Вперед в прошлое - 7

Глава 1. Же суи Игорь

Гость, заглянувший случайно! Первая книга цикла здесь: https://author.today/work/300411

Как голодная рысь вцепляется зубами в добычу, так Ольга Романовна Ройзман вцепилась в меня взглядом, уверенная, что напуганный пацан точно выдаст правильную информацию. Вчерашний день был испорчен, репутация ставленницы, а следовательно, Ольгина компетенция ­— поставлены под сомнение. Потому очень нужно, просто жизненно необходимо найти виновного и наказать.

На лице Овечкина читалось равнодушие и немного недовольства.

— Обещаю, тебе ничего не будет за твою выходку, — решила надавить Ройзман.

Овечкин почесал ручкой за ухом и вздохнул.

— Правда? – спросил я, вкладывая в голос как можно больше надежды.

Поверила! Это она зря.

— Честное слово.

— То есть вы согласны, что дети имеют право на учебу, и никто не должен этому препятствовать?

Она с радостью пошла туда, куда я ее повел – в тупик.

— Конечно!

Надеюсь, не сильно на меня сагрится за то, что я поиграл с ее эмоциями.

— Если бы знал, — пролепетал я, потупившись, а потом вскинул голову, глядя ей прямо в глаза: — что наш пикет так сильно ударит по Геннадию Константиновичу, то ни за что его не затеял.

Ольга Романовна выдохнула, будто зашипела. Покосилась на Овечкина, который развел руками – типа, я же говорил!

— Ты хочешь сказать, — продолжила прессинг женщина, — что пикет устроил ты? Но как ты смог? И журналистов ты позвал? И за столь короткий промежуток времени все спланировал, подговорил другие классы?

— Пикет – это был экспромт. Ну, да, его проводил не я один, другие дети мне помогали, — спокойно ответил я. — Людмила Кировна никому не нравится, она обзывается и…

Ройзман хлопнула по столу.

— Хватит ломать комедию! Организовать такое мероприятие не под силу подростку! Ни за что не поверю!

Я подобрался и проговорил более жестко:

— А вы представьте, что ваша Людмила Кировна так всех достала, что мы, ученики, готовы на все. Журналисты… Они рядом оказались, вы сами видели, там проходил митинг коммунистов, и я подумал, что это кстати, позвал их. Повезло просто. И, если честно, Геннадий Константинович – так себе директор, меня бы больше устроила Илона Анатольевна, но он хотя бы не греб под себя и делал для школы хоть что-то хорошее.

Вот теперь Ольга Романовна беспомощно захлопала ресницами, я заговорил быстрее, пока она не спохватилась:

— Вы же должны контролировать качество учебного процесса. Налицо нарушение! Но вместо этого вы устроили охоту на ведьм, то есть на несчастного Геннадия Константиновича, который вообще ни при чем! А поскольку у него неприятности из-за нас, нам придется его защищать, это дело чести!

Боковым зрением я заметил, как Овечкин от такой наглости выпучил глубоко посаженные глаза. Но я не грубил, не призывал к беззаконию, наоборот, требовал справедливости, и предъявить мне было нечего, а запугивать меня в присутствии милиционера – так себе решение.

— Пожалуйста, — сменил тон я, — Ольга Романовна! Поставьте нам нормального директора, которые не будет мешать учиться!

— Ясно, — недовольно кивнула она.

Повернула голову к инспектору, который почему-то плясал под ее дудку, и взглядом намекнула, что делать.

Он поднялся и кивнул на дверь.

Илью уже допросили, и он ожидал меня в коридоре.

— Я вас помню, — задумчиво проговорил Овечкин. – Это ж мальчика из вашего класса поставили на учет за то, что пырнул подростка?

— Значит, вы должны помнить и то, что пырнутый ножом подросток пытался изнасиловать девочку, нашу подругу, и у него был нож, – освежил его память я.

— Помню, конечно.

Овечкин смолк на полуслове, чувствовалось, что он недоговорил, но ясно было, что совершенно нас не осуждает, просто не имеет права выказывать оценочные суждения, это непрофессионально. В нашей стране же как: даже если на тебя напали с ножом, и ты прикончил преступника – ты убийца, и доказывай потом хоть до посинения, что выхода не было.

Все это знали. Все возмущались, Овечкину, вон, видно, что хочется высказаться, но нельзя изливать душу перед школьниками.

— Сегодня этот парень за школу боксирует, — сказал я. – Приходите поддержать. В четыре вечера, в ДЮСШ.

Инспектор шевельнул бровями, задумался.

— Не обещаю, но постараюсь.

Мы с Ильей вернулись в класс, и на допрос отправились Димоны. Интересно, так всех старшеклассников будут опрашивать, или только нас? Вот же удивится Ройзман, что дрэк ни при делах. Интрига дня: вернут Константиныча, или назначат кого-то другого? Только бы не Никитича!

Буду надеяться, что не ее, она злющая, но прямая и открытая. Такая не станет давать взятки и подлизываться.

К концу урока опросили только наш ряд и Карася с Желтковой. Перед тем я пустил записку, что ничего страшного, надо говорить правду. Баранова кривилась, наблюдая за нами и собиралась стукануть на меня от души, всю душу выстучать, весь гной излить, но не понимала, что поможет нашему делу, рассказав, какой я активный.

А мне что сделают? Да ничего. Мне даже шестнадцати нет, как и одноклассникам. Мы не участвовали в беспорядках, не блокировали доступ к местам общественного пользования. Максимум, что могут – родителей пожурить и поставить нас на учет в милицию. Но судя по тому, что Овечкин нам симпатизирует, делать он этого не будет. Если хотят кого-то наказать – пусть Джусиху наказывают.

На большой перемене за нашим столиком-колонной в столовой царило оживление: помимо завсегдатаев, пришел Мановар, Ольга, Карасиха с Москвой и Наташка с Чечуриной. Мы едва поместились. И вместо того, чтобы нормально перекусить, пришлось поддерживать боевой дух в товарищах:

— Посмотрите, как нас много, — говорил я. – Некоторые точно попытаются свалить вину на меня, так что мне и отдуваться. Зато мы показали, что можно не жаловаться друг другу на несправедливость, а бороться с ней и побеждать.

— Я Джусиху видела, — скривилась Ольга. – Ходит как ни в чем не бывало.

— Но уроки не ведет, — уточнила Наташка. – И в директорской ее нет.

Я продолжил:

— Представьте себя в роли тетки из гороно: журналисты нас и ее опросили, статью написали, вот оно ей надо – подставляться из-за Джусихи? Не надо. А что бесится, так, наверное, вышестоящее начальство поставило ее… в известную позу, она и ищет крайнего, чтобы зло согнать. Но спустить собак на дрэка не получится – это уже очевидно.

— Она меня прессовала, — пожаловалась Наташка. – Пыталась заставить дрэка оговорить. Ну, не оговорить, а типа признаться, что это он. Вот нафига ей это?

— Если найти виноватого, она будет вся в белом. А так получится, что она накосячила, и спрос с нее. Понятно?

— Так мы, выходит, дрэка спасаем? – протянул Мановар. – Он меня дипломатом – поперек хребтины. За сигарету. А мы его – спасай. Тьфу.

— Не факт, что его вернут, — обнадежил Мановара я. – А так могли и по статье уволить за вовлечение несовершеннолетних и все такое. Несправедливо, я считаю.

— Ну да, — кивнул он.

— Так что не ссать, народ! Приходите за меня болеть. – Рамиль озвучил время, место и ударил себя в грудь, как Кинг-Конг.

На ум пришла Инна. Все-таки почему ее нет? И узнать не получится, потому что после школы парни собрались к ней. Только после бокса удастся заскочить. На душе снова сделалось гадко. И потому, что придется объясняться, и потому, что я перестал понимать, что я такое. Две личности будто проросли друг в друга, я теперь многое мог и умел, но перестал воспринимать ровесников как равных. Хотя и детьми, которых надо опекать, они для меня не были.

Разве что Илья равный, но он будто бы родился взрослым. Мне же все, что казалось первостепенным в прошлом году, например, завести себе девушку – статус ведь! – теперь виделось нарушением законодательства. Они ведь маленькие и глупенькие!

Опыт-то у меня остался, и я помнил, как это – любить женщину. А любить девочку-подростка, у которой торнадо в голове – сомнительное удовольствие. А если не вовлекаться в ее проблемы, то это жизнь девчонке сломать.

«Инна, ты очень хорошая девушка, но…» И ведь не озвучишь список из этого «но»!

После уроков мы снова собрались, все обсудили, решили, что ясно только то, что ничего не ясно, и решили дождаться завтрашнего дня, когда и будет понятна судьба дрэка и Джусихи.

Домой, как водится, мы пошли с Ильей.

Сегодня бабушка должна передать товар и все мои сбережения деду. Сутки они будут ехать, а к нему попадут только в среду. Еще и об этом переживай! На кону все, нажитое непосильным трудом, первая ступенька для восхождения. Вот обидно будет, если что-то случится!

Ведь вложить эти деньги нужно уже сейчас, у меня есть максимум год, чтобы накупить акций. Но где и как это делается? На ваучеры или за деньги? Где искать информацию?

Я покосился на Илью.

— Твои родители в ваучерах и всяком таком разбираются?

Он пожал плечами.

— Вряд ли.

Чего и следовало ожидать: даже самые умные люди не ориентируются в подобных вопросах.

Да и если найду и куплю акции всяких Газпромов, эти деньги будут надолго заморожены, а надо развивать магазин, и рыночную торговлю, пока возможно. И школа еще…

Знания взрослого объединились с нынешними, и голова закружилась, захотелось застонать от того, как же всех нас нагрели! У каждого был шанс зажить нормально, но почти все соотечественники спустили возможность в унитаз, потому что просто ничего не понимали, правда смешивалась с обманов, и вранья было куда больше, причем на государственном уровне. Да и сейчас у меня лишь обрывки знаний и воспоминаний.

Вот у матери на работе – это ж не ваучеры будут раздавать. Ваучеры уже вроде есть. Это будут продавать акции, причем только работникам винзавода. Надо уточнить момент. Может, есть смысл поискать ваучеры, с ними будет выгоднее акции приобрести? Тому же валютчику заказать их скупку.

А-а-а!

Найти бы человека, который в этом разбирается! Вот только где искать? В Москве? Или у нас тоже такие водятся?

Ладно, все равно я почти все деньги отдал деду. Вот удвою их, половину от заработанного вложу в акции, половину пущу в оборот. А школа… придется договариваться об экстернате или домашнем обучении. Порядок я навел, создал здоровый дружный коллектив, даже Желткову больше не задергивают.

Да и все равно до середины октября, пока смута не уляжется, в Москву лучше не соваться. Так что – болеть за Рама, объясняться с Инной…

— Пашка! – окликнул меня Борис.

Я обернулся. Брат летел, едва касаясь земли, на крыльях счастья. Казалось, руки расправит – взлетит, как дельтапланчик.

— Прики-инь! Мой рисунок – второе место по городу!

— Круто! – раньше меня воскликнул Илья. – А какой? Мне понравился с мальчиком и журавлями.

— Оба крутые, — сказал я. – Так какой победил?

— С листьями и лебедями! – гордо ответил он. – Я так и думал, эта работа сложнее. В пятницу в Доме пионеров награждение! А потом! Рисунки поедут в Москву! Спасибо!

Борис обнял меня, как девчонка, потом шарахнулся, сообразив, что расчувствовался, шмыгнул носом.

— Если бы не вы, Никитич меня сгноила бы.

— Своих не бросаем! Дай пять!

Мы хлопнули друг друга по ладоням. Илья свернул домой, а мы направились к себе – Борис вприпрыжку, я обычным шагом.

Мамы дома не было, я быстренько перекусил, и мы с Борисом на автобусе поехали смотреть бой Рамиля — ехать на мопеде не рискнул, потому что, если оставить его надолго без присмотра, Карпа могут угнать.

На остановке возле школы в автобус зашли Илья, Ян и Алиса с Кабановым. На следующей – Гаечка, Димоны, Памфилов и Лихолетова с, о, чудо, Заячковской. Барик с Плямом ожидаемо проигнорировали бой, занятые более важными делами. Карася мы не позвали, да он и не особо нужен.

— Вы были у Инны? – спросил Илья, в его голосе сквозила тревога.

Ну вот даже если хотел бы, нафига мне с ней мутить? Уводить женщин друзей – все равно, что воровать у своих, таков был принцип у меня-взрослого.

— Ее нет дома, — пожала плечами Рая.

Или не открыла, потому что ждала не их. А может, и правда сбежала куда-то.

Илью ее ответ озадачил, он задумался и замолчал. Когда в той реальности (странно думать о будущем, как о прошлом) Инна замутила с новым русским, Илья очень переживал, хоть и старался этого не показать.

Лихолетова попыталась выяснить, кто обидел Инну. Я молчал, потому что не обидел, а только собирался, да и не ее это дело. Если захочет, Инна сама ей расскажет.

Мы вышли в центре города и направились к ДЮШС.

Каюк уже сидел на скамейке неподалеку от ДЮШС, жевал пирожок. Помахал нам и проговорил с набитым ртом, указывая на открытую входную дверь:

— Там же будет, да?

Я проводил взглядом мужчину и женщину лет сорока, зашедших внутрь – наверное, это чьи-то родители или родственники.

— Как оно вообще проводится? – прогнусил Чабанов. – Сколько народу будет?

— Это не профессиональные соревнования, потому могут проводиться как угодно. Бойцов будет, — Я задумался. — Скорее всего, много. Если по количеству школ, то человек шестьдесят, а то и больше – из разных возрастных групп. А может, разные возраста – разные дни. В идеале: один боец – один бой в день. Допустим, сорок бойцов, двадцать боев по десять минут на каждый. Но кто-то не придет, кто-то сразу сольется. Так что за два часа должно закончиться.

Мы вошли в коридор и обнаружили нашего физрука. Он заметил нас, заулыбался.

— Парни, вы за Рамиля болеть? Он такой молодец! В финал точно попадет! – Физрук потер руки.

— А где мероприятие? – спросила Саша.

— Идемте.

Мы прошли в зал бокса, украшенный рекламными вывесками РСВА, там имелись места для зрителей: длинные скамейки у стены, расположенные одна выше другой, семь рядов, мест по двадцать пять на каждой. Зрителей было мало, если рассадить их компактно, хорошо если две лавки займут. В основном это родители и парами-тройками — друзья бойцов. И нас целая толпа. Надо было Елену Ивановну заманить или Илону Анатольевну.

— Когда бой у Рама? – спросил я у физрука. – Сколько вообще бойцов?

— Тридцать четыре, две весовые категории, возраст четырнадцать-шестнадцать лет. Когда Рам, не знаю, будет жеребьевка. Два участника еще не пришли.

— Хоть не все этапы в один день? – насторожился я. – Четыре боя — очень много, тем более для школьников.

— Отбор сегодня. Остальное в субботу.

— То есть победитель проведет три боя в день? – округлил глаза я. – Это ж… бред!

Он пожал плечами.

— Никто не даст этот зал для единственного финального боя, а нужны зрители, нужна пресса.

Гаечка закрыла лицо рукой.

— Шизануться!

Друзья запереглядывались. Все отлично представляли, что три боя подряд – и для профи нереальная нагрузка. Тут же афганцы тупо хотят попиариться, для этого нужна ДЮСШ. Ну и торпед себе присмотреть, хотят переманить сильных парней.

— А что дают за победу? – спросил я.

— Экипировку, — ответил физрук, глядя на первую скамейку, где ему надлежало быть.

— Идем рассаживаться! – скомандовал я и повел друзей к третьему ряду.

Мы расположились кучкой: часть на третьем ряду, часть на четвертом. Борис всем хвастался, что его рисунок занял второе место и поедет в Москву. Саша слушала-слушала и выдала:

— Надо было твой плакат сюда взять, ну, тот, где пацана бью по мордасам. «Хватит меня бить» или как там, и в тему, и…

Хоть и не видела плакат, Заячковская залилась смехом так заразительно, что наших кого пополам сложило, кто завалился на соседа, даже сдержанный Илья топал ногой и хватался за живот, а я поржать всегда любил.

Только успокоимся, посмотрим друг на друга – и опять складываемся. И так минут семь без остановки, пока зрители не начали оборачиваться. Но это лишь раззадоривало, ведь когда нельзя, еще больше хочется.

Я понимал, что пора заканчивать веселье, но стоило закрыть глаза – появлялся тот рисунок, и мы продолжали роготать.

Так мы хохотали, пока к рингу не вышел длинный горбоносый мужик и в микрофон, издающий звуки, словно там заперта бесприютная душа Т-1000, толкнул спич о Союзе ветеранов Афганистана и о том, какие они молодцы, что заботятся о подрастающем поколении. Рассказал о конкурсе, этапах его проведения и сроках. Снова о себе и призе – боксерской экипировке.

Пока он говорил, четверо крепких парней в зеленых майках и камуфлированных штанах вытащили еще лавки, куда уселись спортсмены – косящиеся друг на друга парни, я насчитал тридцать четыре человека. Рамиль сидел вторым с краю, у него был семнадцатый номер, совпадающий с номером школы, за которую он выступал.

Все было почти серьезно: ведущий объявил жеребьевку, вышла полноватая блондинка в шортах, врезавшихся в вислый зад, с волосами дыбом, вынесла аквариум со свернутыми бумажками. Ведущий вытащил две, развернул и объявил:

— Красный угол – Роман Егорьев, средняя школа номер три, синий угол – Михаил Заречный. Средняя школа номер четырнадцать.

Егорьев, бритый на лысо высокий и жилистый парнишка, вскинул руки, приветствуя зрителей. Трое его друзей встали и захлопали. Заречный, невысокий коренастый брюнет, робко помахал пожилым родителям, те ему зааплодировали.

Ребята вышли на ринг.

— Ставлю на лысого! – завел любимую песню Борис. – Сотку!

Он вытащил из кармана мятую купюру нового образца. Старые скоро канут в лету, нужно парочку сохранить для истории, чтобы смотреть на них и вспоминать, как я снова стал собой, да не совсем, и продавал трусы по завышенным ценам.

Незабываемые ощущения! Торговлю в Москве помню плохо, потому что это был не совсем я, а эти трусы… Наверное, первый секс так не врежется в память, потому что он будет вроде как не первый – я-взрослый был в этом деле мастером, во всяком случае, женщины так говорили. И его опыт перешел мне.

— И я на лысого, — поддержал его Каюк, положил на кон сотку.

Девчонки, Гаечка и Лихолетова, поставили на Заречного, я тоже на него; остальные, кроме воздержавшейся Алисы, которая копила на плеер – на лысого. Мне просто хотелось, чтобы выиграл скромный нормальный парень.

Весь первый раунд лысый скакал возле топчущегося на месте Заречного и лупил его, но тот закрывался, берег силы и ждал момента. Во втором раунде все повторилось, и лишь в его конце Заречный нанес единственный удар по корпусу лысого, пробил печень — парень сложился и уже не смог подняться.

Родители вскочили и зааплодировали сыну. Засвистели кореша лысого. Арбитр поднял руку Михаила, который, похоже, сам не ожидал такого исхода.

Растянув ярко-розовые губы, подошла блондинка с аквариумом, и ведущий объявил второй бой:

— Игорь Веселец, школа-интернат номер шесть, — Заячковская заулыбалась, — и Виктор Дрючин, средняя школа номер четыре!

Зая запрокинула голову и захохотала так заразительно, что подхватили приятели поигравшего Егорьева.

Игорь, светловолосый паренек с оттопыренными ушами, встал с лавки и оглядел зрителей, но никто не поприветствовал его, в то время как Виктор, рыжий, верткий и вихрастый, притащил мать отца, двух бабок, деда и мелкого, лет четырех, братика. Все семейство заорало:

— Вик-тор! Вик-тор!

Они смолкли, а мелкий продолжать пищать:

— Ви-то! Ви-то!

Игорь позеленел, осунулся и поплелся на ринг, поглядывая на зрителей, словно ждал кого-то. Пригибаясь, пробежала Наташка, села с нами, но она была не тем, кого ждал парень.

О, как его понимал я, который полгода назад был ненужным своим родителям мальчишкой без друзей.

Да что там, каждый хоть раз был на месте Игоря – когда ждешь кого-то значимого, а он не приходит. Когда уезжаешь и в окно вагона высматриваешь женщину с прекрасным лицом, единственно дорогим во вселенной, надеешься, что она придет проститься…

И они обязательно приходят. Бегут за поездом. Врываются в аэропорт и останавливают тебя за минуту до окончания регистрации на рейс… Такое случается, да. Но не с тобой. Наверное – случается. И мне безумно захотелось, чтобы случилось сейчас, для этого несчастного Игоря.

Потому я встал и зааплодировал, говоря своим:

— Давайте поддержим пацана.

— Какого? – не понял Илья.

— Зачем? – удивилась Гаечка.

— Он один, понимаете? – Похоже, не понимали. — Нет? Ну и пофиг, просто делайте, как я.

Я стал хлопать что есть сил и скандировать:

— Игорь! Игорь! — Хлоп-хлоп-хлоп. – Мы с тобой. Игорь! – Три хлопка. – Мы с тобой.

Парень приободрился, вскинул голову, глядя на нас и не понимая, что происходит: какие-то подростки, причем целая толпа, за него болеют. Кто? Почему? Неважно. Главное – эти люди за него, когда кажется, что целый мир против, а значит, нужно не ударить в грязь лицом.

И он не ударил… Точнее нет — еще как ударил. Он бил, бил и бил. Он работал, как молотилка, делал Дрючина производным его фамилии. У Витька не было шансов, и он тупо сбежал с ринга, а Игорь вскинул руки и посмотрел на нас.

— Игорь молодец! – заорал я и захлопал.

Наши подключились. Повинуясь стадном инстинкту, зааплодировали друзья поверженного Егорьева, но поняли, что делают не то, и остановились. А мы все хлопали и орали, соревнуясь, кто громче крикнет.

Рамиль бился восьмым. До него было два боя, когда соперники ничего не умели – словно две бабы на ринге дрались за кавалера, только что за патлы друг друга не таскали. Потом еще бой – один парень, ученик спортшколы, что-то умел, второй выживал. Пожалуй, только этот спортсмен способен выступить с Рамом на равных, пока серьезных соперников у Меликова не наблюдалось. Ну, Игорь, может быть.

И вот наконец объявили нашего Рамиля, у меня от волнения аж сердце пропустило удар. Я встал и прокричал, перемежая скандирование хлопками:

— Ра-миль! Рамиль – чемпион!

Рам вскочил, воздел руки над головой и ударил себя в грудь, как Кинг-Конг.

Давай, Рам, покажи им Кузькину мать, не посрами честь школы!

Глава 2. Честь школы и не только

Рамилю противостоял бледный очень высокий и очень худой парень, похожий на глиста. Тренеры называют таких макаронами. Насколько я знаю, люди подобного телосложения совершенно не подходят для силовых видов спорта, это марафонцы.

Бой начался. Вопреки моим ожиданиям, макарон оказался хорошо тренированным, не раскрывался, мало того, ему было проще достать Рама длинными ручищами. Одноклассник скакал вокруг, прощупывал противника. Едва не пропустив прямой в голову, Рам изменил тактику, теперь он работал наскоками: налетит, пару раз ударит, отпрыгнет и скачет вокруг.

— Рам, ты крутой! – заорала Лихолетова, придвинув ладони ко рту рупором.

— Порви его, Рам! – крикнул Памфилов.

Меликов набросился на противника, интенсивно заработал руками, и тут прозвучал сигнал окончания раунда. Рам вроде как даже не устал, отошел в свой угол, физрук что-то ему сказал, протянул стакан воды. В отличие от длинного, Рамиль не выглядел уставшим. Казалось, он бьет копытом и рвется в бой.

В начале раунда он взял быка за рога и обрушил на длинного град ударов, тот закрылся, скукожился, опустился на колени…

Красиво, блин! Самый зрелищный бой! Все по-взрослому. А ведь это я мог быть на месте Рамиля, это мне бы рукоплескали одноклассники, а остальные зрители сидели, разинув рты…

Я натянул вожжи, притормозил чувство собственной важности. Взрослому мне такое было неинтересно, я нынешний с удовольствием искупался бы в лучах славы, это всегда приятно.

Рефери оттащил Рама и поднял его руку вверх.

Меликову тоже нравилось купаться в лучах славы, он прошелся по рингу, приветствуя зрителей поднятыми руками. Мы все зааплодировали, заорали, что он лучший. К нам присоединились другие зрители. В принципе, дальше можно было не смотреть, но хотелось удостовериться, что Рам – самый сильный боец, и мы остались.

Закончилось все быстрее. Чем за два часа, горбоносый поблагодарил зрителей и бойцов, напомнил, что финал в субботу тут же, в тот же час, и гости начали расходиться. Мы решили посидеть пару минут, чтобы не толпиться. Гаечка посмотрела на розовые ладони и сказала:

— Мои руки превратились в охлопли.

Заячковская залилась смехом. Рамиль прискакал к нам и спросил, сверкая глазами:

— Ну как?

— Круто, — оценил я. – Все по-взрослому. У тебя талант.

Рам выгнул грудь колесом.

— Думаете, пройду в финал?

— Стопудово! – поддержал его Кабанчик.

— Да, — кивнул я.

Увлекшись разговором, мы спохватились, когда остались одни в зале. Организаторы принялись растаскивать лавки, где недавно ожидали своей очереди бойцы, а горбоносый разговаривал с учеником спортшколы, который бился немного раньше Рамиля.

— Похоже, пора валить. – Памфилов встал со скамейки.

Всей толпой мы двинулись к выходу, а я поглядывал на паренька, который остался и вился вокруг горбоносого – ну точно свой пацан. Как бы не для него этот конкурс устраивался.

Но на улице мысли улетучились, потому что к нам подошел Игорь из интерната, которого мы решили поддержать, и протянул руку, глядя на Илью и, видимо, определив в нем главного.

— Привет.

Что интересно, в его взгляде была не благодарность, а готовность убивать, будто мы могли сделать ему что-то плохое. Илья покосился на меня, пожал руку и спросил:

— Мы знакомы?

— Я то же самое хотел спросить. — По говору читалось, что Игорек не местный. — Зачем вы это сделали?

Похоже, парень не понял, почему мы решили его поддержать, и надумал не пойми что. А может, у него была причина это думать. Пришлось объяснять.

— Все пришли с группой поддержки, а ты – один, вот мы и решили тебя подбодрить, чтобы тебе повеселее было.

Вот теперь он расслабился и улыбнулся, аж глаза закатил от облегчения.

— Спасибо! Реально поддержали!

Он принялся жать руки парням, девчонкам – неуклюже их целовать, отчего те смущались и краснели.

— Ты откуда к нам? – спросил я. – С севера? На юг решили переехать?

Почему никто не пришел его поддержать, я спрашивать не стал.

— Из Москвы, — махнул рукой он. – Живу в интернате, считай в детдоме. Мать в Израиль свалила и морозится, отец в бегах где-то за границей. Он обещал вернуться, когда все утихнет. А меня с собой не взял, потому что опасно, мной его могут шантажировать. И фамилия моя – не Веселец, а…

— Молчи, — посоветовал я.

Вот оно что. Батя парня что-то спер у бандюков. Может, задолжал и решил сделать ноги, а сына оставил в интернате. Или попросту сбросил балласт. Но об этом я говорить не стал.

Наши все сбились в кучу, окружили нас с Игорем, Заячковская аж рот раскрыла в предвкушении пикантных подробностей. Не дождалась и представилась, кокетливо улыбаясь:

— Женя.

Все представились Игорю. Рам обнял его за плечо и спросил:

— Вы ж в субботу придете за нас болеть?

— Увы, у меня дела, не успею, — развел руками я.

— А-а-а, ну да, ты по субботам ездишь куда-то. Ладно. А остальные?

— Придем, — кивнул Илья.

И только сейчас до меня дошло, что родители против увлечения сына боксом, поэтому их нет.

— И мы придем, — сказала Гаечка за себя и за Алису.

— Идем в кафе мороженое жрать! – предложил Рам. – Приглашаю! За мой счет.

Я отдал ему двести пятьдесят выигранных рублей – все-таки он небогатый, небось последнее отдает, чтобы подкрепить радость победы.

— Вы идите, мне надо кое с кем переговорить, — сказал я.

Наши ускакали в сторону набережной. Игорь остался со мной, видно было, что ему жутко не хочется возвращаться в интернат.

— Так ты там живешь, что ли? И на каникулы останешься?

Мы направились к рынку, где я рассчитывал узнать у валютчика, где и почем можно купить ваучеры и вообще, какой в них толк. Если все так, как я полагаю, они могут сэкономить мне кучу денег. Если он знает, конечно. А если нет, придется искать информацию в центральной библиотеке, перелопачивать кучу газет – в нашей сельской нет ничего.

— Батя заплатил, чтобы до Нового года жил, а там не знаю. Может, его поймали и прибили. Буду к матери проситься, че уж.

— А что он сделал? – спросил я, чтобы поддержать беседу.

— Он компы продавал и комплектующие. Склад бомбанули, технику вынесли. Ну, он попросил счетчик остановить, от долга не отказался. А потом узнал, что эти черти его и обокрали. И мы свалили.

— Так может, отстанут? – предположил я. – Они-то в плюсе.

— Хрен там. В Новосиб поехали, там нас нашли. Батя тачку скинул, и – сюда. Где он ща, не знаю. Может, за бугром. Мы ж для них дойное лошье.

— Это да, — вздохнул я, посмотрел на его новенькие кеды и модные джинсы.

Было видно, что не бедствовал Игорь. Прям как у Кабанова, его жизнь перевернулась по щелчку. Коварное время, когда никто ни от чего не застрахован, в любой момент в твою квартиру могут вломиться здоровенные лбы и сказать: «Ша, лошара! Было ваше – стало наше».

— Короче, Игорь, в субботу увидимся, к закрытию я точно успею.

— Я сольюсь, наверное, — скривился он.

Мы остановились возле ступеней, ведущих к центральному входу рынка, на которых торговал мой валютчик – вон он, красавчик, весь в черном, туфли блестят, прическа – волосок к волоску.

— Тренер сказал, конкурс делают под Гужевого, он сын организатора и главного спонсора.

— Это который спортшкола? – уточнил я.

— Угу.

— Паршиво. А если его нокаутировать сразу, что они сделают?

Игорь пожал плечами.

— Да ничего. Думаю, они с твоим приятелем до того поговорят, денег предложат, чтобы слился, если не согласится — припугнут.

И ведь давно живу, опыт взрослого имею, знаю, что у нас в стране… да что там, во всем мире — ни футбола честного, ни бокса, а все равно каждый раз аж трясет, когда сталкиваюсь с несправедливостью. Рамиль вряд ли станет упираться, у него сестры, у родителей работа. Хорошо хоть второе и третье места – честные. Боре с конкурсом рисунков несказанно повезло.

— Спасибо, Игорь.

Мы распрощались, и новый знакомый поплелся прочь, а я улучил момент, когда валютчик освободился, и побежал к нему, перепрыгивая через ступеньки. Павел встретил меня улыбкой.

— К чему такая резвость, тезка? Несешь мешок бабла на обмен?

— Просто спросить, больше ведь не у кого.

— Да ла-адно, — прищурился он.

— Реально не у кого. В общем, я хочу купить акции, и мне надо понять, где взять ваучеры и можно ли их как-то добыть.

Павел потер подбородок и выдал:

— Их раздавали всем, включая детей. Каждому по одному, стоит он 10000 рублей, их, да, можно обменять на акции. Но штука оказалась бестолковой, потому что толку с тех акций, как с козла молока, и ваучеры стали продавать. А сейчас и за 4000 купить можно, и на бутыль самогона поменять. Так а что за акции? – Глаза валютчика алчно блеснули, он добавил: — Давай, делись, не жмись. Я тоже хочу. У тебя или у того, кто за тобой стоит, чутье на деньги.

— Газпром, — почти не соврал я. – Слышал, что надо вкладывать в добывающие компании. Поначалу толку не будет, потом можно озолотиться.

— Потом – это когда?

— В начале двухтысячных, — не стал кривить душой я.

Про винзавод я умолчал, чтобы боссы валютчика не начали скупать акции и не устроили ажиотаж. А так повышенного спроса не будет, потому что никто не может спрогнозировать, какие акции выстрелят в будущем, какие обесценятся. Газпрома же на всех хватит.

— Так что, скупить для тебя ваучеры? – догадался он о моих намерениях. – Сколько нужно?

— Цена какая у них? – спросил я.

Даже если с винзаводом по какой-то причине не получится, они пригодятся: потом попытаюсь добыть акции Газпрома.

— Четыре тысячи – рыночная.

— На сто баксов это сколько? — поинтересовался я.

— Двадцать пять штук. Точно хватит?

— Пока да, — махнул рукой я. – Начинай уже сейчас, если деньги принесу завтра – нормально?

Вспомнился бабушкин самогон. Вот бы пройтись по деревенским алкашам! Хотя они, наверное, ваучеры пропили, а нормальным людям деньги нужны, не самогон.

— Нормально, — кивнул он и занялся молодой женщиной, принесшей награды своего деда-фронтовика.

Сделалось противно. Мать точно так же продала дедов именной кортик, а купила отцу часы. Такая вот большая любовь.

Итак, можно сказать, основа заложена. Теперь я сам от себя не отверчусь, придется двигаться дальше, вкладывать деньги. Акции в конце девяностых – сверхприбыльная тема, если знать, что покупать и когда продавать. Люди миллионы долларов делали. Но надо ждать, заморозив деньги в активах. Вопрос, где их взять, столько денег сразу? Ведь такой шары остался максимум год.

Жаль, что я-взрослый не интересовался акциями, эти знания очень пригодились бы.

Ноги сами принесли меня к остановке, и мысли о прекрасном далеко были вытеснены непрекрасным близко, где мне предстояло объясниться с Инной. Жила она недалеко от Димонов, в двухэтажном доме, поделенном на четверых хозяев.

Народу на остановке было немерено, и, хотя автобус под посадку подали большой, с гармошкой, в час пик его быстренько забили под завязку, и я ощутил себя грешником в котле, пола касалась только одна нога, вторая оказалась зажата между двумя здоровенными мужиками. Я выживал, и все полчаса поездки было не до рефлексии.

Особенно, когда дверцы открывались, и в переполненный салон запрыгивали с разбегу. Хорошо, что не пообедал – выдавили бы все.

Вышел я с первой партией народа в «верхней» части поселка, где жил мой отец, Димоны и наши гопники. Адрес Инны я помнил из прошлой жизни и направился туда. Издали увидев ее дом, я остановился. Заранее подготовленная речь в ужасе бежала из головы, вспомнились приятели, которые завели любовниц, будучи женатыми, заблудились среди двух женщин и никак не могли распутать клубок страстей. Теперь я понимал почему.

Сложно, черт подери! Сложнее, чем в морду кому-то дать, и сложнее, чем организовать пикет. Именно поэтому многие сильные и брутальные, а также сильные и независимые предпочитали не сказать правду, а слиться, оградив себя от неприятных эмоций.

Так, собраться – и в бой.

Я ускорил шаг. Поздоровался со старушкой, обрезающей розы, поднялся на второй этаж, где была всего одна квартира. Звонок отсутствовал, висел латунный колокольчик с цепочкой, я позвонил в него. Не дождался реакции и постучал кулаком в дверной косяк.

Дверь распахнулась мне навстречу, едва не ударив по лбу – я отшатнулся, и мне на шею бросилась Инна. Вот так так!

— Ты пришел! – Она ткнулась холодным носом в шею. – Как же я рада! Думала, не придешь.

В голове крутилось «А так хотелось» — но я промолчал, рука скользнула по ее волосам.

— Давай пройдемся.

Глава 3. Же суи Евгений

— Давай! – радостно кивнула Инна, спохватилась. – Давай, но я в домашнем…

На ней была выцветшая футболка и синие спортивные штаны.

— Ты отлично выглядишь, — улыбнулся я, она с гордым видом взяла меня под руку.

— Куда пойдем?

Я покосился на старушку с розами, провожающую нас ревнивым взглядом.

— Это моя бабушка. Бабушка, это Павел, я про него рассказывала.

Так, значит. Был у нас с Ильей в группе товарищ Александр, отличный снайпер, неплохой друг. Ходок со стажем. Еще он был запойным… читателем. Читал он одно и то же: про приключения Большого Члена в мангровых зарослях многих континентов. Все равно, какой антураж: бароны, драконы, зомби – его герой валил всех врагов левой пяткой задней ноги. И женщин валил, но по-другому. Завалил – осчастливил, и тут же на нем повисла другая красотка, согласная быть второй, и третьей, и пятой…

От нечего делать я читывал такое до строго определенного момента, а когда доходило до раздвигающих ноги дамочек, бросал. Ну не верю!

Вот, допустим, есть у меня возможность, и я сорву этот цветочек – поимею девушку, которая нравится моему другу. Статусную девушку. Ну, сделаю я это, и что дальше? Друг расстроится. Кабанчик с Памфиловым так вовсе разозлятся и во враги запишут. Гаечка, что смотрит заинтересованно, начнет интриговать с Алисой против Инны. Потому что никакая женщина, если она не забитая и опущенная, ну, или если не нимфоманка, которой все равно с кем, не потерпит соперницу рядом (но соперница – потерпит ли?), а просто фыркнет и уйдет в туман, либо же они будут пытаться изжить друг друга всеми доступными способами – взять хотя бы мусульманские гаремы.

Коллектив развалится. В классе снова начнется разброд, и все ради чего? Ради двадцати минут удовольствия? И то вопрос, получится ли у меня так долго в первый раз: опыт опытом. А практика практикой.

И это не говоря об Инне, которая да, милая и пробуждает активность ниже пояса – но и все! Она – ребенок, ей четырнадцать лет. Просто красивая куколка…

Нет, не куколка – влюбленная девочка, у которой свои ожидания и надежды. Но я еще с ней не замутил, а она мне уже надоела, мне хочется не проводить время с ней, а побыстрее сбежать строить империю.

В общем, когда будем проходить «Онегина», мне найдется что сказать, потому что сейчас я – он.

В этой части поселка, удаленной от моря, красивых мест не было, кроме качелей на пригорке, которые чей-то отец соорудил на столбе электропередач.

Инна уселась на качели. Я встал напротив, собираясь с мыслями. Жаль, что не помню, что там Онегин говорил Татьяне – сошло бы за ответ.

— Покатай меня! – скомандовала она.

— Инна, — проговорил я, стараясь на нее не смотреть, — нам по четырнадцать лет!

Глупость ляпнул, так себе аргумент!

— И что? – качнула ногами она, отталкиваясь, мне пришлось сместиться.

— Тебя любит полкласса парней, — попробовал обезболить ее самолюбие я, понимая, как же целлофаново и нелепо звучат мои слова.

Она скривилась, мотнула головой, рассыпая каштановые локоны по плечам.

— Ты другой. Такой… сильный, взрослый. Лучший. С тобой не страшно.

Она соскочила с качелей, встала напротив, приблизилась, прильнула, облизнув губы, и от близости юного женского тела голова закружилась, кровь заволновалась.

— Я совсем-совсем тебе не нравлюсь? – прошептала Инна.

— Нет… То есть да… Ну, ты классная, но…

Чтобы закрепить эффект, Инна неумело припечатала свои губы к моим, я непроизвольно ответил, причем умело.

Мысли разлетелись, лишь кровь пульсировала в висках. Соображая, что верхняя голова передает управление нижней, я сделал шаг в сторону.

Инна вернулась на качели, но теперь она смотрела на свои тонкие переплетенные пальцы.

— Я не умею любить, — отрезал я, разозлившись, что она заводит меня в тупик, туда, куда ей нужно. – Со мной лучше не связываться, потом тебе будет очень больно, потому что я не могу и не смогу разделить твои чувства, не стерпится, не слюбится. Я не буду проводить с тобой свободное время, потому что его у меня просто нет. Скоро и на базе я буду появляться очень редко. Ты готова все время быть одной? Я вообще собираюсь уехать и появляться здесь изредка.

— Я поеду с тобой! – вскинула голову она, в ее глазах заблестели злые слезы.

Есть люди, которые любят власть, им все равно над кем властвовать – над целым народом или – единственным человеком. Ощущение всемогущества и вседозволенности кружит голову. Если бы не опыт взрослого, я нырнул бы в бушующее пламя… чтобы потом очнуться среди пепелища.

— Тебе надо учиться, я не хочу ломать твою жизнь.

— Ты говоришь, как мой отец! – бросила она и уставилась жалобно, выпрашивая хотя бы крошку любви.

— Инна, сейчас ты не примешь эти слова, просто запомни их. Ты достойна того, чтобы тебя любили по-настоящему – так, как тебе хочется. Сейчас ты уверена, что смиришься, вывезешь, но это не так. Я не тот человек, что тебе нужен. Тебе кажется, что мир рухнул, и эта боль не кончится никогда. Но все проходит, просто поверь. Лучше перетерпеть сейчас, чем потом…

Она остановила качели, резко встала, с ненавистью толкнула их в меня, рассчитывая попасть в голову – еле успел увернуться – и рванула домой. Пожалуй, стратегию я выбрал верную: злость отлично помогает справиться с любовью. Если, конечно, это любовь, а не страстное желание получить, как она сама сказала, лучшего.

Но все равно на душе было мерзко, и я отправился домой через виноградники.

Что теперь? Варианта два: Инна начнет интриговать и жаловаться парням, какой я плохой, или – обидится и самоустранится. Есть еще третий вариант, фантастический: она будет вести себя так, словно ничего не случилось, но на него лучше не рассчитывать, потому что. Когда делают больно, хочется ударить в ответ – по крайней степени мне. Раньше я всегда так делал, а теперь хватает опыта опустить руку, поднятую для удара.

Вот ничего же не делал, чтобы нажить неприятности!

Потому сперва я пошел к Илье: во-первых, хотелось поделиться случившимся, и, во-вторых – если Инна выберет первый вариант поведения, первый кандидат на обработку – Илья.

Они с Яном были дома, играли в шахматы. Увидев меня, Илья прервался и вышел «на поговорить», встревожился и спросил сходу:

— Что случилось?

Тянуть кота за хвост я не стал.

— Инна призналась мне в любви.

Лицо друга превратилось в скорбь, плечи поникли, и я его утешил:

— Я не собираюсь крутить с ней любовь, так это и сказал.

Илья воспрянул, и я пригасил его радость.

— А теперь попытайся спрогнозировать поведение взбешенной девушки, которую отвергли.

Вместо того, чтобы прогнозировать, Илья спросил:

— Она правда тебе не нравится? Или ты это сделал из-за меня?

— Нравится меньше, чем надо для того, чтобы начать с ней встречаться. Но она, конечно, милая. Наш разговор к тому, что, возможно, она переключится на тебя – чтобы отомстить мне, девчонки так часто делают. Те, что постарше, даже замуж за первых встречных выскакивают – чтобы что-то доказать тем, кто их отверг. Это не будет от чистого сердца, понимаешь? Но что с этим делать, решать тебе, мое дело – предупредить.

Реакция Ильи была странной – он обрадовался. Никогда не видел его таким счастливым – и все потому, что у него не хватает опыта для того, чтобы понять: если Инна переключится на него, это не оттого, что внезапно у нее открылись глаза и она поняла: вот он, тот самый! Она просто попытается его использовать, чтобы выбросить, когда он сыграет свою роль.

Я скрипнул зубами. Ругаясь с бывшей, я часто слышал такой аргумент: мужчина не может забеременеть и быть вышвырнутым на улицу, типа, мы, мужики, изначально в более выигрышном положении. Потому априори должны. Но кто ведет учет тех, кого используют, как тягловое животное, врут в глаза, а мы, одурманенные чувствами, пришпориваемые долгом, строим семью, дом, растим детей. Оберегаем своих женщин и отсекаем тех, кто болеет за нас и пытается открыть нам глаза.

А потом… Потом у женщин заканчиваются силы врать и изображать. И ни дома у тебя, ни детей, которых ты любил, ни жены… Потому что это ложь, у жены был Вася, и вот его она любила всю жизнь, а ты так. И ты все это время копал не котлован под фундамент, а себе могилу.

И ведь если Инна захочет так поступить с Ильей, он откажется видеть правду.

Распрощались мы быстро, и я вернулся домой, чтобы узнать: Наташка сегодня ночует у Андрея, в Москве все по-прежнему, курс доллара не изменился, и неизвестно, как долго ждать кульминации.

Мне хотелось странного, и я полез к книжной полке, где стояли зачитанные до состояния тряпочки томики Ф. Купера, рядок маминых «Анжелик» и «Марианн», и многочисленные тома советских авторов, которые кто-то когда-то подарил.

Здесь же были некоторые произведения школьной программы, например «Преступление и наказание», и «Евгений Онегин» точно был. Он-то меня и интересовал.

Перед тем, как улечься в постель, пролистал до момента, где Евгений отвечает на письмо Татьяны и испытал странное болезненное созвучие, аж в носу защипало, но стало полегче.

Засыпал я долго, предвкушая день сюрпризов и догадываясь, что вряд ли они будут приятными.

***

Под шелковицей утром собраться не получилось, там нас поджидала агрессивная бабка: «Ходють тут, понимаешь, наркоманы!» — и мы сместились ниже, чуть ближе к морю и дальше от школы. Солнце уже не палило нещадно, скорее оно давало ускользающее, а потому такое желанное тепло, и тень не была принципиально нужной.

Когда пришли мы с Борисом, не было только Инны, Каюка и Димонов – они приезжали последними, зато в сторонке ошивалась Желткова, которая поняла, где мы собираемся, и хотела прибиться к стае, но предчувствовала, что прогонят.

Что случилось между мной и Инной, знал только Илья, а вот Кабанов с Памфиловым нервничали и наседали на Лихолетову, чтобы та выяснила, почему подруги нет уже второй день.

— Да уехали Подберезные, наверное, — разводила руками она – с подругой Инна не поделилась своими переживаниями, значит, Рая для нее ценности не представляла, была просто свитой, толстой и некрасивой подружкой, выгодно ее оттеняющей.

Мне же видеть ее не хотелось просто адски – грызло чувство вины, что невольно стал причиной ее страданий. Первая любовь, первый поцелуй – то, чем живут девчонки и что будут вспоминать всю жизнь. Эх, надо было вообще не брать их с Лихолетовой в команду, но история не знает сослагательного наклонения, что случилось, то случилось. Еще раз вернуться в прошлое мне не дадут.

Младших отсутствие девушки не волновало: Ян яростно делился знанием, что, оказывается, можно перепрограммировать калькулятор так, чтобы играть на нем в крестики-нолики, Борис все не мог насладиться вторым местом и гадал, повесят его на стенд или нет.

Свержение Джусихи волновало только Алису и основную виновницу конфликта – Гаечку.

В школу мы выдвинулись, каждый погруженный в свои мысли. Мне же стало ясно одно: по фантастическому сценарию события развиваться не будут, Инна или вышла на тропу войны, или молча страдает дома. Почему-то казалось, что надо готовиться к первому. Впрочем, скоро узнаем.

В голове был дом советов. То и дело всплывали мысли об огромной сумме, которая едет к деду, но их оттесняли насущные проблемы, вспоминался тот поцелуй, и дыхание учащалось.

В школе мы всей толпой ринулись к расписанию – посмотреть, есть ли изменения, подвинули ли Джусиху, Борис – к стенду, но ничего про него не написали. Да и кому писать-то? Не до него сейчас, в школе проверка за проверкой.

Ни русского, ни литературы сегодня не было, и оставалось одно – спросить у «вэшек» после третьего урока, кто у них вел.

Первый урок, химия, был на третьем этаже. Я планировал вызваться и получить заслуженную «пятерку», потому заставил себя отрешиться от внешкольной жизни и, поднимаясь по ступеням, повторял материал.

Кабинет был уже открыт, и, переступив порог, я глянул на первую парту у окна, где сидели Лихолетова с Подберезной, но Инны не было. Значит, решила страдать в одиночестве, ну и к лучшему.

Зато Барик и Плям уже были на месте. Завидев меня, Барик вскочил и крикнул, потрясая мятой бумажной:

— Чума письмо написал, прикиньте!

Гопники подбежали к нашей с Ильей второй парте, Барик протянул листок:

— На вот, зачти.

Я подождал. Пока рассядутся наши, проводил взглядом Баранову, расправил листок и прищурился, силясь разобрать каракули Чумы. Наверное, он впервые писал такой длинный текст.

— Москва – жопа, — зачитал я его письмо. – В классе одни чушпаны. Смотрят, как на говно.

Навострившая уши Заячковская захохотала.

— Тетка злющая пасет. Заставляет учиться. Хотел сбежать – поймали на вокзале, заперли в дурку. Курить не дают, колют фигню, сплю весь день. Ненавижу. Грозится сдать в интернат. Скорее бы. Сбегу оттуда. Жизнь, как на зоне.

— Как же он писал? – почесал в затылке Димон Чабанов. – Ну, кто ему письмо отправлял?

Мне все было понятно: тетка взялась делать из Чумы человека, вот только слишком рьяно взялась, а может, поздно уже, Чумаков окончательно потерян для общества, и его участь – замерзнуть под забором с целлофановым пакетом на голове.

— Во попал чувак! – с сочувствием произнес Барик.

— Капец ваще, — поддержал его Плям. – Надо кореша спасать.

— От чего спасать? – спросил я.

— От злой тетки, — ответил Барик.

— А зачем она его мучает, как думаешь? – прищурился я. – Потому что она злая ведьма, и ей нравится издеваться? Вот твой батя, Серега, за что тебя лупит? Потому что ему нравится?

Барик скривился.

— Косячу.

— Вот и Чума косячит. Он – один сплошной косяк. Тетка у него богатая. Нафиг ей лишние заботы, а?

Гопники переглянулись.

— Не знаете. Если Чума сбежит, что будет? Пойдет на вокзал, начнет нюхать клей и торчать, помрет года через два, если раньше не прибьют. Вот и подумайте, что хуже: жить по правилам или сдохнуть.

— Ну ты зануда, — пробормотал Плям.

— Что – думать больно? – сыронизировал Илья. – Но это поначалу, как в спорте. Потом привыкнешь, если не бросишь, конечно.

— Да пошли вы! – махнул рукой Барик, но уходить не спешил.

Я чуть шевельнул процессы в его сером веществе:

— Вот если бы тебе дали видик и выделили свою комнату, шмоток накупили – только не беспредельничай, ты смог бы? Или, вон, как Каюку – пообещали мопед, если без троек закончит. Стал бы ты напрягаться.

Мыслительный процесс пошел так интенсивно, что Барик аж скривился.

— Видик… мопед… Да. Наверно.

— Я бы смог, — сказал Плям. – Но никто ж не даст.

— А ему предложили, тетка та богатая. Он взял, но продолжил свое. Вот она его и наказала. Ей его жалко, она хочет, чтобы он жил. Но палку перегибает, да.

Крыть гопникам было нечем, и они молча ушли к себе.

— Учиться надо, — проговорил им вослед я – больше чтобы прокачать дар внушения, если это возможно, конечно.

Плям и Барик, наверное, думали, на что он готов пойти ради мопеда. Объяснять им, что нужно учиться, бессмысленно – я для них не настолько авторитет, а общество показывает обратное: учиться необязательно, если учишься – ты чушпан, у тебя можно что угодно отжать.

А вот отжимать – круто, если можешь это – ты сильный и молодец. Вот только о том, что такие молодцы заканчивают с пулей в башке, почему-то не думается.

— Может, к дрэку сходить, посмотреть, там он или Джусь, — предложила Гаечка. – Чисто одним глазом взглянуть…

Вошла Никитич с плакатом, и Гаечка замолчала.

Прозвенел звонок. Инна так и не пришла на урок. Только бы глупостей не наделала!

Класс встал, приветствуя учительницу, и тут дверь распахнулась, и влетела секретарша с круглыми глазами.

— Мартынов – срочно к директору! – выпалила она.

— Что опять?! – не сдержался я, всплеснул руками.

«Вот и схожу, и посмотрю, — подумалось мне. – Вот только на что придется смотреть?»

— Что случилось? – спросил я у секретарши.

— Тебе лучше знать, — ответила она и убежала.

— Иди уже, — проворчала Никитич.

— Ну ты и рецидивист! – проговорила довольная Баранова, словно этот вызов к директору – ее рук дело.

Все-таки Джусь победила, и меня ждет четвертование? Или вернули дрэка, и он хочет в знак благодарности предложить мне полцарства и принцессу в жены? Скоро узнаем.

Неторопливо спускаясь по ступеням, я уже по привычке готовился к беде, а самое худшее, что могло произойти – меня встретит Джусь и попросит сменить школу.

Трус, какой живет в душе каждого человека, возликовал, что я больше не увижусь с Инной. Тьфу ты напасть, заткнись, Табаки!

Вот он, кабинет директора, сразу за стендом. Из-за двери доносятся возмущенные женские голоса, вроде бы кто-то плачет.

Ноги вросли в землю, но я пересилил себя и постучал. Не дождавшись ответа, распахнул дверь – в нос ударил запах корвалола — и увидел женщину, распластавшуюся на секретарском столе и трясущуюся от рыданий. Секретарша замерла над ней с чашкой в руках и растерянно озиралась по сторонам.

Из второго кабинета доносилось бормотание дрэка. Он на своем месте – это хорошая новость, но она перекрывается плохой, к которой я точно имею отношение, иначе бы меня не вызвали.

— Здравствуйте, — растерянно пробормотал я. – Вызывали?

Рыдающая женщина не отреагировала, так и лежала, уткнувшись в сложенные на столе руки.

— Заходи! – скомандовал директор.

Напротив него, вполоборта к двери, сидела старушка, которая вчера обрезала розы – бабушка Инны. Ее подбородок трясся, как при болезни Паркинсона, пальцы сжимались и разжимались.

— Что… с Инной? – спросил я, косясь на дрэка, сложившего руки на груди.

— Надеюсь, это ты нам расскажешь. — Он шагнул от окна к столу, подвинул ко мне листок, лежащий текстом вниз. – Читай.

Обмирая, я взял листок, перевернул его и вдруг понял, что вижу черноту – глаза сами закрылись. Пришлось разлепить веки. Знакомым почерком было аккуратно выведено: «Мама, папа, бабушка, я люблю вас, простите меня! Поцелуйте Вадика. Так больно, что нет сил терпеть. В моей смерти прошу винить Павла Мартынова».

Я сглотнул слюну. Способность соображать отшибло разом. Бабушка зарыдала, завыла. Дрэк поджал губы и отвернулся.

Кувыркнувшись, листок выпал из одеревеневших пальцев и лег текстом вверх.

Глава 4. Пока еще не поздно

Способность говорить отшибло напрочь. Меня словно выхватили из воды и бросили на горячий песок. Столкнули в пропасть. Швырнули голого в сугроб. Я стоял пришибленный, пытался собрать калейдоскоп мыслей, но не получалось из-за разливающейся в душе черноты.

— Инночка, — выла бабушка, как на похоронах, грозя сжатыми кулаками кому-то невидимому, — господи, как же так! За что-о?

Сглотнув вязкую слюну, я все-таки выдавил:

— Что с ней? Она… жива?..

— Ирод! – Старуха кинулась на меня, оскалившись, будто одержимая.

Я перемахнул за стол, к дрэку, и крикнул:

— Она жива?!

Бабка уперлась в стол и прошипела:

— Ее три дня искать никто не будет! А вдруг еще можно… помочь?

— Что с ней? – заорал я, и мой крик подействовал, как пощечина – на истерящего.

— Что ты ей сделал, изверг? – продолжала гнуть свою линию бабка.

— Она жива? – орал я в ответ. – Скажите что-то внятное! Иначе никто вам не поможет!

Всхлипнув, бабка опустилась на подогнувшиеся колени. Закатила глаза и схватилась за сердце. Дрэк метнулся к ней.

— Вам плохо? Корвалол? У меня есть!

Ничего не говоря, старуха раскачивалась на стуле и подвывала. Я осторожно, на цыпочках подошел к ней и сказал спокойно:

— Вчера Инна призналась мне в любви. Я отверг ее, сказал, что нам надо учиться и что я не готов. Она разозлилась и убежала домой.

Бабка перестала подвывать и навострила уши, вскинула голову.

— Что с Инной? – спросил я, внутренне съеживаясь.

Воображение нарисовало девушку в петле. Посиневший труп утопленницы. Бледное лицо отравившейся таблетками – сейчас-то что угодно можно купить в аптеке без рецепта!

— П-п-п… Пропала.

— То есть она жива! – воскликнул я.

Бабка мотнула головой, подняла записку и потрясла ею.

— Н-н-н… У меня клофелин пропал. И круг для купания исчез. Она утопилась! Из-за тебя!

Все, что я мог сказать:

— А что мне было делать? И вообще, может, она передумала топиться и сидит ревет где-то под кустом?

Директор поднес старушке рюмку с корвалолом, она выпила залпом, всхлипнула и покачала головой:

— Инночка бы никогда… так… с нами не поступила!

— Ее надо искать! – проявил решительность я, понимая, что каждая минута на счету.

Охваченная эмоциями, девушка и правда могла напиться клофелина и заплыть в море – чтобы наверняка. Но могла испугаться в процессе и выползти на берег, а значит, она лежит где-то, ее надо найти и откачать. Или дрейфует в круге, потеряв сознание. А может, Инна просто психанула, написала записку и инсценировала самоубийство – чтобы другие наказали меня за нее. О своих домашних она попросту не подумала или наплевала на них.

— Ну, Мартынов, ты даешь, — проговорил директор.

Я развел руками, выглянул из кабинета, посмотрел, как секретарша утешает рыдающую мать Инны. Если девушка жива, ее стоит выпороть за то, что она сделала со своими родителями. Бабка старенькая, она могла умереть от горя!

Ну какой же дурой надо быть, чтобы так сделать! Но лучше путь будет живой дурой, чем мертвой умницей.

Пришлось брать воющее царство в свои пока не очень сильные руки.

— Так, раз тела нет, вероятнее всего, Инна жива, — припечатал я. – И ее срочно надо найти. Причем сейчас же. Слышите меня?

Бабка кивнула, воспрянула, красные от слез глаза заблестели.

— Человеческий организм не хочет умирать, даже когда этого требует разум. – Я посмотрел на директора. – Мне нужно позвонить в милицию.

— Они сказали, что… примут заявление только через три дня! – пробормотала старушка, как хоть ее зовут-то? – Сказали, нагуляется – придет!

— Надо задействовать все средства. Тем более, насколько я знаю, заявление должны были принять.

Директор кивнул на зеленый дисковый телефон, стоящий на подоконнике. Я шагнул к нему и по памяти набрал Лялину. Слава богу, ответила она сразу же.

— Анна, у нас ЧП, — без прелюдий сказал я. — Одноклассница оставила предсмертную записку и предположительно пошла топиться. Ее нигде нет. Ваши коллегии не берут заявление, считая ее действия манипуляцией. Что делать?

Анна молчала, из трубки доносился шелест помех.

— Помогите! Родители девочки в отчаянье, грозят прокуратурой, потому что ее искать не хотят, — усилил натиск я. — Вдруг ее еще можно спасти, и каждая минута на счету! Вы же мать! Лика ведь тоже недавно…

— Я думаю, — прервала меня Лялина. – Перезвоню через пять минут. Куда?

Дрэк слышал наш разговор, продиктовал номер, я сказал его Лялилой, и она прервала связь.

— Как это не приняли заявление? – возмутился директор. – Не имели права!

Опыт взрослого прорвался сквозь растерянность нынешнего меня, и я сказал:

— Время такое: никто никому не нужен. Да и регион… своеобразный, тут прокуратура не поможет, потому что рука руку моет. Потому надо действовать самим. Сейчас, дождемся ответа Анны, и будем думать, что делать.

Бабка смотрела то на меня, то на телефон. Из объекта ненависти я превратился в источник надежды. Пошатываясь, к нам пришла заплаканная и бледная мама Инны, привалилась к стене. Секретарша притащила ей стул, но садиться женщина не стала.

Я поделился соображениями, что, скорее всего, расстраиваться рано и Инна жива. Возможно, она и не пострадала, просто, убитая горем, не понимает, как больно делает своим родителям. Потому ее надо срочно найти, этим мы и займемся в ближайшее время, вот, только дождемся…

Зазвонил телефон, я взял трубку.

— Дай мне родителей девушки, — сказала Лялина, и я передал трубку матери Инны.

Анна представилась и подробно рассказала, куда идти, как писать заявление, и в ответ на жалобы на ментов, уверила, что там уже ждут и, как только будет заявление, сразу же приступят к поискам.

Как и родичам Инны, мне очень хотелось верить, что все обойдется.

Потому что как жить, зная, что послужил причиной смерти одноклассницы?

Слушая Лялину, мать Инны наполнялась уверенность, кивала, спина его распрямлялась, в глазах зажигалась решимость. Лялина не должна была этого делать, но она подробно рассказывала, что подростки ранимы и безрассудны, и рано отчаиваться, но тревогу бить нет, не рано, и что милиция поможет, и лично она, старший лейтенант Лялина, проконтролирует, чтобы все было сделано наилучшим образом. А пока стоит проверить подруг и места, где девочка могла бы затаиться – она может не идти домой, испугавшись наказания. Одно дело – порыв, такой благородный и красивый, и другое – найти смелость и выключить для себя солнце навсегда.

Распрощавшись с Лялиной, мать Инны поблагодарила директора, кивнула мне и собралась в отделение. Я сказал:

— Терять время нельзя. Менты раньше, чем через час, суетиться не начнут. Предлагаю освободить мой класс от занятий, и мы начнем прочесывать берег.

Директор поскреб ручкой за ухом – наверное, соображал, как это побыстрее провернуть. Я ему помог:

— Предоставьте мне одноклассников, а сами предупредите учителей, что нас не будет. Вы, — обратился я к бабушке, которая перестала умирать и подобралась, — извините, не знаю, как к вам обращаться.

— Валентина Марковна.

— Очень приятно… хотя нет, вру: неприятное знакомство вышло. Вы, Валентина Марковна, с нами не ходите, а проведите работу с соседями, проверьте те места, где Инна может прятаться.

— Если она прячется, я ее выпорю, как сидорову козу! Это ж надо додуматься!

Ну вот, уже хорошо, что перестали воспринимать Инну мертвой. А вот я – не перестал, я боялся этого до икоты, до ледяного кома под сердцем.

Если это случилось – уеду и больше не вернусь. Начну все с нуля, побреюсь наголо, выбью зубы, чтобы девки не западали…

Стоп! Инна – жива, осталось просто ее найти. Только бы не вздумала куда-то уехать! Тогда найти ее будет сложнее.

Я обратился к секретарше:

— Прозвоните, пожалуйста, морги и больницы. Вдруг Инну достали из воды и доставили с переохлаждением.

Директор то ли улыбнулся, то ли скривился, и не сдержался:

— Эк ты всех построил! Теперь верю, что смог провести пикет. Что ты делаешь с оболтусами такого, что они тебя слушаются?

— Людям нравится перекладывать ответственность, нравится, чтобы решали за них – но в их пользу. Вот и ответ.

Дрэк подытожил:

— Елена – в милицию, Алла – звонить, Валентина Марковна – искать, Павел – прочесывать берег. Ты весь класс собираешься поднять на поиски?

— Тех, кто согласится. Откажутся, может, трое. Тем, кто со мной не дружит, захочется если не помочь, так легально прогулять уроки.

Мы с директором направились в класс, я не спешил, прокручивал в голове то, что надо сказать. Про самоубийство из-за любви – нет, да и вообще про самоубийство не стоит – сама Инна спасибо скажет, когда найдется…

Если найдется. Мне удалось убедить отчаявшихся людей в том, что она жива, но самого бросало то в жар, то в холод. Вот сейчас накатило неверие, а с ним – отчаянье, аж руки заледенели и холодный пот выступил.

Сейчас пойдем берег прочесывать, а она лежит мертвая, холодная, синяя, и чайка глаз выклевывает… Бр-р-р!

— Про самоубийство – ни слова, — проинструктировал я дрэка, — всем говорим – просто пропала, пошла на море и не вернулась.

— Да, так правильно, — кивнул он.

Мы вошли в кабинет – у доски отвечала Гаечка, осеклась, уставилась радостно на дрэка и воскликнула:

— Геннадий Константинович! Вас нам вернули? Ура-а-а!

И аж запрыгала у доски, хлопая в ладоши. Никитич растерялась, она думала, что меня вызывают на ковер. Визит дрэка все восприняли как явление царя народу, встали, захлопали. Баранова тоже аплодировала, и Райко – если бы сидела неподвижно, это воспринялось бы как недовольство, а зачем ей злить директора при ее любви к вылизыванию начальствующих задов?

Директор сделал вид, что ему все равно, но как же трудно было скрыть, что он приятно удивлен! Да нет, он просто счастлив! И про Инну он почти забыл, купаясь в лучах обожания. Всем надо, чтобы их любили: и старым, и юным. И чем сложнее любить человека, тем сильнее он нуждается в любви.

— Спасибо, тронут. — Он сперва приложил руку к груди, потом вытянул ее вперед, будто веля всем замолчать. – На самом деле повод нерадостный.

Воцарилась мертвая тишина, лишь шумно скребла в затылке Желткова. Спохватилась, убрала руку и покраснела.

Дрэк посмотрел на меня, и стало ясно: он хочет, чтобы говорил я. Ну, логично, раз класс меня слушается.

— Инна Подберезная пропала, — сказал я.

Могучая и строгая Никитич сразу как-то съежилась и постарела.

Лихолетова охнула и закрыла руками лицо. Я вспомнил, что Инны нет в школе второй день, и поспешил всех успокоить:

— Сегодня на рассвете она пошла прогуляться к морю – так Инна сказала маме – и не вернулась.

Вопросов не последовало. Никому не показалась странной предрассветная прогулка. Пошла ну и пошла. Только на лице Ильи читался ужас – он-то все знал, сложил два и два, и его мир рухнул.

— Возможно, пошла купаться, — добавил я, подчеркнув интонацией слово «возможно».

— Утонула? – воскликнула Попова.

Я развел руками.

— Будем надеяться, что нет. Ей может понадобиться помощь.

— Так, может, вернется еще, — подала голос Баранова.

— Подберезную надо найти, и побыстрее, — припечатал директор. – Все участники поисковой операции от уроков освобождаются. Надеюсь на ваше содействие.

— Во класс! – заорал Карась, подбросив тетрадь в воздух, но встретился со взглядом дрэка и угомонился.

Плям и Барик хлопнули друг друга по ладоням. Баранова подождала, когда дрэк удалится, скрестила руки на груди и выдала:

— Что за бред? Ну пошла, ну, не вернулась в срок – маленькая, что ли?

Никитич ее осадила:

— Значит, у родителей есть повод для волнения, просто конкретно тебе этого знать не следует.

Баранова обиженно поджала губы.

— Поднимите руки, кто идет со мной прочесывать берег, — сказал я.

Все вскинули руки. О, сколько радости на лицах! Вместо унылого вторника – веселый квест «Найди Инну»! Знали бы они, что случилось!

Не радовались только влюбленные в Инну: Илья, Памфилов и Кабанов. И Лихолетова, на лице которой читалась напряженная работа мысли: она пыталась сопоставить двухдневное отсутствие Инны и дурацкую предрассветную прогулку – ну кто перед школой идет к морю? Очень, очень многое не сходилось, но вопросы Рая еще не сформировала.

Ну а если начнет выпытывать, скажу, что мне тоже ничего неизвестно, что родители сказали, то и передаю.

— Можно использовать доску? – обратился я к химичке.

Никитич отцепила плакат и протянула мне мелок. Я нарисовал извилистую линию, более-менее передающую конфигурацию берега.

— Сколько нас человек? – развернулся я к классу.

— Шестнадцать, — сказал Илья. Подразумевая тех, кто точно пойдет.

— Семнадцать! – поднял руку Райко. – Я иду с вами. Можно?

— Нужно, — кивнул я.

Баранова зашипела на него, но Петя ее проигнорировал.

— Нас посчитали? – спросила Попова, сидящая с Белинской.

— Посчитаем, — ответил Илья, на них не глядя.

Баранова сидела, выпучив глаза и разинув рот. Даже наш мажорик от нее отвернулся! Гегемония рухнула, ну и фиг с ней. Сейчас главное – найти Инну.

Глава 5. Красный флаг

Директор остался посмотреть, что я буду делать – надо же вникнуть и проконтролировать. Может, поучиться управлять оболтусами. Я еще раз пересчитал желающих и вдруг понял, какой у нас маленький класс!

— Толпой шастать не будем, — распорядился я и расчертил береговую линию на отрезки. – Поодиночке тоже. Разобьемся на группы. Помимо этого, нужно два-три человека, которые останутся здесь и будут держать руку на пульсе. Вдруг Инну уже нашли, а мы будем лазать по берегу до темноты. У тех, кто останется, самая ответственная миссия: оповестить поисковиков.

Директор, притаившийся возле двери, шевельнул надбровным валиком и кивнул – правильно, дескать, грамотно.

— Кто хочет остаться? – спросил я.

Белинская и Попова переглянулись и подняли руки. К ним присоединилась Ниженко.

Я повернулся к дрэку.

— Это ваши. Если милиция или родственники Инны что-то узнают, сразу же скажите девочкам. – Директор кивнул, я обратился к девчонкам. – Поскольку ни раций, ни сигнальных ракет у нас нет, чтобы хоть как-то оповещать друг друга, нам остается только рассылать гонцов, вы и есть гонцы. Синим мелком я разделил нарисованный берег на три сектора и подписал: Натка, Аня, Ксюша. – Поняли, да, что делать? Несетесь на свой сектор, находите наших и рассказываете им.

— А что делать, если Инну найдем мы, поисковики? – спросил Заславский.

— Сейчас распределимся – расскажу. – Белым мелком я выделил границы отрезков жирнее и вписал в каждый по две фамилии. — Вот за эту территорию, от памятника до воинской части, ответственны вы. – Я указал на Барика и Пляма, который сразу же подорвался.

— Можно приступать?

— Пока нет.

Как самым безответственным, я выделил им участок, где Инна вряд ли окажется, но исключать его нельзя.

— Дальше, от воинской части до мыса – зона ответственности Игоря Заславского и Пети Райко.

Мажорик, который последнее время ходил с поджатым хвостом, воспрянул, выгнул грудь колесом. Заславский козырнул и ответил:

— Будет исполнено, товарищ начальник!

Подумав немного, я разделил большой отрезок, что возле нашего поселка, на две части поменьше.

— От мыса и до погранцов – Саша и Рая. От погранцов и до конца села – Люба, Юля. – Я посмотрел на замызганных Желтковых и Фадееву. – Ну и самые сложные зоны. Отсюда, — я ткнул в точку, где заканчивался поселок, — и до мыса – Саня и Ден. С обратной стороны горы и до мыса – я и Илья, туда мы поедем на мопеде и стартуем из соседнего села, соответственно, информация от нас поступит позже всех.

— А мы? – возмутился Димон Минаев.

— Димы обыскивают этот пустырь возле воинской части. Рамиль – окрестности у реки и болотца.

— А мне шо делать? – обиделся Карась.

Я потер подбородок и придумал ему задание.

— Ты будешь сигнальным. Наверняка со времен Союза в школе осталось много красных знамен так ведь, Геннадий Константинович?

Дрэк кивнул. Я продолжил:

— Сколько?

— Штук пять должно быть.

— Один отдадим Сане Заворотнюку. И бинокль, я видел его в нашем краеведческом музее. Саня пойдет на гору, выберет точку, откуда просматривается село, и засядет там. Команды, которые получат флаги, обнаружив Инну, должны оповестить остальных. Проще всего это будет сделать, подав знак. Выходите туда, откуда будет видно красную точку – Саню, машете ему знаменем. Саня видит сигнал и машет флагом остальным. Остальные бегут звонить ментам.

Никитич слушала, сидя за учительским столом и подперев голову рукой. Дрэк кивал.

— Если разные группы позвонят одновременно, нестрашно.

— Пойду поищу флаги. – Директор направился к выходу, полностью довольный собой.

— Общий сбор – под платаном. — объявил я. — Если никого не найдем – в два часа дня будем решать, что делать дальше.

Я смолк, одноклассники разговорились, расшумелись, поднимая тему, что могло случиться с Инной: утонула. Нет, на нее напали гопники на пустыре. Нет, встретила кого-то и просто задержалась, вообще ни к чему это все.

Илья сделал приглашающий жест, но я остался у доски. Следовало сказать еще кое-что, но язык не поворачивался. Только сейчас до меня дошло: дети могли найти труп, что нехорошо для их неокрепшей нервной системы. Тем более это труп одноклассницы. Или – любимой девушки. Девушки, которую я невольно убил. И ясно, что моей вины нет, но это понятно, когда ты над ситуацией, а изнутри все видится по-другому. И все-таки стоит провести инструктаж, вряд ли Инна будет невредима и в сознании.

Откашлявшись, я продолжил чужим голосом, хриплым и низким:

— Еще кое-что. Вы ж понимаете, что с Инной могло случиться что-то плохое. Очень плохое. Если она без сознания, вытащите тело из воды и не пытайтесь привести ее в чувства. Вызывайте медиков, все равно помочь вы не сможете, только навредить.

— Та шо, она помереть может? – округлил глаза Карась. – Прям ваще?

Сглотнув вязкую слюну, я кивнул.

— Да. Вы должны понимать, что это – не веселое приключение, а ответственное задание.

Одноклассники смолкли и запереглядывались.

— Еще раз напоминаю: не трогать Инну. Вызвать профессионалов и оставаться рядом.

Ввалился директор, положил на учительский стол пыльный мешок, кое-где проеденный мышами, разрезал веревку, и из мешка, будто потроха, вывалилась красная ткань. Дрэк принялся раздавать флаги, какие-то дырявые, какие-то – с золотистыми кисточками.

Двух знамен не хватило, я забрал один у Барика и отдал Гаечке.

— Все равно вас никому не видно, как и нас с Ильей. Поэтому, парни, — я посмотрел на Кабанова и Памфилова, — если что-то выяснится, уж доберитесь к нам и расскажите – вы к нам будете ближе всех.

— Сигналка есть одна, — сказал дрэк. – Кажется, ее разумно отдать сигнальному.

Карась аж зааплодировал себе – впервые в жизни он не на подтанцовках или в роли декорации, а ему доверили что-то ответственное.

— По позициям, — скомандовал я. – Или есть вопросы?

Все замотали головами и начали расходиться, беспомощно оглядываясь на меня. И я понял, чего не сделал, объявил:

— Памфилов, Гайчук, Чабанов, Райко, Борецкий, Фадеева – главные в парах.

Мажорик не ожидал, что его так легко примут обратно в стаю и раздулся от гордости, теперь он под каждый камень заглянет, землю рыть будет.

— Расходимся, — скомандовал я.

— Удачи, ребята, — сказал директор.

Наверное, теперь мы у него будем самым любимым классом. Вот так, и задницы лизать не надо, чтобы ладить с людьми.

— Помоги вам бог! – благословила нас химичка.

Задержался только Карась – дрэк учил его пользоваться сигналкой. Надеюсь, он справится, хоть его умственные способности и весьма скромные.

Илья бежал впереди меня, останавливался, торопил:

— Давай быстрее!

Благо он жил возле школы. Сгонял домой за ключом от базы, открыл подвал и помог мне вытащить Карпа. Я оседлал мопед, а Илья вдруг сел прямо на асфальт, сжал руками голову и принялся раскачиваться из стороны в сторону.

Мое тело одеревенело, я не знал, что делать. Это ведь не истерящая бабка – это Илья, который всегда был для меня примером рассудительности. И вдруг я понял, что даже если Инна просто спряталась и натравила всех на меня от обиды, он не перестанет ее любить.

Тихая истерика закончилась так же быстро, как и началась, Илья уселся сзади, обхватив меня.

— Если она умерла, я не смогу жить, — признался он.

— Если бы ты видел ее отчаявшихся родителей, то так не говорил бы.

— У них есть Ян, — пробормотал Илья.

— Твою мать! – Я соскочил с мопеда, схватил его за грудки, встряхнул. – Еще такое скажешь – в рожу дам! Самоубийство – это… Это…

— Не трусость. – Илья принял вызов, встал напротив меня.

— Не трусость – предательство тех, кто тебя любит, — прошипел я.

— Это из-за тебя! – бросил он сквозь зубы.

И я понял: то, что сжирало его изнутри, никуда не делось и даже не затаилось, а просто закусило кость. Это ведь не по-мужски – рыдать, когда хочется, пусть даже тебе четырнадцать лет. Или он просто не знает, что делать с эмоциями. Потому ему надо помочь.

— Неужели? Инна – предатель, ты тоже…

— Не смей – о ней!

Скрипнув зубами, Илья кинулся на меня. Я ждал этого и закрылся. Не дал себя схватить, мы кружили друг напротив друга. Никаких перчаток, кап и защит. Судя по блеску в глазах, Илья был готов убивать, предплечье болело от его удара, а он в таком состоянии вряд ли чувствует боль. Потому надо его сперва загонять, а потом придушить, если его не отпустит.

С минуту мы обменивались ударами, игнорируя вопли проходящей мимо бабки. Потом перешли в партер, то есть упали на асфальт и принялись валяться в пыли. В конце концом мне удалось взять шею Ильи в захват. Я сжимал рычаг до тех пор, пока он не постучал по земле.

Отпустив его, я откатился в сторону, потер саднящую скулу, где наливался кровоподтек. Ломать друга я не собирался, потому пришлось подставляться. Подождав, пока он отдышится, я опустился рядом на корточки и спросил:

— Отпустило?

Илья сел, скрестив ноги, потряс головой.

— Прости, не знаю, что на меня нашло.

— Нормально, брат. – Я хлопнул его по спине и протянул руку. – Вставай, поехали. Не злись и не бери в голову, тебе надо было подраться, выпустить пар.

— Я психопат, — стыдясь смотреть мне в глаза, сказал он.

— Все влюбленные – психи, — сказал я. – Поехали уже.

Он встал, напоминая провинившегося пса – все поверить не мог, что я так легко его прощу. Если бы не опыт взрослого, не знаю, чем бы все закончилось. А так можно сделать запрос и получить адекватный ответ. Вот только не всем ответам и советам удается следовать так, как надо.

До соседнего села было два километра по берегу. Кое-где приходилось ползти по завалам и пробираться вброд, так что в объезд по виноградникам получилось все равно быстрее: мы гнали на максимальной скорости, и на дорогу ушло у нас всего двадцать минут.

Лишь прибыв на место, я понял, что сглупил: мопед-то оставить негде! А деревенские пацаны сто процентов его заберут покататься. Потому я нашел дом с разваленным забором, но ухоженным двором, где точно жили старики, вызвал ветхую старушку, дал ей двести рублей и попросил присмотреть за мопедом – она с радостью согласилась. Пока Илья стоял в сторонке, я с замирающим сердцем спросил, не находили ли в ближайшее время в море труп девушки. Старушка уверила, что нет – если бы нашли, она первая узнала бы.

Я рассказал это Илье, и мы направились к морю. Ветер дул с востока. И была большая вероятность, что тело выбросило на берег именно на нашем участке.

Море волновалось. По стальной поверхности бежали небольшие волны-мордошлепки, при которых противно купаться. Вот бы они по морде Инне надавали и отрезвили!

Мы шли к дикому пляжу по узкой прибрежной полосе, переступая через выброшенные на берег деревья, доски и трупики нырков. Остановились возле вонючего дохлого дельфина, через которого или переступать, или его надо обходить по воде. Задержав дыхание, я его перепрыгнул. Илья сделал так же.

Затрещала отвесная скала, уронила пригоршню камней – я вскинул руку, преграждая путь Илье. Не хватало под завал попасть, чтобы потом еще и нас искали. Но камнепад не возобновился, мы перебежали кучу, насыпавшуюся еще раньше, и метрах в двадцати от нас я заметил что-то оранжевое между двух прибрежных валунов. Ноги вросли в землю, бросило в холодный пот. Вот, мелькнуло черное, потом – оранжевая полоска.

И это что-то точно было неживым. Только бы бочка, буй, фигня какая-нибудь пластмассовая!

— Стой здесь, — скомандовал я таким тоном, что Илья на пару секунд остолбенел, но все-таки увязался следом.

— Что там?

Я смотрел только вперед, оскальзывался на камнях. Зашипел, едва не подвернув ногу, и лихорадочно пытался вспомнить, было ли у Инны черно-оранжевое платье.

Вскоре стало видно, что это не Инна – надувной резиновый круг, черный, поделенный оранжевыми полосками на четыре части, похожий на спасательный.

— Слава богу! – воскликнул Илья.

Надежда найти Инну живой уменьшилась этак вдвое. Стоит ли говорить Илье, что, вероятно, это тот самый круг, на котором девушка пошла топиться? Значит, она осуществила задуманное, а круг ветром принесло аж сюда.

Или все продумала, дома забрала с видного места круг, выбросила в море, а сама сидит где-то и хихикает над тем, как нас наказала? Не хотелось думать плохо о человеке, которого, возможно, нет в живых, но с такими мыслями было легче.

— Хороший круг! Почти новый, — говорил Илья, пробирающийся к трофею. – Заберем?

Пожалуй, промолчу. Пусть еще побудет в неведении.

Илья встал на плоский камень, поросший водорослями, колышущимися в воде, дождался набегающей волны, подцепил круг, принялся его рассматривать и проверять, не протравливает ли.

— Почти как новенький!

Мне это круг виделся траурным венком. Камнем на шее моей надежды. В горле сворачивался ком. Отмотать бы время назад… И что бы я сделал? Выходит, если бы просто отморозился, у Инны было бы больше шансов?

«Пока тело не найдено, рано считать Инну мертвой», — пытался себя успокоить я, но выходило так себе. Хотелось развернуться и идти домой. Лечь на кровать, накрыться одеялом и отвернуться к стенке. Ну смысл искать дальше? Найти труп, а потом сидеть над ним я не готов, Илья не готов тем более.

Но внести ясность в ситуацию и поставить точку – необходимо, и я это сделаю.

Потому я зашагал дальше, толком ничего не видя и боясь всматриваться в подозрительные предметы, выброшенные на берег недавним штормом. Илья догнал меня и указал вперед:

— Нам до этого мыса искать или до следующего?

— За этим нудик, нам – до дальнего.

Мы обошли сложенные из камня стены хижины, где летом укрывались любители купаться нагишом.

— Блин! – Илья отвернулся от расположившихся вдалеке нудистов, запоздало синтезирующих витамин Д. – И не холодно же. Давай не пойдем?

— Они неопасные, это философия жизни та…

На той стороне пляжа я увидел фигурку, взбирающуюся на завал. То ли Кабанов, то ли Памфилов – издали не видно. Парень был один. Может, вообще он не из наших, а просто любитель побродить по диким пляжам.

— Эй! – указал на него Илья, запрыгал и замахал руками. – Э-эй!

Когда парень начал разворачивать красный флаг, стало ясно – наш. Это значило, что Инну нашли. И что парень, очевидно, Кабанчик, побежал, чтобы предупредить нас. Сердце пустилось в галоп, меня будто окатило горячей волной, подтолкнуло вперед, и мы с Ильей рванули к Кабанову.

— Жива? – заорал Илья всю глотку, спугнув нудистов.

— И-а-а! – ответили нам.

Ветер и грохот волн глушили звуки. Кабанов побежал нам навстречу с красным флагом.

— Жива? – повторил Илья, когда нас разделяли метров пятьдесят.

— Не а-а, — пожал плечами Кабанов, теперь было четко видно, что это он.

Илья остановился, как подстреленный.

— Он не знает! – обернулся я, но побледневший друг, который возглас Кабанова трактовал как «не-а», не сдвинулся с места.

Кабанов повторил на ходу, еще немного приблизившись:

— Не знаю я, блин! Карась на горе замахал флагом, я сразу – к вам.

Илья распахнул глаза и воскликнул с наездом:

— А кто знает?! Чего не выяснил?

Он уже на Кабанова собрался накинуться, но я встал между ними.

— Спасибо, Саш. Илья, попустись! Он просто не мог ничего узнать.

— Да! – встал на свою защиту Кабанов. – Откуда я знаю, чего он машет? Далеко, что орет – не слышно.

— Саня молодец, — продолжил я. — Вместо того, чтобы ломануться выяснять, что там за новости, побежал предупреждать нас.

Хотелось открыть телепорт и переместиться в школу, где все уже все знают, но в неведении нам предстоит пробыть еще минимум минут сорок: пятнадцать – по берегу, двадцать с копейками – на мопеде виноградниками.

— Как быстрее попасть в школу? – спросил Илья.

— С ним, — я кивнул на Кабанова и решил забрать мопед позже, главное – знать, пусть это и страшно.

— Бежим!

И мы побежали, побивая рекорды и рискуя разбиться. Кое-где пришлось сбавлять скорость и карабкаться по свежим обвалам – горный массив-то рядом, буквально нависает над головой – кое-где перемещаясь на карачках по колено в воде – потому что прибрежные камни очень скользкие.

Потом, опережая друг друга, задыхаясь, мы неслись в школу, надеясь по пути встретить кого-то, кто ответил бы на наш вопрос, жива ли Инна.

Мозг жил своей жизнью и подсовывал разнообразные версии: ее нашла бабка в каком-нибудь сарае целую и невредимую и выпорола. Девушка пришла сама и покаялась. Ее тело утром рыбаки достали из сетей, и она в морге. Труп нашел кто-то из наших, например, Гаечка, и теперь ее откачивают в больнице.

Шел четвертый урок, ни в школьном дворе, ни в коридоре никого не было, только злобная техничка, оттирающая подоконник. Мы прямым ходом рванули в директорский кабинет, ворвались без стука. Секретарша вскочила и отчиталась:

— Девочка жива. В больнице.

Ощущение было, словно меня давила многотонная плита, вот она рухнула, и такая легкость!

— Что с ней? – спросил Кабанов.

Глава 6. Задача №2

Рано утром Игорь Александрович, заводчик и большой фанат немецких овчарок, с тремя питомцами отправился прогуляться по берегу на дикий пляж, спустил собак с поводка – все равно никого не напугают в полседьмого утра, потому что какой псих попрется туда в такую рань.

Собаки умчались вперед, а через полминуты, исчезнув из виду за камнями обвала, подняли лай. Игорь напрягся: он отлично понимал, что они хотят ему сказать, потому что разбирался, на кого они как лают. Снисходительно и для галочки – на чужих собак, яростно – на проходящих мимо двора людей, на кошек – посмеиваясь, что ли. Сейчас овчарки лаяли встревоженно. Игорь и сам встревожился, рванул на зов питомцев и обнаружил на берегу мокрую и холодную девочку в спортивных штанах и майке. Девочка точно вылезла на берег сама, а ее не выбросило волной, и она была без сознания, но жива, слава богу!

Игорь попытался привести девушку в чувства, но ничего не получилось. Охваченный паникой, он побежал вызывать «скорую», но встретил престарелую эзотерическую нудистку Галину Яковлевну, что шла вызывать фиолетовое пламя или поджидать инопланетян, которые, по слухам, прячут НЛО в море. Галина прониклась проблемой и, пока Игорь Александрович, потирая взмокшую от волнения лысину, охранял девушку и проверял слабый пульс на ее шее, побежала вызывать скорую.

Те приехали, но идти к пострадавшей отказались – типа не могут они по камням скакать. Вызвали спасателей. Пока те прибыли на лодке, медики укатили, и их ждать пришлось еще минут двадцать. В итоге девушку с нитевидным пульсом в больницу доставили только к началу десятого.

Медики не могли понять, что с ней и почему такое низкое давление, пока не поступил звонок от родственников, которые ее искали, и те не рассказали, что это суицидница, наглотавшаяся клофелина. Девушке сразу же промыли желудок и кишечник и положили ее под капельницы. ИВЛ не потребовалась – пострадавшая дышала самостоятельно и показывала положительную динамику.

Это рассказала Елена Ивановна, наша классная руководительница, когда я, Илья и Кабанов прибыли в больницу. Также тут, на лестничной клетке, были мама и бабушка Инны, о причине суицида они умолчали. Девушка находилась в реанимации, и к ней никого не пускали. От классной же мы узнали, что после того, как придет в себя, ее рекомендуют перевести в психиатрическое отделение, потому что суицидники в острой стадии обычно снова пытаются уйти из жизни.

Опять же со слов Еленочки, одноклассники-поисковики уже тут побывали и, упокоившись, разъехались по домам.

— Интересно, что у Инны случилось, раз она так поступила, — проворчал Кабанов, с ненавистью глядя на мать Инны и, вероятно, думая, что дело в ней.

Мы с Ильей переглянулись, но ничего не сказали. Обошлось, и слава богу! Родители же решили не обнародовать причину, толкнувшую Инну в пропасть, за что им огромное спасибо! Другой бы сделал все, чтобы найти и наказать виноватого. Для людей, которые рискуют лишиться близкого, обычно неважно, действительно ли человек виновен, им нужен просто козел отпущения – настигнуть, наказать, втоптать в грязь, сделать так же больно или еще больнее.

Узнав все, что хотел, Кабанов как-то быстро потерялся, мы с Ильей остались, и друг поделился предположением:

— Скорее всего, Инна просто испугалась смерти. Наглоталась таблеток, а когда поняла, что может умереть по-настоящему, выплыла, может, частично проблевалась, и ее вырубило.

— Да, — кивнул я, — человеческий организм выключает мозг и делает все возможное, чтобы выжить. – Помолчав немного, я добавил: — Знал бы ты, какой камень у меня с души свалился!

Друг вздохнул и виновато прошептал:

— Представляю. Еще и я на тебя кинулся, когда тебе и так хреново. Ты ведь не думал, что так будет!

— Не думал. И тем более не желал Инне ничего плохого. Никто не думал. Ну что, домой, или – сбор под платаном?

Илья зевнул и пожал плечами. Я тоже зевнул. После кошмарного напряжения нас отпустило, эмоций не осталось, и хотелось одного – спать. Но раз уж я объявил общий сбор, нужно было присутствовать.

— Значит, сбор, — констатировал я и вдруг кое-что вспомнил: — Нет! Ты, если хочешь, иди домой, мне надо за мопедом.

Чего я не ожидал – того, что наша классная так озадачится произошедшим и будет дежурить под дверью реанимации вместе с бабушкой и мамой Инны. Вот и сейчас ходит, меряет шагами коридор — ждет, наверное, когда Инна очнется.

Подберезные, поглядывающие искоса, меня настораживали. Особенно – бабушка, которая чуть горло мне не перегрызла в кабинете директора. Потому я тянул время, ждал, когда они перестанут блокировать лестничную клетку и лифт, и я смогу улизнуть. Однако зловредная бабка будто специально меня подстерегала, вроде и не смотрела в открытую, но я точно знал: пасет.

Все-таки я чувствовал вину перед этими людьми, и было стремно выслушивать их душевные излияния или обвинения. Но время шло, Илья начинал нервничать, а бабка все не уходила от лестницы. Хуже того, Елена Ивановна поговорила с мамой Инны и нажала кнопку лифта, собираясь ехать домой. Ну все, сейчас или никогда. Не хотелось мне применять силу против старушки, но, если бросится и начнет глаза выцарапывать, придется. А так, в присутствии учительницы, может, не рискнет.

Я встал за спиной Еленочки, рассчитывая войти с ней в одну кабину, но кто-то схватил за руку – я чуть на месте не подпрыгнул, а когда обернулся, обнаружил себя в цепких лапах Валентины Марковны. Ничего не стоило освободиться из захвата, но, посмотрев в глаза старушки, я не прочел там ненависти.

— Павел, можно тебя на пару слов? – проговорила она примирительно, обратилась к Илье. – Парень, я хочу побеседовать с твоим другом с глазу на глаз. Отпустишь его на две минуты?

Илья посмотрел на меня – что делать, мол? – на нее, снова на меня. Я кивнул, и он шагнул в лифт, который сразу же закрыл створки и поехал вниз.

Валентина Марковна разжала узловатые пальцы, выпуская меня, зыркнула на дочь – мать Инны тотчас исчезла, и стало ясно, кто главный в этой семье.

Мы с Валентиной Марковной играли в гляделки, и я ожидал чего угодно. Изучал морщинистое, как урючина, лицо и понимал, что бабушка Инны совсем старенькая, ей явно больше семидесяти, как бы не восемьдесят.

— Жаль, что наша Инна тебе не приглянулась, хороший ты парень.

Я чуть глаза не потерял от удивления. Опомниться мне старушка не дала, сказала:

— Время сейчас страшное, темное. Страшнее, чем когда была война, тогда хоть понятно: это враг, это свой. Теперь поди разберись, кто враг. – Она помолчала немного и продолжила: — Было мне шестнадцать, любила я парня, открылась ему… Спасибо, что поступил с нашей девочкой порядочно: не испортил то, что самому не надобно.

Меня от неловкости парализовало. Чего угодно ожидал – но не откровений этой пожилой и, безусловно, мудрой женщины.

— А подруга из-за мужика повесилась. Так он сделал вид, что ничего не знает и вообще ни при чем. Жил и в ус не дул, дерьмо овечье! А ты искал Инну, помогал.

Аж в горле заскребло, так я расчувствовался.

— Спасибо тебе еще и за то, что не стал рассказывать про предсмертную записку. Поди Инне самой стыдно будет, когда в себя придет. А очнется, тогда и решим, что говорить всем. И ты пока молчи.

— А про таблетки? — вспомнил я. ­— Учительница знает же. В школе секретарша всем сказала.

— Это плохо. — Валентина Марковна потерла лоб, лихорадочно думая, как спасти репутацию внучки. – Скажем, перепутала клофелин и таблетки от аллергии, они рядом лежали.

— Так пойдет, — кивнул я. — Вам спасибо за… житейскую мудрость. Я очень рад, что все обошлось, и надеюсь, что Инна одумается. Ну какая может быть любовь, когда нам учиться надо?

— Любовь не спрашивает, — вздохнула старушка. – Но Инну я очень хорошо понимаю.

И подмигнула мне, как девчонка. Я спасся в лифте, нажал на кнопку первого этажа. Уши горели, щеки пылали – никогда не чувствовал себя так неловко; даже когда трусы продавал, было не так. Бабка недвусмысленно выразила симпатию, бр-р-р! Я прям Иваном-царевичем себя ощутил.

Илья, ожидающий на первом этаже, глянул на меня и залился хохотом:

— Сеньор-помидор! Что с тобой?

— Чуть не изнасиловали, — буркнул я и покраснел еще больше.

— А серьезно? Поверю же.

— Похвалили за оперативность… весьма необычным способом. Фу, не хочу вспоминать… Бабка сказала, что я – настоящий жених.

Илья снова засмеялся, а я, глядя, как он заливается, сперва улыбнулся, потом запрокинул голову и захохотал. Да, глупо и несвоевременно, но так выходило напряжение этого ужасного дня.

К двум часам я успел сгонять за мопедом и приехал, когда все были под платаном — и члены нашего клуба, и Желткова с Карасем, и младшие. Вся школа уже знала, что Инна пошла топиться, и теперь каждому было интересно почему. Версий обсуждалось несколько: ссора с родителями, несчастная любовь и внезапная хандра. В девяностые модное слово «депрессия» было не в ходу.

— Да вы гоните, какая несчастная любовь? – Рая всеми силами пыталась исключить истинную версию. – Да от нее все пацаны ссутся, разве ей кто откажет?

— Вот насчет всех не надо, — гордо вскинул голову Рамиль.

— Угу, — буркнул Димон Минаев.

— Даже старшеклассники за ней бегали, и Мановар яйца подкатывал. И хрен этот, как его… Афоня, во!

— Скорее поссорилась со своими и психанула, — сказал Кабанов.

Алиса проговорила заговорщицким шепотом:

— Вдруг у нее тайная любовь была? Кто-то не из нашей школы, взрослый и… женатый!

Как же она недалека от истины!

Саня и Денчик насупились. Рая Лихолетова возразила:

— Да ну, я бы знала.

Я решил потихоньку внедрять в их головы официальную версию:

— А может, она просто таблетки перепутала? У нее нормальные родители, бабка продвинутая, такие до самоубийства доводить не будут. Да и на психическую Инна не очень похожа. Вот очнется – сама и расскажет, чего голову ломать?

Потом мы отправились на базу готовиться к урокам, а разошлись раньше обычного: видимо, сегодняшний день морально выпотрошил не только меня. Но главное – когда мы уже лишились надежды, все закончилось благополучно.

И в школе все благополучно: Джусиха изгнана, дрэка вернули. Мало того, теперь директор нам благоволит, и с его помощью в школе можно внедрять интересные вещи.

Ян, вон, программированием бредит, аж в библиотеку поехал про это читать, а для моих одноклассников, даже для Ильи, компьютер – что-то на грани фантастики. У нас в школе нет информатики, и не будет до одиннадцатого класса. Интересно, можно как-то ускорить процесс компьютеризации? Параллельно замутить курсы, найти человека, который организует кружок. Наш клуб должен быть на волне прогресса, в конце девяностых и начале нулевых умение обращаться с компом давало огромный плюс.

У меня-взрослого это чудо техники появилось только в 2003 году – когда стал работать, купил за безумные 800 долларов, а до того было не по карману. Вдруг у Яна способности, и он станет крутым программистом? Да и Илья к этому расположен, важно вовремя пробудить в них талант.

Мыслями я делиться не стал. Надо будет с дрэком поговорить насчет компьютерного класса и курсов. Насколько знаю, финансирование есть, некоторые городские школы уже с компами, так чем мы хуже?

Единственный, кто был немного расстроен – Борис. Все, включая учителей, забыли о его достижении, он рассчитывал, что его вызовут при всех и вручат приз, но учителям было, похоже, не до него. Надо будет Никитичу напомнить.

Домой я пришел рано, выдержал Наташкину атаку: а правда, что у вас в классе девка топилась? А почему? А кто ее нашел? Потом поговорил с мамой, она подтвердила догадку, что винзавод будет закрытым акционерным обществом, сотрудникам раздают не ваучеры, а акции, одна акция – один ваучер себестоимостью 10000 рублей. За ваучеры можно приобрести не более четырех акций – тем, кто работает менее трех лет. Тем, кто – от трех до десяти, полагается не более десяти акций, а если стаж более десяти лет, полагаются двадцать акций за ваучеры. Но, помимо этого, за деньги можно купить сколько угодно акций, цена одной – десять тысяч рублей.

Я прикинул, что одна акция – одна сотка земли в будущем, полтора миллиона как минимум. Шикарное вложение средств.

У мамы осталось пять ваучеров – берегла на черный день. Отец про свой вовсе забыл, а что их выдавали на детей, стало для меня сюрпризом.

То есть пока мне ваучеры ни к чему, а насчет акций других компаний нужно выяснять, похоже, в библиотеке, просматривать подшивки профильных газет, может, там есть подсказки, как достать акции перспективных компаний. По идее, уже должна выходить газета «Коммерсантъ». Родители экономикой не интересовались, а я узнал о существовании газеты много позже девяностых.

До восьмичасовых новостей я еле дожил. Все было по-прежнему: Белый дом окружен омоновцами и обесточен, но депутаты продолжают заседать, призывая народ подняться на борьбу с самодуром Ельциным. Когда кульминация? Что-то действо затянулось. И главное, как там дед? Пока все это не закончится, на его полноценную помощь рассчитывать нельзя. Главное, чтобы он вышел из заварухи целым и невредимым.

Вспомнились восемьсот долларов, отправленные в Москву, и стало неспокойно. Но по сравнению с тем шквалом эмоций, что я испытал, когда прочел предсмертное письмо Инны – мелочи, комариный писк, который не помешал мне вырубиться в девять вечера.

Утром я еле продрал глаза, зевнул, глядя на дождевые капли на стекле, и представил подъезжающий к Москве поезд. Дед сможет сказать что-то внятное после одиннадцати дня, он должен отчитаться бабушке, позвонить мне ему неоткуда, а значит, придется мучиться неведением до конца уроков.

Дождь не дал нам собраться под шелковицей, и мы встретились в галерее, где Лихолетова, которая держала руку на пульсе, поделилась новостями:

— Прикиньте, Инна спутала таблетки от аллергии с клофелином – так ее бабушка сказала. Что-то тут не так.

— Да, как-то совсем тупо, — кивнул Памфилов. – А чего она поперлась в раннюю рань на море?

Рая дернула плечами.

— Ну-у-у… с мамой поссорилась. Хотела лето проводить – мало ли.

— Тупо, — подтвердил Кабанов. – Ты с ней говорила?

— К ней пока не пускают, это все со слов мамы.

Мы с Ильей переглянулись и промолчали.

Скорее всего, очнувшись, Инна поняла, какую совершила глупость, и огласке ее предавать не надо. Получится ли сохранить тайну? Кто в курсе того, что случилось на самом деле? Мы с Ильей, директор, секретарша Аллочка и Подберезные, кроме, пожалуй, брата Инны. Все будут молчать, только Аллочка под сомнением. Хотя если дрэк прикажет, ей нет смысла болтать, да и особо не с кем сплетничать: она сама из города, дети у нее уже взрослые, так что вряд ли просочится правда.

Остался вопрос, что теперь будет делать Инна? Хватит ли у нее смелости вернуться в класс и посмотреть мне в глаза? Оно вообще понимает, через какой ужас заставила меня пройти совершенно незаслуженно? Если бы она умерла, мне пришлось бы нести через всю жизнь ношу, неподъемную даже для взрослого.

Русского и литературы у нас в среду не было, и расписание не сказало ничего нового, а вот у «вэшек» не наблюдалось никаких замен: как стоял третьим уроком русский, так он и остался. Если Джусиху оставят, это бомба замедленного действия. Мы надеялись, что забыли поменять предметы из-за переполоха, который навела Инна.

Меня же больше волновала не Джусиха, а судьба почти тысячи долларов, отправившихся в Москву. Я просил деда отзвониться, как только он получит деньги. Позвонить он мог только бабушке, а у меня появится возможность с ней связаться только после уроков, придется терпеть. Дед – надежный партнер, он обещал помочь, значит, так и будет. Но отчего же воображение рисует картины одну ужаснее другой?

Тревога не давала покоя, я сидел как на иголках и не мог дождаться окончания уроков. Можно было и сбежать, но на меня равнялись одноклассники, и не стоило подавать им дурной пример. Даже новость, что у девятого «В» русский заменили химией, а значит, Джусиха от нас отказалась, не порадовала, прошла как-то вскользь. А вот одноклассники ликовали, устроили танцы, участвовал даже Райко.

Наконец прозвенел звонок, и я рванул к Илье, которого интересовала не причина моего беспокойства, а пришла ли в себя Инна и когда он снова сможет ее увидеть. Пока мы шли, он рассуждал вслух, стоит ли проведывать ее в больнице и что лучше купить: фрукты или конфеты. В конце концов решил, что надо всем классом собраться под окном ее палаты и написать плакат «Возвращайся, Инна», тогда она поймет, что ее любят, и ей больше нет захочется делать глупости.

Объяснять ему, что, когда теряешь того, кого действительно любишь, тебе плевать на остальных, особенно в четырнадцать лет, я не стал.

Дома у Ильи я по памяти набрал бабушку, которой дед должен был отчитаться. Странно, но тревога улетучилась, я был уверен, сейчас она ответит, что все хорошо.

Трубку она взяла мгновенно, словно дежурила у телефона. Я открыл рот, чтобы поздороваться и спросить, как дела, но бабушка сходу выпалила:

— Звонила Ира в истерике, она не знает, куда девать товар, потому что Шевкет не пришел за ним! Его телефон молчит, я не знаю, что думать и где его искать!

— Как – пропал? – не поверил своим ушам я.

— Не пришел за товаром, на звонки не отвечает. Вот что делать?!

Ощущение было, что время отмотали назад, но усложнили задачу. Вот что могло случиться с пожилым человеком в Москве в разгар уличных протестов? Да что угодно!

Глава 7. Миссия невыполнима?

Все рассказав Илье и оставив его на базе за главного, я рванул к бабушке. Пока ехал на мопеде, перебирал разные версии, куда пропал дед, и наиболее благоприятная казалась самой обидной: он мог просто решить, что революция важнее нашей мышиной возни, без него бунтовщикам никак не обойтись, и, что называется, положить на нас болт.

А раз так, он будет активно участвовать во всем, что там скоро произойдет, включая перестрелки. Ну и это значит, у меня нет товара и прибыли, и идею с автомагазином можно отодвинуть до лучших времен. Ну и молиться, чтобы с дедом ничего страшного не случилось. Потом он, конечно, одумается, оглянется назад и устыдится, но что делать, пока его штормит?

Что еще могло случиться? Все-таки он в возрасте. Инфаркт, аневризма, инсульт разбивает и более молодых людей, а тут столько стресса, он и не спит толком, перенапрягается, устает.

Раз есть хоть минимальная вероятность такого исхода, надо ехать в Москву, обзванивать больницы, искать его, он же там совсем один! Да, у него есть деньги, но вдруг он без сознания? Будь он в сознании, уже связался бы с нами!

И не ехать надо, а лететь! Потому что, если дед в беде, нет у меня этих полутора суток! Сколько будет стоить билет в Москву? Сорок, пятьдесят тысяч. Неподъемная сумма для большинства граждан, но плевать! Дед у меня один, и он мне дорог! Надо будет – и сотку выложу.

Есть только одно «но» — пустят ли меня в самолет одного? Вообще, как сейчас происходит посадка, что с безопасностью? Взрослые со мной точно не поедут: у бабушки скотина, мама работает, отец… Да и лететь надо чем раньше, тем лучше, а им надо утрясти вопросы на работе

Я никогда не летал, а я-взрослый в первый раз полетел на самолете в начале нулевых, когда уже понаставили турникеты и в документах на детей придирались к каждой запятой.

Если бы не опыт взрослого, который как собственная память, только черно-белая, я сидел бы дома и завывал от бессилия, потому что просто потерялся бы в той Москве, как выпущенный в город баран. А так, если надо, поеду в столицу один.

При мысли об этом внутри похолодело, и я чуть с мопеда не свалился. Москва огромная! В метро толпа, а когда выходишь на какой-то станции, теряешь ориентиры, и непонятно, куда идти. Тычешься слепым котенком…

Так, отставить панику, я-взрослый там жил! Не потеряюсь, не пропаду.

Сперва я заскочил к Каналье, благо это было по пути.

На расчищенной площадке возле гаража стояла «Волга-24» с покореженным капотом и треснутым стеклом, белая «копейка». Ворота были распахнуты, в гараже громыхали «Мотохед», а им подпевал Каналья из ямы. Он ковырялся во внутренностях старенькой «тойоты».

— Привет! – крикнул я, присаживаясь на корточки.

Каналья явил свой светлый лик. Мой партнер был счастлив и стал взахлеб рассказывать об устройстве иномарок, и чем они отличаются от автопрома, но я его прервал:

— У нас проблемы. Дед пропал, надо его найти.

Каналья распрямился и чуть головой о машину не ударился.

— Как – пропал?

Я быстренько объяснил. Сказал, что, если получится, улечу, и попросил его после работы отвезти меня в аэропорт. Если получится достать билет, если меня пустят, если…

Опять – целый вагон «если».

Но поддержки в его лице не нашел, выслушал, что мал еще для таких подвигов и что он меня выпорет, если я такое выкину. Ну и хрен с ним, не повезет в аэропорт – сам доберусь.

Из мастерской я покатил к бабушке, понимая, что прежде следовало сгонять в кассы, узнать про билеты на самолет и правила перевозки детей. Вот тут память взрослого ничем помочь не могла – я ничего не знал о перелетах в девяностые.

К трем дня я был у бабушки, которая с трубкой металась по двору, не находя себе места. Понятно, что дед – ее старый приятель, но уж слишком она переживает. Ее нервозность передалась даже Боцману, который ходил следом. Она остановится – пес остановится, гавкнет, чтобы себя обозначить, – снова за ней.

— Так и не отзвонился, — сказала она, приложила руку к груди. – Чует мое сердце: беда.

Не знаю, как я считал ее намерение сворачивать горы, но предложил, полностью уверенный в утвердительном ответе:

— Летим?

Она устало прикрыла глаза.

— Я бы – с радостью, но скотину на кого оставлять?

— Юрка не справится? – спросил я с надеждой, все-таки одному лететь в Москву было стремно, да и вряд ли получится.

Бабушка помотала головой.

— У Маруси ночью кур из сарая вынесли. Она услышала, что куры орут – сама в крик: помогите, грабят. А ей ответили: орать будешь, горло перережем. Он смотрит, один у калитки стоит, сколько других, непонятно, и замолчала. Утром заявление написала, но менты такое не расследуют. – Она помолчала немного и сказала: — У меня-то ружье, случись чего, получат по заднице дробью. А Юрка что сделает?

— Значит, полечу один, — скрипнул зубами я.

— Сдурел? – Она уперла руки в боки и нависла надо мной.

— А что делать? Тупо ждать? Вдруг он там в больнице умирает – ни лекарств, ни ухода.

— Или просто занят своими делами, — сказала она без особой уверенности, потом мотнула головой. – Нет, Шевкет – человек слова… Да, ты прав. С ним что-то случилось.

— И он там один! – добавил я. – У него никого нет…

Меня перебил треск телефона в прихожей. К нему мы бросились одновременно, едва не сбивая друг друга с ног.

— Да! – выдохнула бабушка в трубку, оттуда донесся взволнованный женский голос.

— Ирина, — отчиталась бабушка, прикрыв трубку, и переключилась на разговор. – Ну что я сделаю? С ним нет связи. Пропал! Ну откуда я знаю? Подожди немного… Как договорились, так и делай. Да, вези все назад.

Как я понял, речь велась о товаре, который никто не забрал.

— Пусть с поезда продаст, — посоветовал я. – Деньги возьмет себе. Ну жалко ведь, сгниют и груши, и виноград.

Бабушка глянула с интересом и передала мои слова Ирине, но та продолжала истерить, аж я услышал:

— Что я, барыга? Где я продам? Делать мне больше нечего, чем по переговорникам скакать, звонить вам постоянно! Ты бы видела эти очереди!

— Это хорошие деньги, — стояла на своем бабушка, а потом как психанет: — Твою мать, Ирка! Выброси к черту! Раздай бомжам, дура психованная. Конверт только назад привези.

Тетя Ира бросила трубку. Бабушка вздохнула, упершись в тумбу с телефоном.

— Вот же бестолковка! Еще и Мариам товар привезла. Вот куда его теперь? – Она посмотрела на меня. – Некогда этим заниматься!

— Юрка пусть продаст, — посоветовал я. – Хоть по себестоимости. Все, хватит мять… кот хвоста. Тьфу ты, хвост кота. Поехали за билетами на самолет.

Бабушка помотала головой и уронила:

— Я не поеду в Москву. Не могу.

— Просто помоги мне купить билет и договориться с экипажем, чтобы провезли меня без сопровождения.

— А если купим, но не пустят? Билет стоит дорого, очень дорого!

— И плевать! – Хотелось топнуть ногой. – Я не хочу потерять деда. Ну блин! Я был в той Москве, сам там торговал, и ничего!

Бабушка попыталась меня урезонить:

— Ладно, допустим, прилетел ты в Москву – и что? Где там будешь ночевать, если деда нет дома?

— На вокзале. У бабок койко-место сниму. Масса вариантов! Ты сама видела: я выкручусь!

Она невесело рассмеялась.

— И не думай. Назревает гражданская война! Случись что с тобой, я себе не прощу, что отпустила тебя одного.

Вот тебе и положительный ответ. Хотя он и логичный, сдаваться я не собирался.

— А если с дедом что-то случится?

— Шевкет – хотя бы взрослый. Я не хочу иметь две проблемы и две головных боли вместо одной.

— Не поможешь? – прищурился я.

— И Лехе задницу надеру, если узнаю, что он тебе помог.

Черт! Мне ж не нужна помощь как таковая! Мне всего лишь нужен сопровождающий. «Нужна! Еще как нужна!» — вопил опыт меня-нынешнего. Точнее, отсутствие опыта вопило.

И вдруг я понял, что ни один знакомый взрослый мне не поможет – побоится ответственности. Потому действовать надо самому, правда, ума не приложу как. Билет мне точно не продадут. Упасть на хвост какой-то тетке, предложив ей денег за то, что она скажет, что я – ее родственник?

Проблема, в принципе, решаемая, но она требует присутствия взрослого. Так сказать, поводыря. И если не помогут свои, значит, помогут чужие.

— Ты не права, — сказал я, понимая, что еще как права, будь я взрослым, поступил бы так же.

Потому, вкусив бабушкиного борща со сметаной и сделав вид, что смирился и грущу, но на самом деле заправившись перед вылетом, я отправился домой за документами и деньгами. Мои восемьсот пятьдесят долларов, вероятнее всего, поедут обратно, то есть товара на ближайшее время у меня нет. Но и денег мало, двести баксов всего. Ладно, разберемся.

По пути домой я придумал план. Дома про деда ничего не сказал – зачем раньше времени поднимать панику? Наташке сочинил байку, что ночую у бабушки, потому что ей нужна помощь, выгреб заначку, немного огорчившись, что небольшая сумма осталась в Васильевке, и отправился в авиакассы, не особо рассчитывая, что мне продадут билет в Москву, но надеясь получить информацию, которая мне поможет. Правда, непонятно какую.

Когда спускался по лестнице, от волнения прихватило живот. И так три раза подряд, словно что-то не пускало меня в Москву. Оставив мопед на базе, я поделился планом с Ильей, тот не одобрил мою задумку, но обещал молчать, если я пообещаю отзвониться из Москвы. Я пообещал.

В автобусе думал о том, что, когда совсем разбогатею, найму взрослого-поводыря, чтобы таких проблем не возникало. Найду кого-нибудь бесполезного и безобидного, посажу на зарплату. А после повзрослею, получу паспорт, и можно в самостоятельное плавание.

Покупать документы мне нельзя. Если поднимусь высоко, это обязательно раскопают и используют против меня.

Прибыв на место, я долго кружил возле авиакасс, набирался решимости. Наконец набрался, подошел к свободной кассе, чтобы купить билет в Москву, и получил от ворот поворот. Конечно же, нужен паспорт, сведения о пассажире вписывают в билет.

Побродив и подумав, вернулся и предложил денег той же кассирше, чтобы она просто впечатала мое имя в билет. И опять отказ – не пропустят, мол, могут проверять паспорта.

Вот же еж твою дрожь!

Как ни крути, нужен взрослый. Я ощутил себя собакой, которой надо прибиться к человеку, чтобы пройти опасный район. Что ж, буду ждать. Так я и стоял у кассы. Подошли два мужика.

— Есть ли билеты до Москвы на двадцатого октября?

Получите распишитесь! Я начал подозревать, что теряю драгоценное время.

За ними подошла элегантная тетенька, одетая, как француженка в семидесятых:

— В Ленинград, пятого октября… Ну да, Санкт-Петербург, и зачем было переименовывать?

Вот я дятел! Совсем мозги от паники поплыли! Скорее день закончится, чем появится человек, которому билет в Москву нужен именно сегодня! Это же не автовокзал, тут билеты заранее покупают.

С осознанием пришло облегчение, а потом – злость на самого себя. Воображение нарисовало деда в больнице. Его могло парализовать! Лежит он беспомощный, говорить не может, и его никто не лечит, потому что нечем, а я и рад бы помочь, но как!?

Взрослый я где-то видел, что и в самолет, и на поезд можно было попасть без билета, если просто попроситься за денежку. Это знание давало последнюю надежду, что все-таки получится. Но надо ехать в аэропорт и рыскать там, вынюхивать и спрашивать, кому дать на лапу, чтобы провели к самолету во время посадки.

С проводниками можно договориться, и со стюардессами, наверное, тоже. Вдруг у них есть свободные места? А если нет, посадят у себя в отделении или как оно у них называется. Контроля-то такого жесткого еще нет, и всем нужны деньги. Вот только где найти тех стюардесс?

Потому, нацепив неизменный рюкзак, который за лето сменил цвет с черного на темно-серый, я побежал на автовокзал. Потолкавшись в очереди, взял билет в соседний городок на ближайший рейс. К тому времени было четыре вечера. В аэропорт, который за городом, я попаду в лучшем случае в шесть, а в Москву – хорошо если в десять. А значит – ночевать мне в зале ожидания. Интересно, бомжи там есть? Шушера всякая точно есть.

На такси в аэропорт я добрался в шесть вечера, как и планировал. Сюда я-взрослый прилетал на похороны матери, и сейчас не узнал место. Черно-белой фотографией казалось это стеклянное здание. Никакого пафоса, безлюдно, не то что в будущем. Несколько челноков с клетчатыми сумками. Вездесущие таксисты.

Поправив рюкзак, я остановился – меня сковал страх. Если войду внутрь, обратного пути не будет. Потоптавшись немного и мысленно перекрестившись, я вошел в гудящее здание, где объявили, что рейс в Москву задерживается в виду отсутствия керосина.

Ну да, зарплату задерживают, керосин тоже. Упустил из вида, что может быть и так. Как будто мироздание не пускает меня. А вот черта с два я сдамся! Злость помогла победить страх, и я огляделся, выискивая взглядом сотрудников аэропорта и комкая в кармане ветровки тысячные купюры.

Зал был набит не отдыхающими с чемоданами – челноками с мешками и сумками. Что они туда везут? Орехи? Неважно. Мне нужно на самолет, которому не на чем лететь, ха-ха!

Рядом стояли две тетки-торговки: круглая и дерзкая, похожая на нашу Лихолетову, и длинная печальная, будто тень в чистилище.

— Перенесли до завтра? И шо, ждать? – возмутилась круглая, поигрывая длинным зонтом, похожим на трость.

— Ждать, – вздохнула тощая, с сосульками седых волос, торчащих из-под косынки.

— Да пошли они! – Кругла виртуозно и с чувством выругалась, разрушая миф о том, что полные люди добродушны. – Сутки торчать? Я домой. Утром буду.

— А вдруг полетит, как тот раз? – спросила тощая, оперлась на набитый мешок. – Я останусь.

Круглая поволокла свою тележку, на выходе на нее спикировал носатый таксист, но был атакован, обматерен, едва не избит зонтом.

Подавив страх, я подошел к тощей, которая точно частенько летала в Москву и могла знать все ходы и выходы.

— Здравствуйте.

— Не подаю, — ответила она так печально, что самому захотелось вознаградить ее хотя бы сотенкой.

— Мне только спросить. – Я тоже сделал жалобное лицо.

Тетка скосила на меня глаза, и я поинтересовался:

— Скажите, а к кому обратиться, чтобы попасть на борт самолета без билета?

Глаза женщины округлились, она то ли онемела, то ли просто не знала, что ответить. Наконец отмерла.

— Тебе зачем?

— Надо. Билетов нет, а дед попал в больницу в Москве, он там совсем один, его надо спасать! Срочно.

— Эм-м-м. – Почесав в затылке, она огляделась, выискивая кого-то взглядом.

Ага, есть контакт, я достал тысячную купюру и продолжил натиск:

— Очень нужно! Проводите меня, пожалуйста, к тому, кто отправит меня в Москву.

При виде денег она оживилась, протянула к ним руку.

— Давай.

Я качнул головой.

— Извините, сами знаете, какое сложное время. Вы сначала отведите меня к тому человеку, — я достал вторую тысячную, — и я облеку спасибо в материальную форму.

— Тебя одного не пустят, — с сомнением проговорила она.

— А вы скажите, что я ваш, что меня там встретят. – Пришлось доставать еще пятисотенную.

Ну что ей стоит, блин! Видно же, что она в курсе, сколько и кому платить.

— Сколько это будет стоить? – продолжил я.

— Тридцать тысяч, ну, или тридцать долларов.

— Хорошо, ведите.

Пожевав губами, она таки решилась:

— Стой здесь, стереги мешок.

Женщина куда-то убежала, и меня захлестнули сомнения: что я делаю? Куда лезу? Самолет-то не полетит, рейс, вон перенесли на утро. Может, он вообще не полетит, эта ушлая баба разведет меня на деньги, и все. Сейчас какого-нибудь афериста приведет, он деньги возьмет и ничего не сделает. И я ему ничего за это не сделаю. Блин, уйти, что ли, пока не поздно?

Но я подавил соблазн и решил довести аферу до конца.

Женщины не было минут десять, пришла она со стюардессой в белой блузочке, синей юбке и синем же галстуке, такой элегантной, что я аж залюбовался. Это хорошо, на мошенницу она не похожа.

— Вот, племяннику срочно нужно в Москву. Можно провезти?

Стюардесса шевельнула изящными тонкими бровями.

— Одного?! Он же ребенок!

— Меня встретят. Срочно нужно! – взмолился я, складывая руки на груди. – Мама не может лететь, работает, отец тоже, а деду нужна помощь, он в больнице!

— И кто тебя встретит?

— Двоюродный брат, ему восемнадцать! Пожалуйста! Денег на билет мне дали.

Женщины переглянулись.

— Ну, если встретят… — задумчиво проговорила стюардесса.

— Сколько? – улыбнулся я.

— Тридцать, — озвучила она уже названную сумму. – Но самолет в ближайшее время не полетит, нет топлива, когда будет, неизвестно.

— Все равно быстрее, чем на поезде! Но… — я сделал серьезное лицо, — не поймите меня неправильно, деньги я отдам только при посадке.

Женщины рассмеялись, умилившись, а я добавил:

— Так мама сказала.

— И одного тебя отпустила, ага, — кивнула стюардесса, заподозрившая неладное. – Ну ладно, идем на бомжа ты не похож, на воришку тоже.

Тощая тетка нанизала меня на алчный взгляд, я протянул руку со свернутыми деньгами и уронил:

— Спасибо!

Я шел за стюардессой, глядя на ее аппетитные ягодицы, обтянутые синей юбкой. Вот она мне нравится, был бы я постарше, эх! И колечка на пальце нет. Точно попытал бы счастье.

В середине зала стюардесса остановилась, повернулась ко мне и задумчиво проговорила:

— Прямо интрига. На бездомного ты не похож, тот на поезд пробрался бы или добирался автостопом. Просто из дома сбежал, украв деньги?

— Автостопом или поездом меньше внимания привлек бы. Глупо так рисковать.

— Твоя правда.

— Я правда не задумал ничего плохого и даже не был уверен, что получится улететь, а мне нужно срочно. У меня дед пропал. Наверное, попал в больницу – надо спасать.

— И ты один справишься? – не поверила она. – Почему ты, а не родители?

— Они с дедом в ссоре. Я знаю, где он живет. У меня есть ключ. Не волнуйтесь обо мне. Я скоро часто буду в Москву летать, и мы еще увидимся.

Мы вошли в дверь с надписью «только для персонала», на улице, с обратной стороны аэропорта, где рядком выстроились погрузчики, похожие на жучков, стюардесса подвела меня к лысому усачу в жилете.

— Васильевич! – Усач уставился на нее. – Вот, паренька надо в Москву на ближайший рейс.

— Хрен знает, когда ближайший, — прогудел он. — Тот, что в восемь, наверное.

— Доставь на наш борт паренька. Думаю, к утру полетим.

И все. И никаких вопросов.

Через полчаса, расставшись с тридцатью тысячами, я сидел в пустом прокуренном салоне самолета и пытался наложить память взрослого на то, что видел сейчас.

Расскажи тому, кто родился после двухтысячных, что можно было на самолет попасть без билета, причем без великого блата, с улицы – засмеяли бы, а вон оно как. Поди еще и курят во время полета, и водку пьют из горла… Судя по запаху, так и есть.

Половина пути пройдена, невозможное сделано. Осталось прилететь в большую и страшную Москву и найти иголку в стоге сена. Делов-то, ха-ха-ха!

При мысли о предстоящем квесте живот свело спазмом. Хорошо давно не ел, а то случился бы казус. Во я авантюристом стал за каких-то пару месяцев! Как сказал бы я-взрослый – прокачался. Главное – доверять опыту, а не страху, у которого глаза велики.

Что ж, буду доверять.

Глава 8. Тот, кто в ответе

В самолете на меня накатила усталость, наверное, потому что перепсиховал. Меня просто размазало тонким слоем по реальности. Я откинул спинку сиденья и вырубился, едва сомкнул веки. Перед глазами закружился калейдоскоп событий этого бешеного дня, их захлестнуло темнотой, а потом меня вышвырнуло в белую комнату с монитором.

Первой мыслью было – сволочи, дайте поспать!

Второй – что, опять?! Но я ничего не сделал!

Или все-таки сделал? Если дело в Инне, так то было вчера, и моей заслуги в ее спасении нет…

Мысли оборвались, когда включился экран. В этот раз я сразу узнал Питер – припорошенного снегом Медного всадника ни с чем не спутаешь. Смеркалось. Люди, кутаясь в пуховики и шубы, надолго не задерживались возле достопримечательности. Сделают снимок – и бегом, бегом в тепло. Было ветрено, и снег летел почти горизонтально.

Время на таймере останавливается: 19. 02. 2029!

Не желая видеть, как гибнет прекрасный город, я закрыл глаза… Точнее, попытался их закрыть и не смог, еще с минуту вынужден был смотреть на площадь сверху, потом – заглядывать в лицо каждому человеку, чтобы в полной мере прочувствовать: они живые, и им суждено умереть прямо сейчас.

Инверсионный след, слепящая вспышка – и я проснулся. Сердце тарабанило – то ли от волнения, к которому нельзя привыкнуть, то ли от осознания, что время катастрофы сместилось на полгода. Полгода!

И все-таки – что я эдакое совершил? Надо понимать, это событие произошло после того, как мы свергли Джусиху, и до посадки на самолет.

Единственное, что я сделал – сумел правдами и неправдами пробраться в самолет. Это стоило мне усилий и нервов…

Или именно в этом и дело? Я не хотел, боялся, но пересилил себя и смог? Черт побери! Вот же оно! Вот почему ушел взрослый – реальности нужнее я такой, какой есть, трусоватый, сомневающийся, но упорный, из меня может получиться именно то, что надо. Взрослый не мог меняться, потому что все в себе уже изменил! А я – могу.

Точно! Помню, был такой непонятный сдвиг на таймере после… после трусов! Когда я до икоты боялся их продавать, но все-таки сделал это.

Меняюсь я – меняется мир, я – тот, кто за него в ответе. Остался один вопрос: девушка с лимфомой – кто она? Или все-таки он?

Осознание меня воодушевило, я окончательно проснулся.

Зная все это, можно попробовать откопать связь отката назад и каких-то моих действий. Потом все-таки был скачок в исходную точку. То есть я принял неправильное решение, что-то сотворил, а потом исправил. Что это за решение?Если бы я понял, было бы проще сопоставить все события и выработать правильную стратегию поведения. Но как я ни скрипел мозгами, не удавалось найти взаимосвязь.

За иллюминатором было темным-темно, только светились огни далекого аэропорта и погрузчиков, снующих туда-сюда. Который час, интересно? И спросить не у кого. Точно больше десяти вечера.

Это же надо! Каждый мой шаг что-то незначительно меняет в реальности. Люди, которые должны погибнуть, но остались благодаря мне, тоже меняют… Или каждый влияет на окружающих и происходящие события?

Перед глазами появилась странная картинка: чернота, а в ней – переплетения миллионов светящихся паутинок. Этот конгломерат пульсировал, одни линии гасли, на их месте возникали другие…

С другого борта самолета началось движение, прерывая ход мыслей. Свет фар мазнул по салону, и я переместился к иллюминаторам с другой стороны. Подъехала машина, похожая на бензовоз, с оранжевыми проблесковыми маячками. Двое сотрудника поставили трехступенчатую лестницу под крылом, что-то там подкрутили, протянули шланг и соединили бензовоз, точнее керосиновоз, с крылом. Пошла заправка! Значит, скоро взлетим!

Не прошло и получаса, как самолет заправили, в салон вошла стюардесса и поманила меня в отделение за шторкой, где собрались остальные бортпроводники. Я последовал туда, женщина проинструктировала:

— Сейчас рассядутся пассажиры с билетами. Некоторые не дождались заправки, разъехались по домам. Вот в этот момент занимай свободное место, потому что потом войдут другие безбилетчики.

— Спасибо, — кивнул я. – Который час?

— Час ночи, — улыбнулась она, я вздохнул – все-таки зала ожиданий в Москве мне не избежать. – В какой аэропорт прилетаем, знаешь?

А не знаю! Потому что мне все равно.

— Шереметьево, — брякнул я, думая, что неудобно выйдет, если ошибусь, ведь соврал, что меня там встретят.

Стюардесса удовлетворилась ответом — похоже, угадал.

Приехал автобус, выпустил из своего недра сумчатых пассажиров, и они устремились к самолету. В салоне загромыхала ручная кладь, донеслись отдельные голоса, слившиеся в сплошной гул. Посадка длилась минут пятнадцать. Стюардесса («Яна» — было на бейдже) отодвинула шторку, кивнула мне, я выбрался в салон, прошел до середины, нашел свободное место между дедом в бежевом костюме и полной набыченной женщиной.

— Можно? – указал я на сиденье, но дед не обратил на меня внимания. Глухой, что ли?

Я тронул его за плечо и повторил:

— Извините, можно присесть?

Глаза у него были светлыми, будто пораженными катарактой, а веко оттягивала вниз крупная папиллома.

— Нет говорить руски, — развел руками он.

Ясно – иностранец. С большой вероятностью немец, много их сейчас. Ездят по местам, где воевали, или там, где погибли их родственники. Этот как раз по возрасту тянет на оккупанта. Но потомки красноармейцев мстят им и сейчас: пасут, дожидаются удобного момента и грабят. Ворую чаще всего фотоаппараты. Ну а что, легкая добыча, непуганая.

— Can I sit down? – Я указал на сиденье.

Дед встал и пропустил меня. Я оказался зажат между ним и недовольной теткой.

Самое интересное началось через десять минут. Я думал, безбилетных будет двое-трое, но они поперли толпой, да с сумками — мужики и женщины, одинаково злые и замученные. Сумки загромоздили проход и заблокировали дверь туалета.

Немец наблюдал за этим и прозревал, глаза его круглели и круглели, аж бородавка подскочила, открывая обзор. Всего безбилетных было человек двадцать. Помимо занятого мной, было еще свободное место, две тетки сцепились за него и упали на сумки, в это время на сиденье просочился похожий на Голлума шнырь. Сел и вцепился в подлокотники. «Моя пре-елесть».

Вышел мужчина в форме, наорал на дерущихся женщин, пригрозил, что высадит, и они угомонились, но нависли над Голлумом, отпуская язвительные реплики: мужик-де измельчал, Чернобыль, мутации, все дела. Мужик молча терпел, ему было не привыкать.

Безбилетчики нависали над легальными пассажирами, толкались, вызывая ропот. Особенно повезло моему соседу-немцу. Над ним застыл огромный лоб, достал флягу из нагрудного кармана и бухал, никого не стесняясь и роняя капли на дорогой костюм немца. Тот кривился, порывался что-то сказать, но соизмерял размеры свои и противника и держался.

Особенно сюрно звучал инструктаж улыбающихся стюардесс, растопырившихся между сумками. Пристегните ремни, бла-бла-бла, не вставайте ни при каких условиях, бла-бла-бла. Будто они не видят угрюмых стоящих пассажиров, нарушающих правила безопасности перелетов. Что поезда – забитые под завязку скотовозки, что самолеты.

Самолет начал взлетать. Мгновенно прозрев, немец вытаращился на меня и воскликнул:

— Was ist los? Sollte es so sein?

Здоровяк, смачно рыгнув, похлопал его по плечу:

— Сосейн, фрицик, сосейн. Ща ты у меня сосейн сделаешь, чмо шелудивое. За Ленинград ответишь, падла!

Как там в будущем говорят? Кринж. Испанский стыд. Реально стыдно за соотечественников. Не хватает только козы на поводке. А ведь через двадцать лет такое нам же будет казаться дикостью.

— Waswillervonmir? – все не отставал от меня немец, а я не понимал, чего он от меня хочет.

На всякий случай я сказал по-английски, как помнил:

— Please don't fight with him. This man is drunk.

Не хватало, чтобы немца запинали и случился международный скандал. Впрочем, отчаянный старик должен был понимать, куда он едет. Так же и наши туристы, расслабленные и ожиревшие, в двухтысячных становились легкой добычей во всяких Рио и Манилах.

Самолет начал разгон. Стоячие пассажиры вцепились в спинки кресел. Здоровяк перекрестился и закрыл глаза. А когда авиалайнер дернулся, отрываясь от земли, снова присосался к фляге, допил ее, остолбенел да так и стоял, замерев, пока не объявили, что самолет набрал нужную высоту, и можно воспользоваться туалетом. Туда тотчас потянулась очередь, повеяло сигаретным дымом.

Икнув, здоровяк улегся прямо на сумки и захрапел. Немец сидел молча и боялся шевельнуться – наверное, английский он все-таки знал и внял моему предупреждению.

Я закрыл глаза. Если сейчас начало второго, в Шереметьево мы будем часа в три ночи. До шести придется кантоваться в здании аэропорта, а дальше… А дальше – не знаю, какой оттуда идет транспорт. В общем, главное – в Москву попасть, а там…

Что – там? Память взрослого, ау!

Обзвонить морги… Несметное количество моргов, Москва-то большая. Потом – больницы, которых тоже очень много. Еще – милицейские участки. Ни одного телефона я не знаю. Есть справочная служба, но нужно просить телефон конкретного учреждения, а я не знаю, что и где находится.

Взрослый я узнал бы все в волшебном Интернете, а так у кого выяснять? Голова кругом. И уговорить себя, что на месте разберусь, не получалось – меня все больше захлестывала паника.

Внизу проплывали светящиеся кляксы ночных городов – я видел это впервые, и картинка казалась новой, безумно-яркой и прекрасной. Завороженный, я забыл о своих проблемах.

Что это за город внизу? Не замечая того, я завалился на набыченную тетку, чтобы лучше видеть землю в иллюминатор.

Она шевельнула кустистыми бровями и оттолкнула меня, как плешивого щенка.

— Извините, — уронил я, — первый раз лечу, засмотрелся — так красиво!

С теткой что-то произошло. Недовольство сменилось удивлением, она посмотрела на меня другими глазами и проговорила виновато:

— Хочешь на мое место?

Я радостно закивал, мы поменялись местами, и я прилип к стеклу, разинув рот. Все-таки память взрослого – не то. Вот они, мои настоящие впечатления и чувства! И это ни с чем не сравнимо.

Тетка перестала быть злобной, она наблюдала за мной украдкой и умилялась. Может, вспоминала свой первый полет.

Вскоре ничего не стало видно – под нами распласталась туча.

— Огромное вам спасибо! – улыбнулся я, предложил пересесть, но тетка отказалась.

Понемногу проступили проблемы, прорезалась тревога – в Москве-то буду новый я! Не потеряюсь ли? Не откажет ли мой-чужой опыт?

Поздно. Я уже лечу. Кроме меня, помочь деду некому.

Вскоре объявили, что самолет идет на снижение, попросили пристегнуть ремни, и мы нырнули в плотное облако. И только сейчас до меня дошло, что это другой климатический пояс, тут моя ветровка не согреет, и, возможно, по утрам уже заморозки.

Когда самолет вынырнул из облака, мы были уже низко-низко, по стеклам хлестал дождь.

И зонт не взял, вот же дурак! Буду надеяться, что автобусная остановка тут рядом. А может, к утру дождь закончится: в Москве погода переменчивая… Но не осенью.

Толчок приземления. Понятные только русским овации в салоне. Напуганный немец тоже похлопал, слабо понимая зачем. Видимо, ради безопасности решил чтить традиции.

Полагая, что мало кто знает английский, ну проснувшийся бык так точно, я посоветовал немцу быть осторожным, спрятать фотоаппарат и не ходить ночью по улицам в одиночку.

Немец покивал и рассыпался в благодарностях на ломаном английском. Обидно стало от мысли о том, что он у себя дома расскажет о стране, которая победила нацизм и которую он наверняка считал великой.

Все изменится, и совсем немного времени пройдет. Откуда, спрашивается, берется все это рыгающее, пьющее из горла бычье? В Союзе ведь все же казались приличными, интеллигентными. Самая читающая нация как-никак.

Народ зашевелился, засобирался на выход – злой, перекошенный и сонный. Торговцы поволокли сумки, освобождая проход. Кровожадные тетки, которых Голлум лишил места, обиду ему не простили и последовали за ним, чтобы вцепиться ему в глотку.

Мне спешить было некуда, я решил выйти последним и наблюдал, как стюардесса Яна пытается добудиться небритого мужчину в кожанке.

Давай, Пашка! Учись превозмогать, это здорово сдвигает время на таймере.

Вышел я последним, вскочил в приехавший за нами автобус, стряхнул капли дождя — волосы были такими густыми, что не промокали.

Холодно! Совсем холодно, градусов десять — не заболеть бы. Вот почему не подумал об этом? Хоть полотенце взял, сделаю накидку Бэтмена, хоть немного согреюсь.

Толпа отправилась в багажное отделение, некоторые пассажиры, грохоча тележками устремились к выходу, а я – в зал ожидания. Бомжей тут, слава богу не было. Были вездесущие челноки, занявшие все сиденья. Те, кому они не достались, спали прямо на сумках, напарники их охраняли, потому что в таких местах всегда шныряли желающие пощупать чужие карманы.

Стайка беспризорников спала прямо на картоне у стены, укрывшись газетами.

Сидений мне не досталось, я обмотался полотенцем, привалился к стене и сполз на корточки, подложив под зад рюкзак. В зале ожидания пахло потом, носками и трудной человеческой судьбой. Манил огнями ресторан и дьютик, где столько интересного и вкусного.

Живот заурчал. Прости, друг, придется тебе потерпеть.

С улицы вошли два мента, один молодой и длинный, а второй – дядечка лет пятидесяти, с седыми усами и хитрым прищуром.

Кто-то словно шепнул: воспользуйся своим преимуществом! Рука нащупала в кармане купюры. Одна, вторая, третья – три тысячи.

Менты все знают лучше всех, у них везде свои люди и сеть осведомителей. Если деда задержали на митинге, кому как не ментам знать это. Если он в больнице, им будет гораздо проще, чем мне, выяснить, так ли это.

Или — если его тело в морге.

При последней мысли меня передернуло. Превозмогая нежелание надоедать незнакомым людям, тем более – ментам, которые ищут, кем бы поживиться, я встал, сфокусировался на пожилом и двинулся к нему.

Желудок возмущенно завыл, кишки скрутило в узел.

Хочу ли я? Могу ли я? Могу! У этого дядьки наверняка есть дети, а может, и внуки имеются, причем ненамного младше меня. Вдруг удастся разжалобить его, воззвать к его отцовским чувствам? Вон, в самолете даже суровая тетка оттаяла, когда на грубость я ответил по-человечески, и место мне уступила.

— Товарищ сержант, — проговорил я, едва мы с ментами поравнялись.

Дядечка посмотрел без зла, с интересом. вскинул седую бровь, похожую на пучок иссушенной возрастом травы.

— Помогите, пожалуйста! – Я сделал самое жалобное лицо из всех, которые способен был изобразить. – Совсем пропаду, если не поможете.

Молодой мент кивнул коллеге, тот так же кивком отпустил его и устало спросил:

— Ну, чего тебе? Украли что? Потерялся?

— Я знаю, милиция может многое, вы все знаете. У меня дедушка пропал. Я из другого города, вот, только прилетел, он тут совсем один, а вдруг с ним беда случилась? Телефон он не берет, соседи ничего не знают. Вдруг он умер? Помогите! Я вообще тут ничего не знаю, где искать, не знаю, куда звонить – тоже. – Трясущимися руками я вытащил три тысячи. – Пожалуйста! Я понимаю, найти кого-то — тоже труд, тем более вы занимаетесь другим. Понимаю, денег мало, но это все, что есть. Помогите мне найти деда!

Усач склонил голову набок.

— Мне не к кому обратиться! – продолжил натиск я. – Очень за него волнуюсь, вдруг он в больнице прямо сейчас умирает?

— А родители где? – спросил милиционер строгим тоном.

Я сказал правду: остались в городе, работают.

— Ого! – удивился милиционер. – Как же ты на самолет попал? Один? И не побоялся переться в такую даль! Пороть тебя некому!

И снова я сказал правду:

— Попросился на борт. Взяли.

— А родители как тебя отпустили?

— Никак, — пожал плечами я. – Но они не могут лететь вот так сразу, а каждая минута на счету – вдруг дед в больнице? Я его очень люблю. Да, потом накажут, но прежде я найду его.

Сержант брезгливо отодвинул руку с деньгами, отвел взгляд.

— Ну ты отчаянный парень. Идем.

Неужели мне удалось всколыхнуть в нем человеческое? Или это и есть честный мент, которому не наплевать на беды других, и он хорошо выполняет свою работу?

И если я способен менять мир, может, и каждый человек способен? Прямо сейчас, помогая мне совершенно бескорыстно, пожилой милиционер прибавляет реальности пару часов или даже дней.

— Замерз? – спросил сержант на ходу – у него болели колени, и он шагал вразвалочку, как утка.

— У нас на юге почти лето. Торопился и куртку не взял, – признался я.

— Меня Иваном Васильевичем зовут, — сказал сопровождающий.

«Прямо как в фильме», — подумал я и тоже представился.

Мы вошли в каморку с продавленным диваном и единственным столом, где стоял алюминиевый электрочайник, заварник и баночка варенья.

Милиционер оседлал один стул, я уселся на второй.

— Ну, рассказывай, авантюрист, как зовут твоего деда и где он может быть. Попробую помочь.

Глава 9. Вечер в хату!

Я выложил все как есть. Начал с того, что дед – бывший милиционер, сейчас он участник протестов, а потому может быть и в отделении, откуда не выйти на связь. Потом намекнул, что возраст – это всегда риск, потому не исключено, что он в больнице. А поскольку мы внезапно смертны, то и морги исключать не стоит.

Думал, узнав, что дед – революционер, сержант разозлится и выгонит меня взашей, все-таки они по разные стороны баррикад, но он лишь покачал головой:

— Страшно это все. А мы, милиция, – народ подневольный. Скажут стрелять – будем стрелять. Странно, что милиционер, пусть и бывший, сейчас в таком участвует… Но я его понимаю.

— Вы бы смогли стрелять по людям, глупым и оболваненным? – спросил я.

Он качнул головой.

— Нет. Да и нечем мне. Но с каждым днем обстановка накаляется, по городу военная техника ездит. Тревожно. Если у кого-то сдадут нервы… Не ходил бы ты в центр, Паша.

— Я и не собираюсь.

Запищал чайник, сержант плеснул мне кипятка и заварки в чашку со сколом, всю в коричневых разводах, добавил варенья и протянул потертое покрывало не первой свежести, что укрывало диван.

— Сиди тут. Если кто спросит, почему ты здесь, в подробности не вдавайся, скажи – я разрешил.

Я кивнул. Мир раскрасился другими цветами, от Ивана Васильевича веяло теплом, ощущение было, что я встретил родственника – как когда впервые пришел к бабушке.

Все-таки везучий я человек, и мироздание обо мне заботится, но злоупотреблять его благосклонностью не стоит, что говорится, плошать я не собираюсь.

От горячего чая меня разморило, я переместился на диван, замотался в покрывало, и глаза закрылись сами, избавив меня от мучительного ожидания.

Голоса донеслись будто из другого измерения, и я их проигнорировал, а когда кто-то принялся трясти за плечо, вскочил и заозирался, не понимая, где нахожусь и что за усатый милиционер передо мной, каморка эта обшарпанная...

— Устал? Вырубило? – спросил Василий Иванович с сочувствием.

Я протер глаза и кивнул.

— Получилось выяснить, что с дедом?

Сделав виноватое лицо, милиционер кивнул. Я брякнулся на диван, готовясь к худшему. Иван Васильевич вскинул руки:

— Не волнуйся, живой он! В неврологии пятнадцатой больницы.

Я вскочил.

— Инсульт?!

Сержант пожал плечами.

— Не могу сказать. Просто он в списках приемного отделения. Тут телефон есть. — Он положил на стол обрывок газеты с номером, написанным от руки поверх текста. — Позвони, выясни. Отделение работает круглосуточно, должны ответить.

— Огромное вам спасибо! – воскликнул я.

Пока бежал к телефонным будкам на улице, думал, что, когда человек помогает тебе просто так, хочется сделать ему приятное. Не взятку дать – отблагодарить за человечность. Запустить круговорот добра в природе. Денег он не берет, у меня ничего нет, а в аэропорту конский ценник. Так бы купил хотя бы чаю с печеньем, им ведь тоже зарплату задерживают, а если нет, так скоро начнут.

Точно у деда инсульт. Если бы он вступил в противостояние с правоохранительными органами, попал бы в травму или обезьянник.

Только бы его не парализовало! Насколько знал я-взрослый, во многом тяжесть последствий зависит от того, как быстро оказана помощь. Он там почти сутки, лекарств в больнице нет. Может, уже поздно, и он умрет, лишится разума или останется прикованным к постели – неизвестно, что хуже.

В справочной я узнал телефон приемного отделения больницы – «пятнашки», как подсказала память взрослого. Окоченевшими пальцами я набрал больницу. Казалось, жизнь и вера держатся на пунктирной линии сигналов.

Никто не ответил, я многоэтажно и по-взрослому выругался, подавил желание пнуть будку. Набрал отделение еще раз. И снова без ответа.

Промозглый ветер пробирал до костей, изо рта шел пар. В очередной раз я обругал себя, что не взят теплые вещи.

Сердце разрывалось от бессилия – нужно было срочно в больницу! Счет идет на минуты!

Впустую позвонив еще раз, я поковылял в зал ожидания, но меня окликнул молодой парень в ветровке, переминающийся с ноги на ногу – он тоже был легко одет и мерз.

— Ехать надо? – спросил он, не рассчитывая на положительный ответ, и передернул плечами.

— До пятнадцатой больницы за сколько довезешь? – спросил я, останавливаясь и дуя на окоченевшие руки.

Определенно мне сегодня везет! Вот только денег осталось мало, три тысячи, остальное в долларах, и купюры все крупные. Согласится ли он меня довезти? Можно рискнуть и обменять сотку, но так я рисковал получить по башке, аэропорт – все равно что вокзал. Тут бешеная текучка, и валютчики, которых, да, много, работают в связке с ворами – о своей репутации заботиться не надо, как моему знакомому с рынка.

— А где эта больница? На востоке? – уточнил парень – светловолосый, ясноглазый, похожий на Люка Скайуокера, но очень худого.

Одет он был так же легко, как и я, а на ногах даже не кеды – сандалии. Естественно, он мерз, аж нос покраснел.

— Перово, Новогиреево, где-то там, — ответил я.

Он сморщил нос, почесал в затылке, прикидывая, стоит ли овчинка выделки, потом посмотрел на меня с сомнением. Я невольно повернул голову и глянул на свое отражение: обычный подросток, не мажористый. Будь я гопником, не стал бы такого грабить: простые кеды, школьные штаны, ветровка с полосками, выцветший рюкзак.

— Пять тысяч, — озвучил сумму он.

— Три, — начал торг я.

Терпеть не могу торговаться. Если бы располагал этими деньгами, согласился бы, а так выбора не оставалось.

— Ну хотя бы четыре, — включился в игру таксист, воровато поглядывая по сторонам.

— Не торгуюсь. Больше просто нет. – Я виновато пожал плечами и направился в здание аэропорта ждать утро, чтобы сесть на автобус, и жалея, что покинул такой уютный диван в каморке Ивана Васильевича, обратно меня вряд ли пустят, да и честь надо знать.

— Эй, – окликнул меня Скайоукер, снова огляделся. – Ладно, поехали. Домой хочется.

Он громко зевнул, потягиваясь.

Снова повезло? Или три тысячи – нормальная цена для такого расстояния? Или парень так же нуждается в деньгах, как я – в этой поездке? А может, дурное задумал, потому так воровато озирается?

Я обернулся. Он сделал приглашающий жест.

— Идем, машина там, дальше.

Неужели решил завести меня в темный переулок и ограбить? Может, там вообще машины нет? Смогу я завалить такого тщедушного взрослого? Во мне боролись желание поскорее узнать, что с дедом, и осторожность.

Наверное, смогу. Просто надо быть начеку, не подпускать его близко, не давать заходить за спину. Если нападет, нахлобучу его. Машину, если она есть, угоню… Нет, за такое – сразу срок.

— Сразу признаюсь, что у меня нечего брать, — проговорил я, превентивно отсекая мысли об ограблении, если они у парня есть. – Могу рюкзак показать. У меня дед в больнице, что схватил, с тем и прилетел. Еле проводников уболтал меня взять.

Парень фыркнул.

— Я что, демон – детей грабить? Просто, — он опять огляделся, — тут кавказцы рулят, могут побить и меня, и машину за то, что клиентов у них увожу. Я подальше тачку и поставил.

Вроде все логично, привез кого-то в аэропорт и ловит попутчика, чтобы пустым назад не ехать. Рискнуть в очередной раз? Пожалуй. Все равно деньги, считай, сэкономил.

— Ладно, веди, — махнул я и пошел за парнем.

Скайуокер был залетным и еще не примелькался: не признав в нем конкурента, нас атаковали таксисты классические кавказские, начали предлагать извоз. Глаза моего водилы забегали, он втянул голову в плечи, а мне стало любопытно, какая у них такса, и я спросил:

— Сколько?

— Сэмь! – ответили мне.

Нормально я так сэкономил! Две средние зарплаты, считай.

– Да я воробья в поле до смерти загоняю за такие деньги, — проворчал мой таксист.

— Марамои, — буркнул таксист с акцентом и сплюнул.

Водитель шагал первым, я держал дистанцию и был готов отражать нападение. Утешало, что парень не был гнилушкой, от них чего угодно можно ожидать. Пока шли к его машине, а это минут пять, я окончательно продрог.

Таксист меня не обманул, машина действительно была. Это оказалась белая ржавая «двойка», где, видимо, возили какие-то грузы: сиденья были застелены затертым покрывалом. Парень достал из бардачка карту и развернул ее, чтобы понять, куда ехать.

— Н-да-а, — протянул я, но ехать было надо, и все равно, на чем, хоть на ишаках.

Главное, чтобы завелась эта тарантайка. Я уселся сзади – по избежание. Заводясь, жигулек затрясся, как паркинсонный дед, и покатил к цели.

Паренек-таксист сунул кассету в магнитолу, и заиграл «Наутилус». Аж руку таксисту захотелось пожать, что не придется слушать попсу. Ну вот, свой парень, а я боялся гоп-стопа.

— Меня Владом зовут, — улыбнулся он, я представился.

— Рассказывай, — улыбнулся Влад. – Каким чудом ты оказался один ночью на вокзале? Подался в бега? Не похож ты на авантюриста.

— Говорю же: дед пропал. Я прилетел его искать. Да, один. Да, летел зайцем и платил – спасибо, что взяли. Дед-то, оказывается, в больнице. Вот, к нему еду.

— Откуда узнал? – не поверил таксист, я бы и сам на его месте не поверил.

— Ментов попросил выяснить. Один пожилой вошел в положение и узнал, им-то это ничего не стоит, у меня отец мент.

— Отчаянно, но достойно.

В зеркале заднего вида отражались его прищуренные смеющиеся глаза. Помолчав немного, он, похоже, начал меня прощупывать:

— Что ж ты делать-то будешь без денег? Чем деда лечить?

— Так у него-то под матрасом они есть, он у меня умный. А вот достать их и купить лекарства некому, — съехал я.

Воцарилось молчание, но совсем ненадолго.

— Странная история, — сказал Влад. – И на борт взяли, и менты помогли. Еще скажи, что задаром.

— Именно! – я аж привстал на заднем сиденье. – Предлагал эти вот три тысячи – он не взял. Они ведь тоже люди. И медики не все циники, и менты есть порядочные – везде люди. Процент порядочных людей одинаков во все времена.

Неподалеку взвыла сирена – Влад вильнул вправо и, включив аварийку, встал на обочине. Свет фар резанул по глазам. Сначала мне подумалось, что это гайцы сопровождают какой-то огромный автобус, но я ошибся.

Мигая проблесковыми маячками, мимо проехал УАЗ военной автоинспекции, а следом, рокоча моторами, один за другим из тумана вынырнули бэтээры. Один, второй, третий… Да сколько их?! Будто вагоны бесконечного поезда, начиненные смертью.

Когда слышишь по телеку «ввели войска» — просто режет слух, а когда видишь хищные бронированные машины, которые едут отбирать чью-то жизнь… Я повел плечами, наложил опыт меня-взрослого, который имел боевой опыт, и стало не так жутко. На первый план вышли более здравые мысли: «Только бы не рвануло!»

— Понаехали тут в нерезиновую, — проворчал Влад, заводя машину.

Я поймал себя на мысли, что неунывающий парень действует на меня, как успокоительное, потому спросил:

— Ладно я олень, куртку забыл, потому что у нас тепло, а ты-то чего в сандалиях?

Глаза паренька перестали смеяться, и он ответил:

— Да я, вот, только освободился. Ни жилья, ни одежды теплой. Ни, – он усмехнулся, — женщины.

Я судорожно сглотнул слюну и похолодел.

— В смысле – освободился? Из… тюрьмы?

Помимо воли я посмотрел на ручку дверцы. Упустил момент, пока мы стояли! Интересно, если выпрыгну на такой скорости, сильно покалечусь? Влад — зэк?! Вот же угораздило сесть в машину к зэку! Или он так шутит?

— Из тюрьмы, — усмехнулся он. – Это машина друга, беру ее на ночь, таксую, а деньги пополам. Хоть на вещи себе заработаю.

— А живешь ты где? – спросил я дрогнувшим голосом.

Раз друг доверяет ему машину, значит, Влад — не конченый человек.

— У него и живу. Правда, родители косятся… А снимать не за что: на работу никто не берет. Только узнают, что у меня ходка – сразу от ворот поворот. Да и толку с той работы, когда не платят?

И снова молчание. Но теперь прерывать его не хотелось. «Я не помню паденья, я помню только глухой удар о холодные камни», — доносилось из колонок.

Никогда бы не подумал! Нормальный парень ведь, музыку правильную слушает, говорит грамотно – и сиделец. Мой шаблон трещал по швам. У меня-взрослого не было опыта общения с этим контингентом, и казалось, что на каждом, кто побывал в тюрьме, во-от такое клеймо. Бывший заключенный представлялся татуированным быком с черными зубами и воровскими звездами на руках. Или – рахитозным шнырем с бегающими глазками, который только и ищет, чего бы украсть.

Несколько минут назад я говорил, что процент хороших людей одинаков везде, и теперь понял цену собственным словам – ломаный грош в базарный день.

— Подставили? – осторожно поинтересовался я.

— По дурости, — мотнул головой он. – Был неразборчив в связах. Пока приятели мои обносили квартиру, сидел в машине – они обещали отвезти меня домой. Я и сидел, дебил. А когда их накрыли, потому что братаны, оказывается, тронули того, кого трогать нельзя, они и меня за собой потащили. Типа я на шухере стоял. Пять лет. Освободился по УДО через два с половиной года. Надо ходить отмечаться. Малейший косяк – и я снова в тюрьме.

Врет, что случайно оказался в машине? Может, и нет.

— Что – испугался? – прищурился он.

— Нет, — механически ответил я.

— Ой, да ладно! У тебя глаза были, как у белочки, которая какает. Вот что делают стереотипы!

— И что, ты свободен от обязательств? – не поверил я и решил проверить скудные знания о тюрьмах и их обитателях. – И зону подогревать не надо?

Он рассмеялся.

— Там чуть ли не половина таких дурачков, как я, случайных пассажиров, которые обратно за решетку не хотят. Если ты человек с внутренним стержнем, можно перетерпеть и выйти целым. И даже здоровым. Удержаться в нормальной жизни – сложнее.

Тревога уступила место любопытству, и я спроосил:

— Почему же говорят, что кто раз попал туда, попадет и снова?

— Потому что там не настолько страшно. Там ни о чем не надо думать. У тебя есть кров и еда, с тобой поделятся сигаретами и чаем, если нет ничего своего. Эдакое братство. Кто-то вливается и становится частью… э-э-э… такого социума. Потом выходят, тыкаются, мыкаются, их пинают, как помоечных котят, они не справляются, вспоминают тюремную жизнь, вспоминают, что не так уж это и страшно, и идут на преступление.

— Спасибо за откровенность.

Пожав друг другу руки, оставшуюся часть пути мы разговаривали ни о чем.

Наконец «Двойка» припарковалась возле гигантского десятиэтажного здания, где над входом огромными буквами было написано: «Городская клиническая больница № 15 им О. М. Филатова».

Вот почему все больницы будто бы покрыты налетом безысходности? Почему у всех у них такой убогий вид? Чтобы всяк входящий оставлял надежду? Гораздо приятнее было бы выздоравливать в красивом здании приятных глазу цветов.

Я-взрослый видывал дома и побольше, а меня-нынешнего голова пошла кругом, я вылез из машины – ветер пробрал до костей — поежился, накинул полотенце и нацепил рюкзак. Снова прихватило живот. Скоро все станет ясно…

Фантазия разгулялась, подсовывая картинки одну страшнее другой: вот дед в реанимации, на аппарате ИВЛ, весь синий, с запавшими глазами. Вот он пытается пошевелиться, но координировать движения не получается, и он напоминает раздавленного жука…

— Ты деньги-то отдай! — напомнил Влад.

Извинившись, я расплатился и направился ко входу. Влад не спешил уезжать: контролировал, чтобы здание было открыто, и я вошел, а то замерзну же.

Вот тебе и зэк. Спрашивается, оно ему надо? Сделал дело – гуляй смело. Нет, болит у него за меня душа. Я потянул дверь – она поддалась.

Мне навстречу вышла заспанная охранница.

— Че те надо? – дохнула перегаром она.

— Где тут неврология? – задал я встречный вопрос. – У меня дедушка пропал. В милиции сказали, что он здесь.

— Приемные часы в обед, — проворчала она. — Иди домой.

— До моего города две тысячи километров, — сказал я. – Мне некуда идти. Узнать бы хотя бы, что с дедушкой. Вдруг срочно нужно какое-то лекарство. Не выгоняйте меня! Пожалуйста!

— Че ты заливаешь? — не поверила она, легонько толкнула меня в грудь. – Вали, давай, тут не ночлежка.

Я достал из нагрудного кармана свидетельство о рождении, развернул:

— Вот мой реальный адрес. Я не вру. Мне нужно помочь деду!

Охранница ничего слышать не захотела, поперла на меня, как бегемот, обороняющий свою территорию, — на интервента.

— Вали, давай. Днем приходи.

Драться с ней я не собирался и вышел из здания. Вот же тварюка какая! Получается, некоторые зэки человечнее законопослушных граждан. И если из-за нее замерзну насмерть у двери, ей будет наплевать.

Вадим уже уехал, убедившись, что все у меня в порядке.

Сдаваться я не планировал. Если нужно, вон, по трубе на второй этаж взберусь и пролезу. Не для того я проделывал такой путь, чтобы какая-то бухая охранница меня выгнала.

Где тут приемное отделение?

Там должны фиксироваться все прибывающие по «скорой» пациенты – может, скажут, что с дедом, хотя я и так догадывался.

Накинув полотенце, я двинулся вдоль здания. Увидел остановившуюся «скорую». Ага! Это там. Из машины вышла толстая синюшная бабка и в сопровождении медсестры проковыляла в здание, я пристроился за ними.

В приемной, откуда я рассчитывал просочиться в здание, меня заметила пожилая санитарка:

— А ты откуда взялся, мальчик?

— Здрасьте! – Я снова сделал жалобное лицо — эта гримаса положительно влияло на пожилых людей. — У меня дедушка пропал, помогите! Милиция сказала, что он в вашей больнице. В неврологии. В отделение меня сейчас не пустят, а мне надо срочно знать, что с ним! Можете посмотреть в своем журнале?

Использовав свое преимущество и прикинувшись маленьким напуганным мальчиком, я сложил руки на груди.

— Пожалуйста!

Сработало! Санитарочка прониклась и уронила:

— Сейчас. Жди.

Я привалился к покрашенной стене и закрыл глаза. Что мне скажут, было и так ясно, и надеяться на хорошие новости не стоит. Единственное, на что осталось уповать – что ему помогли, и я не опоздал, можно избежать тяжелых последствий.

Две минуты нервного ожидания, и медсестра вернулась и выдала:

— Неврология. Сотрясение мозга средней тяжести. Ушибы мягких тканей нижних конечностей. Разрыв ахиллова сухожилия под вопросом.

Я обалдел. Черепно-мозговая? Не инсульт?!

— Насколько все серьезно? – уточнил я.

Санитарка пожала плечами.

— Состояние средней тяжести. Привезли его без сознания. Или бандиты напали, или подрался с кем-то. Я не знаю, не моя смена была.

«Состояние средней тяжести» — звучит, как песня! Не инсульт, последствия которого могут быть фатальными. Дед будет жив, а со временем – и здоров!

Скорее всего, подрался на митинге, дед-то у меня боевой, молодому может фору дать. Так и знал, что к добру это его занятие не приведет!

Глава 10. Дела житейские

Сказать, что я счастлив – ничего не сказать! Ситуация с дедом напоминала анекдот про дочь и беременность.

Дочь-старшеклассница с виноватым видом – отцу:

— Па-ап, тут такое дело… Помнишь, к нам Леня приходил, к математике меня готовил?

Отец, настороженно:

— Ну?

— Мы еще в комнате закрывались…

Отец, все более нервно, откладывая газету в сторону:

— И?

— И допоздна у меня оставался…

Отец, обреченно:

— Да говори уже! Обещаю не убить.

— «Двойка» на экзамене по математике!

— Слава богу!

Вот и я так же – после уверенности, что дед лежит парализованный и мычит, двух слов связать не может… Мой бодрый дед, истинный сенсей и любимец женщин, которым за сорок, кумир моих друзей, отличный товарищ и надежный партнер – останется прикованным к кровати и без посторонней помощи не сможет добраться до туалета. Захочет ли он так жить? Сохранит ли интеллект? Кто будет за ним ухаживать? Ему ж до конца дней сиделка понадобится!

И вдруг – сотрясение мозга! Никакой инвалидности. А уж при каких обстоятельствах случилось сотрясение, меня интересовало, конечно, но во вторую очередь.

К счастью, удалось разжалобить сотрудников приемного отделения, и они впустили меня подремать на диванчике до пересменки – раньше девяти утра в неврологии все равно со мной никто разговаривать не будет, и к деду не пустят.

Заснул я сразу же, расслабленный хорошей новостью. В приемной кричали неадекватные пациенты, ругались матом, но меня это не пробудило – услышал сквозь сон, накрыл голову подушкой, и дальше спать.

Потом поблагодарил сердобольный персонал и отправился дежурить под отделение. К счастью, к деду меня пустили сразу же, и, как только я его увидел, моя радость мгновенно улетучилась: на скуле кровоподтек, под глазами синяки, на ноге — гипс. Накатила злость, и захотелось переломать ноги тому, кто с ним это сделал. Медсестричка, которая меня к нему привела, тактично удалилась.

Глаза деда мгновенно раскрылись.

— Ты? Как?! – От неожиданности он потерял дар речи.

— Что случилось? – спросил я, поглядывая на его соседа по палате – мычащего деда-инсультника.

Дедушка скривился.

— Подкараулили, сволочи, с дневной выручкой. Я-то недалеко от дома торговал, пасли, когда домой шел, ждали в подъезде. Ударили сзади по ноге, потом – по голове, и били, пока меня не вырубило, ничего не успел сделать. Против лома нет приема. Хорошо сверху кто-то спускался, спугнул гадов, иначе забрали бы ключи и бомбанули квартиру.

— Разглядел нападавших?

— Да где там! На морды шапки натянули, самодельные такие. Балаклавы называются.

— Ага, знаю. Назвали по городу в Крыму, там еще рыбалка хорошая.

— Все ты знаешь. Позови мать или бабушку, тут дело есть…

— Я один прилетел, — в очередной раз удивил его я.

— Рехнулся? Как тебя взяли на самолет?

— За деньги. Не хотели, да. Еле уговорил. Ну а что было делать: мать ехать не может, да и не получится быстро, бабушка тоже не может…

— А… отец? – голос деда дрогнул.

— У него служба, он быстро тем более не сорвется. Я ж не знал, что с тобой. Почуял неладное, думал – инсульт, а тогда каждая минута на счету. Бабушка знает, что я хотел летать, не отпускала, пригрозила выпороть…

— Я бы тоже выпорол! – строго сказал дед. – Тут с до дня на день будет революция! Опасно! А ты поперся.

— Революция, может, не последняя. И, может, ее вовсе не будет, а дед у меня один. Давайте вы потом меня выпорете? Позови медсестру, тебе нужны нормальные лекарства. Тут наверняка ничего нет.

— По минимуму – есть. Мне даже капельницу поставили.

Дед разогнул руку, показывая синяк на сгибе локтя.

— Но ты прав. Хорошего-то нет ничего. – Помолчав немного, он добавил: — Я дурак. Так подставился! Тебя подвел. Должен был предвидеть! Что там, кстати, на площади?

Кто о чем, а вшивый — о бане. Вот оно ему надо?!

— Вчера Белый дом еще был окружен, все тихо. По дороге сюда видел тяжелую технику.

— Ельцин, падла! – прорычал дед и выдал: — У них в Белом доме нет света и воды, но они сидят. Представляешь? Мы носим им еду и воду. Там есть люк, и через него можно попасть прямо в Белый дом.

— Ты же понимаешь, что твое присутствие на площади ничего не изменит?

Дед засопел обиженно и выдал неожиданное:

— Понимаю. Но понимаю, что это наш последний шанс что-то изменить. А когда ты там, видишь людей, готовых на все не ради себя – ради светлого будущего, проще. Видишь, сколько людей считает так же, и веришь в победу. Сложно ведь – без веры.

— Хорошо, что ты понимаешь. И, наверное, также понимаешь, что вами манипулируют, чтобы остаться при власти и достичь своей цели. Ну начнется революция – и что дальше? Все равно при власти – одно гнилье. Никто не сможет восстановить Союз. В семнадцатом году молодежь, которая двигала прогресс, также жаждала перемен. Теперь они хотят других перемен, потому что идея показала свою нежизнеспособность. Людям важнее стиралка и новый телек, чем светлое будущее.

— Молодежи на площади много. Революция – будет, — настаивал дед.

В его глазах разгорался фанатичный блеск, и я понял: беседу надо заканчивать. Сам увидит, чем все закончится. Сейчас он не согласится с правдой.

Наклонившись, я прошептал:

— Где у тебя деньги? Ну, тайник? Работать-то надо.

— Книга Шмелева. Бачок унитаза.

Под неразборчивое бормотание инсультника я вышел в коридор. Позвал медсестру. Дед подтвердил, что я – его внук, велел отдать мне ключи от квартиры.

Меня отвели в ординаторскую, где лечащий врач на бумажке написал список лекарств, которых не хватает для лечения – все-таки Москва не бедствовала так, как регионы, хотя слышал, что некоторые москвичи голодали в девяностые. Самые необходимые лекарства были, помереть не дадут, а вот дорогие ноотропы и витамины придется покупать самому.

Снова заглянув к деду, я побежал сперва звонить Илье и бабушке – ставить ее перед фактом, предположил, что из переговорного пункта будет быстрее, чем от деда. Орать будет, да, но никуда не денется, успокоится.

Эйфория схлынула, как вода при отливе, оставив, будто морские звезды на берегу, проблемы. И решать их предстояло мне. Деду недели три нельзя ходить, надрыв ахиллова сухожилия – серьезное повреждение, и за дедом потребуется уход. Это раз. Два – торговля встанет. Потому что на нем все держится. Автомагазин тоже закроется, а так все хорошо пошло! Никак нельзя бросать торговлю, потому что скоро проснутся потенциальные конкуренты и начнут копать, где Каналья что берет. Так что мне придется зависнуть тут как минимум на месяц, а может, и дольше.

Выбежав на улицу, я понял, что проблемки начинаются уже сейчас: так просто домой не позвонишь, нужен переговорный пункт, а где он? Нужно у кого-нибудь спросить. Я завертел головой и увидел шагающего ко мне Вадима с дорожной сумкой, перекинутой через плечо. Парень улыбнулся и вскинул руку, вот только глаза у него были грустные, как у бездомного пса.

— Ты как, орел? — по возможности бодро спросил он.

— Да нормально. У деда не инсульт, сотрясение – гопники напали. И разрыв сухожилия, он в гипсе, и за ним потребуется уход. А ты чего пришел?

— Да переживал за тебя. Интересно, чем дело кончилось. Ну все, — он поднес два пальца к виску. – Бывай.

Я чуть слюной не подавился. Он серьезно переживал за незнакомого мальчишку? Да так, что приехал проконтролировать, все ли в порядке?

— Стой! – окликнул его я. – Где тут переговорный пункт? Домой позвонить надо.

Парень почесал в затылке. Вынул карту, разложил на коленке, махнул за спину, на юг.

— Там есть. На Вишняковского. И на Новогиреево. Лучше второй, там большое отделение, наверняка что-то будет.

— Спасибо, — кивнул я, посмотрел на его тощую сумку. – Тебя что, из дома выгнали?

— Фигня.

— Так выгнали?

— К жене бывшей попрошусь, — проворчал он. – Работать грузчиком пойду.

И тут я кое-что придумал.

— Слушай, предлагаю продавцом на овощи, две тысячи в день. Это место деда, а он, как понимаешь, выбыл. Я торговать не смогу, мне мотаться надо будет.

— Что те две тысячи, — скривился Влад. – У меня ж нет ничего. Вещи нужны на зиму, жилье. Придется напрячься, а за предложение спасибо.

Домой к деду, где лежат деньги, пускать его было непредусмотрительно. Я написал номер телефона на клочке бумаги и протянул ему.

— Если не заладится, звони. Может, еще какая работа найдется.

— Спасибо, — кивнул он, сунул бумажку в карман старой рубахи в клетку и зашагал прочь, чуть косолапя и загребая асфальт правой ногой.

Я ощутил себя одиноким воином на вражеском поле. Ходить по чужим спальным районам было опасно, тут свои подростки отлавливали чужих и избивали. Самый разумный вариант был – поступить, как собака, которой нужно преодолеть чужую территорию: прибиться к безопасному взрослому…

Ну нет, утром четверга все дети в школе, мне ничего не грозит, так что – вперед! Я побежал.

К почте добрался минут за десять, вошел внутрь, покрутился там и понял, что вход в переговорный пункт отдельно.

В зале находился оператор за стеклом, к нему тянулась очередь из пяти человек; отделенные друг от друга деревянные кабинки с номерами, восемь штук, обшарпанный стол в центре зала, рядок стульев, как в кинотеатре; все места были заняты.

Захотел, как быстрее, н-да, но раз уж я здесь, надо пройти этот путь.

Я встал в очередь, не понимая, что делать дальше и как оно работает. На помощь пришла память взрослого. Я гостил у друга в Пензенской области летом – лишь бы домой не ехать. И уже перед отправлением на учебу, помню, идем мы с рыбалки, а на остановке девушка стоит… Почему-то мне подумалось, что родители должны были ее назвать Оксаной.

Образ южной красавицы всплыл из-под наносов памяти: высокая, спортивная, в белой юбке, ноги от ушей, волосы до бедер, брови черные, вразлет. Я на нее пялюсь, она на меня. И вдруг – ее автобус. Я понял, что она сейчас уедет, и я никогда ее не увижу, даже имени не узнаю, и как рванул за автобусом! Иван, друг мой, понял, что случилось, много позже.

Я заскочил на заднюю площадку автобуса и – к девушке. Ее звали Наташей. У нас завязался роман. Какие письма мы друг другу писали! А по воскресеньям я звонил ей в Курск, она там училась в педучилище. Звонил из такого же переговорного пункта: говоришь оператору город и номер, оставляешь аванс, потом ждешь, и тебя приглашают, называя город и номер кабинки.

Вот только денег, блин, не осталось! Я принялся шарить по карманам. Наскреб пятьдесят рублей мелочью, да в рюкзаке завалялось сто рублей. Ага, вот еще тридцать пять. На пару минут разговора хватит.

Накатили мои-чужие воспоминания, и вместо того, чтобы ворчать, как долго ждать, и злиться, я ощутил повеявшее из прошлого тепло. Словно я сейчас стою в очереди, чтобы услышать голос, от которого поднимается не только настроение. Как же я ее хотел, и она платила мне тем же.

Но до лета Наташа не дотерпела, видимо, закрутила с кем-то любовь и исчезла с радаров.

Заказав звонок нервной рыжей женщине с черными кругами под глазами, я привалился к стене у входа рядом с заморенной китайской розой в обшарпанном горшке.

В ближней кабинке №8 кричал мужчина:

— Катя! Котенок!!! Ты меня слышишь? Алё? Что? Повтори!

В седьмой кабинке ругалась женщина, визжала циркулярной пилой, не стесняясь выражений.

Я чуть сместился, чтобы видеть посетителей: кто-то выходил довольный, кто-то – злющий и требовал деньги назад у второго оператора. Прошло минут пятнадцать, прежде чем объявили мой город и третью кабинку.

Я вошел. Уселся на стул, прочел инструкцию и принялся крутить диск оранжевого телефона, стоящего на тумбе.

Бабушка ответила сразу, будто ждала звонка.

— Алло, Шевкет, это ты?

— Ба, это Павел. Я в Москве, времени мало. Молчи. Выпорешь меня потом. Дед в больнице с сотрясением мозга, его жизнь вне опасности. Позвони Каретниковым, пиши номер, — я продиктовал телефон Ильи, — скажи Илье, что Павел долетел благополучно. Все хорошо. Приеду к деду, позвоню оттуда, расскажу подробнее…

Из трубки донесся треск, что говорила бабушка, я не разобрал, да не особо и хотел – орала, ругалась. Пусть остынет и все обдумает, а я как раз поменяю доллары на рубли, куплю лекарства по списку…

Или не стоит рисковать? Вот, пятьдесят рублей вернули, на метро хватит. Поеду к деду, распотрошу заначку, уж тысяч двадцать в рублях должно быть. Да, так и сделаю. Оттуда же отзвонюсь бабушке, Илье бесполезно, он сейчас в школе, ему – только вечером.

К дедовой квартире я добрался минут за двадцать. Без труда нашел его пятиэтажку, поднялся на второй этаж, отпер дверь. Чистота у деда стояла идеальная, вообще не как у пожилого холостяка. Разувшись, я прошел в спальню. Нашел на книжной полке темно-зеленый том Шмелева, стоящий рядом с «Белой гвардией» Булгакова, пролистал. Страницы книги в середине были вырезаны, чтобы туда вмещалась пухлая стопка купюр, но сейчас выпало лишь пять двадцатидолларовых бумажек и двенадцать тысяч рублями.

Основная сумма была в бачке, по моим подсчетам, у деда должно скопиться баксов шестьсот-семьсот, не просто так он собрался машину покупать. Ничего, вложу его накопления в запчасти, потом верну – мои-то деньги назад поехали. Примета, что дерьмо – к деньгам, заиграла новыми красками. Сдвинув бачок, я нащупал замотанный в целлофан сверток, открепил его. Развернул тощенькую пачку, пересчитал…

Двести пятьдесят пять баксов. И все? Где остальное?! Или дед не стал сдавать мне все заначки? Не похоже на него, он мне доверял.

На что можно потратить целое состояние за неделю?!

Вот куплю лекарства, пойду к нему и узнаю. Этого же, блин, вместе с моими деньгами на запчасти еле-еле хватит!

А так… В Москве торчать мне придется недели три минимум. И это открывало определенные перспективы: можно узнать, зачем нужны ваучеры и как на них покупать акции; разведать точки на авторынке, поболтать с продавцами запчастей для иномарок насчет руководств по эксплуатации автомобилей, их наверняка за бугром заказывают.

Такая брошюра, если ее перевести, даст нашему магазину много преимуществ, ведь мало кто берется за ремонт иномарок, а это золотое дно, их будет появляться все больше и больше.

Ну и придется поговорить с ментами, рассказать про деда и попроситься поторговать на его место. Такой вот план на ближайший месяц, а потом – домой, придет пора скупать акции винзавода, а на это нужны деньги, и чем больше, тем лучше.

Глава 11. Повестка дня

Итак, на повестке дня у меня покупка недостающих лекарств, это первое. Второе – визит к деду, узнаю у него про третью заначку и — где он закупает автозапчасти. Потом – поездка на авторынок, кофе мне не нужен, все равно продавать его некому.

Если время останется, нагряну к Чуме в Ясенево. Это престижный район, там должно быть более-менее спокойно. Взрослый я, привыкший к тому, что ходить по городу безопасно, и не вспомнил бы о бандах чужих районов, что могло сыграть злую шутку, я нынешний знал это как никто другой.

Я посмотрел на себя в зеркало: глаза ввалились, патлы дыбом, но на хулигана не похож, на неформала тоже. Какие сохранились молодежные движения? У нас в городе были только панки, и то единичные экземпляры. А тут? Металлисты уже вроде не в моде, значит, любера, которые их гоняли, тоже перевелись.

Скины? Готы и гранжи появились или еще нет? Они вроде вошли в моду с середины девяностых. Во я дикий! Даже обидно стало, что в прошлой жизни все эти субкультуры прошли мимо меня, возможно, среди неформалов мне было бы комфортно. Песни в переходах. Походы к морю с такими же нищими и голодными. Портвейн, после которого выживет не каждый…

Как бы то ни было, но дурь из голов молодежи никуда не делась. До сих пор ходят село на село и район на район.

Под заучмана закосить, которого бить неспортивно? Я попытался пригладить волосы, но они были такими густыми, что отказывались укладываться и стояли торчком. Даже если надену очки, на ботана похож не буду. Обычный парень. Даже в большом городе шпана знает своих. Будут ли докапываться?

Я зевнул. Наверное, и правда лучше ходить за тетками хвостом, как я раньше делал, чтобы гопота не цеплялась. Не то чтобы я боялся, но на мне сейчас слишком многое держится, не хватало в больничку загреметь с переломом или с черепно-мозговой.

Проверив ящики кухонного стола, нашел грозного вида нож-складень, с кровостоком, явно самодельный. Как говорил дед на тренировке, когда двое сходятся с ножом, наиболее вероятный исход поединка – два трупа. Если достал нож, будь готов идти до конца. Но все-таки с ним было как-то спокойнее.

Вспомнилось, что где-то у деда припрятан пистолет, но искать его я не стал, все-таки вещь чужая, и огнестрел – слишком серьезно.

Настенные часы показывали начало одиннадцатого. Пора выдвигаться к деду. Деньги с собой брать или нет? Возьму рубли и баксов двадцать, должно хватить с головой, хоть ноотропы и дорогие.

Вечером свяжусь с Канальей, уточню, что из запчастей нужно в первую очередь, и на авторынок на разведку поеду завтра, с холодной головой, а то я от недосыпа и усталости как чумной.

В прихожей, сняв трубку, я набрал код нашего города, затем – бабушкин номер, она ответила сразу же:

— Вот же ты засранец, Пашка!

— Поздно ругаться, бабушка, — ответил я. – Я уже здесь, перелет прошел благополучно.

Только сейчас до меня дошло, что было бы, если бы самолет попал в турбулентность или что-то сломалось – стоячих пассажиров размазало бы по салону – и волосы зашевелились.

Я рассказал про деда, про обстановку в Москве и погоду, поделился планами и попросил связаться с мамой и передать ей, что я в Москве и со мной все в порядке, либо пусть она сама позвонит, но не раньше восьми вечера – днем я буду занят. Еще попросил, чтобы мне отзвонился Каналья – это важно, и попросил переслать с проводниками товар, что привезла Мариам. Нет, сам торговать не буду, есть продавец. Нет, мне ничего не угрожает, дед платит ментам, они гоняют шпану.

Продавца нет, но лучшей ей не знать, что это я собрался рисковать.

После сразу же набрал Илью – конечно, безрезультатно. Снова зевнул, сварил себе кофе, съел бутерброд с вырвиглазной ярко-розовой салями. Память взрослого вопила: «Фу! Плюнь каку, это есть нельзя» — а мне нынешнему химическая колбаса казалась обалденно вкусной. Выжили же на кубиках «магги», резиновом хлебе, «юпи» с «инвайтами», и людьми стали. Ломтик колбасы – не капля никотина, я – не лошадь.

Вопреки ожиданиям, после кофе меня начало клонить в сон, пришлось брать себя в руки и ехать в аптеки, а затем в больницу.

Перед выходом из квартиры я прихватил «Белую гвардию» с книжной полки, письменно спросил у деда, где деньги, и вложил записку в книгу — небезопасно обсуждать такие вопросы вслух при посторонних. А Булгакова пусть почитает, полезная книга о бессмысленности и беспощадности уличных бунтов, пусть освежит роман в памяти, авось прозреет.

Денег на все про все ушло одиннадцать тысяч, да по коробке конфет медсестре и врачу, чтобы деда не обижали, я поменял только десять баксов, чтобы было на еду и текущие расходы.

При виде конфет медсестричка растаяла и провела меня в палату к деду, который сразу же спросил, что там у Белого дома. Я пожал плечами и мысленно порадовался, что его не будет там во время заварухи. Вдруг его убили бы, и мироздание так его нейтрализовало? В той реальности я не был знаком с дедом и не знал, как он умер.

— Без понятия, не до того было. — Я покосился на нового дедова соседа — молодого небритого мужика с забинтованной головой.

— Какие вы беспечные! – сверкнул глазами дед и заладил свое: – Революция грядет! Мародерства, беспредел – магазины могут закрыть. Но ничего, я круп запас на месяц и мяса наморозил, видел? Стрелять будут, это точно!

Эк его захватило! Я терпеливо выслушал про Ельцина-предателя и о том, как хорошо будет, когда возродится Союз: и зарплаты вовремя, и квартиры от предприятий, и бесплатное обучение. Жаль деда, пусть помечтает еще день-два, потом его ждет большое разочарование.

Когда он иссяк, я протянул ему «Белую гвардию», вынул оттуда лист, где еще дома написал: «Бабушка отправляла тебе деньги на запчасти, но ты их не забрал, и они вернулись назад. Запчасти нужны срочно. Я хочу занять у тебя баксов пятьсот, а через пару дней вернуть. Деньги в книге и бачке я нашел, где ты спрятал остальное? Или заработок забрали грабители?»

На койке замычал, заворочался дед-инсультник. Как же хорошо, что с моим дедом все в относительном порядке, мог так же мычать, не в силах подняться.

Дед забрал у меня ручку и написал:

«Потратил на продукты. Надо было кормить дежурных на площади».

Я чуть не взвыл от досады, чуть за руку себя не укусил. Целое состояние промотал! Все равно, что найденный кошелек с деньгами отдать ментам! И ведь не понимает, какую глупость сделал! Думает, что вершит историю, вкладывается в будущее.

О, скольких усилий стоило спокойно его выслушать, не фыркнуть, не возмутиться. Столько полезного можно было сделать, а он скормил деньги депутатам, которые и так не бедствуют. Битый небитого везет, блин! Осознает ли дед когда-нибудь свою ошибку? Вряд ли.

— Ты один такой был? – спросил я спокойно. ­— В смысле, спонсор?

— Нет! Несли, кто что мог! Кстати, не вздумай по городу шастать – опасно. На их стороне – милиция, на нашей – красные генералы, это сила!

— Кто там говорил, что жить в эпоху перемен – проклятье? — не выдержал я. — Что-то множественные у нас перемены, от одних еще лихорадить не перестало, и вот опять…

— Пацан, ты ворчишь, как дед, — буркнул мужик с пробитой головой. – Я ваще не понял, кто из вас дед?

Он заржал, сотряс и так ушибленные мозги и схватился за голову. Обрадовавшись единомышленнику, дед спросил у ушибленного:

— Когда начнется, как думаешь?

— Контрреволюция-то? Завтра, — ответил мужик, поморщился.

— В выходные, — сказал я. – Когда на площади будет наибольшее количество народа. Закончится за пару дней. Готов поспорить на сто баксов.

— Ха! В нашу пользу? – спросил мужик.

— Увы, нет, — ответил я и подмигнул ему. – Спорим?

— А у тебя есть сто баксов?

— Паша, прекрати, я запрещаю! – сказал дед строгим тон, я обратился к нему:

— Где ты запчасти берешь? Дядь Леша, ну, продавец, интересуется.

— Южный порт, там находится авторынок. Сам попрешься, что ли?! Что бы ты понимал! Тебя обманут!

— Не я, дядя Леша приедет! – успокоил его я. – Просто вечером что-то надо ему сказать.

— Самый большой авторынок в Южном порту, а дальше надо ходить по рядам и спрашивать, у кого дешевле. Еще можно в газете по объявлению найти разборку и купить с рук бывшее в употреблении. Леша справится, он хороший мастер, ты – нет. Гнилье подсунут нерабочее.

В палату вошла медсестра с капельницей, куда она заправила лекарства, которые я только что купил, улыбнулась.

— Шевкет Эдемович, я по ваше тело.

— Дед, до завтра! – Я пожал его сильную руку, не выдержал и добавил: — Как же я боялся, что ты загремел сюда с инсультом! И как же я рад, что ты… Ну, в общем, все поправимо.

Вместо того, чтобы разжать пальцы, дед стиснул их сильнее, поднялся рывком и привлек меня к себе, обнял так, что аж ребра хрустнули.

— Пашка! Это я рад, что… у меня внук, которым можно гордиться. Но больше рад тому, что просто кто-то есть, кому небезразлично, что со мной случилось. Я ведь был совсем один, как драный волк, которого выгнали из стаи. И вот – ты, и Наташка, и Боря.

У медсестры, что ошалело за нами наблюдала, навернулись слезы, и она тактично ретировалась.

— Спасибо, внук, — закончил дед и отпустил меня, посмотрел, прищурившись. – Другому я дал бы напутствие, но почему-то знаю, что ты не пропадешь, не заблудишься. В школу-то когда?

— Пока тебя не выпишут, я точно буду здесь. Дальше – посмотрим, как ты справишься, ходить-то тебе нельзя. У меня с директором хорошие отношения, он прикроет, а к урокам тут подготовлюсь. Все, я пошел.

Я сам расчувствовался, аж в горле заскребло. Уходил будто во сне и очнулся на скамейке возле больницы. Нахлынуло ощущение нереальности происходящего. Так не должно быть! Не должен я сидеть тут. Не должен быть в Москве!

Но это происходит здесь, сейчас, со мной. Это – я. Пришлось ущипнуть себя за руку. Совсем тронулся – от усталости, наверное. Надо немного поспать и…

Рот растянулся в зевке.

…и поехать к Чуме. Все равно, когда проснусь, будет уже вечер, непонятно, работает ли авторынок, возможно, что и нет. Те авторынки, что застал я-взрослый, открывались на рассвете, а к обеду все уже разъезжались.

Да, так сделать правильнее. И со списком сверюсь, узнаю у Канальи, что в первую очередь нужно, что может подождать.

У деда в квартире я принял душ, в очередной раз удивившись горячей воде, льющейся из крана круглосуточно, из последних сил набрал Илью, не дождался ответа, сменил белье на чистое, скинул одежду прямо на пол, упал и вырубился. Перед глазами, быстро угасая, закрутился калейдоскоп недавних событий.

Проснулся я засветло от звука перфоратора, вгрызающегося в стену справа. Нет, это не справа, а этажом выше, или двумя этажами. Кроме родительского дома, во всех многоэтажках, где доводилось жить, водился сосед-сверлильщик — что-то типа домового, которого обнаружить сложно, если вдруг он начинал проявлять активность ночью. Мне представлялся дядька-мизантроп, седой, но непременно с черными усами, мохнатыми смоляными бровями и носом-картошкой.

Но в этот раз спасибо, сверлильщик, вовремя разбудит! Илья, наверное, извелся в ожидании моего звонка. Набрал его я сразу же, как встал с постели, даже не одевшись.

Трубку сняли мгновенно, словно возле телефона кто-то стоял.

— Да! – звонко крикнул Ян.

— Привет, Ян…

— Ура-а-а! – Он так заорал, что я чуть не оглох и отодвинул трубку от уха. – Я дежурю у телефона, тебя жду, Илья на базе. А ваще Эльза Марковна звонила, сказала, что с тобой все в порядке, но…

— Это межгород, – напомнил я. – Звонки дорогие. Сходи за Ильей, можешь не спешить, я перезвоню ровно через пять минут.

— Ладно.

Донеслись гудки, и я представил, с каким рвением Ян ринулся выполнять поручение, а сам посмотрел на календарь: сегодня последний день сентября, завтра пятница, октябрь. Ну и неделька выдалась! Осталось пережить мини-революцию. Комендантский час введут, это точно, будут ли ограничивать перемещения граждан в светлое время суток – вопрос. Но в любом случае спокойная пятница у меня есть.

Выждав положенное время, я снова набрал Илью, и теперь ответил уже он:

— Ну ты, Мартынов, говнюк! Обещал же сразу позвонить!

— Сперва неоткуда было, потом ты был в школе, — оправдался я и задним умом понял, что сегодня от недосыпа я — король туканов: в аэропорту должны быть переговорные пункты, я просто об этом не подумал.

Отогнав мысли, не касающиеся дела, я рассказал о своих приключениях, о том, что дед (оказывается, о нем жутко волновались все мои друзья, его ученики) поправится. Если бы он знал, сколько людей о нем переживает, точно прослезился бы. Затем я поделился планами на ближайшее будущее: поскольку дед не может ходить, мне придется остаться за ним присматривать, как долго, сказать не могу. Еще надо бы переговорить с мамой, чтобы не волновалась за меня, и Лидии передать денег, а то пообещал помогать сиротам и слился – нехорошо, сделать это лучше всего через бабушку: занять у нее десять тысяч и по три-четыре выдавать каждую неделю.

— Сегодня думаю к тетке Чумы съездить, да и с ним поговорить, если получится, он же ведь в дурочке. Вдруг получится его убедить? — закончил я.

Помолчав немного, Илья сказал:

— Инна все еще в больнице. Ей лучше, но видеть она никого не хочет.

— Это хорошо…

— Но мы всем классом пойдем к ней вечером, пусть знает, что не одна.

— Наверное, не стоит, — посоветовал я. — Вдруг побыть одной ей — именно то, что ей нужно сейчас? Вдруг ей стыдно за свой поступок?

Повисла пауза. Молчание нарушил Илья, сменив тему:

— Хотелось бы в Москву, к тебе. Вместе поездить, посмотреть все. Завидую… Ты не переживай, все сделаю, все всем передам, на дачу схожу, денег твоим подопечным занесу. Не забывай держать в курсе, что у тебя и как.

— Звонить буду каждый день, но сегодня – отбой тревога.

Я повесил трубку, оделся и собрался ехать к тетке Чумы в Ясенево, благо адрес помнил. Правда, не помнил, где и как пересаживаться в метро, но там были схемы, по которым легко ориентироваться, даже если вообще ничего не знаешь.

Перед выходом я взял дедову куртку – сейчас полшестого, возвращаться я точно буду затемно, замерзну. Уже спускаясь по лестнице, вспомнил, что тут постоянно дожди, вернулся за зонтом и вдруг понял, что снова возглавляю стаю туканов. Что, если тетки нет дома, и я попрусь в такую даль напрасно? Я же знаю ее адрес, а значит, могу узнать и телефон! Достаточно просто позвонить 09.

Через две минуты я уже записывал номер телефона, а спустя еще минуту набирал его, не особо рассчитывая на ответ – будний день, рабочее время…

Однако трубку сняли, и командным женским голосом сказали:

— Да.

И я немного понял Чуму. Один голос его опекунши чего стоит! Как у прокурора, блин. Как ее зовут-то? Понятия не имею, ну и ладно.

— Здравствуйте! Меня зовут Павел, я одноклассник Юры, приехал в Москву ухаживать за дедом. Очень хотел бы с вами увидеться и поговорить о Юре. Он сложный. Может, вместе придумаем, как его направить на путь истинный.

Думал, тетка фыркнет, скажет, кто я такой, но нет, оттаяла, заинтересовалась:

— Когда ты собрался ко мне, Павел? Я дома сегодня дома весь день и завтра, кроме промежутка с шести до восьми вечера, у меня аэробика.

— Сегодня нормально? Минут через сорок.

— Давай я тебя встречу возле метро, — очень кстати предложила тетка Чумы. – Через сорок минут, да? Выйдешь по указателю к Новоясеневскому проспекту и встанешь у подземного перехода под буквой «М».

— Лучше через час, мне до метро еще дойти надо. Я буду в зеленой дедовской куртке не по размеру.

На том и порешили. Я накинул дедову куртку и выбежал из квартиры, думая о том, что, возможно, Юрка Чумаков и рад бы начать новую жизнь, да ему досталась тетка-цербер, которая так его допекла, что он сбежал.

Глава 12. Повестка дна

Пока шел, не сосредоточиваясь на том, что я нынешний в столице впервые, все было нормально, но как только задумался об этом, заблудился во дворах и воззвал к памяти взрослого. В итоге потерял десять минут, но станцию все-таки нашел, купил жетон, миновал турникеты, вскочил в электричку и уселся в углу вагона, навострив уши и ожидая, когда объявят Марксистскую и пересадку на кольцевую.

Перово – предпоследняя станция желтой ветки, потому вагон был полупустым. Никаких продавцов ерунды и людей-оркестров, кочующих из вагона в вагон. Пассажиры расселись по местам и воткнулись кто в газету, кто в книгу. Модный браток красовался с пейджером, приобретенным, видимо, недавно: то в руках его повертит, то на пояс возвернет. Посмотрите, ну посмотрите же, что у меня есть! Понты работали: две подружки-студентки косились на него с явным интересом. Пейджер – это круто, пока еще редкая вещь, не каждый может себе позволить! Не пять штук баксов или около того, которые надо отвалить за сотовый, но тоже немалая сумма.

Вспомнились телефоны будущего, заменяющие и переговорное устройство, и фотоаппарат, и библиотеку. Представился пассажир с беспроводными наушниками, говорящий вроде как сам с собой, и я улыбнулся. Его точно посчитали бы психом.

Как только двери на Площади Ильича закрылись, я встал у выхода, глядя на мелькающие в черноте огни. Выскочил на Марксистской, где в вагон ломанулась толпа, и пестрый поток граждан увлек меня пересаживаться на кольцевую.

Голова закружилась от вони трупного распада, к горлу подкатил ком. Гнилушки! Их тут просто море, а может, и нескольких достаточно, чтобы так накрыло. Скорее бы наверх, на свежий воздух!

Прежний я потерялся бы в этой толпе и тыкался бы туда-сюда, тупил бы у турникетов, которые работают на выход, спрашивал маршрут у прохожих, но благодаря памяти взрослого я понял, что неплохо ориентируюсь, и успокоился.

Даже если провороню станцию, ничего страшного, просто выйду на следующей и вернусь.

На ступенях в галерею, соединяющую Марксистскую с Таганской, буксовал тщедушный челнок, нагруженный по самое не хочу, у него не хватало сил затащить наверх необъятные сумки, взгроможденные на тачку и — одна на другую. Мимо пройти я не смог даже несмотря на вонь, исходившую отовсюду и вызывающую рвотные позывы, потому что недавно сам таким был, мучался, спуская необъятные баулы на эскалаторе. Вспомню – вздрогну, а скоро опять придется торговать.

Кряхтя и тужась, мы с челноком кое-как затащили груз, и я влился в толпу, которая шла на пересадку. Вертя головой по сторонам, зашагал по галерее, держась ближе к стене, чтобы не затоптали, но вскоре пожалел об этом: у стены жались бомжи и попрошайки всевозможных мастей. Увидев вдалеке наряд милиции, нищие схватили пожитки и рванули прочь, остались только безногий типа афганец и девушка со спящим на руках младенцем.

Интеллигентного вида старушка в шляпке бросила сотенную в коробку, стоящую на полу. Дамочка схватила деньги и спрятала в карман, оставив только мелочь.

У меня внутри все перевернулось. Я взрослый отлично знал, что это не несчастная, лишившаяся крова, а тварь, работающая на местную мафию, которую крышуют менты, а ребенок – нежилец, в лучшем случае будущий инвалид, которого опаивают снотворным или чем похуже, чтобы он не орал.

Потому я остановился возле псевдонищенки и сказал:

— Ты должна спасти этого ребенка. Слышишь меня?

Дамочка вскинула голову, и ее перекосило от злобы, она оскалилась и зашипела, словно в ней пробудился бес.

— Ты. Должна. Завязать с преступностью и спасти ребенка, — повторил я. – Просто бери его и уезжай на юг. Если самой ребенок не нужен – оставь на улице, люди ему помогут. Но сохрани ему жизнь.

— Проваливай, придурок! – рявкнула она, и я ввинтился в толпу.

Сработает ли мое внушение? Очень хотелось в это верить. Больше ничего я сделать не мог, потому что в этой сфере работает преступный синдикат, не по зубам он мне.

А может, меня не от гнилушек тошнит, а от бессилия? Сколько они так убили младенцев? Сколько детей из-за них выросли покалеченными?

У выхода из галереи мое внимание переключилось на дорого одетую блондинку с написанной от руки табличкой «Куплю ваучеры, 5100 руб.». Я притормозил, смещаясь к стене, где стояла дама. Ее-то мне и не хватало! Сейчас сделаю наивное лицо, притворюсь глупеньким и спрошу, куда она девает ваучеры, чтобы хоть понимать, куда двигаться. Но стоило сделать шаг к спекулянтке, идея перестала казаться хорошей, я остолбенел. От волнения аж сердце зачастило и майка прилипла к спине. Или все-таки?..

Зажмурившись, я шагнул вперед, разлепил веки и выпалил:

— Здрасьте.

Женщина скосила на меня глаза.

— Не подаю.

— Скажите, пожалуйста, а зачем вам ваучеры? – брякнул я и добавил: — Мне в школе задали про них написать, а я ничего не знаю. Куда их девают?

Будто ниоткуда появился бык в спортивном костюме и кепке, оттер меня в сторону, бурча:

— Их, пацан, хавают. – Бычок хохотнул со своей шутки. —Так и напиши в своем сочинении. Вали, давай, отсюда, а то ноги повыдергиваю.

Сделав испуганное лицо, я сбежал по ступенькам. Вот же наивный дурак! Мог бы догадаться, что просто так в метро не постоишь, это место козырное, проходное. Женщина и сама не знает, что будет с ваучерами. У нее задание – их скупать, ее поставили хозяева. И ее, и этого быка – охранять тетку от шпаны и подносить деньги, которые точно хранятся у него. Вспомнился мой валютчик с напарником. Если менты хлопнут – деньги не отнимут, а доблестная милиция, хоть и крышует, время от времени устраивает показательные порки.

Это Москва, тут все непросто. Придется искать другой источник информации и засесть в библиотеке.

В Ясенево я доехал раньше на десять минут, выбежал на поверхность, жадно втянул свежий воздух. Наконец не пахнет падалью! Встал, где мы условились с теткой Юрки: под буквой «М» у выхода из метро; запрокинул голову, глядя на затянутое тучами небо. Все-таки правильно взял зонт!

Многочисленные торговцы, разложившие свой товар на газетах, начинали сворачиваться, оставляя после себя окурки, обрывки бумаги и картон.

— Чай, кофе, пирожки! – голосила толстая тетка, похожая на румяную булочку, переминающуюся с ноги на ногу, будто ей хотелось в туалет.

Метро работало слаженно и ритмично, выталкивало людей порциями, как сердечные сокращения — кровь. Вот и лимфоциты – группка ППСников — ищут самые денежные бактерии, чтобы их ощипать. Понятно теперь, почему все разбегаются. Н-да, с иммунитетом у нас беда. Нелюдей, которые накачивают детей наркотиками и раздают нищенкам, побирающимся на своих постах, не трогают, зато вон, деда, продающего ложки, обобрали. Аутоиммунное заболевание у моей страны.

Сейчас менты потрошили мужика, торгующего джинсами. Он пытался с ними препираться, а потом с обреченным видом сунул им откупные. Пирожочницу менты не тронули, кивнули ей. Ага, эта, как мой дед, заранее договорилась…

— Павел? – окликнули меня голосом, каким только приговоры озвучивать, и я обернулся.

Передо мной стояла высокая худая женщина с красными волосами, губами и жемчужными бусами на обвислой морщинистой шее. На вид ей было под шестьдесят. Брючный синий костюм, каблуки, сумочка.

— Здрасьте, — кивнул я и представился еще раз, надеясь, что она назовет свое имя.

— Алла Витальевна Чумакова, я старшая сестра Юриного папы.

Ага, вот, значит, как. И замужем эта женщина не была, фамилию не сменила. Или была, но не меняла. С полминуты тетушка меня сканировала взглядом, оценивала. Наконец сказала:

— Думала, у Юры, кхм, другие друзья. Что у вас общего?

— Он мой одноклассник. Поначалу мы с ним воевали, дрались, потом помирились, — честно ответил я, направляясь за ней. – Жалко мне его. Расскажите, как он?

Про Юркино письмо, полное отчаянья, я говорить не стал. Алла Витальевна молчала, обдумывала ответ. Наконец выдала:

— Плохо. Устроила его в новую школу, приличную, он там сразу же подрался, его поймали в курилке, а на следующий день – с пакетом на голове! Понятное дело, в классе ему объявили бойкот, и он отказался ходить в школу, говорил, что там одни… как же их… слово забыла.

— Чушпаны? – уточнил я.

— Точно. Я с ним и так, и эдак, и по-доброму, и – угрозами. Ничего не помогает. Раз сбежал, я заплатила милиции, чтобы его нашли, Юру вернули, и он снова сбежал. Опять вернули с пакетом на голове. Хорошо, из дома ничего не тащит. Думала, если вырвать его из тлетворной среды, он выправится, но нет. Видимо, мне придется признать свое поражение и умыть руки.

— Сейчас он где? – спросил я. — Хочу с ним поговорить, вдруг поможет?

— В психиатрической лечебнице. Главврач сказал, что Юру надо выключить с помощью транквилизаторов, а потом включить, это может пробудить его разум. Он на таблетках, по большей части спит.

Вопреки ожиданиям, тетушка повела меня не домой, а в кафе, старое, советского образца, купила мороженое мне и себе. Взрослый во мне захотел оплатить общий счет, но быстро утих.

— Можете устроить нам с Юрой встречу? – спросил я, ковыряя мороженое, политое клюквенным вареньем.

— Не знаю, что делать, — вздохнула Анна Витальевна, покачивая ложку, зажатую между длинными тонкими пальцами. – Похоже, я переоценила свои силы. Думала, мальчик увидит нормальную жизнь, одумается. Он совершенно неуправляемый!

— Так что насчет встречи? – не унимался я.

— А толку? – погрустнела она. – Юра неуправляемый, он не станет тебя слушать.

— Если есть маленький шанс, что он услышит, почему бы им не воспользоваться? Только и вам придется поработать, помогать ему меняться, если вы, конечно, еще согласны.

Женщина упрямо вскинула голову.

— Конечно я согласна.

— Вы работали на начальствующей должности? – предположил я, она кивнула. – Да, в Норильске.

— Это чувствуется. Понимаете, Юра никогда никому не подчинялся, родителям было на него наплевать, учителей он ни во что не ставил, и вдруг – куча ограничений. Вот он и почувствовал себя так, словно его посадили в тюрьму, а теперь еще больница… дурдом. С ним надо мягко и постепенно, не только кнутом, но и пряником.

— Да я и так! – возмутилась Алла Витальевна. – Что ты думаешь, я его сразу на цепь посадила?! Велосипед пообещала, видик и так есть, что еще? Приставку? Да пожалуйста! Но он будто невменяемый!

— Сперва мне нужно с ним поговорить, узнать, чего бы ему хотелось и чего не хватало. Может, тогда вам будет проще найти контакт. Хотя теперь, после больницы… не знаю. Но попытаться стоит.

Воцарилось молчание. Я размазал варенье по подтаявшему мороженому, отправил ложку в рот и зажмурился от удовольствия. Мороженое с клюквой – это божественно!

— Я побеседую с врачом, договорюсь о вашей встрече, — наконец сказала она. – С ним психиатр работает, и психолог. А что ты ему скажешь?

Доев мороженое, я ответил:

— Не знаю. Сперва надо Юрку выслушать, а потом попытаться переубедить, уж я слова найду. На меня-то он будет смотреть как на друга, а не как на… того, кто держит его в неволе.

Алла Витальевна глянула на меня с сомнением. Пока она не передумала, не решила, что попусту потратит время на самоуверенного сопляка, я продолжил:

— Позвоните мне, пожалуйста, когда что-то решится. – Я написал на салфетке шариковой ручкой номер деда. – Ваш телефон у меня есть.

Сомнения Аллы Витальевны читались на лице. А ведь она не во мне сомневается! Она не уверена, нужна ли ей головная боль в виде Юрки Чумакова, которого не просто так прозвали Чумой. Собралась, понимаешь, осчастливить мальчика, а он на голову гадит. Так пока он не усыновлен, можно просто сдать его в детдом и забыть, как страшный сон. Да, она не заменит нормальную мать, но ведь женщина честно старается! С ней у Юрки есть шанс влиться в общество на равных, а без нее ему точно конец. Потому я попытался замотивировать разочарованную тетушку:

— Очень хотелось бы, чтобы Юрка стал человеком, он ведь не конченый, просто невоспитанный и учиться ленится, хотя голова у него работает хорошо. У нас в классе есть девочка Люба и мальчик Саша, так те двое предложения запомнить не могут, а Юрка – может, и учиться сможет. Дайте ему шанс! И мне. Нам.

Повертев в руках салфетку, Алла Витальевна сунула ее в сумку, сказав:

— Позвоню завтра. Ты же будешь дома?

— После пяти, – сориентировал ее я. – Огромное вам спасибо! Представляю, как вам с Юрой тяжело, у вас ведь нет опыта с детьми, тем более – с трудными подростками. Я сделаю все, что от меня зависит.

— Тебе спасибо, – невесело улыбнулась она. – Правда тут вкусное мороженое?

— Божественное! – улыбнулся я. – Лучшее в Москве! Когда с клюквой – это просто сказка.

— Вот и мне нравится, – совсем по-человечески, а не по-начальничьи улыбнулась она.

Еще раз поблагодарив ее, я побежал на метро. Было начало восьмого, но уже начали сгущаться сумерки.

Ясенево – предпоследняя станция оранжевой ветки, и мне снова досталось место, да в самом конце вагона, вонять гнилью было особо некому. Если меня так будет накрывать, то я рискую сдохнуть в метро, в толпе – в любом людном месте. Или меня не всегда будет так накрывать, а время от времени?

Клонило в сон, но я боролся с усталостью, чтобы не пропустить станцию. Нужно было переговорить с Канальей, уточнить, что из списка запчастей первоочередное, а что может подождать – дед-то деньги депутатам скормил, а мои доедут дня через три, не раньше: им же еще вернуться надо.

По полупустому вагону прошел продавец газет с очередной сенсацией: в окрестностях Чернобыля поймали мутанта, всего поросшего шерстью! А еще там часто замечают НЛО.

Офигеть, как интересно! И ведь много людей верят в эту чушь!

Потом прошел продавец всякой китайской мути: ручек с исчезающей с листа пастой, фонариков. Потом, подволакивая ногу, прошлось существо неопределенного пола – «помогите на лечение, мама умерла, отчим из дома выгнал, нога сохнет, вот список моих диагнозов».

В переходе на кольцевую ютились нищие, два братка пытались выгнать плешивого мужика со скрипочкой, проходящие мимо менты старательно этого не замечали.

Влажный теплый ветер – дыхание бегущих электричек – гладил по волосам, забирался под одежду, сотни объявлений шевелили лапками отрывных телефонных номеров.

Позвонить Каналье – и спать! Спать без задних ног и не думать, что кто-то утопился по моей вине, а кого-то я спасти не успел.

На поверхности уже была ночь. Здесь, на востоке Москвы, прошел дождь, впечатав в землю газетные обрывки и картон, что оставили после себя торговцы. В лужах плавали палые листья и окурки.

Я застегнул дедову куртку с закатанными рукавами, зевнул и поплелся к деду домой, мечтая о теплой постели и бутерброде с колбасой.

Дождь разогнал людей по квартирам. Из открытых форточек доносились голоса, тянулись запахи стряпни, драконя мой пустой желудок, рот грозил порваться от зевоты.

Я плелся и плелся, ловил отблески телевизоров на занавесках, обходил лужи. Один раз залип у окна, услышав знакомое:

— Почему он не стал убивать нас?

— Он пришел за телом, он убивает нас по одному. Как охотник.

Переводчик говорил в нос, и кто что сказал, оставалось только догадываться, но я отлично помнил, откуда это: из «Хищника». Аж завидно стало, что кто-то смотрел его без меня, и сейчас начнется самое интересное.

Заиграла зловещая музыка. И тут я ощутил на себе чей-то пристальный взгляд, аж плечи инстинктивно дернулись.

Я обернулся, и черный силуэт метнулся в тень. Или показалось, как когда во время усталости мнимые кошки начинают перебегать дорогу? И фильм добавит паранойи…

На всякий случай я ускорил шаг, еще раз огляделся. Все-таки стоило упасть на хвост какой-нибудь тетеньке, донести ей сумки.

Ночами ходить по незнакомым районам – риск. К тому же тут орудует банда гопников, которые подкараулили деда в подъезде. Позарятся ли они на меня? Я в этой куртке не по размеру смотрюсь, как бомж. Для уверенности я сжал нож в кармане и ускорил шаг, дошагал до одинокого трескучего фонаря, и из темноты тут мне наперерез вышли двое парней с арматурой в руках.

Лет пятнадцать-шестнадцать, крепкие, на вид вполне благополучные, со стрижками а-ля «Депеш Мод». Я сдал назад, обернулся. Отрезая пути отступления, бежали еще двое.

До дедова дома осталось всего ничего, вот обидно-то! И никого поблизости.

— Ты кто такой и что здесь вынюхиваешь? – спросил темноволосый парень, на вид русский, но с узкими азиатскими глазами.

— У меня ничего нет, — ответил я, поворачиваясь полубоком, чтобы не оставлять за спиной тех двоих.

Пальцы сжали нож еще сильнее. Напугает ли он парней с арматурой? Очень и очень вряд ли.