Вперёд к сибирскому Таити!

Глава 1

1

В 2036 году мир сошёл с ума окончательно. Это не было ядерным апокалипсисом — нет, всё оказалось скучнее и страшнее одновременно. Люди просто перестали понимать друг друга. Границы закрылись не столько железом, сколько стенами взаимной ненависти. Россия, пережив две войны — ту, что на Украине, и ту, что в Иране, — ощетинилась. Windows и Google исчезли из обихода за одну ночь, будто их никогда и не существовало. Нефть перестали качать на Запад. Плановая экономика и тоталитарный режим возвращались, как старый друг, которого никто не звал, но он пришёл и сел на диван.

Молодёжь бунтовала. Их подавили. Быстро, жёстко, без лишних сантиментов. Смертную казнь вернули. Америка дрожала перед Китаем, который вдруг оказался на стороне России, вышвырнул западные предприятия и начал войну на Тайване. Мир дробился на феодальные уделы — каждый сам за себя, каждый боится соседа.

И в этом хаосе я пытался отделиться.

Не от мира — от игры. От той липкой, зудящей истерики, которая заставляла людей ненавидеть друг друга за происхождение, за убеждения, за то, что они просто существуют. Я не хотел злобиться. Злоба — это наркотик, который сначала бодрит, а потом убивает душу. Я видел слишком много злобы в детстве.

Мне двадцать семь. У меня нет друзей. Не потому, что я нелюдим, — просто после школы я перестал верить в возможность настоящей близости. В девятом классе я влюбился. Самую обычную, глупую, мальчишескую любовь. Она была светловолосой, с веснушками на носу, и смеялась так, что хотелось смеяться вместе с ней, даже если шутка была нелепой. Мы встречались полгода. Я позволял себе быть довольно раскрепощённым – смотрел вместе с ней аниме, писал очень романтичные стихи с лёгкой эротикой, на которую когда-то можно было просто махнуть рукой, сказав «в конце концов когда-то всем пора это узнать». А потом местный малолетний нацист — тогда эта мода только начиналась, сейчас она стала почти официальной идеологией — призвал меня убить. За любовную и жизненную распущенность. Он говорил перед классом, и некоторые кивали.

Меня не убили. Но я ушёл в себя. Навсегда.

С тех пор я работаю. Много работаю. Это моя защита: когда занят голова и руки, нет времени на пустые мысли и чужие лица. У меня две работы. Пятнадцать дней в месяц я экскурсовод на «Транссибирском экспрессе». Пятнадцать — инженером-строителем на железнодорожной ветке в Монголии, от Бурятии до Улан-Батора.

Две работы — два мира.

На экспрессе я общаюсь с людьми «отдыхающими». Богатыми, уставшими, сбежавшими от новостей и политики. Они платят бешеные деньги за то, чтобы неделю смотреть на берёзы и сибирские реки, есть икру ложками и делать вид, что внешнего мира не существует. Среди них попадаются удивительно человечные экземпляры. Они не грызутся, не доказывают свою правоту, не ищут врагов. Они просто хотят покоя. Я их понимаю.

В Монголии всё иначе. Там я работаю с бригадой сибиряков-железнодорожников. Суровые, молчаливые мужики. С ними не поговоришь о душе — да и не нужно. Они спокойны, как камни. Их спокойствие не от бегства от мира, а от полного с ним слияния. Степь, ветер, рельсы, график работы, водка по праздникам — вот и вся философия. Я им завидую.

Домой я прихожу поздно. Снимаю ботинки, варю кофе, сажусь у окна. Новости не читаю — от них только голова болит и сердце ноет. Вместо этого — музыка. Утром, если есть время перед сменой, включаю драйвовый метал. Нужно взбодриться, собраться, стать машиной. Вечером — фолк. Спокойный, тягучий, как осенний туман над озером Байкал. Под него можно мечтать.

А я люблю мечтать.

Моя главная мечта — о друге. О человеке, который войдёт в мой закрытый, деглобализованный мир и не захочет его разрушить. О девушке — да, именно о ней, — с которой можно создать семью. Не ради штампов в паспорте, не ради детей «для галочки», а ради того, чтобы вместе смотреть на закат и молчать, понимая друг друга без слов.

Я представляю её часто. Светлые волосы, маленький рост, худая, хрупкая — как будто её легко сломать, но на самом деле она крепче меня. И улыбка. Не наигранная, не дежурная, а настоящая — та, которая говорит: «Я здесь и я рада, что ты тоже здесь».

Иногда мне кажется, что я выдумал её. Что таких не бывает. Что это детская глупость — верить в счастье в мире, который сошёл с ума.

А иногда кажется, что она где-то есть. И мы просто ещё не встретились

Глава 2

2

Транссибирский экспресс в 2036 году — это не просто поезд. Это ковчег. Снаружи — вой ветра, новости о войнах, радикализация, доносы, комендантские часы. Внутри — бархат, золото, французские вина, тихая музыка и люди, которые заплатили за право не знать, что происходит за окном.

Моя каюта — крошечная, на два квадратных метра. Спальное место, откидной столик, иллюминатор, за которым плывут берёзы, сосны, лиственницы, иногда — если повезёт — бескрайняя гладь Байкала. Я выхожу в коридор, поправляю форменный пиджак и иду в вагон-ресторан.

Сегодня особенный гость.

Его зовут Виктор Сергеевич Калитин. Шестьдесят пять лет, археолог, владелец крупной компании по раскопкам и искусствоведению. Его люди копают по всей России, Монголии, Китаю. Он ездит первым классом, заказывает чёрный чай с бергамотом и подолгу смотрит в окно. Я заметил его ещё в первый день — тихий, седой, с умными глазами, которые ничего не упускают.

На третьи сутки он сам подозвал меня.

— Молодой человек, — сказал он мягко. — Вы похожи на человека, который умеет слушать. Присядьте на минуту.

Я сел.

Мы разговорились о религии. Точно не помню, как начали — кажется, он спросил, что я думаю о последних указах о «традиционных ценностях». Я ответил, что ничего не думаю, потому что не читаю новости. Он усмехнулся.

— Умный ход. — Калитин отхлебнул чай. — Знаете, я за свою жизнь перекопал сотни храмов. Христианских, буддийских, шаманских, языческих. Весь этот религиозный опыт — люди всегда пытались использовать его как инструмент подчинения. Священники, цари, партийные боссы, теперь вот эти... — он махнул рукой куда-то в сторону, — идеологи. Все хотят, чтобы бог работал на них.

Я молчал.

— Но есть и другая сторона, — продолжил он. — Успокоительная. Медитативная. Я много общался с буддийскими монахами. На Алтае, в Бурятии, в Монголии. Знаете, как они живут?

— Нет, — честно ответил я.

— Они путешествуют между мирами. Не буквально, конечно. Но их способность к визуализации, к концентрации... это не фокусы. Это тренировка ума. Они могут общаться с плодом своего воображения — с богом, с буддой, с чем угодно — и получать от этого реальное успокоение. Чувствовать природу глубже, чем мы с вами. Слышать, как растёт трава.

— Звучит как наркотики.

— Вот именно, что нет. — Калитин поставил чашку. — Никаких веществ. Только голова. Только воображение, доведённое до совершенства. Вы знаете, что некоторые монахи могут входить в такие состояния, что их пульс падает до двадцати ударов в минуту? Они могут сидеть в позе лотоса три дня без еды и воды и чувствовать себя прекрасно. Потому что их мозг производит всё, что нужно — эндорфины, дофамин, серотонин. Они сами себе аптека.

Я задумался.

— Но это же самообман, — сказал я осторожно. — Бога нет. Монахи разговаривают с тем, чего не существует.

— А что такое «существует»? — Калитин улыбнулся. — Ваши мысли — они существуют? А сны? А чувства? Нейробиологи скажут, что это электрические сигналы в коре головного мозга. Но вы чувствуете их как реальность. Для монаха его бог — реален. Не менее реален, чем этот столик или этот чай. Разница только в том, что столик могут увидеть все, а бога — только он. Но от этого его переживания не становятся менее подлинными.

— Вы хотите сказать, что можно научиться быть счастливым без внешних причин?

— Я хочу сказать, что можно научиться успокаивать себя. Без таблеток, без алкоголя, без побега на Таити. Сидя в своей комнате, закрыв глаза. Это навык. Как играть на гитаре или чинить тепловоз.

Он помолчал, глядя в окно. За стеклом проплывал лес — золотой, осенний, бесконечный.

— Я не призываю вас становиться монахом, — добавил он тише. — Но попробуйте медитировать. Просто сядьте вечером, закройте глаза и представьте что-нибудь красивое. Не оценивайте, не анализируйте — просто смотрите. Сначала будет трудно. Мысли будут лезть. Но со временем... вы поймёте.

В тот вечер я долго сидел в своей каюте и смотрел на звёзды за окном. Поезд шёл через Сибирь, и звёзды здесь были другими — ярче, ближе, будто их кто-то рассыпал специально для меня.

Я думал о словах Калитина.

И решил попробовать.

Глава 3

3

Дома, в своей съёмной однушке на окраине Улан-Батора, я сел на пол, скрестил ноги и закрыл глаза.

Сначала было глупо. Тело ныло после смены, в голове роились обрывки разговоров, графики работы, чертежи железнодорожных путей. Я пытался «просто смотреть», но вместо этого видел цифры и линии. Это не работало.

На второй вечер я включил фолк — тихую кельтскую арфу. Стало легче.

На третий — я представил лес. Не абстрактный, а тот, что видел из окна экспресса. Берёзы, сосны, красные и жёлтые листья на земле. Тишину. И вдруг — я почувствовал. Не увидел, нет — почувствовал. Тепло. Будто кто-то большой и добрый смотрит на меня из-за деревьев.

Я не испугался. Мне стало спокойно.

Через неделю я уже мог входить в это состояние за десять минут. Лес становился детальнее, объёмнее. Я слышал, как шуршат листья под ногами, чувствовал запах сырой земли и прелых листьев. А потом появилась она.

Девушка из моих мечтаний.

Она сидела на поваленном дереве, босая, в лёгком белом платье, и смотрела на меня. Светлые волосы падали на плечи. Глаза — серые, почти прозрачные — улыбались. Маленькая, хрупкая, но не сломленная.

— Ты здесь, — сказал я во сне — или не во сне, я не понял.

— Я всегда здесь, — ответила она. — Ты просто раньше не умел смотреть.

Медитация изменила мой сон. Я стал просыпаться отдохнувшим, с ясной головой. Перестал вздрагивать от резких звуков. На работе работалось легче — я сосредотачивался быстрее, меньше отвлекался на посторонние мысли.

Но заменить реальное общение воображение не могло.

Девушка из леса была прекрасна. Я разговаривал с ней, смеялся, однажды даже заплакал — и она обняла меня, и я чувствовал тепло её рук. Но когда я открывал глаза, в комнате было пусто. Холодно. Тишина, которую не заполнить никакой арфой.

Мне хотелось встретиться с ней. Не с образом — с настоящей. С той, которая существует в реальном мире, пахнет духами или потом, которая может чихнуть в неподходящий момент и засмеяться над этим.

Я продолжал медитировать. Но внутри росло странное, щемящее чувство — что я тренируюсь. Что все эти образы, вся эта менталистика — только подготовка к чему-то большему. К встрече, которая уже близко.

Глава 4

4

На пятнадцатый день, когда закончилась смена на экспрессе, я уехал в Монголию.

Работа инженером-строителем — это не про красоту и разговоры. Это про бетон, шпалы, рельсы, дизельное топливо и холод. Ветка от Бурятии до Улан-Батора старая, её постоянно латают. Мы — бригада из пяти человек — проверяем пути, меняем повреждённые участки, следим за тепловозами.

Мои коллеги — сибиряки. Сергей, пятьдесят лет, бывший военный, молчит чаще, чем говорит. Дмитрий, сорок два, здоровенный детина с руками-лопатами, но при этом удивительно аккуратный в работе. И Николай, молодой парень лет двадцати пяти, весёлый и бесшабашный, который ещё не понял, что жизнь — это не только шутки и водка.

С ними я говорил только по делу. «Правая сторона просела на три сантиметра». «Затяните гайки». «Поезд через час». Они не лезли в душу — и я не лез. Так было проще. Безопаснее.

В начале второй недели пришёл приказ — ночная смена. Кто-то из наших заболел, нужно было закрыть участок за три дня. Сергей спокойно кивнул, Дмитрий пожал плечами, Николай радостно оскалился — он любил ночь.

Я не любил. Но работа есть работа.

Мы выехали в одиннадцать вечера. Тепловоз — старый, ремонтированный сто раз, но надёжный, как советские часы. Снаружи — степь. Чёрная, бесконечная, с редкими огоньками кочевых стоянок. Внутри — запах солярки и машинного масла, мерный гул двигателя, тряска.

Я сидел в кабине, смотрел на путь, освещённый двумя тусклыми фарами. Сергей вёл. Николай дремал на заднем сиденье. Дмитрий проверял оборудование.

— Слышь, — сказал Сергей через час. — Ты сегодня какой-то спокойный. Обычно ёрзаешь.

— Медитирую, — усмехнулся я.

— Чё?

— Ничего. Настроение хорошее.

Сергей хмыкнул и отвернулся к окну.

Мы проехали ещё километров десять. Я начал проваливаться в полудрёму — тот странный пограничный режим, когда ещё не спишь, но уже не полностью здесь. В ушах звучала мелодия — та самая, кельтская арфа. В голове — образ леса и девушки в белом.

А потом тепловоз дёрнулся.

Не сильно — так, будто наехал на большую ветку. Но я сразу понял: что-то не так. Сергей выругался и нажал на тормоз. Состав завизжал, заскрежетал, но продолжал двигаться — слишком быстро, слишком неуправляемо.

— Путь! — крикнул Дмитрий. — Колея уходит!

Я выглянул в окно. Фары выхватывали из темноты искореженные рельсы. Кто-то — диверсанты, террористы, безумцы — подорвал или демонтировал участок пути. Тепловоз кренился. Ещё секунда — и мы сойдём с рельс на полном ходу.

Паника накрыла кабину. Николай проснулся и заорал. Дмитрий схватился за поручень, лицо побелело. Сергей что-то кричал в рацию, но связь не работала.

А я вдруг успокоился.

Не потому, что не боялся. Боялся. Сердце колотилось где-то в горле. Но внутри, глубже страха, был какой-то странный, тихий центр. Лес. Девушка. Она смотрела на меня и улыбалась.

«Всё будет хорошо», — сказал я себе. И поверил.

— Слушайте меня! — Я заорал так громко, как никогда в жизни. — Спрыгиваем! Все! Сейчас! Дмитрий — открывай дверь! Николай — за мной! Сергей — тормоз до упора и прыгай!

Они замешкались на секунду. Потом Дмитрий рванул ручку двери. Холодный степной ветер ударил в лицо. Земля мелькала в метре ниже — не так страшно, если сгруппироваться.

— Пошёл! — Я толкнул Николая. Он вылетел наружу, кубарем покатился по щебню. Дмитрий за ним. Я прыгнул третьим. Сергей выскочил последним — я услышал, как он охнул и упал где-то сзади.

Тепловоз проскрежетал ещё метров тридцать, съехал с рельс и остановился, упёршись в насыпь. Не перевернулся. Не взорвался. Просто замер, как огромный усталый зверь.

Я лежал на земле и не мог пошевелить левой ногой. Болело всё тело, но нога — особенно. Кажется, подвернул или хуже. Рядом кряхтел Николай, где-то матерился Дмитрий.

— Все живы? — крикнул я в темноту.

— Да, — отозвался Сергей. — Живы, твою мать. Ты как?

— Нога.

— Терпи.

Я закрыл глаза и увидел лес. И девушку. Она не улыбалась теперь. Она смотрела серьёзно и, кажется, гордилась.

Глава 5

5

Восстанавливались мы три дня.

Тепловоз почти не пострадал — повезло. Рельсы чинили сутки, вызвали аварийную бригаду из Улан-Батора. Диверсантов не нашли — и вряд ли найдут, сейчас это стало обычным делом.

Я боялся увольнения. Как инженер, я должен был заметить неладное раньше. Проверять пути перед выездом — моя обязанность. Но мы выехали в ночь, в спешке, и я пропустил.

Начальник, суровый монгол по имени Баир, вызвал меня к себе. Я хромал — нога болела, но перелома не было, только сильное растяжение связок.

— Знаешь, что мне доложили? — спросил он, не глядя на меня.

— Что я виноват.

— Нет. — Он поднял глаза. — Мне доложили, что ты спас состав и людей. Сергей сказал: если бы ты не заорал и не организовал прыжок, они бы сидели до последнего. Пока не перевернулись бы.

Я молчал.

— Дмитрий сказал: «Спокойный, как удав. Никогда такого не видел». — Баир помолчал. — Ты не уволен. Ты получишь премию. И неделю отдыха. За счёт компании. В хорошем месте.

— Спасибо, — выдавил я.

— Не благодари. Иди лечи ногу.

Я вышел и долго стоял на крыльце конторы, глядя в степь. Ветер трепал волосы. В голове крутилась одна и та же мысль.

Я не поддался панике. Я знал, что всё будет хорошо. Откуда? У меня были ситуации страха раньше — много. Но здесь, в первый раз, я не сломался. Просто знал. Чувствовал.

Или придумал это чувство? Неважно. Оно сработало.

Глава 6

6

Отель назывался «Алтайские зори». Место для богатых туристов, которые хотят «настоящей Сибири» — с конями, шаманами и чистым воздухом. Баир не поскупился: люкс с видом на горы, бассейн, сауна, массажный кабинет.

Я лежал на кушетке и ждал массажиста. Нога ныла, но терпимо. В открытое окно влетал запах хвои и какой-то горькой травы. За стеной играла тихая музыка — не фолк, что-то восточное, струнное.

— Здравствуйте, — раздался голос. — Я Лиза, ваш массажист. Разрешите?

Я повернул голову и замер.

Она была маленького роста, худая, почти прозрачная в своей лёгкой тунике. Короткие небрежно светло-серебристые волосы с синим отливом. Кожа белая, как берёста. Чуть заметные бледные веснушки на носу. И глаза — серые, почти прозрачные, с лучиками морщин в уголках от частой улыбки.

Она была очень похожа на девушку из моих снов. Не стопроцентная копия внешности, такого не бывает, но мне было не менее приятно - ведь передо мной стоял живой человек. А сейчас я как никогда любил людей, и просто не мог упустить шанс поговорить с ней. Это было со мной впервые.

— Я вас напугала? — Она улыбнулась. — Вы побледнели.

— Нет, — сказал я. Голос сел. — Нет, всё в порядке. Просто... вы очень похожи на одного человека.

— На хорошего?

— На очень хорошего.

Она засмеялась — тихо, колокольчиком. И принялась за массаж. Её руки были маленькими, но сильными. Она разминала ногу осторожно, профессионально, но я почти не чувствовал боли — я смотрел на неё и не мог отвести взгляд.

— Вы часто бываете в таком настроении? — спросил я через десять минут молчания.

— В каком?

— В расслабленном. Весёлом. Свободном.

Она подумала.

— Почти всегда, — сказала просто. — Я вообще не умею долго грустить. Скучно.

— Как вам это удаётся? Сейчас мир вокруг...

— А я на мир не смотрю. — Она пожала плечами. — Я на вас смотрю. На горы. На небо. На кофе по утрам. Этого достаточно.

— И никогда не хотелось большего?

— Хотелось. — Она села на край кушетки, вытирая руки полотенцем. — Я родилась в частном доме под Иркутском. Отец — лесник. Мама умерла, когда мне было семь. Я была болезненным ребёнком из-за неправильной работы вилочковой железы, пока меня не прооперировали. Часто простужалась, пережила даже воспаление спинного мозга с пневмонией. Отец держал меня в тепле и чистоте. Я почти не выходила на улицу. Читала книги, рисовала, смотрела в окно.

— И вам было достаточно?

— Нет. — Она улыбнулась, но в глазах мелькнула грусть. — Мне хотелось игры. Жизненной игры. Риска. Глупостей. Поцелуев под дождём. Всего того, от чего меня берегли. Я боялась, что умру, так и не попробовав.

— И что вы сделали?

— Сбежала. В восемнадцать. Приехала сюда, в Монголию. Устроилась в этот отель. Научилась массажу и другим оздоровительным процедурам. И теперь живу так, как хочу. — Она снова улыбнулась. — И почти полностью восстановилась кстати.

Я смотрел на неё и не верил своим ушам. И глазам. Она была живым воплощением всего, что я себе представлял. Свободной. Лёгкой. Несломленной.

И вдруг я понял, что боюсь. Боюсь, что сейчас она уйдёт, и я больше никогда её не увижу. Боюсь, что это очередная игра воображения, очередная медитация, из которой я проснусь в пустой комнате.

— Лиза, — сказал я. — У меня к вам предложение.

Она подняла брови.

— Я работаю на Транссибирском экспрессе. Экскурсоводом. Мы могли бы... прокатиться. По России. Я покажу вам Байкал, сибирские города, леса. Вы давно были в России?

— Три года.

— Тогда тем более. — Я говорил быстро, боясь, что передумаю. — Я не предлагаю вам бросать работу. Просто... неделя. Отдых. За мой счёт. Выход в мир, которого вы хотели.

Она молчала долго. Смотрела на меня — серыми, смеющимися, но внимательными глазами.

— Вы странный, — сказала наконец. — Обычно мужчины приглашают в постель. А вы — в поездку по России.

— Я не умею как обычно.

— Я заметила.

Она встала, поправила тунику. Подошла к окну, посмотрела на горы.

— Вы знаете, кто такой Гоген? — спросила вдруг.

— Художник. Который уехал на Таити.

— Да. Он хотел уйти от цивилизации. От лжи, от денег, от грязного искусства. Найти чистоту. Я когда-то думала, что Монголия — моё Таити. — Она обернулась. — Но Таити — это не место. Это состояние. Когда ты рядом с тем, кого любишь.

У меня перехватило дыхание.

— Лиза...

— Я поеду, — сказала она просто. — Но с одним условием. Вы расскажете мне свою историю. Всю. С самого начала. И не приукрашивая.

— Хорошо.

— И ещё. Вы говорили, что медитируете. Представляете лес. Там есть девушка, похожая на меня?

Я покраснел. Она засмеялась.

— Виктор Сергеевич мне рассказывал. Он старый друг моего отца. Учил меня рисовать в кружке, когда я была маленькой. В стиле Гогена. Ярко, сочно, не как все. Он и про вас говорил. Сказал: «Есть один парень на экспрессе, очень закрытый, но с богатым воображением. Следи за ним».

— Он специально... — начал я.

— Не знаю. — Лиза подошла ко мне и села рядом. От неё пахло травяным шампунем и чем-то сладким. — Может быть. А может, просто совпадение. Я в них верю.

Мы молчали. Вечернее солнце заливало комнату золотым светом. Горы за окном стали фиолетовыми. Где-то вдалеке заржал конь.

— Пойдём плавать, — сказала Лиза. — Бассейн работает до полуночи. Вода тёплая. И там никого нет.

— У меня нога...

— Вода поможет. Идём.

Бассейн оказался небольшим, с подогревом, окружённый камнями и живыми растениями. Свет приглушённый, музыка тихая. Ни души.

Я переоделся в плавки и стоял у бортика, не решаясь зайти. Лиза вышла из раздевалки в одном купальнике — вернее, в его нижней части. Сверху ничего не было.

Я отвернулся.

— Не стесняйтесь, — рассмеялась она. — Это бассейн для натуризма. Я увлекаюсь. Тело — это не стыдно. Это красиво. Идите сюда.

Она скользнула в воду и поплыла к противоположному краю. Я смотрел на её маленькую спину, на бледную кожу, на мокрые волосы. И чувствовал, как уходит страх.

Я зашёл в воду. Тёплая, мягкая, пахнущая хлоркой и травами. Лиза подплыла ко мне, встала на цыпочки — дно здесь было мелкое — и оказалась почти вровень с моим подбородком.

— Вы всё ещё боитесь, — сказала она, глядя мне в глаза.

— Немного.

— Чего?

— Что проснусь. Что вы — не настоящая.

Она подняла руку и провела пальцами по моей щеке. Шершаво, но нежно. Я почувствовал тепло.

— Я настоящая, — прошептала она.

Я прижал её к себе. Худую, маленькую, хрупкую — её обнажённая грудь коснулась моей груди, и это было не стыдно, не пошло, как считалось в стране, а правильно, как будто так и должно быть. Я обхватил руками её спину — позвонки пересчитывать, кожа прохладная от воды, но под ней — живое, горячее.

Она обняла меня за шею и поцеловала.

В губы. Мягко, неуверенно сначала, потом крепче. Я закрыл глаза и увидел лес. И девушку в белом. Но теперь девушка не сидела на поваленном дереве — она была здесь, в моих руках, и пахла травой и хлоркой, и её сердце билось так же громко, как моё.

Когда мы отстранились, она улыбнулась.

— Ну что, экскурсовод, — сказала она. — Покажешь мне свою Сибирь?

— Вперёд, — ответил я. — Вперёд к сибирскому Таити.

И мы поплыли.

Конец