Вперед в прошлое 9

Глава 1. Виток спирали

Понедельник, 08. 11. 1993

— Подъем, квартира, понедельник, — застилая постель, декламировал Боря переделку известного стихотворения, которую вчера сочинила Гаечка. — Над морем теплится рассвет. Три месяца до дней весенних — на отдых мне надежды нет.

Вторая четверть, новый виток спирали. Куча дел… ума ни приложу, как их совмещать с учебой.

Наташка встала первой и вместо утреннего душа метнулась в кухню смотреть, как там поживает Лаки, спавший в коробке из-под старых сапог.

Мама прихорашивалась перед зеркалом. Виноград собрали, теперь она работала винообработчиком в цеху и больше не жаловалась на нагрузку. Мало того, она помолодела, похорошела, и на работу не ходила – летала, потому что там был источник ее вдохновения, мужчина на черной «Волге».

— Что-то щен глаза не открывает, — прокричала сестра из кухни. — Может, больной?

— Так рано еще, — откликнулся я. – Надо, чтобы дней десять прошло, а ему только неделя.

— И ходить рано? – уточнил Боря.

— Вот баран. Как же он пойдет с закрытыми глазами? – не удержалась от колкости сестра.

— Неудачный помет, зимний, — сказала мама, подводя губы, и обратилась ко мне, кладя помаду в сумочку. – Я сегодня поговорю с девочками насчет акций. Какую цену предлагать?

Вот и завертелось.

— Как договаривались – тринадцать. На тысячу больше, чем хочет директор, а две сверху – твои, за работу. Кстати, видела, что акции «МММ» в воскресенье были еще по 9300? Сегодня, наверное, подорожают.

— Я три штуки еще купила, — сказала мама, а я не стал уточнять, откуда у нее деньги: может, любовник дал, может, заняла.

— Молодец, — похвалил ее я. — Бабушка ни в какую не хочет, уверена, что обманут. С дедом говорил, тот тоже уперся.

— Ты вспомни, как сам упирался. — Мама накинула плащ и направилась к выходу.

— Удачи! – сказал я вдогонку.

На кухне уже ждал чай и гора сырников – поди прокорми такую ораву, мы с Борей едим, как взрослые, если не больше – юным организмам нужен строительный материал.

В ожидании, когда освободится душ, я листал тетрадь доходов-расходов, куда дисциплинированно все записывал, убирая один ноль в суммах – на случай, чтобы мама не упала в обморок, увидев суммы.

В пятницу я продал десять пачек кофе валютчику, в субботу – двадцать пачек в курортном городе, в воскресенье – двадцать три в областном центре. На руки получил 689 000, купил 60 акций «МММ», итого у меня их сейчас 129 штук, это один миллион двести рублей! Тысяча долларов.

Аж дыхание сперло и кусок встал поперек горла. Вот это обороты! Ели кто узнает, какими суммами я ворочаю, нам конец. Потому Памфилова в поле я выпускать не стал – что знают двое, могут узнать все, тем более Ден не умеет держать язык за зубами. Все думают, что я торгую по мелочи, там зернышко, сям зернышко – вот пусть так считают как можно дольше.

Но бесконечно долго доходы скрывать не получится, потому пора задуматься о безопасности. В идеале бы создать собственное частное охранное предприятие. Но опять же – нужен взрослый, который будет руководить. Подконтрольный мне Каналья в делах по самые уши, дед в Москве, а больше я никому не доверяю.

На руках у меня осталось 130 000 – на десять акций винзавода. Десять акций – десять соток земли. Скорее всего, работники захотят продать одну, две, четыре. Ну, шесть акций.

Однако помня, как меня завалило хурмой, я оставил денег с запасом.

Доллары, подаренные Гоги, я отправил в пятницу в Москву, заказал деду, который понемногу расхаживался, два пака кофе – больше не надо, рынок перенасытился, и неделю можно пропустить. Плюс сорок, что принесет мастерская, плюс пятьдесят – моя доля с фруктов, и на запчасти хватит.

Каналья по моему совету взял четверых парней, они работали парами два через два и получали зарплату как стажеры. Когда будет ясно, кто самый толковый, можно подумать и о расширении. Как раз к тому времени свободные деньги появятся и дед окончательно поправится, возможно, и машину купит – дело быстрее пойдет. Ориентировочно это январь.

В январе же надо будет сливать акции «МММ», и, если все пойдет, по плану, я получу не миллион, а три, а может, больше. Живот свело спазмом, пальцы сами сжались. А если нет…

Взрослый я не был игроком, все, чего он-я добился – результат кропотливого труда, и, если бы не послезнание, я ни за что не влез бы в авантюру с «МММ». Даже с памятью взрослого было так стремно играть в эту лотерею, что руки холодели, и роем жалящих ос налетали «если» и «вдруг». Например, а что, если в этой ветке реальности Мавроди не дадут развернуться?..

Но дело сделано, снасти заброшены, остается сидеть и ждать поклевки.

Я так замечтался, что чуть все сырники не сожрал, спохватился, только когда пришел Боря, зашел в душ после него. А мысли все не покидали. Интересно, что что сегодня с ценой акций «МММ»? На сколько они подорожали и сколько денег я сотворил из воздуха? Узнать это я смогу только после школы.

— А Лаки не оголодает, пока мы в школе? – спросил Борис из кухни.

— Скорее проголодается, но ничего с ним не случится за такое время, – утешила его Наташка. – Он без еды несколько суток провел и выжил. А тут только пять часов потерпеть.

Одевшись, я побежал к шелковице, поглядывая на белые тучи, нависшие над горами. Все-таки память не подвела, никакой бури на каникулах не было. Будет со дня на день. Я хорошо это запомнил, потому что мне так не нравилось ходить в школу, что дополнительная неделя выходных была за счастье. Тогда, помнится, я взял в библиотеке Стругацких, «Отель…», «Пикник…» и «Трудно быть богом» и провел несколько дней в выдуманных мирах, а не среди гопоты, которая на меня охотилась.

Подумать только! В этой реальности мы с Чумой дружим! А Барик сам от меня шарахается.

У шелковицы были только Памфилов и Алиса с Гаечкой. Увидев меня, Ден возбудился. Ринулся навстречу и крикнул, выпучив глаза:

— Писят!

— А-ха-ха – писят! – хохотнула Алиса.

— Писят – глагол, — скаламбурила Гаечка, девчонки покатились со смеху, а я не понял, о чем они.

— Пятьдесят два килограмма хурмы! – отчитался Ден и протянул руку. – Десять тысяч гони!

Я отодвинул его руку.

— Склад еще забит. Тебе есть где хранить ящики? Дня через три заберу.

— На балконе пока, — погрустнел Ден. – Так возьмешь, нет? Я тоже хочу акций купить, которые ты нагреб. У меня уже две! А у тебя чуйка на капусту. – Он принялся танцевать и петь: — Посмотри на меня! Делай, как я! Делай, как… ты. Куплю себе косуху! А еще это… У «МММ» еще один пункт продажи открылся! Там же, недалеко от рынка!

— Ну конечно возьму хурму. Но не сейчас же. С водителем надо договориться к тому же, — обнадежил его я – вроде повеселел Денчик.

Приехал автобус, выпустил порцию школьников, и подошли Димоны, Рамиль, Мановар, который окончательно прибился к нашей стае. С другой стороны пожаловали Каретниковы и Лихолетова.

Мой слух уловил знакомый рокот мотора – точь-в точь, как у Карпа, и по дороге мимо Лялиной, направляющейся к школе, пронесся Каюк на мопеде. Еще раз пронесся, завернул к нам похвастаться. Теперь все внимание было его.

— Заработал! – гордо выпятил грудь он. – Это мне за «четверки» в четверти.

Я остудил его пыл:

— Юр. Как думаешь, почему я в школу на мопеде не езжу?

— Тебе близко! – улыбнулся он, спешиваясь.

— Потому что… А давай ты сам ответишь. Где ты оставишь мопед, пока будешь на уроках?

Каюк наморщил лоб и приоткрыл рот, будто бы стравливая давление, которое мешало ему соображать. Я продолжил:

— Как думаешь, найдешь ты его на том месте, где оставил?

После секундной заминки он проблеял:

— И че теперь делать?!

— Как тебя бабушка отпустила? Выговор ей, — строго проговорил я.

Каюк мгновенно поменял радостное выражение лица на несчастное.

— У тебя можно его поставить?

Я мотнул головой.

— Не успеем вернуться. Линейка скоро.

— Через семь минут, — уточнил Илья. – Погнали ко мне, в прихожей постоит.

Пятиэтажка Каретниковых находилась сразу за школой. Каюк подвинулся, Илья уселся на мопед, и они умчались, а вернулись через четыре минуты взмыленные, и мы направились в школу.

Квадрат школьного двора мелом разделили на секции, каждую пометили. Мы заняли ячейку, предназначенную для 9 «Б», Боря и Ян убежали туда, где строились седьмые классы.

Весь класс был в сборе, даже Фадеева не пошла промышлять на дорогу. Отсутствовал только Барик – узнал, в чем обвиняют его отца, и боялся нам на глаза попадаться. Оставшийся без приятеля Плям был вынужден примкнуть к Заславскому, и возле них ошивался Карась.

Любка Желткова засуетилась, погладила себя по коротким волосам. Все оживились, принялись с нами здороваться. Зая. Анечка Ниженко. Белинская. Натка Попова. Только Баранова, Семеняк и Райко держались особняком, не понимя, что из лидеров перекочевали в изгои. К нам подошла наша классная, Еленочка, поздоровалась и скрестила руки на груди. Заячковская у нее спросила:

— А чего это нас построили, как на первом сентября?

Еленочка пожала плечами.

— Сейчас узнаете.

Прозвенел звонок, поглощая гул учеников, в середину площадки вышел Геннадий Константинович и толкнул стандартную речь о необходимости образования, о поставленных целях и задачах, о том, что у нас новая учительница русского языка и литературы.

Все это была вода. Одноклассники разболтались, Еленочка только и успевала на них шикать, а я слушал, чувствовал, что это лишь вводная часть, дальше будет что-то важное.

Наконец директор сказал:

— Пока вы отдыхали, некоторые ученики продолжали работать, результат их труда вы увидите на уроке физкультуры. – Я напрягся; неужели… — Весь коллектив учителей нашей школы выражает благодарность Борису Мартынову за неоценимый вклад в развитие и процветание школы.

Дрэк жестом пригласил брата на площадку. Я отыскал Борю взглядом. Между нами было метров десять, но я заметил, что он весь пунцовый и не торопится за славой и почестями.

— Борис скоро выпустится, но память о нем останется надолго, — продолжал дрэк, сияя лысиной на солнце и сверкая очками.

Одноклассники вытолкали Борю, он расправил плечи и зашагал к дрэку, как на расстрел, остановился рядом, заведя руки за спину – ну точно узник! Директор поискал кого-то взглядом, кивнул, и к нему выбежала завучиха Роза Джураевна с листом, похожим на диплом, какие вручают на конкурсах, и пакетом, отдала все это и удалилась.

— Борис помог отремонтировать спортзал, — объявил дрэк. – Теперь у нас самый красивый спортзал в городе. Уверен, у Бориса большое будущее, и школа будет гордиться им.

Пожав Боре руку, директор вручил ему пакет и диплом, что-то сказал и зааплодировал. Все, кроме нашей могучей кучки, хлопали вяло – потому что они не видели спортзал.

Я думал, на этом все закончится, но нет, дрэк продолжил:

— Ну и нельзя не сказать спасибо инициатору ремонта, Павлу Мартынову. Ребята своими силами делали ремонт, покупали все необходимое – и это на каникулах! Павел, иди сюда.

К директору подбежала завучиха, отдала пакет, и они посмотрели на меня вдвоем.

Вот теперь я почувствовал себя Борисом, ноги вросли в асфальт и отказывались идти. Ну зачем это делать? Мне не нужна такая слава, это не увеличит мой авторитет в глазах ровесников, а наоборот… Мне вообще слава не нужна. Но уже пригласили, надо идти, и я пошел, стараясь не выглядеть напряженным.

— Жополиз! – крикнул кто-то на галерке – я не стал оборачиваться.

Мне дифирамбы директор петь не стал, пожал руку, вручил пакет, поблагодарил и отпустил. Я вернулся к своим. Надо мной нависла Гаечка, положила подбородок на мое плечо.

— Что там за подарок?

Только сейчас я открыл пакет, достал оттуда благодарность, распечатанную в типографии, которая сразу же пошла по рукам, и ежедневник в кожаной обложке, с замком и ключом.

— Вау! – выдохнула Гаечка.

К нам ринулась взволнованна Желткова, оттеснила Сашу в сторону, вызвав смешки Заячковской и Димонов.

— Дай посмотреть! – Любка протянула руку.

— Ты обалдела? – возмутилась ошалевшая Гаечка. – А в глаз?!

Не хватало, чтобы за меня девчонки дрались!

— Ребята! Тише! – повернулась к нам Еленочка, испепелила девушек взглядом и обратилась ко мне: — Молодец, Паша.

Гаечка исподтишка показала Любке кулак. Я переключил внимание на ежедневник. В продаже таких нет, стежки обложки не идеально ровные, но очень аккуратные, сразу видно ручную работу. Изготовили на заказ, или директор сам постарался? Взял обычный ежедневник, сделал обложку и переплет, купил небольшой замок… Но главное, как же он угадал с подарком! Это именно то, что мне нужно, потому что дел столько, что начинаю забывать запланированное. Но не это главное. Главное – замок! Теперь не надо прятать книгу расходов-доходов от мамы, она не посмеет испортить такую красоту, вскрыв ежедневник.

Директор все не унимался, одного за другим вызывал всех участников покраски и вручал благодарности. Еленочка не интересовалась, что там написано – очевидно, все это обсудили в учительской.

А вот ежедневник вызвал у одноклассников восторг, его ощупывали, раскрывали, поглаживали, и каждый хотел такой же.

— Ну а че, все правильно, ты у нас бизнесмен! – оценил подарок Ден. – Спросишь, где такие продаются?

Потрогав ежедневник и рассмотрев его с разных сторон, Илья сказал:

— Ты не понял, что ли? Геннадий Константинович сделал его сам!

Прозвенел звонок, теперь – на урок, и мы направились в класс. Желткова старалась держаться поближе к Еленочке, потому что Гаечка жаждала расправы, и что-то мне подсказывало, что она не угомонится, подкараулит Любку на перемене или в столовой. Потому я подошел к Саше и сказал:

— Угомонись. Она же отсталая.

— И что? Не тупее же собаки, — взвилась Гаечка и почти выкрикнула, чтобы Желткова услышала: -Собака понимает, что нельзя просто так кусаться. Ну, воспитанная собака. А невоспитанную надо учить. Я и собиралась учить. Не за патлы же дурочку таскать, которых нет.

— Ну ты злюка, — качнул головой я и добавил шепотом: — Пожалела бы нечастную, что ты как Баранова.

— Баранова сама дорывается, когда ее никто не трогает. Желтопуз первая быканула и, наверное, ничего не поняла. Вот я и хочу объяснить…

Желткова, семенящая рядом с учительницей в нескольких метрах от нас, остановилась, опустив плечи. Подождала, пока мы с ней поравняемся. Одноклассники остановились, ожидая шоу, учительница или не поняла, что происходит, или решила, что ее это не касается.

Гаечка вперилась в Желткову, та потупилась и промямлила трясущимися губами:

— Саша, я все поняла. Я была не права. Прости меня, пожалуйста. – И посмотрела, как дворовая собака, которая облаяла ребенка, и тот привел родителей.

Только бы не началась травля. Баранова и компания не упустили бы возможности поглумиться, но Саша – не Янка. Она покраснела, удивленно распахнула глаза, буркнула:

— Хорошо. Проехали. Забыли. – И зашагала дальше.

Желткова, ссутулившись, так и осталась стоять, все еще ожидая тычков, затрещин, подколок. Памфилов открыл было рот, но передумал ее драконить. Подскочил ко мне.

— Вшивая в тебя втрескалась. Фу-у-у.

— Ну не наоборот же, — парировал я. – Мне не нравится, когда бьют тех, кто не может ответить. Пусть живет, не трогайте ее. Представьте, что ее нет.

— Но она угарная! – возразил Кабанов. – Скажи еще, что с Карася нельзя ржать.

— А ты с меня ржи, — предложил я, ухмыльнувшись.

Кабанов потряс головой.

— Не-е-е. Ты не угарный.

— И ответить могу так, что мало не покажется. В этом и дело.

Возразить было нечего, мы молча поднялись в кабинет географии, где уже ждала модная и прекрасная Карина Сванидзе, свергнутая с пьедестала обожания Инной, и парни уже так отчаянно не соревновались за ее внимание.

Обеспеченная. Муж – грузин. Интересно, какое место он занимает в преступной иерархии и насколько близок к Гоги Чиковани?

На географии мы поговорили о роли, значении и развитии машиностроения. Записали домашнее задание и отправились на литературу к Вере Ивановне, заполнили открытый кабинет, где дежурные седьмого «А» лихорадочно вытирали с доски. Тема сегодняшнего урока – «Собачье сердце».

Воспользовавшись тем, что учительницы нет, Плям извалял в меловой крошке тряпку и кинул в Карася.

— Сиф!

Карась после моего внушения стал гордым, имеющим мнение, потому не стерпел и погнался с этой тряпкой за Плямом, перепрыгивающим через парты с диким визгом. Он едва не сшиб Веру Ивановну, вошедшую в кабинет, и тряпка пролетела в нескольких сантиметрах от ее головы.

Но вместо истерики и ора, она посмотрела на Карася, растерянно хлопающего выпученными глазами, и громко произнесла слова, дополняющие тему урока:

— Надо же. Не думала, что профессор еще проводит свои эксперименты. — Она оглянулась на дверь, куда убежал Плям. – Причем массово.

Мы с Барановой засмеялись одновременно, Янка смолкла, я продолжил улыбаться. Илья свел брови у переносицы, выстроил логическую цепочку и тоже улыбнулся. С промедлением засмеялась Гаечка, Заячковская – просто за компанию. Видя, что класс не понял шутку, Вера Ивановна объяснила:

— Сразу видно, кто читал «Собачье сердце». Профессор – это кто? Как его зовут?

— Преображенский! – радостно откликнулся Памфилов.

— Что он сделал? – подсказала учительница.

До Памфилова дошло, он рассмеялся, указал на Карася и воскликнул:

— Абыр валг! Абыр валг!

Вот теперь класс грянул дружным хохотом.

А мне подумалось, что Карина – просто красивая кукла, а у Веры Ивановны есть шарм, интеллект и отменное чувство юмора. Потому даже гопники ведут себя смирно на ее уроках, боятся пасть жертвами ее острого языка. Ну и внешность у нее яркая. Один раз увидишь – не забудешь никогда: личико симпатичной кореянки, но при этом она кудрявая голубоглазая блондинка, невысокая и хрупкая.

Памфилов все не унимался, раскрыл тетрадь и прочитал выписанную из книги цитату, применив ее к Карасю:

— Чтобы в один прекрасный день милейшего пса превратить в такую мразь, что волосы дыбом встают!

Вера Ивановна потерла подбородок и выдала:

— С попугаями профессор вроде не экспериментировал.

Взрыв хохота. Карась спасен, Памфилов жестко поставлен на место. Я поймал себя на мысли, что, будь я постарше, приударил бы за ней, это было бы ярко и нескучно. Аж пульс участился.

Сколько ей? Вроде двадцать семь. Семьи нет, детей нет. Подросток во мне воскликнул: «Четырнадцать лет разницы – такая фигня!» Память взрослого подсунула картинки: Пугачева и Галкин, Бриджит и Макрон…

Мои мысли прервал звонок. Шутки закончились. Начался урок.

Вера Ивановна вела предмет не строго по учебнику. Она отлично знала биографии великих людей и доносила до нас, что Лермонтов – отнюдь не невольник чести, а опасный социопат, и на его примере мы видим, что гений и злодейство – понятия совместимые. Булгаков страдал от зависимости и даже написал об этом рассказ «Морфий», он был любимцем Сталина, который обожал его пьесы и во время репрессий запретил трогать талантливого писателя. А Маргарита – прообраз третьей жены, Елены, которая его избавила от зависимости.

Благодаря ей писатели и поэты из надменных плоских изображений в учебнике превращались в живых людей со своими болями и страстями. А еще на уроках она учила нас мыслить, причем очень ненавязчиво. Например, каждый должен был прочесть «Собачье сердце», надергать понравившихся цитат и объяснить их. Кто не сделает – «два» без права пересдачи. Причем просто списать у нескольких человек было нельзя, она спрашивала, из какой части произведения цитата, что происходило в тот момент.

Но несмотря на требовательность, ее любили, на уроки шли с удовольствием. Пожалуй, она и англичанка – единственные толковые учителя в нашей школе.

На большой перемене мы с друзьями оккупировали свой столик в столовой – ну а что, можем себе позволить! Оглядевшись, я заметил ребят, которые раньше в столовую не ходили. Так мы ввели моду на полдники в «кафе» — всяко лучше, чем шататься по школе. Лучше и душевнее.

Я поймал себя на мысли, что случилось немыслимое: мне нравится ходить в школу. Здесь, окруженный единомышленниками, я более счастлив, чем дома.

Глава 2. Русская душа

После школы, договорившись с друзьями встретиться в шесть вечера в спортзале, я побежал домой. После предыдущей тренировки мышцы еще болели, но это меня не замедлило.

Дома – проконтролировать состояние щенка, а потом — на мопед и в центр города, покормить жабоньку, посмотреть в пункте продажи акций «МММ», сколько сотен тысяч прибавилось к моему миллиону.

В этот раз далеко идти не пришлось: недалеко от ступенек, на которых работал валютчик, стояли две улыбчивые девчонки, одетые в двухсторонние таблички с рекламой «МММ». Коротко стриженная поднесла рупор к губам и произнесла бодрым голосом:

— Хватит жить в нищете! Присоединяйся к акционерам «МММ» и начинай зарабатывать! За неделю акции прибавили в цене две тысячи, и это только начало! Сегодня дороже, чем вчера! Приходи прямо сейчас!

Она отдала рупор напарнице, хрупкой блондинке болоночного вида, а та как рявкнет густым контральто:

— Было девять триста, стало одиннадцать триста! А совсем недавно акция стоила всего тысячу! Успейте купить по низкой цене! Она будет повышаться.

— Где продают? – обратился я к коротко стриженной, она указала на помещение перед входом в пассаж.

— Там.

В принципе, можно было туда не ходить, цену девчонки озвучили, одиннадцать тысяч триста, но я все равно протиснулся в тесное помещение. С одной стороны продавались сигареты, и очередь тянулась аж на улицу, с другой ютился ларек «МММ», где тоже была очередь, но покороче. Здесь ничего покупать нельзя: слишком людно. Да я больше и не собирался.

Не соврали девушки: продавали акции за 11350, покупали за 11300. Я мысленно попытался вычислить доход – не получилось сразу, ведь пятьдесят одну акцию брал по 5350. Только с них двести тысяч! И семьдесят восемь акций по 9300, это 156 00. То есть 356 000! Некислая прибавочка к доходу! Больше, чем приносят два моих бизнеса, не считая кофе. Жабонька верещала, что надо брать акции на все деньги, это выгоднее, чем мастерская и рыночная торговля. Все деньги – в акции!

Но опыт взрослого придушил жабу, которая душила меня. Нет! Все это временно. И, если вовремя не остановиться, есть риск потерять все.

Теперь надо внимательно следить за новостями и не упустить момент, когда Мавроди станут сливать, и у него начнутся обыски.

Если задуматься, то, по сути, Мавроди оседлал ту самую человеческую жабу. Мало кто продавал акции, все их гребли совковой лопатой – смысл продавать, когда они все дорожают и дорожают. Сегодня – сапоги, а через месяц – кожаная куртка. Даже грамотные люди, понимавшие, что этот пузырь рано или поздно лопнет, остановиться не смогли и прогорели.

Протиснувшись на улицу, я услышал:

— Пашка?

Повертев головой, я заметил в хвосте очереди за сигаретами валютчика, пожал ему руку. Он спросил:

— Интересуешься шарашкиными конторами? Деньги лишние есть?

— Месяца два-три на них, — я кивнул на вход, — можно хорошо заработать.

Валютчик криво усмехнулся, потер руки.

— Ну-ну. С интересом тебя послушаю.

Подловить меня хочет на экономической безграмотности, что ж…

— Купи сигареты, расскажу. Не в толкучке же.

Я откатил мопед, наблюдая, как движется очередь, как мой партнер исчезает из вида, а через пару минут выходит, сует в рот сигарету.

— Слушаю, — процедил он сквозь зубы, прикуривая от крутой зажигалки, выдохнул дым.

Я рассказал, как устроена финансовая пирамида, акцентировал внимание, что это действительно пузырь, который в конце концов лопнет, и закончил:

— Но сейчас все только начинается. Люди несут деньги, их деньги, по идее, должны отдать тем, кто пришел раньше. Но эти люди – жадные, они ждут и будут ждать, пока не потеряют все. Если купить сейчас, продать через два месяца или месяц, твоя сумма удвоится. Главное – не жадничать.

Пока я говорил, он скурил сигарету, задумался, кивнул.

— Доля истины в твоих словах есть. Но где гарантия, что пузырь не схлопнется завтра?

— Они только начали выманивать деньги у населения и еще даже не раскрутились. Вот когда об «МММ» заговорят все, тогда и нужно тормозить. У меня чутье, решил рискнуть и тебе советую.

— Хм-м… Подумаю.

— Вот я купил по 6300, теперь акции стоят 11300. Еще месяц – и буду сливать.

— Все вроде бы логично, — заключил валютчик. — Но слишком просто. Подозреваю подвох.

— Человеческая жадность – вот подвох. Мало кто может остановиться.

— Ну, если так… А я думаю, куда ты пропал, чего менять рубли не приходишь. Доллар, кстати, подорожал на пятьдесят рублей.

— Пока выгоднее их вкладывать, — улыбнулся я. – Удачи, Павел!

Я завел Карпа и поехал к Каналье, посмотреть на его работников, узнать, что там с мотоциклом, и сказать, что товар придет завтра, забрать его нужно будет самому у тети Иры. Если, конечно, успеет до того, как стихия разбушуется.

К гаражу было не подъехать: «Москвич» ожидал очереди на ремонт, из-под черной «Волги-24» торчали ноги – ее ремонтировали прямо на улице, а на яме стояла иномарка, которой занимался Каналья, а над ним нависал армянин в кожанке и что-то ему втолковывал. Две «жульки» припарковались у обочины. Усевшись на картоне, постеленном поверх травы, грустил патлатый мужчина, похожий на индейца – видимо, хозяин какой-то машины, возможно, «Волги». Может, это и есть мамин ухажер? Лет ему около сорока, вот только странный он какой-то. Интересно, кто по национальности? Не перуанец же. Но и на уроженца Средней Азии не похож.

Каналья слушал Цоя, и разговора с армянином не было слышно. Я направился в гараж.

- Эй, пацан, в очередь! – возмутился молодой бычок, высунувшийся из «Москвича».

Примирительно подняв руки, я поставил мопед у ворот и крикнул:

— Мне можно. Я свой.

— Ну че те стоит? Продай по-братски, да? – говорил армянин, жалобно глядя в яму.

— Я жду ответа, — пел Цой. — Больше надежды нету. Скоро кончится лето. Это.

В тени, опершись на стол, здоровенный мужик с хвостом и светлыми усами что-то записывал.

— Еще раз объясняю: продажа автозапчастей только тем, кто ремонтируется у нас, — не вылезая из ямы, ответил Каналья.

— Ну что те, жалко, да? – все канючил гость. — Запчасть деньги стоит, заработаешь и так. А дальше я сам.

— Нет! – рявкнул Каналья.

Ругаясь по-армянски и размахивая руками, армянин вылетел из гаража. Я сел на корточки и сказал:

— Привет. Ну что, как тут у нас?

Каналья повернул голову и радостно сообщил:

— Работа, видишь, кипит! Жук этот армянский, прикинь, хотел просто затариться деталями и уехать. И ведь не понимает, когда говоришь. Второй такой за сегодня.

Я прокомментировал происшедшее:

— На отдельный магазин пока нет ресурса. Вот дед машину купит, тогда и развернемся. Кстати, мотик ты взял?

— Да когда? Голову не поднять.

Каналья вылез из ямы, бочком подошел ко мне, растопырив руки.

— Достань из кармана брюк пачку сигарет, вытащи одну и дай мне. А то руки грязные.

Я сделал, как он просил, сунул ему в зубы сигарету и направился вслед за ним к выходу, остановились возле ворот.

— В гараже пишет который – Олег. «Волгу» ремонтирует Женя. Оба без вредных привычек. – Дальше Каналья говорил шёпотом: — Работают хорошо. Но Женя верит, что за ним прилетят инопланетяне, а Олег… не могу понять, что с ним не так, но что-то точно не так. Он, кстати, мастер кузовных работ, которые я не люблю. А еще уверяет, что и мастер кунг-фу, на Тибете обучался. Как думаешь, врет?

— Да пусть хоть Саурона ждет твой Женя, — шепнул я. – Лишь бы не бухал и работал. А Олег… врет, не врет, такие навыки никак не мешают справляться со своими обязанностями.

— Так а вдруг у него начнется обострение? У Жени. Вдруг он псих? Я-то нормальных людей завернул, потому что уже взял этих. Слышал бы ты, что он нес! Что зубы нельзя лечить, потому что, когда мы перейдем на новый уровень вибраций, пломбы выпадут. – Каналья сплюнул. – Принес кучу распечаток, а там тексты, которые писали такие же шизики, которые типа из космоса послания ловят. Я сказал ему, еще раз начнет проповедовать – уволю. Еще и этот узбек…

— Патлатый-то? – уточнил я. – Хозяин «Волги»?

Каналья скривился и махнул рукой.

— Да какой он хозяин? Бомж он. Прилип, как банный лист – подавай ему работу. Я говорю, что всё, неактуально: места заняты, он уселся и ждет, вдруг что будет надо. Тут, говорит, и спать лягу, вдруг стажер накосячит. В рюкзаке у него палатка, прикинь?

— Кто ж ему доктор? Сейчас мы и правда ничем не поможем. Так что не волнуйся, если инопланетянин перепутает и установит на машину гиперпространственный двигатель, возьмешь узбека.

— С ним тоже что-то не так, — вздохнул Каналья. – Он, похоже, бухой. Трезвый так себя не вел бы.

Я посмотрел на «индейца»: на алкаша не похож, да и на узбека – не очень. Замерзнет дурачина в своей палатке при –10. Вспомнился Влад, который работает на деда. Тот вообще только из зоны вышел, так дед им нарадоваться не может. Но его я проверил, когда деду сосватал, а этого узбека – куда? Заплатить ему, чтобы бабушке огород вскопал и дров наколол? Так вдруг он неадекватный.

Положив окурок в консервную банку, Каналья прищурился на солнце и сказал:

— Хорошо-то как! Тепло, всю зиму бы так.

— Над горами «борода». В Москве мороз. Чую, скоро будет нам весело.

— Ну, посвистит ветер день-два, — проговорил Каналья. – В первый раз, что ли? Переждем, и опять трудиться.

— Слишком большая разница температур, — не согласился я. – У тебя еда дома есть?

По тому, как задумался Каналья, я понял, что нет, и посоветовал:

— Так купи. Лишней не будет, а если придется засесть в доме дней на пять, пока буря не утихнет, выручит. Только не откладывай с этим, ладно?

— Ладно, — отмахнулся он, — куплю. Пора работать.

За бабушку я не переживал, у нее всегда имелся такой запас продовольствия, словно она готовилась к концу света. И свечи были, и фонарики с батарейками, и даже йод и водка в аптечке — на случай ядерной войны. Вспомнилась табличка в Таиланде: «В случае зомби-апокалипсиса держитесь ближе к туристам из России, так у вас появится шанс на выживание». Причем написано было по-английски.

Грядущая непогода, можно сказать, спасет ее запасы, там не успеют завестись жучки. Индюшата и цыплята все подросли, выживут. Вот только как передавать деду товар? Придется им с Владом устроить себе выходной.

Было начало четвертого. Осталось заехать к Барику, убедить его, что мы на него зла не держим. Или ну его? Без гнилушки чище воздух, страсти поутихнут – сам объявится.

Когда проезжал мимо узбека, что-то меня будто остановило, и я не стал заводить мопед, повернулся.

— Здравствуйте.

Мужчина мгновенно вскочил, пригладил растрепанные волосы, черные, как смоль и сказал совершенно без акцента:

— Здравствуй.

Не бухой, не гнилушка, от него так разило отчаяньем, что самому завыть хотелось. Может, и прав беженец… правда, резня в Киргизии была три года назад.

— Кто вы по профессии? – спросил я.

— Специальность – прикладная механика, это первое образование. Работал конструктором на автомобильном заводе, но недолго. По второму образованию я режиссер.

Захотелось присвистнуть. Вот тебе и низкоквалифицированная рабочая сила! Крутые, но сейчас совершенно не востребованные специальности.

— Круто! – оценил я и пожалел, что Каналья взял инопланетянина и кунг-фу панду.

— Гражданство у вас есть? – продолжил я. – И как вас зовут?

— Алишер. Да, я гражданин Российской Федерации и большую часть жизни провел в России, отец был военным.

— Меня зовут Павел. Если вы в городе недавно, то, наверное, не знаете, что эти облака над горами…

— Знаю, — вздохнул он и пожаловался: — на работу не берут, говорят, чурка, своих девать некуда. Но душа-то у меня русская! Друзья все русские… были.

— Понимаю. Знаете что? – Я протянул ему две тысячи. – Найдите брошенный дом, купите еды и ждите. Когда закончится буря, попробуйте прийти еще раз. С вашим образованием цены вам нет.

Узбек покосился с подозрением, отодвинул деньги.

— А ты, собственно, кто? Я в подачках не нуждаюсь.

— Я — бизнес-партнер Алексея. Мы планируем расширяться в январе, вот тогда рабочие руки и понадобятся. Но мне кажется, что раньше. Главное дождитесь, пока освободится место. Деньги отработаете.

Положив две тысячи на землю и придавив камешком, чтобы ветром не унесло, я поехал домой и всю дорогу думал о странном узбеке с русской душой. Допустим, он не соврал. Военный в СССР – человек кочевой, вот отца Алишера и мотало по стране. Мальчишка ходил в русскую школу, общался с русскими, перенимал их повадки, а когда вернулся в Узбекистан, вдруг почувствовал себя там чужим. А здесь его считают чужим из-за национальности. Но ведь это ничего не значит, если он хороший человек и грамотный специалист.

Я-взрослый общался с разными людьми и заметил одну закономерность: чем более развиты люди, тем сильнее стирается то, что называют национальным колоритом. То есть продвинутый человек любой национальности ему-мне был ближе и понятнее, чем дворовый русский гопник.

А что Алишер с мозгами – яснее ясного. Что касается двух тысяч, это явно меньше, чем стоит человеческая жизнь.

Кстати, о птичках. Я просил Лидию сходить в органы опеки и узнать, что нужно для усыновления детей. После этого мы виделись, но я не поинтересовался, какие новости, а она промолчала. Так что еще немного накуплю консервов и сладостей детям, и заеду к ним.

***

На дачу я попал в начале пятого. Все были дома. Дети прокрастинировали над учебниками, Лидия на кухне готовила рисовую кашу с тушенкой. Кухня находилась ближе к выходу, чем спальни, и я пробрался туда незамеченным.

Увидев меня, Лидия вздрогнула, чуть ложку не выронив, я приложил палец к губам, выгружая консервы: сардины в масле, кильку в томатном соусе, а также картошку, морковь и лук.

— Вы сходили в органы опеки? – спросил я.

Она грустно кивнула и ответила:

— Усыновить детей не позволяет жилплощадь. Мне даже опекунство не дадут!

— А за взятку? – поинтересовался я.

Лидия уселась на табурет, вся съежилась, ноги поджала и прошептала виновато:

— Я не умею. Просто язык не поворачивается, это ведь преступление! Нет, не могу. Хочу – и не могу. — Она закрыла лицо руками.

— Ладно, вместе сходим. Я тоже не особо умею, но… Но что большее преступление: дети, замерзающие на улице, или – взятка? Я думаю, первое. Государство не может позаботиться о маленьких гражданах и другим не дает. Вообще грустно это, конечно.

— Сходим – и что? – с надеждой спросила Лидия.

— Что-нибудь решим. Время такое, что за деньги можно все. Не только скверное, но и полезное и правильное.

— Когда? – воспрянула Лидия.

— Через неделю. На этой всем будет не до того. Кстати, печь рабочая?

— Да, растопили пару раз.

— Отлично. Свечи я купил. Дрова вы запасли. Найдемся через неделю.

Вечером была обычная тренировка в спортзале, теперь мы отрабатывали ударную технику. Ближе к ночи позвонил Игорь из интерната, попросился к нам на тренировку. Я сказал, что раньше, чем через неделю, они проводиться не будут. Поужинал картошкой с грибами, лег спать и всю ночь просыпался, прислушиваясь к заоконным шорохам, но на улице была тишина, ни лист не шелохнулся.

Вторник прошел спокойно и планово. Бабушка успела отправить в Москву огромную партию товара. Мама принесла вести, что сотрудники задумались над продажей акций, но ответ дадут только завтра.

Но завтра поставило крест на моих активностях.

Ночью я проснулся от грохота. Вскочил и заметался по комнате - почудилось, что стреляют. Остановился, когда ветка вишни хлестнула в окно, загрохотало уже дальше. Донесся свис и вой, будто тысячи демонов вырвались из Преисподней.

Началось.

Глава 3. Береженого бог бережет

— Что-о такое? – прохрипел Борис, заворочался в кровати и накинул одеяло на голову.

Я прошлепал на кухню – показалось, что кто-то скребется в окно, выглянул, не включая свет. Окна выходили на север, ветер швырял в стекло сорванные листья и мелкий мусор, со скрежетом качались придорожные тополя, вишни бились в окна будто в истерике – впустите! Впустите нас! Нам страшно, мы не хотим замерзнуть и оледенеть!

Как хорошо, что напротив нашего окна – молодые гибкие вишенки. Со стороны подъезда – Абрикосовое дерево, не помню, устоит ли оно. А возле другого подъезда – старая шелковица, вот ей придут кранты.

Включив свет, я глянул на часы: было начало четвертого ночи. Темень стояла – глаз выколи. Порыв ветра ударил в стекло – оно застонало, донесся свист. Я отшатнулся. В той реальности наши стекла уцелели, но я сомневался, что в этой будет так же. Береженого бог бережет.

Мама и Наташка спали, Боря тоже уснул, а я натянул одеяло до подбородка и готовился к апокалипсису. Норд-Осты – явление, для наших краев обычное. Но столь разрушительные, как тот, что грядет, входят в историю, их помнят долго.

Пока ветер еще не разогнался, он готовился, чтобы обрушиться со всей апокалиптической мощью днем. Но даже такой ветер, 15-20 м/с – неприятное явление. Падают старые деревья, отрывается то, что плохо прибито, и может упасть на голову. Если мне не изменяет память, ожидаются порывы до 60 м/с. Ветер такой силы переворачивает вагоны, выбрасывает на берег корабли, двигает автомобили, срывает крыши, а мелкими предметами типа оставленных ведер, кусков жести, листами шифера — играет в баскетбол.

Ну и провода обрывает, так что сидеть нам без света и тепла, греться на кухне у плиты.

Вспомнился узбек Алишер. Послушал ли он меня, или остался ночевать в палатке? Даже если второе, у него остается шанс выжить, ведь ураган начался с легкого похолодания и умеренного ветра, усиливаться он будет постепенно, щадя бездомных людей и собак. А вот к вечеру кто не спрячется, сам будет виноватым.

Заснуть не получалось. Мысли крутились вокруг грядущего урагана. Обычно отменяли занятия в школах, закрывали детские садики. Вчера по телику передали, что ожидается усиление ветра. Но, когда начинается норд-ост, никто не знает, какой силы он будет, сколько он продлится и какие принесет разрушения.

Если утром стихия не сильно разгуляется, многие пойдут на работу, а потом им как-то надо будет вернуться домой. Сам по себе ветер не опасен, ну, опрокинет пару раз на землю. Опасны предметы, летящие с бешеной скоростью, и падающие деревья. Опасно таже перемещаться на машине: ее может подбросить, протащить по оледенелой дороге и впечатать в столб, перевернуть или выбросить на встречку. А людям, если взяться за руки, сбиться в кучу, можно перебегать из укрытия в укрытие.

Мама работает в полукилометре от дома, у нее есть шанс попасть домой без травм, а если надо добираться в другой конец города? Как эти люди вернутся в свои квартиры?

Принято считать, что норд-осты длятся нечетное количество дней: день, три, пять, реже – семь. Сколько продлится этот? Убей не помню. В памяти осталось, что мы сидели без света и без тепла дней пять, а вот здание школы пострадало, потому что вокруг много высоких деревьев, некоторые упали, проломили крышу и выбили окна.

Поликлинику мамину тополем чуть надвое не разбило, и приемы врачей перенесли в город.

Все-таки уснуть удалось, и даже не под утро. Но стоны неприкаянных духов за окном и нависшая угроза спровоцировали кошмар.

Я оказался в центре города, в руках сжимал стопку акций «МММ», мне нужно было перейти дорогу, чтобы сесть на автобус, но началась метель, и покрытие оледенело. Когда загорался зеленый и люди становились на лед, их ветром оттаскивало назад.

Медленно ползли машины, конвульсивно дергая леденеющими дворниками. Резину на зиму тут мало кто менял…

И вдруг ветер ударил под дых, сбил с ног и покатил меня по снегу. Окоченевшими пальцами я прижимал акции к груди, а второй рукой пытался ухватиться хоть за что-нибудь, но меня тащило и тащило, и акции разлетались – никак не удавалось их удержать.

Причем тащило – на набережную, где катались гигантские шипастые перекати-поля, вздымались волны. Я понимал, что удержаться не получится, слишком скользко, пытался ползти на четвереньках, но и это не спасало, меня волокло в море.

Когда ледяная вода брызнула в лицо, я вскочил в кровати с колотящимся сердцем. Боря, накрытый с головой, спал. Наташка тоже спала. Мама суетилась на кухне, тянулся шлейф аромата кофе. За окнами занимался рассвет. Натянув штаны, я пошел в кухню и сказал маме, сидящей за столом:

— На работу сегодня не ходи.

— Почему? – возмутилась она. – Ветер как ветер, обычное дело.

— Не обычное.

Я подошел к окну и посмотрел вверх, на тревожно-розовое небо, по которому с бешеной скоростью неслись облака.

— Как будто в первый раз, — уперлась мама. – И не вздумай школу прогуливать! Вот если скажут возвращаться домой, тогда вернешься.

— Подойди, — сказал я, дождался ее и кивнул вверх. – Посмотри на небо.

Мама запрокинула голову, повела плечами и приоткрыла рот.

— Жуткое зрелище, — прошептала она. – Впервые вижу, чтобы облака на ходу меняли форму. Как будто их кто-то комкает.

— Представляешь, какая там скорость ветра? К вечеру это все опустится вниз.

— С чего ты взял? – не сдавалась мама.

— Ну а куда оно денется? Начнется метель, усилится ветер, крыши будут летать. Еще пришибет тебя по пути домой.

И что с ней делать? Я твердо решил не выпускать ее из дома, даже если придется применить силу. Вечером спасибо скажет.

— Позвони на работу, скажи, что заболела, — посоветовал я. – Все равно свет вырубит, и всех распустят по домам. Как по винным подвалам перемещаться? С фонариком или со свечкой?

— Не драматизируй. Я должна за твои акции узнать! – привела контраргумент мама.

— Узнаешь потом. Ты хочешь, чтобы мы сиротами остались? Чтобы нас мачеха воспитывала?

Мачеха сработала самым убойным аргументом, мама поджала губы.

— Звони давай, — велел я. — Если не прав, пять тысяч плачу, ты ничего не потеряешь.

Мамину злость как рукой сняло, глаза алчно блеснули. С чашкой в руке она направилась в прихожую, затрещал диск телефона. Из-за свиста и скрежета не было слышно, что она говорит.

— Мы в школу тоже не пойдем, — заявил я, когда мама вернулась в кухню. — Все равно вернут – у них предписание.

— Вроде не было объявления, — засомневалась мама, — ну, что занятия отменяются.

— Ты хочешь, чтобы нас деревьями пришибло?

Странно, что она так просто сдалась, когда я велел ей не ходить на работу… Блин – велел! Она же внушаемая. Вот оно как работает, можно велеть случайно, не сообразив, что это манипуляция с чужой волей. Надо быть осторожнее. И, действительно, не было объявления, чтобы в школах прекращали занятия.

Когда после четвертого урока нас все же отпустили, мы с Ильей убегали от скомканного куска жести, который нес ветер. Кому-то из мелких, помнится, серьезно в голову прилетело.

Наверное, стоит пойти и убедить директора распустить детей по домам, пока стихия не разгулялась. Помнится, да, в первый день апокалипсиса были у нас уроки. Учителей мы не слушали, алчно поглядывали на улицу, где начиналась метель – явление, исчезающе редкое в наших краях – и надеялись, что снега выпадет много.

Снег, если и ложился, то ненадолго, на моей памяти максимум он лежал неделю. Утром на горки выходят дети, катаются на санках, у кого они есть, но чаще – на пленке и картоне. Строят крепости. Заливают водой возвышенности. Играют в снежки стенка на стенку.

А ночью на опустевшие горки и катки выходят взрослые, потому что снег на юге – катастрофа для производств и ведомств и праздник для детей. Поскольку в каждом взрослом есть ребенок, они на полную катушку используют северную экзотику, то есть снег и мороз.

Пришлось еще раз велеть:

— Я схожу узнаю, что там в школе, а Боря и Наташа останутся.

Мама покорно кивнула, а я засобирался в школу. Надо прийти минут за двадцать до занятий. Надеюсь, директор уже у себя. Илье я звонить не стал, он живет, можно сказать, в школьном дворе.

— Ты позавтракал бы, — донеслось из кухни. – Сделать чаю?

Заглянув туда, я кивнул:

— Да. – И принялся одеваться.

Наедаться смысла не было, все равно скоро вернусь, и я удовлетворился бутербродом с сыром. Нацепил рюкзак и выбежал на улицу. Сначала разгула стихии я не почувствовал, закрытый нашим домом, но, когда вышел на дорогу, ветер толкнул в грудь и вынудил сделать шаг назад, а потом он затих, словно его и не было.

Пока температура была плюсовая. Небо полностью закрыла пухлая темно-серая туча. Она казалась однородной, но, если напрячь зрение, можно было разглядеть прожилки разных оттенков серого, закручивающиеся медленными смерчами. Самое скверное – эта туча опускалась.

На губу упала капля дождя, и я побежал, то останавливаясь, чтобы переждать порыв, то ускоряясь. Людей на улице не было. Школьники еще не вышли, собаки и кошки были умнее и попрятались. Мимо пролетела ворона, пока еще хвостом назад.

До школы я добрался за рекордные шесть минут, весь взмок, распахнул дверь в здание и рванул в директорский кабинет. Подергал ручку – закрыто, черт побери! И у завучихи закрыто.

Похоже, только техничка пришла, поглядывает свирепо. Я заходил вперед-назад по коридору. Заметил капли дождя, разбившиеся о стекло в холле. К обеду этот дождь превратится в снег. Провода оледенеют, и их порвет ветер. Ну где вы все, когда так нужны!

Мимо проходили повара, здоровались. В школу ворвался завхоз Петрович в легкой куртке, попытался войти к директору, выругался.

— Нет его, — сказал я. – Надо отменять уроки.

— Я тоже так думаю. — Он подул на окоченевшие руки. – Ветер усиливается. Ночью он был гораздо слабее.

Много позже, с начала нулевых, при норд-осте или другом катаклизме в городе начнут включать сирены, чтобы те, у кого есть возможность, оставались дома. Сейчас же никому ни до кого не было дела.

— Вы тучу видели? – спросил я. – Будет метель.

— Похоже на то. – Петрович упер руки в поясницу и прогнулся назад. – Болит! Всю ночь не спал.

Я стоял лицом ко входу и увидел директора с его неизменным дипломатом в руках. Вид Геннадий Константинович имел важный и невозмутимый. Заметив нас возле своего кабинета, он шевельнул надбровным валиком, пожал руку завхозу.

— Владимир Петрович, Мартынов… чего вы здесь?

Мы с завхозом переглянулись.

— Хотим вам предложить отменить занятия, — сказал Петрович.

— Указаний сверху не поступало, — отрезал он, открывая кабинет и приглашая нас, а может, одного Петровича.

Но я тоже вошел и проговорил:

— Ветер усиливается, температура падает. Скоро начнется дождь, а потом – метель. Есть риск, что кто-то пострадает по пути из школы.

— Указаний не поступало, — напомнил дрэк.

Тогда я посмотрел на него в упор и велел:

— Отменяйте занятия.

Глаза дрэка налились кровью, вены на шее вздулись, и он ринулся на меня:

— Ты что тут вообще делаешь? Кто тебя приглашал!

Я отпрыгнул назад, потому что во взгляде дрэка полыхала не просто ярость – желание убивать, как когда моя способность, столкнувшись с сильной волей, дает сбой, но между нами вклинился Петрович, обхватил дрэка за талию, укоризненно уронив:

— Геннадий, ну что вы… Парень дело говорит. Вы как хотите, конечно, но я дочь на уроки не пущу, а сам возьму отгул.

Директор задышал часто и тяжело, уселся на стул и зыркнул уже не так злобно. Я соврал:

— Меня отец предупредил, чтобы я оставался дома и брата с сестрой не выпускал. Что-то они там знают, чего не знаем мы. Если кого-то прибьет поваленным деревом, это ведь с вас потом спросят.

— Если… — проворчал он. – Отменю занятия, а вы неправы окажетесь – вот тогда спросят.

Я глянул на тополиный ствол за окном. Дерево скрежетало и стенало под порывами ветра.

— И дерево я спилил бы, пока не поздно, оно школу разворотит. Поверьте, Геннадий Константинович, если вы отмените уроки, вам в гороно спасибо скажут как самому дальновидному руководителю.

— Именно, — кивнул завхоз, но директор, похоже, уперся.

— Это будет самоуправство, — проворчал он, подошел к окну и уставился на качающийся тополь, передернул плечами.

— Туча… — осторожно проговорил я, и дрэк посмотрел в небо.

Вернувшись к столу, он достал очки из чехла, всмотрелся в клубящуюся серь и тяжело вздохнул.

— Вероятность того, что ты, Павел, прав, пятьдесят процентов. Пятьдесят на пятьдесят. — Он развернулся, опершись о подоконник.

Я не оставлял попыток его убедить.

— Но есть хотя бы гипотетическая возможность сохранить чьи-то жизнь и здоровье, разве не правильно взять ответственность и отметить уроки? Дети, они ведь от вашего решения зависят. А гороно… может, они сидят и трясутся, и боятся принять решение. Время такое, бардак везде.

— Позвони им, — посоветовал Петрович. – Скажи, дерево упало, мол, боюсь, что кто-то пострадает, разрешите отменить уроки.

Директор ухватился за эту мысль, шагнул к телефону, принялся крутить диск. Дождавшись ответа, поздоровался, назвал себя и сказал:

— Только что у нас тут тополь рухнул на школьный двор, хорошо, дети еще не пришли. Будет разумно отменить занятия – во избежание человеческих жертв… Да. Очень советую оповестить директоров других школ… Порывы ветра усиливаются, начинается дождь. Неизвестно, как стихия разгуляется к обеду… Ага. Спасибо, сделаю.

Упершись о стол, директор вытер пот и сказал:

— Дали добро. Согласились, что надо распускать детей по домам – во всех школах города.

Я показал «класс» и улыбнулся от уха до уха. В этот момент в окно шмякнулся голубь, секунду провисел, припечатанный ветром, и медленно сполз. Будь я суеверным, сказал бы, что это знак.

Почему у нас так? Все сидят и трясутся, и боятся сделать то, что надо. Сколько жертв удалось бы избежать, если бы во время чернобыльской катастрофы кто-то взял ответственность и отдал команду эвакуировать людей!

Получается, я снова качнул мироздание, ведь в той реальности уроки в первую смену точно были, а к обеду ветер и осадки, умножат силу на два, начнется метель, машины собьются в кучу, все, что стоит на возвышенностях, съедет вниз или улетит. Корабли выбросит на мель, и они вмерзнут в лед. Меня родители не отпустили на набережную в ледяное царство, но оледенелый камни, и торосы у нас на пляже впечатляли.

— Я набрал еды на неделю вперед, — сказал я. – Потому что, если отрубит электричество, магазины работать не будут. И вам советовал бы сделать так же, причем прямо сейчас, пока магазины работают.

— Откуда ты знал, что так будет? – удивился директор.

— Так по телику передали, а борода уже неделю висит, копит, так сказать силы, — выдал я версию своей осведомленности. — И свечей советую набрать. Кстати, а у вас есть керосин для лампы?

Петрович кивнул.

— Не поделитесь? – попросил я.

Завхоз снова кивнул и жестом пригласил меня за собой, директор тоже вышел – видимо, оповещать учителей.

Когда я возвращался домой с керосином, налитым в пустой флакон одеколона, у дверей толпились учителя, разворачивали детей назад. Среди них я заметил Веру Ивановну.

Ученики, услышав благую весть, разбегались с хохотом и визгом, обнимались, висли друг на друге, ловили ртами снежинки, летящие горизонтально. Вспомнился анекдот про Вовочку, узнавшего, что школа сгорела.

Знали бы они, что их ждет неделя холода и голода, поумерили бы пыл.

Заметив Илью, кутающегося в пальто и шагающего через школьный двор, я выбежал навстречу.

— Ты был прав, — проговорил он, поправляя воротник. – Хотя чего я удивляюсь.

— Вы запасли продуктов, как я советовал? Уроки в школе отменили, так что – по домам.

Он кивнул, запрокинул голову, глядя на все сгущающееся снежное крошево.

— Все будет… настолько скверно?

— Один из самых разрушительных ураганов в истории. Так что отменяем все дела и ждем.

Глава 4. Война

Возле поворота к своему дому Илья остановился, желая поговорить со мной, и в этот момент тополь, покачивающийся возле школьного забора, хрястнул – мы вздрогнули и повернули головы на звук. Сухая верхушка накренилась, отломилась и упала, слава богу, на пустырь.

Борясь с ветром, к школе спешила стайка первоклассников. Инстинкт побуждал их сбиться в кучу, как замерзающих цыплят. Илья преградил им дорогу и сказал:

— Дети, уроки отменили, идите домой.

Слушая его, стайка остановилась. С девчонки ветер сорвал розовую шапку и потащил по дороге. Она рванула за ней, но шапку поймала Лихолетова, вернула владелице.

— Уроки отменили из-за ветра, — предупредил ее я.

Первоклассники нас не послушали и побежали в школу.

— Чего это? – Лихолетова, похоже, тоже не поверила. – Прикалываетесь?

— Из-за урагана, — объяснил Илья и кивнул на старую шелковицу, возле которой мы собирались. – Вчера по телику предупреждали. Потому мы сегодня и не встречаемся, где обычно. Может отломиться ветка и проломить голову.

Илья отличался рассудительностью, потому ему Рая поверила, кивнула.

— Ну, клево, че. И как надолго? – Чтобы перекрыт ветер, ей приходилось орать.

На ее лоб упала огромная снежинка. Девушка запрокинула голову, улыбнулась:

— О, снег, прикольно! Если выпадет, пойдете кататься?

Взрослым – беда, детям – радость.

— В норд-ост? – прищурился я. – Чтобы тебя унесло вместе с санками?

— Потом. Ветер-то кончится, — разочарованно проговорила Лихолетова.

Я посоветовал запастись едой, мы собрались расходиться, но увидели Гаечку, подгоняемую в спину ветром, и показавшийся из-за поворота автобус, который должен привезти Димонов, Кабанова, Памфилова и Рамиля.

Снег усилился. Ветер, похоже, тоже. В мельтешении снежинок тучу вверху было не разглядеть. Гаечка не стала сворачивать в школьный двор, подбежала к нам и обхватила себя руками. Одета она была в ветровку, футболку и легкие «мальвины», потому мерзла, ее пальцы посинели, нос превратился в сливу. Мы сказали, что можно домой, Саша единственная не обрадовалась отмене уроков, а озадачилась и рванула в магазин, расположенный рядом с дворцом культуры, дребезжащим огромными стеклами.

Разойтись не получалось. Только Гаечку предупредили – нагрянула толпа из Верхней Николаевки, высыпавшая из автобуса. За спинами приятелей я разглядел Лику Лялину, плетущуюся в школу, как на заклание. Анне я советовал набить холодильник продуктами, но она вряд ли прислушалась, а теперь, когда угроза стала явной, нужно было об этом напомнить. Потому я рванул наперерез нашим, поздоровался с ними, кивнул Карасю и Карасихе и перехватил Лику.

— Привет, — буркнула она мрачно.

— Что случилось? – спросил я больше для порядка.

— Твой дом стал для тебя тюрьмой, для тех, кто в доме – ты чужой, — пропела она «Арию» — аж зауважал сводную сестру, не ожидал от нее таких музыкальных пристрастий.

Впрочем, попса давала пищу душе в минуты любовных терзаний, а если одолевают бессильная злость и дух противоречия – помогал рок.

— Заберите назад дракона, пожа-алуйста! – взмолилась Лика.

— Не, у матери появился друг сердца, — качнул головой я. — Но ты не переживай, его уведет какая-нибудь молодуха. Но я не по этому вопросу. Школа закрывается, всех распускают по домам, потому что к вечеру начнется ад. Советую набрать еды, потому что будем долго сидеть без света.

— У меня нет денег, — скривилась Лика.

Из внутреннего кармана я достал две тысячные, протянул ей.

— Вот. Хлеба набери, сухарей, круп, все равно каких. Масла.

Отказываться Лика не стала, воровато оглядевшись, сунула деньги в карман.

— Спасибо! – И убежала в магазин, едва не столкнувшись с Гаечкой, возвращавшейся как раз оттуда.

Остановившись возле нас, Саша поделилась:

— Нет там ни фига. Хлеба серого взяла три буханки, сухари, вот. Три консервы кильки в томате. Кусок повидла.

Димон Чабанов шагнул в направлении магазина, но тротуар оледенел, он взмахнул руками и едва удержался на ногах.

— Хрена се! – Кабанов сплюнул под ноги, но плевок ветром припечатало к штанине.

Памфилов ступил на проезжую часть и прокатился, как на катке.

— Весело, — заметил Илья. – Капец машинам, и автобусам, и грузовикам. Хорошо, что у нас нет колес.

Мне подумалось, что скоро Каналье работы прибавится, сегодня такой день жестянщика, что план на год делает.

— Я побежала домой, — ёжась, сказала Гаечка. – Замерзла – жуть.

Саша рванула к себе, но тротуар частично оледенел, и она чуть не поскользнулась, пошла аккуратно, бочком.

— Да, чет и я замерзла, — призналась Лихолетова и требовательно уставилась на меня. – Идешь?

— Иди. Я чуть позже.

Она жила в частном секторе за домом культуры, недалеко от моря, вместе нам надо было идти метров сто, потом пути расходились. А еще мне очень не нравился ее тон.

Вспомнилась выходка Желтковой, как она оттерла от меня Сашу. Подростки – стадные. Стоит авторитетному парню оказать знак внимания девочке, и все, полкласса в эту девчонку влюблены. С парнями, выходит, так же? И девушки выбрали предметом обожания меня?

Инна покончить с собой пыталась… Не хватало повторения, только в исполнении Желтковой или Лихолетовой. Надо придумать, как их от себя отвадить.

Однако у Лихолетовой были на меня свои планы, и она осталась. Сообразив, что бесполезно затягивать, я простился с парнями и устремился к перекрестку, огибая холм.

— Эй, — возмутилась Лихолетов и указала на холм, — мне туда!

— А мне удобнее так, — выказал я свою незаинтересованность.

Рая насупилась, пытаясь сообразить, что ей важнее: гордость или я, решила дать гордости отгул и устремилась за мной. Пристроилась слева, сопя так, что и сквозь свист ветра слышно. Забежала вперед, развернулась ко мне и выдала:

— Паш, остановись, поговорить надо.

Я напрягся, готовясь отражать натиск втрескавшейся одноклассницы и перебирая варианты, как это лучше сделать. Помолчав немного и помявшись, Рая перешла к делу:

— У тебя же дед торгует в Москве овощами?

Дед! Ее интересует мой дед, вот радость-то!

— Фруктами, — уточнил я и не сдержал улыбки.

— А вы ему их отправляете. Там все дороже, да? – Не дожидаясь ответа, она выдала: — У нас хризантемы в теплицах, их берут плохо, хоть они и красивые… И дубки еще есть, много, цветные. Их в Москву можно?

Вот оно в чем дело! Раисой движет не любовь, а корысть!

— Теоретически — да. Практически – нет. Потому что цветы очень объемные. Поезда в Москву ходят только через границу с Украиной, официально оформить товар никак нельзя, а погранцы просят за провоз такие деньги, что мероприятие теряет смысл.

Раечка погрустнела и отстала от меня на два шага. Вот такая она, дружба торгаша.

— Жаль, — уронила она, собралась переходить дорогу, но порыв ветра сбил ее с ног и немного протащил по оледенелой дороге.

Я поспешил на помощь, помог девушке подняться и отметил, что тут, на холме, сложно устоять на ногах.

— Кстати, как Инна? – спросил я то, что давно хотел, но было неудобно: когда представлялась возможность, рядом всегда находился Илья, а сыпать соль ему на рану не хотелось.

— Не общается со мной. – Лихолетова совсем погрустнела. – Не понимаю почему. Я ничего плохого ей не делала. Пару раз я заходила к ней, так родители говорили, что Инны нет, хотя она сто процентов была дома. И с нашими она ни с кем не общается.

— Проводить тебя? – спросил я, убедившийся, что это не опасно.

Рая мотнула головой и потопала домой, глядя под ноги.

— Рая! Купи домой еды! – крикнул я ей вдогонку, но она не услышала, а я, подталкиваемый в спину ветром, пошел домой.

Пока топал, мне встретился единственный «Москвич» и автобус, покачивающий гармошкой, который ехал от конечной остановки в город и был забитым под завязку. Интересно, уцелеет ли он?

Снег перестал таять, превращаясь в лед, и над автомобильной дорогой кружила поземка, подбрасывая обрывки газет и целлофана.

Возле дома, ровно под абрикосовым деревом, стоял «Запорожец» вредных Стрельцовых, что живут этажом ниже. Вот же беспечные какие! Надо их предупредить, чтобы отогнали машину.

Я открыл дверь подъезда, и в этот момент ветер дунул так, что она мною чуть не выстрелила, аж запястье щелкнуло. Закрыть ее удалось с трудом.

Возле квартиры Стрельцовых я остановился, раздумывая, предупреждать ли их. Может, пусть привалит машину – так мироздание отомстит за все пакости: за сплетни, за стравливание соседей друг с другом, за воровство газет из почтовых ящиков и подсовывание баптистких брошюр.

Но машина-то – деда, а дед там безобидный, потому я надавил на кнопку звонка.

— Чего тебе? – проскрипела из-за двери бабка Галя.

— Мне нужен Иван Филлипович, — ответил я, уже готовый подниматься к себе, потому что хорошая бабка в такую погоду деда из квартиры не выпустит, а с ней разговаривать я не собирался.

Дверь приоткрылась, когда я уже начал подниматься по лестнице. Высунулся дед и спросил:

— Что ты хотел, Павлик?

— Вы перегнали бы машину, — посоветовал я. – Она прямо под деревом стоит, вдруг ветром его повалит?

— Ничего не повалит! – проворчала бабка и обратилась к деду. – Спроси, чего ему надо?

Вот же короста старая! Помнится, отец называл ее Гориллой. Дверь захлопнулась, донеслось бормотание деда и бабкин ор. А ведь там еще тихий алкоголик Толик, сын Гориллы. Понятное дело, без жены, кто ж такое выдержит? Старший сын вырвался из когтей хищной мамам и носу не кажет, за что постоянно проклинаем в кругу приподъездных бабок.

Как только я вошел домой, Наташка и Борис бросились навстречу.

— Ну что? – с надеждой спросила сестра. – В школу надо?

— Не надо, — обрадовал их я. – Выходной!

— Ты не врешь? – высунулась мама из кухни.

— Позвони в школу, узнай.

Мама шагнула к телефону, принялась крутить диск.

— Снег валит! – радостно воскликнул Борис. – Будем кататься с горки возле ДОТа!

— Завтра – может быть. А может, и нет, — сказал я и прошел в кухню мимо мамы, говорившей с директором, посмотрел на термометр, висящий на улице за окном, температура была – ноль градусов.

Вот теперь можно позавтракать.

Так приятно в тепле и уюте пить горячий чай с сырниками, блинчиками, печеньем… С чем-нибудь сладким, и смотреть, как бушует непогода.

В детской бубнил телевизор. В спальне Наташка слушала Duran Duran. Борис занимался своим любимым занятием – рисовал. Похоже, только ему будет чем заняться все эти дни.

В будущем появятся пауэрбанки, всевозможные аккумуляторы, которые здорово облегчают жизнь, когда нет доступа к электричеству. Сейчас есть только батарейки для магнитофона, восемь штук.

А так нас ждут долгие вечера при свечах за картами или домино. Я подошел к окну, оперся на подоконник, глядя, как закутанная в пальто бабка пытается догнать шапку-ушанку, которую по дороге катит ветер. Шапка все дальше и дальше, но бабка не сдается, ковыляет за ней, надеясь, что она рано или поздно обо что-то зацепится.

Из наших окон не видно, убрал ли дед-Стрельцов машину из-под дерева. Скорее всего, нет, бабка не велела. И останется она у разбитого «Запорожца», прямо как в сказке.

Снег то прекращался, то сменялся дождем, то валил хлопьями, как на севере. Ветер свистел, завывал и убаюкивал. Я улегся на диванчик, где спала Наташка, и вырубился, успев подумать, что да, я хотел выходной, но не такой ценой.

Разбудил меня взревевший холодильник, и я подумал, какая же пытка спать рядом с ним, что то затихнет, то взревет зверем с новой силой. В коробке скулил щенок, тыкался мордой в стенки – видимо, и на него погода действовала.

Поворочавшись немного, я из прихожей позвонил бабушке.

Трубку взял Каюк, который по моему совету в школу не пошел, и отчитался:

— Мы с бабушкой утепляем курятник, заделываем щели пленкой изнутри. Вот, только вошел… Ба! Тебя Пашка хочет.

— Привет, — проговорила она. – Ты снова оказался прав. Слышь, Юра, Пашка-то у нас – экстрасенс.

— Много ума надо, чтобы предсказать норд-ост по «бороде», — отмахнулся я, хотел спросить про акции, которые лежали в тайнике в печке – бабушка о нем знала, брала оттуда деньги, чтобы отправить в Москву, но она сама вспомнила и успокоила меня:

— Фантики твои переложила, не переживай. Это ж сколько денег потратил, подумать страшно…

Сейчас в тайнике не было ни долларов, ни рублей, только акции «МММ» почти на полтора миллиона – практически все, что я заработал. На них было написано «одна тысяча» и «пять тысяч» — стартовая цена на момент выпуска. Если бы бабушка знала их истинную стоимость, то, наверное, упекла бы меня в дурку.

Сумма, вдвое меньшая была вложена в товар.

— Брось, ба, я ведь экстрасенс, — улыбнулся я. – Смотрю в хрустальный шар, который называется «логика». Все будет отлично!

— Нас тут заметает, снега уже по щиколотку… Логика логикой, но ты явно знал, что будет не только ветер. А просто логикой такое не вычислишь, тем более, в ноябре ураганы бывают редко.

— Зато метко, — парировал я.

Бабушка тему закрыла и отчиталась:

— Хурма твоя в подвале, там минусовой температуры не бывает. Фантики – в надежном месте. Шифер на доме Толик недавно менял, приколачивал на совесть – не должно сорвать. По сараям мы с Юркой вчера скакали, укрепили, что могли. Еда есть, сено коровам есть, свинячий корм закуплен.

— Отлично! Не сомневался в тебе. Давай, ба, звони. Я деда предупрежу, что у нас природный катаклизм.

Деда дома не оказалось – расхаживался, видимо. Ну а что я хотел, у него-то не норд-ост, в Москве все обычно. Потом напомнил о себе Чуме, Олегу и Алексу. Чума похвастался, что закончил без троек и хочет стать хорошистом, чтобы получить мопед, но пожаловался, что друзьями не обзавелся и скучает по морю.

Наташка, юркнув в кухню, услышала стенания щенка и запричитала:

— Ну что ты жалуешься? Только ж кормила тебя. Не плачь, маленький!

По телевизору начались местные новости – разговоры были только об урагане. Сказали, что обесточен Восточный район города и несколько сел, потому что порывы ветра повредили оледеневшие провода. Прозвучали призывы при возможности не покидать квартиры, избегать участков с высокими деревьями.

Было два часа дня. Мама с тревогой смотрела на экран, когда вдруг начал мигать свет. Она бросилась отключать телевизор от стабилизатора напряжения, я рванул к холодильнику и выдернул шнур из розетки прежде, чем лампочка ярко вспыхнула и погасла уже надолго.

Сразу стало серо, а в воцарившейся тишине вой ветра играл на нервах, как на струнах, вдалеке скрежетало и ахало. Наверное, в эту минуту всем соседям казалось, что они в своих квартиах, как в засмоленных бочках посреди бушующего океана.

Обычно на зиму мы заклеивали окна пленкой, я это упустил из виду, не сделал в преддверии урагана, и теперь наблюдал, как тюль вздымается и опадает, будто флаг капитуляции, чувствовал ледяной ветер, касающийся ног.

— Пленка сохранилась? – спросил я у мамы. – Надо утеплить окно.

— Немного осталось с прошлого года, — ответила мама и побежала на балкон, где долго копошилась, наконец вернулась с куском пленки, молотком и крошечными гвоздями.

— Это все, что есть. Вот на даче много, но я туда не пойду. Не знаю, хватит ли ее на все окна… Да и надо ли? Батареи-то горячие.

Наташка, гладившая щенка, коснулась батареи и кивнула.

— Все может быстро измениться, — сказал я. — Давайте утепляться, пока светло.

Мама расстелила пленку на полу, ее было совсем немного, на одно окно.

— Спальню утеплим, — решила она, но я не согласился.

— Если отопления не будет, единственный источник тепла у нас где? В кухне, это газ. Только там мы сможем сохранить тепло и не околеть.

— А спать? – пробормотал Боря.

— На полу матрасы положим, — поняла мою задумку Наташка.

Мама возражать не стала, потому что я хоть и не взрослый, но – мужчина, понесла пленку в кухню, где я приставил стол к батарее, взобрался на него и, завернув края пленки внутрь, принялся приколачивать ее к деревянным оконным рамам.

— Только покрасили, — сокрушалась мама.

— Лучше весной еще раз покрасить, чем сейчас околеть, — сказал я, работая молотком.

Полчаса – и дело сделано. Я вернул стол на место, полюбовался своей работой. Теперь в окно не посмотришь, там видны лишь смутные силуэты, зато тюль не вздымается, а слегка колышется.

На улице что-то загрохотало, донесся звон разбитого стекла. Борис втянул голову в плечи.

— Что это?

— Старая шелковица упала. Ну, или абрикос, — ответил я, и стало очень жаль стоящий под деревом несчастный «Запорожец».

Брат рванул на балкон – наблюдать апокалипсис. Стало совсем темно, но свечи зажигать было рано. Я включил много лет молчавшую радиоточку – полилась «Смуглянка», потом рассказали историю песни, вспомнили фильм «В бой идут одни старики». И ни слова о нашем бедствии, все трансляции велись из столицы, а местные современные радиостанции работали на ФМ частотах, да и толку от них, если город будет полностью обесточен? Вся надежда, что у них найдутся резервные генераторы, тогда мы не останемся без новостей.

В пять вечера ветер разогнался так, что каждый порыв грозил выдавить стекло, мы все вчетвером сидели на кухне, и каждый молился, чтобы этого не случилось. Наша многоэтажка скрипела и грохотала так, словно собиралась сложиться, как карточный домик.

Казалось, на улице разгулялся дьявол. Грохот и звон выбитых стекол доносились регулярно. Запоздало вспомнилось, что надо было заклеить стекла крест-накрест и всех друзей надоумить – чтобы не разлетались осколки. Но, как говорится, хорошая мысля приходит опосля.

— Что-то холодно, — повела плечами Наташка.

— Ну еще бы, так дует, — сказал Боря.

Я протянул руку и коснулся батареи: она была чуть теплой, как остывающий труп. Пока не поздно, направился к телефону, чтобы позвонить Илье и бабушке и посоветовать заклеить стекла пластырем или изолентой – у кого что найдется. О том, что в прифронтовых городах знает каждый ребенок, мирный обыватель даже не догадывается. А сейчас у нас начинается самая настоящая война – война с разбушевавшейся стихией.

Глава 5. Спаси и сохрани!

Через полчаса батарея остыла окончательно, и температура в квартире понизилась до пятнадцати градусов – мы натянули свитера, штаны, теплые носки. Я поставил на стол антикварную керосиновую лампу, заправил ее горючим, что дал Петрович, зажег фитиль – вот уж не думал, что буду использовать ее по назначению – она давала равномерный свет, в то время как от сквозняка, гуляющего по квартире, огонек свечей колыхался, и тени на стене то укорачивались, то сжимались, увеличивая нервозность.

А так создавалось подобие уюта. Мама включила газовую конфорку и поставила огромную кастрюлю воды, чтобы, нагреваясь, она отдавала тепло вместо батареи, и не сушило воздух. Щенка положили на грелку, и он сразу затих и уснул.

Спать было рано, я откопал на балконе домино, стряхнул пыль с деревянной коробки, принес в кухню и сказал:

— Будем играть.

Наташка закатила глаза и изрекла:

— Господи, мы как деды в парке, что ли, будем козла забивать?

— Это интересная игра, — не согласилась мама, грустно улыбнулась, погладила коробочку.

— Я не умею, — скривился Борис.

— Это несложно. — Я раздал по пять костей, остальные высыпал на «базар». – Свои фишки никому не показывайте. Давайте начинать, вы по ходу сообразите. Смысл игры: как можно быстрее избавиться от костяшек. – Вот эти точки – числа. Начинает костяшка 6:6. Есть у кого-то?

Все покачали головами.

— Если нет, то – костяшка 5:5.

— Эта? – сверкнул глазами Боря, показывая мне свою костяшку, я кивнул, и он припечатал ее к столу с характерным звуком.

— Ходим по часовой стрелке, — внес дополнение я. — Следующая Наташа. Ты можешь поставить только фишку с «пятерками». Есть?

Сестра помотала головой.

— Плохо. Значит, тебе надо идти на «базар» и брать фишки до тех пор, пока не попадется «пятерка». Тяни.

Сестра нагребла две костяшки, только на третий раз ей повезло. Я объяснил дальше, и игра пошла. От Бори, которому поначалу везло, удача отвернулась, и он психовал. Мама снисходительно улыбалась.

Поначалу мы сосредоточились на игре и забыли об урагане, лишь синхронно вздрагивали, если вдруг на улице было особенно громко. А когда поняли, что к чему, и втянулись, мама заговорила:

— Это набор моего отца, деда Николая, вы его не помните.

— Я помню! – сказала Наташка, сосредоточенно глядя на свои костяшки. – Смутно, но помню. Большой такой, и улыбается. Одно воспоминание только. Пашке год был, когда он умер. А Боря вообще деда не застал.

— Хорошо, что хоть с Шевкетом помирились, — сказала мама.

— Ага, — согласился я, — хоть знаем, кто это такой — дед. Без него мы многое потеряли бы.

В той реальности у нас – ни деда, ни бабушки, а они ведь классные!

Мама поделилась воспоминаниями:

— Когда мы с Ирой были детьми, то часто вечерами играли в домино: я, мама, папа, сестра. Телевизор был только у соседей. Играло радио, мы пили чай с пышными оладьями или «хворостом» и ставили на кон конфеты. В гости приходили соседи: тетя Поля покойная, Золотько с детьми, и тогда мы играли в карты: в «мокрую курицу», «ведьму», «пьяницу». Так душевно было!

Мне подумалось, что в девяностые простенькие настолки еще были в порядке вещей, люди собирались вечерами, как мы сейчас, разговаривали обо всяком, делились мыслями, и семья превращалась в единое целое, забывались ссоры и недомолвки. Старики рассказывали про войну, родители – о своем детстве, у каждой семьи были свои истории и легенды.

Мы были этого лишены, а теперь обретали. Ураган сблизил нас так, как никакая радость или горе не сближали. Надо чаще устраивать такие посиделки.

Положив последнюю костяшку, Наташка взвизгнула и вскочила.

— Я выиграла, е-е-е! Пойду позвоню, узнаю, что там у кого.

В прихожей затрещал телефонный диск, донесся Наташкин возглас:

— Тю, блин! Связи хана, прикиньте?

Мама заварила чай и предложила:

— Давайте «хворост» нажарим? Все равно газ горит.

— Давай! – поддержал ее идею Борис.

Из прихожей вернулась Наташка, скрестила руки на груди и проворчала:

— Ваще жопа! Телефон не работает. А если кому-то «скорую» надо или милицию?

— Не повезло этому кому-то, — сказала мама и принялась замешивать тесто для «хвороста».

Наташка достала скалку, переложила из руки в руку, дождалась, когда мама закончит, выхватила кусок теста и на столе раскатала до толщины бумаги, после чего порезала на ромбики, сделала надрез в середине и вывернула каждый.

— Это не хворост, а какие-то жабы, – скривился Боря.

— Меня Андрей научил. Говорил, мама его так делала. Они вкусные.

— Записываем: Боря отказывает от сладкого, — с издевкой произнесла Натка.

— Эй, да че вы! Нет! – возразил брат. – Я пошутил!

К этому моменту мама довела подсолнечное масло в сковороде до кипения, а Борис в ступке перетер сахар в пудру.

Затрещали кусочки теста на сковородке, вздуваясь и покрываясь пузырьками. Я рассказал анекдот:

— Пришел Иван-царевич во французский ресторан, заказал фирменное блюдо – лягушку. Собрался есть, уронил. Ударилась лягушка о пол, стала красной девицей. Бил-бил Иван красну девицу о пол — не превращается обратно в лягушку. Пришлось есть так.

Грянул смех, даже мама захохотала, и одновременно задребезжали стекла, что-то как впечаталось в стену, что мы аж шарахнулись от окна.

— Это что так? – спросил Боря дрогнувшим голосом.

Я ответил:

— Шифер и крыши летают.

— Хоть не с нашего дома сорвало? – забеспокоилась мама. – Зальет же!

— Завтра увидим, — сказал я и вспомнил двухэтажный ветхий дом, где жили беспризорники, которым я отнес вещи.

Дом был в сотне метров от моря и, наверное, превратился в сплошную сосульку. Как они там? Укутались с головы до ног, сбились в кучу, греются теплом друг друга.

А узбек как? Нашел ли убежище?

А моряки затонувших судов? Вот где адище, у нас тут, считай, Ташкент.

Наташка выложила жареных «жабок» на тарелку, Боря посыпал их сахарной пудрой, мама разлила чай по чашкам, от них потянулись ниточки пара.

Боря первым цапнул жабку, хрустнул, зажмурился от удовольствия и проговорил с набитым ртом:

— Вку-уфно. – Прожевав, он добавил: — А играть будем еще?

— Будем. – Наташка принялась раздавать фишки. – Как же классно в школе стало без Джусихи! Молодец Пашка, революцию устроил, и ее поперли.

— Сама ушла, — предположил я, поймав мамин удивленный взгляд. – Она ж под директора копала, он этот не забудет и сгноит ее. Натка, Андрей носки продает?

Сестра тяжело вздохнула

— Ну как… Первый день пришел с рынка, напился. Идет, как на каторгу, приносит по полторы тысячи в день. Кстати, долг тебе отдать готова.

— Молодец он, что решился, — оценил я усилия престарелого зятя. – Ему это дается тяжелее, чем нам. Он-то ведь художник-реставратор, человек искусства.

— Я не человек искусства, и то стыдно торговать, — призналась мама. – Еще десять лет назад за спекуляцию сажали, понимаете? Спекулянтов все осуждали. Как и валютчиков. А теперь те и другие – уважаемые люди.

— Это ненадолго, — воспользовался я памятью из другой жизни.

— Какой он, этот Андрей? – спросил Боря.

Наташка вспыхнула и поспешила перевести тему:

— Ма, а ты ни с кем, кроме отца, в молодости не встречалась?

Вечер располагал к откровениям. Теперь мама покраснела и улыбнулась – не стесняясь, а как когда вспоминаешь что-то приятное.

— Был у меня парень. Его звали Леонид… Лёнечка. Мы на танцах в Васильевке познакомились, он приехал из соседнего села. Мне четырнадцать, ему семнадцать. Он тогда жутко взрослым мне казался.

Наташка широко распахнула глаза. Мама продолжила:

— Встречались, целовались даже, в кино ходили, и так год. Он, помню, туфельки мне подарил, как у Золушки. До сих пор их храню. – Она вздохнула. – Он страшненький был, как Караченцев, ротастый, зубы такие же, но жутко обаятельный и веселый. Все подруги его любили, завидовали нам. Где он, там было весело.

— А чего расстались? – спросила Наташка.

— Его забрали в армию… Во флот на Дальний Восток.

— Не дождалась? – возмутилась Наташка и добавила зло: — Или он кого-то себе нашел и бросил тебя, скотина?

Мама погрустнела и покачала головой.

— Тогда не два года служили, а три. Мы переписывались год и восемь месяцев, я ждала… До сих пор у мамы его письма остались. А потом он перестал мне отвечать. Я ждала и писала ему – месяц, два, полгода. Думала, в море ушел. А потом выяснилось, что он другу-то своему пишет.

— Вот козел, — прошипела Наташка.

— Думала, с ума сойду, аж слегла. Как раз в майские праздники, ко дню рождения подарочек, — говорила мама, будто не слыша ее. – До последнего надеялась, что поздравит меня. Не поздравил. А потом, как в тумане – выпускные экзамены, вступительные в медучилище. Лето, поступление, море… и как-то полегчало. А в сентябре за мной стал ухаживать Рома. В гости ходил, цветы носил. Яркий парень, милиционер, маме он нравился поначалу.

Мама смолкла, и Боря спросил:

— Ну а этот… Леонид который, он что?

— Как сейчас помню: Новый год, мамин день рождения, все у нее, и Рома тоже. И тут приходит Лёня с цветами. Побледнел, в глазах слезы… И бежать оттуда. Что это было, я так и не поняла. Друзья сказали, что он так меня проверял.

— Тупо, — фыркнула Наташка. – Придурок неадекватный твой Лёня. Кто так делает?

— Жалеешь? – спросил я.

Мама пожала плечами.

— А смысл? Если бы все сложилось с ним, вас бы не было.

Я не удержался, спросил:

— Ма, а если бы тебя вернуть на двадцать лет назад, ты дождалась бы его?

Мама грустно улыбнулась, обняла Борю и Наташку и, немного подумав, качнула головой.

— Нет. Вас бы тогда не было. Да и смысл думать? Все равно этого не случится никогда.

Промелькнула мысль о том, сколько не родится людей из-за моей деятельности и сколько появятся новых граждан. Первый такой человечек – будущий ребенок Анны Лялиной.

Боря отстранился, Наташка стиснула маму в объятиях, хлюпнула носом и проговорила, зажмурившись:

— Так проверять любящую девушку – издевательство, вот что я скажу. Лёнька – козел.

Мама сперва напряглась, но вскоре расслабилась, принимая неожиданную ласку ершистой дочери.

— Где он сейчас? – спросил я. – Знаешь?

— В Марьинке, машинами занимается, и ремонтом тоже. Живет богато.

Я подумал, что холодным вечером, когда за окнами ревет стихия, мы стали близки друг другу как никогда и посмотрели на тех, с кем долго жили бок о бок, другими глазами.

Дальше мы играли в домино и разговаривали, разговаривали, разговаривали – что случилось впервые в нашей семье. Раньше взрослые предъявляли претензии и раздавали подзатыльники, потому любой праздник в кругу семьи превращался в пытку. Чтобы мы вот так по-человечески общались, я и не припомню.

Мама делилась воспоминаниями из детства, как они хулиганили с Ириной и воровали у соседей сливы, а один раз совершили диверсию, отвязали и отстегали хворостиной соседских коз за то, что те объедали молодые абрикосовые деревца, посаженные у забора. Козы убежали в лес, их искали сутки, но нашли. А главное – дед и бабушка поворчали, но никого не выпороли!

Этот ураган принесет много горя горожанам, но и пользу он тоже принес – впервые я, да и Боря с Наташкой почувствовали, что у них есть семья, а мама – это не досадная помеха, призвание которой – портить нам жизнь, а тоже человек, она была школьницей, хулиганила, дружила и влюблялась, радовалась и страдала.

— Десять вечера, — прокричала мама, стараясь перекрыть рев ветра, который стал особенно сильным. – Может, попробуем спать? Авось утром ветер ослабнет, я на работу пойду, вы – в школу…

— Ма, ну какая школа? – проворчала Наташка, разочарованная очередным проигрышем, кивнула на окно. – Страшно смотреть, что там ветер наворотил. Посносил, наверное, все.

— Тепла нет, никто не пустит нас в холодные классы, — поддержал ее я.

Порыв ударил в стекло, оно зазвенело, но удержалось. Наши окна должны уцелеть. Но в этой реальности все немного по-другому, я ничего не знаю наверняка, могу лишь примерно догадываться. Но если вдруг что-то пойдет не так, придется забивать окна одеялами, а самим ночевать в прихожей или в ванной, чтобы ничего в голову не прилетело, мы все-таки на втором этаже, и такой риск есть.

Дом скрипел, скрежетал, казалось, что он вот-вот развалится, и стены – ненадежное укрытие. Стоит разойтись стихии, и становится ясно, что человек – никакой не царь природы, а дрожащая пылинка на ладонях вечности. Опустится ладонь на ладонь – и нет тебя.

Где-то совсем рядом зазвенело разбитое стекло. Возможно, у соседей справа за стеной донесся женский визг. Боря спросил:

— Это ветер выдавливает стекла?!

— Возможно, — ответил я. – Но скорее их что-то разбивает. На улице все летает, и это смертельно опасно.

— Не видно. Жаль, — опечалился Борис.

— Не вздумай ходить смотреть, — осадила его мама. – Опасно!

— Все равно темень и ничего не видно. Завтра посмо…

Загрохотало так, что пол вздрогнул, и я присел, на четвереньках отбежал в прихожую, чтобы встать в дверном проеме, но сообразил, что это просто что-то крупное прилетело в стену. Возможно, в наш балкон, и мы не сговариваясь рванули в зал, потом – в спальню.

Балкон ходил ходуном, будто собирался оторваться, но был цел. Мама повернулась к антикварной иконе, которую я повесил на стену, размашисто перекрестилась.

— Ну капец ваще, — с восторгом выдал Борис. – Чуть не обделался! Пойду в туалет.

— Кстати, ванная комната – самое безопасное место, — сказал я, с любопытством глянул на наш балкон, откуда было бы удобно посмотреть, что там стряслось, но инстинкт самосохранения победил любопытство. У соседей, похоже, бедствие.

Мы вернулись на кухню, в тепло.

С тоской глядя в затянутое пленкой окно, мама обреченно произнесла:

— Как думаете, даче нашей конец?

— Может, это она в дом и прилетела, — пошутил Борис, но прикусил язык.

А я подумал о моей даче, в которой сейчас Лидия и дети. Вот где ужас! Все-таки, что разрушится многоквартирный дом – только кажется. А мазанка, построенная из того, что было под рукой и наверняка без нормального фундамента – вполне может сложиться. Ситуацию осложняло то, что на дачи сносили все, что не нужно, но жалко выбросить, заборы построены из того, что удалось украсть, они гнилые, хлипкие и наверняка их сорвало и носит ветром туда-сюда. В общем, шанс, что домик останется невредимым, очень мал. Главное, чтобы жильцы не пострадали.

Говорят, к нам в Николаевку норд-ост долетает чуть ослабленным. Что же тогда делается в центре города? При мысли об этом волосы встали дыбом. Сколько людей не добралось домой, они просто побоялись выходить на улицу и заночевали на работе! А их ждут, и для многих сегодняшняя ночь будет бессонной не только из-за грохота и свиста.

И еще бабушкин дом беспокоил. Я понятия не имел, что с ним случилось в той реальности. И главное – не помочь ей никак. Потому что оледенелые дороги завалены мусором и деревьями, и никуда не доехать.

— Ну что, ма, не жалеешь, что на работу не пошла? – улыбнулся я.

Она покачала головой.

— Нет, но пять тысяч жалко.

— Давайте играть на деньги! – крикнула Наташка из кухни.

— Никаких азартных игр! – воспротивилась мама, занимая свое место за столом.

Несколько партий – и Боря начал клевать носом. Мы вынесли стол в зал, расстелили на полу матрасы, Наташка осталась на диванчике, где она спала раньше.

Конфорки перед сном выключили – во избежание, но на плите оставили кастрюлю кипятка и выварку горячей воды, благодаря чему в кухне держалась более-менее комфортная температура, в то время как в других комнатах было около нуля, и пар шел изо рта. На улице, соответственно, установился стабильный минус. Как же спасаются люди, если в их квартирах выбило стекла?

Спать мы ложились в одежде, условившись, что тот, кто проснется посреди ночи, должен включить газ и снова нагреть воду. Я, Боря и мама легли на полу ногами к окну, головой к двери, Наташка заняла раскладной диванчик.

Вспомнился мультик про котенка Гава «Давай бояться вместе».

Подождав, пока все улягутся, я погасил керосинку и задумался, надолго ли хватит трехсот пятидесяти миллилитров керосина. Утром посмотрю, много ли выгорело. Все-таки лампа намного удобнее свечей. Здорово, если она прослужит хотя бы еще вечер. Что электричества не будет несколько суток – факт. Хорошо, хоть газ есть. Только бы с подстанцией ничего не случилось и не перебило трубу!

Уснуть не получалось. Сперва мы честно пытались, потом завели разговор про школьных учителей, который перетек в мамины воспоминания о том, что раньше почти все школьники ходили на танцы, это было приличное место в клубе, где знакомились парни и девушки. Парни, да, дрались, гоняли чужих, но никто не напивался и не творил разврат, как на современных дискачах, куда порой без спроса сбегала Наташка, когда отец был на «охоте», и где шанс нарваться на гоп-стоп или подвергнуться другому виду насилия был ненулевым.

Во втором часу ночи все-таки удалось уснуть, но даже сквозь сон я слышал, как ревет стихия, но проснулся не от этого, а оттого, что начал мерзнуть нос. Включил газ, нагрел воздух и воду и снова улегся спать и увидел тревожный болезненно-яркий сон

Снилось, что прибежала заплаканная Лидия, ломилась в дверь и кричала, что дом развалился, и дети остались под завалами, неизвестно, живы ли они. Естественно, я бросился на помощь, но чем дело кончилось, не узнал, проснулся от слепящего света, пробивавшегося даже через пленку, которой мы утеплили окно.

Осторожно переступив через спящих, я снова включил газ, а сам прислушался к урагану. Ветер еще свистел и завывал, но уже гораздо слабее – можно было без риска выглянуть в окно и оценить масштабы разрушений хотя бы локально, что я и собрался сделать в зале, по пути туда глянув на часы: было полвосьмого утра.

Шторы мы не закрыли, и через стекла, заклеенные крест-накрест, я увидел ослепительно-белое полотно: ночью город замело, добавляя апокалиптичности разрушениям. Потому что заморозки в южных городах всегда наступают внезапно вне зависимости от времени года, коммунальные службы традиционно оказываются не готовы, и гористая местность с серпантинами становится труднодоступной.

Я подошел к окну, выглянул на улицу и захотел присвистнуть: каждое третье дерево валялось на земле оледенелыми корнями наружу, словно по земле прошелся свирепый великан, совершил прополку и бросил деревья где придется. По ту сторону дороги один тополь оборвал провода и провалил крышу гаража, несколько деревьев лежало на проезжей части, придавив обломки досок, шифера, черепицы, торчащей из-под снега.

Крупные предметы уже не летали, но над землей кружилась поземка, проникала сквозь поваленные заборы, залетала в проломленные крыши. Каждый двор получил повреждения: почти везде повалило, разбило или покорежило заборы. У небольшого недавно построенного домика крыша буквально съехала и валялась отдельно. Две крыши были проломлены. Больше всего пострадали окна, каждое четвертое повреждено. И это у нас, хоть немного защищенных от северного ветра холмом, на котором стоит винзавод.

Как же там сироты и Лидия? Не просто так сон приснился!

В квартире было так холодно, что я накинул зимнюю куртку, вышел на балкон, чтобы обзор был побольше, и обалдел: у соседей справа разрушился балкон, его половину просто снесло! Вот что вчера грохотало так, что Боря в туалет побежал! А внизу валялись обломки шифера – видимо, принесло забор или кровлю и срезало часть балкона, будто ножом.

Представив мощь урагана, я повел плечами, глянул дальше, в сторону школы, потом – севернее: везде одно и то же: столбы накренились, провода частично оборваны и болтаются гигантскими сосульками, дорога завалена оледеневшими деревьями. Каждое третье из устоявших наклонилось. Верхушки качаются, но уже не так, как даже вчера с утра. Порывы ветра максимум 15-20 м/с – неопасно. Все, что могло оторваться или упасть, оторвалось или упало, потому я тихонько вышел из квартиры в подъезд, усыпанный битыми стеклами, глянул во двор: на несчастном «Запорожце» Стрельцовых лежало сломанное абрикосовое дерево. Вот же дура-бабка, не дала деду машину спасти!

Сперва я спустился на первый этаж. Дверь сорвало с петель и куда-то утащило, в подъезд набились ветки и обломки фанеры. Двор завалили вырванные с корнями деревья и камни, выбитые из горы, у подножия которой стоял наш дом.

Ледяной апокалипсис. Сколько жизней унесла сегодняшняя ночь? Надеюсь, в этом списке нет имен моих друзей и знакомых. Насколько помню, оледенело и затонуло несколько кораблей, погибли то ли три, то ли четыре «кометы».

Хрустя осколками под ногами, я начал медленно подниматься по лестнице. Стекла в подъезде уцелели только на последнем, четвертом, этаже. Вид отсюда открывался на гору, где не было строений. Если вниз не смотреть, был виден только сказочный лес, присыпанный снегом.

Вернувшись в квартиру, я проверил, не заработал ли телефон – нет. Выключил газ и посмотрел на спящих. Из головы не уходили мысли о моей даче, тревогу усиливал ночной кошмар. Вдруг Лидии нужна моя помощь, и счет идет на минуты?

Глава 6. Миссия выполнима

Ветер был чуть слабее, чем вчера с утра, но он и не думал заканчиваться. Не двадцать мороза, в носу не щиплет, но небольшой минус при таком ветре и влажности казался непереносимым. Порывы прорывались под куртку и пробирали до костей. А может, так потому, что у нас, южан, нет подходящей одежды, например, лыжных костюмов. Морозы здесь случались так редко, что покупать ее было нецелесообразно.

Я посмотрел на горы, присыпанные снегом, будто кексы - сахарной пудрой. Только сейчас всплыло в памяти, что в той реальности уроки надолго отменили не только потому, что школа получила повреждения. Норд-ост продолжался аномально долго, разрушения не успевали устранять. И ведь из города не убежишь к родственникам в деревню, где есть печи – транспортное сообщение парализовано. Вполне возможно, что и с железной дорогой что-то случилось, жаль, телефон не работает, у тети Иры этого не узнать.

Еще немного постояв на улице, я обошел вокруг дома, перелезая через поваленные деревья. Нужно было оценить силу ветра и понять, не опасно ли перемещаться по улицам. Ну да, верхушки уцелевших деревьев покачиваются, но мощи стихии недостаточно, чтобы швырять тяжелые предметы.

Вполне можно сгонять на дачу, посмотреть, как там Лидия, а то душа не на месте, только надо хорошенько утеплиться. Что делать дальше и нужно ли будет делать, я решу, когда оценю масштаб разрушений. Если надо будет разгребать завалы, попрошу помочь Илью, попробую организовать взрослых.

Лидия на отшибе, в дачном кооперативе. Таких будут спасать в последнюю очередь, и нужно рассчитывать только на себя.

Завтраком пренебрегу, чтобы не будить спящих. Мама если проснется, костьми ляжет, чтобы никуда меня не отпускать. Напишу записку, куда я пропал.

Перед тем, как вернуться в квартиру, я постоял у разбитого окна, понаблюдал за ветром и окончательно убедился, что выходить на улицу не опасно.

Открыл дверь и на цыпочках пробрался в спальню, стал доставать теплые вещи: спортивки под зимние штаны. Две пары носков. Шарф. Шапка. Отцовский шерстяной свитер. Осталось найти перчатки, которые мама куда-то спрятала, без них никуда выходить не стоит.

Скрипнула открывающаяся дверь – по ногам потянуло сквозняком, и я обернулся.

— Что ты ищешь? – спросила заспанная и встрепанная мама, остановила взгляд на зимних вещах, разложенных на кровати. – Куда ты собрался? Совсем сдурел?

Ну вот, придется объясняться.

— Ма, я был на улице. Ветер ослаб, мне ничего не угрожает.

— Как утих, так и разыграется с новой силой! – мгновенно проснулась мама. – Объясни, зачем тебе на улицу?

— Надо сбегать на дачу… На мою дачу, посмотреть, цел ли дом и не надо ли вытаскивать Лидию и детей из-под завала. Если они в беде, и тянуть с этим, они умрут от холода.

— Все с ними в порядке! – уперлась мама. – Я видела этот дом, он добротный…

Я раздвинул шторы.

— А ты посмотри, что там. Ну?

Мама приблизилась к окну и раскрыла рот.

— Мамочки! Как мы теперь будем жить? Это сколько же времени надо, чтобы все убрать и расчистить?

— У соседей балкон снесло, — добавил я. – Это мог быть и наш балкон. Крыши сорвало, вон. А мой домик совсем хлипкий. Если в него прилетело что-то мощное, мог и сложиться. Так что я пойду. И не уговаривай. Не хочу убить людей бездействием.

— Что же ты один сделаешь? – повернулась ко мне мама, перевела взгляд на покачивающиеся придорожные тополя.

— Хотя бы узнаю, — отмахнулся я. – Ты куда перчатки дела?

— А? Сейчас найду.

Мама шагнула к шкафу, придвинула стул, чтобы достать до верхней полки, пошуршала старым пакетом и протянула мне вязаные шерстяные перчатки.

— Я с тобой пойду – заявила она. – Вдруг им и правда надо помочь. И не уговаривай!

Вот уж не ожидал! Наверное, так даже лучше. Вдвоем безопаснее и проще.

— Что ж, умывайся, собирайся, одевайся.

Пока мама приводила себя в порядок, я, усевшись на диван, выдохнул через рот, извергая струю пара. Даже если пострадавших в городе будет немного, в чем я не уверен, потом потери отольются многочисленными пневмониями, воспалениями почек и менингитами.

На сборы у мамы ушло минут десять. Она откопала на балконе старый ватник, утеплилась так, что одни глаза остались открытыми, и мы выдвинулись работать спасателями.

На лестничной клетке, увидев выбитые стекла, мама ахнула. И тут со двора донесся истошный женский рев, словно кого-то поленом по голове ударило.

— А-а-а! Горе! Горе-то какое! Ваня! Ва-аня!

Стрельцова, что ли, увидела придавленную машину, и голосит? Или что-то с дедом случилось? Этажом ниже хлопнула дверь, донеслись шаги и ругательства. Голос был мужским, значит, с дедом все в порядке. Ну, насколько может быть в порядке с женой-мегерой.

Мы начали спускаться, но встали, как вкопанные, когда услышали сочный мужской бас:

— Ах ты ман**вошка паскуданя! Овца ты драная! Дура безмозглая! Я шо тебе говорил?

Бабка пролепетала что-то в ответ, но это деда еще больше разозлило. И не думал, что этот божий одуванчик способен так разойтись.

— Да вертел я твой маразм, дура! Какой, на, опасно? И шо теперь, пила ты циркулярная?

— Говорили мне не жениться на болгарке, — прошептал я. – Пилит.

Мама нервно захихикала, как девчонка.

Дед извергал ругательства, поносил бабку на чем свет стоит, и мы не спешили выходить, чтобы не попасть под раздачу. Донеслись шаги, затрещали ветки во дворе. Мы с мамой переглянулись, преодолели этаж, пробрались через завалы, частично расчищенные дедом.

— Вот я тебе, вредитель! – взревел дед.

— О-ой! О-ой! – голосила бабка.

Снова что-то затрещало. Когда мы выглянули во двор, дед, вооружившись дрыном, погнал бабку, которая с криком: «Помогите! Убивают!» — ломанулась от него с крейсерской скоростью. Но далеко не убежала, запуталась в выкорчеванных кустарниках, распласталась, как толстая ворона. Мама с тревогой посмотрела на деда Ивана. Он напоминал мирного слоника, который терпел-терпел да не вытерпел и вострубил, сметая все вокруг.

Но по мере приближения к бабке он сбавлял, сбавлял скорость а, когда добрался до нее, просто с сердцах пнул под зад и развернулся к нам, указал на меня пальцем.

— Видишь, прав был парень, а ты – дура!

Переступая через камни и обломки, присыпанные снегом, мы добрались до торца дома, когда дед Иван сел на корточки возле своего «Запорожца» и сжал голову руками.

— Жалко деда, — вздохнула мама. – Может, помочь ему дерево убрать?

— Ты видела ствол, — возразил я. – Мы его не поднимем, а если тащить, только хуже сделаем. Его пилить надо и убирать по частям.

Думал, минут за пятнадцать мы доберемся до дач, но наш недлинный путь превратился в настоящее преодоление: тут перелезть ствол, там обойти, спотыкаясь на наносах — не видно, что под снегом лежит, можно и ногу сломать.

Пятнадцать минут мы только до поворота добирались. Мама держалась мужественно. Вообще не ожидал от нее такого подвига.

Дорога к дачам пролегала сквозь лес, тут повалило больше деревьев, это были серебристые тополя со стволами в два-три обхвата, вырванные из земли вместе с оледенелыми корнями. В одном месте они легли друг на друга, и мы проходили будто в арке. Это были самые легкие метры нашего маршрута. Мама остановилась, огляделась вокруг и выдохнула:

— Посмотри, как красиво!

Я огляделся. И крупные, и мельчайшие веточки были одеты льдом и, соприкасаясь, тихонько звенели. Было так тихо, что собачий лай прозвучал оглушительно и эхом отразился от горы. И наши шаги – хруп-хруп, хруп-хруп.

Дачи находились в ложбине между двумя холмами, пока спускались по склону, было ничего, потому что весь мусор и обломки снесло вниз, на дома. Заборы повалило и разметало, деревянные сарайчики засыпало обломками веток.

— Наша дача! – вскрикнула мама, указывая на подножие.

Я посмотрел туда же и не увидел там ни забора, ни строения, ни мусора.

— Ничего, новый дом построим, капитальный, — ободрил я маму, но она не сильно расстроилась, видимо, морально подготовилась к потерям

— Как же мы проберемся? – сокрушалась она. – Там же сплошная баррикада! Ноги поломаем! Может, залезть куда-то, посмотреть, цел ли дом?

— Со склона его не видно, — сказал я. – Залезть… по ледяным стволам? Ну-ну. Ничего, мы осторожно и медленно.

Показывая пример, я начал спуск, остановился перед завалом в мой рост, откуда торчали ветки, обломки шифера, доски – возможно, останки нашего сарая. Ломиться напролом было глупо, и мы обходили завалы по краям, по лежащим на земле жестяным заборам и чужим дворам.

На чистой площадке одного из дворов я увидел в снегу неподвижную рыжую шавку, которая на меня кидалась, ее задние лапы застряли между досками. Судя по тому, что снега на собаке было немного, она некоторое время оставалась живой и боролась, а потом околела от холода.

— Ой, Люська – жалко-то как! – шепнула мама, подошла к собаке, потрогала ее и покачала головой. – Остыла уже. Как же город покорежило! Когда теперь все восстановят?!

Ветер налетел с новой силой, закружил поземку, швырнул мне в лицо, напоминая, что он только отдыхает, но в любой момент может проснуться.

— Ма, идем, пока тихо. А то вдруг и правда разгуляется погода-то.

Думал, мы околеем на таком холоде – где уж там! Взмокли, пока пробивались к даче.

Дорога огибала холм, и дом я увидел, лишь когда вышел из-за поворота. Удивительно, но забор устоял, в то время как соседский частично рухнул, открывая взору ухоженный двор. Фонари, что так кстати освещали пятачок напротив моей дачи, разбило. Судя по наносам возле ворот, соседи не выходили со двора.

Расчистив калитку, я потянул ручку на себя, но открыть не получилось – примерзла щеколда. Я глянул в отверстие, куда просовывал руку, чтобы оценить разрушения. Обе черешни выстояли, красной ранней сломало ветви куском прилетевшей жести, он так и остался на ней висеть. Белая не пострадала. А шелковица, растущая в конце огорода, о которой сокрушался Тимофей и просил ее сохранить, не просто пережила непогоду, а, видимо, в благодарность за сохраненную жизнь встала стеной и приняла на себя рухнувший серебристый тополь.

Абрикос-дичка упал, слава богу, не на дом, а поперек, и заблокировал дверь. Даже беседка не пострадала! Как же хорошо, что в доме ставни и что они закрыты! Стекла точно вылетели бы. Летнюю кузню завалило ветками, на нее рухнул забор, но на первый взгляд она вроде тоже целая.

— Ну что? – спросила мама.

— Дом вроде цел с этой стороны, дальше не видно, надо заходить во двор.

Лидия должна была топить печь, но дым из трубы не шел, и это настораживало. Может, уцелел только фасад, а со стороны холма посыпались камни и все разрушили?

— Лидия! – крикнул я. – Света! Ваня!

Ответа не последовало. Мы с мамой переглянулись, и я принялся мелко трясти ручку, надеясь, что собью лед вибрацией, и щеколда поддастся. Тряс ручку я минут пять, пока кисть не заболела. Поняв, что это дохлый номер, поднял кусок шифера, зажал в руке, просунул ее в отверстие и принялся колотить по щеколде, пока она не начала двигаться.

Наконец калитка со скрежетом отворилась, и мы протиснулись во двор. Вместе с нами ворвался порыв ветра, погнал поземку над асфальтом. Кроме абрикосового, все деревья уцелели. Зато сарай растарантинило скатившейся со склона глыбой, хранившиеся под навесом бревна высыпались, и их укрыло снегом. Обидно, столько сушили их!

Я обошел дом со всех сторон: цел! Вот повезло! Но где тогда все? Может, когда все началось, испугались и решили переждать в общежитии? Недальновидно!

— Вдруг они просто спят? – предположила мама, пробралась к окну и постучала в стальные ставни, заметила, что замок на них не закрыт, сняла его и распахнула створки. – Эй, есть кто дома?

— Ничего не понимаю, — сказал я.

Тогда мама затарабанила уже в стекло с удвоенной силой и звонко крикнула:

— Лидия! Дети! Есть кто дома? – Она обернулась ко мне. – Никого.

У меня сердце оборвалось. В голове пронесся вихрь предположений: их убили мародеры, они замерзли насмерть…

И тут тюль шелохнулся, показалась встревоженная Лидия, глянула на маму, увидела меня и расплылась в улыбке.

— Доброе утро! Паша! Надо же, как ты рано пришел. Нас тут завалило.

Светка высунула мордашку, запрыгала. На девочке, как и на Лидии, была зимняя куртка.

— Можешь открыть нам дверь? – спросила Лидия.

— Абрикос упал, дерево большое, пилить надо, мы вдвоем никак не справимся. А если вам через окно выйти?

— Ни одно не открывается, они все глухие, — пожаловалась Лидия. – Может, ты через форточку нам поленья подашь? А то мы замерзаем.

— Сарай разворотило, дрова по двору рассыпало, — сказал я. – Но вам повезло. Он и шелковица приняли на себя удар. Кстати, а инструменты у вас где? Например, ножовка... Ну, пила такая.

— В доме, сейчас принесу.

Лидия удалилась, а Светка залезла на подоконник, прижалась к стеклу носом, превращая его в пятак, и завизжала по-поросячьи. Мама засмеялась, и Светка покатилась со смеху. Ее место занял Ваня и сделал так же, только он изображал кабана и не визжал, а ревел.

Пока они дурачились, я осмотрел место гибели абрикосового дерева. Оно было огромным, с изгибистым стволом. Как раз такой изгиб подпирал дверь.

Что касается ствола, то он делился на две ветви, будто ноги, отходящие от туловища, каждая толщиной примерно в две моих руки – вполне можно освободить проход, правда, сделать надо четыре распила. С одним толстым стволом было бы сложнее.

Из того же окна Лидия передала мне пилу с ржавыми зубьями и темно-зеленой ручкой, обмотанной изолентой.

Сперва я спилил сучья и ветки, что мешали подступиться, потом зубья пилы вгрызлись в толстую оледенелую ветку.

— Еще ножовка есть потолще! – прокричала Лидия из прихожей.

— Мне! – крикнула мама, которая не двигалась и мерзла, переступая с ноги на ногу.

Вернулась она с инструментом, я показал, где пилить, и мама набросилась на ветку. Так мы выпилили фрагмент ствола, вытащили его, как часть пазла, а макушка дерева осталась лежать во дворе.

Дверь распахнулась, Светка выскочила на порог, вскинула руки и запищала:

— Свободу попугаям!

Следом вышла Лидия в валенках, выкатила тачку, схватилась за голову, увидев, во что превратился сарай – его попросту с землей сравняло. Мы с мамой бросились ей помогать, откапывать поленья из-под снега.

Вы сами как? — поеживаясь, спросила Лидия.

— Света нет, тепла… — начал я.

— Есть я! – крикнула Светка, распахнув дверь.

— Закрой, — велела Лидия, — надо беречь тепло.

Девочка послушалась, я продолжил:

— Отопление и телефон отключили. Но у нас газ, им и греемся. Еда есть, на балкон все из холодильника перенесли.

— Спасибо тебе огромное, что привез продукты, — проговорила Лидия, глянула на летнюю кухню, покачала головой. — Хотела предложить титан растопить, но не доберемся туда. Хорошо, что плиту и газовый баллон в дом перенесла.

— Титан – это было бы здорово, — мечтательно проговорила мама.

— Так там несложно расчистить…

Налетел такой мощный порыв ветра, что я чуть полено не выронил и смолк. Снег взлетел вверх и осыпал нас.

Мы набрали одну тачку дров, вторую, Лидия сложила поленья в прихожей. А потом мы втроем расчищали проход к летней кухне. Когда закончили, мама сказала:

— Пойдем домой. Если ветер усилится, будет несладко.

— Мы ночью чуть с ума не сошли, — пожаловалась Лидия. – Все воет, дом качается, сквозняк гуляет. Светка укрылась с головой, плачет. Я им накануне про Циклопа рассказывала – она думала, это циклоп разбушевался, пришел нас есть и всё крушит. Коля еле её успокоил. А потом дерево это – ба-бах! Аж дом вздрогнул. Хорошо, не на крышу упало, Господь хранит детей! Всю ночь мы дрожали, только утром уснули. Еще спали бы, наверное.

— Ставни – спасение, — сказал я. – Хозяева их от воров ставили, а получилось – от урагана.

— Это да. Ни одно стекло бы не уцелело. А как без окон в такой холод! – Она поежилась. – Так что вы приходите мыться, а то как в таком холоде?

Лидия подошла к маме, взяла ее за руку, заглянула в глаза и проговорила:

— И вам спасибо, что такого парня воспитали! Не каждый взрослый делает столько добра, сколько он.

Мне аж неловко стало, как когда директор вызвал награждать. Мама посмотрела на меня с любовью и нежностью и похвасталась:

— Видели бы, как он меня спасал, когда я заболела… Ничего страшного в итоге, но сам факт! Вырастет – президентом будет.

Женщины зацепились языками и заговорили про политику – что нет героев в нашем отечестве, одни рвачи. По Горбачеву прошлись, по Ельцину. Я насторожился: только бы не поругались из-за него. Но нет, обе его не любили. Страсти стали накаляться, когда речь зашла о Сталине – мама им восхищалась, а Лидия аж затряслась от злости. Но я не дал пламени разгореться, вернул Лидии ножовки, взял маму за руку и повлек за собой, говоря:

— Идем домой, Боря с Наташкой волнуются, что мы пропали. А я в туалет хочу.

Отойдя на безопасное расстояние, крикнул Лидии:

— Мы обязательно придем мыться, когда погода наладится. Что тепла в квартирах не будет долго – факт!

Обратный путь дался легче, мы возвращались по собственным следам. Ветер дул с прежней силой: деревья с корнем не выкорчевывал, но мощный порыв вполне мог перевернуть пустую фуру.

Не знаю, расчищают ли завалы и наносы в городе, в наше село никто не приехал, дорога по-прежнему была труднопроходимой.

Зато возле нашего дома кипела работа: вышли все соседи, и стар, и млад, и мужчины, и женщины, и почти расчистили двор. Дерево распилили, «запорожец» освободили, но одного взгляда было достаточно, чтобы сказать: восстановлению не подлежит. Его расплющило в блин, стекла выдавило. Но не удивлюсь, если он заведется. Мама увидела соседку из второго подъезда, тетю Лену, которая вместе с ней работала, помахала ей рукой, зашагала навстречу и принялась рассказывать, как занесло дачный поселок.

Я направился домой – в туалет и правда хотелось.

Боря уже ждал в дверях, словно смотрел в окно и увидел, как мы идем.

— Вы совсем пропали! – воскликнул он. – Час дня уже! Я волновался.

Из спальни выглянула Наташка с хитрым выражением лица и выдала:

— Тут такое было! Тако-ое!

— Ага! — закивал Борис.

— Тебе лучше сесть! — сказала Наташка. — Нести стул?

Повесив куртку в прихожей и скинув сапоги, я ответил:

— Схожу в туалет и расскажешь. А то ж не донесу.

Я закрыл дверь и приготовился к важному делу, но не донес не я, а Наташка:

— Приходил мамин любовник! — крикнула она. — Волнуется за нее, прикинь!

Глава 7. Чип и Дейл

Что приходил мамин ухажер – хорошо. Значит, он и правда за нее волнуется, и все у них серьезно. Мама же сказала на работе, что заболела.

Вот только как он собирается совмещать личную жизнь с тремя подростками? Не испугают ли его сложности, с этим связанные?

«Любит меня, полюбит и моих детей» верно до поры до времени, когда бурлит гормон и на многое закрываются глаза, а потом… Подростки и так невыносимы, а когда в доме появляется чужой дядя и начинает устанавливать свои законы, они бунтуют и выходят на тропу войны, даже если не правы.

Закончив дело и продрогнув, я прошел на кухню, где Наташка приготовила завтрак и накрывала на стол. Увидев меня, она сразу же бросила это занятие, а в дверном проеме образовался Боря с горящими глазами.

— Не выхолаживай, — сказал я, и брат просочился к нам.

— Страшный, фу! – Наташка поднесла к носу руку и пошевелила согнутыми пальцами. – С во-отаким усами! А еще у него руки черные, в масле, как у Алексея твоего, но тот хоть симпатичный, а этот – как колхозник.

Наташка передернула плечами. Я слушал ее и ел оладьи, макая их в сметану.

— Усы, как щетка! – добавил Боря. – Черные, как у Горького, а сам седой, старый!

— Только вы ей не говорите этого. — Я в упор посмотрел на Наташку. – Ей нравится – и ладно, уж кому, как не тебе, ее судить. Главное, чтобы человеком был хорошим.

Сестра поняла, что я намекаю на Андрея, и надулась, проворчала:

— Хороший, ага. Мудак он! У него кольцо на пальце! Женатик. Голову ей морочит, а она запала на урода этого. Тьфу.

Еда встала поперек горла. А это, конечно, плохо. Из той, другой жизни, я знал, что подавляющее большинство разводов инициируют женщины. Мужчины заводят интрижки на стороне, но – без ущерба для семьи. Папаша тоже не ушел бы, если бы мы не подняли бунт. Мама у нас слабая, будет мучиться и впадет в ипохондрию, даже заболеть может, когда глаза откроются.

— Это уже хуже, — оценил я сказанное.

Хлопнула входная дверь – вошла мама, и мы замолчали.

— Старый урод, — шепнул Боря.

Мама тоже проголодалась, только разделась, и сразу напала на оладьи, даже руки не помыла.

— Приходил Василий Алексеевич с работы, — официальным тоном произнесла сестра, — здоровьем твоим интересовался.

Мама подавилась едой, закашлялась. Боря вскочил, похлопал ее по спине.

— Серьезно? Не шутишь? – поинтересовалась она, отдышавшись.

Наташка развела руками.

— Ну, ты же типа заболела…

Щеки мамы вспыхнули, как у школьницы на первом свидании, взгляд стал томным.

— Что он сказал? – бархатным голосом спросила она, пригладив встрепанные волосы.

Наташка ответила:

— Здесь ли живет такая-то и все ли в порядке. Принес мёд и лимон, чтобы ты лечилась. Развернулся и ушел.

— А ты что? – Маме, видимо, хотелось узнать каждую деталь и понять, как дети его восприняли.

— Сказала, что «скорая» тебя увезла, — брякнула Наташка, но видя, как мама побледнела, вскинула руки: — Шутка! Правду сказала, что ты пошла дачу смотреть. Как он к нам добрался? Он здесь, что ли живет, в нашем селе? Тебе ж жена его патлы повырывает.

Вот же язва, не удержалась, ляпнула гадость, и у мамы аппетит пропал.

— Я научу ее приемам самообороны, — попытался перевести разговор в шутку я.

— Спасибо, Наташа… за завтрак. – Мама положила оладью обратно в тарелку и вышла из кухни.

— Ну ты змея, — не удержался я. – Зачем?

— А что я такого сказала? – злобно бросила Наташка. – Ничего, кроме правды.

— Это ее жизнь, она сама разберется. В твою жизнь никто ведь не лезет? В отношения с Андреем. А это мезальянс и подсудное дело, между прочим.

— Мезо… что? – сморщила лоб Наташка.

— Это когда ты не понимаешь половины слов, которые употребляет Андрей, а он не понимает молодежный сленг. Кстати, вкусно! – резко сменил тему я, цапнул оладью, оставленную мамой, и съел.

— Реально стремный дядька, — прошептал Боря. – Колхозник, и говорит как-то странно.

— Мама тоже не профессор. Еще раз говорю: она сама разберется.

Ненадолго воцарилось молчание, нарушила его Наташка:

— Как там, снаружи? Боря съел мне мозг, кататься хочет.

И снова всплыли воспоминания взрослого: две тысячи двадцатый ковидный год, Масяня и ее наружа, когда люди по всей планете сидели взаперти и боялись нос из квартиры высунуть, а потом весь мир сошел с ума.

Мысли понеслись дальше. Мальчишки, которые мечтают стать военными, чтобы охранять благополучие своей страны, дают ли себе отчет, что они делают? «Работа хорошая, но, если пожар, хоть увольняйся». Военный — ведь не просто романтика, красивая форма и престижная профессия, это искусство подчиняться, убивать и готовность быть убитым. Глупо рассчитывать все время быть стражем, уж очень люди любят истреблять себе подобных…

В дверь постучали – сперва робко, потом все сильнее и настойчивее. Из спальни вылетела мама – видимо, рассчитывая встречать любимого. Неужели он не оставил попыток повидаться с ней?

— Паша! К тебе Илья и девочки, — прокричала она.

Я вскочил с табурета. Что-то случилось, или они просто делают обход одноклассников, выясняя, все ли хорошо?

— Ты в порядке? – спросил Илья с порога, заглянул в квартиру. – Все твои в порядке?

Гаечка и Алиса остались чуть в стороне. В бурых советских шубах, они напоминали медвежат.

Прискакал Борис, кивнул:

— Сыты, живы-здоровы!

— Что случилось? – спросил я.

— Жопа, — буркнула Гаечка. – Нижнюю Николаевку, ну, где Караси, говорят, снесло к чертям. Несколько домов сложилось, спасателей нет, людей из-под завалов соседи достают.

— Сами мы не видели, — добавил Илья и сказал громко, чтобы мама слышала:

— Хотим пройтись по нашим, кто живет в частных домах, вдруг кому помощь нужна.

— По мне Илья прошелся, спасибо, — сказала Гаечка. – Помог маме окно фанерой заколотить.

— У нашей общаги крыша улетела, — перебила ее Алиса. – Отрывалась с таким звуком, словно кости ломают. Бр-р! А соседей осколками порезало! Жить теперь там нельзя. Мы с мамой пока у Саши.

— Кто у нас еще живет в частном доме? – уточнил я.

Гаечка принялась загибать пальцы:

— Лихолетова, Желткова, Мановар, Карась… Хоть дурак, а жалко. Вера Ивановна еще и Свинидзе… Ой, в общем, Кариночка. Мановар – в Верхней Николаевке, Кариночка – в двухэтажной крепости, к тому же у нее есть муж. А вот Карась и Верочка…

— Начнем с Лихолетовой, — сказал я и принялся одеваться. – Она ближе всех. Мановар последний в очереди.

Заодно гляну, все ли в хорошо у Лялиной, а то еще застудит себе все. Я поймал себя на мысли, что меня волнует судьба ее ребенка, потому что он будто бы мой. Если бы не я, он никогда не родился бы, а Анна не сошлась бы с любимым мужчиной. Правда, он – счастье сомнительное, но это ее выбор.

В голове метались мысли. Было тревожно за бабушку, хоть у нее и капитальный дом. И ведь не узнаешь никак, как у нее дела. Дед, наверное, за нас беспокоится – по телику, скорее всего, разговоры только о нашем урагане.

Вера Ивановна живет недалеко от Карасей, возле кладбища, в низине.

Скорость ветра, разогнавшегося между двумя возвышенностями, возрастает в разы. Там, наверное, такой же ужас, как в дачном кооперативе.

— Готов! – Я закрыл за собою дверь, и мы вчетвером вышли под ледяные порывы ветра.

Работа на улице еще кипела, двор был полностью расчищен. Непримиримые враги Зайцевы и Караваевы работали рука об руку. Ураган положил конец многолетней вражде.

— Молодцы какие, — оценил Илья совместный труд соседей.

Уже на дороге я сказал:

— Просто удивительно, а в жизни грызутся, как собаки. Но консолидировались перед лицом опасности.

Идти в центр поселка было проще, чем на дачу, люди уже протоптали тропинки. Ветер хлестал по щекам и вышибал слезу, но никто не ныл.

Шедшая позади Алиса сказала:

— Мы, как Чип и Дейл, спешим на помощь! Паша – Чип, Илья – Дейл…

— Насмешила, — проворчал он. – Дейл придурошный. Памфилова позовем, он на эту роль подходит.

— Тогда ты будешь Рокки. Гаечка понятно кто.

— А ты – Вжик, — парировал Илья, и все захохотали.

Потом я рассказал, что Рокки – производное от сыра Рокфор, и мультяшного персонажа назвали в честь сыра.

Так, перешучиваясь, мы миновали платан, целый и невредимый. Аж от сердца отлегло – все-таки символ места. Перебрались через мост, приваленный тополем, взобрались на пригорок, где за каменным забором спрятался от ветра винзавод, перешли дорогу, миновали практически целый клуб и магазин с выбитыми стеклами.

Здесь, наверху, завалов было меньше, все крыши улетели в низину, снег тоже сдуло. Мое внимание привлекли снежные комки странной формы возле бордюра. Когда мы подошли ближе, я понял, что это мертвые голуби.

— Жалко-то как, — прошептала Алиса, подошла к ближайшему голубю, сизому с хохолком, пошевелила ногой трупик. – Что ж они не спрятались?

— Тут один мужик голубятню держал, — объяснил Илья. – Видимо, разбило ее, и птицы погибли.

— Ага, — вздохнула Гаечка. – Они так красиво летали! Особенно вот эти белые, как будто кружевные.

Было в этом что-то апокалиптичное: завывание ветра, разбитые стекла, куски жести и доски, мертвые голуби. Вспомнилось: «Деревья будут вырваны и падут, звери погибнут в смятении, птицы падут на землю мертвыми» — но озвучивать мысль я не стал, и без того жутковато.

В частном секторе нас ждали уже привычные разрушения: поваленные заборы, разбитая кровля, добавились покореженные машины, но были и целые.

Люди утеплились и вышли расчищать свои участки, никто не отсиживался.

Дом Лихолетовой был защищен высоким каменным забором, виднелась только шиферная крыша, кстати, целая. Из трубы валил дым.

— Все у Райки в норме, — резюмировала Гаечка. – Давайте сразу к Карасям пойдем, не будем тратить время.

Алиса насторожилась, приложила палец к губам, замерла. Все остановились, навострили уши. Когда порывы ветра ослабевали, доносились женские рыдания и причитания.

— Мне одной кажется, что это Райкин голос? – прошептала Гаечка и зашагала вперед.

Чем ближе к дому Лихолетовой, тем громче рыдания.

Первой к железной калитке добралась Гаечка, принялась колотить в нее кулаком:

— Рая! Рая, ты дома? У тебя все в порядке?

Рыдания прекратились. Когда я подошел, Гаечка встревоженно прошептала:

— Умер у нее кто-то, что ли?

— Рая, мы за тебя волнуемся, — сказал Илья. – Что случилось?

Клацнула щеколда, и нам открыла Лихолетова – зареванная, с красным распухшим носом, в шерстяном платке.

— Надеюсь, все живы, — проговорила Алиса.

Рая посторонилась, пропуская нас во двор, с ее трясущихся губ сорвалось:

— Нет. Вот. Вот!!! – Она кивнула на дом.

Я окинул взглядом двор, рассчитывая увидеть покойника, но мать Раи вполне бодро лазала в разбитой теплице, не обращая на нас внимания. Железный каркас теплицы остался невредимым, стекла рассыпались. С двух других сорвало пленку, ее обрывки хлопали и шелестели на ветру.

— Отец? – враз севшим голосом спросила Гаечка у Лихолетовой. – Прими мои соболезнова…

Рая завертела головой, из ее глаз брызнули слезы.

— Нет! Вот… вот…

Она метнулась в теплицу, которая была под пленкой и, завывая, принялась расчищать снег, извлекая сиреневые, желтые, ярко-розовые цветы хризантем, которые сразу же опадали, ложились на снег, как раненые бойцы.

— Все погибли! Замерзли. – Она погладила ярко-сиреневые мелкие цветы. – Талисманчики, даже они не выдержали.

На снег лег цветок, который, наверное, был ярко-оранжевым, а стал жухлым, коричневым.

— Аврора, красавица моя… Мама за саженцами аж в Крым ездила, только у нас они были. Лебединая песня – белая, вот… — Рая закрыла лицо руками, запрокинула голову и завыла.

Алиса посмотрела на Гаечку, еле сдерживая улыбку, а мне было несмешно, потому что я отлично помнил, как крыса ночью порезала наших цыплят, мы потом точно так же рыдали над растерзанными трупиками. И мужчина-голубятник, наверное, так же убивается, может, даже больше тех, кто лишился крова. Потому я подошел к Лихолетовой и положил руку ей на голову.

— Мне очень жаль… Очень.

Лихолетова вскочила, повисла на мне и завыла с новой силой. И как ее утешить? Если сказать, что новые цветы вырастут, будет только хуже, потому я стоял и молчал, а Рая тряслась от рыданий. Ее мать тоже смахивала слезы.

— Они выжили, — выдавил из себя я. – Корни, в смысле. Они же снегом укрыты от мороза.

— Карасей, говорят, завалило, — нарушила молчание Гаечка. – Там вообще ад, мы идем их спасать и спешим.

Продолжая завывать, Рая села в снег и закрыла лицо руками.

— Извини, — сказала Саша. – Нам пора.

Мы вышли со двора, и Алиса задумчиво проговорила:

— Она дура, что ли? Я думала, у нее папа умер.

— Как тебе объяснить… — вздохнул я. — Представь, что у тебя сдох любимый котенок. Она любила свои цветы, как мы любим кошек и собак. Понятно?

Гаечка поделилась:

— Мой дед своих коз любит больше детей и внуков. Бывает и такое.

Мы обогнули магазин и остановились на смотровой площадке, откуда было видно море, горы, частично – город, а наш поселок был как на ладони, кроме Нижней Николаевки, закрытой холмом. Илья все это уже видел, а мне открылось, что у школы частично сорвало крышу и разбило стекла, а во дворе настоящий лесоповал.

Вместо работы люди самоорганизовались и вышли устранять последствия катастрофы. Владельцы частных домов занимались своими участками, жители общежитий и многоквартирных домой сообща расчищали дворы и подъездные пути

— Неделю минимум будем гулять, — констатировал факт я, обозревая село, где будто играли дети исполинов.

Долго стоять на открытом пространстве под пронизывающим ветром было тяжело, и мы спустились по склону на дорогу. Никаких военных и спасателей в поселке не наблюдалось. В лучшие времена прислали бы вертолет из области, сейчас если местных и усилили, то подмога приехала на колесах, а поди доберись сюда. Прежде дорогу в городе надо расчистить, заваленную тополями и платанами.

Провода все были порваны, сохранились лишь небольшие участки.

Но были и положительные моменты. Во-первых, идти по протоптанным в снегу тропинкам было просто. Во-вторых… Во время потрясений и бедствий возможно два развития событий: человек человеку волк, когда процветает мародерства и множатся преступления – так бывает чаще всего. Реже люди помогают друг другу и действуют сообща, как сейчас. Ураган много бед наделал, но сплотил людей.

— Бежим Карасей спасать, — предложила Алиса. – Вдруг они там замерзают.

— Видишь, какие все дружные, наверное, им уже помогли, — предположил я.

Илья со мной не согласился:

— Там, возле кладбища, мало кто построился, больше пустых участков.

— Вера Ивановна там же? – спросил я дрогнувшим голосом.

— Да, недалеко от Карасей, — подтвердил он.

Самая короткая тропинка туда вела сквозь частный сектор и вдоль моря. Если утром я ужасался каждому упавшему дереву и поваленному забору, то теперь привык. Но то, что мы увидели, когда выбрались к морю, заставило нас оцепенеть. Ледяной апокалипсис!

С моря летела водяная пыль, замерзала, попадая на камни, и так слой за слоем. Весь берег был усеян ледяными глыбами, принявшими причудливые формы, и пыль продолжала лететь! Кусты терновника превратились в ледяных ежей. Заборы домов, что стояли недалеко от моря, рухнули под тяжестью льда, устоял только один каменный.

— Как красиво! – выдохнула Гаечка, натягивая шарф на нос. – Жутко, но красиво!

— Жаль, фотоаппарата нет, — грустно заметил Илья.

Гаечка сказала:

— Можно у Кабанова попросить «Полароид», вроде он оставался с лучших времен и его не успели продать.

— Ну, у кого-то фотик должен быть, подвел итог я. – Потому что это будут исторические кадры. Ураган такой мощи случается раз в пятьдесят лет. Ну, пишут так. Весь мир знает про торнадо в Америке. Но там ты хотя бы не замерзнешь, оставшись без крыши над головой. О норд-остах наши соотечественники слышали лишь краем уха, нужно донести. Потому что соответствующие службы должны знать и быть готовыми, а не как сейчас.

Долго любоваться ледяными скульптурами было холодно, а едва мы свернули в расчищенный проулок между домами, стало более-менее сносно… Некоторое время. Пока мы не добрались до моста через ручей. Там, внизу, был завал, через который никак не пробраться. Пришлось делать крюки огибать холм.

Когда мы наконец добрались, увиденное меня не обрадовало. Как я и думал, эта часть села пострадала больше всего. Единственную дорогу еще не расчистили, а масштабы разрушений были, как в дачном поселке. Но немногочисленные жители старались, был даже один мужчина с бензопилой, распиливающий толстые стволы. Присмотревшись, я узнал в нем инспектора по делам несовершеннолетних Овечкина, подошел к нему.

— Здравствуйте, Василий Витальевич, — сказал я, когда он выключил пилу.

Приподняв битую молью ушанку, он прищурился, вгляделся в мое лицо. Я сразу перешел к делу:

— Там, ниже, дом нашего одноклассника. Вы случайно не знаете, как обстоят дела и нужна ли кому-то помощь?

— Похвально, Павел! – улыбнулся он. – Приятно видеть неравнодушие подрастающего поколения. Четыре дома разрушены и не пригодны для дальнейшего проживания. Заблокированным людям оказана помощь. Пострадал только парень. Его отнесли в больницу.

— Заворотнюк? – спросила Алиса. – Это он?

— Да, Катя, его сестра на учете в детской комнате милиции, я знаю их семью.

— Вот коза, — выдохнула Гаечка. – А что с Карасем? С Саней то есть.

— Слегка придавило его, — ответил инспектор. — Предположительно перелом ребер и бедренной кости. Угрозы для жизни нет. Еще один дом разрушен у учительницы. Крышу просто унесло, стену завалило, а там всего одна комната. Девать людей некуда, вот в чем беда. Участок уже переполнен, а это не приют! Санатории все тоже замерзают, да и не добраться пока туда.

— Спасибо, Василий Витальевич! – поблагодарил я, и мы отошли в сторону.

— Бедная Вера Ивановна! – вздохнула Гаечка. – Интересно, у нее есть родственники? Есть куда пойти?

— Караси теперь бомжи? – проговорила Алиса. – Что же они будут делать?

Думал, Гаечка будет радоваться, что у бывшей врагини беда, но нет, пригорюнилась, задумалась.

— Мы приютили соседей, — сказал Илья. – У них стекла выбило и над ними крышу сорвало, ко мне селить уже некуда.

Мы направились вниз, в сторону моря. Я представил себя оставшимся на улице в такой холод и передернул плечами. Веру Ивановну могут приютить коллеги, но мало приятного в том, чтобы заявиться к кому-то с узелком и просить приют. А Караси… Катька со многими посуду побила, их никто не примет.

И еще две семьи без крова, и это только здесь, в Николаевке…

— Кажется, я знаю, что делать! – я остановился, победно улыбаясь.

Глава 8. Спасение замерзающих

Накинув капюшон шубы до самого носа, Вера Ивановна сидела в кресле посреди дома, у которого отсутствовала стена, кровля обрушилась внутрь, а на устоявших стенах распласталась крона старой черешни с почерневшими листьями. Вокруг валялась одежда из развороченного шкафа, битая посуда, камни и глина.

Это был домик-мазанка, построенный из дикого камня и кирпича, а вместо раствора использовалась глина. Неудивительно, что хижина не выдержала падения дерева. Хорошо хоть не завалило хозяйку, как бедного Карася.

Хрустя снегом, мы подошли к провалу: я плечо к плечу с Ильей, девочки сзади. Вера Ивановна не отреагировала на наши шаги, так и сидела, опустив голову, словно окаменевшая.

— Вера Ивановна! – вскрикнула Гаечка, и учительница подняла голову, сдвинула капюшон.

Она не плакала, нос не распух, глаза не покраснели, но была жутко бледной. Я посмотрел на посиневшие пальцы, сжавшие подлокотник. Сердце тоже сжалось, так захотелось броситься к маленькой хрупкой женщине и обнять, но это ведь моя учительница!

— Вы замерзли, — хрипнул я и протянул руку. – Идем.

Повинуясь желанию оказаться в безопасности, она разжала пальцы, коснулась моей ладони ледяной рукой и тотчас убрала ее, мотнула головой.

— Спасибо, нет… Растащат все. Я останусь. Кухня почти целая, вон… — Она кивнула на сорванную с петель дверь.

Понятно, она не в себе, иначе так бы себя не вела. Застряла на стадии отрицания, не могла принять факт, что потеряла жилье.

— Неизвестно, сколько продлится ветер, — поглядывая на меня, проговорил Илья, он не понимал, что происходит с учительницей, как и девочки; если бы не память взрослого, и я бы не понял. Теперь же знал, что нужно вытаскивать отсюда Веру Ивановну, а то простудится насмерть, и привел разумные доводы:

— Скоро стемнеет, мороз усилится, ветер тоже. Ваш дом разрушен, я отведу вас в безопасное место, где можно переждать.

Она оглянулась на разбитый телевизор, не подлежащий ремонту, и ее лицо исказилось.

— Вещи…

Если не взять ситуацию в свои руки, дело швах. Что было в той реальности, не помню. Вера Ивановна осталась жива, но как пережила этот момент…

Я заходил по разгромленной комнате: шаг влево, два вправо, и назад.

— У вас же есть сумки? Давайте соберем все ценное… девочки помогут. Потом перенесем вместе. Хорошо? Где сумки или чемодан? – Я обернулся и жестом поманил Гаечку и Алису. – Помогите Вере Ивановне.

Девчонки переглянулись и закивали.

— Сумки где? – повысил голос я, выводя учительницу из ступора.

Она встрепенулась, вскочила и, переступая через шифер, принялась копаться в шкафу, подпирающем обвалившийся потолок.

— Осторожнее, — посоветовал Илья, — может обрушиться.

— У вас есть родственники поблизости? – спросил я.

Достав огромный клетчатый чемодан и сумку, Вера Ивановна мотнула головой.

— Нет. Я четыре года назад из Сыктывкара переехала бабушку досматривать, это ее дом. Мама и сестра остались там. Лучше бы и я осталась!

Бабушка, видимо, умерла.

— Ремонт только сделала, — пожаловалась Вера Ивановна, раскрывая сумку. — Хотела на юг переехать, в тепло. Слышала, что тут ветры одолевают, но чтобы так…

— Мне очень жаль, — сказал я и, несмотря на желание остаться здесь, добавил: — Собирайте вещи. Мы – к Заворотнюкам, их вообще завалило, Сашку из-под обломков достали и понесли в больницу. Мама и Катя не пострадали.

Сделав Илье жест в сторону улицы, я шепнул Гаечке:

— Поаккуратнее с ней, она малость не в себе.

Саша кивнула и посмотрела так, словно я оставляю ее наедине со смертью. Алиса оказалась смелее, подошла к учительнице и замерла в ожидании распоряжений, но та застыла с курткой в руках.

— Прояви инициативу, пожалуйста, — добавил я Гаечке, она нервно сглотнула слюну, но кивнула, сделала шаг вперед и протянула руку.

— Давайте куртку, будем упаковывать.

Вера Ивановна послушалась, а мы с Ильей ушли и не видели, что было дальше. Напоследок я отметил, что в спальне маленькая кровать, которую можно разобрать и перенести на базу. Что там замок, плевать – жизнь замерзающих дороже. Пусть только кто-то слово скажет по поводу того, что его сбили!

Температура там чуть ниже комнатной, но это всяко лучше, чем ночевать на улице или к кому-нибудь проситься и ютиться на коврике в прихожей. Лично мне было бы унизительно напрашиваться, другим людям, наверное, тоже. А так сами предложили, позаботились, не бросили в трудный час. В такие моменты самое худшее – оказаться брошенным, предоставленным самому себе.

От дома Карасей остались три стены, кровля рухнула внутрь, образуя букву М. Во дворе никого не было – наверное, все разошлись. Но я на всякий случай крикнул:

— Эй, есть кто живой?

Колыхнулась штора, закрывающая вход, оттуда высунулась мать Карася.

— Здрасьте, — крикнул Илья. – Мы пришли, чтобы доставить вас в более безопасное место.

Согнувшись в три погибели, женщина вылезла.

— Так летняя кухня целая. Окна выбило, но мы их заколотим и останемся.

На голоса вышла Катька из-за дома. Видимо, она была в той самой кухне.

— Печка там есть? – спросил я. – Замерзнете ведь. Десять градусов мороза!

Катька с матерью переглянулись.

— Вы че пришли? – вскинула подбородок бывшая врагиня Гаечки.

— Помочь, — ответил Илья. – Можно на базе у нас переночевать. В подвале то есть. Там хотя бы тепло.

Я подхватил его мысль:

— Скоро и сюда спасатели доберутся, поселят лишившихся крова в пунктах временного размещения. А пока так. Пойдете?

Мать и дочь переглянулись и покачали головами, Карасиха покосилась на меня с опаской.

— Да ладно тебе, — примирительно сказал я на ее языке, чего дурище-то мучиться. – Это не мой подвал, между прочим. Боитесь, что ваш дом разграбят, так хоть ты, Катя, иди с нами, чего мерзнуть-то?

— Там диван есть, — добавил Илья. – Можно собрать ценное и перенести туда, пока не потеплеет.

— А что это? Где это? – с надеждой спросила Карасиха.

— Наш подвал, где мы тренировались, — ответил Илья. – Идешь, нет?

И снова они переглянулись. Катька качнула головой.

— Типа спасибо. Но мы в кухне перекантуемся.

— Наше дело – предложить, — развел руками я.

— Спасибо, — поблагодарила мать Катьки. – Правда, спасибо, ребята! Вы такие молодцы. Там, ниже Яков Палыч живет с женой, им к детям никак не добраться, а дом, вот, как у нас. Если правда есть место, заберите их.

— Их менты уже забрали к себе, — проворчала Карасиха и гордо вздернула подбородок. – Короче, мы остаемся.

— Разобью голову назло главврачу, — прошептал я, когда мы покинули двор Карасей, Илья кивнул и поинтересовался:

— Так что, идем к этим старикам?

— К ментам идем, — ответил я. – К Овечкину то есть. Он может организовать сбор потерпевших.

— Половина людей побоится мародеров, — констатировал Илья. – И останется стеречь свое добро.

Мы обходили завалы, а у меня в голове крутилась мысль: всегда, во все времена люди делятся на тех, кто жизнью рискует, пытается помочь, на стервятников, которые только и ждут, как бы попировать на трупах, и на тех, чья хата с краю. Процентное соотношение одинаково во все времена, и всегда хатаскрайщиков больше.

Рев бензопилы то стихал, то усиливался. Овечкин, хоть его дело – малолетних беспредельщиков перевоспитывать, всего себя посвятил общественно полезному труду, еще и двух мужчин привлек. Совместными усилиями они расчистили уже метров сто дороги. Им помогали две пожилые женщины и мальчишка лет десяти, таскали мелкие ветки и куски шифера, складывали у обочины. Еще немного, и до главной дороги проезд будет свободным.

Я подошел к Овечкину, который, хоть сейчас ничего не пилил, на меня не реагировал, и отчеканил:

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться!

Он аж вздрогнул, а его напарник, волокущий бревно, выронил его и уставился на меня, поправил шапку-ушанку. Не дожидаясь вопроса, я доложил:

— В нашем распоряжении имеется теплый и сухой подвал, где можно разместить потерпевших. Пока не прибудет помощь или ветер не стихнет.

Непогода будто бы не соглашалась со мной, взметнула снег и швырнула в лицо.

— Адрес? – заинтересовался второй, с бревном.

Илья назвал его. Мужчины переглянулись, и Овечкин представил напарника:

— Это наш участковый, Анатолий Дмитриевич. Вы правильно обратились.

— Есть помещение, — отчитался я. – Теплое, а это уже много. Питание и горячее питье первое время обеспечим. Потом, надеюсь, нам помогут.

— Расчистка уже ведется в городе, — усталым голосом сказал участковый. – Слишком много разрушений и повреждений. Надеюсь, завтра и к нам доберутся, мы ж на отшибе и в тупике. Спасибо, за помощь, парни. Как вас зовут?

Сперва представился Илья, потом я. Участковый улыбнулся.

— Павел, ты Романа сын, так ведь?

— Романович я, да. Так что, даете добро на вскрытие помещения? А то там замок. Как бандиты повесили, так он и висит, даже после обыска.

— Даю, — махнул рукой участковый.

— Значит, через час помещение будет готово. Но нам нужны кровати. Их можно взять в разрушенных домах. Или хотя бы матрасы и одеяла.

— Попытаемся достать, — кивнул он и посмотрела на Овечкина: — Достанем ведь, да?

Инспектор по делам несовершеннолетних пожал плечами.

— Ну, наверное.

— Вот и решилось, — проговорил я, и мы направились к Вере Ивановне.

Девчонки уже расфасовали ее вещи, ждали нас, а растерянная Вера Ивановна держала в одной руке фарфоровую статуэтку балерины. Во второй – длинный зонт с набалдашником, больше похожий на трость.

Девочки рассказали ей, куда мы пойдем, я добавил, пытаясь поднять чемодан (жаль, без колесиков), он был тяжелым, килограммов двадцать:

— Потом вам предоставят жилье.

Илья поднял более легкую сумку, перекинув лямку через плечо, и мы двинулись на базу. На дороге Вера Ивановна обернулась и посмотрела на разрушенный дом так, словно с покойником прощалась.

***

Замок на двери нашего подвала был добротным, и Леониду Эдуардовичу пришлось поработать ломиком, а потом – топором. Изнутри дохнуло сыростью, теплом… и сигаретами. «Славяне» там курили.

— Проходите. – Отец Ильи сделал приглашающий жест и поднял чемодан, который тащил я, пропустил нас и пошел следом.

Внутри все было так же, как раньше, только спортивный инвентарь вынесли: убитый диван, старый стол, два колченогих табурета и ободранный старый стул. Со стены в нашу сторону тянул руку Шреддер, будто хотел нанизать на шипы, чуть дальше был Терминатор с пистолетом.

— Боря рисовал? – севшим голосом спросила Вера Ивановна, опускаясь на диван.

— Боря, — подтвердила Алиса и принялась одеревеневшей тряпкой смахивать со стола крошки в консервную банку с окурками. – Тут бандиты жили, представляете? Которые устроили в городе стрельбу.

— Ага, потом их самих постреляли наши бандиты, — дополнила рассказ Гаечка, а когда Вера Ивановна повела плечами, добавила: — Не здесь. Отсюда они уже сбежали.

Все уже знали, что отец Барика помогал «Славянам», возможно, именно он и привел их в город, но говорить учительнице не стали. Барик и так в тину ушел, на глаза нам показываться боится, и гопота постарше его гоняет – он дома все время сидит.

— Будете чай? – предложил Леонид Эдуардович. – Вы, наверное, замерзли. Давайте поднимемся к нам, но здесь, признаться, теплее.

Вера Ивановна с готовностью вскочила.

— Буду очень благодарна… Мне нужно… А где здесь туалет?

— Увы, нет, — развел руками я.

— Идемте же! Ребята за вещами присмотрят, — повторил Каретников-старший.

Я уселся на нагретое учительницей место, проводил ее взглядом. Натуральная бурая шуба была такой длинной, что подметала пол.

— Можно считать, что база к нам вернулась? – потерла руки Гаечка и уселась рядом, стягивая шапку и хлопая себя по обветренным щекам.

— Наверное, — ответил Илья, расстегивая пуховик.

Я подумал о том, как реагировали бы службы спасения, случить такой ураган в будущем. Изменилось ли что-нибудь за тридцать лет, кроме красивых фасадов зданий? Скорее всего, нагнали бы военных, развернули палатки, устроили полевую кухню и кормили всех желающих, чтобы люди не голодали. В будущем с продуктами проще, сейчас же магазины еще пустые, и пополнить запасы нечем, только на рынке есть какой-никакой запас продовольствия. Насколько помню, люди долго сидели в холодных квартирах, те, у кого запасов продуктов не было, голодали, ели гречку и пшенку на воде на завтрак, обед и ужин. Но почти все живут со стариками, а те в память о голодных временах запасают крупы.

Сделалось жарко, и мы сняли верхнюю одежду, в тепле нас разморило, и я понял, что сегодня мы больше никуда не пойдем, будем участвовать в обустройстве базы.

Через полчаса пришли участковый и Овечкин, принесли разобранную кровать Веры Ивановны.

— Собрать сможете? – спросил инспектор по делам несовершеннолетних, глядя на меня.

— Попробуем. Илья, тащи инструменты. Знаю, они у вас есть.

Илья рванул к себе, через несколько минут вернулся с чемоданчиком, где были всевозможные отвертки, и мы принялись собирать этот конструктор.

Еще через полчаса трое незнакомых мужчин протокольной наружности притащили разобранные панцирные кровати. Пока один собирал их, второй подносил. Всего их было пять. Плюс двуспальный диван и кровать Веры Ивановны, которую мы поставили в самом дальнем углу. Чтобы ей поменьше мешали – итого восемь спальных мест.

Через час начали прибывать люди со своими пожитками: пожилая пара в ватниках; муж, жена, пятилетний ребенок и с ними ветхая бабушка, круглая кудрявая бабуля и худой молчаливый старик. С Верой Ивановной уже девять.

Люди растерянно столпились, сбившись в кучу, я обратился к молодой женщине:

— Вы с ребенком и мужем втроем располагайтесь на диване, остальные занимайте кровати. Удобств особо нет, зато есть крыша над головой.

— Ма-ам, — ребенок потянул маму за руку. – Я кушать хочу.

Кудрявая бабуля рухнула на сетку крайней кровати и заголосила, муж сел рядом и принялся ее утешать. Пожилая пара молча уселась напротив друг друга.

Последней вошла высокая и худая старуха, похожая на Шапокляк, в черном драповом пальто, только вместо крысы – на руках такса. Окинула недовольным взглядом подвал, поискала свободную кровать – ей мест не хватило – и возмущенно воскликнула:

— Безобразие! Это какой-то бомжатник, а не безопасное место. Довели страну, не могут потерпевших жильем обеспечить! Что мне, на полу спать? Кто тут главный?

Судя по тону, она собралась сделать разнос этому главному, то есть мне. Я шагнул вперед и объявил:

— Пока из-за завалов к нам еще не добрались спасатели. Это то, что мы организовали собственными силами.

— Как это не добрались? – Она впилась в меня взглядом, будто я был господь Бог и мог ей материализовать спасателей, лимузин до пятизвездочного отеля и шведский стол.

— Нету их, — я развел руками. – Мы гражданские, которые решили помочь…

— И это – помощь?! Позор, а не помощь.

— Миссия добровольная, вас тут никто не держит, — не выдержал старик, который утешал круглую бабулю. – Не нравится, поищите место получше. В гостиницу можете пройти.

— А вы мне не указывайте, что делать! – рявкнула Шапокляк.

Наверное, она работала в паспортном столе мелкой начальницей, пила кровь подчиненных и привыкла, что ей все должны. Старушка в ватнике поднялась, так же уперла руки в боки и возразила:

— Женщина, зачем вы склоки разводите! Дети вам помогают, посмотрите! Ну как не стыдно!

— Это мне-то должно быть стыдно? У меня дом пострадал! С ремонтом! Даже если компенсируют, этого будет мало.

— У всех дома, — поддакнул жене дед в ватнике.

— Ой, да расскажите! Сперва сравните свои дом и мой!

— Мы люди честные, а не ворье какое! – подключилась к ругани кудрявая бабуля.

У Шапокляк раскраснелись щеки, словно она крови насосалась, глазки сыто заблестели.

Гаечка скрестила руки на груди и проворчала:

— Вот же тварь какая! Одна такая заведется – пиши пропало. Ее можно выгнать?

Я вышел в центр помещения и объявил, уставившись на Шапокляк:

— Товарищи! Немедленно прекратите скандал. Особенно вы.

— Ты мне не указывай. Сопляк! – вызверилась Шапокляк.

Потерпевшие загудели, теперь подключилась и молодая пара, а мальчик прижался к маме.

— Это Баба Яга? Правда?

Я повысил тон, обращаясь к Шапокляк:

— Это частная собственность. Вы находитесь в гостях и не имеете права тут гадить. Если вас что-то не устраивает, — я указал на выход, — на улице ожидает белый «Линкольн», который в сопровождении праздничного оркестра повезет вас в Москву, в резиденцию Бориса Ельцина, где вы сможете на нас пожаловаться.

Шапокляк побледнела, указала на меня пальцем, украшенным по-цыгански громоздким перстнем:

— Да! Я буду жаловаться! – Сунув таксу в саквояж, она гордо прошествовала к выходу.

— Перышко тебе в зад! – улыбнулась Гаечка, обрадовавшись изгнанию демона, а кудрявая бабуля зааплодировала, ее поддержали другие женщины.

— А она не замерзнет там? – забеспокоилась Алиса, глядя на меня.

— Не замерзнет, — уверил ее я, – такие ничего не делают в ущерб себе. А к вам ко всем огромная просьба: когда она вернется, не поддавайтесь на провокации, ведите себя так, словно ее нет.

Общий враг сплотил людей, оставшихся без крова, они стали обмениваться репликами, осуждать людей с синдромом вахтера. Вскоре вернулись Вера Ивановна и Каретниковы с двумя чайниками: заварочным и большим, черным от нагара. Тетя Лора высыпала пирожки на огромный поднос:

— Угощайтесь!

— Готовьте чашки или стаканы, — распорядился Леонид Эдуардович. – Будем угощать! Через час поужинаете пловом с тушенкой.

Чашки нашлись у всех. Запахло мятой и выпечкой, тетя Лора поставила баночку с сахаром, зазвенели бьющиеся о нее ложки.

Вскоре вернулись милиционеры в сопровождении протокольных товарищей, принесли матрасы и старые одеяла, угостились пирожками. За ними вошла Шапокляк, остановилась у стены с видом побитой собаки. Мама что-то шепнула мальчику, он сперва помотал головой, но потом отнес ей пирожок. Атмосфера перестала быть тягостной. Участковый рассказал, что выделены колоссальные средства, и пострадавшим компенсируют ущерб. Попросил не выходить на улицу, потому что ветер усилился.

В подвал стали заходить жители этого дома. Кто соленья принесет, кто конфеты. Пострадавшие оживились. Шапокляк робко пристроилась на краю дивана и зыркала на всех настороженно, ее такса Лариска обнюхивала помещение в сопровождении мальчика.

Местные принесли ей старенькое раскладное кресло.

Сплоченные общим горем, люди разговорились друг с другом и с гостями, приносящими гостинцы. Гаечка отвела меня в сторону и шепнула:

— Пойдем домой. Уже темно. Родители волнуются.

Убедившись, что все в порядке, я пожал руки милиционерам, а когда двинулся к выходу, меня окликнула Вера Ивановна. Я обернулся.

— Спасибо тебе огромное, — прошептала она, вскочила и обняла меня.

Бросило в жар, и сердце зачастило.

Мы разошлись по домам с чувством выполненного долга.

Глава 9. Долгий путь в комфорт

Переступив порог, я ощутил запах валерьянки и насторожился.

— Сова, открывай, медведь пришел! – крикнул я, стягивая обувь.

В прихожей было глаз выколи, я, конечно, помнил, куда идти, но лучше бы приоткрыли дверь на кухню, где есть источник света.

Никто не отреагировал, и я направился к узкой полоске света, что просачивалась в щель под дверью. Потянул за ручку и оказался в тепле. В свете керосиновой лампы, подчеркнутые тенями, лица мамы, Наташки и Бори казались потусторонними.

— Что случилось? – спросил я с замирающим сердцем, бросил взгляд на щенка – он возился в коробке, все с ним было в порядке.

— Что?! – повторил я и похолодел от догадки. – Бабушка?

Мама шмыгнула носом и покачала головой, от слез ее глаза отекли и превратились в щелки.

— Дед Стрельцов,— холодно произнесла Наташка. – Бабка Стрельцова знает, что мама медсестра, и прибежала к нам: спасайте, с дедом плохо— сердце. Ну, мама – к ним.

Сестра посмотрела на маму, та сделала брови домиком и пролепетала:

— По всем признакам – инфаркт, а ничего нет! Никаких лекарств, чтобы уколоть. И скорую не вызвать, потому что телефон сломан, и не доедет она. Дед хрипит, мечется, свитер на себе рвет, а из всего у них только физраствор и корвалол. Ну, я дала выпить корвалол, там кодеин. Помочь не поможет, но может облегчить страдания.

Мама скривилась, закрыла лицо руками, потрясла головой. Сестра отвернулась, Боря встал возле окна и уставился на улицу.

— Бабка плачет, в ноги к нему бросается. Дед хрипит, что умирает. Бабка – на меня, помоги, мол, ты же медик! А чем я помогу, я же не Бог! – Мама развела руками, обняла себя. – Его в больницу бы. Но как? Бабка кидается… ну, я уколола физраствор, сказала, теперь точно полегчает. И что ты думаешь? Побледнел, бабку матом кроет за «запорожец»… Потом тише, тише, губы посинели, затих… И все.

Мама повесила голову и замолчала, потом скомкала свитер на груди.

— Так тяжело смотреть, как человек умирает, и не знать, чем помочь! Ужасно. Просто ужасно. Он так и лежит там, а бабка над трупом воет.

Я обнял маму, она прижалась щекой к животу, часто и глубоко дыша.

— Ужасно,— кивнула Наташка.

— Понимаю тебя,— поддержал ее я. – Но ты правда не могла ничем помочь. Обычно у сердечников есть запас лекарств— на случай, если у врачей их не будет.

— Стрельцовы не болели, на учете состояли со стенокардией и гипертонией, но по врачам не ходили… Все равно чувствую себя виноватой!

Что тут скажешь? Чем поможешь? Можно только отвлечь, что я и попытался сделать.

— Давайте в домино сыграем? – предложил я, раздал костяшки и завел рассказ про свою школьную жизнь, про влюбленную Желткову, что особенно позабавило Наташку, и мама заулыбалась, тучи, сгустившиеся над нашей квартирой, немного разошлись.

Керосиновая лампа осталась на кухне, и мыться пришлось при свечке. Облился горячей водой – и бегом назад, чтобы не мерзнуть. И так все.

И снова разговоры за домино, теперь мама рассказывала про отца, как он красиво ухаживал, любил ее и берег, бабушка думала, нет идеальнее зятя. А с появлением Наташки все изменилось. Он стал злым, начал задерживаться на работе. Мама подозревала, что он изменяет, но ничего выяснять не пыталась.

— Я бы вывела его на чистую воду и послала! – гордо заявила Наташка.

— У ребенка должен быть отец,— сказала мама как по писаному.

— Пффф, чтобы с малых лет приучал к побоям? Нафиг! Лучше никакого отца. Нас ты спросила, хотим ли мы такой жизни?

— Потому что ребенок – это тяжело,— предположил я и заодно увел разговор от разгорающегося конфликта. – Отцу не нужны сложности, но в этом он сам себе не признается. Новой жене отец тоже изменять будет, вот посмотрите.

О том, что он уже по малолеткам бегает, я говорить не стал.

— Зато Андрей никогда мне не изменит,— сказала Наташка дрогнувшим голосом и обратилась к маме:— Ты читала Хемингуэя? Андрей его обожает. И про театр столько знает… Про пьесы, известных актеров. Интересно, как он там? – Она вздохнула и задумалась, лицо ее стало мечтательным.

— Нормально все должно быть,— попытался утешить ее я. – Меня больше бабушка волнует.

— Да,— кивнула мама, припечатав к столу последнюю костяшку, и с азартом выпалила:— Я выиграла!

— Бабушке, если что, Юрка поможет или этот твой…— Наташка покосилась на маму:— Алексей. Кстати, симпатичный мужик, не то что…

Я толкнул ее ногой под столом, и она прикусила язык, но изобразить усы-щупальца успела, правда, мама не заметила.

— Он алкоголик, то, что не пьет – это до первой рюмки,— объяснила свой выбор мама, передернула плечами. – И у него ноги нет, это же ужасно!

— Зато есть молодая девушка, и протез ее не отталкивает,— сказал я.

Керосинка зачадила, стала более тускло светить, пришлось ее выключить и зажечь свечу, всего их у нас было шесть – думал, этого хватит.

Как же я ошибся! На следующий день ветер тоже не стих, но и таких сильных порывов, как позавчера, не наблюдалось. Зато к вечеру в центр села наконец прорвались спасатели – их встречали, как освободителей в сорок четвертом. Но к тому моменту большая часть дороги была расчищена местными жителями.

Эх, если бы Ивану Филипповичу стало плохо сегодня, его спасли бы, потому что первой по расчищенной дороге проехала «скорая», причем это была «буханка»— более высокую машину на скользкой дороге ветер мог или развернуть, или опрокинуть.

Вчера ветер напоминал заполошное дыхание: выдох-вдох-выдох-выдох-вдох, то сегодня он сделался более размеренным: вы-ы-ыдох, вдо-о-ох, его сила распределялась равномерно. В лучшие годы обычный норд-ост вот такой, подует день-три, оторвет то, что плохо приколочено, пролетит пара ворон вперед хвостом, и обходилось без жертв. Такие ураганы, как в этом году, случаются редко и запоминаются надолго.

В обед, закутавшись по глаза, я отправился смотреть, как там обитатели подвала, захватил бабушкину тушенку и килограмм гречки – как раз хватит на обед для пострадавших, а то ведь Каретниковы не могут всех кормить.

Однако на двери в подвал висел новенький замок. Что это значит? Где все? Я поднялся к Каретниковым. Они точно так же, как и мы, расположились на кухне вместе с соседями и грелись газом, благо кухня тут была целых восемь с половиной метров, не то что у нас.

Поздоровавшись с собравшимися, я спросил:

— Где потерпевшие? – Сообразив, что меня не поняли, я уточнил:— Люди, которые были в подвале, куда делись? И почему там замок?

Все повернули ко мне головы, ответил Илья:

— Уехали в пункты временного размещения. Их поселят в гостинице. Во дворе разобьют огромные палатки с печами, чтобы можно было обогреться и приготовить поесть.

— А чего сразу в палатку не поселить?— удивился Ян, поправляя челку и закрывая волосами изуродованные глаз и лицо.

— Ветер усилится, и улетит палатка,— объяснил Илья.

— А-а-а…

— Вообще палатки – странная затея,— проговорил Леонид Эдуардович и добавил:— Замок на двери в подвал – мой, ключ тоже у меня.

Я невольно улыбнулся и спросил:

— Это значит, что база снова наша?

— Думаю, некоторое время да.

Мы с Ильей хлопнули друг друга по рукам. Бесспорно, заниматься в спортзале удобнее, наверное, там мы и будем тренироваться, а на базе – делать уроки, играть в приставку, которую Кабанов так и не выкупил.

Илья проговорил:

— Веру Ивановну забрала Кариночка Сванидзе, у нее гостевой дом пустует до лета, а дальше наша русичка поедет к родственникам в Сыктывкар.

При мысли об этом сделалось тоскливо, и я сказал:

— Не хотелось бы. Она круто ведет урок – заслушаешься.

— Это да, но купить ей квартиру ты вряд ли сможешь,— вздохнул Илья.

— Может, все-таки выплатят компенсацию…

В разговор вступил Леонид Эдуардович:

— Если выплатят, этого в лучшем случае хватит на то, чтобы вставить стекла и двери. А у вашей учительницы дом полностью разрушен. Максимум, что могут сделать— предоставить ей комнату без ремонта в общежитии. Что это такое, ты отлично представляешь. Молодая интеллигентная женщина вряд ли сможет жить среди деклассированных элементов, где что ни день, то пьянка или мордобой.

— Надо написать в московские газеты, чтобы взяли дело на контроль. – Предложил я.— Тогда могут и квартиру Вере Ивановне выделить. Не суперкрутую, конечно. Простенькую, но все же это крыша над головой.

— Москва— это по твоей части,— сказал Илья и обратился к отцу:— Па, а чего мы тут в холоде толчемся, когда в подвале температура вполне сносная? Пойдемте все туда.

— Пойдемте! – Ян, уставший ютиться на кухне, сорвался с места и забегал туда-сюда.

— Никому ни до кого нет дела,— грустно сказал Леонид Эдуардович.

Хотелось поспорить, что, если раздуть происшедшее до масштабов страны, рассказать, что такое норд-ост, который выбрасывает корабли на берег и переворачивает груженые фуры, внимание всей страны будет приковано к событию, кто-то захочет на этом попиариться и возьмет копеечное дело на карандаш. Трат минимум, а общественность довольна. И делать это нужно на уровне Москвы, потому что тут рука руку моет, все выделенные средства украдут и станут покрывать друг друга.

Но спорить я не стал – смысл? Вот если получится, тогда отпадет смысл доказывать свою правоту, и я просто спросил:

— У кого-нибудь есть фотоаппарат? Сохранность гарантирую.

— Как быстро нужен? – спросила тетя Лора. – Ты сможешь проявить снимки?

— Нужен в ближайшее время, это день-два. Плачу две цены за фотографии,— сказал я и добавил:— Плюс две тысячи за аренду в день. Вы меня знаете, я ничего не испорчу и никуда не пропаду.

— Хорошо, сегодня вечером попытаюсь достать,— пообещала она, и я чуть не подпрыгнул от восторга.

Сделаю историческую фотосессию а заодно попытаюсь раскачать Москву. Вдруг заодно получится хотя бы в нашем селе вернуть жилье всем, кто его лишился.

Взрослые отказались идти в подвал, остались в кухне. На лестничной клетке, ёжась от ветра, я спросил:

— Что там наши одноклассники? Про кого что слышно?

— Вроде в порядке все,— ответил Илья. – Про Карася вообще нет новостей. Ты правда собираешься бродить по городу и фотографировать, я правильно понял?

Я кивнул.

— Эти кадры бесценны.

Однако вечером за фотоаппаратом я не пришел из-за усилившегося ветра. На улице снова свистело и ревело, и я боялся, что недавно расчищенную дорогу закидает ветками – столько усилий пропадет впустую!

Керосин в лампе закончился, и мы перешли на свечи. Молоко – тоже закончилось. Делать было нечего, и мы частенько совершали набеги на холодильник… точнее, на балкон, быстро уничтожая запасы.

На четвертый день ветер тоже не думал прекращаться, лишь немного стих. Начало казаться, что этот норд-ост навечно. Зато по дороге проехал грейдер, затем ветки погрузили в самосвалы и вывезли, и на маршрут пустили первый за долгое время ЛиАЗ – белый, пучеглазый, старый, похожий на белую мокрицу с красной полосой.

Жизнь понемногу налаживалась. Одно меня тревожило: все ли в порядке у бабушки.

Глава 10. Ледяной апокалипсис

Третьим транспортным средством, проехавшим по расчищенной дороге, оказалась бабушкина «Победа». Я как раз за фотоаппаратом шел и глазам своим не поверил: наша машина! Каналья за рулем, на колесах цепи! Сойдя с обочины, я махнул рукой, и Алексей меня увидел, остановился. Бабушка выскочила из машины и давай обниматься.

— Ты в порядке? – спросил я. – Дом цел?

— А вы? – задала встречный вопрос она, отстраняясь.

— В полном, — улыбнулся я.

Разнервничавшись, бабушка попыталась раскурить трубку, но из-за ветра ничего не получалось. Пока она пыталась, вылез Каналья и пожал мне руку, отчитался:

— Пока сижу дома, пережидаю – какой уж тут ремонт! Только что мимо проезжал: наша мастерская цела.

— Зато потом клиенты как повалят! – ободрил его я. - У тебя как раз спец по кузову есть, Олег этот.

— Да, машин много побило, — сказал Каналья.

— У Ирины окно выбило, — поделилась бабушка, оставив попытку закурить. – Но так-то тоже все в порядке, насколько это может быть без света и тепла. А у меня сарай сложило. Хорошо корова одна осталась, а свиней порезали. Пришлось всех: корову, двух коз и кур с индюками, переводить в летнюю кухню, а то околеют же!

— Они ж все загадят, — вырвалось у меня. – Ну ладно, отмоешь. Ты права, жаль животину.

— Поехали ко мне, — предложила бабушка. – У меня печка и титан, хоть помоетесь. Ира с Толиком тоже у меня. Посидим по-семейному.

Забавно, что она это предлагала не маме, а мне как главе клана. Делить одно помещение с Андрюшей, который из вредности испортил партию кофе, не особо хотелось, потому я кивнул на наш дом, расположенный выше по дороге.

— Загляни к нам, предложи маме погостить. У меня ж своя дача, она уцелела, там тоже есть печь, и можно помыться. Кстати, тетя Ира рассказала, что на железной дороге, она вообще работает?

— Вагоны перевернуло, пока не работает, — ответила бабушка и собралась лезть в машину, но я ее остановил:

— Ба, можешь меня забрать на обратном пути у школы и забросить в центр? Минут через двадцать.

Она переглянулась с Канальей и спросила:.

— Зачем тебе?

— Нужно сделать несколько фото для репортажа, — честно ответил я. – У людей дома разрушило, надо попытаться выбить компенсацию. Это неопасно, ветер утихомирился, и обратно я на автобусе. Кстати, у тебя связь есть?

— Телефон-то? Работает…

— У нас – нет. Позвонишь деду вечером, скажешь, что мы живы-здоровы? Он волнуется, наверное.

— Конечно позвоню. Поехали мы. А то холодно.

Каналья уселся за руль, отшвырнув окурок подальше. Я побежал к Илье, точнее, к его маме за фотоаппаратом.

***

В центр города мы поехали вместе с Ильей, благо в машине есть свободное место. У меня никогда не было советского фотоаппарата. Таинство фотографирования со всеми вытекающими последствиями прошло мимо меня, а это было целое искусство!

Вот, казалось бы, возьми фотоаппарат – и вперед! Но на деле все было очень сложно, меня полчаса учили обращаться с фотоаппаратом, это была «Смена-8».

Чтобы вставить пленку, требовался специальный навык. У неумехи она могла порваться посередине, и засвечивалась. Не менее сложно было выставить выдержку, диафрагму, учитывая освещенность, чувствительность пленки. Пленку нужно было перематывать вручную, затвор взводился рычагом. Режимы тоже устанавливались вручную.

У драгоценной отснятой пленки были миллионы шансов погибнуть, но все равно люди рисковали, устраивали фотолабораторию дома. Самая сложная манипуляция – заправить отснятую пленку в фотобачок. Делать это нужно в абсолютной темноте. Драгоценная пленка, на которую ты рассчитывал, могла соскочить с направляющих, слипнуться и испортиться.

В фотобачок наливали проявитель, потом промывали пленку, после погружали ее в закрепитель, снова промывали. Проявитель и закрепитель должны быть определенной температуры.

После того, как пленку доставали из бачка, можно было определить, кто изображен на фото, какие кадры получились, какие нет. Удачно сделанные фото люди хранили всю жизнь. Относили в фотолаборатории, где их переснимали, ретушировали вручную и делали портреты, которые украшали стены.

После проявки пленку сушили на бельевой веревке. И вот он, таинственный и непредсказуемый процесс - великий маг фотограф оккупировал ванную, погружая ее во мрак на несколько часов. Источником света был только красный свет. Из чемодана доставался фотоувеличитель, фотобумагу клали на предметный стол с рамками и линейками для определения размера фотографий.

На бумагу проецировали изображение, а затем ее погружали в проявитель и закрепитель. Весь процесс делался мастером на глазок.

Особо популярными были глянцевые фото, их глянцевали с помощью гладких поверхностей: стекла, кафельных стен, стенок ванной.

Человек с фотоаппаратом был желанным гостем в любой компании. Люди фотографировались по несколько раз в год в фотосалонах, вклеивали снимки в альбомы, подписывали их, датировали. Эти альбомы были настоящим произведением искусства, каждый визит в гости непременно сопровождался просмотром семейных альбомов.

Увы, в нашей семье не было альбомов, мама держала наши фотографии в подписанных конвертах, в фотосалон мы ходили раз в год на чей-то день рождения и фотографировались впятером, потому моих детских фото раз-два и обчелся.

Поэтому сейчас было ощущение, словно я имею отношение к волшебному таинству.

Каналья сжалился и привез нас с Ильей прямо на набережную, оледенелая дорога тянулась вдоль нее. Деревья, что стояли у обочины, или превратились в сосульки, покрывшись ледяными наростами, либо упали. С дороги их уже убрали, а во дворах был настоящий лесоповал.

С моря летела водяная пыль, попадала на плитку и намерзала слой за слоем, слой за слоем. Каждая неровность обросла льдом и высилась ледяными кляксами причудливой формы.

— Впечатляет… — произнес Илья, и мы вылезли из машины.

— Вы делайте дело, — сказал Каналья. – Потом отвезем вас к молу, там самое интересное.

Порывом ветра меня прижало к машине, хорошо дверцу успел закрыть. Секунд десять мы с Ильей копошились, как мошки, пытаясь оторвать себя от машины. Здесь, возле моря, выше влажность, и минус пять ощущалось как минус тридцать. Минута — и я замерз.

Илья побарахтался и, когда ветер ослаб, нырнул в машину, помотав головой – мол, не готов он для подвигов. Пригибаясь, я побежал фотоохотиться на набережную. Запечатлел водяную пыль над бухтой, ледяные изваяния, в которые превратились камни, оледенелые деревья, вмерзшего в лед дохлого баклана – сколько их, бедолаг, погибло!

Сгруппировался во время очередного порыва, переждав его, перебежал дорогу, юркнул во двор, запечатлел лесоповал с мусорными баками, сплющенными и впечатанными в деревья; выбитые стекла, мужчин с топорами, разгребавших завалы, бабулю, гладящую оледенелое дерево; засыпанные мусором подъезды с сорванными дверями. Сталинку без крыши, где не осталось ни одного целого окна.

Возвращаясь к машине, я не мог перейти дорогу – меня сдувало, несло по льду назад. Пришлось Каналье подъезжать, чтобы я залез в салон, и мы покатили в центр, к молу.

Просторная площадь покрылась ледяными буграми. Переступая через них, бродили люди, закутанные по самые глаза. Возле мола сел на мель оледенелый корабль. Все памятники, возвышения, деревья, фасады зданий покрылись льдом, поросли сосульками.

Все это я сфотографировал, и мы поехали в Николаевку. По пути Каналья остановился возле рынка, здесь разрушений было особенно много. Ворота центрального входа покорежило, ларьки смяло и раскидало на многие метры вокруг.

Все поправимо. Главное, что ветер не усиливается, и город постепенно возвращался к жизни.

Глава 11. Горевестница

Я рассчитывал, что через-день два ветер стихнет, и город вернется к мирной жизни. Мирной – потому что иначе как войной со стихией этот ураган сложно назвать. И одновременно боялся, что ветер усилится, и все старания коммунальщиков пойдут прахом.

Я ошибся, все мы ошиблись: не случилось ни одного, ни другого. Ветер затихал к утру, а к вечеру усиливался до 20 м/с, нес над землей поземку, разгонял по домам людей. Школы, детские сады, магазины по-прежнему не работали, в квартирах не было тепла и света.

Первое правило выживальщика при наступлении большого П: уйти из большого города. Все равно куда, в идеале — в лес, где есть несколько схронов с продовольствием и всем необходимым. У кого была возможность, те отправились к родственникам в деревню. Второе правило: самоорганизуйся и влейся в команду, а если получится, возглавь группу, потому что вместе легче выживать.

Население нашего города не знало этого, но подсознательно чувствовало. Люди добровольно помогали коммунальщикам разгребать завалы, и дороги расчистили очень быстро, а через неделю в некоторых районах восстановили центральное отопление.

У нас сперва заработал телефон, и я сразу же заказал переговоры с дедом. У того закончился товар, и он был дома, ждал новостей, но ничего конкретного я ему не пообещал. Бизнес встал. На весь город работало три магазина, где стояли километровые очереди, да и с ассортиментом было так себе: пшенка, овсянка, мука, морская капуста и зеленые помидоры в трехлитровых бутылях.

Было несколько частных пекарней, одна принадлежала моему недругу Пете Райко. Этот работу продолжал: ездил по селу на рабочем «пирожке» и сигналил. Кричал в рупор: «Горячий хлеб, тушенка, сухарики». У нас как раз хлеб закончился, Боря выбежал с пятисоткой, чтобы купить три булки, но вернулся ни с чем: Райко хотел за одну пятьсот рублей.

Я скрипнул зубами, добавил пятисотку и велел брать две, но «пирожок» уже уехал, а гнаться за ним брат не стал.

Делая запасы продуктов, я рассчитывал на десять дней. Кто же знал, что непогода так затянется?

Сперва в Николаевке восстановили теплоснабжение. Потом – электросети. Страшно подумать, сколько километров проводов заменили! Следом – телефонные сети. И только потом озаботились восстановлением поврежденных крыш, и то сперва в госучреждениях: больницах, поликлиниках, школах, магазинах. Стекла в квартирах люди должны были восстанавливать сами, но пока это мало кому удалось. Едешь по городу, смотришь по сторонам, а вокруг, как во время войны: окна заколочены фанерой, валяются обломки, крыши провалены, стены ободраны, на месте вырванных с корнем деревьев воронки.

Одно за другим возвращались к работе предприятия. Мама пошла на работу двадцать второго ноября. Постепенно мы привыкли жить в экстремальных условиях, а у меня из головы все не уходил заброшенный дом недалеко от моря, где ютились бездомные.

Не выдержав, я съездил туда, но дом был пуст: ни бездомных, ни теплых вещей. Буду надеяться, дети успели перебраться в более безопасное место. Ни магазины, ни пункт продажи акций «МММ» не работали.

Лаки к концу ноября открыл глаза и начал выбираться из коробки. Чтобы он не пачкал пол, на время, пока мы в школе, его закрывали в ванной. Пока он походил скорее на шпица, чем на будущую овчарку: бурый, круглый, пугливый, пуговица-нос, пуговки-глазки. Казалось, что ему мешает пузо и, бегая, он цепляется им о шероховатости пола. А может, не вырастет из него овчарка. Будет лохматый дворовый пес, дружелюбный и комичный, а не сторож, строгий и надежный.

Как бы то ни было, он наш, и мы к нему привязались. Лаки же больше всех полюбил маму, подтверждая Пушкинское, что чем больше любим, тем меньше нравимся. Наоборот, конечно, но суть остается той же. Мама забеспокоилась, что мы оставим щенка навсегда и, если раньше чесала его и кормила, то теперь демонстративно не замечала малыша. И каждый день напоминала, что пора бы его отселить.

Но куда? Не на улицу же, где по-прежнему минус пять. Вот подрастет, тогда и переведу его на дачу.

Завывания ветра, от которых раньше мороз по коже бежал, стали восприниматься не более чем неприятным фоном. От ледяных порывов, пробирающих до костей, мы научились бороться правильной одеждой.

На две недели мы оказались запертыми в одной локации, и мне приходил на ум анекдот про корабль, куда Бог всех полгода собирал. Тут то же самое: мне очень хотелось отдохнуть и хотя бы выспаться. Вот, и отдохнул, и выспался на месяц вперед. От нечего делать я проштудировал школьную программу сперва до конца второй четверти, потом – до конца третьей. Перечитал Достоевского и первые три тома «Войны и мира», а также сборник сочинения Лермонтова, Пушкина и с огромным удовольствием проглотил «Мы» Замятина. И в прошлой жизни его читал, но сюжет стерся из памяти.

Двадцать четвертого ноября, в среду, Каналья наконец отправил в Москву партию товара. Когда погода наладится (когда-то же это случится!), возобновит работу автомастерская. Но, кроме двух источников дохода, у меня были акции «МММ», которые за это время должны были как минимум дважды изменить цену.

Как и бабушка, дед считал проект Мавроди мошенничеством, и категорически отказывался в этом участвовать. Соответственно, узнавать, сколько сейчас стоит акция, не хотел. Пришлось обращаться за помощью к Олегу, сыну мента.

В пятницу, 26 ноября, он отзвонился и отчитался, что одну акцию продают за 18500, и в продажу поступили билеты, которые стоили дешевле. Акция стоила 11300, теперь – 18500. Неплохо! Ничего не делая, я заработал больше, чем другие – за год. Рыба начала клевать, скоро надо будет подсекать!

Двадцать девятого ноября, в понедельник, мы пошли в отремонтированную после урагана школу, а малыши – в детские сады.

Школьный двор преобразился и облысел. Отдельно стоящее помещение, где проходили уроки труда, так и не восстановили – я это и раньше видел, из окна квартиры Ильи. Очень радовало, что спортзал, куда вложено столько труда, не пострадал.

Вместе с Ильей, Борисом и Яном мы сделали обход, закутанные, как полярники. Юркнули в тепло школы – я даже соскучиться по ней успел. Остановились мы возле расписания, где на листке было от руки написано, что вместо первого урока у нас классный час, да и всего будет четыре урока – все-таки из-за выбитых стекол, забитых фанерой, было холодно.

— Что там мои фотографии? — напомнил Илье я.

Отснятую пленку Илья отнес соседу, который обещал к выходным сделать фото, но не выполнил обещание. Это было не к спеху, просто любопытство подтачивало.

— Говорит, сегодня вечером все будет. — Илья кивнул на расписание. — Можно было еще поспать. Ну что нам Еленочка расскажет? Только время отнимет.

Я признался:

— Так надоело сидеть взаперти, что мне это даже интересно.

К нам подошла Лихолетова. Под мешковатым свитером не было видно, но, судя по уменьшившимся щекам, она похудела. Чуть позже появились Гаечка, Алиса и Кабанов. Заячковская приблизилась к нам, глянула на часы над расписанием и сказала:

— А где все? Забили на уроки?

— Верхняя Николаевка не приехала, — констатировал Илья. – Наверное, автобуса не было.

Посмотрев на дверь, Зая широко распахнула глаза и прижала руки к вспыхнувшим щекам:

— Блин, Желток пришла! В валенках! Совсем мозги у нее всмятку.

Увидев нас, Любка стянула шерстяной платок, скинула бурую шубу – стыдилась, что она напоминает дочь бурлака на Волге. Побежала к раздевалке, чтобы сдать старье и не позориться, но та была закрыта.

— Только не прикалывайтесь над ней, — попросил я.

Следом за Желтковой, которая ожидала издевательств и не подошла к нам, в школу влетела Карасиха с посиневшим от холода носом. Я вскинул руку.

— Катя!

Девушка обернулась, дернула головой.

— Чего?

— Как Санек? – спросил я.

— Дома. Живой. Ниче страшного с ним.

Увидев Шипу и Москву, Катька рванула к подругам.

— Какая же она страшная, — прошептала Зая чуть слышно. – И ни фига не добрая внутри. Пойдем в кабинет, пять минут осталось.

Возле кабинета биологии отирались Райко, Заславский и Семеняк. Их идейной вдохновительницы Барановой не было.

— Наши ряды жидеют! – глядя на меня, произнес Райко и отвернулся.

— Ваши – да, — парировала Гаечка. – Совсем жиденькие. Скоро от тебя, Петушок, все шестерки разбегутся.

Подчеркивая, что он – не шестерка, Заславский перекочевал к нам.

Еленочка пришла за минуту до звонка, пересчитала собравшихся и сказала, открывая кабинет:

— Что-то негусто.

Мы расселись по местам. Со звонком в кабинет ворвались Белинская и Натка Попова.

В кабинете выбило окно, и вместо стеклопакета поставили одно стекло – было холодно.

Весь вид Еленочки говорил: «Как же меня все достало. Ветер. И школа. И вы. С гораздо большим удовольствием я бы сейчас поспала».

Но она должна была вести урок, потому бодрым голосом произнесла:

— Здравствуйте.

Мы встали, приветствуя учительницу.

- Тема нашего разговора - поведение в экстремальных ситуациях. – Еленочка заняла учительский стол, повела плечами и накинула пальто. – Оденьтесь, пар изо рта идет.

Мы завозились, надевая верхнюю одежду. Такое впечатление, что она мечтала, чтобы мы как можно дольше одевались. Она и Кариночка – самые красивые учительницы в школе, всегда при макияже и маникюре, парни по ним слюни пускают. А мне они кажутся красивыми куклами, другое дело Вера Ивановна…

- Правильнее было бы поговорить об этом раньше, - наконец нарушила молчание классная, - ведь после драки кулаками не машут. Знаете, да, что Саша Заворотнюк попал в больницу, у них полностью разрушен дом? А ученице седьмого класса на голову упал обломок шифера. Хорошо, она в шапке была, но все равно результат – сотрясение мозга. Итак, как же себя обезопасить? Что думаете?

— Переселиться отсюда нафиг! – предложил Заславский, Заячковская засмеялась.

— Ничего смешного, — осадила ее Еленочка. – Пять дней на гречке на воде! Итак, как себя обезопасить?

Все молчали. А я понял, что классная не готовилась к этому уроку и растеряна, ее просто поставили перед фактом, а она, изнеженная и гламурная, ничего об этом не знает. Лихолетова сказала:

— Вот вы ржете, а у нас все цветы замерзли и в холодильнике мышь повесилась. Была мука, две консервы килек в томате, кубики «магги», варенье и соленые огурцы. Чуть с голоду не подохли.

— А у нас и варенья не было, — пожаловался Заславский. – Ни рыбу не поймать… Ничего! На четвертый день, когда пузо от голода свело, я пошел в магазин, но он закрыт! Иду, знач, назад, вижу – голуби дохлые валяются, - он смолк и осмотрел класс. - Кто заржет – убью нафиг! Собрал, знач, я тех голубей, четыре штуки. Дома ощипали, выпотрошили, суп сварили с клецками. Вкусно было!

— А я думаю, куда делся мой кошак, — съязвил Петя Райко.

Захотелось встать и вмазать ему за хлеб по пятьсот рублей. Это же самое настоящее мародерство.

Заславский вскинулся, сжал кулаки, но остался сидеть.

— Убью падлу, — прошипел он.

— Мы куриц всех порубили, — поделилась Белинская. – Жарили и варили с макаронами.

— Хорошо, когда есть куры, — сказала Гаечка, посмотрела на меня. – Мы, в общем, как «бороду» над горами увидели, я набрала всяких круп. Они нас спасли.

— А папаша Райко тушенку втридорога продавал! – пожаловалась Лихолетова. — А хлеб у него вообще по пятьсот рублей был! На машине ездил и продавал! И брали, потому что деваться-то некуда.

У отца Райко была пекарня и хлебные ларьки. Еще он ездил по отдаленным районам на «пирожке», продавал хлеб лично, чтобы не терять ни копейки. Ларьки разметало ураганом, остался только «пирожок», и ушлый барыга решил поживиться хотя бы так.

— Кому война, кому мать родна, — проговорила Гаечка и наградила Петю ненавидящим взглядом.

— А я че? – развел руками он.

Решив выручить учительницу, я сказал:

— Заславский молодец. Голубей вполне себе едят, он все сделал правильно. Я сделал бы так же. И не только голубей едят. Когда приходит голод, сперва заканчиваются голуби, потом кошки и собаки, а после начинается каннибализм. Больше чем уверен, что те, кто пирует на чужом горе, не побрезговали бы человечиной. – Я посмотрел на Райко. – Хоть мы и смеемся над стариками, которые пережили голод и делают продовольственные запасы, они оказались более подготовленными.

— Да ну, разве в блокадном Ленинграде ели людей? – возмутилась Попова.

— Еще как ели, — сказал Илья. – Только об этом не пишут.

— По себе судишь, — съязвил Райко, и воцарилось напряженное молчание, в котором стало окончательно ясно: вот мы и вот он, это разные непересекающиеся миры.

Хуже другое: люди, с которыми мне придется взаимодействовать в будущем — по большей части окажутся такими гнилушками, для которых справедливо только то, что полезно конкретно им.

— Вы слышали про бейсбольную команду, которая летела над Андами, но самолет разбился, и они застряли на несколько месяцев в горах? – спросил я.

— Это когда было? – заинтересовалась Лихолетова.

Фильм об этом смотрел я-взрослый, потом искал материалы, но детали, естественно, стерлись, и я воспроизвел то, что помнил:

— В семидесятых, дату не скажу. Может, и не бейсбольная команда, давно об этом читал, но точно какие-то спортсмены. В общем, самолет упал, пассажиров сочли мертвыми и перестали искать. Представьте: вокруг высокие горы, мороз, непонятно, сколько до ближайшего населенного пункта, куда идти, сколько идти. – Я сделал паузу. – На улице минус двадцать – все почти как сейчас. Но ни укрытия, ни пещеры, только половина самолета, где можно спрятаться. И еды нет. А они продержались семьдесят дней. Вопрос: каким образом?

Молчание было мне ответом. Я продолжил:

— Из сорока остались в живых шестнадцать человек. Человек десять погибло сразу, те, что послабее – потом. Такая история.

— Гониво, — выдохнул Заславский.

— Факт, — ответил я. – Почитайте. Страшная история. Что они ели все это время, я промолчу. Так что голуби – правильное решение.

Классный час свелся к тому, что все, кроме Райко, по очереди рассказывали, как они выживали все эти дни. Потом я прочитал лекцию об основах безопасности — сперва реальных, потом перешел к методам выживальщиков, которые в будущем будут излагаться на тематических форумах – все слушали с открытыми ртами. Когда я закончил, Елена Ивановна зааплодировала.

— Спасибо, Паша. Удивительные познания! Больше, конечно, фантастика, но кое-что стоит взять на заметку.

Прозвенел звонок, избавляя ее от неприятных обязанностей, и мы высыпали в коридор, где я столкнулся с Ликой Лялиной:

— Привет! – Взяв под руку, я отвел ее в сторону: — Вы там как? Не замерзали?

— Спасибо за… в общем, за предупреждение, — сказала Лика, встретилась с недобрым взглядом Гаечки. – Реально — спасло. Замерзли ли? Мы грелись на кухне всей общагой. Дракон ночевать приходил через день – типа занят был, помогал ликвидировать последствия урагана. Хорошо было без него. Теперь дома дрыхнет, я, вот, здесь. Тут спокойнее.

— Хорошо… но хреново, — проговорил я. — В смысле, что не голодали и не мерзли – хорошо.

Она кивнула, вздохнула.

— Ладно, проехали, — сказал я. — Беги!

После четвертого урока нас распустили по домам, чтобы вторая смена отучилась до темноты. Я позвонил бабушке, узнал, отправит ли она деду вторую партию товара, получил утвердительный ответ и задумался над тем, как провести день. Выглянул на улицу, убедился, что по-прежнему дует и завывает, и решил не совершать резких движений, поучить уроки.

Вот так природа поставила нашу жизнь на паузу. Наташка ускакала к Андрею. Боря рисовал что-то тайное, прятал наброски, стоило мне войти в спальню. Мама должна была вернуться в четыре вечера, но все не приходила. И в пять ее не было, и в шесть.

Я засел с учебником физики на кухне, читал его, соотносил со знаниями взрослого и, чтобы не было так скучно, пытался представить, как вел бы урок я, если бы был учителем. Можно ведь рассказать интересно и так, чтобы даже Карась понял, но ведь наша физичка, да и большинство учителей не делает этого.

Почему? Потому, что они глупее и менее изобретательны, чем я? Вряд ли. Зачем делать плохо и уныло, когда, если приложить немного усилий, получится интересно? И самому ведь приятно, когда получается хорошо, а не тяп-ляп и курам на смех.

Мысль прервал стук в дверь – настойчивый, нервный. Кого там принесло? И зачем стучать, когда есть звонок? Только я подумал об этом, как тишину разорвала трель звонка – не менее истеричная и настойчивая, чем стук.

Мы с Борей подбежали к двери одновременно. Брат отступил на шаг, позволяя мне первому посмотреть в глазок.

У порога стояла незнакомая заплаканная женщина лет сорока пяти: встрепанная, темноволосая, с черными кругами под глазами, в синем зимнем пальто.

Я уступил место у глазка Боре, он поднялся на цыпочки, посмотрел, отошел, пожав плечами.

— Откройте, — настойчиво проговорила незнакомка.

— Кто вам нужен? – поинтересовался я из-за двери.

— Ольга Мартынова здесь живет? – сдавленным голосом спросила женщина.

На ум пришел покойный Иван Филиппович Стрельцов, которого не удалось спасти, и сразу подумалось, что это новая пока незнакомая соседка, и ей плохо. А может, плохо кому-то из ее родственников, и срочно нужна медсестра?

— Ее нет дома, — ответил я.

Безумно хотелось впустить эту несчастную женщину, но что-то в ее поведении настораживало, и я медлил.

— Открывай! – крикнула она, кулаком ударила в дерматин. – Я знаю, что ты… ты… там!

Хватая воздух ртом, она начала задыхаться, покачнулась и упала.

— Твою мать! – вздохнул Борис. – И что теперь делать?!

Глава 12. Счастье в суперпозиции

Боря потянулся, чтобы открыть дверь, но я схватил его за руку и покачал головой. Вполне возможно, женщина симулирует обморок. Зачем? Да зачем угодно. Память взрослого подсунула эпизод, как взяли банду грабителей, которые подсылали девушку с цветами, она звонила в квартиру, ей открывали, а следом врывались двое мужчин. Вполне возможно, кто-то навел на нашу квартиру воров, прознав, что я занимаюсь торговлей. Что тайник у бабушки, естественно, никому неизвестно, из ценного здесь икона, керосиновая лампа, которые сложно будет сбыть, но рассчитывают-то на другое, и без допроса вряд ли обойдется.

Второй пришла мысль о том, что гостье нужна мама, а значит, это может быть супруга ее воздыхателя. Для нас она угрозы не представляет, но все равно приятного мало.

Ну и иногда банан – это просто банан: человеку нужна помощь, а единственная медсестра в округе – мама.

— Нам запрещено открывать незнакомым, — сказал я, все еще глядя в глазок. – Что ей передать?

— Женщина, вам плохо? – донесся сперва голос соседской бабки, которая за всеми шпионила, а потом мелькнула и она сама, склонилась над гостьей, исчезнув из поля зрения. – Эй, вам плохо? «Скорую» вызвать?

За дверью завозились.

— Спасибо, нет, — ответила гостья голосом ровным и злым, вовсе не как у умирающей, поднялась, и ее голова закрыла глазок.

— Ольга Мартынова ведь тут живет? – спросила она.

— Тут, но сейчас она на работе, наверное. Там дети, — ответила старуха и вкрадчиво поинтересовалась: — А зачем она вам? Ой, вижу, вам нехорошо, может, посидите у меня? Вам в таком состоянии на улицу нельзя.

Незваная гостья кивнула – кудри на ее голове качнулись. Хлопнула соседская дверь. Мы с Борей переглянулись.

— Придуривалась? – спросил Борис. – Но зачем?

— Похоже, у мамы будут неприятности. Это жена ее возлюбленного. Ну, с большой вероятностью это так.

— Ей не плохо? – повторил вопрос Боря другими словами.

— Разве что морально. Она уверена, что мама здесь, и хочет так ее выманить. Сейчас у бабки все про нас расспросит, распустит сплетни.

— Вот сука, — прошипел Боря. – Надо маму предупредить.

— Это как посмотреть. Предупредить, конечно, надо. Но если дама поставила цель встретиться с ней, она ее достигнет не сегодня так завтра.

— И что будет? – В голосе брата проскользнул страх.

— Может, драка, может, просто поугрожает… — Я задумался.

Скорее всего, драки не избежать. Потому что явиться к сопернице домой и выяснять отношения – это совсем себя не уважать, умная женщина так не поступит даже в порыве отчаяния. На что она рассчитывает? Проучить соперницу, за патлы потаскать? Так ведь подсудное дело.

Воззвать к совести? Так без толку: в любви и на войне все средства хороши. Влюбленный никогда не откажется от своего, как он думает, счастья.

Только то, что гостья готова учинить разборку на глазах у детей, пусть и чужих, уже говорит то, что она в неадеквате.

Гадать бессмысленно. Надо ждать и действовать по ситуации. Ясно только одно: если жена узнала про любовницу, то скоро начнет бушевать море страстей, и тут пятьдесят на пятьдесят: или мама будет плакать, или эта женщина. Есть маленькая вероятность, что товарищ продолжит вешать лапшу на уши обеим, и несчастными будут все.

Из прихожей мы так и не ушли.

— Еще мама все не идет, — прошептал Боря. – Что делать будем? Дежурить? – Он кивнул на дверь.

— Придется. Надо знать, караулит ли ее эта женщина.

— Угу. Тогда я тут, буду ждать, когда хлопнет дверь, — сказал Боря. – А ты из окна смотри, когда мама появится. Интересно, эта знает, как она выглядит?

— Не факт, — ответил я, отправился на кухню высматривать маму из окна, но вспомнил, что мы его утеплили пленкой, переместился на балкон, где обзор был получше.

Смеркалось, ветер свистел в щелях деревянных оконных рам, качал тополя, гнал по земле поземку. Когда же это кончится? Норд-ост длился, длился, и длился, и казалось, что он с нами если не навечно, то точно до весны.

Вскоре стемнело, а поскольку фонари не горели, было сложно сказать, кто идет по дороге.

Проехал ЛиАЗ, белый, он слился с фоном, и казалось, проплыла лишь красная полоса. Скрипнули тормоза на остановке, выпустив партию людей. Я всмотрелся в силуэты и узнал один… Наташкин. Кутаясь в куртку, сестра спешила в тепло. Видимо, квартира Андрея пострадала, и он отправил подругу домой.

Наверное, только Наташка рада похолоданию – наконец можно пощеголять модными сапогами. Правда, они рассчитаны на нашу обычную зиму, сейчас в них холодно… Наташка поскользнулась, всплеснула руками, но устояла.

Мама не приехала. Похоже, пошла на свидание, а нам или не смогла сообщить, или в порыве чувств забыла, что у нас есть телефон.

— Натка идет, — отчитался я. – Мамы нет.

— Эта тоже не вышла пока, — выглянув в спальню, полушепотом сказал Боря. — Сговорились они там с Ягой, что ли?

Его взгляд упал на стол, брат встрепенулся, кинулся собирать разбросанные бумаги и прятать. Точно голых баб рисует. Спохватившись, он вернулся на пост, и в квартиру вошла Наташка, впустив холод из подъезда.

Боря сбивчиво рассказал, что случилось.

— Я же говорила! – воскликнула сестра. – Что она скоро узнает. Вот баба дурная. И что, она там и сидит?

Судя по шороху одежды, Натка говорила, раздеваясь.

— Полседьмого вечера, пусть домой валит! – продолжала сестра.

Боря что-то прошептал, и Натка заявила нарочито громко:

— Ща выйду, фак покажу им в глазок – не фиг шпионить.

— Ната, не чуди, не усугубляй конфликт, — посоветовал я.

Темноту разрезал свет фар. Медленно-медленно с нашим домом поравнялась темная «Волга», и я разглядел, что она не черная, а бордовая, причем крыло более светлое, а багажник – темнее всего кузова. Фары потухли, машина остановилась, но мама не спешила оттуда выходить.

Выглянув с балкона в спальню, я крикнул Борису и Натке:

— Шухер!

Рванул в прихожую и прошептал брату:

— Мама приехала вместе с ним. Сидят в машине прямо под домом!

Сестра накинула куртку, сунула ноги в ботинки.

— Надо предупредить. А то будет побоище.

Наташка рванула на улицу, я – на балкон, Боря остался у двери. Бабкины окна выходили во двор, что происходит на дороге, она и обманутая жена видеть не могли. Оставалось молиться, чтобы вслед за Наташкой не побежала наша гостья.

Мама молодец, мало того, что закрутила роман с женатым, так еще и он живет в одном с нами селе, где все друг друга знают. Где ее мозги?

Впрочем, это вопрос риторический: любовь нечаянно нагрянет, и вот тогда всему… конец.

Тем временем «Волга» завела мотор, выпустила маму, развернулась, заехав в выезд во двор и сдав назад. Мама не двигалась, провожая взглядом любимого. В этот момент к ней выбежала Наташка, размахивая руками. Деталей было не разглядеть из-за темноты.

Донесся возглас Бори:

— Бли-и-ин!

Он ворвался в мамину спальню с выпученными глазами.

— Эта баба только что ломанулась из квартиры! – И бросился на балкон, свистнул, привлекая внимание мамы и Наташки, чиркнул себя по шее, замахал руками.

Только бы обошлось без членовредительства! Я прижался лбом к стеклу, чтобы лучше видеть, что там. Борис засобирался на улицу, вырывать маму из лап разъяренной фурии. Мама-то у нас беспомощная, ударом на удар ответить не сможет. Зато Наташка может. С одной стороны, хорошо, что она там, с другой…

Появился третий силуэт, ринулся к маме и Наташке. Захотелось зажмуриться, но я смотрел. Силуэты застыли друг напротив друга в напряженных позах. Окно открывать было нельзя из-за ветра, и голоса я не слышал. Хорошо хоть разговаривали они не на повышенных тонах, это внушало надежду, что обойдется без драки.

Чуть в стороне замаячила бабка, у которой отсиживалась обманутая жена, и Борис, не решающийся подойти. Так простояли они около минуты, а может, и меньше, и всей процессией направились к подъезду.

Фу-ух, вроде драка отменяется, но конфликт не исчерпан, а, похоже, перенесен в нашу квартиру.

Первой вошла мама, напуганная и маленькая, с бегающими глазками, как у пойманного за руку воришки. Второй — обманутая жена, прямая, как палка, с плотно сжатыми губами. Она была почти на голову выше мамы, сойдись они врукопашную, маме бы не поздоровилось. Женщины остались раздеваться в прихожей, Натка и Борис скинули обувь и юркнули в зал, чтобы не толпиться в прихожей.

Нервничая, мама чуть не упала, когда стягивала сапог. Гостья резких движений не делала, изучала квартиру, а нас будто бы не замечала.

На всякий случай я протиснулся в кухню, собрал в ведро все острые предметы, закрыл крышкой и вынес. Как я и думал, женщины прошли туда. Не удержавшись, я сказал:

— Очень надеюсь, что вы взрослые люди, и обойдется без насилия.

Гостья смерила маму презрительным взглядом.

— Похоже, дети все знают, да? И покрывают тебя. Это крайняя степень бесстыдства!

— У мужа своего спросите, откуда мы обо всем знаем, — огрызнулась Наташка из спальни, Боря на нее шикнул.

Мама хлопнула дверью кухни. Наташка прошептала:

— Ножи, блин!

Я молча снял крышку с ведра, и Наташка размашисто перекрестилась. Мы расселись по кроватям и замерли, навострив уши. Подслушивать нехорошо, но не когда это вопрос жизни и здоровья.

Донеслось неразборчивое бормотание, причем говорила в основном гостья – сперва спокойно, потом в ее голосе появились просящие интонации. Мама что-то буркнула в ответ – видимо, невпопад – и обманутая жена заголосила:

— Ты молодая, красивая, другого себе найдешь! А я? Мне сорок шесть лет! У нас семья, а у вас… — неразборчиво, — Трое! Думаешь, он с этим смирится? Ты у него пятая жена будешь! Думаешь, он остановится? – Всхлип. – У нас дом, хозяйство, взаимопонимание!

«Трое» — это, очевидно, про нас. И она права, если в квартире появится чужой дядя, будет тесно.

И снова неразборчивое бормотание, мольба в голосе. Неужели она рассчитывает разжалобить маму и верит, что та откажется от любимого? Мама, конечно, может расстроиться, поплакать день-два, но потом сорвется, если кавалер не думает ее бросать.

Зазвенела разбитая чашка, раздался крик:

— Будь ты проклята, гнилая душонка! Шмара!

Гостья вылетела в прихожую, бормоча:

— Все семейство гнилое! Оправдывать и поддерживать разврат – где это видано? – Она заглянула к нам в комнату. – Он сюда приходил, да? И они это делали – как? Где? А вас просили пойти погулять? Или при вас? Жена милиционера, называется – позор! Не стыдно вам? Потаскуха!

Наташка покраснела до кончиков ушей – дошло, что гостья нафантазировала разврат в нашей квартире из-за ее фразы – но ничего не ответила.

Накинув пальто, обманутая жена выскочила в подъезд с криком:

— Будь ты проклята! Будьте вы все прокляты!

Я почти воочию увидел соседскую жадную до сплетен бабку, смотрящую в глазок своей двери.

С балкона я видел, как по дороге ползет запорожец, будто в театре, освещая удаляющуюся законную супругу маминого ухажера, для нас пока безымянную. Казалось, что, обхватив себя руками, она баюкает свое горе, как дитя. Ветер срывал с ее головы капюшон, женщина накидывала его снова и снова. «Запорожец» обогнал ее, и силуэт растворился в темноте.

Повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь свистом ветра и мамиными всхлипываниями, и непонятно было, она жалеет соперницу или боится, что теперь, когда их связь раскрыта, возлюбленный ее бросит. Как я-взрослый давно заметил, мужчины становятся инициаторами развода гораздо реже обманутых женщин, хоть сами погуливают на стороне.

А ведь совсем недавно, когда отец ушел, точнее, был изгнан, мама точно так же, как эта женщина, убивалась и не находила сил, чтобы встать с кровати.

Есть ли у этой женщины и маминого ухажера совместные дети? Раз она у него четвертая жена – вряд ли. Значит, он ходок со стажем, и в семьях надолго не задерживается. Но разве это остановит влюбленную женщину? И имею ли я право судить ее, когда человек, одержимый страстью — по сути, наркоман?

В голове крутился текст «Нау»: «Это знала Ева, это знал Адам, колеса любви едут прямо по нам. Чингиз-хан и Гитлер купались в крови, но их тоже намотало на колеса любви».

На кухню к маме вошел я, Наташка и Боря включили телик в зале и не беспокоили нас. Я поставил чайник, разогрел маме гороховый суп, уселся напротив нее.

— А теперь рассказывай, кто он такой.

Из рассказа выяснилось, что Василий Алексеевич работает трактористом на винзаводе, жена его на пять лет старше, зовут ее Катя, детей у них нет. Дети, две дочки четырнадцати и шестнадцати лет, родились в первом браке, а о том, что Катя – четвертая официальная жена, мама узнала только сейчас. Родом он из Диканек, тех самых, о которых Гоголь писал. Подрабатывает извозом, они с братом купили на двоих грузовик, а когда нет работы, ремонтирует автомобили.

Эти простые вещи мама рассказывала с таким воодушевлением, краснея и сверкая глазами, что я окончательно убедился: пропала. Не решила увести завидного жениха на «Волге», а втрескалась по самые уши. Не аферист, работяга, всего добивающийся своим трудом – хоть это хорошо.

— Я ужасный человек, да? – жалобно спросила она. – Выходит, да. Мое счастье – несчастье той женщины.

— Ты не забывай, что есть и его ответственность, — сказал я. — Он предал близкого человека. Даже если собирался уходить от нее раньше, это предательство.

— Я хотела бы отказаться от Васи, потому что так правильно… но не смогу. Не смогу отказаться! Я умру без него, у меня сердце разорвется. – Мама шумно сглотнула слюну и замолчала, потирая горло.

Плохо, до чего же плохо! С большой вероятностью ей будет очень больно.

— Что теперь будет… — прошептала она.

Будет счастье Шрёдингера: то есть будет и не будет одновременно, как тот живой и одновременно мертвый кот.

Мама склонилась над супом, съела пару ложек и отставила тарелку. Лишь сейчас я заметил, как она похудела, но и помолодела одновременно.

— Хороший мужик, надо брать, — одобрила ее выбор Наташка из зала. – Ну, страшный, но у всех свои недостатки.

Мама молча встала и удалилась в свою комнату, откуда не вышла, пока мы не легли спать.

Наверное, в этот самый момент Екатерина устроила разборки с маминым ухажером. Но не исключен и другой вариант: чувствуя, что может его потерять, она, наоборот, окружит мужа заботой и будет молчать. Но поздно: мама точно ему пожалуется. Или тоже будет молчать, и тогда неопределенность растянется на долгое время.

Как бы там ни было, лезть в это я не буду. Но хочу или нет, это уже влезло в мою жизнь.

***

Следующий день не принес ничего нового, кроме черно-белых фотографий прошедшего урагана. Качество получилось так себе, но что-то лучше, чем ничего.

Что касается маминого друга, он ни ее не бросил, ни из семьи не ушел, но все понимали, что долго так длиться не может.

Понемногу жизнь налаживалась. Поскольку в таких условиях ковыряться в машинах невозможно, Каналья, оставшийся без работы, возил с бабушкой товар на вокзал, а нанятый водитель на «копейке» ждал окончания норд-оста. Кофе я в выходные продавать не повез, вместо этого мы всем нашим клубом плюс Мановар, минус Барик, тренировались в спортзале – директор, благодарный за ремонт, поверил в нашу сознательность и велел сторожу нас пускать без взрослых, причем не на час, а на целых два! И раздевалками пользоваться разрешил.

Помня, что Мановара должно ударить током, я ему постоянно напоминал, чтобы он сторонился проводов, которые может заново оборвать ветром. Похоже, мое внушение не прошло даром, и опасность миновала. Теперь Игорь не повредится рассудком и не скатится на дно.

Поскольку Памфилов все уши мне прожужжал, что ему некуда девать хурму, которую я обещал купить, в понедельник после уроков мы с Канальей заехали к нему, чтобы перевезти товар к бабушке. На рынке я попросил Каналью остановиться, чтобы купить еду домой.

Разгромленный стихией, рынок понемногу возобновлял работу. У нас закончилась мука, гречка, рис, сахара осталось граммов сто. Но, сунув нос в магазин, я увидел огромную очередь и плюнул. Это стоять минимум полчаса, а меня ждут.

Заглянув в пункт продажи акций «МММ», я чуть глаза не потерял, увидев курс: 25400 за акцию! Самые первые акции я чуть больше месяца назад покупал за 5350! То есть у меня в акциях 3 276 600, а вложил я штуку баксов! То есть мой вклад утроился! Аж сердце зачастило и закружилась голова.

На обратном пути я обратил внимание на толпу, что роилась вокруг кого-то, стоящего недалеко от обломка столба.

— В очередь! Без очереди не продам! – кричал продавец, над суетящимися мелькала его кроличья шапка-ушанка.

Люди послушались и нехотя начали выстраиваться друг за другом.

— Что там? – спросил я у полной женщины, которая решила не стоять в очереди.

— Сахар и мука. В полтора раза дороже! — обиженно ответила она. — Спекулянты совесть потеряли!

Еще несколько человек удалилось, пожадничав. Сморщенная, как сухофрукт, бабуля, которой на вид было лет сто, шевелила губами, пересчитывая мелочь, и не могла определиться, хватит ей денег или нет.

Я решил взять пару килограммов того и другого – могу себе позволить! А там, глядишь, и снабжение в городе наладится, пока же напуганные люди гребут продукты, как потерпевшие. И все быстро исчезает. Впрочем, все мы и есть потерпевшие.

Минут через десять подошла моя очередь. Продавец, верткий длиннорукий мужичок в ватнике, насыпал мне сахар в пакет из пленки – ожило в памяти, как мы ставриду продавали – взвесил весами с крючком, потом зачерпнул муку. Я глянул на ковыляющую прочь старушку, которая не могла себе позволить переплатить тысячу, купил еще по килограмму того и другого, обогнал ее, остановился перед ней и протянул два пакета.

— Здравствуйте! Держите.

Старушка покачала головой и убрала руки за спину.

— Ой, внучек, нет, спасибо. Я не могу взять.

— Это продавец просил вам передать, – соврал я, предчувствуя, что она и правда постесняется брать продукты.

Взяла. Посмотрела на ничего не подозревающего спекулянта, который, естественно, не обращал на нее внимания – видимо, решала, надо ли возвращаться и благодарить его. Я собрался бежать к Каналье, но мой взгляд зацепился за свеженькое объявление на стене, яркое и белое среди расплывшихся после непогоды. «Продам участок в Николаевке, — было написано черным фломастером. — Ровный, 12 соток. 1000 $».

Это ведь именно то, что надо! Правда, немного не вовремя, но рука сама потянулась, чтобы оторвать телефонный номер.

Глава 13. Новый виток

Позвонить по объявлению захотелось сразу же, как я вошел в бабушкин двор, окинул его хозяйским взглядом. Абрикосовые деревья пережили ураган, а вот забор, судя по новым светлым доскам, нет, но его успели починить.

На меня напрыгнул Боцман, попытался лизнуть щеку, из дома вышли бабушка и Каюк, который схватил за руку и потащил к летней кухне и мимо нее – по асфальтированной дорожке в огород, говоря

— Идем, покажу новый сарай! Старый ваще снесло нафиг, мы в кухне с курами жили. Неделю, блин! Смотри, вот! Я тоже его чинил

Новый сарай стоял на месте старого и представлял собой будку, сколоченную из всего, что было под рукой, крепящуюся к уцелевшей стене.

— Пять куриц убило, три утки, индюка, — пожаловалась бабушка, пришедшая вместе с нами.

— Зато было что есть, — проговорил Каналья, он подоспел чуть позже, и обратился ко мне: — Пойдем, Пашка, ящики в подвал перенесем, и я отвезу товар на вокзал, сегодня Ирина, с ней хорошо работать.

— Ты один поедешь? – переспросил я. – Без бабушки? А если гаишники?

— Да какие сейчас гаишники! Нет их, проверено! Не хотят задницы морозить, сто процентов так. Если бы не был уверенным, не рисковал бы, к тебе не ехал бы.

Что ж, я им не нянька. Сами найдут неприятности – сами выкрутятся.

— Возьмешь курицу домой? – спросила бабушка. – А то в холодильник не влезла, храню в бочке на улице.

Вот всегда она, пока не закормит до полусмерти, не опродуктит, домой не отпустит. Сопротивление бесполезно!

— Это было бы очень кстати, — сказал я. — Тебе что-нибудь нужно? Сахар? Крупы?

Бабушка махнула рукой:

— Нет. Всего с избытком, еще и соседям гречку занимала. Пойдем, чаю выпьем?

— С удовольствием, — потер руки я. – Только позвоню сначала. У тебя ж телефон работает? Я быстро.

— Беги, дом открыт, а мы в кухне.

Я рванул звонить.

— Леша, приглашаю тебя на чай, и только попробуй отказаться! – велела она командным тоном Каналье.

В зале, набирая номер из объявления, я волновался почти так же, как когда шел разговаривать с Георгием Чиковани. Наверное, потому что до конца не реализовался в той, другой жизни. Сына не вырастил, дерево не посадил, дом не построил, хотя всегда о нем мечтал, и вот он, шанс.

Ответил мне ребенок, сказал, что взрослых дома нет.

Ладно, подождем, когда с работы вернутся.

В летней кухне, как и в доме, топилась печь, охала и вздыхала, запивая огонь ветром. Пахло сосновой смолой и мятой, и еще немного – выпечкой. На тарелке меня ждала шарлотка, испеченная по старинке в духовке, и чашка чаю.

Мы строили планы, что купим, когда разбогатеем, Каналья грезил мотоциклом, Каюк жаловался, что мопедом некому похвастаться, а я мысленно строил дом, изыскивал средства.

Интересно, где этот участок? Есть ли к нему подъездные пути? Обжитое это место или нет? Скорее всего, он находится возле виноградников на пригорке, не доходя до Верхней Михайловки, где живут Лялины. А может, и нет. Может, возле кладбища, где Караси. Там место более козырное, и к морю ближе, но, если участок в низине, где роется ручей, не следует делать покупку – рано или поздно его затопит.

Про акции я молчал, тему поднял Каналья:

— Зря вы, Эльза Марковна, внука не слушаете. Вот я купил три акции «МММ» по 9300, а они уже по 18500!

— Сегодня 25 400, — улыбнулся я.

— Надо еще брать, а работа встала, эх! – пожаловался Каналья. — Я ж ремонт дома делаю.

— Молодую жену приведешь? – ехидно прищурилась бабушка.

Каналья не уловил иронии, ответил:

— Не хочется что-то, я привык один. Душа ни к кому не лежит, а они не понимают, им – семью, детей, ЗАГС. Не к ночи будь помянут.

— Поздно акции покупать, — сменил тему я. – Скоро их сливать надо, пока все медным тазом не накрылось.

Бабушка продолжала ехидно щуриться, звеня ложкой в чашке, и вдруг замерла, свела брови у переносицы, глаза ее округлились, и она уставилась на меня так, словно у меня выросла лишняя часть тела.

— На акции написано, — проговорила бабушка, — что она стоит тысячу рублей, но на самом деле – двадцать! Сколько же их у тебя, господи!

Акции я предусмотрительно сложил в конверт и заклеил его, чтобы не травмировать ее психику. Она из дома не выйдет, зная, что у нее хранится три миллиона, на которые можно купить квартиру. Нет, не просто не выйдет, а окопается и будет с ружьем дежурить денно и нощно. Спать не сможет и умрет от истощения.

— Могло быть больше, не успел, — уклончиво ответил я.

Только бы не стала говорить, что лежит богатство под половицей в зале вместе со всеми ее накоплениями! Но не зря я выбрал бабушку казначеем: она не сдала меня ни умышленно, ни случайно. Мама всем приятельницам уже разболтала бы по простоте душевной, желая похвастаться, какие у нее умные дети.

— Не рискуй! – посоветовала бабушка. – Продавай, пока не поздно! Лучше синица в руках!

— Я предпочту не журавля, а уточку – жирненькую, на новый год с яблоками запечем. Поверь, пока рано продавать…

— Ты, главное, не забудь сказать, когда придет пора, — попросил Каналья.

— Само собой.

— А что за акции? Зачем они? – вставил свои пять копеек Каюк.

Пришлось ему читать лекцию про ваучеры, акции и финансовые пирамиды, с которыми связываться опасно. Закончив, я доел шарлотку, и мы с Канальей поехали на вокзал. Сдав товар, Каналья вызвался отвезти меня домой, остановился возле пункта продажи акций, чтобы собственными глазами увидеть курс, вернулся довольный, поделился мыслью:

— Если и дальше так пойдет, сдам акции в конце декабря, и денег хватит, чтобы арендовать еще один гараж где-нибудь неподалеку от нашего.

— Я и говорил, что ориентировочно в феврале получится, — поддержал его я. — Заодно к работникам присмотришься, старшего назначишь. А я со своего дохода возьму самые ходовые расходники для «Жигулей» и «Москвичей». Может, сам в Москву сгоняю, или дед на новый год привезет, он все приехать в гости грозился.

— Было бы хорошо, — говорил Каналья, ни на миг не отвлекаясь от работы. – Маляр нужен. После урагана страшно представить, какой вал битых машин к нам повезут!

— В идеале нужен подъемник, с ним проще, чем в яме ковыряться, — развил тему я. — Узнаешь, где его брать, и цену вопроса?

Алексей кивнул, я скосил глаза на его ногу – все время забываю, что у него протез, он так передвигается, что не скажешь.

Домой я приехал, когда уже стемнело, поднялся на второй этаж, готовый сразу же звонить по объявлению, но с порога почувствовал запах корвалола и забыл, чего хотел.

Ну что опять случилось?

Наташка смотрела телик, скрестив руки на груди, в спальне под завывания Булановой мама рыдала так, что аж захлебывалась. Боря рисовал.

— Что стряслось? – спросил я у Натки, снимая куртку.

Наташка пожала плечами.

— Дела амурные. Ничего не сказала, закрылась у себя и вот…

Боря обернулся и ляпнул не в тему:

— Прикинь, Барик пропал!

Я не воспринял его слова всерьез и отмахнулся:

— Он давно пропал, боится, что затравим его за преступление отца.

— Не, ваще пропал! – стоял на своем брат. — Вчера ночевать не пришел, мать на уши всех поставила, заявление написала. Типа ищут. Наши тоже собрались, поселок прочесали. Я тоже ходил! Глухо, как под землю Барик провалился.

Вспомнились поиски Инны, и я передернул плечами.

— Как думаешь, куда он мог деться? – продолжил Боря. — Его мама сказала, что он никогда бы с ней так не поступил, и случилась беда.

— Я не настолько хорошо его знаю, чтобы знать, где он шляется, но достаточно, чтобы сказать: он мог еще и не так поступить.

На кухне я вытащил из авоськи муку, сахар и бабушкины гостинцы: клубничное варенье в банке, бутылку молока и ощипанную и выпотрошенную курицу, задумался над тем, что сейчас куры (нормальные, домашние, а не ножки Буша) жесткие; даже если это выращенные на мясо бройлеры, кости у них каменные – не разгрызешь. А в будущем даже фермерские куры будут такие, словно еще при жизни пару часов провели в скороварке.

Однако Боря не сдавался, пошел следом за мной.

— И куда, думаешь, Барик подался в мороз и холод? – не унимался он.

— В гости к кому-нибудь пошел, где сытно и тепло, — предположил я, — и домой ему лень идти, а что там мать по стенам бегает – плевать. Гнилушки, они такие.

— Ну, может. – Боря поскреб в затылке и добавил: — А еще знаешь что? Джусиха шею свернула. Ну, не совсем свернула, она живая, но в больнице. Поскользнулась, упала – и головой о бордюр. Но это только разговоры, насколько все серьезно, никто не знает, она-то в городе сейчас живет.

К нам в кухню пришла Наташка, увидела курицу, улыбнулась:

— О, подгончик! Давайте плов сделаем, а то мама закрылась и не выходит, и готовить не будет.

— Умеешь? – спросил я.

— Пф-ф-ф! – Наташка принялась раскладывать купленное по полочкам, а я шагнул в прихожую и позвонил по объявлению.

Ответили женским усталым голосом:

— Слушаю вас.

— Здравствуйте. Вы участок продаете? Скажите, где он находится, на возвышенности или в низине?

Голос стал бодрее.

— Проезд Липовый знаете где?

Это было по пути к Карасям, где-то недалеко от Барика. Место неплохое, а вообще «Липовый проезд» — звучит.

— Знаю, — ответил я.

— Участок ровный, трапециевидной формы, находится на плато, на нем растут дубы и фисташковое дерево. Недавно его приватизировали, все документы готовы к сделке. Можно строить дом и прописываться. Несколько соседей живут постоянно.

— Коммуникации? – поинтересовался я.

— Электричество по улице.

— Водопровод?

Женщина засопела, думая, как правильнее ответить.

— Планируется в ближайшее время.

Ясно, нужно смотреть, реально ли там пробурить скважину. Мне-то участок нужен уже сейчас. На перспективу будут те, что дадут за акции... которых у меня еще нет. Что-то тема заглохла, надо бы маме напомнить.

— Когда можно посмотреть? – спросил я.

— Я на другом конце города, это сложно, учитывая погоду. Вас как зовут? Меня – Надежда.

Я представился.

— Отлично, Павел. Как только погода наладится, поговорим.

— Можете сказать адрес, посмотрю, и, если понравится, наберу вас.

— Проезд Липовый. На улице построен девятый дом и восьмой, наш участок крайний. Если считать от девятого дома, то еще два участка, мой тринадцатый, он крайний со стороны холма, без забора, прямо в середине фисташковое дерево, огромное и очень красивое. Как на нем цикады заливаются, вы бы слышали!

— Липовый проезд, дом тринадцать, — произнес я, услышал смешок и пошутил: — Воланд в гости не захаживает?

Женщина рассмеялась и парировала:

— Рядом на пригорке ведьмы собираются. – Закричал ребенок, и продавец сказала: — Жду вашего звонка, Павел!

И повесила трубку. Из кухни высунулся Борис.

— Это зачем ты звонил?

— Просто узнать, — дернул плечами я и пошел искать газету с объявлениями, чтобы знать цены на недвижимость и не переплачиваю ли я.

Что касается этого участка, прямо завтра я ничего покупать не собираюсь, сделаю себе подарок на новый год, заодно акции подрастут в цене. Так-то я уже заработал на этот участок с помощью Мавроди, он, считай, мне с неба упал.

С газетой я уселся под телевизором, где музыканты «Крематория» жаловались, что из-за пиратов они не зарабатывают на кассетах и живут чуть ли не впроголодь, собрался развернуть газету, но взгляд зацепился за заголовок: «Количество жертв стихии перевалило за сотню».

В той реальности, насколько помню, погибло человек семь, в основном моряки, но, чтобы сотня…

Все оказалось не столь драматично. Журналисты использовали известный прием, чтобы привлечь внимание. Погибло тридцать два человека, семьдесят три получили травмы разной степени тяжести. Все равно многовато. Реальность меняется как-то не в пользу людей. Выходит, Гумилев прав, и жизнедеятельность человека влияет на природные явления? Или я просто плохо помню, что случилось тогда?

Было ощущение будто я упустил что-то важное… Что-то неуловимое, но осязаемое, аж извилины зачесались, я напрягся, пытаясь вспомнить, соотнести, увидеть, но без толку.

Пришлось знакомиться с объявлениями. Цены на землю варьировались от 200 долларов в дачных кооперативах до 7000 баксов – недалеко от центра. Квартиры и дома стоили от 800 до 53 000 долларов. В нашем селе ничего не продавалось, я полагал, на вой участок продавец поставила среднюю цену. Сейчас у людей денег нет, строиться не на что, потому все предпочитают покупать готовое жилье, и земля не стоит ничего.

В кухне Наташка расчленяла курицу, напевая:

— Давай вечером с тобой встретимся…

Я сел за стол и спросил:

— Что там твой Андрей?

— В театре прям живет, прикинь, — пожаловалась она, шагнула к плите, перемешала рис. – Там крышу сорвало, и декорации намокли, спасает их, помогает с ремонтом. Я к нему приехала, он час только со мной побыл, домой выгнал. А сам аж похудел, глаза ввалились. Ну не маньяк?

— Разве не за это ты его любишь? – спросил я. – Взрослый, умный, тонко чувствующий…

От последних слов Наташку перекосило.

— Вот пусть и живет со своими… декорациями!

— Но ведь это и твой театр, — попытался разобраться в ее логике я.

— Да я тоже порядки там наводила, но ведь не все же время этим заниматься!

Я попытался объяснить:

— Не надо ревновать мужчину к работе…

Наташка перебила меня:

— Работа деньги приносит. Что не приносит, то так, хобби. Я и в школе учусь, — принялась загибать пальцы она, — и на рынке торгую, и в театре. А он?

— Он же вроде пошел торговать…

— Ага. Ежик птица гордая, не пнешь – не полетит. Пошел, но под угрозой развода! Достал! – Она засопела, нахмурившись. – Всё, я его кормить больше не буду…

Из спальни вышла заплаканная мама, и я поспешил удалиться в нашу с Борисом комнату. Они закрылись с Наташкой и секретничали, жаловались на своих мужчин. Вот что у женщин за мода? Сами же таких выбирают, а потом поносят, тем самым настраивая против них слушателей. По сути-то, тёщи ненавидят зятьев из-за дочкиных жалоб, думая, что изверг над кровиночкой издевается.

Как Наташка рассказала мне ближе к ночи, мама страдает, потому что жена посадила Василия на короткий поводок, и он отдалился от любовницы, домой не провожает, никуда не приглашает, но о разрыве между ними речь вроде не идет.

Понятное дело, что напоминать маме про акции винзавода не стоит, когда она в таком состоянии. Чем все закончится, я представлял: он маму бросит или, что еще хуже, отодвинет на задний план и будет изредка пользовать. Как она справится?

С этими мыслями я и заснул. Проснулся рано, вместе с мамой. Вроде ей было полегче, и я напомнил ей об акциях, она кивнула механически, как болванчик, которого сажают на торпеду авто.

— Да… совсем забыла, всем было не до того. Извини.

— Нормально. Не к спеху, все равно сейчас… сложно все это провернуть. Просто напомни им.

— Кстати, — вскинула голову она, — директор на всех давит, зарплату не платит, вот ему и несут, несут, несут эти акции.

— Плохо. Значит, договаривайся о покупке в ближайшее время. Поговорю с дедом.

Мама криво усмехнулась:

— Как будто я не знаю, что это твоя задумка, и ты берешь акции себе. Странный ты стал, как будто подменили. Вообще тебя не понимаю. Такое чувство, что ты меня старше.

Переубеждать ее я не стал.

— Буду очень благодарен, если ты мне поможешь.

Мама прижала меня к себе и стиснула так, что не вздохнуть, запустила пальцы в волосы.

— Пашка… взрослый такой. Совсем недавно на руках держала, а теперь – мужчина! – Она отстранилась, посмотрела так, словно видела впервые. – Я вот что поняла: у меня есть только вы. Только на вас я могу рассчитывать, только вам доверять.

— Ты не одна, — сказал я и взял ее руки в свои. – Мы с тобой. И бабушка.

Мама засобиралась на работу. Сегодня она не красила губы, не накручивала волосы плойкой и не вертелась перед зеркалом. Выскользнула из квартиры тихой тенью и растворилась в утренней темноте.

Ветер все еще завывал за окном. Сколько же можно? Похоже, земля начала сходить с орбиты, и запущенные мною процессы идут не на пользу человечеству.

Проснулись Наташка с Борей, мы позавтракали и отправились в школу вместе – казалось, что так проще противостоять непогоде. Сила ветра была недостаточной, чтобы усугублять разрушения, но и жить привычной жизнью не получалось. Если и выходили на улицу, то перемещались мы короткими перебежками от помещения к помещению, в школу шли закутанными, как эскимосы, потому что автобусы ходили через раз.

Сегодня я планировал посмотреть свой будущий участок – по идее, найти его будет несложно. Заодно загляну к Барику, узнаю, что там и как. Я был уверен, что он уже явился домой.

В школу мы пришли одними из первых, ворвались с радостью, облепили батареи в холле, который соединял основное здание и спортзал. Младших школьников решено было перевести на домашнее обучение, а в их кабинеты посадить вторую смену, пятые и шестые классы. Без шумной мелкоты было тихо и пустынно.

Илья обычно приходил за пять минут до звонка, Верхняя Николаевка с большой вероятностью снова не приедет…

А вон бегут Гаечка и Алиса, замотав лица шарфами. Им проще, против ветра они идут совсем немного. На десять метров от них отставая, бежала Желткова, ввинчиваясь макушкой в воздух.

На десяток секунд они исчезли из виду. Первой к нам подошла Гаечка, положила руки на батарею и блаженно зажмурилась.

— А где Алиса? – спросил Боря.

— В туалете. Ну и дубарь на улице!

Желткова встала в начале галереи и боялась подходить. Гаечка сжалилась и сделала приглашающий жест, говоря:

— Знаете, да, про Джусиху?

— Ну да, — ответил я. – Упала.

— Если бы просто упала! Ее парализовало. Говорить может, руками-ногами двигать – нет.

— Капе-ец, — выдохнула Наташка. – Хоть она и тварь, но жалко.

Боковым зрением я наблюдал за Желтковой. Немного потоптавшись, она ринулась к нам, встала передо мной, как солдат на докладе, и отчиталась:

— А вы знаете, что Барика убило?

— Да не гони! – отмахнулась Наташка.

Гаечка, прищурившись, скрестила руки на груди.

Желткова затарахтела:

— Мать сказала! Барика завалило в доме, он замерз насмерть! – Волнуясь, Любка не следила за собой, и в уголке ее губ надулся пузырек слюны.

— Бред! – скривилась Гаечка. – И че, и мать не видела, и соседи не видели и спасатели, что Барик завален? Мы этого козла вчера весь день искали, домой к нему ходили, цел его дом! Так что сплетни это все.

— Не-е-е! – замотала головой Желткова. – Не в своем доме завалило. Он залез в дом Веры Ивановны, ну, разрушенный. Его там и завалило. Спасатели сегодня раскопали.

Вспомнился шкаф, подпирающий рухнувшую крышу. Барик полез мародерить в дом своей учительницы, сунулся в шкаф, переусердствовал в рвении, качнул его, и кровля обрушилась окончательно.

Сделалось не по себе, потому что это еще одна смерть, наступившая из-за меня.

В толпе спешащих в школу учеников взгляд выхватил Мановара, который должен был пострадать со дня на день. Выходит, угрозы больше нет, и у него все будет хорошо?

И все равно подтачивало чувство вины.

Глава 14. Здесь и сейчас

Мановар жил недалеко от Барика, а значит – от Липового проезда, потому мы с Ильей взяли его с собой. Во-первых, и это главная причина, я все еще переживал, что он, как в той реальности, пострадает, а во-вторых, Егор хорошо знает те края, и мы точно ничего не перепутаем.

С Мановаром мы условились встретиться у расписания в холле после четвертого урока, с нами был угрюмый Плям, который, потеряв друга, решил примкнуть к нашей группировке и везде таскался следом.

Егор прибежал из холла, у них была физкультура, пожал руки нам и, намного посомневавшись, Пляму. Спросил у него:

— На когда назначены похороны? И что вообще случилось?

— Про похороны пока не знаю, с этим сейчас сложно, земля замерзла, — буркнул Плям и не ответил на второй вопрос.

— Так что с Бариком-то? Как его угораздило? – повторил вопрос Мановар

Плям раздул ноздри, повернулся к окну и сделал вид, будто что-то сосредоточенно рассматривает на улице. Стыдно ему было, что друг погиб, решив обокрасть учительницу.

— У Веры Ивановны на дом упало дерево, — объяснил я. – Она оттуда ушла, но все вещи не вынесла, вот Серега и решил забрать их себе.

Все промолчали, потому что о мертвых или хорошо, или никак.

— Тетю Люду жалко, — вздохнул Мановар. – Она уже в возрасте, ей около пятидесяти, а Серега у нее единственный ребенок. Еще и мужа посадили. Давайте к ней зайдем, вдруг помощь нужна?

«Не повезло, — подумал я. – Уродец уродился».

— Ей бы в психиатрическую клинику, — сказал Илья. – А то с ума может сойти. А мы – чем поможем? Больше чем уверен, она даже не вспомнит, что мы приходили.

Мановар указал на часы:

— Давайте утепляться, скоро автобус.

До пункта назначения было около километра – идти минут пятнадцать. Но когда ледяной ветер в лицо, прогулка превращается в квест «выживи на крайнем севере», потому мы предпочли проехать две остановки. Слава богу, рейс, на который мы рассчитывали, не отменили, и нас забрал уже примелькавшийся ЛиАЗ с красной полосой.

Выйдя из автобуса, Мановар надел рукавицы и спросил у меня:

— Так я не понял, зачем тебе тот участок?

— Дед просил ему присмотреть, — соврал я. – Хочет дом на юге. Веди, Сусанин.

— Честно говоря, точно не знаю, где это, — крикнул он, двинувшись по дороге вниз, от общежития, где живет Лялина, к хлебному ларьку Райко, уже восстановленному и работающему. – Новые улицы появились, участки на пустырях нарезали, где что, остается догадываться.

Возле ларька мы повернули налево не доходя до переулка, ведущего к дому Барика, и я испытал облегчение, что не встречусь с его матерью. Да, никто никогда не узнает, что именно я послужил причиной смерти Сереги, а если узнает, то не поверит. Да, Барик сам вырыл себе могилу, когда вместо школы пошел обворовывать своих. Но Барик умер, ему теперь все равно, а его несчастная мать осталась наедине со своим горем, которое больше, чем целый мир.

— Я к Сереге, — сообщил Плям и поплелся прямо, а мы повернули налево, откуда доносился многоголосый радостный визг.

Узкая дорога вела между старыми частными домами, а дальше спускалась с необжитого пригорка и тянулась ниже. Казалось, вся местная мелюзга была здесь, раскатала дорогу до льда и резвилась – кто на картонке, кто на пленке. У двух маленьких детей, пришедших с родителями, были санки.

У Ильи глаза заблестели, когда трое шестиклассников уселись на пленку, держась друг за друга, подождали, пока с дороги уйдет малыш, поползли на задницах, отталкиваясь ногами, будто гусеница. С шорохом взлетающего звездолета понеслись вниз, взвизгнули, подпрыгнув на трамплине, потеряли сидящую сзади девочку и уже не так быстро покатились дальше.

Не дожидаясь, пока они уйдут с маршрута, Мановар проверил, хорошо ли скользят его ботинки, разогнался и попытался проехать на корточках, но распластался звездой и с диким ревом покатился. Заговорщицки улыбаясь, Илья подобрал изодранную пленку, сел на нее и поехал с криком:

— Дави Мановара!

Охваченный их азартом, я забыл о том, что почти взрослый, уселся на узкий обломок картонки и посерфил вниз – только ветер в ушах засвистел, а картинка перед глазами смазалась. Перелетев через трамплин, шмякнулся на зад, и меня развернуло, дальше я ехал вперед спиной, а друзья бежали рядом.

Когда я остановился, Илья предложил:

— Давайте вечером сюда придем, подичаем. Крутая горка!

— Давай, Боря тоже хотел, — согласился я, поднимаясь и оглядываясь. – И где этот проезд? Похоже, он и правда липовый.

— Или я ошибся, — признался Мановар.

Здесь была только одна улица, ведущая к морю мимо дома Веры Ивановны и Карасей, и никаких примыкающих дорог.

— Может, там? – Илья указал на пологий холм справа. – Просто вторую дорогу мусором завалило, и мы ее не видим. А так-то вон дом стоит наверху.

Такой участок мне не подходил: слишком высоко, колодец не выкопать, водопровод провести – целое дело, но мы поднялись, спросили у хозяев дома адрес, убедились, что это не здесь. Мужчина, который к нам вышел, указал на горку, с которой катались дети, и сказал:

— Там две дороги, есть грунтовка левее, ведет она к небольшому озерцу. Сходите проверьте там.

Про озеро хозяйка участка ничего не говорила, но мы послушали совет, поднялись на пригорок, где катались дети, и взяли левее, прошли мимо трехэтажного недостроя, слепленного из всего, что было под рукой, мимо замерзшего болотца, видимо, его и назвали озером, и оказались на заваленном обломками пустыре размером с футбольное поле, где угадывалась дорога, участки справа и слева и еще один недострой, одноэтажный, с поваленными ветром въездными воротами.

— Кажется, тут, — сказал Мановар с некоторым облегчением.

— Нужный участок – крайний, — проговорил я. – Дома там нет. Здесь – трехэтажная недокрепость и болото, значит, нам дальше. Я схожу, вы можете пока с горки покататься, я быстро.

Мановар, сверкнув глазами, потер руки, Илья заявил:

— Я с тобой.

И я вспомнил, как мы с мамой прорывались на дачу в первый лень после урагана. Зато ясно, что этот пятачок не заселен, дорогу тут не расчистили, даже мародеры не наведывались, нет никаких следов. Скорее потому, что из недостроев все ценное вынесли еще по хорошей погоде. Нельзя ни на минуту бросать стройку, только отвернулся – что-то украли. Если украсть нечего, снимут двери, оконные рамы, потому архитектурные шедевры девяностых напоминают выкидышей Бастилии: каменные стены, высоченные заборы из бута с колючей проволокой по верху, дикого вида башенки, полукруглые бойницы-окошки в ряд. Хоть и не влезть в них, а все равно зарешеченные.

Одноэтажный недострой, надо полагать, и есть дом номер девять. От железной трубы, вмурованной в землю, следует начинать отсчет.

Вверху мусора было поменьше, мы без труда добрались до конца дороги, упершейся в пологий холм.

— Здесь, — объявил я, поворачиваясь к своему будущему участку.

Ровным он не был, а взбирался на пригорок под углом 10-15 градусов. Ровно в середине росло кряжистое невысокое дерево, его кроны образовывали шар – видимо, та самая фисташка, которой хвалилась хозяйка. К слову, занесенная в красную книгу. Еще имелись две небольшие рощи молодых дубков – одна возле дороги, вторая в конце участка.

Илья встал рядом со мной, почесал в затылке, повертел головой.

— Электричество тут есть?

Я кивнул на столбы с оборванными проводами.

— Было. Водопровода нет. Но тут вода близко, можно пробурить скважину.

Илья качнул головой.

— Не факт. Надо спецов вызывать, которые воду ищут.

— Да понятно, но есть надежда, что это реально. Скважина – это даже лучше, учитывая, что в городе творится с водой, а так будет круглосуточно своя. Прикинь, в Москве ее не отключают никогда, а из крана круглосуточно бежит горячая и холодная.

— Трудно представить.

Переступая через оледенелые бугры, я направился на участок, представив, как тут красиво будет весной или летом. С самой высокой точки даже море видно. Вверху – холм, поросший терновником и ежевикой. Тишина, ни города, ни дороги не слышно, только ветер и птицы.

— Деревья не буду вырубать ни при каких условиях, — сказал я, обошел предполагаемый участок и остановился наверху. – Основной дом будет здесь, чтобы из окна был красивый вид. Подпорную стену делать не буду, чтобы не уродовать пейзаж. И вообще, надо смотреть, какой тут грунт.

— Ясно какой – камень. Глина там, у ручья, — сказал Илья.

Я почти воочию увидел свой будущий дом в стиле лофт. Он будет состоять из двух ярусов. Внизу – выдающаяся вперед веранда под навесом, который можно встроить в дубы, не повредив их. Здесь же кухня и гостиная, метров тридцать, чтобы не тесниться, ванная и туалет.

— Если в скалу вгрызаться, можно и сауну, а выход вбок, — сказал Илья с азартом, и я понял, что мечтаю вслух.

— Ну а что, мечтать так мечтать! – согласился я. – Так вот, внизу, значит, кухня, а наверху, там большая площадь, четыре спальни: мне, маме, Боре и Наташке. Если Наташка замуж выскочит, будет Борина мастерская или мой кабинет. И туалет, чтобы ночью не бегать по лестнице.

Илья присвистнул.

— Да это, блин, дворец! Четыре спальни!

— Хочу, — сказал я. – Надоело ютиться. А котельная будет в стороне, вот тут.

Я отсчитал от точки, где стоял, двадцать шагов, подумал немного и спустился в середину участка. Нет, тут, потому что планируются хозпостройки и временное жилье, а котельная будет общая

— Зачем еще жилье? – удивился Илья.

– Вдруг в гости кто приедет, да мало ли что. Захотим мы, например, новый год отпраздновать все вместе, чтобы и бабушка, и дед, и тетка, и вы все.

Я еще раз обошел участок и подумал, что его можно зонировать. Жилье для работников в одной зоне, мой дом – в другой.

— А бассейн будет? – сверкнул глазами Илья. – Чтобы как за границей.

— Нет. Мороки много, — ответил я. – И никакого огорода, а красивый сад: елки, сосны, кипарисы всякие.

— И магнолии! – мечтательно сказал Илья. – Но тогда нужен каменный забор как защита от ветра. А еще я видел вечнозеленые дубы. Только где это все достать?

— Найдем, было бы желание, — улыбнулся я. — Вон там, чуть ниже дубов, ель посажу, чтобы и зимой было зелено, ее мы будем наряжать на новый год. А дорожки выложу камнем. Или диким, или плиткой.

— Павлинов заведешь и борзых, — сыронизировал Илья. – А на холме будет поле для гольфа и вертолетная площадка.

— Нет, павлины некрасиво орут, не надо мне их. Ты только представь, как будет здорово!

Илья кивнул и подрезал крылышки воспарившей мечте:

— Ты представляешь, сколько на это надо денег? Свою квартиру продашь – не хватит. Новым русским надо быть! У Райко и то дом поскромнее, а этот будет самым крутым у нас в селе.

— Вот умеешь ты ободрить, — улыбнулся я. – Главное иметь цель и желание. Если сильно хотеть, будешь крутиться, чтобы найти средства.

Знал бы он, что это самый минимум, на который я замахнулся. Столько перспектив разворачивалось! И во всем этом мне поможет стартовый капитал, заработанный на акциях «МММ», главное, не передержать их. А ведь я начинал с нуля! Мне в прямом смысле слова дали удочку, и я правильно ею воспользовался.

Перекрывая визг мелюзги, донесся бас Мановара, катящегося с горки.

— Сторожа нанимать надо, а то все растащат, — продолжил Илья, покосился на меня. – Что-то подсказывает, это не пустые мечты. У тебя есть план. Поделишься?

— Да планов громадье! Вокруг поле непаханое, все упирается в людей, — сказал я. – Давай поскорее пойдем домой, а то ноги замерзли, по пути и расскажу.

Говорить приходилось громко, чтобы перекрыть ветер, и с паузами на преодоление завалов.

— Есть задумка на ближайшее будущее: сеть автомагазинов при мастерских, заниматься будет мой напарник, бабушкин сосед. Еще задел на будущее – бартер. Это когда есть, например, завод ЖБИ, но заказов у него нет, денег нет, работники нуждаются и разбегаются. И есть колхоз, который не знает, куда девать урожай, и там людям тоже не платят. Приезжаешь на завод, спрашиваешь, нужна ли картошка, морковка, подсолнечное масло. Скорее всего все это им нужно. Приезжаешь в колхоз, говоришь, есть продукция завода ЖБИ, которую готовы обменять на продовольствие. Грузовик туда, грузовик оттуда. Поскольку железобетонные изделия менее востребованы, часть продукции берешь как плату за посредничество.

— А если колхозникам не нужно? – пробовал мой план на прочность Илья.

— Есть второй вариант. Закупаешь продукты оптом, на заводе предлагаешь их по розничным ценам. На разницу берешь стройматериалы для дома.

— А почему они не сделают это сами? – удивился Илья.

— Не знают, что так можно, — пожал плечами я. – Не догадались просто. Потом узнают и будут так делать, потому надо начать крутиться уже сейчас.

Илья сунул пятерню под шапку, почесал голову.

— Что-то тут не так, как-то слишком просто.

— Не просто, — сказал я. – Нужен грузовик, это раз, два – доверенное лицо. Три – какая-никакая крыша, чтобы не кинули. А еще нужны контакты всех действующих предприятий, что находятся неподалеку. Да, и еще гаишники будут пытаться ощипать.

— И бандиты наехать, — добавил Илья.

— Это вряд ли, ветер в поле ловить неудобно. Вот магазин данью обложить – другое дело. Тем более, в нашем городе не беспредельничают и за «крышу» берут копейки. Осталось найти доверенных лиц и грузовик. Первое гораздо сложнее.

— Угу, — кивнул Илья. – Есть риск, что тебя пошлют, когда вникнут, и все то же самое будут делать сами.

Мы подошли к горке, где своей очереди на спуск ждал Мановар.

— Ну еще разочек! – взмолился он.

— Догонишь, — распорядился Илья. – Мы околели уже. – И зашагал прочь, а я – за ним.

Автобус мы решили не ждать, побежали домой, оскальзываюсь на льду, который так и не посыпали песком. Все дурные мысли улетучились из головы, остался только мой будущий дом и зеленый сад вокруг. Островок безопасности в бушующем океане. Все упиралось в вопрос, где взять солидного взрослого, который бы мне помогал? Надежен только Каналья, но у него уже есть дело по душе, разорваться он не может.

Домой я прибыл в начале четвертого, отобрал у Лаки, выбравшегося из коробки, мой старый ботинок. Пока щенок совсем маленький, его можно закрыть в кухне, но скоро он подрастет и начнет разносить квартиру. Еще неделю пусть поживет, и буду его переселять на дачу.

За два часа выучил уроки, решил задания по алгебре, геометрии и физике, а в пятнадцать минут седьмого пришла мама. Сняла верхнюю одежду и позвала из прихожей серьезным голосом:

— Павлик?

Я встал со своей кровати, отложил в сторону учебник и вслед за ней направился в кухню, закрывая за собой дверь. Предвидя мой вопрос, она отчиталась:

— Поговорила об акциях с девочками. Две готовы продать их хоть завтра за двенадцать тысяч за штуку. У одной их восемь, у другой шестнадцать. Все в силе?

Так-так-так… У меня осталась сотка на это дело. Сдавать акции пока невыгодно, я много потеряю. У Канальи денег нет, все в ремонте. Дохода от мастерской нет и не будет, пока погода не наладится. Где взять деньги? Особо и негде. Разве что немного занять у бабуши и попросить деда выслать мою долю.

Есть еще вариант: на этой неделе купить восемь акций, а в конце следующей, когда, надеюсь, ветер утихнет и начнется заработок, еще шесть.

— Так что? В силе? – повторила мама.

— Да. Восемь куплю хоть завтра, шесть – во вторник-среду, если продавцы готовы ждать. Поговори, убеди, чтобы ждали.

— Постараюсь, — задумчиво произнесла мама. – Так-то уже половина сотрудников акции продала. А еще зарплату выдали вином. На работе на складе стоит, надо будет забрать.

— Сейчас это сомнительно.

— Вот и я о том же. Распогодится, тогда и заберем.

Я присмотрелся к родительнице. Она старалась держаться бодро, но в глубине глаз поселилась грусть, щеки ввалились, ноги стали, как палочки. Про участок я ничего ей не сказал. Скажу, когда придет время, и оформим его так же, как и дачу.

Встрепенувшись, она принесла из прихожей сумку, достала три упаковки вафель «Артек».

— Будешь? Василий Алексеевич передал.

Так, значит, разрывать отношения с мамой он не собирается, просто подарками пытается подсластить временное расставание. Как жена бдительность потеряет, снова налево побежит. Говорить, что такой подарок поперек горла встанет, я не стал, просто качнул головой.

— Спасибо, нет. Натка вчера плов приготовила, давай поужинаем.

Мама съела две ложки и больше не смогла – переживала из-за своего ходока по бабам. Еще я заметил, что она просыпается посреди ночи и бродит неприкаянно. Так недолго и до болезни себя довести. Самое глупое, что можно сказать, когда человек о чем-то переживает: «Не нервничай ты так, перестань». А если добавить: «Из-за ерунды, он того не стоит» — тарелка в голову гарантирована.

Перед тем, как удалиться в спальню, мама уточнила:

— Так что девочкам про акции сказать? Конкретно.

— Ну, если они готовы, договаривайся на завтра часов на семь, приглашай домой, чтобы с деньгами не шляться.

— Да, так и сделаю, это правильно, — согласилась она.

***

Следующим вечером сперва с работы пришла мама, а в восемь – ее коллега, молодая женщина с изрядно испитым лицом в сопровождении такого же веселого мужа, и я стал обладателем восьми акций. Они были похожи на сертификаты акций «МММ», но без водяных знаков, зато с мокрой печатью и подписью директора. Восемь соток золотой земли за сто долларов.

В субботу, четвертого декабря, сперва я увидел солнечный луч на стене, потом, отодвинув занавеску, — капли, срывающиеся с крыш. Но главное – деревья стояли неподвижно, ни ветка не шелохнулась, а в небе, поймав восходящий поток, кружили чайки.

Улыбнувшись солнцу и нормальной погоде, я позвонил хозяйке участка и договорился о просмотре на пять вечера – в двенадцать планируются похороны Барика, а в воскресенье поедем с Ильей продавать кофе – очень нужны деньги на акции винзавода и чтобы внести аванс за участок.

Похоже, торговля по мелочи закончилась, и мне предстоит перейти на новый уровень уже с нового года. Нет, не так – я уже начал переход, а с открытием автомастерских и покупкой участка он окончательно завершится.

Глава 15. Слушай интуицию!

С хозяйкой участка Надеждой – симпатичной блондинкой лет тридцати пяти – мы стояли возле дерева-шара, перепачканные грязью. К обеду снег сошел, почва превратилась в жижу, обнажился мелкий мусор, и картина стала совсем непрезентабельной. Оказалось, что сюда ведет раздолбанная грунтовка, которую после урагана завалило, и мы с Надеждой к участку пробирались по склону. А еще стало видно, тут сплошные камни, плодородного слоя тут не было вообще.

Зато это оказался тот самый участок, который я смотрел ранее с Ильей.

— Только, пожалуйста, не вырубайте фисташку, — говорила хозяйка, поглаживая ветвь дерева-шара. – Представляешь, если растереть почку или ветку сломать, выделится смола, которая будет пахнуть, как сосна.

— И дубы не буду губить, — откликнулся я. – Гарантирую, что при постройке дома ни одно дерево не пострадает.

Надежда посмотрела… без надежды.

— Ты – гарантируешь? Но ведь строить будет твой дед, как ты сказал.

— Он такой же любитель природы, — уверил ее я.

Сюда я пришел сразу после похорон, которые состоялись на сельском кладбище, что недалеко от Карасей, и перед глазами до сих пор стояла мать Барика, черная и худая. Она не плакала и не бросалась на гроб, замерла молча, поджав искусанные в кровь губы, смотрела на рыдающего Пляма с сочувствием и даже не подошла проститься с сыном, а горсть земли, точнее камней, на гроб бросила тетка, сестра Серегиного отца.

В пятницу мы скинулись на похороны, собрать получилось пятьдесят тысяч: я положил последнюю десятку, остальные – у кого сколько было. Девчонки, Гаечка, Зая, Ниженко, Белинская и Попова принесли из дома кто что мог, и весь вечер пятницы готовили еду для поминок, ведь с Бариком захотят проститься многие.

Так и случилось: пришли почти все старшеклассники, даже Карась с поломанными ребрами.

Помимо школьников и учителей, на дармовую еду слетелись стервятники, можно их назвать профессиональными ходоками по поминкам: местные алкаши и старухи, которые такие события любят, ждут, сообщают друг другу, если кто-то умирает, и не просто являются бесплатно подкрепиться, но и активно участвуют в процессе: старухи голосят, алкаши толкают речи.

Потому многие односельчане предпочитают делать поминки в кафе, чтобы на церемонии не было лишних людей. Матери Барика было не до этого.

Соседи вынесли столы на улицу, расставили на них соленья, конфеты, пирожки, оладьи, котлеты, водрузили казан гречневой каши. Ну и традиционную водку, без которой вполне можно было обойтись на похоронах подростка.

После кладбища мать Барика завела в дом одноклассников и долго показывала фотоальбомы, рассказывала, каким Серега был сорванцом, причем говорила о нем, словно он сидит рядом с нами, и от ее слов веяло подступающим безумием.

Когда все разошлись, я задержался, положил руки на плечи несчастной женщины и внушил:

— Тетя Люда, мы все вам очень сочувствуем. Это невосполнимая утрата. – Женщина отвела глаза, но я встряхнул ее, чтобы она снова смотрела на меня. – Послушайте меня. Надо жить дальше, вы не представляете, скольким людям нужны. Вы — добрый человек с большим сердцем и можете сделать много хорошего. Ваша боль с каждым днем все тише, вы хотите жить и обязательно найдете цель. Живите!

Помня, что, если внушение не действует, объект его приложения может на меня кинуться, я отступил, готовый спасаться бегством, но мать Барика не проявила агрессии, кивнула покорно.

Подействовало ли? Скоро выяснится. Это все, что я для нее могу сделать.

Но все равно осадок остался: перед глазами застыл гроб с Бариком, его рыдающая бабушка, беловолосая и сухонькая, мать Сереги, из которой будто бы ушла жизнь.

Потому с кислым лицом я стоял на раскисшем участке и выслушивал Надежду, какой он перспективный. Хозяйка говорила, и сама не верила, смотрела на мое недовольное лицо и все больше падала духом.

— Вы говорили, что он ровный, — сказал я. – Но тут уклон, придется зонировать участок или приспосабливаться при строительстве дома, а земляные работы очень дороги. Поблизости никто не живет – второй минус, из него проистекает третий — провода оборваны, и неизвестно, восстановят ли их, потому что не для кого. Ну и, в-четвертых, мне нужно вызвать специалистов, чтобы они сказали, реально ли пробурить скважину.

— Реально! – закивала Надежда. – Мы весной собирались тут строиться, я могу дать телефон гидрогеологов, они сказали, что двенадцать метров всего до воды. А провода починят. Да, сейчас тут никто не живет, но пройдет лет пять, и ты не узнаешь это место. К тому же магазин рядом, дорога рядом, не посреди поля где-то.

— А чего решили продавать? – спросил я.

— Муж пропал без вести, — прошептала она и потупилась.

Сделалось неловко, и я сказал:

— Мне очень жаль. Простите за бестактность.

– Да ничего. Полгода уже нет его. Он в море ходил матросом. Вот, ни слуху, ни духу. Говорят, за борт смыло при шторме. Но скорее, ему помогли. – Она вздохнула, помолчала и вернулась к нашим баранам. — Даже проект дома уже есть, могу его уступить всего за двадцать долларов. Восемьдесят квадратных метров, три комнаты!

— Спасибо, у нас свой проект, — ответил я.

— Я могу уступить сто долларов, если купите участок до нового года, — сказала Надежда жалобно, и я понял, что этой женщине очень нужны деньги.

Другой на моем месте начал бы выкручивать ей руки и сбивать цену: электричества нет, дорога убитая, воды нет, никто поблизости не живет, а в наше время селиться на пустыре рискованно, так что, милочка, пятьсот баксов и ни цента больше! Но я лишь кивнул и сказал:

— В ближайшее время узнаю насчет скважины, и, если никаких подводных камней не обнаружится, то меня все устраивает. Я звоню вам, мы находим нотариуса, вы получаете задаток, мы обязуемся провести сделку в этом году, потому что прямо сейчас денег на руках нет, появятся они 27-28 декабря.

Это будет начало недели, как раз акции «МММ» должны подняться в цене, и я выгадаю минимум шестьсот тысяч.

Надежда округлила глаза и невольно улыбнулась – до последнего думала, что я сольюсь. Она и сейчас до конца не верила, что покупатель нашелся так быстро, думала, мне просто неудобно ей отказывать, и я собрался по-тихому соскочить.

— Меня и правда все устраивает, — попытался утешить ее я. – Просто я только что с похорон, одноклассник погиб. Второго ровесника хороню за пару месяцев, так быть не должно. Чтобы вы не волновались, вот мой телефон. – Я протянул заранее написанный на бумажке номер. – Услуги нотариуса оплачиваем пятьдесят на пятьдесят. Что такое задаток, знаете?

Надежда кивнула и закинула удочку:

— А если просто расписку?

— В наше время – нет, — отрезал я. – Если не хотите лишних расходов, просто поверьте мне на слово. Как поступим?

Надежда задумалась, потерла подбородок, посмотрела на меня.

— А сколько стоят услуги нотариуса?

— Сможете узнать? – спросил я. – Все-таки вы ближе к цивилизации.

— Хорошо. Позвоню, как только выясню, все будет зависеть от суммы, которую он запросит.

— Давайте провожу вас на остановку, — предложил я.

Всю дорогу мы говорили об урагане, Надежда жаловалась, что после исчезновения мужа ей с двумя детьми сложно сводить концы с концами, а ко мне снова вернулись мрачные мысли, что, не желая того, я делаю хуже. Понятно, что это не так, Барик искал свою смерть и нашел ее, но в чем виновата его мать? Старушка эта, рыдавшая на его гробу?

Судьба отвела им роль статистов, тех самых щепок, которые летят, когда рубят лес. А пила-то в моих руках!

Простояли мы с Надеждой на остановке минут десять – одно удовольствие находиться на улице, когда тепло! Солнце почти справилось с сосульками, снег остался только в затененных канавах. Деревья облепили расчирикавшиеся воробьи, а горлица переворачивала шелуху от семечек на обочине в поисках еды. Надежда побежала к ларьку Райко, купила полбулки хлеба и принялась кормить птиц, приговаривая:

— Бедные, оголодали за зиму. А погибло их сколько! Прямо под крышами замерзали, а сегодня окоченевшие тушки оттаяли и выпали… Ой, автобус едет!

Сыпанув слетевшимся воробьям крошек, она посмотрела на меня с надеждой.

— Когда тебе позвонить?

— Во вторник, попытаюсь узнать про воду, а вы узнайте, сколько денег хочет нотариус.

Запрыгнув в автобус, она помахала мне рукой.

Так, полдела сделано. Осталось наторговать денег на задаток, это сто долларов, плюс чуть меньше отдать за шесть акций винзавода. Пак, двадцать четыре пачки, я точно продам завтра в областном центре. Не факт, что в этот раз Валютчик купит кофе, в курортном городке тоже будет глухо с торговлей, там много разрушений, и людям не до того. Так что рассчитываю на триста тысяч – должно хватить с запасом, если не случится форс-мажоров.

Воскресенье, 5 декабря 1993

Возвращались мы с Ильей на электричке, которая из областного центра отправляется в 16.30, на 14.30 не успели, хотя очень старались.

Города, что севернее горного хребта, ураган не потрепал – чуть погладил. И клиенты, насмотревшиеся ужасов в новостях, жаждали подробностей, зная, что эти недели я провел в сердце бури. Некоторые спорили, что не так все было, ссылаясь на более достоверные источники: родственников и друзей, у которых есть знакомые в нашем городе. Разубеждать их я не стал: блажен, кто верует.

Приходилось одно и то же рассказывать восемь раз и отвечать на повторяющиеся вопросы: да, люди погибли, да, все оледенело, да, треть деревьев вывернуло с корнем.

Надо было фотографии брать, дело пошло бы быстрее, а так мы с Ильей еле успели на вокзал в полпятого, я аж охрип, столько пришлось говорить.

Зато продали больше, чем я рассчитывал: не двадцать четыре пачки, а тридцать одну, соответственно, на руках у меня было ровно 400 000, без учета трех, которые получил Илья за работу. Еще месяц назад это для меня была вау какая сумма, сейчас же, когда появился доход с шестью нулями, она казалась не такой уж большой. Теперь точно хватит на акции и задаток, и можно немного отложить на покупку участок.

С такой динамикой накоплю миллион для сделки собственными силами, а всю прибыль с акций «МММ» поделю на развитие двух бизнесов: бартер и автомастерские. Осталось Каналье подобрать подходящих работников, из числа которых можно назначить главного в новую мастерскую. Ни Женя-космонавт, ни Олег-панда-кунг-фу таковыми не казались. Вся надежда на другую смену, а тех парней я не видел.

Мысли крутились вокруг дилеммы, одну мастерскую открывать или две. Если одну, надо ее круто укомплектовать – пусть будет самая продвинутая мастерская в городе. Такая, куда и из других городов на иномарках приедут к супермастеру.

Из раздумий меня вывел Илья, который всю дорогу смотрел на меня странно. Такое впечатление, что он хотел сказать важное и неприятное, но не знал как.

Наконец он нарушил молчание:

— А правильно ты советовал «МММ» покупать. Ну а чего сомневаться, когда знаешь наперед. — В последней фразе мне послышался упрек.

Словно подтверждая мои догадки, Илья отвел взгляд и сжал челюсти. Завидует? Не похоже на него. Тогда в чем причина необъяснимой неприязни? Прояснить это я решил сразу же.

— Ты злишься на меня?

Друг сглотнул слюну, его кадык дернулся.

— Нет.

— Ты не умеешь врать. Что я сделал не так? Это из-за Инны?

Илья посмотрел в упор и проговорил:

— Если бы я знал наперед, то не акции скупал бы, а предупредил бы Серегу, что его ждет. — Он покосился на старуху, сидевшую сзади и навострившую уши.

Мы сидели друг напротив друга, я переместился к нему и зашептал:

— Я ничего не мог сделать, потому что пострадать должен был Мановар, а его я, как ты заметил, пугал проводами под напряжением. В той реальности Барик остался целым и невредимым. «МММ» должна была запустить компанию позже, много мелких событий сейчас развиваются иначе. Будущее меняется, теперь я в нем не уверен на сто процентов. И чем дальше, тем больше будет расхождений.

Лицо Ильи посветлело, он устало закрыл глаза и улыбнулся так, словно испытывал самый сильный в жизни экстаз. Он вынашивал мысль, что его лучший друг сволочь, обдумывал ее, поначалу скрывал, но в конце концов напряжение достигло передела… Это как вместо выстрела получить счет на миллион.

— Родители не послушались, а у меня две акции есть, — продолжил он бодрее. — Но больше их не купить – дорого. Зато билеты выпустили дешевые, двадцать билетов – 2500. Что думаешь?

Я пошевелил извилинами, пытаясь вспомнить, что за билеты, но – никакой конкретики. Вроде, когда цена за акции перевалила за 20000, и они стали недоступными большинству, Мавроди выпустил более дешевые билеты – вот и вся информация.

— Бери, — дал добро я. – Но так много, как на первых акциях, ты уже не заработаешь. Ну, или рисковать надо, держать их до последнего.

Илья кивнул и спросил:

— А где оно, то последнее?

Я пожал плечами:

— Не помню. Сам я на новый год буду продавать все, боюсь рисковать.

— А сколько у тебя акций? – спросил Илья.

— Много, — уклончиво ответил я, а он не стал приставать с расспросами.

— Если больше двадцати – уже круто.

— Столько, что на эти деньги я рассчитываю купить участок.

Илья присвистнул и спросил:

— Я сейчас хочу купить их билет. Ты со мной?

— Извини, рисковать не хочу. Но мысль правильная, завтра он будет уже дороже.

На вокзал мы прибыли в начале седьмого. Сели на троллейбус, без двадцати семь вышли в центре. Отсюда до набережной было рукой подать, самый первый пункт продажи акций «МММ» находился еще ближе. Вспомнились ледяные изваяния на набережной, лесоповал во дворах, выбитые стекла, сорванные с петель двери… В конце концов, никто не знает, что у меня в карманах и сумке кругленькая сумма – почему бы не удовлетворить любопытство, не посмотреть, как город зализывает раны. Правда, темно уже, но, надеюсь, хоть где-то уличное освещение восстановили. Заодно подстрахую Илью и увижу билеты «МММ».

— Пожалуй, пойду с тобой, — сказал я.

Сперва мы заскочили в пункт продажи акций; люди еще не отошли от урагана, и он пустовал. Разноцветные билеты сотрудники прилепили к стеклу. Они напоминали советские рубли, которые мы еще не забыли, только вместо Ленина был светлый лик Мавроди. Тут имелись билеты номиналом 1, 10, 20 и 50 и висело разъяснение, что билет – это 1/100 акции, прибавлять в цене они будут пропорционально.

Продавщица меня узнала, распахнула глаза:

— О, новый русский пришел! Сколько тебе акций? Десять, двадцать, сто?

— Спасибо, — вернул улыбку я. – Я пас.

Илья протянул две тысячи пятьсот.

— Мне билет, пожалуйста. Ну, двадцать то есть.

Продавщица взяла деньги и выдала серо-оранжевую бумажку. Илья покрутил ее в руках и сказал:

— Совсем больной этот Мавроди, свою рожу – на купюры.

— Затеял игру, равную своим амбициям, — сказал я, направляясь к выходу. – Ну а что, талантливый мужик, вон, целую империю построил!

— А что с ним будет дальше? – прошептал Илья одними губами.

Собравшись ответить, я испытал смутное беспокойство, словно делал что-то противозаконное.

— Его посадят, деньги отнимут, и умрет он довольно рано… — Я остановился и попросил Илью: — Давай тему «Что будет дальше» поднимать только в крайнем случае? Не знаю почему… просто чувствую, что мне нельзя этого говорить.

— Понял, — кивнул Илья, и мы направились дальше.

Город восстанавливался. Дворы уже расчистили от деревьев, только зияли воронки, где были их корни, да в некоторых картирах вместо стекол желтела фанера. Света, льющегося из окон, хватало, чтобы различить детали.

А вот на набережной было глаз выколи, но мы увидели и ощутили подошвами, что лед сошел, а с памятников осы осыпался неопрятными кучами и дотаивал. Перевернутый корабль, прибитый штормом к берегу, куда-то отбуксировали. Волны лениво качали доски, ветви, мусор и трупики птиц: поганок, бакланов, чаек. Еще немного, и от ледяного апокалипсиса не останется следов, только память и немногочисленные фотографии.

Кстати, надо отправить деду копии фотографий и статью, которую мы сочиняли всей семьей – пусть предложит московским журналистам.

На остановке нас ждала бурлящая толпа, где мы разглядели односельчан. Забирать эту массу народа приедет несчастный ЛиАЗ, он один на маршруте. Нас же там расплющит, и станем мы плоскими, как камбалы! Да и прощупать карманы в такой давке проще простого, а у меня там деньги, много денег.

— Едем на такси, — сказал я Илье.

Он кого-то увидел за моей спиной, встал на цыпочки и, побледнев, поднял руку, поколебался немного и робко помахал. Оборачиваясь, я уже знал, кто позади меня.

Так и есть, к нам шла Инна, задумчиво глядящая себе под ноги. Заметила нас она, только когда между нами осталось метров семь, дернулась так, словно ее в спину ударили, и меня окатило ее ненавистью, аж жарко стало.

— Привет! Иди к нам! – прокричал Илья чужим голосом. – Мы едем на такси! И тебя подбросим!

Скулы на лице девушки проступили четче, нос заострился, губы сжались. Инна сделала вид, что никого не заметила, резко взяла вправо и затерялась в толпе.

Илья опустил взгляд, ссутулился и потух. Я взял его за руку и повел на площадку возле администрации, днем ее занимают торговцы, а вечером тут стоят такси с шашечками. С водителем «Волги» я договорился за тысячу, и мы разместились на заднем сиденье.

Для большинства граждан сейчас такси – что-то за гранью роскоши. Люди так бедны, что предпочитают семь километров идти пешком, лишь бы сэкономить эту несчастную тысячу. Некоторым есть нечего, а мясо и даже курицу они видят разве что во сне. Что можно сделать, чтобы изменить их бедственное положение?

Ожила память прошлого, вспомнилось, как ошалелые от блеска бриллиантов и безнаказанности олигархи снимали полнометражные фильмы с собственным участием, приглашали звезд, нанимали сценаристов и режиссеров с именем, в то время как старики еле сводили концы с концами.

Стало ли проще жить в будущем? Безусловно. Большинство закрыло базовые потребности и влилось в общество потребления. Но изменилось ли что-то глобально? Нет. Система как была, так и осталась гнилой. Изменится ли это когда-нибудь? Смогу ли что-то для этого сделать лично я?

Вопрос без ответа.

Расстроенный Илья вышел из машины первым, я поехал дальше и вспомнил полный ненависти взгляд Инны. Некоторые люди воспринимают отказ, как личное оскорбление, и несут эту обиду всю жизнь. Похоже, Инна из таких, и она никогда меня не простит за причиненную боль.

Иногда злость – не так уж плохо. Она побуждает на подвиги и действует как мощнейший стимулятор. Очень надеюсь, что у Инны будет так. Вместо того, чтобы пойти по рукам, она будет развиваться, учиться, двигаться по карьерной лестнице – девчонка-то способная.

Едва я переступил порог квартиры, мне навстречу вышла мама и сразу же выпалила:

— Паш, тут это… наши сотрудники хотят продать тебе акции и вино, которым с нами расплатились. Ты как?

— Надо брать, – ответил я, повесив куртку на вешалку. – Сколько акций?

Зашелся лаем запертый в ванной щенок. Бедолага, снова он в заключении, и это при том, что Борис Дома и мог бы за ним присмотреть. Когда мы расходились, он сидел там, потому что обгрызал мебель и портил обувь. Но на улице ему, наверное, будет холодно, даже если сделать будку и класть на ночь грелку.

— Шесть, которые ты обещал, плюс еще двадцать. И вина на сорок тысяч примерно, как сторгуешься. Им деньги срочно нужны. Что ответить?

Двадцать?! На столько я не рассчитывал. Мне нужно только на покупку акций 350 000 рублей. И сотку задатка за участок. Никак не укладываюсь! Полтинника не хватает. Вино можно и позже выкупить, никуда оно не денется.

— Надо подумать… — проговорил я. — Они могут подождать неделю?

Мама мотнула головой.

— Нет, срочно хотят. Иначе директору продадут. Ответ надо дать сейчас.

Я заходил по помещению туда-сюда, думая, где достать денег. Можно наведаться к валютчику, уж десять пачек кофе он возьмет. Интуиция говорила, что акции винзавода в приоритете, потом такого случая может не представиться.

— Говори, что возьмем, — махнул рукой я, рассчитывая наскрести недостающее по сусекам, и мама заработает тысяч двадцать. – Пусть приходят завтра вечером.

— Ага, когда позвонят, так и скажу.

Завтра после уроков сгоняю на рынок, попытаюсь сбыть кофе валютчику. Если не получится, поеду к Каналье и бабушке. Если совсем ничего не выгорит, продам акцию «МММ», в начале недели они обычно прибавляли в цене – много не потеряю. Я и так в большом плюсе, если разобраться.

Выкручусь! Должен выкрутиться.

Понедельник, 6 декабря 1993 г.

Голова шла кругом, столько на сегодня всего было запланировано: встреча с валютчиком в два часа дня, в четыре вечера на участок приедут гидрогеологи, с которыми я вчера созвонился и договорился. Если с валютчиком не выгорит, с участка уже по темноте надо стартовать к бабушке.

Если бы уроков было четыре, это очень облегчило бы мне жизнь, но погода наладилась, и все вернулось на круги своя. Потому с последнего урока пришлось отпрашиваться. Благо это была физра, и Виктор Аркадиевич, благодарный за ремонт спортзала, без вопросов меня отпустил.

«Как же здорово, что у меня есть мопед, — думал я, спеша домой. — Без него я точно ничего не успел бы, а так дороги расчистили, солнечно и десять тепла — вполне можно ехать, не теряя времени на общественном транспорте.

Пока я шел, взмок, аж рубашка к спине прилипла. Взбежав на наш второй этаж, сунул ключ в замочную скважину и обнаружил, что дверь открыта. Бросило в жар, и сердце остановилось, а потом сорвалось в галоп.

Осторожно вынув ключ, я отступил на шаг. Боря и Наташа в школе. Мама на работе. Кто это может быть? Возможно, Наташка прогуливает школу, но все всегда закрываются изнутри.

Весь мой заработок – в тетради с замком, которую подарил директор! В тетради, которая просто кричит: во мне есть ценное, открой меня!

Как узнать, кто проник к нам в квартиру и есть ли там кто-то сейчас? Я приник к двери ухом. Если бы внутри были воры, они громыхали бы мебелью и хлопали ящиками. Или они уже сделали свое дело и ушли? Во дворе никто на стреме не стоял…

Сразу звонить в милицию? А если там свои? Как же кстати пришлись бы мобильные телефоны из будущего! Я потянулся к ручке, собираясь рискнуть, открыть дверь, но остановился, придумав кое-что получше.