Врач из будущего. Подвиг

Глава 1. Основа

«Я знаю, никакой моей вины...» — но вина ли это?

Или страшная тяжесть ответственности за каждую жизнь, которую не удалось отстоять.

Пролог.

К 1938 году он уже не был испуганным попаданцем в чужом времени. Он был Львом Борисовым, мужем Кати, отцом маленького Андрея, руководителем лаборатории СНПЛ-1 и обладателем страшного знания: до Великой войны оставались считанные годы.

Его миссия сменилась с выживания на опережение. Каждый день был гонкой с апокалипсисом. Он создал не просто лабораторию, а прообраз целого НИИ, разбив команду на отделы: антибиотики под началом Ермольевой, синтетическая химия во главе с гениальным Мишей Баженовым, витаминология, фармакология...

Они работали над тем, чего у страны не было: сульфаниламиды, чтобы опередить немцев, 12-канальные ЭКГ для полевых госпиталей, антигистаминные препараты, кровезаменители и многое другое.

Но одних идей было мало. Нужны были ресурсы, масштаб, политическая воля. Он пробивал финансирование в Москве, доказывая, что его разработки вопрос обороноспособности. Он строил «Ковчег» — гигантский научный институт в тыловом Куйбышеве, куда можно будет эвакуировать всё: лабораторию, людей, надежду.

Война стучала в дверь не только сводками. Иностранные агенты пытались похитить Мишу, на него самого было совершено покушение. Система, в лице майора Громова, из надзирателя превратилась в союзника и друга, выдавая ему оружие и усиливая охрану. Чтобы спасти умирающего Булгакова, Лев пошел на сделку с совестью, использовав в качестве донора для первой в СССР трансплантации почки приговоренного к высшей мере. Это была первая кровавая трещина в идеализме его миссии. Цена прогресса оказалась в моральном компромиссе.

Он прошел боевое крещение на Халхин-Голе, увидев своими глазами, как его теория сталкивается с практикой окопной грязи и хаоса. Он вернулся оттуда другим, не кабинетным стратегом, а бойцом этой войны, знающим ее вкус. Вернулся, чтобы с удвоенной энергией строить свой «Ковчег», привлекая в него лучших умов страны: Юдина, Бакулева, Сухареву и многих других.

К июню 1941 года всё было готово. «Ковчег» стоял в Куйбышеве, научный городок с лабораториями, жильем и своей энергостанцией. Команда была эвакуирована. Конвейеры были настроены на выпуск миллионов шприцев, жгутов, капельниц. Антибиотики производились промышленными объёмами.

22 июня, слушая по радио голос Молотова, Лев не испытывал шока. Лишь холодное подтверждение: пора. Его линия фронта пролегала не в окопах, а здесь, в операционных и лабораториях. Его оружием были скальпель и пробирка. Его бойцами — врачи и ученые.

Он смотрел на горящие окна «Ковчега» — его нерушимой крепости, они успели подготовиться. Теперь предстояло выстоять.

Глава 1.

Тишина в квартире была густой, звенящей и искаженной. В ней не было покоя, а была отсутствие одного конкретного звука — раскатистого смеха Лешки, который обычно воодушевлял их по утрам. Первые и последние дни Лешки в стенах Ковчега он привык проводить за завтраком с четой Борисовых. Теперь эта идиллия была баррикадой, отделявшей их настоящие, тревожные будни от призрака прошлого, который уехал в сторону нарастающего гула войны.

Лев стоял у окна, глядя на просыпающийся городок «Ковчега». Внизу, на аккуратных мощёных дорожках, уже кипела жизнь: санитары катили пустые носилки к главному входу, медсёстры несли стерилизационные биксы, а с восточной стороны, со стороны железнодорожной ветки, уже был слышен отдалённый гудок. Первый санитарный эшелон. Он сжал в руке гладкий, отполированный камень — тот самый, что Андрюша вручил ему на пикнике в их последний мирный день. Камень был холодным.

— Папа, а дядя Леша сейчас тоже завтракает?

Лев обернулся. Андрей сидел за большим обеденным столом, аккуратно орудуя ложкой с кашей. Его большие, ясные глаза, так похожие на Катины, смотрели на отца с безжалостной детской прямотой.

Катя, стоявшая у буфета, замерла с чайником в руке. Взгляд её встретился с взглядом Льва. В нём не было паники, только усталая, тяжёлая грусть, которую они научились делить пополам, не произнося ни слова.

— Наверное, сынок, — тихо сказал Лев, подходя к столу и садясь напротив. — Только, наверное, не кашу, а армейскую перловку.

— Она вкусная?

— Не очень, — честно ответил Лев. — Но дядя Леша сильный, он всё съест, что быть сильным.

Он поймал на себе взгляд жены, они оба думали об одном. Не о перловке, а о том, что знали об Белостокском выступе. О том, что означала эта зловещая тишина из той части фронта, где, по последним сводкам, шли тяжелейшие бои в окружении врага. Лешка был там уже больше недели. Писем не было по понятным причинам.

— Тебе пора, — тихо сказала Катя, ставя перед ним чашку с чаем. — Сегодня общая планерка на шестнадцатом. И Юдин ждёт тебя в операционной.

Лев кивнул, делая глоток. Чай был горьким, как полынь. Он встал, поцеловал сына в макушку, на секунду прикоснулся ладонью к Катиной щеке. Прикосновение было ответом: «Я с тобой, держись». Он вышел из квартиры, и дверь закрылась за ним, оставив внутри ту самую звенящую тишину, которую он уносил с собой, как рану.

Что бы отогнать наваждение, Лев быстрым шагом поднялся по запасной лестницы в свой кабинет на 16 этаже. Отдышавшись, он собрал все мысли в кучу, и уверенно зашагал в сторону лифтов.

Спускаясь на лифте с тринадцатого на первый этаж, Лев физически ощущал, как меняется воздух. Стерильная прохлада административных этажей сменялась густой, насыщенной атмосферой клиники. Запах хлорки перебивался сладковатым душком гноя, крови и пота — неотъемлемым ароматом войны, который уже успел въесться в стены нового здания.

Двери лифта открылись, и его встретил ровный, мощный гул. Это не был хаос, а скорее работа гигантского, сложного механизма, который он сам и спроектировал.

Приемное отделение «Ковчега» больше напоминало хорошо организованный вокзал в час пик. Санитары в белых халатах несли носилки по размеченным на полу цветным линиям — красной для срочных, зелёной для ходячих, жёлтой для детей и гражданских. Медсёстры с заведёнными за спину планшетами чётко фиксировали данные, сверяясь с временными жетонами, которые вешали на шею каждому поступившему. Система триажа, которую Лев и Катя внедряли ещё в Ленинграде, здесь, в Куйбышеве, была отточена до автоматизма.

В центре этого вихря, у огромной грифельной доски с текущей раскладкой по отделениям, стояла Катя. В её позе, в твёрдом, звучном голосе, не было и тени той уставшей женщины, которую он оставил полчаса назад на кухне.

— Следующего! Рядовой, осколочное ранение бедра, жгут наложен два часа назад. Пусть на зелёную, но срочно к рентгенологу на подтверждение, возможна трещина в бедренной. Санитар, несите!

Лев постоял минуту, наблюдая. Он видел, как молодой врач, Петров, один из новичков, принял мальчика лет семи с матерью. У ребёнка был явный аппендицит: он лежал, поджав ноги, лицо залито потом. Мать, испуганная, плакала. Петров посмотрел на них, потом на очередного поступающего раненого с окровавленной повязкой на животе, и лицо его скривилось от внутренней муки.

— Товарищ врач, — тихо, но чётко сказал Лев, подходя. — Ваше решение?

Петров вздрогнул.

— Товарищ директор… Ребёнка… но у него явно не перфорация, можно подождать. А вот красноармеец…

— Смерти нет? — перебил Лев, глядя ему в глаза.

— Н…нет.

— Тогда ваш долг — сохранить обе жизни, а не выбирать, кому умирать. Ваша задача — эффективно распределить ресурс. Ребёнка по жёлтой линии в общую хирургию на шестой этаж, предупредите, что случай срочный. Раненого по красной, в абдоминальное на четвёртый. Иначе вы потеряете и того, и другого из-за задержки. Поняли?

Голос Льва был не гневным, но жестким. В нём звучала тяжесть принятия сотен таких решений. Петров, побледнев, кивнул и бросился отдавать распоряжения.

Катя подошла ко Льву, проведя рукой по влажному лбу.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Пока справляемся. Ночью поступило сто семьдесят человек. Смертей — четыре. От кровопотери. — Она посмотрела на него, и в её глазах он прочитал всё то же, о чём думал сам. Цифры были относительно хорошими, но каждая — как нож.

— Юдин ждёт, — сказал Лев, касаясь её локтя. — После операции планерка на шестнадцатом.

— Уже всё готово, — кивнула Катя, и её взгляд снова стал собранным и острым. — Иди, я побуду здесь и скоро поднимусь.

Он оставил её дирижировать этим оркестром боли и надежды и направился к лифтам, ведущим в операционный блок на втором этаже.

В предоперационной Лев наскоро вымылся, сменил халат. Воздух здесь пах уже не просто антисептиком, а особым коктейлем из эфира, крови и человеческого пота — запахом битвы со смертью в её чистом виде.

Войдя в операционную №1, он попал в другой мир. Здесь царила почти монастырская сосредоточенность. Под ярким светом мощных ламп на столе лежал молодой танкист. Грудь его была раскрыта, как страшная книга, обнажая пульсирующее средостение. Возле него, подобный скале, стоял Сергей Сергеевич Юдин. Его огромные, казалось бы, неуклюжие руки двигались с ювелирной, потрясающей точностью.

— А, Лев Борисович, — не отрываясь от раны, проворчал Юдин. — Прекратите топтаться у порога и вставайте ко мне. Покажите-ка, как вы лигатуру на верхнюю полую накладываете. У меня новый ассистент от вида крови позеленел, вывели его.

Лев, не говоря ни слова встал напротив мастера. Его пальцы сами нашли нужное движение — быстрый, точный захват, наложение зажима, лигатура. Юдин одобрительно хмыкнул.

— Так-то лучше. Ваше место здесь, у стола, Лев Борисович. Я понимаю, ваш «Ковчег» это глыба. Лаборатории, институт… Бог с ним, с Пшеничновым и его вакцинами от тифа, без них никуда. Но смотрите… — Он ловко провёл скальпелем, расширяя доступ. — Ваши руки помнят, рни рождены для этого. Администрацию может тянуть и Катя, она умница, стратег. А вы… вы хирург, не давайте себе сгинуть под бумагами.

Это не была критика. Это была констатация факта, произнесённая с уважением коллеги и старшего товарища. Лев молча кивнул, чувствуя странное облегчение. Здесь, в сиянии операционных ламп, над живой, хрупкой человеческой плотью, все его сложные мысли о ресурсах, кадрах и сводках упрощались до одной-единственной цели — спасти этого человека. Это было мучительно, но до чистой ясности просто.

Они работали молча, слаженно, как единый механизм. Через сорок минут главная угроза жизни была устранена.

— Ну вот, — Юдин откинулся назад, и по его лицу, залитому потом, расползлась улыбка. — Ещё один чёрт будет очно являться фрицу в кошмарах. Спасибо, Лев Борисович. Теперь пойдемте на вашу гору Олимп, на шестнадцатый этаж.

Лев вышел из операционной, чувствуя на своих пальцах память о прикосновении к тёплым, живым тканям. Предупреждение Юдина звенело в ушах. Он снова посмотрел на свои руки. Да, он был хирургом. Но он был и директором, который должен был обеспечивать работу всех остальных в этой гигантской мастерской спасения.

Лифт плавно поднял его на самый верх, в актовый зал на шестнадцатом этаже. Панорамные окна открывали вид на всю громаду «Ковчега» и уходящую за горизонт ленту Волги. Внутри зала, за огромным дубовым столом, собрался цвет советской медицины. Это зрелище всегда немного перехватывало у Льва дыхание.

Катя уже сидела на своём месте справа от его кресла, её лицо было сосредоточено, перед ней лежала кипа бумаг. Рядом — Дмитрий Аркадьевич Жданов, что-то оживлённо обсуждавший с Зинаидой Виссарионовной Ермольевой. Чуть поодаль курили, сбившись в кучу, хирурги: Юдин (успевший быстрее переодеться и подняться на другом лифте), Бакулев, Куприянов. Рядом с ними — патофизиолог Богомолец и фармаколог Аничков. У окна стоял молодой, но уже подававший огромные надежды Николай Амосов, внимательно слушавший Владимира Филатова. В зале присутствовали и другие ключевые фигуры: Пшеничнов, Летавет, Сергиев, Ковалёв, Простаков, Сухарева. И, конечно, его старое ядро: Сашка и Миша Баженов, выглядевший, как всегда, отрешённым гением, погружённым в свои формулы.

— Коллеги, — начал Лев, и в зале воцарилась тишина, — прежде чем мы перейдём к текущим проблемам, давайте ещё раз окинем взглядом наш инструмент. «Ковчег» — это не просто больница или НИИ. Это единый организм, аналогов которому нет в мире. Многие из вас работают здесь недавно, и не все ещё полностью осознали его архитектуру. Катя, проведем ликбез.

Екатерина Михайловна кивнула и встала, подойдя к большой схеме здания, висевшей на стене.

— Итак, в цифрах, — её голос был чёток и ясен. — Общий коечный фонд на текущий момент — полторы тысячи коек. При необходимости, за счёт свободных помещений и перепрофилирования лабораторий, мы можем развернуть до двух тысяч двухсот. Штатная численность — две тысячи сто человек. Сейчас у нас одна тысяча двести, и это наша главная головная боль. А теперь по этажам.

Она взяла указку, и взгляд десятков лучших умов страны последовал за её движением.

— Первый этаж — приёмно-сортировочный и экстренный блок. Приёмное отделение с чёткой системой триажа. ОРИТ на пятьдесят коек под руководством Владимира Александровича Неговского — он отвечает за всех тяжёлых, за тех, кто между жизнью и смертью. Там же — лаборатория экстренных анализов, отделение экстренной хирургии и рентгенология. Задача первого этажа — принять, стабилизировать и распределить. Это наша «прифронтовая полоса».

Лев видел, как Неговский, сидевший в первом ряду, сурово кивнул. Его изобретения и протоколы реанимации уже спасли тысячи жизней.

— Второй этаж — сердце хирургии, операционные. Восемь специализированных операционных блоков. За общую координацию работы хирургических бригад и торакальную хирургию отвечает Александр Николаевич Бакулев. — Бакулев, известный своей смелостью, поднял руку в знак приветствия. — Абдоминальную хирургию курирует Пётр Андреевич Куприянов. Там же, на втором, ЦСО и отделение переливания крови. Без второго этажа всё остальное бессмысленно.

— Третий и четвёртый этажи — хирургические отделения для тяжёлых ранений. Торакальное, сосудистое, абдоминальное, отделение гнойной хирургии. За общее руководство хирургическим корпусом и самые сложные случаи отвечает Сергей Сергеевич Юдин. — Юдин громко покашлял, но в его глазах читалось удовлетворение. Система была выстроена логично.

— Пятый этаж — ожоговое и нейрохирургическое отделения. Василий Васильевич, это ваш плацдарм. — Крамер кивнул. — А заведующий первого ожогового отделения в союзе, Иустин Ивлианович Джанелидзе, — еще один кивок. — Шестой этаж — травматология и общая хирургия. Сергей Сергеевич также курирует это направление. Там же идут плановые операции для гражданского населения. Война войной, но аппендициты и холециститы никуда не делись.

По залу пробежал сдержанный смех. Это был горький, но необходимый юмор.

— Седьмой этаж — педиатрия, терапия, психиатрия и вспомогательные службы. За педиатрию и психиатрию отвечает Груня Яковлевна Сухарева. — Сухарева, женщина с умными, спокойными глазами, чуть склонила голову. — Сейчас у нас там уже двадцать детей, и будут больные с душевными травмами.

Катя перевела дух и перевела указку на верхние этажи.

— С восьмого по двенадцатый — научно-исследовательский блок. Наша надежда на будущее и наш главный стратегический ресурс. Восьмой этаж — лаборатория антибиотиков. Зинаида Виссарионовна Ермольева, вы — наша главная по антибиотикам и новым штаммам. — Ермольева уверенно кивнула. — Девятый этаж — лаборатория синтетической химии под руководством Михаила Анатольевича Баженова и лаборатория фармакологии Сергея Викторовича Аничкова. — Миша, погружённый в свои мысли, вздрогнул, услышав своё имя. — Десятый этаж — витаминология (Арсений Павлович Ковалёв) и лаборатория патофизиологии Александра Александровича Богомольца. Одиннадцатый этаж — микробиология и разработка вакцин, это царство Алексея Васильевича Пшеничного, и лаборатория тканевой терапии Владимира Петровича Филатова. Двенадцатый этаж — гигиена и радиология Августа Андреевича Летавета и паразитология Петра Григорьевича Сергиева.

Лев наблюдал, как новые сотрудники — Пшеничнов, Летавет, Сергиев — слышат свои имена и понимают, что они не просто винтики, а ключевые стратегические руководители.

— И, наконец, с тринадцатого по шестнадцатый этажи — администрация, образование и архив. Тринадцатый — кабинеты руководства. Четырнадцатый — библиотека. Пятнадцатый — учебные аудитории, где мы будем готовить свои кадры. И этот зал, шестнадцатый этаж, — наш штаб и мой кабинет, правее этого зала.

Катя опустила указку.

— Важно помнить: на каждом этаже, в каждом отделении, остаются свободные, неосвоенные помещения. Это наш резерв, место для роста. Сегодня мы используем мощности на 60-70%. Наша задача — довести их до ста, потому что война, вероятно, будет долгой. Вопросы по структуре?

В зале на секунду повисла тишина, а затем зал взорвался аплодисментами. Это были не аплодисменты одобрения, а аплодисменты осознания. Осознания масштаба, мощи и ответственности. Они увидели не просто здание, а тщательно спроектированную машину, механизм спасения, где у каждого была своя, жизненно важная роль.

Лев дал собравшимся несколько секунд, чтобы осознать услышанное, прежде чем снова взять слово.

— Екатерина прекрасно обрисовала нашу структуру. Но «Ковчег» — это не только стены и отделы. Это, в первую очередь, люди. И я хочу, чтобы все понимали, кто за что отвечает в этом общем деле. Некоторые ключевые имена уже прозвучали, но я дополню картину.

Он обвёл взглядом зал, встречаясь глазами с каждым из тех, о ком ещё не сказали.

— Начну с научного блока. Дмитрий Аркадьевич Жданов, — Лев кивнул в сторону профессора, сидевшего рядом с Ермольевой. — Возглавляет отдел экспериментальной морфологии на десятом этаже и, по совместительству, является научным руководителем всего «Ковчега». Его работы по лимфатической системе — это фундамент, на котором мы строим будущее медицины. И именно Дмитрий Аркадьевич координирует все исследовательские программы между этажами.

Жданов сдержанно кивнул, его умные, проницательные глаза за стёклами очков внимательно изучали собравшихся.

— Рядом с Зинаидой Виссарионовной по антибиотикам неразрывно работает наше фармацевтическое направление. Исаак Яковлевич Постовский, — Лев указал на худощавого человека с усталым, но напряжённым лицом. — Он курирует всё направление сульфаниламидов. Его «Норсульфазол» уже пошёл в серию и будет спасением для тысяч раненых, пока мы масштабируем производство пенициллина. Его лаборатория — на девятом этаже, в тесном контакте с Михаилом Анатольевичем.

Постовский поднял руку, коротко поклонившись.

— Не могу не отметить нашего гения химического синтеза, — Лев позволил себе лёгкую улыбку, глядя на Простакова, который сидел, сгорбившись над блокнотом, что-то яростно чертя. — Николай Сергеевич Простаков. Его отдел на девятом этаже подарил нам уже «Промедол» и «Ибупрофен». Сейчас он бьётся над противосудорожными и новыми формулами обезболивающих. И, я знаю, скоро мы получим от него новые прорывные результаты.

Простаков даже не поднял головы, только пробормотал что-то невнятное вроде «…нужно увеличить выход на третьей стадии…», чем вызвал сдержанные улыбки у соседей.

— От химии — к самой смелой хирургии. Юрий Юрьевич Вороной, — Лев посмотрел на человека с аскетичным, одухотворённым лицом, сидевшего чуть в стороне. — Он и его небольшая группа на шестом этаже — это наш прорыв в будущее, трансплантология. Технологии пересадки органов, которые сегодня кажутся фантастикой, завтра станут стандартом. Его работа с почкой спасла Булгакова. Сейчас мы закладываем фундамент для этого «завтра».

Вороной склонил голову, его пальцы нервно перебирали чётки. Он был человеком не слов, а действий.

— И, конечно, наш тыл, — Лев перевёл взгляд на Сашку. — Александр Михайлович Морозов. Мой заместитель по общим вопросам, коммуникации, снабжению и координации всей этой махины. Если в «Ковчеге» что-то работает, от лифтов до поставки реактивов, — это его заслуга. И если что-то не работает, — Лев чуть усмехнулся, — я тоже знаю, к кому идти.

Зал снова мягко засмеялся. Сашка покраснел, но счастливо улыбнулся, поймав взгляд Льва.

— Я назвал лишь часть имён, — заключил Лев, и его голос вновь стал твёрдым и собранным. — Но за каждым из них — отдел, лаборатория, группа преданных специалистов. Мы собрали здесь лучших, и теперь эта сила должна быть направлена на решение двух ключевых задач: кадров и ресурсов. Переходим к ним.

Обсуждение стало ещё более предметным. Теперь, когда каждый присутствующий, от светила до заведующего небольшим отделением, видел себя частью единого, могучего организма, разговор приобрёл качественно новую глубину. Предложения сыпались одно за другим.

— По полиглюкину, — подхватил инициативу Миша Баженов, — упрощённый синтез возможен. Но мне нужны люди, хотя бы десять человек с химическим образованием. И доступ к большому автоклаву.

— Я даю тебе пятнадцать человек из числа студентов-химиков, — немедленно отреагировала Катя, делая пометку. — Автоклав за тобой, отчёт о первых результатах через неделю.

— По аппаратам для внутрикостных вливаний, — вступил в разговор Сашка, — чертежи я уже передал в механические мастерские. Инженер ругается, но говорит, что через две недели сделает два опытных образца.

— Отлично, — кивнул Лев. — Как только образцы будут, тестируем отделении на шестом этаже.

Планерка длилась ещё час. Обсуждали всё — от дефицита материалов до организации дополнительного питания для доноров крови. Но теперь это обсуждение велось с позиции силы, с пониманием, что у них есть для этого все инструменты — от блистательных умов до пустующих помещений, готовых к мобилизации.

Когда собрание подошло к концу, Лев почувствовал, как гигантская машина «Ковчега», немного поскрипывая и пробуксовывая, сдвинулась с мёртвой точки и начала набирать обороты. Предстоящая работа была титанической, но теперь он видел не только проблемы, но и руки, готовые их решать. Десятки опытных, гениальных или просто преданных рук.

После планерки Лев не пошёл в кабинет. Он направился на шестой этаж, в общехирургическое отделение. Ему нужна была простая, почти рутинная операция, чтобы почувствовать землю под ногами. Чтобы вспомнить, ради чего всё это затевалось.

Ему подготовили мальчика с острым аппендицитом — того самого, с которым утром мучился врач Петров. Лев вышел в предоперационную, где ребёнка уже готовили к наркозу. Мальчик, Саша, смотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Дядя доктор, а это больно?

— Нет, совсем не больно, — улыбнулся Лев. — Ты уснёшь, а когда проснёшься, всё уже будет хорошо.

— А у моего папы тоже всё будет хорошо? Он на фронте.

Лев взглянул на медсестру. Та тихо сказала:

— Отец в танковых, под Белостоком.

У Льва внутри что-то ёкнуло. Лешка, снова Лешка. Этот город-призрак, этот выступ, преследовал его.

— У твоего папы обязательно всё будет хорошо, — тихо сказал он ребёнку. — А мы с тобой сейчас быстренько тебя починим, чтобы мама не волновалась.

Операция заняла двадцать минут. Аппендикс был воспалён, но без перитонита. Лев работал автоматически, его руки делали своё дело, а голова была там, в Белостокском котле. Он представлял Лешу не в героической атаке, а в грязном, наспех оборудованном медпункте, где не хватает самых простых вещей — тех самых шприцев, жгутов, антисептиков, которые здесь, в «Ковчеге», было в избытке. Он чувствовал острое, почти физическое чувство вины за свой комфорт, за стерильные условия, за светлые палаты.

— Всё, готово, — сказал он, заканчивая накладывать швы. — даже шрам почти не будет видно.

Когда его отвезли в палату, Лев остался один в операционной. Он вымыл руки и упёрся ладонями в край раковины. Его трясло. Это была не истерика, а глубокая, нервная дрожь от переутомления и сдавленной тревоги. Он спас одного мальчика. А сколько их там, в том аду, умирали без самой простой помощи? И где-то среди них был его друг, почти брат, которому он не смог помочь, кроме как сунуть в руку листок с сухими тактическими советами.

Он глубоко вздохнул, выпрямился и посмотрел на своё отражение. Лицо было уставшим, с резкими складками у рта. Но глаза горели. Горели той самой стальной решимостью, которая и привела его сюда.

«Нет, — сказал он себе мысленно. — Здесь мой фронт. Мой долг сделать так, чтобы отсюда, из этого «Ковчега», на фронт уходило как можно больше спасённых жизней. Чтобы у того мальчика был шанс увидеть живого отца. Чтобы у Лешки был шанс вернуться».

Он вышел из операционной, чтобы продолжить свой обход. Его война была далека от окопов, но от этого она не становилась легче.

После операции Лев и Сашка спустились в кабинет последнего на тринадцатом этаже. Воздух здесь был густым от запаха махорки и старой бумаги.

— Вот, — Сашка бросил на стол папку с отчётами. — Цифры не врут. Токарь высшего разряда Иванов — призван. Инженер-технолог Семёнова — добровольцем. Лучший лаборант в отделе Ермольевой — мобилизован. Это не санитары, Лев. Это мозги и руки, без них работы встанут.

Лев молча листал отчёт. Каждая фамилия была как нож, он знал многих лично.

— Курсы... Трёхмесячные курсы это капля в море. Научить мыть полы можно за день. Научить проводить тонкий синтез — за год.

— Знаю, — Сашка тяжело вздохнул. — Но иного выхода нет. Будем ставить студентов к опытным, пусть учатся на ходу. И ещё... Громов обещал помочь с бронированием. Но там свои сложности. Каждый оставленный в тылу — это минус один штык на фронте. В военкомате мне это ясно дали понять.

— Я поговорю с Громовым ещё раз, — твёрдо сказал Лев. — Наши «штыки» это спасённые жизни. Одна налаженная линия по препаратам стоит того, он это понимает.

Разговор прервал стук в дверь, вошла Катя. Её лицо было напряжённым.

— Лев, тебя ждут в шестом отделении. Поступил мальчик, семи лет. Осколок в двух сантиметрах от бедренной артерии. Юдин на обходе в другом крыле.

— Иду, — Лев тут же поднялся. — Саш, действуй по курсам. Максимально ускорь всё.

В операционной №4 на втором этаже царила напряжённая тишина. На столе лежал маленький, почти прозрачный мальчик. Ассистировал Льву тот самый молодой врач Петров, который утром мучился с триажом.

— Пинцет, — тихо сказал Лев. Его руки, только что державшие карандаш на планерке, теперь с ювелирной точностью работали с живыми тканями. — Видишь? Осколок вошёл здесь, но прошёл по касательной. Главное — не трясти его при извлечении.

Петров, бледный, смотрел, затаив дыхание. Лев работал быстро, почти не глядя на инструменты, которые сестра вкладывала ему в руку.

— В военно-полевых условиях такой случай могли бы и пропустить, — продолжал Лев, его голос был ровным, учительским. — Ребёнок бы умер от внутреннего кровотечения через сутки. Наша задача такое не пропустить.

— Товарищ директор... а как вы...

— Опыт, — коротко ответил Лев, аккуратно извлекая окровавленный осколок и бросая его в металлический лоток с глухим стуком. — И знание анатомии, которое ты получил в институте, ее забывай его. Лигатуру.

Операция заняла не больше двадцати минут. Когда последний шов был наложен, Лев отступил от стола.

— Всё, Петров. Дальше твоя работа. Наблюдать, следить за температурой. Первые двенадцать часов — самые критичные.

— Спасибо, товарищ директор... я...

— Учись, коллега, — Лев начал мыть руки. — Здесь, за моей спиной, скоро будут стоять десятки таких же раненых. И не у всех будет директор института в качестве хирурга.

Поздний вечер застал Льва в его кабинете на шестнадцатом этаже. Сводка за день: поступило 203 человека. Прооперировано 47. Умерло 6. Все от массивной кровопотери, которую не смогли компенсировать.

Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Перед ним стояли три главные проблемы, как три головы Цербера:

Кадры. Решение — ускоренные курсы, бронь через Громова и Артемьева.

Кровь и кровезаменители. Решение — упрощённый синтез полиглюкина, внутрикостные вливания.

Леша. Решения не было. Была только тишина.

Он взял со стола камень, подаренный Андрюшей. Он сжимал его в ладони, пока кости не начинали ныть. Эта боль была его якорем. Она не давала ему уплыть в отчаяние.

В дверь постучали, вошла Катя. Она принесла ему стакан крепкого чая и два бутерброда.

— Ты ничего не ел с обеда.

— Спасибо, — он поставил камень на стол. — Как ты?

— Держимся, — она села напротив, глядя на него с безграничной усталостью и нежностью. — Саша уже набрал первую группу на курсы. Тридцать человек. Миша с командой заперся в лаборатории. Говорит, к утру будет первая пробная партия полиглюкина по новой схеме.

Они сидели в тишине, пили чай. Слова были уже не нужны. Они были двумя половинками одного целого, двумя капитанами на одном корабле в страшном шторме.

— Он жив, Лев, — тихо сказала Катя, словно угадав его мысли. — Леша жив, я чувствую.

— Я тоже, — прошептал он. — Но чувства ненадёжный союзник, нам нужны факты.

Он потянулся к стопке телеграмм. Следующая смена начиналась через шесть часов. А у него ещё была куча отчётов, которые нужно было подписать. Его война продолжалась.

Глава 2. Интерлюдия Алексей Морозов — Лёшка. Железная воля

Глухой удар, и мир перевернулся. Его вышвырнуло из тамбура, осыпав градом битого стекла и щепок. Алексей Морозов, майор госбезопасности, несколько секунд лежал на щебне насыпи, оглушенный, пытаясь вдохнуть сквозь едкий дым и пыль. В ушах стоял вой — свист уходящих «юнкерсов» и человеческие крики.

Поезд был разворочен. Вагоны, еще недавно ровной линией уходившие к горизонту, теперь лежали на боку, пылали - это был АД, самый настоящий.

Он встал, оттряхнув китель, мозг еще не работал, но заработала мышечная память тела, рука нащупала кобуру — ТТ на месте. Снова, рефлекторный жест — внутренний карман гимнастерки: удостоверение, партбилет, его документы при нем. А вот вещи, чемодан с нижнем бельем, "мыльно-рыльные" — остались там, в горящем теперь купе. Если бы не разговор со Львом и не мысли, что терзали Алешку, что погнали его в тамбур постоять подышать свежим воздухом, он бы сейчас был в том купе и погиб.

Мысли скакали, цепляясь за обрывки: "Лаборатория... Лев... мирная жизнь.." Все это было далеко и не имело смысла над этим рефлексировать нужно было действовать. Ибо здесь и сейчас был только дым, кровь и гул моторов, обещающий новый заход вражеских самолетов на цель.

Сейчас Алексей не был врачом, он был функцией, командиром НКВД, от чьих решений зависит жизнь его сограждан, он не имел права на рефлексию. Война требовала от него не скальпеля, а воли, железной воли. Выдернув пистолет, Лешка сделал два выстрела в задымленное небо. Резкие хлопки его ТТ на секунду привлекли к нему внимания, но этого времени вполне хватило.

— Слушай мою команду! — его голос, сорванный, но твердый, резанул по ушам. — Я майор НКВД Морозов! Красноармейцы, командиры — ко мне! Прозвучал суровый, как говорили в СССР командирский голос, что не знал сомнений. Наконец-то появился человек в этом хаосе, который знал, что нужно делать и готов был взять командование на себя.

Люди стали выползать будто из-под земли формируя вокруг Алешки костяк. Молодой лейтенант, бледный как полотно, но держится молодцом пуговицы его гимнастерки застеганы, как и учили в училище. Несколько красноармейцев в испачканной форме, но с идеально чистой "подшивой", а значит испачкались вылезая из завалов, а не были неряхами. Трое пограничников в зеленых фуражках — которых застала война в дороге, погранцы с идеальной выправкой, выдававшей привычку к дисциплине и опасности. Их лица были окаменелыми, в глазах — не паника, а холодная ярость. Они возвращались на заставы, которые, возможно, уже не существовали, помочь своим друзьям и командирам, которые вероятнее всего выполнили свой воинский долг. Выполнили до конца... Сдерживая полчища ЕС (Европейских Союзников, если кто-то думает Гитлер напал лишь силами Германии, он ошибается) до конца, даже когда не было сил, патронов, пограничники продолжали сражаться.

— Раненых — в сторону от путей! — скомандовал Леша, убирая пистолет в кобуру. — Кто может ходить — помогают неходячим! Все тряпки, белье, простыни — собрать и рвать на бинты! Санинструктор! — он обратился к девушке-сержанту медицинской службы, которая уже возилась у одного из вагонов. — Организуй перевязочный пункт там, в кювете.

Он не спрашивал, Алексей приказывал, ибо он знал, что нужно делать и взял на себя ответственность за этих людей. И это работало, люди, оглушенные катастрофой, цеплялись за его команды, как за спасительную нить, они шли за опытным командиром, который знал, что нужно делать. Коммунисты из числа пассажиров — а они в поезде естественно были — взяли на себя организацию гражданских, отправляя их на восток, вглубь страны, подальше от грохота канонады.

Леша тем временем строил своих солдат. Лейтенант-связист Волков, пограничники, красноармейцы — всего десять человек. Маленький сводный отряд, но большой путь начинается с маленького шага.

— Внимание! — Он обвел их взглядом. — Гражданские уходят на восток. Наш долг зовет нас запад, туда к линии фронта. Присягу напоминать не стану отделение, за мной! Выдвигаемся в сторону Белостока!

Никаких возражений или сомнений не было. В их глазах он прочел понимание и одобрение своих действий, шел второй день войны, многие еще верил в победу малой кровью и на чужой территории. Впрочем решимости его бойцам было не занимать. Приказ был ясен и понятен, рядом командир НКВД и впереди их ждет только победа.

— Старший из пограничников, — Леша кивнул на коренастого сержанта. — Ты в головном дозоре с одним бойцом. Лейтенант Волков, замыкаешь колонну.

Даже санинструктор, не смотри, что девушка была полна решимости и не отставала от парней, когда они двинулись легкой трусцой в направлении города. Таким было это поколение, люди из стали: мужчины и женщины, молодые нецелованные парни, что разгромят самую страшную военную машину в истории и их подруги молоденькие, хрупкие девушки, что на себе будут выносить из боя мужчин весящих под 100 кг...

Сводный отряд майора Морозова — десять человек с одним пистолетом на всех — тронулся по пыльной дороге, навстречу нарастающему гулу боя. Леша двигался в центре подразделения, чувствуя невесомость кобуры на боку и тяжесть ответственности на плечах. Он вел их в неизвестность, но он вел. Ведь командир не имеет права на сомнения, командир уверен в себе и всегда знает, что делать. Возможно это был его первый, самый трудный шаг на этой войне, где главным оружием оказалась не пушка или броня танка, а железная воля всего советского народа. Два часа марша по пыльным дорогам, навстречу потоку беженцев и отступающим одиночкам, которых впрочем останавливали и присоединяли к отряду — и они достигли окраин Белостока. Город был похож на растревоженный улей. По улицам хаотично передвигались машины, но не ощущалось единого командования, организованности регулярной армии не было, а был — Хаос! Все грозило в любой момент перерасти в панику и бегство, когда перед войсками врага нет организованного сопротивления...

Первый же патруль, наткнувшийся на их небольшую группу, был остановлен властным окриком Леши. Солдаты, увидев петлицы майора госбезопасности, инстинктивно вытянулись.

— Кто здесь старший? — Сразу взял на себя командование Леша. — Я, товарищ майор, ефрейтор Сидоров! — Немедленно проводи меня к командованию городского гарнизона. В штаб обороны.

Ефрейтор растерялся. — Товарищ майор, я... не знаю.. штаба нет... Каждый командир сам по себе... Связи с генералами тоже нет...

В голове у Леши холодно щелкнуло, требуется организовать оборону города. — Тогда веди в военкомат. Быстро! И передай своему командиру, что его требует к себе майор НКВД Морозов, начальник обороны Белостокского рубежа.

Сам себя назначил, — мелькнула у него ироничная мысль, пока ефрейтор, отдавая честь, бежал выполнять приказ. В условиях войны тот, кто брал на себя ответственность, и был командующим. Особенно в условиях разгрома 1941 года, порой даже рядовой красноармеец, после гибели командира роты, офицеров и сержантов мог стать командиром полка окруженцев, точнее того, что оставалось к тому времени от полка, порой меньше роты, такого не знал и не мог знать майор НКВД Морозов, но поступил, как и поступали в то время многие... ( от авторов мы знаем, что не было в 1941 офицеров, но фраза командиров и сержантов звучит неестественно, потому применен такой прием. Тут не мысли Леши, а рассуждения авторов и мы можем себе позволить использование такого слова.)

***

Кабинет военкома напоминал напоминал растревоженный улей. Человек десять офицеров — от старлея до пары майоров, — собранные его приказом и его железной волей, смотрели на майора НКВД без страха, напротив была надежда и абсолютное доверия. Как бы кто не относился к НКВД, но грозное ведомство воспринимали серьезно, а людей "оттуда", считали профессионалами до мозга костей. Коммунисты и комсомольцы этакая "гвардия" СССР, элита! А НКВД, "гвардия" внутри "гвардии", элита элит, лучшие из лучших. Военком, старый, седой майор Гуров, выглядел растерянным и был бледным, стоял перед своим же столом, уступив свое место Леше.

— Ситуация ясна, — голос Леши резал тишину, как стекло. — Штаб фронта не функционирует, связь потеряна, на уровне штаба фронта, армий и даже дивизий. Письменного приказа на отход из города я не видел. Верить немецкой пропаганде, что все пропало и мы должны бежать бросив город и наших советских граждан считаю преступлением! А значит, последний приказ остается в силе: защищать рубежи! Защищать нашу Советскую Родину!

Он медленно обвел взглядом собравшихся. — Наша задача — организовать оборону Белостока. Превратить его в крепость. Я принимаю командование на себя. Вопросы есть?

Один из майоров, танкист, с орденом Красного Знамени на гимнастерке, мрачно хмыкнул. — Товарищ майор НКВД, а на какие силы мы будем опираться? Немецкие танки могут быть здесь хоть завтра.

— На те силы, что есть в городе, товарищ майор, — парировал Леша. — А их, как выясняется, немало. И прежде чем говорить о танках противника, давайте разберемся со своими. — Он посмотрел на военкома. — Товарищ Гуров, вы остаетесь при мне, отвечаете за учет личного состава и взаимодействие с городскими властями. — Взгляд перешел на худощавого майора-интенданта. — Вы — начальник снабжения. Мне нужен уже через час полный отчет по всем складам: оружие, боеприпасы, продовольствие, ГСМ. — Наконец, он посмотрел на молодого капитана в идеально чистой форме. — Вы — начальник ПВО. Ваша задача — организовать круговую противовоздушную оборону, используя все имеющиеся зенитные средства. С этого момента это — штаб обороны города. Приступайте к работе.

Он не оставил места для дискуссий. Его тон не предлагал, а констатировал. И в этом был такой заряд уверенности, что даже опытный майор-танкист, после секундной паузы, коротко кивнул: «Есть».

Отчеты, поступавшие в течение следующего часа, повергли бы в шок любого генерала в иной ситуации. Но Лешу они лишь заставили холодно улыбнуться. Хаос и отсутствие единого командования привели к тому, что в городе и вокруг него скопились нетронутые запасы нескольких отступающих дивизий и частей укрепрайона. Имелись огромные заполненные под самую маковку склады НЗ на случай войны, именно его случай...

— Склады с стрелковым оружием, — докладывал интендант, — забиты под завязку. Винтовки, патроны к ним, гранаты, пулеметы ручные и станковые, автоматические винтовки, пистолет-пулеметы и даже некоторое количество противотанковых ружей. (От авторов противотанковые ружья были известны еще со времен Первой Мировой Войны, потому они были на складах) На артиллерийских складах — снаряды к дивизионным пушкам, есть несколько батарей в парке, как прямого назначения артиллерия, так и вспомогательного ПВО. На складах ГСМ — полный порядок с горючим, трудно назвать точные запасы, но они колоссальны. И... — он сделал паузу, — на железнодорожной ветке стоит эшелон. В нем — двенадцать новейших 85-мм зенитных орудий, с полным боекомплектом, впрочем БК для этих зениток есть и на складах.

Леша посмотрел на капитана-зенитчика. Тот понял без слов. Его лицо озарилось.

Пока штаб кипел работой, Леша вызвал к себе свой сводный отряд. Двадцать девять человек (число увеличилось по дороге и присоединению беглецов-одиночек), что пришли с ним, стояли перед майором НКВД готовые выполнить приказ.

— Сержант, — обратился он к старшему пограничнику. — Вы и ваши люди — костяк комендантского взвода. Задача — навести порядок в городе. Пресекать мародерство, панику, возвращать в строй отступающих одиночек. Вооружайтесь на складах. Лейтенант Волков, вы — мой связной.

Через час его «комендантский взвод», уже вооруженный винтовками и двумя ручными пулеметами Дегтярева, приступил к патрулированию улиц. Это была капля в море хаоса. Но это был первый шаг. Первый кирпич в стене обороны города, которую он, майор Морозов, собирался возвести на пути врага. У него не было дивизии. Но у него был приказ в собственной голове и воля, чтобы его отдать другим. И этого на первых порах было достаточно.

Вокруг закипела жизнь, приходящего в себя города, набитого разношерстными войсками, как бочка селедкой. Изначальный хаос начал отступать, превращаться в упорядоченную сосредоточенную работу армии. Леша не знал и не мог знать, но он занялся крайне важным делом. Дело в том, что в Белостоке и его окрестностях, что в будущем назовут белостокский котел имелось огромное число армейских складов в том числе НЗ, которые по приказу Павлова не открывали, берегли на "черный день", когда он уже стоял на пороге. Только шестой мехкорпус имел более тысячи танков. Да далеко не все из них были новейшие Т-34 и КВ-1, хватало и стареньких Т-26, были и легкие, но маневренные БТ-7, встречались плавучие Т-38 идеальные для десантных или разведывательных операций, а не для слома обороны противника. Примерно 5-10% этих машин осталось в парках из-за поломок или технического обслуживания. Были рембаты внутри города, что могли за пару дней привести грозные машины в боевое состояние. Были и склады в том числе с НЗ, которое строго-настрого было запрещено трогать и запчасти нужные для советских танков, как впрочем и сами танки,что по итогу достались Вермахту в виде трофеев. Они закрасили звезды и намалевали кресты вполне успешно использовали советскую технику против советских войск. Много это или мало 5-10%? Безумно мало от состава мехкорпуса, но с учетом, что танков было 1044 единицы в "автопарках стояло 52-104 танка.

Далее скучный текст с цифрами для заклепочников, но показывающий откуда, что берется у Леши...

4-я танковая дивизия 43 танка КВ-1, 20 танков КВ-2, 160 танков Т-34, 58 танков Т-28, 71 танк БТ-7, 26 танков БТ-7М, 42 танка Т-26, ХТ (химический танк, часто на базе Т-26, вооружение огнемет брать ДОТы врага) 30 машин! Это только по танкам и только одной дивизии. ФАИ (легкобронированные автомобили) 16 единиц, БА-10 54 единицы, БА-10 так-то на секундочку Броне Автомобиль с пушкой при грамотном применении очень грозное оружие. БА-20 было 25 единиц, но вместо пушки стояли пулеметы.

Итого даже на примере одной танковой дивизии имеющей 450 танков и 95 бронемашин можно представить, что по танкам и бронемашинам вокруг города у Леши. Причем кто не служил в армии, пока нет войны, да и война не отменяет обслуживание и поломки техники. Короче в обычных мирных условиях часть танков дивизии всегда на ремонте, а часть на техническом обслуживании и не может вступить в бой. Если это не экономический кризис и прямо развал армии таких машин будет 7-12% и страдать в первую очередь будут новинки вроде Т-34 и КВ-1. На них еще не умеют ездить и их больше всего в момент перевооружения приходит в войска вот на примере 4-й танковой дивизии. В наличие новейших танков КВ-1, КВ-2 и Т-34 223 единицы почти 50% "автопарка". И 227 машин "старого парка". Да старые машины активно эксплуатировались, но парадокс армейской машины управления в чем? На старые танки охотнее выдают запчасти, ибо Т-26 уже заменяют, как и БТ-7, нужно использовать "ремкомплекты" и затем списать танки по замене. А вот на новые Т-34 и КВ запчасти получить сложнее.

Такое же по ПВО и орудиям, много хранилось на складах развертывания, новое в смазке. Подразумевалось на случай войны и мобилизации это ПВО и артиллерия будет передана новым дивизиям и частям. Итого даже если Леша Морозов соберет все вооружения, технику, боеприпасы, стрелковое оружие, форму, продукты (для примера крупа, армейская тушенка) свезет в единое место и польет горючкой со складов ГСМ и просто сожжет, он уже поменяет историю. Эти вещи не достанутся трофеями Вермахту, что серьезно усложнит задачи поставленные перед войсками ЕС. Потому как бы не разбазаривал ресурсы складов майор НКВД Морозов при обороне все на пользу, а если еще кого-то из немцев убьют, сожгут танк или собьют самолет вообще замечательно...

Глава 3. Глубже ткани

Июльское небо над Куйбышевом налилось свинцовой тяжестью, и в палатах «Ковчега» стало душно, несмотря на распахнутые окна. Воздух был невообразимым коктейлем из запахов антисептиков, свежей крови и пота. Лев Борисов, завершая поздний обход, чувствовал эту тяжесть не только в легких. Она давила на плечи, заставляя спину оставаться прямой лишь усилием воли.

Его война не была митингом с пламенными речами. Она состояла из вот этих бесконечных коридоров, из тихого стона за очередной дверью, из взглядов, которые встречали его в палатах. Взгляд раненого с начинающимся сепсисом — лихорадочный, блестящий, полный немого вопроса. И взгляд другого, того, что в углу палаты №312, который смотрел в потолок, не моргая, словно душа его уже отбыла в иные края, оставив тело доживать свой срок на больничной койке.

«Тысячеярдовый взгляд», — вспомнил Лев термин из будущего, которого еще не существовало. Контузия, военный невроз и пустота. Снаряд калечил тело, но убивал часто то, что не видел скальпель: психику, волю, саму жизнь в человеке. С этим нельзя было воевать только ножом и антисептиком, нужен был новый арсенал. Нужно было углубляться. Глубже ткани, глубже клетки, до самой души.

Он вернулся в свой кабинет на шестнадцатом этаже. На столе громоздились папки с отчетами, чертежи новых аппаратов, сводки с фронтов. Он отодвинул их в сторону, достал чистый лист бумаги и начал набрасывать идеи. Не гениальные озарения, а сухие, тактические задачи для следующего мозгового штурма. Порошок для ран, быстрый анальгетик, протокол для пустых глаз. Это был его способ не сойти с ума — превращать боль и отчаяние в конкретные, решаемые проблемы.

Утренняя планерка началась ровно в семь. В кабинете, пропахшем махоркой и крепким чаем, собрались те, кто должен был эти проблемы решать. Лев, Катя, Миша Баженов с красными от бессонницы глазами, фармаколог Сергей Викторович Аничков, невозмутимый и четкий, как швейцарские часы, и Груня Ефимовна Сухарева, чье умное, строгое лицо казалось островком спокойствия в этом хаосе.

— Коллеги, — начал Лев без преамбул, кладя на стол небольшой холщовый мешочек. Он развязал его и высыпал на голый столешник горсть темной, влажной земли. — Это не просто грязь. Это наш главный тактический противник. В этой грязи живут клостридии, стафилококк, стрептококк и еще много патогенов. Они летят на осколках, попадают в раны с обрывками одежды. Системные антибиотики это хорошо, но это артиллерия дальнего боя. Нам нужны штыки для ближнего боя.

Он посмотрел на Баженова.

— Миша, гипотеза такова: нам нужен порошок. Мелкодисперсный, на основе норсульфазола и стрептомицина, для присыпания ран на самом первом этапе, на пункте первой помощи. Твоя задача разработать стабильную формулу, которая не собьется в комки, и технологию фасовки. В идеале в герметичные пакетики из пергамента. Чтобы санитар мог порвать его зубами и использовать одной рукой.

Баженов нахмурился, его пальцы нервно постукивали по столу.

— Пергаментная бумага… Найти бы еще этот пергамент в нужных объемах, хотя это дело Сашки. Стойкость… Тальк в качестве инертного наполнителя можно попробовать. Но чистота… Чистота синтеза под угрозой, Лев. Мы же не в стерильных условиях будем это фасовать.

— Мы на войне, Миша, — сухо парировал Лев. — Стерильность это идеал. Относительная чистота это то, что спасет жизнь. Сделай максимально возможное.

Он перевел взгляд на Аничкова.

— Сергей Викторович, вторая цель боль и жар. Аспирин работает, но медленно. Раздражает желудок, а у многих раненых с этим и так проблемы. Нужна форма для быстрого действия и минимального вреда. Гипотеза для вас: шипучие таблетки. Ацетилсалициловая кислота, сода, лимонная кислота.

Аничков кивнул, его глаза зажглись интересом инженера.

— Прессовать в вакууме, чтобы влага из воздуха не активировала реакцию раньше времени. Да, это резко увеличивает биодоступность. Скорость всасывания в разы выше. И плюс, сам механизм… Шипение создает буферный раствор, щадящий слизистую. Я давно об этом думал, и да, антиагрегантный эффект для профилактики тромбов — важнейшее побочное действие. Кажется я читал о похожем препарате в... германии.

— Именно, — подтвердил Лев. — Теперь… Груня Ефимовна.

Все взгляды обратились к психиатру. Сухарева сидела прямо, ее руки спокойно лежали на коленях.

— Мои пациенты не кричат от боли, Лев Борисов. Они молчат, а их списывают как «симулянтов» или «слабых духом». А они ведь пустые. Рефлексы есть, а души в них нет. Их либо скормят очередной атаке, либо они станут обузой для семьи до конца своих дней. Мне нужен протокол для таких случаев. Предлагая к вам присоединиться, вы сулили мне все условия и ваши "гипотезы".

— Что вам нужно? — спросил Лев.

— Палата. Одна палата на моем этаже, тихая. И право на эксперимент. Я называю это трудовая терапия — пусть помогают в нашем хозяйстве, в огороде. Спокойный режим, достаточный сон. Питание получше, если можно. И беседы, мы не вылечим их за неделю, но можем попытаться вернуть к жизни, хотя бы некоторых.

— Будет вам и палата, и пайки, — твердо сказала Катя, делая пометку в своем блокноте. — Я договорюсь с хозяйственниками.

— Отлично, — Лев обвел взглядом собравшихся. — Проекты запущены, Катя все координирует, к Сашке по снабжению. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Следующей остановкой Льва стало отделение на седьмом этаже, которое Сухарева с ее характерной решимостью уже начала превращать в свой оплот. В палате у окна лежал молодой лейтенант. Ранение в ногу было пустяковым — чистая, уже заживающая рана. Но сам лейтенант был подобен статуе: глаза открыты, дыхание ровное, но в них не было ни мысли, ни узнавания, ни страха. Просто ничего, пустота.

У его кровати стоял молодой хирург, Петров, тот самый, что мучился с триажом в первые дни. Его лицо выражало раздражение.

— Товарищ главврач, так ведь симулянт! Посмотрите — рана затягивается. Лежит, корми его с ложечки! На фронте штыки нужны, а он тут…

Сухарева, вошедшая вслед за Львом, не дала ему договорить. Ее голос был тихим, но таким острым, что Петров невольно смолк.

— Доктор Петров, вы видели, чтобы труп шевелился? Его душа убита, а тело еще нет. Это и есть ваш пациент, и если вы не в состоянии этого понять, я попрошу вас не мешать мне его лечить.

Петров, покраснев, отступил. Сухарева подошла к койке, села на табурет. Она не задавала вопросов о войне, не требовала ничего.

— Знаешь, у нас здесь, под окнами, клубнику посадили, наш сорт, "нарядная", — заговорила она ровным, мелодичным голосом. — Ягоды уже краснеют, солнце их так пригревает. Вчера одна девочка, из санитарок, чуть всю не съела, пришлось ругаться.

Она говорила о простых, бытовых вещах. О запахе скошенной травы за территорией НИИ. О том, как повар на кухне пересолил сегодня кашу. Она достала из кармана тоненькую книжечку — сборник детских стихов Чуковского — и начала тихо читать: «Одеяло убежало, улетела простыня…»

Лев наблюдал, чувствуя ком в горле. Это была та самая битва, невидимая и оттого страшная. Через несколько дней, заходя в палату, он увидел, как по щеке лейтенанта медленно, преодолевая словно окаменелость кожи, скатилась единственная слеза. Это был крошечный, но прорыв, первая брешь в стене небытия.

Однако не все битвы на этом новом фронте заканчивались успехом. В приемное отделение доставили бойца с рваной раной бедра. Рана была страшной, но не смертельной. Однако от нее исходил сладковато-гнилостный, узнаваемый и тошнотворный запах. Цвет тканей вокруг был медно-бурым, при пальпации слышалась легкая, зловещая крепитация — под кожей лопались пузырьки газа.

— Газовая гангрена, — констатировал Сергей Сергеевич Юдин, подойдя к столу. Его лицо, обычно невозмутимое, выражало брезгливую усталость. — Классика. Резать, и прямо сейчас. Выше раны, будем пытаться сохранить колено, но не факт что выйдет.

Он уже протянул руку за скальпелем, когда Лев мягко, но решительно остановил его.

— Сергей Сергеевич, дайте ему шанс, у Баженова есть первая опытная партия порошка.

Юдин скептически хмыкнул.

— И ты хочешь посыпать этой пылью клостридии? Они его сожрут вместе с твоим порошком, Борисов.

— Хочу, — упрямо сказал Лев. — После агрессивной обработки обильно засыпать рану. Это мое решение, Сергей Сергеевич, вы увидите...

Юдин пожал плечами, отступив от стола.

— Твое дело, режь и сыпь. Но если помрет от заражения — виноват будешь ты. И я про это не забуду. Я понимаю что ты молод и гениален, но твои амбиции не дают увидеть объективную картину... Ну, хозяин барин, я посмотрю что из этого выйдет.

Операция была быстрой и жестокой. Лев иссек все некротизированные ткани, почти до кости, промывал рану раствором марганцовки. Потом взял у ассистента банку с сероватым порошком и густо, щедро, как повар солью, присыпал всю раневую поверхность. Запах почти не изменился, надежда была призрачной.

"Может Юдин был прав, и я тут просто играю в гения?..."

Наблюдение длилось двенадцать часов. Лев подходил к палате каждые два, ночь была долгой. Но к утру отёк заметно спал. Страшный, сладкий запах ослаб, перебитый резким химическим духом порошка. Это не было чудом, боец был слаб, температура высоченная, исход все еще висел на волоске, но ампутации удалось избежать.

Юдин, заглянув утром в историю болезни, снова хмыкнул, уже по-другому.

— Ладно, Борисов, оставляем ему ногу, пока что. Но порошок твой все равно пока не доказал эффективность, нужны доклинические и клинические испытания.

Для Льва это прозвучало как высшая похвала, хоть и с долей осуждения, но спорить было бесполезно, Юдин был прав. Однако триумф был недолгим. В тот же день в ОРИТ поступил другой боец, с аналогичной гангреной, но в более запущенной стадии. Его тоже обработали и посыпали порошком, но токсемия оказалась сильнее. Он умер к вечеру, не приходя в сознание. Порошок был не панацеей, он был инструментом, который давал шанс, но не отменял суровых законов патологии. Эта смерть стала горьким, но необходимым уроком для всей команды — они сражались с могущественным и коварным врагом, и далеко не каждую битву можно было выиграть.

Тем временем, в палате общего профиля разворачивалась другая, тихая драма. Боец с множественными осколочными ранениями, старший сержант, стойко терпел боль, но его тело было напряжено как струна, а температура подбиралась к 39. Сон не приходил, а силы таяли.

К его койке подошла дежурная медсестра. Вместо привычной толченой таблетки в ложке она принесла стакан с водой и плоскую круглую таблетку в пергаменте.

— Вот, товарищ сержант, новое средство. От боли и жару.

Она бросила таблетку в воду. Та с шипением и веселым пузырьками начала растворяться, превращая воду в мутноватую «газировку». Боец с удивлением посмотрел на стакан, потом на медсестру, и жадно выпил до последней капли. Эффект наступил минут через двадцать. Напряжение в его плечах спало, дыхание выровнялось, и он, впервые за двое суток, погрузился в глубокий, исцеляющий сон.

В дверях палаты стоял Сергей Викторович Аничков. Он не вмешивался, лишь наблюдал с холодным, удовлетворенным выражением лица опытного инженера, чье изделие прошло успешные испытания.

— Видите, сестра? — тихо сказал он медсестре, выходившей из палаты. — Скорость какая, и желудок не пострадает. Теперь, черт побери, надо научиться делать их тоннами.

Но чтобы делать что-либо тоннами, требовалось победить другого врага — систему, логистику и простое человеческое «не могу». Пока Лев и Катя сражались на медицинском фронте, их соратники вели свои, не менее тяжелые битвы.

Миша Баженов, в своей лаборатории на девятом этаже, бился над созданием конвейера по производству порошка. Проблемы сыпались одна за другой. Мельница для помола давала слишком грубую фракцию. Самодельный дозатор забивался. А главное — не было достаточно пергамента.

— Я же говорил! — кричал он в пустоту, держа в руках комок слежавшегося порошка. — Без нормальной упаковки это все в мусорную яму! Нужен вощеный пергамент, а его в городе днем с огнем!

Его диалог с Сашкой, который заглянул за отчетом, был краток и полон отчаяния.

— Саш, пергамент. Он очень нужен, без него все наши труды в выгребную яму.

— Миш, я тебе и так последние запасы со склада выбил. Ищут, не могу же я его из воздуха сделать.

— А я что, из воздуха порошок делаю? Сделай!

Сашка, тяжело вздохнув, просто развернулся и ушел. Его методы были иными, он не кричал. Он давил, уговаривал, находил обходные пути, менял один дефицит на другой. Его война была войной телефонных звонков, улыбок сквозь стиснутые зубы и умения поставить нужного человека перед фактом.

Сергей Аничков в это время пробивал стену консерватизма на фармацевтическом заводе. Главный технолог, пожилой, уставший человек, разводил руками.

— Сергей Викторович, да я понимаю, ваши шипучки это хорошо. Но у меня план по обычному аспирину сорван! Я же вашему снабженцу все объяснил! Прессовщики работают в три смены! А вы мне про какой-то вакуум и лимонную кислоту… Да где я вам ее возьму, эту кислоту? На лимоны карточек не давали! — усмехнулся технолог

Аничков, не теряя ледяного спокойствия, клал на стол технологическую карту.

— Прочтите это. Выход выше, скорость действия в три раза выше. Снижение процента осложнений со стороны ЖКТ. Это не блажь, это приказ по Наркомздраву. А насчет лимонной кислоты… Ее синтезируют из махорки, увеличим план по махорке для фронта на пять процентов. Это ведь решаемо, а у нашего снабженца не три головы, подумайте о наших на фронте, в конце концов!

Груня Сухарева, в свою очередь, сражалась за пайки для своих пациентов. Зам по хозчасти, озабоченный выполнением спущенных сверху норм, упирался.

— Груня Ефимовна, у меня на всех один расчет! Раненые да, им положено. А ваши… они же вроде как целые. Им бы хлеба да баланды…

— Они целые телом и мертвы душой! — горячо возражала психиатр. — Их нервная система истощена до предела. Им нужно молоко, масло, сахар. Это мое лекарство! Выдадите мне дополнительные пайки, или я пойду жаловаться самому профессору Борисову, и мы посмотрим, что он скажет о срыве лечебного процесса!

Все эти мелкие, изматывающие битвы были частью одной большой войны. Войны со временем, с системой, с нехваткой всего и вся.

Тёплый вечер августа застал Льва и Катю на крыше «Ковчега». Отсюда, с шестнадцатого этажа, возле пока пустующей вертолетной площадки, был виден широкий разлив Волги, темнеющие поля и огни города. Внизу, в корпусах, горели окна — дежурные операционные, лаборатории, где работал Миша, кабинеты, где Сашка с помощниками сводили бесконечные отчеты. Их собственный «фронт» был освещен и готов к ночным боям.

Они стояли молча, плечом к плечу, слушая, как с реки доносится гудок какого-то судна.

— Порошок пошёл в опытную серию на два фронта, — тихо начала Катя, подводя итоги недели. — Шипучий аспирин — на один. Сухарева вернула в строй… пятерых. Всего пятерых, Лев. А один умер, несмотря на порошок. Стоило ли овчинка выделки? Весь этот аврал, нервы, борьба за каждую мелочь?

Лев долго смотрел на огни внизу. На их «ковчег», плывущий в темноте военного времени.

— Стоило, — его голос был усталым, но твердым. — Мы доказали, что можно бороться не только с раной, но и с тем, что в ней и после неё, мы углубились. Раньше мы работали с тканью, а теперь с клеткой, с нервом, с душой. Это другой уровень войны, более глубокий.

Он почувствовал, как Катя кладет свою ладонь ему на руку. Ее прикосновение было тем якорем, что не давало ему сорваться в отчаяние от всей этой гигантской, давящей ответственности.

Его война продолжалась. Но он знал, что сражается не в одиночку.

Глава 4. Интерлюдия Алексей Морозов — Лёшка. Воля, сталь и огонь

Кабинет военкомата, ставший штабом, гудел, как улей. Курьеры влетали и вылетали, передавая срочные донесения. Лейтенант Волков, бледный от ответственности, но собранный, пытался наладить хоть какую-то связь с соседними населенными пунктами по полевому телефону, но пока безуспешно. Провода, судя по всему, были перерезаны диверсантами или порваны бомбежками.

Алексей Морозов стоял у большой карты, на которую уже наносились первые, пока еще робкие условные знаки их обороны. Рядом, постукивая костяшками счетов, сидел интендант первого ранга Зайцев. Его лицо было бледным от бессонницы, но глаза горели странным, почти лихорадочным блеском человека, обнаружившего несметные сокровища в нищей пещере неандертальца.

— По пулеметам, товарищ майор, — Зайцев откашлялся, сверяясь с грубой бумажной ведомостью. — Сводные данные по армейским складам №7 и №12, а также по неприкосновенному запасу 10-й армии. Станковых «Максимов»... — он сделал паузу, — одна тысяча четыреста семьдесят восемь единиц. Новых, в смазке, с полными ЗИПами. Патронов к ним... трудно сказать точно, считайте неограниченно.

Леша медленно кивнул, не отрывая взгляда от карты. 1478. Не круглая, не красивая цифра, реальная, цифры его войны. — Спасибо, товарищ Зайцев. Капитан, — он повернулся к начальнику ПВО. — Вы слышали? Ваша ответственность низковысотная зона поражения самолетов противника. Немедленно найдите главного инженера городских ремонтных мастерских. — Леша схватил со стола чистый лист и быстрыми, уверенными движениями набросал эскиз: стальная труба-стойка, сварная рама, два крепления для пулеметов, простейший секторный механизм вертикальной наводки. — Вот основа. Нужно запустить в производство упрощенные спаренные зенитные установки. Срок выполнения работ — вчера.

— Понял, товарищ майор! Будет сделано! — капитан, схватив эскиз, ринулся к выходу.

— Теперь по частям, — Леша перевел взгляд на военкома Гурова. — Картина, товарищ майор, маслом, как говорится, — начал Гуров. — Установили: в городе находятся остатки 56-й стрелковой дивизии, управление — на уровне рот и батальонов, единого командования нет. Отдельные группы 6-го механизированного корпуса... — Постойте, — перебил майор Орлов, танкист. — Шестой мехкорпус? Значит, есть танкисты. И техника. Где они?

— Именно это я и хочу узнать, — холодно сказал Леша. — Орлов, вы — начальник бронетанковой службы, ваша задача стать командиром бронетанковых войск! Немедленно прочешите все парки, железнодорожные станции, окраины. Нам нужен точный учет всего, что на гусеницах и на колесах. Не предположения, а цифры: сколько Т-34, КВ, БТ, Т-26, бронеавтомобилей БА-10 и БА-20. Исправных, требующих ремонта, брошенных. И почему брошены? Если из-за пустых баков — это одна история. Если с пробитым мотором — другая. Разберитесь.

— Есть! — Орлов, наконец-то получив конкретную боевую задачу, энергично кивнул и направился к выходу, на ходу доставая блокнот.

— Гуров, продолжайте, — вернул всех к действительности Морозов. — Поток одиночек и мелких групп постоянный и возрастающий. Комендантская рота майора Морозова уже увеличена по числу бойцов до батальона и не справляется. Нужно усиливать, изыскивать ресурсы...

— Прекрасно, — в голосе Леши прозвучала энергия. — Преобразуйте комендантскую роту в комендантский полк. Формировать из проверенных бойцов — пограничников, коммунистов и комсомольцев... Их задачи: охрана штаба и складов, патрулирование, задержание отступающих без приказа. Но не просто задержание, организуйте пункты приема. Людей — накормить, дать отдых, только потом ставить в строй, сначала пополнение боезапаса у тех, у кого он истощен, и распределение по вновь формируемым сводным подразделениям. Оружие со складов выдавать только при формировании новых частей, если оно утеряно или для пополнения утраченного ротного и батальонного вооружения. Разбазаривать стволы по одиночкам не будем. (пояснение от авторов армия не просто доброе слово, потому не только личное оружие рулит для примера в РККА были батальонные минометы, были ротные, что не являлось личным оружием, но усиливало подразделение, а с учетом почти "бесконечных" складов Белостока...)

Приказ был отдан с такой уверенностью, что даже у старых служак вырвалось удивленное «Есть!».

— Волков! — Леша обернулся к связисту. — Я здесь, товарищ майор! — Связь с Сокулкой — приоритет. Возьми себя двух самых надежных бойцов из комендантской роты. Ваша задача — организовать курьерское сообщение. На мотоциклах, на лошадях — не важно. Нужно установить, кто там командует, какие силы и ресурсы есть. Донеси: Белосток обороняется. Прошу предоставить данные о силах в Сокулке для координации действий. Мы готовы оказать поддержку. Полевым связистам — приказ восстановить проводную связь любой ценой.

Пока Волков, уже без тени сомнения, кивал записывая в блокнот, в кабинет вошел запыхавшийся красноармеец из комендантской роты. — Товарищ майор! Гражданский, из райисполкома, требует встречи. Говорит, срочно по вопросу ресурсов.

— Ну раз требует... Впустите человека. В кабинет вошел сухощавый мужчина в помятом пиджаке. — Товарищ военный комендант, я председатель райисполкома Семенов. Вы сказали свозить все ресурсы... Так вот. В окрестных колхозах — урожай прошлого года в закромах, озимые в поле. Поголовье: несколько сотен голов КРС, свиньи, птица. В МТС — два десятка тракторов, горючее для них.

Леша впервые за этот день почувствовал, как по лицу расплывается нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — Товарищ Семенов, вы — мой начальник тыла по гражданской линии. Мобилизуйте всех. Продукцию — на нужды обороны и для снабжения беженцев. Трактора — для буксировки техники и земляных работ. Призывников — направляйте в военкомат к товарищу Гурову. Мы превратим этот город и его окрестности в крепость.

Когда Семенов, воодушевленный, удалился, Леша подошел к окну. Его мир теперь состоял из 1478 пулеметов, еще неучтенных танков, колхозных тракторов и тысяч людей, которых нужно было организовать в единый организм. Мысль о Кате и Льве, о мирной жизни пришла в голову вызвав улыбку и была тут же отброшена в самый дальний угол сознания. Ему было не до них, не время для ностальгии и улыбок, пришло время звериного оскала...

Он повернулся к офицерам штаба. — Приступайте. У нас мало времени. Следующие сутки слились для Алексея Морозова в один непрерывный, напряженный поток. Он сомкнул глаза всего один раз, часа на три, прямо за столом, положив голову на руки и сам не заметил, как уснул. Проснулся от того же гула моторов и далекой канонады — и снова погрузился в работу. Но теперь хаос начал обретать структуру.

Утром 25 июня в штаб вошел майор Орлов. Он был в рабочем комбинезоне танкиста, а тот был в мазуте, Что показывало работал всю ночь, лицо — усталое, но довольное будто у кота обожравшегося сметаной.

— Товарищ майор, докладываю по технике, — он разложил на столе испещренные цифрами листы доклада вынув их из командирского планшета. — Учет завершен. В парках и на станции — девяносто семь единиц бронетанковой техники, оставшейся из-за поломок. Из них: семь КВ-1, тринадцать Т-34, остальное — БТ и Т-26. Плюс девятнадцать бронеавтомобилей: десять БА-10 с 45-мм пушкой и девять БА-20 с пулеметным вооружением. Отмечу также двенадцать тягачей «Комсомолец» Т-20. Основные неисправности — ходовая часть, двигатели. (Тягачи "Комсомолец мини "танк" или бронеавтомобиль, противоосколочная и пуленепробиваемая броня, вооружение пулемет)

Орлов перевел дух и продолжил. — Отходившие к городу части 6-го мехкорпуса привели с собой пятьдесят две единицы техники. Из них: девять КВ, семнадцать Т-34, двадцать шесть БТ и Т-26. Состояние — после боя, требуют срочного обслуживания и ремонта. Экипажи — на пределе.

Леша молча кивнул, впитывая цифры. Полторы сотни танков, даже в таком состоянии, — это была сила. — Ремонт и укрепления? — С вашего разрешения, отдал приоритет проекту «ДОТ». Снимаем запчасти с самых безнадежных машин для ремонта остальных. Параллельно вкопали и замаскировали семь Т-26 и три БА-10 с неисправными двигателями. Они теперь — неподвижные огневые точки на юго-западном направлении. Ремонт ходовых танков ведется, но медленно. За сутки удалось вернуть в строй пять Т-26.

— Продолжайте, — коротко бросил Леша. — Каждая исправная машина — наш мобильный резерв.

Следующим докладывал капитан-зенитчик. — Товарищ майор, первый дивизион мобильной ПВО развернут. Две батареи, по шесть спаренных установок на конных повозках в каждой. Заняли позиции в четвертом и пятом секторах обороны, прикрывая подступы к вокзалу и артиллерийским складам.

— Хорошо. Сколько всего установок будет готово к вечеру? — Силами мастерских и рембата — планируем поставить в строй еще тридцать восемь стволов.

Лейтенант Волков доложил о налаживании связи с Сокулкой. — Курьеры работают. В Сокулке — части 6-го кавалерийского корпуса. Командует полковник Носов. Части не были в серьезных боях, личный состав рвется в дело. Полковник Носов запрашивает инструкций и готов выполнить приказ.

Леша мгновенно оценил обстановку. — Передайте полковнику Носову мой приказ. Немедленно начать переброску основных сил кавкорпуса в Белосток. В Сокулке оставить заслон и наблюдательные посты. Их подвижность — наш стратегический резерв. Одновременно начать разведывательные рейды по округе, цель нахождение одиночек, небольших групп красноармейцев, брошенной военной техники и имущества. Также передать нашим частям в Сокулке: все неисправные танки и бронеавтомобили, оставленные там на стоянках, использовать для создания опорных пунктов обороны по образцу белостокских. Те которые поддаются ремонту, отремонтировать и доставить в Белосток!

— Так точно! — Волков четко повторил приказ и вышел.

К полудню город уже не просто оборонялся — он жил по новым, суровым законам. На улицах слышались команды сержантов, сводивших в подразделения вчерашних окруженцев, превращая беглецов в армию. У складов выстроились очереди за лопатами для женщин им предстояло рыть противотанковые рвы и помогать в постройке полевых укреплений. Гудел завод, где варили рамы для зениток. Рев моторов из ремонтных мастерских сливался с цокотом копыт кавалерийского дозора.

Оборона была еще дырявой. ПВО — каплей в море, а танковый кулак — крошечным, детским кулачком. Но главное он уже был. Скелет крепости, собранный за сутки титаническим усилием воли из обломков разгромленной армии, оброс первыми мускулами.

Леша вышел на крыльцо штаба. Город был окутан предвечерней дымкой. Он потянулся, хрустнув позвонками. Три часа сна за двое суток. Катя и Лев... их лица всплыли в памяти на мгновение, и он с силой оттолкнул их прочь. Им не было места здесь.

Здесь, в Белостоке, у него были другие заботы: семь вкопанных танков, тридцать восемь зенитных стволов, полк кавалерии и тысячи людей, которые снова научились не бежать, а смотреть ему в глаза врагу в ожидании приказа перегрызть глотку ублюдкам в серых мышиного цвета гимнастерках.

Он повернулся и твердым шагом пошел обратно в штаб. Работа не ждала.

28 июня. День первый осады

Кольцо окружения замкнулось тихо, без фанфар. С наблюдательных пунктов доложили: на дорогах застыли немецкие бронетранспортеры, замаскированные орудия. Белосток замер в тягучем, гнетущем ожидании.

Алексей Морозов прошелся по штабу, бросая короткие фразы: — Враг у ворот. Теперь мы — крепость. Каждый знает свой маневр, не паникуем просто ждем.

Они ждали недолго...

29 июня Первый удар

Утро началось с воя «штук». Пару десятков Ju-87 зашли со стороны солнца. Ассы Люфтваффе привыкли к господству в воздухе и что русские сражаются без прикрытия ПВО или на крайней случай целый полк прикрывает пару, а то и одна героическая зенитка... Вдруг само небо встретило их гневом, гневом небес, они как раз заходили на пикирование, как земля отозвалась сплошным огненным ковром. Двести с лишним спаренных «Максимов» открыли шквальный огонь. Три пикировщика, прошитые трассирующими струями, взорвались в воздухе. Еще два, дымя, вышли из боя. Остальные, сбитые с толку, поспешно сбросили бомбы на собственные позиции и скрылись.

Затем в бой вступила немецкая пехота. Цепочка фигур в сером под прикрытием бронетранспортеров. Их встретили, но не артиллерийским огнем, а внезапными, точными налетами минометов. 82-мм мины рвались среди цепей, отсекая пехоту от техники, а при попадании в бронетранспортер... Атака захлебнулась, не дойдя до передовых окопов.

30 июня Ответный ход немцев

Немцы сменили тактику. Ударила тяжелая артиллерия. Снаряды калибра 150 мм с воем вгрызались в землю, пытаясь раскрошить «танк-ДОТы» на южном фасе. Это был их первый и последный залп с тех позиций.

Как только гаубицы дали залп, с тыла, из глухого леса, на их позиции обрушился ливень сабель и гранат. Это был полковник Носов со своими кавалеристами. Рейд был стремительным и жестоким. Леша помнил разговор с Львом Борисовым и предполагал какую тактику применят немцы, потому пока еще они контролировали всю округу, кавалеристы были поставлены в лесу, скрытно... Теперь они оказались в тылу немецких позиций, а связь. Ее поддерживали через радиостанцию, выходя в эфир в назначенное время. Благо качественных радиостанций хватало на складах НЗ... Пока ошеломленные артиллеристы хватались за карабины, всадники уже рубили прицелы, швыряли в стволы тротиловые шашки. Шесть тяжелых гаубиц превратились в груды искореженного металла. Носов, не теряя ни человека, растворился в лесной чащобе, оставив после себя хаос и трупы. Аналогично сработали и остальные красные кавалеристы, всадник, да с шашкой страшная сила, если ее грамотно использовать...

В штабе Морозова царила радостная обстановка. Да они в окружении, но план обороны работает и они бьют врага.

1-2 июля Стальная ловушка

Немцы, взбешенные потерей артиллерии, решили нанести таранный удар. Они выбрали слабый, как им казалось, стык между Белостоком и Сокулкой. Сюда стянули отборный пехотный полк при поддержке батальона танков, грозная сила, которую невозможно сдержать слабым и трусливым унтерменшам, особенно паникующим окруженцам...

Атака началась ранним утром, аккурат после завтрака. Немцы вклинились в оборону, подавили несколько пулеметных точек. Советская пехота, выполняя приказ, начала организованный отход, заманивая противника вглубь.

И тогда из-за развалин фермы и из складок оврага выползли стальные чудовища. Десять Т-34 и пять КВ-1, ждавшие в засаде, ударили во фланг. Это была не атака — это был бойня. Броня КВ не пробивалась снарядами немецких танков, а их 76-мм пушки крушили все на своем пути. Бронеавтомобили БА-10 поливали свинцом ошеломленную пехоту. Через сорок минут все было кончено. Ударная группа противника перестала существовать, лишь немногое успели поднять руки в гору.

3 июля Новый баланс

Наступило зловещее затишье. Немцы больше не шли в лобовые атаки. Они окапывались, вели методичный артиллерийский и минометный обстрел. В небе появилась «Рама» — самолет-корректировщик, безнаказанно висящий за пределами досягаемости ПВО.

Но и гарнизон крепости был уже не тем. Они не просто отбились. Они доказали себе, что могут бить врага. Потери были — несколько сотен убитых и раненых, три подбитых танка, которые уже восстанавливали в ремонтных мастерских Белостока. Да потери были, несопоставимые с уроном, нанесенным Вермахту.

Вечером Леша сидел и пил крепкий чай совещаясь с командирами штаба: — Они думали, что пришли добивать раненого зверя. А нашли берлогу, теперь они узнают, что такое разбудить спящего медведя. Готовьтесь к тяжелой работе. Но помните — мы уже заставили их бояться нас.

Он вышел на крыльцо. Леша знал, что главные бои еще впереди. Но первый, самый важный раунд, он выиграл. Он превратил хаос в порядок, а страх — в ярость. И это было только начало.

От Советского Информбюро

На протяжении целой недели упорные бои идут в районе города Белосток. Части Красной Армии под командованием полковника Морозова, оказавшиеся в окружении, не только успешно отбивают все атаки превосходящих сил противника, но и наносят ему сокрушительные контрудары.

Гарнизон Белостокской крепости превратил город в неприступную твердыню. Только за последние двое суток бойцами полковника Морозова уничтожено 28 немецких танков, 17 самолётов и 12 артиллерийских орудий крупного калибра. Противник, не считаясь с потерями, бросает в бой свежие части, но везде наталкивается на несокрушимую стойкость советских воинов.

Особой отвагой отличились кавалерийские части под командованием полковника Носова. В результате дерзкого рейда в тыл врага советские кавалеристы уничтожили батарею тяжёлых осадных орудий, предназначенных для обстрела города, истребив при этом до двух рот пехоты противника.

В ходе боёв нашими бойцами захвачено 10 исправных немецких танков, которые теперь, повёрнув орудия против гитлеровцев, участвуют в обороне города. Взяты трофеи: десятки артиллерийских орудий, миномётов и пулемётов. В плен захвачено свыше 120 немецких солдат и офицеров, в том числе представители штабных частей.

Белостокский гарнизон демонстрирует всему миру образец доблести, стойкости и умения бить врага. Его борьба служит примером для всех частей Красной Армии.

Советский народ гордится своими героями, насмерть стоящими на защите родной земли!

От авторов, если кто не понял, потери немцев чуть завышены, как и трофеи и пленные завышены. Это завышение в целях пропаганды и на фоне разгрома и поражения РККА летом 1941 года...

Глава 5. Стальные нервы и стальные скобы ч.1

Воздух в приемном отделении был привычно тяжелым. Стонал не кто-то один — стонал сам воздух, вырываясь из легких раненых вместе с криками, мольбами и бормотанием бредящих мужчин. Санитары, с лицами, застывшими в маске профессионального безразличия, что было единственной защитой от этого ада, сновали между носилками, оставляя на полу кровавые следы.

Лев Борисов стоял в стороне, прислонившись к холодной стене, и наблюдал. Его приемное отделение, гордость «Ковчега», превратилось в конвейер по переработке человеческой плоти и костей. Конвейер, который трещал по швам.

— Носилки сюда! Быстро, черт вас возьми! — сиплый голос старшей сестры Марфы резал гул, как нож. — У этого уже началась газовая! В пятую операционную, к Бакулеву!

Лев скользнул взглядом по раненому. Молодой парень, не старше двадцати, лицо землисто-серое, глаза закатились. Нога ниже колена была неестественно вздута, с сине-багровыми пятнами. Знакомый сладковато-гнилостный запах ударил в ноздри, и Лев непроизвольно сглотнул. Он знал, шансов почти нет даже у Бакулева.

Его взгляд скользил по залу, выхватывая детали, как хирург выхватывает осколки из раны. Вот сортировочная бригада Кати пытается одновременно оценить состояние троих. Молодой врач Петров, его ученик, тычет пальцем в грудь бойца с открытым пневмотораксом, объясняя что-то санитару, и его палец дрожит от усталости и напряжения. Вот двое санитаров несут на носилках бойца, у которого из-под окровавленной шины торчат осколки большеберцовой кости, белые и острые, как клыки. «Костяная река», — пронеслось в голове Льва. Река из переломов, вывихов и раздробленных суставов.

Он закрыл глаза на секунду, и перед ним всплыли цифры. Не из 1941 года, а из будущего, из статей и учебников, которые он когда-то листал в своей прошлой жизни. Статистика инвалидности после сложных переломов длинных трубчатых костей в условиях отсутствия стабильного остеосинтеза. Цифры были ужасающими, проценты превращались в тысячи и тысячи судеб. Молодых парней, которые будут волочить ногу, опираться на палку, смотреть на мир с вечной болью и унижением. Из-за чего? Из-за того, что медицина 1941 года могла предложить им гипс да шину. Лоскутное одеяло, которое лишь скрывало проблему, но не решало ее.

В горле подступила знакомая горечь — смесь ярости и бессилия. Он, носитель знаний из будущего, обладатель фантастического «Ковчега», был бессилен перед этим потоком. Он мог лечить сепсис, он мог бороться с шоком, он мог даже пытаться лечить души. Но он не мог по-настоящему скрепить сломанную кость.

Ярость, горячая и густая, поднялась из желудка, сжимая горло. Он чуть не застонал сам, но нет. Он сглотнул ее, переплавил внутри, как в доменной печи, в стальную, холодную решимость. Сейчас или никогда.

Он оттолкнулся от стены и, как танк, начал прокладывать путь через хаос. Он не бежал, его движение было неспешным и неотвратимым. Санитары и сестры расступались перед ним.

Он нашел Юдина в конце зала операционных, у раковины. Тот стоял, склонившись над металлической чашей, и мыл руки. Вода стекала с его длинных, тонких пальцев, смывая розовую пену. На полу рядом стоял таз с окровавленными бинтами и… кусками чего-то темного.

— Видишь? — Юдин не повернулся, но Лев знал, что это обращено к нему. Его голос был хриплым от усталости и… от чего-то еще. — Слишком много сложных переломов, мы их калечим. — Он выпрямился и резко дернул полотенце с плеча медсестры. — Твои чертежи по поводу того аппарата, что мы обсуждали в Склифе, кажется, их время пришло Лев Борисович. Сейчас или никогда.

Лев посмотрел на таз, мам лежала часть стопы, он молча кивнул. Решение было принято.

***

Кабинет военкома, полковника Семенова, пахнет дешевым табаком, пылью и властью. Полковник был грузным, обветренным мужчиной с орденом Красного Знамени на вылинявшей гимнастерке. Его лицо, покрытое сетью мелких кровеносных сосудов, выражало одно — раздражение.

Лев сидел напротив, положив ладони на колени, стараясь дышать ровно. Рядом, откинувшись на стуле, невозмутимо курил Громов. Его присутствие было тяжелым и ощутимым.

— Так, товарищ Борисов, — Семенов ткнул толстым пальцем в лежащий перед ним список. Лист был испещрен красными пометками. — Объясните мне, как сотрудник государственной безопасности, — он кивнул на Громова, — и вы, светило медицины, можете приходить ко мне с такими… фантазиями? Инженер-химик Смольнов. Инженер-технолог Крутов. Лаборант Орлова. — Он с силой шлепнул ладонью по столу. — Без инженеров снаряды не делать, без химиков — порох! А вы их в тепличных условиях держать собрались!

Лев почувствовал, как по спине пробежала холодная игла ярости. Он сжал пальцы на коленях.

— Товарищ полковник, — его голос прозвучал тише, чем он хотел, но твердо. — Я хочу, чтобы боец, которого вы пошлете, имел шанс вернуться к семье на своих ногах, а не истек кровью в поле или не остался калекой на всю оставшуюся жизнь. Каждый мой химик — это тысячи спасенных жизней. Дайте мне специалистов, и я верну вам десятки тысяч штыков. Опытных, закаленных бойцов, а не инвалидов.

— Красиво говорите! — фыркнул Семенов. — Тысячи штыков… А кто мне снаряды для этих штыков делать будет? Кто порох? Они деревьях, что ли, растут?

— Снаряды и порох бесполезны, если некому будет из оружия стрелять, — парировал Лев. — Мы в «Ковчеге» не в пробирки играем. Мы создаем систему, которая прямо сейчас, на этом этапе войны, снижает процент небоевых потерь и возвращает в строй до тридцати процентов раненых. Без моих специалистов эта система рухнет. И тогда, товарищ полковник, вы будете посылать на убой не только бойцов, но и тех, кто мог бы выжить.

В кабинете повисла тягостная пауза. Семенов тяжело дышал, его щеки багровели. Он посмотрел на Громова, ища поддержки, но старший майор лишь медленно выдохнул дым и стряхнул пепел в пепельницу.

— Полковник, — произнес Громов наконец, его голос был ровным и бесстрастным, как доклад. — Вы слишком узко смотрите на вопрос. — Он потянулся во внутренний карман кителя и достал сложенный вчетверо лист бумаги. Без лишних слов, он положил его перед Семеновым.

Тот нахмурился, взял лист, начал читать. С каждой секундой его лицо менялось, багровый оттенок медленно сходил, сменяясь мертвенной бледностью. Он поднял на Льва глаза, в которых читался почти животный страх.

— Так бы сразу и сказали… — просипел он, отодвигая список. Его рука дрожала. — Разумеется… Все будет оформлено. Бронь для всех, кого указали.

Громов молча встал, кивнул Льву. Они вышли из кабинета, оставив полковника разбираться с последствиями встречи с высочайшей государственной волей.

На улице, у подъезда из серого куйбышевского камня, Громов закурил новую папиросу.

— Ну, вот, — он выдохнул дым струйкой в прохладный воздух. — Теперь твои ученые официально приравнены к штыкам и к снарядам. Не подведи страну, Лев Борисович.

Лев посмотл на него. В глазах Громова он не увидел ни угрозы, ни предупреждения. Только констатацию факта.

— Они стоят десятков тысяч штыков, Иван Петрович, — тихо сказал Лев. — Я это докажу, если у кого-то еще остались сомнения.

Громов лишь хмыкнул, бросил окурок и растер его сапогом.

— Иди, доказывай. А у меня сегодня дел полно, бывай.

***

Просторный бывший лекционный зал на пятнадцатом этаже теперь был учебным центром. В воздухе пахло свежей краской, мелом и нервным потом. Ряды столов были заполнены женщинами в простых платьях и косынках. Их лица были бледными, сосредоточенными. Это был первый выпуск «ускоренных курсов младшего медицинского персонала».

В центре зала, у большой грифельной доски, на которой были мелом схематично изображены этапы первичной сортировки, стояла Катя Борисова. Она выглядела уставшей, но собранной. В руках у нее была папка с экзаменационными листами.

— Морозова Варвара, — позвала она.

Из третьего ряда поднялась худенькая девушка с огромными, серьезными глазами. Она подошла к столу, где были разложены жгуты, шприцы и бинты.

— Ситуация: санитарный эшелон. Раненый с артериальным кровотечением из бедренной артерии. Ваши действия? — голос Кати был ровным, без эмоций.

Варя, не колеблясь, взяла жгут.

— Наложение жгута выше раны, затянуть до прекращения пульсации. Записать время наложения. — Ее движения были точными, выверенными. — Эвакуация в первую очередь.

Катя слегка кивнула, делая пометку в листе.

— Хорошо. А если рана грудной клетки с подозрением на пневмоторакс?

— Уложить на раненый бок, наложить окклюзионную повязку. — Варя уверенно взяла кусок клеенки и бинт. — Эвакуация сидя или полусидя, если состояние позволяет.

Катя снова кивнула, на сей раз с едва заметным одобрением в глазах. Она задала еще несколько вопросов, на все Варя отвечала четко, без запинки. Видно было, что она не просто заучила, а поняла суть.

— Спасибо, Морозова, отлично. Следующий, Кожухов Даниил!

К столу подошел долговязый парень с торчащими ушами. Он явно нервничал.

— Тот же случай, кровотечение бедренной артерии.

Парень схватил жгут, но руки его дрожали. Он слишком сильно затянул его на муляже, потом, спохватившись, ослабил.

— Время… надо записать время… — забормотал он.

— Успокойтесь, товарищ Кожухов, — мягко сказала Катя. — Дышите, Вв все знаете. Представьте, что перед вами не муляж, а ваш брат.

Парень глубоко вздохнул, повторил действия, на сей раз более уверенно. Катя терпеливо поправила его, указав на несколько технических ошибок. Она не ругала, а объясняла. Ее педагогический талант, отточенный годами работы с молодыми врачами в СНПЛ-1, проявлялся в полной мере.

В дверях зала, прислонившись к косяку, стоял Сергей Сергеевич Юдин. Он наблюдал за процессом с привычным, критическим выражением лица. Когда экзамен подошел к концу и Катя объявила перерыв, он подошел к ней.

— Неплохо, Екатерина Михайловна, — произнес он, и в его голосе прозвучала редкая нота одобрения. — Видно, что учите не для галочки. Из вас вышел бы прекрасный начальник медицинской службы дивизии. Жаль, что ваш талант пропадает в тылу.

Катя устало улыбнулась, собирая бумаги.

— Мой фронт здесь, Сергей Сергеевич. И моя дивизия это они. — Она кивнула на расходящихся курсантов. — Если я научу их хотя бы половине того, что знаю, они спасут больше жизней, чем один начмед дивизии.

Юдин хмыкнул, но не стал спорить. Он повернулся и вышел, его длинная тень скользнула по стене.

Тем временем, на запасном пути товарной станции «Куйбышев-Товарная» разворачивалась другая учебная операция. Стоял пронзительный осенний ветер, пахло угольной пылью, и… опять же, кровью. Только что прибыл санитарный эшелон. Двери теплушек распахнуты, оттуда доносились стоны. Санитары и курсанты, только что сдавшие экзамен, под руководством Неговского и Льва организовывали выгрузку.

— Быстрее! Зеленые бирки — сюда! Желтые — в ту сторону! Красные — сразу в машины! — кричал Неговский, его обычно спокойное лицо было искажено напряжением. Он, как дирижер, управлял этим хаотичным оркестром боли.

Лев наблюдал, как одна из курсанток, та самая медлительная, но дотошная девушка с экзамена, подошла к раненому с зеленой биркой. Она проверила пульс, заглянула в глаза, и вдруг ее лицо побелело.

— Товарищ доктор! — крикнула она Льву. — Кажется, он… он не дышит!

Лев в два шага оказался рядом. Раненый, молодой лейтенант, лежал с закрытыми глазами, его грудная клетка не двигалась. Но бирка была зеленой. Лев нащупал пульс на сонной артерии. Слабый, нитевидный, но есть.

— Шок, — коротко бросил он. — Не «не дышит», а поверхностное дыхание. Срочно желтая бирка! Вливания! — Он сам схватил носилки с одного конца. — Не теряйтесь! Ошиблись — исправляем! Главное не пропустить!

В это время к нему подбежал молодой хирург из отделения Бакулева, его глаза были дикими.

— Лев Борисович! У них там в вагоне… они просто свалили в кучу ходячих и тяжелых! Я не могу… я не успеваю!

Лев резко повернулся к нему. Он не закричал, но его тихий, холодный голос перекрыл весь гамм.

— Доктор Петренко, успокойтесь. Сейчас сделайте глубокий вдох, и медленно выдыхайте. — Хирург, машинально, послушался. — Вы не один, мы тут все система. Сортируем, эвакуируем, оперируем. Ваша задача не суетиться, а делать свою часть работы. Понятно?

Хирург кивнул, его дыхание выровнялось.

— Понятно.

— Тогда начните с того вагона. Возьмите двух санитаров и сестру, сортируйте. Я через пять минут подойду.

Система, хоть и с скрипом, заработала. Хаос постепенно превращался в организованный поток. Но цена была видна на лицах всех участников. Курсанты, еще утром сияющие от успешной сдачи экзамена, теперь были серыми, подавленными. Они видели настоящую войну. Не на картинках, не на муляжах. И Лев понимал — это было самым главным, самым тяжелым уроком.

Операционная №2 была залита холодным светом шаровых ламп. Воздух, стерильный и напряженный, вибрировал от тихого гудения аппаратуры и прерывистого, хриплого дыхания пациента на столе. Молодой танкист, его лицо под маской было землистым, а губы синеватыми, лежал в состоянии глубокого коллапса. Торакальное ранение, пневмоторакс уже был дренирован, но вены спались — капельница не работала, игла выскальзывала из тонких, нитевидных сосудов. Жизнь утекала, и остановить это не получалось.

— Давайте же, что вы возитесь! — раздался у дверей низкий, властный голос. В операционную вошел Александр Николаевич Бакулев. Его мощная фигура в халате казалась еще массивнее. Он скептически окинул взглядом происходящее.

— Вен нет? Значит, резать! Веносекция! Что за цирк с иголками?

Лев, не отрываясь от руки пациента, где он безуспешно пытался найти вену, ответил спокойно:

— Александр Николаевич, веносекция займет время, а у нас его нет. Давление падает на глазах.

— И что вы предлагаете? Иглой в кость? — Бакулев фыркнул, подойдя ближе. — Это варварство, Борисов! Я читал про такие методы в старых немецких журналах. Это от безысходности, а не от науки!

В этот момент в предоперационную вошел главный инженер Крутов. В его руках был металлический поднос с пятью разными устройствами. Они напоминали толстые иглы с упорами и боковыми отверстиями. Это были усовершенствованные прототипы аппарата для внутрикостного вливания.

— Вот, Лев Борисович, как вы и просили, — Крутов поставил поднос на инструментальный столик. — Пять вариантов. Разная длина, калибр, угол заточки. Материал нержавейка.

Лев кивнул, его взгляд скользнул по инструментам поднесенных сестрой. Он выбрал один — среднего калибра, с массивным упором-ограничителем.

— Спасибо, Николай Андреевич. — Он повернулся к Бакулеву. — Александр Николаевич, прошу вас, наблюдайте. Это не варварство, это физика. Костный мозг — это та же сосудистая сеть, и она не спадается.

Он не стал ждать ответа. Движения его были быстрыми и выверенными. Протер кожу на грудине танкиста спиртом. Левой рукой нашел ориентиры, правой — уверенно, без раздумий, установил острую иглу под углом. Раздался короткий, сухой хруст, похожий на хруст скорлупы. Игла вошла в грудину, Лев убрал мандрен, присоединил шприц с физраствором и медленно надавил на поршень. Жидкость пошла без сопротивления.

— Видите? — тихо сказал Лев, глядя на Бакулева.

Тот молчал, уставившись на место введения. Его скепсис боролся с профессиональным интересом. Но вот что-то изменилось. Аппарат ЭКГ у изголовья, до этого вырисовавший тревожный рисунок, начал менять тон. Частота сердечных сокращений, которая падала, замедлила свое падение. Через минуту она стабилизировалась. Еще через две — давление поползло вверх.

Бакулев тяжело вздохнул. Он подошел ближе, внимательно рассмотрел конструкцию иглы в руках Льва.

— Ладно, Лев Борисович, — его голос потерял прежнюю агрессию, в нем звучала усталая покорность фактам. — Ты убедил. Это... эффективно, чертовски эффективно. — Он помолчал, глядя на закрепленную иглу. — Учи моих людей. Но если будет сепсис, остеомиелит... — он ткнул пальцем в грудь Льва, — отвечать тебе, товарищ директор.

Лев снял маску, на его лице выступила испарина, но в глазах горел огонь.

— Организуем обучение сегодня же. И про сепсис — контроль стерильности будет тотальным.

Бакулев, кивнув, развернулся и вышел из операционной, уже отдавая распоряжения дежурной сестре насчет сбора хирургов. Конвейер спасения получил новую, жизненно важную деталь.

Кабинет Льва на шестнадцатом этаже больше напоминал чертежную мастерскую, чем место руководителя. На большом дубовом столе, отодвинув в сторону кипы бумаг, Лев разложил несколько крупных листов ватмана. На них были изображены сложные чертежи: кольца, спицы, стержни, гайки. Эскизы аппарата внешней фиксации.

В кабинете, кроме Льва, были Юдин, главный инженер Крутов и Сашка. Воздух был густ от табачного дыма — курили все, кроме Льва.

— Смотрите, — Лев обвел карандашом одно из колец на чертеже. — Основной принцип — чрескостный остеосинтез. Спицы проводятся через кость выше и ниже перелома, фиксируются на этих кольцах. Затем кольца стягиваются стержнями. Мы можем менять расстояние, угол, добиваясь идеальной репозиции отломков.

Юдин, прищурившись, изучал чертежи с хирургической пристрастностью.

— Кольца должны быть разъемными, Борисов, — он ткнул длинным пальцем в рисунок. — Иначе как накладывать? Резать мягкие ткани по всей окружности? Это же калечащая операция! — Он взял карандаш и на свободном поле быстрыми штрихами набросал свой вариант — кольцо с защелкой или винтовым соединением. — Вот так, наложили и замкнули. Материал только нержавеющая сталь. Никакого железа, которое заржавеет в ране через неделю. Только нержавейка.

— Все верно, я уже дал распоряжение инженерам товарища Крутова подготовить нужную сталь. — уточнил Лев.

Крутов, до этого молча кивавший, внес свое предложение:

— Резьбу на стержнях и гайках надо делать мелкую. Чтобы была точная регулировка. И ключи унифицированные. Чтобы хирург в операционной не искал подходящий гаечный ключ.

— Сделаем, — бросил Сашка, делая пометку в своем вечном блокноте. — Найдем токаря-виртуоза, без этого никак.

В этот момент дверь кабинета с силой распахнулась. На пороге стоял парторг института, Силантьев. Его лицо было красным от возмущения.

— Борисов! Вы с ума сошли? — он, не здороваясь, подошел к столу и стал тыкать пальцем в чертежи. — Что это за... велосипеды? Я только что из цеха! Там инженеры Крутова сталью разбрасывается! Вы будете тратить дефицитную сталь, время инженеров на эти... скобы?! — Его голос сорвался на фальцет. — На фронте солдаты с палками воюют, патронов не хватает, а вы тут фантастику собираете! Нужны простые, надежные шины! Деревянные! А не эта... механика!

В кабинете повисла тягостная пауза. Сашка замер, Крутов потупил взгляд. Лев собрался с мыслями для ответа, это вообще не дело для парторга, но его опередил Юдин.

Сергей Сергеевич медленно повернулся к Силантьеву. Его высокий, худой стан казался еще выше. Он не повысил голос, но его тихая, холодная речь резала воздух, как скальпель.

— Товарищ парторг, — начал он, и каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Эти «велосипеды» позволят солдату с раздробленной голенью не только остаться на двух ногах, но и вернуться в строй через три месяца. А ваша надежная деревянная шина отправит его на инвалидность на всю жизнь. — Юдин сделал шаг вперед, и Силантьев невольно отступил. — Выбирайте: сэкономить сейчас на нескольких килограммах стали или получить калеку, который будет обузой для государства, своей семьи и, простите, для вашей партийной совести. Я, как коммунист, — Юдин отчетливо выговорил эти слова, — выбираю сталь. Я выбираю возвращение бойца в строй. А вы?

Силантьев побледнел. Его агрессия сдулась, словно проколотый воздушный шар. Он беспомощно поводил глазами по суровым лицам собравшихся, пробормотал что-то невнятное и, пятясь, вышел из кабинета, не закрыв за собой дверь.

Лев перевел дух. Он посмотрел на Крутова.

— Николай Андреевич, делаем из того, что есть. Первые три прототипа через неделю. Назовем его... аппарат Борисова-Юдина.

Юдин хмыкнул, поправляя очки.

— Название — дело десятое, Борисов. Лишь бы работал, и чтобы Силантьев нам больше не мешал.

***

Его привезли с передовой с пометкой «буйный». Боец, старший сержант, был привязан к койке в отдельной палате. Он не лежал в ступоре, как пациенты Сухаревой. Он метался, его тело било в судорожных припадках, слюна с розовой пеной от прикушенного языка стекала на подушку. Когда приступ ненадолго отпускал, он не узнавал никого, его глаза были полы животным ужасом и яростью. Он пытался кричать, но из горла вырывались только хрипы. Это было лицо без личности, стертое ударной волной.

У его койки стояли Лев, Груня Ефимовна Сухарева и Николай Сергеевич Простаков. Последний держал в руках небольшой флакон с бесцветной жидкостью.

— Эпилепсия, — тихо констатировала Сухарева. — Органическая. Спровоцированная черепно-мозговой травмой, судорожный очаг. Стандартные седативы — барбитураты не помогают. Только угнетают дыхательный центр.

— Фенитоин, — так же тихо сказал Простаков. Он встряхнул флакон. — Прошел доклинические испытания на животных. Должен купировать судорожную активность. Механизм — блокада натриевых каналов в нейронах.

Лев смотрел на бойца. Вид этого сильного, сломленного человека был невыносим. Это была не боль души, как у других, это был слом самого механизма.

— Рискнем? — спросил он, глядя на Сухареву.

Та кивнула, ее умное, серьезное лицо было напряжено.

— Иного выхода нет, без этого мы его потеряем. Он умрет от истощения или травмирует себя во время приступа.

Под наблюдением Льва и Сухаревой, медсестра, стараясь не смотреть в дикие глаза сержанта, ввела препарат внутримышечно. Прошло десять минут. Двадцать. Боец продолжал биться, Лев уже начал терять надежду.

Но через тридцать минут судороги стали слабее. Еще через десять прекратились совсем. Тело сержанта обмякло, тяжелое, потное. Его дыхание из хриплого и прерывистого стало глубоким, ровным. Он погрузился в сон, не похожий на постинсультную кому, а в настоящий, исцеляющий сон.

Сухарева подошла к койке, поправила одеяло. Она повернулась к Льву, и в ее глазах Лев увидел не торжество, а суровое удовлетворение ученого, гипотеза которого подтвердилась.

— Это не лечение, Лев Борисов, — сказала она. — Это снятие симптома. Фенитоин не вернет ему память и не снимет страх. Но без этого симптома у меня теперь есть шанс с ним работать. Теперь он доступен для психотерапии.

Лев вздохнул. Еще один рубеж был взят. Война на уровне нервной клетки.

***

Михаил Анатольевич Баженов стоял перед своим детищем — небольшой установкой для помола и смешивания. По конвейерной ленте тёк сероватый порошок. Он поймал горсть, растер между пальцев и с отвращением бросил обратно.

— Грязь! — проворчал он. — Сплошная грязь! Крупные кристаллы, примеси... Идеальная фракция — до 50 микрон, а у нас как песок. — Он обернулся к Льву, который только что вошел. — Лев, без нормальной центрифуги и вибросита мы будем делать абразив для шлифовки, а не антисептик!

— А если просеивать вручную? — предложил Лев, зная, что это тупик.

— Вручную? — Миша снял очки и яростно протер их халатом. — Ты знаешь, какой выход? Десять процентов! Остальное в отходы. А сырье-то дефицитное!

В дверь постучали. Вошел Сашка, с лицом, выражавшим крайнюю степень усталости.

— Миш, с пергаментом все плохо. Запасов очень мало. — Он увидел выражение лица Баженова и поднял руку. — Знаю, знаю! Но я нашел выход, целлюлозный комбинат. У них есть брак — толстая оберточная бумага. Мы можем попробовать пропитать ее воском. Это будет не пергамент, но... лучше, чем ничего.

— Воск? — оживился Миша. — А если добавить парафин? Чтобы не трескался на морозе? Давай пробовать!

Лев наблюдал за этим диалогом с горьковатым удовлетворением. Они учились обходиться тем, что есть. Рождалась новая, кустарная, но эффективная технология.

В это время в лаборатории Сергей Викторович Аничков, фармаколог, работал над новой формой — мазью. Порошок Баженова был эффективен, но легко вымывался из ран кровью и гноем.

— Ланолин и вазелин, — бормотал он, смешивая компоненты на водяной бане. — Создаем барьер. Мазь будет держаться сутками. — Он добавил в жировую основу тщательно отмеренную порцию порошка Баженова. — Стрептоцидовая мазь, название пока рабочее.

Лев подошел к нему.

— Сергей Викторович, как успехи?

— Смотри, — Аничков намазал немного мази на стеклянную пластину. — Текстура приемлемая, не растекается, но и не слишком густая. Теперь испытания на адгезию и высвобождение действующего вещества.

В другой части этажа, в стерильной зоне, Зинаида Виссарионовна Ермольева и Миша Баженов (перебежавший сюда от своих порошков) стояли у большого стеклянного биореактора. Внутри булькала мутная жидкость.

— Выход стабильный, — сказала Ермольева, сверяясь с лабораторным журналом. — Но все равно низкий. Ключевая проблема — гидроксилирование на одиннадцатой позиции. Химический метод дает слишком много примесей.

— А если использовать микробиологический метод? — как бы случайно, предложил Лев, стоявший рядом. — Есть же работы по ферментации. Подобрать штамм микроорганизмов, которые смогут проводить эту реакцию. Это удешевит процесс в разы.

Ермольева и Баженов переглянулись. Идея витала в воздухе, но Лев сформулировал ее с такой точностью, будто знал готовый ответ.

— Микробиология... — протянула Ермольева. — Да, это возможно. Но штаммы... их поиск займет время.

— У нас нет времени, Зинаида Виссарионовна, как всегда, — мягко, но настойчиво сказал Лев. — У нас есть недели. Используйте все ресурсы, это не только противовоспалительное. Это шок, ожоги, отек мозга. Это ключ к десяткам состояний, которые до этого были приговором.

Груня Ефимовна Сухарева положила на стол Льва несколько листов.

— Первые «Методические рекомендации по работе с военным неврозом», — объявила она. — Это не брошюра, конечно. Но это система. Описаны основные синдромы: истерические реакции, депрессивные состояния, агрессивное поведение. И методы: от простого собеседования до трудовой терапии.

Лев пролистал листы. Это был прообраз будущих протоколов по ПТСР. Сухая, научная, но невероятно важная работа.

— Отлично, Груня Ефимовна. Размножить и раздать всем начальникам отделений. Чтобы каждый врач знал, что делать, когда сталкивается не с раной, а с сломленной душой.

Глава 6. Стальные нервы и стальные скобы ч.2

Поздний вечер. Лев сидел в своем кабинете, пытаясь сконцентрироваться на отчетах. Глаза слипались. Вдруг дверь открылась без стука, на пороге стояли Громов и Артемьев. Лица у них были усталыми, но собранными, как у людей, привыкших к ночным вызовам.

— Не помешаем? — голос Громова был риторическим вопросом. Они уже входили.

Артемьев, не говоря ни слова, положил на стол Льва папку с грифом «Сов. секретно».

— Приказ по ГКО. И личная благодарность от Сталина за туннель.

Лев открыл папку. Там были чертежи и отчет о завершении первого этапа строительства. Его мысленно вернуло на несколько лет назад, в 1938 год. Он тогда, используя все свое влияние и знание будущего, сумел выйти на Громова с безумной идеей: построить секретный подземный ход из Ленинграда. Он аргументировал это необходимостью эвакуации стратегических кадров и грузов в случае войны или блокады города. План был утвержден на самом верху. Рабочих набирали из дальних уголков страны, без связей в Ленинграде, и все они подписали бумаги о неразглашении. И вот теперь этот туннель, о котором не знали даже многие в Генштабе, стал единственной «ниточкой жизни».

— И как... функционирует? — спросил Лев, откладывая папку.

— Пока работает, — сухо ответил Артемьев. — Эвакуировали первую партию детей из детского дома. И группу физиков. С продуктами пока сложнее, но запустили обратный поток.

Лев посмотрел на него.

— А обычных людей? Рабочих с заводов? Женщин, стариков?

Громов покачал головой, его лицо было каменным.

— Нельзя, Лев. Начнется паника, срыв производства. Туннель — для стратегических кадров и грузов. Это приказ сверху.

— То есть, Иван Петрович, мы спасаем избранных? — в голосе Льва прозвучала горечь.

Артемьев холодно парировал, глядя на него прямо:

— Мы спасаем будущее страны. Твой «Ковчег» такая же избранность, прими это. Не всем дано умереть героем. Кому-то нужно выжить и работать.

Лев сглотнул. Он ненавидел эту логику, но понимал ее безжалостную правоту.

Артемьев неожиданно достал из портфеля плоскую фляжку.

— Шустовский, — пояснил он. — Очень недурный коньяк. Выпьем?

Они выпили молча, без тостов. Коньяк обжег горло, но не согрел душу.

— А что там с Лешой? Есть новости? — спросил Лев, ставя стакан.

— Жив, здоров, что самое главное, — отрубил Громов. — Больше сказать не могу.

— А как с противовоздушной обороной Куйбышева? — продолжал Лев.

— Все надежно, — ответил Артемьев. — Как в Москве. Немец не прорвется, так что работай и спи спокойно.

— А Сикорский? Вертолеты?

Артемьев хмыкнул.

— Пока не до того. Все силы на фронтовую авиацию, но твой Сикорский работает. Называет свою машину «летающей вагонеткой». Говорит, для санитарной эвакуации — идеально. Вертолеты будут, я обещаю. Но скорее уже после войны.

Они допили коньяк. Громов и Артемьев ушли так же внезапно, как и появились. Лев остался один в тишине кабинета, с тяжелым осознанием того, что он — часть этой гигантской, безжалостной машины, которая ради будущего жертвует настоящим.

Квартира Борисовых в доме для руководства была небогатой, но уютной. Пахло пирогами, которые испекла Анна, и старыми книгами. Лев и Катя пришли навестить родителей и сына.

Борис Борисович сидел за столом, заваленным бумагами с грифом «ОБХСС». Он выглядел постаревшим, но в его глазах горел знакомый огонек борца.

— Сын, — сказал он, откладывая папку. — Война все вывернула наизнанку, одни воруют гвозди на стройках оборонительных рубежей, другие — целые составы с медикаментами. — Он понизил голос. — Вчера раскрыли схему, представляешь? Медсестра из госпиталя и завскладом продавали морфий и твои препараты, Лев. Те, что для тяжелых раненых.

Лев почувствовал, как сжались кулаки.

— Вредители... Они получили по заслугам?

— Получили что положено, — холодно ответил отец. — Приговор приведен в исполнение. На этом фронте пощады нет.

Лев кивнул. Он не испытывал жалости, только холодную ярость. "Пока молодые ребята гибнут на фронте, а другие работают без продыху в тылу, эти мрази..."

В углу комнаты Анна Борисова сидела с Андрюшей на коленях и читала ему книжку. Мальчик слушал, широко раскрыв глаза. Потом он взял цветной карандаш и начал рисовать на листе бумаги.

— Старые навыки не забываются, Лёва, — сказала мать, поднимая на него взгляд. — Я тут в терапевтическом отделении помогаю, спасибо что разрешил. Хоть какая-то польза. И вижу... странное. Раненые, которые должны бы идти на поправку, впадают в апатию. Стыдятся, что они в тылу, пока другие воюют. Называют это «тыловым синдромом».

Лев внимательно посмотрел на мать. Ее наблюдательность, как всегда, была острой.

— Спасибо, мама, я поговорю с Сухаревой, это ее область.

В это время Андрюша подбежал к дедушке и показал свой рисунок.

— Смотри, деда!

На рисунке был изображен «Ковчег», но с огромным пропеллером на крыше. Он летел над полем боя, а из его окон спускались веревочные лестницы, по которым карабкались маленькие солдатики.

— Папа, а наш дом тоже умеет летать? — спросил Андрюша, глядя на Льва.

Лев взял рисунок. Детская фантазия поразила его своей прозорливостью. Он посмотрел на Катю, потом на сына.

— Нет, сынок, не умеет. Но мы сделаем все, чтобы он всегда оставался крепостью. Самой надежной.

Позже он повесил рисунок на стену рядом со схемой аппарата Борисова-Юдина. Два разных символа одной и той же надежды.

Ночь опустилась над "Ковчегом", принеся с собой не покой, а иное измерение напряжения. Лев сидел в своем кабинете, пытаясь сосредоточиться на отчетах о расходе медикаментов. Цифры расплывались перед глазами, превращаясь в кровавые пятна.

Голова его клонилась к столу. Бумаги под щекой были прохладными. Он не заметил, как провалился в сон.

Ему снился Леша. Не таким, каким он запомнил его при последней встрече — веселым, немного наивным, с горящими глазами. Во сне Леша стоял перед ним в гимнастерке, залитой чем-то темным, липким. Не то грязью, не то кровью. Его лицо было землистым, глаза — пустыми, как у тех контуженных, что лежали у Сухаревой. Он молча протягивал Льву руку. В ней был шприц. Пустой, с разбитым стеклом цилиндра и погнутой иглой. Лев хотел крикнуть, спросить, но не мог издать ни звука. А когда протянул руку, чтобы взять этот шприц, за спиной у Леши возникло бесконечное поле, усеянное такими же пустыми, разбитыми шприцами. Они лежали среди развороченной земли, как странные металлические цветы, и их было тысячи. Десятки тысяч.

Он проснулся от собственного стона. Сердце колотилось, будя в груди отголоски старой, не его боли. В горле стоял ком. Он поднял голову, потянулся к графину с водой, но рука дрогнула, и вода пролилась на отчеты. Он смотрел на это несколько секунд, не в силах двинуться, все еще находясь во власти сна.

Потом встал, подошел к окну. "Ковчег" внизу спал, если это можно было назвать сном. Горели окна операционных, приемного покоя, лабораторий. Его линия фронта. Он повернулся и увидел на стене рисунок Андрюши. "Ковчег" с пропеллером. Детская вера в то, что их дом может летать, может спасать. Он снял рисунок со стены и приколол его рядом с чертежами аппарата внешней фиксации. Два разных подхода к одной проблеме — спасению. Один — технический, сложный, другой же простой и чистой веры.

Дверь тихо открылась. Вошла Катя. Она была в халате, волосы собраны в небрежный пучок. Видно было, что она тоже не спала.

—Лев, ты как? Я услышала ты... стонал? — с обеспокоенным лицом, спросила Катя

— Приснилось муть какая-то, — коротко бросил он, не поворачиваясь.

Она подошла и встала рядом, плечом к плечу. Посмотрела на рисунок, потом на чертежи.

— Андрюша сегодня спросил, вернется ли дядя Леша до его дня рождения.

Лев сглотнул. День рождения Андрюши был совсем скоро.

— И что ты сказала?

— Сказала, что дядя Леша очень занят, воюет с фашистами. И что папа делает все возможное, чтобы он поскорее вернулся.

Она положила руку ему на спину, ладонь была теплой через тонкую ткань рубашки. Они стояли молча, глядя на огни внизу. Никакие слова не были нужны.

***

Терапевтическое отделение было тихим, почти умиротворенным, после грохота и стонов приемного покоя. Сюда поступали те, чьи раны были не на теле, а внутри, или те, чье состояние не поддавалось простой диагностике.

Именно таким был боец, лежавший в палате №7. Молодой лейтенант-артиллерист, с виду почти здоров. Легкая контузия, по документам. Но его мучила странная слабость. Он не мог подняться с койки, давление было стабильно низким, а кожа приобрела странный, бронзовый оттенок, особенно заметный на сгибах ладоней и в области шрамов.

— Астения, — разводили руками терапевты. — Последствия контузии, назначен отдых, усиленное питание.

Но улучшения не наступало. Боец таял на глазах, погружаясь в апатию. Его случайно заметила Анна Борисова, помогавшая в отделении. Она принесла ему бульон и, убирая поднос, обратила внимание на его кожу.

— Лёва, — сказала она сыну, заглянув в кабинет. — Там, в седьмой палате в терапии, странный больной. У него... кожа, как у старой бронзовой статуэтки. И в жару он сухой, совсем не потеет. Мне это о чем-то говорит, но не могу понять...

Лев оторвался от бумаг. Описание зацепило что-то в глубине памяти. Не его, а Ивана Горькова, его прошлой личностью из будущего, штудировавшего редкие патологии.

— Бронзовая кожа? Адинамия? Гипотония? — переспросил он.

— Да! Именно так!

Лев поднялся.

— Собирайте консилиум, сейчас.

Через пятнадцать минут у койки лейтенанта собрались Лев, Анна и два ординатора-терапевта. Лев провел осмотр, ссе сходилось. Слабость, гипотония, гиперпигментация. Он надавил на область почек — боец чуть не вскрикнул от боли.

— Исключаем анемию, проблемы с печенью, — начал Лев, глядя на терапевтов. — Анализы в норме, кроме одного — натрий. Он будет низким, а Калий высоким.

— Но почему, Лев Борисович? — спросил один из ординаторов.

— Потому что у него отказывают надпочечники, — четко сказал Лев. — Болезнь Аддисона, редчайшая патология. Спровоцирована, скорее всего, чудовищным стрессом от контузии. Его организм не вырабатывает кортизол. Без него — смерть. Ему нужен не отдых, ему нужен гормон.

В палате воцарилась тишина. Терапевты смотрели на Льва с недоверием.

— Кортизол? Но где мы его возьмем? Таких препаратов нет!

— Есть, — возразил Лев. — Пока в опытной партии. В лаборатории Ермольевой и Баженова. Они как раз закончили синтез гидрокортизона.

Он послал срочного гонца в лабораторию. Через десять минут Простаков лично принес небольшой флакон с белым порошком.

— Первая очищенная партия, Лев Борисович. Теоретически, должен работать.

Препарат развели и ввели лейтенанту внутримышечно. Эффект был не мгновенным, но ошеломляющим. На следующее утро дежурная сестра с изумлением обнаружила, что боец сидит на кровати и пытается есть кашу. Его давление нормализовалось. Спустя сутки он смог самостоятельно дойти до туалета. Бронзовый оттенок кожи не исчез, но его глаза, до этого тусклые и безразличные, снова горели жизнью.

Анна Борисова смотрела на сына с безмерной гордостью. Это была не его личная победа. Это была победа всей системы, которую они создавали. И ее, матери, скромное, но точное наблюдение стало тем самым ключом, который открыл дверь к спасению.

***

Операционная №1. Яркий свет ламп выхватывал из полумрака покрытое стерильными простынями тело пациента. На столе лежал боец с ложным суставом бедра — последствие неудачного предыдущего лечения. Кость срослась неправильно, нога была укорочена, каждый шаг причинял адскую боль. Теперь ему предстояла повторная, крайне сложная операция.

За столом стояли Юдин и Лев, ассистенты. Между ними на инструментальном столике лежал собранный прототип аппарата Борисова-Юдина. Он блестел холодным светом медицинской стали — кольца, спицы, стержни с резьбой, гайки.

— Ну что, Сергей Сергеевич, начинаем? — тихо спросил Лев, надевая перчатки.

Юдин кивнул, его глаза за стеклами очков были сосредоточенны.

— Начинаем. Только, ради бога, без лишней спешки. Помни, мы тут не табуретку собираем.

Он сделал разрез, обнажил кость. Потом взял первую спицу — толстую, острую. Дрель в его руках гудела, как разъяренный шмель. Спица, вращаясь, прошла через кожу, мышцы и вошла в кость выше перелома с характерным хрустом. Юдин не дрогнул. Он установил первое кольцо, закрепил на нем спицу специальными зажимами. Потом — вторую спицу ниже перелома, второе кольцо.

— Теперь, Борисов, твой черед, — сказал Юдин, отходя и давая Льву доступ. — Соединяй.

Лев взял стержень с резьбой. Его руки были сухими и готовыми. Он вставил стержень в пазы на кольцах, начал закручивать гайки, механизм подчинялся ему. Кольца стали сближаться, отломки кости — вставать на место. Это была ювелирная работа. Слишком сильное давление — и кость треснет, слишком слабое — не будет стабильной фиксации.

— Стоп, — скомандовал Юдин, глядя на контрольный рентгеновский снимок, который тут же проявили и принесли в операционную. — Идеально, фиксируй.

Лев затянул контргайки, аппарат был собран. Он представлял собой громоздкую, но продуманную конструкцию, охватывающую ногу бойца. Кость была зафиксирована в анатомически правильном положении.

Юдин отошел от стола, протер руки. Его лицо было усталым, но удовлетворенным. Он посмотрел на Льва.

— Ну вот, Борисов. Твой «велосипед» собрали. — Он подошел к еще не отошевшему от наркоза бойцу, потрогал пальцем стальное кольцо. — Теперь посмотрим, поедет ли он. Если все пойдет так, как ты обещал, через месяц этот парень встанет на костыли. А через три... пойдет сам. Без палки и без хромоты.

Это был не вопрос. Это была констатация. Верил ли Юдин до конца? Не полностью. Но он видел результат, кость была зафиксирована так, как не позволял ни один известный ему метод.

Лев смотрел на свое детище. На аппарат, который в другой истории назвали бы аппаратом Илизарова. Здесь он был аппаратом Борисова-Юдина. Первая ласточка. Исторический момент для советской, да и мировой травматологии.

— За мной последнее слово, Сергей Сергеевич, — тихо сказал Лев. — Теперь лечить. Препараты и время сделают свое. Мы им лишь поможем.

***

Середина сентября принесла с собой первые заморозки. По утрам на крышах "Ковчега" лежал иней, а Волга подернулась легкой дымкой. Воздух стал острым, колким.

Лев и Катя снова стояли на крыше, на их привычном месте. Внизу горели окна, но теперь их свет казался не тревожным, а деловым, уверенным. "Ковчег" работал как часы. Дорогой ценой, с скрипом, но работал.

— Подводим итоги? — спросила Катя, кутаясь в платок. Ее дыхание вырывалось белым паром.

— Итоги, — кивнул Лев. — Аппарат на испытаниях. Порошок и мазь — в опытном производстве. Гидрокортизон спас первую жизнь. Фенитоин — вторую. Курсанты уже работают самостоятельно в сортировке. — Он помолчал. — Но главное не это.

— А что? — Катя посмотрела на него.

— Мы создали систему, Кать. Не просто набор лабораторий и палат. А систему, которая воспроизводит сама себя. Она учит новых специалистов, она налаживает логистику из ничего, она внедряет стандарты, которые работают. Это и есть главный наш "Ковчег". Не стены, а люди и процессы.

Она взяла его под руку.

— Я сегодня получила письмо от Марии, из Свердловска. Она пишет, что по нашим методичкам организовала там курсы для медсестер. У них уже второй выпуск. Наша система... она уже здесь не помещается.

Лев смотрел на огни города. Он думал о туннеле под Ленинградом, о детях и ученых, которых вывозили по нему, о Лёшке.

— Он жив, — тихо сказал он. — И наша система уже там, на передовой. Она меняет ход войны, не громкими победами, а тихими, невидимыми вещами. Тем, что какой-то военфельдшер, прочитав наш "Боевой листок", правильно наложит жгут своему солдату, и этот солдат выживет.

Он обнял Катю за плечи. Они стояли так, два командира на своем участке фронта, глядя на их общее дело — "Ковчег", плывущий в осенней ночи. Его личный фронт был здесь. Но его влияние, его система, его спасенные жизни — они уже были повсюду. От куйбышевских госпиталей до окопов под Белостоком.

Война продолжалась. Но они больше не оборонялись, они наступали. Наступали скальпелем, пробиркой и организационной волей. И понемногу отвоевывали у смерти ее территорию.

Глава 7. Сердце и сталь

Операционная №2 пахла кровью и жженой плотью. Воздух был густым, влажным от дыхания хирургов и испарений с электрокоагуляторов. На столе молодой лейтенант-танкист. Осколок зенитного снаряда прошил грудную клетку, порвал легкое и застрял где-то у корня, его лишь чудом смогли доставить в Ковчег еще живым, военврачи в полевом госпитале отработали на славу. Из дренажной трубки с шипением выходил розоватый воздух.

— Заливает, — сквозь маску, хрипло констатировал Бакулев, его пальцы, все в крови, пытались зажать очередной кровоточащий сосуд. — Левое как решето, видимость нулевая.

Лев работал ассистентом, подавая инструменты и оттягивая края раны. Он чувствовал, как его собственная спина была мокрая от пота, а под маской не хватало воздуха. Они боролись уже третий час, каждый раз, когда Бакулев находил и перевязывал сосуд, из другой дыры сочилась новая струйка. Они буквально тонули в крови.

— Аспирируй! — крикнул Бакулев сестре, которая с белым от напряжения лицом пыталась управлять большим стеклянным аспиратором Потена. Хриплый булькающий звук был слабым утешением, аппарат не справлялся.

— Сергей Сергеевич, — голос Льва прозвучал неестественно спокойно в этом аду. — Нужно резать вслепую, иначе зальет.

Юдин, стоявший у изголовья и контролировавший наркоз, молча кивнул. Его глаза над маской были двумя кусками льда.

— Режь, Александр Николаевич, — его бас не повышался, но резал гул в операционной. — На ощупь, ищи осколок. А остальное потом.

Бакулев, стиснув зубы, сунул руку в грудную полость. Лицо его стало маской сосредоточения. Лев, подавая ему длинный зажим, поймал себя на мысли, что смотрит на это не как хирург 1941 года, а как Иван Горьков, для которого отсутствие нормального отсоса в операционной — нонсенс, преступление. В его памяти всплыли картинки из старых учебников: простейшие вакуумные системы из банок и трубок, электрический насос.

Операция длилась еще час. Осколок нашли, легкое частично ушили. Боец был жив, но едва. Его перевели в ОРИТ на искусственную вентиляцию с помощью ручного меха «Волна-1». Лев, скидывая пропитанные потом и кровью халат, чувствовал не победу, а унизительную, злую усталость. Они выиграли бой, но проигрывали войну с технологиями.

Он не пошел в кабинет, а прошел прямиком в инженерный цех. Пахло озоном, металлом и машинным маслом. Николай Андреевич Крутов, с закатанными по локоть рукавами и в защитных очках на лбу, паял какую-то схему.

— Николай Андреевич, — начал Лев, без предисловий. — Нужно отсасывание для операция, постоянное и мощное. Как насосом откачивают жидкость, мне нужно такое же оборудование.

Крутов опустил паяльник, снял очки. Его умные, уставшие глаза изучали Льва.

— Хм, а что, есть идея... Вакуумный насос, — сказал он через секунду. — От рентген-аппарата «Б-2». Берем две стерильные банки, соединяем трубками — одна для сбора жидкости, вторая — защитная. — Он набросал схему на обрывке бумаги. Именно ту, что уже вертелась в голове у Льва. — Но, Лев Борисович, рентгенологи взбунтуются. Аппаратов и так в обрез, очередь на снимки порой на сутки.

— Пусть бунтуют, мое решение, — голос Льва был плоским, без эмоций. — Это лучше, чем утопить пациента на операционном столе. Снимите насосы с двух резервных аппаратов, сегодня же. Я напишу приказ и скажу Сашке выбить еще несколько аппаратов.

Крутов кивнул, его лицо выражало не согласие, а понимание суровой необходимости. Жестокой арифметики войны, где один спасенный на столе сегодня, важнее двадцати своевременных диагнозов завтра.

После разговора с Крутовым, Лев вспомнил, что еще не обедал. Зайдя в просторное помещение столовой, он заметил Юдина, пьющего компот. Лев взял себе тарелку простого супа, кашу с мясом, три куска хлеба и 2 стакана компота.

— Приятного аппетита, решил сил набраться после танкиста того? — сразу заговорил Юдин, как только увидел Льва.

— Спасибо, да, голод не тетка... — отхлебывая суп, ответил Лев. — Как там больные с нашими аппаратами остеосинтеза?

— Три аппарата, это для городской клиники, Борисов, а не для фронта, который ломает людей тысячами, — Сергей Сергеевич допил из стакана компот, его рука чуть заметно дрожала от усталости. — Нужно намного больше, не менее тысячи, для нас и для других тыловых госпиталей в крупных узлах.

— Я согласен Сергей Сергеевич, — Лев потер виски. — Сашка с Артемьевым бьются, пробили заказ на заводе «Красный пролетарий». Аргумент простой: каждый аппарат — это солдат, который вернется в строй через три месяца, а не станет инвалидом на всю оставшуюся жизнь. Для экономики страны это выгоднее.

— Для экономики, — Юдин усмехнулся, коротко и беззвучно. — Всегда удивлялся, как ты умудряешься говорить с этими чинушами на их языке. Деньги, статистика, трудодни… А про боль и страх как-то между делом.

— Это тот язык, который они понимают, Сергей Сергеевич. На язык боли они глухи.

— Все понятно. Давай доедай спокойно, и жду тебя в учебной. — бросил Юдин, вставая из-за стола. Лев кивнул в ответ.

Параллельно с битвой за ресурсы шла другая война — за кадры. В учебной операционной, пахнущей свежей краской и антисептиком, Лев и Юдин проводили ускоренные курсы для двадцати хирургов-травматологов, эвакуированных с западных областей.

Молодой, талантливый, но горячий хирург из Винницы, Игорь Петренко, собирал аппарат на специальном макете — деревянной «ноге» с резиновой муфтой, имитирующей кость. Его движения были резкими, неточными. Он слишком сильно закрутил ключ, и тонкая стальная спица с треском лопнула.

— Прекратить! — громовой голос Юдина заставил всех вздрогнуть. Он подошел к Петренко, его взгляд был испепеляющим. — Ты что, слесарь-монтажник на стройке? Ты хирург! Каждое твое движение должно быть как у скрипача — точным, выверенным, чутким. Ты чувствуешь сопротивление кости? Слышишь хруст? Или у тебя в пальцах деревянные чурки?

Петренко стоял, красный как рак, с обломком спицы в зажиме. Лев молча подошел, взял у него инструмент.

— Смотри, Игорь, — его голос был тихим, но его слышали все в абсолютной тишине. — Не сила нужна, а чувствительность. Ты ведешь спицу не сквозь мясо, а сквозь живую ткань. Она тебе сама подскажет путь.

Он установил новую спицу в дрель. Движения его были плавными, почти медитативными. Легкий нажим, ровное вращение. Характерный, но не грубый хруст при прохождении через «кость» макета. Он не смотрел на свои руки, он смотрел в лицо Петренко, передавая не технику, а состояние.

— После этого рентген-контроль, — скомандовал Лев, не отрывая взгляда. — Вот, — Лев протянул дрель Петренко. — Попробуй снова. И запомни: этот «велосипед», как выразился наш уважаемый парторг, не для показухи. Он для того, чтобы твой будущий пациент, боец или командир, через год танцевал на своей свадьбе. А не ковылял с палкой, проклиная тебя и твой деревянные руки.

Дни сливались в недели, работа в Ковчеге не останавливалась ни на секунду.

Октябрь окрасил Куйбышев в цвета хаки. Город, еще недавно тыловой и провинциальный, набухал от наплыва людей и машин. По мощеным улицам, подчищая первые опавшие листья, бесшумно скользили длинные, черные ЗиСы с завешанными стеклами. На вокзале, оцепленном усиленными нарядами НКВД, днем и ночью шла разгрузка спецпоездов. В воздухе витало странное чувство тревожной значимости. Куйбышев превращался в запасную столицу.

Льва вызвали в обком. Не по телефону, а через личного адъютанта, что означало высший приоритет. Лев взял свой "волшебный" чемоданчик, набитый всем чем угодно, всегда готовый для подобных случаев.

Кабинет был просторным, пахло дорогим табаком и воском для паркета. За большим столом сидел Климент Ефремович Ворошилов. Он выглядел усталым и раздраженным. Его знаменитые "усы" были слегка неуклюжими, а лицо искажала гримаса боли.

— Товарищ Борисов, — начал он, без приветствий, голос хриплый, надсадный. — У меня некогда болеть. Старый радикулит скрутил так, что не разогнуться, говорят, ты творишь чудеса. Ну, так сотвори, главное быстро.

Лев молча осмотрел его. Пальпация вызвала у Ворошилова сдержанный стон. Картина была классической — защемление корешка на фоне хронического остеохондроза.

— Чудес не бывает, Климент Ефремович, но снять боль могу. Сейчас. — Лев открыл свой чемоданчик, достал шприц и ампулу с прозрачным раствором совкаина. — Нужно сделать блокаду, укол в определенную точку. Будет больно, но через минуту сможете ходить.

— Коли, чего уж там боль, — буркнул Ворошилов, снимая китель.

Лев нашел точку выхода нерва. Обработал кожу. Движение было точным и быстрым. Игла вошла глубоко в мышцы. Ворошилов лишь немного дернулся, но не закричал. Лев медленно ввел раствор.

Эффект наступил практически мгновенно. Напряжение в мышцах спало, гримаса боли сменилась удивлением.

— Черт возьми… — он осторожно повернул голову, потом встал, выпрямился во весь рост. — И все?

— И все, — Лев убрал шприц. — На сутки-двое точно хватит. Потом, если будет нужно, повторим. Так же важно тепло и покой.

Ворошилов смотрел на Льва с новым, оценивающим интересом.

— Покой нам только снится. Ты что, волшебник, Борисов?

— Нет, Климент Ефремович. Просто знаю, куда колоть, — ответил Лев с легкой, почти незаметной улыбкой. В его голосе не было подобострастия, лишь профессиональная уверенность.

После процедуры Ворошилов, уже заметно оживившийся, усадил Льва в кресло.

— Рассказывай про свой «Ковчег», а то одни сводки и видел. Чем дышит? Есть ли проблемы?

Лев, отбросив дипломатию, говорил четко и по делу: о дефиците специальной стали для аппаратов, о проблемах с снабжением, о кадровом голоде. Ворошилов слушал, кивая.

— Сталь будет, — отрубил он в конце. — Дам команду. По остальному… Делай, что должно. Используй все каналы, страна должна знать своих героев. И отблагодарить не забудет, когда победим фашистскую мразь. — Он встал и протянул Льву руку. Неожиданно крепкое рукопожатие. — Работай, товарищ профессор. Стране нужны и твои скальпели, и твои аппараты.

Лев вышел из обкома с чувством странной опустошенности. Проблемы не исчезли, но появился новый, мощный рычаг. И ответственность за его использование.

В конце октября, Льва ночью разбудил звонок и срочный вызов в его обитель.

Его ждал начальник одного из лагерей НКВД в Заполярье, майор Глухов. Крупный, некогда мощный мужчина, теперь бледный, с синюшным оттенком кожи, с трудом ловящий воздух. Случайный осколок на стрельбище вошел под ребро и застрял в перикарде. Местные врачи боялись подступиться. Отправили в Куйбышев, как в последнюю инстанцию.

Диагноз был ясен без рентгена: тампонада сердца. Жидкость в полости перикарда сдавливала мышцу, не давая ей биться. Смерть — лишь вопрос времени.

В кабинете Льва собрался консилиум: Юдин, Бакулев, Вороной. Обстановка была мрачной.

— Проводим экспериментальную перикардэктомию, по соображениям Льва Борисовича. Вскрываем грудную клетку, дренируем перикард, — говорил Бакулев. — Шансы… не нулевые.

— Шансы ничтожны, — поправил его Юдин. — Осколок у самого основания аорты судя по снимку. Тронешь — кровотечение, которое мы не остановим.

— А если не тронуть? — вступил в разговор Вороной, его глаза горели странным огнем. — Если пойти дальше? Убрать осколок, а поврежденное сердце… заменить.

В кабинете повисла тишина. Лев смотрел на Вороного, понимая, куда он клонит.

— Пересадка? — тихо спросил Лев. — Юрий Юрьевич, мы не готовы. Нет иммуносупрессии, нет аппарата искусственного кровообращения, нет отработанной методики. Это невозможно.

— А его ожидание — это медленное убийство! — запальчиво сказал Вороной. — У нас есть донор? Труп только что умершего от черепно-мозговой травмы, группа крови совпадает, Артемьев дал добро на подобное еще месяц назад. У нас есть гепарин, чтобы не свертывалась кровь. У нас есть… шанс войти в историю.

— Войти в историю на трупе пациента? — холодно осадил его Юдин. — Это не наука, Юрий Юрьевич, и это уже не почка писателя. Это лотерея.

Решение должен был принять Лев. Он прошел в палату к Глухову. Тот был в сознании, его глаза, маленькие и колючие, как у барсука, смотрели на Льва без страха, лишь с усталой ясностью.

— Говорите прямо, профессор, — прохрипел он. — Шансы есть?

— На стандартную операцию — меньше пяти процентов. На экспериментальную… Не знаю. Теоретически, можно попытаться пересадить сердце. Практически — никто в мире этого не делал. Скорее всего, смерть на столе.

Глухов усмехнулся, и это было страшное, беззвучное движение губ.

— Все равно помру ведь, не сегодня, так завтра. А так хоть в истории медицины отметиться. Я согласен, режьте, профессор. Учитесь на мне… чтобы потом других спасать. Семьи у меня нет, псинка моя в том году слегла от старости, да и я уже пожил свое.

Эта фраза, сказанная таким спокойным тоном, стала последним аргументом. Лев кивнул.

Операция длилась восемь часов. Это был ад наяву. Лев вспомнил все, что знал из далекого будущего: примитивная система охлаждения органа с помощью льда и солевого раствора, самодельный перфузионный аппарат, собранный Крутовым из стеклянных колб и резиновых трубок, который качал кровь. Они оперировали втроем — Лев, Вороной, Бакулев. Юдин контролировал общее состояние, операционная сестра была на подхвате.

Сердце донора, бледное и холодное, было извлечено и помещено в грудную клетку Глухова. Анастомозы сосудов — аорты, легочной артерии — это была ювелирная работа под лупами. Каждый шов — шаг в неизвестность.

И случилось почти чудо. Когда сняли зажимы, донорское сердце затрепетало, затем забилось. Ровно и сильно. Давление стабилизировалось, Глухова перевели в отдельную палату ОРИТ под круглосуточным наблюдением.

Вороной ликовал. Он уже готовил доклад для академии наук, но Лев не разделял его эйфории. Он знал, что главное испытание впереди.

И оно наступило через шесть часов. У Глухова поднялась температура, начался отек. Новое сердце, сначала работавшее как часы, стало замедляться, захлебываясь в отечной жидкости. Они боролись за него еще сутки, вливая плазму, диуретики, все, что было в их арсенале. Бесполезно.

Остановка произошла тихо, на рассвете. ЭКГ начертил изолинию. Вороной, дежуривший у койки, опустил голову на руки.

Вскрытие показало то, чего и боялся Лев — массивное, молниеносное отторжение трансплантата. Иммунная система безжалостно атаковала чужеродный орган. Теория, известная Ивану Горькову, на практике обернулась смертью пациента.

Лев стоял в прозекторской, глядя на вынутое сердце. Оно было больше похоже на кусок печени.

— Мы были первопроходцами, Юрий Юрьевич, — тихо сказал он Вороному. — Но путь оказался длиннее, чем мы думали. Нам нужны не только скальпели, нам нужна иммунология. Это целая науки, которой пока нет.

Вороной молча кивнул. В его глазах горел не угасший, а отложенный огонь.

— Значит, будем создавать.

Вихрь катастроф и провалов должен был где-то найти свой противовес. Им стал день рождения Андрея, четыре года, а казалось, прошла вечность.

В их квартире в «сталинке» пахло настоящим, домашним медом и корицей. Лев, нарушив все свои правила и графики, на несколько часов забыл о войне, о «Ковчеге», о смертях и провалах. Он стоял на кухне и колдовал над тем самым «медовиком». Тесто, сметанный крем… простые, почти волшебные вещи в мире, где пайка хлеба была мерой благополучия.

Постепенно квартира наполнилась людьми. Пришли Сашка с Варей и Наташей. Пришел Миша с Дашей и маленьким, уже начинавшим агукать, Матвеем. Пришли родители. Даже Громов заглянул на пять минут — по уже сложившейся традиции, молча выпил стопку спирта, поговорил с Львом и Борисом о фронтовых сводках, потрепал Андрея по волосам и ушел, оставив коробку дорогого чая и игрушку.

Сашка, хитро подмигнув, достал откуда-то из недр своего хозяйственного тыла бутылку коньяка «Шустов» с дореволюционной этикеткой.

— Подарок от Артемьева. Говорит, для «поднятия стратегического духа командования».

Лев налил всем по чуть-чуть. Они сидели за большим столом, на котором скромно красовался торт, и говорили о мирном. О том, как Наташа и Андрей вместе водят хоровод в детсаду. О том, что Матвей наконец-то стал спать всю ночь. О воспоминаниях из Ленинграда. Это был островок спокойствия. Крошечный, хрупкий, но настоящий.

Кульминацией стал момент, когда Андрюша, весь сияя, задувал четыре тонкие свечки, которые раздобыла Катя. Он зажмурился, надул щеки и загадал желание. Потом открыл глаза и серьезно сказал на всю комнату:

— Я загадал, чтобы дядя Леша поскорее вернулся.

В комнате повисла мгновенная, оглушительная тишина. Даже дети почувствовали ее. Катя застыла с ножом для торта в руке, Сашка опустил глаза. Лев почувствовал, как по его спине пробежал холодный, тошнотворный спазм. Он посмотрел на сына, на его чистые, наивные глаза, верящие в то, что папа может все, даже вернуть человека с войны.

Он встал, подошел к Андрею, обнял его и поцеловал в макушку.

— И я этого хочу, сынок. Очень хочу. — Его голос был ровным, но Катя, знавшая каждую его интонацию, услышала в нем сталь. Сталь, которой оборачивается боль, чтобы не разорвать тебя изнутри.

К концу ноября выпал первый настоящий снег. Он укутал грязный, переполненный город в белое, стерильное покрывало, скрыв убожество и придав всему вид некоего порядка. Лев подводил итоги в своем кабинете. Цифры были сухими, но красноречивыми.

Медицинский аспиратор, названный «Отсос-К1», был запущен в мелкосерийное производство — 20 штук разошлись по операционным. Смертность при торакальных операциях снизилась на семь процентов. Первая партия из ста аппаратов внешней фиксации прибыла с завода. Юдин уже отобрал двадцать самых способных хирургов для их внедрения. Общая смертность в отделении гнойной хирургии упала на пятнадцать процентов. Это были не громкие победы, а тихие, системные успехи.

Поздно ночью, стоя у огромного окна, Лев смотрел на свой городок. Снег валил густо, большими хлопьями, застилая огни «Ковчега» и черную ленту Волги. Где-то там, за тысячу километров, в снегах под Москвой, решалась судьба страны. А здесь, в тылу, его личный фронт — линия горящих окон института — держался.

— Мы пережили осень, — тихо сказал он сам себе. — Теперь нужно пережить зиму.

Его война продолжалась.

Глава 8. Порошок, кровь и воля ч.1

Холод в кабинете на шестнадцатом этаже был особым, выстуженным до костей, несмотря на пылающие жаром батареи. Лев сидел за столом, вскидывая взгляд на каждого входящего. Катя, с синевой под глазами, но с безупречно собранными волосами. Сашка, чье обычно добродушное лицо заострилось усталостью и постоянным напряжением. Баженов, нервно теребящий оправу очков. Крутов, от которого пахло металлом и машинным маслом.

— Начинаем, — голос Льва прозвучал негромко, но сразу прекратил любой шепот. — Михаил Анатольевич, ваш отчет.

Баженов вздрогнул, словно его толкнули, и раскрыл папку.

— Порошок… антисептический состав на основе норсульфазола и стрептомицина… испытания завершены. Эффективность против большинства грамположительных и грамотрицательных кокков, включая газовую гангрену, подтверждена. В полевых условиях, при присыпании ран первичной обработки, снижает риск сепсиса на сорок, иногда на пятьдесят процентов! Это настоящий прорыв! Так же ведем работу над формой мази.

В его голосе звучал триумф, но Лев видел, как пальцы химика дрожат.

— «Но»? — одним словом вернул его к реальности Лев.

— Но упаковывать не во что! — Мишка с силой швырнул на стол маленький бумажный кулечек. — Вощеный пергамент в дефицит. Единственная фабрика, которая делала его нужной плотности и пропитки в Ленинграде. Без герметичной упаковки гигроскопичный порошок отсыревает за сутки, он комкуется и становится бесполезен. Это, простите, мартышкин труд! Мы можем производить килограммы, но они превратятся в труху, не доехав до фронта.

Лев медленно взял со стола кулечек. Хрупкая бумажка казалась таким ничтожным барьером между жизнью и гниением в окопе.

— Александр Михайлович? — Лев перевел взгляд.

Сашка тяжело вздохнул, доставая исписанный пометками листок.

— Объехал всех поставщиков в городе и области. Вместо пергамента предлагают оберточную бумагу, газеты годовалой давности и картон. В Госснабе товарищ Никонов, Иван Федорович, разводит руками: «Все для фронта, понимаете? Боеприпасы, пайки, валенки. Ваш порошок — статья расходов второстепенная». Я ему говорю: «Это спасение жизней!» А он в ответ: «А патроны — это спасение Родины».

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печке. Лев смотрел в окно, на заснеженные крыши городка и серую ленту Волги. Где-то там, под Москвой, шло контрнаступление. А здесь, в тылу, война велась за бумагу.

— Я понимаю, — тихо произнес Лев. — Он не вор, он просто винтик в системе, которая не успевает перестроиться. Но это не оправдание. Решай, Сашка. Любыми способами, подключай Громова и Артемьева.

— Постараюсь, — кивнул Сашка, но в его глазах была тень сомнения.

— Пока Александр Михайлович решает вопрос с пергаментом, организуем цех ручной фасовки, — Лев перевел взгляд на Катю. — Екатерина Михайловна, выдели под это пустующий спортивный комплекс на территории НИИ. Он отапливается. Набираем работниц — жен бойцов, подростков старших классов, всех кого найдем. Установим печи-буржуйки для просушивания воздуха. Это будет медленно, трудоемко, но это даст хоть что-то. Хотя бы для нужд нашего госпиталя и малые поставки на фронт.

Катя молча кивнула, делая пометку в блокноте. Ее спокойная деловитость была лучшим ответом на любой кризис.

— Николай Андреевич, — Лев посмотрел на инженера. — Нужны весы, точные, думаю аптечные подойдут.

— Штук десять найду, — буркнул Крутов. — С лабораторного склада спишем как списанные по износу. Сделаем, Лев Борисыч.

Лев откинулся на спинку кресла. В голове мелькнул образ Ладоги, Дороги жизни из старых исторических хроник. Сейчас в нем было нужны, тяжелые переправы и все прочее. Их секретный туннель из Ленинграда работал, но везти по нему пергамент… это было бы верхом расточительности.

— Всем спасибо. К работе, — он закончил планерку, дав понять, что дискуссия окончена.

Когда все вышли, он подошел к окну. Его «Ковчег» стоял, как гигантский улей, из трубы котельной валил густой дым. Они производили лекарства, идеи, надежду. И все это могло разбиться о бумажную стену.

Через несколько дней бывший спортивный зал НИИ, так и не введённый в эксплуатацию по понятным причинам, преобразился. Пол застелили старыми простынями, что бы не испачкать покрытие. Вдоль стен громоздились печки-буржуйки, накаляясь докрасна и выжигая из воздуха влагу. Воздух был густым, пахло жженым деревом, пылью и едва уловимо — лекарствами.

Катя, в белом халате поверх теплого платья, обходила длинные столы, за которыми сидели три десятка женщин и девушек-старшеклассниц. На всех марлевые повязки и грубые хлопчатобумажные перчатки. Работа была ювелирной: на крошечных аптечных весах нужно было отмерить ровно пять грамм белого порошка, аккуратно, не рассыпав, пересыпать в заранее склеенные конвертики из того скудного запаса пергамента, что был, и запаять шов над пламенем спиртовки. Получались неуклюжие, но герметичные кулечки.

Работали молча, сосредоточенно. Слышен был лишь шелест бумаги, легкий стук гирек и шипение спиртовок.

— У вас хорошо получается, Валентина Петровна, — тихо сказала Катя, останавливаясь за спиной бывшей учительницы литературы. Та вздрогнула, подняла на Катю усталые, но спокойные глаза.

— Стараемся, Екатерина Михайловна. Знаете, мы тут шепотом называем этот порошок «ангельской пылью». Сидим, руки трясутся от напряжения, и представляем, как он там, на фронте, какому-нибудь мальчику… — она замолчала, сглотнув комок в горле.

— Я знаю, — Катя положила руку ей на плечо. — Они это обязательно почувствуют.

Вдруг послышались сдавленные всхлипы, Катя двинулась на звук. Шестнадцатилетняя Лида, худая, как тростинка, сидела, уткнувшись лицом в заляпанный клеем стол. Перед ней лежала маленькая кучка отсыревшего, превратившегося в комок порошка.

— Я… я полдня его сушила… — девушка рыдала, не стесняясь. — А шов плохо сделала… он отсырел… все пропало!

Катя присела рядом, отодвигая испорченный порошок.

— Ничего, — ее голос был твердым, но без упрека. — Ничего страшного. Ты поняла свою ошибку?

— Да… — всхлипнула Лида. — Надо лучше запаивать.

— Вот и хорошо. Теперь будешь делать лучше всех. Утрись и бери новый, один испорченный пакет — это не катастрофа. Катастрофа это если ты из-за него бросишь дело.

Лида, все еще всхлипывая, кивнула и потянулась к стопке чистых заготовок. Катя смотрела на этих женщин и девушек, на их согнутые спины, на их пальцы, красные от клея и огня. Это был ее фронт, тихий, без выстрелов, но от исхода этой битвы зависели жизни на том, настоящем.

***

Свинцовый свет зимнего дня едва пробивался через высокие окна приемного отделения, выхватывая из полумрака клубы пара от дыхания и кровавые следы на полу. Поток не прекращался — санитарные эшелоны шли один за другим. Лев, только что спустившийся из цеха фасовки, почувствовал знакомое изменение в гуле помещения — учащенные шаги, сдержанные команды, хлопок дверей в реанимацию. Что-то было не так.

Он вошел в предоперационную, на каталке лежал боец. Очень молодой, почти мальчик, с восковым, землистым лицом. Глаза были закрыты, дыхание поверхностное, учащенное. Два зияющих входных отверстия — ниже ключицы и в правой подвздошной области. Санитар быстро, но аккуратно срезал с него гимнастерку, обнажая худое, почти детское тело.

— Рядовой Новиков, — отчеканил дежурный врач, вкладывая в карту листок с отметками. — Два пулевых, торакоабдоминальное ранение. Открытый пневмоторакс, признаки внутреннего кровотечения. Шок III степени.

Еще один чудом "доехавший" до Ковчега живым. И хотя со стороны может показаться, что в реалиях 1941, подобные больные могли живыми прибывать в Куйбышев, они прибывали. Целыми эшелонами, порой по 150 человек за раз, с тяжелейшими ранениями, требующие срочного оперативного вмешательства. Но за девять лет работы Льва, он уже добился изменения хода истории.

К каталке подошел Юдин. Он не спеша обработал руки, попросил резец, быстрым движением расширил грудную рану. Свист выходящего воздуха подтвердил диагноз. Он провел пальцем по животу — напряжение, доскообразный живот. Затем посмотрел на Льва. Его взгляд был тяжелым и безжалостным.

— Лев, это на девяносто девять процентов смерть на столе, — его голос был низким, без эмоций. — Легкое разорвано, в брюшине — калейдоскоп. Печень, кишечник. Давай не будем мучить парня, обезболим и дадим уйти достойно. У нас нет лишних часов, нет лишней крови. Есть другие, кого мы можем спасти.

Лев смотрел на лицо бойца. Без усов, с остатками подростковой пухлости на щеках. Ему бы в училище или на танцы ходить. А не лежать здесь с дырой в груди. В этом лице он снова увидел Лешу.

— Нет, — голос Льва прозвучал тише, чем он ожидал. — Нет, Сергей Сергеевич. Один шанс из ста это не ноль. Я буду оперировать.

Юдин медленно покачал головой, но в его глазах мелькнуло не раздражение, а нечто вроде усталого уважения.

— Твое право, как главного. Твоя и ответственность.

— Александр Николаевич, — Лев повернулся к Бакулеву, который молча наблюдал за диалогом. — Не могли бы вы с своим учеником ассистировать?

Бакулев кивнул, уже двигаясь к умывальнику.

— Давайте, Лев Борисович. Посмотрим, что там у него внутри.

Операционная поглотила их. Яркий свет ламп, металлический лязг инструментов. Атмосфера была напряженной, но собранной, все понимали, на что идет Лев.

Он начал со вскрытия грудной клетки. Пневмоторакс, разрыв нижней доли легкого. Бакулев работал быстро и точно, как всегда. Наложил зажимы, начал ушивать.

— Дренируй, — бросил он ассистенту, и тот принялся устанавливать дренаж по Бюлау.

Лев перешел к своей части. Разрез по белой линии. Когда брюшина вскрылась, в операционной повисло тихое, почти благоговейное ругательство. Кровь, темная, почти черная, кровь, она заполняла полость. Петли кишечника были синюшными, отечными.

— Аспиратор! — скомандовал Лев.

Санитарка поднесла наконечник «Отсоса-К1». Пронзительный вой мотора на мгновение заглушил все остальные звуки. Лев работал почти на ощупь, пытаясь отыскать источник. Печень. Пуля прошла навылет, оставив рваный, кровоточащий канал.

— Ветвь воротной вены немного задета, — констатировал Бакулев. — Кровопотеря массивная.

Бойцу дополнительно подключили еще два пакета крови. В таких случаях, стандартно — попытаться прошить. Но ткани были размозжены, они рвались под иглой. Лев вспомнил методику, опробованную в другом веке, в другом мире. Он мысленно поблагодарил того неизвестного хирурга, чью лекцию он когда-то слушал, скептически хмыкая.

— Стерильный марлевый тампон. Большой, — распорядился он.

Санитарка удивленно посмотрела на него, но подала. Лев плотно, с усилием, затолкал марлю в раневой канал печени, прижимая ее к области кровотечения.

— Это что за варварство? — не удержался Юдин, наблюдавший с края.

— Временная тампонада, — не отрываясь от работы, ответил Лев. — Остановит кровь. Доступ к позвоночнику.

— Это интересно, но довольно опасно, — заметил Бакулев, однако его руки продолжали помогать Леву. — Ты удивляешь, Лев Борисович... Но другого выхода нет. Дави!

Лев продолжил ревизию. Пуля, пробив печень, ушла вглубь, к позвоночнику. Он осторожно пальцем, а затем зажимом, нашел ее — прилипшей к телу одного из поясничных отростков.

— Вот она, дура, — прошептал он.

— Осторожнее, Борисов, — голос Юдина прозвучал прямо у его уха. Старик встал рядом. — Там аорта. Чикнешь — и все, концерт окончен. Не геройствуй чересчур.

Лев кивнул, чувствуя, как пот стекает по его спине под халатом. Он взял другой зажим, длинный и тонкий. Ювелирная работа. Подвести концы под пулю, не задев сосуд. Миллиметр за миллиметром. Сердце колотилось где-то в горле. Наконец, щелчок. Пуля вынута и брошена в металлический лоток с сухим звоном.

Гемостаз был достигнут, раны ушиты, дренажи установлены. Бойца, все еще находящегося под наркозом, перевели в ОРИТ. Операционная замерла в внезапной тишине, нарушаемой лишь ровным гудением аппаратуры.

Лев снял перчатки, руки дрожали от напряжения. Он подошел к раковине, включил ледяную воду и сунул голову под струю. Ледяной шок прочистил сознание.

Юдин стоял рядом, вытирая руки.

— Ты выиграл, Борисов, поздравляю, руки у тебя что надо. Но это только на этот раз. На десять таких операций у нас нет ни сил, ни крови, ни времени. Это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Лев выпрямился, вода стекала с его волос на халат.

— С кровью проблем нет, Сергей Сергеевич. Система донорства, которую мы создали, работает. Банк крови пополняется ежедневно по всему союзу. Благодаря консерванту Баженова кровь хранится почти месяц, это не проблема.

Он посмотрел на Юдина, и в его глазах горел странный, холодный огонь.

— Проблема в нас. В том, хватит ли нам сил выигрывать каждый день. Мы должны не просто работать на поток. Мы должны учиться спасать тех, кого вчера еще считали безнадежными. Иначе мы просто конвейер по сортировке мяса.

Он не дождался ответа и вышел из операционной, оставив Юдина в раздумьях. В коридоре он прислонился к прохладной стене, закрыв глаза. Он спас одного, одного из сотни и тысячи. Но это была его война, и он был намерен вести ее до конца.

Война в отделении реанимации Неговского велась за каждый вздох. Ритмичный, монотонный звук — хриплое сжатие и разжатие резиновых мехов аппарата «Волна-1» — стал саундтреком этого места. Санитарки, сменяя друг друга, часами качали эти ручные мехи, вдувая воздух в легкие раненых с черепно-мозговыми травмами, отеком легких, тяжелыми контузиями. Но человеческие руки не были созданы для такого однообразного, изматывающего труда.

Лев, зайдя в ОРИТ, сразу увидел проблему. Молодая санитарка, девочка лет восемнадцати, сидела над бойцом с зияющей раной в груди. Ее лицо было бледным от усилия, пальцы побелели, вцепившись в меха «Волны». Ритм сбивался: то слишком часто и поверхностно, то с долгой, опасной паузой. Лев задумался о необходимости создать примитивный пульсоксиметр, уже продумав как и из чего его будет собирать команда Крутова.

— Она уже третью смену без нормального отдыха, — тихо сказал Неговский, появившись рядом с Львом. Его собственное лицо было искажала глубокая усталость. — Две таких за неделю свалились с острым тендинитом, кисти отказывают, они физически не могут сутками качать меха. Мы теряем людей из-за того, что не можем обеспечить им базовый, стабильный дыхательный цикл. Это тупик, Лев Борисович.

Лев молча наблюдал, как грудь раненого судорожно вздымается под неровными вдохами. Это была пытка и для пациента, и для того, кто его спасал.

— Ждать, пока санитарка выбьется из сил, а больной умрет от гипоксии? Нет. Я пойду к Крутову, у меня есть идея.

Час спустя в инженерном цеху, пахнущем машинным маслом, шел мозговой штурм. Лев, Крутов и его лучший инженер-электротехник, сутулый и вечно чихающий от пыли Анатолий Невзоров, стояли над разобранным аппаратом «Волна-1».

— Задача: создать электрический привод, который будет имитировать ритмичные нажатия на мех, — сказал Лев, чертя в воздухе пальцем. — Ровно, без сбоев. Частота — двенадцать-пятнадцать циклов в минуту. Глубина регулируемая.

Крутов, с лицом, испачканным толи маслом, толи сажей, хмуро разглядывал механизм.

— Сложность в том, чтобы не просто толкать, а именно имитировать плавное человеческое движение. Рывок — и можно повредить легкие. — Он потер переносицу, оставив черную полосу. — Двигатель... У меня есть несколько электродвигателей с эвакуированных заводов, от станков. Они были сломаны при транспортировке, но один наш умелец в свое свободное время отремонтировал. Шестерни и кулачковый механизм... — он огляделся, его взгляд упал на груду металлолома в углу. — Есть идея. Можно взять от старого типографского пресса, который мы вывезли из Харькова. Он как раз создает возвратно-поступательное движение.

Работа закипела. Цех превратился в сумасшедшую лабораторию. Сварка ослепительно вспыхивала, пахло горелой изоляцией и раскаленным металлом. Невзоров, не разгибаясь, паял, бормоча под нос формулы расчета амплитуды. Крутов, казалось, сросся со сварочным аппаратом. Лев не уходил, подавая инструменты, внося коррективы, основанные на смутных воспоминаниях о принципах работы современных аппаратов...

Глава 9. Порошок, кровь и воля ч.2

Через трое суток почти беспрерывной работы первый прототип, прозванный «Железными легкими», был собран. Это было уродливое сооружение из старых шестерен, приводного ремня и электродвигателя, прикрученное к раме от какой-то сельхозтехники, но оно работало.

Его принесли в ОРИТ и подключили к бойцу с респираторным дистресс-синдромом. Мотор с глухим урчанием пришел в движение. Кулачковый механизм плавно, с гипнотической регулярностью, начал давить на мех «Волны-Э1». Воздух пошел в легкие пациента ровно, с заданным ритмом.

— Работает... — прошептал Неговский, не веря своим глазам. — Лев Борисович, и правда работает! Это же очередной прорыв советской медицины!

Но эйфория была недолгой. Аппарат работал, но он был чудовищно громким. Его металлический скрежет и лязг пугали больных, находящихся в сознании. И его ритм был слишком механическим, безжизненным, лишенным той едва уловимой вариабельности, которая свойственна живому дыханию.

И тут случилось то, чего все боялись, но о чем не говорили. Крутов, три дня не отходивший от станка и питавшийся черным хлебом с колбасой и холодным чаем, вдруг странно выпрямился, его глаза стали стеклянными, и он беззвучно рухнул на пол, ударившись головой о станину токарного станка.

В цеху на секунду воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь мерным лязгом «Железных легких». Потом все бросились к нему.

— Николай Андреевич!

— Ловите!

Лев, сердце которого ушло в пятки, опустился на колени, нащупывая пульс. Он был слабым. Истощение, крайнее физическое и нервное истощение.

— Носилки! Срочно! В терапевтическое отделение! — скомандовал он, и его голос прозвучал хрипло от нахлынувших эмоций.

Когда Крутова унесли, Лев на минуту остался стоять посреди палаты. Он смотрел на работающий аппарат, на испуганные лица мельтешащих врачей и сестер, на пятно крови на полу. Цена. Все имело свою цену.

Уложив Крутова на койку, Лев отдал распоряжение начать инфузионную терапию с глюкозой. Через пятнадцать минут Крутов пришел в себя.

— Николай Андреевич, как себя чувствуете? — обеспокоенно спросил Лев.

— Вуух, голова немного кружится и побаливает, — Крутов потрогал голову и наложенную повязку.

— Вы свалились от усталости, товарищ главный инженер, — с небольшим укором проговорил Лев. — Я сегодня же введу новые правила работы для вашего цеха. А вам, — голос Льва стал грубым, — отлежаться тут! Прием порошка для регидратации и усиленное питание!

— Но...

— И слушать ничего не хочу! — не дал вставить и слова Крутову.

— Сестра! Принести порошок и проследите что бы Николай Андреевич съел две порции обеду! — уже выходя из палаты, бросил Лев.

Он вернулся в свой кабинет и издал приказ, который в иное время показался бы ему мягкотелостью: «Во всех инженерных и опытных цехах установить раскладушки, разрешить брать короткие перерывы на отдых. Ввести обязательные 8-часовые дежурства с усиленным пайком — двойная порция хлеба, жидкая каша с тушенкой. Никто не должен работать более двух смен подряд. Нарушители будут отстранены от работы».

Он отдал распоряжение секретарю и, оставшись один, прошептал в тишину кабинета:

— Мы потеряем больше, если будем терять людей. Работа должна быть маршевой, а не штурмовой. Иначе мы сломаемся, не дожив до Победы.

Несколько дней спустя.

Поздний вечер. Их квартира в «сталинке» тонула в тишине, такой редкой и ценной после оглушительного гула «Ковчега». Андрюша уже спал, укрытый одеялом, сшитым еще Анной Борисовой. Катя, сняв халат, осталась в простом темном платье. Она сидела в гостиной, и в ее руках был детский рисунок.

Лев вошел бесшумно, скинул вещи на спинку стула. Он увидел ее позу — сгорбленную, усталую — и замер. Потом подошел ближе.

На рисунке, выполненном кривыми, но старательными линиями, был изображен огромный корабль. Не морской, а скорее, воздушный, с несколькими этажами-палубами и большим пропеллером на крыше. Из трубы валил дым. А внизу, корявым, выученным буквам почерком было выведено: «ПАПИН КОРАБЛЬ ЛЕТИТ НА ВОЙНУ».

Катя не плакала. Слез, казалось, уже не осталось. Но по ее неподвижному лицу, по тому, как она сжимала уголок бумаги, Лев все понял. Война проникала везде, даже в детскую комнату.

Он не сказал ни слова. Не стал обнимать ее, произносить утешительные фразы. Все это было бы ложью. Вместо этого он сел за свой письменный стол, заваленный картами снабжения и отчетами, и взял перо. Чернила застыли в чернильнице, ему пришлось несколько раз тряхнуть ее.

Катя посмотрела на него, потом медленно встала, подошла к своему маленькому шкафчику и достала папку со сводками для Наркомздрава. Она села напротив, у другого конца стола, и тоже погрузилась в работу.

Они не разговаривали. Тишина в комнате была живой, густой, наполненной невысказанными мыслями, общей усталостью и той странной общностью, которая возникает между людьми, несущими один груз. Изредка их взгляды встречались над стопками бумаг. Ни улыбки, ни кивка. Просто короткое, мгновенное соединение — и снова погружение в работу.

Лев отложил перо, встал и подошел к двери детской, приоткрыл ее. Андрюша спал, зарывшись носом в подушку. Его ровное, чистое дыхание было самым мирным звуком на свете.

Лев постоял несколько минут, глядя на сына. Потом тихо прикрыл дверь и вернулся к столу. Он взял рисунок, который Катя оставила на краю стола, и аккуратно положил его перед собой.

— Он прав, — совсем тихо проговорил Лев, глядя на летящий корабль. — Я не здесь, я на своем фронте.

Катя подняла на него глаза, в них не было упрека. Только понимание, такое же тяжелое и безрадостное, как и его собственное.

Он снова взялся за перо. Война продолжалась.

***

Сортировочное отделение никогда не затихало. Бесконечный поток измученных лиц, запах хлора, крови и пота. Даша Баженова, уже на автомате проверяя документы нового поступления, почти не глядя протянула руку за следующей бумагой и замерла, не поверив своим глазам.

Фамилия Семенов. Деревня Малая Вишера. Там, под Новгородом, где она родилась и выросла, задолго до переезда в Ленинград.

Сердце её екнуло, сделав в груди больно. Она резко подняла глаза на носилки. Раненый — молодой парень, двадцати пяти лет, не больше. Лицо белое, как мел, под глазами фиолетовые тени. Черепно-мозговая травма, судя по поспешно наложенной повязке, с которой сочилась сукровица и кровь. Но черты... черты ей были знакомы. Это был младший брат ее подруги детства, с которой она сидела за одной партой десять лет назад.

— Машка... Машкин брат, — выдохнула она, не осознавая, что говорит вслух.

Санитары уже несли носилки в сторону нейрохирургического отделения. Даша, забыв про все — про очередь, про документы, — пошла рядом, не сводя глаз с этого воскового лица. Она машинально поправила сбившуюся повязку, ее пальцы сами нашли его руку — холодную и безжизненную.

В отделении Крамера ей не позволили войти в палату. Она ждала в коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене. Прошел час, потом два. Наконец, вышел сам Василий Васильевич. Увидев ее, он только покачал головой. Кратко, без лишних эмоций, как констатацию факта: «Несовместимо с жизнью, повреждены стволовые структуры, осколки черепа, внутримозговая гематома. Ни единого шанса на спасение».

Он прошел дальше, к следующей палате. Даша медленно вошла в палату. Его уже накрыли простыней, положив сверху историю. Она снова взяла его руку и села рядом. Говорить было нечего, да и не для кого. Ей и в голову не могло прийти, что подобный случай так выбьет её из колеи.

Она смотрела на его лицо и вдруг начала шептать. Названия родных полей, где они с его сестрой гоняли бабочек. Извилистую речушку, в которой купались жарким летом. Старую кривую березу на окраине деревни. Она шептала ему на ухо карту их общего, навсегда утраченного детства, словно пытаясь проводить его по этим знакомым тропкам в какой-то иной, невоенный мир.

Даша сидела еще с полчаса, пока санитары не пришли забрать тело. Она отпустила его руку и вышла в коридор. Не плача и ее рыдая. Просто двигаясь, на автомате.

Ночью Миша нашел ее не в их комнате, а в его лаборатории. Она сидела на табурете в темноте, уставившись в стену, на которой висела сложная схема синтеза нового анальгетика. Он не спрашивать что случилось. Он все понял по ее лицу — пустому и отстраненному.

Он не нашел слов. Никаких. Ни утешений, ни попыток обнять. Вместо этого он молча включил свет, подошел к своему рабочему столу, заваленному колбами и приборами, и начал работу. Звяканье стекла, шипение горелки, резкий химический запах. Он колдовал над установкой, пытаясь повысить выход действующего вещества, найти более чистый метод очистки.

Это был его язык. Его единственный способ утешить, защитить, сделать что-то реальное в мире, где слова потеряли всякий смысл. Даша сидела неподвижно, но через некоторое время ее взгляд медленно сфокусировался на его руках — точных, уверенных движениях. Она не плакала, она просто смотрела. И в этой молчаливой лаборатории, среди запахов спирта и реактивов, они нашли свое хрупкое, безмолвное причастие.

***

В преддверии нового года, актовый зал на шестнадцатом этаже был забит до отказа. Люди стояли в проходах, сидели на подоконниках. Собралось человек пятьсот — все, кто мог оторваться от смены: хирурги в еще не снятых халатах, санитарки с красными от бессонницы глазами, инженеры в промасленных комбинезонах, лаборанты, ученые. Воздух был густой, наэлектризованный усталостью и ожиданием.

Лев вышел к трибуне не торопясь. Окинул взглядом зал. Он видел эти лица каждый день — в операционной, в палатах, в цехах. Но собранные вместе, они производили гнетущее и одновременно воодушевляющее впечатление.

— Товарищи! — его голос, без усилия заполнивший зал, был ровным и твердым. — Мы не собираемся здесь для пустых речей. Пришло время подвести первые, суровые итоги первого года работы нашего НИИ.

Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в сознание.

— За шесть месяцев войны через наш «Ковчег» прошло двенадцать тысяч четыреста пятьдесят пациентов, включая и городское население, — В зале замерли. — Возвращено в строй тридцать восемь процентов, из числа раненых. — По залу прошел одобрительный гул. — Снижение послеоперационной летальности в отдельных отделениях на семнадцать процентов.

Он не стал зачитывать весь список достижений. Аппараты внешней фиксации, антисептический порошок, аспираторы, система переливания крови — они и так все это знали, они это создавали.

— Это не моя работа, товарищи, — голос Льва внезапно стал тише, но от этого только весомее. — Это ваша заслуга, ваши бессонные ночи. Ваш титанический, невидимый миру труд. От санитара, который сутками качает меха «Волны», до академика, который не спит ночами у микроскопа. Вы — те, кто держит вторую линию обороны. И вы держите ее блестяще, спасибо вам за вашу работу, товарищи! Я горжусь, что имею честь работать с каждым из вас!

Аплодисменты были негромкими, но искренними. Люди кивали, смотрели на него с надеждой.

— Но мы делаем это не только потому, что мы врачи, ученые, инженеры, — Лев повысил голос, вкладывая в него стальные нотки. — Мы делаем это для нашей Родины! Для наших семей, оставшихся в Ленинграде, Москве, Киеве! Для наших детей, которые должны расти в мире! Мы делаем это для товарища Сталина, который ведет нашу страну к Великой Победе!

Зал взорвался аплодисментами. Эти слова были тем языком, который все понимали, тем знаменем, под которым можно было идти и дальше.

— И я обещаю вам! — Лев перекрыл аплодисменты, и в зале снова воцарилась тишина. — Когда война закончится, а она обязательно закончится нашей Победой, я лично буду ходатайствовать о награждении каждого из вас, кто честно делал свое дело! О премиях! О том, чтобы каждый из вас отправился на лучшие курорты нашей необъятной страны — в Кисловодск, в Сочи, чтобы вы могли отдохнуть, восстановить силы, погреться на солнце!

Он видел, как на уставших лицах появлялись улыбки. Как люди смотрели на него не как на начальника, а как на человека, который дает им ту самую, зыбкую, но такую необходимую надежду на будущее. На полноценную жизнь после войны.

Он сошел с трибуны под гром аплодисментов. И чувствовал при этом не триумф, а тяжелую смесь удовлетворения и горечи. Он обещал им то, в чем не был до конца уверен сам. Но видел что этим людям нужна была эта искра. И он ее дал в полной мере.

Столы в актовом зале быстро разобрали, освободив место. Атмосфера стала неформальной, рабочей. Принесли кто что: черный хлеб, нарезанный тонкими ломтями, соленые огурцы в эмалированных ведрах, немного колбасы и несколько бутылок водки и коньяка.

Зазвучала гармошка. Кто-то из молодых санитаров завел лихую, хоть и грустную, фронтовую песню. Сначала пели немногие, потом подхватил весь зал. Люди стояли кружками, общались, смеялись. Смех был скупым, уставшим, но настоящим.

Лев с Катей обходили зал. Он — выпивал по рюмке горькой с хирургами, обсуждал последние новости с инженерами Крутова, благодарил пожилых лаборанток. Она — разливала чай, подходила к женщинам из цеха фасовки, тихо беседовала с ними.

В углу Лев заметил Юдина и Вороного. Обычно эти двое при встрече тут же начинали научный спор, часто переходящий в жаркую дискуссию. Сейчас они мирно стояли рядом, молча смотря на гуляющих. Юдин что-то сказал, Вороной кивнул, и на его обычно озабоченном лице на мгновение мелькнула тень улыбки.

— Видишь? — тихо сказала Катя, подойдя к Льву. — Они тоже устали, как и мы. Я думаю, у большинства из них тоже есть семьи, и им также тяжело. Ты молодец что решил устроить это собрание, Лёва. Им тоже нужна эта передышка.

Лев кивнул. Он видел, как Крутов, все еще бледный, но уже на ногах, улыбался какой-то шутке Невзорова. Видел, как Миша, обняв за плечи Дашу, показывал ей что-то на сложной схеме, висевшей на стене. Видел, как Сашка, отложив свой планшет, танцевал со своей Варей под гармошку, и на его лице наконец-то не было напряжения снабженца, а была просто человеческая нежность.

Это и была его армия. Нестройная, уставшая, состоящая из ученых, врачей, инженеров, санитарок и рабочих. Но это была самая сильная армия, какую он только мог себе представить.

Глубокая ночь. Гулянье давно закончилось, все разошлись по квартирам и общежитиям. Лев сидел один в своем кабинете. Перед ним лежала карта снабжения с новыми, нанесенными карандашом маршрутами, отчет Баженова о стабильности полиглюкина, докладная Сашки о том, что вопрос с пергаментом «решается на самом высоком уровне».

Он пытался работать. Выводил цифры, строил планы. Но веки наливались свинцом, буквы в отчетах расплывались. Силы, державшие его последние недели на чистом адреналине и воле, окончательно покинули его. Голова сама упала на сложенные на столе руки.

И ему приснился сон.

Не кошмар. Не взрывы, не стоны раненых, не лицо Леши. Ему снилась абсолютная, оглушающая тишина. Он стоял посреди бескрайнего поля, засыпанного снегом. Ни ветра, ни деревьев, ни пения птиц, ни гула моторов. Только белое безмолвие до самого горизонта. И эта тишина была настолько непривычной, настолько чужой и пугающей после месяцев постоянного гула, тревог и криков, что его сердце сжалось от ужаса.

Он проснулся от собственного стона. Резко выпрямился, тяжело дыша. В ушах стоял звон. За окном была все та же черная декабрьская ночь. Лишь несколько окон «Ковчега» горели внизу — дежурные отделения, ОРИТ, лаборатории, где работа не прекращалась ни на секунду.

Он провел рукой по лицу, смахнул влагу с век. Потянулся к графину, налил воды в стакан. Рука дрожала.

Потом, собрав волю в кулак, он снова взял перо. Его война продолжалась.

Глава 10. Интерлюдия Алексей Морозов — Лёшка. Окно

7 июля 1941 года, 10:47. Командный пункт ПВО, Белосток.

Капитан Игорь Семёнов, бывший командир батареи 76-мм зениток, а теперь начальник противовоздушной обороны Белостокского укрепрайона, прильнул к стереотрубе. Его мир состоял из расчерченного на сектора неба, зазубренных верхушек деревьев на горизонте и пронизывающего тишину гула вражеской авиации, доносившегося с запада. Не того привычного гула одиночных разведчиков. Это был ровный, нарастающий гул группы самолетов, что летели их убивать.

— "Кулон-один", "Кулон-два", доложите обстановку, — спокойным, будничным голосом передал он в ларингофон. "Кулоны" — двух постов визуального наблюдения, вынесенных на водонапорные башни моментально откликнулись.

В наушниках затрещал голос, сдавленный от напряжения:

— "Шкатулка", я "Кулон-один", вижу группу… Девять… десять силуэтов. Высота примерно три с половиной тысячи. Курс на Белосток. Похоже "Хейнкели-111". Западный сектор, повторяю западный сектор десять силуэтов.

— "Кулон-два", подтверждаю, вижу шесть… поправка семь "мессеров" выше них. Идут как прикрытие.

Семёнов мысленно отметил: 10 He-111, 7 Bf-109, рабочая группа, не армада, расчётливый удар. Они, видимо, решили, что пулемётчиков можно задавить бомбами с недосягаемой высоты, а «мессеры» потом пройдутся штурмовкой по уцелевшим. Стандартно и самоуверенно, обычная тактика, добить окруженцев.

— Всем постам, "Гроза-один". Цели заходят на западный сектор. Бомбардировщики — приоритет. Батареям "Орёл" и "Сокол" — ждать моего сигнала. Пулемётным расчётам — не выдавать себя, молчать. Я повторяю: не открывать огонь. Ваша цель истребители, если пойдут на снижение.

По всем телефонным линиям и радиочастотам пронеслась тихая, чёткая команда. Двести с лишним спаренных "Максимов", чьи стволы уже неделю держали немцев в страхе, затаились. Их расчёты, залегли в ячейках возле своих батарей... Гул перерос в рёв.

10:53. Первая тройка He-111, ведомая опытным обер-лейтенантом, вышла на боевой курс. Пилот видел внизу расплывчатые квадраты города, воронки от взрывов, и ничего более. Ни привычных сумасшедших перекрестий трасс, которыми встречали пикировщиков, ги сами батареи, ничего. "Русские спрятались, или у них кончились патроны", — мелькнула у него мысль.

В этот момент капитан Семёнов, следивший, как группа входит в зону одновременного поражения его тяжёлых батарей, нажал тангенту.

— "Орёл", "Сокол". По ведущим. Огонь!

С запада и востока от города, из тщательно замаскированных позиций в оврагах и ложных развалинах, ударили восемь 85-мм зенитных орудий 52-К (те самые, с эшелона) и шесть 76-мм зениток обр. 1938. Они работали будто на полигоне, ведя сосредоточенный огонь по заранее пристрелянным целям. Первые разрывы рванулись не в строю бомбардировщиков, а впереди них, создавая сплошную стену из стали и огня.

Для немецких пилотов это было как удар об стену. Их вдруг встретил адский ливень. Ведущий He-111 вздрогнул, будто споткнулся, и из его правого двигателя вырвался густой чёрный шлейф. Секунда — и весь бомбардировщик, не сбросив ни одной бомбы, клюнул носом и, разваливаясь на части, понёсся к земле, оставляя за собой жирный след дыма.

— Mein Gott! Flak! Schwere Flak*! — закричал кто-то в эфире, и стройный порядок мгновенно распался. Бомбардировщики, сбрасывая бомбы куда попало, чтобы облегчить бомболюки, начали отчаянные противо-зенитные манёвры.

Mein Gott! Flak! Schwere Flak*! - Боже мой! Зенитный! Тяжелая зенитная артиллерия! (перевод)

10:55. «Мессеры», летевшие выше, прореагировали мгновенно. Их командир, видя панику, приказал:

— Jagdstaffel*, атакуем зенитные позиции! За мной! — Немцы были кем угодно, подонками, нацистами, но трусами их назвать было нельзя и воевать они умели...

Jagdstaffel* - эскадрилья истребителей.

Семёрка Bf-109, как стая ястребов, пикировала вниз, намечая себе цели — демаскировавшие себя вспышками выстрелов батареи. Они были уверены в себе. Один заход — и русские зенитчики будут перебиты.

Они не знали, что попали в ловушку...

— Пулемётным расчётам! По истребителям! Огонь на поражение! — скомандовал Семёнов.

Земля неожиданно ожила. Сотни пулемётных стволов, до этого молчавшие, выплюнули вверх сходящиеся веера трассирующих пуль. Это была не стрельба, это был расстрел, один сплошной стальной шторм. Воздух на высотах до тысячи метров стал кипеть от свинца. Первый же "мессер", попытавшийся зайти на батарею, был прошит сразу с трёх сторон. Он закрутился волчком и врезался в поле, не успев даже выровняться. Второй, получив очередь в бензобак, вспыхнул ярким факелом.

Немецкие лётчики ошалели. Они ждали редких, неточных очередей, а их встретил сплошной, управляемый огненный ливень. Пилоты рванули ручки на себя, пытаясь выйти из этой мясорубки, но некоторым было слишком поздно они были на слишком низкой высоте. Ещё один Bf-109, пойманный в перекрёстье сразу двух установок, разлетелся в облаке взрыва на обломки.

10:58. Над полем боя воцарился хаос. Два He-111, объятые пламенем, тянули к земле. Ещё один, с оторванным крылом, падал, вращаясь. Остальные бомбардировщики, беспорядочно сбросив смертоносный груз на свои же передовые позиции (оглушительные взрывы донеслись с запада), дали полный газ и, прижимаясь к земле, удирали на запад. «Мессеры», потеряв три машины за минуту, также вышли из боя, рассыпавшись и набирая высоту.

Всего шесть минут. С момента первого выстрела до момента, когда последний немецкий самолёт скрылся за горизонтом.

11:05. Штаб обороны.

Морозов, наблюдавший за боем с того же КП, опустил бинокль. Его лицо было каменным.

— Итог? — спросил он, не оборачиваясь.

Капитан Семёнов, бледный от адреналина, но собранный, сверялся с только что поступившими донесениями.

— Товарищ полковник. По предварительным данным:

Сбито: четыре He-111, три Bf-109. Ещё два «Хейнкеля» ушли со шлейфами, дотянут ли до аэродрома — вопрос.

Наши потери: одна 76-мм пушка повреждена осколком бомбы, расчёт — двое легкораненых. Один пулемётный расчёт уничтожен прямым попаданием 20-мм снаряда с "мессера"… все погибли. Бомбы противника упали в основном в нейтральной полосе и на их же переднем крае. Ущерба городу и основным позициям нет.

Морозов кивнул, не было ни тени ликования. Погиб расчёт пулеметной установки статистика войны, чьи-то перечеркнутые судьбы...

— Хорошо работали. Похоронить своих с почестями. Представь отличившихся к наградам. А этих… — он мотнул головой в сторону запада, где над лесом висели два чёрных столба дыма, не хоронить собаке собачья смерть.

Он повернулся к ожидавшему связисту.

— Передать полковнику Носову: "Небо чистое. Погода для прогулки благоприятствует. Начало — по плану". И передать всем командирам секторов: с этого момента — полная готовность номер один. Немцы сейчас будут чесать затылки и листать уставы. У нас есть не больше суток, пока они не придумают, что делать дальше, используем их.

В штабе 8-го авиакорпуса Люфтваффе через час будет лежать радиограмма: " Эскадрилья KG-53. Отчёт о вылете на подавление ПВО в районе Белосток. Задание не выполнено. Встречены организованным огнём тяжёлой и лёгкой зенитной артиллерии необычной плотности. Потеряно 4 He-111 и 3 Bf-109. Ещё 2 He-111 тяжело повреждены. Рекомендую присвоить району наивысший приоритет угрозы. Полётов на малых и средних высотах избегать. Требуется дополнительная разведка и пересмотр планов нейтрализации объекта."

Именно этой паузой, этим запросом "на пересмотр", Морозов и собирался воспользоваться по-полной.

7 июля 1941 года, 11:20. Штаб обороны Белостока.

Алексей Морозов, полковник НКВД, стоял у карты, не отрывая взгляда от жирной синей дуги, сжимавшей город.

— Доложили, — сухо сказал начальник штаба, положив перед ним свежую сводку ПВО. — Семь сбитых подтверждено. Два "хейнкеля" дымят, едва тянут. Их истребители получили по зубам. Небо над городом — наше, на время наше. — уточнил он...

— На время, — повторил Морозов, и в его голосе прозвучала сталь. — Значит, их артиллерийские корректировщики ослепли. Значит, их пикировщики не сунутся без прикрытия. Значит, у немецкой пехоты за спиной пустота. — Он ударил кулаком по карте, по синей дуге. — Это не пауза — это окно. И мы в него войдем.

Он обернулся к собравшимся командирам. Лица — усталые, невыспавшиеся, но не сленный взгляд горел в их глазах. В их душах была та же ярость, что копилась в городе с первых сожженных немцами деревень.

— Операция "Молот" начинается сейчас, — голос Морозова резал тишину, как стеклорез. — Пока они чешут затылки и пишут отчёты о "необъяснимых потерях", мы ударим. Цель — не прорыв ради прорыва. Цель — пленные наши советские граждане и их свобода. — Он ткнул пальцем в отметки дулагов. — Там наши, их не кормят, не оказывают медицинской помощи. Наших сестёр… — он сделал едва заметную паузу, и по залу пронёсся низкий, звериный гул, — …там насилуют и выбрасывают, как тряпки. Каждый час там — смерть. Мы вырвем этих людей у европейских нелюдей, палачев в человеческом обличие...

Он видел, как сжимаются кулаки у майора Орлова, танкиста. Как застывает, будто из стали, лицо у начальника артиллерии. Как политрук сводного полка, сухой, как щепка, старший лейтенант Борисов, беззвучно шевелит губами, повторяя цифры из только что зачитанных разведдонесений о дулагах.

— Группа "Таран", — Морозов перевёл взгляд на Орлова. — Ваши КВ и вторым эшелоном Т-26. Ваша задача — не прорваться. Ваша задача — проломить. Сделать в их обороне дыру, в которую пролезет танк. Всю нашу артиллерию — на поддержку, все миномёты. Бить по их второй линии, по резервам, не давать им поднять головы. Будете продавливать, пока не упрётесь в их костяк. Тогда — отходите на исходные, под прикрытие наших окопов.

— Группа "Молот", — взгляд упал на молодого, но посеревшего от ответственности капитана Ветрова, командира батальона Т-24 и БТ-7. — Вы — остриё, движетесь сразу за "Тараном". Как только дыра будет сразу — в неё. И полный газ! С вами — десант на броне, грузовики с оружием. Проводники от Носова знают дорогу. Ваша задача — дойти, освободить, развернуться и бить назад. Времени на раскачку нет. Шесть часов, максимум — восемь. Поймёте, что не успеваете, — возвращаетесь с тем, кто есть, но вы должны успеть.

— "Наковальня" — это мы, — Морозов обвёл взглядом остальных, мы все кто остается в котле. — Как услышите, что "Молот" вернулся и ввязался в драку с внешней стороны — это ваш сигнал. Поднимаете всё: КВ, пехота, броневики. Бьём по той же дыре, но уже изнутри. Зажимаем тех, кто там остался, между нами и "Молотом". И тогда — только тогда — открываем дорогу обозу со слабыми и раненными, а они поверьте будут в большом количестве в дулагах.

Он сделал паузу, давая приказу дойти до каждого, до сердца, не до мозга.

— Вопросы? Нет? — В зале молчали. — Тогда запомните самое главное. Сегодня мы воюем не за высоту и не за километр. Мы воюем за людей. За каждого, кого вытащим из того ада. Каждый ваш снаряд, каждый патрон, каждый шаг — это глоток воды для умирающего, это шанс для изнасилованной девчонки, это плюс один штык в нашем строю. Они думают, что мы в ловушке. Сегодня мы покажем им, кто на самом деле в западне. К выполнению!

14:00. Исходные позиции, юго-западный сектор.

Земля содрогалась вся артиллерия Белостока, от 122-мм гаубиц до ротных миномётов, говорила одним голосом. Огненный вал катился по немецким позициям, выжигая окопы, смешивая с грязью пулемётные гнёзда. Дым и пыль стояли стеной.

— "Таран", Таран», вперёд! — хрипел в микрофон майор Орлов, высунувшись по пояс из башни своего КВ.

С земли, будто чудовищные бронированные жабы, выползли десять КВ-1. За ними, будто пригнувшись, шли Т-26. Немецкая оборона, оглушённая артналётом, оживала с запозданием. Из клубов дыма брызнули первые трассы противотанковых ружей, застучали бронебойные по лобовой броне КВ, оставляя лишь белые следы.

— Пехота, за танками! За мной! За Сталина! — кричал политрук Борисов, поднимая из траншеи первую цепь. Его лицо было искажено не страхом, а холодной ненавистью. Он час назад показывал бойцам снимки, сделанные разведчиками Носова: горы трупов у проволоки, глаза детей, смотревшие в небо в расстрелянной деревне. Теперь эти глаза выжигали у него душу, за спиной в каждом солдате горела ярость и желание вступить в бой с врагом.

Немцы дрались отчаянно, профессионально. Они отсекали пехоту от танков миномётным огнём, пытались бить по бортам тяжелых танков из уцелевших орудий. Но "Таран" был не остановить. КВ, игнорируя пулемётный огонь, давили пулемётные гнёзда гусеницами, 76-мм пушки методично выбивали дзоты. Это был не прорыв — это было продавливание. Метр за метром, окоп за окопом, ценой двух подбитых Т-26 и десятков жизней пехоты, синяя линия на карте Морозова треснула.

14:47. Радист в танке Ветрова услышал хриплый голос Орлова:

— "Молот"! Проход на участке "Роща" очищен! Дави газ, пока не закрыли!

— Всем машинам! Полный вперёд! Десант, держись! — закричал Ветров.

И "Молот" пришёл в движение. Быстроходные БТ-7 и Т-34, ревя моторами, рванули вперёд, обходя дружественные КВ и Т-26, ещё ведущие бой. За ними, подпрыгивая на колдобинах, неслись грузовики, набитые ящиками с винтовками и тёмными, круглыми, как яблоки, гранатами. На броне каждого танка, прижавшись к башне, сидел десант. Так было не положено по уставу, но так делал Морозов, так посоветовал Лешке его друг Лев...

Они проскочили последнюю линию немецких окопов, где шла рукопашная, и вырвались на проселочную дорогу. Позади оставался грохот боя, дым, смерть. Впереди было тихое, июльское поле, лес… и ад за колючей проволокой.

Ветров обернулся. На броне его Т-34, сидел молоденький лейтенант-пехотинец. Тот смотрел не вперёд, а назад, на удаляющийся дым Белостока. Его лицо было мокрым.

— Чего ревёшь, лейтенант? — крикнул Ветров, перекрывая рёв мотора.

— Там наши остались… продавливать… — прокричал в ответ лейтенант.

— А мы за новыми едем! — рявкнул Ветров. — Чтобы их стало больше! Понял? Теперь держись крепче! Скоро и нам пострелять придется!

И "Молот", этот стальной кулак, вырвавшийся из тисков, понёсся по пыльным дорогам Белостокщины. Навстречу тишине, которая через час должна была взорваться криками мести и лязгом разрываемой колючей проволоки.

А в Белостоке, на НП, Морозов, слушая стихающие звуки боя на участке прорыва, смотрел на часы.

— Шесть часов, — тихо сказал он никому, кроме себя. — Даю вам восемь. Но вернитесь. И приведите с собой наших...

7 июля 1941 года, 15:17. Дулаг №3 "Лесной", в 18 км западнее Белостока.

Жара стояла такая, что воздух над колючей проволокой дрожал, как над раскалённой плитой. Запах — сладковато-трупный, с нотками испражнений и безысходности. Лагерь не был похож на военный объект. Это была просто поляна в лесу, обнесённая в два ряда колючкой. Ни бараков, ни навесов. Люди лежали прямо на земле, в грязи, превратившейся в пыль, или сидели, обхватив колени, уставившись в никуда. Их было тысячи. Молчаливых, апатичных, с лицами, на которых голод и безысходность стёрли всё человеческое.

На четырёх угловых вышках, сколоченных из свежего соснового горбыля, лениво переминались с ноги на ногу часовые. Не немцы. Люди в мешанине униформы — что-то от вермахта, что-то гражданское. Хиви, предатели, украинцы из вспомогательной охраны. Их было 150 нелюдей на весь лагерь, при 30 немцах. Им было скучно. И от скуки они развлекались...

Один из них, дородный похожий на цыгана или турка холопец с бычьей шеей, спустился с вышки и, похаживая вдоль проволоки, тыкал штыком в тех, кто лежал слишком близко. Не чтобы убить — чтобы поиздеваться. Заставить вздрогнуть, отползти.

— Москаль, куда прешь? Место твое там, у лужи, — хрипло говорил он на сельском диалекте, дикой смеси польских и русских слов, пиная сапогом в бок худющего, седого старшину. Тот лишь глухо застонал, даже не открывая глаз.

Рядом, у ворот, двое других охранников раздавали "пайку" — черпаком из бочки выливали мутную жижу, вчерашние помои, прямо в протянутые котелки или просто в ладони. Смеялись, когда кто-то ронял драгоценную грязь.

— Свиньи, — бросал один, плюясь. — И зачем вас кормить? Все равно сдохнете.

В глазах пленных, которые смотрели на них, не было даже ненависти. Презрение для них выбравших смерть, предательство всего человеческого в себе вызывало лишь презрение, но хиви этого было не понять...

15:23 Сначала это был далёкий, нарастающий гул, не похожий на привычный ропот леса. Потом — лязг гусениц. Часовой на западной вышке лениво обернулся, приставил ладонь к глазам. Его лицо сначала выразило недоумение, потом — ужас.

Из-за деревьев, поднимая тучи пыли, выскочили три быстроходных танка БТ-7. На их скошенных башнях алели красные звёзды. За ними, подпрыгивая на кочках, неслись три грузовика "ЗИС-5", с кузовов которых уже спрыгивали, цепляясь за борт, бойцы в пилотках и гимнастёрках.

У часового не было времени даже крикнуть. Первая же длинная очередь из танкового пулемёта ДТ, прошила его вышку насквозь. Деревянные щиты вспыхнули щепками, тело охранника дёрнулось и рухнуло вниз, в колючку.

В лагере на секунду воцарилась оглушительная тишина. Даже охрана у ворот замерла, черпак застыл в воздухе. Тысячи глаз уставились на танки.

Потом тишину разорвал визг.

— Танки! Русские танки! — заорал один из хиви у ворот, швырнув черпак и хватая с плеча винтовку. Но стрелять было некуда — танки уже разворачивались, ведя огонь по остальным вышкам. Пулемётные очереди сшибали второго, третьего часового. Четвёртый, в панике, попытался спуститься по лестнице, сорвался и сломал ногу, застряв в проволоке.

Охрана поняла всё за секунду. Никакого героического сопротивления, сплошная паника. Они бросились к воротам, не чтобы закрыть, а чтобы ОТКРЫТЬ И БЕЖАТЬ. Дородный щирый украинец похожий толи на турка, толи цыгана, ещё минуту назад издевавшийся над стариком, бежал, спотыкаясь, крича что-то нечленораздельное. Но было уже поздно...

С брони первого БТ-7 спрыгнул рослый сержант с обветренным лицом. В его руках был ППШ. Он даже не целясь дал короткую очередь поверх голов бегущих к воротам охранников.

— Ложись, сволочи! — проревел он хриплым, но чётким голосом.

Но сдаваться предателям было страшно, слишком много невинной крови на руках. Охранники в ужасе отпрянули от ворот, увидев перед собой не только танки, но и рассыпавшуюся в цепь роту десантников. У тех в руках были ППШ, винтовки, ручные пулемёты Дегтярёва. Исход противостояния был ясен даже им, туповатым садистам.

И в этот момент взорвалось то, что копилось неделями.

Сидящий у проволоки седой старшина, которого только что пинали, внезапно вскинул голову. В его потухших глазах вспыхнула бешеная искра. Он не крикнул, а зарычал. И бросился не к воротам, а на ближайшего охранника — того самого цыгана или турка, бойца УПА. Тот, оглушённый рёвом моторов и выстрелами, даже не успел развернуть винтовку. Старшина, весивший килограммов пятьдесят, вцепился ему в горло, повалил на землю и начал бить головой о камни.

Это было сигналом.

Лагерь восстал. Даже не как армия — как разъярённый зверь. Те, кто ещё минуту назад не мог подняться, находили силы вскочить. Они не бросались к воротам навстречу спасителям. Они бросались на охранников. Камни, палки, голые руки. Хиви, оказавшись в ловушке между танками снаружи и бушующей толпой внутри, обезумели. Они метались, стреляли наугад, пытались отбиться прикладами. Но против сотен пар рук, ослеплённых ненавистью, это было бесполезно. Их затаптывали, душили, разрывали на части.

Сержант с ППШ, наблюдая эту бурю, лишь холодно кивнул.

— Похоже, наши клиенты сами разберутся с садистами, — бросил он пулемётчику. — Второе отделение — к воротам! Открывать и наводи порядок! Первое — с флангов, чтоб никто не ушёл в лес! Третье — к грузовикам, начинать раздачу оружия и погрузку тяжёлых!

Его голос, грубый и не терпящий возражений, резал воздух, как нож. Десантники, не обращая внимания на кровавую вакханалию в центре лагеря, чётко выполнили приказ. Ворота распахнулись. Одни бойцы поставили у выхода пулемёты, другие уже тащили с грузовиков ящики с винтовками Мосина и гранатами РГД-33.

К ним уже бежали первые из пленных — те, у кого ещё горели глаза. Не все. Многие просто стояли и смотрели, не веря. Но были и те, кто сам искал глазами командира.

— Здоровые, кто может драться — сюда! — кричал молодой лейтенант, встав на ящик. — Получайте оружие! Раненых, кто не может идти — к грузовикам! Командиры, политработники — ко мне на построение!

Порядок возникал поверх хаоса. Стихийная месть постепенно угасала, выполнив свою работу. Теперь в лагере было две реальности: в центре — кровавая лужа и несколько изуродованных тел в форме хиви, а по краям — уже формирующиеся шеренги людей, которые с жадностью хватали винтовки и слушали короткие, рубленые команды.

А из леса на опушку уже выезжали всадники — кавалеристы Носова. Они вели за собой волокуши — примитивные из жердей и плащ-палаток. Их было человек пятьсот.

— Тяжелораненых и неходячих — на волокуши! — скомандовал их старший, коренастый старшина. — Живее! У нас шесть часов, чтобы оттащить их в укрытие!

Работа закипела. Десантники и уже вооружённые пленные носили на носилках и волокушах живые скелеты — тех, кто был на грани. Грузовики, забитые до отказа, уже уезжали в лес, к скрытой базе, чтобы, разгрузившись, вернуться за следующей партией.

Сержант с ППШ смотрел на это, сверяясь с часами. Прошло сорок минут. Один лагерь. Восстание. Начало эвакуации. Формирование батальона.

— Нормально, — пробормотал он себе под нос. — Успеваем...

Он посмотрел на строящихся у грузовиков бывших пленных. В их глазах уже не было животного ужаса или слепой ярости. Там появилось нечто — жёсткое, сосредоточенное. Жажда, не просто мести, жажда возвращения в строй. Они рвались в бой, к своим... И это было страшнее любой ярости.

***Перед "завершением" данного тома, порядок глав будет изменён***

Глава 11. Сигнал из глубины

Воздух в ОРИТ был густым и спертым, несмотря на усилия вентиляции. Его вытесняли запахи — хлорки, пота, сукровицы и сладковатый, тошнотворный дух гниющей плоти, который не брал даже хлорамин. Лев Борисов стоял у дальней койки, вглядываясь в лицо бойца. Торакальное ранение, дренаж по Бюлау, вроде бы стабильно. Пульс ровный, чуть учащенный, давление на нижней границе нормы. По всем видимым параметрам — держится.

Но Лев не отходил. Он чувствовал это кожей, что-то было не так. Не та бледность, не та глубина дыхания. Не хватало какого-то звена, самого важного — объективного подтверждения его клинического предчувствия.

— Дежурная сестра! — его голос прозвучал резко в ночной тишине отделения.

Из-за ширмы появилась Татьяна, молодая женщина с уставшим, но предельно собранным лицом. В ее глазах не было страха, лишь ожидание задачи.

— Товарищ главный врач?

— Вот этот боец, Семенов. Вы ничего не замечаете?

Татьяна внимательно посмотрела на раненого, ее взгляд скользнул по лицу, губам, кончикам пальцев.

— Цианоза нет, Лев Борисович. Дышит ровно, двадцать два раза в минуту. Но… — она замолчала, подбирая слова. — Он не синеет, доктор, это верно. Но как-то… сереет, что-ли. Кожа становится восковой, матовой. И взгляд… становится пустым, остекленевшим. Пока я не встряхну его слегка за плечо и не заставлю глубоко подышать. Тогда на минуту проясняется.

Ее слова повисли в воздухе, точные и неумолимые, как приговор. «Сереет» и «Пустой взгляд». Это были не симптомы из учебника, это был язык опыта, наблюдения, стоявшего на грани интуиции. И это было куда страшнее любой синюшности. Синий цвет это крик организма. Серебристая матовость это шепот перед самым концом.

Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Они все здесь, в этом отделении, были слепцами. Они тыкались пальцами в слонов раненой плоти, пытаясь по косвенным признакам, по шепоту, угадать, где таится самая большая опасность. Они ждали, пока тело само закричит о помощи, а нередко этот крик был уже последним.

Он кивнул Татьяне.

— Спасибо. Продолжайте наблюдение, усильте оксигенацию.

Он вышел из ОРИТ, и не заходя в свой кабинет, провел обход, его шаги отдавались гулко в пустующих коридорах. Было шесть утра. Он прошел мимо спящих палат, мимо тихо гудящих аппаратов «Волна-Э1», мимо операционных, где уже начинали готовиться к утренним плановым вмешательствам. Его не остановила ни усталость, ни голод. В голове стучала одна мысль: «Эхолот. Нам нужен эхолот, чтобы видеть сквозь туман».

После, Лев спустился инженерный цех. Здесь пахло машинным маслом, озоном и раскаленным металлом. Даже ночью здесь не затихала работа: стучали молотки, шипели сварочные аппараты, скрежетали напильники. Льва здесь знали, и дежурный мастер лишь кивнул ему, указывая головой вглубь цеха, где у большого верстака, заваленного схемами и обломками аппаратуры, сидели главный инженер Крутов и его правая рука, Анатолий Невзоров.

Крутов смотрел на какую-то деталь, зажатую в тисках. Невзоров, худой и жилистый, с пронзительным взглядом из-под густых бровей, что-то чертил. Они оба подняли глаза на Льва.

— Лев Борисович? — Крутов удивленно поднял бровь. — Что случилось? Опять с «Волной» проблемы?

— Хуже, — отрезал Лев, подходя к верстаку. Он взял мел и кусок фанеры. — Мы вслепую ведем корабль в тумане, Николай Андреевич. Нам нужен эхолот.

Крутов скептически хмыкнул, отложив напильник.

— Эхолот? Для Волги? Не до гидроакустики нам сейчас, Лев Борисович.

— Да это я так, метафора. Не для Волги конечно, а для крови. Нам нужен прибор, который будет показывать насыщение крови кислородом. Не «посинел — не посинел», а в процентах. Объективный показатель в процентах.

В цехе на секунду воцарилась тишина, прерываемая лишь гулом вентиляции. Крутов смотрел на Льва, как на сумасшедшего.

— Лев Борисович, мы инженеры, а не волшебники. — Он развел руками. — Какой такой процент? Заглянуть внутрь человека? Это ж…

Но Лев уже рисовал на фанере. Примитивную схему: палец, с одной стороны — источник света, с другой — приемник. — Смотрите. Кровь, насыщенная кислородом, — артериальная, — и кровь без кислорода — венозная, поглощают свет по-разному. По-разному! — он подчеркнул мелом. — Если мы возьмем два источника света, с разной длиной волны… скажем, красный и инфракрасный… и будем измерять, сколько прошло через ткань…

Лев месяцами вынашивал идею, продумывал все мелочи, ведь создать это в 1941 было подстать подвигу. Он говорил быстро, страстно, выписывая формулы поглощения, объясняя принцип фотоплетизмографии. Крутов слушал, хмурясь, его могучее тело выражало глубочайший скепсис. Это было за гранью его инженерного мира шестеренок, рычагов и токарных станков.

Но Невзоров, до этого молчавший, вдруг выпрямился. Его пальцы, испачканные машинным маслом, потянулись к рисунку. Он не сводил глаз со схемы, его лицо озарилось внутренним светом понимания.

— Два светофильтра… — прошептал он. — Разница в поглощении… Пульсацию артериальной крови можно выделить… Гальванометр… — Он поднял на Льва горящий взгляд. — Лев Борисович, это… это же гениально. В теории — абсолютно работоспособно.

Крутов посмотрел на своего инженера, потом на Льва.

— Ну, если Толик говорит, что работоспособно… — он тяжело вздохнул. — Ладно. С чего начнем, профессор? С красного и синего фонариков?

— С красного и инфракрасного, — поправил Лев, и в его голосе впервые за эту ночь прозвучали нотки надежды.

Работа закипела с того же утра. Инженерный цех превратился в подобие алхимической лаборатории, где колдовали над светом и тенями. Невзоров, загоревшись идеей, казался неистощимым. Он через Сашку раздобыл где-то звукосниматель от киноаппарата «КС-50».

— Вот фотоэлемент, — он показывал Льву и Крутову маленькую стеклянную колбочку. — Чувствительный, но нужно подобрать свет.

Проблема источников света оказалась сложнейшей. Перебрали все лампы накаливания, что были в запасе — от карманных фонариков до лампочек от микроскопов. Свет был либо слишком слабым, либо слишком рассеянным. Невзоров предложил использовать светофильтры.

— Целлофан от конфетных оберток, — сказал он, разворачивая красный фантик. — Для красного спектра сгодится. А для инфракрасного… темное стекло. От сварочных очков, попробуем?

Крутов, все еще ворча, что они занимаются ерундой, пока «нормальные» аппараты ломаются, тем не менее, нашел и принес пару стекол от старой сварочной маски. Лампу поместили в самодельный кожух, с двух сторон приладив светофильтры, которые можно было менять с помощью простейшего рычажка.

Самый сложный этап, калибровка, занял несколько дней. Первые испытания на себе, на добровольцах из инженеров, давали совершенно хаотичные показания. Стрелка гальванометра дергалась, не показывая никакой внятной зависимости.

— Помехи, — хмурился Невзоров. — Фоновая засветка, дрожание рук…

Лев, уже почти отчаявшись, наблюдал за мучениями инженеров. И тут его осенило.

— Затемнение! — сказал он. — И калибруем не на здоровых, а на больных. Берем бойца с явной гипоксией — синюшного, с хрипами в легких, и бойца в стабильном состоянии. Снимаем показания с обоих и ищем разницу.

Это сработало. Когда датчик — деревянная прищепка, внутрь которой были вмонтированы источник света и фотоэлемент, — закрепили на пальце бойца с отеком легких и накрыли темной материей, стрелка гальванометра дрогнула и замерла на низком значении. На здоровом санитаре, который зашел в цех с очередным вопросом по снабжению, показания были заметно выше.

Момент истины наступил тихо, без фанфар. Невзоров посмотрел на шкалу, потом на Льва, потом снова на шкалу.

— Так… — прошептал он. — А ведь оно работает. Пусть грубо, погрешность огромная, но тенденция ясна. Мы можем выделять тех, кому хуже всего. Мы можем… заглядывать внутрь.

Крутов, наблюдавший за экспериментом, утирая пот со лба грязной ветошью, покачал головой.

— Чертова чертовщина какая-то. По свету… заглядывать внутрь человека. Ни за что бы не поверил.

Лев не слышал их. Он смотрел на примитивный, уродливый, опутанный проводами прибор, и видел будущее. Он видел мониторы в ОРИТ, видел цифры на экранах, видел спасенные жизни, которые раньше ускользали сквозь пальцы. Это была всего лишь первая, робкая строка в новом протоколе. Но за ней должна была последовать целая книга.

Актовый зал на шестнадцатом этаже был полон. Собрались все начальники отделов, заведующие лабораториями, ведущие хирурги. Воздух был густым от табачного дыма и напряжения предстоящего разговора. Лев стоял у большой карты снабжения, приколоченной к стене, и его взгляд скользнул по собравшимся. Юдин с Бакулевым о чем-то тихо спорили в углу. Ермольева, строгая и собранная, просматривала свои бумаги. Жданов, откинувшись на стуле, смотрел в окно на заснеженную Волгу.

— Товарищи, — начал Лев, и в зале мгновенно наступила тишина. — Мы пережили первую военную зиму. Самую тяжелую. Мы работали на пределе и сверх предела. Но теперь мы должны не просто выживать, мы должны усиливаться. И первое усиление это кадры.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.

— С огромным трудом, мы смогли вырвать из блокадного Ленинграда выдающихся специалистов. Товарищи, приветствуйте Георгия Артемьевича Зедгенидзе. С сегодняшнего дня он возглавляет все направление рентгенологии и диагностики в нашем институте.

Из-за стола поднялся сухощавый, подтянутый мужчина с умными, внимательными глазами. В зале раздались сдержанные, но доброжелательные аплодисменты. Все понимали, что значит «вырвать из блокадного Ленинграда». Это была награда сама по себе.

— Его первым заместителем и правой рукой станет Самуил Аронович Рейнберг, — продолжил Лев. — А над тем, чтобы наша, с позволения сказать, аппаратура не разваливалась и хоть что-то показывала, будет колдовать лучший «рентген-техник» страны, человек, способный заставить работать даже груду металлолома — Вениамин Аронович Цукерман.

В зале прошел одобрительный гул, имена были известны. Это был высочайший уровень.

— И это не все, — Лев повернулся к другому концу стола. — Отделение экстренной хирургии — наш передний край — с сегодняшнего дня принимает под свое командование Федор Григорьевич Углов. Его принцип, как мне известно, — «нет безнадежных ранений, есть недостаток мастерства и упорства». Уверен, его упорства нам всем хватит с лихвой.

Углов, молодой, с жестким, волевым лицом, кивнул, не улыбаясь. Его принимали сдержанно — молод, не так неизвестен. Но Лев видел в нем ту самую сталь, которая была нужна сейчас. И знал о его подвигах в блокадном Ленинграде из исторических хроник.

— И наконец, — Лев указал на пожилого, спокойного человека с умным, усталым лицом. — Наше терапевтическое отделение, фундамент всей нашей работы, принимает Владимир Никитич Виноградов. Он научит нас видеть болезнь не только в ране, но и во всем организме. Что, как мне кажется, нам всем давно пора вспомнить.

Виноградов мягко улыбнулся в ответ на аплодисменты. Его авторитет был непререкаем, и его появление все восприняли с облегчением.

Лев наблюдал за реакцией. Юдин изучающе разглядывал новичков, особенно Углова. Бакулев что-то шептал Ермольевой. Команда усиливалась, но вместе с новыми силами приходили и новые амбиции, новые характеры. Здоровая конкуренция была на руку делу, но требовала от него, Льва, еще более ювелирной работы дирижера.

После собрания Лев пригласил к себе в кабинет рентгенологов. Зедгенидзе, Рейнберг и Цукерман вошли, осматриваясь. Кабинет был в меру обустроен: карта, доска, стол, пара кресел, графин с водой.

— Прошу, присаживайтесь, — Лев указал на стулья. — Как дорога? Как Ленинград?

Разговор был тяжелым. Зедгенидзе, сухо и без эмоций, рассказывал о бомбежках, об обстрелах, о работе в подвале, о том, как умирали пациенты. Рейнберг молча кивал, Цукерман хмуро смотрел в пол. Лев был рад, что смог предотвратить ужасающий голод в блокадном городе.

— Мы вас вытащили не только для того, чтобы чинить старые аппараты, — Лев плавно перевел тему, когда пауза затянулась. — Я хочу поговорить о будущем. О том, какой должна быть диагностика завтра.

Он подошел к небольшой классной доске, висевшей на стене.

— Георгий Артемьевич, вот представьте… если мы будем делать не просто один снимок, а множество, с разных углов. Десятки, сотни. А потом… возьмем вычислительную машину, или хотя бы группу математиков с логарифмическими линейками, и сложим эти снимки вместе. Но не просто в кучу, а так, чтобы построить… послойное изображение органа. Срез. Как если бы мы резали тело тонким ножом и фотографировали каждый слой. Как томограф… теоретически это возможно?

Зедгенидзе замер, его глаза расширились. Он смотрел на доску, словно видел там призрак.

— Послойно?.. — он медленно протер очки. — Это… фантастика. Но… математически, в принципе… да, возможно. Формулы существуют, Рауля никто не отменял. Но, Лев Борисович, счетных мощностей таких нет. Это годы расчетов на один снимок!

— Я понимаю, — кивнул Лев. — Но сама идея? Она рабочая?

— Рабочая… — Зедгенидзе все еще не мог прийти в себя. — Да, слабо говоря, что рабочая.

Тогда Лев повернулся к Цукерману.

— Вениамин Аронович, а если пойти с другой стороны? Оставить рентген. Представьте мощное магнитное поле. Очень мощное. Тело человека состоит из воды, а значит, из атомов водорода. Ядра водорода… их можно представить как маленькие магнитики. Если их «раскачать» этим полем, а потом слушать, как они «звенят», возвращаясь на место… По этому «звуку», этой частоте, можно ли построить карту? Карту плотности тех самых водородов? По сути, карту внутренних органов? Без всякого облучения.

В кабинете повисла гробовая тишина. Цукерман смотрел на Льва так, будто тот только что предложил полететь на Луну на самоваре. Он поправил очки, несколько раз открыл и закрыл рот.

— Магнитное поле… Ядерный магнитный резонанс? — наконец выдохнул он. — Лев Борисович, это… это уже из области ядерной физики, это Капица, это Ландау! Это же… — он замолкал, подбирая слова. — Это безумие. И… и гениальность одновременно. Как идея… она существует. В теории. Но реализация… — он развел руками. — Над этим надо думать. Очень долго думать.

Ученые ушли из кабинета возбужденные, ошеломленные, унося с собой семена идей, которые должны были прорасти через десятилетия. Лев остался один. Он не ожидал, что они построят КТ или МРТ в ближайший год. Но он дал им направление. Задел на будущее, которое однажды станет настоящим.

Следующее общее собрание через неделю было оперативным и жестким. Лев вел его, как полевой командир, выслушивая донесения с передовой.

— Достижения, проблемы, Предложения, — очертил он формат. — Кратко.

Первым слово взял Баженов.

— Полиглюкин стабилен, выходим на плановые объемы. Но для нового антибиотика, нужен парафин высокой очистки и толуол, их нет. Без этого у нас стопор.

— Ермольева.

— «Левомицетин» стабильно показывает феноменальную активность против тифозных и дизентерийных палочек. Но скрининг штаммов — ручная работа. Мне нужно еще пять лаборанток, или мы теряем темп. Опытные партии заканчиваются, нужно думать о массовом производстве.

— Морозов, как снабжение?

— С пергаментом для порошка вопрос решен, — он отстучал карандашом по столу. — Дали наряд заводу. Но теперь встал вопрос с железнодорожными вагонами. Приоритет у танков и снарядов, наши грузы стоят на тупиках.

— Юдин, хирургия.

— Аппараты Борисова-Юдина работают без осечек. Возвращаем в строй тех, кого раньше списали бы в инвалиды. Но! — он ударил кулаком по столу. — Качество шовного материала — говно! Простите мой французский. Кишки рвутся, как гнилые нитки! Предлагаю срочно искать замену, хоть конский волос!

— Углов, экстренная хирургия.

— Людей не хватает. Бригады работают на износ, люди падают с ног. Сутками не выходят из операционной, нужна срочная ротация, вторые и третьи смены. Иначе скоро оперировать будет некому.

— Виноградов, терапия.

— Коллеги, мы так увлеклись фронтом, что можем потерять тыл. — Его голос был тихим, но его слушали все. — У сотрудников — дисвитаминозы, обострения язв, гипертонические кризы. Люди не доедают, не досыпают, работают на измор. Это бомба замедленного действия. Нужна программа укрепления здоровья самих медиков.

— Жданов, наука.

— Предлагаю создать единый научный совет. Координировать исследования, убирать дублирование. Чтобы Баженов не синтезировал то, что уже есть у Ермольевой, а Аничков не изобретал велосипед, который уже придумал Простаков.

Лев резюмировал, принимая решения на ходу.

— Баженов, список по реактивам Сашке, он пробивает через Артемьева. Ермольева, пишите заявку на лаборанток, утвержу. Сашка, вагоны — твоя головная боль, подключай Громова, ссылайся на приказ Ставки №… — он назвал номер. — Юдин, по шовным материалам… есть идея по шелку, займемся. Углов, сформируй график, Катя поможет. Виноградов, готовь программу, выделим пайки, организуем обязательные осмотры. Жданов, совет — отличная идея, ты во главе.

Он был дирижером, и оркестр, хоть и уставший, и фальшивящий на некоторых инструментах, играл. Скрежетал, стонал, но играл.

Триумф, маленький и тихий, случился через неделю. В ОРИТ поступил боец с закрытой черепно-мозговой травмой. Сотрясение, вроде бы ничего серьезного. Сознание ясное, жалоб нет.

Лев принес в отделение свой «эхолот». Прибор, обмотанный изолентой, с торчащими проводами и деревянной прищепкой вместо датчика, вызывал у медперсонала скорее недоумение, чем восторг.

— Новый аппарат, — коротко пояснил Лев, закрепляя датчик на пальце бойца. — Будем смотреть глубже.

Невзоров, стоя рядом, щелкнул переключателем. Стрелка гальванометра дрогнула и замерла на отметке.

— Восемьдесят пять, — тихо сказал Лев, смотря на шкалу. — Сатурация восемьдесят пять, у него скрытая гипоксия.

Неговский, подошедший к койке, скептически хмыкнул.

— Лев Борисович, клиника не соответствует. Парень в сознании, розовый, дышит сам.

— Прибор показывает иначе, Владимир Александрович, — мягко, но настойчиво парировал Лев. — Давайте проверим. Усилим оксигенотерапию.

Неговский, пожимая плечами, согласился. Через час непрерывной подачи кислорода Невзоров снова снял показания. Стрелка медленно, но неуклонно поползла вверх. До восьмидесяти восьми, девяноста. Боец субъективно отметил, что «в голове прояснилось».

Это была не громкая победа. Это было тихое, техническое подтверждение. Прибор не просто работал. Он увидел то, что было скрыто от самых опытных глаз.

Неговский, глядя на стрелку, медленно кивнул.

— Я рад, что у нас появилось такое чудо техники. Нужно собрать на каждую койку интенсивной терапии! Срочно!

Лев повернулся к Сашке, который как раз зашел в отделение.

— Сань, готовь бумаги на опытную партию в десять штук. Высший приоритет. Этот аппарат назовет "пульсоксиметр".

Сашка, одним взглядом оценив ситуацию, лишь кивнул и достал свой вечный планшет.

— Будет сделано.

Он пришел домой далеко за полночь. В квартире пахло хлебом и чем-то домашним, уютным. Катя сидела на диване, при свете лампы зашивая Андрюше варежку. Сын давно спал.

Лев молча разделся, подошел и сел рядом, положив голову ей на колени. Он чувствовал, как дрожат ее руки. Она не сказала ни слова, просто отложила шитье и принялась медленно, нежно проводить пальцами по его вискам, по его волосам.

Он закрыл глаза. В тишине слышалось лишь потрескивание фитиля лампы и его собственное неровное дыхание.

— Я сегодня снова видел, как на меня смотрят, — прошептал он, уткнувшись лицом в складки ее платья. — Зедгенидзе, Углов, Виноградов… Они ждут, что я буду всегда знать ответ. Что я буду всегда прав. А я иногда не знаю, Катя. Я просто делаю следующий шаг. Как будто наощупь в кромешной темноте.

Ее пальцы продолжали свой мягкий, успокаивающий массаж.

— А они и не догадываются, — так же тихо ответила она. — И не должны. Это твоя война, Лев. И ты ее выигрываешь. По одному проценту сатурации, по одному спасенному бойцу, по одному новому прибору.

Они сидели так долго, в тишине, которую не нарушал даже отдаленный гул города. И в этой тишине, в ее прикосновении, он черпал силы для нового дня. Для следующего шага. Его «Ковчег» больше не был просто плавучим госпиталем, отбивающимся от волн. Он стал научной крепостью, и ее гарнизон, пополненный новыми силами, был готов к долгой осаде.