Вперед в прошлое 12

Глава 1. Выслушай меня!

Это была последняя пятница января, шесть вечера, мы с Канальей возвращались домой с карманами, набитыми деньгами.

1994 год стартовал как действительно новый, совершенно новый год, и я надеялся, что моя и не только моя жизнь будет новой. Голова шла кругом от перспектив. Это напоминает, когда посадишь семена и наблюдаешь, как они растут. Вот проклюнулся первый росток, вот второй, третий, четвертый. А здесь пусто, семя погибло. Сейчас то время, когда стоишь напротив зеленого поля, росточки хрупкие, лаковые, но растут не по дням, а по часам.

По сути, у меня не получилось только два дела: сделать из Андрюши-наркомана человека и открыть частную клинику. О последнем рано говорить «не получилось» — Гайде просто не вышла на контакт, а тормошить ее и убеждать у меня не было времени и ресурса, их сожрала стройка, и это только начало!

Пока Каналья торговал, он полностью делегировал полномочия Алишеру, который и в диагностике смыслил, и мастером был отменным, и в иномарках разбирался. Чтобы упростить им задачу, я связался с дедом и заказал пособие по эксплуатации «Мерседеса», «Ауди», «БМВ» и какого-нибудь японца – в общем, что будет; на немецком, английском, без разницы. Главное не на японском. Переведу, распечатаю, может, брошюрку выпущу. Хотя нет, не стоит плодить конкурентов.

Благо компьютер у нас есть. Да какой! Я поговорил с Алексом-мажором, у которого тоже имелся комп, но он в сравнении с моим был грудой металла. О дисководе Алекс даже не слышал, подавляющее большинство компов, которые использовались в России, работали только с дискетами, и памяти у них было с гулькин нос. Так что, услышав ТТХ моего компа, Алекс воскликнул: «Гонишь! А такое бывает?!» Так что мой авторитет в его глазах до небес взлетел. Может, впервые в жизни на его пути встретился человек, у которого что-то (зачеркнуто: больше) лучше, чем у него. Теперь я понял, отчего Слава индюком раздувался – он-то понимал, какой космический корабль нам дарит, а мы это даже оценить не могли, оценили постфактум.

Несмотря на то, что Леонид Эдуардович хотел, чтобы бесценная вещь лежала на антресолях, недоступная никому, я не собирался гноить комп и настоял на том, чтобы Леонид Эдуардович разрешил собрать компьютер – для Яна. Я был уверен, что паренек разберется в его работе и быстренько научится и винду устанавливать, и программировать. Так что и ему я заказал брошюры из Москвы. Установили комп в родительской спальне, которая закрывалась отдельно и куда гости не имели доступа – нельзя было допускать утечки информации. Потому что, если узнают, что у кого-то есть что-то ценное, всегда находятся те, кто это что-то пытаются отнять.

Ну а собирать комп пришлось мне вчера ночью. Забавный опыт, когда ты ничего не соображаешь, но руки помнят и все делают. Каретников-старший и то не решился все подключать и смотрел на меня с подозрением: ну как может пацан из бедной семьи разбираться в таких вещах?! Илья-то знал. Надо отдать ему должное, он не мучил меня расспросами. Он вообще сделал вид, что забыл все то, что я ему рассказывал – наверное, так проще было хранить тайну.

Боря остался равнодушен к компу и на сборку не пришел. Что касалось меня, с одной стороны, я прыгал от счастья – это же круто, обладать такой игрушкой! С другой стороны, помнил, что вещь – это просто вещь, не надо становиться рабом вещей, есть люди, которым они нужнее, например, Ян. Парнишка слюной весь пол измазал, пока я собирал комп. А потом уселся за него – и пропал. Причем его не игрушки интересовали – ему было интересно разобраться, как это работает. Когда видишь, как в чьей-то душе загорается огонь, никаких денег не жалко.

Прежде чем отогнать «Зилок» на завод ЖБИ, у которого на балансе он стоял, Каналья забросил меня в центр, к магазину, возле которого валялся какой-то алкаш. Его пыталась добудиться очень худая пожилая женщина.

— Завтра так же? – спросил Алексей, сгружая мопед. – Ты подъезжаешь к повороту, я тебя забираю? И надо бы с участком что-то решить, который под мастерскую. Потому что, если хозяин продаст дом, то мы останемся на улице.

— Да как тут решишь, — проговорил я. – Мы оба заняты. А чтобы открыть АОЗТ с двумя учредителями, это вагон времени.

— Так давай тогда оформим на Эльзу Марковну. Как с работой поспокойнее станет, займусь фирмой. А уж тетя Эльза продаст участок уже фирме. Жаль, тебе ничего нельзя оформить.

— Когда мне станет восемнадцать, мы просто сменим учредителя, — сказал я. – Поменяем ее на меня. Три года терпеть осталось – не так уж много, хотя и немало.

— Ладно, давай! – Каналья помахал мне рукой, а я поехал в Николаевку.

Еще при повороте в Николаевку я заметил на пустыре, где был мой участок, пылающий костер – как маяк на горе. Что они там затеяли? Что это не пожар, понятно: слишком сыро, и гореть там нечему. Потому перед тем, как заехать к Лике Лялиной, справиться о здоровье новорожденной сестры и счастливой матери, я свернул туда. Давно стемнело, нормальным людям пора бы разойтись, но, заглушив мотор, я услышал взрывы молодецкого гогота. Тонкой ноткой пробивался женский смех.

Это мне не понравилось, и я ускорился, катя мопед – ехать по таким буеракам было опасно. И опять женский смех – заливистый, звонкий. Это кого они привели? Наверное, Карасиху, Ласку или Бучиху Ольгу – нормальная девчонка разве пойдет с такими тусоваться?

Хотя Лихолетова, вон, слюни на Алтанбаева, Бреда Питта местного разлива, пускает. Но смех не ее, она рогочет, как взбесившаяся лошадь. Надо гнать их оттуда и запретить водить баб. Что это за работа, когда вокруг девки?

На фоне огня я насчитал восемь силуэтов. Ну ничего себе тусовку устроили! Только я собрался разозлиться, как увидел на огне наш казан, в котором мама или Наташка готовила еду для рабочих. Еще плюс десять метров, и я разглядел Сергея, сидящего на самодельной скамье из досок и кирпичей. Возле казана стояли Зяма и… Я глазам своим не поверил: Наташка! Глаза горят, волосы развеваются, на лице пляшут огненные сполохи – ну прямо мать драконов! Давно не видел ее такой воодушевленной.

Что-то рассказывая парням, она мешала варево в казане и указывала туда рукой. Алтанбаевцы были тем же составом, что и вчера. Когда сестра замолчала, парни один за другим встали, окружили котел. Крючок помешал варево половником. Так же сделал Хулио.

Я остановился, желая оставаться незамеченным. Наташка взяла какую-то пачку, столовую ложку, зачерпнула что-то из пачки — видимо, соль — и отправила в казан. Она что же, учит их готовить еду? Что ж, разумное решение. Пока остальные работают, Зяма или Понч вполне могут куховарить.

Меня охватил азарт. Хотелось явиться народу эффектно, и я вспомнил фирменный вой Яна, от которого мороз по коже. Интересно, на алтанбаевцев подействовало бы?

Еще я заметил, что Алтанбаев и Крючок вьются вокруг моей сестры, но она держится с ними, как учительница, однако парни не теряют надежду ее очаровать. Неуклюже-то как! Ну точно брачные танцы бабуинов! Пока два альфача соревнуются, менее перспективные самцы наблюдают с завистью. Наташка не может не понимать, что происходит. Скорее всего, она все видит, и ей льстит внимание парней. Потому она до сих пор и не ушла с участка, рисуется, дает им кулинарные уроки. А Сергей остался, чтобы они не набедокурили, спасибо ему, адекватный человек оказался. Если он и мастером окажется отменным, возьму его бригадиром.

Пока выводы о его мастерстве делать рано. Два дня лил дождь, и земляные работы накрылись, так что траншеи закончили только вчера вечером. Сегодня, поскольку я был занят, Сергей вызвался взять в аренду доски для опалубки и закупить арматуру.

Начав подниматься по склону, я увидел доски, сваленные кучей и накрытые драной пленкой. Часть уже установили в траншею, вырытую под забор.

Меня заметили, когда я ступил на участок. Наташка, указала на меня и проговорила:

— О, смотрите, инспектор пришел!

— Ревизор, — отозвался я.

— А мы тут пельмешками балуемся, — похвастался Игорек Заславский.

Сергей обернулся, встал, я пожал его руку.

— Спасибо, что остались.

Из темноты вынырнул Понч с сырыми ветками в руках, бросил их в костер – повалил дым, да такой едкий, что мы разбежались по участку. Алтанбаев с Крючком, закрыв лица, стянули котелок.

— Ниче, шо мы тут это? – заискивающе спросил Зяма.

— Все правильно, — сказал я, и в это время вспыхнул огонь, выплюнув сноп искр, как фейерверк.

Закусив язык от усердия, Понч намотал обрывок пленки на хворостину, сунул в огонь, а потом замер, глядя, как горящие капли падают в костер: вж-жух, вж-жух! Вспомнилось, как я мелким делал так же, и аж самому захотелось повторить. А главное, захотелось взрослому во мне.

Собственно, почему бы и да? Недолго думая, я соорудил себе такой же факел.

Вж-жух! Вж-жух!

Наташка взяла миски и принялась разливать суп с пельменями. Первую тарелку отнесла Сергею, вторую отдала мне. Я уселся рядом с ним и повторил:

— Спасибо, что остались с ними.

— Ой, да не за что. Смотрю на них – и себя вспоминаю, как таким же был и так же делал факел из пленки. И будто молодею.

Он прихлебнул из миски, крякнул и оценил:

— М-м-м, копчененькое, вкусно.

И правда было вкусно, я оценил.

Закончив раздачу, Наташка взяла кусок хлеба, нанизала на прутик и расположила над костром.

— А еще можно так, получается хрустик.

Все, кроме нас с Сергеем, сделали так же. Понч и Зяма быстро передумали, напали на еду, а потом взяли себе добавки.

Романтика! Почти поход. Почти лагерь скаутов. Костер, еда, приготовленная на огне – чего еще не хватает для счастья парням? Знаю чего – гитары. Но чего нет того нет. Надо обзаводиться гитаристом.

А ведь для алтанбаевцев все могло сложиться более печально. Так, глядишь, и людьми вырастут.

Разошлись мы в семь. Ну как разошлись: толпой пошли к остановке, чтобы отправить Сергея домой. Алтанбаевцы волочились за Наташкой, неуклюже расспрашивали про театр и что такое «Фауст». Сестрица расцвела.

На остановке я велел алтанбаевцам не обижать Натку и сказал, что мне надо проведать Лялину, узнать, как там моя юная сестренка. Наташка потупилась и спросила:

— А можно с тобой? Лика меня не прогонит? Я ж ее гоняла…

— А ты извинись, — посоветовал я.

— Так извинялась уже… Так интересно на мелкую взглянуть хоть одним глазком. А как ее назвали?

— Диана Романовна, — сказал я. – Так Анна хочет, но, может, отец не согласится, посмотрим. Я не знаю, что там у них. Может, они вообще разбежались, Лика рассказывала, они жутко ругались накануне родов.

— Так он ее тоже бил? – воскликнула Натка и прищурилась, зашипела: — С-сука! А можно так сходить, чтобы его не видеть?

— Можно, — кивнул я. – Лика в отдельной комнате общаги.

Мы направились к сводной сестре, минуя приподъездных алкоголиков, которых я уже запомнил, а они запомнили меня, поздоровались, я поднял руку, приветствуя их.

В подъезде Наташка зажала нос рукой.

— Фу, ну и вонь тут.

Со второго этажа донесся басовитый женский крик:

— Жэ-еня! Жэ-еня!

Кто-то пел, кто-то ржал, звенела посуда, работающие телевизоры создавали адскую какофонию. У Наташки вытянулось лицо, ноздри затрепетали. На втором этаже поперек коридора в майке-алкоголичке и трусах лежал пьяный Женя. Дверь в его комнату была распахнута. На кровати, опершись на подушки, сидела очень толстая старуха, седая и всклокоченная, прижав к груди усохшую, скрученную контрактурами руку.

— Может, его поднять? – предложила Наташка. – А то что ж он так? Мама, вон, волнуется.

— Это не мама, — процедил я. – Жена.

Наташку перекосило. Она отступила на шаг, посмотрела на старуху, та оскалила беззубый рот и зашипела, раскачиваясь из стороны в сторону:

— Уйди. Уйди. Уйди!

— Ужас, — шепнула сестра, обошла валяющегося алкоголика и юркнула ко мне.

Я постучался к Лике и проговорил:

— Сова, открывай, медведь пришел…

В этот момент распахнулась дверь в комнату ее матери, оттуда, покачиваясь, вышел мой отец с бутылкой вина в руке. С трудом сфокусировал взгляд на нас с Наташкой, указал пальцем и пробормотал:

— Предатели! Фаш… колла… кобаранты!

Держась за стенку, он двинулся к нам. Похоже, таки придется поднять руку на отца. Но нас спасла Лика, втянула к себе в комнату. Отец подолбился немного в дверь и успокоился.

Лика поначалу будто бы не заметила Наташку, она боялась отчима. Потом же посмотрела на нее недобро и буркнула:

— Ты тут зачем? Я тебя не звала.

Натка опустила голову, поникла и проговорила, отводя взгляд:

— Лика, я мириться пришла. Была неправа. Прости меня, пожалуйста! Паша рассказал, что случилось, и я, вот…

Натка полезла в сумку и достала оттуда купленные в аптеке новенькие бутылочку для кормления новорожденных и набор сосок.

Лика окаменела, и лицо у нее стало точь-в-точь, как у матери. Подержав немного бутылочку в руке, она поставила подарок на стол – видимо, решила сгладить острые углы. Наташка еще не поняла, что прощена, и затараторила:

— Не представляешь, как я тебе сочувствую и как понимаю! Он, — она покосилась на дверь, — меня чуть не убил. Ненавижу! Но ты не переживай, этот потаскун у вас долго не задержится.

И тут Лика выдала то, что я никак не ожидал услышать:

— Мать его выгнала. Сказала, чтобы его тут не было, когда она вернется, или напишет заявление о побоях. Ну, он теперь на меня охотится, чтобы хоть кого-то побить. Мне страшно, сегодня весь день просидела. Только в туалет бегала.

— Так это он ее ударил? – возмутился я, сжимая кулаки.

Лика дернула плечами.

— Я не знаю. Вроде не то чтобы ударил…толкнул, может, или расстроил сильно. К ней все еще не пускают, а ходить ей не дают. Очень волнуюсь за нее, она любит этого козла до безумия. Как мы будем жить, что есть и всякое такое – это она не сейчас, это я уже слышала. Типа мы сейчас очень-то едим.

Лику прорвало, она говорила, говорила и говорила:

— Как ребенок без отца? Одна дочь, то есть я, без отца, и вторая будет наполовину сиротой. Ей, понимаете, нормальной семьи хотелось, когда друг за друга горой, а не это вот все. Она и была горой, а ему что-то не хватало… Хотя я знаю, чего не хватало. Мама сильно закрытая. Она кажется холодной, но на самом деле это не так. Но это нужно очень хорошо ее знать, чтобы это понять. Они ж вместе пять лет уже. Сначала так хорошо все было! А как жить с нами стал, будто подменили его. Все ему не так, особенно – я мешаю.

Лика всхлипнула. Наташка шагнула к ней и обняла, и они вместе заревели – в прошлом два заклятых врага, а ныне сестры по несчастью.

— Ничего, все будет хорошо! – утешала ее Наташка. — Будет что вам есть. Я, вот, торгую, по тридцать тысяч в месяц получается. Пашка и вас научит, да?

— Научу, — кивнул я.

Проревевшись, Натка резко сменила тему:

— Я так хочу сестричку в руках подержать, аж не могу!

— Это нескоро будет, — сказал я, — она ж недоношенная.

С Ликой мы просидели около часа, за это время узнали от нее, что у ребенка все хорошо – мамина соседка по палате из окна записку скинула. И вообще забавно смотреть, как отцы дежурят под окнами, весточек ждут.

— А батя приходил? – спросила Наташка.

— Мать его прогнала, — ответила Лика. – Ей было очень тяжело, но она смогла. Она сильная.

— Слабые в ментовке не работают, — припечатала Наташка.

И снова подумалось о делении людей на сильных и слабых, в очередной раз я пришел к выводу, что это всего лишь данная от природы способность держать удар. Это не значит, что так называемый сильный меньше страдает, когда его бьют – он точно так же чувствует боль, просто способен ее пережить и не сломаться, когда другой, например, Андрей, падает в нокаут и притворяется мертвым.

Когда Лика выплеснула обиду на отчима, заговорила Наташка, а у нее за почти шестнадцать лет накопилось к нему куда больше претензий. Я слушал ее, и волосы шевелились на голове, оживали воспоминания, я понимал, какие мы переломанные и перекошенные, и ничего удивительного в том, что та Наташка сломалась и плохо кончила. Да у всех у нас жизнь не сложилась. И почему женщины считают, что абы какой отец, чем никакого – лучше для детей? Вот наш отец ушел – и жизнь наладилась. Отчим, хоть он и чужой дядя, и то лучше.

Домой мы возвращались в полдесятого пешком. Наташка жалела Лику и была уверена, что наш отец настолько конченый, что способен поднять руку на беременную женщину.

Я слушал ее и одновременно думал, как же хорошо, что конфликт с заводскими исчерпан, и можно гулять по темноте, ничего не опасаясь. В нашем районе даже гопники нас уважают.

Что касается Анны Лялиной, да, ей будет тяжело с маленьким ребенком на руках, и на первых порах я помогу, а потом найдем ей занятие по душе.

Вдалеке появился наш дом, возвышающийся над частным сектором. Начал моросить дождь, и мы побежали – не хватало еще промокнуть в ста метрах от дома!

Но только мы подошли к дому, дождь прекратился. Я открыл дверь подъезда, и навстречу Наташе из темноты шагнула тень. Сестра вскинула руки и заорала, я инстинктивно чуть не захлопнул дверь.

— Наташа! – Андрей выступил вперед, протягивая руки к сестре. – Выслушай меня! Пожалуйста.

Натка шумно выдохнула и сжала пальцы на моем запястье. Ее рука мелко дрожала.

Глава 2. Лучшее в тебе

Наташка словно хотела, чтобы я побыл с ней во время этих переговоров, поддержал ее, но самое правильное, что я мог сделать – уйти, оставить их вместе. Ведь, каким бы ни было ее решение, потом она может передумать, а виноватым останусь я.

Андрей подошел ко мне с другой стороны, протянул руку, чтобы схватить меня, но спохватился. Я представил, как они вдвоем держат меня за руки, каждый пытается перетянуть на свою сторону, заручиться поддержкой, и стало смешно и грустно одновременно.

Особенно грустно оттого, что это делает взрослый, годящийся мне в отцы мужчина – отличный специалист, талантливый декоратор и, в принципе, человек неплохой, но…

На языке крутилось слово «ребята», но к Андрею так обращаться нельзя. Великовозрастный зять осунулся, похудел и постарел. Вроде бы даже поседел еще больше. Наташка, у которой еще час назад горели глаза и сияла корона на голове, тоже съежилась и затряслась.

— Наташа, Андрей, я буду тут, в подъезде, а вы поговорите. Вам нужно все выяснить.

Андрей вскинул голову, тряхнув кудрями, и принялся жаловаться:

— Я был хорошим сыном. Как она могла так поступить? Теперь я на улице, ни жилья, ничего…

Наташка вскинула голову, сжала челюсти и процедила:

— А то, что они мне чуть ребра не поломали, то, что обокрали меня – это нормально? Это тебя не интересует? И что ты меня нафиг послал – тоже нормально? Что бы ни случилось, я никогда… Слышишь – никогда не послала бы тебя, потому что ты для меня – главное. А я для тебя… Девочка-бумеранг: как далеко ни брось, всегда вернется?

Он схватил ее за руки, стал их целовать. Я отвернулся и, пока милые бранятся, побрел к подъезду, всей душой желая это развидеть. Было противно. Жалкий человек всегда неприятен, особенно, когда это взрослый здоровый мужчина.

Вспомнились слова из песни «Нау»: «Чингис-Хан и Гитлер купались в крови, но их тоже намотало на колеса любви». Жаль, что я не гитарист, спел бы эту песню сейчас – всем легче стало бы. Но учиться играть у меня нет времени.

Интересно, о чем Андрей ей расскажет? Поклянется стать другим человеком? Так не получится. Или начнет давить на жалость? Если так, вообще противно.

Я остановился в подъезде, в кромешной темноте. С улицы доносилось бормотание, изредка – Наташкины возгласы, за дверью справа стреляли, нагнетала напряжение нервозная музыка – там смотрели боевик. Лампочки не было, и постепенно глаза привыкли к темноте, различили светлую полоску под дверью. Я вспомнил, что тут в углу потолка - ласточкино гнездо, которое никто не убирает. Сколько себя помню, столько помню это гнездо. В апреле жильцы вернутся из дальних стран, и это будет той самой кнопкой, которая запустит весну и снимет лето с паузы.

Внезапно распахнулась дверь, и прямо на меня налетела Наташка. Ойкнула, уткнулась в плечо и разревелась. Резко обернулась, боясь, что Андрей побежит за ней. Надо отдать ему должное, он не побежал. Я не видел, что он делает на улице, мне важнее была сестра.

— Он… он… — пробормотала Наташка.

— Разжалобил? – предположил я.

— Н-нет, — мотнула головой она, судорожно хватанула воздух ртом.

— Стал обвинять?

И снова она мотнула головой.

— Дай успокоиться, и скажу.

Она всхлипывала, вздыхала, обнимала меня, потом отстранялась. Наконец более-менее успокоилась и выдохнула:

— Он… позвал меня замуж. Кольцо купил…

— А ты?

— Я… я сказала нет.

Натка уткнулась мне в плечо и замерла. Распахнулась дверь, из квартиры Стрельцовых выглянула вредная бабка, посветила в нас фонариком.

— О, проститутка, совсем стыд потеряла! В подъезде-то! Наташка, ты, что ли?

Натка отвернулась.

— Кобелей водишь? Места вам нет? – Луч скользнул по мне, на миг ослепив. – И Пашка? Пашка?!

От неожиданности бабка онемела. Пока она не начала говорить про алкоголиков и наркоманов, Наташка побежала наверх, буркнув:

— Ипашка, ага.

Однако в квартиру она заходить не стала. Застыла на лестничной клетке, привалившись спиной к двери. Дождавшись меня, сестра спросила:

— Как думаешь, я правильно поступила?

— Правильно, — кивнул я. – Что бы ты ни сделала, я буду на твоей стороне.

Наташка сползла спиной по двери, села на корточки и обхватила колени руками. Я смотрел на нее и понимал, что, да, сестра у меня порывистая, а потому взбалмошная, неопытная, резкая, но у нее есть сила воли. Мама всю жизнь терпела отца, позволяла вытирать о себя ноги. Да и многие люди так, и мужчины, и женщины. Видно было, что решение далось ей непросто, что она любит Андрея, а если нет, то хорошо к нему относится, но находит в себе силы переступить через себя.

— Домой пойдешь? – спросил я, она помотала головой.

— Не. Мама задолбает. И не пореветь нормально. А идти-то – некуда.

— Давай на базу? – предложил я. – Или просто по улице походим.

— Пусть Андрей уйдет, и походим, — сказала сестра, и тут до слуха донесся рокот мотора. – О! Автобус. Он, наверное, уехал. Посмотришь? Я бы походила, да.

Молча кивнув, я выбежал на улицу, прошелся по окрестностям – было пусто. Поднявшись на второй этаж, я сказал:

— Давай отметимся, чтобы мама в набат не била, и сразу уйдем. Типа забрать что-то. Им пофиг, они с отчимом друг другом заняты.

Наташка кивнула, мы зашли в квартиру. Было поздно, полдесятого, на улице так вообще темень непроглядная. Взрослые ушли в спальню, к нам явился только Боря. Чтобы мама слышала, я взял фонарик и чуть ли не прокричал:

— Мы с Наташей прогуляемся. Скажешь маме, что у нас все нормально?

В принципе, ничего говорить не требовалось, все всё слышали. Спасибо, дождь не пошел, и можно было бродить сколько хочешь.

Некоторое время мы брели в конец поселка молча, вдоль дороги. Наташка пинала попавшиеся на пути камешки, я ни о чем не спрашивал – вдруг ей говорить невыносимо?

Наконец она сказала:

— Я твердо решила поступать в Москву. Тут что меня ждет? Карьеру артиста не построишь, сам знаешь, что в театре все совместители, даже ставки такой нет - актер. А на рынке всю жизнь торчать я не хочу. Так что засяду за уроки, наверстаю упущенное, авось поступлю на бюджет. Если нет, работать пойду, чтобы оплачивать учебу. А на первых порах у деда на коврике поживу, он ведь не прогонит? Даже если там торговать по выходным, все равно получится больше. Так что так. Как думаешь, я поступлю на бюджет?

— Если вгрызешься в гранит науки, то да. Еще тебе бы найти человека, который поставит речь, даст уроки актерского мастерства.

— А че не так с речью? – то ли удивилась, то ли возмутилась она. – Я нормально языком работаю. Всем нравится.

— Для провинциального театра – нормально. Мы – южане, у нас говор специфический, мы смягчаем буквы и тараторим. Некотрые прям шокают…

— Некоторые – прям да, но эти некоторые из Полтавской области. – парировала Натка, намекая на отчима из Диканек.

— Он-то да, но и коренные шокают, Карася возьми или Заславского. Мы – нет, но все равно говорим не так, как москвичи. И голос надо ставить, как дикторам или телеведущим. Это много месяцев работы. Так что смотри сама. Взвешивай силы.

— Выходит, не поступлю.

Натка сразу скисла, плечи ее поникли.

— Где ж мне научиться разговаривать, как в Москве?

— В Москве и научиться. Я бы, конечно, попытался, там же при поступлении главное – творческое задание. Возьми какой-нибудь эпизод из «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и сделай типа стилизацию, как раз-таки этот акцент подчеркнув.

Сестра сразу воспрянула.

— Да?

— Да. Тогда не придерутся к говору. Ну, не должны. А вообще хорошо бы приехать туда и пообщаться со студентами… куда там ты хотела?

— Во ВГИК.

— Вот с этими студентами. И преподами, они не откажут, а ты будешь вооружена. Но даже если план с Гоголем не удастся, не беда. Поживешь у деда, прокачаешься, а потом поразишь их всех, и те, кто тебя брать не хотел, офигеют, ты ж капец какая талантливая!

— А работать?..

— Работы в Москве валом. Хоть в театре дерево изображать и присматриваться к работе, хоть на рынке фруктами торговать вместе с дедом. Москва – город возможностей.

— Страшно, — призналась она, поведя плечами.

— Ну ты же понимаешь, что большое будущее в твоей профессии возможно только там? – Дальше я говорил, опираясь на память взрослого, который пожил в столице, повращался в разных кругах, и вспомнил одного талантливого актера, с которым пыталась встречаться подруга жены. – Это нам отсюда кажется, что артисты, музыканты – небожители. По сути же они такие же люди, к ним не так уж сложно подобраться, а, подобравшись, найти тусовочку, в которой тебе будет интересно, стать для них своей. И тогда, считай, карьера у тебя есть, невзирая на возраст.

— А как же молодость, красота? – возмутилась она. – Талант, в конце концов?!

И снова вспомнился тот актер, не принявший базовых вещей, которыми я делюсь с сестрой. Потому он не закрепился на стратегической высоте, когда был на пике карьеры, и выпал из обоймы, когда начал сдавать. В момент нашего знакомства это был по-прежнему талантливый, бесспорно яркий, но очень сильно пьющий человек. Привыкший к главным ролям, он не смог смириться с тем, что стал актером второго плана, и предпочел работать на стройке, глуша боль водкой. До самого дна он опуститься не успел. В июле 2025 года всем стало не до кино и не до театров.

— Без харизмы никуда, — ответил я, — но все решает человеческий фактор. Если тебя считают своей, тебе помогут. И профессия актера – это не только сцена, море цветов и овации. Это грязь, разочарования, падения, невостребованность.

Наташка вздохнула и сказала:

— Все равно хочу. И добьюсь!

— Это правильно. Знаешь, что тебе поможет? Развитие навыков, например, написания сценариев. Это сблизит со сценаристами и режиссерами, которые в твоем деле более полезны, чем коллеги-актеры.

— А-а-а, ты об этом… Ну да.

Подумалось, что все студенты ВГИКА видят себя на главных ролях. А по факту карьеру получается сделать хорошо если одному проценту из них. Остальные пополняют ряды Дедов Морозов, Кощеев и бабок Ёжек на детских утренниках, более пронырливые проводят праздники, организуют конторы по организации свадеб и корпоративов, продают душу дьяволу и подаются в агенты.

Наташка не знает, что актеры средней руки, чтобы получить работу, платят агенту до пятидесяти процентов от гонорара. Агент может как погубить карьеру актера, так и помочь ему – все, как в футболе. Но не все знают, что есть еще один путь – через тусовочку, которая включает в себя сценаристов и режиссеров. А чтобы заинтересовать этих людей, одной смазливой мордашки недостаточно – уж сколько они повидали тех мордашек. Надо быть действительно интересным.

И главное правило, какой бы путь ни выбрал артист – нужно быть в центре событий, а это Москва. Только я подумал, что сестра, которую еще год назад я считал пропащей и не любил, уедет от нас, и сердце сжалось.

Потом мы поговорили о том, как нам жить дальше. Наташка пожаловалась, что, пожив в нормальных условиях, она уже не сможет спать, образно говоря, на коврике в прихожей, когда отчим-жаворонок приходит на кухню в пять утра и будит ее. Такое положение вещей вгоняет в хандру и заставляет руки опускаться. Я рассказал про будущий дом, где найдется место и ей, и Боре. Наташка вздохнула, что это очень нескоро, а сейчас она рассмотрела бы вопрос аренды комнаты – заработок у нее приличный, двадцать-тридцать тысяч в месяц. Если десятку отдавать за жилье, на оставшиеся деньги можно питаться. Тем более, в театре премии выписывают. Правда, ей пока не положено, только если мама напишет заявление, чтобы вместо несовершеннолетней дочери деньги давали ей. Но смысла в этом нет, потому что она их будет половинить.

— Мать у нас охреневшая, — сделала вывод Наташка. – Всем родители помогают, покупают что-то, а наша мои деньги половинит вместо того, чтобы помочь. Типа я живу, свет жгу, воду лью – надо делиться.

Волосы на голове шевельнулись. И правда охреневшая.

— Это она когда такое сказала? – утонил я.

— Когда я с пожитками вернулась. Это такие мелочи, полторы тысячи сраных. Но сам факт!

Факт меня взбесил, аж сердце зачастило и захотелось устроить матери выволочку. Отчим ее полностью обеспечивает, я продукты покупаю и работу подкидываю. Что ей те полторы тысячи от дочери, которой и без того тяжело? Раньше она до такого не опускалась. Зачем она это делает? Может, отчим, который похвалялся, что в шестнадцать лет из дома ушел, выедает ей мозг, чтобы и она дармоедов разогнала? Или отчим посредством мамы воспитывает в нас таким образом самостоятельность?

Если бы не опыт взрослого, это имело бы для меня значение, а вот для Наташки имеет и еще какое: она чувствует, что одна в этом мире, и рассчитывать ей не на кого. Или она рассчитывает – на меня?

— Знаешь что, — сказал я. – Давай заключим сделку. Я оплачиваю половину жилья, которое ты найдешь. Если ты делаешь успехи в школе, заканчиваешь год без трояков, то я в июле возвращаю все, что потратила ты.

Наташка аж с шага сбилась, закашлялась. Остановилась и посмотрела на меня, как на оживший памятник.

— Просто ты мне дорога, — ответил я на незаданный вопрос, — и не хочу, чтобы ты страдала.

Она сгребла меня в объятия и сжала. Вот интересно, она и раньше была с волей и мозгами, просто я не замечал этого, или сестрица так изменилась за восемь месяцев? Наверное, все вместе. Все хорошее, что в ней было, отогрелось и пошло в развитие, заглушив озлобленность и тягу к противодействию, а следовательно, алкоголю и наркотикам.

Побродив еще немного, обсудив маму, отчима, отца и Лялину, мы сошлись во мнении, что мачеха из них всех самая нормальная, решила не терпеть мужа-идиота, даже находясь в зависимом положении. Лике тяжко придется, надо будет помогать с ребенком, но она вроде на дыбы не встает. А у меня появилась новая задача: найти Наташке жилье. Думаю, это будет несложно, ведь до лета пустует много флигелей, которые сдают отдыхающим посуточно. Не обеднею я на десять тысяч, что-то придется доложить самой Наташке, а возможность вернуть вложенное здорово ее простимулирует. Впрочем, если она не поступит бесплатно, но возьмется за учебу, я все равно верну ей деньги.

Осталось выяснить кое-что важное, и я спросил:

— Ната, а что делать, если ты помиришься с Андреем? Я знаю, как тяжело отказываться от того, кого любишь.

— Да откуда тебе знать? – взвилась сестра, но быстро сообразила, что ляпнула не то. – Извини. Да, это тяжело, но я справлюсь. Постараюсь на работе с ним не пересекаться. Он хороший, добрый, но ты прав: мне надо двигаться вперед, а ему хочется оставаться на месте. Я не буду с ним встречаться, не переживай. Он и сам все понимает, все время говорил, что я его брошу и вроде как даже готовился. Это жутко бесило, а теперь я понимаю. Думаю, он не станет меня преследовать.

— Я с ним поговорю, если будет преследовать, — пообещал я. – Он поймет.

Домой мы пришли в половине одиннадцатого. Отчим уже спал, Боря рисовал, не обращая внимания на включенный телевизор, а мама была на кухне. Как выяснилось, ждала меня. Выбежала в коридор, указав на дверь спальни.

— Паша, я все сделала. Купила акции винзавода, шесть штук. Еще купила вина, восемь ящиков пока. Тебя мы не дождались, я позвонила маме, договорилась, что Вася завтра завезет.

— Безвозмездно, то есть даром? – спросил я, так и подмывало напомнить о деньгах, которые она хотела вытрясти с несовершеннолетней дочери.

Мама растерянно захлопала ресницами, не уловив сарказма.

— Да. Он же все равно почти мимо едет.

Зато Наташка уловила, улыбнулась зло.

— Спасибо, — процедил я.

О, как же хотелось прочитать нотацию, пристыдить ее отношением к Наташке, вот только осознает ли она свою вину, сделает ли выводы?

Вряд ли. Просто разревется. Чего доброго, отчиму нажалуется, и мы разругаемся вдрызг. Все равно Наташка тут жить не собиралась. Но так хотелось хотя бы узнать мамины мотивы! Обязательно это сделаю, но на холодную голову, не сейчас.

Наташка, не глядя на маму, заварила нам чаю, разлила по чашкам, выставила блюдце с печеньем. Мама не замечала, что ее дочь мрачна и подавлена, ее не настораживали Наташкины красные глаза и распухший нос. Толку с ней ругаться, взывать к материнской совести? Может, все дело в том, что она застопорилась на двенадцати годах развития? Пока мы были маленькими, она воспринимала нас как детей, знала, что с нами делать, заботилась и оберегала, теперь мы ее переросли, она это почувствовала и какой-то животный инстинкт велит ей вытолкнуть нас из гнезда.

В кухню зашел Боря, принес акварельку: узкая улочка, двухэтажные дома, цветущая юкка на фоне далекого моря и укутанной облаками горной гряды.

— Ух ты! – воскликнула мама. – Это же у нас здесь! Очень хорошо.

Боря самодовольно улыбнулся, а потом изменился лицом и сказал:

— Кстати, там по новостям сказали, что на Мавроди, ну, который «МММ», покушение было. Его в голову ранили, но вроде живой.

Я чуть не подавился чаем. Очень интересно. И странно, потому что от маленького камешка-меня, брошенного на водную гладь реальности, побежали волны размером с цунами. В той реальности ничего подобного не было, от Мавроди избавились более демократичным способом, просто посадив его в тюрьму. Надо срочно сливать последние десять акций, а то я и следить перестал, сколько они прибавили в цене.

— Ма-а, — я перевел взгляд на родительницу, — а сколько ты акций «МММ» купила?

— Зачем тебе? – прищурилась мама.

— Их надо продавать. Срочно.

Глава 3. Покайся, сын мой!

С Канальей мы стартовали, как обычно, рано-рано утром, когда ни магазины не работали, ни тем более всякие пункты продажи акций, и узнать, что и как в «МММ», не представлялось возможным. Однако минимум пол-ляма терять было жалко, и я попросил Каналью заехать в ближайший курортный городок после того, как мы загрузимся мукой, я скину акции, если это еще возможно. Если Мавроди умер, вполне вероятно, что работа всех его точек парализована.

Поторговать попробуем в окрестности.

Да, мукомольный завод близко, но народ пока нерасторопный и инертный, а на мукомольном в розницу муку не продают, опт начинается то ли с двадцати, то ли с тридцати мешков. Вряд ли люди могут организоваться, скинуться и купить, скажем, целый прицеп.

Ближайший пункт купли-продажи акций находился в центре города, возле рынка. На грузовике туда было не подъехать, потому Каналья припарковался, где получится, а я побежал в пункт назначения. Он находился в старом двухэтажном здании возле магазина нижнего белья. Цену акций я не знал, судьба Мавроди тоже мне была неизвестна. В новостях сказали, что он в больнице с серьезным ранением – никаких подробностей.

Утром я новостей не дождался, по радио о покушении на Мавроди не говорили, и осталось теряться в догадках. Если он умер, значит, его империя рухнула, и пункты продажи акций будут закрываться по всей стране. Остается надеяться на инерцию, что периферия не поняла, что происходит, и пункты продолжали работать. А происходило начало гонений на финансового гения. Называть этого человека аферистом было как-то мелко.

Поворот. Еще поворот… Никакого столпотворения у дверей нет. Дверь открылась – вышла женщина, прижимая к груди сумку из кожаных лоскутов. Фух, порядок!

В помещении было четыре человека. Акции покупали по 79600 рублей. Неплохо. Я встал в хвост очереди, прислушиваясь к разговорам, но никто ничего не говорил о ранении основателя пирамиды, как будто и не было ничего. Три тетки акции купили, мужчина продал – в Багдаде все спокойно. Благо что удалось убедить мать продать ее четыре акции – целое состояние по нынешним временам. Авось у нее получится уговорить Василия. Не мои деньги, а все равно волнуюсь.

Подошла моя очередь. Я достал акции и протянул кассирше – худой женщине с обвислыми щеками и веками. Она глянула на акции, на меня, взяла их и спросила:

— Парень, ты точно их не украл?

Блин, начинается!

— Отец в машине остался, в грузовике. Позвать?

Тетка молча, со скорбным видом принялась отсчитывать деньги. Не особо рассчитывая на ответ, я спросил:

— Извините, а вы не знаете случайно, как здоровье Сергея Мавроди?

— Не знаю. Не отвлекай.

За мной к тому моменту выстроилась очередь.

- А что с ним? – чуть ли не в ухо крикнула тощая тетка.

Пришлось объяснять. Народ загудел, запереговаривался. Двое ничего не знали и встревожились, другие рассказали, что вроде ничего страшного, вроде угрозы для жизни нет. Я принялся пересчитывать деньги, помня, как меня пытались обмануть в родном городе. Все было честно. Из разговоров ничего нового я не узнал.

А вот в будущем в любой момент можно узнать новости. И позвонить кому бы то ни было. Как же мне этого не хватает!

Марш-бросок назад – и вот он, наш «Зилок». Опершись на него спиной, Каналья курил. У видел меня, подался навстречу.

— Ну, что там?

— Про Мавроди никто ничего не знает, — ответил я. – Но лучше перестраховаться и слить акции.

— С чего ты взял, что это система пытается пустить его в расход? – уточнил Каналья. – Вдруг обиженки какие-нибудь калибром поменьше.

— Он не бандит. Никому ничего не должен. Но вообще, да, могут быть и обиженки.

Я согласился с ним только потому, что никак не мог объяснить свою осведомленность.

— Ну что, куда поедем торговать? – спросил Каналья.

— Подальше от центра, от ментов, — сказал я. – Поехали в Князево!

Нашим коньком были отдаленные поселки, где пустовали магазины, а поскольку машины есть далеко не у всех семей, мука с доставкой на дом была для них идеальным решением. В этот раз дополнительные товары, гречку и картошку, мы решили не брать, а если освободимся пораньше, поедем на север, поищем совхозы типа того, которым заведовал Мутко, и где можно купить что-то экзотичное. Например, компот из черешни, абрикосовое варенье, персиковый сок и отправить в Москву как экзотику.

По пути мы поговорили о моем доме, о перспективе покупки участка для автомастерской – Каналья был уже готов, осталось мне провести подготовительную работу с бабушкой, а напарнику – утрясти юридические моменты, чтобы сделать все по закону.

Чем мне нравился Каналья… практически всем, честно говоря, но больше всего тем, что в нем гармонично сочеталась тяга к риску и осторожность. Даже если у него были сомнения, он не ныл, не отговаривал, а проверял свои опасения на практике и только потом что-то предлагал.

Так вот, только мы встали возле магазина в Князево, как налетели местные старухи, все разведали и разнесли благую весть по поселку. Вскоре нас атаковала толпа голодающих, чуть машину не разобрали на запчасти, Каналья только и успевал принимать деньги и грузить мешки в подъезжающие авто, а я – записывать адреса, куда нужно отвезти товар.

Князево располагалось на побережье и было популярное благодаря бесконечным песчаным пляжам, и сюда летом приезжали семьи с детьми – владельцы частных домов, которые сдавали комнаты отдыхающим, хорошо зарабатывали.

К двум дня мы продали все и поехали назад. Я думал, это очень кстати, потому что накопились рубли, и их срочно надо было обменять на доллары. В памяти взрослого плавало знание, что в 1994 году был очередной обвал рубля. Но когда именно это случилось, вспомнить не получалось, как и не было уверенности, что такое событие имело место в реальности. В девяностых что ни месяц, то какой-то катаклизм – как тут все запомнить?

Последний мешок мы отвезли по адресу в два часа дня и рванули назад. В полчетвертого были в центре, на парковке возле рынка, где я рассчитывал купить пятьсот пятьдесят долларов у валютчика Павла. Каналья вызвался меня подождать, получил свои деньги, посмотрел пристально и сказал:

— Почему ты мне доверяешь? Я ведь легко могу провернуть это все сам.

— Можешь, — кивнул я, — а я не смогу работать один, и напарника найти будет сложно. Но этот бизнес будет сверхприбыльным совсем недолго, потом все поймут, что так можно, подумают, чем они хуже нас, и покатится по поселкам грузовик за грузовиком. Если три мешка в селе продашь – хорошо. И менты научатся ловить горе-спекулянтов. Так что ты потеряешь и работу, и бизнес, и напарника.

— Логика в этом есть. Но неужели ты не нервничаешь?

— А смысл? – дернул плечами я. – Лучше пусть вороватый человек проявится на начальном этапе, чем потом, когда обороты увеличатся.

— Хм… ты правда думаешь, что этот бизнес скоро загнется?

— На сто процентов уверен. Автомастерская – вложения с прицелом на будущее, хоть сейчас она и будет давать меньший доход, чем торговля.

— Ладно, доверюсь твоему чутью. И еще… я не предам. Хочешь верь, хочешь нет. И мне нравится твоя стратегия!

— Я знаю.

Интересно, все, кто поддался внушению, не способны меня предать, или в них просто просыпается сознательность, даже в самых, казалось бы, пропащих?

— Беги меняй баксы, я тебя жду! – Каналья мне подмигнул. – Мне безумно нравится работать с тобой. Иногда кажется, что ты – мой ровесник или даже старше. Олег кунг-фу сказал бы, что у тебя старая мудрая душа.

Это как раз-таки неправда, душа юная, сердце – пламенный мотор, а вот знания… Но я не стал ему ничего доказывать. Машину мы должны были сдать до восьми вечера, и перед покупкой баксов я побежал проведать Наташку. Она вчера сама не своя была, я за нее волновался. Утром Натка должна была отнести мясо и гречку алтанбаевцам, чтобы они готовили сами, потом хотела поехать поторговать – она загорелась желанием заработать на съемное жилье.

Поздоровался с Алисой, помахал Димонам и увидел сестру. Она стояла за бетонным прилавком, разложив перед собой носки, трусы, колготки, внизу был развернут ватман с надписью: «Белье. Колготки» — и нарисованная дама в купальнике, явно Борина работа. Согбенная старушка растянула перед собой панталоны, купила их и побрела прочь.

Я подбежал к Натке.

— Привет. Я ненадолго. Как дела?

— Да так… — ответила она печально. — Торговля прям шикарно. Каки будто кто-то мне платит за потерю. – Натка вздохнула.

— Или этот кто-то понял, что ты на верном пути, и всячески помогает.

Сестра невесело улыбнулась.

— Половину заработка все равно Игорю отдавать. Но спасибо ему, что позволил все продать. Два дня постою вот так, и можно искать жилье.

Про подаренный компьютер она не знала. Я боялся, что проболтается приятельницам, девчонкам, отбитым на всю голову.

Когда смотрю на ее несчастное лицо, на впалые глаза и заострившиеся скулы, безумно хочется ей помочь. Но я понимал, что полностью решать ее проблемы нельзя, иначе она раскиснет и будет предаваться горю. Нужно, чтобы у нее была цель, для достижения которой надо приложить усилия, это поможет отвлечься.

— Ты думаешь снять комнату или квартиру? И где?

— В театр мне не каждый день, — ответила она. – В Николаевке, возле школы. Комнату, квартиру я не потяну.

И снова сестра открылась мне с другой стороны. Она знала, что деньги у меня есть, и немало. Другая бы на ее месте ныла, жаловалась, пыталась выплакать содержание. Видимо, Натка… да что там, мы втроем взращены с пониманием, что ни на что не имеем права, просить бесполезно, вот она и не просит. Даже мысли такой не допускает.

— Я тебе муку по пакетам расфасую и вина дам – хоть небольшая добавка к заработку. Можешь искать квартиру уже сейчас. Не переживай, потянем.

— Спасибо! Ты столько делаешь для меня… — пробормотала Натка, растрогавшись, — никогда этого не забуду.

— Разве не для того нужны близкие?

Только сказав это, я понял, что в наши головы было заложено: родственник – мать, отец, брат, сестра – номинальные близкие. Вроде как к ним нужно приползать, потерпев неудачу, но на деле они не помогут, а добьют. Сперва взрослый я, а теперь я нынешний пошатнул это осознание. Возможно, в голове Наташки сейчас мир перевернулся: она ощутила, что не одна и не всем наплевать на ее проблемы.

— Натка, а ну выше нос! И хвост пистолетом!

Сестра кисло улыбнулась. Я собрался уже уходить и тут заметил странного смутно знакомого типа, топающего между рядами и поглядывающего на товар. На лице – щетина, глаза ввалившиеся, обведенные синяками, одежда перекошена. Ощутив мой взгляд, он вскинул голову, посмотрел на меня, потом – на Наташку, его лицо изменилось, и он устремился к ней, сунув руку за пазуху.

— Ты его знаешь? – спросил я сестру, становясь между ними.

— Н-нет, — уронила Наташка за моей спиной.

Я приготовился драться, лихорадочно перебирая кандидатуры в Наташкины враги.

— Это он! – взвизгнула сестра, и голос ее задрожал. – Я узнала! Он выгонял меня из квартиры Андрея!

Будто уловив мои намерения скрутить его, невысокий небритый мужчина примирительно вскинул руки. Шагнул назад. Я замер, ничего не понимая.

— Чего тебе надо? – вскрикнула Наташка.

Губы гопника задрожали, глаза увлажнились, он сложил руки на груди лодочкой и взмолился:

— Простите меня! И друзей моих. Я понял, мы причинили вам много зла! – Он посмотрел на Наташку. – Прости, я был груб и готов принять наказание.

Он шагнул к прилавку, зажмурился, подставляя щеку:

— Бей! Сильно бей.

— Больной, — выдохнула Наташка и отодвинулась.

А до меня дошло, что случилось: на него подействовало мое внушение, и он искренне раскаялся.

— Деньги верните, воры сраные! – не растерялась сестра. – Двадцать… Тридцать пять тысяч! Это мои деньги.

Гопник безропотно вытащил из нагрудного кармана пачку купюр, положил на прилавок:

— Двадцать три триста, именно столько было там. Я сохранил, долго тебя искал, прятался, чтобы не попасться ментам, они отберут. Теперь моя совесть чиста.

Наташка наблюдала за ним, разинув рот. Алиса тоже тянула шею, не понимая, что происходит. Мужик рухнул на колени.

— Прости меня, девушка! Часы отдам. Перстень, вот, есть, серебряный. Только прости, сердце не на месте.

— Прекратить, — скомандовал я. – Поднимайся и иди прочь. Никакого криминала, начинай новую жизнь. Пошел!

Я скосил глаза на удивленную Наташку, прижавшую деньги к груди, словно этот кадр мог передумать.

— Прости-и-и! – проскулил он.

— Прощаю, — уронила она.

Подождав, пока гопник уйдет, Наташка сказала вполголоса:

— Что это было? Только не говори мне, что он раскаялся. Ты натравил на него Алтанбаева? Зажал яйца дверью… Как ты добился такого эффекта? Или, может, загипнотизировал? Ни в жизнь не поверю, что он сожалеет. – Сестра уставилась на меня испуганно. – Как?

Я пожал плечами.

— Эх, если бы я мог…

— То есть нормально, что взрослые люди после разговора с тобой сходят с ума?! Давай, колись, ты экстрасенс?

— Если бы я мог, повлиял бы на мать. Увы, это совпадение.

— Не хочешь – как хочешь.

Наташка пересчитала деньги с задумчивым видом, улыбнулась и воскликнула:

— Вороне как-то Бог послал кусочек сыра! Е-е-е! Можно искать квартиру, теперь точно потяну!

— А я тебе помогу, — пообещал я. – Все будет хорошо!

— Да!

Я кое-что вспомнил и спросил:

— Что там мама с отчимом? Продали акции?

Наташка пожала плечами.

— Без понятия. Не до того как-то. И про организатора «МММ» я тоже не знаю.

Друзья! Автор в отпуске. Подробности тут: https://author.today/post/663074

Глава 4. Благими намерениями...

Только я переступил порог квартиры, как на меня коршунами налетели мама и отчим, оба выглядели взволнованными. Мама затараторила:

— Ну что, ты продал свою акцию?

Я сказал, что она у меня осталась одна – спокойнее спать будут.

— Что там с Мавроди? – задал я встречный вопрос.

Каждый раз, когда соприкасаюсь с потусторонним и необъяснимым, бежит холодок по спине. Вот и сейчас, ведь это все отчасти из-за меня, насколько помню, в той реальности никакого покушения на Мавроди не было. Выходит…

Додумать мне не дали, мама продолжила:

— Все с ним хорошо, пуля по касательной кость задела, мозг не поврежден. Он выступал уже, говорил, чтобы не поднимали панику. Так что поспешил ты акцию продавать и нас чуть не подбил на глупость.

Злость отогнала понимание сути вещей и мое место среди этой сути. Обидно будет, если они потеряют накопления! Я попытался их убедить:

— Я не считаю, что поступил неблагоразумно. Потому что это только начало, в любой момент Мавроди могут убить, посадить в тюрьму – и что? Плакали ваши денежки крокодильими слезами. То, что сегодня – первая ласточка, предупреждение для внимательных.

— Мы невнимательные, значит? – обиделся отчим. – Ты самый умный на земле? Ну ладно. Посмотрим. Потому что уже в понедельник акции подорожают! Надо было немножко подождать и следить за обстановкой, эх ты... И уже завтра ты потеряешь пять тысяч с акции! А через неделю – десять тысяч. А через три…

— А если пожадничаете, вы потеряете все, — отчеканил я. – Мое дело предупредить, а потом – не жалуйтесь.

— Шо ты со мной, как с тупым разговариваешь? – взвился отчим. – Нашлась тут сопля! Яйца курицу учат.

В самом деле, чего это я? Взрослые люди, хотят убиваться – пускай, лишь бы не насмерть. Нужно просто внушить матери, чтобы она тихонько продала акции, это для ее же блага, потом сама спасибо скажет. Давай, Пашка, загладь конфликт и внуши ей!

Но это будет мое решение, а не мамино. Так она никогда не получит жизненный опыт и не повзрослеет, а я первращусь в кукловода, вынужденного дергать близких за ниточки, чтобы они не накосячилии.

Но и с отчимом ведь мама не повзрослеет! Она просто делает так, как он говорит. Однако это – ее выбор, пусть и выбором его назвать сложно.

Посомневавшись немного, я в очередной раз решил, что хрен с ними. Не мои деньги… а все равно жалко! И невыносимо смотреть, как родственники позволяют на себе наживаться.

В прихожую высунулся Боря, услышал, что отчим негодует, и исчез. Я смотрел, как Алексеич вращает глазами, как вздуваются желваки на шее, и безумно хотелось ему втащить. Снять вместе с Наташкой двушку, забрать Борю и жить себе спокойно, я вполне смогу всех прокормить. Собственно, почему бы и нет? То, что дети ушли из дома, лишились родительского контроля и живут себе поживают – событие, конечно, странное и порицаемое обществом. Но я-то не вполне подросток. После жизни с Андреем Натку тоже можно считать взрослой – она семью содержала, Да и Боря вполне ответственный товарищ. Можно попробовать, хуже от этого не будет никому. А мать пусть себе живет счастливо с этим умным и всесторонне развитым человеком.

В конце концов, сколько можно терпеть дебилизм? Нет ничего страшнее, чем деятельный дурак, который несет свою дурь в массы и насаждает окружающим.

Не желая слушать, как отчим фонтанирует нравоучениями и купается в собственной мудрости, я пошел на кухню.

— Совсем распоясались они у тебя! – донеслось в спину. – Никакого уважения к старшим! Ка-ак взял бы ремень! Ка-ак всыпал бы!

Хотелось выйти к нему и сказать: «Давай, усатый, рискни здоровьем!» — но я сдержался, все больше утверждаясь в мысли послать их куда подальше, но я сдержался, налил себе суп с ребрышками и фасолью. Подумал, что давно не оставлял маме денег, и скоро меня начнут попрекать едой. Как там отчим говорил? Шестнадцать исполнилось – вон из дома? Ладно.

Отчим продолжал изливать возмущение в пустоту. Ко мне пришел Боря, показал средний палец воображаемому отчиму и матерно сказал, как его утомил Василий Алексеевич. И ведь дома бывает ранним утром и поздним вечером, но успевает достать.

— Скоро свалим, — припечатал я.

— Так дома еще нет, — вздохнул Боря.

— А мы просто свалим. Снимем квартиру – и прощайте. Кошка бросила котят, пусть гуляют, как хотят.

— Правда?

Его лицо напоминало цветочек, разворачивающий лепестки на солнышко в замедленной съемке. От меланхолии к равнодушию и через надежду – к радости. И вот он уже сияет, аж лучится.

— А как это? Просто взял и…

— Просто дал денег, и… — объяснил я, сопоставил память взрослого и нынешний опыт и подумал, что сейчас, в девяностые, квартиры почему-то снимать не принято.

Принято сидеть друг у друга на головах и спать на коврике в прихожей. То ли народ еще не понял, что так можно, то ли мало свободных квартир, то ли просто все катастрофически бедные. В отличие от моих современников, человек будущего предпочитал отдельное жилье, пусть маленькое, красной икре и прочим радостям вкусовых сосочков.

— Ура! – прокричал брат, хлопнул себя по губам и испуганно посмотрел на дверь.

Но никто не стал капать на мозги. После рабочего дня я утомился, и если бы отчим явился выедать мозг, когда я ужинаю, прибил бы его.

Вскоре пришла Наташка, я затащил ее на кухню и предложил:

— Слушай, дело есть. Мне тут отчим присел на уши и поселил в голову одну идею: давай вместе снимать квартиру. И пошли они!

Наташка аж затанцевала, закружилась по комнате, обняла меня и поцеловала в щеку.

— Да!

— Боря, — распорядился я. – Садись писать объявление.

Брат зашагал за фломастерами и альбомом, но Натка его остановила:

— Стой! А мама против не будет?

— Чего бы? Думаю, она обрадуется, что мы перестанем мешать, — предположил я.

Сестра помотала головой.

— Ты ее плохо знаешь! Не отпустит она нас, знаешь, почему?

— Ну? – заинтересовался Боря.

Наташка схватилась за голову и изобразила истерику:

— Куда вы! А ну стоять! Это что же люди скажут? Что родных детей – из дома? Не-ет уж. Оставайтесь, мучаемся дальше.

Подумав немного, я решил, что такой вариант возможен.

— Значит, искать будем по объявлению, действовать — осторожно, и поставим маму уже перед фактом…

В кухню вошла мама, мы замолчали, посмотрев на нее. Она вела себя, будто ничего не случилось, дежурно спросила у Наташки, как дела, и удалилась, плеснув в чашку воды и даже не дослушав дочь.

— Типа ей интересно, как мои дела, — проворчала Наташка. – И всегда так было. Решено: пора валить! Скидываться будем как?

— Пятьдесят на пятьдесят, — ответил я. – Наши договоренности в силе: я компенсирую твою долю в июле, если закончишь без трояков или поступишь бесплатно.

Боря аж подпрыгнул.

— Йес! Живем!

Наташка похвасталась ему, поглядывая на меня:

— Прикинь, Боря, один из трех бандитов, которые меня выгоняли из квартиры, сегодня приперся на рынок и мои деньги мне вернул. Ну, которые украл. А двое других передрались, и в больнице оба.

— Да ну, — не поверил Боря.

— А все потому, что Пашка у нас – гипнотизер. Сходил, переговорил с бандитами, жаль, я не слышала как, и вуаля.

Недоверчиво глядя на нее, Боря почесал висок.

— Разводишь?

— Скажи ему! – обратилась она ко мне.

— Про гипнотизера – вранье, — усмехнулся я. – Остальное – правда, сам видел.

Боря промолчал, переваривая услышанное. Распахнулась дверь, вошел отчим.

— Шо замолчали? – проговорил он. – Меня обсуждаете?

— Делать нам больше нечего, — фыркнула Наташка. – Я рассказываю, как мне долг вернули, а Боря не верит.

Засопев, Боря покосился на Василия недобро – типа тебя не звали, чего ты лезешь?

Плеснув себе молока и достав с верхней полки шкафа вафли, отчим удалился. Видимо, ответ его удовлетворил. Дождавшись, пока он уйдет, Боря поднялся, выглянул за дверь, проверил, никто ли не подслушивает, и пожаловался:

— Пашка, ты целыми днями мотаешься, а нам жизни нет. Везде сует свой поганый нос.

Наташка закивала и спародировала его:

— А шо это тут лифчик лежит? А шо это тут у вас пыль? Шо без дела? Солдат должен быть занят! Че, получился акцент?

Боря прыснул в кулак, я кивнул и отметил, что мы начали отдаляться друг от друга, у каждого появились свои дела, теперь же общий враг нас здорово сплотил.

— Если б не твоя торговля, — признался Боря, — я б его нах послал. Но подумал, что у тебя могут быть проблемы, и не стал.

— Ну… ведь он тоже катается целыми днями? – уточнил я. – На «Волге» своей.

— Сегодня нет, поломался. Ремонтирует что-то, — сказала Наташка.

— Душный человек, — употребил я выражение из будущего.

— Точно! – поддержала меня Наташка. – Лучше и не скажешь.

— А еще бесит, что он сладкое ныкает, — пожаловался Борис шепотом. – Раздаст по вафельке, а остальное надо просить. А попросишь, нотацию прочитает, что нельзя до еды. А сам жрет!

Я озвучил план:

— Значит, просматриваем объявления, спрашиваем знакомых, кто что сдает. Желательно, чтобы это была двушка. Газеты смотрим, колонку «Объявления», изучаем то, что на фонари наклеено. Звоним не отсюда, здесь лишние уши. Кстати, начать можно прямо сейчас.

Боря кивнул, принес из прихожей ворох газет. Я отложил в сторону «КоммерсантЪ», раздал каждому по газете, и мы ненадолго друг для друга потерялись. Аренда двухкомнатной квартиры колебалась от тридцати пяти до пятнадцати долларов, в зависимости от района. В нашем селе никто ничего не предлагал, а в городе, далеко от школы, снимать не было никакого смысла. Больше намучаешься на забитых автобусах.

Завтра Натка тоже собралась торговать, а Боря так проникся идеей жить самостоятельно, что первую половину дня собрался ходить по поселку, читать объявления, после обеда ему надо было к Эрику. Брат решил поступать на художника, и я считал, что это правильно.

Как часто родители говорят талантливым детям: «Ну что тебе эти танцы (стихи, гитара, рассказы)? Это тебя никогда не прокормит. Иди на что-то гарантированно оплачиваемое. На бухгалтера (экономиста, юриста) или на учителя на худой конец». И вместо того, чтобы идти своей дорогой, человек проживает чужую жизнь, как я-взрослый. А когда понимает, что его не устраивает, бывает слишком поздно переквалифицироваться.

— Главную-то новость я не сказала! – вспомнила Наташка. – Карантин продлили до среды включительно. Вроде бы хотели в понедельник начинать уроки, но переиграли.

Боря показал «класс».

— Отличные новости! – резюмировал я.

Боря замахал руками и воскликнул:

— Свобода попугаям! Свобода попугаям! Ура!

— Пойдем на базу? – предложила Натка. – Тут… душно! – Она передернула плечами.

— А и пойдем! – поддержал ее Боря.

Я вышел в прихожую, и тут зазвонил телефон. Это был Каналья.

— Паш, — выпалил напарник. – Отбой завтра. Надо по бюрократам побегать по нашему делу. И своей работы накопилось. Иномарку пригнали. Я вечером от Эльзы Марковны позвоню, закажу запчасти.

— Наверно, к лучшему, — сказал я. – Тоже есть чем заняться. Тогда до послезавтра? Кстати, карантин продлили, так что до среды включительно работаем.

Простившись с ним, я подумал, что все действительно к лучшему. Утром сгоняю на стройку, посмотрю, как кипит работа, все ли получилось у Сергея заказать и привезти. Потом – к Лялиной. К Анне уже должны пускать, поедем с Ликой к ней, передадим вкусного. Потом – к Лидии, узнаю, что и как. И, наконец, — тренировка, сперва наша, потом погляжу, что делают алтанбаевцы. А вообще нет, немного не так. После Лялиной -к бабушке, она свинью зарезала. Куплю у нее мясо, буду своих архаровцев откармливать, а то хилые они совсем.

Глава 5. Наше — верните!

— Я научила мелкого… не помню, как его, готовить плов, — со знанием дела говорила Наташка то ли о Зяме, то ли о Понче, размешивая сахар в чашке и позвякивая ложкой. – Так что сейчас, утром, пойду с тобой на участок, проконтролирую. Термос есть, чаю заварю, по маленькой чашке всем хватит. А вообще надо бы котелок для чая купить, ну… как у солдат. И пусть сами все себе варят прям на костре. Школа начнется, я не смогу с ними сидеть.

Впервые за много дней я позволил себе спать столько, сколько хочется, но организм проснулся в полвосьмого как штык. Отчима дома уже не было, мама с Борей еще не проснулись. На улице только-только начинало светлеть.

— А рынок? – спросил я.

Натка махнула рукой.

— Там раньше двенадцати делать нечего. Основная торговля ближе к вечеру, когда он уже закрывается, вот где тупизм! Люди с работы только идут, а они уже всё! Да и мне было бы проще, если бы подольше не закрывались. Хоть что-то бы успевала после школы.

— Ты лучше в школе успевай, помнишь, о чем мы договорились?

— Это само собой, — вздохнула Натка. – На двоих же расходы поделим? А Боря мелкий, у него нет бабоса, с ним как?

— Я за него заплачу, если сумма будет солидной, — пообещал я, встал из-за стола. – Спасибо за завтрак. Там мясо и рис есть для плова алтанбаевцам?

— Есть, — кивнул сестра. — Так, выходит, расходы на троих? Уже проще!

Она выглядела бодрой. Вроде как даже блеск в глазах появился. Или ей приглянулся кто-то из алтанбаевцев? Ну нет, такое даже спрашивать неприлично, они ж все слегка недоразвитые. Спрошу – еще обидится. Зайду-как издали:

— Нат, а ты заметила, что все на тебя гопники слюну пускают?

— Кто им даст, — скривилась она. – Это же… очень простые люди. Пусть издали смотрят.

Как я и думал, сестрица просто рисуется и нашла благодарную публику.

— Мне в театр сегодня, — проговорила она жалобно и перешла на шепот: — Я боюсь.

— Андрей не сделает тебе ничего плохого. И преследовать не будет…

— Это-то самое страшное, что будет… Просто не сможет по-другому. — У нее перехватило дыхание, она судорожно вдохнула и продолжила. – Если он еще раз попросит прощения, я не выдержу! Мне так тяжело…

Вернувшись, я обнял ее, и несколько минут мы простояли так. Это ведь не малолетнему братцу она должна жаловаться, а матери, но разве от нашей получишь дельный совет? Упрек – это всегда пожалуйста. Или равнодушие.

— Он не будет, — сказал я без особой уверенности, на языке вертелось, что он хороший человек, пусть и вот такой неудалый, но я не стал хвалить Андрея. – А если будет, я с ним аккуратно поговорю.

— Я буду держаться, — проговорила Наташка, складывая в пакет рис, лук, морковь и мясо для алтанбаевского плова.

Не каждая взрослая женщина способна отказаться от любви, если она ведет к погибели. Моя сестра здорово повзрослела после отношений с Андреем, они для нее – своеобразная сыворотка взрослости. Взять Наташку год назад и ту, что сейчас – это разные люди. Вот так, с бабушкиной точки зрения, порочащий опыт за несколько месяцев ставит мозги на место. И цену деньгам сестра узнала, и умных разговоров наслушалась, а потому поспокойнее стала. Только бы не бросало ее снова из омута в омут!

— Ну что, на участок? – спросила она, я кивнул, и мы принялись одеваться.

Туда мы поехали на Карпе. Когда начался уклон, мопед еле вытягивал нас двоих, а мальчишки помладше, стоящие на остановке, смотрели с дикой завистью и воображали себя на моем месте, что это они катают Таню, или Лену, или Наташу из параллельного класса. Откуда им знать, что это моя сестра, а не любимая красотка, и мы не развлекаться едем в такую рань, а по делу. Без мопеда совсем туго пришлось бы! Уже и не мыслю себя без него.

До места мы допыхтели за семь минут. Дорога между необжитыми участками была совсем паршивая, только на «Ниве» или «Уазике» проедешь, и по пустырю я мопед катил, а Наташка фантазировала на тему, как здорово нам будет житься втроем. Причем она ни слова не проронила насчет того, что мы будем водить хороводы и устраивать движняки. Просто ей хотелось личный уголок и — чтобы не трогали. Впрочем, мне хотелось того же.

— И давай договоримся, что говорится, на берегу, — сказал я, – хороводы не водить. Втроем обсуждать решать, кто будет в дом вхож.

Наташка согласилась на удивление легко:

— Само собой! Обещаю, что потом – никаких обид.

Мы издали заметили, что на участке еще никого нет, что, впрочем, ожидаемо, ведь еще нет девяти. Зато видны результаты нашей бурной деятельности: вон плиты громоздятся, вон – кольца для септиков, и земля взрыхлена. Воображение нарисовало мой будущий прекрасный дом, где все будут счастливы. Этот дом станет точкой притяжения: как только я обживу место, вокруг поселятся люди. Подольше бы не селились! А то заведут свиней, или музон будут днями напролет слушать, или семейные разборки устраивать с ором и мордобоем.

— Со второго этажа будет море видно, — мечтательно протянула Наташка. – Можно мне комнату на втором этаже?.. Нет, в туалет замучаешься бегать.

— Их два будет, внизу и вверху, — уверил ее я.

— Вау!

Когда до участка осталось метров двадцать, я увидел вырытые траншеи под фундаменты и забор, связанную проволокой арматуру… Но никаких досок! Ни опалубок, хотя точно помню, что их уже установили. Вчера Сергей и алтанбаевцы тоже работали. Во вторник, если не будет ливня, планировали все закончить и вызвать бетоновоз…

Я скосил глаза туда, где лежали накрытые пленкой доски и арматура… ни того, ни другого!

— А если мать решит поселиться, — сказала Наташка, но я выругался, перебив ее.

— Что?! – встревожилась сестра.

— Скоммуниздили. Доски и арматуру.

Наташка длинно и многоэтажно выругалась, пожелав врагам анальных кар и импотенции.

— И с папашей мы в ссоре, блин! И Лялина в больнице! Что делать-то? Менты нам не помощники.

Обидно было до слез. Не столько из-за денег, сколько потому, что это отодвинуло мечту. Только отвернулся – потащили все, что плохо… Да что там – то, что просто лежит на виду. Машину на ночь оставил без присмотра – колеса сняли, магнитолу вырвали. Вещи стираные с веревок снимают – это не будущее, когда воровство – уже не обыденность.

— Нет, ну вот же суки! – воскликнула Натка. – Сто пудово свои кого-то навели отморозки наши. А мы им – плов, чаек с пирожками. Тьфу! Шакалы. Кто-то ночью на тачке подъехал – и привет. А левые не могли приехать, откуда им знать, что тут стройка?

— Так и жители вон тех домов могли навести воров, — сказал я и вышел на дорогу, прошагал по ней туда-сюда, качнул головой.

— На машине сюда никто не приезжал. Почва еще влажная, новых следов нет. Последним тут был грузовик с кольцами, но после них дождь пошел, и все размыло. Да и следов ботинок нет. По склону шли, по сухой траве.

Натка стала ходить по склону, искать следы.

Я сел на плиту и задумался. Обидно, если меня кинули алтанбаевцы, я уж порадовался, что они встали на путь исправления и людьми вырастут. Великим вряд ли кто-то станет, но нормальными людьми – вполне. Вряд ли они действовали всей толпой. Скорее всего, кто-то один косил под нормального, а потом понял, что честным быть трудно, и стал шакалом.

— А может, Сергей все припрятал? – предположила Натка. – Побоялся оставлять и увез. Давай его дождемся. Вдруг он решил все перевезти в безопасное место?

В душе проклюнулась надежда. Вот было бы здорово, если так! Но кто-то темный на задворках сознания, тот, кто все видит в черном цвете, шепнул, что, возможно, зря я на алтанбаевцев грешу, это дело рук самого Сергея. Прикинулся добреньким, чтобы о нем плохо не подумали, втерся в доверие, а сам ночью все уволок. Машину наверняка вон там оставил, где заканчивается асфальт.

— Ничего не видно, — отчиталась Натка, подойдя ко мне. – Что делать будем? Вызывать ментов, писать заявление?

— А смысл? – Я вздохнул. – Они убийц не особо ищут и торговцев людьми. А тут, подумаешь, стройку обчистили!

— Но мы же Мартыновы, можно давить на это, — не сдавалась сестра. – Пусть, вон, с соседями поговорят, они наверняка что-то видели, номер подъехавшей машины, например. Машина сто пудов была, вон там стояла, на асфальте.

— Или просто побоялись выходить на шум. Там старики живут, видишь, забор какой?

— Или бомжи, — буркнула Наташка.

— Не, забор ветхий, но покрашенный. Бомжи не стали бы заморачиваться. А вообще бабки – самая жадная до новостей публика. Может, ты и права, хозяйка записала номер машины.

— Так что, писать заяву будем? – била копытом Наташка.

— Давай прежде дождемся Сергея и пацанов, пусть они выскажутся, тогда и решим. Если кто-то не придет, скорее всего, он и есть крыса.

— Да, ты прав.

Натка уселась рядом со мной, притопывая от нетерпения. Вскочила и заходила туда-сюда, приговаривая:

— Это, блин, невыносимо! Где они?

— Просто мы рано пришли, — утешил ее я, хотя самому не терпелось разобраться.

Сестра взобралась выше по склону, чтобы обозревать, кто где идет, и прокричала:

— Автобус проехал из города!

Спустя пару минут сообщила:

— Похоже, сюда идет Сергей!

Вскоре прораб был тут, заозирался растерянно и вместо приветствия пробормотал:

— Украли доски! А я их взял в аренду! Я же еще столько не заработал!

— И арматуру, — мрачно добавил я, но Сергея готов был расплакаться из-за досок.

Видно было, что он попал на все деньги, которые у него есть, а может, и больше. Он сел на корточки, сжал голову, тяжело вздохнув.

— Вот голова дурная! Думал же, что нельзя вот так все оставлять! Уволокут мигом. Нет, поленился суетиться. Или жить тут надо прямо в палатке?

Он обошел участок, заглядывая в траншеи.

— Вот уроды, и отсюда все вырвали! А мы почти закончили. Жалко. И денег, и труда ребят, они так старались!

Парадоксально, но он и мысли не допустил, что алтанбаевцы в этом замешаны. Все-таки нехороший я человек, раз так о них думаю. И о нем плохо думал, аж стыдно стало. Но все-таки я спросил:

— Думаете, парни могли?

Он покачал головой.

— Они, конечно, неблагополучные, но им тут очень нравилось, видел бы ты, как они старались вязать арматуру. Думаю, не стали бы они этого делать.

— Может, вы подозрительное что видели?

Сергей обошел участок с задумчивым видом. Помотал головой, потом вспомнил:

— Да! Бомж один тут ошивался. Приходил еды просить, когда мы пельмени только собирались варить, и глазами по сторонам – блым, блым! Я пожалел его, пригласил на ужин, но он так и не вернулся.

— А ушел куда? – спросил я.

— Да туда, к остановке, и ушел. И пропал. Может, на разведку приходил, а ночью дружков привел.

Вообще, если и правда поработал бомж, найти концы будет просто, достаточно поговорить с местными бабками, где у бомжей лежка, и наведаться всей толпой в тот заброшенный дом. Бомж быстренько расколется, куда дел украденное, и мы наведаемся уже по адресу. Это самое благоприятное развитие сюжета – если работали бомжи. В принципе, если – кто-то из алтанбаевцев, то он сам себя выдаст, не для их мозгов такая сложная мимикрия. Тоже сценарий простой, но неприятный…

— Когда ребята должны прийти? – спросил я у Сергея.

— Сказал им к полдесятого подтягиваться, уже скоро. Нет-нет, это не они, сто процентов.

Хотелось бы мне быть столь уверенным! Я глянул на Наташку, занявшую пост на холме. Сергей привалился к кольцу и стал напоминать сдутый шарик. Значит, и правда он отдал последнее за эти грязные, заляпанные цементом доски.

— Не переживайте вы так, — попытался утешить его я. – Давайте расходы – пятьдесят на пятьдесят? И я вам аванс выплачу?

Сергей рассмеялся, подошел и отчитал меня строгим тоном:

— Я понимаю, что ты добрый и хороший парень. Но никогда… Запомни: ни-ког-да на давай строителям аванс, как бы они ни просили. С огромной вероятностью они уйдут в недельный загул.

— Идут! – подала голос Наташка. – Мелкий и длинный. Не разберу кто.

Донесся радостный возглас – Наташка была замечена алтанбаевцами.

Первыми пришли Зяма и Понч, я внимательно за ними наблюдал. И один, и второй пустили слюну на Наташку, хотя сделали вид, что им она не особо интересна, принялись жать руки мне и Сергею. Пропажу они не замечали. Первым отсутствие досок обнаружил Зяма.

— О, а чего вы все убрали? – обратился он к Сергею. – Нормально же было.

Понч просто смотрел на пустые траншеи, готовый расплакаться.

— Хорошо было, ровно, я так старался!

— Ты буквой ошибся, — сыронизировала Наташка. – Не уБрали, а уКрали.

— Офигеть, суки, — возмутился Зяма. – Найду – урою!

Ясно, это не они. Я указал на кучу плит и сказал:

— Проверка на вшивость пройдена. Посидите пока там.

— Ты реально на нас подумал? – возмутился Зяма.

— Типа ты так не мог, — сказала Наташка.

— Мог. Раньше. Сейчас уже нет, — признался Зяма.

— И я нет. – Понч приложил руку к сердцу. – Что-то вот тут сжимается, не дает.

— Совесть у тебя прорезалась, — подсказал Сергей. – Спрячься, мы должны проверить остальных.

Следующим был Заславский, который тоже не заметил пропажи. После него пожаловали Алтанбаев, Хулио и Крючок, но и они не вели себя подозрительно. Выходит, это не алтанбаевцы? Но кто тогда? Бомжи? Соседи? И что делать дальше? Не находя ответов, я спросил:

— Пацаны, а что бы вы сделали? В смысле, где искали бы? Может, в курсе, где тут лёжка у бомжей?

Глава 6. Мороз красный нос

После моего вопроса о том, где лёжка бомжей, алтанбаевцы запереглядывались. Воцарилось молчание. Пока они думали, Сергей сказал:

— У родителей моей жены была дача в кооперативе, так там соседи воровали. Им лучше всех видно, дома хозяева или уехали на машине. Бывало, они на полдня отлучатся, а когда приедут, все, что плохо лежало, пропало.

— И как поймали? – спросил я.

— Заподозрили соседей. Привезли сына и его друзей, трех здоровых лбов, спрятали в доме. Теща накануне соседке рассказала, что они уезжают до вечера, а сама бензиновым культиватором похвасталась да в огороде на виду его оставила.

— Ха! – воскликнул Алтанбаев и блеснул интеллектом: — На живца!

— Че дальше было? – спросил Крючок.

— Ну, хозяева уехали, проходит полчаса, а соседка с мужем через забор перемахнули, собаку накормили, чтобы не кидалась, — и к культиватору. Тут-то парни и вылезли оттуда, кто где прятался. Спортивные, с дубинками. Соседку старую чуть кондратий не хватил. Сосед – на колени: «Не губите, люди добрые, бес попутал».

— И че, дали им пи… — Крючок хлопнул себя по губам, косясь на Наташку. – Дрозда?

— Нет, просто пригрозили. Старший сын-боксер велел все, что было украдено ранее, вернуть, а если нет той вещи – компенсировать деньгами.

— Эх, а я бы им… всыпал! – сверкнул глазами Крючок. – Ибо нефиг!

— Если бы всыпали, не получили ничего, кроме проблем с милицией. А так получили сто двадцать рублей.

— Всего? – скривился Алтанбаев.

— Тогда хорошие деньги были, — объяснил Сергей.

— Как пятьдесят тысяч сейчас, — добавил я.

— Молодцы, так их! – воскликнула Наташка. – Приятно слышать, когда такое.

— Так че, и нам на живца ловить? – серьезно спросил Алтанбаев.

— Нет, — отрезал я и поделился планом: — Остаемся здесь и вызываем ментов. У меня папаша мент, как вы знаете, заслуженный к тому же, так что они должны хотя бы с соседями поговорить.

— Менты – зашквар, — скривился Крючок. – На фиг!

— Ну, на вопрос про лежку бомжей вы мне не ответили, — напомнил я. – Это был альтернативный план.

Зяма развернулся и махнул в сторону кладбища:

— Там они тусят в развалинах, если мороз их не побил осенью.

— А если побил, — у Понча вытянулось лицо, — то их трупы так и лежат там?

— Не лежат, — отрезал Сергей. – Мы одного видели.

— Мороз! – радостно воскликнул Зяма, но его перебил Сергей:

— Ребята, давайте уже что-то делать, а то так до ночи будем болтать.

— Мороз же! – повторил наш мелкий друг и мой недавний вражина.

Все посмотрели на него, пританцовывающего от нетерпения, не понимая, при чем тут мороз, который побил бомжей, и как он нам поможет. Сообразив, что моя твоя не понимать, Зяма нам растолковал:

— Возле Карасихи металл принимают. Ну, чувак, Мороз. То ли погоняло, то ли фамилия такая – хрен проссышь. Тому Морозу несут краденое, у него там не двор – склад всякого говна. Если нас обчистили бомжи, то они все потащили Морозу. Вот. У него смотреть надо. Это проще всего.

— Красава! – оскалился Алтанбаев и приложил пятерню к рахитичной спинке Зямы – того аж подбросило. – Валим Мороза валить!

— Валить никого не будем, — предупредил я. – Просто побеседуем, пригрозим – но не более.

— Хороший план, — одобрил Сергей.

— На Мороза! – крикнул Зяма, купающийся в лучах всеобщего одобрения, схватил завалявшийся прут арматуры, прицепил кусок пленки, соорудив флаг, и строевым шагом направился по склону в сторону кладбища.

Крючок подобрал дырявое ведро и сделал из него барабан.

— Запе-вай! – крикнул он.

И отряд алтанбаевцев запел песню, которую, по идее, знать не должен:

— По долинам и по взгорьям Шла дивизия вперёд, Чтобы с горя взять Приморье —

Белой армии облом.

Шевельнулась память – в этот раз моя, и я вспомнил, что в начальной школе у нас был старенький учитель пения Баян Баяныч, который заставлял нас эту песню учить. Не успел научить, исчез куда-то, вроде умер от инсульта, я тогда был в третьем классе. Алтанбаевцы на пару лет старше, они песню на всю жизнь запомнили, правда, многие слова не понимали, потому вместо «с бою» у них понятное «с горя», а вместо «оплота» «облом». Это как красавица Икуку, вуглускр и «спасибо, мальчик сыт». — Напивалися знамёна Кирпичом последних ран, Шли лихие эскадроны Приамурских партизан.

Опять покосившись на Наташку, Алтанбаев проорал громче всех: — Этих лет не смолкнет слава, Не померкнет никогда! Партизанские отряды Занимали города. Дальше они не помнили и начали с начала. Зяма гордо вышагивал впереди, размахивая стягом, Крючок барабанил. Наташка им подпевала – она тоже застала Баяныча и выучила песню навсегда, а я шел за ними и пытался вспомнить имя учителя.

— Как звали Баян Баяныча? – спросил я.

— Валентин Михайлович, — ответила Наташка. – Кстати, а куда он делся?

— Он возле мэня жил, — откликнулся Хулио. – Уехал к дочке.

Как-то даже на душе полегчало, я думал, что учитель умер.

Мы взобрались на холм и увидели кладбище и бедные домики внизу, развалины домика Веры, халабуду Карасей.

— Вон там! – указал Зяма вниз.

Имение Мороза напоминало язву, покрытую струпьями ржавчины: кособокий домишко, вокруг горы металлолома, на дороге за забором – остовы автомобилей, велосипедные рамы, сетки старых кроватей, ржавые трубы.

— Вроде осенью этого не было, — сказал я, вспоминая, как мы ходили спасать имущество Веры Ивановны и Карасей. – Как он все загадил, однако.

— Он недавно откинулся, — поделился Зяма. – Открыл точку. Я ему люминь ему таскал. Он платил исправно. Еще у него бухло купить можно паленое.

— Значит, скоро опять сядет, — сказал Сергей. – Ну что, пошли?

— Пусть сядет, — проворчала Наташка, — помойку развел! Уродство какое.

Мороз молодец, первым подсуетился, а значит, озолотится – пунктов приема металла пока мало, но скоро они будут расти, как грибы после дождя. Мне подумалось, что от деятельности Мороза в первую очередь будут страдать оградки на кладбище. Память взрослого подсказала, что такие конторы обычно крышуют менты. И пока они не запретят принимать оградки, беспредел будет продолжаться. Или пока Мороза не сожгут вместе с его халабудой.

Вроде это случилось, когда я учился в одиннадцатом классе. Разорили могилку любимой мамы какого-то авторитета, потомок пострадавшей подкатил к Морозу с предъявами, велел все исправить, тот не внял и пошел в отказ, сказал, что он тут ни при чем, за что и поплатился. Менты пособников мародеров крышуют, да, но не любят. Никто не стал расследовать убийство, списали на возгорание электропроводки в доме.

Наша процессия, до того растянутая по склону, сгруппировалась перед атакой, и мы начали спуск.

— Кто поговорит с Морозом? – спросил я.

— Я, кто же еще, — вызвался Сергей. – Только прежде давайте осмотрим его склад, вдруг мои доски там, они приметные, заляпаны синей краской.

— Но, если не найдем, все равно наедем! – радостно воскликнул Алтанбаев и потер ладони.

Все-таки какие люди разные! Для меня разборки с кем бы то ни было – стресс, для Алтанбаева – развлечение.

— Может, тот Мороз вообще ни при чем, — предположила Наташка.

Мы медленно спустились со склона и двинулись вдоль ржавого накренившегося забора – слева от Мороза никто не жил, и забор был в человеческий рост, но со стороны дороги – метра два с половиной. Запахло ржавчиной, Пустошами повеяло, где-то усмехнулся Безумный Макс.

— Вон они! – заорал Зяма, который возглавлял шествие. – Вон наши доски!

Мы ломанулись к нему. И правда возле кучи железяк лежали доски, аккуратно сложенные друг на дружку – видимо, Мороз решил их кому-то продать, а бомжам, их притащившим, дал по пузырю.

— И арматура, вон, наша, — возмутился Понч. – Новенькая, блестящая. И проволока! Вот сука, и не боится же!

Я покосился на Сергея. Он побледнел, но грудь выпятил, готовый держать оборону. Выйдя на дорогу, он затарабанил в ворота. Во дворе зазвенела цепь, разразилась лаем собака.

Крючок принялся тарабанить в ржавые ворота ногой.

— Открывай, сука!

Хлопнула дверь, донесся визгливый женский голос:

— Кого вам надо? Хозяина нет.

Сергей крикнул:

— У него то, что принадлежит нам. Открывайте по-хорошему, а то снесем забор и заберем сами.

— Там он, падла! – крикнул Зяма, заглянувший в дыру в заборе. – Вон тачка егонная! Мороз, выходи! Пацаны, дуйте сюда! Разносим забор, он тут хлипкий!

Я тоже наблюдал за двором Мороза в щель и увидел на пороге красномордую бабу в фуфайке поверх халата и платке. А вот и сам Мороз с обрезом идет на разборку. Баба что-то ему сказала, он вскинул руку – и жена ретировалась.

— У него ружье! – донес Зяма.

— В натуре, — констатировал Алтанбаев, его голос уже не был таким бодрым.

Недолго думая Мороз пальнул в воздух, остановился напротив ворот.

— Чего вам надо? – спокойно спросил он.

— Выйди, поговорим, — хрипнул Сергей.

— Вам надо, вы и говорите, я ничего вам не должен. Ни вам, никому! Только попробуйте что-то сломать, пристрелю на фиг.

Сергей шумно сглотнул слюну и замолчал, взгляд его растерянно бегал. Гопники тоже притихли. Пришлось опять разруливать проблему самому, я ударил в ворота.

— Давай, попробуй пристрелить. Снова, сука, сядешь, и надолго. В «Дельфин» или «Сову», как рецидивист.

Я снова глянул в щель между приваренными друг к дружке листами железа: теперь Мороз растерял решимость, не ожидал он такой прыти от гопоты. Ясное дело, стрелять он не собирался, просто хотел припугнуть.

— Выходи, поговорим. Бить не будем, зуб даю, — уверил его я. – Кто ж так разговаривает, из-за забора?

У меня в кармане тоже был пистолет, правда, газовый. Однажды он спас мне жизнь, теперь я с ним не расставался.

— Чего вам надо? – повторил он.

— Забрать то, что у нас украли, — честно ответил я.

— Я краденное не скупаю, — отрезал он.

— Да ну? – Дальше я обратился к Сергею так, чтобы Мороз слышал: — Придется вызывать ментов. У вас-то договор аренды строительных лесов есть? Есть. Так что докажем аж бегом, что доски – наши.

Мороз засуетился, задергался, судорожно решая, что делать дальше.

— Мародеров никто не любит, менты – тоже. Даже если они тебя крышуют. Знаешь, у кого доски сперли? У Мартынова. Слышал о таком? Ага, вижу, слышал. А я его сын.

«Мародеров я первыми расстреливал», — сказала память взрослого.

— Так что давай-ка по-хорошему, товарищ. Верни награбленное, и мы все забудем и уйдем. Считаю до пяти и вызываю наряд. Время пошло. Раз, два, три…

— Черт с тобой! – проворчал Мороз и направился к воротам.

Алтанбаев оскалился и показал «класс», Сергей мне кивнул. Наташка, что отошла подальше от беды подальше, снова приблизилась к воротам.

Потянуло падалью. Клацнула щеколда, открылась калитка, Мороз сперва высунул морду, потом вышел весь, держа дробовик наготове и буравя взглядом Сергея. Это был невысокий жилистый мужик лет пятидесяти, чернобородый, почему-то похожий на лесника. На фалангах пальцев синели расплывшиеся татуировки букв: САНЁК. Ясно, зовут его Александром, и он – гнилушка.

Когда вместо Сергея заговорил я, он аж вздрогнул, перевел черные глубоко посаженные глаза на меня.

— Ориентировочно сегодня ночью вам принесли строительные леса и арматуру с нашего участка. – Взмахом руки я указал направление. – Сколько чего было, мы знаем. Теперь вы поможете оттащить краденое обратно, и будем считать, что инцидент исчерпан.

Мороз открыл было рот, чтобы возмутиться, но я заткнул его, вскинув руку.

— Меня зовут Павел Мартынов. Это в ваших же интересах. Свое мы все равно вернем, и лучше, чтобы это было без милиции. Ваш ответ?

Видимо, Мороз плохо понял, что ему грозит, и возмутился:

— Я, между прочим, деньги за это платил! Кто мне компенсирует…

— А не хрен краденое скупать, — рявкнул Алтанбаев.

— Будет вам урок, — ядовито улыбнулся я. – А кто оплатить работу, которую уже проделали, устанавливая доски в траншею? Не-ет. Пожалуй, я передумал. Мародеров надо гасить. Наташа, вызывай наряд.

Сестра выкатила глаза.

— Серьезно?

— Серьезнее некуда. Видишь, человек не понимает, что причинил нам ущерб. Егор, проводи ее.

О, как занервничал Мороз, любо-дорого смотреть! Аж глаз задергался.

— Ребята, погодите… Забирайте свои доски, ладно, я согласен.

— Ладно? – прошипел я. – Разве это мы сюда все принесли? Нет. Потому вы сейчас погрузите все на тачку, она у вас наверняка есть, и с дражайшей супругой перенесете краденое туда, где оно было. Отработаете, так сказать, нанесенный нам моральный ущерб. Договорились?

Раздувая ноздри, Мороз впился в меня взглядом, силясь рассеять на атомы, но лишь обдал трупной вонью, от которой к горлу подступил ком. Я смотрел на него не мигая. Не дождавшись ответа, сказал:

— Вы накосячили и не хотите отвечать. Это совсем не по правилам. При том вы нарвались не на лоха какого-то, а на сильного. Это вам повезло, что я такой порядочный, другой бы нашел иные методы. Я жду. По рукам?

— Да, — буркнул он, окинув взглядом мой отряд.

Руку гнилушке жать – себя не уважать, потому я не стал этого делать. Сопя, Мороз удалился, и со двора донесся его голос:

— Маша! Маша, иди сюда, доски грузить будем!

— Что, и все? – прошептал Сергей, не веря своим глазам и ушам.

Я пожал плечами, не зная, что так сработало: или страх перед ментами человека, освободившегося по УДО, или он как гнилушка почуял во мне смертельную опасность и предпочел подчиниться.

— Парни, оставайтесь тут. Если понадобится помощь – поможете. И проконтролируете, чтобы Мороз не слился. Сергей, Ната, идем на участок.

— Победу праздновать! – улыбнувшись, сестра качнула пакетом с едой.

Когда немного поднялись на холм, Сергей сказал:

— Удивительно было наблюдать, как ты строишь матерого уголовника. Он аж хвост поджал.

— Просто нужно знать, на какие точки надавить, и демонстрировать уверенность, — улыбнулся я, чувствуя двойное облегчение: меня не предали – это раз, два – мы так просто вернули украденое.

Сергей тоже понял, что не придется влезать в долги, оплачивая арендованные леса, которые он прогулял, и разулыбался.

На участок мы летели, окрыленные. Наташка принялась разводить костер, достав из схрона наш почерневший котелок. Сергей делал обход участка, прикидывая, откуда начать установку опалубки.

Вскоре подоспела первая партия досок. Мороз сложил их на тачку, примотав друг к дружке. Поскольку прямой дороги от участка к кладбищу не было, тащить доски приходилось на холм и по траве, и Мороз с его женой напоминали пару Сизифов. Помногу тоже не принесешь — тяжело. Будет у Мороза сегодня веселое трудовое утро.

Пыхтя и отдуваясь, злющий, как черт, он сгрузил первых шесть досок. Сергей сжалился над женщиной и вызвался сменить ее, а заодно сообщить парням, чтобы возвращались и приступали к работе. Следующую тачку толкали вдвоем Мороз и Сергей, причем виновник выглядел повеселевшим – его обрадовала подоспевшая помощь.

Сергей остался, теперь Морозу помогал Алтанбаев, затем – Крючок. Оставшиеся устанавливали доски в траншеи, как было.

Ну вот, кажется, понемногу процесс наладился. Вечером сделаю свои дела и приеду посмотреть, как тут и что. Главное, Мороз запуган, и, если бомжи снова ему что-то понесут с нашего участка, он не только заставит их все вернуть, но и посадит на цепь, чтобы охраняли наше добро.

А мне надо озаботиться арендой строительного вагончика, куда будем складывать самое ценное, потому что, помимо Мороза, найдется много желающих до чужого добра. Но не сейчас. Фундамент должен отстояться месяц-другой. Вот с апреля, когда начнем выгонять стены, и озабочусь этим вопросом. А когда привезем цемент и прочее, понадобится сторож, значит, будет нужна еще одна бытовка.

Глава 7. Крестный отец

Хорошо, что не сейчас нужно бегать, вывалив язык, искать эти вагончики, заморачиваться с грузоперевозками. Сейчас я могу заняться тем, чем хочется. Я достал из рюкзака часы: было начало двенадцатого. Доски и арматуру Мороз перенес, и на участке кипела работа. Те, кто посильнее, Алтанбаев, Крючок и Заславский долбали камень, ровняя траншеи, Сергей и Хулио устанавливали опалубку.

Я обратился к сестре:

— Натка, тебя домой подбросить? Ты вроде на рынок хотела.

Понч, который вместе с Зямой связывал арматуру проволокой, вскинул голову, насторожился, глядя на Наташку. Лицо ее стало страдальческим, она с гораздо большим удовольствием осталась бы тут, покрасовалась бы перед парнями.

Хулио крикнул с акцентом:

— Оставайса!

Так и подмывало сказать: «Натащя», но это прикол из будущего, меня пока не поймут. Парни бросили работу как по команде и с надеждой воззрились на Натку, она мотнула головой, поманила Зяму (Понч чуть не расплакался, что не его выделила) и торжественно вручила ему половник.

— Даю тебе сей магический предмет. Перемешивай. Через пять минут сними плов с огня и накрой крышкой, пусть доходит, иначе сгорит. Пацаны, увидимся! – Она вскинула руку, прощаясь, и последовала за мной.

— Сам сейчас куда?

— К Лялиной. Сперва к Лике, потом — в роддом, к мачехе, там приемные часы с часу до трех. Куплю на рынке что-нибудь вкусное, и к ней.

— А можно с вами? – сверкнула глазами Наташка. – Так хочется малую посмотреть!

— Ее не покажут. Она крошечная, недоношенная и потому – в инкубаторе.

— Ну, тогда – домой, — грустно согласилась Наташка. — С матерью-то Ликуши я вообще не знакома, а тут вдруг я такая приперлась. А встречаемся где? Боря пойдет объявления искать.

— Давай на рынке в пять, на плитах. Как раз будет результат, что-то да найдется, и прозвоним по объявлениям. Боре-то сегодня к художнику, ему тоже удобно найтись в центре.

Подумав немного, Наташка сказала:

— Знаешь что, если у нас в селе не найдем жилье, давай в городе снимать?

— Замучаешься ездить, — не согласился я.

— Пятнадцать минут всего. Утром все едут оттуда в город на работу, и автобус пустой. Ради спокойной жизни я готова пожертвовать этим временем сна.

Ух, как завернула! Сцена и общение с Андреем, однозначно, пошли ей на пользу, вон, какие предложения строить научилась!

— Посмотрим. Приоритет, конечно, — Николаевке.

***

К Лике я прибыл в двенадцать. Мопед возле общаги оставлять было опасно, потому, как обычно, затащил его на второй этаж. Возле двери, за которой мог быть отец, я замедлился, ощущая себя разведчиком в тылу врага, прокрался дальше и постучался к Лике.

Выглянув в коридор, она помогла затащить мопед в комнату, закрыла дверь на щеколду и пожаловалась:

— Дракон так и не свалил, прикинь? Сидит себе как ни в чем не бывало.

— Может, думает, что твоя мать его простит, — предположил я. – Кстати, она может?

Лика пожала плечами.

— Зависит от того, что между ними было. Если просто ссора, может простить. Если он ее ударил или толкнул, то вряд ли. Она безумно его любит, но мама очень… здраво мыслит. Это я дурочка, как нахлынет… — Она схватила себя за горло, — и дышать трудно. А мама умеет думать головой, а не этим. – Лика приложила руку к груди.

— Логика преобладает над эмоциями, — дополнил я.

— Отвернись, я переоденусь, — распорядилась Лика, и я уставился на дверь, потом – на колеса мопеда, рассматривая, не принес ли грязь в жилое помещение.

— Очень бы не хотелось, чтобы он остался, — сказала Лика вполголоса. – Он, кстати, сейчас у себя. Когда помочь надо, не дождешься с работы или… — Дальше она проговорила детским голосом: «Папа посел на ыбалку и поймал бафую сюку». Как будто никто не понимает, что за рыбалка такая.

— А ты с мамой об этом говорила? – не оборачиваясь, спросил я.

За спиной хлопнула дверца шкафа, зашелестела одежда.

— Ну да. Но мама же логичная. Она сказала, что, типа, любой мужик гуляет, когда жена беременная, это нормально. Главное, чтобы домой возвращался. Ф-фу! Меня аж затошнило. Мерзость это, а не правда жизни! Лучше уж совсем одной, чем… так.

— Не все изменяют, — попытался утешить ее я. – Это от человека зависит. А мать так сказала, потому что видела, кого выбрала, и согласна оправдывать его кобелинство.

— Видела, что брала, ага, — согласилась Лика, я продолжил: — Вот требовать, чтобы человек стал другим – глупость. Папаша изменять не перестанет. Ни ей, ни следующей своей бабе, даже если она будет молодой. Порода такая.

— То есть ты считаешь, что нормальные мужики есть? – спросила сводная сестра, шурша одеждой, и воображение нарисовало ее в лифчике и трусиках, тело отреагировало, разрушая образ того самого нормального мужика, в существовании которого я пытался убедить Лику, и я быстренько отогнал картинку.

— Если принимать за норму моногамию, то да, они существуют, — ответил я.

— А сам? Сам ты изменяешь своей девушке?

Вопрос был настолько по-детски непосредственным, что я поперхнулся слюной и покраснел. Онемел на пару секунд, подбирая слова. Пришлось опираться на жизненный опыт взрослого.

— Начнем с того, что у меня нет девушки. Если появится та, кого я буду считать своей девушкой и любить, изменять ей будет просто незачем. Когда пройдет время, и эмоции утихнут… Понимаешь, тут как. Они утихают у обоих. Бывает так, что один перерастает другого. Бывает, дороги так сильно расходятся, что рядом оказываются два чужих человека. Дальше ты или переступаешь этот рубеж, пытаешься совместно найти точки соприкосновения, бури, которые встряхнут, или уходишь, если чувствуешь, что эта трясина тебя губит. Жить во лжи точно не для меня. Когда идешь против совести, а она у меня есть, это сильно истощает. Так что мой ответ: нет. Эй, ты там оделась, поворачиваться можно?

— Нет, — ответила она и снова зашуршала одеждой.

Она все это время, видимо, слушала, разинув рот. Еще одна сестра нашла во мне родителя, с которым можно поговорить на запретные темы? Или она специально провоцирует? Снова возникла непристойная картинка. Лика ведь симпатичная, нежная, большеглазая, с кукольной внешностью и пышными пепельными волосами.

— Спасибо, что ответил. Это дает, э-э-э… веру в человечество. Папашу-то своего я не видела ни разу, мать о нем молчит, словно и не было его. По малолетке гульнула неудачно, и здравствуй, я.

Тестостерон велел здесь и сейчас заняться непотребством. Разум приказывал выйти из комнаты. Спас настойчивый стук в дверь, донесся голос отца, который подействовал, как ледяной душ:

— Лика, ты к маме в больницу пойдешь? Хотел подвезти на служебной машине.

Девушка быстро сообразила, как правильно ответить:

— Ты прямо сейчас едешь?

— Через пятнадцать минут, — ответил он.

— Спасибо, нет, я попозже.

— Ну, как знаешь.

Под далекий аккомпанемент работающего телека донеслись его удаляющиеся шаги. Когда они стихли, Лика сказала:

— Мы поедем позже. Все, я оделась.

Сообразив, что вот это «я оделась» не к спеху и поймав мой задумчивый взгляд, она смутилась, пригладила волосы.

— Или мы позже?

Сняв ботинки, я подошел к окну, откуда была видна дорога, кивнул туда.

— Как только он свалит, так сразу и мы. Нам же сперва на рынок, вкусного матери накупить.

— У меня денег нет, — буркнула Лика.

— А кто сказал, что покупать будешь ты? Моя инициатива – мои расходы.

— Ладно.

Пока я смотрел в окно, Лика уселась на коврике в прихожей, возле мопеда, припала ухом к двери – она надеялась услышать хлопок двери и шаги ненавистного отчима.

— Есть! – воскликнула она минут через семь и метнулась к окну, встала рядом, как бы ненароком касаясь меня рукой.

Может, и правда ненароком? Или я ей нравлюсь, и она меня провоцирует? Вот как они это делают, что ничего не понятно? На всякий случай я отодвинулся.

Вскоре по дороге поехал ментовский «бобик».

— Дракон улетел, — констатировала Лика и добавила задумчиво: — Когда он еще не был материным мужем, был внимательный, заботливый, даже подарки делал. Я так хотела, чтобы они были вместе и мать была счастлива! Думала, вот бы мне такого отца. Ага!

— Есть люди, которые хорошие только с чужими, — объяснил я. – А о близких ноги вытирают. Он из таких. Ну что, погнали?

Лика накинула пальто, которое было ей коротким в рукавах и в плечах поджимало, мы выкатили Карпа, она уселась сзади, обхватила меня. Снова вернулась картинка «Лика в белье». Но вместо того, чтобы опять возбудиться или отогнать ее, я подумал, что взрослому было бы все равно, а тут гормоны бурлят, и реакция от одной голой лодыжки. Что ж летом будет, когда девчонки обнажатся?

Вот же, блин, молодой и растущий организм! Если бы не опыт взрослого, влюблялся бы каждый день в новую, как восторженный щенок. Но любил бы – Веру.

А люблю ли я ее, или это дурацкое наваждение? Сладкий запретный плод? Ведь мечта должна оставаться несбыточной, или она перестает быть мечтой.

В прошлом году я мало что понимал в женщинах, и Вера мне даже не нравилась, я тащился от географички и Подберезной, а теперь знаю: Вера – лучшая из женщин, мудрая, умная, с юмором. Только с возрастом доходит, что «лучшая» складывается не из сисек, задницы и ног, от которых друзья в обморок падают, это все быстро станет обыденностью, а из того, что к этому прилагается. Да, Вера красивая, и с этим не поспоришь. Но еще и умная – какая редкость! А я – молокосос, вот же несправедливость!

На рынке я оставил Лику караулить мопед, а сам побежал между рядами, помахал Алисе за прилавком, подошел к печальной Наташке, которую деморализовывала возможная встреча с Андреем в театре, рассказал, какие планы у нас с Ликой. Потом накупил копеечных мандаринов, импортных и потому дорогих апельсинов и пару диковинных будто шерстистых плодов киви. В будущем они станут обыденностью, а ныне – экзотика. Ну и, конечно, бананов, целый килограмм почти за две тысячи рублей. Старушка, покупающая сахар на развес по соседству, смотрела на меня квадратными глазами, где читался вопрос: «Наверное, мальчик где-то что-то украл, иначе откуда у него такие деньги».

Набив пакет, я вернулся к загрустившей Лике и отломил один банан.

— Держи, это тебе.

Она глазам своим не поверила.

— Это же очень дорого… Спасибо.

Есть его она не стала, подержала немного в руках спрятала в сумочку. Наверное, будет растягивать удовольствие дома. А может, прибережет, чтобы у всех на виду съесть его в школе. Правда, налетит толпа голодного воронья с криком: «Дай кусить», зато все будут знать, что лакомства ей по карману, и завидовать.

Завидовать – банану. Капец, конечно. А раньше я и сам завидовал тем, кто приносил в школу бутерброды с сыром или колбасой, а уж Петюне как завидовал, который «Сникерсы» каждый день ел!

— Погнали.

Я оседлал мопед, Лика уселась сзади, и мы помчались в роддом, благо тут было недалеко.

В больничном дворе осмотрелись, не обнаружили ментовский бобик и решили, что отец изгнан с позором. Так было бы лучше для Лялиных и хуже для нас, потому что наша квартира – их с мамой совместно нажитое имущество, и папаша может предъявить на нее права и начать нас выживать. Не нас, мы сами уйдем, — маму с отчимом.

Была у бывшей жены знакомая, которую муж так допек, что она ушла на съемное жилье из квартиры, где у него одна восьмая, дети поначалу с ним жили, и она платила бывшему алименты, потом к ней перебрались. И нормально, чувство вины его не мучило: «Сама, тварь, виновата, загуляла и ушла, а я хороший». Это, конечно, предел низости, но я не удивлюсь такому повороту событий, придется с папашей повоевать.

В палаты к роженицам не пускали, и пространство перед входом в отделение было забито счастливыми отцами с букетами и пакетами. Когда я ходил проведывать бывшую жену в роддом, прямо в палату, мне попадались в основном мужчины за тридцать, сейчас же словно на выпускной института попал – совсем молоденькие все.

С трудом протолкнувшись к двери в отделение, я вызвал медсестру и попросил пригласить Лику Лялину. Когда выражение лица сестрички стало страдальческим, протянул ей апельсин, и она сразу воспылала ко мне симпатией. Убежала в отделение, вернулась растерянная.

— К ней муж приехал, и она ушла.

Девушка встала на носочки, выискивая Анну среди других рожениц, пожала плечами.

— В общем, нет ее. Она где-то здесь.

— Блин! – Побледнев, Лика сжала мое предплечье. – Надо ее найти! Я за нее боюсь. Где она может быть?

Я ткнул пальцем в потолок.

— На лестничном пролете между этажами, наверху или внижу. Лучшее место для приватного разговора.

— Вдруг он ее запугивает? Ей нельзя нервничать, у нее живот порезан!

Схватив за руку, Лика потащила меня наверх, откуда тянуло табачным дымом. Там курили две молодые мамашки в домашних халатах и тапках, толстая и длинная. Увидев нас, бросили окурки и сделали вид, что это не они, они просто рядом стояли.

— А ну пошли отсюда! – рыкнула на нас длинная.

Препираться мы не стали, начали спускаться этажом ниже, и еще издали я услышал голос отца:

— Бу-бу-бу… Люблю… Бу-бу-бу… Без отца. Как вы жить бу-бу-бу.

Лика спустилась еще на три ступеньки, замерла и глубоко задышала, раздувая ноздри. А вот голос ее матери прозвучал отчетливо, я слышал каждое слово.

— Ты чуть не убил меня и ребенка. И даже не извинился, выставил это так, словно все произошло случайно.

Я этого не видел, но представил, как папаша сделал страдальческое лицо и снисходительно принялся объяснять, какие все вокруг идиоты, которые во всех его бедах виноваты.

— Ну посуди сама… бу-бу-бу… уставший с работы… бу-бу-бу… а тут… бу-бу-бу. – А дальше уже громче: — Неужели это сложно? Элементарная же вещь!

— Ты никогда не извиняешься. И вот, снова я виновата. Да, это так. Но степень моей вины так ничтожна, что другой закрыл бы глаза. Тем более, что я в положении, и нервничать мне нельзя, потому я и забыла…

— Мне на работе из-за тебя весь мозг вытрахали! – взвился отец, потом перешел на шепот, и опять: — Бу-бу-бу, бу-бу-бу.

Только теперь его бормотание звучало угрожающе. Анна была непреклонна:

— Если ты поднял руку на беременную жену, значит, у тебя нет тормозов, и это будет повторяться…

— Бу-бу-бу… безотцовщину!

— Ничего. Справимся. Нет, Рома, я не вернусь. Уходи. Девочка не должна видеть, как ее мать бьют, иначе для нее это будет нормой, и она тоже позволит так с собой обращаться. «Ради ребенка» здесь не работает.

Так он ее все-таки ударил? Ну не скотина ли?!

— Я не бил тебя! – заорал отец. – Это случайно. И мне… очень жаль, что ты не устояла на ногах.

Значит, не ударил, а толкнул. Ноги виноваты, угу, и стол, который снизу на нее прыгнул, и прямо ей в живот. Или пол – обо что там Лялина ударилась, когда падала?

— Уходи…

И опять «Бу-бу-бу».

— Уходи, — повторила Анна уже громче. – Пусти, мне больно! Отпусти, я сказала!

— Мама! – крикнула Лика, и мы побежали их разнимать.

Когда спустились на лестничный пролет, Анна стояла прямая, как струна, холодная, лишь румянец выдавал ее нервозность. Отец застыл в страдальческой позе, ссутулившись и протянув к ней растопыренные руки. Он и правда страдал, не понимая, что сделал и делает не так, потому что нечем ему понимать, и никак не объяснить ведь!

Думал, отец набросится на нас с обвинениями, что все суки и предатели, но он посмотрел жалобно, мотнул головой и поплелся прочь. Веки Анны задрожали, она сглотнула ком в горле и закрыла глаза. Лика шагнула к ней и очень осторожно обняла.

Я развернулся, чтобы уйти и они побыли вдвоем, но Лика остановила меня:

— Пашка, стой. Иди сюда. Ма, посмотри, что мы тебе привезли!

Забрав у меня пакет, Лика открыла его, распространяя аромат цитрусовых.

— Витамины! Это все Пашка.

— Спасибо, — прошептала Анна, забирая пакет.

Ни мускул не дрогнул на ее лице, она спросила то ли у меня, то ли у себя:

— Я все правильно делаю? Он просил не лишать его хотя бы этого ребенка, вас-то он потерял.

Не выдержав, я фыркнул.

— И как он нас потерял? В лесу? В людном городе? Наташку чуть не избил до полусмерти, Борю зашугал, меня пытался, но не на того напал. И кто виноват? Мы? Мама, которая чуть от горя из-за него не померла? Кто ему мешает проводить с нами время? Если вы надеялись, что с вами будет по-другому… Нет, не будет.

— Я уже поняла, — вздохнула Анна.

— Так что все вы делаете правильно. А ребенка вместе воспитаем, и прокормим, и оденем. Не переживайте.

— Пашка может, — подтвердила Лика.

— Спасибо, — сказала Анна, потупилась и ее глаза увлажнились.

Ну не говорить же ей, что я этому ребенку практически отец. Не появился бы я-взрослый, его бы никогда не было.

— Когда крестить Дину будете, возьмите меня крестным, — улыбнулся я. – Надеюсь, хоть это мне можно в моем возрасте.

— Мы подождем, когда повзрослеешь, — искренне, по-доброму улыбнулась Анна, шагнула навстречу и обняла меня.

Глава 8. Жизнь и смерть

После смерти Андрюши, причиной которой я послужил, мне до сих пор было неприятно ездить к бабушке из-за чувства вины. Но я пересиливал себя, понимая, как ей важно чувствовать себя нужной и любимой.

Возле забора я заметил машину тети Иры, точнее – Толика.Захотелось развернуться и поехать домой, но я снова пересилил себя и газанул. Узнав рокот мотора Карпа, возбудился Боцман, встал на задние лапы, передние положив на забор, а на них определив голову.

— Гав! – радостно поприветствовал он меня и завилял хвостом.

Проходящая по двору тетя Ира повернула голову, колыхнула тазиком, который несла, кивнула мне, как показалось, с неприязнью.

— Привет, — уронила она и ехидно поинтересовалась, поправляя траурный платок: — Приехал за мясом? Правильно, вовремя. Мы уже все разделали, осталось только забрать.

Да, мне не показалось, Ирина меня ненавидела иррационально ненавистью матери, потерявшей сына. Как я смею жить, когда ее мальчик мертв? Это все, конечно, понятно, тетю Иру жаль, но терпеть несправедливые упреки я не собирался.

— Добрый день, тетя Ира. У меня сегодня выходной, — улыбнулся я. – Вот и заскочил посмотреть, не закончились ли отруби, не привезти ли еще.

Шпилька на шпильку. Нашла кого упрекать в паразитировании на бабушке.

А вот Толик, в отличие от этой змеи, искренне мне обрадовался. Поспешил навстречу, пожал руку и спросил:

— У моей внучки в школе карантин. У вас тоже, да?

При упоминании внучки Толика тетю Иру перекосило. Если она не родит второго ребенка, у нее все шансы стать злобной приподъездной бабкой, истекающей желчью на скамейке и костыляющей проституток и наркоманов.

— Тоже, — с готовностью ответил я и добавил шепотом: — Как бабушка?

Тетя Ира несла таз с потрохами и удалилась на кухню, Толик проводил ее взглядом и сказал:

— Эльза Марковна держится. Ирина как обезумела, возненавидела весь мир. Как мимо церкви проезжаем, богохульничает. Не знаю, что делать.

Я покосился на летнюю кухню и сказал честно:

— Ребенка. Иначе она совсем пропадет.

Толик тяжело вздохнул.

— Так мы совсем старые!

— Сколько ей? Тридцать девять? Ерунда. Еще двоих родить можно. Если вы, конечно, готовы.

По лицу Толика было понятно, что нет, не готов. Он считал, что отстрелялся. И это пат. Если Ирина не найдет радость и заботу, она погибнет или сойдет с ума. Поговорил бы кто с ней на эту тему. Не мне же это делать.

Я направился в кухню. Бабушка мариновала сало, разложенное на столе. Увидела меня, бросила свои дела и воскликнула:

— Павлик!

Шагнула навстречу, обняла, не замечая ненавидящего взгляда Ирины.

— Как вы? Вот, присаживайся… ой, стула нет, извини…

Бабушка засуетилась в поисках стула. Кухня была завалена кусками туши, они и заняли все стулья и табуреты. А в ванной стояли тазы с потрохами и виднелась голова на подносе.

— Ба, я постою. Отрубей хватает у тебя?

— Хватает, спасибо. На месяц точно есть, — ответила бабушка.

— Что с мясом делать будешь? – спросил я.

— Часть раздам, часть продам…

— По чем продаешь?

— Три пятьсот вырезка, — ответила бабушка. – На кости, ноги для рульки – по две. А что?

Говорить, что мясо нужно мне, я не стал, иначе отдаст даром, а каждый труд должен быть оплачен, потому немного слукавил:

— Одноклассники интересуются. Если дешевле, чем на рынке, они купят килограммов десять всякого-разного.

Бабушка посмотрела с подозрением. Ирина зыркнула волком, продолжая чистить кишки для колбасы.

— Точно это не вам нужно? А то знаю я тебя.

— Нам тоже нужно, но немного, — сказал я, понимая, что несколько килограммов она передаст младшей дочери. – Денег я дам, тридцать пять тысяч, правильно?

Часть пойдет на откорм алтанбаевцев, часть останется нам, когда мы переедем на съемную квартиру, я был уверен, что скоро это случится.

— Для своих по три тысячи! – с легкостью пошла навстречу бабушка. – Толик! Десять килограммов взвесишь? И для Оленьки немного отрежь.

Толик взял топор и пошел на улицу. Бабушка догнала его и надела ему фартук, поправила воротник рубахи. Если она и страдала из-за Андрюши, то не показывала виду и выглядела живой и беззаботной. А вот Ирина похудела, осунулась и почернела, глаза ее ввалились, появились черные круги.

Она мне никогда не нравилась: жадная, завистливая и злая. Но это бабушкина дочь. Похоже, что – любимая дочь. И если она начнет спиваться, это бабушка уж точно не переживет. Так что надо подумать, как ей помочь. Первое, что пришло на ум – внушение. Почему бы и нет? Не подействует – ну, кинется на меня тетка. Хуже все равно не будет.

Потому, пока бабушка резала мясо и распихивала по пакетам, преодолев неловкость, я подошел к Ирине.

— Тетя Ира, можно вас на пару слов. – И кивнул на дверь.

Тетка насупилась, вытерла руки о фартук и молча направилась за мной. Я отошел подальше, посмотрел ей в глаза и проговорил:

— Тетя Ира, я очень вам сочувствую…

Тетушка напряглась в ожидании, а я смутился под ее невидящим взглядом и долго подбирал слова. Наконец решился:

— Прекратите убивать себя. Вы еще можете…

Глаза тетки вспыхнули, и она зашипела на меня:

— Что бы ты понимал, щенок!

Сжав кулаки, она шагнула навстречу. Зная, что будет дальше, я отпрыгнул.

— Шакаленыш, — продолжала она. – На дом материн слюни пускаешь? Вьешься, вьешься вокруг нее. Заботливый такой, добренький. Знаем мы вас, добреньких!

В нее будто вселился бес. Он шипела, шипела и шипела, брызгала слюной, скалилась и сверкала глазами. Черты ее лица заострились, казалось, зубы тоже заострились, она готова броситься на меня, вцепиться в горло и жадно лакать кровь, бьющую из сонной артерии.

Конструктивный получился диалог! Поскольку тетка преградила путь назад, я попятился и ушел в огород, туда, где свинарник и курятник. Тетя Ира подалась за мной, но передумала и вернулась в кухню, бормоча проклятия. А вот мне совершенно туда не хотелось. Только представлю, что она там, смотрит на меня, как одержимая, и плечи сами дергаются.

Побродив по огороду, я заставил себя вернуться к бабушке, которая приготовила мне с собой не только мясо, яйца, творог и молоко, но и чай с манником – перекусить сейчас. Пришлось садиться за стол с ней и тетей… Нет, тетка, слава богу, отказалась. Она сжала челюсти и старалась на меня не смотреть, а когда бабушка хвалила меня или, хуже того, обнимала, ее аж подбрасывало на табуретке.

Отдав долг вежливости родственникам, я просидел десять минут, натужно улыбаясь, потом распрощался с бабушкой, расплатился за мясо, обнялся с ней, почесал Боцмана и с огромным облегчением не просто уехал – улетел отсюда, желая больше никогда не пересекаться с теткой.

Тетя Ира, которая казалась веселой хохотушкой, превратилась в сгусток ненависти. Она ненавидела весь мир за то, что он не рухнул со смертью ее сына. Нужно будет поговорить с бабушкой о ней. Но не сегодня, конечно.

Только на выезде из Васильевки я посмотрел на часы: было начало пятого. Значит, сперва встречаюсь с Наткой и Борей на плитах возле рынка, ставших традиционным местом встречи, и мы звоним по объявлениям. Потом я еду к Лидии. Кстати, и мяса ей передам домашнего, и яиц.

В точке сбора никого не было, что неудивительно – оставалось еще полчаса. Я прислонил мопед к плитам, уселся на них и увидел Наташку, обследующую фонарные столбы. Объявление ее заинтересовало, она оторвала телефон, достала ручку из сумочки, подписала клочок бумаги. Бросив взгляд на плиты, заметила меня. Помахала рукой и устремилась навстречу.

Брякнувшись рядом со мной и свесив ноги, она отчиталась:

— Двенадцать «двушек» в Южном районе, пять «трешек» и полдома в Николаевке! От двадцати пяти до сорока тысяч.

— Лучше, конечно, Николаевка, — резюмировал я. – А где именно сдают дом?

— В самом конце поселка, я не удержалась, уже позвонила. Там две комнаты. Кухня отдельно, туалет на улице, двадцать шесть тысяч. Нормальная цена?

Туалет на улице, кухня тоже. Без воспоминаний взрослого это казалось нормальным. Теперь же – дикостью. Просыпаешься зимой ночью и – здравствуй, ведро, потому что пока оденешься, пока дойдешь расплещешь накопленное или задницу отморозишь.

— Ждем Борю? – с некой обреченностью спросила сестра.

— Конечно. Он должен Николаевку обойти, прочитать объявления на столбах и заборах. Сперва его варианты отработаем, потом – твои.

Сестрица пригорюнилась, уставилась на носки своих модных сапожек – видимо, задумалась о предстоящей встрече с Андреем. Я приобнял ее за плечи и сказал:

— Главное – выдержать две недели, потом легче будет. Ты ж курить бросала?

— Да…

— Было тяжело? Сколько ты курила?

— Полтора года. Да, было тяжко, тянуло постоянно… — Она задумалась. – Да! Через две недели полегчало, а то прямо из головы не выходили сигареты.

— Ну вот, и с привязанностью так же. Все проходит, даже самые сильные чувства, и ты это знаешь, взять хотя бы Влада.

Сестру перекосило.

— Сравнил! Андрей не такой!

— Бесспорно… О, Борис идет.

Брат помахал нам рукой и ускорился. Подойдя ближе, выгреб из кармана пригоршню отрывных телефонных номеров и гордо объявил:

— Вот!

— Сколько? – спросила Наташка.

— Семь! – гордо произнес брат.

— И где что? – поинтересовался я. – В смысле, по какой квартире где объявления? Мы ж не знаем. Ни цены не знаем, ни – сколько комнат и квартира это или дом.

— А я свои подписала! – похвасталась сноровкой Натка.

Боря хлопнул себя по лбу.

— Точно. Блин, во я баран!

Отчим бы его запилил за несообразительность и рассеянность.

— Не фатально. – Я спрыгнул с плит. – Давайте мне мелочь, пойдем звонить. Ната, ты в театр успеваешь?

— Мне к семи, — скривилась она и тоже спрыгнула. – Я с вами. Интересно же!

Боря забрал свои объявления и по дороге пытался вспомнить, где что, но точно было только, что сдавались три дома и четыре квартиры. Комнаты в общаге и в домах с хозяевами мы не рассматривали.

Наконец мы добрались до телефона. Наташка приготовила ручку, Борис виновато втянул голову в плечи, я снял трубку и принялся крутить диск телефона. Скажу, что звоню по объявлению, и попрошу рассказать про жилье, так и станет ясно, что почем.

Никто не ответил – видимо, хозяева были на работе. Клочок бумаги с номером перекочевал к Наташке, она поставила прочерк на обратной стороне и положила бумажку в сумочку.

На следующий звонок ответила, судя по голосу, старушка. Она сдавала отдельно стоящий дом за символическую плату – пятнадцать тысяч. В доме были две отдельные комнаты, кухня (просто роскошь, что не на улице!) и умывальник.

— А туалет? – спросил я.

— На улице, конечно. Но хороший, каменный, со светом.

Наташка помотала головой, Боря шепнул:

— И пофиг! Я в норе согласен жить, лишь бы не с Квазипупом.

— Это только второе объявление, их еще много, — обнадежил его я и пообещал старушке перезвонить.

В третий раз ответил суровый мужчина, который сдавал двушку. При детальном расспросе оказалось, что двушка – это две комнаты в общаге, где жила Алиса. Нас это не устроило.

Четвертый звонок: пожилая женщина сдавала часть дома со своим входом. Цена вопроса – тридцатка. Кухня общая с хозяйкой, туалет на улице. Теперь на дыбы встала Наташка, категорически не согласная с общей кухней.

Пятый звонок: трехкомнатная квартира в доме возле моря, на первом этаже. Кухня внутри, туалет снаружи. Стоимость – двадцать пять тысяч.

— Идеально! – сверкнула глазами Наташка. – Каждому по комнате, и школа близко. Я за этот вариант! Дальше можно не звонить.

На обороте бумажки она поставила жирный плюс, а я договорился с хозяйкой на просмотр сегодня в восемь вечера – как раз тренировка закончится, и доделаю свои прочие дела.

Шестой звонок: двушка в нашем доме, тридцать пять тысяч. Тоже договорился о просмотре после восьми, хозяйка сказала, что будет на месте, потому что живет по указанному адресу.

Взрослый я не одобрил бы желание подростков жить отдельно, потому что они дети и еще не сформировались как личности, им нужны родительская забота и контроль, иначе они начнут водить хороводы и питаться всякой гадостью. Но от нашей мамы ни заботы, ни поддержки, а от отчима контроль идиотский. По сути, я буду выполнять роль матери и отца, контролировать брата и сестру, направлять их и помогать им, если нужно будет. Пусть прочувствуют, что дома может быть комфортно и уютно.

А что мамина квартира рядом, это хорошо, она легче согласится нас отпустить, а то ведь может и в позу встать, что детям такое не положено.

Когда я позвонил по седьмому номеру, мне не ответили. Ну и ладно, потом еще раз его наберу, если будет актуально. Два варианта есть – уже хорошо.

Наткины объявления мы оставили как резервный вариант и разошлись, довольные. Наташка, чуть отойдя, ссутулившись, направилась в театр. Боря поехал со мной на мопеде, жужжа в ухо, что сегодня он учился рисовать портрет, и это дается ему сложнее пейзажей, но он ни за что не сдастся!

Возле дома я его высадил, забрал у него пакеты с продуктами и поехал к Лидии в дачный поселок, отмечая, что на тренировку в спортзал не успеваю, и придется заниматься с алтанбаевцами. Но откладывать визит к Лидии было нельзя, я и так совсем замотался и забыл о ней и сиротках. Еще ж Лаки! Так хотел щенка, получил его, а заниматься с ним не могу, потому что некогда. Обидно!

В моей даче горел свет. Дыру, куда я просовывал руку и открывал щеколду, заколотили, и пришлось долго сигналить.

Дети выбежали втроем, за ними, прихрамывая, шла Лидия. Светка повисла на мне. Ваня тоже порывался обниматься, но вспомнил, что он – взрослый мальчик, и устыдился. Бузя долго тряс мою руку, благодарил за то, что избавил его от рэкетира, и теперь он реально круто зарабатывает.

Хоть он и ботал по фене, за последнее время его лексикон обогатился, он более-менее научился строить предложения, а еще отрастил волосы, отъелся и стал похож на обычного мальчишку, а не на помоечного котенка. Пристраивал я Свету и Ваню, Бузя просто прибился и вот, человеком становится, работает. От того, что постоянно выжимает тряпку, которой моет машины, у него шершавые руки, как у взрослого рабочего.

— Как дела по усыновлению? – спросил я Лидию, заходя в калитку и закатывая мопед с пакетами.

Дети схватили их и понесли в дом. Лаки, который вымахал в мосластого пса-подростка, настороженно ко мне принюхался – совсем забыл, даже обидно стало.

— Съездили со Светой и Ванечкой в детдом, за которым они числятся. – Зайдя в прихожую, Лидия сняла калоши и закрыла за мной дверь. – Там очень обрадовались, что они живы-здоровы и я хочу их забрать, документы выдали, пообещали помогать с усыновлением. Теперь поеду с Колей, младших с собой придется брать, потому что оставить не с кем. Когда получу документы, напишу заявление на усыновление и – в суд. И будем молиться.

В кухне пахло сдобой. Я разделил продукты на те, что маме, мне и Лидии, отрезал большой кусок мяса от того, что купил алтанбаевцам, отсыпал детям домашних яиц и немного творога.

Глядя на меня, Лидия качала головой, приговаривая:

— Павлик, спасибо тебе огромное, мне так неудобно перед тобой! Глазам поверить не могу, что мальчик столько способен сделать. Да не для родных – для совершенно незнакомых людей.

— Вы мне роднее всех родных, — улыбнулся я.

Светка прижалась ко мне.

— Буду тебя папой считать! Папа Павел!

Бузя захохотал и хлопнул себя по бедрам. Лидия тоже улыбнулась.

— А-ха-ха, ты, как заика прям!

— Чего это? – обиделась девочка.

Бузя начал показательно заикаться:

— Па… па… павел!

Теперь засмеялись все, включая Свету, осматривающую пакеты, которые я им принес. Ну, извини, малая, сладостей сегодня нет.

— У меня сестричка родилась, — похвастался я.

Светка запрыгала по комнате.

— И у нас, значит! И у нас!

— Если я – папа, то она ваша тетя. Тетя Диана. А вы готовьтесь идти в школу, вот!

— Это в следующем году только, — вздохнула Лидия. – Суд — дело небыстрое.

На фоне того, что этот год мог стать для детей последним, это такие мелочи!

Лидия сочла своим долгом накормить меня пончиками, я досидел до половины седьмого и откланялся. Меня ждала тренировка в доме культуры, а потом будет самое интересное: мы с Борей пойдем смотреть квартиры. Наташка с нами не успеет, у нее репетиция.

Ну и остается интрига, как себя поведут мама и отчим, когда узнают, что мы собираемся от них съезжать. Не хотелось бы с ними ссориться.

Глава 9. Где ты, новый дом?

Дав алтанбаевцам привыкнуть к нагрузке, Нага Амзатович не спешил ее увеличивать, и на его тренировку я сходил, как на легкую прогулку. Тело соскучилось по движению, и даже после такой нагрузки я выходил в легкой эйфории.

Много раз слышал, что тренировки стимулируют выработку гормонов радости, и, когда подсаживаешься, то без них уже не можешь, как наркоман. Мне-взрослому нравилось поддерживать себя в форме, и я-он постоянно чем-то занимался, но единственная радость, которую я-он испытывал — что тренировка закончилась, а соответственно, мучение прекратилось. И вот оно, это ощущение! Наконец-то!

Что касается тренера, с отморозками он держался спокойно и авторитетно. Сегодня Крючок начал бычить и получил по шапке.

И вот Нага закрывает зал, я стою рядом, готовый взлететь от легкости в каждой мышце.

— Быстро прогрессируют пацаны, — поделился наблюдением Нага, огляделся, нет ли лишних ушей, и спросил шепотом: — Как тебе удается так влиять на них? Они же наглухо отбитые!

— Знал бы – сказал. Уважают, потому что я сумел загладить конфликт, когда наши против заводских. А может, и не поэтому. Не спрашивал. Хочешь, сам спроси, потом поделишься.

— Ага, обязательно, — кивнул кавказский богатырь.

Мне же подумалось, что немалый вклад в прокачку ранее вечно голодных алтанбаевцев вносит ежедневная кормежка. Может, не только мышцы отрастят, но и немного мозгов. Надо им рыбьего жира купить.

— Никогда раньше не видел, чтобы гопота так старалась, — продолжил он. – Или вы на тачку поспорили, что они к лету накачаются?

— Откуда у меня тачка? – усмехнулся я.

— И правда, — кивнул Нага.

Мы спустились по лестнице, и в плохо освещенном холле первого этажа я увидел Бориса, разглядывающего плакаты на стене: «Закрывай покрепче кран, чтоб не вытек океан». Ощутив мой взгляд, он обернулся и подлетел к нам, пританцовывая от нетерпения:

— Ну что, идем смотреть хаты, да? Ты ж договорился!

— Да, сейчас идем.

Я распрощался с тренером, пожал его руку, и мы с Борей по темноте отправились в центр поселка смотреть трехкомнатную квартиру с туалетом на улице. И хрен с ним! Если нормальная квартира, нужно брать.

Но в том, что квартира нормальная, я засомневался, когда детально разглядел этот двухэтажный дом без балконов, похожий на общагу, с отваливающейся штукатуркой, щербатой дверью и чернотой плесени, поднимающейся от фундамента по стенам.

— Хозяин нас ждет? – с сомнением проговорил Боря.

— Типа да, — ответил я.

Мы обошли дом, увидели единственный сквозной подъезд, выходящий к одноэтажным постройкам – общим туалетам, которые прилагались к этому богатству. Понятное дело, что они не благоухали, и я примерно представлял, что мы увидим в квартире. Но раз договорились, надо идти, да и надежда умирает последней.

— Квартира какая? – обреченно спросил Боря, входя в загаженный вонючий подъезд. – Ну, номер.

— Четвертая, — ответил я, глядя на черные потеки на стенах подъезда.

Возле двери квартиры номер один стояло мусорное ведро, откуда натекла лужа. В соседней квартире ругались пьяными голосами, что-то падало или роняли мебель. И несмотря на то, что наши возможные соседи были тихими, квартира мне заочно не нравилась.

Остановились мы напротив дорогой деревянной двери, переглянулись. Я позвонил.

Сперва распахнулась дверь, выпустив запах перегара, сигарет, плесени и борща, потом выглянул мужчина лет тридцати пяти, с тонкими чертами лица пока еще без следов хронического алкоголизма. Только красные глаза и выхлоп выдавали его пристрастие.

— Вы чего? – спросил он, почесав всклокоченные волосы. – Саша тут больше не…

— Мы договаривались квартиру смотреть, — сказал я. – Здрасьте.

— Вы? – прищурился мужчина.

— А почему бы и нет? Вам не все равно, кто деньги платит?

— Лишь бы не разнесли квартиру, — проворчал он. – Знаем мы вас. Ширку варить, притоны устраивать…

— Для этого подвалы есть, — прервал его я. – Мы жить собираемся, причем тихо и мирно, в отличие от наших будущих соседей.

Я запрокинул голову, глядя на отошедшие от стен обои, на черный потолок. Хозяин снова шумно почесался, вызывая ответное желание и мысли о вшах.

Разуваться я не стал, ради приличия прошел в кухню, увидел грязнющую газовую плиту, убитый стол, колченогие табуреты, не закрывающиеся из-за разболтанных петель заляпанные шкафы. В этой квартире было ужасно все: и заплесневелые стены, и сырой пол со вздувшимися досками, и панцирные кровати, и допотопные обои цвета утопленника. Все, кроме книжного шкафа, перенесшегося будто бы из другого мира. Там было полное собрание произведений Стругацких, Алексея Толстого а также Жорж Санд, Вальтер Скотт, Бальзак, Бредбери, Хайнлайн, Саймак…

Глаза разбежались. Книги безмолвно свидетельствовали о том, что здесь жил не обычный бич, а БИЧ – бывший интеллигентный человек.

— Ну, как вам? – с надеждой спросил хозяин, когда мы закончили осмотр.

Он это серьезно? Это ж та самая конура, которую описывал Достоевский, где дохли чижики! Тут недолго подцепить клопов, вшей, туберкулез и хроническую неудовлетворенность.

— Двадцать пять? – переспросил я. – За это?

— Ну, кровать свою поставите. Печь, отопление есть… — Поймав мой взгляд, он смутился, но не согласился, что аренда его гнездышка стоит меньше заявленной цены. – Зато комнаты – три! Две изолированные. Ну что, будете снимать?

— Извините за потраченное время, нет, — сказал я.

— Ну и валите! – вызверился хозяин. – Шастаете тут! Время только отнимаете. Вот шо вам надо?!

— Пить бросьте – поймете, — попытался внушить ему я, выскальзывая за дверь.

Внушение не подействовало, потому что бич за нами погнался и долго орал проклятия. Когда они стихли и я оказался возле пустыря, где когда-то избил Зяму, Боря сказал, поглядывая на негостеприимный дом.

— Я бы лучше там жил, чем с Квазипупом. Ну, вымыли бы все хлоркой. Зато спокойно.

— Спокойно? – усмехнулся я. – Там одна алкашня, слышал, как они орут? Они тебе спать не дадут и будут вскрывать дверь, воровать вещи. Не, нафиг. Там хлоркой не отделаешься, нужен полный ремонт, иначе будет вонять. А нюхать вонь я не согласен.

Боря разочарованно засопел. Он еще не умеет думать наперед. Да и я не научился бы, ели бы не память взрослого. Некоторое время мы молчали. Тишину нарушил Боря:

— Я знаю этого чувака. Ну как знаю… Слышал про него. Это Угличев, у него жена от наркоты померла, и двое детей, Света и Саша. Света с Наташкой дружила недолго, она три раза оставалась на второй год, а потом пошла сосать на дорогу и всем жаловалась, что отец выгнал зарабатывать и кормить семью. А Сашка в интернате.

Я напряг память, уже свою, извлек воспоминания об этих несчастных детях. Да, были такие Угличевы, в детстве мы со Светкой дрались. Она старше меня на два года, ее брили налысо, вот я и подумал, что это пацан. А когда сцепились, поздно было.

Сашку я вообще не помню, видимо, он в интернате с первого класса. Жаль, что бич сагрился, была надежда, что закодируется, пить бросит, человеком станет.

Через десять минут мы пришли к нашему дому. Квартира, которая нас интересовала, находилась в другом подъезде, на третьем этаже.

— После таких дебилов идти не хочется, — пожаловался Боря, запрокинув голову.

— Тут женщина, — обнадежил его я. – Судя по голосу, нормальная.

Боря шумно выдохнул, и мы начали подниматься: я впереди, Боря чуть позади. В нашем относительно новом приличном доме алкашей и бичей было мало – видимо, им нужно созреть, настояться, а тут они еще не успели.

Нам открыла полная женщина лет шестидесяти, крашеная в красно-рыжий, высокая и мощная, с квадратным подбородком.

— Вы к кому? – спросила она, прищурившись.

— Квартиру смотреть, — ответил я и, поскольку в нашем селе все друг друга более-менее знают, добавил: — Мы тут в соседнем подъезде живем, тесно стало, вот и…

— Это хорошо, что рядом живете, — сказала женщина и представилась: — Алла Николаевна. То-то смотрю, лица знакомые, особенно ты. – Она ткнула в Борю пальцем с длинным алым ногтем.

Странно, что я не помню такую яркую особу. Видимо, она тут не живет.

— А вы не местная? – спросил я.

— На Ленина живу. В городе, — ответила она и посторонилась. – Смотреть будете вы или родители?

— Родители на работе, — соврал я. – Потому мы.

— Ну проходите.

Женщина подождала, пока мы разуемся и снимем верхнюю одежду, распахнула дверь в зал.

— Кровать полноценная, хорошая. Мебель чешская. Телевизор, уж простите, я заберу. Обои смотрите, какие красивые! Недавно клеила. Там еще спальня. Вот она. – Тетка услужливо распахнула перед нами дверь. — И выход на балкон, кстати, застекленный. Вот.

Наш балкон выходил на дорогу, этот — на гору.

— Нравится? – заискивающе спросила Алла.

— Неплохо, — сказал я. – Последняя цена?

Тетка сразу стала чернее тучи.

— А какая она может быть за такую квартиру? Чистая, туалет, кухня, даже телефон! Живи и радуйся!

— Так деревня, — попытался торговаться я. – В городе цены и то ниже.

Алла Николаевна, тряхнув брылами, выдала убийственный аргумент:

— Ну вы же ищете в Николаевке?! Много посмотрели? И?

— Одну квартиру, — честно признался я. – Не впечатлила.

Она воздела перст.

— Вот именно! У меня уникальная квартира! Летом сдается отдыхающим, но надоело. Думайте, молодые люди! Нечего мое время отнимать, я быстро ее сдам. Так что до свидания.

Широким бюстом она начала оттеснять нас к выходу, мгновенно потеряв интерес.

В будущем почти все квартиры сдаются агентами. Нужно им заплатить половину стоимости, оставить залог, равный аренде. То есть, хоть квартира дороже всего остального, что предлагалось, сумма не казалась мне фантастической. Но вдруг подвернется что-то поинтереснее?

Мы принялись надевать верхнюю одежду. Хорошая квартира, можно брать. Мы с Борей в одной комнате, Наташка во второй. С нее десятка, с меня все остальное. Но мы мало что посмотрели, нельзя вот так просто отдать кругленькую сумму, тем более цена выше среднего по больнице чуть ли не вдвое. Зато есть телефон, это дорогого стоит.

— Мы перезвоним, — попрощался я с Аллой.

Она хмыкнула и съязвила:

— Не сомневалась, что ответ будет таким. До свидания.

Перед моим носом хлопнула дверь. Спустившись на этаж, Боря сказал:

— Какая же мерзкая бабка! Только поэтому я бы не снял у нее квартиру. Красная ядовитая жаба! – Боря надул щеки, как брачующийся самец лягушки, и издал звук, напоминающий жабье кваканье.

— Точно, — сказал я, улыбнувшись.

Боря еще поквакал и залился хохотом.

— Надо подальше от Квазипупа искать. А то задолбает, контролировать будет.

— Мы ему ключ не дадим, не боись!

Дома нас ждала Наташка. Вскочила навстречу и одним своим видом спросила: «Ну что? Ну как?» Мама суетилась на кухне, из-за закрытой двери доносилось чавканье отчима и его прерывающийся голос. Судя по интонации, что-то его очень сильно возмутило. Сегодня он катался по селам, продавал масло и что-то еще, мог и влипнуть.

— Две хаты посмотрели, — прошептал я, поставив на стол пакеты с продуктами. – Одна прям в нашем доме, но дорого и хозяйка жаба, вторая – бомжатник.

— А что взрослых не было, не насторожило никого? – удивилась Натка.

Я помотал головой, покосился на дверь.

— Завтра я, скорее всего, работаю. Так что прозвон на тебе.

Сестрица задумалась, нахмурившись.

— Так смотреть-то надо. Я одна, что ли?

— Договаривайся на вечер, часов на семь. К тому времени я должен вернуться. Пойдем смотреть вдвоем, если ты не занята… Кстати, как в театре?

— Спокойно, — несколько разочарованно ответила сестра.

Я указал на пакеты.

— Бабушка продукты передала. Часть домой, часть я купил на плов и макароны с мясом для пацанов. Просто отнеси им это. — Я положил пятьсот рублей. – А потом – на рынок. Понимаю, тяжело, потому и плачу.

— Сделаю! – улыбнулась Наташка, мгновенно воспрянув.

— И спроси у Сергея строителя, когда я понадоблюсь, чтобы оплатить бетономешалку. После того, как зальют фундамент, работы на месяц остановятся, так что напрягаться тебе недолго.

Наташка задумалась, почесав переносицу, и выдала:

— Пацаны жрут, как саранча, словно они никогда не ели.

— Они и правда такого никогда не ели. Их родители все на бухло тратят.

— Так что наши не сильно и плохие, — сделала вывод Наташка, заглянув в пакет. – Надо как-то разделить мясо, а то Квазипуп отожмет.

— Этот пакет наш. Если второй найдут, скажу, что Илье купил, — отмахнулся я. – Бабушка подтвердит, нам она передала пять килограммов. Я купил десять.

— А давай шашлык забацаю пацанам! – сверкнула глазами Наташка. – Из двух килограммов. Все равно ж скоро работа закончится, хоть пожрут, раз они такие голодные.

— И давай…

Из кухни выглянула мама.

— О, гулены наши. Что вы как заговорщики?

— У бабушки был, — отчитался я. — Она пять килограммов мяса передала, яиц и прочего. – Я подвинул ее пакет.

Мама просияла и утащила его на кухню. Свой я засуну в холодильник ближе к ночи, чтобы не объясняться.

Отчим развернулся вместе со стулом и проговорил с набитым ртом, выглянув в дверной проем:

— Фука, хаишники фрахнули!

— Вася! – воскликнула мама. – Дети же!

— Гаишники? – переспросил я.

Отчим бросил есть, стукнул по столу.

— Тормознули, дое… пристали, шо много масла везу. Говорю, шо себе и родственникам. «А рис?» — спрашивают. Отвечаю, шо тоже. Шо, много шо ли? Говорят: «Заплати хоть что-то и езжай». – Он надулся.

— А вы?

Он ткнул в меня кукишем.

— А вот им!

— И что они?

Заинтересовавшись, Боря прислушался, приоткрыл рот. Наташка это уже слышала и удалилась в зал.

— «Ты пьяный, — говорят. – И не докажешь, шо трезвый». Я говорю, поедем на эту… кспертизу. И поехали, су-у… рки плешивые. Четыре часа мурыжили. Затемно отпустили, и хрен я шо продал!

— Так и задумано, — кивнул я, садясь напротив него. – Больше потеряешь, если не заплатишь.

— На грузовике ездили – хоть бы раз остановили! А тут на своей машине, и на тебе. Тьфу.

— Про муку расскажи, — напомнила подпирающая стену мама.

Отчим почернел лицом.

— Приезжаю, значить, за мукой, иду к бухгалтерше, а она хвать меня за руку – и в сторону. Говорит, шо странный мужик, шо нами интересовался, караулит наш «КАМАЗ». Так-то. Опасно там закупляться. Вот кто это, а? Бандюк или мент?

— Мент. День у вас ментовской, они атакуют, — попытался пошутить Боря, поймал ненавидящий взгляд отчима и удалился.

— Так шо надо иметь в виду.

— Спасибо, — кивнул я, не собираясь посвящать его в свои схемы.

Отчим приступил к поглощению ужина, я пошел к остальным в зал, где орал телевизор. На фоне охватившей меня идеи переехать туда, где тишина и покой, гам казался особенно невыносимым. И ведь не деться никуда от этого шума! Ничего, недолго терпеть.

Что касается наблюдателя на мукомольном заводе, вычислить нас с Канальей не так-то просто, потому что каждый раз мы загружаем товар на чужой грузовик, а потом перекладываем груз в свой «Зилок». Так же будем делать с отчимом. Да, лишние расходы и потеря времени. Но лучше так потерять, чем основательно влипнуть.

Вспомнив важное, я сел рядом с Наташкой и сказал:

— Когда будешь звонить по объявлениям, в первую очередь спрашивай, есть ли телефон. Он мне жизненно необходим для работы. Если его нет, такая квартира нам не подходит.

— Поняла, — кивнула она. – Да, это важно.

Боря переместился к нам и вздохнул:

— Жаль, нельзя написать объявлений. Ну, что мы хотим снять. Мать услышит разговор по телефону – и хана нам.

— Так все равно хана, но позже, — сказала сестра. – Мама будет в шоке, что мы переезжаем.

— Зато Квазипуп обрадуется, — прошептал Боря. – Он ее убедит, что так хорошо и правильно, а мы будем в гости ходить. Немного потерпеть отчима я согласен. Постоянно – нет. Задолбал!

Наташка достала литературу, демонстративно выключила телик, и я услышал, что в прихожей звонит телефон. Первой к нему успела мама, крикнула из прихожей:

— Павлик, это тебя! Кажется, твой компаньон.

Я слетел с дивана и взял трубку из ее рук. У Канальи сложный и ответственный день, связанный с покупкой земли для мастерской.

— Все сделал, — отчитался Каналья. – Все узнал. Все готово к сделке. Как будем оформлять?

Вспомнилась тетя Ира, ненавидящая меня. Потом вспомнился бабушкин сердечный приступ. Она – человек пожилой, не дай бог с ней что-то случится, и придется долго судиться с наследницей. Подключать маму как моего представителя? Ведь Каналья тоже смертен, и лет ему немало.

Или хрен с ним, пусть оформляет на себя, потом оформим АОЗТ и сделаем бабушку соучредителем? Так проще всего. Да, риск. Но деньги-то пока небольшие…

— Покупай на себя, — решился я. – Потом провернем операцию с фирмой. Надо только юристов найти…

— Нашел. Оформление займет около месяца. Давай так, я вношу задаток, хозяин ждет два месяца, и все делаем уже правильно. Геморрой беру на себя.

— Оптимально. Спасибо, Алексей.

Похоже, скоро наметится еще одна стройка, в этот раз – ангара, и будет работа алтанбаевцам и Сергею.

— Так что, завтра работаем? – уточнил я.

— В том же месте, в тот же час! – с готовностью ответил он.

Глава 10. Это ты мне?

Работу мы с Канальей закончили в пять вечера, и на участок я попал засветло.

Все было сделано, опалубка установлена, осталось залить ее и будущий фундамент бетоном. Наташка была тут же. Они с Сергеем жарили шашлык, а алтанбаевцы роились вокруг, как стая голодных ос, обильно орошая мой участок капающей слюной. Даже моё появление не отвлекло их от предвкушения предстоящей трапезы.

Мангала, естественно, не было. Просто обложили камнями клочок земли, и сейчас на этих камнях лежали шампуры. Мне-взрослому безумно нравилась походная романтика, нравилось создавать кострище и жарить мясо именно так, причем не на покупных углях, а на дровах, которые найдены поблизости.

Сейчас все натурально-естественное, никаких покупных углей и дров. Но не потому, что так хочется, а просто другого-то и нет.

Стол установили, положив свободные доски на кирпичи и накрыли клеенкой, поверх которой стояли консервированные помидоры и огурцы, был нарезан хлеб и в кастрюле паровала картошка.

Только Натка мною заинтересовалась, шагнула навстречу и проговорила:

— Договорилась смотреть квартиры. Одна двушка там, где живет Лихолетова, туда нам в восемь. Вторая – часть дома прямо вот тут, она кивнула назад. Сказала, в полвосьмого придем. Этот дом прям хороший, и цена – двадцатка.

— А телефон есть? – спросил я.

— Есть! Правда, в соседнем доме у хозяев, но поставить второй нам разве сложно? Ну, чтобы линия и номер одна, и в очереди не стоять.

Тонкости были мне неизвестны, и я сказал:

— Ну, не знаю. Комнат сколько? Туалет на улице?

Сегодня мой заработок составил восемьсот пятьдесят тысяч. С такими деньгами да в наше время возможно все.

— Две изолированные и маленькая проходная. Туалет – да, они в домах везде на улице. Еще есть полдома, мы вчера его обсуждали, это недалеко от Карасей и от твоего участка. Его с холма должно быть видно, если подняться.

— Быть соседом Карася – такое себе.

— Ну и фиг с ними! Че он тебе сделал? Дурак и дурак.

— Задолбает душевной простотой, в гости ходить повадится, — предположил я.

— Так пошлем!

— Ну что, саранча, готовы? – крикнул Сергей, переворачивая шампуры. – Через пять минут снимаю мясо с огня.

Я сел на корточки рядом с кострищем. Мясо, нарезанное кусками среднего размера, уже покрылось золотистой корочкой. Кипящий жир стек по кусочку лука, собрался в каплю, упал. Зашипели угли, вспыхнул огонь – Сергей тотчас брызнул водой, и задымило. Дым, естественно, потянуло на сидящего в статичной позе, то есть на меня.

Заурчал живот, ему ответил чей-то еще, и началась перекличка. Картина маслом: «Стая голодных животов слеталась к шашлыку, тоскливо курлыча».

Алтанбаевцы столпились за моей спиной, наблюдая за сакральными действиями Сергея. Я поглядывал на них и жалел, что нет Бориса с фотоаппаратом. Этот пикник для них – чудо, настоящая роскошь. Шампуров было десять, соответственно, мяса ушло четыре килограмма, это тысяч на двенадцать – недопустимая роскошь. Алтанбаевцы никогда не побывали бы на настоящих шашлыках, если бы не я. Это действие и воспринималось ими как чудо. Настоящее мясо! Да много как, нажраться можно от пуза!

Во второй раз на шашлыках уже не будет этого неподдельного восторга, как у маленьких детей в ожидании Деда Мороза. Дикость, конечно. Граждане самой читающей страны, страны, отправившей в космос первого человека, радуются еде! Девчонки отдаются за еду, и так будет еще лет пять.

У меня есть возможность улучшить жизнь нескольких десятков людей. Потом появится больше возможностей, и я постараюсь их не упускать.

Когда Наташка принесла миску для мяса, я обратился к прорабу:

— Сергей, как я понял, все готово, чтобы принимать бетоновоз? Работы по монтажу опалубки закончены?

— Да, Паша. Хоть завтра можно вызывать машину.

Я потер руки.

— Отлично! Сколько кубов заказывать?

Сергей задумался, потер подбородок. В этот момент жир снова брызнул на угли, вспыхнуло пламя, и он снял с огня три шампура. Наташка вилкой принялась снимать куски мяса. Алтанбаевцы налетели, как голодные чайки, норовя схватить кусок прямо на лету. Пришлось становиться грудью и раскидывать руки, защищать парней от самих себя, чтобы не обожглись.

— Сейчас. С едой разберемся, и посчитаю, — проговорил Сергей мне. — И подумаем, что и когда.

— Да че вы напираете! – воскликнула Натка. – Всем хватит! Четыре килограмма мяса, блин! Егор, ну хоть ты-то веди себя нормально!

Алтанбаев устыдился. Почесав макушку, отступил. Наташкин упрек подействовал на всех. Парни отошли к столу, взяли по куску хлеба. Крючок принялся стучать по столу единственной деревянной ложкой, но его не поддержали, и он вилкой, сделанной из веточки, выудил соленый огурец. Ложек, вилок и тарелок ни у кого не было – напасись-ка на такую ораву!

— Руки мыть! – скомандовала Наташка, указав на ведро с водой.

И толпа гопников послушно поплелась исполнять приказ царицы их сердец.

Закончив с шашлыками, Сергей резюмировал, снимая последние куски в наполненную миску:

— Нам нужно двадцать два кубометра бетона – если с запасом. Это два полных бетоновоза и еще немного. Но может уйти и меньше, в две машины уложимся. Когда вызывать бетоновозы?

— У меня директор завода знакомый, я вызову…

— Да, блин, когда уже можно жрать? – возмутился Заславский, перебивая меня.

— Ага, — поддержал его Понч. – Кишка кишке бьет по башке!

Я отвлекся на алтанбаевцев и дал команду приступать к еде. Шесть рук одновременно метнулись к миске с мясом. Потом по кусочку взяли те, кто не голодал: Я, Наташка, Сергей и Крючок. Воцарилась тишина. Пока парни поглощали еду со скоростью молотилок, я обратился к прорабу:

— Бетоновозы могут приехать и завтра утром. Нормально?

— Одиннадцать, — ответил он, прожевав. – Оптимально в двенадцать. Всем парням присутствовать необязательно, двух человек вполне достаточно.

— Хорошо, — я выхватил кусок мяса про запас, подозревая, что скоро миска опустеет. – Все оплачу с утра, машины приедут к двенадцати. Кстати, я вам всем зарплату за два дня должен.

Даже эта благая весть не оторвала алтанбаевцев от мяса. Они будто не слышали меня. А может, слышали, но не верили. Как в анекдоте, когда студент устраивался в колбасный цех.

Рис парни ели по очереди двумя деревянными ложками нов се еще молча. Сергей наблюдал за ними с добрым, почти ленинским прищуром. Наташка доминировала то над одним, то над другим, говоря, что они чавкают, как свиньи. Крючок из шкуры выпрыгивал, чтобы ей понравиться, и строил из себя интеллигента.

— Понял. В двенадцать буду здесь, — кивнул Сергей.

Воцарилось молчание. Парни размели мясо, опустошили котелок с картошкой, хрустели консервированными огурцами, постепенно возвращаясь в реальность.

— Вернемся к зарплате, — проговорил я, и Заславский процитировал тот самый анекдот про студента:

— А тут еще и платят?

— Да. Единственное, Нагу Амзатовича с февраля вы оплачиваете сами. Одна тренировка стоит две тысячи. Вот и считайте, по сколько скинуться.

— Триста тридцать рублей. – Крючок, похоже, в этой команде не только самый сильный и здоровый, но и самый сообразительный. — Вроде мало, но работа-то тю-тю. А деньги, которые ты еще раньше платил, мы потратили.

— А можно пацанов на тренировки позвать? – спросил Зяма. – Наших, николаевских, с фазанки. Они хотели!

— Пусть тоже платят, — сказал Хулио. – Где нам денег-то брать? Мы скоро не сможем.

Вспомнилось, что грядет строительство ангара для автомастерской, и я проговорил:

— Скоро будет аналогичная работа. К тому же демонтаж досок, погрузка-разгрузка – тоже труд. Не пропадете. Месяц пройдет, работы тут возобновятся, а их не на месяцы – на годы. Так что не дрейфьте. Кто не ленивый и с руками, будет при деньгах. Если научитесь чему-то, зарплата повысится.

— Ну клево, че, — улыбнулся Алтанбаев.

Я осмотрел гоп-команду и внушил:

— Вам нужно закончить вечернюю школу и получить профессию. Строительные специальности не так уж и плохи, и всегда актуальны. Можно сказать, за ними будущее. Сергей вас научит, да, Сергей?

— Научу, — кивнул он.

Посидев еще немного, я достал из кармана рюкзака часы. Было без двадцати семь.

— Сергей, разберетесь, кого вызывать на работу завтра? Мне пора идти.

Я достал заранее отсчитанные деньги и принялся раздавать парням. За вчера и сегодня каждый заработал по четыре тысячи. По нынешним меркам деньги фантастические, а главное – живые. На них можно купить килограмм свинины на рынке или две-три пары носков.

— Идем смотреть хаты! – Наташка схватила меня под руку и повела туда, где планировались ворота.

Мы шагали по неосвещенному пустырю, я светил вперед фонариком и думал о том, как быстро этот совершенно дикий район обживут, застроят коттеджами, поставят фонари и заасфальтируют подъезд. Благодаря первым жильцам, то есть нам, процесс может ускориться.

Как же здорово у нас будет! Просторно, и море будет видно с балкона второго и третьего этажей. Или вообще сделать крышу видовой? Мысль! Забетонировать, сделать легкий уклон, чтобы вода стекала, и встречать рассветы, а по вечерам смотреть на огни поселка сверху.

Эх! Жаль, что нельзя перенестись в момент, когда все будет готово!

А с другой стороны – и вовсе не жаль, потому что за это время произойдет много других приятных моментов, равных новоселью по силе.

Эти мысли сменились мыслями о таинственном недруге, поджидающем нас на мукомольном заводе. Бухгалтерша поделилась, что скользкий тип подолгу беседовал с директором, и тот к нему благосклонен. Так что, возможно, он нас сдаст с потрохами, и придется искать новый мукомольный завод.

С одной стороны, это неприятно, с другой – ничего страшного, потому что мы проехались по всем окрестным деревням, даже в городах поработали. Скоро у всех желающих будет наша мука, и мы начнем кататься вхолостую. То есть придется искать другой товар и продавать уже его.

Бухгалтерша обещала предупредить, если опасность станет явной. Пока же мы с Канальей соблюдали наши меры предосторожности, и этого хватало. В принципе-то нам нужны недели две, чтобы покрыть все населенные пункты, что поблизости.

Следующую неделю, когда Василий заберет грузовик у напарника, я в школе, он будет работать один…

Зачем так далеко забегать? Завтра мы поедем за «Зилком», я порадую Завирюхина и оплачу двадцать два куба бетона. Даже торговаться не буду, хотя мог бы. Потому что вижу, что Завирюхин не в карман эти деньги кладет, а старается, чтобы завод работал и рабочие не разбежались.

Заодно толкну идею заниматься декоративной плиткой. Если дать рекламу, все новые русские с их убогими дворцами наши. Можно попроситься в долю, оформить предприятие-дочку и спонсировать закупку оборудования. Не прямо сейчас, через несколько лет, когда достигну совершеннолетия. Все-таки предприятие не с нуля, рабочие в наличии, производственные мощности тоже. Да и к тому времени народ чуть жирком обрастет, будет не так голодно, как сейчас.

Вспомнилось, что еще на металлопластиковых окнах люди состояния сколачивали – те, кто занял нишу первыми. И на мини-пекарнях, как Корм. Кто первым додумался и рискнул, тот и снял сливки. А ниш этих после распада Союза, как ячеек в сотах, ничего не развито. Развивай – не хочу.

Вспомнилось развитие сетевого маркетинга типа «Орифлейм». Вот где Наташка развернулась бы или та же Лялина!

Блин, и угораздило попасть в себя мелкого! Можно ведь было не в себя попасть, а в кого-то взрослого. Вот где можно было бы развернуться! Или ценность имеет именно мое тело?

Ладно, это все перспектива, разорваться я не могу, буду развивать автомастерские, а там посмотрим. Все зависит от того, будет доверенное лицо, которому можно доверить новый бизнес.

Уже почти подойдя к нужному дому, я кое-что вспомнил:

— Тут телефонов нет ни у кого. Ты не забыла про него спросить?

— Не забыла, — мотнула головой сестра. — Первым делом спрашиваю. Сказали, есть.

— Странно… Вот он, этот дом.

Сдавался флигель из палок и навоза с потолками такими низкими, что я легко доставал его рукой с моим ростом метр семьдесят пять. Стены были кривыми и сырыми. Ковры воняли сыростью. В общем, страх и ужас, а вишенкой на торте – телефон тут, оказывается, есть, но — в перспективе! Хозяева встали в очередь, и почти завтра его должны подключить.

Когда мы распрощались с толстой хозяйкой, тетей Женей, Наташка сказала:

— Нормально. Был бы телефон – можно было бы снимать.

— Ты серьезно? – удивился я. – Жить в этом коровнике? Видно же, что домик слепили из сарая. Там наверняка псе пропахло свиньями и козами.

— Зато комната своя, — мечтательно проговорила Натка.

И вдруг я понял, что просто избалован. То есть я-взрослый избалован, потому что он знал, как должно быть, и это знание передалось мне. Все остальные люди считали, что кривые стены, отсутствие телефона, сырость, жуткие ковры и вонючий уличный туалет – это нормально, ведь все так живут. А вот все остальное – роскошь, как шашлык из свинины, когда можно наесться мясом. Как в принципе возможность наесться до отвала чем-то вкусным и сытным.

Мне просто надо поумерить запросы.

Вспомнилась квартирка Красной Жабы. Если сравнивать с тем, что видел я-взрослый – бабушка стайл. Но на общем фоне – просто хоромы. Чистая, светлая, с телефоном. Одно только останавливало: жаба-хозяйка.

Ничего, надеюсь, что-то приличное подвернется, это только третье жилье.

Если и подвернется, то точно не сегодня.

Часть дома, которую мы пошли смотреть потом, сдавала бодрая и наглая старушенция. Одного взгляда на нее хватало, чтобы понять: жизни она не даст, будет везде совать нос. Всю дорогу струшка жаловалась, что она ищет больше не квартирантов, а помощников, которые печь растопили бы да дров накололи, потому что газа у нее нет.

Помогать немощным – конечно, святое дело, но я подозревал, что запросы станут приходить в самые неподходящие моменты, и жизни нам не будет.

Квартира возле Лихолетовых оказалась, в принципе, ничего, но очень настораживало соседство. Слева от нее был притон. Улыбчивую молодую хозяйку перекосило, когда оттуда вышел наркоман, высохший, грязный, со впалыми щеками. Потянуло чем-то химическим… впрочем, понятно чем.

Наташкино лицо вытянулось и окаменело. Видимо, она рассчитывала, что сегодня наши поиски увенчаются успехом, но все оказалось не так уж просто. Домой мы возвращались, что говорится, на щите.

Стоило переступить порог, как навстречу выбежал Боря. Наташка скорчила гримасу разочарования и развела руки в стороны. Он все понял и тоже скис.

Следом за Борисом вышел отчим.

— Как дела? – спросил его я.

— Сто пятьдесят тысяч чистыми, — самодовольно ответил он и удалился.

На Наташку налетела мама, схватила за руку и увлекла в зал, сверкая глазами.

— Смотри, что мне Вася купил! Пуховик! Настоящий!

Это было ярко-голубое дутое пальто в пол, в котором мама походила на снеговика.

— Красивое, — сказала сестра без энтузиазма.

Мы с Борей направились в кухню, где он сжал горло и пожаловался:

— Задолбал, сил нет.

— Его же нет весь день, — удивился я.

— Как приезжает, так прям ищет, к чему докопаться, — прошипел Боря. – Ненавижу.

Распахнулась дверь, вошел отчим и вызверился на Борю:

— Кого ты ненавидишь? Меня, да? Меня?!

Он подслушивал, что ли? Боря тихо говорил, случайно не услышишь. Я думал, брат что-нибудь соврет, но он вскинул голову и ответил:

— Того, кто пришел в мой дом, везде лезет, поучает, ни вздохнуть, ни пернуть не дает! Шагнул – не туда. Сказал – плохо сказал. Тихо. Или громко. – Говоря, он больше и больше распалялся, перешел на крик: — Не убрал – свинья. Убрал в квартире – плохо убрал. За-дол-ба-ли!

У отчима глаза округлялись, и округлялись, и округлялись. Он наливался кровью, но вместо того, чтобы разразиться бранью, спросил растерянно:

— Это ты про меня? Про человека, который заботится о тебе? Учит. Направляет…

Блин, пат. Эти двое никогда друг друга не услышат. Боря – из-за подросткового максимализма, Василий – из-за ограниченности. Обоим попросту нечем услышать.

— Свинья ты неблагодарная, — покачала головой выглянувшая мама. – Уж от кого, от тебя такого не ожидала.

Отчим подложил мне свинью вопросом:

— Ну что, я не прав? Не прав, да?

Боря оттолкнул его, схватил куртку и убежал в домашних тапках.

— У каждого своя правда, — уронил я, бросаясь за Борисом.

Думал, что мы неспеша найдем идеальное жилье для нас троих, потом тихо и мирно туда переедем. Теперь придется поторопиться, а значит, жилье будет неидеальным. Или повезет?

Глава 11. Ты парень или девушка?

Провожая Борю к Илье, чтобы тот дал моему брату ключ от базы, я сказал:

— Блин, не мог несколько дней потерпеть?

Брат остановился и заорал:

— Я виноват, что он уши греет? Я специально, что ли, сказал про ненависть?!

— Это нет, потом — специально, — буркнул я. – Мог сказать, что «ненавижу» — это про кого-то другого. Нет, выпендриться надо! Квартиры-то нет, а первый попавшийся шлак я снимать не буду, потому что мне тоже там жить. Так что побомжуешь немного.

Боря пререкаться не стал. Просто шел и сопел, свистел скорее, как закипающий чайник. Зато Илья обрадуется, что мы наконец сможем поболтать, а то совсем я пропал.

Раньше думал в вечерку уйти и колотить бабло, да оказалось, что я нужен друзьям – таймер начал обратный отсчет, едва у меня появилось неправильное намерение. Придется как-то совмещать развитие будущей финансовой империи, играть роль наседки. Да и привязался я к друзьям, люблю их. Даже Карася жалко, которого я раньше ненавидел и презирал. И Петюню жалко, что он таким уродился. По сути, его жизнь в моих руках. Если внушить ему что-то, противоречащее его сути, он погибнет, как Андрюша. Или нет погибнет, с Андрюшей случайно получилось?

Проверять я не собираюсь, хватит мне одной смерти.

Каретниковы меня встретили, как всегда, хлебом-солью. Даже рыжий кот Маклауд вышел поздороваться, потерся о ногу. Ян прилип ко мне и не отлипал, он был ко мне очень привязан. Периодически Ян отвлекался на Маклушу, то погладит его, то на руки возьмет. Похоже, он победил ненависть к котам, из-за которых погибла его сестра, а он получил увечья – нормально, вон, с котом Маклаудом ладит.

Несмотря на то, что я упирался, Леонид Эдуардович усадил меня за чай и начал расспрашивать про отчима. Тета Лора, которая слушала, прислонившись к стене и скрестив руки, качала головой, и в глазах то и дело вспыхивала злость. В конце концов она не выдержала и воскликнула:

— Ни за что не допустила бы, чтобы какой-то чужой дядька обижал моих детей!

Я отметил, что дети у нее во множественном числе, значит, она прикипела к Яну и воспринимает его как своего. Но почему бы нет? Многие люди мечтают о таком сыне – рассудительном, ответственном, развитом не по годам, он в школе круглый отличник.

Как же здорово, что я не прошел мимо, когда толпа котофилов чуть его не разорвала.

Яну предстояли два события: шахматный турнир и возможная операция в областном центре, когда он снова сможет видеть двумя глазами. Когда он отлучился, тетя Лора пожаловалась, что такая операция стоит пятьсот долларов, они собирают потихоньку, но я пообещал помочь. Для меня это день работы, а для человека – вопрос улучшения качества жизни.

Меня-взрослого всегда поражало, как некоторые бесятся с жиру: покупают сумочки по сотне тысяч долларов, банан за фантастическую сумму… Зачем? Это же мусор.

Когда эта сумма могла бы спасти столько людей.

На реплику тети Лоры Эдуард Леонидович ответил:

— Лора, это же природа человеческая. Базовые инстинкты. Когда в прайд приходит новый вожак, изгнавший старого льва, он в первую очередь убивает детенышей. Львицы шипят, но особо не препятствуют.

— Но мы же люди! – повела плечами тетя Лора.

— Потому никто никого не убивает, — буднично проговорил Каретинков-старший. – Просто очищают пространство от чужого, порой даже бессознательно. Ну, простите! – Он развел руками.

— Похоже на то, — кивнул я. – Правильно я понял, что договориться не получится, пока пространство не очищено?

— Вот, я же сказал, что не виноват! – перебил меня Боря. – Он меня специально достает.

Леонид Эдуардович кивнул и добавил:

— Боря, незачем тебе ночевать в подвале. Вот, диван свободен. Оставайся.

— Ура! – воскликнул Ян и запрыгал по комнате. – Ура, ура, ура! Будешь со мной в шахматы?

— Ну, давай, — без энтузиазма проговорил Боря, готовый терпеть поражение – Яна не каждый взрослый мог обыграть.

Когда он ушел, Леонид Эдуардович положил руку мне на плечо и сказал:

— Ты всегда можешь переждать бурю у нас. Ты для нас все равно что сын.

Чуть не прослезился от его слов, кивнул.

— Спасибо. Я пока нахожу компромиссы с отчимом. И Наташа находит. Но мы знаем, что потом будет хуже, и ищем жилье.

— Молодец! – одобрил начинание Каретников-старший.

— Круто! – воскликнул Илья.

А вот тетя Лора включила наседку:

— Не дело это, чтобы дети из своего дома уходили! Пусть он сам уходит и тратит на аренду.

Я с ней не согласился:

— Если воевать, плохо будет всем, а так я не обеднею, и волки сыты, и овцы целы. Помните сказку Толстого про то, как к ужу в гости пришел ёж, поселился, и уж вынужден был уйти, потому что ему плохо? Нам будет хорошо. Так правда для всех лучше. Мама с ним счастлива, она просто летает.

— Мудрые слова, — оценил Леонид Эдуардович.

— Мне пора. – Я поднялся. – Спасибо, что вы есть. Завтра вставать чуть свет.

— Расскажи про дом! – Илья схватил меня за руку.

Пришлось задержаться допоздна. Вернулся я в начале одиннадцатого, и на меня налетела мать:

— Совсем обалдел? Еще ты нам будешь делать нервы?

— Борю устраивал, — сказал я, снимая ботинки. – Или лучше было бы, чтобы он на улице спал?

— Хамло он неблагодарное, — громогласно «гэкнул» отчим из кухни и очень громко хлебнул чай.

— И где он? – шепотом спросила мама.

— У Каретниковых, — ответил я, направляясь в душ.

Воду отключили, и мыться мне придется в тазике.

— Хорошо, — сказала мама и потеряла ко мне интерес.

Вот так, у попа была собака. Любимый сын по щелчку пальцев превратился в персону нон-грата.

Спать я лег последним, зашел к Наташке пожелать ей спокойной ночи. Она лежала на своем пропахшем едой продавленном диванчике.

— Я правильно поняла, что надо поторопиться с поиском жилья?

— Да. Боря у Ильи, но ты же понимаешь, это не может длиться вечно.

— Да у меня у самой терпение кончается. Завтра у меня театр в шесть, до шести я всех прозвоню.

— Давай возле театра и встретимся? Просмотры планируй после семи.

— Хорошо, — кивнула она.

Засыпая, я думал о прекрасном будущем, которое нас ждет. О просторной квартире, где будет спокойно, о моем доме со смотровой площадкой на крыше, о сети автомастерских – лучших мастерских в области! Фантазия понеслась дальше. Рано или поздно я стану миллионером. Обязательно построю детский дом и больницу, это точно повлияет на счетчик. Но прежде хотя бы клинику надо, а Гайде сорвалась. Реальность закрутилась калейдоскопом лиц, и я очутился в белой комнате.

Упс… И снова непонятно, что я сделал особенного. Или это эффект от месячной деятельности суммировался, благодаря какому-то действию?

На экране были помехи, я подошел к клавиатуре, понажимал кнопки, поводил мышью по коврику, надеясь на отклик – ну не просто так же они тут лежат! Я все надеялся, что, когда отодвину дату катастрофы до какого-то важного числа, мне откроется доступ к системе, но нет. Или я пока не дошел до нужной черты?

Экран посветлел, и в ответ на мои манипуляции побежали картинки, сменяя друг друга. Неужели у меня появился доступ… Я подвигал мышью и мысленно выругался. Показалось.

Потом взгляд перекочевал на таймер, где пока было невозможно что-либо разобрать. «Только не в минус, только не в минус, только не…

В плюс! На таймере застыли цифры 29. 05. 2032. Да! Плюс почти полгода!

Незнакомый южный город, курортный, но бедненький. Начало сезона. Кафе открыты не все, людей на, видимо, центральной аллее мало. Ничего примечательного, кроме сюрреалистичных кованых фонарей-музыкантов, у одного барабан, у другого контрабас, у третьего балалайка, и у всех вместо голов – круглые шары фонарей. Чем-то эти инсталляции напомнили клип группы «Пикник».

Девочка-подросток с мороженным раскачивает совсем детскую качельку на пружинах. Наглая ворона бочком подбирается к коту, уснувшему возле рассыпанного рядом сухого корма. Полная девушка позирует в розовых кустах.

Секунды вытекали кровью из раны. Безумно захотелось очутиться в этом южном городе, который…

Цифры на таймере замерли. Ну вот и все. Мгновение – знакомый из прошлой жизни инверсионный след, вспышка…

И я просыпаюсь в пустой комнате. Я это видел множество раз, и каждый раз сердце колотится, словно меня убили во сне.

На часах было два ночи. Из маминой комнаты доносились неприличные охи-вздохи, аж уши захотелось заткнуть. Вот зачем мне знать, что у тихони-мамы буйный темперамент? Так я и сделал, на одну подушку положил голову, второй накрылся, но крики усиливались по нарастающей.

Когда наконец процесс завершился, началось хождение на цыпочках в ванную.

Уснул я, только когда взрослые утихомирились. Надо предложить, чтобы они к себе телик забрали… Впрочем, теперь без разницы, мы все равно съезжаем.

Во сне тоже покоя не было. Я оказался в комнате с таинственным подростком, больным лимфомой. В этот раз он больше напоминал парня. Скрестив ноги, он сидел на полу своей ретро-комнаты, мастерил журавликов из бумаги. Вскинул голову, когда я появился, улыбнулся.

— Привет. Спасибо, ты мне здорово помог.

— Кто ты такой? – прямо спросил я. – Чем помог?

— Я не знаю, кто я, — пожал плечами он/она. – Я просто есть, и вы есть. Но я есть всегда, а вы приходите и уходите, хорошие, плохие, никакие, вредные. Те, из-за которых я болею. Такие, как ты – очень редко.

— Ты сам не знаешь, кто ты? – разочарованно воскликнул я, надежда получить ответы на вопросы рухнула.

Кое-какая догадка все-таки появилась, и я ее озвучил:

— Люди, из-за которых ты болеешь – гнилушки?

— Не понимаю, о чем ты…

— Вонючие люди. Один такой недавно умер, мой двоюродный брат.

Подросток помотал головой.

— Не понимаю. Эти люди приходят и уходят, как все, но они… вредные. От них плохо. Не знаю, почему они такие.

— То есть если их не будет, ты выздоровеешь? – уточнил я.

— Наверное. Но их все больше. Такие, как ты, их уравновешивают.

— Хм… А… ты парень или девушка? Как мне тебя воспринимать?

— Наверное, я – как ангел, — пожала плечами он/она. – Но я не ангел, ты не подумай. Я не знаю, кто я. Мне тут грустно. Никто не приходит, только ты. Приходи почаще, с тобой интересно, ты мне нравишься.

Я совершенно растерялся. Что это за существо? Не ангел. Не божество. Не демон какой, те себя должны осознавать. Причем это существо древнее, раз люди уходят и приходят, а оно остается.

— Не бросай меня, — повторила сущность. – Но я понимаю, что тебе некогда, ты делаешь так, чтобы я не болел.

Вот это поворот! Выходит, мы – партнеры, его болезнь и ядерная война как-то связаны.

— Подскажи, что именно мне надо делать, чтобы отодвинуть твою болезнь?

— Ты уже делаешь. Просто… просто живи…

Хлоп – и я снова в кровати, верещит будильник, танцуя ламбаду на коротеньких ножках. Выходит из комнаты отчим в семейных трусах, он всегда так рано встает.

Я помотал головой.

С корабля на бал. Столько информации к размышлению, а мысли разлетаются, еще и отчим остановился, спросил:

— А ты куда в такую рань намылился?

— Деньги зарабатывать, — улыбнулся я.

— Это как?

— С Алексеем Канаевым, бизнес у нас совместный, — уклончиво ответил я, отчим применил правило буравчика и решил ввинтиться в нашу тему.

— Какой это?

— Автомастерская. Расширяемся. Вы же знаете. Нужно заработать денег. Вы же по моей идее без меня торгуете? Торгуете. Вот и мы так же сами по себе.

— А на какой машине? – насторожился Василий.

— На машине Алексея, — снова не сказал правду я, а то еще поссоримся раньше времени.

Видимо, ему приспичило в туалет, и он удалился. Я заправил постель, потом, избегая любопытного отчима, уселся на мопед и поехал на завод ЖБИ, где должен был заказать бетоновозы на двенадцать дня и взять в аренду «Зил», к которому мы с Канальей уже прикипели.

Всю дорогу я думал о разговоре с сущностью, теперь я был уверен, что это не вполне человек. Уверен, что и облик оно менять в состоянии, и пол. Оно как-то взаимодействует с человечеством и начинает умирать, когда человечество в опасности. Или, наоборот, человечество умирает, когда оно болеет…

Нет! Оно зависит от нас, а не наоборот, это какое-то порождение типа эгрегора или ноосферы, потому и не осознает себя. А поскольку человечество очень молодое, и сущность-его отражение — тоже подросток! Создание без родителей. Без бабушек и дедушек, бесконечно одинокое и столь же могущественное. Или – не могущественное, поскольку оно – лишь отражение?

Не просто. Вспомнилось, как после разрушительного норд-оста оно благодарило меня за помощь и говорило, что дальше оно справится собственными силами, а дальше…

Что было дальше?

Вспоминая, я чуть на красный не поехал. Остановился, дождался зеленого.

Дальше – череда смертей: дед-сосед, Барик, Джусиха… Оба – гнилушки, смерти их вроде бы случайны, но в той реальности их не было. Не это ли – «справлюсь собственными силами», то есть отправлю гнилушек на тот свет?

Если так, выходит, мое предназначение – устранять их. Вот уж чего не хотелось бы! Может, есть способ на них как-то влиять, чтобы они не умирали? Люди все-таки. Или не люди? В следующий раз спрошу у сущности и уточню, как с ними взаимодействовать.

На заводе ЖБИ меня ждал сюрприз: Каналья на «Урале». Вот жук, ни слова о покупке мотоцикла не сказал! И косарь у него, вон, кожаный, затертый, правда. «Урал-байкер-блюз». Ну а что, правильно. Ему сложно было без транспорта, а теперь он ни от кого не зависит.

— Сбылась мечта! – Он указал на мотоцикл, когда я заглушил мотор. – Время будет, лялечку сделаю.

Я показал «класс».

— Давно надо было.

— Задаток за участок вношу в пятницу, так что торговлю в этот день пропускаем. С продавцом я договорился заключить договор купли-продажи через два месяца, в конце марта. Так что считай, что участок наш, задаток уж больно жирный.

— Сколько? – поинтересовался я. – Деньги нужны?

Напарник помотал головой.

— Не нужны. Двести баксов задаток, договор составлял мой юрист. Если хозяин пойдет в отказ, то должен нам выплатить четыреста баксов неустойки, так что участок, считай, наш, там хозяин — старый очень трусливый дед, который очень рад покупателям, потому что считал этот кусок земли неликвидом.

— Эта земля через время будет золотой, — уверил я Каналью. – Место идеально для наших дел. Можно сразу фундамент лить, чтобы времени не терять. Через два месяца он как раз отстоится. Так деньги нужны на аванс?

— Нет, — припечатал Каналья. – У меня хватает. Как будто я не понимаю, что эта торговля… ты специально делаешь, чтобы я заработал. Сто тысяч… ну кто столько платит простому водителю?

— У нас четыре дня, — сказал я. – Сегодня, завтра и выходные. Потом у меня школа, я должен там быть. Так что надо их использовать по максимуму.

— Да, у меня тоже работы накопилось. Гидрач на «Форд» должен из Москвы приехать, еще «Крайслера» пригнали, минивэн. Вот говно редкостное! Ломается, как «Жигули», дорогущие детали ждать месяцами.

Я припарковал мопед рядом с «Уралом». Композиция «Отец и сын». Интересно, комфортно ли Каналье на мотоцикле? У него же протез. Впрочем, ходил он так, что никогда не скажешь, что у него нет ноги.

— Алексей, как смотришь на то, чтобы залить фундамент под ангары в ближайшее время? У меня арендованные доски скоро освобождаются и рабочие простаивают.

— Можно, — кивнул Каналья. – Давай в пятницу. Хотя стоп, ты ж только сейчас заливаешь бетон? Нужно две недели ждать. Ну, ты понял: можно начинать стройку до того, как вступим в право собственности. Никто участок не отнимет… — Каналья что-то вспомнил и погрустнел: — Есть только одна проблемка: поговори с бабушкой и объясни ей, что такое АОЗТ и зачем ей проходить все эти круги ада, а то она не горит желанием.

— Совсем не хочет? – уточнил я.

— Сомневается, что ей это нужно. Бюрократия, очереди, все дела…

— А можно заплатить, чтобы все сделали быстро? – спросил я. – Денег дам.

— Конечно можно. Поговорим еще. – Он кивнул на завод. – Ну что, погнали? Нас ждут великие дела!

Зарычал мотор «Урала», зашептал моторчик «Карпа», и мы поехали на завод. Вот Завирюхин обрадуется заказу!

Насчет увечья Канальи я сомневался напрасно, он и мотоцикл были созданы друг для друга.

Глава 12. Этого нам не хватало!

Вечером я первым делом приехал на участок, понимая, что не успеваю к Наташке. Меня там ждали Сергей и Алтанбаев с фонариками.

Еще издали я заметил, что все готово. Залиты фундаменты под забор и два дома, большой и маленький. Хотя «маленький» — весьма условно. Тут будет внизу одна большая двухкомнатная квартира, а на втором этаже – две однушки по тридцать пять квадратов. Как показала жизнь, иногда хорошие люди попадают в трудные ситуации и им негде жить. Так было с Владом, и Алишером, и с моими сиротками, и с Лидией, и с Яном. Пока встанут на ноги, таким людям необходим приют.

Итого сто пятьдесят квадратов – только один дом, меньший. Этот дом в плане значится сараем и выходит глухой стеной на улицу, то есть частично заменяет забор.

Понимая, что стройка тут года на два минимум, я хотел начать с этого дома, сделать к осени двушку на первом этаже, чтобы нам с Борей было где жить. Наташка, скорее всего, в Москву уедет. Потом уже мы переберемся в большой дом.

Сергей провел меня по участку, я расплатился с ним и Егором, сказав:

— Через две недели вы будете мне нужны, чтобы разобрать опалубку. Точнее нужны будете раньше, потому что предвидится еще объект, на выезде из города. Там тоже нужен фундамент. Давайте заранее договоримся. Четырнадцатого февраля встречаемся, едем на другой участок, вы готовите траншею, потом одним рывком перевозим доски туда, монтируем, заливаем.

— Там тоже будет дом? – спросил Сергей.

— Ангар под автомастерскую, разделенный на несколько боксов. Напарник должен нарисовать проект.

— Класс, что есть работа! – улыбнулся Егор и тут же погрустнел.

То ли отсутствие заработка его угнетало, то ли факт, что он долго не увидит Наташку. Сергей ударил его по спине.

— У меня знакомые есть в порту, им иногда нужны грузчики. Сам я уже старый, тяжело мне, а вот ты, Серега и Игорек вполне потянете. Буду вам подбрасывать заказы, только звоните мне два раза в день, чтобы не проворонить. С грузчиками беда, то сидельцы, то алкаши.

— Круто! – сверкнул глазами Алтанбаев. – Я уже привык, что можно есть от пуза. На кроссовки начал копить.

— С апреля тут начнутся работы, — обнадежил его я, — а ты пока в вечерку устраивайся.

Я обошел фундамент. Первый шаг к дому мечты сделан! У нас будет самый современный, самый красивый дом в поселке!

Надо было ехать к Натке, потому я распрощался со строителями, направился к мопеду. Мне на хвост упал Алтанбаев. Когда Сергей ушел, Егор спросил:

— Брат, у меня к тебе просьба есть… э-э-э… этого… интимного характера.

Я чуть не икнул от неожиданности и на всякий случай повернулся к Егору лицом – вдруг спиной опасно, потому что он нетрадиционный.

— Ну? – спросил я настороженно.

— Я вот не пойму, нравлюсь я или нет.

— Кому? – еще больше насторожился я и отступил на шаг.

— Наталье, кому же еще. Вроде она мне улыбается, выделяет… А вроде и нет. Непонятно.

— Так подойди и спроси, — с облегчением сказал я. – Кто мешает-то?

Алтанбаев пожал плечами и шумно почесался. Я посоветовал:

— Пригласи ее куда-нибудь. Если пойдет, значит, нравишься.

— Я пригласил, не пошла…

— А куда пригласил? – осторожно поинтересовался я.

— На футбол. Наши в воскресенье играют, мне два билета обломилось, ну я и пригласил. Так-то бабла у меня мало, чтобы в ресторан. Раньше девки сами мне давали, я как-то и не старался.

— Ну ты даешь, — усмехнулся я. – Натка-то – девчонка, ей футбол неинтересен. А давали – кто?

— Ну, Ласку ты знаешь, Катька рыжая такая есть.

— Не Карасиха, и то хорошо.

— Гонишь? – обиделся Алтанбаев и набычился.

— Да шучу я! Ну ты сравнил этих девок и Наташку. Она в театре играет, в Москву поступать хочет на актрису. Парень ее был художник-декоратор.

— Был? – сделал стойку Егор. – Это ты к чему ваще? Что она фифа у тебя балованная, цены себе не сложит?

— Можешь и так считать. Тебе с ней будет непонятно, а ей с тобой – скучно. Потому я и говорю, учись, тогда будешь нравиться порядочным красивым девчонкам, а не… всяким.

— Ну ты говнюк, — обиделся Алтанбаев.

— Учись, — повторил я, улыбнувшись. – Я ж добра тебе желаю.

— Ты как дядька мой говоришь.

— Ну, если Натка для тебя не просто очередная тёлка, ты задумаешься, как ее заполучить. А чтобы заполучить ее, есть только один способ: стать интересным. Просто не получится.

— А я чё? Не интересный?

— Голь ты перекатная без денег и будущего, — не стал его обнадеживать я и напугал перспективой: – Лет пять тебе будут давать деревенские розетки, но они ж нюхают и бухают, потому скоро станут жабами неликвидными. Ты время потеряешь, отупеешь, опустишься, будешь перехватывать шабашки на стройках. Кому ты такой нужен будешь? Так что учись, — внушил ему я. — Ты можешь все исправить, еще не поздно. Все в твоих руках!

Расстались мы холодно. Даже если он на меня смертельно обидится, внушение учиться будет действовать.

К Наташке я, естественно опоздал, в театр приехал в начале седьмого, когда она уже должна была работать. В холле театра наткнулся на Андрея, который тащил нарисованный трон. Увидев меня, он выронил декорацию и замер.

— Привет! – я поднял руку и подошел к нему. – Не знаешь, где Наташа? Она мне срочно нужна.

Несостоявшийся зять потупился и пробормотал:

— В малом зале. Ты не подумай, я все понимаю. Все. И стараюсь не попадаться ей на глаза.

— Спасибо за адекватность, Андрей. Где малый зал?

— По коридору направо. Последняя дверь слева.

— Как дела с твоей квартирой?

— Пока тихо, никто не выгоняет.

— Пока не поздно, тебе надо подать в суд на мошенников. Доказать, что мать была недееспособной из-за болезни.

Он хотел что-то сказать, но махнул рукой, поднял декорацию и потащил дальше. Нескладный безобидный человек, не приспособленный к жизни. За последнее время Андрей сильно похудел и осунулся. Он и правда любит Наташку, но что толку? Его собираются выгнать из собственной квартиры, а он пустил все на самотек.

Хотелось остановить его, предложить помощь… Но что я изменю, когда он сам и не думает бороться? Толкать его? Тащить на себе, как это делала сестра? Причинять добро? Ходить по судам вместо него? Больше мне делать нечего. Хотелось, чтобы он остановился и попросил о помощи, да хоть совета спросил, но Андрей не обернулся.

Наташка стояла возле двери в компании престарелых актрис и что-то оживленно обсуждала. Заметила меня и побежала навстречу, доставая из сумочки листок бумаги.

— Фух, ты еще успеешь! Смотри, вот три адреса, квартир больше нет, только части домов и флигели. Тут все написано. Адреса и где во сколько надо быть. Первый адрес – через полчаса. Успеешь. Это все, что сдается в Николаевке с телефонами. – Она тяжело вздохнула. – Хотела бы с тобой, но увы. Надеюсь, хоть что-то подойдет.

— Будем искать дальше, в Южном, — сказал я. – Жить в клоповнике или с невменяемыми хозяевами под боком – еще хуже, чем с родителями.

— Наверное, — вздохнула она. – Но там я хоть буду не в уголке на кухне.

Сказав это, Наташка убежала к своим.

Повертев листок в руках, я мысленно пожелал себе удачи. Пусть хоть сегодня повезет!

Но день, точнее вечер, показал, как удивительны были все предыдущие поиски жилья. Хозяин первого дома, суровый усатый мужик, похожий на украинского казака, даже не пустил меня на порог, сказав, что без родителей с ребенком разговаривать не будет.

Вторая хозяйка тоже захотела моих родителей.

Третьим оказался флигель с печкой и любящими выпить хозяевами, живущими в большом доме. Этим было все равно, какие жильцы, лишь бы платили.

И снова я вернулся на щите. Что ж так сложно найти жилье? Или это я зажрался, хочу того, чего нет в принципе? Но у Красной Жабы-то было. Может, остановиться на этом варианте и надеяться, что ей будет не до нас?

Или все-таки снять в Южном и ездить в школу? Неудобно, еще ж тренировки, и все в Николаевке. Зато есть база, где можно перекантоваться. В любом случае, завтра я работаю, не до того. А вот пятницу вполне можно посвятить просмотрам жилья.

Черт, еще ж надо убедить бабушку, чтобы помогла нам с Канальей! Поеду к ней завтра вечером, после работы.

Дома без Бори и Наташки было пусто. Мама и отчим ушли к себе в спальню. Пока не отключили воду, я принял душ и отправился на кухню. На плите стояла кастрюля борща, в сковородке были… О-о-о! Настоящие отбивные с картошкой. М-м-м, разум отъесть!

И борща хотелось, и мяса, потому я налил первое и положил второе. Взял из холодильника домашнюю бабушкину сметанку – и в борщ. Первая ложка, вторая… Объедение! С появлением отчима у мамы прорезался кулинарный талант!

Хлопнула дверь, в квартиру влетела Наташка – и сразу ко мне. Прожевав, я развел руками и отчитался о проделанной работе.

— Ничего. Родителей им подавай.

Сестра топнула и воскликнула:

— Вот же блин!

Рухнув на табуретку, она сжала голову руками. Я помешал борщ ложкой и спросил:

— Будешь? Очень вкусно.

Она уставилась в мою тарелку с таким видом, словно там кверху брюхом плавала вареная лягушка, позеленела, помотала головой и как рванет в ванную!

Что это с ней?

Понимание мгновенно отшибло мой аппетит. Только этого нам не хватало!

Глава 13. Никому нельзя верить!

Время текло мучительно-медленно. Я доедал борщ, не чувствуя вкуса, молился о том, чтобы у Наташки было отравление, а не беременность, и пытался вспомнить ее резус-фактор. Догадываюсь, какая будет ее реакция на «отравление» и какие последуют действия. Если она «отрицательная», эти действия могут разрушить ее жизнь. Отец у нас вроде «отрицательный», мама «положительная»…

Вроде бы давным-давно мама говорила, что мы тоже «положительные», но это неточно.

Да что ж так долго-то?!

Хлопнула дверь, я в ожидании вытянулся, как сурикат на дозоре, обернулся. Но пришла не сестра, а мама, кивнула мне, посмотрела на Наташкины сапожки.

— Наташка тоже пришла? Бори не будет? – В ее голосе читалась грусть, все-таки он ее любимый сын. Был любимым. Видимо, в ее сердце мало любви, хватает на кого-то одного, теперь этот кто-то – отчим. А поскольку и рабочих извилин мало, до нее не доходит, что отчим может ее бросить, а дети – это навсегда. Таким своим отношением к нам она разрушает между нами связь и становится не любимой мамочкой, а посторонним человеком, которого просто жалко.

Я помотал головой. Она переступила порог и прошептала:

— Ты возьми отбивных, передай ему, вдруг он там голодный.

— Спасибо, ма. Безумно вкусно!

Пришла бледная Наташка, вытирающая рот, уселась на свое место. Мама заподозрила неладное, покосилась на нее с подозрением, постояла немного, не дождалась новостей и удалилась. Я закрыл дверь, взял Наташку за руку.

— Давай выйдем, поговорим.

— На фига? Не видишь, мне дурно.

— Как именно дурно?

— Да мутит, живот болит.

— Одевайся, идем.

— Куда? Я не хочу! – повысила голос она, освободив руку.

Я прошептал:

— Когда у тебя должны быть… женские дела?

— Сегодня, — ответила она и изменилась лицом.

— И где они? Идем, а то мать услышит.

Наташка раздула ноздри, насупилась, накинула пальто, обулась и вышла вместе со мной. Уже в подъезде она прошипела:

— Ты охренел меня в таком подозревать? Это невозможно!

— Тс-с! Дальше отойдем, скажешь, почему возможное невозможно.

Сопя, Наташка семенила следом. Я остановился, когда решил, что мы далеко от любопытных ушей, повернулся к ней.

— Женских дел, как я понял, нет.

— Они иногда опаздывают. Говорю же, я не беременная! Это невозможно.

— Откуда такая уверенность? – спокойно поинтересовался я. – Ты извини, но я за тебя переживаю, и мне нужно знать.

Она закатила глаза, вскинула и сразу же опустила руки.

— Да потому что мы предохранялись! Андрей просил, чтобы я не переживала. Он вообще уверен, что бесплоден.

Вспомнилось обещание Андрея позаботиться о Наташке. Позаботился.

— Прости за бестактность, как предохранялись? Все это время вы пользовались презервативами и проверяли их целостность э-э-э… после всего?

Наташка опустила голову. Я не видел цвет ее кожи в темноте, но был уверен, что она малиновая.

— Нет, — уронила она.

— Он не бесплодный, у него просто было мало женщин! И были они у него недолго, он просто не успел э-э-э… заделать с ними ребенка.

— У него жена была, умерла семь лет назад. Пять лет они прожили.

Дальше я вел себя, как родитель, и читал лекцию, используя память взрослого:

— Прерванный половой акт дает защиту примерно 75%. То есть за четыре месяца риск забеременеть увеличивается до 100%, если все в порядке у тебя и у него. Справки о бесплодии он же тебе не предоставил? Не предоставил.

— Почему ты так утверждаешь? Андрей сказал, что это безопасно.

— Да потому что идиот твой Андрей! – крикнул я и дальше продолжил просвещать старшую сестру: – Стоит молодым девушкам взять зубную щетку в рот, как они беременеют! Там… ну… у него все равно что-то остается, ну, в смазке. – Теперь я покраснел. – А у некоторых всегда есть… — Как же сложно озвучить эту физиологическую и совершенно естественную деталь! – В смазке хвостатые. Так что молись, чтобы у тебя начался понос, и это было просто отравление.

Все-таки как важно половое не воспитание даже – просвещение! Но не только подростки — взрослые на такие темы предпочитают стыдливо молчать. Моим ровесникам даже интересоваться таким постыдно, достаточно вспомнить урок анатомии, когда мы учили половые органы. Парни и взрослые мужчины знают, что Толстой воевал, в каком году было крещение Руси и что у Венеры нет спутников, а Пифагоровы штаны во все стороны равны, но понятия не имеют, что от прерванного акта девушки беременеют.

Наташка шмыгнула носом, еще раз шмыгнула, закрыла лицо руками.

— Ы-ы-ы, какая же я ду-ура! Что мне теперь делать?!

Я обнял ее.

— Ждать женских дел. На сколько они у тебя опаздывают?

— Два-три дня обычно. Ы-ы-ы!

Мамкой у беременных подростков я еще не был. И стремно, и странно, и… стыдно. Еще была надежда, что все обойдется. Наташка только за ум взялась – и здравствуйте! Такие грандиозные планы коту под хвост! Столько надежд, и все это придется отложить года на три… Если она захочет откладывать.

— Подождем три дня, и будем решать.

Теперь еще об этом переживать.

— Я же спать не смогу, вся изведусь, — пожаловалась Натка. – Вот какой теперь сон?

— И я спать не смогу из-за тебя.

Наташка судорожно вздохнула. Так и стояли мы, обнявшись, у столба погасшего фонаря. Натка всхлипывала, я ждал, когда она успокоится, чтобы мама ничего не заподозрила. Если бы она узнала, начала бы истерить, а этого нам не нужно.

— До субботы ждать, — вздохнула Натка. — Если в субботу не дождусь, то все.

Она отстранилась, села на корточки и обхватила колени. Ей сейчас, наверное, кажется, что ее жизнь кончилась. Я положил руку ей на голову.

— Я не могу тебе ничего советовать. Никто не может. И не слушай советчиков, слушай только себя. Потому что это твоя жизнь и твоя ответственность.

— А он? – пролепетала Наташка. – Ему мне говорить?

— У тебя есть три дня на раздумья. Все хорошенько взвесь и принимай решение.

— Он обещал, что ничего не будет! – Наташка укусила себя за руку. – Подставил меня, урод! Ненавижу! Нельзя никому верить! Ни-ко-му… Только тебе – можно.

В паре взрослых в таких ситуациях виноваты оба, потому что разделяют ответственность. Кроме случаев, когда мужчина взрослый, а подруга несовершеннолетняя глупая девчонка. Но кто в этой ситуации в большей степени беспомощное дитя – вопрос.

Прорыдавшись, Наташка взяла меня под руку, и мы пошли домой, где на пороге нас встретила мама. Наташка проскользнула в ванную, мама сказал:

— Павлик, звонила какая-то Лика, тебя спрашивала. – Она заговорщицки улыбнулась. – Симпатичная хоть Лика эта?

Это была Лялина, других Лик я не знаю.

— Это просто подруга.

Мама понимающе улыбнулась.

— Так и поверила! Просто подруги ночами не звонят!

Проснувшаяся тревога надавала по щекам, вопя, что с Анной плохо… в общем, случилось что-то ужасное.

— Она говорила, когда перезвонит? – поинтересовался я, покосился на часы: десять вечера.

Телефонная будка стояла прямо возле общаги, где жили Лялины, так что, возможно, Лика перезвонит.

Наташка закрылась в ванной. Мама грифом кружила надо мной, надеясь узнать подробно, кто такая Лика, я ждал телефонного звонка. Если бы отчим маму не позвал, так и крутилась бы, так и приставала бы с расспросами.

Я постучал в ванную и проговорил:

— Натка, чисто, выходи.

Сестрица выглянула, убедилась, что опасности нет, и отправилась на свой диванчик, как на эшафот. Неспеша расстелила его, улеглась поверх одеяла в одежде и проговорила, бездумно глядя в потолок:

— Я теперь отлично сыграю Маргариту. Потому что я, как она. Разница только в том, что сейчас медицина помогает… э-э-э… справиться с такими проблемами.

— Ты уже решила? – по возможности равнодушно спросил я.

Наташка будто не слышала меня.

— Говорят, что в «Фаусте» реальная история… Да сто пудов она реальная! Потому что тогда, если залетишь – все, позор, клеймо на всю жизнь. А сейчас хорошо, сейчас не так. Но все равно я чувствую себя, как она в тюрьме, когда… ну, ты понял. И понимает, что нет ей оправдания. А Фауст козел. Сунул, вынул и бежать, никакого спроса с него. Несправедливо. Цель у него, видите ли. А два человека – не цель? Мелковатая будет, можно ими пожертвовать. Всю книгу ждала, что его за это черти в ад утащат. Не дождалась. Обидно.

— Кто бы что ни говорил, мы живем в отличное время. – Я перешел на шепот: — Что бы ты ни решила, никто не будет тебя преследовать.

— Кроме совести, — скривилась Наташка. – Или потерянных возможностей. Вот как выбрать, а?

— Давай потом. Мама может подслушивать.

Натка кивнула и отвернулась к стене, пробормотала сквозь слезы:

— Даже своего уголка нет, чтобы пореветь.

— Будет.

Я еще раз погладил ее по голове, пожелал спокойной ночи и удалился. Засыпая, думал о том, что сестрице предстоят три адских дня ожидания. Только улегся и приготовился спать, как зазвонил телефон. Чтобы он не разбудил родителей, я пулей рванул отвечать.

— Привет, это Лика, — проговорила Лялина и смолкла.

— Что-то случилось? – Я приготовился к худшему.

Лика не стала тянуть:

— Я не знаю, как сказать… маму выписывают в воскресенье. Вот и все. Приходи в три дня.

— Фу-ух, я уж надумал себе всякого. Камень с плеч! Давай я завтра вечером, часов в восемь-девять заеду, обговорим, как ее красиво забрать. Кстати, как там дракон? Не улетел?

Последовал протяжный вздох.

— Сидит… на яйцах. Я не знаю, что это будет. Мама с малой приедут, бабушка из Омска, а он там. Вот как его выгнать?

— Вместе и подумаем, — зевнул я, понимая, что это может вылиться в грандиозное противостояние.

Насыщенный выдастся денек! Засыпая, я старался думать о приятном. Но мысли перескакивали то на Наташку, которую было безумно жаль, то на таинственную сущность, с которой я разговаривал во сне. Я пытался подобрать определение, кто она, но не получалось. Точно не всемогущий бог. Какое-то отражение человечества… Ноосфера? Прав был Вернадский?

Вопросы без ответов.

По будильнику я еле продрал глаза, услышал характерный шелест за окном – начался дождь, что не совсем хорошо, потому что наш «Зил» без тента. Каналья нашел непромокаемый брезентовый, но при сильном ливне с ветром он мог не защитить товар.

Окна были затянуты пленкой, кроме кухни, потому я выбежал на улицу и запрокинул голову. Нет, не ливень – промозглая февральская морось.

Вернувшись и освежившись, я заглянул на кухню. Наташка спала, отвернувшись к стене. А может, притворялась. Как же не хотелось ее будить! Но я прошелестел:

— Наташа!

Никакой реакции. Спит. И пусть, не буду тревожить ее сон, не подохну без кофе. Выпьем его в каком-нибудь кафе. Потому я принялся одеваться, и тут, шумно зевая, из спальни вышел отчим. Почесывая впалый живот, Василий прошлепал в кухню, загремел посудой. Твою мать, жаворонок хренов!

Я влетел туда, вытащил его из кухни и прошептал:

— Можно потише? Наташа отравилась, всю ночь не спала, бегала в туалет.

— Так а шо мне, не поесть перед дорогой? – возмутился он. – Днем выспится, ей же в школу не идти.

Надо было ей на Борину кровать переходить! Как сразу не догадался это предложить?

Загремела посуда в кухне. Донесся Наташкин заспанный голос, потом – бас отчима:

— А нечего было допоздна бродить! Я, между прочим, работаю.

Что ответила Наташка, я не слышал. Когда человек в таком состоянии, как сестра, он может сдетонировать от любого неосторожного слова, а тактичность и Василий – вещи несовместимые. Пока не разгорелся скандал, вошел в кухню и сказал:

— Наташа, переходи на мою кровать.

Сестра, недобро косясь на отчима, сгребла свои вещи и поплелась в спальню, заспанная и всклокоченная. Расстелив белье поверх моего, она упала и сразу вырубилась.

Как же хочется верить, что я ошибся, и никакой беременности нет! А что напугал ее, пусть будет на будущее уроком.

Вечером, когда я вернулся с работы, Наташа сама вывела меня на улицу и долго молчала, а когда собралась с силами, сказала:

— Я тут подумала… Это рожать мне в конце сентября. В мае будет пять месяцев, в июне, когда экзамены, — шесть. Уже появится живот, никак его не спрячешь. Представляешь, какой позор?

Она уставилась на меня, ожидая поддержки.

— Пацаева вообще в четырнадцать залетела, — брякнул я, понимая, куда она клонит.

— Да, и из школы ушла, потому что все шептались за спиной и оборачивались, чтобы посмотреть: «Вот она, эта беременная малолетка. Эй, тебе пузо за партой сидеть не мешает?» Вот и в меня все будут тыкать пальцами, и ученики, и учителя. Я этого не переживу!

— Зато на экзаменах будут поблажки…

Но, похоже, сестра выбор сделала и гнула свою линию:

— С животом в театральный я точно не поступлю. И еще три года дома сидеть, потому что мать помогать не будет… — Она снова замолчала, кусая кубы, а потом вскинула голову: — Короче, я буду делать аборт. Он стоит сто пятьдесят долларов, ну, который вакуумный, платный… Займешь?

— Подожди ты. Может, это просто задержка…

— Я уже не верю, — уронила Наташа и повторила вопрос: — Займешь денег?

Хотелось сказать: «А жалеть не будешь»? «А вдруг потом не сможешь забеременеть»? Но разве я в праве что-то решать за нее? Потому я сказал:

— Конечно. Не волнуйся об этом.