Вперед в прошлое 20

Глава 1. Ключ от всех дверей

У кого случалось несчастье, и близкие попадали в реанимацию, тот никогда не забудет, как боялся телефона и, если звонили, до того, как снять трубку, каждый раз переживал путь от отчаянья до радости.

Язык не ворочался, голос пропал, и я просипел в трубку:

— Алло?

— Павлик! – выдохнула в трубку бабушка, она охрипла, но ее голос я узнал сразу.

Качели взлетели до небес, мы с Борей обменялись улыбками.

— Что случилось? – спросил я. – Мы тебя потеряли и волнуемся.

Бабушка всхлипнула и замолчала, не в силах говорить. Качели начали движение вниз. Сильная смелая бабушка, фронтовичка и охотница – плачет?

Боря прижал руки к груди, с его лица сползла улыбка.

— Бабушка, что случилось? Не молчи!

— Ирочка в больнице. Тяжелая. Павлик, я не могу ее бросить, и уехать не могу.

— А подробнее?

Тревога Бори уступила место спокойствию. Услышав, что с бабушкой все хорошо, он ушел в комнату – тетка была ему чужой, ее судьба его не волновала, а то, что состояние Ирочки напрямую влияет на бабушку, потому что та – ее дочь, до него не доходило.

— Стремительные преждевременные роды. Ребенок не дышит, но живой, на ИВЛ в инкубаторе. У Ирочки гипотоническое кровотечение, это плохо. Пока никаких операций, а если сделают… ой! Но лишь бы живы были.

— Прогнозы?

— У нее так себе. Для ребенка очень плохие. Такие дети чаще умирают, чем выживают. Ирочка не переживет! Этот ребенок был для нее всем. А если выживет, то с большой вероятностью будет инвалидом с ДЦП.

Какими же банальными кажутся слова: «Все будет хорошо». Ирина и правда сойдет с ума, если потеряет последний шанс. И ведь у меня есть способ помочь ей и малышу, если это в принципе возможно. Если Гаечка согласится ехать ночью в роддом. Если нас за взятку пустят в реанимацию. Сколько «если»!

— Кто родился, мальчик или девочка? Всего ли хватает? Наверное, нужны дорогостоящие лекарства, — говорил я так, словно ничего не случилось.

— Девочка. Паша, спасибо за поддержку, я все купила. Слава богу, удалось скопить круглую сумму Ирочке на машину и выписку.

— Как назовете? – спросил я, чтобы отвлечь бабушку.

— Настенькой, — ответила она. – Ира, когда Андрея ждала, девочку хотела и собиралась назвать Настей, а получился мальчик. Теперь точно Настенька.

— Бабушка, обязательно позвони домой Юрке…

­ — Ой, господи, бедный мальчик! Извелся весь. Сейчас же позвоню, совсем мозги поплыли.

— Жди меня, я попытаюсь приехать, — сказал я, повесил трубку и рванул на запах гари – мои котлеты пригорели.

Боре я оставил объявление и попросил размножить, положив на стол тысячу; проглотил котлеты, пропахшие гарью, и побежал к Гаечке. Конечно, беспокоить ее в полдевятого вечера и тащить на другой конец города по меньшей мере бестактно, но, когда речь идет о человеческих жизнях, не до расшаркиваний.

Калитка их двора, разделенного на несколько хозяев, была заперта, пришлось кричать:

— Саша! Саша Гайчук!

Подруга выскочила спустя минуту, запахивая теплый домашний халат, вышла ко мне.

— Привет. Что случилось?

— Нужна твоя помощь, — проговорил я. – У моей тетки были тяжелые роды, и младенец родился очень слабым. У нее сын погиб, и она в сорок решилась на второго. Этот ребенок – ее последний шанс.

Гаечка сделала страдальческое лицо, попыталась придать ему нейтральное выражение, но получилось не очень. Я был уверен, что она не откажет, но, понятное дело, ей не хочется никуда ехать, ведь всегда есть вероятность снова столкнуться с печатью смерти.

— Меня туда не пустят, тем более к новорожденным, где каждый чих может быть смертельным, — проговорила она после короткой паузы.

— Я дам взятку. Если не пустят, верну тебя домой и заплачу неустойку…

— Паша! – возмутилась она. – Ну как ты можешь такое говорить! Конечно я помогу тебе. Подождешь десять минут, мне надо переодеться? Я быстро.

Ну а куда мне деваться? Минуты поползли, как улитки. За зелеными занавесками Гаечкиной квартиры мелькали силуэты, доносились голоса. Гаечка выскочила минут через пять, расчесываясь на ходу. Мы молча направились к остановке, и я мысленно молился, чтобы мимо проехала машина с шашечками. Бывало, таксисты останавливались возле хлебного ларька Корма, чтобы выпить кофе.

Что теперь будет с его бизнесом? Сможет ли его возглавить мамаша?

Как же хорошо в будущем, когда можно вызвать такси, не выходя из дома, и смотреть, как движется метка машины на карте! Правда, в наше село они и в будущем ночами ездили неохотно – вспомнились похороны матери, и сделалось стыдно, что я с ней поссорился и отказываю ей в помощи. Она жива – это главное. И Настенька будет жить.

Автобус то ли опаздывал, то ли отменили рейс, потому мы встали под фонарем: Гаечка спряталась в тень, я вышел на свет, зажав в руке две тысячные купюры, но никто не останавливался – время смутное, и все видели в нас злоумышленников.

Гаечка изнервничалась, ей ведь надо придумать для матери какую-нибудь более-менее правдоподобную версию, и я ее успокоил:

— Назад поедем на такси, — сказал я, и она тяжело вздохнула, помолчала немного и решила объясниться:

— Ты не подумай, что я хочу соскочить… хочу, конечно, но не буду. Просто я боюсь – и отчаянья людей, и печать смерти. Ее – особенно боюсь. Вот увижу малыша – а помочь ему нельзя. И как жить? Да я спать не смогу. Да просто увидеть малыша в трубочках – страшно.

— Саша, я понимаю, и что тебе неприятно и страшно, тоже отлично осознаю, но на кону жизнь и здоровье маленького человека. Ребенку, Настеньке, никто, кроме тебя, не поможет.

Гаечка зачем-то уже озвученное проговорила другими словами:

— Это как сходить к зубному: неприятно, но жизненно необходимо. Кстати, а где роддом? Где и все больнички?

— Да, по ходу движения автобуса. Идти минут десять, ехать туда – двадцать.

Вдалеке застонал, зарычал автобус и вскоре показался на пригорке, светящийся изнутри. Мы уселись на заднее сиденье. Я представлял, что скажу дежурному реаниматологу, как предложу деньги, потому что никакие разумные аргументы не сработают. Посещать недоношенного, лежащего в инкубаторе строго запрещено, мало того, впустить туда кого-то – преступление. Но сейчас девяностые, и у меня есть деньги, а это ключ от всех дверей. Нищие и голодные люди готовы на все, тем более, ничего плохого мы не мыслим.

— Придумай, что мне матери рассказать, — попросила Гаечка.

— Что Алекс позвонил мне и просил позвать тебя, ты пошла ко мне, а он почему-то долго не мог дозвониться. Потом мы немного посидели за чаем, ты объяснила Боре русский и слегка задержалась. По времени нормально получается, укладываешься.

Она кивнула.

— Да, учила его писать сочинение, спасибо, вполне правдоподобно. Мама разрешает мне гулять до десяти-одиннадцать и не бьет тревогу, если я задерживаюсь. Главное не переутомиться и не вырубиться, когда буду лечить, этого ты объяснить ей не сможешь, да и я не смогу, придется правду говорить, что я «скорой помощью» подрабатываю.

Гаечка зевнула.

— Как у тебя с косметикой? — спросил я.

— Идет потихоньку. Чистыми по полтиннику, что несопоставимо с торговлей мелочами. У меня подозрение, что вся торговля в будние дни. На каникулах можно было бы проверить, но я выбрала Москву, везу Наташе новые песни. Мановар меня достал – дай послушать, дай послушать. Будет басистом проситься, хотя играть еще не умеет. Чую, обидится.

— В Москве не хочешь продавать?

— Нет! – округлила глаза Гаечка. – Я там, как дура, не понимаю, куда идти. Еще потеряюсь. Да и отдохнуть жуть как хочется. К тому же там Алекс.

Говоря о нем, она будто бы светилась изнутри.

— Сейчас наша остановка, — сказал я, подходя к дверцам, Саша встала рядом.

Автобус выпустил нас, и мы побежали по разбитому асфальту в темноту. Никогда не забуду гинекологию, куда угодила Наташа, и свирепую вымогательницу Крюкову, перевоспитанную мной. Только бы Ирине повезло с лечащим врачом! По-хорошему, ей бы в Москве наблюдаться...

Утопающие в зелени больничные корпуса ярко светились и видны были издалека. Территорию больничного комплекса окружал забор, но калитка отсутствовала: проходи, кто хочешь, бери, что хочешь, мы и вошли, и побежали по пустынному двору, где встречались лишь курящие сотрудники, как призраки в белом, и бродячие собаки с кошками.

Роддом находился ближе к концу медицинской конгломерации – пятиэтажное светлое здание с горящими окнами. Только бы дверь была открыта! Я потянул на себя ручку – есть! Открыта!

В пустынном полутемном коридоре на кушетке полулежали два человека – измученный мужчина средних лет и бабушка. Увидев меня, она вскочила, побежала навстречу и обняла, бормоча:

— Спасибо, что приехал. За что же моей Иришке такое наказание? То Андрюша, теперь сама на грани, и Настенька…

— Как называется отделение, где сейчас Настенька? – спросил я.

— Реанимация новорожденных, это на втором этаже. Туда никого не пускают.

Пока мы разговаривали, Гаечка стояла в стороне и изучала плакат о вреде абортов.

— Подождешь меня? — попросил я бабушку. —Я отвезу тебя домой, сама ты за руль не сядешь.

Бабушка схватила меня за руку, сжала пальцы.

— Как хорошо, что у меня есть деньги! Тут в отделении – ничего! Даже ваты и бинта нет, не говоря о лекарствах. Все пришлось покупать. А кто эта девушка? Почему она здесь?

— Подруга. Так надо, — не стал объяснять я, разжал ее пальцы. – Бабушка, пожалуйста, мне надо в туалет, и я отвезу тебя домой.

Обхватив себя руками, она села на кушетку, заменяющую лавочку, а мы побежали к лестнице и поднялись на второй этаж.

Дверь тут была железная, с квадратным окошком, чтобы было видно, кто пришел.

Гаечка шумно втянула воздух, шевельнула ноздрями, будто принюхиваясь, и пробормотала:

— Мамочки! Дети же там в инкубаторах, а они закрытые. Чтобы вылечить ребенка, мне нужно до него дотронуться. Как это получится?

— Я отвлеку сопровождающего. По идее, там несколько врачей и медсестер, заведующей и старшей медсестры нет, никто не надзирает. Давай войдем, и тогда все станет ясно.

Я встал так, чтобы меня было видно в окошко и нажал на кнопку вызова. Через минуту выскочила злющая молодая медсестра и сразу на нас напустилась:

— Вам делать нечего? Ночь на дворе, у нас реанимация — чего вы приперлись?!

Посмотрев на ее убитую обувь, я достал пятитысячную купюру, взял медсестричку за руку и вложил деньги в ладонь.

— Не нервничайте, пожалуйста. У нас родилась сестричка, она очень тяжелая, нам жизненно необходимо на нее посмотреть.

— Это категорически запрещено! – выпалила она.

Вторую пятитысячную я вложил в карман ее халата.

— Неужели нельзя сделать исключение? Мы только посмотрим и уйдем.

— В боксах стерильно, — пробормотала девушка растерянно, в тот же карман легли еще пять тысяч.

— У вас наверняка есть запасные маски и халаты, мы наденем их.

Девушка кивнула.

— Все врачи как раз в ординаторской, я, если что, скажу, что вы практиканты…

— Благое дело делаете, — сказал я, добавляя еще пятерку.

Девушка воровато оглянулась, указала место у стены, где нам желательно стоять, и убежала, а вернулась спустя пять минут с белыми халатами, чепцами и масками, уставилась на нашу грязную после дождя обувь.

— Так не впущу.

Переглянувшись, мы молча сняли обувь, тапки она не предложила, и мы потопали босиком.

— Тут никто не ходит, не украдут вашу обувь, — утешила нас медсестра, провела в отделение и жестом велела стоять и ждать, а сама потопала по коридору, заглядывая в кабинеты. Остановилась в середине, прислушалась и поманила нас.

— Я себя чувствую воровкой, — пожаловалась Гаечка, спеша за мной.

Все двери палат тоже были снабжены окошками, пиликала аппаратура, вдалеке визжал какой-то датчик. В палате на четыре кувеза было спокойно, помимо инкубаторов, тут имелись кроватки с обогревом, на одном на спине лежала малышка с персиковыми кудряшками, дергала ногами. Дышла она через трубочку и все равно была очень бледной. Не придавая значения тому, что медсестричка подошла к инкубатору у окна справа, Гаечка остановилась возле малышки, поджала губы, и вдруг слезы как хлынут! Не сдержавшись, она всхлипнула и закрыла лицо рукой.

— Это Анечка, у нее тетрада Фалло, порок сердца такой, ­ объяснила медсестра. — Родители от нее отказались, мы готовим ее к операции.

Гаечка еще сильнее разревелась, заставила себя успокоиться и прошептала:

— Как у вас… сердце… не разорвется?

Девушка пожала плечами.

— Тяжело, давно ушла бы, но кто-то же должен их спасать. Вот ваша девочка, сегодня только родилась, тридцать три-тридцать четыре недели, то есть это восемь месяцев, почти доношенная, но легкие не раскрылись и проблемы с мышечным тонусом, кровоизлияние в мозг.

Голос ее звучал виновато, она отвела взгляд. Бледная и расстроенная Гаечка шагнула к инкубатору, посмотрела на меня. К счастью, он не был герметичным, там имелись овальные отверстия, чтобы медперсонал мог просовывать руки для манипуляций.

Наши взгляды встретились, Саша кивнула, улыбнулась уголками губ. И я понял, что печати смерти на Насте нет, но неизвестно, какие патологии есть и как они аукнутся в будущем. И еще понял, что медсестричку надо отвлечь, на ум пришло только одно: я взял ее за руку, заглянул в глаза и проговорил, отворачивая от кувеза:

— Как вас зовут?

— Настя.

— Анастасия, вы – святой человек, — я взял паузу, глядя, как Гаечка протягивает руки к спящей моей двоюродной сестре и касается ее, — вы все – святые люди. Младенцы ведь крошечные, беспомощные, ни сказать ничего не могут, ни пожаловаться. Спасибо вам, что даете им шанс.

Все так же держа девушку за руку, я полез в карман, достал еще пятитысячную купюру, но не спешил класть в карман.

— Спасибо за то, что вы делаете. Позвольте подарить всему вашему отделению торт. Не сегодня, завтра-послезавтра

— О, если это будет торт кондитерской «Монблан», то вообще подарок судьбы! Но у меня смена через два дня.

— Да, он будет этого производителя, — кивнул я, отмечая, что нашу продукцию ценят и выделяют, и продолжил отвлекать медсестру, видя, что Гаечка еще не закончила: — А вы знаете, что этот производитель использует только продукты высочайшего качества?

— Заметно, и цены доступные, что радует.

Анастасия начала скучать, и я наконец вложил ей в карман купюру, и чуть заметно кивнул Гаечке. Она убрала руки за секунду до того, как медсестра обернулась и грустно посмотрела на новорожденную. На нас, потом снова на нее и проговорила:

— Девочка очень тяжелая. Шансы у нее, конечно, есть…

— У нее есть шансы, – сказала Гаечка с нажимом. – И неплохие. Только подпитайте ее хорошенько.

— Есть для нее питание? – поинтересовался я и сразу же сказал с нажимом, рискуя отхватить порцию агрессии: — Сделайте ей двойную порцию, пожалуйста.

Медсестра кивнула. Сработало!

Еще раз ее поблагодарив, мы вышли в коридор, вернули халаты и принялись обуваться. Надев кроссовки, Гаечка уселась прямо на пол и разрыдалась. Ну вот здрасьте. Растерявшись, я не знал, что делать.

— Анечка скоро умрет, — всхлипывая, проговорила Гаечка. — Не… не дождется свою операцию.

Я сел рядом и обнял ее. Выплакавшись, подруга выдала:

— Кажется, я поняла, кем хочу стать: детским реаниматологом.

— Это чертовски сложно, — сказал я. – Ты представь, каково это – попасть в вену новорожденного, они ведь как ниточки!

Гаечка упрямо проговорила:

— Я научусь, и бояться крови перестану. Привыкну. Просто младенцы очень пластичны, и то, что кажется непоправимым, на самом деле отлично корректируется, если сразу спохватиться и помочь. Вот твоя сестра, у нее правда был инсульт. Она бы выжила, но, если бы не я, не знаю, на чем бы это отразилось потом. Но теперь все будет в порядке. Она уже задышала. Мне бы еще раз с ней поработать, и никаких последствий не будет вообще.

— Спасибо, – проговорил я. – Сама как себя чувствуешь?

Внизу нас ждала бабушка, потому о паранормальном лучше было поговорить здесь.

— Чуть кружится голова, посплю, и все пройдет. Все, я решила, кем буду. Просто, кроме меня, им некому помочь! Они совершенно беспомощны, и все зависит от того, насколько добросовестный медик. Со мной у многих детей будет шанс выкарабкаться и не остаться инвалидами, а без меня – нет.

— Ты действительно этого хочешь? – еще раз спросил я.

Гаечка мотнул головой.

— Не хочу, но теперь я просто не смогу по-другому, зная, что, кроме меня, никто не справится. Понимаешь?

— Еще как, — грустно усмехнулся я.

— Идем.

Мы спустились на первый этаж, где бабушка нервничала и ходила туда-сюда. Заметив нас, обрушилась на меня коршуном:

— Ты где ходил? С ума сошел?

— Я видел Настеньку, — не стал кривить душой я. – За взятку. Ей уже намного лучше, и она задышала, завтра это тебе скажут.

Бабушка всплеснула руками:

— А меня чего не взял?

— Правда могла тебя убить, потому и не взял, я ведь не знал, как там будет. Извини. Поехали домой, теперь все точно будет хорошо.