Вперед в прошлое 8

Глава 1. Лягушка в Кузинатре

На платформе, куда должен был подойти мой автобус, кишел народ, толкались челноки с баулами, и у меня правда возникли сомнения, что получится уместить свой груз. Вдруг все эти люди с водилой заранее договорились? Надо было перестраховаться, пока автобус не подали под посадку.

— Парни, постойте пока, я сейчас. Нужно водителя увидеть.

Алекс кивнул, и я рванул на стоянку, прошелся между рядками одинаковых красно-белых «Икарусов», предназначенных для междугородних переездов, спросил, где мой, и подошел к пожилому водителю с изможденным лицом, жадно курящему в компании коллег, которые наслаждались последними минутами, пока они могут стоять.

— Извините, — отвлек его я от важного занятия.

Он повернул голову, щурясь от дыма, посмотрел на меня.

— Надо найти место для трех больших сумок, — сказал я и вытащил пятьсот рублей.

Не видя заинтересованности на его лице, добавил еще пятьсот. Вот! Глаза загорелись. Теперь я – привилегированный пассажир. А в будущем из-за террористической угрозы водители перестанут даже маленькие посылки передавать.

— На конечной выходишь? – спросил он, я кивнул.

Он махнул рукой на такой же, как другие, «Икарус», открыл багажное отделение.

— Тащи их сюда. Только быстро, осталось десять минут до отправки.

Я рванул к парням, мы с Алексом притащили груз, поставили одну сумку на другую в дальний угол.

А когда я вернулся на платформу, там в окружении парней стояли Влад и дед. Все-таки приехал! Безрассудно, но приятно. Влад улыбнулся, раскинул руки.

— Пашка! Ну как мы могли с тобой не проститься? – Он обнял меня, как родного, отстранился. – Уверен, что мы еще встретимся.

Потом меня обнял дед. Влад забрал у него костыли, и он оперся на меня, ухмыльнулся.

— Настоящий мужчина растет! Опора – в прямом смысле слова! Моя гордость. Жду тебя на новый год.

— Лучше ты к нам, — предложил я, отстраняясь. — Нарядим юкку, будем хороводы водить. Хотя снег, конечно, экзотика. Ни разу не встречал новый год со снегом! Только вот где мы разместимся?

— Это моя забота. Благо твоими стараниями я теперь человек небедный.

— Твоими? Стараниями? – удивился Олег, я-то говорил, что всем дед заправляет.

— Бизнесмен он у меня, — с гордостью объявил дед. — Хе! Буржуй. Я столько не знаю, сколько он.

Подумалось о том, что сейчас для меня и для моих ровесников лучший новый год – тот, что проведен с друзьями, с дурачествами, розыгрышами и прочей дичью. Но, дожив до сорока шести, я понял, что нет ничего ценнее праздника в кругу близких. Вот и деду наверняка хочется собрать семью, увидеть, как выросли внуки. Отец с ним, наверное, не помирится никогда.

Подъехал наш автобус, и начался штурм Зимнего. Я еще раз пожал руки парням. Обнялся с дедом и Владом и пристроился в хвост очереди. Когда наконец попал в салон, перепрыгивая баулы, то обнаружил на моем месте № 15 протокольного вида шныря в кепке.

Вот блин, настроение такое лирическое, ругаться не хочется. А придется. Но прежде попытаюсь по-хорошему:

— Извините, пятнадцатое место мое.

Шнырь зыркнул на меня и послал в пешее эротическое путешествие. Его необъятная соседка, видимо, предпочла бы сидеть рядом со мной, потому воскликнула:

— Проваливай отсюда, рожа протокольная!

Шнырь огрызнулся:

— Да не пофиг ли, где сидеть? У меня тут сумка.

— Нет, не все равно, — настаивала тетка. – Это не по правилам!

Его место пустовало – сбоку, над колесом. Так что желание устроиться покомфортнее понятно, но – не за мой счет.

— А ты, попробуй меня отсюдова выгони! – начал быковать он.

Я прикинул собственные силы. Шнырь был если и выше меня, то самую малость. Вот только как все провернуть, когда проход завален сумками?

— Вот и попробую, — проговорили из-за спины суровым знакомым голосом.

Сразу же вспомнилось, что такой же голос был у андрогинной разбойницы из «Бременских музыкантов». Шнырь ушки сложил, словно ему явился призрак Сталина. Я обернулся.

Позади возвышалась горой женщина-богатырь. Челюсть квадратная, черный пух над губой, глаза навыкат. Метра два в ней точно есть. Слона на бегу остановит и хобот ему оторвет.

— Посадка согласно купленным билетам, — объявила она, взяла мой билет и пригвоздила шныря взглядом к спинке сиденья.

Тот трепыхнулся, как рыба на кукане, кивнул и ретировался, бормоча, что его укачивает, и вообще он – самый тяжелобольной в мире человек.

Заняв свое место, я поставил сумку с кофе в ноги и посмотрел на платформу, где не спешили расходиться мои новые друзья. Вот же как получается: за много лет у меня, кроме Ильи, не было приятелей, а теперь и Толстый в Саранске, и парни в Москве, не говоря про наш поселок. Влад, вот, появился, и я не сомневался в том, что мы с ним будем и дальше сотрудничать.

Зарокотав мотором, автобус тронулся. Да, впереди меня ждали трудности, но насколько же проще справляться, когда знаешь, что ты не один! Даже если оступишься, всегда есть друзья, готовые подставить плечо. Вон они стоят у дороги, не расходятся, машут мне руками. Я помахал в ответ, и «Икарус» покатил по широкой дороге, где непривычно много машин. В будущем их станет еще больше, появятся пробки, много чего еще появится, ну а сейчас, как говорится, нужно есть, что дают.

Чем дальше от центра, тем меньше было лоска и машин.

Поспать, что ли?

Я сомкнул веки. Завертелись мысли, одни вытеснили другие, и вскоре думалось только о том, что раньше мои действия напоминали камни, брошенные в лужу: небольшая площадь, быстро расходятся круги и достигают суши. Сейчас, получается, я бросил камень в огромное озеро. Будет ли эффект, или их растворит встречная волна? Посмотрим…

Снилось мне лето. Мы с Ильей и друзьями купались в ночном светящемся море. Хохотали девчонки, плескала волна, орала дурная цикада, словно не понимала, что петь ей надлежит с восходом солнца.

И тут начало стрелять что-то крупнокалиберное, небо расчертили трассеры, разрывая сон. Наполовину проснувшись, я понял, что это не залпы орудий, а надрывный кашель. Кашляя, соседка сотрясалась необъятными телесами и толкала локтем в плечо. Она была такая большая, что меня будто замуровало в саркофаге: одна рука прижата к соседке, вторая притиснута к подлокотнику. Зря шныря прогнал, на его месте было бы спокойнее.

Не просыпаться я старался до последнего — слишком хорошо было во сне. Никаких быков, отжавших базу, никаких забот, только плеск волн, искры, загорающиеся в глубине, смех друзей. Но соседке стало совсем плохо и, сипя и кашляя, она полезла в сумку, стоящую, как и моя, в ногах, и окончательно меня растолкала.

К тому же стало за нее тревожно: а вдруг что серьезное?

Женщина сунула ингалятор в рот, пару раз вдохнула, и ее отпустило. Но сон как рукой сняло. И что делать? Учебники я сдал в библиотеку. Были лишь «Хроники Амбера», пять книг про Корвина и три – про Мерлина, купленные специально для Яна на книжном развале. Я пролистал «Карты судьбы», убедился, что это тот самый перевод, с лягушкой в Кузинатре* (разъяснение в конце главы). Вот Кузинатра наделала кругов на воде, аж в «Смешариках» оказалась, а всего-то – ошибка ленивого переводчика. Да и переводчик этот войдет в историю исключительно благодаря ей, Кузинатре.

Самое смешное, что сейчас действительно непонятно, что за Кузинатра такая, и информацию достать негде. Вот она и поселилась в неокрепших детских умах.

Только я углубился в чтение, как позади меня заговорили тетки. Одна челночила и забила сумками весь багажник – наверное, за деньги, как и я, вторая была обычной пассажиркой.

Шепот перерос в связную разборчивую речь:

— Ездит, конечно. От рынка по пятницам. Звонишь, записываешься – тебя ждут. И автобус, и пара «Рафиков».

Её собеседница что-то прошелестела едва различимо. Челночиха продолжила:

— «Рафик» берет четверых-пятерых, двадцать тысяч с человека.

Возмущенный шепот.

— Ну, дорого, да. Но ведь еще груз. И внутри сумки, и на багажнике. Ну, наверху. И быстрее автобуса идет. Чего не езжу? Так бандюки пасут автобус… А с «Рафиком» вообще беда. Как-то я должна была поехать на Черкизон, да заболела. Уступила место Люське, ей как раз надо, у нее товар кончился. Так на них в дороге напали.

Снова возмущенный шепот.

— Да кошмар вообще! Две девятки с грязными номерами заперли «Рафик», к обочине прижали. Из машин вывалились здоровые лбы с оружием, выгнали четверых пассажиров и водителя, поставили спиной к машине, обыскали, все забрали… Как-как… Деньги не в сумках, деньги – на себе, на теле. С Люськи лифчик сорвали, хорошо не изнасиловали… Ой, да какие менты, они все заодно. Суки менты. Тьфу!

Собеседница забормотала, требуя подробностей: сколько налетчиков, сколько пассажиров, почему без оружия.

— Да откуда его взять? – возмутилась торговка. – Бабы одни и водила – пенсионер… Нет, не разбили машину – зачем? Они на «Рафике» развернулись и домой поехали. Так-то. На рейсовые автобусы редко нападают. Пусть медленнее и от рынка далеко, зато ничего не отнимут.

Автобус ехал относительно тихо, не вонял, в отличие от шумного семейства, устроившего пир на задних сиденьях. Пировали они копченой колбасой, и вскоре все пассажиры ею пропахли.

В будущем появятся таблички, запрещающие есть в салонах, сейчас их нет.

От нечего делать я углубился в чтение «Хроник Амбера» — взрослый я ни разу их не перечитывал, но лягушку запомнил, я-настоящий должен был прочитать этот цикл в пятнадцать лет. Интересно, как прошлое, которое на самом деле будущее, наложится на еще не свершившееся?

Прочитал я всего ничего, и пришло время сна, выключили свет в салоне. Но поспать не получилось из-за остановок: то ребенок обделался, и встали посреди трассы, потом – плановая остановка в Воронеже.

У меня нынешнего нет опыта междугородних переездов на автобусе, соответственно, не было впечатлений. Одно я знал точно: ничего нельзя оставлять в салоне, утащат, и соседи не заметят. Или они первые и потащат.

Потому икону, лампу Аладдина я положил поверх кофе и поволок тяжелую сумку к выходу, переступая через чужие вещи. Надо было сходить в туалет.

Вот парадокс: пройдет двадцать лет, и можно будет спокойно оставлять такие вещи в салоне, никто на них не позарится. Куда денется масса людей, способных стащить то, что плохо лежит? Вряд ли вымрут, да и не пересажаешь всех. Изменятся правила, и они наденут маски благочестия? Станут чтить законы, потому что они будут работать хотя бы на бытовом уровне?

Но стоит случиться очередное катастрофе, и под этой маской проступит звериный оскал.

На вокзале автобус атаковали продавцы пирожков горячих. И не спится же им! Пропущенный автобус – потерянная выручка. Среди взрослых женщин, худеньких и дородных, высоких и маленьких, особенно выделялась черноглазая девочка лет тринадцати, тонкая, как тростинка. Она продавала трубочки со сгущенкой, которые, наверное, делала сама.

На вокзале. В полпятого утра! А ведь завтра ей в школу. Молодец, не пошла бродяжничать и побираться, хоть так, но работает.

В отличие от более поздних времен, когда вокзалы приберут к рукам группировки и станут продавать свой товар или брать мзду, сейчас тут были люди, которые готовили и продавали сами и тем жили.

Туалет я нашел по запаху, он находился под землей, туда вела неосвещенная лестница, где оставили свой след люди с недержанием, и это все обильно посыпали выедающей глаза хлоркой. Не хотелось думать, что это чавкает под ногами. Внизу мерцал неровный свет, и тени посетителей двигались, напоминая демонов в аду. Когда я спустился, стало ясно, почему свет неровный: вместо лампочек тут были две свечи в банках, поставленных так высоко, чтобы их нельзя было украсть. Н-да, тут точно можно вызвать Сатану… Нет, другого демона.

Стало стремно справлять нужду, но деваться было некуда.

Вдохнуть – влететь в кабинку – сделать дело, стараясь не дышать – вылететь, хлебнув свежего воздуха.

Сумки дело осложнили, и я сделал пару вдохов, которые меня чуть не уморили. Все, буду терпеть до конца, никакой воды, чтобы не тянуло по малой нужде. А этот туалет останется в памяти как символ девяностых.

Перед тем, как войти в автобус, я поприседал, потянулся. Потом купил у девочки трубочку. Они были по триста, но я дал пятьсот без сдачи.

В автобус не заходил до последнего, потому что устал сидеть, и надо было проветриться после посещения туалета.

Ну а дальше закрыл глаза, вырубился и продрых до полудня, закрыв шторкой окно.

Особенно мучительны последние часы подобных путешествий. Как при пробеге марафона: вроде всего ничего осталось, а силы на исходе, хочется поскорее завершить квест, когда дистанция все длится, длится и длится.

Автобус отправлялся в восемь, во столько же прибывал на автовокзал родного города – если не опоздает, конечно. Оттуда надо было тащиться в наше село. Сердце грело то, что меня обещали встретить бабушка и Каналья. Ну и Илье я, естественно, сообщил о времени прибытия – просто чтобы он знал. Пока доеду, пока домой дотащусь – вряд ли мы сегодня увидимся. Только завтра с утра, в школе.

Хотя нет, дотащусь, и плевать на все! Мне надо видеть масштаб катастрофы и узнать, как он там, в разгромленной квартире, как его родители, которые были мне почти родными. База ведь – мое детище. Я ее создал, у меня ее отжали, и надо попытаться если не вернуть подвал, то хотя бы наказать бычье за Каретниковых. Пока слишком мало информации о них, чтобы писать план отмщения, но потихоньку разберусь.

Стемнело. Очень хотелось увидеть родные горы, но в черноте их было не разглядеть. Ничего, завтра насмотрюсь. От одной мысли, что снова надо будет подниматься по будильнику в семь, я зевнул. Вроде бы спал в пути, но сон был прерывистым, и я чувствовал себя разбитым, как та самая лягушка в Кузинатре, еще и в ушах шумело от рыка мотора.

Когда автобус начал скатываться по дороге с горы, взгляду открылась долина, залитая светом городских огней, а фонари тянулись вниз, изгибаясь, будто тело светящейся змеи.

Еще немного потерпеть – и можно выпрямиться, и окунуться в тишину.

Нет, к Илье пойду вечером, а завтра устрою себе выходной. Потом чуть с мамой поскандалю, конечно, но лучше подготовлюсь к урокам самостоятельно – так получится изучить больше материала, чтобы в понедельник начать сдавать пропущенное — чем буду на уроках клевать носом.

Однако организм решил, что его собираются лишить сна и вырубился при въезде в город. Лишь на вокзале соседка меня растолкала.

— Парень, эй! Вставай! Конечная.

*«Лягушка в Кузинатре» — мем, появившийся из-за ошибки переводчиков в романе «Карты судьбы» Роджера Желязны.

Герой книги спрашивает у сфинкса, что такое «зелёное и красное и кружится, и кружится, и кружится». А когда сфинкс сдаётся, объясняет, что это «лягушка в Кузинатре».

Желязны имел в виду кухонный комбайн (торговая марка фирмы Cuisinart стала именем нарицательным, как «ксерокс»). Но переводчик не стал разбираться.

Глава 2. Герой приходящей эпохи

Вот и конечная – практически примыкающий к рынку автовокзал. До чего же он маленький по сравнению с московскими! Да и сам город – крошечный. Едва глаза сомкнул – уже проехал его. Зато тут почти лето, платаны листья не сбросили, тополя так и вовсе зеленые. Еще, поди, некоторые смельчаки в море купаются, вода, конечно, остыла, но градусов до восемнадцати. Вот бы сейчас послать все к чертям и к-а-а-ак занырнуть!

Народ устремился к выходу, шурша пакетами, грохоча и гомоня. Моя соседка — тоже, заполняя собой проход между рядами.

Меня должны были встречать бабушка и Каналья, я выглянул в окно, но на освещенной платформе их не было, а в темноте что-либо разглядеть невозможно. А может, они с другой стороны автобуса, но этого не видно из-за толпящихся в проходе людей

— Ай, нога! Осторожнее! – взвизгнула какая-то женщина.

— Пропустите! У мэня сумки! Проще будэт, — кто-то с кавказским акцентом.

Старушечий голос:

— Ну куда вы все ломитесь!

Не видя смысла толкаться, я приготовил рюкзак, лампу и собрался тащить сумку с кофе, и тут в окно постучали. Я обернулся, увидел улыбающуюся Гаечку, и на губах сама собой возникла улыбка. Чуть дальше подпрыгивала Алиса и махала мне рукой, рядом скакал Борис. Парни: Илья, Ян, Каюк, Кабанов, Памфилов и Димоны вели себя более сдержанно, но тоже радовались, вертели головами, тыкали в автобус пальцами. Видимо, они раньше стояли в тени, вышли, и я их увидел. Вот уж не ожидал, что ради встречи со мной они проехали ночью через весь город. А ведь могли просто тихо-мирно ждать во дворе Ильи – собираться-то теперь негде.

На мгновение друзей скрыл людской водоворот, и захотелось рвануть им навстречу, обнять каждого. Дома. Вот теперь я дома! Аж сердце зачастило. И грусть от расставания с дедом, и усталость от поездки уступили место ожиданию встречи.

А народ все выходил и выходил из автобуса, словно он был резиновым. Вдалеке я заметил спешащих меня встречать Каналью, бабушку, Наташку… и маму, плетущуюся следом, видимо, ей не хотелось соприкасаться с Канальей, и она держала дистанцию. Бабушка и сестра выглядели радостными, мама – озабоченной, вид у нее был такой, словно она в уме перемножала многозначные числа.

Надо же, меня встречают, как кинозвезду! Приятно, черт побери! И особенно неожиданно, что приехала мама, что совершенно на нее не похоже. Если есть возможность переложить что-либо на кого-то другого, она это сделает. А теперь есть – на бабушку. Неужели и правда соскучилась? А значит, она любит меня, пусть и странною любовью.

А еще произошло четкое разделение, стало ясно кто кого считал семьей: Наташа встречала меня вместе с мамой и бабушкой, Борис предпочел компанию друзей.

Наконец стало посвободнее, и в салон против движения втиснулся Каналья. Прям не узнать в нем бича, которым он был весной! Помолодел, порозовел, подтянулся, движения плавные, никогда не скажешь, что этот человек на протезе. Ну и одет как щеголь, с иголочки. Или он все не свыкнется с мыслью, что мама его отвергла, и распушает перед не перья: смотри, мол, от чего отказываешься!?

— Помочь? – спросил Каналья и, не дожидаясь ответа, поволок мою сумку к выходу.

Я вышел с завернутой в полотенце лампой Аладдина, словно с магическим жезлом, разгоняя толпу криком:

— Осторожно! Хрупкое! Разобьется – обольет краской!

Как ни удивительно, расступались, не напирали на меня спинами.

Мы остановились возле багажного отделения, ожидая, когда водитель достанет мой груз. На меня сзади налетела Наташка. Повисла, поцеловала в щеку.

— Брателло! – Она отстранилась, схватила меня за щеки – пришлось убирать ее руки. — Как же я рада, мамочки!

— Как там Шевкет? – спросила бабушка, но Наташка продолжала меня тискать, и я никого не видел и ни в чем не мог участвовать.

Отметил только, что мама замерла в отдалении – видимо, не хотела подходить из-за Канальи. Непонятно, что там между ними произошло, насколько они друг на друга злы или обижены. Время покажет. Надеюсь, со временем страсти улягутся, и они перестанут шарахаться друг от друга.

Из-за безудержной Наташкиной любви стало неприятно — как коту, которого овчарка пыталась заиграть насмерть.

— Нат, я тоже рад тебя видеть, но – отпусти!

— Н-н-не могу! Чувства! Я роль круто отыграла, мама рассказала?

Она наконец отстранилась, запищала, топая, и меня закружил человековорот из друзей. Первым мне пожал руку Борис и спросил:

— Ты уже знаешь насчет базы, да? Пипе-ец! Ненавижу! – Он сжал кулаки и набычился.

Из багажника наконец вытащили мои сумки, Каналья водрузил их на кравчучку, и бабушка сказала, глядя на окруживших меня друзей:

— Внук, тебя ждать или уезжать?

Я кивнул, пожимая руку Илье.

— Ждать. Минут десять максимум.

Каналья удалился к машине, и его место заняла мама, поторопила меня:

— Давай быстрее.

Но бабушка посмотрела на нее так, что она сменила роль злого родителя на доброго. Потянулась к лампе:

— Тебе помочь?

Я отдал лампу, просто чтобы нейтрализовать родительницу. Мама повертела завернутую вещь, спросила:

— Что это?

— Через пару минут объясню, — отмахнулся я, мне надо было разобраться с друзьями.

Мама вернула мне лампу и куда-то делась, наверное, удалилась на стоянку, чтобы нас не смущать. Чувство такта у нее прорезалось, что ли?

Взрослые ушли, оставив меня наедине с ровесниками. И понеслась. Каждый считал своим долгом дотронуться, сказать, как скучал. Спасибо девчонкам, на шею вешаться не стали. А то возникла бы аллергия на прикосновения.

Вскоре радость встречи у друзей схлынула, и все угрюмо уставились на меня, словно я мог прямо завтра изгнать рейдеров из нашего подвала. Начинать разговор об этом я не хотел, потому что не знал, рассказал ли Илья о том, что случилось у него дома. По идее, должен был рассказать, чтобы друзья не пытались мстить быкам, понимали, чем это чревато и что они не остановятся. Но понятия не имел, в каких деталях – друг всегда был скрытным, мог приуменьшить масштаб катастрофы.

— Мы рады тебя видеть. Безумно рады! – подвела итог Гаечка.

Я приложил руку к груди.

— А уж как я рад! Просто до слез. Но мне ехать надо, — я кивнул в сторону, куда ушли бабушка с Канальей. – Давайте встретимся в полдесятого.

— Да где теперь встречаться? – развел руками Кабанов.

— Сперва зайду к Илье, потом… — Я задумался. – На детской площадке! Фонарики только возьмите, она неосвещенная. И все обсудим, а сейчас надо уделить время семье. А еще у меня есть для вас подарки. Вам понравятся.

У всех заблестели глаза. Я повторил:

— Еще раз спасибо, что пришли. Я очень тронут. Все, убежал. Извините, подвезти никого не могу, в машине мало места.

— Да не особо хотелось, — грустно улыбнулся Борис и завел свою пластинку: – Так жалко подвал! Там Шреддер мой. И все другое. Эх…

— Давай, брат, увидимся дома.

Ребятам предстоял неблизкий путь на автобусе в поселок, а ходили они в это время суток раз в полчаса. Если повезет, минут через сорок доберутся. И ведь члены клуба «Воля и разум» прибыли встречать меня полным составом, никто не отлынивал!

Только шагая к стоянке, я наконец понял, что приехал домой. Полной грудью вдохнул влажный воздух. Он пах морем и водорослями, хоть оно и было в нескольких километрах отсюда.

С возмущенным криком над головой пролетели вспугнутые чайки. Теплый ветер огладил кожу, будто рука любимой женщины.

Увидев меня издали, Каналья включил фары «Победы», припаркованной у обочины, и покатил мне навстречу мимо заезда на рынок, минуя ворота и здание автовокзала. Я распахнул дверцу и плюхнулся рядом с Наташкой и Каюком на заднее сиденье. Мама из-за Канальи решила ехать своим ходом, на автобусе. Значит, все серьезнее, чем я думаю. А может, она просто боится, что Леха начнет ее домогаться.

— Как наша мастерская? – спросил я, поставив лампу на колени.

— Все дни расписаны, во вторник есть окошки, два, но это ненадолго. Всем очень нравится, что можно выявить поломку и сразу же починить, не надо ехать за тридевять земель, искать запчасти, тратить время. А еще больше нравится, что цена некоторых деталей ниже рыночной. Юрка, вон, помогает, если надо сделать что-то простенькое. Но скоро перестанем справляться, нужно будет брать помощника.

— Бери круче! Новый магазин открывать.

Глаза Канальи блеснули в зеркале заднего вида.

— Нет толковых мастеров. Это беда просто. Или забухал, или ко времени приходить не может, или работает спустя рукава.

— Мотивировать зарплатой? – предложил я.

Каналья задумался, взъерошил шевелюру правой рукой.

— Хорошие мастера уйдут, чтобы открыть собственное дело, и клиентов уведут.

— Пока они не могут предоставить ремонт на месте, потому что у них нет автозапчастей, — сказал я. — Так что они нам не конкуренты. Но – пока.

— А потом? – с переднего сиденья спросила бабушка, которая нас слушала. – Откуда тебе знать, что будет потом?

— Да ниоткуда. Из воздуха. Если мы догадались возить запчасти из Москвы, что мешает об этом догадаться кому-то другому?

— Я молчу, — откликнулся Каналья. – Не идиот, чтобы болтать. Хотя расспрашивали, выпытывали.

— И я молчу. Говорю – не знаю, — сказал Каюк.

— Вот чем дольше будете молчать, тем больше мы будем зарабатывать. Но рано или поздно кто-то разнюхает, станет возить детали, и тогда выехать можно будет только на мастерстве Алексея.

— Так а в субботу что? – уточнил Каналья. – Едем кофе продавать?

— Я еду с другом на электричке. Ты работай, тебя мы больше не трогаем.

— Опасно, — покачала головой бабушка, а потом заговорщицки улыбнулась. – Хотя… есть один способ избежать неприятностей. Приедешь – покажу. – Она скосила глаза на Каюка, намекая, что ему знать незачем, я молча кивнул.

Я решил ее утешить:

— Ничего опасного, клиенты-то уже проверенные, они привыкли, что я с охраной.

Меня отвезли прямо к подъезду. Я выгрузил из рюкзака запчасти, Каналья сложил их в багажник, делясь планами:

— Решил серьезно оборудовать гараж, присмотрел подъемник, чтобы в яме не ползать.

— Так гараж-то чужой, есть ли смысл монтировать подъемник? Вот своим обзаведемся, тогда и будем думать. Что-то подсказывает, что случится это уже скоро.

Две сумки – с подарками и товаром для друзей и та, что с кофе, остались со мной.

Бабушка вышла из машины и обняла меня.

— Приезжай в гости хоть изредка. А то Андрюшка совсем забыл. – Голос ее стал грустным. – Совсем от рук отбился Андрюшка. Ира не жалуется, но я вижу, что там не все хорошо.

У Андрюши на роду написано сторчаться. Интересно, а если его закодировать? С Чумой получилось, может, избавлю бабушку от этой трагедии? Все-таки это его она с младенчества растила, он должен быть роднее меня, и душа за него должна болеть больше. Или у бабушки душа большая, на всех хватит?

Наташка ухватила сумку с подарками и поволокла к подъезду, но ее догнал Каналья.

— Стой! Наташа, она же тяжелая!

— Ой, мелочи! – отмахнулась сестра.

Но Каналья и не думал отпускать ручки сумки, велел строгим тоном:

— Слушай старших, тебе еще детей рожать.

— Так точно, сэр! – Не обошлась без колкости она, но ношу уступила, а я сунул ей в руки лампу Аладдина.

— На, вот.

Мы с Каюком вдвоем взяли сумку с кофе и потащили по лестнице.

— Что это? – спросила Наташка, на ходу разворачивая лампу с таким интересом, будто там для нее подарок.

— Старинная керосиновая лампа. Красивая и, наверное, дорогая.

— О, Андрей в этом разбирается! У него этого старья по углам распихано – просто жуть. Я говорю, выброси это дерьмо, он – ни в какую. Типа ничего я не понимаю.

Андрей разбирается в антиквариате? Отлично. Вот ему и следует показать мои приобретения. Особенно меня икона интересует. На первый взгляд ей лет двести минимум.

— Когда ты к нему? – уточнил я, поднимаясь по лестнице.

— В субботу вечером, после рынка, — ответила сестра, и я вспомнил о маминой просьбе, осторожно поинтересовался:

— Как заработок? Хоть трешка в день выходит?

— Пять-шесть тысяч за выходные, — невесело сказала она. – А еще ж учеба, и театр… Ничего не успеваю.

— На накопленные деньги ты что купишь? – спросил я.

Каналья ждал на лестничной клетке и, не дав Натке ответить, предложил:

— Приходи в гараж, посмотришь, как я там обустроился! Может, гайки покрутишь, я научу. Юрка, вон, смог.

— Слушай… У нас проблемы. Мы собирались в подвале, я о нем рассказывал, и вдруг пришли быки, вышвырнули нас оттуда. Хотелось бы знать, что это за быки и что можно сделать.

Он с Каюком переглянулся. Ясно, Юрка уже пожаловался и все выложил.

— Нужна информация, что это за люди, — сказал Каналья. — Хотя бы номер их машины. В принципе, номера достаточно, у меня начальник ГАИ своего «Опеля» чинил, поможет.

Каюк развел руками, обратился ко мне:

— Я ваще их не видел. Сможешь узнать, кто это. Или, там, номер?

Я кивнул, затаскивая сумки в квартиру.

— Постараюсь, это цель номер один.

Вместе с помощниками я спустился во двор. Опершись о «Победу», освещенную скудным светом, льющимся из окон, бабушка курила трубку и смотрела, как, медленно вращаясь, катятся по воздуху дымные кольца. Когда от плохо освещенного подъезда отделились три наших силуэта, выпрямила спину, помахала нам и поделилась:

— Вчера мы второго кабанчика закололи, а в ноябре забьем бычка, мяса будет много, возьмешь, сколько унесешь, остальное продам. Вот, думаю, заводить ли скотину, столько мороки с ней, особенно с молодыми индюками… Если бы не Юра, не справилась бы.

Парень улыбнулся, расправил плечи и напряг бицепс. Н-да, он был задохликом, а теперь, вон, мясом оброс на бабушкиных-то харчах.

— У меня теперь мопед есть! – похвастался он. – Но, пока четверть не закончу, табель без троек не покажу, не дают его. В гараже стоит у Алексея.

Меня точно не хотели отпускать, но дела сами себя не сделают, я потер руки и сказал:

— Вот завтра и посмотрим. Бабушка, спасибо огромное, что встретила и довезла. Устал, как… Ужас, как устал.

Каюк вызвался меня проводить до подъезда, потом рванул к «Победе», взревевшей мотором. Взбежав на этаж, я смотрел, как машина сдает задом и катит прочь.

Я открыл дверь в свою квартиру.

Не выходя из прихожей, Наташка со свойственной маме беспардонностью потрошила сумку с подарками. Боря наблюдал за ней, уперев руки в боки. Перевел на меня взгляд и отчитался:

— Я говорил, что нельзя, мы же не знаем, что наше, а что чужое.

— Ой, да прямо. – Наташка вытащила упаковку колготок. – Это ведь мне на продажу, да? И носки вот эти – тоже мне? Почем брал?

Я честно озвучил цену и добавил:

— Подорожало. И будет дорожать, так что смело повышай цену. А вторая пачка носков – Гаечке, не трогай. Капроновые носки, да, бери.

Наташка покосилась виновато и сказала:

— А можно я закупочные попозже отдам? В воскресенье. Потратила все.

И все-таки моя малолетняя сестра ведет вполне взрослую жизнь и кормит своего престарелого, но беспомощного мужа. Ее зарплата – около двадцати тысяч в месяц, как у взрослого. Андрей, скорее всего, получает меньше нее. Сейчас об этом говорить я точно не собирался, но в перспективе следовало поднять вопрос, причем с Андреем, а не с Наткой — влюбленная девчонка ради избранника готова на все — и в шестнадцать, и в сорок — логика и здравый смысл машут ручкой.

— Можно, — кивнул я. – А теперь отойди от сумки.

Сестра хотела огрызнуться, но передумала. Я выдал ей вторую упаковку колготок, теплые носки и красивые кружевные трусики – на продажу, которые удалось взять в уценке. У Натки аж глаза загорелись.

Борису я протянул холст, кисти и набор масляных красок – Влад посоветовал купить на «блошке». Брат замер, глядя на подарок, как на мироточащую икону – верующий.

— Остальное не трогать, — распорядился я, выложив наверх плащ, купленный специально для мамы, и поспешил в ванную.

Открыл кран, но он захрипел, как удушенный, и уронил пару ржавых капель. Тьфу ты, забыл, что тут вода по графику, за пару недель привык к хорошему, то есть к центральному отоплению.

Пришлось греть воду в огромной кастрюле, а так хотелось просто помыться без напряга. Как только поставил кастрюлю на газ, пришла мама, молча меня обняла, поцеловала в макушку.

— Как же ты нас напугал! Пропал, и думай, что хочешь! – подышав немного мне в темечко, мама отстранилась и спросила про деда, погоду и «как дела».

Чувствуя, что ее интересует другое, я все равно ответил, настороженно ожидая, куда же повернет беседа. Маму аж подбрасывало от нетерпения, так хотелось со мной поговорить, но она понимала, что не время: мне нужно помыться, я устал с дороги и так далее.

— Супчик будешь? Или жаркое?

— Жаркое, — ответил я, снял с огня воду и поволок в ванную.

О, какой же кайф смыть с себя пот, запах вонючей колбасы, пыльного салона автобуса. Как будто заново рождаешься, и аппетит пробуждается. Если не считать трубочку со сгущенкой, я не ел сутки!

Когда вышел из ванной, вытирая голову, в кухне ждало жаркое – картошечка с золотистой подливкой, большими кусками мяса, обильно посыпанная зеленью. Ну да, бабушка же кабана забила и не могла не поделиться с дочерью.

Вид у мамы был такой, словно она встречала любимого мужа, вернувшегося из дальнего рейса, и это настораживало, а также настораживали пальчики, теребящие то рукав халата, то скатерть.

Поглядывая на нее с опаской, я принялся есть жаркое и беспрестанно его нахваливать.

— Как у тебя дела в торговле? – вкрадчиво, с придыханием спросила она. – У вас же с Алексеем дело и с дедушкой.

— Нормально, — буркнул я.

— А ты заметил, как все подорожало за каких-то две недели?

— Конечно, и товар подорожал. Придется цены повышать.

— А зарплаты не растут, — вздохнула она, и я перехватил инициативу:

— Ма, ваучеры на акции на твоей работе поменяли, это хорошо. Начало ли начальство скупать эти акции за деньги?

— Говорят только об этом, но пока не начали, — мотнула головой она, и глаза блеснули гневом. – Да и толку с тех акций? Вот какие там дививиденды? Десять процентов в год? Все дорожает быстрее! Мы все потеряем! А вот представь. – Ее голос стал вкрадчивым. — Что сегодня ты купил акцию за сто рублей, а через месяц она будет стоить двести! Вложил сто тысяч, получил двести.

Ага, ясно, куда она клонит – подбирается к моим гипотетическим накоплениям.

— На чем основан такой рост стоимости? – спросил я, мама растерянно захлопала глазами. – Это предприятие должно быть не сверхприбыльным, а гипермегаприбыльным. Что они производят?

— Акции, — ответила она, положила на стол лист бумаги и нарисовала график прибыли, как в рекламе про Лёню Голубкова. – Вот смотри. Сто тысяч. Следующий месяц – двести. Через полгода – полмиллиона, а может, и миллион! Где еще ты столько заработаешь?

Ну, понятно. Взялась мне пропагандировать «МММ». А еще ее слова пробудили в сознании ощущение, что это неправильно, так быть не должно.

Что – «это»? Как – «так»?

— Год эта компания не просуществует. Может, и полгода не протянет… И вообще. — Я глянул на часы на стене. – Мне надо на час-другой отлучиться. Я подумаю о твоих фантастических акциях.

Мама сжала челюсти от злости. Она мне тут серьезные вещи рассказывает, а я, дурачок… Наверняка ведь думает, что я маленький и глупенький, жаль, себя со стороны не видит.

Наташка, которая все это слушала, стоя в проеме двери, закатила глаза, покрутила пальцем у виска и сжала горло – типа, совсем мама крышей повредилась.

Если бы я точно знал, когда накроется «МММ», можно было бы поиграть с их акциями, ведь есть люди, которые на этом заработали. Но эта информация пропала из памяти. Потом я что-то читал про митинги обманутых вкладчиков, но когда это происходило – большой вопрос. Дотянет ли «МММ» хотя бы до лета? А до весны?

Одно знаю точно: через пару месяцев маму надо – в смирительную рубашку, а акции – в обменные пункты или как они называются. В прошлой реальности в нашей семье не было денег не то что на акции – лишнюю булку хлеба купить, все это – от излишеств.

Семья… Интересно, как там отец и беременная Лялина. А Ликуша? Вот кого жаль, жила себе девчонка, а тут пришел узурпатор жизни учить, сейчас еще и заставят сидеть с младенцем. Один выход – поступать и сбегать в общагу, иначе заездят.

Я вышел в прихожую обуваться. Мама последовала за мной, говоря:

— Паша, ты только представь: миллион! Это ж все купить можно и на лето, и на зиму! Тысяча долларов!

Знала бы она, что столько же я рассчитываю зарабатывать в месяц! Но, вижу, знать ей об этом необязательно.

— Очень интересно, — сказала я, шагая к двери. – Я подумаю.

Мама улыбнулась, а из ее глаз на меня глянула… не мама, нет, совершенно безмозглое существо, которое ради цели готово на все: отречься от близких, продать фамильные драгоценности, заложить квартиру. Никто ничего не понимает! Деньги должны работать! Ну да, заложила, но через полгода можно три таких квартиры купить!

Аж плечо самопроизвольно дернулось – то ли от того, как изменилась мама, то ли от ощущения неправильности происходящего. Надо найти и перепрятать документы на квартиру – на всякий случай. Не хватало еще идти бомжевать. Сейчас наличие прописанных детей – не повод для отказа в продаже квартиры, так что провести сделку вполне можно.

Вот только откуда ощущение неправильности происходящего? В прошлой жизни политикой я не интересовался, а то, что знал о творившемся в девяностых, почерпнул из сторонних источников много позже. Вот только память – штука странная. Говорят, что оттуда ничего не исчезает, и казалось бы забытое надо просто разархивировать. И вот это забытое почему-то всколыхнулось под напластованиями более актуальных знаний и вопило: «Не так! Не сейчас! Не время!»

Что не так с «МММ»? Я напряг память взрослого, попытался откопать хоть одного знакомого, который в это был вовлечен, чтобы понять, когда «МММ» стартовало и когда потерпело крах… Без толку. Были какие-то протесты – только это помню. Ни когда, ни где, ни как. Интересно, регрессивный гипноз способен извлечь знания из глубин памяти?

И если сейчас действительно только старт компании, есть несколько месяцев, чтобы прокрутить деньги и неплохо подняться, а вот потом… Надеюсь, успею маму вовремя остановить. Вот только пойду в библиотеку, прочитаю «КоммерсантЪ», узнаю, когда кампания стартовала и сколько есть времени, чтобы в это поиграть.

Если предположить, что мое появление в Москве так сработало, что Мавроди что-то там почувствовал, и «МММ» стартовало раньше, чем в той реальности, откуда взрослый я, то с этого момента все мои знания могут оказаться неактуальными, потому что затронуты глобальные процессы внутри страны, которые сдвинут все остальное.

Я выбежал на улицу, прихватив сумку с подарками. Бежал и не мог надышаться морским воздухом. Настроению не давал воспарить лишь грядущий разговор с друзьями о базе и быках. Ну, чем раньше узнаю детали, тем понятнее будет, что со всем этим делать.

Глава 3. Славяне

Подниматься к Илье было… не страшно, нет – неприятно. Как когда идешь к смертельно больному человеку, не зная, как себя с ним вести, о чем разговаривать. Понятно, что надо держаться, будто ничего не случилось, но гложет беспомощность и непонятно откуда взявшееся чувство вины, которое особенно невыносимо. Вот и сейчас стремно посмотреть в глаза родителям Ильи, как будто это по моему приказу разгромили их квартиру.

Ступенька. Еще ступенька. Задержаться на лестничной клетке, выглянуть в окно, где собрались наши и в свете двух фонариков ждут меня. Один луч голубоватый, второй оранжевый. А я в темноте незаметно проскользнул в подъезд и направился к Илье, потому что, если с ними языками зацепишься – пиши пропало.

Дверь в квартиру Ильи все та же, без повреждений. Палец лег на кнопку звонка. Донеслись шаги, возня, тетя Лора крикнула:

— Илья! Павлик пришел.

Снова шаги, щелчок замка. Дверь распахнулась, и я переступил порог. Илья посторонился, пропуская меня в зал, где всегда работал телик, когда родители дома, а сейчас было так тихо, словно в доме и правда покойник.

Диван на месте. Ни тумбочки, ни телевизора с предметом моей недавней зависти и вожделения — видиком, ни кресла и стола. Лак, покрывающий шкаф, потрескался, словно его били битой или камнями. Одной дверцы нет, вторая покосилась. Стекла частично выбиты, вместо них фанера. Из спальни явился Ян, сказал спокойным голосом:

— Капец я испугался, когда они вломились! С битами! Когда меня там, на рынке, убивали, я так не боялся!

Из кухни вышел Леонид Эдуардович, вполне себе целый, на лице ни ссадин, ни кровоподтеков, только двигался он так, словно у него болела каждая мышца, как после интенсивной тренировки. Придерживаясь за грудь, он сел на диван и откинулся на спинку.

— Телевизор тоже разбили? – спросил я полушепотом.

— Зачем разбивать то, что можно забрать, — спокойно ответил он. – Зал разгромили, сам видишь. Кухню разгромили, побили посуду и стекла в окнах. Две спальни не тронули.

— Кухонный комбайн забрали, — пожаловалась тетя Лора, вынося тарелку одуряюще пахнущих пончиков. – Вот, угощайся. И ребятам возьмите, а то голодные целый день.

— Это получается уже грабеж! – возмутился я. – Причем средь бела дня. И это нельзя так оставить.

Родители Ильи переглянулись. Леонид Эдуардович сказал:

— Есть вероятность, что после заявления в милицию нас просто закопают. Это совершенно отмороженные люди.

— Да! – добавил Ян. – Прикинь, трое во-от таких шкафов!

Каретников-старший продолжил:

— При самом благоприятном развитии событий их задержат. Но деньги у них точно есть, а значит, их быстро выпустят. К тому же это просто так называемые торпеды, за ними стоят серьезные люди, которые не допустят, чтобы их останавливали люди типа нас.

— Думаешь, мы испугались и решили просто утереться? – криво усмехнулся Илья и скрестил руки на груди. – Не-ет.

— Мы жить хотим, — сказала тетя Лора.

— Кто они? – спросил я. — У меня ж мачеха и отец – менты.

Леонид Эдуардович улыбнулся снисходительно.

— Павел, мы отлично знаем твоего отца. Кстати, он на днях звезду получил, так что больше не старлей, а капитан. И он не пойдет против тех, кто стоит выше.

— Так кто они? – повторил вопрос я, непроизвольно сжимая кулаки.

— Объединение «Славяне», в народе называемое «Селюки», — сказал Леонид Эдуардович как по писаному. – Формальный лидер – Петр Славинов, бывший спецназовец. Подельники – тоже военные, исключительно славяне, жители окрестных поселков и небольших городков. В молодости Петр слыл парнем положительным со всех сторон, помогал милиции бороться с преступниками, потому имеет связи в органах. Привычкам своим не изменил, продолжает бороться с группировками, уступающими влиянием и численностью. Все члены его банды отлично подготовлены, умеют обращаться со всеми видами оружия, у них даже АК есть, не говоря про «Макаровы» и гранаты. Промышляют рэкетом, разбоем, похищением предпринимателей или их детей с целью получить выкуп. Раньше группировка ограничивалась поселками, где обложила данью торговцев и хозяев магазинов и ларьков, и небольшими окрестными городками, сейчас, видимо, расширяет зону влияния.

— Беспредельщики, — резюмировал Илья.

Меня насторожило выражение «формальный лидер».

— Погодите. Если есть формальный лидер, значит, имеется и неформальный. Кто он?

— Двоюродный младший брат, подполковник милиции Егор Славинов. Понятно, что всю грязную работу делает Петр, причем чаще всего чужими руками, но информацию и наводки ему дает Егор. Говорят, он уж очень сладко спит и сытно ест, значит, имеет с этого неплохой доход.

Только сейчас я заметил: кто кулаки сжаты так сильно, что ногти впились в ладонь. Пришлось немного расслабить пальцы.

— Нельзя это так оставлять. Ну, что пришли средь бела дня, ограбили, хозяев избили…

Леонид Эдуардович грустно улыбнулся и продолжил:

— В апреле прошлого года «Славяне» выкрали двенадцатилетнего сына некого Филимонова, который занимался фермерством: выращивал клубнику в теплицах, а также разводил скот и кур. Прознав, что у Филимоновых есть деньги, банда решилась на похищение. Сумму запросили небольшую, 2000 долларов, но отец семейства пожадничал и написал заявление в милицию. Парня освободили, троих членов банды арестовали, они получили от трех до пяти лет. Славинов, который непосредственно в похищении не участвовал, остался на свободе.

Хотелось воскликнуть: «Ну вот, видите» — но я почуял подвох и промолчал. Каретников продолжил:

— Спустя два месяца Славинов и приближенные к нему подельники поехали в сауну, а затем в ресторан – как оказалось, чтобы быть на виду и обеспечить себе алиби. В ту же ночь сгорел дом Филимонова, где находилась его семилетняя дочь, двенадцатилетний сын, жена, свекровь. То есть все они погибли, а хозяина семейства нашли повешенным на дереве в огороде. На теле имелись множественные ссадины и следы пыток.

— Беспредел, — кивнул я. – И что дальше?

— Семья Филимоновых перестала существовать, — пожал плечами Каретников. – Все знали, кто за этим стоит, всю банду задержали. Но никого не смогли расколоть. Почуяв безнаказанность, «Славяне» разошлись на полную. На их счету четыре похищение, причем, получив выкуп, заложников отпускали в целости и сохранности, два рейдерских захвата, незаконное завладение имуществом.

— Типа черные риелторы? – уточнил я.

— Да. Ищут дома, где живут одиночки или старики, заставляют подписать договор купли-продажи, камень к ногам – и в море.

Слов, кроме матерных, не нашлось, а ругаться при Леониде Эдуардовиче было неуместно, и он продолжил развивать тему:

— Допустим, я напишу заявление, троих налетчиков закроют, но остальные-то останутся. Они точно попытаются отомстить за подельников и устроят показательную казнь. У нас может сгореть квартира, могут исчезнуть Илья или Ян, либо мой изуродованный труп найдут на помойке. Думаешь, наши жизни – достойная плата за возможность отомстить?

Он, конечно, все правильно говорил, но я отказывался смиряться, каждая клеточка организма вопила, что так нельзя. С моими близкими – нельзя, я не допущу такого! Сдохну, но найду правильное решение, и плевать, сколько на это времени уйдет. Каждый должен получить по делам его.

— Какова численность группировки? – уточнил я.

— Доподлинно неизвестно, сколько там участников. Минимум десять вооруженных человек. Периодически кто-то садится в тюрьму, кто-то выходит. Славинов кукловодит, подполковник его прикрывает.

Леонид Эдуардович посмотрел на меня пристально. Встал, положил руки мне на плечи и заглянул в глаза.

— Что ты задумал, Павел? – Он легонько меня встряхнул. – Не вмешивайся! Не смей! Они нам все равно не по зубам. Переживем. – Каретников окинул взглядом квартиру. – Правда не стоит из-за видика и сломанного ребра рисковать жизнью. Все, забыли.

— Хорошо, — кивнул я.

В идеале сделать бы так, чтобы беспредельщики сами приползли извиняться, все починили и принесли новый видик. Но Леонид Эдуардович прав: я слабее, а если враг сильнее, остается одно: быть коварнее и умнее. А значит – собрать максимум информации о враге и потом думать и принимать решения, а лучше – ждать удобного случая.

— Известно, что будет в нашем подвале? – спросил я. – Передержка пленных?

— Пока никакой суеты не наблюдается, он просто закрыт, — ответила тетя Лора. – Берите пончики!

Только сейчас я вспомнил о том, что пришел к ним не с пустыми руками. Метнулся в коридор, где стояла сумка, достал палку салями, пачку кофе, принес и протянул тете Лоре:

— Вот. Это вам от чистого сердца – как благодарность за то, что поддерживали и подкармливали в трудную минуту.

На глаза хозяйки навернулись слезы. Ян запрыгал вокруг с криками:

— Оба-на! Салями! Круто!

— Спасибо, Паша. – Тетя Лора смахнула слезу, вернулась из кухни с чашками и графином компота.

Я с огромным удовольствием съел пончик, присыпанный сахарной пудрой, сложил в бумажный кулек все, что было на тарелке.

— Это вам, — сказал я, достал «Хроники Амбера», положил на диван. – Читайте.

Ян жадно накинулся на книги, уселся прямо на пол, с упоением перелистывая страницы.

— Вот это круто! Спасибо.

Илья взял книгу из середины стопки, посмотрел на обложку, где был изображен, вероятно, Мерлин в стиле Вальехо.

— Я только две читал. В библиотеке продолжения не нашлось, а потом забыл. На будущую базу возьмем.

— Они твои, тебе и решать.

— Я тоже почитал бы, — добро улыбнулся Леонид Эдуардович. – Люблю такое. Спасибо, Павел!

Рука сама потянулась к пончикам, и я съел второй, потом третий. Можно! Наконец-то можно, с моим образом жизни ожирение мне больше не грозит.

Илья свернул кулек из газеты, сложил туда пончики, и вместе мы спустились на первый этаж, вышли во двор.

— Олэ! Олэ-олэ-олэ! – закричал Рамиль, увидев меня, на него цыкнули, чтобы не шумел – было начало одиннадцатого, многие жители уже спали.

Два фонарика примотали к качелям, на которых качалась Алиса, и небольшое пространство между ними и забором заливал голубовато-желтый свет.

— Народ, родители Ильи мне все рассказали про налетчиков, — поставив сумку с подарками, я кратко пересказал все, что услышал от Каретникова-старшего. – Мне нужна информация о наших врагах: имена, адреса, даже сплетни. Воевать с ними не будем. Пока не будем, но чем больше знаешь о враге, тем лучше ты вооружен…

— Не наши это, ты прав, — кивнул Рамиль. – Но сильные, суки. Подготовленные.

— Как бы местных щемить не полезли, — задумчиво проговорил Кабанов.

— Если полезут – это как раз-таки хорошо. Есть шанс, что они постреляют друг друга, — сказал Илья, развернул кулек с пончиками. – Вот, ешьте.

Угощение разлетелось за минуту. Вжик – и нет ничего, только Борис пальцы облизывает, и Алиса жует с мечтательным видом.

— Теперь от меня подарочек, — сказал я, доставая из сумки пакет с наручными электронными часами. – Такая будет метка у каждого члена нашего клуба.

— Класс! – Лихолетова улыбнулась от уха до уха, застегивая ремешок.

— Вот спасибо! – Памфилов тоже надел часы.

Минута – и они были у всех, кроме меня. Сколько радости, по сути, безделице, тем самым бусам для папуаса!

Пришла пора для адресных подарков. Что нужно парням, я знал, а с девчонками мне по телефону помогала Наташка.

— Саша, это тебе.

Я протянул девушке розовую упаковку туалетной воды «Черутти». Гаечка взвизгнула и принялась распаковывать подарок с остервенелой жадностью. Это была, конечно же, подделка, но, судя по реакции девушки, она получила самый желанный подарок. Алисе достался флакон с нарисованной малиной. Лихолетовой – синяя упаковка Climat, и у нее аж руки задрожали. Одним словом – девчонки.

Распаковав подарки, они принялись брызгаться туалетной водой – клубнично-малиновый аромат смешался с душным запахом взрослой женщины. Девчонки повисли на мне и по очереди поцеловали в щеку, аж сердце зачастило от такого натиска, и мысли с быков перепрыгнули на девичьи прелести. Но вскоре я взял себя в руки.

Друзья столпились вокруг и смотрели голодными глазами – ждали свой подарок.

Димонам я подарил аудиокассеты: пока малоизвестную «Агату Кристи», альбом «Декаданс» и новейшую «Позорную звезду», которая вышла только в июле и еще не раскачалась. Из прошлой жизни помню, что Димоны фанатели от «Агаты Кристи», но случилось это только в конце учебного года. Пусть наслаждаются уже сейчас.

— Что это? – прогудел Чабанов, вертя в руках кассету – крутую, с фирменной обложкой, а не записанную кустарно, на ней была знакомая многим меломанам картинка — черное на красном, алый ромб, похожий на шеврон с белой пятиконечной звездой.

— Группа, жутко модная в Москве. Скоро и у нас ее полюбят. Вы будете теми немногими, у кого она есть уже сейчас.

Клип появился, когда я учился в десятом – это точно отпечаталось в памяти, у меня каждый отрезок жизни связан с песнями, стоило взрослому мне включить их, и оживала не только память прошлого, но и ощущения. И только после него группа станет мегапопулярной.

— Да? – удивился Минаев. – Спасибо, послушаем.

— Потом переписать дашь? – спросил Илья. – Магнитофон выжил, он в спальне стоял.

— Чего бы и не дать? – кивнул Минаев.

Рамилю я привез боксерские перчатки.

— Поздравляю тебя с победой, — сказал я. – Мы все… да и ты сам понимаешь, что это была чистая победа.

Рам сразу же натянул перчатки под завистливые взгляды Гаечки и Алисы.

— Мы без тебя физически деградируем, — выдала Саша. – Тренировать нас некому…

— Да че уж там. Теперь негде трениться, — развил мысль Памфилов и вздохнул. – Ни тренироваться, ни собираться. Вот нафига им подвал? Закрыли – и все.

Я протянул ему модную кепку USA.

— Утешься. Это тебе.

Денчик сразу перестал жаловаться, просиял и нацепил кепку на голову, гордо вздернул подбородок.

Борис, Илья и Ян подарки получили. Кабанову досталась такая же, как у Денчика, синяя кепка USA.

— Завтра в школу придешь? – спросил Рам, боксирующий с невидимым соперником.

— Не, только в понедельник. Хотя нет, вечером попытаюсь, надо дрэка увидеть и договориться о сдаче того, что я пропустил.

Были у меня соображения, куда временно перенести тренировки, но все зависело от разрешения директора школы.

— Давайте уже расходиться. — Кабанов посмотрел на новенькие часы, — а то мать сожрет. Десять двадцать три!

— Да, еще ж вставать в семь. – Лихолетова зевнула так, что казалось – затянуть может в развезшуюся бездну.

Кабанов принялся разматывать проволоку, которой были примотаны фонарики к качелям. Выключил один, сунул в карман, выключил другой. И тут площадку залило ярким светом – во двор въехал автомобиль, и даже так, по фарам было ясно, что это иномарка.

— Козлота, — прошипел Рам, набычившись, впился взглядом в джип, заезжающий во двор. -Это они, быки!

— Уроды, ненавижу! – крикнула Гаечка, Илья на нее шикнул.

Машина припарковалась у второго подъезда, выключила фары. Из салона вышло три силуэта, вытащили мешки из багажника: один, два, три – и потащили в наш подвал, не согнувшись под тяжестью нош.

— Что будет в подвале? – спросил я теперь у друзей.

Все молчали. Тишина стояла гробовая, было слышно лишь возмущенное сопение и шелест листьев. Вот теперь и мне стало обидно до слез. Злость клокотала внутри, хотелось восстановить справедливость здесь и сейчас, но невидимый взрослый положил руку на плечо и посоветовал затаиться и ждать.

— Расходимся, — сказал я. – Никакого геройства!

— Да поняли уже! – Гаечка со всей дури пнула турник и зашипела от боли.

— Неужели ничего нельзя сделать? – Голос Кабанова звучал растерянно.

— Сейчас – точно нет. Позже – кто знает.

На завтра у меня запланирован визит к дрэку, поход в библиотеку – надо выяснить, как давно открылось «МММ», может, и правда в мамином желании купить их акции пока нет ничего страшного. Потом желательно бы к Наташкиному Андрею съездить, спросить про икону и посмотреть, насколько у него все плохо. Теперь к списку дел добавился визит к отцу – ближе к ночи, когда он или Лялина будут дома. Уж они точно должны знать про «Славян» все.

Глава 4. Мой папа - .....!

Я спал, спал и спал. Будто из другого мира доносились шаги мамы, собирающейся на работу чуть свет, потом — Бориса. А я понимал, что никакая сила: ни домкрат, ни трал, ни бульдозер не сковырнут меня с кровать. Вся усталость будто скопилась в веках, поднять их было физически невозможно.

Мама ушла намного раньше, Борис знал, что в школу сегодня я не пойду, и не стал меня будить.

Проснулся я в полдесятого бодрый и готовый действовать. Сил было столько, что казалось, ничто не в силах меня остановить. Итак, планы на сегодня: библиотека, потом, с часу до двух – дрэк. С ним нужно было обсудить аренду спортзала – нам нужна точка притяжения. Нет, без тренировок коллектив не развалится – уж очень мы сдружились, но жаль было терять результаты.

Примерно в три часа дня я рассчитывал прихватить антикварные вещи и навестить зятя, который старше моего отца. Да, мезальянс, но этот союз будто гасит Наташкин буйный темперамент, и она меньше чудит.

Что продукты таскает, конечно, нехорошо. Но понятия не имею, как решить эту проблему. Отчитать и пристыдить? Замкнется и уйдет из дома, будет всем рассказывать, как семья от нее в трудный момент отвернулась. И вроде бы дело благое – помочь сестре материально, но мысль, что моя хрупкая сестренка – локомотив, который тащит взрослого мужика, а мне придется его содержать, вызывала злость и внутренний протест, которые должны быть свойственны родителям. У девочки вся жизнь впереди, а этот мало того, что ворует ее молодость, так еще и проблемы свои наваливает. Не можешь хотя бы прокормить – нечего на юных дев разевать роток. Она же несовершеннолетняя!

Знание, что любовь у некоторых приобретает уродливые формы и скорее напоминает одержимость, отходит на второй план, и теплится надежда, что рано или поздно Наташка бросит своего старикашку. После встречи с Андреем в театре заеду домой перекусить и – к отцу, поговорить о «Славянах». Как там Лао-Цзы сказал? «Если кто-то причинил тебе боль, не мсти. Сядь на берегу реки, и вскоре ты увидишь, как мимо тебя проплывает труп твоего врага».

Вот отец и поможет мне понять, есть ли возможность ускорить процесс падения трупа в реку.

В моем любимом фильме была замечательная фраза монашки, когда главный говнюк ударил ее по щеке: «Иисус учил подставлять вторую щеку. Но, наверное, он просто не встречал таких говнюков, как ты». Далее последовал удар в пах.

Что и куда повернется, пока неясно, одно я знаю точно: не стоит нарываться, но и лапки опускать нельзя.

Потом – суббота, поездка с кофе на электричке в областной центр. Надеюсь, Илья меня подстрахует, все-таки огромную сумму буду везти. Но даже если нет, риск минимален, потому что все клиенты меня знают, у нас более-менее доверительные отношения, и они видели меня в сопровождении здоровенного лба – Канальи. Несколько выездов пройдет прежде, чем они поймут, что я теперь один.

В воскресенье все то же самое, только маршрут другой.

Как жаль, что я так мало помню, и знания мои не привязаны к конкретным датам. Не помню даже, сколько просуществовало МММ: три месяца, полгода, год, два… Скорее полгода-год. То есть в зависимости от того, когда стартовала продажа акций, можно позволить маме порезвиться несколько месяцев, а в феврале вынудить ее все продать. Она как раз добьется, чего хотела, и неплохо заработает.

Так я думал, готовя себе тосты в стиле девяностых: без масла обжарить кусочек батона до золотистой хрустящей корочки, намазать тонким слоем масла и, пока он горячий, положить два ломтика сыра. Приготовить веточку укропа и ломтик помидора. Тут главное – проявить силу воли и дождаться, пока сыр расплавится. Укроп, помидор сверху – и вуаля! В сочетании со сладким кофе – чистый и абсолютный кайф. Корочка хрустит на зубах, соленый мягкий сыр контрастирует со сладостью напитка, а помидор и укроп придают лакомству пикантность.

Как здорово, что теперь я могу есть что хочу и сколько хочу! Все-таки еда – самое доступное удовольствие. Поборов желание сделать еще бутербродов и объесться, я побежал в библиотеку. Сперва – в нашу, расположенную в пяти минутах ходьбы от дома.

Библиотекарша отчитала меня за то, что я не в школе, и сказала, что «Коммерсантъ» они вообще не выписывают. Чтобы вхолостую визит не пропал, я спросил, есть ли «Хроники Амбера», последние книги. Оказалось, что были только две, но первую не вернули злые люди, потому вторая – только в читальном зале.

Пришлось мне ехать в центр, потому что, если сейчас пойду в школу, надо будет сидеть на уроках. Отправился я туда на автобусе – мопед рискованно надолго оставлять без присмотра, а в библиотеку его закатить не дадут. Вышел на конечной, возле рынка, где все было по-прежнему: роился народ, орали зазывалы, старушки продавали зеленые шары маклюры – для суставов, от геморроя, импотенции, слабоумия и порчи. Самое смешное, что эта маклюра в ста метрах от рынка растет, падает на дорогу, и машины давят плоды колесами.

Виноград у торговцев еще был, а также изобиловали груши и яблоки, а вот инжир в наших краях уже не спел – похолодало. Зато на подходе хурма, и она здорово разнообразит наш с дедом ассортимент, ведь то, что продавалось на московских рынках, есть было невозможно.

Возле главного входа в рынок, который с другой стороны, наверняка уже стоял на посту тезка-валютчик. Проведать его, что ли? Узнать, последовал ли он совету не поддаваться панике по время событий Черного октября? А заодно дам ему команду скупать ваучеры. Нет, рано. Это надо делать, начиная с апреля, когда инфляция разгуляется.

Решив отложить встречу с Павлом до субботы, когда придется менять доллары, я двинулся к библиотеке Прошел метров сто, и тут мне на глаза попались два натужно улыбающихся паренька, они напоминали одуванчики: один сдутый, второй – со светлыми волосами, торчащими в стороны. На обоих, как жилеты, были надеты огромные таблички: «МММ», ждем вас! Мы рядом!» – и зеленая эмблема в форме яйца с тремя веселыми буквами.

Так… Похоже, библиотека мне больше не нужна.

Я подошел к пареньку справа, с одуванчиком на голове, и сказал:

— Привет. Вы же «МММ» рекламируете, да?

Парни закивали, синхронно перетаптываясь с ноги на ногу.

— А где тут пункт продажи ваучеров?

Оба так же синхронно кивнули на универсам, и ответил парень, бритый наголо:

— Пока там. Стоит будка сразу за входом, увидишь.

— Спасибо. А как давно пункт открылся? – уточнил я, не особо рассчитывая на ответ.

— Да фиг знает, — дернул плечами одуванчик. – Мы тут толькопятый день стоим.

— Ясно, спасибо.

Я направился к универсаму, вошел внутрь. Парень не обманул: возле входа стоял маленький ларек с эмблемой «МММ», похожий на те, где продавали билеты «Спортлото», весь обклеенный Леней Голубковым, Мавроди и графиком, где вместо цифр – сапоги, шуба, автомобиль. Акции желали купить две замызганные тетушки и школьник, примерно мой ровесник.

Метрах в десяти от ларька работал сварщик, монтировал железный каркас, где угадывался дверной проем. Я пристроился за школьником. Очередь двигалась медленно, женщина-кассир долго объясняла второй тетушке, не решающейся расстаться с деньгами, что акции стремительно набирают в цене, завтра дороже, чем вчера. И дальше в том же духе. Наконец ликбез закончился, покупательница, разинув рот, уставилась на листок с курсом купли-продажи акций, прикрепленный над окошком: покупка 5300, продажа 5350. Смотрится все, как курс обмена валют, и можно рассказать экономически неграмотному человеку, что эти 50 рублей разницы и есть то, что обеспечивает фантастический рост цены акций.

Паренек передо мной приобрел ваучер и понес его перед собой, как флаг, блаженно улыбаясь. Наверное, разбил копилку, все сбережения выгреб.

— Здравствуйте, – сказал я в окошко. – Скажите, а как давно открылся этот пункт купли-продажи?

Наверное, это был самый глупый вопрос, который услышала продавщица, распахнула глаза. Но все-таки ответила:

— Недели три как.

— Спасибо, — кивнул я и удалился, чем привел ее в замешательство.

Значит, в Москве торговля ваучерами началась примерно полтора месяца назад – гораздо раньше, чем я приехал спасать деда. Очень, ну просто чертовски интересно! Значит, я путаюсь в датах, а не реальность так стремительно меняется. А еще это значит, что на обогащение у мамы есть в худшем случае два месяца, в лучшем – четыре. Правильнее ориентироваться на два.

Спросив у прохожего, который час – двенадцать двадцать — я, обходя рынок по дуге, направился к своей остановке мимо стихийных торговых рядом, дивясь ценам. Виноград – в среднем четыреста (нам сдают оптом по 250). Груши – столько же, яблоки так вообще по сотке, но в Москве свои есть, и они дешевые, перепродавать их нет смысла: больше замучаешься все это таскать.

Взгляд зацепился за знакомую фигуру стоящего спиной мужчины, его под руку держала щебечущая блондиночка в беретике и короткой клетчатой юбке и спортивной олимпийке. Мужчина повернул голову, и я узнал отца. Он знатно раздобрел, и на бритом затылке появились складки.

Я мотнул головой — а вдруг показалось? Думал, девчонка, которая ему в дочери годится, случайно его так взяла, скоро она отстранится, будет держать дистанцию, но нет! Папаня положил пятерню на ее задницу и сжал пальцы. Девочка захихикала.

Сердце затарабанило, казалось, в горле, меня захлестнуло возмущение. Первым желанием было поравняться с ними и прямым текстом спросить, как здоровье Анны, не мучает ли ее токсикоз. Но есть ли у меня право так делать? В конце концов, он не матери моей изменяет, а Лялиной, с которой они даже не расписаны.

Женщине, которая от него беременная, и Мартыновых в апреле или мае станет больше, даже если отец не даст ему свою фамилию, и мелкий останется Лялиным.

Стало отвратительно. Вроде бы сын за отца не отвечает и все такое, а чувство, как будто я как-то причастен к его поступкам. Не сходя с места, я проводил взглядом счастливую парочку.

Девчонка висла на моем родителе и щебетала. Он цвел и пах, как бордовая георгина, которую он купил девочке. А ведь мне не за Лялину больше обидно, а за вот эту дурочку – из-за ассоциации с Наташкой. Наверняка мечтает вырвать свое сокровище из лап мегеры-жены. Потом забеременеет и тоже перестанет быть нужной, а алиментов не дождется, сама тянуть будет ребенка.

А ведь скажи все как есть, пытаясь её уберечь – не поверит.

Настроение испортилось. Вспомнился кадр из известного фильма, как мальчик плачет, бьет подушку и орет: «Мой папа – м****к!»

Стоя на остановке, я запрокинул голову, глядя на ярко-синее небо с круглыми облаками с плоским низом, словно их кто-то слепил из ваты и положил на прозрачное голубое стекло. Все-таки как у нас на юге хорошо! Конец октября, а достаточно олимпийки, чтобы не замерзнуть, и то только утром и вечером, сейчас температура точно выше двадцати.

Но еще неделя-две – и на город обрушится ураган небывалой разрушительной силы, который войдет в историю. Будут падать деревья, рваться провода, летать крыши домов, а возле сядут на мель оледенелые корабли, прибитые к берегу штормом. С +20 температура опустится до -10, я помню этот ураган так, словно он был вчера, но точные даты стёрлись из памяти.

В школу я приехал в начале второго, шестой урок еще не закончился, и школьные коридоры будто замерли в ожидании звонка, чтобы взорваться детскими криками и топотом спешащих домой учеников, только в курилке во дворе, возле здания, где проходили уроки труда, кучковались малолетние курильщики.

Я направился к директорскому кабинету, обогнув стенд со стенгазетой, где наконец увековечили Бориса с кистями и холстом, а также запоздало поздравляли Рамиля со вторым местом в турнире. Причем десятиклассники, которые эту газету делали, не особо заморачивались: нарисовали тела в стиле «палка-палка-огуречик», а головы просто наклеили, вырезав из фотографий.

На стук в дверь ответила секретарша Аллочка:

— Да-да, входите.

На секунду меня сковал страх пред лицом начальствующим. Я быстро его пересилил и переступил порог, кивнул на дверь дрэка.

— Здравствуйте. Геннадий Константинович у себя? Можно к нему?

— Здравствуй, Павел, — улыбнулась она, покосилась на дверь. – Он сейчас занят. По какому ты вопросу?

Занят, значит. Ладно…

— По вопросу аренды помещения, стоящего на балансе школы, — вернул улыбку я. – Дело безотлагательное. Я подожду, сколько надо.

Аллочка, рассчитывающая меня быстро отшить, растерялась.

— Срочное, значит? – Она встала, постучалась к директору и крикнула: — Геннадий Константинович! Тут к вам Мартынов Павел. Говорит, срочное дело.

Дрэк что-то буркнул, и секретарша, разобрав в реплике утвердительный ответ, мне кивнула.

— Входи, Павлик.

Пошлет, не пошлет? Как бы поубедительнее ему все объяснить… Еще полсекунды сомнений, и я в кабинете дрэка. Увидев меня, он отодвинул журнал, сплел пальцы рук.

— Ну, здравствуй, Павел. Что стряслось?

Я подвинул к его столу массивный стул.

— Можно присесть? Двумя словами я не ограничусь.

Дрэк заинтересовался, шевельнул лысыми надбровными дугами.

— Ну, давай. Выкладывай.

— Начну со школьных дел. Я пропустил две недели, как решить с пересдачей? Справки от врача у меня нет, потому что я был в Москве, нужно было помочь деду, который попал в больницу в результате ограбления и не мог ходить.

Директор нахмурился.

— Достаточно будет объяснительной от матери. Но – убедительной объяснительной. Но ты ведь не за этим пришел, такие вопросы решаются с учителями в индивидуальном порядке.

— Вы проницательны, — сказал я и начал издалека: — Вы, наверное, заметили, как выросла успеваемость учеников 9 «Б». Так ведь?

— Допустим, — заподозрив неладное, насторожился он.

— Все дело в том, что мы практически всем классом собирались в подвале, тренировались и делали уроки, подтягивали отстающих, развивались физически. Именно благодаря этим тренировкам Рамиль выиграл на турнире.

— Молодцы, одобряю. Но это не объясняет, почему ты здесь.

— Пока я был в Москве, наш подвал захватили бандиты, повесили замок. Туда теперь не попасть. И я пришел к вам за помощью. Пока найдем новое пристанище, хотелось бы продолжить тренировки, а, кроме нашего спортзала, делать это негде. Мы очень ждем ваше одобрение и очень на вас рассчитываем.

Я сделал лицо, как у кота из «Шрека». Дрэк крякнул, поскреб лысину. Еще раз крякнул, скосил на меня глаза и заерзал на стуле. Ощущение было, словно он хочет о чем-то попросить, но стесняется. Придется ему помочь.

— Понимаю, что это дополнительные хлопоты. Нас нельзя оставлять без присмотра, нужно как-то оформить, например, кружок бокса… Потому, если нужно что-то для школы, мы с радостью это сделаем. Или скинемся на необходимое.

Захотелось передернуть плечами от «в конце года скинуться на окна». В нашей школе поборы начались, когда я учился в десятом классе. Каждый год мы собирали деньги то на новые окна, то на занавески, то на столы. Но занавески купили только раз, второй раз хватило лишь на краску, а потом, когда воцарилась Джусиха, Боря жаловался, что в классах ничего не менялось.

Дрэк водрузил на нос круглые очки в толстой черной оправе, потер переносицу, снова посмотрел на меня, и в его взгляде появилась заинтересованность.

— Я подумаю, — сказал он.

— Мне можно рассчитывать на утвердительный ответ? – улыбнулся я.

— Это очень вероятно, — обнадежил меня он.

Что сделать, дабы приблизить его согласие? Как здорово было бы, если бы этот разговор вел кто-то взрослый, например, мой отец, будь он нормальным. С ним дрэк вел бы диалог на равных.

— И все-таки…

— Спортзал, — воздел перст Дрэк. – Там косметического ремонта не было уже очень-очень давно. Краска со стен слезла, пол облупился, маты порвались, а финансирования нет!

— Не вопрос! – просиял я. – Одна просьба: составьте смету, чего и сколько надо. Мы это все закупим, и завтра приступим…

— Не пори горячку, — осадил меня Геннадий Константинович. – Пока все закупите, полдня пройдет. Столько же займет подготовка. Если заниматься покраской в воскресенье, зал не успеет проветриться к понедельнику. Вот на каникулах – самое время. Если вы это сделаете, зал в вашем распоряжении три раза в неделю с восемнадцати до девятнадцати.

— До двадцати, — попытался торговаться я. – Вам не принципиально, нам важно.

— Хорошо. Единственное условие: с вами должен быть взрослый, который возьмет на себя ответственность за вас. Пусть он приходит в понедельник, договоримся, подпишем договор и – занимайтесь на здоровье.

Хотелось возразить, но я поставил себя на место дрэка и понял, что он прав: случить с нами что, это подсудное дело. Придется уламывать физрука, чтобы оформил кружок и приходил в условленное время нас пасти, но не мешать. Учитывая тотальное обнищание народа, лишняя тысяча ему не помешает.

— Спасибо, Геннадий Константинович!

Откланявшись, я побежал домой – поужинать, потом – к Илье, обзвонить клиентов перед завтрашним питчингом кофе, и только потом – в театр к Андрею, прихватив антикварные вещи, и лишь потом разговаривать с отцом о «Славянах».

При мысли о том, что увижу его, стало тошно. Лучше бы его не было дома, Лялиной и ее связей будет достаточно.

Глава 5. Закулисье

В театр я ехал на автобусе, потому что на мопеде был риск повредить фарфоровую лампу, да и в театр его закатить не дадут, а в прошлый раз чуть там не угнали моего Карпа.

Представляя встречу с Андреем, взрослым мужиком, который объедает мою семью, я сам себя накручивал. С одной стороны, надо узнать реальную стоимость керосиновой лампы и старинной иконы, а значит, ссориться с зятем нельзя, с другой – следовало как можно скорее пристыдить его, что сидеть на шее малолетней девчонки – последнее дело.

В холле театра мне встретилась тонкая совершенно седая бабуля, при макияже и с маникюром, с волосами, уложенными в старомодную прическу и убранными под дымчатый газовый платок. Такой даме разве что пожилую графиню играть, но никак не тащить ведро и швабру. Нет, слово «тащить» не подходит – она несла все это гордо, с таким достоинством, что я не выдержал, подошел к ней и спросил:

— Извините, вам помочь?

Не то чтобы я хотел помогать – само так получилось. Поставив ведро, она повернулась ко мне, посмотрела по-доброму и произнесла хорошо поставленным голосом:

— Спасибо, молодой человек. Чем тут поможешь?

Ведро было полно на треть. Я замешкался, и пожилая женщина воспользовалась моментом, поделилась:

— Театр умирает. Стареет и умирает – совсем как человек, который никому не нужен. Как всеми забытый актер. Зарплаты третий месяц нет, на энтузиазме работаем. И гардеробщиками, и уборщиками. Хорошо, хоть пенсия у меня. Да что это я, у нас и ставок-то нет.

— Вы актриса? – уточнил я. – Это видно.

— Заслуженная артистка, — сказала она с печалью – то ли потому, что я ее не узнал, то ли оттого, что приходится влачить жалкое существование. – А раньше, при Брежневе, в Кремль ездили! И на гастроли по всей стране!

Зато окончательно стало ясно, что Андрей сидит без денег, и, да, Наташка его содержит. Я спросил, где находится декоратор.

— Цеха у нас тоже нет. Декоратор, он же бутафор работает за сценой справа. На чистом энтузиазме! Золотой человек Андрей Андреевич. Он сейчас должен быть там.

Человек, может, и золотой, но его женщина – несчастнейшее создание.

Поблагодарив заслуженную артистку, я вошел в зрительский зал, погруженный в полумрак. В тишине, плотной, как бордовые сценические занавески, стучал молоток, звук множился эхом. На этот стук я и направился, поднялся по ступенькам на сцену.

Я ошибся: стучал не молоток, а топорик, которым Андрей забивал гвозди в трон из фанеры и палок. Вокруг валялись обрезки фанеры, картон, у стены сложили нарисованные на картоне избы и деревья: стволы отдельно, кроны отдельно. Увлеченный работой, Андрей меня не замечал. Пришлось его окликнуть:

— Привет.

Вроде негромко сказал, но Андрей вздрогнул, распрямился, выронив топорик – он упал обухом на ногу. Закусив губу, мой престарелый зять зашипел, запрыгал на одной ноге, подтянув колено ушибленной к животу.

— Извините, не хотел напугать. Вы прошли тест на…

Прыгая, Андрей с трудом удержал равновесие и едва не развалил будущий трон.

— Джентльменство, — закончил я.

Мои слова подействовали, как лед на ушиб. Андрей сразу забыл о боли и спросил:

— Почему?

— Только истинный джентльмен, споткнувшись о кошку, назовет ее кошкой.

Андрей рассмеялся, хохотал он от души, невозможно было не разделить его веселье.

— Хорошо сказал! Что это у тебя? – Он кивнул на упакованную керосиновую лампу, которую я держал, как жезл.

— Антикварные вещи. Наташа сказала, вы разбираетесь.

Положив на трон икону, тоже упакованную, я развернул лампу.

— Сказали, что это девятнадцатый век.

Андрей взял лампу, затаив дыхание, повертел в руках, задышал, словно касался груди женщины, которую всю жизнь добивался.

— Какая красота! Откуда она у тебя?

— В Москве на барахолке купил. Что думаете?

— Фарфор… а роспись какая! А ковка! – Он погладил медную девушку. – Произведение искусства!

— Вердикт?

— Не скажу, — мотнул головой Андрей. – Но видно, что вещь дорогая. Есть один ростовщик знакомый, могу ему показать. – Он посмотрел, будто извиняясь: — Хочешь – вместе пойдем. Если ты пойдешь один, обманет. Меня не обманет, мы друзья.

Вспомнилось, как я-взрослый шутил про южный сервис: одни и те же услуги стоят по-разному. Есть цена для всех, а есть – для своих, по-братски. То есть в два раза дороже. Внешность Андрея так и вопила: «Вот он я, обмани меня! Ну пожалуйста!»

— Сколько дали бы, если б были перекупщиком?

Андрей надул щеки и шумно выдохнул. Поскреб темечко, мотнул седой лохматой головой.

— Долларов сто минимум… Нет, больше. Намного больше, если она импортная. За сколько купил?

— Меньше, чем за сто, — уклончиво ответил я. – Причем намного.

Делим на два и убираем ноль.

Приставать с расспросами Андрей не стал, ходил, держа лампу, как младенца. Споткнулся о распиленную доску и отдал предмет старины мне.

— Фарфор потемнел, можно что-то сделать? – спросил я.

— Элементарно! Я сам могу.

— Но я пришел не из-за нее, есть еще кое-что.

Я развернул икону. Андрей спикировал на нее коршуном, перевернул обратной стороной, и у него задрожали руки.

— Господи-божечки! – Он провел пальцем по полуразрушенной рейке, скрепляющей деревяшки. – Шестнадцатый век как минимум.

— Как ты узнал? – поинтересовался я, от волнения переходя на ты.

— Краски. Кажется, в восемнадцатом веке использовали масляные, а тут – нет. И вот эта реечка, шпонка, тонкая и плоская. В разное время использовались разные. Господи, да от нее не осталось ничего! Позже они стали другими.

— Там силуэт мужчины. Кто это? Иисус?

— Кто-то с книгой. Может, и Иисус… Хотя нет, вроде не похож. – Андрей прищурился. – Но точно не Богородица. Да кто угодно может быть. Имя святого, увы, затерто. Любой христианский святой – это прежде всего книжник, священная книга – символ, понимаешь? Часть его самого.

Я потер лоб и спросил:

— Думаю, мало кто из них был грамотным.

— Говорю же – символ! – то ли возмутился, то ли обиделся он.

— А можно ее восстановить? Осветлить, чтобы хотя бы образ был узнаваемым.

— Можно. И это не так сложно, как кажется, — обнадежил меня он. – Есть знакомый реставратор… Да я и сам могу, это чистая химия… Но не рискну: опыта мало.

Ненадолго задумавшись, Андрей сказал виновато:

— Но он бесплатно работать не будет.

— Не вопрос. Узнаешь у него, что почем?

— Это же надо! Она бесценна! – Будто не слыша меня, он вскинул голову. – Четыре века! Ты представляешь, что видела эта икона, что она может рассказать?

Как-то не по себе стало: для кого-то это святыня, а для меня – просто дорогой предмет. Да и для Андрея – святыня. Не потому, что он верующий, а оттого, что знает истинную цену таких вещей, и она измеряется не деньгами.

Он и сам по роду своей деятельности был немного художником, немного плотником, но – творцом. Я не спешил забирать икону, Андрей – не торопился с ней расставаться.

Наконец вернул ее.

— Я спрошу у реставратора. Потом, если не доверяешь мне, пойдем к нему вместе, и пусть работает под присмотром, а то мало ли.

— Дело не в том, доверяю или нет. Если она действительно ценная… В наше время убивают и за сто долларов. Но ты узнай, да.

Андрей забыл о своей работе, заходил по сцене туда-сюда. Никакой актер не сыграл бы лучше вдохновленного и озадаченного человека. Казалось, мир перестал для него существовать.

— Если он возьмется, — сказал я, — договаривайся на вечер любого дня, часов на девять. Попрошу кого-нибудь сурового и внушительного тебя подстраховать.

На ум пришел разве что Каналья, и я поймал себя на мысли, что он единственный взрослый мужчина, которому можно доверять на все сто процентов.

— Это… это фантастика! – с придыханием проговорил он. – Ты нашел больше, чем клад! Вот это я называю везением!

Я неспешно упаковал икону, потом – лампу и подумал, что это самые ценные вещи в нашей квартире. Но переживать о их сохранности вряд ли стоит: если залезет какой наркоман, то вынесет в первую очередь телик и кастрюли. Может, вещами прельстится, а антиквариат сочтет хламом. Только если Андрей кому-то похвастается, вот только тогда воры нагрянут конкретно за иконой и лампой. А ведь он наверняка разболтает! Потому я сказал:

— Андрей, никому не говори, что эти вещи мои. Чьи угодно, придумай что-нибудь, но обо мне или о моей семье – ни слова.

Зять на долю секунды остолбенел, кивнул, как болванчик, и я понял, что сделал – внушил ему, и, похоже, успешно. Промелькнула мысль внушить, чтобы забыл Наташку, но я отогнал ее. Может, лучше внушить, чтобы устроился на работу, где платят, и слез наконец с шеи малолетки?

— Вам тут деньги задерживают? – осторожно поинтересовался я.

Вместо ответа он тяжело вздохнул.

— Не просто задерживают – хуже! Тут нет ставки «актер», представляешь? Все они – энтузиасты, работают кто где, вечером собираются на репетицию. Я и сам думал бросить, но как? – Он обвел сцену театральным жестом. – Что будет, если все пойдут торговать на рынок? Не останется ни учителей, ни врачей, ни милиционеров, ни нас. Наши актеры – те люди, на которых держится то хорошее, что осталось. Как долго продержится – вопрос. Но мы постараемся, чтобы — подольше. А там… наверное… Нет, должен появиться свет в черноте, нельзя же все время так.

— Конечно появится этот свет, — обнадежил я Андрея. – Но не завтра и не через год. Лет через десять.

Он смолк и сделался маленьким, жалким, и я понял: лишить его театра – все равно, что медленно убить. Но можно ведь совмещать театр и другой вид деятельности, уж на еду точно будет хватать.

— И еще, — сказал я. – Разговор между нами, Наташе – ни слова, договорились?

Он кивнул, и я продолжил:

— Наташа ворует дома еду. Это неправильно, когда шестнадцатилетняя девочка…

Другой бы пошел в отказ – типа, ничего не знаю. Андрей начал менять цвет, маскируясь под занавески. Сперва покраснели его глаза, потом – нос, шея, щеки, и он залился краской, сел прямо на сцену, зажмурившись и сжав переносицу пальцами. Хоть картину пиши: Отелло, терзающийся после удушения Дездемоны.

Зато я увидел, что у этого человека совесть больше него самого, и она не позволит и дальше так поступать, сожрет.

Мне много ему хотелось сказать, но теперь было ясно, что он и сам все понимает. Возможно, раньше не хотел верить в очевидное, ведь Наташка – лицедейка, и что угодно могла ему наплести. А теперь реальность обрушилась со всей своей беспощадностью.

Что делает ему честь, оправдываться он не стал, просто сказал:

— Я подумаю, как это можно исправить. На худой конец и правда на рынок пойду.

Пару минут мы молчали. Наконец Андрей успокоился и, стараясь не смотреть мне в глаза, пробормотал:

— Хочешь, я расскажу, что тут у нас? – Он будто хотел отвлечь меня от неприятного разговора, схватил длинную палку, оплетенную разлохмаченной бечевкой. – Смотри, это пальма. Точнее ствол, правда, как настоящий? Наташа придумала, для «Курортного романа», эту пьесу написал местный драматург. А вот листья. Правда, как живые? А ведь можно было бы просто нарисовать деревья, но так есть эффект присутствия. И вон, видишь, дома? Мы собирали картон, скрепляли листы между собой. И получилось, как в Ялте, и колоннада эта… Там, в Крыму есть такие беседки. У нас негде это хранить, в здании давно не было ремонта, и все разборное. Причем я так придумал, чтобы потом можно было комбинировать детали и делать новые декорации из старых.

Он бегал от декорации к декорации, рассказывал об их истории, и театр оживал, казалось, теперь мы актеры, а все персонажи, которым дали жизнь на этой сцене, расселись в полумраке и наблюдали за нами. Вскоре Андрей так увлекся, что забыл о недавнем неприятном разговоре. Его воодушевление передалось мне. Пять минут, и я, забыв о делах и заботах, с интересом слушал про новых и старых актеров этого театре, про Софию Львовну, которая когда-то блистала на гастролях, ее знали во многих городах Союза, а теперь талантливая актриса вынуждена мыть пол и, когда не играет, бесплатно работать гардеробщицей, как и многие другие актеры.

Рассказывал, что Людмила Никифоровна, тоже заслуженная артистка, – швея, и все костюмы шьет за свой счет, потому что неплохо зарабатывает, особенно – перед выпускными. А еще у нее талант находить спонсоров среди новых русских, но ради этого в современных постановках приходится вводить эпизодических персонажей и называть именами меценатов или – благодарить их со сцены. Если бы не этот источник дохода – точно пропали бы.

Андрей вызвался проводить меня до выхода, я поначалу спешил, но в коридоре сбавил шаг и остановился у стены с развешанными портретами актеров. София Львовна белозубо улыбалась с фотографии, где ей было лет тридцать. Роскошная брюнетка с пухлыми губами и газельими глазами.

Очень хотелось найти Людмилу Никифоровну, актрису, которая, чтобы выжить, работает швеей. Вот она, полная женщина с исконно русским добрым лицом. Эдакая всеобщая мать.

Когда я возвращался домой, уже стемнело.

Теперь надо к Илье, чтобы позвонить клиентам насчет кофе, а потом – в гости к отцу.

Вспомнились слова Андрея, что, если все пойдут на рынок, не будет учителей, врачей, милиционеров, актеров… Но не ментов. Менты в нашей стране смогут урвать свое при любом раскладе.

Друзья, по многочисленным просьбам сегодня же будет и вторая глава, большая. Но чуть позже: редактирую.

Глава 6. Менты, торпеды и все-все-все

Пятерым клиентам, которые покупают у меня кофе, дозвониться не удалось. У шестерых телефоны дома отсутствовали, и с ними было не связаться. Те, кто взял трубку, а их было семь человек, проявили заинтересованность, и лишь одна дама возмутилась тем, что я поднял цену. Остальные восприняли информацию лояльно, все они занимались оптовыми закупками и представляли масштабы инфляции. Но на всякий случай я проводил ликбез по экономике, предупреждал, что это не последнее увеличение цены.

Видимо, я так грамотно излагал, что две дамы пытались со мной заигрывать по телефону – видимо, представляли, что говорит Каналья – ну не мелкий же, откуда ему все это знать?

В общем, есть надежда, что завтра уйдет целый пак.

Закончив с обзвоном, я договорился с Ильей о завтрашней поездке в областной центр. Решили добираться на электричке, потому что сто километров на мопеде туда и обратно, да вдвоем – слишком рискованно.

После я забежал домой за мопедом, стоящим на балконе, чтобы поехать к отцу. Прошмыгнул мимо Наташки, лежащей на диване и что-то читающей под бормотание телевизора.

— Павлик! – крикнула мама из кухни. – Опять ты в бегах, как гончая. Уж забыла, как ты выглядишь.

Пришлось возвращаться. Довольная и румяная мама суетилась у плиты.

— Будешь макароны с отбивными? Бабушка нас просто спасает! Вся морозилка мясом забита.

Не дожидаясь ответа, мама принялась накладывать мне макароны, поставила на стол, рядом с оладьями. Посыпала укропом, полила подливкой. От ароматов закружилась голова.

— Просто праздник какой-то! – я потер ладони и, прежде чем приступить к ужину, сменил тему: - Кстати, я подумал про «МММ».

Мама замерла, уселась напротив, буравя меня жадными глазами.

— Можно брать, — дал добро я. – За виноград я тебе деньги выплачу, может, сверху накину. Но есть одно условие.

— Какое? – От возбуждения она начала притопывать.

— Через два месяца все продать и забыть об «МММ».

— Почему? – округлила глаза мама.

— Давай я поем и объясню, хорошо?

Она кивнула, подперла голову рукой и с любовью смотрела, как я ем. То ли и правда в ней проснулась любовь ко мне, то ли случилось что-то хорошее, чем она не хочет делиться.

Отбивная таяла во рту. Все было таким вкусным, что ел бы и ел. И мой прожорливый организм требовал еще и еще, но я заставил себя остановиться. Ему только дай волю, и через пару месяцев я снова пухляш. Еще ж оладьи с абрикосовым вареньем, м-м-м!

Поужинав, я блаженно закрыл глаза. Посидел так немного, сходил в спальню за листком бумаги и карандашом, сообразил, что Бориса нет.

— А где Боря? – спросил я, возвращаясь на кухню.

— На рисование поехал. Скоро должен вернуться. Так почему надо продавать акции, если они так стремительно дорожают?

— Это тебя не настораживает? – поинтересовался я. – Все обесценивается, зарплаты не платят, заводы банкротятся, а эти акции растут в цене. Разве не подозрительно?

— Ну-у-у… Там же разница курса. Продаются они по одной цене, а покупают их по другой.

— Я видел курс. Разница – пятьдесят рублей. Смотри. – Я нарисовал круг. – Допустим, это сто человек. Они акции купили по пять тысяч. Вот этот круг – сто человек, продавшие акции по четыре тысячи девятьсот пятьдесят. Умножаем сто на пятьдесят, получаем пять тысяч. Достаточно ли этого, чтобы обеспечить такой стремительный рост? Еще ж надо заплатить за аренду помещений, зарплату сотрудникам выплатить.

— Но там же не сто человек! Сотни тысяч.

Я произвел те же расчеты и сказал:

— Допустим, сто тысяч человек в день покупает акции по пять тысяч и столько же продает по четыре девятьсот пятьдесят. Доход компании – пять миллионов в день. А акции в день на столько дорожают?

— Обещают тысячу процентов годовых минимум. Курс увеличивается раз в две недели.

— То есть в месяц цена удваивается. Была тысяча, прошел месяц, и вот уже две. Так?

— Ну да. Но в реальности больше дорожают. Продавали за три, и вот уже пять! А в Москве вообще поначалу — по тысяче. Представляешь, сколько вовлечено людей!

— Берем сто процентов в месяц. Пять миллионов умножаем на тридцать дней в месяце. Получаем сто пятьдесят миллионов – месячный доход компании. Но у нас есть сто тысяч, которые ежемесячно покупают акции, причем по цене, выросшей вдвое. Какую сумму должна выплатить компания этим людям? Пять тысяч – столько заработает каждый, кто купил по пять, а продал по десять через месяц – умножаем на сто тысяч. Пятьсот миллионов компании надо им выплатит. Видишь?

— Это доход в месяц, - Я обвел 150 000 000.

— А это надо заплатить тем, кто продаст акции через месяц. - Я обвел 500 000 000.

Мама схватилась за покрасневшие щеки, округлила глаза и почесала лоб, свела брови у переносицы, пытаясь понять, где ошибка в расчетах, ведь ей так красиво рассказали, что такой рост цены акций – нормально, а ничего не бьется.

— Причем эти пятьсот миллионов надо отдать в день! А если в месяц, то сумма получается вот такая. Пятнадцать миллиардов. Еще раз говорю, расчет не стопроцентно точный, ты можешь пересчитать.

— И где они их берут? – развела руками мама.

Я аж на стуле подпрыгнул, щелкнул пальцами.

— Бинго! Правильный вопрос! Откуда деньги? Сама-то как думаешь?

Едва не плача, мама развела руками.

— А я тебе расскажу. То, что принесли эти, - я ткнул в кружок, обозначающий покупателей, - отдают тем. – Ручка уткнулась в круг-продавцов. – И что-то оставляют себе. В конце концов тем покупателям, что придут месяца через два-три, выплачивать дивиденды будет нечем, пузырь лопнет, и они останутся ни с чем. Но те, кто был в начале запуска лохотрона, обогатятся. Так что будь в начале. А потом все продавай.

У мамы стало такое лицо, словно она кого-то похоронила. Неужели дошло? Похоже, таки да.

— Это ж как Поле Чудес в Стране Дураков. Закопай свою монетку, вырастет денежное дерево. Тебе в лунку даже медячков подкинут – смотри, как колосится! А потом, когда ты почувствуешь себя в безопасности и закопаешь все свои золотые, всё отнимут. Такой вот крекс, пекс, фекс или как там.

— Поняла, — кивнула она. – Значит, не надо связываться?

— Еще как надо! За два месяца ты увеличишь сумму в четыре раза, а то и больше. Так что бери. Но, когда я скажу. Продавай. Сколько у тебя акций?

— Четыре.

— А брала почем?

— Три пятьсот. Получишь шестьдесят. Суммы, на которые купишь акции сейчас, увеличишь в четыре раза. Потом дело свое откроешь, подумаем какое. А те, кто не успел продать акции, пожадничал, будут локти кусать.

Мама немного воспрянула, вернув надежду на быстрый заработок, улыбнулась.

— Откуда ты все это знаешь?

— В Москве с соседским парнем познакомился, он на экономическом учится. – Я встал из-за стола. - Спасибо за ужин, он был великолепным!

— Я рада…

И тут вспомнилось кое-что еще.

— Ма, нам позарез нужен телефон. Тебе задание: узнать, что нужно, чтобы он появился у нас дома.

Думал, будет выть и жаловаться, что ее напрягли ненужным делом, но нет, снова улыбнулась, кивнула.

— Хорошо, сделаю.

Я покосился на нее с недоверием. Что с ней? Вечное недовольство сменилось позитивным настроем. Наконец вышла из ипохондрии после расставания с отцом? Или это обычные перепады настроения, какие бывают у женщин? Знала бы она, от кого избавилась!

А вот мне нужно к нему. Потому я еще раз похвалил ужин, спустил застоявшегося Карпа во двор и покатил к общежитию, где живет отец.

Там будто время остановилось: то же унылое здание, те же алкаши на пороге, тот же прогорклый застарелый запах еды в коридорах и – людские голоса, как в чистилище: детский плач, истеричный женский визг, пьяное бормотание, бормотание телевизоров, доносящееся из-за дверей комнат.

Сперва я постучался к Лике.

— Кто? – раздраженно спросила она.

— Сова открывай, медведь пришел! – проговорил я.

— Пашка, ты, что ли? – Лика распахнула дверь – свежая, румяная, в розовом халатике – посторонилась, зыркнула на родительскую комнату. – Заходи скорее.

— Это тебе, сестренка, подарочек из Москвы. – Я протянул набор блестящих заколок для волос и журнал «Космо».

Лика аж взвизгнула от радости, поцеловала в щеку и метнулась на кровать, перебирать драгоценности.

— Какая прелесть! У нас таких нет!

— Эксклюзив.

Подвинув висящие на спинке стула ее школьные вещи, я уселся, подождал, пока она переберет заколки и пролистает журнал, и только тогда спросил:

— Как отец, не достает больше?

Девушка скривилась.

— Нет. Но, как бы это сказать… довлеет. Я стараюсь с ним не пересекаться, когда он дома, к ним не хожу, он не ходит сюда. А если встречаемся, зыркает так, будто прибить хочет. Но не лезет, и на том спасибо.

Интересно, что там у Анны с беременностью?

— А мать что?

Лику перекосило, она сделала брови домиком, подумала немного и поделилась:

— Она беременная. Третий месяц уже. В следующее воскресенье свадьба.

Вот же родитель у меня! Свадьба на носу, а он малолеток пользует!

— И что ты думаешь по этому поводу?

— В апреле ей рожать. Она ведь уже старая, зачем ей это?! На меня ведь малого повесят, и мне конец, а поступать только через год. Надо выбрать универ подальше, и где берут на бюджет. – Она протяжно вздохнула, помолчала немного и добавила: — Буду жить в общаге.

Мне подумалось, что этот ребенок появится благодаря мне. Если бы не я, не было бы свадьбы, и Лялина не решилась бы стать матерью-одиночкой в такое время.

— С бюджетными местами сложно сейчас, везде надо башлять, — озвучил очевидное я.

— Пойду на учителя, там недобор. На училку русского языка.

— А с математикой у тебя как?

— Ненавижу. Да и, где матеша, туда всегда сложно поступать. Прости. Не надо тебя своими проблемами грузить. Переживу. Выживали же люди в концлагерях, а тут проще. Главное, чтобы дракон не лез.

— Он сейчас дома?

— Хрен знает. Уже должен быть. Ты к нему пришел? Явно ведь не просто так. Хотя… — Она уставилась на подарки.

Из солидарности я тоже скривился.

— Надо решить кое-что неприятное. Если его нет, не беда, поговорю с твоей мамой.

— Если его нет, скажешь мне? Книгу у них забыла.

— Скажу, — кивнул я, поднимаясь.

Открыв дверь, чуть не столкнулся с теткой, несущей из кухни кастрюлю. Посторонился, подошел к комнате Лялиной и постучал.

— Лика, входи, — прокричала она.

Но вошел я. Если Анна и удивилась, то вида не подала. Впрочем, она всегда такая безэмоциональная.

— Павлик! Вернулся уже?

Надо же, если она в курсе, где я был, значит и отец, который, вероятно, сейчас кувыркается с той девчонкой, тоже знает, что дед попал в беду, но никаких телодвижений не сделал, чтобы помириться с ним. А сам ведь поступает в разы хуже!

— Добрый вечер. – Я положил на стол зеленый халатик в шелестящем пакете. – Это вам.

— Ой, да не стоило!

И снова непонятно, радуется она или правда не стоило. Скорее первое, потому что Анна подошла, развернула упаковку и улыбнулась:

— Какая прелесть! Спасибо!

— Да не за что. – Я невольно посмотрел на ее живот, который еще не виден. – Как мой брат… или сестра?

— На удивление легко с ним… или с ней. Вообще не чувствую его, и никаких проблем.

— Пусть так и будет. Я, собственно, по делу. Хотел с отцом поговорить, но он задерживается… В общем, мне нужна помощь. Не помощь даже, а информация по вот этой группировке. – Я положил на стол листок, где записал все, что знал о «Славянах».

Повертев его в руках, Анна села за стол рядом со мной и сказала:

— Зачем тебе? Это беспредельщики, и они, слава богу, не наши.

— Похоже, уже ваши, — резюмировал я и рассказал о захвате нашего подвала, без упоминания Каретниковых.

Она слушала молча, потирая лоб. Когда я закончил, воцарилась тишина. Не говоря ни слова, пока Анна думала, я метнулся к Лике, сказал, что отца нет, и вернулся вместе с ней. Девушка схватила со стола книгу в мягком переплете, взяла печенье из стоящей на столе тарелки, и в этот момент дверь распахнулась. Лика дернулась, бросила печенье, что уже поднесла ко рту, втянула голову в плечи и, не глядя на отца, буркнула:

— Здрасьте. – И убежала к себе.

— Привет, па, — обернулся я и словил дежа вю.

Он точно так же возвращался к нам домой, недовольный и злой, искал, к чему придраться, устраивал скандалы – потому что с новой женщиной хорошо и интересно, а дома обязаловка. Теперь эта участь постигла Лялину. Неужели она не заметила перемены?

Изобразив улыбку, Анна поспешила к нему. Встав на цыпочки, потянулась губами к щеке, а он как бы невзначай отвернулся, позволил снять с себя олимпийку.

Н-да, все то же самое.

— Ты голодный?

— Нет. Встретились с мужиками, посидели, договорились в субботу на кабана идти.

О, знакомая песня! То рыбалка, то охота. И – украдкой наодеколониться перед выходом.

— Охота, это хорошо, — сказала Лялина. — Значит, будет мясо!

— Будет, — буркнул он и не поцеловал, клюнул ее в макушку и сразу же отстранился.

Шагнул к столу, взял мой листок, свел брови у переносицы:

— Это еще что? «Славяне»?

Мы с Лялиной переглянулись, она сказала:

— Да. У нас в городе.

— Да ну, — мотнул головой он.

— Похоже, готовят плацдарм, и прямо у нас под носом. Скоро в городе будет жарко.

— Это ты написал? – Отец потряс листком, глянув на меня.

Я кивнул на стул.

— Присаживайся, раз не голодный.

Пришлось в который раз рассказывать про захват базы, не упоминая нападение на Каретниковых, чтобы их не подставлять. Потому что с ментов станется прессовать Леонида Эдуардовича, чтобы он написал заявление. Возможно, рейдеров и получится привлечь, но главарь, Славинов, останется на свободе, ведь действовали его шестерки, и он непременно отомстит Каретниковым, чтобы другим лохам неповадно было.

Надо отдать ему должное, он правильно выстроил взаимодействие с подчиненными, оставаясь в тени и не рискуя. Охотясь на него, милиция уподобится медведю, гоняющему по лесу стаю шершней: пару штук прихлопнул, остальные разлетелись.

Что касается отца, я ему не доверял. Он никогда и ни с кем, кроме себя, не считался. Люди для него – всего лишь расходники. Никто не станет заморачиваться с охраной для Каретниковых. К тому же, напиши Леонид Эдуардович заявление, об этом Славинову сообщат, учитывая, кто его брат.

— Вдруг они в нашем подвале заложников держат? – прикинулся олухом я. – Или наркоту варят. Или, чего хуже, вдруг у них там склад оружия.

Отец сжал руками виски, вздохнул и резюмировал:

— Пока они в городе не беспредельничают. Возможно, и не будут. Значит, и предъявить им нечего! – Он развел руками с облегчением.

— Думаешь, это надолго? – криво усмехнулась Лялина и продолжила, меня не замечая: — Нам точно не нужна язва, которую потом не выведешь. Они ж неуправляемые!

Я мысленно перевел: и потечет баблишко мимо наших карманов в карман Егора Славинова, появится куча трупов и висяков. Похищения, вымогательства – кому оно надо?

— А что мы сделаем? – Он выместил досаду, хлопнув по столу так, что тарелка с печеньем подпрыгнула, уронив пару штук. – Что мы им предъявим? Мы же не можем просто взять и повязать их! Тем более, сама знаешь, что их банда – это как партизанские ячейки, быки из разных поселков не знают друг друга в лицо, многие того Славинова в глаза никогда не видели!

Он вскочил и заходил по комнате.

— Им и нас прихлопнуть труда не составит. – Поставил точку он.

— Ты сам знаешь, что делать. – Лялина прищурилась и стала похожа на ощетинившуюся кошку, не хотел бы я попасться ей на пути, когда она в таком состоянии.

Менты знают многих главарей банд, с некоторыми у них негласные договоренности. Вряд ли эти люди обрадуются появлению на их территории враждебной и чертовски опасной группировки.

Если с ними контактирует отец, а не кто-то другой, он в ближайшее время всех соберет и оповестит. Ну, я на его месте сделал бы так. А дальше пусть друг друга перебьют. Если – кто-то другой, плохо, очень плохо, у него может быть свой интерес.

Будто прочтя мысли друг друга, отец и Лялина уставились на меня.

— Номер машины там есть. — Я кивнул на листок. – Все, что можно было узнать, я узнал, теперь дело за вами.

Поджав губы, отец проговорил:

— Даже не знаю, благодарить тебя или нет.

— Мне кажется, правильнее действовать на опережение, — сказал я. – Это во-первых. Во-вторых, эти люди выгнали твоего сына на улицу. Теперь мне, Борису и одноклассникам негде коротать время, и у нас есть риски покатиться по наклонной.

Слушая меня, Лялина едва заметно кивала.

— Есть еще в-третьих и в-четвертых, но это к делу не относится. Я планирую закончить четверть на «отлично». – Я специально сделал паузу, дожидаясь его реакции.

— Это одна четверть, — проворчал он. – Сомневаюсь, что тебя хватит на целый год.

Что и требовалось доказать: ничего не меняется.

— Ну и жизни дедушки, которого я навещал в Москве, ничего не угрожает, — добавил я.

— Плевать, — отмахнулся он.

Захотелось его ударить. И я ударил, но словами:

— Мне кажется, его вина не так уж и велика, и тебе стоит хотя бы сделать вид, что ты простил его. Он хороший человек.

— Он для меня умер, - пригрозил мне отец. - Еще раз услышу о нем – выгоню.

— Не так уж велика, — повторил я и с трудом подавил желание ядовито улыбнуться. – Учитывая, что я видел на рынке сегодня около трех дня.

— И что же? – не поняла Лялина.

Отец напрягся, сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Как мужик бьет беременную жену, — солгал я, и в голосе зазвенел металл. – Вот где ужас.

Отец побледнел и устало сомкнул веки, его кадык дернулся. Лялина покачала головой и промолчала. Мне вспомнилось, как только что из домашней мышки она превратилась в хищницу, когда речь зашла о деле – такая может за себя постоять, в ментовке слабые не задерживаются. Причем мстить она будет планомерно и хладнокровно, это не мама, которая чуть что, сразу в рёв. И если отец ее бросит, она не пропадет и не даст пропасть ребенку.

Глава 7. Рынок, бабки, два стола

Из областного центра мы с Ильей возвращались рано. Друг поработал телохранителем, получил три тысячи и был довольным, как слон. Будь у меня мопед или машина, мы за пару часов управились бы, но общественный транспорт отъедал огромный кусок драгоценного времени. Если бы электрички ходили часто, уже в три дня мы стартовали бы назад, а так пришлось терять целый час.

А еще товара не хватило. Можно было бы продать больше, но я не рассчитал и, чтобы кофе хватило всем, пришлось припрятывать пачки. Наверное, все дело в наценке. Такого кофе не было ни у кого, плюс если кто-то что-то продавал, то увеличивал цену вдвое, а не как я, на пятьдесят пять процентов.

Вроде как я теряю прибыль, но, если задуматься, пять тысяч с пачки – это больше дневной зарплаты большинства людей. Так что жадничать не надо, правильнее брать товарооборотом.

И вот наконец мы дождались посадки на электричку. Шла она медленно, потому люди предпочитали автобусы, и пассажиров в вагоне было немного: по одному-двое на сиденье. Мы с Ильей уселись друг напротив друга и вгрызлись в «Сникерсы», которые я взял с собой.

На параллельном ряду сидела мама с очень толстой девочкой лет шести, которая гипнотизировала меня взглядом, как голодная собака. Аж неловко стало, но делиться было еще более неловко: во-первых, батончик я уже надкусил, во-вторых, девочка и так толстая, в-третьих, это будет выглядеть, как анекдот про еврейскую бабушку, мальчика и новых русских в ресторане, когда они пригласили внука за ломящийся стол, но бабушка сказала, что мальчик сыт. Кульминация там такая: «Не ссы мальчик, всем хватит».

Электричка тронулась. Я уставился на мелькающие за стеклами исписанные металлистами и панками бетонные стены и заборы, которые почему-то одинаковы во всех городах. В голове вертелась песня «Ундервуда», которая еще не написана, ее ждать лет двадцать пять: «Дела, как в тамбуре, сестричка: стекла, окна, стакан. Толкает электричку шайтан».

Илья сосредоточенно смотрел в окно, хмурился. Я достал учебник по анатомии, освежил в памяти строение спинного и головного мозга, прочитал про нервную и гуморальную регуляцию. Запомнил все, поражаясь гибкости детской памяти. Ушло на все минут сорок.

К тому моменту мы выехали из города и катили по полям, электричка стонала и покачивалась. Надрывались музыканты, кочующие по вагонам, и продавцы всякой белиберды и кроссвордов.

Через полтора часа поля сменились холмами, плоскогорьями и горами.

К концу пути задница приняла форму дощатой скамейки, на которой мы сидели, и прибытие на конечную воспринялось как избавление.

Случилось это в шесть часов вечера. Менять рубли на доллары было поздно – рынок закрылся, валютчик наверняка уже дома. Осталось обзвонить потенциальных клиентов курортного городка и спросить Андрея, поговорил ли он с антикваром-реставратором. Еще Каналья звал в гараж, чтобы похвастаться достижениями, и бабушка – в гости. Да и вообще, соскучился я по ним.

Значит, завтра так: торговля кофе, обмен денег, Каналья, Бабушка, звонок Андрею. Что забыл? Лидию и беспризорников. Надо решать этот вопрос в ближайшее время. В долгосрочной перспективе – приобретение участка и строительство дома со спортзалом, отдельным входом в гостевые номера. Этот дом объединит нас, и уже никто оттуда не выгонит.

В семь вечера мы приехали в свой поселок. Прежде чем заниматься обзвоном, я примкнул к нашей компании, делящей детскую площадку с мамашей, выгуливающей двухлетнего малыша, и двумя бабулями. Здесь были все, кроме Каюка, которому к бабушке ехать полтора часа, и Барика. Как сказал Кабанов, Серега заболел.

С наступлением темноты мамаша и бабули разошлись, Илья вынес магнитофон, и мы немного размялись.

Рамиль посокрушался, что перчатки и маты остались в подвале, а без них удары не отработаешь. Памфилов предложил:

— А давайте скинемся и выкупим наши вещи? Там мои кеды и штаны.

— Хрен им, — огрызнулся Рам. – Мало того, что они отжали наше, так еще и платить им? Во! – Он сделал неприличный жест в сторону второго подъезда.

Мне идея скинуться понравилась. Но ведь можно и просто договориться с рейдерами, да, там отморозки, но не звери же. Если не получится «просто», придется платить символическую сумму, это всяко дешевле, чем покупать все заново. К тому же на базе остались учебники и тетради. За телик, скорее всего, запросят кругленькую сумму, и с ним придется распрощаться.

О своей задумке я никому ничего не сказал, получится – замечательно, нет… Значит, нет, просто ничего не изменится.

Ден привязал фонарь к качелям, я окинул взглядом сосредоточенные лица друзей и сказал:

— Вчера встречался с дрэком, он согласился сдать нам в аренду спортзал на два часа, заниматься будем три раза в неделю.

— Ура! – заорала Гаечка, пару раз подпрыгнула и сделала колесо.

Мужик, выходящий из подъезда Ильи, аж остановился.

— Все равно он базу не заменит, — вздохнул Борис.

— Если не вернем эту, найдем другую, — пообещал я.

— Вернем? – с горечью в голосе сказала Алиса. – Как?

— Например, быков завалят, база снова будет ничьей. Их всех перестреляют рано или поздно.

— Ну не завтра же, — прошептал Кабанов, покосился на вход во второй подъезд. – А тренироваться надо уже сейчас. Пока тепло, можно и на улице. Но скоро начнутся дожди…

— Говорю же: спортзал будет. А к чему я… К тому, что на каникулах придется поработать, купить краску, согласовав с директором цвета, и обновить спортзал, зашить маты и все в таком же духе. Кто будет участвовать?

Я поднял руку, все без раздумий повторили жест. Лихолетова виновато сказала:

— Меня родоки поставят торговать, как раз хризантемы пошли. Но я постараюсь.

Борис спросил, притопывая от возбуждения:

— А можно будет что-то нарисовать на стене? Баскетболиста, например. Или гимнаста? А то у нас такой унылый спортзал!

— Это с дрэком надо решать, думаю, он будет не против.

— Так когда надо? – спросил Борис.

— На каникулах, они со следующего понедельника. Попытаюсь договориться, чтобы нас начали пускать туда раньше. Кстати, нужен взрослый, который возьмет на себя ответственность за нас. Вот ему надо скинуться.

— Не понял, — мотнул головой Димон Чабанов.

— Ну, без надзора взрослого нас пускать нельзя. Нужно, чтобы кто-то приходил с нами и там находился – по крайней мере пока. Может, чьи-то родители согласны помочь?

Все задумались, я продолжил:

— Если никто не согласится, придется скинуться на зарплату физруку и просить его типа вести кружок.

Подождав, пока они переварят информацию, я проговорил:

— Все, миссия выполнена, теперь пора по домам. Я две недели пропустил, надо сдавать материал, готовиться.

Пожав руки парням, мы с Ильей и Яном направились к Каретниковым. Ну вот, вопрос со спортзалом решен, будущие работники найдены и озадачены. Пришло время подыскивать участок, желательно свободный, можно – в дачном кооперативе. Вот только он должен быть большим, соток десять минимум, и недалеко от школы.

Будет участок – появится цель – хочешь-не хочешь, придется озадачиться строительством дома.

Воскресенье, 24. 10. 1993 г.

Вместо подготовки к урокам воскресенье я провел в разъездах. Сперва – продажа кофе в курортном городке. В этот раз я поехал один на мопеде. Помня вчерашние ошибки, взял не пак, а чуть больше, тридцать шесть пачек.

Погода выдалась сказочная: около двадцати пяти градусов тепла, бабочки порхают, по соснам в парке скачут белки. Пляж был забит, тут отдыхали и местные, не успевшие сменить загар на белесую кожу, и синюшные приезжие, спешащие впитать запоздалое тепло. Пахло водорослями, солнечные блики танцевали на дне, плескала волна, доносился детский смех. Из кособоких ларьков, стоящих вдоль набережной, тянуло жареным мясом.

Так хотелось послать все к чертям и как нырнуть! Но в кармане почти пятьсот тысяч, сто семьдесят чистыми. Пять часов поработал – и целое состояние! Вместе со вчерашним заработком двести девяносто тысяч чистых, около двухсот сорока долларов. За столько можно купить «Запорожец», подержанный видик, простенький телик или земельный участок.

Два, блин, дня! Никакого обмана, только смекалка и смелость! Так что купание отложу – слишком рискованно. Плюс две пачки кофе не продал, домой везу.

Возле памятнику Лермонтову я остановился, посмотрел на море, на горы, над которыми облака сливались в белое полотно, вздохнул, оседлал Карпа и покатил назад.

Теперь стояла задача на рынке обменять рубли на доллары; если получится, поболтать с валютчиком о скупке ваучеров и расспросить его, слышал ли он что-то про «Славян». Как человек, приближенный к криминальным кругам, он должен быть в курсе, кто есть кто. Не знаю, как себя поведут менты, будут ли оповещать местные группировки, потому открою второй фронт – пусть наши бандюки знают, что конкуренты готовят плацдарм, и готовятся.

На центральном рынке я был в полчетвертого. Первым делом поехал к валютчику – он вместе с напарницей был на своем месте. Стоял на ступенях, заведя руки за спину. С табличкой, висящей на груди, он напоминал разбойника, которого собираются вздернуть.

Но если подойти ближе, становится видно, что никакой это не разбойник, а честный меняла. Его напарница сидела на ящике, поставленном на ребро, и ела жареный арахис – в бумажном кульке, купленный у какой-то торговки семечками.

Меня опередила женщина, обменяла деньги, потом подошел дедок, что-то развернул – видимо, золото – получил деньги и ушел восвояси. И только потом к валютчику подошел я, выгреб рубли, оставив пять тысяч на карманные расходы, протянул ему.

— Давно тебя не было, — сказал он, пересчитывая деньги. – Болел?

— Деду помогал… в Ростове, — ответил я. – Он связки на ноге порвал.

— А-а-а.

Закончив считать, он жестом подозвал напарницу, озвучил сумму, которую она отдала мне: двести тридцать пять баксов.

— Доллар растет, как дурной, — пожаловался валютчик. – Не успеваешь зарабатывать. Только вчера курс был один, сегодня на тридцать рублей больше. Ты правильно делаешь, что скупаешь баксы.

— У меня есть вопрос, — перешел я к делу, распихивая деньги по карманам и часть определяя в рюкзак. – Слышал ли ты что-то про группировку «Славяне»?

Мой тезка почесал лоб.

— Что-то слышал, не помню что. Они ж не местные, да?

— Похищения предпринимателей, разбойные нападения, передел сфер влияния, рэкет…

Павел присвистнул.

— Богатый послужной список.

— Держат в страхе станицы, имеют крышу в ментовке и структуру типа партизанских ячеек. В банду берут только военных, бывших и нынешних, умеющих обращаться с оружием.

— Солидно. К чему разговор?

Я отошел в сторону, позволяя старушке купить пятнадцать баксов, снова приблизился и сказал:

— Они в нашем городе арендовали склад, отжали подвал, где мы тренировались. Что-то готовится. Будь осторожен и предупреди своих.

— Деревенские сюда не сунутся, кишка тонка, — отмахнулся валютчик. – Видимо, ты ошибся.

— Если бы…

К валютчику подошли три торговки, он вскинул руку:

— Все, занят. Подходи позже. А лучше не морочь голову.

Только отойдя на приличное расстояние, я вспомнил, что хотел поговорить насчет ваучеров. Как бы так организовать их скупку на взаимовыгодных условиях? Я покосился на валютчика, он подозвал напарницу и что-то оживленно обсуждал с торговками. Что ж, позже — значит позже. А пока схожу посмотрю, как там у наших идет торговля, они как раз должны закругляться.

Одноклассники расположились, кто где нашел место. Самые проходимые точки были выкуплены перекупами, и ребята расположились на удалении друг от друга. Димоны разделили жвачки, Минаев стоял ближе к центральному входу, тому, где работал валютчик, Чабанов – у самого выхода, возле торговки заколками и старушки с яблоками и грушами из собственного сада.

Наташка выпросила место на краю торгового места, где пожилая армянка продавала виноград и бананы.

Взрослый я заметил, что во все времена их цена неизменна и составляет один доллар плюс-минус немного. Кивнув сестре, я уточнил этот момент у армянки. Оказалось – девятьсот девяносто рублей. Что и требовалось доказать: почти доллар! Безумно захотелось банан, но жаба сжала горло ледяными лапками.

И сразу же подумалось, что я попробую бананы только на свое восемнадцатилетние именно из-за их дороговизны. Потому попросил взвесить четыре штуки, да поспелее, желтых в крапинку: мне, Наташке, Борису и маме. Подумав, купил еще и пятый – бабушке, наверное, ей приятно будет.

Наташка вытаращила глаза и пустила слюну, взяла банан из моих рук, осторожно отогнула шкурку, отщипнула кусок, отправила его в рот и зажмурилась от удовольствия. Еще отщипнула кусок, снова зажмурилась, не заметив, как к ней подошла модница в джинсовой мини-юбке и с колготками, зашитыми в двух местах, купила такие же, в сетку, и понесла, как флаг.

— В сутки по две с половиной тысячи чистыми выходит, — отчиталась Наташка. – Иногда три с половиной.

— Надо подумать, как увеличить доход, — сказал я, махнул рукой. – Давай, дома увидимся.

Хотелось посмотреть, как там Гаечка, и кто торгует, она или Алиса. Саша стояла в овощном ряду. Она торговала носками, резинками и заколками для волос.

— Как у тебя? ­— крикнул я издали.

— Да нормально, — пожала плечами она. – Я подумала, может, еще ручек и карандашей взять?

Дождавшись, пока я подойду, она прошептала:

— А если помад всяких, духов. – Она, кивнула на тетку, стоящую напротив и левее. – Вот у нее косметику гребут совковой лопатой!

— Увы, я в этом не разбираюсь, — вздохнул я, а сам подумал, что и раньше приходила мысль пустить дистрибьюторов косметики по предприятиям и школам.

В свое время люди квартиры покупали, занимаясь таким. Но торговцы быстро поняли, где деньги лежат, и коробейники пошли сплошным потоком. Они так всех достали, что на дверях стали вешать таблички: «Собакам и дистрибьюторам вход запрещен».

Но это все – в будущем, а пока нет никакой конкуренции, надо пользоваться ситуацией. Но, чтобы этим заниматься, нужно быть болтливым и наглым. Вот Наташка или Лихолетова смогла бы, а Гаечка с Алисой – вряд ли. Я представил себя продавцом всяких женских штучек и передернул плечами. Видимо, ориентация у меня не та.

А вообще, пока рынок стерилен, неплохо бы заключить контракт с какой-то косметической отечественной фирмой и развить свою дистрибьюторскую сеть по типу «Гербалайфа». И поставить Наташку или Гаечку во главе. Лихолетову нельзя – туповата, ее потолок – цветочный магазин.

Подумав немного, я сказал Гаечке:

— А вообще мысль дельная. Буду ее думать, ты молодец!

Гаечка просияла так, что на свет ее радости прилетели две школьницы, бедно одетая и модная в джинсе, и принялись перебирать резинки для волос. Стоили они в пределах ста рублей, тоненькие так вообще по пятьдесят. Модная девчонка, сосредоточившись на Гаечке и не замечая меня, пальчиками ловко отправила пригоршню резинок в рукав олимпийки, но одну для приличия все-таки решила купить.

Слегка рассеянная Гаечка, естественно, ничего не заметила. Зато я заметил. Когда маленькая воровка протянула Саше сотенную, подошел со спины, аккуратно взял ее за руку и сказал:

— Верни, пожалуйста, что взяла.

Девчонка залилась краской, дернулась, пытаясь вырваться – не получилось.

— Отвали! Ничего я не воровала! – Она взмахнула рукой, чтобы меня ударить, и из рукава высыпалось краденое.

Подруга округлила глаза, отступила на шаг.

— Ай-я-яй! – завопила тетка с духами. – Такая девочка чистенькая, аккуратная – и воровка. Надо в милицию ее сдать.

— Я больше не бу-уду! – Рот девочки искривился полумесяцем, и она заревела.

— Стыдно так делать! – Я разжал пальцы, и ровно в этот момент в здании рынка, где находились мясные и молочные ряды, раздалась автоматная очередь.

Стены приглушали звуки стрельбы, но я их не спутаю ни с чем. Точнее, я-взрослый не спутает. Мимо прогрохотал тележкой грузчик. Вдалеке на трассе взвизгнули тормоза, донесся сигнал клаксона… И снова повторились выстрелы, на которые никто не обращал внимания.

— Собирайся, валим, — велел я Гаечке.

Скорее всего, кто-то наехал на администрацию, которая находилась в здании, нам ничего не угрожает, но лучше перестраховаться.

— Что такое? – забеспокоилась она.

— Стрельба, — ответил я.

Тетка с косметикой услышала меня, схватилась за голову и заголосила:

— Помогите! Стреляют! Милиция-а-а!

— Где стреляют? – забеспокоился армянин с гранатовым соком и чурчхелой.

— Да не свисти, — рыкнул на паникершу мужик с опухшим лицом, что продавал самопальную водку и ликеры.

— Скажи остальным, я — к Натке, — велел Гаечке я и рванул к сестре, благо она тут неподалеку.

Видя меня, с выпученными глазами несущегося к ее точке, она воскликнула:

— Че случи… — Ее оборвал истошный женский визг, донесшийся от второго входа, где торговал Чабанов.

— Валим, — скомандовал я. – Налет на рынок.

Минуту назад я надеялся, что это локальная разборка, теперь происходящее все больше напоминало погром, а значит, надо валить как можно быстрее, чтобы не получить битой по башке или не поймать шальную пулю.

Глава 8. Погром

Мысли пронеслись вихрем. Чем нам грозит нападение? Да ничем. Цель налетчиков – запугать торговцев. Мы – типа покупатели, тем более — дети. Но, с другой стороны, я набит долларами под завязку, что очень тревожит. Самый правильный вариант – лечь и не отсвечивать, ждать, пока закончится налет. Очень надеюсь, что наши успели сорваться с торговых мест.

Женщина, уступившая место Наташке на своем столе, быстро смекнула, что к чему, живенько принялась убирать товар за бетонный прилавок. Наташка скинула все в клетчатую сумку, поместила ее на мопед.

— Иди второму выходу! – скомандовал я. — Предупрежу остальных.

Но испуганные люди бежали туда же, куда и мы, напирали сзади. Два здоровых лба чуть не сбили нас вместе с мопедом, и я понял, что против движения мне не прорваться, до Гаечки не докричаться, сигнал ей никак не подать. Потому мы с Наташкой позволили людскому потоку нести нас в направлении, которое казалось безопасным – ко второму выходу.

Толпа принесла нас к растерянному Минаеву. Я вскинул обе руки, чтобы он заметил меня, и заорал:

— Валим. Налет! Торопись! Вали с точки! – Нас увлекло дальше, и я кричал, выворачивая шею: — Димон, главное – не оставаться на точке!

Минаев встрепенулся и принялся бросать блоки жвачек в рюкзак. В этот момент упала сухонькая старушка, и по ней побежали люди, охваченные паникой. Не сговариваясь, мы с Наташкой поставили ее на ноги, и некоторое время она семенила рядом с нами, а потом прижалась к стене.

Наташка судорожно сжала пальцы моей руки и постоянно оглядывалась. Непонятно откуда донеслись истошные крики, звон разбитого стекла, какой-то грохот и пистолетные выстрелы.

Когда до выхода осталось метров десять, дорогу спасающимся преградили два вышедших из пассажа налетчика, оба в камуфляжах и в масках-балаклавах, с АК-47. Мы оказали в тоннеле: слева была стена здания, справа стена, вдоль них – выстроились старики и женщины, которые с воплями и визгом принялись собирать выставленную на продажу мелочевку.

— Всем оставаться на местах! – заорал налетчик справа.

Человеческая волна колыхнулась и начала откатываться назад, затаптывая товар, лежащий под ногами.

И что делать? Рынок имел форму прямоугольника, с севера имелось здание пассажа со сквозным проходом, где мы сейчас находились, и одноэтажное длилось со стороны трассы и автовокзала на протяжении всего рынка. Внутри — крытая часть с бетонными прилавками и новая, состоящая из железных самодельных столов, сборных тканевых палаток и деревянных раскладных столиков. Кроме этого, выход в железные ворота с юга, и еще один тут, через пассаж. Был и четвертый, через рыбные отдел с запада, но совсем далеко.

— Назад, — рявкнул я и вместе с Наташкой попятился, не сводя глаз с беспредельщиков.

— Стоять, суки! – заорал тот, что слева. – Это вооруженное нападение! Всем оставаться на местах! Лечь! Лечь, я сказал!

— Руки за головы! – подхватил второй и выстрелил из автомата очередью поверх голов.

Два здоровенных лба, которые нас чуть не затоптали, упали мордами в асфальт, сцепив руки на затылке, женщины визжали и метались. Одна выхватила ребенка из коляски, прижала к себе и разрыдалась. К этому моменту мы свернули за угол пассажа и исчезли из поля зрения налетчиков. У нас было несколько секунд форы.

— Туда! – я указал на ржавые мусорные контейнеры в ближнем правом углу.

Мгновение – и мы там, на пятачке, заваленном грязным тряпьем и залитом воняющими рыбой помоями. Мы протиснулись за контейнеры, откуда в стороны прыснули бездомные кошки, туда же спрятали Карпа – была вероятность, что его у нас отнимут, а двум вооруженным военным, пусть и бывшим, я ничего не сделаю.

Я стиснул зубы. Только бы Гаечка и остальные успели покинуть торговые точки, потому что цель бандитов – сотрудники рынка. С большой вероятностью директор и приближенные ему люди мертвы, кандидаты в новые хозяева проводят акцию устрашения, показывают торговцам, кто тут главный и кому следует платить.

Пальцы Наташки, сжатые на моем запястье, судорожно подрагивали, бледная сестра, широко распахнув глаза, смотрела в щель между двумя контейнерами.

Крик на рынке поднялся, как в аду. Сквозь вопли пробивались одиночные выстрелы. Не удержавшись, я выглянул в просвет между контейнерами и увидел, как один налетчик навел ствол на нерусского торговца, который, подняв руки, что-то бормотал. Удар прикладом в челюсть, и тот валится за прилавок, а его сосед начинает выгребать на стол наличку.

— Мамочки, — выдохнула Наташка и отвернулась.

Хоть она в безопасности, а вот Гаечка могла не сообразить, что к чему, и остаться на точке. Почему-то Чабанов, который ближе к эпицентру разборки, меня так не волновал. Саша – привлекательная девушка, а что в головах у отморозков – вопрос. Но помочь ей я никак не мог, оставалось скрипеть зубами и смотреть, как отморозки грабят торговцев. Тех, кто давал достаточно денег, они не трогали, тем, чей откуп казался недостаточным, крушили торговые точки, нерусских били вне зависимости от того, армянин это, азербайджанец или грузин.

— Уроды, — скулила Наташка, закрыв лицо руками.

Рейдеры двинулись по центральному ряду, и вскоре их скрыли торговые палатки. К этому моменту все паникеры уже разбежались и метались по центральным рядам, а кто поумнее, лежал.

Я накрыл ладонью ледяную руку Наташки и прошептал:

— Осторожно пытаемся уйти через пассаж. Будь здесь, я – на разведку.

— Нет! – выдохнула сестра.

— Тихо! – властно распорядился я. — Они ушли, осталось глянуть, есть ли кто внутри. Отпусти. Так надо.

Пальцы на запястье разжались. Я поднял голову над контейнером, огляделся. В палатках поблизости никого не было – продавцы разбежались. Покупатели лежали лицами вниз и — боясь шевельнуться. Судя по воплям и выстрелам, налетчики сместились не к центру, а к тянущемуся вдоль рынка зданию, где торговали обувью и кожей и было чем поживиться.

Дверь в пассаж была распахнута, ни бандитов, ни продавцов, ни покупателей не наблюдалось – все разбежались. Два беспризорника, воровато озираясь, мародерили: один набивал пакет мясом, второй обыскивал карманы лежащего ничком мужчины. Я видел его тело от пояса и ниже, остальное скрывал прилавок. Дородная тетка, тоже оглядываясь, пихала за шиворот колбасу и сосиски.

Убедившись, что опасности нет, я сделал приглашающий жест, и Наташка, не разгибаясь, побежала ко мне вместе с мопедом.

И тридцати секунд не прошло, как пассаж заполнили покупатели, которые разборку не застали, и набросились на товар, понимая, что некому их остановить. Тощая старушка интеллигентного вида катила кравчучку вдоль рядов и кидала туда все, до чего дотянется. Дойдя до распластавшегося в проходе, переступила через него, перетащила тележку и двинулась дальше.

Мы двинулись к выходу, поравнялись с пострадавшим. Он не перекрывал нам проход, лежал на боковом ответвлении между рядами, головой от меня, повернув ее набок. На виске была вмятина, откуда натекла лужа крови. Во мне проснулись знания и умения взрослого, потому я метнулся к раненому, попытался нащупать пульс: этот человек был мертв.

Увидев нас, беспризорник отпрыгнул в сторону, как стервятник с добычи, видящий более сильного хищника.

— Не смотри, — велел я, повернув Наташкину голову в другую сторону.

Посетители буквально за минуту разграбили торговые точки. Чуть позже вернулись продавцы, попытались отогнать стервятников от своей собственности – поднялся крик.

Наконец оказавшись на улице, мы ломанулись прочь. Отбежали на безопасное расстояние от пассажа.

— Ужас какой, — прошептала Наташка. – Как там наши?

Здесь с двух сторон были оживленные автомобильные дороги, гудели моторы, шелестели шины, и крики, которые гасились стенами пассажа, едва долетали.

По улице шли ни о чем не подозревающие люди. Мы с Наташкой, отделенные от пассажа забитой парковкой, вслушивались в звуки, но ни криков, ни выстрелов больше не было.

И тут по ступеням, где обычно стоял валютчик, сбежали трое вооруженных людей в балаклавах, с мешками, набитыми награбленным. Оба-на, так их трое было? Один достал рацию, что-то крикнул, и подъехала белая «копейка» без номеров. Троица расселась по местам, и машина сорвалась с места. Я успел увидеть, как налетчики в салоне сбрасывают с себя куртки.

Через полминуты, как они скрылись с места преступления, донесся вой сирен, и прибыли две милицейские машины: «бобик», откуда высыпали парни в брониках, с автоматами и в касках, и белая «шестерка». Своевременное отступление преступников наводило на мысль, что их предупредили. А может, просто кто-то был на шухере и, как только появились ментовские машины с проблесковыми маячками, оповестил подельников по рации.

— Как думаешь, эти же бандюки выгнали нас из подвала? – спросила Наташка, глядя, как вооруженные милиционеры выбегают из «Уазика», а командир дает им команду заблокировать выходы.

— Вероятно, — кивнул я.

Первым порывом было побежать к ним, сказать, что налетчики уехали, и правильнее не прочесывать рынок, а догонять их, но я понимал, что профессионалам хватит минуты, чтобы оторваться от ментов и запутать следы.

Наверняка белую «копейку» угнали за полчаса до операции, а сейчас бросили, и налетчики уже пересели в другую тачку или рассеялись по городу.

Плохо, что никто не видел лиц.

— Постой тут, посторожи мопед, я – искать наших.

Тревога немного отпустила, я понимал, что подростки никого не интересуют потому, что они с большой вероятностью нищие, а вот продавцы кожаных курток – другое дело, у этих деньги точно есть, и немалые.

Поднимаясь по ступеням, где стоял валютчик, я увидел капли крови и небольшую лужицу. Тезку было жаль. Очень надеюсь, что он ушел невредимым и не лишился выручки.

Навстречу ментам хлынули напуганные люди. Я остановился возле сержанта с автоматом, прижимаясь к стене в проходе, где четверым разминуться сложно. В толпе больше шансов потеряться, а здесь мимо меня не пройти.

Первым я увидел Минаева, целого и невредимого, но грязного, схватил его за руку, притянул к себе, отмечая, что рюкзак с товаром при нем.

— Цел? – спросил я, Минаев кивнул.

— Видел кого из наших?

— Н-не… Пам… пам…

— Иди к Наташке, увидишь ее со ступенек, она с мопедом напротив них, жди там.

Памфилов сам подошел к нам и воскликнул, глядя на милиционера:

— Что за фигня? Что за кипеш ваще?

— Потом. Идите к Наташке, она напротив ступенек.

— Так что было-то? – Памфилов вертел головой, ничего не понимая. – Чего все ломанулись? А орать так чего?

Похоже, налетчики до центральных рядов, где нищеброды торговали овощами, так и не добрались, решили бомбануть более богатых челноков.

— Иди, давай, — скомандовал я. — Натка расскажет.

Снова завыли сирены, и мимо нас побежали медики с носилками. Даже отсюда было видно, что остановились они возле точки кавказца, которого ударили в челюсть. Памфилов с Минаевым побрели прочь. На ступенях замерли и вытянули шеи, Ден инстинктивно сделал шаг назад – наверное, увидел, как выносили труп из пассажа, а может, его удивило количество ментов.

Больше никто из наших не вышел. Скорее всего, Гаечка и Чабанов воспользовались другим выходом и ждали нас со стороны городской администрации, там, где оптовый стихийный рынок, и стояла наша поставщица Мариам на своем «москвиче».

На милиционере повисла плачущая армянка, которая что-то неразборчиво забормотала на плохом русском. Сосчитав до ста, я покинул пост, увидел наших: Наташку, Минаева и Памфилова. Гаечки с ними не было.

— Кто-нибудь знает, где Саша? – спросил я.

Все замотали головами.

— Испугалась и домой уехала? – предположила Наташка. – А Чабанов цел?

Прямо к центральному входу подъехала труповозка, с рынка вынесли два тела. Еще троих – из пассажа.

— Пять жмуров, охренеть, — пробормотал Памфилов, ему, видимо, все уже рассказали.

— Ждем Сашу? – скорее велел, чем спросил Минаев. – Вдруг с ней что-то случилось? Я сгоняю гляну…

— Стой! – схватил его за руку я, хотя самому хотелось сделать хоть что-нибудь. – Если останемся на месте, вероятность, что она нас найдет, выше.

Гаечка появилась не из центрального входа, а, пошатываясь и обхватив себя руками, шла со стороны автомобильного въезда. Заметила нас, поправила переброшенный через плечо рюкзак и побежала. Поравнялась с нами и оцепенела.

— Ты как вышла? – спросила Натка. – Через второй вход?

Саша мотнула головой.

— Н-нет, еще один в-выход. Рыбный магазин. Вещи. Там! – Она махнула в сторону автовокзала, на запад. – Д-думала, проскользну. – Саша протяжно всхлипнула, зажмурилась. – Они убили мужчину! Забили насмерть. Он… он… денег не хотел давать. А я лежала на полу. Его били прямо возле меня…

Не сдержавшись, Саша повисла у меня на шее и разревелась, ее трясло. Мы с Наташкой переглянулись.

— Все позади, тише, — прошептал я, проводя ладонью по ее спине и ощущая дрожь разгоряченного девичьего тела, от которого исходил душный взрослый запах духов, очевидно, маминых.

Димон Минаев поставил рюкзак к ногам, вытащил термос и предложил Саше, которая его не слышала.

— У меня чай есть, будешь?

— Наливай, — скомандовал я.

Гаечку трясло еще с минуту, а потом ее объятия ослабли, и она отстранилась. Минаев протянул ей налитый в крышку термоса чай.

— Идем искать Чабанова, — сказал Димон.

Огибая рынок, мы направились к месту стихийной торговли, где я встречался с сиротами на бетонных плитах.

Димон Чабанов был там, сидел на плитах, болтая ногами, поглядывал по сторонам. Вскочил, увидев нас, помахал рукой.

— А Кабанчик где? – спросил я.

— Он не вышел сегодня, — ответил Памфилов. – Повезло. Да и мне повезло, ничего, — он передернул плечами, — жуткого не видел.

Саша обхватила себя руками и уселась на плиты возле Чабанова.

Мы принялись делиться впечатлениями. Наташка взахлеб рассказывала про труп в пассаже, на который я запретил смотреть, особенно ее впечатлили мародеры. Минаев, который видел налетчиков, пытался вспомнить их особые приметы, но не мог. Чабанов сказал, что со стороны ворот было двое бандитов, вооруженных пистолетами. Еще двоих амбалов видела Гаечка.

Итого в операции участвовало минимум семь человек, если не считать водителя «копейки».

— Давайте что-нить сожрем? – предложил длинный и тонкий Ден.

Гаечка скривилась и потерла горло.

— Как ты можешь жрать? Я только глаза закрываю – и вижу, как тот парень дергается в агонии, а лицо у него, как котлета.

— Мне всегда легче, когда что-нибудь съедаю, – поделился Ден.

— Или тебе редко бывает сложнее, или у тебя глисты, — съязвила Наташка, дрожащими пальчиками отсчитала деньги, которые наторговала в период, пока меня не было. – Вот, брат, пятерик. И две с половиной позже отдам.

Все сдали мне выручку: четыре пятьсот Чабанов, четыре триста – Минаев, пять триста – Памфилов, пять восемьсот – Гаечка.

Без ста рублей тридцать тысяч. Это не доход, а те деньги, которые я вложил в товар, плюс десять процентов амортизационных. Их следовало тоже вложить в товар, но у меня были другие планы: сперва – с матерью расплатиться, чтобы она не нервничала, и…

— Мне мама пирожков испекла, — сбил меня с мысли Минаев. – С яблочным повидлом. Один съел, два осталось. Кто хочет?

Наташка мотнула головой и отвернулась.

— Нет, и так жирная.

Гаечка, которая была покрупнее, сыронизировала:

— Правильно, пока человек жив, ему есть куда худеть.

Минаев хохотнул, поделил пирожки между Памфиловым, мной и Чабановым, сам съел половину, и, действительно, напряжение спало, только Гаечка еще напоминала больного воробья, и ее потряхивало.

— Ну что, поехали домой? – Предложил Чабанов, спрыгивая с плит.

И тут я вспомнил, что собирался сказать, но меня перебил Минаев.

— Народ, хотите заработать, ничего не делая?

— Ну что за вопрос! – заинтересовалась Гаечка.

— Давай, валяй! – глаза Наташки заблестели.

— Купите акции «МММ», — сказал я.

— О, боже, тебя заразила мама? – закатила глаза Наташка. – Не покусала хоть?

— А-а-а! – воскликнул Минаев. – Это Лёня Голубков? Ну, он по телику про «МММ» говорит.

Я кивнул и добавил:

— Но их надо будет продать, когда я скажу. Скорее всего, вам не захочется этого делать, но – пообещайте.

Все молча на меня смотрели. Пришлось рассказать про принцип работы финансовой пирамиды, что на начальном этапе и правда можно заработать, но только если вовремя избавиться от акций, иначе есть риск потерять все.

— Вот и мне мама говорила: обманут, — сказала Гаечка.

— Обманут, но не сразу, — кивнул я. – Вот давайте прямо сейчас пойдем и купим по одной акции, это недалеко…

И тут я услышал юношеский ломающийся голос:

— Оба-на! Пашка! А я думал, ты уехал!

Все повернули головы и посмотрели на Бузю, несущего ведро воды, где плескались тряпки для мойки машин. Казалось, за несколько недель парнишка посвежел и подрос, во взгляде появилась осмысленность.

— В пятницу ночью вернулся, – честно сказал я.

Бузя покосился на ментовский бобик и спросил:

— А че тут было?

Друзья начали наперебой рассказывать про вооруженный налет на рынок, и глаза у паренька круглели, круглели. Когда услышал про белую «копейку», он аж подпрыгнул.

— Прикиньте, я ее видел! Нет, не совсем ее, но и ее тоже! Сто пудов это была она!

— Гонишь, — выдохнул Памфилов, видимо, потрепанный и неблагополучный вид Бузи не располагал к доверию.

А мне подумалось, что мойщик машин вполне мог заприметить подозрительную тачку.

Глава 9. Самый умный, да?

— Пусть говорит, — сказал я и повторил: — Итак, белая «копейка», три пассажира и водитель.

— Да-да-да! – закивал Бузя, поставил ведро и нервным жестом выгнул руки, весь задрожал, но быстро пришел в норму и продолжил: — Короче, возле остановки там, — он кивнул в сторону моря. – Вижу, стоит джип. Такой весь грязный. А ваще темно-серый, короче. Мокрый асфальт. Ну, цвет такой. Чухан, а не джип, как с гор спустился, где в грязи буксовал, и аж номер не виден, только две последние цифры. Ну, мы ж иномарки ловим, эти с баблом и платят. Ну, короче, я поставил ведро и давай его мыть, а тут мужик вышел и как заорет на меня! Как погонит! Я аж зассал, у него волына на поясе.

— Какие последние цифры номера? – сделал стойку я.

— Шесть, семь…

— Сука, это ж наш джип! – Памфилов припечатал кулак к ладони. – Те же быки! Ну, которые базу…

На самом деле «Джип» – торговая марка, у быков был «Шевроле-Субурбан», но в наших краях джипами называли все внедорожники.

— А при чем тут «копейка»? – прогудел Чабанов.

— Да тише вы, — шикнул я на Дена и обратился к Бузе: — Продолжай.

И он продолжил, почесав отросшие светлые вихры:

— Ну, я помыл пока «москвича». Домываю, значит, а сам на джип смотрю. Странный он. Ну и крутой. И странный. Огромный такой! И мужик сидит за рулем, нервничает, пальцами вот так по рулю! – Бузя, возбудившийся от всеобщего внимания, растопырил пальцы и задвигал ими, как паук – лапками. – И тут вдруг приезжает белая «копейка», там четыре мужика…

— Она! – воскликнула Наташка. – Мужики — в масках, в пятнистых куртках?

Бузя мотнул головой:

— Не, в майках! Это странно, холодно ведь уже. Короче, двое вышли, положили мешки в багажник джипа… Четыре мешка! И такие… э-э-э… такие штуки, завернутые в куртки.

— Автоматы, сто пудов! – сказала Наташка. – А дальше?

— «Копейка» уехала, там остались двое. И джип уехал, в другую сторону, из города. Развернулся там, где нельзя, чуть аварию не сделал. – Помолчав немного, Бузя развел руками: — Ну, все.

С полминуты все молчали. Тишину нарушил Ден Памфилов:

— Это что же, иногородние быки, которые захватили нашу базу, напали на рынок? Зачем?

— Им мало станиц, — ответил я. – Расширяются. А то как-то мирно у нас в городе, все поделено между группировками, никаких разборок со стрельбой…

А было ли это в той реальности, что осталась в моей памяти? Там грек, который возил девчонок за границу, должен был остаться жить, и я не помню ничего, похожего на налет на рынок. Это что же, свято место пусто не бывает? Если лечить организм антибиотиками, на место бактерий приходят патогенные грибки. Так же с бандитами. Останься Костаки, не появились бы «Славяне», еще более ужасные и беспринципные.

Сделалось жутковато.

Или я-прошлый просто не интересовался тем, что происходило в городе, тем более — криминальными разборками, и этот налет был?

— Надо рассказать ментам, — прогудел Чабанов. – Пусть обыщут наш подвал. Вдруг там оружие или наркота?

— Надо, — поддержал его я. – Но – своим ментам, а не кому попало.

Все-таки велика вероятность, что кто-то сливает бандитам информацию. Это подтверждает их отъезд за минуту до того, как прибыли правоохранители.

— Так по горячим следам пусть берут! – воодушевился Памфилов. – А потом фиг поймаешь!

— Ты дебил? – Гаечка постучала себя по лбу. – Это надо официально давать показания. Кто их даст? Мы. Если у бандитов свои менты, они сольют наши адреса и фамилии. А потом вдруг – обыск в подвале. Не факт, что там найдут что-то противозаконное. Но виноватым кто окажется? – Она в упор уставилась на Дена, он повел плечом.

— Да никто, их всех закроют!

— Каретниковы! – догадалась Наташка и добавила: — «Славян» много. Этих посадят, другие будут знать, кто навел, и отомстят.

— Вот так они в страхе всех и держат, — проворчал Минаев. – Все боятся связываться и терпят. Терпилы, блин!

— Жить хотят, — поправила его Гаечка. — Это же мафия! Ты как будто "Спрут" не смотрел.

— Не просто много, их становится больше и больше, — развил я Гаечкину мысль. – Бездействовать нельзя, это правда. Но нужно продумать, как, что и кому рассказать, чтобы не навлечь беду на родителей Ильи.

— У тебя отец мент, вот и думай, что кому говорить, — посоветовал Ден.

У отца сегодня будет трудный день и не менее трудный вечер. А потом приеду я со своими новостями, потому что придумалось кое-что интересное.

— Ты ща домой? – спросил Бузя, подошел к стволу платана и вылил воду, одну за другой отжал тряпки. – Автобус скоро.

— Не, нам всем надо кое-что купить, — ответил я, вспомнив, что посоветовал друзьям приобрести акции «МММ». – Да и я, вон, на мопеде.

Я кивнул на Карпа.

— Хотел на хвост упасть, — вздохнул Бузя. – Прокатиться…

— Увы, мне в другую сторону. Рад был увидеть. Давай! – Я поднял кулак. – Лидии, Светке, Ване привет. Передай, что я заскочу на днях.

Бузя поплелся к остановке, я посмотрел на ментов, возле «бобика» опрашивающих пожилую женщину. Менты – как тот суслик, которого не видно, но он есть. Вообще мышей не ловят, даже гопоту не гоняют.

— А мы что? – спросила Наташка.

— Акции будем покупать. Кто со мной?

Сестра вздохнула:

— Я не могу, мне нужны деньги.

Ясно. Купит продукты Андрею. Вскипела злость, но я ее пригасил. Мне с Андреем еще дела делать, икону реставрировать. И в дальнейшем он может сгодиться как реставратор, буду ему платить, и на еду им с Наткой хватит.

— Ты уверен? – спросила Гаечка, которая не любила выбрасывать деньги на ветер.

— За два месяца акции подорожают минимум в четыре раза, вот и решайте. Сейчас стоят пять тысяч триста. Было пять станет двадцать.

Саша вздохнула.

— Эх, накопила десятку, думала, ботинки куплю.

— Через месяц продашь ту акцию, будет десять тысяч, — сказала Наташка. – Надо же, мать что-то дельное откопала. Я думала, бред очередной…

— Где их продают? – спросил Денчик, сунул руку в нагрудный карман, вытащил смятые купюры, пересчитал. – У меня четыре семьсот сорок. Хватит?

— Курс был 5350, всем добавлю, если надо, — пообещал я. — Идем за акциями. Кто с нами?

Димоны переглянулись. В их головах жаба насмерть сцепилась с осторожностью.

— Я иду, — буркнул Чабанов.

— Я домой, — сказал Минаев, развернулся, чтобы уйти, сделал два шага и обернулся. Спросил с надеждой:

— А в воскресенье их продают? Вдруг выходной?

— Должны, — ответил я и направился в сторону моря.

Подумав, Минаев увязался за нами.

По дороге, то и дело останавливаясь и опираясь на мопед, я рассказывал, как работает финансовая пирамида, и почему важно продать акции через два месяца. Все молча внимали.

Наконец мы добрались до магазина, в котором обустроили пункт купили-продажи акций, и вошли внутрь, а Натка отправилась на репетицию в театр.

Пункт был открыт, двое мужчин стояли в очереди. Я посмотрел курс: он был таким же, как и прежде: 5350 покупка, 5300 продажа. Наверное, в выходные он не менялся – повезло.

— Завтра может быть дороже, — сказал я, занимая очередь. – Вам как? Сами будете за своими акциями стоять в очереди, или дадите деньги мне?

Друзья молча выстроились за мной. Чтобы им хватило на одну акцию, я всем добавил денег, так моя рублевая сумма уменьшилась на 8200, а затем еще на 5350 – когда подал пример остальным и купил акцию себе.

Пятнадцать тысяч отдам маме, пусть радуется. А теперь неплохо бы заскочить к Каналье, пока он не повез бабушку на вокзал. Хотя нет, передача товара проводникам запланирована на завтра.

— Тут наши пути расходятся, — объявил я друзьям. – Мне надо по делам, а позже – наведаться к отцу и рассказать про бандитов, джип и «копейку».

— Тебя не ждать вечером? – грустно поинтересовалась Гаечка, я помотал головой.

– Кстати, вопрос со взрослым, согласным страховать нас во время тренировок в спортзале, остается открытым. Напомнишь остальным, если увидитесь?

— Увидимся. Напомню, — пообещала она. – Получается, до завтра?

— Да. Мне – в Васильевку, потом – за уроки. До часу ночи не спать.

— До завтра, брателло! – Ден вскинул вверх акцию «МММ».

— Да пребудет с вами Лёня! И сапоги! – крикнул я, завел мотор и покатил прочь.

Недавние события воспринимались как дурной сон, как будто и не было побоища на рынке. Узнать бы, кто пострадал, цела ли администрация и какой группировке она подконтрольна, чтобы слить информацию им. Для этой роли как нельзя лучше подходит валютчик, но на месте не было ни его, ни напарницы, и я покатил к Каналье, затем – к бабушке и только после – к отцу.

Даже несмотря на выходной, его могут вызвать на работу в связи с экстренной обстановкой.

***

— Ты понимаешь, что это голословные обвинения? – отчеканил отец после того, как я рассказал про то, что видел на рынке.

Лялина молча слушала, облокотившись о стол и подперев голову руками.

— А если это не так? Что, если ты просто врешь, чтобы вернуть тренировочную базу? – стоял на своем отец. – Директора рынка, охранника и попавшего под горячую руку кассира расстреляли. Никому неизвестно ни о каких требованиях налетчиков.

— Потому что их предъявили реальному хозяину рынка, — проворчал я. – Кстати, кто он?

— Выходили с ним на связь, но он ни при каких обстоятельствах не станет с нами сотрудничать, так что это очередной висяк.

— Так кто он?!

— Тебе какое дело? Ты — сопляк.

Ладно, проехали. У Рама или у валютчика узнаю.

— Бандиты скрылись с места преступления на «копейке», а потом пересели в «Субурбан», — продолжил я. — Мы с Наткой видели «копейку», мой друг, он моет машины, — «Субурбан» с заляпанными номерами. Таких машин мало, хорошо, если три на весь город, к тому же последние цифры номера совпадают с номером той машины, на которой бандиты приезжают в наш подвал!

— И где тут доказательства? Кто даст показания? Бомжонок?

Ясно, что отец не рад меня видеть, боится, что начну его шантажировать любовницей. И мое желание наказать рейдеров любой ценой вполне понятно: я мщу за базу. Но все равно его упрямство и нежелание видеть очевидное бесит до скрежета зубовного.

— Как ты себе это представляешь? — не унимался отец. — Нет, это ерунда, а не доказательства!

— Я хочу, чтобы ты знал! – с трудом сдерживая гнев, сказал я. – И действовал, опираясь на эти знания! А ты отмахиваешься от них, хотя все очевидно!

Я обратился к Лялиной:

— Анна, ну хоть вы согласны, что нельзя позволять бандитам пускать корни в нашем городе? Хуже будет всем.

Лялина кивнула. Отец устало откинулся на диване и помассировал виски.

— Чертовы «Славяне»! Сам бы их пострелял, но мы уязвимы, потому что вынуждены действовать по закону, когда группировкам на него плевать!

— Так просто пусти слух среди авторитетов, что беспредельщики в городе и готовят плацдарм! Это же очевидное решение! Все объединятся и их завалят. Вру, не всех, только засветившихся, и станет ясно: делать в городе нечего. И руки у вас будут чистыми, и проблема решится. Ну?

— Устраивайся к нам в милицию, посмотрю, как ты тогда покомандуешь, — проворчал отец, но в его голосе читалось скорее удовлетворение, чем злость. — Самый умный, да?

— Как будто это что-то плохое, ­— попытался улыбнуться я.

Только сейчас до меня дошло, что возможно, он и сам уже пустил слух, что «Славяне» в городе, просто считает, что незачем такое обсуждать с малолетним сыном – для его же блага. Да, скорее всего, так и есть. Завтра после уроков нагряну к валютчику, узнаю, что и как… Конечно, если он жив.

Вспомнились пятна крови на ступенях. Не хотелось бы потерять Павла! Надеюсь, все с ним в порядке, и он не пострадал.

— Па, ответь на один вопрос, а потом я уйду. Кто погиб в перестрелке? Есть ли там человек по имени Павел?

— Как уже говорил, директор рынка, охранник и кассир убиты из АК, предприниматель и второй охранник – из «Макарова». Предпринимателя зовут Георгий, он армянин. Все, кроме кассира – нерусские. Еще десять человек получили травмы средней и легкой степени тяжести, — отчеканил отец, не открывая глаз.

Лялина посмотрела на меня с сочувствием и не выдержала:

— Павлик, поезжай домой. Поверь, — она интонацией подчеркнула это слово, — мы сделаем все, чтобы не допустить беззакония. Причем с минимальными усилиями и риском.

Вот теперь я на девяносто процентов уверен, что менты без дела не сидят. Возможно, они уже сделали именно так, как я сказал, потому что это оптимальное решение.

— Ты, наверное, голодный, весь день на ногах. Будешь суп? — засуетилась Лялина, подняла крышку кастрюли, стоящей на столе, и я узнал суп-блевунчик из сизых макарон.

История циклична. Раньше отец тратил деньги на Лялину, теперь, когда она заняла место жены, весь дополнительный доход утекает к любовнице, как и раньше. А ведь его будущая жена беременна! Ну, не лишать брата или сестру витаминов и микроэлементов?!

— Спасибо, нет. Только от бабушки. – Я расстегнул рюкзак, достал кусочек соленого сала, завернутый в пергаментную бумагу, баночку абрикосового варенья и замороженной смородины, перетертой с сахаром, кусок кровяной колбасы.

— Это вам, Анна. – Я бросил недобрый взгляд на отца, сжавшего челюсти.

Не ловится у него щука на рыбалке, а на охоте — ни зайца, ни кабанчика, ни фазанчика.

— Спасибо! – безэмоционально сказала Анна, но ее глаза заблестели.

Глава 10. Дела житейские

Разбудил меня дребезжащий рев будильника. Вчера я читал учебники до полвторого ночи, наверстывал пропущенное, потому глаза разлепил с трудом. А задвинуть учебу на второй план нельзя: с меня брали пример одноклассники.

В комнате царил полумрак: то ли набежали тучи и закрыли солнце, то ли время сдвинулось, светать стало позже, и началась невеселая пора, когда уходишь в школу затемно, и остается четыре часа до сумерек.

Нет, ничего еще не началось! В следующее воскресенье переведут время на час назад, и мир погрузится во мрак. Как все радовались, когда отменили этот бред!

Школьную жизнь я-взрослый помнил плохо, но намертво въелось в память, как взяли моду отключать свет по утрам, и первые уроки либо отменяли, либо, когда отключения происходили внезапно, мы сидели в темноте и просто слушали. Поскольку ничего не видно в тетрадях, Вера Ивановна рассказывала нам страшилки…

Вера Ивановна! Ее нам вернули!

Борис, вставший раньше меня, рывком отодвинул занавеску, и я понял, что надо готовить зонт, а моя надежда искупаться в море в этом году накрылась медным тазом: вчера был последний день тепла, а сегодня задождило. Деревья колыхали зелеными листьями, будто провожая запоздалое лето.

На душе каракатица выпустила чернильное облако – совершенно безосновательно, ведь теперь мне в школе нравится, я там в авторитете. Наверное, сработал рефлекс, который формировался десятилетиями: недосып – серое промозглое утро – обязаловка.

Из спальни на цыпочках вышла Наташка, приложила палец к губам: тише, мол, мама спит! В дождливую погоду сборщики винограда оставались дома. В поле ей осталось работать от силы неделю: урожай соберут, обрезка будет в конце ноября. Как ответственного непьющего работника ее должны перевести в винообработчики. Зарплату задерживать уже начали, значит, скоро начальство станет за бесценок скупать акции, меня интересует этот момент.

Как только приобрету акции – не все, а на сколько денег хватит, чтобы не тащить из оборотных, маме можно увольняться. Если захочет, будет заниматься торговлей. Не захочет – что-нибудь придумаем.

Пришла мысль, что у нас же еще действующий порт, один из самых больших в стране! Его акции достать бы… Хотя ну его. Слишком это грязное место, прогремевшее дурной славой. Потому что порт – не только растаможка и связанные с этим деньги, но и наркотрафик, и прочий оборот запрещенного. Хотя сейчас при повальном безденежье наркотики не покупают, а варят на кухнях адские смеси и сбывают за бесценок.

Борис проковылял к столу, где я вчера оставил сертификат на одну акцию «МММ», повертел его в руках, посмотрел на свет и воскликнул:

— Она фальшивая!

Я не придал его словам значения.

— Быть такого не может. В официальном пункте продажи купил.

— Тише вы, мать спит, — шикнула на него Наташка.

Борис включил настольную лампу.

— Я те отвечаю! Смотри! – Он просветил сертификат, и на его лице его отобразилось облегчение. – А, нет, порядок.

И все равно мой брат не спешил расставаться с ценной бумагой, вертел ее в руках, потирал подбородок и поглядывал на меня с опаской.

По очереди ополоснувшись в душе, мы сели завтракать. Я отварил себе два яйца… Точнее, сперва решил отварить два, потом бросил в кипящую воду еще одно. С таким графиком мне надо хорошо питаться. Борис сжевал булочку с маком. Наташка ограничилась кефиром. Мода на анарексичек сводила девчонок с ума, даже таких хрупких, как моя сестрица. Нормальные женщины, не лишенные форм, официально считались толстыми, отчего морили себя голодом, но все равно не соответствовали канонам.

Вот возрадовались бы, если бы увидели колоссальные инстаграммные зады из будущего!

Поужинав, Наташка юркнула в спальню. Через незакрытую дверь было видно, что она стоит на балконе, пытается понять, тепло ли и что надевать. Заоконный градусник на кухне показывал +13. Видимо, ей не терпелось похвастаться крутыми сапогами, да погода не позволяла. Так и подмывало сказать, что скоро грянет норд-ост, да нельзя было заниматься кликушеством — откуда мне это знать?

Одеваясь, я думал о грядущем урагане, одном из самых разрушительных в истории региона. Точно помню, что он начался среди учебной недели, и занятия в школе отменили, были погибшие и пострадавшие. Наверняка много бездомных умерло – не сразу, а спустя неделю-две – от воспаления легких, вызванного переохлаждением.

Что я могу сделать, дабы помочь им, не вызывая подозрений? Обеспечить их зимней одеждой. Как? Организовать благотворительный сбор. Да хоть среди своих кинуть клич, чтобы несли бабушкины вещи, пылящиеся в чуланах. И еще кое-что вспомнилось.

Мановара, нашего боевого товарища по школьной революции, должно долбануть током, но чуть позже. Ветер оборвал провода, основные восстановили, дали электричество… И выяснилось, что восстановили не все.

Мановар попал в реанимацию. Его откачали, он долго лежал в больнице, а после этого чуть тронулся, бросил школу и куда-то делся. Подробностей я не знал, парень учился классом старше.

Надо подумать, как ему помочь, ведь я не знал, где и когда его ударит током. Точно не во время урагана.

К шелковице мы пошли вместе с Борисом. Наташка окончательно отделилась от нашей компании.

Думал, за время моего отсутствия команда развалится, но нет, изменилась только шелковица. Листья у нее не пожелтели, а почернели и частично опали.

На месте встречи стояли печальный Илья, Ян, Гаечка, Лихолетова, Алиса, Каюк, Димоны и Кабанов. Барик, натужно покашливая, пинал опавшие листья. То и дело останавливаясь, он демонстративно поправлял крутую куртку-косуху, я видел такую в Москве, но меня жаба задавила отдавать за нее сто тридцать долларов.

Куртка была велика Барику на два размера, и рукава ему пришлось подкатить.

Памфилов, подоспевший чуть позже меня, тоже это заметил:

— Оба-на! Металлисты в городе! Колись, Серега, у отца подрезал? Взял поносить, пока он на смене?

— Это моя! — гордо заявил Барик.

— Ой, не свисти, — не унимался Ден. — Как будто мы не знаем.

Барик попер на него, сжав кулаки.

— Моя, слышал?

— Твоя, твоя! ­— Ден примирительно поднял руки, что-то пробурчал.

Гаечка с Лихолетовой расхохотались.

— Чё ты рассвистелся? Самый умный, да? За базар ответишь…

— Парни, ша! — крикнул я.

Ден и Серега перекинулись недобрыми взглядами и обострять конфликт не стали. Моя симпатия была на стороне Памфилова, от гнилушки можно чего угодно ожидать. Хотя… Вот так смотришь на человека: вроде нормальный, прилично одетый… Во всяком случае, впечатление производит более приятное, чем Плям или Чума, а гнилой. От такого чего угодно можно ожидать. Вспомнился трупный запах, который накатил в метро. Нет, не хочу это чувствовать снова!

Больше всего меня интересовал Рамиль. Его родители могли пострадать при налете на рынок, и то, что он задерживался, очень тревожило.

— Где Рам? – спросил я вместо приветствия и посмотрел на Димонов: сперва – на Минаева, потом – на Чабанова. – Видели вчера?

— Не, — мотнул головой Минаев и потупился виновато.

Я поделился опасениями, Илья кивал, слушая, а остальные бледнели. Никому не пришло в голову, что с родителями друга может случиться беда.

— Хорошо, что я вчера не работала, — передернула плечами Алиса и скрестила руки на груди – видимо, вспомнила, как сидела взаперти.

— Я козел, — отругал себя Минаев. – Так перетрясло, что… В общем, не сообразил.

— Ладно, подождем, — сказал я.

Илья глянул на электронные часы, которые я всем привез из Москвы, и резюмировал:

— Шесть минут до звонка. Пора.

Видимо, вчерашний погром обсудили, пока ждали меня, и Илья спросил:

— Мама написала тебе, э-э-э, освобождение от школы?

— Конечно, — кивнул я. – Все выучил, на большой перемене в столовой меня не ждите – пойду договариваться о сдаче пропущенного.

— Как это будет? – поинтересовался друг.

— Без понятия. Инка посадит контрольную писать, Еленочка и историчка зададут пару вопросов и на том все.

В школе я отделился от компании, рванул в учительскую, нашел Еленочку, которая мне искренне обрадовалась, отдал ей записку от мамы. Классная ознакомилась с ней, посмотрела на меня с удивлением, намотала локон на палец и отпустила его, как пружину.

— Хм-м… Ты много пропустил…

— Я готовился и все сдам, — обезоруживающе улыбнулся я и побежал на урок.

Вбежал я со звонком. Учительницы еще не было, и меня встретили аплодисментами. Начала Заячковская, ее с радостью поддержала Ниженко, а потом уже все хлопали, хулиганы на галерке свистели, но радостно. Карась пучил глаза, хлопал плавниками и бил хвостом. Только бывшие лидеры, нынешние аутсайдеры: Райко, Баранова и Семеняк делали вид, словно меня нет.

Я остановился, смутился, невольно глянул на пустующее место Рамиля, и настроение испортилось. Неужели все-таки…

— Привет, — буркнул он из-за спины.

Стало легко, я улыбнулся, помахал одноклассникам и спросил у него по пути к своему месту:

— О погроме знаю. Сам его видел. Родители как?

— Целы, — ответил он.

— Потом поговорим, есть вопросы.

Рамиль кивнул.

Весь урок я сидел как на иголках, поглядывал на Меликова. Он не выглядел озабоченным или грустным, вертелся, шутил, смеялся. Как только прозвенел звонок, я подошел к нему и сверил информацию с той, что предоставил отец:

— Кто держит рынок? На кого наезд? Кого убили?

Вокруг нас начала собираться толпа любопытствующих, Желткова грудью на меня напирала, оттесняя от Рамиля, пришлось ее осадить:

— Люба, уйди. Дай послушать, это важно.

— Убили директора, двух охранников и продавцов, отчитался он. — Директор – не хозяин. Хозяин… Их двое, братья Войтенко, больше старший, конечно. Что там у них с нашими быками, были ли терки – не знаю. Отец тоже вчера ничего не знал.

— Ясно. Спасибо.

Меликовы – просто торговцы, им доступны только слухи, они даже не знают, что убили кассира. Выяснять достоверные подробности нужно у приближенных к администрации, и такой человек у меня есть! Валютчик Павел.

Вот только в порядке ли он? Вспомнились пятна крови на ступенях. Его ли это кровь? Неизвестно. Обнадеживает, что среди убитых его нет. Да и смогу ли я как-то повлиять на ситуацию? Наверняка менты уже распространили информацию, в том числе и о месте дислокации «Славян». Не хотелось бы, чтобы у Ильи во дворе стреляли. Надо же, как быстро локальный конфликт набирает обороты и грозит перерасти в разборки со стрельбой по всему городу!

Получается, я запустил этот маховик, освободив место, которое занимал Костаки. Остается ждать, победят ли плохие парни еще более плохих. Ну и на ментов надейся, а сам не плошай. После уроков все-таки перестрахуюсь, рвану на рынок, поговорю с валютчиком. Чем быстрее местные бандюки выдавят чужих из города, тем лучше.

Школьные дела совершенно перестали меня волновать. На большой перемене я заглянул в учительскую и, помимо учителей, которые меня интересовали, застал там дрэка и Джусиху, попытавшуюся убить меня взглядом. Директор же обрадовался, просто расцвел.

— Мартынов! Зайдешь ко мне? Насчет спортзала.

— Когда?

Он глянул на часы, висящие над шкафом.

— Через пять минут.

Забрав журнал, он удалился, а я шагнул к сперва к Еленочке, спросил, когда можно сдать пропущенный материал по анатомии и как это будет выглядеть.

Она тоже посмотрела на часы, вздохнула, демонстрируя, что ей совершенно не хочется со мной возиться, и сказала:

— После шестого урока сможешь? Задам несколько вопросов по пропущенным темам, как на экзамене.

Обычно она проверяла знания по вопросам в конце параграфа, ничего сложного меня не ждало.

— Отлично, спасибо!

Я шагнул к математичке, Инночке, она насупилась, оттопырив нижнюю губу, и объявила:

— В среду и четверг контрольные. Их будет достаточно, чтобы проверить твои знания.

— Мудрое решение! – прошелестела физичка, закутавшись в серый шерстяной платок. – Полностью согласна.

«Минус алгебра, геометрия и физика», — подумал я. Англичанка, Илона Анатольевна, пригласила меня после шестого урока. А вот химичка окрысилась и назначила встречу на завтра. Ну и хорошо, на ее предмет у меня осталось мало сил, дополнительно проштудирую.

Остальных учителей я не застал и рванул к директору. Интересно, о чем он хочет со мной поговорить? На ум сразу пришел вчерашний погром. Кроме бандитских разборок, в голове ничего не осталось, надо бы сбавить переключиться на что-то другое.

Попрощавшись с учителями, я сбежал по лестнице на первый этаж, вошел в кабинет директора, частично скрытый стендом со стенгазетой.

Секретарши на месте не оказалось, и я чуть отодвинул дверь в его кабинет, постучал.

— Можно?

Он обернулся.

— Твое рвение сдать все, что ты пропустил, похвально! – оценил мои старания он, оперся о стол обеими руками. – Отдельное спасибо за рост успеваемости в 9 «Б» классе. А теперь – к делу. – Дрэк протянул мне листок, исписанный разборчивым угловатым почерком: — Это по спортзалу, смета. Там – адреса точек, где на краску самая низкая цена. Была. Каждый день все дорожает.

Я пробежался взглядом по списку и озвучил итоговую сумму:

— Восемь тысяч восемьсот семьдесят.

Дрэк сделал виноватое лицо.

— Я понимаю, что все сейчас живут бедно. В принципе, если сумма неподъемная, можно и по-другому договориться.

В его очках отражался свет лампы, ложился прямоугольником на блестящую лысину. Когда другие директоры школ на средства, собранные с учеников «на занавески», покупают себе телевизоры, этот человек тушуется, хотя просит не для себя. Только этот факт достоин уважения. Мог бы просто составить список, но нет, бегал по рынкам, выяснял, где подешевле, записывал.

— Геннадий Константинович, все нормально, сумма посильная. Сделаем! – пообещал я. – Когда приступать?

Он просиял, потер руки.

— Суббота и воскресенье – мой законный выходной, да и вам надо подготовиться, все закупить. Давай в понедельник, и чтобы не сильно рано. Часов в десять нормально?

— Более чем. Еще вопрос. Мой брат хочет нарисовать на стенах спортсменов. Он хорошо рисует, как профессиональный художник.

— Знаю, видел его работы. Значит, красок понадобится больше…

— Не это главное. Главное – можно ли?

— У него есть такой опыт? Я имею в виду роспись стен.

— Есть, — подтвердил я. – Мог бы показать, но это помещение у нас забрали.

Директор воспрянул.

— Пусть сделает наброски и принесет на согласование.

Хорошо, будет где Боре порезвиться, а то он загорелся этой идеей.

Я покосился на полку, заставленную папками. Компьютера не было даже у директора.

Информатика у нас появится в десятом классе, как сейчас помню десять компов-динозавров со встроенными мониторами, объединенных в сеть, над которыми все тряслись. Разбившись на группы, мы учились быстро печатать и развивали, видимо, мелкую моторику, играя в некое подобие тетриса.

На теории, помню, проходили команды ветвления, но – на русском, в тетради, а не на компе, потому что для Инночки, которая стала вести у нас информатику, программирование было сродни магии. Она, наверное, и не знала, что это был за язык. Ну и мы тем более не знали. Вот печатать и играть – другое дело!

Вспомнился Ян, который, нигде не обучаясь, смог перепрограммировать калькулятор. Вдруг в нем дремлет гений? Не только в нем, но и много других ребят освоили бы компы и встали в авангарде прогресса.

— Геннадий Константинович! Можно вопрос? В Москве, говорят, во всех школах есть компьютеры.

— И в некоторых городских школах они есть, — подтвердил директор. – Но… ты же понимаешь, какое сейчас время?

Он перебрал пальцами невидимые деньги.

— Понял. Чтобы выбить финансирование, надо профинансировать.

— Именно. Это раз. Два – нет учителей информатики. – Дрэк развел руками. – Три – компьютеры это будут списанные, устаревших моделей…

— Главное, чтобы были. За ними будущее, понимаете?

Если сравнивать подавляющее большинство граждан России и меня, то я с памятью взрослого, который был посредственным пользователем, просто супер-хакер! Да и во всем мире народ еще не разбирается в компах, раз в кино от вирусов они взрываются.

Подумаю, что можно с этим сделать, как простимулировать финансирование, потому что за свои деньги покупать компьютеры бессмысленно: комп сейчас стоит целое состояние, а эволюционируют они с космической скоростью.

На следующей перемене я собрал наших и показал им список дрэка, предложил скинуться хотя бы по пятьсот рублей – не потому, что пожадничал, просто так они почувствуют свою причастность и заработают авторитет среди учителей. Недостающее пообещал выделить я.

После шестого урока я быстренько сдал анатомию, порадовал Илону Анатольевну английским – мои знания она хвалила, произношение ругала, но «пятерку» поставила.

Завершив школьные дела, я рванул домой, выкатил мопед во двор (благо распогодилось) и поехал на рынок к валютчику.

Глава 11. В тихом омуте

На рынке ничего не изменилось, как будто и не было вчерашнего налета. Сновали покупатели, изобиловали продавцы, рычали моторами приезжающие и отъезжающие машины.

Было начало четвертого. Сбавив скорость, я повернул к стоянке и медленно покатил к центральному входу, где на ступеньках торговал валютчик Павел.

Народ тёк сплошным потоком, и я издали не заметил Павла. И когда встал у ступенек, не нашел ни его, ни напарницу. Все-таки он пострадал от быков! Ну еще бы, валютчик – лакомая добыча, кошелек на ножках, как его не потрясти?

Была надежда, что беспредельщики заходили на рынок не отсюда, а через пассаж, тогда могли и не тронуть его. Но получается, что нет. Скорее всего, они еще в субботу или пятницу провели разведку, разнюхали, где самые лакомые точки, и нагрянули сразу туда.

А дальше – ствол к виску и: «Деньги или жизнь». Вот на такие случаи Павлу и нужен напарница. Видя, что запахло жареным, она сбежала с деньгами… Или не сбежала, когда жизнь босса, а возможно, не просто босса, но и любовника, под угрозой? Неважно. Важно, что его избили, и теперь он или в больнице, или отлеживается дома. Только бы ничего серьезного!

Или он просто в туалет отлучился? Ага, «каждому, каждому, в лучшее верится».

Всегда, в обеих реальностях и жизнях, меня раздражало фаталистическое «что ни делается, все к лучшему». То, что случилось с валютчиком, как это цинично ни звучит, к лучшему. Для меня. Он наверняка захочет поквитаться с обидчиками. Уверен, у него есть выход на людей, которые еще больше желают знать, где найти «славян». И провести с ними задушевную беседу с паяльником.

Но на всякий случай я пятнадцать минут побродил туда-сюда, потом еще десять. Валютчик так и не появился, и я покатил домой, мысленно раскачивая маховик грядущих событий. Объявлена самая настоящая война. Очень хотелось бы узнать, шантажировали ли славяне братьев Войтенко, или, показав на что способны, они будут разговаривать с позиции силы?

Насколько серьезная сила – братья Войтенко? Они часть преступного синдиката, или простые предприниматели? Если второе – очень плохо. Для противодействия «славянам» нужны такие же отморозки или менты. В идеале – сплотить преступность вокруг общей угрозы.

Но как я это сделаю? Подойду к охранникам на рынке и скажу: «Дяденька, я знаю, кто злодей и где его искать»? Тупо, мне не поверят и дадут пинка под зад, я бы на их месте так и сделал. Плохо, что время играет и против меня, и против местных бандюков. Остается надежда, что менты сработали грамотно и все рассказали, кому надо…

А значит, надо предупредить наших, чтобы во дворе не собирались: могут быть разборки с перестрелкой.

Потому первым делом я зарулил во двор Илюхиного дома, чтобы разогнать наших, тусующихся в ясную погоду на детской площадке.

Там было пусто: то ли друзья еще не собрались, то ли посчитали, что погода недостаточно ясная. Потому я прибежал к Илье. Меня встретил кот Маклауд, потерся о ногу и зашагал в кухню, гордо вздернув хвост и демонстрируя, что он самец, а не дефабержированный просто кот.

Ян прибежал обозначить себя, но с нами не задержался – уселся за стол, где лежал разобранный радиоприемник, принялся читать пожелтевший от времени журнал. Этих журналов у него была целая куча.

Мы с Ильей расположились в кухне, я закрыл дверь, поделился увиденным на рынке и предупредил, что возможны разборки, потому собираться во дворе нежелательно. Напомнил, что о моем разговоре с отцом, как прижать рейдеров, надо молчать. В нем я уверен, в остальных – не особо. Не потому, что не доверял друзьям, а просто кто-то мог сболтнуть по глупости, и распространится слух, что я воюю с бандитами. А если на них наедут, с меня могут спросить. Или – с Каретниковых.

В кухне стекла уже вставили, а в зале окна все еще были заколочены фанерой.

Вспомнив про грядущий ураган и снижение температуры до — 10, я спросил Илью:

— Когда думаете застеклить всю квартиру? А то что-то подозрительно долго держится тепло, как бы норд-ост не случился. Если денег нет, могу одолжить.

Илья мотнул головой и ответил:

— Деньги есть, времени у родителей нет. Да и рановато для норд-оста, сам знаешь, что обычно они зверствуют зимой и в марте. – Илья смолк и посмотрел так, словно хотел что— то спросить, но не решался, помолчав полминуты, он проговорил немного виновато: — С понедельника каникулы. Что думаешь делать?

Интересно, куда он клонит?

— Я с дрэком поговорил, он дал добро на покраску спортзала. Два дня уйдет на это.

— А потом? Торговать будешь? Телохранитель нужен?

В субботу Илья круто заработал, видимо, ему понравилось иметь карманные деньги, вряд ли его впечатлило хождение за мной хвостом или прокуренная электричка.

— Нужен! – улыбнулся я. – Поедем осваивать новые территории!

Илья блеснул глазами. Приподнял уголки губ.

— Скорее бы в спортзал! А то собираться негде – тоска!

— Все равно это будет не то, — вздохнул я. – Три раза в неделю по два часа, да под надзором. Надо что— то свое.

— Насмешил, — грустно заметил Илья.

— Увидишь, — улыбнулся я. – При любом раскладе, даже если вернем базу, к лету у нас будет свое убежище.

Друг посмотрел на меня удивленно, но сказал:

— Сложно представить, как ты это сделаешь. Но раз говоришь, значит, все возможно, и я в тебя верю.

— Не представляешь, как важно, когда кто-то в тебя верит! – Показалось, что донеслись шаги и скоро придет Ян, я покосился на закрытую дверь. – Спасибо. Знал бы ты, как трудно нести этот груз одному!

Илья на миг оцепенел. Другой бы не заметил этого, но я знал его слишком давно и понял, что он смутился.

Ну а напоследок я попросился к телефону и позвонил Наташкиному Андрею, не особо рассчитывая его застать. Однако трубку взяли.

— Андрей? Это Павел…

— Привет! – радостно воскликнул он, и сразу представился как вживую – большой, лохматый, добрый, как овчарка— комондор. – Я сходил ко Льву, он реставратор, мы о нем говорили. В общем, он готов нас принять у себя дома в 21.00, со вторника по воскресенье, но не позже 22, у него режим. Как у тебя прояснится, дай знать.

— Спасибо. Сегодня-завтра скажу.

Мы распрощались. Опять нужно вечером надоедать Каретниковым, звонить бабушке и просить позвать Каналью.

Мама обещала узнать, как провести телефон, надо ей напомнить, а то никаких сил нет! Ни дела не решить, ни с дедом не поговорить. Сегодня ближе к ночи надо связаться с Канальей, который обещал меня подстраховать и заодно отдать мою долю, заработанную за эти дни.

Бедный Каналья! Он совсем на разрыв. Магазин, поездки с бабушкой на вокзал, которые отнимают большой процент его заработка. Как бы это решить?

И тут меня осенило. Я сам могу возит на вокзал товар! Если куплю мопед «Муравей»! Правда, гаишники будут прессовать, но я за город, где они пасутся, не поеду.

Мы с Ильей спустили во двор мопед, стоявший на лестничной клетке у его двери. Поболтали немного, и я покатил домой. Сегодня, наверное, наконец никуда не поеду. Буду вести растительное существование, точнее, существование разумного растения. Химию повторю, займусь образованием. Боря жаловался, что алгебру не понял, и Наташка на нее же жаловалась. Ну а как понять, когда Инночкины познания ничтожны? «Третий раз объяснил, сам понял, а они – все никак».

Когда я приехал, все были дома, и в квартире царило какое-то нездоровое возбуждение. Наташка забрала на кухню магнитофон и, подпевая Мадонне, жарила, видимо, блины – аромат стоял на весь подъезд, перебивая запах соседского борща.

Боря, уйдя в прострацию, сосредоточенно рисовал и ни на что не реагировал. Мама носилась по дому, как ужаленная, ее голова была замотана полотенцем, а из-под него выглядывал пакет. У меня было ощущение, как у маленького самолета, попавшего в турбулентность, я аж растерялся и забыл, что хотел сделать.

Мама остановилась напротив меня, взбудораженная, с блестящими глазами, и проговорила:

— Ты просил узнать насчет телефона. Нужно прийти, написать заявление, и нас поставят в очередь. – Она помолчала и добавила: — Но говорят, в плане нет телефонизации нашего дома, так что можно ждать своей очереди годами, но… — Она замолчала и требовательно посмотрела на меня.

— Взятку хотят? – догадался я.

Мама закивала и сделала грустное лицо.

— Сколько? – спросил я.

— Много. Сорок тысяч!

Я стянул берцы, повесил олимпийку на крючок, посмотрел на тумбочку, представляя там телефон.

— И как быстро они подключат телефон, если заплатить? – поинтересовался я.

Думал, месяц придется ее дергать, чтобы она сходила в «Ростелеком», а это случилось в течение несколько дней. В лесу кто-то сдох? Земля сошла с орбиты? Свистящий рак охрип на горе? Что с ней случилось? Я слушал, и ушам своим не верил. В чем же подвох?

— У нас нет таких денег! – всплеснула руками мама. – Еще проще поставить параллельный с соседями телефон. Если они согласятся, пять тысяч – и аппарат будет у нас. Но мы будем слышать их, а они – нас. Ну, или подключиться через блокиратор…

— Нам это не подходит. Только собственный номер. Так все— таки, как долго его будут подключать?

— Неделю— две, — ответила она.

Я не удержался, спросил:

— Ты сама это узнавала?

Ее щеки вспыхнули, она отвела взгляд.

— Нет. Рассказали на работе. Тоже хотели телефон, но сорок тысяч…

— Значит, пойдем писать заявление, — потер руки я.

— У нас нет таких денег! – повторно воскликнула мама.

— Есть. Дед обещал прислать, чтобы он мог звонить нам, когда захочет.

— Он с ума сошел?..

— Он на фруктах столько зарабатывает за три дня, — успокоил ее я. – А мы – единственные его близкие люди. Кстати, он звал нас в гости на Новый год, я пригласил его ответно. Надеюсь, ты не против.

Мама успокоилась, что ей не придется тратить деньги, задумчиво посмотрела на свое отражение в зеркале, улыбнулась себе. Впервые вижу ее такой сияющей!

— Давай завтра в пять напишем заявление? – предложил я и приготовился, что она начнет изворачиваться, потому что ей лень после работы куда— то ехать.

— Давай! Сегодня уже никак.

— Ты куда— то собралась? – предположил я.

— Да, — просияла она. – В театр! В честь дня рождения завода.

Она снова согласилась слишком легко, и я опять заподозрил, что в чем-то меня обманывают. Решив вопрос с мамой, завороженный ароматом блинов, я пошел на кухню. На скрип двери Наташка обернулась и кивнула на три тарелки:

— Молоко прокисло, мать и напрягла меня. Вот просто блины. Это – с картошкой, это – с мясом. Сметана в холодильнике, бабушкина.

Я уселся за стол. Минут на десять мир перестал существовать, я уплетал блины за обе щеки, готовый урчать, как голодный кот.

— Гастрономический оргазм! – заключил я, вымазывая сметану последним блином.

Наташка рассмеялась, перевернула очередной.

— Хочешь поджаристый, чтобы хрустел?

— Ну что ты делаешь! Я же лопну!

— Так сделать? – Обернувшись, сестра подмигнула.

— Моя смерть будет на твоей совести, но – да, да, ДА!

Положив мне в тарелку обещанный блин, она выключила газ и села напротив, подперев голову руками, заговорщицки прищурилась.

— Мать, похоже, на свидание собралась. Мужик у нее появился!

— Она сказала, в театр… В будний день разве есть спектакли?

— Специально для них – есть! Я не играю там, это старая постановка. Но ты посмотри на маму! Она же вся светится. Я ей волосы покрасила хной. Руки, вот, не отмылись.

Наташка показала руки, все в ржавых разводах.

Почему-то было трудно поверить, что у мамы появился сердечный друг. Я-взрослый погиб в сорок шесть лет, и я отлично помнил мои-его романы в столь преклонном возрасте. Мало того, дед (ДЕД!!!) – тот еще ходок! Но все равно про маму – не верилось.

Но – ровно до того момента, когда она вышла из своей комнаты накрашенная, нарядная, с прической в стиле Мерилин Монро и волосами, отливающими медью. Куда подевалась та серая, вечно напуганная, всем недовольная женщина?

— Офигеть, — только и выдала Наташка, она покончила с блинами и валялась на диване с литературой.

Увлеченный рисованием Борис тоже повернул голову и отвесил челюсть, не удержался и выдохнул:

— Мама! Какая ты у нас красивая! Как с картинки.

— Он обалдеет, это точно! И влюбится, если еще не влюбился! – сделала комплимент Наташка.

У мамы вспыхнули щеки, она потупилась:

— Опять ты за свое! Нет у меня никого. Это же – театр! Надо хорошо выглядеть.

Наташка хитро улыбнулась.

— Ага, ага, типа поверили. Ко мне на премьеру ты так не наряжалась! И не красилась!

— Прекрати! – начала злиться мама, и Натка примирительно подняла руки.

— Ладно, типа серьезно верю!

Накинув плащ, мама убежала, застучали ее каблуки по лестнице. Наташка подбежала к окну – посмотреть, одна ли мама, или ее кто— то встречает.

— На дороге стоит, — отчиталась сестра. – А винзавод-то – на пригорке! К нему идти надо.

Не сговариваясь, мы с Борей побежали к ней. Чтобы мама нас не заметила, Наташка выключила свет. В сгущающихся сумерках деталей было не разобрать, лишь фары автомобилей иногда выхватывали из темноты стоящую на обочине женщину в длинном плаще.

— Говорю вам – хахаль у нее, я такое сразу чую, — гнула свою линию Наташка. — Ща посмотрим, что у него за тачка. Сто пудов он с тачкой! И женатый.

— Чего сразу женатый? – проворчал Боря. – Вдруг нет?

— Потому что мужик на тачке не может быть холостым – сразу захомутают. Я думаю, у него «Жигули».

И ведь логика (в кавычках) железная! Не поспоришь.

— С большой вероятностью — да, — сказал я. – Потому что «жулек» в принципе больше всего.

— «Волга»! – воскликнул Борис. – Ставлю на «Волгу».

— Да погодите со ставками, — улыбнулся я. – Вы еще того кавалера не видели.

Вдалеке появились круглые фары автобуса. Сбавив ход, он остановился – обычный «пазик» от винзавода – мама вошла в освещенный салон, где сидели несколько человек.

— «Жигули», «Волга»… — усмехнулся я. – Кто ставил на «пазик»?

— Значит, мужик поедет своим ходом. Кто ж на пьянку на машине едет?

— Мама и пьянка – понятия несовместимые, — сказал я.

— Ой, я тебя умоляю! – не сдавалась Наташка. – Вот посмотрите! Сначала будет счастливая, потом – рёв.

— Почему? – спросил Боря.

Натка включила свет и постучала себя по лбу.

— Потому что хахаль— женатый.

— А если нет? – уперся Боря.

— Все равно рёв. Значит, алкаш, дебил или импотент.

Опять железная логика. Я усмехнулся и пошел в зал.

— Боря, что ты рисуешь? – спросил я, копаясь в своем ящике письменного стола, где хранились тетради.

Его художество было прикрыто альбомными листами. Боря выскочил из кухни красный и взъерошенный, упал на стол грудью, растопырив руки. Так наседка защищает цыплят от хищника.

— Это секрет!

— Голые бабы? – предположила Наташка, расхохоталась, когда Боря стал бордовым.

— Не твое дело!

— Сто пудов сиськи! – не унималась Натка.

— Озабоченная! – огрызнулся Боря.

Бестактность Наташка переняла от мамы, я же считал, что у каждого должно быть пространство, где можно расслабиться, отдышаться, и куда нет хода никому. Не потому, что ты мыслишь плохое, а просто хочется сбросить маски перед самим собой.

— Отстань от него, — велел я Наташке, которая снова плюхнулась на диван.

Я с химией засел на кухне. Но стоило отвлечься, и приходили мысли о гипотетическом мамином любовнике. Ну а почему нет? Она молодая, свежая, мужчинам нравится – Каналья, вон, запал. Есть в ней детская беспомощность, ее хочется оберегать и защищать, наверное, этим она и берет.

Кто этот человек? Где они познакомились: на работе или случайно? Если на работе – плохо, винообработчики и виноградари – очень пьющий контингент. Или он начальник? Нет, вряд ли.

Я люблю маму, но вижу ее недостатки. Если ею прельстится развитый человек, то очень ненадолго, а вот для простого труженика она – идеальный вариант, будет о нем заботиться, слушаться и в рот заглядывать.

Только один есть нюанс: мы. Чужому дяде не нужны дети— подростки, а он не нужен нам, самим тесно. Вот если мама к нему будет ходить, тогда другое дело, как говорится, мир да любовь.

В восемь вечера я побежал к Илье – звонить Каналье, спрашивать, когда он свободен, чтобы подстраховал с иконой. Вдруг она бесценна и принадлежит кисти великого мастера? Очень хотелось узнать, что там за святой, какого она века. Ощущение, словно на последние деньги купил лотерейный билет и стираешь монеткой напыление. Один ноль проступил, второй, третий… Пара движений – и, возможно, ты станешь миллионером.

Глава 12. Такой вот символизм

26 октября 1993 г., вторник

С Андреем мы запланировали встретиться в девять вечера, я прибыл к театру своим ходом на десять минут раньше и ждал на скамейке под платаном, залитой светом трескучего фонаря. Казалось, что рюкзак, где лежали фарфоровая керосиновая лампа и старинная икона, слишком тяжелый, и его лямки врезаются в кожу сквозь олимпийку.

Компания из троих хорошо поддатых парней обосновалась неподалеку в темноте – то ли на скамейке, то ли в зарослях. То и дело из черноты доносились взрывы хохота и пьяные голоса. Я ощущал себя актером, стоящим на сцене в кругу света. Все меня видят, но я не вижу никого.

Только собрался переместиться, как в другой стороне защебетали, захохотали пьяные девицы – видимо, дамы желали познакомиться и завлекали мужчин звонким смехом.

Добавляя спецэффектов, замельтешила на асфальте тень от летучей мыши. На свет фонаря слетелись бабочки и мошки, и хищница пировала.

Каналью я заметил издали: он подошел к колоннам театра, завертел головой – широкоплечий, внушительный, грозный. Двигался он настолько плавно, что никто не подумал бы, что у него протез. Я помахал ему, мы двинулись навстречу друг другу, а остановились у затемненной скамейки, ближайшей к театру.

— Как дела? – задал я дежурный вопрос.

— Пригнали сегодня «форд», там сцепление крякнуло, — отчитался он. — Я его разобрал, отдал токарю. Если не сможет проточить маховик и корзину, придется твоего деда напрягать, заказывать деталь из Москвы.

— Не факт, что и там будет именно то, что нужно, — сказал я. – Самому надо кофе заказать заранее, так сказать, наперед. С другом на выходные поедем осваивать новые территории, расширять рынок сбыта. Два оставшихся пака разойдется за пару дней, торговать будет нечем.

— Дед же в гипсе? – поинтересовался Каналья. – Как он справится?

— У него есть помощники, — ответил я и поймал себя на мысли, что давно не разговаривал с дедом, да и Лексу, Алексу, Егору и Олегу следовало позвонить, о себе напомнить.

Сегодня мы с мамой написали заявление, что она, такая-то, проживающая по такому-то адресу, просит рассмотреть техническую возможность подключения местной телефонной связи в помещении, расположенном по вышеуказанному адресу. После чего я сам предложил начальнице отделения взятку в двадцать долларов. Сторговались на тридцати.

Мне пообещали бригаду в пятницу в четырнадцать ноль-ноль. Нам оставалось просто купить телефон. Уже вечером я буду звонить клиентам, не побираясь по соседям и друзьям. А после закажу разговор с дедом и приятелями-москвичами.

Узнав, что у нас появится телефон, Наташка прыгала до потолка: ей будет проще держать связь с Андреем, с приятельницами болтать. Борю новость оставила равнодушной.

— Так когда деду снимают гипс-то? – продолжил допрос Каналья.

— На неделе должны. Но ему ногу потом надо будет месяц разрабатывать… Как уже сказал, помощники у него есть, но пока деда лучше не нагружать. Оно ж тяжелое, сцепление-то?

— Да, килограммов семь. Надеюсь, как-то можно реанимировать старое. Но и отказываться от работы не хочется. Вот если отремонтирую «форда» – совершу чудо, этого мужика из пяти мастерских отфутболили, типа с иномарками они не работают. А если свершу чудо, о чудо-мастерской пойдут слухи, понимаешь? – Голос Канальи стал мечтательным.

— Понимаю. Все владельцы иномарок будут нашими, — сказал я и сменил тему: — Ты слышал о том, что «Славяне» совершили вооруженный налет на центральный рынок? Пять трупов. Куча раненых.

— А что не поделили? Кого били: азеров, армян или всех?

До меня дошло: он думает, что «славяне» – представители этноса, а не бандитская группировка, которая отжала у нас подвал. Пришлось объяснять, что случилось, и говорить, что мне известно, где «славян» можно найти. Закончив, я спросил:

— Ты же афганец, да? И знаешь, кто главный…

— Я не состою в этой организации, — скривился Каналья. – Это та же банда, но типа официальная, а я не хочу быть связанным с криминалом. Понял, куда ты клонишь. Но тут я, увы, тебе не помощник…

— Здравствуйте, — донеслось из-за моей спины.

Я повернулся и увидел Андрея, представил их с Канальей друг другу, и мой престарелый зять повел нас ко Льву Семеновичу, который, на наше счастье, жил неподалеку – в центре, прямо возле набережной.

Пока мы шли, я уточнил у Канальи еще кое-что:

— Алексей, ты ж теперь не сможешь возить меня по выходным… — Я покосился на Андрея. - Ну, и бабушку на вокзал. А что, если я куплю мопед «Муравей»? Знаешь, нужны ли на него права?

Каналья усмехнулся.

— Во-первых, он не мопед, а мотороллер. Требуются права категории «А». Тебе на нем ездить нельзя.

Хотелось выругаться, но я сдержал ругательства и выдохнул:

— Паршиво. Хоть сдохни, блин. Никакой жизни, пока нет шестнадцати!

Андрей пустился в рассуждения:

— Эх, молодежь! И я в твоем возрасте хотел повзрослеть, но только сейчас понимаю, как же хорошо быть ребенком. Ни забот, ни хлопот, гоняй себе на велике!

Знали бы они, что как быть взрослым, я еще как знаю! Те счастливчики, кому повезло с родителями и жилплощадью, детские годы вспоминают с трепетом. Если нет, то до шестнадцати ты приговорен подчиняться чужим правилам, обычно тупым, делать то, что тебе не нужно – взрослые лучше знают, проголодался ты или замерз. Но ввязываться в полемику я не стал.

Конечной точкой нашего маршрута оказалась трехэтажная сталинка с крошечными открытыми балконами, расположенная на перекрестке двух улиц.

Дом реставратора нуждался в реставрации: штукатурка отсырела и частично отвалилась, кованые оградки балконов сожрала коррозия, петли разболтались, и покосившаяся деревянная дверь поскрипывала, как страдающая от подагры старуха.

— Проходите! – Андрей услужливо распахнул перед нами дверь.

Света в подъезде не было, и, рискуя подорваться на кошачьей мине, по широкой лестнице мы поднялись на второй этаж. На лестничной клетке были всего две двери. На той, что слева, угадывался единственный номер – 6 — и один звонок, на второй – четыре номера и звонка.

Андрей позвонил в квартиру номер шесть, посмотрел в глазок, пятерней причесывая волосы.

Щелкнул замок, и выглянул лысоватый кудрявый брюнет лет пятидесяти, с выпуклым лбом, в очках на крупном носу с горбинкой, в полосатом халате. Несмотря на возраст, остатки его черных кудрей седина посеребрила лишь немного. Приспустив очки на кончик носа, реставратор уставился выпуклыми карими глазами так, словно пытался оценить нас и рассортировать по эпохам.

Я невольно ощутил себя редким новоделом с перспективой повышения стоимости.

— Здрасьте, — проговорил я, собрался представиться, но хозяин квартиры сделал приглашающий жест, и мы с Канальей и Андреем вошли в тесную прихожую, заваленную коробками, картинами, мешками до самого потолка.

— Аккуратнее, пожалуйста. Меня зовут Лев Семенович.

Мы с Канальей назвали себя. Сняли олимпийки, завертели головами, прикидывая, куда бы их повесить, но реставратор забеспокоился.

— Нет-нет, ничего не снимайте, и обувь тоже. Проходите на кухню.

Кухня тоже напоминала склад, тут стоял пылесос «ракета», ведра – друг в друге. Вперемешку с кухонной утварью на полках громоздились склянки с порошками, тюбики и пузырьки темного стекла. Если бы мне надо было описать обитель жадного гнома-перекупщика, я взял бы за основу эту квартиру.

Ремонта она не видела с момента постройки, щербатые половицы скрипели под ногами, голубая плитка за колченогой двухконфорочной плитой, и стол, и стены были заляпана жиром. Табуретки, застеленные вязанными салфетками, тоже выглядели грязными. Казалось, если взять эти салфетки в руки, они будут деревянными.

Ну а черные кастрюли и чайник будто бы только что были на костре.

Хозяин шагнул к плите и обратился к Каналье:

— Я поставлю чай, вы ведь не против?

— Спасибо, — кивнул Каналья без энтузиазма.

Я отследил направление его взгляда и увидел крупного рыжего таракана, заинтересовавшегося объедком между половицами. Страшно представить, что в спальне!

— Я хотел бы посмотреть на вещи, которые вы мне принесли. – Лев Семенович уселся напротив меня.

Каналья тоже сидел, а вот Андрею не хватило места, и он остался подпирать дверной косяк. Я принялся разворачивать керосиновую лампу. Хозяин квартиры с интересом вытянул шею. Глаза его заблестели. Когда наконец лампа предстала во всей красе, у него, как у Андрея при виде иконы, задрожали пальцы.

— Восхитительно! Это… это шедевр!

Прежде чем прикоснуться к керосиновой лампе, он пару раз сжал и разжал пальцы, словно боялся ее сломать. Наконец решился, повертел в руках, аккуратно наклонил, рассмотрел дно, постучал по металлическим девушкам.

— Бронза! Очень хорошая работа. Судя по клейму на вентиле – середина девятнадцатого века.

Андрей присвистнул.

— А страна? – спросил я.

— Франция. Знаменитая фирма. BREVETE. Фарфор, ручная роспись, без реставрации. – Его монотонный голос напоминал молитву.

— Сейчас! – Лев Семенович, поскрипывая половицами, рванул из кухни, а вернулся с лупой, принялся вертеть лампу так и сяк. – Точно! Франция, 1828 год!

Каналья присвистнул. Хозяин берлоги встрепенулся и поднес палец к губам.

— Т-с-с! Примета плохая, денег не будет…

— Т-с-с-с, — зашипел чайник на плите, готовый разразиться свистом.

Лев Семенович залил кипяток в фарфоровый чайник в форме слоненка, куда уже засыпал чай, погладил его.

— Китай, девятнадцатый век. Но – скол на хоботке, неликвид. – Он вздохнул, щелкнув чайник по боку. – Знал бы он, что настанет время, когда в нем будут заваривать чай, который даже веником не пахнет…

— Таки какова цена нашей лампы? – спросил Каналья.

Глаза Льва заблестели, черты лица стали хищными.

— Она, бесспорно, дорогая. Ее истинная стоимость определяется трудно, нужно говорить со специалистами в этой области. К тому же во всем мире есть коллекционеры, готовые и тысячу долларов отдать за редкую вещь, какой ваша лампа, бесспорно, является.

— Ближе к делу! – Каналья тоже хищно подался вперед.

Реставратор почуял это и продолжил, глядя куда-то в сторону.

— Сто долларов – ее цена сейчас. Большую сумму вряд ли кто-то предложит, потому что коллекционеры обнищали, а поездка за границу нецелесообразна.

— Вы предложите? – спросил я. – Тысячу долларов?

Кадык реставратора дернулся, будто он эти деньги проглотил.

— У меня нет таких денег! – развел руками он. – Но есть шестьдесят пять долларов.

Мы с Канальей посмотрели друг на друга, я мотнул головой, и Алексей сказал:

— Огромное вам спасибо! Мы подумаем.

Реставратор снова дернул кадыком.

— Вещь требует реставрации, потемнел фарфор… Но, если вы готовы подождать, я могу занять двадцать долларов и купить лампу за восемьдесят пять.

Каналья распахнул глаза, скосил их на меня, но я скрестил два указательных пальца – мол, ни в коем случае.

— У них есть еще кое-что, — напомнил Андрей. – Павел, покажешь?

Я развернул икону, и реставратор затрясся весь, вцепился в нее, не стал ветреть в руках, а впился взглядом, принялся рассматривать образ через лупу, щелкая языком.

— Ну? – спросил Андрей. – Шестнадцатый век? Как я и думал?

Лев Семенович посмотрел на него с неодобрением.

— Все возможно. Необходим более тщательный анализ, мне нужно в лабораторию.

Задумавшись, хозяин квартиры разлил чай по чашкам, вытащил из ящика коробочку с сахаром, выложил на блюдце три кубика и напомнил, держа икону обеими руками:

— Чтобы установить детали, мне нужно в лабораторию. Вы не против?

— Я с тобой, как договаривались, — вызвался Андрей.

Вроде бы даже обрадовавшись, реставратор вернул Андреев кубик сахара в коробку. Вспомнилось: «Сколько ложек чая вы кладете в чай?» «Дома одну, в гостях можно и пять». «Чувствуйте себя как дома!»

— Идем!

Они с Андреем удалились. Когда хлопнула дверь в помещение, которое хозяин называл лабораторией, Каналья взял за ушко изящную фарфоровую чашку, слишком чистую для этого места, сделал глоток:

— Тоже Китай. Лохматый век, но неликвид. – Он щелкнул языком точно, как хозяин, и покачал головой, закатывая глаза, будто собирался умереть. – Трещина!

Я хохотнул. Каналья продолжил:

— Жениться ему надо, а то тараканы сожрут. Проснется, а он вместо спальни – в туалете. Унесли.

— Таким людям нельзя жениться, — парировал я и вспомнил отца с малолеткой под руку. – Он сожрет жену, если она сдвинет с места его барахло, а труп мумифицирует и положит на балконе. Или жена его сожрет за это барахло.

— Сколько он хочет за э-э-э… диагностику?

— Экспертную оценку, — поправил его я. – Тысячу рублей.

— Ты уверен, что не стоит продавать лампу за сто баксов? Это ведь хорошие деньги.

С одной стороны, он прав: это почти двадцать акций «МММ», которые превратятся в двести тысяч через месяц и в четыреста – через два. Но с другой – это вложение денег типа как в землю, цена лампы – минимум тысяча долларов, просто сейчас ни у кого нет денег, и Интернета нет, чтобы продать ее иностранцам.

У Льва Семеновича наверняка есть знакомые скупщики старины и точки сбыта, он купит у меня лампу за сто баксов, продаст за сто пятьдесят. Полтинник поднимет и будет его два месяца проедать.

Каналья выхлебал чай, налил себе вторую порцию, потом третью и произнес задумчиво:

— Пошел я в туалет. Если буду орать – хватай топор и беги на выручку.

Я остался в одиночестве, слушая, как гудит водопровод. Тишина стояла мертвая: ни соседского телика, ни топающих детей, ни собак, только вдалеке, в порту, гудел сухогруз или танкер. Одним словом – сталинка.

И снова погрузился в мысли. Вопреки стараниям химички Никитича, которая спрашивала все, что мы проходили с начала года, химию я сдал на пять. Остальные учителя отказались меня опрашивать, сказали, что ответа на уроке будет достаточно.

Четверть я заканчивал со всеми «пятерками», как и Илья, и Баранова. Гаечка подтянула математику, у нее в четверти было две четверки: алгебра, по которой раньше был еле-еле трояк, и физика. Чабанов также заканчивал с двумя четверками, чем удивил учителей. Рамиль и Минаев, по жизни троечники, стали хорошистами. Карась, второй по тупизне ученик нашего класса, исправил двойки и обзавелся даже «четверками» — по труду, физ-ре и анатомии. Лихолетова как училась неплохо, так и учится.

Теперь наш некогда средненький по успеваемости класс – самый продвинутый в школе. Только Желткова картину портит, но у нее, похоже, умственная отсталость. А Заславский еще не примкнул к нам и не проникся.

Опорожняющийся бачок унитаза зазвучал, как стартующая ракета, я аж встрепенулся.

— Ну и помойка! – сказал вернувшийся из туалета Каналья, и в этот момент из лаборатории вылетел Лев Семенович.

— Он прав! Это шестнадцатый век! Если бы была побольше, цены бы ей не было! Вы представьте только! Четыре века!

— А сейчас есть цена? – осторожно поинтересовался Каналья, протянул руки, чтобы забрать икону, но реставратор не спешил с ней расставаться.

— Минимум сто пятьдесят долларов! И у меня есть покупатель!

Вот же хитрый жук.

— А реставрировать сможете? – спросил я. – Реставрированную проще продать, и дороже будет.

— Смогу, – закивал он, потирая руки. – Будет стоить пять тысяч, это не на два часа работы, и будут нужны реактивы.

— Химия! – воздел перст Андрей.

— За работу заплатите в пятницу. Тысячу за консультацию – сейчас.

Каналья сделал свирепое лицо, прищурился и сказал:

— Я правильно понял, что икону вы оставляете себе? Безо всякого надзора с моей стороны? А если вы эту заберете себе, а вернете подделку? А если вообще не вернете?

Лев Семенович сунул ему икону, отступил на шаг и перекрестился, хотя его представители его народа – точно не христиане.

— Господи, помилуй! Какой вы и какой я! Зачем мне такой риск, когда вы знаете, где я живу, и можете у меня все забрать. Да я больше вас рискую, потому что теперь вы можете все забрать! Сто долларов – не та сумма, чтобы из-за нее бояться выходить из дома! Ну куда я подамся, на кого все это брошу?

— Давайте так, — предложил Андрей. – Все под мою ответственность!

Каналья встал, склонив голову набок. Макушка хозяина квартиры едва доставала ему до ключицы.

— Посмотрите, какой я и какой ты! – Лев Семенович запрокинул голову, глядя на Каналью, как суслик на овчарку.

— По рукам, – сказал я, Каналья повторил мои слова и ткнул пальцем в Андрея.

– С тебя тоже спрошу, если этот…

Реставратор вскинул руки и вжался в стену.

— Я честный гражданин! И докажу это.

Пришлось легонько толкнуть Каналью в бок, чтобы не переигрывал и не пугал человека.

— Договорились. – Алексей протянул тысячу, которую я дал ему чуть раньше. – Спасибо.

— Жду вас в четверг с девяти до десяти вечера, — сказал хозяин, успокаиваясь и возвращая не съеденный нами сахар в коробку.

— А что за святой изображен на иконе? – спросил я то, что давно хотел, но забывал.

— Апостол Павел, — ответил реставратор. – Автор четырнадцати посланий, потому он изображен с книгой.

— Какое совпадение! — воскликнул Каналья.

А я понял, что не хочу продавать эту икону, сколько бы она ни стоила. В том, что святой Павел оказался в моих руках, мне виделся символизм.

— Ну что, оставляете икону? – уточнил реставратор.

— Да. До вечера пятницы, — кивнул Каналья.

Распрощавшись со Львом Семеновичем, мы отправились по домам.

Глава 13. У меня зазвонил телефон

Когда учился в одиннадцатом классе, я в прошлой жизни придумал вопрос и отослал его на «Что? Где? Когда?» Звучал он примерно так: «Из семи братьев и сестер она – самая желанная. Назовите её имя». Видимо, мой вопрос сочли недостаточно мудрым или остроумным.

Когда повзрослел, понял, почему тот вопрос забраковали: он слишком поверхностный, не раскрывает всей сути, и правильнее так: «90% населения, начиная с трехлетних детишек, которым пришла пора идти в сад, и заканчивая теми, кто ждет выхода на пенсию, состоит в Ее тайном культе. Ее ждут, как демобилизацию, как выздоровление, как зарплату или – как любимую женщину после долгой разлуки. И все потому, что за тысячи лет, с тех самых пор, как появился первый раб и первый господин, изменился только антураж. Она – подписанная вольная, долгожданный щелчок карабина на ошейнике, хлопок открытой бутылки шампанского. Назовите Её имя».

Имя Ей – Пятница. Пятница-тяпница, пятница-развратница, когда каждый подневольный рвется на свободу и пьет ее, как драгоценное вино, как многолетний виски так, словно она никогда не закончится, и в понедельник реальность не обрушится снова.

Я еле дождался окончания классного часа и рванул домой, потому что бригада из «Ростелекома» уже приехала, и прямо сейчас воплощается мечта, недостижимая в той реальности: нам подключают телефон! Вот теперь жить станет легче!

Аппарат – обычный, дисковый, бежевого цвета, я вчера купил у старьевщиков, сегодня он воцарился на тумбочке в прихожей, и все ходили вокруг него, как возле новогодней елки – чудо ведь! И главное – как быстро обещали провести! Соседка второй год стоит в очереди!

Все три дня я мучился выбором, как поступить: поменять деньги на доллары и отправить их в Москву, набрать товара, или все вбухать в акции «МММ», которые за неделю прибавили в цене и стоили теперь 6500.

Хоть разорвись! К счастью, сцепление на «форд-скорпио» удалось реанимировать, и четыреста баксов остались со мной, слава токарю-кулибину Анатолию!

За неделю 70 000 принесли фрукты. Автомастерская – 140 000, без учета стоимости запчастей, а если с ними – 200 000. На кофе я заработал – 290 000 чистыми, 754 000 – всего. Итого на данный момент у меня на руках 1 024 000. Миллион! Чуть меньше тысячи баксов, и это за неделю! Продам остатки кофе, получу 468 000, 180 000 чистыми.

Мне нужны три пака кофе, это 650 000.

Тысяч на четыреста Каналья выпишет счет.

Вот миллион и уйдет на товар. Да, его будет больше, чем раньше. Больше товара – выше прибыль. Четыреста тысяч останется мне. Можно набрать на них товар, но он будет просто лежать, потому что больше, чем продается сейчас, я не продам. А деньги должны работать.

Значит, надо придумывать что-то новое… Зачем придумывать, когда это новое есть? «МММ» только-только развивает активность и будет активно минимум два месяца. Почему бы не превратить 400 000 в полтора миллиона? Сердце пропустило удар, от адреналина в горле стало горячо, как перед дракой. Риск всегда есть, ведь между реальностями уже начались расхождения, но вряд ли «МММ» закроют прямо сейчас. Или могут? Тогда мои деньги сгорят.

Или рискнуть? Все-таки это не последние деньги, а мой чистый заработок, бизнес никак не пострадает. На вырученные деньги, тысячу пятьсот баксов, можно купить большой участок земли где-нибудь неподалеку. А если добавить еще две штуки баксов, которые за два месяца заработаю, получится три тысячи, а это целый дом!

Рискну, пожалуй, куплю акции, но не на все деньги. Ведь это не олл ин.

Дом брать не буду, в новом году построю такой, как надо – огромный, со спортзалом и гостевыми, настоящую усадьбу. А поможет мне в этом «МММ».

Распахнув дверь в квартиру, я чуть не сбил сотрудника «Ростелекома», тянувшего кабель под маминым надзором, извинился, скинул ботинки и просочился в зал. Наташка повернулась ко мне и спросила:

— Уже все?

— Какой там! – улыбнулся я. – Но уже скоро.

— Ка-айф! – закатив глаза, выдохнула сестра. – Теперь видик бы – и вообще крутыми станем.

В ее возрасте и я измерял видиками степень крутизны, теперь же понимаю, что богатство – знания. Борис глянул на меня через плечо, зашуршал альбомными листами. Обычно он хвастался художествами, теперь же вел себя скрытно. Наверное, и правда рисовал голых женщин.

— Как успехи? – спросил я у Наташки. – Как четверть закончила?

Сестра сморщила нос.

— Есть трояк по химии. И по русскому.

— Твою мать! – выругался я. – Ты в Москву все еще хочешь? В театральный?

Наташка повела плечом.

— Не знаю даже. Не потяну, наверное.

— Так и знал, что струсишь и сольешься, — взял ее на слабо я. – Ну что, понятно: дома спокойнее. Кстати, я узнал, что в нашем театре нет ставки «актер», так что педучилище или медуха покатят. И напрягаться не надо, плыви себе по течению.

— Как говно, — буркнул Борис.

— Сам ты говно! – огрызнулась она и аж вскочила.

Боря развернулся к ней вместе со стулом.

— Я – нет. Я уже сейчас серьезно готовлюсь поступать в Питер, у меня одна «четверка» по физике, но думаю подтянуть. Да и не влияет она, нужна история и русский. Но больше всего влияет творческое задание. Попытаюсь сам, без взятки.

Натка фыркнула.

— Без взятки – ага!

— Каждому по способностям, — сказал я, достал дневник и отнес маме.

Она глянула на мои «пятерки» и благодарность от имени директора «За активное участие в жизни школы» — приложила ладони к щекам и посмотрела задумчиво.

— Павлик… Молодец. А я не верила. Сегодня приготовлю праздничный ужин!

Сегодня Каналья отдаст мне заработок, я выплачу ей зарплату авансом – пусть покупает акции, сам завтра их нагребу. Как рыбак, закину удочку и буду ждать.

Два рабочих «Ростелекома» вышли на улицу, потом вернулись. Знали бы они, как облегчают нам жизнь! К тому же я сэкономил десять тысяч на взятке.

Потому в полпятого вечера, когда из прихожей донеслось долгожданное «Готово», я вышел принимать работу, снял трубку телефона, услышал протяжные гудки, звучащие, как самая приятная мелодия, и распорядился:

— Без меня не звонить! Я должен быть первым.

— Правильно, пацан! – оскалился печальный морщинистый рабочий. – Правило первой ночи!

— Спасибо вам огромное! – улыбнулась мама и открыла дверь на кухню: — Пирожки с настоящим кофе! Проходите!

Рабочие переглянулись, но потом скинули грязную одежду прямо на пол и прошли в кухню. Если они и собирались отказаться, стесняясь, то кофе склонил чашу весов в свою пользу. Где они еще отведают растворимого кофе, который стоит столько, сколько они получают в месяц?!

— С творогом! – щебетала мама. – Вот с мясом, угощайтесь, домашняя свинина!

Я прикрыл дверь и под надзором Наташки и Бориса позвонил Илье, крикнул, как только он снял трубку:

— Илюха, привет! У меня теперь есть телефон! Записывай! – Я продиктовал номер и добавил: — Заканчивается, как наш адрес: 23-46!

— Круто, — вздохнул Илья и произнес траурным голосом: — Теперь вообще видеться перестанем.

— Что за глупости! – Я хотел сказать, что у меня нет человека ближе, чем он, но не стал – Наташка с Борей обидятся. – Ты мой самый лучший друг, я ни на кого тебя не променяю, и дела нам не помешают!

Вроде Илья воспрянул, поздравил меня, и я отключился. В мое сознание просочилось взрослое желание отметить событие хорошим коньяком, или вискарем, или портвейном, аж челюсти свело, и рот наполнился слюной. Но я – растущий организм, да и Боре с Наташкой не стоит подавать дурной пример.

— Можно мне позвонить? – взмолилась Наташка, я кивнул, она набрала кого-то и сказала: — Привет! Прикинь, у меня теперь есть телефон. Да, только что провели. Не стояли в очереди, платно провели. Ну-у, не знаю, брат и мать занимались.

К этому моменту рабочие вышли, принялись одеваться, я отсчитал каждому по пятьсот рублей.

— Спасибо вам огромное! Вы нас спасли.

Мама не видела этого жеста щедрости, Наташка заметила и злобно прищурилась. Рабочие не поверили в свое счастье, попытались отказаться, но я не дал, и они буквально упорхнули он нас, счастливые и довольные.

— Лучше бы мне отдал, — проворчала Натка. – И так башлял, и теперь еще – не жирно ли?

На языке вертелось колкость, что Андрея я кормить не намерен, но удалось сдержаться.

— Башлял я начальнице. Эти люди не получат ни копейки. Им задерживают зарплату, и если вдруг случится чудо, и ее выплатят, то лишь через пару месяцев, когда они смогут купить на эти деньги килограмм мяса. Я считаю, что любой труд должен быть оплачен. Это правильно. Точка.

— Нудный, как дед, — бросила Натка.

Из кухни выглянула мама, подошла к телефону, кивнула на него.

— Можно?

— Ну что за вопрос! – улыбнулся я и протопал в кухню, где мама выложила на тарелку вторую партию пирожков, уже для нас.

— Люда, привет! – донеслось из прихожей. – Это я, Оля. Мы телефон провели, представляешь? Да, дорого. Сын озаботился. Деньги откуда? Свёкор передал, по внукам скучает. Да, записывай…

Знала бы она, что я вышел на доход в тысячу долларов в месяц, и останавливаться не планирую! Нужно ковать железо, пока горячо. Еще лет семь, и с нуля вообще не раскрутишься. Корпорации все подомнут под себя.

— Вот представь, от деда толку больше, чем от мужа было… — продолжила мама жаловаться на отца. — Ой, не говори! Так помогает! Не-не-не, на работу не вернусь. Да хоть если сама Жо попросит! И к Ромке не вернусь… — воцарилась тишина, и мама отчеканила чужим голосом: — Как женится?! На этой своей? Послезавтра… Что??? Вот скотина!

Видимо, мама узнала, что у отца в воскресенье свадьба, задышала так шумно, что стало в кухне слышно.

— Что?!! Три месяца?! Ну не уроды, а?

А это ей рассказали про беременность Лялиной. Странно, что до сих пор новости до нее не дошли, все-таки поселок небольшой, вести разносятся быстро. Зная Лялину, предположу, что она пыталась скрывать беременность до последнего. Откуда сплетни? Из поликлиники. Ей же надо к гинекологу на учет встать. Даже если врач промолчит об интересном положении Лялиной, медсестра растреплет. Тем более, мама в той поликлинике работала.

Когда я учился в одиннадцатом, а Фадеева ушла промышлять на дорогу, о том, что она подцепила сифилис и заразила родителей, двух сестер и брата, знало все село. Причем слух пошел оттуда же, из поликлиники.

Мама прервала связь. Донеслись голоса из зала, а когда я туда заглянул, мама рыдала, а Наташка гладила ее по голове и приговаривала:

— Ну а ты что хотела? Он дегенерат. Ненавижу! И его, и лялинскую кодлу!

— Как так? – Мама обратила ко мне заплаканное лицо. – Восемнадцать лет! Так обидно, ну чем я хуже? Чем вы хуже ее дочери? Почему он так себя вел?

— Только Лику больше не трогай, ладно, — прервал я Наташкин сеанс ненависти. – Она от него уже получила в глаз и прячется, ненавидит его, как и ты.

Сестра засопела, но промолчала. Вот и настала пора сказать правду.

— Отцу нельзя заводить семью. Он уже гуляет от Лялиной с какой-то малолеткой. Как поженятся, так и разведутся. Дело не в тебе, мама. Дело в нем.

— С малолеткой? – вытаращила глаза Натка.

Мама отвела ладони от лица и приоткрыла рот.

— С чего ты взял?

Ну вот, сейчас начнется «Что? Где? Когда?»

— Сам видел. Все, тема закрыта, это теперь проблемы другой семьи. Так что, ма, забудь и отпусти. И живи своей жизнью.

— Как забыть? – Мама вскочила и заходила по комнате туда-сюда. – Восемнадцать лет бок о бок! Как я могла не видеть, кто… что… что за… существо рядом со мной?

Наташка пришла на помощь и направила ее истерику в правильное русло:

— Ты лучше про зарплату расскажи.

Маму будто подстрелили, она дернулась, сбавила шаг и сказала:

— С ноября меня переводят в цех, а зарплату будут выдавать вином. Как тебе такое?

— Почем бутылка? – заинтересовался я. – Узнай, привяжут цену к розничной или оптовой стоимости.

— Не знаю. Но ты представь, что всем работникам завода выдадут вином! Куда это девать?

Я потер руки.

— Узнай, почем бутылка и можно ли разнообразить ассортимент.

— Куда ты это… — мама смолкла, моргнула пару раз и догадалась: — В Москву деду? И где он будет продавать спиртное? Милиция отберет!

— Ты не видела, как бабки торгуют самогонкой и водкой из спирта прямо с пола? Никто ничего не заберет. Тебе задание: узнать, что я сказал, а потом решим. Твоя зарплата точно не пропадет, я вино выкуплю. А если цена нормальная, то можно и перекупить.

Причем, скорее всего, качественную продукцию нашего винзавода рабочие будут сбывать за полцены. Вот и решена проблема, чем торговать зимой. Очень надеюсь, что директор винзавода пожалеет рабочих и выдаст зарплату, оценив вино как для оптовой продажи.

После того, как поговорил с мамой, я набрал бабушку, но трубку никто не взял. Наверное, возится в огороде или со скотиной. Таких трудоголиков, как она, надо поискать. Потом я позвонил в диспетчерскую, заказал звонки с дедом, Олегом, Алексом и Чумой, все примерно в одно время, с семи до восьми вечера.

Принес новый ежедневник – вносить свои планы, чтобы ничего не забыть, и возле телефона оставил блокнот, куда по памяти записал самые важные номера телефонов – бабушкин, дедов – с последовательностью действий, как заказать междугородние переговоры, Каретниковых.

Вряд ли я забуду эти номера, но казалось, что так правильно.

— Ма, внеси сюда свои контакты, — сказал я и вписал номер Андрея.

Но она была занята: жаловалась Наташке на отца и получала поддержку в виде ругательных реплик. Наконец Наташка нашла в матери единомышленницу.

— Я говорила, что он козлина вонючая! – разорялась сестра. — Еще три года назад! А ты что? «Что мы будем ку-у-ушать». И-и?.. Вкусно жрем, сладко спим! Лучше, чем раньше.

Мама что-то пробормотала.

Я ушел на кухню, взял ежедневник, оставил первые страницы для особо важных контактов, открыл его на завтрашней дате, но передумал, перевернул лист назад, написал:

«Позвонить насчет кофе». Затем разрезал чистую тетрадь, промаркировал по типу ежедневника и на страницу, где все на букву «К», написал: «Кофе» — куда перенес контакты из потрепанного блокнотика. Мое первое дело будет решаться по моему новому телефону! Его можно оставлять клиентам, чтобы они звонили и делали заказы. Как же удобно!

Первый шаг к улучшению качества жизни сделан. Теперь надо подыскивать земельный участок, они сейчас ничего не стоят. На них даже видики менять не хотят.

В промежутке между пятью и семью вечера я готовился к урокам, накладывая память взрослого и его способность логически мыслить на гибкость юного мозга, где нейронные связи формируются куда быстрее. Все это время мама и Наташка вспоминали, что им надо кому-то позвонить, и делали набеги на аппарат. Даже Боря соблазнился, набрал Эрика, учителя живописи, уточник, все ли в силе завтра.

В полвосьмого я начал обзвон клиентов, закончил через полчаса. Заказали двадцать две пачки, примерно так и получится. А во вторник, после того, как в понедельник приведем спортзал в божеский вид, мы с Ильей снова поедем в областной центр, но теперь пройдемся не по мелким точкам и рынкам, а по предприятиям, на которые в выходные не попасть, школам, садикам и больницам.

Стремно – жуть. Но пока я более быстрого способа обогащения не вижу. Для глобальных проектов у меня пока нет ресурсов: ни материального, ни человеческого. Но через месяц деньги будут, остается найти людей.

В полвосьмого нас соединили с дедом. Все меня окружили. Мама уже отошла от новостей и пританцовывала на месте.

— Будь дома, будь дома, будь дома! – бормотал Боря и тянул руки к трубке.

Наконец дед ответил:

— Павел? Это ты?

— Да, да, я провел телефон!

— Ух, здорово!

— Записывай! – Я продиктовал номер. – Как твоя нога?

— В понедельник буду ходить на своих! – поделился он. – Выброшу костыли наконец!

Боря, который подслушал разговор, показал «класс».

— Спасибо за Влада, — продолжил дед. – Более ответственного работника не найти. Мальчик, как его, Олег, тоже молодец. Заработал я за неделю сто шестьдесят чистыми. Что там с поставками? Сезон винограда заканчивается, что дальше?

— Месяца три он будет в холодильниках, и груши будут. Еще винзавод платит зарплату вином, пробную партию скоро пришлю. Надо прошвырнуться по колхозам, узнать, что они могут предложить. Например, масло подсолнечное, оно не портится. Будут каникулы, сделаю. Мне кофе нужен просто кровь из носа! Во вторник.

— Запчасти тоже нужны? – спросил дед. – А то приятель мой уезжает, подстраховать некому на следующие выходные. Завтра поеду за кофе, в воскресенье могу – за деталями.

— Нужны! Если после десяти позвоню, нормально? – спросил я. – Надо у Алексея узнать подробности.

— Нормально. Так ты из дома? Не шутишь? Хочу Наташеньку услышать. И Борю, и Оленьку.

Все выстроились в очередь именно в том порядке, что он озвучил. Когда трубка оказалась у мамы, она дала пару советов, как разрабатывать контрактуры обездвиженной ноги, а потом проговорила:

— Шевкет Эдемович, я сегодня узнала, что Рома…

Я шагнул к телефону, чтобы забрать у нее трубку – незачем деда расстраивать, все равно он ничего не изменит – но связь прервалась, а спустя несколько минут меня соединили с Олегом, который взахлеб рассказал, как он заработал и теперь накопит на плеер. Потом я поговорил с Чумой, навел его на мысль написать письмо Еленочке и одноклассникам, оставил свой номер телефона.

Ну вот и все. Теперь – на мопед и — к дому реставратора, где в полдесятого меня должен ждать Каналья. Заодно он расскажет, что там со сцеплением, и список необходимого набросает. Только бы Лев Семенович свинью не подложил в виде поджидающих за дверью братков.

Скупщики культурного наследия – настоящая мафия, существующая со времен Советского Союза наряду с валютчиками. Но валютчиков легализовали, а этих – нет.

Канальи на месте не оказалось, я аж занервничал, обычно он приходит раньше. В этот раз под фонарем ждать не стал, чтобы не привлекать внимание хищников, сместился к липе, отбрасывающей густую черную тень.

Людей по улице ходило немного: поддатая парочка, и у парня, и у девушки – по бутылке пива в руке. Две бабули. Мама и подросток. Плечистый здоровяк… Каналья! Остановился, оглядывается. Я двинулся навстречу, помахал ему.

— Автобус не пришел, зараза, — пожаловался он, зевнул, уставившись на дом реставратора. – Побудешь тут, или вместе пойдем? Пожалуй, лучше подожди.

— Да, так разумнее. Деньги есть? Отдам, как вернусь.

Он кивнул и сказал:

— Валютчика, которого ты советовал, все еще нет, представляешь? Так что деньги есть, рубли. Давай тебе их на хранение оставлю. А то мало ли.

— Ты прямо с работы, что ли? – удивился я.

— Да приехал один новый русский, «девятку» чинили. Какоделы намудрили с электрикой… Долго рассказывать. – Он махнул рукой, огляделся, вынул из кармана деньги и переложил мне в нагрудный. — Все, ушел.

Силуэт Канальи растаял в темноте. Я обошел дом и уставился в окна Льва Семеновича: там горел свет. Кажется, мы преувеличиваем ценность иконы, но время такое, что правильнее быть параноиком.

Или показалось, или за окном мелькнула тень. Я напрягся и сам себя осадил.

Каналья вернулся на место, где мы расстались, минут через пять, со свертком под мышкой. Я двинулся к нему, он принялся разворачивать икону, говоря:

— Вот, смотри.

Мы сместились к фонарю. Имя святого было практически стерто, но после обработки образ проступил четче, стали видны детали, чернота сошла.

— Говорит, сохранность хорошая. Двести долларов предлагал, я правильно отказался?

— Правильно. Спасибо огромное, — поблагодарил его я и отчитался: — Мы телефон провели. Теперь ты можешь звонить в любой момент. И еще – я запчасти деду заказал. Завтра он поедет затариваться, через два дня они у нас.

— Отлично, — кивнул он. – Я не справляюсь, много заказов. Пора думать о помощниках. Юрка помогает, но машину ему еще не доверишь. А с улицы народ нанимать… кто-то бухает, кто-то ворует. Где их взять?

— Это да, проблема, — кивнул я. – В идеале бы маляра, который кузовом занимался бы, там, красил-грунтовал. И электрика. Хоть объявление пиши! Юрку-то к лету натаскаешь?

— Да, руки у него из нужного места, но помощник нужен уже сейчас. И желательно двое.

Я потер переносицу.

— Нужно подумать. Давай ты подумаешь, накидаешь варианты, и я параллельно поразмыслю. А завтра устроим мозговой штурм.

— Лады. Позвоню, или заедешь?

— Если не успею заехать, позвони.

Мы пожали друг другу руки, я положил икону в рюкзак и покатил домой. О чем думает любой мой ровесник? О том, как бы весело потусить, о друзьях и девчонках, о «родители меня не понимают». В моих мыслях громоздятся бизнес-планы, в лабиринтах которых бегают бандиты с автоматами мимо гипотетических ловушек. Впрочем, я согласен заплатить такую цену за послезнание.

Когда проезжал мимо дома Ильи, чуть не свернул во двор – по привычке, но вовремя сообразил, что уже совсем поздно, Каретниковы, наверное, уже спят. Тем более что завтра в полседьмого утра надо быть на вокзале. Забегу за Ильей в пять двадцать, и на первом автобусе, который идет в полшестого, поедем на рынок, а оттуда – на вокзал. Должны за час успеть. Надеюсь, рейс не отменят. Если это случится, придется ехать на междугороднем автобусе.

Дома еще не спали – пятница вечер же ведь! В телевизоре ревел монстр, орали, визжали люди, то и дело доносились мамины ахи и охи. Я заглянул в комнату: мама сидела на моей кровати, поджав ноги, и держала Борю за руку. Я бросил взгляд на экран: там гигантский крокодил преследовал лодку с людьми. Н-да, если я попрошу выключить телик, меня растерзают, как вон того мужика – крокодил.

Захотелось, пока меня не видят, навести переполох, ворваться с криком «Бу» — но пожалел маму. На цыпочках пробрался на балкон, где хранился кофе, взял пак. Осторожно приготовил одежду на завтра, помылся в тазике, надеясь, что крокодил в телевизоре нажрется, и можно будет спать.

Но фиг там! До полдвенадцатого пировал, зараза. А когда наконец я улегся, возбудившийся Боря все никак не мог угомониться, то на поговорить его пробило, то бродить начал туда-сюда. В итоге в двенадцать удалось заснуть, а будильник-то заведен на пять! Проклятая теснота! До того, как получил память взрослого, я думал, сидеть друг у друга на голове – нормально, все так живут. Теперь же понимал, почему был таким злым на весь мир – у меня комнаты своей не было, и все время приходилось подстраиваться.

Ничего, скоро – будет! С этой мыслью я и заснул, и мне снился дом. Огромный двухэтажный дом. Я ходил по нему, как Мороз-воевода. Вот гостиная. Большой овальный стол, камин, красивая кухня, как в будущем. Здесь же – ванная комната и отдельно – туалет, чтобы утром не танцевать под дверью, когда кто-то моется. На втором этаже – спальни и мой личный кабинет.

А если обойти дом, в торце – еще одна дверь, ведущая в спортзал, где мы будем собираться с друзьями. Вместо забора – стена хозпостроек, где будут номера для… Да мало ли для кого. Для таких, как Влад. Во дворе – много хвойных, пусть пахнут новым годом. Обязательно посажу одну ель в центре двора, чтобы наряжать всем коллективом в конце декабря. Дорожки – непременно изогнутые, в клумбах – розы и самшит, здесь зелено должно быть и зимой, и летом…

Когда сработал будильник, я еще пару минут лежал, наслаждался послевкусием сна.

И обязательно заведу собаку! Овчарку, ни в коем случае не модных бультерьеров! Это бомба замедленного действия.

Позавтракав и освежившись, я переложил кофе в рюкзак и пакет, пересчитал мелочь для сдачи и рванул к Илье. По дороге вспомнил, что еще ж валютчик есть, который берет кофе оптом. Но, видимо, ему серьезно настучали по голове, и он в больнице. Так что буду осваивать новые территории, а доллары менять где придется, небольшими суммами.

Солнце еще не взошло, на улице царила предрассветная серость, день обещал быть ясным и теплым. Но, когда я поднялся на холм, увидел облака, клубящиеся над горами, и понял, что возможно все.

Поселок спал, только где-то вдалеке брехала собака и голосил петух. Ни души мне не встретилось, ни одной машины. Ну а что еще делать нормальным людям субботним утром?

Однако, когда я свернул во двор Ильи, заметил там смутно знакомого мужчину, шагающего от второго подъезда, где была наша база, к зарослям вишни, отделяющим двор от пустыря, превращенного в мусорку. Пока меня не заметили, я наклонился, сел на корточки, чтобы скрыться за цветами в клумбе. Тишина стояла мертвая, были слышны его шаги, чирканье молнии и журчание струи.

Так-так-так… Это один из бандюков. Туалета в подвале нет, вот он и вышел излить, так сказать, душу. Остается открытым вопрос, где я видел его раньше. Видел же, сто процентов! Я приподнял голову. Он стоял спиной, в характерной позе. Короткая стрижка, русые волосы. Темно-серая спортивная ветровка, черные штаны с молниями, почти, как Гаечкины любимые…

Жаль, в сумерках не разглядеть деталей. Или пройти мимо и приглядеться?

Глава 14. Расстрелять!

Пока я решал, что делать, мужик развернулся – я снова приник к асфальту – и пошел в подвал.

В мозгу засела заноза, что я его знаю, просто не могу вспомнить. Причем видел не так давно, не здесь, не во время налета. Где же, блин?

Поднимаясь на пятый этаж, я прислушался к ощущениям и начал перебирать места, где мы с тем бандюком могли пересекаться. Рынок? Нет. Набережная? Нет. Транспорт? Холодно.

Где-то рядом, очень рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки. Рядом… мысль — словно вор в темноте. Как когда знал слово, но забыл, пройдет время, и оно вспоминается. Эта выправка, движения, черты лица… Черт. Отложу на потом.

Я постучал в квартиру Ильи, он вышел мне навстречу уже собранный, прижал палец к губам.

— Тс-с-с, все спят. Привет! Я уже готов. Погнали! Пять минут до автобуса.

— На базе кто-то есть, — прошептал я, спускаясь по ступеням вместе с ним. – Мужик вышел отлить, потом вернулся в подвал.

— Думал, они там набегами, — задумчиво проговорил Илья.

— Дело в другом. Конкретно этого мужика я видел раньше! В нашем городе. Но где, вспомнить не могу. Может, если бы получше его рассмотрел…

Илья только вздохнул.

— Да успокойся ты уже. Простись с базой. Будем спортзал реанимировать.

Я промолчал. Если бы дело было гиблым, простился бы, и то, скорее всего, — до поры до времени. А так есть все шансы выпереть беспредельщиков из нашего города, это не только в моих интересах. Главное, чтобы менты сработали правильно.

— Не могу, — процедил я. – Но постараюсь.

Во дворе я задержался, надеясь, что тот мужик появится, но – напрасно. Уверен, в свете дня точно его узнал бы!

Рокот автобуса мы услышали издали – тишина была хрустальной, какая возможна только осенью, когда слышно даже, как падают листья и звенят, срываясь с веток, капли росы.

В салоне «Икаруса» было малолюдно: три пожилых женщины, везущие груши, орехи и зелень на рынок, пара рыбаков, тоже пожилых, и молодая мама со спящим на руках ребенком. На поворотах виляя гармошкой, автобус поскрипывал и скулил, жалуясь на водителя-гонщика, безруких механиков, проклятых дачников с вечно грязными тяпками и лопатами, подростков, выцарапывающих на стеклах титаном имена своих кумиров.

Илья сидел у окна, привалившись виском к стеклу, и смотрел в пустоту остекленевшим взглядом. Казалось, ничего его не интересовало. Столько тоски было в его глазах, что оторопь брала. Чего это он так загрустил? Или просто не выспался?

На рынке уже сновали перекупы, располагались оптовики и гости из окрестных деревень. Бегали продуманные покупатели, желающие сэкономить и знающие, что рано утром все почти даром. Но нам было не до них. Мы выскочили первыми и рванули на остановку. До отправления электрички оставалось полчаса, хоть такси бери… которого нет. Не заняли еще «желудки» свои посты.

Но нам повезло: троллейбус прибыл минут через пять, и в полупустую электричку мы запрыгнули за семь минут до ее отправления, хлопнули друг друга по ладоням. И снова я заметил, что Илья это сделал без энтузиазма.

— Так что сегодня? – уточнил он. — Открываем новые места, или – как в прошлый раз, я работаю оруженосцем?

— Расширяться будем во вторник-среду, — объяснил я. – Сегодня – рутина. Да и выходной на производствах и в конторах. Зато неопасно. А то меня чуть не ограбили, когда с Наташкой калядовали.

— Что?..

— Ну, продавали, как коммивояжеры.

— А-а… — он повернулся к окну и замолчал.

И хорошо, что не надо ходить по незнакомым местам, предлагать: сегодня у меня не тот настрой. Не смогу я быть радостным и располагающим к себе. Во-первых, спать хотелось, во-вторых, не уходил из головы бандит, увиденный в Илюхином дворе. В мозгу как будто сломалась пластинка, и как я ни старался послушать другую мелодию, все возвращалось к «славянам». Но почему-то разум рисовал апокалиптические картины. Ощущение было, что – поздно, и я не мог понять почему.

Я перевел взгляд на загрустившего друга. Если бы не знал Илью так хорошо, не заметил бы его грусть: он не слишком эмоционален. Не настолько, как Лялина, но все равно скуп на эмоции. А теперь его разъедающая тоска передавалась и мне. Что ж такое?

Я огляделся. В вагоне, кроме нас, было семь человек. Если будем разговаривать вполголоса, никто ничего не услышит. Мы сидели друг напротив друга, я наклонился и спросил:

— Чем ты расстроен?

— Ничем. Фигня, — дернул плечом Илья, словно сбрасывал руку неприятного человека.

— Мне-то можешь не врать. Родители?

Он мотнул головой. Помолчал немного и, скривившись, как от зубной боли, решил поделиться:

— Вчера видел Инну. Случайно. Поехал с родителями на рынок… Жива. Вроде как в порядке, улыбалась. Я не стал к ней подходить. Как столбняк на меня напал.

Все, что я смог из себя выдавить:

— Ясно.

Илья замолчал, я вспомнил ее признание в любви и то, как мы всем классом искали бездыханный труп, но потом снова переключился на бандитов. Но Илья не дал слушать заезженную пластинку, расстегнул молнию олимпийки возле горла и пожаловался:

— Все вроде бы прошло. Не думал о ней, не вспоминал. А тут вдруг как накатило, и такая тоска, что я ее больше не увижу, и нет никого лучше нее, что хоть прям сейчас подыхай. Кажется, что это не закончится никогда – вот что страшно.

Друг, казавшийся открытой книгой, меня не просто удивил — шокировал. Другой бы исходил соплями, намыливал петлю, писал бы слезливые стишки (сам так делал), грезил и вздыхал, не давал объекту вожделения прохода – в зависимости от темперамента. Илья в его без малого пятнадцать лет понимает, что, если попал в капкан, нужно отгрызать лапу, как бы это ни было больно. Не каждый взрослый так умеет. Вот только опыта у него нет, а с ним уверенности, что проходит любая боль. Вот только оперативное лечение – тоже боль, порой более невыносимая, чем размазывание ее по блюдцу.

— Закончится, — уверил его я. – Не сразу, но обязательно пройдет, как тяжелая болезнь. Если хочешь, говори об этом.

— Хорошо, — кивнул он и снова скривился. – Но я вроде все сказал.

— Перетерпи, — попытался поддержать его я. – Представь, что болен. Но, когда болеешь, есть всякие лекарства и врачи, а в этом только ты сам можешь себе помочь.

— Спасибо, — кивнул он.

Начался очередной рабочий день: я бегал по точкам, Илья ждал с деньгами и товаром, перемещаясь со мной по городу.

Продавщица из продмага, сисястая Карина с прической, как у Мерилин Монро, справилась, куда же делся Алексей и почему перестал звонить. Я пообещал напомнить о ней ему – это единственное, что отличало сегодняшний день от предыдущей субботы. Даже сумму я заработал такую же. Ну, и еще одно отличие: мы буквально на ходу запрыгнули в электричку, отправляющуюся в 14.30, успели! А значит, что на рынке я буду около пяти вечера, застану валютчика и, если он там есть, поменяю деньги, заодно и новости узнаю.

Все, заработанное ранее, я отвез на хранение бабушке, и она должна была передать почти штуку баксов деду в Москву. В общем, все, как всегда, если не учитывать хаос, который бандиты внесли в налаженную систему.

Получив зарплату, Илья оживился, и вообще, поездка пошла ему на пользу. Нужно занять его чем-то, отвлечь. Например, взять его с собой завтра, пусть по красивой набережной прогуляется, белок покормит. Подумать только, сорок километров между двумя городами, а там вообще другой климат и растительность! Так и сделаю. И Яна можно прихватить, если захочет.

На рынок мы прибыли без десяти пять, солнце уже начало скатываться за холмы, торговцы – сворачиваться, покупатели – спешить, пока все не разошлись. Официально рынок работает до шести, но продавцы расходятся, начиная с трех.

Как я и думал, день выдался теплый, Илья шагал рядом, поедая мороженое и провожая взглядом грузчиков с клетчатыми баулами, которых сопровождали продавцы.

На стоянке царило оживление: торговцы забивали свои машины товаром, чтобы разъехаться по домам, и в толчее я не сразу увидел своего валютчика, меняющего деньги кудрявой полной женщине. На меня он обратил внимание, только когда я оказался рядом. Повернулся, и я заметил уже позеленевший кровоподтек на нижней челюсти справа.

— Привет, — сказал я. – Доллары есть? И какой сегодня курс?

Павел глянул на напарницу, на меня и ответил:

— Тысяча сто восемьдесят. Вроде стабилизировался. Тебе сколько надо?

— Двести пятьдесят баксов, — ответил я и добавил: — Ты уверен, что стабилизировалось? Я – нет.

— В сравнении с тем, что тут было в начале октября – еще как. Может, наладится все, а то не успеваю следить за курсом.

— Каждому, каждому в лучшее верится, — пропел я и подумал, что семнадцати тысяч должно хватить на мелкие расходы: две акции «МММ» и краску для спортзала. Если нет, с завтрашнего дохода возьму. – Так есть баксы?

Валютчик подозвал напарницу, озвучил сумму. Отойдя в сторонку, она достала нужную, отдала ему. Воровато оглядываясь, он протянул мне доллары разными купюрами, которые я осторожно пересчитал и сразу же отправил во внутренний карман куртки.

Как бы начать разговор о бандитах? С какого края подступиться?

Но валютчик сделал это за меня, подвигал челюстью и с ноткой горечи сказал:

— Похоже, скоро придется менять место или вообще уезжать.

— Я был на рынке, когда случился налет. – Я потер свою нижнюю челюсть. – Это они сделали? Хоть деньги у тебя не забрали?

— Ха, это не так просто, — вполголоса ответил он. – На такие случаи есть Леночка. Но не поверили, суки, что при себе ничего нет. – Он снова подвигал челюстью. – Ушиб, вывих. Хорошо хоть зубы на месте.

— Почему тогда придется уезжать? – подозревая неладное, спросил я. – Наши авторитеты, что, сдадут территорию без боя? Тем более беспредельщики известны.

На этот раз его ухмылка больше напоминала гримасу.

— И правда, откуда тебе знать. Расстреляли всех сегодня ночью. То есть вчера.

— Как – всех? – вытаращил глаза я. – Кого – всех?

— Наши группировки обезглавлены. Пока соберутся с силами, начнется замес, противник-то серьезный. Как бы не сегодня начали подчищать недобитков. Стою тут на свой страх и риск.

Похоже, вопрос о кофе снимается сам собой. Зато второй вопрос, самый важный, становится как нельзя более актуальным. Все зависит от реакции валютчика.

— А можно подробности? – осторожно поинтересовался я и добавил: — Кажется, у меня есть кое-какая информация.