Вперед в прошлое 2

Глава 1. Первая попытка

Автобус качнуло на повороте, слегка утрамбовав ахнувших пассажиров. На меня сзади навалилась бабка и рявкнула, брызнув в затылок ядовитой слюной и обдав амбре квашеной капусты:

— Расселась тут! Шо рожу воротишь? — Реплика адресовалась маме.

Прямо из онкодиспансера мы ехали к бабушке, где собиралась семья тети Иры, проводницы поезда, и от того, удастся ли наладить с ней контакт, очень многое зависело.

Я растопырился звездой возле маминого сиденья — не хватало, чтобы после пункции и пережитого стресса ее третировала эта хамоватая бабка, похожая на огромного мопса.

Почти месяц назад я вернулся в свое прошлое, а все не привыкну к новым-старым реалиям. Точнее как… К тому, что деревья выше и трава зеленее, уже на следующий день привык, а вот к этим автобусам... К тесным вонючим автобусам, битком набитым благоухающими телами, которые, как сейчас, норовят выдавить из меня завтрак — никогда.

А еще ж бабки-дачницы, до зубов вооруженные тяпками, лопатами, ведрами и под завязку заряженные дурным настроением, которое надо раздать, как вай-фай.

Наглая бабка не сдавалась, напирала пузом, силясь оттеснить меня от мамы.

Блуждающий мамин взгляд стал затравленным, она ухватилась за поручень, готовая уступить место, но я положил ей руку на плечо и сжал пальцы. Повернулся к бабке и отчеканил:

— Уважаемая, во-первых, чтобы добиться желаемого, хамить необязательно. Во-вторых, мы только что из больницы, потому никто вам ничего уступать не будет.

Бабка тряхнула брылами и ринулась в атаку, как копьеносец на драконов:

— Ой-ой! Сама бесстыжая и щенка такого же вырастила! Ни стыда, ни совести!

Ничего, против вашей кавалерии – наша пехота!

— У вас? – спокойно поинтересовался я.

Давай, переключись на меня и оставь мать в покое. Старуха выпучила глаза так, что, казалось, если ее чуть тюкнуть по затылку, они вывалятся.

— Да как ты со… со старшими разговариваешь?!

Опять кавалерия. Эх, нет нового и высокоточного оружия в арсенале!

— Вежливо, — улыбнулся я. – Возраст не дает вам права хамить младшим. Повторяю: моя мама едет из больницы, ей плохо, потому поищите себе другую мишень для агрессии.

— Да какая больница! Шо ты мне заливаешь!

Я отвернулся. Пусть орет. Народ слышал, что причина более чем уважительная, пусть кто-то другой теперь кормит вампира. Поле заминировано. Подразделение укрылось в ДОТе.

Мне предстоит пустить в ход все свое красноречие, чтобы убедить тетю Иру взять меня торговать в Москву, потому на посторонних силы лучше не расходовать.

Бабка продолжила разоряться, брызгая слюной и воняя кислятиной. Бесстыжие мы! Никакого уважения к старости! Ой-ой, сейчас грыжа защемится, коленный сустав треснет, позвоночник осыплется в трусы!

С вымогателями не договариваются, как и с шантажистами. Начнет ли нормальный человек просьбу с наезда? Нет.

Черт! А зацепило ведь!

Такие старухи вне времени. Даже если человечество себя уничтожит, они будут существовать и являться следующим цивилизациям в виде фантомов. Вспомнилось, как в метро такая же бабка напала на девочек, требуя уступить место, хотя вокруг было полно свободных. Девочки ушли, и она воцарилась, а потом отправилась в другой вагон искать новую жертву. Тут цель не задницу пристроить, тут главное – достать.

— Женщина, — не выдержал интеллигентного вида мужчина лет пятидесяти, — ну чего вы пристали к мальчику? Может, его матери и правда плохо. И не стыдно вам?

— Мне?! Это мне должно быть стыдно?! — взбеленилась она. — Да я ударник труда! Тридцать пять лет в колхозе!

Понеслось дерьмо по трубам! Мама накрыла ладонью мою руку, а вредная старушенция переключилась на интеллигента. Вскоре защищать нас принялась женщина средних лет. Рассказала, как ее племянницу вот так с места согнали, а она после операции. Ее в толкучке прижали, и шов на животе разошелся.

Пожилой кряжистый мужчина хлопнул меня по спине – я чуть на маму не завалился, столько в нем было силищи.

— Молодец! Мужик! Защитник!

Сидящая позади мамы женщина с годовалым ребенком поднялась, тронула за руку сухонькую бабульку в газовом платке.

— Присаживайтесь, пожалуйста. – И принялась протискиваться к выходу, прижимая к себе ребенка.

Я не удержался, обернулся, чтобы увидеть бульдожью морду, у которой из-под носа увели место: глаза выпучены, щеки колышутся, ноздри раздуваются. Неудача спровоцировала новый выплеск агрессии, и автобус расшумелся, раскудахтался, в конфликт вовлекались все новые и новые лица.

Так мы тряслись еще минут двадцать. Наконец вывалились из автобуса вместе с тем кряжистым мужчиной, и я жадно вдохнул чистый воздух, потянулся, потом нагнулся. Мама стояла рядом и ждала.

Мужчина топтался, поглядывая на нас, наконец набрался смелости и спросил почему-то у меня:

— Извините мою бестактность… Может, вам нужна помощь? Проводить вас?

Я посмотрел на маму.

— Спасибо, справимся, нам тут рядом. — Она кивнула в сторону проулка, откуда выбежало знакомое стадо под предводительством козла СиСи.

— А ну стоять, черти лохматые! – донесся голос деда-пастуха. – А ну назад!

— Все будет хорошо, — в стотысячный раз повторил я, проводил взглядом удаляющегося мужчину, пожелавшего нам помочь, и попытался переключиться на предстоящую задачу.

Вот как убедить тетушку взять меня в Москву? Представим, я взрослый, и тут подходит ко мне четырнадцатилетний шкет и говорит: «Дядь, у меня бизнес-план есть! Давай я буду возить в Москву овощи и фрукты? Как тебе идея?»

Как-как… смешно!

Ладно, сориентируюсь по ходу дела. Я рванул наперерез козлу, загнал его обратно в проулок. Дед Василий мне помахал издали и крикнул:

— Я понял, значится, что вы за пионеры – внуки вы Эльзины.

В этот момент из-за поворота вышла мама, пастух почесал в затылке, указал на нее пальцем:

— О, а вот и Оля! Ох, Олька, какая же пакостница была! — прищурившись, сказал дед. – По грязи – на Борьке, кабанчике нашем, каталась. Чуть не заездила его. Или на черешню нашу с Иркой залезли, воровать, значится, я заметил, выбежал их гнать, а Олька сорвалась, зацепилась одежкой за сук и висит, руками-ногами дергает. А Ирка в щель забора смотрит.

Его слова что-то в маминой душе разбередили, и она наконец ожила, улыбнулась, махнула рукой:

— Ой, дядь Вась, будто вы в десять лет черешню не воровали.

— Не было, дочка, черешни у нас в Новгороде…

Дед увязался за мамой, будто молодость свою увидел, и принялся рассказывать про то, что он НЭП помнит и все точно так же было: честный люд страдал, проходимцы и мошенники наживались. Какого ж года этот дед? 1910-го? Он и царя помнить должен.

Я подобрал хворостину и, подгоняя коз, поймал странное ощущение, словно перенесся куда-то к динозаврам. В моей реальности это поколение уже вымерло, унеся с собой свои боль и надежду. Накатила волна времени, стерла их, а мы и не заметили. Теперь будто включили перемотку, и вот он, доисторический дед, радостно делится воспоминаниями, которые бесценны, потому что, оказывается, так хрупки.

А мама не понимала этого и не слушала вовсе, для нее его слова — назойливая старческая трескотня, не более. Она, наверное, думала о результатах пункции. Пока дождется, совсем изведется. А ждать от суток до трех дней.

Дед проводил нас до самого бабушкиного дома. Под абрикосом припарковалась оранжевая «шестерка». Окна зала были распахнуты, и оттуда лилось: «Это наш счастливый случай, больше ты меня не мучай»… Ноздри щекотал аромат жарящегося мяса, доносились голоса. Мама протянула руку к калитке, не решаясь ее распахнуть, и тут из кухни вышла молодая женщина, крашеная в темно-рыжий, с миской салата в руках, сделала два широких шага, увидела маму и замерла.

Калитку открыл я – она чуть не отвалилась, чиркнула по земле. Тетя Ира крикнула:

— Ма-ам! Андрей!

Из дома нехотя вылез смутно знакомый парнишка в джинсах и модной футболке, стриженный под площадку: виски и затылок лысые, на макушке волосы торчком. Круглое лицо, оттопыренные уши, глубоко посаженные глаза, и рот, как у лягушки – большой и безгубый.

Тетка протянула ему миску.

— Неси в дом! – А сама шагнула навстречу маме, похожая и совершенно другая, пригладила волосы, торчащие в разные стороны.

— Олька, — шепнула она, сделала еще шаг и сгребла маму в объятия. — Как же я рада!

Я тихонько наблюдал со стороны и вспоминал их детские фотографии, где они были похожи, как близнецы. Сейчас осталось едва уловимое сходство: темно-зеленые глаза, носогубный треугольник, будто бы великоватый для такого лица. Тетя Ира на полголовы выше, круглее и, хоть она старшая, но выглядит моложе лет на пять.

— Идем в дом, все готово, осталось дождаться только шашлыки, их Толик жарит.

Кто такой Толик? Очередной муж тети Иры? Скоро узнаем. Воссоединившиеся сестры шагнули на порог, спешащие навстречу Наташа и Борис расступились. Ко мне подбежала сестра, шепнула:

— Ну что? Как съездили?

— Результат примерно через три дня, — ответил я. – Может, раньше, но это вряд ли. Мама изведется за это время.

— А сам что думаешь?

— Нормально все. Уверен.

В той реальности рака у мамы не было, были доброкачественные узлы в щитовидке, но червячок сомнения все равно подтачивал, ведь все теперь по-другому. Тут одна семья распалась, вторая соединилась, гопник Каюк вроде взялся за ум, но передал эстафету смерти Вичке Плечко.

Наташка покосилась на выход и прошептала:

— Андрюша этот такой дебил! Так и хочется ему втащить!

— Ты не рви на груди своей рубашку, — пела какая-то певичка, — изменил, так душою не криви…

— Уходи и люби свою Наташку, — фальшивя, подпел Андрей, спустился по ступеням – что Зевс к смертным снизошел – протянул мне руку. – Андрей.

Я пожал ее.

— Павел… Романович.

Наташка прыснула в кулак, Андрей снисходительно улыбнулся. Самый старший, великая шишка, в декабре ему семнадцать. Сам в его возрасте смотрел на восьмиклассников, как на головастиков в луже.

Борька так и не спустился с порога, стоял надутый.

— Идем жрать, родственнички! – Андрей прошествовал в дом, взлохматив отросшие волосы Борьки. – И ты иди, дутыш.

— Я не дутыш! – Борька отскочил в сторону. — Да ты задрал!

— Я тебя еще не драл, — донеслось из дома.

— Да ты, Андрюха, доминатор, — сказал я, но он, похоже, не услышал.

Из-за дома вышел кругленький розовощекий мужичок лет пятидесяти с седыми усиками-щеткой и волосами, зализанными на плешь. В каждой руке у него было по три шампура.

— Здрасьте, дядь Толя! – поприветствовал я возможного стратегического партнера. – Помощь нужна?

— Да я уже все, спасибо. Павлик, да? – Я кивнул. – Занеси таз с маринадом и все остальное в кухню и закрой, если не трудно. Чтобы Боцман не перевернул.

Я рванул за дом. Мангал установили возле подвала, и пес уже лакал маринад из миски, вспугнув мух, гудящих, как бомбардировщики.

— Боцман, фу! – гаркнул я, и пес прижал уши, отошел от таза с видом, что он в общем-то не при делах. – Молодец. Умный парень!

Жаль, не успел с Толиком шашлыки пожарить и расположить его к себе. Убрав вокруг мангала и закрыв миски в летней кухне, я отправился в зал, где все уже расселись за столом. Осталось место возле Андрея на диване. Борис с ним так сильно не хотел соседствовать, что предпочел неудобную табуретку.

Никогда не понимал, зачем детей усаживать за один стол со взрослыми, это здорово ограничивает в общении и тех, и других.

— Толик! – объявила бабушка, — вот в этом графине вино, вот тут чача. Кому что? Поухаживай за дамами.

Мама протянула бокал, тетя Ира и Бабушка – рюмки.

— За мир во всем мире и погоду в доме! – сказала бабушка и замахнула рюмку.

Потом выпили за родителей, за детей, за тех, кого с нами нет – не чокаясь. Раскраснелись. Мама заулыбалась. Пошли анекдоты – сперва безобидные, потом все смелее и смелее.

— Дядь Толя, шашлык – во! – Я показал «класс».

Единственный взрослый мужчина с радостью переключился на меня. Поговорили о маринаде, о том, как выбирать мясо, о рыбалке. Пока женщины судачили, и тетя Ира чуть что хохотала, запрокинув голову, Толик основательно присел мне на уши, рассказал про свои рыболовные снасти, я – про свои и о том, как мы ставриду продавали. Тут и Наташка оживилась, давай мою находчивость нахваливать. Я осторожно направил беседу в нужное мне русло:

— Дядь Толь, а вы с тетей Ирой вместе работаете проводниками? Так бы хотелось с вами в Москву поехать! Андрей, ты был в Москве?

Он фыркнул.

— Был конечно. Она крутая! Там прямо возле дороги – огромный экран, а на нем реклама всякая, как в телевизоре, прикинь? Вот фильм «Беглец» смотрел? Такая же! Как в будущем. Чуть не заблудился там, столько народу!

— В Москве абрикосы не растут, — закинул удочку я. – Дурных денег стоят, наверное. Вы их туда возите?

— Пф-ф-ф, — выдохнул Андрей – будто резиновый матрас воздух стравил.

Толик посмотрел на меня, как на умалишенного.

— У нас там стоянка – семь часов. Что ты за это время успеешь? Их и тут неплохо берут. Да и таскаться неудобно, ты бы видел, что в том поезде! На третьих полках спят, в проходах баулы – ходишь, спотыкаешься.

И что на это скажешь? «Я бы рискнул»? Четырнадцатилетний сопляк, который никогда не был в крупном городе – рискнул бы… Меня не то что деньги делать не возьмут, меня и просто не возьмут, потому что ребенок – это ответственность и балласт. Какие аргументы им ни приводи!

У проводников и так заработок неплохой: берут безбилетных, укладывают на третьи полки, делятся с начальником поезда, тот отстегивает кому надо, чтобы беспредельщики поезд не трогали, челноков не грабили. Всем хватает, и напрягаться незачем. Не каждому свойственно хотеть большего.

— Ирка, покурим? – скомандовала бабушка, поднимаясь.

Ее старшая дочь взяла со стола пачку LM и засеменила следом, мама осталась за столом, и Толик переключился на нее, похвастался, что они завтра едут видик покупать и новый телевизор! Давно мечтали, полгода копили! А еще и видеопрокат рядом с домом открылся.

Видик – это статус. Если есть видик, значит, ты крутой, у тебя много друзей, и все бегают к тебе смотреть фильмы, когда дома нет родителей.

— А какой видик? – оживилась Наташка. – У подруги есть «Тошиба»…

Я глянул на Андрея, самодовольно развалившегося на диване, словно это он на видик заработал, и поспешил к выходу. Мне нужная была тетя Ира, авось ее удастся заинтересовать. Вряд ли, конечно, слишком это предложение нелепо в устах ребенка. Ну а вдруг?

Бабушка курила трубку. Набирала в рот дым и пускала кольца. Тетушка стояла, как на панели, опершись одной ногой на стену и выпуская сизый дым. Они смотрели друг на друга и меня не замечали.

— Слышала, что в городе орудует маньяк? – спросила тетя Ира. – Надо Оле сказать, чтобы Наташку предупредила.

Бабушка пожала плечами.

— Не слышала.

— В «Вестнике» писали. Две девушки пропали у нас и пять — по области.

Бабушка отнеслась к новости скептически.

— Врут небось. Вот ты лично знаешь тех, у кого кто-то пропал?

Тетя Ира качнула головой, бабушка продолжила:

— Вот! Не знаешь, а все туда же – сплетни разносить. Много вранья, очень много. Ни газетам, ни новостям верить нельзя.

Я был с ней согласен. Время такое: народ, как оголодавшая ставрида, хватает голые крючки сенсаций, и любой онанист, облюбовавший парк – маньяк, любая баба, нарядившаяся ведьмой на ролевуху, — провидица, каждый непонятный блик в небе – НЛО.

Я подождал, когда тема маньяка себя исчерпает, мысленно поаплодировал бабушкиной мудрости, подошел к ним и не стал юлить, сказал прямо:

— Теть Ир, вы денег хотите? Раз в десять больше того, что вы зарабатываете сейчас?

Тетушка поперхнулась дымом.

— Павлик, ты о чем?

Я начал издали: сперва о том, какая Москва большая и богатая, потом – что рассыпалась логистика в большой стране, после – что у нас есть овощи и фрукты, а в северных широтах их нет и, сколько ни привези, будет мало. Женщины внимательно слушали, когда на их лицах появилась заинтересованность, я сказал:

— Возьмите меня в Москву. С абрикосами. Буду их продавать. Мне надеть нечего, вещи износились, кеды, вон, расползаются. Хоть заработаю немного, сам оденусь, Наташке вещей куплю.

Глава 2. И что делать?

Заинтересованность стерлась с лиц бабушки и тетушки, будто по ним ластиком провели. Я говорил и чувствовал, как каждое слово падает горстью земли на гробик моих надежд. Тетка онемела от неожиданности, а бабушка строго изрекла:

— Павлик, согласна, ты парень умный и развитый. Но как ты себе это представляешь?

— Ты даже метро не видел ни разу! – поддакнула тетя Ира.

— Да просто! Отнес два ящика абрикосов на привокзальную площадь, продал за несколько часов и поехал назад. Все! Или на рынок ближайший мотнусь, сдам оптом.

Тетя Ира закатила глаза.

— Просто у него! Рехнулся?! Какой рынок?! Там такой вокзал, что Андрюша пошел в туалет и заблудился! А он старше тебя! А метро чего стоит! Нет, Павлик, не ввязывай меня в эту авантюру!

— Мне хватит трех часов в Москве, — настаивал я.

— Тебя, прогонят с рынка, не дадут торговать! – Теткины глаза округлились от ужаса. – И абрикосы заберут! Там бандиты, куплено все!

— Все продают все с пола, — не сдавался я. – Ельцин разрешил. Вон, бабушка со мной рядом постоит, посмотрит, чтобы я не потерялся, а деньги поделим.

— Ну уж нет, а скотину я на кого оставлю? – Бабушка выпустила очередное кольцо дыма; превращаясь в продолговатую прозрачную рыбину, оно поплыло по воздуху.

— Что вы теряете? – спросил я у тетушки. – Это деньги. Большие деньги! Хотите, я заплачу за проезд!

— Ты не заплачь главное, — съязвил Андрюша, подслушивающий нас у двери.

Бабушка обернулась.

— Ты чего это уши греешь? А ну живо в дом!

Тетушка наклонилась, загасила окурок об асфальт и бросила в консервную банку, Боцман сунул туда нос и чихнул.

— Павлик, — проговорила тетушка тоном врача, убеждающего слабоумного. — Это глупая затея только потому, что мой поезд идет транзитом через Украину. Там такой шмон на границе, ты не представляешь! – Ее передернуло. – Погранцы с той стороны только и ищут, к чему придраться. А у тебя еще паспорта нет, ты несовершеннолетний, и нужна доверенность от родителей. Снимут с поезда вместе с товаром – и что?

Рука сама к лицу потянулась. Точно! Был СССР, все поезда ходили самым коротким маршрутом – через Донецк или Харьков, а теперь это другая страна. Беспредел и вымогательство на железной дороге царили вплоть до момента, когда закрыли границу.

Помнится, когда на учебу ехал, на территории Украины с поезда сняли пожилую женщину-диабетика за то, что она советский паспорт не поменяла на российский. Тогда вагон восстал и чуть морду погранцам не набил, но жертву все равно высадили вместе с чемоданами, а их было штуки три.

— Бред, — возмутился я, — мы же не выходим на их территории! По своей стране едем!

— Вот такой бред! – развела руками тетя Ира. – Умом Россию не понять. Упыри. Ненавижу погранцов. Столько крови выпили! Уроды.

«Полностью разделяю», — подумал я и спросил:

— Это один маршрут, или есть резервный?

— Есть дополнительный, но только летом. Идет долго, через Воронеж, и лучше в него не попадать. Ушатанный, грязный, и проводники бухают. К тому же там у меня знакомых мало.

— Если хочешь, вон, — бабушка кивнула на абрикосовое дерево, — соберешь ананасные, продашь у нас на рынке, заберешь деньги и купишь то, что нужно.

— Но в Москве денег получится в четыре раза больше!

Бабушка и тетка посмотрели так, что стало ясно: вопрос исчерпан. Блин, и было же понятно: дохлый номер, но зло взяло, я сжал челюсти. Хотелось что-нибудь пнуть.

Так, ясно. Денежки пролетели фанерой над Москвой, нужно придумывать другой способ вылезти из нищеты. И ведь не предложишь никому бизнес-план! Даже если кто-то и заинтересуется, воспользуется идеей, а потом меня – пинком под зад, и – «Ты кто такой, мальчик?»

Чертов возраст!

Бабушка и Ирина пошли в дом, а мне туда не хотелось. Теперь нужно два-три часа тут побыть, и можно ехать домой. Точнее в подвал, там наши сегодня собираются и будут тусоваться до девяти вечера, а я им тренировку обещал. Да и самому интересно прокачать клан с нуля.

— Абыдно, да? – ехидно сказал из-за спины Андрей и встал рядом, сунув руки в карманы джинсов и покачиваясь с пятки на носок.

Двоюродный братец нарывался изо всех сил. И понятно ведь – подросток пытается задоминировать мелкоту и занять достойное место в социальной иерархии, а зло берет. Вот как с ним себя вести, когда врезать нельзя, а на равных общаться тошно?

— Давай музон послушаем? – предложил он. – Предки телек включили, а дерьмо свое выключили. У тебя хоть магнитофон есть? Ты ваще что слушаешь?

— Вагнера, — ответил я.

— А че это? Типа Розенбаума? – Он презрительно скривился.

— Это земляк «Скорпов». Фу, позор — Вагнера не знать, — улыбнулся я.

Еще разубеждаюсь, что чем тупее человек, тем выше у него самомнение.

— Металлисты – прошлый век! – выпятил грудь братец.

— А сам-то говнарь небось?

Андрюха воровато огляделся и зашептал:

— Что б ты понимал! Мне такое недавно подогнали! Кореш дал переписать одну группу... «Красная плесень» — слышал?

— Так и есть — говнарь, — ехидно констатировал я. — Про лобковых вшей и дерьмо мне неинтересно. Давай, вон, калитку бабушке починим, а то отвалится скоро.

— Ну ты жополиз! – попытался меня уязвить Андрюша, вытащил руки из карманов и скрестил на груди. – Да она и так тебе абрикосов даст, бабка у нас добрая. А я сюда отдыхать приехал, и так весь год пахал!

— Где инструменты? – спросил я, придумав, как избавиться от, мать его, кузена.

— Хрен бы я знал, — ответил он и пошел в огород.

Обычно инструменты хранились в подсобке, а в частном доме? Конечно же в гараже! Я выбежал на улицу, но обнаружил на дверях гаража амбарный замок.

— Андрюха! – крикнул я. – Дай ключ.

Донесся протяжный вздох. Думал, братец скажет: «Че это ты раскомандовался?» — но нет, принес связку, бросил мне через забор так, чтобы она упала, но я ее поймал и принялся подбирать ключ. Похоже, вот этот, ржавый, как и замок. Смазать бы! И замок, и все петли, а то не скрипят даже, а визжат, как свиньи недорезанные.

С замком пришлось повозиться, но он поддался. Отодвинув створку ворот, я вошел внутрь и обомлел: на меня таращилась круглыми фарами «Победа». Сначала я подумал – белая, но присмотрелся и понял, что нет – бежевая. Пыльная, с паутиной на дворниках, спущенными колесами, но и так видно, что она в идеальном состоянии. Ни царапинки. Помыть, и заблестит, засияет!

— Выключатель справа. – Голос Андрюхи заставил меня вздрогнуть.

— Крутая тачка! – не сдержал я симпатии к ретромобилю.

— Пфф, старье! Бабка вцепилась в нее, как в дедов гроб. Говорит, ни за что не продаст память о деде. Продала бы – давно видик бы купили!

— Ну ты и дебил. – Не хотел говорить, само вырвалось. – Лет через двадцать она будет стоить, как крыло самолета. Дороже, чем твоя квартира.

— Это ты дебил, — обиделся Андрюха и блеснул интеллектом: — Она и так старая, а через двадцать лет вообще древняя будет, и кому она нахер понадобится? Машины ведь как, с каждым годом дешевеют.

Помнится, году этак в двадцать третьем я видел объявление о продаже «шестерки» за – та-дам! – пятнадцать лямов. Потому что автомобиль был практически новым.

— Знаешь, что такое антиквариат? – спросил я и сам же ответил: — Старые иконы, драгоценности, монеты, которые в свое время ничего не стоили, а сейчас стоят целое состояние. Вот и эта машина – так же, а видики твои через двадцать лет даром никто брать не будет, появится что покруче.

«Сам увидишь, если доживешь», — мысленно продолжил я.

— Ну ты чудик! – усмехнулся он. – Че еще сочинишь?

— То, что нам сегодня по**й, потомки назовут эпохой, — пропел я, попытался открыть дверцу машины, но она была заперта.

— Нафига это тебе? Скажи еще, что водить умеешь.

— Если умею, ты поцелуешь мне ботинок? – сыграл я по его правилам.

— С хера ли?

Андрюха вошел, щелкнул выключателем – загорелась лампочка, висящая на проводе. Вместо того, чтобы искать отвертку, молоток и гвозди с шурупами, я стоял и пялился на «Победу». Так хотелось поставить ее на колеса, отмыть, завести и слушать, как рокочет стальное сердце. Я и сам бы, наверное, смог ее привести в порядок, если бы были инструменты… правда, это вызовет вопросы. Надо взять пару журналов из библиотеки, чтобы показать, что я интересуюсь механикой, изучаю автомобили.

— Че застыл? Столбняк напал?

Действительно, чего застыл… Я двинулся вдоль затянутых паутиной полок. Дед был рукастым, чего тут только нет! И все разложено по коробкам, подписано. Ключи разнообразные, отвертки, рубанок, похожий на носорога, молотки и молоточки. Ручная дрель. Шпатели…

Так, стоп! Я калитку собирался чинить. Под руку попалась масленка. Я капнул на руку, понюхал, растер, а то мало ли что туда налили… Нет, масло. Хорошо, беру.

О, вот коллекция паяльников! Где ж вы раньше были? А на полке выше – новенькие дверные петли. Пожалуй, возьму. Сложив все необходимое в картонную коробку, я вышел из гаража, смазал петли ворот, сощурился на солнце.

— Че, ты в натуре будешь чинить забор? — не поверил Андрюша.

Я молча осмотрел калитку. По-хорошему, новую бы поставить, тут не в петлях дело, а в трухлявых деревяхах. Но это точно не сейчас. Пока – поставить заплатку из фанеры вниз, вверху состояние дерева терпимое. Года на два должно хватить. И хорошо, что тут шурупы, а не гвозди. Или плохо, потому что они проржавели, и никак их не выкрутить, только с мясом выдирать. Или хрен с ней, с заплаткой, полностью поменяю доску, благо в гараже есть подходящие.

— Че, переоценил себя? – радостно сказал надзирающий Андрюха.

Я молча принялся снимать петли.

— Принеси доски, в углу стоят. И пилу.

— Че это я…

Вот же придурок! Пришлось идти самому. Доски почернели от времени и сырости, но были вполне бодрыми, я взял одну, на улице подогнал по длине и приладил на место трухлявой, принялся прибивать гвоздями.

За этим занятием меня застали бабушка и тетка, вышедшие на перекур, спикировали двумя соколицами, нависли. Я объяснил, что собираюсь делать, тюкая молотком по гвоздям. Затем приладил петли начерно и скомандовал:

— Андрей, держи. Не перетрудишься, минут пять максимум напрягаться. Не смотри так, калитка не тяжелая.

Тут уж ему не отвертеться, пришлось помогать. Я не соврал: пять минут – и калитка на месте.

— Ну даешь! – покачала головой бабушка, набивая трубку табаком. – Спасибо.

— Гарантия – два года, — улыбнулся я. – Что еще починить, а то скучно?

Глаза тети Иры все круглели и круглели, но, надо отдать ей должное, она не стала позорить Андрея. Будь на ее месте мой отец, он бы прилюдно заявил: «Посмотри, какой молодец, не то что мой Пашка (Наташка, Борька), чмо безрукое».

— В кухне радио замолчало, — ехидно улыбнулся Андрей, все пытающийся вывести меня на чистую воду – посмотрите, мол, только треплется, но ничего не умеет.

— Не обещаю, но попытаюсь, — сказал я и отправился в гараж — относить инструменты и брать паяльник.

Старенькое радио-говорунок висело на кухне – пожелтевшее от времени, прямоугольное, с круглым запыленным регулятором громкости. В привычное время таких не осталось даже у стариков, телевизоры полностью вытеснили радио. Так что воскрешение говорунка было своего рода делом чести.

Андрюха, всячески пытавшийся выставить меня выскочкой и неумехой, сдался, когда я всего-то припаял шнур. Бабушка сразу же настроила любимую волну, и радио ожило, запело прямо в моих руках:

— Кондуктор не спешит, кондуктор понимает…

Я убавил звук и прицепил радио на место, встав на кухонный стол. Когда слезал, вошла раскрасневшаяся и повеселевшая мама, и бабушка умилилась:

— Ну ты даешь, Оля! Такого парня вырастила: калитку починил, радио петь заставил. Мастер на все руки! С таким точно не пропадешь.

Мама посмотрела на меня с недоверием, словно в первый раз увидела, а следом за ней вошел Толик и возмутился:

— Эльза, не могли меня попросить?

Бабушка махнула рукой.

— Ой, Толик, неудобно. Ты столько работаешь, отдыхай.

Поймав его недовольный взгляд, я пожал плечами:

— Мне просто стало скучно.

Фыркнув, Андрюха наконец удалился и, видимо, своей тяжелой аурой выдавил из дома Наташку с Борисом. Брат, задерганный старшими, пытающимися самоутвердиться за счет слабого, затанцевал рядом со мной:

— Па-аш! Уже пять часов! Ты тренировку обещал! Поехали домой! Мам, можно мы на тренировку?

И снова она удивилась.

— Что еще за тренировка?

— Старшеклассник приемы показывает, — соврал я, подмигивая брату. – Сегодня в семь должен прийти.

— А ты, Оля, оставайся с нами, — решила за маму тетя Ира, тоже румяная и довольная, обняла ее, радостно сощурившись. – Столько лет не виделись!

— Как же они одни? – растерялась мама.

— Как Шарик в гостях у Барбоса, или как там их звали, — серьезно ответил я. – Вернешься ты домой, а квартира развалена, все вынесли, включая ванну и унитаз, на полу спят цыгане, а на балконе коза.

Тетя Ира захохотала. Захмлев, она забыла, что взрослая, и стала вести себя, как девочка.

— Наташа, с тебя спрошу! – погрозила пальцем мама, но как-то без энтузиазма.

Сестра закатила глаза, всем своим видом показывая, что она услышала несусветную глупость, и прошептала:

— Ма, самому младшему двенадцать лет! Его не надо пеленать и кормить из бутылочки. Или надо, а, Борямба?

— Да задрала ты! – буркнул он, отходя в сторону.

— Мы поехали, — сказал я. — Бабушка, спасибо, все очень вкусно. Тетя Ира, приятно познакомиться. Дядь Толя, шашлык обалденный…

Бабушка вскинула руку:

— Стоять! Без пирогов не отпущу!

Она юркнула на кухню, где по радио крутили песни ее молодости, загремела посудой. Повисла неловкая пауза, которую поспешила заполнить тетя Ира:

— Дети, тоже рада познакомиться, вы такие классные! – Смотрела она почему-то только на меня.

Эх, Ирина, ты ведь даже не догадываешься, какой план мне обломала! Впрочем, к этому разговору мы еще вернемся. Но, скорее всего, придется искать обходные пути. Обидно.

Бабушка вынесла корзинку со снедью, расфасованной в бумажные кульки, каждого внука обняла и поцеловала в щеку. Губы у нее были сухие, жесткие и пахли табаком.

Мы втроем устремились к выходу, но не тут-то было! Все семейство, кроме Андрюши, отправилось нас провожать, даже Толик, тоже пьяненький и веселый. Почуяв во мне мужика, он попытался присесть на уши и заплетающимся языком рассказывал устройство радиоприемника. Он-то учитель физики по образованию, на проводника поезда выучился, чтобы хорошо зарабатывать.

А я украдкой поглядывал на маму. Все-таки хорошо, что мы сюда приехали: она расслабилась и ожила. Впервые вижу ее такой живой. Позже покажу ей, что она не одна, взрослые дети тоже могут поддержать – и совсем оттает, станет похожа на человека, а не на функцию родителя. Мама ведь настолько закрытая, что я не знаю, какая она настоящая.

От словесного потока Толика у меня в мозгах заискрило, но спас автобус, знакомый уже белый ЛАЗ с красной полосой, обещающий квест «Выживи в чистилище».

Мы, конечно, выжили. Наташка и Боря вышли на остановке возле Илюхиного дома, прихватив половину пирожков, я поехал домой за спортивками – и свои возьму, и сестре с братом прихвачу. У меня оставалось полчаса, должен успеть.

Когда я вышел из автобуса, дыхание ветра принесло отчетливый запах моря и разогретого солнцем можжевельника. Как же, черт, побери, я по этому скучал! После треньки рванем на море. Вода еще и до двадцати градусов не прогрелась, но когда это меня останавливало?

Навстречу мне на остановку шагала баба Валя.

— Здравствуйте! – кивнул я ей и кое-что вспомнил: она умрет от рака через два года. Возможно, болезнь уже подтачивает ее изнутри…

— Павлик, подожди! – Она достала из кармана платья конфету «барбариску» и протянула мне.

— Спасибо, — искренне улыбнулся я. – Вы давно были в больнице?

Баба Валя махнула рукой.

— Ой, давно. Не люблю туда ходить – залечат.

— Мама сказала, что вам надо сделать снимок легких. И все. Это бесплатно.

— Спасибо, Павлик, за заботу, но передай маме, что не пойду. Туда если попал — сразу и пропал.

«Ну вот и как ее туда загнать? – думал я, провожая взглядом не по-старушечьи прямую спину. — Не тащить же волоком!» Я развернулся к дому и увидел единственного гопника, который ко мне хорошо относился – Каюка. Он вырулил из-за нашего дома, держа узел из простыни, очевидно, с вещами.

— Мартынов! – крикнул он и помахал рукой.

— И тебе привет, Юрка! Ты чего тут?

Он подошел ближе, и я разглядел фингал под его правым глазом.

— Да так, — дернул он тощими плечами и жадно уставился на корзинку с пирожками. – Слушай, у тебя есть что-нибудь пожрать? А то из дома выгнали…

Я выудил пирожок, в который Юрка жадно вгрызся и, забыв обо всем, чавкал, как оголодавший зверек, только что не урчал. От него тянуло дымом и немытым телом, грязную шею расчертили потеки пота.

— А живешь ты где? – спросил я.

— Да тут, в ДОТе, — он кивнул на гору. — Туда дождь не затекает, я там лежку сделал. До октября перекантуюсь, пока не холодно.

Вспомнилось, как мы коротали там ночь с Наташей, когда отец попытался ее избить, заплесневелый матрас со вспоротым брюхом вспомнился. Не спрашивая, хочет ли, я отдал Каюку еще пирожок и смотрел, как он, зажав ногами узел с пожитками, жадно поглощает угощение. Сколько он не ел? День? Три? Подножным кормом не особо разживешься: поспела только черешня. Но главное — почему он не пошел к приятелям, которые накурят и худо-бедно накормят?

Неужто и правда решил стать человеком? Такое редко, но бывает. Вот так пройдешь мимо котенка зимой, утром обнаружишь его трупик…

Юрка все-таки не котенок – человек. И что с ним делать?

Глава 3. Дай миру шанс

— А чего тебя из дома выгнали? – спросил я, протягивая Юрке третий пирожок.

— Мефал, — ответил он с набитым ртом, прожевал и уточнил: — Алкашей полный дом, бухают, махачи постоянные. Зае**ло. Спасибо за хавку. Реально желудок к спине прилип.

Решение пришло внезапно. Как бы пафосно это ни звучало – будто бы спустилось сверху. Я просто знал, что так – правильно.

— Идем ко мне, — предложил я. – Хоть помоешься, а то от тебя воняет. Чаю попьешь.

Каюк округлил глаза.

— Че – реально? Прям к тебе? А родоки че скажут?

— Отец ушел. Совсем. Мать только завтра будет. Выспишься, откиснешь, а дальше решим.

— Да че там решать! Нафиг я вам уперся, — потух Юрка.

— Почему ты не пошел к корешам? – задал я еще один вопрос, пожалуй, самый важный.

— Не хочу сдохнуть, как Вичка. Они ж все упоротые!

Решение вызрело окончательно.

— Давай ко мне. Пока побудешь там.

Каюк засеменил следом. Бросил в спину:

— Охренеть!

После того, что устроил отец, воровать в квартире нечего. Можно разве что какую кастрюлю вынести. Вот и будет проверка на вшивость. Если Каюк накосячит, значит, я ошибся. Но разве не стоит эта ошибка шанса сохранить человеческую жизнь? Сколько таких жизней оборвалось просто потому, что никто не протянул руку, когда это было нужно?

Мы поднялись на второй этаж, я прошел в кухню и поставил чайник на газ, Каюк остался топтаться в прихожей.

— Иди сюда. Вещи тоже давай, постираем, но не сейчас. Клопов ты не принес, надеюсь?

— Гонишь? Я в море моюсь.

Каюк остановился в дверном проеме, не веря в происходящее.

— Жрать хочешь? Чай, там. Сало есть соленое. – Я сунулся в холодильник. – Ставрида жареная. Что будешь? Суп еще, но он невкусный.

— Су-уп, — мечтательно протянул Каюк. – Сто лет суп не ел.

Я разогрел ему блевунчик, которому уже много дней, и Каюк, хлюпая и чавкая, приговорил две порции. Можно сказать, спас блевунчик. Мне подумалось, что двадцатый век заканчивается, а у нас в стране дети голодают! И ведь не Африка!

Потом Каюк взялся за ставриду и сожрал полтарелки. Рыгнул, сложил руки на округлившемся животе.

— Щаз спою.

Я глянул на настенные часы: до тренировки оставалось двенадцать минут.

— Юра, расклад такой: воду дадут после шести, помоешься и спи. Ешь все, что найдешь, но не обжирайся – понос нападет с голодухи, и вообще помереть можешь. Мы придем ближе к десяти, а завтра попытаюсь найти, где тебе ночевать.

— Мы – это кто? – вытянув шею, спросил он.

— Наташка и Боря.

— А не прогонят?

— Не ссы, без меня они не явятся, а со мной — не посмеют. Все, мне пора бежать, — Я метнулся в детскую.

Юрка тоже вскочил, напрягся.

— Куда?

— На тренировку. Надо уметь бить морды, — ответил я из комнаты, запихивая Борькины и Наташкины спортивные штаны в сумку.

Каюк последовал за мной, снова замер в проеме двери и сверлил спину взглядом. Наконец не выдержал:

— Нафига ты это делаешь? Тебе ж из-за меня прилетит!

Его реакция очень подкупала. Другой бы думал, как подольше побыть в комфорте, а Юрка обо мне печется. Или просто осторожничает, думает, что я потом выкачу счет, который ему не оплатить?

— Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, — честно ответил я, перекидывая через плечо раздувшуюся сумку.

— Но… зачем тебе?

— Потому что так правильно, — ответил я. – Не ссы, почка мне твоя не нужна, в рабство тебя не купят, уж очень ты хилый. Спать – на этой кровати, — я похлопал свою. — Но только после того, как помоешься. Если грязным ляжешь, вернусь – урою. Понял? – Каюк закивал. – Ну все, бывай!

— Спасибо! – донеслось вдогонку.

Пока бежал на базу, я думал о Юрке. Каким бы он был, если бы родился в нормальной семье? Неплохой вроде парень, только, как же это называется? Соцпедзапущенность.

Ему уже тринадцать, можно ли его направить и сделать из него человека? Не поздно ли? Да и куда девать Юрку? К себе не возьмешь – некуда. В подвал не поселишь: это зона ответственности Ильи, да и друзья будут против, у нас все-таки приличная компания. К бабушке? Будет помогать по хозяйству и ухаживать за скотиной. Но – будет ли? Он же не приучен к работе!

Одно я знал точно: дети не должны голодать и скитаться. Я сделаю все, от меня зависит, мое дело дать шанс, а сможет ли Каюк им воспользоваться – второй вопрос.

На базу я прибежал минута в минуту. В первую очередь пожал руку Илюхе, хоть и пришлось к нему идти в конец зала, который мы выделили под тренировки, затем – Димонам: Минаеву и Чабанову, и непонятно как затесавшемуся в нашу команду Рамилю Мелехову. Но – затесался и прижился, и вот уже почти свой. Гаечке тоже пожал руку, как своему парню.

Наташка и Борька взяли спортивки и пошли переодеваться. Когда вернулись, все уже выстроились по росту, как на физкультуре.

— Ну что, готовы потеть и надрываться? – спросил я.

Все заулыбались. Наташка тушевалась, неуверенная в своих силах. Борька, наоборот, был, как пионер, готов.

— Упражнения выполняем в меру сил, — сказал я. – Кто умер – отдыхает. Ну что, поехали?

И поехали, а я вспомнил тренировки в армии и адаптировал их для хилых нас. Сначала разминка – выжили все. Потом – двадцать минут жести. Думал, Наташка первая сойдет с дистанции, но где там! Похоже, они с Гаечкой доказывали друг другу, что достойны быть в мужской компании.

Первым сдался Борька, распластался на расстеленном полотенце, красный и блестящий от пота. Вторым полег Димон Чабанов. А девчонки держались, отжимались, выпрыгивали. Сам я работал на пределе возможностей, до цветных кругов перед глазами.

Самыми сильными были Илья и Рамиль, но и они распластались на полотенцах, когда выполнили последнее упражнении.

— Ну ты зверь, сенсей, — прохрипел Минаев.

Мне нельзя было показывать слабость, потому я стоял, когда другие валялись, пусть перед глазами темнело и казалось, что у меня два сердца: одно в груди, другое в ушах.

— Зато в сентябре как придем в школу, как всех нагнем! – замотивировал их я.

Гаечка перекатилась на спину и блаженно улыбнулась – наверное, представила, как возит мордой по полу Карасиху, которую сложно одолеть, потому что она дерется, как росомаха, и ездит в качалку в город.

Потом мы на единственном матрасе отрабатывали падения и освобождения из захватов – где-то полчаса. А после я предложил:

— Давайте сгоняем на море, охладимся? Только бегом?

— Фигня вопрос, — поддержал меня Рамиль. – Тут же рядом!

Меликов вскочил, остальные поднялись, как старики, кряхтя. Это он так прокачался, таская ящики с овощами? От рынка, оказывается, польза не только материальная.

— У меня купальника нет, — пожаловалась Наташка.

— Значит, в пролете, — развела руками Гаечка. – Я буду купаться в футболке. Ну че, погнали?

И мы погнали наперегонки, подначивая друг друга и улюлюкая. Солнце еще не село, зацепилось за край горы. Мы за пару минут прибежали к заливу, разделись и плюхнулись в море. Ну как плюхнулись: с разбегу не получилось, потому что на дне были скользкие валуны. Вошли по колено, а дальше – на живот и грести до глубины, где наконец можно нырнуть, раскрыть глаза и с наслаждением смотреть, как толщу воды пронзают солнечные лучи, скользят по вытянутым рукам, золотят кожу.

Вынырнуть, хлебнуть воздуха – и снова под воду, обжигающую разгоряченное тело. Ка-айф!

Какой же кайф, когда ты молод, беззаботен и вся жизнь впереди! Кто-то дернул за ногу. Я перевернулся под водой, вынырнул и плеснул ногами, обдавая Илью ворохом брызг. Он ответил тем же. К нам присоединились Димоны, и так мы плескались под осуждающими взглядами девчонок, пока не замерзли. Наперегонки погребли на берег, выползли, как тюлени, и закутались в полотенца.

— Че завтра? – спросил Илья.

— Я бы порыбачил, — ответил я. – А вечером можно повторить. – Надо качаться, а то мы – рахиты.

— Я завтра не встану, — пожаловалась Наташка, которая, повернувшись к нам спиной и обернувшись полотенцем, сняла мокрую футболку, надела спортивную кофту на голое тело, чиркнула молнией.

— Втянешься, — сказала Гаечка. – У меня вообще, вон, руки дрожат. Но круто ведь!

Я вспомнил про Юрку и проговорил:

— Когда шел домой, встретил Каюка, помните такого?

— Дебил, — скривилась Наташка.

— Ага, — поддержала ее Гаечка. – И что?

— Его из дома выгнали, и он пошел жить к нам в ДОТ. Это развалины возле нашего дома.

— Это наш ДОТ, пусть проваливает, — напряглась Наташка, а я продолжил:

— Он не к гопоте подался, а стал бомжевать. И вообще Юрка сказал, что завязывает с клеем и бухлом.

— И ты поверил? – В голосе Ильи проскользнули нотки осуждения.

Кажется, я допустил стратегическую ошибку. Это для меня Каюк – обделенный ребенок, которому нужно помочь, для всех остальных он – недавний враг, его надо заклевать, добить. Представляю, какой вой поднимется, когда я скажу Наташке и Боре, что он у нас гостит. Убедить их будет сложнее, чем родителя – уговорить пригреть бездомного котенка.

— Пусть в детдом идет, — прогудел Чабанов. – Там накормят.

— А если он и правда завязал и хочет стать нормальным? – спросил я, уже зная, что они ответят.

— Не верю, — отрезал Илья.

— И я, — сказал Минаев, который, обмотавшись полотенцем, все не мог втиснуться в штаны, липнущие к влажному телу.

Самой доброй оказалась Гаечка:

— Вот пусть сначала станет, а там посмотрим.

— Рамиль, а ты что думаешь? – спросил я у Меликова, уже понимая, что в подвал Юрку не пристроить.

Парень развел руками.

— Ну Каюк, ну выгнали, да. И что? Нам это зачем? Пусть на рынок идет и помогает, да, тачки катает. И заработает, и накормят.

— Поможешь его туда пристроить? А то ж ведь пропадет, как Вичка.

Меликов мотнул головой.

— Не. Вдруг он начнет воровать, да? И я буду крайний. Меня отец выпорет.

Ясно, тему пора закрывать, и я поднял вопрос, что нам делать завтра:.

— Я точно на ставриду с самого утра. Наташа, Илья? И вообще, кто с нами? Места на моле много, только снасти нужны.

— Хочу! – воскликнула Наташка. – И деньги – пополам?

— Как и в прошлый раз.

— Я тоже хочу, только удочки нет, — вздохнул Илья. — Куплю завтра и, может, присоединюсь.

— Я буду в подвале рисовать Робокопа, — сказал Борька. – Илья, ключ дашь?

— Мне надо родителям помогать, — с тоской произнес Рамиль. – Товар привезут, до самой ночи таскать.

У Димонов и Гаечки не оказалось снастей, так что на промысел пойду с сестрой, а в семь вечера мы снова условились встретиться здесь и потренироваться.

— А сегодня че? – спросил Рамиль. – Времени сколько?

— Около восьми, — предположил я.

— В «мафию», — блеснул глазами Димон Чабанов, и все его поддержали. – А в десять мне надо домой.

— И мне, — с сожалением сказал Минаев.

Навстречу нам из проулка вышел знакомый силуэт, в котором я сразу узнал Русю. Мой недруг напрягся, съежился, попятился назад, прячась за ствол шелковицы. Можно было бы его погонять, как он когда-то гонял меня, но я не стал, а остальные то ли его попросту не заметили, то ли тоже решили не связываться. Никогда не понимал радости от нагибания слабого.

Пока шли, я думал о том, зачем мне это. Зачем ходить в подвал, развлекать детей, когда можно с головой уйти в торговлю и что-то замутить. Вспоминал то, другое детство, когда ты совсем один, не к кому пойти, некуда бежать. Наш подвал – точка притяжения, где все свои и всегда поддержат. Наташка взялась за ум, Боря учится рисовать, развивает талант. Вполне возможно, что и Димоны вместо того, чтобы уйти после девятого в фазанку, глядя на нас, будут развиваться. Их жизни изменятся, побегут круги по реальности, меняя ее.

А Юрка – это вообще неучтенный фактор, по сути нежилец, которого не должно быть через пару лет. Каким будет его вклад в трансформацию будущего? Уж точно побольше, чем у остальных. Если он, конечно, не скатится обратно.

Эта точка притяжения создаст новый тренд: круто не бухать по подворотням, а быть продвинутым, и к нам потянутся, с нас будут брать пример, и кто знает, сколько ребят выберет другой путь.

Надо бы настолками обзавестись – мафия скоро всем надоест. Моя задача – заинтересовывать и озадачивать, и она не менее важна, чем заколачивание бабла.

Разошлись мы в начале десятого, пожали друг другу руки, и уже на полпути домой я остановился и сказал:

— Наташа, Борис, есть новость, которая вам не понравится.

Брат и сестра замерли, уставились на меня, я продолжил:

— Юрка Караев, он же Каюк, сейчас у нас дома.

Наташка выпучила глаза.

— Что? Один? Ты оставил там без присмотра этого отброса? Ты с дуба рухнул?! В нашей квартире? Ну ты баран! Не ожидала.

— Да-а, — протянул Борька. – А Русю ты не притащил?..

— И ты уверен, что он еще там, Каюк твой? – Она закатила глаза, набрала воздуха и заорала: — Да я тебя прибью, если хоть что-то пропало! Придурок, блин! Жа-алко ему этого… этого…

— Договорились. Прибьешь, — спокойно согласился я. – Но выгонять его не будешь. Он переночует и уйдет.

Если он еще там. Не приученный к лотку уличный кот будет гадить, где захочет. Уличная собака — разносить квартиру. Каюк тоже уличный, но все же человек. Очень на это надеюсь.

И как объяснить брату с сестрой, что мне нужно совершать на первый взгляд нелогичные поступки, чтобы изменить будущее?

— Ты мне не указывай! — беленилась Наташка. — Это моя квартира, и я против Каюка! Да я его…

— А если я попрошу? – не повышая голоса, поинтересовался я. – Я ведь нечасто прошу, и не просто так.

Наташка захлопнула рот, засопела.

— Давайте представим, что это квест… — продолжил я.

— Что? – вытянул шею Борис.

Я зашагал дальше, говоря на ходу:

— Игра такая: «Сделать Каюка человеком». Типа научи щенка приносить палку. Давайте попробуем? Все, что от вас потребуется – проявить дружелюбие, и посмотрим. Вы ведь никогда не дрессировали людей?

Наташка внезапно успокоилась и захихикала.

— Каюк, к ноге! Каюк, принеси тапки! Ха-ха!

— Нет, унижать его не надо. Просто отнеситесь по-человечески, и завтра он уйдет.

— Ага, иначе мать заругает, — буркнул Борис. – Надеюсь, он не украл мои краски.

Игровой элемент в на первый взгляд неприятном деле заинтересовал сестру и брата, вроде они уже не были яростно против Юрки.

Мы подошли к дому, я запрокинул голову, надеясь увидеть светящееся окно кухни, но оно было черным. Шевельнулось дурное предчувствие, злость на себя. А что, если и правда Юрка сбежал, прихватив все, что может унести? Стервец, поймаю – урою, как и обещал.

Ступенька, еще ступенька. Я шел первым, мне нужно было узнать, что в квартире, раньше других. Если Каюк сбежал, дверь должна быть открыта. Я потянулся к ручке, подергал… Заперта! Отпер ее своим ключом, вошел в квартиру, накрыл ладонью выключатель в прихожей. Щелк!

Пока Наташка и Боря раздевались, я метнулся на кухню: все на местах, посуда перемыта. Заглянул в спальню: свернувшись калачиком, Каюк спал поверх покрывала, подергиваясь во сне. Фух, не ошибся в нем!

— Это что? – проговорила Наташка. – Он вымыл нам пол?

Ее голос разбудил Юрку, он вскочил, вытянулся, как сурикат, растерянно захлопал глазами, готовый к тому, что его будут гнать. Наташка и Боря вошли в спальню, я напрягся. Но Каюк повел себя неожиданно правильно.

— Привет. Я тут это… В общем, спасибо, хоть выспался. Я, если че, пойду, да? – Он покосился на меня. – А вы, это, если че не так… Короче, простите, вдруг что раньше.

Наташка окатила его презрением, тоже посмотрела на меня, и я сказал:

— Как и договаривались, оставайся до завтра, пока мама не вернется.

Шумно выдохнув, Каюк опустился на кровать, его глаза предательски заблестели, и он отвернулся. Наташка ушла в кухню, Борис засопел, подошел к нему и положил руку на плечо.

— Не парься. Забыли.

Мой брат всегда был добрым мальчиком. Каюк расчувствовался и по-девчачьи хлюпнул носом. Я выдохнул. Получилось!

— За уборку спасибо! – крикнула из кухни Наташка.

— Ты помылся? – спросил я.

— Да. Но не понял, как включать колонку, и так – под холодной. Вещи постирал, нашел мыло.

Он все еще не верил, что его не гонят, говорил с опаской. Ведь не бывает, чтобы помогали бывшие враги. Что-то тут не так! Где-то точно есть подвох.

— Вещи до завтра просохнут. Может, одну ночь придется перекантоваться в ДОТе, потом что-нибудь решим, — пообещал я, подошел к шкафу, вытащил толстенную книгу «Пасынки вселенной» — сборник фантастических рассказов и повестей — протянул ему. – Вот. Там есть интересное.

— Может, лучше телек? – осторожно поинтересовался Каюк.

— Я не понял, ты хочешь развиваться или деградировать? Учись читать. Пригодится.

— Так я умею.

— Вот и докажи.

С протяжным вздохом он открыл книгу. И начал читать повесть Кемпбелла «Кто ты». Мне она очень нравилась в детстве, я ее до сих пор помнил в деталях – жуткая вещь. Но Каюк страдал, ерзал и чесал голову, грыз ногти. Кажется, знаю, как их заинтересовать.

В одиннадцать мы легли спать: мы с Наташкой в родительской спальне, Борька и Каюк – в детской. Я оставил включенным свет в туалете, чтобы не было так страшно, открыл туда дверь и заупокойным голосом принялся рассказывать ту самую повесть, над которой страдал Каюк: арктические льды, станция, откуда некуда деться, неведомое нечто, которое всех жрет под завывания ветра, принимая облик того, кого сожрало, и непонятно, человек ли перед тобой или так называемый суррогат — тот, кого тварь скопировала. Сумасшедший патологоанатом, который всех пытается убить… Закончил рассказ я на моменте, когда выяснилось, что даже ошметки пришельца самостоятельны, и его нужно выжигать до последней клетки.

— А теперь спать, — объявил я.

— Заснешь тут, — проворчал Борька. – Тварь прикончили?

— Я охрип и устал. Продолжение завтра. Кому сильно интересно – в книге написано.

— Ну расскажи! – заканючил Борька.

— Нет, — ответил я, прошлепал в туалет и выключил свет. – Всем спать. Нам завтра деньги зарабатывать, я поставил будильник на семь.

Закрывая глаза, я очень хотел увидеть повторение того сна, где цифры таймера сменились с 25.07.2025 на 15.08.2025, но спалось без сновидений. Проснулся я с мыслью о маме: как она там? Расслабилась ли? Вряд ли. Как расслабишься, когда висишь над пропастью. Да и сегодня результат пункции вряд ли будет. Хоть и сказали в больнице, что ждать от одного до трех дней, я отлично знал, что обычно это три дня.

А когда встал с кровати, понял, что мой план сработал: красноглазый Каюк, собрав вещи в узелок, попросил:

— Дашь мне книжку? Так интересно, че там дальше.

— Фиг тебе, — возмутился Борька с кровати. – Я первый читаю!

Это была моя книга, купленная на честно сэкономленные, потому я вручил ее Каюку со словами:

— До заката она твоя. Не вернешь…

— Да-да, в курсе – уроешь! – радостно закивал Каюк, одержавший маленькую победу, хотя на самом деле это моя победа.

Глава 4. Закон равновесия

Это был чистый и незамутненный кайф — когда все получается и кажется, что мир тебе улыбается. Соленный ветерок в лицо, ласковое солнце, рыба, трепещущая на крючках, да крупная! У нас с Наташкой клюет, у мужиков по соседству – хуже, и матерые рыбаки косятся с завистью, переползают поближе к нам, думая, что тут место более удачное, но результат неизменен. Мы – круче. Мы – лучшие!

Когда ведро наполнилось, продавать рыбу, кряхтя и охая после вчерашней тренировки, отправилась Наташка, вернулась через два часа, как робот, на негнущихся ногах, потрясла мокрыми волосами и отчиталась:

— Две сто! Аж болеть перестала!

— Круто! – оценил я.

— Только пакетов из пленки мало осталось… — Она глянула в мое ведро. — О, почти полное. Вот, не стерпела, искупалась.

К тому моменту я изрядно вспотел и на солнце слегка запекся в собственном соку.

— Значит, твоя очередь ловить, а я – в воду и – продавать.

На пляж я бежать не стал, решил освежиться прямо возле мола, где сидел на камне усатый мужик рахитичного телосложения и смотрел в бинокль, а потом вдруг как подорвался, как забегал и замахал руками! Тонет кто-то, что ли? Я всмотрелся вдаль, но сигналов бедствия никто не подавал. Только я собрался плюхнуться в море, как мужик спикировал на меня, вцепился в руку и забормотал:

— Не ходи в воду, мальчик! Там акулы! Рыбы с вот такими плавниками! – Он указал в бухту и нервно потер подбородок.

Я прищурился и заметил разрезавший морскую гладь плавник дельфина. Один, второй, третий. Это каким надо быть… недалеким, чтобы дельфинов с акулами спутать? У нас скорее люди представляют опасность для маленьких акул, катранов. Помнится, мать раздобыла акульи головы и сварила уху. Мясо было нежным, непередаваемо-вкусным.

— Страшная акула афалина, — сказал я, вывернулся из захвата, нырнул с разбегу, и мне показалось, что от соприкосновения с раскаленным телом вода вскипела.

Бухта прогрелась хорошо, и я позволил себе наныряться вдоволь. А когда погреб к берегу, мужик с биноклем весь берег оббегал, размахивая руками. Из воды вылез его приятель, и усатый принялся тыкать ему в лицо бинокль, рассказывая про рыб «с вот такими плавниками» и показывая на меня. Ага, сейчас акулы начнут терзать мою бренную тушку…

Я обернулся и замер: в нескольких метрах от меня блеснул плавник афалины, зашипел выдыхаемый через дыхало воздух. И понятно, что опасность минимальна, но, когда рядом с тобой плещется эдакая туша, как-то тревожно. Вдруг дельфину взбредет в голову поиграть? Если разгонится, он вполне может сломать ребро, ткнув носом.

Когда нет рыбы, дельфины – это хорошо, они могут пригнать стаю. Но когда рыба есть, часто эффект обратный. Похоже, наша рыбалка закончилась.

Подождав, пока стая уплывет, я погреб к берегу. Мужики потеряли ко мне интерес, я оделся и побежал на мол, уже видя, что рыбаки вытаскивают пустые крючки. Но почему-то на нашем месте было непонятное оживление: народ толпился, закрывая сестру, смотрел вниз. С мола кто-то свалился, что ли?

Протолкнувшись к своему ведру с рыбой, уже полному, я встал рядом с улыбающейся Наташкой, зачем-то держащей ставридку за хвост.

— Там… — прошептала она и смолкла, потому что в паре метров от мола высунул морду дельфинчик, видимо, детеныш афалины, а может, азовка – вид помельче.

Сестра, как и многие рыбаки, швырнула ему рыбу, которую малыш тотчас принялся собирать. Чуть дальше мелькали знакомые плавники афалин, все отдаляясь и отдаляясь, отгоняя стаю ставриды вглубь бухты.

Детеныш сделал еще два выхода на бис, во второй раз, разинув клюв и будто бы улыбаясь, пару раз обернулся вокруг собственной оси, съел дань благодарной публики и исчез.

Хорошо хоть Наташка ведро наполнила. Безрезультатно подождав клев где-то полчаса, мы решили не убивать время и отправились на остановку, где за пару часов я наторговал две тысячи, мы с Наташкой скинулись по семьсот рублей, купили колбасу, сахар и хлеб и в начале пятого поехали домой с чувством выполненного долга и двумя килограммами рыбы на ужин.

— Ты на что собираешь? – спросил я, когда мы вышли.

Сестра ответила не задумываясь:

— На зимние ботинки. Двадцать пять тысяч надо, я уже присмотрела одни. Если сама не заработаю, мать не потянет, и придется в кроссовках по холоду рассекать.

Эх, жаль Москва сорвалась!

— За лето заработаешь, — ободрил я сестру, и мы потопали домой.

Мама с работы уже должна вернуться, вот обрадуется, когда мы принесем что-то в дом! Она ж думала, что придется нас тянуть, а получится наоборот.

Но, переступив порог, я почуял: что-то не так. Я не видел ни маму, ни Бориса, но явственно ощущал грозовое напряжение. Не бормочет телевизор для фона, не слышно шагов, только часы тикают на стене. Все ушли на дачу? Наверное.

Догадку разрушил протяжный всхлип, донесшийся из ванной.

— Мама? Борис? – насторожилась Наташка, скинула кроссовки, побежала в кухню, оттуда метнулась в детскую, толкнула дверь в спальню. Постучала.

— Ма-ам? Ты там. Мама!

По спине продрал мороз. Пальцы разжались, и, ударившись о пол, лязгнули поставленные друг в друга ведра. Сердце сорвалось в галоп, его подстегивали всхлипы Борьки, запершегося в ванной. Наташка тоже все поняла, стукнулась головой о дверь, села на корточки и закрыла лицо рукой, ее плечи мелко затряслись.

Результат пункции уже известен. Многоэтажно выругавшись, я саданул кулаком стену и не почувствовал боли. Жизнь на жизнь – так получается? Или болезнь на ранней стадии, и все еще можно исправить?

Понимая, что скорее добьюсь ясности от брата, я затарабанил в дверь ванной.

— Боря, твою мать! Выйди!

Оттуда донеслось протяжное «ы-ы-ы».

— Выйди, а то я вышибу дверь!

Возня. Шлепки шагов. Щелк! Дверь приоткрылась. Борька стоял, ссутулившись, маленький, жалкий, с опухшим лицом. Хватая воздух ртом, как рыба, он выдавил из себя:

— Ма-ма… ма… Она ведь не умрет, да?

Я закрыл глаза. Вдохнул и выдохнул.

— Нет. – Собственный голос показался чужим и гулким.

В голове закрутился вихрь мыслей. На какой стадии болезнь? Нужны операция и лекарства. Все это стоит немалых денег. Чтобы нормально лечили, всем надо давать взятки. Где достать деньги прямо сейчас? Ведь каждый потерянный день может стать фатальным.

Всхлипнув, Борька вытянул руки, шагнул ко мне, ткнулся лицом в грудь и разревелся. Мне самому хотелось орать в голос и крушить квартиру.

Почему?! Неужели все это из-за моей самодеятельности? Спасая чужих, я подвел к черте собственную мать, и кто-то там наверху или внизу посчитал, что ей больше не место в реальности. Что сделать, чтобы остановить процесс? Вздернуться, чтобы больше не навредить? Так поздно. Принести в жертву Каюка? Не факт, что поможет, да и не смогу я.

Да, мои действия прогибали реальность, но чего это стоит, когда я не могу помочь близкому человеку?

И еще нельзя давать волю эмоциям, ведь если я покажу, что потерял контроль, за что держаться Наташе, Борису и маме? Начали саднить сбитые костяшки. Сперва я увидел капли крови на полу и лишь потом – содранную кожу.

— Все будет хорошо, — говорил я Борьке и себе. – Эта болезнь лечится. Маму спасут.

Вот только как? У нас медицина всегда была в заднице. На положительный результат стоит рассчитывать только в областном центре. Или в Москве. Все дороги ведут туда, как ни крути.

Натка продолжала рыдать у запертой двери в спальню, ее истерика все набирала обороты. А тут Борька ревет белугой. Черт! По-хорошему, с мамой бы поговорить.

Бочком, увлекая за собой Борю, я направился в детскую к Наташке. Протянул руку сестре, привлек ее к себе и повторил так, чтобы и мама слышала:

— Рано плакать. Рак лечится, а у нее ранняя стадия, иначе не может быть.

Я придвинул Борю к Наташе, они обнялись, и я освободился, еще раз постучал в спальню.

— Мама, с тобой все хорошо?

Никто не ответил. Шевельнулась тревога, что мать могла с собой что-то сделать, я затарабанил кулаком.

— Открой, а то я выбью дверь! Не хватало нам еще и двери выбитой, правда? Хоть отзовись, мы ведь волнуемся! У Бори истерика! Мама, да будь же человеком! – попытался я воззвать к ее материнскому инстинкту.

Получилось. Щелкнул замок. Я приоткрыл дверь. Мама сразу же отвернулась, шагнула к кровати, легла, притянула ноги к животу и уставилась в стену.

— Все в порядке. В относительном порядке, — сказал я детям и заперся изнутри, сел на кровать.

Что… что мне, черт побери, сделать, чтобы повернуть все вспять? Если бы знать! Я погладил мамину руку.

— Мам, ну ты же медик. Ты же знаешь, что на начальной стадии все поправимо, а она начальная, так ведь? И если…

— Без денег сейчас ничего не поправимо, — прошелестела она совершенно мертвым голосом. – А я вижу, что творится! Химиотерапия стоит огромных денег. Даже если продадим квартиру, нам не хватит! За операцию тоже дай, иначе зарежут. Где я возьму? Ни копейки нет!

— Значит, начальная стадия, я прав? – Она ничего не ответила, и я продолжил: — Денег я достану, клянусь.

Она рывком села в кровати, глянула с ужасом.

— Не смей!

— Я не буду воровать. Заработаю. В Москву поеду торговать. Ты бабушке сказала?

Мама помотала головой и закусила губу. Ясно, расстраивать не хочет, и мне предстоит стать горевестником, заглянуть в глаза матери, которая узнает, что ее ребенок тяжело болен. Вот только как – по телефону, или поехать к ней? Пожалуй, поеду. Захвачу Каюка – и вперед, потому что оттягивать нельзя.

Где лостать денег? У отца Илюхи занять и прокрутить. Заодно в Москве купить лекарства, которых наверняка нет здесь.

И еще – как сразу это не пришло в голову? – можно заявиться к отцу и потребовать назад наши тридцать пять тысяч, которые он вынес. И ничего не возвращать.

— Как ты заработаешь? Павлик! — не поверила мама.

— Сказал, значит, так и будет. Итак, что нужно? Напиши список лекарств и сумму, необходимую на начальном этапе. У тебя же есть схема лечения?

Мама кивнула, зябко повела плечами. Я спросил:

— Оперировать ведь будут, так? Но сначала – химия, облучение, что еще?

Я взял блокнот и карандаш с прикроватной тумбы, протянул ей.

— Пиши полный расклад и сумму. Подготовку будешь проходить здесь, на операцию поедешь в областной центр, а лучше в Москву. Все будет хорошо, мы справимся.

Моя уверенность удивительным образом передалась ей, она принялась писать. Прервалась ненадолго и жалобно спросила:

— Маме скажешь? Пожалуйста. Я не могу.

Ну вот и здрасьте, так я и знал.

— Скажу.

— Спасибо. – Она вернула листок, исписанный слишком разборчивым для медика почерком. – Есть препарат, вот. – Ее палец уперся в название: CRC 680578. — Наша разработка. Но у нас в городе его не достать, я узнавала. Можно найти разве что в Москве, и хорошо если в аптеке, а не в исследовательском онкологическом центре. Стоить должен недорого, максимум две-три тысячи. Ну, может, пять.

— А где находится этот центр? – уточнил я.

Мама виновато развела руками. Приплыли. А ведь интернета нет, это надо идти в библиотеку и искать информацию… Впрочем, нет.

— Значит, узнай адрес центра онкологии, тебе это будет проще.

Я прочел список. Понадобится сорок три тысячи. Сорок три долбанных доллара – неподъемная сумма по нынешним временам.

— Это курс на десять дней, плюс восстановление, потому что некоторые препараты очень токсичны, — объяснила она. — Потом понадобится повторный. Есть более дешевые аналоги того, что я написала, но толку от них мало.

Даже если папаша отдаст наши деньги, не хватит. Потом еще сорок, и еще сколько-то на операцию. А чтобы она прошла успешно, надо ехать в Москву, давать на лапу, еще давать на лапу — заведующему, хирургу, медсестрам. Черт его знает, как это делается! А то будет: «Здравствуйте, бесплатный доктор!» «Здравствуй, неизлечимый больной». То есть выльется лечение хорошо если в штуку баксов. И до конца июля, когда начнется реформа и я смогу сделать деньги из воздуха, тянуть нельзя.

— Справимся, мама. Не переживай.

Какой там – справимся! Меня будто подвели к пропасти, и я замер на краю на носках. Должны. Точнее я – должен. Потому что если не я, то кто?

Я подытожил:

— Значит, так: лечение ты начинаешь здесь. Выясняешь, что нужно, чтобы попасть на операцию в Москву. Какие нужно сделать шаги. Остальное – моя забота. Все будет хорошо. Веришь?

Я подошел к сидящей на кровати маме и обнял ее. Она будто этого ждала, стиснула меня, прижала к себе и ткнулась лицом мне в грудь. Рука скользнула по ее волосам.

— Просто предоставь это мне, — повторил я, гладя ее по голове. – А теперь давай ты немного успокоишься и поговоришь с… — хотелось сказать «с детьми», но я прикусил язык, это звучало бы странно из уст ребенка, — с Борей и Наташей, скажешь им, что болезнь опасная, коварная, но мы справимся. Так ведь?

Она кивнула, подняла лицо. Мама если и плакала, то очень давно, и следов не осталось, а теперь в океане ужаса, плещущегося в ее глазах, появился парус надежды. Не строгая родительница сейчас меня обнимала – маленькая напуганная девочка, которая никогда ничего не решала сама.

— Готова? Они плачут, их нужно успокоить. Давай я скажу, если тебе трудно, а ты подтверди и улыбнись, ладно? – Она снова кивнула. – Вот и хорошо.

Я протянул руку, мама встала, опираясь на нее, открыла дверь. Наташка и Боря сидели на моей кровати, обнявшись и нахохлившись, как два озябших воробья. Повернули к нам лица. Я сказал:

— В общем, ничего страшного. Рак на начальной стадии хорошо лечится, так что мы победим.

— Это правда, — прошептала мама. – Хорошо, что рано обнаружили. Меня вылечат.

— Ура! – воскликнул Борис и запрыгал по комнате.

Наташка размазала слезы по лицу, шмыгнула носом.

— Ну зачем так пугать!

Вскочила и бросилась обниматься, сказала осипшим голосом:

— Мы тут купили всякого. Хлеб, там, сахар. И колбасы. Хочешь колбасы? И ставрида есть. Нажарить?

Не дожидаясь ответа, она побежала на кухню, загремела посудой. Мама посмотрела на меня удивленно и прошептала:

— Какие же вы у меня… чудесные!

— Мы очень… тебя… любим, — хрипнул Борис и полез к маме обниматься.

В кухне заскворчало масло на сковородке, потянуло жареной рыбой, и я понял, как же голоден!

— Надо на дачу сходить, — задумчиво произнесла мама. – Черешню собрать, картошки накопать – к рыбке хорошо будет.

— Завтра опять пойдем на промысел, — сказал я. – Засолим ставридки, вот это и правда будет супер – к молодой картошке, да с укропом и маслом – м-м-м!

Живот предательски заурчал. Будто услышав его, Наташка крикнула из кухни:

— Еще минут пять-семь, и первая партия рыбы готова!

— Показать, что я нарисовал? – Боря заговорщицки улыбнулся, рванул к столу и показал лист, где была изображена молоденькая смеющаяся мама.

Он перерисовывал с фотографии карандашом, потом оттенил тушью.

— Как похоже! – удивилась мама и посмотрела на своего сына так, словно видела впервые. – Очень… здорово!

— Это по учебнику, который Пашка подарил! – похвастался он, хотел еще что-то сказать, но тут в дверь постучали.

Открывать пошла мама, как и подобает хозяйке. Глянула в глазок.

— Там мальчик какой-то. Это к кому? У него наша книжка.

— Это Юрка, — сказал я, — впусти его.

Увидев маму, Каюк не стал заходить. Выставил перед собой книгу, будто защищаясь ею.

— Я вот это. Прочитал. Принес.

— Проходи в квартиру! – скомандовал я. – Мы как раз ужинать собрались. Будешь с нами?

Каюк опасливо покосился на маму, она посторонилась.

— Проходи, Юра.

И он прошел, раздул ноздри и шумно сглотнул слюну, выделившуюся за запах рыбы. Вернул мне книгу и спросил:

— Так я не понял, он че, сбежал? Тварь – сбежала? Ну, когда птица улетела. Превратился в нее и – фьюить? Ну тьфу же! Нах… — Он виновато шлепнул себя по губам, косясь на маму. – Зачем, то есть, такое писать?

Я не стал объяснять, что такое открытый финал, и успокоил Каюка:

— Да нет же, прибили его. А ты учись разговаривать, как люди, раз уж решил стать нормальным.

— А-а-а, фу-ух. Я стараюсь…

— Кушать подано! – провозгласила Наташка.

Мы расселись за столом, рассчитанным на четверых, сестра осталась хлопотать у плиты, поставив на стол первую партию ставриды. Каюк давился слюной, но на еду не набрасывался, ждал, пока мы растащим рыбу по тарелкам. Молодец, быстро учится. Чавкать и разбрызгивать слюну он тоже не стал, ел аккуратно и даже пальцы не облизывал.

— Расклад такой, — громко сказал я. – Боря, ты идешь к нашим и объясняешь ситуацию, говоришь, что тренировки сегодня не будет. Наташа, ты остаешься, потому что нужна здесь.

Она повернулась и кивнула, я продолжил:

— А мы с Юрой едем к бабушке Эльзе.

Если повезет, пристрою Каюка, он вроде адекватный. Будет помогать бабушке по хозяйству и в скором времени, вероятнее всего, станет незаменимым, как воздух.

— Зачем? – удивился Каюк.

— У меня есть бабушка в Васильевке, она хорошая и адекватная. Живет одна в большом доме, ей нужно помогать в огороде и со скотиной. Думаю, ты не будешь против, а она не откажется от твоей помощи.

— Круто! – просиял он. – Я – за! Руками и ногами!

Когда поговорю с бабушкой о моей московской авантюре, потом, если успею, уже ближе к ночи наведаюсь к Лялиным, попытаюсь вытрясти из папани наши деньги, на жалость надавлю – он же не демон, должно в нем остаться что-то человеческое.

Если выгонит… Ну а что я потеряю? Ничего, если не считать ложную надежду.

Глава 5. Гомеостатическое мироздание

В Васильевку мы ехали в час пик. Люди возвращались с работы и набили «Икарус» под завязку. Нас с Каюком стиснули со всех сторон, меня приподняли, и ноги не касались пола. Водитель, скорее всего, был садистом. При том, что в автобус кому-то еще влезть было нереально, он останавливался на каждой остановке. Дверцы судорожно дергались, но не могли открыться. Когда это случалось, кто-нибудь выпадал и вопил. Толпа снаружи бросалась на штурм, и казалось, что я слышу хруст суставов и треск костей, лязг мечей и доспехов.

Автобус в очередной раз тронулся, и сзади пронзительно закричала женщина:

— Стойте! Откройте двери! У ребенка в заднем проходе сумка застряла!

— Ничего себе ребенок! – воскликнул я, и автобус взорвался смехом.

Пока пассажиры хохотали, сзади происходили какие-то манипуляции. Очевидно – коллективное извлечение сумки из заднего прохода. После того, как операция по спасению удачно завершилась, автобус покатил дальше. Сделал две остановки за городом – народу чуть поубавилось, стало возможно дышать.

А дальше началось самое интересное – серпантин, когда на поворотах люди заваливались то на одну сторону, то на другую. Когда наваливались на нас с Каюком, Юрка всхрипывал:

— Поворот «ух ты»!

Когда мы наваливались, вскрикивал радостно:

— Поворот «ух я»!

— Не матерись! – осадила его бабка с авоськой, стоящая сбоку.

— Да я не…

Голос Юрки изменился, его будто свили жгутом и растянули. Перекошенная физиономия бабки сперва смазалась и растеклась, будто восковая, а потом распалась на трепещущие фрагменты. Мир запикселился, как каждый раз, когда мне грозила смертельная опасность. Промелькнула мысль: «Неужели из-за меня народу положишь?» Звуки слились в протяжный гул, и я понял, что сейчас случится, заорал изо всех сил:

— Водитель, тормози, тормози, сука! – Подстегнутый адреналином, у меня прорезался бас. – Мы разобьемся к херам!!!

— Эй, ты че? – прорвался сквозь гул голос Каюка.

— Держись за поручни. Все держитесь! – Я стиснул поручень, уперся в пол. – Аварийная си…

Автобус качнуло. По салону пронесся многоголосый вопль. Визг тормозов. Хрясь! Бац! Зазвенело разбитое стекло. Кто-то толкнул сбоку, мои пальцы на поручне разжались, верх и низ поменялись местами. Что-то ударило под дых. Я упал на кого-то сверху. Автобус завалился на другую сторону. Если бы наоборот, мне был бы конец, вся людская масса обрушилась бы на меня, а так упал только сидевший на одиночном сиденье старик.

Я потряс головой. Сперва нормализовались звуки – донесся детский рев. Кто-то застонал, кто-то выругался, кто-то заплакал. Я потряс головой, возвращая миру четкость. Значит, смертельная опасность миновала.

Людская масса копошилась в перевернутом автобусе, пыталась подняться. Автобус лежал на боку кверху дверцами и стеклами, по бокам были дно и крыша – люди оказались в ловушке; чтобы выбраться, надо было разбить окна вверху. Рядом поднимался Юрка, вытаскивающий из-под ног узелок с одеждой, его оттеснял старик с рассеченной бровью, беспомощно оглядывался. Плакала старушка между сидений, пытаясь подняться, но ее ногу зажало и, видимо, сломало. Вторая, та, что осаживала Каюка, отойдя по битому стеклу, прижималась к крыше, бормоча:

— Сумка, где моя сумка?

Туда же пытался пролезть юркий мужичок в кепке. А дальше и справа, и слева обзор загораживали спины и затылки. И непонятно, есть ли погибшие и серьезно травмированные.

— Цел? – спросил я, схватил Юрку и притянул к себе, мы пролезли к старушке, потерявшей сумку. – Никуда не уходи – затопчут, — скомандовал я.

Под ногами пружинило, я глянул вниз и обнаружил там настил из веток, а не асфальт, заметил сломанную ветку, проткнувшую железо крыши. Как на нее никто не напоролся! А мы, выходит, слетели с дороги в лесопосадку, хорошо не в обрыв.

Пока народ приходил в себя, я, хрустя стеклами и ветками, шагнул к корчащейся от боли старушке, заглянул под сиденье. Нет, ее нога не зажата, просто неестественно вывернута, а рядом валяется авоська, откуда выкатилась картошка. Пострадавшая нашла удобную позу, перевалившись через спинки перевернутых сидений, и ее лучше не трогать, чтобы не навредить еще больше. Я потянул на себя авоську, отдал второй старушке.

— Ваша?

Она прижала ее к груди и принялась там рыться.

Зазвенело разбитое стекло. Ну наконец-то кто-то решился! Толпа колыхнулась, подавшись на звук. Я встал на цыпочки и увидел, что выбили стекло возле задней двери, и сейчас туда лез парень в черном спортивном костюме. Вылез, ногой оббил осколки, уселся на дверце, помог еще одному мужчине, и они начали по одному вытаскивать пассажиров.

Все дисциплинированно двинулись к спасению, передали плачущего ребенка лет пяти, проволокли мимо бесчувственную бледную женщину. Еще ребенок, снова женщина, ее ноги не двигались, волочились по битому стеклу. Видимо, сломан позвоночник. Пройти можно было только по стеклу, и раненые пассажиры – кто хромой, кто с разбитым лицом, кто скрючившийся – двигались мимо нас, а мы не спешили, первыми выпускали тех, кто пострадал. Каюк смотрел на них круглыми глазами, его только сейчас мелко затрясло.

Издали, все приближаясь, донесся вой сирены, и вскоре мужчин, сидящих на дверцах, сменили пожарные. Дело пошло быстрее.

Мы с Каюком эвакуировались только минут через пять. Когда вылез, я увидел, что автобус перевернулся на повороте и уперся в деревья, снеся ограждение, а с другой стороны проезжей части стоял покореженный «жигуль», врезавшийся в столб. Тела водителя и пассажира, накрытые простынями, грузили в труповозку.

— Вот черт, на встречку выехал на повороте, — проворчал я. – И себя угробил, и нас чуть не положил.

Подъехала «скорая», один медик рванул к женщине, которая без сознания лежала на придорожной траве, второй – к девушке с поломанным позвоночником.

И что это было? Гомеостатическое мироздание сопротивляется мне и пытается отторгнуть чужеродный элемент, затянув в образовавшуюся воронку еще десяток жизней? Или эта авария была и в моей ветке реальности, просто мы оказались не в том месте и не в то время?

— Идем? – Юрка потянул меня за руку. – Нам далеко еще? Или проще другой автобус ждать?

— Километра два, наверное. Не хочется ждать. Да и в автобус не хочется.

— Или посмотрим, есть ли трупы?

— Есть, вон в той машине. Хватит глазеть. Ходу.

Минут пять мы шли молча. Юрка сосредоточенно сопел, а потом вдруг спросил:

— Как ты узнал?

— Что? – не понял я.

— Про аварию. Мы просто ехали, и ты закричал: держитесь! А потом – бац!

— Увидел «жигуль» на встречке, — соврал я, и мой ответ Каюка устроил.

С расстоянием я ошибся, мы плелись до Васильевки около часа. По пути Каюк обнаружил придорожную черешню и полез ее обносить. Мне как-то не хотелось участвовать, предстоял неприятный разговор с бабушкой, и на душе было липко.

Когда мы наконец подошли к калитке ее дома, я сказал Каюку:

— Тут живет моя бабушка. Подожди полчаса, поговорю с ней о тебе.

Сунув руку в прореху между досками забора, я открыл щеколду и вошел во двор. Гавкнув для приличия, ко мне кинулся Боцман, я принялся его чесать. На его гав из летней кухни вышла бабушка с трубкой в руках.

— Павлик, что случилось? С матерью поссорился?

Я мотнул головой.

— Ты покури. Новости серьезные. Одна плохая, вторая нейтральная.

Бабушка вмиг будто бы прибавила лет десять, но торопить меня не стала, раскурила трубку, выпуская кольца дыма.

— Начинай с нейтральной.

Я покосился на калитку.

— У моего соседа Юрки родители сильно пьют. Прямо конченые алкаши. А он не хочет таким быть. – Я привалился к стене рядом с ней и дальше говорил шепотом: — Хороший парень. Если его не поддержать, погибнет. Жалко. Я тут подумал… Ему жить негде, а тебе нужна помощь по хозяйству. В общем, приюти его, пожалуйста. Он готов делать что угодно. Большой уже, тринадцать лет. Научишь – помощник будет. А нет… может, кто другой его возьмет? Он же к бомжам пойдет.

Бабушка выпустила очередное кольцо дыма, пожевала губами, подумала, вскинула голову и позвала:

— Юра! Заходи!

— Как ты узнала, что он здесь? – удивился я.

Она кивнула вперед.

— Боцман уж очень заинтересованно смотрит за забор. И ты оглядываешься.

Юрка распахнул калитку и оторопел при виде огромного пса.

— Его зовут Боцман, он не тронет, — уверил я.

— Здрасьте! – Юрка кивнул так рьяно, что показалось, его тонкая шейка вот-вот переломится.

Бабушка свела брови у переносицы, оценивая помощника цыплячьей комплекции.

— Проходи пока в кухню. — Она жестом указала направление.

Каюк протопал мимо нас, жалобно заглядывая мне в глаза, на его лице читалось: «Не отдавай меня этой страшной женщине! Пожалуйста, не отдавай!»

— Нам с Павликом поговорить надо. Скоро будем.

Подождав, когда он закроет за собой дверь, бабушка тяжело вздохнула, привалилась спиной к стене дома и уперлась в нее затылком.

— У Оли рак?

Значит, мама ей все-таки рассказала про визит в онкодиспансер. Я ничего не ответил, замер неприкаянно. Потому что не надо ничего отвечать. Бабушка зажмурилась, потерла веки.

— Начальная стадия, — попытался ее утешить я. — Она лечится, но нужны деньги. Много денег.

Бабушка будто окаменела, забыв о трубке. Отмерла внезапно и потащила меня в дом, где, мечась по комнате туда-сюда, материлась, как тот боцман, вставляя в ругань гневные реплики, что, дура, отдала все деньги Ирке на видик и новый телевизор, когда могла бы придержать, и теперь нет ничего.

Замолчав, она достала из шкафа графин с самогонкой, плеснула в рюмку, опрокинула ее в рот, потом – еще одну. Уперлась в стол руками и задумалась. А я все искал момент, чтобы напомнить про Москву и понимал, что еще не время.

— Так… можно продать корову, забить бычка. Жаль, поросята маленькие… — помолчав немного, она вскинула голову и сказала обреченно: — Машину.

«Победу», память о любимом муже, ей точно продавать нельзя!

— И сколько за нее дадут? Пятьсот баксов? На такие машины мало покупателей, не все еще поняли, как они ценны. И все равно не хватит. Даже не думай! Нет, бабушка, мы будем продавать не это. – Я сделал паузу.

— А что? Что у тебя еще есть? Квартиру заложим? Дом?

Я коснулся пальцем виска.

— Соображалка и чутье, вот что у меня есть. Мы поедем в Москву с фруктами. А ты убедишь тетю Иру, чтобы помогла нам с проездом.

— На границе ссадят!

— Мы поедем на резервном поезда, — настаивал я, — но тетино участие не помешает.

Бабушка села, сжала голову руками. Она то бросала быстрый взгляд на меня, то смотрела в точку на стене – думала, взвешивала шансы и возможности. Ну же, бабушка! Ты же мудрая женщина! Прими правильное решение!

Глава 6. Ты ничего не знаешь!

Хотелось убеждать бабушку, доказывать свою правоту, ведь схема рабочая! Я столько о ней слышал от человека, который прошел этот путь и две квартиры купил! Да, в Крыму они тогда стоили вдвое дешевле, чем у нас, но сам факт! Наконец бабушка сказала:

— Как ты себе это представляешь?

— Очень просто. На юге есть черешни и абрикосы, в Москве их нет. Берем здесь, везем туда, продаем там. А тетя Ира поможет провезти ящики.

— Очень просто! – уронила она с язвительным смешком. – Ты ж в большом городе ни разу не был! Ты там просто потеряешься – вот это просто. Тебя подкараулят и обворуют! Да и абрикосы будут только в июле.

— Они уже есть. Армянские на рынке. Купим оптом и перепродадим.

— Где продадим? Ты ж метро ни разу не видел, как будешь перемещаться по Москве! Ищи тебя потом с собаками!

— Сориентируюсь на месте. На Таганке, слышал, есть рынок, вот где…

— А потащит кто? Мы ж много не унесем.

— В этом главная проблема, — вздохнул я, и она расхохоталась.

— Главная! Проблема! Ты собрался ехать в чужой город, где непонятно что творится! Не зная, что почем. Без какого бы то ни было плана! В наши неспокойный времена!

Откуда ей знать, что некоторое время я жил в Измайлово? Правда, Черкизона тогда уже не было. И что мой приятель прошел этот путь и поделился нюансами так красочно, что я на всю жизнь запомнил. Вот же как бывает: не угадаешь, какая информация пригодится и какое зерно деяния даст всходы. Виталины рассказы я всегда воспринимал, как забавную трескотню без какой бы то ни было практической ценности.

— Первый выезд будет пробным, с небольшой партией товара, — возразил я. – Заодно и пристреляюсь. Ну что ты теряешь? Что мы теряем?

— Ты что – один туда собрался? – Бабушка уставилась на меня, как на смертника.

— Могу и один, — пожал плечами я, — но лучше, конечно, вдвоем. У нас. Нет. Выхода.

Бабушка замолчала, налила себе еще рюмку, выпила, не поморщившись, и прошептала:

— Павлик, ты хоть понимаешь, что предлагаешь?

— В том-то и дело, что понимаю и готов ответить за свои слова. Не бойся рискнуть. Я привел тебе помощника, научи его обращаться со скотиной, дед Василий подстрахует. Уже через три дня можно погнать в Москву. Черешня поспела?

Бабушка обреченно кивнула.

— Как раз да. Белая и красная.

— Сколько будет?

— Ящиков семь. Килограммов сорок.

— Круто! Абрикосы я готов у армян за свои семь штук купить. Что еще у нас есть?

— Это бы дотащить, — вздохнула бабушка. – Стоянка поезда в Москве – всего семь часов. Мы не успеем.

— Это у того, на котором тетя Ира. А у резервного?

Бабушка пожала плечами.

— Надо спросить.

— Вот и спроси, поедем-то мы на нем, иначе через границу не прорвемся. Если не будем успевать, переночуем в отцепных вагонах, это недорого. И сядем на следующий поезд. — я ненадолго смолк и решил ее немного простимулировать финансовой перспективой. — Смотри. Почем у нас черешня?

— Двести-триста…

— Пффф, копейки. Допустим, там по пятьсот…

— А если нет? – недоверчиво прищурилась бабушка. – Если прогорим?

— Сто пудов все будет отлично! Но если нет, мы свои деньги все равно вернем. Ну, потеряем три дня, зато убедимся, что схема не работает. Но она – работает! Так вот, если черешня там по пятьсот… Считаем: сорок на пятьсот — двадцать тысяч! Плюс за абрикосы десяточка, минус затраты – пятерик. Двадцать пять в самом худшем случае! За эти деньги люди месяц работают! В месяц мы можем сделать шесть-семь ходок. Умножаем. Сто тридцать тысяч!

— Фантазер… — грустно вздохнула бабушка.

— Это реальность! Я еще по минимуму считаю. Зато какой шанс появится у мамы!

Похоже, поверила, глаза, вон, заблестели. Я продолжил:

— Но нам нужно сорок тысяч на лекарства, и уже скоро. Так что придется занимать. Отдадим через две недели, когда прокрутим стартовый капитал. У тебя есть на примете человек, который одолжит денег?

Бабушка сжала виски.

— Вот дура! Зачем на видик Ирке отдала? Были бы! И на лекарства были бы!

— Пусть теперь помогает! С проводниками договаривается, чтобы было где груз разместить. – Уловив ее сомнения, я привел самый мощный аргумент: — Ба, ты фрицев била, зимой в окопах сидела, жизнью рисковала. Сейчас – мирное время, что тебе какая-то Москва?

Бабушка засмеялась.

— Твоя правда! Как сейчас говорят – в натуре?

Потом будут говорить «реально» — не суть. Одни слова заменяют другие, суть остается неизменной.

— Ба, мне нужно уезжать, поговорить с людьми, занять денег. И ты попытайся. Но главное – договорись с тетей Ирой. Я знаю, у тебя получится.

Я попытался встать, но бабушка схватила за руку и вернула на место.

— Так. Стой. Этот мальчик выглядит неблагополучным… Он точно ничего не украдет?

— Не должен, я его проверял. К тому же он тебя боится до… до икоты. Так что помягче с ним. Но к труду – приучай. Сделай из Юрки человека!

— Ладно. Сделаем. А у кого ты займешь? И неужели одолжат?

— Очень на это надеюсь. – Встав, я не спешил уходить, пытался вспомнить, что еще хотел сказать.

Бабушка окончательно сбила с мысли:

— Ты успокой мальчика, чтобы не шарахался от меня. Напугал его, наверное.

— Не. Он сам, все сам… — И вдруг я вспомнил, чего хотел, и спросил: — Ба, а у нас есть кто-нибудь из родственников в Москве? Очень пригодились бы.

Бабушка потерла подбородок, задумалась, качнула головой.

— По нашей линии нет, а вот по вашей – твой дед Шевкет.

Вот так номер!

— Ты его знала? – сделал стойку я.

— Постольку-поскольку. Он давным-давно в Москву укатил с молодой женой, и там его след затерялся.

— А фамилия у него какая? Отец-то на другой.

— Кажется, Джемалдинов… Что-то такое. Он татарин, правда, не знаю, какой – крымский или казанский. У Оли спроси, она должна быть в курсе.

— Это вряд ли. Вряд ли она знает больше, чем отец. Но я спрошу, конечно.

Из дома мы направились в летнюю кухню, где на табуретке за столом замер Каюк, прижимающий к груди пожитки. Над ним бормотало починенное мной радио. Я уселся рядом с парнем, бабушка выставила тарелку с блинами и варенье, определила чайник на газ.

— Дети, вы не голодны? – И уставилась на Юрку.

Он втянул голову в плечи и помотал головой, жадно косясь на блинчики.

— Нет, спасибо, мы поели.

— А придется, — сказала она с нажимом.

Видно было, как Каюку хочется блинов, но он терпел, ждал чай. Тогда я взял один, мокнул в варенье и кивнул на тарелку. Юрка цапнул лакомство и принялся медленно есть. Молодец, не совсем он дикий, а вполне обучаемый. Может, и будет из него толк.

А я думал о том, как найти деда в огромной Москве, ведь, чтобы выяснить номер его телефона в справочной, нужны фамилия и адрес, которого я не знал. И вообще представления не имел, что делать, чтобы восстановить цепочку, которая к нему приведет.

Ладно, подумаю об этом позже. Сейчас мне предстоит неприятный разговор номер два и визит к папаше. Хотелось просто отрезать память о нем, выбросить и больше никогда его не видеть. Но увы, придется еще с ним не просто встречаться, но и проблемы решать, и не только эту.

Выпив чаю и распрощавшись с бабушкой и повеселевшим Юркой, который убедился, что его не съедят, а если кто и будет что-то есть, то он, и всякое вкусное, я отправился на остановку.

Здравствуй, отец. Давно не виделись. О деде я у него спрашивать не буду, чтобы не вызвать приступ гнева, разве что потом, но деньги… Вот и посмотрим, осталось ли в нем что-то человеческое.

К общежитию я приехал затемно, почти в десять вечера, обошел его, глянул в окно. Отец ложился рано и мог уже спать, но нет: в комнате горел свет. Ага, значит, молодые бодрствуют, и можно их осчастливить своим визитом. На успех я особо не рассчитывал, просто обязан был использовать все возможности, и, если отец даст от ворот поворот… Ну, нет, значит нет.

Уже знакомая щербатая дверь. Алкаши на пороге, среди которых – опухшая женщина с фигурой лягушки, в синих замызганных лосинах. Заплеванный коридор с исписанными стенами и облупившейся краской. Некоторые надписи такие старые, что, наверное, их авторы – в числе тех алкашей.

Скрипучий деревянный пол коридора. Прогорклый запах стряпни. Из-за каждой двери доносилось бормотание телека.

А вот и нужная дверь. Я постучал, не зная, что говорить. Сориентируюсь по ходу дела, от папаши можно ожидать чего угодно, вплоть до пинка под зад. В комнате завозились, что-то сказала мыша Аня. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась, и на меня уставился отец через разделяющую нас цепочку.

Ага, внутрь меня он звать не собирается.

— Тебе чего? – спросил он раздраженно. – Еще позже не мог припереться?

На нем был клетчатый халат и тапки на босу ногу.

— У мамы рак, — сказал я как можно громче, и женщина в бигудях, несущая кастрюлю из общей кухни и проходящая мимо меня, сбавила шаг, прислушалась. – Я пришел просить денег, которые мы копили на телек, и ты их вынес…

Отец в долю секунды распахнул дверь, затащил меня в квартиру, схватил за грудки и прижал к стенке, закрыв обзор. Где была Мыша и что она делала, я не видел.

— Рома! – воскликнула она.

Отец приблизил свое лицо к моему и прошипел, обдав запахом алкоголя:

— Доигрался, да? Шуточки это, по-твоему?

Я уставился ему в глаза. Что за бред он несет?

— Отпусти. Что за кипеш?

Отец раздул ноздри, разжал кулаки. Я поправил рубашку, скосил взгляд на Анечку, сидящую на стуле, закинув ногу за ногу. В ее бокале было недопитое красное вино, на столе стояла бутылка.

— Что случилось, Рома? – спросила она.

Отец так и нависал надо мной, катал желваки, сжимал и разжимал кулаки. Я приподнял руки – на случай, если понадобится отражать удары, чуть сместился.

— У мамы диагностировали рак на начальной стадии, и теперь нужны деньги на лечение. Мы копили на телек…

— Заткнись, — рыкнул отец, и я замолчал.

Ясно, оно все еще старается выглядеть для Анечки героем. Если это поможет мне получить назад наши деньги, что ж, поиграем в мышку и молчаливую рыбку-меня.

— На лечение надо сорок тысяч, — косясь на него, сказал я и чуть улыбнулся – отец злобно отвернулся.

Да он боится свою мышку! Ладно, не дрейфь, не скажу, как ты с нами поступил. Я еще сместился, спрятавшись за него — чтобы Анечка не видела, как я провел по губам, показывая, что застегиваю рот на молнию. Отца отпустило, но недовольство все равно осталось. Наверное, он уже включил наши деньги в бюджет, а тут такое! Что ж, иногда, чтобы казаться благородным, нужно платить. Если быть, а не казаться, то и платить не надо, но он это вряд ли поймет.

— Сорок?! – напрягся отец.

— Семь я заработал, так что тридцать три. Причем нужно срочно, я с бабушкой собираюсь за лекарствами в Москву – здесь ничего нет. И, если ты поможешь, мы будем очень благодарны.

«Тебе не выгодно, чтобы мы стали сиротами, — вертелось на языке. — Всю семейную идиллию тебе сломаем».

— Есть только восемнадцать, — проворчал он. – Больше нет.

— Значит, пятнадцать отдашь потом, — настаивал я, и он взбесился.

— Потом… Что мне их тебе, нарисовать?

Понятно: потратил. Вон у Анечки халатик какой милый, шелковый. А вон наш телевизор «Янтарь» на табуретке, вышитым полотенцем накрыт, как праздничный покойничек. Челюсти сжались сами собой. У нас мама тяжело больна, а он тут бухает с новой женой, жизни радуется. Следом сжались кулаки. Как дал бы ему в сытую рожу!

— Павлик, да? – уточнила Лялина. – Будешь печенье? Я могу чаю сделать.

Мне вина бы, а еще лучше – вискаря. Или бутылку коньяка высосать в одно лицо – слишком богатым на неприятности был день. Но о спиртном пока стоит забыть.

— Спасибо, я только что от бабушки, и не голоден. – Я изо всех сил постарался убрать из голоса злость; похоже, получилось.

При упоминании бабы Эльзы отца перекосило, он наградил Аню недобрым взглядом, но ничего не сказал. Плеснул себе вина и выпил залпом.

— Я все равно сделаю чаю. — Аня поднялась и зашагала к двери. – А вы пока поговорите.

Как и в прошлый раз, она не проявляла эмоций, потому невозможно было сказать, расстроило ли ее то, что их бюджет теперь похудеет на тридцать тысяч. Наверное, да, но, надеюсь, она – мудрая женщина, которая понимает, что смерть матери повесит нас ей на шею, а еще — не стоит становиться между мужчиной и его детьми, потому что при первой ссоре он это припомнит.

— Бабушка, — пробурчал отец, полез в шкаф и продолжил, отгородившись от меня его дверцей. – У тебя могла быть и вторая бабушка. Но она умерла. Мне было девятнадцать. Рак. Она заболела, когда отец нас бросил. Потеряла интерес к жизни и начала чахнуть. Ничего не помогло. Теперь Оля… Ты соображаешь, что натворил?

Снова пытается переложить вину на другого. Мой папа – мудак, да. Как Анечка с ним управляется? Может, такого вытерпит только женщин-робот? Не дожидаясь приглашения, я сел на стул, покрутил в руках бутылку вина: «Каберне-Совиньон» урожая прошлого, 1992 года.

— За неделю рак не развился бы, — возразил я, — так что твой уход совершенно ни при чем. Рак у нее как минимум пару месяцев. Тебе не в чем себя винить.

А вот мне себя – есть в чем. Потому что, возможно, мое появление, изменившиеся судьбы Наташки и Борьки вытеснили маму из реальности, а если так, то вряд ли получится ей помочь, ведь я не знаю, как выровнять покореженное мироздание. Или получится? Я должен попытаться, и сделаю все возможное и невозможное.

Отец положил на стол двадцать тысяч крупными купюрами, покосился на дверь.

— Десятку позже отдам. Сейчас реально нет. Зуб развалился, делать пришлось. Платно.

Мне показалось, или в его голосе прозвучало… раскаянье? Сочувствие? Почему нет – социопаты могут испытывать такие чувства, если сами сталкивались с чем-то подобным. Сейчас он ощущал себя мной – парнем, мама которого тяжело заболела, и ее нужно спасать.

— Спасибо, па.

Вот уж не ожидал, что получится так просто. Все еще не веря в свою удачу, я накрыл ладонью купюры, подвинул к себе, сунул в карман ветровки, закрыл ее на молнию. Как иногда приятно ошибиться! Я ведь ни на что не рассчитывал, когда шел сюда. Просто был крохотный шанс.

— Вообще-то нужно около тысячи долларов – лечение плюс операция в Москве, — признался я и решил уточнить еще кое-что, — эти деньги – на первое время. Я собираюсь ездить в Москву торговать. У тебя нет там знакомых, у которых можно было бы остановиться?

— Нет, — отрезал он. – Никого.

Неужели и правда не знает, что дед Шевкет в Москве? Или до сих пор ненависть в нем сильнее здравого смысла? Выяснять я не стал – и так папаша меня удивил, проявив себя как нормальный человек.

Вернулась Анечка с чайником и заварником, достала чашки из шкафа, налила каждому. Я был набит едой под завязку, но из вежливости выпил, рассказал, что мы с Наташкой сдали экзамены на пятерки. Отец заметил стесанные костяшки. Анечка, побледнев, отвела взгляд. Она что, в ментовке трупов не насмотрелась?

— Опять подрался?

— Не, это на тренировках, — соврал я.

Отец удивил меня во второй раз:

— Зайди через пару дней, у друга сын бросил бокс, и есть две пары перчаток. Только обрез мне верни.

— Круто! – обрадовался я и встал. – Спасибо авансом! Мама, наверное, волнуется, мне пора домой. – Я кивнул Анечке. – Спасибо за гостеприимство!

— Мне очень жаль, — совершенно без эмоций сказала она.

Отец тоже встал, чтобы меня проводить. Мы вышли в темный коридор, освещенный единственной лапочкой и светом, льющимся из распахнутой общей кухни. Спустились по лестнице, и в подъезде я протянул отцу руку:

— Спасибо, папа.

— Если что понадобится, говори. — Он закрепил мир рукопожатием. – Но в средствах я ограничен.

— У тебя хорошая женщина. Выбор одобряю.

Отец погрозил пальцем:

— И все-таки верни мою вещь.

Он имел в виду украденный обрез. Я подмигнул и вышел в ночь, оставив его в недоумении. Вот что мешает ему быть нормальным человеком?

Глава 7. Есть ли у меня план?

Домой я пришел в начале одиннадцатого. Снял кеды, и меня окружили в прихожей: вышла из спальни мама, из кухни — Наташка. Боря оторвался от рисования и тоже выглянул из детской.

— В кухню, — распорядился я, — там все и расскажу.

Мы расселись за кухонным столом, и я поделился сегодняшними приключениями: о том, что решили с бабушкой поехать в Москву торговать, о визите к отцу и о том, что он вернул двадцать тысяч.

— Офигеть! – воскликнула Наташка и аж на стуле подпрыгнула.

Говорить им, что собрался прокрутить если не все эти деньги, то хотя бы часть, я не стал, чтобы никого не волновать, все-таки риск был. У нас могли отжать товар менты, когда мы начнем торговать, ведь неизвестно, получится ли занять легальное торговое место: большая вероятность, что они все на постоянной основе арендованы перекупами. Те же менты или беспредельщики вполне могли забрать прибыль уже позже. Нас попросту могли обворовать. Но я рассчитывал на лучшее, ведь никто не знает, что пожилая женщина и пацан везут деньги.

Информацию о перевернувшемся автобусе я решил придержать — довольно на сегодня стрессов.

— Так что завтра бабушка должна убедить тетю Иру, чтобы договорилась с проводниками резервного поезда и те помогли с проездом.

— Так почему Ирка сама не повезет? — возмутилась мама.

— Потому что ее поезд идет транзитом через Украину, — объяснил я. — Меня высадят, товар заберут.

— Ну не уроды?! — возмутилась Наташка. – Так вы поедете на другом?

— Да, есть еще один, но он дольше идет. С утра я рвану на рынок приценяться. Нужно узнать, почем абрикосы у армян. Попробую закупить и перепродать. Через два дня уже надо стартовать.

— Так скоро? — всплеснула руками мама.

— На даче скоро черешня поспеет, «воловье сердце». Ее немного, но она красивая, — сказала мама.

В Наташке тоже проснулась коммерческая жилка:

— Картофан! Молодой картофан же! Он у них там еще не созрел, а у нас его валом!

— Видите, сколько возможностей! — улыбнулся я. — Тридцать тысяч за рейс – легко.

— Офигее-еть! – мечтательно протянула Наташка. — Это ж целые зимние ботинки!

— А если найти, у кого там жить, можно конвейер наладить. Кто-то в Москве сидит и торгует, кто-то передает товар с проводниками. Жаль, нет у нас там родственников.

— У бабушки спрашивал? – поинтересовалась сестра.

Я кинул.

— Только у мамы не спрашивал. – Она повернула ко мне голову, я уточнил: – Бабушка сказала, что там живет дед Шевкет. Отец знает, где дед? Он молчал про родичей в столице, когда я спрашивал.

Мама звонко размешала сахар в чае и сказала:

— Знает. Поначалу дед поздравлял нас каждый Новый год. Я ему фотографию тебя новорожденного отправила в тайне от Ромы. Первый внук все-таки! – Она горько усмехнулась. – Дед ответил, а Рома обнаружил письмо первым и прочел его. Что тогда было! – Она зябко повела плечами.

Вот это новости! Дед-то, оказывается, все это время интересовался, как живет его сын!

— Так ты знаешь адрес деда? – улыбнулся я. – У тебя письма сохранились?

Она мотнула головой.

— Нет. Не сохранились. Помню, что улица Перова или как-то так.

— Перовская. Есть в Москве такая улица, — кивнул я.

— Отец те письма сжег, а меня чуть не убил и потом месяц клевал. Сказал, что если еще раз отвечу – развод. Я и перестала. Дед еще три года писал. Рома говорит, один раз даже приехал…

— Надеюсь, он после этого выжил, — сказала Наташка, подпершая щеку кулаком. — А вообще, может, дед не такой плохой. Отец и бабушку Эльзу ненавидел, а она классная.

Мне подумалось, что письма прекратились не потому, что дед сдался – он ведь мог умереть! И тогда мы найдем разве что памятник на кладбище.

— Слышь, брателло, — продолжила Наташка, — ты ж утром на рынок? Давай я – на рыбалку, а ты – по своим делам? Заработаю чуть на ботинки себе.

— Да вообще без проблем, — пожал плечами я.

Борька слушал наши взрослые разговоры, зевая, и наконец улучил момент, вставил свои пять копеек:

— А Юрка нашел, где жить? Или он тут у нас, в ДОТе? – В его голосе читалось искреннее беспокойство.

Надо же, Каюк Борьку обижал, а братец за него переживает! Да ему в священники надо! И при этом в моей реальности из него вырос гнилой скользкий интриган. Вот как так?

— Бабушка его приютила, — сказал я. – Надеюсь, они поладят, Юрка неплохой, только невоспитанный.

— Нормальный оказался, да, — признала мою правоту Наташка и спросила: – Так а с треньками что?

— Занимаемся завтра вечером в семь, как дела поделаю.

Она закатила глаза:

— Я вся болю, сегодня еле встала.

— А кому легко, — буркнул Борька. – Я тоже болю, и че?

Тренировки как-то придется совмещать с торговлей, чтобы команда не разбежалась. Такие вещи здорово объединяют людей, порождают чувство локтя. Нужно будет придумать какой-то слоган или тайный знак, дабы подростки ощутили свою причастность к чему-то тайному и великому.

— Давайте, дети, спать, — зевнув, предложила мама. – Был трудный день.

— Хорошая мысль! – Я ответил зевком на зевок и поплелся в душ.

Подходил к концу вторник, вместивший целую жизнь: я узнал, что мама тяжело больна, чуть не погиб в автокатастрофе и нашел в отце человека. Завтра не менее насыщенный день: надо позвонить с утра бабушке, узнать, уговорила ли она тетку, потом метнуться на рынок, выяснить цены на абрикосы, вечером погонять молодежь…

Нет, до того, как погонять молодежь – зайти в гости к Илюхе и узнать, займут ли мне его родители тысяч тридцать. Я не планировал возвращаться из Москвы без денег, но нужны были и лекарства, и оборотные средства. И еще неплохо бы придумать, что можно возить из Москвы сюда. У нас город портовый, шмоток, «сникерсов» и сигарет достаточно, и удивить людей трудно.

Если все пойдет, как я планирую, послезавтра будем собирать первую партию товара, чтобы рвать в Москву в пятницу. В воскресенье утром будем там, во вторник – здесь. И опять – выспаться, собрать товар, рвануть в Москву.

И, да, еще же дед Шевкет! Надо подумать, как его найти.

***

Проснулся я по будильнику в семь, принял душ, побежал к телефонной будке, чтобы связаться с бабушкой, и обнаружил трубку, свесившую оборванный провод. Вот козлота! Ну кому она мешала? Я выругался. Следующая будка аж возле Илюхиного дома. Я бросил взгляд на окна бабы Вали на третьем этаже. У нее есть телефон. Сейчас полвосьмого. Но сон стариков чуток и короток, обычно они просыпаются рано. Вдруг она уже встала?

На счету каждая минута, потому я наплевал на тактичность, взбежал на третий этаж, постучал к ней, прислушался. За дверью завозились, баба Валя глянула в глазок и сразу же отворила дверь.

— Извините, что так рано. Мне срочно надо позвонить…

— Я не спала, проходи, Павлик.

Бабулька посторонилась, пропуская меня к телефону.

— Как себя чувствует мама?

Я замер с трубкой в руке. Соседка беспокоится о психическом состоянии мамы после разрыва с отцом или знает о ее болезни? Если второе, неудивительно: мы живем в селе, тут быстро расходятся вести.

— Вы о чем? – спросил я, набирая по памяти бабушкин номер.

— Тоня сказала, что она больна…

Я вскинул руку, услышав гудки, и баба Валя кивнула, тактично замолчала и отошла в сторонку, кутаясь в платок. Гудки, гудки, гудки. Ну давай, ответь!

Но бабушка не ответила – видимо, возилась со скотиной или была в огороде. Положив трубку, я повернулся к соседке. Лучше рассказать все как есть, чтобы вредная бабка Тонька не распускала нелепые слухи. Ведь что знают двое, знает все село.

— Рак щитовидной железы…

Соседка закрыла лицо руками и совершенно искренне прошептала:

— Как же так! Она ж молодая совсем!

— Эта дрянь не щадит никого. Но диагноз – не приговор. Хорошо рано обнаружили, будем лечиться, поедем на операцию в Москву. Вы бы тоже проверились, баба Валя.

Старушка задумалась, качнула головой.

— Пожалуй, да. Проверюсь.

— Снимок легких, — напомнил я.

Где-то читал, что рак у молодых лечить сложнее, он более злокачественный и быстрее дает метастазы, потому что обмен веществ интенсивнее. У стариков он может тихонько развиваться годами и после операции реже дает рецидивы.

— Будешь конфету? – старушка шагнула в крошечную кухоньку, зачерпнула из тарелки горсть леденцов.

Интересно, где ее родственники? Есть ли у нее дети или выросли – и упорхнули?

Я не стал отказываться – ей необходимо о ком-то заботиться. Пусть.

— Можно еще позвонить?

— Конечно, Павлик!

Я набрал бабушку Эльзу еще раз, в этот раз она ответила.

— Привет, ба. Как дела? – проговорил я сходу. – Что тетя Ира? Будет помогать?

— Куда Ирка денется! Обещала договориться с коллегами резервного поезда…

— Отлично!

— Но волнуется. В том составе ужас что творится.

— Отец часть денег дал, — отчитался я. – Двадцатку. Даже не быковал, прикинь? Есть возможность узнать цены в Москве на черешню и абрикосы?

— Сомнительно. Ирке с Толиком в рейс через два дня, а кто этим будет заниматься? Их поезд в пять вечера, наш — в шесть.

— Через два дня и поедем. – Я сложил два и два и продолжил: — Значит, я сейчас — на рынок приценяться. Черешня на деревьях достоит до послезавтра? Черви не пожрут?

— Аж бегом достоит. От червей я опрыскивала.

— Ага. Послезавтра – собираем урожай и думаем, как и сколько мы сможем унести с учетом того, что на метро по эскалаторам будет адски неудобно все это тащить. Нужна тележка, и не одна, ящики, желательно картонные – чтобы весили поменьше, и так будет тяжело. И еще – весы…

— Составим список, что нужно, — сказала бабушка. – Вместе… И мелочь надо приготовить для сдачи.

— И кульки! – вспомнил я главную проблему, с которой столкнулся, продавая рыбу. — Попрошу Наташку сшить их из пленки.

И Борька пусть присоединяется к швейной мастерской – общее дело все-таки.

— Жду звонка вечером, — сказала бабушка. — Скажи, во сколько наберешь – у меня дела на огороде.

— Хорошо. Полдесятого. И не вздумай продавать машину! Лучше я ее у тебя куплю, когда разбогатею.

На остановку мы отправились вместе с мамой и Наташкой, я дал им склеенные билеты. Мама вышла возле поликлиники. Сегодня она должна узнать, какие шаги нужно сделать, чтобы попасть на консультацию в онкоцентр в Москву.

Проводив Наташку до мола, я убедился, что ей досталось нормальное место — сделал несколько забросов: сначала поймались две рыбки, потом одна. Клев так себе, но хоть что-то.

— Ну все, я пошел. Ни хвоста, ни чешуи!

— Четыре тысячи, — сказала сестра. – Такой у меня сегодня план.

— Тогда уж пять!

— Ну, держи! — Она дала мне «пять», и я убежал.

Пересек площадь и рванул к рынку. Вспотею – в море искупаюсь. На рынок нужно попасть пораньше, пока у оптовиков не скупили товар перекупы и я понимал, на что рассчитывать, ведь меня интересовал именно мелкий опт.

Чем ближе к рынку, тем больше суеты и народу.

Люди с тележками, клетчатыми сумками тянулись к месту поживы, как муравьи – к куче сахара, чтобы расползаться уже навьюченными. Маленькая старушка в сизом газовом платке волокла, переставляя по земле, сумки, откуда торчали перья зеленого лука, листья салата. Ее остановил маленький и черный кавказец, похожий на грача, указал на сумки.

— Зэлен? – Не дожидаясь ответа, он заглянул в сумку. – Лук, салат почем? Оптом дашь?

На него налетела толстенная торговка, цапнула огромный пучок свежего, только срезанного салата, подняла его, рассматривая на свет – словно купюру проверила, а не фальшивая ли.

— Сколько за салат?

— Я первый был, да?

Я пробежал мимо и не услышал, что ответила старушка, зато в спину долетел возглас торговки:

— Это дорого!

Набрав зелени у колхозников, перекупы ее переберут, сделают из одного большого пучка петрушки три маленьких и продадут, увеличив выручку втрое. Каждый выживает как умеет.

Цыганва и взрослые попрошайки еще не проснулись и не заняли посты, зато шныряли бездомные дети, приставали к торгашам, получали иногда мелочь, но чаще – затрещины.

Мелкий белобрысый мальчишка выклянчил у торговки беляш и принялся жадно есть. У него развязался пояс, и упали штаны, но он не обратил на это внимания, пока не доел.

Автомобили оптовиков заполонили автостоянку возле рынка. Кто-то торговал с пола, но больше – из багажников «москвичей», «копеек» и «запорожцев». Даже одна инвалидка наблюдалась. Ассортимент: молодая картошка, зелень, черешня белая, красная. Лук, морковь, тепличные помидоры и огурцы. А вот и абрикосы.

— Почем? – крикнул я, проталкиваясь к ящикам, выставленным на капоте оранжевого «запорожца».

Дородная армянка в кислотно-сиреневом спортивном костюме, покрытом пятнами, окинула меня оценивающим взглядом. У Наташка такое костюм был в той реальности, и он жутко маркой: стоит попасть воде, как получались пятна будто бы от жира, после стирки они исчезали.

— Триста пятьдесят!

— Дорого, — пробурчал стоящий рядом толстый мужик с платформой на колесах, заставленной ящиками с разнообразным товаром.

— А я не спешу, — сказала армянка. – Останусь днем продавать.

Мужик поволок платформу прочь, освобождая место, куда сразу же просочились две замызганные женщины лет сорока.

Я двинулся дальше. Черешня была от ста до трехсот. Молодая картошка стоила столько же. Заморские апельсины – семьсот, бананы – тысячу сто пятьдесят. Забавно, но стоимость бананов — константа, которая во все времена колеблется в районе доллара с небольшим.

Богатый у нас город, и, с одной стороны, это плохо. Из-за того, что тут порт, нет дефицита товаров и непонятно, что можно возить из Москвы, чтобы порожняком не кататься. Вон тебе «сникерсы» с «марсами» и мини-батончик «папьон» с палец размером, вон импортный, а, возможно, самопальный алкоголь. Вот вино с нашего винзавода. Домашние куры, кролики. Мясник отгоняет от колбасы мух хворостиной. Караси. Пеленгас. А вон и конкуренты со ставридой в огромной лоханке, и тоже по двести рублей. Но мы ее ручками таскаем, а они – сетями.

Ага, вот еще абрикосы. Продавщица ответила интересующейся покупательнице, что по двести девяносто. Это уже интереснее. Значит, продавать надо минимум по шестьсот. Будут ли брать так задорого?

Клубника по триста. Но она очень быстро портится, не довезем.

Грецкие орехи, и всего по сто рублей! Орехи – это хорошо. Их в Москве тоже нет, зато у нас – как грязи, они относительно легкие, но объемные. Нужно посчитать, сколько ядер получается из килограмма нечищеных. Может, есть смысл возить только ядра – пусть Наташка и Борис чистят.

Орехи были еще в трех местах, я выбрал те, где самая тонкая скорлупа, и купил три килограмма.

Отойдя к забору, обклеенному объявлениями, я достал блокнот, записал цены. И так запомнил бы, но лучше было зафиксировать.

Прямо передо мной стоял запыленный «рафик», набитый ящиками с черешней. Был он тут, наверное, уже давно, и товар начал портиться. Бодрый дедок выставил несколько ящиков и принялся перебирать черешню, выбрасывая подгнившую к забору, где я стоял. Туда тотчас набежали беспризорники. Чтобы в меня не прилетело, я отошел чуть подальше и уперся в объявление о розыске. С фотографии улыбалась симпатичная светловолосая девушка. Было написано: «Марина Богатырева, 15 лет. Вышла из дома 12. 06 в 17.00, домой не вернулась. Была одета в темно-зеленый спортивный костюм. Рост – 160 см, телосложение худощавое. Волосы светлые, глаза голубые».

Жива ли эта Марина? Или, как часто случалось в девяностые, сбежала из дома и подалась работать на трассу? Так делали даже девочки из благополучных семей. Ну а что, проститутка – престижная профессия. Или того хуже, запертая в трюме, едет сейчас Марина в Турцию, а оттуда мало кому удалось вырваться.

В любом случае помочь ей я не в силах — так смысл гадать?

Выяснив, что хотел, я побежал к Наташке, с недовольством наблюдая набухшие над горами тучи. Парило, как перед дождем. Воздух казался липким и плотным, да и ласточки, чиркающие крыльями чуть ли не по земле, намекали на большую вероятность осадков.

И интернета нет, чтобы узнать прогноз погоды. Если хлынет, это будет подлость мироздания: черешня начнет усиленно гнить, и треть товара точно не доедет до Москвы. Надеюсь, Васильевку непогода обойдет стороной, как частенько бывало раньше.

Глава 8. У меня всегда есть план!

Выяснив все, что мне было нужно, я рванул к молу мимо редких торговцев, мимо дерущихся беспризорников и панков, орущих под гитару – «Дедушка Ленин отличный был вождь». Надо же, проснулись уже, а ведь утро, еще десяти, наверное, нет.

Сперва – искупаться. Но мое купальное место было занято. Худенькая девушка бросала хлеб в море, где собралось несметное множество чаек. Какие-то покачивались на волнах, какие-то кружили и с криком бросались в воду за лакомством. Девушка повернулась, поправляя растрепанную копну волос, и показалась мне знакомой. Тонкая, звонкая, похожая на побег тростника… Лена, которую я отбил у цыган.

Встретившись со мной взглядом, она меня сперва не узнала, и я собрался ретироваться, но ее лицо прояснилось, расцвела улыбка, девушка помахала рукой.

— Привет!

Пришлось подходить, здороваться.

— Ты тут живешь неподалеку? – поинтересовалась она.

— Нет, я тут с сестрой на рыбалке. А ты?

— Тоже нет, живу на съемной квартире. Поступать приехала. На фельдшера.

— И как успехи? Говорят, туда сложно поступить, — вспомнил я жалобы одноклассниц, что валят бесплатников, а чтобы туда просунуться, на лапу следовало дать восемьсот долларов – столько стоила коммуналка в промзоне.

— Экзамены в июле, — сказала Лена. — Готовлюсь. Думаю, что получится, зря что ли весь год зубрила.

— Сейчас сложно без взятки.

Девушка переломила буханку серого хлеба, половину отдала мне, и мы стали кормить птиц вдвоем. Чайки оживились, заметались над нами.

— Если поступлю бесплатно, отец купит мне мотоцикл! – похвасталась она.

«Хороший отец, — подумал я. – Раз может такое себе позволить». По ней видно, что состоятельная: стильный льняной брючный костюм, кроссовки не стоптанные, золотая цепочка на шее, браслет тоже вроде бы золотой. Сейчас опасно ходить по улице с такими украшениями.

— Он бизнесмен, — уточнила она. – Возит всякое из Турции. А в Турцию – металл.

— Будущий олигарх, — констатировал я и додумал: «Если доживет». – Фамилия его как?

Вдруг и правда передо мной дочь будущего владельца заводов, газет, пароходов?

— Костаки. Греки мы.

Что-то знакомое, где-то эта фамилия мелькала, но достать информацию из-под напластований времени не получилось – уж очень давно я ее слышал.

Я бросил кусок, и чайка, та самая, из песни — «жирная, просто жуть», поймала его на лету.

— А можно с тобой на рыбалку? – осторожно спросила Лена. – Я тут никого не знаю, и поговорить не с кем.

— Я скоро уезжаю, у меня мама болеет. А сестра тут остается. Она вредная и ревнивая.

— Ну, ладно.

Похоже, Лена расстроилась. Я махнул ей и побежал на мол, девушка проводила меня задумчивым взглядом.

Пока я рыскал по рынку, Наташка натаскала почти полное ведро ставриды. Удочек она на всякий случай взяла две.

— Ну, что выяснил? – спросила она.

— Цены такие, как я и рассчитывал. Думаю, все получится.

Мы поменялись: я ей – блокнот с записями, она мне – удочку. Сделав заброс, краем глаза я следил за сестрой, изучающей цифры.

— А это ты зачем припер? — Она кивнула на орехи в авоське.

— На продажу в Москву для пробы. Только дома надо будет их очистить, чтобы меньше тащить

Наташка повела плечами.

— Ссыкотно.

— Ну а что делать. Ты рыбу продавать идешь? Я тут помедитирую немного, место покараулю и – домой. Делиться заработком со мной не надо.

Наташка сморщила нос – рыбачить ей нравилось больше, чем торговать – шумно выдохнула и потащила ведро на остановку, оставив мне маленькое мерное.

Хотелось выдохнуть и собрать мысли в кучу. Можно сказать, понеслась. Я снял две рыбки с крючков и сделал заброс, прищурившись, посмотрел на небо. Эй, вы там, да, я хотел в Москву на заработки, но не такой ценой!

Я крутнул катушку, она натужно затрещала, леска натянулась. Ух ничего себе слона тащу! Что же там такое? Крупная ставрида скрутилась бубликом? Катран прицепился? Как бы леску не порвал. Странно, что при таком сопротивления рыба не дергается. Покойника подцепил? Старик, рыбачивший рядом, оторопел, глядя на мою изогнутую удочку.

Немалого труда стоило подвести добычу к берегу. Сверкнуло серебро чешуи. Что-то небольшое, но почему так тяжело тащить?..

А потом я увидел высунувшуюся из воды пасть. Огромную мохнато-розовую разинутую пасть. Одну, вторую, третью. Что это за чудища? Дед вскочил, вытаращился на мою добычу. Я вытащил шесть вяло трепыхающихся рыбешек размером с палец – обычная хамса. Ну вот, а говорят, она не ловится на удочку.

Хамса питается планктоном, фильтрует воду, поэтому пасти у них гигантские, как у козодоев, и смотрятся устрашающе. Я тяну рыбку, пасти разеваются и создают сопротивление – все логично.

Ведерко начало наполняться хамсой. Разнообразим рыбную диету шкарой. Особенно вкусно получается, если бросить на сковородку что-то копченое и варить, пока косточки не размягчатся.

Остался незакрытым вопрос, что возить из Москвы, дабы не кататься порожняком. Или ну его? Если этим заморочиться, то не будет хватать времени, чтобы передохнуть. Разведаю на месте — что гадать раньше времени? Сейчас пост сдам – и по магазинам изучать ассортимент. Вдруг найду товар, которого нет здесь, но он есть в Москве. Было бы вообще супер.

А еще лучше бы научиться так менять реальность, чтобы последствия не вредили близким. Не уходила из головы мысль, что болезнь матери – на мне, ведь не было у нее никакого рака и не должно быть! Она вообще от другого умерла, и много позже. Но и Вичка в той реальности не умирала.

С севера медленно и неумолимо наползали тучи. Если пойдет дождь, то он здорово подмочит наши планы, и появятся дополнительные трудности, а на начальном этапе их и так выше крыши.

Наташка вернулась, когда солнце встало в зенит, а я изрядно упрел, наполняя мерное ведерко хамсой. Издали завидев сестру, я взял самую крупную рыбешку, раскрыл ее пасть и, когда Наташка подошла, показал эдакое чудище – сестра, ойкнув, шарахнулась.

— Я монстров наловил!

— Что это за твари? – спросила она, глядя в разинутую пасть.

— Хамса обыкновенная. – Я захлопнул рот рыбешки. — Все, сдаю тебе пост. Ни хвоста, ни чешуи!

— И что отвечать? К черту? – растерянно спросила Наташа.

— К водяному! – улыбнулся я. – Увидимся в подвале вечером!

Я спрыгнул на пешеходную часть мола и заметил женщину, расклеивающую объявления. Вообще у расклейщиков есть суперспособность оставаться невидимыми. Объявлений на столбах и заборах куча, а кто это делает – непонятно. Видел только раз или два, и вот – третий. Захотелось подойти поближе и посмотреть, что же она предлагает.

Погладив лист, чтобы лучше сел на клей, женщина посмотрела на него и поковыляла дальше по молу – вроде не старая, но согбенная, скованная. Когда мы поравнялись, стало ясно, что ей около пятидесяти: лицо поплыло, волосы седые, платье старинное, такие разве что бабкам носить, глаза и нос красные, словно она давно и серьезно бухает. В одной руке – распечатки, в другой – пузырек клея.

Я остановился напротив приклеенного листа. Это было объявление о розыске той самой Марины, которое я видел раньше. Женщина – ее отчаявшаяся мать, и лицо у нее отекло не от пьянки, а от слез. Безумно захотелось вытащить девчонку из какого-нибудь притона и выпороть. Потому что большая часть таких потеряшек просто сбежала из дома в поисках лучшей жизни и покатилась по наклонной.

Вспомнился рассказ бывшей жены, что в девяностые девчонки боялись стоять на краю тротуара, потому что могли затолкать в машину и увезти.

А если все-таки Марина не сбежала? Девочку могли убить. Разобрать на органы. Продать. Могли запереть в подвале и издеваться над ней. Чертовы девяностые! И ведь менты искать не будут, пока на лапу им не дашь. Я обернулся к женщине, превратившейся в далекую темную фигурку. Ничем не помочь. Или все-таки можно?

Перед глазами возник таймер с замершими цифрами: 15.08.2025.

Подумаю об этом позже.

И снова забег по торговым точкам и рынку. Перепись товаров, сравнение цен. Я даже консервацию внес в список, ведь непонятно, что из этого выстрелит. Да и пока неясно, будет ли у меня время на подобный забег по Москве. Вдруг абрикосы с черешней не пойдут, и придется два дня торчать на улице?

Еще деда Шевкета надо попытаться найти, а это тоже время. Интересно, как его искать? Приеду в Москву, позвоню в справочную 09 – имя, фамилия и улица у меня есть, этого должно хватить. Или приду на почту в Перово и попытаюсь выяснить. Не получится – буду думать дальше. Дед мог переехать. А мог и умереть – десять лет прошло с момента, как мама получила от него последнее письмо.

Освободился я после двух. Позвонил бабушке из телефонной будки – она ожидаемо не ответила. Набрал Илью, не рассчитывая, что он будет дома, но друг возмутился:

— Пашка, где ты пропал? Я волнуюсь, между прочим.

В его голосе проскользнула обида, и я его понимал: раньше мы делили все тяготы, а теперь я вдруг сам решаю свои проблемы и ничего не сказал о том, что у меня мать тяжело больна.

— Давай я через полчаса приеду. Времени реально нет, кручусь, как уж.

— А что делаешь? Рыбу ловишь?

— Если бы. Приеду – расскажу. И еще захвати что-нибудь пожрать и орехокол, если есть. Возьму на день в аренду.

— Зачем?

— Не могу говорить, автобус уйдет. Увидимся!

Я зашагал к остановке, провожая взглядом троллейбус, за которым бежали два подростка. Догнали его и поехали «на колбасе» — зацепившись за лесенку сзади. Забыл уже, что так многие ездили. Покажи моим современницам, у которых дети – сразу инфаркт и инсульт: остановите, снимите, разобьются ведь! Как избирательна память!

А вот и мой «икарус», почти пустой. Однозначно надо обзаводиться транспортом, да хоть мопедом, уж слишком много времени жрут автобусы. Сейчас минимум полчаса трястись. Перед глазами возникла бабушкина «Победа» цвета кофе с молоком. Вот бы ее реанимировать! Всегда о ретро-тачке мечтал.

Но мне в конце января только пятнадцать – за руль нельзя. А со скольки можно? С шестнадцати или восемнадцати? При самом лучшем раскладе еще два с половиной года терпеть. Так что – мопед. Или, когда деньги появятся, попробовать купить левые права и косить под взрослого? Благо что горячая татарская кровь обеспечит раннее созревание, и скоро я начну бриться, а к шестнадцати можно бороду отращивать. Еще прокачаюсь, повышу градус тестостерона, ведь девяностые — то самое время, когда мужик с бородой взглядом освобождал столик в баре.

Илья меня ждал и открыл сразу, едва я убрал палец от дверного звонка. Молча уставился, как на покойника.

— Извини, что сразу не сказал, — покаялся я. – Собирайся, пойдем на море, а то я потный и вонючий, хочу освежиться. Там все и расскажу.

Я остался в прихожей, Илья на пару минут исчез в спальне, появился с сумкой через плечо, и мы спустились во двор. Там царило оживление, толпились старушки с тяпками, вениками, вилами. Раз, два… пять бабок, один дедок.

— На медведя собрались или людоеда поймали? – кивнул я на сборище.

— Субботник у них. Клумбы в порядок привести, ветки поубирать, кусты обрезать.

— А, ну – ходу!

По пути я рассказал о своих планах, о маминой болезни и, уже когда мы пришли к морю, закончил вопросом:

— Твой отец сегодня во сколько с работы приходит?

— Зачем он тебе? – Илья положил сумку на прибрежные камни и начал раздеваться.

— Денег хочу занять на две недели. Бизнес-планом я с тобой поделился. В принципе, уже через неделю могу долг вернуть, но хочу, чтобы был запас бабла.

— Ты так уверен, что выгорит? — сказал Илья с сомнением.

Сила всеобщего неверия в успех так велика, что я и сам начал сомневаться. Но нет, у Витали же получалось! Но если он мягко говоря приукрашивал?

— Сто пудов получится. Как думаешь, займет?

Илья пожал плечами.

— У нас зимних вещей нет, копим на них. Так что не знаю. Но скорее да, чем нет. Если бы не ты, нас бы ограбили, не было бы ни вещей, ни много чего еще. Вернется он где-то в семь.

Ага, значит, как раз после тренировки с ним и поговорю.

По расчищенной дорожке между скользкими, поросшими водорослями валунами мы вошли по колено, потом, как водится, плюхнулись на живот и погребли.

Ни дня без купания! Море – это прекрасно. Жаль, что ценить начинаешь только то, что можешь потерять. Мне вернули то, что я потерял, и я, вот, ценю. Нацениться не могу.

Потом мы расселись на расстеленном полотенце и долго обсуждали грядущую поездку в Москву. Илья был еще тем занудой, к каждой мелочи прикапывался. А я смотрел на небо, сменившее цвет с голубого на сероватый, на тучи над горами и стрижей, летающих так низко над водой, что кажется – упадут, утонут. Дождя нам точно не надо. Планы он не спутает, но сложностей прибавит.

Высохнув, мы побежали к Илье.

Во дворе его дома старики копошились в палисаднике. Дедок и сухонькая старушка волокли на помойку ворох мусора, завернутый в брезент. Дед оступился, потерял равновесие и упал на задницу, выпустив брезент – из него выпали ветки, обертки, консервные банки. Я бросился поднимать старика, протянул руку.

— Вы не ушиблись?

Дед оказался гордым, на руку опираться не стал, отогнал встревоженную жену, бросившуюся его спасать. Тем временем Илья принялся сгребать мусор обратно на брезент.

— Спасибо, молодой человек, все в порядке, — уверил меня старик, одарил недобрым взглядом старушку, квохчущую вокруг, словно он — расшибившийся ребенок.

Я взял лежащие без дела грабли для сбора листьев, сгреб мусор обратно на брезент.

— Давайте мы вам поможем, — предложил я. – Куда это отнести?

— Нет, мальчики, мы сами, — виновато залепетала старушка, отряхивающая мужа, все пытающего ее отогнать.

— Куда нести? – спросил я с нажимом.

— Вон туда, на дорогу возле виноградника, — сказал дед. — Мы его хотели сжечь, пока дождь не пошел.

Я взял брезент с одной стороны, Илюха — с другой, и поволокли мусор к куче, состоявшей в основном из обрезанных ветвей и побегов. Справившись, побежали назад, собрали все, что еще старики приготовили на выброс. Потом сделали еще две ходки. Пока ветер не поднялся, я запихнул бумагу и картон под ветки, поджег. Повалил дым, огонь затрещал, облизывая непросушенные ветки. Я остался следить за костром, а Илюха встал на лопату возле своего подъезда.

Когда мусор почти прогорел, мы принесли последнюю партию и остались любоваться огнем. За этим делом нас застал Борис. Как и мы, он был в спортивках – сразу подготовился к тренировке.

— Робокоп почти готов, — отчитался он о проделанной работе. — Теперь ваще круто у нас в подвале!

Илья спросил:

— Ты когда наконец в художку?

— Осенью. Ща они не работают. Отпуск у всех.

Костер прогорел, мы направились к подъезду, но заметили ковыляющую к нам Гаечку и решили задержаться. Девушка топала на негнущихся ногах, как робот. Обнаружив, что замечена, она приосанилась, но пружинящей ее походка не стала.

— Привет, парни! – крикнула она, подошла к подъезду и покачала головой: – Уф, сенсей, ну ты и зверь!

— Я тоже болю, но не ною! – похвастался Боря.

Гаечка замялась, будто хотела что-то попросить, но стеснялась. Однако пересилила себя.

— Тут такое дело… Алиса Микова, ну, которая Лиса. Знаете ее?

Вспомнилась девочка, которая сработала акушеркой, приняла меня в этот мир и дала зеркало, где я увидел свое новое-старое лицо.

— Ну? Что с ней? – спросил я.

— С нами хочет заниматься.

— Пфф, еще одна баба! – фыркнул Борис, за что получил затрещину от Гаечки.

— Ты вообще сопля! Она не тусоваться, а просто заниматься. Можно? – Девушка сложила руки на груди.

— Нужно посоветоваться, когда все соберутся, — заключил я. — Так что ждем Наташу, Рамиля, Димонов и решаем.

Что стало с Лисой в той реальности, убей не помню. Ее семья то ли переехала, то ли девочка отправилась на промысел на трассу, как второгодница Фадеева. Если наша компания удержит ее, не даст скатиться на дно – почему бы не взять девочку в клан?

— Я не против, — сказал Илья. – Но – на испытательный срок, и чтобы не ныла. И не курила. Это табу. – Он в упор посмотрел на Гаечку, та развела руками.

— А я что? Я не курю.

Мы спустились в подвал, расселись на диване. Борис взял «Химию и жизнь», где печатали фантастику – стопку этих журналов принес Илья. Гаечка поджала ногу и спросила проникновенным шепотом:

— А вы слышали, что в городе завелся маньяк? В лесу нашли женский труп! Без головы. Собаки, говорят, откопали.

— Да ну! – не поверил Борька.

— Правда! – Гаечка неумело перекрестилась. – Ворует красивых девушек и убивает. Говорят, уже много пропало.

Вспомнилось объявление о розыске Марины, потом на память пришла ее убитая горем мать. Неужели найденный труп и есть Марина?

— Опознали тело? – спросил я.

— Да. Школьница из Краснодара. Там украл, сюда привез, убил и… — Гаечка прошептала одними губами: — изнасиловал…

Но вошедшая Наташка услышала даже ее шелест.

— Кто? Кого?

Шумно выдохнув, сестра развалилась на диване, вытянула ноги и всем своим видом показывая, что она смертельно устала.

— Маньяк же! — сказала Гаечка. — И ты, что ли, про него не слышала?

— Нам сейчас как-то не до него, — ответила Наташка.

— Тю, про него даже в газете писали! Что четверых уже замучил. И это за месяц!

— А точно не инопланетяне? – усмехнулась Наташка. – Там и не такое напишут.

Гаечка посмотрела на нее фирменным убийственным взглядом, но конфликт погасил подоспевший Рамиль.

— Салют, народ! – крикнул он с порога.

На ходу он полез в рюкзак, достал пакетик с черешней и абрикосами, положил на стол.

— Угощайтесь! Мытый!

Все налетели на фрукты.

— А ты про маньяка слышал? – спросил Илья.

— Про какой маньяк? У нас каждый месяц то маньяк, то порча, то эти, который органы режут.

Следом за ним явились Димоны, но успели только к концу пиршества, им досталось по абрикосине. Пока все доедали, я спросил:

— Рам, а почем абрикосы на опт и когда надо приезжать, чтобы купить подешевле?

— Отец вечером остатки скупает, ваще по сотке можно сторговаться, — поделился секретом Меликов. – А утром продает. Ваще оптовики с ночи приезжают, но они жадный, лучше у них же остаток брать.

— Спасибо! А это тема! – обрадовался я, сам бы ни за что не догадался так сделать.

Ну а что, логично: с парой килограммов на рынке торчать не хочется, особенно если товара было много и продавался он долго, вот и готовы продавцы побыстрее избавиться от остатков и — отдыхать домой.

— Ну что, камрады, погнали? – спросил я, вставая с дивана.

— Кто-кто? – прищурился Илья.

— Камрад – товарищ, единомышленник, – объяснил я.

Илья пару раз повторил слово, будто пробуя его на вкус.

— Мне нравится. Давайте так и назовемся? Камрады!

Все подняли руки, я глянул на напряженную Гаечку и кое-что вспомнил.

— Камрады, с нами хочет тренироваться Алиса Микова из седьмого «Б».

Рамиль вскинул обе руки и расплылся в улыбке – видимо, ему Алиса нравилась.

— Прикольно. Я за!

Гаечка, я, Илья, Рамиль, Чабанов были «за», Минаев, Наташка и Борис – против.

— Большинством голосов Алиса Микова принимается на испытательный срок, — вынес вердикт я. — Не в компанию, просто допускается на тренировки. И вот теперь – погнали!

Мне хотелось побыстрее закончить тренировку и поговорить с Леонидом Эдуардовичем. По идее он не должен мне отказать, но мало ли. Ведь это безумие — дать немалые деньги пацану на сомнительное предприятие. Да, он вроде как мне должен, но на самом-то деле нет. Его право отказаться, если он сочтет мое предприятие блажью и подумает, что отказом убережет меня от глупости.

— Стойте! – воскликнула Гаечка. – Лису позову!

Рамиль плотоядно улыбнулся. Борька всплеснул руками и возмущенно воскликнул:

— Что – уже?!

— Уже, — радостно кивнула Гаечка и посмотрела на меня, — мы же за нее проголосовали, да? Ей можно приходить? Она ждет.

Глава 9. Третья лишняя

Гаечка привела Алису. Под недовольными взглядами девушка, даже скорее маленькая девочка, как из фильма про Леона киллера, на миг оробела, но вскоре взяла себя в руки и прошептала, помахав нам рукой:

— Привет!

— Добро пожаловать в клан, — строго сказал я. – Если потянешь. У нас тут курение, алкоголь и прочие излишества не приветствуются. Условия – спартанские, развлечения – интеллектуальные.

— Спартаковские? – удивилась Алиса. – Мамин хахаль болеет за «Спартак». Ну, если не играет наша команда, а ей со «Спартаком» играть не светит.

— Так, – придержал коней я. – Спарта и Спартак – это разные вещи. Вот тебе задание. Пока не выяснишь разницу, к следующей тренировке не допущена. А я спрошу. У нас тут только сильные.

Обычно такой подход здорово стимулирует подростков, которые в лепешку готовы расшибиться, чтобы доказать: да, да, мы – лучшие, мы – крутые, мы – достойны!

Алиса сосредоточенно кивнула, будто взвешивала свои шансы прижиться в таком крутом клане.

— Хорошо.

— И курить бросай, — попыталась доминировать Наташка, но Алиса оказалась зубастой.

— Это я-то курю? — набычилась она. — Да одну-две в неделю! За собой следи, как ни перемена, так бежишь за школу со шлюхотой всякой.

Наташка раскрыла рот, чтобы ответить, и, пока она не вскипела, я ее осадил, сделал вид, что для меня это новость.

— Наташа! Это правда?

— Нет!

— Правда, — констатировал факт Илья и обозначил свою позицию: — Правила должны работать для всех. И для родственников босса тоже.

— У нас нет боссов, — скривился я, — все равны.

— Курила, да, — покаялась Наташка. — Но уже две недели — ни одной!

— А когда следующая тренировка? – спросила Алиса.

— Ты эту переживи, — не унималась Наташка.

— Да отвали ты! Переживу, представь себе.

В назревающую ссору вмешалась Гаечка.

— Да хватит уже! Лиса – нормальная девчонка, Наташа — тоже. Мы с ней поначалу не ладили.

— И сейчас не особо дружим…

— Ша! — повысил голос я. — Еще слово — обе свалите.

— Так когда тренька? — повторил Рамиль вопрос Алисы.

Я бы знал! В Москву мы уезжаем послезавтра, в пятницу. В Москве в воскресенье утром и весь день там. Вечером назад, и снова две ночи в дороге. Во вторник утром – здесь. Поезд прибывает в семь. Без малого пять дней в дороге. Ни помыться, ни поесть нормально.

— Во вторник, — сказал я, решив, что дольше тянуть нельзя, и так получится огромный перерыв. — В семь вечера.

— Так долго ждать? – удивилась Алиса.

— Как раз хватит времени, чтобы ты снова могла ходить, — сказал Борис. Ему-то можно был язвить.

Наташка, которую не радовало формирование второго женского фронта, Гаечка + Алиса, оскалилась.

— Камрады, погнали! – скомандовал я.

На середине силовой Борис, наверное, обрадовался, что у нас появилось новое слабое звено – Алиса. Она, конечно, старалась, но нагрузка превзошла ожидания и оказалась непосильной для хрупкой девочки. Ее тонкие ручки тряслись, но она не сдавалась, отжималась через раз, а на лице была такая решимость, какую не у каждого парня встретишь. Бойцовый котенок. Подбадривая себя, она шевелила губами, на носу висела капля пота, волосы прилипли ко лбу.

Наташка и Гаечка, обливаясь потом, как и в прошлый раз, доказывали друг другу и всем, что они – о-го-го! Новенькая же просто не тянула физически, и аж жалко было ее, как говорится – ориентируйся по сильному, а до сильного я сам еще не дотягивал, хотя за месяц в новой реальности немного прокачался физически.

В конце силовой, когда все традиционно развалились на полотенцах, Алиса села, скрестив ноги и покачиваясь из стороны в сторону и с гордостью поглядывая на Наташку — смотри, мол, я выжила! Сестрица же делала вид, словно Алисы нет.

— Классно, —не сдержался Борис, — теперь не я самый хилый.

— Еще один кандидат на вылет, — предупредил я его. — Прекратите задирать новенькую!

Клан прирастал людьми, трения притирки неизбежны. Правда, теперь нас нечетное количество, и по парам не разобьешься. Я остался без пары, Алису поставил с Ильей, Димоны остались друг с другом, Рамиль – с Борисом, Гаечка с Наташкой.

— Тема занятий: как повалить противника на землю, прилагая минимум усилий. Тема номер два: что делать, когда пытаются повалить вас.

Вспомнилось, что отец обещал мне перчатки, и я спросил:

— У кого-то есть атрибутика для бокса? Скоро начнем ударные техники.

— У меня! — обрадовался Рамиль. — И груша старая, отец выбросить хочет, но нам пойдет.

Ничего, если все пойдет хорошо, недостающее докупим.

В общем, выползла Алиса из подвала на четырех костях, но пообещала вернуться. Наташка побежала домой к маме, Борис остался добавлять детали Робокопу, которого изобразил на кирпичной стене, и разрывы между кирпичами добавляли сложностей творческому процессу. Я принял порцию сочувствия от друзей по поводу мамы, и мы отправились к Илюхе беседовать с Леонидом Эдуардовичем.

Пришли мы немного не вовремя: Каретниковы ужинали на кухне. Тетя Лора выглянула в открытую дверь, улыбнулась:

— Павлик, привет! Мальчики, присоединяйтесь! У нас котлетки с гречкой.

Мой желудок закурлыкал, что он всегда готов. Мелькнуло лицо Леонида Эдуардовича.

— Приятного аппетита, — отозвался я, и мы с Ильей пошли мыть руки.

Побыстрее попасть домой не получится, придется ужинать с ними, не тащить же отца семейства на разговор прямо сейчас.

Мы уселись напротив взрослых, нас уже ждал ужин – те самые котлеты, гречка и квашеная капуста. Богатый стол для нашего времени. Тетя Лора смотрела пристально и не удержалась, сказала:

— Как ты изменился, Павлик! Похудел, повзрослел.

И – ни слова о болезни мамы. То ли Илья им не сказал, то ли проявляли тактичность.

— Надоело быть пухляшом, — отшутился я.

— Молодец, — оценил Леонид Эдуардович, отправил в рот последний кусок котлеты и доел гречку. – Баба Маша передавала благодарность за помощь на субботнике.

Илья протянул руку, принял невидимую благодарность. Я хотел побыстрее доесть и приступить к главному, потому пообещал себе разговоры не поддерживать. Но Илья не брал в расчеты мои планы и завел беседу о том, слышали ли они что-то про маньяка и труп девушки в лесу. Тетя Лора слышала, но не придала значения сплетням.

— Я отца спрошу. Он точно в курсе, – пообещал я, прожевал остатки ужина и в упор посмотрел на хозяина семейства. – Леонид Эдуардович, у меня к вам личный разговор.

Тот глянул на жену, на потупившегося Илью и кивнул на выход.

Мы уединились в спальне. Леонид Эдуардович сел на кровать, я остался стоять и не стал тянуть.

— У мамы рак. Его можно вылечить, но нужны деньги. Займете?

Брови хозяина дома взлетели на лоб, он уронил:

— Мне очень жаль…

Неужели морозится? Черт! Горло сжала когтистая лапа негодования. Как же так? Да если бы не я, у них бы и посуду вынесли, не говоря о видике и всем прочем! Понятно, что, бросая добро в воду, не стоит ждать благодарности, но все же…

— В долг. На две недели. Могу вернуть больше…

— Каким образом? – вскинул бровь он.

— Мы с бабушкой повезем фрукты в Москву и планируем деньги удвоить.

Леонид Эдуардович поднялся, шагнул к двери.

— Сколько нужно?

Во теперь захотелось сесть и улыбнуться. «Мне очень жаль» значило не отказ, а выражение сочувствия из-за маминой болезни.

— Сколько не критично. Я правда прокручу и отдам, вы их не потеряете.

Взрослый, убеленный сединами мужчина улыбнулся.

— Отдашь, когда сможешь. Так сколько надо?

— Тридцать. – Я не стал ни мелочиться, ни наглеть.

Он кивнул и исчез за дверью, вернулся с конвертом, протянул его мне.

— Пересчитай. – Я выполнил просьбу, Леонид Эдуардович за мной внимательно следил и, когда я закончил, добавил: — Это меньшее, что я могу для тебя сделать.

— Спасибо, — сказал он, хотя это должны быть мои слова.

Я пожал его руку, сухую и шершавую.

— Это вам спасибо. Теперь мы спасены! Но я правда верну, и скоро.

В его темно-серых глазах промелькнули искры, и я понял, что он мысленно простился с этими деньгами – тоже выбросил добро в воду.

— Через две недели, — сказал я с нажимом. – А теперь мне пора.

Уже у выхода я вспомнил, что должен позвонить бабушке. Да, обещал позже, но вдруг она ответит? Тогда не придется идти к бабе Вале. Естественно, никто не возражал против моего звонка.

Бабушка ответила, я отчитался о проделанной работе и пообещал приехать к ней на первом автобусе, то есть где-то в семь утра – обрывать черешню и готовиться к нашей авантюре. Рынок работал до четырех-пяти, я туда успею к концу рабочего дня. До этого времени мы должны управиться, чтобы попробовать закупить остатки абрикос. Если не получится, придется это делать утром.

Дверь на кухню была открыта, и Каретниковы наверняка слышали наш разговор – и хорошо, пусть знают, что их деньги не уйдут в бездну.

Распрощавшись с гостеприимными хозяевами, я забрал Борю, и мы побежали домой. Надеюсь, мама узнала все, что необходимо, ведь я вообще не ориентируюсь во всех этих медицинских делах.

Атмосфера дома была напряженной. Мама ждала меня, выскочила в прихожую, и я понял, что прежде всего нужно ее обнадежить. Отдав орехи Боре и велев их очистить, я в очередной раз рассказал примерно то же, что говорил бабушке. Показал конверт с деньгами.

— Сорок тысяч у нас уже есть, будет больше. Не переживай, вытянем. Веришь?

Я говорил эмоционально, и мне удалось заразить ее своей уверенностью. Выслушав, она вздохнула и молча сгребла меня в объятия, поцеловала в макушку.

— Мой мальчик, спасибо тебе. Прости меня, что я, ну, такая... Тебе же всего четырнадцать лет!

Того, что ты сейчас сделала, более чем достаточно. Просто живи, мама! Ты уже отогрелась и стала похожа на человека. Может, все вообще обойдется, бывает ведь, что врачи ошибаются. Этого я, конечно, не сказал, да и сам старался не думать, чтобы не терять надежду во второй раз и мать зря не обнадеживать. Да, есть такая вероятность, но она минимальна.

— Мне самому интересно поехать в Москву и попробовать заработать.

— Ох… — Она отстранилась, посмотрела, как на добровольца, уходящего на войну, погладила по щеке. – Страшно-то как! Она же такая огромная, Москва! Я там чуть не потерялась.

— Во-первых, там везде стрелки-указатели, во-вторых, со мной будет бабушка. Я уеду завтра рано утром к ней и уже, наверное, вернусь только во вторник.

— Ой, господи!

— Тетя Ира тоже будет с нами. Ты узнала то, что я просил? Про направления в исследовательский центр.

Мама кивнула.

— Главврач сказал, что выпишет. Но предупредил, что, если у них там никакие эксперименты не проводятся, то меня без взятки не возьмут.

— Это ожидаемо. Хорошо, хоть сейчас взятку не взяли. Ничего, изыщем средства. Все будет хо-ро-шо, слышишь меня? Лечение начнешь тут. Потом, после химии и чего там еще, поедешь в Москву. Я как раз все разгребу и налажу бизнес.

Хоть мама и молчала, то, что она мне верит, я чувствовал на каком-то животном уровне. Ушло ощущение безнадежности, и я тоже верил, что все не зря. Мама будет жить.

Борис и Наташка кололи орехи прямо на полу. Тюк-тюк-тюк. Я поел ставриды и завалился спать, накрыв подушкой голову. А проснулся не по будильнику, который поставил на пять, а от грозовых раскатов. Выругался. За окном полыхнуло. Такие грозы я видел только здесь, на юге: не ветвистые молнии, расчерчивающие небо, а будто бы слепящая вспышка гигантского фотоаппарата.

Порыв ветра ударил в окно так, что затрепетала занавеска. Скоро польет. Следующая вспышка высветила будильник: начало пятого. Шумно выдохнув, я завалился досыпать, но где там! За окном рычала, ревела стихия, ткань мироздания трещала по швам.

Казалось, что реальность встала на дыбы, чтобы помешать моим планам. Врешь, не возьмешь! Я обозначил цель, и теперь меня бульдозером с пути не сдвинуть!

Повалявшись еще немного, я прошлепал на кухню, обнаружил там миску очищенных орехов. Взвесил их: кило триста. Ага, значит, смысл есть. Тут же была сложена стопка пакетов, сшитых из пленки крупными стежками. Спасибо, Наташа!

Весы я забирать не стал – они понадобятся Наташе, если она вздумает рыбачить. Взял зубную щетку, белье, сменную футболку, набил сумку пакетами. Выпил Наташкин кофе, который она выставила для общего пользования. Он уже не казался таким отвратным – привык к новым реалиям. Вот бы зерновой достать, но я его не видел в продаже. Дурных денег, наверное, стоит.

Успею ли я домой? Если нет, позвоню бабе Вале, скажу, что все в порядке, и останусь в Васильевке.

Я отодвинул занавеску и выглянул. Тучи были таким плотными, что как будто и не рассвело. Ладно, хрен с ним. Намокну так намокну, зонт при таком ветре все равно не спасет, а дождевика нет.

Перекинув сумку через плечо, я рванул на улицу. Только вышел, как небо оскалилось вспышкой и зарычало. Я показал ему средний палец. В ответ по лбу ударили две крупные градины. Вот этого я не учел. Град побьет все мои планы к хренам вместе с черешней! Сохранится ли что-то?

Я бежал к остановке, а небо пыталось расстрелять меня градом. Не преуспело. Обрушилось на пустой автобус, и вскоре град сменился дождем, таким плотным, что видимость стремилась к нулю, и «икарус» еле полз. Васильевка находится выше в горах, возможно, мою черешню сейчас бьет град. А может, там вообще нет осадков.

В центре города лило так, что в полупустой ЛАЗ, что ждал на конечной, я залез промокший до нитки, хотя пробежал не больше ста метров. В прошлый раз реальность пыталась перевернуть автобус. Или я слишком высокого о себе мнения? Вряд ли мы снова перевернемся, но другие сюрпризы не исключены.

Однако доехал я без сюрпризов и под дождем рванул к бабушке, стараясь не замечать стремительно тающие наносы из града, ворвался в кухню, где меня ждали.

— Град тут был? – спросил я очевидное, глядя на вытянувшиеся лица бабушки и Каюка.

— Был, — кивнула бабушка, переглянулась с подозрительно довольным Юркой, встала.

— Ну все, кабздец, — уронил я.

– Идем, кое-что тебе покажу, — улыбнулась бабушка.

Не задавая вопросов, я последовал за ней в дом, она щелкнула выключателем. Свет выхватил из полумрака ящики с черешней, сорванной вместе с черенками. Раз, два… шесть ящиков!

— Всю ночь ползали, — ответил на мою улыбку Каюк. – Тридцать два кэгэ!

— А маленькие деревья накрыли пленкой, — продолжила бабушка.

Ощущение было, как если тащишь груз, и вдруг кто-то подходит и помогает донести, когда нет на это надежды, потому что жизнь приучила тянуть лямку в одиночку.

— Бесценно, — выдохнул я, подавляя желание привалиться к стене и сползти по ней на корточки, — когда твои родственники – мудрые! Круто!

Впрочем, чего это я? Мне четырнадцать лет, плевать! Я рассмеялся и сделал, что хотел – сполз по стене. Бабушка положила руку на голову Каюка.

— Без Юры не справилась бы. Это он придумал.

Глаза Каюка горели, никогда не видел его таким довольным. Энергия из него так и перла.

— Спасибо, брат! – пожав Юрке руку, я подкинул дров в костер его энтузиазма.

— Так что не переживай, у нас больше суток, дождь должен прекратиться, и мы соберем то, что не успели. Расстелем брезент, просушим, — поделилась планами бабушка.

— А кравчучка есть? Желательно две, — я вовремя сообразил, что это слово из лексикона торгаша-Витали здесь не в ходу, и объяснил: — Тележка для грузов. Слышал на рынке такое название.

— Да, тащить это все будет сложно, — сказала бабушка. – Но Ирина обещала помочь и отвезти нас на вокзал на машине, а что будет в Москве… — Она покачала головой. – На горбу придется волочь.

— И в Москве, наверное, проведем сутки. Деда Шевкета надо бы найти. Потому что, когда мама ляжет в больницу, нужно будет жить поблизости. В больницах же не кормят толком. Да и мало ли, что еще вылезет.

— Как ты его найдешь? – удивилась бабушка.

— Он, оказывается, писал нам и общался с мамой. Есть его фамилия, улица, где он живет, позвоним в справочную, и, если он в Москве и жив, скажут его телефон и, может, дом и квартиру. А дальше будем смотреть по месту.

— Ты мокрый, Павлик. Титан еще не остыл. Иди, погрейся, а я вещи просушу.

Приняв душ, я отчитался по ценам, мы составили список, что нужно: мелочь для сдачи, фасовочные пакеты (плюс), тележки (была одна, вторую следовало купить), картонные коробки (была половина от необходимого), весы ручные с крючком, две штуки (плюс), газеты, много, для мерных кульков (плюс), авоська, чтобы в ней их взвешивать (плюс). Сюда же включили двадцать килограммов абрикосов, лекарства для мамы, которые непонятно, в каких аптеках искать. Закончил список я жирным знаком вопроса – что привезти из Москвы.

Кассеты? Так мелкий опт нужен, и потом придется стоять с ними до посинения, а привязываться к месту я не хочу. Какие-нибудь журналы? Так тоже долго стоять. Пустить Наташку коробейничать по предприятиям? «Только для вас! Эксклюзив! Таможенный конфискат». Так себе перспектива. Вот если что-то купить и быстро продать…

Без толку думать об этом сейчас.

Нам осталось собрать черешню, что осталась на молодых деревьях, закупиться абрикосами, попытаться найти коробки. Не найдем – придется переть громоздкие деревянные ящики. Не смертельно, но крайне неудобно.

Дождь прекратился только к обеду, и мы достали из гаража два строительных козла и полезли месить грязь и, стряхивая на себя с веток остатки дождя, обрывать черешню с молодых деревьев. Освободились к трем и пошли с Юркой на автобус, бабушка осталась перебирать и сушить урожай.

Глава 10. Знай наших!

Ума не приложу, как мы попрем добычу в Васильевку в час пик, когда и без груза не втиснуться. Придется с водилой договариваться, чтобы загрузиться на конечной. И хорошо если под посадку выделят «икарус» с гармошкой, а не тесный ЛАЗ. Ладно, разберемся.

Дождь, полоскавший всю ночь и утро, частично смыл и продавцов, и покупателей, и беспризорников с цыганами. Под ногами хлюпал размокший картон, перемешанный с грязью, порчеными овощами и камешками, которые водяные потоки принесли с возвышенностей.

После таких ливней центр частенько подтапливало, и каждый раз в новостях стоял вой, что у нас очередной тайфун невиданной силы, первый за много сотен лет. Все местные знали, где топит, но все равно оставляли там машины, рассчитывая, что если и случится какое бедствие, то не с ними и не в этот раз.

Оптовики испугались ливня и разъехались. На стоянке остались несколько «москвичей», «копейка» и уже знакомый «рафик», в их числе — знакомая армянка в сиреневом спортивном костюме, правда, забрызганный дождем, он изменил цвет на чернильно-пестрый и выглядел замызганным, как у бомжа.

Плохо, что продавцы разбежались: ассортимент маленький, выбирать не из чего. Осталось надеяться, что кто-то устал, очень хочет домой и уступит нам свой товар подешевле.

— Абрикосы! – радостно воскликнул Каюк и ломанулся к армянке, но я ухватил его за руку.

— Стой!

Но продавщица уже заметила нашу заинтересованность.

— Чего это? – не понял Каюк.

— Цену заломит, — прошептал я, притягивая его к себе, и сказал громко: — Нет, идем на рынок, тут дорого. Триста ведь?

Армянка чисто из вредности сказала:

— Двести восемьдесят.

— А если заберу двадцать кэгэ? — закинул удочку я.

— Двести семьдесят, — уперлась продавщица.

— Давайте по двести, и заберу все, а вы поедете домой. Ну стоит ли ради двух тысяч провести тут ночь?

Может, если бы не энтузиазм Юрки, она бы и согласилась, но слишком уж ярко он продемонстрировал свою заинтересованность, торговка почуяла поживу и уперлась, рассчитывая на то, что деваться нам все равно некуда, и мы купим ее товар.

— Двести семьдесят и ни рублем дешевле.

По двести брать можно, дороже смысла нет, я ведь не знаю, сколько абрикосы стоят в Москве, да и будут ли вообще их там брать.

— Дорого, — повторил я.

Армянку моя прижимистость взбесила, и она запричитала:

— Собери, привези, бензин купи, машина почини, всем заплати, ночь не спи! Триста рублей — дорого ему! Тьфу!

— Две недели — и наши поспеют, — сказал я. — Пока обойдусь, мне ведь тоже хочется заработать. А так сколько получится? Те самые две тысячи. Тем более ваши абрикосы давно лежат, а не только с дерева.

— Лежат они ему давно! С дерева подавай! А икры тебе черной не подать?

И чего расшумелась?

Я направился к воротам, колесами тележки взбалтывая бурую жижу. Каюк, оглядываясь, семенил следом. Мы вошли на территорию рынка и обнаружили, что овощные ряды тоже опустели, из четырех мест было занято хорошо если одно, и стояли там в основном перекупы, которым не нужно быстро избавляться от товара, а значит, задешево никто мне продавать не станет.

— Побудь тут, у ворот. С тачкой.

— Чего это?

Не стоит ему говорить, что он тупит и все мне портит.

— Так надо. Стой. Прошвырнусь.

Каюк тяжело вздохнул, но послушался.

Я пошел между рядами среди немногих покупателей, которым хотелось месить грязь. Убитые кроссовки набрали воды и захлюпали. Абрикосы были в трех местах – в двух по триста, в одном мятые по сто – точно не мой вариант, такие не доедут.

— Картошечка молодая нужна? — обратилась ко мне заморенного вида старушка.

Перед ней на прилавке лежала горка розовой картошки, клубни были среднего размера, с тонкой кожицей. Видя, что я остановился, старушка обрадовалась и усилила натиск:

— Со своего огорода, свеженькая, пальчики оближешь!

— И почем?

Видно было, что старушка торговать не умеет и преодолевает неловкость, озвучивая цену.

— Триста. Если два килограмма — двести пятьдесят.

— А всего у вас сколько? — спросил я просто так, не планируя ее брать.

— А вот ведерко. Все возьмешь по сто пятьдесят?

Она выдвинула ведро из-за прилавка.

— А и возьму, — махнул рукой я, поскреб картошку ногтем – шкурка снималась хорошо, просто идеально. И забрал все. Будет вместо абрикосов. — Взвесьте ее пока, я за тележкой сбегаю, минут через десять вернусь.

Пока топал за Каюком, в голову пришла забавная хитрость. Сработает ли? В конце концов, я ничего не теряю, буду трикстерить.

— Ну че, нашел? — спросил Юрка.

— Нашел. Да чуть не то. Идем.

Огибая лужи и неся тележку в руках, мы добрались до бабульки.

— Десять килограммов ровно, — отчиталась она, мы пересыпали картошку в деревянный ящик.

— А газет у вас не найдется? – обратился я к старушке.

Та с готовностью протянула мне газету, из которой делала мерные кульки.

Я разложил картошку в ящике, поставил его на пустой, накрыл газетой и вернулся к мятым абрикосам, где долго выбирал более-менее целые. Они оказались слегка зеленоватыми, но пару килограммов я наскреб, разложил их красиво на газете поверх картошки, спелыми боками кверху. Если не приглядываться, можно подумать, что и нижний слой — тоже абрикосы. Выставил тачку перед собой и принялся толкать в сторону ворот, через которые мы пришли, хотя нам нужно было в другую сторону.

Каюк потянулся к тележке:

— Нафига так? Неудобно ведь. Дай помогу.

Я сбился с шага и сказал:

— Ша! Потом. Сейчас давай договоримся: ты молчишь, что бы я ни отчебучил, лады?

Каюк непонимающе захлопал белесыми ресницам, почесал голову, стимулируя извилину.

— Ну… да.

— Пообещай. Ляпнешь хоть что-то – убью.

— Лады: я молчу.

До самых ворот я без труда толкал тележку, а когда увидел цель – армянку с абрикосами – сделал вид, что мне очень тяжело. Ну просто очень! Вот прямо сейчас и умру от непосильного груза. Торговка нас заметила. Вытянула шею, глазам своим не веря. Я специально сбавил скорость, чтобы она рассмотрела мою покупку и подумала, что в нижнем ящике абрикосы, как и в верхнем, и их много.

Похоже, повелась. Расстроилась чуть ли не до слез.

— И почем купил? – не сдержала любопытство она, уперев руки в боки.

— Двести! – улыбнулся я. – Последнее забрал. Повезло.

И неторопливо потопал дальше, ловя недоуменный взгляд Каюка, который так и не понял, что я делаю. В паре метров от армянки я остановился, делая вид, что перевожу дыхание, обернулся и сказал:

— Мне пять кэгэ не хватает. Если за двести продадите – возьму.

— У меня двадцать семь килограммов, — проворчала она. – Возьмешь все – черт с тобой!

Е-е-е! И стоило ей поначалу ломаться? Я тяжело вздохнул, потер лоб, изображая бурную мыслительную деятельность, и пробормотал:

— Но мне уже не надо столько. Отец убьет!

— Сто восемьдесят бери! – От волнения у женщины прорезался акцент, она покосилась на машину, откуда пробасили:

— Бери все, да? Триста продашь, хорошо получишь.

Я разыграл растерянность, посмотрел на Каюка, который развел руками. Потоптался на месте, сделал вид, что в смятении. Была бы мобила – изобразил бы звонок начальнику. Тяжело вздохнув, я махнул рукой.

— Сто восемьдесят за килограмм, беру все, но без гнилья и мятых. – Я покосился на картонные коробки. – Вместе с тарой.

Из машины вылез водитель, седой усатый армянин, вытащил коробки, мы с Каюком принялись перебирать товар. Хороший, надо сказать. Не пострадавший от дождя. Потратили на это, наверное, полчаса. Погрузили коробки на тележку и вдвоем потолкали ее вокруг рынка на остановку.

— Круто, блин, ты их развел! – восхитился Каюк, когда мы немного отошли.

— Нет, сперва торгаши нас хотели развести. А мы провели обоюдовыгодную сделку.

— Это как?

— Они все равно скинули бы товар по дешевке, чтобы не терять ночь. Просто ты так радостно кинулся на абрикосы, что они поняли: о, наш товар им нужен! Будем ломить цену. Понял?

— Кажись да.

— Теперь они ночью поедут домой и не потеряют время, а мы заработаем. Усек?

Каюк засопел, переваривая информацию. Не доходя до остановки, я сказал:

— Подожди. Надо купить еще одну тележку.

Я вернулся на рынок, оббежал его вдоль и поперек, но кравчучек не нашел. Видимо, продавцы решили, что день тухлый, и разошлись по домам. Тьфу, только время зря потратил, и завтра еще придется сюда ехать за тележкой. Или бабушка может у кого-то попросить ее на время? Посмотрим.

Теперь надо узнать, который час, и – в Васильевку.

И в детстве, и в зрелом возрасте у моего организма была странная особенность: на мне останавливались часы — и механические, и электронные. Причем качество часов проверялось временем, как долго они продержались. Помню, прикупил себе шведские за пятьсот баксов: полгода прослужили. После этот атрибут имиджа перестал для меня существовать.

Потому до появления мобильных телефонов приходилось спрашивать у прохожих, который час. Вот и сейчас я отловил женщину, узнал, что пятнадцать минут седьмого, вернулся к Каюку и сказал:

— В полседьмого рейс в Васильевку. С таким грузом мы не влезем. Давай-ка я рвану на конечную, попробую дать взятку водиле, чтобы нас погрузили в пустой автобус.

ЛАЗ с красной полосой я узнал издали. Пожилой водитель протокольной наружностью курил рядом, на его пальцах синели буквы, и за давностью лет опознать их было невозможно.

— Здрасьте! – проговорил я и, как только водила обернулся, перешел к делу: — Нужна ваша помощь. У нас есть груз, с ним никак не влезть в ваш автобус – затопчут. За сто рублей можно погрузить его на конечной?

Глаза водилы округлились, казалось, в них промелькнули значки денег, как в игровых автоматах.

— Ты не сильно борзый? – прорычал он слишком уж дружелюбно, приглашая к торгу.

— Сто пятьдесят? – улыбнулся я.

— Большой груз? – поинтересовался водила, выдыхая дым.

Я руками обрисовал объем, водила кивнул.

– Тащи сою поклажу, но ты сядешь на остановке, а не тут, а то меня пассажиры разорвут.

— Конечно! — улыбнулся я. — Пять минут – и я здесь. Спасибо.

Две минуты – чтобы добежать к Юрке, три – чтобы дотолкать тележку и совместными усилиями погрузить в ящики внизу по бортам. Правда, пришлось снимать ящики с тележки и ставить один на другой. Еще пара минут – на марш-бросок до остановки.

— Ну ты даешь, братан! – восхитился Каюк. – Да, теперь вижу, что ты в Москве не пропадешь!

На останове было не протолкнуться: люди разъезжались с работы, которая была только в городе, по своим поселкам. Вдалеке показался наш автобус – толпа пришла в движение, готовясь к штурму Зимнего.

— Если ща выживем, — проговорил я, охваченный азартом, – все будет хорошо.

А потом стало не до разговоров. Надо не дать себя затоптать, ведь завтра – мегаответственный день. Домой, как я и думал, попасть не получится, и в Москву мы стартуем из Васильевки. Как же мне нужны колеса, без них – сплошное мучение, столько времени в бездну! Но только как обмануть систему?

Вот казалось бы – я такой взрослый и крутой, все знаю. Но систему-то не обойдешь! Я – пацан, никто меня всерьез не воспринимает, паспорта нет, никуда не поедешь без взрослых, водить нельзя. Что ж, в любой ситуации есть свои плюсы, которые надо научиться использовать.

Глава 11. Грешники в котле

Утром я, Юрка и бабушка собрались в летней кухне, позавтракали и продолжили сборы под песни шестидесятых, льющиеся из радио.

Хвала богам, на рынок за тележкой ехать не пришлось – бабушка одолжила одну у соседки. С самого утра раскладывать товар по ящикам в два слоя мы не стали, чтобы фрукты лучше сохранились. И так почти двое суток ехать, да по жаре – есть риск, что много черешни погниет, а абрикосы подавятся. Вся надежда, что ночами будет прохладно.

Вместо успокоительного бабушка хлестала самогон и не пьянела, а я исписал блокнот расчетами. Черешни у нас сорок шесть килограммов. Плюс тридцать абрикос – до фига и больше. Плюс картошка… Восемьдесят кэгэ! Взрослый я это уволок бы, но справятся ли подросток и пожилая женщина?

Я покосился на Каюка, который жадно поглощал пирог-манник, сдабривая его малиновым вареньем. Бедолага все не мог поверить, что еды вдоволь, и она никуда не денется, и ел, ел, ел. Запасал впрок, как верблюд.

Чтобы разгрузить тележки, бабушка принесла сюда, в летнюю кухню, пару рюкзаков литров на тридцать, снабдила их небольшими коробками.

— Сюда сложим черешню перед выходом. Проще тащить, а то очень уж ноша неподъемная.

Бабушку Эльзу было жалко – не девочка все-таки, чтобы такие грузы таскать. Да, она бодрячком, но возраст все равно дает о себе знать. Нам предстоит длительный переезд, пекло, и непонятно, удастся ли ей вздремнуть. Сосредоточенный на цели, раньше я об этом не думал и только сейчас немного переключил мозги и понял, на что ее подписал. Напарника, однозначно, надо будет менять. Вот только на кого? Наташка? Она девочка, ей нельзя тяжести таскать. Каюк уж больно хилый, да и у самого меня грузоподъемность маленькая.

Чтобы было удобно, я надел спортивный костюм, еще советский, цвета выцветших чернил. Бабушка посчитала, что ей будет удобнее в длинной цветастой юбке и такой же яркой кофте навыпуск. В таком одеянии она походила на цыганку.

Вечером мы долго спорили, у кого должны быть деньги. Бабушка настаивала, что – у взрослого, то есть у нее. Я – что у меня, мотивируя тем, что если вычислят, что мы с деньгами, то те же менты в первую очередь обшмонают ее, а меня никто не тронет. Наверное, час мы препирались, наконец она сдалась и засела за шитье матерчатого кошелька, который крепился к поясу. Его следовало надевать под одежду и уже не трогать.

Над головой бормотало радио, причем там не песни крутили, а проповедовала какая-то секта.

— По моим расчетам, — сказал я, — если продадим черешню по пятьсот, будет тысяч семнадцать. Абрикосы брал по сто восемьдесят. Если тоже сбыть по пятьсот, получится около десятки. Итого двадцать семь тысяч чистыми. Картошка ж еще… Тридцатка, короче говоря.

— Оптимист, — усмехнулась бабушка.

— Это не самый оптимистический прогноз, я просто удвоил цены, но они могут быть и выше.

— Или ниже.

— С чего ниже, когда на севере это все не растет? Нужно рискнуть, а не каждый на такое пойдет, на горбу дотащить — тяжелый труд. Каждый будет стараться продать за максимальную цену, ведь поставки не налажены, а людям хочется витаминов.

— Пашка сможет! – поддержал меня Каюк, потянулся к очередному куску пирога на тарелке, откусил и замер, потому что чистый мужской голос выкрикнул из радио:

— Человек обязательно умрет!

Дальше последовал рассказ про поднятие чакры Кундалини по позвоночнику, о бренности человеческого бытия и судном дне. И лишь когда прозвучало имя Секо Асахары, я встал на стул и убавил звук.

Каюк воскликнул с набитым ртом:

— Эй, интересно ведь!

— АУМ синрике — дерьмо, — скривился я. – Это опасная секта. Не дай бог туда попасть – выпотрошат. Пудрят мозги, живут на взносы, убивают своих, не говоря про чужих.

Хитрый японец закинул сети на территорию бывшего СССР, где бродят стада легковерных граждан, и преуспел.

— Правильно, — кивнула бабушка, — нечего всяким басурманам к нам лезть.

— Они японцы, — поправил я.

— Тем более нечего.

Юрка же со мной не согласился, ему хотелось дослушать сказочку. Как и многим согражданам, попавшим в сети этой организации.

— С чего ты взял?

— Знаю.

С таким аргументом не поспоришь! Интересно, если убить лидера и спасти тех, кто погибнет от терактов, сдвинет ли это час икс на таймере? Никак не проверить! Мне и в Москву доехать не так просто. Эх!

Бабушка достала из холодильника творог и начала готовить еду нам в дорогу. Яйца она уже отварила, курочку пожарила, теперь, вот, сырники. Правильно. Это в наше время можно без ущерба для здоровья пообедать в вагоне-ресторане, а в девяностые был риск собрать котенка, съев три пирожка. Да и денег лишних нет, и всякая шушера в том вагоне крутится, ищет, кого бы щипнуть.

Юрке бабушка наварила борща на пять дней, нажарила гору котлет. Когда вернемся, будет он не ходить, а кататься. Несколько дней назад я переживал, что Каюк начнет воровать, теперь же увидел, что нет: парень счастлив, что его не гонят, а о нем заботятся. И, похоже, он готов на все, чтобы не потерять доверие.

Перед приездом Толика, который должен был отвезти нас на вокзал на своей «шестерке», мы собрали просушенную черешню в ящики и вынесли за забор. Получился мини-рынок. В основном черешня была красная – двух сортов, помельче и покрупнее, и только два ящика белой. Доживет ли до Москвы? Надеюсь. Ягоды плотные, не переспевшие.

Н-да, вдвоем мы точно все не дотащим. Придется часть коробок в камере хранения оставлять, деньги тратить.

Ладно, выкрутимся, ведь главное – ввязаться в бой. А с картошкой и абрикосами я, что говорится, перебрал, чертова жаба! Но куда теперь деваться?

Толик приехал в три – нужно ж успеть все уложить, перепроверить, потом, уже на вокзале – взгромоздить на тележки и погрузиться в вагон.

Окинув взглядом товар, Толик присвистнул.

— Как же вы управитесь?

— Выкрутимся, — сказал я, покосился на бабушку, которая вид имела подавленный, и пропел: — Ну и, если откровенно, всех пугают перемены.

— Ирка договорилась о месте в вагоне? – спросила бабушка.

— Есть только плацкарт. Одно место, в купе проводника, — развел руками он. – И третьи полки.

Это мне предстоит там ночевать. Ну, ничего. Главное, что бабушка сможет выспаться. Если, конечно, пассажиры не будут орать и разносить вагон.

— Давайте грузиться, что ли? – предложил я.

Часть коробок пошла в багажник, часть – в салон. Н-да, квест нам предстоит тот еще. Поезд тети Иры в пять, наш – в шесть, но надо приехать в четыре, чтобы тетя Ира познакомила нас с проводниками.

Перед отъездом бабушка еще раз все проверила, потом повторила Каюку, что делать со скотиной, села на переднее сиденье, я устроился за водителем, взял тележки на руки, и мы поехали.

Как же хорошо на дорогах! Пусто! И машины все отечественные – как в старый фильм попал. Впрочем, я и так попал. Нужно авто, как ни крути.

— Бабушка, а у тебя права есть? – спросил я, встретился с ней взглядом в зеркале заднего вида.

— Есть. Но за рулем я была очень давно. Не дается это мне. Почему спрашиваешь?

— Нужна машина, чтобы возить товар, не все время же Анатолия дергать, а таскать на горбу будет сложно.

— Нет! – припечатала она.

Понял, вернемся к разговору позже.

На вокзале было бурление народных масс, небольшую площадку перед входом в здание залепили носатые таксисты на «волгах», пикирующие на прохожих с чемоданами и клетчатыми сумками, как осы на мух, чтобы отгрызть им кошелек.

«Жигуль» Толика чуть ли не мордой уперся в ворота, чтобы въехать на стоянку для сотрудников, но и минуты ожидания хватило, чтобы разыгралась сцена: сцепились два таксиста, оба кавказцы, не поделившие толстую тетку. Тетка, воспользовавшись заминкой, рванула к троллейбусу на конечной. Таксист в черной кепке схватил за грудки коллегу в кепке клетчатой, тот вырвался; по-бабьи, с широким замахом черная кепка ударил его по морде, и понеслась. К месту драки стали стягиваться другие таксисты. Чем дело кончилось, я не видел – мы въехали на территорию вокзала, и началось самое интересное: квест «укомплектуй кравчучку».

Толика бабушка к святая святых не пускала, прилаживала коробки друг на дружку, перетягивая их веревкой. В итоге получилось две неподъемные горы на колесах, которые можно было только катить.

Мы отошли к стене здания вокзала, пропуская волокущих гигантские сумки перекупщиков-челноков.

— Давайте тут постоим, сейчас Ирина приведет вашего проводника, познакомитесь, — предложил Толик.

Бабушка мрачно поглядывала по сторонам. Достала папиросу, размяла пальцами, закурила. Помню, будучи студентами, шутили: хочешь призвать автобус – закури. Так вот бабушка призвала не автобус, а тетю Иру. С ней вместе пришла мелкая женщина, похожая на крыску, с красным от прыщей лицом, скошенными лбом и подбородком. Даже тонкий крысиный хвост у нее был, правда на затылке.

Она устало посмотрела на бабушку, кивнула, на меня даже не глянула.

— Вероника.

— Эльза, — представилась бабушка, щелчком отправляя окурок в мусорку. Кивнула на меня. – Это Павел. На какой путь придет поезд?

Крыска Вероника, так и не удостоив меня вниманием, дернула плечами и буркнула:

— Наверное, на второй. Как обычно. Это не мы решаем. Вы подходите к седьмому вагону, я с напарницей буду ждать. Товар разместим в служебке, — она ненадолго задумалась, — должен поместиться.

— Что мы должны? – спросила бабушка.

Крыска махнула рукой и вздохнула.

— Ничего. Предупреждаю: у нас… сложный маршрут.

— Мы знаем, — сказал я. – Спасибо авансом, что согласились нас приютить.

Проводница еще раз осмотрела наш товар и покачала головой. Тетя Ира спросила:

— Мам, ты воды купила? Там же пекло. Лето наступило, мать его. Зимой – уголь, отопление вагона, титан. Летом – пыль и пекло. Все пассажиры воют, жалуются, да, Толик?

— Ага, — кивнул он. – И вечно бухают. Не мы. Пассажиры. И быкуют.

Вероника помрачнела, шевельнула губами – беззвучно выругалась.

Мне подумалось, что вот сейчас, в девяностые, проводник может брать левых пассажиров, продавать водку и еду, левое постельное белье; совсем нечистоплотные сговариваются с ворами. То есть можно все, только с начальником поезда делись. Правда, не знаю, как провозят зайцев при пересечении границы с Украиной. Но вот эта Вероника наверняка имеет хорошо, ведь на ее маршруте нет никаких границ. В наше же время проводник — униженное и бесправное существо, обслуживающий персонал, все возможности дополнительного заработка перекрыты.

Сейчас же проводники, как продавщицы в СССР: ты – царь и бог, к тебе очередь, а ты снисходишь к страждущим, как бог с Олимпа.

— Начало пятого, — сказал Толик, поглядывая на часы. – Ира, пора на пост. Эльза Марковна, давайте я помогу перетащить товар на второй путь…

— Это неточно, что на второй, — предупредила Вероника. – Точно, что нумерация будет с головы поезда.

Мы с бабушкой переглянулись.

— Помогите, пожалуйста, — обратился я к Толику.

— Пойдем, — Толик кивнул вперед. – Пока на первом пути никого нет. Перегородят – придется идти по лестнице через верх. Не потянем.

Я поволок свою тачку, Толик – бабушкину, она – рюкзаки, тетя Ира помогала мне. Перебравшись через рельсы, мы немного прошли по перрону, огибая пассажиров, ожидающих свой поезд. Остановились у столба. Толик огляделся.

— Седьмой вагон будет примерно здесь. Ну все. Удачи! – Он пожал мою руку, кивнул бабушке.

— Так воду вы взяли? – спросила тетя Ира, бабушка помотала головой.

— Лишний груз.

— Я принесу. Вы же тут? Все, ушла.

Мы остались. Припекало, и приходилось прятаться в тени столба. Сменялись лица. Поезда. Только клетчатые сумки оставались неизменными. На второй путь пришел поезд тети Иры, она прибежала, принесла четыре бутылки минералки, обняла бабушку да так и застыла, словно на фронт ее провожала. Меня все продолжали не замечать. Ну конечно, ведь именно я ассоциируюсь у них с несчастьем и напрягом, которого можно было бы избежать.

— Все будет хорошо, — в который раз повторил я, глядя, как пузатый проводник проверяет билеты у пассажиров, а в стороне толпятся «зайцы».

Сколько понадобится денег, чтобы перекантоваться в Москве, если мы вдруг не успеем распродаться? Нам придется ночевать в отцепном вагоне за пятьсот рублей с носа, или получится найти деда, и он нас приютит? Да и назад – поездом или автобусом? Если не успеем, придется ехать автобусом. На них всегда есть билеты, и это быстрее, правда, придется сидеть, как статуя фараона, и нюхать вонь солярки – машины-то еще тех времен, без удобных откидных сидений.

Как я понял, больше всего бабушку напрягало отсутствие обратного билета. Меня – мамин список лекарств. Боясь не уложиться, мы взяли еще десять тысяч. Чувствую, придется напрячься, побегать. Прибываем мы в десять утра, а отправляется дополнительный в девять вечера. Нужно из штанов выпрыгнуть, чтобы успеть все продать, и Вероника повезла нас назад, иначе я совсем бабушку ушатаю, жара ведь, да плюс почти четыре дня в дороге.

Ничего, проявлю себя – в следующий раз один поеду. Еще лучше бы в Москве остаться, а товар пусть мне поездом передают, небольшими партиями. Правда, тогда некому будет создавать центростремительные процессы и заманивать молодежь в клан. Ну и ладно, у меня вся жизнь впереди, а сейчас главное – маму вытащить. Пусть Илья пока останется за лидера.

Бабушка не выдержала и через полчаса села на корточки, привалившись к столбу. Ну вот, мы еще ничего не сделали, а она уже устала.

На второй путь прибыла электричка, идущая в областной центр. В вагоны хлынула толпа, закружились людские водовороты, увлекая мужчин, женщин, детей, старух, продавцов пирожками, цыган, куда ж без них? Одна цыганка определила нас как жертв, двинулась к бабушке, протянула лапку.

— Давай погадаю.

— Ща я тебе погадаю, — прошипела она, схватила оторопевшую цыганку за руку, вперилась в ладонь. – Тут написано, что, если сегодня будешь липнуть к людям, упадешь под поезд. Поняла?

Цыганка попятилась, нырнула в толпу.

— Стервятники. – Бабушка закурила.

Электричка уехала, на третий путь прибыл поезд тети Тани. Еще немного, и нашего дождемся. Пока он пришел, мы выпили бутылку воды, и я успел сгонять еще за двумя в ларек.

И вот, наконец, вдалеке показалась морда поезда. Ну или задница, если нумерация с головы. Но как мы ей были рады! Как родной! Народ на перроне возбудился, забегал туда-сюда. Толик не обманул: седьмой вагон остановился ровно напротив нас. Проводница впустила легальных пассажиров, и началось самое веселое – погрузка. Я залез на лестницу и тянул тачку на себя, а бабушка подталкивала снизу. Рывок – на одну ступеньку поставить, еще рывок – на вторую. Еще две. Есть! Теперь вторая кравчучка, которая полегче. А что будет в метро, страшно представить!

Вероника нам помогать и не думала, да и толку от хрупкой женщины? Из вагона вышла вторая проводница, полная противоположность Вероники: полная, круглолицая и улыбчивая – помогла перетащить тележки из тамбура в вагон, Вероника открыла подсобное помещение, где хранилось белье.

— Придется разобрать тележки, — командным тоном сказала она. – Тут белье и товар, к нему не подобраться. Коробки – вот сюда, к окну. Тележки и рюкзаки потом положите на полку, как белье продам. Идемте поселю вас и пойду к людям.

Она распахнула купе проводника, где на столике стояла початая бутылка коньяка.

— Одна полка ваша, на второй спит моя напарница Валентина. Располагайтесь.

Бабушка покосилась на коньяк, сразу же уселась на полку и проговорила обреченно:

— Две ночи! – плеснула себе еще самогонки в стакан, что достала из сумки, замахнула и обратилась ко мне: – Спать будем валетом?

— На третью полку полезу, — сказал я. – Не переживай, я ж, как таракан, ко всему приспособлюсь, везде выживу. Ты отдыхай, пойду разберу тележки.

Бабушка поднялась.

— Справишься?

— Отдыхай, — с нажимом проговорил я, чувствуя вину перед ней.

В вагоне воняло ржавчиной, копченой колбасой, потом. Наверное, тут и клопов можно подцепить. Зачесалась голова. Мимо протолкнулся парень-коробейник с коробкой, сел в ближайшее купе.

— Покупаем в дорогу газеты, журналы, ручки, карандаши.

— Водичка, пирожки! — Мимо прогрохотала продавщица с тележкой. – Пирожки, водичка.

Шалман, блин! Пищевые цепочки! Отвык я от такого. В наше время кто попало на вокзал не попадет, не то что в вагон, а сейчас поезд напоминал бурлящий котел. Адский котел, где варились грешники. Глаз да глаз нужен, чтобы какой черт чего-нибудь не утащил, а тащат все, даже обувь, снятую на ночь и не убранную в ящик под полкой.

Разгрузив тележки и расставив ящики так, чтобы они не мешали проводницам, я вернулся в купе, и в этот момент поезд тронулся. Круглая Валентина уселась напротив нас, Вероника пошла узнавать, кому нужно белье. Дикость какая! Вот что мешает сразу включить его стоимость в билет?

— Если не возьмете белье, матрасом пользоваться нельзя! – Голос Вероники стал грубым, командирским.

— Да насрать! – ответили ей слегка заплетающимся языком.

Мимо протопала Вероника с матрасом, бросила его в подсобку. Донеслось ее возмущение:

— Хрен ты получишь, хамло!

Мы с бабушкой переглянулись. Н-да, в теории все было… несколько не так. Не учел я некоторые нюансы. Валентина потянулась к коньяку.

— Будете?

— Буду, — кивнула бабушка и достала самогонку, налитую в бутылку из-под «амаретто», — но у меня свое.

— Шоб спокойный рейс был! – провозгласила Валентина, чокнулась с бабушкой.

— Аминь, — буркнула она.

До областного центра была только одна остановка в небольшом городке, и пассажиров прибавилось немного. Чтобы изучить обстановку, я прошел в туалет. Народ в вагоне был разнокалиберный: и молодежь, и пожилые, пара детей лет семи, стайка подростков.

Из тамбура тянуло куревом, в туалете дым стоял – топор вешай, но, может, оно и хорошо: пусть лучше воняет сигаретами, чем толчком. Учитывая, сколько едет людей, вонять он к концу поездки будет знатно.

А когда поезд остановился в областном центре, я понял, что до этого было еще терпимо. Там поналезли наши конкуренты с овощами-фруктами-орехами. Мешки, коробки, тележки загромоздили проход, началась битва за места: законные обладатели билетов выгоняли безбилетчиков, те сопротивлялись, предлагали деньги или — набить морду. Проводницы не успевали разруливать конфликты. В итоге безбилетчики заполонили тамбур, заставили его до самой крыши, оставив узкие проходы, а сами расположились кто рядом с товаром стоя, кто уселся на мешки. Им предстояло провести так две ночи.

Но чего не сделаешь ради денег! Меня обнадеживало одно: если люди терпели такие мучения, значит, они были не напрасными.

И четко проступила еще одна цель: нам во что бы то ни было нужно успеть на этот же поезд, иначе придется на обратном пути спать на полу в тамбуре или четверть выручки отдать за место в купе проводника. Автобус бабушка попросту не переживет.

Глава 12. Адский цирк

— Я требую освободить проход! – разбудил меня клокочущий от ненависти голос. – Я заплатил за место, так почему вокруг чужие вещи?

Затащив матрас на третью полку, предназначенную для багажа, я подложил под голову подушку, обернутую полотенцем, и быстро вырубился, а сейчас перегруппировался, свесил голову так, чтобы видеть, что там происходит.

Напротив купе проводников качал права двухметровый мужик, красный от гнева. Требовал выселить с третьей полки пассажира и определить туда вещи, мешающие проходу.

За ним хмурая женщина покачивалась с пятки на носок. Издали доносился пьяный смех, бренчала гитара, кто-то тихонько пел. Запахи поднялись наверх, и от вони копченой колбасы, сдобренной сигаретным дымом, дыхание в груди спирало.

— Я спать хочу! – возмутилась женщина, не дождавшаяся своей очереди на аудиенцию. – Угомоните этих придурков! Вызовите милицию.

Н-да, бабушке в купе проводников поспать не удастся.

— Согласен! Полный беспредел! – повернулся к ней мужчина и рыкнул на проводницу: — Отреагируйте же!

— Наряд придет на следующей станции, — звонко ответила Валентина.

— А вы тут на что?! Сделайте им замечание!

— Да! – закивала женщина.

Мимо меня проскользнула Валентина, отправилась в конец вагона, остановилась, повернувшись к одному из купе. Что она говорила буйным, было не разобрать.

Грянул многоголосый смех.

— Да пошла ты! – крикнули пьяным голосом.

И снова смех. Действительно, что сделает женщина компании пьяных отморозков? Вспомнились собственные мысли о том, что тете Ире не хочется лишний раз напрягаться, теперь понятно почему. Куда уж больше-то с такой работой?

Валентина, тревожно оглядываясь, пробежала к себе в купе, заперлась там. С грохотом сшибая сумки, за ней ломанулся бритый на лысо мужик, оттолкнул высокого, который требовал порядка, стал ломиться в купе проводников с воплями:

— Шо ты сказала, коза?! – удар в дверь. – А ну вышла, сука! За базар ответишь?

Высокий попятился в тамбур. Одно дело проводнице мозг выносить, другое – сцепиться с пьяным буяном, можно ж и по морде получить. Где, интересно, Вероника? Почему отдувается только Валя?

— Нахрена я кровь проливал! — возмущался бык, колотя кулаками в дверь. — В Афгане! А тут мне коза драная указывать будет? А ну сюда, падла!

Пассажиры высунули головы в проход, у одних заинтересованность на лице, у других азарт. Я сжал кулаки. Кожа натянулась, засаднили ссаженные костяшки. Будь я собой прежним, этот бык бы уже валялся носом в пол. Да и не случилось бы такое в моем времени, уже прибежал бы начальник поезда и охрана.

Я глянул на треснувшую корку струпа, слизал выступившую каплю крови. Что я могу сделать? Словами тут проблему не решить. Вмешаться, получить по голове и загреметь в больничку с сотрясением мозга, завалив квест? Бабушка без меня не справится. Мама вовремя не получит лекарства.

И ведь сейчас только девяносто третий год, разгул беспредела впереди. При всем желании пропетлять не получится, все равно придется столкнуться с грубой силой, а значит, надо становиться сильным физически. И делать такими своих друзей. Как там в песне? «Если ты ходишь по грязной дороге, ты не можешь не выпачкать ног».

Проклятое чувство справедливости, вечно толкающее на подвиги! Как бы прикрутить краник и сделать жажду справедливости слабее, чем страх подохнуть?

Ладно, рисковать не буду, попытаюсь поговорить. Придерживаясь за верхние полки, я спустился, сунул ноги в тапки, покосился на быка, тарабанящего ногой в купе проводников. Он же не один бухал, у него должны быть друзья. Есть шанс, что они более вменяемые. Не будут же они пацана лупить!

Протолкнувшись в середину вагона, я шепотом спросил у волосатого нефора, что сидел на боковушке напротив дрыхнущего лысого мужичка и с обреченным видом смотрел в черное окно:

— Скажи, а из какого купе этот бычара?

Парень ненадолго отмер, не оборачиваясь ко мне, махнул назад.

— Через два купе. Поймешь.

— Спасибо.

Он был прав: я понял сразу. На нижней полке храпел жирдяй, его и футболка задралась, явив миру брюхо с продольным шрамом и черными завитками волос. На этой же полке ютились два лысых заморыша, напротив сидела опухшая девка и два бритоголовых лба, один тискал девку, второй – распотрошенную куриную тушку на фольге. Тут же имелись необходимые для пьянства атрибуты: разносолы, селедка на газете, рюмки. Я сделал испуганное лицо и пробормотал:

— Доброй ночи!

Пять пар красных глаз уставились на меня.

— Тебе чего, пацан? – прохрипел тот, что тискал девку.

— Там ваш друг хочет побить проводницу….

Ближний ко мне заморыш заржал. Уроды, не дают перейти к главному! Что им та проводница, им главное – кореш.

— Ванила такой, да-а!

Вот же дебилы!

— Я слышал, уже ментов вызвали, — зашептал я. — Ссадят же мужика с поезда эти козлы. Вы ж его не бросите?

— Нет! – взревел бык, отрываясь от курицы, вскочил, долбанувшись башкой о полку.

— Уведите его от беды, а то ж эти козлы... – Я сжал кулак.

— Козлы, да, — закивал заморыш, что сидел подальше от меня. – А шо мы сделаем? Он же буйный какой!

— Скажите, что водка греется, еда заканчивается… Ну помогите другу, ваш же общий залет будет!

— Кто вызвал мусор-ров? – Лысый сделал вторую попытку встать и снова приложился головой, выматерился, ударил полку кулаком.

От звука жирдяй заворочался, перевернулся набок, стряхивая заморышей. Самой вменяемой оказалась девка, поднялась и сказала неожиданно трезвым голосом, глядя на кавалера:

— Филин, идем за Ванилой.

— Кто вызвал ментов? – ревел бык-обжора.

— Стукачи уже ушли, — соврал я, — в ресторан!

Девка с ухажером направились в начало вагона, я – за ними. Пьяный мужик зацепился за сумки и распластался, вытянув руки, девка его подняла, и они продолжили путь. Проходя мимо нефора, я ему подмигнул. Он ничего не понял и отвернулся.

— Ванила! – промурлыкала девка, погладив по спине буяна, ломящегося в купе. – Да нахрен тех лохов, идем бухать!

Второй бычок, качаясь, стоял возле титана.

— Карабас выжрет все, идем! – настаивала она. – Коза твоя уже зассала и в окно выпрыгнула. Ну?

Бык вроде присмирел. Посмотрел на дверь. В коридор. Снова на дверь. Два желания сцепились в нем насмерть: бить и пить. Первое пока не получалось, значить – пить!

— За победу ЦСКА выпьем ящик коньяка! – заорал его кореш.

— От свистка и до свистка давит мощью ЦСКА! – отозвались издали.

Бык напоследок пнул дверь, и троица удалилась. Оказывается, и в девяностые можно решить проблему мозгами, а не кулаками. Интересно, если бы бык вскрыл дверь и начал мутузить Валентину, неужели никто не вмешался бы?

В наше время стоило кому-то закурить в тамбуре, на него сразу пикировала охрана поезда и выписывала штраф. Когда мы ехали на фронт, видел, как пытались оштрафовать парня за то, что он выбрасывал пустую бутылку водки, хотя случалось, что никто не приходил.

Я подождал, пока дебоширы исчезнут из вида, и постучал в купе, говоря:

— Открывайте, они ушли.

— Точно ушли? – настороженно спросила Валентина, приоткрыла дверь, убедилась, что опасности нет, и посторонилась.

Я проскользнул внутрь. Бабушка выглядела на удивление спокойной, злой была – да, но не зашуганной.

— А где Вероника? – поинтересовался я.

— Спит у Виталича, — отчиталась Валентина и добавила с сожалением: — Следующая ночь – ее.

— Трудная у вас работа, — посочувствовал я проводнице. – Спокойной ночи.

— Спокойной, ха! Твои слова – да богу в уши б! – проворчала бабушка, укладываясь и накрывая рукой лицо так, чтобы сгибом локтя защитить глаза от света.

Я полез на свою третью полку. Но выспаться опять не получилось, потому что на станции в Воронеже вошли менты, и бык Ванила попытался их труба шатать. Пришлось стражам порядка подкрепление вызывать и стаскивать Ванилу и лысого, что жрал курицу, с поезда. Девка сошла с ними, остальные покатили дальше.

Скорее всего никакие они не афганцы, а простые болелы ЦСКА, которые ездили своим ходом поддерживать любимую команду. Думаю, полвагона теперь будет дергать глазом от одного упоминания ЦСКА.

Поскольку выдалась бессонная ночь, все досыпали днем, и в вагоне стоял храп. Причем треть пассажиров отказалась покупать белье, эти несчастные спали на полках без матрасов. На каждой станции вваливались горластые коробейники со своими газетами, водой и пирожками и всех будили, за что получали порцию ненависти, а иногда и оплеух.

Единственное, что хорошо – в вагоне было прохладно, а ночью я даже замерз. Целее будет наш товар. Я очень надеялся, что много его не испортится. Абрикосы так вообще зеленоватые – армяне знали, что везти — если не считать двух первых килограммов.

Если бы меня попросили охарактеризовать наше путешествие на поезде двумя словами, я бы сказал, что это адский цирк. Вот даже сейчас кто-то пел, орал маленький ребенок, вдалеке блевали, торговцы возмущались, что попало на сумки.

— А мне убирать, — пожаловалась Валентина. – Вот как их заставить? То-то же: никак.

Вернулась Вероника, и Валентина обрушила на нее жалобы на трудную ночь. Может, хоть следующая будет поспокойнее.

Я попросил ее открыть подсобку, чтобы проверить, как там товар, но она была завалена матрасами, которые изымались у бедных, отказавшихся оплачивать постельное, и использованным бельем.

Пошатавшись по забитому вагону, я так и не нашел место, куда притулиться, и полез к себе на полку, отмечая, что на почти всех третьих полках лежали люди. Иногда я спускался, бродил по вагону, заходил к бабушке перекусить.

Что нас ждет завтра в Москве? Впервые за много лет я ощутил себя Колумбом, пробивающим в Индию путь по морю. Вот только результат у него оказался немного другим: открыл он – Америку. Но мучения его команда испытывала такие же, как мы сейчас. Что-то расхотелось мне мотаться в Москву, такой вид деятельности больше не казался легким заработком.

К счастью нашему и проводницы Вероники, следующая ночь выдалась спокойной.

На подъезде к Москве я рассчитывал снарядить тележки и вытащить в тамбур, чтобы выйти первыми и рвануть на Таганку, ведь каждая минута на счету. Надо все продать, пообщаться с дедом Шевкетом и успеть на поезд, который отправляется в девять вечера.

Но таких умников оказалось полвагона, и когда я выглянул в тамбур, он был заставлен сумками, возле которых толпились люди. С нашим габаритным грузом было не протолкнуться. Тогда мы с бабушкой перенесли вещи в купе проводников и закрылись в подсобке. Бабушка заглянула в коробку с абрикосами, что стояла сверху, ругнулась, согнала стайку винных мушек и прошептала:

— Неужели забродили?

Я не глядя схватил абрикос, рассмотрел: он даже не помялся. Разломил его, съел и помотал головой:

— Не забродили.

Правда кисловат, но так и задумано. Увы, вкусные переспевшие плоды никак в столицу не доставить, они расквасятся в дороге. Но даже если не повредятся, то на вид будут будто порченые, и их никто не купит, ну не понимают люди, что самые вкусные абрикосы – страшные, а клубника – мелкая.

А вот с черешней дела обстояли похуже. На некоторых ягодах проросли паутинки плесени, другие потемнели. Ничего, на месте переберем.

Как и планировали, мы освободили два картонных ящика, пересыпав черешню в коробки в рюкзаках – если чуть и помнется, испортиться не успеет. Теперь поклажа не будет такой громоздкой, хоть за ручку можно тележку ухватить. Ну и чтобы оптимизировать багаж, мы распределили пару ящиков абрикосов в два, разделив слои газетами.

Раз первыми выйти не получилось, придется плестись в хвосте. Все пассажиры спешили покинуть душегубку, и между ними при всем желании не втиснуться. Мимо потянулась вереница людей, тянущих грузы больше собственного веса, замелькали клетчатые сумки. Говорят, что муравьи самые сильные – врут, самые сильные – это «челноки».

А вот и болельщики ЦСКА с опухшими лицами, потерявшие трех бойцов. Надеюсь, быка Ванилу хоть пару суток помаринуют в обезьяннике.

Пока ждали, бабушка напомнила правила выживания в большой и опасной Москве:

— От меня далеко не уходи. Не оставляй вещи без присмотра. Деньги не держи в карманах. Не вступай в диалоги. Не поднимай валяющиеся кошельки и деньги.

Если бы это было начало двухтысячных, добавилось бы: «Не давай телефон, если попросят позвонить – украдут». Все это я знал, но не перебивал бабушку: ей будет спокойнее, если она меня проинструктирует.

Потеряв драгоценные пятнадцать минут, мы выволокли товар в тамбур, нацепили рюкзаки. Я слез первым, жадно вдохнул воздух, принял одну кравчучку, затем вторую. Помог спуститься бабушке, поблагодарил Веронику и Валентину – пассажиров они провожали вместе.

— Приходите желательно за полчаса до отправления поезда, — предупредила Валя. – Будем ждать… И еще. Павлик, как тебе удалось усмирить того придурка?

— Попросил друзей его увести, чтобы у него не было проблем. Они вняли. Сам удивился, что сработало.

На самом деле я знал, сработали примитивная манипуляция и передергивание фактов. Я ваш друг и желаю вам добра, опасность угрожает не проводнице, а вашему приятелю. Спасайте же его! Болельщики были пьяны, критическое мышление у них отшибло, потому и повелись.

— Спасибо и… Удачи! Мы вас ждем! – улыбнулась Вероника и хоть ненадолго перестала быть похожей на крыску.

Мы покатили тележки по перрону и уже на ровном поняли, что легко не будет. Маневренность у кравчучек стремилась к нулю; когда кто-то или что-то встречалось на пути, приходилось или останавливаться и просить посторониться, или волоком оттаскивать свой груз. И это еще ступенек нет! Однозначно две тележки в метро мы не спустим, потому что по ступеням их можно транспортировать только вдвоем.

Остановившись у стены вокзала, бабушка перевела дух. Ее, как и меня, наверняка шатало от недосыпа и постоянной качки вагона.

— На Таганку? – спросила она с сомнением. – Ты уверен?

— Да.

Уверен я не был, но много раз слышал от Витали, что именно рынок на Таганке идеален для розничной торговли: народ там обитает состоятельный, конкуренции мало, все предпочитают более раскрученные места. Ну и ехать недолго, всего две станции по кольцевой, без пересадок, а в нашем положении это важно.

В какую сторону от метро двигаться, я вообще не представлял. Виталя говорил, что вылез из подземки, чуть прошел – и вот он, рынок возле универсама. Или универмага? На месте разберусь. Оставлю бабушку в переходе, сам сгоняю на разведку, чтобы с товаром туда-сюда не таскаться. Если я ошибся с временными рамками, Виталя торговал в девяносто первом или девяносто четвертом, и рынок уже закрыт или еще не открыт, никто не помешает встать нам в бойком месте и, как другие, торговать с земли. Главное не показывать, что товара много, чтобы не привлекать потенциальных воров. Значит, придется разделиться.

На вокзале роился народ, и от него пестрело в глазах. Вездесущие носатые водилы. Тетки с табличками «сдается комната», женщины и дети с корзинками пирожков. Портативные переносные кофейные аппараты на колесах, с операторами – бабками. Хищновзглядые жирные менты, перемещающиеся парами и тройками.

Такая троица окружила женщину с тележкой. Деньги почуяли. Вычислили торговку, которая уже распродала товар, и теперь хотят ее ощипать. Схема развода такая: вычисляются торговцы, ожидающие определенный рейс, их задерживают по надуманной причине. Чтобы не опоздать, люди отстегивают круглые суммы. И тут мое малолетство рулит: подростка задержать они не имеют права, на то есть отдельное ведомство. Да и вряд ли мы повезем назад крупную сумму — на лекарства бы заработать.

Вспомнилось Виталино: «К ментам попал – считай пропал». И чего, спрашивается, у нас в стране не бандитами детей пугают – милицией и цыганами?

И вся эта человеческая масса орала, гудела, грохотала, перекрывая голос диспетчера, объявляющего рейсы.

Два мента чуть задержались возле нас, осмотрели с ног до головы – ощущение, что взглядами карманы вывернули. Но мы – с товаром, а значит, пока без денег. Что с таких взять?

— Ты постой пока здесь, — сказал я бабушке. – Вот эту тачку сдам в камеру хранения, потому что две мы не допрем.

— Не допрем, — согласилась она. – А ты заблудишься. Давай я.

— Ты скорее заблудишься. Камера хранения должна быть в здании вокзала, вон там. Сдам, на рынке освоимся, потом ты будешь торговать, а я сгоняю сюда за второй партией. Груз-то поменьше, должен дотащить один.

— А метро? Там столько народу! И непонятно ничего…

— Не сориентируюсь – спрошу у кого-нибудь. Язык до Киева доведет! Я в библиотеке смотрел, как тут что устроено.

— В библиотеке, — покачала головой она. – Тут не книжки, тут – жизнь!

— Стой тут и жди.

Я поволок тачку в здание вокзала, по указателям быстренько сориентировался, а вот по ступенькам груз еле спустил, один раз чуть не упал и не перевернул кравчучку. Хорошо мужчина помог.

Камеры хранения были двух типов: автоматические, где нужно было покупать пятнадцатикопеечные монеты, бросать в приемник и вводить код, и те, что работали, как гардероб: сдаешь кладь, получаешь жетон.

Почесав в затылке, я решил, что один в метро точно убьюсь с этой кравчучкой, потому набил коробки в рюкзаке черешней до упора, часть груза расфасовал по пакетам, переложил их в сумку и выкинул одну картонную коробку. Вот так полегче будет.

В автоматический бокс мой груз не влез, я заплатил пятьсот рублей охраннику — он поставил кравчучку за стойку, прицепил номерок — получил жетон и побежал к бабушке. Дожидаясь меня, она нервно курила. Убедившись, что ребенок не потерялся, затушила папиросу.

— Вот и все, — развел руками я. – Встречай, Москва!

Она собралась было тащить тележку, но я оттеснил ее со словами:

— Ну уж нет! Дорогу молодым! Вот когда ступеньки начнутся, тогда твоя помощь и понадобится.

Еще и тележка подозрительно скрипела. Если отвалится колесо, нам хана. Придется тащить ее, как груз 200, но тогда есть риск подавить абрикосы.

Обстановка на привокзальной площади мало отличалась от той, что на перроне: таксисты, торгаши, клетчатые сумки.

Переходом от Казанского вокзала до Комсомольской я ходил не раз, но он показался мне незнакомым. Стены залепляли объявления, образующие напластования, у стен толпились торговцы всем – от трусов и вязаных носков до паленой водки и самосолов – и нищие, даже гадалка затесалась с красной руной во лбу, увешанная атрибутикой, как елка – игрушками.

И ведь не так давно все это казалось нам нормальным, но стерлось из памяти, как горячечный сон. Сейчас смотрю – и волосы дыбом. Сюр. Гротеск! Еще и люди одеты, как клоуны, особенно женщины. Хочется ущипнуть себя, проверить, не сплю ли.

Зазевавшись, споткнулся и налетел грудью на ручку кравчучки. Больно! Значит, не сплю.

Глава 13. Лучшие в Москве!

Если бы человеческие неприязнь и проклятия причиняли вред и работали, как дебафы в компьютерной игрушке, то, обездвиженные и ослабевшие, мы бы не вылезли из метро.

По понятной причине рюкзаки в электричке мы снять не могли, потому толкались и причиняли неудобства пассажирам, которые не стеснялись в выражениях: и понаехали мы в нерезиновую (первый раз услышал в классическом исполнении), и дармоеды мы с упырями, и паразиты, и твари необразованные. Про «куда прешь», «из-за вас не пройти», «свали с дороги», «сними рюкзак» и прочее вообще молчу. Самого всегда раздражали люди с поклажей, а теперь я оказался на их месте и понял, что не от легкой жизни человек навьючивается, как ишак – мало в этом приятного.

Мы живем в городе братской любви, нас помнят, пока мы мешаем другим. Намучились мы с тележкой знатно, особенно на эскалаторах. Что там с товаром, страшно было подумать. Переспевшие абрикосы не выдержали бы такого экстрима, зеленоватые, надеюсь, доживут.

— И куда теперь? – спросила бабушка, останавливаясь возле колонны.

— Туда. Вот, видишь, написано: «Выход в город». На другую станцию нам точно не нужно.

Подождав, пока пассажиры электрички подойдут к эскалатору, за ними направились и мы — улучив момент, пока там мало людей, чтобы никому не мешать.

— Последний рывок, — обнадежил я бабушку, устанавливая тележку на ступеньку эскалатора, едущего вверх, и устраиваясь рядом.

Странно, но даже такое метро – неухоженное, заклеенное объявлениями, будило теплые воспоминания о жизни в Москве. Наверное, виной тому теплый подземный ветер, толкаемый по тоннелям электричками. Дохнул в лицо — и вернулось ощущение времени, когда было хорошо. И еще я не чувствовал себя в Москве чужим, меня будто бы запомнили и ждали, а значит, ничего плохого не случится.

Поднявшись на эскалаторе, я направился к бездействующим турникетам. Бабушка воскликнула:

— Ты куда? Нам же в город! Или за выход тоже платить?

— Это выключенные турникеты. Мы правильно идем.

— Точно?

Я откатил тележку к стене и сказал бабушке:

— Постой здесь, пока я разведаю самый короткий путь.

— Не заблудишься? – встревожилась она.

Хотелось съязвить: «Всенепременно» — но я улыбнулся.

— Нет. Но меня может не быть десять минут и дольше. Ты главное без меня торговлю не начинай. Кстати, который час?

— Без пяти одиннадцать.

— Отлично! Все, убежал!

Мимо теток, продающих одежду с рук, я рванул в переход, в нерешительности замер под табличкой, где одна стрелка указывала на Таганскую и Марксистскую, вторая – только на Марксистскую. Остановил женщину в зеленом платье, спросил:

— Извините, а где тут универсам «Таганский» и рынок?

— А вот, — женщина махнула рукой, — сразу выйдешь – увидишь. Только не универсам, а гастроном!

Дальше я услышал извечное, кочующее из поколения в поколение:

— Превратили Москву в шалман! Нет уже нашей любимой доброй Москвы!

Я выбежал на площадь. Над бурлящим стихийным рынком красовались огромные буквы гастронома «Таганский». Н-да, не это я ожидал увидеть, а привычный крытый огороженный рынок с бетонными прилавками, где можно купить место, а тут – не пойми что, прилавки собраны из чего попало. Кому за место платить? Правильнее сразу денег дать, так надежнее и точно не тронут. Или все места выкуплены и заняты?

Часть прилавков железная, часть – деревянная, торгуют всем вперемешку – и на прилавках, и с коробок на земле. Асфальт покрыт обрывками картона, щепой, гнилыми овощами. Хотя «птичка» была в другом месте, и тут наблюдались продавцы котят и клетки с волнистыми попугайчиками. О, а вон и банки с рыбками – гуппи, сомиками и скаляриями.

Я двинулся вдоль выстроившихся рядком продавцов. Вязаные носки и шапки, детские вещи, дедовские вещи, вилки, ложки, старые книги. Клубника. Наверное, наша, южная. Местная, насколько помню, созревает ближе к июлю.

— Почем? – поинтересовался я у сухонького мужичка.

— Тысяча! – ответил он, и я не выдержал, удивленно присвистнул, у нас в эту пору она по четыреста-пятьсот, может, уже и дороже.

Он развел руками.

— Ну а что ты хочешь – июнь холодный, на юге закончилась, и перестали возить, эта – из-под пленки.

Движемся дальше.

— Зеленый горох, — с выраженным южным акцентом орала дородная молодая женщина, — горихи, квасоля!

Ясно, Украина тут как тут. Их, видимо, наши таможенники не щемят, пропускают с товаром, а Курский вокзал, куда поезда с их юга приходят, рядом, одна станция всего. Потому Виталя это место и облюбовал.

На коробке перед женщиной лежали бумажные кульки с зеленым горошком, фасолью, ядрами орехов.

— Почем орехи? – спросил я. — Килограмм.

— За полторы отдам.

Я опять присвистнул, в этот раз – восторженно. Вот что возить надо! Себестоимость килограмма – двести пятьдесят рублей! Наценка 500%! Фантастика! У меня аж пульс участился. А я, чтобы две тысячи заработать, весь день ставриду таскал.

Хотя, если учесть, сколько мучений претерпевают люди, чтобы доставить сюда товар, не так уж и дорого. А вот и черешня, надо полагать, украинская. Мелкая, гораздо мельче нашей, почти черная. Указав на нее, я спросил:

— Почем?

— Семьсот, — почти без акцента ответила торговка, похожая на Солоху из фильма, — три килограмма осталось, все за пятьсот отдам!

— Мне отдай! – между мною и ней вклинилась необъятная бабка с авоськой.

— Семьсо-о-от, — мечтательно протянул я и принялся мысленно умножать наши сорок шесть килограммов черешни на семь.

Тридцать две тысячи! А еще ж абрикосы и немного картошки. Мы, млин, богаты! Мы – олигархи!

Усталость как рукой сняло. Молодая картошка – тысяча! А вот абрикосов нигде не оказалось – еще не сезон, они только-только начали спеть в Армении. А еще странно видеть на рынке в основном славянские лица. Хотя вон и кавказцы за прилавками – перекупы, видимо.

Я оббежал все ряды, но абрикосов не нашел. Черешни было немного, цена колебалась от тысячи рублей до шестисот. Картошка молодая стоила от восьмисот. Орехи продавались в основном в скорлупе по пятьсот, ядра – от тысячи с небольшим до двух, в зависимости от внешнего вида товара. Это просто праздник какой-то! Да по моему самому оптимистическому прогнозу сумма получалась меньшая!

Увлекшись, я потерял счет времени. Увидел часы на руке пенсионера, рванул к бабушке. Не рванул – полетел, земли едва касаясь! А когда прибежал, даже не запыхался. Бабушка стояла, грузно опершись на тележку, нервно мяла пальцами папиросу и не могла успокоить нервы парой затяжек – тут-то, считай, помещение.

— Ты где пропал? – нахмурилась она, но, видимо, ей передалась моя радость, и она расправила плечи. – Рассказывай!

— Черешня от шестисот до тысячи! Абрикосов нет вообще! Это Клондайк, ба!

— Да ну! – выдохнула она, но ее глаза распахнулись, заблестели.

— Я те говорю! Пошли скорее! — Я поволок тележку, не чувствуя веса, потому что в мыслях крутились фантастические суммы и обильно выделялись дофамин с адреналином.

— Так почем будем абрикосы продавать? – спросила бабушка.

— По полторы. Их не так много у нас. Если брать не будут – цену снизить всегда успеем.

Я мысленно поцеловал жабу, которая заставила меня купить столько абрикосов, и она превратилась в красну девицу. Спасительница ты моя зеленая!

Ощущение было, словно я на последние деньги купил лотерею и выиграл суперприз!

— Погоди, а встанем мы где? – Бабушка покосилась на ментов, собирающих дань с продавцов, торгующих с земли.

У кого было мало товара, те начали сворачиваться, завсегдатаи остались, предпочитая откупиться.

— Что-нибудь придумаем, — улыбнулся я. – Извини, но снова тебя оставлю, поищу место.

Свободных мест за прилавками не оказалось. Я обошел весь рынок и задумался, что же делать, обернулся на крик – менты перевернули коробку с клубникой бабульки, которая, видимо, отказалась платить. Старушка, ползая на четвереньках и причитая, собирала товар. Это не дело. Место нужно законное. А поскольку все занято, попытаюсь договориться с торговцами, чтобы потеснились.

Ясное дело, конкуренты с картошкой и черешней нас не пустят. Этим товаром торговали в основном украинцы с земли. За прилавками расположились местные и кавказцы-перекупы, тоже с черешней, причем по той же цене, что и у всех.

Значит, место ищу подальше от них. Например, там, где продают зелень и цветы – сирень с ромашками. Пробежавшись взглядом по лицам продавщиц, я выделил самую добрую на вид, очень печальную старушку со светло-сиреневатыми волосами, торгующую петрушкой, укропом и луком, приблизился к ней и сразу перешел к делу:

— Здравствуйте.

Сдвинув круглые очки на кончик носа, она печально кивнула.

— Позвольте поинтересоваться, сколько в день стоит торговое место, и к кому обратиться по этому вопросу?

— Точно не ко мне, — мягко проговорила она. – А так день – пятьсот рублей.

— Спасибо. У меня фрукты с юга, если вы немного подвинетесь, мы точно поместимся на таком большом прилавке, а я вам заплачу пятьсот рублей.

Есть! Значки долларов в глазах! И еще что-то… сожаление?

— Это место выкуплено на двоих, — вздохнула она. — Соседка продает цветы, она приходит после двенадцати.

Я положил сотенную на прилавок, накрыв ее ладонью.

— Я тут никого не знаю, а вы наверняка в курсе всего. Буду очень благодарен, если вы подскажете, кто сможет меня пустить. А еще лучше – выясните и скажете мне. – Под ладонь легла еще сотенная.

Старушка жадно сглотнула, продала покупателю пучок укропа, петрушки – каждый по тридцать рублей – и кивнула.

— Хорошо. Сейчас.

Подошла к похожей на Ягу торговке сиренью, указала на меня, та закивала, жестом подозвала меня и проскрипела:

— Что у тебя, говоришь?

Я принялся загибать пальцы.

— Черешня, абрикосы ананасные, чуть молодой картошки и немного орехов. Плачу двести пятьдесят рублей за половину места.

— Пятьсот! – сказала тетка, и я обратился к первой торговке:

— Больше трехсот не дам. К кому тут еще можно…

— Ладно, жадный мальчик, — махнула сухой лапкой Яга, — иди сюда.

Цветочница подвинула банки с сиренью, поздними тюльпанами и ромашками, освобождая часть деревянного прилавка, застеленного истертой клеенкой.

— Вот, становись. Товар-то твой где?

Я сунул две сотни старушке, которая мне помогла добыть место, и сказал:

— Сейчас, я — за бабушкой.

— Так ты еще и не один? – бросила цветочница в спину удаляющемуся мне.

Не знаю почему, но весть о том, что я с бабушкой, Ягу не обрадовала. Наверное, Ивана-царевича во мне увидела и хотела съесть, ведь иначе меня пока использовать нельзя.

— Ну что? – спросила бабушка, когда я вынырнул из толпы.

— Договорился, идем.

Не поверив своим ушам, она помотала головой.

— Как? С кем? Откуда ты все знаешь?

— Интуиция. Давай вдвоем тащить тележку, тут видишь какой разбитый асфальт.

И мы ввинтились в толпу, неохотно расступающуюся перед нами. Чтобы пролезть дальше, приходилось останавливаться и орать:

— Краска! Осторожно! Оболью!

Иногда срабатывало, иногда посылали. С горем пополам до места мы добрались. Раздвинув покупателей, рассматривающих цветы Яги, я протиснулся за прилавок, бабушка подала мне тележку, расстелила кофту прямо на деревянном помосте и уселась, тяжело дыша.

— Мою бабушку зовут Эльза Марковна. – Яга кивнула, не оборачиваясь – она заворачивала в целлофан гвоздики. – Я – Павел.

Вспомнилась пушистая лесная трава, что вьется по деревьям у нас в лесах, и цветочники украшают ею букеты, здесь такой и в помине нет. Интересно, получится ли ее довезти? Вообще здорово бы найти плантацию бесхозного самшита, который тоже добавляют в букеты, и привезти к первому сентября, можно было бы озолотиться.

А теперь наступил част икс. Пора выяснять, сколько товара выжило.

Пока бабушка приходила в себя, я развязывал веревку, скрепляющие ящики, заглянул в верхний и шумно выдохнул. На первый взгляд – треть ягод придется выбросить: на них завелась плесень, часть потемнела. Вот тебе и сорок килограммов! Хорошо если тридцать останется.

Расстроившись, я снял ящик и заглянул в следующий. Там была черешня с большого дерева, собранная до дождя, и вот она полностью сохранилась! А ее большая часть. Теперь я выдохнул с облегчением. Что там с абрикосами?

Часть плодов, конечно, помялась и потемнела, но это нестрашно, продадим чуть дешевле. Фигня, учитывая, какие тут цены! Зато картофану все нипочем, он бодр и розов.

— Отдыхай, — сказал я бабушке, — я сам пока поторгую. Только весы мне дай.

Рассчитавшись с покупателями, Яга наконец обернулась и представилась:

— Татьяна я… Вы, наверное, из Украины? – В ее голосе читалось сочувствие. — Долго ехали, устали?

— Почти двое суток, — сказал я, — но не из Украины, с Кавказа, смотрите, что у нас есть!

Я выложил абрикосы на прилавке красивой пирамидкой, волнуясь, как когда делаешь что-то в первый раз. На войне таких эмоций не испытывал! А может, все дело в бурлящем коктейле подростковых эмоций, когда практически все вызывает эмоциональный отклик?

Закончив выкладывать абрикосы, я, заметив жадный взгляд Яги, взял несколько и протянул ей.

— Угощайтесь. Хотя нет, выбирайте сами. – Я поставил ящик на пока свободный прилавок. – Вот эти, темные – самые вкусные, не смотрите на то, что некрасивые.

— Ой, спасибо! – воскликнула Яга, взяла два абрикоса и спрятала в сумку. – Это внучкам.

Пришлось чуть ли не насильно совать ей еще пару.

— А это вам!

Обтерев абрикос, торговка начала его неторопливо есть, упиваясь моментом. Наблюдая за нами, подошла блондинка-модница в малиновой блузке, джинсах, и с огромными серьгами-кольцами, куда без труда поместился бы волнистый попугайчик.

— Ой, это у вас абрикоски? — удивилась она. — Надо же! Нигде еще нет. Мальчик, они твои, да? – Я кивнул. – Сделай мне два килограмма.

Вот так. Даже цену не спросила. А если скажу – десять тысяч, что на сделает?

Преодолев неловкость, я сказал:

— За два килограмма – три тысячи.

Татьяна, которая ела абрикос, подавилась и закашлялась. Блондинка молча отсчитала деньги, я достал из сумки сшитые из пленки пакеты, взвесил, отдал фрукты девушке.

— Спасибо! – улыбнулась она, и на щеках залегли ямочки. – Удивлю гостей на день рождения!

— С наступающим! – поздравил ее я и досыпал в пакет черешни.

— Почем? – буркнула тощая тетка в шляпке, похожая на Шапокляк в молодости.

— Полторы, — ответил я, высыпал на прилавок черешню из коробки в рюкзаке. – Черешня по семьсот.

Потыкав абрикосы тощим пальцем, она покачала головой.

— Червивые небось?

В голове вертелось: «Ну шо вы, тетя, мнете тити?» Догадавшись, что она просто компостирует мне мозг и ничего покупать не собирается, я радостно кивнул:

— Конечно! С мяском, так сказать.

Фыркнув, Шапокляк удалилась, а я расположил рядом с красной черешней белую, быбрал порченые ягоды, повернулся к бабушке и, опустив руку ниже прилавка, помахал веером разноцветных купюр.

— Вот! А мы еще не начинали!

Бабушка особой радости не выказала, она так и сидела, притулившись спиной к деревянной опоре, держащей шиферную крышу. Рядом с ней села на корточки Яга, которая оказалась вовсе не Ягой, а доброй и душевной пожилой женщиной.

— Вам плохо? Давление? Сердце? Может, корвалолу? У меня есть.

Вот теперь мне стало страшно. Подписал пожилую женщину на свою авантюру. А если сердечный приступ – что делать? Мама больная, еще и бабушка в больницу попадет.

— Спасибо, не надо. Просто устала.

— Точно? – не поверила Татьяна, постелила на настил брезент. – Отдохните, прилягте. Мальчик, вон, хорошо справляется. Справишься ведь?

— А то! – Я постарался сказать это бодро, но в сердце поселилась тревога за бабушку.

Пока не набежали покупатели, я шагнул к ней и проговорил строгим тоном:

— Бабушка, только не надо геройствовать. Если плохо – скажи. Потому что, если затянуть, может стать хуже.

Она тяжело вздохнула, легла на брезент.

— Нормально. Мне бы немного вздремнуть.

— Почем черешня? – услышал я и вернулся к прилавку, ответил суровому мужчине:

— Семьсот. Отличная, с Кавказа! Своя, не из колхоза. Попробуйте.

Мужчина попробовал, кивнул.

— Да, сладкая. Сделай полкило.

Я свернул ему кулек из газеты – решил не переводить пакет на такой малый вес, положил кулек в авоську, взвесил, дал сдачу с пятисот рублей. Пошел процесс! Еще килограмм. Полкило. Еще полкило абрикосов и черешен. Картошечки.

Я обернулся к бабушке – она уснула на твердом и похрапывала, подергивая рукой во сне. Татьяна (Ягой ее называть язык больше не поворачивался), тоже поглядывала встревоженно, но вскоре успокоилась.

Покупатели скучать не давали, одолевали вопросами. Не обвешиваю ли? Конечно нет, я ж не перекупщик, свое продаю. Можно попробовать абрикос? Нельзя. Сейчас порежу на кусочки – пробуйте.

Лица покупателей сменяли одно другое, и вскоре я перестал их запоминать. Но блондинка с ямочками на щеках останется в памяти навсегда. Как первый учитель.

После полудня наступило затишье, я выгреб деньги из карманов олимпийки. Сложил в пухлую стопку. Чтобы не светить богатством, опустил руки под прилавок и принялся пересчитывать барыш, раскладывая купюры по номиналу и поглядывая по сторонам, не пасет ли кто нас.

Ненадолго прервался, запомнив, что насчитал 8900, взвесил кило абрикосов, добавил наторгованное. Девять четыреста. Принялся считать дальше. Семнадцать двести всего! А еще часа дня нет, все движение начнется ближе к вечеру, и надо бы привезти остатки товара да позвонить в справочную, узнать номер деда. Я покосился на спящую бабушку. Разбудить ее не позволяло чувство вины, но разум настаивал, уверял, что не о чем волноваться, ведь я ее сменю через полтора-два часа, ехать-то до вокзала две станции. И ничего с ней не случится, если оставлю ее одну – она у меня боевая.

Я опустился рядом на корточки, потряс ее за плечо.

— Ба, просыпайся!

— Зачем? Пусть спит! – возмутилась Татьяна, но бабушка проснулась мгновенно, как солдат на побудке, протерла глаза.

— Ему ехать надо, — оправдала меня она. — Павлик, расскажи, что к чему и почем.

Я озвучил цены, передал ей пресс денег, назвал сумму – она мгновенно посвежела, переложила наторгованное в потайной кошелек на поясе, а я укомплектовал рюкзак коробкой. В камере хранения осталось килограммов тридцать, может, и меньше. Десять потащу на горбу, остальное – на тележке. Должен справиться.

— Удачи, Павлик! – сказала бабушка, вздремнув, она выглядела пободрее.

— Пока! — Татьяна помахала рукой, похожей на птичью лапку.

— Не «пока», я скоро вернусь!

Войдя в роль бойкого продавца, я остановился возле нашего прилавка и прокричал:

— Кто хочет удивить друзей и близких? – Взяв паузу, я осмотрел обернувшихся потенциальных покупателей: есть контакт! – Только у нас! Ранние ананасные абрикосы! Только из Армении. Лучшие в Москве! – Изображая кавказский акцент, я продолжил: — Налэтай, покупай! Порадуй деушька! Усмири теща! Наши абрикосы вынудят ваши дети наконец замолчать! Сто рублэй штучка, подороже – кучка!

Подмигнув бабушке, к которой подошла первая покупательница, я рванул к метро, прикидывая, что сделать в первую очередь: позвонить в справочную, привезти товар или искать аптеки.

Пожалуй, в такой последовательности и буду действовать.

Глава 14. Таганка

Недалеко от рынка стояли телефонные автоматы. Не доверяя памяти, я достал из кармана ручку, блокнот со списком лекарств, чтобы записать туда дедов номер, когда мне его продиктуют. Если продиктуют. Бросил монетку и набрал справочную – 09. Дождался ответа оператора и сказал:

— Здравствуйте. Мне нужен номер телефона Шевкета Джемалдинова, проживающего на улице Перовская, номер дома не помню.

— Минутку, — откликнулась оператор, и ненадолго воцарилась тишина.

Если поскрести русского, найдешь татарина. Был бы я Джемалдиновым, если бы отец не взял фамилию матери. Павел Джемалдинов. Наталья и Борис Джемалдиновы. Странно звучит, чужеродно, что ли. Следом промелькнула мысль, что дед переехал, и найду я его нескоро. Или умер, и тогда…

Но предположения оказались напрасными: оператор медленно продиктовала номер, который я сразу же записал. Есть! Дед жив, он обитает в Перово! У Наташки и Бориса есть дед!

Я бросил еще монетку и сразу же его набрал, еще не зная, что скажу.

Гудки…

«Здравствуй, дед, я – Павлик, твой внук». Если он ушел к молодухе, у меня может быть куча равновозрастных дядей и тетей.

Гудки…

Трубку может взять его жена и послать меня куда подальше.

Но – гудки. Связь прервалась, и аппарат вернул монетку. Я набрал деда еще раз – безрезультатно. Гудки. Значит, его нет дома, и следует повторить попытку позже. Ругнувшись, я поехал на вокзал за товаром. Как же хорошо быть не навьюченным! Но это ненадолго.

В камере хранения мне вернули тележку и, переложив часть груза в коробку в рюкзаке, я поволок поклажу на рынок. Кравчучка весила килограммов пятнадцать. Да, неудобно, но несравнимо с тем, что было раньше, к тому же в метро в этот час посвободнее, и добрался я без особых проблем.

Прежде чем возвращаться на рынок, поставил кравчучку возле телефонного аппарата. Кинул монетку, позвонил, но дед снова не ответил. Интрига, однако! Он женат или нет? Есть ли у него дети? В той жизни я об этом не задумывался и до последнего считал деда сволочью, а он просто-напросто поступил честно, пусть его поступок и причинил вред. Как говорила моя бывшая жена, которая считала, что быть женщиной тяжело, а значит, все мужики ей должны: «Как можно требовать справедливость от мира, где существуют самцы и самки!»

Остался последний рывок – добраться до нашего прилавка по раздолбанному асфальту.

За толкущимися на рынке людьми наш прилавок издали было не разглядеть, но когда подошел ближе, я увидел, что бабушка что-то оживленно обсуждает с Татьяной. Та слушает разинув рот, только головой иногда качает. К торговой точке приблизился тощий молодой парень, бабушка прервала беседу, взвешивая ему абрикосы в бумажном кульке. Я подождал, когда он уйдет, подошел и спросил:

— Ну, как?

Бабушка улыбнулась, растопырила пальцы – десять! — и отчиталась:

— Картошка закончилась, орехи отдала за полторы, там чуть больше килограмма. Мы вроде успеваем на поезд!

— Я же говорил, что мучения не напрасны! – подбодрил ее я, снял рюкзак, затащил кравчучку за прилавок, вышел и принялся изображать покупателя, рассматривать абрикосы, пробовать черешню.

— Бедный мальчик, — заупокойным голосом проговорила Татьяна. – Такой молодец! Ради близкого человека…

Я прервался, посмотрел на цветочницу. Бабушка ей рассказала про мамину болезнь? Первой реакцией была злость – зачем плакать в жилетку посторонним? Но вскоре стало ясно, что в бабушкиных действиях был расчет.

— Тут неподалеку есть хорошая недорогая аптека, — проговорила бабушка, — где нет фальшивых таблеток. Местные только там все покупают. Поторгуешь вместо меня? Схожу прикину, все ли из списка там есть. Вдруг что-то надо выписывать под заказ.

— Конечно, — радостно кивнул я, сменил ее за прилавком и заголосил: — Хотите удивить друзей и родственников? Ни у кого нет, а у нас есть! Абрикосы из Армении! Первые в Москве! Налетай! Покупай!

Никогда не представлял себя в роли зазывалы. Казалось, что это какие-то позорные клоуны, ведь ослу понятно: кому надо, тот сам найдет и купит. Но есть вещи, которые в исполнении взрослого смотрятся странно, а когда то же самое делает ребенок, такое кажется не только простительным, но и достойным.

Вот я и старался, представляя себя армянином, у которого семеро по лавкам и всех нужно прокормить. А для этого надо что сделать? Заманить покупателей, которые, если встанет выбор, у кого брать: у ребенка или кого-то еще, купят у ребенка.

Кавказцы в соседнем ряду взяли с меня пример и тоже заголосили:

— Покупай черешня! Сладкий, вкусный, без червяк!

Вызываете меня на баттл? Что ж, получите!

— Штучный товар! Солнечные абрикоски! Будьте первыми! Пусть соседи лопнут от зависти!

— Подходи и купи черешня! Лючший и вкусный! – хрипло орал кавказец.

Прокачивайте красноречие, дятлы!

— Узрите чудо! Абрикосы в июне! Не верите? А вы проверьте! Молодильные абрикосы! Черешня от склероза, хандры и злой тещи!

Люди останавливались, чтобы просто посмотреть, послушать и похихикать. Одни подходили, узнавали цену и исчезали, другие просили взвесить три-пять штук, и до меня дошло, что можно продавать абрикосы поштучно по сто рублей. В килограмме как раз четырнадцать-шестнадцать получается.

Я горлопанил так громко, что на меня поглядеть пришли три беспризорника – замызганные, в обносках. Самый высокий мальчик лет десяти был без зубов, у среднего меж жидких волосят виднелась проплешина – то ли стесал кожу, то ли это лишай; третий, самый младший, с тонкими ручками-ножками и огромной грушеобразной головой, напоминал инопланетянина. То ли у него генетический дефект, то ли рахит и хронический авитаминоз.

В наше время не то что беспризорники – бомжи куда-то подевались. Сейчас же их, как бродячих собак на помойке. Помнится, когда учился в МВАА, парень из Москвы рассказывал, что его соседа. неблагополучного подростка, съели бомжи. Много позже лейтенант из Севастополя, который был младше меня на восемь лет, говорил, что дружил с людоедом. Тот заманивал к себе гостей, разделывал, а мясо консервировал и продавал как свиную тушенку. Детей, на его счастье, не трогал, хотя, если разобраться, мясо у них нежное – то, что надо.

Мальчишки сбились в стаю и перешептывались, жадно глядя на мой товар. Наверное, прикидывали, чего бы стащить. В детстве я не знал, что такое настоящий голод. В доме всегда были макароны, хлеб и соленья. Невкусно, непитательно, но живот набить можно. Этим детям даже на помойке не поживиться, потому что в девяностые еду не выбрасывали. Вспомнилось, как Леночка хлебом кормила чаек, да и много кто их кормил. Дети, выходит, не в приоритете?

Мой желудок рыкнул, напоминая, что пора бы и мне перекусить. Все, что бабушка взяла с собой, мы приговорили, так что придется покупать.

Будто откликнувшись на запрос, реальность послала к нашему ряду тетку с пирожками, следом топала вторая с ящиком на колесах и голосила:

— Чай, кофе! Кофе, чай!

Я шагнул к Татьяне, сбрызгивающей ромашки водой, чтобы не вяли, и спросил:

— У этих дам еда безопасная?

— Вполне, — дала добро торговка, и я крикнул:

— Почем кофе и пирожки?

Обе женщины синхронно остановились и повернулись ко мне.

— Сто рублей с капустой, двести с мясом! – ответила пирожочница, да погромче.

— Двести кофе! – так же громко откликнулась вторая.

Обычный растворимый, с привкусом вокзала, но другой если в этой реальности и есть, то мне точно не светит. А так хотелось нормального зернового! Ручная кофемолка, похожая на маленький пепелац, у мамы была.

Ладно, заработал, уж стаканчик кофе могу себе позволить.

— Шесть пирожков с капустой. И один кофе. – Я отсчитал восемьсот рублей.

Шестьсот отдал за пирожки, тетка тотчас завернула каждый в бумагу, положила на газету, протянула мне и похвалила товар:

— Горяченькие! Большие.

Вспомнив про бабушку, взял еще чай за сто рублей – не всухомятку же ей есть.

Вторая торговка открыла ящик из фанеры, внутри обклеенный пенопластом, где у нее стояло два огромных термоса, сделала мне кофе и чай в бумажном стаканчике типа как от мороженого

Я поблагодарил кормилиц, один пирожок оставил себе, второй – бабушке, третий отдал Татьяне, которая поначалу отнекивалась, но после взяла. Жестом поманил беспризорников. Они запереглядывались и вытолкали вперед самого мелкого, похожего на инопланетянина.

— Да не бойся, иди сюда. Это вам троим. – Я сел на корточки и протянул пирожки вместе с газетой, приманивая мальчишку, как дикого зверька.

— Ой, ты это зря, — покачала головой Татьяна. — Эти и руку откусят. Тюрьма по ним плачет!

— Там хоть не голодают, — отмахнулся я. — Старухи кормят бездомных котов, приваживают псов, а эти чем хуже?

— Коты не воруют! — парировала цветочница.

— Да неужели?

Ответить на это было нечем. Мальчишка показал язык приятелям и рванул ко мне, выхватил пирожки и сразу же стал есть свой, не отходя от прилавка — жадно отхватывая куски и проглатывая не жуя, словно кто-то мог его забрать.

— Фпафибо, — проговорил он, из набитого рта выпал кусок, мальчишка поднял его с пола и зажал в руке.

— Не уходи, — сказал я, скрутил из газеты три кулька, отсыпал туда черешни и сверху положил по абрикосу.

Мальчишки постарше осмелели, побежали на раздачу и, сияя глазами и рассыпаясь в благодарностях, забрали угощение. Глядя, как жадно ест мальчик-инопланетянин, Татьяна расчувствовалась и, не сдержавшись, прошептала мне:

— Прости, что назвала тебя жадным мальчиком.

Подумалось, что я ее вообще Ягой окрестил, так что мы в расчете.

Только я надкусил пирожок и хлебнул обжигающего сладкого кофе, как покупатели повалили один за другим, да все безденежные, каждый норовил выторговать хоть пятьдесят рублей, напробовать побольше черешен, а брали по полкилограмма – устал отбиваться.

За работой не заметил, как подошла бабушка с черным пакетом с золотыми полосками, молча взяла свой пирожок и принялась есть, запивая чаем и поглядывая на выбирающего пять абрикосов краснолицего плотного мужика с бычьей шеей. Он рассматривал каждый, взвешивал на ладони, будто драгоценность покупал. Впрочем, так оно и было.

Помню, отец где-то добыл «сникерс», мы собрались всей семьей и зарезали его, как торт, поделили на пять кусочков. Свой я откусывал маленькими порциями и держал во рту, пока он не истаивал и не распадался на орехи.

Так же эти люди, только для них абрикосы – лакомство и экзотика, так что пусть выбирает.

— Самые вкусные – темно-оранжевые, — посоветовал я, разрезал чуть примятый абрикос и дал сравнить с тем, что покупатель пробовал раньше, он закивал.

— Да, вот таких давайте, и правда прям медовые.

Бабушка доела пирожок, дождалась, пока мужчина уйдет, неся абрикосы в маленькой коробке, как великую драгоценность, и отчиталась:

— Кроме одного препарата, все взяла. Сказали, его только через неделю привезут. Основной. Экспериментальный.

— Так и думал. – Я принялся торопливо доедать пирожок, запивая кофе.

Здравствуй, вкус из прошлого! Как студентом снова оказался, когда столовской еды всегда мало, и приходилось перебиваться чем придется.

— Зато тут чуть ли не в два раза все дешевле, — устало улыбнулась она. – Девятнадцать тысяч за все. Плюс потом надо отдать семь за тот, что должны привезти, оставила тысячу залога. И пакет смотри какой красивый. Прочный. И тоже дешевле, чем у нас.

— Круто! Слушай, сколько времени?

— Начало третьего, — ответила бабушка, осмотрела товар, переместилась к прилавку. – Похоже, половину мы уже продали.

— Смени меня – калым пересчитаю, — попросил я, спрятался за бабушку, выгреб деньги из кармана, подхватил упавшую пятисотенную купюру, развернулся спиной к Татьяне. Мелочи, блин, сколько! Целый пресс! Разложив деньги по номиналу, я их быстренько пересчитал: шестнадцать триста! Вот еще бабушка три пятьсот протягивает. Девятнадцать семьсот! И когда успел столько наторговать за три часа-то? И покупатель повалил косяком, не иссякает.

У бабушки были заработанные ранее двадцать семь тысяч двести. Итого мы уже наторговали почти сорок семь тысяч! Минус двадцать, потраченные на лекарства – двадцать семь прибыли! Это, конечно, без учета вложенного. Но товара я накупил всего на семь тысяч – уложился в то, что заработал сам на ставриде. Деньги, что отдал отец, и сумму, занятую у Леонида Эдуардовича, мы даже не тронули! А еще полтора ящика абрикосов и три – черешни, не считая того, что на прилавке!

Самая крупная черешня, которую мы собирали с молодых деревьев после дождя, оказалась в нижних ящиках, мы до них добрались в последнюю очередь, только один был сверху. Часть ягод потрескалась от переизбытка воды, часть погнила, и пришлось мне, пока бабушка продавала, сортировать товар, а подгнившее складывать в коробку и готовить на выброс. Нет, пожалуй, выбрасывать не буду, ягоды просто потемнели, их можно есть. Выставлю куда-нибудь вместе с коробкой, пусть бомжи полакомятся, мне все равно, а они голодные. Более ушлый продавец и это продал бы, но мне совесть не позволяла, я знал, как тяжело сейчас заработать.

Вот еще четыре тысячи. Триста рублей и – затишье. Бабушка обернулась и вопросительно кивнула – сколько, мол. Я написал на бумажке: 52700, и она вытаращилась неверяще, открыла рот, и ее усталость как рукой сняло. Больше месячной зарплаты, и еще есть товар!

Сколько же получится в итоге? Если бы мама не болела, хватило бы нам на новую обувь и Боре на плавки, а то он в обычных трусах в море купается.

Подстегивающая к действию тревога за маму отступила, теперь я был уверен, что, когда придет черед операции, мы соберем нужную сумму. И весь тот ад, что был в поезде, казался малой платой за результат. Я, конечно, подозревал, что схема рабочая, но рассказанное Виталей делил на два. Но, как показала практика, он не врал.

Спасибо тебе, Виталя! Мы с тобой, наверное, встретимся на этом рынке, но благодарить я тебя не буду, все равно ведь ты не поймешь за что. Информация о денежной реформе тебе бесполезна, ты ведь из Украины, у вас там уже, наверное, другая валюта.

Мы с бабушкой снова поменялись местами, я отдал ей на хранение часть денег, оставив себе мелочь на сдачу. Пока она их прятала в потайную сумочку, продал килограмм черешен и спросил у Татьяны:

— Скажите, а до которого часа работает рынок?

— Официально до шести, — ответила она. – Но тут до темноты всегда кто-то есть. Торгуют на свой страх и риск, потому что охрана уходит, и могут ограбить.

— А кто рынок держит? – спросил я.

Она пожала плечами.

— Не знаю. Говорят – директор гастронома. Но, может, и не он.

— И где охрана? Что-то не видел никого.

— В вагончике чуть дальше. Никто не безобразничает, чего им приходить? А менты нас не трогают.

Подошла печальная женщина с траурной лентой на голове, вздыхая, остановилась в сторонке, с завистью глядя, как две молодые подружки покупают черешню. Постояла-постояла и подошла, виновато спросила:

— Извините, а у вас нет случайно бракованного товара подешевле?

— Абрикосы или черешни? – спросил я.

— Абрикосы, — потупилась она. – И черешни. И почем?

Я выставил треснутую и чуть примятую черешню — ту, что имела более-менее товарный вид, а не приготовленную на выброс.

— По триста. Возьмете? Она хорошая, но набрала воды, и вот…

Женщина радостно закивала, пошарила по карманам, выгребла пригоршню мелочи и отдала бумажные полтинники. Я взвесил килограмм и сверху положил придавленные и деформированные абрикосы, три штуки, даром. Видно, что это не попрошайка. Пусть порадуется.

Я обратился к бабушке:

— Постоишь полчаса? Сбегаю посмотрю, что где продается. Наташке с Борей что-нибудь привезу. Еще с дедом надо наладить контакт, и бабу Валю набрать, пусть передаст маме, что все в порядке.

— Ты узнал номер деда? – удивилась бабушка.

— Уже и звонил ему, но он не ответил.

— Конечно постою, — кивнула она и посмотрела на часы. – Уже начало пятого. Успеем распродаться? Не хотелось бы досиживаться до шести, когда уйдет охрана.

— И это правильно, — кивнула Татьяна. – У меня, вот, несколько букетов осталось. Скоро уже домой пойду. И черешню вон ту не выбрасывайте. Я бы забрала. Что съедим, что на варенье войдет и компот.

— Скоро буду, — пообещал я и рванул сперва звонить, потом — смотреть, что почем.

Глава 15. Туда нэ ходи, сюда ходи

Я набрал номер по памяти, но дед снова не взял трубку. Наверное, он на работе. Ладно, до нашего отправления время есть. Оглядевшись, я прошелся вдоль рядов, где собрались старьевщики с ложками, вилками, кастрюлями, советской бижутерией, книгами. Остановился напротив девушки, продающей старые журналы: «Работница», «Крестьянка», сложенные аккуратными стопками. «Химия и жизнь». Ровесник, четыре номера за прошлый год, читаные, но почти не истрепанные. И красочные постеры с рок-музыкантами были на месте. Рядом притягивали взгляд несколько журналов «Бурды», тоже прошлогодние. Сколько они стоили у нас, я помню приблизительно: мама возмущалась, что на месячную зарплату можно было купить десять штук, значит, две-три тысячи.

— Почем? – спросил я у мальвинообразной продавщицы, усаживаясь на корточки и указывая на «Бурду» – и как только гопники так сидят постоянно, неудобно же.

— Тысяча, — ответила она, поймала мой удивленный взгляд и добавила: — Новый стоит две пятьсот!

— Так то новый, а эти уже потрепанные. А «Ровесник»?

— По пятьсот.

Это по-божески. Можно купить парочку, положить в подвале – пусть соклановцы просвещаются. И девчонкам бы что-нибудь модное, но тысяча за «Бурду» – это слишком. Через пару лет появится вал молодежных журналов, и цены на них снизятся, сейчас же для девочек разве что «Бурда».

— Все за полторы отдадите? «Бурду» не я выберу, а вы сами. Сразу говорю: больше не дам.

Подумав немного, женщина кивнула, тряхнув кудрями.

— Ладно.

Журналы я выбирал по постерам, они среди подростков ценились больше всего. А выбор небогатый: Мик Джаггер с женой, с трудом узнаваемый юный Микки Рурк на мотоцикле. В голове прокрутилось: «И Микки такой молодой»… В следующем журнале, видимо, был такой крутой постер, что его выдрали. Ну и в третьем – Дольф Лундгрен. Подумав, я оставил журнал с Джаггером – это герой не нашего времени, взял Микки и Дольфа.

Продавщица отдала мне самую старую «Бурду».

— Спасибо, — кивнул я и побрел дальше, увидел комиксы про Бэтмена, правда, на английском.

Видимо, кто-то давным-давно привез комикс из-за бугра, уже и бумага выцвела. Зато какие картинки! И реплик мало. А еще, наверное, всем будет интересно, о чем герои говорят, и есть надежда, что кто-то возьмется за словарь.

— За четыреста забирай, — махнул рукой низенький круглый дядька.

– А вот эти про ниндзя-черепах почем? Они хоть по-русски.

Я взял в руки книжицу, больше напоминающую альбом, где отпечатали яркие картинки, пролистал дальше: Шреддер, которого любил Борис, там фигурировал.

— Семьсот.

— Две за тысячу отдадите?

— Черепах — нет.

— Бэтмена и черепах.

Мужик махнул рукой – бери, мол. И я забрал. Еще нашел некачественные распечатки с рок-группами, сделанные то ли на принтере, то ли на подгулявшем типографском оборудовании. Брать не стал, просто взял на вооружение, на чем люди делают деньги.

Прикупил шашки и под них раскладную доску из фанеры. Календарь с Хищником, долго облизывался на доску для скейта и решил, что хватит подарков для начала. У нас другая цель. И так 2700 потратил.

Но не удержался, сразу назад не пошел, залип напротив продавца кассет, у которого играли «Скорпы», нравившися почти всем. Во мне они разбудили воспоминания о жизни, которой не удалось распорядиться так, как хотелось бы. Да, я не бедствовал, зарабатывал достаточно даже для Москвы, но не о карьере военного я мечтал! Не о башмаке командира за спиной и жизни по уставу.

Кассеты были разложены на переносном столе в пять рядов, по жанрам. Как водится в девяностые, их записывали «на коленке», названия групп - распечатывали. Хочешь крутую кассету – рисуй. Встречались и кассеты с фабричными картинками, но стоили они дороже. Здесь был только самопал. «Мираж», мамина любимая Буланова, Газманов и иже с ними. Выше – презираемый мной шансон, еще выше – русский рок. «Нау», «Алиса», «Сектор Газа», «Кино», «Черный кофе», «Ария», «Крематорий»… Опа – «Агата Кристи»! Думал, они позже появились. Еще выше – зарубежный рок, преимущественно металл, рок-баллады, куда же без них.

Танцевальное. «Доктор Албон», «Армия любовников», «И-тайп» и прочее. Во мне будто проснулся тот Павлик и безумно захотел купить «Депеш мод», альбом «Виолатор». У меня, помню, была кассета с красно-белой розой на черном фоне. Тогда казалось, что настроение «Депешей» отлично совпадает с нашими девяностыми.

Перед тем, как вернуться к бабушке, я опять позвонил деду – безрезультатно. Похоже, наше знакомство придется отложить. Оббегал район в поисках переговорного пункта, чтобы позвонить маме, он обнаружился на почте. Заплатил за переговоры и минут пятнадцать прождал свой очереди, с радостью и благодарностью вспоминая мобильные телефоны, которые решили столько проблем.

И интернета не хватало просто катастрофически.

Наконец объявили меня, и я вошел в кабинку и набрал бабу Валю. Если еще и ее дома не окажется…

Но она почти сразу ответила.

— Здравствуйте. Это Павлик Мартынов. Передайте, пожалуйста, маме, что у нас все хорошо.

В трубке затрещало, и я крикнул:

— Меня слышно? Прием! Земля на связи!

— Павлик? — Прорвался сквозь помехи голос соседки. — Что случилось? Ты где?

— В Москве с бабушкой, — затараторил я, пока связь нормальная. — Сегодня едем назад. Передадите?

— Да, но зачем…

Снова пошли помехи, сквозь которые проскальзывали лишь отдельные слоги, и впечатление было, что на том конце кого-то пожирает очень голодный робот.

Я прервал связь.

Пробежался по продуктовым магазинам, но там было шаром покати, а на колбасу, соленья, хлеб и сизых кур цены отличались незначительно. У кого бы узнать, где здесь оптовые продуктовые склады – они уже должны появиться, но люди еще не поняли, что можно отовариваться там и продавать в розницу вдвое дороже.

Уже собираясь назад, я обнаружил ларек, где, помимо всякой ерунды, продавали чай и, господи, кофе! Неужели?! Молотый, отечественный, в красно-белой упаковке, напоминающей брикет. Не помню эту марку. Наверное, производитель загнулся к концу девяностых.

На упаковку был наклеен написанный от руки ценник: 10900. У меня чуть глаза не выпали. Треть зарплаты! Но у нас и такого нет, запомнил бы, если бы увидел. Вообще нигде нет нормального кофе!

А это предприятие работает, наверное, еще с Союза, и поставляют им зерна из дружественной Африки. Еще и госты те, и не добавляют всякую лабуду.

Но – треть зарплаты! Кто сможет его купить? Рестораны или бары? Рискнуть или ну его?

У меня есть семь тысяч, заработанных на ставриде… В конце концов, за те же деньги кофе аж бегом улетит. Так что возьму одну пачку на пробу.

— Кофе молотый, пожалуйста. – Я протянул деньги в окошко. – Скажите, он нормальный? Мне в подарок.

— Лучше импортного! – уверила продавщица. – Зерна из Африки, помол наш. Не пожалеешь!

Вот разбогатею, и себе такой куплю!

Обойдя все магазины и торговые точки, я вернулся к бабушке, с ней как раз расплачивалась женщина за три абрикоса, заглянул в опустевший ящик из-под черешни. Товара всего ничего осталось. Отсыпал немного черешен Татьяне, собирающейся домой, и спросил:

— Это ваше постоянное место? Выкупленное?

Она кивнула и сразу поняла, к чему я клоню.

— Если еще приедете – милости прошу! Но не с утра, когда весь прилавок заставлен цветами.

— В то же время, что и сегодня – нормально? — поинтересовался я.

— Да! Удачно добраться!

Я проводил взглядом ее удаляющуюся спину, определил на прилавок ящик с черешней.

— Пять минут шестого, — сказала бабушка и добавила шепотом: – Товара осталось тысяч на пятнадцать.

— Никто тебя не пас? – спросил я, потому что в это время убивали и за меньшую сумму.

Могли прямо на выходе из метро нож к горлу приставить и все отобрать.

— Вроде нет, я слежу. Но что-то подсказывает, нужно побыстрее сворачиваться.

— Распродажа! – заголосил я. – Южные фрукты вполцены! Налетай, разгребай!

Но вместо покупателей на нас спикировали два кавказца, мелкий и крупный.

– Чэрешня триста, абрикоса пятьсот – все вазму, - сказал мелкий и юркий, как скворец.

Крупный скрестил руки на груди. Это не скворец, это – степенный ворон.

Так же я пытался уболтать армянку. Но, в отличие от той армянки, которой продавать было некому, на мои вопли набежали люди, столпились, толкая друг друга и оттесняя оптовиков.

Крупная женщина из тех, что слона на бегу остановит, отпихнула мелкого кавказца пузом и, как сумоист, вытолкнула из круга... то есть из поля зрения.

— Пошел вон, не мешай людям!

— Отдай товар нам, да? — сказал мелкий, которого уже закрыли люди. — Праблэм не будет, да?

— А ну пошел! — гаркнула на него тетка-слониха. — Понаехали, еще и угрожают!

— Болше на рынок нэ ходи! – пригрозил бабушке крупный кавказец из-за широкой спиныслонихи , сплюнул под ноги и удалился, набычившись.

Мне его тон очень не понравился. Похоже, пора валить. Но как, когда люди, вон, толпятся, гребут, как потерпевшие.

Оставив бабушку торговать, я начал собирать вещи.

— Коробки бросаем? – спросил я. – Или нет? Картонные потом сложно будет достать, можно их разложить и понести плоскими.

— Твоя правда, — кивнула она, и мы стали складывать коробки, к тому моменту осталось только килограмма два белой черешни, которая приобрела подозрительный коричневатый оттенок, и ее никто не брал.

Закончив, я еще раз огляделся, подошел к бабушке и зашептал ей в ухо:

— Давай не будем держать яйца в одной корзине и поделим деньги. Часть останется у тебя, часть, те, что крупными купюрами, положу во внутренний карман моего рюкзака. Мало ли что.

— Можно и так…

Бабушка смолкла, уставившись на подбежавшего беспризорника с грушеобразной головой.

— Валите скорее, — прошептал мальчишка, воровато оглядываясь. – Черные с охраной про вас говорят. Бить хотят. Скорее же!

Мы с бабушкой переглянулись. Разводит, чтобы мы остатки товара бросили, и он поживился? Или нет? Проверять не хотелось. Я кивнул на прилавок, сунул ему сотенную.

— Спасибо, малой. Все забирай. Заработал.

Все так же оглядываясь, мальчишка начал сгребать черешню в коробку, а мы быстренько ввинтились в толпу.

— Вдруг у метро нас уже ждут? – спросила бабушка. – Может — в милицию?

— Нет. Не успели они там никого выставить. Давай просто поторопимся. Пока черные спохватятся, мы будем далеко.

Расталкивая нерасторопных покупателей, с кравчучками под мышками мы побежали к метро. Жетоны я купил заранее, чтобы в очереди не стоять, сунул один бабушке и оторопел, увидев двух бритых налысо амбалов в переходе, которые кого-то высматривали. По нашу душу, нет?

Будто прочтя мои мысли, один амбал повернул голову, уставился на нас. Ну и рожа! Глазки-бусины, надбровный валик, скошенный лоб, сломанные нос и уши. Самбист? Развернувшись всем корпусом, он шагнул в нашу сторону. Переглянувшись, мы с бабушкой начали пятиться.

— Уходи, — скомандовал я, — быстрее! Я их задержу!