Вперед в прошлое 13

Глава 1. Подарок

Не поверив своим глазам, я еще раз шевельнул мышь – курсор повторил траекторию движения. Это что же? Та же тайная реальность, куда я попадаю, или сон про сон? Я прищурился, изучая иконки. Все они напоминали красный значок кнопки «выкл», какая она на компьютерах – палочка в кружке. Вместо названий под иконками – нечитаемые символы.

Я кликнул на ближайший значок и выругался, потому что он не отозвался. К чему все, если иконки все равно заблокированы?! Разозлившись, я поводил мышью туда-сюда и увидел в углу монитора папку в виде коробки с ленточкой. Ну, хоть эта-то живая? Я навел курсор на нее, и она открылась!

Открылась сообщением в черной рамке:

«Ты можешь выбрать претендента на вручение подарка из списка. У тебя есть на это 60 секунд. Если не управишься в отведенное время, подарок будет вручен рандомно». Над рамкой включился таймер, где начался обратный отсчет, а внизу развернулся коротенький список:

Алексей Вячеславович Федоренко.Тимофей Олегович Вареников.Николай Александрович Кадин.Игорь Аланович Веселец.Кто эти люди? Федоренко и Кадина я точно не знаю. Или знаю? Вареников – это, возможно, наш Тим, который толстый, из Саранска… Я не помню его фамилию, он не писал ее на конверте с адресом, а у бабки другая была. Игорь Аланович – понятно кто, боксер, сын компьютерщика… По всему выходит, что и остальных я знаю. Алексей… Лекс-крепыш? Алекс-мажор? Кто из них Федоренко? Или это вообще другой Лёха?

Блин!

Николай Кадин поставил меня в тупик, потому что единственный Николай, которого я знал, это Бузя. Но Кадин ли он?

Почему именно они? Что за подарок? Не опасно ли это для тех, кому я его вручу?

Пока я колебался, прошло тридцать секунд, то есть у меня осталось полминуты, чтобы выбрать самого достойного. Алексея я сразу отмел. Если это мажор, то ему и так неплохо живется. Игоря тоже отмел, по той же причине. И Николая не выбрал, потому что вдруг это не Бузя, а кто-то вообще неизвестный?

Остался Тимофей, парень, которого воспитывала бабка. Очень упорный и достойный малый. Вот ему и подарю подарок. Или нет? Почему не Илья, не Ян, не Гаечка, а они?

Решение надо было принять в течение десять секунд.

9… 8… 7…

Наведя курсор на Тимофея, я нажал на кнопку – имя посинело, возле него образовалась коробка с лентой и начала распаковываться. Я с замирающим сердцем уставился на нее, рассчитывая узнать, что там, но это окно свернулось, на его месте развернулось другое с текстом:

«Павел! Спасибо за твой выбор. Подарок получил Тимофей Олегович Вареников».

- Что, на фиг, за подарок?! – заорал я и проснулся от собственного крика, сел в кровати в темной комнате, заваленной подарками.

- М-м-м, - простонал разбуженный Боря, перевернулся на другой бок и засопел.

А я сидел и заполошно дышал. Что это было? Мне расширили функционал? Теперь я могу дарить какие-то подарки знакомым. Не друзьям – именно знакомым. Причем не всем, а тем, о которых и думать забыл.

Почему именно они? Что связывает эту четверку? Да ничего, на первый взгляд. Только то, что все они подростки, которые так или иначе соприкасались со мной. Я им ничего не внушал, жизни их не спасал. А может, они просто обладают какими-то подходящими качествами? Но для чего?

Не подложил ли я свинью Тиму с этим подарком?

Или мой утомленный заботами мозг просто показал мне бредовый сон? Интуиция подсказывала, что это не сон, у меня и правда появилось больше возможностей, просто я не разобрался, в чем именно они заключаются. И если я – тот, кто влияет на реальность, то и подарки мои как-то влияют на нее позитивно? Вряд ли то, что произошло – ничего не значащее событие.

Что изменилось бы, если бы я выбрал не Тимофея?

А раз я выбрал его, что Тим ощутил, этот подарок получив? Да и что за подарок?

Хотелось заорать от бессилия. Почему я должен действовать вслепую, исследовать возможности наощупь? Почему бы просто не написать инструкцию, что мне следует делать и зачем, а чего делать не следует.

Рухнув на кровать, я закрыл глаза, но заснуть так и не получилось, в голове сразу появлялась та иконка-коробочка. Что внутри?!

Сон как рукой сняло. Было четыре часа ночи, за окном шелестел дождь, но не убаюкивал. За последние дня я так устал, как в жизни не уставал. В шесть утра мне собираться на работу с Канальей, ведь субботу я пропустил, а сон не идет! Буду ползать, тупить и зевать.

Пришли мысли о Вере и Каналье, я скрипнул зубами и окончательно расхотел спать. Нужно попросить его оставить Веру в покое. Вряд ли он откажет мне, ведь у него баб – хоть в самосвал грузи. Придется признаться, что Вера мне нравится, да. Но лучше так, чем потом кусать локти.

Опыт взрослого усмехнулся. «Собака на сене! И что, ты теперь всех кавалеров от нее будешь гонять, чтобы она ждала три года, пока ты вырастешь? Ей будет тридцать, тебе – восемнадцать. Это слишком большая разница. Лучше забудь о ней».

С Канальей я все равно поговорю, он поймет. Мало того, мне хотелось хоть с кем-то поговорить об этом, иначе дурацкое чувство выжжет меня изнутри.

Сообразив, что уснуть уже не получится, я на ощупь нашел старый рюкзак, вырвал двойной лист из тетради по математике. Переступая через разбросанные на полу подарки, многие из которых так и не вскрыл, я направился на кухню.

У Тимофея нет телефона, ему никак не позвонить, не узнать, что необычного у него случилось. Оставалось одно – написать письмо и отправить как срочную корреспонденцию, требуя незамедлительно ответить. Пока оно дойдет до Саранска, как раз мой подарок и проявится. Если, конечно, это не бред уставшего разума.

Поначалу хотелось спросить Тимофея о необычном слишком прямо, но последняя мысль заставила изменить решение. Так не делается. Сперва надо рассказать, что у нас происходит, и только потом переходить к делу. Потому начал я издалека:

«Привет, Тимофей!

Огромная просьба к тебе – ответь, пожалуйста, на это письмо как можно скорее. Нет, ничего страшного не случилось, но это очень важно.

Как у тебя дела? Все время с ребятами тебя вспоминаем. Как учеба? Успехи в боксе? Здоровье бабушки? Наверное, мы тебя не узнаем, когда ты приедешь. Будешь высоким, стройным и накачанным. Девчонки в очередь выстроятся.

У меня несколько новостей. Первая: у нас родилась сводная сестра, назвали Дианой.

Вторая: отпраздновали мой день рождения. Были все одноклассники, в том числе твои знакомые и соседи по даче. Передают тебе привет.

У меня все хорошо, строю дом, торгую помаленьку. Я чего пишу… Собственно, из-за третьей новости. В нашей школе планируется летний лагерь, я тебя приглашаю! Совершенно бесплатно, кормить будут, от тебя понадобится только заявление. Надеюсь, бабушка его составит. Напиши, в какой месяц тебе удобнее, и внесу тебя в список, директор дал добро. Очень хотелось бы тебя увидеть.

И маленький странный вопрос напоследок… Очень рассчитываю на вдумчивый и серьезный ответ. Вспомни ночь и день 27-го февраля. Было ли что-то странное, необъяснимое? Появились ли необычные ощущения? Что в твоей жизни изменилось с этого момента?»

Опыт взрослого схватился за голову. Захотелось разорвать письмо, но я остановил себя. Как еще что-то узнать у Тимофея? Да никак. Тем более, мы – подростки, а подростки верят во всякую муть. Может, именно поэтому взрослого вернули в меня-четырнадцатилетнего? Чтобы я влиял на ровесников, которые еще не закостенели? Так что пусть будет как есть.

«Когда приедешь, я тебе все объясню… Если будет что объяснять. А лучше позвони, как только получишь это письмо. Звони на мой новый номер, вот он. Желательно – после восьми, потому что у нас тренировки. Да, с нами теперь занимается тренер. А по выходным я работаю, иногда – допоздна.

Как у тебя с одноклассниками? Удалось ли найти общий язык? Уверен, что удалось. Удачи тебе, Тимофей! Ждем в гости!»

Про то, что его любимая дача заселена, я писать не стал, чтобы не расстраивать Тима. А вот старое дерево, о котором он переживал, что вырубим, уцелело после урагана, но это другая тема.

Закончив письмо, я положил его в рюкзак. Утром найду конверт с его адресом, а после работы сгоняю на почту и отправлю ему заказное письмо. И буду ждать, когда придет ответ на мой старый адрес.

Засыпал я, сравнивая наше время, когда пишут письма и отправляют по почте, с будущим, когда этого стало мучительно не хватать, и все свелось к сухим репликам в месседжерах: «Ку. Ты как?» «Спс, норм». Зато ответ на свой вопрос от Тимофея я получил бы если не ночью, то утром. А так нужно ждать, ждать и ждать. Что ж, подожду.

Отодвинув занавеску, я заметил, что в хозяйском доме горит свет. Как и многим старикам, Зинаиде Павловне плохо спится. Колыхнулась занавеска на ее окне, я задернул штору и выключил свет. Улегся на свою кровать, думая о завтрашнем разговоре с Канальей.

Глава 2. Особенная

К утру дождь так и не прекратился и поднялся ветер. Он скребся в стекла ветвями сирени, завывал в дымоходе. Глянув в окно, заплаканное дождем, я подумал, что дождь существенно осложнит сегодняшнюю торговлю, до этого природа была благосклонна к нам с Канальей.

Почему-то погода показалась мне символичной, и сделалось грустно. Воображение снова нарисовало, как Каналья провожает Веру домой, как она приглашает его на чай, а дальше…

Черт, раскис, как промокашка! Мир получил полгода жизни, Тим – таинственный подарок, отчего же так тошно? Не светит мне ничего с Верой, а даже если да, то это себе… нет, ей дороже. Ее из-за меня затравят. Ладно когда мужчина полюбил молоденькую, растит ее, балует. Такой тип взаимодействия устоялся издревле и не осуждается. Когда наоборот, это стыд и позор – если парень молодой. Если мужчине сорок, женщине пятьдесят, тогда уже женщина молодец.

Чертовы общественные устои! Я ведь не обычный подросток. Я знаю и умею больше многих взрослых, с ровесницами я чувствую себя воспитателем детсада, но кому это объяснишь?

Приняв душ и наспех перекусив, я приготовился ждать Каналью, который в последнее время все проворачивал сам: и на завод ездил, и с Завирюхиным договаривался, и приезжал уже на грузовичке. Может, сегодня повезет, и на заводе освободится тентованная машина? А еще мы с Канальей все окрестности уже объездили, остались отдаленные приморские поселки, куда ехать надо от мукомольного завода часа три и столько же назад. Ну да ладно, оно того стоит.

Еще кучу времени отбирала перестраховка: нужно было сперва один грузовик загрузить, потом переложить муку на наш, это минут сорок минут. Хоть и ясно, что обэповцы охотились на Пацюка, но лучше было перестраховаться, чтобы Каналью не постигла его участь. Наше дело облегчало то, что мы работаем в выходные, когда бюджетники предпочитают отдыхать, и обэповцам гонять предпринимателей, что говорится, западло.

Итак, освободимся мы хорошо если в десять утра. В час-два дня доберемся до места и будем торговать до упора. Еще мне надо сегодня же отправить письмо Тимофею, а то я изведусь. И так ответа ждать дня три в лучшем случае – столько будет идти письмо в Саранск. Хорошо если Тим позвонит, а если подумает, что это блажь, и ответное письмо напишет? Тогда минимум неделю ждать.

Но все-таки больше меня волновала Вера.

Я заходил туда-сюда по крошечной кухне, ощущая себя запертым и поглядывая на пузатый круглый будильник, который забрал у родителей – нам он нужнее, а мне он необходим еще и как арт-объект-символ эпохи. Мысли снова переметнулись к грядущему разговору с напарником. Как его начать? Прямо? Так, мол, и так, люблю ее – не могу, оставь в покое мою женщину, тебе ведь все равно. Или издали? Как погуляли? Что ты думаешь о Еленочке? А что о Карине?

Разберемся. Открываться жутко не хотелось. Хотя я понимал, что это правильно – обозначить сферу своих интересов. И память взрослого пыталась убедить, что так правильно, но я-нынешний сопротивлялся всеми конечностями, будто бы собрался рассказать, где находится дверь в волшебную страну, а если туда сунется чужак, она просто исчезнет.

Донесся рокот мотора, и я принялся одеваться.

Взял новый подаренный рюкзак со множеством карманов, проверил их, чтобы ничего не забыть, прихватил зонт и рванул в утреннюю черноту.

К сожалению, тентованный грузовик нам сегодня не перепал. На дороге стоял, разрезая туман светом фар, наш верный «Зилок». Я вскарабкался, плюхнулся на пропахшее бензином сиденье, Каналья кивнул мне и сказал:

— Нет у него тентованных машин. Вообще. – Он погладил руль. – Этот старичок хоть и поживший, а ни разу не подвел. После всего, что между нами было, мы просто обязаны на нем же… его купить.

— Ты разговаривал об этом с Завирюхиным? – вскинул бровь я, отодвигая беседу о Вере на второй план.

— Списывать и сбывать за копейки он его отказался, – отчитался Каналья.

— За какие копейки? – возмутился я и хлопнул по торпеде. – Мощный зверь! Ему еще жить и жить. Да и жалко Завирюхина, нормальный мужик. Больше чем уверен, что он эти деньги не в карман положит, а пустит на развитие предприятия.

— Ну да.

Каналья не спешил трогаться, чтобы можно было нормально поговорить, без рева мотора.

— А сколько денег хочет? — поинтересовался я.

— Два куска зелени, — ответил напарник. – Нормальная цена, я считаю. На пятьсот баксов ниже рынка. Были бы деньги – купил бы.

— Так давай, в хозяйстве пригодится, — предложил я. – По выходным будем калымить.

— У меня только штука есть. – Каналья погрустнел, затарабанил пальцами по рулю. – И я понимаю, что для тебя это бешеный риск. Если с недвижимостью можно перестраховаться, покупая ее пятьдесят на пятьдесят, то с машиной сложно. Может же случиться, как с твоим отчимом. К тому же я теперь защищен, у меня крыша есть в виде афганцев. Захочу тебя кинуть – ты ничего не сделаешь. И не стоит забывать, что человек внезапно смертен. Вчера все было хорошо, а завтра – хлоп! Инфаркт, инсульт, авария. Придет двоюродная сестра, скажет, что все мое теперь ее собственность – и что?

— А не фиг на мотоцикле меж полос летать, — проворчал я.

— Я похож на придурка? Да и не в Москве мы, тут машин мало. Лучше бы о возрасте моем подумал. Инфаркт мне скорее грозит.

Это действительно было так. Каналья продолжил развивать мысль:

— Ладно, внезапную смерть отметаем. Ну, напишу я тебе расписку, что беру в долг в долларах. Так ведь это незаконно, национальная валюта у нас рубль, а она ненадежная. Дай бог, все стабилизируется. Но вдруг через год эта сумма превратится в пшик?

— Не «вдруг», а так и будет, — сказал я.

— На твою мать оформлять тоже опасно. Это будет совместно нажитое имущество с Василием.

— Пока еще нет. Пока они не в браке. Дело в другом, мама у нас ненадежная. Непонятно, что ей в голову взбредет. Тебе я доверяю гораздо больше. Так что давай писать расписку, и бери машину.

Каналья не скрыл удивления, распахнул глаза, покачал головой.

— Я, конечно, в себе уверен. Уверен, что не кину тебя ни при каких обстоятельствах, но… Нельзя быть таким доверчивым! Времена меняются, люди меняются. Ты сильно рискуешь. На деда хотя бы оформи.

— Но торгую-то я не с дедом, — улыбнулся я. – Тем более, ты – ремонтник, будешь лечить «Зилка»-старичка бесплатно. Деньги должны работать. Гораздо опаснее, когда они просто лежат. Давай, чтобы тебя сомнения не одолевали, к нотариусу пойдем, все оформим. Правда, как это делать без паспорта…

— Да никак. На Эльзу Марковну напишу расписку. Но она-то человек пожилой, и у нее есть наследница, Ирина. Она мне не нравится, если честно.

— Зато ты ей нравишься, — усмехнулся я.

— К сожалению… Слушай! Я нашел выход. Да, тебе придется мне поверить, но ты будешь защищен. Если с тобой что-то случится, я напишу на тебя завещание. Если быть справедливым, всем, что у меня есть, я обязан тебе. Смешно, да…

— Не гони, — мотнул головой я.

— Ну а что? Вдруг помру внезапно. Близких родственников, которые могли бы оспорить завещание, у меня нет. А бизнес… это твой бизнес, они не имеют к нему никакого отношения. Только тебе сложно будет нормальных ремонтников найти.

Я стукнул кулаком по торпеде.

— Так! Хватит себя хоронить. Ты сто лет проживешь, а то и больше. Вон конь какой.

Пульс участился – пришло время поговорить о Вере, о том, что он нравится всем женщинам, но язык не поворачивался спросить прямо. Мы поехали, зарычал мотор, и я начал издалека.

— Было забавно смотреть, как учительницы на тебе повисли.

Каналья сморщил нос и отмахнулся.

— Еле отбился.

— В географичку полкласса влюблено, а она туда же. Ты колдуешь или опаиваешь их? – сыронизировал я.

— Да хрен знает. В молодости такого не было, — удивился он собственному таланту очаровывать женщин. – А сейчас они как сдурели. Кстати, а географичка это кто? Карина леопард? Она самая яркая.

— Да, она. У нее муж крутой, бизнесмен, и все равно туда же. Виснет на тебе.

Каналья отмахнулся.

— Она-то что, а вот Инна… это ужас. Редко встречаю женщину, которая больше меня. Неуютно. И ведь активная какая! Чуть не уволокла к себе в нору. Она что ведет?

— Математику…

— Ясно, что у нее дисциплина железная.

— А кто тебе из них понравился? – замирая, спросил я.

Он задумался, и я мгновенно воспрянул. Потому что, когда кто-то действительно нравится, отвечают сразу. Однако спустя минуту он меня немного разочаровал:

— Это несколько бестактно, обсуждать прелести твоих учительниц с тобой. Все-таки учительница – это почти что мама. Можно я не буду?

Почему-то он меня взбесил, и я выпалил:

— Ты главное не трахай их, а то привяжутся, а у тебя ж – ничего серьезного. Они хорошие. Даже Инночка. Поди найди пару даме с такими габаритами, даже тебе страшно.

Каналья сразу понял, что к чему, и спросил:

— Тебе кто-то из них нравится, что ли?

Я инстинктивно помотал головой, потом кивнул.

— И кто же? Карина? Елена? – зинтересовался Каналья. – Карина яркая, да, но она – пустышка, а вот Елена гораздо глубже.

— Еленочка – наша классная, — сказал я, понимая, что Вера Каналью не заинтересовала.

Или он просто пытается отвести от нее подозрение? Да косись все косой!

— Мне нравится Вера. Вера – особенная. Я не исключаю возможности, что она и тебе понравилась, потому прошу по-человечески: если у тебя нет серьезных намерений, не привязывай ее к себе. Да, она интересная. И ей будет очень тяжело, когда она поймет, что ничего для тебя не значит.

Каналья посмотрел на меня как-то странно, отвернулся и глубоко задумался. Он крутил руль и думал, думал, думал, а я сжимал кулаки. Неужели все-таки у них взаимное влечение?

— Вера интересная, — повторил Каналья мои слова. – Она одна на мне не висла. Остроумная и вместе с тем – холодная, всегда держала дистанцию. Я тебя понимаю, Пашка.

Изнутри откуда-то снизу начала подниматься горячая волна, вспыхнула румянцем на щеках, меня бросило в жар, аж сердце заколотилось.

Каналья продолжил мысль:

— Сейчас такая женщина вряд ли воспримет тебя всерьез, ты для нее – мальчишка, сын. Понимаю, несправедливо, но пока это так. А спустя лет пять… Ну ладно. Допустим, она растает. И у вас завертится. Но нафига тебе это нужно будет потом? Тебе сорок, ей пятьдесят с хвостом… Нет-нет, я не буду заводить с ней роман, не смотри так. Просто… — Он махнул рукой, мол, молодо-зелено.

Да я и так все знаю, но толку-то? Вижу ее – и все. Страшный сплав юности и зрелости все усугубляет вместо того, чтобы помогать. Взрослый одобряет мой выбор! Если бы он встретил такую женщину, как Вера, у них… у нас бы все получилось.

Что делать? Скоро весна, начнется абсолютный крышеснос, и все сложнее будет скрывать свое отношение к Вере, захочется ее радовать, делать приятное для нее...

Заговорил Каналья:

— Я понимаю тебя, сам в десятом классе любил учительницу, биологичку. До сих пор она перед глазами. Смотрю на нее, и каменею, коленки дрожат. А как вызовет к доске – вообще вешалка… Ей было двадцать три, ее звали Катя. Где она и что с ней, понятия не имею.

— Да уж… — проговорил я.

Каналья продолжил:

— Ты, может, мне не поверишь. Тебе сейчас кажется, что этот порыв самый сильный и все навсегда… Так вот, проходит все. И боль, и радость. Делай то, что считаешь правильным.

Я кивнул, мысленно нарисовал Верин портрет. Надо Боре его заказать… Да нет, стыдно… Не стыдно! Как может быть стыдно, когда у меня нет ни одной ее фотографии!

— Я стараюсь. Спасибо, Алексей, — проговорил я и уставился в окно.

Занимался рассвет, и низкие тучи окрасились в цвет сукровицы. Приближался еще один златоносный день. Сколько их осталось, таких дней? Что делать потом? Уезжать далеко-далеко, чтобы покрывать новые территории? Жалко отказываться от такого дохода, почти тысяча долларов — это космос! Особенно когда — в день. Но дальние поездки — всегда риск, что нас прибьют и ограбят. Ладно, подумаю об этом потом, пока мы успеваем туда и назад. И даже гаишники не особо потрошат. А ведь есть к чему придраться!

Сегодня заклинание «Пустой» снова сработало, и нас ни разу не остановили. Результат – семьсот баксов мне на руки, и Каналья стал на сотку богаче. Он в день заработал больше, чем большинство людей – за месяц, а я поднял почти годичный доход.

В курортном поселке по моей просьбе мы заскочили на почту, но она оказалась закрытой. Значит, письмо Тиму не отправить, никак с ним не связаться и не узнать, что за подарок он получил.

Отправить письмо удалось только в понедельник. А значит, известия появятся не раньше четверга, но скорее, учитывая, как работает почта, — в пятницу.

Глава 3. Боец

Сегодня двадцать восьмое, последний день февраля. Завтра начинается весна! Правда – только календарно, нормальная погода установится хорошо если в апреле.

Через тридцать лет времена года сместятся. Март станет сопливым, как февраль, зато сентябрьская погода перенесется на октябрь, а в лучшие годы купаться можно будет и до ноября, но весна перестанет радовать. Например, сегодня, зимний день, а вон как солнечно, аж улыбаться хочется!

Надо связаться с Сергеем-строителем и начинать строить дом, а то слишком много денег накопилось – опасно. Скоро Зинаида Павловна начнет копать огород и может найти мою банку с долларами. В последнее время она присмирела, не поджидала нас, не нагружала мелочами, но думалось мне, что Зинаида Павловна не отстала, а копит силы для мощного натиска.

Что ж, у меня есть целая учебная неделя, когда появится время поискать квартиру, двушку или трешку. Или можно обойтись однушкой, потому что Наташка пойдет жить к Андрею? На цену смотреть не буду. Ну переплачу пять тысяч рублей, зато нервов сэкономлю на сто тысяч. Хозяева дорогих квартир побоятся лезть с претензиями, потому что будут дорожить жильцами. Когда еще найдется богатенький Буратино?

А еще грядет дополнительный выходной – восьмое марта, когда можно нагрузить «Зилка» по самое не хочу и рвануть с Канальей в дальние дали. Например, к южной границе, на курорты, где народ зажиточный за счет сдачи жилья отдыхающим. Там они будут грести нашу муку совковыми лопатами. Правда, чтобы оправдать бензин и жилье, надо прибавить сто рублей к той цене мешка, что будет в конкретный день, потому что цены с каждым днем все выше. Вернуться я рассчитывал минимум с тысячей баксов, Каналья разбогатеет на двести. Уедем мы в воскресенье, весь понедельник поработаем до упора, снова переночуем, во вторник выдвинемся назад, торгуя по дороге. Ехать-то оттуда восемь часов как минимум – целый рабочий день.

В школу мы с Борисом шли, улыбаясь, довольные солнышком. Возвращались, полные впечатлений, и с «пятерками» в рюкзаках, а я нес еще и сплетни о том, как новый русский своему любимому внучку закатил пир на весь мир. В этих сплетнях проскальзывало мнение тех, кто считал, что я сам заработал, потому что самородок, но таких было меньшинство. Ну и правильно, пока дом-крепость не построю, пусть думают так. А уж дома заборище забабахаю, собак заведу и дробовик, и дозорные вышки поставлю – пусть кто-нибудь попробует сунуться! И непременно у меня в подвале будет комната Скруджа со вмурованным в бетон сейфом.

Хорошо все-таки в будущем, когда менты хоть мало-мальски начнут гонять всякую мелочь, и деньги будут на карточках. Вот скажи сейчас кому, что люди, найдя такую карточку, где и миллион может лежать, будут возвращать ее владельцу – не поверят же. Сочтут идиотизмом.

Но, едва мы открыли ворота, как хозяйка собравшаяся копать огород, бросив лопату, заковыляла к нам, держась за поясницу. У меня же там заначка! Клад!!! Что ж она так рано-то в огород полезла?

Но земля над прикопанной возле крана банкой с деньгами осталась нетронутой. Пока нетронутой.

— Мальчики! – воскликнула Зинаида Павловна, перекрывая нам дорогу. – Какой прекрасный день! Неизвестно, когда еще такой нам природа подарит! – И заискивающе уставилась в глаза.

Нужно было срочно спасать деньги! Я прошелся туда-сюда по огороду, вроде бы оценивая фронт работ: нужно было вскопать примерно четыре сотки жирного привозного чернозема. Поковырял лопатой там и здесь, достал пару камней, быстренько отрыл банку и спрятал в рюкзак, выдыхая с облегчением.

Копать, белить, красить и двигать мебель, да хоть с инопланетянами бороться, конечно, несложно, если бы была изначальная договоренность, что мы живем за небольшую плату, но досматриваем выживающую из ума бабушку. На такие условия никто не согласился бы, потому что досмотр стоит гораздо больше, чем мы платим за жилье. Но получается, что мы и платим, и досматриваем, и не можем распоряжаться своим свободным временем.

— Так понимаю, это надо сделать прямо сейчас безотлагательно? – отчеканил я.

Боря потух и повесил нос, мы оба ненавидели стоять на лопате, что делали каждую весну на даче.

— Дык дождь может пойти, — виновато пролепетала хозяйка и поплелась к лопате, прихрамывая особенно достоверно, так прихрамывая, словно она рисковала в любой момент лишиться конечности.

Я заметил, что, когда думала, что нас нет, Зинаида Павловна бодро бегала, хромота нападала на нее, только когда она видела нас, причем перемежающаяся – то на одну ногу припадала бедняга, но на другую.

Мысленно ругаясь, что снова полдня в бездну, я проговорил:

— Ну до трех дня хоть терпит? Нам некогда, мы учимся, а друзей я могу нанять.

Боря посмотрел на меня с надеждой.

— У меня денег нет, — отрезала Зинаида Павловна, — чтобы с ними расплатиться.

— Это уж мои проблемы, — проворчал я, с трудом скрывая злость.

А бабка словно специально пыталась разозлить меня еще больше:

— Что же получается, вы и мне платите, и работникам? Так нельзя, я так не хочу, это нечестно.

— А куда деваться, когда и учиться надо, и на тренировки ходить, и еще всякие дела, — как можно спокойнее проговорил я, думая, что все равно собирался поддерживать алтанбаевцев, чтобы, пока не начну стройку, они с голоду не померли.

Хозяйка запричитала, что она на такое не рассчитывала, а я, чтобы не терять время, выкатил мопед из-под навеса и полетел искать алтанбаевцев. Спустя полчаса нашел только Зяму и Понча, которые согласились постоять на лопате за пятерку на двоих.

Когда вернулся, увидел, что все-таки хозяйка запрягла Борю. Он с радостью передал лопату Зяме и рванул собираться на свою живопись, а я прочитал учебники, быстренько решил задачки и поехал на базу – чтобы меня там не забывали. Но и не забывал останавливаться возле столбов и заборов, обклеенных объявлениями, однако новых предложений о сдаче жилья не нашел. Придется самим расклеивать объявления и оставлять свой новый номер. Правда, бабка подслушивать может – ну и пусть.

С появлением компа Илья и Ян поостыли к приставке, Боря зачастил вечерами к Каретниковым играть в DOOM, остальные же, справившись с уроками, самозабвенно гоняли Марио. Они прошли игру неоднократно, знали, где какой засел зловредный моб, помнили, сколько где сделать шагов, чтобы собрать все монеты и миновать опасность.

Домой я вернулся затемно в начале восьмого. Огород был вскопан. Удовлетворенная бабка в засаде не сидела – видимо, оторвалась на алтанбаевцах, заобщала их до потери сознания. Наверное, нагрузила еще чем-то, за что они скоро скажут мне спасибо. Но радовался я рано, бабка все-таки за нами следила и выбежала навстречу мне, отчитываясь:

— Плохие парни, грубые. Так матюкались, так матюкались, у меня аж уши увяли. Я их попросила дрова наколоть, а они не стали, представляешь? Ну что, сложно было?

— Правильно, — сказал я, открывая дверь в свой домик, — потому что я им платил только за огород. Вскопали, кстати, все идеально.

— Мне надо дрова наколоть, вы же их расходуете.

— Сделаю, — кивнул я. – Где топор, знаю. Колоть буду небольшими партиями.

— Только парней этих не зови. Плохие, грубые.

— Извините, я жду звонок. До завтра.

Я вошел и закрыл дверь. Рванул на кухню и обнаружил там передачку от мамы, которую принесла Наташка: котлета и баночка пюре.

— Ты сегодня с нами? – обрадовался я сестре.

Наташка улыбнулась.

— Конечно! Андрей, прикинь, собрался в Москву ехать, закупить книги и торговать ими! – поделилась радостью она. – Трусами торговать он стесняется, продавать книги – нет. Они с Рудольфычем нашим договорились вместе ехать.

— А деньги у него откуда? – насторожился я. – Пусть не вздумает кредит брать у бандюков! Они сами потом его и разденут.

— Он у Рудольфыча занял. Ну, так сказал. В долларах, без процентов.

Шевельнулось дурное предчувствие.

— Кто ж сейчас такими суммами разбрасывается? Расспроси у него, сколько он занял и на каких условиях. А то придут мордовороты и свернут ему башку. Но это ладно. Хуже, что страдают и те, кто рядом. А это ты.

— Боря где? – спросила Наташка.

— С Каретниковыми остался.

Сестра положила руки на живот и отчиталась:

— Меня стало тошнить. Ну, не то чтобы вообще тошнит, так… кусок в горло не лезет и – если что-то совсем уж вонючее. И живот вроде вырос.

Она прижала мешковатую кофту к животу.

— Видишь?

— Не-а, — мотнул головой я. – Как была худая и плоская, так и осталась такой.

Наташка задумалась, погрустнела и сказала:

— Главное после родов не разжиреть. А то есть хочется больше, чем тошнит по утрам.

— Витаминов тебе надо, — посоветовал я. – Особенно нужна фолиевая кислота, чтобы нервная система малыша нормально формировалась.

— А на учет…

— Три месяца пройдет, поедешь в областной центр и встанешь платно. Сейчас в больницах могут и угробить. Еще раз: узнай про деньги, которые берет Андрей, это может быть для него фатально.

— Так я уже…

— Попытайся узнать все подробности, наводящие вопросы позадавай. Если ему понадобится совет или помощь, я готов к диалогу.

— Спасибо, — улыбнулась сестра. – Он прям горит этой идеей. Господи, неужели за ум взялся?

Мне подумалось, что, когда такой нерасторопный человек, как Андрей, лезет в торговлю, заканчивается это или обманом, или ограблением. Надеюсь, ему повезет, и я еще раз напомнил:

— У нас же дед в Москве, попрошу его…

Натка мотнула головой.

— Нет! Дед его пристрелит и сбросит в пруд. А риски Андрей все просчитал, доход получится бешеный.

— Наверное, так и есть, — поддержал ее я, вспоминая, как люди роились вокруг книжных завалов аж до начала нулевых.

Книги просто лежали на земле или на прилавках. Читатели подходили, спрашивали что-то конкретное, а продавцы говорили, что все разобрали, но книга обязательно будет через неделю. Хорошее дело, если подойти к нему с умом. Перспективное и доходное до середины нулевых. А потом бумажную книгу вытеснит электронная, и уличных книготорговцев не останется.

— С учебой у тебя как? – спросил я у сестры.

— «Пятерки». Контрольную по алгебре написала на «трояк», но я ее исправлю.

— Ты к нам надолго? – спросил я, усаживаясь за стол и накладывая себе ужин.

— На четыре дня, — сказала она и, подумав, добавила: — Я только пришла, а бабка уже достала. Она прям караулит, когда кто-то выйдет. Тогда я стала хлопать дверью. Она слышит хлопок – выбегает, ждет. Потом перестала выбегать, только в окно выглядывала, но я успеваю проскочить, пока она не видит, ей же еще одеться надо. Пацаны ее полдня развлекали, а ей все мало. Может, подыщем другое жилье? Хоть где, потому что достала бабка.

— В Николаевке нет ничего, — отчитался я. – А так да, надо искать, потому что это не дело, она слишком активная и жизни не даст.

— Угу, прям караулит и поджидает. И ночью караулит. Отчитала меня за то, что мы поздно приходим. Даже не скрывает, блин, вертухаиха! Даже мама так не делала. Не удивлюсь, если бабка роется в вещах, когда нас нет.

Наверное, она права, а значит, надо бежать отсюда как можно скорее. Наташка продолжала:

— Я старый кошелек обмажу чем-нибудь и положу на видном месте. Если появятся отпечатки пальцев – сто пудов она! Вы-то с Борей будете знать, что там пусто, вам туда лезть незачем.

Стало страшно за свои деньги. В огороде хозяйка начала ковыряться; предположительно, проводит обыски у нас в домике. Значит, нельзя оставлять на виду суммы больше пяти тысяч. Бежать отсюда надо! Чем скорее, тем лучше.

— Я буду искать, — пообещал я Натке. — Но и ты не плошай.

***

Потянулись школьные будни. С Сергеем строителем мы решили стройку возобновлять с середины марта, а до этого времени он и алтанбаевцы будут заливать фундамент под ангары автомастерской. Там рулить будет Каналья, и я ему полностью доверяю.

Грузовик мы планировали покупать на следующей неделе, а точнее – в среду, после выходных.

В среду же Гайде ждет меня в гости – мы обсудим расходы на аренду помещения под ее кабинет, заложим бюджет на ремонт и рекламную кампанию, цена объявления в газете меня устраивала. Еще можно заплатить якобы независимым источникам, чтобы написали о нас статью. Не знаю, сколько телевизионщики возьмут, но и их можно привлечь. В общем, беззаботная жизнь закончится в эту субботу, когда мы будем учиться вместо понедельника, так что нужно ловить деньги, учиться и наслаждаться жизнью.

К тому же в школе все совсем наладилось: Баранова перестала нас подкалывать, начала со мной здороваться. Поняв, что остался в одиночестве и может стать объектом травли, Петюня Райко тоже начал подлизываться, но, в отличие от Барановой, он по-прежнему гнил заново.

Вообще месяц выдастся богатым на события: через Игоря я попытаюсь сформировать заказ на календари с музыкантами, актерами и бабами для дальнобойщиков. Если условия производства календарей окажутся приемлемыми, закажу пробную партию и попробую распространить по ларькам. Не получится – пусть наши продают. Такое пользуется спросом. Жаль, к новому году не успел, но не беда.

Восемнадцатого марта, в пятницу в три дня, у мамы свадьба. Двадцать первого – обследование у Яна, когда мы узнаем, можно ли восстановить его глаз, и суд у Лидии – она подала документы на усыновление Бузи, Светы и Ивана.

Но больше всего меня волновало, что же случилось у Тимофея.

Ни в четверг, ни в пятницу Тим не позвонил. То ли письмо отправили не туда, и оно сейчас в пути, то ли приятель просто забыл, не посчитал нужным спешить с ответом. А может, письмо вообще потерялось, и нужно писать еще одно, потому что звонить Тиму некуда. Ладно, с меня не убудет.

В пятницу вечером я засел за следующее письмо. Оно получилось менее эмоциональным. Когда просил Тимофея срочно позвонить, сам уже не верил, что это так необходимо.

Конверт я купил заранее, послюнил край, запечатал, принялся писать адрес, когда после театра пришла Наташка, ринулась к своей ловушке и воскликнула, потрясая пустым кошельком, намазанным медом с чернилами:

— Вот! Отпечатки! Я так и знала, что бабка за нами следит! Пойди глянь, у нее точно пальцы черные!

К сожалению, адекватного жилья в удобных районах города пока не нашлось, а ездить по часу из Заводского — удовольствие сомнительное. Здесь же находиться было все труднее из-за хозяйки, уверившейся, что нас можно дергать по любому поводу: мышь расплодилась, пойдите посмотрите. Мебель переставить надо, стоит некрасиво, переставьте мне ее. В магазин сбегать срочно, да на ночь глядя, а то хлеб кончился, а она в список, по которому мы раз в неделю для нее закупали продукты, его внести забыла. И вроде бы это все ничего, но дергала нас Зинаида Павловна в особенно неудобные моменты. Я десять раз пожалел, что переехал сюда, лучше с алкашами мириться, те хоть не лезут каждый день в квартиру.

Почта находилась недалеко от школы, на пригорке, где жила Лихолетова, и я планировал отправить письмо завтра сразу же. Положил его в рюкзак, и вдруг зазвонил телефон, и оператор известила, что в восемь вечера у меня переговоры с Саранском!

Я аж разнервничался от предвкушения и не мог воспринимать информацию. Тем временем Борис изготовил уже десять постеров в стиле Уорхола: Мерилин Монро, Джон и Йоко, Моррисон, Че Гевара, Фредди Меркьюри, Бон Джови, Цой, «Киссы», Оззи, «Металлика». Сейчас он работал над «Айрон Мейден». На групповых рисунках было больше деталей, времени на них уходило больше.

Наблюдая, как он рисует, высунув кончик языка, я сказал:

— Картины лучше в рамочку. Типа покупайте ранние работы великого художника, пока он не стал знаменитым, как Ван Гог.

— Можно как Пикассо? — сказал брат, не отрываясь от творчества. – Не хочу умирать в нищете. Да и Ван Гог был на голову больным…

Междугородний вызов заставил его замолчать, он глянул в сторону источника звука.

— Если это дед, позовешь меня? Соскучился по нему.

— Это Тим, — отмахнулся я.

— Толстяк, что ли?

Вопрос Бори я оставил без ответа, потому что снял трубку.

— Привет! – выпалил Тимофей, столько радости было в его голосе, что и мне досталось немного. – Пашка, прикинь, я на боксе золото взял! Ну, на соревнованиях между школами района! Повезло!

— Поздравляю! – искренне обрадовался я за приятеля. – Волшебно! Ты ж и года не занимаешься, как так-то?

— Тренер говорит, что я – талант! А противник был монстр просто. Гонял меня, гонял по рингу, я и не думал выигрывать, надеялся хоть раунд продержаться, и вдруг подловил его! И крюком – в челюсть. И все. Нокаут. Чуть от страха не помер, что прибил чувака, но он в себя пришел при мне еще.

— Буду тебя бояться, — улыбнулся я.

— И так боятся, в школе уже никто не лезет, хоть я в бубен никому и не стучал!

Он говорил и захлебывался эмоциями. Нескладный стеснительный толстячок, мишень для пинков и злых слов, и вдруг – чемпион!

— Это по району только, от школ. Потом на город пойду, прикинь!

— Круто! А письмо мое ты получал? – спросил я, думая, что вот эта победа – и есть подарок Тиму, дальше можно и не спрашивать.

— Ага, сегодня только. Но не до того было. Как только освободился, сразу тебя набрал! Если бы не ты, меня бы выгнали тогда из вашей компании, а так… Спасибо тебе! Огромное-преогромное.

— Приятно слышать, что ты прогрессируешь, — поддержал его я.

— А насчет странного… Да ничего не было ни в тот день, ни после. Вообще. Только победа вот эта, но вдруг я и правда ее заработал?

— Конечно заработал! – сказал я. – Никто за тебя заработать не мог. Еще раз поздравляю!

Донеслись помехи, и вскоре нас разъединили. Ну, хоть с этим все стало понятно.

Глава 4. Пять тонн

Бухгалтерша мукомольного завода по секрету сказала нам с Канальей, что обэповцы больше не появлялись. Выполнили заказ, посадили злостного преступника и угомонились. Однако мы с Канальей, как обычно, решили не рисковать, наняли два грузовика, грузчиков, купили пять тонн муки – это сто пятидесятикилограммовых мешков, всего-то. Но в нашего зилка-старичка больше грузить было нельзя.

К тому моменту цена килограмма муки высшего сорта на рынке выросла до 800 рублей. На заводе нам продали килограмм за 380 р, и мы потратили 1900 000. Это далеко не все деньги, что у меня были, но – приличная сумма, которая могла превратиться в почти четыре лимона. А четыре лимона – это хорошая двушка в относительно современном доме. Еще на эти деньги можно построить дом. Пока то самое время, когда все вложения в дом удваиваются. Накануне катастрофы, в двадцать пятом году, дешевле было купить готовый дом.

Перетаскивая мешки в кузов и накрывая их пленкой, я думал о том, что теперь мы – легкая мишень для всяких паразитов, нас наверняка будут шмонать.

— Давай за колонной из фур пристроимся, — предложил я, помогая Каналье закрепить тент.

У нас в городе фуры шли сплошным потоком, и опасность нам не угрожала. Но за его пределами, на серпантине любой грузовик приметен.

— Ну да, что с нас взять, скорее всего у нас песок или прочая фигня. Любой гаишник предпочтет фуру.

Закрепив тент, Каналья выпрямился, стоя в кузове, и спросил:

— Думаешь, не сорвет, если будет дождь и ветер?

— Не должно, мешки еще ж пленкой накрыты. К тому же синоптики обещали ясную погоду и переменную облачность.

— Синоптики ошибаются раз в сутки, — авторитетно заявил Каналья и спрыгнул на землю, я последовал за ним.

Заводя мотор, напарник сказал:

— Ехать за фурой – хорошая идея, но не стопроцентная гарантия, что нас не тронут. Ты деньги гайцам приготовил? Если хлопнут, ясное дело, расход пятьдесят на пятьдесят.

Я отдал ему десять тысяч разными купюрами. Мне не было жаль платить Афанасьевым, чтобы порадовать людей, которые мне дороги. Не жаль денег, которые придется потратить на врачебный кабинет – они, скорее всего, не вернутся. Но зато есть надежда, что талантливые врачи не пойдут на рынок, когда у них появится дополнительный источник дохода. Не жаль отблагодарить врача, который бескорыстно спас жизнь. Но отдавать тварям, которые паразитируют на других вместо того, чтобы предотвращать преступления, не хотелось категорически.

Я достал из рюкзака часы и сказал:

— Сейчас половина десятого.

— Хорошо если в шесть вечера будем на месте. Сегодня день пропал. Ты в отеле заночуешь, я – в грузовике, а то ж растащат все.

— Давай найдем частный дом, где сдают отдыхающим комнаты, они все в фкврале пустуют, и всегда есть места, а грузовик загоним во двор. Скажем, что там песок, если спросят.

— Зачем? – спросил Каналья и сам ответил: — А! Чтобы ночью нас не прирезали и выручку не отняли? Неприятно, конечно, с такими деньгами ходить, и не положишь их нигде… Может, ну его нафиг, вторую ночь непонятно где проводить?

— Ага, ночью тебе ехать не стремно? Нет уж. Просто легенда нужна достоверная. Например, мы купили участок, приехали фундамент заливать, песок привезли с собой.

— Неплохая легенда. А откуда мы?

— Ты отец, я сын, мама медсестра. Из Николаевки мы. Переезжаем, потому что задрали норд-осты – истинная правда, между прочим.

— Да, осенью зверский был, более мощного не помню.

— В общем, кроме этого, говорим правду. Чем больше врем, тем больше возможных нестыковок.

— Согласен, — кивнул Каналья.

— Придумываем легенду дальше. Значит, останавливаемся где-то в середине области, которая нас интересует. В Лазоревом, например. Родственники у нас с Туапсе, а участок купили в Адлере. Это далеко, и тонкостей они знать не будут. А в Лазоревом остановились, потому что это посередине.

— Ага… блин… Погоди-ка — «Москвич» мигнул. Где-то спрятались… Ага, вон они! Гаишники.

— Чур меня… — проговорил я, уставившись на белую «Жульку» с мигалками, притаившуюся в придорожных кустах.

Один инспектор сидел в салоне черной «Волги» вместе с ее водителем, второй прохаживался по дороге, шлепая себя по ляжке жезлом. Увидев нас, он вытянулся, встал в стойку, как охотничий пес. На миг обернулся, заметил вдалеке «КАМАЗ», едущий в направлении, обратном нашему, занервничал, уже потянулся к жезлу, и вдруг Каналья заулыбался, помахал инспектору рукой. Тот замер с поднятым жезлом. Каналья начал тормозить.

— Чум меня, чур меня, — повторял я.

И тут случилось чудо: гаишник крутнул жезлом – езжай, мол. И повернулся, переходя на ту сторону дороги, чтобы тормознуть другой грузовик.

Каналья шумно выдохнул и сказал:

— Фу-ух! Слышал, что работает, когда здороваешься с гаишником. Проверил: таки да, работает. Он думает, что мы знакомы, а пока пытается вспомнить, кто я, мы проносимся мимо.

Мне пришла в голову толковая мысль, и я ею поделился:

— Рано или поздно к тебе придет ремонтироваться какой-то гаишник. Если наладишь с ним контакт, будет вообще прекрасно. Если взять хотя бы номер телефона или визитку, это хорошо должно сработать, если предъявить подчиненным.

— Пока не обращались эти упыри, — ответил он. – Захотят ведь бесплатного ремонта, как только узнают, что у меня есть машина, а значит, я нуждаюсь в их покровительстве.

— Если у него советская машина, почему бы и нет? Ты ему – ремонт, копеечный, кстати, он тебе – иммунитет на дороге. Это гораздо дороже.

Каналья задумался, кивнул.

— Да, неплохо бы на генерала выйти или на полкана, они в разных регионах дружат, тогда можно было бы гонять фуры из Москвы и нехило тут развернуться. Правда, вооруженное сопровождение нужно, но это второй вопрос. Гаишники – это гарантированные убытки на каждом посту. А так пропускать будут. У них же наверняка иномарки, а кроме меня, их в городе никто не ремонтирует…

Он в сердцах ударил ладонями по рулю.

— Как я это все ненавижу: коррупцию, кумовство, взятки, бандюков. И теперь сам в этом по самые уши. Черт.

— Я тоже ненавижу, — вздохнул я, — но они правят миром, не мы.

— Если есть добро и зло в… метафизическом смысле, то миром правит Сатана, — поделился соображениями Каналья. — Я давно это понял, до службы еще. А во время службы уверился окончательно, потому и запил.

— Попытаемся что-то с этим сделать, — улыбнулся я. – Не сейчас, позже. Не глобально, так хоть локально.

Каналья недобро улыбнулся, помолчал немного и не выдержал, выпалил:

— Наивный чукотский юноша! Кто тебе позволит что-то изменить? Только высунешься – сразу башку снесут. Мир он спасать вздумал! Сиди тихонько, целее будешь.

Он повернул голову, встретился со мной взглядом, и уверенности в его глазах поубавилось. Если бы он знал, что я не собрался, а уже вовсю спасаю мир, причем весьма успешно!

Мы без проблем доехали до нашего города, постояли в пробке среди пыхтящих грузовиков, проехали насквозь заводской район, и машина запетляла на серпантине, собирая хвост недовольных водителей легковушек. Сжалившись над ними, Каналья съехал в карман, и легковушки, благодарно мигая аварийкой, вырвались на свободу.

Глядя на них, Каналья удовлетворенно сказал:

— Мелочь, а приятно.

А мне подумалось, изменит ли хоть что-то этот его поступок. Может, водитель приедет домой не злым, не наорет на жену, которая работает в операционной, она не проплачет всю ночь и не забудет салфетку в больном во время операции. Больной, соответственно, не умрет.

Пропустив колонну, мы поехали дальше, и вскоре начался мой любимый участок дороги: с одной стороны – искрящееся море, с другой – горы с шапками из облаков. Перед норд-остом облака будто бы уплотняются и начинают стекать по оврагам, словно лавины в замедленной съемке. Это видно и из Николаевки, но, когда находишься ближе, дыхание перехватывает, так и кажется, что вот-вот реальность снимут с паузы, белая волна хлынет вниз и сметет стоящий у подножия курортный городок, где я удачно продавал кофе. Теперь на столь мелкую прибыль не хочется тратить выходной. Хотя народ наверняка соскучился по кофе, и можно уступить кому-то место, например, Дену Памфилову, который мертвого уговорит.

Делать было нечего, я почитал биологию, потом географию, закружилась голова от тряски, и я уставился за окно, где начались горные пейзажи, ласкающие чувство прекрасного: овитые вечнозеленым плющом деревья, разлапистые сосны с кручеными стволами, растущие прямо на скалах.

Ехали мы медленно, собирая колонну. Каналья не ленился съезжать на обочину, где можно было, и пропускать легковушки. Он дожидался следующего грузовика, прятался от гаишников за ним. Потому что скоро пост, и велика вероятность, что нас остановят и выпотрошат. Документы-то на товар есть, Каналья изготовил липовые печати, но кого это трогает? Промариновать нас могут до поздней ночи и вполне могут выставить Каналью пьяным… В общем, посовещавшись, мы решили заплатить инспектору сразу, если он начнет вымогать деньги.

— Чур меня, чур меня, — проговорил я, увидев вдалеке пост ГАИ и скопление грузовиков возле него.

Каналья сбросил скорость, задышал часто и глубоко.

— Попытаемся соскочить, — подытожил он. – Будут вымогать – заплатим.

Вообще, конечно, чудо, что нас не трогали столько времени. Может, и сейчас… Однако мордатый розовощекий сержант жезлом указал Каналье, где остановиться. Напарник выругался, вытащил деньги из кармана, разделил их на две части. Там был целый пресс мелкими купюрами.

— Добрый день, сержант Илья Горбатюк, — представился мордатый. – Документы, пожалуйста.

Каналья достал из бардачка стопку бумаг, глянул на меня, поджав губы. Он умеет договариваться, уверен, все у него получится. Опустив стекло, я следил за напарником и слушал, о чем они разговаривали с гаишником.

Горбатюк принялся перебирать документы, посмотрел на улыбающегося Каналью, кивнул на кузов, потом – на табличку «Пустой». Каналья сделал удивленные глаза, хлопнул себя по лбу – забыл, дескать, убрать ее. Лицо Гаишника было непроницаемым, он еще раз кивнул на кузов. Каналья залез туда, отогнул борт, размотал мешки, подтащил один к краю, чтобы Горбатюк прочитал маркировку. Тот кивнул, запрыгнув вслед за Канальей. Обернувшись, я смотрел, как мент проверяет каждый мешок, потом просматривает документы на товар.

Все было чисто. То, что это все липа – не проверить никак. По идее, гаишник должен был нас отпустить, но он спрыгнул на землю и повел Каналью, видимо, дышать в трубочку. Тот выгреб деньги из кармана и жалобно проговорил:

— Это все, что есть. На сдачу приготовили. Нету больше. Все вложили до копейки!

Вот же сука жадная! Мало ему пятерки. Тогда Каналья вытащил мелочь из другого кармана, но гаишник только поморщился.

Вернулся Каналья в сопровождении двух мордатых пузатых инспекторов уже не такой дружелюбный. Один инспектор катил перед собой тачку. Второй запрыгнул в кузов и потащил мешок муки, подал его коллеге.

Суки мрачные! Они решили взять товаром! Конечно, что им те десять тысяч, когда можно забрать девятнадцать – ровно столько стоят пятьдесят килограммов муки.

Каналья наблюдал за грабежом обреченно, уперев руки в боки, я скрипел зубами, но понимал, что, если не отдадим им то, чего они хотят, потеряем все. Таковы правила, а я еще влиятельность не отрастил, чтобы бросать вызов системе. Однако, когда проклятый Горбатюк потащил второй мешок, мир окрасился в багряные тона.

Двумя мешками не ограничилось, и Горбатюк потянулся к третьему. Каналья что-то ему сказал – голос утонул в реве мотора фуры, и я ничего не услышал.

У нас собирались забрать шестьдесят тысяч – две месячные зарплаты – только потому, что могли это сделать! Будем возникать – потеряем больше.

Злость захлестнула и понесла, я высунулся из окошка и крикнул:

— Уважаемый сержант Горбатюк, вам должно быть стыдно! Положите мешок на место!

Гаишник округлил глазки-щелочки, а я проговорил:

— Вы больше никогда никого не ограбите так, как сейчас. И никогда не возьмете взятку. Вы будете служить государству и честно делать свою работу.

Слова сами срывались с губ, вколачивались в темечко ошалелого от безнаказанности мента – пока невидимые и незаметные, но, судя по остекленевшему взгляду, непререкаемые. Если гаишник на меня не бросился, значит, внушение сработало?!

— Положите мешок. Двух вам более чем достаточно, — проговорил я.

Мент положил мешок, но тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и спустил коллеге третий мешок. Тем они и ограничились, поволокли добычу к себе в гнездо, махнув Каналье – езжай мол.

— Счастливой дороги! – крикнул напарник Горбатюка, будто издеваясь.

Каналья сплюнул под ноги, уселся за руль и проворчал, не глядя на меня:

— Ты зачем вмешался? Зачем их злишь? У них нет ни стыда, ни совести. К чему ты взывал?

— Не было стыда и совести, теперь будут, — ответил я.

Каналья посмотрел на меня, как на больного. И не объяснить ведь ничего! Я точно так же смотрел бы на человека, которые несет такую ересь.

— Ты осторожнее, Пашка, — сказал он, заводя мотор. – Осенние обострения, все дела… Короче, дело дрянь. Теперь, возможно, менты сдадут нас бандюкам, и те будут нас пасти. Или сдадут коллегам, нас могут теперь останавливать в каждом селе и забирать по мешку. Хорошо если свое вернем.

— Не переживай, — утешил его я, — паразит редко убивает свою жертву. Делает слабой – да, но никогда не убивает, потому что сам сдохнет. Если все будут знать, что гаишники отнимают все, кто ж ездить будет?

Вместо ответа Каналья шумно выдохнул.

— Короче, едем искать комнату в доме, и чтобы загнать грузовик во двор.

Я глянул в боковое зеркало, увидел тент, развевающийся, как плащ Бетмена, и воскликнул:

— Мы забыли про тент!

Каналья хлопнул себя по лбу, остановился, и мы полезли закутывать товар. Серое небо роняло редкие капли, дождь мог хлынуть в любой момент, и нам пришлось полчаса потратить, защищая товар пленкой, а потом – брезентовым тентом. Каналья выглядел злым и расстроенным, да и я чувствовал себя дойным лосем, а это неприятно. Утешало только, что завтра эти два вора в погонах начнут другую жизнь. Может, как мошенники, присвоившие Наташкины деньги, вернут нам муку.

Постепенно на первый план стали выходить мысли о безопасности. Сдали они нас или нет?

— У тебя огнестрел есть? – спросил я у Канальи, тот кивнул.

— Есть обрез и патроны к нему, крупная дробь. Не убьет, но покалечит. Ты думаешь о том же, о чем и я? Я сказал, что мы едем торговать в Туапсе, значит, там возможно засада?

— Менты сейчас те же бандиты, — ответил я. – Так что следи за «хвостом». Я тоже буду следить. А что делать, если он появится, решим потом. Сегодня в любом случае нервничать рано, взять с нас особо нечего.

Каналья думал о своем.

— И какие тут фуры из Москвы? Да пока машина доедет, ничего не останется, все менты растащат. И саму фуру на запчасти разберут, одни колеса встретим.

Надо отдать должное ментам, больше нас не останавливали и не потрошили. Один гаишник собрался остановить, но прочитал номер машины и с сожалением отвернулся.

С одной стороны, это хорошо: одни гаишники предупредили других, что эта овца пострижена. Но с другой – кому еще они нас сдали? Завтрашний день покажет.

Большие деньги – большие риски. Скоро надо будет нанимать вооруженное сопровождение, тех же афганцев. Да уже надо бы. Мы пока не вышли на тот уровень, когда нами может заинтересоваться крупный хищник, а всякая мелочь не станет связываться, видя вооруженных мужчин.

«Хвост» мы так и не заметили. В Лазоревое прибыли на закате, и я поразился буйству зелени. Вроде двести километров от нас – и прямо тропики! Инжир в лесу растет – я раньше такого не видел! И кажется, будто море дышит теплом, и сейчас не март, а май.

Посмотрев на закат минут пять и съев по булочке с кефиром, мы занялись насущным. Каналья сказал:

— Ну что, погнали искать жилье?

Глава 5. Проклятое место

Человек из будущего, рожденный в конце девяностых и позднее, с трудом представляет, что такое нынешний курортный городок или поселок. А это несколько санаториев – или советской эпохи, или те, что обустроили в имениях аристократов во время советской власти — одна или две крупные гостиницы, которым далеко до апартаментов из будущего, десяток многоквартирных домой разной этажности и частный сектор, состоящий из разнокалиберных кособоких халабуд, сколоченных из чего придется. Летом тут гудела жизнь, и отдыхающие теснились по крошечным сарайчикам, как куры на насесте. Те, что побогаче, селились в комнатах хозяйских домов. Сами хозяева или переезжали на дачи, или спали вповалку в одной из комнат, чтобы зимой торжествовать.

Ну и каждый год после лета к домику прилеплялись странные постройки: то кособокая мансарда из досок, то скворечник для отдыхающих на втором этаже. Таким образом практически все дома частного сектора походили на создания Франкенштейна от архитектуры.

На фоне этого современный придорожный отель с удобствами на этаже казался Лувром, а номера – императорскими опочивальнями. Сейчас все, что светило отдыхающим: газовая плита в отдельно стоящем сарае, один холодильник на всех, откуда все постоянно исчезает, летный душ, тоже отдельно стоящий, где вода нагревается от солнца, и туалет-скворечник, такой вонючий, что после него желательно бы помыться.

Из этого всего архитектурного разнообразия отапливался только хозяйский дом, обычно – печью. Так что мы рассчитывали заселиться в какую-нибудь мазанку с двумя кроватями и обогреться масляным радиатором. Ясно, что будет холодно, но нам многого не надо.

Потому мы выехали на главную дорогу Лазорева, свернули на параллельную улицу, Каналья остановил грузовик, вылез и постучал в ближайшие зеленые ворота, за которыми залаял крупный пес. Донесся встревоженный женский голос:

— Кто там?

— Постояльцы! – крикнул Каналья.

Из калитки вышка усатая пожилая женщина в цветном халате – то ли черкеска, то ли еще кто, я плохо различал представителей народностей Кавказа – вытерла руки о передник, что-то спросила. Каналья принялся излагать суть проблемы, я опустил стекло, чтобы слышать разговор.

— …гостиница, — женщина махнула рукой, указывая направление. – Столько же стоит, но там – удобства.

Каналья тоже махнул рукой – на наш грузовик.

— Мы бы уже давно, но боюсь оставить машину, чего доброго колеса снимут. В прошлый раз стекло выбили, ничего не украли, потому что нечего, но нагадили.

Местная развела руками, и на ее лице отразилась вся скорбь кавказского народа.

— Не влезет. – Она приоткрыла ворота, и я увидел дворик, состоящий из множества лестниц, ведущих в скворечники для отдыхающих.

— А у кого влезет? – спросил Каналья.

— Не знаю, — вздохнула она. – Дальше поезжайте, деньги хорошие, кто-то да пустит.

Каналья вернулся в салон и отчитался:

— На постой взять согласна, но нет стоянки для машины, сильно маленький двор.

— Похоже, это будет проблемой, — предположил я.

— Давай припаркуемся, чтобы никому не мешать, и я по домам пойду, а ты в машине подожди.

Я кивнул. Каналья оставил грузовик на пятачке возле разваленного дома и, заглядывая через заборы, пошел вдоль улицы, кое-где останавливаясь и вызывая хозяев. Вскоре он исчез из виду, а я смотрел на заросли лавровишен во дворах и бамбуковые рощицы, на пальмы и жалел, что все это вымерзает у нас. Только юкка нормально себя чувствует – эдакая мини-пальма с острыми листьями.

Память взрослого любезно подсунула банановые рощицы в Лазорево. Интересно, бананы всегда тут росли, но не вызревали? Или стали расти недавно, когда потеплело? Или вывели морозостойкие сорта? Жаль, в прошлом, то есть в будущем, не узнал этого, а теперь не загуглить.

Каналья вернулся, когда уже совсем стемнело, открыл дверцу и отчитался:

— Уф, еле нашел, поехали! Это ближе к горам и дальше от моря. Знаешь, что я понял? – спросил он, заводя мотор. – Когда что-то ищешь, достаточно найти армянина, а уж тот наверняка знает, у кого из соотечественников есть нужное нам. – Он огляделся с блаженной улыбкой. — Эх, ностальгические места! Я в юности отдыхал вот в этом… — он указал пальцем. – Нет, в этом доме… Короче говоря, где-то здесь. Это был август, мы курсанты, в карманах голяк. Так хозяйка сдала нам с другом две койки в огороде под инжиром. Мылись мы из поливочного шланга там же, в огороде. Питаться ходили в санаторскую столовую, где нас подкармливали девчонки-поварихи. Трудно было, безденежно, но хорошо-то как! Наив какой-то был, уверенность, что все впереди и все горы по плечу. А потом… — Он махнул рукой и повторил: — Миром правит Сатана, и ничего сделать нельзя, увы.

— Да? А ты не думал, что маленькая свечка освещает огромную темную комнату. Может, нам достаточно просто быть. Нам и миллионам таким же, тем, кто согласен светить. Вот ты сегодня пропустил колонну машин раз, два, три… и жизнь этих людей стала чуть лучше.

— Хрен его знает, как оно на самом деле, — вздохнул Каналья и остановил машину напротив ворот, крашеных серебрянкой, где на колоннах, держащих их, сидели два гипсовых орла.

Ворота дрогнули, распахнулись, и мы заехали в просторный двор. Зилок встал под беседку, увитую виноградом, и Каналья заглушил мотор.

Тут было то же самое, что и везде, только просторнее, потому что, видимо, объединили два участка. Клумба, где соседствовали розы, сбросившие листья, и молодые банановые пальмы. Монодомик буквой П с покатой крышей и шестью коричневыми дверями, возле каждой – по окошку. Но тут хотя бы соблюдалась целостность архитектурного ансамбля, если это можно так назвать. Позади домиков справа и слева возвышались типовые дома застройки шестидесятых-семидесятых.

Нас вышел встречать пожилой армянин, совершенно седой, но с черной монобровью, и молодая женщина-красавица, высокая и длинноногая, похожая на Пенелопу Крус. Интересно, жена или дочь? Вскоре из-за монодомика показалась пожилая армянка, белокожая, с носом-пуговкой и газельими черными как ночь глазами.

— За десятку пускают, — сказал мне Каналья и вылез из машины, не спуская глаз с красавицы.

Не часто вижу, чтобы он так реагировал на женщин. А у нее-то – кольцо на пальце! Вскоре появился ее муж – лысый качок со свернутым набок носом, похожий на гоблина, но с умными глазами. Славянин. Он нес ключи и масляный радиатор.

— Вот здесь проходите, — пожилой армянин открыл дверь в середине монодома. – Там отопления нет, холодно будет, но батарея нагреет хорошо. Меня Вазген Тигранович зовут, а ты? – Он в упор уставился на меня.

— Павел, — ответил я, вылезая из салона.

— Не похож на отца. Наверное, в мать весь. – Он обратился к Каналье: – Обидно, наверное.

— Он скорее в деда, — улыбнулся Каналья. – А сноровкой – в меня.

Постояльцы в мертвый сезон были такой невидалью, что все обитатели вылезли на нас посмотреть. Выбежала девочка лет пяти и воскликнула:

— У нас гости! У нас гости! Ура! Мы будем жарить мясо или форель?

— Мари, угомонись, — проговорила красавица ласково и увела дочку в дом слева.

Гоблин отнес масляный радиатор и, пока он нагревал помещение, Вазген Тигранович воскликнул:

— Почему нет? Хотите шашлык?

— Спасибо. Мы устали с дороги, нам в душ и поспать бы.

— Андрей, растопи титан, — распорядился хозяин. – А за стол вы с нами пойдете. И никаких отказов! Обижусь.

А ведь и правда обидится! Неудобно, ну да ладно, будем считать, что тут все включено, и у нас ужин. Потому раскрасневшиеся и довольные в семь вечера мы сидели за огромным деревянным столом, если мясо с картошкой, слушали, как тяжко с отдыхающими, как они напиваются и буянят, а один раз жил профессиональный вор. Залез в хозяйский дом и вынес все накопления и драгоценности. Нашли его через полгода, но, понятное дело – ни золота, ни денег. Все лето впустую.

Мы рассказали нашу историю, получили одобрение – хозяин считал, что тут лучше. Потом обсудили осенний норд-ост, который и сюда добрался. Вазген похвастался самодельным вином, мы с Канальей отказались. Хозяин начал настаивать, и я вызвал огонь на себя: наклонил бокал, посмотрев на вино. Оно было фиолетово-черным, непрозрачным. Сделал глоток и решил уважить старика, пользуясь знаниями взрослого.

— Сухое. Плотное. Во вкусе, как и в букете — черная смородина, чернослив и черный перец. Все черное!

Хозяйка хлопнула в ладоши.

— Парень-то разбирается! Ай, молодец!

— Саперави! – Хозяин указал пальцем в потолок, намекая на виноград, оплетающий беседку. – Знаете, где настоящая родина винограда?

Я ответил:

— За право называться родиной винограда соревнуются Египет, Шумер и Армения с Грузией. Греки и французы с этим не согласны.

— Армения! – воздел перст Вазген. – Ной причалил к горе Арарат, нашел там виноград и стал его выращивать. Так-то!

— Не знал, — сказал Каналья.

Так мы просидели до десяти вечера, узнали, что банановые пальмы на Кавказе растут давно, но только один вид, декоративный. Им тут холодно, и плоды не вызревают.

Когда вернулись в свою каморку, она нагрелась до приемлемой температуры. И кровати, все четыре, тут были приличные, деревянные, а не железные с сеткой. И тумбочки имелись, и даже шкаф. Одним словом, лакшери. Мы улеглись спать, чтобы утром, часов в восемь, стартовать в Сочи.

После беседы с этими людьми тревогу как рукой сняло.

***

Утром, едва мы проснулись, в дверь постучала хозяйка, принесла огромный пирог с творогом и чай. Перекусив, мы выдвинулись в путь.

Немного отъехав, Каналья проверил, на месте ли груз, я был уверен, что на месте. Так и оказалось.

Все-таки дома будто бы сама земля помогала, здесь же мы чувствовали себя на чужой территории, потому было тревожно. Полчаса пути – и вот идеальное место для торговли, богатый курортный поселок.

— У нас всего-то сто мешков, — сказал Каналья, доставая рупор и останавливая машину на проселочной дороге. – Все сегодня продадим и домой поедем.

— Девяносто семь, — напомнил я.

— Значит, будем продавать мешок за сорок, а не за тридцать восемь тысяч, — предложил Каналья. – Так вернем то, что отжали менты. И счет ровный, удобно сдачу давать… Точнее, ее давать вообще не придется. А если будут торговаться, эти две тысячи можно скинуть.

— Сорок тысяч мешок, — задумчиво проговорил я. – Килограмм – почти тысяча. С ума сойти! А зарплаты или нет, или ее задерживают.

— Тут, во-первых, все дороже, – попытался утешить меня Каналья, — а во-вторых, у людей есть деньги. Наверное. Ну, должно что-то остаться после сезона. Вряд ли все подъели.

— Надо приготовиться, что будут расплачиваться долларами, — предположил я. – У кого есть мозги, тот покупает доллары и хранит их.

— А какой курс? Полторы тысячи за один доллар? – уточнил Каналья.

— Тысячу шестьсот не хочешь?

— Уже? Только ж было…

— А будет еще больше, — сказал я и попытался сосчитать, сорок тысяч рублей – это сколько долларов. — Двадцать пять баксов мешок. Прям ровненько!

Я вылез из салона с картонкой, где было огромными красными буквами написано «МУКА», забрал рупор у Канальи, подошел к дому, где на гараже висела запыленная вывеска «Столовая», и прокричал:

— Мука высшего сорта! Мешками! С доставкой на дом. Недорого.

Подождал немного и повторил. За ограждением залаяли собаки, все окрестные псы всполошились, и вскоре поднялся гвалт. За дощатым забором появилась розовощекая хозяйка, кивнула мне, я показал ей рекламный плакат. Тетка заинтересовалась, засеменила ко мне и спросила, перекрикивая своих дворняг:

— Продаешь?

«Нет, показываю», — пронеслось в голове.

— Да. В машине. — Я указал назад, туда, где стоял грузовичок. – Сорок тысяч мешок в пятьдесят килограммов. Или двадцать пять долларов.

Женщина округлила глаза.

— Сколько-сколько? Ты с ума сошел?

Так я и знал. Ну а что делать, если цена поднялась за несколько месяцев почти вдвое?

— Будет еще дороже, увы. Можете на рынок сходить, сравнить цену. Сколько сейчас мука стоит на рынке?

— В последний раз я покупала за пятьсот рублей!

— Летом? Да, так и было. У нас низкие цены, мы прямо с завода.

— Ты издеваешься, мальчик? Ехай отсюда. Тут миллионеров нет. А громко орать будешь, пинками прогонят.

Развернувшись, она зашагала прочь.

Во втором, в третьем, в пятом дворе я был мягко послан. Вернулся к машине злой и разочарованный, сказал Каналье:

— Им дорого. Что-то тут не так. Пойдем в магазине посмотрим, по чем тут мука.

Сельский магазин находился в середине поселка. Как и везде, немного молочки, сахар, сизые макароны и сероватая мука за 600 рублей, где угадывался трупик черного жучка. Наверное, просрочка, которая завалялась где-то на складе.

— Нечего тут ловить, — проворчал Каналья, и мы покатили дальше.

Поселки тянулись вдоль всего побережья, и во всех магазинах была эта мука с жуками, по 600-700 рублей. Ясное дело, что скоро ее разберут, это явно какой-то начальник воинской части распотрошил запасы, хранившиеся с семидесятых годов на случай ядерной войны, и развез по магазинам. Второй сорт без жуков у нас стоил бы столько же, с той только разницей, что мы продаем свежайший товар!

Пришлось тратить полтора часа, добираясь до Сочи. Первым делом я заглянул в местный магазин, здесь мука, конечно, тоже была, второй сорт – 800 рублей, высший – 1000.

— Можно работать! – крикнул я Каналье, и мы съехали на проселочную дорогу.

Настроение было подпорчено, но делать нечего, работать надо, и я подошел к ближайшему дому, крикнул через забор, что продаем муку. Никто, кроме собак, не отреагировал, хотя дома хозяева были. И из следующего дома никто не вышел. Повезло только в середине улицы… Ну как сказать повезло – вышла старушка и принялась жаловаться на жизнь.

Одиннадцать часов – и ни копейки в кармане! Вот тебе и курортный богатый Сочи. Я уже охрип от крика, а толку ноль.

— Похоже, ты прав. Стало слишком дорого. Люди не готовы столько отдавать сразу, — сказал Каналья.

— Но наши-то берут! Это просто место проклятое какое-то, – возразил я и, охваченный злым азартом, зашагал по улице, зазывая покупателей и драконя собак.

Наконец нами заинтересовался хозяин двухэтажного домика, купил два мешка со скидкой, по тридцать восемь тысяч. А после — снова тишина. И на следующей улице тишина. На третьей мы продали три мешка армянам, но у этих, в отличие от армян Воронова Гая, родственников, нуждающихся в муке, не оказалось.

— И правда место проклятое, — вздохнул Каналья. – Хрен с ними! Поехали в Адлер.

Я понимал, что бывает и так, не все коту масленица, но накатывало отчаянье и мысли, что все пропало, накрылся хороший источник дохода, теперь придется перебиваться с копейки на копейку.

В Адлере дело пошло. Ну как пошло – там мешок, через полчаса еще один.

К трем дня продали двадцать семь штук, осталось семьдесят, и мой взгляд упал на здание санаторного комплекса.

— А если туда оптом сдать? – предложил я. – В столовую. Им нужно много. Хоть за тридцатку, чтобы свое вернуть. Давай я схожу.

Каналья остановил меня жестом.

— Нет уж. Скорее всего, взрослый нужен и все наши печати, там документы, отчетность и все серьезно.

Я пожелал ему удачи и остался в салоне грузовика, припаркованного возле забора санатория. Солнце опускалось все ниже, Канальи все не было, а возле машины начала собираться алкашня. Сперва их было двое, потом стало четверо. Где, интересно, Каналья дробовик спрятал?

И тут ворота открылись, выбежал Каналья, сел за руль и отчитался:

— Готовы забрать сорок мешков по тридцать тысяч. Останется десять мешков, уж их мы как-нибудь раскидаем.

— Документы… — собрался спросить я, но Каналья сразу ответил:

— Нет. Купят как есть, напишут другую сумму, а разницу себе в карман, закупают-то муку они явно дороже.

— Но и мы не в убытке: двенадцать тысяч с мешка. Да, заработали меньше, чем хотели, но – заработали же! Уже два лимона у нас…

— Два двести пятьдесят, — спустил меня на землю Каналья. – Заработали мы триста тысяч, а учитывая расходы, чуть больше двухсот. Основной наш доход будет с этих десяти мешков. То есть если шестьсот поднимем, это хорошо.

— Это хорошо, — кивнул я. – Хуже, чем могло быть, но все-таки неплохо.

Колесить по окрестностям ночью было опасно, потому мы решили встать возле какого-нибудь магазина в оживленном районе. Если торговать с грузовика, могут нагрянуть менты и забрать все вместе с грузовиком, потому Каналья взял два мешка и понес к магазину, встал под пальму, закурил, положил на мешки табличку с надписью, где добавил: «1 кг. – 800 руб. Высший сорт».

Поначалу все проходили мимо. Потом напротив остановилась бабуля с тросточкой и завела беседу. Странное дело, она будто примагнитила покупателей. Сперва один мешок купили, увезли на машине, потом второй. Машина стояла в тени лавровишен, Каналья – под фонарем, и отсюда, из засады, все было отлично видно.

Каналья отнес на место торговли еще два мешка и крикнул:

— Хозяюшки-красавицы! Вашему вниманию – свежайшая мука высшего сорта по цене второго!

Женщины начали оборачиваться. А еще я заметил пронырливого сутулого человечка в кепке. Казалось, вся его голова – кепка и торчащий из-под нее огромный нос, будто эту кепку надели на грача. Он в одном месте постоял, посмотрел на Каналью, потом – в другом. Зашел в магазин и вышел оттуда.

К этому времени напарник продал еще два мешка, понес на свое место следующую партию. Я продолжил наблюдать за «грачом». Тот отправился к телефонной будке, позвонил кому-то поглядывая точно на Каналью, и только потом подошел к нему, начал приценяться и торговаться. Я пренебрег установкой сторожить товар, закрыл машину и направился к ним.

— Три мешок! – говорил «грач», показывая три узловатых пальца с тату. – Туда, домой. Донести не могу, машина нет! Тысяча плачу за доставка, брат.

В нос шибануло падалью. «Грач» — гнилушка, теперь сомнений в его намерениях нет.

Каналья посмотрел на меня. Пока «грач» не обернулся, я кивнул на него, чиркнул себе по горлу и вывалил язык. Напарник закрыл глаза – понял, мол, и ответил:

— Конечно привезу! Только остатки продам – и сразу, а твои три мешка оставлю.

«Грач» уселся рядом с ним на корточки, закурил. Может, конечно, я ошибаюсь, и урка не пытается нас заманить в темный закоулок, где ждут его друзья. Но, скорее всего, все-таки я прав. Иначе он сперва узнал бы цену, а потом побежал звонить.

Да и золотые зубы, и тату на пальцах, и манера сидеть на корточках выдавала в нем не совсем благополучного товарища. А еще от него нестерпимо воняло падалью, и это было главным маркером.

Продав и эти два мешка (итого шесть), Каналья направился к машине, я – за ним, запрыгнул в кузов, готовый подать следующие мешки.

— Ты уверен, что этот человек опасен? – прошептал напарник.

Я кивнул.

— Он за тобой давно наблюдает. До того, как узнал цену муки, звонил кому-то. Давай валить, а?

«Грач» насторожился, подошел к нам.

— Ви там весь мука не продайте, да.

— Четыре мешка осталось, — улыбнулся Каналья, делая мне знак, чтобы вылезал из кузова. – Купишь еще один? Если да, поехали прямо сейчас.

«Грач» согласился не торгуясь, видно было, что спешит товарищ. Каналья перевел на меня взгляд и едва заметно кивнул, а потом спросил у потенциального грабителя:

— Куда ехать-то?

— Давай в салон сяду, дорогу покажу, — окончательно себя выдал этот нерусский. – Не обяснить. Долго!

— Там всего два места, брат. Ты так расскажи, я найду. Ну, или проведи, мы медленно поедем за тобой.

— Пусть сын здесь подождет, это близко, — настаивал «грач».

Мне аж стыдно стало за его плохую работу. Так и подмывало это сказать, на место тварь поставить. Но, судя по тому, как он воровато оглядывался, где-то могли быть его подельники.

Каналья помотал головой, уселся за руль. Я устроился рядом.

— Веди, — скомандовал напарник и завел мотор.

«Грач» засеменил по дороге, мы покатились за ним, а когда выехали на главную, Каналья дал газу и промчался мимо него. Нерусский всплеснул руками, начал материться и топтать брошенную на землю кепку.

— Главное, чтобы он номер машины подельникам не сказал, — насторожился Каналья.

— Поехали назад, — предложил я и подумал, что бизнес в девяностые – ходьба по минному полю. Нас поджидают тысячи опасностей.

Будь на нашем месте кто-то более легковерный, попаля бы и, скорее всего, лишился не только денег, но и жизни.

Глава 6. Дурное предчувствие

В Лазорево мы повезли оставшиеся четыре мешка муки – после неудавшегося ограбления совершенно не хотелось рисковать. Да и нескоро захочется – торговля полностью удовлетворила, учитывая, что вместо двух миллионов, на которые я рассчитывал, мы заработали шестьсот тысяч. Заработаем, если продадим оставшееся.

Все-таки как хорошо, что мы остановились у Тиграна! В растрепанных чувствах ехать ночью, да с кругленькой суммой, и опасно, и нервно.

Глядя на проплывающие за окном огни, я думал о «медных трубах». Говорят, людей портят деньги. Наверное, но только если червоточина изначально была. Такой человек старается вписаться в общество и мимикрирует под нормального. А потом, разбогатев, начинает считать, что это общество должно вписываться в него, и хамеет. Типа злой становится еще злее, жадный – жаднее.

А вот и нет, иногда наоборот, нищета порождает пороки. Будучи курсантом, я экономил на всем, ходил пешком, чтобы купить себе что-то значимое. Потом экономил по привычке, потому что никогда доход не был сопоставим с нынешним: четыре рабочих дня равно квартира. Сейчас же улетевший миллион не особо меня расстроил, и на крупную сумму я могу спокойно махнуть рукой и сказать: «Ну и хрен с ней». Как и прежде, я считаю кич и понты чем-то стыдным, уделом недоразвитых. Хожу в старых вещах, ну да, косуха у меня есть, но это и все.

— У меня паршивое предчувствие, — проговорил Каналья. – И менты те, и нерусский знают, что у нас есть деньги. Давай ты домой поедешь на электричке и выручку с собой возьмешь.

Воспоминания обрушились волной, последние минуты моей прошлой жизни явились во плоти: вот я, вот раненый Илюха. Не мой нынешний приятель, а взрослый седой мужчина… Нет-нет, он не просил бросить его, как это делает Каналья…

Аж сердце зачастило. Хотя предложение было разумным, хотелось напарника обругать, но я сдержался. Вдохнул-выдохнул и спокойно возразил:

— То есть ты, как в дурацком боевике, предлагаешь себя бросить?

Он зыркнул недобро и сказал:

— Предлагаю разумно разделиться. Поскольку бросить грузовик мы не можем, а ты не можешь быть за рулем, тебе не остается ничего другого, кроме как поехать на электричке и, возможно, спасти заработок. Только не надо упираться рогом. Со мной все будет хорошо, вот посмотришь, это просто перестраховка. Максимум, что мне грозит – менты полдня помаринуют.

— А если бандиты…

Каналья мотнул головой.

— Вероятность этого стремится к нулю. Но если загребут бандиты, то они закопают нас обоих, даже если мы отдадим деньги, потому что это очень большие деньги. Понимаешь?

В ответ я тяжело вздохнул. Да, он прав. Да, вероятность маленькая, но слишком уж мы засветились.

— Ты как хочешь, — сказал я, — больше я сюда не поеду. Казалось бы, все раскупить должны были в первый же день!

— Будем по нашим селам ездить, — сказал Каналья. – Нам не повезло, что в местных сельских магазинах была дешевая мука.

— Она с жуками, — скривился я. – Точнее, с червями. Жучки получились из личинок, а личинки – черви. Я видел такое в пшене.

— Зато с мясом мука, — отшутился Каналья и вдруг воскликнул: — Твою мать! Это прям проклятье какое-то!

Впереди на дороге я увидел проблесковые маячки, выругался. Ни впереди нас, ни за нами не было грузовиков, чтобы отвлечь гаишников. Зато мы пустые. Поди докажи, что распродались и возвращаемся с деньгами. Хотя нас мог сдать Горбатюк. Или, хуже того, бандиты и гаишники работают вместе. В этом регионе возможны какие угодно воровские схемы – специфика такая. И продержатся они аж до самой катастрофы.

Когда подъехали чуть поближе, я увидел покореженную иномарку, машину «скорой» и автобус. Конечно же, гаишник тоже был тут, прохаживался по обочине, увидел нас, махнул жезлом.

Не повезло. Каналья выгреб из кармана и передал мне пачку денег, состоящую из расправленных и рассортированных по номиналу купюр, я сунул их в потайной карман куртки.

Напарник вылез из салона с документами, предъявил их инспектору и долго что-то рассказывал. В итоге тот потерял к нему интерес и среагировал на проезжающий мимо груженый «Рафик». Каналья залез в салон и вернул табличку «Пустой».

— У меня две новости, — сказал он. – Хорошая и очень хорошая. Мы свободны. Это раз, два – никто нас не сдал, потому что иначе начался бы прессинг.

— Не факт. Эти на аварию выехали, тут не до прессинга.

К Тиграну мы приехали в начале восьмого уставшие, как бурлаки после смены. Нас ждала теплая комната и голубцы с лавашом на ужин. Видя наше состояние, хозяева предоставили нас самим себе. Растягиваясь на кровати, Каналья сказал:

— Стартуем в восемь. Отвезу тебя на ближайшую станцию, а сам распродамся по дороге. Это будет моя зарплата. Надо к трем дня успеть в Николаевку. И запчасти заберу у Эльзы Марковны, и отремонтирую машину.

Возражать я не стал, почти уверенный, что с Канальей ничего не случится по дороге.

Однако утром, утрамбовавшись в битком набитую электричку и глядя на удаляющуюся спину Канальи, я ощути неприятное чувство, будто сегодня должно случиться что-то плохое. Не переносимо-плохое, как вчера – а что-то непоправимое.

Электричка грохотала и воняла. Все время кто-то ломился к выходу, чтобы покурить, и оттуда тянуло табачным дымом. А поскольку вагон был полным, желающие подымить все время наступали на чьи-то ноги, кого-то толкали, и то и дело возникали очаги сопротивления курящим. Я одной рукой держался за поручень, вторую прижимал к груди, к карману с деньгами. Часть выручки держал в рюкзаке, зажатом между ногами. Толчея – благодатная среда для воров, а тут подозрительных личностей было предостаточно, чего стоит только вон то семейство цыган, оккупировавшее два сиденья и нарезавшее копченую колбасу прямо на спинке. Никак нельзя расслабляться, нужно бдеть! Карманники обчищают только тех, кто расслабился.

Огромная толстая бабка, которая стояла возле выхода, растопырилась в проходе и перестала кого бы то ни было пускать в тамбур. К ней присоединились люди в возрасте. Им противостояли парни в спортивных костюмах. Бить старушку они не стали, переместились в тамбур в конце вагона.

Прямого сообщения между Сочи и нашим городом не было, почти все электрички, включая эту, шли через областной центр, где мне предстояло пересесть и прибыть на место после обеда…

С проворством вспугнутых макак к выходу ломанулась толпа молодых людей, смела бабку, что не пускала курильщиков.

Раскидывая пассажиров и локтями выбивая из них проклятия, по вагону двинулась продавщица пирожков с тележкой. За ней, вглядываясь в лица, как корабли за ледоколом, шли два тощих мента. Видимо, контролировали, чтобы кормилицу, которая им отстегивает, никто не обижал, а за ними шла свирепая кондукторша.

В голове родилось название книги: «Особенности вагонного биоценоза». В общем, еле дожил до областного центра. Зайдя в платный туалет, я проверил, на месте ли деньги, и отправился покупать билет на электричку домой. Можно было и в вагоне расплатиться, но победила привычка взрослого, ставшая моей.

Я без мопеда, потому ехать покупать доллары было опасно. Или обратно вернуться на такси? Нет, в следующий раз. Сперва заскочу к Гайде, спрошу, как движется наше дело и нужно ли дать деньги на аренду и ремонт будущего кабинета.

Сергей строитель уже закончил работу на нашем с Канальей участке, так что можно возобновлять свою стройку или направлять его на другой объект. Алтанбаевцы будут счастливы. Или ну его нафиг, поеду сразу к бабушке, положу деньги в надежное место и заодно узнаю, все ли в порядке у Канальи. Вдруг он уже в Васильевке?

Или не так. Или заехать домой, забрать мопед и уже на нем разъезжать по делам. Наверное, так и сделаю.

Однако на подъезде к городу начался дождь. Значит, придется действовать по изначальному плану. В электричке было пусто, от нечего делать я достал дождевик и написал на спине фломастером: «Если вы видите эту надпись, значит, идет дождь».

Мысли вернулись к Каналье. Ехать в Васильевку необязательно. Позвоню бабушке, узнаю, заходил ли он.

На вокзале я первым делом встал в очередь к телефонной будке. Шел дождь, размазывая надпись на моей спине, делая многочисленные объявления на столбах нечитаемыми. Рука по привычке тянулась к объявлениям о сдаче жилья, но заводской район меня не интересовал, он сильно далеко от школы. Одно было ясно: жилье следует снимать только у молодых или зрелых людей без признаков тревожности – им некогда набегать с инспекциями – и ни в коем случае не у пожилых. Как показала практика, договориться с ними не получается.

Дождавшись своей очереди, я позвонил бабушке и узнал, что Каналья не приезжал, а также о том, что тетя Ира разводится с Толиком. Причем говорила бабушка это так радостно, будто случилось что-то хорошее. Наверное, Толик ей просто не нравился. Я попросил подробностей, и оказалось, что тетка решила начать новую жизнь и взялась за дело с особым рвением, разрушая все связи с прошлым, где смерть и боль.

Если бы не знал, что это мое внушение, подумал бы, что у нее началось биполярное аффективное расстройство, которое сейчас называется маниакально-депрессивным психозом. Вспомнилась еще одна женщина, которая потеряла сына-гнилушку – пожилая мама Барика, которая нашла смысл жизни в заботе о бездомных животных. Какой, интересно, смысл у Ирины?

Презрев возмущение, что задерживаю очередь, я позвонил Гайде и поинтересовался, можно ли к ней зайти, чтобы обсудить детали взаимодействия, она дала добро.

Мучимый дурным предчувствием, я дождался троллейбуса и поехал в центр. На рынке увидел валютчика и все-таки решил обменять часть рублей на доллары, потому что день промедления — это минус круглая сумма. Но валютчик развел руками и сказал, что ничего нет, торговцы в Турцию собрались, им срочно баксы нужны. Озвучив сумму, которая мне нужна, я договорился на послезавтра, подумал немного и побежал к Гайде, по дороге читая объявления и отрывая номера телефонов.

На полпути к ее дому увидел телефонную будку, снова набрал бабушку. В этот раз трубку снял Юрка, сказал, что бабушка у соседки, а Каналья не приходил.

Да что ж такое-то? Наиболее вероятно, что его задержали гаишники, но вдруг – бандиты? Вдруг его пытают, и срочно нужна помощь? Голосок здравого смысла пищал, что, может, он просто поломался или просто решил поехать сперва в мастерскую, но этот голос был слишком тихим. Так и подмывало схватить мопед и мчаться его спасать. Но что я смогу сделать? Да и где искать?

Пока мысленно метался, ноги сами принесли к Гайде, она впустила меня, осмотрела с головы до пят и сказала:

— На тебе лица нет, что стряслось?

Снимая ботинки, я спросил:

— Можно позвонить?

Она кивнула и посторонилась, кутаясь в махровый халат. Я набрал бабушку, и снова ответил Каюк. Только услышал мой голос, сразу сказал:

— Бабушки нет. Приехал дядь Леша, ждет ее. Позвать его?

— Давай! – радостно выпалил я, снял куртку.

— Привет, напарник, все в порядке, не дрейфь! – отчитался Каналья. – Муку продал, сто пятьдесят заработал. Жду Эльзу Марковну, чтобы забрать запчасти.

— Фу-ух, это все, что я хотел услышать. Отбой.

Повесив трубку, я перевел взгляд на Гайде.

— Не раздевайся, отопления нет во всем районе, авария, — сказала она. – Идем в кухню, там обогреватель. А вообще, есть положительные новости.

Как только мы вошли, она закрыла дверь, чтобы не уходило тепло, и спросила:

— Ты голодный?

— Нет, — на автомате ответил я и поймал себя на мысли, что таки да, еще какой голодный, но почему-то признание в этом казалось неприличным.

Видимо, предвидя это, старшее поколение всегда стремится накормить гостей, несмотря на отказ. Так случилось и на этот раз, Гайде выставила тарелку с пирогом-манником, банку абрикосового варенья, заварила чай и сказала, блеснув глазами:

— Я нашла идеальное место. Просто идеальное! Освободился медицинский склад прямо в центре, напротив набережной, в высоком цоколе пятиэтажки. Пять комнат, нужен косметический ремонт. Цена аренды – шестьдесят тысяч в месяц.

— Двенадцать за комнату, — задумчиво проговорил я и откусил кусок пирога, готовый заурчать от удовольствия.

— Это хорошая цена, — истолковала она мои слова по-своему. – Очень хорошая! Врачебный кабинет, процедурный, два кабинета узких специалистов, перевязочная или аптека. В перспективе можно открыть такую аптеку, где будут продаваться вещи, которых нигде нет: медицинский инструментарий и всякие приборы, например, для физиотерапии. Спицы, шпатели, штативы для капельниц, стерильные боксы и всякое такое… Я понимаю, что нужен солидный стартовый капитал, но готова участвовать, потому что знаю, где все это достать. Хочешь, прямо сейчас пойдем посмотрим помещение? Как раз дождь закончился.

Видно было, что она горит идеей, и это хорошо. Вот только меня дурное предчувствие не отпускало, словно прямо в этот момент происходило что-то нехорошее, что я мог бы предотвратить.

— Идем, — согласился я.

От дома Гайде мы шли по набережной чуть больше десяти минут. Интересующее нас здание находилось у дороги, возле него имелась парковка. Во второй части пятиэтажки располагался продовольственный магазин с романтически-ностальгическим названием «Продмаг».

— Вход с торца справа, — сказала Гайде, остановилась и указала на зарешеченные окна. – Вон там, наверху, повесим вывеску с названием. Как назовем, кстати? Ничего на ум не приходит. Любовь? Забота? Или по-английски как-нибудь, чтобы по-модному?

— Филин, — предложил я. – Попрошу брата нарисовать филина в медицинском халате, с шапочкой и фонендоскопом. – А надпись будет по-английски «feeling».

— Чувство, — проговорила Гайде, потирая подбородок. – Остроумно, но не то. Я бы назвала «эмпатия».

— Мне кажется, «Эмпатия» — это что-то психологическое. В общем, подумаем, время есть.

Видимо, Гайде решила, что мне понравится это место, и заранее взяла связку ключей у тех, в чьем ведомстве это помещение. Замок открылся не с первого раза, и дверь отперлась с ржавым скрежетом. Пахнуло сыростью и лекарствами.

В коридоре окон не было, и Гайде щелкнула выключателем. Люминесцентные лампы осветили просторное квадратное помещение, заваленное обрывками картона, три коричневые дерматиновые двери с одной стороны, с другой – две и белая дверь туалета.

— Идеально! – выдохнул я. – Даже место для ресепшена есть.

— Для чего? – переспросила Гайде.

Я указал на стену напротив входа.

— Вон туда поставим стойку, где администратор будет принимать звонки и беседовать с посетителями. Здесь будет шкаф для одежды и банкетка для ожидающих на два человека.

Гайде открыла все двери. Кабинеты были одинаковыми, площадью около двадцати квадратных метров. Стены ровные, чистые, белые – штукатурить не надо, достаточно будет выкрасить белой краской, на полу – местами потертый линолеум. Только один кабинет, который возле туалета, был в полтора раза больше.

В туалете убогие раковина и унитаз с желтыми потеками и мусором на дне. Бачок с цепочкой располагался прямо на стене. По меркам будущего – ужас-ужас, но для нашего времени вполне приличное помещение.

— Ремонт требуется минимальный, — сделал вывод я. – Это здорово.

Мы вышли в коридор, и я сказал:

— Мой брат – художник, он может что-то изобразить на стенах. Хозяева против не будут?

— Не знаю, — пожала плечами Гайде. – Лучше просто покрасить и развесить плакаты.

— Лучше уж картины, — поморщился я.

— Я поговорила с коллегами… Считай, что у нас уже есть хирург и гинеколог. Но, чтобы принимал гинеколог, нужно как минимум кресло. С лабораторией, чтобы они принимали наши анализы, я предварительно договорилась. С автоклавной тоже.

— Аренда будет по договору? – уточнил я. – Фирму вы начали открывать? АОЗТ, с мамой в соучредителях.

— Конечно. Но это процесс небыстрый. Говорят, за границей можно за несколько дней все оформить. Интересно, у нас так когда-нибудь будет?

— Будет, но очень нескоро, — улыбнулся я. – Пока выживаем так. Когда можно приступать к ремонту?

— Через три дня. В одном кабинете линолеум порвался, идем покажу.

Это было в кабинете рядом с туалетом.

— Не беда, — сказал я, глядя на повреждения. – Ремонт займет максимум пять дней. Что нужно еще? Какое оборудование?

— Не спеши с ремонтом. Я еще фирму не открыла, и непонятно, сколько это продлится. Цены сто раз изменятся. Просто сейчас один санаторий закрывается, там есть кушетки, стеллажи, оборудование физиотерапевтического кабинета, все распродается за копейки. Завтра этого может не быть.

— Цена вопроса? – улыбнулся я.

Пару секунд поколебавшись, Гайде достала из кармана плаща сложенный вдвое листок. Я ознакомился со списком.

— Четыреста тысяч за все?

— Это недорого…

— Так и я о том же! Надо брать. Если нужен грузовик, то он есть…

— У них есть электрокардиограф…

— Ух ты! Сколько за него хотят?

— Много. Сто пятьдесят тысяч…

— Берем! – махнул рукой я, и ее глаза округлились. – Это же крайне необходимо для вашей работы. Вы же кардиолог! А такие специалисты на вес золота. Что у них еще есть?

— Автоклав… Цену не узнавала. Не должна быть космической.

— И его берем, заодно решим вопрос со стерилизацией.

— Но ты же понимаешь, что накладной не будет…

— Зато будет цена, которая нас устраивает, — улыбнулся я и удалился в туалет, где отсчитал четыреста пятьдесят тысяч, плюс сто пятьдесят и плюс сто – вряд ли за автоклав попросят больше, это же не холодильник, он мало кому нужен, а нам жизненно необходим.

Вышел я с нужно суммой.

— Еще бы холодильник найти профессиональный, чтобы хранить лекарства и что там еще? Анализы. Спросите, есть ли у них и сколько стоит. И про кресло гинеколога спросите.

Гайде растерянно взяла деньги, неверяще на них уставилась, потом – на меня, покачала головой.

— Павлик, откуда у тебя столько? Это же целое состояние! Давай я хоть расписку тебе напишу, нельзя такими суммами разбрасываться!

— Зато у нас будет своя маленькая клиника! Представляете, сколько осложнений можно предотвратить, просто правильно поставив диагноз и назначив лечение?

Она кивнула.

— Да, в поликлиниках полный беспредел!

— И врачам будет легальный заработок. Может, кого-то это удержит от того, чтобы уйти из профессии.

— Вот уж точно. Сама подумывала, а теперь – нет.

— Обязательно нужно будет провести телефон. Узнаете, как это провернуть?

— Постараюсь, — улыбнулась она.

Мы вернулись к Гайде, она написала расписку, и я поехал домой, фантазируя о том, что у нас в городе появится первая платная клиника, где люди смогут, не нарушая закон и не давая взяток, получить лечение на гарантированно высоком уровне.

Я поехал домой с чувством выполненного долга, уверенный, что Гайде правильно вложит мои деньги и ничего себе не возьмет. А если возьмет десять-двадцать тысяч, так и хрен с ними!

Открывая зеленую калитку ключом, я готовился к атаке Зинаиды Павловны – в последнее время она всегда набегала, когда приходил кто-то из нас. Но почему-то никто не вышел. Стало не по себе, и вернулось дурное предчувствие. Уж не стало ли старушке плохо? Вдруг ее разбил инсульт, и она лежит одна в комнате, пену пускает?

Наш домик не был заперт, я открыл дверь и крикнул:

— Боря! С хозяйкой все в порядке?

Брат вышел с видом провинившегося щенка, отвел взгляд и пробормотал:

— Наташа в больнице. По «скорой» увезли.

Предчувствие меня не обмануло. Первая мысль была, что Боря и Зинаида Павловна ведут себя странно, а значит, как-то к этому причастны.

— Как так? — воскликнул я. — Когда? Что-то серьезное?

Глава 7. Восьмое марта

Боря съежился, дернул плечами и сказал, глядя в сторону:

— Я не знаю. Меня дома не было. Приехал, ее нет, все в крови…

Я ворвался в дом, осмотрелся.

— Где в крови?!

— Вещи ее, — пробормотал он, возле телефона прям лужа была, я вытер. – Это я виноват. Я!

— Она разбилась? Как это случилось?

Я встряхнул брата, он трепыхнулся, как тряпичная кукла, но сопротивляться не стал.

— Она разбилась? Как ты можешь быть виноватым, когда тебя не было дома?

Он упал прямо на пол, ударил кулаком по доскам и затрясся.

— Я виноват. Ударь меня, давай! Я за-заслужи-и-ил!

Первая мысль была – бабка попросила ее что-то переставить или перевесить занавески, Наташка не смогла отказать, полезла куда-то, упала, разбила голову… В лучшем случае. В худшем сломала позвоночник. С обычными травмами по «скорой» не увозят.

Понимая, что от брата ничего не добьюсь, я бросил рюкзак рядом с рыдающим Борей и побежал к хозяйке, подергал дверь. В кои то веки она была закрытой. Точно бабка поспособствовала Наташкиной травме! Я постучал. Не дождавшись реакции, постучал сильнее, припал ухом к двери и услышал далекое бормотание телевизора. Точно это из-за нее. Теперь делает вид, что не при делах и не слышит меня. Тогда я переместился к окну, постучал и заорал в приоткрытую форточку:

— Зинаида Павловна! Вы в порядке? Откройте, а то я разобью окно!

Донесся протяжный стон, еще один. Типа плохо ей, бедной.

— Считаю до трех и разбиваю окно. И раз, и два…

— Иду, иду-у!

Однако бабка дверь не открыла, выглянула из окна – всклокоченная, испуганная – и затараторила:

— Вы мне уголь должны были набрать. Захожу в котельную, значить, а угля-то и нет. А самой мне тяжело. Я стучусь к вам, чтобы напомнить. Тебя нет, Бори нет, есть Наташа. Ну я же не подумала, что она такая больная! Я, когда помоложе была, сама по два ведра набирала и таскала! Ну и попросила ее. Если бы я знала, то никогда бы! – Она размашисто перекрестилась. – А она не сказала ничего. Обулась, пошла набирать, я еще отругала ее за то, что раздетая, в одном халате. Ну, я на всякий случай за ней пошла, сказать, что и где. Она набрала ведро, подняла, чтобы наверх поставить, потом как закричит, за живот схватится…

— Твою мать… — уронил я.

— И не стала второе ведро набирать, вылезла и пошла скрюченная. Я думала… неважно, что думала. Но не бывает же так, что с ведра человеку плохо стало.

— Вы скорую вызвали?

Бабка отошла от окна и продолжила издалека:

— Я ей говорю, плохо тебе, мол? К врачу? Она даже не обернулась, ушла к себе, дверь закрыла. Ну а я что? Мне того ведра хватит, тепло ведь, а там ты или Боря придете…

— То есть вы оставили ее в опасной для жизни ситуации?

— Да откуда я знала, что все серьезно! Не с чего беде было случиться! А потом вдруг – стук в ворота, вой сирены. Я – бегом открывать, а там врачи с носилками, Наталью Мартынову спрашивают.

— То есть «скорую» она сама себе вызвала?

— Да. Помочь не просила. Ну, я проводила врачей, они дверь открыли – хорошо не запертой была, а то с петель сорвали бы – а она лежит возле телефона. Ну, ее на носилки, и увезли.

— Куда увезли, сказали?

— Сказали, что, наверное, аппендицит лопнул. В хирургию.

— И вы не поинтересовались? – воскликнул я. – Человек у вас чуть не умер, несовершеннолетний, между прочим! А вы даже не узнали, куда ее увезли? И родителям нашим ничего не сказали?

— Да я сама со страху чуть не померла! Давление подскочило, думала себе «скорую» вызывать. Где я ее искать буду, Наташу твою? Как туда доберусь, когда еле хожу? А родителей твоих тоже не знаю.

Я молча развернулся и побежал к сараю, где стоял мой мопед. Кровь, боль в животе… Не аппендицит у Наташки, а выкидыш. Судя по тому, что она потеряла сознание, началось серьезное кровотечение, и нужно срочно в больницу!

Ведь бывает так, что там даже физраствор отсутствует, не говоря о донорской крови, которая может Наташе понадобиться. Это в будущем в «скорой» есть все необходимое, сейчас же даже от сердца и давления может ничего не быть. Хроники носят с собой лекарство. Мама рассказывала, еще с прошлой жизни помню, у бабки на ее участке были сердечные приступы, которые могли случиться когда угодно и ни с чего. Если не сделать укол, сердце могло остановиться. Потому она всегда с собой носила спирт, жгут, ватку и ампулы.

Сколько людей погибло только потому, что нечем было оказать первую помощь! Потому срочно надо найти Наташку, поговорить с врачами, купить самое необходимое, заплатить за неразглашение, потому что иначе прибежит мама и вместо того, чтобы поддержать дочь, может начать истерить, стыдить и угрожать. Ну и нехорошо, если новость пойдет гулять по селу – случится именно то, чего Наташа боялась.

Куда Наташку повезли? Если кровь, очевидно, что в гинекологию. Но в какую? Ей шестнадцать. Не в детскую же. Во взрослую, куда же еще. А где она? Причем это должна быть хирургия или даже реанимация. Скорее всего, первая горбольница, там все отделения есть.

Пока катил мопед к воротам, ощущал на себе Борин взгляд. Теперь ясно, почему он себя винил – забыл набрать бабке уголь, подставил Наташку под удар. Если бы сняли нормальную квартиру у Жабы, этого бы не было. Черт, теперь я себя виню, что не ушел, когда стало ясно, что пора рвать отсюда когти. То одно, то другое…

Я вырулил на главную и покатил в город, пытаясь себя утешить тем, что, скорее всего, у Наташки непорядок со здоровьем, и беременность протекала не как следует. Потому что здоровый организм не должен так реагировать на небольшую, в принципе, нагрузку. Наверное же она неполное ведро набрала. Или полное, дуреха? Забыла о своем положении, не побереглась, резко напряглась – и вот результат.

Все понемногу виноваты и одновременно – никто. Но больше всего хотелось винить зловредную бабку. Но, если разобраться, она-то при чем? Договоренность была набирать ей уголь вечером? Была. Боря ее нарушил. Я не напомнил, не проконтролировал, и Наташка попала под раздачу, не смогла отказать, а сказать, что ей нельзя поднимать тяжести, постеснялась.

Эх… Еще и дождь начался, я не взял дождевик и теперь промокну до нитки. Но я уже километра четыре проехал – домой не вернусь. Для Наташки каждая минута может стать фатальной. Знать бы еще точно, какая у нее группа крови, а то вся информация с маминых слов. Вдруг я понял неправильно? Вдруг мама перепутала?

Если у Наташки кровь, как у меня, можно сдать ее на месте. Но ведь бывает, что и такая же группа не подходит, какие-то там белки несовместимы.

Из «Карпа» я выжимал максимум, он ревел и тужился. Ледяной дождь скатывался за шиворот, пропитывал джинсы. Хорошо, куртка не промокает. Плохо, что она без капюшона, а шапку я в спешке не надел. Может, ничего страшного и угрожающего жизни не случилось? Пусть будет так!

Продержат Натку в больнице пару дней и отпустят домой.

Я въехал на больничный двор, припарковал Карпа на стоянке между «Москвичом» и «Ниссаном» и побежал в приемное отделение, приготовив пару тысяч рублей на случай, если мне не скажут, где Наташка. Заглянул в окошко и обратился в молоденькой армянке:

— Здравствуйте, милая девушка! Мою сестру недавно привезли по «скорой». Скорее всего, в гинекологию, возможно – в хирургию. Возможно, не знают ее имя. Мартынова Наталья, шестнадцать лет…

Пожилая женщина, которая мыла пол, вскинула голову.

— В детскую больницу ее надо. А тут вдруг – в гинекологию ко взрослым бабам. Брюхатая небось?

— Ну теть Тася! – повысила голос армянка.

— Я очень волнуюсь, по «скорой» просто так не привозят, — продолжил я, пропустив реплику мимо ушей.

— Сейчас узнаю, — пообещала девушка и принялась звонить.

Я замер, рисуя себе страшные картины. А вдруг ее уже в живых нет? Просто не знают, кому сообщить страшную новость… Нет, не может быть!

— Узнала! – крикнула девушка, и я снова заглянул в окошко. – Гинекологическое отделение, палата интенсивной терапии, состояние тяжелое. Это главный корпус, четвертый этаж.

Я рванул к лифтам, вослед донеслось:

— Туда нельзя! Время посещений прошло, девушка все равно без сознания!

Свернув за угол, я чуть не сбил мужика на костылях, всего замотанного бинтами, как мумия. Извинился, запрыгнул в лифт, откуда вышла женщина в белом халате, с мешком и букетом нарциссов. Нажал на кнопку, сунул руку в карман и только сейчас понял, что у меня в нагрудном кармане куртки около миллиона, остальное в рюкзаке, брошенном в домике. Надеюсь, Боря туда не полезет. Не то чтобы я волновался о сохранности денег, просто не хотел лишних вопросов.

Лифт дрогнул, медленно поднимаясь. Я отсчитал двадцать тысяч рублей – лечащему врачу, рассовал купюры помельче по карманам штанов – медсестрам и санитаркам, потому что с больными контактируют в основном они. Подумав немного, приготовил еще десятку – заведующей.

Пообещал себе, что, если все обойдется, буду спонсировать «скорую», покупать им хотя бы самое необходимое. И кровь сдам обязательно.

Дверцы разъехались, и я оказался на лестничной клетке. Белая дверь с одной стороны, белая с дверь с другой. И где нужное отделение? И кнопки нет, чтобы позвонить…

Мимо прошла женщина-медработник, просто открыла дверь и потопала дальше. Ясно. Я пошел следом за ней. Потоптался в предбаннике, наблюдая за больными через стекло. Одни женщины: молодые, пожилые, всякие. Стало как-то неловко врываться в их женское царство. Вдохнув и выдохнув, я распахнул вторую дверь, стеклянную. Память взрослого ожила, подсказала, что где-то должны быть халаты, бахилы и маски для посетителей. Я покрутил головой. Ага, сейчас. Если бы они и были, их украли бы.

Так что пришлось снимать куртку, класть прямо на пол и идти к сестринскому посту. По пути попалась дверь заведующей, Крюковой Екатерины Юрьевны. Я остановился, постучал и зашел, не дожидаясь ответа. Заведующей оказалась лысая худая женщина лет сорока и землистым цветом лица… Нет, не лысая, у нее очень короткая стрижка, волосы светлые, и потому сливаются с кожей.

— У меня сестра в реанимации, — выпалил я. – Очень волнуюсь, как она?

Заведующая прищурилась.

— Кто тебя сюда…

Ясно, выставит за дверь, а то и из отделения, и придется медсестричек ловить, расспрашивать.

— Наталья Мартынова здесь? Диагноз: вероятно, выкидыш, кровотечение. Поступила несколько часов назад.

— Она отходит после наркоза, к ней нельзя, а тебе тут нечего…

Я шагнул к столу и положил десять тысяч. Лицо заведующей стало хищным.

— Пожалуйста, расскажите, что с моей сестрой и угрожает ли что-то ее жизни. – Сверху я положил еще десятку. – Купите бинты, шприцы или что еще нужно.

— Спасибо, — сказала заведующая уже другим тоном, посмотрела на меня с интересом. – Она потеряла много крови, но жизнь вне опасности. Брат, говоришь. А может, отец ребенка?

— Он жив? – спросил я.

— Нет конечно, — скривилась она.

— Брат я, это точно. О положении Наташи знаю только я, родители не в курсе. Как я понял, она больше не беременна. Нам очень нужно, чтобы то, что тут произошло, не покинуло стен больницы.

— Мы обязаны известить родителей. Девочка-то несовершеннолетняя.

Пришлось раскошелиться еще на десятку.

— То, что они узнают и задергают ее претензиями и, возможно, накажут физически, никак не поможет ситуации, ведь так? Лекарства и все необходимое могу купить я прямо сейчас. Давайте не будем предавать огласке этот случай, пожалуйста! – Я посмотрел на нее жалобно, представил, как выгляжу: промокший до нитки озябший мальчишка, отдающий последнее, чтобы спасти сестричку.

— Это уголовно наказуемо, — жадно прищурилась заведующая. – Я не хочу рисковать.

Ах ты крыса, еще денег хочешь? Ну вот тебе. Я выгреб из кармана мелочь, включая монеты, начал раскладывать на столе по номиналу, пусть думает, что ребенок копилку разбил, и устыдится. Насчитал девять тысяч.

— Это последние. Есть еще пять тысяч на лекарства. Пожалуйста!

Деньги, конечно же, были, просто не хотелось их отдавать таким вот наглым вымогателям. Закатив глаза, врачиха сгребла мелочь в ящик стола.

— Девочка в школу ходит? Справка нужна? Могу сделать, что она лечилась по поводу разрыва кисты, но в карточке напишу правду, тем более она… э-э-э… неприятная и будет влиять на ее дальнейшую жизнь.

Я насторожился, пальцы сжались. Врачиха замотала головой.

— Нет-нет, ничего фатального или жизнеугрожающего. Некоторые… физиологические особенности. Анатомия у тебя была?

Я кивнул, заведующая продолжила:

— У твоей сестры двурогая матка. Не такая, — заведующая показала пальцами капельку, — а вот такая. – Она соединила ладони у запястий и изобразила сердце. – Это ничего страшного. Ну да, возможно, она не сможет выносить ребенка, потому я бы рекомендовала поставить спираль, а то с выкидышами намучается…

В кабинет заглянула молоденькая медработник в марлевой маске на подбородке и с рыжими кудряшками, выбивающимися из-под чепца, стайкой веснушек на носу и ведьмовскими зелеными глазами. Наверное, медсестра или санитарочка, очень уж молоденькая.

— Юля, зайди-ка на минутку. Это ж ты малолетку чистила? – девушка кивнула, ее глаза потемнели. — Расскажи о ней вот ему, это старший брат. Можешь прямо здесь. А ты не думай, Юля врач, ординатуру у нас проходит.

Заведующая поднялась и направилась к двери, а мне захотелось бросить ей в спину что-то тяжелое. Какая стерва! И Юлю сдала с потрохами, что у девушки опыта мало, и мне теперь нервничай.

Когда дверь закрылась, Юля устало опустилась на стул и проговорила:

— Ты не подумай, это не первая моя такая операция, я все сделала отлично. Поработаю тут, и в Москву поеду, там и лекарства в больницах есть, и оборудование хорошее, есть где развернуться.

Глаза Юли снова стали изумрудными. А мне захотелось сказать ей спасибо, выгрести и отдать все деньги, что остались – просто отблагодарить за то, что в наше скотское время есть врачи, которые действительно увлечены своим делом, и в Москву едут не потому, что там перспективы и бабло, а потому, что есть чем работать.

— Расскажите про Наташу, — попросил я.

— Состояние средней тяжести. Она потеряла много крови, но до шока не дошло. Группа крови распространенная, кровь была, так что все нормально, через день-два домой пойдет.

— Правда ли, что она не сможет иметь детей из-за двурогой матки? – спросил я.

Юля пожала плечами.

— Выкидыши, да, у женщин с такими анатомическими особенностями происходят чаще. Но успешные роды не исключаются. А если уж совсем никак, делают операции, соединяют два рога, и такие дамы успешно рожают. Приятного, конечно, мало, но это не приговор. Понятное дело, такие операции платные, и их делают не у нас в городе. А ты кто ей, жених? Уж очень взрослые вопросы задаешь.

— Брат. Мы с Екатериной Юрьевной договорились, что ничего не скажем нашим родителям. Они… сложные и ничем делу не помогут. Вы поможете в этом мне?

Юлия вздохнула.

— Заведующая пообещала помочь, — сказал я. — Просто конкретно вы не звоните родителям, поверьте, если они узнают, будет хуже.

— Хорошо.

— Какие лекарства нужны Наташе? Я все куплю. Или давайте так. Я оставлю денег, а вы купите. И для нее, и для других больных. Я знаю, в больнице нет ничего, даже перекиси.

Юля посмотрела на меня с опаской, схватила листок и принялась писать.

— Ты это мне брось. Я не она. Вот список необходимого, жду тебя через час.

Я просмотрел его и спросил:

— Юлия, в городе открывается клиника, где врачи будут принимать за деньги. Пойдете туда работать? Не на постоянно, можно совмещать.

Девушка открыла рот от удивления и покрылась красными пятнами. Я был уверен, что есть сейчас дам ей денег, она швырнет мне их в лицо. Надо же, остались еще такие врачи.

У меня дома три пачки кофе остались. Не поленюсь, сгоняю за ним, накуплю конфет и вкусной еды. Ну не могу я не отблагодарить ее за человечность!

— Так пойдете?

— Не знаю. Наверное…

— Я скажу вам, когда она откроется. Только, пожалуйста, не уходите из медицины. Можно к Наташе?

— Она отходит после наркоза и немного не в себе. Лучше приходи завтра.

Если бы я был собой прежним, то не усмотрел ничего страшного в бесплодии Наташки. Мы сами дети, какое там размножение! Но память взрослого говорила, что для женщины это может стать большой трагедией.

— Вас же завтра не будет…

— Будет другая дежурная, тебя впустят. Поторопись, наша аптека работает до шести.

Глава 8. Грустный праздник

Только когда набивал пакет лекарствами для Наташки, вспомнил, что сегодня же восьмое марта! Я планировал купить подарок маме, отпраздновать с ней и Наташкой, но мысли вылетели из головы. Когда жизнь близкого человека под угрозой, переосмысливаешь свое существование, важное становится незначительным. То, что вчера казалось первостепенным, забывается напрочь. Я забыл даже о Вере, точнее о том, что хотел вечером ее поздравить, правда, не знал как.

В будущем можно будет послать букет курьером и остаться инкогнито. Ну, или еще что-то подарить. А сейчас цветы найти легко – некоторые предприниматели, такие как Лихолетова, выращивали тюльпаны и нарциссы к восьмому марта, а потом могли год жить на вырученные деньги. Это в феврале с цветами сложно. Но где найти курьера, которого бы никто не знал и который не проболтался бы?

А если просто оставить букет под дверью, позвонить и сбежать? Именно к такому варианту я склонялся. Теперь же снова мысленно к нему вернулся, параллельно думая, какой же грустный праздник получился у сестры.

Поднимаясь на лифте в отделение, испытывал неловкость, что праздник, а я даже цветка врачам и медсестрам не купил.

Отдав пакет Юлии, я побежал к мопеду и только теперь обратил внимание на тюльпаны на столе регистраторши. Пожилая женщина выходила из больницы тоже с тюльпанами.

К счастью, никто Карпа не тронул, и он стоял на своем месте. Вернулось ощущение собственного тела, и меня стало потряхивать от холода, ветер стал казаться пронизывающим, ледяным. Как бы с простудой не слечь после сегодняшнего марш-броска!

Но это фигня. Главное – Наташку откачали. Несмотря на сырую погоду, город полыхал алыми тюльпанами, белел нарциссами с оранжевой сердцевинкой, покачивали желтыми головами нарциссы с массивными цветками, встречались и белые бархатистые. Торговцы красотой выстроились вдоль улиц, толпились на остановках. Ни в какой другой день город так не благоухал, как сегодня.

Еще же к маме ехать, изображать радость…

Потому, остановившись, я купил большой букет нарциссов – они стоят дольше тюльпанов – сунул за пазуху и поехал домой. Чем ближе подъезжал, тем больше злился на бабку. Раньше она бежала на грохот калитки, теперь же, вон, прячется. Даже не спросила, что с Наташкой. Надо срочно валить! Вот только куда? Сейчас же позвоню по объявлениям!

Моя решительность улетучилась, как только я увидел брата. С опухшим лицом, серый и потерянный он сидел за столом. Вскочил мне навстречу.

— Угрозы для жизни нет, — отчитался я. – Наташе сделали небольшую операцию, несколько дней она проведет в больнице.

Боря ударил себя по лицу.

— Это я виноват! Я! Забыл, тупица, чертов уголь! Если бы не забыл… эх…

— Если бы да кабы, — сказал я, снимая ботинки, куртку, промокший свитер. – У Наташи было не все в порядке. Это могло случиться на физкультуре, во время пробежки на автобус, когда она несла сумки на рынок. Не надо себя винить.

Я стянул мокрые ледяные джинсы, посмотрел на волосы на руках, вставшие от холода дыбом.

— Легко сказать, — сказал Боря и шмыгнул носом, но вроде немного успокоился.

— Только маме не говори, хорошо? Ни сейчас, ни потом. Не стоит ее травмировать. Пообещай.

— Клянусь! – Боря приложил руку к груди.

— Ты титан не топил случайно? – поинтересовался я. – А то я замерз, аж заледенел.

Боря сделал брови домиком, шлепнул себя по лбу.

— Во я тупой! Ну почему не догадался?

— Пойдем топить. Растопим докрасна назло бабке. Только переоденусь.

Только я переоделся, как прозвучал междугородний звонок. Я бросился к телефону, рассчитывая услышать деда, но говорил незнакомый голос чуть хмельного мужчины:

— Привет. Павел? Позвони, пожалуйста, Наташу.

— Это кто? Андрей, ты?

Я приложил ладонь к трубке и сказал Боре, навострившему уши:

— Иди, начинай топить и жди меня там. Я скоро подойду, поговорить надо. Ну? Иди!

Боря кивнул и поспешил удалиться, за окном мелькнула его тень.

— Пашка, позови сестру! Поздравить ее хочу!

Только когда хлопнула дверь в котельную, я сказал:

— Наташа в больнице. У нее случился выкидыш и открылось кровотечение. Мне очень жаль. Никто не в курсе, что случилось, в том числе родители, огласка нам не нужна. Что ей передать?

— Пашка! Как же так? – Андрей мгновенно протрезвел. – Чем я могу помочь? Поздравить ее хотел. Хотел сказать, что у меня все получается.

— Ты можешь сказать мне, я завтра к ней пойду и все передам. Она обрадуется.

А заодно узнаю, не влез ли Андрей в какую-нибудь мутную схему. Посопев немного, Андрей раскололся:

— В общем, подал в суд на завещание. Нанял юристов… специальных юристов. Они все сделают. Расплачусь с продажи московской квартиры. Половина моя, половина их.

— Так-так-так… А не боишься ее вообще лишиться?

— Я и так ее лишился. А так есть надежда получить хоть что-то, у этих людей все схвачено. И есть надежда на хоть какие-то деньги. К тому же это решит вопрос с моей южной квартирой.

— То есть ты обратился к более сильным бандюкам? – уточнил я. – Заключал договор, или все на словах?

— На словах. Они чтут договоренности. Если заберут квартиру – и пусть, лишь бы тем мошенникам не досталась.

— Главное, чтобы жизнь твою не забрали, — предостерег его я.

— Это им незачем! Завершу дела с документами, закуплюсь книгами – и послезавтра назад.

— Наташу должны выписать к тому времени. Занял деньги у кого? Не у бандитов хоть? Эти могут на счетчик поставить, и тогда хана.

— У коллеги, мы с ним договоримся, — ответил он после минутного промедления. – Книги сейчас хорошо продаются, должны пойти.

— Ты поменьше говори об этом, мало ли.

— Все хорошо, Паша. Если не считать того, что случилось с Наташей… — Его голос потускнел. – Я очень хотел этого ребенка. Не представляешь, как хотел! Я все делаю для того, чтобы наша семья не знала нужды… А теперь, выходит, все зря?

— Что ты такое говоришь? Ты поступил как настоящий… рыцарь. Наташа будет тобой гордиться. Приезжай быстрее.

— Спасибо на добром слове, — вздохнул Андрей. – Я завтра позвоню в это же время, узнаю, как моя девочка. Ты же к ней еще пойдешь?

— Конечно. Не переживай, у нее все есть, и лекарства, и еда, и забота.

— Спасибо… До завтра, Павел.

Он отключился раньше, чем я с ним попрощался. Неужели появление ребенка что-то изменило в мозгах Андрея? Очень сомневаюсь. Скорее всего, его хватит на единственный этот порыв, и дай бог, чтобы его не надули, аферисты потенциальных жертв за версту чуют.

Одевшись и захватив полотенце, я побежал к Боре, чтобы принять горячий душ как профилактику простуды и поехать поздравлять маму.

Брат завороженно смотрел на ухающую печь титана, в помещении пока еще было холодно.

— Маме ни слова про Наташку! – напомнил я. – Скажем, что она подрядилась торговать тюльпанами и не может прийти. А торгует она на рынке, освободится поздно ночью. Если не распродаст остатки, то ей еще завтра выходить. Заплатить ей обещали пять тысяч. Не забудешь?

— Я, конечно, тупица, но не настолько же! Отлично понимаю, что мама запилит, даже если не за что. Наташка захочет – сама расскажет.

Мне подумалось, что в отделении, где лежит Наташка, куча персонала, и всем плевать на этику. Не дай бог будут мамины знакомые! Благо что больница от Николаевки далеко, а беременные девчонки, в том числе после неудачных абортов, для них не невидаль. Буду надеяться на счастливое стечение обстоятельств.

Пока с Борей шли к Маме, в голове крутились мысли, как заведующая меня выдоила досуха, глазом не моргнув. А я и рад стараться, совсем крышу снесло! И зло берет на себя, что поощрил эту хищницу, и ясно, что винить себя не в чем: любой готов отдать последнее, когда жизнь близкого под угрозой, и пойти на преступление, и ограбить, и даже убить. А такие Крюковы этим пользуются.

Вот приду завтра к Наташке и внушу заведующей… Что я ей внушу? Не брать взятки и не вымогать? Выполнять свою работу ответственно? Так сволочизм из нее никуда не денется, так и будет гнобить подчиненных и больных. А что, если провернуть кое-что посложнее? Что, если внушить ей эмпатию? Чтобы она ощущала боль этих несчастных женщин как свою. Тогда она точно перестанет относиться к людям как к кускам мяса, которые живут, чтобы или приносить ей прибыль, или причинять неудобства.

Мама ведь из медицины ушла из-за такой гангренозной начальницы, главврачихи Жо. И Гайде из-за нее ушла. Рыба-то с головы гниет. Если не сработает… значит, не сработает, быстро оттуда сбегу и больше не буду попадаться Крюковой на глаза.

Когда пришли домой, оказалось, что мама нас ждет, а отчим укатил колымить. Получив букет, мама расцеловала меня, Борю и сказала:

— Через полчаса Вася приедет, давайте вместе праздновать?

Боря скорчил рожу, мама потрепала его по щеке обняла.

— Ну пожалуйста! Он не будет к тебе придираться! Так хочется, чтобы мы были настоящей семьей хоть иногда. Наташа где, с Андреем?

— Она подрядилась продавать тюльпаны. Пять тысяч ей обещали, — сказал Боря.

— Эти цветы мы у нее купили, — поддержал беседу я. – Сейчас все в тюльпанах, ты видела? Даже в центре Николаевки Лихолетова наша торгует.

— Это твоя одноклассница? – уточнила мама. – Маленькая такая, с одуванчиком на голове и… — Она изобразила два арбуза на уровне груди.

Боря улыбнулся.

Глядя на изобилующий салатами стол, я сглотнул и заурчал желудком, улыбнулся.

— Конечно мы подождем Василия, это ведь твой праздник!

Интересно, где сейчас Вера? Одна или с кем-то? Так хотелось подарить ей такой же букет и увидеть, как она улыбается! Чертова весна, совсем крышу снесло. А что же будет, когда потеплеет?

Следом на ум пришел Каналья. Кого он сегодня поздравляет? Оказывается, это тоже важно – чтобы была женщина, которую хочется поздравить с восьмым марта.

Отчим пришел чуть раньше, тоже с цветами и огромным тортом, расцеловал маму, и мы уселись за стол. Боря печально ковырял ложкой пюре, гонял по тарелке кусок отбивной – все еще грыз себя за то, что забыл про уголь. Мама поглядывала на него с тревогой, Василий балагурил, рассказывая любимые байки о том, что вот один мужик как-то…

Я пытался отшучиваться, хотя было невесело, но вроде получалось. Постепенно мамин взгляд начал наливаться обидой, потом – злостью. Вот уже и ноздри недовольно раздувает, на Борю поглядывая – наверное думает, что он демонстрирует свое недовольство Василием. Еще немного, и начнутся претензии, потому я тихонько вывел маму в зал и сказал:

— Ты не злись на него. Борю отругал учитель живописи, и он расстроился. Это не из-за Василия. Ты же знаешь, какой у нас Боря…

Мама посветлела лицом, кивнула удовлетворенно. Ну что за человек? И мысли не возникло, что у сына могут быть неприятности!

Василий выставил на стол бутылку вина, а поскольку они с мамой пятикапельные, быстро развеселились и перестали замечать Борину грусть. Грусть и на меня временами накатывала, стоило представить, каково там Наташке, она ведь ребенок совсем! Только настроилась на новую роль, и тут – на тебе! Она, наверное, и имя ребенку уже придумала.

Так мы с Борей дотерпели до девяти вечера, а когда маме стало не до нас, набрали тормозок Наташке в больницу и поехали домой на автобусе.

В полдесятого я позвонил по объявлениям о сдаче жилья, которые срывал в течение нескольких дней, и на завтра договорился о просмотре двушки и трешки в районе, где живет Гайде.

Боря набрал бабке уголь и поставил в условленном месте, но она к нам так и не вышла. Наверное, чувствовала вину и боялась попадаться на глаза – а вдруг покусают? Я отлично понимал ее мотивы. Это не безразличие, а страх посмотреть нам в глаза. Ведь гораздо сложнее признать свою вину или хотя бы ее часть и извиниться, чем уйти с радаров и залечь на дно.

В Наташкином товаре я нашел блок «Сникерсов», взял несколько — постовой сестре, процедурной и дежурному доктору. Взял упаковку кофе – для Юлии. Вдруг она будет на месте? Хотя вряд ли после ночной смены. В общем, если дежурная будет нормальная, это ей. Врачи с их зарплатами мало что могут себе позволить, кофе за двадцать тысяч и подавно.

***

В понедельник я еле высидел на уроках и прямо с рюкзаком, где лежали учебниками, шоколадные батончики и еда для Наташки, рванул в больницу, рассчитывая, что продавцы цветов не все распродали и мне будет чем поживиться. Так и оказалось. Возле рынка старушки продавали нарциссы и уставшие тюльпаны. Вчера они стоили, как крыло самолета, а сегодня их готовы были раздать почти даром.

Так я у одной бабули купил огромный букет белых нарциссов, у второй – желтых. Собрал большой букет для Наташки, перевязал лентой, которую взял у той же бабули. Остальное раздам женщинам, которых встречу в отделении, и медсестрам – пусть их трудная жизнь станет чуть светлее.

В больницу я шел в приподнятом настроении. Нарциссов было, как в мультике у щенка, который «просто так». Сразу же я подошел к регистратуре, протянул девочкам по цветку – они заулыбались. Встретил пожилую санитарку с каталкой, вручил ей три цветка, поздравил с прошедшим, она зарделась, как девочка.

Поднимаясь в лифте с зареванной женщиной, подарил цветок и ей, пообещав, что он принесет ей удачу, и все будет хорошо.

Вышел на своем этаже, двинулся по коридору, раздавая цветы встречным пациенткам – и пожилым, и юным. Сперва по одному, потом по три, потому что букет и не думал редеть.

Медсестричку с капельницей отвлекать не стал, направился на пустующий пост, отсчитал пятнадцать цветов, достал из кармана «Сникерс»…

— Ты что тут… — грозно прогромыхал за спиной женский голос.

Я обернулся. На меня надвигалась… надвигалось нечто огромное, усатое, носатое, пучеглазое и очень грозное в белом халате. На мгновение меня парализовало, казалось, что она сейчас обрушится, сметет…

— Я хотел вас поздравить. – Протянул я ей букет и батончик. – У вас такая тяжелая неблагодарная работа. С прошедшим праздником… милая сестричка!

Вспомнилось, что Каналья учил обращаться так даже к старушкам. На глазах с грозной фурией произошла метаморфоза, она часто заморгала, взяла цветы, и вот уже не грозовая туча летит, а стоит растерянная женщина, которой цветы в последний раз дарили, наверное, лет двадцать назад.

— Вот неожиданно! Спасибо. А ты к кому?

— К Наташе Мартыновой, я ее брат.

Женщину перекосило, она потупилась – я насторожился, заподозрив неладное.

— Что с ней?

— Ее… как бы это сказать… разбил психоз. Чтобы не причинила себе вред, ее привязали к кровати.

Я читал, что такое случается у тяжелых больных, но сейчас чувствовал, что дело в другом. Потому недолго думая прямо с цветами бросился к сестре.

В палате стояло восемь коек. Шесть соседок Наташки посмотрели на меня кто с жалостью, кто — с неприязнью. Я швырнул букет на свободную кровать и, не снимая рюкзака, метнулся к Наташке. Она была очень бледной, волосы разметались по подушке, на щеке красовался кровоподтек. За руки и за ноги лоскутами простыней ее привязали к кровати.

— Забери меня отсюда! – прокричала она, а я замер, не зная, что делать.

Вдруг она и правда не в себе, вон как глаза блестят… Но у нее они всегда так блестят, когда она злится.

— Пошла вон, ведьма! – крикнула Наташка, глядя мне за спину.

Там высилась медсестра-горилла.

— Я не сумасшедшая! Развяжите меня! – Наташка дернулась и разрыдалась.

Не похоже на припадок, похоже на обычную женскую истерику. Я обнял Наташку, она дрожала всем телом, скользкая щека скользила по моей щеке.

— Пашка, я не сумасшедшая. Я спросила, что со мной. Она мне сказала, что я никогда… что я… я… бесплодная… дефективная. Что я уро-од! Зачем жить, если я – дефективный уро-од?!

— Кто сказал?

— Врачиха. Лы… лысая.

— Фашистка, — откликнулась толстая страшка под капельницами. – Довела девочку.

И тут внутри меня будто бы оборвалась струна. Я распрямился, развязал сперва ноги, потом руки сестры, обернулся к медсестре, рассчитывая отбиваться от нее, но прочел на ее некрасивом лице… понимание. И тетки в палате смотрели с пониманием.

Наташка была только в трусах. Закутавшись в простыню, она свернулась калачиком. Вдохнув и выдохнув, я снял рюкзак, погладил ее по голове и сказал:

— Эта лысая – дура и мизантроп. Она ненавидит людей. Я разговаривал с той, что тебя спасала. Она сказала, так бывает, но ничего фатального, ты сможешь выносить и родить. Если совсем уж случай тяжелый, то делают операцию, после которой ты все сможешь. Ты ведь тяжелое подняла и спровоцировала… Так что ничего фатального.

Наташка судорожно вздохнула и пролепетала:

— Зачем же так… если это неправда… Или ты врешь?

— Можешь поговорить с Юлией, она грамотная, но сегодня не дежурит. Я не разбираюсь в женских болячках, откуда бы мне такое знать? Просто передаю то, что она мне рассказала.

Я положил цветы ей на тумбочку, вытащил тормозок с едой.

— Вот, это тебе, поешь.

Меня еще трясло от злости, но я заставил себя успокоиться. Надо быть решительным и холодным, иначе ничего не получится. Другой бы на моем месте желал Крюковой смерти, мучений, болезней, но что это изменит? Только умножит зло, которого и так с избытком. У меня для нее было кое-что полезное. Только получилось бы.

Глава 9. Эмпатия

Постучав в кабинет заведующей, я решил не дождаться приглашения, подергал ручку двери – она была закрытой. Хотелось ударить ее. Широким шагом я направился к сестринскому посту, но там никого не оказалось. В манипуляционной женщина средних лет раскладывала стеклянные шприцы по стерилизационным боксам. Встрепенулась на мое «здравствуйте», вскинула голову.

— Не знаете, где Екатерина Юрьевна? Срочно нужна.

Отведя взгляд, медсестра сказала:

— На планерке, наверное.

— На планерке? В такое время?

— В курилке, какая, нафиг, планерка, — протараторила пробегающая мимо постовая медсестра.

Любят сотрудники заведующую! Вот порадуются, если у меня получится. А если не получится… Нельзя такое оставлять безнаказанным. Что я могу? Что-нибудь точно могу, на холодную голову придумывать надо. Скооперироваться с ментами, чтобы привлечь ее за взятку. Посадить не посадят, но откупаться ей придется долго.

Потому что такому человеку нужно работать в тюрьме для особо опасных, а не с больными, которые и так несчастны. Если суммировать вред, который причиняет серийный убийца средней руки и такой специалист, то Крюкова, однозначно, победит.

Навстречу мне вышла Наташка, замотанная в простыню, с блестящими глазами.

— Забери меня отсюда! – проговорила она. – Где мои вещи?

— Пытаюсь выяснить, — покривил душой я. – Подожди пока в палате, хорошо?

— Если она ко мне сунется, хоть слово мне скажет, я ее убью, понял? Так и знай!

Однако меня Наташка послушалась, вернулась в палату, закрыла дверь. А вон и заведующая несется — стремительная, дерзкая, подбородок вздернут, ежик волос белеет. А ведь красивая, стерва, была бы, если бы не стриглась под ноль.

— Ты чего здесь? – поздоровалась она со мной, и в ее голосе прорезались такие нотки…

Как у маньяка-педофила, который зазывает жертву в подворотню. Как у живодера, приманивающего животное. Думает, я несу ей подарочек, ну-ну.

Я колыхнул пакетом, утверждая ее в мысли, что мне хочется что-то ей подарить, она наживку заглотнула и открыла передо мной дверь. Я на всякий случай принюхался: вдруг система распознавания дала сбой, и передо мной гнилушка? В таком случае мое внушение могло ее убить, а стать чистильщиком, убивающим людей, я не готов, как бы ни было это полезно для мироздания.

— Сюда ставь, — она кивнула на стол.

— Вот это наглость, — усмехнулся я.

Крюкова развернулась чуть ли не прыжком, вытаращилась на меня. Казалось, сейчас оскалится и зашипит, но я вскинул руку.

— Екатерина Юрьевна Крюкова, послушайте и услышьте не только разумом, но и сердцем. Каждой клеткой тела услышьте и отложите в голове. Вчера вы чуть не довели до самоубийства мою сестру. Скорее всего, сознательно не раскрыв всю правду о ее патологии. Уж зачем, это на вашей совести.

Она разинула рот. Ее горло свело спазмом от неожиданности, желваки вздулись.

— Вам должно быть стыдно. Очень стыдно. С сегодняшнего дня вся та боль, что вы сознательно причинили людям, вернется вам вдвойне. Да будет так!

Как уже бывало раньше, слова текли сами, и я уже знал, что все получится. Взгляд заведующей остекленел, губы затряслись, она указала на дверь, но не набросилась и ничего не сказала. Пока Крюкова не опомнилась, я выскользнул из кабинета, прихватив пакет с кофе для Юли, которой предсказуемо не оказалось в больнице.

До палаты, где лежала сестра, я дошел нормально, потянулся к ручке… одной, двум трем. Они закружились, и я не смог ухватиться, уперся в стену, тяжело дыша. Мир ходил ходуном, сердце выскакивало, пот хлынул градом.

Это что же, я в обморок собрался? Еще и тошнит. Я сглотнул вязкую слюну, и тут мир начал темнеть, словно кто-то крутил кнопку телевизора, убавляя и убавляя яркость. Представив, как валяюсь посреди коридора, я устыдился собственной слабости – как барышня, ей-богу! Это и удержало меня от падения. А потом кто-то взял под руку, и будто издалека донесся встревоженный женский голос:

— Что с тобой, тебе плохо?

— Нормально, — не признал свою слабость я и попытался отодвинуть того, кто меня схватил.

Куда идти, я помнил. Доберусь до ближайшей кровати, сяду, отдышусь – авось никто не заметит, что я поплыл.

— Где ж нормально? Ох ты ж… Света! Света, принеси вату и перекись! – прозвучало уже ближе.

Меня куда-то отвели, я сел, вероятно, на кровать, глубоко вдохнул, и яркость начала возвращаться: в темноте проступили очертания предметов, светлое пятно окна, человек возле него. Кровати, тумбы, люди. Потом мне запрокинули голову, вытерли лицо и сунули что-то в ноздрю.

— Она тебя избила? – села рядом Наташка. – Меня била, когда привязывала, сука!

Я хотел опустить голову и вытащит вату из носа, но постовая медсестра, та самая, некрасивая, схватила меня за руку.

— Посиди так. У тебя кровь из носа пошла, вон какая лужа набежала.

В голове немного прояснилось. Как-то мы с Наташкой почти синхронно закровили.

Интересно, почему так? Из-за того, что много сил потратил на внушение? Такого рода внушения всегда будут сопровождаться кровотечением? Или просто совпало? Как бы ни хотелось думать, что это так, я понимал, что это не совпадение.

— Никто меня не бил, психанул просто. Сильно психанул, вот и…

— Выходит, психовать тебе нельзя? – проговорила Наташка с сочувствием.

И все равно я считал наказание недостаточным, как, наверное, каждый человек, который не видит результат мести. Тот, кто на левом плече, подначивал, хотел насладиться мучениями жертвы.

Убедившись, что мне ничего не угрожает, медсестра ушла. Я нашел дежурного врача, это был пожилой мужчина, который аж расцвел, увидев лицо мужского пола в женском царстве, спросил, можно ли забрать Наташку домой, тот ответил, что не желательно, возможны осложнения. Я немного настоял, сказал, что под мою ответственность, врач попросил расписку, даже не спросив мой возраст. Всем было на всех плевать.

Наташкин халат вернули, весь перепачканный застывшей кровью, тут-то я и понял, что ехать ей не в чем. Вызывать такси и в таком виде ее везти? Или сгонять домой за одеждой? Какой там, я ведь на автобусе приехал. Или, может, пусть еще денек побудет под присмотром? Я скосил глаза на Наташку, с брезгливостью надевающую грязный халат расцветки, как цыганский платок – черный с розами. Нет, неизвестно, как сегодня себя будет вести Крюкова. Вдруг яриться начнет, на людей кидаться, как бешеное животное? Наташка – моя сестра, значит, первой попадет под раздачу.

Как-то за больных страшно, хотя медсестра вон какая здоровенная, уверен, в единоборстве она Крюкову одолеет.

Выждав минут пятнадцать, я встал, повертел головой, поприседал, вынул из носа напитавшийся кровью ватный тампон. Вроде кровотечение остановилось.

— Пойдем? – спросила сестрица с надеждой.

— Подожди.

Любопытство пожирало меня изнутри. Может, именно оно подточило этот сосуд в носу. Очень хотелось посмотреть, что происходит с людьми сразу после внушения. Тем более внушение было необычным, более сложным, я попытался выйти на новый уровень.

— Я сейчас.

Сперва я прошелся по палате, поприседал, чтобы проверить свое состояние. Потом, отделив от Наташкиного букета пятнадцать нарциссов, с замирающим сердцем направился к кабинету заведующей. Постучал, открыл дверь.

Крюкова сидела за столом, сжав голову руками. Лицо красное, зубы сжаты, желваки вздулись. На скрип петель она вскинула голову, увидела меня, и ее перекосило, как бесноватую в фильме «Константин». Она уперлась в стол, оскалилась, и я отшатнулся.

Драка с лысой теткой не входила в мои планы, потому я хлопнул дверью, рванул к Наташке, крикнул, распахнув дверь:

— Уходим, скорее.

Постовая медсестра вскочила, увидев, как мы бежим по коридору.

— Что случилось?

На миг остановившись, я покрутил пальцем у виска, указав на открывающуюся дверь заведующей, и побежал дальше.

Гнаться за нами никто не стал. На лифте мы спустились на первый этаж, и я сказал Наташке:

— Побудь пока здесь, ты ж раздетая. Я найду такси, и мы подъедем сюда.

Сестра кивнула, уселась на откидной стул, поерзала, ища удобное положение.

Одевшись, я побрел по улице, надеясь найти машину недалеко от больницы. Вспомнил, что все еще держу эти пятнадцать нарциссов, подарил их плачущей девушке, бездумно идущей навстречу.

Машину я нашел в километре ходьбы – зеленый «Москвич-412», похожий на крокодила. За рулем читал газету пожилой армянин, согласившийся отвезти меня и Наташку за две тысячи рублей.

Усаживаясь в машину, сестра радовалась, словно сбежавший узник Освенцима. Когда немного отъехали, она проговорила шепотом, словно заведующая могла ее услышать и наказать:

— Знаешь почему Россия непобедима? Благодаря больницам. Если мы в таких местах умудряемся выздоравливать, то нам и ядерная война не страшна. Выживем. И нашествие зомби или инопланетян… Блин, там так все устроено, что выжить сложно. От одного вида туалета удавиться хочется. А плитка отваливающаяся…

— Как бы сделала ты? – спросил я.

— Хм… Увеличила бы зарплату врачей и медсестер в десять раз. Они получили бы нормальные деньги и заулыбались сразу. И увольняла бы за хамство. Человеку и так плохо, а они добивают. – Она тяжело вздохнула. – Сделала бы двухместные палаты, картины бы веселые на стенах, занавесочки, журналы. И чтобы в палате – больные с одинаковой бедой. И врачам проще, и нам, есть с кем бедой поделиться.

— Еще психолога в каждое отделение, — сказал я. – И количество сотрудников удвоить. Тогда люди сами бы туда шли, а не оттягивали до последнего, боясь, что залечат.

— Врачи суки. Одна там хорошая, а другие такие твари все! Просто нелюди. Упыри.

Как-то даже обидно стало и за маму, и за Гайде, за Юлю, за тысячи врачей, которые валятся с ног от усталости от нагрузки. У них ни личной жизни нет, ни хорошей зарплаты, ни уважения – половина людей высказывается, как Наташка, и получается замкнутый круг.

— Им тяжело и голодно, — объяснил я. – Если изменить условия, и люди изменятся. Будет ли улыбаться измученный несчастный человек? Нет. А довольный жизнью и собой всегда стремится радостью поделиться. Это не люди, это система такая, Наташ.

— Ой, типа Крюкова будет улыбаться, ага, — не согласилась со мной сестра.

— То, что я сказал, не исключает наличия упырей. Но все нормальные люди обычно злые, когда уставшие.

Возразить было нечего, и Наташка вздохнула.

Мы приехали… не домой – к зловредной бабке, которая теперь не бегала за нами, а пряталась от нас, я позвонил по объявлениям о сдаче жилья, подтвердил просмотры. Боря обнял Наташку и расплакался.

И только сейчас я кое-что вспомнил, сказал Наташке:

— Звонил Андрей вчера, просил передать, что все у него хорошо. Обещал вечером еще набрать.

Наташка сразу порозовела, выведала все, окончательно успокоилась и стала ждать звонка любимого. Но вместо него позвонил дед, я скоординировал его с Аланом, и он отчитался, что забрал тираж постеров и готов их передать, приедут они, соответственно, в четверг.

Теперь оживился Боря, который свои постеры нарисовал и вызвался ими торговать по вечерам.

— Вечером отожмут выручку, — предостерег его я. – Только на рынке по выходным, там порядок и присмотр, хозяева пасут свое стадо и никому не позволяют его доить.

Время шло. Андрей не звонил, и с каждой минутой уверенность облетала с Наташки. Вот уже девять вечера. И десять. Звонка все нет.

Я пытался утешить сестру, что Андрей не звонит, думая, что она в больнице. Однако интуиция говорила, что что-то здесь не так. Оставалось разобраться, действительно ли это интуиция или -паранойя?

Друзья! Глава чуть короче, чем вы привыкли – не успел. Информация в блоге.

Глава 10. Время разбрасывать камни

Квартира, которую я собирался смотреть, находилась на пятом этаже хрущовки. Как уверял хозяин, «трешка», ремонта нет, мебель – частично, но должно хватить. Две комнаты изолированные, одна проходная, балкон с видом на море, незастекленный.

Вот я и летел наверх, перепрыгивая через ступеньки. Это был типичный подъезд хрущовки – впитавший запахи, сочащиеся из кухонь без вытяжек, изрисованный фаллосами, исписанный названиями групп, помеченный быстро сменяющимися поколениями дворовых котов.

Память взрослого вопила, что нужно бежать из бомжатника, но я-нынешний отлично понимал, что лучше нет, все так живут.

Перед тем я смотрел «двушку», так там тетка весь мозг выковыряла: сюда ходи только на цыпочках, после десяти лучше вообще не ходить, потому что соседи снизу вредные, этот выключатель не трогай, и вообще, если вы тут решите притон устроить, то соседки следят. Две, нет, три. И еще хозяйка будет приходить, контролировать…

Где-то я эту песню уже слышал. Потому дослушал хозяйку из вежливости, покивал и пообещал перезвонить.

У этой «трешки» хозяин – мужчина, а не истеричная тетка, уже огромный плюс, потому я питал надежды, да еще какие, а надежды питали меня.

Дверь – обычная дерматиновая – была приоткрыта. Звонок не работал, я постучал и вошел внутрь. Потянуло сигаретным духом – хозяин курил на кухне.

Прихожая пустовала, ни шкафа, ни вешалки, только облезлый белый табурет и телефон… Да какой! Как у Штирлица, похожий на мини-печатную машинку: черный, блестящий, большой, с огромной трубкой на элегантной подставке. Буду съезжать – выкуплю его. Сейчас такие еще встречаются, но скоро перейдут в разряд антиквариата.

— Есть кто дома? – проговорил я, и из кухни мне ответили сочным басом:

— Заходи, давай. Не разувайся.

Пол устилал паркет, и еще в приличном состоянии, но было грязно, пыльно и натоптано. Я запрокинул голову и посмотрел на потолок, опасаясь увидеть сизые разводы от курева, но нет, видимо, курили тут нечасто.

На кухне за колченогим столом мужик, косматый, как геолог, пил водку и заедал консервированными помидорами, колбасой и хлебом. В углу, как заводящийся трактор, ревел холодильник «Донбасс», такой, с хромированной ручкой, которую нужно потянуть на себя. Двухконфорочная плита, на ней алюминиевая кастрюля, рядом столик, весь облезлый, с перемотанной ножкой, будто его с помойки принесли. И все. Ни одного навесного шкафа.

Мужик округлил глаза, увидев меня, подростка, и все, что мог сказать:

— Ого. Это ты мне звонил, что ли?

Я пожал протянутую лапищу, мозолистую, шершавую, и представился:

— Павел. Да, звонил я.

— Григорий Яковле… Григорий. Просто Григорий. Ну че, идем хату смотреть?

Словно тиски стиснули мою ладонь. Потрясли ее.

Мы вернулись в прихожую, хозяин толкнул ближайшую дверь и с болью проговорил:

— Маленькая комната. Тут была детская, но осталась только кроватка. – Григорий включил свет.

Обои цвета детской неожиданности местами отклеились, но их вполне можно было вернуть на место, не прилагая особых усилий. Ни занавесок, ни шкафов, ничего. Зато «кроватка» оказалась полноценной односпальной кроватью, куда вполне влезет человек среднего роста. Двухметровый хозяин, конечно, не влезет.

— Все вывезла, — пожаловался Григорий. – Только розетки оставила. Даже раковину в ванной сняла, но я новую купил.

— Жена? – осторожно поинтересовался я.

— Сука! – с ненавистью выплюнул он, а потом добавил мечтательно: — Алёна… Какая красавица была! И умница: английский язык, немецкий в совершенстве. Французский – немного. А я, как олень… эх! Мама была права, когда волосы на себе рвала, узнав о нашей свадьбе.

Загородив проход в интересующую меня комнату, он положил мне руки на плечи, дохнул перегаром:

— Послушай мой совет, парень! Или не женись, или не ходи на вахту, рогатым будешь. Мне все говорили, что Алена гуляет, а я не верил. Ой, оле-ень! На полгода в Якутию, и все ей, все ей, шубу песцовую, куртку кожаную, машину «Жигули», а она… вот же сука, вот змея! И детей забрала, и из квартиры все вынесла к бахарю своему.

Схватив за руку, он поволок меня на кухню, налил себе и мне водки, мы чокнулись, он опрокинул рюмку в рот и пожаловался, даже не скривившись:

— Квартира – кооперативная. Пятнадцать лет! Жизни не видел, пахал на алмазах бульдозеристом. Детей не видел, и все зря. Дети меня ненавидят, она так настроила. За что?!

Огромный косматый мужчина сжал голову руками и заплакал, как маленький. Я растерялся. И что тут скажешь?

— Она еще назад приползет, — сказал я. – Прощения просить будет, кто еще на нее столько денег тратить будет и капризам ее потакать?

Но хозяин продолжал раскачиваться из стороны в сторону, закрыв лицо.

— Найдите себе другую девушку, хорошую, — посоветовал я. – Понимаю, что пока это сложно, но все проходит. Вы заслужили хорошую верную жену. Только с вахтами придется завязывать, в этом вы правы. А бывшая еще пожалеет, это точно.

— И ладно бы к новому русскому ушла. К слесарюге в каморку! Тьфу!

Я еще раз чокнулся с ним, пить, естественно, не стал, но это ему было не нужно. Григорию главное – компания.

Подождав, когда он прожует колбасу, я предложил:

— И все-таки давайте квартиру посмотрим.

Он молча открыл вторую дверь. За ней находилась проходная комната, а затем еще одна, маленькая. В проходной комнате – двуспальный диван и шкаф старый, желтый, весь в наклейках и переводилках. В маленькой – еще кровать, односпальная, и тумба, как в больнице.

Обои довольно свежие, занавесок нет.

— В ноябре я возвращаюсь, так что имейте в виду, — напомнил Григорий то, что я слышал по телефону. – Если мебель купите, запоминайте цену или сохраняйте чек, пойдет в счет оплаты. Деньги будете оставлять моей маме десятого числа каждый месяц. Она будет приходить в восемнадцать ноль-ноль. Показания счетчиков оплачиваются дополнительно, она сама это сделает.

Вспомнилась Зинаида Павловна, я передернул плечами и сказал:

— Давайте сразу договоримся. Ваша мама не лезет в наши дела, не устраивает обыски и допросы. Мы именно поэтому сейчас съезжаем: хозяйка допекла, проходу не дает, везде лезет.

— Она у меня робкая и не будет надоедать, — пообещал Григорий. — Тем более что тут контролировать? Пустая убитая квартира. Обещаю, что ничего такого не будет. Чтобы вы не переживали, что ты заплатишь, а тебя выгонят, деньги заплатите уже ей, когда въедете. В четверг нормально? А ключи вот. — Он отдал мне связку ключей, задумался. – Я завтра уезжаю. Давайте так. В четверг, в восемнадцать ноль-ноль моя мама будет здесь, и вы с ней расплатитесь. Тридцать пять тысяч, как и договаривались.

Мне подумалось, что это идеальный вариант. Хозяин не особо заинтересован в деньгах, он достаточно обеспеченный. Старушка-мать тут не хозяйка, чтобы качать права.

Я вышел на незастекленный балкон, посмотрел на темный прямоугольник двора. В доме напротив из окон первых этажей лился свет на цветущий миндаль, который, казалось, светился каждым листиком. Скоро расцветет алыча, потом абрикос, вишни, и город утонет в красках и ароматах. Будто лампочки на гирляндах, каждый день будут вспыхивать новые цветы: тюльпаны, черешня, яблони, персики, айва, сирень…

А потом лето… Ветер принес цветочный аромат, и я улыбнулся. Лето – это маленькая жизнь.

— Меня все устраивает, — резюмировал я, глядя на далекий черный лоскут моря.

Весь город как на ладони – красота. Правда, маршрут в школу удлинится на полчаса: десять минут надо идти на остановку, десять минут туда-сюда и столько же ехать на автобусе. Карпа, которого оставил возле двери, буду хранить вот тут на балконе. Правда, на пятый этаж его тащить неудобно, но, как говорится, любишь кататься, люби и саночки возить.

— Отлично, — потер руки Григорий. – Значит, мама в четверг будет ждать. И напоминаю – сдаю до ноября, не дольше!

— Нам дольше и не надо, – ответил я, направляясь к выходу.

Вообще, по-хорошему, еще полмесяца помучиться, в школу поездить, а там каникулы. Еще два месяца – и летние каникулы, выпускной. Но перед тем – экзамены.

Раньше экзамены были для меня огромным стрессом, теперь же я начал относиться к ним проще: как сдам, так сдам. Это будут явно не «двойка» и «тройка». Даже скорее интересно было, чем страшно. Ведь билет – все равно что лотерея. Чтобы не было напряга, готовиться нужно начинать уже сейчас.

Простившись с хозяином, я поехал к Зинаиде Павловне (сказать «домой» не повернулся язык), где пребывала в унынии Наташка, потому что ей не звонил Андрей.

Едва я переступил порок, как Натка сказала из кухни:

— Тишина, прикинь. Второй день тишина. Ты же ему сказал, что случилось, да?

— Боря где? – спросил я.

— А хрен знает. То ли на рисовании, то ли на базе. Так что можно говорить громко.

— Конечно сказал. – Я снял куртку, разулся и прошел в кухню, загремел кастрюлями в поисках ужина.

— Вот на фига? – застонала Наташка. – Он же бросит меня теперь, зачем я ему дефектная!

— Про это не говорил, — встрепенулся я, повернулся к ней. – Просто сказал, что ты потеряла ребенка. Сейчас прозвучит банальность. Если человек тебя любит, он не бросит тебя из-за такой ерунды. Если не любит, пусть катится к черту, веры ему нет, надеяться на него нельзя. И скажи, что я не прав!

— Прав, — вздохнула сестрица, — к сожалению. Но в чем дело? Андрей должен быть уже в поезде. Почему он не позвонил? Я уверена, что он меня любит, а если так, не стал бы молчать и издеваться надо мной. Сто процентов, случилось что-то плохое! Ему нужно помочь. Вдруг он в больнице умирает, а там даже лекарств нет.

— В Москве лекарства есть, — сказал я. – Попытаюсь выяснить через одного знакомого, он позвонит в московские больницы и ментовки…

— Морги, — мрачно проговорила Наташка, прижала руку к груди. – Сил нет! Вторую ночь не сплю, как представлю, что его уже в живых нет… или он лежит беспомощный. Бр-р-р!

— Может, он просто не дозвонился, — предположил я. – Пытался и не смог, ты же знаешь, как бывает. А если решил отложить поездку, он сообщит.

Тревога Наташки передалась мне. Вчера я думал, что либо зять запил и не позвонил, либо не стал звонить, думая, что Наташка в больнице и все равно без толку. Теперь же тревога сестры передалась мне. Если в четверг его не будет, надо бить тревогу.

— Я буду очень-очень благодарна! – давясь слезами, прошептала сестра.

Прошлый я думал, что моя сестра конченая. Нынешний – что Наташка не умеет любить. А оказывается, еще как умеет. И любить, и сострадать. Ей просто нужно было раскрыться, а не окуклиться, обороняясь от ополчившегося на нее мира.

— Там суп харчо, — отчиталась сестра. – И пельмени, которые мы вчера весь вечер лепили.

— Круто! – оценил я.

Ужиная, я размышлял над тем, что плохого могло случиться с Андреем. Скорее всего, подкараулили его и ограбили, как тогда деда. Это значит, что он теперь должен тысячу баксов своему приятелю. А может, попытались ограбить уже пустого. Как ни крути, нужно его выручать, осталось только найти горемыку.

Междугородный звонок прозвучал, когда я доел суп и стоял возле кастрюли с пельменями. Наташка перевернула табуретку, понеслась отвечать. Сразу же донесся ее разочарованный голос:

— Па-аш, скорее! Это дедушка.

Наташка не ушла – уползла из прихожей, с трудом сдерживая рыдания.

— Да, — выдохнул в трубку я.

— Привет, внук! – радостно воскликнул дед. – Календари твои из типографии забрал. Тяжелые, ужас! Пришлось на машине за ними ехать. Сегодня передам с проводниками, будут послезавтра утром на вокзале. Эльза заберет, как обычно. Конечно, вместе с запчастями.

— Прекрасно, — улыбнулся я.

— В бюджет уложился, но закупки пока делать не на что. Так что на запчасти придется передавать. У меня теперь два продавца, — похвастался дед. – Сам стою на рынке, только когда у них выходные. Перешел на сладости и вино пока. Мимозу к восьмому марта заказал из Абхазии, хорошо заработал на ней.

— Это ты молодец, — оценил его усилия я. – Когда к нам? Все соскучились, я тебя на день рождения ждал. Парни хотят, чтобы ты преподал им пару уроков.

Дед тяжело вздохнул.

— Если они все это время не отлынивали, мне нечему их учить. Я до конца так и не восстановился после того инцидента. Стараюсь, стараюсь и все никак. Нельзя останавливаться в… старости. Как ни старайся, она наступает.

— Дед, ты молодым фору дашь! – ободрил его я.

— Битву со старостью не выиграл никто, увы, — констатировал он, и нас разъединили.

Только я наложил пельмешек и плюхнул туда ложку бабушкиной сметаны, как телефон зазвонил снова – теперь это был обычный звонок. Я вспомнил, что сегодня Каналья должен купить «Зил», денег была половина моя, даже не половина – семьдесят процентов. Но мне казалось, что безопаснее не бумажки хранить, а вкладывать их.

В пятницу начну стройку, и будет уже не так стремно.

Звонил действительно Каналья, причем голос у него был виноватым, в нем угадывались сомнения.

— Привет, — проговорил он. – Мне тут подумалось… короче, не стал я покупать машину.

— Чего это? – насторожился я.

— В целях безопасности, Завирюхин посоветовал. По машине нас вычислить проще простого. Если обэповцы хлопнут, он скажет, что машина ведомственная, арендаторы разные. Иначе же сразу к нам придут.

— Доля истины в этом есть, — согласился я. – Но, как мне кажется, Завирюхин не хочет терять небольшой доход. Но ничего, скоро я у него много всего начну покупать. Сперва буду строить дом, потом – ангары для мастерской, так, глядишь, и протянет.

— И мы протянем, потому что домом, выставленным на продажу, в котором наш гараж, никто не интересуется. Еще кое-что. Земля на пустыре возле моря пока ничейная. Нужные люди обещали узнать, планируется ли нарезка, и кому. И еще планировали узнать, можно ли оказаться в числе счастливцев, и сколько это будет стоить.

— Отличная новость! Держи руку на пульсе. Это было бы вообще прекрасно. Кстати, для Завирюхина тоже.

Новости взволновали меня. Время разбрасывать камни. Это не всегда приятно и порой сложно, но я рассчитывал на непревзойденный результат. А клиентскую базу для гостиницы начну подыскивать уже этим летом. Вокруг меня коршуном кружила Наташка, намекая, что пора бы освободить телефон, и я не стал ее мучить, простился с Канальей, представляя, как засыплю побережье песком, который можно привезти из карьера или просто раскопать дюны, правда, это дальше.

Вода станет не серой, а изумрудно-зеленой, как в Турции на пляже Афродиты, и это будет такой единственный пляж на побережье. В конце концов, туркам удалось облагородить берег, а чем мы хуже?

Но прежде следует выкупить как можно больше участков. Потому что, как только я засыплю берег песочком, народ к нам попрет косяком, особенно мамки с детьми, ведь тут у нас возле берега относительно мелко, глубина начинается очень не сразу. Люди попрут, соответственно, цена на землю вырастет. Так что сейчас жадничать нельзя.

Поскольку предстоят солидные траты, будет куда вкладывать деньги, с покупкой грузовика и правда можно повременить, Каналья прав. Еще ж скоро больничку мне открывать, и нужно спросить у мамы, готова ли она там работать.

Когда прозвучал следующий телефонный звонок, я почти доел пельмени. Отвечать побежала Наташка. Как я понял из разговора, звонила мама поинтересоваться, все ли у Натки в порядке. Сестрица быстренько ответила на все вопросы и прервала связь.

Села на табурет, подтянув ногу к животу, нахохлилась.

В квартиру ворвался Боря и побежал ко мне, воскликнув:

— Паш, ты квартиру смотрел? Как она?

— Нормальная, далеко, правда. Но ничего. Зато никто не будет к нам лезть – ее хозяин вахтовик, ну и еще плюс — не надо топить печь и отчитываться о потраченной воде.

— Класс! – Боря аж подпрыгнул. – Когда переезжаем? Правда, и тут нормально теперь, когда бабка отстала.

— Бабка отстала ненадолго, — проворчала Наташка из прихожей. – Вы ж понимаете, что это временно.

Я обратился к брату:

— Боря, послезавтра приедут постеры. Готовься!

— Йес! Вот это круто! – Он загрохотал крышками кастрюль в поисках пропитания, а Наташка спросила:

— Паш, как думаешь, с Андреем же все в порядке да? – Она скривилась, приложив руку к груди. — А то на душе неспокойно.

— Все с ним хорошо, вот увидишь, — как можно бодрее сказал я, хотя очень сомневался в своих словах.

Глава 11. Почти пожар

Принято считать, что переезд в новое хорошее место – хлопоты приятные. Покупка своей недвижимости – и подавно, от счастья с ума сойти можно. Так-то оно так, да не совсем. Пока найдешь квартиру, пока оформишь сделку купли-продажи – поседеешь. Обязательно вылезут какие-нибудь нюансы, которые нужно преодолевать. Ну и, собственно, переезд – хуже, чем пожар, особенно если оброс вещами – я знал это благодаря памяти взрослого.

То же самое с машиной. Хлопоты перекрывают радость и так выхолащивают, что не остается сил наслаждаться достижением.

Мы вещами обрасти не успели: пара клетчатых сумок с одеждой и бельем, пара пакетов с книгами и тетрадями. Деньги я откопал заблаговременно и сложил в рюкзак. У Бори на два пакета больше, чем у меня, из-за красок, холстов, рисунков и мольберта, у Наташи столько же.

Чем прекрасно будущее, просто звонишь по сотовому, и приезжает такси. Может, и сейчас была какая-то служба такси, но я не знал их номера, и в справочной не подсказали. Потому я решил искать машину в городе. Мы еще раз просмотрели полочки, чтобы ничего не забыть, собрали сумки и пакеты, снесли в прихожую.

— Наташка свои помады не собрала, — проворчал Боря, складывая это в тряпичный мешочек. – Где она вообще? Вдруг что-то забыла. Она ж не знает, куда ехать!

— Загуляла, — предположил я. – Ее жених из Москвы сегодня должен был вернуться, наверное, к нему после школы пошла.

— Пусть сама держит бабкин напор, — проворчал Боря и вдруг встрепенулся, убежал на улицу.

Вернувшись минут через десять, сказал:

— Набрал бабке шесть ведер угля. А то ж сломает что-то себе… Ногу, например. Как она будет? Она ж еле ползает.

— У нее есть взрослая внучка, бабка не одинока. Вот пусть эта дама и занимается родственницей. Проверь еще раз, чтобы ничего не забыть. В ванную сходи, а я поеду добывать такси.

— Так а Наташка что? Ты номер-то знаешь этого жениха? – беспокоился Боря. – Давай ему позвоним. Вдруг Натка так обрадовалась, что обо всем забыла?

— Точно!

Я набрал Андрея, уверенный, что он ответит, но ответили протяжные гудки. Неужели нет его? Или палец соскользнул, и я неправильно набрал какую-то цифру? Но и во второй раз никто трубку не снял. Может, не зря Наташка так переживала, и у Андрея действительно что-то случилось? Зная его, я был уверен, он предупредил бы Натку, что у него поменялись планы. Может, прибили его там, в Москве? Или по дороге назад наклофелинили. Слышал, от такого можно умереть.

Вспомнился Олег, сын мента. Можно через него попытаться узнать, не случилось ли непоправимое. Вся информация о неопознанных трупах должна поступать в милицию. А если нет его там, то и заявление о пропаже человека писать некому. Близких родственников-то у Андрея нет.

В любом случае, пока рано паниковать, вдруг Андрей пригласил Наташку в кафе… Еще и Наташка слабая после больницы. Вроде у нее все нормализовалось, но вдруг открылось кровотечение?

Хотелось сорваться в отделение, узнать, не привозили ли ее, а заодно я посмотрю на Крюкову, проверю, сработало ли мое внушение. Как раз должен уложиться до шести вечера, когда нас будет ждать мать Григория, хозяина квартиры.

Только я открыл дверь, как мне наперерез бросилась Зинаида Павловна.

— Мальчики, вы что же, переезжать вздумали?

Это был наш первый контакт за последние несколько дней. Но пока мы тут жили, у меня на хозяйку выработался условный рефлекс, и автоматически включалось раздражение.

— Да, Зинаида Павловна, мы уезжаем.

Она растерянно захлопала глазами.

— Как? Вы же месяц не дожили, а у меня нет денег, чтобы вернуть.

Все у нее было, просто не хотела нас отпускать.

— Ничего страшного. Не обеднеем, оставьте их себе, — отмахнулся я.

— Останьтесь! Пожалуйста! – взмолилась Зинаида Павловна так жалобно, что у меня сердце ёкнуло. – Как же я тут одна?

У нее увлажнились глаза и задрожали губы. Возможно, это было искренне.

— Я понимаю, — продолжила она, — я старая надоедливая старуха, столько вам неудобства доставила. Я больше не буду! Только по четвергам буду обращаться, если что-то очень надо. Не бросайте меня хотя бы вы!

Будь на моем месте Боря, он спасовал бы. Я взял за глотку свою человечность и сказал:

— Зинаида Павловна, мы уезжаем. Я оставлю свой номер телефона, если понадобится помощь, звоните. Мы обязательно придем. Но если что-то серьезное, а не шапочку из фольги делать.

— Вы не приедете! – вызверилась она, но спохватилась и начала изображать жертву. – Не бросайте, мальчики!

— Приедем, — отрезал я и направился к сараю, где стоял Карп.

— Сердца у тебя нет!

А вот это уже чистой воды манипуляция, чтобы я испытал чувство вины. Но вопреки ее стараниям, я разозлился и уверился в том, что мы все делаем правильно. Только бы Борю доводить не пошла, он товарищ нежный, чувствительный.

Выкатив Карпа, я увидел, что хозяйка, хромая особенно сильно, поплелась к себе. Когда думает, что на нее не смотрят, она вполне себе бодро ходит.

Закрыв ворота, я поехал в больницу, добрался туда за пятнадцать минут. Можно было просто спросить в регистратуре про Наташку, как я делал это в прошлый раз. Но очень уж хотелось увидеть результат своего внушения.

Снедаемый одновременно любопытством и страхом (а вдруг с Крюковой случилось что-то плохое, как с Андрюшей, братцем двоюродным?), я поднялся на лифте и замер возле двери в женское отделение, не решаясь ее открыть. Два раза поднимал руку и два раза ее опускал, пока наконец из-за спины не донесся знакомый голос:

— Павел? Павел Мартынов?

Я обернулся. Позади стояла Юля, которая спасала Наташку, и улыбалась мне как родному.

— Ты чего здесь? – спросила она.

— Узнать… — в горле пересохло, и я прохрипел: — Наташа… не привозили?

— Нет, с чего бы? — мотнула головой Юля. – А что случилось?

— Домой не пришла, — сказал я своим обычным голосом.

— Ну, может, задержалась где-то, не волнуйся.

— Как заведующая? – спросил я, открывая перед Юлей дверь. – Не достает? Ну и зверюга она у вас, как вы ее терпите!

Юля рассмеялась и покрутила пальцем у виска.

— Она, наверно, головой ударилась. Или подменили ее. Накупила бинтов, лекарств, шприцев. Просто тоннами приносит их. С нами так уважительно… Извиняется! Хоть не увольняйся теперь. Торт сегодня купила дорогущий, всем спасибо сказала – и медсестрам, и санитаркам.

— Однако, — проговорил я. – Может, совесть в ней проснулась? Кто-то тяжело заболел из родственников или сама заболела, отмаливает грехи. Что на лапу получила, то пустила на благо отделения.

— Мне кажется, она сошла с ума… Ой, мне пора.

Юля побледнела и поспешила в отделение, я повернул голову и за второй, стеклянной дверью увидел причину ее страха: заведующую, идущую к нам. У нее закончился рабочий день, и она возвращалась домой без халата. Не зная, как она отреагирует – вдруг набросится? – я закрыл дверь и поспешил к лифту, но не успел.

— Парень! – окликнула она меня властным голосом, но я сделал вид, что не услышал. – Мартынов!

Подъехал лифт. Замер. Медленно-медленно открыл дверцы. Крюкова вошла вместе со мной, встала рядом. Это была та же самая почти лысая блондинка… Но в то же время не та. Уголки рта чуть приподняты, а не опущены, глаза внимательные, голову она держит прямо, не вскидывая подбородок.

— Павел, я хочу извиниться за все, — проговорила она, и лифт поехал вниз. – И Наташеньке скажи, чтобы не держала зла. Деньги, которые ты принес… я купила на них лекарства для бедных.

Аж прослезиться захотелось. Вот это фантастика! Была мегера, присосавшийся клоп, а стал человек. Выходит, эмпатия – то, что делает людей людьми? Не позволяет ударить слабого, нагрубить кому-то… Это та самая стоп-кнопка. Если она нажата, то «не убий» и «не укради» отпадает само собой.

Выяснив все, что хотел, я помчался искать такси. Благо это получилось быстро, мне встретился тот самый армянин на «Москвиче», который вез нас с Наташкой из больницы. Мужчина меня узнал и цену озвучил ту же самую: две тысячи рублей.

А вот доехать быстро не получилось, я-то на мопеде еле катился, а таксист висел на хвосте. До места мы дотащились в пятнадцать минут шестого. Я помог Боре отнести все самое тяжелое, оставив напоследок несколько сумок, включая Наташкины.

Хозяйка все это время придирчиво осматривала освобождаемый домик, видимо, рассчитывая, что мы что-то сломали, украли, и это можно предъявить, но все было на местах, убрано. А выдумывать проблему ей совесть не позволила. Но теперь перед нами была не обиженная несчастная бабушка, а пышущая недовольством злобная старушенция. Н-да, ясно, почему сын на край света сбежал. Деменция тут совершенно ни при чем, просто она человек… такой.

Перед тем, как уйти, я оставил хозяйке свой новый номер, говоря:

— Вот наш телефон. Позвоните, если что-то понадобится.

У Наташки этот номер тоже был, а вот адрес она не знала, квартиру не видела. Ничего, придет сюда, позвонит, выяснит все и приедет к нам. Вообще странно все это.

Накинув рюкзак и оседлав Карпа, я сказал таксисту:

— Я поеду первым, потому что медленно качусь, а вы стартуйте через несколько минут. Боря, донеси оставшиеся сумки.

Однако, вопреки ожиданиям, я доехал первым. Поднялся вместе с мопедом на пятый этаж, представляя, как мы будем тащить сумки. Толкнул приоткрытую дверь, рассчитывая увидеть старушку-мать… Но в кухне за столом меня ждала розовощекая полная женщина с длинной русой косой, чуть посеребренной сединой. На вид ей было лет пятьдесят максимум и выглядела она скорее как жена, чем как мать. Или просто из-за косматости Григорий показался старше, чем он есть на самом деле.

Мы познакомились, женщину звали Анной Сергеевной, я расплатился, и она удалилась без лишних слов, напомнив, что десятого – расчетный день, и пожелав удачи.

Как только закрылась дверь, я первым делом бросился к телефону и позвонил Андрею. Он опять не ответил. Что же, черт побери, происходит?

Интерлюдия. Наташа

Всю ночь Наташе не спалось. Мысли метались от «все пропало» до «завтра наконец я его обниму». Потому утром она решила вместо школы ехать к Андрею. Если Пашка узнает, что она прогуливает, запилит сильнее бензопилы. Младший, блин, братишка, а контроль покруче, чем мамин. Зато он никуда не лезет, не читает дневник, где самые сокровенные мысли.

Хотелось надеть колготки, юбку, сапожки и накраситься. Андрей увидит – обалдеет! Но Пашка бдит. Весь мозг вынесет, что после больницы нельзя охлаждаться. Да что с одного раза-то будет?

Потому Наташа оттягивала время, надеясь, что Пашка побоится опоздать в школу и уйдет раньше, но нет, уставился строго и прикрикнул:

— Наташа! Чего ты сонная какая-то? Автобус вот-вот.

Боря убежал на остановку, давай и ты иди, но нет, встал в проходе, притопывает. Элвис, блин, Пресли. Наташка с некоторой завистью посмотрела на его шевелюру. Вот зачем парню такие волосы? Вот бы мне их, а то три волосины, челка не стоит, сколько ее лаком ни поливай. Пашкины волосы и Борины ресницы, чтобы аж до бровей доставали и красить не надо.

Косметику пришлось положить в сумочку, Наташа решила накраситься в другом месте, чтобы не вызывать подозрений.

— Как Андрей меня найдет, а? Я даже не узнаю, приехал ли он, — жалобно проговорила Наташа.

— Позвонит в обед, — отмахнулся Пашка. – Он ведь знает, что ты в школе, а прогулы не поощряет.

Бесчувственный унитаз. Неужели он не понимает, как это важно? У меня сердце разорвется, пока я дождусь звонка!

— Мы сегодня переезжаем, не забывай, — напомнил Пашка.

Вот же зануда!

— Я уже собрала свои вещи, — начала раздражаться Наташа и кивнула на пакеты и клетчатую сумку. – Вон они.

Перекинув сумку через плечо, она выбежала на улицу, ненавидя теплые черные брюки, огромные, как кит, которые пришлось надеть. Если вернуться и переодеться, бабка спалит, она опять начала следить.

Пашка возмущался, что бабка не интересовалась Наташиным здоровьем. Так ведь, наоборот, хорошо! Так спокойнее. Наташа вспомнила, как отходила он наркоза: цветные круги перед глазами, неизвестность, рядом причитает какая-то женщина, издали доносятся голоса… Ужас! Она передернула плечами.

Выйдя из автобуса, Наташа поковыляла к школе, подождала, пока Пашка, как Ленин на броневичке, соберет друзей возле шелковицы, и свернула в переулок, направилась к морю. Фух!

Очень хотелось бы встретить Андрея на вокзале, обнять его, прижаться, пожаловаться на то, что случилось. У него был уникальный талант – на каждую ситуацию находить стихотворение, которое прям в точку. Благодаря нему Наташа полюбила поэтов серебряного века и выучила пару приглянувшихся стихов.

На вокзал поезд приходил совсем рано, никак не успеть. Но ведь позвонить оттуда было можно, телефонные будки на вокзале есть. Но почему-то Андрей не позвонил. Наверное, хулиганы трубки обрезали, как часто бывало. Или он потерял номер.

И все равно что-то не билось, тревожно было на душе. А вдруг он, узнав о выкидыше, решил бросить Наташу? Зачем ему женщина, неспособная выносить ребенка. И это он еще про дефектную матку не знает. Вот как ему сказать? Или правильнее молчать? Вдруг и правда невозможно будет родить?

Сознание всячески пыталось отгородиться от неприятных мыслей и подстелить соломки.

Ну и хрен с ними всеми — с детьми, с мужиками. Поступлю в театральный, и не до того станет. Вот где жизнь интересная начнется. Красивые умные парни, репетиции, студенческие посиделки!

Но при мысли о симпатичных парнях сердце сжалось. Разве они будут такими же мудрыми, такими же нежными, заботливыми и понимающими? Разве будут знать столько подходящих к ситуации стихов? Конечно нет. Да, Андрей чувствительный, порой робкий, но он такой… необыкновенный!

Так Наташка добрела до моря. Ледяной ветер пробирал до костей, бросал в лицо соленую пыль, спутывал волосы. Вдалеке волны вздыбливались и достигали, казалось, пяти метров, но стирались о донные камни в белую пену.

Выждав несколько минут и продрогнув до костей, Наташа пошла в сторону остановки, рассчитывая, что уроки уже начались. В справке, которую Пашка принес из больницы, можно единичку исправить на двойку, и получится, что Наташа проболела не до одиннадцатого, а до двенадцатого марта.

На остановку Наташа шла, опасливо поглядывая по сторонам, чувствуя себя партизанкой. Но пронесло, никто знакомый не встретился, было пусто. И в автобусе никого. На всякий случай Наташа встала на задней площадке и отвернулась к окну. «Нет меня, нет меня. Меня нет».

Пашка говорил, что сегодня надо переезжать. Ну а чем Наташа поможет, ей все равно тяжелое поднимать нельзя. Пусть сами как-нибудь. Гораздо важнее увидеть Андрея!

Еще автобус, собака такой, идет медленно, каждому столбу кланяется. Наташа посматривала на часы: за полчаса доехать бы!

Пулей вылетев из автобуса, Наташа побежала к Андрею, но стало больно, и она сбавила шаг. Потом остановилась, отдышалась. Прав был Пашка, что нельзя надевать колготки! Хорошо, что надела штаны-киты.

Посидев на скамейке, Наташа поднялась, переждала головокружение и продолжила путь.

Вот он, дом Андрея. Ставший родным подъезд. Дверь. Прежде чем позвонить, Наташа прильнула ухом к двери, услышала легкие шаги. Он дома? Хорошо! Палец лег на кнопку звонка – до слуха донесся его звон. Сердце пустилось вскачь, сделалось горячо. Вот сейчас он откроет, обнимет…

Но никто не шел. Никто не мелькнул за глазком. Выходит, Андрея нет дома? Он не приехал?! Обрушилась паника, захлестнула волной, понесла. Все что могла Наташа – давить, давить, давить на кнопку звонка. Хотелось поднять на уши соседей, начать его искать… Но как? Где? А главное – что с ним?!

Наташа думала, что хорошо знает Андрея, а значит, он обязательно предупредил бы, если бы перенес день приезда. А так после того, как она попала в больницу, он не позвонил ни разу! Что-то, однозначно, случилось, Андрея надо спасать. Но как и от чего?

Промелькнула надежда, что он просто вышел в магазин и скоро вернется, и Наташа привалилась к стене, еще раз позвонила. Вышла пожилая соседка, рассказала, что Андрея не было и не приходил он, не стала задавать лишних вопросов и попросила Наташу идти домой.

Но как тут пойдешь? Побродив по улице, Наташа возвращалась снова, и снова, и снова. Андрей не появлялся, надежда понемногу умирала.

Обида, что не позвонил, улетучилась. Пусть! Лишь бы был живой!

А в голове крутилось стихотворение, подходящее к этой ситуации:

...И томила весна… Но она не пришла.

Не хотела, иль просто пугалась ветвей.

Оттого ли, что было томиться невмочь,

Оттого ли, что издали плакал рояль,

Было жаль соловья, и аллею, и ночь,

И кого-то еще было тягостно жаль…

Из разрыва туч, похожего на улыбку Джокера, оскалилось солнце, высветило скамейку, будто сцену для актера, вышедшего на бис. Наташа уселась на нее под цветущий миндаль и расплакалась. Порыв ветра сорвал лепестки с цветов, и они посыпались, будто конфетти.

Не себя! Я умею забыться, грустя.

Не ее! Если хочет, пусть будет такой.

Но зачем этот день, как больное дитя,

Умирал, не отмеченный Божьей Рукой?

Наташе казалось, что ее мир рухнул.

Глава 12. Шапка Мономаха

Полиграфия оказалась чертовски тяжелой. Казалось бы, и коробка с постерами-календарями не сильно объемная, но вес… Обернув половину товара пленкой, я приспособил это богатство на заднее сиденье мопеда и покатил в Николаевку уже затемно. Приеду хорошо если к восьми.

Но отложить это дело было никак нельзя, потому что меня ждал Мановар, истинный фанат и ценитель. Он изведется от любопытства, как я изводился, пока не вскрыл упаковки и не просмотрел баннеры, ведь не я отбирал фотографии, просто сказал Алану, что хотел бы получить. Он товарищ современный, лучше меня знает, что нужно. Но все основывалось на слепом доверии. А вдруг набокопорит? Вдруг вместо рокеров, напечатает Киркоровых и Леонтьевых? Они, конечно, тоже продадутся, но ребята постесняются таким торговать, придется Лихолетова подключать.

Постеров было двадцать видов, по сто штук каждого вида – меньшие тиражи типография выпускать отказалась. Пятнадцать штук – актеры и музыканты, пять – бабы для дальнобойщиков. Причем упаковки я вскрывал, не зная, что там.

Увиденное и обрадовало, и удивило. И возникли сомнения, что некоторые… кхм… изделия парни смогут продавать. Такое только Памфилову под силу, он точно не засмущается.

Тираж в сто экземпляров формата А4 стоил две с половиной тысячи рублей – вообще ни о чем, двадцать пять рублей за штуку! Если продавать баннер по сотке – все равно цена более чем низкая, три раза на автобусе проехать. А это наценка в четыре раза! Больше чем уверен, что постеры и по двести разлетятся.

Получается, вложил две пятьсот, заработал десять тысяч – если по сотке продавать. А если по двести рублей – двадцать с упаковки. Двести тысяч вот это все.

Это покруче, чем торговать мукой. Правда, наценка маленькая, а товар специфический. Когда те постеры распродашь? Но моим парням в самый раз. Гаечке и Алисе тоже нормально. А еще Алан прислал десять футболок для ассортимента с крутыми рокерскими рисунками. Каждая стоила на опте по три тысячи рублей.

Итого тридцать тысяч плюс пятьдесят, потраченных на баннеры, получается восемьдесят. Смешные деньги для меня, для друзей отличное подспорье.

И вот я прибыл на базу и потащил полиграфию вместе с мопедом вниз по лестнице.

— Народ! – крикнул я, едва спустился. – Налетай! – И перерезал веревки, крепящие упаковки к багажнику.

На базе были заинтересованные лица: Алиса, Гаечка, Кабанов, Мановар, Димоны и любопытствующие: Илья, Ян, Лихолетова, Каюк, который тихонько влился в клан, Рамиль и Памфилов. Боря решил остаться дома, дождаться Наташку, все равно я привезу часть товара туда. Брат копытом бил, так хотел поскорее продавать баннеры вместе со своими рисунками в стиле Уорхола. Можно сказать, его первый настоящий заработок, если не считать фальшивомонетчество.

Растащив упаковки по углам, друзья принялись их вскрывать. Как и я дома, все были охвачены азартом, открывали упаковки, как лотерею.

— Мадонна! – воскликнул Памфилов, который справился первым и продемонстрировал постер.

Неагрессивно оскалившаяся Мадонна на черном фоне, сложившая руки, все в браслетах и фенечках, возле шеи. С уха свисает стальная звезда, розоватые волосы дыбом.

— Джексон! – констатировал Каюк, явив миру короля поп-музыки.

Димон Минаев, вскрыв упаковку, вытаращил глаза, открыл рот и побагровел, и я понял, что попалась ему одна из баб. Чабанов подсмотрел, что у него, и тоже покраснел.

Памфилову, как я и думал, было по фиг на разврат, он показал нам постер:

— Жирная баба. Неужели ее кто-то купит?

— Ого! – удивилась Гаечка огромным буферам.

Девушка была не то чтобы жирной, просто обильной формами. Верхними.

— Фу, жир, — поддержал приятеля Кабанов. – И кому такие нравятся? Вот же нормальная!

И продемонстрировал юную Памелу Андерсон, тонкую и звонкую, с острыми коленками и еще не слишком выдающимися высшими… то есть верхними образованиями.

— Мне, — честно признался Рамиль и закинул ногу за ногу, чтобы скрыть свои физиологическую заинтересованность. – Я б не отказался. А у меня вот, Шварц с пистолетом.

— Классика, — улыбнулась Гаечка. – У меня Рэмбо и, ха-ха, — она посмотрела на Мановара. – И ты!

На черно-белом постере – четверка волосатых металлистов в латексе, группа Manowar.

— Ха! Мановар! А у меня – Скорпы и «Металлика», — сказал Илья.

— Ван Дамм и тетка, — задумчиво констатировал Ян. – Вроде не толстая.

На его плакате была дистрофичная, но грудастая кудрявая брюнетка в черном белье, обтянутая сеткой.

— Можно делать гадание по постерам, кому что предстоит, — предложила Гаечка и показала нам Цоя. – Ну, я не знаю.

Лихолетова развернула постер с Брюсом Ли.

— Я даже не знаю, кто это, — проговорила она. – А этого знаю. Патрий Свейзи или как там его.

— Ты только Кобзона и Пугачеву знаешь, — проворчала Гаечка. – Паш, у тебя кто?

— Ганз`н`Роузес и Бон Джови.

— Секс символы прямо, — сказал Рам. – У меня, вот, Бриджит Фонда.

— Я не буду это продавать! – встал в позу Минаев.

— Мне по фиг, — пожал плечами Мановар. – Так а какую цену ставить?

— Сотку, — улыбнулся я.

— Пф-ф, вообще даром, — сказала Гаечка.

— Продавайте дороже, больше заработаете, — пожал плечами я. – Никто не против. Главное, чтобы цена была одна у всех.

— Двести пятьдесят, — предложила Алиса. – Паша, тебе надо отдавать полтинник?

— Да, — ответил я и подумал, что прибыль как раз покроет расходы на транспортировку. – Если хорошо пойдет, записывайте, кого спрашивают. Может, им и правда Пугачеву и Леонтьева надо.

— Богдана Титомира! – млея, проговорила Лихолетова. – Он крутой.

— Леонтьева лучше, — серьезно сказал Памфилов. – Ну а че, красавец. И фотографии есть, где он голый.

— Или Леонтьева, — повелась Рая.

— Хотел поржать, но не смешно что-то, — проговорил Ден. – Розенбаум чего нет?

— У меня, вот, Эй-си-Ди-си, — похвасталась Алиса. – Вообще мало рокеров, плохо.

— Если пойдет, будут еще, — пообещал я. – Закажу всяких других, вы заказы собирайте.

— Возле школы встану, аж бегом разметут, — размечтался Памфилов. — Только баб не возьму. Хотя… дрэку можно подарить голую бабу, вон ту, жирную. Во смеху будет.

Гаечка и Кабанов повалились со смеху, Илья и Ян заулыбались.

— Интересно, кто лучше пойдет, терминаторы с Рэмбо или бабы? – задумчиво произнес Илья.

— Ставки? – блеснула глазами Гаечка, но ее инициатива заглохла.

Я предложил:

— Можете себе просто так взять, что понравится. Или даже пару постеров.

— А три? – пританцовывая, спросил Мановар. – Их же много!

— Да хоть все, включая ту бабу.

Началась дележка. Парни разобрали Шварценеггеров и прочих Сталлоне, только Рамиль и Памфилов не постеснялись взять Памелу Андерсон. Чует мое сердце, Рам и сисястую возьмет, когда никто видеть не будет. Гаечка забрала всех рок-музыкантов, Алиса – Патрика Свейзи, Лихолетова наши вкусы не разделяла и взяла Бон Джови только потому, что он красавчик, и терминатора – круто же!

Память взрослого подсказала, что Свейзи и Мартин не доживут до апокалипсиса, а многих, например, Акселя Роуза, будет не узнать. Лишь Мадонна и Шварц со Сталлоне непотопляемы…

Еще Микки Рурка надо заказать, слышал, девчонки по нему с ума сходят.

Как будут продаваться постеры, время покажет. Странно, не самая денежная тема, а мне жутко любопытно, как пойдет. И тут в середину зала, на маты вышел Кабанов и предложил:

— Народ, а давайте учредим фонд взаимопомощи? Наценка колоссальная, если сдать с каждого проданного постера по пятьдесят рублей, никто не обеднеет. Но если вдруг кому-то понадобится помощь, накопившиеся деньги ему здорово помогут.

Лихолетова отнеслась к задумке скептически:

— А кто не продает постеры, тому что делать? И если помощь понадобится, скажем, мне, а я ничего не сдавала, тогда что? Оно нечестно получается.

— А ты сдай сто рублей, — предложил Памфилов. – Или жаба давит?

— Я и тысячу могу сдать, — вызвался Каюк. – И по фиг, если не мне все достанется. Мне не жалко.

Он вытащил тысячную купюру.

— Как общак у воров, — провел аналогию Рамиль.

Мне сравнение не понравилось.

— Скорее как благотворительный фонд, где все деньги честно заработаны.

— И на тренера можно из этих денег брать, — сообразил Кабанов. – На общие праздники, подарки ко дню рождения… Но, чтобы ощутимо было, надо хотя бы по пятьсот сдавать. Ну а че, я могу хоть сейчас.

— Давайте проголосуем, — предложил Илья и поднял руку. – Я за фонд взаимопомощи.

Все вскинули руки. Посопев, Лихолетова тоже подняла.

— Ну ты куркуль, — покачал головой Памфилов.

— Сам ты… А кто такой куркуль?

— Богатый жлоб, — объяснил Ден.

— Так на Украине кулаков называли, — добавил я. – Ладно, фонд мы учредили. Теперь предлагайте фиксированную сумму взноса. Я предлагаю двести рублей, чтобы не сильно чувствовалось. Кто может больше, и ему не жалко, кладет больше.

— Ни о чем, — не согласился Каюк. – Я за тыщу. Ощутимая сумма получится.

Сошлись на пятисот рублях – на тренера и печенья на базу. Первый нуждающийся у нас Ян, который поедет на обследование, но об этом позже.

— А где будет наш общак? – спросил Рамиль.

— Фонд, — с нажимом произнес я. – Не называй его общаком. Храниться он будет…

Повертев головой в поисках подходящего места, я остановил взгляд на трубе, обмотанной изоляцией, и указал на нее.

— Там. Сложим в пакет, затолкаем в просвет. И пусть все наши знают, где деньги.

— А если кто-то позарится? – прищурилась Лихолетова.

— Уверен, что крыс среди нас нет, — улыбнулся я. – Не так велика сумма, чтобы рисковать.

— Круто! – блеснула глазами Алиса.

Потом мне сдали заработанное за две недели, я взял оттуда пять тысяч и положил в фонд. Каюк, Памфилов и Рамиль расстались с тысячей, остальные сдали по пятьсот. Лихолетова, пыхтя и тужась, сказала:

— Завтра на тренировку принесу. У меня сейчас нет.

— В рублях сбережения хранить нельзя, — сказал я. — В выходные обменяю их на доллары. Это будет где-то тринадцать баксов.

Заработанные друзьями деньги отправлю на закупку товара для них. Как здорово, что они теперь имеют хоть карманные расходы. Хотя, если так разобраться, та же Гаечка сейчас больше матери зарабатывает, а Кабанов так вовсе кормилец, его мать-учительница никуда не устроилась после смерти отца. Она все время дома сидела, хозяйством занималась, у нее нет опыта и стажа, а учителям младших классов сейчас и на еду хватает с трудом.

— У нас теперь все, как и у взрослых, — с гордостью проговорил Каюк, ему безумно льстило, что его приняли в клан.

— А календари-постеры? – спросил Илья. – Где будут храниться?

— Кто будет их продавать, поделите между собой, — предложил я. – Немного заберу домой, Боря тоже в деле, и Наташа.

Началась дележка. Десять минут – и у каждого по упаковке. Денчик прижимал свою к груди, как младенчика. Гаечка и Алиса держали их гордо.

Освободились мы только в начале десятого, ребята пошли на остановку, а я собрался ехать домой на мопеде. Мысли вернулись к Наташке. Куда она, интересно, запропала? Может, у мамы? Или все-таки уже пришла в новую квартиру? Если нет, пора бить тревогу.

— Подожди! – окликнул меня Илья, запирающий подвал, и обратился к Яну, любующемуся терминатором: — Иди домой.

Ян собрался возмутиться, но передумал и убежал. Илья подошел ко мне с таким видом, будто хотел спросить что-то неприличное. Неужели все не может забыть Инну?

— Паш… мне снился сон. Война. Ядерный взрыв, — удивил меня он. — Все как на самом деле было…

Посмотрев на него пристально, я взвесил все за и против и сказал:

— Это не сон, к сожалению. Это будет… может быть.

Друг шумно выдохнул.

— Когда? В каком году?

Я еще раз подумал и решил не кривить душой.

— Изначально – в двадцать пятом году. Но дата сдвигается дальше.

— Как? – вскинул голову Илья.

— Из-за меня. Из-за всех нас. Мы отодвигаем дату катастрофы, если поступаем правильно, и приближаем ее, когда что-то не так.

— Не понял…

— Меня вернули, чтобы этого не было, — признался я. – Чтобы войны не было. Как это работает, не спрашивай, я без понятия. Будущее меняется, вот я к чему. И если ты спросишь, что будет, то я не знаю. То есть знаю ближайшее будущее… то, что помнил он-я, а дальше прогнозировать сложно.

— Ты знаешь, когда теперь это случится? Ну, когда будущее изменилось?

— В конце тридцать второго года.

Илья задумчиво кивнул, вскинул голову, глядя на окно своей квартиры, и проговорил:

— Капец, конечно. Я правильно понял, что каждый твой шаг может стать фатальным… для всех? Но почему?

Я пожал плечами.

— Просто данность. Не думай об этом, не парься. Чем больше думаешь, тем труднее жить. Просто живи и будь человеком, да ты и не сможешь иначе.

— Поэтому ты так убиваешься… понятно. Я могу чем-то помочь?

— Ты помогаешь тем, что ты есть.

Илья шагнул вперед, притиснул меня к себе, похлопал по спине.

И я не выдержал, рассказал про комнату с таймером, судьбе Яна-смертника, про гнилушек, про тех, кто умер, хотя не должен был; еле остановился, понимая, что невольно перекладывая свою ношу на него, и резко сменил тему.

— Можно быстренько позвонить Наташкиному жениху? А то мы сегодня переехали, а Наташа так и не пришла. Она у него, наверное, но я волнуюсь.

Илья, конечно же, согласился и провел меня к себе. Я набрал Андрея, он не ответил. Что ж, ожидаемо. Распрощавшись с Каретниковыми, я поехал к нашему новому месту жительства, засекая время.

Поездка заняла двенадцать минут. Затащив мопед на пятый этаж. Я открыл дверь своим ключом и крикнул с порога:

— Боря! Наташа пришла?

— Тут я, — ответила она из кухни бесцветным голосом.

Брат выбежал навстречу, взял постеры и уединился в зале, откуда донеслись его восторженные возгласы. Раздевшись, я прошел в кухню.

Наташа сидела на табурете, поджав ногу, и пила чай. Повернув голову, она отчеканила:

— Андрея нет дома. Он тупо не приехал из Москвы. Ждала его, ждала, все зря. Он точно попал в беду, нужно его найти, а то сердце не на месте.

Может, это и так. Но может быть, он просто решил остаться в Москве… Нет. Андрей бы не бросил свой театр, не в его это характере. Я сел напротив Наташки.

— У меня есть знакомый в Москве, его отец – мент. Попробую выяснить через него.

Сестра передернула плечами.

— То есть, если случилось что-то плохое, он должен знать?

— Менты должны знать, — ответил я. – Что знает один мент, знают и все. Если Андрей с травмами или… если совсем плохо, Олег мне скажет. Попрошу и по больницам позвонить…

Наташка подобралась и попросила:

— Позвони, пожалуйста! – И сложила руки на груди.

Я глянул на пузатый будильник.

— Без двадцати десять… поздно уже, но я попытаюсь. Если Олег не сможет говорить, то уже завтра.

Наташка обреченно кивнула, и я понял, что получиться должно сейчас, потому что иначе она всю ночь не будет спать, воображая себе всякое, и встал возле телефона. Натка нависла надо мной, сцепив руки на груди.

С Москвой меня соединили сразу же. Трубку сняла женщина, видимо, мать Олега.

— Здравствуйте. Извините, что так поздно, — выпалил я. — Это Павел, друг Олега. Если можно, позовите его, пожалуйста.

— Павел… ты из другого города звонишь, что ли?

— Да, я тут живу постоянно, в Москве у меня дедушка. Олег не спит еще?

Донеслось приглушенное:

— Олежа, тебя какой-то Павел спрашивает из другого города… Да? Ну ладно.

— Привет, — выдохнул в трубку Олег. – Что стряслось?

— Нужна твоя помощь, — не стал тянуть кота за хвост я. – Точнее нужна помощь твоего отца. Пропал человек в Москве. Поехал за товаром, звонил накануне, что должен сесть на поезд во вторник – и с концами. У него никого нет в Москве. Возможно, он в беде, и счет идет на часы.

— Папа рядом, сейчас его позову… Подожди.

Я протянул трубку Наташке, она кивнула, шумно сглотнув слюну.

— Говорить будешь ты, понадобятся все подробности, тебе это лучше известно. Только бы не оборвалось.

Из трубки донеслось басовитое «Алло», и Наташка ответила. Представилась и взахлеб начала рассказывать про Андрея, назвала его адрес, год рождения, фамилию, имя, отчество, сказала, что родственников у него нет в Москве и в принципе нет, а вот про коллегу, у которого он занял денег, ничего сказать не смогла, потому что в театре такие не работали.

Я ходил вокруг и молился, чтобы связь не оборвалась. Наконец сбор данных закончился, и отец Олега проговорил:

— Информация будет завтра после обеда. Позвоните по этому номеру, все, что выяснится, я скажу сыну.

— Спасибо вам огромное! – воскликнула Наташка, и тут то ли связь прервалась, то ли отец Олега повесил трубку.

— Завтра. После обеда, — обреченно проговорила Наташка, и я понял, что и сегодня ей обеспечена бессонная ночь.

Глава 13. Лети, птичка

Подозреваю, что сегодня, в пятницу, Наташка школу прогуляла, чтобы дежурить у телефона. Что «после обеда» — понятие растяжимое, она, естественно, упустила из виду.

Ругать и винить ее я не мог – как-никак на кону жизнь любимого человека. Но это последний ее прогул, по поводу которого я промолчу.

Денек выдался веселый, как и все в последнее время. Я запустил кучу проектов, теперь надо все контролировать. Сегодня сразу после школы я встретился с Сергеем строителем на участке, мы обсудили фронт ближайших работ. Нужен был экскаватор, чтобы выкопать яму под септик и вырыть траншеи под канализационные трубы. Сергей пообещал, что завтра в полдень машина будет здесь – есть у него один знакомый. У этого тракториста имелся перфоратор, ведь у меня на участке скала, возможно, ее придется дробить, и работа займет несколько дней.

После я рванул в Николаевку, нашел Алтанбаева, сказал, чтобы все завтра были на участке, потому что понадобятся руки.

Как здорово, что судьба свела меня с Сергеем, который хорошо делает свою работу! Такое впечатление, что он себе дом строит, а не какому-то непонятному пареньку. Ни разу он не то что не был уличен в воровстве – искренне старался найти оптимальное и наименее затратное решение.

Все-таки хорошо, если люди понимают, что, урвав три копейки, можно потерять сотни тысяч. Тем более сейчас, когда ни у кого нет денег, и все предпочитают делать ремонт своими руками, даже если они кривые.

Дел было невпроворот, потому тренировку в школьном спортзале я пропустил и занимался с алтанбаевцами часом позже, отмечая, что даже доходяги, например, Зяма и Понч, уже отжимаются по двадцать раз и вроде как немного раздались в плечах.

А еще сегодня Мановар и Боря сразу после школы пошли торговать постерами, было жутко интересно, как у них дела. Футболки я отдал Егору, чтобы никто их не видел, потому что все тоже такие захотят.

Так что домой я приехал в полдевятого вечера голодный и уставший, с единственным желанием поесть и упасть в кровать. Но навстречу выбежала Наташка и, глядя, как я раздеваюсь, выпалила:

— Никто из Москвы не позвонил! Пашка, набери этого мента, я тут с ума схожу.

— Школу прогуляла? – спросил я.

Она потупилась.

— Ну, не могла я, ждала звонка.

— Ладно.

Я снял трубку, позвонил диспетчеру и заказал звонок с Москвой. К счастью, меня попросили оставаться на линии. Я покосился на Наташку, которая переминалась с ноги на ногу рядом. Вскоре донеслись гудки, и трубку снял Олег:

— Пашка, это ты? – спросил он.

— Я. Новости есть?

— Ща.

В трубке приглушенно зашелестело. Будто сквозь вату я услышал, как Олег зовет отца. Донесся треск, и проговорил отец Олега голосом, который сложно было отличить от голоса сына:

— Добрый вечер, Павел. Хотя не знаю, насколько он добрый.

Наташка зажмурилась и закрыла рот рукой, готовясь к плохим новостям. Мент продолжил:

— К сожалению… ну, или к счастью, ничем не могу вас порадовать. Но и огорчить не могу. Мы позвонили во все морги, в приемные отделения больниц, никуда не поступал человек, мало-мальски напоминающий Андрея Исаева. Он будто сквозь землю провалился. Удалось выяснить, что в поезд он так и не сел. Говорите, у него нет близких родственников?

— Нет, — ответила Наташка.

— Нужно, чтобы кто-то написал заявление о пропаже, только тогда его начнут искать.

— Но кто напишет? – воскликнула Наташка, которая слушала нас, прижавшись ухом к трубке.

— Коллеги по работе. Соседи, — подсказал мент. – И желательно, чтобы это дело курировал кто-то в органах. Тогда подадут в розыск по городу. Соответственно, чтобы искали в Москве, нужно и заявление написать тут. Без него никто ничего не будет делать… Да и с ним. Не факт, что вообще примут. Но попытаться стоит.

— То есть его никто не будет искать? – воскликнула Наташка возмущенно.

— Это вне моей компетенции, все, что мог, я сделал, — заявил отец Олега и передал трубку сыну, который принялся рассказывать, что ждет лета аж не может, хочет в августе, после вступительных экзаменов, приехать к нам в лагерь, который планируется в нашей школе.

Наташка же ушла, потеряв интерес к разговору.

Дослушав Олега, я поблагодарил его за помощь и заглянул в зал, где Боря, высунув язык, рисовал.

— Как дела, Пикассо? – спросил я. – Что продалось?

— Фредди Меркьюри! – радостно воскликнул Боря. – За тыщу.

— Вот станешь великим, и эта картина будет стоить миллионы баксов!

— Ой, да прямо. Хотя я не против, конечно, — самодовольно улыбнулся Боря. – Тогда и подвал наш с моими рисунками станет золотым. И еще продал календари по двести пятьдесят, четыре штуки. Одну бабу, худую черную, Памелу Андерсон, Бон Джови и Цоя! Две штуки рублей! Я ведь я на рынок после трех приехал, а он только до шести, в пять все начинают расходиться. Если с утра стоять, то можно и пятерку поднять! Из них четыре мои. Вот! – Он показал набросок, где тоже был Меркьюри, — такой же делаю. Завтра в десять поеду.

Я сунулся в кастрюлю: там было пусто. И в сковородке пусто. Боря торговал, ему не до готовки, Наташка страдала, ей тоже не до того. Пришлось жарить тебе пару яиц и варить вермишель – все, что я нашел в холодильнике. А еще обнаружил там баночку маринованных грибов, тех самых, что мы собрали, когда нашли Лаки.

На кухню пришла Наташка, села напротив и проговорила:

— Что же мне теперь делать? Где искать Андрея? Хоть в Москву поезжай.

— Ты там потеряешься, — сказал я. – Подожди. Мне кажется, найдется твой Андрей. Кстати, что там с «Фаустом»? Когда премьера?

— В конце мая, — ответила сестра. – Знаешь, эта роль Маргариты… я ее не играю, а проживаю. Наверное, часть монолога сделаю творческим заданием для поступления, и к черту Гоголя. Наш реж аж слезами обливается, когда я играю. А мне даже в роль входить не надо, понятно все.

— Я бы помог с творческим заданием, если бы разбирался в этом. На премьеру пригласишь? Там и оценю.

— Обижаешь. Ты уже приглашен. И мелкий тоже, если ему это надо. – Она вздохнула. – Завтра поговорю с главрежем, чтобы написать заявление о пропаже. Андрей с декорациями к «Фаусту» закончил, а вот с остальным засада…

Помолчав немного, сестра встрепенулась.

— Слу-у-ушай… А вдруг Андрея дед пристрелил? Узнал, что он едет в Москву. Ну, проболтался кто-то, и он его… того самого?

— Ну откуда ему такое узнать? – возразил я. – Точно нет, дурацкая версия.

— Андрей мог встретить другую, — пригорюнилась Наташка. – Пусть лучше так, но будет живым.

— Он жив, — сказал я без особой уверенности.

Подождав, когда я доем, Наташка проговорила:

— Все, из Москвы ждать новостей не стоит?

Я помотал головой.

— Нет. Очень жаль, что так получилось.

Поужинав и помывшись, я упал на кровать и вырубился, ну успев додумать мысль об Андрее. Завтра мне предстоит торговля мукой, от которой я впервые не знал, чего ожидать. Мы с Канальей решили далеко не ехать и поработать по окраинам нашего города.

Вечером, после обмена рублей на доллары, я поеду на участок посмотреть, как дело движется, и узнать, не нужно ли чего строителям.

***

Мука в нашем городе продавалась средне. Мы с Канальей заработали чуть меньше миллиона, но даже пообедать было некогда, носились по улицам частного сектора как угорелые, в том числе по улице, где жил, не к ночи будь помянут, Пацюк, который потарахтел далеко и надолго.

Рынок был неподалеку, и я не сдержал любопытство, заглянул к друзьям, узнав, как продаются постеры. Цену наши установили ту, что я советовал – двести пятьдесят рублей. За день Гаечка продала шесть штук, Кабанов – восемь, Мановар – шесть и две футболки.

Боря обосновался за пределами рынка, там, где летом стояла машина армян, у которых я покупал абрикосы. Он продал еще один свой рисунок – Мерилин Монро, и семь постеров. Брат аж светился от радости, ведь нет большей награды для творческого человека, чем признание его труда.

На участок я попал в семь вечера, было уже темным-темно, но работы еще велись. Сергей принес огромный аккумуляторный фонарь и установил его на плиту – стену будущего дома. Парни развели костер. Крючок работал огромным перфоратором, стоя в глубокой яме, куда со дня на день одно на другое поставят бетонные кольца, сообщающиеся друг с другом, накроют их крышками и засыплют.

Алтанбаев и Заславский делали армопояс и уже подготовили для заливки бетоном несколько колонн дома. Хулио жарил сосиски на проволоке. Зяма и Понч вывозили грунт и одновременно выравнивали дорогу, а еще я заметил опалубку для двух колонн забора. С таким темпом мы точно к осени переедем сюда. Осталось решить вопрос с электричеством.

Сергей махнул на забор и сказал:

— Ребят много. Тем, что послабее, я дал задание готовить колонны под бетон, к ним будем крепить дерево забора. Я там место для крепежа оставил. Ты уверен, что хочешь деревянный забор?

— На сто процентов, — улыбнулся я. – Он будет не таким, как у всех, и будет красивым и прочным.

— Завтра после обеда еще экскаватор приедет, Серега как раз с перфоратором закончит. – Сергей вынул из кармана бумажку с цифрами. – Вот, тут – все, что ты должен нам за работу. Экскаватор оказался самым дорогим, но без него никак. И еще вопрос: ты уверен, что нужно шесть колец для септика: четыре больших, два малых и дренаж между ними?

— А сколько вы бы посоветовали? – прищурился я.

— Четыре — и хватит.

— Нет, четыре — мало. Два кольца рассчитаны на обитателей основного дома, еще два – на жителей гостевого. Если их убрать, септик будет переполняться, и придется все время вызывать ассенизатор. А малые кольца – это для того, чтобы вода перетекала в них и то, что всплыло.

Почесывая затылок, Сергей сказал:

— Наверное, ты прав, правильнее действовать на опережение. Скорее бы посмотреть, что за дворец у тебя получится!

Я расплатился с ним, выслушал, кто что делал, раздал деньги алтанбаевцам с учетом того, кто на сколько наработал. Посмотрел, как Зяма снимает с огня пригоревшие сосиски, и его окружают остальные. Началось веселье!

Крючок принес и мне сосиску, но я отказался – не хватало еще парней объедать!

Сергей рассказал, какие работы планируются завтра, я дал ему денег на технику и, чтобы расплатиться с алтанбаевцами, и поехал не домой – к маме на несколько минут, узнать, как у них дела. И еще напомнить, что скоро откроется наша маленькая клиника, и неплохо бы ей готовиться к выходу на работу. Я боялся, что она расслабилась, сидя дома, пойдет в отказ, и нам придется искать медсестру.

В семь я был у мамы. К счастью, мой конкурент Василий пока не вернулся, мама мне обрадовалась, обняла и сразу же накрыла на стол, а потом вдруг встрепенулась и сказала:

— Паш, на Наташкино имя пришло письмо. Сегодня.

— От кого? – насторожился я.

— Без обратного адреса, от Андрея. – Мама отвела взгляд так, словно в чем-то провинилась, и я даже догадывался в чем.

— Неси его, я передам Наташе.

Мама убежала в прихожую и принесла конверт, положила на стол. Письмо было примятым и как будто бы мокрым с обратной стороны, там, где оно заклеивалось. Я провел пальцем по мокрому и понял, что ошибся, оно не мокрое, это засохший клей. Мама тайком вскрыла его, прочитала, а потом заклеила, но аккуратно не получилось. Вспомнилось, как в той жизни, которая не случится никогда, мама обыскивала мои вещи, искала там не пойми что, как вела календарик месячных Наташки…

— Ма-ам, это письмо – Наташино! – процедил я.

— Да, — кивнула мама и снова отвела взгляд, хорошо, она уяснила, что чужое трогать нельзя – уже прогресс; то есть раньше она считала, что вправе обыскивать наши вещи, теперь же понимает, что нельзя, но ничего с собой поделать не может, как кошка, которая ворует со стола.

— Тогда зачем ты его вскрыла? – не сдержался я.

— Я ничего не делала, — мама посмотрела мне в глаза, но вид у нее был виноватый.

— Тебе бы понравилось, если бы кто-то обыскивал твои вещи, вскрывал письма?

— А что такого? – округлила глаза мама. – Наташа от рук отбилась. Что, если она влезет в историю? Что, если… забеременеет?

Интересно, что было там, в письме? Вдруг Андрей и о Наташкиной беременности написал.

— Если… ты все равно узнаешь. А так потеряешь ее доверие еще больше. – Дальше я говорил монотонно: — Мама, даже если тебе это кажется нормальным, запомни: вскрывать чужие письма, копаться в чужих вещах – нельзя. Это ненормально и неправильно. Наташа уже взрослая, хоть и несовершеннолетняя. Она обеспечивает себя материально, живет отдельно, а ты продолжаешь ее контролировать, когда она не делает ничего плохого. Не надо так.

Мама слушала меня, глядя на сцепленные пальцы, не возражала, не ругалась – понимала, что неправа. Хорошо хоть так. Когда я закончил, мама вскинула голову и возразила:

— Ничего я не вскрывала. Претензия не обоснована.

Меньше всего хотелось ругаться с ней, потому я просто спросил:

— Что пишет Андрей?

Мама не попалась на уловку и возмутилась так натурально, что я аж засомневался в том, что письмо было вскрыто:

— Откуда мне знать, что он пишет?! Мы с тобой и так редко видимся, к чему твои претензии? Мне обидно!

Я резко сменил тему:

— Ты согласна работать в нашей с Гайде частной поликлинике?

Мама уставилась неверяще.

— Как… так ты это серьезно тогда?

— Конечно. Через неделю-две открываемся. Нам нужна добрая и опытная медсестра.

Вместо радости на мамином лице отразился ужас. Изначально я хотел сделать ее директором, но сильно засомневался. Гайде – чужой человек, но доверия ей гораздо больше.

— Но… я плохо колю внутривенные. И с ранами не очень. Я ж на участке в основном работала…

— В общем, подумай, — сказал я, поднимаясь. – Давай завтра поговорим, мне надо домой, это письмо очень ждет Наташа.

Мама дала мне с собой чебуреков, целый пакет, обняла меня, и я поехал домой, пытаясь догадаться о том, что там, в письме. Андрею гораздо проще было бы позвонить… Или нет? Или там что-то такое, что сложно сказать прямо. Но что? И вообще, вдруг это не Андрей писал, а кто-то пошутил?

Узнаю я это только дома.

Дорога заняла пятнадцать минут. Еще пару минут я тащил мопед на пятый этаж. Открыв дверь, крикнул:

— Наташа, ты дома?

Сестра выбежала ко мне, вытирая руки о передник. Я молча протянул ей письмо. Наташка взяла его, и ее руки задрожали. Кивнув мне, она убежала в свою комнату, дальнюю, едва не сбив Борю.

— Чего это она? – спросил он, косясь на сестру с подозрением.

Я помотал головой и сунул ему пакет с чебуреками. Брат утащил его на кухню и сразу же вгрызся в один, а я ходил по залу туда-сюда, прислушиваясь к звукам в Наташкиной комнате.

Что же там такое? Абсолютная тишина. Ни всхлипов, ни смеха, ни шумного дыхания. По идее, Наташка уже должна была прочитать письмо, потому я постучал.

— Входи. – Голос сестры звучал, как сквозь вату.

Я открыл дверь и увидел Наташку, лежащую в кровати лицом вниз, одной рукой она прижимала подушку к лицу, второй держала скомканный лист бумаги, конверт валялся на полу.

— Что там?

Наташка протянула мне письмо, не вставая. Каллиграфическим почерком было написано:

«Наташенька, любимая моя девочка!

Ты – самое дорогое, что у меня есть. Самое лучшее, что случилось со мной за всю жизнь. Если бы можно было, я отдал бы эту жизнь за тебя. Ты самая красивая, самая талантливая, тебя ждет большое будущее, а я… старик. Нищий бездарный старик, который тянет тебя вниз, как гири на ногах. Я знаю, как ты ко мне относишься, потому не рассчитываю на понимание. Но ты обязательно поймешь позже и скажешь мне спасибо. Ты – просто попавшая в силки птица.

Нам нужно расстаться – лети, птичка. Не пытайся меня найти, у меня все хорошо. Прощай, Наташа. И прости меня за эту боль.

Андрей Исаев».

Я глазам своим не поверил, перечитал письмо. Да, Андрей прав. Это благородно, черт побери! Благородно до невозможности! Ни за что не поверю, что влюбленный отпускает объект страсти просто так. Это под силу только святому. Либо чувства угасли, либо что-то вынудило его так сделать.

Что? Новая любовь? Тяжелая болезнь? Обстоятельства, о которых нам сейчас трудно догадаться?

И понятно, что нам этого не узнать, а все равно любопытство гложет. Что же случилось с Андреем?

— Козел! – проговорила Наташка в подушку. – Он меня бросил! Встретил свою бывшую и бросил. Вот козел, а!

Я сел на край кровати, провел по ее волосам и сказал то, что, наверное, она хотела услышать:

— Ты себе десять таких найдешь.

Наташка вскочила, обняла меня и заявила:

— Не найду. Не хочу никого. Одни уроды вокруг. Все, ни с кем, ничего! Учиться. Работать. Поступать. – Шмыгнув носом, она безапелляционно заявила: — Сдохну, но в Москву поступлю! И пусть все знают! Все видят!

Я еще раз провел по ее волосам и подумал о том, сколько подвигов и свершений произошло вопреки, назло, чтобы кому-то что-то доказать. Хорошо, что она злится, а не впала в уныние.

И все равно я не верил, что Андрей вот так просто отпустил Наташу. Что-то тут нечисто.

Глава 14. Зеленая лента

Похоже, выходные будут у меня строиться по одному сценарию: с утра торговля, вечером визит на участок с инспекцией, потому что всегда возникают непредвиденные ситуации и что-то может внезапно понадобиться.

Торговать мы с Канальей поехали в самый центр города, и день преподнес нам сюрприз: мука оказалась никому не нужной. Потому что две недели назад тут ездил мужчина, тоже продавал муку, на да пятьсот рублей дешевле (что логично, учитывая инфляцию, две недели назад и у нас такая цена была), так что пошли бы вы подальше, спекулянты хреновы!

Причем торговал не отчим, как я подумал сначала, а наш общий конкурент на тентованном «Камазе». В общем, носились мы с Канальей по городу, как ужаленные, но без особого успеха. К полудню продали двенадцать мешков, что вообще ни о чем, и Каналья предложил поехать в сторону Васильевки и дальше. Там находились два небольших приморских села, машины были не у всех, а потому мука могла понадобиться.

Если раньше мы ехали торговать, боясь, что нас хлопнут менты или неизвестный, который, оказывается, приходил по душу Пацюка, то теперь надеялись, что эту территорию не покрыли конкуренты.

Вот что нам осталось – крошечные села на окраине типа этого, где одна улица да два перпендикулярных ей переулка.

Вдоль дороги в овражке вился ручей. Впадая в море, он разливался в небольшое озерцо.

Это село сколько существовало, столько подвергалось разрушениям: то река выйдет из берегов и все снесет, то смерч выйдет из моря… А вон там, на горе летом располагался популярный лагерь дикарей-палаточников, также было много баз отдыха с символическими летними домиками и вагончиками. Тут удобно: и море тебе, и лес, и вода. Просуществует этот лагерь до августа 2002 г., когда водяной смерч унес в горы тонны морской воды и выплеснул на сушу. Вода устремилась вниз, все сметая на своем пути.

Это был очень дождливый богатый на бедствия год, когда в горах от сошедшего селя погиб Сергей Бодров. А тут погибших было, если не изменяет память, шестьдесят человек, многие пропали без вести – как местные, так и палаточники. Ни за что тут дом не строил бы. Даже участок продавать не стал бы, зная, что кто-то тут найдет или горе, или смерть. А люди, вон, живут, не боятся. Даже магазина у них нет.

Переехав единственный мостик, мы остановились на обочине, и я постучал в ворота ближайшего дома, замирая. А вдруг и тут поработал конкурент, и что нам тогда делать? Каналье бросать работу в понедельник и торговать одному?

— Кого принесло? – пробасили из-за забора.

— Здрасьте! Продаем муку мешками! Только с завода, — заговорил я, пока меня не перебили. – С доставкой на дом!

Цена на муку выросла до 420 рублей за килограмм, мешок мы продавали за 42 000.

— Почем? – спросил мужик, не выходя со двора.

— 840 за килограмм, — ответил я. – Продаем мешками по пятьдесят килограммов. На рынке мука уже по 900.

Клацнула щеколда калитки и к нам вышел… Леонов в роли Доцента! Хоть автограф проси.

— Покаж товар, — проговорил он.

— Там! – Я указал на «Зилок» и сделал жест Каналье – подъезжай, мол.

Каналья подъехал, спустил мешок. «Леонов» почесал в затылке.

— И че, прям свежая, без жуков?

— Так дата вон стоит! – Каналья похлопал по маркировке.

— Ой, я вам такого сколько угодно напечатаю. Открывай мешок.

Каналья упер руки в боки и сказал:

— Уважаемый, а если вы передумаете покупать? Не потому, что товар плохой, а потому что изначально не собирались, как мы его продадим?

— За тридцать тысяч отдашь, я все село соберу, — лукаво прищурился «Леонов». – Но нужен открытый мешок.

— Да я сам его дороже купил, какой мне смысл? Хоть тридцать пять дай. Но такая цена для тебя, только если продадим больше двадцати мешков.

«Леонов» сверкнул золотым зубом и пожал руку Канальи.

— Ща я тока оденусь и буду шуршать.

Калитка закрылась. Каналья задумчиво проговорил:

— Украл, выпил, в тюрьму. Романтика! Вот где ты прячешься, Доцент!

— Ага, тоже заметил сходство, — кивнул я.

Вышел хозяин дома минут через пять, в ватнике, растянутых трениках и резиновых сапогах.

— Товар покажите. Мешок откройте.

На его зычный голос возбудился соседский пес, залился лаем, ему ответил второй. Третий, и вот уже все собаки села рвут глотки. Насупившись, «Леонов» швырнул в забор валун и крикнул:

— Заткнись, каналья!

Каналья молча принес мешок, аккуратно вскрыл его вдоль шва. Мужик сунул туда лапищу, пересыпал муку из руки в руку, понюхал ее, видимо, спутав с другим порошком, помял пальцами и вынес вердикт:

— Беру. Свежая. Ща народ соберу.

Мужик побежал к соседнему дому, затарабанил в ворота.

— Сколько тут домов? – задумчиво проговорил Каналья. – Хорошо если пятьдесят, половина закрыта до лета и используется как дачи. То есть купить муку должны все жители…

Возле машины стал собираться народ. Брали по два мешка – видимо, местный Доцент имел непререкаемый авторитет среди односельчан. Мы продали двадцать мешков и один – за полцены. Итого за сегодняшний день на центнер больше, чем полтонны. Шестьсот шестьдесят тысяч рублей чистыми.

Осталось у нас еще пять мешков, Каналья отпустил меня в Николаевку, рассчитывая наторговать себе зарплату. Возражать я не стал. Забрал оставленный у бабушки мопед, взял творог, молоко в двух бутылках из-под «Колы», тушку курицы – еле запихнул в рюкзак, купил десять килограммов мяса – себе, сиротам и откармливать алтанбаевцев. У нее же замариновал четыре килограмма и помчался на участок, рассчитывая приехать туда в шесть вечера, пока там кипит работа. Пусть Зяма разводит костер, гнутые шампуры спрятаны в плитах, хлеб заеду куплю, будет гарниром.

Вчера я предложил Наташке поехать туда, покуховарить – авось не так убиваться будет, купаясь в мужском внимании, но она отказалась категорически, потому поваром придется поработать мне.

Катясь на мопеде, я думал о странном. Что имеем, не храним, потерявши, плачем – эта фраза как нельзя лучше характеризует молодость! Ужасно жаль, что мы этого не ценим, считаем, что так и должно быть и будет всегда. Проснулся в полседьмого, весь день скакал, как конь, таскал тяжести, расстраивался, опять скакал, питался бутербродами, и вот уже почти шесть, а я еще полон сил! Сознание ясное, мысли четкие, ни кости не ломит, ни хвост не отваливается. В свои сорок шесть тот я был не по возрасту здоровым и крепким, ничего особо не болело, но после такого денечка к вечеру ощущалась бы тяжесть во всем теле, какой уж там молодецкий задор!

Да и память взрослого сохранила, как просыпаешься утром, руки-ноги плохо гнутся, спина затекла – утренняя скованность суставов и намечающийся артроз. А теперь подскочил, как распрямившаяся пружина, и побежал.

На черном склоне горы мой участок горел маяком. И костер там, и фонарь. В тишине гулко разносится стук перфоратора, смех, голоса.

Когда я пришел, освещая себе путь фарой мопеда, все были заняты делом, и меня никто не заметил. Небо было ясным, звездным и обещало утренние заморозки. Утром было +15, а сейчас похолодало, и парни развели костер, чтобы греться. Я решил пока подождать, понаблюдать за ними со стороны. Крючок и Алтанбаев засыпали трубы, ведущие от основного дома к септику, землей. Кольца не только установили, но и накрыли крышками и забетонировали их, оставив отверстия для трубы ассенизатора. Система продумана так, чтобы чистить ее не чаще раза в полгода. У знакомого такая была на даче, где он жил вдвоем с женой, так за шесть лет он ни разу ее не чистил.

Помимо септика, манипулятором положили два ряда фундаментных блоков, выровняли уклон. Это будет цоколь и огромный спортзал, настоящий бетонный бункер без окон. Вход туда будет внутри дома. Сегодня парни создали каркас под колонны и армопояс, связывающий плиты, а также подготовили для заливки три колонны забора… И это не все, вон два ряда кладки сделали в гостевом доме.

До чего же приятно смотреть, как появляется дом. Была куча стройматериалов – оп – и вот уже наметки будущего гнездышка.

Налюбовавшись стройкой, я вышел из тени в свет фонаря. Алтанбаевцы окружили меня и принялись отчитываться, кто и что сделал. Сергей слушал и кивал, а я раздавал деньги: кому четыре тысячи, кому две. Закончив рассчитываться – парни и правда сделали очень много – я потряс пакетом с мясом. Костер как раз начал прогорать.

Понч побежал за шампурами, Хулио принес из дома маринованные помидоры и откупорил их, Заславский открыл термос с травяным чаем.

Я думал сразу же поехать домой, но аромат жарящегося мяса не отпустил. Сразу запахло летом, солнцем, беззаботной жизнью, и я остался греться у костра, истекая слюной и слушая незатейливые байки алтанбаевцев. У Зямы мать в недельном запое. Егор Алтанбаев живет у Хулио и дома давно не был. Понч мясо есть только здесь. Когда парни смолкли, Сергей рассказал, как он работал шахтером в Донецке и однажды рванул газ, их завалило, и непонятно было, придет ли помощь или нет, и было это за полгода до его выхода на пенсию. Как и все его рассказы, этот закончился расхваливанием молодой красавицы-жены, которая хорошо зарабатывает летом, продавая мидии и рапаны на шпажках отдыхающим.

Я переворачивал мясо на шампурах и молча слушал – наорался сегодня за день, аж охрип.

В принципе, на дом и на больницу я уже заработал. Если раньше торговля мукой занимала полдня и приносила по миллиону, то сейчас приходится побегать, и такая сумма получается за два дня. С каждым месяцем будет все больше конкурентов, все меньше населенных пунктов, где можно развернуться. Если торговля изживет себя, где брать деньги? Автомагазин дает по десятке в день. Рынок в Москве – в среднем пять-семь тысяч. Этого хватит на зарплаты алтанбаевцев и Сергея.

Больница вряд ли будет что-то приносить, пока не раскрутится. А еще гостиница в планах и выкуп земли у моря, ее дешево никто не продаст. Где же взять денег? Точнее не так. Где взять взрослых, с которыми можно иметь дело? Так-то можно что угодно придумать, какой угодно магазин открыть, потому что много свободных ниш.

Например, купить оборудование для производства ДСП и клепать столы и полочки, простенькие кровати; мебель сейчас – золотое дно. Ее просто нет, а то, что есть, или жуткое, или стоит всех денег мира. Табуретки на кухню самому пилить придется.

Или открыть первый в городе большой секонд-хенд, не ломить цены и одевать всех. Но нюансов этого бизнеса я не знаю. Где, например, брать товар. Слышал, что первые секонды наполнялись гуманитаркой. Еще вопрос, как привозить эти мешки и не подвергнуться потрошению.

Можно, конечно, идею с пляжем и гостиницей отодвинуть на будущее, земля у меня есть, она в акциях винзавода, но самое козырное место – там, где дикий пляж с колючими или скользкими камнями. Не то чтобы хотелось урвать лакомый кусок и озолотиться – хотелось сделать красиво, чтобы остальные стремились к тому же, а не строили халабуды из всего, что валяется под ногами.

До каникул еще две недели. За это время наш конкурент обеспечит мукой население, и нам не останется где развернуться. Как ни крути, нужно брать хотя бы три дня выходных: среду, четверг и пятницу. Плюс суббота и воскресенье – вот и получится две тысячи баксов. Должны получиться. Учитывая новые вводные, я уверен не был. Плюс те деньги, что есть – как раз до середины лета. Когда выгонят коробки домов, нужно напомнить Сергею, что внутренняя отделка нужна только в двухкомнатной квартире в гостевом доме.

Котельных будет две: одна в большом доме, вторая в гостевом. Со второй и начну. Хочу не просто печь, а твердотопливный котел с разводкой труб по дому и батареями, чтобы все по уму и потом не переделывать, ведь в поселке лет через пять проведут газ.

Наконец шашлык приготовился, и воцарилось молчание, нарушаемое лишь урчанием сытых котов, которое имитировали парни. Мясо удалось на славу! Как-то попробовал шашлык в армянском кафе, и он мне так понравился, что я спросил состав маринада у мангальщика. Рецепт оказался прост: килограмм мяса, килограмм лука, черный перец, красный перец, базилик. Мариновать час. Все! Никаких хитрых соусов с вытяжкой из неопыленных мандрагор. Главный секрет – хорошее мясо.

И Сергей, вон, кивает, нахваливает мясо. Закончив, мы все убрали, парни пошли пешком домой, я завернул в салфетку четыре куска шашлыка, проводил Сергея до остановки и поехал к Лялиным.

Сегодня тринадцатое марта. Диане через два дня месяц, интересно, как она?

Анну я беспокоить не стал, постучался к Лике. Она оказалась дома и сразу же меня впустила, обрадовалась лакомству, разделила мясо на троих.

— Как сестра? – спросил я, снимая куртку.

Лика махнула рукой.

— То одно, то другое. Если бы я не торговала, с голоду померли бы.

— Что случилось? – насторожился я.

— Диана плохо набирала вес. Оказалось, молока у мамы не хватает. Так вот, оно у матери почти пропало. Теперь ходит на молочную кухню за молоком.

— А сейчас нормально? Набрала вес малая?

— Три восемьсот весит, как упитанный новорожденный.

Лика выставила на стол присыпанный сахарной пудрой штрудель, порезанный на куски. Красивый. Я бы даже сказал, профессиональный. Начинка – не яблоко, а то ли заварной крем, то ли взбитые сливки с ягодами вишни из варенья.

Не удержавшись, я приговорил кусок. Он таял во рту. Сказать, что он вкусный – ничего не сказать.

— Это бабушка пекла из того, что было под рукой. Твоя мука, твое молоко. Немного маргарина. Она мастерица делать торты из топора.

— Она кондитер? – спросил я, потянулся за вторым куском, просто не мог остановиться.

Лика мотнула головой.

— Нет. Но готовить любит, особенно – печь. У нее миллион разных рецептов. Ну и талант. Я пыталась – ничего не получилось, хотя делала все так же.

— Это просто великолепно! – оценил я, и поделился посетившей меня идеей: — Давай откроем мини-пекарню? Бабушка сможет? С меня ресурсы, с нее талант.

— Поговори с ней, — пожала плечами Лика. – Она делопроизводитель на заводе. Там не платят, может, и согласится. Идем к ним в комнату, Диана окрепла, так что можно.

Мы пересекли коридор, и Лика распахнула дверь в комнату, на которую у меня выработался нехороший рефлекс, потому что там жил отец. Анна и Вероника пили чай.

— О, внучок пожаловал! – улыбнулась бабушка, сидящая лицом ко входу. – Посидишь с нами?

Я подошел к детской кроватке, стоявшей рядом со шкафом. Малышка, пухлощекая и розовенькая, спала и пускала пузыри во сне.

— Отец не досаждает? – спросил я у Анны.

Она мотнула головой и ответила холодно:

— Ни разу даже не спросил о дочери. Денег, понятное дело, нет. А мы… вот. Растем, развиваемся.

Я придвинул к столу табуретку, потянулся за маленьким кусочком штруделя, съел его, зажмурившись от удовольствия, а Лика выложила на стол шашлык.

— Это божественно! – оценил я талант Вероники. – Ни в какое сравнение с магазинными тортами не идет. Торты вы тоже умеете печь?

— Умею, — кивнула гордая собой Вероника (язык не поворачивался назвать ее бабушкой). – Только продуктами ограничена. Мука есть, молоко… остальное слишком дорого.

— А если бы были продукты, вы могли бы печь пирожные на продажу?

Женщина округлила глаза. Наверное, ей не приходила такая дерзкая мысль. Я продолжил:

— У меня есть одноклассник Петя, его отец печет хлеб. Так они прям богатые.

— Да, Райко – новые русские, — подтвердила Лика. – У его бати кличка Корм.

— У них двухэтажный дом и машина. Кондитерка – это посложнее, чем хлеб. Вот ее в городе просто и нет. Если начать сейчас, можно раскрутиться до солидного производства. Сначала один ларек, потом второй…

В отличие от Анны, у Вероники все было написано на лице: она отнеслась к моему предложению со скепсисом.

— Как? Продуктов нет. Помещения нет. Печи нормальной тоже нет, а она очень важна. Нужен хороший духовой шкаф, а он стоит, как квартира! Я и так с соседями поссорилась, что все время кухню занимаю.

— Можно для начала купить шкаф попроще, — сказал я. – Или просто большую печь с духовкой. Сперва объемы будут небольшими, но со временем, через год-два, можно раскрутиться и купить оборудование, снять помещение, делать действительно сложные вещи, свадебные торты. Давайте попробуем? У меня на рынке связи, Лика не даст соврать.

— У Пашки чутье на деньги, — загорелась идеей Лика.

Вероника покачала головой.

— Просто негде этим заниматься. Да и Аню как оставить?

— Крайняя комната пустует, — проговорила Анна. – Та, что по коридору направо. Но она после алкашей, надо побелить-покрасить…

Лика вскинула руку.

— Я помогу!

Я продолжил:

— А я попытаюсь найти электропечь с духовкой.

— Не надо! – всплеснула руками Вероника. – Они паршивые, в них все горит. Лучше газовую духовку, но ее в комнату нельзя: газ – опасно! Да и тараканов там столько, что не уследишь.

— Но в кондитерских в чем-то пекут те же корзиночки.

— Такого оборудования нет в продаже! Идея хорошая, но сложно реализуемая. Была б у нас квартира, можно было бы развернуться и в домашних условиях. Да и продавать как? Носить по рынку? Я не смогу, у меня коленка больная.

— Зачем же носить. Открыть кофейню в проходном месте, продавать напитки недорого, пирожные и шоколад… но готовить негде, я понял. Буду думать, как это решить.

А как понять, потянет ли Вероника эту задачу, стоит ли вкладываться? Надо все хорошенько взвесить. У нас в России пока ничего нет, ни оборудования, ни строительного инструмента, но все это есть в Европе, которая уже для нас открыта. Что, если закупить все там, пусть даже бывшее в употреблении, вопрос только в том, как это сделать. Из каналов есть только Алан, но он – посредник, напрямую за границу не ездит.

Снять пустую квартиру специально для готовки? Однушки или малосемейки будет достаточно.

— Подумайте нам тем, что я сказал. И я подумаю. Через два дня встретимся и все обсудим.

— Продавать и я могу! – вызвалась Лика. – Мне не привыкать.

Через десять лет, когда более-менее установится порядок и начнут закручивать гайки, пекарям домашнего пошива придет конец, но сейчас-то все можно. Вероника вроде надежная.

Многие кондитерки именно так и раскрутились – с ларька. Кто-то не пережил конкуренции, кто-то стал фактически монополистом. Почему бы не попробовать?

— Я подумаю, — проговорила Вероника. – Если ты берешь расходную часть на себя, почему бы и нет?

— Фишку сделаем, что у нас все натуральное, — продолжил я. – Продукты буду закупать у бабушки, и ей не надо думать, куда девать творог, молоко и яйца. Добавим вкусные чай и кофе. Если цены нормальные держать, отбою от сластен не будет. А место… Место лучше всего выбрать то, что возле остановки пригородных автобусов.

— И пирожки! – подсказала Лика. – Для ассортимента. По рынку тетки с тележками ездят, но их пока дождешься… А так ждешь автобус голодная, а тут еда!

Если бы кулинарным талантом обладала Лика, она согласилась бы на любую авантюру. Людям старшего поколения рисковать сложно. Одно ясно: идея должна созреть, все будет зависеть от желания Вероники стать совладелицей кондитерского цеха.

— Кстати! – воскликнул я, полез в рюкзак, достал бутылку молока, отсыпал творог, выложил на стол половину яиц – Вероника чуть не прослезилась.

Дождавшись пробуждения Дианы, я подержал ее на руках, отдал Анне на кормежку и поехал домой. Там меня ждут упаднические настроения Наташки. Хочешь не хочешь, а вовлекаешься, когда близкому человеку плохо.

Но я ошибся. Наташка вышла мне навстречу и отчиталась, вздернув подбородок:

— Сегодня я не торговала колготками и носками. Взяла все постеры, что тут были, каждого вида по три штуки, и прошлась по ларькам «Союзпечати», предложила им такие календари. Забрали все! Все шестьдесят, по двести рублей за штуку! И еще просят. Вот так вот! Сколько я тебе должна? Шесть?

— Три, — сжалился над ней я. – Девять тысяч твои.

— Вот это я понимаю! – улыбнулась сестра. – Так и к поступлению что-то себя накоплю, ну, чтобы было на еду в Москве. С дедом не хочу жить, буду в общаге.

Отсчитав мои три тысячи, сестра гордо удалилась. За уроки, как это ни странно. То есть она мысленно уже поступила, учится в Москве. Учитывая упорство сестры, склонен полагать, что так оно и будет, если коррумпированные преподы не завалят ее при поступлении.

Боря оторвался от рисования и отчитался, что продал десять постеров! И свой рисунок. Заработал две пятьсот! Я напомнил ему про уроки, облился водой из ковша, поскольку вечером ее отключали, и залег спать.

И сразу же оказался в белой комнате.

Экран был светлым, с иконками! Как и в прошлый раз, я потыкал в иконки, уже зная, что они не отзовутся, навел курсор на папку в виде коробки с ленточкой. В прошлый раз лента была красная, в этот – зеленая. Что это значит, интересно?

Открылось сообщение в черной рамке:

«Ты можешь выбрать претендента на вручение подарка из списка. У тебя есть на это 60 секунд. Если не управишься в отведенное время, подарок будет вручен рандомно». Над рамкой включился таймер, где начался обратный отсчет, а внизу развернулся коротенький список:

Александр Сергеевич Мороз;Петр Владимирович Райко;Алексей Александрович Пацюк.Что? Все они гнилушки. Я обязан вручить кому-то из них подарок? При том, что гнилушка вроде как не должен коптить землю… Или я чего-то не понял? Какой в этом смысл?!

Глава 15. Новый статус

Таймер начал обратный отсчет: 00.59… 00.58…

Я не хочу дарить подарки своим, так сказать, классовым врагам! Отказываюсь! Не буду никого выбирать, сниму с себя ответственность…

И тогда подарок может достаться отвратительному Морозу, скупщику могильных оград, превратившему свой участок в свалку из «Бешеного Макса». «Из Фолаута», - подсказала память взрослого.

Или, хуже того, повезет гнусному Пацюку. До сих пор не могу забыть его морду: выпученные водянистые глаза, безбровый надбровный валик, второй подбородок, похожий на пеликаний зоб.

Петюня Райко казался меньшим из зол, все-таки он – личинка гнилушки и не успел наворотить дел. С другой стороны, мент Пацюк нейтрализован тюрьмой, там не забалуешь и гадости не сделаешь.

Но, если посмотреть с другой стороны, то на что способен гнилушка, получивший подарок? У Петюни вся жизнь впереди, сколько он причинит зла?

Пока я размышлял, время шло. Таймер отсчитывал последние двадцать секунд. Я положил руку на мышку, придвинул курсор к Райко. Но не кликал на его имя, прислушивался к себе. Правильно ли я поступаю? Черт, не выберешь имя из списка – не узнаешь. Да и если выберешь, не факт, что узнаешь.

00. 13

00. 12

00. 11…

Я выбрал, как мне казалось, меньшее из зол: Петюню.

Будто змея, лента сползла с коробочки-инонки, она открылась… и растаяла. То есть этой иконки на рабочем столе больше не было. Я всмотрелся в остальные иконки, по-прежнему похожие на кнопку «Выкл» и обозначенные нечитаемыми символами, попытался активировать их – они не отзывались. Потом попытался сделать хоть что-то – экран не реагировал.

В прошлый раз вручение подарка сопровождалось смещением даты катастрофы, сегодня я просто проснулся по будильнику рано утром и уставился в потолок, слыша, как кряхтит и скрипит кроватью Боря.

Чтобы узнать, какой результат принесли мои действия, достаточно просто пойти в школу и посмотреть на Петюню. Так я и сделаю.

В кухне пела Мадонна, Наташка подпевала ей, хотя не знала слов, просто подбирала похожие звуки. Звучание у нашего однокассетника то еще, даже песню распознаешь с трудом…

А потом вдруг голос Мадонны исказился, Наташка выругалась. Когда я заглянул в кухню, увидел, как сестрица, ругаясь, достает зажеванную магнитную ленту кассеты, отматывает ее карандашом.

— Ты как? – спросил я, потому что вчера мы не разговаривали, Наташа закрылась у себя в комнате и не выходила, а я пришел поздно.

— Да как… Хрен его знает. Только не ругай меня, ладно? – Она вставила кассету обратно в магнитофон, включила, убавив звук.

Я насторожился. Наташка поставила на стол три чашки чаю и тарелку с оладьями, будто заглаживая вину.

— Ну… не могу этого обещать. Я ж не знаю, что ты натворила.

За дверью мелькнул Боря, в ванной зажурчала вода. Меня Натка воспринимала как равного, взрослого, Борю считала мелким и мало что понимающим, потому предпочитала откровенничать, когда его нет.

— Я понимаю, Андрей меня типа послал… А я все равно поперлась к нему домой после репетиции, когда совсем стемнело. Но сразу звонить не стала, походила вокруг, посмотрела, горит ли у него свет. Свет не горел. И через час не загорелся. Значит, Андрей от меня не прячется. Письмо написано стопудово его почерком, никакой подставы нет… Так вот.

— И что ты решила? – осторожно поинтересовался я.

— Послать его на фиг. Так было бы правильно, и я пытаюсь, но голова все равно думает… Это тупо, знаю, — думать о нем, надеяться, что завтра он придет… Как думаешь, он просто бывшую встретил? Его бывшая в Москве живет.

— Вполне возможно, — кивнул я, хотя эта версия у меня была на последнем месте.

Наташке так проще. Андрею она ничем не поможет, а себя раздергает. А если будет думать, что он изменник, то разозлится и разрушительную энергию преобразует в созидательное «а вот я вам покажу!»

Натка вздохнула. Обхватила чашку и нахохлилась. Она похудела и осунулась за последние месяцы и стала маленькой, тоненькой, как дюймовочка.

— Я алгебру решила. Сама. Все задачи, — похвасталась она. – Начинаю готовиться к поступлению.

— А что тебе нужно сдавать? – поинтересовался я.

— Ну, будет творческое задание. Потом – собеседование. Ну и русский с литературой. Усиленно все перечитываю, в том числе – критиков. А поэтов подтянула благодаря… — Она вздохнула.

— Как проходит творческое задание? – спросил я.

— Читаешь на свой выбор стихотворение, прозу, монолог. Потом читаешь по заданию, исполняешь. Могут попросить спеть и станцевать.

— Тебе нужен специалист, который поработает с дикцией, — посоветовал я. – Вуз – московский, говор у нас – южнорусский, это может сработать в минус.

Если талант Бори был очевиден и предметно осязаем, то понять, насколько талантлива Наташка, я не мог. И не знал, насколько коррумпирован тот же ГИТИС, куда она рвалась. Может, там действительно ищут таланты, тогда у Наташки есть шанс. Но если ли у сестры талант в той степени, какая нужна им?

Если бы подарок был нужен Натке, я не раздумывая выбрал бы ее из списка. Помог же Тиму мой незримый подарок выиграть в важном бое.

Наташка помолчала немного и добавила:

— Я читала, что есть, как бы это сказать, натасканные абитуриенты без внутреннего огня. Те самые, с которыми занимались, ставили им голос, учили танцевать, оттачивали движения. Их обычно берут на начальном этапе, а потом отсеивают, потому что они безлики и статичны. Я считаю, что шансы у меня есть.

— Неограненный бриллиант среди стекляшек, я понял…

Из ванной вышел Боря, и Наташка смолкла. Брат потер руки, видя оладьи.

— Ой, спасибо, Наташенька! Кормилица ты наша!

Сестра вчера на свои деньги купила подсолнечное масло и сахар, а это почти четыре тысячи! Хотя не было договоренности делить расходы на еду, и готовить на всех она тоже не обязана.

Сегодня я должен был забрать половину постеров на базе и заказать новые у Алана, с другими актерами-музыкантами, в том числе отечественными, гораздо большим тиражом, потому что спрос на такие календари был колоссальным.

Новая квартира, хоть и находилась далеко от школы, нам нравилась: теплая, светлая, спокойная. Что шкафов нет, не беда – вещи мы сложили в сумки каждый у своей кровати. Единственное, что напрягало – таскать Карпа на пятый этаж. Места тоже было предостаточно и даже как-то жалко отсюда съезжать. Но свой дом – конечно, лучше.

Деньги, которые закапывал в огороде Зинаиды Павловны, я разделил на две части. Часть прятал под отвалившейся от стены плиткой на балконе, вторую часть, что для длительного хранения, замотал в клубок вязальных ниток – специально для этого купил нитки и спицы: ни Боря, ни Наташка вязанием не интересовались, соответственно, вероятность того, что мои нитки тронут, стремилась к нулю.

Ну и большая часть сбережений находилась у бабушки. Думаю, с моими расходами суммы расти не будут, все закатаю в бетон, то есть пущу на постройку дома.

Скоро еще больницу запускать, заниматься рекламой в газетах и на телевидении. Со вторым проще: можно за малые деньги обставить все, как интервью, взятое у главврача новой частной клиники. Полноценный ролик я не потяну… Хотя все снимается на коленке, дрожит и двоится в кадре. Нужно узнать цену вопроса. Может, сама Гайде просто скажет пару предложений о том, как у нас хорошо.

Из дома я выходил с полной головой забот, но на первом плане был Петя Райко. Точнее даже не он, а стоило закрыть глаза, как появлялся полный список гнилушек – и мигающий курсор.

Ну и вот это ожидание автобуса на холоде – тоже неприятный момент, но сколько той учебы осталось? Два месяца. А потом у меня и Наташки выпускные экзамены, у Бори – переводные, когда ездить на дополнительные занятия нужно не каждый день и не в такую рань, и вообще это необязательно.

Да и автобус в Николаевку шел полупустым, всегда хватало сидячих мест. Я увидел дремлющего Каюка, который ездил в школу аж из Васильевки с двумя пересадками. Он почуял мой взгляд, встрепенулся и указал на сиденье рядом с собой.

Автобус набивался под завязку на обратном пути, когда ехал из Николаевки, потому что все работали в городе. Пока едешь сидя, можно было даже прочитать параграф, если вдруг не успел подготовить устный урок.

Как же мне раньше не нравилось отвечать у доски! Теперь же, когда меня вызывали, я старался ответить так, чтобы и Карась с Заславским поняли. Особенно усердствовал на физике и химии, где учителя не могли внятно объяснить материал. Вроде даже успеваемость заинтересованных, но не сильно одаренных учеников выросла по этим предметам благодаря моим усилиям.

В автобусе, «Икарусе» с гармошкой, Наташка читала литературу, точнее, повторяла какой-то стих перед сдачей. Боря мечтал, глядя в окно, за которым тянулись виноградники. Пока они кажутся бесконечными, но их судьба предрешена, поскольку они располагаются на золотой земле. Жаль терять этот уникальный… терруар – подсказала память взрослого.

Вот и первая остановка в нашем селе – Верхняя Николаевка, и автобус с гармошкой, куда после осеннего урагана не вставили два стекла, наполнился галдящими школьниками разных возрастов. Казалось, в салоне воцарился сам хаос.

Димоны и Рамиль подошли к нам. Над ними возвышались Памфилов и Мановар. На заднем плане маячила Лика Лялина, которая смотрела на меня так, будто что-то хотела сказать, причем что-то очень важное.

Пожав руки парней и подтвердив, что сегодня на тренировку я иду, я поднялся с сиденья и протиснулся к Лике, спросил:

— Что у тебя?

Она облизнула губы и сказала, сверкнув глазами:

— Ваш разговор с бабушкой… Мы весь вечер это обсуждали. Мама сказала, что в соседнем доме есть комната, переделанная под квартиру. Там имеется свой туалет и газовая плита с баллонами. А хозяйка замуж вышла и уехала к мужу, но иногда появляется, чтобы эту комнату у нее не забрали. Так вот, она согласна нам ее предоставить под кондитерский цех!

Мои мысли мгновенно переключились с Райко на новый вид деятельности. Довольно перспективный, надо сказать.

— То есть твоя бабушка согласна стать поваром-кондитером?

— А я согласна перейти в вечерку, всего год-то остался. Перейду туда и буду продавцом, если дело пойдет. Но этот год доучусь… Хотя, может, и не пойдет…

— Так мне что, место под ларек выбивать? – почуял деньги я и встал в стойку.

— Сначала поговорить бы с ней. С бабушкой. Она всю ночь не спала, думала, под утро только уснула. Кучу бумаги извела расчетами… А еще я слышала, есть такая штука – кофемашина! Которая сама кофе делает, и оно… точнее он, очень вкусный. Вот такую штуку бы найти!

— Нужно посмотреть на рынке. Обычные кофеварки есть. Кофе знаю, где достать.

— Наша остановка! – Лика кивнула на выход. – Вечером сможешь прийти? Только сегодня, а то она вся изведется. И мать воспрянула, а то совсем потухла, что денег нет, есть нечего.

Я сжал кулак и ударил по ее кулаку.

— Прорвемся! Смогу приехать, но только часов в восемь, у меня тренировка в шесть.

— Вот и отлично! – улыбнулась Лика и вышла из автобуса первой.

К шелковице мы направились шумной толпой. Там уже ждали Илья и Ян и вдалеке торопились к нам Гаечка, Алиса и Кабанов. Мне хотелось побыстрее в школу, посмотреть, что там с Петюней. Но друзья соскучились за выходные друг по другу и по мне, делились впечатлениями наперебой. У тех, кто торговал, постеры улетали на ура, то есть сегодня нужно сделать дозаказ в типографии.

Только выслушав всех, я зашагал к школе. Илья нагнал меня уже в коридоре и спросил:

— Что случилось? Куда торопишься?

Я покосился на него. Он знает уже слишком много и про вероятное будущее, и про меня, стоит ли рассказывать про гнилушек, которых я должен был чем-то одарить?

— Дата катастрофы? – прошептал он одними губами.

Я мотнул головой.

— У меня во сне-реальности был список гнилушек и среди них – наш Райко. Я должен был выбрать одного и вручить подарок. Я выбрал Райко, теперь волнуюсь за него.

— А что за подарок? – спросил Илья, шагая за мной в раздевалку.

— Понятия не имею. Я Тиму что-то такое неведомое дарил, он боксерский турнир выиграл. Хочу посмотреть, что с Петюней.

На лице Ильи отразилось беспокойство.

— Ну, давай ускоримся.

Но на первый урок Райко не пришел. На второй тоже, и меня одолело дурное предчувствие. Петя жил недалеко от школы, но сбегать к нему и вернуться за большую перемену я не успел бы. Позвонить было неоткуда, разве что от директора, но дверь в его кабинет была закрытой.

Илья, вовлеченный в мои проблемы, переживал вместе со мной и предлагал прогулять урок, но я дотерпел до конца, и к Райко пошли мы вдвоем.

А что, если его уже в живых нет? Откуда мне знать, что это был за подарок? Вдруг смерть его…

Когда подошел к его воротам, меня потряхивало, и я не сразу набрался мужества, чтобы нажать на кнопку звонка.

— Если бы что-то случилось, мы уже узнали бы, — утешал меня Илья. – По селу слухи разлетаются мгновенно.

— Не успели бы растрезвонить, — буркнул я, второй раз поднес руку к звонку и не смог его нажать, воображение нарисовало заплаканную женщину, говорящую, что Пети больше нет, он не проснулся, умер во сне, и сейчас его вскрывают, чтобы выяснить причину смерти…

Я смотрю на нее и понимаю, что смерть одноклассника на мне…

Илья не выдержал напряжения и позвонил. Залился лаем пес. Хлопнула дверь, и женщина, видимо, мать Пети, прокричала с порога:

— Кто там?

— Мы к Пете, — крикнул я. – Одноклассники. С ним все… хорошо?

— Петя заболел, у него температура, — откликнулась она.

Мы с Ильей переглянулись, сердцебиение участилось, и я спросил:

— Можно к нему? Это важно. Пожалуйста.

После секундной заминки его мать сказала:

— Сейчас собак привяжу, и проходите.

Зазвенела цепь, собака заткнулась. Нам открыли калитку.

— Опять вы? – сдвинула брови у переносицы Петина мать.

— Мы с Петей давно не в ссоре, — уверил ее я. – Тот инцидент исчерпан. Мне про него снился очень плохой сон, и я волнуюсь.

Хозяйка дома нам не доверяла и проговорила:

— Идемте, я вас провожу.

Мы поспешили за ней.

— Ничего страшного, — сказала она, открывая дверь в дом. – Обычная простуда. Температура, недомогание, головная боль. Врач у него уже был.

Илья растерянно остановился посреди просторного холла, какие мы видели только у богатых в мексиканских сериалах, снял ботинки и аккуратно поставил на белом мраморном полу. Мать Пети взяла у нас куртки и повесила в шкаф, а потом мы вслед за ней по лестнице с мраморной отделкой поднялись на второй этаж. Хозяйка постучала в белую дверь.

— Петя. К тебе пришли одноклассники, с которыми ты воевал…

— Мартынов и Каретников, — добавил я, улыбаясь, потому что Петюня – живой!

— Впускать их? – поинтересовалась хозяйка.

— Заходите, если не боитесь заразиться, — бодро ответил Петя.

Мы не боялись, потому что причина его недомогания была в другом. Одно неясно: подарок – это болезнь? Или Петя смертельно болен, но не знает об этом?

Мы переступили порог его комнаты. Петя лежал в кровати и смотрел телик – совершенно обычный Петюня, только чуть утомленный. Однако что-то в нем неуловимо изменилось.

Пораженный догадкой, я захотел его почуять, приготовился к нестерпимой трупной вони, но ее не последовало! Райко стал обычным человеком, расставшись со своей гнилью. А приболел он, потому что так пытался приспособиться к новому своему статусу.

Глава 16. Язык проглотишь!

К Лялиным я поехал после тренировки – стоял в автобусе потный, на трясущихся ногах. Сегодня мы с алтанбаевцами поменялись тренерами, к ним отправился холерик Антон Елисеевич – невысокий чернобородый мужчина, похожий на нерусского. К нам пришел Нага Амзанович, в котором нерусского выдавала только темно-рыжая монобровь, нагрузка у него была совершенно другая. В отличие от алтанбаевцев, нас он не жалел и гонял, как настоящих спортсменов. Лихолетова и не привыкший к нагрузке Каюк полегли на десятой минуте физухи, Алиса, Ян и Боря – на двадцатой, Гаечка и парни дотерпели до конца.

Спарринг тоже был жестким. Одежда прилипла к телу, хоть выжимай ее, и даже в сменке я ощущал себя липким и душистым.

На то, чтобы идти пешком, не было сил, и в Верхнюю Николаевку я отправился на автобусе. Вывалился оттуда и поплелся к общаге, рассеянный от усталости. Потому чуть не врезался в высокую сутулую пожилую женщину, шагнувшую из темноты.

— Привет, Павлик! – улыбнулась она.

Привыкнув к темноте, я узнал мать Барика, которая протянула мне черно-белого котенка.

– Нужен? Хороший, ласковый, Кузей назвала.

А ведь у Бузи есть компаньон, который ищет дом, он просился к Лидии, но его просто негде разместить. Эта женщина могла бы дать ему тепло и кров и спасти человека… А может, и не одного.

И ведь я могу внушить ей эту мысль. Аж извилины зачесались, но я себя остановил. Одно дело – от смерти спасти, как Каюка, алтанбаевцев, Каналью, другое – делать таких разных людей похожими на себя, внушая близкие мне ценности.

— Спасибо, нет.

— Он ведь погибнет от холода. Смотри, какой крошечный.

— У меня нет жилья, — сказал я. – На улице весна. Можно сделать ему домик…

— Ну а у друзей? – жалобно проговорила она. – Мне уже некуда брать котят. Хорошо, соседи помогают, хамсу дают им на прокорм, там Федька-рыбак.

— Спрошу, — пообещал я.

Вот Людмила, которая сходит с ума от одиночества. Вот бездомные никому не нужные дети, страдающие от холода и голода. Почему бы им не помочь друг другу? Но нет, Людмила предпочитает котов. Ян, которому собственная мать предпочла котов, ее не понял бы. Но это ее выбор, не буду туда лезть, пусть и очень хочется.

Я бросил взгляд на телефонную будку, стоящую между двумя домами и освещенную единственным трескучим фонарем, вспомнил, как звонил оттуда, вспомнил отца, повел плечами. Потом поздоровался с алкашами, которых уже знал и которые знали меня, и поднялся на второй этаж общаги.

К застарелому запаху еды добавился еще один – выпечки. Желудок заурчал и аж подпрыгнул. «Кто-то жарит пирожки», — подумал я. Мой организм, хотя я перекусил на полднике, требовал восполнить потерю белка и глюкозы.

Ничего, вот поговорю с Вероникой – и домой, мне еще с Аланом постеры обсуждать, а с дедом – очередной список запчастей Канальи. У деда сейчас было два продавца: Влад и женщина, которую он выгнал в октябре прошлого года за то, что она агрессивно любила Ельцина. Теперь же, когда вместо «эх, заживем!» — стало ощутимо хуже, она покаялась и была прощена. Ну и сам дед тоже торговал: вином, орехами; пахлавой и чурчхелой, которые бабушке прямо домой привозили поставщики-армяне, а также «Сникерсами», жвачками и прочими сладостями, покупаемыми на оптовых складах.

Те орехи, которые мы собирали, уже давно проданы. Зато у бабушки есть соседи, у которых мешки с грецкими орехами пылятся на чердаках. Ну а бесперебойную поставку вина обеспечивала мама, разбавив ассортимент шампанским. Каждая точка приносила около двадцати тысяч в день, за вычетом зарплаты продавцов – по семнадцать каждому со всего оборота.

То есть в месяц получалось полмиллиона. Если сравнивать с небольшими дневными доходами сентября, то на то и выходит в долларовом эквиваленте. Казалось бы, сумма фантастическая, но это всего двести пятьдесят баксов, столько мы с Канальей пока зарабатываем за день.

Был бы директор нормальным, можно было бы с ним обсудить поставки в московские рестораны, продукция ведь качественная, а цена на нее низкая

Как быстро привыкаешь к хорошему!

На закупку автозапчастей уходило двести-триста долларов в неделю – все равно больше, чем зарабатывалось на рынке. И деньги деду я раз в неделю отправлял, чтобы умножить здесь.

И работники завода счастливы, есть куда сбывать продукцию. Все село знает, что мама скупает вино ящиками на перепродажу, но никто так и не понял, где эта перепродажа. Нужно будет напомнить ей про акции, вдруг кто-то созрел их продать?

Вспомнились мамины акции «МММ», цена которых улетела в космос. Она так их и не продала. Обидно будет, если пирамида рухнет.

Автомастерская мне приносила в день примерно двадцать тысяч, могла приносить больше, но мы решили не скупиться на зарплату и посадили мастеров на процент. Они получали половину от вырученного за вычетом цены запчастей.

Так я не заметил, как постучал в дверь Лики, она открыла сразу же, схватила за руку и потащила по коридору, сверкая глазами.

— Идем кое-что тебе покажу. Язык проглотишь!

Кажется, я начал догадываться, откуда этот аромат!

Заговорщицки улыбаясь, Лика распахнула передо мной дверь в родительскую комнату. Анна, качающая малышку, посторонилась, открывая взору поднос на столе, а на том подносе… Я шумно сглотнул слюну, не в силах отвести взгляд от корзиночек с разным наполнителем, покрытых белой помадкой эклеров, пончиков, посыпанных сахарной пудрой…

— Пончиковая, — прошептал я, вспоминая, каким спросом пользовались пончики и как из нескольких ларьков развилась популярная сеть. – Кому платить, чтобы прикоснуться к этой красоте?

Вероника улыбнулась.

— Это далеко не весь ассортимент того, что я могу. Разрешите вам представить, корзиночки… — Она посмотрела на Лику. – Внуч, сделай нам чаю, а я пока Пашу познакомлю со сладостями.

Лика молча убежала.

— Не надо, — мотнул головой я. — Как же я буду их есть, когда мы познакомились?

— Смотри: корзиночки со сгущенкой и заварным кремом, вот — просто с заварным кремом и земляничным вареньем. Вот – со взбитыми сливками. Можно еще сделать ягодные, но формы нужны побольше и желатин.

— И ягоды, — сказала Анна; не поворачиваясь, она пыталась кормить Диану грудью.

— Варенье пойдет, — махнула рукой Вероника.

— Я знаю, где консервации вкусные, — вспомнил я нашу первую поездку по заводам в поисках товара. – И контакт у меня записан. Правда, директор там чудак…

Рука потянулась к корзиночке со сгущенкой. Не дожидаясь чая, я съел ее, невольно закатывая глаза от удовольствия. Второй пала корзиночка с заварным кремом… потом — со взбитыми сливками.

— Где вы взяли сливки? – спросил я.

— Молоко отстоялось, я их сняла и немного разбавила, а потом взбила. Получилось граммов сто пятьдесят. Добавила немного ванилина и лимонной кислоты.

— Божественно! И это правда.

Лика принесла две чашки, сказала:

— Сказала же, что язык проглотишь. Буду толстой, э-эх! Реально во всем городе нет такой вкуснятины.

Я кивнул.

— Однозначно нет… Во всем мире нет! В жизни не ел ничего вкуснее!

Это была чистая правда. Я-взрослый, может, и ел, но те воспоминания обесцветились и превратились в опыт.

Вероника придвинула ко мне эклер.

— Попробуй вот это.

Я шумно сглотнул слюну и не удержался. Четвертое пирожное за раз! Точно что-то слипнется.

— И это при том, что продуктов мало.

— Я так понимаю, вы согласны стать хозяйкой кондитерской? – спросил я.

Вероника сделала испуганное лицо и закивала.

Это только кажется, что предпринимателям все достается просто. Каждый первопроходец – все равно что Колумб, поверивший в то, что Земля круглая. Но когда собираешь людей, снаряжаешь флотилию, все равно терзают сомнения. Но больше всего они терзают сейчас, когда есть только идея. Да, я знаю, что все с большой вероятностью получится, но немолодая женщина ни в чем не уверена, и я ее понимаю: без денег, связей, со школьником в компаньонах. А вдруг я перед первыми трудностями спасую?

— Ума не приложу, с чего начинать и как оно будет.

Вероника сцепила дрожащие пальцы, я накрыл ее руку ладонью.

— Не бойтесь. Самое страшное – сделать первый шаг. Я же обещал, что организация процесса – с меня, с вас – талант. Одного только вам не прощу…

Она втянула голову в плечи, и я решил ее не пугать:

— Что не вы испекли торт мне на день рождения!

Лика рассмеялась, Вероника улыбнулась.

— Просто было не из чего, а денег у нас только на хлеб.

— Отец совсем, что ли, не помогает? – возмутился я и вспомнил, как он вынес все из квартиры, сообразил, что ляпнул глупость.

Лика громко фыркнула. Анна холодно проговорила:

— Я подала на развод. Уже не отвертится, хоть на хлеб у нас будет. Если бы не Лика, с голоду померли бы.

— У вас будет и на икру с маслом, уж поверьте! – обнадежил их я. – Как развернемся, ух! Весь город к вам за тортами выстроится.

Придется вместе с рекламой больницы рекламировать кондитерскую, чтобы два раза не вставать. Да и на место людное я не поскуплюсь. Кстати, что там есть, возле остановки? Бабки с пирожками и семечками, чебуречная – чуть дальше… достать бы где-то одноразовые стаканчики, чтобы делать кофе с собой. Впрочем, кофе – не основное.

— А почем продавать будем? – спросила Лика.

— Нужно все высчитать, — ответил я. – Продукты у нас будут качественные, и есть риск работать себе в убыток.

— А с поставкой продуктов как?

— Все, что я принес – бабушкино, у нее коровы. И масло есть, и сметана…

— Сметанник – классная штука! – перебила меня сводная сестра и хлопнула себя по губам.

— И творог, — продолжил я. – Мука тоже будет, сахар купим. Комнату, говорите, вы нашли. Ну вот, полдела сделано! Осталось мне выбить хорошее место, но с этим, думаю, будет порядок.

— А бандиты не ограбят? – округлила глаза бабушка.

— Нет, — отрезала Анна, — уж я позабочусь.

— И директор рынка позаботится… точнее директриса, ее мужа убили на разборках.

— Это Войтенко-то? – прищурилась Анна. – Который Руслан?

— Ну да.

— Хотелось бы мне знать, откуда тебе это известно, ну да ладно. Она там, как я поняла, номинально, а заправляет всем Вано, племянник Гоги Чиковани, который в тюрьме за то, что… неважно.

— Срок у него большой? – спросил я, помня о подарке Георгия и о том, что он помог избавиться от «Славян», оккупировавших нашу базу.

— Срок-то большой, десять лет, но кошелек у него еще больше, — отчеканила Анна. – Хорошо если пять лет отсидит. Скорее всего, раньше выпустят.

— Когда ты займешься кондитерской? – чуть ли не взмолилась Лика.

Я почесал в затылке. С четверга до воскресенья хотелось поработать. Возвращаться буду поздно, к тому моменту администрация рынка разойдется, и обсуждать идею будет не с кем. Остается два дня – завтра и послезавтра.

Я представил, что иду на переговоры со взрослыми людьми, и стало стремно, захотелось отложить на среду, а еще лучше – на следующий понедельник. И снова я пересилил себя.

— Скорее всего, завтра. Крайний срок – среда.

Лика подпрыгнула от счастья, упершись в меня мягкой грудью, и расцеловала, потом повернулась к бабушке.

— Ба! У нас будет свой магазин! Наш магазин! Лавка, как за границей!

Уходил от них я, взяв сладостей для Бори и Наташки – две корзиночки и четыре эклера. Пусть тоже язык проглотят! В голове крутился новый проект. Сначала ларек. Потом первая в городе кофейня на западный манер, с нормальными ценами. Потом – сеть кафе. После – магазины в других городах.

В очередной раз я поймал себя на мысли, что мне нравится не столько зарабатывать деньги, сколько создавать что-то красивое и полезное. Деньги – просто награда за мои усилия, на которые можно создать еще что-то красивое и полезное…

Направившись к остановке, я улыбался, пока улыбку с моего лица не стерли чьи-то рыдания, доносившиеся из темноты. Я остановился, пропуская к телефону воющую женщину в ватнике, сапогах, платке… Такую смутно-знакомую…

— Помогите! – бормотала она. – Помогите! Держись, любимый, держись!

Это «любимый, держись», она бормотала, треща телефонным диском, а я смотрел на телефонную будку, освещенную единственным фонарем. И пытался вспомнить, где же я видел эту женщину, причем при не очень приятных обстоятельствах.

— Скорая? – прокричала она, всхлипнула. – Человек умирает! Скорее! Адрес? – Она назвала улицу, где был дом Веры Ивановны. – Лет сколько? Пятьдесят один. Мороз… Александр Мороз… Что? А-а-а… Упал, глаза закатил, губы синие… Не знаю, я к телефону убежала.

Будто могильным холодом повеяло, влажной землей раскопанной погребальной ямы. Очень хотелось верить, что Мороз выживет, но я понимал, что, скорее всего, его путь на земле завершился. Как и путь еще одного человека из списка.

Глава 17. Почему я?

— Когда приедете? Что? Ему плохо… очень плохо! Он умирает! Скорее! – прокричала женщина и привалилась к телефонной будке – так аж вздрогнула.

— Ма-а-ам! – донеслось из темноты, и к матери выбежал парень лет пятнадцати, которого я не знал. Он жил в Николаевке, но в нашей школе не учился.

— Что? – пролепетала женщина обреченно.

Парень затрясся, схватил женщину за рукав и потянул за собой.

— Он не дышит, мам!

Женщина упала на землю, вскинула руки и завыла, хватаясь за голову. Парень сел на корточки и погладил ее по голове. Все происходило как во сне, где два человека будто бы разыгрывали для меня спектакль на единственном освещенном пятачке, похожем на сцену.

Лет в тринадцать у меня было несбыточное желание: собрать всех гопников, которые не давали мне жизни, малолетних шлюх типа Фадеевой, преступников, садистов, наркоманов и отправить на Марс, на рудники. Теперь же я не просто видел – ощущал, что за каждой мразью типа Мороза и Пацюка стоят люди, которые их искренне любят и зависят от них. Теперь я – причина вдовьего и сиротского горя.

Запрокинув голову, я мысленно закричал: «Кто я такой, чтобы решать, кому жить, кому умирать? Это непосильная ноша для меня! Я отказываюсь быть палачом, пусть даже вы там решили, что этот человек достоин смерти! Пусть даже он десять раз ее достоин!»

И прошлый я, и будущий были сторонниками смертной казни: мне казалось правильным, когда жизнь за жизнь — но ровно до того момента, пока я не имел никакого отношения к исполнению приговора. Теперь же пришлось взглянуть на проблему под другим углом, и в поле зрения попали люди, которые ни в чем не виноваты, например, эти женщина и парень.

На вой из подъезда выбежал знакомый алкаш, пожевал губами, почесал в затылке и отступил в тень – не хотел прикасаться к чужому горю, словно оно было заразным.

Во мне же насмерть сцепились чувство вины, гонящее прочь отсюда, и желание помочь женщине, теряющей кормильца, и подростку, который мог осиротеть, – вдруг Мороз не умер, и его удастся откачать?

— Помогите, — прохрипела женщина и проорала в пустоту: — Сделайте что-нибудь!

Нежелание стать палачом заставило меня выйти из тени и крикнуть:

— Скорее к нему! Вдруг еще не поздно.

Парень говорил, что отец не дышит, но вдруг он ошибся?

Женщина подобралась, вскочила, указала направление.

— Артем, проведи!

Она ухватилась за призрачную надежду, наплевав на то, что я – мальчишка. А вот парень посмотрел скептически, качнул головой, и мы побежали, а его мать заковыляла следом, подвывая и причитая. Мы неслись по грунтовке не чуя ног. Артем чуть не упал, но устоял.

И вот мы на месте.

Груды железа, наваленные вдоль забора, золотятся в свете двух фонарей, установленных на железных столбах, тянет ржавчиной. Заливается лаем носящаяся вдоль железного забора крупная псина. Вот арматура, вот остов разбитого «Москвича», велосипедная рама, табличка с памятника, могильная оградка…

Артем со скрежетом открыл калитку, схватил пса за цепь, оттащил в сторону и кивнул на распахнутую дверь приземистой хижины, откуда лился свет.

Я вбежал внутрь. В два прыжка преодолел прихожую и замер перед распластавшимся на кухонном полу чернобородым мужчиной, похожим на лесника. Остекленевшие глаза смотрели в потолок, рот приоткрыт, губы посинели, кожа бледная.

Стоящий за моей спиной Артем судорожно вздохнул. Я сел на корточки; зная, что без толку, пощупал пульс на шее и закрыл глаза покойнику, принюхался. Удивительное дело: умерев, Мороз вонять перестал.

— Поздно, — сказал я, поднимаясь, и в этот момент в дом ворвалась вдова, упала на Мороза и завыла, а на улице замигали проблесковые маячки «скорой». Мимо Артема, упершегося лбом в дверной косяк, я протиснулся к выходу и зашагал по узкой дорожке между нагромождениями металла.

Пропустил шагающего к дому тощего врача, говоря:

— Поздно. Он умер.

Врач сбился с шага, кивнул мне и исчез в доме.

Казалось, кошки изодрали мою душу в клочья. Выходит, мои детские желания услышаны, и меня наделили меня способностью карать и миловать? На фиг такое счастье! Хотелось кого-нибудь ударить.

Домой я приехал расстроенным и разбитым. Навстречу выбежал Боря.

— Ты где так долго был?

— На участке был, потом – у Лялиных.

Я снял куртку, сбросил ботинки и шагнул на кухню, выложил пирожные позвал:

— Боря! Наташа! Идите сюда. — Я поставил на огонь чайник.

Первым пришел Борис, увидел гостинцы, потер руки. Потом – всклокоченная Наташка.

— Ух ты! – Не дожидаясь чая, она схватила эклер, вгрызлась в него. – М-м-м! Офигенно! Где купил?

— Сколько бы ты заплатила за него? – спросил я.

— Все деньги мира! Половину души продала бы.

— Согласен! – кивнул Боря, жующий свой эклер.

— А если серьезно? – поинтересовался я. – Это важный вопрос. Сколько вы бы отдали за этот эклер?

— Пятьсот! – сказал Боря. – Не, шестьсот!

Натка постучала себе по лбу.

— Дебил, нормальный хлеб сейчас столько стоит. Полторы тысячи. – Она обратилась ко мне: — А ты за сколько купил?

— Мне они даром достались. Это бабушка Лялиной пекла. Мы хотим открывать кофейню. Точнее, кондитерскую.

— Вау! – воскликнул Боря.

Наташка покачала остатком эклера:

— Это очень достойно.

— Я ща посчитаю! – вызвался Боря и убежал.

Наташка доела пирожное, пригорюнилась, задумавшись о своем. Меня тоже накрыли мысли о Морозе. Странно все-таки работает человеческая психика: пока движешься, докучливые мысли отстают, стоит остановиться – и они обрушиваются с новой силой. Мы с Наташкой – два таких беглеца. Она спасается от мыслей об Андрее, я – от мыслей о своей избранности, будь она неладна.

— А кто будет торговать? – спросила Натка. – Кстати, я еще восемь штук деревянных сделала на постерах. Ты обещал на баксы поменять, а то все дорожает.

— Ты крута! – оценил я. – Лялины будут чередоваться. А мне надо завтра после уроков на рынок, узнать насчет места.

— Нужен ларек, – подсказала Наташка. – Так солиднее. Ни мухи не сядут, ни бомжи не сопрут товар.

— Что выделят, то выделят. Нам главное – заполучить хорошее место. Потом можно сделать и ларечек. Сразу смысл вкладываться? Вдруг не пойдет наша кондитерка?

— Такое – и не пойдет? Не верю, - покачала головой сестра.

Наташка приготовила чай, и они с Борей вкусили пирожных уже как положено.

— Если продавать по две тысячи, это будет дорого, — рассуждал Боря, глядя на свои расчеты. —Надо за полторы.

— Пф-ф-ф. Это даром. Надо ж не себе в ущерб.

Я поддержал Наташку:

— Если человек готов выложить полторашку за пирожное, пятьсот рублей его не остановит, а для бизнеса эти деньги могут быть критичными. Но, с другой стороны, народ нужно сперва подсадить на нашу вкуснятину, а потом повышать цены. То есть неделю-две придется поработать в минус. Либо выйти на самоокупаемость.

Боря вздохнул, подумал немного и выдал:

— Меня бы за две тысячи жаба задавила.

— На рынке работают богатые люди, — не согласилась с ним Наташка. – Если надо, можно с подносами пройтись между рядами, пусть пробуют, подсаживаются и приходят за добавкой.

Мне Наткина идея понравилась.

— Ну а что, для блага дела придется пройтись, я-то с кофе уже колядовал, опыт имею… Вот только когда? Или школа, или с Канальей колядую.

— Так я могу, — вызвалась сестра. – Тебе-то на фига? Я просто за еду поработаю. За пару таких вкусных пирожных. Когда заступать? Поторгую своим товаром – похожу с подносом. Поторгую – похожу. Только пусть Борямба подстрахует.

— Подстрахую, че уж, — пожал плечами брат, – дело-то хорошее. Обалденные пироженки! Только их бы ел.

— Вот потому я и хочу открыть кондитерку, — признался я, — чтобы поделиться с людьми прекрасным. Это хорошо, потому я хочу, чтобы кондитерка была. К тому же, есть крыша в виде коллег Анны Лялиной.

— А доход с Лялиными как делить? – заинтересовался Боря.

— Я инвестирую, покупаю продукты, доход пятьдесят на пятьдесят. Лялины работают.

— А не треснет у них ничего? — возмутился брат. — Они ничего не будут вкладывать? Так пусть тебе будет больше! Если б не ты, фиг бы у них что появилось.

— Они будут вкладывать бесценное: свои труд и талант. Если бы не они, у меня не возникло бы такой идеи. К тому же общепит — сложно и хлопотно.

Боря почесал в затылке и выдал:

— Во ты жук!

— Полезный правильный жук! – поддержала меня Наташка. – Почти скарабей.

Дальше завязался спор о том, скарабей – священное насекомое или жук навозный. Пока Боря доказывал, что жук навозный – это к деньгам, я переместился в прихожую и набрал маму.

К телефону подошел тот, кто был мне нужен: Василий Алексеевич.

— Добрый вечер, — выпалил я.

— Павлик, привет! – обрадовался мне отчим. – Шо ты не заходишь? Я уже соскучился!

— Как у вас дела? — спросил я с замирающим сердцем: — Скажите, когда суд над Пацюком? Вы пойдете туда свидетелем?

— Ой, переносят постоянно. То одно у них, то другое. Теперь, вот, будет в апреле, третьего числа. А чего ты спрашиваешь?

— Просто интересуюсь, — сменил тему я, понимая, что, если с Пацюком что-то и случилось, отчим не в курсе.

— Ты как, мукой торгуешь еще? – спросил он и тут же ответил: — Невыгодно. Я – уже не торгую, потому шо завелось какое-то чучело, которое, как мы, продает с машины. И оно из нашего города, в каждый двор заглянуло, продало там мешок. И ты знаешь, шо мне кажется? Шо это Завирюхин наше поле топчет. Подсмотрел за тобой и украл идею!

Я сказал с полной уверенностью:

— Во-первых, ему неоткуда знать, чем мы занимаемся, во-вторых, кроме завода, его ничто не интересует.

— Значит, напарник этот твой слил…

— Нет! – отрезал я. – Алексей занимается автомастерской, ему некогда еще и торговать. Просто кто-то увидел, как это делаем мы, и подумал, что сам так сможет. Помните, я говорил, что этот бизнес ненадолго? В принципе, как и любой бизнес. Первопроходцы собирают сливки, ну, и шишки, остальные – то, что останется. Когда ты недавно имел все, сложно делить крохи с теми, кто идет по твоим стопам, потому мало кто из первопроходцев с этим смиряется и остается на рынке.

— Ладно. Пусть так. Ты это… на свадьбу приходи! И Наташу с Борей зови.

— А где будет свадьба?

— Не знаем еще…

— Поговори с хозяином кафе, где я праздновал день рождения, — посоветовал я. — Там прилично и недорого. Кафе называется «Улыбка», хозяева – семья Афанасьевых. Они хорошие люди и пойдут навстречу.

— Хорошие люди, говоришь… ну ладно. И это… кстати, один рабочий готов продать акции винзавода, по шестнадцать тысяч за штуку.

— О, это хорошо, — сделал стойку я. – Сколько у него акций?

— Много. Десять.

— Отлично! Состыкуешь нас?

Но вместо ответа отчим спросил:

— Чего тебе дались те бесполезные акции? Чего ты так уверен, шо потом за них хорошо заплатят?

— Не заплатят, а землю дадут… ну, должны дать.

Отчим не разделил мой оптимизм:

— Ой, да кто шо даст! Кто кому сейчас шо должен?

— Вот как ваша Даромира видит… всякое, так я чую деньги, — не выдержал я. – Считайте, что у меня дар: денежное чутье, и он ни разу не подводил…

— Подводил! – радостно воскликнул отчим. – Когда ты велел нам продать акции «МММ», а они с тех пор уже в два раза подорожали, представь, сколько мы потеряли бы. Представь, сколько ты сам потерял!

Взяло зло. Теперь он уверился, что «МММ» — навечно, и они м мамой профукают целое состояние! Но не полезу же я в их тайник?

— Я ошибся в датах. Мавроди убьют или посадят, отберут у него все, «МММ» рухнет, акции превратятся в бумажки.

В памяти шевельнулось что-то о покупке Мавроди акций «Газпрома». Вроде после этого на него и пошли гонения.

— Так ты мне три месяца это заливаешь. Все же хорошо пока.

— Пока, — проговорил я. – Вы рискуете потерять все. Я предупредил.

— Спасибо, у меня свой ум есть, — ответил Алексеич и добавил уже другим тоном: — Ждем на свадьбу. Время и место сообщим позже. Так шо, акции брать? По тыще с каждой — наши с мамой.

Накрыла злость, я мгновенно забыл о Морозе и своем антигуманном даре, скрипнул зубами. Нашел с кого тянуть – с пасынка несовершеннолетнего. Интересно, мама знает, что сожитель собирается с его сына подлохматиться?

— Ну вы и крохобор, — не удержался я. – Спасибо, не надо ничего.

— Ха-ха, ты шо, обиделся? – включил заднюю отчим. – Та я ж пошутил! Скажу Оле за акции.

Пошутил он, ага. Наверняка не тысячу – несколько тысяч накинул. Пошел он в пень! И так есть куда вкладывать.

— Спасибо, — процедил я сквозь зубы и повесил трубку. – До свидания.

Вот же какой… Мать родную продаст. Отвратительный человек. Как там говорят на Украине? Усэ до сэбэ. Маме, может, именно такой муж и нужен, им вместе хорошо, и ладно.

— Квазипуп превзошел себя? – из спальни спросил Боря, который слышал наш разговор. – Как клево, что мы отдельно от них!

Радость брата я разделить не мог. Сегодня — один из худших дней в моей жизни, я осознал, что стал убийцей не по своей воле. И как теперь с этим жить? Делать вид, что ничего не происходит? Отпустить ситуацию, потому что я ничего не смог бы изменить? Радоваться тому, что хоть Петьку Райко спас, и у него есть шанс стать нормальным человеком?

С этими мыслями я улегся в кровать.

А когда оказался в белой комнате, волосы на голове шевельнулись, и я ущипнул себя, чтобы проснуться. Но не проснулся. Сердце сорвалось в галоп, ладони взмокли, и я уставился на монитор. Что мне приготовили в этот раз? Какой список?

Но списка не было, экран был черным. Значит, что-то сдвинулось в мироздании, и дата катастрофы сместилась. Но куда: вперед или назад?

Мне показали парк какого-то южного города, лето. Набережную перебежала стайка подростков с розовыми, зелеными, фиолетовыми волосами. Старушка подвела внучку к сосне, где крепилась кормушка для белок и резвились три по-летнему облезлых зверька. За ярко-зеленым газоном синело море, виднелась невысокая гора вдалеке…

Это же соседний городок, где мы муку продавали! Только вылизанный, с ровными бордюрами, велодорожкой и идеальным покрытием!

Память взрослого подсунула песню про Серегу, который офигительный мужик, а также скульптуры русалки и ученого кота под дубом. Ну правильно, вот оно – лукоморье, а это в старину означало залив моря.

Опять родные места. Я скосил глаза на таймер, начавший отсчет. В плюс! Ни минуты не сомневался, что будет именно так! Цифры замерли: 11. 07. 2033.

Взрыв вспыхнул где-то в районе аэропорта – и я вскакиваю в кровати в абсолютной темноте. Колотится сердце, заглушая прочие звуки. Я подарил миру восемь месяцев жизни, но нет радости, потому что цена слишком высока. Кто-то должен умереть, чтобы остальные жили. А что, если этим кем-то когда-нибудь окажется близкий человек?

Шторы мы не закрыли, и в квартиру проникал анемичный свет с улицы. На часах было полпятого утра. Что делать? Просыпаться? Нет, лучше попытаюсь уснуть, чтобы не ползать сонной мухой, ведь мне предстоит поездка на рынок и разговор с директором рынка о козырном месте для кондитерской. Номинально директор — жена Войтенко. А на самом деле кто? Кто-то из банды Гоги Чиковани?

Интересно, территория возле остановки относится к рынку, или это надо с администрацией города договариваться об аренде земли?

Рановато об этом думать. Пока просто узнаю, кому платить, чтобы Веронику не трогали, поставлю стол, посмотрю, как дело пойдет, а дальше буду думать.

Скоро Гайде закончит бюрократический ад, нужно будет давать рекламу клиники и посылать к ней Сергея и кого-то из алтанбаевцев, чтобы помогли с ремонтом. А еще хорошая тема – рекламные билборды вдоль дороги. Пока никто не понял, что это золотое дно, надо занять нишу.

Слишком много расходов! Как ни крути, нужно в четверг отпрашиваться, и до понедельника, чтобы немного подкалымить, и хватило на все.

В голове включился калькулятор, сон как рукой сняло, и я уселся на кухне с ежедневником вести расчеты. Все получалось неплохо, денег хватало даже на билборды. Вот бы выяснить, кому нести деньги, чтобы установить рекламные щиты. Пусть даже меня выгонят через год и на мое место придут те, кто заплатил больше, я заработаю за это время на гостиничный комплекс! И Гайде будет улыбаться с каждого билборда, рекламируя нашу клинику.

Итак, план на сегодня, вторник: учеба, а после – поездка на рынок. Причем это надо сделать пораньше, пока начальство не разбежалось. Больше я ничего не успею. Разве что — позвонить Алану, утрясти вопрос с постерами.

Завтра после уроков поеду в газету бесплатных объявлений, чтобы договориться о рекламном тексте на первой странице. Потом заскочу на местное телевидение. Еще неплохо бы написать заказную статью в газете, что будущее за платной медициной, а самая выгодная инвестиция – в свое здоровье.

Я подошел к окну, посмотрел на небо: вроде дождь не собирается, значит, поеду в школу на мопеде, оставлю его на базе, чтобы не терять времени и сразу стартануть в город.

Мной овладела жажда деятельности. Я напоминал себе огородника, который сеет семена, чтобы летом собрать урожай, и мне кажется, что все мои начинания дадут денежные всходы. Кроме больницы, это будет благотворительность.

Пока было время, я занялся уроками: быстренько решил геометрию, вспомнил, что не сделал черчение и ликвидировал это упущение за час. Когда уже проснулся Боря, я прочитал английский, а пока они с Наташкой собирались, ознакомился с историей и биологией. Вот что значит знания плюс молодой мозг, активно формирующий нейронный связи. Раньше у меня на такую подготовку ушло бы часов пять.

Брат и сестра отправились на остановку, а я поехал на мопеде – надо было еще к Илье заскочить, взять ключ от базы.

Глядя на море, блестящее вдалеке, я медленно катился с холма, выхватывая взглядом школьников, которые шли на уроки пешком. Заехав во двор Ильи, я чуть не столкнулся с Верой Ивановной, которой мы нашли квартиру на первом этаже этого же дома. Остановился под цветущим миндалем.

Как странно, мы столько тут проводили времени, и я встретил ее впервые. Выглядела она свежей и элегантной: голубой, под цвет глаз, плащ, туфельки на тонком каблуке.

— Павлик! – улыбнулась Вера и впилась в меня взглядом, будто ей от меня что-то было нужно.

Я насторожился, чувствуя, как по позвоночнику снизу вверх катится горячая волна.

— Доброе утро, Вера Ивановна! Как ваши дела?

— Отлично, спасибо. Наконец дали компенсацию за разрушенный дом. Целых пятьсот тысяч. Как думаешь, можно ли на эти деньги восстановить мой домик?

— Здорово! – улыбнулся я, и мозг заработал быстро-быстро, я ухватился за возможность помочь ей, чтобы почаще видеть эту улыбку… — Мы с вами теперь почти соседи. Мы там дом на холме строим, и… могу помочь. У меня ребята работают, техника… Только я не стал бы восстанавливать ту землянку, проще построить новый домик, пусть и маленький.

— А денег хватит? – засомневалась Вера. — Мне-то много не нужно. Квадратов тридцать шесть, чтобы как однокомнатная квартира…

— Должно хватить, я помогу, — выпалил я.

Налетел по-весеннему теплый ветер, и нас осыпало бело-розовыми лепестками. «Как на свадьбе», — пронеслась мысль, и я тут же отогнал ее. Какая тут свадьба? Но от одной мысли, что я могу помочь Вере, и она будет мне вот так улыбаться, на душе сделалось светлее.

Глава 18. Готовьсь!

На рынок я ехал с «пятеркой» по геометрии и черчению и пытался угадать, что меня ждет на переговорах, настраивался вести диалог с администрацией рынка решительно и жестко. Кто сейчас рулил рынком, я не знал. Друзья тоже не знали, они исправно платили за место, их никто не трогал. Вроде раньше рынок был под племянником Гоги Чиковани.

Хотелось верить, что директор, пусть и номинальный, — вдова Войтенко. Она должна знать, кто вывел убийцу ее мужа на чистую воду, потому будет лояльной ко мне. Да и с женщинами мне всегда было проще договориться, они мне умилялись.

Если будет, как всегда, и меня не воспримут всерьез, имя Гоги Чиковани должно напомнить директору, кто тут на самом деле начальник.

Я начал подниматься по ступеням к пассажу, волоча за собой Карпа, кивнул Павлу-валютчику и его спутнице Алене, стоящими на своем месте.

— Ты ко мне? – спросил он вместо приветствия, поправил на груди табличку: «Доллары. Золото. Старинные вещи».

Я мотнул головой, подошел к нему и сказал:

— Не, по другому делу. Хотим с родственниками кондитерку открыть. Нужно перетереть с администрацией. Кто тут, на рынке, сейчас главный?

Павел ответил:

— Младший брат вдовы Войтенко, Роман. Фамилия у него, как еда… Бигус… Бигос, вот!

— Что за человек?

— Понторез. Меня не трогает, ходит павлином. Он ничего не решает, так, шестерка и говорящая голова. Рынок под грузинами, рулит Вано, племянник Гоги, но он тут редко появляется.

— Понял. Принял к сведению, спасибо. Ну а если торговое место нужно – это к нему? С ним решать вопрос?

— Попробуй. Если не получится, ссылайся на меня, меня тут знают. И это… оставляй транспорт, — предложил Павел. – Присмотрю. Я еще точно час буду здесь, а то неудобно же таскать мопед туда-сюда, да и в пассаж с ним нельзя. Вон туда поставь, к стене, где Алена.

— Еще раз спасибо, — улыбнулся я.

— Свои люди – сочтемся, — подмигнул мне Павел.

Оставив мопед, я поспешил в администрацию рынка. Прошел ряды с молоком и творогом к двери, где вместо выцветшей таблички «администрация» появилась вычурная, с золотой окантовкой «директор». На стуле возле двери восседал амбал, подтверждающий теорию, что неандертальцы не вымерли. Сей человекообразный впился в меня взглядом и буркнул:

— Куда?

— К директору, — кивнул на дверь я, — по делу. Он у себя?

— Ты? – шевельнул надбровным валиком неандерталец.

— Могу обратиться напрямую к Вано, — зашел с козырей я, — но сказали, что можно и с Романом порешать.

Имя племянника авторитета сработало ключом, открывшим передо мною дверь руками охранника.

За огромным столом, в огромном кресле, под гигантской люстрой, похожей на остекленевшего Ктулху, восседал он… Роман Бигос. Видна была только его голова и тощая грудная клетка.

— Парень, ты заблудился?

Захотелось развернуться и уйти, потому что кашу с таким не сваришь. Но я все-таки решил изложить суть проблемы:

— Добрый день. Я по делу. Мы с родственниками хотим открыть кондитерскую на вашем рынке.

— Ды-а? А чего тут ты, а не они?

Скрипнув зубами, я ответил вежливо:

— Потому что я лучше разбираюсь в таких делах.

И с ним захотелось зайти с козырей, рассказать, что Гоги Чиковани со мной лично знаком и благодарен мне, но это выглядело как отвратительный кич, и я решил попробовать пробиться собственными силами – из спортивного интереса, посмотреть, что получится. Прокачаю внушение… или нет, учитывая, как меня подкосило после внушения Крюковой.

— Ну ок, излагай. – Бигос откинулся на спинку кресла, сцепив руки на затылке, качнулся.

Я без приглашения уселся на стул для посетителей и подался к Бигосу.

— Мне нужно проходное торговое место, желательно возле остановки, откуда идут загородные автобусы, с перспективой открытия ларька, на постоянку. Эта территория относится к рынку, или в ведомстве администрации города?

Умные слова породили заинтересованность на его обезьяньей мордочке, глазки забегали.

— Ну, посмотрим. Идем смотреть, что есть. Месячная аренда с бронью места – тридцать тысяч.

Он снял со спинки кресла кожанку и подошел ко мне. Классика! Кожанка, спортивные штаны, остроносые туфли.

Директор вскочил, подошел ко мне.

Посмотришь на такого, и одно на ум просится: шнырь. Мелкий, ниже меня, сухой, длиннорукий, с впалой грудной клеткой, суетливый, как мартышка. Говорит – и озирается, будто украл что-то. Спасибо, хоть не гниет заживо.

— Всего? – не поверил своим ушам я.

— Идем смотреть.

Вопреки ожиданиям, повел он меня на рынок мимо овощных рядов и тех мест, где по выходным торгуют наши, показал место возле Наташкиного.

— Вот это свободно. Еще – вон тот весь ряд.

— Вы меня, наверное, не поняли, — сказал я, начиная раздражаться. – Мне нужно конкретное место, которое за пределами рынка или примыкает к нему, возле остановки.

Но Бигос меня будто не слушал, развернулся и зашагал назад, к центральному входу на рынок, кивнул на армянина с гранатовым соком и овощами.

— Пятьдесят баксов, и его место твое. А если сотка, то обоснуешься вон там, где сейчас хозтовары. Хорошее место, проходное.

— А куда денутся люди, которые там торгуют? У них, наверное, тоже место выкупленное. Нехорошо!

— Это не твои проблемы. Время такое, кто больше даст, того и тапки! – Он рассмеялся с собственной шутки. Воровато огляделся. – Ну как место, устраивает?

И тут я понял, что меня собираются развести как лоха. Шнырь возьмет деньги, и потом не докажешь, что они были. И никого выгонять он не собирался, потому что это чревато скандалом.

— Ладно, — вздохнул я, — обсужу твои предложения с Вано.

Глубоко посаженные глазки Бигоса вылезли из орбит, он замахал руками.

— Нет-нет! С ним не надо, он высокого полета птица…

— Не более высокого, чем Георгий, — отрезал я. – Слышал что-то про ликвидацию банды Славян?

Вот теперь псевдодиректор посмотрел на меня другими глазами, и я сказал:

— Георгий пообещал помочь, если мне что-то понадобится. Но ты, наверное, не в курсе, кто я. Теперь в курсе. Повторяю: мне нужно место возле остановки. На каких условиях вы можете его предоставить? Я готов платить, но по делу и с гарантиями.

Бигос задергался, почесал бритый затылок, огляделся.

— Покажи место.

Теперь я его повел к выходу, мимо Павла, который улыбнулся и подмигнул мне, мы спустились по ступенькам, обогнули точки с пакетами, кастрюлями, джинсами, ларек с пирожками и чебуречную и двинулись вдоль стены к остановке, где толпились люди и сидели тетки с семечками и арахисом в пакетиках, сигаретами поштучно.

— Вот тут. – Я указал на пространство между продавцом книг и столиком с жвачками и «Сникерсами». – Сперва поставим стол, потом, если пойдет, сделаем приличный ларек. Итак, вернемся к нашему вопросу. Возможно ли это, и на каких условиях.

Тяжело вздохнув, Бигос почесал в затылке, подумал и выдал:

— Ну-у, это сложно. Это надо обсуждать…

— Обсудите, — кивнул я, переходя на вы, — завтра я приеду, и мы поговорим более предметно. Когда спросят, кто приходил, скажете, что – Мартынов Павел. Мне обещано содействие. Правда, обещали несколько месяцев назад, а я пришел только сегодня. Поэтому вы, вероятно, не в курсе. Просто запомните: Мартынов, Георгий, банда Славяне.

Бигос кивнул.

— Да, приходи завтра после обеда…

— В это же время, — настоял на своем я. – Жду от вас нормальных условий. Запомните: нужно именно это место.

— Сделаю.

Мы обменялись рукопожатиями, распрощались, но не разошлись, а двинулись к ступенькам, где я кивнул валютчику и забрал мопед. Бигос прошел метров десять и обернулся. Потом еще раз обернулся. Лицо его было испуганным и удивленным – видимо, валютчик пользовался авторитетом, и знакомство с ним утвердило Романа в мысли, что паренек-то не так прост, как поначалу показалось.

Как же хотелось его наказать! Аж руки чесались. Но я решил, что всему свое время. Скорее всего, скоро этот шнырь сам себя закопает, все-таки истинные хозяева старались, чтобы у рынка была репутация надежного места, и люди с радостью несли денежки за аренду торговой точки.

В то время как в других местах процветали рэкет, воровство, вымогательство, здесь доморощенные предприниматели были, как у бога за пазухой. Зашел за ворота – ты защищен. Полезли гастролеры – сразу получили по шапке и ретировались.

Ничего не решив, я поехал в газету и к журналистам, чтобы разведать, сколько будет стоить реклама клиники.

***

У кого-то жизнь – тоска смертная, у кого-то – бой, моя жизнь – бег сайгака по росе. Все время что-то кому-то от меня надо. Приедешь вечером домой, только переступишь порог – Боря зачитывает список звонивших и их сообщения. Брат у меня вместо пейджера. В итоге я ужинаю звонками. А когда заканчиваю звонить, уже и есть не хочется.

Утро начинается с ежедневника, где расписан план на день, потому что событий в моей жизни стало происходить столько, что я многое начал забывать. Менее важное вытеснялось более важным и интересным.

Оказалось, что самое интересное для меня – быть акушером события. Создать все условия, чтобы появилось новое, окрепло, задвигалось и задышало без моего участия. А когда ясно, что все получилось, вместо того, чтобы выдоить дело досуха, мне хочется и дальше создавать что-то новое, отпускать – и пусть живет.

Вчера я предварительно обсудил рекламу клиники в газете платных объявлений. Потом состыковал Гайде с журналисткой Ольгой Ольховской, той самой, что делала репортаж, когда мы протестовали против Джусихи, они должны будут обсудить время и место встречи. А также я забронировал места в двух газетах. В «Вестях» тему открытия в городе платной клиники сочли интересной и пообещали написать о нас бесплатно, а вот во второй газете за первую страницу запросили пятьдесят тысяч. Поскольку было не к спеху, я взял их телефон и обещал подумать.

Радовало, что интервью будет давать Гайде, мое участие в этой кампании минимальное. Что касается больницы, а если точнее, платных медицинских кабинетов, их открытие планировалось на четвертое апреля, понедельник. Это примерная дата, можно было и раньше открыться, но мы с Гайде заложили неделю на случай, если вдруг что-то пойдет не так. Все-таки медицина – дело серьезное, требующее серьезного подхода и регистрации ИП. В будущем такое проворачивалось максимум за неделю, но пока приходится превозмогать бюрократию месяцами, бегать по кабинетам, выстаивать очереди и терпеть хамство.

В эти субботу и воскресенье в будущую клинику к Гайде пойдут Сергей и самые хилые алтанбаевцы, Понч и Зяма, чтобы побелить, подкрасить, положить плитку в туалете. Собрать мебель и стойку, которые Гайде нашла сама. Хорошо, что она пробивная, может договориться и найти необходимое, мне остается только платить.

Постеры у друзей разлетались, как горячие пирожки, а Наташка распродала все, что было на складе. Но договориться с Аланом, чтобы быстро напечатал новую партию, не получилось – он уехал в командировку на пять дней, а без него никак. Так что придется подождать. А я пока попрошу Веру на уроке выведать, каких актеров и певцов любят мои ровесники – не бойцовский клуб, а ребята попроще типа Лихолетовой и Белинской с Поповой.

Вообще забавно. С девяностыми ассоциируются определенные постеры: Арни в очках и с пистолетом, Рембо, Джексон, Мадонна… Теперь появились новые якоря для ассоциаций – наши постеры. Правда, будут они только в нашем регионе.

Ну а сегодня мне предстояли переговоры с Бигосом уже на равных. Как я и думал, он ничего не решал, решал Вано. Но и это не гарантировало мне успех. Вдруг племянник Гоги уже все забыл и велит гнать наглеца, то есть меня, взашей?

Посмотрим. На всякий случай я вчера вечером заскочил к Лялиным и заказал небольшую партию пирожных, чтобы показать, чем мы собрались кормить народ.

После школы я заехал в общежитие к несостоявшейся мачехе. Ее дома не было, видимо, гуляла с дочерью. Меня встретила Вероника, провела в комнату и кивнула на стол, где в рядок стояли три корзиночки, шесть эклеров разных видов, штрудель, какие-то пирожные из песочного теста.

— Сделала из того, что было под рукой, — сказала Вероника с любовью. – В крем добавила немного лимонной кислоты и апельсиновой цедры. Назвала цитрусовым. Забирай.

Закрыв глаза, она сложила руки на груди и выдохнула:

— Господи, помоги! Пусть все получится. – Открыв глаза, Вероника обратилась ко мне: — Может, мне с тобой поехать? Как ты там один, с этими барыгами?

— Нормально, не переживайте, — ободрил ее я. – Вы позвоните мне часов в восемь, я ж теперь не в Николаевке живу, не наездишься туда-сюда.

Вероника засуетилась, принялась укладывать пирожные в коробку, приговаривая:

— Вот, все упакую, забирай…

— Жирно будет им там, — проворчал я. – Половину себе оставляйте…

— Сам решишь, куда их девать. Захочешь – друзей угостишь. Это все твое.

— Я к тому, что надо разделить на две партии, — сказал я.

— Это пожалуйста! – Вероника полезла в заваленный вещами шкаф, нашла коробку поменьше, определила туда по пирожному каждого вида, остальное, включая эту коробочку, сложила в коробку побольше.

Перед тем, как мне уйти, Вероника повторила:

— Господи, помоги!

Столько в ее голосе было и страха, и надежды, что я понял: Вероника поставила свою жизнь на это дело. Если у меня не получится, рухнут не просто ее надежды на лучшую жизнь – целый мир. Потому я должен постараться.

Спрятав коробку с пирожными в школьный рюкзак, я оседлал мопед и помчался на рынок, мысленно прокручивая варианты развития событий. Если не получится договориться о месте на центральном рынке – буду искать другие пути, через администрацию попробую протащить идею, но не отступлю.

Оставив мопед валютчику, как и в прошлый раз, я побежал в кабинет директора. Хуже всего была неизвестность. Мне могли как постелить красную дорожку, так и прогнать меня взашей за то, что размахиваю честным именем Гоги, как флагом.

Подпирающий стену знакомый неандерталец кивнул мне и ничего не сказал. Я постучал и стразу же открыл дверь, нашел взглядом Романа Бигоса. Так-так, что ты, голубчик, мне приготовил…

— Павел! – улыбнулся он заискивающе, и камень с плеч скатился – значит, помнят меня, замолвили слово.

Захотелось привалиться к стене и выдохнуть, вытерев пот.

— Что там по нашему делу? – Я уселся напротив него, поставив между ног рюкзак.

Бигос отвел взгляд и выдал:

— Все, что за ограждением – земля города. Тут мы ничем тебе помочь не можем…

— Но люди ведь там торгуют.

О, каких усилий мне стоило на выказать разочарование!

— Одно дело стол поставить, другое – ларек. Стол-то, конечно, можно. Но платить надо не нам. Там, сам понимаешь, менты пасутся. Хотя что тебе менты, когда твой отец тоже мент.

Молодец, справки навел! Но, видимо, навел недостаточно хорошо, иначе знал бы о нашем с отцом конфликте, а также о том, что он убоповец, сотрудник четвертого отдела, а торговцы – это тля, которую доят ппсники. Или он считает, что мент менту глаз не выклюет?

— Наверняка у вас налажен контакт с ментами, которые окучивают эту территорию, — совсем обнаглел я. – И вы бы могли замолвить о нас слово. Понимаете, я собственными силами хочу справиться, не привлекая отца.

— Похвально, молодой человек! Контакт-то налажен, но не то чтобы мы друзья, — развел руками Бигос. – Вы точку поставьте, от гастролеров мы прикроем, потому что менты свои обязательства по защите не выполняют. А как менты придут деньги требовать, наладь с ними контакт сам.

Похоже, придется брать с собой Анну Лялину… то есть Мартынову, она все-таки лейтенант, а отделение пэпсов возглавляет, насколько знаю, сержант. Сработает ли это?

— Получается, платить за точку – ментам? – переспросил я. – А за аренду земли?

— Какой ты правильный! – покровительственно улыбнулся Бигос. – Ты сперва просто точку открой, а потом уже, когда поймешь, выгодно это или нет, будешь думать о регистрации бизнеса. Надо получить разрешение в администрации, зарегистрироваться предпринимателем, потом – пожарные, СЭС и налоговики, и всем надо дать на лапу. В общем, живи пока спокойно, зачем тебе лишняя волокита?

Надо же, как складно излагает! Мне поначалу показалось, что вместо мозга у Бигоса понты. Я молча открыл рюкзак, достал маленькую коробочку с пирожными, поставил на стол.

— Вот наши пирожные, попробуйте. Это не взятка, просто демонстрация товара.

Бигос взял эклер, понюхал, рассмотрел со всех сторон.

— Выглядит неплохо.

— На вкус еще лучше.

Наконец он решился и недоверчиво откусил кусок. Округлил глаза, заработал челюстями активно.

— М-м-м!

— Вот! – воздел перст я. – Это не просто кустарное производство, это – кулинарное искусство. А произведения искусства, будь то самоцветы или картины, должны быть достойно оправлены. Потому я и говорю про ларек или павильон со столиками. Не сразу, конечно же.

После эклера Бигос съел штрудель (звучит-то как!), облизнулся и придвинул коробочку к себе.

— Не против, если я заберу, сына побалую?

— Конечно нет. Они ваши.

— В общем, начинайте торговать. После истории со Славянами чужие сюда не суются. А если сунутся – прикроем. Зуб даю! Если нужен столик, он найдется. Аренда – триста рублей в день.

— Зуб – это прочнее слова, да… — Я пристально всматривался в псевдодиректора, силясь разглядеть подвох.

Уж очень этот тип скользкий. Или поверить в то, что он и правда будет мне помогать? Может, внушить ему что-то? Пожалуй, нет: а вдруг кинется на меня? Тогда переговоры пойдут прахом.

Бигос рассмеялся с моей шутки, потер руки.

— Работай! Мешать не буду. Когда думаешь приступать?

Я задумался.

— В субботу… Нет, в четверг.

— Это же завтра. Успеешь? Вижу, успеешь с таким-то задором. Удачи тебе, дерзкий малой.

Как запел! Похоже, имя Вано подействовало как заклинание. Мы пожали друг другу руки. Вместо того, чтобы ехать домой, я рванул к Лялиным.

Летел я туда на крыльях вдохновения. Так хотелось принести отчаявшейся Веронике радостную весть! А также поддержать Анну, впавшую в депрессию после выходки отца. Наверняка она думает себе всякое: что жизнь кончена, есть нечего, впереди нищета и тлен. И вдруг – надежда!

Не видя никого вокруг, я влетел на второй этаж общаги, постучал в дверь Лялиных. Не спрашивая, кто пришел, мне открыла Анна с моей сестренкой на руках.

— Договорился насчет места! – выпалил я.

Сидящая за столом Вероника вскочила, рванула ко мне и сжала сильно-сильно.

— Спасибо тебе, Павлик!

— Готовьтесь. В четверг, то есть завтра, выходим. Составьте список продуктов, которые нужно купить, и я – на рынок и к бабушке.