Вперед в прошлое 3

Глава 1. На ловца и зверь бежит

— Еще! Скажи это еще!

Казалось, Наташкина радость накатывала теплыми августовскими волнами: одна за другой, одна за другой.

— Мама здорова. Завтра едет домой. – Улыбаясь, повторил я в третий раз.

Сестра отодвинула трубку от уха и прокричала:

— Борямба! У мамы нет рака, прикинь!

Донесся радостный вопль брата, который тоже в этот момент был у бабы Вали, они обменялись парой фраз, и Наташка снова поднесла трубку к уху.

— Блин, Пашка, я реву, прикинь! – Она протяжно всхлипнула. – От счастья. Я думала, это бред – реветь от счастья!

Я уже новость принял, и радость больше не захлестывала, а горела теплым огнем. Говорить о том, что мы богаты, сейчас не стоит. Успокоится – сама поймет. А я заложил первые кирпичики в фундамент будущей империи.

— Домой она поедет только завтра, — продолжил я, — с тетей Ирой. Хочет помочь деду торговать. А ты что собираешься делать?

— Поедем с Борькой в центр, попытаюсь кофе продать.

— Вы хотели еще и поспрашивать про Алису.

Наташка засопела. Обеспокоенность судьбой девочки поутихла, ей не хотелось портить радость таким неприятным занятием, а признаваться в этом было стыдно.

— Ну, когда буду продавать, и поспрашиваю. У нас даже фотографии нет!

— Это плохо.

Мозг стал работать в двух направлениях: как побыстрее отправить товар и как оптимизировать поиски пропавшей девочки.

— Паш, у нас автобус. Пора бежать! Ты ж не уезжаешь? Увидимся вечером?

— Да, удачи, — сказал я и прервал связь.

Планы накладывались и мешали друг другу. Если делать что-то одно, все отлично получается, а так не хватает времени в сутках. Отложить отправку товара нельзя, но, с другой стороны, любое промедление может стоить Алисе жизни. Если она затаилась, чтобы всех проучить – ноги ее на базе больше не будет.

Так… Как проконтролировать, что Микова-старшая написала заявление о пропаже дочери? Илья вызвался проследить, но справится ли он? Ну, по крайней мере узнает, что к чему. Еще надо, чтобы он попросил у матери пару фотографий девочки.

Второй шаг в этом направлении – поехать к отцу на работу и попросить сделать распечатку этих фото, чтобы расклеить объявление о пропаже на столбах. Заодно сказать ему, что с матерью все в порядке – все-таки он проявил себя с лучшей стороны, поучаствовал, деньги вернул, телек привез. Да и, как ни крути, с ним лучше не ссориться. Знакомый мент всегда пригодится. Если ему ничего не сказать, может и психануть, и тогда не будет у меня своего человека в ментовке.

Правда, не знаю, как он себя поведет. Вдруг решит, что мы все придумали и решили его развести? Может ведь. Ладно, посмотрим.

Третий шаг – пташки Вариса. Пора формировать свою шпионскую сеть. Работает она эффективно, как показала практика.

Осталось придумать, как все это уложить в один день. Эх, до чего же не хватает транспорта! Пока бабушка и Каюк собирали смородину, я набрал Илью. К счастью, он был дома. Как же он обрадовался, узнав, что моя мать здорова!

— Ты как, к Миковой пойдешь? – спросил я.

— Да, пацаны только придут: Димоны и Рамиль, в десять должны, вот весте с ними и... Рамиль знает, где она работает. Если ее не будет дома, завалимся к ней в магазин.

— Отличный план! Еще есть кое-что. Нужна фотография Алисы. Если сможешь ее раздобыть, вообще замечательно.

— Постараюсь.

— А если получится ближе к вечеру передать мне фотографию, вообще песня.

— Будешь искать? – спросил Илья и осторожно поинтересовался: — Она тебе тоже нравится, это у вас взаимно?

Вот же… дети!

— Мне не нравится, что куда-то пропадают девчонки. Попробую подключить отца. Ты держи меня в курсе, ладно? До четырех вечера я точно здесь. Бабушкин телефон у тебя есть?

— Да, ты его говорил. Как только что-то прояснится, наберу.

Мы одновременно пожелали друг другу удачи, и я где-то полчаса посвятил изготовлению пакетов, а потом отправился к бабушке и Каюку – собирать смородину.

Ну и нудное это занятие, когда обуревает жажда деятельности! Сейчас бы – к Илюхе, прижать Микову к ногтю! Она ведь баба вредная, может и послать его, а меня фиг пошлешь. Я милицию вызову и так просто с нее не слезу. Но все, что мне оставалось – ждать, когда зазвонит телефон.

Случилось это, когда я собрал маленькое ведерко. Вскочил, рвану к аппарату, ожидая, что это Илюха. И не ошибся.

— Отчитываюсь, — выдохнул он, — Микова была дома, пошла в участок, пацаны за ней приглядывают.

— Не буянила? – уточнил я.

— Не. Вела себя смиренно, как овца, и без вопросов отдала нам две фотографии. Как их тебе передать?

На вокзал пилить далеко. Мы там будем в пять, пока погрузимся, пока то да се…

И тут пришла интересная идея:

— Давай в три – к отделению, где работает отец.

— А тренька сегодня будет?

— Думаю, да. На месте решим. У меня тут дел вагон. Все, я побежал!

Я навис над бабушкой, замершей над смородиновым кустом.

— Ба, мне в три надо быть в центре. Заберете меня на вокзал в полпятого?

— Можешь вообще с нами не ехать, — сказала она, не отрываясь от дела. — Так даже лучше. Нас повезет Василий на «запорожце», там мало места. А что у тебя в центре?

Я ответил честно:

— Друг принесет фотографию пропавшей девочки, я пойду к отцу на работу, они сделают объявления о пропаже, мы их расклеим.

Бабушка покачала головой, ее пальцы перебирали ветви, снимали ягоды и отправляли в ведерко.

— Вот же ты неугомонный!

— Василий только сегодня поможет? Или он за плату всегда нас будет возить?

— Какой там! У него же стадо.

Я резко сменил тему, поднял вопрос, который меня всегда интересовал:

— Ба, у нас же есть своя машина! Зачем так мучиться? И ты знаешь, что если машина просто стоит и даже не заводится, то она… погибает, ржавеет, ее потом очень сложно восстановить…

Бабушка рассмеялась.

— Вот хитрый жук! За руль я не сяду, даже не проси.

— Не хочешь – не садись. Но машину нельзя просто бросить. У любого автослесаря спроси. Она такая классная! Жалко. Пусть… живет память о дедушке.

Бабушка переменилась лицом, немного подумала и сказала:

— А вот и спрошу. Живет тут один Леха Каналья. Пропойца, но мастер первоклассный. Но! – Она потрясла пальцем. — За руль не сяду.

Да! Первый шаг к цели. На водительское не сядет – так рядом побудет, а права купить не проблема, учитывая развернувшиеся перспективы.

Я засел за смородину. Набрал ведро с горкой, высыпал в ящик.

Еще один вопрос, как оптимизировать процесс заработка: узнать, как обстоят дела с самолетами, пустят ли меня туда одного. В наше время не пустили бы, а сейчас на это есть надежда. Сэкономится куча времени, а время – деньги. Тем более в конце июля денежная реформа, и нужно все сбережения ввалить в товар или в доллары. Жаль, точной даты не помню, но сто процентов после двадцатого. Отсюда вытекает задача: как вынудить перевести в доллары рубли, которые есть на руках у друзей? Например, у Каретниковых. Не скажешь же как есть – могут возникнуть вопросы.

Есть вариант занять накануне, а вернуть в долларах. Так и сделаю. Но прежде отдам, что занял…

Каюк заверещал, вскочил, замахав руками – я чуть не перевернул ведерко с ягодами. Бабушка схватилась за сердце и воскликнула:

— Сдурел? Так и до инфаркта доведешь.

Юрка бестолково улыбнулся и покраснел, устыдившись слабости.

— Саранча. — Он сплюнул. – Здоровенная. Но ващет я их не боюсь! Просто не думал, что…

Дабы доказать собственное бесстрашие, он полез ловить саранчу. Та не далась, выпорхнула и улетела на черешню.

— Не боюсь! – повторил он и полез на дерево – покарать вероломного инсекта.

— Да верим, — успокоил я его, — сам бы заорал, когда так внезапно, да в морду.

Он уселся и заработал руками. Я смотрел на них с бабушкой – как они сидят, как движутся их локти, и понял, что напоминает процесс.

— Знаете, что вы делаете? – спросил я. – Доите кусты.

Каюк заржал и повалился на петрушку. Бабушка просто улыбнулась, и тут с дороги донесся хриплый бас:

— Эльза Марковна! Э-эй, теть Эльза!

Бабушка выругалась и пальцем указала в сторону источника звука.

— Вот он, Каналья. Деньги пропил, скотина полоумная.

— Автомеханик? – сделал стойку я.

Она не ответила, устремилась к калитке через весь огород, как боеголовка – к цели.

— Хана Каналье, — констатировал Каюк.

— Прослежу, чтобы Каналья выжил. Пригодится. – Я зашагал к ней, оставив Юрку доить куст в одиночестве.

Бабушку скрыла стена дома, за который она свернула. Донеслось сперва бормотание, потом – бабушкин командирский голос:

— Проваливай! Нет у меня ничего.

— Бу-бу-бу, бу-бу-бу.

— Ты когда обещал отдать? С февраля жду. Вот отдашь – приходи.

Я выглянул из-за дома. Над забором высился домовенок Кузя сорок лет спустя: косматый, круглолицый, то ли чумазый, то ли черный от суррогатного пойла.

— Теть Эльза, — взмолился он, подергал замызганную майку. – Трубы горят, не губите! Может, что починить надо, а? Вскопать?

— Проваливай, скотина!

Напряженная поза бабушки не предвещала ничего хорошего.

— Ба. — Она обернулась, а я кивнул на гараж.

— Некогда сейчас этим заниматься.

Каналья смолк, думая, что мы разговариваем о своем, а не решаем его судьбу.

— Так вечером пусть, — продолжил я.

— Эльза Марковна! Ну пятьдесят граммов! Ну тридцать! – Он сложил огромные лапища в молитве.

Бабушка посмотрела на меня, на него, на стену гаража.

— Тридцать! – жалобно канючил Каналья.

— До чего себя довел, тьфу! – офицер-афганец! – пробормотала она, направляясь в летнюю кухню за стопкой самогона.

— Мать со стыда сгорела, совесть пропил, мозги пропил, — доносилось уже оттуда.

Вышла бабушка со стопкой, папиросой и трубкой. Прежде чем отдать самогон, она спросила:

— Инструменты хоть не пропил?

От предвкушения Каналья аж извертелся весь. Он смотрел на рюмку, и всей душой, всем сердцем стремился в нее, как мушка дрозофила – к браге.

— Обижаешь, мать! Это святое!

— Приходи в полседьмого, — приняла решение она, — посмотришь Колину машину.

— Так она сколько стоит? Десять лет? Тяжко будет. Проржавела вся, — подтвердил он мои опасения, бабушка сделал вид, что собирается уходить, и Каналья воскликнул: — Но я сделаю! Вот вам крест, сделаю.

Он протянул лапищу, схватил рюмку и опрокинул в рот. Потом жадно раскурил папиросу, а бабушка – трубку.

— Спасибо, Эльза Марковна! Так может, сейчас посмотреть, а?

— Проваливай. Сейчас некогда. В семь вечера приходи — разберемся.

Бабушка развернулась и зашагала прочь. Каналья понял, что без толку просить и поковылял домой, переваливаясь с ноги на ногу и опираясь на палку. Странно он как-то двигается. Я подошел к забору и глянул меж досок, провожая широченную спину Канальи.

У него не было левой ноги. Нормального протеза тоже не было, он ступал на самодельный деревянный. Значит, с большой вероятностью он не просто бывший офицер, а бывший боевой офицер.

— Доволен? – спросила бабушка, обернувшись ко мне. – Теперь весь вечер над ним стоять, пока он ковыряется.

— Пусть напишет список работ и необходимых деталей. Я бы с удовольствием постоял над ним сам, — сказал я, думая, что ради такого от тренировки можно и отказаться. – Мне нравится техника.

— Уж нет, мне придется. Если что поломает или сопрет – с тебя же спрошу.

Еще полчаса я пособирал смородину, а потом забрал деньги, которые занял у Каретниковых, и рванул на автобус, чтобы встретиться с Ильей и заскочить на работу к отцу.

Илья, стоящий в тени платана, заметил меня издали, помахал рукой и ринулся навстречу. Обнял, похлопал по спине.

— Пашка, как же я за вас рад! И что теперь?

Расстраивать его тем, что планирую и дальше работать, но не в таком ритме, я не стал.

— Раздать долги и радоваться жизни! – улыбнулся я. – Ты фотографии принес?

Он кивнул, вынул из кармана два снимка, оба старые, где Алисе лет одиннадцать, и она совсем ребенок, а потому трудно узнаваема: на одной она с куклой и двумя белыми бантами на голове, на другой – с распущенными длинными волосами, а не с каре. Но на обеих – настороженный волчонок, глядящий исподлобья.

— Микова… — сказал Илья и задумался, подбирая слова. – Я думал, она на меня наорет, как на тебя вчера, а она… Как подменили ее. Сразу собралась и пошла в отделение, повесив нос. Ни слова грубого.

— Может, осознала, что Алиса попала в беду? Волнуется?

— Да не то чтобы волнуется… — Илья повертел пальцами. – А как будто делает, что не хочется, но должна. Ты сейчас туда? – Он кивнул на запад, в направлении, где находилось здание РОВД.

— Ну да. Тебя внутрь вряд ли пустят, да и насчет себя сомневаюсь, папаша и вызвериться может.

— А потом?

— С тренькой не получится, надо помочь бабушке. Я к тебе после девяти заскочу, можно?

— Конечно, — ответил он, глядя вдаль.

Обиделся. Думал, что мы все время теперь будем проводить вместе, как в старые добрые времена. Очень не хотелось терять друга, и я не знал, что с этим делать.

— Поехали со мной, — предложил я просто чтобы сказать. – Ну я правда не могу соскочить, все уже договорено.

— Да понятно, — пожал плечами Илья. – Я поехал, да?

— Можешь подождать. Вдруг отец меня попрет…

— Я поеду. До вечера. И… удачи.

Он пожал мою руку и поплелся прочь, маленький, узкоплечий, потерянный, совсем не похожий на того человека, которого я помнил. И, самое неприятное, это было к лучшему, потому что с ним я не начал бы работать над операцией «пташки», а так все успею.

Постояв немного и пожелав удачи себе, я направился к зданию РОВД. Дежурный одарил меня лениво-любопытным взглядом, выглянул из-за конторки — интересно было, чего ж надо пацану.

— Здравствуйте. Мне срочно нужно увидеть Романа Мартынова, — сказал я, а сам подумал: «Рамазана Джемалдинова». – Я его сын.

Дежурный покрутил телефонный диск и проговорил:

— Мартынов на месте? Тут к нему сын. – Он смерил меня взглядом и спросил: — Имя.

Я отчеканил, чтобы отец слышал:

— Павел Романович Мартынов, дата рождения: двадцать второе января семьдесят девятого года.

— Слышал? – спросил дежурный.

— Мне нужно срочно с ним поговорить, — протараторил я, но он положил трубку.

– Через десять минут Роман спустится. Жди.

«Вот сука», — подумал я, вышел и сел на прогретые солнцем ступени, ничего хорошего от нашей встречи не ожидая. Анечку, что ли, вызвать, при которой он старается быть человеком?

Пока ждал, видел, как вооруженный наряд провел в здание мужика протокольной наружности. Туда-сюда ходили люди. Бабушки. Женщины с фингалами. Просто менты. С момента, как стал торговать, мое равнодушие к ментам переросло в настороженность, мы оказались по разную сторону баррикад.

Как и обещал, отец вышел примерно через десять минут, сказал, качнувшись с пятки на носок:

— Отойдем?

— Хорошо не «пройдемте, товарищ», – решил я проверить наличие чувства юмора у родителя, хоть во второй жизни это узнаю.

Оно оказалось отшибленным. Отец смерил меня взглядом и спустился по ступеням, я – следом.

— Зарплату еще не дали, — сказал он.

О маме я рассчитывал рассказать позже, потому что не мог предугадать, как он отреагирует.

— Да, мне нужна помощь, — перешел к делу я. – Пропала наша подруга, Алиса Микова.

Отец свел брови у переносицы, вспоминая Миковых, кивнул.

— Неблагополучная неполная семья.

— Мать сегодня написала заявление. Но мне хотелось бы ускорить процесс…

— Расслабься, — махнул рукой он. – Мамаша… промышляет, и дочь пошла по ее стопам…

— Па, я знаю эту девочку…

— Ничего ты не знаешь, — рыкнул он. – Сколько я их повидал!

— Ладно. В городе пропадают… несовершеннолетние девочки. Что ты об том слышал?

— Уезжают на заработки в Москву, другие крупные города. – Он уселся на скамейку, вытянув ноги. – Ты не знаешь жизни, сын.

Исход разговора уже был ясен: папаня хотел отмахнуться от меня и уйти домой, но, раз уж я здесь, надо попытаться продавить тему до конца.

— А если нет? Ведь слухов на пустом месте не бывает. Говорят, в городе серийный убийца.

— И? – начал белениться отец. – Если так, трупов было бы много, а не один…

— Но убийцу ведь не нашли.

— Все в пределах погрешности, — отмахнулся он.

— Мне нужен фоторобот, — сменил тему я, показывая фотографию, где Алиса с распущенными волосами. – Это же лицо, но прическа…

Отец вздохнул, вставая.

— Сын, понимаю, тебе хочется поиграть в сыщика. Но я не буду в этом участвовать — некогда. Кстати, как мать?

— В Москве. Ее взяли на обследование в онкоцентр. – Я сделал паузу, отодвинулся. – Взяли анализы… Нет у нее рака. Завтра домой едет.

Отец выпучил глаза:

— Ты… ты…

— Ты не рад? – Я изобразил удивление. – Уж думали квартиру продавать, чтобы маму спасти, и тут такой подарок…

— Чего?.. Когда?!

— Да вот, в полдень только позвонила. Хотел тебе сразу сказать, да боялся.

— Чего боялся?

Я пожал плечами и сказал правду:

— Ты нам помог, думая, что мама умирает. А теперь вдруг выясняется, что она здорова, и получается, ты зря помог.

— Как это – зря? – повелся на манипуляцию он. – Вы – мои дети.

— Спасибо, папа. Я пойду.

— Куда?

— Думать, как помочь Алисе Миковой.

Я зашагал прочь. Он не окликнул меня.

Радует, что отец отрицает существование серийного убийцы. Но вдруг тот самый маньяк просто закапывает тела или топит в каком-нибудь озере, потому и нет трупов? Как говорится, нет тела – нет дела. Желание отца не нагружать себя сомнительными делами, которые не факт, что раскроются, понятно. Придется выкручиваться самому. Благо что есть Борис, который достаточно прокачался как художник и сможет нарисовать Алисин портрет.

Глава 2. Пташки

На операцию «пташки» я выделил две тысячи. Кто, как не бродяги, знает все об изнанке жизни? Кому, как не им, лучше других известно о зверях в человечьем обличье? Кого, как не их, некому защитить? Потому они сбиваются в стаи и держатся друг друга, и, если появляется новенький, об этом сразу узнают все.

Где искать бродяг? Там, где можно чем-нибудь поживиться и добыть еду: на рынке. А он скоро закроется, потому идти пешком я не стал, а проехал две остановки на троллейбусе.

Заодно узнаю, как дела у валютчика Павла, удалось ли ему перепродать мой кофе.

Я немного ошибся: закрывали только огороженную, так сказать официальную часть рынка, и кто не успел распродаться, перемещались за ворота на площадки и аллеи вокруг него.

Возвращавшиеся с работы люди стремились пополнить запасы продовольствия, и было не протолкнуться.

Я прошелся вдоль ряда, где продавали вперемешку фрукты и вещи, по большей части детские. Отметил, что фрукты не берут, экономят: зачем покупать то, что растет во дворах и вдоль дорог, когда можно это взять бесплатно.

Вернувшись к стоянке с машинами оптовиков, я не нашел знакомую армянку. Народ кишел, но никто особо ничего не брал. Словно вся эта толпа вышла сюда только для того, чтобы потусоваться.

Важно было не просто сделать дело, а найти правильный момент, потому я ходил туда-сюда по стихийным рядам, надеясь увидеть Наташку, которая с Борей должна была поехать подавать кофе. Как у нее получилось? Это я узнаю, только когда вернусь домой.

Обойдя рынок, я заметил валютчика Павла на своем месте – как всегда модно прикинутого, в начищенных туфлях, брюках и бордовой рубашке. Он тоже меня увидел, подмигнул, подозвал жестом.

— Привет, бизнесмен!

Я пожал протянутую руку и задал стандартный вопрос:

— Как дела?

— Где ты взял тот кофе? Народ распробовал и еще хочет.

— В подвале расфасовал, — улыбнулся я.

— Еще расфасуешь, или то была разовая акция?

— Расфасую, — кивнул я. – Но не завтра.

— Ну да, до Ростова и обратно сутки ехать, да?

— Никто прям сразу не поедет, — сказал я, смекнув, что он пытается меня подловить, узнать в каком городе беру товар – вот хитрый зараза, деньги почуял. – Сколько нужно?

— Нужно не просто «сколько», нужно, чтобы ты больше нигде его не продавал. А если вздумаешь продавать, не дешевле восемнадцати тысяч.

— Логично, — принял условие я. – Но ты ж понимаешь, что шесть штук – это не опт. Вот если пак или больше... В паке двадцать четыре штуки.

— Два пака по одиннадцать будет? Потом еще возьму, — пообещал валютчик.

Я помотал головой.

— Реально отдал тебе по минимальной цене. Дешевле – себе в убыток.

— Ой да расскажи мне, — засмеялся валютчик. – Сколько он на розницу? В Ростове, да?

— В Сыктывкаре. – Я ответил улыбкой на улыбку. – Три пака возьмешь, вот тогда – по одиннадцать пятьсот. В розницу он в том же Ростове продается дороже, уж поверь.

Валютчик задумался. Я его немного простимулировал:

— Пятьсот рублей… Я потеряю тридцать шесть тысяч, которые заработаешь ты.

Подошел молодой мужчина, продал десять долларов. Я подождал, пока он уйдет, и продолжил:

— Жаль, что ты не можешь дать гарантий, что не начнешь выкручивать мне руки, когда я приду с товаром. Типа клиенты отказались, давай за десять…

— Не будет этого, — заверил меня валютчик. – Ты мне еще пригодишься. Так что, на неделе привезешь?

— Один пак, потом – больше, — пообещал я, смекнув, что все равно нет денег на такую большую партию, да и не стоит играть по-крупному с непроверенным заказчиком.

— И откуда ты взялся такой прохаванный. Не пацан, а инкарнация старого еврея-ростовщика.

Я засмеялся и сказал, имитируя одесский акцент:

— Таки это г`асценивать как комплимент?

— Таки да.

К валютчику пришли муж с женой менять крупную сумму денег: жена действовала, муж стоял на стреме. Я помахал рукой и удалился. Можно ли ему доверять? Нет, потому что доверять нельзя никому, и на сделку придется брать взрослых, чтобы подстраховали.

Возле ларька я заметил беспризорников: тощих девочку лет шести-семи и мальчишку постарше. Оба белобрысые, веснушчатые, со вздернутыми носами – сразу видно: брат и сестра. Девочка ела пирожок, мальчишка наблюдал за ней, сглатывая слюну.

Еще не наступило время изобилия, когда зажравшиеся беспризорники питались сникерсами и запивали колой, сейчас они действительно голодали, были тощими, их животы раздулись – не от голода, от полугнилых фруктов, которые они собирали на полу после закрытия рынка.

Девочка съела половину пирожка, оставшуюся с явным сожалением отдала брату, а сама устремилась к пожилой женщине такой грудастой, что она, опираясь на трость, чуть нагибалась вперед. Девочка подбежала к ней, подергала за рукав и протянула одну руку – типа подай копеечку, а вторую сунула в корзинку с покупками, зашарила там.

Тетка сразу просекла, что к чему, схватила беспризорницу сперва за руку, потом – за ухо и стала бить корзинкой, голося:

— Толик! Зови милицию! То-лик! Грабят!

Брат заметил, что сестра в беде, и ринулся на помощь, повис на руке женщины. Вот он, удачный момент. Я побежал к месту разборки, отшвырнул пацана, который собрался кусаться, перехватил руку женщины, сжал запястье. Пальцы ее ослабли, девочка выскользнула, но теперь я взял ее за локоть.

— Извините, это больше не повторится, — заверил я грудастую и наорал на девочку, удаляясь: — Настя! Ну сколько можно, выпорю!

Тетка кудахтала за спиной, девочка шмыгала носом, свободной рукой держась за красное ухо. Ее брат шел следом, не зная, чего от меня ждать, а соответственно, что делать.

Когда тетка скрылась из вида, я завел девочку за ларек с квасом, остановился у стены, сел перед малышкой на корточки, чтобы быть с ней вровень.

— Больно? Дай посмотрю.

— Чуть не оторвала! – пожаловалась девочка и убрала руку от уха. – Я не Настя!

Ухо было алым и вроде – оттопыренным больше, чем другое.

— Тетка-то этого не знает. Я так сказал, чтобы она подумала, что я твой брат, собираюсь тебя наказывать, и отстала. Не надо воровать. Менты загребут и в колонию отправят.

Мальчишка тронул меня за плечо и остановился на приличном расстоянии, буркнув:

— Отпусти ее.

Я встал, протянул ему руку.

— Паша. Я вообще-то помочь хотел.

Мальчишка подумал-подумал, сжал мою пятерню и отпрыгнул.

— Ванек я. А она – Света.

— Жрать хотите? – спросил я.

Дети переглянулись, уставились настороженно.

— Да не бойтесь. Я ж не маньяк, который зовет в машине покататься. Что будете: колбасу или сыр?

— Колбасу! – воскликнул Ваня.

— Сыр! – обрадовалась Света.

— И че – просто так? – насторожился мальчик.

— Почти. Я вас накормлю, а вы расскажете про маньяка. У меня подруга пропала, хочу ее найти.

— Ладно, — сказал Ваня.

— Побудьте пока здесь, подождите, сгоняю в магазин, там может быть очередь.

Очередь действительно была, человек двадцать, а вот сыра не оказалось, только плавленые сырки «дружба». Я дождался своей очереди, взял триста граммов копченой колбасы, батон, два сырка, бутылку лимонада и за сто рублей – нож в аренду. Нарезал все и понес кормить детей, но их на месте не было. Видимо, мое поведение показалось им подозрительным, и они решили уйти от греха подальше.

Ругнувшись. Я собрался было уходить, но оказалось, что дети, ожидая подвоха, ждали в засаде. Себе я взял квас в ларьке и отошел к бетонному блоку, недалеко от которого валялся бомж. Судя по потекам и пятнам жира, плиту часто использовали в качестве стола.

Я расстелил газету, завалявшуюся в рюкзаке, разложил бутерброды, на которые маленькие бродяжки накинулись, как голодные щенки. Пока они насыщались, передавая друг другу лимонад, царило молчание. Съев три бутерброда, Света разлеглась на плите и рыгнула. Иван все еще жевал, косился на меня, словно я могу наброситься.

— Так что известно про маньяка? – напомнил я.

— Он взрослых теть ворует, — сказал Ваня с набитым ртом. – Из наших никто не пропал.

— Что еще говорят? Кто-то его видел?

— Я видела! – Света вскочила. – Он приходит и показывает письку! Тимур и Бузя его камнями гоняют. А я его боюсь.

— Правильно боишься, — кивнул я.

Наевшись, Ваня улегся рядом с сестрой.

— Почему вы не живете дома? – спросил я, замечая, что нас заприметил беспризорник постарше. – Это ваш? – Я кивнул на парнишку лет двенадцати – тоже худого, грязного, замызганного. А вот олимпийка на нем была чистая и новая – видимо, где-то украл.

Ваня глянул на него и втянул голову в плечи.

— Это Бузя. Наш.

Я сделал приглашающий жест – Бузя направился к нам. Болтая ногами, Света ответила на мой первый вопрос:

— Дома есть нечего, и мамка бьет. А вот у Бузи нет мамы. Он из детдома сбёг.

Бузя напоминал головастика и был намного ниже меня. Остановился в паре метров от импровизированного стола, набычился и просипел:

— Вы тут че это?

— Иди поешь. – Я протянул ему свой квас.

— Ты это че? – Он почесал макушку.

— Мне нужна информация про маньяка. Все, что знаете, все сплетни.

— И че?

— Кормлю и плачу, — сказал я. – Приходите завтра в десять утра сюда же и приводите своих. Я раздам фотографии девочки, которую надо найти. Кто найдет или поможет поискам, тому тысяча.

— Свистишь? – хрипнул Бузя, цапнул бутерброд с колбасой и не просто съел – заглотил, потянулся за вторым.

— Приходите завтра в десять – увидите.

Бузя присосался к квасу, взял третий бутерброд с сырком.

— Придем, да, мелкота?

Брат с сестрой закивали.

— Главное про маньяка узнайте, — напомнил я, — который девушек ворует и убивает.

— Увнаем, — закивал Бузя с набитым ртом. – Фпафибо.

— До завтра, братва!

— Спасибо! – в один голос крикнули брат с сестрой.

Если Алиса бродяжничает, значит, сутки – и информация будет у меня. Если нет… Надеюсь, узнаю хоть что-то. У ментов тоже есть информаторы среди бывших сидельцев. Интересно, используют ли они бродяг? В любо случае другие информаторы мне не светят.

А теперь – к бабушке. Контролировать автослесаря Леху Каналью.

К ней я приехал раньше, чем она сама. И кухня, и дом были закрыты. Боцман поприветствовал меня, радостно гавкнув, и завилял хвостом – окончательно признал своим. Я открыл калитку, и он прыгнул мне на грудь, едва не свалив, принялся тыкаться мордой в лицо.

Кого никогда не понимал — людей, целующихся с собачками, которые лижут у себя под хвостом и не брезгуют валяющимся на дороге дерьмом. Но держать оборону не пришлось: донесся шлепок, Боцман оставил меня и рванул на звук. Оказывается, это упал абрикос, который пес заглотил, а потом посмотрел на меня виновато.

Во дворе на баррикаде из пустых ящиков стояла коробка с расквашенными абрикосами, которые бабушка рассчитывала пустить на самогон. Теперь понимаю почему она их убрала: чтобы Боцман не пожрал. Я выбрал один абрикос и съел, сообразив, что кормил бродяжек, а сам поесть забыл. Ладно, мелочи. Хотя я уже не пухляш, можно ни в чем себе не отказывать. Ожирение с таким ритмом жизни мне не грозит.

Интересно, сколько бабушка платит проводникам за транспортировку фруктов? Тетя Ира возит их бесплатно, но так будет не всегда. Нужно включить в статью расходов и это, и зарплату деда: все стороны должны быть заинтересованы. Ну и билет на самолет хотя бы в одну сторону. В мое время он стоил сорок-пятьдесят долларов. Сейчас, наверное, тридцать-сорок. То есть тридцать тысяч.

Если валютчик и правда заберет три пака, то есть семьдесят две пачки, я заработаю чистыми 338400. Уж билет смогу себе позволить.

В это неспокойное время люди открывали магазины, швейные мастерские, бары, пекарни. Рисковали, платили вымогателям, ездили закупаться – снова рисковали быть ограбленными. И никто не додумался заниматься мелким оптом, сбывать товар по точкам.

Точнее додумаются годика через два, появятся оптово-розничные склады, а пока все в наших руках. Чтобы не страдать от безделья, в сопровождении Боцмана я отправился бродить по огороду.

В сарае заливисто заголосил петух, ему ответил второй, хрюкнула свинья. Боцман вдруг насторожился и рванул к калитке. Значит, кто-то пришел.

— Эльза Марковна! – донесся низкий вкрадчивый голос.

Ясно кто пожаловал: Леха Каналья, гениальный автослесарь-пропойца.

Я побежал вслед на Боцманом, который гостю не обрадовался и серьезно его облаял.

Каналья был ростом под два метра, плечистый, мощный. И при этом выглядел он, как больная дворняга: седые патлы сбились в колтуны, ручища болтаются, глаза красные, воспаленные. Выйдя за калитку, я протянул руку.

— Здравствуйте, дядь Леша. Я Павлик, Эльзин внук.

— Привет, Павлик. Эльза скоро появится? – Он пожал мою руку.

Кожа у него была, как наждачка, а еще руки мелко тряслись. Н-да. Интересно, как он справится, если у него руки дрожат? Или, когда накатит, тремор пройдет?

— Скоро. Придется подождать, у меня нет ключей. Ты видел бабушкину машину?

— Помню ее еще при Николае. Потом – армия, война… — Он вздохнул. – Вернулся – ни Николая, ни машины. Думал, продали, а вон оно как.

Меня удивила структурированность речи Лехи. Несмотря на алкашеские мяукающие ноты, предложения он строил правильно, и чувствовалось, что грамотный был мужик.

— Афган? – спросил я.

Леха кивнул, снова вздохнул, посмотрел на свой протез.

— Командир автомобильного взвода. Был. Теперь ни… ничего! — Он махнул рукой и отвернулся. – Вот за что ребята полегли? Нас как будто нет, понимаешь?

— В Балашихе учились? – попытался сменить тему я, но Леха меня не слышал, баюкал свое горе.

— Нас двое осталось. Один целый, я без ноги. И зачем я выжил?

Ну вот, начинается. Как же спившийся человек напоминает ребенка! Отсыпьте намного сочувствия, налейте душевной теплоты. Причем плакать он и не думал: взгляд у него был злой, острый, как лезвие.

— Зачем? Спасти кому-нибудь жизнь, — сказал я. – Сделать мир лучше. Бросай пить, дядь Леша, и ты увидишь, сколько всего интересного!

Каналья набычился. Уже лучше, чем сопли размазывать!

— Ага… поучи меня жизни, — рыкнул он и сплюнул. – Учитель выискался…

Похоже, назревает конфликт… Но он так и не разгорелся, потому что сперва донеслось тарахтение, потом я увидел красный «запорожец» деда Василия. Каналья вскочил, вытянулся и посветлел лицом, а потом вдруг зыркнул на меня и снова потух.

Прежде чем бабушка вылезла из машины, я услышал слова Василия:

— Эля… Что я, старый для тебя? Али рожей не вышел, а?

— Спасибо, Василий Петрович! Вот деньги, — отчеканила бабушка, отшивая завидного кавалера, хлопнула дверью, «запорожец» развернулся и утарахтел прочь. Причем Каюка с ними не было.

Чувства отражались на бабушкином лице: растерянность, отвращение, раздражение. Похоже, помощь деда Василия на этом закончилась.

— Леша, привет еще раз, — сказала она задумчиво. — Сейчас, вынесу ключи от «Победы» и топливо.

Каналья выпучил глаза и замахал руками:

— Топливо не надо! Ее нельзя заводить! Мотор поломается! Нужно поменять все резиновое: сальники, прокладки…

— Ой дурак! Тебе топливо, чтобы руки не тряслись, — улыбнулась бабушка.

Каналья тоже улыбнулся, но как-то невесело, посмотрел на свои руки и стыдливо спрятал их за спину.

— Инструменты-то где? – продолжила бабушка. – Все же пропил?

— Да я ж только посмотреть, а не чинить, — обиделся Каналья.

Я направился вслед за бабушкой, выяснил, что Юрка отпросился искупаться в бухте и приедет позже и своим ходом. Бабушка нашла мне тетрадь с пожелтевшими страницами – чтобы записывать необходимое, хотя я и так догадывался, что будет нужно перебрать двигатель и заменить все резинки, которые от времени задубели и рассохлись, слить все жидкости.

Бабушка сняла с крючка ключи от машины, бросила мне.

— Не на месте душа, — пожаловалась она. – Лешка же алкоголик.

Я успокоил бабушку:

— Он был командиром автомобильного взвода и разбирается. Да и я побуду с ним, проконтролирую.

На лице бабушки проявилось выражение… В общем, я прочел, что она относится к моей затее скептически. Но, мудрая женщина, решила поддержать, а не рубить инициативу ребенка на корню, тем более Каналья показал, что не бестолочь, и идеи его посещают хорошие.

Она отлично понимает, что моменты общения со старшими товарищами – это передача опыта. Мальчишки крутятся возле автомехаников, учатся сакральным знаниям, потом начинают ремонтировать мопеды, покупают гнилые корыта, которые используют как конструктор…

— Конечно. Проконтролируй, — кивнула она, наполнила стопку самогонкой и с тоской посмотрела на дедов портрет.

Дед ушел, когда она еще могла найти вдовца или, с ее-то данными, увести какого мужичка от соседки. Но нет, она до сих пор любит деда и унесет это чувство с собой.

Глава 3. Второе сентября

Из дома мы вышли вместе с бабушкой, она отдала стопку Каналье, Леха выпил самогон без особого удовольствия.

Потом она открыла гараж, включила свет. Погладила выпуклый капот «Победы», будто извиняясь за то, что отдает кровинушку на растерзание. От ее пальцев остались блестящие борозды в пыли. Каналья замер напротив «Победы», будто верующий перед алтарем, и заговорил с машиной, как с любимой женщиной:

— Не бойся, красавица, не обижу. – Каналья преобразился, расправил плечи, погладил зеркальце – будто за ухом почесал. – Давай посмотрим, как у нас обстоят дела с уплотнителем.

Он открыл замки, дернул за ручку – дверца открылась с треском. Бабушка бросилась спасать машину, приложив руку к сердцу. Каналья шарахнулся и оправдался:

— Уплотнитель рассохся и прикипел.

Я тоже кинулся оборонять механика, но бабушка не стала его уничтожать, заглянула в салон.

— Всю резину… менять, — пробормотал Каналья виновато.

По себе помню, как хочется убивать, если кто-то надзирает, когда ты что-то делаешь, и лезет с тупыми замечаниями под руку, потому попытался бабушку спровадить.

— Ба, ну правда, не стоит тебе смотреть. Это как операция: только доктор может что-то сделать, а остальным страшно. – Я взял ее под руку и повел прочь. – Все будет хорошо, ее вылечат.

Надо отдать должное, ломиться назад бабушка не стала.

— Спасибо, — сказал Каналья, когда я вернулся, открыл правую дверцу, комментируя: — Тут уплотнитель в лучшем состоянии. Капот открывается с правой стороны…

— Аллегаторного типа, ага, — блеснул эрудиций я.

Занятый делом Леха перестал напоминать алкаша и превратился в занятого любимым делом профессионала. Открыл капот и рассказал то, что я и так знал: свечи, промывка карбюратора, замена прокладок и всех фильтров, всех масел, в том числе в коробке и заднем мосту, забрал у меня тетрадь и написал список необходимого, довольно длинный.

Где все это доставать в нынешних условиях, я представлял смутно. Когда обзавелся транспортом, достаточно было поехать на авторынок, позже – в магазин, еще позже – заказать в интернете. А сейчас? Ехать на авторынок? Но есть ли там хоть что-то при нынешнем тотальном дефиците? Или придется из Москвы везти?

Жидкости точно есть, «Победа» — машина неприхотливая…

— А ты знаешь, почему «Победа»? – спросил ковыряющийся под капотом Каналья.

— Да, летом сорок пятого Сталину представили модель, приуроченную ко Дню Победы. Отсюда и название.

— Ха! – воскликнул Каналья и распрямился, чуть башкой не треснулся, обернулся ко мне: — Откуда знаешь?

— Читал где-то, — пожал плечами я. – Причем версий было две: шесть цилиндров и четыре. Он дал добро на четыре, и машина пошла в производство. Это – третья серия.

— Ай, толковый ты пацан! – Каналья сразу возлюбил меня, зауважал и стал считать своим.

— Дядь Леша, а водить ты меня научишь?

— Если Эльза Марковна разрешит, почему бы и нет? – воспрянул он. – Хорошая машина. Починить ее несложно, но это займет время. – Каналья пнул колесо. – Резину полностью менять, покрышкам конец вместе с камерами, они квадратные. Ходовку позже проверю, прежде машину нужно завести. Ну да, еще ж аккумулятор!

— Спасибо. – Я тоже заглянул под капот.

Каналья воспользовался случаем и стал рассказывать о внутреннем устройстве автомобиля. За этим занятием нас и застала бабушка.

— Мальчики, кушать хотите? Будете котлеты с молодой картошечкой, или еще нужно время?

— Да все ясно, — сказал Каналья, и я показал бабушке список, она покачала головой.

— Где ж мы деньги-то возьмем?

— Возьмем, — уверил ее я. — Теперь — так точно найдем.

Мы сели за столом в летней кухне, бабушка налила себе и Лехе самогонки, чокнулись, он выпил, скривился, как будто хлебнул чистого спирта, а вот на еду налег, как потерпевший. Съел две порции, выпить даже не попросил. И домой ушел почти трезвым, забыв про бутылку самогона, что было странно.

Только я собрался ехать в Николаевку, как отзвонилась мама, отчиталась, что сегодня они заработали двадцать шесть тысяч, и я попросил ее перед отъездом взять партию кофе, если точнее – двадцать четыре пачки, дед знает, где его достать.

Она передала трубку деду, и он, почуяв деньги, захотел работать и не против был получать товар каждый день, кроме понедельника, пообещал помочь маме с кофе. Я боялся, что он захочет вернуть вложенное и откажется закупать кофе, ведь у него нет никаких гарантий, что, потеряв заинтересованность в нем, новоявленные родственники его не кинут, но дед решил рискнуть.

Взяв сумму, занятую у Каретниковых, и оставив все деньги у бабушки, я отправился домой.

В автобус я сел в девять. Навстречу как раз ехал из центра знакомый ЛАЗ, и я увидел Юрчика, выходящего на остановке.

В десять вечера уже в Николаевке я звонил в дверь Илюхиной квартиры. Открыл Леонид Эдуардович. Выходит, Илюха так обиделся, что даже не вышел ко мне?

— Илья принимает душ, — развеял мои опасения хозяин дома. – Он рассказал, что с твоей мамой все в порядке, я очень рад.

Я положил тридцать долларов на тумбочку возле телефона.

— Спасибо огромное! Вы меня спасли

Мужчина покрутил в руках зеленые купюры.

— По курсу, — сказал я. – Чтобы их не съела инфляция, я перевел все в доллары.

— Разумно, — кивнул он.

— И вам советую все рубли перевести в доллары. Потому что сейчас это, — я кивнул на баксы, — тридцать тысяч, а осенью будет сорок, зимой еще больше.

— Ты ведь не обязан делать нам хорошо и выгодно, — проговорил Каретников задумчиво. – Но делаешь это.

— Потому что вы – мои друзья, и так правильно…

Открылась дверь в ванную, оттуда вышел Илья, остановил на мне взгляд, и Каретников-старший ретировался в зал, где бормотал телевизор, доносился смех тети Лоры и еще чей-то.

— Алиса так и не появилась, — отчитался он, кивнул в сторону кухни.

Я вошел туда и поделился соображениями:

— Когда ты ушел, я на рынке завербовал беспризорных детей. Дал им задание узнать про маньяка, и не появилась ли новенькая среди бродяжек. – Я положил на стол фотографии Алисы. – Отец отказался сделать фоторобот, где она с каре. Но можно попросить Борю, что я и собираюсь сделать. Завтра поеду, раздам рисунки, пусть ищут. Если она в городе, ее быстро найдут.

— Гениально! – оценил мою задумку Илья и воспрянул, но быстро потух. – А если нет?

— Если нет, варианта два. Она не в городе. Ее нет в живых.

Илья тяжело вздохнул.

— Я могу чем-то помочь? Может, наших подключить? Так они с радостью. И я с радостью.

— Давай встретимся в полдевятого на твоей остановке? У тебя есть телефон, тебе проще собрать всех, кто хочет поучаствовать.

— И что мы будем делать? – задал резонный вопрос Илья.

Я пожал плечами.

— Искать. Неожиданное случается в самых непредсказуемых местах.

Пожав друг другу руки, мы разошлись. Я отправился домой. В квартиру вошел в начале одиннадцатого.

Борис рисовал. Из ванной доносилось: «Полчаса на то, чтобы быть вдвоем, чтобы позабыть, что такое дом, и ночной асфальт…» — Наташка готовилась к свиданию, накручивала волосы на мамины бигуди. Я сразу прошагал к Борису и сказал, кладя на стол фотографию Лисы:

— Дело есть. Срочное. – Брат уставился на меня, готовый внимать. – Нужно перерисовать лицо, но прическу сделать, как у нее сейчас. Сможешь?

Борис почесал карандашом за ухом.

— Смогу.

— Нужно как можно больше таких листовок.

— Будешь расклеивать? – спросил он.

— Раздам.

— Я прислоню к стеклу и перерисую, — поделился планами брат. — Когда нужны?

— Завтра в девять, чем больше, тем лучше.

Он кивнул.

— Постараюсь.

Услышав мой голос, из ванной высунулась Наташка с зубной щеткой во рту.

— Натка, как твой бизнес? Сколько заработала?

Сестра достала зубную щетку и ответила:

— На тридцатку, прикинь! Теперь мне хватит на крутые сапоги и еще что-нибудь! Спасибо!

— Где загоняла?

— Обе — в одном продмаге. Быстро! Повезло.

Наташка снова спряталась. Вскоре она освободила ванную и заперлась в спальне. Борис включил настольную лампу, я принял душ, погасил свет, вырубился…

И оказался внутри уже знакомого белого куба, подошел к черной «плазме», потянулся к клавиатуре, но аппаратура будто почуяла меня, включился экран и одновременно – таймер на нижней панели: 15. 08. 2025.

На экране был уже знакомый прифронтовой город, детская площадка, инверсионный след…

Как и в прошлый раз, время на таймере замирает, цифры бешено крутятся вперед, «плазма» гаснет, а когда включается, вспыхивают другие цифры: 02. 09. 2025, начинается отсчет секунд.

На экране — тот же город, то же место, что и в прошлый раз, только люди сменились и был вечер. Три девочки-подростка расположились на карусели детской площадки и громко смеялись, смотря ролики в смартфоне. На них косилась бабушка, выгуливающая трехлетнего внука.

Я знал, что сейчас будет, подвигал мышку, потыкал в кнопки клавиатуры, бормоча:

— Валите по домам! Ну? Обстрел!

Но люди меня не слышали. Именно – люди, не изображения на экране. Через двадцать секунд они перестанут существовать! Хотелось схватить бесполезную клавиатуру и разбить экран.

10

9

8

Но не сделаю ли я хуже? Не потеряю ли возможность влиять на реальность? От бессилия сжались кулаки, сердце сорвалось в галоп. Будто издеваясь, на весь экран показали смеющегося малыша.

3

2

1

Небо расчертил инверсионный след, и экран погас.

Проснулся я посреди ночи, перенеся в реальность бессилие и злость. Сел в кровати, отдышался, скосил глаза на сопящего Бориса. И лишь когда волнение улеглось, пришла мысль, что раз я очутился в той комнате, значит, вчера или позавчера совершил поступок, сдвинувший час икс.

Но что я сделал? Накормил голодных детей? Отбил девочку-воровку у злобной тетки? Или накопилась критическая масса добрых дел?

Кто бы ответил на эти вопросы! Или вообще ничего не сдвигается, а это игра моего воображения?

Откуда-то пришла уверенность, что нет. Мне реально удалось сдвинуть армагеддец почти на месяц.

Глава 4. До свидания

Проснулся я в начале восьмого и, несмотря на видения, наконец выспался. Боря уже бодрствовал, рисовал листовки, складывая стопочкой на столе. Заметив меня, он прервался и отчитался:

— Десятую доделываю. Посмотри, нормально?

Я взял альбомный лист, откуда на меня смотрела вполне узнаваемая Алиса. Боре удалось передать и настороженное выражение лица, и колючий взгляд.

— Круто! У тебя талант. Если хочешь, у меня есть контакт художника, который согласен с тобой заниматься индивидуально. Вот это, — я потряс листовкой, — очень приличный уровень. И еще у тебя есть стиль!

— Стиль — круто. А эти листовки — как раз просто. Смотри.

Борис взял объявление о розыске с картинкой, прислонил к окну, сверху положил чистый лист и просто обвел черным фломастером проступающие детали.

— Я бы так не смог, — признался я.

— А я не могу всякое придумывать, — он покрутил пальцами, — ну, чтобы заработать. Ты это… сегодня тренировку проведешь? Рамиль грушу принес, ставил нам удар.

— Сегодня – обязательно. В семь, как обычно.

Из спальни донеслось возмущенное:

— Ну что ж вы такие громкие!

— Наташа, вставай, мы все уронили, — пропел я.

Она, конечно же, не поняла, высунула из-за двери голову, всю в бигудях.

— Что уронили?!

— Шутку юмора, — сказал я.

Борис всмотрелся в нее и вынес вердикт:

— Ты похожа на гусеницу.

— Какую гусеницу?

— Из мультика про муравья.

Я отправился в кухню, отварил себе три яйца, поел, положил в рюкзак нож и доску, чтобы нарезать бутерброды. Пока принимал душ, Борис закончил еще одну листовку. Забрав их, я побежал на Илюхину остановку.

Послезавтра рано утром приезжает мама, наверняка бабушка захочет устроить пир на весь мир, и нам всем надо присутствовать. Здорово было бы привезти деда Шевкета, но сейчас пошел вал абрикосов, и он понимает, что нельзя упускать возможность заработать.

Стоило отпустить поток мыслей, как перед глазами появлялся смеющийся мальчик из сна. И снова думалось только о том, что же я сделал такого правильного. И чего бы сделать еще? Из глобального только одно мне доступно: найти Алису и наставить на путь истинный. Получается, жизнь подбрасывает мне квесты, и чем больше я их выполню, тем дальше сдвинется дата на таймере.

Ну не верилось, что девочка мертва, и все тут! Стоило допустить такой вариант, и внутри все холодело. Да, я видел смерть и сам умирал, но — чтобы дети, да от рук какого-то ублюдка с вывихнутыми мозгами…

Если это так, я найду его, чего бы мне это ни стоило, и постараюсь, чтобы он умер максимально болезненно. Или сдать его ментам? Нет: он загремит на пожизненное, несправедливо тратить бюджетные деньги на какого-то ублюдка. Вот если бы попал к зэкам…

На остановке Илья был один. Увидев меня, поник, нос повесил и проговорил виновато:

— Мы посовещались и… Мы ведь ничем не поможем! И даже не знаем, где Микову искать. Будем слоняться по городу, как стадо баранов…

— Ты прав, Илья, — кивнул я, и он расправил плечи. – Сегодня треня в семь. Я пораньше приду. У меня первый спокойный день!

— Вот твой автобус, — сказал Илья, кивая вперед. – Давай, до вечера! Удачи!

Поездка заняла полчаса, еще пятнадцать минут — на маршбросок до рынка

Еще минут десять я стоял в очереди в магазине, купил палку колбасы, плавленные сырки, два батона, шесть бутылок лимонада, потом – пятнадцать жвачек «Лав из». Отошел к плите, где кормил детей в прошлый раз, осмотрелся, не обнаружил беспризорников и принялся четвертовать сырки, а после – нарезать колбасу и батон.

А вон и они: Светка с Ваньком, Бузя и еще два парнишки лет десяти-двенадцати. Все тощие, замызганные, какие-то перекошенные. Два незнакомых мальчишки передавали друг другу окурок. За ними плелась невысокая плотная девочка с пшеничными волосами по плечи и вздернутым конопатым носом.

— Привет, братва! – помахал я им и сделал приглашающий жест. Всего я успел соорудить десять бутеров.

Дети напали на еду, пустили по руками бутылку лимонада. Новенькие не представились, поглощали еду с остервенением, роняя изо рта целые куски.

Расправившись с угощением, дети жадно уставились на меня, но я не стал их закармливать, выдал по жвачке, подождал, пока они нарадуются, разжуют ее, натешутся, надувая пузыри, и спросил:

— Что известно про маньяка?

— Говорят, это старый дед! – пропищала Светка.

— Фигня! – не согласилась с ней конопатая. – Это такой жирный мужик!

— Это сын с отцом, — просипел Бузя. – Заманивают людей и едят! В еду яд им подсыпают…

— Если яд подсыпать, то есть потом нельзя! – авторитетно заявила конопатая, ругнувшись, почесала затылок; видимо, у нее были вши.

— Он девушек ворует, — напомнил я. – А где другие ваши?

— Тут наша поляна, — выпятил грудь Бузя. – Мы чужих гоняем.

— Мы, — скривилась конопатая и выдала мне страшную тайну: — нас Шак крышует. А ему много лет. Пятнадцать точно!

Я протянул девочке еще жвачку.

— Я на вас рассчитывал, но это самое дельное, что прозвучало. Поэтому держи.

Она показала Бузе язык и сунула жвачку в карман.

— Дальше кормежка только за полезную информацию. И правдивую.

— Да никто ничего не знает, — развела руками девочка. – Пугают только.

Пришлось давать ей третью жвачку и сто рублей.

— Назначаю тебя сегодня главным лазутчиком. Как тебя зовут?

— Роза!

— Итак, — продолжил я, — лазутчик – должность преходящая, кто лучше всех себя проявит, тот ее займет в следующий раз. Ну и кто поможет найти пропавшую девочку, тому – и должность, и тысяча рублей.

Я достал из рюкзака листовки, раздал детям, сомневаясь в гениальности своей задумки подключить бродяжек.

— Ее зовут Алиса, — сказал я. – Пропала она три дня назад.

— Красивая, — мечтательно протянула Роза, — потому ее маньяк и утащил. Я – страшная, зато маньяк меня не тронет.

Эх, детская непосредственность! Взрослый десять раз подумал бы прежде, чем такое ляпнуть.

У Розы уже сформировалась грудь, но тело, слишком длинное для таких коротких ножек, оставалось детским: ни талии, ни округлости ягодиц. Женщин такого типажа один приятель-сибиряк называл низкожопками.

— Итак, ваша задача, — напомнил я, — узнать все, расспросить всех, кого можно. Кстати, вы же не единственная группа э-э-э… вольных детей? Есть же и другие, кто живет на улице. Где их найти?

Видно было, что беспризорники не хотят делиться контактами конкурентов. Пришлось их стимулировать:

— Тот, кто меня к ним проведет, получит еды с запасом.

— Я и проведу, — вызвалась Роза. – К девкам, которые, ну… Работают. И там же Плешь заведует. Это возле городского пляжа, они прямо там и спят.

— Идем, — сказал я.

Но прежде, чем уйти, оставил детям две бутылки лимонада и еще нарезал бутербродов.

— Спасибо за информацию. И еще. Если кто-то будет вас обижать, говорите мне. Я попытаюсь помочь, сделаю все, что в моих силах.

— Ну пойдем уже, да? – Роза потянула меня за руку, и мы двинулись по набережной мимо полуголых людей, предающихся пляжному отдыху.

Было воскресенье, и отдых местных мало отличался от того, что был в привычном времени. Цветные подстилки со снедью: вареными яйцами, пирожками и колбасой, детвора, лезущая на голову родителям, орущие магнитофоны и братва в кепках, на корточках. Только количество братанов больше, из магнитофона вместо абхазского гнусавого рэпа – Киркоров, Любе или Аллегрова.

И вереницей, переступая через тела, идут горластые продавцы пирожков, пива, кукурузы.

Не хватало запаха крема для загара.

У людей праздник – выходной. А вон, сразу видно, — приезжий: надел ласты и маску в середине пляжа и переступает через загорающих.

Те самые малолетние проститутки обнаружились на валунах в стороне от городского пляжа. Три девчонки лет от тринадцати до пятнадцати, в купальниках, с бутылкой пива на троих. Пышногрудая толстушка-скороспелка, длинная костистая брюнетка и бледная блондинистая девочка чуть помладше со взглядом вареной рыбины. Вроде обычные подростки, но от них буквально разило неблагополучием, и невозможно было понять почему. То ли из-за взглядов, цепких и настороженных, то ли в движениях было что-то не волчье даже – шакалье. Когда был мелким, я всегда обходил таких стороной. Да и сейчас спиной к ним поворачиваться не стал бы.

— Приве-ет! – прокричала Роза и надула пузырь из жвачки.

Девки уставились на меня, пошустрили взглядами по карманам, мысленно вывернули рюкзак, наверное, перевернули меня и потрясли, как Буратино.

— Эт че за фраерок? – пробасила самая крупная, грудастая и кучерявая, как баран.

— Дело есть, — сказал я.

Кудрявая отвернулась.

— Я с тобой не пойду. Я ваще на отдыхе. – Она пихнула девочку-рыбу так, что она упала за камень. – Вон она пусть идет. Девственники как раз по ней. Га-га-га!

Рыба так и не встала. Похоже, она там за камнем начала блевать – бурная у нее выдалась ночь.

— Я не трахаться, — сказал я. – У меня подруга пропала, я ее ищу, и мне нужна информация про маньяка, который якобы орудует в городе.

Девки переглянулись, из-за камня высунулась зеленая Рыба. Я вытащил фото, передал Розе, она – остальным.

— Видели ее?

— Ваще нет, — потрясла кудрями грудастая. – Это у Плеши надо спросить. Он у нас по новеньким.

— Это типа сутенер? – спросил я. – Листовку оставьте себе. За достоверную информацию о девочке плачу… пятьсот рублей.

Я занизил цену, предчувствуя, что начнется торг.

— Да я жопу не подниму за такие деньги. Тыща! — колыхнула грудями кучерявая.

— Ладно, тысяча так тысяча, — согласился я. – А что вообще слышно про маньяка? – Я достал бутылку лимонада, легко отщелкнул крышку ручкой ножа и протянул грудастой.

Репутация с ней сразу выросла до интереса. Костистая сообразила, что за информацию можно получить какой-нибудь бонус, и заговорила:

— Все треплются про него, ага. Но Плешь говорит, чтобы мы не боялись – он прикроет. И из наших никто не пропал.

— А не из ваших? – навострил уши я.

— Да была тут дура одна. Старая уже…

— Сама ты старая! – рыкнула на нее Грудастая и легонько ткнула локтем в «солнышко» — видимо, пропавшая была с ней одного возраста. – Короче, эта была сама по себе. И вот, добегалась.

— А может, и не маньяк то. Мало ли всяких, — сказала Длинная. – Может, просто ходить перестала. Мы ее били-били, чтоб по нашим местам не стояла.

— Так а лично вы что слышали про маньяка? – Я достал еще лимонад – длинная возбудилась и затараторила:

— Ворует. Убивает. Закапывает где-то. Ворует молодых и красивых. Раз в неделю где-то. Одну, говорят, нашли. Мертвую…

— Повешенную, говорят, — встряла Длинная. — Плешь говорит, что защитит, но мы, — она воровато огляделась, — не особо верим. Как от маньяка защитить? Он его знает, что ли? Уже ментам сдал бы.

— Ментам? – вскинул брови я и сразу ответил на свой вопрос: — Ага, значит, Плешь отстегивает им, а они вас крышуют.

— Типа того, — кивнула Грудастая. – Ха, прикиньте он прошаренный! Ну-ка, че у тебя еще есть? А то мы голодные.

— Харэ жрать! Ты и так жирная, — осадила ее Длинная, отодвинувшись.

Грудастая не стерпела и швырнула в нее камень. Высокие дружеские отношения!

Я раздал им заранее приготовленные бутеры и по жвачке, Длинной выдал лимонад. Ага, еще +100 к репутации.

— Так что за девчонка пропала? – вернулся к вопросу я, чувствуя, что нащупал ниточку.

— Ну такая… девка как девка. Хрен знает, как звали. Мы ее один раз только били, имя, гы-ы, не спросили…

— И где жила, тоже не знаем. Точно не бездомная, — перебила ее Длинная, сообразив, что, если болтать, можно выудить из меня что-то вкусное или полезное.

Грудастая открыла рот и тотчас захлопнула, округлила глаза, глядя мне за спину, и пробормотала:

— Плешь идет! Шухер! – И сказала мне шепотом: — Только так его не назови – убьет. И не оборачивайся!

Плешь-то в авторитете у них, вон, как его боятся, аж Рыба прекратила икать и вылезла из-за камня.

— А что тут у нас? – просипели из-за спины. – Кто это наших девчонок клеит?

Со мной поравнялся типок в кепке, похожий на неандертальца, невысокий, длиннорукий, и с ножками такими кривыми, что этого не скрывали даже спортивные штаны с полосками. Я протянул руку.

— Добрый день, уважаемый.

Плешь, причина погоняла которого, видимо, пряталась под кепкой, пожал руку.

— Девочки платные, если ты еще не понял.

Он кому-то махнул, и я заметил семенящего к нам толстого кавказца со связкой бананов.

— Мне нужна твоя помощь. Девочки о тебе так рассказывали, что я понял: только ты можешь помочь.

Лесть сработала – Плешь просиял и приосанился.

— Отойдем.

Мы отошли метров на десять, и Плешь дернул головой.

— Ну, че тебе?

Я изложил суть проблемы, показал рисунок Алисы и закончил:

— Что думаешь?

— Красивая деваха, — просипел Плешь. – Но не видел ее. Припомнил бы. Я тебе вот что скажу, пацан. Нет никакого маньяка. П***еж это все. Маньяк сейчас каждый, понял? Не найдешь ты ее.

— Почему? — на мгновение мне показалось: Плешь что-то знает. Захотелось схватить его за грудки и трясти, пока всю правду не вытрясу.

Видимо, он что-то такое почуял, и объяснил:

— Это наши маньяка придумали, шоб девки боялись, ясно? Нет его.

— Но девушки пропадают, это факт.

— А когда они не пропадали? – дернул плечами он и посмотрел на девок.

Я перевел взгляд туда же. Жирный кавказец, положив руку на плечо грудастой, куда-то ее уводил. Впрочем, понятно куда. Она зазывно хохотала и ела банан. Захотелось пырнуть ножом Плешь, а потом – перерезать горло кавказцу. Что, ему взрослых баб мало? Это же дети!

«И погрохочешь на малолетку», — сказал здравый смысл. Скрипнув зубами, я пожал руку Плеши, побрел дальше. Меня догнала Роза, заискивающе заглянула в глаза.

— Дай денег немного, к другим бездомным отведу. Они тут недалеко.

Я сунул ей сотку.

Идти пришлось в другую часть набережной, к памятнику.

В итоге я потратил все продовольственные запасы, обзавелся приятелями среди мелких беспризорников, дал им задание и, изрядно взмокнув, отправился искупаться к памятнику – туда, где народ не так кишит. Проходя мимо столба, заметил объявление о пропавшей девушке. Еще одной.

Подошел ближе, и лицо девчонки показалось знакомым: скуластая, крашеная… Уж не про нее ли говорили малолетние проститутки?

Оля Шаркая, 15 лет, вышла из дома и не вернулась. Одета в джинсовую юбку и розовую футболку. На вид 15-17 лет. Особые приметы: гетерохромия.

Глаза разного цвета.

Один – голубой, второй — наполовину зеленый! Это же девчонка, на которую напала Наташка за то, что она крутила любовь с якобы ее парнем.

А что, если не якобы? Что, если этот парень и есть…

И у него свидание с Наташкой! В двенадцать! То есть прямо сейчас моей сестре может угрожать опасность! Теперь меня интересовал единственный вопрос: который час? Успею ли? Хорошо, если этот Саша – действительно Саша, парень из хорошей семьи, студент медицинского института, а не извращенец-маньяк.

Ругнувшись, я рванул к морвокзалу. Затормозил возле женщины, у которой заметил наручные часы.

— Извините, сколько? – Я похлопал себя по запястью.

— Двенадцать пятнад…

Не сдержав ругательство, я рванул дальше. Только бы они задержались там подольше! Чаек покормили, поцеловались, позажимались

Черт, бежать минут пять, набережная-то длинная!

Я рвал вперед изо всех сил. Рюкзак хлопал по спине, подгоняя. Опоздай, неведомый Саша! Пожалуйста, опоздай! Никуда не увози мою сестру!

Наперерез вырулил ребенок на велосипеде – я еле успел остановиться и под ругань напуганной мамаши побежал дальше – мимо убогих громких кафе, мимо бара армянина Паруйра. Обогнуть табун старух. Разогнать кормящихся голубей.

Скорее! Солнце припекало макушку, пот лил градом, и футболка прилипла к спине. Кровь набатом пульсировала в висках, заглушая прочие звуки.

Если с Наташкой что-то случится, я найду тебя, сраный рокер. И кишки намотаю на кулак.

Еще немного. Памятник. Снова памятник. Замаячила вдалеке нитка мола и здание морвокзала, площадь, заполненная торгашами, которую никак не обойти. Пришлось проталкиваться вдоль моря, выслушивать проклятия.

Отшвырнуть преграждавшую дорогу женщину. Раскидать в стороны пару.

Черт, как людно! Ничего не видно издали!

Возле морвокзала тоже толклась куча народа. Я пробежал вдоль ожидающих, у которых свидания, заглядывая в лица. Сместился к пирсу, прошвырнулся и там, но Наташки нигде не было.

Еще один круг. И еще.

— Который час? – спросил я у паренька с гвоздиками.

— Двенадцать двадцать две! — гордо заявил он и помахал спешащей к нему девушке.

Неужели опоздал? Ну конечно, почти полчаса прошло! Или еще не поздно порыскать по окрестностям – не сразу же Саша ее куда-то повезет. Скорее ему захочется освежиться с дороги. Я сел на ступеньки и сжал виски. Куда идти? Что делать?

На пляж? Так вон какая длинная прибрежная полоса – ищи их там свищи! Но лучше сделать хоть что-то, чтобы потом себя не винить. Потому я поднялся и направился к пляжу.

Глава 5. Разработка

— Ты что тут забыл? – донесся из-за спины возмущенный Наташкин возглас.

Глядя на ее перекошенное злобой лицо в обрамлении налакированных стоящих дыбом волос – ну точно та гусеница из мультика про муравьишку – я улыбнулся. На душе стало легко-легко, почти невесомо, показалось, что я сейчас воспарю в небо перышком. Но обнимать раздраженную сестру я не стал, чтобы не получить в зуб.

— Тебя дуру спасаю, — ответил я.

Она покрутила пальцем у виска.

— Кто тебя просил? Ну вот кто! – Ее голос звенел, казалось, она сейчас заплачет, будто я виноват в том, что ее кавалер не пришел.

Говорить «успокойся» в таких ситуациях – все равно что советовать спринтеру дышать ровнее. Ну, или велеть огню не гореть, ветру – не дуть, волнам – не плескаться.

— Ты в состоянии меня выслушать? – спросил я.

Наташка засопела, подумала немного и разразилась тирадой:

— Ну вот нахрена было так делать! Дал, падла, левый телефон, не позвонил, не предупредил! – Она задохнулась от гнева.

— В смысле левый? – осторожно поинтересовался я.

— Да козлина этот дал чужой номер. Я позвонила, а какая-то бабка сказала, что не знает никаких Саш и вообще одна живет!

— Ну, если бы не этот номер, ты так бы и ждала, и надеялась, может, волновалась бы, думала, что он по пути разбился.

Наташка упивалась своим горем, не слушала меня и негодовала:

— Но зачем?! Ну почему я не могу никого любить? Что я, корявая? Или прокаженная? А?

— Ты сама знаешь, что очень красивая, — поддержал ее я.

— Ну почему вокруг одни козлы?! – продолжила возмущаться она. — Или только к моему берегу плывет одно говно? Ты ведь нормальный, вроде бы.

— О чем вы говорили в прошлый раз? – спросил я, резко меняя тему.

— Ты думаешь, это я накосячила? – напустилась на меня Наташка.

— Нет. Скорее всего, он услышал что-то, что его испугало. Это не твой косяк. Просто думаю, что твой Саша – не Саша вовсе, потому я и летел сюда, чтобы тебя предупредить. Видишь, как взмок.

— Как это – не Саша?! А кто? – округлила глаза Наташка.

— Саша, Юрчик, Вася… да мало ли как он кому представляется.

— Юрчик? – Она потерла переносицу.

— Да-да. Вспомнила?

Сестра мотнула головой.

— Вертится что-то…

— Та девчонка, с которой вы чуть не подрались, — подсказал я, и Наташка вскинула голову.

— Думаешь, Юрчик – это и был Саша?

— Есть такие опасения. Та девчонка пропала, я видел объявление о розыске.

Наташка побледнела, ее лицо вытянулось.

— Он – маньяк?! Мой… То есть Саша…

— Все может быть, — кивнул я, она побледнела еще больше и сама меня обняла, мелко затряслась от рыданий.

— Ну почему-у-у мне так везет?

— Именно что везет. А представь, что он приехал бы! И я не успел.

— И это он нашу Алиску куда-то завез?

— Не только Алиску.

— И убил?! – Наташа отстранилась, вытерла слезы. – Давай его найдем! В милицию пойдем, сдадим к херам!

В голове вертелись малолетние проститутки, Плешь, менты, которые их крышуют. Неужели и мой отец в этом замазан, хотя у него дочь такого же возраста. Вот же дерьмо! А если Плешь, менты, Юрчик-Саня заодно? Нет, вряд ли. Зачем ментам покрывать серийного убийцу. Но интуиция говорила, что нет, не надо к ментам. Сперва нужно самому разобраться, что происходит…

Но – время! Оно работает против Алисы, если Саня-Юрчик действительно маньяк. А если нет, и девочки живы? Если он поставляет материал трансплантологам? Как это работает? Детей где-то держат, потом прилетает заказчик? Или – сразу под нож?

Я где-то читал, что доноров держат до прилета спецборта, а потом всех убивают одним махом.

Или я вообще ошибаюсь насчет этого Санька?

— Саня спрашивал тебя про хронические заболевания? Группу крови? – поинтересовался я.

Наташка шумно сглотнула.

— Ну-у-у, мы говорили про медицину. Он жаловался на то, что мать у него болеет, и он пошел в мед, чтобы ее вылечить. Радовался, что ему болячки не передались… Блин, спрашивал!

— А про кровь?

Она свела брови у переносицы, мотнула головой.

— Нет. Точно нет. Зачем ему это?

— Органы у тебя вырезать и продать. Особенно ценятся редкие группы крови с отрицательным резус-фактором. У тебя распространенная вторая положительная.

Сестра икнула и закрыла рот рукой.

— Жуть какая! Ладно бы в публичный дом продать!

Мы отошли в парк, уселись на бордюре в тени, и я принялся рассуждать вслух:

— Такое тоже возможно, но Алиса ненавидит мальчиков.

— Да, есть такое. Как-то она говорила, что никогда в постель с парнем не ляжет.

— Вот продадут ее туда, а она клиенту что-нибудь откусит, — развил мысль я. — Нет, она для публичного дома точно не годится, не дебилы же их туда отбирают. А вот органы… Органы молчат и никому ничего не отгрызут.

— Ну какой ужас, блин! - Наташка вскочила, снова села рядом со мной.

— Прикинь, как тебе повезло, что Саня отморозился.

— Ой, блин, да…

— Теперь давай подумаем, почему ты ему не подошла. О чем вы говорили?

Наташка развела руками:

— Да о чем и всегда. Ах, какая я красивая и талантливая! А куда буду поступать, а кто родители…

— Стоп! – воскликнул я.

— Чего?

— Ты сказала, что отец – мент, так?

Она скривилась и зашипела:

— Ненавижу его!

— Но говорила, да?

— Ну да, и че?

Я щелкнул пальцами.

— Твою мать, все сходится.

— Че сходится?

— Вот и зассал Саня! – Теперь я поднялся и стал мерить шагами асфальт: туда-сюда, туда-сюда.

— Да сядь ты! Не мельтеши, — бросила сестра.

— Выходит, Саня с большой вероятностью и есть маньяк. Не стал рисковать с дочерью мента, потому что папаша весь город на уши поднимет.

— Поднимет он, ага, — проворчала Наташка.

— Самого факта хватило. Видишь, папаша жизнь тебе спас.

— Ага, спас…

— Ты хоть понимаешь, во что чуть не влипла?! – повысил голос я.

Она засопела, но все же решила немного мне попротиворечить:

— Еще ведь не доказало, что маньяк – именно этот козел.

А я продолжил развивать мысль вслух:

— За Алису некому вступиться, у нее нет ментов и состоятельных родственников, что она сама, жалуясь на жизнь, и рассказала. И другие пропавшие тоже бедные. И не факт, что это только девочки. Нужно потрясти папашу, вдруг он что знает.

— И покрывает их, — буркнула Наташка.

— Я его сам тогда завалю и не стану дожидаться…

«Пока это сделают другие», — додумал я.

А малолетние бродяжки-проститутки, которые, по идее, мишень номер один, в юном возрасте наверняка уже носят целый букет болячек, потому их никто и не трогает.

Как ни крути, нужна информация, которая есть у ментов: кто пропавшие девочки, исчезали ли дети младше, включая мальчиков и юношей. Неплохо бы выйти на родственников пропавших и узнать, не рассказывали ли дети о парне на мотоцикле. Тогда список подозреваемых сужается до единственного человека, и, если взять его за яйца, все и станет ясно.

Теперь на первый план вышла мысль – неужели отец замазан? Как же вы, суки, спите, зная, что с вашего попустительства разбирают на органы детей?

— Поехали домой, — предложил я.

— Угу, все равно день пропал.

Наташка поднялась, отряхнула юбку. Я тоже встал и спросил:

— Поможешь Боре сделать фоторобот Сани?

— С превеликим удовольствием! – прошипела она.

Мы поехали домой. День не получился беззаботным ни у меня, ни у сестры. А вот Борис обрадовался сложному заданию, и часа два мы убили, составляя фоторобот Саши. К трем дня у меня на руках был рисунок. Еще несколько Борис сделал, перерисовав картинку через стекло.

Интересно, насколько достоверно получилось? Не приукрашивает ли Наташка внешность парня? Этот уж больно смазлив: правильные черты лица, брови вразлет, удлиненная стрижка, по-кошачьи раскосые глаза редкого темно-оранжевого цвета – с ее слов.

— Серьга в ухе! – вспомнила Наташка. – В форме держащейся за мочку руки! И перстни тоже с черепами, цепи, кожаные всякие штуки.

Я всмотрелся в лицо гаденыша. Скорее всего, конкретно этот парень – просто вербовщик, на которого клюют девки. А что с ними случается потом, он особо и не вникает.

— Боря, сделай, пожалуйста, еще картинки. Раздам информаторам.

— Окей! – отозвался брат.

Итак, задача номер один – выяснить, причастен ли Наташкин несостоявшийся кавалер к исчезновениям девушек. Вдруг я вообще напраслину на парня возвожу? Если причастен, буду копать в этом направлении, попытаюсь подключить отца. Либо же отец окончательно для меня умрет – если выяснится, что он в теме. Надеюсь, что нет. Тогда у него денег было бы побольше.

Если он откажется помочь, обращусь к деду, чтобы подсказал, в каком направлении двигаться, как себя вести и куда лучше не лезть.

И снова – автобус, тряска в центр, одни беспризорники, другие, третьи. Что странно, хоть я раздал им в этот раз только жвачки, приняли они меня более благосклонно, почти как родного. Подозреваемого они не знали ни как Сашу, ни как Юрия, но обещали присмотреться к парням на мотоциклах и переписать номерные знаки, а девчонки – не говорить Плеши об этой моей просьбе.

Вот уже и шесть вечера. Сперва тренировка, потом звонок бабушке, и планы на завтра будут зависеть от того, что она мне скажет. Скорее всего, придется опять с сачком по дереву скакать и ловить абрикосы. Зато мы теперь богаты! Я смогу сменить драные кеды на нормальную летнюю обувь!

Вообще все прекрасно сложилось: маминому здоровью ничего не угрожает, мы богаты, у нас сказочные перспективы и ноль помех. Вот только Алиса…

Казалось бы, наплюй на малознакомую девицу и живи себе спокойно, заколачивай бабло, а не могу – ни реальность мне не простит бездействия, ни совесть. Только представлю, что ждет Алису – и шерсть дыбом. Вот потому в той жизни я так и не увидел, какой она выросла – ей не дали повзрослеть, а мать даже шума поднимать не стала: исчезла помеха, и слава богу.

На тренировке все как будто бы забыли про Алису, даже Рамиль, который слюни ронял, едва ее завидев. Не стало человека, и место, которое он занимал, затянулось, как ранка у младенца. Только Гаечка после тренировки и купания, лежа на прогретой гальке и глядя на меня, спросила:

— Натка сказала, что ты пытаешься сам искать Алису. Получается?

Я поделился соображениями, что в городе орудует не маньяк, а трансплантологи.

— Конечно, это только мои домыслы. Но лучше вам всем поберечься.

Минаев передернул плечами, а Чабанов прогудел:

— Не хочу, чтобы моя почка куда-то уехала и жила в подыхающем богатом деде.

— Не только почка. Сердце. Кишки. Глаза. Поджелудочная. Кстати, она стоит больше пятидесяти тысяч долларов. Да и кровь сгодится, и кожа – чего добру пропадать?

— Угу, сложно будет тебя собрать, — пошутил Илья.

— Мамочки, какой ужас! – выдохнула Гаечка. – Бедная Лиса!

— Так Алиса жива? – осторожно спросил Рамиль.

— Никто не знает. Я пытаюсь выяснить. Делаю все, что могу.

— У тебя ж отец, — напомнил Рамиль, — неужели не поможет?

Я помотал головой.

— Мало надежды.

— Жаль, — вздохнула Гаечка, — как же так? Он же милиционер!

Эх, сложный возраст, когда дети уже не верят в Деда Мороза, но еще верят в честных ментов!

— Потому что он козлина, — проворчала Наташка, поднялась и принялась переодеваться, обернувшись полотенцем.

— Я теперь буду бояться по улице ходить. Жуть какая! — прошептала Гаечка.

— Надеюсь, их поймают, — сказал загрустивший Борис.

Я разогнался на тренировке, тело наконец начало реагировать на нагрузки, как положено – появлялся прилив сил, а не отлив — и меня одолевала жажда деятельности. Если сейчас сяду на задницу, эта энергия меня разорвет. Что сделать? Заявиться к отцу, узнать про исчезнувших в последнее время детей? Отдать в разработку Наташкиного Санька?

Не будь я его сыном, можно было бы рассчитывать на обратную связь, а так он воспримет меня как помеху, но попытаться стоит. Надеюсь, Анечка будет на месте, она более адекватная, и получится пробудить в ней материнский инстинкт.

Все разбрелись по берегу, завернулись в полотенца, чтобы переодеться. Илья спросил:

— Сейчас расходимся?

Борис потянул меня за руку и предложил:

– Паш, давай к отцу съездим? Вдруг все-таки поможет.

Вот так номер! Борис перестал бояться проявлять инициативу. Похоже, его серьезно озаботила судьба Алисы. Потому что, когда пропадает кто-то незнакомый, особо не думаешь, что с ним стало, его как бы и не было. А Лиса – была, живая, настоящая, со своими проблемами и тараканами.

— Да, давай, как раз, вот, с Димонами поедем, — поддержал я брата. — Завтра все так же: тренировка в семь. Если что изменится – позвоню.

До общаги, где поселился отец, идти было минут двадцать, и мы не удержались, прыгнули в автобус и проехали остановку зайцем. Когда контролерша двинулась пожинать урожай, мы с гиканьем переместились на заднюю площадку и высыпали на улицу, а дальше – пешком.

Было начало десятого вечера. Мир накрывало серой шалью сумерек, включались редкие фонари, но больше – сверчки. Вдыхая плотный июльский воздух, я поймал себя на том, что мне безумно хочется услышать вестниц лета – цикад...

Алиса, возможно, уже никогда их не услышит.

Сперва от нас откололся Минаев, потом к своему дому повернул Чабанов, и мы остались с Борей вдвоем. Брат имел вид решительный и готов был отстаивать свое мнение, в то время как в прошлой жизни сколько я его знал, столько он уступал и хитрил, уходя от конфликтов.

— Вот в этом доме живет отец, — сказал я, кивнув на крышу появившейся вдалеке общаги.

Брат напрягся и набычился.

— Не скучаешь по отцу? — спросил я.

Он помотал головой.

— Стало… свободней.

Ни добавить, ни убавить. Борис начал расправлять крылья. Надеюсь, никто ему не помешает вырасти нормальным искренним человеком.

Когда вошли в подъезд, Брат скривился от запаха, но ничего не сказал. На втором этаже визжала женщина и ругала кого-то последними словами. Мы остановились напротив нужной двери, за которой бормотал телевизор, и я постучал, готовый быть изгнанным.

— Рома! — донесся Анин голос. – К тебе дети.

Отец убавил звук, проворчал что-то, дверь открылась. Аня посторонилась, пропуская нас. Анжелика, которая смотрела телек вместе с ними, выскользнула в коридор, обдав нас презрением, и скрылась за дверью напротив.

— Что вам опять? – буркнул отец.

— Мальчики, мы так рады, что с Ольгой все хорошо, — безэмоционально отчеканила Анечка. – Проходите. Будете печенье с чаем?

— Спасибо, Анна, нет, мы быстро, — сказал я.

— Ты Борис, да? – спросила она у брата. – С Павликом мы уже познакомились. Я – Анна Анатольевна.

— Очень приятно, — сказал он вполне искренне.

— Так что вам нужно? – повторил вопрос отец.

— Я уже говорил, что у нас пропала подруга…

— И вы играете в сыщиков. Похвально. Молодцы, — раздраженно пробормотал он.

— Я кое-что узнал. Видел объявление, что пропала еще одна девочка, Оля Шаркая, пятнадцать лет…

— Шаркая? – переспросила Аня, сосредоточенно нахмурившись. – Что-то знакомое, да?

— Мать работает на винзаводе, бухала, воровала виноград, попалась, — напомнил отец. — Уволили, пытались показательно судить.

— Накануне мы с Наташей видели эту девочку с мотоциклистом. Вот с этим.

Я вытащил рисунок Наташкиного кавалера и протянул Ане, которая стояла ближе.

— Этот парень чуть нашу Наташку не увез! – брякнул Борис. – Прикинь! Они должны были встретиться, но он не приехал!

Отец напрягся, покраснел и выпалил:

— Потому что вести себя надо скромнее! А то на всех вешается, ведет себя, как…

— Он и Лику может… — прошептал Борис, и впервые на лице Ани проступили эмоции — злость и страх.

— Па, это другой разговор, — отчеканил я. — Ты только представь, что твою дочь могли пустить под нож! И вашу. – Я посмотрел на Анечку. – Вы же не станете отрицать, что пропадают дети? Уверен, что не только девушки, но и парни.

— Только девушки, четыре, – сказала Аня. – Нашли труп иногородней девочки, но непонятно, относится ли это к делу.

— Какие повреждения на теле? – спросил я.

— Удушение. Ножевые ранения. Ее именно изнасиловали и убили, а не резали ради удовольствия, так что вопрос, маньяк ли работает, спорный.

— Точно не пропадали мальчики? Вдруг их просто никто не искал? – уточнил я.

— Один, да, Рома? – Она повернулась к отцу.

— Парни, — выдохнул он. – Думаешь, мы ничего не делаем?

— Думаю, делаете, но почему бы не взять в разработку этого парня? Связь ведь очевидна: Наташка увидела его с той девочкой, побежала разбираться, а он укатил. Мотоцикл тот же, одежда похожая, лица она не рассмотрела. А потом та девочка пропала, а парень, узнав, что Наташин отец милиционер, не приехал на свидание.

— Слов-то каких нахватался! – проворчал отец. – Разработка…

Аня же отнеслась к информации с интересом, забрала фоторобот.

— Это кто рисовал?

— Я. И пропавшую Алису я рисовал, когда папа отказался делать фоторобот. Паша, покажи!

Я щипнул брата за лопатку, показал кулак, когда он обернулся.

Анечка передала фоторобот отцу, он нехотя покрутил его в руках, вздохнул.

— Это улика, Рома, — с нажимом сказала Аня. – У нас хоть такой подозреваемый появился, а то вообще голяк.

Я закинул удочку:

— А может такое быть, что пропавших разбирают на органы, потому – никаких тел?

— Не может, — припечатал отец. – Я бы знал и не допустил такого! Это вообще сказки и пугалки, ясно? Сделаю все возможное, чтобы помочь. Вам домой не пора? Когда мать приедет?

— Послезавтра утром, — ответил я.

— Спасибо, папа! – горячо поблагодарил Борис. – Так Алису жалко! Вот прям до слез!

— Что за мотоцикл у него? – спросил отец.

— «Ява» обычная, без прибабахов. Черно-красная.

— Номера были? – уточнил он.

Я напряг память, кивнул.

— Были. Но далеко – не разглядел. Наташка тоже не помнит.

— Это плохо. Идите домой. – Отец посмотрел на рисунок. – Попытаюсь узнать, кто это. Если, конечно, он такой на самом деле.

— Но ведь мотоцикл – зацепка! – сказала Аня чуть более эмоционально. – Спасибо, мальчики! Вы здорово помогли.

— Хорошего вечера, — пожелал я.

— До свидания. Приятно познакомиться, Борис. – Аня изобразила улыбку. – Хорошо вам добраться.

Дверь закрылась. Будет ли отец помогать? Даже если считает, что его непутевые отпрыски не способны сделать ничего путного, Аня с него не слезет. Да и раскрытое громкое дело, пойманный маньяк — это как минимум премия, как максимум — звезда на погоны! Вообще хорошо, если Саня-Юра объявится в городе, и мои пташки перепишут номера мотоцикла.

Глава 6. Я сказал!

Вечером я сходил в гости в бабе Вале, узнал о том, что завтра приезжает ее дочь, и предложил лекарства, которые мы купили в Москве вдвое дешевле для мамы, но они не понадобились. Соседка от счастья чуть ли не до потолка прыгала: у нас-то таких днем с огнем не сыщешь.

От нее я позвонил деду. Почуяв деньги, он бил копытом и требовал еще товар. Ну а шутки ли – по двадцатке в день заколачивать? Потому каждое утро мне придется скакать по дереву, собирать урожай. Остался вопрос, как возить товар на вокзал. На ум приходило только такси, но это далеко, а потому дорого. С «Победой» быстро точно не получится. На общественном транспорте – долго и мучительно.

От деда я узнал, что мама поехала с тетей Ирой, а значит, прибудет послезавтра рано утром, и у бабушки грядет пир на весь мир. Но прежде мне надо повидаться с пташками и выяснить, что они разузнали про мотоциклиста. Если он станет выискивать жертву и засветится – вообще прекрасно.

Весь понедельник прошел в заботах. До трех мы собирали урожай, на этот раз его получилось пятьдесят пять килограммов, и стало целесообразно везти его на такси.

В пять, после поездки на вокзал, я отправился в центр – пташки ничем меня не порадовали. Пришлось оставить им бабушкин телефонный номер, чтобы, мотаясь туда-сюда, не тратить время попусту, ведь оно дорого, и вытекало сквозь пальцы водой. Даже не так – Алисиной кровью. Хоть отец и пытался доказать обратное, версия с трансплантологами казалась мне наиболее достоверной, и с каждым прошедшим днем шансы девочки уменьшались.

Потом – тренировка. После — визит к отцу, которому тоже ничего не удалось узнать, и я предположил, что фоторобот, нарисованный Борисом со слов Наташки, имеет мало общего с реальностью. Либо же Саня-Юра действительно иногородний, потому в нашем городе о нем никто ничего и не знает.

И вот наступил вторник, и я еду на вокзал на первом автобусе встречать маму. Казалось, с момента, когда мы расстались, прошла целая вечность: мир перевернулся с головы на ноги и снова встал вверх тормашками. Я здесь полтора месяца, и столько всего произошло!

Мама потеряла и заново обрела жизнь. Борис и, надеюсь, Наташка обрели путь. Каюк, похоже, нашел место под солнцем, и у него появился шанс вырасти человеком.

Вот только Алису вернуть не получается.

На вокзал я пришел, когда трава еще была влажная от росы, над асфальтом курились испарения, и фигурки пассажиров казались суетливыми призраками в тумане. Поезд прибывал на третий путь, и я туда-сюда слонялся по перрону. Мама должна была сразу же поехать домой, потому Наташка с Борей ждали ее там.

Наконец объявили, что поезд прибывает и нумерация вагонов с головы состава.

Сперва в тумане проступили фары, потом сама голова, замелькали вагоны. Засуетились встречающие, забегали туда-сюда. Пара минут – и перрон ожил, наполнился людьми.

Я подбежал к седьмому вагону, пожал руку Толику, спустившемуся по крутой лестнице, пропустил сумчатых людей. Подал руку маме, забирая сумку с, вероятно, кофе. Потом помог ей спуститься, и мы обнялись, чего никогда не делали в прошлой жизни. Тетя Ира помахала мне из вагона.

Усталая и красноглазая, мама выглядела гораздо лучше, чем когда отец жил с нами.

— Мамочка, поздравляю тебя с новым рождением, — проговорил я, подхватил сумки.

Мама повела плечами, огляделась; запрокинув голову, улыбнулась чирикающим стрижам.

— Как же здорово жить! Жаль, что я этого не понимала раньше!

— Еще не поздно, — ответил я, заряжаясь ее радостью. – Тебе всего тридцать шесть! Вся жизнь впереди.

— Да где уж вся! Половина – да, — прошептала она, все так же улыбаясь.

— Этого достаточно. Ведь ты поняла то, что до большинства людей доходит перед смертью.

— Знаешь, что мне хочется? – выдохнула она с подростковым запалом. – На море с палаткой! Разводить костер и купаться ночью!

— Слушать цикад, потом – сверчков и треск костра, — поддержал ее я. – М-м-м, бесценно! Обязательно надо устроить! И деда пригласить. В конце июля так и сделаем. А пока надо поработать. Подожди.

Я обернулся к Толику, считая, что он главный в тандеме с тетей Ирой.

— Дядь Толик. Скажите только честно, сколько стоит передать в Москву посылку весом в тридцать килограммов.

Он посмотрел пристально и махнул рукой.

— Нисколько. Тебе – нисколько, не чужие ведь люди.

Я отлично знал, что вот так по-родственному помогать можно до поры до времени. Потом родственники потеряют интерес, после и вовсе начнут избегать ответственности и напряга. Потому все должны быть заинтересованными.

— А если один мой друг захочет передать? – не унимался я.

— Две тысячи, — ответил он, не понимая, куда я клоню.

Тогда я вытащил деньги из рюкзака и протянул ему. Он зыркнул на Ирину и отвел мою руку.

— Обижусь.

Я вздохнули объяснил:

— Огромное спасибо за помощь!

— Да, спасибо, — кивнула мама.

Я продолжил:

— Но сейчас уже все хорошо. У вас с тетей Ирой свой бизнес, у меня свой. И будет справедливо оплачивать ваш труд, чтобы вы не теряли деньги. Поэтому возьмите, или обижусь я.

Толик вел себя непреклонно, но в глазах начали мелькать значки долларов. Я усилил натиск:

— Бабушка наверняка говорила, что мы будем отправлять товар ежедневно, и вашим коллегам нужно платить. Так чем вы хуже? Почему они будут получать деньги, а вы нет? Выходит, быть нашими родственниками – наказание? Так что не обижайте!

Я сунул деньги ему в карман, и мы с мамой удалились к троллейбусу.

— Ну ты даешь! – восхитилась она на выходе из вокзала. – Ты прямо решала.

Мы еще немного прошли и она меня остановила в паре десятков метров от остановки, где не так людно.

— Я хочу… должна это сказать. Устала молчать. Павлик… Забеганная, задерганная, я совершенно не знала, какой ты, какие вы, мои дети. Только сейчас поняла, какие вы у меня… Классные! А ты… Прости, что тебе пришлось так рано повзрослеть!

Она снова меня обняла, и сумка соскользнула с моего плеча на землю. Мимо проехал троллейбус, забитый под завязку. Я подождал, пока мама даст волю чувствам, и спросил:

— Ты кофе купила, как я просил?

Отстранившись, она воровато огляделась и проговорила мне в ухо:

— Да, дед снова денег занял. Мы ему теперь должны, как земля – колхозу!

— Все уже отбилось. Сегодня вместе с тобой поедем, оптом сдадим партию, и – к бабушке. Вы же договорились увидеться вечером?

— Она вообще хотела сейчас, но и мне, и Ирине надо поспать.

— Ну еще бы! Но прежде, — я перекинул сумку через плечо, — пойдем на рынок, я сдам кофе оптом, а ты подстрахуешь. А то одному стремно.

О том, как меня пытался ограбить армянин, я промолчал, а то начнется паника. Про Наташкины приключения с байкером-маньяком мы условились не распространяться – по той же причине.

— Прямо сейчас? – Обреченно спросила мама.

Я мотнул головой.

— Нет, перед поездкой к бабушке.

Домой мы добрались в девять утра. Мама позавтракала блинчиками с творогом, которые приготовила Наташка, выпила кофе, сваренный в турке – почувствовала себя белым человеком. И, дабы закрепить ощущение, приняла ванну.

Я же, пока она плескалась, забрал пакет с лекарствами для онкобольных – хорошо бабушка чек не выбросила – и позвонил в квартиру бабы Вали.

Открыла мне кудрявая полная женщина лет пятидесяти, поздоровалась, попыталась накормить конфетами, отдала двадцать семь тысяч, сэкономив столько же, потому что в нашем городе эти препараты, во-первых, вдвое дороже, во-вторых, их не найти.

С пустыми руками она меня не отпустила, насыпала пакет нечищеных кедровых орешков и пригоршню шоколадных конфет – будет что взять с собой к бабушке.

Когда я вернулся с деньгами, раскрасневшаяся после ванны мама уже допивала кофе. Из открытой сумки выглядывал пак кофе, какие-то импортные конфеты в блестящем целлофане, импортный же зеленый горошек – про запас на салат.

Наташка и Борис жевали «Хубба-буббу». Мама зевала, и даже ядреный кофе ее не взбодрил – она завалилась спать.

— Не хочу к бабушке, — проворчал Борис. – Там будет мистер Гнусь обзываться нищебродом.

— Я ему в рожу дам, если только вякнет хоть что-то, — поддержала брата Наташка.

— Это будет для него хороший и очень своевременный урок, — одобрил я их задумку. – Только по роже Андрюшу не бейте – болевой или удушающий, как я показывал. А то он маменьке нажалуется.

— Не нажалуется, — сказал Борис, преисполненный уверенностью, что одолеет парня, который на четыре года старше него. – Стыдно станет. Но да, по морде – не будем.

— Вдвоем на одного, учитывая разницу в возрасте – еще норм, втроем – уже перебор. Пожалуй, лучше я с ним поговорю с глазу в глаз. – Я ударил кулаком в ладонь.

Брат и сестра радостно закивали.

— Давай на море пока, — предложил Борис. – Я, когда с маской плавал, вот такого, — он развел руки, как заправский рыбак, — краба видел, не поймал. Но я так с него не слезу!

— А и давай, — кивнул я, — несколько часов у нас есть. Гоу на море!

Переодевшись, мы побежали наперегонки, а в центре поселка я резко затормозил, услышав знакомый звон: будто маленький самолетик, цикада продувала турбины прежде, чем начать трещать. Я завертел головой в поисках многоглазой мухи, глашатая лета, но это было дурной забавой: они отлично маскировались в ветвях.

— Ты чего? – толкнула меня в бок Наташка.

— Т-с-сцикада!

— Тю, — возмутился Борис, — и че?

Как им объяснить, что я цикад не слышал долго, очень долго. Соскучился.

— Вот теперь лето пришло по-настоящему! Побежали!

Только я разогнался, как заметил на столбе у поворота к морю объявление о розыске Алисы. Неужели менты? Или мать образумилась?

Мы переглянулись. Настроение было испорчено. Потому что, когда мы тут ловим за хвост лето и гоняем крабов, наша подруга и другие похищенные дети ждут своей участи. А может, уже дождались. Но пока это неясно, я буду пытаться что-то сделать, как-то им помочь.

— Бедная Алиса, — вздохнул Борис и к морю уже не бежал – плелся, туда-сюда болтая маской в руке.

А вот на море он сразу же забыл об Алисе, потому что у него были личные счеты с крабом, и Борис решил если не изловить его, то насмерть загонять. Мы с Наташкой уже дважды высохли, а его зад, как буек, торчал то там, то здесь, то исчезал под водой.

— Как бы домой пора, — сказала сестра, потягиваясь на горячих камнях. – Сказать бы ему. Или пусть пасется?

— Пусть, — кивнул я. – Плавает он хорошо, без нас не потонет.

Только мы переоделись и собрались уходить, как вода, казалось, вскипела от Бориной радости. Не снимая маски, издавая трубный рев, он то по пояс в воде бежал меж камней, то плыл, воздев вверх руку, где был зажат крупный краб-«камняшка».

На берегу он ткнул мне в лицо крабом, сдвинул маску и воскликнул:

— Вот! Огромный же, да? Дома сварим и сожрем!

— Сварим, сожрем! – разделил его радость я, и во мне проснулся охотничий инстинкт, самому захотелось что-то такое поймать.

Пакетов мы не взяли, и Боря спеленал добычу клеенкой, найденной на берегу.

Дома, пока мама спит, брат поставил на огонь небольшую кастрюлю, обильно посолил воду. Бросил туда краба, укроп и авторитетно заявил:

— В кипяток его нельзя: ноги отвалятся.

В полдень проснулась мама. Зевая, подошла к плите, застыла, забыв, чего хотела. И в этот момент краб почувствовал, что его варят. Затарабанил лапами по дну кастрюли и ломанулся на волю, переворачивая крышку. Мама взвизгнула и отскочила, вскинув руки.

Наташка захохотала так, что чуть не упала с табурета. Борис как кот – на мышь, бросился ловить спрыгнувшего на пол краба. Отказываясь помирать, тот поднял клешни и растопырился. Стоило Борису поднести руку, как он подпрыгивал и щелкал клешнями.

— Это самка, — сказал я, — видишь, какая злобная. Самцы так себя не ведут.

— Господи, ну и напугали! – выдохнула мама и придавила краба к полу стопой.

Борис его скрутил и отправил на тот свет, то есть в кастрюлю. Ноги у краба все-таки отвалились. Потом мы с мамой поехали сбывать кофе валютчику, а Наташка с Борисом должны были отправиться к бабушке. Тренировку я на сегодня предварительно отменил – хотелось побыть с близкими.

На рынке, прежде чем подходить к валютчику Павлу, я отвел маму в сторону и проинструктировал:

— Сейчас я продам кофе, получу деньги, обменяю их на доллары, как и то, что мы заработали ранее. Получится почти пятьсот баксов.

Мама шумно вздохнула, приложив руки к щекам.

— Господи…

— Находишь такси, подъезжаете вот сюда. – Я указал на край стоянки. – И ждешь. Постарайся сбить цену как можно ниже. Таксист будет настаивать на тысяче, но до пятисот рублей можно снизить. Ты садишься спереди, я – сзади.

— Я совершенно не умею торговаться, — покаялась мама.

— Учись, пригодится. Я тоже совсем недавно не умел. Давай, лови машину, чтобы мне тебя не ждать. Сама понимаешь, это опасно.

Мама кивнула и поплелась на стоянку, где таксисты играли в домино на капоте «волги», а я потащил пак кофе валютчику. Отреагировал он совсем не так, как Витек – явно мне обрадовался, распаковал коробку, пересчитал пачки и сказал:

— Двести семьдесят тысяч, правильно?

— Двести семьдесят шесть, — улыбнулся я. — Беру в долларах по курсу.

— По курсу будет 256 баксов.

Не задавая лишних вопросов, он вытащил из барсетки доллары, нужную сумму, отдал мне. Пока я пересчитывал деньги, сказал:

— Все без обмана, не дрейфь. Мне еще два раза по столько же нужно. Когда ждать товар?

— В течение недели, — ответил я. – Точную дату сказать не могу: во-первых, не знаю, во-вторых, это для меня небезопасно. Да. Вот еще деньги на обмен.

Павел пересчитал мятые купюры, которые я ему отдал, подвигал бровями, посмотрел на меня, на деньги, снова на меня, видимо, вспоминая день нашего знакомства, и как он смеялся над моими несколькими долларами.

— Хм-м. Только не говори, что это ты сам заработал.

Я лишь пожал плечами, пусть лучше думает, что за мной кто-то стоит.

— При моем содействии.

— Боссу привет, кто бы он ни был, — улыбнулся валютчик и спросил: — Расплачиваться с тобой тоже баксами? Нужно сорок восемь пачек кофе.

— Будет, — кивнул я, заметил белую «копейку» с шашечками, остановившуюся прямо напротив нас, и маму на первом сиденье.

Я положил баксы во внутренний карман рюкзака, и мы с Павлом распрощались.

Эх, мама, что ж вы так близко припарковались? Не нужно, чтобы твое лицо примелькалось, а потом по наводке того же валютчика кто-то пожаловал к нам в гости.

Я отошел чуть подальше, к огромным воротам при въезде на рынок, где валютчик меня точно не увидит. Машина подъехала ко мне. Повертев головой направо-налево в поисках хвоста и никого подозрительного не заметив, я уселся позади водителя, назвал адрес и уточнил:

— Командир, пятьсот, да? – уточнил я.

— Семьсот, — ответил, чуть обернувшись, пожилой седобородый азербайджанец. – Васильевка?

Я кивнул. Не тысяча, и уже хорошо. Опасливая мама делает успехи.

Всю дорогу мы молчали, хотя в зеркале заднего вида я постоянно ловил вопросительный мамин взгляд. Пока доехали, она вся извертелась.

— Вот здесь, пожалуйста, на повороте, — попросил я, расплатился с водилой, и мы наконец остались вдвоем, неспеша направились к бабушке.

— Я мысленно посчитала, сколько получилось, — заговорила мама изменившимся голосом, воровато повертела головой, словно в зарослях сирени мог сидеть злоумышленник. – Двести пятьдесят долларов! Фантастика! Я за год столько не…

— Увольняйся, — предложил я.

Мама остановилась, приоткрыла рот и впала в ступор. Наконец отмерла, замотала головой.

— Как же… нет! Как же… А пенсия? Как же потом – без пенсии?

— Тебе не хочется зарабатывать за неделю, как за год? Мне очень понадобится твоя помощь. Ну а смысл сидеть в той поликлинике за копейки, которые платят через раз…

— Почему через раз? Стабильно платят.

— Значит, скоро начнут задерживать. Но сотрудников-то выгоняют за свой счет. И на что им жить? Где перспективы?

— Я не могу остаться без работы, — уперлась мама. – Как же… Нет. Я не могу.

Будто не слыша ее, я говорил:

— Сейчас другое время, нужно приспосабливаться. Ты только представь: если уволишься, купишь красивое пальто, новую обувь. Современную стиральную машинку-автомат. Духовой шкаф. Японский телевизор. Будешь жить, как в Америке, ни в чем не зная нужды. Главврачиха, видя, как ты живешь, похудеет от зависти.

Мама тяжело вздохнула и посмотрела испуганно. Ей страшно. Ей кажется, что, оставшись без работы, она лишится почвы под ногами. Все так живут и жили десятилетиями. Сложно поверить в то, что сейчас это все не поддерживает, а тянет на дно.

— Мне нужна твоя помощь, — повторил я. – Напиши заявление за свой счет. На работе только рады будут. А дальше посмотришь.

Предложение ее устроило, и она быстро согласилась:

— Хорошо, Павлик. Ты прав…

Мы так на месте и стояли, разговаривали. А когда двинулись к бабушке, издали, все нарастая, донесся рев сирены. Спустя полминуты в переулок въехала машина «скорой помощи», мигая проблесковыми маячками. Мы посторонились, пропуская ее. Проскользнула мысль: «Только бы не бабушка» — но автомобиль остановился в середине улицы, где напротив неухоженного дома уже стоял ментовский «бобик».

— Господи, что это? – воскликнула мама. — Убили? Или от водки сгорел?

— А чей это дом?

Мы как раз проходили мимо сорванной с петель калитки. Менты были во дворе и окружали дом, водила курил возле «бобика», медики ждали.

— Что случилось? – спросил я у водилы.

Тот вздрогнул, вытаращился на меня и замахал руками:

— Валите скорее, пока пулю не поймали. Белая горячка! Хозяин вооружен.

— Никитич! Валим! Моджахеды! Держи руль, а-а-а! – заорали в доме.

Загрохотали выстрелы, мы рванули прочь мимо высунувшихся из калиток любопытных соседей, добежали до бабушкиного дома. Она как раз выходила с моим, точнее, отцовским обрезом.

— Что там? – спросила она, переломила ствол.

— Леха Каналья буянит, белочку словил, — отчиталась мама.

— А-а-а, тогда ясно.

Бабушка передумала заряжать обрез, зажала в руке две латунные гильзы.

— Говорила ему, чтобы в больницу шел. А он: «Я сильный, я справлюсь».

— С чем справится? – не понял я.

— Не знаю, кто его в темечко клюнул, но он решил, что пьянству — бой. Пришел в машине ковыряться, руки трясутся, я ему налила самогона, а он, типа, все, больше — ни капли. Ну вот, на третий день – белая горячка.

И тут до меня дошло, кто клюнул в темечко Каналью. И не только его. И каждый волосок на теле встал дыбом.

Глава 7. Разведка боем

Наверное, незначительное стерлось из памяти, всплыло только явное. Вот я говорю Каналье, чтобы он брался за ум, и он бросает пить.

Нерадивая Алла Микова по моему велению начинает искать дочь и ведет себя атипично.

Юрка Каюк, безголовый подросток-бродяжка, завязывает с клеем и сигаретами и желает стать нормальным.

И, пожалуй, самое первое такое событие: Любка Желткова, извечная лентяйка-двоечница выучивает стих, который я велел ей запомнить.

А сколько более мелких событий стерлось из памяти? Я приказал бродяжкам найти Алису. Маме – уволиться с работы… Но она воспротивилась! Однако не стала возражать, когда я предложил ей взять отпуск за свой счет.

Такая способность называется суггестией. Или все это – череда совпадений, а я нафантазировал себе невесть что?

Слишком уж это нереально. Но нереально в такой же степени, как и то, что юный токсикоман по щелчку пальцев отказался от кайфа и привычной жизни и начал напрягаться, а заправский алкоголик – бросил пить. Что я еще кому внушал? Да наверняка много чего и много кому, просто мои пожелания не затрагивали суть личности и не были столь глобальными.

И если так, значит, я могу приказать кому угодно что угодно? Голова закружилась. Это неограниченная власть и неограниченные возможности! Я могу по своему усмотрению менять любые судьбы, навязывать свое мнение кому угоно. А следовательно – корректировать реальность.

Вот если сейчас поехать к Ельцину и сказать: «Хватит бухать. Сделай свою страну процветающей» — он получит посыл и сделает? И если велеть серийному убийце возлюбить ближнего, он исправится?

Можно проверить прямо сейчас. Я посмотрел на маму, обнимающую бабушку. Я могу приказать ей что-нибудь сделать. Интересно, получится? И бабушке – могу. Могу заставить людей служить мне бесплатно…

Но одна мысль о том, что я собираюсь проделать с собственной матерью, вызывала протест. Потому что у каждого человека есть путь, правильный, неправильный – не суть. Главное, что этот путь он сам выбрал, и ему самому отвечать за последствия. Навязывая свою волю, я лишаю человека пути – полностью или частично, делаю его своей марионеткой.

— Паша, что с тобой? – удивилась мать, глядя на меня. – Чего ты примерз?

Подбежал Боцман, ткнулся носом в мою ладонь, я автоматически почесал его за ухом.

— Все нормально. Задумался.

Я посмотрел на дом Канальи. Если его убьют, будет ли это на моей совести? Не зачтется ли как отрицательный баланс, не сдвинет ли таймер не туда, куда нужно?

Будто отвечая на мой вопрос, менты вывели из дома голого Каналью, стянутого смирительной рубашкой и изрыгающего проклятья на головы моджахедов. Слава богу, живой курилка!

— Леху в дурку забирают, — констатировал факт я.

Бабушка сказала:

— Он вчера трясущимися ручками хотел к машине полезть, я его погнала поганой метлой. Вроде с головой нормально было, только руки дрожали

— Так белка обычно на второй-третий день приходит, — объяснила мама.

Про Леху бабушка быстро забыла, сгребла маму в объятия и повела в дом, а я остался во дворе наедине со своими мыслями.

Вдруг я вообще нафантазировал себе невесть чего, возомнил себя всемогущим? На ком бы проверить?

Вспомнилось, что и бродяжки воспылали ко мне любовью, что странно. Ну да, накормил, но в том был корыстный интерес, да и я для них – ровня, никак не авторитет.

Из дома вприпрыжку выскочил Каюк, пожал мою руку и кивнул на абрикосовое дерево, потом — на четыре ящика с абрикосами.

— Бабушка сказала, что нам сегодня опять собирать урожай.

Я осмотрел его с головы до ног. Вот он, человек, лишенный пути. Но я ведь не управляю им постоянно, а просто сбил с траектории, и он теперь будет жить. Или реальность на определенном этапе все равно возьмет свое?

— А как везти? Успеем? — засуетился я. —Уже полтретьего.

— На Толике. Он скоро приедет, — сказал он.

На Каюке проверять способности тоже не хотелось, привык я к нему. К тому же он ничего плохого, что следовало бы откорректировать, не делал.

— Давай пожрем, и – на дерево? — предложил он. — Ты ваще голодный? Там сырники есть.

Мы перекусили сырниками, после чего Каюк заявил:

— Давай я – на дерево, ты внизу?

— Нет. Лучше я, — озвучил свое желание я, осторожно проверяя способности.

— Ну, ладно. – Кажется, Каюк немного расстроился.

Сработало? Каналья тоже сначала шипел, и мать Алисы не обрадовалась, но в итоге они сделали, как я велел. Или Каюк просто уступчивый?

— Ладно, нарекаю тебя скворцом! – Я торжественно вручил Юрке сачок, приготовил ящики: для целых абрикосов и для битых.

— Ура!

С ловкостью кота Каюк вскарабкался на дерево и принялся ловить плоды сачком. Я решил его немного замотивировать:

— Хочешь перейти на зарплату? – спросил я.

Каюк так и замер с вытянутой рукой, опустил сачок, посмотрел сверху.

— Не понял…

— Ты ж работаешь, помогаешь. Справедливо, если будешь получать зарплату. Бабушка тебе платит по пятьсот рублей время от времени, а если – каждый день?

Юрка присвистнул.

— Было бы круто!

— Значит, с сегодняшнего дня…

Каюк разразился матом, но я успел схватить абрикос, летящий мне прямо в лицо. Поймал не только плод, но и недовольный взгляд Боцмана, который приготовился наслаждаться вкусом.

Пока мы занимались, бабушка и мама накрывали на стол, бегали туда-сюда, резвые и довольные. Вскоре приехали Наташка с Борисом, подошли к нам и сменили меня, я тоже полез на дерево.

— Мистер Гнусь есть? – спросил Борис.

До меня сразу дошло, что он имеет в виду двоюродного братца Андрюшу. Вот на ком я проверю способности! Хуже ему точно не будет.

— Скоро приедет.

Только я проговорил, появилась оранжевая «жулька» Толика. На втором сиденье угадывалась тетя Ира, есть ли с ними Андрей, было непонятно.

— Слезаем, — скомандовал я Каюку.

Неужели и такое простое мое желание я ему навязываю, и надо быть осторожнее с высказываниями? Но невозможно ж себя контролировать постоянно.

— Мистер Гнусь едет, — сказа я своим, и Борька набычился, сжал кулаки.

Наташка тоже напряглась. Мы с Каюком принялись выносить ящики. «Жулька» припарковалась, вышла тетя Ира, кивнула нам и рванула к матери и сестре.

Андрей тоже приехал. Всем своим видом делая нам одолжение, он вылез из машины.

— Привет, барыги!

— А ты чего сзади, как школьник? – парировал я.

— Ага, ездишь, где катаются наши ящики, — фыркнула Наташка.

— Эт не ваши ящики, а бабкины.

— Человек-летучая мышь, женщина-кошка и вот он, человек-ящик, — сострил Борис.

Вот и настало время проверить суггесторные способности.

— Андрей, — проговорил я, прямо глядя ему в глаза, — давай ты вообще не будешь замечать нас? А если вдруг заметишь, обратишься на «вы» к любому из нас.

Андрюша запрокинул голову и заржал.

— С хера ли? Ты нормальный ваще?

Сработало? Похоже нет.

— Андрюша, — попробовал я иначе, — вон, видишь, Боцман. Вот иди над ним доминируй.

— Чего-о-о? – прищурился он.

— Видел, как собачка собачку, даже если они оба кобели?

Наташка засмеялась, Борис не понял. Я продолжил:

— Если собака хочет показать, что она главная, она хватает другую собаку за холку и совершает фрикции. То есть возвратно-поступательные движения. Типа я твой труба шатал. Так вот, ты нихрена не главный, общаться мы с тобой не хотим, пошел вон!

Андрей налился дурной кровью, уши его заалели ломтиками помидоров. Он набрал в рот воздух и собрался обрушить на нас все свое презрение, но из кухни вышел Толик, и братец просто показал мне кулак, я кивнул.

Мы с Толиком погрузили ящики и, пока женщины готовили еду, поехали на вокзал, прихватив Каюка, который отпросился на море, чтобы не терпеть Андрюшу. Причем я сел на переднее сиденье и показал средний палец наблюдающему за нами кузену. Всю дорогу, где-то полчаса, я думал о суггестии. Все-таки показалось? Но совпадений слишком много, чтобы сбрасывать способности со счетов. Вспомнилось, что и отмороженному Русе я тоже приказывал обходить меня десятой дорогой.

Или у способности, как в компьютерных игрушках, есть откат: ее снова можно применить, когда пройдет определенное время, а пока – хоть убейся?

А может, она действует не на всех? Это было бы логично, потому что иначе я получаю сумасшедшее преимущество, и у обычных людей нет шансов.

Как это выяснить и проверить? В игрушке хоть текст-подсказка есть, а тут тычешься, как слепой щенок.

Если есть откат, лучше пока отложить попытки и не мучиться неведением, а позже проверить способность на человеке, которому корректировка точно пойдет на пользу.

Благодаря раздумьям время пролетело незаметно, вместе с Толиком и Каюком мы оттащили товар на перрон, было около тридцати килограммов абрикосов, я расплатился с проводниками, сунул Толику семьсот рублей за извоз – он брать не хотел, пришлось настоять. И если туда он ехал надутым, то на обратном пути повеселел.

Леха Каналья угодил в больницу — ремонт «Победы» откладывается, так что знакомых водителей надо прикармливать и беречь.

Ну все, начало равноправного сотрудничества с родственниками положено. Мы уже более-менее сработались, и, если Андрюша совсем попутает берега, и я его заломаю на радость брату и сестре, вбить клин между мной и Толиком он не сможет. Да и постесняется признаться, что мелочь пучеглазая его одолела и унизила. А заодно я проверю, научил ли это тело хоть чему-то за полтора месяца. По идее должен, на тренировках уже выживаю и подтянуться могу пять раз, а в той жизни в этом возрасте болтался, как свиная тушка на крюке. Как все-таки податлив растущий организм! Чтобы достичь таких результатов в зрелом возрасте, качаться нужно около года.

К бабушке мы приехал в полшестого.

Все было, как несколько недель назад, когда моя идея заработать стартовый капитал на фруктах не нашла понимания. Так же из распахнутых окон лилась современная русская попса: «Зина, Зина Зина продавец из магазина» — доносился женский смех, вот только Толик приехал недавно, потому не пахло шашлыками на весь двор.

Когда мы с ним вошли в зал, взрослые сидели на диване и рассматривали семейный альбом, бабушка что-то рассказывала командирским тоном. Наташка и Борис с похоронным видом присутствовали тут же. Я поискал взглядом Андрея и не нашел его. Ага, значит, он на улице, и брат с сестрой боятся выходить.

Толик потер руки и занял свое место во главе. На столе стояли напитки, тарелки и овощи. Мама и Ирина пошли за горячим, вернулись вместе с Андреем, который зыркнул на меня волком и, пока никто не видит, крутнув кулаками, показал, как сворачивает мне шею. Я улыбнулся и понял вверх большой палец – Андрей покраснел, раздул ноздри.

Взрослые были заняты собой и не заметили назревающий конфликт.

— Дети, просим к столу! – проговорила веселая и уже изрядно пьяненькая Ирина.

Андрюша прошелся к дивану и демонстративно развалился в середине, чтобы мы не смогли скучковаться. Я принял вызов и, улыбаясь, занял место по левую его руку, говоря:

— Спасибо, что позаботился!

Наташка поняла мою задумку и плюхнулась справа, оперлась о спинку. Я нашел взглядом маму и ненадолго забыл о двоюродном братце. Она светилась, на щеках появился румянец, в глазах – живой огонь.

— Давайте выпьем за здоровье нашей Оленьки! – поднимаясь, провозгласил Толик. – Многих лет!

— И счастья! – сказала Ирина, вставая и обнимая Толика. – У тебя чудесные, такие талантливые дети! Они сделали невероятное! За вас, родные!

Бабушка смахнула слезу. Чокнулись. Выпили. Опять чокнулись. Снова выпили. Завели разговор о бизнесе. Про то, как я удачно продал кофе, никто не знал в подробностях, и не нужно, а то им тоже захочется, и перебьют мне всю торговлю.

А вот про наши приключения с овощами бабушка рассказала в красках — и о сумасшедшей прибыли, и о том, как кавказцы хотели нас изгнать, а менты – ощипать. Алчный блеск в глазах Ирины сменился настороженностью, желание сделать так же и преуспеть – страхом все потерять.

Я дополнил рассказ двумя ночами на третьей полке, ментами, трясущими стихийных торговцев, и отсутствующими торговыми местами. Закончил так:

— Сейчас у нас по сути семейный подряд: дед получает товар и продает, мы здесь его товаром обеспечиваем. Туда-сюда не накатаешься. Вот если кто-то из вас уволится и останется в Москве…

— Зачем увольняться? – то ли удивилась, то ли возмутилась Ирина. – У нас есть Андрей.

Я закивал:

— Да, у него уже паспорт есть, вполне может поторговать. Деньги хорошие, что ты теряешь?

Я был уверен, что он встанет на дыбы – зачем так напрягаться, когда он привык жить на готовеньком и не париться?

— Ну уж нет, — выдохнул Андрюша. – У меня, вообще-то, учеба! А на каникулах надо отдыхать. И я… не торгаш я, в общем.

В начале двадцать первого века так рассуждала почти вся молодежь, никогда не знавшая нужды. Можно сказать, Андрюша опережал свое время.

– Давайте выпьем за то, чтобы каждый был на своем месте, — предложила тетя Ира.

— Это точно, — проворчал Андрюша, покосившись на меня — типа не рыпайся, барыга!

Пока взрослые развлекались, я думал, насколько выгоден такой семейный подряд. Допустим, чистая прибыль – двадцать две тысячи. Минус пять – зарплата деду, минус две – проводникам за провоз, тысяча туда-сюда, еще ж бабушка должна быть заинтересована, это ее абрикосы, и здесь она продала бы их тысяч на десять. Итого семнадцать тысяч, мне остается пять. Сто пятьдесят в месяц. Три средние зарплаты мужчины практически ни за что.

Ну и кофе. Им заниматься куда выгоднее. Его не хватает не только в нашем городе, но и наверняка – в соседних. Со временем мелкая торговля отомрет, но я успею вложить деньги в ценные бумаги и недвижимость. Вот только как сделать это, не привлекая к себе внимания? В нашей стране во все времена, если у тебя появлялось что-то интересное, находилась масса желающих доказать, что это заполучено незаконным путем.

Уйдя в расчеты, я не заметил, как все отправились на перекур, а за столом осталась только мама и Андрюша, которого ее присутствие совсем не радовало. Что ж, пусть он получит то, чего жаждет.

— Андрей, помнишь, ты обещал мне кассету? – Я поднялся и кивнул на дверь.

— Ниче я тебе…

Наташка тоже встала и последовала за мной. Когда оказался за маминой спиной, я направил палец на Андрюшу и изобразил два выстрела. До него наконец дошло, и он ломанулся за нами.

В прихожей схватил меня за грудки и прижал к стенке. Зашипел, упираясь чуть ли не лоб в лоб:

— Ты охерел, сопля зеленая? Ты на кого…

Я просунул руки между его руками и освободился из захвата резким вращательным движением.

— Идем, дашь мне в морду, только чтобы родители не видели, — вызвался я.

Андрюша отвесил челюсть и округлил глаза.

— Па-аш! – Наташка покачала головой, Борька обрадовался.

— Ну, или я – тебе, — бросил я, а своим сказал: — Вот и проверим навыки в бою.

— Да я тебя… — прошипел Андрюша, но встретился с моим взглядом и смолк.

— Ты меня… — кивнул я, — десятой дорогой обходить будешь. Где проведем дуэль?

Андрюша почесал коротко стриженную макушку.

— Дуэль?

— Ну а че. Бой один на один до просьбы сдаться. Устраивает такое?

— Более чем, — просиял Андрюша, потер лоб и вспомнил подходящее место: — Тут есть луг. Вот там и будет… дуэль.

— Секундантов позовешь? – поинтересовался я. – А то потом будешь жаловаться, что мы напали на тебя втроем.

— Обойдусь.

В дверях мы столкнулись со взрослыми, они нас выпустили, и лишь тетя Ира спросила:

— Дети, вы далеко собрались?

— Хочу показать, что тут есть земляничная поляна, — отбрехался Андрей. – А то не верят!

К лесу мы вчетвером дошли молча, Андрей скользнул за можжевельники, чуть поднялся по холму и остановился на небольшой поляне, устланной отцветшим чабрецом. Неподалеку на фисташковом дереве не просто стрекотала – ревела цикада.

Я прошелся по хрусткой траве, оценил, что падение она смягчит, и объявил правила:

— Наташа, Борис, что бы ни случилось, вы просто наблюдаете. Мы деремся до просьбы сдаться. Орать, чтобы сбежались соседи, необязательно. Просьба сдаться – похлопывание ладонью по части тела, до которой дотянется поверженный. Запрещается использование подручных средств, удары по лицу и в пах. Возражения есть? – Я в упор посмотрел на Андрея, который начал подозревать, что его ожидают сюрпризы, и растерял уверенность.

— Нет.

— Чтобы не волновать близких, я сделаю так, чтобы на твоем теле не осталось повреждений, — уверил соперника я. – Начинаем на счет «три». Раз, два, три.

Наташка принялась грызть ноготь, Боря вцепился ей в руку. Мы с Андрюшей двинулись по кругу, полубоком друг к другу. Он принял боксерскую стойку. Похоже, я его недооценил. Но он меня точно недооценил больше.

Андрей ударил первым – неуклюже выбросил кулак мне в висок. Я схватил Андрюшу за руку, дернул на себя, делая подсечку – он полетел на траву, выставив руки. Можно было бы заканчивать, но я решил проверить, на что еще способно мое тело. Жаль, бить нельзя, можно использовать только навыки борца.

— Договорились же – не в морду, — сказал я поднимающемуся братцу.

Он сплюнул под ноги и ринулся в атаку. И снова я оказался быстрее и ловчее: шаг в сторону, двоечка по корпусу. Печень пробил! Выкатив глаза, Андрюша упал на траву и свернулся калачиком. Пройдя туда-сюда, я объявил:

— На счет «ноль» поединок будет считаться проигранным. Десять, девять…

Наташка запрыгала и показала «класс», Борис сделал скорбное лицо. Неужели ему жаль идиота-братца? Только сейчас я вспомнил, на кого похож Андрей: на парнишку в куртке-дутике из мультика «Возвращение блудного попугая».

— Три, два, один… Ноль! – Отсчитал я и добавил: — Андрей, спасибо, вы храбро сражались, но противник оказался вам не по зубам.

— Да пошел ты! – прохрипел он и плюнул в меня, но слюне не хватило толчка, и она повисла на травинке.

Я вернулся, схватил его за шкирку – он сжался, закрываясь руками.

— Умей достойно проигрывать, иначе будешь бит. — А своим сказал: — Идем отсюда.

— Круто ты его! – радостно воскликнула сестра. – Научи, сенсей!

Боря поинтересовался, глядя на поверженного Андрея:

— С ним точно все в порядке?

— Точно, — сказал я. – У меня слишком малый вес и недостаточная подготовка, чтобы серьезно его травмировать. Но все, больше он к вам лезть не будет.

Борька запрыгал вокруг и побежал к бабушке. Когда мы вернулись, никто не заметил, что Андрея нет, всем было хорошо и радостно. Братец вылез из лесу спустя десять минут, зыркнул исподлобья, но ничего не сказал, забрал магнитофон и переместился в летнюю кухню.

Глава 8. Семья

Мы погостили еще немного, а потом все вместе поехали на базу.

— Андрюхе этому семнадцать лет, прикиньте! – взахлеб рассказывала Наташка собравшимся нашим.

— Ага, — кивнул Борис, — он на голову выше Пашки!

— Мы думали, хана нашему брату! – продолжила сестра, — аж глаза закрыть захотелось. А они вышли на поляну – и кружить… Короче, по кругу так, как петухи…

Ее перебил Рамиль:

— Никогда не называй никого петух, да? Плохое слово.

Некстати вспомнилась пензенская столовая для дальнобойщиков "Петушок", и как Илья хохотал, импровизируя на тему, как один дальнобой звонит другому: "Ты где?" "В петушке" — и невольно улыбнулся.

— Ну, как два боксера, короче, — отмахнулась от него Наташка, — а потом он Пашку вот так, а тот его за руку хвать! И уронил. Гнусь встал, и сразу ему по печени – бац, бац! Опа – и валяется. Ни разу ударить не успел!

— Круто! – оценил Илья. – Я тоже так хочу.

— Может — спарринг? – потирая руки, спросил Рамиль.

Я слушал молча и наконец сказал:

— Нам с тобой – можно, остальным рановато.

— Спарринг! – восторженно выдохнул Димон Минаев.

— Ставки? — оживился Чабанов.

— Ставлю на Павла сто рублей! – улыбнулась Гаечка.

Драться не хотелось. Во-первых, потому что был шанс разукрасить лицо, во-вторых – можно было то самое лицо уронить, ведь Рамиль, хоть и мельче, но сильнее. Вот и первая проверка на прочность, пока в пределах моей стаи. Волку нельзя промахиваться, все помнят, к чему это приводит. Я техничнее, да, особенно в том, что касается борьбы. Потому лучше перевести поединок в партер и взять Рамиля на болевой. Вот только…

— Рам, давай договоримся, — предложил я, — что ты не будешь геройствовать, и, если не сможешь вырваться из захвата, сдашься.

— Вот еще! Нэ сдамся!

— Я обещаю сдаться, если не потяну, — поднял руки я, — мне здоровье дороже. Я видел, что ты дерешься, как берсерк, и уважаю тебя как бойца. Но реально можно сломать руку, ногу или порвать связки. Если не пообещаешь, никакого спарринга не будет.

Рамиль засопел. Илья его урезонил:

— Ну реально, зачем тебе сломанная рука?

— Да не будет сломанный рука! – Рамиль принялся надевать перчатки

Я пожал плечами:

— Значит, никакого спарринга.

— Ну эй! — Он запрыгал, боксируя с невидимым противником. – Ладно, скажу.

— Я буду судьей, — вызвался Илья. – Много боев пересмотрел. Если что, остановлю бой.

— Если интересно, делайте ставки, вон туда отойдите, и я не узнаю, кто поставил против меня. Не затаю обиду.

Пока наши, скучковавшись, делали ставки, я разулся, попрыгал на матрасе, покрутил руками, ногами, головой, пробежался, еще попрыгал, отжался. Рамиль, который просто стоял, начал повторять.

— Перед соревнованиями и поединками, как и перед тренировкой, необходим разогрев, чтобы организм включился и подготовился. Так меньше шанс травмироваться. – Я коснулся пальцами пола, присел в выпаде. – И ни в коем случае нельзя забывать о растяжке. Ею многие пренебрегают, а зря.

Илья посмотрел на часы, сказал:

— У меня секундомер. Раунд какой длины?

— Стандарт, — сказал я. – Для нашей возрастной группы – две минуты. Судья, командуй.

Илья принес мелок, начертил круг на полу и объявил:

— Это будет рингом. Ногами бить можно. Запрещено бить в пах, затылок, по спине, коленям, в горло. Рефери имеет право остановить поединок, если у одного из вас наметится явное преимущество. – Он поглядел на часы, поднял руку. – Начинаем на счет «ноль». Пять, четыре…

Наши выстроились с одной стороны круга. В глазах азарт, и чувствуется, что они поддерживают меня. Если кто и поставил против, то в надежде на чудо – а вдруг я проиграю? Я-то для них авторитет. И мне надо сдохнуть, но не пошатнуть его. Я поправил боксерские перчатки.

— …Один, ноль! – Илья махнул рукой и вышел из круга.

Рамиль ринулся в атаку и напоролся на мой бесхитростный прямой. Я сразу же отскочил. Мое преимущество – рост, руки у меня длиннее, а потому дистанцию рвать нельзя. Рамиль пер буром, бил, как молотилка, но каждый раз я успевал отпрыгивать и обозначать удар.

Челюсть. Корпус. Печень. Хоть и знал, что мои удары не причинят ему вреда, все равно по старой памяти бить тощего мелкого мальчишку было стремно. Так и казалось, что через весь зал улетит и что-нибудь себе сломает.

Я мог бы уже завершить поединок, но было интересно проверить себя в бою, посмотреть, чему научилось тело, а что следует подтянуть. Потому пару раз я ударил в полную силу – Рамиль, молодец, успел закрыться. И сразу же я обозначил два лоукика и принялся отрабатывает связки, отскакивая в стороны. Один раз пропустил скользящий по корпусу.

— Раунд! – крикнул Илья, и мы с Рамилем разошлись в стороны.

Рам так взмок, что майка и шорты прилипли к телу, он хватал воздух разинутым ртом, не мог отдышаться и смотрел на меня с интересом и удивлением, остальные – тоже. Но больше всех был удивлен Илья. Умный мальчик, он понимал, что такую технику по книжкам не прокачаешь, нужны годы практики. Придется с ним объясняться, а я еще не придумал, что ему говорить. Наверное, стоит открыть часть правды, чтобы не потерять друга.

У меня тоже дыхание сбилось и сердце частило, но силы я расходовал более экономно, потому к концу перерыва, хлебнув воды, полностью восстановил дыхание.

— Ты как, Рам? – спросил я, думая, что парень начнет буянить и лезть в бутылку, но он повел себя достойно:

— Круто! Это реально настоящий бой! Как на ринге!

— Деритесь, — скомандовал Илья.

Убедившись, что и как боксер я превосхожу Рамиля, я подсечкой повалил его, оседлал и, взяв шею в захват, придушил. Рам попытался меня скинуть, достать, и так и не сдался – обмяк, я положил его на пол.

— С ним все нормально? – встревожился Борис.

— Вай! Ты ему шею сломал! – Наташка закрыла лицо руками.

— Без паники! – Скомандовал я, оттащил Рамиля на матрас, уложил на спину и объяснил:

— Я его даже не придушил, а усыпил. Есть на шее место, если на него нажать…

— Ага, — закивал Минаев и спросил у Чабанова: — Димон, помнишь, мы так прикалывались?

— Совершенно верно, этот ваш прикол основан на том же, — кивнул я, хлебнул воды из стакана, который протянула Гаечка.

— Мы тоже так хотим! – воскликнул Боря. – Вот это было круто! Дыщ-дыщ-дыщ! Е-е-е! Нокаут!

Наташка склонилась над Рамилем.

— Ты точно ему башку не свернул?

— Точно, успокойся.

Все хорошо, Акела не промахнулся, позиция лидера за мной, в глазах адептов – уважение, граничащее с благоговением. Вот только Илья смотрит нерадостно, с подозрением. У него всегда было позднее зажигание, и он плохо разбирался в людях. За последнее время мы мало общались, вот он и не придал значения тому, что я изменился. Теперь же, когда мои действия вошли в противоречие с его информацией обо мне, он и озадачился.

Заворочался Рамиль. Сел на матрасе, заменяющем маты, сжал голову руками. Гаечка с Борисом ломанулись к нему, но я обоих схватил за руки, покачал головой. Они вняли и не стали приставать к нему с расспросами. Рамилю же проще было переживать унижение в гордом одиночестве.

Наконец он встал, подошел ко мне, пожал руку.

— Спасибо. Это настоящий бой.

— Научи, научи, научи! – сложила руки на груди Наташка.

— Тренироваться надо долго, — не стал обнадеживать их я. — Но терпение и труд все перетрут.

Рамиль немного посопел молча и не выдержал, спросил:

— В чем моя ошибка, объясни, да? Я не должен был проиграть так позорно!

— У меня руки длиннее, я атаковал тебя издали и отскакивал. К тому же ты не умеешь работать связками. А если умеешь, то не можешь комбинировать удары в бою – опыта мало. Тебе надо было рвать дистанцию и ловить меня на противоходе, а не переть буром. К тому же напропускал ты много, вон, морда красная. То есть закрываться не умеешь. Но будем работать, база у тебя отличная, осталось отшлифовать.

Рамиль приободрился, прищурился.

— Вот сколько тебя знаю, не помню, чтобы ты где-то занимался.

Все навострили уши, готовясь к откровению, особенно – Илья. Пришлось пожать плечами и развести руки в стороны.

— Я никому не говорил!

На лице Ильи крупными буквами было написано: «Не верю». Похоже, объясняться предстоит уже в ближайшее время.

— Даешь треню! – воскликнул Борис, и все встали у стены, готовые убиваться и потеть.

— Ты как? – спросил я у Рамиля.

Он показал «класс». Даже если с ним что-то не так, гордость не позволит признаться. Буду за ним приглядывать.

— Нормально.

— Тогда погнали!

И снова – разминка, растяжка, круговая. Рамиль продержался, не побледнел, не позеленел.

Потом – отработка ударов по груше, прицепленной к потолку, и лапе. Спарринговаться ребятам было рано, прежде надо поставить удар, мышцы и связки мы за полтора месяца худо-бедно укрепили, это подтвердил мой бой с Андрюшей.

Нагрузку уже все тянули, даже Борис, и пришлось ее увеличивать. Физрук в сентябре офигеет, наша команда начнет рекорды ставить, а он меня точно выдвинет на какие-нибудь соревнования. Вот, денег за лето подзаработаю, и нужно будет нанимать тренера…

Заскрежетали дверные петли, и сквозь глухие удары боксерских перчаток о грушу донесся странный цокот, который услышал, похоже, только я. Глянул в сторону источника звука и увидел идущую к нам женщину в юбке и на каблуках. Деталей было не разглядеть, но это точно не тетя Лора: она ниже и круглее, а гостья длинная, худая, какая-то резкая, что ли.

Вскоре гостью заметили девчонки, напряглись. Чабанов бросил молотить «лапу», которую держал Минаев, повернул голову ко входу, как и Рамиль. Не замечали гостю только Илья, с остервенением молотящий грушу, и Гаечка, ждущая своей очереди.

— Что здесь происходит?! – Голос у гостьи был визгливый, как у циркулярной пилы.

Она встала на свет, и стало ясно, что она сама напоминает циркулярку: тонкая, востроносая, скуластая, тонкогубая и безбровая, с глазками, посаженными так глубоко, что цвета не разобрать – как будто два провала в черепе. Волосы мышиного цвета собраны в гульку на затылке.

— У нас тут тренировка, — ответил я. – Вы по какому вопросу?

Она обернулась, будто ждала кого-то, и я увидел катящегося к нам колобка в черном. Он подошел поближе, и мои кулаки сжались, я узнал армянина Паруйра, который хотел меня кинуть на деньги при продаже кофе.

— И ты тут? – вскинулся армянин.

— Да, один я везде живу. Вы по какому вопросу?

— Я сотрудница ЖЭКа, — проскрипела женщина-пила, — вы должны освободить помещение.

— Это почему это? Вы вообще кто, дядя? – возмутилась Наташка и шагнула вперед, я выставил руку, преграждая ей дорогу.

— Потому что вы его занимаете незаконно, — отчеканила пила.

Наши оставили свое занятие и столпились за моей спиной.

— Я так полагаю, Паруйр Георгиевич, который в этом доме не живет, собирается занять его на более законном основании? – прищурился я, глядя на армянина. – И что вы тут планируете организовать? – Я принялся медленно перечислять варианты, чтобы понять по его реакции: — Притон? Нет. Склад овощей? Тоже нет. Спортзал? Ну конечно, зачем вам. Видеосалон? Да? Да, точно!

— Немедленно покиньте ведомственное помещение! – взвизгнула Пила.

Я глянул на наших: на лицах – обида, гнев, негодование. Боря так чуть не плачет, он душу в рисунки вложил.

— И не подумаем, — улыбнулся я. – Мы тут живем. Вот его отец, — я кивнул на Илью, — ответственный за помещение, а оно находится в коллективной собственности жильцов. Господин Паруйр, не знаю фамилию, никакого отношения к дому не имеет. Значит, ни о каком видеосалоне речи быть не может.

— Сопляк! – рявкнул толстяк. – Живо выметайся отсюда!

— А то что? Ограбить вы меня не сможете, как тогда.

Паруйр покраснел до кончиков ушей, так и казалось, что вот-вот из ноздрей повалит пар.

— Да я тебя отсюда…

— Выгоните, применив силу? Так не хватит силы-то. Я буду обороняться.

— Мы будем обороняться, — выступил вперед мелкий Рамиль, так и не снявший перчаток, видимо, решил устроить Паруйру Сумгаит.

— Это наш подвал, — подала голос Гаечка и тоже выступила на шаг. – Мы его благоустраивали, убирали тут. И вы хотите выгнать нас на улицу?

— Пошли отсюда вон! – рявкнул Паруйр и потянул лапку, чтобы схватить меня за грудки.

Вот мне и шанс проверить, справился бы я с ним там, в баре. Я отступил в сторону, подсечкой повалил толстяка на пол, оседлал, заломив руку – интервент взвыл от боли.

— Это вы проваливайте, — проговорил я, отпуская его. – И совет на будущее: эпоха видеосалонов прошла. Вы на этом не заработаете.

— Ты об этом пожалеешь, — прорычал толстяк.

Рамиль подошел к груше и начал ее демонстративно избивать.

Пила тронула Паруйра за руку, восклицая:

— Совсем от рук отбились! Устроили тут притон! Я этого так не оставлю!

— Ваше нахождение тут незаконно, — спокойно напомнил я Паруйру, тот, прищурившись, прошипел:

— В следующий раз я приду сюда с милицией! И решением исполкома! — Гордо вскинув голову, он зашагал к выходу, женщина-пила засеменила следом.

— Сколько он вам заплатил? – крикнул я ей вдогонку. – Вдруг здесь предложат больше?

Она даже не обернулась. Хлопнула дверью наверху.

Примерно минуту мы провели в молчании. Нарушил его Илья:

— Зря ты его уронил. Он теперь затаит злобу и пойдет на принцип.

Я проворчал:

— Надеюсь, он не настолько тупой, чтобы не понять, что мы разнесем его салон к хренам, мы ведь местные, и, если захотим устроить ему веселую жизнь, то устроим.

— Угу, — прогудел Чабанов. – Пригонит своих бездомных армян, поселит в подвале, они будут жить и охранять, хрен ты что сделаешь.

— Батю подключу, — уперся я.

— Хрена он впишется, — остудила мой пыл Наташка.

— За бабло еще как впишется.

— А откуда у тебя столько? – удивился Рамиль.

— Заработал, — ответил я. – Вообще менты – самая надежная крыша.

— Ни хрена, — не согласился Рамиль. – Помню, наши платили ментам, а как на нас наехали и время пришло подписаться, да, менты нас тупо кинули. И магазин сожгли, а в нем – моего троюродного дядьку.

— Ну, это все-таки отец…

— Замок надо сменить, — сказал Илья. – У бабы этой наверняка есть ключ. И вообще, я с отцом поговорю, как оно должно быть по закону. Я-то не в курсе.

— Ну так давай поговорим прямо сейчас! – воодушевился я, потому что и сам не знал, кто распоряжался подвалами в девяностые.

— Они уехали в гости на два дня. Потому айда ко мне видик смотреть!

Борька сразу забыл про нашествие узурпаторов, забегал по подвалу.

— Класс! Хочу! А что будем смотреть?

— Есть «Муха», есть «Горячая жевательная резинка», в прокате взял.

— «Резинка»! – просиял Минаев. – Я смотрел один раз, там такое…

— А «Муха» про что? – спросил Боря.

— Ну ты темнота, — усмехнулся Рамиль. – Как чувак стал превращаться в муху. Сначала видно не было, а потом он чуваку на живот кислотой – буэ… Блеванул, да. А еще там у него член отвалился. Ужастик, короче.

— Фу, нет! Тогда «Резинку» вашу пошлую.

— Голосуем, — предложил Илья. – Кто за «Муху»?

Ужастик не захотел никто. Потные и взвинченные, мы всей толпой завалились к Илье, расселись в зале кто на диване, кто – на ковре на полу и уставились на царящие на тумбе телевизор с видиком.

— Я сам еще не смотрел, — признался Илья. – Ща, поесть что-нибудь принесу.

Он рванул на кухню, хлопнули дверцы шкафов, зашелестели упаковки, я бросился помогать другу, вынес тарелку с семечками, овсяными хлопьями. Гостеприимный хозяин притащил тазик кукурузных палочек, поставил на полу и включил видик. И где раздобыл такую роскошь?

Наши напали на угощение. Хруст начался такой, что пришлось прибавить звук, а я кое-что вспомнил и, пока по экрану бежали буквы, спросил:

— Народ, а кто на кого поставил? Выиграл-то кто на ставках? Борямба любит блефовать, чтобы сорвать джекпот.

— Все на тебя ставили, — сказал он. – Я тоже.

Я ощутил дежавю. «Горячую жевательную резинку» я смотрел у Ильи в это же время. Тоже был вечер, его родители уехали, я просидел допоздна и получил взбучку от отца.

И вот – то же место, но другой состав участников и взбучку устроить некому. Не знаю, мечтал ли Илья, как я, чтобы друзей было много. Наверное, да. И вот их много, причем это не просто приятели, а те, кто будет за нас рисковать и драться.

Есть семьи, в которых рождаются, а есть те, которые создают сами, и необязательно это союз мужчины и женщины. Мы – именно такая семья.

Когда фильм закончился, мы отсмеялись и съели все угощения, Гаечка взяла веник и подмела ковер, собрала на совок оброненные крошки и скорлупу семечек. Борис, задумавшийся в кресле, сказал:

— Я слышал, что тот черт, который хотел отжать подвал, хотел тебя ограбить. Это когда?

— Когда я пытался продать кофе в его ресторан, — не стал увиливать я. – Он хотел товар забрать, а мне дать пинка под зад, но я его перехитрил.

— Падла, правильно ты его уронил! – сказала Наташка. – Но хреново, что он вернется. У него есть бабло, и он отожмет у нас подвал. И вышибалы у него есть.

— Ага, — закивал Рамиль, — одного тронешь – вся свора сбежится.

На ум пришла неплохая идея, я представил разворачивающиеся события и улыбнулся.

— Есть не примете одно оружие страшной убойной мощности, сравнимое разве что с ядерной боеголовкой. Приходите завтра рано утром, надо будет подготовиться.

— Что это? – вытянул шею Рамиль.

— Все завтра. Собираемся здесь в восемь…

— В полдевятого, — жалобно протянула Наташка.

— Нет. В восемь, мне еще бабушке помогать и в центр ехать, узнавать, есть ли информация по Алисе. Вот утром и будет задание, а то соскочите, знаю я вас.

Все засобирались домой, я тоже, но Илья положил руку мне на плечо и сказал Наташке:

— Вы идите, а нам с Павлом поговорить надо.

Глава 9. Операция "Старый конь"

Все разошлись, и в квартире Ильи воцарилась гулкая тишина, лишь гудели трубы и в воздухе буквально вибрировал вопрос: «Что, мать его, происходит?»

Стоя в прихожей, мы смотрели друг на друга, и никто не решался заговорить первым.

— В кухню? – нарушил молчание Илья и направился туда, я – за ним, уселся на табурет.

— Кофе? Чай? – спросил Илья, ставя чайник на газ.

— То же, что будешь сам.

Я попытался посмотреть на себя его глазами. Пару месяцев назад был Павлик, забитый тревожный мальчик, который боялся задержаться у него даже на минуту и слово лишнее сказать. Вечно голодный, вечно стесняющийся, которого Илюхины родители жалели и, точно одичавшего щенка, пытались угостить вкусненьким. И тут вдруг раз – он по щелчку пальцев превратился в матерого хищника, который без особого труда разрулил свои проблемы и тянет целый коллектив детей. Был хилым, а тут вдруг взрослого мужика завалил и отправил валяться Рамиля, демонстрируя отменную технику.

И если раньше эти странности можно было списать на стрессовую ситуацию – болезнь матери, конфликт с отцом, то теперь нестыковки проступили во всей красе, и кому как не лучшему другу их не замечать?

Странно, что мать и Борис не придают значения переменам во мне. Я с ними делил только жилплощадь, но никогда – не радости и трудности.

Я знал, что говорить, но молчал, предоставляя возможность другу выговориться первым, но он все не начинал: то ли боялся, то ли морально готовился к важному разговору. Придется снова брать инициативу в свои руки.

— Илья, что бы ты себе ни надумал, я очень ценю нашу дружбу, — проговорил я. – Это самое дорогое, что у меня есть. И, чтобы не потерять ее, я готов на все.

Илья, разливающий чай из заварника по чашкам, замер, перестав контролировать процесс. Спохватившись, отлил лишнее из переполненной чашки, уставился на мня так, словно я должен был прочесть его мысли и как-то на них отреагировать. Что ж…

— Я сильно изменился, да? И тебя эти перемены тревожат? Скажи честно. Скажи все, что думаешь, я пойму.

— Вот! – Он воздел перст. – Даже сейчас ты… Раньше ты отмалчивался бы и никогда не поднял бы тему. Ты говоришь по-другому, у тебя другие слова, некоторые странные и незнакомые.

Я хмыкнул.

— Неужели ты не заметил сразу?

— Заметил. Сперва думал – показалось, потом – что это временно, и все будет, как раньше. Затем тетя Оля заболела, и ты отдалился. Но теперь… Пашка, которого я знал, так не мог. Кто ты?

— Я и есть тот Пашка. Точнее нет, тогда был Павлик, а я – Павел, но мы – один человек, это сто пудов.

— Ты раньше не говорил «сто пудов». У тебя раздвоение личности?

— Нет… Как бы тебе объяснить. Помнишь день, когда я побил Русю и Зяму?

— Ну-у, – протянул он, потирая лоб.

— Вот тогда все и началось. Я получил по башке. Хорошо так получил. И мне в голову подгрузились знания другого человека.

Прочтя в глазах Ильи непонимание, я потряс головой.

— А теперь поклянись, что никому не расскажешь того, чем я с тобой поделюсь, иначе мне конец.

— То есть, ты – теперь не он?

— Нет, я – это я. Иначе зачем я тут сижу и пытаюсь что-то тебе объяснить? Ты мой лучший друг. Единственный друг, который им остался до конца дней, и я лучше сдохну, чем потеряю тебя. Правда я теперь немного старше.

— Непонятно.

— Сперва поклянись. Я хорошо тебя знаю, ты не нарушишь клятву. Ну?

Илья кивнул и проговорил:

— Клянусь, что информация, полученная от тебя, умрет вместе со мной, и ее не узнает никто, кроме нас двоих.

— А теперь сядь. – Я кивнул на табурет. – Ну, давай.

Илья оседлал табурет и подпер голову руками, готовый внимать.

— Я – это Павел Мартынов, но спустя много лет. Мне подгрузилась собственная память, я жил в будущем и видел, как мы умрем. Не смотри так, это истинная правда, как и то, что я – это я.

— И как мы умрем? – вскинул бровь Илья.

— На войне. Мы вместе воевали. Тебя затрехсотило… То есть ты получил ранение, и я выносил тебя с поля боя. Почти вынес, но нас накрыло ядерным взрывом. Это было в две тысячи двадцать пятом году.

— Хм… И ты знаешь, что когда случится? – спросил он тоном психиатра, разговаривающего с буйным.

— Именно. В конце июля будет обмен советских рублей на новые, все ваши накопленные деньги сгорят, потому советую их поменять на доллары. Твоего отца я попытался убедить, что так выгодно, он вроде внял.

Похоже, не верит. Хоть ему четырнадцать, он отвергает религию и все сверхъестественное, ему проще верить в психическое расстройство.

Я усмехнулся.

— Ладно. Если хочешь считать меня психом, пусть будет так. Но просто запомни, запиши себе куда-нибудь: обмен денежных средств, конец июля. Точную дату, увы не помню, это было тридцать лет назад. А в октябре у нас в стране будет неудачная попытка государственного переворота. Большинство будет за Ельцина, а потом эти люди повзрослеют, отрастят мозг и устыдятся.

— А в ближайшее время что? – все пытался меня проверить друг.

— Обмен денег. До того не помню глобальных потрясений. Талькова уже грохнули. Должны убить Листьева, но тоже не помню когда… Жаль, Цоя уже не спасти.

Илья принес тетрадь с замком и на полном серьезе начал туда записывать все, что я говорю.

— Это правильно, — поощрил его я. – Пиши еще, что надо покупать землю и ваучеры. Акции нефтедобывающих компаний и «Газпрома». На акциях хорошо можно подняться с конца девяностых до, кажется, две тысячи второго.

Про чемпионат мира по футболу он меня спрашивать не стал. Я не особо фанат, но кое-что помню.

— Картина выглядит структурированной и логичной, — заключил он.

Я продолжил:

— Кем бы ты меня ни считал, психом ли, рептилоидом, как бы я себя ни вел, ты всегда останешься моим лучшим другом, потому что я знаю, какой ты хороший человек.

Воцарилось молчание, и опять напряженное, нервозное какое-то. Илья поглядывал настороженно, словно я в любой момент могу сорваться в неадекват.

— Илья. Просто поверь, что я не буйный, не опасный, и мое состояние не будет усугубляться.

— Точно?

— Вот посмотришь. А в конце июля убедишься, что я прав, — сказал я, вставая. – Иначе как я придумал все эти бизнес-схемы?

Илья не просто проводил меня до двери, но и вышел со мной на улицу. Мы двинулись ко второму подъезду, откуда спуск в подвал.

— Надо замок сменить, — напомнил Илья.

— У тебя есть?

— Есть, — кивнул он.

— Вот завтра и займемся.

Илья немного оживился и спросил:

— Так а что у тебя за план? Мне-то сказать можешь, я не трепло.

— Я бы назвал его операцией «Старый конь». У вас бабок в доме много живет?

Илья почесал затылок.

— Дофига. Четверть – бабки.

— Вредных много?

— Да всякие. Вредные тоже есть. А почему ты спрашиваешь? Как это связано с твоим планом?

Я заговорщицки улыбнулся и проговорил ему на ухо:

— Бабки – страшная убойная сила, которую все недооценивают. Завтра надо попытаться привлечь их на нашу сторону, и тогда враг не пройдет.

— Э-э-э…

— Нужно придумать страшилку, которая поднимет их на дыбы. К нам они настроены лояльно, мы им помогаем, не шумим, не мусорим. Завтра, имитируя субботник, мы им расскажем, что, представляете, какой кошмар, нас армяне выгоняют из подвала, чтобы устроить там публичный дом! Или видеосалон. Или склад с овощами. А значит, будут ходить, шуметь, мусорить, нюхать и колоться. Заведутся крысы, бомжи и барабашки.

— Ха! Гениально. А чего сразу нашим не сказал?

Я пожал плечами.

— Хотел обдумать все как следует. Да и боялся, что они испугаются субботника, а иначе как подкупить бабок?

Простившись с Ильей, я отправился домой, где меня атаковали Борис с Наташей, попытались выведать, что у меня за план по отваживанию захватчиков, но я молчал, как пленный партизан.

Всю ночь мне снилась Алиса. Маньяк держал ее в каком-то то ли подвале, то ли ангаре и чего-то от нее хотел, но почему-то не убивал. Я смотрел сон, как кино, не в силах вмешаться. Просыпался, пил воду, засыпал и видел продолжение.

Вскакивал в холодном поту, бродил по квартире, но следующий сон был ужаснее предыдущего. Хотелось прямо сейчас, среди ночи, сорваться к бродяжкам, шастать по городу, надеясь наткнуться на Саню-Юрчика, но я понимал, что это бессмысленно.

Потому что парень, скорее всего, иногородний, и шансы его встретить стремятся к нулю. Да и информаторы мои спят – где их искать? Это имеет смысл делать завтра ближе к десяти, когда рынок откроется.

Казалось, что этот сон на что-то намекает, подталкивает к действию, но единственное, что в моих силах – похерить все, что начал, и убиться об поиски, ничего не добившись. Внутренний голос пищал, что шанс, пусть и мизерный, есть, но здравый смысл велел отвлечься, так разум останется ясным, и пользы будет больше.

Вот встречусь с нашими, расскажу, что делать, и рвану к бродяжкам, а Бориса к отцу зашлю, и пусть звонит бабушке, к которой я попаду после двенадцати, предупреждает, что я опоздаю. Нельзя бросать друзей. Если подвал отожмут, я потеряю точку притяжения, будет гораздо сложнее наставлять ребят на путь истинный. Да и по-человечески жалко их, того же Бориса, который превратил обшарпанный сарай в арт-объект, душу в него вложил. Да и остальные вложили.

Это в наше время ребенку просто найти занятие по душе, записаться в секцию по интересам, а в девяностые ничего этого поблизости нет, а шарахаться по районам попросту опасно. Сейчас, да, лето, можно и на улице собираться, да в том же нашем ДОТе, доведя его до ума. А зимой? Все снова расползутся по норкам и будут вариться в собственном соку. В общем, сперва решу решаемые проблемы, потом встречусь с информаторами, и лишь после – к бабушке.

Наташка и Борис проснулись по будильнику, мы позавтракали и к дому Илюхи прибыли без десяти восемь. Нас уже ждали Димоны и Илья, чуть позже подтянулись Рамиль и Гаечка. Бабки еще не заняли боевые посты у подъездов. Мы отошли к детской площадке, еще советской и потому суровой, и я поделился планом:

— Как вы поняли, самим нам справиться будет трудно. Армянин привлечет земляков, они навалятся толпой и нас запинают. Потому нам нужно искать союзников. И они тут есть. Это бабки. Сейчас мы изобразим бурную деятельность, — я поднял разбитую бутылку, — пособираем мусор, прополем сорняки – покажем, какие мы хорошие и сознательные. А когда появятся бабки, расскажем им, что собираются прийти армяне и устроить в нашем подвале притон. Что именно там будет, мы не знаем. Видеосалон, публичный дом, склад – в любом случае это повлечет нашествие чужих.

— Ха-ха! – оценил Минаев. – Чужих никто не любит.

— Именно. Придут чужие, все заплюют кислотой, изгадят, будут шуметь и устраивать поножовщины. Бабки возбудятся, сплотятся, выставят караул, и, как только появится угроза, навалятся толпой и тяпками армян забьют. Это ж для них первое развлечение!

— Блин, точно, — сказала Наташка и зашипела на меня: — А чего вчера молчал?

— Чтобы вы все на субботник не забили.

— Так а что говорить? – уточнил Чабанов. – Про публичный дом или видеосалон?

— Мы не знаем, только предполагаем.

Я стоял лицом к дому, увидел тощую осанистую бабку с авоськой, выходящую из подъезда, приложил палец к губам и продолжил громко, чтобы уже заинтересовавшийся скоплением молодежи стратегический партнер слышал:

— Илья, вынеси, мусорное ведро, уберем тут все. Кто на прополку?

Наташка с Гаечкой переглянулись.

— Ну, мы, — вызвалась сестра. – Еще одно ведро нужно. Или какой таз, там же окурков больше, чем травы.

— И собачье дерьмо, — скривилась Гаечка.

Илья козырнул:

— Так точно! Ведрами будете обеспечены. Два стоят в подвале, — он отдал ключ Наташке. – Сходишь?

Сестра кивнула, а мы с Ильей направились к подъезду, возле которого бдела старушка.

— Здрасьте, Мария Витальевна, — поздоровался с ней Илья.

— И тебе доброе утро, Илюша, — сказала она командирским тоном. – Что это вы затеяли с утра пораньше?

— Субботник у нас, — улыбнулся он. – Поубирать хотим.

— Ой, молодцы какие, — умилилась старушка, сложив лапки на груди. – Не работают совсем, дворника нет, все сами!

Вот он, удачный момент, и я сразу же им воспользовался:

— А нам придется перебираться в другое место. Наш подвал хотят армяну отдать.

— Как это – отдать! – всплеснула руками она. – Какому такому армянину?

— Да приходил вчера, говорил, чтобы мы убирались…

— А вы?

— Не убрались, — сказал Илья. — Павел даже с ним подрался. Теперь страшно на улицу выходить.

— Права не имеет! – припечатала бабка. – Мы в ЖЭК пожалуемся.

— Так он с сотрудницей ЖЭКа и приходил, — подключился Илья.

— Это с какой такой? – Бабка сделала стойку, готовая рвать и метать.

— Длинная, тощая, носатая, с гулькой. – Он покрутил пальцами у головы.

— Лилька, собака такая! Ну получит она у меня! – Мария Витальевна погрозила кулаком воображаемой Лильке.

Мы с Ильей переглянулись. Есть контакт!

— Они ж тут все загадят, покоя не будет, — продолжала жаловаться старушка.

Забыв, зачем шла, она юркнула в подъезд разносить дурную весть.

— Она училкой работала. Даже пару лет – директором школы, — прошептал Илья. – Хана Лильке. План начал работать!

Я обернулся и показал «класс» наблюдающим за нами друзьям.

Воображение нарисовало сцену поединка Альянса Пенсионеров и армии зергов в лице пришлых армян. И треснет мир напополам, поколения николаевцев будут слагать легенды об этой эпичной битве и передавать их из уст в уста.

Мы с Ильей поднялись за мусорным ведром, а когда спустились, бабок было уже две: тощая и поджарая директриса и старушка-колобок в платочке. Обе посмотрели на нас и вошли во второй подъезд.

Пока мы убирали, две бабки привели еще двоих, потом их стало семь, а примерно через час, когда мы вычистили детскую площадку от стекол, окурков и сигаретных пачек, во дворе гудел встревоженный рой престарелых пчел, готовых жалить чужаков.

— Наконец им будет чем заняться, — улыбнулся Илья.

Все наши тоже приободрились, отчаянье сменилось верой в победу. Мы с Ильей специально вместе пошли выносить мусор мимо собрания, где затесались и три женщины помоложе, и два дедка. Нас, естественно, остановили и потребовали подробностей. Уж тут я использовал фантазию на полную, подключил красноречие и живописал ужасы, которые ожидают двор.

Нашествие крыс. Восстание проституток. Пожар, наводнение, саранча. Под конец спича я рассказал, как мы благоустраивали подвал, какая там у нас чистота и красота, предложил провести экскурсию – все отказались. И чуть не пустил слезу, что теперь нам негде собираться.

Старушки умилились, преисполнились гневом праведным, и командир Альянса, бывшая директриса Мария положила руку мне на плечо:

— Мы этого не допустим.

— А что вы сделаете? – пожал плечами я и подтолкнул их в нужном направлении: — Вот приедут они двумя машинами, здоровенные парни с палками и, возможно, оружием…

— Оружием – это сразу в милицию! – взвизгнула старушка с задних рядов.

— Да просто не пустим их, что они, бить нас будут? – проговорила женщина помоложе.

— Это дежурить надо, — вздохнул я. – Кто этим будет заниматься? Ну, мы можем установить часовых…

— И мы тоже! – вызвалась Мария Витальевна. – Только крикнем – все сбегутся.

— Еще бы из соседних домов людей подтянуть, — предложил дедок, который падал во время предыдущего субботника. – У меня есть знакомые охотники.

Понеслась! Похоже, механизм запущен, и нашей помощи не потребуется. Боевые старики, многие из которых прошли войну, восстали против несправедливости.

Не знаю, насколько правдива эта история, рассказывали, что в Севастополе, когда он был Украиной, проходили совместные учения с НАТО, так вот местные старики восстали и не пустили гадких буржуев на берег. Вот и я использовал опыт будущего.

Немного отойдя от столпотворения, Илья сказал:

— Вот ты круто придумал! Теперь, может, и получится отбиться.

— Дай бог. Только мы этим бабкам по гроб жизни должны будем.

Илья мотнул головой.

— Они не ради нас это делают, а ради своего спокойствия. Ведь если и правда там откроют видеосалон, двор перестанет быть тихим.

— Это да, — согласился он.

Мусорного бака на улице не было, и все выбрасывали мусор в огромную воронку возле виноградников, оставшуюся со времен войны. Опустошив ведро, мы потопали назад, и я сказал:

— Илья, извини, но мне надо ехать к бабушке, я ж наладил абрикосовый бизнес. Потом думаю мотнуться в центр за информацией по Алисе, и тренировка в восемь.

— А где ты берешь ту информацию? И что отец? – спросил он.

Я рассказал про беспризорников, и что отец обещал помочь, но это под вопросом, а закончил, дав установку:

— Вы, как поубираете, установите дежурства. Если получится, согласуйте с бабками. Думаю, Паруйр заявится среди недели. Может, повторит попытку ночью. Но его бизнес-проект не сулит большой прибыли, он может посчитать, что овчинка выделки не стоит, и отстать.

— Ага. Ему ж все равно бабки покоя не дадут. Могут и колеса спускать, и помои на голову лить…

— Да и мы можем яйца на солнце положить, чтобы протухли, и использовать как гранаты. Со взрослыми они устроили бы взрослые разборки, а что делать с распоясавшимися звездюками?

— Точно, — приободрился он. – Так ты че, бросаешь нас?

— Ты так говоришь, как будто я еду развлекаться. Хочешь со мной? Побазаришь с малолетними шлюхами, бродяжек покормишь. Они, кстати, благодарные.

— Надеюсь, Алису найдут, — вздохнул Илья. – Она неплохая девчонка, только озлобленная. Но это можно понять, с такой-то мамашей!

— Да, и что ее найдут – живой, — уточнил я.

Глава 10. Ищейка выходит на след

В десять, изрядно помятый, я был на плитах, где обычно встречался с бродяжками. Проторчал там минут пятнадцать, буквально физически чувствуя время, обвивающееся петлей вокруг шеи. Уже уходить собрался, как меня окликнул Бузя, уселся на плиту и спросил, качнув ногами:

— Принес чего?

— А ты? – задал я встречный вопрос. – Информация есть?

Он сморщил нос и мотнул головой.

— Не. Ваще ничего.

Хитрый старшак, видимо, заставил мелкоту работать, а сливки снять захотел сам.

— Спасибо, хоть не врешь, — улыбнулся я и отдал ему сто рублей. – За честность.

Вспомнилось, что я обнаружил у себя зачатки суггесторных способностей. Бузя – как нельзя лучший кандидат, чтобы проверить их. С пути я его не собью, потому что путь у него один – на тот свет. К тому же он влияет на младших, так пусть пример будет положительным.

— В следующий раз пусть мелкие приходят, — велел я. – И это, завязывай с воровством и клеем, от него мозги сохнут.

Бузя призадумался, сморщил лоб и стал похож на больного прогерией – это когда ребенок рождается стариком.

— Ну завяжу… и че? – вскинул голову он. – Жрать мы что будем?

— Ты клей – жрешь? – спросил я.

Неужели не сработало даже на нем? Я ошибся? Или недостаточно прошло времени с момента последнего применения способности?

Бузя засопел, снова качнул ногами.

— Ну реально, в детдом я не пойду, там воспетки просто звери. Родители… А хрен зна, где они. Не сопрешь – не проживешь!

— А ты попробуй. Получится – попытаюсь помочь.

Вот нафига я это сказал? По силам ли это мне? Я не Рокфеллер пока. Подписавшись под это, я повешу на себя как минимум шестеро детей с соцпедзапущенностью. Их надо не только накормить, но и одеть, и направить…

— Ну реально, «малолетка» – не самое радужное будущее, — сказал я. — Но скорее тебя просто прибьют, или ты от болячек сдохнешь. Смотри сам.

Я зашагал вдоль по набережной, чтобы поговорить с другими пташками – малолетним проституткам. Бузя зачем-то увязался за мной. Он шагал рядом, сутулясь и шаркая, время от времени сплевывая вязкую слюну.

— Как ты поможешь? Домой нас возьмешь? А? Пирожки твое – это так.

— Сперва попробуй завязать, — повторил я, думая о том, что проституток, скорее всего, еще нет на месте, они отсыпаются после трудовой ночи.

На Бузю суггестия, похоже, не подействовала. Или результат будет спустя пару дней? Может, на девчонках сработает, и они вернутся домой… где пьют и бьют, и находиться невозможно.

— У малых батя чуть Светку не убил, — просипел Бузя. – Головой – об стенку. Она до сих пор припадочная – упадет, и пена изо рта. А у Розки отец белку словил и зарубил мать топором прямо у нее на глазах.

Зачем он это мне рассказывает? Чтобы доказать, что на этом жизнь заканчивается, и дальше нет ничего хорошего?

— Мою сестру тоже отец чуть не убил, — поделился я и подумал, что, если бы суггестия работала, когда нужно, я закодировал бы родителей несчастных навсегда.

Правда, алкоголик в завязке иногда более неадекватен, чем он же пьяненький… Взгляд остановился на знакомой девушке, тонкой, как побег тростника, стоящей на камнях и бросающей хлеб чайкам. Движения ее были резкими, нервными. Или так только показалось?

— Давай, Бузя. — Я пожал шершавую потрескавшуюся от сухости ладонь. – Бабушкин номер телефона у тебя есть, звони, если вдруг что. Передавай все Юрке. Есть же телефон?

Бузя кивнул.

Я разозлился на себя. Бесполезное занятие – трясти тех, из кого вытрясти нечего. Если вдруг появится информация, они позвонят бабушке, это в их интересах. Нужно не истерить, а отвлечься. Попытаться себя чем-то занять. Но как, когда время вытекает даже не водой сквозь пальцы – кровью.

Но раз уж я здесь, нужно использовать возможности по максимуму. Вон Лена Костаки кормит чаек, ее отец – уважаемый человек, вдруг ей что-то известно или его как-то можно подключить.

Я подошел к камням и окликнул старую знакомую:

— Лена, привет!

Девушка вздрогнула, обернулась, заведя за ухо прядь волос, которую ветер бросил ей на лицо.

— Павел, привет!

Вроде девушка мне обрадовалась, хотя опухший нос и красные глаза говорили о том, что она недавно плакала. Не поступила? Я сделал вид, что не заметил, в каком она состоянии, и спросил:

— Как твое поступление? Все получилось?

— Получилось, — сказала она мрачно. – По биологии билеты попались, которые я знала… Ну, я все знала, факт в том, что никто меня не заваливал. Диктант написала на четверку, и все из-за дурацкого словаря!

— Так я не понял. Ты поступила?

— Да. Проходной балл – восемь, у меня девять. Но все равно обидно! Могло быть две пятерки. Но в англо-русском словаре, откуда я выписывала и запоминала сложные слова, было написано – геоцинт, через «е» и «о». Я еще подумала, что как-то тупо, и заучила, хотя сама бы написала по-другому. А там ошибка!

— То есть надо — гиацинт? – переспросил я.

— Да! И в диктанте был это гиацинт! Вот не повезло!

— Н-да, подстава. Но ведь все равно ты крутая! – Я уселся на плоский, прогретый солнцем камень. – Слышал, нереально на фельдшера бесплатно поступить. А ты – сама, своим умом! И это при том, что, ты говорила, отец мог заплатить. Ну что, купил он тебе мотик?

— Купил, — продолжила Лена так же мрачно, — и права купил. Но смысл теперь?

Она оторвала кусок горбушки, зло замахнулась и швырнула кусок – он попал по голове мелкой чайки — без ущерба для пернатой — и рухнул в море. На него спикировали две чайки, схватили одновременно и стали играть в перетягивание каната. В итоге третья чайка вырвала его и улетела, за ней потянулся паровоз товарок.

— Почему ты так говоришь? – спросил я, просто чтобы поддержать беседу. – Это же круто. Вот бы мне кто мотик подарил! Я бы тогда летать научился.

Хотелось сказать, что в молодости я копил на мотик, уже сдал на права, но знакомый разбился насмерть, и я передумал, но вовремя прикусил язык.

— Я тоже так думала. А потом… — Лена тяжело вздохнула, глаза ее увлажнились, она посмотрела на меня с сомнением, не желая делиться секретами с первым встречным.

Порыв ветра взлохматил пышно-соломенную копну волос Лены, залепил волосами лицо. Она выругалась грубо, нехарактерно для девочки-тростинки, взяла волосы в хвост, принялась скручивать их в жгут.

Луч солнца выхватил серебряную сережку – сжатые горстью пальцы, вцепившиеся в мочку, и я похолодел. Вот уж правда, удивительные вещи случаются в самых неожиданных местах!

Наташка говорила, что такая же сережка была у подозреваемого. Теперь надо выведать, откуда у Лены это украшение. Промелькнула мысль, что она сама маньяк: прикончила парня, крутую вещь забрала себе. Но действовать надо было тонко, чтобы не спугнуть девушку и выведать по максимуму.

— Ух, какая серьга крутая! – оценил я и вспомнил, что у Лены, когда отбивал ее у цыган, были золотые серьги, значит, эти у нее недавно.

Неужели и ее маньяк присмотрел? Но не бьется с богатым папаней. Или узнал, что она крутая, и бросил, как Наташку?

Так сразу видно, что непростая девочка.

Лена охотно ответила на мой вопрос:

— У Леши такие были. Он подарил их мне… перед расставанием. – Она хлюпнула носом.

Я встал и обнял ее, непонятным образом почувствовав, что ей это нужно.

— Мы любили друг друга, но отец… Его все в городе боятся, — всхлипывая, поделилась она. — Он сказал, что Леша – плохой человек, и мне такого точно не нужно. Он поговорил с Лешей с глазу на глаз, и тот пропал.

— Совсем пропал? В смысле – исчез? – осторожно уточнил я.

Девушка отстранилась, устыдившись своего порыва, уселась на камень, где минуту назад сидел я, сцепила пальцы и сказала, глядя в одну точку:

— Сказал, что любит меня, но я слишком хорошая для него, с ним опасно, и прочий бред. Я заподозрила, что тут замешан отец, и не ошиблась: он разговаривал с Лешей. Нафиг мне его подачки! Нет у меня больше отца! Я хотела к Леше в байк клуб! А теперь мотик только напоминает… Не хочу! Не могу! – Она закрыла руками лицо.

Вот дуреха! Знала бы она, от чего ее уберег отец! Но раз господин Костаки знает о темных делишках Леши-Саши-Юры и тот еще жив, значит, парень не маньяк, а занимается другими темными делишками. А это дает надежду, что Алиса еще жива!

Хотелось обнять Лену и расцеловать в обе щеки, но я сдержался, потому что узнал не все, что было нужно.

— Этого парня точно Леша зовут? Мне кажется, я его знаю.

— Откуда? – вскинулась Лена, злобно сверкнула глазами.

Засветился так засветился наш маньяк на мотоцикле! Теперь бы Лена не сорвалась, рассказала побольше.

— Сережку запомнил. И глаза еще у него странные, темно-оранжевые. А мотик – «Ява».

— Да, — кинула она и улыбнулась, чуть ли лужицей по камню не растеклась, — где ты его видел? И когда?

— Неделю назад где-то. У меня подруга пропала, говорят, маньяк в городе завелся, я объявления о розыске клеил, а он тут на площади стоял.

Лена вздохнула:

— Это он ко мне приезжал.

Эх, знала бы ты, глупая, что тут делал твой Леха! И мои подозрения подтвердились: парень иногородний, потому отец на него ничего нарыть и не может.

— Твой отец уверен, что его зовут Леша? – спросил я.

— Ну конечно. Он знает Лешу, потому что всех в городе знает, кто хоть что-то из себя представляет. И не только в нашем городе. Все принца мне выбирает. А я не хочу принца! Хочу сама выбрать! И ведь Леша-то – богатый! Вот что отцу не так?!

— Родители, они такие. Что бы мы ни сделали, все не так, — поддержал ее я. – Чем же занимался твой Леша, если так отцу не угодил?

— Машины ремонтирует, продает, из Германии гоняет.

Выходит, напел девчонке, а сам занимается чем-то другим, таким, что не нравится господину Костаки, и он поспешил обезопасить дочь. Но точно Леха не потрошитель, такого уважаемый человек прикрывать бы не стал, а уже порешил бы где-нибудь за углом.

— Нормальное занятие, прибыльное.

Мне хотелось бросить все и рвануть к отцу в РОВД, пусть начинает поиск, но нужно было выудить максимум информации, и я предложил:

— Давай я тебя мороженым угощу где-нибудь в кафе?

Лена повертела в руке общипанную буханку, швырнула в море. Поднявшись, скептически меня осмотрела, задержала взгляд на стоптанных кроссовках.

— Давай лучше купим по мороженому и здесь посидим?

Хорошая девочка, понимает, что не у всех все хорошо с финансами.

— Как скажешь. Подождешь? Я пока сгоняю куплю.

Она кивнула, посмотрела на чаек, терзающих хлеб, а я рванул в магазин. В очереди я думал, как же спросить о Леше потактичнее, чтобы Лена не обиделась и не слилась. В первую очередь меня интересовала его фамилия. Если выведаю – дело в шляпе.

Дождавшись своей очереди, я купил четыре пломбира, побежал назад. Лена была все там же на камнях. Я протянул ей два мороженых.

— Вот. Сладкое, говорят, хорошо снимает стресс. Ты стройная, тебе можно.

Вроде девушка расслабилась немного, заулыбалась.

— Мой отец хотел, чтобы я и брат стали ментами, а сестра пошла в медучилище. При том, что сестра – артистка та еще, а брат художник.

— А ты? – поинтересовалась Лена.

Я пожал плечами.

— Всегда завидовал тем, кто с малых лет знает, кем хочет стать. У меня хорошо получается учить и объяснять, но карьера тренера или препода не прельщает. Наверное я – комбинатор и торгаш, но в этом трудно найти высший смысл.

— Ты говоришь, как старик.

— А тебя отец заставил идти на фельдшера? – сменил тему я, сообразив, что перегнул палку.

— Нет, мне нравится. На меня родители вообще не давят… Не давили, пока не появился Леша. Да и то – не на меня, а на него, и за спиной. – Она поморщилась.

— У Леши случайно не Смирнов фамилия? — закинул удочку я.

— Жуков он, — ответила Лена.

Да! Теперь можно рвать когти, вот только беседовать с Леночкой закончу, хорошая она девочка, нельзя ее просто бросить, как Бузю: с такими возможностями она могла стать зажравшейся стервой и колотить понты, а она о нищем приятеле печется. Потому я выслушал, какой Леша классный, многократно вспомнив Наташку. Прямо аж интересно стало на этого героя-любовника посмотреть.

Посидев с ней еще минут пятнадцать, я рванул к отцу в РОВД. Итак, подозреваемого зовут Алексей Жуков, он не маньяк-потрошитель, а… А хрен его знает кто. Типа машины гоняет из-за границы, а по факту – надо спрашивать у отца Леночки.

Что сделает отец? По идее ему нужно Леху в чем-то обвинить, его можно задержать на срок до трех суток. Станет ли он напрягаться? По идее должен – дело-то громкое, сулит премию или даже звезду на погоны.

Остановившись передохнуть, я написал на листовке: «Алексей Жуков» — и погнал дальше.

Дежурный на проходной был не тот, что в прошлый раз. Он набрал отца, протянул мне трубку, и я лаконично изложил суть проблемы. Капитан Мартынов велел проводить меня к нему.

Я дождался сопровождающего. Мы поднялись на второй этаж, и я поймал себя на мысли, что пришел к отцу на работу в первый раз.

Тут все было, как показывают в старых сериалах про ментов: стол с лампой, полка, два стула, шкаф с папками. Вторая дверь вела, надо полагать, в кабинет Ани Лялиной.

Отец кивнул на стул напротив, и я почувствовал себя свидетелем или потерпевшим, которому предстоит написать заявление. Вместо этого я положил на стол фоторобот Лехи и рассказал о Лене, их отношениях с Лехой Жуковым и о том, как ее крутой отец отвадил ухажера.

— Как фамилия отца? – спросил отец.

— Костаки, — ответил я и по округлившимся глазам отца понял, что человек это очень непростой.

— Ты его знаешь? – скорее констатировал, чем спросил я.

— Ха! – только и ответил он.

— Кто он?

— Криминальный авторитет. Он весь городок под себя подмял, все под ним. Немудрено, что пацан слился. Паша, вот правда, спасибо от всей души! – выпалил отец, и я ушам своим не поверил.

Аж переспросить хотелось, ничего ли он не попутал, готов ли повторить свое спасибо на бис. Похоже нет, не попутал, он мне настолько благодарен, что даже отчитался о том, что собирается сделать:

— Надо побеседовать с Алексисом Костаки. Раз пацан ему дорогу перебежал, он сдаст его с потрохами. Тем более если он серийный убийца.

— Скорее всего нет, тут что-то другое, — предположил я.

— Только бредить про трансплантологов не надо. Все, расходимся.

— Расскажешь, что и как? – спросил я.

Отец кивнул и пожал мою руку. Будь я четырнадцатилетним, посчитал бы, что добился признания отца и считал бы это рукопожатие достижением. Сейчас же понимал: я полезен – значит, я хороший, вот и вся логика. Радовало только, что отец возбудился от моей информации, значит, он и правда не в теме, и не придется его убивать.

В кабинет вошла Аня Лялина, отец, потрясая фотороботом, проговорил:

— Есть информация по нашему маньяку!

Аня изобразила улыбку.

— Проводи Павла, пожалуйста, на улицу, — распорядился отец.

— Ты ж будешь держать меня в курсе? – спросил я. — Ну, если позвоню, расскажешь, что и как?

— Я расскажу, — пообещала Аня, направляясь к выходу и приглашая меня за собой.

На ступенях, где я ждал отца несколько дней назад, она протянула мне визитку – просто картонку с отпечатанными цифрами.

— Еще раз спасибо, Павел. Обещаем поймать этого гада. И надеюсь, что пропавшие девочки живы.

— Только поторопитесь, пожалуйста!

— Конечно, — кивнула она. – Все, надо бежать.

Я секунд десять постоял на ступеньках, не веря в то, что дело не просто сдвинулось с мертвой точки – понеслось галопом. Неужели все так просто разрешится? Что с девочками? Живы ли они? Может, уже сегодня получится их освободить? Или…

Или все наши надежды напрасны. В памяти всплыло прочитанное очень давно, уж не вспомню ни автора, ни ресурс: «По трубочкам капельниц капает время, вплетается в тонкие синие вены. Надежда всегда умирает последней, она в отделении реанимации».

Как скоро будет результат? Если Леха живет в нашем городе, часа четыре минимум: бюрократические моменты, потом – доехать и обыскать жилище подозреваемого, затем – допрос, и все будет зависеть от того, станет ли Леха Жуков упираться.

Если он иногородний, дело передадут по месту жительства, и процесс затянется.

Хотелось остаться здесь и ждать, но это бессмысленно, потому что к процессу меня не допустят, придется ходить вокруг и изнемогать.

Жажда деятельности все еще обуревала меня, но я не мог никак ускорить поиск, мог лишь чем-то себя занять, чтобы ожидание не казалось столь мучительным. Например, позвонить бабушке и делать дела. К часу икс – обмену денег в конце июля, мне надо иметь на руках круглую сумму.

А после можно пытаться сыграть по-крупному: покупать ваучеры, подумать, как заполучить земли винзавода, которые должны раздавать сотрудникам. Если уж совсем далеко заглядывать: сыграть на взлете-падении курса доллара, купить-продать крипту.

Я посмотрел на свои разваливающиеся кеды. На себя времени, как всегда, не хватает – что в той жизни, что в этой, а всего-то дел: пойти на рынок и купить сандалии на лето – чтобы и бегать, и по деревьям лазать.

В мои четырнадцать у меня тридцать девятый размер, как у взрослого, но все равно стоит поискать среди детских вещей, из которых предыдущие хозяева выросли, такое в два раза дешевле.

По пути на остановку, которая находилась недалеко от рынка, я нашел ношеные туфли в сеточку за десять тысяч, цену удалось снизить до восьми. В привычном времени в таких только старики и бомжи ходили, но для девяностых сойдет.

Осталось подождать несколько часов, и станет ясно, жива ли наша Алиса.

Глава 11. Ты жить хочешь?

К бабушке я приехал в начале первого и сразу полез на дерево к Каюку, уже оттуда отчитываясь о проделанной работе:

— Извините, что не с утра. Был занят. Нашел маньяка!

Бабушка чуть абрикос не выронила.

— Какого маньяка?

— Который девчонок ворует. – Я взял сачок, потянулся за плодами.

— Алиску нашли? – спросил Каюк, растопырившийся на ветках звездой.

— Менты только поехали его брать. – Зацепив абрикос, я спустил сачок бабушке. – Ну а там ясно будет. Рехнусь, пока дождусь результат.

— Алиску жалко, — приуныл Каюк. – Вдруг он ее…

Я заметил у него новые шорты и футболку.

— А может, и нет. Есть шанс, что и она, и все девочки еще живы.

— И как же ты его нашел? – поинтересовалась бабушка.

Сидя на дереве и прерываясь на ловлю плодов, я рассказал, как вышел на след. Говорил, а сам представлял, что сейчас делает отец. Наверное, уже выехал наряд задерживать подозреваемого. Но его может не быть дома. Он может быть иногородним. Если так, то к вечеру вестей ждать не следует.

Блин, я с ума сойду от неведения!

Собрали мы сорок килограммов, бабушка договорилась с соседом на «жигулях», чтобы возил туда-назад за тысячу рублей. Вал абрикосов еще не пошел, и в Москве дед продавал по полторы самые отборные, по тысяче двести те, что поменьше. За последние дни он вернул себе все деньги, что дал нам на закупку кофе, и теперь у него пошел чистый плюс.

Черт! Еще ж два пака кофе надо деду заказать, но это вечером. Можно передать доллары с тетей Ирой, это надежно, потому что его сбережений не хватит, чтобы сделать закупку. И вот когда продам эти два пака, у меня появится более-менее солидный стартовый капитал. То, что буду иметь с торговли фруктами – на карманные расходы и еду.

Собрав урожай, я взял стопку газет, которые бабушка приготовила, чтобы выстилать ящики. На первой странице была фотография мужчины в военной форме – молодого, улыбающегося, обнявшего двух девочек-близнецов.

В статье писалось, что второго июля в собственном доме был расстрелян командир пограничников, капитан первого ранга Юрий Семецкий. Грабители напали ночью, расстреляли всю семью: хозяина дома, жену и двух девятилетних дочерей. Старший сын был в походе с друзьями и чудом выжил. Похищено двадцать тысяч рублей, золотые украшения и видеомагнитофон.

Мне подумалось, что это инсценировка: капитан не хотел кого-то там выпускать из порта, вот его и устранили. Поставят кого-то посговорчивее.

Я вышел на улицу и прокричал:

— Ба, тут свежие газеты…

— Я их прочла, — откликнулась она из летней кухни. – Можешь использовать.

Закончив с абрикосами, я рванул к телефону, позвонил Илье – отчитаться о проделанной работе и узнать, как там взаимодействие с бабками и не набегал ли Паруйр, но друга не оказалось дома.

Снова вакуум неведения!

И работа не отвлекла. Вот сейчас делаю пакеты из пленки, проглаживая их утюгом, а сам мысленно с отцом. Что там у него? Где живет подозреваемый? Если в частном доме, вдруг у него в подвале трупы девочек? Или он там их держит живых. Но велика вероятность, что нет. Если девочки еще целы, они в каком-то отдаленном месте.

Скорее всего, на заброшенном производстве…

Но зачем они ему? Версия с трансплантологами, конечно, шизофреническая, но она подходит лучше всего.

Когда я закончил с пакетами, товар уже грузили в белую «копейку», возле которой толокся Антон Петрович – лысый мужчина неопределенного возраста, в очках, с лицом куклы-убийцы: щекастый, глаза круглые, губки бантиком и абсолютное отсутствие растительности — как волос, бровей и ресниц, так и щетины.

Подумалось, что у этого евнуха точно нет жены, но обручальное кольцо сказало о другом. Впрочем, все равно кто повезет, лишь бы доехать. А мне предстоит проконтролировать, чтобы товар не помялся при погрузке, если надо – помочь проводникам его рассовать по нычкам, чтобы погранцы не прикопались. Ну и расплатиться. И так каждый день, пока будут абрикосы.

Все шло штатно: приехали, дождались поезд, я познакомился с двумя проводницами, товар мы разместили в подсобке, завалив ящики матрасами, а часть спрятали в купе проводников.

В прошлый раз проблем на границе не возникло, но я понимал, что риск существует, и абрикосы могут отобрать. О жадности и тупости украинских погранцов впору сочинять анекдоты.

Расплатившись с проводниками, мы покатили назад. Я вышел на рынке, пересел на свой автобус и через сорок минут был во дворе Илюхиного дома. Наших поблизости не наблюдалось, зато на детской площадке несли караул две бабки – бывшая директриса и еще одна смутно знакомая из прошлой жизни.

Как я и предполагал, наши в подвале играли в мафию, обернулись на звук моих шагов.

— Маньяк найден! – отчитался я.

Борис, разлегшийся на полу на полотенце, вскочил и подбежал ко мне.

— Как? Где…

— Рассказывай скорее! – воскликнула Гаечка.

Все жадно уставились на меня, приготовившись внимать, воцарилась такая тишина, что было слышно, как вода шумит в трубах. Я начал рассказ, и мой голос отдавался эхом в помещении. Приятно наблюдать, как на лицах ребят удивление сменяется надеждой.

— …так что осталось дождаться вестей от отца. Но радоваться рано. Порадуемся, кога вернется Алиса, целая и невредимая, — закончил я.

— Круто, — оценил Илья. – Офигеть как круто! Менты искали и не могли найти, а ты – смог. За такое надо наградить!

— Лучшая награда – жизнь Алисы, — сказал я. – И возможность девочек спокойно ходить по городу.

Предвкушение передалось и друзьям. Мафия стала неинтересна, все стало неинтересно, даже Паруйр с его наездом.

— Может, уже все? – жалобно спросил Борис. – Позвони отцу, а?

Я вытащил из кармана визитку Ани Лялиной. Прошло шесть часов, что-то уже точно удалось выяснить. Мы с Ильей переглянулись и рванули к нему – звонить.

Аня трубку взяла сразу же и отчиталась, не вдаваясь в подробности:

— Нам повезло. Алексей Жуков не оказался иногородним, от жил в Горлинке. Иначе пришлось бы передавать дело, а на это ушло бы драгоценное время. Взяли. Идет допрос. Подозреваемый отрицает причастность к исчезновению девочек. Он вообще не идет на контакт. Но судя по тому, в каком доме он живет, денег у него много. Вот только их источник неясен.

— Обыск дал результаты? – спросил я.

— Ничего, — ответила Лялина. — Также допрашиваем возможных подельников из клуба мотоциклистов. И снова ничего. Выяснилось, что у подозреваемого имеется еще и квартира в соседнем городе, в данный момент там работает опергруппа. И никаких намеков на то, что там содержались девочки, нет. Ни их вещей, ни крови, ни волос.

Я длинно и витиевато выругался, извинился перед Анной. Поймал взгляд Ильи и помотал головой. Друг сделал скорбное лицо.

— Но мы его расколем, — пообещала Аня, и в ее голосе звякнул металл.

— Допросите Костаки, который в курсе, почему Жуков – нехороший человек.

— Алексис Костаки – уважаемый человек, мы не можем его допросить, только побеседовать. Работа ведется. Павлик, обещаю сделать все возможное, у меня ведь тоже есть дочь.

— Спасибо, Анна.

Положив трубку, я задумался. Ну а чего я ожидал? Что преступник сам себя оговорит? Нужно, мать его, время.

— Что? – осторожно, будто ступая по тонкому льду, спросил Илья.

Я пересказал беседу и закончил:

— Снова ждать.

— Пойдем нашим расскажем, чтобы не маялись.

Нас ждали, как дождь во время засухи. Вот только дождь оказался мертвым, капли слов падали в иссушенную почву и лишь прибивали пыль, а не напитывали землю.

— Вот же козлы! – подпрыгнул на диване Рамиль и бросился колотить грушу.

Гаечка издала протяжный стон, распластавшись на диване. Наташка почесала в затылке и попыталась рассуждать:

— Так. Если бы Жуков был маньяком, точно нашли бы кровь. Ну, или нож. Что-нибудь точно нашли бы.

— А если он убивал в лесу? – поддал пессимизма Минаев.

— Ага, и там же закапывал трупы, — прогудел Чабанов.

— Нет, — помотал головой я. – Он не потрошитель, иначе ему было бы пофиг, кого убивать. Наташка ему не подошла, потому что наш отец мент, Лена – потому что она дочь уважаемого человека…

— Костаки вообще-то бандит, — буркнул Рамиль. – Полгода назад они с нашими рубились, чтобы рынок подмять. Но мы отбились.

— Это дело не меняет, — сказал Илья. – Леха Жуков зассал и отстал от Лены.

— Он не собирался отставать, и они были долго знакомы, — поправил я. – Сам Костаки его отфутболил. Лена Леху интересовала как выгодная пассия, но ее отец что-то про него прознал и закончил их отношения. Прознал что-то серьезное.

— Может, этот Леха девушек в бордели продает, — предположила Наташка.

Гаечка скривилась.

— Алису – в бордель? Они совсем психи? У нее ж головы нет, она и ножом пырнуть может, и член отгрызть, и хоть ты ее убивай, послушной она не станет.

Я вздохнул. Может, Наташа и права. Но на каждый товар есть свой покупатель. Есть всякие извращенцы, и что будет с девочками после продажи, никого не волнует. Сломают, заставят, покалечат или убьют. Но у этой теории есть один большой плюс: девочки живы, а пока они живы, все можно исправить. Вот только что с ними успели сделать и что будет с их психикой?

— Наташа может быть права, — сказал я. – Рабство и есть рабство, рабы — для разного. Если Алиса не подойдет, ее просто убьют, как ту девочку, которую нашли.

— Думаешь, это связано? – поинтересовался Илья.

— Думаю… То, что мы тут надумали, может быть неправдой. Давайте лучше отвлечемся.

Наташка всплеснула руками.

— Как?

Я кивнул на Рамиля, который валялся под грушей, обессилев.

— Физической нагрузкой. Выплеснем агрессию, поработаем в парах.

Илья попытался всех успокоить:

— Как бы там ни было, мы на пути к победе, потому что подозреваемый в милиции.

Я в победе уверен не был. Живым товаром не занимался кто попало, у этих людей везде связи, в том числе в РОВД, и преступники будут отбиваться до последнего, а если жареным запахнет, могут закатать в бетон девочек, чтобы избавиться от улик.

— Короче, народ, давайте подеремся, и станет полегче. Надеюсь, что станет полегче.

Нагрузку я дал такую, чтобы не осталось ресурса мыслить — даже Рамиль падал, обливаясь потом. Но переусердствовал, и на ударную технику сил не осталось.

Оставив ребят отходить, мы с Ильей на трясущихся ногах отправились звонить Ане, но в этот раз она не взяла трубку – то ли уже уехала домой, ведь было восемь вечера, то ли не могла подойти к телефону. Подождав еще десять минут, я снова ее набрал – безрезультатно. И только сейчас до меня дошло, что родителей Ильи нет дома, и я спросил, где они.

— Поехали на водопады с друзьями. Будут поздно.

Вспомнилось, что они все время так развлекались. Обычно Илья ездил с ними, но теперь проникся нашим общим делом и остался с нами.

— Спасибо, что помогаешь, — поблагодарил его я, потарабанил пальцами по тумбочке, потянулся к трубке и позвонил деду.

Он уже давно вернулся и очень мне обрадовался. Я заказал партию кофе, объяснив, что деньги смогу передать только с тетей Ирой, а ее рейс завтра. Иначе получится слишком большой риск. Думал, дед поставит условие: сперва деньги, потом стулья, то есть кофе, но он согласился купить один пак – ровно на столько он наторговал, на большее у него не хватит.

Я в трех словах рассказал, что в Москву приехать не смогу, пока не удостоверюсь, что с нашей подругой все в порядке, а это еще день-два.

Сделав все нужные звонки, мы зашли за ребятами и не побежали — поползли на море. Я отметил, что бабки в дозоре сменились.

— Илья, ты рассказал родителям про Паруйра? – заговорил я о другом.

— Да. Сегодня ночью он повесит новый замок, чтобы у жэчки не было ключей.

— В дверь подъезда тоже можно врезать замок, — предложил я. – Тогда и чужие шастать не будут, и, если захватчики начнут ломиться, жильцы будут в праве вызвать милицию.

— Замок? На подъезд? – удивился Рамиль. – А можно?

Пока такая практика кажется им дикой, но десяток лет – и подъезд без замка станет редкостью. Я стал рассказывать преимущества закрывающегося подъезда и закончил:

— Ну а сейчас легко собрать жителей, проголосовать и вынести правильное решение. Зато больше никто не сможет покуситься на наш подвал.

— А че, тема! – оценил Рамиль.

— Да, надо поговорить с отцом, — согласился Илья. – Он тут в авторитете, даже бабки его слушаются.

На море мы снова говорили об Алисе и пришли к тому, что мне надо заявиться домой к отцу и узнать, что и почем – ему всегда было на нас пофиг, и он мог проигнорировать мою просьбу держать нас в курсе просто потому, что устал.

— Мы с тобой, — вызвался Борис.

Наташка скрестила руки на груди и прошипела:

— Я – домой. Видеть не могу эту мразь.

Борис, у которого было обостренное чувство справедливости, вступился за отца:

— Но он же помог. Если бы не он, нам бы самим пришлось ловить маньяка.

— Это его работа вообще-то, — огрызнулась Наташка. – Не он нам помог, а мы за него всю работу сделали. А попросили вот таку-у-усенькое одолжение, — она пальцами показала размеры одолжения, равного пылинке, — просто держать нас в курсе. Но и это, блин, трудно! Мразь он. Просто мразь! Мы для него – как грязь под ногтями.

— Она права, — сказал Илья, и я с ним согласился:

— Если бы на моем месте был кто-то другой, отец вел бы себя иначе. От нас он всегда старается отмахнуться. И сейчас тоже.

— Вот у меня нет отца, и слава богу, — буркнул Минаев. – Спокойно зато.

Мы даже сохнуть не стали, вытерлись, переоделись и еще по светлому разошлись по домам, кроме Димонов. Они вызвались дежурить во дворе.

Не в силах мучиться неведением, мы с Борисом поехали к отцу на автобусе. Взбежали на второй этаж общаги и постучали в дверь. Открыла нам Анечка. Выглядела она, как обычно — ни эмоции не отражалось на ее лице, будто отлитом из воска, но шестым чувством я ощутил: что-то не так. Увидел Лику, сидящую за столом с чашкой чая, я поздоровался, но она зыркнула злобно и вылетела из комнаты, жуя баранку на ходу.

— Что случилось? – спросил я у Ани, она помотала головой.

— Рома поехал к вам. Сейчас вернется, все расскажет.

Внутри свернулся ледяной ком, руки онемели. Хорошие новости она придерживать не стала бы.

— Девочки… мертвы? – спросил я.

Аня виновато отвела взгляд. Захотелось схватить ее за плечи и встряхнуть, чтобы говорила. У Бори в глазах заблестели слезы. И я впервые за долгое время не сдержался, со всей дури пнул стоящий у трюмо стульчик – он ударился о стену чуть выше телевизора — и разразился ругательствами.

Надо отдать должное Ане, она подобралась и рявкнула на меня:

— Отставить истерику! Это не моя зона ответственности! Могу сказать только, что информации по-прежнему нет! И мне точно так же, как и тебе, хочется, чтобы она была! Но я. Ничего. Не могу. Сделать!

Она рывком отвернулась к окну, прижав руку ко лбу.

— Да что же случилось, черт вас дери? — пробормотал я.

В этот момент дверь распахнулась, и широким шагом вошел отец. Я много раз видел его в гневе, но теперь это был не просто гнев – что-то еще, гораздо более страшное и разрушительное. Видимо, Наташка его послала, плеснув бензина в костер его ярости.

Отец указал пальцем на Бориса.

— Ты оставайся здесь. – Он перевел взгляд на меня. – А ты, выйдем.

Я понял, что здесь он ничего не скажет, и последовал за ним на улицу. Мы прошли мимо деда-сидельца, которого я видел и в прошлый раз, обогнули телефонную будку и остановились возле накренившегося деревянного сарая. Непослушными пальцами отец, который никогда не курил, сунул в рот длинную тонкую сигарету, нервно затянулся, выпуская дым из ноздрей, и проговорил, не глядя на меня:

— Ты жить хочешь?

Друзья! Ко мне вернулись права на остросюжетную трилогию "Карфаген". Что было бы, если бы победил Карфаген? Наши дни. Альтернативная история + фантастический боевик + реал РПГ. Без гарема, клише и привычного антуража. Надеюсь, вам понравится эта книга

https://author.today/work/320850

Глава 12. Забудь!

Я сверлил взглядом скулу отца — широкую, татарскую — и молчал, уже начиная догадываться, что услышу. Родитель повернул голову и отчеканил:

— Я – хочу жить. И хочу, чтобы вы жили. Поэтому послушай меня и заруби на носу: забудь. Все, что знаешь – забудь.

Тысячи слов вертелись на языке, и все они были ругательными, потому я просто молчал. В разуме клубилась багряная муть, застилала взор. Хотелось бить, вминая его нос в череп. И насрать, что он мой родитель, руку на которого поднимать типа грех. Мразь он. Гнида.

Сочтя мое молчание согласием, отец проговорил примирительно:

— Ты не представляешь, какие люди стоят за Жуковым! Нас просто стряхнут, как пыль! Мне из областного центра звонили, чтобы я освободил эту тварь! Так и сказали: у тебя семья, подумай о детях.

Холодный ком внутри начал леденеть, превращая злость в холодную решимость.

— Что с девочками? — процедил я, сдерживаясь из последних сил.

— Забудь! – рыкнул он.

— Верну Алису – забуду, — отчеканил я. – Ты можешь договориться, чтобы ее освободили?

Сам же понимал, что нет, я не успокоюсь, пока хоть кто-то из этих мразей ходит по земле.

— Это невозможно.

— Она жива?

— Забудь, если жить хочешь, тупой ты выродок! – зарычал отец и бросился на меня. – Только попробуй…

Я повалил его подсечкой и приготовился принять бой. Но отец поднялся, отряхнул штаны, посмотрел мне в глаза и отступил на шаг, погрозил пальцем:

— Не лезь в это. Если ее освободят, то только на тот свет. Она слишком много видела.

Я устало закрыл глаза. Значит, жива. А раз жива – еще можно что-то исправить.

— Я всегда думал, что мой отец – честный опер, гордился им. Но оказалось, что ты — шакал. — Нужно было попытаться разбудить в нем человека, и я . – А если бы на месте Алисы оказалась Наташка? Ты точно так же забил бы на нее, чтобы прикрыть свой зад? Нет?

— Ну ты и сравнил! — проворчал он, и это означало «нет».

— А если бы — твоя подруга? Так вот, Алиса — моя подруга, ты это понимаешь? Я не могу ее бросить и не брошу! Потому что… — Я заглянул отцу в глаза и понял, что бесполезно его уговаривать, слова бессмысленны, он все решил.

И тут я кое-что вспомнил. Суггестия! Затуманенный злостью разум отринул ее. Получится ли? Подействует ли на отца? Вот и посмотрим.

Чтобы она точно сработала, я сконцентрировался на своем желании, повернулся к отцу и проговорил, чеканя слова:

— Отец, нужно, чтобы девочки, которых приготовили для продажи в Турцию, были освобождены, а преступники наказаны. Ты должен это сделать.

Он вскинул голову.

— И что? И я хочу того же, а толку?

Подействовало? Похоже, что нет. Черт побери!!! Или все-таки да, и заложенные мной мысли завтра утром он ощутит, как собственные? Надо будет позвонить ему на работу, узнать. Ну а вдруг?

Я развернулся, чтобы уйти, но отец рванулся ко мне, прижал к жалобно скрипнувшему сараю. Приблизил свое лицо к моему и прошептал, обдав перегаром:

— Да услышь же меня, придурок! Они Семецкого расстреляли. Всю семью положили! Если я встану у них на пути, с нами будет то же самое. И с вами, и со мной.

Вспомнилась случайно увиденная статья в газете про пограничника. Я подумал, что с нами – как раз-таки нет, а вот его, да, как минимум могут уволить, как максимум – хлопнуть. И Аню тоже, потому что она рядом с ним. Та самая ситуация, когда честным ментом быть смертельно опасно…

Несговорчивый пограничник Юрий Семецкий ни за что не позволил бы вывезти детей на каком-нибудь рыболовецком судне, потому что у него самого две дочери. Настоящий мужик. Правильный мент… вояка или к кому относятся пограничники в этот период времени.

Значит, у меня есть несколько дней, пока назначат нового человека на его должность. Потом девочек увезут. Похоже, Наташка была права – в Турцию доставят экзотический товар для любителей свеженького и юного. Девки постарше сами едут, тянутся за легкими деньгами косяками, а получают неволю, старость и смерть. Детей доставить сложнее, и стоят они, надо полагать, подороже.

— Я тебя услышал, — проговорил я, но отец не спешил меня отпускать, дышал тяжело, с присвистом.

Физически ощущалось, как ему тяжело выбирать между долгом и карьерой. Карьерой гниды среди гнид. Я бы уволился после этого и пошел мести дворы…

Вспомнилась история деда, который пристрелил подонка при задержании и лишился всего. Можно ведь… Хотя какой смысл, когда за Жуковым стоит могущественная ОПГ? Это как отрубить голову гидры: Жуков сдохнет, другой подхватит эстафету. К тому же Леха, возможно, и не знает, где девочки, его задача – поставлять материал.

— Костаки, — проговорил я. – Он поможет, у него дочь…

Отец запрокинул голову и заржал. Но быстро взял себя в руки и холодно отчеканил:

— Алексис Костаки – главарь этой банды. Его прикормленные люди сидят в РОВД, и это минимум полковники! И торпеды в каждом городе, включая областной центр.

Вспомнилась Лена, девочка-тростинка, божий одуванчик, которая думает, что отец, уважаемый бизнесмен, возит в Турцию металл. Ну а что, для него люди и есть металл. Точнее банкноты.

— Значит, рабство и бордель, — констатировал я.

Меня рвало на запчасти, все еще хотелось убить отца, но, если суггестия подействует, он еще пригодится, и я не удержался, вспомнил свой короткий опыт курильщика.

— Дай сигарету.

Отец не стал меня отчитывать, молча протянул пачку, чиркнул зажигалкой. «На пачке «Элэма» нацарапав «Прости». Горло обожгло, я закашлялся.

— Ну и дерьмище!

Или мне показалось, или отец готов был разрыдаться. Одно хреново: на его помощь рассчитывать не стоит. Да и дальше копать он не станет, и где держат девочек, предстоит выяснять самому. Вот только успею ли? У кого узнавать? А когда узнаю, что тогда? Там же наверняка вооруженная охрана.

Не подрались с папашей, и на том спасибо. Физически он прокачан лучше Рамиля, а мне не стоит сейчас разбитой мордой светить. Я молча направился к общаге за Борисом, а отец остался возле сарая, раздерганный и злой. Ярсть сменилась брезгливостью. Нельзя гневаться на что-то… Мертвое, отработанное, поломанное.

Дверь в комнату была открыта, я вошел без стука и обратился к Ане:

— Как вы так можете? А если бы Лику держали в подвале, насиловали и готовили к продаже в бордель? Как вы… живете, спите… жрете? С этим.

Аня отвернулась и смотрела в окно, в сгущающиеся сумерки. Борис потянул меня за руку и спросил:

— Что?

Действительно – что? По сути пути два: рассказать все детям, вместе истерить и биться башкой о стены, или… Или идти до конца в одиночку. Не стоит впутывать детей, это дело для взрослых, да и не нужно им знать, что я собираюсь сделать.

— Иди на улицу, — велел я таким тоном, что брат не осмелился перечить.

Подождав, когда стихнут его шаги, я обратился к Лялиной, надеясь растопить ее ледяное сердце:

— Анна, Аня… Пожалуйста, помогите найти девочек! Неужели вы сможете спать, зная, что с ними делают в эту минуту? А что сделают позже… Они до совершеннолетия могут не дожить. Вы убиваете их бездействием, а потому вы теперь соучастница! Пожалуйста, ну неужели вы не мать?

— Именно… поэтому, — пролепетала она и добавила жестко: — Уходи.

Я стоял и смотрел на нее. Медленно развернулся и уронил, открыв дверь:

— Помогите нам, Анна. Спасите девочек.

— Уходи! — хрипнула она.

Лялина отражалась в черном стекле, и я видел, как блестят ее глаза. Не от гнева блестят, от слез. Возможно, под коркой льда — девятый вал эмоций, просто она не знает, что с ними делать. Все-таки в ней больше человеческого, чем в отце.

— До свидания, Анна. Я очень рассчитываю на ваше помощь и надеюсь, что вы передумаете и решите мне помочь.

Уже на улице я отыскал взглядом силуэт отца, скрючившегося возле гаража, и сказал Борису:

— Жуков невиновен, и его отпустили.

Решение далось отцу тяжело. Но не потому, что ему жаль девочек. Просто он уронил репутацию в собственных глазах, а это для него куда болезненнее, чем стать причиной чьей-то смерти.

— Как так? – возмутился Борис.

— Бывает и так, — отрезал я, не желая больше врать.

Что дальше? Поднять восстание и пойти с вилами на преступников? Так надо знать, куда идти. И кто подпишется воевать с головорезами? Если бы знать хотя бы, с кем Костаки в контрах в нашем городе, можно было бы стравить две банды и провернуть свои дела, пока Чужой дерется с Хищником. Но такая операция требует длительной подготовки. Нужно взять на вооружение, в будущем может пригодиться, сейчас – поздняк метаться.

— И папа ничего не сделает? – воскликнул Борис на остановке.

— Смысл возмущаться, когда все ошиблись – человек невиновен.

— Но он же… — Брат задохнулся от возмущения. – Но все же сходилось! Он же… Это точно он!

Даже детям очевидно. Правду рассказать? Думаю, не стоит.

— Нет доказательств, — сказал я. – Его отпустили, но следят за ним. Но где девочки и что с ними, непонятно.

Во теперь Борис выругался, как десять боцманов. Я и не подозревал, что он так умеет.

Деда бы сюда! Он бы точно помог. А так… Жуков живет в Горлинке, она крошечная. Ни Аня, ни отец мне его адрес не скажут, а вот односельчане могут знать. Да и самому нетрудно вычислить: его дом самый богатый в селе, а в почтовом ящике со множеством ячеек, какие устанавливают в селах, может быть корреспонденция на его имя.

Я попытался развить мысль: вот я приехал в Горлинку, нашел гада, установил слежку. И что? Жуков сел на мотик и укатил, а я остался, потому что нет колес и даже мопеда! На такси за ним ехать? Так бред. А из тех, кому можно довериться, все безлошадные…

Угнать машину? Сейчас мало у кого стоит сигнализация, камер нет, пока в розыск объявят, я тачку уже и скину. Как и нет гарантии, что Жуков в курсе, где держат девочек, буду впустую за ним кататься.

Значит, копать надо под Костаки, и на ум приходила только его дочь Лена. Злость дочери на отца можно обернуть против него… Нет. Мне нельзя светиться нигде и ни перед кем. Значит – осторожно выведать, на каких складах и в каком городе у него металл – ну а вдруг дочь знает? Если нет, думать дальше.

В идеале бы завалить самого Алексиса, но, думаю, подобраться к нему будет непросто, а снайперки-то нет. Обрез – оружие ближнего боя.

Домой мы поехали с Борисом на автобусе. Я вышел на остановке Ильи, сказав, что заночую у него, Борис отправился к нам. Было десять часов вечера, Димоны уже покинули боевой пост, и я поднялся на пятый этаж, позвонил в дверь Илюхиной квартиры.

Открыл мне Илья, его родители еще не вернулись. Глянув на мое лицо, он понял, что дела плохи. Я молча разулся, прошел в кухню, сел, подперев голову, и сказал:

— Менты ничего не хотят делать. Девочек и правда отбирают на продажу в бордель. И я не знаю, что дальше.

— Так… Может, моего отца подключить? Он поднимет общественность…

— Нет следов, — проговорил я. – Непонятно, где девочки. Обвинять некого и не в чем. Жуков типа ни в чем не виновен. Это будет поклеп на честного человека.

Эх, будь Илья взрослым, мы бы справились без проблем…

Был бы у меня хотя бы мотик!

— Так давай соберемся и…

— И что? Кому мы что предъявим? Я не знаю, что делать, и мне от этого хреново, очень хреново.

На самом деле я отлично знал. Только нужно выведать место, где находятся девочки, и я рассчитывал на вольную или невольную помощь Лены Костаки. Либо же надо поехать в Горлинку и побеседовать с Жуковым.

Илья заходил по комнате вперед-назад, почесал голову…

Плешь! Если не получится с Жуковым, то можно попробовать допросить сутенера, эта сука точно в курсе, кто занимается похищением девочек, потому его девок никто и не трогал.

— И все-таки соберемся… — заладил Илья, пылая гневом праведным.

Я мотнул головой:

— И пойдем на головорезов с голой жопой?

— Ты не понимаешь! Поднимем шумиху и… — заладил Илья.

— Эти люди расстреляли Семецкого. Закроют нас в подвале, девочек перевезут или, того хуже, убьют…

— Но нельзя ведь просто смириться! Я не смогу!

— Никто не сможет.

— Если их не остановить, это будет продолжаться.

— Конечно, — кивнул я.

— А что твой отец?

— Ему пригрозили расправой, и он слился. Установка отпустить Жукова поступила сверху.

Илья потер лоб.

— Я спрошу у своего отца, что можно сделать. У него куча знакомых журналистов.

— Нам нужно знать место, — сказал я, вставая. – Это для начала.

— Ты куда? – встревожился Илья.

— К своим шпионам, — соврал я. — Пройдусь, подумаю. Реально мне хреново.

— И мне. Я-то думал… мы все думали, что преступник пойман, а их целая мафия! Я теперь не усну.

— Я тем более. Правда, мне лучше уйти. Буду держать тебя в курсе.

— Погоди.

Илья обнял меня, похлопав по спине, и сказал, будто знал, что я собрался сделать:

— Удачи, друг.

Да уж, удача мне понадобится. Вся моя задумка будет строиться на удаче. Но сперва надо успеть к бабушке за дробовиком или обрезом, а последний автобус в Васильевку идет в одиннадцать. Наш же вот-вот отправится.

И тут я понял, что упустил важное. Отстранился, заглянул в лицо Ильи и сказал:

— У меня к тебе будет огромная просьба. Я не пойду домой. Я попытаюсь кое-что разведать, но надо, чтобы мои не волновались и не искали меня. Потому, если спросят, скажи, что я ночевал у тебя, а потом поехал по делам. По каким – не стал распространяться…

Илья тяжело вздохнул.

— Что ты собираешься сделать? – спросил он.

— Пройдусь по своим бродяжкам, — повторил я. – Кое-что разузнать. Есть подозрение, что один человек немного в курсе происходящего.

— Я с тобой! – вызвался Илья.

— Бездомные тебя не знают и будут шугаться.

Ну не говорить же ему, что это опасно?!

Друг погрустнел и пожаловался:

— Невыносимо тут сидеть и ничего не делать!

— Ты проконтролируй, чтобы отец сменил замок на подвале. Эта операция полностью на тебе. Базу нам потерять нельзя.

Он кивнул, еще раз пожелал удачи и отпустил меня.

Итак, сперва – к бабушке за дробовиком, благо знаю, где он хранится, в отличие от своего обреза, потом – в Горлинку. Адреса Жукова я не знаю, но село это крошечное, там всего домов пятьдесят, самый богатый найти будет несложно. Еще плюс, что находится Горлинка недалеко от Васильевки, километрах в пяти. Что дальше – сориентируюсь на месте. В идеале – допрошу ублюдка и пристрелю. Рожу, конечно, надо замотать, иначе всерьез он меня не воспримет, и придется его сразу валить. Есть только одна деталь: я не киллер. Одно дело стрелять по врагам в окопе, другое – убить безоружного. Да, внутренний враг хуже внешнего, но… Но.

В Васильевку я ехал в почти пустом автобусе. Пассажиров было трое: я, выпивший пожилой мужчина, клюющий носом, и толстая тетка, занявшая сразу два сиденья.

Вышел я последним. Автобус сразу же развернулся и поехал назад. Деревенская ночь пахла лесом, нагретой травой, звенела сверчками, вдалеке перегавкивались шавки. Теплая мирная ночь. А моя мирная жизнь, похоже, закончилась. Война нашла меня и здесь.

Свет в окнах бабушкиного дома уже не горел. Значит, все спят. Я перемахнул через забор, почесал за ухом Боцмана, кинувшегося меня встречать. На всякий случай подергал дверь дома – все-таки закрыта.

Обманывать близких аморально. Но честно выложить, что я собираюсь допросить Жукова и пристрелить, — тупо. Оно дело, когда придет Павел Романович, которому сорок шесть, и поделится смелыми планами, и другое – четырнадцатилетний звездюк. А ну иди сюда! Сидеть и не тявкать! Какие обрезы с дробовиками, болезный? Учи математику с физикой! А если нет, по попе а-та-та!

Хотя жаль, конечно, бабушка была бы хорошим боевым соратником.

Соврать, что встретил отца пропавшей девочки, он хочет сделать вооруженный налет, и попросить свой дробовик?

Вариант. Если не выгорит моя задумка, не получится спереть дробовик, так и сделаю. Но лучше все провернуть самому, ведь ребенка никто ни в чем не заподозрит.

Итак, шаг первый: выманить бабушку на улицу. На ум пришло одно: инсценировать ограбление сарая. Пока она будет искать воров – ворваться в дом, забрать дробовик или обрез, если он хранится там же, в шкафу, захватить патроны и валить.

Есть еще один нюанс: Каюк, который спит там же, в доме, и непонятно, как он себя поведет. Вдруг вздумает меня сдать, чтобы не рисковать крышей над головой? Все-таки бабушка его приютила, не я.

Ладно, посмотрим. Если она меня поймает, перейду к плану «Б», расскажу про отца похищенной девочки. А почему я веду себя как вор? Так чтобы никого не волновать.