Вперед в прошлое 18

Глава 1. Там, где крабы зимуют

До самого обеда мы с Гаечкой, а потом с Ильей учили москвичей крабов ловить, и я окончательно убедился, что на глубину они нырять не умеют – надо дать им несколько уроков. Причем на двух с половиной метрах, где мне комфортно, ребятам тяжело, и я не мог понять почему. Вроде и продуваются они, и дыхание могут задерживать, а начинают трепыхаться и всплывают.

Может, дело в технике? Мне достаточно два раза по-змеиному дернуть телом – и я на дне, а они барахтаются, как тонущие курицы.

Придется вводить отдельные дисциплины: техника ныряния, техника плавания с ластами, правильная задержка дыхания… Хотя в последней дисциплине я и сам плаваю, в плохом смысле слова. К следующей вылазке на природу прочитаю, как наиболее эффективно вдыхать и выдыхать, чтобы кислорода хватило надолго.

Когда вылез с последней партией ныряльщиков, меня шатало и подташнивало – как-никак два с половиной часа в воде. Илья плавал на полтора часа меньше, но его тоже кренило то одну, то в другую сторону. Все-таки даже легкое волнение расшатывает вестибулярку.

К нам вышла Нина Игоревна радостно отчиталась:

— Вода вскипела, крабов бросили вариться.

Я горестно возопил:

— Зачем?!

И куда наши смотрели? Где они вообще? А, ясно, вон они плещутся. Где Каретниковы? Там же.

— Что такое? – не поняла воспитательница. — Что я сделала не так?

— Все! Загляните в котел, узнаете, — проворчал я. – У них отвалились лапы. Чтобы получилось вкусно, надо кидать крабов, как и раков, в холодную сильно просоленную воду и варить на медленном огне.

Нина Игоревна виновато потупилась.

— Извини, не знала… Но как? Они живые – и медленно их варить? Это жестоко! Извини. Я все испортила.

— Да ничего страшного, — отмахнулся я. – Подумаешь — конечности отвалились. Делить будет проще, крабов-то меньше, чем людей. Так ножки достанутся всем, но у краба самое вкусное – под панцирем. А теперь о действительно неприятном. Самок надо отпускать. Я хотел показать, как самок отличать от самцов, когда наловим много крабов. В азарте охоты не до этого, но потом надо щадить самок.

Самочкин, услышав мое недовольное бормотание, а именно – «самок», возмущенно вскочил, но разобрался, что речь не о Самочкине, а о самках, и успокоился. В момент ярости казалось, что он готов меня убить за оскорбление.

Я снова заозирался.

— А где Геннадий Константинович?

— За водой поехал, — ответила она. – За тренерами и за сюрпризом для эстафеты.

Что это будет за эстафета, я не знал. Понял только, что привезет воду он в большой бочке, и нам придется таскать бидоны, что на такой жаре не очень-то приятно.

Вон как припекает, чуть на солнце постоишь – семь потов сойдет. Ветер не охлаждает, а сушит, дует суховей с материка. И, похоже, он усиливается, гонит песчинки, обнажая скрытое под песком. Я увидел монетку и поднял ее: двадцать копеек советские, год выпуска 1979. Моя ровесница.

Я сжал ее в руке и посмотрел на Каретникова, которому за пятьдесят. Когда-то и он был вихрастым мальчишкой, стоял так же и смотрел в морскую синь. Будущее было туманным, загадочным. И вот все ему пятьдесят, все понятно, будущее предопределено. Большая часть жизни прожита.

И я был сорокалетним, думал, что пересек экватор, и неопределенность вносил только творящийся вокруг ужас. А сейчас мысли стареющего мужчины и подростка наложились друг на друга, и получилось искаженное эхо ощущений.

Зато я научился ценить мгновения, зная, как быстро пролетает жизнь. И вот тебе пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, и у тебя есть только то, что ты можешь нести в горсти – сегодняшний день. Если нет ощущения, что сегодняшний день прекрасен, то и жизни, выходит, нет.

Спасибо, что не в шестьдесят до меня дошли прописные истины, а я дышу полной грудью в пятнадцать и умею ценить мгновения.

Любка постучала поварешкой по котлу и прокричала:

— Обед! Все на обед!

Все, а пловцы особо рьяно, разобрали миски и выстроились в очередь за похлебкой. Судя по запаху, это был гороховый суп с мясом. Налетел порыв ветра, швырнул в лицо песок – Любка чудом успела прикрыть котел.

Тимофей, стоящий позади меня, заявил:

— Я же сказал, что по приметам должен быть ветер. И вот он.

— Не переживайте, обычное дело в конце лета, — обнадежил нас Леонид Эдуардович, а я невольно бросил взгляд на наши горбатые палатки. Одна под порывом ветра аж накренилась, но устояла.

— Надо будет поднять клапаны, — посоветовал Каретников. – Но после обеда.

Второй порыв подхватил покрывала, которые служили столами, и потащил в море вместе с песком – еле успели их поймать.

— Ешьте стоя, — распорядился Валентин Николаевич, — иначе песка насыпет вам в тарелки.

Тем временем мы расправились с гороховым супом, больше напоминающим кашу, и выстроились в очередь за крабами. В основном забирали ножки и обгладывали, сходились во мнении, что мясо очень напоминает раков, панцирь вскрывать брезговали. Миха сказал, что он пробует краба впервые в жизни, а когда что-то случается в первый раз надо загадывать желание, его послушали.

Ну а мне пришлось учить желающих выедать мясо под панцирем, потому что большая часть мяса у краба внутри.

Потом Леонид Эдуардович показывал, как потрошить рапанов: бросить в кипящую морскую воду, вынуть и только потом доставать внутренности. Все темное долой, а белое – съедобное, только надо отскоблить черноту как следует. Москвичи разбирали раковины и следили за его действиями, как поварята – за мастером кулинарного искусства.

В итоге образовалась миска белого мяса, оно вызывало бурный восторг: сами поймали, сами съедим! В московских каменных джунглях не поохотишься, а понырять можно разве что за раками, но это надо ехать далеко за город.

— Желательно бы замариновать в уксусе с лучком, потом порезать тонкими пластинами и жарить, — подытожил Леонид Эдуардович.

— Этого же мало совсем, — грустно сказала Ия, вытерла песок с лица. – Не наешься.

— Можно сварить плов, если их будет больше, — подкинул идею Каретников.

Вокруг меня столпились москвичи из старших отрядов, готовые нырять за пропитанием. По душе им пришлось первобытное развлечение. Блин, а сил-то у меня не осталось! Качает из стороны в сторону, стоит зажмуриться – перед глазами водоросли колышутся. Москвичи-то по полчаса плавали, им мало, а я пять групп учил нырять за крабами, по полчаса на каждую. С непривычки лицо болит – маска надавила.

Подождав, когда Каретников на меня посмотрит, я кивком предложил ему отойти в сторону. Он понял. Щурясь от секущего ветра, мы переместились к морю. Ветер сек кожу поднятым песком, и я понял, зачем бедуины закрывали лица — спасались от природного пескоструя.

— Леонид Эдуардович, я труп. Не могу больше плавать, я же не Ихтиандр.

— Понял. Илья тоже устал, я сам их погоняю, а вы встретьте Геннадия Константиновича.

— Прежде научите их нырять. Не умеют, — посоветовал я.

— Директор должен приехать в пятнадцать. Привезет арбузы, дыни и инжир, — рассекретил сюрприз Каретников. – Все это надо донести. Плюс воду. Я бы ту цистерну катил до лагеря и разлил уже здесь…

Леонид Эдуардович зажмурился, мотнул головой и продолжил:

— Пойду глаза промою и – нырять.

— Спасибо, — поблагодарил его я, наблюдая, как он собирает вокруг себя москвичей, командует ими.

Илью я нашел в палатке с книжкой. Внутри было шумно: хлопали клапаны, свистел ветер, шелестел швыряемый на стенки песок.

— У тебя нет случайно платка на голову? – спросил я.

Илья отложил книгу.

— Нет, а зачем?

— Дрэка надо встретить, а там прям песчаная буря, было бы неплохо закрыть лицо.

— Можно футболкой, — предложил Илья и сделал паранджу, обвязав футболку вокруг головы. – Вот так. И очки надеть, хорошо, что взял их.

Я сделал так же, надел рубашку с длинными рукавами, очки, спрятал лицо. Увидев двух бедуинов, стали сбегаться обитатели лагеря, которые не захотели нырять, в том числе Алекс.

— Вы куда в таком виде? – спросил он.

— Встречать директора, нужно помочь ему разгрузиться, — ответил Илья.

— Я с вами! – вызвался Алекс.

— И меня подождите! — бросился к нам Ден Памфилов.

Димоны и Тимофей, вдохновленные рапановым подвигом, отправились добывать пропитание.

Вскоре Алекс и Ден тоже поняли, как тяжко приходится бедуинам, и пожалели, что поленились одеваться и прятать лицо.

— Че-то не нравится мне ветер, — проговорил Алекс, натягивая ворот футболки на лицо.

Ден сделал так же.

— Усиливается ветер, — продолжил Алекс. – Интересно, какой прогноз погоды.

Запрокинув голову, Илья проговорил:

— И небо, вон, белое какое. Затягивает.

— Это может быть от пыли, — попытался всех обнадежить я.

«Жигуль» директора уже стоял на месте, лобовое стекло было присыпано песком, бочку с водой он разместил на поперечинах, так что вряд ли ее получится спустить. На переднем сиденье развалился Нага Амзатович, Антон Елисеевич сидел сзади. В четверых бедуинах дрэк не сразу узнал своих, вылез из машины и проворчал:

— Ну и ветрище! У нас в Николаевке такого нет. А где все? Где пустые бидоны? Я много всего привез, и воду, вон.

Он принялся отплевываться.

— Все рапанов ловят для рисовой каши, — сказал я. – Давайте то, что у вас есть, вернемся с подмогой. Вы сегодня с нами?

— Ты смеешься? Я еле живой! Да и дома меня потеряли. Завтра приеду, привезу тушенки и сгущенки. – Он открыл багажник, вытащил клетчатую сумку, поставил на землю, потянулся за второй. – Это хлеб. Тут огурцы, помидоры, лук, зелень.

Я увидел в салоне полосатые арбузы и дыни, лежащие на сиденьях.

— Это для эстафеты.

— Какой? – округлил глаза Памфилов.

— Вам не сказали? — удивился директор. — Хорошо. Увидите, должно получиться весело.

— Что обещают синоптики? – спросил я, наблюдая, как пылевой смерчик, крутя палые листья, подбирается к купающейся в пыли курице.

Поднимет, не поднимет? Курица почуяла опасность и убежала, не познав разрушительной мощи смерча. Метнувшись туда-сюда, он расформировался.

— Переменную облачность с дождем, ветер порывами до десяти метров в секунду, — ответил Дрэк. — Вероятность осадков низкая. Но это у нас, что тут, без понятия. В Николаевке, например, уже облака, а над горами прямо тучи. Ветра, что удивительно, нет. Так что дождь может сюда и не дойти, он и до Николаевки не всегда доходит, когда в городе льет.

— Вот это будет попадалово! – радостно проговорил Памфилов, себе он взял огромный арбуз.

— Гоните сюда саранчу, — сказал директор. – Чтобы не бегать вам туда-сюда, вон, мокрые уже.

Нага и Антон взяли по огромному арбузу. У обоих были рюкзаки.

—Мы переночуем, вы не против? — спросил Нага. — Утром погоняем бледные московские тела.

— Мы только за! — обрадовался Илья.

Следующей ходкой пришли все, кто остался в лагере, в том числе старшие парни, дожидающиеся своей очереди занырнуть. Разлили воду по бидонам – машина аж приподнялась, забрали арбузы и дыни и утащили, а директор, глядя на мутно-белое небо, крякнул, сел за руль и укатил восвояси. Ему тяжело с нами, возраст дает о себе знать.

В лагере воспитатели, то есть кураторы, забрали арбузы и унесли к себе в палатку, говоря, что есть их опасно, можно отравиться, а дыни разрезали и отдали страждущим.

Первая партия пловцов еще не вернулась. Вон они в море синхронно ныряют. Леонид Эдуардович нырял через раз, и сразу было видно профессионала, его ласты уходили под воду будто сами собой, под одинаковым углом, без брызг, в то время как у москвичей – с плеском и каждый раз по-разному. Полчаса точно прошло, а более-менее получается у кого-то одного. Издали не видно, кто это, наверное, мой Саня-пловец, у него преимущество перед другими.

Похоже, так и не научатся москвичи нырять на глубину, не познают радости собирательства. Или на крабов – это охота?

Взрослые пошли купаться, в том числе Валентин Николаевич, Алекс – с ними. Любка проводила их печальным взглядом и отдала Чуме котел, вычищенный песком. Юрка пошел его полоскать. Молодец, не бросил девушку в беде.

Гаечка тренировала девчонок, которые тоже заинтересовались ловлей крабов, но и у москвичек все было не очень.

Освежившись, Валентин Николаевич и Нина Игоревна, презрев секущий ветер, двинулись вдоль берега, считая шаги. Лихолетова бродила по песку, что-то высматривая, периодически наклонялась.

Отец Лекса дал сигнал Илоне Анатольевне, и она, подойдя к кромке воды, свистнула, призывая ныряльщиков, замахала руками.

Лихолетова широким шагом направилась в лагерь. Глядя на нас, она замотала лицо платком, но даже несмотря на это было заметно, что она лучится от счастья. Неужели Тимофей дал ей надежду?

Ответ нашелся быстро. Воровато оглядевшись, Рая прошептала:

— Обещаешь никому не говорить?

— Обещаю, — кивнул я.

Она разжала кулак. На ладони лежала пригоршня советских монет, значок с Лениным, но не пионерский, и золотое кольцо с крупным рубином.

— Прикинь, как мне повезло! – с придыханием шепнула она.

— Да-а, — протянул я и вспомнил, как баловался металлоискателем, но золота и серебра не находил ни разу. Года три лазал — и ничего. Лихолетова один раз вышла — и кольцо, вот как так?

Мне попадались ржавые монеты, ложки… А потом я вовсе потерял интерес, потому что стали чеканить железные монеты, будто обернутые фольгой. Стоило им намокнуть, и они сгнивали за сезон, хотя снаружи казались медными.

— Ветер поднимает песок, — говорила Лихолетова, — и открывается много интересного, а потом оно снова закапывается.

Я бросил взгляд на берег и увидел бегущий песок, собирающийся в маленькие барханы. Аж самому захотелось пройтись туда-сюда, поискать интересное.

— А почему не говорить? – поинтересовался я. – Никто у тебя кольцо не отнимет.

— Потому что тогда все ломанутся искать, и мне ничего не достанется.

Тем временем москвичи вылезли на берег. Валентин Николаевич подождал, пока все переоденутся, поделятся впечатлениями, и проговорил в рупор:

— Объявляется день арбуза. Кто хочет арбуз?

Все взревели, он продолжил:

— Арбуз, как известно, опасен. Чтобы его заработать, нужно напрячься, пропотеть. К тому же количество арбузов у нас ограничено, их надо заработать.

Он положил полосатого гиганта у ног.

— Сейчас путем жеребьевки определится шесть команд, по одиннадцать человек в каждой, и команды сразятся за арбузы. Один человек лишний, он участвовать не будет. Кто не хочет?

— Опять драться? – разочарованно спросила Ия Киселева. – Я не хочу.

— Принимается. Сейчас жеребьевка, правила объявлю чуть позже. Победившая команда получает арбуз.

— Что-то новенькое, — сказал Илья. – И ведь ничего нам не сказали.

— Чтобы не проболтались, — предположил подошедший Тимофей. – А что там Раиса ищет?

— Пойди спроси, — пожал плечами я, обещавший молчать о ее находке.

Спрашивать у Лихолетовой Тимофей ничего не стал.

У москвичей началась жеребьевка. Они тянули билеты с номерами, их было шесть. У кого какой номер, тот в такой команде. Чумаков оторвался от Любки и побежал участвовать – как же он такое пропустит и не порисуется перед ней?

Поднялся вой несогласных, никто не хотел в свою команду младших, априори менее сильных и ловких. Споры пресек отец Лекса, гаркнув, что нытики будут оштрафованы.

Москвичи разбились по командам, и они получились более-менее одинаковыми по возрастному составу. Оля и Наташа попали в одну команду и радостно обнимались.

Оказалось, надо было катить арбуз до метки, которую изображал взрослый, потом возвращаться, передавать арбуз следующему. Кто первый добежит, того и арбуз. Арбуз проигравшей команды переходит следующим соревнующимся.

Условия не понравились девушкам – им не хотелось быть посмешищами, потому что иначе чем шуточным конкурс назвать нельзя, парням же только дай подурачиться, Памфилов, вон, аж подвывает от зависти. Наконец он не выдержал и крикнул:

— Вместо кого можно пойти? Можно ведь, да?

Команды начали выталкивать самых мелких, девушки взмолились, чтобы их избавили от позора, но Валентин внес ясность:

— Можно, но отказник должен быть равным тебе по силе.

— Я не хочу, — выступил вперед Самочкин, и Ден встал в начале строя команды номер один, потер руки, примерился к арбузу.

Просвистел свисток, и, угукая и пуча глаза, Ден вприсядку резво покатил арбуз, изображая гориллу. Опередил конкурента, и тщедушный паренек-кузнечик, который должен был катить арбуз после Дена, тоже изобразил обезьяну. Команда противника подхватила забаву, все стали кривляться, а наблюдатели покатились со смеху.

Парень с фотоаппаратом, который был в шестой команде, принялся снимать это безобразие.

В итоге выиграла команда Чумы, где было меньше ребят из младших отрядов. Любка аплодировала, светясь от счастья.

Соревнование длилось минут пятнадцать, столько же занимала подготовка к конкурсу, потом – поедание трофея, итого полтора часа солдаты заняты.

Теперь еще мастер-класс по нырянию от местных и – вечерняя тренировка, правда, я очень сомневался, что стоит ее проводить, когда, вон, ребята всего лишь арбуз катали, и у них полные глаза песка. Но тренеры тут, с палаткой приехали – тоже хотят посмотреть, как море горит.

Так что от утренней тренировки я избавлен.

— Несите ласты-маски, — распорядился я, решив, что в воде проще переносить жару.

Димоны и Гаечка побежали в нашу палатку, где временно хранилось это добро. Я спросил у Наги:

— Вы взяли с собой маски?

Нага посмотрел на меня, открыл рот, собираясь ответить, и вдруг побледнел, нос его заострился, глаза выпучились, челюсть отвисла. Глядя на что-то ужасное за моей спиной, он заорал:

— Назад! Назад и на землю! — И рванул туда, в лагерь.

Я обернулся, и время будто остановилось, запечатлев картинку: палаточный лагерь, какой-то неестественно маленький на фоне нависающей над ним буро-желтой стены пылевого вихря.

Глава 2. И Элли возвратится...

Дорогой читатель! Не говори, что такого быть не может! Уверяю тебя: еще как может, испытал это на собственной шкуре, стоя с палатками в одной из лагун Генеральских пляжей в 2008 г. Тогда только чудом никто не погиб.

Время текло, будто в замедленной съемке: медленно бежал Нага, разевал рот, мышцы на его руках, теле, шее вздулись, Антон застыл, растерянно глядя, как на лагерь надвигался пылевой смерч – такой же, как тот, что гонялся за курицей, но в десятки раз больше и мощнее. Впервые вижу такой огромный вихрь, называемый в Америке dust devil.

А потом щелк – и время понеслось, опережая мысль. Лагерь накрыло поднятой пылью, донесся треск, хлопки. Метался между палаток Нага, что-то кричал. Завизжала Гаечка, завопил Димон Чабанов.

— Из палаток все! Живо! – взревел Нага.

Я бросился спасать Гаечку, думая, что Димоны справятся сами. Леонид Эдуардович тоже скрылся в пылевом вихре, как и Алекс. Залетала по кругу его широкополая шляпа.

— Держи! – командовал Каретников. – Трос… Твою… А-а-а…

Заорали москвичи, увидевшие бушующую стихию, взрослые гнали их по косе прочь от опасности.

Я влетел в вихрь. Резкий порыв ветра ударил в лицо, толкнул в грудь. Присев и вскинув руки, я зажмурился на миг, а когда открыл глаза, на меня неслась махина палатки, все поднимаясь вверх. Ни хрена на видя из-за песка в глазах, я ухватился за мазнувший по лицу трос – надо удержать палатку, ее же в море унесет!

Но — еще мощный порыв ветра, и трос впился в ладони, скользнул, раздирая их. Вскрикнув, я разжал пальцы. Будто гигантский целлофановый пакет, палатка летела, гонимая ветром. Она стояла входом от моря, вихрь просто залетел внутрь, и силясь вырваться, поднял ее, унося вместе с ластами, масками, одеялами, Бориным матрасом…

Надеюсь, внутри никого не было, потому что…

Палатка упала в воду метрах в пятидесяти от берега, ее надуло пузырем и начало уносить в море. Теперь Антон не растерялся, прямо в футболке и шортах плюхнулся в воду и погреб за палаткой. Чуть дальше в воду бросился Тимофей.

— Саша! – позвал я Гаечку, обернувшись.

Вихрь рассеялся в море, оставив поваленные палатки, разбросанную посуду и вещи, перемешанные с песком, листьями, обломками веток.

Из-под палатки вылез Минаев, потирая лоб. Чабанов стоял. Нага метался по стоянке, заглядывая под брезент, и звал:

— Саша! Саша, отзовись, ты здесь?

Девушка молчала. Я смотрел на отдаляющуюся палатку в море. Понимание обрушилось ледяной водой: Саша там, внутри, совершенно беспомощная. Я вспомнил, как при установке на меня упала эта махина, когда я не удержал опору. Я забарахтался, не в силах подняться, накатила паника, что задохнусь…

— Саша в море! – крикнул я, метнулся к ластам, которые не убрали в палатку, побежал к воде… и заметил, что течение уносит палатку не строго в море, а смещает на юг вдоль берега.

— Берегом – на юг! – крикнул я Наге, Илье, Димонам – всем, кто сильный и молодой. – Ласты в зубы – и берегом на юг, а оттуда стартуем наперерез.

Я побежал по песку, задыхаясь от волнения.

— Держись, Гаечка, борись! Мы тебя вытащим, только не сдавайся!

Отбежав достаточно, я полез в море и пошлепал по мелководью, зажав ласты под мышкой. Ветер дул с суши, подталкивал в спину. Скорее! Еще скорее! Я выжимал из тела максимум, ломился по мелководью к цели. Она приближалась слишком медленно.

Когда вода достигла бедер, бежать стало неудобно, я принялся надевать ласты, отстраненно замечая, что вода обильно окрашивается кровью. И по фиг! Надо Сашу спасать.

Гаечка жива. Она там, в палатке. Ее сдавило, прижало руки, она медленно погружается под воду. По спине продрал мороз, будто это меня стиснуло со всех сторон, не хватает кислорода, вода плещется у самых ноздрей…

Чем больше площадь предмета, тем выше его парусность. Соответственно, чем глубже палатка опустится в воду, тем медленнее будет уплывать. Но так выше шансы задохнуться.

— Держись, Гайка! – кричал я, рвал жилы и все равно понимал, что не успеваю.

Она утонет…

Вспомнилось, что там есть Борин матрас, Гаечка может за него ухватиться… Это если ее тем матрасом не придавило. Если придавило, то зря я бегу. Поздно.

Нет! Не поздно!

Казалось, я барахтался на месте, палатка все удалялась и удалялась. Поочередно накатывали то бессилие, и конечности тяжелели, то гнев, придающий сил.

Похоже, я единственный не сдался, но постепенно слабел, отставал, потом снова бросался вперед. Оглянулся на берег – и не разглядел ни лагеря, ни людей, ни даже кустов – просто желтая линия берега. Ужас сковал движения. Хватит ли сил вернуться? Пока еще не поздно. Но как, когда там, в палатке, задыхается наша Гаечка?! Нет, я не отступлю, как жить с понимание, что сдался и погубил человека?

Донесся странный рокот, и вскоре я увидел моторную лодку, движущуюся от берега, задергался, замахал руками. Рыбаки!!! Сюда, скорее сюда!

Приблизившись, лодка сбавила скорость, и я увидел двух бородатых мужиков, как с картинки о старателях, и Леонида Эдуардовича. Это за нами, ура!

Они пронеслись мимо меня к палатке, обошли ее по широкой дуге. Каретников нырнул, за ним в воду прыгнул бородач. Теперь есть шанс спасти Гаечку! Это придало сил, и я бешено заработал конечностями.

Палатку стало сносить медленнее, лодка то и дело включала мотор и двигалась туда-сюда. Когда я наконец доплыл, Леонид Эдуардович кромсал брезент огромным тесаком. Вопреки моим опасениям, брезент не сплюснуло, наоборот, он раздулся пузырем, это увеличивало парусность, но давало запас кислорода.

— Жива? – спросил я издали у Каретникова.

Он обернулся, кивнул, и я враз ослабел: адреналин схлынул, сил бороться не осталось. Перевернулся на спину, раскинул руки-ноги. Я чертовски устал. Еще немного, и спасать пришлось бы меня. Тихонько поскуливала Гаечка. Трещал брезент. Как только появилось достаточно большое отверстие, она высунула голову и принялась хватать воздух открытым ртом. Лицо ее было красным, влажным, и непонятно, что это – вода, слезы или пот. Еще я понял, что Гаечка выжила благодаря Бориному матрасу. Всплыла, залезла на него. Клапаны оказались внизу, в воде, иначе ей бы хватило сил выбраться через окно, а так поднять мокрый брезент не хватало сил.

Как же правы ныряльщики, которые всегда берут с собой нож!

Саша буквально выпала в воду. Можно сказать, это ее второе рождение. Бородач, оставшийся в лодке, помог ей выбраться. Скрутившись калачиком, обхватив колени, Гаечка устроилась на деревянной скамье. Рыбак укрыл ее покрывалом, сунул под нос флягу.

— Держи, Элли. Впервые такое вижу, чтобы – как в сказке, девочка улетела вместе с домиком.

Гаечка трясущейся рукой попыталась свинтить крышку – не вышло, и рыбак сделал это сам. Девушка поднесла флягу ко рту, постучала зубами о горлышко, хлебнула от души – и выплюнула жидкость, выпучив глаза, закашлялась.

— Пей! – велел бородач. – Только не жадничай. Тебе надо расслабиться.

К лодке подплыл бледный и взъерошенный Алекс, рывком перегнулся через борт и, не снимая ласт, сел на деревянную лавку рядом с Гаечкой, обнял ее. Девушка сморщила нос и заревела, ткнувшись носом ему в грудь.

— Ну и напугала ты нас, — твердил он.

Бородач наблюдал за молодежью с умилением и улыбкой, аж руки на груди лодочкой сложил.

Леонид Эдуардович и второй рыбак пытались привязать палатку к лодке длинной веревкой, чтобы отбуксировать ее к берегу. Наконец у них это получилось, и они полезли в лодку, я – вслед за ними.

Гаечка к тому моменту немного успокоилась. Обхватив себя руками, она покачивалась из стороны в сторону. Рыбак закручивал флягу.

— Вот так.

— Неужели ты думала, что мы тебя бросим? – спросил Алекс.

— Нет, — мотнула головой она. – Но знаешь, как с-страшно. Ты там, душно, д-дышать нечем. С—с-с… Сначала ждешь, что тебя вот-вот с-спасут, потом п-понимаешь, что уже спасли бы, и что-то н-н-н… Не так. После начинаешь з-задыхаться, метаться и выть от б-бессилия. И понимаешь, что задохнешься тут к черту или с-сваришься. И только потом твое вареное тело вытащат с-спасатели. У-ужас.

Лодка завела мотором и медленно поплыла к берегу. Запахло горючим – Гаечка расчихалась.

В воде никого не было: ни Наги, ни Тимофея, ни Димонов. Все повернули назад, когда поняли, что не справляются, потому что реально было уплыть в открытое море и там утонуть, обессилев. Только Алекс плыл до конца. Как и у меня, у него от перенапряжения тряслись ноги. Похоже, мальчик-мажор, не знавший отказа, запал на Гаечку, которая к нему холодна.

Для него этот лагерь особенно поучителен: он столько раз получил по носу, сколько за всю жизнь не получал.

Лодка все плыла и плыла. Меня тоже начало трясти, только сейчас стало понятно, как далеко я заплыл. Мог бы ведь и палатку не догнать… точнее, я уже понимал, что не догоню ее, и обратный путь мог не осилить, ведь течение уносит в море.

Берег медленно приближался. Я заметил столпотворение, куда мы и направились. Сейчас, наверное, каждый чувствовал себя Эгеем, всматривающимся в паруса: белые или черные? Погиб ли Тесей или нет? Вот только парусов у нас нет.

Ветер еле доносил голоса. Леонид Эдуардович сел на нос и закричал:

— Все в порядке! Норма! Окей!

Замахал руками, начал изображать сердца и «Класс», но было сильно далеко, и остальные не понимали его. Когда поняли, запрыгали, начали обниматься. Гаечка осознала, что весь сыр-бор из-за нее, и с головой укуталась покрывалом.

На мелководье мы выпрыгнули за борт, в лодке только Гаечка осталась, дотолкали посудину к берегу под рукоплескание москвичей, и воспитателей, и смахивающей слезы Илоны.

Алекс протянул руку Гаечке, но она застеснялась, заартачилась, с ужасом глядя на встречающую ее толпу. Тогда я побежал на берег и обратился к Валентину Николаевичу, от которого несло корвалолом:

— Саша боится выходить, у нее стресс. Можно устроить, чтобы все ушли или хотя бы не так шумели?

— Честно, нет на это сил. Я думал, меня удар хватит. Уж и похоронили ее. Если бы не Леонид… — он покачал головой. – Если бы тут не жили рыбаки…

Илона Анатольевна побежала к Гаечке, протянула ей руку. Девушка всхлипнула; будто спохватившись, испуганно посмотрела на Алекса, поправила мокрую перекошенную футболку и потянулась к Илоне. Та развернула покрывало, укутала Гаечку, отдала чужую накидку рыбакам. Девушка обняла учительницу, затряслась, и они отошли в сторону, Илона гладила Гаечку по голове, шептала что-то ободряющее.

Алекс проводил ее взглядом, кусая губы и сжимая-разжимая кулаки. Сел на песок, провел руками по лицу и замер. Я сел рядом, похлопал его по спине.

— Ты молодец. Спасибо. Один не сдался.

— Ты тоже не сдался. А ведь ты не приморский житель!

— Чуть не сдох, — признался он. – Капец, трясет, как при Паркинсоне.

— То же самое.

Взрослые залезли в море, начали вытаскивать палатку, которая намокла и держалась на плаву за счет матраса. Москвичи ходили между палатками, как воины на поле битвы – над поверженными боевыми товарищами, собирали вещи. Кто-то находил вещь, поднимал, вокруг него собиралась толпа, отзывался хозяин, и снова начинались поиски. Юленька нашла свои солнцезащитные очки разбитыми, заплакала.

Лихолетова уселась рядом с Илоной Анатольевной, обнимающей Гаечку. Алекс смотрел на них с умилением, словно подменили парня.

— Она тебе нравится? – спросил я, наблюдая на расслабленным Алексом.

Он сразу подобрался, вскинул голову и спросил:

— Это так заметно?

— Если не присматриваться, то нет. Кажется, что ты волочишься за очередной девчонкой.

— Да… то есть нет. Она мне нравится гораздо больше любой другой девчонки, а я ей, похоже, нет.

Так ли это? Гаечка очень скрытная. Я заметил, что она ведет себя более развязно, флиртует со всеми подряд – явно пытается привлечь внимание. Вот только чье? Алекса? Тимофея? Или ей приглянулся кто-то из москвичей? Только не Алекс! Он, конечно, отличный товарищ и герой, но очень уж любит противоположный пол.

— А если бы в палатке была не Саша, ты поплыл бы?

Алекс дернул плечами.

— Да. Но без риска для жизни. — Он посмотрел на меня с вызовом.

Я не удержался от нравоучений:

— Алекс, с твоей харизмой ты вскружишь голову кому угодно. Не трогай Сашу, хорошо?

Вот теперь он буквально излучал враждебность, хотелось отвести взгляд, но я уставился на него с вызовом. Наверное, в этот момент мы напоминали двух ощетинившихся котов.

— Послушай, — проговорил он вроде миролюбиво, но голос его сочился враждебностью. – Да. Я пообещал аккуратнее с девками. То есть с теми, кто для меня девки! Саша – другое. Или ты положил на нее глаз? Если так… Да по фиг, если честно. От нее я не отступлюсь даже ради нашей дружбы!

Ого заявочки!

— И вообще, если она тебе нравится, чего она еще одна? – продолжал Алекс. – Или тебя взбесило то, что ее могут из-под носа увести?

— Утихни, — шепнул я. – Разошелся-то как. Она мне как сестра, и я не хочу, чтобы близкий человек влюбился в бабника и мучился.

— Я могу завязать, — растерянно проговорил Алекс, стукнул себя в грудь. – У меня впервые такое! Ни на кого смотреть не могу, только она в башке. И рад бы выгнать ее оттуда, не могу! Я ради нее на что угодно готов!

Он был абсолютно искренен. Но проблема-то в другом.

— Шанс, что ты остановишься, один из ста, — озвучил я свои мысли.

— В смысле — остановлюсь?

— Перестанешь волочиться за юбками. Да, на время остановишься, пока новая игрушка тебе не надоест. Тебя ведь зацепила ее холодность, да?

— Она особенная, — ушел от ответа Алекс.

— И чем же? – улыбнулся я.

О том, что Саша пишет стихи и мечтает стать писателем, он не знал.

— Ну… в ней чувствуется глубина. Она настоящая.

Интересно, он это и правда увидел или нафантазировал? Я развил мысль:

— Кажется мне, глубина ее – в холодности. Ты привык, что девушки сами на тебя набрасываются. Еще и, наверное, в школе за тебя дрались.

Алекс самодовольно улыбнулся.

— Было дело, да.

— Видишь, люди, не представляющие ценности, для тебя расходники. И так же будет с Сашей, когда ты получишь от нее то, что тебе нужно. Она станет для тебя как все. И сразу обмелеет океан, исчезнет глубина.

— Неправда! – мотнул головой он и сжал челюсти, готовый в горло мне вцепиться.

— Откуда ж ты знаешь, правда или нет, если это у тебя впервые?

— Чувствую!

— Чувства обманывают.

— А ты откуда знаешь? – не сдавался он. – Что со мной будет дальше?

— Наблюдения, совпадающие со статистическими данными.

— Паш, не гони, а? – раздраженно бросил Алекс. – Чего прицепился, когда я ей, скорее всего, безразличен?

Хорошо, если бы так.

— Я не потащу ее в постель, обещаю, — наконец сказал он. – Если она ответит взаимностью! А это не факт. Саша не та девушка, с которой можно развлечься, и все. Я, когда плыл, думал, что если не успею, утоплюсь на фиг.

Он с неописуемой нежностью смотрел на Гаечку.

— Если ты обидишь нашу Сашеньку, я тебя найду, так и знай, и ты об этом пожалеешь, — спокойно сказал я таким тоном, что мои слова не вызвали сомнений. – Так что десять раз подумай, нужно ли оно тебе.

— Ты мне угрожаешь? И что ты мне сделаешь? – В его голосе проскользнула ирония.

— Давай сходим в тир, — холодно ответил я. – И ты увидишь. Раздобыть огнестрел в наше время несложно – при должной сноровке и круглой сумме в кармане. Меня даже никто не заподозрит. Еще раз говорю: я не позволю обижать своих, и еще раз спрашиваю, нужно ли оно тебе?

— Нужно, — ни секунды не сомневаясь, ответил он.

Тем временем взрослые, а также Тимофей, Илья, Димоны выволокли на берег палатку, словно выпотрошенного кита, ее сразу же облепило песком.

— Похоже, сегодня будем ночевать под открытым небом, — констатировал факт Алекс. – Мы даже с подкреплением мокрую палатку не установим.

Порыв ветра швырнул ему в лицо песок – еле успел зажмуриться. После того, как унес палатку, ветер, будто расшалившийся ребенок, нахулиганился и устал, и чем ближе сумерки, тем он незаметнее.

— А если толпой навалимся? – предложил я. — Трое держат опоры, двое натягивают тросы.

— Там дырень огромная, — напомнил Алекс. — Прорезали, когда Сашу доставали. Зашить бы…

Взрослые волоком оттащили палатку к остальным. Я встал, чтобы им помочь, но ноги не держали, и я плюхнулся на задницу. Все еще было как в тумане, чувства спали.

Всем лагерем москвичи искали разлетевшуюся посуду, сносили найденное к Любке.

Гаечка легла на покрывало, положила голову на колени Илоны и заснула – перенервничала, и ее рыбаки водкой напоили, с непривычки оно здорово в голову бьет. Алекс глянул куда-то вниз, и его так перекосило, что он аж плечами передернул.

— Пашка, тебе не больно?

— А что…

Руки! До меня дошло, на что он так среагировал, и я посмотрел на свои ладони: на обеих были глубокие раны, словно полоснули бензопилой и присыпали песком. Затошнило, внутренности скрутило в ледяной узел.

А ведь боли я не чувствовал! Как отрезало.

Глава 3. Цена свободы

— Где это ты так? Пальцами пошевелить можешь? Сухожилия целы? — искренне за меня переживал Алекс.

Я шевельнул пальцами и только сейчас ощутил жжение.

— Немедленно промыть! – скомандовал Алекс и потащил меня к морю. – А то столбняк начнется!

— Мы все вроде от него привиты, — проговорил я, погружая руки в морскую прохладу.

Взрослый я читал, что соленость Черного моря идентична плазме крови, но щиплет, блин!

— Покажи, — потребовал Алекс.

— Ты точно хочешь это увидеть? – спросил я. – Там жесть.

Я-взрослый притерпелся к ранам, чего только ни насмотрелся. Меня-нынешнего от вида неприятной, совершенно не опасной царапины повело.

— Лучше не надо.

— Ладно. А где ты так?

— Пытался остановить улетающую палатку, схватился за трос.

Аптечка была у тети Лоры. Она как раз работала с Валентином Николаевичем, капала ему успокоительное. Я терпеливо дождался своей очереди и сказал:

— У меня травма. Рваная рана обеих ладоней.

Тета Лора посмотрела с сочувствием.

— Искренне надеялась, что аптечка не пригодится, но только и успеваю промывать глаза физраствором, теперь еще вот, и ты… Показывай.

Я молча развернул к ней ладони, она схватилась за лицо и побледнела. Последовал вопрос, где я так умудрился, и ответ, который я только что озвучивал Алексу.

— Мальчики, вы герои! – восхитилась нами она и достала из аптечки перекись.

— Мы просто сильные, — сказал Алекс из-за спины.

— Сейчас будет больно, — предупредила она, щедро полила мои ладони – я закусил губу. – Надеюсь, это наша последняя травма. Там находится крупная вена, хорошо, что кровь свернулсь. По-хорошему, надо бы в травмпункт.

Я посмотрел на солнце, теряющее яркость и наливающееся предзакатной краснотой.

— Уже все закрыто. А в «скорой» зеленкой смажут и все.

— Хотя бы удалят омертвелые ткани, чтобы не началось нагноение. Тут прям лоскутики кожи болтаются.

Я набрался смелости, осмотрел рану. Н-да впечатляющее зрелище. Но это все лишь кожа разорвана, мышцы не затронуты.

— Давайте еще раз промоем, хорошенько обработаем антисептиком, и завтра утром Геннадий Константинович, когда привезет продукты, подбросит меня в «травму».

Для повторной промывки тетя Лора использовала хлоргексидин, от него жжения не было. Затем обработала стерильный бинт левомеколем, наложила салфетки на раны и замотала обе ладони, зафиксировав большой палец.

— Старайся его не напрягать, чтобы не открылось кровотечение.

Сосредоточенный на ране, я не сразу заметил зевак, в их числе были тренеры Антон и Нага, парни из старших отрядов и притихшие Оля с Наташей. Пришлось еще раз рассказывать, как я поранился.

— Ты как с креста снятый, — сыронизировал Ден Памфилов, имея в виду забинтованные ладони.

Его шутку не поняли, не до шуток было.

— Я и не думал, что такая огромная тяжелая палатка может улететь, — нарушил тишину Илья. – Что в палатке может быть опасно.

— Никто не думал, — сказал Леонид Эдуардович. – Обычно пылевые вихри неопасны и быстро рассеиваются. Этот был особенно мощным. Но, налети он на нас, вреда бы не причинил, тому свидетели те, кто в него попал. Палатка сработала, как пакет, если в него сильно дунуть. Она была с дном. Те, что без дна, просто повалило.

— У нашей тоже есть дно, — подала голос Ия Киселева. – Я больше туда не полезу.

Леонид Эдуардович попытался ее успокоить:

— Понимаешь, Ия, то, что случилось – редкость. Я в походах сорок лет. Каждое лето ходим с палаткой на десять дней, бывает, что и осенью выбираемся. И в горы ходим, и здесь бывали не раз. Никогда такого не было. И не будет.

Девочка смотрела на него, а на лице читалось «да-да, конечно, поговори мне тут». Я перевел взгляд на лагерь, который сравняло с землей, и сказал:

— Надо решать, что делать дальше. Скоро сумерки, а там и темнота.

Ставить палатки? Но многие их боятся. Спать под открытым небом? В этом есть своя романтика, но в палатке комары замертво падали от амбре подростков, сутки не мывшихся с мылом, и репеллента, а так будут зудеть над ухом.

Можно рискнуть и отправить в школу тех, кто боится, но доберутся они глубокой ночью: ехать надо автобусами с тремя пересадками, займет это минимум три часа – это если на остановках по полчаса не ждать, а может занять и шесть часов. То есть дети могут и не успеть на последний автобус в Николаевку.

Однако, дилемма. Но такие мелочи в сравнении с тем, что мы пережили!

Нага сказал:

— Я так понял, вечерняя тренировка отменяется? – И повернулся ко мне, будто я тут главный.

— Мы можем и утром ее провести, перед отъездом, — предложил Антон.

— Было бы замечательно, — согласился я. – Нам нужно приводить в порядок лагерь.

— Мне страшно! – пожаловалась Юленька, держащая в руках разбитые очки. – Меня мама за них убьет! И вообще, убьет, если узнает! Я не хочу тут оставаться, домой хочу.

— Кто еще хочет обратно?

Я пересчитал поднятые руки. Восемнадцать человек, из них десять девушек и девочек. Валентин Николаевич скорбно покачал головой.

— Домой хочу-у-у, — заревела Юля, как маленькая.

Впрочем, она и была маленькой, хорошо если ей есть двенадцать лет. Скорее всего, она родилась осенью, ей одиннадцать, а выглядит вообще на девять.

— Посмотри, — я кивнул на заходящее солнце, — скоро ночь. Ехать вам пять часов, вы не успеете добраться, и придется вам или идти пешком, или ночевать на улице.

— А автобус, который нас привез? – уточнила Ия Киселева. – Он же школьный?

Объяснил Леонид Эдуардович:

— Нет, Геннадий Константинович договаривался за неделю, чтобы он нас сюда привез. Автобус стоит в гараже закрытый, а водитель уже дома. Давайте вы переночуете здесь, а завтра утром что-нибудь придумаем. Или Геннадий Константинович выпросит автобус, или поедете с воспитателем с пересадками, захватив самое необходимое.

Сделалось обидно: за себя – такой отдых перепоганился! Он должен был стать точкой притяжения, мы столько интересного придумали, столько романтичного и повышающего командный дух! И вдвойне обидно за директоров, и нашего, и московского – они горели, жили этим путешествием. Редко когда встретишь такую искреннюю вовлеченность взрослых. Дрэк так вымотался, что аж похудел и осунулся. Он очень сложную роль выбрал.

Я сделал заметку на будущее, что, если общественная деятельность наберет обороты, должна быть отдельная должность организатора.

Илона Анатольевна подошла к расстроенной девочке, обняла ее, зашептала что-то. Юленька кивала, понемногу успокаиваясь.

— Давайте так, — предложил я, чувствуя, что надо принимать решение. – Ночуем здесь, другого выхода нет. Кто хочет – в палатках, кто хочет – на улице. Голосуем, кто будет в палатках? Поднимаем руки? Быстрее, если передумаете и сожрут комары, места не будет.

Я подал пример, подняв руку. Пересчитал желающий иметь крышу над головой, пусть и брезентовую. Наши все хотели в палатках. Воспитатели тоже. Сорок восемь москвичей — это пять палаток.

— Понятно. Значит, нужна помощь тех, кто не спит в палатках. Вы идете за тростником. Мы всей толпой устанавливаем их, но на этот раз правильно, окапываясь.

Я прошелся по разоренному лагерю, находя возвышенности.

— Тут, тут и тут. Здесь не ставим. Вдруг пойдет дождь. А так мы сделаем водоотводы.

— Молодец! – оценил мои знания Нага. – Приступаем?

Валентин Николаевич подхватил пальму первенства, распорядившись:

— Люба, помогаешь с готовкой Нине Игоревне.

Желткова кивнула. Валентин обратился к самым мелким мальчишкам:

— Дима, Слава, вы не тростник собираете, а находите дрова, а то разбросало их.

Лагерь засуетился, загудел, отвлекаясь от пережитого страха делом. Я возрадовался, что магнитофон должен приехать в последний день, а то постигла бы его судьба фотоаппарата, который на нашли, но участь его, скорее всего, незавидна, вон как паренек расстроился. Да и я, если честно, потому что фотоотчет спортлагеря очень необходим. Возможно, эти снимки станут историческими, как фото Ленина на субботнике с бревном.

— Парни и девушки! – крикнул я. – И взрослые. Пожалуйста, смотрите под ноги, там может быть фотоаппарат. Что еще ценное пропало?

— Очки! – крикнул Саня-пловец. – Дорогие, итальянские.

— Часы, — проговорила Наталья.

— Футболка! – Пожаловалась Оля.

— Заколка!

— Книга! – крикнула Ия Киселева громче всех.

— В общем, аккуратнее, — резюмировал Леонид Эдуардович, и работа закипела.

Из процесса установки палаток я выбыл, испытывая, если честно, огромное облегчение и сочувствие к парням. Процессом командовал Нага Амзатович, который, как оказалось, имел опыт установки армейских палаток, и дело у него спорилось.

Я не удержался от любопытства, спросил:

— Где ты служил, товарищ Нага?

— Комендантский взвод, — отчитался он. – Палатки долго мне являлись в кошмарах. Уж не думал, что к этому вернусь.

Мне нежелательно было двигать пальцами, потому от работы я был избавлен. Бродил по лагерю, искал пропавшие вещи, наблюдая, как парни воюют с палатками. Благодаря тренерам дело спорилось. Младшие носили хворост, старшие мучились с установкой.

Этим вечером не состоялось самоубийство Самочкина из-за поврежденной гитары: в момент разгула стихии она была у него в руках. Ясное дело, музыкант жизнь положит, чтобы защитить любимый инструмент.

Мальчик-кузнечик Славик, такой же мелкий и тщедушный, как Юленька, вместе с ней занимался поиском. Что-то углядел в песке недалеко от палаток, откопал книгу и оторопел, воровато огляделся и открыл ее, будто она кусалась. Так ведет себя ребенок перед тем, как напакостить. Что же он такое запретное нашел? Книгу Ии Киселевой о венерических болезнях с картинками?

Мальчик принялся листать страницы и так увлекся, что не заметил, как к нему подошла Ия Киселева, выхватила книгу, глянула на обложку и уронила ее, будто ожегшись: на обложке жгучий брюнет тянулся за поцелуем декольтированной рыжей дамы.

К несчастью, за спиной Киселевой вырос Памфилов, который кожей чуял, где есть причина поржать – у него выдался перерыв между установками палаток.

— Оба-на! Ни фига себе у тебя книжки, малая. «Машина любви»! – он поднял книгу.

— Это не мое! – обиделась Ия. – Моя про Алису.

Мне вспомнился мем из будущего: «Мой дед вырос на Алисе. Отец вырос на Алисе. Я вырос на Алисе. На Алисе растет мой сын, но есть нюансы».

Все, кто был в радиусе поражения его юмора, захохотали и начали стягиваться поближе к нам, чтобы не пропустить развлечение. Задыхающаяся от негодования Ия не уходила, то и дело выкрикивала, что книга не ее.

— Читай, че жмешься! – сверкнул брекетами Чума.

Памфилов открыл ее в произвольном месте, мотнул головой, пролистал дальше, снова мотнул головой.

— Так, это не смешно… и это не смешно.

Наконец он нашел то, что его интересовало (вероятно, постельную сцену) раскрыл рот, давясь смехом, да так и застыл с открытым ртом, густо покраснел.

— Ой, блин, фу, не… Не буду читать. Буэ.

К книге протянул лапы Чума.

— Ой, да че ты… Дай я.

— Не дам, ты читать не умеешь. Вот Минаеву, хе-хе, дам.

Тот превентивно покраснел и набычился, не готовый стать посмешищем.

— Не хочу.

Книгу забрал Алекс и снисходительно сказал:

— Детский сад. Вы что, постельных сцен не читали? – Он покосился на Гаечку, чтобы показать, какой он взрослый и многоопытный, но она все еще спала.

— Стой, — скомандовал я.

Раз Ден не смог прочитать, а он отнюдь не робкий, значит, Ие тем более не надо этого слышать.

— Ия, — обратился я к девочке. – Мы верим, что книга не твоя.

Она кивнула мне благодарно и убежала. Чума потер руки. Ден усмехнулся и предупредил:

— Тебе вряд ли это понравится.

Алекс был так самоуверен, что не стал читать фрагмент, на котором сломался наш шут гороховый, и смело начал:

— «Он пришел на виллу на пляже, лег с ней и занимался любовью в то время, пока Адам лежал возле них. Самое странное, что она не испытывала никакого стыда. После нее он…»

О, это надо было видеть! Глаза его распахнулись, он моргнул два раза, его кадык конвульсивно дернулся.

— Гадость какая. – Он захлопнул книгу. – Не надо этого читать. Это просто мерзость. Извращенцы хреновы.

Развлечение закончил застукавший нас за этим занятием Нага, забрал книгу. Поднял над головой и крикнул:

— Народ, кто потерял книгу?

Донеслись смешки, шепотки. Чабанов спросил у Дена:

— Что там было?

Тот передернул плечами, но ответил:

— Мужики.

— Правильно читать не стал, меня стошнило бы.

— Третья палатка ждет! – крикнул Нага. – Устанавливаем, ну?

И вдруг Юленька радостно воскликнула, доставая из песка что-то черное, воздела это что-то над головой.

– Я нашла его!

Это был пропавший фотоаппарат, который переключил на себя внимание с книги, которую, надо полагать, забрали взрослые. Хозяин бросился к нему, взял дрожащими руками, осмотрел, ощупал и улыбнулся:

— Вроде рабочий. Его чуть песком присыпало, да?

Гордая собой Юленька сказала:

— Не, он под тряпкой был, вот под этой.

— Моя футболка! – обрадовалась Оля.

Развели костер. Пироманы собрались вокруг него, чтобы подкидывать ветки. Младшие принесли очередную порцию тростника и пожаловались, что больше не пойдут – возле лимана зверствуют комары. Лихолетова провела ревизию откопанных из песка масок и ласт – все оказалось на месте. Во время поисков была обнаружена закопанная бутылка водки – кто-то оставил ее тут, чтобы вернуться, я-взрослый тоже так делал, а также были откопаны топор и куча колышков для палаток, которые для наших мелковаты.

Нина Игоревна сварила гречку с тушенкой, каждый получил свою порцию и с аппетитом ел. После торжественно зарезали огромный арбуз, его на всех не хватило, и прикончили второй, а когда стемнело, Алекс собрал вокруг себя группу слушателей и заупокойным голосом рассказывал историю про то, как во время похода нашли странную шкатулку, ее открыли, и в одного из палаточников вселился демон, а потом люди один за другим начали умирать – страшилка типа пугалок про черного альпиниста. Ребята слушали. Тихонько пел лишившийся зрителей Самочкин.

Натешившись, ветер стих вообще. Даже бриз не дул, чувствуя вину за собрата, который чуть не наделал беды. Самочкин закончил рассказ словами:

— Так что никогда не открывайте непонятные предметы. Там может оказаться не джинн.

После мы пошли купаться в светящемся море. Нырять мне было нельзя, следовало поберечь руки, и я приседал, подняв их, любуясь сполохами и чувствуя, как вода смывает негатив, оглаживает и утешает, показывает немыслимый карнавал, который устроили ее микроскопические жители. Становилось хорошо. В небе звезды, в море звезды. Бренчит Самочкин. Потрескивает костер, бросая блики на сидящих возле него. Я пополнил их круг.

Проснулась Гаечка, уселась рядом со мной, поджав ноги и кутаясь в покрывало, обняла.

— Паша, спасибо огромное, что не бросил меня, что плыл до последнего, хотя тоже мог погибнуть.

Я поймал обиженный взгляд Алекса. Сделалось за него обидно, потому что он рисковал не меньше меня.

— Вообще-то я не один плыл, разделил подвиг с Алексом.

Гаечка задумчиво посмотрела на него. Нехотя встала, подошла к нему, обняла и сразу же отстранилась.

— Спасибо, Алекс.

И вернулась на прежнее место.

Потом мы играли в «крокодила» и смеялись. После – пугали друг друга страшилками. В самый напряженный момент что-то крупное зашелестело в зарослях, затрещали ветки. Юленька вскрикнула и вскочила, я зажег фонарь и навел на источник звука. Шевеление стихло, но возобновилось, стоило мне выключить свет. Донесся топот и возмущенное фырканье.

— Это ж ежик! – радостно воскликнул Ян, и они с Ией побежали его искать.

Мне подумалось о том, что дети, приехав домой, расскажут родителям о том, как унесло палатку вместе с девочкой внутри. Возможно, это будет последней их поездкой на море без присмотра. Возможно, родители окажутся столь активными, что призовут к ответу Валентина Николаевича, это было бы очень плохо. Если так случится, десятки ребят никогда не увидят звезды по-настоящему, не искупаются в жидком огне планктона.

Вспомнилась моя пока еще не родившаяся дочь Марина. Каким отцом я буду? Строгим, гоняющим от порога ее друзей-мальчишек? Ни за что. Я буду давать своим детям максимум свободы, постараюсь, чтобы они как можно раньше научились ценить красоту. Но свобода нужна еще и затем, чтобы они обретали собственный опыт и учились ею, распоряжаться правильно.

Надеюсь, завтрашний день будет спокойным, и многие, кто хочет уехать сегодня, передумают, чтобы еще раз искупаться в жидком огне. А мне предстоит как-то дозвониться в Москву. У Наташи завтра судьбоносный день, я не буду спокоен, пока не узнаю, как у нее дела.

Сон мне снился очень странный: какой-то взрыв – то ли машина сгорела, то ли ее сожгли обломки беспилотника. Нет, просто врезалась во что-то и взорвалась, потому что это очень старый «Мерин». И после этого начался какой-то сюр: дым втягивался в трубы, восстанавливались взорванные дома, как при обратной перемотке, падали самолеты, а другие собирались из обломков. Но главное — я не мог понять, хорошо это или плохо.

Глава 4. Тот, кто воет ночью

Проснулся я посреди ночи от жуткого воя. Собаки? Вроде не похоже. Лисы? Нет, те хохочут или издают высокие узнаваемые звуки. Шакалы аж сюда добрались? Похоже на то. В безветрии было слышно, как кто-то шастает по лагерю, шелестит пакетом. Это может быть и ежик, но выл-то точно не еж, причем совсем рядом.

В соседней палатке зашептались парни, разбуженные воем. Кто-то смелый вылез – по брезенту моей палатки скользнул луч. Донесся женский голосок, последовали бормотание и возня.

Вой больше не повторялся – похоже, шакала спугнули. Ну как же мерзко он выл!

Голоса стихли, а разгулявшаяся фантазия рисовала чудовищ и зомбопсов, хотя, скорее всего, шастает по окрестностям какая-то осипшая дворняга, кормится у палаточников.

Вчерашний день всех вымотал, и проснулись мы от вопля Валентина Николаевича:

— Р-рота, подъем!

Застонала Гаечка, придавила голову подушкой. Под спинами захрустел срезанный тростник.

— Бли-ин, — застонал Ден. – Спа-ать!

— Спа-ать, — душераздирающе повторил Тимофей и первый вывалился из палатки.

Я выглянул за полу: по лагерю шатались зомби, переворачивая посуду, наталкивались друг на друга. Потянувшись, Алекс спросил:

— Ты слышал, ночью кто-то страшно выл? Это что такое тут водится?

— Да собаки бродячие, больше некому.

— Неприятно было, — повела плечами вылезающая из палатки Лихолетова. — Понятно, что никто не нападет, но не очень-то спится после такого воя.

Мы все выползли вслед за ней. Илья разрывал рот зевотой, тер глаза.

— Как вы слышите что-то, я спал, как мертвец. И после побудки уснул бы.

— И я спала, — призналась Гаечка.

Отфыркиваясь, Антон умывался, приговаривая:

— Как же клево тут у вас! Так бы и жил все лето, эх!

Умывшись, я осмотрел помятые лица. Интересно, кто останется, а кто уедет в школу? Кто не занимался, например, Самочкин, те спали, я им отчаянно завидовал, потому что адски не выспался. Но это временно: первые сутки неудобно, вторые неудобно, а на третьи где бы ни прилег, там и спишь.

— Тренировка начнется через десять минут, — объявил Нага, уперев руки в боки и щурясь на восходящее солнце, посмотрел на мои забинтованные руки.

— Ты что, тоже намылился тренироваться?

— Я так, размяться, побегать, поприседать…

— Нет, ты пойдешь на перевязку, — безапелляционно заявил он.

Нага прав, пока лучше повременить.

Леночка, дочь Нины Игоревны, аж светилась счастьем оттого, что она уже не красная, а значит, аллергию купировали, и можно остаться в лагере. Каретниковы еще спали, потому с перевязкой пришлось повременить.

Директор обещал сегодня приехать в восемь, чтобы не по самому пеклу, как раз после тренировки. К тому моменту будет ясно, ехать мне в «травму» или нет.

Интересно, сколько нас доживет до последнего дня спортивного лагеря? Ночной вой наверняка добавил желающих сбежать, многие же на улице ночевали, а как спать, когда понимаешь, что неведомая тварь может обглодать тебе лицо?

Разлегшись в тени палатки, я смотрел, как строятся москвичи на песчаном берегу, как они слаженно копируют движения невидимого мне тренера. Нага с ними больше каким-то у-шу занимался и физухой, а не боксом, так что у моих подопечных есть все шансы расправиться со старшими во время финального боя.

Появилась Илона Анатольевна, тоже встрепанная и похожая на зомби. Умывшись и причесавшись, она обратилась ко мне:

— Пойдем проверять, как твои ранения, герой.

Оказалось, что аптечка перекочевала в учительскую палатку. Мы уселись в тени кустарника, Илона Анатольевна размотала мою правую руку, полила хлоргексидином и аккуратно убрала марлю с мазью, наложенную на рану, оценила повреждения, еще раз ее промыла и заключила:

— Вроде бы все хорошо. Воспаление, конечно, есть, но в пределах нормы. Не вижу смысла тебе куда-то ехать.

Она сделала перевязку, размотала левую руку, а мне подумалось, что накрылись мои планы наловить крабов, которых тут немерено, но, наверное, придется с этой мыслью расстаться.

Или морская вода пойдет только на пользу? Я попытался сжать кулак и застонал от боли. Н-да, пропал отдых. Неделю как минимум будет болеть, как раз лагерь закончится, не поактивничаешь. А может, завтра-послезавтра будет полегче? Нет, образуется корка, она скует движения.

— Левой! Левой! – орал Нага, уж не знаю, что они там делали, палатка загораживала берег – наверное, махи.

Наказанная Люба с тоской смотрела на занимающихса. Вместе с Ниной Игоревной она помешивала что-то в котле.

После перевязки я пошел смотреть на бойцов. К концу тренировки их все-таки разбили по парам, правда, перчаток на всех не хватило бы, и они лишь имитировали удары. Но ничего, главное – техника. Парням будет проще заняться боксом всерьез, когда поставлена техника и хоть немного прокачана физуха. Это мы им обеспечили. За месяц, конечно, чемпионов не сделаешь, но укрепить мышцы и подтянуть выносливость – запросто.

Потом тренирующиеся начали имитировать удары с выдохом, шум поднялся нешуточный, и я не позавидовал нашим соседям-студентам. Проснулся Самочкин, поплелся к морю, упал в воду и замер на спине. Если бы не его любимая женщина, то есть гитара, он с ума сошел бы от тоски. Выглядел Андрюха так, словно его всю ночь били палками.

Полежав немного в воде, он выполз на песок, как выброшенный дельфин, оставив ноги в море. Через несколько минут нашел в себе силы добрести до гитары. Нет, с ним точно что-то сильно не так. Видно, что мучается человек.

Из той палатки, в которой он ночевал, вылез его одноклассник Витек, такой же зеленый, воровато огляделся и поплелся к туалету. Самочкин вдруг вскочил и тоже рванул к туалету, выпучив глаза. Витек не добежал, упал на колени, и его вырвало в тростник, и рвало еще, наверное, минуту.

Нина Игоревна насторожилась, подошла к Илоне и кивнула на блюющего Витька.

— Я много слышала про ротавирус. Это он? И что теперь делать? Только бы не отравление арбузом!

Илона настороженно посмотрела на туалет, на поднимающегося Витька.

— Тебе плохо? – забеспокоилась она. – Температура есть? Подойди сюда.

Парень испуганно замотал головой, остановился как вкопанный.

— Тошнит, что еще? – собирала анамнез учительница.

— Тошни-ит, голова…

Витек покосился на туалет, где исчез Самочкин.

— Не хватает, чтобы они тут с животами слегли.

— Ты арбуз ел? – спросил подошедший Валентин Николаевич.

— Так и другие ели, — сказала Нина Игоревна и зашагала к попятившемуся Витьку. – А плохо только им.

— Не подходите! – вскинул руки Витек и попятился. – Заразитесь!

Нина Игоревна помотала головой.

— Нет. Воздушно-капельным не передается. Ты чего? Витя!

Она подошла, положила руку ему на лоб, шевельнула ноздрями.

— Витя! А ну дыхни.

Парень сжал губы в нитку и стал похожим на нашкодившего щенка.

— Нажрался? – воскликнул Валентин Николаевич. – Что пил?

— Не пил, — виновато проскулил Витек.

— Расскажи мне тут! – повысила голос она. – От тебя разит перегаром! Я его ни с чем не спутаю!

Валентин Николаевич нырнул в палатку старшего отряда, зашуршал там и вытащил ополовиненную бутылку водки, такую же, как вчера откопали.

— Сегодня отправитесь в школу. В августе ваша смена закончится. Деньги родителям я верну. Дисквалифицированы.

Витек позеленел и снова побежал блевать

— Хорошо, что не отравились, — вздохнула Нина Игоревна.

Самочкина шумно тошнило в туалете. Все смотрели на малую архитектурную форму, ждали, когда выйдет проштрафившийся гитарист, и на лицах читалось сожаление. Валентин Николаевич отрезал:

— Дисквалификация. Обойдемся без гитариста. Дисциплина прежде всего.

К тому моменту тренировка закончилась, и ребята с гиканьем побежали в море.

Вскоре пришел директор, Валентин увел его и рассказал, что случилось вчера и сегодня. Дрэк слушал его, качал головой и краснел, краснел, аж лысина взмокла, заблестела.

Валентин Николаевич взял рупор и прокричал:

— Товарищи отдыхающие! Объявляется срочный сбор. Быстрее! Важная информация.

Начали стягиваться москвичи, окружили нас. Те, кто занимался, уже вытерлись, оделись и с любопытством воззрились на Валентина.

Он сказал:

— Все здесь? Итак, приехал Геннадий Константинович. Кто боится ночевать здесь и хочет вернуться в школу? Поднимаем руки.

— Давайте, валите! – крикнула Оля. – И мы вам не расскажем, кто ночью выл!

— Я хочу! – Юленька подняла руку.

Вчерашнее происшествие стерлось из памяти. Поверх него легли посиделки у костра, купание в светящемся море, а ночной вой не напугал, скорее придал остроты ощущениям, потому все желающие уехать резко передумали.

— Трое, значит, — задумчиво проговорил дрэк и ввинтил взгляд в Самочкина и Витька. – Включая юных алкоголиков.

Валентин Николаевич объявил:

— Демченко и Самышкин у нас отличились. Пьянствовали всю ночь, а теперь посмотрите на них. Это серьезное дисциплинарное нарушение, потому Демченко и Самышкин возвращаются в школу.

— А можно мы будем дежурить у костра? – взмолился проштрафившийся Самочкин. – Мы все поняли. Больше не будем, честно-пречестно!

— Бес попутал, с кем не бывает, — развел руками Витек.

Оля с Наташей сложили руки на груди лодочкой и взмолились:

— Пощадите Андрей! Он исправится!

За Андрюху внезапно вступилась Гаечка:

— Геннадий Константинович! Без него не будет песен у костра. Лагерь много потеряет с его отъездом. Нам будет скучно. Ну пожалуйста!

Неужели она все-таки запала на Самочкина? Я скосил глаза на Алекса: его взгляд налился свинцом, челюсти сжались – приревновал.

— Придумайте нам какое-нибудь наказание, — предложил Витек.

— Десять ударов палкой! – не растерялся Ден.

— Да хоть так, — совершенно серьезно сказал Самочкин. – Мы понимаем, что совершили ошибку, и готовы понести наказание.

Голос подал Алекс:

— Но ведь правила одни для всех? Разве нет?

Как его зацепило, однако!

Оля с Наташей так и стояли, как два суриката, со сложенными лапками. Следуя их примеру, к ним стали стягиваться ребята, которые хотели бы Самочкина оставить, и замирали в такой же позе. Их становилось все больше и больше. К девушкам присоединились парни, и вот уже пол-лагеря молит дрэка о помиловании Самочкина.

— Свободу Самочкину! – закричал кто-то дурным голосом.

Андрюха закрутил головой, выискивая обидчика, но так и не понял, кто посмел исковеркать его фамилию. Этой молчаливой просьбой обитатели лагеря поставили дрэка в неловкое положение. Валентин Николаевич растерянно крутил головой. Любка вытянула шею, улыбаясь – она поняла, что ее могут освободить от постыдного занятия.

— Вы, двое, — со мной, — распорядился дрэк, и провинившиеся поплелись за ним к машине.

— А мне, а я… — забеспокоилась Юленька. – А вещи собрать как же?

Лихолетова что-то ей сказала, и девочка успокоилась. А дрэк, уводя парней, отчитывал их, и они опускали головы все ниже и ниже.

Вскоре они исчезли из вида. Все могло бы выглядеть, как будто директор собирается их увезти прямо сейчас, но это если не включать голову. Любке, вон, особо нечего включать, и она расстроилась, приняла все за чистую монету. Но ведь парням и правда нужно собрать вещи. Гитара Самочкина лежит, он бы без нее никуда не поехал бы. Юленьку, опять же, никто не бросил бы.

Вернулись парни через пять минут воспрянувшие, довольные. Оба несли какие-то колышки и красные флажки.

— Нас оставили на испытательный срок! – сказал Витек, сгружая это добро возле палатки. – Мы будем дежурными по кухне. Геннадий Константинович просил помочь ему разгрузить машину, у него там много всего. И просил собраться Юлю.

— А это что? – спросила она, указывая на странные снаряды.

— Для эстафеты, — объяснила Нина Игоревна. – Но ты собирайся, поучаствовать уже не успеешь.

Юля посмотрела на палатку, на воспитательницу, развернулась к морю и взмолилась:

— А можно мне остаться?

Все это время я наблюдал за Гаечкой. Помилование Самочкина мало ее впечатлило. Значит, не втюхалась в него – уже хорошо. Или просто виду не показывает, для кого-то же она выпендривалась в первый день. Кто действительно расстроился – это Алекс и Мановар, размечтавшийся, что останется единственным гитаристом, и вся слава достанется ему.

Рядом со мной появился Илья, сказал:

— Думал, назад захочет целая толпа, и дрэку надо будет думать, как их вернуть. А так – повезло ему. – Он кивнул на мои руки. – Как же ты вечером тренировку проведешь?

— Буду говорить, а Тим – показывать. Ничего, выкручусь.

Парни сбегали к дрэку, разгрузили его машину, принесли пять мешков еды, потом перетащили воду в бидонах. Нага и Антон со скорбными лицами свернули палатку и уехали с дрэком. Самочкин и Витек заступили на дежурство по кухне и принялись нарезать батон, масло и колбасу, готовить бутерброды. Видя, что все хотят есть, а парни и воспитатели не успевают, Люба осталась им помогать.

Позавтракав овсянкой и бутербродом, Гаечка побежала нырять, а вернулась через час с увесистым пакетом крабов.

Потом Илья и Ден учили москвичей опускаться на глубину – я не мог быть инструктором, не хотел мочить руки. Илью сменил Леонид Эдуардович, Дена – Мановар, который оказался отличным ныряльщиком.

После этого была эстафета, я не вникал, чтобы не расстраиваться, думал о том, как там в Москве моя Наташка. Сдала она или еще нет? Объявили ей результат, или надо подождать?

К вечеру опять разыгрался ветер, поднимающий песок и швыряющий его в лицо, и народ, который не захотел уезжать, напрягся. Леонид Эдуардович обещал, что сюрпризов от погоды больше не будет, и я ему верил. Просто неприятный суховей, все неприятности от него — песок в волосах и на зубах.

Еще немного, и восемнадцать ноль-ноль – можно звонить Наташке, а если не получится дозвониться в Москву – наберу Борю, надеюсь, сестра догадается передать ему весточку.

Предупредив Валентина Николаевича, что отлучусь, я замотал лицо и зашагал искать телефон.

— Эй! – окликнул меня Тимофей, я обернулся. – Ты куда?

— Звонить Наташе, узнавать, поступила она или нет.

— Я с тобой, можно? – Тим догнал меня и добавил: — В магазин. Уж очень мороженого хочется.

Пока шли по песчаной косе, я вглядывался в песок, надеясь обнаружить что-то ценное, но нашел лишь покрытые патиной пятьдесят копеек времен СССР. Тим тоже смотрел под ноги, но не заметил вообще ничего.

— Три года назад на этот полтинник можно было купить два пломбира, — вздохнул он.

— Плюс лимонное за семь копеек. – Я вспомнил желтое кисловатое мороженое, даже скорее замороженный сок.

— Или малиновое, — мечтательно проговорил Тимофей, и мой рот наполнился слюной. Да, мороженого захотелось немилосердно.

Как только свернули на проселочную дорогу, ветер немного стих. А может, не стих, просто без летящего в глаза песка стало попроще.

На улицах гуляли куры и гуси, собаки встречали нас лаем, но не нападали, убегали в свои дворы и оттуда лаяли. Поселок будто бы вымер, и было жутковато, но на самом деле жители просто попрятались от жары.

Утопая в клубах пыли, мимо проехал жигуленок неопределенного цвета – и снова тишина. Я ощутил себя героем американского фильма, оказавшимся в пустыне в опустевшем поселке.

Мы шли и шли, улица тянулась бесконечно, бесконечно тянулись заборы, присыпанные бежевой пылью. Дома тут были странные, с небольшими окнами и крышами на украинский манер.

Да, действительно, улица одна, но очень длинная. Вскоре на главную дорогу начали выходить примыкающие. Может, и правда тут живет около двух тысяч человек. Завывающий в проводах ветер, необъятные просторы создавали ощущение уязвимости, и мы с Тимом невольно держались вместе.

Устав идти, мы предположили, что движемся куда-то не туда, но спросить было не у кого, все спрятались от суховея. На наше счастье, попался мальчик лет десяти на взрослом велике, катающийся под рамой, который и рассказал, что магазин, почта, дом культуры и сельсовет находятся не здесь, надо вернуться – и во второй поворот, в сторону лимана.

Мальчишка укатил восвояси, и Тимофей смешно, как-то по-детски выругался.

Пришлось делать солидный крюк.

Действительно, все было в одном месте – вросшие в землю облупленные домики. И клуб, где серебрянкой крашеный Ленин стоит, повернувшись задом к этому заведению – видимо, насмотрелся на подростков, выползающих с сельского дискача, ему стало отвратно, и он выказал свое отношение к непотребству, развернувшись вместе с постаментом.

Магазин обнаружился ближе к огромной школе. Тут же кто-то предприимчивый поставил ларек со стандартным набором, плюс хлеб, плюс, судя по толкущимся рядом колдырям, спирт. А ведь молодые совсем парни, лет по двадцать пять, может, и меньше.

Мы вошли в сельский магазин. Тут тоже стандартный набор: плавленые сырки, консервированные кабачки и зеленые помидоры (интересно, их кто-то покупает?) Водка и вино в ассортименте.

Классическая продавщица: вся в золоте, с «химией» на голове, ярко накрашенная и декольтированная – вперилась в маленький переносной телевизор, потеснивший на полке бычков в томате. Шли новости. Дикторша встревоженно рассказывала о покушении на Березовского. Белые «Жигули», что стояли на пути следования «Мерседеса» предпринимателя, заминировали. Машина взорвалась ровно тогда, когда рядом оказался «Мерседес». Убиты два охранника, Березовский с ожогами и серьезной черепно-мозговой травмой доставлен в неврологическое…

-…чего, спрашиваю? – Окрик продавщицы вернул меня в реальность.

Я так залип, что полностью потерялся. Покушение на Березовского? Черепно-мозговая травма? Было ли такое в той реальности, откуда перенесся я-взрослый?

Глава 5. Перемен?

Мысли разлетелись вспугнутым роем, разделились на две стаи: те, что о Березовском и те, что о мороженом.

— Здравствуйте. А мороженое есть? – ответил на вопрос продавщицы Тимофей.

— Есть, — кивнула она, косясь на меня. – Пломбир белый, пломбир шоколадный в вафельных стаканчиках.

Голоса звучали фоном, я вперился в черно-белый экранчик телевизора. Дикторша сменилась милиционером, делившимся подробностями.

— Тебе что? – спросил меня Тимофей.

— То же, что и тебе, — отмахнулся я.

В этот момент показали место взрыва. Мелькали силуэты людей, стояли раскуроченные машины. Я прищурился, силясь разглядеть детали. Телевизор так далеко! Экран такой маленький! Еще и сигнал нечеткий. Но кое-что я все-таки разглядел, и замер, и по спине прокатился холодок: покореженный сгоревший «шестисотый Мерседес» с выбитыми стеклами. Ровно такой же, какой был во сне.

Сердце пустилось в галоп, дыхание участилось – я окаменел, уставившись в экран. Расскажут ли подробнее о травмах Березовского? Если в той реальности покушение и имело место, то ранение олигарха не было серьезным, а тут он, говорят, в реанимации… Или врут?

— Мне белый пломбир… нет, шоколадный… Нет, давайте два! Паш, тебе тоже?

— Тоже, — отмахнулся я, вслушиваясь в слова дикторши.

Ага, теперь понятно, что пока ничего не понятно. Покушение было три часа назад, показали неврологическое отделение, куда доставили фигуранта с черепно-мозговой. Куча журналистов штурмует отделение, пока он на обследовании, известий нет.

Я больше чем уверен, что джекпот сорвет журналист, который за взятку или по знакомству проникнет к главврачу и выведает информацию первым.

Новости о Березовском закончились, дальше говорили, что Ельцин подписал указ «О введении чрезвычайного положения на части территорий Республики Северная Осетия и Ингушской Республики».

— Что с тобой? – тряхнул меня за плечо Тимофей. – Что там интересного? Ну, взорвали кого-то.

Тимофей вручил мне два пломбира, я рассчитался с ним, он продолжил:

— Наташе откуда будешь звонить? С почты?

Новости выбили из головы все основное, даже очень важное, например, Наташино поступление.

— Поздно. Почта уже не работает.

Я скосил глаза на продавщицу, снова подошел к прилавку и сказал:

— Извините за беспокойство. У меня к вам очень важная просьба. Мне нужно позвонить по межгороду в Москву. Сестра поступает в театральный, у нее сегодня самый сложный экзамен, волнуюсь за нее, хочу узнать, получилось ли. Можно?

Я положил на прилавок тысячную купюру, затем еще одну. Посмотрим, как работает волшебное слово.

— Пожалуйста!

Она зыркнула на меня, на Тимофея, и буркнула ему:

— Выйди.

Он кивнул. Продавщица сгребла деньги, приговаривая, как дорого сейчас звонить по межгороду, и мы с ней направились за Тимофеем из магазина. Нам навстречу вошел колдырь.

— Люсь, зрасьте! – промяукал он, но огромная Люся вытолкнула его на улицу.

— Пять минут. Закрыто!

И заперла магазин изнутри, сказав мне:

— Идем. Только попробуй что-нибудь украсть!

Мы вошли в кабинет товароведа – седой кудрявой женщины, посмотревшей на меня, как на мошку. Я увидел дисковый телефон и разволновался.

— Парню надо позвонить, — объяснила Люся и придвинула телефон ко мне.

Товаровед углубилась в бумаги. Как же неудобно было звонить с перебинтованными руками! Я набрал деда. Он уже был дома и отчитался, что только вошел в квартиру и не знает, как дела у Наташи. Тогда я набрал Борю, но и он ничего не знал. На часах было 18.15. Может, она и сама еще не знает. Может, списки вывесят только завтра.

Есть вариант, конечно, побродить по поселку еще часа полтора, но магазин работает только до семи.

— Ну, как? Поступила? – с интересом спросила продавщица.

В их отдаленном поселке жизнь – застывшая в янтаре мошка, они за любое событие хватаются.

— Пока неизвестно, — ответил я и сразу же задал встречный вопрос: — Тут есть телефонная будка?

— Не работает, — вздохнула продавщица. – Провод хулиганы срезали, еще не починили.

— Я тогда позвоню еще раз, хорошо? На городской.

Не дожидаясь разрешения, я позвонил Боре и попросил, когда появится конкретика, набрать дрэка и передать послание с ним – он должен приехать завтра в восемь утра. Значит, и Наташка ничего не знает, маринуют ее, бедолагу, до последнего. Хотя бы сегодня ей все сказали!

Когда я вышел из магазина, то обнаружил Тимофея в окружении четверых гопников, включая того, что выпнули из магазина. Скалясь, они брали Тима в кольцо, у одного местного в руке был перочинный ножик, ржавый, каким и футболку не вспороть, не говоря о коже. Тимофей растерянно озирался, держа мороженое. Он совершенно не мог правильно себя вести в боевых условиях.

— Ах вы шакалы! – воскликнула появившаяся за моей спиной продавщица. – А ну пошли вон! Только попробуйте тронуть мальчиков, уроды! Никогда больше в долг не дам.

Аргумент подействовал, и шакалы отступили к ларьку, где их ждал собутыльник. Кроме него, все агрессоры были молодыми, может даже нашими ровесниками, потрепанными веществами.

«Хорошо, что сообразил просить Борю, чтобы передал послание, — подумал я. – Больше мы сюда не ходоки».

— Поступила? – спросил Тим, не поворачиваясь, я заметил, что его руки подрагивают.

— Непонятно, — спокойно ответил я, хотя, конечно, напрягся.

Гопники отошли к алкашу постарше, косясь на нас. Тим сказал:

— Что-то подсказывает, что они вот так просто не отстанут.

— Был конкретный наезд или типа «дай закурить»? – уточнил я вслух, не сводя взгляда с шакалов.

— Кто такой, че тут делаю, дай денег, а че жалко, это наш поселок, — ответил Тим.

— Ясно, обычный гнилой базар. — Я протянул руку. — Давай мороженое, что ли, съедим, а то не дадут ведь насладиться.

Гопота отвернулась, типа им до нас не было дела. Парни, конечно, хилые – видно, что шныри обыкновенные. Но если они навалятся толпой штук по пять, да с палками – не отобьемся. Потому лучше не показывать, что мы представляем угрозу, пусть думают, что лохи испугались – тогда не позовут подкрепление.

Стоит одного нахлобучить, вой поднимется на все село, что городские наших бьют, и подключатся парни покрепче. С большой вероятностью мы отобьемся, начистим рожи этим придуркам и смоемся до прибытия подкрепления.

С одной стороны, придурков надо учить. Но ведь они придурки, потому не усвоят урок, придут на разборки в спортивный лагерь. Или не придут, поймут, что мы им не по зубам, и нападут ночью на спящих или разобьют стекла автобуса, или дрэку какую-нибудь гадость сделают.

Стоит ли самоутверждаться сейчас? Да, мы почувствуем себя сильными, но чем это обернется для остальных?

— Что делать будем? – шепнул Тим, дрожащими руками еле справившись с оберткой мороженого.

Мне самому было стремно, но я хотя бы держался спокойно, откусил белый пломбир, зажмурился. Еще откусил. Какой же кайф – холодненькое в жару.

— Ну? – толкнул меня в бок Тим и выпятил грудь. – Мы примем бой?

— Попытаемся не ввязаться в драку.

— Как?

— Спокойно ешь мороженое. Здесь они нас не тронут.

Тим возмущенно удивился:

— Как ты можешь вот так спокойно стоять и есть? Мне кусок в горло не лезет!

— Никому не позволю обломать себе кайф, — сказал я, доедая вафельный стаканчик, и принялся за шоколадный пломбир.

Тимофей ел без аппетита, маялся и вздыхал. А мне думалось, что нехорошо, когда мы тут мороженым объедаемся, а ребята жарятся. Впрочем, до лагеря идти полчаса – мороженое превратилось бы в сладкое молоко.

Расправившись со своим мороженым, я подождал Тима и направился туда, откуда мы пришли, как будто бы ничего не опасаясь. Сперва надо проверить, всерьез ли местные настроены на драку. Они ведь могут и не пойти за нами.

Однако они увязались вчетвером, старший с ними не пошел. Я попытался вспомнить, есть ли дороги, ведущие наперерез – вроде не было.

— Не оборачивайся, — шепнул я Тиму. – Делаем вид, что не замечаем их, держим дистанцию. Возле магазина они не нападут. Считай пятьдесят шагов – и даем деру.

— Ты серьезно? Мы же их…

— Да, мы их положил. А потом? – задал я встречный вопрос. – Мочилово стенка на стенку? Мы лагерь подставим. Короче, доходим до поворота и даем стрекоча. Шныри почувствуют себя победителями и отстанут.

— А если не отстанут?

— Погонятся и сдохнут на полпути…

Еще немного – и поворот. Шаг, второй, третий…

За поворотом нас ждали трое крепких деревенских парней с палками.

— Не получилось, — не останавливаясь, констатировал факт я и обратился к радостно скалившимся деревенским: — Парни, это бесполезно, но я обязан вас предупредить: мы сильнее, свалите с дороги, а то что-нибудь вам сломаем.

Все это время мы с побледневшим Тимофеем шли на гопоту, которая немного растерялась от такой борзости.

Главарь, невысокий парень с фигурой краба, выкатил претензию, с его точки зрения справедливую:

— Вы, нах, охренели, нах! Это наша территория! Надо платить.

Я остановился только для того, чтобы сделать внушение:

— Вы проиграли в честном бою, потому мстить не будете и всех убедите. Свалите, нах, с дороги!

Не знаю, зачем я это сказал, ведь внушение прорастает в сознаниях только на следующий день… Однако двое гопников дернулись, словно им дали под зад, и бодренько зашагали к обочине, где остолбенели, бестолково вращая глазами.

— Вы че, на?!

Заводила ринулся на нас, замахиваясь палкой. Тим поднырнул под руку, короткий тычок в «солнышко» — и хрипит парнишка в пыли, хватает воздух разинутым ртом.

Чтобы проверить предположение, почему два гопника ушли с дороги, я указал на бегущую к нам четверку и приказал:

— Остановите их. Быстро!

Не думал, что сработает, однако эти двое, что покрепче, ринулись наперерез шнырям. О, как же хотелось им показать кузькину мать и крабье зимовье, кулаки так и чесались! Но это во мне говорил подросток, взрослый велел уходить, и мы с Тимофеем припустились, побивая рекорды скорости и собирая стаю шавок, которая потом переключилась на наших преследователей.

Наперерез нам никто не выбежал. Пара внушаемых не стала драться с четверкой, и наши недруги продолжили преследование. Но, как я и думал, быстро выдохлись и отстали, извергая проклятья.

Повернувшись, я не удержался от еще одного внушения:

— Завтра вам будет стыдно, и вы попросите прощения! А также начнете вести здоровый образ жизни!

На шаг мы перешли только возле моря и, когда убедились, что нас никто не преследует. Что-то я расслабился, забыл, в какое время мы живем, и что по «чужой» территории ходить может быть опасно.

— Ты так прикалывался да? – уточнил Тимофей, имея в виду мое внушение.

Он так перетрусил, что не заметил ничего странного в поведении гопников. А я только сейчас понял, что мой талант прогрессирует. Теперь я могу подчинить чужую волю, как кукловод, и превратить человека в марионетку, как тех двух заставил освободить дорогу.

Интересно, что они при этом почувствовали? Что ноги их сами куда-то понесли? Или их озарило, что они поступают неправильно? Надо будет понаблюдать за теми, кому я что-либо внушил.

— Прикалывался, — после секундного промедления ответил я.

— Как думаешь, они в лагерь придут? – спросил Тим.

— Не знаю. Не хотелось бы. Возможно, что и нет, увидев, сколько нас. Главное, чтобы дрэку стекла машины не побили или нам палатки ночью не подожгли.

— Думаешь, они на такое способны?

— Ты рожи их видел? – скривился я. – Там нет мозга, даже ганглия нет межушного.

Тимофей запрокинул голову и захохотал, ему шутка про ганглий понравилась.

— Валентину будем говорить? – спросил он, отсмеявшись.

— Будем.

— Но вдруг нас отправят домой? Я бы не говорил. Деревенские ведь могут и не учинять разборок.

— А если учинят? Предупрежденный вооружен, а так лагерь застанут врасплох.

Что хуже – уехать домой или подставить своих под удар? Ответ очевиден.

Наши меня увидели издали и устремились ко мне. Оказывается, они все переживали за Наташку, но порадовать их было нечем. Как и Валентина Николаевича. Отведя его в сторону, я рассказал про гопников, закончив:

— Поверьте, мы сделали все возможное, чтобы избежать драки, но нам перекрыли пути отступления. Так что мы вынуждены были нарушить ваш приказ.

Я смотрел в глаза Валентину Николаевичу, потирающему подбородок. Думает, наказывать ли нас с Тимофеем? Недальновидный руководитель устроил бы показательную порку, чтобы другим неповадно было отлучаться в поселок. Отец Лекса продвинутый… Вроде бы.

Помолчав немного, Валентин Николаевич сказал:

— Понял. Это плохо, очень плохо. Не стоило тебе ходить в село. Но что сделано то сделано. Спасибо, что предупредил.

Я пожал протянутую руку и показал «ок» наблюдающему издали Тимофею, тот улыбнулся облегченно.

Перед вечерней тренировкой Валентин Николаевич собрал всех и сделал объявление, не подозревая о том, как помог мне сплотить коллектив!

— Друзья! – проговорил он в рупор. – Я должен вас предупредить, что у нас появились враги. На Павла и Тимофея напали местные хулиганы. Парни отбились, но местные могут прийти мстить. Мы должны не дать себя застать врасплох.

— Дадим им в бубен! – оживился Саня-пловец. – Зря, что ли, кулаками машем?

— Пусть приходят, — хищно оскалился Памфилов. – Мы их всю деревню по кирпичику разнесем, а им глаз на… на лоб натянем!

Валентин Николаевич озвучил мои мысли:

— Они наверняка испугаются действовать в открытую и будут стараться подкараулить нас, когда мы слабы, например, ночью.

— Мы выставим дежурных! – предложил Алекс-мажор. – Это же очевидно. Старшие будут дежурить ночью по два часа. Без света, фонарики включать только в крайнем случае, луны должно быть достаточно, чтобы заметить приближающихся диверсантов. Заодно и увидим, кто воет ночью.

Лагерь оживился, встрепенулся, все ассоциировали себя с солдатами, которые ловят диверсантов, причем каждый мысленно уже поймал злодея и получил орден перед строем из рук главнокомандующего.

Но перед тем – тренировка, и пусть враг дрогнет, увидев боевую мощь противника! Потому под предводительством Тима и Ильи москвичи занимались особенно яростно. Тимофей понял, что им надо выплеснуть боевой задор, и во время некоторых упражнений шумный выдох заменил криком. Получилось мощно. Если бы я шел на нас войной, увидев и услышав огромную толпу спортсменов, поостерегся бы.

Постепенно мысли уравновесились, угроза отодвинулась на второй план, и внимание сконцентрировалось на главных событиях: покушении на Березовского и моих новых возможностях. Что касается последнего, всей полноты картины у меня не было, я не знал, каков процент внушаемых людей и до какого момента можно кукловодить – ресурс организма конечен. Что будет, когда он иссякнет? Я вырублюсь, как когда пытаюсь навязать волю большому количеству людей или кому-то очень сильному? Или просто со временем марионетки перестанут слушаться, поймут, что ими управляют, и рассвирепеют? Проверить можно только методом научного тыка, но для этого нужны подопытные.

И второй вопрос, точнее, первый и самый важный: было ли покушение на Березовского в той реальности и как оно закончилось. Может, я рано возбудился, нафантазировал себе бог весть чего… И не фантазировал я вовсе, мне приснился сон-пророчество, и как после него не поверить в лучшее? Точнее, худшее для Березовского.

Если он умрет или станет калекой, то не круги по воде побегут – настоящее цунами, которое накроет берега далеко за пределами России. Совершенно непонятно, что будет с войной в Чечне. Точнее, понятно, что есть шанс на более благоприятное развитие событий, а отсюда – не будет позорного Хасавьюрта, взрывов домов в Москве, Беслана, тысяч жертв удастся избежать.

Не появится целая плеяда олигархов-яхтоводов, потому что кое-кто не успеет кинуть Березовского на бабки, и его деньжищи уплывут в другом направлении. Не появятся одни упыри, но придут другие, пока трудно понять, кто именно.

Невозможно устранить влияние, скажем, Горбачева, потому что время требовало таких героев. Грохни Ельцина – на его место сядет какой-нибудь Явлинский, сформирует свой олигархат, который всех так же достанет, как ельцинский, и страна все равно получит то, чем все закончилось, только лица функций будут другими. Скажем так, пациент умрет не от клещей, а от гельминтов.

Но время-то на таймере движется. Значит, перемены возможны, только произойти они должны изнутри.

Посмотрим.

Глава 6. Ку-клукс-клан

Никогда не видел, чтобы солдат с радостью заступал в караул, а тут чуть ли не драка началась. Наши тоже захотели дежурить, особенно рвались Тимофей и Денис. Леонид Эдуардович занялся вопросом и распределил желающих так, чтобы все были вовлечены до последней ночи с двадцать седьмого на двадцать восьмое, и никто не ушел обиженным.

Кроме двух горе-алкоголиков: Самочкина и его приятеля. Андрюха тер котел песком, бросая ненавидящие взгляды на Мановара, которому наконец представился случай себя показать, и он играл «Все идет по плану», а народ окружил его и радостно орал. Да, эту песню хорошо было орать.

Этот радостный крик притянул двоих наших соседей-студентов, которых я попросил освободить нам лагерь. Гости скромно встали в сторонке. Девушка потопталась немного, нашла взглядом меня и приблизилась, улыбаясь. У нее была такая белая кожа, что казалось, она светится в темноте.

— Привет! Как у вас тут весело! – Она вытянула шею, оглядывая лагерь. – Вчера смерч здоровенный был. Прям на вас шел. Обошлось?

Я показал руки.

— Вот. Палатка улетела, поймать пытался. Навел он шороху.

Увидев симпатичную девушку, к нам подбежал Памфилов и распушил перья:

— Привет, я Ден.

— Олеся, — представилась Белоснежка, обернулась и приглашающим жестом подозвала спутника, черноволосого с усиками. – А это Ник. Никита Ветров, слышали о таком? Он бард.

Парень подошел и обнял Олесю, давая понять, что это его девушка, и заигрывать с ней не надо. Памфилов сразу скис.

— Классно у вас, — сказал парень. – Можно к вам на гитаре поиграть?

— А что у вас есть? – обнаглел Памфилов.

— Водка! – выпалил Никита.

Я покачал головой.

— Не-е, у нас спортивный лагерь, к тому же школьный. Приходите просто так, помнится, вы грозили устроить концерт на двух гитарах.

Как раз у Мановара репертуар закончился, он по второму кругу пошел. А Самочкин пусть отдохнет, осознает, как неправ.

— У нас плов не доели, — сказал подошедший Леонид Эдуардович. – Хотите поужинать?

Никита просиял, его кадык дернулся, Олеся спросила жалобно:

— А вы не знаете, что это ночами так страшно воет? Я спать не могла.

Памфилов выпучил глаза:

— У-у-у, это злая ночная… крокозябра!

Каретников пожал плечами.

— Только с тарелками своими приходите, а то наши уже помыты все, не надо напрягать дежурного.

— Мы мигом! – кивнула Олеся, и вместе с Никитой они удалились.

Я посмотрел на небо цвета ультрамарин, еще розовое на западе и темно-серо-розовое на востоке. Солнце спряталось, ветер уснул, и казалось, что раскаленные дюны дышат жаром.

Лагерь жил и суетился. Младшие устроили потешные бои с имитацией ударов, их судил Тимофей. Чума и Любка ушли к морю, уселись рядом, прижавшись друг к другу боками, и смотрели вдаль. Учителя, воровато оглядываясь, пили чай из термоса, который им оставил Геннадий Константинович, и я подозревал, что там напиток покрепче.

Самочкин с видом великомученика понес котел к морю, чтобы зачерпнуть там воды и полоскать тарелки от песка. Пока еще моющие средства – роскошь, все моют по старинке содой, горячей водой, а некоторые – хозяйсвтенным мылом.

Студентики пришли вчетвером. С алюминиевыми мисками. Олеся протянула свою миску и пропела:

— Пода-айте, Христа ради, червончик золотой! – и показала губную гармошку. – Мы отработаем. Да, Голодный?

Она обратилась к высокому тощему парню с каштановыми локонами ниже лопаток.

— Это Андрюха Голодный…

— Иванов, — прошипел он злобно, но друзья не отреагировали.

— И Юрик, — Олеся кивнула на ушастого тонкогубого паренька, похожего на лягушку.

Я сказал:

— Если все наши начнут представляться, уйдет час, нас много.

Леонид Эдуардович представился, повел их к Валентину Николаевичу, раскрасневшемуся и веселому (точно у него не чай в термосе).

Гости получили у Самочкина порции плова и уселись возле костра, цокая ложками по мискам. Они ели так, словно сбежали из Бухенвальда. Мои деньги точно пришлись им кстати.

Насытившись, музыканты расселись вокруг костра, Олеся сняла кепку, освободив две рыжие косы, и из кармана рубахи достала губную гармошку. Парни, Никита и Голодный, взяли гитары, забренчали. Самочкин и Мановар теперь вдвоем смотрели на них с ревностью.

Говорят, темнота на юге наступает быстро. Мне кажется, что нет, это же не тропики. Постепенно густели разлившиеся сумерки, музыканты разминались, играя какую-то мелодию, вокруг них собирались слушатели, в том числе взрослые.

Держась за руки, пришли Люба и Чумаков.

Никита запел:

— Мы с тобою летели вдоль хребтов и равнин,

Прикасались к величию горных вершин.

От озона пьянели, боль была далека,

И служили постелями нам облака.

Олеся подхватила:

— Мы летели чуть выше, чем ты смог бы один,

Без оглядки, в темнеющий ультрамарин.

И дуэтом:

— Брызги заката на милом лице –

Достойная плата

За право узнать,

Что же будет в конце.

Я любил рок, но эту песню не помнил. Дослушал до конца, и мы с Самочкиным хором спросили:

— А кто это поет?

Никита, перебирая струны, проговорил:

— Группа «А-Тамань». Авторы текста Никита и Олеся Ветровы.

Ого. Они уже женаты? Ну, молодцы.

— Это ваша песня? – Валентин Николаевич зааплодировал. – Прекрасно! Талантливо!

Ребята его поддержали.

— Вы неимоверно круты! – воскликнула Гаечка и уселась рядом с Олесей, между нею и Голодным.

Алекс встревоженно заходил туда-сюда – почуял конкурента. Надо отдать ему должное, он перестал смотреть на других девиц, сосредоточившись на нашей Саше. Она позволяла за собой ухаживать, не прогоняла его, но и близко к себе не подпускала. Похоже, еще и провоцировала, заигрывая с Голодным, который приободрился, засуетился. То локтем Гаечку заденет, то плеча будто случайно коснется.

Тьма сгущалась. Потрескивал костер. Исполнив три свои песни, довольно приличные, музыканты стали петь известные. Точнее, широко известные в узких кругах: Летова, Арефьеву, «Белую гвардию». Прогрессивные какие. Зато москвичи, которым подавай чего попроще, заскучали и начали расходиться, только Гаечка кайфовала.

Самочкин эти песни не знал и даже не слышал ни разу, иначе подыграл бы. Мановар – тем более. Я улегся на горячий песок и смотрел на зажигающиеся звезды.

— Идут! – заорали постовые, перекрывая пение юных бардов. – Идут, блин!

Парни расположились на дюне, откуда отлично просматривались окрестности, я рванул к ним и увидел приближающиеся к нам огни факелов. Раз, два, три… двенадцать деревенских шли бить городских – шли в открытую, уверенные в собственном превосходстве. Даже не удосужившись посмотреть, что там за городские и сколько их. Наверное, они введены к заблуждение нашим с Тимофеем бегством.

Процессия останавливалась, пару минут стояла, и сельские парубки, головы горячие, шли дальше. Снова останавливались – искали нас на чужих стоянках. Судя по воплям, кое-где переворачивали все вверх дном.

Меня жутко бесили такие безмозглые деятели. До скрежета зубовного бесили, потому что они настолько тупы, что живут по законам животных, и ими движет территориальный инстинкт, первобытный и разрушительный: чужие самцы на нашей территории! Гнать, бить, рвать!

Валентин Николаевич раскинул руки и крикнул:

— Никакого рукоприкладства! Не смейте!

Его не слушали. Ребята выходили из палаток, возмущенно гудели. Леонид Эдуардович с улыбкой смотрел на суету. Подошел к директору, принялся ему что-то втолковывать, он кивал и успокаивался, но рука то и дело тянулась к шее, оттягивала ворот рубахи.

Я подбежал к ним, навострил уши. Каретников говорил:

— Никто не станет связываться с превосходящими силами. У нас три старших отряда, в каждом по десять здоровых лбов – уже тридцать. Вряд ли их больше.

— Их двенадцать человек, — отчитался я.

— Вот! – обрадовался Каретников. – Плюс наши ребята, плюс девушки и музыканты – чисто для количества, и мы, взрослые. Около пятидесяти человек. Вот ты бы полез на такую толпу?

Валентин Николаевич промолчал.

Я шагнул вперед и сказал:

— Слушайте все! Сюда они дойдут минут через семь. Предлагаю сделать так…

***

Мы с Тимофеем сидели возле костра лицом на юг, откуда должны прийти по наши души, я подбрасывал хворост в пламя, вздымающееся до небес. Остальные выстроились дальше, так, чтобы были видны только смутные силуэты. Там же стоял Валентин Николаевич, бормотал, что ему это не нравится. Вдруг селяне пьяные и все равно полезут в драку? Они наверняка с цепями и битами, с арматурой, если не с ножами…

— Ку-клукс-клан, — проговорил Илья, глядя на гаснущие огни факелов.

Недруги как раз свернули к соседней стоянке.

Вопли, крики, звон посуды, мат.

Три минуты – и селяне направились к нам, факелы у них уже прогорели. Не получилось эффектного появления.

Да, они были вооружены кто чем: палки, арматура, ремни с бляхами, цепь.

Двух парней у костра они проигнорировали и собрались пройти мимо, поглядывая на наши армейские палатки, где плясали языки пламени.

— Не нас ищете? – окликнул их я.

— Это ж они! Совсем страх потеряли! – завизжал тонким голосом какой-то Табаки.

К нам направилась троица с палками, насторожилась, когда в темноте зашевелились тени, и на освещенный пятачок шагнул Леонид Эдуардович, спросил с укоризной:

— Неужели вы напали бы, как шакалы, вдесятером на двоих? И не стыдно?

Неприятельский предводитель – двухметровый лоб азиатской наружности, похожий на Тугарина-Змея, громыхнул:

— Ты заткнулся бы, папаша, а то и тебе отсыплем. Эти сопляки сильно не правы.

— И чем же? – спросил вставший возле костра Валентин Николаевич. – Тем, что посмели ходить по поселку без спроса? Тупо звучит, вам не кажется?

За его спиной появился Алекс, скрестил руки на груди и кивнул на лагерь.

— Вам ничего не кажется подозрительными? Размеры и количество палаток, например?

Селяне как по команде повернули головы, их морды вытянулись.

— Да пошли вы…

Из темноты выступили Илья, Димоны, Мановар, Памфилов и студентики: Голодный, Никита и Юрик. Длинный и тонкий парниша шагнул к Тугарину и зашептан на ухо, кивая на задвигавшиеся силуэты в темноте. Огонь понемногу прогорел, и стала видна толпа москвичей.

Местные попятились, кроме растерянного Тугарина, который ну никак не хотел терять лицо перед пацанами. Тимофей встал, он был одной комплекции с этим парнем, хоть и лет на пять помладше. Он примирительно поднял руки и сказал:

— Ты не рассчитал силы. Мы тут стоим спортивным лагерем, нас пятьдесят человек неплохих бойцов.

Из-за спины Тугарина запищали фальцетом:

— Ага, отменных! Эти двое бежали от нас, аж пятки сверкали!

Слово взял Леонид Эдуардович:

— Чем боец отличается от шпаны? Боец рассчитывает силы, ему не надо никому ничего доказывать, он старается избежать столкновения. Иногда отступление – единственно верное стратегическое решение. Это вам намек, да.

Тугарин переложил прут арматуры из руки в руку, громко шлепнул губами. Его группа поддержки попятилась.

— Хочешь, я тебя нахлобучу? – спокойно предложил Алекс, хрустнул шеей. – Слабо один на один, или вы только толпой кидаетесь, как гиены?

— Лучше я, — с улыбкой предложил Тимофей. – Выбирай, кто из нас.

— Этот бежал? – спросил Тугарин у свидетеля нашего побега, имея в виду Тима.

— Этот, — ответил писклявый.

— Ты. Докажи, что не трус.

— Не смей, — распорядился Валентин Николаевич, Каретников сказал что-то, и директор лагеря замолчал.

Алекс ударил кулаком по ладони, выругался и вернулся к костру, злющий, как черт – ему не дали порисоваться перед Гаечкой.

Тугарин сказал обреченно:

— Вы ж меня разорвете… когда он ляжет.

Каретников проговорил ласково:

— Ляжешь ты, а твои парни забудут о нас навсегда, возьмут его и унесут в село, сказав, что напился и упал. Тимофей, постарайся его не поломать.

Парень разминался, прыгая с ноги на ногу, и улыбался, глядя на Тугарина с веселым задором, тряс руками.

— Палку брось. Хотя можешь не бросать.

Тугарин последовал совету.

Противники двинулись по песку по кругу, присматриваясь друг к другу. Тимофей подпрыгивал и пружинил, Тугарин тяжело ступал, увязая в песке. Он ударил первым, уверенный, что Тимофей упадет, но он скользнул в сторону ткнул противника в «солнышко». Но Тугарин тоже не пальцем деланный — увернулся, кулак скользнул по боку, не причинив вреда, и тут же – встречный. И снова Тим уклонился.

Улыбнувшись своим мыслям, он подался вперед и сразу отпрыгнул. Тугарин сопел, обливаясь потом, гонял Тима по песку, а тот будто танцевал с ним. Я сообразил, чего он хочет – загонять Тугарина, у которого все отлично с силой, а с выносливостью – не очень, но тот из-за скудоумия ничего не понял и гонялся за Тимофеем, размахивая кулаками. А потом – точный тычок в «солнышко» — и Тугарин на песке, разевая рот.

Леонид Эдуардович прокомментировал:

— Только что вы видели, что противника можно победить, просто измотав его.

Я зааплодировал, говоря:

— Тимофей – будущая звезда смешанных единоборств. Советовал бы вам взять у него автограф сейчас, потом не подступитесь.

Посрамленный Тугарин поднялся, засопел, исподлобья поглядывая на Тимофея.

— Нет ничего постыдного в проигрыше чемпиону, — сказал Каретников.

На лице Тугарина читалось несогласие и желание убивать.

И тут до меня дошло: вот же они, подопытные. Почему бы не попрактиковать, не развить дар убеждения? Я сделал коллективное внушение:

— Парни, не надо с нами воевать. С нами надо дружить. Лучше приходите завтра в семь утра или восемь вечера на тренировку. А теперь развернулись и – шагом марш!

Мысленно я потянулся к голове каждого, а когда закончил говорить, четверо нескладным строевым шагом зашагали прочь. Закружилась голова, и я оборвал связь. Теперь ясно соотношение: примерно тридцать процентов населения поддаются моим прямым приказам, и более пятидесяти процентов – приказам отложенного действия.

У Тугарина сжались кулаки и вздулись жилы на шее, но хватило разума не кинуться. Меня зашатало, еле на ногах удержался, хорошо кровь из носу не пошла. Видимо, потому что воздействовал я недолго, и на небольшое количество людей.

Сплюнув под ноги, Тугарин поплелся прочь, постоянно оглядываясь. Все молчали, пока враги не удалились метров на пятьдесят.

— Зачем ты их пригласил? – возмутился Валентин Николаевич. – Их только нам не хватало!

Вместо меня ответил Леонид Эдуардович:

— Чтобы продемонстрировать, что с ними никто не воюет. Они все равно не придут. Но и ночами теперь вряд ли станут нападать.

— Караул все равно снимать нельзя, — сказал я.

На самом деле нет, но ночные дежурства казались ребятам интересной и важной миссией и здорово сплачивали коллектив.

— И драться не стоило, — все ворчал директор лагеря, и был прав. – Еще раз такое – отправлю домой, хотя ты, Тимофей, и не подчиняешься мне напрямую.

— Вместо нас его, пусть котел драит… — подал голос Самочкин, поймал мой взгляд и замолчал.

В этот момент в тростнике раздался душераздирающий вой, девчонки аж взвизгнули, а из туалета, придерживая штаны, выбежал напуганный Ян. Точнее, он делал испуганное лицо, а глаза его смеялись, и тут до меня дошло. Я вспомнил, как он нас пугал ночью у платана таким же воем…

С одной стороны, нехорошо девочек пугать, с другой… им же нравится! Это тоже приключение, вон как все ломанулись прочесывать тростник.

Олеся Ветрова задумчиво проговорила:

— Оно прямо здесь поселилось, возле вас, к нам близко не подходило.

Я скосил глаза на Илью: он тоже выглядел довольным и, конечно же, знал секрет Яна. А остальные наши, похоже, не догадывались, кто их пугает.

— Давайте купаться, — предложила Любка. – Уже совсем ночь!

Ее радостно поддержали. А я тем временем поспрашивал у взрослых, не завалялся ли у них радиоприемник на батарейках. Такой оказался у Илоны Анатольевны, и как раз был настроен «Маяк». Пока все разбежались, я залез в палатку, включил радио, чтобы узнать то, что мне было необходимо узнать – как здоровье Березовского.

Пришлось прослушать две песни прежде, чем начались новости. Сперва говорили о суперважном событии: Ельцин посетил Федеральную пограничную службу на Лубянке! На Люблинском рынке произошла потасовка: коренные москвичи азербайджанского происхождения подрались с людьми в камуфляжной форма.

Лишь под конец выпуска прозвучало то, что мне было интересно: покушение на Бориса Березовского. Двое охранников скончались на месте, сам Березовский получил открытую черепно-мозговую травму и в данный момент находится в институте Бурденко, в нейрохирургии, в тяжелом нестабильном состоянии.

Память взрослого подсказала, что тяжелое нестабильное состояние – это когда на грани жизни и смерти, но надежда есть. Если бы такое было в той реальности, я бы точно запомнил. Если это, конечно, не утка.

Время покажет.

Следовало вернуть радио, но не было сил подняться. Хотелось искупаться в жидком огне, плескаться и впитывать ощущения, ведь волшебное явление длится неделю-две, а чтобы так полыхало, я и не помнил, но голова будто бы приросла к подушке – внушение отняло все силы. Интересно, у Наташки как обстоят дела с эмпатией? Истощается сестра или нет? Не замечал ни за ней такого, ни за Тимофеем.

Последней блеснула мысль, что сейчас Наташа может плакать, а может и ликовать, потому что поступила туда, куда мечтала: в институт, где шестьсот человек на место. Завтра утром дрэк привезет от нее весть, и я наконец успокоюсь…

Провалившись в черноту, я оказался в белой комнате. Да неужели приглашение селян на тренировку возымело такие последствия?

Я подошел к клавиатуре, всмотрелся в иконки на мониторе и понял, что не время на таймере сдвинулось – мне предстоит вручить кому-то подарок или сделать перераспределение. И то, и другое не приносило мне радости, потому что среди тех, кто мне дорог, приходилось кого-то выделять, руководствуясь не здравым смыслом, а личной привязанностью.

Глава 7. Что изменилось?

Перед глазами развернулось уже знакомое сообщение в черной рамке:

«Ты можешь выбрать претендента на вручение подарка из списка. У тебя есть на это 60 секунд. Если не управишься в отведенное время, подарок будет вручен рандомно». Над рамкой включился таймер, где начался обратный отсчет, а внизу развернулся коротенький список:

Ия Альбертовна Киселева;Юлия Васильевна Терехова;Александра Александровна Гайчук;Андрей Каземирович Голодный;Василий Олегович Ильин;Иван Иванович Яманов.А список-то расширился! Может, скоро мне будет позволено выбирать двоих? И снова большая часть номинантов – не пойми кто. Ия Киселева – нудная отличница, Гаечка – и все. Если Юлия Терехова – наша Юленька, то рано ей получать дар, не справится она с ним.

Голодный… Оказывается, это не прозвище. Можно было бы распределить подарок ему, не будь в списке Гаечки. Недостойных там, как я понял, не появлялось, а парень в музыкальной группе играет, имеет доступ к людям, на которых мог бы повлиять. Но почему не Олеся и не Никита, которые могли бы жечь глаголом и оказали бы большее влияние?

Василий Олегович Яманов – это кто вообще? Я помню единственного Васю, это мальчик-кузнечик с острыми коленками.

Иван Иванович Ильин. Иван… кто-то из москвичей, но кто? Ваня-тесто, толстяк, который занимается у Наги и очень старается? Может, он повторит судьбу Тимофея и возьмется за себя, а потом будет бить рекорды? Ну и морды заодно.

Я навел курсор на Гаечку, снова руководствуясь личными предпочтениями. Судья в моей голове говорил, что Саша необъективна, гневлива, как и Наташка, и может наворотить дел.

Видимо, на такой случай мне дали «перераспределение» — чтобы можно было отдать дар более достойному, если кто-то не справляется или пошел не той дорогой.

Потому пусть будет Гаечка, она мне уже как сестра. Я выбрал ее и проснулся.

Занимался рассвет. Тихо стонала во сне Лихолетова, кто-то, похоже, Чабанов, храпел аж заходился. Я перевел взгляд на Сашу, спящую на матрасе с краю.

Какой дар она получила? Научилась воздействовать на людей с помощью слова? Или нечто иное? Скоро узнаем. Или не скоро… Любопытно жутко. Что они чувствуют, когда получают дар? Им что-то снится? Или ничего?

Шевельнувшись, я ткнулся головой в радиоприемник. Потянулся к нему, подтянул его к себе и вышел из палатки.

Наконец-то веяло прохладой! Солнце еще не взошло, и вместе с росой на равнину опустилось розовато-золотое сияние. Стрекозы и ласточки уже не спали, сновали низко над землей, геноцидили комаров.

Красота! Идиллия!

Я отошел подальше от лагеря и включил радио «Маяк» — на меня извергся голосом Киркоров, потом запела Ротару, еще кто-то, популярный в пору бабушкиной юности и, наконец, начались новости.

Наверное, никого сейчас так не беспокоила судьба Березовского, как меня и наследников, если они у него, конечно, есть.

Состояние Бориса Березовского оставалось тяжелым нестабильным. В студию пригласили специалиста, чтобы он дал прогнозы и прокомментировал возможные последствия.

Похоже, не утка, а все-таки что-то серьезное. В Бурденко просто так держать не будут, даже за большие деньги. Да и зачем Березе такое делать? Он не звезда, чтобы создавать вокруг своей личности ажиотаж. Единственное – прознал, что его собираются грохнуть, и прячется там. Но ведь легче имитировать инфаркт, а не такое вот…

Заговорил врач-нейрохирург из другой больницы. Сказал, что у Березовского обширная внутричерепная гематома, у него проломлен череп и обширное повреждение правой лобной доли. Повреждения настолько серьезны, что пришлось удалить часть лобной доли с обломками костей и множественными гематомами. Пострадавшего подключили к аппарату ИВЛ путем интубации трахеи, у него началась полиорганная недостаточность, что является неблагоприятным признаком, смертность в таких случаях составляет 40-80%. Дальше врач подтвердил мои знания насчет того, что такое тяжелое нестабильное состояние. Обычно оно стабилизируется на третий-пятый день, позже – гораздо реже.

Что касается последствий, они могут самыми разными: от легкого нарушения когнитивных функций в виде рассеянности и до полной инвалидизации.

Я слушал и ушам своим не верил. Неужели правда? Неужели не инсценировка? Или – жить захочешь, не так раскорячишься, и, пока он типа умирает, верные псы ищут тех, кто ему угрожает? Видимо, само мироздание, но тут скорее наоборот: Березовский – угроза для мироздания.

Я даже посочувствовал Березовскому.

Потом в студию типа пришел мент и стал рассуждать, кто же мог желать смерти такому прекрасному человеку. Естественно, ничего не известно.

Из-за горизонта брызнуло солнце, зажглись капли росы, будто тысячи бриллиантов. Вылез Валентин Николаевич, поднял москвичей на тренировку, и началась суета и ахи-вздохи, как же хочется спать.

Самочкин пополз к казану, наполнил его питьевой водой, его напарник развел костер, и вдвоем водрузили на костер наш будущий завтрак.

Вот и Гаечка потягивается, улыбается, как бы невзначай осматривается, но на самом деле ищет кого-то взглядом. Самочкина? Голодного? Я подошел к ней.

— Привет, как ты?

— Да нормально, — ответила она, посмотрела на мои перебинтованные руки. – Болят?

— Болят, но несильно, иногда отвлекаюсь и забываю о них. Хочется половить крабов, я мечтал об этом все лето, смотрю, как ты ныряешь, и от зависти лопаюсь. – Я говорил не спеша, присматриваясь к Саше и силясь разглядеть в ней перемены, но это была все та же наша Гаечка. — Сейчас тетя Лора проснется, или Илона наша… ага, вон она. Умоется, сделаем перевязку.

Гаечка обняла меня.

— Спасибо! Ты настоящий герой. Чувствую свою вину.

Меня волновали не руки, а Гаечкин дар, потому я начал издалека:

— Мне тут снятся очень странные сны. Ты ночью металась, тоже что-то эдакое приснилось?

Гаечка задумалась, мотнула головой.

— Да нет, все, как обычно. Ничего странного, кроме ночного воя. И ведь прочесали тростник, сколько могли – ничего! Ни собаки, ни шакала, ни кота! И следов никаких. Под утро опять выл, прямо около нас, постовые все проверили – никого!

Секрет Яна я выдавать не стал, пусть будет интрига. Вот как Саша не догадалась, что это он, тоже ведь слышала его прошлым летом. Забыла?

Надо умерить любопытство. Получив подарок, Гаечка ничего необычного не почувствовала, как и остальные, и перемен в себе не увидела. Ее дар если и проявится, то не сразу. Мне казалось, это что-то, связанное с творчеством, с ее желанием работать со словом. Было бы здорово, если бы она стала мегапопулярным писателем! Или поэтом, причем при жизни.

Так и подмывало спросить, не тянет ли ее написать что-то новое, но я понимал, что это дурацкий вопрос. Когда напишет – поделится.

Валентин Николаевич, Илья и Тимофей погнали ребят на тренировку, которую должен был вести я, но и они отлично справлялись.

Позавчера на нас напал пылевой вихрь и сравнял лагерь с землей. Вчера – местные гопники. Что будет сегодня? Нашествие марсиан? Саранча?

Будто услышав мои мысли, из зарослей сухой травы прями мне под ноги прыгнул жирный кузнечик с яйцекладом, похожим на меч. Гаечка завизжала, замахала руками.

— Убери! Убери эту гадость. Фу-у-у! Фу.

Дернувшись всем телом, она направилась на тренировку, поводя плечами. Насколько помню, ни пауков, ни мышей она не боялась, а тут на тебе – кузнечик ее напугал. Меня разрывало от любопытства, кипела жажда деятельности, я чувствовал себя кипящим чайником, который вот-вот разорвет, потому подбежал к умывающемуся Илье и сказал:

— Ночью было. Подарок.

Промокнув лицо полотенцем, он спросил:

— Опять не мне?

— Тебя не было в списке, — шепнул я и кивнул на Сашу. – Гаечке. Пока непонятно, что ей перепало.

— Будем наблюдать, — сказал он, отгоняя остатки сна, усмехнулся. – Сейчас на тренировке как проявит себя! Как завалит Тима, будущая чемпионка.

— Мне кажется, ее талант – что-то, связанное со словом, — озвучил свое предположение я. – Потому что раскрывается то, что изначально заложено.

— По толстому Тимохе никто не сказал бы, что в нем спит спортсмен, — не согласился Илья. – Так что не факт.

Справившийся со своей миссией Валентин Николаевич опустил рупор, посмотрел на подопечных, выстроившихся на берегу, перевел взгляд вдаль, в сторону села, и его перекосило, он побледнел и требовательно посмотрел на меня.

— Ну спасибо тебе. Удружил.

Я обернулся и увидел три движущиеся к нам фигурки – это на селян подействовало мое внушение, и они пришли приобщаться к спорту. Проснувшийся Леонид Эдуардович аж присвистнул и протер глаза, проговорил:

— Да бросьте, Валентин Николаевич! Не ворчите на Павла. Мы стали свидетелями уникального явления! Убойная сила спорта!

— Я бы так не обольщался, — проговорил Поддубный, задумчиво глядя вдаль. – Может, они что-то потеряли или готовят пакость.

— Илья! – крикнул Каретников сыну. – Погоди, похоже, к вам подкрепление.

Илья знал обо мне все, потому не удивился, а дождался парней. Подходя поближе, они будто бы застеснялись, сбавили скорость, замялись. Один был типичным поселковым парубком, сбитым, мощным, с бычьей шеей со складкой на затылке. Лет ему могло быть от восемнадцати до плюс бесконечности. Второй – смуглый крепкий парень, похоже, мой ровесник, еще не начавший бриться, с черным пухом над губой и смоляными бровями, которые скоро сольются в монобровь. Третий – длинный дерганный парнишка из разряда «соплей перешибешь».

Этот выступил парламентером и просипел:

— Привет, народ. Фига се вас тут. А мы тут это вот, — он развел руками. – Типа извиняться пришли.

Острый кадык на его шее дернулся – так и казалось, что он сейчас вспорет кожу. Представившись, Леонид Эдуардович выступил вперед, пожал руки парням, демонстрируя дружелюбие.

— Похвально, молодые люди. Чтобы публично признать свою ошибку, нужно мужество. У вас его достаточно. Есть надежда, что вы вольетесь в коллектив и потянете нагрузку.

Валентин Николаевич неодобрительно качал головой – он не верил, что гопники искренни в своем порыве. Откуда ему знать, что они мое желание приняли как собственное?

— Вы вчера нас серьезно позвали? – смуглый с надеждой воззрился на Леонида Эдуардовича, думая, что он тут главный.

— Давайте уже, вливайтесь, — улыбнулся он, кивнув на ожидающих Илью и Тимофея, которые вели тренировку. – Потом познакомимся. Может, не потянете.

— Это мы-то? – пробасил смуглый. – Хе!

И потрусил к занимающимся, за ним побежали остальные. Взрослые проводили их задумчивыми взглядами.

— Ты такое видел когда-нибудь? – спросил Каретников. – Чудеса, не иначе.

Началась тренировка. На разминке гости особо не выделялись. Я полагал, что они полягут, когда начнется физуха. Не потому что они ослабленные – деревенские парни крепкие по определению, они приучены и дрова колоть, и на лопате стоять, просто непривычная нагрузка.

Прикосновение заставило меня вздрогнуть.

— Извини, напугала, — проговорила Илона Анатольевна. – Как твои руки? Надо сделать перевязку.

— Терпимо. Спать дали, не болели.

Мы направились к учительской палатке, она достала оттуда аптечку и принялась разбинтовывать мою руку, говоря:

— Ты правильно сделал, что позвал детей. Не прогоняйте их! У них и развлечений толком нет в селе. Может, научатся чему-то хорошему, правильному.

Их бы к алтанбаевцам, они бы поняли друг друга.

Илона размотала бинт, придирчиво осмотрела рану и вынесла вердикт:

— Отек, покраснение. Больше, чем было вчера, но так и должно быть: лимфоциты съедают микробов и омертвелые ткани и гибнут.

— Мне можно понырять? – спросил я, глядя, как она льет хлоргексидин – рассматривать рану я все еще не решался, банально трусил.

Илона Анатольевна ненадолго прервалась, задумалась.

— Думаю, между перевязками – можно. Вреда точно не будет.

— Тогда повременим с перевязкой, — улыбнулся я, подвигал пальцами, как если бы хватал краба, зашипел.

Все равно искупаюсь и полноценно поплаваю, весь год мечтал! Правда, у меня будет еще одна смена в августе… Но вдруг Валентина Николаевича так удовлетворили приключения, что больше спортивных лагерей не будет?

По доносящимся командам я понял, что началась силовая, и побежал смотреть, как потянули нагрузку деревенские.

Тянули они нормально, правда, отставали в скорости и были деревянными, кроме тощего шныря, тот скакал, как кузнечик, правда, на отжиманиях издох. Мое внимание было приковано к Гаечке, я пытался понять, не стала ли она сильнее, быстрее, выносливее. Вроде ничего не изменилось, и я стал наблюдать за новенькими.

В итоге смуглый дожил до конца силовой, бычок не дотянул пяти минут, шнырь умер в середине, как большинство москвичей. Мои, к их чести, держались до последнего. А еще я отмечал толстого Ивана, которого Чума называл Ваня-тесто, и очень он мне напоминал Тимофея. Даже совесть кольнула, что не распределил подарок ему, лишил парня шанса.

Но так уж и лишил? Он получил толчок к развитию и будет прогрессировать дальше.

Когда начались сложные упражнения, шаги, удары, связки – тут гости и потерялись. Лучше всех получалось у мобильного шныря. Впрочем, ни у кого никогда не получалось сразу. Парни беззвучно матерились, косились на моих мелких с завистью, но пыхтели.

Наконец все закончилось, и они вместе со всеми с наслаждением плюхнулись в воду.

Пришла пора знакомиться. Смуглый представился Толяном. Бычок – Саней. Шнырь – Гошей, производное от Георгия.

Тимофей и Алекс устроили показательный бой с имитацией ударов и эквилибристикой, и троица рты разинула от восторга, окончательно влюбившись в боевые искусства. А когда Тимофей рассказал, что занимается только год, воспылали страстью, думая, что и они так смогут. Разговор слушал Ваня-тесто, его очень порадовало, что за год и у него есть шанс добиться таких результатов.

Общались гости примитивно, междометьями, «шокали» и «гэкали», как Квазипуп, но старались влиться в коллектив. Их позитивно воспринимал только Чума, остальные постарались побыстрее разбежаться. Тогда я сделал приглашающий жест Илье, и мы занялись вербовкой, потому что работать предстоит с разными слоями общества, а к нам сами пришли вероятные лидеры будущей ячейки.

Правда, как держать с ними связь и обеспечивать их тренерами, я представлял слабо.

Выходит, именно это событие позволило подарить дар Гаечке? Я скосил глаза на нее, она все еще плескалась, Алекс был рядом, Минаев тоже кружил акулой. Оказывается, наша Саша – роковая женщина, когда захочет. Вот только для кого представление?

Для Самочкина?

Проштрафившиеся Андрюха с Витьком крошили орехи и чернослив в овсянку, что сварилась в котле. Илона Анатольевна и Нина Игоревна резали мясо, Любка – хлеб для бутербродов и колбасу, недавно отваренную. Самочкин ни разу не повернул голову в Гаечкину сторону, ему хватало женского внимания.

Или объект внимания Гаечки – кто-то другой? Хорошо бы.

— Товарищи, прошу к столу! – объявил Валентин Николаевич.

Все расхватали миски и встали в очередь. Селян тоже пригласили, и они с интересом приобщились к военно-полевой кухне. Из разговоров я понял, что смуглый Толян оказался самым младшим, ему четырнадцать лет, он закончил девятый класс. А самый старший – Гоша, он уже работает трактористом. Сане восемнадцать, ему еще год учиться в ПТУ на сварщика – и армия.

В суете я не заметил, как подкрался дрэк и уединился с Валентином в палатке – чтобы не отвлекать детей от еды. Я направился за ними, потому что директор должен привезти новость, поступила ли Наташа.

В палатку было никак не постучать, потому я просто вошел и спросил:

— Здрасьте, Геннадий Константинович. Извините, что перебиваю, если я не узнаю, поступила ли Наташа, то моя смерть будет на вашей совести.

— Ты зачем потасовку устроил? Зачем чужих позвал? – наехал на меня дрэк – без злобы, просто для галочки, потому что должен был.

— Ради блага человечества, — честно ответил я. – Мы занимаемся воспитанием и просвещением заблудших душ. Так что Наташа?

— Поздравь ее от меня, — улыбнулся дрэк. – Она поступила.

Я шумно выдохнул и подпрыгнул на месте.

— Йес-с!

Дрэк обратился к Валентину Николаевичу:

— Выпускница нашей школы! В лучшем театральном вузе страны! Нам есть чем гордиться!

Глава 8. Свиной беспредел

Настроение взлетело в небеса ракетой. Ай, Наташка, молодец! Добилась-таки своего! Кто бы год назад мог подумать, что эта взбалмошная дуреха на такое способна? Дрэк тоже за нее радовался, и заглянувшая в палатку Илона Анатольевна. Поддубный, который мою сестру в глаза не видел, разделял всеобщее ликование.

— Насколько помню, — сказал он, — из нашей школы в тот вуз поступил выпускник, когда я еще учителем работал. Больше прецедентов не было. Но и этот ученик успеха не добился, и поступал он, насколько помню, на режиссерский.

Сегодня последний беззаботный денек, когда в обед можно заниматься ничегонеделаньем. Завтра надо будет установить ринг, и после обеда ребята начнут мериться силушкой богатырской, а завершит вечер бой титанов: опыт против таланта, Алекс против Тимофея.

Прощальный вечер, дикая дискотека с танцами и прыжками через костер, признаниями, расставаниями, примирениями.

А потом – утро отъезда…

— Геннадий Константинович, — позвал я дрэка, тот посмотрел на меня внимательно. – Еще один вопрос: в августе будет спортивный лагерь?

— Почему ты спрашиваешь? – поинтересовался Геннадий Константинович, блестя вспотевшей лысиной.

— Потому что вижу, как вам это тяжело, а без вас ничего не получится, — честно ответил я. – У нас нет доступа к воде и продуктам, на машине все это привозить я не могу, так что… — Я развел руками.

Дрэк засопел, вытер пот. Лагерь не приносит ему выгоду, только беспокойство. Ему спокойнее было бы, если бы лагерь остался в школе, так безопаснее. Ведь с нами тут случилось почти все плохое, что могло случиться, кроме, прости господи, утопления. Правда, закончилось все хорошо. Он рискует, когда мы здесь, ведь над каждым учителем и медиком висит тень прокурора. Все посмотрели на него с надеждой.

Сходу он отвечать не стал.

— Надо подумать. Посмотреть, чем все закончится. Если честно, я еду сюда и каждый раз молюсь, чтобы сегодня – без эксцессов. Оно вообще бывает, чтобы кто-то не напился, не убился, не подрался?

— Оно везде так, в том числе на взрослых мероприятиях, — сказал Валентин Николаевич. – Оставайтесь с нами на прощальный вечер, сами все увидите и решите, делать лагерь традицией или нет. Да, было тяжело. И будет тяжело. Но мне грустно будет уезжать.

— Давайте выйдем из палатки, — предложила Илона Анатольевна.

— Согласен, — кивнул дрэк, — тут дышать нечем.

Мы переместились на улицу, где было немногим прохладнее. Раскаленное солнце медленно ползло по белесому небу.

Как и Валентин Николаевич, я ощущал легкую грусть. Несмотря на все сложности, лагерь здорово нас сплотил, по сути, мы стали боевыми товарищами: вместе боролись со стихией, с деревенскими парнями, с неведомой тварью, что воет ночами, и неважно, что это Ян. А руки… ничего страшного, заживут. Уверен, что только благодаря этому единению, взаимовыручке и чувству локтя, а также сделанным ребятами открытиям, я смог вручить подарок Гаечке, которая еще не подозревает, какое счастье ей привалило.

Какие вообще эти таланты бывают?

Да, дар может быть спорным, как Наташин, которым надо научиться пользоваться правильно. Любым оружием надо учиться пользоваться, любым приспособлением, облегчающим жизнь. Я скосил глаза на Гаечку, уплетающую овсянку. С одной стороны стоял Алекс и тоже ел не барскую пищу, с другой – Минаев, молча уничтожающий взглядом конкурента. Интересно, Голодный, который точно запал на Сашу, придет?

А вдруг ей даровано умение нравиться противоположному полу? Самочкину, вон, все равно, по-прежнему на нее не смотрит, да он ни на кого не смотрит. Только изредка бросает благодарные взгляды на Любку, которая, хотя освобождена от работ на кухне, все равно помогает, причем делает это с радостью и удовольствием – ей нравится быть нужной. Ну и Чума вынужден помогать, иначе как Любке понравиться.

Отчего-то ребята заволновались, зашептались, развернули головы к морю. Пробежали шепотки:

— Дельфины… дельфины?.. Да вон же они! Да!

Люба вскочила, улыбаясь, уставилась вдаль, забыв о начищаемых песком мисках. Поднесла ладонь к глазам, а потом обернулась к нам и сложила руки лодочкой на груди:

— Можно позвать дельфинов? Пожалуйста! Они никого не тронут.

Взрослые замолчали, принимая решения. Любка застыла с мольбой в глазах. Зная, что она держит ситуацию под контролем, я проговорил, пытаясь навязать свою волю, но самую малость:

— Ничего никому угрожать не будет. Тут же мелководье! Дельфины приплывут поиграть и никого не утопят, потому что ну по колено же! Зачем им нас топить?

— Рискованно, но сколько радости детям! – оттаяла Илона Анатольевна.

Любка радостно закивала.

— Вы когда-нибудь купались с дельфинами? – подтолкнул их я к правильному решению. – Незабываемые ощущения. У вас уникальный случай, почему бы им не воспользоваться?

— Я против, — проворчал дрэк. – Валентин Николаевич, решайте.

И он решил, стягивая футболку.

— Мне хочется искупаться с дельфинами. И хотелось бы, чтобы мой сын, который приедет в следующую смену, это ощутил. Риски есть, но они минимальные. А раз так, зачем лишать детей радости?

Любка взвизгнула и побежала в море прямо так, в шортах из обрезанных спортивных штанов, из которых она выросла, и футболке. Поддубный проговорил в рупор:

— Кто хочет в море – строимся на берегу, в воду без команды не заходим, — Поддубный положил рупор на покрывало и побежал к воде, как и другие воспитатели, довольный, будто ребенок.

Я отлично его понимал, потому что помнил, как это – быть взрослым. По сути, ты тот же ребенок, желающий странного, но с опытом, потому с тебя больше спрос.

Местные тоже с любопытством наблюдали за происходящим. Смуглый Толян крикнул:

— Дельфин шо, дурак на отмель плыть? Они не приплывут.

— Во дурная, — поддержал его шнырь Гоша и прокричал: — Да не старайся, не придут они.

Бычок Саня закивал, однако они с интересом следили за развитием событий. Пока дельфины были далеко – их плавники то появлялись, то исчезали под водой. Штуки три как минимум. С такого расстояния не определить, кто это — белобочки, афалины или азовки.

— А нам можно? – жалобно заскулил Витек, отмывающий котел после овсянки.

— Ладно уже, давайте, бегите, — благословил их дрэк.

Я устремился в воду после того, как взрослые вошли по пояс и Валентин Николаевич дал команду. Воду вспенили сотни ног.

— Тише вы! – крикнула расстроенная Любка. – Они пугаются, думают, что тут бегемоты.

Ребята пошли осторожно. Троица местных осталась на берегу, наблюдая за нами, как за идиотами.

— Да не приплывут они, успокойтесь вы, — стоял на своем Толян.

Оказавшаяся рядом со мной Ия Киселева рассказывала Яну:

— Представляешь, если дельфина погрузить в наркоз, он умрет, и знаешь почему?

— Почему? – Ян насупился, ему не нравилось что-то не знать.

— Задохнется! У них каждый вдох – осознанный. Потерял сознание – помер.

— Ага, знаю, они никогда не спят. То оду половину мозга выключают, то другую. А ты знаешь, что азовка, это которая самая мелкая – вообще не дельфин!

Ия посмотрела на Яна восторженно – он говорил интересное! Вот они, два увлеченных друг другом юных сапиосексуальчика! Будь они постарше, образовали бы пару, и я благословил бы их союз. Вот уж два одинаковых! Но они еще малы: Ие тринадцать лет, Ян на год младше. Правда, он даст фору большинству моих ровесников. В шахматы у него никто не может выиграть.

— Да? И кто же? — заинтересовалась Ия.

— Морская свинья! У них рыло тупое, он скорее маленький кит, чем дельфин.

— Ух ты, надо же!

И еще одна моя заслуга: вместо того, чтобы киснуть в квартирах или на дачах у бабушек гонять на великах и надувать лягушек, ребята получают новый опыт, обретают друзей. Им точно будет что вспомнить!

Тем временем дельфиньи плавники исчезли, пара секунд – и они изменили направление, направились к нам. Все замерли, Любка нырнула, вынырнула и зашлепала руками по воде.

— Офигеть, они плывут сюда! – то ли разочарованно, то ли радостно воскликнул шнырь Гоша.

— А ты говорил – не придут, — пристыдил Толяна Санек.

Суда по плеску воды, парни решили присоединиться к нам. Ладони я не мочил, все-таки дельфины – животные, запах крови может вскружить им голову. Правда, кровь давно свернулась, но раны-то открытые, могут почуять и одуреть.

Когда дельфинам до нас осталось несколько нырков, я понял, что это малышки-азовки, то есть морские свиньи. Но говорить, кто они есть, я не стал, и шепнул Ие, чтобы не расстраивала ребят. Хотя купание с китами – событие более неординарное, чем плавание с дельфинами.

И вот азовки на месте, окружили Любку и давай толкать ее носами, поиграй, мол, с нами! Со мной! И со мной! Их было пять, и два детеныша плавали в стороне.

Обитатели лагеря стояли неподвижно, ждали команды к действию. Любка гладила дельфинов по спинам, плавникам, мордам. Наконец сказала:

— Над носом у них не трогайте, им не нравится. И сильно не давите. Они согласны поиграть.

С Любкой осталась одна азовка, которая ластилась, кувыркалась и подставляла живот, остальные, кроме детенышей, ушли в народ. Какой поднялся крик, плеск, сколько радости было! Полный свиной беспредел! Меня тоже толкнули носом, но чесать азовку раненой рукой я не стал.

Азовки позволяли себя тискать, гладить и балдели от этого, плескали хвостами, похрюкивая во время выдоха, ну точно, как поросята. Размером самый крупный был с Ию, то есть метра полтора. Такие создания опасений не вызывали, потом довольный дрэк полез в воду, и его толкнули носами сразу две азовки, а потом они принялись катать желающих. Им это было несложно, учитывая, что в воде человек становится легким.

Как по команде азовки плеснули хвостами и уплыли на глубину, оставив восторг на лицах взрослых и детей. Парень Олег, у которого был фотоаппарат, намного поснимал удивительное явление, а потом сам полез плескаться.

На берегу к Любке подошел удивленный Толян, чей авторитет она пошатнула, и спросил:

— Как ты это сделала?!

Желткова пожала плечами.

— Не знаю. Они просто услышали меня и пришли.

Толян шумно поскреб в затылке, между ним и Желтковой вырос Чума. Любку окружили, всем стало интересно, как она позвала дельфинов, но девушка сама не знала и ничего вразумительного не ответила, из-за чего к ней быстро потеряли интерес.

Илья бросил клич, кто хочет поучиться нырять, но его перебил дрэк. Выбежал на берег и проговорил в рупор:

— Внимание! Нужна помощь в переноске воды и еды. Девушки, а также инвалиды и немощные от тяжкой повинности освобождаются.

Парни нехотя побрели на берег. Илья пообещал москвичам:

— Поныряем, когда вернемся!

— Наташа поступила в театральный, — объявил я важное событие, когда все вылезли на берег и принялись вытираться.

— Ура-а-а! — заорала Лихолетова, ее клич подхватили.

Гаечка, обернувшись полотенцем, подбежала ко мне, схватила за предплечье, потрясла, приговаривая:

— Круто! Передавай ей мои… Наши поздравления!

— Молодец! — грустно улыбнулся Тимофей. — Рад за нее.

Вытираясь полотенцем, Илья шепотом спросил:

— Ну, что Саша? Виден результат? Любка, вон, жжет, и сама не понимает.

— Не виден пока. Люба тоже не сразу проявилась. Ждем, наблюдаем.

Мы подошли к селянам. Я предложил:

— Приходите на тренировку завтра утром, а вечером у нас бои на ринге.

— Круто у вас, ага, — кивнул Саня. – А мы дураки, шо на вас рыпнулись.

— Вы хоть объясните почему, — попросил Илья. – А то мне совсем не понятно.

Шнырь Гоша шумно почесался, задумался и выдал:

— Ну как… вот если чужие в твое село придут, шо ты сделаешь?

— Ничего. Вот если разносить остановку начнут или стекла бить – тогда да, втащу им. А так-то зачем. Паш, вы же ничего не били?

— Мороженое ели. Звонили из магазина, — ответил я и воззрился на деревенских, которые не знали, что ответить.

Рассказывать им про территориальный инстинкт я не стал, чтобы не отпугнуть.

— Мы постараемся. А можно еще кого-то позвать? – спросил Саня.

— У взрослых спрашивай, — переложил ответственность я, потому что понятия не имел, что это будут за гости, да и ни к чему нервировать дрэка, которому и так несладко, ему, скорее всего, понадобится как минимум неделя восстановления после такого напряженного лета. – Помоги машину разгрузить – и спрашивай. Больше будет лояльности.

Селяне с радостью присоединились к носильщикам. Чем у них дело закончилось и получили ли они разрешение, я не знал – парни ушли раньше.

После разгрузки «жигуленка» дрэк укатил восвояси, а аборигены, то есть мы, николаевские, занялись привычным делом: обучением москвичей снорклингу. Ушло на это два часа с практикой, в результате чего было поймано десять крабов, которые шуршали в котле.

Прогресс налицо!

Гаечка научила отличать самцов от самок по «такой вот штуке на пузе, а тут, смотрите, икра». Когда они вышли из воды, нырять отправился я с авоськой, ко мне присоединилась Гаечка, Алекс нас проводил недобрым взглядом.

— Покажи раны, — настояла девушка, — вдруг это будет для тебя опасно.

Она взяла меня за руку.

— Там неприятно. Уверена? — предупредил я.

— Я чувствую ответственность за это, — настаивала Гаечка.

— Что ж.

Я развернул ладони к ней. Девушка стала землисто-зеленой, покачнулась, но устояла на ногах и пальцы на предплечье не разжала. Вдохнула, выдохнула. Я наконец набрался смелости и посмотрел на рваные борозды вдоль ладоней. Заставил себя не отвернуться, изучая рану. Шевельнул пальцами, наблюдая, как сокращаются мышцы.

Да, ужас. Но не ужас-ужас-ужас.

— Даешь добро? – усмехнулся я.

Гаечка кивнула.

— Морская вода пойдет на пользу, заживет быстрее.

Раны не помешали мне прореживать популяцию крабов, и вернулись мы с царским уловом, отпустили самок, и Илона Анатольевна вызвалась сварить крабовый суп.

После обеда обитатели лагеря разделились на команды и состязались. Им предстояло перетягивание каната, ориентирование по карте с компасом и прочие испытания, недоступные мне из-за травмы.

После часового купания раны беспокоили меньше. Недаром говорят, что морская вода – лучшее промывание для носа при всяких гайморитах.

Слушая далекие крики состязающихся ребят, я включил радио, чтобы узнать, как там внутричерепная гематома Березовского. Вдруг это мистификация?

Из новостей я узнал, что сегодня случилось несколько значимых событий: турки начали операцию против курдов в Ираке, в Англии произошел теракт возле израильского посольства. Закончился новостной выпуск информацией, что состояние Березовского по-прежнему нестабильное тяжелое. То есть на мистификацию не похоже. Если бы он нас водил за нос, сведения об этом уже просочились бы.

Ветер, к нашему счастью, не поднялся, но жара стояла неимоверная.

Сегодня выдался на удивление благостный денек. Никто не отравился, не подрался и не поранился. Суп произвел фурор, а крабы были разобраны на запчасти и съедены.

Младшие девочки готовились к танцам и делали бусы из ракушек, их было уже немереное количество, но делиться они не спешили. Третий отряд повадился в тростник, они рвали листья и мастерили из них юбки, как у папуасов. Лапки крабов пошли на украшения вместо зубов убитых врагов – народ готовился к завтрашнему развлечению с удвоенной силой.

А мне просто было хорошо, я валялся, наслаждался бездельем, изредка поглядывая на Гаечку, которая таила две загадки: для кого она играет роковую женщину и какой талант в ней пробудится.

Я очень надеялся завтра получить ответы, только бы дождя не было. Тогда никакого костра и танцев, разбредемся по палаткам и будем рассказывать друг другу страшилки о том, кто воет в ночи, а Ян – под прикрытием Ильи ходить под дождем и наводить ужас.

Глава 9. Да или нет?

Сегодня мы вместе проведем в палаточном лагере последний день. Потом часть ребят уедет, часть останется на следующую, августовскую, смену. Специально узнавал: толстяк Ваня-тесто остается. Интересно, добьется ли он результата, похудеет ли за два месяца? Чума говорил, он был еще толще, почти диплодоком.

Ия Киселева уезжает. И она, и Юленька капризничали на новом месте, теперь же втянулись и хотят остаться, да поздно.

Из оставшихся ребят я выберу главных, и с организацией тренировок следующей смены проблем возникнуть не должно.

И, хотя многие остаются, все равно грустно, что смена подходит к концу. Было весело. И будет весело – наша команда приготовила множество сюрпризов. Но кому как не мне не знать, до чего же быстро пролетает время, когда хорошо. Ждешь, ждешь событие, а оно вжух – и остались одни воспоминания.

С улицы донеслось знакомое:

— Р-рота, подъем!

Ребята выходили из палаток молчаливые и сосредоточенные. Никто не ныл, как в прошлые разы, что хочется спать. Надо значит надо.

К умывальникам выстроились очереди. Мне спешить было некуда, я смотрел на подопечных и думал над тем, как продолжить наше взаимодействие и сделать так, чтобы и в Москве ребята продолжали развиваться. Само собой, придется приезжать к ним, звать их в гости…

И бизнес как-то вести. Школа как место притяжения, конечно, хорошо, но в двухтысячных лавочку прикроют, начнут закручивать гайки, понадобится другая точка сбора. Как нельзя лучше подойдет мой гостиничный комплекс, а это деньги, много денег.

К тому же неизвестно, что будет через десять лет. Ясное дело, мы все повзрослеем, появятся другие интересы, кто-то обзаведется семьей, кто-то будет строить карьеру. Как бы ни сложилось, хотелось бы, чтобы время, проведенное вместе, вспоминалось как самая радостная пора.

Ладно, подумаю потом, первостепенная задача – не разорвать образовавшуюся между нами связь. Как? Организовать взрослого в Москве, чтобы приглядывал за детьми. Кого? Взгляд остановился на Валентине Николаевиче. Вот идеальный кандидат.

Ну и мне придется мотаться в Москву, общаться с молодежью, взаимодействовать с людьми – иначе как они будут меняться? Вообще неплохо бы поездить по разным городам с какими-нибудь гастролями. Но петь я не умею, играть на инструментах тоже. Разве что могу поработать ведущим.

И не только по российским городам поездить, но и по всему постсоветскому пространству, а лучше – миру, пусть от меня бегут круги по реальности. В Киев заглянуть, в Ереван и Тбилиси. Остался вопрос, кто будет вместо меня заниматься делами?

И жить…

Живу я сейчас. Реальность словно остановила меня этой травмой, типа тпр-р, родимый, а ну лениться!

Самочкин вылил в котел воду. Витек побежал собирать сухой тростник, чтобы развести костер.

Потягиваясь, вылезла из палатки Гаечка. Зевнула, осмотрела всех. Весь вечер я наблюдал за ней: как разговаривала, пела, что делала, но не обнаружил перемен. Рискнул, предложил всем читать красивые стихи, сказал, что Саша у нас поэт, но она отмахнулась, застеснялась.

То есть проверить, как ее тексты действуют на людей, пока не представлялось возможным.

Алекс умывался. Вытершись, отошел к костру, а не к ней, как обычно это делал. Наконец осознал, что не мил ей, и отстал? Он старался держаться с достоинством, но чувствовалась в его осанке, движениях, взглядах некая обреченность. Не жалобная – благородная.

Потом пришли Ветровы и Голодный, и Гаечка растворилась во флирте, окончательно расстроив Алекса и Димона Минаева, вон, надулся, как сыч.

Умывшись и проснувшись, ребята радостно побежали заниматься, потому что завтра утром тренировки не будет. Мы искупаемся, позавтракаем и начнем сворачивать лагерь. Обед пройдет уже в школе.

Вместо тренировки Любка осталась помогать накрывать на стол и резала хлеб на большой фанере, сдувая падающую на лицо отросшую черную челку.

Ощущалось некоторое напряжение перед боями, причем нервничали младшие, для которых доказать, что они стали мастерами – дело чести. Старшие воспринимали состязание как забаву для малышей.

Ко мне подошла Илона Анатольевна.

— Как твоя рука?

Я прислушался к ощущениям: ни жжения, ни боли, ни даже стянутости.

— Как и не было ничего, — ответил я и принялся разматывать бинт. – Видимо, хорошо промыл, когда крабов ловил.

Посмотрел на ладонь: ни припухлости, ни воспаления. Розовые гранулы в месте повреждений.

— Заживает, как на собаке, — улыбнулся я.

— Да, отличная динамика! – обрадовалась Илона Анатольевна, — честно, боялась, что придется тебя везти в травмпункт.

К нам подошла тетя Лора, тоже обрадовалась быстрому заживлению.

— Это потому, что ты вчера нырять пошел. Море лечит.

С берега донеслись команды Тимофея – тренировка началась. Троица деревенских парней опоздала, но они успели к середине разминки.

Потирая руки, подошел Валентин Николаевич, запрокинул голову, глядя в белесое небо, задумчивым взглядом проводил ласточку, скользящую над самой землей.

— Как бы дождя не было. Он ну совершенно нам не нужен. Не нравится мне марево на востоке.

Илона Анатольевна развеяла его опасения:

— Так то на востоке. Сюда такие тучи обычно не доходят, они и до Николаевки редко доползают, над городом выливаются. Вот те, что формируются на западе, те обязательно накрывают.

— Будем надеяться, — кивнул Поддубный. — Сейчас Геннадий Константинович приедет, новости привезет, включая прогноз погоды.

— Кстати о новостях, — вспомнил я. – Дадите мне радио послушать?

— Что там такого интересного, что ты следишь за событиями так, словно корову проигрываешь? – спросил Поддубный.

— Березовский в реанимации, — честно ответил я. – Говорят, не стабилизировали еще. И говорят, может инвалидом остаться. Мне интересно, насколько это правда.

Взрослые переглянулись с удивлением.

— Зачем это тебе?

И что им ответить?

— Березовский – один из самых влиятельных людей современности. Если он выйдет из игры, расстановка сил будет вообще непонятной.

Я не стал говорить, что война в Чечне может пойти вообще по другому сценарию. Ни Первой чеченской, ни Второй не будет, все ограничится одним марш-броском осенью. И – ни взрывов домов, ни тысяч жертв. И, если так случится, то у власти в начале нулевых вообще непонятно, кто окажется.

Поддубный вытащил радиоприемник из палатки, включил «Маяк», где играла «Хуторянка». Убавил звук, и завязался спор, насколько серьезно ранение Березовского. Оказалось, никто в него не верил. Поддубный вообще склонялся к тому, что это все инсценировка. Зачем? А кто их поймет – у богатых свои причуды. И причины.

Еще две песни и – утренний выпуск новостей, где мусолили вчерашний теракт в Лондоне, говорили о приказе, изданном в Санкт-Петербургском отделении ЦБ России, запрещающем использования пиратского программного обеспечения. Спрашивать у взрослых я не стал, но больше чем уверен, мало кто понял, о чем речь.

Потом речь велась о том, что чеченские оппозиционеры обратились за помощью к Ельцину и в ответ получили… ничего. Насколько знал я-взрослый, во всей этой истории важная роль принадлежит Березовскому, он – главный выгодополучатель этой бойни.

Если кто-то выпилил Березовского… что дальше? Кто-то ушлый займет его место, и все повторится? Или нас ждут большие перемены? Настолько большие, что ключевые события сдвинутся, и мои знания о будущем станут неактуальными?

Или пора подумать о том, чтобы самому занять это место? При мысли об этом я передернул плечами. Вот это жизнь наступит! Мечта просто. А какие милые, добрые, честные люди меня будут окружать, м-м-м! День прожил, не пристрелили – уже счастье.

Если бы мне было восемнадцать, ну, двадцать… Но пятнадцать…

Все, что могу – на месте суетиться, прикрываясь чужими спинами, оттачивать манипуляторское искусство, учиться прогибать и склонять к сотрудничеству, потому что, когда поднимутся ставки, иначе никак.

Сколько моих ровесников мечтают стать президентами? Наверное, по глупости – многие. Мне от такой перспективы хочется заорать: «За что?!» Взрослый перестал бояться за свою жизнь, но я-то – не он. Мне жить нравится. И белый песок, и разноцветные ракушки, и блики на дне, и дельфины…

Интересно, они приплывут сегодня?

Погрузившись в мысли, я чуть не пропустил важное: состояние Березовского тяжелое нестабильное, он в медикаментозном сне. Сегодня третий день. Память взрослого подсказала, что если на пятый день не удается стабилизировать человека, прогноз ухудшается. Даже если он выздоровеет, полностью не восстановится.

Ну а врачи масштаб повреждений не разглашали.

Услышав, что хотел, я отправился понаблюдать за тренировкой, вдруг Гаечка стала творить чудеса. Но нет, она оставалась старательной ученицей, сверхъестественным тут и не пахло. Ну, ладно, солнце печет макушку, перемещусь-ка в тень.

Радостные возгласы и плеск известили о том, что тренировка окончена. Самочкин с тоской посмотрел на море. Любка передала нож Нине Игоревне и побежала купаться.

Илья вылез из воды первым, подбежал ко мне.

— Ну, что наша Саша?

Я пожал плечами.

— Непонятно.

— Им мне непонятно.

Поговорить не дали, вокруг нас стала собираться толпа и наших, и москвичей, которые горели желанием научиться нырять хотя бы перед отъездом.

— Идемте машину директора разгрузим, — предложил я, поглядывая на темнеющее на востоке небо. – Она сейчас должна приехать.

— Раньше сядешь, раньше выйдешь – потер руки Ден Памфилов и потрусил по берегу к поселку.

— А че, а нам помогать надо? – спросил смуглый Толян.

— Желательно, — кивнул я и спросил: — Ну что, разрешили пригласить гостей?

— Да, — просиял он.

— И кто придет к нам сегодня вечером?

— Девушка, — ответил он, чуть смутившись.

Вспомнились кобылицы, которые доводили Гаечку и остались в школе, он будто мысли мои прочел и сказал:

— Хорошая. Леной зовут.

Только мы пришли на точку сбора, как вдалеке появилось облако пыли – приближался «жигуленок» дрэка.

Только Геннадий Константинович вылез из машины, сразу же сказал:

— В городе льет, аж полощет, и громыхает, — он обернулся на восток. – А здесь и не слышно. Причем тучи ползут с гор.

— Это реально жуть, — подтвердил Нага, вылезающий из машины, однако, с огромным рюкзаком.

Позади водителя сидел Антон. Они явно собирались переночевать, невзирая на дождь.

— Так, может, не дойдет сюда? – спросил Илья с надеждой, словно дрэк мог силой мысли развернуть тучи назад.

— Что говорят синоптики? – поинтересовался я.

— Синоптики ошибаются раз в сутки, — проворчал дрэк. – Переменная облачность, местами осадки. Вот что они говорят. Считай, что и ничего. Надо решать, оставаться или спешно сворачиваться, потому что, если непогода доберется до нас, это будет катастрофа! Я видел три водяных смерча, а они иногда выходят на сушу.

— Не надо уезжать! – чуть ли не взмолился Памфилов. – Самое интересное началось. Мы на дельфинах катаемся, у нас будет дискотека…

— Я теперь даже не знаю, безопасно ли оставлять магнитофон.

Взрослый во мне был уверен, что рисковать не стоит, и надо уезжать. Мне же жутко не хотелось расставаться с беззаботной жизнью и с головой нырять в происходящее, отстегивать на закупку стройматериалов, вникать, все ли хорошо у Канальи, думать, где по дешевке найти оборудование для мастерской, которая два месяца – и появится, как наладить поставки запчастей из Москвы, потому что объемы заказов будут расти; как оптимизировать работу кондитерских, где взять денег на выкуп участков под гостиничный комплекс.

И главное, самое неприятно, в чем я мало соображал и что требовало чуткости, дипломатичности, лидерских качеств – скоро мы запускаем общественную организацию «Прогрессоры».

К его чести, Алекс-мажор согласился курировать организацию в Москве, но, глядя на него, сомневаюсь, что это хорошее решение. Однако поход повлиял на него благотворно, он стал меньше выпендриваться. Если от Тимофея огребет, вообще может нормальным стать. А что, если попробовать его подкорректировать? Нормальный ведь парень. Не буду ничего навязывать, например, что нельзя волочиться за всеми подряд, просто подскажу, что демонстрация собственного превосходства отталкивает, а не возвышает его в глазах остальных.

Ребята разлили воду по бидонам и утащили. Мы с Ильей поволокли ящик персиков. Такой же понесли Димоны. Мальчишки помладше покатили наперегонки арбузы. Алекс понес тяжелую тушенку.

Директор тоже что-то нес в рюкзаке, увязал в песке, ворчал, поглядывая на восток, где все отчетливей формировался грозовой фронт.

Проскользнула мысль, что было бы неплохо, если бы у Гаечки проснулись способности стихийного мага – пришлось бы очень кстати, но это вообще из области фантастики.

В лагере взрослые разобрали продукты, директор собрал детей и воспитателей и объявил:

— Ребята, у меня неприятные новости. На нас движется гроза.

Длинноногая Наташа издала протяжный стон, дети зашептались. Ия Киселева воскликнула голосом подстреленной чайки:

— Не надо, пожалуйста! Не увозите нас!

— Это точно? – вскинул бровь Валентин Николаевич, известие его не порадовало.

Ответил дрэк честно:

— Не точно. Тут погода крайне непредсказуемая, есть шанс, что обойдет. Но если не обойдет, это вода стеной, гроза, молнии и водяные смерчи, которые могут выйти на берег.

— Мы убежим, — уперся Чума. – Они далеко на сушу не ходят.

Леонид Эдуардович поддержал подопечных, поглядывая на расстроенного Илью:

— Я бы рискнул.

— Да конечно, — воскликнула Юлия, возрастная воспитательница. – А если их тут молнией поубивает? А если в море смерчем утащит и убьет? Мы видели, на что способна стихия. Достаточно поразвлекались, не стоит одна ночь такого риска.

— Это особенная ночь! – уперлась обычно осторожная и здравомыслящая Ия Киселева. – Ничего нам не будет! Дождь пересидим в палатках, а молния людей убивает крайне редко! Вот. Так что ничего опасного.

Дрэк переводил взгляд с одного лица на другое, раздувал ноздри, качал головой.

— Ну пожалуйста! – неожиданно взмолился Толян-селянин и брякнулся на песок перед дрэком. – Не увозите их, мы так клево поладили!

Геннадий Константинович от неожиданности отступил на шаг.

— Позвольте нам отпраздновать! – проговорила длинноногая Наташа. – Пусть кто боится, тот уезжает! Мы останемся! Не будет никакой грозы, вон, какое небо ясное.

— Да!

Дети загалдели, на разный манер умоляя дрэка не сворачивать лагерь на берегу. Поддубный и Каретниковы были на стороне детей, женщины-воспитатели, включая Илону Анатольевну, беспокоились о наших жизнях.

— А как же бои? – возмущался Саня-пловец. – Мы так хотели! И призы. И сюрпризы.

— Можно все это провести в школе, — стоял на своем дрэк.

— Это будет не то, совсем не то! – почти закричала Ия и посмотрела на насупившегося Яна.

Он с Ильей могли остаться с родителями, как и николаевские, но за москвичей отвечали дрэк и Поддубный, они не имели права рисковать детскими жизнями.

Самый разумный довод нашел Илья:

— Народ, а что, если дождь до нас не доберется? Вот обидно будет! Соберем мы все, он погромыхает и уйдет в море, а мы? А все собрано. Огромные палатки сворачивать-разворачивать адски тяжело!

— А если не уйдет? – проворчал дрэк. – Это сейчас вы смелые, а когда ветер будет трепать палатку, а вокруг – молнии бить, куда что подевается! Будете сидеть и дрожать, молиться и креститься.

Ия уселась рядом с Толяном, провозглашая:

— Объявляю сидячую забастовку. Я никуда отсюда не поеду.

— Ия, это шантаж, — мягко намекнул я. – Только чтобы не поддаваться шантажистам, нас отсюда увезут.

Она мгновенно вскочила, как и Толян. Так их жалко было. Они так ждали этого вечера, и ведь правда была большая вероятность, что непогода нас обойдет. Взрослых я тоже понимал. Не знаю, как поступил бы на их месте…

Хотя нет, знаю.

— Геннадий Константинович, — позвал его я. – У вас же есть знакомые на винзаводе, которые предоставляют автобус?

— Ну, есть, — буркнул он. – Они могут его предоставить с шестнадцати до двадцати. За это мы осенью будем отрабатывать на винограднике.

Я подошел к нему и шепнул:

— А если заплатить за аренду автобуса? Ну, и столько же — водителю, чтобы он подежурил и развез нас при необходимости?

Сейчас живые деньги нужны всем.

— Что я тебе, миллионер? – возмутился дрэк. – Где столько денег взять?

Я осмотрел лица ребят, столько страха на них, столько надежды…

— Это будут мои расходы, — сказал я. – Я понимаю, как вы устали с этим лагерем. Если бы мог, если бы это были мои знакомые, то сделал бы это вместо вас.

Вспомнилось, что директор винзавода был очень не рад тому, что я через маму скупал акции, и мне подумалось, что тут я не помощник, моя фамилия подействует скорее как красная тряпка.

Слышавший наш разговор Каретников предложил:

— Геннадий Константинович, вы просто договоритесь, остальное я беру на себя.

Лицо дрэка посветлело, он кивнул:

— Так – можно. Поехали договариваться, Леонид Эдуардович, заодно посмотрите на этот кошмар.

Глава 10. Страшное колдунство

Все радостно запрыгали, девчонки начали обниматься, так никому не хотелось расставаться с дельфинами, светящимся морем, стрекозами и друг другом. Мне подумалось, что найденный выход и директора разгрузит, и нас обезопасит, и ребят обрадует.

Приехавший автобус просто будет дежурить допоздна. Не знаю, какой мне выкатят счет, это и неважно, важнее – вот такие моменты. Без моего спонсорства лагерю пришлось бы тяжко. И надеюсь, что автобус все-таки не понадобится, потому что он маленький, одной ходкой всего не вывезешь, и, пока он повезет детей в школу, взрослые останутся мокнуть на вещах.

И еще поступило неожиданное предложение от Сани-бычка:

— Можно ваш шмот в клуб отнести, моя мать там главная. Ну, и вам там переждать.

Все уставились на него, Валентин Николаевич даже заинтересовался:

— Точно она даст добро?

Саня радостно закивал:

— Конечно даст! Я прям щаз сгоняю, спрошу, шобы точно…

Пришлось всех разочаровать:

— Отсюда до клуба километра два, если не три. Представьте, как мы потащим промоченные дождем палатки.

— Отпадает, — вздохнул Валентин Николаевич и посмотрел на восток.

На фоне белесого неба проступила плотная белая туча в форме ядерного гриба, и я невольно передернул плечами. Вот мне напоминание, что нас ждет, чтобы не расслаблялся.

— Пошли нырять, что ли? – спросил Алекс. – Мы вроде все сделали, что нужно было.

У него стало получаться, вчера он поймал двух крабов, чему несказанно обрадовался. На Гаечку Алекс смотрел украдкой, с такой тоской, что самому завыть хотелось. Он себя уважал и считал недостойным волочиться за девушкой, которая не отвечает взаимностью. Я полностью разделял его точку зрения. Чем убиваться и впустую расходовать ресурс, лучше переключиться на что-то более достижимое. Или кого-то. Правда, когда место в душе занято, все будет не то, пока не переболит. Использовать человека, чтобы заткнуть им дыру в сердце, как минимум нечестно.

Неужели это он тоже осознал, потому и не ухаживал за другими девчонками? И вообще, видя, как переменились Наташа и Боря, почему я считаю, что с Алексом метаморфозы невозможны?

Москвичи разбились по группам, заняли очередь друг за другом, и начался учебный дайверский процесс. Я снова никого не тренировал из-за травмированных рук, и хорошо. Надо выдохнуть перед затяжным нырком во взрослую жизнь с ее заботами.

А ближайшая взрослая трудность, чувствую, появится, когда какая-то раскрученная организация попытается поглотить «Прогрессоров», и к этому нужно готовиться уже сейчас.

Алекс пошел учиться к Илье, он был первым в своей группе и нырял довольно профессионально, ласты погружались в воду плавно, без всплесков. Так же хорошо в воду заходил Саня-пловец. Любка занималась хозяйством, лишь изредка поглядывая на воду в ожидании дельфинов, чтобы с ними порезвиться, но они не спешили ее порадовать.

Ия организовала младших и возглавила поход за ракушками, к ним с удовольствием примкнул Ян.

Большинство было занято купанием. Пока ждали своей очереди, Оля с Наташей и Юленька занялись плетением юбок из тростника.

Белый гриб из грозовой тучи на востоке тем временем креп и распухал, и вроде даже приближался, но пока это ничего не значило.

Одна группа ныряльщиков сменила другую, и процесс пошел с начала. Гаечка тренировала подряд четверых. Я наблюдал в основном за ней, и снова – ничего странного. Может, дать ей сочинить какой-нибудь текст, чтобы она его всем прочитала?

Надо посоветоваться с Ильей, когда он выйдет из моря.

Двухчасовой заплыв закончился крабовым геноцидом. Двадцать две штуки! Девять самок. Неплохой улов. Гаечка выбралась на берег и распласталась на горячем песке, обвалявшись им, как рыба – панировкой. Илья показал мне посиневшие пальцы с белесыми бороздками.

— Смотри, как раскисли.

— Надо проверить Гаечку, заставить ее сочинить текст, — не стал тянуть я.

Илья щелкнул пальцами.

— Придумал! Нужно, чтобы каждый анонимно написал кому-то теплые слова в стихах или в прозе. И насесть на Гаечку, пусть побольше сочинит четверостиший или двустрочий. Потом будем возле костра читать и угадывать, о ком речь. Победитель получает почет и уважение.

— Отличная задумка. Одобряю. Осталось это развлечение предложить. Заодно проверим убойную силу Гаечкиных стихов в сравнении с тем, как воспримут творчество остальных.

Мы оба были уверены, что сила Гаечки – в слове, потому сразу же обратились к Валентину Николаевичу с таким предложением. Илоне Анатольевне оно очень понравилось, она внесла коррективы – пронумеровать листки с посланиями, в тетради авторы будут отдельно вписывать, кого они имели в виду, и передавать сведения воспитателям, чтобы сохранить анонимность. Ну и заодно такой подход убережет от хулиганства и дразнилок.

Поздравительную открытку ребята потом увезут с собой, ну и при желании автор может оставить автограф и написать пожелание.

Похожее развлечение уже было: я закупил тетрадей в клетку по количеству участников. Каждый получит такую тетрадь, куда ребята впишут от своего имени напутствия. Эдакий мини-выпускной. Лет в сорок забавно будет найти эту тетрадку и вспомнить давно ушедшие дни, поразмышлять о судьбах тех, кто писал, поискать их в интернете. Да, в будущем потеряться навсегда очень сложно, если тебя хотят найти.

Для украшательства тетрадей было куплено несколько наборов фломастеров и карандашей.

Илона Анатольевна как раз перебирала, пересчитывала тетради, чтобы раздать их ребятам, когда все вылезут из воды.

Дельфины сегодня так и не приплыли, зато грозовой гриб стал немного ближе.

На него косились, его старательно не замечали.

Получив тетради и узнав правила, ребята разошлись по палаткам – писать о себе, чтобы остальные дополнили. Девочки делали это куда более увлеченно, чем парни. Помнится, у Наташки, когда она училась классе в шестом, имелся песенник с картинками и секретами, там оставляли всякие пожелания ее подружки. Интересно, где та тетрадь сейчас? И сколько их доживает до времени, когда у хозяек появляются дети?

Надо у мамы спросить, не прятала ли Наткину тетрадь. Вряд ли, конечно, но вдруг? Тетя Лора такие вещи собирает. А еще вклеивает в альбом фотографии и подписывает, где, когда сделан снимок и – какой-нибудь эпизод этого времени. Например, Илья просил игрушечную собаку, но такой не нашлось в магазине, и ему купили зеленоглазую лису. Он смотрит на нее и рассуждает: «У собаки глаза карие, зеленые только у кошек. Значит, это какая-то некошачья кошка».

Наплескавшись, москвичи вылезли из воды. К этому моменту взрослые все подготовили для нашей забавы, раздали пронумерованные листки, написать можно как про кого-то одного, так и про нескольких человек, зафиксировали, у кого какой номер.

Девчонки сразу же задумались, зашептались. Младших занятие тоже увлекло, старшие отнеслись более халатно.

— Вот и посмотрим, — Илья потер руки.

Похоже, его Гаечкин талант волновал гораздо больше, чем меня.

До моего слуха донесся голос Валентина Николаевича:

— Геннадий не приедет на закрытие?

— Он очень устает, — ответила Илона Анатольевна, что-то добавила шепотом.

— Да, пусть отдохнет, — согласился Поддубный и продолжил спустя паузу: – Похоже, оно движется к нам, и дождя не миновать. Как жаль. Еще и автобус не едет. Помнится, раз гроза застала нас в палатках, это… очень неприятно.

Илона Анатольевна ответила как истинная оптимистка:

— Валентин, бросьте паниковать.

Закончив с дружескими текстовыми подначками, меня окружили ребята, которых я тренировал. Они выглядели мрачными и сосредоточенными, словно предстояло серьезное соревнование, а не потешные бои. Весело было только Наташе и Оле. Последняя говорила, стреляя глазами то в Самочкина, то в Алекса:

— Вот как хлынет дождь, будут у нас женские бои в грязи.

Алекс, надо отдать ему должное, не велся, страдал с достоинством. Он на Гаечку даже не смотрел, разве что украдкой. Гаечка тоже выглядела расстроенной, и причину я понять не мог. Ей открылась телепатия, и Саша обалдела, узнав, что люди думают друг о друге и какие у них грязные мысли? Или увидела будущее без людей? А может, и с людьми, просто огромные территории отравлены и миллиарды погибли…

О том, что это был локальный удар, я не думал. Ведь Ноо была смертельно больна и должна была погибнуть вместе с человечеством, теперь же удалось добиться стойкой ремиссии.

Я не выдержал, подошел к Гаечке и спросил прямо:

— Саша, что случилось? На тебе лица нет.

Девушка побледнела и вроде как даже испугалась, но надела на лицо улыбку и пошла в отказ:

— Просто грустно, что лагерь заканчивается. Так хорошо было!

Вот как выяснить, в чем причина, и не подставиться? Пришлось расспрашивать Лихолетову, но Рая была не в курсе, что неудивительно: Гаечка довольно скрытная, тем более они с Раей не особо близки.

Вдруг Сашин талант доставляет ей страдания, и она не может понять, что с ней творится?

— Давайте потренируемся, — предложил Саня-пловец, оглянулся на старших, которым было все равно – потеха и есть потеха.

Я помотал головой.

— Нет. Вы потратите все силы, видите, какая жара? Душно, нечем дышать. Вместо того, чтобы убиваться или нервничать, вы лучше отдохните, накопите силы. Оля с Наташей изобразили бой, причем довольно достоверно. Самочкин уставился на них с интересом, Алекс — просто скользнул взглядом.

— Все получится, — ободрил подопечных я. – Драться вы будете не в полную силу, так у вас не было бы шансов из-за большой разницы в весе. А техника у вас намного лучше. Оценивать будут именно технику. Опозорите старшаков по самое не хочу.

Я стукнул кулаком по кулаку Сани пловца, и все парни сделали так же и вроде как успокоились. Ия, Юля и Ян разложили бусы на покрывале. Где-то они раздобыли серебристый, золотой и оранжевый лак и покрыли некоторые раковины. А вообще смотрелось стильно, аутентично.

На другом покрывале лежали костюмы аборигенов. Двое парней зубной пастой и сажей нанесли себе боевую раскраску на щеки и лоб.

Я посмотрел на восток. Туча расползлась на половину неба, но была по-прежнему далеко. Облака заходили с юга и севера, будто бы брали нас в кольцо и постепенно его сужали. Прогудел заходящий на посадку самолет, и я сказал, указав на него.

— Не просто так тут аэропорт. Здесь наибольшее количество солнечных дней в году.

Вася-кузнечик погрозил небу и пропищал:

— Пошел вон, дождь, тебя тут не ждут!

Гаечка улыбнулась и сказала:

— Да, он испугался и теперь точно не пойдет. – Она запрокинула голову и проговорила: — Дождичек, миленький! Пожалуйста, дай нам нормально отпраздновать. Если тебе хочется – лейся где-то в другом месте, посмотри, какие просторы!

— Теперь точно не пойдет! – улыбнулся Саня-пловец. – Я знаю, как закрепить эффект! Народ! Эй, народ!

Он выбежал к костру и замахал руками.

— Давайте дождь отгонять! Я знаю как!

Он был в одних плавках. Побежал к приятелям, разрисовал лицо, как у них, надел юбку из листьев тростника, нацепил обруч с чаячьими перьями, что нашли тут на берегу. Смуглый, сбитый – ну точно индеец.

— Барабан нужен! – Саня замер, позволяя себя сфотографировать.

Усмехнувшись, Валентин Николаевич посоветовал:

— Возьми бидон.

Пустых бидонов оказалось три. Двое разрисованных парней присоединились к камланию. Они ходили гуськом друг за другом, будто ламбаду танцевали. Саня бил в бидон палкой, остальные -ладонями.

— Уходи, мерзкий дождь! Уходи, мерзкий дождь.

Дальше кричали хором:

— У-хо-ди! У-хо-ди!

К костру сбежался весь лагерь. Зеваки орали «Уходи» вместе с шаманами.

— Можно с вами! – пропищал Вася-кузнечик, но его порыв остался без ответа.

Желающие стали хватать юбки, на всех их не хватило, и обделенные убежали обдирать тростник, чтобы сплести себе такие же. Девушки начали плести венки из тростниковых листьев, а я, поулыбавшись, отправился ловить крабов. С самого утра у меня лирический настрой, очень хочется побыть одному.

Однако как бы ни так! Мне на хвост упал Алекс. Благо под водой не поразговариваешь, да и, отплыв подальше от берега, мы направились в разные стороны. Гаечка прошлась по берегу туда-сюда, с завистью глядя на нас, но она учила девчонок нырять и утомилась, потому не стала присоединяться.

Вернулись мы с уловом. Я поймал десять крабов – самок отпускал на месте. Алекс принес семь вместе с самками.

— Как они не заканчиваются? — удивилась Нина Игоревна. – Только поймали целую кучу.

— Они в песок закапываются, — сказал я. – Некоторые прячутся под камешками.

Алекс поймал огромного каменного краба, неповоротливого накануне линьки, всего в наростах. Этот краб пошел по рукам. Илья тотчас кинулся учить ребят брать краба так, чтобы он не дотянулся клешнями, потому что такой если ущипнет – будет гематома, может и кожу пробить.

Фотограф посчитал своим долгом запечатлеть монстра.

Все были так увлечены, что не заметили Нагу и Антона. Вместе с ними на автобусе приехал Рамиль – как он пропустит бои? Это его жизнь.

Рамиль поставил на песок мешок, говоря:

— Это кукуруза, отец передал. Надо сварить. Там еще один мешок есть.

— Круто! – воскликнула Оля.

Новость не порадовала только Самочкина, который перемешивал какое-то варево в котле огромной ложкой. Судя по налипшим крупинкам, это была гречка с тушенкой. Он помыл бы котел, потом сварили крабов и – ужин. А так еще и кукуруза – вообще бедолаге от котла не отойти.

Нага сказал:

— Геннадий Константинович велел разгрузить автобус. Там много вкусного. И пирог с абрикосовым вареньем. – И сделал приглашающий жест. – Налетай, разгребай! Водитель вам поможет. Вернетесь – будем устанавливать ринг и проводить жеребьевку.

Антон посмотрел на грозовой фронт и добавил:

— И желательно все провести побыстрее. Потому что там, — он кивнул на восток, в сторону нашего города, — хлещет и полощет.

— Не будет дождя! Мы против! – объявил Саня-пловец. – Колдуем! Присоединяйтесь.

Запрокинув голову, Гаечка шевелила губами, будто бы уговаривая непогоду обойти нас стороной.

Наступило время обеда. Я ошибся, сегодня был гороховый суп с копчеными ребрышками, а не гречка, и крабы с вареной кукурузой – пальчики оближешь, и ненадолго в лагере воцарилась тишина. Рядом со мной сидела Гаечка, черпающая суп, более напоминающий гороховую кашу, но не менее вкусный от этого.

Рядом лежала тетрадь грудастой Оли, куда Саша должна была написать что-то памятное.

- Дашь прочитать? – попросил я, но она мотнула головой, загадочно улыбнувшись и посмотрев на Самочкина, поедающего обед.

- Нет, это личное. Нечестно.

Подумалось, что, в отличие от моей семьи, в Гаечкиной уважают личное пространство.

Не давая обедающим закончить жевать, Валентин Николаевич поднес ко рту рупор и проговорил:

- Товарищи отдыхающие!

Он взял паузу, чтобы ребята обратили на него внимание, и тут на востоке, где ядерный гриб облака наливался чернотой, отчетливо загрохотало. Кто-то шепотом выругался. Поддубный продолжил:

- Минуточку внимания! Пока вы не разошлись, поговорим о том, что мы будем делать вечером, если погода позволит.

Не сговариваясь, все устремили взгляды на восток, где гроза рыкнула, будто зверь, не желающий отпускать добычу. Валентин Николаевич сказал:

- Будем надеяться, что гроза обойдет нас стороной…

Чума зааплодировал, и все подхватили. Пришлось Поддубному на минуту замолчать.

- На каком бы этапе ни было наше веселье, если поступит команда, будьте готовы быстро свернуться и бежать к автобусу. Сюда он не проедет, забуксует в песке. Пока вы будете ехать, взрослые с вещами останутся здесь. Надеюсь на понимание.

- Спасибо! – крикнула длинноногая Наташа. – Валентин Николаевич, вы лучший! Мы вас любим!

И опять аплодисменты.

Интерлюдия. История черного цыпленка

Истории Саша начала сочинять раньше, чем научилась писать. Точнее, не так. Истории сочинялись в ее голове сами, жили там. Герои ссорились, мирились, любили друг друга, воевали, попадали в передряги. Там была целая вселенная и несколько не пересекающихся миров.

Пока не поделишься историей, не выплеснешь на бумагу, она там, в голове, и сидит, и ни о чем думать невозможно. Потому, не умея писать, Саша это все рисовала. Уже много позже она узнала, что такое комикс. Картинки получались кривыми, ничего не разобрать, не сложить в единое целое. Но главное, что Саша понимала и могла по ним рассказать историю.

Самой первой она изложила на бумагу историю про черного цыпленка, которого все клевали.

Потом придумала продолжение мультфильма про лисенка Вука. Когда она увлеклась индейцами, то уже умела писать, вот только ей не нравилось, что получалось, потому она продолжала рисовать, и подписывать, и прятать сокровенное от матери. Почему-то ей казалось, что показать свое творчество кому-то – что голой сплясать.

В восемь лет она подобрала щенка от крупной дворняги, назвала его Чернышом, стала воспитывать, и у нее появился самый близкий друг. Еще был старший брат Степан. Саша его обожала, но он был старше на четыре с половиной года и воспринимал ее как прилипалу, которая мешает жить. Совсем маленькой Саша преследовала его, плакала, когда он от нее сбегал с мальчишками, потом решила, что ее не любят, и отстала.

С подругами у нее не складывалось, она просто не понимала, что делать с детьми, о чем говорить, и пугалась их. Потому Черныш стал отдушиной, и ему она посвятила свой первый стих, точнее песню:

Не заблужусь в густом лесу,

Не страшен летний зной.

А почему? А потому,

Что верный друг со мной.

По лесу весело идем,

Не скучно нам вдвоем.

И ветер песенку поет:

«Вперед, вперед, вперед!»

Мама, когда услышала, чуть в обморок не упала: ребенок в восемь лет такую складную песенку сочинил! Это талант! Вторая Ника Турбина. Разослала стих по газетам, но нигде его не взяли, и только из «Пионерской правды» пришел ответ, что Саша молодец, но ее стихотворениям еще рано публиковаться. Мама на газету обиделась, Саша обиделась за компанию.

Черныш был вундеркиндом от собак – сказывалась… не дрессировка, нет, скорее воспитание. На речку, на море, за ежевикой – везде брала его Саша. Читала ему книги, а он слушал. Как ей казалось, особенно он любил сборник стихов с красной обложкой.

Прожил Черныш недолго. По соседству обитала дурковатая плешивая шавка, которая на всех кидалась – на людей, котов, детей, велосипеды, машины. И на Черныша. Так-то он был дружелюбным и почти не лаял, не гонял кошек и даже велосипедистов, но эту шавку прикусил насмерть – ну а чего она? И сосед-охотник по прозвищу Нафаня, такой же вредный, как его шавка, пристрелил Черныша на глазах у Саши из дробовика.

Она кричала так, что выбежали соседи. Кидалась на хохочущего соседа с палкой и как сейчас помнила истекающего кровью убитого друга, свои отчаяние и ярость и – рожи смеющихся соседей.

Лоснящиеся красные рожи.

Было лето. Мама в это время работала, но на крики сестры выбежал брат Степан, ему было четырнадцать. Впервые в жизни Саша ощутила, что они – вместе. Степан тоже попер на Нафаню с палкой, а потом, когда он закрылся в квартире, они, понося его последними словами, разбили окна камнями. Убежали, только когда он пальнул в воздух. Саша была уверена, что он и ее застрелит, и Степана – Черныша же убил.

Потому мстить ему надо грамотно.

Похоронили Черныша в тот же день. Степан поставил ему звезду – ту, которую цепляли на елку. Саша нарвала целую кучу цветов – люди думали, человека хоронят.

Саша весь день плакала, всю ночь слезы лила, а потом озаботилась планом мести и придумала супермегапакость. Степан здорово помог ей, принес бензин в бутылочке.

Саша подкараулила, когда Нафаня уйдет, облила его мотоцикл с коляской и подожгла.

О, как он горел! Радость одна! Как соседи носились, эти конченные твари! Уже повзрослев, Саша поняла, что огонь мог перекинуться на дом, и ужасалась своему безрассудству.

Нафаня вызвал милицию. Мама сказала взять вину на себя, потому что Степан был уже взрослым, и Саша взяла, рассказала милиционерам про Черныша. Они вроде даже прониклись.

Но маму заставили выплатить Нафане компенсацию. Он так и не понял, чем провинился, а Саша его не простила. Она ненавидела его так сильно, что, когда он появлялся, вместо «Здравствуйте» говорила: «Чтоб ты сдох», а с соседями, которые смеялись, когда ей было так больно, просто не здоровалась.

Через полгода у Нафани нашли рак, и он умер. «Туда ему и дорога», — подумала Саша.

Жирных бабку и деда, что жили за стеной справа и храпели так, что дрожала картина в рамочке, вскоре забрали родственники. Еще одних соседей, вечно дерущихся тетьки Ольки и дядьки Ваньки, тоже вскоре не стало: Ваньку за что-то посадили в тюрьму, а тетька Олька ушла жить к мужику с соседней улицы, и в квартире поселился их вернувшийся из армии сын-дурачок.

Гаечка подумала, что соседские несчастья – наказание за ее слезы.

Смерть Черныша стала самым страшным событием в ее жизни. Постепенно оно обесцветилось, память оградилась от него, оставив только черно-белые урывки. Саша продолжила жить, мрачные стихи полились из нее ручьем, она никому их не показывала; продолжила дружить с вымышленными персонажами, влюбляться в мультяшных и киногероев.

Каждое ее увлечение напоминало манию, когда ничего больше в жизни не нужно – только бы вырвать из библиотечного журнала постер с Патриком Суэйзи. Заканчивалось все тоже внезапно, появлением нового увлечения.

Из своих миров Саша вываливалась ненадолго в школе, потом снова уходила в фантазии. Так было, пока реальность не ворвалась, как группа террористов, разорвав ее тихий мирок в клочья. Одноклассник Пашка Мартынов, толстячок-дурачок, вдруг стал, как взрослый! Он расшвыривал, как шавок, тех, кто не давал Гаечке прохода. Он спас Алису Микову и стал по-настоящему крутым, прям как из кино. Саша сама не заметила, как Пашка стал необходимостью, как вода и воздух. Он наполнял собой все, без него жизнь лишалась смысла.

Саша стремилась быть рядом с ним, стать лучшей, самой умной, самой сильной. Она сама себе не признавалась, что влюбилась в мальчишку, а вовсе не в героя. Поняла, когда на нем повисла Инка, и чуть с ума не сошла. Успокоилась, только когда поняла, что Паша Инну отверг.

И осознала, что пропала, потому что не знала, что делать с настоящим парнем, и не могла допустить, чтобы кто-то к ней прикасался, это вызывало внутренний протест. И одновременно ее жутко тянуло к Пашке, а он, похоже, относился к ней, как к Инне. То есть никак.

И обидно до отчаянья, и облегчение какое-то, и тянет, и отталкивает. И как с этим быть? Ну не говорить же Пашке, как дура, что он ей нравится. Он всем девчонкам нравится – это очевидно. Но после Инны вряд ли кто-то решится к нему подойти.

Стихи хлынули водопадом. Саша отказывалась играть роль хвостика, мучилась рядом с Пашей и захотела даже перевестись в другую школу, но передумала, потому что у нее появились друзья и даже поклонник в лице Димона Минаева. Раньше ей льстило его неловкое внимание, но вскоре она поняла, что парень точно так же мучается, как она – из-за Пашки.

Ей думалось, что это увлечение навсегда, она смирилась и пообещала себе не вешаться на него – нет ничего более жалкого, а страдать молча. И страдала. Месяц, полгода, восемь месяцев…

Пока не появился он. И спасение, и проклятье, потому что любить такого парня – себя не уважать. Одно утешало Сашу: теперь она точно знала, что все проходит, и это пройдет, но главное – теперь она сможет нормально дружить с Пашкой. С ним ведь классно просто дружить!

Но что делать с новым нахлынувшим чувством?

Глава 11. Фулл-контакт

К трем дня приехал автобус. Вернувшийся Леонид Эдуардович не выглядел радостным.

— Там катастрофа, — поделился увиденным он, с сожалением посмотрел на установленную арену, на моих разминающихся подопечных, на девчонок, пишущих друг другу послания в одинаковых тетрадках с розой.

Оля, Наташа, Ия и младшие мастерили костюмы папуасов из тростника. На суку высохшего деревца поблескивали бусы из ракушек, частично вскрытых лаком. Кажется, я знал, что сейчас скажет Каретников-старший. Но он молчал, вскидывая голову при каждом грозовом раскате и будто пытаясь вычислить, дойдет до нас гроза или нет.

Суховей сменился свежим ветерком, тревожно хлопающим палатками.

Чернело и громыхало уже и над морем, тучи смыкались вокруг нас кольцом. Удивительное зрелище, будто вокруг нас в смертельной битве сошлись силы добра и зла. Воины света столпились над нами и отражали натиск, будто триста спартанцев. Казалось, ливень – дело времени, но никто не решался дать команду сворачиваться.

Тем более пришли наши деревенские друзья, привели двух девочек-крепышек, из тех, что и коня, и слона остановят. Девчушки оказались общительными и сразу спелись с Лихолетовой. К ним прибился Памфилов – не чтобы отбить дам у деревенских, ему нравилось смешить народ, а девочки оказались хохотушками.

— Обложили меня, обложили! – пел Самочкин, ненадолго оторвавшийся от котла. – Гонят весело на номера!

Все – и взрослые, и ребята напоминали напуганных сурикатов, вытягивающихся после каждого громового раската, после каждой молнии. Гаечка косилась на тучи недобро и беззвучно шевелила губами, хмурилась. Алекс тоже разминался, в боксерских перчатках изображал бой с тенью, но это лето точно было не его. Как оказалось, волосатых гитаристов, поющих о любви, девчонки любили больше подкачанных атлетов, а свое мажорство он не мог проявить в полной мере. Да и поменял Алекс тактику, влюбился.

Отряхнув песок с шорт, ко мне подошла Гаечка, вернула тетрадь, улыбнувшись:

— Поздравление заказывали? Получите, распишитесь.

«Пашка! Огромное тебе спасибо за все. Вот представь: ты тонешь в мутной воде, опускаешься все глубже, барахтаешься, но ничего не получается, думаешь, так будет всегда… И вдруг кто-то хватает за загривок, как котенка, и вытаскивает на поверхность. Это твоя рука схватила за загривок. Ты – флагман, авианосец нашего маленького флота. Анализирую последний год: всё связано с тобой, все связаны с тобой. Благодаря тебе мы обрели уверенность, научились зарабатывать, верить в себя. Пусть в твоей жизни будет только попутный ветер! Просто знай, что можешь на нас рассчитывать».

Написано складно, профессионально, но что я чувствую, читая текст? Мне приятно, но не более того. Или повлиять на меня подопечные не могут? Но Наташа же могла. Или просто не могут причинить вред целенаправленно, подавить волю, навязать свое?

— А Илье напишешь? – решил проверить свою теорию я.

Гаечка удивилась, но вида старалась не показать.

— Хорошо. Напишу всем.

Сперва она направилась к Любке, потом – к Лихолетовой, собрала урожай тетрадей и уселась писать. Илья переместился ко мне.

— Ничего необычного, — отчитался я. – Сейчас тебе напишет, проверим.

— Девчонкам раньше напишет, вот и посмотрим на их реакцию.

Но Гаечка будто издевалась, писала и складывала тетради, чтобы раздать всем сразу. Ничего, будет шире выборка.

Грохотнуло – Илья аж вздрогнул. В черноте вспыхнула молния.

— Мы как в оке циклона, — задумчиво проговорил Леонид Эдуардович, поводя плечами. – Жутковато.

— Ага, — кивнул подбежавший Ян. – Как наколдовал кто-то.

«Стихийный маг», — подсунула правильную формулировку память взрослого, а взгляд невольно переместился на Гаечку, потому что вот так быть не должно. Кто-то словно держал грозовой фронт вдали от нас.

К Каретникову-старшему сместился Поддубный, проговорил:

— Ну что, начинаем бои? Или сворачиваемся? Пора решать.

Его лицо покраснело, уголок глаза дергался, пальцы непроизвольно шевелились. Видно, что хотелось провести завершение лагеря достойно, но было стремно, что хлынет или, чего доброго, молнией шарахнет. Потому он не делал ничего, выжидал.

Ребята же продолжали готовиться, и каждая минута не оправдавшихся ожиданий выльется недовольством, усиленным стократ.

— И палатки не свернешь, такие они огромные, — проговаривал проблему Поддубный. – Точнее, потом не развернешь…

Напряженное ожидание длилось еще около получаса, а потом восток посветлел, а запад, куда ушла непогода, потемнел, и из тучи в море вдалеке протянулся червь водяного смерча, который вызвал панику у москвичей, их вовремя утешил эрудированный Ян.

— Ничего опасного. Он слишком далеко, это раз, и два – смерч удаляется от берега на запад.

— То есть – миновало? – в голосе Валентина Николаевича прозвучала надежда.

Саня-пловец бросил тростниковое рукоделие, ударил по бидону палкой, тряхнул юбкой и воскликнул, поклонившись солнцу.

— О, духи огня и ветра, благодарим вас! – Он повернулся к Поддубному и указал на выглянувшее солнце. – Видите? Не зря камлали.

Девчонки взвизгнули и закружились в хороводе, в том числе деревенские. К ним присоединились парни, потом – взрослые, влились подошедшие Ветровы и Голодный, началось бесчинство.

Вскоре хоровод распался, и песок, взрыхленный ногами пляшущих, стал напоминать перерытую землю, где дикие кабаны искали желуди. Ко мне подбежал Илья и прошептал, кивнув на светлеющее небо:

— Может, не там ищем Гаечкин талант, и вот он?

— Как-то уж слишком фантастично.

— А если это он и есть? Ну а вдруг? Представляешь, что она сможет, если будет его развивать? Призывать дождь, убивать молнией, — размечтался Илья. – Вызывать осадки там, где давно не было дождя. Да хоть создать тучу и ливнем потушить лесной пожар. Смерчами корабли переворачивать и самолеты ронять… Вот бы мне так!

Я покачал головой.

— Вряд ли. Сто пудов, не там ищем. Это просто совпадение. Талант – в людях и для людей.

— Жеребьевка! – радостно объявил Нага Амзанович.

— Сперва список участников, — напомнил Антон Елисеевич. – Подходим, записываемся.

— Пойду поддержу мелких, — я подмигнул Илье. – Для них это важно, а ты на Гаечку поглядывай, вдруг что интересное заметишь.

Младшие отряды держались стайкой, старшие вообще не парились по поводу предстоящего боя, а зря. Им может быть сперва больно, потом стыдно.

Когда я подошел к ним, они оживились, обступили меня, Саня-пловец сжал кулак, чтобы ударить по моему, так мы делали, чтобы взбодрить друг друга, но мои руки были перебинтованы, и я просто ткнул в его кулак пальцами. Зато остальные с радостью его поддержали.

Больше всех волновался Алекс. Он отошел в сторону, перемещался прыжками, бил, уклонялся от невидимых ударов. Интересно, он это серьезно, или рисуется? Похоже, серьезно: на Гаечку ни разу не взглянул.

Подождав, пока окончательно станет ясно, что погода нормализовалась, Валентин Николаевич взял рупор и, изображая ринг-анонсера, комментатора боксерских боев, выделяя интонацией букву «р», прокричал в рупор:

— Дамы и господа! Ледиз энд джентльменз! Приветствую вас на наших жар-рких июльских боях!

Оля, Наташа и младшие девочки запищали, запрыгали, начали аплодировать. Вскоре в ладоши хлопали и орали уже все – кто пар выпускал, кто – за компанию.

Больше всех азартом был охвачен Поддубный, он сам бы с удовольствием подурачился с мальчишками, несмотря на то, что ему за сорок, у него одышка и, похоже, проблемы с сердцем, хотя выглядит он довольно бодро.

— Итак! – продолжил Поддубный. – Кто не знает, мы представляем открытую общероссийскую общественную организацию «Прогрессоры». Сегодня у нас глобальная битва район на район! Район 1-3 против района 4-6! Вам кажется, что разрыв между ними слишком велик? Но наши бои ОСОБЕННЫЕ, когда побеждает не сила, а техника. Потому бить в полную силу запрещено. Нужно лишь обозначать удары. Правила… Повторюсь: не бить в полную силу, тренеры видят ваши касания! Не бить в пах, затылок, шею, позвоночник, колени. Запрещено бить головой специально, а также в горло, глаза и — локтем. Ронять, душить, переводить поединок в партер – можно. Напоминаю: чтобы сдаться, надо похлопать рукой по песку. Ну и кульминация нашего вечера – бой суперпрофессионалов за титул чемпиона! Тимофей пр-ротив Алекса! Подойдите сюда, наши герои!

Тимофей застеснялся и робко помахал публике, Алекс эффектно заработал кулаками, сделал мах в стиле Ван Дамма. Его спортивное тело блестело от пота, под загорелой кожей перекатывались мышцы – он затмил Самочкина, девчонки осоловели, глядя на него. Но наступит ночь, Самочкин возьмет в руки гитару и как споет! Затмит и Мановара, и Голодного, и Ветровых.

Гости – студенты и деревенские – были счастливы потусоваться. Тут им не только хлеб, но и зрелища, и арбузом угощают, и кормят из котла.

Младшие захотели драться все и ломанулись записываться огромной толпой. Потому пришлось бежать за ними, отбирать самых сильных и рослых. Старшим было все равно, они воспринимали бои как мероприятие, чтобы развлечь мелкоту.

Чтобы хоть немного уравнять шансы, Нага отобрал самых мелких из старших. И все равно было видно, где старшие, где младшие. Но чем старше человек, тем меньше заметна разница в возрасте в два-три года.

Я мысленно посчитал. Планировалось три раунда по минуте плюс перерыв. То есть пять минут на бой. Допустим, еще пять-десять минут на всякие приколы между боями. Получается чуть больше часа на все шоу. Маловато будет, раньше мне оно виделось более грандиозным. Слышал, Илона Анатольевна и девчонки готовят сюрпризы. Значит, на два часа затянется, а дальше – ужин, поедание огромного торта, приехавшего на автобусе, обмен любезностями с угадыванием, о ком написано. Сюрприз от меня. Папуасская дискотека вокруг костра. Во времени никто не ограничен, будем скакать, пока ноги держат.

Началась жеребьевка. Мои подопечные напряглись, набычились, старшие посмеивались и толкались. Закончив, усмехающийся Валентин Николаевич объявил:

— Тр-репещите, участники. Зр-рители, внимание, поддерживаем чемпионов!

Я навострил уши. Рамиль захлопал в ладоши, у него сияли глаза. Поражение от Тимофея не сломало его, не отвернуло от бокса, он просто получил цель: стать быстрее, выше, сильнее.

Первыми биться выпало Сане-пловцу и невысокому белобрысому пареньку с фигурой краба: длинные руки, короткие ноги. Этот парень из отобранных выглядел самым сильным и опасным, потому мой Саня поутих. Я сказал ему, бинтуя его руки прежде, чем надеть перчатки:

— Убей не помню, как он занимался и что умеет. Проверь его выносливость и реакцию, потом найди взглядом меня. Если киваю – значит, скачи вокруг. Ударил – разорвал дистанцию, ударил – разорвал. В партер не переводи. Боретесь вы еще… никак. Пусть бегает за тобой. Чем больше и быстрее будет бегать-прыгать, тем скорее сдохнет.

Паренек кивнул.

— Встречайте наших смельчаков! В правом углу Александр Манежный…

Мой Саня вскинул руки, не сводя с меня затравленного взгляда. Бедолага дрожал.

— В левом – Александр Карманов!

Этот паренек был еще более скованным. Видно, впервые на ринге, а тут еще парни подбадривают, девчонки шлют воздушные поцелуи.

Судили поединок и Нага, и Антон, фиксировали очки на листке.

Нага напомнил:

— Напоминаю: не бить в полную силу. Оценивается техника. Кто нарушит правила, тому засчитаем поражение.

Взрослый я читал, что по внешности и физиологическим особенностям подростка видно, к какому виду спорта он расположен, кто спринтер, кто стайер. Противник Сани был типичным спринтером: невысокий, кряжистый, мускулистый. В молодости таким людям нужен минимум физнагрузки, чтобы иметь мышечный рельеф. Он может быть неповоротливым, а может быть и резким. Но одно точно: этот парень должен быстро устать. Если бы раунд был по три минуты, ему одного хватило бы, чтобы выдохнуться. Такому главное под удар в начале боя не попасть.

— Бо-ой! – проревел Поддубный.

Парни замерли друг напротив друга, не понимая, с чего начать, и можно ли, завертели головами в поисках поддержки. Я сымитировал удар кулака по ладони. Саня не попер буром, а скакнул вперед, мазнул перчаткой по руке соперника, отпрыгнул и пошел по кругу приставным шагом, делая обманные выпады.

Делал он это неуклюже, но стратегию выбрал верную. Только пропустив три удара, его соперник понял, что его может уделать малек, и попер на него, размахивая кулаками.

— Закройся, дебил! – орал ему Витек, которого вместе с Самочкиным освободили от кухонной повинности и разрешили смотреть бои. – А-а-а, дебил, куда ты прешь? Ну куда! Ай!

Витек аж подпрыгнул, словно сам получил в живот. Младшие заорали от радости, запрыгали.

— Так его, Ихтиандр! – поддержала одноклассника Оля.

В первом раунде Саня получил лишь дважды, и это были сильные удары, но не фатальные – весовая категория у ребят не та. Нарушитель получил предупреждение, но он ярился и переставал контролировать силу.

А еще было видно, как Наге стыдно за ученика, но он не подсуживал, все было честно.

Во втором раунде мой Санек дотянулся до второго Сани раз десять, осмелел, пренебрег защитой и получил пять раз.

Третий раунд удивил: мой Санек запыхался, а его соперник работал, как зомби. Но все равно два раунда были за младшим Саньком – это точно, я считал. Если Нага рассудил по-своему, уволю на фиг. Это нечестно. Не потому, что я так хочу, а и правда Санек был лучше.

И снова речь взял Поддубный:

— Эти парни занимались боксом месяц. Вы только вдумайтесь: за один несчастный месяц они многому научились! Причем Манежный занимался пять раз в неделю вместо трех, как и все младшие отряды. И вот результат!

Нага поднял руку Санька. К нему побежали Наташа и Оля, сплясали, как чирлидерши, повесили ему на шею медаль, поцеловали в обе щеки, позируя для фотографа.

Следующими сошлись мой воспитанник Самир и Чума. Чума и раньше боксировал, потому оказался лучше и не только нанес большее количество ударов, но и загонял Самира. Да и крупнее он был намного.

Зато как кричала, как радовалась Любка, когда Нага поднял руку ее парня. А потом краснела и злилась на Олю с Наташей – как они смеют к нему прикасаться?!

Шесть боев растянулись на полтора часа. Эти бои напоминали драку медведей, лосей и моржей – кто во что горазд – и смотрелись скорее смешно, чем эффектно. Но ребятам нравилось, они орали, подбадривали своих. Особенно старался Витек. Комментировал, как старый дед – футбольный матч. Памфилов оценил. Они с Рамилем стояли рядом и складывались после каждой его реплики. К ним подошла Гаечка со стопкой тетрадей – чтобы тоже посмеяться. Пока она ничего никому не раздавала, понимала, что всем сейчас не до того.

В итоге победила дружба: три поединка были за нами, причем Поддубный отметил, что младшие более техничны, и похвалил их.

Настала пора главного поединка. Я подошел к Алексу и сказал, когда он надевал шлем, их у нас было всего три:

— Будь благоразумным, пожалуйста. Просто покажи красивый бой.

Алекс кивнул, но я почувствовал, что уложить Тимофея для него – дело чести. Он будет выкладываться и бить в полную силу

— Кульминация! – прокричал Валентин Николаевич. – Два профи! Два будущих чемпиона! Все по-взрослому, фулл-контакт! Два тайма по две минуты.

Нага правильно оценивал уровень обоих бойцов и был уверен, что они отыграют профессионально, не покалечатся, не перегнут палку – спортсмены ведь. Мне идея категорически не нравилась.

Парни, Тимофей и Алекс, спокойно вышли на ринг и подняли руку, когда их назвали. Алекс выглядел уверенным, Тимофей нервничал, он добрый парень, ему не хотелось унижать соперника, ломать его веру в себя. Наконец решился и сказал:

— Алекс, полный контакт? Ты уверен?

В ответ Алекс оскалился и прошипел:

— А ты уверен?

— Сколько страсти! – комментировал Поддубный. – Поддержим же бойцов! Алекс! И Тимофей!.. Бо-ой!

Алекс нападал, Тимофей уворачивался, уклонялся, блокировал удары Алекса, который не жалел сил, работал, как мельница, и пер напролом. В сравнении с предыдущими валяшками-обнимашками этот бой смотрелся красиво, профессионально. Витек, разинув рот, следил за ходом противостояния.

Гонял-гонял Алекс Тимофея, причем с такой ненавистью, что щадивший его самолюбие парень не сдержался, перестал уходить от схватки, пробил бедро соперника ногой и врезал по челюсти кулаком – без ненависти, хладнокровно, дозируя силу.

Голова Алекса дернулась. Мне показалось, или и правда хрустнули позвонки? На миг замерев, Алекс обмяк и повалился в ту сторону, куда его толкала инерция.

Пронзительно, на одной ноте закричала девушка – я не понял кто. От ее крика до костей пробрало. Тимофей застыл, утонув по лодыжку во взрыхленном песке и беспомощно раскинув руки.

— Твою мать, — прозвучал в абсолютной тишине комментарий Витька.

Глава 12. Дети индиго

— А… а… алекс? – спросил Тимофей жалобно и посмотрел на безмолвствующих зрителей, а потом метнулся к поверженному противнику.

— Стоять! – заорал Нага. – Не трогать! Можешь навредить.

Тимофей замер на корточках с протянутой к Алексу рукой, сжал кулак, скинул шлем и схватился за лицо.

Алекс лежал лицом в пол и не шевелился, ребра его вздымались и опускались. Очень аккуратно Нага проверил пульс на его шее и сказал:

— Учащен, но это нормально после боя. Наполненность сосудов хорошая, пульс ритмичный.

— Надо было запретить им драться… — качала головой Илона Анатольевна. – Нужно срочно «скорую»!

Я оглядел ребят, все стояли без движения и молчали, словно их активность могла как-то навредить Тимофею. Расшвыривая загораживающих проход, к рингу прорывалась всхлипывающая Гаечка. Она протиснулась мимо Валентина Николаевича, красного, как рак, и вдруг остановилась возле него, что-то спросила, тот не отреагировал. Покачнулся, схватившись за грудь и рванув футболку на груди, резко побледнел. Глаза его закатились, он разинул рот и начал заваливаться.

Гаечка подхватила его, чтобы не упал. Удерживать взрослого мужчину было сложно, и она положила его на песок, забормотала что-то, одну руку положив на грудь, вторую – на лоб. По ее щекам бежали слезы, капали на его футболку. Зрители разделились. Часть следила за Алексом, часть – за Валентином Николаевичем. Там и там ситуация была крайне серьезной.

Директора лагеря закрыли спины зевак, народ расшумелся. Расталкивая встревоженных ребят, на Валентина Николаевича спикировала тетя Лора.

Мое сердце рвалось туда – помочь, поучаствовать, но разум меня тормозил, потому что я создам лишь столпотворение и панику. Я глянул на арену и выдохнул: Алекс пришел в себя и, лежа, что-то втолковывал Наге. Тренер кивал, вытирал мокрый лоб. Если бы не возраст, рисковал бы тоже получить сердечный приступ.

Так, Алекс руками двигает, порывается встать – значит, позвоночник цел и с ним ничего серьезного. Побывал парень в нокауте, отрастил самолюбие и получил по нему. А вот Поддубный…

— Что там? – спросил я у Леонида Эдуардовича – он выше, ем у виднее.

Он пожал плечами, не поворачиваясь. Я протиснулся в первый ряд. Валентин Эдуардович уже сидел, цвет лица его был нормальным. Тетя Лора накачивал тонометр, мерила ему давление. За его спиной толпились испуганные взрослые.

Закрыв глаза, он вдыхал-выдыхал, говоря:

— Уф, отпустило, думал, все, инфаркт.

— Сто тридцать пять на восемьдесят пять, - озвучила тетя Лора цифры артериального давления. - Это ваше нормальное?

— Да, мое рабочее, — кивнул он и спросил с надеждой: – Может, позвоночник защемило? Как и не было ничего.

Тетя Лора ответила:

— Не хочется вас расстраивать, но вряд ли. Вам обязательно… Слышите? Обязательно надо обследоваться! – Она посмотрела на Нину Игоревну, замершую со сжатыми у груди кулаками. – Знаю я вас, мужчин. Почему вы считаете зазорным обратиться к врачу? Вы проследите, чтобы он обследовался?

Альбиноска кивнула.

— Обязательно прослежу.

Тетя Лора переместилась к Алексу, а мне подумалось, что ребенок, привыкший отрывать крылышки мухам, рано или поздно накроет ладонью осу. Главное, чтобы выводы он сделал правильные, а не обозлился на Тимофея, ведь, кроме него самого, никто не виноват. Сам выпросил – сам получил. Предлагали же изменить условия поединка.

Скорее всего, выводы сделает Поддубный и больше подобного не допустит. Главное, чтобы лагерь был в августе, он здорово помогает сблизиться с ребятами.

Теперь я больше за Тимофея переживаю. У него может появиться страх, и он перестанет бить в полную силу, боясь покалечить противника. Как Рэй Манчини после смерти на ринге его соперника Кима. Рэй впал в депрессию и больше не мог драться так, как до трагедии. Его карьера вскоре закончилась.

Все боксеры, прошедшие через такое, теряли волю к победе.

— Ты понял, да, понял? – Вскрик Ильи возле уха заставил меня вздрогнуть.

— Что?

Илья от возбуждения захлебывался собственным дыханием.

— Гаечкин талант, — видно было, что ему стоило огромных усилий говорить шепотом. – Она не тучи разгоняет, она лечит! Поддубный упал на нее, она руку ему на грудь положила – и все прошло. Рукой сняло – в прямом смысле. Интересно, а рак она лечить умеет?

Происходящее так меня взволновало, что я не обратил внимание на очевидное. Да! Она осмотрела мои раны – и они начали быстро заживать. Сняла предынфарктное состояние…

Кстати, а где она? Я завертел головой и обнаружил ее возле Алекса. Саша гладила его по голове и что-то спрашивала, и видно было, что Алексу не плохо, а очень даже хорошо.

Интересно, этот порыв продиктован необходимостью вмешаться или личной симпатией?

Вот уж действительно дар от Бога! Ей надо идти на реаниматолога, голова кругом от мысли, скольких людей она может спасти! Или хирургом. Только не наблюдалось у нее тяги к медицине, она мечтает стать писателем. Вот уж правда, дороги, которые мы выбираем, не всегда выбирают нас.

Я подошел к рингу и спросил:

— Саша, ну как он?

Девушка посторонилась, пропуская тетю Лору, проводящую осмотр, и залилась краской.

— Вроде нормально.

Саша вылезла и поспешила уйти, но я остановил ее.

— Стой! Давай отойдем, поговорить надо.

Пока все приходили в себя, у нас был примерно час. Гаечка испуганно сжалась, стала будто бы меньше и младше и поплелась за нами с Ильей.

— Разговор серьезный, но ничего страшного или неприятного, — попытался ее утешить я, и она расправила плечи, а потом остановилась, напряглась.

— Тетрадки! Я их бросила там…

— Ничего, взрослые уже их подняли.

Мы втроем отошли к полосе прибоя, молча встали в воду, глядя, как набегающие волны закапывают наши ноги в песок.

Говорить ей о том, что я – гость из будущего, не стоит. Чем меньше людей знает, тем больше шансов, что мной не заинтересуются соответствующие службы. Но о том, что у нее проснулся дар, она должна знать, потому что может помогать людям прямо сейчас.

Солнце скатывалось к горизонту, небо пестрело тысячами стрекозок, а вдалеке белел парус яхты. Тишину нарушил я:

— Саша, когда Валентин Николаевич упал тебе на руки, что ты почувствовала и подумала? Самая первая мысль в твою голову какая пришла?

Гаечка нахмурилась, вспоминая. Ответила:

— Плохо с сердцем. Нужна моя помощь.

Кивнув, я задал следующий вопрос:

— А когда положила руку ему на грудь?

Гаечка снова покраснела, но ответила:

— Я просто знала, что так надо, так ему будет лучше, если немного надавить…

— Просто знала – это как? – уточнил я, Илья не вмешивался.

— Ну блин… Как… Как если отсидишь ногу – надо попрыгать, так скорее пройдет. Я не понимаю, с чего я взяла такую глупость. Сильно тупо выглядело? – спросила она жалобно. – Засмеют теперь. Нашлась врачиха…

Я повернулся к Гаечке, она напряглась.

— Ты все сделала совершенно правильно. Если бы не ты, у него случился бы инфаркт. У тебя… особый талант.

— Да ну, глупости, — не поверила она.

— После того, как осмотрела мои раны, они стали быстро заживать. Зачем ты их осматривала? Ты, помню. Говорила, что крови боишься.

Вот теперь Саша глубоко задумалась, пытаясь отыскать причину. Наконец сказала:

— Я чувствовала себя виноватой перед тобой, это ведь из-за меня ты поранился. Казалось, что, если посмотрю твои раны, станет легче. Мне, не тебе. Чувство вины мучить не будет.

— То есть тебя тянет войти в контакт с больным, так?

Она пожала плечами.

— Наверное.

И снова молчание и напряженная работа Гаечкиной мысли. Наконец она сказала:

— Когда у мамы болела голова, она просила меня или Степу поворошить ей волосы. Говорила, помогает. Но когда это делаю я, помогает больше. Господи… неужели ты прав?

— Он прав, — подтвердил Илья.

Я перехватил инициативу, чтобы он не сболтнул лишнего:

— В последнее время появляются люди, у которых просыпается дар. В основном это подростки. Тимофей получил выдающиеся физические качества…

Если Саша и сомневалась в моих словах, то теперь ее сомнения рассеялись, потому что метаморфоза, произошедшая с Тимофеем, необъяснима.

— Наташа – эмпатию…

— И ты? – догадалась Гаечка.

— И я.

— А что?

— Дар убеждения и предвидения, — почти не соврал я. – Добро пожаловать в семью!

Я распахнул объятия, мы обнялись.

О том, что это я выбираю, кто получит дар, пришлось умолчать. Не нужно им этого знать, остальные будут предъявлять претензии. До сих пор совесть мучает, что я выбрал сестру, а не лучшего друга, посчитав, что в данный момент дар нужнее ей. Логично, что, если Илья мелькнул в списках, появится там позже.

— А я, значит, — Саша хмыкнула, — целительница руками… Стоп! Водитель автобуса… я откуда-то знаю, что он скоро умрет! И ничего ему не поможет. Он… обугленный, что ли. Черный. Не по виду, по ощущениям.

Саша накрыла ладонью мою руку, сосредоточилась.

— Можно и так, но лучше размотать бинт, регенерация пойдет быстрее… Вот откуда я это знаю?

— Ты просто чувствуешь, как надо, — сказал я, пытаясь ослабить узел бинта.

Мне помог Илья, снял повязку, и я протянул руку Гаечке. Она сомкнула пальцы на моем запястье, накрыла ладонью ладонь, не касаясь раны, и закрыла глаза. Стало тепло. Ну, это понятно. А потом сделалась так щекотно, будто кто-то водил там перышком, что в ушах засвербело, я аж зубами скрипнул.

— Хм-м-м, — протянула Гаечка. – Сейчас попытаюсь описать свои ощущения. Во-первых, когда подходишь близко, чувствуешь, кому надо. Если касаешься человека, понимаешь, где беда. Прямо тянет потрогать его определенным образом. И вот я трогаю… Как бы сказать. Когда надо, то хочется, чтобы… — она со злостью махнула головой, не в силах подобрать правильные слова. – Короче, тебя тянет что-то сделать, касаешься человека – и тяга уходит. Надо — где-то внутри. Сейчас я понимаю, что раны твои не опасны, но заживить их с первого раза не получится. Это знание приходит ощущением откуда-то из-за грудины.

Гаечка убрала руку, открыла глаза.

— Вот так… И что теперь с этим делать? Бежать лечить людей? – Она зевнула, побледнев, села, скрестила ноги и задумалась, подперев голову кулаками.

— Как ты уже поняла, использование дара часто истощает. У Наташи, насколько знаю, он работает фоном, она хоть весь день может фонить. Если переусердствую, я в обмороки падаю, и кровь из носа идет.

— А-а-а, как на кэвээне тогда? Ясно. А что ты там делал?

— Говорил, что надо быть честными, — пожал плечами я.

— Ага, поняла. Не просто так тебе была нужна заключительная речь… Опа! И про акции «МММ» ты знал?

— Знал, — кивнул я. – И поделился знаниями с друзьями, но не все поверили. И что рубли менять будут, знал. Но не знал когда именно.

— Ух ты! Вот если бы у нас было, как в Америке, — оживилась она, — можно было бы делать ставки и зарабатывать.

— Я не помню… то есть не на все вопросы приходят ответы. Я просто вижу какой-то фрагмент будущего. Узнать то, что хочешь, не получается.

— Получается, мы — те самые дети индиго? Это все правда? Теперь понятно, почему ты так изменился, и у тебя здорово получается богатеть! – с завистью сказала Гаечка.

Я снисходительно улыбнулся.

— Часто во сне я вижу, как все кончится.

— В смысле, конец света? – удивилась Гаечка. – И когда он?

— В следующем веке, в начале тридцатых годов. Это ядерная война. Мы, те, у кого дар, можем влиять на будущее. Когда делаешь хорошие поступки, дата отодвигается. Так что для наживы дар использовать нельзя – он угаснет.

— Вон оно как… — Гаечка снова зевнула, глаза ее осоловели.

— Тебе надо поспать хотя бы час. Торжественная часть или сдвинулась, или ее вообще не будет. Так что спи. Если начнется, я тебя разбужу. Идем назад, посмотрим, что там. Кстати, как Алекс? Он не сильно травмирован?

— Нет. Сегодня голова поболит, и пройдет. Ему тоже поспать бы. Проследишь, чтобы не геройствовал?

— Прослежу.

Я взял еле плетущуюся Гаечку и повел к палатке, где она упала и мгновенно вырубилась. Валентина Николаевича тоже увели отдыхать, Алекс куда-то делся, надо будет его найти. Тимофей вместе с Леонидом Эдуардовичем демонтировали ринг. Атмосфера была тягостная.

Сперва я поинтересовался у Илоны, как Поддубный, оказалось, что он тоже спит.

Потом выпросил радиоприемник – надо было послушать, как наш пациент, Березовский то есть. И вместе с радио подошел к Тимофею, который уже закончил сматывать веревки ринга и сидел на песке с потерянным видом.

Похлопав его по спине, я сказал:

— Ты как?

— Я-то что, — проворчал он. – Нормально я. Перетрясло меня здорово, до сих пор трясет.

— Все обошлось. Не циклись на этом, хорошо? Пойдем с нами слушать, что в мире делается.

Энтузиазма Тимофей не испытал, но предложение принял, чтобы не оставаться наедине с собой. Мы снова переместились к воде, включили «Маяк» с его чуждым нам музыкальным репертуаром. Скоро восемь вечера и новости…

Но в лагере кто-то, подозреваю, что Самочкин, проговорил в рупор:

— Господа школьники! Кушать подано. Ну, в общем, вы поняли.

Я узнал голос Дена Памфилова:

— Торопимся! Количество порций ограничено!

Проговорил он это, как назло, ровно в восемь, когда начались новости.

Сегодня, двадцать седьмого июля, произошли крайне важные события типа российско-эстонского саммита, поездки Ельцина по Красноярскому краю на семи самолетах. В мире тоже было все относительно спокойно, кроме торнадо в США, унесшего несколько жизней. О Березовском сказали несколько фраз: состояние тяжелое нестабильное, в коме, прогнозы делать сложно.

На середине выпуска Тимофей заскучал и пошел на ужин, где уже вовсю шло пиршество. Илья спросил:

— Неужели смерть одного человека может так кардинально все… — Он посмотрел на меня и усмехнулся. – Понял. Может.

— Я подозреваю, что, если несу положительный заряд, Березовский – это супергнилушка. Да, может. Эта тварь сотрудничает с Дудаевым.

— А это кто? – удивился Илья.

— Если Березовский помрет, даст Бог, не обретет он такой славы.

Но Береза работает точно не один. Вдруг после его смерти гиены, пирующие на теле умирающего мира, вцепятся друг другу в глотки, и станет еще хуже? Посмотрим. Я буду делать то, что задумал, и тогда есть вероятность, что баланс сил изменится. К тому же в такие переломные моменты бывает, что на поверхность всплывает не только дерьмо. Правда, такой человек, если вовремя не сбежал, или погибает, или его сажают.

Как там, в будущем, я-взрослый видел. Долгое время было прям хорошо: мирно, на триста баксов (меньше, чем зарплата) можно было поехать в Египет, две машины в семье, маленький ипотечный процент, расцвет здравоохранения…

А потом раз – и все. Интересно посмотреть, как все сложится без Березовского. И ведь скоро покажут! Если он выкарабкается, то останется инвалидом, либо, пока будет восстанавливаться, шакалы все растащат.

— Теперь, возможно, ему будет не до Листьева, — сказал я и объяснил: — Влада Листьева должны убить то ли в следующем году, то ли через год… В следующем, точно. А когда именно – не помню. Помню только, что вся школа гудела, значит, не летом. Кто его заказал, так и не выяснили. Одна из версий – Березовский.

— Какая гнида, однако, — сделал вывод Илья. – Пойдем есть?

Мы направились к котлу, где орудовали Самочкин и Витек, накладывали всем плов.

— Интересно, что дальше? – спросил подбежавший к нам Ян, разрисованный под индейца, с бусами на шее и перьями в волосах. – Домой поедем?

— Автобус уже укатил, - успокоил его я. - Но как-то не до веселья теперь. Скорее всего, искупаемся, споем и спать ляжем. Валентину Николаевичу нужен покой.

— Жалко, — вздохнул Ян.

Кроме него, в папуасов вырядились шестеро младших ребят, включая Ию Киселеву. Они звенели ложками о миски, поедали плов своей компанией, куда включили Яна.

Я получил свою порцию еды, только поднес ложку ко рту, как к казану вышла Илона Анатольевна, свистнула в свисток, привлекая внимание.

— Ребята! Мы поговорили с Валентином Николаевичем и решили, что несправедливо будет лишать вас праздника. Мы проведем последний вечер достойно, но – без рупора, и переместим костер на середину пляжа.

Над побережьем разнеслось дружное «ура». Больше всех радовались гости, которые тоже хлебнули нашего праздника.

Глава 13. Дух огня

Валентина Николаевича отвели отлеживаться в палатку. На вылезшего из воды Алекса обрушились Илона и Нина Игоревна. Особенно лютовала альбиноска. Алекс сидел, скрестив ноги, и зевал, а она бомбардировала его информацией:

— Ты не понимаешь! Был один случай, когда я в школе училась. Одноклассник гонял на мотоцикле. Сзади сидела девушка, оба без шлема. Был туман, и они не заметили припаркованный автомобиль вовремя. Парень, его звали Саша, резко ударил по тормозам, вылетел из седла. Девушка тоже вылетела. Он впечатался головой в забор, она была пьяной и отделалась легким испугом и ссадинами. Парень полежал, постонал, поднялся и пошел домой спать. А во сне умер, потому что в голове лопнул сосуд, и кровь, которая скопилась в мозгу, его убила.

— Не переживайте, — попытался улыбнуться Алекс. – Со мной все будет в порядке.

Если бы не Сашина диагностика, я был бы на стороне воспитателя, и она не сдавалась, не отходила от него, пыталась вразумить. К ней присоединилась Илона Анатольевна, но он лишь улыбался и качал головой. Поскольку взрослого парня, который к лагерю относится опосредованно, никак в больницу не отправить (ну не волоком же его тащить!), женщины сдались. Наверное, будут за ним тайно приглядывать.

Илона Анатольевна взяла в руки рупор и возглавила лагерь.

— Ребята, надо переместить костер на середину пляжа, чтобы не мешать Валентину Николаевичу криками и музыкой. Давайте собирать выброшенные на берег деревяшки. У каждого должно быть что-то, что можно сжечь. Это важно. Ну и чем больше дерева, тем дольше будет гореть костер и длиться веселье.

Посовещавшись, к ней подошли селяне: Саня-бычок, смуглый Толян и вертлявый Гоша. Толян сказал, глядя на разбредшихся по берегу москвичей:

— Зачем так напрягаться? Давайте мы дрова принесем? Хорошие такие чурочки, сухие, гореть будет зашибись!

Два его приятеля кивнули. Илона Анатольевна одарила их улыбкой.

— Это было бы здорово!

Парни умчались чуть ли не вприпрыжку, но москвичей никто от сбора дерева не освободил. В этом смысл. Они сами должны хоть что-то добыть.

Вскоре на месте будущего костра выросла гора дров. Леонид Эдуардович обозначил границы кострища булыжниками – небольшое, меньше метра в диаметре, чтобы было легко перепрыгивать, выкопал ямку и принялся раскладывать хворост шалашом.

Мероприятия мы собрались проводить здесь же, чуть правее костра, в месте, где берег опускался в море под уклоном и можно расположиться амфитеатром. Нужно было дождаться, когда июльское солнце опустится за тучи, сместившиеся к горизонту и ворчавшие там, и перестанет припекать.

Июль, как и сегодняшний день, как и все лето, катился к горизонту, отчего делалось грустно. Но у нас есть еще целый вечер, полный развлечений!

Грустным был только Тимофей, он осознал, что его талант – сила разрушительная, хотя сам он парень добрый и открытый. Пришлось внушать ему, что не надо бояться, однако он злобно на меня зашипел – не подделся воздействию. Но быстро остыл и пообещал не бросать боксерскую карьеру.

Минута, пять, пятнадцать – и солнце спряталось, выстрелив в небо лучами, будто прожекторами. Илона Анатольевна вынесла две большие коробки и тетрадь-шпаргалку.

— Ребята, собираемся, рассаживаемся. Начинаем нашу культурную программу.

Еще десять минут – и все расположились полукругом на полотенцах. Илона Анатольевна, стоявшая в центре этого полумесяца, продолжила:

— Сегодня наш последний вечер здесь. Надеюсь, вы будете вспоминать это лето как светлое время вашей жизни. Мы подготовили для вас много интересного. Кое-что вы знаете, а что-то будет сюрпризом.

Пока она говорила, Илья раздал тетради с Гаечкиными поздравлениями адресатам, но их реакция меня не интересовала, я выясни, что Саша получила дар целительства.

— … каждый вытянет номерок, его вы должны сохранить до самого конца. Кто потеряет номерок, не получит сюрприз. Подходите, они здесь, в коробке.

Чтобы номерки не потерялись, они были на шнурках. Все налетели на коробку, отходя принялись вешать номерки на грудь. Памфилов прыгал в конце очереди, причитая:

— И меня! Меня посчитайте.

Мы с Ильей пошли последними, мне достался номер 22, Илье – 13. Два номерка Илона Анатольевна оставила, они достанутся отсутствующим Гаечке и Алексу.

Тимофей прибился к нам, ему была нужна поддержка как никогда. Уселся на горячий песок и начал пересыпать его из руки в руку, тяжело вздыхая. Чувствуя, что он может сбиться с пути, я чуть отодвинулся от Ильи и сказал:

— Тебе ведь нравится Наташа?

Он кивнул и посмотрел с надеждой, а я… я поступил нечестно, надавив на больное:

— Так борись. Стань лучшим, и у нее не останется выбора. Ну а если нет, ты можешь пойти в культуристы, стать чемпионом… Правда, культуристов так часто, как боксеров, по телику не показывают.

— А если футболистом? – спросил он.

— Ты уже староват, чтобы начинать с нуля. Да и гнилая там система, во второй лиге сплошные договорняки и алкоголизм. К тому же тебя, скорее всего, определят в защитники или полузащитники, а на слуху форварды.

— И в боксе гнилая система, — пожаловался Тим. – Те же договорняки. Встанешь на дыбы – получишь волчий билет. Так-то.

— Догадываюсь. Ничего, раскрутимся, сделаем тебя иконой спорта, и тогда никто не посмеет тебя прогибать… Хотя знаешь что? Если тебе поперек горла бокс, иди в футбол. Или баскетбол. У тебя получится. Потому что дело жизни должно приносить радость, иначе жизнь превратится в каторгу.

— Мудрые слова. ­Сам не знаю, чего хочу. Подумаю.

Тем временем Илона Анатольевна объявила в рупор, положив руку на вторую коробку.

­­— Сейчас у нас конкурс «Узнай соседа». Знаете, в чем его особенность? Делать ничего не надо, все уже сделано, осталось пожинать плоды. Вы все анонимно описали вашего друга или общего знакомого, выделив его самые яркие положительные черты. Сейчас я буду зачитывать ваши характеристики друзей, вы — угадывать, о ком это. — Она потрясла тетрадью. – У меня все законспектировано, если вы ошиблись, я вас поправлю. Начинаем.

Илона Анатольевна обвела взглядом притихших ребят, сунула руку в коробку. Кто сидел, кто полулежал на песке, и все вместе мы до боли напоминали лежбище морских котиков или птичий базар.

Было очень интересно, каким ребята видят меня. Скоро узнаю, если, конечно, обо мне напишут, ведь лагерь изобилует яркими персонажами, более достойными пера.

— Безвинно осужденный, к котлу приговоренный…

— Самочкин! – выкрикнул кто-то, и все захохотали, зная, как все закончится.

Андрюха вскочил, вытянул шею, силясь вычислить обидчика.

— Убью, — прорычал он, спровоцировав приступ хохота, снова опустился на полотенце.

Илона Анатольевна оттянула внимание на себя:

— Забыла сказать, тот, кого упомянут наибольшее количество раз, и есть победитель конкурса. Сейчас речь шла о Викторе.

Довольный Витек встал и ударил себя в грудь дважды. Кажется, я знал, кто сочинил это двустишье, и цель была единственная – подразнить Самочкина. Что ж, Гаечка своей цели добилась.

Донеслось недовольное гудение. Илона достала вторую записку.

— Самый быстрый, самый ловкий, самый сильный, — озвучила Илона Анатольевна.

— Тимофей! – крикнули хором, и потухший Тим расцвел.

— Вождь бронзовокожих и духовный лидер, — зачитала Илона Анатольевна.

В тишине, нарушаемой лишь шелестом прибоя, донесся звонкий голос Яна:

— Это же Павел! Павел Мартынов!

Вот, значит, каким меня видят – Лениным на броневичке. Ну а чего я ждал? Интересно, кто это написал? Наверное, этой же мыслью будет озадачен каждый — кто его подобным образом охарактеризовал.

Сознание взрослого отметило, что отличное развлечение: каждый вовлечен и ждет добрых слов о себе. Вот только вряд ли они достанутся каждому. Ребята, которые предпочитают быть в тени, испытают разочарование.

И снова Гаечкин вирш:

— Шутит он, и весь народ животы и глотки рвет.

— Денчик! – завопил Рамиль. – Это наш Ден!

Поднялся Памфилов, поклонился, снимая с головы воображаемую шляпу.

— У этого парня интеллект взрослого мужчины. Он самый умный, — прочла Илона Анатольевна.

Москвичи плохо знали Яна, потому молчали, а в моей голове будто бы прозвучал голос Ии Киселевой, которая это ему посвятила. Однако Лихолетова сообразила:

— Ян Каретников!

Засмущавшись, Ян остался сидеть. Илона Анатольевна прочла:

— Музыкален, мил и крут, девы пачками клюют.

Теперь все хором заорали, ввергая Андрюху в бешенство:

— Самочкин!

Убивать всех он не решился, просто злобно повернулся, показав средний палец сидящим позади.

— Сами ночью играйте, клоуны!

Пять следующих посланий адресовались ему же. Москвичи, да и наши тоже, орали: «Самочкин». Илона Анатольевна призывала к порядку, но ее никто не слушал – Самочкин смешон в гневе, а подростки готовы на все, чтобы его спровоцировать и повеселиться. В итоге не выдержала Ольга, встала и заорал:

— Да заткнитесь все! Задолбали. – Она обратилась к Илоне Анатольевне: — Извините, но они достали.

Мне адресовалось еще два посвящения. Тимофею – тоже два. Джек-пот посвящений сорвал Самочкин и оказался безусловным лидером. Я думал, интроверты останутся без внимания, но ошибся. Гаечка написала двустишья всем нашим, а также Самочину, Сане-пловцу и Киселевой. Особо выделялось посвящение Мановару: «Если вдруг тебе невмочь, Мы не просим дважды, Уходи скорее прочь - Здесь куют металл». А Ие она посвятила всего одну фразу, зато какую: «Не ту девушку назвали Премудрой». Об остальных, похоже, позаботились воспитатели и подкинули каждому замкнутому подростку по одному посвящению от себя – все равно не проследишь, кто писал, все ж анонимно. И не посчитаешь: каждый мог написать хоть десять посвящений.

В финале Илона Анатольевна вызвала Самочкина и вручила ему как победителю фотоальбом:

— Пусть он пополнится только яркими воспоминаниями.

Выигрыш расположил Самочкина на дружеский лад, он мгновенно простил обидчиков и развеселился.

Мне подумалось, что у Гаечки – талант. Это же надо так жонглировать словами, находить нужные образы. Одна фраза – и в яблочко. Когда Илона зачитывала ее двустишья, я прям кайфовал и влюблялся в свою боевую подругу. Ей же всего пятнадцать, а уже такое выдает! Она будет развиваться. Бывает, что человек в своей профессии, что говорится, достигает капа: то есть определенных вершин, а выше подняться не может, как ни старается, и начинает скатываться.

С одной стороны, конечно, жаль, что Саша стала целительницей, когда желала другого, с другой – ее дар уникален. Он реально может спасать жизни и здорово поможет моей команде. Да и самой Саше будет проще, она обезопасит близких.

Никто ведь не запрещает ей быть одновременно гениальным доктором и отличным писателем: Булгаков с Чеховым не дадут соврать… И Вересаев… и Дойль, и Буссенар. Да их целый список! А вот поэтов среди врачей не припомню. Не выдерживает натурализма тонкая поэтическая натура. Н-да. Гаечка-то в первую очередь поэт, она стихи пишет, а не прозу. Тонкая, чувствительная, пусть и ежик, который колючками наружу. Но это только потому, что у ежика очень мягкое брюшко.

Саше тоже имелись посвящения, целых три. Самая красива, талантливая, яркая, остроумная. Вероятно, их написали Димон, Алекс и еще какой-то внезапно образовавшийся тайный воздыхатель. Я очень пожалел, что осчастливил только Илью, прочувствовав, как важно быть интересным, важным для других. Ну и посвящения ей были неуклюжими, нескладными, не подчеркивавшими главного – того, что у нее яркий и искрометный ум.

Когда мы закончили, начинало смеркаться, зажглись первые звезды, посвежело, и сверчки с кузнечиками, что стрекотали наперебой, замедлились. Илона Анатольевна проговорила:

— Вот мы выяснили, что о нас думают, и теперь пришла пора зажечь костер.

Спичками она подожгла тот самый факел, что делал каждый мой ровесник: палку, обмотанную пленкой, которая, плавясь, роняет горящие капли: вжжжух! Вжжжух! Илона поднесла факел к хворосту, под которым белела газета, и он моментально занялся.

К этому моменту вернулись селяне, каждый принес килограммов по десять поленьев.

Мановар пропел песню Алисы:

— Дух, огня! Начни игру! Нам не начать без тебя!

Ия Киселева забрала рупор у Илоны Анатольевны и воскликнула:

— Друзья! Сейчас я вам раздам украшения на память. Мы их сделали своими руками, и они несовершенны. Так же несовершенны, как мы с вами, и так же прекрасны, как это лето, этот вечер… и память о нем. Пусть она получит вещественное воплощение!

Она задохнулась от чувств и побежала раздавать бусы из ракушек, над которыми трудилась все это время. Надо же, маленькая двенадцатилетняя девочка – и как сказала! Хорошая у Яна подруга. Они идеальная пара, правда, оба совсем малыши.

Костер взвился до небес, выплевывая снопы искр, танцуя отблесками на восторженных лицах. Илона Анатольевна проговорила:

— Помните, я говорила, чтобы вы оставили себе веточки или поленья – что-то, способное гореть? Я сказала вам это не просто так. Вот мы разожгли огонь… Здесь и сейчас собрались парни и девушки, которые умеют мечтать. И это совместное умение усиливает желание каждого. Представьте то, чего вы хотите больше всего на свете? Представили? Хорошо представили? Теперь подойдите ко мне. У меня есть листки бумаги и ручки. Напишите свои желания, привяжите листки к дереву и бросьте их в огонь одновременно – они обязательно исполнятся.

И москвичи, и наши потянулись к ней. Хотя что это я – теперь они все наши.

Никто не стал кривиться или в свойственной подросткам манере глумиться над странным развлечением. Ребята разобрали листки бумаги, поделились с ними самым сокровенным, окружили затухающий костер, а потом бросили туда привязанные к деревяшкам листки с желаниями. После этого Памфилов, дико заорав, прыгнул через костер. За ним последовали остальные. Разбегались, примерялись и прыгали. Я присоединился, думая, что есть в этом действии что-то первобытно-магическое, дремучее и оттого безумно притягательное.

Ну точно магический ритуал! Догадку укрепил танец шаманов в юбках из листьев тростника. Делали они то же, что и днем, отгоняя дождь, только в темноте, в отблесках огня все смотрелось и воспринималось по-другому.

Проснулась Гаечка. Зевая, подошла к нам с Ильей. Забавно, что все сбились в стайки: одноклассники – с одноклассниками, земляки – с земляками. Илья забрал номерок Саши и посвящения, адресованные ей, зачитал, но показывать почерк тех, кто писал, отказался. Гаечка оживилась и воспрянула. Хорошее развлечение придумал Илья! А ведь выросло оно из желания протестировать силу слова Гаечки на живых людях.

— У тебя получились крутые двустишья, — оценил я ее талант.

Гаечка приподняла уголок рта.

— Королева в восхищении! – пропищал Памфилов, но никто не стал смеяться, и он смутился. – Ну да, круто. Автограф дашь?

Илона Анатольевна подбросила дров в огонь, и он вспыхнул с новой силой. После этого она сказала:

— Сейчас у нас развлечение, требующее вашего личного участия. Вам придется выступать и импровизировать. Поэтому, если вы стесняете, участвовать не нужно, можно просто смотреть. Правила такие: я тяну два номерка, вызываю кого-то, и он говорит, что этим двоим людям надо сделать. Например, сказать друг другу комплимент.

Наша классная очень активная и пытается вовлечь в общественную деятельность всех. Не так давно я с ней говорил о том, что люди все разные, и что одному интересно и смешно, другому – пытка. Например, если заставить выступить на сцене Анечку Ниженко, она сляжет с температурой от стресса.

Илоночка, похоже, прислушалась. Можно сказать, я спас интровертов, и теперь остались только заинтересованные люди, готовые подурачиться. Интроверты же будут не страдать, а наблюдать из своих раковин и хихикать.

В итоге тридцать процентов отказалось участвовать, остальные были только за. Ведущая вызвала меня, я должен был придумать, что нужно сделать двум человекам.

— Признаться друг другу в любви, — сказал я.

Илона вытащила два номерка, назвала их, и на импровизированную сцену вышли Самочкин и Саня-пловец. Однополость участников спровоцировала взрыв хохота. Красные парни уставились друг на друга с ненавистью, и Саня выдал:

— Ненавижу тебя, лохматое ты чучело.

Самочкин подхватил:

— Я а тебя. Просверли три дырки тебе в башке – будет кегельный шар.

Обменявшись рукопожатиями, парни разошлись под хохот довольных зрителей. Первая сценка задала тональность, и остальные пытались обыграть свои задания максимально смешно. А они посыпались одно другого безумней: сыграть на баяне и сплясать, изобразить Машу и Медведя, Славу и КПСС.

Было весело, мы так развлекались, пока не стемнело. Только теперь я заметил, что из палатки вышел Валентин Николаевич, и Алекс восстал, а на раскладном табурете стоит его величество магнитофон, готовый устроить нам дискотеку. Наступает время музыки, танцев и признаний.

Я скосил глаза на Гаечку. Скоро станет ясно, для кого она все это время играет роковую женщину. Почему-то мысль о том, что – для меня, уже не отталкивала. Я увидел в ней равную и в чем-то даже превосходящую, и поймал себя на мысли, что меня это притягивает.

Глава 14. Сердце на цепочке

К костру подошел восставший из небытия Валентин Николаевич. Ребята смолкли, кто-то зааплодировал, издали донеслись хлопки, прокатились по толпе, полминуты – и вот все хлопают, улыбаются, приветствуют директора лагеря. Ден Памфилов воскликнул:

— Слава Валентину Николаевичу! Ура-а-а!

— Ура! – подхватили остальные.

Директор лагеря не ожидал такого приема и смутился. Когда все смолкли, забрал рупор у Илоны Анатольевны и проговорил:

— Спасибо, ребята! Очень приятно…

— Как вы? – крикнули из толпы.

— Как новенький, — улыбнулся он и сменил тему: — Как бы нам ни хотелось, чтобы лето и тепло длились вечно, все заканчивается. Сегодня наша последняя ночь здесь. Еще несколько дней – и вторая смена отправится домой. Потому, дорогие «прогрессоры», постараемся сделать так, чтобы сегодняшний день вам запомнился, и вы пронесли его через всю жизнь в копилке лучших воспоминаний. Надеюсь, вы получили новые впечатления, обрели полезные навыки, стали сильнее и быстрее, но главное – встретили новых друзей, а может, и свою любовь.

Я скосил глаза на Желткову и Чумакова, держащихся за руки. После этих слов они прильнули друг к другу боками.

— Потому веселимся до упада! Объявляю пространство свободы, равенства и братства!

На миг показалось, что и Валентин Николаевич умеет внушать, либо он эмпат – его воодушевление передалось мне, появилось щемящее чувство скорой утраты и желание отрываться, брать от жизни все.

Вряд ли я так же беззаботно проведу август – нужно делать дела, и этот недельный отпуск – и правда самое приятное, что случилось со мной за последнее время.

Илона Анатольевна поднесла рупор ко рту:

— А теперь – торжественное закрытие спортивного лагеря! Помните, я просила собрать хворост или что-то, что хорошо горит? Сейчас вы узнаете зачем. Возьмите свой хворост и подойдите к костру. Нам нужно накормить огонь. Делаем это по команде.

Кто-то отнесся к заданию дисциплинированно и держал ветки при себе – например, Ия Киселева, Ян и младшие девочки. Старшие все забыли и потеряли, потому засуетились в поисках чего-то горючего. Я приготовил пучок сухой травы и подсказал рыщущей рядом Гаечке:

— Этого будет достаточно.

Она кивнула благодарно, метнулась к полянке, нарвала травы и повернулась к кострищу. Точнее, к месту, где был костер, окруженному отдыхающими. Илону Анатольевну с рупором тоже закрыли. Однако ее голос разнесся над пляжем:

— У каждого из нас есть сокровенное желание. Какая-то вещь, или поступление в университет на бюджет, или неразделенное чувство. Давайте поможем им осуществиться. Глядя в огонь, представьте то, что хочется больше жизни. Представьте, что ваше желание – вот здесь, в хворосте. Бросьте его в костер, воображая, как желание становится правдой, и крикните: «Гори!»

За спинами я не видел, как десятки рук бросили в костер хворост, и пламя взвилось до небес, осветив силуэты и ненадолго погасив зажигающиеся звезды. Гаечка смотрела на ребят с восторгом. Отдав свою жертву огню, они отходили, уступая место следующим.

— Гори! Гори! Гори! – повторяли десятки голосов, и было в этом ритуале нечто магическое, завораживающее, пробирающее до костей, будоражащее инстинкты, как когда наши первобытные предки впервые добыли огонь и извивались в танце, воздавали ему хвалу.

Пламя взвилось до небес, огненные блики плясали на лицах, телах, палатках. Из-за игры теней казалось, что в кустах танцуют призраки.

Появилась группа «папуасов» с раскрашенными лицами, в юбках из тростника, я узнал среди них Яна, увешанного бусами из ракушек, которые делала Ия.

Чего больше всего на свете хочется мне? Вспомнился Монолит из «Сталкера», исполняющий самые сокровенные желания. Пожелаю мир во всем мире – а Монолит даст мешок золота или взаимность Веры.

Потому я вспомнил свою еще не рожденную дочь Марину, внуков, преобразившуюся Николаевку, уютный гостиничный комплекс…

Мне хочется, чтобы это не закончилось ни в тридцать пятом году, ни в пятидесятом. Пусть мое дело продолжается, а для этого… Пусть человечество утратит первобытный инстинкт, толкающий его к уничтожению себе подобных. Если выжечь это в головах, прекратятся войны.

Представив, как обращается дымом ненасытность и жажда крови всего человечества, я бросил пучок травы. Взмахнула рукой Гаечка, загадав свое желание, и меня накрыло непреодолимое желание обнять ее, прижать к себе. Не любовь, не страсть – совершенно дикая, ничем не объяснимая жажда обладания.

Я мотнул головой. Наваждение какое-то.

Алекс больше не преследовал ее. Получив то, что так долго выпрашивал, он все больше молчал и держался в тени. Поражение воспринималось не проигрышем более сильному сопернику, а унижением. Зато Тимофей отошел от стресса и хохотал в компании Лихолетовой, Оли и Наташи.

Я переместился к Алексу, на мое место пришел Валентин Николаевич, коснулся Гаечки, сжал пальцами ее плечо, что-то сказал, она мотнула головой. Илья покосился на него с недоверием, а я переместился к Алексу, спросил его:

— Ты как? Голова не болит?

— Вообще нет. И не звенит. Ясная, как никогда. И как это объяснить заботливым тетушкам, которые на меня все время смотрят и думают, как бы упечь в больницу?

Он старался держаться молодцом, но чувствовался какой-то надрыв, что ли. Наконец он сказал:

— Можно нескромный вопрос? Насчет Саши. Когда очнулся, она гладила меня по голове. Это что-то значит?

— Она тебя лечила, — сказал правду я. – Ну, она считает, что умеет лечить руками.

— Бред, но… У меня было странное ощущение, будто от мозга к ее рукам тянутся нити, и под черепом зудит, хочется почесать. Сейчас уже нет, так стало, когда она меня гладила…

Он перевел взгляд на Гаечку, которую держал Валентин Николаевич, сжал челюсти и прошипел:

— Что он делает? Зачем… Он ее трогает! – И ринулся к Саше, оттеснил ее от директора лагеря, на лице которого проступило глухое раздражение, он готов был Алекса удавить.

Возле меня появился Илья, ему тоже показалось странным поведение Валентина Николаевича. Потирая плечо, Саша прибежала к нам и пожаловалась:

— Блин, что это с ним? Я его боюсь, он смотрит, как маньяк!

— Алекс? – спросил я. – Надо с ним поговорить…

— И Алекс тоже, но больше Поддубный. Так схватил, чуть синяк не поставил. И смотрит… Видишь, как смотрит?

Я встретился взглядом с директором лагеря: и правда смотрит, как маньяк… Взрослый мужчина же! Что их всех на Гаечку потянуло…

И тут до меня дошло: меня ведь тоже потянуло! Чувство напоминало голод или жажду и, скорее всего, было осложнением ее дара. Алексу вдвойне сложно. Интересно, когда отпустит?

— Саша, он не виноват. Ты его лечила, и теперь он подсознательно чувствует потребность в тебе. И я чувствую. Это как голод.

— И что делать? – растерялась она. – Теперь все, кого я лечу, будут в меня влюбляться, в том числе тетки?

— По идее, со временем должно отпустить, — без особой уверенности предположил Илья. – Так что держись поближе к нам.

Гаечка кивнула и перевела взгляд на Алекса, потупилась.

— И его будет тянуть? Похоже, да…

У нее появился мощный инструмент воздействия, нечестный, я бы сказал: понравился парень, который не отвечает взаимностью, сделала ему массаж головы – получила бесконечно преданного, по уши влюбленного воздыхателя.

— Тебе нельзя это использовать во вред другим, — предостерег я. – С тебя теперь повышенный спрос.

Она кивнула, уселась на песок, с тоской глядя, как ребята прыгают через костер, закрепляя эффект желаний, материализованных через огонь. Наконец не выдержала, встала, отряхнула шорты.

— Пойдем прыгнем! – с азартом предложила она.

Мы взялись за руки, разбежались и сиганули друг за другом через кострище: я, Гаечка, Илья. Потом прыгнули Ян и Ия, переодетые в папуасов. Порыв ветра сдул с лица Яна длинную белую челку, закрывающую покрытую черными узорами половину лица, изуродованную ожогами.

— Саша, — проговорил я, — а ты можешь попробовать полечить Яна? Вдруг получится. Ну и скажешь заодно, можно ему вернуть зрение или нет.

Она кивнула, подошла к Яну, пристально на него глядя, сказала:

— Прикольный у тебя рисунок. Можно посмотреть? – И положила руку ему на затылок, а второй убрала волосы.

— Это я рисовала! – похвасталась Ия. – Хочешь такой же?

— Чуть позже, — ответила Гаечка напряженным голосом.

Ян вздрогнул, его аж перекосило, и Гаечка отдернула руку, попятилась, и мы уселись в сторонке, наблюдая за прыгающими через догоревший костер, где краснели лишь угли. Илья ни на метр от нас не отходил.

— Я ничего не смогу сделать. Повреждения слишком старые, там рубцы и все черное. Если раны свежие, я, наверное, могу запустить заживление правильно, но когда все уже срослось неправильно, ничего не могу. Вот если заново поранить – тогда да, ткани послушаются. Может, операция Яну и поможет, я – сто процентов нет.

— Очень жаль, — вздохнул Илья. – Вся надежда на августовскую поездку. Если зрение не вернут, может, хоть шрамы откорректируют.

— Отдадим тебе общак, повезете в Москву, — предложил я. – Денег понадобится много. Думаю, проголосуют единогласно. Там тысяч пятнадцать скопилось, немного, но хоть что-то.

— Спасибо, — кивнул Илья.

— Не за что. На то мы и клан, чтобы помогать друг другу. Ты не хочешь посмотреть Москву?

Илья усмехнулся.

— Мне нечего там делать, когда самое интересное здесь.

Я пропел песню из нового альбома «Крематория»:

— А нам нравится здесь, и мы хотели бы остаться здесь…

Меня услышал Самочкин, примостившийся неподалеку с гитарой и начал играть ту самую песню. Гаечка оживилась и переметнулась к нему, запела:

— Проходящие мимо, и мы, идущие следом…

Они еле успели допеть короткую песенку, как минута славы Самочкина закончилась, Валентин Николаевич объявил, держа в руках коробку, одну большую из-под пылесоса Илона и Нина Игоревна поставили к его ногам.

— Настала пора кульминации нашего вечера. – Он воздел над головой коробку. – К сожалению, мы не рассчитывали на гостей, потому участвуют только обитатели лагеря. У всех у вас есть номерки. Теперь мне нужен доброволец из гостей.

Вперед вышел смуглый Толян.

— Вот, отлично. Я достаю предмет, Анатолий – свернутый номерок из коробки. У кого совпадает номер, тот забирает приз.

— А-автомобиль! – сделав руки рупором, прокричал Памфилов.

— Суперприз – автомобиль, — улыбнулся Валентин Николаевич.

— Мне-мне-мне! – прокричала Лихолетова.

Обитатели лагеря столпились возле костра, кто сидел, кто стоял. Илона Анатольевна подбросила в костер поленьев из тех, что притащили местные – сразу же занялся огонь.

Наташа прислала из Москвы кучу вещей, среди которых были и приятные сюрпризы, и нужная мелочевка, и кепки, майки, носки, электронные часы, браслеты – то, что необходимо каждому. В основном это были ручки, тетради, альбомы куда Гаечка и Илона Анатольевна вписали пожелания-пророчества.

Подобный розыгрыш мы проводили на новый год, и при открытии магазина, он отлично себя зарекомендовал, потому что подарки нравятся всем, особенно — неожиданные подарки.

Валентин Николаевич сунул руку в большую коробку, вытащил оттуда блокнот с Томом и Джери. Толян достал свернутую бумажку, развернул ее и объявил:

— Выигрывает номер тринадцать!

Пискнув, маленькая Юленька побежала получать приз.

— Открой блокнот и читай, что написано, — подсказала Илона Анатольевна.

Юленька пропищала:

— Лето 1994. Обладателю сего магического предмета быть большим человеком!

Все рассмеялись, поскольку Юленька самая маленькая.

Следующим разыграли альбом для фотографий – вещь ценную и дорогую. Он достался Сане-пловцу. Пошла череда альбомов для рисования и тетрадей разной степени толщины. Поддубный вытащил электронные часы, достались они Тимофею, который жил совсем небогато, и часов у него не было никаких.

Гаечке достался кулон с раздвоенным сердцем. Половинку следовало кому-то вручить до рассвета, это принесет удачу одариваемому. К Кулону прилагалась вторая медная цепочка, чтобы половинка носилась возлюбленным на шее.

Покраснев, Гаечка унесла кулон и задумчиво на него уставилась. Наверняка решала, достоин ли тот, кто нравится, ее сердца или нет. Желткова косилась на нее с завистью, уж она-то знала, как кулоном распорядиться! Но успокоилась, когда ей досталась беленькая бейсболка, которую она тотчас надела, хотя была ночь и солнце голову не пекло.

Суперприз, конверт с пятью тысячами, Валентин Николаевич придержал до завершения розыгрыша. Сказал, держа его перед собой:

— Никто не знает, что здесь. Я тоже не знаю. Но мне очень интересно – вдруг что-то ценное. Потому я попытаюсь выкупить его. Итак, Толик…

— Тридцать четыре, — объявил Толян.

— Я! – радостно закричал Ян, выбежал к Валентину Николаевичу, но тот не спешил вручать конверт:

— Даю тысячу рублей, и не будем открывать.

— Нет! – решительно заявил Ян.

— Деньги бери, малой! – крикнул кто-то из старших ребят.

— Две тысячи! – прищурился директор лагеря, Ян мотнул головой.

— Две с половиной. Подумай, вдруг там сто рублей, — предупредил Поддубный.

— Бери бабло! – прокричал Памфилов.

Я понимал, что бесполезно, потому что Ян уперся, а если он упрется, с места его можно сдвинуть разве что бульдозером. Валентин Николаевич вручил ему конверт.

Я знал, что там, и ждал реакцию Яна.

— Пять тыщ! – воскликнул он, вскрыв конверт, и запрыгал по песку на манер «Эй-Си Ди-Си».

Очень кстати. Эти деньги нужны ему как никому; когда грядет операция, каждая копейка на счету.

Валентин Николаевич разыграл черную кепку и носки и объявил:

— А теперь – зажигаем! — он бросил в костер охапку хвороста, чтобы взметнулось пламя. — Прыгать через костер больше нельзя. Дискотеку объявляю открытой!

Нина Игоревна врубила магнитофон – заиграл «Кар-Мен», и папуасы выскочили плясать и корчить рожи. Они так заразительно танцевали, сверкая босыми стопами, что девчонки присоединились к ним без раскачки, следом вышли пятеро местных.

Илона Анатольевна смотрела на танцующих с умилением. Все веселились, и безудержный азарт перекидывался от одного к другому, словно огонь при пожаре. Невеселым выглядел только Самочкин, у которого двухкассетник забрал всю славу.

Алекс замкнулся в себе и держался особняком. Ему не праздновать хотелось – поскорее покинуть место своего позора, я отлично его понимал.

К нему подошел Тимофей, что-то сказал виновато. Запрокинув голову, Алекс напрягся, ему безумно хотелось реванша, но он встал, пожал протянутую руку, парни обнялись, примирились. Ай да Алекс! Молодец! Вот таким должен быть будущий дипломат, и Тимофей воспрянул, перестал себя винить.

К нам подошла Гаечка; переминаясь с ноги на ногу и отводя взгляд, пролепетала:

— Паш, можно тебя на пару минут? Нужен твой совет.

— Конечно.

Я кивнул Илье и следом за подругой направился к морю. Теперь мы были связаны одной тайной. Все было понятно, а внутренний голос все не унимался, велел хотя бы прикоснуться к девушке. И ведь ни за что не скажешь, что это желание навязано!

Ощутив чужой недобрый взгляд, я обернулся и увидел Поддубного, смотрящего на нас с неприязнью и тоской. Вот, даже взрослый мужчина поддался.

— И надолго это? – спросила Гаечка жалобно и повысила голос, чтобы перекричать магнитофон. – Он так смотрит, что под землю хочется провалиться! Если так, то, получается, что лечить мне можно только мужа?

— Думаю, процесс обратим. Поддубный взрослый мужчина и сможет себя контролировать, Алекс тоже сможет… У тебя есть кандидат на вручение кулона?

— Не знаю даже, стоит ли, — грустно проговорила она, изучая ногти, слишком белые на фоне загорелых рук. Такие белые, что казалось, они светились в темноте.

— Расскажешь? Может, посоветую чего…

Гаечка наградила меня задумчивым взглядом, где искушение сбросить груз сомнений граничило с желанием оставить все, как есть.

— Спасибо. Пожалуй, нет. Я сама должна принять решение. Еще и целительство это… Сложно. Теперь надо жить, помня о том, что с меня теперь другой спрос.

Мы синхронно повернули головы, когда вдруг заиграл медляк «Скорпов» – слишком рано для дискотеки, но народ начал охотно разбиваться по парам. Первыми стали перетаптываться у костра Чумаков и Любка, которая положила голову ему на плечо. Толян и Саня-бычок пригласили хохотушек, которых привели с собой. Длинноногая Наташа набралась смелости пригласить Тимофея, сидящего рядом с Алексом, тот перевел взгляд на Гаечку, и тут между мной и нею образовался Самочкин, протянул руку, опередив спешащего к Саше Голодного.

Удивленно вскинув брови и подумав пару секунд, Саша одарила его улыбкой и положила свою руку в его.

Глава 15. Первая

Я проводил взглядом Сашу и Самочкина и подумал, что они красивая пара: Андрюха – высокий брюнет, волосы волной, к тому же эрудированный и одаренный. Сашка подтянутая, длинноногая, талантливая. Им было бы нескучно вместе.

Голодный остановился, будто подстреленный, беззвучно выругался, собрался пригласить Олю, но его опередил Памфилов. Девчонок явно не хватало. Взрослые тоже не терялись. Леонид Эдуардович пригласил тетю Лору. Валентин Николаевич – Нину Игоревну, ее дочь кружилась с Ильей.

Ия Киселева и Ян под конец песни тоже образовали пару, перетаптывались на пионерском расстоянии. Что меня насторожило: Поддубный по-прежнему смотрел на Гаечку то с тоской, то со злостью.

Мне хотелось пригласить Сашу. Вообще, сегодня ее звездный час, да и вчера был. Так и не замечаешь, как боевая подруга расцветает, превращается в очаровательную женщину.

Играла музыка, далеко разносясь по побережью, народ веселился, а мне хотелось тишины и светящегося моря. Ну, неинтересно это мне! Потому я отошел к линии прибоя, глянул на костер, разгоревшийся до небес, на движущиеся силуэты, размотал бинты, оделся, отошел подальше и нырнул, открыл глаза в черноте, и росчерки светящегося планктона виделись мне кометами.

Останься со мной подольше, беззаботный вечер! Так не хотелось снова в суету, но это было необходимо. Пока все веселились, доносились басы, взрывы хохота, усиленный рупором голос Валентина Николаевича. Гаечкиными усилиями Поддубный был бодр и доволен жизнью.

Глядя на белесый Млечный путь, я наслаждался покоем.

Вылез из воды, только когда замерз.

Играл уже другой медляк, но пары остались теми же, кроме Гаечки, которая теперь осчастливила… Мановара, и он выглядел вполне довольным, потому что сработал стадный эффект: все побежали ухаживать за Сашей, и он побежал. Она предпочла его, значит, он я молодец и крутой.

— А теперь белый танец! – объявил Валентин Николаевич, и наконец пары изменились. Наташа пригласила Денчика, Оля побежала ко мне и протянула руку. Гаечка украдкой вытащила цепочку с сердцем, разделенным на половины, и посмотрела в толпу, расправила плечи, сделала шаг навстречу чему-то – решилась, но вскоре передумала, сникла и убрала цепочку в карман.

Только Любка осталась с Чумой, а Ия – с Яном. Гаечка танцевала без удовольствия, с задумчиво-скучающим выражением лица. Казалось, что ей хочется побыстрее сбежать, но она почему-то терпит.

Вдалеке начали вспыхивать зарницы, напоминая, как же нам повезло! Будто добрый волшебник разогнал над нами тучи. А ведь могли сейчас сидеть в палатке. Но и это лучше, чем возвращаться – романтика!

Я уселся возле кустарника на полотенце, чтобы видеть истоптанный десятками ног песчаный танцпол и действующих лиц. В голове крутилась песня из прошлой жизни: «Да, ты не такой, как все, ты не любишь дискотеки». Зазвучал следующий медляк, и ко мне спикировала Гаечка, протянула руку, приглашая на танец с таким видом, словно хотела поделиться чем-то важным. Отказываться я не стал, потому что мне хотелось с ней потанцевать. Не только хотелось – было интересно.

Руки легли на ее талию, и не я – мой встроенный ценитель прекрасного автоматически оценил, какая она подтянутая. Просто кожа, кости и упругие мышцы, ни жиринки. Но худой Гаечка все равно не смотрелась.

Тело отреагировало на ее близость. Вот же блин! Пришлось в красках представлять, как мы на пляже искали труп Инны. «Но ведь не факт, что Саша повторит ее судьбу», — шептал организм.

«Завтра все это пройдет», — говорил разум.

«Ты не обязан блюсти целибат. У тебя молодой растущий организм», — снова сказало тело свое веское слово.

— Паша, — прошептала Гаечка. – Мне очень неловко об этом просить…

Я превратился в слух, она закусила губу и мотнула головой.

— Извини. Не буду. Передумала.

Я помог ей:

— Ты хочешь поговорить о том, кто тебе нравится?

Она вспыхнула так, что, казалось, я чувствую жар ее тела под футболкой. Плечи девушки напряглись, дыхание стало тяжелым.

— Да, — наконец решилась она и проговорила жалобно: — Я не знаю, что мне делать!

В ее глазах заблестели слезы.

— Давай дотанцуем и отойдем подальше, — предложил я. – Поговорим.

Гаечка кивнула. Я отметил, что летом прошлого года мы были одного роста, а теперь я выше на полголовы.

Песня Криса де Бурга «Леди в красном» наконец закончилась, началась следующая, а мы зашагали к воде, увязая в песке, и я чувствовал, как спину прожигают завистливые взгляды, за нами наверняка пойдут Гаечкины поклонники. Засядут в засаде и будут наблюдать.

Мы переместились к линии прибоя – месту, которое стало переговорным, замолчали. В нашем возрасте сложно говорить о личном – я помнил это из взрослого прошлого. Да что уж – всегда сложно. Взять хотя бы мое отношение к Вере – даже Илья ни о чем не догадывается. Это настолько запретная тема, настолько несбыточная, что говорить бессмысленно.

Гаечка кусала губу и мяла в руках салфетку. Наконец решилась:

— Что делать, если кто-то тебе нравится, но ты понимаешь, что правильнее отступиться? А он все равно нравится, и кажется, что и мира больше нет, только один человек. Хочется смотреть на него всегда. Но за часы, может, месяцы счастья придется дорого заплатить.

О, какие взрослые слова! Как я ее понимал!

— А что с ним не так? – поинтересовался я. – Он не отвечает взаимностью?

— Отвечает еще как. Просто он… бабник. Все в нем хорошо, но это… Да, ты правильно понял, это Алекс. – Последнее она не сказала, бросила со злостью, как фотографию – в огонь. — Он ведь будет мне наставлять рога! А вдруг я не только могу лечить, но и насылать болезни? Я соседей как-то прокляла, и они кто помер, кто заболел. Я ж не смогу простить, если он мне изменит, и убью его. Или ты считаешь, что люди могут меняться ради любви?

О, сколько надежды было в ее голосе!

— Вот что мне делать? – спросила она обреченно.

И что на это ответить? Память прошлого подсказала, что такие разговоры человек заводит, когда все для себя решил и ищет одобрения. В противном случае, если мнения расходятся, начинает нервничать и злиться на советчика. В ее случае нет единственно верного решения.

— Одни люди меняются, другие нет, — ответил я. – Тут никто тебе ничего дельного не подскажет, как и никто не возьмет на себя ответственность за твою жизнь. Что бы ты ни сделала, велик риск раскаяться. Но, как мне кажется, лучше делать и каяться, чем наоборот.

Гаечка кивнула, обернулась к костру – видимо, поискала его взглядом.

— Он перестал на меня смотреть, — пожаловалась она.

— Потому что гордый, — объяснил я. – Решил, что неинтересен тебе, и не хочет навязываться, ведь навязчивый кавалер жалок.

— А может, и не надо мне этого, — пробормотала Гаечка. – Он меня даже на танец не пригласил! Зачем за ним бегать?!

Наблюдая метания Гаечки, я понял, что сейчас мне девушка не нужна, у меня нет времени на разруливание их капризов. У них жуткое месиво в голове и постоянный мозговынос: не так посмотрел – обиделась, мало внимания – обиделась, много внимания — обиделась. Причем все это на грани и в первый раз, девушка понятие не имеет, что делать с ощущениями, когда ее штормит.

Вспомнилась Натка. Бедная, очень спорный дар ей достался, она ведь не только свои чувства транслирует, но и ловит чужие.

Гаечка поплелась к танцполу, видимо, решив пустить все на самотек. Сидевшие в засаде поклонники прыснули в стороны довольные.

Заиграл «И-Тайп», и девочки заскакали козочками, встряхивая головами, размахивая руками. Гаечка прыгала вместе с ними, изображая радость, но в середине песни остановилась и ушла, направилась к своей палатке, а ко мне подошел Алекс. Он и правда будто бы перестал ее замечать. Еще вчера он проводил бы Гаечку взглядом, сегодня будто не видел ее.

— Как твоя голова? – спросил я.

Алекс выглядел бодрым и свежим – и так было понятно, что хорошо.

— Башка моя гранитная, — сказал он. — Что ей сделается?

Помолчав немного и качнувшись с пятки на носок, он не выдержал:

— Что она тебе сказала? Саша?

Глаза его блеснули гневом, он сменился обидой.

— Я не могу тебе передать, это личное.

Он задышал неровно, я быстро исправился:

— Одно могу сказать с уверенностью: не отступайся от нее, если твои намерения искренни.

Алекс аж рот разинул – не это он ожидал услышать. Прищурившись, он спросил:

— То есть ты и она…

— Дружим. – Я повернулся к нему, заглянул в глаза, где танцевали отблески костра, и предупредил: — Если не уверен, что не обидишь ее, лучше не лезь, отболит, забудется. Хорошо подумай, таких, как она, обижать нельзя. Себе дороже выйдет. Сейчас тебе кажется, что увлечение навсегда, но завтра может появиться Карина с третьим размером, потом какая-нибудь Полина…

— Я подумал, хорошо все взвесил. А чего это ты вдруг о нас забеспокоился? То есть обо мне и ней. Не о чем волноваться: мне кажется, Саша избегает меня, как будто я какое-то чмо!

— Именно что кажется, — улыбнулся я.

— Думаешь? – приободрился Алекс и бросился на перехват Гаечки, которая задумчиво замерла возле палатки, словно ждала, что кто-то ее остановит. Алекс преградил ей путь.

Саша вытянулась в струнку. Не удивлюсь, если она оттолкнет человека, который ей сильно нравится.

Я ошибся: говорят, судя по жестам, между ними напряжение, но нет агрессии. Их спас бы медляк, но только началась танцевальная программа. Потому я рванул к магнитофону и, как только доиграла быстрая композиция, поставил рок баллады с картиной Вальехо на обложке и глянул на голубков. Точнее, ежиков, ощетинившихся друг на друга иголками.

Алекс протянул руку ладонью вверх, Гаечка положила ладонь на его ладонь, и они пошли танцевать под «Белладонну» группы «Юфо». Сперва топтались, как Ия с Яном, но вскоре Гаечка прильнула к кавалеру. Алекс смотрел в никуда, улыбался, и на его лице было такое блаженство, словно он познал нирвану.

Зато бедолага Минаев готов был расплакаться, а Голодный бесился, жестикулировал, что-то рассказывая Ветрову, наблюдающему, как его девушка Олеся танцует с Тимофеем.

В голове тасовались воспоминания этой и прошлой жизни, я анализировал, как менялось отношение к противоположному полу с возрастом. Юность: «У меня нет девушки, я отстой. Нужно завести отношения во что бы то ни стало!» Зрелый возраст: «В доме пусто без женского смеха». Сорок плюс: «Нет, ну и ладно». Но это актуально в промежутки спокойной жизни, когда нет отношений и влюбленностей.

Ну вот. Пусть Алекс и Гаечка хотя бы поговорят, а то шарахаются друг от друга. Решения принимать они будут потом.

После этого медляка я вернул танцевальный музон и уселся на свое полотенце. Юности точно не до великих дел, мои ровесники слишком озабочены парованием.

Если у Алекса и Гаечки все было относительно хорошо, то Нина Игоревна ходила как в воду опущенная – Поддубный ее в упор не замечал. Или игнорировал?

Самочкин танцевал со светловолосой дочерью Нины, но ему было все равно. Как и Тимофею, которого воспринимали как героя, ведь вокруг его достижений и образовались «Прогрессоры». Он по-прежнему любил Наташу.

Под надзором воспитателей желающие, попав под дурное влияние приглашенных местных, искупались в светящемся море. Кто-то танцевал, кто-то купался. Настоящая вольница для подростков – ведь уже час ночи, а никто не гонит спать — что еще нужно для счастья! В каком другом лагере такое возможно?

Только сейчас я вспомнил о располосованных руках, подошел к костру, чтобы их разглядеть: раны почти полностью затянулись! Гаечка получила бесценный талант.

Ну а мне оставалось только наблюдать, как Саша из сердцеедки превратилась в напуганную девочку, неловко двигающуюся, стесняющуюся саму себя. Алекс ни на шаг он нее не отходил, был ненавязчив и галантен, и она потихоньку оттаивала.

Обидит ее – голову откручу или то место, которым обидит.

Полчаса – и вот Саша непринужденно хохочет в его компании, а он не распускает рук, не позволяет себе лишнего и смотрит с такой нежностью, что у меня не осталось сомнений в чистоте его намерений. Вот только он уже взрослый и развращенный, давно познавший женщину, а Гаечке пятнадцать, она еще ребенок.

Через месяц Алексу уезжать. Длительная разлука послужит серьезным испытанием, или сблизит их, или отдалит друг от друга. И не факт, что инициатором разрыва будет Алекс – достаточно вспомнить Наташу Ростову.

Расходиться по палаткам начали в полвторого, и только тогда Поддубный выключил магнитофон. Наверное, этим лагерем Валентин Николаевич реализовал то, чего был лишен сам, даже на риск пошел ради этого. Никто никого не загонял в палатки, просто выключили музыку. Нина Игоревна оставалась на улице до последнего, приглядывала, чтобы какой-нибудь Самочкин снова не откопал бутылку водки и не упился.

Алекс и Гаечка сидели возле воды, притулившись друг к другу плечами, разговаривали, Алекс чертил что-то прутиком на песке.

Я был самым стойким бойцом и спать пошел одним из последних, но не дождался Гаечку. Они с Алексом не отлипали друг от друга. Под шелест ночного моря Саша декламировала ему стихи, а он восторженно слушал.

В палатке было душно, тихонько похрапывал Чабанов – у него, похоже, проблемы с носовой перегородкой, потому и голос, как у Удава из мультика «Тридцать восемь попугаев».

Поворочавшись, я вскоре заснул…

И открыл глаза в белой комнате. Как происходило в последнее время, увидел себя со стороны – мне было от силы тридцать пять лет, рядом шла моя дочь Марина, которая выглядела примерно так же, как я, вела за руку внуков, мальчика лет трех и девочку постарше и чуть повыше. Мы шагали по Красной Площади. Марина то и дело останавливалась, чтобы сделать фотографию.

До недавнего времени мне показывали вероятное будущее на экране, сейчас же я снова оказался на Красной Площади бесплотным духом.

Как и в прошлый раз, я метнулся к себе, мазнул рукой по своему плечу, но рука прошла насквозь. Крикнул, но никто не услышал меня.

Что за сюр? Верните все, как было! Или так происходит потому, что Ноо посчитала, что нужен эффект присутствия, чужие люди недостаточно меня мотивируют, и я начинаю скучать и уклоняться от своих обязанностями, а для близких должен стараться…

И следующая мысль: старшему ребенку Марины лет пять, значит, произошел солидный скачок времени на таймере! Как минимум на три года.

Но что я сделал такого судьбоносного? Подтолкнул Сашу к Алексу? Или впечатления от палаточного лагеря так важны для москвичей? А может, произошло что-то еще? Например, я открыл деревенским парням допуск к прекрасному?

Или…

Мир мигнул, я перенесся в привычную белую комнату.

Экран погас, проступили белые буквы: «Внимание! Количество накопленных изменений достигло критических значений!»

И что это значит? Я нашел взглядом таймер, где, замедляясь, сменяли друг друга цифры.

Продолжение сегодня днем