Вперед в прошлое 5

Глава 1. День скорби

Существует ли всемирный день скорби? Наверняка — да, ведь каждый день чему-нибудь посвящен. День влюбленных и день котов, день защиты детей и день размышлений. Так вот, если по справедливости, то день всемирной скорби – тридцать первое августа. Миллионы, если не миллиарды детей, их родителей и учителей на протяжении столетий скорбели, скорбят и будут скорбеть в этот печальный день.

К ним с унылой готовностью присоединятся хиппи северных широт, любители тепла, летопоклонники, узники детсадов и воспитатели, сотрудники педиатрических отделений, студенты и преподаватели.

Сколько себя помнил: годиков с трех и до сорока шести лет, мне хотелось взять в этот день отгул, уйти на природу, лечь и замереть, чтобы ловить скользящие солнечные лучи, провожать взглядом первые яркие листья, срывающиеся с веток, паутинки и птиц, сбивающихся в стаи, и упиваться этой пронзительной грустью.

Даже если день выдается жарким, как вчерашний, который мы провели на море, почему-то поступь приближающейся осени все равно слышна. И вода уже другого цвета, и ветер дует тревожно, и пляж опустел…

У меня осталась память взрослого, можно сказать, школьную программу я отработал, и учиться вместе со всеми мне необязательно, есть и более важные и полезные дела. Но хотя бы две недели придется походить, потому что слияние с отмороженным классом принесет нам немало проблем, и нужно сразу поставить новеньких на место.

В общем, расквитавшись с делами и заработав свою первую тысячу долларов, я позволил себе расслабиться, и весь день мы провели, что говорится, клубным составом, отчаянно пытаясь веселиться, но получалось все равно натужно.

В итоге Ян залез на выглядывающий из воды камень и завыл своим страшным фирменным воем. Два дня он был вне себя от счастья, потому что Каретниковы официально взяли его в семью и определили в класс Бориса, но всемирная печаль и его поразила: новая школа, новый коллектив, который непонятно как его встретит. Сейчас все так хорошо, вокруг друзья – и опять погружаться в агрессивную среду. Причем во всех смыслах: первое сентября, то есть завтра, – среда.

Борис подплыл к нему и тоже завыл. Не так дико, но уж как мог. Задумка понравилась остальным, не прошло и пяти минут, как мы облепили камень и выли, запрокинув головы, а Наташка изображала плакальщицу, шлепала по воде ладонями и голосила:

— Август, родной, на кого ты нас поки-идаешь! О, горе, горе нам! – Шлеп-шлеп. – Ты был так добр, так щедр! – Шлеп-шлеп – всеобщее подвывание. – Мы без тебя умрем. С тоски! А-а-а!

Она взревела раненой монстрицей. Борис захохотал и плюхнулся в воду, потом с диким гоготом нырнул Каюк, и все мы плавали, плескались, сотрясая округу хохотом.

Только Алиса сидела на берегу, поджав ноги, и кидала в воду камешки. Димон Минаев попытался ее расшевелить, но она на него рыкнула так убедительно, что все оставили попытки.

Взрослый я выпил бы немного вискаря, и это желание передалось мне нынешнему, чего я делать, конечно же, не буду.

Замерзнув, мы сбились в кучку, постучали зубами, и Илья предложил:

— Ну че, расходимся? Солнце село.

«Темнеет так рано, темно уже в восемь», — всплыли в памяти слова песни Иванова.

— Надо бы, — сказал я.

Но вставать с теплых камней никто не спешил, всем хотелось впитать последние мгновения лета. Так и просидели, пока плавки не высохли. Силу духа проявил Илья, встал рывком и молча начал переодеваться, обернувшись полотенцем. Все сделали так же.

Каюк был предельно собран и задумчив. Я подговорил бабушку, и она пообещала проспонсировать мопед, если он закончит четверть без троек. К слову, Каналья уже понемногу начал тот мокик собирать, видя, как Юрка загорелся идеей.

Придется ему помогать, это и мне выгодно: так меньше будет нагрузка на мой мопед, на котором все хотят покататься.

Только Алиса осталась сидеть, словно была не с нами, и ее глаза нездорово блестели. Я сел рядом и сказал:

— Это из-за той статьи в газете? – девушка кивнула, сморщила нос и прошипела:

— Меня дразнят шлюхой. Теперь вообще прохода не дадут.

—Хорошо, что это случилось летом, все уже забыли.

— Хрен там забыли! – вскинулась она. – Даже мелочь задалбывает.

— Ты не одна, — сказал я. – Говори мне, если кто-то будет дорываться, мы ведь банда!

Всхлипнув, она меня обняла, прижалась. Ощущение было, не как когда девушка обнимает, а если замерзший котенок лезет на руки в поисках защиты и тепла.

— Ты только скажи, — проговорил подошедший Минаев и сжал кулак. – Мы их вот так!

Чабанов выписал «двойку» невидимому противнику, затем – боковой и апперкот, завершив мидл киком.

— Вот как мы их! Да ты и сама можешь!

— Могу, — кивнула она, отстранилась, покраснела, устыдившись своего порыва.

Я протянул ей руку, помогая встать. За месяц она немного отъелась, загорела и больше не напоминала больную чахоткой. Даже вроде вытянулась немного.

Принято считать, что дети растут в основном летом. Из нас всех здорово вытянулась только Гаечка. Просто одноклассников мы не видим три месяца. Точно так же казалось бы, что они подросли, если бы эти три месяца разлуки выпали на зиму.

— И правда – только скажи! – Гаечка ударила кулаком о ладонь.

— Поддерживаю, — кивнула Наташка.

— Спасибо, — кивнула чуть повеселевшая Алиса и пожаловалась: — Мать ваще сдурела. Целует по утрам, завтрак готовит – иногда кажется, жопа слипнется. Старается. А я не могу ее простить.

Мы направились к трассе.

— Ненавидишь ее? – спросила Наташка. – Я предка ненавижу, но он заслужил.

— Презираю, — прошипел Алиса. – Она такая дура! Раньше думала, так кажется из-за злости. Но смотрю – и правд дура! У нее мозги куриные.

Это хорошо, что Алла поддалась моему внушению. Когда-нибудь Алиса научится ее если не любить – жалеть.

— Наша маман тоже интеллектом не блещет, — пожаловалась Наташка, и я ее ущипнул, поймал возмущенный взгляд и покачал головой.

— А я обожаю маму, — припечатала Гаечка. – Да, она не профессор и высшего образования у нее нет, но она нас любит.

— Да, тетя Лена классная, — кивнула Алиса, вздохнув.

— И я уважаю предков, — прогудел Чабанов и выдал мудрость: — Вообще не любить предков — это нормально. Какой предок, так к нему и относятся.

Каюк воздел перст:

— Вот! А мне пофиг. Мелкий был – любил. Ща ваще пофиг. Что нет их… Они ж как животные.

— А мои подбухивают, — пожаловался Минаев.

— П***ят тебя? – с сочувствием спросил Каюк, хлопнул себя по губам. – Пардон!

Димон мотнул головой.

— Не, они добрые и даже не дерутся и не ссорятся. Но валяются. Батя недавно не дошел, упал под забором. А мне стыдно. – Он покраснел. – Но я их все равно люблю.

Рамилька, которому неделю как сняли гипс, слушал выпучив глаза. Для мусульманского мальчика не любить родителей было дико. Ну бьют, так это нормально! Но у него хватало благоразумия не спорить.

Илья молчал. У него была идеальная семья, и мы все ему завидовали, теперь и Яну завидовали, правда, фамилия у него осталась прежней – Соловьев. Каретниковы пока просто оформили опекунство. Я остановился и сказал:

— Народ, короче, так. У нас всех э-э-э… Скажем так, сложности в общении с одноклассниками. Мы вшестером: я, Илья, Димоны, Рамиль и Саша – банда, нам проще держаться вместе. Юра и Алиса, помогайте друг другу, и, если вдруг кто наедет – говорите нам. Борис и Ян – то же самое.

При упоминании школы Ян вытягивался и замирал – готовился к тому, что его начнут дразнить из-за ожога, а у Бори кулаки сжимались, он был омегой класса, его все дергали.

Только дерзкая Наташка пользовалась в классе авторитетом.

— Как же я хочу скорее отмотать срок, — пожаловалась она и добавила мечтательно: — Поеду учиться в Москву! Там весело! Вон, Пашке помогать буду торговать. Фирму организуем. Через год уже мне восемнадцать! Круто будет иметь свою фирму.

Память взрослого воспроизвела разговоры тех, кто занимался бизнесом в девяностые: тот же Виталя, который потом переключился на бартер, сам собирал печати липовых фирм, в начале девяностых всем было плевать, а позже он перестал наглеть и стал делать все по уму. Тогда мало кто понимал, что такое «фирма», это было скорее статусное явление. Как иномарка и голда.

— Организуем, но позже, — пообещал я, подумал немного и добавил: — А нафига тебе фирма, ели ты собралась стать актрисой? Это же круче.

Наташка высказала нехарактерную для нее благоразумную мысль:

— Великой я вряд ли стану. А не великие интересны, пока есть внешность, то есть лет до тридцати. А потом надо чем-то другим зарабатывать.

Все-таки с мозгами у нее все в порядке, вот только темперамент, врубая режим «люблю не могу», их частенько отключает.

— Короче, давайте завтра встретимся здесь. – Илья указал на огромную шелковицу на перекрестке, ту самую, которую вспоминал я-взрослый, едва попав сюда. – И все вместе пойдем в нашей форме.

Он имел в виду одинаковые белые рубашки, которые я привез из Москвы.

— Без пятнадцати девять? – уточнил Рамиль.

— Да, — кивнул я и сжал кулак, Илья сделал так же, и мы стукнули кулаком о кулак.

Потом то же я проделал со всеми членами клуба, включая девчонок. Одного круга нам показалось мало, и мы пошли по второму – лишь бы оттянуть момент прощания, когда каждый окажется наедине со своими страхами и проблемами, которые завтра встретят нас во плоти.

Наконец распрощавшись, мы разошлись. Пока брели домой, окончательно стемнело. Наташка всю дорогу ворчала, какая у нас конченая школа, нормальных парней нет, одни дебилы или мелюзга, девки – бычки, учителя – тупые.

Борька тоже ныл, ему было завидно, что Наташке остался год учебы, а ему еще мучиться и мучиться, и хорошо, хоть Ян появился, будет в классе с кем дружить.

Я слушал их, вспоминал себя прежнего, совмещал с собой новым и понимал, что мне здорово! Потому что я знаю, каково это – стать навсегда взрослым, проходить мимо школы, как мимо детского велосипеда, который стал навсегда мал. Да, я падал с него и сбивал колени, но зато как самозабвенно на нем гонялось! Можно и сейчас прокатиться, но это уже не твой размер – примерно, как приехать на вечер встречи выпускников и понять, что все ушло – и хорошее, и отвратительное. И хорошего было больше. Только ощущение, что вся жизнь впереди, перевешивает все плохое.

А теперь вот она, улучшенная версия меня, которая может сделать так, что и самому будет интересно учиться, и друзьям. В конце концов, в классе организация коллектива такая же, как в нашей группе, которая лишь ненамного меньше. Мотивировать, направить – и, возможно, одноклассники вырастут не запойными водилами и ППСниками, а… да пусть теми же водилами и ментами, но — полноценными людьми.

В конце концов, в нашем классе, кроме Синцова, нет конченых. А новеньких отморозков из класса «А» совместными усилиями можно поставить на место.

В нашем подъезде головокружительно пахло жареным мясом, у меня аж живот заурчал. Откликаясь, закурлыкали кишки Бори, он приложил руки к пупку.

— Стрельцовы жрут, — прокомментировала Наташка и шумно сглотнула слюну.

Мы поднялись на свой второй этаж, и аромат усилился. А когда я распахнул нашу коричневую дерматиновую дверь с наклейками Барби и ниндзя-черепах, где появились три новенькие с Рокстеди, Шреддером и Кренком, то меня чуть не снесло этим ароматом. Пахло у нас в квартире!

Из кухни выглянула мама, сделав виноватое лицо, и закрыла дверь, но я успел заметить сидящего на табурете отца. Пока решал, говорить Наташке, что он там, или нет, она скинула босоножки и протопала к себе, крикнув:

— Ма, ты набрала воды?

— Конечно, — отозвалась мама. – Еще не отключили, иди, прими душ, я проконтролирую, если давление упадет, и выключу колонку.

Наташка сразу же скользнула в ванную, зажурчала вода. Боря пошел переодеваться, а я направился в кухню и обнаружил три букета из хризантем.

— Привет, — сказал отец, — это вам, чтобы не с астрами позориться.

— Спасибо, — кивнул я, посмотрел на маму, на отца.

Оба выглядели спокойными. Вроде мама не плакала.

— Наташа еще злится? – спросил отец.

— Еще как. Но ты ж не пробовал извиниться. Вдруг сработает.

Наташка надолго не задержалась, уступила место в ванной Боре, шагнула в кухню, вытирая волосы, и оторопела, увидев отца. Напряглась, попятилась, сминая полотенце.

Он встал, шагнул навстречу.

— Ненавижу, — прошипела она. – Садист!

— Наташа, — отчеканил он, — я… в общем… пересмотрел… многое. Я был неправ. Извини меня, пожалуйста.

Сестра оторопела от неожиданности, растерянно захлопала ресницами и выронила полотенце.

— Мне бы не хотелось быть твоим врагом. – Он взял сверток, лежащий на краю стола, и протянул ей. – Это тебе к школе.

Мама замерла, я тоже замер, не зная, чего ожидать от сестры. Думал, она психанет и хлопнет дверью, бросив какую-нибудь колкость, типа, целуй в зад свою Лику. Но сегодня гормональный шторм поутих, и она снова повела себя благоразумно. Даже более чем благоразумно. Подняла полотенце и сказала:

— Ладно, допустим, мы решили, что ты повел себя как вертухай и распустил руки. Да?

— Да, — прогудел он, набычившись. – Мне жаль. Вспылил.

— Отлично. Я готова простить тебя, но. – Она взяла паузу, ее глаза лукаво блеснули, — но только если ты помиришься с дедом. Он очень тебя любит и страдает. Ради него я готова забыть обиду.

Отец отвесил челюсть, я тоже. Мама никак не отреагировала. Сестра торжествующе улыбнулась и гордо удалилась в свою комнату, так и не взяв подарок. Уела! Видимо, отец был готов, что она ему нахамит, и ожидал худшего, потому не стал злиться. Он определенно делал успехи.

— Что ты об этом думаешь? – спросил я отца.

Он потряс головой и промолчал. Только сейчас я заметил на столе пюре и отбивные.

— Давайте ужинать! – предложила мама, чтобы разрядить напряжение, и принялась раскладывать еду по тарелкам.

Как в старые недобрые времена, только атмосфера в доме стала куда более приятной. Наташка присоединилась к трапезе, только сидела отдельно, потому что впятером мы не помещались за столом – даже он намекал, что кто-то тут лишний.

Забыв, что отец не одобряет его хобби, Борис показывал ему свои работы, отец кивал и через силу хвалил. Мама рассказала о том, что мы тренируемся в подвале, выразила восторг, что работаем и себя обеспечиваем, лишнего не сболтнула, да и не знала она о моих заработках.

Отец молча кивал, а мне было непривычно слышать похвалу из уст матери, раньше она вторила отцу, что мы не такие, как хотелось бы, и недостаточно хороши.

Просто наша мама – тот человек, которому проще взять общественное мнение и выдать за свое, чем сформировать собственное. Отец говорил, что мы плохие, весь мир замыкался на него, и она транслировала его точку зрения. Сейчас все нас хвалят, и она – тоже. Качество жизни таких людей на сто процентов зависит от окружения, сами они не способны о себе позаботиться.

Напряженный семейный ужин вскоре стал расслабленным. Все убедились, что отец пришел с миром, не навсегда, и быковать не собирается. Так глядишь и сам поверит, что мы у него не самые худшие.

Пошли свежие анекдоты про ментов и новых русских — их рассказывал отец. Говорил, что здоровье восстанавливается, и в сентябре его отправляют в санаторий на реабилитацию. За освобождение девочек ему грозило как минимум увольнение, как максимум срок, но героев судить не принято. Его не наказали, но и не наградили.

Для приличия он поинтересовался судьбой Алисы, рассказал, что к нему приезжали журналисты из Москвы. Я не стал говорить почему.

Откланялся он в десять вечера, а мы проверили сумки и сразу же улеглись спать – спасибо маме, что собрала нас в школу, нагладила одежду и развесила по спинкам стульев.

«Как на войну собрала», — подумалось мне.

— Опять то же самое, — пожаловался укладывающийся в кровать Боря. — Девять месяцев терпеть.

— И в мае родить, — сострил я, сообразил, что брат не понял шутку и объяснил: — Беременными ходят девять месяцев. Не трусь, братец! Как показала практика, если дашь в бубен нескольким обидчикам, они отстанут. А если толпой навалятся, так нас тоже целая толпа, но мы старше и сильнее. Понял?

— Понял. Я готов.

Голос его был полон решимости.

Глава 2. Слияние

Тарахтение круглого будильника, танцующего ламбаду на трех стальных ножках, прозвучало голосом из ужасного вчера, и под него произошел выплеск гормонов, спровоцировавших тягостно-тоскливое настроение.

Будильник следует сменить, а то на этот уже условный рефлекс выработался, как у собаки Павлова. Потянувшись, я побежал в душ, охладился, потому что пекло стояло августовское, и уселся за стол в спортивках и с голым торсом. Из спальни, зевая, выползла встрепанная красноглазая Наташка. Удивительно, но даже в таком виде она была прехорошенькой.

Потом вышла мама и выставила на стол творожную запеканку с изюмом, от вида которой кишки скрутило голодным спазмом. На два голоса мы поблагодарили маму, я сварил ей и Наташке кофе, выпил его первым, проглотив запеканку, и встал перед зеркалом, уступив зевающему Борису свое место за столом.

На меня смотрел спортивно-подтянутый парень, широкоплечий и пропорционально сложенный для четырнадцати лет.

Мой прежний образ вспоминался с трудом, с той поры я подрос, сбросил пять с половиной кэгэ и нарастил мышцы. Пухлые щеки ввалились, и оказалось, что лицо у меня не круглое, а вытянутое, и я похож на деда Николая, у меня, как и у мамы, выраженный носогубный треугольник и тонкий нос, хотя мастью я в отца. За лето отросшие волосы я чуть срезал, их на голове было чуть больше, чем носили все, из-за густоты они стояли торчком, как у Элвиса. Из взгляда ушли затравленность и обреченность.

В общем, у тех, с кем мы давно не виделись, был нехилый шанс меня не узнать. Даже интересно, как они отреагируют на такого меня?

Я надел белую нашу клубную рубашку, джинсы. Память взрослого вопила, что носить в школу пакет – вовсе не круто, круто иметь рюкзак, но эпоха диктовала свои правила, и я, помимо рюкзака, взял два пакета для книг на учебный год. Часть мы взяли после экзаменов в июне, часть выдадут только сейчас.

Перед зеркалом встала Наташка, украдкой накрасила ресницы, подвела губы и крикнула:

— Братаны, вы скоро? Боря?

Из спальни выскочил Боря в такой же рубашке, как у нас, заправлена в брюки она была лишь частично. Мама возмутилась:

— Борис, на кого ты похож?! А ну иди сюда, заправлю. И кеды зашнуруй…

— Пусть будет навыпуск, — сказал я, — а то, как додик.

Мы с Наташкой переглянулись. Сестренка у меня ну просто красавица, прям хоть сейчас в Голливуд! Знаю, она мечтала быть манекенщицей, но ростом не удалась.

Выйдя из дома, мы остановились у подъезда, поджидая Бориса. Чтобы добраться до места встречи, у нас оставалось десять минут – ровно столько идти туда неспешным шагом, чтобы не взмокнуть.

Вместе с Борисом выбежала мама с нашими тремя букетами, раздала их, причитая:

— Чуть главное не забыли, что же вы так!

Мне-прежнему хотелось приехать на линейку на мопеде – и пусть все лопнут от зависти! А еще хотелось подарить класснухе настоящий кофе, который стоит, как ее зарплата, но я понимал, что это говорит во мне обезьяна, которая рада тыкать дули моим обидчикам и раздавать им затрещины, упиваясь тем, что у них не хватит духа ответить.

Опыт взрослого подсказывал, что с людьми правильнее дружить и пытаться найти общий язык, а воевать только с совсем отбитыми. Так что, в отличие от Бориса, готового уничтожить мир, я был настроен мирно.

К школе со всех сторон стекались пестрые ручейки детей с цветами, первоклашек вели родители, банты на головках девочек покачивались, как хризантемы.

Старшеклассники были одеты строго белый верх и черный низ, подростки, как обычно, бунтовали, вырядившись, как бомжи или попугаи.

В условленном месте уже топтались Димоны, Алиса, Рамиль и Гаечка, которая не удержалась и напялила черные штаны с молниями и ботинки, хоть в них и было жарко.

— Илюха идет с мелким! – крикнул Рам, указав в направлении его дома.

Илья нам помахал, Ян подбежал, сжал кулак и со всеми им стукнулся по очереди.

Покачивая гармошкой, проехал «Икарус», рассыпавшийся кучкой школьников, от которой отделился Юрка и бросился к нам. Его, наверное, тоже не узнают одноклассники. Это уже не ушастый заморыш с вечно разинутым ртом, а нормальный мальчишка.

Почему-то подумалось о толстяке Тимофее, который здорово похудел, когда тренировался с нами. Хотелось думать, что и у него все будет хорошо.

— Ну что, идем? – спросил Рамиль, глянув на электронные часы. – Десять минут осталось.

И, обернувшись, с тоской посмотрел на школу, откуда доносился гомон и лилась песня «Учат в школе».

— Выживать и морды бить, пыхать клей, бухать, курить, — фальшиво пропела Гайка, — учат в школе, учат в школе, учат в школе.

— Это точно, — мрачно сказала Алиса и глянула на Юрку. – Да, одноклассничек?

Мы всей толпой двинулись к школе, утопающей в зелени. Вскоре стал виден школьный двор, где проходила линейка и строились ученики. Туда-сюда носился наскипидаренный директор, в простонародье дрэк или Лысый, орал на учителей, глядя на них снизу вверх, потому что был ниже всех.

Его истерические вопли перекрывали даже музыку.

— Грешники в аду, — проворчала Гаечка.

— Точняк! – Юрка показал «класс».

— Пора расходиться по классам, — вздохнул Борис и глянул на Яна. — После школы встречаемся там же, у шелковицы?

— Да, — подтвердил я.

Ян напрягся и оцепенел, как когда я вел его знакомиться с Ильей. Помня, что от людей не стоит ждать ничего хорошего, он морально готовился к войне.

— Я побежала к нашим! – сказала Наташка и упорхнула.

Одиннадцатый класс в школе был один, десятый тоже. Остальных по три, но два девятых, и нас ждали перемены, я смутно помнил, что не лучшие. Силами четверых отморозков из расформированного «А»-класса в нашем недружном коллективе установится террор. Из десятого они уйдут, и станет полегче.

Но это в той реальности им некому было дать отпор.

Борис еще раз тягостно вздохнул, и они с Яном поплелись к своему седьмому «Б», как на эшафот. Алиса и Каюк учились в восьмом «В».

Параллельный класс расформировали вместе с буквой, мы так и остались классом «Б», а второй – «В». Причем наш поток, если не считать отмороженных «а-шек», был одним из самых сильных.

Вшестером мы двинулись к своим, хотя таковыми их назвать не поворачивался язык. К Гаечке сразу же подошли Желткова, тихоня Аня Ниженко, с которой она сидела за одной партой, и склочная шумная Женя Заячковская. Их впечатлило, как Сашка изменилась. Гаечка напряглась и покраснела пятнами, косясь на нас. Она переросла подруг, но все равно была на полголовы ниже дылды Барановой, возвышающейся каланчой и над учениками, и над учителями. На фоне наших уже взрослых девчонок молодая и симпатичная классная определялась только по букету, состоящему в основном из астр.

— Гайчук! – покачала головой она. – Как ты вырядилась?

Гаечка покраснела еще больше, провела руками вдоль боков.

— Ну а что такого, Елена Ивановна! Белый верх, черный низ!

Назревал конфликт, но подошла Натка Попова, мелкая и круглая, в кофте навыпуск и белых обтягивающих штанах, и классная переключилась на нее:

— Наташа! Ну что за вид! Ну неужели обязательно сегодня выпендриваться?!

— У меня юбка порвалась, — парировала Попова.

— Жопа не влезла! – крикнул Памфилов, и Натка ринулась к нему, давать под зад.

Я вручил классной три хризантемы из семи имеющихся и сказал:

— А давайте Наташу и Сашу поставим во второй ряд, директор не заметит, что они не в форме, и орать не будет.

Она уставилась на меня растерянно, вскинула брови – как так, ко всему безразличный ученик проявил инициативу!

Парни тем временем принялись жать руки одноклассникам, на меня все косились странно, и попытки с кем бы то ни было заговорить заканчивались, словно мне за что-то объявили бойкот. Так было, пока я не протянул руку Дэну Памфилову, который вылупился на меня.

— Мартынов, ты, что ли?!

— И что? – не понял я.

— Это ты, что ли?!

Они и правда меня не узнали?! И классная тоже не узнала?

— В натуре он! – воскликнул Кабанов. – Ну ты, блин, Мартынов, даешь!

— Офиге-еть! – выдохнул Петька Райко и надул пузырь из жвачки. – Ты больше не жирный. Баранесса! Бэ-э-э! – Это он так Баранову позвал.

Голова Янки Барановой, возвышающейся над подругами, повернулась в нашу сторону.

— Чего тебе, болезный?

Райко указал на меня рукой.

— Посмотри на него! Нашего Мартынова подменили.

— Н-да, и над кем мы теперь будем прикалываться?

Только я собрался сказать, что – над акромегалитиками-переростками, как прозвенел звонок, и классы начали строиться. Я разделил свои семь хризантем на три, три и одну. Три уже вручил нашей нарядной моднице класснухе, одну – пробегающему мимо дрэку под смешки одноклассников и три рванул относить русичке Верочке, то есть Вере Ивановне, из всех учителей она нравилась мне больше всех.

А когда вернулся, пришлось протискиваться во второй ряд, классная, Елена Ивановна, меня узнала и таращилась, словно ей явился призрак.

Я огляделся. Новенькие, расформированный класс «А», держались вместе между нами и девятым «В», состоящим преимущественно из девчонок, и вели себя смирно. С ними толокся Синцов с сигаретой за ухом, в рубашке с закатанными рукавами и штанами на два размера больше. Был еще Чума, Юрка Чумаков – слегка азиатской наружности, загоревший пятнами, а оттого будто бы грязный, с огромным ртом и черными зубами врастопырку, черными от орехов руками. Еще один персонаж – Карась, братец той самой Карасихи. Тупой и задиристый, по интеллекту сравнимый с Желтковой. Фамилия у него Заворотнюк, но прозвище прилипло намертво, потому что они с сестрицей уж очень похожи на рыб: сплюснутые лица без бровей и ресниц, белесые глаза навыкат, вывернутые мясистые губы.

Два других новеньких отморозка решили, что нечего делать в школе первого сентября.

Учителя с огромными букетами встали возле своих классов, выстроившихся по росту в четыре ряда. Я попал в последний, потому что перерос Димонов, Кабанова и Заславского, и за спинами впереди стоящих не было видно, как дрэк выходит к аппаратуре, но я знал, что происходит именно это.

Закрыл глаза, растворяясь в ощущениях. Я вжился в память взрослого и свыкся с нею настолько, что память меня-маленького стала восприниматься более чужой и далекой. Это все было очень и очень давно и кануло в небытие. Первое сентября так меня расстраивало, что я толком не помнил ни одной линейки.

Грянул голос дрэка. Директор говорил о том, что лето прошло, и скоро Шуфутинов день, и нам надо поднапрячься, ведь кто-то навсегда расстанется со школой — аплодисменты одиннадцатому классу — а для кого-то звонок прозвучит впервые.

Стоящая у микрофона Ольга Юрьевна, которая отвечала за всякие мероприятия, открыла рот, но в колонках засвистело так, что все закрыли уши руками.

— Встречаем первый «А»! – торжественно произнесла она.

Я встал на цыпочки, глядя между Димонами. Одиннадцатиклассники провели мелкоту по почетному кругу, точнее квадрату.

— Первый «Б»!

И снова те же одиннадцатиклассники повели вторую порцию мелкоты, на всех старшеклассников не хватило, и помогали парни из десятого.

— Первый «В»!

И опять то же самое под аплодисменты. Самый высокий одиннадцатиклассник, Сергей Явкин, посадил на плечо малышку-первоклассницу, и она звонила в крупный колокольчик. На третьем круге устала, Явкин забрал у нее колокольчик и звонил сам.

Потом завучиха Роза Джураевна бодрым голосом, контрастирующим с опухшим несчастным лицом, толкнула речь, как много интересного нас ждет. Ага, беспощадная дружба! Головокружительные тумаки! Незабываемая борьба за выживание и молот знаний, вколачивающий гвозди науки в наши тупые черепушки.

Пара одиннадцатиклассников станцевала вальс. Потом шестые классы показали сценку «Похищение букваря» по мотивам «Утиных историй», и дрэк, вытирая лысину белым платком, велел всем расходиться по классам. Елена Ивановна вышла вперед и объявила:

— Девятый «Б»! Напоминаю, сейчас мы идем в наш кабинет биологии номер двадцать восемь, на второй этаж. Там обсудим подробности нашей дальнейшей жизни.

Мы двинулись в кабинет, разбившись по кучкам. Шестеро учеников из «А» держались обособленно, что парни, что девчонки. Наша кучка из шести человек была самой могучей, ну и к Гаечке прибилась Ниженко и Заячковская.

Со мной поравнялась классная и сделала комплимент:

— Паша, я тебя не узнала, извини. Удивил так удивил! – Она переметнулась к Гаечке и сказала ей, как она хорошо выглядит, вот только глаза так сильно подводить не стоит – не идет.

Елене Ивановне было двадцать пять. Как и моя Наташка, она мечтала стать манекенщицей, но ей не хватило сантиметра роста – туда брали от метра семидесяти пяти. Пропорционально сложенная, длинноногая, она носила юбки-карандаши выше колен и всегда – каблуки, а кожа у нее была снежно-белая, как у истинной аристократки.

Ко мне подскочила Заячковская и застрекотала:

— Пашка, ты прям красавчик! Реально другой человек! Это точно ты? Как ты смог?

— Хочешь похудеть спроси его как, — съязвил Райко, у Жени были круглые, будто надутые румяные щеки и пара-тройка лишних килограммов, то толстой ее можно было назвать с натяжкой, скорее пухленькой.

Она делала хохолок из волос, что вкупе с шумным поведением придавало ей сходство с сойкой.

— Говорю ж, мы вместе занимались. – Саша оттащила ее назад, к себе. – Смотри, какая бицуха стала!

Гаечка с гордостью напрягла руку и остановилась, а Женя, открыв рот, стала ее щупать.

— Ого!

— Как у воробья под коленкой, — съязвил Памфилов.

— Будешь у нас баба-бой, — ухмыльнулась Юлька Семеняк. – В рожу дашь?

— Ага, — с уверенностью ухмыльнулась Гаечка. – А надо?

Раньше мне думалось, что они так себя ведут и все время проверяют нас на прочность, потому что конченые. Теперь же память взрослого подсказала, что это неизбежно. Глупости, что дети – милые ангелочки. Дети и подростки, особенно невоспитанные, хуже контролируют внутреннего зверя и таким образом повинуются зову инстинктов – довольно грубо выстраивают социальную иерархию. Не можешь даль отпор? Добро пожаловать в омеги. Готов служить и принимать чужие правила? Значит, ты – гамма.

Я вертел головой, силясь разглядеть Бориса и Яна или Юрку с Алисой, но в толпе, хлынувшей ко входу, это было сложно. Хорошо хоть, мы все теперь будем учиться в первую смену, во вторую учились третьи, пятые и шестые классы.

Первый этаж полностью занимала начальная школа. На стене справа от входа обычно висело расписание уроков, его пока не составили; напротив располагался стенд, куда вывешивали стенгазеты, объявления, конкурсные работы и фотографии отличившихся. Этой чести дети всеми силами пытались избежать, чтобы не обзавестись усами, рогами, пятаком или членом под подбородком.

Наш кабинет находился на втором этаже, в правом крыле, напротив мужского туалета. Елена Ивановна открыла дверь, и одноклассники ломанулись внутрь, чтобы занять свои места раньше, чем это сделают новенькие.

Мы с Ильей сели на свою вторую парту непрестижного ряда у стены, где висела картинка со внутренностями собаки. Гаечка с Ниженко впереди, Димоны сзади, Рамиль позади них – вся наша банда в сборе.

«Ашки» вошли последними. Сейчас начнется большой передел сфер влияния. Нет, скорее начнется позже, когда в классе не будет учителя.

Девчонки «ашки», высокая стройная красавица Инна Подберезная и ее прямая противоположность Рая Лихолетова, громкая и наглая, как базарная торговка, невысокая, мощная, с грудью пятого размера, заняли первую парту престижного ряда. Круглолицая веснушчатая Ксюша Белинская уселась с Наткой Поповой.

Все наши парни будут любить Инну, вызывая ревность красавицы прошлых лет Семеняк и злость Барановой. Памфилов и Чума — явно, остальные — тайно. Потом Инна загуляет с новым русским, и он ее увезет, а всеобщая любовь обратится на скромняшку Оленьку из параллельного класса, с которым объединят наш.

Чума окинул класс таким взглядом, словно прикидывал, кого бы ограбить или прирезать, зыркнул на Елену Ивановну и занял парту за Рамилем, как раз под плакатом, где обезьяна эволюционирует в человека. К нему приплыл Карась, но Чума его шуганул на последнюю парту второго ряда, Карась не понимал, что он – кто-то вроде опущенного.

Елена Ивановна поздоровалась, раскладывая по столу цветы, которые не влезли в банки – мы встали, громыхая стульями. Мои хризантемы удостоились воды. Несчастные многочисленные астры пойдут в воду, когда учительница понесет домой красивые букеты. А таковых было несколько: розы Райко, почти свадебный букет грудастой Лихолетовой, родители которой торговали цветами и понимали, как сделать красиво, и хризантемы, включая мои.

— Итак, ребята, мы с вами знакомы, я веду биологию, зовут меня Елена Ивановна. Очень рада видеть вас снова. Как вы повзрослели и похорошели, многих и вовсе не узнать!

Она вполне искренне улыбнулась, парни посмотрели на меня, девчонки – на Гаечку.

— Видите, что у нас новенькие, — она по очереди их представила, — надеюсь, вы поладите. Некоторые не пришли…

— Я видел Фафаню! — гоготнул Чума, имея в виду нашу Фадееву, которая подрабатывала на дороге. — Отгадайте где?

На галерке засмеялись.

— Надеюсь, у них есть на то уважительная причина, — не замечая его реплику, продолжила классная. — Начнем с того, что для многих этот год будет последним в школе, и вы пойдете в техникумы. Нам предстоят выпускные экзамены, два обязательных, три на выбор. И если кто-то получит более двух неудов в году, можно сказать, что девятый класс вы не закончили.

Она пристально посмотрела на Желткову на первой парте, потом – на Карася и Заславского. Чуму она, похоже, побаивалась. Насколько помню, у Желтковой будет девять двоек и колов, у Карася семь, а Чума получил неаттестацию из-за прогулов.

— Пойдет Люба на говноляпа! – съязвил Памфилов, встретился с недобрым взглядом учительницы и смолк.

— Хорошо спрятался за Яниной спиной, — ухмыльнулась учительница. – Достойный поступок. Теперь поговорим о насущном. О форме.

По классу пронесся протяжный девичий вздох. Попова поднялась и сказала:

— Что делать, если у меня нет денег на колготки?! Вообще не приходить?

— Наташа, не утрируй. Светлый верх, темный низ, но не белые лосины, как у тебя!

— Это штаны, — огрызнулась Натка, присаживаясь. – Колготки только наденешь – и сразу стрелки от стульев!

— Мне все равно, хоть голыми ходите. Просто имейте в виду, что дежурные вас не впустят в школу.

Учительница посмотрела на наш ряд с любопытством и спросила:

— Вы специально оделись в одинаковые рубашки? Это что-то значит?

— Инкубатор! – брякнула Семеняк.

«Позже узнаете», — мысленно ответил я и сказал, вставая:

— Считайте совпадением.

Потом последовала лекция о ярком макияже, о цветных серьгах кольцами, которые нельзя носить. Затем – о дисциплине и посещаемости, что за прогулы вводится отработка, или последует отчисление. О том, что нам предстоит дежурить в школе по графику всем классом и в классе после шестого урока – то есть мыть пол и доску, потому что техничек не хватает.

Эксплуатация и унижение достоинства! Деток работать заставляют! Случись такое в современной школе, директора бы уже растерзали оскорбленные яжематери. Как все-таки здорово мне выпало учиться! Никакого ЕГЭ, где дети падают в обморок. Такое впечатление, что вопросы составлены так, чтобы запутать, а не проверить знания. Мои современники сдают нормальны честные экзамены.

— Теперь давайте поговорим о вас. Встаете, называете себя, говорите, чем вам запомнилось это лето.

Как там в будущем будут говорить? Рука-лицо? Учителю-экстраверту это весело и интересно, но для бедных учеников-интровертов подобные развлечения – пытка. И чем больше стараются помочь и расшевелить, тем сильнее издеваются.

— Кто начнет? – учительница оперлась бедром о стол и уставилась на свои наманикюренные ногти.

Встала Баранова и похвасталась:

— Два месяца я провела в Артеке! А потом со своей баскетбольной командой была на сборах в Сочи и Ленинграде. Кроме того, я много читала и открыла для себя детективы Хмелевской.

Поднялся Денис Панфилов:

— В июле был в лагере. А так… Играл в футбол, гулял. Ну, готовился к школе, читал, там, разное.

Грудастая Лихолетова вскинула руку, учительница кивнула.

— А мы взяли в аренду две теплицы! — с гордостью отчиталась Рая. — В одной посадим тюльпаны к восьмому марта, в другой — розы! Я сама вырастила десять черенков сорта Глория. Это будут мои розы. А еще мы завели щенков, двух русских черных терьеров, их называют собаками Сталина. Летом я много читала и работала в теплицах, мы купили видик и машину «Москвич» зеленого цвета, а еще пуховик розовый…

Из-за спины Барановой донеслось с одесским акцентом:

— Все! Все, шо нажил непосильным трудом, все погибло!

Класс покатился со смеху, учительница поджала губы, чтобы не засмеяться, а Лихолетова продолжила перечислять нажитое непосильным трудом.

— Три магнитофона, три кинокамеры заграничных… — глумился Памфилов.

После его издевательств желающих выступать не нашлось, и классная не придумала ничего умнее, кроме того, как поднимать всех по очереди и слушать, как они бэкают и мэкают, не желая делиться сокровенным.

Только Райко самодовольно ответил, что был в Польше, Италии и Турции, и отец купил «Мерседес» с коробкой автомат, а «Опель» отдал матери — дескать, смотрите, как надо жить, смерды!

— Ой, и где ж твой малиновый пиджак? – опять не сдержался Памфилов.

— Пиджак малиновый, одна штука, — парировал он. – Нет, три!

Выяснилось, что все купались, читали, работали на дачах – в общем, обычное лето бедных детей девяностых, которым до Турции, как до луны. Закончив пытать второй ряд, учительница назвала Чумакова, но тот и не подумал вставать.

— Я че, я как все. Ниче нового не скажу. Вот грабану Райко, тада похвастаюсь.

Я обернулся, поймал молящий взгляд Минаева, такого красного, что казалось, от него вот-вот пойдет пар, и решил сделать и предупреждение, и небольшую презентацию нашего клуба, не нарушая правил и ни слова не говоря о бойцовском клубе.

А заодно и посмотрю, как у меня стало с красноречием.

Глава 3. Раскол

Перед тем, как начать, я повернулся к классу и сказал:

— Я расскажу за всех нас, только говорить буду долго, можно?

— За всех – это за кого? – заинтересовалась Елена Ивановна. – Мне было бы интересно, что ты сделал, чтобы так измениться. Может, и другим пример будет.

— Рамиль, два Димы, Илья и Саша, — за них, — объяснил я.

Гаечка сомкнула ладони – спасибо, мол, спас от унижения. Учительница кивнула.

— Жги! – крикнул Памфилов.

— Представьте, что у вашего близкого человека диагностировали рак, — сказал я, и в классе воцарилась мертвенная тишина. – Представьте, что ваша подруга без вести пропала, когда по городу ходят слухи о маньяке, и никто не собирается ее искать. Денис, будешь острить?

Памфилов высунулся из-за Барановой и помотал головой.

— Спасибо, — кивнул я. – В начале июня маме поставили диагноз – рак. Нормальное лечение стоит много сотен долларов, а дома только тридцать тысяч. Рублей. Пришлось ехать в Москву, крутиться, торговать, зарабатывать.

— Че – заработал? – вытаращил зенки Карась. – Типа сам поехал?

— Прикинь, да, заработал. К счастью, там, в Москве, диагноз не подтвердился. Но когда я оттуда вернулся, выяснилось, что пропала девочка, с которой мы занимались единоборствами, и я начал ее искать. Чудом выследил человека, которого считали маньяком…

— Да ты сочиняешь, — прервала меня Баранова.

— Нет, — припечатал Илья, и его поддержала Заячковская:

— Это ж та история, когда простигосподи в Турцию хотели продать, и среди них – Алиса Микова! То-то я смотрю, ты с ней тусил.

— Похвально! – удивилась учительница.

— Да, именно эта история, — подтвердил я. — Алиса, к слову, не пострадала, и она не простигосподи. А я навел мен… милицию на преступников, из-за чего моего отца ранили, и он чуть не умер, а стрелявших так и не нашли. Вот так весело я провел лето. Не считая того, что с мая мы с ребятами практикуем армейский бой.

— Нас натаскивал тренер из Москвы! – придала вес моим словам Гаечка.

Я продолжил:

— Считайте, что Павла Мартынова, которого вы знали, убили бандиты, когда он следил за ними в заброшенном детском лагере. Вместо него буду я.

— Ментовский сучонок навел ментов, — прохрипел Чума с задней парты.

— Чумаков! – повысила голос учительница.

— Че сразу Чумаков! Меня Юрий зовут, между прочим. Юрий Юрьевич.

Класс замер. Учитель должен поставить на место смутьяна, но нашей классной едва исполнилось двадцать пять, она не лезет за словом в карман, но с отморозками остроумие не сработает, таких надо только гасить, а тут она бессильна. Ноздри Елены Ивановны затрепетали, Чума развалился на стуле, нагло скалясь – типа, давай, ничего ты мне не сделаешь.

— Вон из класса! – велела учительница.

— Права не имеете меня выгонять!

— А ты имеешь право так себя вести?

— Как?!

Теперь уже Памфилов не стерпел:

— Чума, заткнись, а?

Чума стал паясничать:

— А чего это тебе можно срывать урок и над всеми орать, а мне нельзя? Ты че, особенный? Хитросделанный?

Память взрослого любезно предоставила воспоминание, как эта сцена развернется: Чума продолжит глумиться. Елена Ивановна психанет и ринется его выгонять, он станет бегать по классу с обезьяньими воплями, ожидая, что она за ним погонится. Учительница соберет его вещи и выкинет за дверь.

Тогда происшествие казалось мне обычным: отморозок довел училку. Некоторых специально доводили, чтобы они смешно поорали, брызгая слюной.

Сейчас я поражался тому, что еще недавно не видел людей ни в учителях, ни в одноклассниках. Они были докучливыми функциями, существующими, чтобы портить мне жизнь. Я не задумывался о том, что будет чувствовать учительница, которая потеряла лицо перед классом. Для нее сегодняшний и без того сложный день будет окончательно испорчен, и некоторое время ее будет трясти перед тем, как она войдет в наш класс.

Это раньше она казалась мне вредной своенравной теткой, теперь, когда знаю, каково быть сорокашестилетним, я понимал, что она совсем еще девочка, которая пасует перед грубой силой.

Сколько ж мы гадостей сделали учителям! Как же они от нас натерпелись!

Я повернулся и спросил:

— Елена Ивановна, можно я вышвырну эту падаль из класса?

— Нет, — без энтузиазма ответила она, но ее глаза говорили: «Да, да, вышвырни! Избавь меня от этой мрази».

— Под мою ответственность, — сказал я и обратился к классу, указал на Чуму: — Вас это устраивает? Что пришел чужой и качает права в нашем классе? Обижает нашу классную? Так и будете обтекать, или кто-то мне поможет? Если мы все вместе его выпнем отсюда, то вроде как и виноватых нет.

Молча поднялась Гаечка и кровожадно сверкнула глазами. Затем – Илья. Димоны. Памфилов. Поколебавшись, встал Саня Кабанов, у которого летом застрелили отца. Подорвалась Желткова, которой от Чумы прилетало.

— Ты охренел? – рыкнул Чума. – Плесень подза…борная!

— Класс не хочет тебя видеть, — отчеканил я. – Давай, вали отсюда, пока ребра тебе не пересчитали.

— Да кто ты такой ваще? Да я тебя…

— После уроков. На трубах. – Поставил точку я. – Как мужик с мужиком, один на один. Считаю до трех. И раз. И два…

Сжав челюсти, Чума поплелся из класса, открыл дверь и сплюнул под ноги, рванув прочь, чтобы мордой в плевок не ткнули.

Елена Ивановна посмотрела с благодарностью и сказала с нажимом:

— Мартынов! Чтобы никаких «на трубах»!

Я и не думал усаживаться, снова обратился к классу на понятном большинству языке:

— Народ, их трое таких отбитых. Если сразу заткнемся, пойдем в опущенные или шныри. Быть шнырем при шнырях… ну, такое себе. Чума – он же шнырь! Так что давайте вместе выживать, что ли.

— Правильно! – поддержала меня Лихолетова. – С ними только так, я их знаю!

Новенькие, Подберезная и Белинская, которые раньше учились с Чумой, закивали. Карась тоже закивал.

Райко скривился и махнул ручкой:

— Что ты страху нагоняешь!

— Не нагоняет! – хлопнула по парте Желткова, от возмущения у нее в уголке рта надулся пузырь из слюны. – Они конченые! Совсем конченые!

— И учиться мешают, — поддержала ее Заячковская.

Я покосился на Райко. Вполне возможно, он побоится, что я пошатну под ним трон, и не станет мне помогать. Хорошо если гадить не будет. Ну, я не один, и то здорово.

— Мартынов? – обратилась ко мне учительница. – Никаких труб, слышал?!

Но глаза ее говорили: «Все равно ж не послушаешься».

Стратегия «мочи врага в сортире» казалась мне правильной. Отморозков надо загасить сразу, чтобы показать, кто в стае вожак, с ними договориться по-хорошему не получится… Правда, можно попробовать их закодировать, для них хуже все равно не будет, их путь короткий и – на тот свет.

— Слышал, — кивнул я, усаживаясь на место.

Вряд ли хилый Чума придет на дуэль, побоится огрести. Так что загасить его нужно в самое ближайшее время.

— Главное, чтобы понял.

Произошедшее и мой рассказ настроили одноклассников на доверительный лад, все поделились планами: кто пойдет в десятый, кто – в техникум. Желткова божилась и чуть ли не крестилась, что будет учиться, Карась поддакивал. Он – точно рыба, подчиненная коллективному разуму. Все прыгают со скалы, и он со всеми, все учатся, и он тоже.

Просидели мы так часа два, высказали пожелания, чего бы нам хотелось друг от друга и вообще, после чего открыли дневники и лишили их невинности расписанием уроков, а в голове крутились слова из песни про Шуфутинов день. Вспомнить бы, есть ли уже эта песня и можно ли ее петь, а то еще нарушится что-то в мироздании.

После вводного урока мы вшестером плюс Ниженко и Заячковская отправились в библиотеку за географией России и биологией, точнее анатомией – эти новые учебники только привезли. Естественно, в библиотеке была очередь, мы переглянулись и ушли, рассчитывая взять их позже, тем более завтра не будет ни одного, ни другого предмета.

Ожившая школа кипела и бурлила, туда-сюда носилась мелюзга. Мальчишки, сидя у стены, хлопали по фантикам от жвачек, девочки скакали в резиночки, сверкая трусами. Родители встречали первоклашек и уводили домой.

Устроив проводы отпуска, чуть позже по домам разойдутся учителя, и грустных женщин с цветами на улицах будет столько, словно умер Стас Михайлов. Или кого сейчас любят тетушки предпенсионного возраста?

— На трубы? – спросила Гаечка уже во дворе.

— Ты можешь не ходить, — сказал я. – Остальные – по желанию, Чума, скорее всего, приведет подписку, а двоих-троих мне не одолеть.

— Вот еще, — фыркнула Гайка и закатала воображаемые рукава. – Я в деле!

— А можно посмотреть? – спросила Женя Заячковская, голос у нее был визгливый, как у циркулярной пилы.

— Да ради бога, только не лезь, — предупредил ее Илья.

— И не ори, — сказал Рамиль.

Обернутые теплоизоляцией трубы тянулись за школой меж каштанами. В одном месте они делали П-образный изгиб, там имелась вытоптанная площадка, где пацаны решали разногласия кулаками, а секунданты, сочувствующие и просто зеваки сидели на трубах, словно на зрительских местах.

Проснулся страх. А что, если Чума приведет старших? На ум пришел двухметровый Алтанбаев, который вписывался за Зяму с Русей. Что мне с ним делать? Вспомнилось некстати: «Сможет ли сто человек без подручных средств отмудохать бегемота». Так же и Алтанбаев, слишком у нас весовые категории разные, а физподготовки у меня недостает.

От волнения сердце сорвалось в галоп и взмокла спина.

Стоп, Пашка! Ты выследил и наказал работорговцев. Поставил на место отца. Ты стрелял в живых людей и видел смерть... Ну ладно, не ты, а твой взрослый вариант. Что тебе какие-то гопники? Но утешения слабо помогали, ведь то был другой я, бесстрашный, прошедший через смерть, а я не такой.

Пока не такой.

Мы обогнули школу и направились к месту, где я забил стрелку, но там никого не оказалось. О, какое я испытал облегчение! Воспарить захотелось.

— Что делаем? – прогудел Чабанов, поднял шипастый, похожий на ежа, плод каштана, разломил, доставая коричневый кругляш и запулил его вдаль.

Рамиль сразу же сделал так же, стараясь кинуть каштан дальше Димона.

— Свидетельствую, что Чума зассал, — вынесла вердикт Заячковская. – И чего его все боятся?

— Потому что он на голову отбитый, — объяснил я, запрыгнул на трубу и свесил ноги. – Ждем десять минут.

— Да не придет он. – Привалился к трубе Илья, помахал Райко и Кабанову, заглянувшим проверить, что там на трубах и будут ли показывать шоу.

— Чума ссыкло! – заголосила Женя.

Наши мажоры заозирались, и Кабанов истерично замахал руками – валите, мол. Донесся зычный голос дрэка:

— Шо вы мне устроили в первый день?

— Лысый! Шухер! – Гайка рванула прочь, через поваленную секцию забора к виноградникам, мы все – за ней.

Конечно, мы имели право сидеть там просто так, но раз сюда шел дрэк, значит, ему рассказала Елена Ивановна, не заинтересованная в том, чтобы ее ученики друг друга поубивали. Мы были уже далеко, когда появился директор и возвышающаяся над ним Елена Ивановна. Мажоры стояли, разводя руками, а мы быстренько сместились за забор и, пригибаясь, побежали прочь, ощущая себя разведотрядом на задании.

Понятное дело, никто за нами не погнался.

Вышли мы возле дома Ильи, обогнули его и вернулись к шелковице, где Каюк пинал откуда-то взявшийся мяч, выпендриваясь перед Алисой, сидящей на бордюре и былинкой гоняющей муравьев. Боря и Ян стояли рядом. Наташки, ясное дело, не было: ей стыдно с мелюзгой водиться, а вот младшим – почетно. Когда старшие к тебе снисходят, это очень круто. А если они еще и не подтрунивают, то вдвойне респект.

Я ускорился, подбежал к ним первым и спросил:

— Ну что, как вас встретили?

Боря вскинул голову и, сияя подбитым глазом, с гордостью развернул дневник, где было написано, что он подрался и разбил нос Карташову, потому родителям надлежит явиться в школу. Ян рассказал:

— Этот хрен его – ногой под зад! А Боря как развернулся, и в нос его – бум! Тут второй подбегает, и Боре – в глаз, этого уже я схватил, как ты учил, и давай душить. Но училка разняла.

— Что, прям сходу – бум? – не поверил я.

Боря пожал плечами.

— Я сказал, чтобы он извинился, он не стал…

— Кровищи было – уф-ф! – кровожадно отчитался Ян и вдруг изменился лицом, указал пальцем на дорогу: — Вон он! Картофан! А ну иди сюда, урод!

Карташов, прикладывающий марлю к лицу, остановился, посмотрел на нас.

— Только попробуй еще раз! – крикнул Борис, и пацан ускорился. – Трус!

Я похлопал брата по спине.

— Молодец! Не ожидал.

— А меня никто не дразнил, — похвастался Ян. – Думал, хуже будет.

— Понаглее держись, и не полезут, — посоветовал Илья. – А если полезут, предупреди – и в нос, как Боря. Ты теперь не один. Вы есть друг у друга, теперь вам надо обзавестись союзниками. Если есть кто толковый, зови в клан. Рассмотрим кандидатуру, проголосуем.

— Подумаю, — кивнул Борис.

Илья спросил:

— Юра, Алиса, что у вас?

— Юрка, тебя узнали? – спросила Гаечка. – Пашку – нет, прикиньте? А меня – с трудом.

Восьмиклашки переглянулась, как заговорщики, и слово взял Юрка:

— Не узнали, кароч. Только Длинный узнал. Со мной за партой никто сидеть не захотел… — Он покосился на Алису и виновато добавил: — И с ней тоже.

Алиса не глядя на нас продолжала вырисовывать в пыли непонятные фигуры.

— С тобой вообще никто в классе не дружит? – спросила Гаечка.

— Литвиновы Мира и Ира, двойняшки, — ответила она, не поднимая головы. – Но они сидят друг с другом.

У истории было продолжение, но Алиса смолкла. Есть те, кто все время жалуется, и те, кто считает постыдным такое положение вещей.

— Девки косятся, хихикают и не разговаривают.

— Да что за нафиг, эй! – вскинул руки Рамиль. – У нас шлюха дорожная в классе учится, и ничего. А ты – нормальная девчонка. С какого хрена?

— Да! – кивнули Димоны, тоже готовые защищать Алису.

— Мамаша удружила, — прошипела она. – И как ее любить? За что? Забудут они – ага!

— Если совсем достанут, переводись в другую школу, — посоветовал Илья.

— Мать не хочет! Говорит – глупости! – Алиса встала и со злостью пнула камень. – Говорит, что я… преувеличиваю. – Последнее слово буквально сочилось ядом.

— Пригрози сбежать из дома, — посоветовала Гаечка. – Поживешь у нас.

— Конченая школа, — бурчала Алиса. – У меня самый дебильный класс! Потаскухи, стукачки и заучки!

— А пацаны? Есть же нормальные… — проговорил Каюк.

— Кто?! Ты теперь самый нормальный.

— Значит, переводись, — заключил Илья

Надо будет повнимательнее присмотреться к Алисиному классу. Может, никто ее там не обижает, а это простая подростковая мнительность. Была у меня подруга, которая рассказывала, как в этом возрасте стала всего стесняться, ей казалось, что все только на нее и смотрят и за глаза насмехаются. Если это и правда так, следует подумать, как ее перевести в другую школу, но не сразу, а когда история с работорговлей окончательно забудется. Если сделать это сейчас, ситуация может повториться, с той только разницей, что здесь мы сможем присмотреть за Алисой, а там защитить ее будет некому. Это я и озвучил, закончив:

— Месяц-полтора продержишься? Сейчас в другой школе ситуация может повториться. Пусть пыль осядет.

— В этом есть здравое зерно, — поддержал меня Илья.

Недовольно засопев, Алиса кивнула.

— Продержусь. Заболею если что. И так сижу не отсвечиваю, а они косятся, шепчутся.

Обернувшись, она с тоской посмотрела на свою общагу.

— Давайте переоденемся и – на базу? – предложил Рамиль. – А то скоро уроки начнутся, так не потусишь.

— Мы можем делать их вместе, — предложил я. – И веселее, и проще. Только стол нужен еще один.

— Клево вам, вы все в одном классе! – пожаловался Борис.

— Так а вам кто мешает? Приходите и – вперед. Мы поможем, если что, — сказал я.

— Круто! – улыбнулся Рамиль. – Один делает математику, второй физику, третий русский, остальные скатывают!

— Фиг вам, — возмутился Илья. – Это называется – паразиты. Несправедливо, если все будем делать мы с Пашкой. Все будут делать все.

Я его поддержал:

— Воля и разум – девиз нашего клуба. Мы должны быть не только сильными, но и умными.

— Я матешу не понимаю, — пожаловалась Гайка. – Вообще не врублюсь, нафига она нужна? Как она мне пригодится?

Еще весной и я так считал. Бесполезная фигня эта ваша математика, она нужна мне для поступления и не более. Теперь же, со знаниями взрослого, считал по-другому.

— Она мозги прокачивает. Нервные клетки развиваются до двадцати трех лет, и вот за это время нужно сформировать как можно больше нейронных связей. То есть напихать туда навыков. Тогда жить и зарабатывать будет легко.

— Фигня, — не согласилась со мной Гаечка.

Из-за деревянного забора, под которым мы скопились, высунулась бабка в белом платке и крикнула:

— Чей вы тут расселись? Заплевали все, наркоманы! А ну пошли вон, а то собаку спущу!

Алиса поднялась, отряхнув юбку, и показала бабке средний палец. В нее полетел ком земли, и мы бросились врассыпную.

— По домам! – скомандовал я. – В час – на базе!

— А ну пошли отседова, ироды! – разорялась бабка. – Антихристы!

Разбежавшись в разные стороны, мы рассеялись. Я оказался рядом с Юркой, которому нужно было аж в Васильевку, сказал ему:

— Подожди!

Он остановился. Я подождал, пока Алиса отдалится, и спросил:

— Она точно не придумывает?

Каюк шумно почесал в затылке, пожал плечами.

— Я не догнал. Никто ее не трогал, она сама на всех шипит. Странная ваще.

Значит, все-таки подростковая мнительность. Но одно другое не отменяет. Нужно внести это все в ежедневник. В пятницу вечером я буду навещать Светку и Ваню, помогать им и старикам, покупать еду. И усиленно думать, как определить малых в школу. В субботу и воскресенье у меня развоз товара по точкам. Интересно, сколько их останется из тех, что есть сейчас?

Ну и созвон с бригадиром и заказ товара. Процесс запущен, торговля идет практически без моего участия: бабушка с Канальей получают товар через день, делят его на два раза, вечером отвозят на вокзал и отправляют в Москву. Раз в неделю забирают то, что передал дед: мне кофе на продажу и мелочевку для друзей.

Пока курс доллара не колеблется, держится в пределах тысячи и мы доживаем последние спокойные месяцы, но в сентябре-октябре бакс должен скакнуть из-за расстрела Белого дома. Так что забот прибавится. Нужно будет всю выручку сразу же менять на доллары.

Сейчас жизнь еще ничего. А в девяносто четвертом начнется настоящий ад: повальная задержка зарплат, которые за пару месяцев будут обесцениваться настолько, что хватит только на хлеб. Тотальное обнищание, разруха и эпоха бартера, потому что ни у кого нет денег.

Спасибо болтливому Витале, который рассказал мне все торговые схемы, которыми он пользовался, до много я сам не додумался бы.

Глава 4. Чума на оба ваши дома

Яркий свет по глазам. Белая комната. Огромный экран на стене, выдвижная клавиатура…

Меня накрыло волной радости. Ура! Вспомнилась ялтинская красавица, все те люди, смерть которых видел в прошлые разы, и я понял, что конкретно им подарил сколько-то драгоценных дней жизни. Сколько?

Экран мигнул. Вздрогнули цифры на таймере: 08. 05. 2027. Канун Дня победы. Время, когда во многих городах его будут отмечать без ветеранов, потому что им на тот момент должно быть более ста лет. А сейчас они относительно молоды и полны сил…

С мысли сбили сменяющиеся на экране картинки: день-ночь-день-ночь-день-ночь…

Началась перемотка, замелькали цифры. Я подошел к клавиатуре, попытался ее оживить, но снова тщетно.

Перемотка закончилась, на таймере обозначились ноли. Скоро проступят цифры. Я перевел взгляд на экран, рассчитывая увидеть очередной незнакомый пейзаж, и вздрогнул. Мне предстояло смотреть, как гибнет родной город. Ломаная линия гор на севере. И облака. Удивительно низкие облака, которые, как парапланеристы, будто бы спрыгивали с вершин и скользили по небу.

Залив. Краны, похожие на гигантских жирафов. Два оранжевых буксира, сопровождающие исполинский сухогруз. Площадь со стелой. Современные высотки с огромными голубыми стеклами.

Набережная… Прекрасная, чистая, мощеная плиткой, а не как сейчас. Все чистенькое, сияющее, аккуратное. Белые шезлонги на пляже, белые стационарные навесы в форме зонтов, деревянные дорожки между ними и никакого мусора и дохлых дельфинов. Прекрасное беззаботное сытое будущее.

Нарядные отдыхающие, дефилирующие по набережной. Люди на электрических самокатах. Старик стоит на колесе, а оно его везет!

Взрослого меня бесили самокаты, но именно сейчас, за пару мгновений до гибели, они казались трогательными и милыми. Как и собачники, облюбовавшие шикарный стриженный газон. И эстетичные кофейные ларьки…

На таймере проступили цифры: 19. 06. 2027.

Камера приблизила старушку-божьего одуванчика в газовом платке, прижимающую к щеке мохнатого йорка. Я закрыл глаза, не желая видеть того, что будет дальше, но все равно каким-то чудом, сквозь сомкнутые веки видел перечеркнувший небо инверсионный след и ослепительную вспышку.

Все они умерли, не успев испугаться, потому что ракета ударила прямо по городу. Интересно, где в этот момент буду я и мои близкие?

Будут ли живы мама и отец? Как сложатся судьбы друзей, Наташки и Бориса?

Я стиснул зубы. Мир мигнул, и я очутился в ретро-спальне то ли парня, то ли девушки. Опять. Но увидеть его/ее не успел, потому что меня толкнули в бок, и я проснулся.

В предрассветных сумерках надо мной нависал Борис.

— Хорош зубами скрежетать! – хрипнул он и поковылял к своей кровати, бормоча: — Сотрешь их нафиг.

Я хотел спросить, что неужели было так громко, но заметил, что мышцы лица так свело, что рта не открыть. Шлепнул себя по щекам. Еще и еще раз. Шевельнул нижней челюстью и закрыл глаза.

Но перед внутренним взором снова и снова появлялся намертво впечатавшийся в память город будущего. Мой город, где я был в 2017 году, но тогда набережную еще не отремонтировали.

Какой все-таки прекрасный мой город! Я не хочу отсюда уезжать и в лепешку расшибусь, чтобы сдвинуть цифры на таймере еще немного, отодвинуть беду, которая стала осязаемой, от тех, кого люблю, и от того, что люблю.

Когда немного успокоился, задумался над тем, что я снова такого сделал именно вчера? Ведь именно это что-то всколыхнуло реальность. И пусть это всего лишь капля, как узнать – капля чего? На что следует обратить внимание?

Я защитил учительницу? Отстоял класс? Поставил на место Чуму? Или просто рассказал о том, что мне довелось пережить, и это запустило процесс? Может быть такое, что оброненное слово значит больше, чем подвиг?

Я перевернулся набок, зажмурившись, и мне представилась странная картина: огромное нечто, постоянно меняющее форму. Как если помешать ложкой борщ, и по поверхности растекаются капли жира, сливаются, расходятся, меняют рисунок. Каждое слово меняет реальность, каждый взгляд и рукопожатие.

Проснулся я по будильнику. Вскочил, отжался, чтобы окончательно прийти в себя. Облился холодной водой и отметил, что я бодр и полон сил. А вот когда мне было сорок лет, если чуть не доспал – весь день ходишь вареный. Здорово, что я могу оценить, как клево быть молодым!

Мы молча позавтракали. Мама с укором поглядывала на Бориса, гордо сияющего подбитым глазом. Ей предстояло после работы идти в школу на разборки.

Классная Бори, Тамара Никитичн,а – зверюга, спуску им не дает. Ей под семьдесят, но она и сейчас из тех, кто коня на скаку остановит: высоченная, плечистая, суровая, как женщина с картины Васи Ложкина. Взгляд, как у терминатора. Голос… Голос тюремного вертухая. Сразу и не скажешь, мужской он или женский.

В общем, только глянет – сразу паралич, заикание и лужа. Не удивлюсь, если у одноклассников Бори энурез.

Она устраивает очную ставку с участием Карташова, Бори и их родителей – дабы выслушать две стороны.

Ковыряя ложкой манку, Боря говорил:

— А я что, я – защищался, так ей и скажу. Надоело быть лохом! Ян подтвердит. И если Никитична хочет, пусть орет, хоть лопнет!

— В дневнике написано о неоправданной жестокости, — сказала мама. – Неужели нельзя было решить мирно?

— Нельзя, — сказал Борис. – Они не понимают. А я не хочу, чтобы мне на спину плевали!

— Не верится, что не понимают. Дима Карташов на вид приличный мальчик.

— Приличные мальчики тоже устраивают травлю, — поддержал брата я, но мама не унималась и включила пацифистку:

— А если ты его покалечил?

Боря стукнул ложкой по столу, вставая.

— Так ему и надо! Папа точно был бы за меня, а не как ты! Все тебе я виноват.

Он швырнул ложку и рванул в детскую, оставив маму недоумевать, что она не так сделала. Написано в дневнике, значит, так и есть. За замечания надо наказывать, чтобы мы не распускались.

— Он правильно дал в морду, — заключила Наташка. – Не надо его ругать.

Мое мнение было и так понятно. Не доев манку, я поблагодарил маму и встал.

— Ну а что мне, радоваться? – возмутилась она. – Выслушивать теперь… — Она махнула рукой и помрачнела.

Я ее понимал, Никитичну по прозвищу Никитич даже родители боялись, ничего приятного нет в выслушивании ее претензий.

Вышли мы втроем, и нам навстречу ринулся очкарик Мишка из восьмого «А», с которым Боря раньше дружил. Маленький, головастый, с тонкой шейкой и вечными заедами в уголках рта и перхотью в желтых волосенках.

— П-привет! – обрадовался Мишка. – Можно с-с вами в шк-к-к… шкколу?

Борис тягостно вздохнул, но у него не хватило наглости прогнать приятеля поневоле. На брюках Мишки белел отпечаток стопы, судя по размеру, ее оставили младшеклассники. Наверное, вон те лысые пацанята, что сюда поглядывают. Второй класс тиранит восьмиклассника, стыд и позор!

Над Мишкой, как над Желтковой, издевались все – он был забитым настолько, что никогда не огрызался, молча терпел плевки и побои. Родители перевели его в другую школу, но стало только хуже, и он вернулся. А сейчас он вел себя, как собака, которой предстоит пройти по чужой территории: прибился к людям, с которыми его не тронут обитающие там стаи.

— Можно, — разрешил я.

— Ну зачем нам такой позор? – закатила глаза Наташка.

Пропустив обидное мимо ушей, мальчик поплелся следом, не надоедая нам разговорами.

Как же мне хотелось приехать в школу на мопеде! Но я понимал, что оставить его негде, и моего Карпа могут угнать или разбить из вредности. Ну и мы условились всей командой собираться возле шелковицы, чтобы идти в школу всегда вместе – пусть понимают, что, если тронут одного, его есть кому поддержать.

Все уже были на месте, Каюк прибежал последним и похвастался, кулаками протирая красные глаза:

— Я вчера полночи читал! Лит-ру готовил заранее. Хочу четверки и мопед. Поможете мне учиться?

— А потянешь? – засомневался Илья. – Ты ж три класса фигней страдал, у тебя в башке стерильно. Не видать тебе мопеда!

— Поможем, — пообещал я, — но предупреждаю: будет трудно.

Все зависит от того, не высушил ли он себе мозги клеем. Если соображалка у него работает, то нормально учиться Юрка сможет. Правда, по математике будет трояки таскать, но и это со временем поправимо. А если он уродился тупым, как Желткова или Карась, то тут ничего не поделаешь. Он рукастый, не пропадет. Хороший специалист всегда прокормит семью, будь то бухгалтер, профессор или автослесарь.

— Все в сборе? – спросил Илья, осмотрел собравшихся. – Саши нет. Где она?

Алиса пожала плечами.

— Проспала, наверное. Она может.

Бежать ее будить было поздно, и мы направились в школу, разделившись и разойдясь по кабинетам уже в здании школы. Расписание еще не составили, вывесили временное, мы переписали его себе в дневники, заметив, что сегодня четвертым уроком 9 «Б» поставили биологию. Значит, на большой перемене надо в библиотеку за учебником.

А сейчас у нас русский, который ведет Вера Ивановна – увлеченный и искренний человек. Учитель с большой буквы, которая всей душой за нас переживает. Она чуть старше нашей классной, но ей нет тридцати. Все-таки учитель – не профессия, а призвание.

Русский был в двадцать втором кабинете, на втором этаже, в самом конце левого крыла, возле учительской. Наверняка меня там уже ждут люмпены полным составом. Под ложечкой похолодело от дурного предчувствия. Не трусить, Пашка! Они чувствуют страх, а ты сильнее и умнее. Пусть трепещут. Тем более ты не один.

Но ведь это еще сложнее! С меня берут пример друзья, и если я натуплю и облажаюсь, будет большое разочарование. Авторитет, он ведь почти хрустальный, уронишь – вдребезги разобьется.

Напротив запертого кабинета была равная по площади галерея и огромное окно, возле которого столпились девчонки и что-то рассматривали. Я громко поздоровался:

— Салют, народ!

Люмпенов не было, только Карась, который вился вокруг Памфилова, Кабанова и Райко. Гаечка тоже еще не пришла. Зато явилась Фадеева, рассказывающая окружившим ее девчонкам, как круто с мужиками в сауне, и что ей подарили палку салями и целый торт!

Девчонки-«ашки» сгрудились вокруг нашей Натки Поповой. Баранова на равных общалась только с Семеняк, Райко и Кабановым, ну, еще с Памфиловым иногда, остальным позволяла пресмыкаться, за что иногда давала списывать. Сейчас королева лишалась свиты, что ее не радовало.

До образования нашего клуба половина класса вращалась вокруг Барановой и Райко, а остальные дружили парами: Ниженко с Гаечкой, иногда к ним прибивалась Заячковская, иногда – к Барановой. Димоны. Мы с Ильей.

Теперь же класс разделился на четыре группы: мы и Райко-Барановцы в количестве пяти человек, девочки-«ашки» плюс Попова и парни-отморозки, к которым примкнет Синцов. Этих тоже пятеро, если считать Карася.

Коллектив, в котором четыре лидера: Баранова, Райко, Чума, теперь еще и я — обречен на вечное противостояние, пока не определится один лидер. В той реальности им стал Чума, которому удалось всех запугать, кроме Райко. С Петей у них получился симбиоз.

Как выйдет сейчас, неизвестно. Очень хотелось верить, что одноклассники поймут, где угроза, и сплотятся в борьбе с Чумой.

Если рассматривать школу как работу, то, когда атмосфера в классе здоровая и дружеская, а учителя умеют заинтересовать учебой, то такая работа становится любимой, и дети счастливы все эти десять лет. Нам осталось три года, но это тоже много! Почему бы не попытаться сделать лучше?

Интересно, получится ли слепить из одноклассников коллектив, где каждый друг другу товарищ и брат, а не волк? Это будет полезно, я-то уйду, а друзьям учиться в банке с пауками.

Из учительской выглянула вторая русичка, похожая на бульдога Людмила Кировна Джусь, которая возьмет наш класс в следующем году, отперла дверь кабинета и исчезла. Мы вошли внутрь, расселись, доставая учебники и тетради, и тут распахнулась дверь, ударившись о стену и выбивая куски штукатурки, и в класс, гыкая, матерясь и благоухая папиросами, ввалились люмпены: Чума, Барик и Плям.

Барик напоминал молодого белого бычка: сбитый, короткошеий и коротконогий, с башкой угловатой, как у робота, и лишенными мочек ушами.

Плям напоминал губастую жабу.

Я приготовился отражать нападение, встал, но отморозки прошли мимо, рассевшись на задних партах среднего ряда. Барик, Серега Борецкий, был среди них самым умным и воспитанным и даже мог иногда получить четверку: отец заставлял его учиться и драл ремнем так, что Серега иногда сидеть не мог. Но очень уж влекла его тюремная романтика.

Говорят, он насолил кому-то серьезному, подался в бега, и его след потерялся.

Барик с Плямом уселся за Заячковской, которая тоже худо-бедно соображала, и у нее можно было списать, а позади Барика занял место Чума.

Когда я уже подумал, что опасность миновала, припозднившийся Карась, проходящий мимо моей парты, демонстративно пнул мой рюкзак и харкнул на учебник.

Класс замер в ожидании.

— Ты офигел, черт полосатый? — Рамиль встал в проход между рядами, преграждая Карасю путь к задним партам.

— Врежь ему, Павел! – крикнула Лихолетова.

— Ставлю сто рублей – на Мартынова! – имитируя голос рефери, крикнул Памфилов. — Ставки, господа!

Решение надо было принять мгновенно. Да, бить Карася – что идиота обижать. Возможно, его это сделать заставили, вон, кровоподтек на щеке. Но оставлять безнаказанным его тоже нельзя. Я медленно встал, закатил несуществующие рукава, как это делала Гаечка, и стал наступать на затравленно озирающегося Карася, приговаривая:

— Они сказали, что я ничего тебе не сделаю? И не тошнит быть таким опущенным? Нравится, когда… — И тут я вспомнил про внушение, шагнул к Карасю, взял его шею в захват, прижал башку к своему боку. Карась начал брыкаться и попытался меня ударить, но боли я не чувствовал и произнес менторским тоном:

– Слушай меня, Саша. Ты больше не опущенный. У тебя есть собственное достоинство. Ты будешь учиться и никому не позволишь обращаться с собой плохо. А теперь извини, но за дерьмо свое ответишь.

Я отволок его к своей парте и принялся возить мордой по харкотине. Каждый считал своим долгом дать совет, что мне с ним сделать, в том числе — отморозки, и я отрешился от раздражителей, голоса слились в монотонный гул. Потому я не сразу заметил звонок. Грозный окрик заставил отпустить Карася:

— Что тут происходит?!

Я обернулся. За учительским столом стояла Людмила Кировна Джусь. Где наша Верочка?!

— А где Вера Ивановна?! — растерянно спросил я.

Бульдогоподобная Джусь обвела класс тяжелым взглядом.

— Для начала – здравствуйте.

Все встали. Джусь навела на меня турели глаз и принялась расстреливать взглядом.

— Что это было?!

— Ему Карась в учебник харкнул, — сказал Илья.

— Тебя не спрашивают. Ты и ты, — она заклеймила взглядом меня и Карася, который отчаянно тер лицо, сидя в одиночестве на задней парте нашего ряда, — дневники на стол!

Сперва я, потом он положили дневники на учительский стол.

—Итак, меня зовут Людмила Кировна Джусь, — представилась учительница. — Я буду вести у вас русский язык и литературу.

Меня захлестнуло ощущение неправильности происходящего. Где наша душевная Вера Ивановна? Точно помню, в девятом русский у нас вела она. От понимания мурашки побежали по спине. Реальность начала меняться!

В дверь постучали, и, не дожидаясь приглашения, в кабинет ворвалась раскрасневшаяся Гаечка в байкерском прикиде: в футболке, которую я привез, и штанах с цепями на поясе.

— Ой… Здрасьте, — брякнула она. — Извините за опоздание. Можно?

Джусь кивнула.

— Проходи. Еще раз явишься в таком виде – выставлю за дверь. А теперь давайте знакомиться.

Джусь открыла журнал и принялась зачитывать фамилии. Услышав свою, требовалось встать.

Гаечка села передо мной и развела руками, чуть обернувшись – где, мол, наша Верочка? Заберите этого цербера! Я написал на бумажке «ты где была» и передал Гаечке. Она развернула записку, написала единственное слово «потом», но я заметил, как вспыхнули ее уши.

То ли ждала, когда дежурные уйдут, которые могли ее не впустить, то ли еще что. Скоро узнаю.

Джусь была профессионалом своего дела, то есть предмет знала превосходно, могла объяснить материал, но вела неинтересно. У нее на уроке я чувствовал себя зэком на побудке. Шаг не туда, неловкий взгляд – и дубинкой по почкам.

Делать было нечего, и я внимательно слушал Джусь, конспектировал, впитывал знания, чтобы дома поменьше учить. Но мысли возвращались к чумным братанам.

Ясно ведь, что это их наезд. И они поняли, что я понял. Так что, когда прозвенел звонок, я подошел к парте Чумы и спокойно сказал:

— Чего ты на трубы не пришел? Я ждал.

— Думал, ты зассышь, — осклабился он.

— Индюк тоже думал, — сказал я и предупредил: — Еще один такой прикол с Карасем или еще кем-то, я сломаю тебе сперва нос, а потом ногу, и это не пустые угрозы.

Считав мою решимость, Чума сморщил нос, пытаясь сообразить, как бы покрасивее ответить, но из-за спины донесся визгливый голос Заячковской:

— Ой, Чума, все видели, что ты зассал! Не съезжай.

Димон Чабанов выругался. Рамиль ударил себя ладонью по лицу. Удружила так удружила!

Глава 5. Первое испытание на прочность

Сжав челюсти, Чума встал напротив меня и провозгласил с неким недовольством:

— После шестого урока – на трубах.

До последнего изворачивался, как рыбешка в клюве цапли. Все-таки огрызок инстинкта самосохранения у него работает!

И опять Памфилов попытался изобразить комментатора:

— Бой столетия! Чумаков против Мартынова! Ваши ставки! Кто получит пояс чемпиона, а кто – по щам?

— Принимается, — кивнул я. – Честный бой один на один.

— Хана тебе! – бросил Барик, опершись на парту.

— Ты отбивная, — оскалил черные зубы Чума.

Я пожал плечами.

— Посмотрим. Могу ведь и я тебе навалять.

Вспомнилось, что я могу перепрошить его мозг, если скажу в повелительном наклонении, и я не упустил возможность:

— Прекрати ко всем дорываться и возьмись за ум!

Наверное, глупо звучит. С тупым Карасем могло прокатить, с Чумой – сомневаюсь. Ну а вдруг? Столько проблем будет решено!

— Ой-ой, ты тогда ваще труп, — подал голос Барик.

— А потом – тебе навалять, — улыбнулся я и вернулся к своей парте, взял учебник, чтобы положить в сумку, и заметил, что руки подрагивают.

Борецкий и Плям зароготали. Из них только Серега занимался боксом и представлял угрозу.

В той реальности на трубы я не ходил ни разу. У меня внутренности сворачивались от одной мысли о них. Теперь же память взрослого подсказывала, что махач на трубах – первый шаг к тому, чтобы заработать уважение реальных пацанов. Даже если огребу, сам факт, что я не струсил, поднимет меня на ступеньку выше, они перестанут относиться ко мне, как к перхоти, и мне, и друзьям жить станет вольготнее.

Но, с другой стороны, даже теперь я не мог спрогнозировать реакцию гопоты. Вдруг, получив по голове, Чума затаит обиду и попытается подкараулить меня в темном переулке? Придется ходить, оглядываясь.

Вторым уроком была литература здесь же, ее тоже вела Джусь, а мы всем классом скорбели, потеряв Веру Ивановну и обретя цербера. Чумные братья вели себя тихо, они боялись Людмилу Кировну, и свинтили сразу, как прозвенел звонок.

Из класса наша группа уходила последней. Похоже, всем было фиолетово, чем закончится бой на трубах. Ну подумаешь, драка очередная! Новенький, по сути, чужак, будет драться с тем, кто тоже своим для них не был никогда — си мной.

На большой перемене мы вшестером рванули в библиотеку на первом этаже и взяли недостающие учебники, наблюдая шеренги мелкоты, топающие по галерее в столовую за булочкой с компотом.

Третий урок, биология, тоже был на втором этаже, в двадцать восьмом кабинете, мы быстренько переместились туда, и только вошли, как прозвенел звонок.

К счастью Елены Ивановны, чумные братья не удостоили ее своим присутствием, и анатомия прошла спокойно. Правда, уроком это я бы не назвал: «Давайте поговорим о наших планах… Теперь открыли учебники и перерисовываем человека». Учительнице не нравилось утруждаться, и она превращала свой урок в рисование, мы научились рисовать простейших, тычинки и пестики, трилобитов, лягушек, собак и многое другое. Половину урока мы отвечали на вопросы в конце параграфа, вторую половину рисовали очередную лягушку, записывали домашнее задание – и до свидания.

Кабинет математики находился сразу за стенкой, и на четвертый урок далеко идти не пришлось.

Учительница, Инна Николаевна уже ждала нас. Со звонком встала из-за учительского стола, впечатляя нас габаритами: голова с кулачок, покатые плечики, талия и гигантский седлообразный зад на ногах-колоннах. Она единственная была выше нашей Барановой.

В десятом классе, когда я начал усиленно готовиться к поступлению и зубрить математику, она пыталась всем, но в первую очередь себе, доказать, что я ничего не соображаю.

Нависала надо мной во время самостоятельных и контрольных, чтобы я не списал, вызывала на самые сложные задачи. В году у меня была четверка, нервы она мне потрепала знатно, зато я отлично подготовился к поступлению, готовый к любому сюрпризу.

Правда, сейчас смотреть без отвращения на эту женщину не мог, хоть она еще ничего мне плохого не сделала.

Чумные братья присутствовали полным составом, кроме Синцова, и я ощущал их недобрые взгляды, казалось, что они наблюдают за мной, шепчутся за спиной. Именно что – казалось. Наверное, и Алисе так же казалось, девочки ведь более мнительны.

Минут десять в классе было тихо, но стоило Инночке отвернуться к доске и начать писать, как поднимался гвалт. Кто-то запустил по классу сифа, то есть тряпку, и она летала от парты к парте. Но, стоило учительнице повернуться, все затихали и вроде бы сосредоточенно писали в тетрадь.

Спокойствие закончилось, когда тряпка прилепилась к доске. Судя по траектории полета, бросили ее чумные братья. Инночка отлепила тряпку, молча прошагала к Карасю и отхлестала его ею по лицу, приговаривая:

— Совсем охамел!

Карась не ожидал такого, потому что был, скорее всего, не виноват. Он вырвал тряпку у учительницы и заорал, вскакивая и упираясь в стену спиной:

— А че я сразу? Эт не я!

— Карась сифа! – провозгласил Памфилов.

В прошлом этот эпизод тоже имел место, но тогда мне казалось нормальным то, что произошло. Теперь же я понимал: Инночка отлично знала, что тряпку бросили чумные братья, но боялась с ними связываться. Однако вызов брошен, и должен последовать ответ, иначе все посчитают ее слабой. Вот она и выбрала того, кто не сможет достойно ответить.

Учителя тоже люди. И они точно так же включаются в игру и способствуют травле, потому что тогда агрессоры отвлекаются на изгоев и не так пакостят.

Все логично, но противно, потому что – как в жизни: не несут наказания те, кто его заслужил. Начинается это со школьной скамьи, и кулаки чесались навести порядок хотя бы здесь. Но я понимал, что пока не стоит лезть на рожон, проблемы надо решать последовательно.

Именно поэтому сегодня я пойду на трубы. Чтобы мой голос слышали и, желательно, боялись. Потому Чуме пощады не будет. Чем более жестоко его изобью, тем убедительнее будет звучать мой голос в дальнейшем.

После геометрии была химия. В детстве долгое время казалось, что я тупой, потому что мне трудно дается школьная программа. Теперь же, слушая бормотание учителей, понимал, что дело не во мне. Они просто не особо утруждаются, чтобы донести материал и заинтересовать, и тупо пересказывают учебник. Из поколения в поколение талдычат одно и то же, не пытаясь узнать или привнести что-то новое. Не стараясь получить отклик. Просто отбывают срок.

Почему? Не могут или не хотят? Теперь-то я знаю, что физика и химия – не пытка непонятными речевыми оборотами типа «прямо пропорционально», а интереснейшие предметы. Получится это показать самим учителям?

Последним уроком была физкультура, и туда мне прям хотелось, чтобы посмотреть, стали ли мы более ловкими и сильными за лето.

Поскольку погода стояла солнечная и знойная, занятие проходило на спортивной площадке за столовой, куда было велено идти заранее. Класс разбился на небольшие группки по интересом. Пока не пришел физрук, чумные братья отошли в сторонку и пустили по рукам сигарету.

Со звонком Чума затоптал бычок, они разделили жвачку и принялись чавкать. Завидев идущего к нам Виктора Аркадьевича, мы начали строиться, по привычке занимая места, что и в прошлом году.

— Здравствуйте, разбойники! – поприветствовал нас Виктор Аркадьевич.

На нем был синие еще советский спортивный костюм с полосками, а на груди висел ярко-оранжевый свисток.

— Рад вас видеть! Вдвойне рад тому, что не все летом валялись на диванах, наедая брюхи и задницы. Павел Мартынов! – Я сделал шаг вперед. – Это что-то с чем-то! Так измениться за три месяца! Саша Гайчук! Выросла, подтянулась! Ну просто модель.

Тоже шагнув вперед, Саша залилась краской.

— Спортсменка, ко-омсомолка! – не удержался от колкости Памфилов, но в его реплике не было ничего обидного.

— Как вам это удалось? – спросил физрук.

Ответил я:

— Занимались…

— Сексом! Кувыркались! – хрипнул Чума, его свита заржала.

— Ой, не завидуй, — осадила его Заячковская. – Тебе даст разве что коза.

Засмеялся весь класс, и Плям сострил:

— С тобой трахаться, что член в стакане полоскать…

Недолго думая, физрук метнулся к нему и отвесил оплеуху. Теперь уже наши улыбались, а Лихолетова хлопала в ладоши.

Наказав смутьяна, Аркадьевич расставил нас по росту. Теперь я стоял не в середине строя, а третьим после Памфилова и Ильи. За мной – Кабанов.

Гаечка тоже встала третьей после Барановой и Подберезной.

Сегодня планировалась легкая атлетика: метание мяча, стометровка, прыжки в длину, прыжки в высоту.

Но сперва — разминка. И началось: бег такой, бег сякой, гусиный шаг, махи руками. Не нагрузка, а смех один, я даже не вспотел. Тело просило нормальной нагрузки: поотжиматься, подтянуться, но, сделай я это самостоятельно, мой порыв сочли бы выпендрежем.

Аркадьевич словно услышал мои мысли, разделил класс на девушек и парней и, пока девушки делали растяжку и приседали, отвел нас к турникам и лестницам.

— Полоса препятствий, — сказал он. –Сперва — этот рукоход, потом пресс вниз головой – десять раз. Перепрыгивание покрышек, двадцать отжиманий — ноги на покрышке, десять подтягиваний. Три подхода.

— Бли-ин, — протянул Карась.

Я хлопнул по ладони Ильи, потом – Димонов и Рамиля. Физрук прищурился и подмигнул – видимо, ему было любопытно посмотреть, на что я теперь способен. В прошлом году я мог подтянуться полтора раза, а пройти рукоход вообще не мог — жир к земле тянул.

— Строимся по росту, начинаем по свистку.

— Можно с вами? – спросила подошедшая Гаечка.

— Валяй, — дал добро физрук.

Одноклассники приготовились. У всех, кроме нашей команды, лица были скорбными. Я испытывал легкое волнение – как-никак первое испытание на прочность! Не был уверен, что одолею долбанную лестницу – из меня так себе обезьяна.

В прошлом году я всеми силами старался избежать подобных испытаний, потому что, подтягиваясь, извивался на перекладине, как червяк на крючке, теперь же меня охватил азарт. По сравнению с нашей привычной круговой это фигня.

— Начали! – скомандовал физрук и дунул в свисток.

Длиннорукий Памфилов, двинулся по горизонтальной лестнице, он был таким высоким, что там, где она изгибалась вниз, чуть помогал себе носками.

— Каретников пошел! – распорядился физрук.

Илья двинулся по рукоходу уверенно и спокойно, без лишних телодвижений и раскачиваний. Впрочем, он и раньше это мог…

— Мартынов, старт!

Подпрыгнув, я ухватился за перекладину, качнулся туда-сюда. Мозг возопил, что он этого не может, но я перекинул руку на другую перекладину, потом – на третью, и пошел, пошел, пошел! И ничего сложного, оказывается!

Вот что мне мешало раньше взять себя в руки?

Спрыгнув, я подошел к вертикальной лестнице, свесился вниз головой, зацепившись ногами, согнутыми в коленях, поднял корпус десять раз, перепрыгнул покрышки и побежал подтягиваться.

Раз! Два! Три!

Казалось, что сейчас все смотрят на меня, ведь подтягивание всегда было минутой моего позора, но оказалось – смотрит только Виктор Аркадьевич. Он кивал каждый раз, когда мне удавалось достать подбородком перекладины.

Подтягивание я специально не прокачивал, но смог подтянуться девять раз – Виктор Аркадьевич показал «класс» и поаплодировал. Ну а отжиматься я всегда умел неплохо. Закончив, я встал в конец строя, за Ильей.

Подошла очередь Меликова. Легкий Рамиль наплевал на недавнюю травму и не пошел на руках по лестнице – побежал с проворством обезьяны, за ним полосу препятствий должна была преодолеть Гаечка. И снова Памфилов с Ильей.

Что прекрасно, наши все справились, даже Гаечка, и подтянулась пять раз, тогда как лям смог только два, Чума – шесть, зато Борецкий – аж двадцать, за всех корешей отработал.

— Давайте проходить на время! – предложил охваченный азартом Борецкий.

— Типа баттл? – спросил его я.

— Выигравший получает пятерку в четверти, все зачеты автоматом и освобождается от уроков, — сказал физрук. – Кто рискнет?

Девчонки закончили и пришли к нам, встали возле снарядов.

— Я! – вскинул руку Барик.

— Я! – вызвался Памфилов.

— Отдохну, — хрипнул Заславский, к нему подошел Минаев, который состязания терпеть не мог.

Карась, Райко и Кабанов слились, здраво оценив свои силы.

Остались чумные братья, даже Плям, потому что сдаваться – западло. Памфилов и бойцовский клуб почти полным составом: я, Илья, Рамиль, Чабанов.

— Три минуты отдыха, — объявил физрук. – Собираемся по свистку. Нормативы те же, но десять отжиманий, пять подтягиваний, все-таки вы уже потратили силы на три подхода.

Памфилов подбежал к девчонкам:

— Ставьте на меня! Не подведу.

На самом деле шансов у него было немного. С наибольшей вероятностью победа достанется Барику, Рамилю или Чабанову.

Очень хотелось пить. Но восполнение воды официально еще считается вредным, и воду с собой на уроки брать не принято. Я опустился на покрышку, скосил глаза на Барика, тот смотрел на меня, ехидно ухмыляясь, уверенный в своем превосходстве.

— Отдышались? – спросил физрук и дунул в свисток. – Строимся!

Он протянул мне кулак со сжатыми спичками.

— Тяни первым. У кого короткая, тот начинает.

Справедливый ход, все наудачу, и минута отдыха может стать решающей. Последний дольше отдохнет и лучше восстановится.

Мне досталась длинная. Не повезло Пляму. Будто огромная жаба, он еле преодолел рукоход, грузно спрыгнул на землю, грузно покачал пресс, подтянулся полтора раза и повис. Футболка вздернулась, демонстрируя вывернутый пупок.

— Отбой! — крикнул физрук. — Не справился, но попытка засчитана.

Следующим выпало преодолевать препятствия Илье. Лихолетова захлопала в ладоши и закричала:

— Илья! Чемпион! Илья! Чемпион!

Ее поддержали новенькие, а также Заячковская, Желткова, Ниженко с Гаечкой и вся наша команда – было довольно громко, почти как на мини-митинге.

Илья преодолел полосу препятствий за минуту десять секунд.

Чума – за минуту двадцать восемь.

После него напрягаться выпало мне. Память взрослого напомнила, как в спортзалах перед подтягиванием мы присыпали руки тальком либо надевали перчатки. Я посмотрел на свои красные ладони. Мы о таком и подумать не могли!

Свисток! Я рванул вперед по рукоходу, чувствуя, что устал – все-таки нагрузка непривычная. Преодолев его, со скоростью света бросился качать пресс, отстрелялся, перепрыгнул через покрышки со скоростью заправского кенгуру, подтянулся — слава богу, только пять раз, на больше меня не хватило бы.

Отжался, не обращая внимания на пот, затекающий в глаза.

— Минута девять, — объявил физрук. — Это пока рекорд.

Шумно выдохнув, я уселся на покрышку, хватая воздух разинутым ртом.

Чабанов справился за минуту семнадцать.

Пришла очередь Барика. Баранова крикнула:

— Юрец – чемпион!

— Вдуй им, Барик! – прохрипел Чума и захлопал, ему подмахивали Плям, Заславский, Семеняк и мажоры.

Барик рванул вперед с бешеной скоростью, он летел, и казалось, сил в нем было немерено, а мне думалось, что если есть в мире справедливость, то он сейчас сорвется носом в землю, подвернет ногу. Но ничего этого не случилось.

— Пятьдесят девять секунд! – объявил физрук. – Пока это лучший результат.

Барик незаметно для учителя показал мне средний палец.

Отдохнувший Памфилов выдал средний результат: минута тринадцать. И хоть понятно, что выигрывает сильнейший, а по всему выходит, что таковым является Барик, хотелось скрипеть зубами от злости.

Последним на дистанцию вышел Рамиль, которому вроде как нельзя на физру, потому что рука, которая была в гипсе, работает еще плохо, но он наплевал на запреты, показал мне сжатые ладони. Гаечка зааплодировала:

— Рамиль – чемпион! Верим в тебя, не посрами команду!

Меликов аж покраснел от избытка внимания, подпрыгнул, повис на перекладине и приготовился к свистку. Есть!

Он был легче Барика, и упражнения ему давались проще. Он пронесся по рукоходу, как порыв ветра, с бешеной скоростью принялся качать пресс. Проскакал через покрышки, подтянулся, начал отжиматься.

И хоть я понимал, что быстрее невозможно, хотелось крикнуть: «Ну, наподдай! Давай, Рам!» Сколько там секунд? Часов у меня не было, потому что они на мне попросту не ходили. Физрук вперился в секундомер, шевеля бровями.

Наконец свистнул, обозначив окончание соревнований и воздел руку с секундомером.

— Хороший результат! – сказал он, все замерли в ожидании, но физрук не спешил, томил нас неведением.

— Что там? – не выдержала Гаечка.

Борецкий ощерился, поднял руки, празднуя победу.

— Пятьдесят семь секунд! – улыбнулся Виктор Аркадьевич. – Честная победа.

— Ура! – запрыгала от радости Лихолетова.

Морда Барика вытянулась. «Как же так? Нечестно! Несправедливо!» — было написано на его лбу.

Не сговариваясь, мы бросились к Рамилю и давай его качать.

Физрук воздел перст и изрек:

— Приятно видеть командный дух!

Да, это не лично моя победа, но – наша. Мы продемонстрировали хорошую подготовку и сплоченность.

Чумные братья зыркали злобно, но поделать ничего не могли. Когда мы опустили Рама на землю, Барик подошел к нему и что-то прошептал, они стукнулись кулаками.

Как выяснилось чуть позже, Барик вызвал его на трубы. Так что бой у нас грядет, можно сказать, командный. Рамиль – парень, конечно, сильный, но очень легкий, Барик тяжелее него и давно занимался боксом, правда, неясно, многому ли научился. Но все равно шанс победить у Рамиля был.

А дальше мы выполняли метания, прыжки и бег. Прыжки мне не давались, зато мяч я метнул дальше всех. Чумные братья не дорывались и не подкалывали.

Только в пропахшей потом раздевалке ко мне подошел Чума и толкнул в грудь.

— Ну че, Мартышка, на трубы?

Я отпихнул его.

— Прощайся с зубами, гнида ты бубонная.

— Чет ты какой-то весь из себя уверенный, — вставил шпильку голый по пояс Райко, длинный и тощий, как многие в этом возрасте.

— Ты еще не понял, что расклад изменился? – спросил я, решив не переодеваться.

Если будем валяться по земле, угроблю новую рубашку.

— Ты не много ль на себя берешь? – Ко мне шагнул Барик, ударив кулаком о ладонь.

В раздевалку ворвались шестиклассники, и Чума положил ему руку на плечо со словами:

— Лошье лошьем и сдохнет. Ждем вас на трубах.

Барик обратился к Рамилю:

— Черножоп, ты штаны не намочил?

Рам ринулся к нему, но Серега выскочил за дверь, разбросав шестиклашек, как кегли

Наша компания неторопливо вышла из раздевалки. Гаечка нас ждала возле входа в столовую и отчиталась:

— Девки все за нас, кроме Баранессы и Семеняк, которые пытаются переманить Попову. Если переманят, Белинская с ними автоматом. Они все придут смотреть бой. Вы как, готовы?

Я кивнул, Рам сосредоточенно засопел.

— Рамиль, переводи бой в партер, — посоветовал я. – Рви дистанцию, вали Барика и – болевой. Он боксер и полный профан в борьбе.

— Так и думал сделать, — кивнул Меликов и кровожадно улыбнулся.

— У тебя ж рука, — напомнил Илья. – Я бы не стал драться.

— Фигня, там же трещина была, а не перелом. Заросло, как на собаке.

Илья покачал головой, его поддержал Чабанов:

— Илюха дело говорит.

Рамиль сверкнул глазами и оскалился:

— Да насрать! Сломает руку – зубами его рвать буду. Сука задрал!

И я понял – он не остановится, бесполезно и пытаться.

Мы молча вышли из школы и направились к трубам. Я очень надеялся, что Чума и в этот раз не придет, но зря: там уже роился народ. Я разглядел чумных братьев и Синцова, Каюка, нескольких семиклашек и старшаков, наших мажоров и Памфилова.

— Блин, капец, как на ринге, — прошипел Меликов.

— Ссыкотно что-то, — призналась Гаечка, — за вас.

Нас заметили издали. Засуетились, зашептались. Чума замахнулся и запустил в нас каштан. Не попал. Борецкий повторил – Илья отбил снаряд рюкзаком. Ожидая обстрел, мы все ускорились, выставив рюкзаки, как щиты, но старшаки не дали Чуме беспредельничать.

— Нечестно… — донеслось до моего слуха.

Ну, хорошо хоть рефери беспристрастные. Или нет? Или ждать сюрпризов?

Глава 6. Кто подставил кролика Роджера?

Заведовал мероприятием не Чума, а одиннадцатиклассник Афоня: высокий, длиннорукий, с заячьими глазами, в кожанке не по погоде. Он ткнул пальцем в меня, потом в Рамиля.

— Мартынов, Меликов, так?

Мы подтвердили, он кивнул.

— Мартынов против Чумакова, Борецкий против Меликова? – Афоня посмотрел на Рамиля с сочувствием, готовься, мол, малой, хана тебе, на меня – с интересом.

Подтвердили оппоненты.

— Правила такие, что правил нет, — объявил Афоня, прохаживаясь вдоль сваленных кучей рюкзаков, куда и мы с Рамилем определили свои. – Но – подручные средства не использовать. Бой считается завершенным, когда я это решу. Возражения есть?

Голос подала Гаечка:

— Меликову недавно гипс сняли, Барик его на понт взял…

— Ну кто тебя просил! – всплеснул руками Рам.

Барик выкатил глаза и заорал:

— Как на турниках – так здоровый, а как драться, так сразу заболел. Нормально все с ним.

— Нормально, — подтвердил Рамиль.

— Претензия отклоняется! – махнул рукой Афоня, не глядя на насупившуюся Гаечку.

Рамиль выдохнул облегченно: его репутации больше ничего не угрожало.

— Ну че уж? Когда уж? – пританцовывая, спросил Барик.

— Да скоро. – Афоня кого-то ждал, встал на цыпочки, увидел приближающихся сюда десятиклассников. – Вот мы и в сборе. Новенькие, ставки все сделали?

— А надо? – прищурилась Гайка. — У меня нет денег.

— Типа да, — ответил низкорослый верткий приятель Афони, Ара, недурственный боксер, который за школу частенько выступал.

— Не гони, Ара. Необязательно, — опроверг его слова Афоня, заметил наших девчонок, которые тоже хотели посмотреть бой. – Чума, какого хрена ты сюда курятник притащил?

— Они сами приперлись, — ответил за кореша Барик. – Их никто не звал.

— Только не говори, что из-за них – отмена боя, — взмолился Райко.

— Отмены не будет, — успокоил его Афоня, раскинул руки, отгоняя зевак. – Освобождаем площадку!

Все разошлись по периметру, кто-то занял трубы, кто-то остался стоять. Десятиклассники сунули ему по сотке, что-то шепнули.

По моей спине пробежал холодок, я нашел взглядом Чуму, и вдруг стало страшно, ведь я нынешний ни с кем по-настоящему не дрался, что было до того – не вполне мой опыт. Казалось, все смотрят на меня, изучают, взвешивают и встряхивают. В горле стало горячо – первый признак выплеска адреналина.

Афоня арматурой обозначил границы площадки, приговаривая:

— За границу не выходить. Бой может быть остановлен, если кто-то попросит пощады. Иначе – когда я решу. Ну, или Ара.

Армянин вскинул руки. Афоня вскочил на трубы, посмотрел куда-то вдаль, спрыгнул на землю и объявил:

— Первый бой – Меликов против Барика.

— Я хочу посмотреть, как надерут задницу Мартынову! – крикнула Баранова.

— Это на сладкое, — улыбнулся Афоня. – Ну, выходим сюда. Барик? Меликов?

Рамиль шагнул вперед. Взгляд его был неподвижным, ноздри трепетали, Борецкий же пританцовывал от нетерпения, уверенный, что быстро разделает Рамиля, который намного меньше.

Кто-то засвистел.

— Врежь ему, Меликов! – узнал я голос Лихолетовой, потом она вскрикнула – видимо, получила от кого-то под зад, и ее дело продолжила Заячковская:

— Рамиль, надери ему зад!

— Барик – сила, хач – могила! – это, похоже, кто-то из младших.

Ара ринулся сквозь толпу к крикуну. Возмущенные вскрики свидетельствовали о том, что он ответил Аре за хача, причем ответил дважды. Второй раз – за то, что хачом обозвал азербайджанца. Повесив головы, два приличных на вид паренька поплелись прочь, Ара выступил вперед, потирая руки.

— Бой! – заорал Афоня, отпрыгивая и освобождая пространство для маневра.

Барик сразу же ринулся на Рамиля, нанося прямые бесхитростные удары, тот уклонился, пригнувшись, шагнул навстречу. Сунув локоть под мышку, вывел Барика из равновесия, повалил подсечкой, и пару секунд они возили друг друга по земле без видимого превосходства кого бы то ни было. Все-таки не хватает Раму опыта, чтобы сработать чисто. Наконец ему удалось закрыть треугольник. То есть провести руку и шею Барика между ног и начать смыкать рычаг.

Никто и сообразить не успел, что произошло, как Серега захрипел, суча ногами и хлопая по земле. Ара и Афоня бросились к дерущимся, на миг закрыв обзор – им надо было удостовериться, что у Барика нет шансов.

— Останавливай бой! – крикнул я.

В следующий миг Афоня похлопал Рама по спине.

— Ты победил. Харэ!

Как только Рам отпустил красного как рак Барика, тот, мотнув головой, как контуженный бычок, вскочил и ринулся на обидчика с воплем:

— Шо за нафиг!

Но между ними вклинился Афоня, отшвырнув Барика. Поднял руку Рамиля.

— Честная победа! Шикарно! Стремительно и беспощадно.

Меликов ударил себя в грудь и сделал колесо. Наши девчонки радостно завизжали, запрыгали и зааплодировали. Я стукнул кулаком о кулак Рама и вышел вперед, готовый к бою. Чума выглядел настороженным, он точно не был уверен в своих силах и косился на Пляма, стоящего в первом ряду зевак.

— Павел – сила, Чума – могила! – заверещала Заячковская.

— Бой! – крикнул Афоня.

Мы с Чумой пошли по кругу, сокращая дистанцию. Я делал ложные выпады и обманные удары, проверяя, насколько он профи – противник только дергался и даже закрыться толком не мог. Наконец он ринулся на меня и тотчас отшатнулся, а Плям, возле которого я оказался, сыпанул мне пыль в глаза. Я инстинктивно закрылся рукой и получил удар в живот.

— Нечестно! – заголосила Гайка. – Он ему – песок в лицо!

— Мочи беспредельщиков! – заорал Чабанов.

— Остановите бой! – донесся голос Ильи.

Я видел лишь размытые очертания, но было понятно, что начался глобальный махач, и за меня вступились наши. Всегда смеялся с таких сцен в фильмах, но сейчас было невесело. И глаза не прочистишь, потому что в любой момент может прилететь, потому я профилактически наносил удары перед собой, но Чуму, похоже, кто-то нейтрализовал.

Кто-то обнял за плечи и повлек меня прочь.

— Уходим! Быстро, — шепнул Илья.

— Прекратить! – разорялся Афоня, но собравшиеся вошли во вкус и не думали останавливаться.

— Шухер! – хрипнул Плям, и прозвучал свисток физрука, оборвав вскрики, хрипы и удары.

— Врассыпную! – Все еще ничего не видя, узнал я выкрик Каюка.

Голос директора, видимо, пригвоздил всех к местам:

— Всем оставаться на местах! – Мы с Ильей остановились – и пяти шагов сделать не успели. — Кто сбежит, тот будет отчислен! Я запомнил всех!

В лицо плеснули водой, еще и еще раз. Я проморгался и, хоть глаза и пекло огнем, разглядел склонившуюся надо мной Елену Ивановну с бутылкой газировки. Рядом с земли вставали сцепившиеся Чума и Рамиль. Барик держался за подбитый глаз, а Димон Чабанов сжимал-разжимал кулаки. Минаев вертелся вокруг своей оси, раскинув руки. Войдя в раж, он не понял, что драку вероломно прервали.

— Вот красавцы, а! – ворчал физрук, заломивший руку Афони за спину.

Семиклассники, включая Каюка, ломанувшиеся к дыре в заборе, отступали от директора, который оттуда вылез в сопровождении Розы Джураевны с аптечкой.

Встрепанные девчонки, которые, видимо, тоже передрались, молчали.

— Я всех запомнил! – орал дрэк. – Кто скрылся с места преступления, будет отчислен!

Все бы было замечательно, если бы не было так плохо. Явление директора народу произошло очень не вовремя.

С гопниками не договориться по-человечески, это минус, но язык силы они понимают отлично, это плюс. Мы бы помахали кулаками, выяснили отношения и разошлись. Может, еще второй раз потребовался бы, чтобы закрепить эффект. Кто-то обзавелся бы бланжем, кто-то – кровоподтеком. Теперь же непонятно, как будет развиваться сюжет. Судя по количеству задействованных учителей, кто-то донес о планирующейся драке, и они не нагрянули на крики спонтанно, а подготовились заранее и устроили засаду, чтобы никто не сбежал через дыру в заборе.

— Кто стуканул? – прошипел Ара, друг Афони и вызверился на меня.

Я сжал челюсти и качнул головой. Учителя согнали нас в кучу, а сами столпились возле сваленных кучей рюкзаков.

— Сейчас вы все дружненько идете в кабинет физики на третий этаж, — прорычал директор, — и попробуйте только сбежать! Себе же хуже сделаете.

И действительно – кто настучал, оказав мне медвежью услугу? Чуме и компании такое делать западло. Нашим парням незачем. Да и остальным незачем.

Девчонки из лучших побуждений? Заячковская? Желткова? Новенькие? В принципе, это мог сделать кто угодно.

А еще можно подумать на меня, стремящегося устранить врагов чужими руками, в данном случае -директорскими. Мне такой поворот наиболее выгоден.

Через пять минут мы сидели в кабинете физики, угрюмые и встрепанные. Барик, Рамиль и Чума – перепачканные пылью. Каюк, который с кем-то бился за нас – в разорванной рубашке. Заячковская хлюпала носом, ее хохолок представлял собой воронье гнездо. Гаечка не пострадала, она сверлила кого-то взглядом, скрестив руки на груди. Баранова на задней парте прижимала руку к ребрам – ясное дело, ее голова осталась целой – попробуй туда дотянись. Желткова, запрокинув голову, позволяла школьной медсестре вставить в нос турунды.

Даже Любка дралась за нас!

Меж рядами расхаживал дрэк. Возле учительского стола, где засел физрук Виктор Аркадьевич, повесил голову Афоня. Он стоял неподвижно, как скелет, по которому учат кости на анатомии. Физрук обыскал его и вывернул из карманов деньги, заработанные на ставках, рядом лежал нож-складень, перемотанный изолентой, жвачка, сигареты, спички и чертик, сплетенный из цветных проволок. Елена Ивановна замерла у двери, потупившись, ведь это ее класс отличился.

— Афоненко, — распекал дрэк неудачливого организатора боев без правил, — и что мне с тобой делать? Ты понимаешь, что такие дела по серьезной статье проходят? Это организованная преступная группировка! Азартные игры!

— Это мои личные деньги, — прогнусил он, косясь в сторону.

Дрэк зал ему подзатыльник – аж голова дернулась.

— Не надо держать нас за дураков! – Он посмотрел на Чуму злобно и продолжил: – Чумаков! На тебя уже три жалобы: сорвал урок, запланировал драку. Дважды! А только второе сентября. Видимо, придется передать эти сведения в комнату милиции, где ты и так состоишь на учете. Свидетелей у меня предостаточно.

— Геннадий Константинович, я больше не буду, — пролепетал он, изображая оскорбленную невинность.

— Закрой рот! Из него воняет враньем! Но ладно бы вы. Павел Мартынов! От тебя я такого не ожидал, — он покачал головой. – Ладно эти обезьяны, но ты-то! Как ты мог стать зачинщиком массовой драки?

Что меня ругает – хорошо, не хватало, чтобы заподозрили в стукачестве.

— Итак, — продолжил дрэк, — жду объяснений. Кто расскажет, как все было, тот свободен.

Афоня оживился и затараторил:

— Короче, ко мне подошел…

Дрэк вскинул руку:

— Не ты, Афоненко. С тобой будет отдельный разговор. Меня интересует, что произошло в девятом «Б», спровоцировавшее массовую драку.

Все молча сидели, отводя взгляды. Потому что все понимали: сдавать одноклассников директору, пусть даже врагов – все равно что козлить. Разбираться надо собственными силами, учителей и родителей вовлекать – последнее дело, кто так делает, тому место на дне социальной иерархии.

Конечно, одноклассники, да и я до недавнего времени, не знали таких умных слов, но суть была ясна каждому, даже Заячковской. Но не беспробудно тупой Желтковой, которая подняла руку.

— Люба хочет сказать, — обозначила свое присутствие Елена Ивановна, дрэк кивнул, и Желткова встала.

— Чумаков всех достал! Сначала чуть не сорвал урок, Павел его утихомирил. Потом он плюнул на учебник Мартынова…

— Я не плевал! – возмущенно воскликнул Чума.

— Это Кар… Заворотнюк плюнул, — уточнила Баранова. – И Мартынов применил к нему насилие.

— Но это Чумаков подговорил Заворотнюка, — без особой уверенности заявила Желткова.

— Вранье! – обиженно выпучил глаза Чума. – Карась, я тебя подговаривал?

Карась сидел на моем ряду в самом конце, и я не заметил его сразу. И на драке не заметил, наверное, он позже подошел.

— Нет! – испуганно помотал он башкой.

— А зачем ты это сделал? – спросил я, оборачиваясь и надеясь застать его врасплох.

— Захотел и плюнул, — буркнул он.

— На самом деле все поняли, что это Чумаков заставил Заворотнюка! – вступилась за наших Заячковская. — Это всем понятно.

— Кроме самого Заворотнюка, — вставила свои пять копеек Семеняк. – Мартынов тоже так посчитал и наехал на Чумакова, вызвав его на трубы. Ну, то есть драться.

Желткова, которая так и стояла, как обвиняемая, от бессилия топнула.

— Нет! Это Чумаков вызвал Мартынова, а потом – Борецкий – Меликова за то, что тот его опередил на физре.

— Подтверждаю, — кивнул физрук.

Я знал, как все было на самом деле, и мне версия Барановой казалась неубедительной. Но как все выглядит со стороны? Можно ли поверить в то, что я ошибся и спровоцировал конфликт?

А, плевать. Это Чуме грозит отчисление. Чем больше в моем послужном списке подобных происшествий, тем выше будет репутация среди одноклассников, и тем проще будет на них влиять, для меня это главное.

Дрэк пожевал губами, окинул глазами класс и произнес:

— Думаете, это вам все игры да хаханьки? Вот это! – Он хлопнул по столу с деньгами и ножом, — игры, да? Носишься тут с вами, задницы ваши на поворотах заносишь, от милиции отмазываешь, а вы лыбитесь за спиной. Чумаков, Борецкий, вы и так на учете в комнате милиции. Остальным, выходит, пора становиться на учет. Кроме Мартынова, пожалуй. И Каретникова. Уверен, что вы случайно оказались в затруднительном положении. Но все равно. Сегодня я специально задержусь подольше. В восемнадцать ноль-ноль жду вас с родителями.

— Но моя мама работает! – воскликнула Заячковская. – А папа в рейсе!

— Ладно. Буду точнее. Чумаков, Борецкий, Городков, Заворотнюк, Меликов, Афоненко, Алексанян, Мартынов, Чабанов, Минаев, Каретников, жду вас с родителями в восемнадцать ноль-ноль. Кто не явится, того будут ждать большие неприятности. Особенно это касается тебя, Чумаков. Я лично твоему отцу позвоню, и только попробуй пропетлять!

Впервые видел Чуму таким обреченно-подавленным, будто к расстрелу приговоренным. Барик тоже насупился, его родители били смертным боем, а значит, ему здорово влетит.

Заячковская с облегчением закрыла глаза.

— Твоему отцу тоже лично позвоню, — директор недобро уставился на меня, помолчал, а потом как хлопнет по столу! — Дневники – сюда, и жду вас вечером с родителями. Это касается всех, кого я назвал. Теперь все, кроме девятого «Б» — на выход.

Каюк перекрестился – слава Богу, мол, меня не тронули, перекинул сумку через плечо и показал мне два скрещенных пальца. Остался наш класс почти в полном составе. Не было Ниженко, Фадеевой и Заславского.

Физрук остался сидеть за учительским столом. К доске вышла Елена Ивановна, обвела взглядом кабинет. Тишина стояла такая, что было слышно, как в окно бьется муха.

— Что притихли, господа-товарищи? – обратилась она к нам, по ее лицу пробежала тень, а дальше в нее будто демон вселился, она проговорила низким голосом, пробирающим до костей: – Что вы мне устроили в первый учебный день, а? Чумаков! Только вякни сейчас что-нибудь! – Она взяла длинную указку, больше похожую на кий, ударила себе по ладони. – Думаешь, мы идиоты, и поверим твоему невинному лицу? Думаешь, не понимаем, кто воду мутит?! Так вот. Я сделаю все, клянусь, чтобы тебя в моем классе не было. Костьми лягу. Если это потребуется, ты у меня сядешь, но не будешь мешать работать другим.

Она подошла к галерке и ударила указкой по парте, где сидел Барик.

— Это и тебя касается. Кажется, кто-то совсем потерялся. Здесь вам не колония, чтобы наводить свои порядки. Есть правила, кто не может их соблюдать – вон! – Она указала на дверь.

Карась разинул рот и шумно сглотнул. Чума поднялся и пролепетал, опустив голову:

— Елена Ивановна, извините меня, пожалуйста. Слово даю, не буду больше! Отец меня убьет!

Учительница усмехнулась.

— Слишком часто я это от тебя слышала. Нет тебе веры, Юрий Юрьевич. Надеюсь, скоро я буду лишена удовольствия лицезреть тебя каждый день. А теперь встали – и по домам.

Одноклассники поднимались, как побитые псы. Заячковская сразу же расплела волосы. Баранова вылетела из класса первой. Зыркая на меня зверем, Чума направился к выходу, мы вшестером последовали за веселой троицей, дабы показать, что мы их не боимся.

— Ну ты крыса! — бросил я в спину Чуме. — Выйдем из школы, за песок в глаза ответишь, падла.

Чума, спускающийся по ступенькам, обернулся, я сделал вид, что ломанулся к нему, но Илья схватил за руку.

— Не усугубляй.

Я и не собирался, просто шугануть Чуму хотелось. И хотелось, чтобы про пыль слышали идущие за нами мажоры — я затылком чуял их недобрые взгляды. Девчонки и Памфилов стояли под расписанием, подозвали спускающихся жестами. Мы молча дождались последних – Желткову и Заячковскую, и слово взял Райко.

— Херня произошла. — Он посмотрел на меня и дальше говорил, обращаясь только ко мне: — Кто-то настучал Лысому.

— Херня произошла, что Чума дрался нечестно! — возмутился Рамиль. — За такое рога этому черту пообломать бы!

— Слышь, сам ты черт! — огрызнулся Барик и шагнул вперед, но Чума его остановил.

Заговорил Кабанов, отводя взгляд:

— Если бы бой продолжался. Ну, если бы дуэль... Если бы Дрэк не вмешался, он ответил бы. Теперь смысл сраться из-за этого? Лично мне больше интересно, кто крыса.

— Чего пялишься? – огрызнулся я. – Мне бы тоже хотелось это знать.

— А че тут знать-то?! Ты и настучал, — гнул свою линию Райко. — Так и в рожу не получил, и, если Чуму выгонят, от проблемы избавился. А если еще и Барика выпрут, то вообще ведь красота, да?

— Интересно, когда я бы это сделал, — возразил я. – Я один и минуты не оставался.

— Не съезжай. Все понимают, что тебе выгодно избавиться от парней.

— Не только ему, — подала голос Лихолетова. – И мне. И ей, — она кинула на Жеткову, та стала белее полотна, ее аж в пот бросило.

— Так это ты стукачка? – рыкнул на Лихолетову Чума, и его глаза налились кровью. – Убью суку!

— Не, — замахала руками она, колыхая необъятной грудью и пятясь, — стучать – последнее дело. Самим надо разбираться.

— Вот и я о том же, — кивнул Райко и указал на меня, — а он – ментеныш, для таких стучать – это нормально.

— За наезд ответишь, — сказал Илья. – Он все время был рядом!

— И вообще-то я легко Чуме бы навалял, и тебе наваляю за клевету! – Я сжал кулаки и шагнул к нему, но остановился. – Но кто-то же настучал! Клянусь, что это не я, — сказал я, хотел продолжить: «И не кто-либо из моей команды» — но понял, что не поручусь за всех.

И Гаечка могла сказать Елене Ивановне, да и Димоны могли – кто знает, какие черти водятся в их омутах, они ж тоже от Чумы претерпевали.

— Кто настучал? – процедил Илья.

— Типа вы не в курсе! – Баранова уперла руки в боки. – Да вы все заодно! Кто вам поверит!

— Кому невыгодно, тот не поверит, — парировала Гаечка. – Ты на Павла зло затаила. Ты и настучала, чтобы его подставить!

— Готова ответить за клевету? – побледнела Баранова. – Не охамела ли?

— Ты уже давно охамела, — прошипела Гайка. – Королевна, блин! А остальные – грязь под ногтями. Тьфу!

Новенькие девчонки слушали, разинув рты. Гайка и Баранова двинулись друг на друга, но между ними встала Лихолетова.

— Девочки, не усугубляйте! Давайте мирно разойдемся и все обдумаем.

— Здравое предложение, — поддержал ее Илья.

— Чтоб ты сдох, Мартынов! – прошипел Чума. – Если меня выгонят, ты труп!

Барик и Плям покивали. Карась тоже хотел кивнуть, но передумал и попятился боком, как краб.

Класс начал молча расходиться. Чума и компания остались – видимо, чтобы не поддаться искушению и не броситься на меня с кулаками.

Во дворе Илья сказал:

— Впервые к дрэку отца позвали.

— Аналогично, — кивнул я.

— Да не страшно! – успокоил Рамиль. – Мой два раза ходил. Выгнать ученика не так просто, да!

— Лучше так, чем быть терпилой, — прогудел Чабанов.

— Ага, — улыбнулся Минаев. – Мне понравилось!

— Что? – не поняла Гаечка.

Сияющий гордостью Димон ответил:

— Не быть терпилой!

Знали бы они, во что превратился бы наш класс при другом раскладе! Если Чуму выгонят, никто не будет мешать учиться. Еще бы Баранова поскорее ушла в гимназию, вообще праздник был бы!

Глава 7. Мы просто дружим

Из школьного двора было два выхода: центральный, ведущий к проезжей части, куда уходили мы все, и второй, через спортивную площадку — к виноградникам. Так было удобно добираться тем, кто жил в северной части поселка, в частности Чуме и Барику. Но — только в сухую погоду, в дождь грунтовка превращалась в непроходимые хляби. Еще была дыра в заборе возле труб, но через нее никто не ходил: неудобно, далеко и репья на одежду цеплялись.

Меня до сих пор потряхивало. Это была не трясучка труса перед важным событием, а адреналин требовал выхода. Такое часто со мной происходило в юности, когда учился на военного: ярость как захлестнет, как потащит… Потом то ли я научился себя контролировать, то ли ослаб гормональный фон.

Сейчас я настроился на бой, путь он и закончился бы не в мою пользу, но все видели финт Пляма, и, сыпанув пыль мне в глаза, уважения он себе гопота не прибавила бы. Но я дал бы выход агрессии. А так ее заперли внутри.

Ощущение было, как когда на охоте сидишь с двустволкой в кустах, мерзнешь, мокнешь, поджидаешь дичь. Она выскакивает прямо на тебя, ты выжимаешь спусковой крючок, но – осечка! И еще осечка. И прощай, добыча! До появления взрослого я был сдержан и зажат, теперь же, получается, стал собой настоящим.

Потому вместо того, чтобы идти через центральный выход, я резко свернул и зашагал к спортивной площадке. Все свернули за мной, кроме Ильи. Он остался на месте.

— Ты что задумал?

— Хочу перетереть с Чумой вне школы и без свидетелей, — ответил я. – Остальным участвовать необязательно.

— Я бы не усугублял, — посоветовал Илья, не двигаясь с места.

Рамиль встал на мою сторону:

— Павел прав. А то будем в стукачах ходить! И точку надо поставить.

— Мы с тобой, — прогудел Чабанов.

Гаечка с готовностью ответила:

— Я – всегда.

— Ладно, надеюсь, кулаками махать не придется, — сдался Илья, уверившись, что отговорить меня у него не получится.

— Нам ничего не грозит, — говорил я на ходу. – Максимум дрэк пальцем погрозит и скажет ай-я-яй, он за нас, Чума у него поперек горла. А Чума и так уже ссытся. Это он рискует, если быковать станет.

— Станет, — вздохнула Гаечка. – Он отбитый.

— Но мозги высушил не до конца, раз боится выходить раньше нас, — заключил Илья.

Мы перебежали площадку, где второй физрук, колобочек и бывший гимнаст Алексеич, гонял вторую смену, выскользнули за ворота, сместились за забор. Не сговариваясь, я, Илья и Рамиль встали по одну сторону ворот, Димоны и Гайка – по другую.

Подумалось о том, что, с одной стороны, здорово, когда можно дать в бубен, поговорить, и оппонент поймет, что неправ. Обычно гопота признавала это, столкнувшись с грубой силой. Кулаки чесались, ноги тоже чесались, так хотелось отоварить урода по первое число – и за то, что он уже сделал, и за испорченное детство в параллельной реальности. Почему-то верилось, что она есть, и там я, неспособный за себя постоять, страдаю от этих отморозков.

— А они точно тут пойдут? – засомневалась Гаечка после пяти минут ожиданий.

— С большой вероятностью. Но они ж сперва в курилку… — предположил Минаев, его глаза горели, и вообще я не узнавал этого тихоню.

— Идут! – шепнул Рамиль, смотрящий в дырку в бетонном ограждении, и переступил с ноги на ногу.

— Сколько их? – спросил Илья.

— Трое. Фигня, — ответил Рам и повернулся к нам, ударил кулаком о кулак.

Я облизнул враз пересохшие губы, чуя мандраж предвкушения, когда щекотно под ложечкой и сердце колотится! Страх есть, но он скорее подстегивает и обостряет восприятие, чем сковывает.

Сперва вышел Плям, сразу за ним синхронно, шаг в шаг – Барик и Чума.

— А ну стоять, черти! – отчеканил я.

Гоп-компания так же синхронно обернулась.

— Пиу-пиу, — воскликнула Гаечка, оказавшаяся у них в тылу. – Ни с места! Вы окружены!

Чума оглянулся, сплюнул под ноги. Страха на его лице не было, лишь обреченность. А вот Борецкого переполнял гнев. Флегматичный жабоподобный Плям вздохнул и уставился на меня.

— Берега попутали? – возмутился Барик. – Какого…

— Завали хлебало, — прошипел я на понятном им языке и шагнул к нему. – Во-первых, за вами должок. Объяснять, за что спросить хочу?

— Ты? – скривился Чума и еще раз сплюнул. – С хера ли с меня спрашивает всякое лошье…

Я встретился взглядом с Ильей, скосил глаза на Барика, и сразу — два шага вперед, два прямых удара Чуме в живот – разинув рот, он схватился за «солнышко». Илья сцепился с Бариком и уже валял его по земле, а Рам подсечкой повалил Пляма, который особо не сопротивлялся, понимая, что силы неравны, и чем больше он будет рыпаться, тем сильнее наваляют.

— Это за лошье, — сказал я.

Чума, все еще корчась, шагнул вперед, пытаясь ударить меня в лицо, но я выставил блок и отбросил его топчущим.

— Будем считать, за лошье ты ответил. Теперь ответишь за пыль в глаза.

Я попытался ударить его в челюсть, но Чума закрылся. Тогда я пробил его печень и двинул ему в глаз. Чума повалился набок.

Лежал он неподвижно, притворяясь ветошью и думая, что его будут охаживать ногами – он с приятелями так и поступил бы, но мы – не они. Сообразив, что избиение отменяется, Чума приоткрыл целый глаз и покосился на меня.

— Лежачих не бьем, — успокоил его я. – Вставай, побазарим. Все вставайте.

Гопники поднялись, ожидая унижений. Барик был весь в репьях, пыли, его светлая рубашка – в зеленых разводах раздавленной травы, но он не унимался, так и норовил броситься в бой.

Чума вскинул подбородок:

— Валяй.

— Итак, за пыль в глаза ты тоже ответил. Последний должок – бой один на один. Или засчитываем тебе техническое поражение и расходимся?

— Я буду драться, — хрипнул Чума и подбородком указал на грунтовку, тянущуюся вдоль виноградников — ту самую, где я учил парней ездить на мопеде.

Этих парней можно назвать кем угодно: отбросами, дебилами, мусором, но только не трусами. Тем они и берут – нахрапом и уверенностью во вседозволенности. Даже учителя перед ними пасуют, кроме дрэка. Да, он псих и самодур, гнобит учителей и чемоданом поперек хребтины может ударить хулигана, но надо отдать ему должное, обязанности свои выполняет и дисциплину худо-бедно держит, не побоялся вмешаться в ту нашу разборку.

Молча мы всей процессией направились к грунтовке. Я поглядывал на Чуму и думал, что это не мазохизм и не тупое упорство. В его извращенном кодексе чести не зазорно получить от сильного противника, сдаться – вот где позор!

На дороге я остановился, Чума замер напротив. Наблюдатели окружили нас.

— Деремся на счет три, — объявил Илья. – Раз, два, три!

Я встал в боксерскую стойку, Чума тоже; как и в прошлый раз, мы двинулись по кругу. Я давно мог бы ринуться на Чуму и втоптать его в пыль. Так хотелось порвать его у всех на глазах! Чтобы слюни, сопли, кровища в стороны! Он заслужил. Заведется в классе одно такое говно, и, если некому его поставить на место, в говно превращается весь коллектив. Как это называется? Отрицательный лидер.

Но сейчас я понимал, что теперь он намного слабее меня и морально, и физически, а в избиении слабого нет радости. У него впалая грудная клетка и дистрофичные руки, черная кожа и пеньки зубов. Он подволакивает ногу. Как-то стремно такого противником считать, и вызывает он гадливость, а не ненависть.

Чума нашел смелость атаковать первым. Я закрылся, зато открылся он и получил в морду. Отпрыгнул, двигая челюстью, и снова атаковал, теперь уже осторожно. Но его техники было недостаточно, а мое тело будто бы впитало рефлексы взрослого меня. Когда он ударил правой, я достал его апперкотом. Чума поднял вторую руку и получил боковой в голову. Покачнулся, тряся башкой.

Я снова повалил его топчущим, но он, шатаясь, как зомби, опять двинулся на меня. И опять я его повалил, но – подсечкой. И снова он встал с упорством маньяка-мазохиста. Типа нас не сломить! Он будто боли не чувствовал, впрочем, как я — каждый раз во время драки.

Пришлось брать Чуму на удушающий.

— Илья, — сжимая руку на его шее, говорил я. – Останавливай бой. Уже давно все.

— Был бы мозг, было бы сотрясение, — заключила Гаечка.

В принципе, бой можно было не начинать, но, как говорится, любой каприз за ваши деньги. Наблюдая за нами, Рам потирал шею – вспоминал, как я его так же нейтрализовал.

Наконец Чума обмяк, и я уронил его на траву.

— Ты пожалеешь, — прошипел Барик, его глаза застелила кровавая пелена.

Похоже, не Чума в этой гоп-команде самый отмороженный. Улыбнувшись, я обратился к Борецкому:

— Серега, а что не так? Ты честно озвездюлен Рамилем, потом – Ильей, Чума тоже честно огреб. Какие предъявы? Или ты неприкасаемый? Тебе можно, а когда тебя бьют, так сразу – «А нас-то за что?» Как-то тупо, не находишь? Ну, если настаиваешь, хочешь, еще и я тебе втащу. – Я сделал приглашающий жест, но Барик не сдвинулся с места, косясь на троих семиклассников, наблюдающих за разборкой со стороны.

Мы стояли молча. Плям склонился над Чумой, проверил пульс, похлопал его по щекам. Когда лидер гоп-команды сел и прокашлялся, я сказал:

— Будем считать, инцидент исчерпан.

Поднявшись, Чума прохрипел:

— Лады.

— И еще, Чума, — сказал я с нажимом. – Что за наезды? Я не стукач. Мне, как видишь, незачем стучать, я и так могу все прояснить.

Он кивнул.

— Короче, да. Незачем. Согласен.

Руки друг другу жать мы не стали, просто разошлись. После озвездюливания Чума либо угомонится, либо конфликт пойдет на новый виток. Посмотрим, что будет дальше.

***

Все сегодняшние планы накрылись медным тазом. Пролетели фанерой в теплые края вслед за августом и журавлями, и вместо того, чтобы готовиться к урокам и тренироваться, я сидел в кабинете биологии за одной партой с родителями: мама, я в середине, отец.

У мамы на лице было столько скорби, что на десять похорон хватило бы, отец мрачно молчал. Он только что пришел, и поговорить мы не успели. Зато мама еще дома закатила истерику, что мы ее в гроб загоним, без отца совсем страх потеряли, она только за Бориса краснела, а теперь, вот, я порадовал. И всю дорогу в школу проедала мне плешь, как я ей ни пытался объяснить, что не мог поступить иначе.

Раньше я злился бы, думал, что родители тупые и ничего не соображают. Теперь же понимал, откуда ноги растут у конфликта отцов и детей. Просто мамина голова набита страхами за нас, олухов: как бы не покалечились, не попали в дурную компанию, не сторчались, не загремели в милицию. И с мамкиной позиции она права, имеет полное право клевать меня в темечко. Отец же, хотя наверняка точно так же дрался в школе и хулиганил, вынужден нас тормозить, иначе все мамины страхи воплотятся. Дети поймут мотивы родителей, только когда у них появятся свои спиногрызы. Им пока просто нечем понять!

А многие взрослые забыли, как это – быть детьми, и что творили они сами.

В кабинете был директор, лейтенант милиции – видимо, для устрашения, Елена Ивановна и физрук. Приглашенные явились не все, и дрэк нервничал, меряя шагами комнату, ведь тогда придется приводить угрозу в исполнение – выгонять не только Чуму, но и Димона Минаева.

В коридоре раздались торопливые шаги, и вошел Димон Минаев красный, как рак. Следом ввалилась грузная женщина с неопрятным желтым одуванчиком на голове, одутловатым лицом и мешками под глазами, лет ей могло быть от тридцати до пятидесяти. Когда прошла мимо меня, от нее пахнуло корвалолом.

Борецкий пришел с отцом – молодым, дорого одетым мужчиной с военной выправкой, Плям – с молодящейся сухонькой бабушкой, которая его воспитывала, нашим участковым педиатром. Насколько знаю, мать Пляма «принесла в подоле», а сама укатила на заработки в Москву, не доучившись и оставив чадо на попечение молодой бабушки.

Виновника торжества, Чумы, не было, как и его родителей. Интересно, кто породил этого отморозка?

— Здравствуйте, товарищи родители! – Директор вышел к доске – маленький, лысый, сморщенный, похожий на горного тролля, и такой же злобный. – Позвольте представить вам инспектора по делам несовершеннолетних Василия Витальевича Овечкина.

Приглашенный милиционер – молодой, длинный и сутулый, похожий на хищную птицу, кивнул. Дрэк продолжил:

— Наверное, ваши дети рассказали вам о причине, по которой мы здесь собрались…

Дверь распахнулась, и в кабинет ворвался огромный мужик, статью напоминающий медведя-шатуна, который подыхает от голода, в светлой рубашке неопределенного цвета с желтыми кругами под мышками. Приплюснутое коричневое лицо, изборожденное мелкими морщинами, слива-нос, впалые глаза под кустистыми бровями, выдающиеся вперед челюсти.

Встав возле директора, он шумно поскреб свалявшиеся седые патлы и изверг что-то среднее между рыком и сипом:

— Прошу прощения. Сучоныша своего ждал. Его тут нет, да? Вот же выродок!

Он оскалился, и по черным зубам я узнал папашу Чумы.

— Вы папа Юры Чумакова? – вытаращился на него дрэк.

— Да, этого у... у… убоища.

— Проходите, Вячеслав Олегович, присаживайтесь на свободное место.

Странно было понимать, что у этого существа, которое без мата разговаривает с трудом, есть благородное имя. Вячеслав. Еще и отчество есть! Хотя ему больше подошло бы просто погоняло.

Покачиваясь, старший Чума протопал между рядов и уселся позади нас, обдав потом, перегаром и сигаретной вонью. Отец и мама переглянулись. Мне подумалось, что с таким предком вырасти другим у Чумы не было шансов. До чего ж вонючий у него родитель! А ведь там еще есть мать. Страшно представить женщину, способную жить с таким человеком, наверное, это опустившаяся алкашка.

Здесь не было Афони и Ары, собрались только наши. Наверное, им назначено на другое время.

Дрэк пересказал наше приключение практически без искажений, валя всю вину на Чуму. Его отец сопел, но слушал молча, изредка матерясь себе под нос.

Потом Елена Ивановна подтвердила, что Чума пытался сорвать урок, а я вызвался его вышвырнуть, она была против, но ничего сделать не смогла. Дрэк добавил:

— Мартынов меня удивил. Мальчик с примерным поведением вдруг отправился выяснять отношения с Чумаковым! Павел, а если б у него была заточка?

Я выдержал перекрестный огонь взглядов дрэка и моей матери, а вот классная смотрела на меня с благодарностью.

После того, как смолк директор, заговорил инспектор по делам несовершеннолетних. Он вещал так же нудно, как наша историчка: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Такого надо приглашать при бессоннице, его бубнеж действовал убаюкивающе.

Он напоминал о том, что с четырнадцати лет наступает уголовная ответственность, и несовершеннолетний может быть осужден и даже лишен свободы, если преступление совершено повторно. Произошедшие подпадает под умышленное причинение вреда здоровью средней тяжести. А до того некоторые товарищи привлекались за вымогательство и стоят на учете.

Я покосился на Борецкого-старшего, пригвоздившего отпрыска взглядом к парте. А вот как такое уродилось у этого франта, непонятно. Или он отчим Барика?

Бабушка Пляма лишь качала головой, а вид у него был, как у нашкодившего щенка.

Когда инспектор смолк, снова заговорил директор:

— Теперь мне хотелось бы выслушать фигурантов. Мартынов, начинай, тимуровец ты несчастный! Расскажи, зачем подверг свою жизнь опасности и подал дурной пример товарищам.

Чувствуя, как все собравшиеся, в том числе старший Чума, смотрят на меня, я на миг оцепенел и растерялся. Казалось, сердце подпрыгнуло и затарабанило в горле, перекрывая дыхание. Что я скажу? Что на меня наехали, и я отбивался? Заикаясь и бэкая — так я ответил бы год назад.

Но сейчас я был взрослым, в то же время оставаясь собой. Почему бы не поговорить с ними на равных?

«Молодежные группировки берут с нас дурной пример». Вот только с нас будут брать правильный пример, но откуда дрэку это знать? Я поднялся, вдохнул-выдохнул и начал издалека:

— Когда рождаемся, мы не выбираем родителей. В школе не выбираем одноклассников, мы попадаем в коллектив, в котором нам предстоит учиться десять лет. По сути, класс – это наша вторая семья. Мне хочется приходить в школу и чувствовать себя в безопасности. Да и всем хочется, так ведь?

Чуть повернувшись, я скользнул взглядом по собравшимся, заглянул каждому в глаза и даже в глубине души Чумы-старшего нашел отклик. Конечно, всем хочется нормально учиться, а не приходить на ринг каждый день.

— Мне не нравится, когда обижают нашу учительницу, она этого не заслужила. Да и любой из одноклассников не заслужил, но это происходит постоянно. Мне хочется приходить сюда, как домой… – Я развел руками. – Но не все этого хотят. Кто-то хочет доминировать любой ценой. Вот и все, что я хотел сказать.

Леонид Эдуардович не удержался и зааплодировал. Встал и продолжил мою мысль:

— Это правильно. Свою школу и свой класс я вспоминаю с грустью. Я не мог дождаться, когда снова сентябрь и – школа, друзья. Мне дико наблюдать, как страдает мой сын, как ему не нравится ходить в свой класс.

Илья потянул его за руку, шевельнув губами:

— Па! Ну хватит!

Для многих подростков, да и для меня не так давно, просто в силу мировосприятия, учитель – не помощник, а полицай. Нас могли не понять, хотя помощь Елене Ивановне поддерживали, потому что она молоденькая, красивая и своя в доску.

Мои родители молчали, мать Минаева вроде успокоилась и воспрянула – дошло, что ее сын бьется на стороне света. Если бы директор не был на своем месте, я попытался бы поговорить с ним как с мужиком – наверняка он все понимает, но положение требует быть карающей дланью. Если драться запрещено, все должны быть наказаны, вне зависимости от того, кто прав.

— Илья Каретников, — продолжил директор. — Тебе слово.

Краснеющий Илюха – зрелище редкое и малоэстетичное. Он покрывался пятнами, словно хотел заплакать, и у него багровел нос.

— Мне нравится, как сказал Павел, — отчеканил он, вставая. – Мне добавить нечего.

Потом высказался Меликов, как самый проблемный из нас.

— Геннадий Константинович, я это… Мы, короче, — он потер кровоподтек на щеке. – Мы пошли на трубы, чтобы наших не побили. Проверить. – Рамиль покосился на отца – сурового толстого мужика, похожего на падишаха из сказки. – Мы не хотели прям все драться… Короче, я согласен с Мартыновым.

Когда ему предоставили слово, Чабанов прогудел:

— Поддерживаю Павла. Надо помогать друг другу.

Его родители относились к провинности сына лояльно и не просто не нервничали, а, похоже, гордились Димоном. Я их видел на выпускном в девятом классе и не запомнил, а сейчас рассмотрел: отец — высокий, безгубый, но большеротый мужчина с суровым квадратным лицом, увенчанным ушами-локаторами, мать — маленькая носатая женщина с темным пухом над губой, похожая на землеройку.

Ну а стеснительный Минаев вскочил, брякнул:

— Я за правду. – И сел на место.

Все они понимали, что прямо выкатывать претензии Чуме — на языке гоп-команды – западло. Не делают так, не подписывают взрослых. Но каждое неловкое слово друзей было… осязаемым, теплым, и холод у меня за грудиной сменялся теплом. Никогда, ни разу в жизни я не ощущал, что настолько не один! И это, черт побери, до одури здорово!

Директора наши ответы не порадовали, он рассчитывал, что мы начнем ябедничать и оговаривать Чуму, потому он прищурился и прошипел:

— Какое странное единодушие! Вы состоите в сговоре?

Вопрос адресовался мне, я встал и ответил:

— Нет, мы просто дружим, а друга в беде бросать нельзя. Разве это неправильно?

Директор махнул рукой и отвернулся, ему нечего было возразить. Пришла очередь беспредельщиков отвечать за свои деяния. Дрэк поднял Барика. Он потупился и проблеял:

— Извините, пожалуйста, я больше так не буду.

— Что не будешь? – рыкнул его отец, занес руку для удара, но сжал кулак.

— Начинать драку. Я был неправ, что наехал на Меликова.

— И-и? – протянула Елена Ивановна со злорадством. – Что дальше? Что ты должен сделать, а?

Пожевав губами, будто старик, Барик проблеял, глядя в пол:

— Рамиль, извини меня.

Меликов сделал вид, что не услышал. Борецкий-старший, сжал переносицу пальцами, на его лице была такая боль, словно это его подвергают унижению.

— Дома поговорим, — процедил он, и у Барика затряслась рука, которой он опирался на парту.

Плям, для родителей и учителей Вовка Городков, оказался на удивление красноречивым. Приложив руку к сердцу, он горячо произнес:

— Мне очень жаль, что так получилось. Больше не повторится.

— Как получилось!? – рявкнул директор.

— Что… — он покосился на Барика виновато, — что не попытался отговорить товарищей от неправильных поступков.

По сути, он открестился от гоп-команды, и получит за это. Ему не позавидуешь: бабушка старенькая, ей нервничать нельзя, и видно, что он ее жалеет. А с другой стороны – кореша и коллективная ответственность.

Вообще ситуация странная, каждый оказался меж двух огней: родители с одной стороны, друзья – с другой. Аргументы и оправдания, которые приняли бы одноклассники, для взрослых прозвучат, как вызов. То, что хотели бы услышать взрослые, для одноклассников будет выглядеть как жалобы и стукачество.

Неопрошенным остался только Карась, директор нехотя предоставил ему слово. Я еще раз обернулся и посмотрел на приличную в меру ухоженную светловолосую женщину, мать Карася. Вот уж родила царица в ночь... Причем природа дважды продемонстрировала свой черный юмор: дочурка у нее – крокодилица и та еще оторва.

— А я че? Я ниче. Чисто мимо проходил, — брякнул Карась и сел на место.

— А теперь остаются взрослые, а дети уходят, — распорядился дрэк.

Мы высыпали в галерею возле мужского туалета. У окна нас ждала бледная и взволнованная Гаечка, для нее вызов к директору был чем-то невероятно страшным, и она за нас переживала.

Барик был так озадачен, что даже на лебезящего Пляма не наехал – морально готовился к порке. Значит, будет шелковым где-то неделю, потом потребуется закрепить эффект.

Карась, разинув рот, прилепился ухом к двери и замер. А потом вдруг дверь распахнулась, и он получил по лбу и отлетел в сторону.

Это выглянула Елена Ивановна, догадавшаяся, что кто-то будет подслушивать, погрозила ему кулаком. Рамиль прыснул в кулак и сказал:

— Ну, Карась, ты и дебил! Что у тебя все припекает? Стой и жди.

Исход этого заседания предсказуемым: Барику и Пляму вынесут предупреждение, Чуму, скорее всего, отчислят, нам погрозят пальцем и поставят неуд в четверти. Неприятно, но это — яркое воспоминание в копилке памяти и событие, с которого начинается другой отсчет для целого коллектива.

Останься я взрослым, скорее всего, вообще забил бы на школу и пошел зарабатывать деньги. А может, и нет. Может, он-я сообразил бы, что, создавая другие условия учебы для такого количества людей, он оказывает колоссальное влияние на реальность.

Но для него-меня не было бы поражений и достижений, головокружительных взлетов и падений, просто день сменялся бы днем, минус — плюсом. Но все равно странно, что для реальности более ценен такой я – сомневающийся, трусоватый, временами нерешительный. Или просто взрослый я нужнее в другом месте?

Глава 8. Что не так?!

Директор продержал родителей около получаса. Все это время мы ждали в галерее, Карась, который случайно попал под раздачу, крутился рядом и метался между нашей командой и гоп-компанией, сократившейся до двух человек. Барик и Плям уединились в туалете, чтобы мы их не трогали, но Рамиль, который и раньше с ними часто махался, встала возле входа и отпускал язвительные реплики:

— Ну как вам там, петушки? Место свое нашли?

У гопников хватало ума не провоцировать, у Рамиля – не лезть к ним, а чуть поиздеваться он имел право – они его весь предыдущий год гоняли. Минаев был с нами, а потом присоединился к Рамилю, заглянул в туалет и прокукарекал. Сам сделал, сам посмеялся.

Я следил, чтобы они не переусердствовали и не спровоцировали очередную драку.

Наконец дверь распахнулась и, перемежая мат с угрозами убить ушлепка, вылетел Чума-старший, его шаги прогрохотали по коридору и стихли на лестнице. Потом вышел Леонид Эдуардович. Правильно, что он тетю Лору не стал вовлекать: мужское дело следует разруливать мужчинам. Я пригласил маму, потому что не хотел волновать отца, он еще был на больничном после операции, но его дернул дрэк.

— Ну что? – спросил я у отца Илья.

— Что-что… — задумчиво произнес Каретников-старший и заговорил о своем, — идея неплоха.

Он пожал руку моему отцу, затем – родителю Чабанова, подождал Меликова и мамаш Минаева и Карася и продолжил:

— Но методы реализации сомнительны.

— Я бы сказала – неприемлемы! – возразила мамаша Карася.

Будь такое возможно, я бы предположил, что сын и дочь не от нее. Приличная воспитанная женщина. Знала бы она, что ее дочь творит, выключила бы пацифизм.

— Не стоит чуть что распускать руки, — поддержала ее моя мама.

Отец зыркнул на нее недобро, на меня и промолчал, хотя видно было, что он хочет что-то сказать. Но его опередил Каретников и произнес:

— Раз уж наши дети дружат, идемте на улицу. Познакомимся получше и обсудим все в более спокойной обстановке.

Проскользнула мысль, что неплохо бы собраться вместе на пикник, но я отогнал ее, уж слишком разные взрослые. Взять, например, интеллигентного спокойного Леонида Эдуардовича и отца Чабанова, типичного рабочего, который неизвестно, как себя будет вести подшофе. Или моя мама – и родительница Минаева, которая, с его же слов «подбухивает». И еще ж муж ее придет, который пьяный под забором валялся. Разногласия начнутся с момента, когда захочется включить музыку. У Каретниковых хороший вкус, они будут страдать, и я вместе с ними.

Нет, пусть все идет как идет.

Мы направились к присыпанной щебнем площадке недалеко от курилки, где были окруженные сиренью лавочки. Женщины заняли две, мужчины остались стоять. Качнувшись с пятки на носок, отец взял слово:

— Наверное, я поведу себя непедагогично и непрофессионально, потому что нельзя поощрять подобное, но я выскажусь. – Он хлопнул меня по спине. – Павел молодец. Горжусь тобой, сын! Себя надо отстаивать, а не позволять всякой… шушере над собой издеваться. – Дальнейшая информация предназначалась родителям: — У Павла еще более и менее дела, а вот младший мой, Борис, в слезах из школы приходил. И то замечание в его дневнике, что он побил обидчика – просто бальзам на душу! Так и надо, молодцы, парни. Добро должно быть с кулаками!

Он ударил кулаком по моему кулаку, затем проделал то же с парнями. Присоединились старшие Меликов и Каретников, Чабанов. Мужики поняли. Мама умилялась, улыбаясь. Тетя Ира, похожая на мышь-землеройку мать Димона, тоже. Отец был счастлив.

Он никогда не рассказывал о себе в школе. Возможно, стыдился детства, потому что его травили. И если так, то я осуществляю то, что не смог он.

Родительница Минаева не понимала, что она тут делает. Проблема разрешилась, и ей хотелось домой. Карасиха стреляла глазами, поджимала губы и наконец не выдержала:

— Да! Непедагогично! Какая модель поведения сформируется у наших детей, когда учителя говорят одно, а вы – другое? У них сформируется представление, что грубую силу применять – правильно! Так…

Меликов скривился, вскинул руки и воскликнул с акцентом:

— Молчи, женщина, да! Ты бабу растишь, да? Тэрпилу?

— Позвольте, гражданка! – наехал на нее Чабанов-старший, его тоже звали Дмитрием. – Иногда надо именно так! Кулаками! Если на вас нападет стая диких собак, вы позволите им себя загрызть или будете отбиваться?

Он не заметил, как Борецкий-старший, проходивший мимо, зыркнул на него недобро, а бабушка Пляма – с возмущением, типа, это кого ты назвал дикими собаками? Наших милых деточек? Она даже остановилась, чтобы шагнуть к нам, но Плям потянул ее за руку. Барик же не смотрел по сторонам, плелся позади, повесив голову.

— Ну знаете! – психанула Карасиха. – Саша, пойдем отсюда!

Меликов вдогонку ей крикнул:

— Следи за свой сын! Тряпка растет!

Женщины, включая Гаечку, с неодобрением на него уставились, а он не замечал такой мелочи и говорил, растопырив пальцы.

— Пять дочерей! Один сын! Зато какой!

Рамиль расплылся в улыбке. Когда лишние ушли, я обратился к родителям:

— Товарищи родители! У меня есть к вам просьба. – Все уставились на меня. – Начались уроки. Позвольте вашим детям делать уроки вместе с нами. Коллективно всегда лучше. Кто-то одно понимает, кто-то другое. Объясним друг другу и поможем. И будьте уверены: мы не творим глупостей, не шатаемся по подворотням и не курим. Мы или учимся, или тренируемся.

— Какая замечательная идея! – Голос у мамаши Димона Минаева был хриплым и низким, как у человека, который давно злоупотребляет алкоголем и сигаретами. – А то не знала, что делать. Совсем Дима учиться не хотел.

— Зачем Рамилю так сильно учиться? – не понял Меликов-старший. – Что он, русский что ли? Один сын! Два мужчина в доме! Помощь нужна.

— Тупым быть стыдно, — возразил Рамиль.

Леонид Эдуардович развел руками:

— Как говорится, с кем поведешься.

Постояв минут пять, родители разошлись. Отец пошел со мной и мамой, которая попыталась пожаловаться, что мы с Борисом отбились от рук, но он отмахнулся и сказал, что все в порядке. Интересно, стал бы он вникать в суть проблемы, если бы жил с нами? Или, увидев вызов к директору в дневнике, просто выпорол бы мня и отмахнулся?

Завтра всего пять уроков, пятница, а значит, мня ждет запланированная поездка к бабушке за товаром для друзей, визит к сиротам, тренировка. В выходные – поиск точек сбыта в других городах. В субботу вечером я делаю уроки дома, в воскресенье у нас тренировка в шесть, а с семи до полдесятого – уроки. Будем разбираться, вдруг кто что-то не понял. Но до того друзьям придется поработать дома.

— Рома, зайдешь? – предложила мама отцу, стоя у подъезда. – А то я Борьку прибью. Классная его мне так сегодня выговаривала, словно из-за меня кто-то умер.

Отец качнул головой.

— В другой раз. Пока, Оля! Держи в курсе, если надо шалопаям уши пообрывать.

Он сделал два шага прочь, но вдруг обернулся, прищурился, превратившись из адекватного родителя в злого полицейского, и строгим тоном спросил:

— Оля. Откуда у вас деньги на такие дорогие вещи?

Проснулся! Или он думает, что у его бывшей жены богатый любовник?

Мама растерянно заморгала.

— Заработали…

— Мы сами заработали, — сказал я. – Когда мама болела, возили фрукты в Москву и продавали. Дед и бабушка очень помогли. У мамы не подтвердился диагноз, деньги мы потратили на вещи.

— Молодцы, — пробурчал он и зашагал прочь.

Мы с мамой переглянулись. Чего он опять начал яриться? Из-за того, что мы без него не загибаемся, а вполне себе процветаем? Интересно, как он запоет, когда прибыль скрывать станет трудно? Радовался бы, что алименты платить не надо.

В квартире царило безмолвие, даже телевизор не бормотал. Наташка была в театре, Боря, делавший уроки, не вышел нас встречать, чтобы маме под горячую руку не попасть. Только когда она включила колонку и закрылась в ванной, он выглянул и спросил:

— Ну, как прошло? Живой?

Я улыбнулся.

— Все нормально, орать не будет – отец отмазал.

Глаза Бори округлились.

— Да ну?

— Ему нравится, что мы ведем себя, как мужики. Про тебя рассказывал при всех, в пример ставил. Как день? Не дорывались к вам с Яном больше?

Брат мотнул головой.

— Не. Только мама чуть не прибила, как из школы вернулась. Так орала, прям как раньше, я уже и отвык. Аж бабка Тонька под дверью подслушивала. А! Еще Ян на алгебре один все понял. И мне объяснил. А по русскому он не очень, вот. Но по математике просто зверь. Так а у тебя что было на собрании?

Я рассказал, и про Чуму с его отцом.

— Танька Чума в нашем классе училась. В пятом осталась на второй год. Потом ушла в интернат. Сейчас вроде сосет на пару с Фафаней вашей. Еще там старший есть…

В памяти всплыло, что у Чумаковых в семье трое детей: Танька, Юрка и старший, который в бегах – его должны были посадить за убийство: пырнул на дискотеке кого-то ножом. Еще был один маленький ребенок, но умер. Через два года родится еще девочка, и Чумаковых лишат родительских прав. Непонятно, что мешает это сделать сейчас?

Пока мама принимала душ, я разогрел суп. Нормальный суп с фрикадельками, а не блевунчик – себе и маме.

— Это чтобы у нее рот был занят? – ухмыльнулся Боря.

— Да не будет она орать, — уверил его я.

Мама вышла из ванной, удивилась заботе и сразу же села есть. После переместилась к телевизору. Орать не стала, как я и говорил. Когда я поужинал, Боря вспомнил кое-что еще:

— В школе конкурс рисунков, вам не говорили? Осенние мотивы. Можно подать две работы.

— Оу, поздравляю с первым местом! Нет, нам не говорили.

— Какое первое! – засомневался в своих силах он. – Старшаки тоже участвуют, а там найдутся умельцы.

— А приз какой? – поинтересовалась мама, которая нас, оказывается, слышала.

— Набор кистей и акварельные краски. Но главное – сам факт! Лучшие работы повезут в город! А там, говорят, крутые призы. И при поступлении в художку победа – большой плюс.

— У тебя все шансы на победу, ни капельки в этом не сомневаюсь.

— И я, — отозвалась мама.

Борис уселся за стол и приступил к рисованию с особым рвением, по обыкновению от сосредоточенности высунув язык.

Мне готовить домашку надо было аж на понедельник, алгебру и физику. Впервые мне было интересно выполнить задание, испытать себя. В памяти взрослого должны остаться алгоритмы и формулы, я два года их зубрил, а потом вышка еще и вышка была. Так что мне матеша теперь на один зуб. А если с ней так все просто, остальное – вообще плевое дело.

***

Ночью я опять оказался в белой комнате.

Выходит, школа – благодатная почва, чтобы вершить перемены? И недели не прошло, как я снова здесь. Воспоминания о том, как гиб родной город, не угасли, и шевельнулось неприятное чувство.

Все-таки даже осознание, что у всех нас жизнь продлилась, не помогало, снова и снова наблюдать катастрофу было неприятно.

Экран мигнул, цифры тоже мигнули, и начался отсчет – в этот раз картинки мелькали медленнее. Я видел, как солнце бегает по небосводу, словно кто-то раскрутил земной шар, и день с бешеной скоростью сменял ночь. В отличие от предыдущих раз, картинка не менялась. Это по-прежнему был мой родной город, и еще что-то было не так. Я смотрел во все глаза и не мог понять что.

Хлоп! И снова набережная, но людей меньше, прохожие не в шортах и сарафанах, а в олимпийках и джинсовых ветровках. Осень? Вроде нет, зелень сочная, яркая. Или это не осень, а аномально холодное лето?

Почему город все тот же?

Я понял это, когда цифры на таймере замерли: 23. 05. 2027. Что?! В прошлый раз было 19. 06. 2027!

Все-таки перемотка времени назад возможна? Или это обычный кошмар, сейчас стены начнут плющиться, вылезет какой-то монстр…

Но ничего подобного не случилось. Ослепительный взрыв на экране – и я сижу в постели, силясь унять тарабанящее сердце.

Почему время начало обратный отсчет и как сделать, чтобы все вернуть? Что я сделал не так?

Это хотелось прокричать в ночь, но меня бы не поняли домочадцы.

Не стоило драться и подавать дурной пример одноклассникам? Вместо порядка в школе теперь наступит беспредел? То, что отчислят Чуму – плохо? Где моя ошибка?

Я снова и снова прокручивал события вчерашнего дня и не мог понять. Если смысл в том, чтобы терпеть, ведь Бог терпел и нам велел – косись оно все косой и скачи конем! Раньше я менялся и менял, теперь сделал то же самое – и здравствуй, звездец!

Сперва сделалось паршиво от бессилия, потом зло взяло, и захотелось что-то разломать. Тупо! Нелогично! Или просто я не разглядел причинно-следственные сязи? А может, случилось что-то, чего я еще не знаю?

Заснуть так и не удалось. До утра я гонял по кругу мысли. Насколько проще было бы, если бы я получал какие-то подсказки, что иду туда, куда следует! Может, вообще дело не в Чуме и драке. Но в чем тогда?

Ответа я не находил.

Утром бойцовский клуб, как условились делать всегда, встретился у шелковицы полным составом. Алиса повздыхала и пожаловалась на то, что одноклассники шепчутся и косятся. Гаечка поделилась с ней нашим приключением и велела рассказывать, если что-то будет не так.

Настроение было гадостным. При мысли о том, что придется переступать через себя, терпеть и прогибаться, опускались руки и жизнь казалась бессмысленной.

Только я обрел смысл! Уверовал, что если буду делать что-то правильное и хорошее, меняться к лучшему, то сумею сдвинуть катастрофу! Только мне понравился процесс, и вдруг – бац!

Хотелось поделиться с Ильей, но я не решался. Хватит с него фантастики, это мой груз, и ответственность нести мне одному.

— От фулиганье! Шо вам тут, медом намазано! – заорала агрессивная бабка, которая гоняла нас в прошлый раз. – А ну пошли вон! Курют тут и матерятся! Наркоманы!

Наташка показала забору средний палец. Мы не стали дожидаться, когда нас начнут побивать камнями, и удалились. А бабка все заходилась криком, жаловалась и причитала, бросала комья земли на место, где мы только что стояли.

Илья заметил, что я расстроен, и предположил:

— Мама сильно наехала за вчерашнее?

— Вообще нет. Не выспался просто. – Я демонстративно зевнул.

Войдя в здание школы, мы первым делом сверились с расписанием. Сегодня планировалось пять уроков, но последний отменили и Рамиль с воплем Тарзана рванул по коридору, чуть не сшиб мелюзгу.

Четыре урока – хорошая новость. Значит, успею все, что запланировал. На второй этаж, на алгебру, я поднимался молча, пытаясь разложить по времени вторую половину дня. Бабушка Марфа обещала контролировать, чтобы Ваня со Светкой хоть как-то занимались дома, но я понимал, что это не дело. Решить проблему не получалось: в детдом они идти отказывались, к родителям – тем более, а желающих их пригреть и оформить опекунство не находилось. Без опекунов и документов их ни в одну школу не возьмут.

Задумавшись, я вяло бросил одноклассникам, столпившимся под дверью кабинета: «Салют» — и, не дожидаясь ответа, отошел к окну, наблюдая, как первоклассники на улице драконят местного имбецила Фафу, чтобы он за ними гонялся: кидают камни, те, кто посмелее, подбегают со спины и бьют под зад, а дурачок мечется, не соображая, кого наказать. Потому что, стоит ему кого-то догнать, этот кто-то разводит руками, типа он ни при чем.

Наконец выбежала техничка с метлой, вполне пригодной для полетов, и разогнала детей, чтобы они не топтали астры в клумбах и осенние цветы, которые все называют зорькой.

Меня отвлек крик Карася:

— Пошли вы нах! У меня есть свое мнение!

Я отвернулся от окна. Райко, Плям и Барик зажали в углу Карася и что-то ему шепотом втолковывали. В сторонке стоял Памфилов с соткой в руке.

— Да, не согласен! – набычился Карась.

Это на него мое внушение подействовало, и он начал сопротивляться давлению? Интересно, чего они от него хотят? Деньги вымогают? Так без толку: все знают, что их семья еле сводит концы с концами.

Зыркнув на меня, Барик ударил Карася в живот – тот выпучил глаза, которые и так навыкат, и стал похож на аквариумную рыбу-телескопа.

Парни подошли к подоконнику, Памфилов протянул сотку Пляму, затем ему деньги отдал Райко, виновато развел руками.

— Сейчас это все. Батя с сигаретой поймал, лишил довольствия.

— Саня, может, что у тебя? – В голосе Пляма слышалась мольба.

Ко мне с одной стороны подошла Гаечка, с другой – Илья.

— Что там у них? – спросил друг.

В воздухе буквально звенело напряжение. И такое впечатление, что мы – отправная точка, то самое око циклона, вокруг которого бушует стихия.

— Они что, на киллера для тебя скидываются? – пошутила Гаечка.

Кабанов вывернул карманы. Ходят слухи, что его отец уехал за машиной, забрав все деньги, его убили и ограбили, а мать, привыкшая к достатку, не умеет зарабатывать и сейчас распродает предметы роскоши за бесценок, чтобы хватало на еду.

— Саня теперь нищеброд, — осклабился Райко, обнимая его за плечо.

Кабанов сбросил его руку.

— А ты – жлоб, что еще хуже. Посмотрел бы я, как ты запел бы, если бы твой отец умер.

— Ты не охренел?! – вызверился на него Райко.

Они замерли друг напротив друга, как два делящих территорию кота.

— Парни, что у вас? – погасил ссору я.

— Иди нах! – рыкнул Барик. – Это все из-за вас!

— Что из-за нас? – не понял Рамиль и напрягся, готовый отражать нападение.

— Идите нах все. Вы сдохли. Вас нет. – Ответил Райко.

Рамиль развел руками.

— Да что за нафиг? Вы совсем долбанулись?

Гайка хлопнула меня по плечу.

— Ща у девок узнаю.

Она подошла к Инне Подберезной и грудастой Лихолетовой. Рая взмахнула руками и принялась что-то оживленно рассказывать. К ним подошла Попова, закивала. А потом они все повернулись и посмотрели на нас пятерых. Гаечка постояла с ними, вернулась и сказала:

— В общем, Чума в больнице. Его отлупил отец.

— Что с ним? – спросил Илья.

— Не знают. Плям ходил, его не впустили. Говорят, Чума так орал, что соседи ментов вызвали, когда они приехали, он был без сознания. Райко с Бариком всех подговаривают, чтобы с нами не разговаривали.

— С хера ли? – возмутился Рамиль.

— Типа, его избили из-за нас, — объяснился Гаечка.

— Какая хрень! – возмутился Илья. – Не мы ж его били!

У меня в голове все сложилось. Но неужели это из-за Чумы время отмоталось назад? Он же отброс, и через год-два помрет от передоза!

— Надо объясниться, — прогудел Чабанов, разворачиваясь к недругам, но я схватил его за руку.

— Нет. Не поможет.

— Но почему? – изумился Илья.

Как им втолковать про манипуляции массовым сознанием? Про то, как целые народы лишались разума, когда им из года в год в уши лить дичь? Как рассказать, что так, поймав на эмоцию и скрепив кровью, манипуляторы вербуют самых ярых последователей?

Барик с Райко поймали нужный момент. Наверное, воспользовались ситуацией вслепую, но очень уж удачно для них все сложилось.

«Шагают бараны в ряд, бьют барабаны». Как там дальше? «Мясник зовет, за ним бараны сдуру топочут слепо».

— Ну, смотри. Появилась новость: плохой батя чуть не убил бедного Чуму. Батя плохой? Да. Чума – бедный? Да. Все сразу забыли, что он творил, теперь он жертва и все ему сопереживают. А раз сопереживают, хочется наказать зло – эмоция требует выхода. Батю не накажешь. И если в такой момент рассказать, что зло – это мы, никто особо не будет вникать. Негодование найдет выход, все накажут нас и успокоятся.

— Но это ведь неправда! – возмутился Минаев.

— Никому правда и не нужна. Эмоция требует выхода так сильно, что на правду наплевать. Хочется потакать своим желаниям.

Взрослые на такое ведутся, а подростки, у которых гормональный шторм – и подавно, потому ими всегда так просто управлять и они во главе протестных движений разной степени тупости. Спасибо, память взрослого, с тобой намного проще понимать жизнь.

— Девятый «Б»! – громогласно произнесла Инна Николаевна, открывающая дверь кабинета. – Что опять за напряжение? Снова драка назревает? А ну быстро на урок!

Друзья, в субботу - выходной.

Глава 9. Санитар леса

Прозвенел звонок. Сонливость как рукой сняло. Одной половиной мозга я думал над темой урока, второй – решал задачку посложнее: как разрулить ситуацию, но главное – как поступить правильно, чтобы остановить обратный отсчет на таймере, периодически переключаясь на дела. Хотел замутить сбор фундука, но какой теперь! Разве что на следующих выходных, потом будет поздно.

А грецкий орех собирать надо в конце сентября. Виталя рассказывал, что до закрытия границы на Украине целый бизнес был — ореховый.

Пока сезон винограда и груш, товар у деда есть. Потом добавлю орехов. Как дополнительный поезд отменят, придется доплачивать тете Ире, чтобы возила мой товар контрабандой, полцентнера заныкать нетрудно. Ладно, это все потом, сейчас надо думать, что делать с Чумой.

Получается, Чума нужен реальности, и он нужен в нашем классе. Но нафига, когда от него столько неприятностей?! Сложно смириться с тем, что Цой умер молодым, типа он тут лишний, а всякий шлак типа Чумы жрет и плодится. В этом нет справедливости.

Как говорила бывшая, нельзя требовать справедливости от мира, где есть самцы и самки, а соответственно, разные стартовые условия для развития.

Чума – это что-то типа шакала, который вроде как санитар леса, регулирует численность популяции грызунов, уничтожает не только слабых, но и больных, жрет падаль. Ведь если расплодятся грызуны, начнутся эпидемии. Такие, как он, делают нас сильнее. Без знаний взрослого я бы до этого не додумался, а если бы и додумался, то не согласился бы с выводами.

Или дело вовсе не в Чуме?

Неважно. Важно, что мне предстоит насыщенный день, ехать придется не домой, а сразу в больницу. Деньги Плям, скорее всего, собирал для Чумы, который, можно сказать, сирота при живых родителях, ведь в больницах сейчас нет даже бинтов и ваты, а кто не принес одноразовые шприцы, тому ставят уколы старыми советскими с тупыми иголками, которые гнутся в заднице.

Родители Чумы – алкаши, денег на сына у них нет. Возможно, у него найдутся какие-то родственники, но не сразу. Если Чума в тяжелом состоянии, помощь ему нужна и важна уже сейчас. А судя по тому, как отреагировала реальность, он тяжелый.

На перемене между первым и вторым уроком, алгеброй и химией я, уповая на чудо, подошел к Пляму и Барику и сказал:

— Я знаю про Юрку. И что вы ему на лечение собираете. Помощь нужна?

— Пшелнах! – оскалился Барик.

— Хочешь разбить голову назло главврачу? – спросил я.

— Это ты, что ли, главврач? – не понял юмора Плям, встал. – Вали отсюда, от тебя брать деньги – западло…

Он, видимо, хотел добавить оскорбление, но встретился со мной взглядом и передумал. Баранова демонстративно сдала пятьсот рублей, улыбнувшись мне в лицо.

— Ну и черт с ними, — сказал Илья, когда я вернулся за парту. – Все равно мы с ними толком не общались, невелика потеря.

Вот если бы было, как раньше, когда каждый сам за себя, нам пришлось бы туго, а так у нас вполне самодостаточная группа, жаль, что чумные этого не поняли.

— Через неделю их отпустит, — повернувшись, сказала Гаечка. – У Барика память, как у рыбки.

— Это у Карася так, Барик, блин, цихлазома, — сострил Илья. – Цихлиды хозяев помнят в лицо и узнают тех, кто их кормит.

— Воду мутит не Барик, — предположил я. – Он слишком туп для этого.

— Райко? – спросил Илья.

— Скорее всего, — кивнул я и покосился на Аню Ниженко, бессловесную соседку Гаечки, которая все слышала

Вот если бы там сидела громогласная Лихолетова, она понесла бы истину в массы, Анечка же вряд ли что-то кому-то расскажет. Странно, что она первая в классе заведет серьезные отношения и забеременеет. Почему-то именно с тихонями такое происходит чаще всего. Наверное, потому что они не могут сопротивляться напору, и, если парень настойчив, согласны на все.

В десятом классе Аня сделает аборт, о чем узнает Заячковкая. А что известно Жене, знают все. Благо хоть у одноклассников хватит такта не говорить об этом во всеуслышанье.

Химоза в школе была одна – тот самый монстр Тамара Никитична, будто сошедшая с картины Васи Ложкина, классная Бори. Ее боялись даже Чума сотоварищи, даже отец Чумы, наверное, ее боялся, потому что она взрастила не одно поколение школьников.

Отличная актриса, разыгрывающая злюку, в миру она была милейшей женщиной, когда возвращалась домой, у нее даже голос и выражение лица менялись. А так как войдет в класс, как посмотрит поверх очков, сдвинутых на кончик носа, как отчеканит: «К доске пойдет…» — так сразу у всех трясучка и энурез.

Потому на ее уроках всегда было тихо. Но не страх мешал усваивать материал – отличная актриса была никчемным учителем и не могла объяснить урок. Ее даже Баранова не понимала, которая считалась самой умной в классе.

Так что с учителями нам фатально не повезло. Из школы вынесли знания только те, кто занимался дополнительно. Особенно история была отвратительной: училка замотается в шарф и – бу-бу-бу. И хоть ты ходи по классу, она этого предпочтет не заметить.

Вообще на всю школу было несколько сильных учителей: англичанка, историчка, которая у нас не вела, физюля, которая тоже вела не у нас, и русички.

Потому химичку я не слушал, читал учебник и старался представить, что бы на месте учительницы говорил я. Детям надо на пальцах все показывать, с живыми примерами. Это невозможно разве что в математике.

В кабинете химии имелась лаборатория, но мы ни разу ею не пользовались и не применяли реактивы, хотя вот это как раз-таки интересно.

После второго урока была большая перемена, когда младшеклассники стройными рядами отправлялись за компотом и булочкой, питаться они должны были в обязательном порядке. В нашей школе имелась полноценная столовая со столами и стульями, где малообеспеченным предоставлялись бесплатные обеды и полдники, а остальным можно было это купить, и не пресную булочку, а довольно вкусный пирожок с капустой или кекс.

В лучшие времена, когда я был мелким, на полдник нам давали бутерброды с сыром и маслом, иногда – с колбасой, был нажористый борщ и творожная запеканка. Сейчас, конечно, все не так.

— Народ, айда в столовую, — предложил я, ведь у всех наших водились карманные деньги, а цены там мизерные, сравнимые с проездом на автобусе.

Вообще неплохо бы основать традицию полдничать в столовой на западный манер, основательно и по-человечески. К сожалению, даже это по карману далеко не всем одноклассникам.

— Я капусту не брал, — прогудел Чабанов.

— Займу пятьдесят рублей – купишь с ней пирожок, — пообещал Минаев. – Саша, идешь? Рамиль?

— Идем! – легко согласился Рам, потому что атмосфера в классе была тягостная.

С нами увязались малообеспеченные Карась и Желткова, еще к таковым относились Фадеева и Плям, но у дорожной работницы были дела на трассе, а Плям специально задержался, чтобы с нами не пересечься.

Карася мы прогонять не стали – вдруг он хоть что-то знает про Чуму, а Желткова радовалась, что не одна будет в столовой, рассчитывала, что, когда она с нами, старшие девчонки не станут насмехаться и называть ее парнем. В отличие от Гайки, она носила только юбки, но из-за короткой стрижки незнакомые люди, в основном старухи, умудрялись путать ее с мальчишкой.

Если полдники в столовке ничего, то обеды заказывать нет смысла, потому что первое напоминало наш блевунчик. Если тефтеля, то одна, если курица, то косточка или пара волокон, и лук. Склизкий отвратительный вареный лук, которого было всегда много. На второе если вермишель, то слипшаяся комом, котлеты из хлеба и вездесущего лука с малым количеством хрящеватого фарша. А вот пюре – приятное, но с маргарином вместо масла.

И запеканка до сих пор вкусная, как и пирожки. Представляю, как надо изгаляться бедным поварам, чтобы снова и снова готовить кашу из топора, ведь продуктов не хватает, и они не лучшего качества. Но молодцы, держатся.

В столовой пахло варевом.

В зале имелись полноценные столы, где восседала галдящая и гремящая стаканами мелюзга, и стойки вокруг колонн, держащих потолок, их было шесть, располагались они в шахматном порядке.

Гаечка сказала:

— Я займу свободный. Купите мне запеканку. — И убежала охранять стол.

Мы подошли к витрине, где были стаканы с компотом, кефир и чай, не сговариваясь, взяли себе компот, Рамиль – пирожок с мясом, мы с Ильей – по запеканке со сгущенкой. Димоны – булочки. Обошелся такой перекус в среднем по пятьдесят рублей каждому – вообще ни о чем.

Илья отнес поднос к Гаечке, мы разобрали еду. Подошла Желткова, надкусившая булочку, чтобы не отобрали, а Карась вопил у витрины, размахивая руками.

— Что там у него? – спросила Гаечка.

— Кто-то сожрал его завтрак, — сказала Любка.

— Как так? – возмутился Рамиль.

— Так-то повара всех знают в лицо и кормят по списку, — объяснила Гаечка, которая тоже могла бы питаться бесплатно, но отказалась, посчитав, что малообеспеченной признавать себя унизительно. – Но повариха новенькая. Кто-то назвал его фамилию и съел. Вот.

— А-ха-ха, — залился смехом Рамиль. – Съел фамилию. Карася! Ха-ха-ха! А костями не подавился?

— Я Заворотнюк, а не Карась! — буркнул он чуть не плача, подходя к нашему столику.

— Да не расстраивайся ты так, — попыталась утешить его Гаечка. – Можно подумать, ты голодный.

— Да! Дома съел кусок хлеба и чаю выпил, — пожаловался он. – И все. И нечего.

Я молча вышел из-за стола, купил ему пирожок с мясом, заметил Алису и Каюка, помахал им. Вернулся к своим и поставил угощение напротив Карася.

— Ешь, Санек.

Он недоверчиво посмотрел на меня, шумно сглотнул слюну и спросил осторожно:

— А можно?

— Да, блин! Ты ж голодный.

Карась придвинул к себе стакан, заглянул в него, осмотрел пирожок, убедился, что никуда не наплевали, ничего гадостного не засунули внутрь пирожка. Осторожно откусил, прожевал и заглотил пирожок за пару секунд, говоря с набитым ртом:

— Фпафибо!

Вспомнился Ян, который так же настороженно относился к людям.

К нам пришли Каюк и Алиса – оба малообеспеченные.

Даже съев угощение, Карась не мог поверить в свое счастье и напряженно ждал подвох. Глупый смешной Карась, в котором все видели коврик для вытирания ног.

— Что известно про Чуму? – спросил я у него. – В каком он отделении? Что с ним вообще?

— В больнице, — сказал Карась, успокаиваясь, что его не будут пинать и требовать еду назад. – Побитый.

— Что у него побито? – уточнил я. – Травмы какие?

— Голова, ребра вроде. Плям говорил, я не расслышал.

— Он в сознании или нет? – продолжил допрос я, начиная раздражаться от его тупости.

— Вроде без сознания, — ответил Карась и, чувствуя мой настрой, сделал шаг назад.

Желткова, которая жила недалеко от Чумы, знала больше.

— Батя Чуму забил так, что, когда приехали менты, думали – помер. И мать побил, она так орала, аж я слышала. Говорят, забрали батю-то. Теперь посадят, он-то уже сидел за драку.

— Спасибо, — кивнул я.

Если черепно-мозговая травма, это неврология. Если совсем тяжелый — реанимация. Но найти Чуму будет несложно, там все в одном корпусе.

— Что тебе Барик с Райко говорили? – поинтересовался Илья у Карася.

— Что вы стукачи и все из-за вас, — ответил он. – И не надо с вами разговаривать. Но я имею мнение, что нет! И под их дудку плясать не буду. Достали! – Он сплюнул на пол, под строгим взглядом Гаечки все вытер салфеткой.

— Пять минут осталось, — сказала Любка, глядя на огромные настенные часы. – Что там у нас третьим уроком?

— Английский, — вздохнула Гаечка.

— Вам везет, у вас Илона, а у нас – Курица и немецкий, — пожаловалась Алиса.

Изображая учительницу, Каюк закудахтал и заверещал, словно наглотался гелия:

— Чьто это за безобразии! Кудах-тах-тах! Хенде хох! Гитлер капут! А ну вон из класса! К директору!

Все покатились со смеху. Каюк толкнул Алису.

— Как там это слово? Ну, про безработицу? Которое никто выговорить не смог?

— Арбайт-лосен-хейт… — Алиса помотала головой и улыбнулась. – Не-е. Надо потренироваться.

Илья сказал:

— Да, там некоторые слова так звучат, что можно нечаянно призвать Сатану.

Англичанка у нас классная, Илона Анатольевна, добрая и всех называет по именам, а не по фамилиям, при том дисциплину держит и интересно ведет, одно удовольствие к ней на уроки ходить. Но – если готовиться, конечно. У нее не пропетляешь. За пятнадцать минут она успевала проверить всех: кого-то устно, кого-то письменно.

Рамиль отнес поднос со стаканами в мойку, и мы направились к выходу, где столкнулись с Карасихой, заклятым врагом Гаечки. Карасиха дружила с малолетней шмарой Москвой — симпатичной, но замызганной девкой по фамилии Московчук, и Шипилиной-Шипой из семьи протестантов, которая была тихой и слишком приличной для такой компании. Гаечка ощетинилась, как защищающая территорию кошка, прищурилась, глядя на Катьку в упор, та лишь скользнула по ней взглядом, а братца толкнула кулаком в плечо:

— Здорово пучеглазым!

Карась остался с ней, мы пошли дальше.

Пока еще не надоевшие уроки пролетели быстро, с последнего, истории, Плям отпросился, а Барик не рискнул, хоть и на стуле он сидел с трудом, кривился и морщился – болела исполосованная задница. Видно, что здорово его выпороли.

Мне после четвертого все-таки пришлось заскочить домой за деньгами – ну а вдруг Чума и правда помирает, и ему срочно нужна помощь? Странно, что наша классная не подняла этот вопрос – то ли не знала, то ли попросту наплевала на своего подопечного.

И как здорово, что у меня есть Карп! Сел на него – и вж-ж-ж! Полчаса – и я возле больнички, где мы навещали избитого Рамиля со сломанной рукой, да и я сам в неврологии валялся, когда получил по голове, и тогда все закончилось побегом. Если Чума там, неудобно получится. Хотя в мае я еще был пухлым, могут и не узнать, да и времени много прошло, и смена может быть другая.

Будь я собой прежним, стал бы метаться по отделениям, искать Чуму. Память взрослого подсказала, что проще всего узнать, где он, спросив в приемном отделении больницы.

Печального вида медсестра сказала, что Чумакова привезли в реанимацию. По спине пробежал холодок. Значит, совсем плох бедолага!

— Туда не пустят? – спросил я, она помотала головой.

Я сделал жалобное лицо.

— Это мой лучший друг! Он почти сирота. Как узнать, что с ним? Вдруг ему нужна помощь? Лекарства… мало ли. Можете узнать? Вдруг его уже перевели… Пожалуйста.

— Ладно.

Она позвонила в отделение, свела брови у переносицы, покосилась на меня, кивнула, повесила трубку.

— Перевели в хирургию. Пришел в сознание.

— В хирургию? – переспросил я, не зная, радоваться или тревожиться. – Не в неврологию?

— Второй корпус, третий этаж, — ответила она. – Это сперва вот сюда по коридору, — она махнула налево. – Потом – по лестнице. Увидишь.

— Спасибо!

Я рванул в указанном направлении. В больницах время посещений было после обеда. Меня должны впустить, если я предложу помощь, ведь за свой счет лечить Чуму никто не станет.

Перепрыгивая через ступеньку, я несся наверх. Доскакал до третьего этажа, прямо передо мной дверь распахнулась, вышли молодые родители с мальчиком лет семи, а я проскользнул в отделение, где маленькие пациенты с визгом катались по скользкому коридору, а санитарка пыталась загнать их в палаты.

Я направился прямиком к кабинету заведующей, постучал. Проходившая мимо пожилая медсестра сказала:

— У нее посетители. Тебе по какому вопросу?

— Юрий Чумаков находится в вашем отделении. Я слышал, что ему некому помочь, и вот, пришел.

Женщина тяжело вздохнула и покачала головой.

— Бедный мальчик, так жалко его! Места живого на нем нет! Чем же ты поможешь?

— Деньгами, — сказал я.

— Где ж ты возьмешь столько?

— Всем классом собирали, — соврал я.

— Господи, молодцы какие!

Медсестра не стала уходить, подождала, пока из кабинета выйдет толстый носатый мужичок – ему навстречу подался такой же носатый мальчишка, читавший книгу на диване напротив сестринского поста – постучала, чтобы меня точно приняли.

— У меня обед, — донеслось из кабинета, но медсестра распахнула дверь и сказала:

— Тут парень пришел к Чумакову. Говорит, помочь хочет.

Я без приглашения переступил порог и сказал немолодой женщине с бледным слегка оплывшим лицом:

— Здрасьте. Как Юра? Сильно тяжелый? Какие лекарства надо купить?

Заведующая заинтересовалась, указала на диван, куда я сразу же уселся

— Кем ты ему приходишься?

— Одноклассником.

— Один парень уже приходил, принес тысячу триста рублей. Но это только на два укола!

— Что с Юрой? У меня мама медик, можете говорить терминами, я пойму.

— Ушиб головного мозга легкой степени, без внутричерепных гематом. Перелом грудины и нескольких ребер. Гемоторакс. То есть кровь скопилась в плевре и сдавила легкое. Парень родился в рубашке: кровь текла из разорванного сосуда и свернулась, иначе он бы погиб от удушья, потому что помощь ему оказали не сразу. И у него самая распространенная группа крови, быстро нашелся донор.

Стало нехорошо. Да, Чума говнюк и заслужил выволочку, а может, и порку, но каким нелюдем надо быт, чтобы так бить собственного сына!

— Мы вводили антисептики, которые оставили выписавшиеся больные. И антибиотик нашелся. Но мальчику нужен полный курс! К тому же еще до кровопотери у него была анемия, необходимы препараты железа, витамины и нормальное питание. Если мама медик, то ты знаешь, что у нас ничего нет! – Ее голос дрогнул, она поджала губы, помолчала немного и продолжила: — Ничего нет! Крутимся, как можем. Когда привозят детей по скорой… Кто упал, кто разбился, как это бывает у мальчиков — помощь нужна сразу, а где взять препараты?! Капельницы для Юры найдем, есть, слава богу, но остальное… Медсестрички скидывались, представляешь? А бывает, привозят бездомных деток… — Заведующая махнула рукой и смолкла, глядя в стену. – Так что не хватит этих денег, мальчик.

— Напишите список, пожалуйста, с примерными ценами, — попросил я. – Попытаюсь все купить. Только – не самые дорогие препараты.

Заведующая молча уселась, вырвала из тетради клетчатый лист и принялась писать.

Вспомнился заведующий отделения, где лежал отец. И в противовес ему – эта женщина, которая волнуется за детей и жалеет их. Ей около пятидесяти, и, шагая столько лет рука об руку со смертью, она не перестала быть человеком.

Закончив, заведующая уселась рядом со мной на диван и положила лист на колени так, чтобы я видел список.

— Антибиотики – вот эти, наши. Стоят около двух тысяч, точно не скажу, цены постоянно меняются. Пункт два – препараты железа для внутривенного введения. Они дорогие, две тысячи один флакон. Нужно хотя бы три. Лучше больше. Витамины найдем, противовоспалительные тоже. Только кальций и витамин Д лучше купить отдельно. Это на ближайшее время. На неделю где-то.

— Двенадцать тысяч? – вскинул бровь я.

— Мальчик, конечно, сильный, потому что юный, может и сам выкарабкаться, но фармацевтическая помощь здорово ускорит его выздоровление.

— А что ему можно есть? – спросил я.

— Да в принципе все, кроме жареного, копченого и всего такого прочего. Побольше мяса, но в измельченном виде. С питанием у нас тоже не очень. Голод-то он утолит, а вот питательных веществ недополучит.

— Спасибо. – Я забрал листок.

— Аптека при больнице дорогая, — посоветовала врач. – Хорошая в центре, вот эта, — Она написал адрес. – Тысячу-полторы сэкономишь.

В день мне капает чуть ли не вдвое больше. Половина дневной выручки — жизнь человека, пусть и паршивого, но который зачем-то нужен реальности.

По указанному адресу я ехать не стал, чтобы сэкономить время, скупился при больнице, отнес лекарства заведующей, прочел на двери, что ее зовут Нина Ивановна. Подумал, что надо принести ей кофе – вряд ли она может себе его позволить. Просто безумно хотелось хоть чем-то порадовать хорошего человека.

— Зайдешь к нему? – спросила заведующая.

Я мотнул головой.

— Нет. Мы в ссоре, не хочу его нервировать. Спасибо вам огромное и до свидания!

По пути к сиротам я думал о том, сколько людей погибло просто от того, что им нечем было оказать первую помощь. Тысячи? Десятки и сотни тысяч? Чуме повезло, что он попал в добрые руки, его пожалели, всем миром помогали, изыскивали средства, а могли бы просто забить болт, и тогда он умер бы.

Глава 10. Денег не дам

Молоко и творог для сирот я покупал у своей бабушки – из центра, где находилась больница, к ней было ехать не так уж далеко, как из нашего села, тем более на мопеде. Яйца — у нее же. И мясо, когда оно было.

На подъеме я обогнал автобус, немного подождал его на повороте – ну а вдруг там Каюк? На остановке высыпала стайка младшеклассников и два парня постарше, один из них – Юрка.

Я завел мотор, привлекая его внимание. Он встрепенулся и под завистливыми взглядами мелкоты подбежал ко мне.

— Прокатишься? – Я передал Карпа Юрке – пусть повыпендривается, порадуется.

— У меня скоро свой будет, — с уверенностью сказал он, оседлала Карпа и тронулся.

Я шел пешком, Юрка ездил туда-сюда – соседские собаки метались вдоль заборов, проклиная его на своем собачьем языке, куры с кудахтаньем разлетались в стороны.

Боцман уже узнавал мой мопед по звуку и выбежал меня встречать, встав на задние лапы, положив голову на передние и высунув башку из-за забора. Смотрелось так, будто это голова профессора Боцмана, которая живет на заборе отдельно от туловища.

На порог вышла бабушка, вытирая руки о передник. Прищурилась, козырьком поднеся руку ко лбу. Улыбнулась нам и помахала рукой.

— Как дела, Павел? – спросила она, когда я, заглушив мотор, закатывал мопед во двор.

— В классе семь новеньких. Так что дела, как обычно в таких случаях: непонимание, драки, выяснение, кто главный, — буднично ответил я, уверенный, что она поймет. – Родителей вчера вызвали в школу из-за того, что мы передрались всем классом.

— Я слышал, Чума в больнице, — подхватил Каюк, — и говорят, из-за тебя.

— Его избил отец после вызова в школу, — объяснил я. — Был у него только что. Чума выглядит так, словно его каток переехал.

Бабушка покачала головой.

— А чего передрались-то?

— Чума издевался над нашей учительницей, я выставил его из класса, и он вызвал меня на дуэль. В самый разгар боя вмешался директор, потому что кто-то наябедничал и выставил все так, будто это сделал я. Такая история.

— Молодец, — оценила мой поступок бабушка. – Все правильно сделал. Горжусь тобой, внук! У тебя, Юра, что?

Как же моей маме повезло с родителями! С одной маленькой поправкой: то, что хорошо русскому, немцу смерть. Мама – как тот немец. Настрадалась, наверное, с жесткой бабушкой. Ей хотелось в куколки играть, косички плести, а тут – упал, отжался!

— Оценок пока нет. А так – буду учиться хорошо, хочу мопед.

Я хлопнул его по спине.

— Неправильная мотивация! Учиться – умнеть – богатеть! Станешь умным, поймешь, что делать, чтобы купить и иномарку, и квартиру.

— Ба, ты говорила, где-то вскопать надо, — вспомнил Юрка. — Ща поем, покажешь? Потом погулять хочется.

Бабушка подошла и молча обняла Юрку. Не по-женски нежно, а схватила, притянув к себе.

— Конечно, Юра. Спасибо, ты здорово помогаешь. Мальчики, будете обедать?

Вместо меня ответил заурчавший живот. По пути в кухню я заметил десятилитровые банки с бродящим виноградом, выстроившиеся вокруг подвала, в нос шибануло брагой – бабушка будет гнать самогон. Помнится, она обещала деду бутылочку первака, настоянного на можжевеловых ягодах – почти джин.

Мы уселись за стол, позволяя бабушке за нами поухаживать. Она вроде как даже помолодела и оживилась после того, как я помирил ее с мамой. А может, общение с Юркой пошло ей на пользу. Пожилым людям важно о ком-то заботиться. Когда излишне назойливы, они не пытаются нам досадить, а хотят быть полезными – в этом был уверен я-взрослый. Я-прежний думал, что у стариков усыхает мозг, они лишаются разума и превращаются к прилипчивых мух.

Иногда их опека приобретает уродливые формы, но в этом нет злого умысла.

И как здорово, что бабушка не такая!

— Жаркое с зайчатиной! – блеснула глазами она. – Будете?

— Мы вместе его добыли! – похвастался Каюк. – Молоденький. Мясо нежное.

— Что-то перепелки в этом году мало, — пожаловалась бабушка. — Скоро начнется перелет – будет много дичи.

Отец тоже был заядлым охотником, и каждую осень мы просиживали вечера напролет, обдирая перепелок, куропаток, вальдшнепов, которых было по полведра. Но на охоту с собой он нас не брал, да я и не рвался, чтобы не слушать его ворчание.

Захлебываясь от восторга, Каюк похвастался, аж слюни брызнули:

— А в ноябре бабушка и дядь Леша возьмут меня на кабана! И у меня будет свой обрез, прикинь! И на перепелку возьмут, и на фазана!

Вот так – «бабушка», а не Эльза Марковна

— Круто, — оценил я, ощущая острое желание присоединиться к ним, но какой там!

Разве что на каникулах посчастливится, когда освободятся несколько дней.

— А Боцман, представляешь, на уток натаскан! И фазана из ежевики гоняет только так!

Похоже, Юрка с бабушкой живут душа в душу и времени не теряют. Ей сына бы, а родились две дочки. Пусть хоть сейчас наверстает.

— Как с товаром? — спросил я, подвигая к себе тарелку с жарким, истекающим ароматом и обильно присыпанным зеленью. – Без брака?

— Идеально! – Она поднесла пальцы, собранные горстью, к губам. – Наивысшего качества.

— Тетя Ира готова возить на своем поезде? – уточнил я.

Бабушка помрачнела.

— Ирина-то да, но у нее ж не каждый день смена, а напарники четыре тысячи просят – типа контрабанда, риск и все дела. По-моему, дорого.

— Нормально. Окупится, — успокоил ее я. – Мы с дедом обеднеем на тысячу, это немного.

Бабушка продолжила негодовать:

— Была страна, никто никому не мешал, все общее, и вдруг – на тебе! – Она растопырила пальцы. – Рука хочет жить отдельно и хапать, хапать! Кому плохо было? Границ нет, все довольны, а теперь что с людьми творится, а? Как так – по своей земле не можем проехать спокойно! Раз уж так получилось, почему бы свою железную дорогу не построить через Белгород? Зачем над людьми издеваться?

— Потому что чем больше таможен, тем больше доход. А так и доход упадет, и вкладываться надо, новые пути строить.

Бабушка грустно спросила:

— Неужели никогда не построят?

— Построят. Но очень нескоро. Когда Россия немного поднимется и…

Про войну с Украиной им знать незачем. Да и не поверят.

— Так, все, обед остынет! Когда я ем, я глух и нем, — распорядилась бабушка, и мы молча приступили к трапезе, только радио-говорунок тарахтело о демократии, коррупции и о том, что ничего в стране не изменилось, кроме флага. Ничего, ага.

Только теперь можно умереть, потому что у врачей неотложки нет лекарств.

Голодают целыми семьями.

Бездомные дети умирают на улицах, и никому нет дела.

Мальчики мечтают стать бандитами, девочки – валютными проститутками.

У народа вырвали хребет, и стало не на что опереться. Из нас растят манкуртов, вытравливают чувство собственного достоинства, учат прислуживать и подмахивать…

От мрачных мыслей отвлекла бабушка:

— Я подготовила тебе творожка, десяток яиц, три литра молока, только из-под коровы. Вчера утку забила, полтушки есть, можешь забрать. Картошки три килограмма. Немного моркови и лука.

— Спасибо. – Я протянул бабушке пять тысяч, она брать отказалась – как обычно.

— Я ж понимаю, ты не себе, — проговорила она. – Мы ж с Колей точно так же детей подкармливали. Самим после войны есть нечего, а делились. Помню девочку… рыженькая, как солнце, а худющая, живот вздулся… У меня ж только два куска хлеба. Я ей половину отдала, так она аж расплакалась.

Бабушка ушла в дом, вынесла авоську с продуктами и пакет, откуда я переложил овощи в рюкзак, а перед выходом все равно отдал пятерку Каюку. Он всегда передавал деньги бабушке. Она ж не Рокфеллер, чтобы всем помогать. Держит скотину, просыпается в шесть часов. Хорошо хоть Каюк появился, лишние руки в хозяйстве всегда нужны. А мои воспитанники – не помощники, скорее обуза, потому что маленькие.

— Ба, — вспомнил я, — а у тебя есть место, чтобы хранить орехи? Можно сделать запас, чтобы передавать деду в течение года.

Задумавшись, она кивнула.

— Не для десяти тонн, и прежде их сушить надо, но это не проблема. Сушить – на брезенте в конце огорода, хранить часть в гараже в ящиках, часть – на чердаке.

— Отлично! Завтра готова к выезду по точкам?

Бабушка закатила глаза, но кивнула.

— Я за старшего! – обрадовался Каюк.

Вспомнилось, как мне в его возрасте нравилось, когда все уходили из дома и наступал благословенный покой: можно было слушать рок и ходить по дому в трусах. Правда, случалось такое очень и очень редко.

Забрав продукты и обговорив с бабушкой детали завтрашнего дня, я поехал к сиротам, по пути решив заскочить на рынок, чтобы узнать, почем продают фундук. Надо понять, стоит ли в следующее воскресенье бросать клич среди школьников, расклеить объявления, что куплю фундук, принимать его буду по такой-то цене там-то и там-то. Остался вопрос, как все успеть?!

На рынке все было по-прежнему, по-летнему: толклись покупатели – из-за них пришлось спешиться и катить мопед, кричали торговки пирожками. А вот товар сменился: вместо черешен и абрикос – яблоки и груши. Между торговцами фруктами стояли охотники с ощипанными фазанами и утками, перепелами в перьях. И бесконечное количество винограда, который продавали прямо из ведер. Я приценился: триста рублей в среднем. На полтинник дороже, чем привозит бригадир, либо по столько же. Зато бригадир привозит домой, с доставкой не надо мучиться, как и терять время.

Начался массовый сбор винограда, им расплачиваются с людьми, и они пытаются заработать хоть что-то. Яблоки и вовсе по сотке, а кривенькие – по полтиннику, но в Москву их таскать смысла нет, там свои на подходе.

Моя армянка торговала с зеленого москвича огромным черным инжиром размером с грушу. Узнав меня, она замахала руками, подзывая к себе.

— Привет, бизнесмен! О-о-о, транспортом обзавелся! Молодец. Смотри какой инжир! Или не торгуешь больше? Что-то тебя давно видно не было.

Я улыбнулся.

— Так школа началась. Страшно спросить, почем ваш инжир.

— Тысяча. Тебе отдам по пятьсот, уезжать надо, у племянника свадьба. Все продала, а вот, остался.

— Сколько в наличии? – поинтересовался я.

— Двадцать килограммов всего. Плохо берут. Отдыхающие разъехались, а своим оно не надо.

— Давайте так. У меня дела часа на два. Потом приду и заберу остатки, но только тот, что поплотнее, надо, чтобы двое суток пережил.

— Хорошо. Я тут до шести. Ты ж точно придешь? Рассчитывать на тебя?

— Конечно. Сказал – сделал!

Я покатил мопед дальше, представил, как потом, вывалив язык, лечу с товаром к бабушке… И в голову пришло оптимально решение. Пришлось вернуться к армянке.

— Что, уже сделал все дела? – спросила она.

— Да придумал кое-что. У вас же, кроме инжира, нет ничего портящегося?

Она помотала головой, и я продолжил:

— Вам незачем меня ждать. Сейчас напишу адрес, это в Васильевке, можете уезжать уже сейчас, сдадите товар Эльзе Марковне, она заплатит. Как вам такой вариант?

Армянка потерла переносицу, кивнула и просияла:

— Просто прекрасно! – Она потарабанила в стекло, крикнула мужу: — Дай ручку и бумажку, мы уезжаем.

— А товар как?

— Купили товар! – ответила она, протянула мне листок, я написал бабушкин адрес, объяснил, как доехать.

Потом побежал к телефону, предупредил бабушку, озвучил цену, попросил расплатиться.

Вышел из кабинки, шагнул к мопеду, припаркованному у стены, и на площадке увидел Бузю, моющего черную «Волгу», припаркованную возле администрации. Все у него по-серьезному: два ведра, специальная приспособа типа мини-швабры, несколько тряпок, средство, чтобы стекла и кузов блестели. И барсетка для прибыли.

Я остановился в тени платана, метрах в двадцати от Бузи, посмотреть, как работает парнишка. Работал он ладно. Быстро. Не халтуря. Возле меня встал невысокий рыжий мужик, пузатенький, коротконогий и с лысиной на темечке – красной, как задница макаки. Уперев руки в боки, он тоже наблюдал за Бузей, а когда тот почти закончил, зашагал к нему, это оказался водитель той самой «Волги».

Бузя повернулся к нему, рукавом рубахи вытирая пот.

— Что уставился, — буркнул рыжий, открывая дверцу и ногой подвигая ведро. – Пошел отсюда! Денег не дам. Я тебя ни о чем не просил. И вообще, у меня машина чистая была.

Бузя покорно отошел в сторону, тряпка в его руке повисла флагом капитуляции. Он к такому привык. Кто-то платит, кто-то морозится, кому-то просто нечем.

Это можно было проглотить, но хамить-то зачем? Парень старался, работал и мало того, что не получил плату за свой труд, да хоть десять рублей, еще и на грубость нарвался. Меня захлестнула ярость. Даже Чума так не бесил, потому что он просто невоспитанный дурачок. А вот этот – урод, который обидел сироту. Захотелось взять биту и разворотить его машину. Но за неимением оной я просто встал перед капотом «Волги», поднимая обломок кирпича.

Рыжий сделал вид, что не заметил меня, и завел мотор. Я поднял кирпич над головой.

— Не дури!

Подбежавший Бузя протянул руку, чтобы меня оттащить, но я просто посмотрел – и его как ветром сдуло.

— Не заплатил чувак, это нормально, — попытался меня урезонить он.

— Пошел с дороги! – рявкнул рыжий, опустив стекло. – Я никому ничего не должен!

— Сука ты жопомордая, — проговорил я так громко, чтобы все слышали. – Этот парень – сирота, я его знаю, а ты не просто не заплатил. Если бы так – хрен с ним. Ты подождал, пока он вымоет твою машину. Стоял вон там и ждал. И мало того, что спасибо не сказал, а еще и нахамил.

Рыжий заглушил мотор, открыл дверцу. Но я не побоялся, что он вылезет и распустит руки, а продолжил его срамить, наблюдая, как останавливаются прохожие, чтобы поглазеть.

— Зачем так делать? Парень не пошел воровать. Не пьет, на еду себе зарабатывает. Вон как ласточка твоя блестит. Объясни – нафига грубить? Трудно просто сказать спасибо? Рожа треснет?

Меня понесло, мозг напрочь отключился. Мужик вылез из машины с куском арматуры.

— Что ты несешь? Ты больной? А ну ушел с дороги!

Я сжал челюсти. Мне было пофиг. Брошусь ему в ноги и будь что будет. Такое не просто должно быть наказано – такое жить не должно! Мужик шагнул ко мне. Еще шагнул, а потом остановился, и рожа его вытянулась.

— Какой же вы бессовестный! – задыхаясь от злости, проговорила стоящая за моей спиной женщина и обратилась к людям: — Так все и было! Я видела! Я знаю этого сироту, это Сереженька!

Пришла отстраненная мысль, что вот так я узнал Бузино имя. На плечи легли теплые ладони.

— Пойдем, мальчик. Он не стоит того, чтобы из-за него попадать в неприятности. Бог ему судья!

Глава 11. Роль для Лидии

На мое место будто бы случайно встал незнакомый пожилой мужчина, преграждая рыжему выезд. Наблюдающая за сценой полная женщина подошла к Бузе, отдала ему сотенную и что-то сказала. Скрюченная старушка устремилась на машину нехорошего человека и стала избивать ее тростью.

Выругавшись, рыжий резко сдал назад и въехал в ящики торговцев – покатились яблоки по дороге. Один кавказец бросился их собирать, второй заорал и кинулся на «Волгу», ему на помощь поспешили соседи, бабка перевела ненависть с машины на человека и поковыляла вершить правосудие.

Я наконец обернулся и сказал:

— Спасибо.

И увидел, что меня остановила невысокая круглая женщина, похожая на Петросяншу, только нос более выдающийся, а подбородок более скошенный. Прихрамывая, она поковыляла вместе со мной к мопеду. Одна ее нога не гнулась и была короче другой.

— Тебе спасибо. За неравнодушие.

Бузя, сияющий, как медный пятак, тайком показал купюры, которые дали ему неравнодушные граждане. Встал на цыпочки, чтобы лучше видеть, как кавказцы возят по земле рыжего, улыбнулся и сказал, подойдя к нам:

— Спасибо, Пашка! И вам, тетя Лида!

— Ты голодный? – обеспокоенно спросила она. – Где Света с Ванечкой? Давно их не видно.

Вспомнилось, что Света говорила о какой-то женщине, которая их с Ваней кормила, а потом перестала приходить. Наверное, это она и есть. Бузя махнул рукой.

— Не, сытые. Мы ща у бабы Марфы живем. Пашка, вот, к ней устроил. Мы кучу денег заработали на кукурузе, теперь есть еда, и Пашка вещей из Москвы привез. — Я отметил, что голос Бузи перестал быть сиплым – наверное, за счет того, что он перестал вдыхать пары клея.

Женщина посмотрела на меня, как адепт — на сошедшее божество, я аж растерялся и проговорил:

— У тех людей только до конца декабря жить можно, потом приезжают их дети.

Женщина покачала головой:

— Так жалко деток! Такие хорошие! Света вообще солнечный лучик, хохочет – и на душе светло. И Сереженька молодец, работает. – Она покосилась на рыжего, который под присмотром кавказцев на карачках собирал яблоки. – Себе бы забрала, да некуда. У меня комнатушка в общежитии, от садика дали.

— Вы воспитатель? – спросил я и покатил мопед к дороге, а дальше — по пешеходному переходу, тетя Лида поковыляла со мной, переваливаясь с ноги на ногу, точно утка.

Бузя шел между мною и ней.

— Да. В Душанбе была заведующей. Пришлось бежать, нас там убивали. Это было страшно. – Она свела брови у переносицы и покачала головой. – Все забрали. Квартиру бросила. Сына растерзала озверевшая толпа… Не хочу вспоминать.

Мы с Бузей тоже молчали, нам передалась ее горечь.

— Езжай своя Россия, — проговорила она. – Вот, приехала. Но кому я тут нужна? Тут и свои-то не нужны.

Про переворот в Душанбе я что-то слышал, и то краем уха. То ли эта тема не освещалась, то ли я предпочел не знать. Знания меня-взрослого больше основывались на рассказах беженцев из Киргизии, где все было куда мягче. Все они уехали детьми, и воспоминания сводились к тому, что в школе били, и поодиночке ходить было опасно. А еще они увезли оттуда ненависть к выходцам из Средней Азии.

Возле пригорка я остановился.

— Тетя Лида, вам будет тяжело идти в горку. Я могу сказать детям, чтобы спустились к вам.

— Буду очень благодарна. Жду здесь.

Она сразу же остановилась, отпуская меня. Бузя повел себя нетипично – порывисто обнял ее и уселся на багажник мопеда. До середины пригорка мы ехали, потом спешились, чтобы не разбиться на ухабах, и я катил мопед, думая о новой знакомой.

Одинокая женщина-инвалид с непростой судьбой, которая потеряла все, но жалкими крохами делится с еще более несчастными детьми. Это наводило бы на мысль, что она может пригреть Свету с Ваней, если бы не одно «но»: у нее ничего нет, она сама нуждается в помощи.

Но ведь это полбеды! Есть я, есть шикарный по нынешним временам доход. Можно снять им дом – чтобы дети приучались к труду на участке. И снова «но»: часть моего дохода завязана на сезонных фруктах. В октябре они закончатся – и что дальше? На орехах можно немного продержаться, а потом? Останется прибыль с кофе, но этого чертовски мало!

На ум ничего не приходило. Зимой деду в Москве заняться будет нечем. Надо думать.

Когда поднялись к дороге, тянущейся вдоль домов, к старикам Бузя поехал на мопеде. Дети выбежали к нему, но заметили меня и рванули обниматься. Светка так вообще повисла на мне и не хотела отлипать.

— Паш, возьми меня на барана! – требовала она. – Это так прикольно!

— И кто тебя так брал? – насторожился я – мало ли что, про плохого дядьку я уже слышал, а это точно педофил.

— Никто! Дядька сын посадил на шею и катал, а я смотрела. Меня так никто никогда не возил. А Бузя или Ваня не удержат. – Она вздохнула.

Девочке просто хотелось поиграть с сильным взрослым… Да нет – ей хотелось отца, сильного и любящего. Извини, девочка, я на эту роль пока не гожусь.

— Давай тебя лучше на мопед посажу, это круче!

— Точно! – легко согласилась она.

Я уточнил:

— Помнишь ты рассказывала про женщину, которая вас кормит?

— Ага, — кивнула девочка.

— Она хромоножка? Ее Лидия зовут?

— Да! Она вернулась?! – просияла Светка и аж подпрыгнула. – Она такая добрая!

— Сейчас с бабушкой Марфой поговорю, и пойдем к ней. К тебе Лиде.

— А можно? Ура!

Но все равно желание развлекаться победило, и Светка побежала к Бузе с мопедом, а после к ней присоединился Ваня.

Оставив Карпа Бузе, я понес продукты в дом, где в кухне меня встретил дед Иван, уставился недобро и буркнул:

— Ты кто?

Я поставил на стол авоську и пакет с продуктами, которые бабушка Марфа принялась перебирать, приговаривая:

— Вот така у нас бяда. Иногда ничего, иногда и меня не узнает. Ежели ноги его держали бы, мог бы уйти и потеряться. День ничего, день дурак дураком… — Она увидела половину утки и всплеснула руками. – Господи! Точно тебя боженька послал и нам, и тем детям. Мы отродясь такого не ели! А творог, поди, домашний?

Домашний, — кивнул я.

Мои мысли вертелись вокруг Лидии. У меня талант знакомить людей, которые друг другу нужны. Лидии нравится возиться с обездоленными детьми. Дети любят ее. Но между ними стоит нищета, а у меня пока недостаточно средств, чтобы им помочь. Но хотя бы нашелся человек, который готов помогать сиротам, и можно будет просто снять им жилье. А там, глядишь, и приживутся, прикипят к Лидии, а она – к ним. И не пойдут по наклонной, не замерзнут в подворотне во время очередного норд-оста, а станут людьми, создадут семьи, сделают что-то важное и полезное.

Распрощавшись с бабушкой Марфой, я вернулся к Бузе, который все не мог расстаться с мопедом, и вместе с детьми мы поехали к Лидии. Иван и Света как увидели ее, так и рванули, сверкая пятками. Прилипли с двух сторон, повисли на ней. Бузя сдержал порыв, стоял на месте, пританцовывал. Я не вмешивался, чтобы не порвать нить доверия, которая между ними протянулась.

По обрывкам фраз я понял, что Лидия лежала в больнице с давлением, потому так долго не приходила.

Выполнив свою миссию и оставив детей в добрых руках, я поехал к ребятам в подвал, чтобы провести тренировку. Там были только одноклассники, даже Рамиль, готовый тренироваться. Я первым делом налил себе воды, выпил стакан залпом, упал на диван, посидел немного с закрытыми глазами, чтобы переключиться с одной волны на другую. Но из головы не уходила Лидия.

Плюс ко всему, сегодня вечером надо позвонить бригадиру, узнать, как дела. Потом – деду, заказать жвачек и резинок для волос…

Из раздумий вывел голос Гаечки:

— Паш, прикинь, на улице ко мне подошла Баранесса, как будто караулил, с Семеняк. Сказали, что, если буду с тобой дружить, мне прям ваще хана.

— А ты?

Я был уверен в том, что Гаечка не предаст, спросил больше для обратной связи.

— А я сказала, что они мне никто и не указ, а наездов я не боюсь. Баранесса аж побледнела от ярости, не ожидала такого. – В голосе Гаечки слышалась гордость.

— А ко мне подходил Райко, — поделился Димон Минаев. – Угрожал расправой. Ну, за то, что я с тобой дружу. Райко предложил тысячу рублей… Ну а я сказал, что он брехло, у него ж для Чумы типа денег не было. – Он захихикал. – Барик на него потом наехал, и про меня забыли.

— То же самое, — кивнул Чабанов. – Типа, будешь дружить со стукачом – будешь бит. Я сказал, что ты не стукач, и он, дебил, мне не указ.

— Спасибо, друзья, — улыбнулся я.

Хоть я и был в них уверен, все равно в глубине души ворочался червячок сомнений, что они отвернутся, если им мое общество перестанет быть выгодным. Теперь же камень с плеч свалился.

— Только ко мне не подходили. Боятся, — осклабился Рамиль и стал боксировать с тенью.

Илья резюмировал:

— Так, значит, подходили ко всем, кроме меня и Рамиля. Значит, они не в курсе, что мы теперь команда. Смешно посмотреть, что с ними станет, когда они узнают. Все-таки двоих травить проще, чем целую группу.

— Да мы их порвем, как тузик тряпку! – воскликнул Рамиль.

— Однозначно, — кивнул я и выдал: — Я был у Чумы в больнице. Из реанимации его перевели в хирургию. Переломы ребер, кровь в легких, травма головы…

— Ему от нее вреда не будет, от травмы головы, — проворчала Гайка. – Мозгов-то нет!

Я закончил рассказ:

— Отец его чуть не убил. Ему в больнице лежать и лежать.

— Спокойнее в школе будет, — буркнул Чабанов, все закивали.

Потому говорить им, что проспонсировал лечение отморозка, я не стал – не поймут. Мало того, могут счесть предательством или подумать, что так я к Барику подлизываюсь. Сам Чума не в курсе моей помощи, потому что я к нему не заходил, медсестра с заведующей моего имени не знают. Пусть думают, что это Плям со своей тысячей подсуетился и спас товарища.

— Думаешь, они… — проговорил Минаев. – Ну, будут нас прессовать?

— Если бы ты один отказался со мной воевать – да, они бы тебя затравили. А так мы – команда, себе дороже на нас в открытую нападать. А так посмотрят, что толку никакого, поймут, что с нами выгоднее дружить, и через пару недель, максимум через месяц, все забудется.

— Баранова пригрозила, что не будет давать списывать, — сказала Гаечка. – Типа она мне раньше давала!

Я усмехнулся и слегка их мотивировал:

— А давайте как начнем учиться! Как станем таскать пятерку за пятеркой, они и офигеют, и сами к нам приползут дружить. Но нам они не нужны, так ведь? Вы как, в деле?

— А то! – сверкнул глазами Минаев.

— Попробую, — кивнул Чабанов.

— Я даже не знаю. – Рамиль почесал в затылке. – Хватит ли времени учиться. Надо ж на рынке помогать.

Гаечка и так неплохо училась и, конечно же, нас поддержала и развила мою мысль:

— Давайте как выучим все на понедельник, как начнем отвечать! Чтобы круче Барановой, и она слова вставить не могла. Ну, то есть дополнить. Только с алгеброй поможете? Я ж в ней не в зуб ногой.

— Конечно поможем! – выразил готовность Илья.

Минаеву мысль понравилась, и он предложил:

— Я кое-что придумал! Баранова всех задолбала дополнениями, не дает отвечать. Давайте на каждую тему накопаем кучу мелких фактов, которые не выучишь, и будем дополнять! Вот тогда попляшет!

Илья внес предложение:

— Кто-то один собирает дополнения по английскому, кто-то – по алгебре. Я беру на себя алгебру.

После школы я здорово подтянул английский и мог разговаривать без словаря, потому предложил:

— Английский!

Еще литература, — напомнила Гаечка. – Это моя стихия. Делаем так. Каждый выписывает возможные дополнения, раздает остальным, учим и заваливаем эту дрянь дополнениями, когда она вдруг что-то забудет. Не один кто-то, а все, даже Рамиль.

— А че сразу «даже»? – возмутился он.

— Потому что ты не учишься нифига, — сказал Илья.

Илья с Барановой соревновался за право называться самым умным и превосходил ее в точных науках, но не умел интриговать и красноречием не блистал. В то время как Баранова старалась укоренить мнение, что Каретников – заучман. Не спит, не ест, только зубрит, в то время как ей достаточно прочитать параграф, чтобы вникнуть в тему.

— Доминируй и унижай! – подзадорил их я.

Память взрослого помогла сыграть на тщеславии и на том, что в каждом дремлет гений, желающий, чтобы его признали. Все с удовольствием утрут нос Барановой, потому что каждый хоть раз получал от нее порцию яда или был публично осмеян.

— Долой монополию на ум! – воскликнул я.

В этот момент в зал вбежали Ян и Борис, Алиса и Каюк. Команда была в сборе, лишь Наташка не пришла, занятая репетицией в театре. Значит, можно начинать. Я тоже вроде отдышался и выгнал лишнее из головы. Встал и хлопнул в ладоши, задумавшись, что надо бы купить себе свисток.

— Ну что, салаги?! Готовы?!

Утвердительно ответили несколько голосов. Я поднес ладонь к уху и крикнул:

— Что?! Вас не слышно!

— Готовы! – заорали все и начали строиться.

Сегодня, гоняя их и заставляя выполнять упражнения, я подводил итог трех месяцев. Когда начинали, только Рамиль и Илья умели худо-бедно махать кулаками, навыков борьбы не имел никто, а теперь именно это стало нашим преимуществом.

Девчонки еле умели отжиматься, сейчас спокойно выполняют два сета по двадцать раз. Да, на третий их еще не хватает, но это феноменальный результат! Парни так вообще мало того, что физуху подтянули, стало внешне заметно, что они прокачались: у сутулых Димонов плечи расправились, Чабанов перестал быть таким корявым. Единственный, кто сильно отставал – Каюк, но он недавно пришел.

Да и с техникой стало в разы получше. А если год так тренироваться? Если физрук заметит, точно на соревнования за школу отправит. С одной стороны, это лишние хлопоты, да и по голове я получу от более опытных ребят, но с другой, у меня есть шанс попасть в первую тройку, а бойцов, что говорится, «уважают на районе».

В конце тренировки мы уже не падали носами в пол, мы отрабатывали удары и броски в парах, меняясь партнерами, чтобы не привыкать к одному.

— Интересно, как наш толстяк, — спросил Борис уже после тренировки.

— И мне интересно, — кивнул Ян.

— Он обещал писать, — вспомнил Илья. – Павел, ты проверял почту?

— Так из Саранска письмо будет неделю идти, — сказал я и добавил: — Наверное. После первого сентября Тим отпишется, поделится новостями. То есть через дней пять узнаем.

— Айда на море! – предложила Гайка. – Последние теплые деньки! Я сегодня после школы ходила, ночи холодные, вода остывает, скоро так в кайф уже не поплаваешь!

— А и давай, — согласился я. – Но – туда и назад, потому что дел выше крыши.

— Завтра ж треньки не будет? – спросил Боря.

— Завтра у…

Ответить я не успел, потому что Наташка, ворвавшаяся в помещение, завопила:

— Люди, прикиньте, мне дали роль! Уи-и-и! Роль со словами!!! – Она положила руки мне на плечи, поцеловала в обе щеки, я оторвал ее от земли и закружил.

— Круто! Поздравляю!

Потом она поцеловала каждого, и каждому передалась ее бешеная радость. Это ж мечта всей ее жизни – роль со словами…

— Погоди, — уточнил я, — роль… А где будешь играть? На дне учителя или на утреннике?

— Нет! Стала бы я так радоваться! В настоящей пьесе, на большой сцене! Уи-и-и! – Она упала на продавленный диванчик, дрыгая ногами.

— Круто! – оценила Гайка и показала «класс».

— Я вас всех приглашаю!

— А что за пьеса? – спросил я.

— Местный автор написал, про евреев. Я играю младшую сестру! У меня три выхода и две фразы! На большой сцене! Приходите все на премьеру! Будет ориентировочно в конце октября.

Начался второй круг обнимашек, мы узнали, как нас любят, ценят и вообще, а потом Наташка удалилась домой, а мы побежали на море. А когда добежали, поняли, что купаться не тянет, потому что солнце скрылось за горой, и подул холодный ветер.

По воде бежала мелкая рябь, волны со всхлипом лизали камни, и сердце наполнилось пронзительной грустью – сейчас я действительно ощутил, что лето закончилось. Даже в обед, когда еще жарко, солнечные лучи падают под другим углом, и море кажется более темным, неприветливым, тени – более длинными и тревожными.

— Чет холодно, — потирая плечи, сказала Алиса.

— Возможно, сегодня последний теплый день, пойдут дожди – и все, — говорил я раздеваясь.

Это послужило мощной мотивацией и загнало всех в воду, где мы сидели довольно долго, потому что там теплее. Потом вытерлись и не просто разошлись – разбежались, стуча зубами.

Борис отправился домой, а я – к Илье, звонить бригадиру, а потом – деду. На рынке я хотел узнать цену фундука, но из-за конфликта с рыжим хамом забыл, зачем туда пришел. Но на всякий случай закинул удочку, когда разговаривал с бригадиром – мол, куплю фундук по триста рублей, крупный – дороже. Спросил, где доставать товар зимой, бригадир ответил, что в «холодильнике» — на специальном складе, где искусственно поддерживается нужная температура. Но там могут долго храниться разве что яблоки.

Дед хвастался, что торговля у него спорится, продавщица – пожилая молдаванка – женщина порядочная, не ворует, не обсчитывает и не обвешивает покупателей. Золото, в общем, а не продавец.

Домой я приполз затемно. Первым делом на меня обрушился Борис, поволок к столу показывать работы, которые он готовит на конкурс «Осенние мотивы». Пока это были лишь наброски карандашом: на одном – мальчик лет семи, стоящий спиной и полубоком и смотрящий в небо. В одной руке – портфель, во второй – кленовый лист.

— Это называется «Здравствуй, школа». В небе будут журавли, — объяснил брат. – Смотри, вот еще.

На втором рисунке была гладь пруда, где вдалеке плавали лебеди, а на переднем плане – кленовые листья в форме лебедей.

— Круто! – оценил я. – Правда, очень круто и талантливо. У этих рисунков есть композиция, это целые истории!

— Эрик подсказал, — признался Борис. – Сам бы не догнал.

— Вот и другие не додумаются. Первое место гарантировано!

— Я тоже ставлю, что Борямба займет первое место, — сказала Наташка.

Мы прошли на кухню, где нас ждало пюре с жареной ставридой, которую я еще в июне ловил. Мама нас встречать не вышла. Она так себя вела, только если сильно расстроена или больна.

— Где мама? – спросил я у Наташки.

Сестра поставила разогревать ужин и повела плечами.

— Может, спит. Уже начало десятого.

— Она и днем не выходила, — ответил Борис, уже усевшийся за стол и стучавший ложкой по тарелке.

Сообразив, что с мамой что-то не то, он рванул в спальню. Донеслось бормотание – мы с Наташкой навострили уши, но ничего не расслышали. Борис вернулся, пожимая плечами.

— Говорит, голова болит. Давайте уже ужинать, что ли. Все равно она не выйдет, пока не успокоится.

Интересно, ее довел отец, всему виной проблемы на работе, или она расстроена из-за нас? А может, просто осенняя тоска накатила? Борис прав – пока она не успокоится, ничего не расскажет. Разве что если Наташку к ней подослать в качестве разведчицы.

Глава 12. Подготовка к войне

Ни в субботу, ни в воскресенье мама так и не призналась, в чем же дело, хотя в последние месяцы мы сблизились и многим друг с другом делились. Наташка предположила, что маму накрыла женская тоска: я старая, страшная, меня никто не любит, и парня, то есть мужчины, у меня нет.

Память взрослого напомнила о существовании такой беспощадной штуки как кризис среднего возраста, которого мало кому удалось избежать. Я-взрослый тоже его пережил, но мне пришлось проще, поскольку осуществил цели, которые поставил в начале пути: выhваться из этой дыры, построить дом, вырастить сына, посадить дерево. С сыном вышло не очень, но все-таки он у меня был. В остальном – не дом, но квартира в Подмосковье, хорошо оплачиваемая работа, доля в прибыльном бизнесе: я вложился в Виталину задумку и закупил технику на полтора миллиона, он рулил процессом: сколотил бригаду и искал заказы. Занимались они расчисткой участков, корчеванием кустов, покосом травы. Дело по большей части сезонное, но прибыльное.

Так что кризис среднего возраста изводил меня-взрослого осознанием, что все лучшее в моей жизни уже было: семью не сумел создать, женщину, с которой мог бы быть счастлив, встретил не вовремя и упустил, сына не воспитал… Дальше – только старость: больная спина, простатит, геморрой и подагра.

Большинство убивается по другому поводу: я никто, я ничего не добился, живу с нелюбимой на съемном жилье, у меня двадцать кэгэ лишнего веса, диабет, атеросклероз и приближающаяся деменция.

«Черт побери! Теперь уже точно ясно, что не быть мне космонавтом/футболистом/миллионером» — вот к чему все обычно сводится. Я-взрослый не понял главного: что прожил чужую жизнь.

Так что вполне возможно, что и у мамы кризис среднего возраста. Правда, у большинства женщин жизнь вращается вокруг семьи, а когда вдруг оказывается, что это мертворожденный проект и семьи как таковой никогда не было, дети выросли и не нуждаются в постоянной опеке, их и накрывает.

Причем накрывает так, что приходится обращаться к психотерапевту. Надеюсь, маме антидепрессанты не понадобятся.

Что касается Чумы, он мне по-прежнему не нравился. Если бы не таймер, плевал бы я на его здоровье. Но, как выяснилось ночью, мои старания по спасению Чумакова оказались напрасными: в белую комнату я больше не попал, ничего поправить не получилось, а значит, так это не работает. А может, просто не накопилась критическая масса действий, способных повлиять на реальность.

В субботу в областном центре я продал почти два пака кофе вместо запланированного одного, вечером залип с английским, готовя каверзные дополнения для Барановой, но ни до чего конкретного не додумался, тема-то вольная. Буду импровизировать.

В воскресенье отвез оставшиеся десять пачек кофе в ближайший курорт и к обеду освободился, и мы поехали домой – к огромному облегчению бабушки, которой не придется весь день провести в машине. Заработанное я сразу же обменял у своего валютчика, часть долларов, как обычно, оставил на хранение у бабушки, часть сдал маме – все равно в квартире нет уголка, куда бы она не добралась и где бы не порылась. Наверняка она знает, где и сколько денег прячут Боря и Наташка.

В подвал идти не было смысла: наши торговали на рынке и закончат не раньше пяти, и я отправился домой, где Борис, никого и ничего не замечая, работал над конкурсными рисунками.

Сестру стало не узнать. Резкая и дерзкая, она превратилась в плавную и томную – кто-то словно выключил Наташку, которую мы все знали. Ни меня, ни Борю она будто бы не замечала, ходила по квартире, как лунатик, мысленно проговаривая слова и накручивая на палец прядь волос. Торговлю она закончила сегодня в четыре, заработав за два дня 5700, но не это для нее было главным, если бы не спросил – не сказала бы.

И вроде бы надо радоваться, что осуществляется мечта сестренки, но от осознания, что она неизбежно отдалится, делалось грустно.

Потом и у Бориса появятся свои интересы, новые друзья, брат и сестра обзаведутся семьями, и мы будем собираться в лучшем случае на новый год и дни рождения. Вроде все пока по-прежнему, но появилось ощущение неизбежности, как во время осеннего купания.

Ладно, это все нескоро, пока мы – одна дружная семья. В прошлой реальности каждый взрослел в среде «человек человеку волк», ни у кого ни в чем не было уверенности. Еще в апреле мы хотели поубивать друг друга, теперь же готовы убить всякого, кто обидит кого-то из нас.

Уроки Наташка с нами делать не пошла – нечего ей с мелюзгой водиться, это раз, два – ей надо было на репетицию.

В подвале уже были Алиса, Ян и Илья, парни учили ее играть в шахматы, судя по выражению лица, она слабо понимала, что, зачем и куда.

— Салют! – воскликнул я и глянул на старые часы с кукушкой и гирьками в форме сосновых шишек. Эти часы занимали полстены, родители Димона Чабанова попытались их продать, но желающих не нашлось. Отчаявшись заработать хоть что-то, Чабановы собирались их выкинуть, но парень причинил добро: спас раритет – раз, два – нам стало легче ориентироваться во времени.

— Привет, — кивнула Алиса и показала два пальца – мол, я заработала две тысячи. – Молча отдала мне еще две – то, что вложено в товар.

Не сдержав порыва, обняла меня и пролепетала:

— Спасибо! Я тебе и свою жизнь должна, и обязана тем, что теперь не нищебродина.

Устыдившись порыва, Алиса отпрянула и уселась между Яном и Ильей. Она не жаловалась, выглядела довольнее обычного – не было причин о ней волноваться. Похоже, одноклассники и правда забыли историю с работорговцами, или просто хорошо к ней относились и понимали, что болезненную тему лучше не поднимать.

Случись такое с нашей Подберезной, все бы, скорее всего, молчали. Да и о Поповой молчали бы. А окажись на их месте Желткова, Гаечка или Заячковская, задергали бы.

Следующей в помещение ворвалась Гаечка, которая торговала тем же товаром, что Алиса, в субботу. Кувыркнувшись на матах, она подпрыгнула на манер Супермена с криком:

— Йо-хо! Две двести!

Подбежала ко мне, ударила ладонью о ладонь, потрясла отсушенной рукой, сдала мне две двести – мы прибавляли 110% к закупочной стоимости: 10% шло на погашение текущих нужд, например, на оплату торгового места.

Развалившись на диване, Гаечка достала листок, куда выписала дополнения к теме про Чехова, которую нам задали по литературе.

— Вот! Шесть вопросов – шесть ответов, чтобы вам самим не копать. Вчера весь вечер рожала. Три по биографии, три по «Тоске».

— Подожди остальных.

Рамиль не прибежал на тренировку, а еле приполз, разлегся прямо на матрасе и сказал:

— Сколько сейчас? Полшестого. Я чуть посплю. В шесть встал, весь день таскал ящики и мешки.

Его голос все затихал, затихал, затих вовсе, и Меликов вырубился. Аж завидно стало, сам с превеликим удовольствием прикорнул бы рядом.

Димоны явились без десяти шесть, оба заработали по полторы тысячи, мне сдали три.

— Ну что, народ, по коням! – скомандовал я, решив сегодня особо не усердствовать и сделав упор на партер.

Когда отзанимались, Гаечка отдала листок с дополнениями, которые она нарыла по литературе: вопрос – развернутый ответ. Мы выписали себе то, что приглянулось.

По английскому, за который ответственный я, нам задали написать сочинение на тему «Планы на будущее». Потом его, очевидно, придется пересказать. Что-либо наперед спланировать сложно, ведь я не знаю, о чем Баранова будет говорить. Надеюсь, память взрослого поможет найти ошибку или придумать каверзный вопрос. Потому, чтобы помочь нашим, я просто проверил их работы и подсказал, как сделать лучше.

Удобнее всех готовить ловушку на Баранову было Илье, по алгебре мы повторяли то, что учили в восьмом классе, а там материала море. Трепещи, Баранесса! Твои враги до зубов вооружены знаниями!

Остаток вечера мы выполняли домашку на понедельник, потом – на вторник химию и геометрию, чтобы разгрузить завтрашний день. Затем помогли Каюку и Алисе с физикой и алгеброй, и выяснилось, что Юрка практически не знает таблицу умножения, все, что он умеет – считать, складывать, вычитать, а умножать и делить — постольку-поскольку. Еще он не мог связно пересказать материал и читать, не запинаясь.

Помнится, уже когда мы заканчивали одиннадцатый класс, Заславский сделал открытие, что свинец, оказывается, – плюмбум, беспрестанно повторял: «Плюм-бум!» — и покатывался со смеху. «Плюм! Бум! Плямбум!» Во как интересно и весло, оказывается, учиться! Какие, оказывается, мутанты водятся в таблице Менделеева!

И таких учеников в каждом классе хорошо если четверть. Похоже, не светит Каюку мопед. По-хорошему, Юрке следовало бы вернуться в третий класс, а еще лучше – во второй и наверстать все, что он прогулял, но это невозможно, потому приходилось работать с тем, что есть.

Его мозг не привык к интенсивной умственной нагрузке, и парень, неспособный подолгу концентрироваться, постоянно отвлекался. Но соображалка у него работала. Если не отступит, подтянет пропущенное, возможно, закончит девять классов без двоек.

***

В понедельник, шестого сентября, мы, пожалуй, впервые шли в школу абсолютно подготовленными. Я так на экзамен не готовился, как к сегодняшним урокам. Не зубрежки ради, а интереса для мы проштудировали заданные параграфы от и до, подняли прошлогодние материалы – бойся, Баранова! Ты объявила нам войну, но самом деле выстрелила себе в ногу.

Возле шелковицы меня и Борю ждал Илья и младшие. Наташка специально вышла позже, чтобы с нами не отсвечивать. Дружить со старшими — почетно, водиться с мелюзгой — стыдно. Не по статусу одиннадцатикласснице с нами ходить.

Вскоре к нам присоединились Димоны, перемигивающиеся заговорщицки.

Только я подумал, что Гаечка снова опаздывает, как она появилась с другой стороны дороги, красная и запыхавшаяся.

— Ты чего там ходишь? – спросила Алиса. – Опять Карасиха поджидала?

Саша наградила подругу убийственным взглядом и из пятнисто-розовой стала пунцовой.

— Нет.

Совершенно не умея врать, она пыталась нас обмануть, но я быстро сообразил, в чем дело! Она боится Карасиху, но стыдится показать нам свой страх и предпочитает бегать он нее по закоулкам. Боря тоже почувствовал ложь и предложил:

— Давай я Наташке скажу, чтобы она Карасиху шуганула…

— Не надо, — холодно ответила Гаечка, гордо вскинув голову. – Никто меня не преследует.

Алиса вздохнула и отвела взгляд. Я сам недавно боялся собственной тени и предпочитал обходить скопления гопников, а от незнакомой молодежи так вовсе шарахался. И еще помню это жгучее ощущение стыда за свою никчемность. Признаться кому-то, что да, не справляюсь, боюсь – все равно, что обделаться при честном народе. Девочки, наверное, испытывают нечто подобное, потому родители могут и не подозревать, как несладко приходится их детям.

В этот раз злобная бабка нас не прогнала, мы двинулись в школу спокойно и вдесятером.

— Нет письма от толстяка? – поинтересовалась участью Тимофея Гаечка.

— Как только он напишет, я вам расскажу, — пообещал я. – И зачитаю письмо, если на то будет разрешение.

В школьном дворе Гаечка зыркнула куда-то влево и вверх, дернулась, словно ее подстрелили. Я проследил направление ее взгляда и различил силуэт Карасихи, смотрящей на меня и показывающей средний палец. Я сделал вид, что сильно обиделся и отзеркалил жест, но конфликтовать со мной эта страхолюдина не планировала, и ее силуэт призраком растаял в заоконной темноте.

Значит, все-таки конфликт не угас. Нужно будет поговорить с Сашей, поддержать ее, а то она сама не своя. Карасиху заметил еще и Рамиль, задумался и выдал:

— Прикиньте, кто-то бухой снимет Катьку на дискаче!

— Не позарятся, — мотнул головой Алиса.

— В том и дело! Сильно бухой. Она его затащит в постель… А-ха-ха! А теперь прикиньте: открываете вы глаза, а тут – эта рожа!

— Да чтоб тебя! – буркнул Чабанов.

— И все. На всю жизнь нестоячка!

Гаечка залилась заразительным смехом. Таким, что невозможно не присоединиться, и Илья с Алисой тоже захохотали, Димоны заулыбались.

География проходила на втором этаже. Соседний кабинет, где вели биологию, был уже открыт, и в галерее собрались только наши. Голос Барика был слышен издали:

— Прикинь, да? Топчется, как медведь, а на газетке – сервиз, похожий на кучу говна.

— Как старый пердун с вилками и ложками, — поддакнул Памфилов.

– Та да, и вокруг – одни пердуны торгуют.

В коридор выглянул Райко, и голоса стихли, остался только галдеж наших девчонок. У Димонов вспыхнули щеки.

— Это они про нас? – прогудел Чабанов. – Ну, что мы торгуем?

— Кто-то продавал сервиз? – уточнил я.

Когда мы остановились возле окна, треп прекратился, доносились шепотки и хихиканье, я то и дело ловил на себе недобрые взгляды. А может, просто казалось, потому что мы ждали подвох в любой момент. Но прямых атак и подколок не было, мы с Рамилем показали, на что способны, и получать в глаз никто не спешил.

Вскоре наши недоброжелатели начали тихонько хрюкать и повизгивать, но смолкли, когда пришел Кабанов. Разговоры закончились, воцарилась мертвая тишина, которую нарушил Барик:

— Санек, здорово. Мы тут… — шу-шу-шу, — Чуме в больницу, — шу-шу-шу, — наторговал… есть?

Что ответил Кабанов, мы не расслышали, его голос был тихим, как шелест бумаги. Наши все навострили уши. Барик воскликнул:

— Ты не охренел? За две тысячи продал! Тебе шо, на кореша жалко?

Последовал неразборчивый ответ Кабанова.

— Шо ты свистишь? Есть вам что жрать! У вас там золота вагон.

— Слышь, а штаны продашь? – спросил Заславский. – Как раз мне подойдут.

— Попуститесь, парни, — вписался за Кабанова Райко. – Вы тупые? Если нет бабла, значит нет.

Похоже, Кабанов был замечен продающим валюту Советского Союза – фарфоровый сервиз, сейчас нафиг никому не нужный. Барик, который к Чуме в больницу на выходных не наведывался, не знал, что расходы покрыты, и все еще собирал ему на лечение, пытаясь выбить из некогда богатого Санька хоть что-то.

Мрачная Гаечка шепнула:

— Пойду послушаю, что там девки.

Я проследил за подругой взглядом. С ней никто не поздоровался. Даже Желткова демонстративно отвернулась. Девчонки делали вид, что Гаечки просто нет, только соседка по парте, Аня Ниженко, что-то сказала, и Гаечка вернулась еще более мрачная, процедила:

— Вот сучки! Морду воротят, даже Лихолетова. Ну, мисс сисян, придет война, попросишь кусок хлеба!

Хотелось утешить ее, что это мелочи, но я сдержался, потому что конкретно для нее – нет, не мелочи. У нее эта тема болит, и сколько ни говори ей, что кто-то в четырнадцать лет неизлечимо болен, у кого-то родителей убило при обстреле, кто-то лишился руки – это не поможет, только еще больше расстроит или разозлит, и потом она придет со свой болью к кому-то другому.

Гаечку всеобщее порицание задевало больше, чем кого бы то ни было, она старалась скрыть, что расстроена, но не владела эмоциями. Прятала неуверенность и обиду за злостью, но получалось не очень.

Когда географичка, Карина Георгиевна Сванидзе, с журналом под мышкой подошла к двери, приготовив ключ, Заславский и Памфилов бросились ей помогать.

Карине тридцать семь, но выглядит она на двадцать пять: маленькая, фигуристая, с осиной талией и кукольно-анимешным личиком, кожей белой, как сметана. Секс-символ нашей школы и тайная любовь многих парней, а ее муж – успешный бизнесмен и объект всеобщей ненависти.

Мы расселись по местам, и начался первый в этом году урок географии. Вела Карина так себе – была слегка косноязычной, зато отлично вдохновляла парней на подвиги. Вон, как Заславский глаза выкатил, а Барик и вовсе из штанов выпрыгивает, чтобы привлечь к себе внимание. Пожалуй, география – единственный предмет, который он учит не из-под палки.

Второй была алгебра, необъятнозадая Инночка вызвала к доске Илью, он решил задачу, быстренько отстрелялся, получив заслуженную «пятерку».

На третьем уроке, литературе, мы разбирали Чехова. Первый вопрос – биография Антона Павловича. Подняли руку я, Гаечка, Баранова, Илья, Памфилов, новенькие девчонки и Заячковская. Все хотели успеть получить «пятерку», ведь тема легкая, читать много не надо!

Джусь улыбнулась и сказала:

— Спасибо, ребята, вижу, что вы подготовились. Но мне хотелось бы услышать… — Она ткнула пальцем в журнал – все замерли, воцарилась мертвенная тишина, будто Циклоп в пещере выбирал, кого из Аргонавтов съесть. – Минаева.

Позади меня громыхнул стул – поднялся Димон и монотонно, как по писаному, принялся излагать факты биографии писателя. Димона потряхивало, он боялся чужого внимания и, если его сбить с мысли, терялся и начинал блеять. Тем более, мы слышали про Джусь много кровавых историй, но еще не знали, чего от нее ожидать и как она ведет урок.

Димон так нудно рассказывал, что в классе начался галдеж, а Тамара Кировна с трудом сдержала зевок. Когда Минаев закончил, она обратилась к классу:

— Минаев ответил на пять, изложив основные факты. Теперь – перекрестный опрос, отвечающий должен защитить свою «пятерку», ответив на три дополнительных вопроса. Почти как зрители против знатоков. Если Минаев не сможет ответить, он получает четыре, а пятерка переходит к тому, кто этот вопрос задал. Итак, вопросы?

Мне подумалось, что задумка неплохая, но практика порочная, не способствующая дружбе учеников, когда смысл – утопить соседа. Ну прям любимый конек Баранессы! И нарываться не надо, все легально.

Практически все наши враги, занявшие активную позицию, даже Плям, подняли руки, желая побольнее пнуть Димона за то, что поддержал меня.

Глава 13. Перекрестный огонь

— Яна, — учительница указала на Баранову. — Слушаем тебя.

Свою симпатию Джусь проявляла, называя любимчиков по именам, а остальных – по фамилиям.

Проучились всего ничего, а поди ж ты, уже приметила фаворитов!

— У меня три вопроса, — сказала Баранова, вставая. — Почему Антон Павлович купил дом в Ялте?

Димон оцепенел и смолк.

— Заболел, — шепнул Рамиль, сидевший на четвертой парте, за Димонами.

— Меликов – два. Дневник на стол! – рявкнула Джусь.

— Заболел, — алея ушами, ответил Минаев.

— Чем? – Джусь злобно сверкнула глазами и тряхнула брылами, как бульдог, готовый вцепиться в горло.

— Раком, — прошептал Димон.

Илья закрыл лицо рукой.

— Боком! – съязвил Памфилов.

Полкласса полегло со смеху, громче всех верещала Заячковская, аж по парте хлопала. Она бурно реагировала на любую глупость. Однако правильный ответ Минаеву был засчитан, ведь Рамиль его искупил двойкой.

— Яна, твой второй вопрос, — распорядилась Джусь.

— Профессия отца Чехова и дата его рождения.

Тамара Кировна вздохнула и снова поступила справедливо:

— Мы не на истории. Вам необязательно знать такие точные даты, не относящиеся к жизни Антона Павловича. Другой вопрос есть?

— Сколько у Чехова было детей и как их звали, — ехидно улыбнулась Баранова.

Минаев захлопал глазами. У Антона Павловича, насколько я знаю, не было детей.

— Двое, — брякнул Минаев. – Не помню имен.

— Детей, о которых он бы знал, у Чехова не было, — ответила Джусь, — но и этот вопрос я не засчитываю, поскольку он не входит в школьную программу. Яна, твой последний вопрос.

Я почти услышал, как вертится волчок под ржание коня.

— Чехов говорил, что медицина – его законная жена, кого он называл любовницей?

Димон растерялся, покраснел и помотал головой. Баранова торжествующе улыбнулась.

— Кто может ответить? – спросила учительница.

Я знал, что – литературу, но молчал. Если отвечу – значит, вопрос несложный, а так, может, никто не сообразит, и Димон получит свою пятерку.

— Литературу! – радостно воскликнула Лихолетова.

— Браво! – оценила Джусь. – Минаев – четыре, Яна – пять.

— Сучка, — прошипела Гаечка. – Ну давай, овца, расскажи что-нибудь!

Но ни наших, ни Барановцев-Райковцев больше не спросили. Отвечала Ниженко – на трояк наговорила. И Подберезная – получила четверку, причем снова из-за каверзного вопроса Барановой.

— Пашка, на английском вся надежда на тебя! – сказала на перемене Гаечка.

И мне подумалось, что для них это противостояние – не игра, а серьезная война. Если бы не память взрослого и не послезнание, что такое настоящая война и настоящие взрослые интриги, для меня тоже было бы так.

Английский у нас вели два учителя, и класс делился на группы. Более-менее сильные ученики шли к Илоне Анатольевне, кто послабее, включая «ашек», — к Розе Джураевне.

Наша менее многочисленная, но более способная группа состояла из десяти человек: я, Илья, Гаечка, Памфилов, Баранова, Заячковская, Райко, Кабанов, Попова, Белинская.

Илона Анатольевна никогда не опаздывала, являла собой образец немецкой пунктуальности и английской аристократичности. Светловолосая, высокая, поджарая, она и одевалась, как англичанка: жилеты, белоснежные блузы, брюки различных фасонов, иногда даже клетчатые.

Как только прозвучал звонок, Илона Анатольевна по-английски поздоровалась, спросила, кто дежурный и кто отсутствует. Заячковская ответила, что все на месте.

Сидели мы по одному, освободив для письменных опросов первые три парты в ряду у окна. Перед тем, как перейти к проверке домашнего задания, мы повторили звуки.

Раньше я не любил английский, потому что на нем не пропетляешь и нужно было серьезно готовиться: мы на каждом уроке получали оценки, много говорили, много писали. Лишь со временем я понял, какую великолепную базу в нас заложила Илона Анатольевна, и неплохим английским я обязан именно ей. Ну и, конечно – любви к иностранному року. Можно сказать, у меня английский песенный.

Задания учительница придумывала каждый раз новые, они не повторялись. Письменно отвечать она вызывала в основном интровертов и технарей – тех, для кого выступать публично было больно. Сегодня писали самостоятельную Илья, Кабанов, Белинская, Попова, Райко.

Так, значит, баттл – мы с Гаечкой против Барановой. Все против нас с Гаечкой.

Первым планами на будущее делился Ден Памфилов: он собрался хорошо учиться, по выходным подрабатывать сбором винограда, чтобы купить подарки на новый год родителям. Никто дополнительных вопросов ему не задал, а Баранова своих не топила. К своим относились Памфилов, Семеняк и иногда —Попова.

Затем чести быть выслушанным удостоился я. Раньше я без интонации рассказывал то, что зазубрил. Теперь же бояться мне было нечего, я раскрепостился и превратил свой рассказ в выступление о том, как важно иметь собственную комнату, заниматься любимым делом, и в моих планах – построить большой дом, где будут собираться друзья, а брат устроит мастерскую.

— Это очень хорошо! – оценила Илона Анатольевна, она говорила на уроках только по-английски. – Ты серьезно занимался летом?

— Много слушал «Битлз», — отшутился я по-английски.

— Какая у тебя любимая песня? – спросила учительница – не чтобы завалить, а ей было интересно, на что я способен.

Я скосил глаза на Баранову, которая, поглядывая на меня, делала наброски будущих вопросов.

— «Мишель», я ее даже перевел. Она посвящена стюардессе, которую задавила толпа. Когда переводил песню, я столкнулся со сложностями: в тексте есть французские слова, и пришлось искать оригинал текста в библиотеке.

— Великолепно, Павел! Это пять!

— У меня есть вопрос! – проговорила Баранова с задней парты, естественно, по-английски.

— Задавай свой вопрос, — дала добро Илона, радующаяся тому, что дети стали так интересоваться предметом, и не видя в действиях Барановой ничего недоброго.

— Павел, ты говорил, что собрался построить дом. Из каких материалов?

— Сперва хотел ледяной, потом решил – лубяной, но передумал. Мой дом будет каменным, с большой верандой и подвалом.

— А где ты возьмешь столько много денег? – спросила Баранова. – Это будет сложно!

— С удовольствием выслушаю твои советы. Они у тебя есть? Как думаешь, достаточно ли перспективна тема с бартером?

Память взрослого услужливо подставляла нужные слова, пластичный юный разум складывал их в предложения. Возможно, где-то я и ошибался, но ошибки были незначительными. Учительница все больше и больше округляла глаза, Баранова – тушевалась, поглядывал на Памфилова, который качал головой – мол, нет, я пас.

Услышав незнакомые слова, Янка посчитала, что разумнее свернуть диалог.

— Спасибо, Павел, за ответ.

— Павел, «пять»! – повторила учительница. – Это невиданный прогресс! А теперь планами на будущее поделится Яна Баранова.

Хотелось потереть руки, но жест слишком явно раскрывал мой настрой, потому я сделал это мысленно. Уверенная в том, что я побоюсь отзеркалить ее действия, Баранова поднялась и начала рассказ – крепкий ученический рассказ, заученный заранее, состоящий из простых коротких предложений.

— Я давно занимаюсь баскетболом. Я состою в городской сборной. Мы ездим на соревнования и часто выигрываем. В октябре мы поедем на соревнования в Минеральные воды. Это будет на каникулы. Потом я планирую посетить Саратов. Я уже купила билет…

Точнее, несовсем купила: «I will go to Saratov in June. I've already bought train tickets». Попалась!

Когда она закончила, я поднял руку и по-английски спросил:

— Are these your plans or suppositions? – То есть это твои планы или предположения?

— Конечно планы! Я уже купила билет! – ответила она, не понимая, куда я клоню.

— Если мы говорим о своих планах, подкрепленных стопроцентной уверенностью в их осуществлении, мы должны использовать время present progressive. Значит, твое предложение должно звучать: «I' m going to Saratov in June. I've already bought train tickets». Способы выражения будущего времени мы проходили еще в седьмом классе.

Гаечка ядовито улыбнулась. Янка поджала губы. Учительница посмотрела на меня с неодобрением и констатировала:

— Павел прав. Ты ошиблась, Яна. «Четыре».

— Ты об этом пожалеешь, — прошипела Баранова, когда учительница отвернулась.

Илона Анатольевна вскинула голову, а я пропел строку из «Депеш Мод»:

— Try walking in my shoes!

Пришла очередь Заячковской отвечать. Она готовилась, говорила без запинки заученными предложениями: буду учиться, хочу поступить в юридический и работать в суде. Чтобы вопрос, адресованный Барановой, не выглядел так демонстративно, я не обделил вниманием и Женю:

— Нравится ли тебе юриспруденция, или это вопрос престижа?

— Конечно нравится, — закивала Заячковская. – Это интересно. И это – общаться с людьми.

После рассказывала Гаечка, я ее вчера натаскал, она без запинки говорила, что ей нравится творчество, нравится работать со словом и сочинять истории, потому она хочет стать писателем.

Я спросил:

— Какой твой любимый писатель?

— Рей Бредбери, — не задумываясь ответила она.

Баранова включилась в игру:

— Почему тебе нравится именно Бредбери?

Как раз вчера мы готовили ответ на этот вопрос, и прозвучал он красиво:

— Его книги не просто интересные, но и берут за душу.

— Какое твое любимое произведение? – не сдавалась Баранова.

И это мы тоже подготовили:

— Рассказ «Ревун». Он очень грустный, в нем рассказывается о маяке и морском чудовище, которому в зове маяка послышался голос другого такого же чудовища.

— Какие еще произведения…

— Яна, спасибо, достаточно, — остановила учительница Баранову. — Саша, молодец, «пять».

Илона Анатольевна снова посмотрела на меня, и в ее взгляде я прочел понимание. Собрав самостоятельные у тех, кто отвечал письменно, она повернулась к доске и написала тему сегодняшнего урока.

Гайка, сидящая впереди, повернулась и показала мне «класс». Илья хлопнул по спине. Они выиграли маленькое сражение и торжествуют. Не они — мы выиграли!

После английского началась нуднейшая физика. Барик, Плям и Заславский сбились в стаю, сели на двух последних партах второго ряда и, бросая в Карася бумажные катышки, пока не было учительницы, пели:

— Буль-буль-буль карасики!

Санек крутился на стуле, как уж, отмахивался от бумажек, возмущался и угрожал, но на сильных не рыпался. Утомившись издеваться над Карасем, Барик завизжал резаным поросенком и под гогот друзей стал хрюкать:

— Хрю-хрю-хрю кабанчики!

— Охренел? — воскликнул Кабанов, вскочил, сжимая кулаки.

Барик изобразил недоумение.

— А что такое?

— Какого хрена?! — негодовал Кабанов.

— Какого хрена – чего? – все так же косил под дурачка Барик.

Санек Кабанов стушевался. Он и правда не знал, что предъявить Барику, и выдал:

— Хрюкаешь!

Плям, Заславский и Карась заржали. Плям спросил:

— А что, ему нельзя хрюкать? Почему?

Кабанов посмотрел на ядовито улыбающегося Райко, на ухмыляющуюся Баранову, рванул к Барику, чтобы дать ему в морду, но тот бросился прочь, в дверях столкнувшись с учительницей. Кабанов сел на свое место, поглядывая на Барика и что-то говоря Райко.

Физюля, Татьяна Михайловна Рудакова, была топ-2 в моем рейтинге самых нудных учителей. Лидировала в этом списке историчка. На физюлю достаточно было посмотреть, чтобы понять: этот человек блистать не будет. Серым у нее было все, кроме кожи. Она всегда носила вещи всех оттенков серого, куталась в серую вязаную шаль, носила серую жилетку, волосы и глаза у нее были пепельными, голос – тихим и монотонным. Эдакая огромная сумеречная моль, которую прокляли, и она вынуждена терпеть солнечный свет, буйство красок и визги человеческих детенышей.

Ходило множество слухов относительно ее серости. Одни говорили, что у нее аллергия на все, включая косметику и красители, другие – что серьезное психическое заболевание. Однако она жила в браке и растила сына-третьеклассника.

После физики мы пошли переодеваться на физру. Я подумал, что Гаечке сейчас особенно тяжело среди агрессивно настроенных девок. Только бы не тронули ее, она в одиночку не отобьется. Потому я переоделся первым и привалился к стене, дожидаясь подругу в коридоре. Она тоже переоделась первая, вылетела из раздевалки и встала рядом.

— Подумай хорошо, Гайчукча, — донесся голос Барановой. – Тебе ж хана.

— Как можно быть такой гнилой? – проговорила Гаечка, и мы вместе вошли в спортзал, предполагая, что оттуда нас погонят на площадку, пока погода хорошая.

Так и случилось. Размявшись, мы прыгали, бегали, метали мяч. Весь урок я ловил удивленный взгляд физрука. Окончательно его я удивил, пробежав кросс вторым после длинного и тонкого Памфилова, который, судя по комплекции, был прирожденным стайером, я же ближе к спринтерам.

А после физры команда бойцовского клуба наконец воссоединилась, и Гаечка, задыхаясь от восторга, рассказала Димонам и Меликову, как я подловил Баранову, и она не получила «отлично».

— Жаль, не видел этого, — буркнул Рамиль. – Какая же она мерзкая!

— Я бы тоже посмотрел, — улыбнулся Минаев, потерявший из-за нее заслуженную «пятерку», и злобно улыбнулся.

— Гнида мичуринская, — сострила Гаечка.

Анекдот про гигантские мичуринские овощи, Вовочку и раков, которых он выдал за мичуринских лобковых вшей, все знали, потому рассмеялись.

— Давайте так всегда делать, пока она не попустится? – предложила Гаечка. – Кто-то учит, готовится, а она пару вопросов задала – и молодец, а ты типа тупой. А у нее все вопросы дурацкие!

— Поддерживаю, — прогудел Чабанов.

Илья сказал:

— Делаем уроки на базе, помогаем друг другу, готовим вопросы на всякий случай.

Мы скрепили уговор, ударив кулаком по кулаку каждого.

— Сегодня в три на базе! – Я поднял палец.

— Не обещаю, — вздохнул Рамиль. – Бате надо помогать. Но вечером нагряну.

Мы начали расходиться по домам. Гаечка выглядела встревоженной и не спешила к себе. Посмотрела куда-то с тоской и спросила:

— Можно мне на базу сейчас? Илья, откроешь?

Я отследил направление ее взгляда и увидел учеников, выглядывающих из-за школьного забора. Отсюда было не разглядеть, кто это.

— Открою, — согласился он. – Только подождешь, пока я за ключом сгоняю?

Саша кивнула. Когда Илья исчез в подъезде, я спросил:

— У тебя с кем-то терки? Тебя пасут?

Ее щеки вспыхнули, она гордо мотнула головой.

— С чего ты взял?

Я промолчал, потому что выбежал Илья с ключом и пошел в подвал вместе с нами. Если со мной Гаечка, может, и поделится, то в присутствии Ильи говорить не станет, постесняется. Но, открыв дверь, он сказал:

— Без обид, если я домой? Жрать хочу не по-детски. Может, вы тоже – ко мне?

Мы одновременно качнули головами.

Спустившись в подвал, Гаечка расположилась на диване, стала сосредоточенно ковыряться в сумке. Я подождал, когда стихнул шаги Ильи, и ответил на ее вопрос:

— Вернемся к тому, с чего я взял, что тебя пасут. Ты опаздываешь в школу, Алиса тогда проговорилась про Карасиху. Сейчас тоже домой идти не то что не хочешь – опасаешься, и это видно. Что у тебя с Карасихой? Обещаю молчать.

Упираться Гайка не стала:

— Она назвала меня чукчей, я ее – уе… убожеством. Она меня – жирной, я ее – корявой. Слово за слово, то да се, она грозилась набить мне морду, а я – ей. Ну и вот.

— Так набей, ты сможешь, — с уверенностью сказал я. – А если нет, то ее ты тоже здорово потреплешь, и в другой раз она подумает, стоит ли к тебе лезть.

— Она всегда ходит с толпой. Они грозились мне лицо порезать. Я боюсь. – Гаечка передернула плечами. – Парни за меня не впишутся, потому что девчонок бить плохо и все такое. Так что я одна, а их как минимум трое, и они вообще без башки.

В той реальности, помню, Гаечка как-то долго не приходила в школу, а когда появилась, под слоем пудры угадывался бледнеющий кровоподтек.

Подумалось, что можно бы через Карася выйти на Катьку и переговорить с ней, но так я подставлю Гаечку – это все равно, что родителей подписать.

— Вызови ее на дуэль, — предложил я. – Мы проследим, чтобы бой прошел честно. И за пределами школы.

Гаечка еще раз передернула плечами, посмотрела на меня с ужасом.

— Она боксом занимается года два!

— Ты не ее должна побить, а свой страх. И показать, что не боишься отребья. Иначе так и будешь бегать.

Гаечка тяжело вздохнула, я продолжил:

— Наедь на нее, когда мы рядом. Она придет на разборки, ты выкати претензии и вызови ее.

— Мне страшно, — жалобно проговорила она, искривив рот, словно хотела заплакать. – Но я сделаю это.

Домой я пришел в три дня. Наташка уже делала уроки, Борис рисовал. Мама гремела посудой на кухне, а потом принялась нарезать лук – точь-в-точь, как в первый день, когда я стал взрослым. Тогда она расстроилась из-за отца. А теперь что?

Войдя в кухню, я старательно не замечал ее красных глаз. Что же такое, черт побери?! Чтобы отвлечь ее, я отчитался об успехах в учебе и спросил, как у нее дела – просто из вежливости спросил, не рассчитывая на ответ.

Глава 14. Мы - сила!

Мама отложила нож, кивнула на стул – присаживайся, мол, и ее прорвало. Она воткнула нож в доску и выпалила:

— Гайде Синаверовна увольняется!

Так звали врача, с которой мама сидела на приеме. Я округлил глаза. Что угодно ожидал услышать, но только не это. Ну а почему нет? Если полжизни проводишь на работе, то коллектив невольно становится второй семьей, проникаешься проблемой каждого. А мама там работает почти двадцать лет, и с Гайде они отлично ладили.

— Почему? – спросил я, стараясь не выдать облегчения, ведь для мамы это настоящая утрата, ей нужно сочувствие.

— Из-за главврача. Она к Гайде придирается, подставила, вот. Типа та взятку взяла! Типа больной нажаловался, а Гайде ведь никогда! Она всех всегда примет и выслушает, и схему лечения подберет правильную. Ее все любили! А звезда должна быть одна. Единственный врач нормальный уходит от нас. Ненавижу!

На языке крутилось: «Это предсказуемо» — но я смолчал. Мама взрослая, пусть учится делать выводы и принимать решения. В глубине души я надеялся, что она наконец уволится из этого гнилого места и хотя бы перейдет в более адекватное. На то, что она станет мне помогать, я особо не рассчитывал, полагая, что вреда от нее будет больше, чем пользы.

— Мы с Паевской попытались подбить коллектив на забастовку, типа, если уйдет Гайде, то уйдем все мы, и нас сразу же сдали!

— Ну а чего ты хочешь? Сама же говорила, что по четвергам главврач принимает желающих настучать на коллег. И не ради выгоды доносят, а ради любви к искусству художественного стука.

— Что мне теперь делать? – воскликнула мама. — Я теперь враг народа!

Уронила лицо в ладони, она затряслась. Я растерялся, сраженный когнитивным диссонансом. Меня буквально разрывало на тысячу хомячков. Ощущение было, как когда прибегает ребенок в слезах и жалуется, что сдох кузнечик, которого он держал в банке. Надо малышу посочувствовать и утешить его, ведь для него это настоящее горе… Так видел я-взрослый. А для меня-настоящего мама оставалась взрослым, который вроде как ответственный за нас, детей.

А-а-а! И что делать мне? Главное – не воскликнуть радостно: «Да уволься ж ты наконец!»

Ну не понимаю я мышей, которые жалуются и продолжают есть кактус. То нахамили, то обобрали, то выгнали за свой счет, чтобы сэкономленное положить в карман – работа мечты!

Но сейчас я был взрослым, а мама – маленькой напуганной девочкой.

— Мам, если бы ты знала, как я тобой горжусь! – сказал я. – Ты не побоялась сказать «нет» беспределу! Ты очень сильная, раз у тебя хватило смелости возглавить восстание. Ты можешь уйти вместе с Гайде. Вы ж отлично ладили.

— Она уходит в кардиологию, я не хочу в процедурный! Там тяжело, и зарплата маленькая.

Я скрипнул зубами, но сказал:

— Переходи в другую поликлинику.

— Это далеко от дома! И участок достанется самый запущенный, все надо начинать с нуля.

Да твою ж налево! «Я хочу, чтобы место, где меня обижают, стало таким, как мне нравится».

— Что бы ты ни сделала, я всегда буду на твоей стороне, — повторил я фразу, которую часто говорили в кино и которую вроде как хотят услышать жалующиеся женщины.

В кухню заглянула Наташка, которая нас слышала, и выпалила:

— А я – не буду! Тупость какая! Я думала, ты заболела! Волновалась, а тут… Тьфу! Пошли их и вали! Иначе – сожрут.

Мама протяжно всхлипнула, скривила рот полумесяцем и снова зарыдала. Наташка всплеснула руками и удалилась, издав то ли рык, то ли крик негодования.

— Я на работу идти боюсь, — шепотом пожаловалась мама. – Вызвали, предложили уволиться… или уволят. А может, забудут, а? – О, сколько надежды прозвучало в ее голосе!

— Не забудут. Подставят, уволят по статье. Например, потеряют ампулу морфина, которую ты сдашь после того, как уколешь ракового больного. Осудят за наркоторговлю. Оно тебе надо?

Судорожно вздохнув, мама приложила ладони к пылающим щекам и пролепетала:

— Куда я пойду?

— Посидишь дома, успокоишься. С бабушкой посоветуешься, а там решим. Сейчас ничего решать не надо.

— Как не надо?! А работа?

— Напишешь заявление по собственному…

— Не могу. Татьяна Паевская будет бороться.

— Она ж замуж в Германию собралась, и так, и эдак уйдет.

Паевская была склочной и хамоватой бабой, с которой все как с гуся вода. Бабища из разряда «выйду замуж за пожилого немца, отомщу за дедушку».

— Но я ее подведу! – рефлексировала мама.

— Мам, ну честно, не знаю, что тебе посоветовать.

Наташка снова издала вопль негодования. В кухню вошел Борис с первой законченной работой. Он решил начать с пейзажа, где на воде качались лебеди и листья в форме лебедей. Именно что качались, потому что от листьев разбегались круги, точно они только что упали, создавая иллюзию движения.

Небо чуть розоватое, как перед закатом, вода – розово-стальная гладь, пожар осенних листьев по берегам.

— Офигенно! – оценил я. – А второй рисунок готов? Чую, будешь конкурировать сам с собой, потому что это взрослые работы.

Мама на миг отвлеклась, ее лицо посветлело, а потом будто снова туча набежала. Утомившись буксовать в ее нерешительности, я крикнул:

— Борис, уроки на базу делать пойдем?

— Почему бы не здесь? — прошептала мама. – Совсем дома перестали бывать.

— Тут один стол, а в кухне неудобно, — ответил я. – К тому же там у нас – коллективный разум, если что, Илья поможет с математиков. Ты ж хотела, чтобы я был отличником? Хочу попробовать.

Я ушел в детскую, собирать учебники. Уже перед выходом обратился к маме:

— Позвони бабушке, спроси у нее совет, как быть. Она плохого не пожелает.

Мама кивнула. Мы с Борисом вышли из квартиры, на первом этаже я заглянул в почтовый ящик, но письма от толстяка не было. В том, что он напишет, я был уверен, ведь ему больше не с кем делиться. Бабушка у него из разряда тех, для кого главное, чтобы внук хорошо кушал, а друзей и даже приятелей, похоже, у Тимофея нет.

Топая на базу, я думал о Лидии, которая потеряла все – дом, ребенка, работу, возможно, родину, и сейчас ищет, к кому бы притулиться. Потом пришли мысли о стариках, которые вынуждены смотреть, как мы разрушаем то, что они строили и за что воевали. Целое поколение умрет на руинах, в обнимку со своими несбывшимися надеждами.

Зато вырастем мы, дети апокалипсиса, у которых нет веры ни во что, кроме себя. Поколение, вскормленное несбыточным и вспоенное спиртом «Рояль». Архитекторы, способные возводить только временное жилье. Могу ли я построить другой мир вокруг себя? Реальность в реальности? Чтобы мои близкие знали: есть те, кто схватит за руку за секунду до падения.

***

Во вторник мы шли на уроки, снова проштудировав весь материал и даже больше и подготовив каверзные вопросы для Барановой и дополнения к ее возможным ответам. Хочет войну? Она ее получит. Одного Янка не учла: мы уже не те, что в прошлом году. А так называемые гаммы – ненадежная свита, они переметнутся к более сильным, как только поймут, что это им выгоднее. И согласятся играть по другим правилам, тем более если никто не будет их обижать, что время от времени делала Баранова, и они ощутят поддержку.

Но передраться в начале года, выясняя, кто в стае вожак – нормально и естественно.

В этот раз на место встречи у шелковицы мы с Борисом пришли первыми. Наташка окончательно откололась от команды: дружба с младшими угрожала ее авторитету в классе, и, когда у нас проходила тренировка, у нее обычно была репетиция в театре.

Следом за нами пришли Гаечка с Алисой.

— Как дела? – спросил я больше у Гаечки, но ответила Алиса:

— Пацаны взрослые поглядывают странно. Шепчутся. Мне не по себе. – Девушка повела плечами.

— А мать как себя ведет? – поинтересовался я.

— Идеально. Ну, мужиков она по-прежнему любит, но домой не водит. Интересуется моей учебой, прикинь?

Вот она, сила внушения! Интересно, подействовало ли мое внушение на Чуму? Приходить к нему в больницу и проверять было легкомысленно.

— Тебя кто-то задевает? – уточнила Гаечка. – Кто-то что-то говорит?

— Нет. Но я чувствую такие вещи! – стояла на своем Алиса.

— Вот у меня с Карасихой все понятно, — с обреченностью сказала Гаечка и смолкла, когда подошли Илья и Ян, уставилась вдаль, сцепила пальцы так, что они посинели.

Она увидела идущую по дороге Карасиху в сопровождении Шипы, кудрявой, как овечка, и вечно замызганной оторвы Москвы. Карасиха тоже заметила врага, и когда проходила мимо нас, показала Гайке средний палец.

Воцарилось грозовое напряжение. Мне подумалось, что Сашка сдрейфит, отвернется, но она отзеркалила жест Карасихи.

— Как со свитой, так смелая, да? – крикнула Катька.

— Теперь понятно, зачем свита – тебе, — парировала Гайка. – Ты – не боевая единица. В одиночку ходить ссышься.

— Это я-то? – взвизгнула Карасиха. – А ну иди сюда, жирдяйка!

— Насчет жирдяйки – твои сведения устарели, — улыбнулся Илья.

— А перекошенную харю не исправить. Хлебни мутаген, только он тебя спасет! – съязвила Гаечка.

— Иди сюда! – верещала Карасиха и чуть ли в грудь себя не била кулаками.

— Тебе надо, ты и иди!

Спрятав трясущиеся руки за спину, Гаечка отошла от нас метров на семь, встала на другом конце дороги и сделала приглашающий жест, говоря:

— Камон, рыбка! Докажи, что не ссышься, прийди одна.

Карасиха сбежала по уклону к ней, попыталась толкнуть Гаечку, но та мастерски отвела ее руку и сказала громко, чтобы все слышали:

— Сегодня в три на виноградниках.

Карасиха снова попыталась схватить ее за грудки, но получила толчок под подбородок, запрокинула голову и замахала руками, чтобы не упасть. Проходящие мимо Димоны остановились, готовые прийти на помощь подруге, но она не потребовалась.

— Я тебе зубы выбью и глаз на жопу натяну! – прошипела Катька, отступая.

— Смотри не порвись, — парировала Гаечка и повторила: — Сегодня. В три дня.

Когда вернулась к нам, Сашка вся мелко тряслась, аж зубы цокали.

— Молодец! – оценил я. – Дай пять!

Гаечка хлопнула меня по ладони.

— Давно пора поставить на место эту сучку, — проговорила Алиса. – Она нашу Колесю так побила, что у нее аж что-то лопнуло внутри, она в больницу попала. Просто так побила.

— Потому что Карасиха — уродка, — предположила Гаечка. – Вот и бесится.

Карасиха поднялась по склону к своим, и я проводил взглядом три удаляющиеся макушки: светлую, кудрявую – Шипы, темную, со слипшимися патлами – Москвы, и грушевидную, увенчанную кривой косичкой толщиной с крысиный хвост – Карасихи.

— Уродливая женщина – все равно что парень с крошечным членом, — разрядил обстановку подошедший Рамиль, вчера он явился на базу в шесть и честно зубрил уроки вместе с нами.

Все покатились со смеху, кроме Гаечки, которая возразила:

— Хуже, потому что рожа – на виду, а членом обиженный перед всеми трясти не будет.

Мы опять посмеялись, разрядили обстановку и пошли в школу. Я на ходу спросил у Яна:

— Как тебе новый класс?

Он пожал плечами.

— Да нормально. Предыдущий, конечно, лучше был. Но в детдоме – вообще ужас. Тут прилично. Прикиньте, меня в классе боятся!

— Это да, — улыбнулся Борис. – И меня больше не трогают.

— Кулаком и добрым словом можно добиться большего, чем просто добрым словом, — перефразировал я известное высказывание. – К сожалению, в нашей школе слова понимают не все.

Одноклассники встречали нас у кабинета химии чуть ли не с концертом. Как только мы замаячили на лестнице, стоящий на стреме Карась замахал руками, подавая знаки остальным, столпившимся под дверью. Илья напрягся, Рамиль достал кастет из кармана, я сказал:

— Убери. Если настучат, у тебя будут неприятности. Они не станут быковать, уж поверь.

Готовые ко всему, мы двинулись к кабинету, а когда миновали мужской туалет и вырулили в просторную галерею, Барик, Карась и Плям под аплодисменты остальных и заливистый хохот Заячковской начали с угуканьем изображать обезьян и скакать, опираясь на руки.

Наскакавшись, обезьяны подбежали ко мне и стали делать вид, что молятся.

Я тоже рассмеялся, шагнул к Барику и похлопал по плечу. Он отмахнулся.

— Спасибо, братан! – радостно воскликнул я. — Встречаешь меня с концертом, как звезду. – Гаечка захихикала. – Можешь повторить на бис? Очень достоверно.

— Главное – в роль входить не надо, — сострил Илья, я продолжил, имитируя голос Дроздова:

— Обратите внимание на гамадрила справа, как он выпячивает зад. Да-да, у гамадрилов этот жест означает претензию на альфа-самцовость, чему свидетельствуют ярко окрашенные седалищные мозоли.

Заячковская зашлась смехом, аж завизжала, но теперь она хохотала над Бариком и подпевалами.

— Пошел ты нах, Макакон! – вскакивая, воскликнул он.

— Ты устроил шоу, чтобы показать, насколько я тебе безразличен? – сострил я.

Теперь захихикали Лихолетова с Подберезной и Желткова.

А Барик не сдержал ярости, повернулся и похлопал себя по заднице.

— Кисс май эсс!

Тихонько подкравшаяся Химичка, которая косила под Джусь и смотрелась суровой, строго вопросила:

— Это еще что?

— Брачный танец гамадрилов, — пожал плечами я, спровоцировав взрыв хохота.

Н-да, наше противостояние превращается в комедию, нужно с этим завязывать, потому что шоу смотреть интересно.

Красный от стыда Барик шарахнулся за спины приятелей, которые начали его подначивать.

Уроки прошли спокойно. Я вызвался отвечать геометрию, Баранова попыталась меня завалить – не получилось. Зато, когда пришла пора отвечать биологию ей, мы обрушились на нее всей толпой и задавили дополнениями. Я рассказал про митохондрии, Гаечка – про вакуоли, Меликов – про эндоплазматическую сеть. Этого не было в нашем учебнике, но у меня имелся тот, по которому мама училась в медучилище. Причем дополнение каждого походило на полноценный ответ. На нашем фоне Баранова смотрелась бледно и получила четверку, а нам всем учительница поставила «отлично».

А перед черчением к Гаечке подошла Лихолетова – проконсультироваться по русскому на завтра. План Райко, Барика и Барановой не сработал. Изгоями и самодурами выглядели они, а не мы.

Последним была история, мы кое-как ее пережили, и настала пора возвращаться домой. Я легонько толкнул Гаечку в спину и спросил:

— Не передумала идти?..

Она мотнула головой и проговорила обреченно:

— А куда деваться?

— Давай мы тебя проводим к дому, Карасиха и подпевалы наверняка попытаются подкараулить. А потом – на место. И мелких позовем, чтобы она видела, что ты мы не одни, мы – многочисленны.

— Спасибо, — невесело улыбнулась она.

— Мы с тобой! – вызвались Димоны.

— И я с вами, — поддержал нас Меликов и добавил: — От отца влетит, но что уж тут.

Из класса мы выходили последними. Нервозность Гаечки невольно предавалась мне, и я ее учил:

— Переоденься в рванье, скорее всего, придется валяться. Волосы заплети в косичку. Главное – не забывай закрываться, у Карасихи недостаточно силы, чтобы пробить блоки. Навыками борьбы она не владеет, твоего опыта хватит с головой. Про ноги тоже не забывай, удары быстрые и хлесткие, чтобы она не успела схватить.

Гаечка сосредоточенно кивала, кусая губу.

— Если вцепится – выходить из захватов ты умеешь. Вряд ли она чем-то удивит. Ты умеешь больше нее.

В разговор включился Илья:

— У вас бой в малом весе, когда сложно нокаутировать противника из-за небольшой силы ударов, так что бояться тебе нечего. Вали ее на землю и – болевой. Или удушающий.

— Пусть молит о пощаде, — поддакнул Рамиль.

У выхода из школы мы встретили Каюка и Алису, и они присоединились к нам. Бориса и Яна я попытался отправить домой, но они наотрез отказались. Такой толпой мы двинулись к Гаечке.

Как я и думал, на перекрестке ее поджидали Карасиха, Шипа и Москва. Но, издали увидев нас, они позорно ретировались, точнее – бежали.

— Видела?! – сверкнул глазами Рамиль. – Как драпанули! Пусть боятся! Потому что мы – сила!

Вроде воспрянула немного наша Гаечка, хоть трястись перестала.

Возле калитки я сказал:

— Ничего не бойся, ты сильнее. Мы своих в обиду не даем. Кто обидит одного, будет иметь дело со всеми!

Улыбнувшись, Гаечка побежала переодеваться, а вернулась уже через пятнадцать минут. На ней были растянутые спортивки и футболка, что я привез из Москвы, Сашка с ней не расставалась.

— Не жалко? – спросила Алиса, имея в виду футболку.

Гаечка молча задрала ее, демонстрируя еще одну, всю в пятнах краски.

— Стыдно в ней идти, вдруг кто увидит.

Мы двинулись к виноградникам.

Я отлично понимал, что нам не придется все время отстаивать кулаками свое право ходить с поднятой головой. Просто расклад сил изменился, а у нас такой район, что многие не понимают слов. Еще немного, и все сообразят, что мы – и правда сила, и с этими странными ребятами выгоднее дружить, чем ссориться.

Глава 15. Кулаком и добрым словом

На виноградники за школой, где должен проходить бой, мы пришли на десять минут раньше. Пока Карасиха не явилась, мы двинулись вдоль грунтовки в поисках подходящего места. Желательно, чтобы это был вытоптанный пятачок, но такового не нашлось, везде росла трава чуть ли не по пояс, и репья. Потому мы выбрали ровный участок дороги и рассредоточились.

Ян и Борис углубились в ряды, вернулись с кистями мелкого янтарного винограда и, раздав добычу желающим, расселись на траве, подстелив тетради.

Гаечка принялась озираться.

Чтобы она не маялась, я предложил:

— Разомнись пока, разогрейся.

Гаечка покрутила корпусом, понаклонялась, поприседала.

— Сколько там осталось до трех часов? – спросила она, становясь в планку и упираясь руками в придорожную траву.

— Пять минут, — ответил Рам, глянув на свои модные электронные часы.

— У меня такое чувство, что она не придет, — предположила Алиса.

— Ваще позор так за базаром не следить, — выдал Каюк.

Рамиль презрительно скривился.

— Это ж бабы, у них понятий нет.

— Но-но, я попрошу! – возмутилась Гаечка, вставая и надвигаясь на Рамиля.

Он вскинул руки, будто сдаваясь.

— Карасиха – баба, а ты – девушка! И Алиса — девушка.

— Так-то лучше. – Гаечка посмотрела на школу, выглядывающую из-за забора, с торжеством. Как же ей хотелось верить, что Карасиха не придет, и боя можно избежать!

Потянулись последние минуты, которые наверняка показались Гаечке вечностью. Время вышло, но никто на стрелку так и не явился.

— Ждем положенные пятнадцать минут, — сказал я.

Гаечка уселась в траву, покачиваясь из стороны в сторону – наверное, она молилась, чтобы так и было, и конфликт разрешился сам собой.

— Готов поспорить, Карасиха подумала, что мы навалимся толпой и отлупим ее, — предположил Илья. – Пойдем к ней домой.

— Нафига? – удивилась Гаечка.

Я объяснил:

— Да, сейчас она струсила, а ты, считай, победила. Но точка не поставлена. Карасиха затаит злобу, и они с девками будут пытаться тебя отловить. Втроем. А от троих ты не отобьешься. Кто знает, где она живет?

— Чуть дальше меня, — сказала Гаечка, — возле кладбища.

— Прелестно, — ухмыльнулась Алиса, и мы отправились к кладбищу.

— Это здесь. – Гаечка указала на забор, сделанный из валявшегося на земле мусора и того, что удалось украсть: доски разной толщины, бревна, побеги тростника, переплетенные колючей проволокой, куски ржавой жести. Домом сарай, где обитало семейство Карасей, можно было назвать с натяжкой: кривые стены, покатая шиферная крыша, увенчанная железной чуть изогнутой трубой, крошечные окошки вразнобой.

— Фублин, как алкаши, — сказала Гаечка и пнула накренившийся забор.

Я поднял кусок арматуры и затарабанил в жестяную часть забора. Гаечка открыла рот, чтобы позвать Карасиху, но я приложил палец к губам.

Со скрежетом распахнулась дверь, и на стук ответили мужским голосом:

— Кого принесло?!

— Главный Карась уже вернулся с работы? — вполголоса спросил Илья.

— Нет у них отца, это наш Карась, — ответил Рамиль и крикнул: – Санек, выходи, это мы!

— Чего вам? – В голосе Карася отчетливо слышалась настороженность.

— Карась, твою мать, плыви сюда, а то забор снесем! – заорал Минаев и аж заулыбался, так ему нравилось быть сильным и уверенным в себе.

— Я не хотел, они меня заставили! – начал оправдывать Карась свое школьное выступление в роли обезьяны.

— Бить не будем, чесслово! – пообещал Рамиль. – Мы ваще не обижаемся. Дело к тебе. Считаю до трех. И раз, и два, и…

— Иду! – обреченно крикнул Карась и появился на пороге, подбежал к забору и со скрежетом отодвинул лист жести. Оказалось, это у них такие ворота. Вид Карась имел, как провинившийся пес, и готовился принимать побои.

— Катя дома? – спросила Гаечка тоном смотрительницы женской тюрьмы.

Карась обернулся к сараю, подвигал надбровными дугами, лишенными волос.

— Нет, — ответил он после секундного промедления.

— Мы не будем тебя бить, не ссы! – крикнула Гайка прячущейся в доме Карасихе, осмелев и почуяв ее страх. – Поговорить надо. Честно. Просто поговорить.

Карась снова обернулся, и мне показалось, что в доме колыхнулась занавеска. Гайка заорала:

— Катька, мы знаем, что ты там! Выходи! Иначе все узнают, что ты…

Рамиль, который на полголовы ниже Карася, прижал его к забору и прорычал:

— Говори, сука, дома ли…

— Выхожу, ля! – крикнула Карасиха и вышла ступила на порог – нескладная, мосластая, словно собранная из запчастей, неподходящих данной модели человека, подогнанных кое-как. – Отпусти его, малой.

Рамиль шагнул назад, Карась шуганулся в сторону и поплелся домой, Карасиха же к нам идти не спешила.

Мы остались за забором, Гаечка ступила во двор и сказала:

— Я тебя ждала, между прочим. И сейчас жду. Зассала?

— Я что, больная к такой толпе идти?

— А втроем на одного – нормально? – парировала Гаечка. – Или сюда, тебя не тронут. Поговорим хотя бы и все решим.

— Если я тебя нахлобучу, они ж меня порвут… — засомневалась Карасиха

— Ты глухая или тупая? Они тебя не тронут. Они хотят убедиться, что все будет честно, потому что именно ты подговаривала девок, чтобы напасть на меня втроем.

— Звездеж!

Я не выдержал, шагнул к Гаечке и сказал Карасихе:

— Именно – звездеж! С твоей стороны. Ты съезжаешь, а мы все видели, как вы втроем терлись возле Сашиного дома, а потом драпанули оттуда, теряя тапки. Короче, или ты идешь сюда, и вы выясняете разногласия, или завтра вся школа узнает, что ты струсила принять вызов один на один.

— Где гарантии, что меня не порвут, когда я ей глаз на жопу натяну?

— Мое слово – вот гарантия.

— Бред! – тряхнула головой Катька.

— Для того, слово кого ничего не значит, конечно бред. Но не все такие, как ты, — проговорил я. — Если ты не приходишь к нам на счет «пять», победа автоматически присуждается Саше. Начинаю. И раз, и два…

Карась, остановившийся в середине двора, выложенного досками, подбежал к сестре, что-то ей горячо зашептал.

— Какое, нафиг, мнение ты имеешь? Тьфу, дебил!

Тем временем я неспешно считал:

— И четыре, и…

— Ладно! – сдалась Карасиха и зашагала к нам.

Гаечка сжала мою руку, уставилась на Карасиху, которая шла, будто на эшафот. Я смотрел на нее и думал, до чего же она, мягко говоря, не вписывается в каноны красоты. Торс без намека на талию или грудь, грудина чуть вдавлена, спина широченная, туловище слишком длинное для таких ног, х-образных, мосластых, с острыми коленками и пространством между бедрами, как у козы.

Выпуклый каплеобразный лоб, лысые надбровные дуги, выпученные глазные яблоки, затянутые веками так, что от глаз осталась щелочка. Массивный нос с кончиком, свисающим до нижней губы. Рот, как у жабы, и если у ее брата губы мясистые, то у Катьки – тонкие. Жиденьки серые волосята, под которыми просматриваются синие вены.Как-то даже жаль ее стало.

Она, конечно, бодрилась, выпячивала грудь, но в глубине глаз плескалась паника. По-хорошему, ее стоило бы наказать, но это не моя война, а Гаечкина, ей и решать, драться или спустить ситуацию на тормозах.

— Какие у тебя ко мне предъявы? – Голос Гаечки звучал уверенно, а трясущиеся руки она убрала за спину.

— В смысле? — Карасиха распахнула веки, и показалось, что ее выпуклые глаза выпадут из глазниц.

— Харэ косить под дуру, — с нажи мом сказала Сашка. — Все знают, что ты меня пасешь. А раз так, значит, у тебя ко мне претензии. Слушаю внимательно. Что ты имеешь против меня? Что ты мне предъявишь?

Ясно было – ничего, и Карасиха тщетно пыталась придумать хоть что-то, ее глаза бегали.

— Ага. Все видят: тебе нечего мне предъявить. Значит, либо ты публично извиняешься за все оскорбления, либо я бью тебе морду за несправедливый наезд.

— Справедливо, — сказал Илья из-за забора. – На бой ты не пришла, тем самым признав свою вину и право Саши тебе накостылять.

— Вас же толпа! – возмутилась Карасиха. – Что я, дура?

Карась, застывший в середине двора, не решался ни уйти, ни вмешаться в конфликт.

— Дура, — хрипнула Сашка. – Быдло и мразь. Безмозглая деревенщина, гопница и… розетка. Самая страшная баба в нашей школе, страшнее технички…

Гаечка не могла просто взять и ударить, потому провоцировала Карасиху. На каждое оскорбление Катька все больше деревенела и выкатывала глаза. Последнее ее добило, и она кинулась на Гаечку.

Подруга была готова, закрылась, сместившись в сторону, и впечатала кулак в скулу Катьки. Хрясь! Второй удар в висок – бац! Только сейчас Карасиха сообразила, что перед ней не аморфная деваха, которую – за патлы и об коленку, а боец, закрылась и отступила, потряхивая головой.

— Не останавливайся! – посоветовал я. – Добивай!

Гаечка попыталась достать ее боковым, потом – апперкотом и прямыми, но без толку: Карасиха наглухо закрылась.

— Ноги, — напомнил я.

Ногами Гаечка работала не очень, вреда ее шлепки Карасихе не причиняли. А может, Катька вошла в боевой режим и, как и я во время драки, не чувствовала боли.

Только я собрался напомнить о партере, как Карасиха ринулась в атаку, Гаечка вошла в клинч, повалила Катьку подсечкой в траву, села сверху, будто на родео. Карасиха закрылась, вертясь, как перевернутый на спину жук, и Гаечка принялась бить ее, приговаривая:

— Глаз на жопу, говоришь? – Бац! Бац! — осталось, — бац! – понять, — бац! – где у тебя башка, а где зад.

Гаечка выплескивала злость – за оскорбления и многолетнюю травлю, за то, что ходила, оглядываясь, и пряталась. Для нее Карасиха олицетворяла и агрессивных шлюх на трассе, и парней с пакетами на головах, и шакалов-гопников, наваливающихся толпой — всю мерзость нашего времени. Раньше я слышал, что женщины в драке беспощаднее мужчин, и теперь в этом убедился. Как бы не пришлось оттаскивать подругу от поверженной Красихи.

— Рычаг локтя, — напомнил я, готовясь разнимать девчонок.

Гаечка вспомнила порядок действий, выполнила их молниеносно. Пара секунд — и Карасиха вопит под ней, хлопая по ноге. Гаечка ослабила хватку.

— Не кинешься?

— Не-ет! – прохрипела Катька.

Гаечка встала и отпрыгнула с вытоптанного пятачка травы. Карасиха перевернулась на бок, потерла руку, встала на четвереньки. Поднялась. Наверное, она в первый раз получает по морде от дворовой девчонки, а не на тренировке.

Не оглядываясь, опустив плечи, Карасиха поплелась в дом, все в репьях, грязная и растрепанная. Карась попытался ее обнять, но сестра на него зашипела, и он попятился.

— Крутышка! – вокскликнул Рамиль. – Дай пять!

Мы все хлопнули по Гайкиной ладони. Девушка светилась от счастья, повисла у меня на шее, но быстренько шарахнулась, устыдившись порыва.

— Спасибо, что научил! До последнего не верила, что смогу. Катька еще весной была намного сильнее меня.

Каюк крикнул Карасихе:

— Если не будешь нарываться, мы не расскажем, что тебе дали дрозда!

— Думаешь, она угомонится? – спросила у меня Гаечка.

— Сто процентов! Теперь ты можешь спокойно ходить по улице. А если возьмется за старое, повторим.

Назад мы двинулись все вместе, разделились только на трассе. Алиса, что осталась с нами, пожаловалась:

— За мной десятиклассник следил.

— Точно? – переспросил Илья.

— Вроде. Но когда Юрка подошел, он исчез!

Параноит она или нет? Как понять?

— Как фамилия того, что следил? – спросил Илья.

— Дорофеев, — ни секунды не сомневаясь, ответила Алиса. – Второй раз замечаю.

— Вдруг ты ему просто нравишься? – спросил Рамиль бархатным голосом.

— Я чувствую – нет, у него на уме нехорошее.

— Мы присмотримся к нему, — пообещал я. – И, если что, поговорим.

— Спасибо, — кивнула она и побежала к себе в общагу.

По пути к остановке я просил Каюка:

— Юр, то, что говорит Алиса – правда?

Он пожал плечами:

— Ничего такого. Дорофеев просто мимо проходил. Так, чтобы кто-то за ней следил, я не замечал. Фантазирует.

— Еще бы ей не фантазировать после всего-то! – сказал Илья. – Ты можешь понаблюдать, вдруг ей не кажется?

— Хорошо, — кивнул Каюк. – А я четверку по физике получил, прикиньте!

— Это круто! – оценил я его достижение и задумался, а вдруг и эта разборка с Карасихой отмотает время на таймере назад?

Настроение испортилось.

Дома нас с Борисом ждала записка от мамы: «Не волнуйтесь, уехала к бабушке».

Бабушка должна была разделить инжир на две части и первую передать деду, он получит партию только завтра, и мне было любопытно, как и почем пойдут в столице плоды легендарной смоковницы.

Еще надо было организовать сбор фундука, причем чем раньше, тем лучше. Я сел за стол и попытался набросать текст объявления: «Куплю фундук. 200-400 р. за кг. Прием товара…» Когда лучше сделать? В субботу и воскресенье я не могу, в четверг рано, никто не успеет подготовиться. В понедельник уже, наверное, поздно. Пятница, 10.09.1993, 17. 00. Место приема…»

Где? Остановка? Школа? Дом культуры? Там сильно людно… Придумал! «Николаевка. Платан в парке».

Теперь надо объявления размножить и расклеить на столбах, распространить в школе, написав телефон бабушки, предварительно с ней поговорив – чтобы подтверждала, что да, покупаем.

Пожалуй, перед тренировкой именно этим и займусь: напишу объявления, а потом мы с друзьями их распространим.

Я поделился идеей с Борисом, и мы засели писать объявления.

Вечером от Ильи я позвонил бабушке, выяснил, что на приеме товара она присутствовать никак не сможет, но попросит этим заняться Каналью как взрослого. Зато сможет принимать фундук дома, но для этого надо расклеить объявления по Васильевке. Я почесал ручкой за ухом. Это вполне по силам Каюку.

Что примечательно – ни слова о маме, будто она чужой человек. Каналью в помощники советует, но не маму. До чего они договорились, я спрашивать не стал, приедет мама – сама расскажет. Скорее всего, перейдет в другую поликлинику и пустит корни. Ну и ладно, и сами справимся.

Вечером мы пошли на базу учить уроки, а когда стемнело, отправились расклеивать объявления, и меня снова посетило такое знакомое чувство: «Что ты позоришься? Кому оно надо? Ничего у тебя не получится».

Фигня! Получались и более странные вещи.

Я себя утешал тем, что в лес, может, никто и не пойдет, но у многих фундук растет в огороде и осыпается, никому ненужный, а тут деньги предлагают – почему бы не заработать? На рынке торчать, терять время не надо. Пришел, сдал оптом, получил деньги.

Если все получится, как в моих фантазиях, такую же приемку организую, когда пойдет грецкий орех.

Следующим утром все люди, которые ехали на работу, видели мое объявление на остановках. Его лицезрели на столбах старушки, что топали с утра в магазин, а дети обнаружили, приколотое к стенду с информацией в школе.

В среду я и Гаечка получили «отлично» по алгебре, а на втором уроке, английском, Илона Анатольевна, поздоровавшись и спросив традиционное: «Who is on duty in your class today?» и «Who is absent today?» — вдруг перешла на русский:

— Ребята, меня, безусловно, радует, что вы так ответственно стали подходить к моему предмету и готовиться, выходя за рамки школьной программы. Но совершенно не радует, что вы это делаете, чтобы завалить товарищей трудными вопросами. Вы на уроке не общаетесь, как задумывалось, а ищете ошибки и придираетесь друг к другу. Потому я вынуждена изменить формат устного опроса. Если раньше это была беседа, в которой мог поучаствовать каждый, то теперь – диалог меня и ученика. Дополнить вы сможете только после того, как я вас спрошу.

Я чуть повернул голову и глянул на Баранову, которая тоже смотрела на меня и, встретившись со мной взглядом, отвернулась.

Илона Анатольевна права вдвойне, стараясь сгладить острые углы между нами, в то время как русичка Джусь, наоборот, будто бы получала удовольствие, стравливая нас. Пока это нам на руку – помогает ставить на место Барановцев-Райковцев, ведь они организованы куда хуже и не стоят друг за друга горой. Но потом, когда, надеюсь, в классе установятся доброжелательные отношения между всеми, такой подход к учебе будет здорово мешать.

На большой перемене мы, как повелось, направились перекусывать в столовую. К нам за столик подошла Желткова и как ни в чем не бывало спросила:

— Народ, вы физику сделали? Я ничего не поняла. Дадите скатать? Пожалуйста!

Илья молча достал тетрадь и отдал ей. Любка схватила ее, как собака – кость, и принялась лихорадочно списывать. Я окинул взглядом столовую и среди многочисленной мелюзги нашел Алису и Каюка, они не стали к нам подходить, девушка что-то живо обсуждала с подружками-двойняшками и заливисто хохотала. Хорошо. Жаль, что психологи в школах появятся еще нескоро, ей как никому сейчас нужна помощь.

Видя, что Желткова списывает домашку, к нам бочком, бочком подошел жующий Карась, уставился на Любку с жадностью.

— Как дела у Чумы? – спросил я.

— Скоро выпишут, — ответил Карась тоже как ни в чем не бывало. – В понедельник, наверное, придет. А мне скатать можно?

Я отдал ему свою тетрадь, мы с Ильей переглянулись, а Гаечка сказала:

— И что ты расскажешь, если тебя к доске вызовут?

Но на физике его не вызвали, спросили Гаечку, которая не дружила с точными науками и до сегодняшнего дня перебивалась с тройки на четверку. Как же физюля была удивлена ее складным ответом!

Баранова, естественно, нашла, что добавить и подняла руку, но физюля лишь скользнула по ней взглядом и не дала ничего сказать. Видимо, учителя обсудили наше странное поведение в учительской и пришли к заключению, что надо пресекать попытки сводить друг с другом счеты таким образом. Интересно, поддержит ли их Джусь?

Двумя последними уроками был труд, который проходил в отдельно стоящем одноэтажном здании, утопающем в зелени. Слева кабинет для мальчиков с инструментами и станками, справа – кабинет для девочек. Туалет стоял отдельно, причем на улице. Хоть техничка за ним и следила, периодически щедро посыпала хлоркой, он все равно вонял и был загажен, и туда никто не ходил.

Гаечка страдала в компании недружелюбных девок, а мы пятеро делали табуретку. Трудовик то ли запил, то ли заболел, и предмет вел дрэк.

Начался шестой урок. Дрэк расхаживал между рядами, как надсмотрщик между гребцами галер, когда вдруг дверь распахнулась, и в класс вбежал запыхавшийся Каюк:

— Народ! Алиса… быстрее! – Выпучив глаза, он замахал руками. — Пацаны потащили ее в туалет! Я следил… и вот…

Не сговариваясь и не спрашивая разрешения выйти, мы вскочили и ломанулись на выход, я прихватил палку, которая должна была стать ножкой табурета. Глядя на меня, все сделали так же

— Это что еще такое…

Возмущенный возглас директора оборвала захлопнувшаяся за моей спиной дверь кабинета.

Значит, Алиса была права, и слежка ей не казалась. Но почему? В школе учатся как минимум шесть так называемых «плечевых» проституток. Зачем тем парням понадобилась именно Алиса?