Вперед в прошлое 4

Глава 1. Что это было?

Я открыл глаза, избавляясь от затяжного кошмара. В том сне я был взрослым собой, который сгорел в ядерном взрыве, но не погиб и...

Будто испугавшись света, мысли разлетелись, как стекляшки калейдоскопа. Казалось, это я сам рассыпался и не могу себя собрать.

Наконец удалось ухватить мысль: где я?

Тук-тук, тук-тук, тук-тук – стучат колеса поезда. Вагон потряхивает. Я лежу на верхней полке...

По телу снизу вверх разлилась ледяная волна, опрокинула в безумие. Сон? Я закрыл лицо ладонями, вспотевшими от волнения. Пахло копченой колбасой, тянуло табачным дымом, издали доносились голоса. Слишком явно для сна.

Кто я?

Меня зовут Павел Мартынов. Мне четырнадцать лет. Последнее, что я помнил, — как Руся ударил меня по голове, а дальше… Я должен либо валяться там же, на тротуаре недалеко от школы, либо лежать в больнице под капельницами.

Но я, блин, в поезде! Холодея, я отвел руки от лица, свесил голову.

Сон как будто не заканчивался.

Вторые полки пустовали, на нижней, разинув рот, храпел толстый мужик, и его шея, похожая на зоб пеликана, вибрировала. На другой полке кто-то пытался спать, прижав голову подушкой.

«Беруши бы ему, но где их сейчас найдешь».

Вот сейчас стало действительно страшно. Это не мои мысли! Я не знаю, что такое беруши! Точнее, не знал раньше, а теперь представление о них выплыло, обрело форму и текстуру. Как если бы вдруг картинка учебника ожила…

«И стала трехмерной».

Что такое трехмерный и двухмерный? Текстура? И снова выплыли чужие знания, будто из мысленной библиотеки. Казалось, мозги раздуваются, давят на черепную коробку, и их хотелось почесать.

«Подгруженные знания разархивировались».

Получается, это был не сон? И с мая по середину июля в моем теле жил другой… Почему же другой? Там жил взрослый я. Человек, который мог влиять на реальность и сдвигать время грядущей катастрофы. Тот, кто заставил себя уважать моих одноклассников, которые меня презирали. Руся, которого я обходил десятой дорогой, теперь сам от меня шарахается. Да меня отец уважает! И он больше с нами не живет. Я-он спас восемь девчонок от рабства, причем чужими руками. Эта операция так вообще гениальна.

У меня теперь есть бабушка Эльза и дед Шевкет. Мы с сестрой и братом недавно съездили к нему в Москву, накупили вещей, я взял кофе на продажу…

Я-взрослый заработал кучу денег, считай, на половину видика! У меня-него грандиозные планы на будущее, и я их помню! Но теперь произошло изъятие, он ушел, оставив все это мне. И Димонов странных, Гайку злющую и Алиску. И Рамилька еще, которого я терпеть не могу.

А еще он-я подобрал мальчишку с ожогом, как у Крюгера, и собирался делать из него человека…

И со шлюхами малолетними подружился, и с бомжами. Сподвиг алкаша на ремонт машины и собирался сесть за руль…

И что с этим всем делать – мне?! Захотелось крикнуть: «Не бросай меня, вернись, я без тебя не справлюсь!» — но я лишь вцепился зубами в подушку.

Кто это сделал со мной?

Или – что сделало.

Вся новоявленная гоп-команда ждет меня в подвале, считает сильным, смелым, равняется на меня. Господи! С ними что делать? Я их боксу и борьбе учил, хотя ничего этого не умею сам! Или теперь умею? Вот приду я туда и…

И что? Ни бэ, ни мэ, ни кукареку.

Мы с Наташкой теперь отлично ладим. Как так-то? Она же невыносимо вредная! И Борька виделся ему-мне не скользким стукачком, а добрым талантливым мальчиком.

Тот я ничего и никого не боялся. Боялся только, что отец сломает Наташке жизнь и – за маму, за себя – никогда.

Хотелось просто заснуть, и чтобы все это кончилось. Проснуться в своей кровати, нырять, плавать, строить с Ильей штаб в ДОТе, а не выкручиваться и трястись, что разоблачат и упекут в дурдом.

Вот сейчас надо спускаться завтракать, а я понятия не имею, как себя вести с собственными сестрой и братом! Потому никуда я не пойду, притворюсь спящим и буду валяться, пока не приедем.

Так я и сделал. Отвернулся к перегородке и принялся перебирать его-свои воспоминания, как фотографии, которые при приближении оживают…

«Интегрируются в личность».

Он летал на самолете. Стрелял в людей. Остановившись на военном прошлом, я ощутил, как палец вжимает курок… тьфу ты, спусковой крючок это! И фигурка в коллиматорном прицеле падает.

У него были женщины, много женщин! Одна так вообще актриса, он ее любил… Было любопытно ощутить, как это – иметь близость с женщиной, но я отогнал воспоминания. Неприлично, все равно что за отцом подглядывать.

Стоп! Он мне не отец, не брат и не старший товарищ. Он – тот, кем я всегда мечтал быть. Кто-то мечтает стать летчиком, когда повзрослеет, кто-то – бандитом. Выходит, и у меня было желание кем-то стать? Не поступить в универ и освоить профессию, а вырасти бесстрашным, умным и справедливым.

Выходит, у него получилось? А если он – это я, то и у меня получится, причем – гораздо быстрее. Старший я уже протоптал тропинки, осталось просто по ним пойти.

«Просто» — ха! Представляю – и аж пальцы немеют.

Вот сейчас мы приедем – и за что хвататься? Его слушали, а меня – будут ли?

Когда паника схлынула, я осознал и принял случившееся, и стало ясно, что страшнее всего – потерять все, что он сделал. Меня будут провоцировать и проверять на прочность, и если я стану пятиться, все пропало.

Вспомнилась газета с результатами футбольных матчей. То, что лежит в моей голове, — гораздо круче! Но смогу ли я не облажаться?

«Вернись, не бросай меня, — снова мысленно взмолился я. – Я не могу один! Не справлюсь. Надорвусь. Мне даже посоветоваться не с кем!»

Ответила тишина. Хорошо хоть девчонок он успел спасти, я бы точно не потянул, ведь и стрелять не умею! Или умею?

Вспомнился разговор с Ильей, где друг беспокоился о моей крыше…

«Душевном здоровье», — снова всплыло правильное понятие.

А если и правда у меня раздвоение личности, и вся чужая память – моя фантазия? Я помотал головой.

По вагону прошлась проводница и объявила громко и пискляво:

— Господа, просыпаемся. Через полчаса поезд прибывает на конечную станцию.

Что ж, это можно проверить сейчас. Я высунулся с полки и позвал:

— Валентина!

Невысокая круглая женщина подняла голову, улыбнулась.

— И ты вставай, герой! Почти приехали.

Значит, все-таки Валентина. И все прошедшее – правда. А память о будущем? Ядерная война в январе двадцать шестого года… Это – правда? Он знал, что у бабы Вали рак, а у мамы его нет.

«Узлы щитовидной железы, доброкачественная опухоль».

Скоро денежная реформа. Советские рубли будут менять на новые деньги, а потом начнут бешено расти цены… Инфляция.

— Пашка, ты там живой? – позвала Наташка.

Покидать убежище было страшно, это означало принять вызов, а мне казалось, что я не готов. Тут безопасно, хоть и неудобно. Но вечно прятаться я не смогу. Как ей ответить? Что бы сказал я-взрослый?

«Козлик здоров, но слегка того-сь. Заезжен».

— Эй? – В голосе сестры проскользнуло беспокойство.

— Принимай тушенку! – брякнул я и спустился, отметив, что сделал это легко, тело стало более послушным. Правда, сердце тарабанило в горле, и я весь взмок.

— Ха, я тоже тушенка.

— Натушенька, — пошутил я, не понимая, эту шутку придумал я-настоящий или подсказал я-взрослый, точнее, эхо его памяти.

А вдруг память тоже растворится, как растворился он сам? Что значит – изъятие? Его стерли из реальности? Хотелось верить, что нет, он живет где-то в другом месте.

— Паштушенька… Не звучит. А вот Паштет…

С языка чуть не сорвалось: «За Паштет получишь» — но я вовремя себя осадил и ответил, уже опираясь на свой-чужой опыт:

— Меня ж не в турбину самолета затянуло, вот тогда был бы паштетом.

До нее дошло не сразу, а когда поняла, сестра расхохоталась, аж пополам сложилась. Мне хотелось привалиться к чему-нибудь и закрыть глаза, но нужно было свыкаться с новой ролью. И новым статусом. Разве не об этом я мечтал совсем недавно? Как сделать, чтобы уважали одноклассники и гопота не лезла?

Из купе проводников высунулся Борис, глянул в конец вагона, где выстроилась очередь в туалет и с тоской вздохнул:

— Не дождемся!

— В вагоне мало людей, все вышли. Дождемся! – ответил я. – Пойдем очередь занимать.

От напряжения до боли свело спину. Все, что я говорил, казалось фальшивым, слова – неправильными. Я глянул наверх, на свое убежище. Эх, туда бы! Переварить бы все, что случилось, обдумать! А так происходящее вгоняло в ступор.

«Есть три типа реакции на опасность: бить, бежать, притвориться мертвым. Хватит притворяться мертвым и совать голову в песок! Пашка, смотри, какими цветами заиграла жизнь!»

Борис встал передо мной. Я пытался смотреть на него глазами взрослого. Не нытик, который от каждой подколки нюни распускает, а добрый и очень талантливый мальчик. Как заставить себя в это поверить? И что Наташка – не язва и оторва со шлюхотными наклонностями, а как там… Бунтующий подросток.

Гайка мне так вообще нравилась! Я-взрслый считал ее своим парнем, честным и надежным, а занудных Димонов – правильными пацанами, которым можно доверять. Вот как перестать их презирать? Ведь Димоны как-то мне в портфель засунули жабу, а когда она выскочила и запрыгала по классу, все ржали. Гайка так вообще всегда смотрела на меня, как на кусок дерьма.

«А может, так было потому, что я сам их грязью под ногтями считал?» И Наташку, и Борю. Только Илья был нормальным. Стоило изменить отношение к людям, и они повернулись лицом, а не задницей. Даже малолетние шлюхи. Даже бродяжки.

Потому что в мире происходит взаимообмен. Что отдаешь ты, то к тебе возвращается – проверено Павлом Мартыновым Старшим. Никто не обязан любить и уважать меня просто так, если я буду воротить морду и строить презрительные рожи. Избранными не рождаются, ими становятся. Лепят себя собственными руками. Если надо, ломают свои кости и сращивают правильно. Через боль и слезы.

Родители не могли мне этого рассказать, потому что сами не знали.

— Там, в туалете, что, умер кто-то, — пробормотал Борис, перетаптываясь с ноги на ногу. — Может, повесился?

Перед нами как было пять человек, так за несколько минут никто из туалета не вышел.

— Наверное, там девушка, — предположил я, опираясь на знания себя-взрослого. – Парни быстро выходят, а женщины как будто начинают там рожать.

Стоящий впереди толстый мужик, тот самый, с зобом пеликана, что храпел на нижней полке, обернулся и посмотрел на меня.

Наконец дверь туалета открылась, и оттуда вышла тощая брюнетка со свертком.

— Гля – родила! – улыбнулся Борька, и очередь засмеялась.

Зато моя реплика подействовала на другую женщину, и она заседала в туалете не дольше минуты.

За мной встала Наташка, обхватившая себя руками.

— Господи, как же мы воняем! И дышать тут нечем.

— Ну а что ты хотела, — сказал я. – Сколько там на улице? Сорок?

Воображение нарисовало поезд-болид, нагретый солнцем и объятый огнем, и я улыбнулся собственным мыслям. Вот это у меня теперь фантазия! Обалдеть! Но больше всего радовало, что это не знания и навыки какого-то левого чувака, а мои!

Вода в умывальнике была теплой и нифига не охлаждала. Скорее бы домой! Надеюсь, мама запасла нам воды.

Вспомнился дом бабушки Эльзы. В конце огорода был колодец, куда Андрей, которого я поборол, пустил карасей, и они прижились. Вот там вода точно ледяная!

Интересно, будет ли кто-то встречать нас на вокзале? Хотелось посмотреть на бабушку собственными глазами, маму я и так скоро дома увижу.

За окном поплыли знакомые горы и долины, замелькали дома, столбы, деревья. Взгляд выхватил старый абрикос с натруженными ветвями, расквашенные никому не нужные плоды…

Деньги на земле валяются, гниют.

Ни за что бы не догадался возить абрикосы в Москву. Да и в Москве потерялся бы. Интересно, а если сейчас поеду, заблужусь там или нет?

Я представил себя посреди станции метро, набитой людьми. Поток в одну сторону, поток в другую, мигающие зеленым эскалаторы…

И указатели над головой. Если следовать по указателям, выйдешь куда нужно. А чтобы понять, где на какую ветку пересаживаться, достаточно посмотреть схему метро, она есть повсюду. Ну, или карту купить в газетном киоске.

Поезд начал замедляться. Наташка отдала мне два пакета с обновками, потому что сама была навьючена под завязку. Помимо моих вещей, в этом оранжевом пакете была одежда для Каюка, летний халат для бабушки и мамин сарафан, футболка и шорты Яна.

Я представил, что нужно к нему идти, и челюсти сами сжались. Как же не хотелось! По своей воле я ни за что не притащил бы домой этого пацана-кошкоеда, но он меня ждет, и теперь надо как-то решать проблему. Я-взрослый симпатизировал этому мальчику. Мне же совершенно не хотелось с ним дружить, хватало на мою голову Димонов и всей этой компании.

Мы высыпали в прокуренный и заплеванный тамбур. Борис приник к запыленному стеклу – высматривал, встречает ли нас кто. Мама лишние телодвижения делать не будет, бабушка, наверное, готовит партию товара для деда.

В Москву мы ехали в голове поезда, возвращались в последнем вагоне. Если кто нас и ждал, мы его увидим нескоро.

Проводницы Вероника и Валентина засуетились, готовя лестницу, в проходе замелькали люди. А не войдете, потому что мы первые! И первый глоток свежего воздуха – наш!

Поезд остановился, проводницы начали спускать трап. Я зажмурился, ожидая, когда повеет прохладой, но не тут-то было! Меня обдало горячим воздухом, липким и будто потным. Донесся вокзальный гул, голос диспетчера и не просто стрекот – рев обезумевшей на жаре цикады.

Мелькнул белобрысый загорелый мальчишка, помахал нам… Это ж Каюк! Тот самый заморыш с вечно открытым ртом, словно его душат аденоиды. В голове замкнуло. Да, таким, как сейчас, Юрку видел я-взрослый, когда уезжал, но я-настоящий помнил другого пацана, хлипкого полудебильного рахита, который нюхал клей!

Образы наложились один на другой. Получается, тот я изменил заморыша до неузнаваемости! Это был другой мальчишка. Да, тощий, но покрупнее того, и на вид он был нормальным!

Получается, все изменилось. Каюк, мама, Борька с Наташкой… Я не знаю этих людей, о них есть лишь память меня-взрослого. Меня чуть подтолкнули в спину.

— Эй, ты чего примерз? – требовательно спросила Наташка, и я начал спускаться, не зная, что делать с Каюком и как себя с ним вести.

Юрка подбежал, я отдал ему один пакет, спрыгнул на перрон и посторонился, пропуская брата с сестрой, выдохнул:

— Фух, ну и жара! Думал, спекусь по дороге.

— Да, и тут пекло! – восторженно улыбнулся Каюк, заглядывая в пакет, как кот, если чует что-то вкусное и начинает выпрашивать. – Дождь будет, глянь. – Он кивнул на горы, над которыми нависли серые облака.

— О, вьюрка, и ты тут! – сказала Наташка.

— Ну че там, в Москве? – спросил Каюк.

— Мы были в Макдональдсе, — выпалил Борька, перечислил, что мы ели. – Потом на каруселях катались. И на эскалаторе. Там столько иномарок, у-у-у! Ты бы видел. И лимузин белый! Ща покажу.

Фотографии были в его рюкзаке, он достал их. Каюк разинул рот и чуть слюну не пустил на драгоценные снимки, выпучил глаза. То ли от зависти, то ли от восторга у него дыханье сперло, и он просипел:

— Лимузи-и-ин!

Наташка молча смотрела на них со снисхождением. А вот на меня глянула как на равного.

— Какая крутая штука… Хрена себе фонтан! — восторгался Каюк. — А если на струи прыгнуть – удержат?

— Там нельзя прыгать в фонтаны, — важно ответил Борис.

— Ух какое колесо-о-о! – Каюк жадно сглотнул.

Другой бы от зависти лопался, он – радуется, хотя, наверное, самому бы хотелось и в ресторан, и на карусели. Жалко его стало, и я сказал:

— Юр, я… мы тебе подарки купили. – И полез в пакет, достал рубашку, брюки, туфли. – Вот.

Он замер с открытым ртом, погладил целлофан.

— У меня ж только пятнадцать тысяч накопилось. Разве этого хватило?

— Еще как хватило! – наконец заговорила Наташка. – Ты бы видел этот рынок! За день не обойдешь! Целый город. И там вот это все копейки стоит.

— Потому что там под землей сидят китайцы и это все шьют, — поделился я знаниями из будущего.

Высунув кончик языка, Юрка распаковал рубашку, собрался доставать штаны, но я его остановил:

— Давай уйдем с солнца на скамейки.

Мы направились к остановке, увешанные цветными пакетами, уставшие, но довольные. Может, и правда Наташка не такая уж язва, а Борька – размазня и стукач? Каюк так вообще другим стал.

Или это потому, что я ему внушил, мозги промыл? Интересно, я нынешний умею внушать? И научусь ли?

А на таймер влиять смогу? Наверное, нет, потому и произошло изъятие: реальность отторгла меня-взрослого, она и раньше пыталась, шла помехами. И вот остался просто я, который на нее влиять не умеет и потому не опасен.

Вот бы научиться! Пусть две тысячи двадцать шестой год и очень нескоро, но я хотел бы пожить дольше. Неприятно жить, зная, когда умрешь.

Как бы подумал я-взрослый, это все в долгосрочной перспективе. А в краткосрочной – научиться жить по-новому. То есть принять новые вводные, не показывая свой страх.

Глава 2. Новые грани

Новые знания и ощущения существовали как бы отдельно от моих привычных. Вот мы едем в троллейбусе, забитом под завязку, и меня это не бесит – обычное ведь дело! В то время как я-взрослый всегда страдал в общественном транспорте. Но стоило захотеть вспомнить какой-то период его-моей жизни, и вот он. Как если берешь напрокат вещь, надеваешь, и она приходится в пору.

Сейчас я вспоминал, как гонял по трассе ночью. Дорога ровная, свет фар бьет далеко, мимо проносятся столбы, руки лежат на руле, который мягко поворачивается, потому что – гидроусилитель. Мотор не ревет, а шепчет, потому что – звукоизоляция салона. Это круче, чем самолет! Чистый кайф.

Все это у меня было. Еще был телефон, который как телевизор. И компьютер. Захотел кино – включил, и кассету в прокате брать не надо. А видики – мечту всей моей жизни… Видики, которые сейчас меняют на плохонькие однушки, просто выбрасывали или отдавали даром.

Еще такая штука появилась – интернет. Когда куча информации хранится… В общем, где-то хранится все обо всем. Эдакая невидимая библиотека. Фантастика! Будущее – такое прекрасное, и не сильно далекое.

Никому уже не нужны видики и наклейки из жвачек, а игры появились не такие, как сейчас, «Марио», «Пэкман», а там прямо настоящие люди, гномы, эльфы, будто в кино управляешь героем. А «Мортал Комбат» остался, но тоже стал, как кино, а не простенькие рисованные фигурки.

«Файтинг».

И почти у всех людей есть работа, на зарплату дворника можно купить телевизор, а не три месяца откладывать на ботинки.

Как за границей и даже круче! И тут во мне вскипела злость на того, кто стер из реальности и, по сути, убил меня-взрослого. Он был хорошим человеком и столько всего сделал! В пока еще далеком 2026 мы все должны умереть? Он захотел это изменить, и вот его нет.

Вы там рассчитываете, что я зассу и сдамся? А хрена вам! Вот назло буду делать, как он, и научусь двигать время на таймере. Но я-то тут по праву, и ничего вы мне не сделаете!

Захотелось показать средний палец тому, кто произвел изъятие, но я сдержался. Попытался представить себя сильным и взрослым, разбудил память о моем-чужом прошлом.

Вот это я был крутой! А Наташка умерла…

Я покосился на сестру, и жалко ее стало до слез. И мама умерла. И отца убили, а с такими классными бабушкой с дедом я не познакомился.

Выходит, теперь этого всего не случится? Наташка будет жить, и отец тоже. Борька вырастет другим, не тем гнилым человеком. Каюк превратился в Юрия, Алиса осталась здесь и не сгинет. Их судьбы, получается, все еще зависят от меня?

Из тралика мы вышли в районе рынка и отправились на конечную нашего автобуса. Волоча тяжелый рюкзак с двумя паками кофе, я воровато оглядывался, боясь увидеть Светку с Иваном и Бузю, потому что еще не придумал, как себя с ними вести и, вообще, стоит ли общаться дальше.

К счастью, они так и не встретились. Мы дождались автобуса, простились с порхающим от счастья Юркой и доехали домой.

У Наташки был ключ, она отперла дверь, и навстречу вышла мама – рыжая, а не русо-седая, с распущенными чуть вьющимися волосами, а не мышиным хвостом, и какая-то беленькая, свежая и молодая. Я с облегчением поставил рюкзак у двери.

— Дети! – улыбнулась мама. – Ничего себе вы пакетов принесли!

В обновки никто переодеваться в поезде не стал, чтобы их не испачкать, приехали мы в том, в чем были. Мама полезла обниматься к Наташке, но та выставила перед собой руки и скользнула в ванну с возгласом:

— Нет, я воняю!

Щелкнула щеколда, плеснула вода, и донесся возглас облегчения.

— Показывайте, что вы там набрали, — с азартом проговорила мама, и я понял, что это не моя мать.

Я совершенно не знаю эту женщину! Чтобы мать полезла к кому-то обниматься… И вела она себя как-то несолидно. Это, конечно, хорошо, но жить с мамой, от которой непонятно чего ожидать…

Во я-взрослый наворотил дел!

— Мы тебе подарок купили! – захлебываясь от восторга, проговорил Борис и полез в пакет.

В мае я ничего бы не сказал, да вообще не заметил бы, что он поступает неправильно, теперь же что-то во мне восстало и воскликнуло:

— Нет! – Борис замер, я уточнил: — Наташа выбирала, ей, наверное, хочется самой подарить.

Раньше я добавил бы: «А ты на рынке только ныл и просился домой, так что права не имеешь» — но сейчас понял, что это неправильно: Борис обидится. Когда есть возможность не обижать людей, нужно ею пользоваться. Если так разобраться, раз я дал деньги на подарок, это мой подарок! И дарить его могу только я один, чтобы благодарность досталась мне! Наташка только помогала, вот и пусть плещется.

Но почему-то от таких мыслей стало стыдно. Разве стоит оно того? Я стал заботиться о Натке и Борисе, и они быстро меня полюбили. Оказывается, чтобы любили, не надо быть особенным и самым крутым, а просто нужно немного думать о других.

Как так? Мои мысли стали взрослыми? Раньше мне такое в голову не пришло бы.

— А, ну да. – Брат замер с сарафаном, упакованным в целлофан.

У мамы заблестели глаза, как у девочки, которой подарили куклу.

— Но я же не просила… — прошептала она дрогнувшим голосом.

Я произнес то, что никогда не сказал бы раньше:

— Мы так решили.

В ванной плескалась Наташка, сопровождая процесс омовения возгласами. «Как при оргазме», — подумал я и покраснел от собственных мыслей.

— Борис, показывай обновки, — улыбнулась мама. – Или вы голодные? Чаю?

— Смотри, какие! – выпалил брат и достал тряпичные кеды, не советские, а крутые черно-желтые, с двумя красными полосками возле шнуровки.

Затем он вынул из целлофана брюки, приложил к себе. И рубашку. Не белую лоховскую, а в клеточку, модную.

— Ничего себе! Вы деда разорили? – удивилась мама.

— Нет, сами наторговали, — мотнул головой Борис, — там все дешевое!

Наконец из ванной вышла Наташка, подбежала вприпрыжку, глянула на меня.

— Дари, — дал добро я.

И она протянула маме подарок. Та взяла его и стала аккуратно вскрывать, чтобы не повредить целлофан, которые еще пригодится. Достала летний сарафан – чуть приталенный, белый с зелеными узорами, похожими на побеги папоротника.

— Господи, какая красота! – Она крутнулась на месте, как маленькая девочка. – Детки мои, такие взрослые! Спасибо!

Всхлипнув, она сгребла нас в кучу и зашмыгала носом. Я и сам хотел зашмыгать, так жалко ее стало! И главное непонятно почему.

Пока обновками хвасталась Наташка, я закрылся в ванной, скинул вещи и принялся зачерпывать воду из ведра ковшом и поливаться. О-о-о, вот оно, наслаждение! От удовольствия я ненадолго забыл обо всех заботах. Вымылся, вытираясь, глянул в висевшее на стене почерневшее зеркало…

Когда в последний раз смотрел на себя своими глазами, видел щекастого парня с намечающимся брюшком и плотными ляжками, теперь же… Я больше не был толстым! Пузо сошло, щеки ввалились, и я стал похож на покойного деда Николая, только темноволосого и кареглазого. Пусть теперь кто-нибудь попробует назвать меня жирным!

Я напряг бицепс. Н-да, качаться и качаться. Жир сходит быстрее, чем нарастает мясо.

Повел я себя, как девчонка: залип, рассматривая нового себя, а когда вышел, мама и Наташка переоделись и ломанулись в ванную к ростовому зеркалу.

— Я тоже помыться хочу! – возмущенно крикнул Борис, но уступать ему место не спешили.

Пока не начались вопросы, я достал шорты, футболку которые купил для Яна, повертел в руках очки, и меня спалил Борька.

— А это что?

Вопрос застал врасплох. Ничего говорить про Яна я им не собирался, потому что непонятно, как они отреагируют, потому просто буркнул:

— Это… Взятка!

Брат не стал расспрашивать, сменил маму и Наташку в ванной, а я сунул подарок Яна под подушку. Вот зачем я его в наш ДОТ притащил? Куда его теперь?

Это для взрослого меня Ян – бедный мальчик, а для меня – непонятный пацан, который лишь на три года младше. Причем я так и не понял, нормальный ли он, вдруг какой псих. Но раз я-взрослый за него подписался, надо доводить дело до конца. Правда до какого?

Когда все освежились, мы разделили «сникерсы» и жвачки. Часть отложили друзьям, каждому из нас досталось по два батончика. Я отгрыз кусок своего. Вкус казался мне обычным, хотя я нынешний «сникерс» и не ел, если не считать тот раз, когда мы его порезали, как торт. Тогда было не распробовать.

Потом мама выставила на стол тарелки с блинчиками и «хворостом», чай с чабрецом и подперла голову рукой, наблюдая, как мы едим. Столько любви в ее взгляде было, столько нежности. А на меня она смотрела с уважением, как раньше – на отца.

При мысли о нем кусок встал поперек горла. На меня обрушилась буря эмоций: страх, злость, благодарность… В детстве нам вбили в головы, что родители – святое, я и мысли не мог допустить о том, чтобы изгнать отца к любовнице, да и не знал про любовницу, мне было пофиг, лишь бы на меня поменьше орали.

А оказывается, без него так хорошо! Мама вон какая красивая стала! Наташка не ходит сычом, брат улыбается. Вообще здорово ходить по квартире свободно и не готовиться к тому, что в любую минуту может прилететь непонятно за что.

Просто за то, что отец маму не любил, да и нас не особо жаловал, зато мы путались под ногами и мешали – как тут сдержаться? У Лики Лялиной отдельная комната, он ее и не щемит.

Перекусив, мы расползлись по кроватям, а мама пошла на дачу.

Как же хорошо вот так просто взять и уснуть! Кофе и валютчик подождут до завтра, друзья – до вечера.

Вспомнилось, что я обещал Яну заскочить к нему утром, сразу, как приеду. Ничего, и он до вечера подождет, не хотелось нервничать, и так меня перетрясло.

Но стоило закрыть глаза, и возникал Ян. Он сидел возле ДОТа и ждал. Как чудище из «Аленького цветочка». Как Белый Бим. Вот и сейчас он ждет и думает, что его бросили.

Я перевернулся на другой бок, и во мне намертво сцепились долг и лень. Уже и Борька засопел на своей кровати, а у меня все не получалось уснуть, и я понял, что, пока не схожу к этому Яну, так и буду ворочаться и себя есть.

Перед выходом я захватил пару блинчиков с рисом и яйцом, другие все мы смели.

Может, Ян уже свалил? Пусть будет так, чтобы он ушел! Камень с плеч скатится.

Поднимаясь к ДОТу, я сбавил шаг, прислушался к стрекоту цикад, к далекому рокоту мотора и позвал:

— Ян! Эй, ты там?

Он не отозвался. Ну слава богу, нет его! Я приходил, обещание выполнил, совесть моя чиста…

— Привет! – донеслось откуда-то из кустов, и вскоре показался сам Ян.

Белобрысый, лохматый, с длинной челкой, закрывающей пол-лица. Но главное, он мне так обрадовался, что ему с трудом удавалось сдерживать улыбку. И снова стало стыдно за свои мысли. Я уселся прямо на подсохший чабрец, покрывающий склон пышным ковром. Ян сел рядом.

— Жрать хочешь? – Я протянул ему блинчики.

— Вау, спасибо!

Он сразу принялся есть. Видно, что голодный, но не запихивается, ест с достоинством.

— Как ты тут? – спросил я, просто чтобы не молчать. – Никто не гоняет?

Он мотнул головой и ответил, прожевав:

— Не, ваще не трогают. И море недалеко, и речка. Есть где постираться.

— Я тут тебе, вот, одежду привез. Примерь, подойдет ли.

Лицо у него было, как у мамы, когда она получала платье: он не верил своим глазам, потому переспросил:

— Мне?

— Ну, мне оно как бы мало.

Ян помолчал, косясь с подозрением.

— А за что? Оно же новое!

— Просто так. Мультик видел? Ну, где просто так и щенок с ромашками?

— Ага. Спасибо.

Ян провел рукой по целлофану, аккуратно раскрыл пакет, отложив его в сторону, развернул коричневую футболку с мультяшным футболистом, стянул свою подранную, надел новую и просиял:

— О! Ваще!

— Ага, — кивнул я.

Негодование и злость прошли, их место заняло теплое чувство, как… Раньше я такого не испытывал, а память себя-старшего того не передавала. Было чувство, будто я – Дед Мороз, который стоит на площади и раздает детям жвачки. И все радуются, благодарят.

— Там еще шорты есть.

Шорты тоже подошли. Старший я специально выбирал немаркую одежду, чтобы не было видно, когда она испачкается, учитывая образ жизни Яна. Вспомнив еще кое-что и придавив жабу, я снял очки, которые самому нравились, и тоже отдал, сказав:

— Ты стесняешься шрама, а так видно не будет. Крутые, как у Сталлоне. Ну-ка?

Очки были велики, но на то и расчет: они почти полностью скрыли ожог. Поджав губы, Ян помолчал немного и сказал, глядя в землю:

— Я знаю, что так не бывает. Если тебе нужно что-то сделать, то я готов.

У бабушки помощник уже есть. Копать на даче нужно будет нескоро… Дача! Там есть сарай. Не сарай, скорее – будка на деревянных ножках, но под крышей, дождь туда не затекает, и до октября можно жить. Там хоть вода есть и картошка в огороде.

Но прежде с мамой надо поговорить, без нее Яна приглашать нельзя. А вот делать заготовки товара для деда он вполне в силах. Например, может обдирать алычу, собирать абрикосы. Позже – таскать виноград с поля. Рабочие руки мне понадобятся. Да и сам он вполне может продавать на рынке подбитые ананаски, если, конечно, их сезон не прошел.

— Мне домой надо, — сказал я, — а то не спал нифига.

— Спасибо, — улыбнулся Ян, но погрустнел и добавил шепотом: — Ты еще придешь?

— Приду. Как же я теперь тебя брошу?

— Подожди-ка!

Он рванул в ДОТ, принес книги.

— Вот, все прочитал. Есть еще че?

— Ничего себе ты быстрый! Есть конечно. Но, наверное, уже завтра принесу.

Я засунул книги в рюкзак и побрел домой. У меня даже кота никогда не было, за которого я бы отвечал. Теперь, выходит, надо отвечать за всех, но как?

Спустившись с горы, я посмотрел на наш дом. Раньше жил себе и думал, что нормально все у нас, у других еще хуже, а теперь в голове лежали воспоминания, в каких хоромах жил я-взрослый, и наша квартира казалась сараем. Даже богатая квартира Ильи – сарай…

Причем те хоромы я считал обычной квартирой…

Илья! Я ему даже не позвонил, что приехал, и деду не сообщил, а он, наверное, переживает!

Потоптавшись на месте, я понял, что уснуть все равно не смогу. То, что случилось, давило неподъемным грузом. Если ни с кем не поделюсь, он меня сомнет. Только одному человеку можно доверять полностью, и я-старший это подтвердил. Илья! Еще будучи взрослым, я ему рассказал, что со мной случилось. Поверил ли он – другой вопрос. Но теперь я просто обязан ему доложить, что вернулся тот я, которого он знал.

Ноги сами понесли меня к Илье. Я поздоровался во дворе с бабками, изгонявшими Паруйра, взбежал на последний этаж и принялся звонить, но никто не вышел.

Илья и остальные могут быть в подвале, но идти туда я не готов. Ощущение было, как если в ров с крокодилами прыгнуть. Потому я решил идти на море один.

У меня появились взрослые мысли, которые всплывают в самый неожиданный момент. И с каждым часом они кажутся все более правильными, все более… своими. Скоро они…

Интегрируют в сознание.

Точно. Интегрируют. И я стану… Кем? Уже не собой, каким был в мае, но и не тем Павлом, что жил во мне. Он считал, что люди не меняются, просто шлифуют грани своего характера.

Застонав, я сжал голову руками. Только бы не сойти с ума!

За дверью соседней квартиры завозились, и я понял, что еще стою на месте и веду себя, как ненормальный. Потому взял себя в руки и начал спускаться по лестнице в безжалостный июльский зной. Неторопливо. Ступенька за ступенькой.

Как там? Бей, беги, притворись мертвым — знания меня-взрослого. А ведь я только и делаю, что бегу, или мой дурацкий организм, как сейчас, пытается притвориться мертвым; я, как зомби, ничего не чувствую, ни жары, ни жажды. Одно желание – забиться куда-нибудь в нору и замереть.

В подъезде я чуть ли не столкнулся с Ильей. Он отскочил от меня и воскликнул:

— О, ты уже тут. А чего не… — Илья прищурился, вглядываясь в мое лицо. – Что с тобой?

— А что?

— Ты зеленый, глаза ввалились…

— Устал с поезда, — зачем-то солгал я. – Духота, жара. Думал, сдохну.

— Я ща в туалет сгоняю – и к нашим. Ты как?

Представив, как захожу в подвал, все ликуют и просят провести тренировку, а как, когда я ни разу этого не делал? Захотелось воскликнуть: «Нет! Только не это!» — но я смолчал. Это мелочи по сравнению с тем, что мне предстоит. Но именно сегодня я не готов. Ну просто ни капельки не готов.

— У меня проблемы, — хрипнул я и потер горло.

Вот теперь и Илья позеленел, шагнул ко мне, словно пытался на моем лице прочесть ответ на свой незаданный вопрос.

— Идем к тебе. Не здесь, — шепнул я и начал подниматься на последний этаж.

Был… точнее будет такой фильм, «Бойцовский клуб». Вот если бы Илья его смотрел, сказал бы, что он про меня.

Глава 3. Быть, а не казаться

Илья закрыл за мной дверь, пробежался по квартире – надо же убедиться, что родителей точно нет.

— Идем сюда, — позвал он в зал, где мы смотрели видик всей толпой в новой жизни, а в старой – только мы вдвоем.

И как теперь отделить одно от другого, быль от той были, что осталась в моей-его памяти, но никогда не случится. Хорошо хоть только два месяца прошло, которые в памяти двоятся.

Я уселся на диван, Илья остался стоять. Воцарилось молчание, я не знал, с чего начать, он не торопил. Наконец друг не выдержал:

— Что стряслось такое страшное?

— Я… он… Помнишь, я тебе говорил, что быстро повзрослел, что как будто промотал жизнь на много лет вперед и принес опыт себя взрослого?

— Ну-у…

— Ты решил, что это раздвоение личности. – Я помассировал виски. – Так вот, он исчез.

— Кто он? – не понял Илья.

— Взрослый я! То есть память осталась, а личность его как будто растворилась, и я стал, таким, как раньше, да не совсем.

Друг смотрел неотрывно, и на его лице проступал ужас.

— Ты думаешь, что это крыша поехала? – криво усмехнулся я. – Сам так думаю.

— Так… — Илья сел рядом, задумался и продолжил спустя минуту: – Про психов я читал. Много читал после того твоего рассказа. Они бредят, и логики в их россказнях нет. У тебя как-то все слишком логично. Но к врачу я бы сходил.

— Я помню будущее, — сорвалось с губ. – Не по дням, а в общем. Ну и я не считаю себя сумасшедшим. Сомнения, конечно, есть… Но, если сдамся в дурку, это ведь навсегда клеймо! Да и можно скоро проверить, псих я, или все было взаправду.

— Как? – вскинул брови он.

— Скоро денежная реформа. Я этого знать не могу, нет информации в открытых источниках… Да ты послушай, блин, как я говорю! Я ж раньше и слов таких не знал. В общем, давай так. Если реформа будет, значит, я не псих. Если нет – пойду сдаваться.

— Ну-у… — протянул он. – А помочь тебе я чем могу?

— Ты выслушал, это уже дофига. Раз. Два – я не знаю, как вести тренировку. То есть теоретически знаю, как и то, какие упражнения выполнять, но как у меня получится… В общем, ссу. Он делал то, что я сам никогда бы… И Димоны, Гайка… Я ж их терпеть не могу! А теперь мы типа друзья.

Слова лились и лились, я бормотал, делал перерывы, снова бормотал, и ноша казалась неподъемной, снова хотелось забиться в нору и притвориться мертвым.

Я замолчал, Илья тоже. Он заговорил первым:

— В чем-то ты прав. У тебя знания и умения взрослого, которым в голове просто неоткуда взяться!

— То есть ты не считаешь меня психом?

— Нет. Это что-то странное. Павел, которого я знал, никогда не занимался боксом и борьбой. Он не мог бы остановить грабителей и до икоты напугать Русю с Зямой. И уж тем более он не поперся бы с обрезом освобождать девочек, потому что не умел стрелять.

Стиснув зубы, я признал то, в чем не признавался себе раньше:

— Какой же я трус! Теперь мне стыдно, что я такой.

— Но ты же стал… тем человеком. Это ведь ты, а не кто-то в тебя вселился.

Руки сами сжали голову. Мне совершенно не на кого опереться! Хотелось биться башкой о стену и орать, но я лишь прошипел:

— Соберись, тряпка! Не просри возможности!

— Ты чего? – заволновался Илья.

— Да размазало… растарантинило. Слово-то какое, а? Это я себе. – Я вскинул голову. – Надо взять себя в руки и стать таким, как он. Но у него на это было тридцать лет, а у меня…

Илья сказал неожиданно умную вещь:

— Зато у тебя есть алгоритмы, что делать и как, а он шишки набивал. У него тридцать лет ушло, а у тебя может уйти пара лет или даже меньше, ведь ты знаешь, что бесполезно, а что — можно использовать.

Впрочем, мой друг всегда был умным и собранным, я тянулся за ним, чтобы стать таким же, но не получалось, потому что я – другой.

— И я должен провести эту гребанную тренировку!

— Какую-какую? – усмехнулся Илья.

— Да ту же, что и всегда, но я не уверен…

Он мотнул головой.

-– Я про странное слово. Вообще, много их стало у тебя.

Пришлось повторить ругательство, мы поулыбались, и Илья предложил:

— Ты же ведь помнишь, что делал, когда был взрослым?

Я кивнул.

— Помню. Все тренировки помню, и что планировал добавить, когда прокачаемся, но не знаю, как у меня получится… Точнее получится ли так же, и вообще.

— Я понял. Давай сделаем так. Нашим скажу, что родители приехали, отправлю их на море. И, пока база свободна, ты порепетируешь тренировку, проверишь себя, поймешь, на что способен, на что – нет.

И как мне самому в голову не пришло такое простое решение? Черт. Так можно окончательно в себе разочароваться. Тормоз! Дятел!

Тукан.

— Шикарно, считаю, — оценил его предложение я. — А родители твои где?

— В гости поехали в город. До вечера их не будет. Все, поскакал разгонять наших.

За спиной друга с хлопком закрылась дверь, а я рухнул на диван. На меня прыгнул Маклуша, кот Илюхи, потерся о мою щеку. Как я мог быть таким тупым? Теперь ясно, чего меня в классе не любили.

Но ладно бы просто тренировать ровесников, я же во взрослые дела полез! Отца подставил. С валютчиком связался. Через мои руки проходили такие суммы, что голова кругом! Да если узнают бандиты, нас же всех прибьют!

Страх сковал тело и зашептал, что мне это все не под силу, нужно отказаться и заниматься тем, что более-менее безопасно. В какой-то миг захотелось ему поддаться, расслабиться, и пусть несет течение…

Нет! Хватит. Усилием воли я заставил себя сесть. Я же хотел быть крутым? Хотел, чтобы меня уважали? Теперь я знаю, что для этого нужно: напрягаться, а не прятать голову в песок. Да, напрягаться неприятно, порой страшно, но иначе никак.

Слушали же того меня? Слушали и слушались. Если существуют души, то у нас с, назову его Павлом Романовичем, она одна, а значит, и меня будут слушать. И я не сдуюсь, не сверну с намеченного пути, зря, что ли, столько работы было проделано?

Интересно, что стало с тем взрослым сознанием? Он-то ведь был отдельной личностью, пусть и связанной со мной. Его навсегда стерли из реальности, чтобы не влиял? От этой мысли в горле заскребло. Хотелось, чтобы он продолжал жить! Ощущение было, словно у меня отняли близкого. Нет – я похоронил близкого. И в память о нем я завершу начатое! Вот сдохну, в лепешку разобьюсь, но ни на шаг не отступлю!

А что, если его память точно так же растворится? И я снова стану глупым, самовлюбленным и трусливым? От мысли меня словно окатило ледяной водой, я шагнул к столу, чтобы найти ручку, бумагу и побыстрее все записать, но ничего не нашел, а без спроса лезть в ящики чужого стола постеснялся.

В конце концов, есть то письмо со списком событий. Хотелось бы, конечно, расписать все подробнее, но больше – излить на бумагу то, что никак нельзя проверить и ощутить.

Илья все не возвращался. Мурлыканье Маклауда успокаивало, я взял кота на руки и подошел к окну в кухне, откуда просматривался двор. На детской площадке молодой отец катал малыша, там же в тени огромного инжира на скамейке сидели старушки: круглая, что гнала Паруйра, и бывшая директриса, как же ее… Мария Витальевна.

Распахнулась дверь соседнего подъезда, и высыпали наши: два Димона, Рамиль, Гаечка, Алиса. Наташка с Борисом отсыпались дома. По-хорошему, и мне надо бы вздремнуть, но не получалось. Пока не проверю свои силы, не засну.

Вспомнилась статья в газете, где опубликовали интервью с матерью Алисы. Микова-старшая поступила не лучше работорговцев и продала свою дочь, пусть и таким образом. Не подумала, каково девочке будет учиться в школе.

Я проводил взглядом компанию моих новоявленных друзей. Когда все поравнялись с детской площадкой, которая была чуть на возвышенности, навстречу нашим бросилась светловолосая женщина – все прыснули в стороны, как воробьи от ястреба.

Женщина вцепилась в Алису, и я наконец узнал ее мать. Девочка принялась вырываться из тисков объятий, бить Микову-старшую по голове. Старушки вытянули шеи, директриса вскочила, будто сурикат на дозоре. Поднялся гвалт. Алиса вырвалась, и они вместе с Гаечкой рванули прочь.

Что, интересно, Миковой понадобилось? По идее радоваться должна, что нелюбимая дочь не ночует дома и не мешает. Или ею движет что-то другое? Интересно, Илья это видел? Судя по тому, что он еще не здесь, видел. Ага, вон он подошел к Димонам, они повернули головы к Миковой, та всплеснула руками, что-то им объясняя.

Совсем недавно я довольно грубо поставил на место эту женщину. А что, если выйти и разобраться? От мысли о том, что придется грубить незнакомой женщине, я разом взмок.

Пререкались они не дольше минуты. Микова, ссутулившись, побрела прочь, друзья – к трассе, Илья вошел в свой подъезд и вскоре был здесь.

Маклауд спрыгнул с моих рук и побежал к нему, я оперся о подоконник, где стоял горшок с алоэ.

— Что там? – спросил я.

Разуваясь, Илья заглянул в кухню, понял, что я видел все в окно.

— Микова приперлась, хотела Алису домой забрать. Та ни в какую. Мать давай прощения просить, оправдываться. Черт те что.

До меня дошло: это внушение! Я-взрослый говорил ей, чтобы она любила дочь больше мужиков.

— А что-то конкретное она сказала? Можешь слово в слово передать?

— Просила ее вернуться, обещала, что ноги любовника в доме не будет.

— Хммм…

— Что? – вытянул шею Илья.

Нет, про внушение ничего говорить не буду, это совсем сказки. Да и не факт, что я тоже так могу. Скорее всего – не могу.

— Странно…

Илья кивнул.

— Вот и я о том же. Как будто эти к ней пришли… Ну, которые следят, чтобы в семье детей не обижали.

— Органы опеки, — воспользовался я своими-чужими знаниями. – Пришли, нагнули. Пригрозили лишением родительских прав.

— Да, так логично и не странно.

Я решил поделиться еще кое-чем:

— Перед отъездом на рынке пацана чуть не прибили. Я его отбил и припер сюда, в ДОТе поселил. Хрен знает, что с ним теперь делать… Впрочем, разберусь. Придумаю что-нибудь. Пацан реально хороший.

— Познакомишь? – Илья как-то даже обрадовался, интересно, почему?

Задумавшись, я обратился к опыту себя-взрослого и понял: Илья страдал от того, что я стал отдаляться, а теперь, как в старые добрые времена, прибежал в первую очередь к нему, и он снова обрел друга. И пацан воспринимается не как бедный сиротка, а как будущий боевой товарищ.

— Он мелкий, ему одиннадцать лет. Но смышленый. И у него ожог на пол-лица, как у Крюгера. За это его гоняют. Но под очками и челкой не видно и не страшно.

— В общем, зови малого в клан. Пока в подвале поживет.

— Так там туалета нет.

— В поле будет ходить. Главное – крыша над головой есть, а мы поддержим его. Так что, репетировать пойдешь?

— Ща только деда наберу, — вспомнил я. – Как все это уместить в голове?

Дед не ответил. Выходные закончились, он получил партию товара и стоит возле метро Перово. А двадцать третьего он садится на поезд и едет к нам, потому что, пока неразбериха с деньгами, лучше просто залечь на дно…

Или это все бред, ложные воспоминания? То есть я сам себе все придумал, никакой реформы не будет, как и ядерной войны. Впрочем, скоро проверю. А деньги все равно лучше перевести в доллары и расчет производить в них. У меня только кофе на пятьсот баксов, ё-мое!

Думая об этом, я набрал бабушку, и она ответила:

— Привет, Паша. Спасибо за халат, отлично подошел! Алексей отремонтировал машину и даже завел! Представляешь?

— Здорово, — проговорил я, пытаясь схватить разлетевшиеся мысли: о том, что надо за руль, купить права, расплатиться с Канальей, но единственное, что пришло на ум, это слова про халат: — Наташка выбирала.

— Ты ж приедешь завтра?

— Э-э-э…

Проверить машину, собрать остатки абрикосов, отвезти за вокзал…

— Впрочем, отдыхай. Ты не особо и нужен. Абрикосов осталось на день-два, ананасные так отошли.

— От Наташи и Бори привет. Постараюсь завтра быть.

Я повесил трубку. Я ж ее совсем не знаю! Только помню, и то не я помню, а тот, что жил во мне, Павел Романович.

Глядя на меня, Илья сказал:

— А я бы так хотел. Раз – и ты много чего знаешь. Ты один во всем мире! Во тебе подфартило! Ты хоть понимаешь, какой ты крутой?

Похоже, он окончательно мне поверил.

Мы спустились по лестнице, молча вышли из подъезда и направились в тот, где находился подвал.

— Армян больше не приезжал? – спросил я просто так, точнее, задал риторический вопрос.

— Не.

Илья отпер дверь.

В прошлой моей жизни не было этого подвала. Для меня слово «подвал» ассоциировалось с дном жизни, где собираются такие, как Руся, бухают, нюхают клей, ширяются. А тут у нас прям хорошо! Атмосфера домашняя, вместо матов – матрасы…

Вообще можно в школе у физрука парочку таких купить, он их спишет, типа порвались. Там их целая куча, а нам и плохонькие сойдут. А вот груша, которую принес Рамиль, на ней мы отрабатывали удары. Ну, тело, что ты умеешь?

Я встал в боксерскую стойку и спросил:

— Так?

Илья обошел меня, придирчиво осмотрел, кивнул и протянул перчатки. Я надевал их в первый раз, но руки сами знали, что делать. Как это называется? Мышечная память, вот. Теперь вспомнить бы, как правильно бить. Я попрыгал, поприседал, помахал руками перед собой, будто танцуя танец, пробуждающий мышечную память. Ударил.

Шмяк!

— Не годится, — покачал головой Илья, — как баба.

Я закрыл глаза, попытался отключить мозг и обратился к памяти себя взрослого. Не разлепляя век, нанес серию ударов. Вот теперь, похоже, правильно: не шмяк, а бум, бум, бум! Увлекшись, я чуть крутнулся и ударил грушу ногой.

Это называется лоукик.

— Е-е-е! – подбодрил меня Илья. – Хорошо пошло!

Еще ногой. Кулаками. Лоу! Прямой, прямой, боковой! Апперкот! Прямой! Прямой! Лоу!

Открыв глаза, я продолжил в исступлении колотить грушу, испытывая доселе неведомый кайф – как отзывается послушное тело, как проходят крутые комбинации! У меня! Который ненавидел физру! Я крутой! Я могу виртуозно бить! На! На! И еще вот!

Дыхание сбилось, пот застилал глаза, а я не мог остановиться. Отлупив грушу, упал, отжался, кувыркнулся через левое плечо, вскочил, серией ударов нокаутировал невидимого противника, пусть это будет Костаки, и поставил ногу на его воображаемую тушу.

Но этого мне показалось мало, и я, как в реслинге, разбежался и приземлился на тушу двумя ногами.

— Неплохо, — оценил Илья. – Выходит, можешь?

Адреналин так и пер, так и клокотал в крови, я пронесся по подвалу, молотя себя в грудь и вопя:

— Я все могу, е-е-е! Я всемогу-у-ущий!

Набегавшись, я завалился на матрасы, раскинув руки и радостно глядя на друга.

— Говорю ж, подфартило тебе.

— Да! – Я наконец улыбнулся от уха до уха.

Адреналин поутих, я закрыл глаза, слушая пульсирующее в ушах сердце. Еще в мае я такого не испытывал – чтобы перло просто от какой-то глупости. Опыт меня-взрослого словно сорвал заглушку в моем мозгу, и я понял, что не надо оглядываться и ждать подвоха, и бояться никого не надо, потому что все такие же, как и я, в том числе взрослые.

И вообще, надо дышать полной грудью, пока не шарахнуло. В памяти всплыли цифры на таймере: 13.01.2026. Я подарил миру полгода спокойной жизни.

— Все хотел спросить, — проговорил Илья, — а что там, в будущем?

— Там хорошо. Семь лет будет трудно, а потом почти у всех будут машины, и квартиры, и что хочешь. Гопники переведутся, бандитов перестреляют, по улицам можно будет спокойно ходить, а не вот это вот: «Ты с какого района». Поступить в универ можно будет бесплатно, если есть мозги. Но нам тогда будет по тридцать лет.

— Круто! – Илья сел рядом, скрестив ноги по-турецки.

— И вообще то, что сейчас – это ненормально, — продолжил я. — Ну, что на одежду надо копить, и не все могут купить колбасу. Но три года будет еще хуже. Перестанут платить зарплату, появится много наркоманов, которые колются в вену… Я боюсь это все забыть. Помнишь, я давал тебе письмо? Вот там написано, что и когда будет. Но нужно повспоминать и описать подробнее.

— А я? Что там со мной? – спросил он.

— Все хорошо. Женишься. Будешь военным, как и я… Хотя теперь, наверное, не будешь. Зачем? Это ж моя ошибка, из-за которой нас убило.

— То есть ты изменил наше будущее?

— Надеюсь. Войны бы не хотелось, но это сильно глобальная цель. А еще в Москве в октябре будут стрелять по Белому дому. Вот если бы на это повлиять, все бы изменилось. Правда не факт, что к лучшему.

— А что там будет? – заинтересовался Илья.

Пришлось подниматься, сосредоточиваться, копаться в памяти. Забавно, что еще не случившееся воспринималось как что-то, произошедшее очень и очень давно.

— Ну смотри. Вот есть Ельцин. А есть Верховный Совет и депутаты. Они повздорили, и Дюрекс стал рван: Ельцин незаконно разогнал Совет. А Совет разогнал Ельцина. Ну и сошлись одни против других. Дебилы вышли на площадь и давай голой жопой на танки прыгать, останавливать их. Короче, полегло там больше ста человек.

— А кто победит?

— Рван Дюрекс, то есть Ельцин. Но мы в это лезть не будем. Потому что там почти вся Москва за Ельцина топила. Народ за типа демократию. Многим потом стыдно было. Но – потом, спустя много лет.

— А что такое Рван Дюрекс? – спросил Илья.

Я сказал одним словом, и друг покатился со смеху. Отсмеявшись, спросил:

— Так ты тренировку проведешь?

Меня снова сковало от неуверенности. Там будут Димоны, которые надо мной прикалывались, и Рамилька… Черт! И как Илье объяснить, что они мне неприятны! Глаза бы не глядели.

Он подумает, что я слился… Но ведь так и есть! Я сливаюсь, и все усилия меня-взрослого пойдут прахом.

— Проведу. Но вечером. Захвачу жвачек – привез всем.

— И пацана того приводи, — предложил Илья. – Клан должен развиваться.

— А если он вам не понравится? – засомневался я.

— Хм... Давай его сперва ко мне. Часа в четыре сможешь?

— Смогу… Тогда я пойду. В четыре встречаемся здесь. Фу-у-у, ну и пекло!

— Договорились. Жду тебя вечером. Точнее — вас.

Глава 4. Новенький

Из подвала я вышел радостный, бодрый и уверенный в своих силах, но, чем дальше уходил, тем меньше оставалось уверенности. Будто там стены подпитывали, а тут я снова один тащу неподъемный груз. Разозлившись на себя самого, я пнул попавшийся под ноги камень.

Ссыкло! Тебе в руки, считай, волшебная палочка попала, а ты трясешься.

Страшно? А ты возьми и сделай.

Не хочется напрягаться? Так все равно возьми и сделай! И увидишь, какой это кайф – мочь и уметь.

Сперва – домой немного вздремнуть, потом – к Яну. Забрать его и привести в подвал. Спрашивается, нафига, когда он совсем мелкий, даже младше Борьки? Что с ним делать? А что делать, когда школа начнется, его ж туда могут и не взять. Если все-таки возьмут, учиться он будет в классе с Борькой, хотя на год его младше. Да на какой год – на полтора. Борис декабрьский и в школу пошел в без четырех месяцев восемь, Ян – в шесть, потому что умный, а кога у него день рождения, я не знаю.

Но не пойти в школу ему нельзя.

Опыт Павла Романовича подсказал, что кто-то из взрослых должен оформить опекунство. Но кто? Маме нас троих хватает, а других взрослых я и не знаю. Каретниковы? Так это им незачем, их собственный сын уже взрослый, и они вон как весело живут: гости, походы, курорты.

Когда я вернулся домой, Борька уже проснулся и на кухне наворачивал мамины блины, а Наташка еще спала. Часы показывали ровно двенадцать. Желудок зарычал, извещая о том, что он пуст, потому я тоже цапнул блин, налил себе компот из банки в холодильнике. Холодненький, из алычи, смородины и абрикос, ка-айф!

— Ты где был? – спросил Борис с набитым ртом.

— Где надо, — огрызнулся я, но сам себя остановил и сказал: — Сегодня к нам на тренировку придет новенький. Он… у него ожог на пол-лица, и ему одиннадцать лет.

Борька аж взвыл:

— Ну нафига нам мелочь?

Начинается. Что ж, придется объяснять и убеждать:

— Для нас с Ильей мелочь – ты, но мы ж тебя взяли. А это сирота, ему жить негде и есть нечего. И никто его ничему не учит. Если мы его не примем, его на улице убьют. Будь человеком.

Наш разговор подслушала Наташка и встала на сторону Борьки.

— Опять ты тащишь в компанию всякий мусор. То Каюка в дом приволок, теперь вообще непонятно кого.

Я не нашелся, что ответить. Точнее, старый я впал в ступор и разозлился, что она мешает моим планам, а новый попытался найти доводы:

— Если бы не Юрка, бабушке пришлось бы очень тяжело. Кстати, ты заметила, что он становится человеком? А то помер бы под забором, как Вичка.

— Ну знаешь… Сколько тех бездомных помирает, что их, в дом тащить? Это может быть опасно.

Она, конечно, права, но Ян – теперь моя, моя…

Зона ответственности.

— А если ты узнаешь, что конкретно этот человек из-за тебя умер, каково тебе будет? – припечатал я, довольный собой: во какой мощный аргумент нашел!

Сестра фыркнула, но ничего не сказала. Спасибо, в позу не встала «или он, или я». Ненадолго воцарилось молчание, я похрустел «хворостом», сев напротив брата за стол, еще похрустел. И еще. Рука сама к тарелке потянулась, и я поймал себя на том, что сожрал уже половину.

Заедаю стресс.

Вот поэтому я и жирный. Был жирным. Ел всякое неполезное килотоннами и опять начал. Стоп! Я убрал руку. Ненасытные рот и желудок будто бы восстали против мозга и хотели еще немного вкусненького, ну чуточку…

Лимбическая система компенсирует недостаток радости.

Чуждые слишком умные для меня мысли заставили остановиться. «Павел, хватит! Выпей еще компота и иди спать, — велел я себе. — Жирным быть плохо и тяжело. Без вкусного вполне можно обойтись, ты ведь сытый!»

Господи, сколько ограничений! Надо все время себя заставлять! Опыт Павла Романовича говорил, что, если хочешь увидеть результат – двигайся, трудись. Иначе получится не жизнь, а прожигание времени. Ошибся и упал – нестрашно. Зализывай раны – и в путь. Даже руку нестрашно сломать или голову разбить, страшнее всю жизнь плавать, как говно в проруби.

Усилием воли я встал из-за стола, в спальне завел будильник на два дня и брякнулся на кровать, накрыв голову подушкой. Борис сел рисовать, Наташка зазвенела посудой в кухне.

Темнота завертелось водоворотом и увлекла меня. Больше всего на свете я хотел попасть в тот белый куб, где смещается дата начала ядерных ударов, но, конечно, мне приснилось другое: привычный бытовой кошмар. За мной гонялись санитары из дурдома. Где бы ни спрятался, они всюду меня находили, а их отстреливал Ян из отцовского дробовика.

Проснулся я по будильнику липкий и потный. Хотелось пить, язык превратился в наждачку. Из распахнутого окна тянуло не прохладой, а горячей сыростью, такой плотной, что, казалось, и далекий собачий лай, и звон цикад тянутся, как жгуты.

Может, мне не было бы так жарко, если бы я не знал, что такое кондиционеры. Вот бы сюда такую волшебную штуку!

Итак, мне предстоит первое испытание: тренировка, когда надо познакомить Яна с типа друзьями. Только представил – и тоска взяла, как утром понедельника, когда надо в школу, и ясно, что это мучение продлится шесть дней. Не друзья они мне, не о чем с ними дружить, они примитивные, а Гайка – злобная, как и Алиска.

Что в них нашел Павел Романович, а?

Я-взрослый не считал, что путь одиночки – путь достойных и избранных. Он убедился в обратном: в любом деле важны люди. Если помогать им, они помогут тебе, потому что самому невозможно уметь все. А еще ему было жаль «детей» — таковыми он считал моих одноклассников и хотел стать их наставником.

Похоже, получилось: Наташка, вон, посуду моет без пинков и затрещин. И необязательно бить и орать, чтобы кто-то тебе помог. Еще он понимал, что и в поселке, и в городе промышляют подростковые банды, и тут либо примкнуть, либо прятаться, как это делал я. А можно сколотить свою банду. То есть клан. И развивать его. Тогда, если интересы пересекутся с гопниками, им легко дать отпор, потому что нас больше и мы сильнее.

Что ж, пойду развивать клан. Но сперва Яна познакомлю с Ильей, а потом представлю остальным, самому так спокойнее, ведь Илье я доверяю, и он поддержит, если что.

— Опять сваливаешь? – спросила Наташка, когда я начал собирать рюкзак, положил туда сборник рассказов, в котором Каюк и Борис прочли единственную повесть, отсчитал жвачек каждому по паре.

– Тренировка-то хоть будет? – уточнила сестра.

— Будет, — кивнул я. – В шесть.

Из детской высунулся Борис.

— На море, да? А нас чего не зовешь? Я бы тоже пошел.

— Не на море. По делам.

Уточнять, что за дела, никто не стал, я их приучил к тому, что решаю взрослые проблемы в одиночку. Нацепив рюкзак, я выполз в июльский зной и первым делом отправился к ДОТу. Поднялся на холм и на разбитой бетонной плите, посеченной осколками, обнаружил постиранное рванье Яна, сохнувшее на солнце.

— Эй, ты тут? Я вернулся.

На мой зов из ДОТа вылез голый по пояс Ян.

— Я тебе книжку принес. И это… жвачки хочешь? Ниндзя-черепашки, с наклейками.

— Мне? – округлил глаза он.

— Все тебе. – Я отдал ему сборник рассказов, две жвачки.

Яна аж затрясло от возбуждения, мир перестал существовать, он уселся прямо на траву, развернул первую жвачку и радостно воскликнул:

— Донателло! А во второй – Сплинтер! Спасибо! Вот это да!

Он разделил жвачку на две части, одну сунул в рот, вторую припрятал в кармане Борькиных штанов, которые я ему принес перед отъездом в Москву.

— Пойдем, познакомлю тебя со своими друзьями, — сказал я.

Этот момент хотелось отсрочить, но правильнее было все решить сейчас. Ян погрустнел, мотнул головой и распределил челку по обожженной части лица.

— Я им не понравлюсь.

— Нормально все будет. Мы собираемся на базе. Ну, в подвале. Там учимся драться, играем, болтаем. Они нормальные, а не бомжи какие.

Он еще раз мотнул головой и попятился, словно это я собирался его ударить. И опять мне одновременно захотелось психануть (я с тобой вожусь, а ты еще и нервы треплешь!) и пожалеть Яна (выходит, последние полгода его так часто били и гоняли, что он совершенно разучился доверять людям). Разум, который теперь можно назвать коллективным, велел позаботиться о мальчишке, ведь, возможно, это из-за него катастрофа отодвинулась на целый месяц.

— Короче, или ты идешь со мной и знакомишься с моими друзьями, или… До свидания. Я ж помочь тебе, дураку, хочу!

Ян потупился, свесив голову. Он ее все время свешивал, чтобы волосы прятали лицо.

— Они будут дразнить меня Крюгером.

— Кто вякнет, тому в рожу дам, — пообещал я. – Идешь?

— Я терпеть не буду! – предупредил Ян. – Буду драться.

— Сказал же, что я за тебя. Ну?

Я развернулся и начал спуск, Ян смотрел мне в спину, но с места не двигался. Уже когда я прошел метров двадцать, он меня окликнул:

— Подожди, вещи соберу!

Я сел на камень в тени фисташки, вытер потный лоб. Ян спустился с пакетом, где лежали вещи, книга и угадывалась зубная щетка и трусы с носками, и в очках. Переоделся он в мои подарки. Вид парнишка имел такой, словно…

Шел на эшафот.

Все пятнадцать минут пути мы топали молча, я на него косился и думал, что сейчас он кажется мне мелким и бесполезным, но, когда вырастем, эта разница сгладится и не будет чувствоваться.

Интересно, о чем он думает? Что я веду его для того, чтобы мои друзья над ним потешались, как в старину – над цирковым уродцем?

— Это здесь, — сказал я, и мы свернули к Илюхиному дому. – Сейчас к другу моему зайдем, я тебя представлю…

Мы подошли к подъезду, и я заметил, что Ян напрягся до дрожи в руках, сжал кулаки. Что бы я ни сказал, он не поверит просто потому, что разучился кому бы то ни было доверять.

Что же с ним стало бы, не отбей я его тогда?

— Ладно, стой здесь, раз боишься…

— Не боюсь, — процедил он, и я со скрежетом распахнул дверь подъезда.

Поднимался он все медленнее и медленнее, я чувствовал себя неловко, что подвергаю его этому испытанию, но иначе как? На лестничном пролете между третьим и четвертым этажом он остановился, и я сказал то, что и самого тревожило, и помогло бы Яну:

— Я понимаю, что тебе страшно. Когда все гонят и насмехаются, нормальное отношение кажется подозрительным. Я б на твоем месте вообще не пошел, зассал.

— Правда? – дрогнувшим голосом спросил Ян.

И я ответил словами взрослого:

— Конечно. Страх – это нормально, он помогает нам выжить. Но иногда совсем некстати включается. Ничего плохого не будет, обещаю. Илья – классный и не злой.

Вроде Яна отпустило, он снял очки, поправил челку и зашагал бодрее. Я позвонил в квартиру, и Илья открыл дверь – пахнуло жареным, вкусным, у Яна аж ноздри затрепетали.

— Привет, — улыбнулся Илья, — проходите.

Ян переступил с ноги на ногу, посмотрел в квартиру с тоской, но шагнуть вперед не решился.

— Я Илья, — друг протянул руку.

Гость представился, пожал ее и наконец вошел. Он был как будто деревянный, остановился напротив зеркала, отвернулся от своего отражения и опустил голову.

И тут случилось то, что я совершенно упустил из виду: из зала вышел Илюхин кот Маклауд и уставился на гостя грустными глазами. Гость уставился на него. Кот подошел и потерся о его ногу.

У меня сердце замерло – сейчас как пнет кота! Но нет, Ян сел на корточки и погладил Маклушу. Фу-ух!

— Хочешь чаю с конфетами? – спросил Илья.

Я не стал рассказывать Илье о том, что Яна чуть не убили за то, что он охотился на котов – мало ли как он отреагирует. Пусть это останется в тайне.

Во мне проснулся взрослый, я захотел сказать: «Ему бы борща или котлет» — но произнес другое:

— А у тебя есть что поплотнее? Сам бы пожрал с удовольствием. – И подмигнул.

Илья кивнул – понял, мол.

— Пельмени можно сварить. Есть котлеты с макаронами. Ян, ты что будешь?

Он жалобно посмотрел на меня, типа, а можно, да? Реши за меня!

— Котлетки, класс! – сделал выбор я и погладил себя по животу, прошел в кухню. – Они готовые?

— Ага, только одна, родители одну оставили мне на обед, но на жаре просто буэ-э!

Ян уселся за стол и окаменел. Пока в сковородке разогревалась еда, мы с Ильей обсудили мамашу Алиски, он поделился хорошими новостями, что Костаки все-таки забрали в СИЗО. Мне бы радоваться, что теперь отцу ничего не угрожает, но опыт взрослого говорил, что у бандита наверняка есть партнеры, которые захотят поквитаться с несговорчивым ментом.

Вот кого видеть не хотелось, так это его. Во-первых, было чувство вины перед ним, во-вторых, я его боялся. Только сейчас понял, как же он нас зашугал, в том числе мать, и как здорово, что он свалил! После случившегося с моих глаз будто сорвали пленку, и все, что казалось нормальным, например, рукоприкладство отца, теперь выглядело диким.

Илья положил свою порцию на тарелку и поставил ее перед Яном. Нам положил немного макарон, чтобы гость не так напрягался.

— Вот, приятного аппетита.

Ян так и сидел, будто лом проглотил, ковырял котлету, зыркая по сторонам и ожидая подвох.

— Ты фильмы какие любишь? – спросил я, пытаясь Яна разговорить. – Мы с Илюхой по «Терминатору» фанатеем. Смотрел?

— Не.

— И «Чужих» не смотрел? – удивился Илья. – Ну а что тогда?

— Мама не разрешала, — ответил он. – Говорила, что страшное нельзя. Я только «Двойной удар» видел, когда она как-то ушла. И «Ниндзя-черепах», их мы смотрели в детдоме, в воскресенье по телеку крутили, но пускали не всех. Кто плохо себя вел, тех закрывали в туалете.

Мы с Ильей переглянулись, потом вместе посмотрели на часы: до тренировки оставалось полтора часа.

— У меня есть черепахи. В смысле видеокассета. Будешь смотреть?

Ян вообще остолбенел с открытым ртом, скосил на меня глаза и молча кивнул. Какой же он забитый, а ведь сразу не было заметно! И никак не объяснишь, что мы не желаем ему зла! Нет, в компанию его брать точно пока нельзя.

Илья включил видик, он зажжужал, заглатывая кассету. Ян сел на диван столбом, не касаясь спинки, и замер, вперившись в экран, а мы остались на кухне. Из комнаты донеслось: «Мы не жалкие букашки…»

— Он совсем дикий, — прошептал Илья, — его приручать надо. Как ты понял, что он нормальный? Он же не говорит!

— Говорил. И утром нормально болтал, а сейчас… Может, думает, что мы его хотим съесть. Зря я его привел. Но он правда нормальный.

— Не мы хотим съесть, а я, тебе-то он доверяет.

— Не стоит его на тренировку тащить, — сказал я, — надо приручать.

— Ага, будет у нас сын полка.

Из зала доносились возгласы, бахи и бумы. Я встал и осторожно заглянул туда: Ян развалился на диване, поджав ногу, и грыз ноготь, а второй рукой гладил Маклауда, который будто бы проверку ему устроил.

Илья сказал:

— Мои часов в семь должны прийти, тут его оставлять нельзя. Мы пойдем на тренировку, он пусть – в свое убежище. Не обидится же?

— Только рад будет.

— А то еще наши чего ляпнут… Вот как он себя поведет? Вдруг бросится? Их подготовить надо.

Заботы о Яне вытеснили из головы мысли о том, как я встречусь с одноклассниками, которые мне никогда не нравились, но внезапно стали моими друзьями. И не разгонишь их теперь!

Илья засобирался на тренировку, налил из чайника кипяченую воду в двухлитровую банку – чтобы пить, когда захочется.

— А в будущем питьевая вода будет продаваться в пластиковых бутылках, — сказал я, когда он вернулся переодетый. – Из-под крана никто пить не будет.

— Почему?

– Типа грязная.

— Чушь какая. – Илья повел плечами, заглянул к Яну и сказал: — Досматривай серию, и мы идем на тренировку, а ты – как хочешь.

— Я с вами, — вызвался Ян, и мы с Ильей переглянулись.

— Там будет сложно. Семь потов сойдет, — предостерег его Илья.

Яна сложности не пугали, и он пожал плечами:

— Ну и что?

— Ладно, — согласился я и подумал, что ситуация усугубилась.

Глава 5. Все любят котиков?

Серия закончилась, Илья выключил видик с телевизором, и Ян, поглаживая кота, проговорил:

— Классный кот.

— Его зовут Маклуша, — представил питомца друг, и Ян задумчиво произнес:

— А представь, что твой дом горит, и в одной комнате кот, а в другой сестра. Кого ты побежишь спасать?

От неожиданности я аж закашлялся. Не понимая, куда он клонит, Илья ответил:

— У меня нет сестры.

— А кто есть?

— Мама и папа.

Ян переиначил вопрос:

— Ладно, представь, что в одной комнате мама, в другой кот, и спасти ты можешь кого-то одного.

Словно сообразив, что решается его судьба, Маклауд уставился на хозяина, тот пожал плечами.

— Маму конечно. А потом его.

— А моя мама побежала спасать котов! Сама сгорела, сестру придавило, и она тоже сгорела, а я вот, — прошипел он и провел по лицу. – Пожарные достали. А ты – нормальный.

— Может, она подумала, что вы сами откроете дверь, коты-то не могут.

Ян прищурился и прошипел:

— Мы кричали! А она – котов. Она их любила больше, чем нас, и я теперь урод!

— Это можно исправить, — попытался его успокоить я, — сделать пластическую операцию, вставить искусственный глаз. Может, и этот реально починить.

— За деньги можно, — поник Ян. – Но у меня столько нет. И вообще… Меня все ненавидят за то, что я урод.

— Потому что идиоты, — сказал я. – Нам-то ты нравишься.

— Почему? — не поверил он собственным ушам

— Потому что ты с мозгами, — ответил Илья. — Побудьте пока здесь, а я друзей подготовлю, что у нас новенький.

Ага, Илья не хочет оставлять в квартире Яна одного, но и сразу его вести непредусмотрительно, вдруг наши поднимут хай и зашугают пацана еще больше.

— А можно еще мультик, пока мы ждем? – жалобно попросил Ян.

— Можно, — разрешил Илья, включил видик и направился к выходу.

Я проводил друга до двери, тот поделился, что собирается рассказать о тяжелой жизни Яна, потому что, если пожалеют, то точно примут. Возражать я не стал, вернулся, уселся с Яном на диване.

— Крутой у тебя друг! – оценил он. — И квартира у него крутая. Видик, вон, есть.

Начался мультфильм, я смотрел и оценивал его по-новому. Ну какая же чушь! А раньше нравился этот бред, я прямо ждал тот самый воскресный сеанс, о котором говорил Ян. А теперь понимаю, что это бред, слабоумие и отвага. Наш Иванушка-дурачок гений по сравнению с этими заморскими дебилами. Давайте побежим и всех убьем! Побежали, запинали, причем четверо на одного – нормально и достойно. Кажется, я начал понимать Борьку, которому нравится Шреддер.

— А кто тебе из черепах больше нравится? – спроси Ян.

— Кренк, — усмехнулся я.

У Яна от удивления чуть глаз не выпал.

— Почему?

— Потому что он с мозгами. Точнее, он – мозг. Если его перевоспитать, крутой же парень будет! Смотри, какое у них оборудование в измерении Икс.

— Ага, и еще он — урод как я.

— А тебе кто нравится?

Ян мечтательно улыбнулся.

— Мне – Эйприл.

Мы посмотрели две двадцатиминутных серии, пока вернулся Илья. За это время я окончательно удостоверился, что перестал быть тем собой, которым был в начале мая. Присутствие меня-взрослого сильно изменило мозги. Но в то же время и взрослым я не стал. А так хотелось бы! Бесстрашным и смелым быть хорошо.

— Ну что, пацаны. – Илья потер руки. – Готовы?

Я шумно сглотнул. Как и что буду делать, я лишь представлял. Возьму за основу последние тренировки, которые проводил. Вот только не облажаться бы! Вдруг затуплю, как когда бил грушу?

Ничего, скажу, что устал, голова закружилась.

Надо было порепетировать саму тренировку, а не фигней маяться!

Мы направились за Ильей, причем я с Яном как будто поменялся местами: он вел себя нормально, а мне спину сводило от напряжения, как когда после каникул проходишь мимо толпы гопников.

В подвале было чуть прохладнее, чем на улице, но июльский зной просочился и сюда.

Собрались все, кроме Рамиля, который помогал родителям на рынке и опаздывал. Борис и Наташка, одетые в обновки, принесли стаканчики из Макдональдса, один рассматривал Димон Чабанов, на другой с завистью таращился Минаев, но в руки не брал. Гаечка и Алиса, раскрыв рты, осторожно перебирали фотографии, которые сделал дед.

Они были так увлечены, что на нас взглянули мельком, потом Гайка отдала снимки Димонам, а сама забрала стаканчик.

Я растерялся и оробел, но быстро взял себя в руки. Что бы сказал я-взрослый?

— Привет, народ!

— Привет, меня зовут Ян, — буркнул новенький и снова оцепенел.

Все поздоровались одновременно и вразнобой, представились по очереди и уставились на окаменевшего Яна без интереса.

— Это ты гостинцы забрал? – обратилась ко мне Наташка, надула пузырь жвачки.

Ян принялся усиленно жевать свою, поправил челку, пряча лицо.

Я поставил рюкзак на обшарпанный столик, достал жвачки из кармашка, раздал каждому по две, и на пять минут все увлеклись наклейками. Ян же ждал своей участи, вертя головой по сторонам и восторженно изучая Борины рисунки на стенах.

— Как у вас тут кру-уто! – не выдержал Ян, глядя на Шреддера на стене.

— Это я рисовал! – похвастался Борис. – Вообще все я рисовал.

— Сам? – не поверил Ян.

Брат аж раздулся от гордости.

— Ага!

— Я ваще не умею, — признался Ян, оттаивая.

Когда фотографии отложили в сторону, он совсем не робко попросил:

— А можно мне посмотреть?

Борис сгреб фотографии и подошел к новенькому. Он был лишь на полголовы выше, а в плечах тоньше, они выглядели ровесниками. Похоже брата несказанно радовало, что теперь не он в команде самый мелкий. Борька достал самую интересную, на его взгляд, фотографию – где он с лимузином.

— Гля сколько иномарок! – восторженно зашептал он. – У нас столько нету.

— Ага, — кивнул Ян.

— А вот, смотри, Макдональдс. Видишь, сколько еды? Там все в пакетах приносят и в таких стаканчиках. Ваще шикарно! И мы все съели! А вот, гля, какое колесо! Всю Москву сверху видно.

Мне следовало бы их построить и погнать на тренировку, но я оттягивал стремный момент, убеждая себя, что пусть общаются. Авось Ян с Борькой поладят.

Опыт взрослого подсказал, что сейчас момент сложный, Гаечка с Алисой могут позавидовать модной Наташке, женщины вообще очень завистливы, причем – в мелочах, потому долговечная дружба у них – большая редкость. Вспомнил про очки-лисички и подарил девчонкам, и сразу стало веселее и прибавилось радости.

Две подруги жестоко подрались, выясняя, кто достоин называться гадюкой. Проигравшая автоматически признавалась жабой.

Какие забавные мысли стали приходить в голову, самому смешно! Но озвучивать шутку я не стал – вдруг девчонки обидятся.

— Алиса, что у тебя с матерью? – спросил я, все отодвигая момент тренировки.

Лиса повела плечом и безразлично ответила:

— Совсем она долбанулась. Прощения просила, на колени падала, домой звала.

— А ты что решила? – спросил Илья.

— Ненавижу, — прошипела она.

— Она у меня живет, — сказала Гаечка, вертя наклейку и надувая пузырь.

— Мать меня на все село опозорила! – воскликнула Алиса, и в глазах заблестели слезы. – Пацаны взрослые теперь лезут, типа что тебе терять! Думают, что я… ну… шлюха.

— Вот суки! – выдохнул я, и, несмотря на жару, обливаясь ледяным потом, хлопнул в ладоши: — Так! Учимся стоять за себя! – Голос слышался чужим, слова казались фальшивыми. – Жвачки достаем, чтобы не подавиться. И… и… — Мысли заметались. Что дальше говорить-то?

Я просто указал на место, куда все становились, начиная тренировку.

— А я? – спросил Ян.

Первым делом все достали жвачки и положили на обертки – шутки ли, свежую и еще вкусную жувку выбрасывать! Ее по несколько дней жевали. Жевали, так сказать, на выход, чтобы все видели: вот, у меня тоже есть, могу себе позволить — а дома клали в холодильник.

Одноклассница Желткова как-то отковыряла чью-то уже негодную жвачку, прилепленную под партой, и сунула в рот, а девки это увидели и подняли ее на смех.

— У меня спортивок нет, — пожаловался Ян, глядя, как все занимают места по росту.

— И так нормально, кеды есть, и ладно. А шорты-то на резинке.

Оглядываясь на меня, Ян потрусил в конец строя и встал рядом с Борисом. Меня накрыло странное чувство.

Когнитивный диссонанс.

Вот я стою передо всеми, они в рот заглядывают, слушаются. А мне и прикольно, важным себя чувствую, и страшно, аж трясет. И, учитывая важность момента, и торжественную речь толкнуть хочется, и убежать.

Как раз когда чувства уравновесили друг друга, я просто сказал:

— Начали!

Но все остались стоять, и я понял, что начинали разминку мы по-разному. И как правильно сейчас? Да как угодно! Это ж разминка!

— Побежали! – хрипнул я и возглавил строй. – Бег с захлестом! Бег, высоко поднимая колени.

Жаль, зеркала нет, и я не вижу, как получается у меня – вдруг коряво? Вся надежда, что бегущий позади Илья мне об этом скажет. Если молчит, все нормально.

— Приставной шаг! Гусиный шаг! Теперь отошли к стене. От стены к стене – собака хвост кверху, назад – раненый боец. На месте минута в планке и – повтор.

Сам я делал то же самое, удивляясь ощущениям в теле. Оно стало сильным и послушным, и прямо кайф! Правда, из-за духоты тяжело, ну и фиг с ним! Вот бы еще магнитофон сюда взять, врубить «Металлику» или «Депешей».

— Кто последний, тот лох! – крикнул я и встал в планку, вернувшись на место.

Ваще круто будет! Как в кино.

Увлеченный, я не сразу заметил, как прибежал Рамиль.

— Меня подождите! – воскликнул он, рванул занимать место между Гаечкой и Минаевым и вдруг остановился как вкопанный.

Все продолжали бегать на руках и попой кверху от стены к стене, а обратно перемещаться ползком и не заметили странности его поведения. Только до меня дошло, что Рамилька увидел Яна и офигел.

Но как-то уж сильно офигел.

— Этот что тут делает? – воскликнул Рамиль.

Все повернули головы, продолжая стоять в планке. Ян сел на колени, пригладил челку, уперся в кулаки и набычился.

Я встал, потрусил к ним.

— Да, у нас новенький, — говорил я, но чем ближе подходил, тем четче понимал, что не так все просто.

— Пусть проваливает! – заорал Рамиль, отступая. – Это ж… живодер, да! Он кошки убивает! Крюгер! Потрошитель!

Один за другим все начали подниматься. К нам подошел Илья. Ян встал, посмотрел на меня с вызовом, мол, ты же обещал за меня в рожу дать!

— Не поняла, — проговорила Гаечка.

Остальные поднялись и встали возле нас

— Новости, однако! – удивился Илья и обратился ко мне: — Ты не знал, что ли?

Конечно, проще всего было сказать, что нет, не знал.

Снять с себя ответственность.

Но один раз я… не солгал, нет, просто скрыл неудобную правду, и вот к чему это привело. Теперь непонятно, поддержит ли меня Илья.

Я встретился с молящим взглядом Яна, где читалось: «Не бросай меня, пожалуйста, ты же обещал», и полным ненависти – Рамиля.

Больше всего мне хотелось провалиться под землю. Но хочешь не хочешь, надо разруливать.

Глава 6. За или против?

Друзья, в том числе Илья, молчали и ждали объяснений. В звенящей тишине слышалось лишь шумное дыхание возмущенного Рамиля. Я не спешил с ответом, и паузу заполнил Рамиль, указал на Яна пальцем.

— Этот с кошек шкуру спускал, я сам видел! Его тут быть не должно.

— Ты знал? – повторил вопрос Илья.

Мысли заметались. Что ответил бы взрослый?

— Знал, — сказал я неожиданно низким хриплым голосом.

— Пашка, ну ты даешь! – всплеснула руками Наташка.

— Да уж, — прошептала Гаечка.

Пока они не заполнили паузу своим недовольством, я попытался оправдать Яна.

— Да, я его привел. И убить Яна хотели из-за кота, это тоже… мне известно. У меня отец охотник, он убивает зайцев и сдирает с них шкуру, один раз и я пробовал. Я живодер?

— Сравнил тоже! – фыркнула Гайка.

— Правильно сравнил, — чуть повысил голос я. – Ян бил котов и сдавал узбекам, а те уж не знаю, что из них делали, плов или чебуреки.

Рамиль позеленел, потер горло.

— А-аха-ха! – Борис хлопнул себя по ляжкам. – Рамиль жрал кошачий плов! А-ха-ха!

— Ну и что, — прогудел Димон Чабанов, — убивал же, шкуру же спускал. Заяц — это заяц, кот – это кот!

Меня потряхивало от напряжения, я скосил глаза на Яна, который снова окаменел, готовый в любой момент отражать нападение. Взрослый на его месте сказал бы: «Вижу, не рады мне здесь, так что до свидания», мальчишка же просто растерялся.

Зато я нашел довод:

— Ладно, объясню по-другому. Вот смотрите: мент завалил бандита или садист кого-то замучил. Оба убийцы? Да. Но все-таки есть разница. В чем она?

— Мент – порядок и закон, бандит – беззаконие, — ответил Илья. – Не вижу логики. Ты сравниваешь убийство кота с убийством бандита?

Слов не хватало, фантазии не хватало, и пришлось объяснять чуть по-другому.

— Охотник убивает лисицу — и садист ловит ее, мучает и убивает. Теперь видите разницу?

Все молчали. Минаев тер переносицу, Рамиль продолжал негодовать:

— Коты убивать нельзя! Мы их любим, они наши друзья!

— А котят? – направил я его по нужному мне пути. – У тебя есть бабушка в деревне? Ну, или дед.

— Есть, а че? – ожидая подвох, Рамиль насторожился.

— В селе котят топят в ведре, и дед твой так же делал. Он садист-живодер? Нет. Потому что он не убивает ради удовольствия! Для них коты – такие же звери, как овцы и коровы. Сами заводятся, сами дохнут. Или деда твоего за такое надо побить камнями?

В направленных на меня глазах все еще читалось недоумение, потому я припечатал:

— Ян не убивал для удовольствия, он так зарабатывал на хлеб, потому что он детдомовский. В старину убивали зверей ради меха, так вот для Яна коты – те же промысловые звери! Поймите же вы!

— Не поймем, — набычился Рамиль, сжал кулаки, его глаза налились кровью.

Неожиданно на защиту Яна встала Гаечка:

— У него мать сука, он из-за нее чуть не погиб, а сестра сгорела!

— Да насрать! – уперся Рамиль. – И не топил дед котят, раздавал. Для меня, кто кот убил – убийца. Человек ведь тоже может… как там? Стать промысловый зверь. И что людоед – молодец, давай пожалеть? Ему кушать надо!

— Нельзя сравнивать человека и кота. – Доводы Ильи, как всегда, отличались здравомыслием.

Теперь ноздри раздул Ян и прошипел:

— А ты кого из огня вынес бы – человека или кота?

Рамиль сплюнул под ноги, прямо на пол, который девчонки отдраивают.

— Если такой человек, как ты – кота!

Ян дернулся к Рамилю, но я схватил его за плечо и сжал пальцы. Вот только драки сейчас не хватало!

— С такой, как он, я на поле не сел!

Илья прикрикнул на Рамиля:

— Да попустись ты!

— Ну и дурак ты, Рам, — покачала головой Алиса. – Он больше не будет, правда, Ян?

Вот теперь я не выдержал. Собственные мысли сплелись с мнением меня-взрослого, и я заорал:

— А тебе только дай, чтобы гнать и травить слабого, да? Оступился человек, так все – убить его? Будь на месте Яна взрослый, ты бы на него не рыпнулся, папу, дядей, братьев позвал? А тут – можно, никто не вступится, да? Вон, иди узбеков громи, которые кошачий плов делают. – Я набрал воздух в грудь и выпалил: — Потому что Ян больше не будет убивать, а они – продолжат. Слабо да? У них тоже дяди-братья есть!

Рамиль офигевал. Смотрел на меня и пятился.

— Так что заткни свой пасть! – Я невольно перешел на кавказский акцент, и девчонки не сговариваясь захохотали. – Он теперь наш, ясно? И никто его не обидит просто так!

Рамиль снова сплюнул, и Наташка метнулась в угол, где стояли ведро и швабра, швырнула ему тряпку.

— Взял и вытер!

Еще мокрая тряпка попала ему в грудь.

— Да пошли вы нах! – Он рванул прочь, а мы все как стояли, так и замерли.

Я разжал пальцы, стискивающие плечо Яна. Чтобы не было видно, как трясет руки, я убрал их за спину. Все как стояли, так и застыли. Только Ян побрел к выходу, поднял тряпку и, встав на четвереньки, принялся оттирать плевки Рамиля. За волосами было не разглядеть лица, но на полу появились две темные точки, и я понял, что он плачет – то ли от обиды, то ли – не веря, что за него вступилась целая толпа детей. Не погнала, как стая собак – зайца.

Воцарилось молчание. Настроение было испорчено. Алиса взяла со стола свою жвачку, развернутую, но не жеваную, подошла к Яну, который все тер, тер и тер пол. Села на корточки, протянула гостинец.

— Эй, хочешь?

Она проявила солидарность, потому что мамаша Яна еще хуже, чем ее, а что такое дрянная мать, ей известно лучше других. Ян сначала сжался, потом вскинул голову, уставился на жвачку и прошептал:

— Спасибо, у меня есть.

Вот кто его учил держаться с таким достоинством? Словно лишенный титула дворянин. Взрослый я видел таких людей и детей, причем выросли они в обычных семьях, где и не пахло хорошими манерами, потому я решил, что, скорее всего, он таким родился.

Что же из него вырастет?

Меня стало понемногу отпускать. И так жалко, ну просто до слез сделалось, что тот я, что был в моем теле, этого не увидит.

— Рамиль навсегда ушел? – подал голос Минаев.

Я пожал плечами.

— Это его выбор.

— Мы ж не проголосовали за новенького, как делали за остальных, — прогудел Чабанов.

— Ну так давайте, — сказала Наташка. – Я за малого, он прикольный.

И тут до меня дошло, что Димоны – против. Лучше Яну не видеть результаты, потому что Димоны могут смириться с ним, а вот он не факт, что простит.

— Ян, — обратился к нему я. – Мы сейчас будем голосовать за тебя. Подожди за дверью. Когда все закончится, мы тебя позовем.

— Хорошо.

Он поплелся к выходу, напрягшись и ссутулившись. Клацнула дверь. Я тоже поднял руку:

— За!

— Мы против, — прогудел Чабанов.

— Воздержался, — выдал Илья неожиданный результат, видимо, задело, что я приволок живодера в квартиру с котом.

— За! – воскликнул Борис.

Пока три против двух. Посмотрим, что Гайка выдаст. Хоть и понимал, что, скорее всего, Яна не прогонят, было волнительно. Гайка тоже повела себя непредсказуемо:

— Против. Из-за него Рамиль ушел.

Все посмотрели на Алису. Гаечка проговорила:

— Рам тебя любит, между прочим.

— Он на пол плюнул, — нашла довод Алиса, перевела на меня полный благоговения взгляд, аж в жар бросило. – За!

Ну конечно, надо быть совсем неблагодарной сволочью, чтобы подвести того, кто жизнь спас. Теперь еще и Яна спасем. Я, блин, Супермен! Но как же сложно им быть!

— Я его позову! – Алиса вприпрыжку отправилась за Яном.

Пока они не вернулись, я повернулся к сидящим на диване Димонам и развел руками:

— Большинством голосов Ян принимается в клан. Вот если бы Рам не психовал, может, и ваша бы взяла.

Димоны переглянулись с недовольным видом. Ощущение было, что они сейчас встанут и уйдут, и развалится мой клан, останемся мы с Ильей, девчонки и мелочью, но нет, как сидели, так и сидят. Не такой уж Рамилька им близкий друг. Вот только как бы они не попытались выжить Яна.

Не, Димоны – вряд ли. Они тихушники, побоятся. Вот Гайка – та да, может его провоцировать.

Вернулась Алиса, буквально за руку привела Яна, который снова одеревенел – не верил, что ему так повезло.

— Парни, — проговорил он, отворачиваясь, — он ведь был вашим другом? Мне жаль, что он из-за меня ушел. Правда. Если он вернется, то я готов…

— Да забей, — махнул рукой Илья, — так не делается. Это ж не его личный подвал, мы тебя в гости позвали, а он напал. Нельзя на гостей кидаться. Так что оставайся.

— Давайте продолжать, что ли, — предложила Алиса, — а то я совсем отощала и хилая стала.

И мы продолжили разминку. Потом повторили захваты. Немного повалялись на матах. Я косился на новенького, он пыхтел, сопел, но не сдавался. А вот Алиса, да, ослабла. Раньше с Наташкой можно было ее в пару ставить, а теперь она чуть ли не вдвое меньше. А с мальчишками – как-то неприлично. Разве что с Борисом, он вроде девчонками еще не интересуется, у него живопись на уме.

Ей бы витаминов и аминокислот!

Так что тренировку я провел достойно и успокоился. Выходит, если делать то, что мы уже делали, у меня получается нормально, а если усложнять… Не знаю. Так-то я все помню, но как отреагирует тело?

Как обычно после нагрузки, мы упали на маты, начали растяжку. Вздрогнули, когда клацнула входная дверь и донеслись шаги. Первая мысль была – Рамилька остыл и вернулся. Но нет, вроде цокали каблуки. Тетя Лора пришла проведать Илью? Она частенько заглядывала, приносила чай в термосе и сладости.

Каково же было мое удивление, когда в конце коридора показалась Микова-старшая. Мы вскочили, как по команде, сбились в кучу перед лицом угрозы. Только Ян не знал, что вот эта тетка – плохая, и продолжал валяться.

Алиса спряталась за нашими спинами и тонко крикнула:

— Я тебе сказала – проваливай! Не мать ты мне!

Вот посмотришь на Аллу, и сразу видно: вот она, гулящая женщина. Глаза накрашены черным, и линии аж до ушей, губы малиновые, белая кукольная пакля волос и джинсовая мини-юбка.

Микова старшая не стала пререкаться с дочерью, достала из кожано-лоскутной сумки кулек, высыпала на стол конфеты: «гусиные лапки», «снежок», «дюшес», «раковые шейки», «коровки», достала упаковку печенья «Буратино».

— Это вам. Алиса… я все поняла. Никого роднее, чем ты, у меня нет и не будет.

У меня волосы на затылке шевельнулись. Она повторила то, что я ей внушал! Возможно, ее отношение к дочери и правда поменялось.

Все так же из-за спин Алиса прокричала:

— И поэтому ты сказала журналистам, что я шлюха, и это все написали! В меня пальцем тычут! Засунь эти конфеты знаешь куда?

Алиса подбежала к столу, смахнула на пол конфеты вместе с развернутыми жвачками.

— Убирайся к своему армяну!

— Надеюсь, ты меня когда-нибудь простишь, — с тоской проговорила Алла, развернулась и зашагала к выходу, а ее дочь плюхнулась на диван и закрыла лицо руками.

Все мы бросились собирать конфеты, Димоны так сразу начали и есть.

— Не шакалить! – распорядился я. – Собираем и честно делим.

Ян стоял в стороне и глотал слюну. Он все еще не понимал, что и ему перепадут гостинцы, потому что он теперь – часть клана.

Распределением благ занялись Наташка и Гаечка. Алиса посидела немного, успокоилась, взяла «коровку» и понесла Яну. Нашла более несчастного, чем она сама, и опекает, тем более он помладше, и можно нянчиться и сюсюкать. Вообще вот так, с челкой, его ожога почти не видно, а с очками – и подавно. Он поблагодарил и остался стоять с зажатой в руке конфетой. Алиса отвела его к дивану и усадила, начала расспрашивать, как он жил.

Ян рассказал про кроликов, большой частный дом, про мать-швею, которая пропадала на работе, а пятилетняя сестра была на нем, как и кролики. Про пять котов, у которых была своя комната, тогда так он с сестрой спал в одной.

Говорил он связно, интересно, и наши заслушались, давай брать у него интервью. Илью особенно заинтересовало, что авиамоделист.

Потом Ян поведал, как лежал в больнице, и у него началось воспаление, тетки-медсестры его пожалели и скидывались на лекарства, иначе он умер бы от заражения крови.

Потом – детдом. Он туда попал лысым, перекошенным и, естественно, его начали дразнить. Он давал сдачи, но был мал, слаб, и стало ясно, что проще оттуда сбежать, чем это терпеть.

С конца мая по июль – полтора месяца скитаний, когда его не принимала ни одна малолетняя банда. Ян считал, это из-за ожога, но я понимал, что нет. Так ему и сказал:

— Это потому, что ты нормальный. Не воровал, не нюхал клей. Да и тебе с ними было дико.

Он пожал плечами, придвинул к себе кучку из десяти конфет, развернул «снежок», зажмурился от удовольствия и наконец расслабился, сидя на диване, качнул ногами.

— Я ж сказал, что он классный, — шепнул я Илье.

Он потупился и поджал губы – стыдно стало, что не поддержал меня, и из-за этого мальчишка снова чуть не очутился на улице.

А вот Димоны были еще более молчаливыми, чем обычно, и меня это настораживало. Гайкино же сердце оттаяло, и она щебетала с малым, как будто не голосовала против него.

— Ты плавать умеешь? – спросила она.

Ян покраснел и мотнул головой. Все удивленно на него уставились.

— Как? – не поверил своим ушам Борька. – Не уметь плавать в одиннадцать лет!

— Он не из нашего города, — сказал я.

— Мама нас один раз только на море возила, а так ей было некогда.

— Офигеть! – не выдержала Гайка. – Тут же два часа на электричке!

— А сам чего? – спросил Димон Минаев.

Ян потупился.

— Идем учить малого плавать! – вскочила Гайка, ссыпая конфеты в карман шорт. – Не ссать! Подстрахуем!

— Я и не… боюсь! – с вызовом бросил он.

Все принялись собираться, и мы наперегонки рванули к морю. Ян бежал с нами, стараясь обогнать, вырваться вперед: смотрите, я не балласт, я тоже так могу! Как будто и не было той ссоры, словно новенький всегда с нами так бегал.

А я сделал вывод, что он осторожен и попусту не рискует, просто боится показать эту свою предусмотрительность, потому что тогда точно конец, заклюют.

Уже на море, плюхнувшись в воду, я сравнил ощущения себя-взрослого с тем, что испытываю сейчас. Они были ярче в разы! Словно прикрутили яркость на телевизоре. Если радость, то взахлеб, если страх, то до трясучки. Интересно, почему так?

Ответа нет. Гормоны-то такие же, а все по-другому! Правда деревья выше, море – прохладнее. И сейчас я с огромным удовольствием поплавал бы с маской, половил бы крабов!

— Дельфины! – заорала Алиса, пританцовывая на месте, бронзовая в лучах закатного солнца.

Недалеко от берега, метрах в двадцати, прошла стая. Вспомнились те мужики, принявшие дельфинов за акул.

— В погоню! – скомандовал Чабанов и погреб к дельфинам, все, кроме Яна, ломанулись за ним, и я в том числе.

Понятно, что не догоним, но все равно прикольно же! Меня за ногу схватил Минаев и крикнул:

— Поймал дельфина!

Я плеснулся, обдавая его брызгами, вырвал ногу и плеснул уже двумя.

— Загоняй его! – скомандовал Чабанов и начал заходить с моря.

На миг я растерялся, разозлился, подумал, что они мстят за Рамиля и будут меня топить, но опыт взрослого подсказал, что нет, они так играют, не понимая, что это может не нравиться загоняемому. Но мне на выручку пришел, точнее приплыл Илья, нырнул, и голова Минаева пошла под воду.

Началась битва за скользкий камень, торчащий из воды, мы брызгались, хватали друг друга и орали до хрипоты, в итоге, устав, облепили камень вчетвером, а на вершину пустили Алису.

Наташка, Борька и Гаечка учили Яна плавать. На воде он держаться умел, греб по-собачьи, завывая и гавкая. Получалось смешно, и девчонки от хохота падали в воду.

Из воды мы вылезли, только когда солнце ушло. Постояли на берегу и снова в воду, легли у кромки прибоя, и небольшие волны катали нас по единственному гладкому плоскому, но очень скользкому камню.

Завтра нужно будет решать взрослые проблемы, ехать к бабушке, смотреть, как там машина и не запил ли Каналья, расплатиться с ним. Мне, пацану, – расплатиться с мужиком, которому ногу на войне оторвало!

Потом – продать кофе за доллары. Получится больше пятисот баксов! Жуть! В жизни таких денег в руках не держал!

Ладно, трястись и напрягаться буду завтра, сегодня пусть будет беззаботно и хо-ро-шо.

Перед сном я стащил чистую тетрадь в клеточку и начал туда записывать все, что помнил, и что не вошло в письмо, которое хранится у Ильи.

Память все-таки – странная вещь, некоторые события и целые периоды просто стираются, как ни пытайся их вспомнить. Например, та же реформа запомнилась только паникой, которая охватила маму и отца, потому что у них лежали деньги на телевизор. А обменять можно было небольшую сумму, конкретная цифра стерлась из памяти. Причем обменять быстро, в течение скольки-то дней. Потом я что-то об этом читал, и говорилось, что в правительстве, кажется, Чубайс, пересмотрел сроки и продлил хождение старых рублей то ли на месяц, то ли дольше. И вот об этом я помнил смутно. То ли было, то ли не было, и прочитать негде.

Павел Романович хотел все деньги обменять на доллары, закупить всякой ерунды типа мыла, щеток и носков, что мы привезли из Москвы, и продать втридорога за старые рубли, а уж на них жить и обменивать на новые. То есть все вливать в товар и набирать старые деньги он не рискнул бы.

Так над тетрадкой я чуть не уснул. Потом сунул ее под подушку, рассчитывая потом увезти к бабушке. Засыпать было страшно. А вдруг там в голове что-то нарушится, и я все забуду? Забуду, как спасал девочек, как отбивал Наташку у отца, как бабушка говорила, что я долго к ней шел…

Но усталость взяла свое.

А утром, разлепив веки, я с радостью осознал: память взрослого осталась при мне! Е-е-е!

Глава 7. Заработало!

Бабушку я не знал, но помнил, такая вот странная штука.

Парадокс восприятия.

Потому было волнительно к ней идти, даже более волнительно, чем в первый раз, ведь тогда с ней встречался Павел Романович и общался на равных.

С друзьями и мамой получилось сохранить лицо, может, и бабушка не заметит подмены. В конце концов, умные слова я теперь знаю, могу их вворачивать время от времени, точнее, они сами на язык ложатся… или кладутся? Странные вопросы меня стали интересовать.

Как обычно, ответственный момент хотелось оттянуть, я поставил у ног тяжелый рюкзак с двумя паками кофе и принялся объедать куст дикой смородины. Хотелось не особо, и от жары было не спрятаться, но я все ел, ел и ел.

— Пашка! – зычный бас заставил меня вздрогнуть, и тут дошло, что в соседнем доме живет Леха Каналья, и он меня увидел.

Как я к нему обращался? Точно на вы…

— Доброе утро, дядь Леша! – Я попытался выдавить из себя улыбку.

Нужно с ним расплатиться, но сколько я должен? Павел Романович рассчитывал на три-пять тысяч и думал, что это будет проверка, пропьет их Каналья, или внушение подействует.

Еще парадокс восприятия: меня-взрослого интересовало, в каком звании он служил, меня нынешнего – почему именно Каналья, но спрашивать это было стремно. Я потянулся к очередной ягоде и увидел в огороде Канальи выглядывающую из бурьяна ржавую раму мокика, прислоненную к покосившемуся забору.

«Карпаты!» Мечта моя!

Моя прелесть!

Двор афганца был закрыт смородиновым кустом, потому Каналью я увидел уже вблизи и узнал с трудом. В него тоже кто-то вселился? Или, наоборот, из него изгнали домовенка Кузю?

Старая, но чистая рубашка с короткими рукавами, залатанные, но чистые коричневые штаны. Никаких колтунов на голове: волосы вымыты и аккуратно зачесаны, глаза ясные зеленые, а не как у вареного рака. Нормальный такой мужик, здоровенный. Только правая нога в шлепке, а левая опирается на деревянный самодельный протез.

— Отлично выглядите, — проговорил я совершенно искренне. – Вас и не узнать… настоящий полковник.

Каналья — теперь язык не поворачивался его так называть – махнул рукой.

— Не рви мне душу. Я и до майора не дослужил, какой уж полковник!

— Как там машина? – спросил я, помня, что важно переменить неудачную тему, пока собеседник не расстроился.

Решение было правильным, Каналья воспрянул, глаза у него заблестели.

— Пять дней валялся под ней, все перебрал, вымыл, вычистил, ну просто ласточка! – Он поднес к губам собранные щепотью пальцы. – Увидишь, закачаешься!

— А вы научите меня… ездить?

— За руль-то? – Он прищурился, глядя снизу вверх, его габариты будто бы подчеркивали мою ничтожность. – Отчего ж не научить! Взрослый уже парень. На работу меня все равно никто не возьмет, только пенсия остается. А так – обучу подрастающее поколение, ты парень толковый, сечешь.

Толковым был сорокалетний мужик, а насколько толков я, еще предстоит разобраться. Инструктор по вождению мне точно понадобится.

— Идем, покажу ласточку-то!

Он захромал впереди. Странно было на него смотреть. Ведь Каналью я тоже помнил, но не знал, и, по сути, только сейчас с ним познакомился, и теперь в мозгах дрались два образа, а между ними скрючилось понимание, что это я его сделал нормальным!

Может, этот поступок и отодвинул время на таймере? Кто теперь разберет.

Бабушку мы заметили издали, она стояла под деревом с сачком, а Каюка среди веток видно не было.

— Привет, ба! – крикнул я и ускорил шаг.

Закачались ветки, показался Юрка, свесившийся, как обезьяна, помахал мне. В прошлой жизни я его ненавидел, а сейчас в душе ненависть схлестнулась в чем-то теплым, приятным. Как…

Как любовь к приемному ребенку.

Бабушка подождала, пока мы подойдем, кивнула на Каналью:

— Смотри, какой красавец стал! Еще бы пить бросил окончательно, цены бы ему не было.

— Да какой цены, — грустно пробормотал он, поднимая штанину и демонстрируя протез. – Ломаный грош мне цена!

— Это все мелочи, — припечатала бабушка. – Руки золотые, и соображалку не пропил, вот что главное! На вот тебе ключ от гаража, хвастайся. – Она достала из кармана халата ключи от машины, отдала ему и обратилась ко мне: — За тот халат спасибо, красивый! Буду на выход надевать.

Говорит, как гвозди забивает. Попробуй с такой поспорить.

— Абрикосы закончились, — пожаловалась она, кивнула на ящик. – Только перезрелые остались. Не знаю, доедут или нет по такой жаре. И мало совсем. Юра орехов немного наколол. Еще бы что отправить. Инжир как пошел?

— Хорошо, — хрипнул я.

Надо на рынок, получается. Но успею ли? Уже девять… Торговаться, уламывать незнакомых взрослых, а они наглые, зубастые. Захотелось закрыть лицо руками.

В гараже зарычала «Победа». Думал, придется туда идти, но Каналья выгнал машину на улицу. И опять когнитивный диссонанс: мое восприятие – ну древность же эта «Победа»! – и понимание взрослого – офигенный раритет!

Взрослому захотелось бы осмотреть машину, проверить качество работы, я настоящий мало в этом понимал и решил забить. Или все-таки понимал?

— Дядь Леша, а расскажите мне про двигатель, и что вы в нем поменяли, — крикнул я ему, когда он заглушил мотор.

Самому интересно, получится ли усвоить знания, говоря по-взрослому, проверить теорию на практике.

Каналья подозвал меня жестом:

— А ходь сюда!

И опять понимание взрослого подкинуло хорошую идею. Казалось, будто кто-то в голове нашептывает порядок действий и делает этот шепот моими мыслями. Вот только урок придется отложить.

— Ба, у тебя ж права остались? — спросил я.

— За руль не сяду, — отрезала она.

— Так есть они или нет? За руль ва… тебе необязательно.

— Остались. — Она уставилась на меня так, словно готовилась сделать выговор.

— А у вас, дядь Леша, остались?

— Конечно! – Он вроде как даже обиделся на мой вопрос. – Как же я без них? Это ж как хвост у рыбы. А что за рыба без хвоста?

— Ба, за рулем поедет он, а ты просто рядом посидишь, как хозяйка машины. Так ведь можно да? – Я обернулся к Каналье, хотя опыт говорил, что да, можно.

— Да вроде, — ответил он.

— Ну вот. Поедем сейчас на рынок и все привезем, и не надо в автобусе толкаться, время терять. Сегодня ж воскресенье, он полный, потому что все на море ломятся. А заодно… Вот. Кофе.

И Каналья подстрахует, чтобы не ограбили, он-то боевые навыки не утратил.

— У него ж нога, — засомневалась бабушка.

— Ну и что! — горячо заверил он: — Мне культяпка не мешает на педали жать. Смотрите!

Он буквально побежал к машине, даже не хромая, завел ее, сдал задом к воротам гаража, развернулся, проехал к своему дому, опять развернулся и стал исполнять разворот в три приема, один раз только заглох, но оно и понятно: у него протез, а надо к сцеплению приноровиться.

— Видите? – сказал он, остановив машину. – Собирайтесь, Эльза Марковна! Испытаем ласточку! – Каналья погладил руль.

— Прямо сейчас? – спросила она.

— Ну а зачем тянуть? – улыбнулся Каналья.

Оказавшись в своей стихии, он будто бы даже помолодел. Бабушка подумала и кивнула.

— Переоденусь только.

— А я? – крикнул Каюк с дерева, спрыгнул на асфальт.

— Ну а чего бы и нет? – ответил Каналья.

— Товар некуда ставить будет, — разочаровал его я. – Мне-то сто пудов надо ехать.

Юрка пожал плечами.

— Ну ладно, нет так нет.

Мне очень хотелось не ехать, но деваться было некуда: с валютчиком ведь не бабушка договаривалась. И где брать инжир, она не знала, а ко мне армянка на «москвиче» уже привыкла и уступала. И еще осталось одно незавершенное дело: расплатиться с Канальей за работу. Бабушка-то деньги ему давать не хотела, боялась, что сорвется, опять забухает, хотя дело ей до того Канальи?

Через силу я сделал шаг к машине, еще шаг. Не хочется, а надо! Можно, конечно, зажабить те три тысячи, но ведь Каналья работал! И ему хочется что-то себе купить. Сигареты, например.

Я сел рядом с ним, захлопнул дверцу, полез в кармашек рюкзака, выгреб оттуда мятые купюры, три тысячи, и еще пятьсот рублей выпали. Я поднял их, и поглядывая на дом, где исчезла бабушка, протянул дяде Леше.

— Вот, спасибо вам.

Он неверяще уставился на деньги.

— Откуда они у тебя?

— Заработал. Я вам обещал. Берите. Так будет честно.

И он забрал, сунул в карман брюк, наградил меня долгим взглядом, полным уважения.

— Какой ты правильный парень! Спасибо. – Он потарабанил пальцами по рулю и мечтательно произнес: – Я вот подумал ремонтом заняться. Это раньше нельзя было, а теперь – бизнес!

— Правильно! – поддержал его я.

Вышла бабушка в бело-цветастом приталенном халате, который мы ей купили, рассчитывая, что она будет носить его дома, но он оказался ей к лицу и вполне годился для выхода в люди. Все-таки хороший у Наташки вкус.

Каналья завел машину, и мы поехали.

Я всегда завидовал одноклассникам, у которых в семье была машина, и они катались на переднем сиденье: окно открыто, ветер треплет волосы…

Но Каналья остановился возле своего дома с покосившимся забором и огородом, заросшим бурьяном.

— Права надо взять, — отчитался он и рванул в дом, вернулся, сел за руль, развернув удостоверение в обложке из пожелтевшего клетчатого листа.

На фотографии был скуластый вихрастый парень с восторженно распахнутыми глазами.

— Бабушка, ты свои взяла?

— Конечно, — кивнула она и погладила старинную сумочку из материала под крокодилову кожу.

Ну а дальше, как я всегда мечтал: окошко открыто, теплый ветер, и кажется, все прохожие смотрят именно на меня. Я-взрослый и не на таких тачках рассекал, но сейчас и он был бы доволен. Да и я только помнил, но не ощущал, а это все равно что фильм смотреть.

Машина шла плавно, Каналья мягко входил в повороты на серпантине. Улыбаясь, обогнал «запорожец». Водитель тарантайки оскорбился и погнался за нами, догнал, чуть ли не носом в выхлопную трубу ткнулся.

Каналья опустил стекло, высунул руку. Думал, покажет средний палец, как захваченный азартом мальчишка, но нет, просто крикнул:

— Понюхай у нас под хвостом, ага!

Каналья игрался с «Запорожцем», как кот с мышью: подпустить, тот только на обгон собирается идти, а он как втопит!

— Алексей! – проговорила бабушка тоном строгой училки.

— Ну Эльза Марковна! Мы не рискуем, а дураков надо наказывать, правда ведь?

— Прекрати! – распорядилась она.

А мне стало жаль Каналью, он так радовался, оказавшись в своей стихии! Как рыба, которая валялась на песке, а потом ее бросили в воду.

Опыт взрослого подсказал, что с ним можно было бы замутить бизнес пятьдесят на пятьдесят. К тому же свой авторемонтник всегда нужен… Если не забухает. Мне хотелось верить, что внушение сработает, и он исправится. Мать Алисы исправилась же.

Или такое внушение, как кодировка алкоголиков: проходит время, и она иссякает?

На радость Канальи, «запорожец» нас больше не преследовал, свернул на дорогу, ведущую в село, а мы въехали в город. Как и афганец, я высунул руку, направляя потоки воздуха в салон. А ведь если бы не я, машина так и ржавела в гараже, а мучимый похмельем Каналья побирался бы по соседям. От этой мысли сделалось уютно и радостно.

— Дядь Леша, — проговорил я, когда мы подъехали к рынку, — припаркуйтесь там, где оптовики.

— Понял! – кивнул он и поехал дальше.

Я вспомнил, что в будущем машин появится столько, что не будет хватать парковочных мест, не то что сейчас: хочешь – под этот платан, хочешь – под тот, в тенек. Трудно поверить, что будут по две машины в семье!

— Приехали! – объявил Каналья и поцеловал машину в руль.

Бабушка вышла первой, огляделась.

— У тебя же здесь все схвачено?

Схвачено, ага. Я никогда этого не делал! Надо с собой договориться, чтобы не начать тупить. Я же хочу стать сильным, и чтобы уважали? С неба это не упадет, это нужно зарабатывать. Потому я вышел, долбанувшись головой, зашипел.

Сперва кофе или инжир?

Наверное, инжир. А вон и моя армянка.

Так. Возьми себя в руки, тряпка, — и вперед! И я пошел, прокручивая в голове диалог. Женщина увидела меня, помахала рукой.

Коробки с инжиром стояли на капоте «москвича».

— По пятьсот рублей? – спросил я с нажимом, стараясь сделать голос жестким, но казалось, получилось фальшиво.

— Все возьмешь, тогда да, — улыбнулась она.

Я заглянул в коробку. Плоды были переспевшими, мягкими. Такие точно не доедут, и половину, если не больше, придется выбросить.

— Вообще не возьму, — сказал я. – Мне твердые нужны.

— Но эти самые вкусные! Попробуй!

— Да я понимаю. Но нет, спасибо. – Я зашагал прочь, бросив, обернувшись: — Удачи.

— Ладно, черт с тобой! – крикнула она. – Выбирай!

И вытащила из салона машины еще ящик. Вот так просто? Я ж сдался, а получается, проявил хитрость?

Выбрать было из чего. Получилось отобрать семь килограммов, я сунул руку в карман рюкзака и понял, что денег нет, я все отдал Каналье. Наверное, выражение у меня стало таким, что аж армянка забеспокоилась:

— Что такое?

— Деньги… Сейчас.

Я метнулся к бабушке, стоящей возле машины.

— Ты деньги брала?

Она покачала головой.

— Все перевела в… — Она покосился на Каналью, — сделала, как ты говорил. Ты ж сам справлялся. Что – забыл?

— Да потратили мы все на… — Глянув на Каналью, который полез в карман за деньгами, я покачал головой, мол, не надо. – На одежду.

И тут я кое-что сообразил. У меня ж есть кофе! Сейчас продам, часть денег возьму рублями и расплачусь с армянкой.

— Дядь Леша, поехали к центральному входу, — сказал я. — Я покажу, где остановиться.

— Что ты задумал? – насторожилась бабушка, и я просто похлопал по рюкзаку, стоящему рядом с ней, она кивнула.

Вроде поняла. Каналья завел машину. Вообще из него получился бы неплохой телохранитель, подстраховал бы при передаче денег. Но я отмел этот вариант: он алкоголик, и, если узнает, что у нас много денег, может попытаться их заполучить. Надо расспросить бабушку, как у него с вороватостью.

Мы обогнули рынок и заехали с другой его стороны.

— Теперь сбавьте скорость, — попросил я, и машина медленно покатила вдоль плотного ряда «жулек», «москвичей» и «запорожцев».

Я вытянул шею, выискивая валютчика. Ага, вон он, сегодня весь в белом, и шляпа белая – ну точно капиталист из книжки Джанни Родари. «Золото. Валюта. Ордена. Медали» - было аккуратно написано на картонке через трафарет

— Вот тут притормозите, — сказал я, — только мотор не выключайте.

— С тобой сходить? – спросила бабушка.

Да, сходить! Подстраховать, вдруг чего случится!

— Нет, спасибо, — отрезал я и открыл дверцу.

Хватит за юбками прятаться. Хотя у меня и прятаться-то не за кого было, потому проще становится самостоятельным. Забрав рюкзак, я направился к валютчику, он отсчитывал женщине рубли и меня заметил, только когда я приблизился.

— Здрасьте. Вот. – Я поставил рюкзак у ног. – Сорок восемь пачек.

Он вскинул брови – аж шляпа чуть приподнялась. Рядом с ним стоял лысый мужичок с пухлой барсеткой – ну точно учитель труда. Я так понял, при себе валютчик деньги не держал, они хранились у лысого.

— Мне нужны баксы и десять… Нет, пятнадцать тысяч рублями, — добавил я.

— Привет-привет. Ого ты шустрый. Сейчас гляну, есть ли у меня столько. – Он жестом подманил лысого. – Пятьсот тридцать баксов есть?

— Да Таньке по заказу ж отдали, — пробормотал он. – Есть триста семьдесят шесть. Остальное деревянными, пойдет?

В принципе, можно часть взять рублями и набрать всякой ерунды на перепродажу во время денежной реформы. Впервые в жизни я ощутил азарт игрока, собирающегося сделать ставку. Но воспоминания о реформе были мутными и смутными. После того, как паника улеглась, где-то через неделю, вроде бы продлили хождение старых денег аж до осени. Ключевое – вроде бы. Но реально ли на них было что-то купить? Вопрос!

Что обменивалась в банке сумма, равная зарплате, в памяти есть. А в семье есть мама, бабушка… и все. Тетю Таню можно подключить. Дед приедет. То есть с гарантией можно обменять на новые тысяч сто пятьдесят старых рублей. Носков, трусов и мыла мы набрали на двадцать пять тысяч, если заломить цену, вот и есть эти сто пятьдесят. А остальное я не помню точно. Хоть к гипнотизеру иди!

— Эй, ты чего? – окликнул меня валютчик. – Давай рублями расплачусь. Пригодятся на следующую закупку.

Или взять рублями? Пожалуй, нет, никаких ставок!

— Спасибо, но нет.

— Ну давай приведу конкурента, у него обменяешь по тому же курсу. На курсе не потеряешь, гарантирую.

Я посмотрел на этого молодого щеголя и подумал, что он же разорится во время реформы! У него куча рублей в барсетке, и они попросту сгорят. Да, меняла, барыга, но он ни разу не пытался меня обмануть. Может, стоит ему рассказать про реформу?

Или он все-таки замыслил подлость?

— Я ему не доверяю, — честно признался я.

Он усмехнулся и прищурился.

— А мне, выходит, доверяешь?

— Э-э-э… В некоторой степени.

— Ха! Ладно, побудь здесь, сам обменяю.

— Половину денег отдайте, и кофе заберите, — предложил я. – Я подожду.

— Хитросделанный пацан, — усмехаясь, он отсчитал двести семьдесят долларов, отдал – у меня аж внутри все похолодело – стиснув купюры, я сунул руку в карман штанов.

Целое состояние! Год работать надо и не жрать, чтобы столько накопить! Хитросделанный… знал бы он, что меня сейчас колотит так, что руки не слушаются.

Когда валютчик, который свой кофе так и не забрал, удалился, я вместе с рюкзаком рванул к машине, плюхнулся на заднее сиденье рядом с бабушкой, вытащил доллары, чтобы Каналья не видел. Бабушка оттопырила карман халата, я сунул руку туда и еле разжал пальцы.

— С-сейчас ещ-ще, — хрипнул я и вернулся на ступени одновременно с валютчиком.

— Вот он ты, — ухмыльнулся он. – А я думал, ты смылся.

Я сказал, что думал:

— Зачем, когда мы друг другу еще пригодимся?

— Вот и я так считаю.

Валютчик глянул поверх моей головы и напрягся, поджал губы, взгляд стал ледяным.

— Борзый! – крикнул он кому-то. – Я тебе что говорил? – Интеллигентный валютчик неинтеллигентно кого-то обложил, я обернулся, но так и не понял кого, слишком много мимо шло людей. Он чуть перевел взгляд. – А ты чего вылупился? Давай, руки в ноги, и пошли, пошли!

Кажется, я понял: валютчик прогнал двух непримечательных парней в кепках. И один, и другой поглядывали на него, удаляясь. Причем уходили они отдельно друг от друга, хотя переглядывались.

И снова я озвучил предположение:

— Щипачи?

Он опять усмехнулся.

— Гопники пасутся. Ну а че они на моей территории шустрят? Потом люди побоятся ко мне идти менять, подумают, я с ворами в сговоре.

— Хорошая стратегия, правильная, — оценил я, получил баксы, выгрузил два пака кофе и пожал протянутую руку.

Или все-таки предупредить его? Он мне нравился. Но если валютчик кому-то сболтнет, от кого информация, и мной заинтересуются? Воображение нарисовало допрос в застенках, пытки электричеством…

Здравый смысл сказал, что я мог услышать в Макдаке, как это обсуждали два солидных мужика в костюмах. Ну правда, откуда мне такое знать?

Сжав деньги в кармане брюк, я все-таки проговорил, но голос получился каким-то чужим:

— Павел… Я был в Москве у деда.

— Ну круто, че, рад за тебя! Путешествовать – это здорово, — без интонации сказал он, на меня не глядя.

— В Макдональдсе я сидел рядом с двумя солидными господами. В солидных костюмах такие… И услышал их разговор. Они говорили, что скоро будут деньги менять.

Валютчик встрепенулся и сделал стойку, медленно повернул голову.

— Какие деньги? Кто – менять?

— У нас в стране. Старые советские рубли на новые российские. Многие страны СНГ уже поменяли валюту, а мы – нет, они прут рубли к нам, и беда, — я потер горло, которое враз пересохло. — Менять будут быстро и мало. Ну, разрешат поменять мало. Сколько, я не расслышал. – Я вошел в роль и включил фантазию, представил этих двоих и их диалог: — Второй такой говорит, что у людей на руках большие суммы, не смогут обменять, а тот – что-то про Чубайса.

— Когда?

– Двадцать какого-то июля – все, что удалось услышать.

Валютчик потер гладко выбритый подбородок, кивнул своим мыслям.

— Похоже на правду. Поэтому ты баксы и гребешь. Если не соврал, по гроб жизни должен буду. Соврал – прибью.

— Договорились! – попытался улыбнуться я и, похоже, получилось.

А сам вообще обалдел – ну а вдруг это и правда бред, и я ошибаюсь?

Не должен ошибаться, все логично.

Интересно, вот сейчас я правильно поступил? Сделал бы так же я-взрослый? Ответом пришла уверенность, что да, именно так он и сделал бы. В отличие от меня майского, который или побоялся бы, или забил.

Только в машине до меня дошло, что надо было еще на месте пересчитать заработанное, я склонился за водительским сиденьем, достал деньги. Все правильно.

— Поехали за инжиром, — скомандовал я, не пересаживаясь вперед.

Откинулся на спинку, вытер лоб. Сложно играть во взрослого, но прикольно. До вчерашнего дня мне казалось, что взрослеть страшно, теперь же стало ясно, как же это здорово! Если соображаешь, конечно. А то есть тупые и эти… инфантильные, вот те на что угодно согласны, лишь бы кто-то шевелился за них.

Одного они не учитывают: шевелиться-то будут, но не в их пользу.

Мои взрослые мысли! Я остановил мысль, про себя ее проговорил и полюбовался ею, как драгоценным камнем. Как же здорово!

К армянке я побежал чуть ли не вприпрыжку, а бабушка в машине осталась хвастаться Каналье, какой у нее бойкий внук.

Забрав ранее отобранный инжир и купив немного расквашенного себе, потому что очень уж он вкусный, я забрал коробки и потопал к машине, и тут меня окликнули:

— Пашка, здорово!

Я обернулся: ко мне спешили Иван и Светка, два мелких беспризорника. Упс. Ладно. Справлялся с дикими взрослый, значит, и я смогу, главное на шею их не пускать. Стало не страшно, интересно, что же я-старший в них нашел и почему взял под опеку.

— Будьте тут, я сейчас. – Велел я им и устремился к «Победе».

Поставив коробки возле машины, я рванул к ожидающим меня брату и сестре.

— Мы это, — отчитался Иван, — воровать бросили. Вот.

Мое внушение сработало?!

Светка перестала ковырять пальцем в носу и кивнула:

— Да.

— Вот вы крутые! – обрадовался я и вдруг сообразил, что теперь им неоткуда взять вещи, да и вообще… — Как же вы добываете еду?

— Да так…— ответил Ванька. – Светке хорошо подают. Тетка одна приходит, кормит. Мы с Бузей машины моем. У тебя есть че пожрать?

Я вспомнил про две жвачки, которые так и не отдал Рамилю, и «сникерс». Но это ведь не еда. Пирожки – тоже не еда. Если ими постоянно питаться, живот заболит.

— Павел! – позвала бабушка из машины. – Ты едешь?

— Пять минут! – откликнулся я, отсчитал четыре сотни и отдал Ваньке, подумал и добавил еще двести рублей, сказал: — Купите себе борща.

Дети переглянулись.

— Пообещайте! – с нажимом сказал я. – Что это будет борщ, суп, а не пирожки или какая-то фигня.

— Обещаем, — нехотя сказал Ванька.

Я указал пальцем на Свету.

— А ты проследи. – Я вложил в ее руку жвачки. – И, если он нарушит обещание, разрешаю не делиться.

— Прослежу! – с готовностью кивнула она, и я поверил: так и будет.

— Все, пока! – Я помахал детям рукой.

— Спасибо! – донеслось в спину.

Бабушка не стала пересаживаться вперед, видела, что мне нравится на этом месте. Можно было отпроситься домой, но очень уж покататься хотелось. Во мне соседствовали два желания: просто сидеть впереди, открыть окошко, и чтобы ветер в лицо. И второе – чувствовать, как рокочет железное сердце автомобиля, как оживает уходящая эпоха. Так же мне-старшему нравилось общаться со стариками, потому что я-он осознавал, как хрупка жизнь. Двадцать лет – и уже не останется очевидцев, как было на самом деле, скажем, на войне. Я же всегда лицо воротил от всяких парадов, встреч с ветеранами – обязаловка, ущемление свобод!

И сколько ни говори словами, почему надо то или это, например, уступать место старикам, слова – это просто сотрясение воздуха. Пока не пропустишь сквозь себя – фиг поймешь. Я – понял. Вмиг понял множество вещей, осталось только принять.

Когда мы приехали в Васильевку, Каналья так и остался в машине.

— Эльза Марковна, давайте я вас на вокзал отвезу или куда там надо? Забесплатно.

Захотелось голосом Матроскина закричать: «Ура! Заработало» — и пробежаться по двору, изображая самолетик, но я с опаской посмотрел на бабушку. Только бы она не запорола эту, как ее… инициативу Канальи. У нас появился личный водитель — раз! Два – ему теперь будет ради чего не пить.

Бабушка задумалась, опустив голову и потирая подбородок. Помолчала немного и махнула рукой:

— А и пусть!

Я подбежал к Каналье и дал ему «пять».

— А теперь, дядь Леша, расскажите-ка мне про двигатель. И… научите меня водить?

— Нет! – отрезала бабушка. – Эта машина – память о Николае. Не позволю ее разбить!

Хотелось напомнить, что она ее вообще продавать хотела за бесценок, но я просто сложил руки на груди, сделал жалобное лицо.

— Ну пожалуйста! Я обещаю, что буду аккуратным. Я могу, ты же видела!

Она снова смолкла, мы вдвоем с Канальей уставились на нее жалобно. Пришел Боцман, и в полку жалобных взглядов прибыло. Бабушка молча удалилась на кухню на совещание с самой собой, вернулась с трубкой, раскурила ее и сказала:

— А черт с вами! Но если – хоть царапинка, убью обоих.

Бабушка и Боцман остались на дороге контролировать процесс. К ним подошел Юрка.

И снова мы с Канальей дали друг другу «пять».

— Так что сперва? — потер ладони он, — мотор или – за руль?

— За руль! – от восторга я аж подпрыгнул.

Глава 8. Так можно было?

Впервые я порадовался тому, что я – это просто я. Быть мной кайфово! Невозможно передать ощущение, когда в первый раз управляешь автомобилем, кладешь руки на руль, подстраиваешь сиденье под себя и наполняешься предвкушением неизвестного. Заглохну – не заглохну? Смогу ли проехать хотя бы по прямой?

Я-взрослый за рулем был двадцать лет и вряд ли ощутил бы то, что чувствую сейчас я. Ну, еще одна тачка, ну, ретро. Отлично, заводим мотор… Упс. Сцепление жестко идет – заглох. Пробуем еще раз… теперь нормально, поехали – вот и все, никакой радости первооткрывателя, просто механика процесса.

Тело помнило последовательность действий, разум не был уверен, что получится. Вокруг квохтал Леха Каналья, который до того много раз показывал, как одновременно отпускать сцепление и выжимать газ, успокаивал, что, если заглохну – нестрашно. Мало у кого с первого раза получается, тут надо чувствовать сцепление! А это не особый дар, это только с опытом приходит.

И вот я за рулем! Сам! Еще в мае должен был отпрашиваться, чтобы сходить к Илюхе или задержаться у него, и – за рулем! Стопы давят на педали, учатся их чувствовать. Мозг достает информацию из памяти и подсказывает, с какой интенсивностью давить. Тело, конечно, не слушается и не понимает, у него нет того опыта.

Леха сел рядом, покосился с беспокойством.

— Готов? Давай!

Что ж, пробуем! Я повернул ключ в замке зажигания. Нейтралка. Тормоз. Выжимаю сцепление. Первая передача. Медленно отпускаем тормоз, нажимаем газ, отпускаем сцепление.

Тронулся! Машина поехала! Я рулю! Е-е-е!

— Сцепление – вторая передача, сцепление-газ, — командовал Каналья.

— Есть! Получилось! Не заглох! – Я не заметил, что не подумал, а прокричал это.

— Да! Молодец! Во разогнался! Теперь: сцепление – третья передача, сцепление-газ!

Я повторил, глянул на спидометр. С кудахтаньем из-под колес разлетелись куры.

— Сбавляй скорость!

Я притормозил, Каналья распорядился:

— Сцепление – вторая передача, сцепление-газ… Отлично! Сбавляй. Сцепление – первая – сцепление-газ.

И так много раз подряд. Разогнался – сбавил скорость – остановился. Заглох я лишь единожды, и на губах невольно расцветала улыбка. Я – могу! Я – управляю автомобилем! Е-е-е! Держите меня, пятеро! И скоро смогу, как Каналья, сидеть на месте водителя и рулить, высунув руку!

— Пусти за руль – развернусь, — попросил Каналья, когда мы подъехали к самой трассе.

Вот бы туда! Я чувствовал, что справлюсь, смогу…

— А можно я?

— Потом. Эльза Марковна прибьет за царапину – помни!

— И трепещи, — добавил я, покидая салон.

Пока Каналья разворачивался, я закрыл глаза, представил в руках руль и повторил движения, какие делал бы, выполняя разворот в три приема. В принципе, можно попробовать.

— Давай!

Каналья уступил мне место за рулем и с издевкой сказал:

— Запомнил? Повторить сможешь без подсказок?

— А если смогу и не ошибусь, — азартно проговорил я, снимая машину с ручника и трогаясь, — что тогда? Мопед подгоните?

— Где я тебе его…

Ускорившись, я переключился на вторую передачу, потом – на третью. Притормозил, развернулся, тронулся, разогнался, поглядывая на его побледневшее лицо, опять развернулся.

— Я видел у вас в огороде раму «Карпат». Вместе и соберем.

Я подъехал к гаражу и, сдав задом, припарковал «Победу» под аплодисменты бабушки. Поглядывая на нее, Каюк тоже зааплодировал. О, сколько зависти было на его лице! Он же думает, что вот так ездить и правда можно с первого раза.

— Талант! – оценил Каналья. – У парня определенно есть способности – так чувствовать машину! А ведь только сел за руль!

— Так что будем собирать мопед! – улыбнулся я.

— Я ничего тебе не обещал! – крикнул Каналья с азартом.

— Что за мопед? Что вообще за дурдом? Леша, тебе сколько лет? – строго проговорила бабушка.

— Я только жить начал, Эльза Марковна! – улыбнулся он.

— Проснулся, — проворчала бабушка.

— Как будто, да, проснулся! Именно так.

– Идем обедать и – на вокзал, — распорядилась она.

А дальше по накатанной: передать товар, расплатиться с проводниками, выйти на рынке, поехать домой. Да не прямо домой, а сразу в подвал – было интересно, как там наш сын полка, никто на него не ополчился ли.

После всего, что я пережил сегодня, встреча с одноклассниками больше не пугала. Главное, как в той песне: «Посмотри на меня, делай, как я». У меня был этот, как же его… скрипт, последовательность действий, я просто их повторил, и все получилось. И ничего страшного! Даже управлять машиной получилось вообще без проблем.

Какой же подарок я получил! Как здорово быть мной!

Выйдя в центре поселка, я понесся к Илюхиному дому. Пустой рюкзак хлопал по спине, подгоняя. Недавно в этом рюкзаке хранилось пятьсот долларов! Сейчас их взяла на хранение бабушка.

Шарахнулись в сторону два орущих друг на друга кота – черный и рыжий. Я сбежал по лестнице в подвал, толкнул дверь – она оказалась не запертой — и взору открылась идиллическая картина: Илья и Ян, подперев головы руками, смотрели на фигуры на шахматной доске – обдумывали следующий ход. Борис синим мелом рисовал космический корабль на стене под трубами.

— Имперский истребитель? – спросил я.

— Ага, — кивнул брат.

Тренировку я точно проведу, если буду повторять то, что мы уже делали, а вот новые приемы следует отрепетировать.

С разбегу я упал на диван и вперился в серый потолок, представил его черным, со звездами, нанесенными белой краской, а если фосфора туда добавить, они будут светиться в темноте. Интересно, море уже светится или еще нет? Надо ночью проверить.

— Ты чего такой? – спросил Илья.

— Какой это – такой? – улыбнулся я.

— Как в лотерею миллион выиграл, — сказал Илья и добавил: — Прикиньте, выиграть у Яна не могу! И малой у меня не может, у нас пат!

Я в шахматы играл хреново, в вихре событий, пронесшихся через мою жизнь, было не до вдумчивых развлечений. Илья же шахматы обожал, как и математику. Он буквально кайфовал, когда решал сложные задачи, и до сегодняшнего дня я его не понимал.

А теперь сам решил сложнейшую задачу! Две! Заработал триста долларов чистыми. Просто вот взял и из воздуха их достал! И научился ездить на машине. Осталось уболтать Каналью, чтобы пустил меня на трассу, и я смог развить нормальную скорость. Гаишников там все равно нет.

Все должны были собраться в семь, но Наташка явилась раньше. Судя по мокрым волосам сестры, она была на море. Я и сам с удовольствием уподобился бы бегемоту: залез в воду, чтобы только ноздри торчали.

— Ты как, Ян? – спросила Наташка.

— Отлично, — улыбнулся он и протянул руку Илье: — Давай, короче, ничья?

Друг выглядел посрамленным – это ж надо, мелочь пузатую уделать не смог! – и сосредоточенно сопел над доской.

— Ладно, давай я сдамся, — предложил Ян, такой исход Илью тоже не устроил, и Ян махнул рукой.

Держась за спину, он тяжело поднялся, приковылял к дивану, где мы расположились, и отчитался:

— Комары ночью сожрали, всю кровь выпили! Смотрите, какие волдыри, — он показал расчесанную руку. – А так прикольно, спокойно. Только пить на ночь не надо, чтобы не бегать в виноградники. Спасибо, что приютили.

— Мышцы болят? – спросил я.

Он зажмурился и выдал лишь:

— О-о-о.

— Это пройдет. Если совсем плохо, занимайся вполсилы.

— Ладно. Но я смогу и в полную силу!

Пришли Гаечка с Алиской, последняя отчиталась:

— Прикиньте, мать задрала! К Саше домой приперлась. Отдавайте, говорит, дочь, а то в милицию пойду.

— Угу, — подтвердила мрачная Гайка.

— Насильно мил не будешь, — сказал я и озвучил взрослые мысли, которые одновременно были и моим знанием, и опытом: — Доверие нужно заслужить. Потерянное доверие – заслужить вдвойне сложно. Так что? Все готовы? Ждем Димонов и начинаем?

Димоны пришли без двух минут семь. Преодолев стеснение, я выбрался на свое обычное место и объявил начало тренировки.

Раньше занятия проходили… нудно, что ли. Теперь же каждое упражнение было маленьким вызовом себе: вытянуть, не сдаться, продержаться до конца и не показать, что уже все мышцы трясутся. Но главное – азарт, удовольствие от ощущения, что тело стало сильным и послушным. И мысль: ну почему я раньше не понимал, что можно жить – вот так? Дышать полной грудью. Не прятаться от сложностей. На вызов отвечать вызовом и бить на опережение, если кто-то поднял руку.

Все время приходилось поглядывать на новенького, но Ян занимался на равных со всеми, хоть и тяжело ему приходилось, и покраснел, как рак, волосы прилипли, жилы на шее вздулись. Вот же какой он упорный! Такой и гору свернет, если чего-то захочет.

А ведь ему всего одиннадцать! Стало стыдно за то, каким я был. Но это неважно. Важнее, кем я стану. Или уже стал?

На отработку ударов я встал с Ильей, чтобы не сильно было видно, если накосячу. Ну и, если такое случится, Рамиля-то нет, а он единственный мог заметить. Хорошо, что его нет! Все равно это человек другой культуры, мусульманин, и с нами он был только потому, что деваться больше некуда, примкнуть не к кому. Армяне так вообще загоняли, словно он лично им устроил этот, как его… Сумгаит.

Но где-то в глубине скребли… не кошки — мыши. Не потому что клан потерял одного бойца и Рамиль отказался меня слушать. Было жаль парня, к которому я привык, ведь он потерял гораздо больше, чем мы.

Ян стоял в паре с Борисом и с душой колошматил лапу, которую держал мой брат, но техники у новенького совершенно не было. Я подошел к нему да там и остался. Сперва учил держать стойку, потом – наносить простые прямые удары, не опуская рук. С первого раза, естественно, не получалось, и он психовал, причем как-то странно, сдержанно.

Закончили мы позже, чем обычно – самому хотелось побить грушу. Отведя душу, я объявил:

— Теперь – на море!

— Я не пойду, — буркнул Чабанов.

— Чего? – спросила Гаечка.

Он повел плечами, посмотрел в сторону и виновато прогудел:

— К Меликову пойду. Узнаю, как он. Вы ж не против?

— А что он? – уточнила Наташка.

— В больнице. Сегодня в бубен получил. Вы не против? – Он посмотрел на меня.

— Сильно побили? – спросила Алиса с сочувствием.

— Не видел его еще, от сестры узнал. Так что? Можно?

Я не понял его вопроса.

— Что – можно?

— К нему, — объяснил Димон.

— Так а чего ты спрашиваешь?

— Ну он же… говнюк.

Как бы да, он повел себя, как говнюк, но… Ему же четырнадцать лет! Горячая кавказская кровь, гормональный шторм. Он, в конце концов, честно себя повел, а не затаился, чтобы как-то подставить Яна. И вот пацан в больнице. Может, ему что-то сломали, башку проломили…

— Но он наш говнюк! – вынес вердикт я.

Чабанов улыбнулся. Ян тоже вроде не насупился.

— Но сегодня тебя в больницу не пустят, — припечатал я. – Зря только поедешь. А вот завтра можно всей толпой к нему пойти. Ну, кроме Яна. Думаю, он будет доволен.

Завтра… еще что-то важное я должен сделать завтра. Что?

Высказавшись, я растянулся на мате. Это что же, мысли взрослого стали моими? Два месяца назад я бы сказал, что так ему и надо, и кто ему руку протянет, тот мой враг. Вспомнился «сникерс» в кармане рюкзака, который я ему так и не отдал, а сам съесть забыл.

Странная штука со «сникерсами». То Алисин под ванной, теперь, вот, Рамилькин. Кому не успел отдать «сникерс», тот проклят.

— Точно не пустят? – уточнил Чабанов.

— Сто пудов, — подтвердила Гайка. – Я с ангиной когда валялась, не пускали, только после обеда.

— Так что – на море? – спросил Борька.

— А давайте – ночью! – предложил я. – Посмотрим, как светится планктон.

— Меня мать не отпустит, — пожаловался молчун-Минаев и покраснел.

— И меня не отпустит, а ты тихонько свали, когда она заснет, — посоветовал Чабанов. – Я пойду, мне интересно.

— Меня отпустят, — сказал Илья, и все посмотрели на него с завистью.

— А мы сбежим! – с азартом выпалила Гаечка.

— И мы, — улыбнулась Наташка, сверкнув глазами.

— Встречаемся в двенадцать у платана! – предложил я, и никто не возразил.

Борька посмотрел на сестру жалобно, но ничего не сказал.

— Так что, сейчас – по домам? – уточнил Чабанов.

— По домам, — кивнул Илья.

А я задумался о завтрашнем дне. Что же будет такое важное? Черт, не вспоминается!

Илья склонился над шахматами, почесал в затылке и обратился к Яну:

— Ты запомнил, как твои черные стояли? Хочу отцу показать, он хорошо сечет, второе место в области по шахматам занимал.

— Так давай запишем, — предложил Ян и взял со стола изрисованный рожицами тетрадный лист.

И тут до меня дошло. Завтра – двадцатое! Денежная реформа! Но она не прямо завтра, а, возможно, и двадцать первого, и двадцать восьмого, так что лучше не рисковать и остановить все дела. Деду позвонить, сказать, чтобы перевел рубли в доллары.

Товар к нему приедет двадцать второго, но даже если начнется, нестрашно. Сумму, которую он наторгует, можно будет обменять на новые рубли, а дальше…

Хрен знает. Поначалу я хотел рискнуть и сыграть по-крупному, вложить деньги в товар, продать его за старые деньги втридорога, рассчитывая, что их хождение продлят и полностью из оборота изымут осенью. Потом передумал, неуверенный в этом до конца. Допустим, продлят, но частники-то все равно за них ничего не продадут, это разве что в государственном магазине отовариваться, подневольные продавщицы никуда не денутся.

Короче, посчитал, что много не заработаешь, а проблем наживешь. Правильнее в этот момент затаиться и вызвать деда. Он выезжает двадцать третьего.

Ему надо позвонить и напомнить, чтобы купил еще кофе, а на остаток – долларов. Хорошо он у меня продвинутый, и так все в баксах держит.

Потому я поднялся к Илье вместе с ним и Яном, которому было интересно послушать Эдуарда Леонидовича и узнать, действительно – пат, или можно было кому-то выиграть.

Они ушли в зал, где бормотал телевизор. Звук сразу стих, и за полупрозрачной дверью я увидел три силуэта, склонившихся над столом. Очень хорошо, что Каретниковы наладили контакт с Яном. Значит, позволят ему жить в подвале хотя бы до осени.

Я набрал деда, отчитался о проделанной работе, рассказал о том, как управлял машиной, и в этот момент дверь распахнулась, вылетел Ян и радостно воскликнул:

— А я говорил – ничья!!!

Я приложил палец к губам, он закрыл рот ладонью и попятился. Донесся голос Леонида Эдуардовича, разбирающего партию, потом он вышел, поприветствовал меня кивком, я ему помахал и распрощался с дедом.

И только после этого мы с Борькой и Наташей, ожидавшими меня на улице, пошли домой.

— Я никогда не видела, как море светится, — призналась Наташка. – Правда, не знаю, как сбегу, мы-то в одной комнате с мамой. Она-то на работу пока не ходит, ложится поздно…

— Давай попробуем с ней договориться? – предложил я. – Она нормальная стала, орать не будет. А так представь, просыпается она среди ночи – а нас нет никого. Волноваться начнет, искать. Только про купание мы ей не скажем. Скажем, что хотим поймать летающего светлячка.

— Чушь твой светлячок, — отмахнулась Наташка. – Скажем, что вчера из моря ночью вылетел НЛО!

— Вот это точно хрень, — не оценил ее фантазию Борис.

— Ну придумай что-нибудь ты! Что ночью интересного?

— Я вообще не пойду! – сказал Борька, надувшись из-за ее тона.

— Да проще сбежать и все, — стояла на своем Наташка.

И опять я поймал себя на мысли, что думаю не так, как привык. Раньше плевал бы я на мать, она воспринималась бы просто помехой на пути к удовольствию, а теперь представлял себя на ее месте. Но больше волновало даже не это — не хотелось рвать тонкую ниточку доверия, что между нами протянулась.

— Она не отпустит! – стояла на своем сестра. – И будет ночью пасти.

— Отпустит. Предоставь это мне.

— Ставлю пятьсот рублей, что не отпустит, — уперлась сестра.

— По рукам! – усмехнулся я. – Но, если ты будешь играть против меня, сделка аннулируется.

Глава 9. Крещение звездами

Мама пела на кухне, откуда тянулся шлейф жареного мяса, что-то скворчало на сковороде. Желудок свело, рот наполнился слюной.

— Дети! – позвала мама, звеня посудой. – Ужин готов!

— А что у нас? – спросил Борис, снимая новые кеды, привезенные из Москвы.

— Отбивные куриные, — ответила она.

— У нас праздник? – удивился Борис.

Действительно ведь: если на столе нормальная еда — значит праздник. Мы питались подножным кормом: то грибы, то огурцы соленые, картошка, что выросла на даче. Если отец дичь принесет, тушка зайца делилась на несколько дней. Только когда перепелка шла, была обжираловка, всей семьей добычу обдирали.

– Бабушка целого бройлера передала, — объяснила мама. — Мясо самое вкусное — свежее, вот я и решила не морозить все к приезду деда, а немного взять сейчас.

Наташка закрылась в ванной. Зажурчала вода, ее как раз дали на вечер и до одиннадцати. Ну и пока сестра не вышла, я решил попробовать договориться с мамой, сел за стол.

— Ма…

Она обернулась.

— Мы хотим прогуляться ночью. В двенадцать. Пойдем с Ильей и Наташей искать летающих светлячков и смотреть Млечный путь.

Она удивленно вскинула брови и, пока не начались возражения, я продолжил:

— После того, как я сам ездил в Москву и заработал денег… Кстати, они у бабушки. Пятьсот долларов.

Мама чуть вилку не выронила.

— Сколько?!

— Ну, соврал, чуть больше. Пятьсот тридцать долларов.

Она открыла рот, не веря своим ушам.

— После этого всего, ты ж понимаешь, что может навредить мне ночью? Светлячок? Тем более я буду с Ильей, а он, ты знаешь, парень воспитанный и надежный. Кстати, можешь пойти с нами. Когда ты в последний раз гуляла ночью?

Борис, замерший в дверном проеме, слушал, выпучив глаза. Мама мотнула головой.

— Пожалуй, нет. Лучше посплю.

Есть! Победа! Если бы с нами жил отец, он ни за что нас не отпустил бы. Скорее даже не из вредности, а потому, что ему казалось, так должен себя вести заботливый родитель. Заботиться, запрещая. Бить, оберегая.

Чушь собачья!

Из ванной вышла Наташка, и я ей сказал:

— Так что идем гулять ночью. Легально. Я ж говорил, что мама у нас продвинутая. – И показал «класс».

Непонятно было, расстроилась она или обрадовалась.

— Ну, ладно. Борямба, ты идешь? Говорил же, что не хочешь.

— Я пошутил!

Следующим в душ пошел я, еще раз посмотрел на нового себя в зеркало. Вот почему бы раньше не похудеть? Ничего ведь сложного нет!

Почему бы… Это сейчас кажется, что ничего сложного – потому что благодаря взрослому я знаю, что и зачем. А тогда никто не объяснял, только шпыняли, а свои мозги еще не отросли, ничего не понятно.

Боря, мама и Наташка уже ели, я подвинул к себе свою тарелку с пюре и небольшой отбивной, зачерпнул салат из огурцов и помидоров, положил пару кругляшей жареных кабачков. И правда праздник! С появлением бабушки суп-блевунчик в нашем доме перевелся, появилось настоящее мясо, масло и творог

— Мамуля, спасибо! Это божественно! – оценил я, мама улыбнулась.

Перед нашим ночным выходом я решил немного вздремнуть на кровати Наташки, которая согласилась побыть натурщицей для Бориса.

Когда сестра меня растолкала, мама уже видела седьмой сон. Я быстренько оделся, и мы на цыпочках вышли из дома.

Перед предстоящим трудовым вторником многие односельчане уже спали, и свет в квартирах и домах не горел. Издали доносились голоса, смех, обрывки мелодии – люди отмечали лето.

Море дышало влажным теплом, бриз накатывал волнами: выдох-вдох, выдох-вдох. Безлунная ночь прятала тайны и обещала приключения. Наперебой стрекотали сверчки и кузнечики, славя июльскую жару. Было черным-черно, на всей дороге до центра горел единственный фонарь, тот самый, возле которого на меня напали Руся и Зяма.

Когда подошли к нему, вокруг все так же валялись обожженные бабочки, мошки и жуки, вверху сновали летучие мыши. Борис не удержался, подобрал огромного жука-оленя. Тот расправил подкрылки и улетел. Вспомнилась статья о том, что такие существа, летая, нарушают законы аэродинамики. Но не знают об этом и продолжают летать.

Вот и я буду летать и нарушать законы равновесия. Мне нужно попасть в тот долбанный белый куб!

Отсюда просматривалось место возле платана, где мы условились собраться. Там царила непроглядная темень, зато мы под этим фонарем были как на ладони. Но раз нас не заметили, значит, там еще никого нет.

Но, подойдя ближе, я понял, что ошибся, там был Димон Чабанов, какой-то настороженный, нервный.

— Что там с Рамилем? – спросил я.

— Сотрясение мозга, трещина кости в руке, вот этой, — он провел от запястья до локтя. – Мне его старшая сестра сказала.

Наташка скрестила руки на груди и вынесла вердикт:

— Вот если бы не быковал, этого бы не случилось.

— Кто его так? – спросил я.

— Она не знает, — пожал плечами Димон и огляделся.

— Ты чего дергаешься? – поинтересовался Борис.

— Да выло что-то очень неприятно. Как волк.

На склоне появились две фигурки, вскоре стали слышны их торопливые шаги. Издали донесся душераздирающий крик, словно с кого-то живьем сдирали кожу. Топ-топ, топ-топ превратилось в топ-топ-топ-топ. Через мост перебежали Гаечка и Алиса, встали возле нас. Крик повторился, Борис передернул плечами

— Что это было? – спросила Алиса, заполошно дыша, и встала между мной и Димоном.

— Да, неприятно, — прогудел он.

— Прикалывается кто-то, — предположила Наташка без особой уверенности. – Где Илья и мелкий?

— Дома, наверное, — пожал плечами я. – Скоро будут.

И тут донесся леденящий душу волчий вой, причем недалеко. Вспомнилась песня из будущего: «Собака выла всю ночь под окном, мы все прекрасно знаем, что случается потом». Но как ни уговаривай себя, что это собака, воображение подсовывало оборотней и вурдалаков. Потому что даже взрослый я не слышал, чтобы собака издавала такие звуки.

— У нас волков в лесах нет, — успокоил я друзей, но больше друзей. – Шакалы иногда забегают, но они не воют, а тявкают.

— И все же где Илья? – прогудел Димон.

Наташка, вскинув руки, бросилась на него – он от неожиданности шарахнулся.

— Бу-у! Думаешь, его упырь задрал? Они вдвоем, отобьются.

— Вон они! – воскликнул Борис, указывая на едва различимые во тьме силуэты.

Луны не было, дорога не освещалась фонарями, но все равно очертания фигур я различал. Наверное, хватало света звезд, вон их сколько высыпало! Я замер, запрокинув голову. Как же красиво!

Но вскоре стало ясно, что силуэты – парень и девушка, которые приняли нас за гопоту, испугались и перешли на другую сторону дороги.

И тут совсем рядом что-то начало подниматься из овражка, вырытого ручьем – захрустели ветки, зашуршали осыпающиеся камешки. Все обернулись на звук. Донеслось сдавленное квохтанье, будто кто-то подавился. Я схватил трухлявую палку, которая тотчас развалилась в руке. Димон – обломок кирпича, Гайка принялась шарить в траве в поисках камня. Алиса и Борис просто замерли.

Из зарослей раздался протяжный потусторонний вой, пробирающий до костей. Такой, что хочешь-не хочешь волосы встают дыбом. Буквально сразу же выскочило что-то лохматое и как-то по-обезьяни, не по-собачьи, ринулось на нас.

Девушка на той стороне дороги заверещала и рванула прочь. Парень – за ней. Друзья бросились врассыпную, Димон даже про кирпич забыл. Гайка заорала.

Я попытался извлечь из памяти основы самообороны при нападении собаки, и тут из кустов грянул Илюхин смех, а вурдалак упал на спину и задергал вполне человеческими ногами.

— Сука-а! – выдохнула Наташка, хватаясь за сердце.

Ян дергался в истерике, развалившись на шкуре, и так заразительно смеялся, что Димон, собравшийся его бить, замер в нерешительности и тоже стал хихикать. Из хвоща в человеческий рост вывалился Илья и скрючился на земле. Я поймал себя на том, что тоже вздрагиваю от смеха, а вот девчонкам было не смешно. Ну не понимают они таких приколов.

— Ян… ум… ум… а-ха-ха! – пытался что-то сказать Илья. – Ум… а-ха-ха. Выть! Вы-ыть!

Чабанов сел на корточки рядом с Яном, ткнул его в бок.

— Мелкий, повой еще!

Хохочущий Ян притих, отдышался, запрокинул голову – ну точно воющий на луну волчара – и исторг из себя тот жуткий вой.

— Это твоя суперсила! – оценил я.

Борька сел рядом с ними и прошептал:

— А давайте засядем в овраге и будем пугать прохожих? Во ржака будет!

Наташка покрутила у виска.

— Дебилы! А если мужик какой попадется? И — по щам вам!? Я пас.

Алиса молча развернулась и пошла к мосту через ручей. Гаечка ее догнала. Ян вскочил и рванул к ней. Принялся извиняться и уговаривать, чтобы осталась. Вроде уговорил, и всей толпой мы вдоль ручья по пустырю отправились к морю.

Иногда мы останавливались, Ян запрокидывал голову и выл на бис, а мы складывались от смеха, вспоминая, как улепетывали те двое. Девчонки тоже хохотали. А я думал о том, что Ян влился в коллектив как родной, словно с самого начала с нами был. Что самое интересное, больше всего он тянулся к Илье, а не ко мне. Приходилось душить в зародыше зарождающуюся ревность.

И вот впереди показалась гладь моря – черная, спокойная. Казалось, что бриз рождают покатые волны, с тихим всхлипом льнущие к берегу. В очередной раз я подивился себе: какие красивые образы! А ведь правда море – живое, и оно дышит.

Мы подошли к кромке прибоя, и промышляющие на берегу крабики-пауки ринулись в воду – поверхность задрожала, подернулась рябью, вспыхивающей голубоватыми искрами. Словно там, в черной воде, загорались и сразу гасли звезды.

— Есть! – воскликнул я, сбросил сетчатые туфли и поболтал в воде стопой – полетели в стороны встревоженные огоньки. – Вот! Светится! Кто-нибудь купался в таком?

Илья кивнул.

— Ага. Четыре года назад мы ездили в Витязево с палатками на косу, вот там море просто горело. – Он начал раздеваться. – Хочу повторить!

Все принялись скидывать одежду, кроме Бориса и Яна. Первым разоблачился Димон Чабанов, пробежался вдоль заваленного валунами берега, нашел расчищенную дорожку с галькой. Шлеп-шлеп-шлеп. Каждый его шаг рождал огненный сполох, он охал, болтал ногами. Темная нескладная фигура на фоне глади цвета черненого серебра.

Плюх! И дальше – на животе, цепляясь руками за камни – рассекала воду комета его тела, а за ней, быстро угасая, тянулся хвост искр.

— Я тоже так хочу! – Взвизгнув, Гайка устремилась за ним.

Следом осторожно ступала Алиса, не веря своим глазам. Замыкали мы с Ильей.

— Как можно жить на море и не видеть ночной планктон? – удивлялся он.

Теперь и я удивлялся. Хотя что удивительного: мало кто смотрит на звезды, и неважно, где они – на небе или в море. Самим неинтересно, а зачем такими глупостями делиться с детьми? Вставать среди ночи, да в безлунье, на море тащиться…

— Тебе повезло с родителями, — сказал я и добавил взрослые мысли, точнее перефразировал Стругацких: — Ленивым нелюбопытным людям нечему научить. Разве что – как симулировать и отлынивать от работы.

Илья тронул меня за плечо и испуганно прошептал:

— Он вернулся?!

Друг имел в виду Павла Романовича. Его лица не было видно в темноте, но сколько боли было в голосе!

— Нет, это я. А мысли… Мысли новые.

Донесся облегченный вздох.

Отплывшие на глубину друзья орали, визжали, охали и ахали. Вздымали фонтаны брызг. Да и как тут сдержаться, когда кажется, что на тебя опрокинулось небо, и от каждого движения рождается рукав галактики? И кажется, что от восторга из груди выскочит сердце.

Получается, сегодня я всем им, кроме Ильи, подарил это ощущение. Да и себе. Хотя то ощущение, что я испытывал впервые, уже будучи взрослым, было равно нынешнему по силе. Разве можно к такому привыкнуть?

Я сделал рывок в воде, и тело засветилось. Дернул рукой, порождая ворох искр.

— Я Зевс! – орал неподалеку Димон. – Зе-евс!

— Уи-и-и! – на три голоса визжали девчонки.

И даже брызги – фосфоресцировали. Безумно хотелось, чтобы это ощутила мама. Но, наверное, она видела люминесцентное море – продвинутая бабушка не могла лишить ее такой радости.

Плескались мы, пока не замерзли. Высыпали на берег, завернулись в полотенце и дружно стучали зубами. Немного согревшись, я повел купать Бориса и Яна, что не умел плавать. Но, даже приседая в воде возле берега, они насладились моментом и остались довольными.

Лежа на камнях, я смотрел на звезды, на Млечный путь и впервые, пожалуй, за всю жизнь меня переполняло счастье, чистое и яркое.

— А давайте в следующий раз позовем родителей? – предложил я.

— Пф-ф, нафига? – прогудел Димон. – Туда не лезь, сюда не плыви!

— Ага, — поддакнула Гаечка.

Ничего им доказывать я не стал – не поймут. И сам бы совсем недавно не понял. Они не помнят себя взрослыми, не знают, как это – тащить воз, не разгибая спины и не поднимая головы. Потому что, если поднять голову и взглянуть на звезды, то уже не захочется возвращаться в ту жизнь. И очень важно, чтобы кто-то вовремя схватил за руку и сказал: «Стой и смотри! Если хорошо смотреть, там можно увидеть мечту».

И еще одна загвоздка: в мегаполисах не видно звезд – лишь темное полотно, подсвеченное мертвыми огнями.

Маму я все равно сюда приведу. Она начала оживать, так пусть станет живой полностью. Получится такое крещение звездами. Мне понадобились две смерти, чтобы это понять и оценить.

Домой мы пришли в начале третьего. Засыпая, я подумал, что в полночь наступило двадцатое июля, и не сегодня, так завтра начнут потрошить население, изымая наличность.

Но утром ничего не изменилось. Товар в Москву собирать было не нужно, мне очень хотелось снова за руль, но вместо этого мы всей толпой, как и условились, отправились проведывать Рамиля.

В палату, естественно, нас не пустили, но ему позволили выйти в коридор. Как же он обрадовался! Аж распухшая от побоев губа треснула и заплывший глаз раскрылся. Полез брататься, получил свой «сникерс», снова обрадовался.

— Кто это сделал? – спросил я.

— Гопота, — отмахнулся он. – Купаться пошел в центре, на набережной. Их двое было, лет по пятнадцать. И как обычно: «Ты с какого района, черножопый». Слово за слово… А я босой, в трусах. Поскользнулся, а они – ногами… Был бы одетым, я бы им! – Он задышал часто, гневно раздувая ноздри. – Но ничего! Их найдут!

— Вдвоем на одного – скотство, — прогудел Чабанов и рассказал, как мы вчера прикалывались, какой Ян оказался классный и закончил:

— Короче, приходи, ты нам нужен.

— Да как я теперь? – Рамиль поднял руку в лонгете и скривился.

— Так просто болтать, — сказал я. – Отжиматься ты точно не будешь.

Меликов вздохнул:

— Так тот пацан, он же с вами? Он не простит.

— Если извинишься, простит, — проговорил я, не вполне уверенный в своих словах.

— Простит-простит, — подтвердил Илья. – Ян больше не живодер, он с моим котом подружился, не обижает его.

Рамиль аж лицом посветлел, начал наши руки жать, даже девчонкам.

— Спасибо, братаны!.. – Он глянул на Наташку, добавил виновато: – И сестры. Ну дурак, психанул…

— Вот ему это и скажешь, — посоветовал я. – Вообще, чтобы признать свою ошибку, нужно быть сильным. И умным.

— Да? – удивился он.

— А ты думал! Поцапаться любой дурак может. А подойти и сказать: «Прости, брат, я не прав» — это смелость нужна, да?

— Угу, — кивнула Гаечка. – Я, вот, не умею, боюсь.

— И я, — призналась Алиса.

— Так что будь мужиком! – хлопнул его по спине Димон Чабанов.

Минаева с нами не было, и он не знал, когда мы условились пойти к Рамилю. Значит, на базе будет ему сюрприз.

А дальше началась пора затишья и праздности, которую я так ждал. Тренировки, походы на дикий пляж, море, крабы. Появилось новое ощущение, словно воздух вокруг меня уплотнился, стал осязаемым. Он будто бы колыхался, беспокойно вибрировал. Если заниматься чем-то, отвлекаться, то вроде и не заметно. Но если замереть и прислушаться…

Засыпая, я удерживал это ощущение — вдруг раньше я не мог ощутить, что вот она, меняющаяся реальность? Вот закрою глаза, и попаду к таймеру…

Но не вышло. Сегодня я вообще не запомнил снов. Встал и первым делом – к телевизору слушать новости, вдруг началась реформа. Мне было важно получить подтверждение своим знаниям. Но ничего особенного не сказали. Значит, переполох начнется не сегодня.

Или вообще никогда?

Время покажет.

Глава 10. Око циклона

Сегодня я поехал к бабушке. Точнее к Каналье – собирать мопед. Денег у меня осталось десять тысяч рублей, их нужно было куда-то потратить. Так почему бы не начать играть в конструктор для мальчишек?

В восемь лет у меня был велик. Я его обожал. Но отец отнял его за то, что я получил тройку по математике в четверти. И продал. Сказал, пока пятерку в году не получу – никакого велосипеда. Так я распрощался с мечтой, но гештальт остался незакрытым.

Закралась злая мысль получить долбанную пятерку в году и затребовать свое велик назад и подарить его Борису, он-то вообще ездить на нем не умеет

А теперь такая возможность – мопед! Насколько помнил, в ту пору «Верховина» стоила рублей двести. И у соседнего парня по прозвищу Кот она была. Как видел его на мопеде, так слюни до пола свешивались.

Теперь же я понимал, что мопед — не только круто, но и полезно. Я смогу перемещаться когда хочу и куда хочу, это добавит немного свободы и освободит кучу времени. Да и пацаны из клана пусть катаются, приобщаются к прекрасному. Вряд ли им такая радость светит.

Мокики я изучать начал тогда же, в восемь лет. Был это, на минуточку, тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год!

Мопед казался верхом мечтаний любого пацана и был признаком статуса. Восьмилетний я с завистью смотрел на соседа Кота, который возил на своей «верховине» хихикающих девчонок, и мечтал, что и я в его возрасте так смогу. Тогда казалось, что шестнадцать лет – это еще одна моя жизнь! Буду с друзьями по выходным крутить ему гайки и катать подружек.

Это была эра расцвета мокиков. Умельцы делали дырчики сами – цепляли моторы на велосипеды, но их гоняли гаишники. А самые популярные мопеды были четырех видов: те самые «Верховины», пришедшие им на смену «Карпаты», «ЗиФы» и «Риги». Карпаты были верхом крутизны, особенно если это «Карпаты-спорт». И стоили они не так уж и дорого – в районе двухсот рублей.

Я даже начал экономить на мороженом и проезде, сдавать бутылки и копить на мопед. Получалось отложить десять рублей в месяц. Двести рублей я рассчитывал накопить к десяти годам. Но родители разорили схрон и заставили меня купить ботинки.

До сих пор помню, как ненавидел те ботинки. Каждый раз надевал их в школу и видел в них гробы, где покоилась моя мечта.

И вот мы стоим с Канальей над ржаво-оранжевой рамой «Карпат». Можно сказать, над зародышем моей детской мечты. Афганец чесал в затылке, пыхтел, выдавал многозначительное «м-да-а».

— Может, проще убитый взять и восстановить? – предложил Каналья. – Цена вопроса – до ста баксов.

Я мотнул головой. Мне было интересно увидеть, как оживает то, что жить не может. Эдакое искусство некромантии.

— У меня столько нет. А по чуть-чуть деньги будут появляться.

— Ты хоть не у матери воруешь? – спросил Каналья с укором.

— Это мои кровные, я, между прочим, семью содержу. Давайте так. Запчасти покупаем вместе. Если получится восстановить мокик, вам – тридцать процентов от цены запчастей. Нормально?

Он посмотрел… осуждающе, что ли. Нет. Так, словно обезьянка обрела вдруг дар речи и стала с ним торговаться. Ну как торговаться-то с обезьянкой?

— Да успокойся ты! Солдат ребенка не обидит! Мне интересна эта задача. Молодость вспомнилась! У меня в юности была «Рига». — Он назвал марку так, словно это имя любимой женщины. Сам восстанавливал. Эх! Аж детством повеяло!

— Значит, поехали на авторынок? – проговорил я, наполненный предвкушением нового и интересного. – Сколько денег понадобится?

— Ну-у, как повезет. Может, сто баксов, может, в пятьдесят уложимся. Но ты ж понимаешь, что это каша из топора? Эта рама ничего не стоит, я ее в металлолом сдать хотел! Самое дорогое – двигатель.

— В курсе, — кивнул я, — читал. Вот мне и интересно. Погнали!

У меня-взрослого машина появилась в зрелом возрасте, я гайки ей никогда не крутил – времени не было. И романтика ремонта на коленке прошла мимо меня. Подумалось, что с запчастями могут возникнуть сложности, дефицит же!

— Быстрый какой, погнал он! – покачал головой Каналья. – Авторынок работает в среду и по выходным…

— Сейчас как раз среда…

— Но нам нужен блошиный, а он только по выходным, — остудил мой пыл Каналья. – У дедов бывает, что нам нужно. Но с первого раза вряд ли все найдем. – Он сделал виноватое лицо и сказал: — Но, если ты мне оставишь деньги, у знакомых поищу, может, есть че.

— Деньги надо потратить в ближайшее время, — проговорил я и задумался.

Рискнуть и оставить ему восемь штук? А вдруг забухает Каналья и пойдет вразнос? Не пошел же, получив небольшую зарплату. Даже если намутит пару сотен, пусть будет ему на сигареты, это тоже работа.

Я еще раз прокрутил мысли, такие сложные, но – мои. Это уже был не шепот в голове. Я просто знал, что так правильно, пусть и трусливая часть меня попискивала, что я распрощаюсь с деньгами. Ну и черт с ними! Пришлось лезть в рюкзак, доставать восемь тысяч.

— Вот. Только пообещайте их потратить сегодня-завтра. И свои деньги не держите.

— А что такое? – уточнил Каналья, перебирая купюры.

— Менять их будут скоро.

— А-а-а…

— И без меня не начинайте ремонт! – сказал я, пожимая его руку.

Простившись с Канальей, я заглянул к бабушке, позвонил деду, напомнил, чтобы не вез ни копейки. Дед сказал, что все в кофе вложил. Чую, придется организовывать мелкооптовую сеть, искать точки сбыта. Но после реформы.

— Дед же в гости зайдет? – спросила бабушка. – Я его пригласила двадцать седьмого.

— Значит, зайдет! – улыбнулся я.

Здорово было бы его с отцом помирить, но как это сделать, я придумать не мог. Вдруг отец взбесится, бросится? Я ему так и не позвонил, а о том, что происходит, узнавал из газет. Костаки в СИЗО, возбуждено уголовное дело: похищение несовершеннолетних, совершенное группой лиц, убийство. Похоже, делу дали ход, что вселяет надежду.

По пути домой я думал о том, что хочу на базу, чтобы проверить себя, отработать на Илье новые приемы самбо, которые я раньше не делал. Если получится, вот круто будет!

Топая от остановки, я издали заметил траурную процессию возле нашего дома, ускорил шаг. Узнал безумную внучку бабы Вали, которая гоняла бабочек, когда ее мать, поправляя траурную повязку, вытирала слезы.

Внутри будто бы оборвалась струна. Я побежал.

Посреди двора стоял гроб, где лежала баба Валя, напудренная, накрашенная и помолодевшая лет на двадцать. Вокруг причитали старушки, женщины помоложе. Из подъезда вышла мама, встала в стороне.

Это что же, баба Валя умерла раньше срока? Я подошел к ее дочери и проговорил:

— Как же так? Ее должны были вылечить!

— Сердце остановилось во время операции, — бесцветным голосом объяснила женщина.

Сделалось жутко. Выходит, у меня не получилось отвоевать этого человека у смерти, и смерть наступила даже раньше.

Дочь бабы Вали достала из сумки пирожок и протянула мне.

— Помяни рабу божью Валентину. Спасибо, Паша, вы нам очень помогли, мама мне рассказала, как ты заставил ее пойти к врачу.

Я закусил губу. Помог, ага. Ускорил ее смерть! Не погнал бы на рентген, прожила бы еще два года. Подойдя к гробу, я вытащил из рюкзака конфету, «снежок», и положил на скрещенные руки покойницы. Бабушка, которая всех детей угощала леденцами, покойся с миром!

— Она была хорошим человеком, — прошептал я. – Мне очень жаль. Сил вам!

Настроение испортилось, и аппетит пропал.

Мама осталась прощаться с бабой Валей, а я поднялся к нам. В зале Борис дорисовывал Наташку, и получалось очень даже! Не сказать, что как живая, но вполне узнаваемая. Вспомнилось, как я разговаривал с художником на рынке, и он оставил свой телефон. По-моему, самое время Борису заняться живописью серьезно.

— Баба Валя умерла, — сказал я.

— Мы знаем, — отмахнулась Наташка.

— Ага, — кивнул Борис.

Ну как вы не понимаете, что смерть – это навсегда? И что умерла она из-за меня! Здравый смысл сказал, что я ничего плохого не делал, наоборот, хотел, как лучше. А получилось, как всегда. Эта фраза еще не прозвучала, ее породила та самая грядущая денежная реформа.

Вместо того, чтобы отрабатывать приемы с Ильей, я закрылся на балконе, достал тетрадь с событиями будущего, принялся вспоминать и записывать. Теперь не было уверенности, что память останется со мной. Или останется? Но все равно лучше перестраховаться.

День прошел, как обычно: репетиция тренировки и отработка на Илье болевых – все получилось! Потом тренировка по-серьезному, «мафия», где король пик, обозначающий мафию, выпал мне четыре раза подряд. Два раза меня вычислили, два – посчитали, что по закону вероятности это не я.

В девять мы разошлись по домам.

Спать я лег пораньше, в детские десять часов вечера, поменявшись кроватями с Наташкой,потому что семейство решило смотреть американский фильм «Серое и голубое». Мама аж запереживала, не заболел ли я, приложила руку ко лбу, когда я уже лег.

Где это видано – по телеку «Коламбия пикчерз представляет», фильмы крутые заморские показывают, а ребенок спать вздумал!

Ребенку же гораздо интереснее было посмотреть сон.

Я чувствовал что-то необъяснимое, будто я лечу на параплане, влетел в турбулентность, и меня колбасит. Не опасно колбасит, как когда может смять и опрокинуть, а будто воздух – это огромный бокал игристого с миллионами пузырьков, которые поддерживают, подталкивают.

Седьмым или каким там чувством я ощущал: реальность начинает меняться, и смерть бабы Вали тому подтверждение. Сейчас реальность, гомеостатическое мироздание или что там выбрало такую жертву, как когда-то забрало Вичку, освободив место, возможно, для Алисы. Или для кого-нибудь другого, того же Яна.

А значит, есть вероятность, что ночью я наконец попаду в тот самый белый куб! Но для этого надо заснуть. Но как тут заснешь, когда за дверью – дыщ-быщ, вопли, лязг металла, грохот выстрелов.

Интересно, можно ли где-то раздобыть беруши? И как некоторые специально включают телек, чтобы заснуть? Никогда не получалось.

В итоге я оставил это неблагодарное занятие, пошел смотреть американский фильм про войну Севера и Юга и спать лег в половине двенадцатого вместе со всеми. И все равно долго ворочался в своей постели, представлял тот белый куб в деталях, огромный плоский экран, каких я отродясь не видел. В конце концов реальность закрутилась водоворотом, длинным звездным тоннелем…

Сон мне все-таки приснился. Я оказался в просторной незнакомой спальне, такой, как с картины, по которой надо написать сочинение: высоченные потолки, хоть второй этаж делай, деревянные оконные рамы распахнуты, ветер колышет тюль. Старинный лакированный стол, на нем глобус и моя раскрытая тетрадь, где я записывал про будущее. Рядом красная ручка, и некоторые мои записи перечеркнуты, будто это учитель проверял контрольную.

Издали было не разобрать, что именно зачеркнуто, и я сделал шаг к столу, но дверь распахнулась, и вошел парень лет четырнадцати в белом то ли костюме, то ли кимоно. А может, это и девчонка. Шапка вьющихся русых волос, раскосые зеленые глаза, маленький рот и лицо сердечком. Возникло ощущение, что я знал его всю жизнь, но не мог вспомнить, кто это. А еще здесь все было слишком настоящим, осязаемым, не как во сне.

Меня окатило… теплом, что ли. Зарождающееся беспокойство сменилось умиротворением. Мне было хорошо здесь. Настолько хорошо, что уходить не хотелось. Хозяин комнаты шагнул навстречу, обнял меня.

— Наконец-то. – Голос у него (или нее?) был странным, я так и не определил, парень это или девушка.

Хотелось спросить: «Кто ты» — но слова застряли в горле, я не мог выдавить ни звука. Отстранившись, хозяин комнаты поцеловал меня в лоб и сказал:

— Ты сможешь. Верю в тебя!

Мир мигнул, и я провалился в черноту, а проснулся только утром, но все равно отлично помнил тот сон! Он словно и не сон, а как будто все было на самом деле. Если бы умел, я сел бы нарисовал того парня. Или девушку? Ощущение было странным: и жутко, и радостно.

Если сон — не сон, тогда кто со мной разговаривал?

Что я смогу?! Те метки в тетради – неужели то самое? Перемены, которые я буквально кожей чувствовал. Как когда зарастает рана и чешется.

Или я просто убедил себя в том, во что хочу верить, тот сон просто плод моих желаний?

Мне надо смочь. Пока не знаю что, но я буду стараться. Потому что я не хочу умирать в сорок шесть лет! Мне жалко этот мир, друзей, да и людей… Надо же, сколько в мире хороших людей!

Ведь когда некому оценить Млечный путь, светящееся море, то этого как бы и нет. И если есть Творец, то все мы – его зрители, просто слишком юные, чтобы оценить созданное во всей красе.

Итак, сегодня двадцать первое. Что там говорят по телеку?

Я подошел к нашему «Янтарю», похищенному отцом, а потом возвращенному, включил его. Если провести рукой по выпуклому экрану, то ладонь будто бы покалывает.

В Севастополе митинг, на котором призывают вернуть город в юрисдикцию России, в связи с чем Украина требует срочного созыва ООН. Люди с транспарантами, написанными от руки, много людей, в основном мужчины предпенсионного возраста и пожилые женщины – та самая убойная сила, которую мы использовали против Паруйра – но и молодых людей достаточно. А ведь они дождутся, только осуществится их мечта очень нескоро, многие эти люди не доживут.

Дальше объявили о переговорах, касаемых грузино-абхазского конфликта, экран мигнул, и началась реклама: «Инвайт! Прос-то до-бавь во-ды». И сам процесс, но – сыпали порошк в воду. В голове знания, что это адская смесь, которой только тараканов травить, вытеснили мысли о том, что «Инвайт» — крутая штука из рекламы. Хорошо, что мама варила компоты!

Дальше – хлеб и «Рама». Подмигивающий «Распутин», говорящий с дебильным кавказско-эстонским акцентом.

Ну и новости, которые я слушал с интересом, потому что вообще этого не помнил.

Переговоры по Абхазии зашли в тупик.

В зоне осетино-ингушского конфликта продолжаются боестолкновения.

Руслан Хасбулатов опроверг слухи, что он собирается запретить приватизацию.

Хлеборобы Кубани не согласны с закупочной целой зерна в 45000 за тонну.

И ни слова о реформе, только – о регулировании цен. Словно они там не готовят проект, как снова выпотрошить народ.

А у нас здесь мир словно замер в ожидании очередной встряски. Люди ходили на работу, суетились, решали свои мелкие проблемы, кто-то собирался купить что-то крупное. И никто не ведал, что мы сейчас – в оке циклона, и скоро опять обрушится паника, старушки выгребут деньги из-под матрасов и побегут стоять насмерть в очередях, сметать яйца, гречку и макароны.

Так и у меня не происходило ничего нового, я ждал реформу, ждал деда в гости. Мир снаружи не менялся. Менялся я. Память и опыт окончательно интегрировали в сознание и растворились во мне. Мне было четырнадцать и сорок шесть одновременно. Воспоминания о будущем тоже воспринимались своими, но были окрашены… менее интенсивно, что ли. И вместе с этим то, что вызывало у меня-взрослого зевоту или снисходительную усмешку, безумно нравилось мне нынешнему. Например, как Ян напугал прохожих.

Двадцать второго и двадцать третьего июля тоже не случилось реформы. Я ездил к бабушке и Каналье.

Леха не запил. Он увлекся конструктором, то есть мопедом, приобрел сиденье, бак, два колеса и пару никелированных крыльев, фару, руль и кучу ржавых, но еще бодрых болтов, и полторы тысячи рублей у него остались. Я сказал, что это зарплата и велел потратить.

Он пообещал в воскресенье съездить на «блошку», посмотреть, что там есть, прицениться, и выразил опасение, что за спидометром, двигателем и задней шестерней, так называемой «звездочкой», придется ехать в областной центр. Как за недостающими приблудами для «Победы». Оказывается, пока мы были в Москве, он вложил свою пенсию в детали, а потом бабушка ему компенсировала.

В субботу, двадцать четвертого, тоже не было никаких новостей касаемо реформы, и я решил выдохнуть до понедельника, потому что кто ж такое делает в воскресенье?

Глава 11. Город и море

Ни Наташка, ни Боря не выразили желания вставать в пять утра, чтобы в семь встретить деда на вокзале, – есть же я! Правда, мама поднялась вместе со мной, чтобы устроить пир на весь мир, ведь на то есть почти целый бройлер!

— Сделай наггетсы, как в Макдональдсе, — предложил я, вгоняя маму в ступор.

Она, похоже, не поняла. Ну да, это как в начале двухтысячных назвать макаронами цветные безе.

— А что это? – робко спросила она.

Наверное, мама и правда не знала такой рецепт, а не название ее смутило, иначе наггетсы хоть раз были бы на праздничном столе. А так меню неизменно: куриные окорочка или котлеты, пюре, благо картошка на даче родит каждый год, салат оливье или сельдь под шубой, селедка соленая, на Новый год – холодец. Подумать только: от блюд, которые мы могли себе позволить лишь изредка, в будущем многие будут воротить носы, типа фи как неизысканно!

— Это курица в кляре, — объяснил я, даже моих скудных кулинарных познаний хватало, чтобы состряпать наггетсы. – Рассказать, как их готовить? Они очень простые, но необычные, всем понравятся.

Я взял нож, отделил филе от куриной тушки, нарезал его мелкими кусками – чтобы мама точно не включила заднюю, испугавшись нового.

— Вот такие куски. Чуть отбиваешь их, — все-таки домашняя курица пожестче магазинной, — солишь, чуть перчишь, макаешь в яйцо, потом в муку, снова в яйцо и муку – и на сковородку. Получается бомба. Попробуй их сделать, все удивятся.

— Да? – мама повертела в руке кусок мяса с таким видом, будто я его испортил.

— Спасибо скажешь за этот рецепт. Все, я побежал.

Уже на пороге вспомнил, что оставил под подушкой тетрадь с воспоминаниями, вернулся, положил ее в рюкзак, который всегда носил с собой.

— Повтори, как они называются? – спросил мама.

— Наг-гет-сы! – крикнул я с порога и рванул на первый автобус.

Июльское утро воскресенья прекрасно в любом городе, будь то Сыктывкар, Москва или Ялта: люди спят, тишина и благодать!

Солнце еще не брызнуло лучами из-за горы, температура воды и воздуха сравнялась, и бриз утих. Ни травинка не шелохнется, не сбросит капли росы, ни листок не вздрогнет.

Заполнив мир грохотом, на конечную понесся пустой «Икарус», забрал пассажиров и сразу же поехал назад. Воскресным утром пассажиры в салоне были специфическими – старушки с сумками, откуда выглядывала зелень: лук, петрушка, укроп. Чуть меньше было женщин с ведерками, где желтели груши. Все это они взяли на рынок – кто-то рассчитывал сдать оптом, кто-то хотел занять за прилавком место получше.

Смотрю на них – вспоминается, как я в Москву ездил. Приколько было, как пойти на рыбалку в незнакомом месте: а не прогонят ли местные, а будет ли клевать?

Теперь надо подумать, как наладить оптовую торговлю, скрипта-то в голове нет, зато есть дельные мысли и опыт взрослого: взять товар, да в курортный город поехать, да прямо на «Победе», с бабушкой и Канальей, который подстрахует, вдруг кто захочет кинуть.

Мысль полетела дальше. Из цепи участников процесса выпало самое важное звено: производитель. Пока еще инфляция бежит трусцой, а не несется вскачь, и людям не сильно задерживают зарплату, можно наладить мелкооптовый сбыт. Потом денег не будет вообще ни у кого, и останется только бартер. Пройдет полгода год, и если хоть какие-то деньги будут на руках, ты – бог. Так вот, когда выйду на солидный объем продаж, надо будет съездить на завод, где тот кофе делают. Больше чем уверен, что они не знают, куда его девать.

Вот был бы мопед, сел бы на него сейчас и доехал на вокзал за полчаса, а не за час с копейками, потратив время на переходы от остановки к остановке и ожидание транспорта.

А так пришлось полчаса ехать до центра. Десять минут — топать к троллейбусной остановке. Еще десять — ждать.

В итоге на вокзал я добрался без пяти семь, увидел голову поезда и рванул по перрону встречать деда.

Он уже стоял в тамбуре, махал рукой. Я разглядел перекинутую через плечо набитую дорожную сумку.

Поезд остановился. Незнакомые проводницы спустили лестницу, дед сошел первым, я пожал его руку, и мы побрели к выходу. Деда чуть шатало после длительного переезда.

— Что ты за смуту навел, — проговорил он. – Зачем менять деньги с такой срочностью?

— Посмотришь, — сказал я.

— Так уже пятый день смотрю.

— Видимо, надо дольше.

Отойдя от толчеи, дед поставил сумку, вдохнул воздух полной грудью и проговорил:

— Родина! Вся сознательная жизнь прошла здесь. Столько теплых моментов! – Он перевел на меня взгляд. – Подрастешь, поймешь, о чем я.

Вспомнился мой первые перенос, как я шел после драки с Зямой и Русей, дышал и не мог надышаться, смотрел и не мог насмотреться и готов был каждое дерево обнимать.

Покидая места, где было хорошо, мы будто хороним в себе что-то, и это что-то держит с ними связь, и воскресает, стоит вернуться, чтобы уже не отпустить.

— Наверное, да, не пойму, — сказал я то, что он ожидал услышать. – Ну что, к нам? Тебя там ждут. Или вы с бабушкой о чем-то другом договорились?

— С Эльзой Марковной мы договорились увидеться во вторник. Паша, ты не возражаешь, если мы сперва пойдем на набережную? Очень хочется окунуться в море. Двадцать лет мечтал попасть в родные места, море прямо зовет. Обещаю долго не плескаться.

— Конечно не возражаю, — улыбнулся я, — воля гостя – закон!

Очень хотелось поделиться бизнес-планом с дедом, ведь он единственный мог оценить идею адекватно и не присвоить ее, но сейчас было не время, и я рассказывал о друзьях, о воющем Яне и купании в ночном море, пока мы не погрузились в троллейбус.

Пока ехали, дед жадно смотрел в окно – на далекие горы, элеваторы, краны, проезжающие мимо пылящие грузовики. И даже этот техноген казался ему родным, и белая пыль, и дым из трубы завода — как и мне поначалу.

Выйдя из троллейбуса, дед рванул в направлении моря, как молодой. Сбавил скорость, когда мы вышли на площадь перед морвокзалом, где раскладывали свой товар торговцы, забивая самые проходные места.

— Как все… изменилось, — проговорил дед.

— Теперь все и везде – стихийный рынок. И улицы, и подземные переходы.

Дед направился к полоске суши, где песок перемешивается с галькой и был удобный заход – на то самое место возле пирса, где Лена Костаки на камнях кормила чаек, но сейчас было часов восемь, и ее излюбленное место пустовало.

Интересно, как она пережила известие, что ее отец – убийца и сутенер?

Плавки я не брал, и, пока дед раздевался, сидел в тени пирса, потому что солнце начинало ощутимо припекать. Ухая и отдуваясь, дед нырнул и погреб брассом. А я среди прогуливающихся отдыхающих заметил фигурку, уж очень похожую на Лену. Сперва подумал – показалось, потому что, если думаешь о ком-то, начинаешь видеть его в прохожих.

Когда фигурка приблизилась, я понял, что это Лена и есть. Она тут постоянно живет, что ли? Как ни приду, все время ее встречаю. Сейчас общаться не очень хотелось, промелькнула мысль спрятаться, но я себя пересилил. Как мне сказали: «Ты сможешь». Значит, буду мочь.

Глупость, конечно, слушать порождение собственной фантазии из сна, но другой зацепки у меня нет. Лена была одета в пышное белое платье. Встала на камнях, глядя в море, налетел ветер, и платье затрепетало, как флаг — ну точно Ассоль в ожидании Грея. Девушка села на плоский камень, подтянув колени к груди.

Я вышел из тени, но она ничего вокруг не замечала, смотрела вдаль. Хлеба у нее с собой не было, она доставала лежащие меж валунов мелкие камешки и бросала в воду. Заметила меня Лена, только когда я стал карабкаться на валуны.

— Привет! – проговорил я, глянул на макушку деда, мелькающую в воде вдалеке. – Ты как?

Она посмотрела как-то сквозь меня, повела плечом.

— Да так.

Я сделал вид, что не в курсе ее проблемы.

— Что случилось?

Она взяла мелкий камешек и бросила в воду.

— Ко мне дед из Москвы приехал, плавает, вон. — Я кивнул на воду. — Не пришиби его.

Лена грустно улыбнулась. Похоже, говорить об отце она не собиралась. Мне, конечно, хотелось ее расспросить, но я не стал. Она-то ни в чем не виновата, до последнего его считала честным бизнесменом. Так мы и сидели молча. Наконец Лена не выдержала, поделилась своим горем:

— Мне предложили забрать документы из училища. Скоро я отсюда уеду.

— Почему?

— Отца посадили.

— А документы при чем? – не сразу понял я.

— Я его дочь. Они не хотят, чтобы имя Костаки позорило их заведение, — равнодушно объяснила она.

— Но ты-то при чем? Тем более сама поступила…

Она скривилась, как от пощечины.

— Я – Костаки. К тому же сама ли – вопрос. Может, отец тихонько заплатил, чтобы меня взяли, а я думала, что это моя заслуга, и гордилась. Но хуже другое. Отца обвиняют в убийстве Леши! Неужели он это сделал из-за меня?

Вот же глупая девчонка!

— Нет, не из-за тебя, — я тоже бросил в воду камешек – побежали круги.

Вот сейчас мы разговариваем – значит ли что-то этот разговор для реальности? Если убедить Лену, что она не виновата, изменит ли это что-то в ее судьбе? То, что Костаки закрыли, уже изменило. Не окажись я в этой реальности, все у нее было бы по-другому.

Я бросил еще камень – и опять круги.

— Откуда ты знаешь? – прошептала она.

— Ты только сразу ответь, готова ли ты принять правду. И я расскажу. Но сперва скажи, что сама думаешь.

— Он мой отец, каким бы он ни был. Мне его жать. И очень хочется верить, что это все поклеп конкурентов! Что его подставили!

— И Лешу он не убивал?

Она вздохнула.

— Из-за меня – мог!

— Так, ладно. Просто поверь, Лешу он убил не из-за тебя, а потому, что тот сильно накосячил. И не своими руками застрелил, а нанял киллера. К остальному ты не готова.

Лена смотрела на меня, вытаращив глаза и открыв рот.

— Откуда ты знаешь?! Как ты можешь говорить с такой уверенностью? – В ее голосе обида смешалась с возмущением. – Он был отличным отцом! Я не верю!

Вспомнился мой отец, никудышный родитель, а человек, выходит, неплохой. И так бывает.

— Среди девочек, которых Леша готовил на продажу в бордели, была моя подруга. Именно поэтому Алексис Костаки не хотел, чтобы Леша знался с его дочерью. Этот парень катался по городам, очаровывал девочек, и, если они подходили, опаивал их и продавал. Моя сестра не подошла, Алиса – вполне, потому что она практически сирота, и никто ее не стал бы искать.

Лена закрыла лицо руками и прошептала:

— И я защищала этого человека! Вот же дура! Господи, как же отец был прав!

И без того большие глаза Лены сделались совсем круглыми. Я коснулся ее плеча.

— Как бы там ни было, ты ни в чем не виновата, держись!

— Леша? Девочек на продажу? Так вот оно что! А в этом обвиняют папу!

Что изменится от того, если я сделаю ее еще более несчастной? Расскажу, что человек, которому она доверяла, которого любила – чудовище? Примет ли она правду? И если да, сможет потом хоть кому-то верить? Если ей так легче, пусть думает, как нравится. Это поможет продержаться на плаву сейчас, а дальше, если захочет – разберется. Не захочет – никто не заставит разбираться.

Дед погреб к берегу, я встал, кивнул на него.

— Мне пора домой.

— Спасибо, — прошептала Лена.

Круги, побежавшие по воде от очередного камня, схлестнулись с волной и растаяли. Это она еще не знает, что сама на собственного отца вывела, сдав Лешу.

— Наверное, мы больше не увидимся, — сказала она с сожалением.

— Земля круглая, — ответил я. — Сил тебе. И удачи!

Как же ей теперь придется тяжело! Интересно, как бы она себя повела, если бы узнала, как все было на самом деле и кто за этим стоит? Проверять, пожалуй, не буду, враги мне ни к чему.

Дед уже растирался полотенцем на берегу.

— Эх, хорошо! Теплая!

— Который час? – спросил я.

Достав часы из кармана сумки, дед ответил:

— Начало десятого. Пожалуй, пора. Нас уже заждались.

Видно было, как ему не хочется отсюда уходить, как он оттягивает время. Но долг есть долг. Мы вскарабкались на бетонную набережную и пошли вдоль стихийных рядов торговцев. Мимо чинно прохаживались приценивающиеся, как наскипидаренные, носились другие покупатели, ошалелые, как с цепи сорвавшиеся. Пожлая женщина нагребала посуду. В одном месте набрала, в другое переместилась. Другая насела на книги. Причем покупали они как-то странно, не присматриваясь и не торгуясь. В воздухе витала напряженная нервозность, нехарактерная для воскресного дня.

— Блузку давайте, — говорила женщина продавщице-старушке. – Что еще есть?

— Размер какой, дочка?

— Вот такой, — женщина указала на себя. – И на девочку восьми лет что-нибудь.

— Так-то мерять надо, — говорила старушка, показывая брюки. – Вдруг не подойдут. Десять тысяч такие.

Покупательница повесила вещи себе на руку, словно их могли забрать.

— Нормально, подгоню по росту. И панамку вон ту.

Мы прошли дальше, туда, где дед продавал пластинки, радиодетали и старинный граммофон. Были бы деньги с собой, взял бы его, вот где раритетище!

Люди все прибывали, и спокойные, и наскипидаренные. Расталкивая всех, к парнишке, торгующим постерами, журналами и значками, пробилась полная блондинка средних лет и что-то горячо зашептала ему на ухо. Я насторожился, прислушался, но слов не разобрал. К нему подошел паренек-покупатель, чем-то поинтересовался, и продавец, что-то спросив у матери или кто она ему, ответил:

— Все, ничего не продается. – И начал собираться.

Никто не придал значения его спешной эвакуации, а у меня возникло предположение, что началось. Неужели эти сволочи объявили об обмене денег в воскресенье, когда закрыты сберкассы и ничего нельзя обменять? Потом, конечно, будет можно, но пока об этом никто не знает. Люди помнят, как у них украли сбережения в девяносто первом, и запаникуют.

Я остановился и, чтобы подтвердить свои догадки, чуть сдал назад под любопытным взглядом деда.

— Что случилось? Начался обмен? – спросил я у женщины.

Она разразилась таким ругательствами, что боцман заплакал бы. А бабушкин пес – взвыл бы от того, что сила великого и могучего слова свернула его уши в трубочку.

— Суки, тридцать пять тысяч!

— Что? – спросил торгующий рядом мужик.

— Обменять можно тридцать пять тысяч, и все! – зычно объявила она. — А остальное – на книжку! То есть прощайте, деньги. Ну не сволочи, не упыри, а?

На нее посыпались вопросы, а мы пошли дальше.

— То, о чем я предупреждал, — сказал я.

— Но это же меньше, чем у многих зарплата, — задумчиво проговорил дед.

— Завтра начнется паника, — предположил я. — Сегодня только к вечеру народ раскачается, эти – самые шустрые и сообразительные.

Мы двинулись по относительно безлюдной улице к рынку, а оттуда – на конечную нашего автобуса. Я напрягал память, в сотый раз пытаясь оживить детали реформы, но она будто прошла мимо меня, я даже не помню, когда мне в руки попала новая купюра. Вот что родители запаниковали и прогорели, в памяти осталось. То, что сказал деду, я просто спрогнозировал, исходя из опыта взрослого. А так ли оно будет на самом деле?

— Как ты узнал? – спросил дед.

— Подслушал, — солгал я.

Камень с плеч свалился. Огромный многотонный камень. Значит, все – правда. Все мои воспоминания и ядерная война. И правда, что мне удавалось сдвигать время на таймере. Но если мыслить логически, я продолжаю менять мир вокруг себя, соответственно, и на таймер повлиять могу. Не каждый же день мне попадать в ту комнату. Вот бы еще внушать мог, как раньше!

— Сволочи, — процедил дед, сжав челюсти, – ну какие же… твари! В воскресенье людям объявить, когда ничего сделать нельзя! Мы же не скоты, ну зачем же так с нами? Как же любить такую страну, когда она с нами – как со скотами? Раз деньги украли, теперь, вот, опять. Хорошо я в долларах держу, а кто – нет? А старики как? Тридцать пять тысяч – вот во сколько нас оценивают.

Тридцать пять серебряников.

— Наша страна больна. Психически нездорова, — заговорил я. — Но она вылечится. Страна это ведь не горстка упырей, это мы все. Вот это все, — раскинул руки я.

Дед потряс головой и усмехнулся:

— Никогда б не подумал, что обрадуюсь тому, что у народа нет денег! Пропадать нечему. Все отняли.

— Не у всех. Полиняют те, кто научился зарабатывать, — сказал я. – Жирок нагуляли? А ну в загон, сейчас мы вам жир пустим вместе с кровушкой.

Дед часто и неровно задышал, поправил ворот футболки, словно он давил.

Мы двинулись мимо рынка по площади, где чинно шла торговля. Не все смотрели новости и слушали радио. Многие отправились на море или дачу и опомнятся только вечером. Кто-то вообще на работе узнает. Самые ушлые паникеры выбежали сейчас, и, пользуясь неведением продавцов, тратили свои гроши.

Я заметил свою армянку. Вот кто точно пострадает, так это она. Куда она потом рубли денет? В Армению свою повезет? Наверняка изворотливые дельцы придумают нелегальную схему обмена, но курс вряд ли будет выгодным, и половину денег придется отдать посредникам.

Интересно, как все пройдет, как отреагируют люди, правильно ли я все рассчитал, опираясь на весьма скудные знания, и получится ли провернуть свою задумку?

Глава 12. Убей свой страх

Я подбежал к своей армянке, дед потопал за мной.

— О, привет, бизнесмен! – улыбнулась она во все тридцать два зуба.

— Добрый день! Давно приехали? – спросил я.

Мой тон ее насторожил, она напряглась.

— Да вот, ночью товар привезли… А что такое?

— Объявили, что будут менять старые деньги на новые.

— Точно? – не поверила она.

— Да, точно, — кивнул я, и дед тоже кивнул.

— И разрешат поменять только тридцать пять тысяч, — продолжил я. — Остальное сгорит. Так что закругляйтесь, меняйте деньги на баксы, покупайте вещи, еду, пока люди не поняли, что происходит, и все не смели.

Армянка побледнела и схватилась за сердце.

— Господи, а я думаю, чего они гребут, как потерпевшие… Где ж я поменяю? Валютчики работают только на прием уж дней пять! Что ж я… Куда ж…

— Вещи. Золото. Что угодно. Мое дело предупредить.

Ее глаза забегали, губы затряслись, она жестом меня подозвала.

— Глянь, какой инжир. Кто ж его купит? Пропадет же весь! – Она сжала виски. – Тебе не нужно, а?

— Ну какой теперь инжир? – развел руками я, но вдруг передумал, вспомнил, что у меня есть тысяча и протянул пятьсот рублей: — А давайте тот, что помягче и точно долго не пролежит.

Она непослушными руками принялась выгребать плоды, роняя их и стискивая, ругаясь по-армянски. Взвесила мне кило двести.

— Спасибо, — поблагодарила она и постучала в салон «москвича», прокричала своему мужу: – Вставай! Тут такое…

Получается, помогая своим, я делаю хуже кому-то незнакомому. Сейчас армянка спустит все деньги, и теперь уже этот кто-то не будет знать, куда их девать. Продавая мелочевку, взятую в Москве, я буду наживаться на чужом горе. Если б не таймер, на который я, возможно, буду влиять, вряд ли об этом задумался бы. А теперь…

Не сделаю ли я хуже?

— И опять мы нищие, — проворчал дед. – Кто-то только вылез, только голову поднял. – Он крутнул кулаками, будто сворачивает кому-то шею. – И опять с нуля.

Мы подошли к пустой остановке с расслабленными пассажирами. Они все еще в оке циклона и не видят, как приближается смерч, не слышат, как перемены играют траурный марш их надеждам. Еще несколько часов – и их захватит, закружит паника и шмякнет об стену.

А кто-то укрылся в бункере неведения, для таких перемены пройдут незаметно.

Как же хорошо, как же благодатно было в будущем!

Нам повезло: рейс не отменили, автобус пришел вовремя, и был он полупустым. Деду даже место досталось, одиночное, возле задней площадки. Я остался стоять, думая, что вот сейчас мы отметим дедов приезд, а потом надо зарабатывать рубли на обмен. Сто тысяч спокойно можно брать. Даже чуть больше, если попросить Леху Каналью.

Но была одна проблема: как только у овец паника, и они начинают метаться, на охоту выходят волки. Одному мне на промысел, на рынок то есть, идти опасно.

Когда на карманные расходы не было совсем, казалось, что сто долларов – великая сумма. Думал, проверну свою задумку – заработаю на стартовый капитал, ведь путь в Москву тогда был закрыт. Теперь же они не казались такими уж критичными, и по морально-этическим соображениям хотелось забить. Но тогда сгорят двадцать штук, которые в товаре. Куда нам столько мыла и носков? А мне нужен мопед.

Дед молчал. Смотрел в окно, и в его зрачках отражались не просто пейзажи – титрами мелькали кадры из прошлого. Он чуть остановку не проехал, пришлось тронуть его за плечо.

— Деда, нам выходить.

Он перекинул сумку через плечо. Выйдя, огляделся – будто погладил взглядом горы, помеченную зеленью речку, сейчас превратившуюся в ручей, крыши домов и заборов, серого кота, перебегающего дорогу.

— Где вы жили с бабушкой и отцом? – спросил я.

Он указал на наш дом:

— Этого дома еще не было. В двухэтажном общежитии недалеко от моря.

«Где живет Алиса», — догадался я.

— А мы живем именно в этом.

— Хороший дом, — кивнул дед, поправил сумку тяжелую сумку с кофе и его вещами, и мы пошли.

Когда поднялись по лестнице на наш этаж, дверь отворилась прямо перед нами – все уже заждались. В квартире пахло мясом, а значит – праздником. Думал, мама выйдет свекра хлебом-солью встречать, но нет, она торопливо с ним поздоровалась, уставилась на меня и воскликнула:

— Ты был прав!

Я аж опешил, но вопрос задать не успел, она добавила:

— Меняют деньги!

Вспомнились детали этого дня в той несвершившейся жизни: кто-то забежал в гости и возопил, что все пропало, деньги сгорают! Обманывают и обирают! И мать с одобрения отца побежала тратить накопления – те самые, отложенные на телевизор, потому что накануне и она, и отец получили зарплаты и не укладывались в лимит. Потом он долго долбал мать, что-де зря все спустила, вон сколько теперь можно обменять! А сколько именно – не помню. Значит, точно больше тридцати пять. Пятьдесят? Больше?

Советский Союз распался, но остались советские люди, которые не успели перестроиться, не научились хитрить и изворачиваться. Никто тогда не догадался, что был выход и даже когда лимит превышен. Не помню, что тогда купила мама, что-то ненужное и бесполезное, и о телеке пришлось забыть.

Теперь у нас все совсем по-другому.

Борис утащил деда показывать свои художества и аж слюной брызгал от восторга, что наконец нашелся истинный ценитель. Наташка пошла с ними, а мы остались с мамой наедине.

— Как хорошо, что у нас все в долларах! Какой ты молодец! – получил материнское одобрение я.

А вот к тому, что мама меня хвалит, я еще не привык.

— Теперь все и всегда надо держать в долларах, — сказал я и сразу озвучил планы: — Мама, сейчас мы позавтракаем, и я поеду на рынок продавать то, что в пакетах.

— Зачем? – округлила глаза она.

Я пожал плечами:

— Умножу вложенное в четыре раза, а ты обменяешь то, что я заработаю. И бабушка обменяет. И дед, когда вернется в Москву.

Мама побледнела и чуть в обморок не упала.

— Я? Менять?

— Ну не я же, у меня даже паспорта нет! – развел руками я.

— Но это ж нужен паспорт и… в очереди толкаться. Ты не представляешь, какие там очереди!

— До какого числа можно менять? – уточнил я.

— До седьмого…

— Вот в августе и пойдешь! И очереди рассосутся.

У нее было такое лицо, будто она не о своем достатке заботится, а я ее заставляю чистить чужой уличный сортир бесплатно: возмущение, растерянность, страх… Блин, твой малолетний ребенок семью содержит! Да хоть пальцем ты шевельни! «У меня лапки, я не могу и не буду пытаться. Пусть придет кто-нибудь сильный и позаботится обо мне!»

И ведь придет, и позаботится, но – о себе. Выпотрошит и выбросит.

Как меня такое всегда возмущало! Не помогать таким хотелось, а еще больше наказывать.

И вдруг дошло, что таких вот людей – огромнейший процент. А что скажут? Как бы не случилось чего! Да ты что, брось, все равно ничего не получится. И если взять их и подвести к бездне, им проще разбиться, чем драться с палачом.

Я сам недавно был таким наростом биомассы: спрятать голову в песок, найти себе оправдание, просимулировать… Накатывает апатия, тело сковывает страх. Так хочется предоставить себя тихим водам течения, плыть и мечтать, как завтра все само разрулится и станет хорошо, или послезавтра, но обязательно станет. Главное глазки не открывать и не видеть, в какое гниющее болото тебя принесло.

Не знаю, в какой момент я открыл глаза на краю бездны и стал драться, и скинул туда палача – свой страх. Но что, если не у всех есть силы бороться, и это мне так повезло: желание меняться и менять щедро отсыпали при рождении? А других просто обделили.

Или я сам вырастил умение стоять за свои интересы?

Не суть. Суть – что я никого не повезу на своем горбу, со мной рядом останется тот, кто готов помогать. Он и разделит успех, и будет процветать вместе со мной, а кто-то будет симулировать жизнь и думать, что живет.

Мама промолчала, я тоже не стал повышать голос и давить. Придет время – никуда не денется, все обменяет, потому что деньги жалко будет выбрасывать. Вот только кого взять с собой на дело? Точно не маму, ей и слышать о таком не надо – в позу встанет. Наташку?

Нет – деда, он надежный и проверенный боевой товарищ.

— Я наггетсы пожарила, — похвасталась мама. – И правда вкусные получились! Так просто! И чего раньше не делала?

Потому что ты не подписана на многочисленные кулинарные паблики в интернете, а нынешние кулинарные книги напоминают пособие: «Как поиздеваться над домохозяйками и вызвать у них желание покончить с собой от чувства неполноценности».

«Возьмите рябчика-девственника, три кубика ананаса по 0.15 граммов и брокколи», «300 граммов семги, долька лимона и бурый рис» и дальше в таком же ключе. Какой рябчик, какая семга, кога в магазинах только килька в томате, и то не всегда.

И где им искать новые рецепты? Может, есть, конечно, такие книги и журналы… Да наверняка есть, просто не до того. Тут бы слепить ужин из того, что есть.

Стол полнился деликатесами: наггетсы, томатная паста, отбивные, размороженная и пожаренная ставрида (как она мне надоела, глаза бы не глядели), огурцы, помидоры, кабачки, кабачковая икра, кабачковые оладьи, яйца, толченые с сыром и чесноком – так называемая еврейская закуска.

— Господа, — крикнул я из кухни, — просим к столу!

Стол был маленьким, как и кухня, за ним комфортно рассесться можно было лишь вчетвером, нас в семье пятеро, и все время кто-то оказывался лишним и садился в Наташкино кресло-кровать. Но если праздник, теснились, бились локтями, зато – крепкая семья, все вместе!

Так и сейчас у стола пять табуреток, но ведь, если кто-то пообедает рядом, за столиком кухонного гарнитура, никто не будет мучиться. Пусть этим героем, который пожертвует собой, стану я.

Сам же я шагнул в детскую, показал деду жестом, задержись, мол. Он кивнул, остановился. Подождав, пока брат с сестрой уйдут, я прошептал:

— Я понимаю, ты устал с дороги. Когда отдохнешь, часа в три дня, составишь мне компанию на рынке?

— Зачем тебе туда? – удивился он.

— Повезу мелочь продавать втридорога.

— Так а зачем, когда меняют-то мало денег?

— Потом разрешат менять больше, — уверил я, — а сроки продлят.

Дед покачал головой.

— И в кого ты такой пронырливый?

— Так что? – спросил я деда и покосился на маму, выглянувшую в дверной проем.

— Мы их ждем, — улыбнулась она, — а они тут заговоры плетут! Дети слюной весь пол закапали.

— Можешь на меня рассчитывать. – Дед положил мне руку на плечо и сказал маме: — Уже идем.

Я пожертвовал собой и уселся отдельно, чтобы никто не теснился.

О, мое тело испытывало гастрономический оргазм, потому что такой вкусной еды у нас отродясь не бывало, а мой разум и не такое видывал на шведских столах отелей премиум-класса. Брат и сестра уминали за обе щеки и молчали, а дед все нахваливал мамин кулинарный талант и говорил, что наггетсы лучше, чем в Макдональдсе. Они первыми и улетели.

Дед же налегал на ставриду, говорил:

— Это вкус моей молодости! Сколько мы ее перетаскали!

— Дед, — потянул его за рукав Борис, — а мы – ведрами! Реально! И продавали!

— Молодцы какие, — улыбнулся он.

— Это Павел придумал, — сказала Наташка. – Он сам снасти плетет, прикинь?

— Кто бы сомневался! – Дед взял салат со стола, похлопал меня по спине. – Паш, мне кажется, тебе хочется отведать национальное блюдо, еврейскую закуску.

Я рассмеялся, следом – мама и Наташа, Борис не понял, но уточнять не стал.

— Спасибо, но таки мне больше нгавится фагшмак, — отшутился я с одесским акцентом, а сам подумал, что мамина бабушка, Эльза Марковна, таки да.

По вере она вроде православная — у нее иконы в доме, девичья фамилия… Епифанова — это ж фамилия мужа. Да какая разница, главное, что человек хороший.

Русские, евреи, татары – кто я? Интересно, мать отца кем была по национальности? Деда спрашивать я не стал, вдруг эта тема ему неприятна, и он винит себя в ее смерти.

Из-за стола все не встали – выкатились. Деду застелили Наташкину кровать в изолированной комнате, чтобы ему никто не мешал. Сестра зазвенела посудой в кухне, а я потащил пакеты с мылом и трусами проводить инвентаризацию. Мыло было двух видов: детское и хозяйственное, а трусы — семейки в клеточку и белые на толстых теток. Закралась мысль, что, если меня с таким товаром увидят одноклассники, позора потом не оберешься. Я попытался ее отогнать, но оно прочно обосновалась, как та ворона, сидела на дереве и каркала: «Позор! Позор!»

Вот нафига я те трусы нагреб? Лучше бы носков взял. Потому что последние были, и отдавали их за три копейки, то есть двести пятьдесят рублей. Я огляделся. Хотелось их просто заныкать, типа не нашел пакет с ними. Уже встал и поволок к шкафу, как вдруг остановился и понял, что трусы заставили меня трусить. Просто по-детски дрожать, как перед ночной бабайкой. А это — испытание. Тест на взрослость. Смогу — не смогу?

Я вернулся на место, решив пройти путь до конца.

Мыло мы покупали по сто рублей, пакован — двадцать четыре штуки. Еще где-то капроновые колготки, двадцать четыре штуки в квадратных коробочках без опознавательных знаков.

Пакет с колготками я нашел в шкафу изрядно похудевшим – мама и Наташка взяли себе восемь штук. Итого всего шестнадцать коробочек. Еще носки мужские черные, двадцать четыре штуки по сто двести рублей.

Я вырвал лист из тетради, в которой писал про будущее, начертил таблицу, внес количество товара, закупочную цену. Умножаем на пять, получается сто двадцать одна тысяча, минус вложенное – без малого сто долларов. Простому человеку два месяца работать, маме – три. Стоит оно нескольких часов позора?

К тому же товар не бестолковый, это не бус набрать или ткани завалящей. Колготки и носки у нас на рынке примерно столько же стоят, сколько я за них попрошу, ну, может.

В комнату вошла мама, увидела, что я над златом чахну, и прошептала:

— Все-таки решил ехать?

— Да. Вот это все – сто баксов чистыми. Принесу рублями, а там хочешь – меняй, не хочешь – на растопку пусти.

— Ты в своем уме? Какая растопка! Конечно поменяю!

Как быстро она мнение поменяла, замотивированная материально.

— С тобой поехать, подстраховать? Увидят, что мальчик один – и отнимут товар. Они ж как безумные носиться будут!

— Будут, — кивнул я. — Поэтому со мной поедет дедушка, когда выспится.

Вне зависимости от реальности и масштаба угрозы, паникеры будут носиться и опустошать прилавки, а кто-то – на них зарабатывать. Но, чтобы не быть совсем уж сволочью, я попросил у Бориса трафарет и написал на картонке:

«Чтобы избежать необоснованных трат, рекомендуем сегодня воздержаться от покупок».

— А это зачем? – мама кивнула на трафарет.

— Для очистки совести, — ответил я и принялся раскладывать товар по пакетам, все более и более наполняясь нежеланием торговать трусами.

Позор-то какой. Посмешище просто! Воображение нарисовало, как стою я, а мимо проходит язва Баранова и, естественно, все видит, поднимает меня на смех. Или не Баранова, а Райко с Кабановым, наши мажоры. Или тот же Андрей, получивший от меня люлей.

Взрослые мысли разлетелись и не стремились показываться.

В самом деле, у нас и так есть пятьсот баксов, еще столько же в кофе — зачем позориться? Да и на паникерах наживаться нехорошо. Но другая часть меня уверяла, что паникеры все равно спустят деньги, причем на что-то более бесполезное, потому что в магазинах пусто, а все челноки прекратят торговлю, они ведь не дураки. А так за день – мопед! Еще и пачку кофе можно прихватить, толкнуть за двадцать пять тысяч, утроить заработок.

Мама с минуту простояла, молча за мной наблюдая, и ушла на кухню. Как же хотелось сунуть голову в песок! Вот есть взрослые, пусть они и занимаются взрослыми делами, а мы пойдем выгуливать деда и есть мороженое!

Но морковкой перед осликом маячил мопед, я сказал себе: «Нет, трусам меня не остановить!»

Мне же сказали, что я смогу, вот и буду мочь! Тем более уже ввязался. Ну почему эти сомнения вылезли именно сейчас? Было же все хорошо.

«Бери и делай, — твердил себе я, запихивая носки в пакет, черный с полосками. – Просто бери и делай. Лучше, чем ты сам, никто не сделает. Ты же видишь, какие люди пугливые?»

Я вырвал из тетради еще один лист, уселся за стол, карандашом нарисовал трясущегося рахита. Нет, не то. Перевернул листок, изобразил мышь, которая отбрасывает огромную страшную рогатую и когтистую тень, а в стороне – трясущегося рахита. Вот теперь – то!

Черным фломастером поверх рисунка вывел огромные буквы: «Kill your fear», то ест убей свой страх. Почему-то казалось, что по-английски слова звучат, как заговор. Как если демон не знает твоего имени, то не имеет над тобой власти.

По телу будто бы пробежала волна, словно резко распахнули окно, и в квартиру ворвался теплый влажный воздух. Я обернулся. Все было по-прежнему: открыта только форточка, в гости никто не пришел. Но ощущение неприятное, щекотное. Словно время замедлилось или как это…

Пространственно-временной континуум поменял структуру.

Или мне просто кажется, я хочу верить и ищу подтверждения?

Примерно в течение месяца станет ясно, могу ли я как-то менять ситуацию, а пока остается только ждать. И мочь.

Глава 13. И волки... и овцы...

На рынок мы с дедом приехали в начале четвертого. Думал, все торговцы разбегутся, но некоторые оптовики остались, в том числе моя армянка, ее машину облепили покупатели, как муравьи – кусок сахара. Рисковая женщина! Она же иностранка, как думает менять такую массу денег?

Или придумали схему обмена с участием посредников? Скоро узнаем.

Пока я стоял с пакетами, дед прошелся по окрестностям, нашел два разломанных деревянных ящика, поставил один на другой и накрыл клеенкой. Воровато озираясь, к нам подошел нервный типок в олимпийке не по сезону, распахнул ее, будто эксгибиционист. На его груди была табличка: «Куплю рубли». Ага, ясно, почему армянка осталась. Заломила цену на инжир, чтобы он не пропал, а потом вот у этого обменяет.

— Да ну! – воскликнул я и спросил: — Какой курс?

— Пять тыщ за один бакс…

— Ни хрена себе! В пять раз выше! — не сдержался я.

Тип скосил глаза, застегнул олимпийку и зашагал прочь. Вскоре я понял, что он скрывался от коротко стриженных качков в майках и спортивках, которые шли за ним, все ускоряя шаг. Обернувшись, дурачок, топчущий чужую поляну, рванул вдоль административного здания и во двор, двое побежали за ним.

Не успели мы начать раскладывать товар, как перед нами замерли две угрюмые женщины лет пятидесяти, толстая и тонкая.

— Что у вас? – спросила та, что потолще.

Прежде, чем ответить, я прикрепил предупреждение, что писал через трафарет, указал на него.

— Носки, мыло, колготки капроновые.

Сказать «трусы» язык не повернулся, и дед просто выложил их на прилавок. Худая тетка сразу же схватила белые женские.

— Почем?

— Тысяча двести.

Я думал, они будут возмущаться, что дорого, но куда там! Толстая вызверилась на худую:

— Куда потащила? Это мой размер!

— Вам сколько? – обратился дед к обеим, разделил товар на две части. – Есть пять вам и вам.

Глядя друг на друга волком, женщины полезли за деньгами: худая достала их из старинной сумочки, толстая сунула руку под кофту и долго там шарила.

Пока она была занята, худая спросила:

— А колготки?

Они как раз появились на прилавке.

— Две пятьсот, — ответил я.

— Мне пять!

— И мне, — гаркнула толстая, которая все не могла распотрошить схрон, обустроенный под необъятной грудью.

Потратив деньги, худая удалилась, и на ее лице читалось облегчение. Нашла куда потратить деньги, которые в ее воображении завтра могут превратиться в фантики. И как винить в неадекватности людей, которых столько раз обманывали?

Сообразив, что добывание денег из-под груди может затянуться, дед отложил заказ в сторону, потому что на прилавок уже напирали, я подпер ящики своим телом, чтобы их не повалили, быстренько убрал носки и колготки, потому что к ним уже потянулись загребущие ручки, а вокруг нас образовался рой. Поди разбери, кто что взял. Пришлось устраивать аукцион. Я понял, что есть спрос и не мелочился, достал шесть носков и объявил, указывая на написанное:

— Гражданки, обращаю внимание, что ваше решение потратить деньги может быть преждевременным.

— Не засирай мозги, мальчик! – просипела женщина в мини, похожая на проститутку, с прессом рублей в руках. — Че у тебя?

— Носки мужские сорокового размера, шесть штук в упаковке. Шесть тысяч за все, — проговорил я.

— А че так дорого? – крикнул кто-то сзади.

— Беру! – путана протянула деньги.

— Семь! – пропищала всклокоченная маленькая женщина азиатской наружности.

Отдав носки, я достал следующие шесть пар для азиатки и молча выложил семейки.

— Еще есть носки. Кому по семь? – Протянулись три руки с деньгами.

Так ушли носки, потом – мужские трусы по тысяче триста, а толпа, желающая потратить деньги, не иссякала, и когда появились колготки, которых осталось всего шесть штук, они продались буквально с молотка аж за 3500. Причем две тетки из-за них едва не подрались: та, которой они не достались, стала толкать девушку, взявшую аж две коробочки. Той пришлось чуть ли не убегать.

Драка в очереди, говорят, — обычное дело. И в сытые времена случались, но я такое видел впервые. И главное – паникуют одни женщины.

Вот все и продалось, и никакого позора. Товар размели буквально за десять минут, дед дольше ящики искал и сооружал стол. Я снял с ящиков клеенку, начал ее сворачивать, и тут из-за спины донеслось:

— Кто вам разрешил тут торговать?

Мы с дедом повернули головы. Позади стояли те самые быки, что погнались за эксгибиционистом-валютчиком.

Быки были, как двое из ларца, только не веселые, а с глазами холодными и злыми, как у голодных животных. По спине прокатилась волна жара. В горле пересохло, а слюна стала вязкой. Дед попытался сторговаться:

— Сколько стоит аренда места?

— Аренда места – там, — бык указал на ворота рынка и встряхнул рукой, глянул на покрасневшие костяшки. — Это место наше.

— Сколько? – повторил дед.

Быки переглянулись, и тот, что постарше, с массивной челюстью, прошипел:

— Слышь, отец, базарить раньше надо было. Поздняк метаться. Ты сюда пришел, чтобы нас нае… наколоть, так что…

Я понял: что бы дед ни сказал, они отберут все, потому что так решили. Если начнет возмущаться, они ему зубы выбьют. Но можно было кое-что попробовать. Авось прокатит.

— Нам Павел разрешил, — прохрипел я, и они вдвоем на меня уставились.

— Слышь, баклан, шо ты нам тут свистишь. Какой Павел?

— Валютчик. Там, на ступенях стоит, у входа.

Быки переглянулись. Их микроскопических мозгов хватило, чтобы понять: если я знаю имя валютчика, то, может, и не вру. Но жадность пересилила здравый смысл.

— Завали хлебало, баклан, — рыкнул второй, а то мы его тебе сами…

— Проблем хотите? – прошипел я, пятясь. – Если с ним что-то случится, вам звездец, поняли?

Я рванул на рынок.

— Стоять? Куда пошел? Отдай бабло!

— К Павлу! – крикнул я на бегу.

Ввинтился в толпу у входа. Выбивая сумку из рук женщины, побежал сквозь рынок к выходу. Как там дед? Вняли ли эти уроды? На месте ли валютчик? Если нет, это будет попадалово. Если да – впишется ли за меня? Его ли эти торпеды? Выше ли он в криминальной иерархии?

Ровно мне под ноги старушка сунула тележку, я налетел на нее, перевернул – рассыпались по проходу зеленые яблоки, а я на них прокатился вперед. Не чувствуя боли, поднялся и побежал дальше.

Овощные ряды. Пустые – где торговали одеждой. Выход. Ступени.

Заполошно дыша, я завертел головой, но не обнаружил валютчика на месте и запаниковал. Что делать? Бежать спасать деда, отдав все деньги? Черт, черт, черт!

— Привет, тезка! – бодрым голом сказали за спиной, я аж подпрыгнул.

Валютчик Павел смотрел на меня лучистыми глазами и улыбался.

— Век тебе благодарен буду, малой…

— Мне нужна помощь, — выпалил я, — там торпеды на моего деда наехали! Быстрее!

Валютчик быстро сообразил, кивнул лысому напарнику и рванул за мной. Он не шествовал степенно, а именно летел, расшвыривая прохожих и заранее объявляя:

— Всем разойтись! Дор-рогу! – Его вкрадчивый голос стал командирским и жестким.

Только бы с дедом все было в порядке! Никогда себе не прощу, что…

Мы выбежали из рынка, и я опешил: покупателей на площади поубавилось. Отойдя подальше, они наблюдали, как пожилой мужчина держит под прицелом двух амбалов, а те пятятся, недоуменно переглядываясь.

— Этот? – усмехнулся Павел, сбавляя шаг и кивая на деда.

Мне даже неловко стало за то, что я представил деда беспомощным стариком. Он же офицер милиции, который пошел против системы! Но о том, что он носит при себе пистолет, я узнал только сейчас.

— Тёма, что за кипеш? – обратился валютчик к главному быку.

Как ни странно, лидером оказался мужик похудее, а не здоровенный с квадратной челюстью.

Дед посмотрел на меня, на валютчика и опустил пистолет.

— Так это наши? – растерянно забормотал бычок Тема.

— Я ему говорил! – сказал я.

Дед задрал рубаху, сунул пистолет в набедренную кобуру, неразличимую под темной тканью и выпирающей барсеткой.

— Что ж ты, Тема, не слушаешь, когда говорят? – с упреком спросил валютчик, и бык стал похож…

Провинившихся собак видел, котов – тоже. Теперь увидел провинившихся быков, старающихся втянуть шеи и притвориться ветошью.

— Так не предупреждали, — развел руками лидер.

Валютчик ничего не сказал, перевел взгляд на деда и представился:

— Павел.

— Шевкет, — дед пожал руку.

— Родной? – спросил валютчик.

— И единственный, — кивком подтвердил я.

— Что вы тут делали? Торговали? – поинтересовался валютчик, когда быки ушли.

— Да. Завалявшуюся мелочевку привези. Трусы, носки, мыло. – Я кивнул на пакеты, которые собирал дед. – Немного совсем было

— Ясно.

— А вы что, тоже работаете? Как потом же менять столько…

Он подмигнул.

— Наверное, так же, как это собрался делать ты. В следующий раз просто на рынок идите. Еще раз спасибо. — Он припечатал пятерню к моей спине. – Мне пора.

Валютчик уже развернулся, собираясь уходить, но обернулся и уронил:

— Зайдешь потом ко мне?

— Позвольте поинтересоваться, зачем? – строго спросил дед.

Валютчик просто улыбнулся в ответ и ничего не сказал, направился ко входу на рынок.

— Отойдем, — процедил дед и потащил меня с кишащей покупателями площади.

Отвел к плитам, где я кормил беспризорников, и прошипел, прищурившись:

— Ты рехнулся? С криминалом связался?! Что у тебя с ним за дела?!

— Это валютчик, — честно ответил я. – Я у него меняю деньги, и весь рынок у него меняет, — вспомнил я про то, что они собирали доллары какой-то Таньке. – И кофе сбываю – ему. Он вроде нормальный…

— Именно что – вроде! Хоть не говорил, где берешь кофе?

— В Ростове, — улыбнулся я.

— Все у тебя просто, — проворчал дед. – Вот вычислит, где живешь, сделает наводку, и хату вынесут!

Вспомнилось, что бывших ментов не бывает, вот из деда и полез мент, который всех подозревает и во всех видит преступников. Может, так и правильно. Но опыт прошлой жизни подсказывал, что, сколько ни стели солому, все равно упадешь там, где ее нет, да мордой в асфальт.

— Но он же помог? – хрипнул я, глядя на руки: вроде не трясутся. – Помог. Не будь у меня с ним нормальных отношений, что бы ты делал? Завалил бы быков?

— Да они уже в штаны навалили.

Он оперся на плиту и потер поясницу.

— Ты меня осуждаешь? – спросил я.

Дед посмотрел уже без злости, мотнул головой.

— Предостерегаю. Вотрется в доверие, разведет как маленького. Хотя…

— Я и есть маленький, — пришлось поделиться взрослыми мыслями. – Он тоже человек. Все люди, кроме Костаки и быков. Но даже такие могут быть любящими отцами и мужьями. Валютчик опекает маленького, вот и все. Он видит во мне себя, может же такое быть? Иногда банан это просто банан, и он ни на что не намекает.

— Хочешь мира – готовься к войне, — проворчал дед.

— Нельзя всю жизнь готовиться к войне. Становишься ее заложником. Нужно научиться терять и отпускать. Паникеры, вон, готовятся, и теряют кучу денег. Мы еще дешево все продали.

Дед рассмеялся – сперва горько, но его смех становился все более азартным, я сам невольно заулыбался. Наконец он сказал:

— Яйцо яйца учит меня жизни! И ведь грамотно как учит! Откуда ты это взял? Где прочитал?

Не говорить же ему о своем прежнем опыте, когда я всю жизнь готовился к войне, терял женщин, не умея доверять им и принимать их, и в конце концов война меня и прикончила.

— Придумал, наверное, — пожал плечами я и перевел тему: — Давай сходим к Павлу вдвоем, если ты обо мне переживаешь. Он не бандит, я видел, как он гопников гонял, чтобы они за людьми не увязались. Но прежде – пересчитаем прибыль. Где? Опять в туалет идти? Он тут такой, что глаза вытекают.

— Давай тут, — сказал он, — кому нужны те фантики? Все, вон, хотят от них избавиться.

— Давай лучше уйдем, ты пистолет засветил, вдруг кто ментов вызвал, оно тебе надо?

— И правда ведь. Совершенно не надо.

Мы решили обойти рынок, но я вспомнил о месте, где меня ждал Ян, и повел деда туда. Мы уселись на бордюр в тени деревьев и принялись считать деньги. Не отрываясь от процесса, дед говорил:

— Я ведь знаю, как устроена эта система: бандиты, валютчики, торпеды, гопота. Раньше валютчиков сажали на приличные сроки, а теперь вот, пожалуйста! Элита, мать твою! – Он сплюнул на землю. – Сам спекулянтом стал. Тебе с Олей помочь хотел и втянулся. – Еще один плевок. – Даже удовольствие стал получать, азарт.

— Ты посвятил жизнь системе, система тебя предала, — сказал я, разложив деньги по номиналу, — ничего постыдного нет в том, что мы делаем. Мы не воруем, не предаем и не подставляем. Просто думаем головой.

Дед, видимо, решил излить мне душу.

— Понимаешь, я ведь всегда боролся с такими. Презирал, выслеживал, загонял. Это как презирать проституток, а потом…

— Сказал тоже. Лучше скажи: презирал академиков, а потом сам таким стал. Мы – адепты финансовой комбинаторики. Маги, материализующие деньги из эфира.

Он снова засмеялся, покосился на меня.

— Что ты, кто ты? Как ты вырос в… такое в этом селе?

Наверное, я его напугал формулировками, надо бы поаккуратнее. Но интересно наблюдать за реакцией взрослых.

— Не знаю. Но ведь хорошо же! У меня шестьдесят девять.

— Сорок пять, — ответил дед. – Итого за вычетом мелочи, что была на сдачу, примерно сто десять. А вложили мы сколько, не помнишь?

— Двадцать шесть, — ответил я, и дед присвистнул. – Люди два месяца за такие деньги работают.

— Вот и я о том же, а мы заработали их за три часа с учетом пути. Жаль, что поменять можно так мало. Мы еле укладываемся.

Я разделил деньги пополам и половину сложил в рюкзак, дед протянул мне свои, но я мотнул головой.

— Пусть будут в разных местах. – Я встал с бордюра, отряхнув пятую точку. – Ты со мной к валютчику?

Дед тоже встал, и мы пошли. Он решил меня просветить:

— Валютчиком не становятся люди с улицы. Тот парень – он либо чей-то родственник, либо очень умный и хитрый. Сейчас любой рынок под какой-то преступной группировкой, и заниматься валютой позволено далеко не всем. Выше валютчиков только главари группировок, которым те платят.

— То есть ты считаешь, что Павел – бандитский родственник? Думаешь, он не мог сам добиться?

— Мог. Но для этого надо много заплатить или чем-то заинтересовать. Или изначально ошиваться рядом с ними. Понимаешь, к чему я?

— Конечно. Значит, торпеды ему не подчиняются?

— Нет. Они его оберегают, как и торговцев на площади, которые им регулярно отстегивают, – от конкурентов. А тут увидели нас, легкую добычу, явно с деньгами, решили ограбить.

— Ясно.

— То есть валютчики – не то чтобы бандиты, они даже с милицией сотрудничают по мелочи: домушника поймать, краденое найти, все же им несут. Но если кем-то из клиентов заинтересуется его босс – сдаст с потрохами. Пока ты ему интересен скорее как забавный экспонат, но…

— Понял, — кивнул я. – Если денег появится больше, все через него пропускать не стоит.

— Вот, елки-палки, менеджер! – покачал головой дед.

— Ты так говоришь, будто это что-то плохое.

Валютчик был на своем месте, облепленный желающими поменять деньги. Они штурмовали его, как сберкассу, но, похоже, получали от ворот поворот.

Если он с бандюками вась-вась, то ему нетрудно перевести старые деньги в новые через подставных лиц. Если сам по себе, будет сложнее, но тоже вполне осуществимо. Итого десятки, если не сотни тысяч из ничего.

Когда мы подошли, он разогнал всех страждущих, убрал таблички.

— Хотите обменять выручку по официальному курсу? — предложил он. — Доллар – тысяча. Не люблю оставаться в долгу.

Причем разговаривал валютчик не со мной, а с дедом – думал, что это он вырастил из меня проныру. Что ж, подыграю.

— Это ведь вы попросили Павла меня предупредить? — закинул удочку валютчик.

Раскосые глаза деда стали круглыми, он бросил на меня быстрый взгляд.

— Давайте поговорим в более спокойной обстановке, — предложил валютчик. – Кстати, кофе будет? А то мой закончился.

— В другой раз, Павел, — пообещал дед. — Спасибо.

Я сжал предплечье деда.

— Давай стольник поменяем, чтобы не толкаться в очередях? Только мелкими купюрами.

— Отлично натаскали, — валютчик сделал паузу, подчеркивая, что не верит в наше родство, — Шевкет…

— Эдемович. Павел, я приехал на несколько дней к внукам, так что вынужден вам отказать.

Мы обменяли рубли на доллары, получили полтинник и десятки и отправились домой. Пока шли, дед спросил:

— На что деньги потратишь?

— Эти – на мопед. А так есть интересная задумка, как начать зарабатывать по-серьезному. – Я смолк, пропуская бритоголового подозрительного парня. – Поговорим, когда будем одни. Но не дома, Наташе с Борисом не надо слышать, какие суммы будут в обороте, начнут болтать, и найдутся желающие пощупать наши карманы.

— Деньги любят тишину, — согласился дед.

Практически молча мы доехали до поселка, вышли в центре и направились не домой, а к морю мимо пустыря. Ни я, ни дед не взяли плавок, потому уселись на мысу в тени обрыва, я вырвал еще один лист и прежде, чем расписывать суммы, рассказал план, как организовать доставку вещей и продуктов по точкам.

— Товар надо искать редкий, как наш кофе, и прямо на предприятиях.

Дед потер переносицу и глубоко задумался, пока он размышлял, я расписал прибыль с кофе и заключил:

— Но нужна силовая поддержка, потому что меня одного уже хотели ограбить.

— Нужно хорошенько это обдумать, — сказал дед. – С наскока такие вещи не решаются.

— Полностью согласен. У нас и денег таких пока нет. Так, по мелочи трепыхаемся.

Он хмыкнул и побрел к дому. Уже когда прошли полпути, дед все-таки решился и сказал:

— Я очень хотел бы увидеть Рамазана… Романа. Неважно. Сына.

— И мне бы хотелось, чтобы вы помирились, — вздохнул я, — но он очень зол на тебя. Ну просто очень! Не знаю, насколько это хорошая идея. Ты считаешь, что виноват перед ним? Только честно.

Дед поджал губы и стал зеленым.

— Да… Нет. Я дождался, пока он повзрослеет, и только тогда ушел из семьи. Потому что остыл к жене. Это как… — Дед махнул рукой, типа ты все равно не поймешь.

И снова ему не объяснить, что я понимаю, потому что сам горел. А когда знаешь, как это — летать, на меньшее уже не согласен. Получается симуляция жизни, семьи, отношений, где никто не счастлив. Болото, когда захлебываешься во лжи, это было для меня пыткой. В общем, я не умел лгать тем, кто рядом, и неважно, кто это, женщины или друзья.

— Я могу дать тебе телефон его новой жены. Она рассудительная… Хотя нет. Анна сперва ему расскажет, и будет еще хуже. Надо подумать.

Домой мы пришли в начале седьмого. Никто никуда не уходил, ждали нас, облепили, забросали вопросами – что, мол, и как. Отвечал в основном дед, я уселся на кровать, привалился к стене и закрыл глаза. Нет, я стек на кровать желеобразной массой, потому что день меня выпотрошил, ноги не держали и стали словно пластилиновыми.

Первое мое такое приключение – с наездом, пистолетом… Бр-р-р!

А ведь, если бы не предупредил тогда валютчика, он бы вряд ли за меня вписался. Собравшись с силами, я повернулся к маме, присевшей рядом, и прохрипел:

— У меня отличные новости для тебя, ма. Тебе не придется стоять в очередях в сберкассу. — Все так же полулежа и опершись на стену, я притянул к себе рюкзак, достал десять долларов и отдал ей. – Мы все обменяли.

Мама покрутила в руках деньги, не веря своим глазам.

Поужинав, все пошли на море, а я не смог подняться. Слишком много всего случилось. Когда клацнула, закрываясь, дверь, я уткнулся лицом в подушку и сразу вырубился.

И очутился внутри белого куба. Внутри того самого белого куба, с плоским экраном на стене! Внизу на таймере вспыхнули цифры: 13.01.2026.

Нахлынула радость, потом – паника. "Только не обратный отсчет!"

Глава 14. Следи за собой

Я так ждал этого момента, но меня парализовало от ужаса, ведь в прошлый раз все закончилось изъятием. Время тоже будто бы замерло, и мысли проносились, словно облака — при быстрой перемотке видео. Память не отдам, она нужна мне!

Проступило изображение на экране: люди, дома, инверсионный след… И вдруг он поблек, цифры ожили и начали крутиться с бешеной скоростью, я сразу и не понял, вперед или назад…

Вперед!

Но что я такого особенного сделал?

Помог Яну влиться в коллектив? Показал друзьям светящееся море? Помирился с Рамилем и простил его? Предупредил валютчика? Предупредил армянку? Продал кучу барахла женщинам, обезумившим от паники?

Есть игра, когда ищешь спрятанный предмет, а тот, кто его спрятал, говорит «холодно» или «тепло», а если находишь – «горячо». Так вот сейчас от моих предположений было прохладно, я это чувствовал.

Или все это в совокупности? Нет?

Я перевел взгляд на экран, где кадры мелькали с такой скоростью, что превратились в неразличимое месиво, а солнце неслось по небу раз за разом, как комета, оставляя золотистый след-кольцо, которое не успевало гаснуть, когда наступала ночь.

Как же долго! В прошлый раз отматывалось быстрее.

— Что я сделал?! – Я не заметил, как прокричал это, а мой голос словно растворился в вате.

Трансляция на экране замедлилась, стали видны дома незнакомого города, серые днем и светящиеся ночью, клубящиеся облака.

Я оказался на холме. Точнее, на горе, откуда открывался вид на море и раскинувшийся у подножия город, утопающий в зелени. В двух шагах от меня была лестница, ведущая к многометровым белым полукольцам из камня, окруженным кипарисами. По ней вверх брели люди вдоль аллеи с розовыми, алыми, фиолетовыми тюльпанами оттененными кустиками самшита.

Что это за город? Ялта?

Длинноволосая брюнетка в оранжевой кофте с широким воротником села на корточки, стараясь смартфоном запечатлеть жирного черного шмеля на фоне моря и цветов. Красивая до спазма голосовых связок, до влажных ладоней и горячего кома в горле. Ветер треплет волосы, сочные розовые губы приоткрыты, глаза горят, в зрачках, как в камере смартфона – яркие пятна тюльпанов, кипарисы, бескрайняя синяя гладь моря.

Цифры на таймере замедлились, стали различимыми. Из стены выдвинулась клавиатура, но я замер, не решаясь к ней подойти. Всмотрелся в цифры: 04.04.2027.

Время сдвинулось на год? Я протер глаза. Я подарил миру больше года, тогда как раньше получилось сдвинуть таймер лишь на пару месяцев?! Но почему? Это ж надо предотвратить мощный теракт, как в Беслане, спасти от смерти кучу людей!

Таймер начал отсчет секунд, и я рванул к клавиатуре, пощелкал кнопками – без толку, подвигал округлой штуковиной – мышью с красной лампочкой в брюхе.

— Беги! – проговорил я брюнетке, глянул на таймер:

6

5

4

Подбежал к экрану, коснулся его на уровне головы девушки. Улыбнувшись удачному кадру, она уселась на бордюр скрестив голени в вязаных оранжевых гетрах.

— Беги! – Я провел по ее волосам.

2

1

Небо скальпелем вскрыл инверсионный след, и экран погас, а меня будто бы ударило под дых и вышибло из комнаты. Я вскочил в кровати. Сердце колотилось молотом о наковальню, перед глазами стояла незнакомая красавица, которая сгорела в ядерном взрыве, но я этого уже не видел.

И не увижу, потому что эта девушка еще не родилась. А когда родится, я сделаю все, чтобы сдвинуть время на таймере еще. На месяц, год, десять лет.

И все же – какие события сдвинули время? Должен же быть какой-то толчок. Или просто копится критическая масса?

Четвертое апреля две тысячи двадцать седьмого. Надо записать, мало ли что. Я подошел к заляпанному красками столу, который эксплуатировал в последнее время только Борис, увидел свой листок, где рисовал дрожащего от страха рахита и черную монструозную тень от мыши. Рука сама потянулась к рисунку. Я взял его, и вдруг стало тепло, под черепной коробкой засвербело, аж захотелось почесать мозги.

Что? Тепло? Я сделал вот это? Победил свой страх?

Но почему тогда мой взрослый разум изгнан? Тот я был бесстрашным и вообще ничего не боялся, был скалой.

Скалой. Твердой, статичной, способной терять валуны, которые облизывает, обкатывает, дробит море, превращая в песок. Да, скала защищает от ветра, служит ориентиром, на ней можно установить маяк, но сама она статична и неизменна.

Выходит, изъятие было не диверсией, а просто тот я исчерпал свои возможности, потому что мог влиять только извне, когда гораздо эффективнее – изнутри?

С листком в руке я брякнулся на кровать. Мои страхи и сомнения – пластилин? А состоявшаяся личность – лишь гипсовая статуя?

То, как мне хочется мопед, то, как я боялся продавать те несчастные трусы… Боялся, но пересилил себя. В этом и есть смысл? В брызгах безудержных чувств, в поединке с самим собой – больше, чем в том, что выкладывается вовне?

Упав на кровать, я раскинул руки. И выходит, вот такой я – слабый, сомневающийся, маленький – гораздо ценнее для реальности? Почему? Не потому ли, что я не повторяю уже пройденные шаги, а проживаю их? И то, что дремлет во мне, я могу развить и отшлифовать эффективнее?

Казалось, голова лопнет, да сам я взорвусь от распирающих меня догадок и чувств. Вспомнилось, как я хотел заныкать трусы, а они спасли мир. Подарили людям несколько месяцев или недель жизни, а может — и целый год! Я представлял те огромные белые трусы-парашюты на страже человечества, и меня складывало от смеха.

Прохладно. Тепло. Горячо!

Да, похоже, это и есть правда. В голове крутилось: «Следи за собой, будь осторожен. Следи за собой». Аж послушать захотелось, хотя я больше любил западный рок, русский стал слушать много позже, кроме «Арии». Ну не понимал я многого, зато теперь понимаю.

«Нау», «Пикник», «Аквариум», «Агата Кристи», «Г.О.», «Крематорий». «КиШ» уже выступает, но они пока широко известны только в узких кругах, а вот Чиграков уже поехал в Питер и скоро выпустит первый альбом, недолго мне без него скучать. Кого действительно не будет хватать – «Ундервуда», аж до двухтысячных терпеть. Зато можно поехать в Крым и потусоваться с пока безвестными музыкантами, распить портвейн…

Эх!

«Две тысячи первый год, я бегу по дороге, разинув рот, а за мной по пятам катятся танки». Миллениум такой далекий! Не далекий и забытый, как пора голодного студенчества, а манящий и непознанный. Помню, как, только научившись считать, загибал пальцы, чтобы узнать, сколько мне будет в 2000 году. Двадцать один год! Это ж уже взрослый дядька!

И такой подарок перед праздником – Ельцин вдруг мухожук.

Сидеть на месте было невыносимо. Часы показывали начало восьмого, в подвал идти уже поздно, наши знают, что сегодня ко мне приезжает дед, и я проведу время в кругу семьи. Как и поздно искать деда на пляже – они уже скоро назад пойдут.

Какой бы подвиг совершить?

Вспомнилось, что дед хотел встретиться с отцом, но не знал, как это сделать. Надо их свести. Можно – сегодня вечером. Но как, чтобы отец не бросился на деда?

Вызвать его куда-то? Так воскресенье, вечер, они с Аней, наверное, раздавили бутылочку вина и планируют расслабиться, а тут я нагряну.

И вообще следовало бы самому с отцом встретиться, хоть по-нормальному спасибо сказать и в деталях узнать, как у него дела. Может, он вообще звезду на погоны получил за поимку опасного преступника и не прибить меня хочет, а вознаградить?

Чего бы я хотел в качестве награды? Разве что сходить с ним на охоту, а так я сейчас даже богаче него, нам не нужно ничего материального.

На охоту… с вечно ворчащим и недовольным родителем – он весь кайф от процесса обломает. Или нет, или он научился меня слушать и слышать?

Одно ясно: вот это действительно будет преодоление, я переступлю через себя и сделаю то, что очень не хочется, но нужно. Заодно и на отца посмотрю другими глазами.

Но – воскресенье, любимая женщина, бутылочка вина… Может, завтра? Прийду к нему на работу, вызову его из кабинета, а тут – дед у входа в РОВД. Не станет же он кидаться на родителя в присутствии коллег? Пожалуй, так и сделаю.

Пока строил планы, клацнула дверь, и пришла Наташка – бронзово-розовенькая, с мокрыми волосами.

— Скука смертная, — пожаловалась она, разуваясь в прихожей. – Дед уплыл хрен знает куда, мама нудная, Борька за крабами ныряет. Слышь, может – на базу, а?

— Нехорошо, у нас же гость.

Наташка тяжело вздохнула, села на мою кровать

— Может по телеку что. – Она взяла программу, нахмурилась. – Вот же блин, воскресенье, и нет ни хрена. Только, вот, КВН через двадцать минут. Будешь смотреть? Сборная СНГ против Израиля.

Сестра включила телек. Пожилая совершенно седая женщина рассказывала про какой-то отечественный фильм. Я глянул в программу: ясно, итоги кинофестиваля будут еще двадцать минут.

— Вот кому нужна их нудятина?! Почему…

Щелкнул дверной замок, дверь в прихожей отворилась, и Наташка крикнула:

— Ма, вы уже?

— Привет, дети, — проговорил отец, зашелестела одежда.

Наташка набычилась, уронила: «Во блин» — и юркнула в соседнюю комнату. Я встал, глянул в дверной проем. Отец, держа в руках какую-то коробку и замерев с возмущенно распахнутым ртом, таращился на вешалку, словно там… Не знаю. Сидел черт и дули ему тыкал.

— Па, что случилось? Проходи на кухню… Па?!

Он указал на вешалку, не в силах выдавить ни слова. Да что ж там такое?! Я вышел из комнаты и почесал в затылке. Н-да. Там висела дедова олимпийка, его черная рубашка, а рядом с моими сетчатыми туфлями стояли советские растоптанные туфли на три размера больше моих. Ну как есть мама нового мужика в дом привела, не успела постель остынуть! Самое дурацкое, что я мог сейчас сказать: «Это не то, о чем ты подумал».

Воцарилась наряженная тишина, лишь кинокритик все бормотала, все нахваливала.

— Вот, значит, как. Так, значит, она болела. – Отец упер руки в боки, глаза его метали молнии. – И как давно это у них?

Глава 15. Мандариновая шкурка

Меня пробрал нервный смех.

— Па, это не любовник, это…

И тут, как в дурацком сериале, дверь распахнулась, вбежал Борис, воскликнул:

— О, привет! – и полез обниматься к отцу, забыв, что это недостойное мужчины поведение.

Следом вошла мама, напоролась на полный ненависти взгляд и оцепенела, как мышь перед удавом. А теперь – кульминационный момент — в прихожую вошел дед. Дернулся, увидев сына, его пальцы разжались, и кепка упала на пол.

Пока они не начали друг на друга орать, заговорил я, достав из памяти все, что знал о лечении раковых больных:

— Мы думали, что маме понадобится операция и химиотерапия. Такому больному нужен уход. Нужно, чтобы кто-то был рядом и хотя бы варил супы и приносил в больницу, потому что питание там… сам понимаешь. Дедушка очень нам помог…

Отец прожег меня взглядом, перевел его на деда да так и застыл. Что происходит в его голове? Клокочет ненависть и бьет через край? Он считает нас предателями?

Они замерли друг напротив друга, как два готовые к драке волка – молодой и старый, похожие, как две капли воды. Одного взгляда достаточно, чтобы понять: это отец и сын.

К его чести, дед не стал распускать слюни, типа прости сын, все сделаю, а попытался объяснить:

— Рам, я всегда любил и буду любить тебя. И я не виноват, что остыл к твоей матери. Думал, ты хоть теперь поймешь, что такое жить с нелюбимой женщиной.

Мама протяжно всхлипнула и, оттолкнув Бориса, рванула в спальню. Только сейчас до деда дошло, что он ляпнул, но было поздно.

— Я не уходил, — прошипел отец, — я никогда не бросил бы своих детей!

— Тебе было восемнадцать! – отчеканил дед. – Ты уже мог свою семью строить!

— Мать умерла из-за тебя!

Дед молчал, лишь с тоской смотрел на сына, обнимал его взглядом, прощаясь навсегда. Ни один из этих упрямцев не признает, что неправ, потому что оба правы и не понимают, что уступить – признать право другого считать и жить иначе.

— Что бы ты ни сказал, — продолжал дед, — я горжусь тобой, сын. Ты вырос достойным…

Отец сунул мне коробку, которую принес, в сердцах пнул сумку с дедовыми вещами и кофе и вылетел из квартиры, а я подумал о том, что надо врезать новый замок.

Дед закрыл глаза. Лицо его оставалось безучастным. В спальне, наверное, ревела мама, потому что ее никто не принял в расчет при этом разговоре, будто она не человек, а разменная монета.

— Чего это он? – удивился Борис.

— Мы в ссоре, причем очень давно. – Он наклонился, поднял кепку, надел, потом повесил на вешалку. – И, видимо, никогда не помиримся. Пожалуй, мне надо прогуляться.

Не понимая ситуации, Борис полез в коробку.

— Что там?

Я молча сунул ему подарки и рванул за дедом. Если захочет побыть один, он намекнет или прогонит. Но мне казалось, это не та ситуация, ему нужно разобраться в себе и поговорить. Потому что все равно, сколько тебе лет, я в этом убедился, хоть шестьдесят, потребности у тебя все те же.

Как я и думал, дед не стал меня прогонять ни словом, ни взглядом. Мы молча шли вдоль дороги, а я думал о том, что такое взрослость. Вот мне пять лет, я жду Новый год, день рождения, волшебника в вертолете, Деда Мороза – не суть. Он приходит и делает для меня чудо. Вот мне четырнадцать, я тоже этого жду, уже понимая, что Дед Мороз, который кладет подарки под елку – не кто иной как отец. Идут годы, подарки становятся все более дорогими, праздники – предсказуемыми, запах мандариновой шкурки уже не пробуждает предвкушение чуда, а будит воспоминания об этом предвкушении.

Этот момент всегда наступает вдруг. Ты вдруг понимаешь, что родители постарели, у мамы давление, а отца мучает поясница, и уже твои дети скачут вокруг елки в ожидании чуда – крутого смартфона, а не носков.

Взрослость – момент, когда Дедом Морозом становишься ты, и неважно, сколько тебе лет. Когда ты взваливаешь мешок с обязательствами и тащишь, пусть и хочется бросить.

И снова вдруг – в сорок, пятьдесят, шестьдесят, у всех по-разному — ты чувствуешь аромат мандариновой шкурки, и пробуждается тот самый мальчик, который дул на стекло, затянутое морозными узорами, чтобы увидеть чудо.

Если ты не становишься волшебником – ты не взрослый. Если в тебе не пробуждается мальчик – поздравляю, ты умер.

Молчание нарушил дед, причем начал издалека:

— Как думаешь, мне теперь стоит подыскать другое место для ночлега? Я сильно обидел Олю.

— Сильно, — кивнул я, — но она простит, пусть и не сразу. Ей тяжело дался разрыв с отцом.

— Рам сказал, что не уходил. Что это значит?

Грустно усмехнувшись, я спросил у него то, что недавно спрашивал у Лены Костаки:

— Ты хочешь знать правду? Она тебе действительно нужна? – Глянув на деда, я сразу же понял, что да, ему – нужна, и продолжил: – Вопрос был риторическим. Отец чуть не убил Наташку. Она провинилась, да, но наказание было слишком жестоким, он мог ее покалечить, потому я взял его обрез и…

— Пригрозил выстрелить?

— Да. Отбил ее, и мы сбежали. Это было накануне экзаменов, сестра неделю в школу не ходила, так он ей лицо разбил. Мы уехали к бабушке, Борис тоже. Раньше мы с ней не общались, потому что отец ее ненавидел.

— Эльзу-то? Да, женщина суровая, но справедливая.

— Так вот, с бабушкой мы помирились и собрались у нее обосноваться, потому что отец нас в прямом смысле слова забил. Борьке рисовать запрещал, прикинь? Растил из него милиционера. На мать только орал, она как тень ходила. Ну а у самого у него была вторая семья, причем падчерица одевалась с иголочки, а Наташка – ты видел как. Вот такая ситуация. Мы сказали матери: или он, или мы. Мать выбрала нас, и он ушел к Анне.

Язык чесался рассказать, как отец вынес все из квартиры, но я не стал, потому что этот косяк он исправил, пусть и не сразу. Пусть дед знает, что он тиран, но не считает подлецом.

— И что теперь? – спросил дед, ненадолго забыв о своих проблемах.

— Теперь все счастливы, он приходит в гости и не вредит, мы развиваем то, что в нас заложено, а не что хочет он. Наверное, отец сам понял, что так лучше. И мы от него не отказались, только Наташка еще злится, что понятно.

— Она же девушка. Уже невеста, — покачал головой дед. – Это же как женщину избить.

— Хорошо, что ты понимаешь.

Меня всегда мучил вопрос: в кого отец такой? Потому я не выдержал и спросил:

— Ты его бил в детстве?

— Да нет. Один раз только, когда загулял и никому ничего не сказал, и то чисто символически. Так что он не в меня пошел. Тем более жену я никогда не бил.

Узнав, что хотел, я продолжил:

— Мама тяжело пережила разрыв, она его любит. И про измену знала, но терпела.

— Н-да. Моя бывшая жена не знала до последнего. Может, именно поэтому так и получилось, как обухом по голове. Конечно, я начал отдаляться, готовил ее – не чужой же человек. – Он снова вздохнул. – Но не все могут принять неизбежное, да и как, когда это как нож в спину. А если жить дальше с ней, то уже два ножа: и ей, и себе.

Мы свернули на дорогу, ведущую через мост на нашу дачу, а если взять правее, то — на поляну, где мы отмечали завершение учебного года.

— Понимаю, — сказал я. — Это все чертовски сложно, выбирать между двумя родными людьми: кому остаться, кому – в утиль. Даже если это не так, тот, кого оставляют, то есть бросают, чувствует себя преданным и использованным, чаще всего становится врагом и мстит.

— Именно так.

Пройдя через мост, дед спустился под него и по ходу течения ручья направился к нашей поляне, но оттуда грянул смех, и дед остановился.

— Покинутые женщины мстят всегда, — проговорил он задумчиво. – И отбирают самое дорогое – детей. Хорошо если отчим найдется достойный, но обычно чужие дети никому не нужны.

— Отец всегда один, — сказал я, — и моя мама большая молодец, что слова плохого про него не сказала.

Речка, которая нас чуть не смыла во время грозы, сейчас превратилась в тонкий ручеек, который даже не журчал. О его былом величии напоминали лишь в беспорядке разбросанные валуны и галька. Дед направился против течения, прошел под мостом и уселся на ствол мощного дерева, выдранного потоком с корнями. Поднял два голыша и принялся их катать в руке. Посидел намного молча и произнес:

— Как женщины говорят: «Ваше дело не рожать, сунул плюнул и бежать, а нам поднимать, на ноги ставить». Это правда, но есть ведь и другая сторона.

Прицелившись, дед пульнул камень в огромную черную муху, злорадно потирающую лапки на сером голыше. Не попал.

— Вот растишь ты мальчишку, на рыбалку таскаешь, на велосипеде учишь ездить, математику с ним делаешь. Видишь, как он взрослеет, перенимает какие-то твои черты. Ты пытаешься поделиться опытом, радуешься его удачам. – Он сжал челюсти. – А потом теряешь его навсегда. Потому что женщина рассказывает ему, что папа моральный урод, бросил их. Бросил – ха! Просто ребенок почти всегда остается с матерью и всегда винит отца в ее бедах. Это я так, накипело. Но мой сын-то уже не был ребенком, когда я ушел из семьи.

Я слушал и молчал, пусть и хотелось сказать, что понимаю, потому что, будучи взрослым, точно так же потерял сына. Правда, он был маленький, я не учил его кататься на велике, не делал с ним математику и не видел, как он растет. Разве что – на фотографиях.

А потом случилась ядерная война, и все мы, наверное, умерли. Но дед Шевкет не увидит ее, потому что вряд ли проживет больше ста лет.

— Да уж, как говорится, что ни делай, все равно раскаешься, — сказал я. — Все равно кого-то придется выбросить на лед. И тот, кого выбросили — не простит.

— Что бы ты понимал, — усмехнулся дед.

Чтобы он не думал о том, что я тупой, пришлось рассказать о Яне и Рамиле, о том, что, когда пришлось выбирать между ними, я выбрал бы Яна, но все разрешилось само, и позднее мы помирились. Говорил я складно и красочно, дед аж заслушался, и теперь ему не было неловко, что он пригрузил пацана: секрет за секрет.

— А у нас тут дача. Мама рассказывала? — сменил тему я.

— Вскользь…

Я поднялся, отряхивая пяту точку.

— Пойдем покажу, тут рядом.

Дед не стал возражать. По насыпи мы взобрались на дорогу. Метров через тридцать она резко взяла вправо, спускаясь в дачный поселок. Пока шли, я рассказывал про цыплят, которых загрызла крыса, дед делился хитростями, как от крыс избавляться.

На нас среагировали собаки, и поднялся настоящий собачий ор. Зимой большая часть из них станет не нужна хозяевам, выйдет на промысел, и появляться тут будет опасно.

На собачий лай тотчас среагировал старый сторож, который в мае меня чуть своим алабаям не скормил – я помахал ему и поздоровался, представил деда, а у поворота на дорожку, ведущую на склон холма, где была наша дача, мимо нас проехал толстый мальчик на велике. Мальчик, которого мы дразнил Бирючим Островом. Взрослый я не помнил его имени, но я нынешний вспомнил, бросил ему в спину:

— Привет, Тим!

Мальчик ударил по тормозам, взметнув пыль, и колыхнулся весь, спрыгнул с велика, всмотрелся в мое лицо, тряхнул розовыми щеками.

— Пашка, ты, что ли?

Голос у него был противным, гундосо-писклявым. Толстяк спешился, подошел ко мне, и чувствовалось, что ему хочется пощупать мое лицо, впалые щеки – не кажется ли. Я ведь тоже был пухлым, правда не до такой степени, у него брюхо аж из-по футболки лезет.

— Ага, это я. А это мой дедушка, знакомься.

Дед представился, пожал руку – Тимофей аж взмок, изображая солидность, и обратился ко мне:

— Офигеть, тебя не узнать. Вы дачу продали, что ли? – спросил он. – Не приходите что-то. Тут без вас мне совсем тоска. Там на ручье взрослые бассейн выкопали. Хошь, покажу, там даже рыба плавает.

Я мотнул головой.

— Не, мне некогда.

Тимофей потух, кажется, аж глаза увлажнились. Как сложится его судьба, я не знал. Они с бабушкой через два года просто перестанут приезжать.

В той жизни я презирал этого розового нескладного поросеночка. Презирал за то, что он терпит тычки и затрещины, и любое унижение готов стерпеть, лишь бы с ним дружили. Теперь же мне было жаль закормленного бабушкиным пирожками и зацелованного в задницу паренька. Потому что никто не видел в нем паренька – все видели просто гору жира, которая смешно вибрирует, если ее пнуть. Даже велик у него был не пацанский, без рамы.

— Хочешь похудеть? – спросил я.

— Ага! – потряс он щеками.

— Приходи завтра в полседьмого к моему дому, пойдем на тренировку. Будем отжиматься, боксировать. Сразу говорю: будет сложно. Но ты видишь эффект, да?

— Меня бабушка не отпустит, — проныл он, понурившись.

— Ну нет так нет, — пожал плечами я и направился по дорожке вверх, к нашей даче.

Экскурсия заняла минут десять. Дед, познакомься, вот абрикос-краснощечка, плоды которого ты продавал. А вот смородина. Хочешь, покажу, как доить куст? Вон наша картошка, и скоро нам предстоит ее эксгумировать. Там помидоры. Огурцы тут плохо родят, и мы их не выращиваем. Вот тот самый сарай, где полегли цыплята.

Закрыв калитку, мы пошли назад, и я увидел Тимофея, поджидающего нас на перекрестке.

— Я приду! – крикнул он, сообразив, что замечен.

— Дай прокатиться! – отозвался я, сбегая по склону.

Тимофей с радостью уступил мне велик. Ну и что, что без рамы! Хоть вспомню, как это, мне ж предстоит мопед! Я развил бешеную скорость – аж в ушах засвистело. Пролетел улицу насквозь, разгоняя воробьев, купавшихся в пыли. Покатил в обратную сторону. Развернулся, неспешно приехал и вернул велик Тиму.

— Спасибо. Мы тебя ждем. Только это… хватит обжираться и готовься трудиться!

Тим кивнул, с тоской проводил меня взглядом.

— Кто у вас тренер? – спросил дед.

Пожалуй, сегодня я его достаточно удивил рассуждениями, потому ответил:

— Да как-то сами.

— Что ж вы сами натренируете? Давай я проведу, и разомнусь заодно.

Ого, дед-то у меня с сюрпризами!

— О, круто. А ты боксер? Или ММА? Или каратэ какое?

— Ушу, направление саньда, у меня коричневый пояс. Я, конечно, уже не великий боец – возраст вносит коррективы, да и заниматься стал уже зрелым, когда в Москву переехал. Но мне есть что рассказать и чему научить.

— Так это ж танцы…

Дед снисходительно улыбнулся.

— Ну, потанцуете. Кто выживет – молодец. Заодно и узнаете, чем отличается таолу от саньда.

В восточные единоборства я не вникал, слышал от армейцев, что эффективности в уличной драке – ноль. Но, во-первых, каждый кулик свое болото хвалит, во-вторых, даже если практической пользы не будет, мы разнообразим физическую подготовку, и от шаолиньства все будут в восторге, особенно младшие.

Ну а если толстяк Тим пожалует, в чем я сомневаюсь, ему такая нагрузка будет в самый раз.

— Авансом спасибо! Вот это будет круто!

Но главное «круто» не в этом, а в том, что дед получит целую толпу мальчишек, с которыми можно делиться опытом. Пусть они не заменят сына, но здорово отвлекут и разнообразят его жизнь, послужат той самой апельсиновой шкуркой.

— Идем домой? – предложил дед и невесело улыбнулся. – Надеюсь, Оля не прогонит.

Когда мы вернулись, уже начались сумерки. Мама успокоилась и хлопотала на кухне, Наташка ей помогала, Борис рисовал. Масляков в телевизоре объявлял очередной конкурс моей пустой кровати.

Раньше это фоновое бормотание казалось нормальным, только теперь я понял, что оно бесит и создает звуковое загрязнение, потому я подошел и выключил телек – он благодарно затрещал, остывая. Никто и не заметил перемен.

Дед вошел в кухню объясняться с мамой, попросив оттуда Наташку. Она глянула на телек, и я заговорил, переключая ее внимание:

— Прикиньте, наш дед – мастер ушу, у него коричневый пояс, и завтра он устроит нам Шаолинь.

Борис развернулся ко мне вместе со стулом.

— Ушу – это каратэ?

— Не, кунг-фу — оно боевое.

Сестра покосилась на дверь:

— Дед? Тренировку? – И добавила шепотом: — Он же старый!

Я взрослый встречал стариков, которые могли дать фору молодым офисным хомячкам. Наш дед выглядит вполне бодрым, и я был уверен, что всем понравится его тренировка.

— Он еще о-го-го, — поручился за него я.

— Он точно не опозорит? – шепнула Наташка, косясь на дверь.

— Не нравится – не иди, — буркнул Борис и отвернулся.

Дед вышел из кухни, заговорщицки мне улыбнулся и кивнул – все, мол, в порядке.

— Павел, идем ужинать.

Похоже, конфликт разрешен. Жаль, что не получилось помирить отца с сыном, который пришел повидаться со своими детьми и принес полную коробку шоколадных плиток.

Мама забрала их, «чтобы не слиплось», и к чаю выделила одну, разломав на разные по размеру куски.

Глава 16. Рыба моей мечты

В новостях все утро понедельника говорили про реформу. Показывали осаду сберкасс паникерами, километровые очереди, плачущих женщин. На других каналах нас уверяли, что все в порядке и под контролем, и можно спокойно класть деньги на депозит, их обменяют позже, но никто не верил после того, как накопления на книжках заморозили.

Даже спустя десятилетия, когда жизнь стала сытой и стабильной и страна изменилась, люди, которые помнили, как их обокрало государство, никогда не чувствовали себя в безопасности, не доверяли ему и предпочитали хранить деньги под подушкой или сразу же тратить, вкладывать в видимое и осязаемое – а вдруг опять кинут?

Что там на рынке и на улицах, я старался не представлять. Мы, как говорится, в домике (во всех смыслах), у нас все прекрасно. Мы жарим самый настоящий шашлык из бройлера на дальнем диком пляже! Там, где сосны спускаются по склону огромной горы почти к морю, поблизости ни души и цикады звенят на тысячи голосов. Пусть этот стрекот – и не голоса, а звуковая мембрана на брюшке, представлялись все равно тысячи поющих насекомых.

Было ветрено, и дед соорудил кострище между камней, но не учел, что, раскаляясь, они начинали трескаться и выстреливать осколками, потому нас к мясу не подпускали.

На этом безлюдном берегу частенько отдыхали нудисты и, дабы не смущать простой люд видом голых задниц, из плоских камней сооружали домики без крыши – и тень тебе, и защита от любопытных глаз. Когда строители уходили, сооружением пользовался тот, кто первым его займет.

Один такой домик достался нам. Мама и дед прятались от солнца в нем, Наташка и Борис бродили по берегу, собирали доски, палки и бревна, что прибило к берегу – часть пойдет на крышу нашего домика, часть – в костер. Потому что кто же тушит костер, когда есть хворост? Он должен до последнего гореть!

А я отогревался после неудачного заплыва за крабами. Из-за легкого волнения вода была мутноватой, и никак не удавалось их разглядеть. Но судя по обломкам панцирей, которые крабы сбрасывают, линяя, они тут были в немалом количестве.

В принципе, можно было не идти в такую даль, к самому мысу, а сделать, как изначально предлагала мама: отправиться на пустырь. Но тут все по-другому: сосны спускаются к самому обрыву, тянет смолой и лесом, нагретым солнцем, и я отлично понимал людей, готовых претерпевать трудности, тащиться в горы, чтобы испытать единение с природой и радость от созерцания.

Брат с сестрой принесли очередную партию досок, и Наташка полезла делать крышу, а Борис, воровато оглядевшись, шмыгнул ко мне, снова огляделся и зашептал с таким видом, словно собирается подбить меня на ограбление банка:

— Пашка, прикинь, там нудисты! Две бабы… — Он аж слюной подавился, кашлянул, — голые! Совсем голые!

— Где? – просил я, скользнул взглядом вдоль берега и никого не увидел.

— Там! В такой же каменной штуке. – Залившись краской до кончиков ушей, он покосился на мамины ноги, торчащие из домика; дед боялся обгореть на солнце и полностью спрятался в тень. – Давай типа за дровами сходим туда?

— Что вы там шепчетесь? – спросила Наташка, закончившая громоздить доски на крышу. – Помогли бы лучше.

— Идем?

Наверное, раньше мне было бы интересно, я ощущал бы себя разведчиком, и нервы щекотал бы не столько вид голых женских тел, а факт, что мы причастны к запретному. Но так случилось, что я дамских прелестей насмотрелся и потому сказал:

— Иди один.

Он шумно сглотнул.

— Не… Сам – не.

Я развалился на солнышке, слушая звон цикад. Гораздо интереснее было поймать краба, зажарить на углях, м-м-м! Как долго об этом мечтал я-взрослый! Вот так беззаботно лежать, и чтобы пахло жареным мясом, дымом, и кожу пощипывало от соли.

Согревшись, я снова взял ласты, маску с трубкой и гарпун на резинке, потопал в воду, сел на камень, поплевал на стекло, чтобы не запотевало, ополоснул водой, экипировался и занырнул. Качнулись навстречу бурые водоросли, прыснули в сторону мальки, а я погреб на глубину, всматриваясь в камни, где на водорослях могут кормиться крабы.

Все-таки вода тут мутноватая, плавает взвесь, которую намывает многочисленными реками. Взрослому мне доводилось охотиться в Крыму – прозрачность воды не сравнить. Но, как говорится, другого моря у меня для вас нет, спасибо сегодня хоть что-то видно.

Мне не везло, ни кефали не попадалось, ни горбылей под камнями, только россыпь серебряной хамсы. Вот когда плывешь без гарпуна – даже пеламида встречается, а тут рыба как будто знает, что на промысел вышла ее смерть, и бьет в свои рыбьи колокола: «Шухер, пацаны! Опять плывет по наши души кожаный мешок!» — и пусто.

Ни краба завалящего, аж зло берет! Всплыть. Выдохнуть. Вдохнуть. Нырнуть. Проплыть над камнями. И так много раз подряд. Я доплыл аж до официального нудика, развернулся назад, сделал нырок, и перед моим лицом махнул хвостом… Осетр?!

От неожиданности я чуть воды не нахлебался. Вынырнул, вдохнул, набрав побольше воздуха, натянул резинку рогатки.

Он неторопливо плыл подо мной, изгибая тело, покрытое чешуями, похожими на драконьи пластины, стелился над камнями. Я натянул резинку, прицелился.

Вода оптически увеличивает предметы, и казалось, что это рыбина килограммов на десять, и с ней придется побороться, на самом же деле она размером с предплечье вместе с кистью. Справлюсь. Зато как все удивятся! И пацаны на базе обалдеют, когда расскажу.

Но память подсунула рассказы Куприна, как балаклавские рыбаки выходили на промысел белуг, которые могу весить больше ста килограммов и способны опрокинуть ял. Да и обычный взрослый осетр весит, как барашек. Это еще детеныш, он даже еще не размножился ни разу.

О, как хотелось спустить резинку! Но одновременно и хотелось, чтобы осетр вырос. Вдруг это вообще маленькая белужка? Жаба расквакалась, что он все равно попадет в рыболовные сети, но я опустил руку и просто нырнул – а вдруг получится взять его руками? Вода-то теплая, в такой рыбы становятся медленными.

Осетр дернулся вперед, я усиленно заработал ластами, догоняя его, вытянул руки. Воздуха не хватало, пришлось всплыть для вдоха, и опять нырок. Черт, не выходит. Тогда я всплыл и погреб над рыбой, не выпуская из вида смутный силуэт, который начал сбавлять скорость.

Еще нырок. Хвать! Осетр был шершавым, колючим, и, вяло вырываясь, сдирал кожу с моих ладоней. Плевать! Я всплыл, издал трубный рев и, держа рыбу под собой, поволок ее к берегу.

— О-уо! – орал я через трубку. – О-уо!!!

Борька первым обратил внимание на мое странное поведение, побежал к деду, и они вдвоем рванули мне навстречу, оскальзываясь на камнях и падая.

Наконец и мои ноги коснулись камней, я приподнял морду осетра, и Борис как заорет:

— Дед, деда, что это?

Дед подбежал ко мне, перехватил добычу и скомандовал:

— Полотенце тащи, быстро.

Рыба затрепыхалась, предчувствуя свой скорый конец. Я победно улыбнулся, глядя на исколотые до крови ладони.

— Рыбища, здоровенная! – задыхаясь от возбуждения, говорил Борис.

Мама отложила книгу и встала, Наташка с полотенцем рванула к нам. Спеленав осетра, как младенца, дед вытащил его на берег.

— Малыш еще совсем, — заключил он.

— Фу, какой страшный, — скривилась Наташка и пошевелила пальцами возле рта, — фу, какие наросты.

— Давайте зажарим! – с азартом выпалил Борис, тыкая пальцем в острую монструозную морду рыбины.

— Я монстров не ем, — припечатала сестра.

Мама схватила меня за руки, посмотрела на кровоточащие ладони.

— Господи, а я перекись не взяла.

Сняв маску, я сказал:

— Море залечит. Боря, я не для этого его тащил. Так бы просто пристрелил. Жалко его, он детеныш. Дед, ты в осетрах разбираешься, это обычный или маленькая белуга?

— Не знаю. – Он потряс осетра, как спеленатого ребенка. – Тут чуть больше двух кило. Что делать будем?

— Зажарим!

— Отпустим, — предложил я.

Осетр разевал белесый рот и не подозревал, что это еще не конец, а именно сейчас решается его судьба.

— Выброси, — высказала свое мнение Наташка.

— Курица закончилась, — задумчиво проговорила мама, — а так будет ужин. Они ж красную икру дают? Вдруг он с икрой.

— Нет, — сказал я. – черную, но он малек. Дед, твой голос.

— Жалко. Пусть растет.

Я легонько щелкнул осетра по носу.

— Живи и больше не попадайся.

Надувшись, Борис отошел к костру и воскликнул:

— Шашлык сгорел!

Дед сунул мне осетра и рванул спасать мясо, а я шагнул к воде и выпустил рыбину. О, как он резво ринулся на глубину! Жаба упала в обморок и конвульсивно дернула лапками.

Я сунул в воду расцарапанные ладони. Ничего, главное – есть свидетели, и мой подвиг не канет в лету!

Зато после этого реальность вознаградила меня тремя крабами-камняшками и небольшой кефалью, которую мы все-таки зажарили, и все остались довольными.

Домой мы вернулись в шесть, ведь сегодня дед должен устроить нам Шаолинь. Друзьям я ничего не говорил, пусть будет сюрприз. Мне и самому было интересно, что же эдакое выкинет наш дед. Как Борис ни просил его показать пару трюков, дед лишь снисходительно улыбался. Наташка пыталась его подкалывать и брать на слабо, но по тому, как он улыбался, я понимал, что все будет прекрасно.

Ужинать мы не стали, потому что шашлык не сгорел, а лишь прихватился, и мы перекусили в походе. Приняв душ, мы оставили маму дома дочитывать ее «Марианну». «Такая интересная книга, историческая, Наташа, ну чего ты не хочешь почитать?»

Выйдя из подъезда, я заметил вдалеке что-то круглое на женском велосипеде. Глазам своим не поверил, проморгался – нет, не показалось.

— К нам едет Бирючий Остров, — подготовил я Наташку и Бориса.

— Че? – воскликнула сестра. – Зачем ты его позвал? Поржать?

Борис ничего не сказал, просто захихикал.

— Так, — припечатал я, — Тим хочет исправиться и похудеть, давайте ему поможем и не будем издеваться.

Наташка развела руками.

— Блин, ну как, когда он такой лошара? Амеба.

— А если я вас попрошу? – строго сказал дед, и в его голосе зазвенел металл. – Хотя бы сегодня. Дайте мальчику шанс.

— Ну ладно, — недовольно сказала Наташка.

— Будет трудно, но я постараюсь, — пообещал Борис.

Тимофей подъехал к нам, спрыгнул с велика, обдав нас запахом пота. Наташка встала за его спину, зажала нос пальцами, но глянула на деда и перестала паясничать.

— Привет, братва! Кто хочет покататься? – заполошно проговорил он.

— Тимофей, — строго проговорил дед, — никогда так не делай. Выглядит, как будто ты подлизываешься. Если кому-то захочется, он сам попросит.

— Я с бабушкой поссорился! – похвастался Тимофей, покатил велосипед, следуя за нами. – Сначала я отказался есть макароны и пирожки, потом – уехал, хотя она не пускала.

Дед взял на себя роль сенсея и объяснил:

— Просто так с бабушкой ссориться не нужно. Достаточно спокойно ей объяснить, что у тебя лишний вес, поэтому мучное тебе вредно. И уехал ты не потому, что тебе так хочется и ты взрослый, а потому что надо. Тогда никто не обидится.

— Я попытался! А она говорит, что я не толстый, а у меня кость широкая.

— Кости у всех одинаковые, — авторитетно заявил дед. – И весят у мужчин три килограмма, у женщин три с половиной в среднем. А что на диету сел, это правильно. Молодец. Ты сделал первый шаг, теперь главное – не свернуть с пути, когда станет сложно. Ты на физкультуру в школе ходишь?

— Не, у меня освобождение.

Дед остановился.

— Так ты больной? Значит, тебе с нами не надо.

— Нет! – О, сколько негодования было в его голосе. – Я не больной! Просто бабушка посчитала, что мне на физкультуре тяжело, и купила справку. А так-то я здоровый.

Дед проворчал:

— Вот же бабушка какая… заботливая. А мама у тебя есть?

— Да. Но она с новым папой и братом в другом городе живет.

— Ясно.

Дед в пятнадцать минут уложил лекцию о здоровом питании, умеренных физнагрузках и том, как вредно и стыдно быть толстым. Он не глумился и не подкалывал, и Тимофей заглядывал ему в рот. Хоть и такой слегка покалеченный гиперопекой, а парень, и к мужчине тянется. Ровесники с ним не дружат, мужчин в окружении нет – кто объяснит и научит?

А дед и рад стараться. Видимо, он был хорошим родителем, но из отца все равно вырос социопат. Или его так смерть матери подкосила?

На базу мы пришли без пятнадцати семь, и я понял, что совершил стратегическую ошибку, и, если мы спустимся в подвал сейчас, там только Илья и Ян, и каждому входящему придется все объяснять и представлять деда и Тимофея, потому я кивнул на виноградники, мы отошли туда и чуть сместились, чтобы нас не было видно. Постояли немного, слушая нудный и сбивчивый рассказ Тимофея о его коте.

— Ну что, на базу? — напомнила Наташка, что пора бы выдвигаться.

И со скепсисом посмотрела на деда, который держался спокойно и уверенно. Он говорил, что ведет здоровый образ жизни; плавает, вон, как моторный катер, не угнаться. А вдруг и правда покажет высший класс?

!! Друзья, следующая глава — в ночь с 21 на 22, главы должны идти единым блоком, отдельно они плохо воспринимаются.

Глава 17. Научи, сенсей!

На базу мы явились без двух минут семь, все уже были в сборе. Алиса и Гаечка сидели на диване, Илья и Ян играли в шахматы, развалившись на матрасе, Димоны колотили грушу.

Все уставились на нас, разинув рты — удивились двум нежданным гостям: деду и Тимофею. Я проговорил:

— Знакомьтесь, это мой дедушка Шевкет Эдемович. Он мастер ушу и сегодня проведет тренировку. А это, — я положил руку на плечо толстяка, — Тимофей, ему надо заниматься спортом.

— Видим, что надо, — сказал Илья с недовольством, встал, назвал свое имя и пожал потную руку новенького, который замер, готовясь к насмешкам и издевкам.

Следующим представился Ян, он окончательно освоился и уже не цепенел в любой непонятной ситуации. Затем он подошел к деду и тоже протянул руку. Улыбнувшись уголками глаз, тот ее пожал.

Познакомившись со всеми и подождав, пока дети переобуются, дед уселся на маты, скрестив ноги по-турецки. Точнее в данном случае – принял позу лотоса, причем получилось это у него лучше, чем у меня. Только Наташка и Алиса были достаточно гибкими для того, чтобы повторить. У Гаечки же не получалось.

Дед начал рассказ издалека, с того, как зарождалось ушу, с так называемых хаоханей – разбойников со своим кодексом чести, которые всю жизнь совершенствовали мастерство рукопашного боя. Переводилось это слово примерно как «добрый молодец», хотя ни разу они не добрые, а беспредельщики те еще. Поведал, что в старину часто убивали новорожденных девочек, предпочитая растить сыновей, и много мужчин не могли создать семьи. Были часты бои на помостах, после побед случалось, что распоясавшийся «добрый молодец» набрасывался на зрителей и калечил их, охваченный адреналиновым безумием. Говорил дед складно и очень упрощенно — дети слушали разинув рты.

— Теперь вы знаете, как зародился этот вид боевых, — он интонацией подчеркнул это слово, — искусств. Тот, кто считает ушу акробатикой, скоро убедится, что ошибался.

Потом дед рассказал о стилях боя и их основателях и перешел к современных направлениям, одно их них — таолу, которое своего рода акробатический танец, бой с невидимым противником.

Дед продемонстрировал чудеса эквилибристики, пронесся вихрем, я ни черта не запомнил, а Наташка, которая думала, что дед старый и максимум что сможет – песок насыпать и по ушам проехаться, отвесила челюсть.

— Так выглядит стиль богомола, — улыбнулся дед, потер поясницу. – А теперь повторяем.

Все начали подниматься, и он рассмеялся, вскинул руку.

— Я пошутил. Это требует длительной подготовки. Начнем с простого, с разминки.

Мы выстроились напротив деда, он продолжил:

— Я с вами пробуду недолго, но вдруг потом вы захотите продолжить занятия. Учителя следует называть шифу, а приветствие выглядит так, — он жестом подозвал Илью и скомандовал: — Ноги вместе. Руки на уровне груди. Отводим их на двадцать сантиметров, а теперь правый кулак упирается в левую ладонь.

Все сосредоточенно повторили.

Разминка началась с растяжки, а с не простых упражнений, как у меня. Наклоны всевозможные, наклоны сидя — ноги врозь, наклоны сидя — одна нога поджата, вторая прямая. Сам он делал это с легкостью, как молодой, остальные, кроме девчонок и Яна, корячились и кряхтели. Особенно усердствовал Тимофей. Пот лил с него в три ручья, он распахся так, что вокруг него образовалось свободное пространство.

— Нам придется много работать ногами, — объяснял дед, расхаживая меж нами и поправляя технику то одному, то другому. – Потому нужна растяжка.

Хуже всех получалось у Димона Чабанова, он был как будто деревянный, да и я чувствовал себя тем еще Буратино.

После растяжки, длящейся вечность, начались обычные упражнения, и на лицах читалось разочарование, только Тимофей пыхтел за всех. Он был таким толстым, что, когда пытался отжаться, касался пола не грудью, а упирался свешивающимся пузом.

Дед, видимо, тоже понял, что детям нужны зрелища, и устроил немного шоу: показал несколько упражнений на координацию в статике. Приходилось замирать на согнутых широко расставленных ногах, махать руками на выдохе, перекатываясь с ноги на ногу и делая вышагивания и выпрыгивания. Тут-то Тимофей и полег. Но, отдышавшись, поднялся и продолжил.

Тяжело, черт побери! Ноги трясутся покруче, чем от моей круговой. Следующей выбыла Алиса, затем Чабанов, и дед прекратил издевательство ровно за секунду до того, как мы возненавидели ушу.

— Теперь основная часть, — объявил он, сверкая глазами. – Она самая важная, и вам точно понравится. Разбиваемся на пары. Павел, ты лучше знаешь, кто на что способен, расставь учеников.

Гаечка с Наташкой, Алиса с Яном, Димоны друг с другом, я с Ильей. Получилось, что Борису достался толстяк. Но поскольку у них весовые категории, как у слона и Моськи, дед поставил его к Яну и Алисе и велел меняться партнерами. Тимофей чуть не расплакался оттого, что его лишили пары пары, и дед поставил его напротив себя.

— У тебя, Тимофей, самая ответственная роль. Я буду показывать на тебе удары, а ты – отрабатывать их на мне. Перчатки пока не надеваем. Это касается всех. Самое главное – стойка. Левши есть? Нет?

— Я! – поднял руку Тимофей. — Я левша!

— Понял.

— Итак, что такое таолу, я рассказал. Есть боевое направление — саньда, переводится как свободный бой. Разрабатывалась эта система воинами, и поединки нередко заканчивались смертью. То есть этот вид единоборств довольно опасен, его можно поставить в один ряд с нашим самбо: саньда также включает в себя удары ногами и элементы борьбы. Начнем со стойки. Типичная боксерская… — дед изумленно замер, потому что все встали правильно, подняли руки, только Тимофей стоял, как в штаны навалив.

Я испытал гордость за своих учеников, ведь их успехи – и мои успехи.

— А вы неплохо подготовились. Давайте-ка теперь поработаем с перемещениями.

Мы только начали совмещать перемещения с ударами, и дедова тренировка пришлась как нельзя кстати. Голова отлично помнила, что следует за чем, тело не слушалось. Но благодаря памяти, осваивать движения, синхронизировать руки и ноги получалось быстрее, чем у остальных.

Видя, какой пошел рассинхрон, дед вскинул руки:

— Ладно, стоп! Сколько вы тренируетесь?

— Ну, полтора месяца, — проговорил я, вспоминая. – Но бывали перерывы в пять и шесть дней.

— Ясно. Главное – чтобы руки и ноги действовали вместе, для этого желательно удары отрабатывать в движении. Но сперва посмотрим, что у нас с ударами.

Он поставил напротив себя толстяка, все разбились по парам, приняли боксерскую стойку.

— Прямой в голову, — сказал дед. – Повторяем без шагов. И ты тоже, — обратился он к Тиму, тот ударил, как баба, наотмашь. – Молодцы, правильно. И девочки молодцы. А ты стой.

Пока остальные обозначали удары, дед учил Тимофея правильно стоять в стойке и бить.

— Удар боковой в голову…

И понеслась: апперкот, удар в живот, лоу кик, мидл кик…

— Мы этого не делали, — сказал Илья.

— Значит, будем учиться, зря, что ли, я вас растяжкой терзал?

И снова мне удалось освоить удар быстрее, чем остальным, и он стал сносно получаться, а мысленно я отметил, что такую растяжку надо включить в тренировку на постоянной основе.

— Давайте еще отработаем прямой удар в живот и перейдем к броскам.

— К броскам? – взвыл Борис, но встретился с дедом взглядом и смолк.

— Работаем! – командовал дед, перемещаясь от пары к паре, – руки не опускаем никогда! Колени не разгибаем! Работаем-работаем!

Он вернулся к бедному толстяку и заставил его делать топчущие. Бедолага не мог задрать ногу – то ли пузо мешало, то ли не хватало сил, и чуть не плакал, но дед его хвалил, говорил, что надо иметь смелость, чтобы вообще решиться.

— Достаточно. Теперь – броски.

— Ой, мамочка, — пролепетала Наташка.

Гаечка обозначила мидл кик и проговорила, сверкая глазами:

— Давай-давай! Когда еще у нас будет сенсей из Москвы!

— Шифу, — поправил Борис.

Мы отработали проход в ноги, повалялись на матрасах. На этот раз дед поостерегся ронять толстяка – то ли боялся, что он разобьет нам пол, то ли – что сам убьется.

В общем, длилась тренировка два часа, и мы не разошлись с нее, а расползлись, толстяк посмотрел на свой велик, как на врага и пошутил:

— Никто прокатиться не хочет?

Илья положил руку мне на плечо – задержись, мол, и крикнул:

— Народ, мы за новенького не проголосовали.

Тимофей вытянул шею, и я ему объяснил:

— У нас закрытое сообщество, и с нами можно тусоваться, только если за тебя проголосует большинство. Подожди на улице.

Потухнув, он поволок велик наверх.

Я уже сам подумывал, что погорячился, пригласив его —все равно ведь не придет, а вон оно как получилось. И если его сейчас выгонят, будет неловко смотреть ему в глаза — все-таки я дал парню надежду.

— А мне можно послушать? – спросил дед, усаживаясь на диван. – И вообще, как вам тренировка?

Димоны закивали, показали «класс», причем были искренними.

— Вы мастер! – радостно воскликнул Ян, спохватился и пригладил волосы, пряча обожженное лицо и мутный остекленевший взгляд.

Черт, забыл принести ему еду, и деньги сейчас давать бесполезно. Все равно все выгребли из магазинов. Неудобно, что Ян у Ильи питается, получается, я навязал другу малого. Надо как-то это обсудить.

— Очень здорово, шифу, — сдержанно поблагодарил Илья деда и обратился ко всем: — Итак, Павел привел толстого Тима. Я против того, чтобы он приходил, потому что он реально воняет.

Димоны закивали и проголосовали против, Наташка, Гайка и Алиса их поддержали.

— Я за всех, — сказал Ян.

Борис тоже высказался:

— И я за. С него приколько ржать.

Слово взяла Наташка, не обращая внимания на деда:

— Ладно, понимаю, мелкому жить негде, но Бирючьему-то есть где. А нам – нюхать, проветривать базу! Зачем ты его припер?

Хотелось развести руками и съехать, типа, позвал по приколу, не думая, что он придет, а он взял и явился – и никто ведь не докажет обратное, так и было! И все поймут, не осудят. Но ведь я и правда искренне его пожалел, и захотел, чтобы он стал нормальным и даже – волосы на затылке шевельнулись – велел ему не жрать!

А что, если и правда сработало, и он будет трудиться и не обжираться? Выходит, я его предам?

Ну и какое мне дело до этого посмешища? За него подписываться – себя не уважать.

Я набрал в грудь побольше воздуха и выпалил:

— Потому что, если мы его сейчас прогоним, он так и останется чмом. Жирным петухом.

— А-ха-ха, бройлерный петух! – вдруг развеселился Минаев, но вспомнил про деда и смолк.

Я продолжил:

— А так, может, на нас посмотрит и подтянется. Так-т он только до сентября тут, долго надоедать не будет. В общем, вы все равно проголосовали против.

— Дайте шанс пацану, — подписался за толстяка дед. – Давайте так. Я буду вас тренировать каждый день, пока нахожусь здесь, и открою все секреты саньда, хотите?

Все закивали, дед поставил условие:

— Но парнишка пусть ходит. Если вы не согласны, тренировка была разовой акцией.

— Тогда пусть ходит, — легко согласился Илья, — но только на тренировку. И еще ему помыться бы, ну невозможно же!

— Я ему объясню это, — сказал дед. — Значит, завтра в семь, не будем терять ни дня!

Тимофей ждал нас у подъезда – опустив плечи, поникнув, как смертник – обвинительного приговора.

— Проголосовали за, — ободрил его дед.

О, сколько радости было на его лице! Казалось, аж щеки стухли.

— Но есть одно условие.

Дед отвел Тима в сторону и, видимо, рассказывал про подростковые гормоны, просил мыться перед тренировкой. На то, чтобы похудеть, мне понадобился месяц. Сколько времени это займет у такого жирного парня? Ему минимум десять кэгэ надо согнать.

Вот прикол будет, если сгонит, и в школу пойдет просто плотным. Еще и в рожу всем обидчикам настучит, набравшись уверенности!

Время покажет. Может, он завтра с кровати встать не сможет, или бабка его запрет…

Вспомнилось, что нам же к бабушке завтра ехать! Но то с утра, до вечера освободимся.

Друзья вышли из подвала и облепили деда, Илья стоял возле меня, смотрел на них, улыбаясь, и говорил:

— У тебя крутой дед! Во повезло!

Из-за толстяка совершенно забылось главное событие сегодняшнего дня!

— А я сегодня осетра поймал! – Я показал ободранные ладони. – Вот этими руками!

— Да ну! – прогудел Чабанов, слушавший нас краем уха.

— Я отвечаю! – выпучил глаза Борька и раскинул руки, увеличив размер добычи чуть ли не вдвое. – Вот такого, дед видел. Деда, скажи им за осетра! Ну, что правда.

— Правда-правда, — закивал дед.

— Не водятся они здесь, — авторитетно заявил Чабанов. — У меня батя рыбак.

Так и знал, что не поверят. Жаль, не сфотографировал добычу.

— Реально! — воскликнул Борис. — Здоровенный он! Осетр! И деда видел, ну зачем ему врать. А Пашка об чешую руки поколол. Покажи им!

Я показал, но никого это не убедило.

— Упал, стесал, — предположила Гаечка.

— Да я тоже видела, — наконец сказала Наташка. — Страшный, как инопланетянин. И усы у него. Да и деду зачем врать? Или вы думаете, что ваш шифу обменщик?

Аргумент подействовал. Не знаю, поверили ли они в осетра, но спорить перестали. Меня всегда смешили люди, которые с пеной у рта доказывали, что я не видел то, что видел, и не делал то, что делал.

Вроде ничего особенного не случилось, если не считать осетра. Но как же хорошо жить-то, оказывается! Почему я взрослый этого не замечал?

Домой мы шли впятером: наше семейство и Тимофей, который напрягал, все время говорил невпопад всякие глупости, перебивал и хвастался. Наташка пыталась убить его взглядом, Борис охал на каждую его глупость, да и мне самому трудно было сдерживаться.

Есть у определенных людей талант бесить всех. Ничего особенного они не делают, но нога аж дергается, так хочется дать под зад. И сами ведь не понимают, чего весь мир на них ополчился. И если взрослые сдерживаются, дети – клюют. Жаль, никак не объяснишь, что они не так делают, потому что — всё.

Может, это оттого, что Тимофея просто не научили правильно общаться? Вот наша компания и покажет ему, как нужно, он ведь только с неадекватной бабкой контактирует. Дома у них, наверное, как в анекдоте:

«— Тимоша, тебе пора домой!

— Бабушка, я замерз?

— Нет, ты хочешь кушать».

И таз пирожков на!

Таким засюсюканным детям в жизни будет сложнее, чем детдомовским. Но что делать, когда хочется его прибить, потому что раздражает!

Возле дома дед сказал нам:

— Вы идите, а у нас с Тимофеем мужской разговор.

В подъезде Наташка подтолкнула меня в спину и прошипела:

— Ну спасибо, братец, за то, что подложил нам свинью!

Борис рассмеялся, аж пополам сложился и затопал.

— А-ха-ха, где б я еще так поржал! Свинью-у-у! А-ха-ха! Надо Яна попросить, чтобы повыл и шуганул жирного.

Мама нас встретила и сразу же попыталась усадить за стол и накормить, но мы были взмыленными, и предпочли душ. День выдался богатым на события: сперва осетр, потом визит отца, который вдруг решил проведать детей. Ну раз нашлось на нас время, значит, на работе у него все хорошо. Потом ушу. Хотелось побольше узнать про это направление, но вряд ли есть книжки в сельской, и уж тем более в школьной библиотеке. Все-таки классная штука была, то есть будет – интернет.

Я подошел к окну и посмотрел на улицу: дед все еще разговаривал с толстяком, учил его уму— разуму. Ведь по-хорошему, его надо жестко перевоспитывать. Закрыть в комнате и заставлять общаться то с одним, то с другим человеком, потом разбирать ошибки и повторять урок. Глядишь, так и выработается правильная модель поведения.

Мама встала рядом, тоже посмотрела на деда.

— Как прошла тренировка?

Я ушам не поверил – она интересуется нашими делами? Точнее – неужели ей теперь есть дело до того, что интересно нам, а не только до того, что положено делать хорошим детям?

— Очень круто, — ответил я, — дед у нас – настоящий мастер. Видишь, Тим никак от него отлипнуть не может.

Из ванной вышла Наташка, брякнулась на стул.

— Уф, загонял. Ноги не держат, даже жевать сил нет. И опять «Санта-Барбару» пропустили.

Мама оперлась на подоконник и поделилась с сестрой:

— Ничего там нового не было. А я на аэробику записалась. У нас в клубе женщина ведет.

— Вот это круто! – обрадовался я. – Это ты большая молодец. Ната, а ты в театральный не хочешь? В городе должен быть какой-то кружок.

— Хочу! – закивала она.

Мама поддержала:

— Драки, конечно, хорошо. Но помнишь, как ты тогда учительницу играла. Все плакали.

Наташка задумалась и перед тем, как я ушел в ванную, сказала:

— Да. Ты права, схожу на кастинг.

Я осторожно посоветовал:

— На твоем месте я сперва поучился бы. Талант талантом, но любой профессии надо учиться. А то будешь всю жизнь играть в эпизодах. Да, хочется всего и сразу, учиться не так интересно, зато эффективно.

Она задумалась, а я отправился в душ.

Когда освежился, все уже сидели за столом, в том числе дед, и мама рассказывала:

— Я смотрела новости, и знаете что? – Я напрягся, прошел к своей тарелке за отдельным столиком.

— Что? – спросил дед, зачерпывая жаркое.

— Обмен денег продлили до октября! Ельцин приказал. И менять будут не тридцать пять тысяч, а сто.

Дед чуть не поперхнулся, обернулся и посмотрел на меня, я сделал вид, что не заметил его внимание.

Мясо у нас закончилось, и в вареной картошке, обильно присыпанной зеленью, были лишь его прожилки. Завтра предстоит поход к бабушке, она наверняка пустыми не отпустит. А еще было жутко интересно посмотреть, как там мой будущий мопед.

Глава 18. Далеко идущие планы

Бабушка встречала нас на остановке, вычислив, на каком рейсе мы приедем. Помахала рукой, и, будто повинуясь ее жесту, дверцы «Икаруса» сложились, выпуская нас на свежий воздух.

— Шеф! – хрипло воскликнула бабушка и как-то сразу помолодела. – Сколько зим, сколько лет!

— Эльза! – улыбнулся дед, сверкнув золотым зубом. – Как была красавицей, так и осталась!

Они крепко, по-мужски, обнялись, похлопали друг друга по спине.

— Как же я рада, что ты приехал!

— Вы так хорошо знакомы? – удивилась Наташка.

Дед объяснил:

— Эльза и Николай помогали милиции, были бригадмиловцами, это как ДНД. Работали в моем подчинении.

— Тю, — скривился Борис.

Дед щелкнул его по носу, бабушка объяснила:

— После войны вылезла куча отребья, было много беспризорников, у которых разрушило дома, а родителей убило, мы им помогали. Ну и хулиганов гоняли, конечно. Нас боялись, мы были силой. Но главное – мы верили в то, что будет лучше, и становилось лучше. – Ее голос тускнел с каждым словом. – А сейчас все рушится, люди убивают себя сами, и снова отребье и беспризорники, хотя нет войны, и некому это остановить.

— Вон у нас Пашка бригадмиловец, — усмехнулась Наташка. – Собирает бездомных и убогих.

— И пресекает домашнее насилие, — огрызнулся я, посмотрев на нее недобро, она прикусила язык.

Мы направились к дому, ненадолго воцарилось молчание. Я думал о Светке и Иване, которых невольно заставил вести правильный образ жизни, и теперь они пытаются заработать честно. Понятное дело, получается плохо. Только задумался о них, и, что говорится, сердце заболело. Я не могу взять их на иждивение, потому что пока едва свожу концы с концами и скоро времени не будет вообще, а им есть хочется уже сейчас. Когда похолодает, им понадобятся теплые вещи. Нужно что-нибудь придумать, вот только что? Вернуть их в детдом, где было плохо? Не вариант, они могут счесть это предательством.

И снова проснулась детская обида, что мне больше всех надо, когда никто палец об палец не ударит, чтобы помочь сиротам, в том числе государство. А мне теперь выгребать за всех, когда своих проблем по горло.

Ничего не придумав, я нарушил молчание:

— В Союзе, ведь правильно было. С перегибами, но – правильно. Поддержи друга, помоги слабому.

— Хорошими делами прославиться нельзя, — проворчала Наташка. – Ты своим бомжатам помогаешь, а они тебя еще и обгадят.

— Ты меня очень-то обгадила? – парировал я. – А вот когда под себя греб, воевали только так.

— Все правильно, — поддержала меня мама.

— Это да, ты раньше пакостный был, — подтвердил Борис.

— Честным быть выгодно, — продолжил я. – А сейчас как будто скрывают от нас это сакральное знание. Сейчас, наоборот, говорят, что, если ты нормальный – ты лох. Будь отморозком, шлюхой быть престижно. И что? Кто захочет иметь дело с отморозком или со шлюхой? Раз кинул, сбежал, два кинул, сбежал. И что ты так построишь? Даже если бегать всю жизнь, все равно ведь найдут и прибьют.

— А так тебя разведут, как лоха, — не сдавалась Наташка.

— Так не будь лохом, — ответил я. – Зато если будут знать, что с тобой можно иметь дело, к кому пойдут: к тому, кто разводит, или к тому, на кого можно положиться?

Дед в наш разговор не встревал, но слушал с интересом. Не выдержав, похлопал меня по спине – молодец, мол.

— Так, как сейчас, будет не всегда, — продолжил я. — Перебьют отморозков, они станут фриками.

— Фрикадельками! – рассмеялся Борис, не знавший такое слово.

— Ну, как сейчас бомжи, — объяснил я.

Мы миновали дом Канальи. Забор, который накренился и готов был рухнуть, стоял ровно, в прорехах светлели свеженькие доски – такие же, как хранились у бабушки в гараже. И бурьян во дворе – это просматривалось между досок – хозяин выкосил.

— Леша, вон, Канаев, пить бросил, — поделилась бабушка.

— Это хорошо, — потер руки я и подумал, что теперь понятно, почему Каналья.

— А пил? – удивился дед. – Такой парень хороший был.

— Из Афганистана без ноги вернулся и запил. Не сразу, конечно. Как Глаша умерла, совсем вразнос пошел.

— Это потому, что у него мопеда не было, — пошутил я, открывая бабушкину калитку.

Навстречу бросился Боцман, попытался меня облизать, но я отвернулся. Заметив деда, пес насторожился, но услышав заветное «свои» — побежал лобызать маму.

— Какого еще мопеда? – спросил Борис.

Заскрежетали ворота гаража, и оттуда вприпрыжку выскочил Юрка и вышел посвежевший и помолодевший Каналья, вытирая руки. Увидел деда, воскликнул:

— Шевкет Эдемович! А вы тут каким ветром?

— Внуки, вот.

— Это ваши? Толковые. Особенно… — Он посмотрел на меня. — Все, в общем, толковые.

— Как там мой мопед? – спросил я.

— Твой? – выпучил глаза Борька.

Каналья сделал приглашающий жест, и я зашагал в гараж. Борис потащился следом, переспросив:

— Твой мопед?!

— Будущий наш, — подтвердил я.

На расчищенном пятачке между полками и «Победой» лежала свежевыкрашенная оранжевая рама, а вокруг нее были разложены запчасти. Каналья взял гнутую железку, которую я не узнал, ткнул Юрку пальцем.

— Что это?

— Стояночные рожки! – отчеканил он.

— Это?

— Ножки, чтобы ставить ножки!

Каналья поднимал детали одну за другой, а Юрка озвучивал:

— Натяжители цепи! Крепление для руля! Задний стоп-сигнал!

— Тот самый, который не нужен зайцу? – серьезно спросил Борис. – Папа так говорил.

Наблюдающий за нами дед улыбнулся.

— Три тысячи за все, — похвастался Каналья, — решил потратить так. В нашем городе не нашел «звезочдочку». Точнее нашел, но зубья сточены. И двигатель не нашел. За этим надо ехать в областной центр. Остальное нашел, но денег не хватило.

— А это что за бочонок? – спросил Борис.

— Воздушный фильтр, эх, темнота! – с готовностью ответил Юрка и отчеканил: — Чтобы всякая пыль в двигатель не летела.

— Автомеханик растет! – с гордостью сказал Каналья, а Борис заинтересовался стоп-сигналом.

— И поедем! – с готовностью сказал я, а в голове выстроилась схема, как сделать поездку максимально полезной. – На бабушкиной машине, вместе с ней.

Каналья почесал в затылке.

— Нужно серьезный повод придумать, чтобы она на это пошла.

— Повод есть! Предоставьте это мне. – Я посмотрел на деда и намекнул: — То, о чем мы на пустыре разговаривали.

Он подумал немного и кивнул.

— Кажется, понял.

В гараж заглянула мама, подошла к нам.

— Что это у вас тут за совещание?

Увидела мопед, кивнула и сказала с пониманием:

— Ясно, конструктор. Идемте к столу. – Она задержала взгляд на Каналье. – И вы, Алексей, идемте с нами. Спасибо, что возитесь с ними, учите.

Недавний алкоголик челюсть отвесил и промямлил:

— Так я… это... грязный.

Грязным он как раз-таки не был. Одежда изношена, это да. А так вполне чистый и даже выбритый. К нему – и на «вы», и с благодарностью, отвык он от такого, одичал.

— Ничего страшного, — ответила мама, уже выходя.

— Пойдем, дядь Леша.

Каюк взял его за руку, и огромный плечистый Каналья потопал за ним, цокая протезом по бетону.

На столе была здоровенная утка с яблоками. Вкусная – пальчики оближешь. Баклажаны, овощи на гриле и, куда же без них, кабачки кольцами с майонезом и чесноком, картошка.

Минут пять все ели чуть ли не урча, я поглядывал по сторонам. Дед не ел – вкушал, умело орудуя приборами. Также вилкой и ножом пользовался Каналья, остальные ели руками.

Интересно, каким сейчас был бы Каналья, если бы ему ногу не оторвало? Прибился бы к группировке афганцев? Открыл бы мастерскую? Так это и сейчас не поздно, если не сорвется, конечно.

Бабушка налила взрослым самогона, а Каналья перевернул рюмку и продолжил есть утку. Когда все насытились и разговорились, я понял, что час настал и, обмирая, обратился к бабушке так, как я это делал раньше:

— Ты покурить не хочешь?

Она вскинула брови, но сообразила, что я вызываю ее на разговор, кивнула.

— А вы, дядя Леша?

Каналья тоже понял, кивнул. Я посмотрел на деда, указал взглядом на дверь. Борис подорвался идти с нами, но бабушка ткнула в него пальцем.

— Ты подожди, нечего тебе табаком дышать.

— Ему, значит, можно! – возмутился он, имея в виду меня, но послушался, сел на место.

Едва дверь захлопнулась за спиной, как бабушка сказала:

— Что придумал, бизнесмен?

— Как денег заработать, конечно! – улыбнулся я.

Каналья достал папиросу, чиркнул спичкой.

— А я тут при чем?

— А без тебя никак, — развел руками я и глянул на деда.

Подумать только, взрослые люди слушают меня как равного!

— Ну, излагай, — сказал дед.

— Кофе, — выдохнул я. – Тут у нас берет его только валютчик, берет много и без вопросов. И, согласитесь, здорово получается?

— Ну? – Бабушка скрестила руки на груди.

— Такого кофе в городе нет, — продолжил я. – И он реально крутой. А в регионе, особенно на побережье, есть бары, рестораны и магазины, которые хотели бы такой иметь, но не знают, где достать. А мы знаем! Я предлагаю один пак взять с собой и поехать в областной центр искать точки сбыта.

— Это что? – удивился Каналья.

— Это прихожу я в ресторан, рассказываю про кофе, даю его попробовать. Если им нравится, договариваюсь об оптовых поставках, беру заказ. Потом в одно место привожу пак, в другое — полпака, в третье еще полпака. И представьте, что таких мест десять. Приехал раз в неделю, пробежался по точкам… — Я взял паузу, давая им осмыслить услышанное.

Их ответ меня волновал, от него зависело наше общее безбедное будущее и мои возможности как-то повлиять на ситуацию хотя бы вокруг себя, ведь без денег тебя даже лечить никто не будет, потому что в больницах нет лекарств.

В прошлый раз мне-взрослому и уверенному в себе не удалось их убедить ездить в Москву, но тогда они не видели, что мои схемы – рабочие, да и состав участников был другой.

— Ну а я-то… — напомнил о себе Каналья.

— Вы будете водителем на зарплате, проследите, чтобы нас не ограбили. У меня один раз чуть все армянин в баре не отнял — еле ноги унес. А с таким громилой, как вы, поостерегутся связываться.

Бабушка уточнила с долей скепсиса в голосе:

— И что, ты прямо так придешь и скажешь: «Посмотрите, что у меня есть?»

— Как я, по-твоему, валютчика нашел? Подходил к людям и предлагал. Валютчик сообразил, что кофе можно перепродать, я – что можно найти еще таких валютчиков, которые будут перепродавать. Это работает! – Голос сам собой стал тише: – Пока другие не догадались, что это реальный заработок, и не стали повторять, можно озолотиться.

— Это интересно, — поддержал меня дед. – И так, казалось бы, просто… Так просто, что непонятно, почему подобным никто не занимается?

«Годика через два начнут», — подумал я, но промолчал. Похоже, есть контакт! Аж сердце зачастило от открывшихся перспектив.

— Будем первыми, — хрипнул я оттого, что в горле пересохло. – Первые всегда снимают сливки! А когда выйдем на большие объемы, можно сгонять на завод, где этот кофе расфасовывают. Вы представляете, сколько это денег! Бабушка, крышу тебе отремонтируем, забор новый поставим. Дяде Леше машину купим, девки в очередь выстроятся.

— Сказал тоже. — Он топнул протезом, намекая на свое увечье и на то, что он никому не нужен.

— А дедушке – БМВ!

Он рассмеялся.

— Мне и «Жигулей» хватит.

— Кстати, когда там блошиный рынок работает? – закинул удочку я. — Заодно и туда заедем, движок на мопед купим.

— Вот она что за срочность, — улыбнулась бабушка.

— Мне нравится твой план, — кивнул дед. – Поддерживаю. Товар обязуюсь поставлять из Москвы регулярно, вот только с деньгами прояснится, а то не пойми что пока.

Все с надеждой уставились на бабушку.

— Что? Машина нужна? – недобро прищурилась она.

— По электричкам с выручкой будет опасно, — вместо меня проговорил дед. – Даже если Павел поедет с Алексеем.

— Мне надо подумать, — проворчала бабушка, ушла в летнюю кухню, вернулась с трубкой, раскурила ее, опершись на стену дома.

— Могу сделать предварительные расчеты, — рассуждал я, ходя туда-сюда по двору. – Сумма получится внушительная, всем хватит.

— Не мельтеши, — осадила меня бабушка, хотя она смотрела на свои стопы.

— Ну что вы теряете, Эльза Марковна? – встал на мою сторону Каналья, точнее, Алексей Канаев. – Вы ж заработаете, это не забесплатно. Я за рулем, вы рядом. Мне без вас никак нельзя рулить, да и вы присмотрите, что все в порядке. Да и дядя Коля был бы рад, что его машина при деле, внуку помогает.

Бабушка рассмеялась, одновременно выдыхая дым, закашлялась.

— Ой, бизнесмены! Ой, новые русские, я не могу.

— И новые татарские, — усмехнулся дед.

— Новые еврейские, — сказал я.

— Ну что вы пристали, — посерьезнела бабушка. – Не еврейка я, а православная.

Дед запрокинул голову и рассмеялся.

— Ты такая православная, как я – мусульманин.

— На войне атеистов нет, — осадила его она.

— Почему бы еврею не быть православным? Это национальность, — пожал плечами я. – Так что, бабушка? Или в тебе национальность взыграла?

Все засмеялись. Я мысленно перекрестился. Кажется, все получилось.

— Вот уж в ком взыграла, так это в тебе. Ладно, черт с вами! Когда едем?

Захотелось подпрыгнуть и воскликнуть: «Йес!» — но я сдержался.

— В воскресенье, да? – Я посмотрел на Алексея. – Кстати, как ваше отчество?

— Игоревич, — ответил он и потер руки. – Вот теперь точно сделаем мопед!

Мы вернулись за стол, там уже все заскучали, мама переключала программы на телевизоре. Остановив выбор на какой-то сказке, то ли русской, то ли нерусской, она глянула в программу и спросила:

— Фильм «Акмаль, дракон и принцесса». Боря, будешь смотреть?

— Фу, он же детский, — обиделся Борис, крутящийся у магнитофона, и обратился к нам с Наташкой: — Тут микрофон есть, прикиньте! А у нас нету. Бабушка, а у тебя есть пустые кассеты? Я прикол записать хочу.

Он еле сдерживал смех. Подождал, пока я займу место на диване, и, давясь смехом, поделился:

— Прикинь, записать, как Ян воет. Кому-то звонить по телефону, включать вой… а-ха-ха.

— И что? – спросила слушавшая его Наташка.

— А ты представь, какие у них там будут рожи, а-а-ха-ха!

Я улыбнулся. Не столько от прикола, сколько от мысли, что в этом дурном возрасте – с десяти-одиннадцати до тринадцати – смешным кажется все, какую глупость ни ляпни. Два года назад мы с Ильей чуть не лопнули со смеху, наблюдая за тем, как ползет жук, вскидывая лапки так, словно танцует ламбаду.

Борис выклянчил у бабушки ненужную кассету с песнями Вайкуле, и они с Юркой уволокли магнитофон — записывать глупости и хулиганить по телефону. Взрослые предались воспоминаниям, мы с Наташкой – чревоугодию. Потом Наташка меня удивила: с разрешения бабушки она собрала тормозок для Яна, рассказав, что у нас в подвале живет хороший сирота с обожженным лицом, и его очень жалко.

Когда мы уже раздулись от обжорства, бабушка торжественно водрузила на стол торт-медовик с кремом из сгущенки, все взяли по маленькому куску.

Так просидели мы до пяти вечера, уже на выходе бабушка вручила мне огромный пирог-манник.

— Это тебе в подвал. Тебе и твоим друзьям.

На остановку мы отправились все вместе, но без Канальи, он прочно обосновался в бабушкином гараже. А я думал о толстяке Тимофее. Выжил ли он после тренировки? Смог ли встать с кровати утром? Не запилила ли его до смерти бабка? Когда думал о ней, почему-то представлялась фрекен Бок.

Пока доехали до базы, растрясли наеденное – ушло у нас на дорогу чуть больше полутора часов. О, где ты, мой мопед?! Восстань из мертвых, поддайся магии неркоманта Канальи!

В подвале были только Илья с Яном. Малому выдали тормозок – Илья отнес его в холодильник, как и пахнущий ванилью манник, потому что перед тренировкой нельзя набивать живот.

Вернулся друг не один. На негнущихся ногах, походкой раздувшегося робота Три-пи-о из «Звездных войн» топал Тимофей. Точнее, походка была этого робота, а объемы – Эр-два-дэ-два. Илья положил руку ему на плечо:

— Мужик, не сдался!

Толстяк гордо вскинул оба подбородка, подошел к деду и показал ему коричневый пузырек с белой субстанцией и сразу же стыдливо спрятал. Наташка шепнула на ухо:

— Эта штука от пота, чтобы не вонять. Мы спасены!

Но насчет «спасены» она ошиблась. Началась тренировка, и я понял, что после статики и от непривычной нагрузки болят мышцы ног. Причем, судя по страдальческим выражениям лиц, — не только у меня, и сегодня дед не зверствовал, а уделил внимание отработкам ударов в движении.

Как старался Тимофей! Он просто из шорт выпрыгивал! Строил зверские рожи – наверное, воображал на месте деда своих обидчиков. Вот как придет в школу, как наваляет всем! Раньше и я об этом мечтал, но что-то мешало бросить жрать и начать тренироваться. Каждый раз думал – вот завтра так точно! Но то уроков было много, то лень рано вставать, то холодно на улице или дождь, а потом – жара. А надо просто сделать первый шаг, он самый трудный. Решиться, что не в понедельник, который не наступит никогда, а сейчас. Потом – второй шаг, третий, четвертый, пятый, и уже сам не замечаешь, как идешь.

Толстяк сделал второй шаг. В планке у него тряслись руки, словно он боролся с перфоратором, но Тим не падал. Под конец тренировки у него дрожали ноги так, что он весь вибрировал, но парень не сдавался. Ему было так тяжело, как если бы каждому из нас сейчас прицепить по рюкзаку в пятнадцать килограммов и заставить отжиматься.

А когда после тренировки Илья рванул домой и приволок манник и термос с чаем, Тимофей отвернулся и проговорил:

— Спасибо, шифу. Всем пока, я пошел.

— А он дойдет? – с сомнением спросила Алиса.

— Если нет, мы найдем его тело. Нам же по пути, — сказал Борис, и Димоны заржали.

— А дотащите? – давясь смехом, спросил Чабанов.

Минаев старался не ржать, стеснялся деда, но покраснел и раздул щеки так, что аж глаза вылезли. Увидев это, Боря с набитым ртом упал на мат и затрясся, а, прожевав, указал на него пальцем:

— За-закипает-пф-ф!

Все грянули смехом. Димон сдулся, но остался красным.

Перекусив – каждому досталось по маленькому кусочку, и дед не стал запрещать – мы разошлись по домам. Борис специально изображал ищейку, рыскал по канавам и кустам, то тело Тимофея не нашел – толстяк справился и завтра тоже должен был прийти.

Борис предложил:

— Дед, а давай ночью в море искупаемся! Оно светится!

— И маму возьмем, — напомнил я.

Наташка возражать не стала.

Мама была дома и плескалась в душе – как раз дали воду до одиннадцати.

— Я следующая! – заняла очередь Наташка.

Я ходил туда-сюда по комнате и подбирал слова. Мне казалось очень важным уговорить маму пойти с нами на море, не верилось, что вот такой вариант мамы – любящей и понимающей – останется навсегда, тревожила мысль, что вернется та, что орет и раздает затрещины. А так окунется в звезды и уже никогда не захочет становиться прежней.

Мои мысли оборвал нервный и настойчивый стук в дверь. Наташка была ближе к выходу, выглянула в глазок и объявила:

— Там тетка какая-то.

— Наверное, опять в секту вербовать будет, — предположил дед.

Я подошел к двери, посмотрел в глазок и обомлел: у порога стояла Анна Лялина. Выпуклое стекло глазка искажало ее лицо, наверное, потому Наташка ее и не узнала. А может, просто не видела ни разу и не интересовалась, что ж за бабу нашел отец.

Что заставило ее прийти?