Возвращение тенью

Пролог. Дитя, которого не было

«Когда государь умирает, десять тысяч теней ищут хозяина» – из записей Серых.

Гу Дзинь узнал о смерти императора по тому, как гонец забыл поклониться. Он прохрипел что-то и, опомнившись, упал на пол, сложив руки в знаке почтения. Весть, которую так торопился сюда донести, затмила даже нормы устава.

Послушник был изможден, лицо иссечено ветками: мчался напрямик через лес. Вода, стекая с одежды, собралась в лужу.

Ночь прорезала молния, и за окном громыхнуло. Ветер качал фонари. Дождь висел над монастырским двором серебристыми нитями, расплетая на лоскуты небо.

Гу Дзинь отложил кисть. Рисунок испортила капля сорвавшейся туши.

– Говори.

Гонец всё еще не мог отдышаться, поэтому протянул руки, согнувшись в поклоне.

В его ладонях лежала половина нефритовой бирки.

Настоятель осторожно взял, словно боялся, что на ней может быть яд. Камень расколот, но знак императора еще ясно читался.

Где-то в глубине монастыря послушник ударил в барабан, призывая монахов к ночной медитации. Звук был привычен. Мир не знал, что приказано дрогнуть.

– Когда? – спросил Гу Дзинь.

Голос гонца наконец-то прорезался:

– На исходе часа Свиньи, досточтимый.

– Что еще?

– Внутренний дворец закрыт, ворота опечатаны. Принц Чэн собрал Совет. Еще не все дома знают.

Гу Дзинь прикрыл глаза.

Принц Чэн.

Младший брат государя ходил на полшага от трона, но не мог коснуться его без ожога. Подобные люди не ждут милости Неба. Они берут ее сами.

– Печать? – спросил, не открывая глаз, настоятель.

– Не объявлена.

– Наследный указ?

Гонец сглотнул.

– Не объявлен.

Это хуже всего. Когда в империи нет указа, умирают министры. Когда указ есть, но его не показывают – те, кто за ними.

Гу Дзинь взял чашу с чаем и сделал глоток. На поверхности плавал листик, похожий на мертвую бабочку.

– Евнух Хоу?

– В добром здравии.

– Живых при дворе считают не по дыханию, – буркнул Гу Дзинь, позволив себе раздражение. – Он приглашен на Совет?

Ветер ударил дождем в ставни, и гонец вздрогнул.

– Да.

– Свободен.

Послушник, пятясь и кланяясь, вышел.

Настоятель встал и подошел к окну. Взгляд устремился туда, где кипарисы отделили невзрачный домик от прочих построек. Свет фонаря на нем выглядел болезненно тусклым.

Там жила женщина, о которой не говорили. Раньше ее рисовали на шелковых веерах, но безумие не щадит красоту. От нее осталась лишь тень, что слушает мир не ушами. Но месяц назад там родилась девочка. Она не знает ни императора, ни его брата, а лишь вкус молока и тепло матери.

Но этого хватит, чтобы принц Чэн не находил себе места. Если евнух купил себе жизнь, убийцы будут здесь завтра еще до первой молитвы.

Спасти ребенка нетрудно. Трудно оставить на ее месте другого.

Гу Дзинь отошел от окна и взял с крючка плащ. Ночь обещала быть долгой.

Настоятель вышел за стены по подземному ходу, чтобы никто не увидел и направился к мосту на другом конце города.

Ночи в Шуймэне никогда не были тихими, но дождь разогнал людей с улиц. Гу Дзинь спрятал лицо под капюшоном, а остальное скрадывал плащ. Под ним мог быть кто угодно – нищий, пьяница или призрак, оставшийся без подношений. Другие в такую погоду не бродят.

Под аркой моста горели костры. Пламя дрожало на ветру и приседало, будто кланяясь духам. Прячась от дождя, люди прижимались друг к дружке, чтобы стало теплее. Днем здесь сбывали ворованное, а ночью сюда заходили лишь самые смелые.

Нищие видят лучше, чем стражники, и гостя заметили. Но у Гу Дзиня здесь свой человек.

– Досточтимый! – улыбнулся карлик, смотря снизу вверх. Один глаз у него белый, зубов почти не было, но именно он под мостом старший.

– Мне нужен грудной младенец, Ши Мин, – тихо сказал настоятель, звякнув монетами. Он покупал не ребенка, а время. – Девочку без уродств. Плачу, сколько скажут.

Карлик перестал улыбаться, но уточнять благоразумно не стал. Любопытных находили в реке, и Серым не задавали лишних вопросов.

– Да, досточтимый.

Ши Мин вернулся к своим, и разговоры там стихли. Через какое-то время он привел босоногую нищенку с младенцем в тряпье. Лицо ее было некрасивым, потасканным и бесконечно усталым. Здесь в двадцать выглядят на сорок пять, и возраст определить было трудно.

За спиной у нее жались еще двое детей. Мальчик с раздутым животом держался за подол. Девочка постарше смотрела в землю, чтобы не видеть того, что потом не забыть.

– Покажи ему, – сказал карлик.

Женщина осторожно развернула сверток. Ребенок тонко захныкал. Худая, синие от холода губы. Молока, видимо, не хватало совсем.

Гу Дзинь окинул девочку взглядом и протянул увесистый мешочек с монетами. Жизнь под мостом стоила дешево, но эта обойдется дороже, чем решился бы посчитать.

Нищенка взяла деньги и разрыдалась. Опустилась на колени, прижала младенца к груди, стала качать.

– Прости, милая… – голос сорвался. – Не сердись на маму, слышишь? Если бы… нет…

Поцеловала ладошку ребенка, потерлась щекой о ее лоб. Дождь так же ровно катился по ее лицу – где он, где слезы, не разобрать. Ни просьбы, ни надежды в этом плаче. Только то, что с этим ей жить.

Старшая за спиной отвернулась, плечи затряслись. Мальчик тоже заплакал, но прижал руку ко рту.

Мать вынула из-за пазухи красную нитку и стала завязывать ее на запястье младенца. Пальцы у нее дрожали, не слушались, но узелок наконец-то получился.

– От дурного глаза, – сказала она в пустоту, будто это и есть самое худшее, что с ребенком может случиться.

И вдруг стала целовать его – быстро, жадно, точно боялась, что вот-вот отнимут. В лоб, в щеки, в синие губы. Так целуют, когда хотят накормить любовью, а молока уже не осталось.

– Достаточно, – пробормотал карлик. – Господин ждет.

Она посмотрела на него так, что тот осекся. На миг в ней проступила мать, готовая перегрызть горло любому. Но за спиной дышали еще двое, и она об этом помнила.

Нищенка поднялась. Ноги не держали. Старшая дочь шагнула было помочь.

– Не трогай.

Сверток она протянула Гу Дзиню, но из рук не выпустила. Он ждал.

Мать засмеялась сквозь плач, коротко и страшно.

– Смотри-ка… жрать нечего, а всё держусь.

Разжала пальцы.

Младенец на руках оказался легким, будто в нём и не было жизни, один только выдох, свёрнутый в мокрую тряпку.

Женщина повернулась к детям:

– Идем.

Мальчик смотрел на сверток в руках чужака.

– Мама, а сестра?..

Она ударила его по щеке. Несильно, но зло.

– У тебя нет сестры.

Взяла детей за руки, пошла прочь.

Гу Дзинь подумал, что она обернется.

Не обернулась. Только подняла ладонь к губам, прикусила пальцы и пошла дальше – быстро, почти бегом, пока ноги ее еще слушались. Под мостом все молчали, стараясь на нее не смотреть.

Девочка на руках настоятеля снова захныкала.

Он уносил ребенка, зная, что к рассвету у нее будет другое имя и своя колыбель. И смерть тоже будет чужая. Она уже взяла след.

Глава 1. Чаша, которая была полной

«Тридцать спиц сходятся к ступице. В пустоте между ними – суть колеса» Лао-цзы, «Дао-Дэ Цзин»

Из протокола Коллегии Печатей, дело № 47/ЮНЬ‑ХЭ – «Инцидент Моста Тихой Воды». При противоречивых командах… (вымарано). «Колокол разрыва» не действует при двуголосье (нет единого держателя печати). Рекомендовано: Указ о Единогласии. Контрмеры: монохромная лампа, колокол резонанса, соль, холодные браслеты.

В камере Канцелярии прохладно и сыро. На каменном полу отсыпан круг дорожкой из соли, а над столом, где чайник дышит паром, горит монохромная лампа, выслеживая лишние тени. На стуле сидит девушка.

На ней льняные штаны и рубаха с разорванным воротом, обнажившим ключицы. Ноги босые, ступни стоят прямо на соли, рассыпанной горстями по полу. В спутанных черных волосах застряли частички соломы, слипшаяся прядь прилипла к виску. Запястья стянуты браслетами, которые называют «холодными».

Допрос ведет имперский легат Ян Шо.

Он двигает лампу, направляя свет ей в лицо, но она не зажмурилась, и это, видимо, его настораживает.

– Для протокола. Назовите свое имя.

– Лин… Сюэ, – отвечает она, чуть запнувшись, словно только в последний момент решилась не врать.

– Хм… ладно, – записал Ян Шо. – А его? Или ее? Как зовут вашего кхм… спутника?

Он посмотрел ей за спину, словно мог его видеть. Ему ответили двойным голосом – ее и мужским:

– Мое имя – печать, которую не выдержат твои протоколы. Обывателю довольно знать, что я здесь..

«Дзинь-дзинь!» – колокольчик резонанса отметил аномалию звоном. Лампа проявила за девушкой еще одну тень – она отстает на полступни от нормальной.

– Что ж… двуголосье… – кивает Ян Шо. – Запрещенный Сумеречный Шов. Регламент покровительства допускает лишь единоличный контроль держателя печати. Двуголосые – вне регламента, следовательно, и вне закона. Признаете?

Легат смотрит на нее, пытаясь считать, что она чувствует. Худое лицо с резкими скулами и упрямым подбородком не выражало эмоций, словно те замерзли внутри. Под глазами темные круги от недосыпа. Пальцы тонкие, длинные, с грязными ногтями.

– Признаю только то, что вода течет вниз, – произносит она уже своим голосом. – Нужно немало усилий, чтобы она текла вверх.

Колокольчик смолкает. Ян Шо чуть склоняет голову, как собака, услышавшая незнакомое слово. Он не любил, когда не получал прямой ответ на вопрос.

Двуголосая держалась так, словно знала, что ей ничего не грозит. И даже не прятала своего темного духа, стихию которого не смогли опознать.

Но в рапорте желательно бы ее указать. Император интересовался адептами этой еретической школы, а Ян Шо не хотел его злить. Людей всегда страшит непонятное. Одержимые сделали немало хорошего, и если бы не инцидент Моста Тихой Воды…

Поймав в себе эти мысли, легат направил их в более безопасное русло. «Форма давит пустоту» – вот доктрина, на которой держится власть. «Муравьиная нора в дамбе рушит плотину в тысячу чи» – ересь всегда там, где появляется хаос. И мастера полутени его кормят собой.

– Лин Сюэ, после разрыва контракта отправляют на каторгу. Но, думаю, что в вашем случае есть и другой вариант, – сказал Ян Шо, разглядывая ее ключицы и шею.

По характерным шрамам прослеживался эзотерический опыт и непростой жизненный путь. Эти ветвящиеся линии не похожи ни на рубцы, ни на татуировку, выглядя, как порванные от нагрузки стежки.

– Видите только его? – хихикнула девушка, встряхнув волосами. – У меня их десяток, но ни в одном вы не получите то, что так ищете. Я не смогу это дать. По крайне мере сейчас.

– Очень жаль. – Ян Шо поднял руку и устало потер переносицу. – Император многое простил бы за ваши секреты. Мы всё равно их узнаем, но не хотелось бы… крайних мер.

Она усмехнулась, давая понять, что не боится. Никто не вел бы долгих бесед, если бы пыткой можно было развязать ей язык.

Легат покачал головой, признав это как факт. Адепты школы полутеней способны отключать органы чувств. Он присутствовал на одном из подобных допросов, еще когда был писцом. Жертва смеялась над палачом, пока тот срезал с ее лица кожу. Но там была юная, а эта матерая, каких поискать.

Ян Шо поднес к ее шее руку и, осторожно, не нажимая, провел по линии пальцем.

Шрам дрогнул – потемнел и сжался, как прячась. Лин Сюэ не отшатнулась, но обожгла взглядом.

Легат убрал руку, почти физически ощущая опасность. Если перед ним и впрямь Лин Сюэ, холодные браслеты вряд ли смогут ее задержать. А может, нагло взяла себе имя, которому уже сотни лет.

– Так зачем пришли в город? – спросил он. – Вы почти не скрывались.

– Школа полутеней держит у‑вэй, – ответила и холодно улыбнулась она.

– И?

– Мы не препятствуем силе, меняя лишь вектор. Раз император хочет постигнуть тайну бессмертия, я покажу ему путь…

– А вы ее знаете? – не поверил Ян Шо.

– Надеюсь, что да, раз столько живу.

– Но вариантов узнать ее нет?

– Я не говорила, что буду скрывать. Сказала, что не смогу дать… – напомнила Лин Сюэ. – Это не то, что можно положить в руку. Путь нужно пройти самому.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Секрет вечной жизни достаточно прост: «форма кормит пустоту».

– И всё? – Ян Шо нахмурился, обдумывая сомнительную замену «давит» на «кормит». – Императору нужно нечто конкретное: зелье, мантра, предмет. Инструмент, что надежно и быстро сработает. У вас такой есть?

– Дело во времени, а не инструменте, – качнула головой Лин Сюэ. – Духовная практика занимает долгие годы, и на закате жизни уже не успеть.

– Просто скажите что нужно, и ему всё принесут! – привстал со стола Ян Шо.

– Раз постепенный путь не для него, есть метод быстрее. – На губах девушки зазмеилась улыбка. – Не надо карабкаться в гору, спускаться в долину, вновь подниматься. Достаточно пройти по натянутому над бездной канату и не смотреть вниз.

– Вы знаете, где этот канат?

– Им может стать фамильяр особого вида.

– Как у вас? – Ян Шо опасливо посмотрел на двоившуюся под лампой тень. Она словно бросала ей вызов, даже не пытаясь избежать монохромного света. Настолько стойких духов легат еще не встречал.

– Необязательно. Главное, чтобы умел трансформировать ци. Но для этого нужно ему что-то дать. Они любят разное: кровь, страсть, молитву, последний вздох. Надо ли объяснять, что энергия бывает любой?

– Нет. Сразу к сути.

– Дух изначально пуст, ему нужна форма, которую он заполняет тем, что дадут. От содержимого зависит эффект. Наш ум работает так же – что положишь, то и возьмешь.

– Как и чем наполнять? – не удержался Ян Шо от вопроса. Нужно занести четкий ответ в протокол.

– Еще непонятно? Жизнью других.

Лин Сюэ замолчала, видимо, посчитав, что этого хватит. Лицо вернуло себе отстраненность, словно сделала то, зачем к ним пришла.

Легат почувствовал внутри холодок. «Форма кормит пустоту» – не просто искажение привычного смысла. Формула прячет в себе нечто зловещее. Возможно, ценное. И это надо обязательно отметить в докладе.

– Допустим... – От монохромной лампы глаза стали слезиться уже у Ян Шо, заставив потереть переносицу. – Если всё подтвердится, вас наградят. Но хотелось бы знать, где найти подобного духа.

– В Диких Землях, наверное? – пожала плечами Лин Сюэ.

– В Канцелярии не слышали о таких ничего. Где вы нашли своего?

– Это я выбрал ее! – вновь заявил дух двуголосьем. – А вы присмотритесь к знаку воды!

– Что этим хотите сказать? – спросил Ян Шо озадаченно, но уже не ее.

Лин Сюэ молчала, и он не стал торопить.

Шрамы на ее шее потемнели, как напитавшись чернилами. Видимо, шел беззвучный для него спор. Вот за это Канцелярия и не любит таких. У них никогда не поймешь, кто ведомый, и с кем лучше всего говорить.

Наконец, Лин Сюэ подняла голову и заявила:

– Мне нечего добавить. Я рассказала всё, что могла.

– Вы недоговариваете, – отметил легат, заметив, как она «подбирает нитку» на вдохе. Это «сдвиг голоса» – второй обертон уходит под кожу. Лин Сюэ не давала духу что-то сказать.

Ян Шо откинул ткань с зеркала, и пар сам потянулся к нему. Если Шов напряжен, в ней проявится тонкий узор – дыхание формы на пустоте. Но сейчас там нет ничего.

– Холод, – кивает легат на браслеты, – заморозит Шов. Вы не продержитесь долго, если не снять.

Ее пальцы немного дрожат, как у музыканта после игры на кунхоу. Монохромная лампа двоит четче; соль под ногами темнеет, утончая уязвимую тень.

– Лин Сюэ, вы сами осложняете свое положение, – угрожает Ян Шо. – Оно и так непростое. Империя признает только контракты владения. Один дух. Один держатель печати. Когда случается беда, известна ответственность. Двуголосье – угроза нашему праву, выводя вас за рамки статьи.

– Право – любимая маска нашего мира, – хмурится она. – Но контракт с духом вне юрисдикции, а вы насильно рвете его.

Вторая тень дрожит и, как подтверждая ее обвинение, в соседней камере кто-то кричит, срываясь на визг.

– Видите на полвздоха вперед? – спокойно уточняет Ян Шо. – Удобно в дуэли. Запрещенная шпилька Затылка. У нас четвертуют лишь за нее.

– Запрещено – не значит неправильно, – вновь проявило себя двуголосье. – Неправильно – лишать человека печати, которую давали не вы.

– Хм… – разочарованно хмыкнул легат, не получив реакции, которую ждал.

Демонстрация Протокола Разрыва не произвела на них впечатления. Вызванный насильно Оскол изгонял духа и грозил владельцу безумием, но эта парочка почему-то не боялась его. Государственная Коллегия Печатей готовила заклинание сложно и долго. Вплетенное в артефакт стоило оно баснословно, а в соседней камере только что спалили одно.

Легат поставил чашку на зеркало, но пар упрямо не собирался на пластине в узор. Чтобы браслеты сработали, понадобится несколько дней.

– Двуголосая, предложение следующее: вы помогаете найти и подчинить этого «особого духа». Как только убедимся, что нас не обманывают, получите императорскую печать покровительства и спокойно работаете – контролируемо, легально, без лишних рисков.

***

Кожа под браслетами начинает чесаться, а нити звенеть. Лин Сюэ устало закрывает глаза. Хочется сплести из тени «Петлю Камыша» и затянуть на шее легата. Жаль, что нельзя. Он педантичен, исполнителен, и всё запишет, не исказив ее слов. Но и своих не добавит, чтобы играть самому.

– Я видела, что люди падали, как пустые мешки. Полутени не доверяют тем, кто использует протоколы разрыва, – покачала она головой. – Даже «для безопасности», как вы говорите.

– Регламент существует не для благополучия духов, а для контроля последствий, – напомнил Ян Шо.

– Их бы и не было, если…

– Хватит! – поморщившись, обрывает легат. – Это – порядок, а вы – аномалия. Еще соли на тень!

Последние слова обращены уже к стражнику, что стоит у двери. Тот переворачивает мешочек, высыпая на пол крестом.

Лин Сюэ смеется – мягко, чтобы не напрягать Горло, и снова закрывает глаза.

«Лик мой – голос твой» – произносит не звуком, а только дыханием, которое не слышит Ян Шо.

Но он его чувствует и напрягается. Косится на колокольчик, но тот будто кричит тишиной. Лампа жалит пол светом, но видит одну тень, хотя должна две.

– Может, пора? – спрашивает беззвучно голос внутри.

Тело помнит, что делать, когда разум торгуется. Собравшись, Лин Сюэ вдыхает чуть глубже обычного, до живота. А на выдохе добавляет неслышно:

«Пятка помнит ночь».

Первый якорь – свой темный двойник на залитом маслом полу. Второй – тень стражника. Он не знает, что она стала мостом. Третий – пар, что клубится на зеркале.

Мир сужается щелью. Полоса света ломается. Соль кусает подошвы и шипит на полу.

Силуэт Лин Сюэ вытягивается за своей тенью к двери, размываясь в пятно. Цена Пяток дала о себе знать: тошнота подступает, на виске бьется жилка, в ушах тонкий звон.

Браслеты не останавливают, но сильно мешают. Кожа липнет к железу, и они леденеют, ломая на запястьях канал.

Лин Сюэ ощущает нестерпимый зуд в пальцах. Соль, как раскаленные угли, рассыпанные у нее под ногами. Поднимается паника, и возникает желание себя подтолкнуть, выскочить из петли через любую из шпилек, какая откликнется.

– Не трогай третью! – почти кричит тень. – Пусть несет пустота.

– Знаю, – огрызается сквозь зубы Лин Сюэ.

– Нет. Ты не знаешь. Вспоминаешь, когда лопнет стежок.

Он, разумеется, прав. Свои шрамы Лин Сюэ заработала, нарушая главную заповедь: не больше трех! Даосский «слабый стежок». Две шпильки – видишь. Три – горишь. Четыре – рвешься. А потом получаешь Оскол.

Стражник взмахивает мечом, но Затылок активен, и «Тишина видит» уводит из-под клинка за полвздоха. Сталь лишь царапает спину. Боль – короткая, острая, честная, словно говорит: «ты еще здесь».

Лампа слепит. Тени пляшут, как рыбки, выброшенные на берег приливом. Соль – жгучий снег под ногами, разлетается белыми брызгами.

«Куда? Держать!» – слышны, как издалека, вопли легата.

Он вскакивает и невольно опрокидывает полную чашу. Масло льется на соль. Лужица дает еще один якорь.

Получив этот подарок, тень выпархивает прямо сквозь дверь в коридор. Воздух здесь холоднее, стены пропитаны влагой, как губка. В свете факелов они чуть блестят, и каждый блик стал ступенькой. Призрачный силуэт прыгает по ним, как цапля по камням в ручье.

– «Стоп‑нить»! – напоминает вновь дух. – У тебя уже три!

– Нет, – шепчет Лин Сюэ, открывая шире глаза. Нить как струна, и браслеты ломаются, возвращая поток крови в онемевшие руки. – Еще нет.

Навстречу бегут стражники, отбрасывая длинные тени, давая опору для новых скачков. Нельзя брать Ладони. Нельзя брать и Сердце. Оно точно убьет.

Коридор, загибаясь, уходит влево. Здесь открытая дверь, за ней высокий внутренний двор и небо квадратом. Там слышали крики и стоят с арбалетами. Доспехи, начищенные до зеркального блеска, как красная дорожка к воротам.

Увидев ее, Лин Сюэ улыбается. Глупцы проложили ей путь. Думают, что она убегает. На самом деле – уходит. Это разные вещи.

– Не толкай лодку, если течение ведет к переправе, – комментирует тень.

– Лин Сюэ, вы не сможете от нас бегать вечно! – эхом отражается от стен голос Ян Шо. Он не дает команду стрелять. – Ну зачем? Император даст всё!

– Никто не может купить пустоту… – шепчет она.

Раскинув руки, ведьма делает то, чего нет в протоколах: снимает усилие и, перемещаясь по бликам, входит в поток, позволяя себя унести. Ее выбрасывает далеко за ворота, как рыбу из сети, и кувырком приземляет на заднем крыльце у чайной.

Здесь пахнет жиром, дымом и рыбой. Ведро с помоями летит в сторону, кошка бросается в ноги. Полная женщина испуганно вскрикивает и оседает на пол.

Первый вдох – боль. Желудок сводит, в глазах вьются мушки. Сглотнув, Лин Сюэ давит спазм в горле. Гул в ушах понемногу стихает.

– Беги, – советует шепот.

– Куда? – выдыхает она, потирая коленки.

– За переулком. В зеленой засаленной куртке.

Лин Сюэ бежит, наступая на тени, и останавливается за ближайшим углом. Там мальчишка играет зеркальцем, пуская в окно солнечный зайчик.

– Отдай его мне, – просит Лин Сюэ тихо.

Парнишка сморщил нос, но зеркальце ей протянул.

– С утра тут торчу. Тетка сказала, к полудню не придешь, можно домой.

– Я пришла.

– Спасибо, малыш, – добавил дух. Голос раздвоился, второй скрипнул из-под первого.

Парнишка вздрогнул. Лицо у него побелело, зеркальце едва не выскользнуло из пальцев. Потом он рванул за угол.

Топот быстро стих.

– Детей пугать нехорошо, – сказала Лин Сюэ.

– Я не пугал, а поблагодарил, как человек.

– Ты никогда им не будешь.

– Как знать?

Она поднесла зеркальце ко рту и лизнула. Потом ногтем вывела на обороте знак воды – кривой, с заусенцем у нижней черты. Поднялась на носки, зацепила шнурок за выступ в кладке.

Зеркальце повисло у стены. Тот, кто ищет, заметит.

Лин Сюэ вышла на оживленную улицу и растворилась в базарной толпе. Черты ее лица изменились. Пустота не связана формой – уже не найдут.

***

Через четверть часа солдаты прочесали улицы возле чайханы.

Ян Шо выслушал свидетелей. Потом сам обошел перекресток, заглянул под навес, в щель между лавками. Монохромная лампа в его руке меняла оттенок. То синела, то уходила в грязную зелень.

Легат посмотрел на нее, потом на лужу помоев у сапог, на взъерошенную кошку под телегой. Та припала к земле, шерсть на хребте стояла дыбом. Ян Шо прислушался.

– Сумеречный Шов, – сказал он. Голос не изменился. – Ввести протокол «Аномалия резонанса». Базар, рыбный ряд. Лавки проверить, подвалы. Соль рассыпать широко. В патрули выдать монохромные лампы.

– Слушаюсь! – помощник вытянулся, каблуки щелкнули по мокрому камню.

Ян Шо прищурился и отступил на шаг. Поднял взгляд.

На стене темнел отпечаток ладони. Будто ладонь приложили с той стороны.

– Что там? – спросил помощник.

Солдат уже потянулся к стене.

– Не трогать, – легат остановил его рукой. – Поставить наблюдение. Людей не пугать. Никого не хватать.

Тот замер, пальцы так и остались в воздухе.

«Форма давит пустоту» – повторил Ян Шо про себя и посмотрел на ладонь.

Или пустота форму?

Все эти протоколы, регламенты лишь для нормальных людей. Когда ведьма ходит по отражениям, гоняться за ней бесполезно.

– Еще, – сказал легат, не оборачиваясь. – Никому ни слова. Ясно?

Помощник сглотнул. Кивнул быстро, по-строевому.

Но всё равно донесет. Ян Шо был в этом уверен.

Глава 2. Ласточка в соли

«Птица поёт в клетке, думая, что в лесу» – буддийская притча.

– Говорят, так орали, что соль закипела, – шепнула торговка лапшой постоянной клиентке. – А девка в зеркало шмыгнула, как рыбешка в ручей.

В караульной старший десятник прошелся вдоль лавок.

– Никого не задерживать. Только смотреть, – повторил он своим. – Карты убрать. Кто зевнет, дам в руки метлу.

Мальчишка-посыльный поставил на стол горшочек с обедом.

– У чайханы режутся в маджонг сыскари! – выпалил он и прыснул в кулак.

Подмастерье наклонился к девице у прилавка:

– Колокольчик молчал. Понимаешь? Двуголосье. Нет от него амулетов. Как и супротив нашей любви.

К вечеру слухи пересказывали даже у храма. Там ведьма сперва стала тенью, потом отражением, а затем и вовсе ушла в чашу с чаем. Каждый добавлял что-то свое.

– Двуголосье, – сказал старый монах мирянину, сложив пальцы в защитную мудру. – Ересь нынче везде.

Младший писец стряхнул с кисти капельку туши.

– Говорят, на Террасах будет Сын Неба, – шепчет другому. – За Дом Ло выходит юный наследник, а не мастер Хэ. Еще недавно этот род практиковал полутень. Смекаешь, куда всё идет?

Квартал знати. За стеной с персиковым садом и галереей стоит дом. Зеркала в нем прикрыты тканью. Во внутреннем дворике к дуэли готовится юноша – наследник Ло Мин.

По углам чаши с водой. На стене плита с гравировкой священных узлов родовой клятвы. На коже аристократа блестят капельки пота. Пахнет сандаловым маслом.

– Внимание, – холодно произносит Ло Мин. – По счету.

Из-за камфорного дерева поднялось нечто вытянутое. Гибкое, как кисть в туши.

Фамильяр рода Ло, Тень-Журавль. Голова маленькая. Крылья сложены. Шея длинная, изогнутая. Узор контрактной печати светит на ней серебром.

– Раз.

Тень едва коснулась клювом краешка чаши, и вода помутнела.

– Два.

Крыло прошуршало по песку, оставив на нем длинный след.

– Три.

Сухой щелчок клюва – и влажный воздух стал словно плотнее.

– Довольно, – приказал Ло Мин, и Тень-Журавль сложилась, послушно вернувшись к стопам, как собака.

Он юн и силен. Тот самый возраст, когда тени послушны, а грубых ошибок не успел еще сделать. Ло Мин был уверен, что их и не будет, считая, что понял, как всё устроено, постигнув природу вещей. Порядок, как настроенный хорошо инструмент: касание – правильный тон. И мир откликался ему без лишнего шума.

– Господин, – вошел и поклонился Сюй Тан, сенешаль дома Ло. Тонкие черты лица, руки прячутся в длинных рукавах, внимательный взгляд. – Новые слухи из нижних кварталов.

– Значит, о них знают все, – отмахнулся Ло Мин. – Что там опять? Кошке наместника наступили на хвост?

– Двуголосая в городе. Ее поймали, но она убежала.

– Так им и надо? – улыбнулся Ло Мин краешком губ.

– Новый имперский легат очень зол, господин.

– Что, подвели протоколы разрыва?

– Мой источник клянется, что это была сама Лин Сюэ.

– Что в этом такого? Их полно на ярмарке или в синих домах.

– Возможно, это уже настоящая, – возразил Сюй Тан тихо. – Девушка прошла сквозь толпу арбалетчиков через блики брони прямо в холодных браслетах. Лампа и соль были бессильны.

– Вранье! – с уверенностью, присущей юному возрасту, сделал Ло Мин заключение.

– Почему, господин?

– Металл под монохромом как мертвый: без теплого света отражение останется плоским. А как же войти, если нет глубины? Быть такого не может!

– О, вы гораздо учёней меня, господин! – поклонился Сюй Тан, пряча улыбку.

– Не смейся, пройдоха. – Ло Мин подхватил копье и взвесил в ладони. – Что ей у нас в глуши делать?

– Протоколы Канцелярии плохо работают против полутеней. Их духи разумны и не совсем фамильяры. И как вы знаете, ваши предки умели заключать с ними контракт. Более того…

– Это лишь слухи, – раздраженно перебил юноша, – которые разносят наши враги! Дом Ло не имеет ничего общего с этой еретической школой.

– Как скажете, господин, – вновь поклонился ему сенешаль.

Ло Мин едва удержался, чтобы не отчитать его строже, но Сюй Тан был не просто слугой. Он служил еще деду и, возможно, сам владел этим темным искусством, несмотря на запреты.

– Я видел паланкин у ворот. Кто это был? – Ло Мин предпочел сменить тему.

– Простите. Я не решился вас беспокоить. Бай прислали предложение через мастера Гу Дзиня из Серых.

– Мне не нужны их подачки!

– Я так и думал, – кивнул согласно Сюй Тан. – Они хотят решить дело миром. Оплатят наши долги, если уступим права на Фэнсуй без дуэли.

– Потому что боятся! – фыркнул презрительно юноша. – Знают, что Водораздел победит. Но в доме Ло не торгуются честью.

– Я так и сказал. Но… – замялся Сюй Тан.

– Что?

– Объективно они всё же сильнее. Не на арене, конечно. А влиянием, экономикой, связями. Далеко не все решится в бою. Их люди скупают соль – всё подчистую, любого помола.

– Соль? – усмехнулся Ло Мин. – Пусть. На Нефритовые Террасы выносят имена наших домов, а не списки закупок.

– Имя легче ранить, мой господин, – вежливо возразил сенешаль. – Торговля любит не шум, а уверенность. Наших купцов обложили расписками.

– И всё же, – юноша покрутил кистью древко, – дуэль не на рынке.

Сюй Тан снова кивнул – и задержал взгляд на чаше, где зеркало воды тревожила легкая рябь.

– И ещё, господин…

Он подал сложенную вчетверо записку. На рисовой бумаге – каллиграфический почерк: «Канцелярия запросила список всего, где присутствует или упоминаются знаки воды».

– Зачем? – поскреб подбородок Ло Мин. – Они здесь везде!

– Пока непонятно. Мы всегда платим, поэтому узнаем новости первыми, – с нотками наставления в голосе пояснил сенешаль.

– Каков твой совет? – Ло Мин подбросил копье, развернулся на пятке, рисуясь, и эффектно поймал.

– Возможно, этот Гу Дзинь приходит протянуть через наши воды мосты. Надо укрепить охранный массив. Пусть везде будет влажно.

– Так и сделай, – приказал Ло Мин и мельницей раскрутил копье над собой.

Сюй Тан поклонился. В этом движении угадывалось обычное для него раздражение, когда наследник не пытался вникнуть в детали. Он слишком уверен в себе. Но истинная сила не в копье и не в храбрости.

Когда сенешаль сделал шаг, в чаше рядом стали расходиться круги, и край рукава едва тронул воду. Рябь не разбежалась, а легла тонким швом и застыла у дна.

Последнее время охранный массив вел себя странно, требуя всё более тонкой настройки.

– Еще раз, – сказал Ло Мин.

Сюй Тана он не проводил даже кивком. Краем глаза заметил, как тот задержался у чаши. В голове одна связка: четвертый удар. Шестой. Провал на восьмом.

Тень-Журавль поднялась.

Юноша шагнул в атаку, начал девять движений. Короче, злее, чем на прошлом круге. Копье на четвертом ударе встало, не дойдя до черного клюва на волос. К восьмому захрустели пальцы, перехват на древке ушел высоко. На девятом ошибся на шаг.

Журавль чиркнула клювом перед лицом.

Могла пробить горло. Не стала.

Ло Мин выпрямился. Кожа саднила, будто задела его.

Войти в связку на шаг раньше. И пусть не щадит.

– Повторим, – сказал он.

С края галереи кашлянули. Так кашляют, когда ошибка не в том.

Мастер Хэ.

Он учил его боевому искусству с трех лет.

Мин поклонился. На лице улыбка, в глазах раздражение.

– Господин, – мягко сказал старик. – Пустая ладонь держит лучше и бьет дальше.

– Сегодня она держит ветер, учитель.

Тот понимающе кивнул, но продолжал гнуть свое:

– Сожмешь крепко, вода уходит меж пальцев, господин. Узел можно держать, а можно и нет. На Террасах вам решать, что выйдет дороже.

Ло Мин молча взмахнул копьем и пошел в связку, намеренно игнорируя этот совет. На шестом ударе закружилась голова – слишком много резких вдохов; на седьмом свело запястье – нитка канала обледенела неправильным хватом; на восьмом Тень-Журавль вдруг пропала. Ее тень чуть отстала, и юноша выругался, закончив связку с ошибкой.

Фамильяр медленно опустила голову. Она его сейчас будто жалела, что хуже, чем если бы просто исчезла.

Старик Хэ достал из кармана кольцо и молча подвесил его на веревке. Потом легко потряс ветку, и оно плавно развернулось по ветру.

Движение выглядело естественно и гармонично, не требуя усилить или что-то исправить. В нем нет победы. Лишь пустота, если всё отпустить.

– Не руками держат равновесие, мой господин. Им дышат, – произнес едва слышно старик и так же тихо ушел в коридор галереи.

– Господин! – раздался из нее уже женский голос. – К вам пришли сестры.

Позади тоненько тявкнули, и двор наполнило шуршанием шелка. Из галереи вышли две девочки. Старшая – Ло Инь, высокая, статная, обмахивалась веером с вышитым золотой нитью драконом. Младшая, похожая на куклу, Ло Цин, держала в ладонях бумажную ласточку. За ними – дородная нянька и собачка на коротеньких лапках.

Ло Инь выглядела как знатная дама благородного дома: прямая осанка, шаги мелкие и потому незаметные, словно не шла, а плыла по воздуху, не касаясь земли. Строгий взгляд, холодная сосредоточенность, но в глубине темных глаз угадывалась шальная искра, что прорывалась через напускную серьезность. Синий веер щелкал, как складной ножик, словно в ее руках ему было тесно.

Мин невольно опустил взгляд, и по губам Ло Инь скользнула улыбка. Она умела и любила вгонять его в краску, зная, почему он отводит глаза. Но никому об этом не скажет.

Ло Цин, напротив, казалась воплощением всех правил приличий, хотя была еще только ребенком. Тихая и вежливая, она несла бумажную ласточку с милой серьезностью, будто это настоящая птица. Время от времени девочка бросала быстрый взгляд на сестру, словно проверяла, как та себя держит.

– Братец, – произнесла негромко Ло Инь, – не хотела мешать, но раз Цин попросила…

– Я принесла тебе ласточку, – выпалила та, протягивая ему бумажную птицу. – Она ведь подходит к твоему журавлю? Пожалуйста, возьми ее с собой на Террасы.

Нянька поморщилась, словно ребенок ляпнул глупость, но прервать не решилась.

Ло Мин невольно улыбнулся краешком губ. Тень-Журавль, что-то поняв, чуть наклонила голову, показав интерес. Налетел порыв ветра, кольцо вновь развернулось, и ласточка едва не вспорхнула с ладони.

– Я не проиграю, – пообещал Ло Мин. Опустив копье, он постарался успокоить девочек взглядом.

– Ты знаешь, что будет, если это случится… – напомнила тихо Ло Инь и нервно сглотнула. – Всё уйдет под чужой щит. А дом Ло…

– Этого не случится, – повторил он, беря у Ло Цин бумажную ласточку. – Поверь, на Нефритовых Террасах наше имя прозвучит под гром барабанов.

Взяв щепотку соли, Ло Мин немного насыпал на крылья. Легонько дунул, вложив капельку ци, и вернул ласточку. Она стала блестеть от прилипших кристалликов.

Простой фокус и озорство, но Ло Цин восхищенно взглянула на него снизу вверх. Трюк ей понравился.

– О-о! – выдохнула она и оглянулась на няньку.

– Подвешенный язычок, братик, – Ло Инь сделала паузу, – в дуэли не поможет. Упадешь, и мы…

Нянька кашлянула.

Сестры откланялись, но на пороге Ло Цин обернулась и сложила пальцы сердечком.

Тишина вернулась с порывами ветра, и бамбуковое кольцо вновь качнувшись, упало.

Мин взял копье и поймал себя на том, что думает о беседке в саду и запахе персиков. И о Ло Инь. Но тут же прогнал эту мысль, как делал всегда. Ему нельзя думать об этом.

Он возобновил тренировку и остановился, когда вернулся Сюй Тан с перечнем трат. В нем безжалостно аккуратные строчки: продукты, вино, материалы по ведомости срочных поставок. Денег у Ло оставалось всё меньше.

– Вода и зеркала для массива расставлены. Еще с десяток стоит в галерее, – доложил он.

– Этого хватит? – спросил смущенно Ло Мин. Усиленная охрана стоила дорого.

– Заставь отражать звёзды, даже дух усомнится, где небо, – заверил Сюй Тан.

Взгляд его задержался на чаше. На дне еще держался тонкий шов ряби.

– Кхм… – кашлянул Ло Мин и жестом отпустил сенешаля. Принял, мол, к сведению.

После чего аккуратно поставил в оружейную стойку копье и ушел, дав себе время на отдых.

Выйдя из тени, мастер Хэ долго смотрел ему вслед. Потом, тяжело вздохнув, поднял с земли бамбуковое кольцо и повесил обратно на ветку. Молча, как вешают поминальный фонарь по усопшим.

***

Интерлюдия: Двор

Закашлявшись, Сын Неба вытирает рукавом губы и задумчиво смотрит в окно, за которым ласточка лепила гнездо – умело и методично склеивала грязь кусок за кусочком. Он осторожно переводит дыхание, как человек, что боится сорвать корку на ране, но грудь изнутри снова сжимает.

«Время не терпит» – думает он, слушая, как пульсирует кровь. Люди шепчутся, что ему недолго осталось. Эти слухи не прекратить высочайшим указом, как нельзя запретить ветру шевелить листья в саду. Можно лишь какие сорвать, а какие оставить.

На столе перед ним сразу три свитка. Первый – список благородных домов-претендентов и спорных земель на покровительство. Второй – рапорт легата. Третий предстояло заполнить. Нужно решение, а пустота не терпит длительных пауз: не впишешь свое – впишет чужое.

– Двуголосая… – проворчал император. – У Канцелярии Печатей есть протоколы! Как ее упустили?

– Вряд ли ошибка, Ваше Величество, – произнес, не поднимая головы от пола, старший евнух. Это был сухой старик с лицом, напоминающим высохшую на солнце грушу. – Ведьма могла сбежать молча, но в рапорте отмечена фраза ее вторым голосом.

Сын Неба приподнял бровь.

– «Присмотритесь к знаку воды»? Присмотреться…

Он вновь перевел взгляд за окно. Ласточка почти там закончила. Вот бы ему так ловко управиться.

– Значит, эта…

– Лин Сюэ, – подсказал евнух. – Та самая.

– Эта Лин Сюэ расставила фигуры и сделала ход. И ждет, когда мы как-то ответим.

Император снова закашлялся, и ему тотчас подали чашу с лекарством. Небо отвело не так много времени, и напоминало об этом каждое утро. И дало призрачный шанс, когда удача, наконец, улыбнулась.

Ведьма подсказала, но ничего не просила. Легко поймали, легко убежала. Не угрожала и почему-то сама поделилась секретом. Но там только часть, что была лишь авансом.

Где взять такого «особого» духа? Фамильяры, которые дают себя приручить, – это тотемы животных. Есть надежда, что Лин Сюэ расскажет, если сделать то, что ей, видимо, нужно.

Что можно сделать со знаком воды? Как именно к нему «присмотреться»?

Сын Неба взял в руки свиток и провел пальцем по списку домов, остановившись на «Ло». Вот уж где каналы, отражения, влажность. А главное – тень старых клятв, от которых официально там отреклись. Но кровь не вода, и всё всегда помнит. Возможно, там свои какие-то счеты.

– Эта ведьма от нас что-то хочет. Если оставить как есть, кто возьмет вверх на дуэли? – спросил император, надеясь, что понял ее предложение правильно.

– Бай Жэнь – умелый боец, но Ло Мин всё же сильнее, – осторожно предположил евнух, понимая, чего может стоить ошибка.

Император вновь повернулся к окну. Ласточка исчезла, и это почему-то показалось ему плохим знаком. Он всё слабее, и гарем обрастал слухами, как рыба чешуей. Птицы улетают, а люди остаются со своими долгами и страхами.

– Тогда изменим узоры, – пришел он к однозначному выводу. – Если исход предсказуем, зачем нам подсказка?

– Лин Сюэ толкает на действие, – поддакнул евнух, видя, что повелитель уже принял решение.

– Пожалуй, это единственная дверь, которую для нас приоткрыли, – соглашаясь, кивнул ему тот. – Я, конечно, войду, но будет ли нам от этого польза?

Он снова закашлялся и сделал глоток. Кисточки на навесах за окном шевельнулись, и тень от резного карниза стала похожа на одобрительный жест чей-то ладони.

Император поморщился. Он не любил совпадений.

– Осмелюсь заметить пользу для всех, если на этом отрезке пути вдруг сошлись, – вкрадчиво предположил старший евнух. – Дом Бай обещал собирать вдвое больше налогов, а долги Ло огромны. Кроме того, я нашел сведения, что в их роду люди уходят… порой очень странно.

– Что ты имеешь в виду?

– В старых регистрах Коллегии хранятся заметки, которые вслух не читают. Умирая, Ло слишком… цеплялись за жизнь… в любой форме. Их провожали особым ритуалом, которые проводят лишь безумные йогины из Диких Земель. Ходят слухи, что раньше все Ло пили кровь. Отец и мать Ло Мина решили покончить с ужасной практикой этого рода, но странно умерли. Их дети могут невольно наследовать связь.

Вздрогнув, император посмотрел на него так, словно впервые увидел.

Молчание затянулось. За окном ветер качнул ветви, спугнув ласточку.

– Хочешь сказать, они могут быть нам полезны?

Евнуху хватило ума не подтвердить это прямо. Он лишь чуть сильнее сложил ладони:

– В архиве есть непровереннные свидетельства, которые утверждают, что мертвые Ло могут стать… демоном. Он будет служить, если поймать его вовремя. Не о таком ли говорила сама Лин Сюэ?

Поймав его взгляд, император задумался.

Глубоко в груди зрел страх. Времени мало. Карма вернет долг уже скоро, и казненные им будут рвать его тело зубами.

Кашлянув, он взял в руку кисть. Над чистым свитком она замерла, будто давала шанс передумать. Потом дотронулась до бумаги, как нож касается горла.

Евнух замер, но выдохнул, увидев иероглиф. Практичные кормят власть золотом, а слова – деньги болтливых.

– Канцелярии Печатей, – сказали ему негромко и твердо, – встретить судью из Коллегии с правом разрыва контракта. Выступающий гвоздь забивают.

Евнух понял: снять имя чисто, без звука. Что поднимется, когда оно упадет, на то и поставить.

Пятясь, он поклонился и вышел за двери.

Оставшись один, Сын Неба посмотрел снова в окно.

Ласточки нет. На стене грязный след, гнездо отвалилось. Но упрямая птица опять поднялась в небо и чертила круги, выбирая новое место.

А в Фэнсуе юноша всё еще крутит копье, не зная, чей иероглиф начертан на свитке.

Глава 3. Роса на струнах

«Берегись друга дома, а не врага за воротами» – народная пословица.

В день перед дуэлью внутренний двор особняка Ло выглядел так, словно готовился к долгой осаде. Под колоннадой поставили медные зеркала. Ученики младших линий таскали ведра с водой. Ее плескали на камни, чтобы поддерживать влажность. Старшие обводили тушью глаза – техника «Смотрящих зрачков». Все бубнили защитные мантры.

Предосторожности оправданы горьким опытом тех, кто относился к ним легкомысленно. Далеко не все кланы блюли кодекс чести. Даже лучший охранный массив мог подвести, когда подается заявка на сезон покровительства.

В каждом уезде благородные дома объявляли обеты: что обещают этой земле. Жители слушали и выбирали своего господина. Если не получалось, решалось дуэлью – имя бьется об имя.

Последние годы Фэнсуй оставался за домом Ло. Он, как считали в народе, справлялся неплохо: дикие духи обходили границы, как волки – флажки. Но налогов собирал слишком мало.

«Берегись друга дома, а не врага за воротами», – говорили в народе.

В этом сезоне дом Бай бросил им вызов. Защищать честь рода должен Ло Мин. Мастер Хэ уже слишком стар для дуэли.

И потому Ло Мин тренировался до дрожи в руках. Арена не пустела с рассвета, а в глубине глаз стояла усталость, которую старался прятать от всех. Враг был силен не в открытом бою, а в интригах, до которых дом Ло опуститься не мог. Первый удар уже нанесен: Бай монополизировали торговлю солью в Фэнсуе.

Дефицит и взлетевшие цены злили людей. Накануне дуэли нервы натянуты, как струны гуцинь. Город полон слухов, что власть скоро сменится. Ло Мин ловил на себе вопросительный взгляд своих слуг: хватит ли наследнику сил и способностей?

Он ловил себя на том, что стал подозрителен, придираясь к тому, чего раньше бы не заметил. Сейчас привлекало внимание всё, что могло быть следствием подкупа и саботажа.

Вот, например, зеркало в галерее. Поверхность блестела, а отражение плоское, точно рисунок.

Ло Мин коснулся стекла – на подушечке пальца осталась серая пыль.

Зольная тряпка. Кто-то из слуг натер ею «для блеска». И то же со всеми зеркалами во внутреннем дворике, где проводил тренировки.

Случайность, неопытность или злой умысел? Даже такая, казалось бы, мелочь собьет концентрацию. Школа Водораздела опирается на контроль течения ци, но в него можно внести искажения, если знать, как это устроить.

Покачав головой, Ло Мин прошел в зал для отдыха и нашел еще несколько признаков.

Приятные, но незнакомые запахи благовоний. Чаши, в которых обычно ополаскивал руки, стояли на четверть шага дальше.

Он наклонился над одной, зачерпнул ладонью и поморщился. Стоячая вода ломала сеть отражений. Мертвую воду в дом не приносят.

Это уже не пустяк. Сбой мышечной памяти сразу не заметишь. Движение будет другим и не поймешь, где ошибка.

Он выпрямился и окинул двор взглядом. «Когда линии сходятся слишком правильно – это рисунок, а не случайность», – говаривал старик Хэ. Но искать накануне дуэли виновных будет выглядеть срывом. Люди должны видеть, что наследник спокоен.

Враг чует слабость, как волки кровь. Ошибаться нельзя. Иначе имя дома на плитах Террасы станет просто строкой без дыхания.

Ло Мин взял копье и встал в стойку, подстраиваясь под окружение, где ци текла уже чуть по-другому.

Он победит. Если в нем не будет уверенности, она погаснет у близких. Слуги станут шептаться, арендаторы перевяжут узлы не твоим уже знаком, а в глазах стражи пропадет уважение.

Измотав себя на арене, Ло Мин вышел в сад отдохнуть. Посмотрев на мокрый мох и влажные камни, подумал: «Мы льем на них… но роса и туман возникают без усилий – спонтанно и сами собой…»

Вода осталась безмолвной, причудливо кривя отражение, а в уме рассмеялся голос Сюй Тана:

«Ло всегда думали слишком красиво. Именно поэтому мне приходится думать некрасиво за вас».

Юноша почти улыбнулся. Ему хорошо знаком этот смех – без злобы, но с интонацией, которая говорила: «ты знаешь, что это так». Сюй Тан умел быть правым, когда это больше всего раздражало. Наверное, поэтому в минуту сомнений слышит его, а не мастера Хэ. Сенешаль знает слабые места дома Ло, потому что их сам и латает. Удивительно, что человек такого ума верно служит ему столько лет.

Ло Мин вернулся к тренировке. Принял стойку, но вода в чаше дрогнула. Тень-Журавль остановилась и замерла, вытянув шею, как показывая, куда надо смотреть. Охранный массив не поднял тревоги, но дух более чуток к чужим.

– Мастер, – негромко позвал Ло Мин, зная, что учитель слышит его. – У нас, кажется, гость.

Из тени колоннады раздалось шарканье ног, а потом и мерный стук клюшки. Старик Хэ никогда не спешил, но, как ни странно, всегда успевал.

– Вода терпелива, а ты любуешься блеском, не видя природы вещей, – проворчал тихо тот.

«Нашел время!» – мелькнула раздраженная мысль. Старик слыл чудаком, но ставки слишком велики для нотаций. Но вслух возмутиться Ло Мин не успел.

Между пролетов словно вздохнуло пространство. В тот же миг тончайшие полосы пересекли ночной двор. Их выдал лишь звук – тихий, как щелкнувший за колонной сверчок.

Тень‑Журавль подняла и резко опустила шею, клюнув воздух рядом с Ло Мином. Он инстинктивно отшатнулся, ставя копье под углом. Нечто невидимое хлестнуло по древку, и лак на нем треснул.

– К страже! – скомандовал мастер, отступая на шаг.

– Нет. – Ло Мин взял обратным хватом копье. – Бегать не буду. Это мой дом.

Сердце билось подозрительно ровно, словно не восприняв угрозу всерьез. Кто бы то ни был, он уже лишен главного, раз обнаружил себя раньше, чем может убить. Старик Хэ не упустит возможность дать новый урок, хотя риск, что он станет последним, разумеется, есть.

Техника «Водораздела», которой учили Ло Мина, строилась на оси и границе: стоять в узлах энергии ци, отворачивая ее рукава. Девять связок копья – от «Клюв режет Луну» до «Крыло ловит ветер» – должны не бить, а вести, и Тень‑Журавль служила для них второй осью.

Ло Мин выбрал мягкую стойку: выровненная спина, колени пружинят, руки собирают, а не тянут к себе.

Еще одна белёсая линия прошла между чашами беззвучно и тонко.

Нити. Значит, не Бай. Или там умеют больше, чем знают о них.

Только сейчас Ло Мин увидел в углу человека, сливавшегося там с темнотой.

Тот дернул запястьем, как музыкант, берущий резкую ноту. Вода в чашах отозвалась длинной рябью, и в тот же миг Тень‑Журавль пригнула голову – струна прошла над шейной дугой.

Если виден поток, отвернуть уже легче, но эта техника убирала опору, чтобы противник упал на нить сам.

– «Клюв режет Луну», – тихо произнес Ло Мин, опуская копье.

Струна разочарованно звякнула, когда острие ее перебило. «Водораздел» так и работал, делая незримое явным, отвернув поток от себя.

Ассасин понял ошибку и бросил в ближайшие чаши щепоть порошка. Вода вспыхнула с тихим шипением и потеряла прозрачность, не дав черпать из отражения силу, что важно для техники Ло.

– Неплохо, – спокойно оценил старик Хэ этот прием. – Держи ось, господин.

Считав по предыдущей связке рисунок, враг потянул вновь – на этот раз прошив пространство у горла. Ло Мин перехватил копье ниже, садясь на опорную ногу. Нить, скользнув, сняла только стружку с древка, но вторую уже подтянули под голень.

Тень‑Журавль развернулась – по диагонали «косым крылом» вниз. Длинная шея опустилась, прижав к полу петлю.

– «Гусь на колоде», – прошептал Ло Мин и, сгибая ось, вложил в удар вес тела.

Контратака на упреждение не удалась. Стена брызнула каменной крошкой, но враг погасил инерцию, как вопреки физике, остановившись на расстоянии пальца от ямки, выбитой в камне копьем. Струна нашла вновь древко – его повело, но хват был уверенно крепким, не дав отвести.

На этот раз она прошла близко. Ло Мин почувствовал чужое дыхание у себя на щеке – холодное, ровное, как у того, кто делал работу, слушая внутренний звук.

Ассасин уверенно провел цепь атак. Вода задрожала, и новые нити ограничили пространство уже с трех сторон. Путь к отступлению еще оставался, но места для него почти нет.

Ло Мин понимал, что большая часть «клетки» могла быть иллюзией. Ему, как любезно подсказали дыру, которая, разумеется, совершенно не там.

– Росу! – скомандовал он.

Тень-Журавль поняла его без мантр и ключей, подобно тому, птица чувствует ветер. Высоко подпрыгнув, она расправила крылья, брызнув водой. Настоящие нити выдали себя блеском, подсказав безопасный выход из них.

А вот фамильяр дома Ло иллюзией не был. Клюв щелкнул раз, второй, третий, лопая струны одну за другой, как подбирая ноты в игре на гуцинь.

Ассасин замешкался – и это стоило ему преимущества. Исчерпав запас нитей, он метнул шестеренки. Жужжа, как раздраженные пчелы, они по сложным кривым траекториям чертили пространство, ища свою цель.

«Крыло ловит ветер» – Ло Мин использовал копье как весло, изменив вектор ци.

Струя плотного воздуха увела снаряд в сторону. Второй Тень-Журавль сбила, но третий полоснул по предплечью. Его обожгло болью, и Ло Мин нажал пальцами выше, перекрывая сосуды. С коротким выдохом «сбросил» кровь вниз, выдавив как можно больше из раны.

Стойкий иммунитет к большинству ядов в доме Ло развивали с пеленок, но в любой защите есть свои дыры, а нейтрализовать эффект целиком просто нельзя.

Брошенные на плиты шарики негромко взорвались, подняв дымовую завесу. Видимо, ассасин посчитал, что работа закончена и пора отступить.

Но Тень‑Журавль зашипела, втягивая в себя темное облачко. Маскировка исчезла, и застигнутый врасплох враг заметался, прижатый к стене.

– Сейчас, – сказал старик Хэ. Голос будто шел с разных сторон, маскируя источники звука.

Ло Мин опустил копье вертикально и, перенеся на него вес, ударил ногами в грудину.

Противник врезался в колонну, сгруппировался и сразу вскочил. Но этого мгновения хватило, чтобы Тень‑Журавль ткнула клювом в правую руку. Неглубоко, но как бы «вынимая» движение, заставив кисть онеметь.

Ло Мин прыгнул, чтобы добить, но ассасин нырнул под копьем, перехватив кинжал в левую руку. Если бы не Тень-Журавль, вспорол бы живот. Крыло отвело клинок в сторону.

Фамильяр и хозяин двигались, как два конца у копья – один отступал, чтобы дать место атаке другого.

Вскоре в глазах противника появилась растерянность. Его зажали в угол, рука не работала, ресурсы закончились, а путь к отступлению уже был отрезан.

«А‑ах!» – ассасин издал пронзительный звук, от которого у Ло Мина скрутило резью желудок. За глазницей стукнуло, колени ослабли.

В очередной раз спасла Тень‑Журавль. Клюнув под кадык, она забрала этот вопль, будто крошку у птицы.

Что-то сглотнув, убийца выгнулся и забился в агонии. Глаза остекленели, изо рта пошли пузыри, и через несколько секунд жизнь покинула тело.

Ло Мин не почувствовал удовлетворения от этой победы. Только усталость и пустоту там, где должно было прийти облегчение. Но его нет.

– Лекаря мне! – приказал страже он. – Насыпьте новую соль. Смените в чашах воду. Брать лишь живую. Зеркала – протереть. И найдите Сюй Тана!

Накануне судьбоносного дня досадных мелочей слишком много. Кто-то убийце помог. Дом Бай известен умением распускать узоры охранных массивов, не поднимая тревогу, но в школе «Сухого Шелка» не было струн.

– Мастер, теперь мной довольны? – косо посмотрел Ло Мин на него.

– Натянутая нить держит не только того, кого ловит. Она держит и того, кто тянет ее, – как обычно, напустил тумана старик. – Чем сильнее, тем резче звенит в твоих пальцах. Когда тонет в воде, звук исчезает, и лучший ход – отпустить.

Ло Мин кивнул, не найдя что ответить. Смысл подобных речей от него ускользал.

Глава 4. Приговор без звука

«Имя снимают не печатью, а шагом» – услышано на Нефритовых Террасах.

Этой ночью город, взбудораженный слухами, затих поздно. Все предвкушали дуэль двух домов. Напряжение разлилось по улицам, точно по венам, и многим не давало уснуть. Где-то до утра пьяно горланили песни, делали ставки, яростно спорили, чье имя завтра выбьют на плитах Террас.

«Ло Мин – ось, что режет реку!» – кричали одни.

«Бай Жэнь ее сломает и высушит, как всегда делал с врагами!» – отвечали другие, заканчивая спор кулаками.

Рассвет пришел с туманом, будто не был уверен, стоит ли открывать этот день. Первый луч просочился сквозь дымку украдкой, сверкнул росой на траве и погас, отрезанный тучкой.

Выдраенный до блеска дом Ло, просыпался тяжело, как после болезни. Люди измотаны ожиданием, спали плохо, а встали рано. Каждому нашлось какое-то дело. Щербины в галерее замазали, но пока не покрасили. Зеркала начистили, чаши наполнили свежей водой, ритуал поклонения предкам провели приглашенные из храма монахи.

Всё ради гармонии. Чтобы ци не застаивалась в углах и текла ровно. Для опознания тело ассасина отдали властям, но все понимали, что он чужеземец.

В спальне Ло Мина пахло лекарствами. После покушения он не смог сомкнуть глаз, и всю ночь стоял у окна, глядя в сад. Внизу умиротворенно журчала вода, ветки гнулись под тяжестью персиков. Их аромат дразнил нежной спелостью, наводя на мысли, которых стыдился и старался от себя гнать, но другие еще тяжелее.

Они метались в уме, как черные вороны, не давая покоя. Разговор с Сюй Таном получился тяжелым, зато после выволочки слуги работали бесшумно и быстро. Только можно ли ему доверять после того, что случилось?

Ло Мин перебирал детали, будто бусины в четках. Сенешаль служил так долго и верно, что подозревать его казалось кощунством. Помочь ассасину пройти охранный массив могли только свои. Причем тот, кто хорошо его знал.

Но так подставит себя только глупец. Сюй Тан глупцом не был. Он вел дела, словно разыгрывал партию в го. Без жалости, злобы, с тем особым вниманием, что позволяет считать и видеть ходы дальше, чем остальные. Странно, что с таким умом и способностями не пошел сдавать имперский экзамен. Из него бы получился чиновник высокого ранга, а он управлял домом Ло.

Иногда Ло Мин думал, что Сюй Тан смотрит с неким презрением, словно считая его слабаком.

Подозрения снова больно кольнули. Возможно, частично враг уже достиг своей цели: ум отравлен сомнением, а тело – ядом. Лекарь не смог его вывести полностью, что, несомненно, скажется на ходе дуэли. Холодный пот и дрожь в коленях могут всё усложнить.

Тревога сжала горло кольцом – не за себя – за сестер. Дрожащий голос Ло Цин, презрительный взгляд Ло Инь – терзали кошмаром. Их продадут, если дом Бай победит. После смерти родителей долги только росли, и Сюй Тан лез из кожи, подбивая баланс.

Сжав зубы, Ло Мин поклялся себе, что одержит победу и заткнет золотом голоса кредиторов. Главное – держать ось, а потоки ци найдут себе путь.

Он сильный! Все знают, что сам подчинил себе духа, отправившись за ним в Дикие Земли. А Бай Жэнь свою Цикаду купил, нарушив традиции предков.

Словно вторя этим мыслям, в канале блеснул чешуей карп, а ветви согласно склонились от дуновения ветра. Солнце поднималось всё выше, и город за стенами будто дышал голосами. Со временем каждый такой вдох становился всё громче, переходя в рыночный гул, похожий на рокот прибоя. Но, если прислушаться, он распадался на сотни ручьев: скрип колес по брусчатке, удары по наковальне и крики открывающих лавки торговцев.

Но поверх всего проступал другой ритм – пока еще робкая дробь барабанов. Для Ло Мина они как бы отсчитывали последние часы прежней жизни. Наследник должен стать главой дома не номинально, а так, чтобы это признали теперь уже все.

Задумавшись, Ло Мин не сразу заметил, что к воротам неспешно приближались носилки с писцом. А увидев, послал слуг его встретить.

Выяснилось, что Канцелярия утвердила для процессии Ло маршрут через Лисью улицу. Вдоль нее тянулись лавки, у прилавков с утра толпился народ, и узкий проход шествие неизбежно замедлит. Придется выезжать раньше, ломая регламент, в котором рассчитано всё.

Пока Сюй Тан улаживал дело, Ло Мин стоял перед алтарем, молясь своим предкам. Просил твердости духа и рук.

Пальцы привычно легли на холодный нефрит. Отец умер прямо здесь, когда Ло Мину было четырнадцать. Массив дал трещину посреди ритуала – вода в чашах покрылась рябью, зеркала потемнели, а Тень-Журавль не смог держать форму.

Отец упал на колени, кровь текла изо рта черной нитью, а он тянулся к алтарю, пытаясь умиротворить мстительных духов. Они не прощают долги.

Мать прожила после него лишь три месяца. Она каждый день приходила сюда и ставила новые чаши, пока не угасла. В последнюю ночь она позвала Ло Мина и Ло Инь, наказав не повторять ошибок отца. Больше никакой полутени, только Водораздел.

Ло Мин закрыл глаза и коснулся лбом холодного камня.

«Дайте мне сил не сломаться», – мысленно попросил он. – «Наш род теперь чист. Ваша смерть оплатила долги».

Сюй Тан ждал за ширмой. Всё было готово. Вот теперь можно идти.

Когда флаги подняли, процессия двинулась к Террасам. Носилки наследника, укрытые синим балдахином с золотым журавлем, мерно покачивались в такт шагам стражи. Следом несли паланкины обеих сестер.

Их присутствие отзывалось в груди Ло Мина теплом и одновременно тревогой, напомнив о ставках в игре. Сюй Тан шагал сбоку, всматриваясь цепким, как крючок, взглядом в лица зевак.

Со всех сторон неслось:

– Ло! Ло!

Приспешники Бай Жэнь у восточных ворот, вряд ли ему хлопали тише. Нефритовые Террасы дают повод громко заявить о себе. Дебют пред лицом императора – это экзамен, который одного из них вознесет.

Понемногу Ло Мин смог успокоить себя, и через какое-то время мысли потекли, как в канале вода. Их не гнали, оставив как есть, и они быстро ушли.

Флаги хлопали над головой, аромат благовоний щекотал ноздри, а каждый выдох вытягивал из крови отраву. Холод яда перестал быть врагом. Теперь его надо просто учесть.

К концу Лисьей улицы толпа сомкнулась плотнее, и чья-то рука метнула горсть соли под ноги носильщиков. Это была провокация – фамильяр мог испугаться ее.

Стража оттеснила людей от процессии, и Ло Мин улыбнулся краешком губ.

Дом Бай боится его. Скоро имя Ло либо будет высечено на нефритовых плитах, либо разобьется об них. Только Небу это решать.

Процессия Ло вошла под арку, а в другую уже въезжал кортеж Бай. Их баннеры висели друг против друга, и ветер дергал края полотнищ, будто испытывал крепость обоих домов.

Трибуны загудели, но быстро утихли, когда над императорской ложей подняли золотой фонарь.

Ло Мин вышел из носилок и замер, чувствуя могильный холод плиты под ногой. Барабаны молчали, ожидая сигнала, чтобы взорвать тишину. Враг уже здесь. Один из них уйдет с именем, что будет у всех на устах.

Над ложей взвился императорский стяг, и на трибунах взревели, приветствуя высокого гостя. Сын Неба почтил своим вниманием бой, и Нефритовые Террасы затаили дыхание, готовясь смотреть.

Глава 5. Вкус имени

«Возвращение есть движение Дао. Уступчивость есть действие Дао» (Лао-цзы, гл. 40)

Останки какого-то колосса вросли в землю костями. Купол из гигантских ребер пропускал слабый свет извне, но непонятно, откуда он шел.

Ло Мин в этом мире был тенью с незаживающей, сочившейся его памятью, раной. Воспоминания выделялись из нее, точно гной, но они здесь ценились. Любое движение отзывалось режущей болью, а бегать и прятаться приходилось всё время.

Стая голодных шла по особому следу – его чувствам и мыслям. Ползли низко, шурша языками. Пасти как щели с колючими волосками, которыми нащупывали уцелевшую память. И на этот раз его снова нашли.

Один из духов коснулся «имени», лизнув иероглиф, и воздух качнулся. Исчез звук, на который откликался… Кто?

«Меня зовут Мин».

Пропал, значит, не весь. Но оставшийся слог повис как бездомный. Под ним пряталось нечто двойственное, интимно-стыдливое: шелест шелка, аромат персиков, презрительный женский смех.

Чей?

Это было сожрано раньше, чем вспомнил, но Мин почувствовал облегчение, расставшись с ним навсегда. А вот остального уже было жалко. Осколки памяти стали здесь кормом, которого жаждали все.

«Держи ось!»

«Ты правда этого хочешь?»

«Братик, если ты упадешь, то и мы упадем…»

«Победа – за Бай Жэнь из дома Бай!»

Образов и голосов было много. Они появлялись и тут же исчезали в глотках, оставляя в нем дыры, – раны из пустоты.

– Назовись! – зашептали ему, когда воспоминания перестали всплывать.

Сжавшись от влажных прикосновений их языков, Мин пытался удержать и спрятать последний иероглиф. Неужели его тоже придется отдать?

К нему подбирались всё ближе, и тогда пришлось сжать имя до свиста. Мин бросил его, точно кость злющим псам. Голодные с шипением, сорвались за ним, но в этой толкучке оно смогло ускользнуть.

Твари взбесились. Запах их раздражения стал вонючим, пронзительным. Они обернулись, но Мин уже спрятался, погасив мысли, точно задул там свечу. В бездумье его будет трудно найти.

Он старался не думать, но старание и выдало слишком громким усилием. Почти пройдя мимо, голодный остановился и полоснул языком по тени, снимая самый тонкий и чувствительный слой.

Там обожгло болью – из раны на миг вырвался свет, но темнота спасительно стянула края, пряча его от голодных. Слизанный слог тонко взвизгнул, застряв в пасти-щели, но каким-то чудом смог выскользнуть и вернулся.

Придя в себя, Мин побежал к стенам-ребрам, пытаясь выскочить и скрыться за ними. Но как только оказался снаружи, вскрикнул от боли. По тени огоньками побежали ожоги, а пространство треснуло, образовав щель.

За ней женский голос испуганно всхлипнул. Оттуда вырвался теплый свет, пахнуло чем-то немыслимо вкусным, и Мин, забывшись на мгновение, жадно потянулся уже с остальными. Но дыра тут же сомкнула края перед мерзкими мордами. И перед ним тоже.

С разочарованным шипением с него вновь стали слизывать тень, снимая ее полосами. И за каждой открывалось что-то запретное: дразнящая упругость под подушками пальцев, вкус поцелуя, интимное тепло под тонким бельем.

Корчась от боли, Мин таял под языками, пока не исчез. Но имя осталось, а плоть нарастет. Не в первый раз.

Глава 6. Колодец без дна

«Лучший боец победит без борьбы». Сунь-цзы, «Искусство войны»

Распад и рождение всегда ходят по кругу. Место было другим, но тоже внутри исполина, чьи останки вросли в землю корнями. Стены, как многослойные соты: в каждой ячейке – обглоданная до белизны кость. В центре чернела похожая на колодец дыра с маслянисто блестевшей водой в глубине.

Голодные сидели в ячейках, как черви. Видимо, они не могли сами выйти, поэтому шепотом звали, обещая укрытие у себя в скорлупе: «Отдай имя – и будешь таким же».

Мина не привлекала их жутковатая участь, поэтому он садился в центре рядом с колодцем и подолгу смотрел вниз. Свет расплетался там в радугу, а вода отражала в нем странное.

Чаще всего это были эфемерные, тонкие, похожие на жилки нити. Если на них долго смотреть, они становились узором, который разговаривал не как голодный. Он не просил, не требовал, а выжидал, как торговец, который знает цену товару.

– Ты можешь вернуть меня в… свет? – спросил прямо Мин.

– Если отдашь мне там самое ценное. Не всё, а лишь часть. Мы это честно разделим.

– Видимо, хочешь меня обмануть?

Вода в колодце дрогнула, будто он улыбнулся.

– Обман – это когда берут и не платят, – отметила рябь. – Я заплачу твоей же свободой.

Мин задавал и другие вопросы, но ответы были неясными, и за каждый приходилось платить. Но воспоминания, исчерпав свою силу, появлялись всё реже. Их было жаль отдавать ни за что.

Одно из них говорило, что колодец бывает источником знаний и мудрости, но Мин не думал, что мысль была собственной. Возможно, это внушили, чтобы украсть то, что осталось. Несмотря на потери, воспоминания растут, как цветы. Они еще свежие, а у других уже сгнили, что и вызвало зависть.

Голодные все одинаковы, только этот выглядит немного иначе. Пахнет чем-то мускусным, животным, телесным. Мин о своем прежнем «я» мало что помнил, а колодец, наверное, кое-что знал. И обещал то, во что трудно поверить: вернуть к жизни еще более сильным. Надо лишь в его темные воды упасть.

Но только отчаявшийся на это решится, а именно таким Мин сейчас был. Самому же не выбраться. Есть только два варианта: в ячейку к голодным или камнем в колодец, других просто нет. Разве что сидеть, слушая шепот, а потом стать таким же. Он уже хотел есть, дальше будет лишь хуже. И так целую вечность, если останется тут.

Колодец, видимо, столько ждать не хотел. Вода в нем заволновалась, а когда успокоилась, поверхность стала круглым окном, в которое настороженно всматривался кто-то снаружи. Сначала появились только губы и нос; мелькнули глаза, луна, звезды, и потом, уже отдалившись, – чье-то лицо.

Это была девушка, увидевшая в зеркальце не свое отражение, а то, что опознать не сумела. Высокие скулы, чуть приоткрытый, от чистого, почти детского изумления, рот. Оно преломилось, как ветка под снегом – медленно, а потом разом. Брови поползли вверх, зрачки расширились, и в них плеснул страх. Но не отвела взгляд.

Мин же смотрел на нее, как со дна колодца на небо, потрясенный не меньше. Живое лицо! Теплое, человеческое, как в осколках из разбитой вдребезги памяти. Так выглядят люди. Таким сам был когда-то. Не тень, не мерзкий оскал, не пучок щупалец в пасти. От девушки пахло жизнью и страстью, и ее было достаточно, что унять его голод.

– Лучший момент для побега, – прошептал колодец. – Придется платить. Часть сейчас, остаток потом.

– Чем? – выдохнул Мин, рассматривая ее искаженное страхом лицо.

– Узнаешь, как придет время.

Мин не стал торговаться и бросил плату – самое дорогое, что помнил: аромат персиков, синий веер, закрывший лицо по льдинки-глаза и бумажную ласточку в руках младшей сестры.

Узел памяти развязался, выпустил их, и пустота заныла внутри. Будто вынули сердце и не оставили раны. А Мин даже не помнил то, что отдал.

Вода сомкнулась, как усталые веки. Темнота шевельнулась и приняла подношение. Мин, не колеблясь, прыгнул в нее.

Он вынырнул в ночной прохладе у пересохшего канала на окраине города. У него ни тела, ни тени. Остался голос, да и тот едва слышен:

– Простите…

Вскрикнув, девушка бросила зеркальце, точно змею, едва не разбив. Это вторжение. Какое-то чудище рвалось в ее мир.

Сейчас надо было что-то ей предложить, сказать, успокоить, но у Мина не было опыта сделок. Он не умел просить, врать, обещать и потому растерялся. Но отчаянно желая остаться, вложил всю свою жажду в мольбу:

– Пожалуйста, позволь быть с тобой рядом. Я буду другом, слугой, рабом – кем захочешь!

– Уйди! Ты мне не нужен! – вопль сорвался на визг и заметался по руслу.

Глава 7. Шепот пустоты

«Когда ученик готов, учитель появится». Дзэн

Сглотнув слюну от аромата горячей еды из чайной, Лин Сюэ осторожно, без скрипа, села на крыше, стараясь, чтобы ее не заметили. Лишний свидетель сейчас ни к чему.

Город спал, как зверь, не закрывая глаз. Лампы под ветром мигали неровно, и тени от бамбуковых жердей резали мостовую на части, позволяя подогнать под них шаг. А Лин Сюэ их считала всегда.

В доме напротив штопаные шторы чуть колыхнулись. Женщина выглянула из окна и кивнула темноте, а не кому-то конкретно. Люди знали, что иногда нужен легкий поклон пустоте, чтобы не приходила за ними.

Лин Сюэ сидела на краю крыши, пила белый чай и слушала город из своей паутины. Не ушами, а нитями, что тянулись к сухому каналу на окраине города. Зеркальце уже у воровки, с ним было просто. Легат так и не решился его снять со стены, подозревая проклятие.

Так по сути и было, но не он был его целью. Зеркальце должны были украсть, но звезды сошлись как-то иначе. Подкидывать его пришлось ей самой, но результат вышел тот же. Как только безделицу показали и положили в карман – девчонка клюнула и почти сразу стащила. Не удержалась, любит блестяшки.

Ее было жалко, но Лин Сюэ не мучила совесть. Найти и собрать такую пару сложнее, чем головоломку «Хуа Жун Дао» с девятнадцатью блоками. Никто не любит веревку на шее, но, к счастью, всё получилось. Осталось только подогнать все детали, не испортив ничего напоследок.

Лин Сюэ перевела взгляд на тень. Мо хорошо потрудился, но его «ученик» обглодан до имени и, возможно, слишком слаб для контракта.

Вздохнув, Лин Сюэ потерла шею под воротом, скрывавшим морщины, если нет маскировки. Прятать их всё сложнее. Время не терпит, а Мо любит благородных и юных, не делая скидок на возраст.

Мрачно улыбнувшись своим мыслям, Лин Сюэ поставила чашку, чуть плеснув чаем на крышу. Вспомнилось, как в Диких Землях случайно призвала Мо. Разложив подношения, ловила духа-тотем, чтобы использовать, как фамильяра. А пришел он, потребовав то, что зверушки не просят. Такого поворота она не ждала.

Все демоны разные. Заключая контракт, им подносят золото, детей или душу – всё, что имеют, чтобы получить то, что хотят. Но чтобы их заставить служить, нужно укротить собственный ум. А если не выйдет, то будешь сама одержимой.

Прошло столько лет, а та безлунная ночь не стала в памяти менее яркой. Лин Сюэ хорошо помнила жгучий запах страсти от Мо. Как все инкубы, он подчинял дух через тело. Бросил ее на колени, схватил за волосы и жарко выдохнул в ухо: «Я возьму подношение, раз пригласила. Им будешь ты».

К ее счастью, он был горяч и неопытен, потому и попался. Лин Сюэ до сих пор не решила, что тогда победило – готовность к худшему или безразличие к тому, что с ней будет. Она совершенно не цеплялась за девичью честь. Прокусила ладонь, подставила свиток, а демон увлекся и отпечатал в крови пятерню.

С тех самых пор ей и служит. Или она? Это трудно понять, если полезны друг другу почти двести лет.

Жаль, что контракт, как и всё, не может быть вечным. В сансаре ничего не удержишь.

От воспоминаний ее отвлек шепот Мо:

– Ну, что?Как они там?

– Тс-с! – пшикнула она, приложив палец к губам. – Сейчас посмотрю.

Лин Сюэ скользнула с крыши на балку чайной, спугнув с нее кошку. Заклятье на зеркальце, что стянула воровка, позволяло видеть ее. Девочку жалко, но себя еще больше. Если не накормить, Мо уйдет к молодой. Такие дурехи бывают и королевских кровей. Да и самой пора сбросить десяток-другой.

Сосредоточившись на образе, Лин Сюэ мысленно потянулась к нему. Он неясный и зыбкий, словно картинку нарисовали углем: пересохший канал, как пустая вена мертвой реки, делился лишь памятью о былом полноводье. Справа – длинные стены складов, слева – сгнившие мостики.

В таком возрасте разница между «держать» и «вести» стала заметной, потребовав много усилий. Кровь потекла из носа, колени стали дрожать. И сильно расстроило то, что удалось рассмотреть: девчонка отшила юного духа!

Он, конечно, старался, но испугал бедняжку до колик. Пока не готов. Человечность до конца не обглодана. Вода обтачивает камень не силой, а постоянством. И всё же, хорошее «нет» лучше бездумного «да». Первый блин всегда комом.

Мо поспешил, но его можно понять – такое ищут годами. Идеальный сосуд для нектара, что утолит его голод. А может даже для большего. Инкубы теряют голову от чистоты голубой крови. Воистину королевский подарок.

Но положение надо как-то спасать. Семя не вырастет в сухой земле без полива. Ему нужен уход и на первое время – забота.

– Мо, помоги нашим ребятам, – сказала Лин Сюэ после раздумий.

– Не веришь в него? – спросил тихо он.

– Верю в тебя. Только не испорти мой последний подарок. Дай связи созреть, не срывай слишком быстро.

Тень шевельнулась, скользнула вниз по стене и помчалась по улочкам, пугая собак. Когда Мо добрался до девушки, та пряталась за сваей, не решаясь выйти под свет фонарей. Невидимый для нее дух висел рядом, опасаясь напугать еще больше. Без контракта мир живых будет терпеть мертвеца всего пару дней.

Оценив ситуацию, Мо пустил по его следу голодных, открыв колодец для них. Почуяв живое и теплое, они кинулись к жертве, как ко столу со вкуснейшими яствами.

Девушка не могла их ясно увидеть, но боковое зрение поймало стремительное и неясное движение к ней. Она услышала шепот и, цепенея от ужаса, была совершенно уверена, что отвергнутый дух ей мстит и преследует.

Неожиданный порыв ветра раздул пузырем ее платье, поднимая подол, и словно чье-то дыхание обдало холодом ноги. Струи воздуха скользнули по ним и, лизнув кожу льдом, вызвали волны мурашек. Ткань затрещала, а пуговицы расстегивались будто сами собой, открывая всё больше. Бесплотные пальцы, пробежав по груди и ключицам, коснулись губ и запечатали крик, гася его в горле. Но им было нужно не тело, а самое вкусное – ужас и паника, которых было в избытке.

Дрожа всем телом, девушка села и в отчаянии закрыла руками лицо, чувствуя, как будто тысячи волосков шевелятся под кожей.

Оставаясь в тени, Мо не спешил ей на помощь. Но и не дал окончательно захлебнуться в приступах страха. Демон закрыл от голодных колодец, отрезав от дома.

Без подпитки извне они были уже беззащитны в агрессивном к потустороннему мире. Все ниши в нем заняты, и на чужаков накинулись охранители местности и хищные духи.

Пространство вокруг пошло рябью, где что-то чавкало, скрипело, визжало. Пришельцев жрали, как цапли лягушек. Сжавшись в комочек, девушка не открывала глаза, чтобы это не видеть. Не смея вздохнуть, она ждала неминуемой смерти, слыша эти жуткие звуки. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем всё это стихло в последнем отвратительном всхлипе.

Наконец, пришла тишина – оглушительная и звенящая после кошмара. Холод, пробравший до самых костей, сменился прохладой. Робко, будто проверяя, не вернутся ли ужасы, застрекотали сверчки и цикады, наполнив ночь умиротворяющей трелью.

Легкий ветерок шевельнул волосы, осушил слезы, и девушка осторожно открыла глаза.

Над головой раскинулось бездонное, бархатно-черное небо, усыпанное россыпью звезд. Лунный серп, яркий и равнодушный к человеческим страхам, заливал русло мертвенно-серебряным светом. Словно ничего здесь и не было, а потустороннее не пыталось только что надругаться.

«Всё пригрезилось, как в дурном сне», – эту спасительную для психики мысль развеял вновь шепот.

– Меня зовут Мин… – представился Мо, не показав своей тени. – Не выбрасывай зеркальце.Позови, если вновь станет страшно.

Она глухо вскрикнула, а тень, усмехнувшись, растворилась в ночи, оставив плакать от страха.

Мин же молчал, будучи ошеломлен и растерян не меньше. Его спасли – и тут же использовали. Но выбирать могли только живые, и он был благодарен за помощь колодцу.

Глава 8. Две печати

«Рану от стали скроет одежда. Рану от клятвы не скроешь в тени» – разговор Серых.

*Десять лет назад.

Караулка пахла едким мужским потом, кислой капустой и перегаром. Девочка с грязными дорожками от слез на щеках дрожала на стуле. Пальцы стражника впились ей в плечи, как когти ястреба.

У двери стоял надзиратель – грузный, усатый мужчина со взглядом, будто ему и впрямь было жаль. Только жалость ничего не меняла. Пойманному с поличным вору отрубали кисть руки. Воровке отрезали нос. А про детей закон молчал – и оттого все злились больше.

– Лепешку стащила, – буркнул писец, макая кисть в тушь. – А шуму, будто казну обнесла.

– Купцы донесут – «потакаем», коли отпустим, – сказал надзиратель. – Приедут с проверкой, найдут еще что-нибудь. Вот и думай по какой статье ее провести.

– Носа там еще нет, чтобы резать. Кисть рубят совсем уж матёрым, – заметил писец.

Девочка втянула воздух. Ноздри дрогнули. Взрослые говорили страшные вещи, но это наверняка не о ней.

Дверь скрипнула. Внутрь бочком вошел старик, пропахнувший копотью. Шапку он мял в кулаке. На Цай Ань глянул и с облегчением выдохнул:

– Почтенный господин, мое имя Юй Сяо. Я присматриваю за этой сироткой. Накажите только меня.

Надзиратель смерил его взглядом. Помолчал, кивнул на дверь и вышел. Старик за ним.

Через несколько минут надзиратель вернулся один и положил перед писцом столбик монет.

– Вам на двоих. Оформляй как разврат без лицензии. Клеймо на плечо: перекошенный крест. Запиши поручителя: ремесленник Юй.

– Не мала для клейма? – засомневался писец.

Надзиратель косо посмотрел на него.

– А без носа как раз? Мы ж не демоны увечить детей. Делай, что говорят.

Тот пожал лишь плечами. Его дело – писать, а не спорить. Клеймо так клеймо.

Монеты уже грели карман, поэтому стражник согласно кивнул и снял со стены железную вилку с насадкой. Положив ее на миску с углями, плеснул лампадного масла. Пламя по краям стало синим.

Девочка всхлипнула, не в силах отвести от него испуганных глаз. Когда железо покраснело, она забилась, как рыбка, хватая ртом воздух.

– Постой, – остановил надзиратель. – Тут такое дело… Здесь мастер Серых. Пусть снимет боль. Закон разрешает.

В комнату вошел мужчина в коричневой рясе – простой, но чистой. От нее тянуло ароматом полыни и запахом дыма ритуальных обрядов.

Увидев его, надзиратель выпрямился, писец отложил кисть, а стражник спрятал ухмылку. Все трое поклонились, как делают это, встретив монахов. Но тот не ответил даже кивком.

Остановившись перед Цай Ань, он пристально взглянул на нее. Не как на воровку или ребенка, а оценивающе, как ювелир.

Взгляд задержался на глазах девочки, на линии скул, на подбородке, словно сравнивал черты не с бумагой, а с памятью. Лишь после этого старик опустился на колени и достал тонкую костяную иглу и пузырек, от которого пахло лекарством и травами.

– Боль, как река, – шепнул ей, коснувшись плеча, где пальцы стражника оставили красный след. – Она пуста по природе, смотри сквозь нее. Хватку ослабишь – мимо пройдет.

Рука монаха была холодная и сухая, точно пергамент. Цай Ань зажмурилась, когда почувствовала серии неожиданно быстрых, едва ощутимых уколов. К плечу будто пришивали заплатку, стеля слой второй, невидимой кожи. Было не больно, а скорее щекотно, но она решила всё равно не смотреть, слушая низкий горловой звук его мантр.

Цай Ань казалось, что от этого пения она вывалилась в какое-то особое место, где ничто не могло ей уже навредить, и теперь смотрела оттуда. Надзиратель следил не за ней, а за неуловимо быстрой иголкой в руке. Писец старательно делал вид, что занят чтением свитка. Стражник кашлянул и отвел глаза, словно ему стало стыдно за всех.

Вскоре на покрасневшей, масляной коже проступил сложный узор, напоминавший переплетение ветвей и иероглифов. Как только шаман перестал петь и встал, эти линии стали прозрачными.

– Держи ее крепче, – приказал надзиратель.

К этому времени железо над углями раскалилось почти до вишневого. Стражник вставил в зубы девочки бамбуковый кляп и зафиксировал жестко плечо. Она вздрогнула, замычала, но не смогла выдернуть руку.

Монах не отошел, а встал рядом, спокойно наблюдая за экзекуцией. Видимо, был совершенно уверен, что боли не будет или быстро уйдет.

Надзиратель вопросительно посмотрел на него, как ждал разрешения, и после кивка поднял с углей вилку с насадкой. От близкого жара узор на плечике снова стал темным, будто готовясь к их поединку.

Раздалось шипение. Бамбук в зубах затрещал. На миг боль обдала плотной волной, но ушла глубже, не застревая, по заранее сшитым дорожкам. Став незримым щитом, узор впитал ее и запер в себе, как закрыв на засов.

Цай Ань шумно дышала, считая до пяти и обратно, как учил дядюшка Юй. Уже на «три» раскаленное железо отлипло, но кожа под ним стала розово‑черной. Крест уродовал плечо, но не болел, как и сказали.

Монах наклонился к нему, оценивая результаты работы. Лицо не отразило и тени сочувствия. Скорее, удовлетворение мелькнуло, как тень. Так смотрят на вещь, где оставили метку, присвоив тем самым себе.

У самого порога он остановился и, не оборачиваясь, тихо сказал уже ей:

– Пузырек оставил, мазать три дня. Если начнет жечь без причины – будь осторожна, беда уже рядом. Знак направит тебя, когда будет нужно.

Когда дверь закрылась, стражник отпустил девочку и задумчиво почесал щеку, оставив темную полосу сажи. Надзиратель вытер со лба пот и вздохнул с облегчением:

– Вот и всё.

– Святой человек доносы не пишет. Дело закрыто. – Писец поставил печать в книге и щелкнул ногтем по уголку листа.

– А тебя чтобы у нас больше не видел, – добавил надзиратель, глядя на девочку. – Береги, золотце, носик.

Ее плечо перевязали бинтом и вывели за порог, где ждал дядюшка Юй. Укрыв плащом, он взял девочку на руки и понес к Лисьей улице.

Фонари курились желтым дымком и, глядя на них, Цай Ань незаметно уснула. И открыла глаза, когда ключ с щелчком повернулся в замке.

***

Тот же негромкий звук она услышала сквозь сон и сейчас. Прошло десять лет, а кошмар, в котором клеймили, еще терзал по ночам. Но сегодня к нему примешалось и свежее: многоголосый шепот, ледяные касания, а за ними – визг, чавканье и голос из тьмы: «Меня зовут Мин».

Цай Ань понимала, что с ней не играли. Бесплотным от нее нужно было что-то свое, но лезли туда, где ищут не душу. Или они знают много больше мужчин. Еще бы чуть-чуть… если б не тот самый Мин… Да что это за дух вообще?

До этого дня она не взывала к потустороннему миру. Не наводила порчу, не гадала на счастье, не рисовала на полу мандалу богатства, как легкомысленные девушки с Лисьей. Только прямое и честное воровство без всякого рода порочных услуг. Так чего же духи привязались именно к ней?

После кончины дядюшки Юй мастерская всё еще пахла угольной пылью. Ночь сочилась туманом в оконце, как «щупальца блуда» тогда под одежду.

Вновь вспомнив о них, Цай Ань поежилась. Воздух вокруг словно лип к ее коже. И вдруг услышала, как в замочной скважине щелкнуло. Кто-то пытался подобрать к двери ключ.

Значит, не сон!

Она рывком села в постели и замерла, подтянув колени к груди. Снаружи, не справившись с замком, отошли. Там голоса – мужские, приглушенные и, к счастью, людские.

Или к несчастью? Пока непонятно.

Цай Ань скользнула с тюфяка на каменный пол и взяла кочергу. Подкравшись к двери, прислушалась.

– …старик точно помер?

– Уж как год. Племянница вроде его здесь живет, сирота.

– И где же она?

– Шляется где-то, откуда мне знать… А вам зачем?

– Проверка реестров. Вывеска есть, а хозяина нет. Дом Бай имеет право на осмотр мастерской.

От страха спазм сдавил горло, и Цай Ань отшатнулась от двери. Это только предлог! После указа новых властей жить с подобным клеймом в Фэнсуе нельзя. За нарушение – порка и каторга. Проверят плечо и найдут!

Мысли метались, цепляясь одна за другую. Первой была про злосчастное зеркальце, с которого и началось это всё. Выходит, старуха заметила. Или кто-то таки увидел и донес про клеймо.

Цай Ань машинально потерла рубцы, оставшиеся после попыток его сжечь или срезать. Плечо чувствительней, чем место, на которое не стоит искать приключений. Проблемы предсказывает лучше, чем ревматизм старика – летний дождь. И начало жечь с утра. Поэтому и хотела выйти за город на несколько дней.

Теперь в дверь стучали – громко, настойчиво. Чувствовалось, что просто так не уйдут.

Цай Ань нервно оглядела мастерскую, которая внезапно превратилась в ловушку. За дверями ждут, на окошке – решетка. За верстаком есть черный ход в канаву, но его вряд ли сдвинуть. А если начнет, то сразу услышат.

Но о ней уже, видимо, знали. В дверь сильно ударили, давая понять, что церемониться больше не будут.

Цай Ань не колебалась и, метнувшись к тюфяку, выхватила из-под него завернутое в тряпицу зеркальце. Выбросить его тогда не решилась, но брать в руки боязно даже сейчас.

«Зови, если вновь будет страшно».

Значит, как раз подходящий момент!

Держа зеркальце, как ядовитую тварь, двумя пальцами, Цай Ань подняла руку, чтобы поймать лунный свет. В отражении появилось искаженное страхом лицо.

Узнать в нем себя получилось не сразу. Под глазами залегли синеватые тени, а иссиня-черные пряди растрепались и спутались после тяжелого сна. Жуть и кошмары не делали краше, но черты лица почти еще детские, несмотря на восемнадцать неправедно прожитых лет. Жаль, нельзя спрятать грудь.

В дверь снова ударили.

– Эй, сирота! Открывай! Мы знаем, что там!

Цай Ань вздрогнула и нервно потерла зеркальце пальцами. Говорят, йогины так вызывают своих гневных идамов. Сейчас очень хотелось, чтобы Мин был как раз из таких. Если справился с похотливыми духами, то разгонит и незваных гостей.

Словно услышав эту последнюю мысль, зеркальце, наконец, отозвалось. Его поверхность пошла рябью, став дырой в мир серых туманов и неясных теней.

«Юдоль извечного голода и беспросветной тоски» – беззвучно поправил будто кто-то в уме.

– Мин? – прошептала Цай Ань, опасаясь разбудить кого-то еще.

Сколько их там может быть в зеркальце? Хватит одного, но большого. Беспорядочные связи с нечистью до добра не доводят. И мало ли что попросят взамен! Они, похоже, там озабочены все…

Втайне Цай Ань надеялась на красавца-идама с горящим взглядом и длинными, развевающимися на ветру волосами. Неясный сгусток мрака, примерно с кошку размером, быть легендой из городского фольклора не мог.

– Да-да, я уже здесь! – представилась клякса, прячась в тени от лунного света.

– Мин? – недоверчиво повторила Цай Ань и посмотрела на зеркальце.

Какая малютка! Сдать, обменяв на другого, уже вряд ли выйдет.

– Конечно! Только быстрее! – поторопило пятно.

– Ммм… а там есть кто-то еще? – подняла она бровь.

– Они же тебе не понравились. Мне что, их позвать? – спросило с угрозой оно.

– Нет! Прости, – мотнула Цай Ань головой. – А как быстрее? Что надо сделать?

– Как?! Ты человек. Должна знать! – возмутился Мин. Разочарованный взгляд его, похоже, расстроил.

– Откуда? Я не держатель печати! – воскликнула Цай Ань, опасливо покосившись на дверь. Едва ли выстоит долго. – Ты ко мне первый полез!

– Кажется, нам нужен контракт.

– Ну так дай его.

– У меня нет! Придумай сама! – в голосе звенела уже неприкрытая паника. Но даже сейчас он был жутковато пустым.

В щель косяка сунули кончик клинка, и дверь затрещала, уже поддаваясь.

– Так… сейчас… – Цай Ань подняла руку, собираясь с мыслями.

Одна из них говорила, что как-то странно успокаивать духа. Но другого не дали, и выбора нет. Как и кисти, бумаги, черных свечей. Что у них там творится? Не мог всё с собой принести?

– Ну же! – взмолился он, прижимаясь к ногам, как собачонка.

– В устной форме пойдет? – засомневалась Цай Ань. В мифах героям хватало капельки крови и торжественной клятвы. Но в их двери при этом и не ломился никто.

– Думаю, да!

Подбежав к верстаку, Цай Ань нашла гвоздь и, не колеблясь, царапнула им по ладони. Тихо ойкнула и подбежала к стене. На миг показалось, что под ее пальцами кожа, а в них костяная игла.

Отбросив наваждение, девушка торопливо нацарапала столбик иероглифов:

«Я, Цай Ань, призываю духа-защитника. Его зовут Мин».

Когда кровь коснулась стены, плечо обожгло, будто опять приложили раскаленную сталь. Старый знак с ревностью встречал новый, неохотно признавая его.

Дверь содрогнулась, и в комнату полетели огрызки доски.

«Он служит мне».

На мгновение девушка задумалась, понимая, что этого мало. Настолько лаконичную форму не примут. В любом договоре надо обязательно прописывать цену, иначе могут не взять.

Еще удар. Брызнули щепки.

«За это я его буду кормить» – она неуверенно написала еще один столбик. Платить нечем, а еду найти проще, чем души, золото, девственниц или что там любят еще…

«Чтобы давать ему силу» – добавила строчку, не раскрывая, что имеет в виду.

«Силой» в ее понимании может быть многое. Если бы было время подумать, то подстраховалась бы от двусмысленностей разного рода, которые так любят обыгрывать демоны. Но этот вроде бы на них не похож. Сойдет пока так.

Вышло слишком малограмотно и просто, но было не до изысков. Под последним иероглифом Цай Ань поставила кровавый отпечаток большого пальца и отпрянула, ожидая эффект.

Дверь с оглушительным треском слетела с петель, впуская людей: синяя униформа патрульных, начищенные медные бляхи, в руках фонари.

В тот же миг зеркальце вспыхнуло холодным светом, а стена, на которой был начертан контракт, окрасилась ядовито-зеленым. Мина втянуло в тень Цай Ань, как в воронку. При этом он ощутил фантомную боль под ключицей, на миг вернувшую в момент его гибели. В нем торжество врага, холод клинка в теле и последний взгляд на…

На кого?

Этого Мин вспомнить не мог, но с предельной ясностью осознал ту унизительную беспомощность еще раз, что стало незаживающей раной в уме. Он потерял имя, но не врага. Память не отдала лица, но оставила ненависть.

Почувствовав, как на него наступил чей-то сапог, Мин попытался встать. Его силуэт стал объемным и поднялся, дрожа темным маревом.

Люди завопили и бросились из комнаты, толкая друг друга.

Цай Ань беззвучно шевелила губами, требуя каких-то немедленных действий, но сейчас Мин почему-то не слышал ее. Да и не понимал, на что в новой форме способен. Как таковой ее пока нет. Здесь действовали другие правила, законы и физика, которые только предстояло узнать. Но хорошо уже то, что никто не пытается его имя сожрать.

И пусть пока выглядит жалко, с первым заданием, видимо, справился: люди в страхе бежали, дав шанс уйти. А он… Он пока тень.

Отчаявшись дождаться помощи, Цай Ань спасала себя как могла. Схватив кочергу, использовала ее как рычаг, чтобы отодвинуть стеллаж от стены.

«Сыпьте соль! Лампу быстрее!» – подгоняли крик и топот снаружи.

Освободив наконец-то проход, Цай Ань обернулась. Мин растаял в тени, как сахар в воде.

Надпись на стене наверняка прочитают. После такого в городе оставаться нельзя – обвинят в колдовстве.

Глава 9. Там, где сухо

Вода не спорит с камнями, их обтекая в ручье.

Когда-то дамба держала здесь воду, но река пересохла, оставив лишь пруд с камышом. Перед деревней торчал обугленный столб, на нем – доска: Сяо-Шуй. Знак дома Ло выцвел; похожие на два черепка иероглифы еле видны. Ветер полоскал ткань на веревке – когда‑то флаг покровителя, сейчас – просто тряпье.

Цай Ань машинально отметила, что ее тень будто вздрогнула и потянулась к нему.

У покосившихся триумфальных ворот встретил сторож – морщинистый старик в стеганой куртке. Он подслеповато щурился, не столько всматриваясь, сколько слушая шаги в темноте.

Под навесом качался фонарь на рыбьем жире с закопченным стеклом, и Цай Ань остановилась в шаге от светового пятна. Мешок за спиной звенел пустотой, живот сводило от голода, а со двора пахло едой.

Старик скользнул взглядом по гостье, оценивая заштопанную куртку, стоптанные сапоги и задержался на лице. Он долго щурился, будто пытался увидеть, сколько бед гостья с собой принесет.

– Доброй ночи. Я хочу есть, – сказала она то, что он и так уже понял.

– Заплатишь? – засомневался сторож, не спуская глаз с ее рук. Знает, что люди спросят с него.

Цай Ань и сама понимала, что крайне подозрительно выглядит. Помогла бы улыбка, но на нее сил совсем нет. Гримаса насторожит еще больше. Пусть уж как есть.

– У вас калитка скрипит, и почти не светит фонарь. Давайте, я всё поправлю, – предложила она, показав пустые ладони – маленькие, но с длинными пальцами.

– Зачем? Мы привыкли, – хмыкнул старик, посмотрев на фонарь. Пламя в нем дергалось и будто рыдало, умоляя почистить фитиль.

– Свет кривой, тени путают шаг – плохо для всех. И задвижка… – Цай Ань показала взглядом на щель. – Железо село от влаги, вот и клинит-скрипит, зовет к себе духов.

Как подтверждая слова, фонарь плюнул дымом, и чад пошел с новой силой.

Неохотно кивнув, сторож снял его с крюка и осторожно протянул гостье. Лицо напряженное, словно ждал, что она схватит фонарь и со зловещим хохотом убежит в темноту, оставив без света. По ночам в степи шастают только дикие духи.

Отделив стекло, Цай Ань придержала нижний штифт ногтем, чтобы не звякнуло. Протерла изнутри, поправила фитиль, чтобы не торчал высоко. Повернула на полграни, как учил дядюшка Юй: «Не дави на свет, только правь».

Пламя смирилось. Стало ровным. Не синело по краю, не жевало зря воздух.

– Так, – сказала Цай Ань. – Теперь можно ставить ногу не глядя. Задвижка еще.

Присела, приложила ухо к щели. Дерево скрипнуло. Разбухший косяк поджимает крючок.

Она провела ногтем по кромке, вычищая ворс и песок. Из рукава достала костяную пластинку, гладкую, тоньше ногтя. Протянула ей вдоль, и крючок сел. Когда толкнула калитку, та закрылась без стука.

– Ручки, значитца, кормят? – прищурился сторож.

– Всяко бывает, – ответила Цай Ань. – Мне бы немного еды. Скажешь – уйду. Беспокоить не буду.

– Вот как… – Старик повесил фонарь на место, развернув к ветру трещинкой, чтобы лучше тянуло. – Ну ладно, входи. Пусть староста скажет. Он слова любит, а я нет. – И отступил на шаг пропуская.

Цай Ань вошла под навес и привычно поправила ткань на плече, где жила ее тайна. Бояться не стоит. До податей власть про деревню не вспомнит.

За калиткой открылась короткая улица. Пять дворов, колодец. Из бочек тянуло кислым, квасили что-то. Собака поджала хвост и убежала за дом. Не гавкнула. Сторож про себя, видно, это отметил.

Староста жил дальше, у края пруда. Оттуда слышно кваканье. Прерывистое, будто кто-то считал в темноте, ошибался и начинал снова. У воды стояла женщина, прижимая к груди детскую обувь.

Дом встретил скрипом. Дверь цепляла порог, оставляя щель, откуда тянуло холодом. На жерди сушились сети. От аромата похлебки живот заурчал, и Цай Ань опустила глаза.

Сторож подошел и зашептал что-то старосте. Им был сухощавый мужчина с усталым взглядом. У печи сидели двое детей: мальчик обсасывал деревянную ложку, девочка теребила рукав. Оба, не отрываясь, смотрели в окно, где не пруду серебрилась дорожка.

– Уж не ведьма ли часом? – спросил без обиняков староста. – Та, что в городе ищут? Давеча наряд на тракт приходил.

– Нет, не ведьма. Ложный донос, – заявила Цай Ань, не отводя взгляд. – Чиню мелкое, не ворую у бедных.

– Хм… жаль. Нам-то как раз ведьма нужна, – не поверил ей староста. – Ну садись, ешь. – Он показал взглядом на стул, а жена поставила на стол миску лапши.

Цай Ань старалась есть медленно – ложка, вдох, ложка. Еда была вкусной и обжигала язык.

– Пожила бы у нас, пока ищут, – продолжил, глядя в сторону, староста. – Сколько хочешь, коли поможешь. А то ведь знахарь к нам никогда не доходит. Да и платить ему нечем, кроме похлебки. Сети рвутся, рыба в бочках гниет, а детки… – Он тяжело вздохнул. – Чуть не утопли. Тянутся к воде прямо во сне, а нам страшное снится.

– Простите, – извинилась Цай Ань, отодвигая пустую тарелку. – Мое – дверные косяки, фонари и засовы… Вот вашу поправлю, ведь тоже сквозит.

Она встала и подошла к двери, спиной чувствуя взгляды. Всё же неженское, как считается, дело. Сняла набухший ворс, пальцем пригладила кромку, найдя там бугор, который стесала ножом. Подтянула петлю на пол-оборота, подложила под нижний штифт тонкий клинышек из треснувшей щепки. Дверь тут же села. Когда толкнули – закрылась плотнее, лишь воздух, как выдохнув, бесшумно втянулся.

– Хм, дверь не скрипит, – заключил староста. И после паузы добавил с надеждой: – Но усмиришь ли ты воду?

Цай Ань посмотрела на детей и беспомощно развела руками, показывая, что не может помочь. Она бы и рада, но как?

Жена старосты проводила к амбару, что стоял у пруда, и оставила на скамье одеяло и огарок свечи, за что Цай Ань была благодарна.

Желудок приятно грела похлебка, над головой – крыша, но что делать дальше? К тяжелому крестьянскому труду не приучена, чинить уже нечего, а Мин вряд ли поможет.

Чиркнув кресалом, Цай Ань поймала искру в трут и зажгла свечку. На сквозняке пламя билось неровно, осветив пустой и холодный амбар. Пол – утрамбованная глина с охапкой соломы. Стены из неровных досок с щелями.

Тяжело вздохнув, Цай Ань подняла подол и капнула на обнаженное бедро воском.

– Так хорошо? – спросила она, болезненно вздрогнув.

– Спасибо. Этого хватит, – прошептал Мин, вновь испытав чувство вины. Но голод не признает оправданий. Должна своей головой была думать.

После побега Цай Ань поняла, где ошиблась в контракте: еда может быть разной. Если связалась с нечистью, то придется платить, вот и стала для духа, как грядкой. Люди своих паразитов всегда кормят сами, и зачастую о них даже не знают. Легко отделалась, если подумать. Сосали не кровь, не здоровье, не жизнь, а ее эмоции, ощущения, чувства.

Мин мог съесть любое из них, но брал только худшее. Светлое девушке нужно самой, а темноты в ней было немного. Безопасней всего – забирать ее боль, но потянешь одно – заденешь другое. Психика слишком тонка и сложна, чтобы вырвать кусочек, не оставив шрам или рану.

Ночной пруд словно дышал в щелях между досок, и громкий лягушачий хор вплетался в его тихий вдох. Но там же шлепки чьих-то шагов за порогом, словно кто-то бродит вокруг.

Вскочив, Цай Ань осторожно открыла дверь и, видимо, спугнула кого-то. На пороге темнел след маленькой босой стопы – свежий и влажный.

По спине пробежали мурашки, и Цай Ань поспешила вернуться в амбар.

Мин мог съесть ее страх, как несколько раз уже делал. Лицо тогда разглаживалось, словно пламя внутри прикрутили. Глаза становились неприятно пустыми, а он пустоту ненавидел. Ее и так слишком много везде.

Вкус боли тоже достаточно мерзкий, но она не лгала – не мертвая маска. И хотя бы была человечной: кривила губы, сжимала плечи, делала дыхание рваным. Мин слишком хорошо знал, как выглядят те, из кого что-то вынули. И потому морил себя голодом, но не просил дать ему больше.

– Там то, о чем они говорили? – поежившись, сказала Цай Ань, не отрывая взгляда от двери. Потом уже жестче: – Может, им всё же поможешь?

Мин не ответил, зная, что может. Только не он, а наставник-колодец. Если спросить, тот, наверно, откликнется, но бескорыстной его помощь не будет. Каждый совет увеличивал долг, за который попросят «самое ценное». Видимо, его пока еще нет.

– Нас завтра выгонят. От тебя толк вообще будет? – не отставала она, показывая, что считает его дармоедом.

Мин угрюмо молчал, надеясь, его оставят в покое. Но, конечно, права: от их союза у нее только проблемы. Но чтобы быть сильным, надо есть больше. А значит, жрать всё подряд.

Он вдруг почувствовал, что в амбаре будто стало теснее. Сквозняк, гулявший между досок, пропал, а вместо потянуло затхлой водой и прелой листвой.

– Я снова нужен? – участливо предложил помощь колодец, но словно улыбнулся где-то во тьме.

– Цена? – так же беззвучно спросил его Мин.

Цай Ань насторожилась. Она их диалоги, к счастью, не слышит, но чувствовала зловещее присутствие кого-то еще.

– Символическая. Почти подарок.

– Снова из памяти? Специально забираешь у меня почти всё? – возмутился Мин грабежом.

– Поверь, мальчик мой, для твоего это блага. Прошлое ранит и только мешает. Если не помнишь, что потерял, то не жалеешь о нем.

Мин не стал возражать, хоть и не был согласен. Он не помнил врага, но месть как раз то, с чем расстаться не мог. Словно вешалка, на которой висят атрибуты прежнего «я». Выдерни ее, и они упадут, как пустые одежды. Больше всего Мин боялся, что это и есть «самое ценное», что потребуют к уплате за долг.

– Кто здесь? – прошептала, вглядываясь в тени, Цай Ань

– Подожди! – рявкнул Мин, слушая вкрадчивый шепот колодца, подсказывающего, как успокоить им пруд.

Как оказалось, решить проблему несложно. Сложно показать людям что делать. А труднее всего объясниться с Цай Ань. Придется-таки ей рассказать.

– Тут такое дело… – начал осторожно Мин, когда остались вдвоем.

– С кем ты говорил? – перебила она.

– Этого я не совсем понимаю, – признался он честно. – Я называю его ммм… «колодец». Слышу голос, вижу тень.

– Кто-то из ваших? – испуганно спросила Цай Ань. – Что он хочет от нас?

– Пока не сказал, – помрачнел Мин. – У нас там всё… сложно и… не бесплатно. Я плачу ему памятью. Всё еще хочешь этим детям помочь?

– Да! – без колебаний кивнула она. – Это важнее, а мы всегда вместе. Если меня вдруг забудешь, я тебе расскажу.

– Тогда первое правило: один голос на людях, – объявил Мин. – Ты говоришь, я молчу.

– Почему? Они тоже слышат тебя?

– Не слова. Только дурноту, чужой тембр, будто в комнате кто-то еще. Мой голос, как запах крови в воде. Дыханием со мной говори.

– Дыханием? Как?

– Сядь ровно. Свечу поставь перед собой. Тень – вперед. Пальцы на горло.

– Так? – Цай Ань выпрямила спину и осторожно коснулась шеи.

– Попробуй щелкнуть языком. Посчитай до пяти и на выдохе скажи мое имя. Половину звука отдай, оставь другую внутри.

Горло щелкнуло. Свеча вытянула иглой огонек.

Цай Ань вдохнула чуть глубже и попыталась сказать имя в два слоя: шепот и нижний гул пустой грудью.

– М-мин…

Звук вышел странным, но пламя побледнело и дернулось, будто по фитилю щелкнули ногтем. Горло царапнуло, как от песка.

– Еще раз.

Голос лег плотнее. Появился второй. Глубже, темнее, как бы вплетенный. Тень у стены дрогнула и приподнялась. В голове мягко клацнуло, словно штифт вошел в паз.

– М-мин…

– Молодец. Это Горло. Первая шпилька. Через нее сможешь звать и вести.

Цай Ань осторожно коснулась шеи.

– Почему так саднит?

– Это цена. У каждой шпильки своя.

Она поморщилась и сглотнула.

– Ладно. Теперь о воде. Проклятие, да?

Мин замолчал, прислушиваясь к чему-то под досками. Ему всё еще грезился шепот голодных. Но здесь только мыши.

– В пруду мальчик-утопец. Это он приходил. Не отпустили его.

По спине у Цай Ань побежали мурашки.

– Кто-то держит его?

– Свет и соль. На мостках фонарь с треснутым стеклом. Такой свет режет воду. Ломает ритм, а ребенок любил слушать лягушек, считал кваканье. И теперь считает. Сбивается – и тянет к себе тех, кто слышит.

Цай Ань сразу вспомнила неподвижные лица детей в доме старосты и снова поежилась.

– Так ты прогонишь его?

Мин ответил не сразу.

– Нет. Гнать нельзя – показать ему путь. Когда ветер сменится, и лягушки опять собьются со счета, позови его Горлом.

– Я? – она подняла голову и округлила глаза. – Сама?

– Потом скажешь ему двуголосьем: «иди дальше». Мягко. Он заблудился.

Цай Ань скривилась, но спорить не стала. Шепот наружу, гул внутрь. Горло уже саднило, но она выровняла дыхание и попробовала хоть как-то позвать.

Получилось не сразу: низ уходил в нос, и вместо второго слоя вышло мычание. Потом, наоборот, шепот становился слишком острым, и свеча будто плевалась в нее огоньком.

– Не дави, – сказал Мин. – Веди аккуратно.

Цай Ань пробовала еще и еще. После стольких попыток плечи налились тяжестью, а голос стал хриплым. Но в какой-то миг оба слоя легли-таки рядом. Огонек свечи трепетал в такт биению сердца, но свет падал на пол ровно, и больше не резал.

И в ту же секунду замолкли лягушки. Тишина накрыла амбар, как сырой сетью.

– Так. Теперь слово, – быстро сказал Мин. – Коротко. Без лишнего воздуха.

Язык сам нашел неудобную, гортанную форму. Цай Ань выдохнула звук, как сжатую просьбу. Боль полоснула, как обожгла кипятком.

– Достаточно. Теперь буди старосту. Мальчик скоро появится. И пусть приведут его мать. Что делать дальше, сейчас расскажу.

– А твой колодец не врет? – спросила она и закашлялась.

– Мне слышно, как свет режет воду, – ответил Мин после паузы. – У него тоже есть звук. Просто доверься и поймешь всё сама.

Горло просило пощады, но Цай Ань решила идти до конца. Дух видит то, что ей недоступно: сбитый счет, рваный свет, привязанный след. Если с проклятием нельзя сладить руками, придется верить тому, кто знает о нем.

Покачав головой, девушка посмотрела на свою тень с уважением. Воспоминания для Мина, вероятно, бесценны, но все же согласился помочь.

Выслушав его инструкции, Цай Ань собрала всю свою смелость и направилась к дому. Дверь громко хлопнула, и люди в нем вздрогнули. Староста, видно, только прилег и неохотно поднялся, протирая глаза. Жена вскинулась сразу, прижав руки к груди.

– Вставайте, – прохрипела Цай Ань. – Только тихо. Мальчик сейчас у воды.

Староста со сна даже не понял:

– Что за мальчик?..

– Утопленник ваш, – выдохнула она, заражая их жутью, которую едва терпела сама. – Он всё еще здесь. Если оставить, заберет всех детей.

Женщина ахнула и закрыла рот рукавом. У старосты потемнело лицо:

– Да что ты такое несешь?

– Тело так и не нашли, верно? – спросила Цай Ань.

– Баграми чесали, да как там найдешь… Видать, водяные прибрали его… – опустив глаза, пробормотал тот.

– Не водяные. У вас фонарь на мостках поставлен неверно, – сказала уже тверже она. – Свет режет воду. И соль не на месте. Будешь спорить – уйду.

Староста недоверчиво посмотрел на нее, но подумав, кивнул.

– Что надо?

– Уберите от берега соль. Она должна кусать мертвецов, а не пруд. Ее сырость там ест.

– Слышала? – мужчина обернулся к жене. – Там А-Хуа была, пусть поможет тебе.

– Фонарь, что у пруда, тоже снимите, – продолжила наводить порядок Цай Ань. – И принесите еще один.

– Два-то зачем? – не выдержал староста.

– Утопец кривому свету не верит, – нашлась Цай Ань, удивившись себе. – Один позовет сверху, второй покажет, куда ногу поставить.

К пруду шли, опасливо вглядываясь в темноту. А-Хуа – женщина, прижимавшая к груди детскую обувь, стояла на том же месте у самой воды. Услышав, она обернулась, с надеждой на них посмотрев. Лунный свет делал ее лицо призрачно бледным. Глаза были сухими, плакать уже не могла.

Староста снял с крюка фонарь и молча кивнул. Трещина на стекле и правда была. Свет падал рваной полоской на воду, точно резал ножом черноту.

– Новый – туда. – Цай Ань показала на столбик у дерева. – На уровне груди, трещинкой к ветру. А второй – ниже, чтобы была, как ступенька. Нет, еще ниже… вот так.

– Ступенька куда? – прошептала А-Хуа.

Цай Ань старалась на нее не смотреть, но ответила:

– Туда, где будем мы все.

Сторож неловко кашлянул и отвел взгляд. Мужчины возились с веревкой, руки дрожали, железо постукивало глухо и зло. Один едва не уронил фонарь в воду, и в ней что-то плеснуло. Все разом замерли, смотря на Цай Ань.

– Не бойтесь. Там же ребенок, – успокоила она, хотя и сама испугалась.

Под настилом нашли привязанный к свае брусок соли – отсыревший и липкий. Когда его взяли, от воды потянуло гнильцой.

– Теперь всё? – спросил уже почтительно староста.

– Нет. На мостках оставляли еду?

Он замялся.

– Иногда… рис. Чтобы водяных успокоить.

– Успокоили и прикормили, – отметила сухо Цай Ань. – Убрать всё.

А-Хуа вдруг вздрогнула и сделала один шаг к пруду.

– Мой мальчик… голодный?

Люди переглянулись. Вопрос будто повис над водой.

«Нет» – подсказал Мин беззвучно. «Раз еще здесь».

– Он заблудился, – выдавила хрипло Цай Ань. – С ним будет всё хорошо.

По ее требованию к мосткам принесли ведро и, плеснув на доски, соскребли прилипший к ним рис. Жена старосты вытащила в совке из амбара золу, и Цай Ань насыпала узкую сухую дорожку, обозначив так путь.

Казалось, теперь вода успокоилась, больше не выглядя страшной черной дырой. Верхний фонарь светил ровно, нижний давал мягкий свет. Жир в них слабо потрескивал, копоть ползла по стеклу. Лягушки в камышах сбились, притихли – и снова начали счет.

– Теперь, – прошептал Мин. – Пусть мать зайдет в воду. Не больше, чем по ступню.

Цай Ань обернулась к женщине с обувью и показала, где встать:

– Когда скажу – положишь под фонарь рис на белую ткань.

Всё было готово. Лунная дорожка соединилась с полоской золы, как протянув к берегу стрелку. В воде что-то жутковато белело, и люди пытались это пятно рассмотреть. Никто не смел подойти ближе. Напротив, опасливо отступили на пару шагов.

– Не глядите в лицо, – предупредила Цай Ань, слушая то, что нашептывал Мин.

Она приложила два пальца к горлу, встав так, чтобы его тень легла между фонарями мостом. Набрав воздуха в грудь, позвала двуголосьем, и люди невольно попятились, услышав его. Лягушки как захлебнулись и смолкли, сбив снова счет.

Поверхность воды дрогнула, показав голову, плечи, раскинутые в стороны тонкие руки, проступающие, как чернила сквозь ткань. Он вышел к мосткам, но остановился перед золой и будто всё еще слушал кваканье, которое не мог досчитать.

А-Хуа вдруг шагнула вперед, прежде чем ее удержали. Детские башмачки выскользнули из бледных рук и упали на доски.

– Ц‑ц… Цзы‑ню? – выдохнула она, словно имя рвалось из нее очень давно и только сейчас нашло щель.

По воде пошла рябь, а нижний фонарь вдруг мигнул, и пламя в нем стало синим.

– Не зови! – остановила Цай Ань. – Оставь подношение!

Услышав ее, А-Хуа зажала рот ладонями, загоняя крик внутрь. Она видела сына, как помнила, а не как его изменила вода.

Женщина опустилась на колени. Пальцы не слушались, зубы стучали. Белая тряпица выпала из рук и намокла, но ее быстро подняли и положили под верхний фонарь.

– Рис… – напомнила тихо Цай Ань.

А-Хуа половину рассыпала, потому что дрожала, хватило и этого. Мальчик поднял голову. Лица почти не было – пустые провалы глазниц и приоткрытый рот, словно собирался о чем-то сказать. Но даже на этом страшном лице оставалось еще что-то детское: растерянность и непонимание, где он сейчас.

Видя его, А-Хуа не застонала, а скорее завыла. Голос почти потеряла, зовя на берегу сына все эти дни. Она протянула к нему руки и сразу отдернула, вспомнив запрет.

– Иди там, где сухо, – зашептала она, как в горячке. – Не ко мне… дальше. Туда, где не холодно. Слышишь? Иди, сыночек… иди.

Староста отвернулся, вытирая глаза рукавом. Его жена беззвучно плакала, прикрыв рот ладонью.

Мальчик качнулся вперед, будто ветер подтолкнул его между лопаток. Из пруда за ним потянулись щупальца из тины и водорослей, как не желая его отпускать. Но что-то мелькнуло, и кто-то невидимый чиркнул по воде бороздой, отсекая ребенка.

Цай Ань тихо ахнула и посмотрела на свою тень. «Не я» – ответил Мин на ее вопросительный взгляд.

Пошатываясь, мальчик шел по дорожке золы, а мать вновь тянула руки к нему, порываясь обнять.

– Стой! – крикнула тут же Цай Ань. – Если любишь его – отпусти!

А-Хуа согнулась пополам, прижимая ладонь к животу, словно ударили там, где носила ребенка.

– Я отпускаю! – выкрикнула она в темноту, равнодушно взирающую на ее муки. – Слышишь? Отпускаю! Только не стой больше в холоде… не стой там один…

– Теперь, – прошептал Мин. – Мягко.

Цай Ань подняла пальцы к шее. Вдох. Двойной щелчок. Шепот наружу, гул внутрь.

– И‑ди… даль‑ше…

Слова легли на тишину ровно, как гладкий камешек. Мальчик сделал еще шаг, и вода будто выдохнула, освободив душу. Пламя верхнего фонаря потеплело и стало белее. Этот свет уже не резал, а звал. Нижний, наоборот, потемнел, как пропуская мимо себя чью-то тень.

Поднявшийся ветерок шевельнул верхушки деревьев, и тело мальчика упало, как кукла, над которой отрезали державшие нити. Лягушки в камышах вновь начали счет. Ровно. Без сбоев.

А-Хуа опустилась на колени перед своим мертвым ребенком, и теперь только качалась, прижимая к груди его башмачки.

Цай Ань смотрела на нее и молчала. Сказать больше нечего. Иногда узлы развязываются не руками, не словом, а тем, что сердце позволяет мертвым уйти.

– Довольно, – сказал Мин. – Вот теперь всё. А сейчас…

Он запнулся. Пауза затянулась, и Цай Ань с беспокойством на него посмотрела. Забыла что-то еще?

– Мы… – Мин словно перебирал в темноте узлы, не найдя нужный – …перенесли соль к входу, верно? И… ступеньку для света… сделали?

Цай Ань понимала, чем пришлось заплатить. А уходя с берега, заметила в золе позвонок мелкой рыбки – белый и сухой, как слово без гласных. Подобрав, положила его в мешок рядом с зеркальцем – на память о том, что сделали здесь.

За спиной снова запели лягушки, как закрывая брешь тишины. Боли в ней меньше не стало, но всё вернулось в свой ритм, стоило поправить здесь свет и показать путь.

Глава 10. Под каменным карпом

Когда не боятся смерти, к чему им смертью грозить? (Лао-цзы)

Когда Цай Ань спала, Мин тоже грезил, но сном это не было. Тень оседала глубже, уходя к черному озеру, где стихал внешний шум и не терзал голод. Ни звука, ни ветра. Зеркало воды отражало лишь тьму, отнимая у пустоты немного пространства.

Мин расслаблялся и смотрел в глубины, хранившие тайну его прежней жизни. Ее осколки понемногу всплывали из них, позволяя надеяться, что рано или поздно мозаика сложится и вернет его память. Иногда озеро возвращало не прошлое, а словно перескочив настоящее, показывало что-то на день вперед. Уже не воспоминания, а будто трещина в чаше, где видно то, чего еще нет.

В эту ночь вода показала арку у въезда на рынок. Каменный карп на фронтоне – безглазый и равнодушный к тем, кто проходит под ним. Старый знак, почти съеденный временем, и поверх – свежая, наглая печать дома Бай.

При виде нее Мин ощутил глухое раздражение, будто толкнули, задев за больное. Но отвлекло тут же другое: миска соли, режущий свет лампы – плоский, как нож. А еще колокольчик, сперва дрогнувший робко, а потом истерично поднявший на ноги всех.

Там же Мин увидел Цай Ань. Не всю, а частями: заломленная за спину рука, прядь волос, прилипшая к мокрой щеке, открытый в беззвучном крике рот. И будто незримая, натянутая до предела струна задрожала перед тем, как оглушительно лопнуть, погрузив в черноту.

В этот момент Мин отшатнулся, и вода пошла рябью, не показав ему больше. Но и так было ясно: там всё кончится плохо. А как будет здесь?

Если рассказать Цай Ань, она рассмеется. У нее-то память не течет, как сквозь пальцы вода. Он же путается, забывается, но при этом прозревает то, что их ждет?

Мин не поверил бы даже себе. А если и правда, то можно ли изменить то, что дали ему подсмотреть? И не сделает ли тогда еще хуже, сопротивляясь воле небес?

Ни один из героев преданий не смог изменить нить судьбы после визите к гадалке. Так стоит ли дразнить провидение? Оно уже знает ответ.

Возвращался Мин осторожно, как нащупывая путь в темноте. Утро не предвещало беды, встретив обычным: ароматом еды, шорохом ветра и воркованием птиц за окном. Цай Ань не спала и сидела в постели, подтянув колено к груди. Взгляд еще сонный, но раздраженный, как все последние дни.

Цай Ань можно понять. После Сяо-Шуй найти ночлег в деревнях стало несложно – слухи уже поползли. Она умела лишь чинить мелкое и воровать, а от нее ждали другого: отыскать скотину, что сгинула в поле, навести порчу, вызвать дождь или найти жениха. И что хуже – называли ее «Лин Сюэ», приписывая мистические силы и действия, то ужасавшие, то восхищавшие жадных до чуда крестьян.

Это имя пристало, как репейник к подолу. Чужая слава спасала от голода, но легла тяжким бременем. Цай Ань злилась, отказывала в помощи и всё отрицала, что лишь укрепляло веру людей. Крыша над головой и еда были всегда – они опасались ее разозлить. В округе, похоже, и впрямь бродила какая-то ведьма, и все принимали теперь за нее.

Встав, Цай Ань потерла плечо и поморщилась. Сак-янт, видимо, ныл – плохой знак. Ему верила больше.

– Не начинай, – хрипло сказала она, опередив реплику Мина.

И так каждое утро. Он уговаривал уйти в соседний уезд, куда молва еще не добралась. А лучше вообще из страны – как можно дальше от «Лин Сюэ». Будет обидно, если казнят лишь за громкое имя.

– Тебе дадут деньги – просто спроси. Всего один раз! – повторил Мин то, что предлагал ей всё время. Караванщик бесплатно с собой не возьмет.

– Я работаю не языком, а руками! – возмутилась Цай Ань, не считая воровство чем-то порочным. – В Ши-Юй же идем.

Именно этого Мин и боялся. Сегодня там рыночный день. Если предупредить, скажет – «придумал», зная, как не любит ее ремесло. Чистка карманов для Цай Ань, как искусство, а вот обман и мошенников терпеть не могла.

Выйдя за околицу, она поклонилась хозяину за кров и еду. Кивнув, тот отвел глаза и сказал:

– На тракте нынче досматривают. Из управы люди. С морской солью и лампами.

Цай Ань застыла на миг, потом завязала пояс потуже.

– Всех досматривают, – нарочито равнодушно сказала она.

– Всех, – согласился хозяин. – Только ищут не всех.

Вероятно, по неопытности, монохромный свет, колокольчик и соль ее не пугали. Она слышала, что с их помощью ловят ведьм, но не считала себя таковой. Или полагала, что ее спутник справится сам. Но Мин знал только то, что нельзя показать двуголосье. Что с ним будет под лампой лишь предстояло проверить, поэтому будет вести себя тише воды.

Ночью шел дождь, и небо дробилось в зеркальцах луж. Цай Ань шла быстро, кутаясь в накидку и закрыв шарфом горло. Оно всё еще болело после Сяо-Шуй, отзываясь холодным ощущением натянутой нити. Несколько раз пыталась прочистить, но получался лишь хриплый, злой полувздох.

Мин держался тише обычного. Он мог бы снова заговорить, объяснить, напугать. Мог бы рассказать про арку, карпа и колокольчик. Но чем яснее вспоминалось видение, тем меньше себе доверял. Что, если предупреждение как раз и запустит цепочку? Разве не об этом говорят все истории, где кто-то пытается судьбу обмануть?

К полудню Цай Ань вышла к рынку Ши‑Юй – когда-то рыбному посту дома Ло, где собиралась украсть на дорогу. Здесь свет был живым, тени – послушными, а карманы звенели монетой. От купцов не убудет, если потеряют чуть-чуть.

У заставы разбитая колесами дорога раскисла, и телеги вязли в грязи. Образовался затор. Корзины с мясом и рыбой в них влекли местную нечисть, но ее видел лишь Мин. Свои голодные были и здесь.

Его худшие опасения сбылись – на фронтоне встретил каменный карп. Его безглазая морда спрашивала словно с насмешкой – «рассказал или нет?»

Небольшая сторожка, столбики с обеих сторон и навес, под которым стояли три стражника. Тут же столик, на нем лампа, миска соли и колокольчик – набор духоборца одинаков везде. На стене, под свежей красной печатью еще проступал старый знак, вновь кольнув этим Мина. Но он был занят другим. Проход под аркой – напряженный момент, которого ждал и боялся.

Цай Ань шла, не поднимая взгляд, за возницей, стараясь держаться ближе к телеге, словно приехали вместе. Мешковатая, но чистая накидка скрыла фигуру, но не давала выглядеть нищенкой. Волосы заранее убрала под платок, чтобы не приковать мужской жадный взгляд. Молодых и хорошеньких среди местных крестьянок немного.

Мин чувствовал, как у нее саднит Горло. Боль была сухой и тонкой, как застрявшая там рыбья кость. Цай Ань еще плохо обращалась со шпилькой, и Мин старался лежать в тени тихо и плоско, не выходя за границы. Он не был уверен, что выдержит соль и сможет обмануть монохромную лампу.

Очередь продвигалась неспешно. Цай Ань опустила подбородок и смягчила плечи, подстраивая шаг под походку возницы. Не медленнее и не быстрее его. Пальцы держала глубоко в рукавах, чтобы помнить тепло, а не звонкую тяжесть чужого кармана. О ней лучше подумать потом.

Кто-то впереди начал спорить из-за новых пошлин. Стражник поднимал лампу то к одному, то к другому лицу – без особого рвения, но и без скуки. Свет скользил по ним, как отъедая объем, и делал черты неестественно плоскими. А когда падал на тени, они будто вздрагивали перед тем, как исчезнуть.

– Только не кашляй, – предупредил Мин беззвучно. Здесь колокольчик еще не услышит.

Цай Ань сердито сглотнула. Она бы кашлянула ему даже на зло, не будь ситуация настолько опасной. Горло под шарфом сильно чесалось, требуя хоть как-то сорвать эту саднящую сухость.

До арки оставался с десяток шагов. А когда поравнялись, случилось то, чего Мин боялся: Цай Ань привлекла внимание стражников. К ней прилипла рыбья чешуйка, украсив перламутровой точкой щеку.

– Эй, красотка… – окликнул младший из них.

Цай Ань вздрогнула и остановилась.

– Вы вместе? – Он перевел взгляд на возницу.

– Не. Хотя… Прыгай в телегу! Жене скажу: рыбку купил! – хохотнул пьяно тот.

– Я… из Хэбяо, – нашлась, вспомнив деревню, Цай Ань. И опустила глаза. – Пряжу вот купить наказали.

– К тебе чешуйка прилипла, – сообщил молодой, улыбаясь легко и приветливо.

– Ты, видать, тоже? – вновь заржал возница, заставив коня оглянуться.

– Где? – смутилась Цай Ань и потерла плечо. Там закололо тревожно.

– Я сниму, – успокоил юноша, протягивая к ее лицу руку.

Пальцы задержались у щеки больше, чем нужно, что вогнало девушку в краску.

– Вот ублюдок! – прошипел Мин беззвучно.

Колокольчик дрогнул робким, как от сквозняка, «дзинь».

Второй стражник – матерый, с обветренным и усталым лицом, – поднял над Цай Ань лампу, будто хотел рассмотреть лучше.

Мин почувствовал острую резь, точно его строгали ножом. Боль и жжение вызвали неудержимое желание подняться и встать, словно чужой и властный приказ был вписан в этот мертвенный свет.

Тень под ногами дрогнула и подалась вверх. К счастью, стражники смотрели на девушку, так мило смутившуюся от мужского внимания. Она прекрасно сыграла, и это дало время Мину собраться.

Он прилип к земле, став будто тяжелым. Вцепился в нее, точно сорняк, яростно прорастая корнями.

Лампа жгла. Слепила так, что внутренняя тьма пошла серебристыми трещинами. На мгновение Мин вовсе перестал понимать, где находится. Жалящий свет беспощадно пронзал само естество тьмы. И чем больше она сопротивлялась ему, тем сильнее тянуло.

Мин вдруг резануло: лампа видит усилие – цепляется за то, что не хочет подняться, показав себя людям. И тогда он его отпустил. А убрав крючок, перестал быть и зверем в капкане. Тень сразу осела и распласталась – втекла в колею и в грязную лужу. Свет искал то, что не хотело вставать, но сопротивления не было.

Теперь поднесли лампу к вознице, и Мин понял, что удержался. Тьма не стала спорить со светом, но и для нее в мире есть место. Вода всегда найдет трещину в камне.

Но радоваться еще было рано.

– А пальчики-то у нее не крестьянки, – хмыкнул в усы третий стражник. – Да и не видел я таких там. Ты чья будешь?

– Работаю с пряжей у… – испуганно повторила Цай Ань и закашлялась.

Она пока не смогла найти баланс в шпильке Горла, отчего голос пропадал и срывался. У нее был инструмент, но не было нот, поэтому будто перебирала струны вслепую.

Мин было решил, что ее засыпят вопросами и непременно раскроют. Но мимо, ругаясь на чем свет стоит, тащили бочку с живой рыбой. Цай Ань как бы случайно подставила ногу, и носильщик споткнулся. Вода выплеснулась на стражника вместе с угрями. Те заискрили, и в поднявшемся хаосе о пряже и пальчиках тут же забыли.

Цай Ань не ускорила шага. В этом и было ее ремесло. Не выдать страх облегчением. Не сорваться в бег там, где спаслась, как казалось. Пройдя под каменным карпом, она наконец-то миновала навес и затерялась в толпе по ту сторону арки.

За ней шумел рынок: крики зазывал, смех и торги сливались в неразборчивый гул. На лотках – всё, что было так дорого сердцу Цай Ань: ленты, застежки, заколки и гребни.

После пережитого ей напряжения она чувствовала себя бесконечно усталой. Трудно было даже завязать шнурок на ботинке. Узел не слушался: пальцы дергались, живя своей жизнью, и петля расползалась. Страх еще дрожал в пустом, сорванном горле.

Цай Ань знала, что ей поможет: томительное предвкушение, а потом краткий триумф после кражи. Это лучше всего ставило на ноги.

Жертву долго искать не пришлось. За карманные часы взгляд Цай Ань зацепился мгновенно. Она давно смирилась и приняла свою слабость: непреодолимое желание что-то украсть. Это и было ее истинной страстью, независимо от цены вещи, которую удавалось стянуть. И потому как сорока тащила блестящее, испытывая интимное почти наслаждение от остроты ощущений.

Часы висели, как приманка на леске. Серебряная крышка мигала в солнечных бликах, цепочка дугой уходила под пуговку. Купец жаловался на пошлины, жару и необразованность местных, обмахивая потную шею платком.

Мин почувствовал, что Цай Ань подобралась, как перед прыжком. В такие мгновения ее тело будто действовало само по себе, просчитывая движение к чужому карману: рука нашла траекторию, плечо – нужный угол, а ноги – дистанцию. Подстраивалось под походку, дыхание, шаг.

Но Мин видел, что ее горло еще оставалось сухим, а пальцы в рукавах чуть дрожали. Только что едва завязала шнурки, куда тогда лезет с перетянутой и расстроенной шпилькой?

«Оставь. Ты не сможешь!» – шепнул он, но ему не ответили. Выйдя на охоту, Цай Ань подкралась, как кошка к зазевавшейся птице, встав за купцом.

Дождавшись толпы, девушка протиснулась между ним и прилавком и, как извиняясь, ладонью коснулась локтя. Другая нырнула к жилету.

Остро заточенная монета срезала пуговку, и приятно тяжелый кругляш лег в ладонь. Еще бы полвдоха, и всё получилось. Но хватка вышла не точной, а жадной. Цепочка повисла, легко стукнув по животу толстяка.

Он оказался не таким уж неловким. Широкая ладонь метнулась вниз, точно клещами ухватив за запястье. Цепочка порвалась, обрывок остался в руке.

– Воровка! – заорал купец, побагровев так, будто плеснули в лицо кипятком.

– Стоять! – вторили ему от заставы.

Вскочив, стража побежала на шум, раздвигая толпу. Кто‑то расступался, кто‑то замешкался. Сочувствовали здесь не купцу.

– Вот и пальчики! За пряжей, говоришь, шла? – ухмыльнулся стражник в усы, мгновенно узнав.

– Плетьми бить, прилюдно! Вот ведь мерзавка… – поддакнул толстяк.

Горло сжал спазм, и ответить Цай Ань уже не смогла. Да и нечего было сказать

Молодой, что улыбался у арки, увидел обрывок цепочки и досадливо крякнул, словно не хотел верить глазам.

– Спокойней! – смерил купца взглядом он.

Подошел старший. Взяв часы, задумчиво осмотрел крышку, подергал за цепь.

– Цела вещь, – отметил хмуро. – Не визжи, будто руку отгрызли.

– Воровка! При всех! А я налоги плачу! – брызнул слюной тот.

Молодой поморщился:

– Да будет тебе. Если из-за часов такой вой, я цепочку сам починю.

– Но как же… – осекся толстяк, посмотрев с недоверием. В глазах подозрение, что они заодно.

Цай Ань дернула запястье. Его сжали сильнее. Молодой шагнул ближе, снял руку купца и сам взял за локоть.

– Пошли, – сказал тихо. – Только без дури.

Она молча кивнула. Говорить еще не решалась, чтобы не сорваться на подозрительный хрип. Воровка – не ведьма. Лишь бы Мин себя как-то не выдал.

– Немая чтоль? – буркнул купец, подбирая с земли свой платок. – Мало мне было...

– Хватит скулить, – оборвал его старший. – В сторожке разберемся и всё решим.

Цай Ань повели через толпу обратно к заставе. Люди рассматривали ее с любопытством, но не заступился никто. Молодой шел, заслоняя собой от сверлящего взглядом купца.

– Такие вот часы сперва тянут, а потом нож под ребра суют… – бурчал за спиной тот.

– Я ж сказал, не поднимай шум. Получишь свое и пойдешь. Чего тебе надо еще?

Мин же всё больше мрачнел, проклиная себя. Арка, карп, лампа и соль всюду – видение не обмануло ни в чем. Ну почему он ничего не сказал?

У сторожки доски крыльца блестели от сырости. Цай Ань дернула локтем и оступилась. Юноша инстинктивно схватил за плечо и порвал ей рукав. На плече открылось клеймо – перекошенный, как от чужой злобы, крест. Шрамы доказывали, что его тщетно пытались свести. Их было много.

Молодой ошеломленно застыл. Купец моргнул несколько раз, как не веря глазам.

– Вот оно что... – присвистнул сквозь зубы старший. – Понял теперь? – Он с насмешкой посмотрел на юнца. – Ты ж говорил – «я женюсь»?

Тот отвернулся и покачал головой. В лице его что-то погасло, как закрываясь. Сочувствие, неловкость, мужской интерес – бесследно ушли. Клеймо будто сняло с девушки всё, оставив лишь то, что не стоит жалеть.

– С такими другой у нас разговор, – сказал старший без злости, но с уверенностью человека, узнавшего по метке товар.

Молодой больше не спорил. Не смотрел на Цай Ань. Только сжал локоть крепче и молча кивнул.

– На стол, – приказал старший и вопросительно посмотрел на купца. – Ты с нами, иль нет?

Толстяк, требовавший только что страшной кары, попятился и замотал головой, показывая, что не желает ни видеть, ни знать.

– Дело твое… – хмыкнул тот. – Тогда сами накажем. И чтобы никаких жалоб потом.

Купец кивнул и ушел быстрым шагом, оставив страже Цай Ань. Уже догадываясь, что с ней собираются сделать, она яростно забилась в руках. Вдох и выдох смешались, сердце билось в груди, как у испуганной птицы, но ее толкнули в сторожку и захлопнули дверь.

Мин было рванулся внутрь, но боль ослепила, отбросив назад. Он попробовал еще раз, не понимая в чем дело, но ткнулся в тот же барьер и снова отпрянул, едва не воя от шока.

Дорожка соли тянулась по порогу, по щелям под стеной, огибая сторожку непроходимой чертой. Мин физически не мог за нее перейти!

Он заметался, обежав дом несколько раз в поисках щели, не тронутой солью. Но она жгла везде. Будь у него хоть какая-то плотность, отгреб бы ее, но он только тень! Крутится, как привязанная к столбу собачонка. Ни уйти, ни войти.

Понимая, что справиться с этим не может, Мин воззвал к единственному, кто был способен помочь. И был согласен на всё – отдаст что угодно.

Но колодец молчал. Отклика нет. Ни запаха, ни давящего ощущения присутствия рядом. Возможно, предупреждение было послано ночью, но его игнорировали. И вот теперь наказание. Наглядный, но слишком жестокий урок.

Понимая, что помощи уже не дождется, Мин остановился и прислушался.

В сторожке возились. Кто-то выругался. Глухой удар, будто ладонью в столешницу. Что-то опрокинули, и оно покатилось. Тихий треск разрываемой ткани, а потом… тишина.

В том «сне» Мин слышал крик, но она оказалась страшнее. Напряженная, звенящая – тянулась-тянулась-тянулась.

И это ужаснее всего, что Мин мог представить. Даже мира голодных. Возможно, хуже горячих и холодных адов, хоть там еще не был.

Но вскоре в сторожке появился еще один звук – монотонный, как отмеряющий порции страдания там:

Тук-тук-тук…

Вероятно, одна ножка стола была чуть короче и стучала об пол.

Тук-тук-тук… А потом тихий всхлип.

В нем было столько отчаяния и обреченности, что Мин остановился и почти жалобно взвыл. Ему будто кипящей смолой капали на обнаженные нервы – эхо протеста, стыда, унижения и животного страха из западни.

И всё это были чувства Цай Ань!

– Не надо… Перестаньте… Я вас убью… – шипел Мин людям, небу и миру, бегая вдоль стены, как в клетке зверь. Но не знал как.

У зверя есть зубы, а у него пока нет. Бесплотная ярость – бессильна. Она не могла выбить дверь, поднять крик, вцепиться в лица. Беспомощная и бесполезная тень, чьи проклятия слышал лишь колокольчик. Надрываясь, он звенел без умолку, но до него никому уже не было дела.

Единственное, что Мин еще мог – сожрать муки, хлеставшие, как кровь из вскрытой раны. У них был настолько отвратительный вкус, что ими побрезговала бы и стая голодных. Но он давился и ел, чтобы Цай Ань стало легче. Жаль, что не так быстро, чтобы ничего не почувствовала. Столько в него просто не лезло, а ей становилось всё хуже.

Надежда умирает быстро, если не приходят на помощь. Но чувство обреченности Цай Ань не сломало, не заставило сдаться. Не привело к безвольной покорности принять всё как есть и смириться.

На месте съеденного выросла тяжелая ненависть. Она не рвалась наружу, а собиралась в нарыв, откликаясь и в Мине, подпитывая его бессильную ярость. Но вместе они стали топливом для чего-то еще более темного.

Сначала он решил, что это жажда мести и злость. Но нет. Цай Ань как провалилась, натянув связь между ним и собой. Шпилька Горла была на пределе, но помимо нее отозвались и те, о которых не знал.

Внутренним зрением Мин почти видел, как в голове, животе, ногах и ладонях Цай Ань проявились незримые раньше узлы, едва удерживая под собой темноту. Не открывались по одному, не давали себя различить, а звенели от напряжения, угрожая ее отпустить.

Чем больше Цай Ань ненавидела, тем более жадно отвечала тьма в Мине. Чем сильнее бесился он сам, тем гуще и чернее становилось и в ней. Они распаляли, подхлестывали, раздували друг друга, как открывая в горящий дом дверь.

Мин не понимал, что именно так просыпалось, но останавливать его не хотел. Там клокотало нечто бездонное, слепое и яростное. Катастрофа была неизбежна. Пространство вокруг налилось давлением, как перед грозой, но люди не замечали его. Зато поняли безошибочным звериным чутьем, и тревожное конское ржание смешалось с лаем собак.

Когда, наконец, это случилось, Мина оглушило, и на какое-то время мир стал для него серым пятном. На рынок опустился туман. Дорожка соли вспыхнула желтым огнем, а из сторожки раздался чей-то отчаянный вопль. Дверь вышибло, словно ударил осадный таран. А за ней вылетели куски человеческих тел, падая с мясным, влажным шлепком.

Тени стали будто бы гуще, а свет потускнел, когда из сторожки вылетела группа жутких существ.

Мин хорошо помнил голодных, видел и местных, но эти другие. Их словно выпустили раньше, чем приняли облик, и они вырвались клочьями тьмы. Тела то наливались объемом, то проваливались в плоскость, будто мир еще не решил, пускать их сюда или нет.

Увидев такое, люди закричали, и хаос охватил рынок, как пожар в сухих камышах. Бросив товар, все побежали, толкаясь и наступая на тех, кто упал. Кто-то залез под телеги, кто-то, напротив, на них.

Еще оглушенный, Мин видел всё это, как сквозь толщу мутной воды. Неведомая сила его тянула в сторожку, как и всех пришлых, что едва успели сделать пару шагов. Некоторые распадались уже на пороге, другие сопротивлялись, но убежать не могли. Их очертания рвались, точно бумага, и клочки всасывало в проем, как в трубу.

Мин побежал в сторожку сам. Его не пугала эта воронка. Главное, чтобы не затянуло Цай Ань.

Перелетев почерневшую соль, он увидел, что девушки нет, а пространство за порогом расширилось, став больше, чем смотрелось снаружи. Очертания стен и предметов были искажены. Пол, лавка, посуда – всё было в крови и казалось смещенным, будто комнату дернули и не вернули на место. Свет лампы вытянуло и скрутило в дрожащую нить, а колокольчик висел в пустоте и звенел сам собой.

Но где же стол?

Сверху капнула кровь, и Мин поднял голову.

Стол парил под потолком, задрав ножки, точно алтарь, который не приняло небо. На перевернутой столешнице, запрокинув голову набок, как-то держалось, не падая, полураздетое женское тело. Спутанные волосы свисали черной волной, но лица не было. Вместо него зияла воронка, уходившая в иной, видимо, мир. Клочья теней тянулись в нее, как мотыльки к свету, бесследно исчезая во тьме.

Но Цай Ань всё же дышала, значит, счет не был закрыт. Мин понял это раньше, чем разглядел синяки, кровь и царапины. Ткань пространства оказалась разорвана, и мироздание залепляло дыру заплаткой из духов.

Одним из них был и Мин, – его тоже тянуло в нее. Ненависть всегда и везде стоила дорого. Цай Ань заплатила, не видя цены.

Глава 11. Пар над чашей

«Кто берет в долг у тени, платит собственным светом» (наставление об узлах кармы).

Зев воронки разверзся падением в бездну и черноту, которую слизала стая голодных. Вероятно, они строгали тень уже достаточно долго, раз добрались до имени, что пока не давалось. Оно словно упрямо держалось на невидимой нити. Это стало своего рода хребтом, где нарастало всё прочее – воспоминания, образы, мысли. У остальных их давно уже не было, для мертвых они – аномалия.

Их шепот – тихий и вкрадчивый, уговаривал стать таким же безликим: «Брось всё своё. Оно принесет только муки».

От голосов на время спасало бездумье, но они возвращались, когда память отращивала новые образы. Мин не всегда успевал спрятать поглубже, но кое-что всё же у него оставалось. В них еще было тело, большой дом, слуги и множество бытовых мелочей с теплым ностальгическим следом, который так ценили голодные.

Их черные подрагивающие языки безошибочно чуют самое вкусное. Они пахнут плесенью, гнилью старых могил, и словно скребутся в уме почти ласковым шепотом: «Делись с нами всем, пусти нас в себя, и мы потечем единым потоком…»

Твари лезут, обнюхивают, тыкаются безглазыми мордами, но в центре пещеры есть глубокий колодец, где оставляют в покое. Вода там слегка волновалась, словно в ней дышало что-то большое.

– Мы кое о чем договаривались, – заявило оно, как только Мин в нее заглянул.

– Я тебя знаю? – насторожился он.

– Не настолько хорошо, чтобы вытаскивать отсюда тебя каждый раз. Ты мне и так уже должен.

– Что должен? – не поверил Мин. Да тут любой думает так же.

– Самое ценное, – торжественно и уверенно объявил ему голос.

– Откуда мне знать, что это правда?

– В том мире твоя память вернется. Вернув туда снова, я заплачу уже дважды.

Мин понял, что колодец сделал ошибку, показав, насколько это сокровище важно. Раз платит за него второй раз, заплатит и третий. Выходит, можно с ним торговаться.

– А что для тебя – «самое ценное»? – спросил он, ловя жадные взгляды голодных. Их лакомство могло ускользнуть, но они не решались приблизиться. – Возможно, таким для меня будет что-то другое.

– Возможно, – согласился колодец. – Тем лучше.

– Я должен понять – так ли это.

– Зачем? Легче отдать то, что не помнишь. Крепче всего держат то, чему дали имя.

– Тебе что за дело, легко или трудно с этим расстанусь? – возмутился Мин.

Колодец ответил не сразу:

– Разница есть. Ни мне, ни тебе не нужны лишние сложности.

– Но я не помню наш договор. И ничего не отдам, пока не узнаю, что потеряю.

– Не всякое знание бывает полезно, – раздраженно плеснуло внизу.

– Не всякий торг честен, – парировал Мин. – Ты скрываешь цену, значит боишься, что я откажусь, и на то есть причины.

– Не хочу препираться. Я покажу, чем плачу и что забираю, – сдался колодец.

Вода посветлела, показав девушку, которую вроде бы знал, но не помнил. Она тонула, и у Мина защемило внутри, будто сердце там всё еще билось. А его торопили уже новой сценой: арена, крики зрителей и фигура противника, чье лицо не давали увидеть.

– А это уже твой убийца, – вкрадчиво шепчет колодец, как бросая наживку. – Хочешь отомстить? Я покажу, как обрести силу.

На мгновение Мин вспомнил себя в человеческом теле – теплым, сильным, живым. И это тут же отняли, словно выдернув миску у голодной собаки, хорошенько ее раздразнив. Но он не кинулся, как бы сделала та, за этим вкусным куском.

Да, Мин очень хотел, хотя миг назад об этом даже не думал. Жажда мщения тлела так глубоко, что языки голодных ее не достали. Но когда подбросили дров, вспыхнула там адским пламенем. Только она помогла сохранить свое имя, иначе давно стал бы таким же.

Даже не помня деталей, Мин был уверен, что с ним поступили низко и подло, а значит, должны за его муки ответить. И ощущение своей правоты было даже глубже, чем память.

Но на другой чаше весов девушка – его девушка, раз ее просят. Мин совсем не помнил ее, но образ откликался в нем болью и горечью, а месть – лишь огнем. Сомнений в том, что является для него «самым ценным», уже не осталось.

– Нет, – сказал он.

Слово упало, как кость. Голодные почуяли перемену и придвинулись ближе. Пасти капнули слюной, языки задрожали – черные, узкие, жадные. Но вода чуть качнулась, и твари отпрянули, как псы от кнута.

– Ты не понял, – мягко сказал колодец. – Мы заключили сделку. Я просто напоминаю о ней.

– Потому что она нужна тебе больше чем мне, – отметил холодно Мин. – Какой еще договор? Я это не помню и должен поверить на слово?

– Тогда останешься здесь.

– И ладно. У меня бездна времени. А есть ли оно у тебя?

В этом Мин был почти честен. Тут не капала вода, не двигался воздух и не менялся свет. Так бездумно можно сидеть целую вечность. Отсутствие боли и памяти само по себе не было мукой, а колодец вряд ли его скормит голодным. Безликая тварь для него бесполезна.

– Так что ты хочешь, малыш? – устало спросил он.

– Девушка будет со мной, – дерзко потребовал Мин. – А с местью разберусь без тебя. Там мне помощник не нужен.

На какое-то время стало неестественно тихо. Почуяв скрытое во тьме напряжение, голодные задержали дыхание и перестали скрестись. Вода тяжело качнулась, словно там раздраженно махнули рукой, подсчитав убытки и выгоду.

– Допустим, – сказал он, как скрипнув зубами. – Оставь девчонку себе. Вся она мне всё равно не нужна. Вкус хуже не станет.

– Вкус? – переспросил Мин, не понимая, о чем идет речь. Не по частям же жрать ее будет?

– Цвет ее чувств. Пар над чашей, а не сама чаша. Я иногда буду приходить за своим, а ты делай, что хочешь, – пояснил глухо колодец. Вода пошла рябью, а тьма под ней собралась в зрачок, словно пыталась подавить взглядом.

– Пусть так, – согласился Мин, понимая, что лучших условий не выбьет. – Верни меня к ней.

Шепот голодных за его спиной стал раздраженным и злобным. Они чуяли, как уходит добыча, но оставить ее для себя не сумели.

***

От моря через щели в стене тянуло прохладой и солоноватым запахом йода. Птицы орали и дрались за еду. Балки хижины изъедены солью, в окно лился серый рассвет. На столике – зеркало, миска с водой и чайник.

Где-то снаружи раздался хриплый мужской смех. Цай Ань вздрогнула, будто получила пощечину и открыла глаза.

– Это просто рыбак, – успокоила сидевшая рядом с ней девушка. За дверью, откликнувшись, хрипло крикнула чайка.

– Где я?

– Здесь безопасно. Ты много дней бредила, но мы с этим справились. Меня зовут Лин Сюэ. – Она мягко коснулась плеча, предупреждая попытку подняться.

– Лин Сюэ?!

Услышав это имя, Цай Ань вздрогнула и села, как-то сразу устав. Стараясь не расплескать, взяла предложенную чашку в ладони. Глотнула – тотчас затошнило. В животе пустота, как от удара под дых.

Ведьма пришла наказать, узнав, что выдавала себя за нее! Или уже наказала?

Цай Ань не помнила ничего после того, как стражники толкнули за дверь. Память возвращалась скорей ощущением – чужим хриплым дыханием, жесткостью пальцев и едким запахом пота. А еще обжигающим душу стыдом, унижением и задушенным криком.

Губы задрожали, глаза блеснули слезой. Шпилька Горла щелкнула «пробкой», словно запечатав там то, что лучше не знать.

– Спокойней. – Лин Сюэ взяла ее за руку. – Дыши глубже, расслабь нити. Я помогу.

Она вынула из игольницы тонкое, как волос, жало и подула на кончик. А потом коротко ткнула за ухом. Второй укол – в шею. Третий – в ладони.

Боль сжалась в песчинку, затем разбежалась дорожками, как дождик на плитах.

– В узлы, чтобы Шов был ровнее, – спокойно пояснила Лин Сюэ, выбирая новую точку. – Сейчас будет легче, чуть потерпи.

Игла вошла под скулу. Цай Ань дернулась, в глазах помутнело, а в уме, напротив, стало яснее. Догнал всплеск быстрых образов: крики, мольбы о пощаде и кровь. Тени рвали людей, точно тряпки, но их не было жаль. Напротив – желала им смерти, и та к ним пришла.

– Почему я здесь? – прошептала Цай Ань потрясенно.

– Потому что так надо. Твой сак-янт ведь молчит? – Лин Сюэ показала на плечо взглядом, и клеймо потеплело, с ней словно здороваясь.

– Они все погибли? – с дрожью спросила Цай Ань.

– Да. И обвинят в этом ведьму.

– Это не я! – запротестовала она, мотнув головой.

– Разумеется, – мягко согласилась Лин Сюэ, складывая в игольницу свои инструменты. – Но в Канцелярии об этом не знают. Ищейки Ян Шо уже встали на след, поэтому выходить наружу опасно. Здесь шепчут быстрее, чем чай в чашке стынет.

– Но почему Канцелярия?

– Ты сорвала Лик и получила Оскол. Они ищут таких.

– Что сделала?

Ведьма взяла со столика зеркало и развернула к ней.

Цай Ань вскрикнула, не узнав в нем себя. Лицо было другим. Возможно, более утонченным, чем раньше, но тонкий как нитка, шрам резал его с двух сторон от висков к подбородку. Не ожог, не рубец, а словно трещинка на белом фарфоре.

Всхлипнув, девушка закрыла глаза, как не веря тому, что они видят. Там совсем не уродина, но это другая!

– О рубце не беспокойся – его можно спрятать стежком и дыханием. У меня много таких. – Лин Сюэ дала ей платок.

– И видно не будет? – спросила Цай Ань, чуть успокоившись.

– Если знаешь, как спрятать, – тяжело вздохнула Лин Сюэ. Она оттянула ворот, показав сеть ветвящихся, как молнии, линий на шее. – Видишь? Это моя карта цен за ошибки. Но есть и другие… следы.

Ведьма подняла руку и сделала движение, словно снимая маску с лица. Воздух стал холоднее и пахнул затхлостью давно запертой комнаты с трупом.

Цай Ань невольно отпрянула, закрыв рот ладонью. Перед ней предстала старуха: морщины, провалы щек, бесцветные глаза и в трещинках губы – облик, страшный правдой прожитых лет.

– Как я тебе? – голос, только что звонкий, звучал, как сухой шелест листьев.

– Ужасно… – испуганно призналась Цай Ань.

Лин Сюэ вновь коснулась виска, и прежние черты к ней вернулись, разглаживая юностью кожу.

– Как видишь, возраст не главное, когда держишь у-вэй. Я научу многому, если примешь меня как шифу.

Цай Ань недоверчиво посмотрела, сомневаясь, что правильно поняла. Она сирота и воровка, а вокруг столько возни! Духи слетаются, как мухи на мед, а сама Лин Сюэ предлагает учебу!

– А что взамен? – прямо спросила, не веря в такие подарки, Цай Ань.

– Возьму пять-десять твоих лет, – спокойно сказала Лин Сюэ, словно это пустяк. Но увидев, как она изменилась в лице, тут же добавила: – Зато научу, как жить сотни лет. Поверь, моя девочка, это хорошая цена за краткий цвет юности.

– Наверное, отказаться я не могу? – потрясенно прошептала Цай Ань.

– Можешь, – пожала ведьма плечами. – Но зачем? Без моих знаний силы, которые получила с контрактом, опасны. Цена ошибки, как видишь, будет большой.

Нервно сглотнув, Цай Ань старалась не вспомнить, что случилось в сторожке, но усилие дало обратный эффект. Подкатила тошнота, и подавленное подсветилось с отвратительной ясностью: задранный бесстыдно подол, сквозняк холодит голые ноги. Ее держат за руки, прижав к грязной и липкой столешнице. Сухие крошки на ней больно впиваются и царапают кожу.

А потом… Потом появились страшные твари. Почему ее тоже там не убили?

Комната закружилась, и Цай Ань вернулась в милосердную тьму, освободившую от этих кошмаров. Очнулась, видимо, на следующий день, и с облегчением поняла, что снова не помнит. Лин Сюэ сидела на том же месте и, видимо, всё еще ждала ответа.

«Не думай, как так случилось. Думай, что делать теперь!» – вспомнила Цай Ань слова дядюшки Юй. В этом есть своя логика: причины не так уж важны, когда надо действовать. Придется принять предложение, иначе те жуткие существа снова вернутся. Но с этим она почему-то тянула.

Сейчас пригодился бы совет Мина, но его нет. Куда он пропал?

Впервые Цай Ань так остро ощутила свое одиночество. Без привычного шепота уже словно голая, лишившись опоры и хоть какой-то защиты. Некому учуять подвох, кольнуть словом, заметить то, что сама пропустила. С Мином спорила и огрызалась, но его тень давала уверенность, которой так теперь не хватало.

– У меня был… – замялась Цай Ань. – Спутник…

– С Мином, надеюсь, всё хорошо. Мо его приведет, – пообещала Лин Сюэ и, успокаивая, взяла за руку. – Он сейчас с ним.

– Кто такой Мо?

– Мой ммм… партнер. Примерно, как твой юный дух.

– Тоже тень?

– Давно уже демон. Знаешь, они быстро растут, если много едят. Ты хорошо своего кормишь? – спросила ведьма как между прочим.

– Мин ест мою боль, – стыдливо призналась Цай Ань, уже доверяя ей больше.

– Бедняжка! – всплеснула руками Лин Сюэ. – Это потому что не знает, как по-другому. Дух должен быть сильным, на нем нельзя экономить. Дай ему то, что он хочет.

– И что же он хочет?

– Вот и подошли к главному, – интригующе улыбнулась она. – Проще показать, чем объяснить, а там всё поймешь. Мо в этом поможет, если захочешь.

– Если? – насторожилась Цай Ань. Демону вряд ли нужно ее разрешение.

– Наш выбор – иллюзия, – усмехнулась Лин Сюэ, прислушиваясь к чему-то снаружи. – Можешь ли ты, например, не дышать? Не желать, не мечтать? Мы как сухие листья в кармических вихрях, где кажется, будто что-то решаем.

Цай Ань открыла рот, чтобы ответить, но вместо этого ойкнула. Сак-янт внезапно кольнул, заставив поморщиться.

– Болит? – участливо спросила Лин Сюэ. – Значит, наши мальчики уже возвращаются.

Она протянула руку, словно хотела погладить плечо, и Цай Ань почувствовала холодный укол, словно ткнули сосулькой. Игла вошла и остановилась.

Вспыхнувший было протест не успел вылиться речью. Свет и краски в хижине будто приглушили, и очертания предметов в ней стали двоиться. Безмятежность, баюкая, разливалась внутри, располагая к озаренному и тихому счастью. То, что бушевало, сомневалось, боялось – замерло, но совсем не исчезло. Это утопили под тишиной и покоем, что принималось за милость.

И Цай Ань была за нее благодарна. Она, наконец, нашла свое место, где нет стыда, страха и боли. Сладостное и разрешающее всё подчинение стало естественным, точно дыхание, сняв груз беспокойных мыслей и ненужных вопросов. Здесь безопасно, пока будет делать, что скажут. Это намного приятнее, чем думать самой, как теперь ей казалось.

Глава 12. Пустая чаша.

«Из глины лепят сосуд, но польза сосуда – в его пустоте» – Лао-цзы.

«Отдай имя» – эхом догонял шепот, когда Мин всплывал к свету, к глухому звуку прибоя снаружи и треску влажных веток в печи. За дверью шел дождь. В хижине пахло солью, рыбой и чем-то сладким, тлетворным, будто фрукт сгнил где-то под досками. Или этот густой аромат принес сюда сам?

Еще слегка оглушенный, Мин поднялся не сразу, а потек по доскам, размываясь, как чернила в воде. Тень собралась сама, приняв четкую форму у ног одной из двух девушек в комнате, признав, как хозяйку. Она сидела на низкой постели, опираясь на стену спиной, и отрешенно смотрела в пространство.

Мин узнал ее прежде, чем разглядел. Связь дрогнула – тихо, но так, что ошибки быть не могло. И только потом его взгляд скользнул на лицо, отметив, как оно изменилось. Скулы стали выше и резче, нос – прямее, но под глазами круги, а линия рта утратила прежнюю дерзость.

Именно такой и показали ее в мире голодных. Колодец не лгал – память вернулась. Не человека, а духа, но и то хорошо. Он по-прежнему был второй тенью Цай Ань. Слышал дыхание, стук ее сердца, а эхо всех чувств всё так же долетали к нему. Связь с ней жива и крепка, как и раньше – там самая нить, что не дала потерять имя.

Вторая девушка держалась так, словно мир ждал, когда она повернет к нему голову. Худая и собранная, волосы туго стянуты нефритовой шпилькой. Кожа неестественно бледная и пахла полынью.

– Здравствуй, Мин. Рада, что с тобой всё в порядке. Меня зовут Лин Сюэ, – представилась она, поймав его взглядом.

Прятаться уже не было смысла. Имя говорило само за себя, и она, похоже, всё о нем знает.

– Что с ней? – спросил он, увидев иглу в шее Цай Ань.

– Оскол всегда берет то, за что держишься, – ушла от ответа она. – Главное, что Шов лежит теперь ровно. Я подчистила что смогла, но что-то всё равно всплывать будет.

Мин впервые слышал про Шов и Оскол, но не стал переспрашивать, сделав вид, что ее понимает. Возможно, узнает так больше. Ведьме от них что-то нужно.

– Мы должны за помощь? – задал прямой вопрос он.

Лин Сюэ взяла со стола чашу и чуть плеснула на угли. Масло было тягучим и темным, как мед. Жаровня дохнула на Мина теплом, но оно прошло насквозь и не согрело.

– Разумеется, – сказала она спокойно. – Нам всем что-то нужно. Мне – годы. Мо – дверь. Тебе – его опыт. Если удачно всё сложится, каждый получит, что хочет.

– Значит, у Мо с тобой тоже договор? – спросил Мин, узнав, наконец, имя колодца.

– Контракт, – мягко поправила Лин Сюэ. – А вот договора вы заключаете между собой. Мой инкуб теперь твой наставник.

– Инкуб, – повторил озадаченно Мин. – Я думал, один из голодных.

– Все мы «голодные», – хмыкнула ведьма. – Просто все едят разное: власть, деньги, память, удовольствия ума или плоти. Есть и такие, как ты, что питаются болью. Но чаще мы просто пожираем жизни и время – свои и чужие. Никто из нас не постится.

– Раз Мо торговался со мной за Цай Ань, тебя ему не хватило? – мстительно уколол Мин. Но лишь потому, что на себя разозлился.

Его обманули! Глупо ждать другого от демона.

Но дерзкий выпад Лин Сюэ не обидел. Она ответила спокойно, словно обсуждала погоду:

– Я ищу ему девушек особого рода. Он добавляет мне годы. Это не отношения слуги и хозяйки. Мы, скорее, партнеры.

– Особого? Что в ней такого?

Мин перевел взгляд на Цай Ань. Та слушала, но сидела тихо, как мышка. Но ресницы дрожали, а пальцы на коленях чуть сжались, оставив красные пятна на коже.

– О, поверь, это сокровище. Чистота ее крови сама по себе драгоценность, а если окажется, что и… – Лин Сюэ запнулась. – Не хочу сглазить, скоро узнаем.

– Хорошо, она редкость. Тогда я зачем нужен? – спросил Мин, не понимая, почему на него потратили столько усилий.

– Ты в ее Шве, – ответила холодно ведьма. – Инкуб не может взять Цай Ань без него, поскольку уже со мной связан контрактом. Но получит ее через ваш договор.

Мин не сразу понял смысл ее слов. А когда дошло, возмутился:

– То есть я… в нее лестница?

– Хочешь назвать себя так – называй, – посмотрела та на него со значением. – Я бы сказала иначе. Ты узел, который мы завязали. Обычно такой очень полезен. А если мешается, его отрубают.

– Ты говорила про какую-то дверь, – поспешил Мин сменить тему.

– Инкубы всегда это ищут, – кивнула Лин Сюэ. – Считают, что ее откроет Тайная шпилька, но она чрезвычайно редка.

– Зачем она им?

– Бедняги не способны напрямую испытать наслаждение от близости с женщиной. Они пьют его, как ты боль. Но это совершенно другое, поэтому одержимы идеей стать человеком, чтобы познать всё самим.

– Лишь ради этого?

– Лишь? Тебе ли не знать жажду голодных? – усмехнулась Лин Сюэ. – Мудрецы рождение в человеческом теле считают выше, чем божеством. Подумай над этим, если захочешь узнать почему.

Теперь Мин понял смысл их плана без дальнейших подробностей. Если в Цай Ань это есть, то он отдал ее почти даром. Даже не отдал – поделился. Но кто поступил бы иначе? Раз положил руку в пасть, глупо надеяться, что укусят соседа. Это же карма.

Ему хотелось рассмеяться, но смех не пришел. Вместо него вновь горечь вины, которую чувствовал, даже не помня Цай Ань. Теперь знал почему.

– Ты говорила: «каждый из нас получит, что хочет», – напомнил Мин злясь. – Сдается, мне хочется совершенно другого. Как и ей.

Лин Сюэ повернулась к Цай Ань, и та подняла на нее затуманенный взгляд.

– Полагаю, хочешь, чтобы она выжила, стала сильнее, – сказала, оценив его, ведьма. – Я дам ей знание, защиту, вход в ремесло, а за это возьму всего несколько лет. Пять, если будет послушной. Больше, если станет ломаться. В твоих интересах, чтобы девочка была милой и ласковой с Мо, если не хочешь быть тенью старухи.

– А что получу я? – вздрогнув, выдавил Мин, кляня себя за предательство.

– Даже тьме нужен наставник. Мо научит тому, что не дано мне. Тень – личинка существа, чьи способности еще непонятны. Тебе очень многое надо узнать.

– Так мне придется смотреть? – спросил он.

– Считай это первым уроком. Есть вещи слаще, чем боль. Познай голод, что не ломает в ней зубы. Ты уже видишь Шов и шпильку Горла. Мы поищем другие. Чем больше их, тем ваша связь крепче.

– Что надо делать?

– Не мешай, если почувствуешь странное, – сказала Лин Сюэ, чуть подняв пальцем подбородок Цай Ань.

– Как это будет?

– Сам всё увидишь. Ее тело как чаша. Она драгоценна, но очень хрупка. Чтобы испить из нее, надо открыть Трое Врат. Я поведу. Посмотрим, что отзовется, когда Мо начнет.

– Он уже здесь? – спросил с дрожью в голосе Мин, пытаясь забыть угрозу Лин Сюэ. Пусть всё пройдет гладко и побыстрей.

– Появится, как только ее подготовлю.

В хижине стало тихо. За окном крикнула чайка. Громко треснули угли. Цай Ань медленно закрыла глаза. Ее голова устало качнулась, и тень от ресниц легла на щеку, как тонкий след кисти.

Мин, не отрываясь, смотрел на девушку, понимая, что прежней ее вряд ли увидит. Ведьма не щадит, не утешает, не просит. Сказала, как есть и назначила цену. Он ненавидел ее обнаженную правду, но ложь была хуже.

Лин Сюэ встала, взяла чашу с маслом, еще один маленький горшочек из черной глины и переставила жаровню ближе к постели Цай Ань.

Она открыла глаза, когда ведьма подошла к ней вплотную. Комната стала будто теснее.

– Сядь ровнее и выпрями спинку.

Девушка послушно сделала, как приказали. Плечи чуть дрогнули от ожидания того, что ей предстоит.

Лин Сюэ провела пальцами по ее вискам, заправила прядь волос за ухо. Бесцеремонно взвесила в ладонях обе груди и, закончив осмотр, удовлетворенно кивнула:

– Не цепляйся за плоть. Она стала клеткой, что помнит лишь боль и зовет ее снова. Но ты ведь не тело. Освободи себя в безграничном и ясном пространстве ума.

Ее шепот не давил, а беспрепятственно входил и оседал в голове, становясь уже внутренним голосом и собственной мыслью.

– Не буду цепляться, – пообещала Цай Ань.

– Дыши. Слушай. Не спорь с тем, что сильнее, – продолжала нашептывать ведьма, начиная ее раздевать.

Девушка не помогала, но и не мешала. Она смотрела перед собой, как видя тропу, по которой ее поведут. А Мин видел смущение и беззащитность, когда стыдливо прикрыла руками свою наготу.

Лин Сюэ сняла крышку с горшочка, и на ладонь легло масло – густое и темное. Поймав отсвет углей, оно блеснуло глянцем, как свежая кровь. Лин Сюэ растерла его и осторожно коснулась шеи Цай Ань. Та втянула воздух чуть глубже и закрыла глаза.

Запах был плотный и сладкий, как у благовоний на ритуальных обрядах. От него Мину на миг стало дурно, словно тень была рыхлой. Этот аромат не манил – напротив, отталкивал, как ставя метку или печать.

– Что это? – не удержался и спросил Мин.

– Поднося дары, люди их украшают и покрывают глазурью, чтобы божеству понравился вкус, – пояснила Лин Сюэ, продолжая втирать масло в плечи, ключицы и грудь. Руки не ласкали и не жалели, как покрывая лаком алтарь.

– Какой мерзкий запах… – пробурчал Мин.

– Лишь для чужого, Мо его любит. Масло усилит их возбуждение. Если там есть Тайная шпилька, жар зацепит, и она отзовется.

Она взяла еще чуть из горшочка и, положив ей ладонь между грудей, повела ниже по животу. Она, видимо, специально дразнила, словно бросив Мину соли на раны. Он и так едва сдерживался, а сейчас проверяли на прочность – как себя поведет, можно ли на него положиться.

«Это ритуал. Подготовка. Часть цены», – повторил про себя Мин несколько раз, но легче не стало. Это не ревность, а злость. Его лишают того, что считает своим, а помешать им не может. Где взять для этого силы? У тени их нет!

Цай Ань даже в мороке что-то наверняка понимала. Когда пальцы коснулись внутренней стороны ее бедер, она покраснела и вздрогнула. Но колебалась недолго и послушно раздвинула ноги, позволив нанести масло и там. Оно было холодным, студенистым, но разогревало тревожным теплом мышцы и кожу.

– Смотри внутрь себя, не сжимайся. Бери с благодарностью всё, что приходит извне. Не бойся жара. Не стыдись влаги. Не жди, что тело обманет и подведет. Позволь ему делать, что оно любит, – зачерпнув в горшочке мазь двумя пальцами, прошептала Лин Сюэ.

В следующий миг они скользнули туда, где их явно не ждали.

– Тс-с… Тихо-тихо.

Цай Ань ахнула, закусила губу и нервно сглотнула. Дыхание стало прерывистым, щеки залило румянцем, рот приоткрылся.

– Так, – оживилась Лин Сюэ. – Вот ты где. – Ее зрачки расширились, точно у кошки. Во взгляде появилось острое внимание мастера, нащупавшего в жиле драгоценные камни.

– Я что-то слышу… – подтвердила Цай Ань слабым голосом.

Мин тоже слышал. Причем так пронзительно ясно, что ему стало тесно в собственной тени. В Шве будто на миг сверкнула золотом новая нить.

– Она? – спросил он, не понимая, хорошо или плохо это для них.

– Очень надеюсь, – кивнула Лин Сюэ. – Если и так, за один раз разбудить не получится. Но мы проверим везде.

Это заняло время, но пальцы нигде не задержались надолго. Жертву готовили к большему, промасливая и размягчая, чтобы сделать удобней для Мо.

– Теперь всё готово, – наконец, торжественно объявила ведьма. – Посвящение Шва проходят все мастера полутени. Взойди же на путь, полный блаженства, как по ступеням, открыв Трое Врат.

– Как по ступеням… – глухо повторила Цай Ань.

– На первой оставляешь свой стыд. На второй мысль, что это лишь твое тело. Представь его как пустой и чистый сосуд. На третьей уже, как алтарь, позволив заполнить себя. И тогда Мо примет твой дар.

Пространство после этих слов будто расширилось. Угли по-прежнему тлели, бросая на стену красные блики, чайки кричали снаружи, но всё это отступило на шаг, впуская в комнату нечто иное.

Цай Ань подняла голову. Былой тревожности уже не осталось. Лишь ожидание – нетерпеливое, стыдное, почти благоговейное. Мин видел, как стучит ее сердце, и вдруг ощутил в себе голод – пока только беззубый, но уже очень жадный.

Мо показался не целиком и не сразу. Тьма в углу стала глубже, соткав из себя плечи и голову. Потом обозначила линию живота и груди, как выдавив силуэт анатомически совершенной фигуры. Черная кожа атлета маслянисто лоснилась, подчеркивая гармонию пропорций и рельеф мышц, но впечатление портил гипертрофированный мужской орган инкуба, приковавший к себе взгляд Цай Ань.

Залившись краской, она подняла глаза выше, но и там не смогла найти бы изъяна. Лицо оказалось аристократическим и по-мужски красивым. Если бы сама страсть могла обрести лик, она бы такой и пришла. Здесь стать и уверенность хищника, сознающего свое превосходство.

В темных, с влажным блеском, как у зверя, глазах была внимательность, познавшая всю сладость плотских утех и порока. Жгучее желание ощущалось мгновенно – властное, привычное брать так, чтобы просили. Голод не уродовал черты, а делал еще притягательней, подсвечивая жаром их изнутри.

Увидев величие Мо, Мин понял, насколько он жалок в сравнении с ним. Но бесила уловка, позволившая обойти правила обоих миров. Это нечестно. Смазливый облик – иллюзия. Настоящие только голод и страсть.

Тем временем Мо подошел и остановился в шаге от постели Цай Ань, давая полюбоваться собой. И не спешил, зная, что жертва не отведет взгляд. В его сосредоточенности на ее теле, дыхании, трепете, читалась надежда найти то, что так долго искал.

– Кажется, я видела что-то… – сказала вполголоса ему Лин Сюэ. – Будь нежен с ней, не спугни. Шпилька Горла открыта, с нее и начни.

Мо не ответил, а сделал еще шаг, почти встав вплотную. Поднял руку, и пальцы коснулись подбородка Цай Ань.

Она вздрогнула и, не моргая, посмотрела на него снизу вверх. Ей вдруг стало мучительно важно понравиться такой, как сейчас: покорной и пахнущей, как приглашение к пиру и подношение для божества. Оно уже перед ней, обещая любовь, страсть и защиту.

Мин почувствовал, как связь задрожала. В ней словно натянулась струна, которую так искал его голод – тугая и звонкая. Она прямо подсказывала, что лучше нет уже ничего. Это не боль, которую так не любил, а нечто прекрасное, живое, горячее.

Должно быть, то самое, ради чего терпят всё остальное. Какой же там вкус! Наверное, это как после сена попробовать яства. Но этот стол накрыт не ему.

Видя, как ведьма ведет девушку к краю, Мин с мучительной ясностью понял, что ее ждет. Чашу наполнят до краев возбуждением и выпьют одним жадным глотком. И будут приходить дальше, потрошить снова и снова, пока не оставят там ничего.

Мо не спешил, уверенный, что ему отдадутся не из страха и принуждения, а из необходимости и пылающей страсти. Пока жертва вела себя так, как должна. Лин Сюэ подготовила ее хорошо.

Он провел большим пальцем по ее нижней губе, и от этого прикосновения девушку бросило в жар. Сладостная и тягучая волна опустилась по животу и растеклась томительным, влажным теплом между бедер.

Даже сквозь морок Цай Ань стало неловко и стыдно от еще незнакомого чувства, словно поймав на запретном себя. Ей почудилось, что за мужским лицом шевельнулось иное – нечеловеческое и слишком большое для облика, который видит она.

Заметив испуг, Лин Сюэ не дала в нем закрыться:

– Не бойся, – шепнула она, беря ее руку. – Закрой глаза и не думай о форме. Форма обманет, а пустота – нет. Приручи эту силу. Положи сюда пальчики и делай вот так.

Цай Ань не понимала смысл слов, но тон успокаивал, убеждал угодить и сделать всё правильно – так, как хотят. Ей всё показали, и вскоре стало уже непонятно, где собственный трепет, а где пульсирующее нетерпение под ее пальцами. Они ласкали его, точно зверька.

Мин хотел отвернуться. Разорвать восприятие, ослепнуть, оглохнуть, исчезнуть в трещине между досок. Но Шов не отпускал – наоборот, утолщался, звенел и тянул, вынуждая принять и такую Цай Ань: ее жар, удивление, стыд от того, что приходится делать. Сладкий ужас перед тем, что еще предстоит. И чем ближе она двигалась к краю, тем труднее Мину было только смотреть.

Застыв, Мо стоял как статуя, вытесанная из черной глыбы нефрита. Он впитывал потоки энергии, что шли от Цай Ань, что сама качала в него свою ци, не подозревая о том.

Ведьма взяла еще одну иглу для себя и, уколов, ее оставила в шее. На щеках появился румянец, в глазах жадный блеск, а по лицу скользнули неясные тени, будто разглаживая кожу под маской. Тело содрогалось в конвульсиях, как у змеи, что, линяя, сбрасывала старую шкуру.

– Умница, – похвалила Лин Сюэ через какое-то время. – Ты быстро учишься. Мне пока хватит. Теперь очередь Мо. Первая ступень – помнишь ее?

Цай Ань помнила. Впитавшееся в кожу масло напомнило о себе резким, густым ароматом, который хотелось вдохнуть и оставить, дав заполнить себя. Возбужденный ток крови в сосудах под пальцами резонировал со сладким жаром внутри, и жажда уже стала общей, требуя соединить две нити в одну. Мужская рука мягко легла на затылок, и снаружи пришли волны такого желания, что девушка импульсивно подалась навстречу, жадно ловя его ртом.

В этот момент Мин, не успев ни подумать, ни испугаться, сорвался. Его голод действовал сам – слепо и яростно, точно оборвавший цепь зверь. И вцепился в Шов там, где звенело сильнее, чтобы насытиться, не понимая, можно ли вообще это сделать. Просто вгрызся, как в пульсирующую, горячую вену, и втянул из нее, сожрав без остатка.

Вероятно, порция оказалась слишком большой, а вкус – запредельным для органов чувств, оглушенных такой перегрузкой. Он был глубоким, ярким и острым, ослепив вспышкой, потому что Мин попросту не смог это в себе удержать. Но на миг его тень обрела плотность, вспомнив очертания из прошлой жизни, а с ними и забытые ощущения материального тела: тяжесть, дыхание, гул крови в висках.

Оторопев поначалу, Мо в бешенстве наступил на зыбкую черную кисть с длинными пальцами, еще повторявшую очертания прежней руки.

Но что демон мог сделать тени? Он ведь не соль, и точно не свет.

– Оставь! – закричала Лин Сюэ, заслонив Мина собой. – Это твой ученик!

Инкуб скривился, но отступил. Вся его неторопливая, уверенная чувственность рассыпалась в один миг. Из-под нее проступило уже настоящее: голод, досада, гнев и неверие. План пошел прахом, оставив его в дураках. В самый важный момент с алтаря будто сняли уже наполненный драгоценным нектаром сосуд.

Мгновенно опустошив Цай Ань, Мин, вероятно, ее разбудил. Румянец сошел с лица девушки, затуманенные глаза прояснились, но в них – ничего. Ни страха, ни страсти, ни удивления.

Ведьма быстро выдернула иглу из плеча, и она, обмякнув, упала в постель, как лишившись последней опоры.

– Как ты это сделал? – тихо спросила Лин Сюэ.

Еще приходя в себя, Мин не сразу смог ответить. Внутри еще грохотало ошеломившим его послевкусием. Но шок принес ясность: как оказалось, тень не так уж бессильна. Есть оружие против инкуба. И противоядие от морока Лин Сюэ.

Он не мог нарушить договор с Мо. Не мог помешать им физически. Но мог сделать другое, лишив смысла близость инкуба с Цай Ань. Мин знал теперь как. Каждый раз, когда Шов нальется ее возбуждением, он будет первым, раз ближе к ней. Инкубу же достанется пустая тарелка – то, что потеряло свой вкус.

– По Шву идет через меня. Я взял свое, – выдавил, задохнувшись от собственной смелости, Мин.

Видимо, убить ученика наставник не может. Или просто не выгодно, и потерять можно больше. Никто в здравом уме не разобьет драгоценную вазу, если откололся кусок.

– Это только мое. Больше никогда так не делай! – рявкнул Мо. – У нас договор!

– Вы, мастер, всё не так поняли, – смиренно произнес Мин. – Я обещал делать с вами Цай Ань – самое ценное.

– Именно так! – подтвердил взбешенный демон.

– Но не обещал, что она будет полной. Я не запирал путь, а взял раньше. Можете брать, когда захотите, но я не оставлю ни крошки.

– Как смеешь, щенок!

– Тише, мальчики! – остановила его Лин Сюэ. Голос был напряженным, словно заново пересчитывала весь ритуал. – Дорогой, формально договор не был нарушен. Сам виноват, если думал, что малыш ест только боль.

– Но он ничего у нее больше не трогал!

– Потому что умнее, чем ты о нем думал.

– Ты спустишь ему это с рук? – вскипел демон.

– У тебя есть предложение лучше? Тайная шпилька там точно есть. Мы почти ее пробудили.

– Но своё, вижу, забрать ты успела? – огрызнулся Мо, уже остывая.

– Пять лет. И открыла у нее Ладони, Пятки, Затылок.

– Что мне до них!

– Не беспокойся, верну тебе долг. Ты меня знаешь.

– Хорошо, буду ждать. Я терпеливый, – буркнул Мо, уходя в темноту.

Еще дрожа внутри, Мин не сразу поверил, что у него получилось. И неожиданно понял, что чудовищем может быть не только инкуб.

Страх отступил. На его место пришла трезвая, почти злая уверенность: Цай Ань спас его голод, но они видели шпильку, и теперь не отступят. Лин Сюэ намного опаснее и умнее, чем Мо.

Глава 13. След полыни

«Когда учитель уходит, остается не голос, а мера дыхания». Из наставлений школы Полутени.

Ночью уже ничего не случилось, что Мина настораживало еще даже больше. Тишина казалась не милостью, а скорее отсрочкой перед объявлением цены или казни. Их вряд ли отпустят, чтобы не искать Тайную шпильку еще сотни лет. И потому не удивился, увидев, что Лин Сюэ сторожит у постели, словно прикидывая, куда вонзить иглу в этот раз.

Цай Ань проснулась так, будто вынырнула из теплой и мутной воды, где слишком долго не было дна. В теле слабость, в ушах шум, во рту странный привкус. И ощущение, что чья-то рука еще лежит у нее на плече.

– Вставай, моя девочка. Пора заниматься, – улыбнулась ей ведьма, как ни в чем не бывало.

– Что случилось? Я незаметно заснула, да? – устало спросила Цай Ань, протирая глаза.

– Слегка перегрузила Горло вчера. – Лин Сюэ погладила ее по плечу, как извиняясь. – Стала чуточку старше, но будешь прилежно учиться и с лихвой всё вернешь.

– Значит, всё уже… позади? – Цай Ань провела ладонью по груди, шее, по ключице, как проверяя, есть ли они. Возникло тревожное чувство, что день вчера выдался для нее непростым.

– Ты всё забыла. Это нормально, – заверила Лин Сюэ, мягко взяв за руку.

Встрепенувшись, Цай Ань ее тут же выдернула, словно обожглась и вспомнила что-то. На лицо легла тень. Оно выглядело помятым и бледным, прибавив несколько лет.

– И… как всё прошло? – спросила она с напряжением.

– Мы ммм… стали ближе, – интригующе улыбнулась Лин Сюэ.

– Насколько?

– Не так, как хотелось, но… – она сделала паузу. – Рассказать?

– Не надо! – поспешно воскликнула девушка. – Что бы там ни было, это прошло!

– Умничка. Разумный подход, – согласилась с ней ведьма. – Тело порой открывает дверь раньше памяти. И закрыть будет труднее, чем кажется. Лучше не трогать ее.

– Но я же справилась?

– О, да, – сдержанно похвалила ее Лин Сюэ. – И мальчик твой тоже не промах. Сумел удивить. Будь такой у меня, мои двести лет прошли бы не так.

– Мин? – позвала Цай Ань беспокойно оглядываясь.

– Я здесь. Всё хорошо, – ответил он тихо, подняв над полом тень в силуэт.

– Уфф… тогда ладно, – расслабилась она выдыхая. – Но… – Ее пальцы вновь коснулись шеи и медленно провели по груди. От нее исходил тяжелый, густой аромат трав, масла и чего-то пряного, стыдного уже потому, что был не своим. – Чем я так пахну?

– Это теперь с тобой навсегда. Так надо. Привыкнешь, – невозмутимо произнесла Лин Сюэ. – А сейчас нам пора заниматься. Мне придется объяснить многое, чтобы вы снова не наделали глупостей.

Она поднялась и без суеты переставила в комнате вещи. Подвинула к очагу низкий столик и миску с водой. На нем зеркало в потемневшей раме и чайник, из которого тянулась белая ленточка пара. Потом прикрутила фитиль лампы и только после этого кивнула своей ученице:

– Сядь. Держи спину ровно, не блуждай в мыслях.

Цай Ань выпрямилась не сразу, как сопротивляясь давлению. Возможно, из-за неясного ощущения, что была излишне послушна. Она не хотела сейчас думать об этом, но сидела настороженно, словно под ней не циновка, а тонкий лед, который мог треснуть.

Мин тоже опасливо следил за тем, как ведьма раскладывает на столике вещи, которые в ее руках могли быть не так безобидны. От чайника пахло травами, и пар струился по зеркалу, затягивая его влажной дымкой.

Лин Сюэ села напротив.

– Ты спрашивала, как здесь оказалась.

Она сделала паузу.

– Но правильный вопрос: «почему в Ши-Юй я получила Оскол?»

Цай Ань вскинулась и зашипела, как кошка:

– Но меня там едва не… – у нее дернулся рот, будто слово вскрывало свежую рану. – Или…

Она осеклась и замолчала, не зная ответа. В ее случае дистанция между «или» и «едва не» почти ничего не меняла. Суть в бессилии и унижении, которых не будет, если не помнить, не думать, не знать.

Но бедра сжались замком, пальцы впились в простынку, а спина сгорбилась, как еще чувствуя тяжесть, под которой не встать, не вдохнуть и не крикнуть. Чужой пот, хрип дыхания сзади, и мерный тук-тук-тук с каждым толчком…

Тошнота подступила, и Цай Ань едва не вырвало прямо в циновку.

Лин Сюэ не смягчилась.

– Именно, – сказала она отстраненно. – Так всё и было. А ты всё дернула разом.

– Ничего я не дергала! – огрызнулась Цай Ань. – Они меня дернули!

– Не дави, – вступился за нее Мин. – Могла бы научить ее раньше.

– Я не виню, а объясняю, где вы ошиблись. – Лин Сюэ даже не повернула к нему головы. – Сила Шва не решила проблемы, а лишь сделала хуже. Действовать надо было не так.

Цай Ань посмотрела так, словно пыталась сжечь ее взглядом. Но злость была такой же бессильной, как та.

– Так легко говорить. Тебя там не было.

Ведьма чуть наклонила голову, как принимая ее возражение, и протянула руку к чайнику. Пар пошел гуще, накрывая зеркало влажным дыханием, точно алтарь.

– Смотри.

– На что? – буркнула Цай Ань, но все же взглянула.

Сперва в зеркале не было ничего, кроме пятна. Потом пар дрогнул, и на стекле, как иней, проступили тонкие жилки.

– Покажи двуголосье, – попросила Лин Сюэ. – Не сжимай. Ты ведь умеешь. – Она положила два пальца в ямку под подбородком Цай Ань.

Та выдохнула раздраженно, почти со злостью. По шее пробежала сухая, ломкая боль, а узор на зеркале дрогнул. И сразу пошел криво, рассыпавшись на рваные веточки.

– Поняла? Вот так выглядит нить, когда тащат силой.

Лин Сюэ положила ладонь на грудь и сама, на полвздоха, показала, как делать. Ни мантры, ни малейших усилий. Только выдох и едва заметный поворот головы.

Пар на зеркале отозвался мгновенно. Белая муть расступилась, проявив тонкий, красивый узор.

– А вот так, когда Шов правильно дышит. – Она провела ногтем по воздуху между зеркалом и грудью Цай Ань, словно чертила линию. – Шов не веревка, которой дух привязывает к себе человека. И не цепь, которой один тащит другого. Это стежок. Дыхание. Волна между берегами. На одном ты, на другом он.

– Красиво сказано, но спасти могли не метафоры, – процедил мрачно Мин. – Я ведь там звал. Мо наверняка слышал меня.

– Ум верит боли быстрее, чем слову, а кто раз обжегся, знает огонь, – парировала Лин Сюэ, даже не посмотрев на него. – Когда поддаешься панике, тело лжет первым. Кричит: «спасай!», и ты платишь за всё.

Она снова перевела взгляд на Цай Ань.

– В Ши-Юй ты сделала именно это. Рванула Горло, но Мин не смог пройти соль. Не знала Пятки, Ладони. Затылок показал, что будет, и перестала бороться. Но это лишь вероятность, иначе смысла в нем нет. Отчаяние взорвало Сердце, распустив Шов. Вот тебе и Оскол.

– Что делает Сердце? – не выдержав, спросил тут же Мин.

– Никогда не трогай его. Поняла? – сказала со стальными нотками ведьма, по-прежнему не замечая его.

– Но для этого его надо знать! – возмутился вновь Мин.

– Малыш, помолчи, – почти ласково смерила взглядом она. – Не мне учить подобных тебе.

– Мин! Сама разберусь, – осадила его и Цай Ань. – Так что это – Сердце? – Вернулась она к Лин Сюэ.

– Шпилька «последней надежды», – ответила всё же та после паузы. – Когда спасения нет, два станут одним. Но для этого нужен очень-очень крепкий стежок, а я не уверена даже в себе. Если Шов разойдется – это Оскол. Прорыв целой своры голодных. Ты провалишься к ним и заберешь с собой всех. Не лучший способ уйти.

– Так я… – растерянно прошептала Цай Ань.

– Нет, ты потеряла Лик, а в ад полетел твой хитрец. Но вытащить оттуда вас уже некому. Как и воспитывать. Это того стоило, мальчик? – посмотрела со значением на него Лин Сюэ.

Мин молча кивнул, опасаясь, что ему заткнут рот. Он знал ее лучше Цай Ань.

Но она ощутила его напряжение – тяжелое, как запах крови, который замечаешь не сразу. Что-то произошло между ними вчера, раз оставило след. Хотя раз все еще живы… Лин Сюэ учит ее, значит, Мин как-то смог всё решить. Об этом его спросит потом.

– Ладно, продолжим, – вздохнула Лин Сюэ, возвращаясь к уроку. Она снова взяла зеркало и поставила его чуть ближе к девушке. – Еще раз.

Теперь Цай Ань вдохнула глубже – не грудью, а ниже, опуская в живот. Стараясь не поднимать плечи, задержала выдох, легко коснувшись двумя пальцами шеи.

– Первая ошибка была как раз здесь, – подсказала ей ведьма. – Сорванное Горло трогать нельзя.

– А что было делать? – снова разозлилась Цай Ань. – Ножки раздвинуть и просто лежать?

– Нет. Спасаться. Но не всеми шпильками разом, – в голосе Лин Сюэ впервые появилось сочувствие. – Шов не любит суеты. Ему нужна точность. – Она коснулась края миски, и по воде пошли круги. – Страх всегда лжет, будто больше нет времени и надо выламывать двери. Но их у Шва нет. Есть узлы. Их можно ослаблять, тянуть, но нельзя рвать.

– Как?

Лин Сюэ подняла палец:

– Если бы Горло позвало дыханием, не криком, Мин бы прошел через соль.

Второй палец.

– Если бы знала Ладони, толкнула бы силой, не оборвав нить.

Третий.

– Если бы не бросила Пятки в соль и под лампу, ушла бы за дверь. Там была миска с водой.

Четвертый палец Лин СюЭ не подняла, а только посмотрела в глаза.

– А если бы не заглянула Затылком на несколько вздохов вперед, страх не сокрушил бы тебя.

Цай Ань сидела тихо и плакала, не стыдясь слез. И больше не спорила. Воспоминания пришли не картинкой, а спазмами, судорогой и тошнотой.

– Значит, – произнесла она медленно, – я сама сломала себя.

– Нет, – ответила Лин Сюэ. – Ломали другие. Но Шов треснул там, где по незнанию им помогла. Это не вина, а ошибка. Она хороша тем, что учит тебя.

Мин все еще злился на ведьму – за ее ровный голос, за холодную ясность, за то, как разделывала чувства Цай Ань, точно рыбу. Но под злостью появилось другое: признательность за то, что им не врала.

Лин Сюэ снова кивнула на зеркало.

– Попробуй без злости.

– Лучше б с мозгами… – буркнула, вытирая слезы, Цай Ань.

– Не язви. Дыши глубже.

На этот раз девушка ей подчинилась – медленно и пока неуклюже. На вдохе плечи все-таки дрогнули, но уже меньше. На выдохе позволила воздуху бесшумно уйти.

Пар на зеркале пошел тонкими, почти прозрачными нитями. Узор вышел слабым, неровным, но не рассыпался.

Лин Сюэ улыбнулась – уже без издевки, почти одобрительно.

– Вот. Сейчас не хватаешь. Не рвешь.

Она поднялась и, не торопясь, убрала от чайника зеркало. Узор на нем начал таять, расплываясь обратно в белую муть.

– И это всё? – разочарованно спросила Цай Ань, словно ожидала перенять все знания и опыт Лин Сюэ еще до обеда.

– Сегодня ты практикуешь Горло. Завтра начнем с Ладоней. Узнаем, насколько быстро ты всё снова испортишь.

Лин Сюэ наставляла так Цай Ань еще несколько дней – скупо, зло и без снисходительности. Начинала всегда с Горла и переходила к Ладоням, Пяткам, Затылку, раз за разом заставляя повторять простые, как Мин считал, упражнения.

Но для Цай Ань они были сложными, приводя к судорогам, спазмам и болям. А главное – к унизительному ощущению собственной тупости. Иногда Мин не мог сдержать смех, а Лин Сюэ делала паузу и устало закрывала глаза, считая про себя до десяти и обратно. «Терпение – лучшая из доступных нам практик» – говорила она.

Когда Цай Ань в который раз не смогла удержать отклик ровным, Лин Сюэ попросила не двигаться.

Девушка сидела, выпрямив спину, с поднятой рукой, как показали, и дрожала от злости, сбив снова дыхание.

Ведьма подошла сзади – бесшумно, как ходят не люди, а тени. Не говоря ни слова, взяла за локоть и чуть его повернула. Другой рукой коснулась плеча между шеей и ключицей, опуская пониже.

Казалось, точное и деловое движение, но от него по телу Цай Ань пробежала волна, вернув аромат масла, проступившего через поры на коже. В голову ворвался поток смутных образов, ошеломив вспышкой стыда. Прядь темных волос скользнула по щеке, а голос шептал уже в голове:

– Не держи силу зубами. Ты кусаешь дыхание.

Цай Ань хотела ответить, но вместо этого резко втянула воздух, которого уже не хватало. Сердце стукнуло, Шов блеснул золотом нити.

Лин Сюэ, конечно, заметила. Ее пальцы задержались на плече, словно вслушиваясь в то, что отозвалось в Цай Ань.

Но в тени тут же ощетинился Мин, и ведьма неохотно убрала с плеча руку.

– Еще раз, – попросила она спокойно и холодно. – Не фантазируй на этот раз.

Выдохнув, Цай Ань поняла, что ждала другого. Весь оставшийся день она то и дело срывалась, вспоминая те неясные образы. Второй голос то лез вверх слишком рано, то, наоборот, прятался так глубоко, что не могла дотянуться до Мина.

У него тоже не всё получалось. Обмануть лампу было нетрудно, но полоска соли еще оставалась непроходимым барьером. Мин быстро понял, как работать со Швом, когда Цай Ань уставала, срывалась и злилась. К концу десятого дня она могла позвать только дыханием, не дразня колокольчик. Этого хватит, чтобы не выдать себя на постах.

Цай Ань с удовольствием училась бы дальше, но Лин Сюэ ушла так же, как всё важное исчезает из жизни: без прощания и без объяснений.

Мин этого ждал, но для Цай Ань стало ударом. Несмотря на внешнюю сухость и строгость наставницы, она к ней уже привязалась. Поначалу Лин Сюэ казалась холодной, проницательной и слишком опасной для того, чтобы ее не бояться. Говорила мало и смотрела, как сквозь, не пытаясь жалеть и утешить. Но в сдержанности понемногу открывалось и то, что Цай Ань не ждала.

Она выросла без матери, а дядюшка Юй говорил, что любая привязанность потребует платы – это всегда уязвимость. Но Лин Сюэ делала сильной. Когда, объясняя работу со шпилькой, она прикасалась к горлу, запястьям, ладоням, то словно возвращала на место то, что было перекошено когда-то и в ней.

Постепенно рядом с жесткой, умной, пугающе собранной женщиной возникло чувство, которому Цай Ань не смогла подобрать верное слово. Возможно, зависимость, детское желание следовать, как котенок за кошкой. Опереться на голос, мудрость и ясность. На тонкие, пахнущие травами, пальцы, что не суетятся, не лгут и не тянут, правя позу, осанку, дыхание.

Но потом к тихой жажде опоры примешалось другое – нечто темное, стыдное, нежное. Цай Ань даже не поняла, как и когда это случилось. Возможно, зерна были брошены в тот первый день, а с правильным уходом взошли. Мин предупреждал, что ведьма коварна, но не сказал почему.

Под ее холодным, изучающим взглядом дыхание теперь часто выпадало из ритма, но Лин Сюэ за это уже не ругала. Она лишь прикладывала два пальца к запястью и слушала пульс ученицы, который от этого только частил.

Цай Ань ловила себя на желании сесть к ведьме ближе, ловить каждое слово, смотреть ей в глаза. От мыслей, что хотелось еще, кровь приливала к лицу, но Мин сразу одергивал. Он становился злым и колючим, напоминая, что у нее украли несколько лет. Лин Сюэ учит не из доброты, а видит ценный ресурс.

Умом Цай Ань понимала его правоту. Не будь рядом Мина, всё сложилось бы совсем по-другому. Необязательно проще, необязательно лучше, но явно опаснее, хоть и честнее.

Лин Сюэ же, видимо, обоих читала, как книгу, поэтому не дразнила, не подталкивала, не делала шага навстречу, а держала дистанцию, позволяя вызреть естественным образом. Что тоже, видимо, было особым искусством.

Наверное, поэтому внезапный уход отозвался в Цай Ань так болезненно остро. Она узнала об этом, как только проснулась. Пустота сжала сердце. Незримое присутствие, которое ощущалось уже второй кожей, исчезло, лишая того, в чем не осмелилась себе бы признаться.

Из тишины будто вынули самое ценное. Не орали чайки. Не шипел чайник. Очаг был холодным и без хозяйки. Не пахло полынью, к аромату которой успела привыкнуть. Даже утренний свет выглядел брошенным, не найдя здесь опоры.

– Ее нет, – сказал Мин.

Как показалось Цай Ань, с облегчением. Она резко села в постели и какое-то время растерянно вслушивалась, надеясь на лучшее.

Шифу не могла же вот так бросить! Как это подло!

На столе не хватало ее пузырьков. У очага не было ни котелка, ни накидки Лин Сюэ. Только миска, иголка в чехле и полоска бумаги, прижатая чашкой.

В записке всего несколько слов:

«Не кормить Мина досыта. Стоп-нить. Один голос на людях. Ищи меня в Диких Землях».

Ни имени. Ни благословения. Ни даже насмешки.

– Вот тварь, – тихо сказала Цай Ань и вытерла слезы. – Оставила только иголку!

– Это прозвучало у тебя почти нежно, – отметил Мин мрачно.

Цай Ань зло смяла бумагу, потом расправила снова и встала, начав собираться.

– Куда это мы?

– За ней. Это испытание, раз написала, где будет ждать, – ответила она, сжав губы в тонкую, упрямую линию.

– Скорее хочет увидеть, не собираешься ли красиво сдохнуть где-то в дороге. Она и так не отпустит тебя.

Перед выходом Цай Ань посмотрела в зеркало и впервые не вздрогнула. А потом сказала своему отражению, как убеждая себя:

– Да, мы идем в Дикие Земли.

– Мы идем туда, куда хватит денег, – съязвил Мин. – Напомни мне, сколько у нас?

Она зло вскинула голову, признав пустоту в кошельке.

– Я найду.

– В чужих-то карманах? – хмыкнул неодобрительно Мин. – Их в степи нет.

– Пойдем, значит, в город!

– Хорошо. Но помимо денег, нужна и легенда: кто и откуда, чем ты живешь. Полутень под запретом. На постах спросят: почему и зачем едешь одна.

– Вот и придумай, пока мы идем!

На этот раз Мин промолчал. Лин Сюэ опять готовит ловушку. Но сказать правду, означало признаться, что он такой же, как Мо.

Глава 14. Луна над рекой

«Войско формой подобно воде: она избегает высот, стремясь вниз; войско уходит от сильного и бьет, где слабее». – Сунь-цзы, «Искусство войны»

Шуймэнь встретил щелканьем канатов, запахом смолы и руганью грузчиков у причала. «Шнуровщики» – так в уезде звали по старой памяти местных: ладони в мозолях. Когда‑то небольшой шлюзовой узел канала, а теперь торговый анклав, глотавший людей без имен. Здесь легко затеряться, если не блестеть, не рвать слишком много. Имперские указы в нем таяли быстрей лодочных огней в речном тумане, но Канцелярия на многое закрывала глаза. В складских ярусах и чайных нашли убежище контрабандисты, наемники и беглые каторжане. Вольный дух города кормил казну лучше, чем строгость регламентов.

Поначалу ночевали в общем сарае, где во сне кто-то чесался и кашлял, не давая всем спать. Потом перебрались в дешевую комнату с щелью под крышей, откуда после дождя капало на пол. Следующие дни стекли, как по кромке вода: днем – гул базара, вечером – лепешка, горстка вареного проса и миска похлебки. Цай Ань делала то, что умела лучше всего – быстрые и необидные кражи. Медяки покидали карманы и теплели в руке, делая мир вновь простым и понятным.

Но сами кражи перестали приносить удовольствие. Из них ушла музыка, так пьянившая мигом триумфа в удачной охоте: шаг, вдох, касание, чистый уход. Вместо нее возникало ощущение злого бессилия, словно это ремесло стало стыдным, чужим.

«И это всё, на что ты способна?» – почти слышала Цай Ань в голове голос шифу. Не столько упрек, сколько вопрос: не глупо ли так мелко себя разменять?

Но больше она ничего не умела, а Шуймэнь быстро объяснил цену ее ловкости. Новенькую заприметили уже в первый день. Сборщик подошел, когда она развязывала срезанный только что мешочек с монетой.

– Дай сюда, лапочка! – буркнул худощавый парень со взглядом щуки, толкнув в подворотню. – Я Лу Хэнь. Гильдия «Серых». Одиночек в городе нет, все под нами. Поняла?

– Да, – кивнула Цай Ань обреченно. В Фэнсуе она никому не платила, но там ее знали с пеленок.

– Тогда правила: купцов чистить нельзя. Семь из десятка нам каждый вечер. Обманешь – откушу пальчики один за другим, – ощерился он. Передние зубы были опилены до острых клыков.

– Это грабеж! – возмутилась Цай Ань. – Хотя бы половину оставь!

– Половину платят девушки в синих домах. Там не обидят, да и деньги другие. Хочешь, прямо сейчас отведу?

– Я работаю своими руками! – оскорбилась она.

– С таким личиком и этого хватит. Там быстро учат. – Лу Хэнь мазнул взглядом, оценивая ее перспективы. – Фигурка что надо. На гуцинь не играешь? Двойная ставка, если танцуешь. Дашь, лапочка, скидку мне на первый визит?

– Ты не так понял! – зашипела Цай Ань.

– Не злись, я ж пошутил, – ухмыльнулся Лу Хэнь. – А вот про пальчики – нет.

Ей пришлось согласиться с условием Серых и отдавать большую часть. Поскольку торговцы тоже платили, обчищать их карманы было нельзя, а народец здесь тёртый. Беспечность в злачном городке редка, точно жемчуг, и после всех расходов и дани денег оставалось чуть-чуть.

Но Мин был втайне этому рад, предпочитая бедность дороге. Всё лучше, чем бежать в западню по следам, которые нарочно оставила ведьма. Он надеялся на несколько спокойных недель. Потом рутина затянет, и Цай Ань, возможно, уже никуда не пойдет.

«Дикие Земли не холм за окном. До них переправы, посты, ночлег и еда, а нищенки расплачиваются всегда своим телом. Так что копи!» – пугал он ее, презирая стыдливое звяканье медных монет.

Девушка слушала и молчала, сжав зубы. Его доводы были разумны, поэтому невыносимы. За ними пряталась правда, в которую не хотелось смотреть: Шуймэнь скрывал, кормил, давал крышу, но стал цепью. А Лин Сюэ даст сразу крылья!

«Моя девочка, ты не знаешь, как драгоценна!» – говорила она на уроках.

И Цай Ань верила этим словам. Но, владея сокровищем, считает гроши. И еще многого не знает о шпильках.

Мин видел ее одержимость, но не говорил о своей. По ночам, когда Цай Ань засыпала, из черного озера памяти поднималось то, чего давно не было и быть сейчас не могло: фантомная боль перетренированных мышц. Словно где-то в пустоте еще жил прежний Мин, державший копье так крепко, что ныли мозоли, хотя даже рук теперь нет.

Воспоминания отливались в давно забытые формы: стойка «весло» – чтобы не дергалось сердце, проход «журавлем» – чтобы противник открылся в нужный момент. Повороты кистей рисовали копьем сложный узор, и Мин вспоминал всё больше обрывков: аромат масла, солоноватая пыль, счет дыхания – «на четыре тянуть, на три отпускать». И сухой щелчок чужой ладони по локтю: «ниже, плавнее бери». Несуществующие ноги будто ставили «берег-русло», плечи помнили, как держать «плоскость» и не хватать взглядом цель.

Мин вытаскивал эти клочья, точно сеть из мутной воды: осторожно, чтобы не порвать запутанные петли приемов и связок. Но копья больше нет, едой стала боль, а тот божественный вкус, что ощутил лишь на миг, уже недоступен. Для инкуба, видимо, нет пищи слаще, но доказывает ли это, что такой же, как Мо? У тени нет тела, как у того.

«Ты только личинка» – прямо сказала тогда Лин Сюэ. Но личинка кого? Чтобы узнать это, видимо, нужно питаться не одной только болью. Он должен быть сильным, чтобы стать щитом для Цай Ань. Но близость с ней для него невозможна. Значит…

Значит, кого-то ей надо найти!

Мысль об этом приходила не раз – здравая, логичная и оттого еще более мерзкая. Мин осознавал всю извращенную порочность подобной защиты: как «встречный пал» – поджечь своё поле, чтобы потушить подходящий пожар. Ревность в нем борется с яростным голодом, не думая о самой девушке. Любимый мужчина защитил бы ее куда лучше, дав дом, имя, семью.

Понимая это, Мин чувствовал себя собакой на сене: не подпускает Мо к Цай Ань, но без него насладиться ей неспособен. Он паразит – чудовище, возможно, худшее, чем даже инкуб!

– Не думала о карьере наемника? – спросил неожиданно Мин. День выдался неудачным, и они понуро возвращались домой.

– Я? – Цай Ань округлила глаза, перестав считать медяки. – Вот с ними? – Она подняла тонкие руки, пошевелив длинными, изящными пальчиками, которые так рвался откусить ей Лу Хэнь.

– С такими особенно. Никто в девушке не видит опасности, а на хороших бойцов в этом городе спрос. Думаю, можно попробовать тебя обучить.

– Чему? – нервно рассмеялась она.

– Водоразделу! – объявил почти торжественно Мин. – Я, кажется, хорошо знаю его. Великой копейщицей ты вряд ли станешь, но шпильки дадут то, чего нет у других.

– Меня уже учит шифу, – упрямо поджала губы Цай Ань.

– До нее еще надо как-то дойти. Ты не скопишь так денег, разве еще непонятно? Или пойдешь в синий дом?

Цай Ань взвесила в ладошке медяки и дернула плечиками, вспомнив подружек в Фэнсуе. Она их ничуть не стыдилась, но втайне жалела. Они громко смеялись, умели шуткой срезать грубость, но за веселой распутностью ощущалось нечто тяжелое, взрослое, грустное. Цепкий взгляд, мгновенный расчет – шумные, бесстыдные, но никогда не беспечные. Синий дом – совсем не про смех, румяна и музыку.

– Ты, правда, умеешь? А я точно смогу? А мы…

– Завтра поймем.

Мин не был уверен, что у них что-то выйдет. Боевое искусство учат всю жизнь, но здесь нужно лишь спрятать шпильки за стойкой. В любом случае это отвлечет от поиска шифу. У той наверняка есть уже план, поэтому надо действовать тоже. Цай Ань он ей не отдаст.

Подумав об этом, Мин почувствовал тихое удовлетворение от факта того, что мысль опирается уже не на голод. Для начала ей нужно новое имя, старое утянет на дно.

Оно пришло на ум сразу, как из темной воды под мостом, по которому возвращались с базара. Мин долго молчал, глядя на черную рябь, дробившую лунный серп в отражении, а потом сказал будто в сторону:

– Цзян Юэ. Луна над рекой. Возьми это имя.

– Цзян Юэ… – девушка повторила его, как покатав во рту языком.

Оно легло к ней не сразу. В нем не было короткого, как окрик щелчка, резкости прежнего имени. «Цай Ань!» – будто клацнула громко зубами. Здесь же что-то прохладное, светлое, как лунный блик, что не схватишь ладонью.

– Откуда ты его взял?

Мин молчал. Память выдала образ: смуглая девочка была старше его на пару лет и выше на полголовы. Темные волосы стянуты шнурком, но пряди выбивались, когда, как мельница, крутила древко. Узкие глаза смеялись раньше губ – редкий вид полуулыбки, что не сходила с лица. На левой кисти тянулся белесый шрам до костяшек – след неловкого движения Мина, которое простила ему. «Не хватай зеркало, лови свет» – говорила она тихим и хрипловатым голосом, когда мазал копьем. Девочка быстрее, чем он.

В тот день был дождь, и вода под мостом тоже шла быстро. Мин поскользнулся на мокрых досках, и его поймали за локоть, прежде чем успел испугаться. «Если потеряешь дно – смотри на луну», – рассмеялась она. Потом ее окликнул отец – коротко, властно, без нежности. Семья уезжала к его месту службы. Колеса резали грязь, а Мин еще долго стоял и смотрел вслед телеге.

Девочку звали Цзян Юэ. Луна над рекой.

– Мы с ней вместе учились детьми, – сказал, наконец, он. – Потом ее семья ушла в Пограничье. Говорили… они не вернулись из Диких Земель.

Цай Ань помолчала, впервые услышав от него что-то о прошлом. Потом спросила мягко:

– И ты отдашь имя мне?

– Да, – ответил после паузы Мин. – Это хорошее, чистое имя. Если что, скажешь: пришла с севера и копье держишь лучше метлы.

Он хотел произнести это насмешливо, но голос выдал. Цай Ань боль поймала.

– Ты был человеком, – тихо сказала она.

На этот раз пауза вышла длиннее.

– Был. И с каждым днем помню всё больше.

Цай Ань непроизвольно посмотрела на воду, отражавшую ее, но не Мина. Мир словно отказывался его замечать, и тем более не считал человеком. Как и сама, привыкнув, как ко второму в ней голосу, что спорил, язвил и подсказывал.

Она попыталась представить его тем мальчиком: хмурый, упрямый, наверно, вихрастый. У него были друзья, девочка, копье, какое-то прошлое. Наверняка и сейчас есть мечты, желания, цели. Мин всегда был в тени, а она кормила ее своей болью, не спрашивая, хочет ли что-то еще.

– Поделишься тем, что вспомнил? – Цай Ань было неловко оттого, что только сейчас спросила об этом.

– Зачем тебе чужой груз? Он уже в прошлом, – сказал Мин, будто захлопнув перед ней дверь.

– Как хочешь.

Цай Ань не стала настаивать. Захочет – расскажет. В душу лучше не лезть.

Домой вернулись молча. В соломе шуршали обнаглевшие мыши, а из щели в потолке после дождя мерно капало в миску. Зато вид из окна был прекрасен. Там висел серп луны – холодный, невозмутимый и острый. И будто ничей – возьмешь, и никто не заметит. Мертвенный свет отражался от черной воды, приглашая пройти по зыбкой, серебристой дорожке.

Внизу еще гремела посуда, кто-то бранился у заднего входа, скрипели блоки на пристани. Шуймэнь не спал, заменив одни звуки другими, а Цай Ань еще катала во рту новое имя. Сев в постели, она прошептала: «Цзян Юэ, Цзян Юэ…»

Чужой звук уже не отталкивал, а зачеркивал прежние. В нем нет ничего от девчонки, которую знали на рынках, отчитывали, хватали за рукав в подворотнях. Цай Ань – это быстрые ноги, бег по крышам, грязь под ногтями. Новое имя звучало иначе – чище, мелодичнее и благородней, что непривычно.

Напомнив о себе, Шов дрогнул где-то под ребрами, как примеряя его. Теперь придется отказаться от старого, а значит, от прежней Цай Ань. После Ши-Юй оно стало опасным. Если свяжут с ним, то казнят.

По спине пробежал холодок, но потом пришли легкие и приятные мысли. Цай Ань представила себя с копьем в руках. Она больше не прячется. Увидев ее, люди отступают на шаг, а Лу Хэнь уже не скалит треугольные зубы. Никто не тянет ее в синий дом, а имя в реестре лежит законно и гордо.

«Я Цзян Юэ», – подумала она, словно занося кисть над чистым листом, где поставит иероглиф. Сон пришел рваный и влажный, но перед тем, как ввалиться в него, губы шевельнулись в тихой улыбке.

На рассвете Цай Ань проснулась раньше, чем получалось обычно. За окном слышались голоса рыбаков и швартовщиков, и ее будто кто-то окликнул.

Гонимый ветром туман уже сползал с черепиц полосой, словно щупая бесплотными пальцами. Шуймэнь просыпался. Чайные открывали ставни, на пристанях принимали ночной улов. Сквозь щель под крышей сочился бледный свет, но в комнате держалась сырая прохлада.

Встав, Цай Ань умылась холодной водой из кувшина, наскоро поела и спустилась к дровяному сараю. Мин присмотрел там черенок от лопаты. На копье у них пока денег нет.

– Не сжимай его так, – проворчал он, когда девушка направилась к выходу. – Ты не душишь гуся и не тащишь ведро. Привыкай сразу держать древко правильно.

Цай Ань фыркнула и вышла к пустырю за сушильным двором, где ее не будет видно за плетнем. Начертив палкой в пыли круг, она встала в центре, перехватив ее поудобней.

– Что теперь? – спросила Цай Ань, не представляя, как ее будет учить тень без материального тела.

– Начни с базовой стойки, – сказал Мин. – Воровка живет плечами и пальцами. Копье начинается в пятках.

Цай Ань недоверчиво опустила взгляд на ступни. Она стояла на земле босиком.

– Пятки?

– Да. И не делай такое лицо, будто их видишь впервые. Смотри. – Тень повторила на земле ее позу. – Развернись боком. Не выставляй грудь вперед, в бою не оценят. Левую ногу поставь так, будто ищешь в реке дно. Правую – за ней, но не близко.

Она сделала, как он сказал, и сразу почувствовала, что поза теперь намного устойчивей.

– Вот, – похвалил Мин. – Центр тяжести ниже. Водораздел – рыбацкая школа, линейная, честная. Вода обтекает камень не споря.

Цай Ань подняла палку перед собой, и неловкость вернулась. Руки стали чужими, длинными и неудобными. Черенок тянул их вниз, и она досадливо поджала губы.

– Я похожа на прачку с шестом для белья.

– Если так будешь горбиться, – отрезал он холодно. – Подними затылок, не подбородок. Да. И отпусти локти.

– Так?

– Противник должен видеть только древко и не замечать остального, – продолжал урок Мин. – Смотри не на врага, а туда, куда выгодно. Знай, где он будет, чтобы успеть. Не на «раз-два», а «раз-и». «И» – твое время.

Последнее почему-то сработало. Под ребрами будто натянулась нить. Цай Ань медленно выдохнула и позволила плечам опуститься. Ветер мазнул по вспотевшей шее, принеся облегчение. Палка все еще ощущалась тяжелой, но уже не казалась враждебной.

– Не спеши. Сделай шаг. Медленный, просто для счета. Сначала найди «раз».

Она кивнула, хотя поняла не все, а лишь главное: бой начинается со стойки, а не с удара. Где искать «раз» оставалось неясным.

– Еще шаг.

– Правильно?

– Ты пытаешься быть красивой.

– Пытаюсь? – возмутилась Цай Ань.

Она зло втянула воздух сквозь зубы и снова встала в стойку. В этот раз постаралась не думать о тяжелой палке в руках. Представила, а скорее, даже увидела слабую пульсацию Шва и сделала несколько шагов, следуя этому ритму.

– «Раз» получился. Если сама найдешь «и», будет отлично.

Теперь ее тело знало, что делать. Когда Цай Ань сбивалась, черенок снова становился тяжелым, а плечи – чужими. Когда попадала в поток, всё менялось: под ступнями возникала опора, воздух холодел у ладоней, а между выдохом и ударом время замирало – тот самый миг «и», как его понимала. Движение «раз-и» стало единым. Древко в нем двигалось мягче, без суеты и рывков, а воздух будто сам расступался.

Мин видел всё. Цай поняла это по странной тишине между ними.

– Я тренировался дважды в день, но увидел ци лишь на пятый год обучения, – выдавил он после паузы.

– Думаешь, со мной что-то сделала шифу? – спросила, расцветая гордой улыбкой, Цай Ань, словно пыталась утешить.

– Сделала, но вряд ли именно это, – пробормотал он. – Скорее всего, Шов дал такой отклик.Ну-ка еще раз попробуй.

Она, не задумываясь, сделала пару скользящих шагов, завершив их быстрым вертикальным ударом. И остановилась, поймав ощущение упругой и прохладной волны, которая прошла к шпилькам по нитям. На этот раз она почувствовала внутри себя пустоту, где мелькнуло что-то чужое и одновременно знакомое, как если бы туда легла чья-то память. Минуя сознание, оно вошло прямо в мышцы, послушно выполнившие чужую команду.

– Это сделал я или ты? – воскликнул Мин, не веря глазам. Девушка повторила движение, которое он только представил!

– А ты что-то делал? – посмотрела она озадаченно.

Она не могла знать эту связку. И даже не поняла, что сейчас сделала. Но как-то считала сложный прием, пусть и с ошибкой. А значит, могла стать инструментом без долгих лет тренировок!

– Как это у тебя появилось? Увидела, как-то узнала, так захотелось?

Цай Ань немного подумала и пожала плечами:

– Да нет, наоборот, отпустила и само как-то вышло. Но хорошо, да?

– Вообще всё меняет! – признался Мин потрясенно. – Я не учил такому удару, а твое тело меня прочитало. Надо понять, как работает связь между нами. Встань в ту же стойку.

В глазах Цай Ань вспыхнул азарт. Наверное, поэтому ничего и не вышло. Слишком старалась, хотелось вновь удивить Мина, но пустота не терпела погони. Напряжение только мешало.

Он помогал ей, стараясь представлять движения девушки более ясно. Всё новые стойки, навыки, связки всплывали в уме сами собой, но двери словно закрыты, а ключ потерялся.

Вскоре ладони Цай Ань стали гореть. Копье – не лучший снаряд для женской руки. Особенно с чувствительными и нежными пальцами. Они прекрасно подходили ее ремеслу, но точно не к палке. Вскочившие на ладонях мозоли надулись, плечи дрожали, спина взмокла от пота под тканью рубахи.

Цай Ань хотела было попросить перерыв, но вдруг пришла мысль, что Цзян Юэ не сдалась бы так быстро. Это заставило снова сжать зубы, повторяя раз за разом то же движение. А пустота над ней словно смеялась.

Мин видел решительность, упрямство, усталость, но не останавливал, надеясь продавить и пробиться через нагрузки. Он словно стоял на краю и толкал в неизвестное, надеясь, что у девушки вырастут крылья. Но в какой-то момент ноги просто под ней подкосились, словно решив, что с них уже хватит.

– Ну, всё… – простонала она. – Хочешь убить – найди способ проще.

– У-вэй. Вспомни, чему учила нас твоя шифу, – нашелся Мин. – Не мешай, отпусти. Не ищи то, что нельзя потерять. Форма и пустота – не две разные вещи, но и назвать их одним тоже нельзя.

Цай Ань не вполне понимала смысл туманных фраз Лин Сюэ, но всё равно это сработало. Там, где не осталось сил ни ловить правильность, ни стараться красиво, стало видно пространство. Оно есть всегда. Мысли, желания, формы могли лишь спрятать его, но не убрать.

Впервые Цай Ань перестала требовать от себя результат, как перестают грести против течения. И пустота встретила так, как мать обнимает заблудившегося в трех соснах ребенка. Усилие, что затянуло на Шве лишний узел, ушло, и он распустился, как открыв дверь.

Мин вошел осторожно, еще не зная, что можно, а что нельзя делать.

Цай Ань подняла руку и ахнула, понимая, что это был он. Слишком близко. Слишком интимно.

В сак-янте на плече тревожно зашевелился узор, память обожгло подавленной болью. Рефлекторная вспышка страха контакт оборвала.

– Ничего, – успокоил Мин, видя на ее лице тень досады. – Сам виноват.Наверное, надо лишь касаться, а не пытаться войти.

– Если понял, давай еще раз.

Кивнув, она встала, как трава после ветра – упрямо и зло. Как Цзян Юэ. На этот раз тень только приблизилась, не став рваться внутрь. Плечи сами легли ниже. Запястье повернулось мягче, хват стал другим. Древко двигалось не так, как вела бы сама, а будто кто-то подсказывал путь изнутри.

Первый раз связка почти получилась. Второй – хуже. Третий был вообще не о том. Тело хлопало дверью, точно створка моллюска, и непонятно, кто виноват – Мин или стоявшая на пороге Цай Ань. Учиться и привыкать приходилось обоим. Иногда выходило, но чаще – нет.

– Видишь? – буркнул он то ли себе, то ли ей. – Жадность мешает. Куда мы спешим?

Но и редких совпадений хватило, чтобы Мин поверил, что у них, пусть и не сразу, но всё же получится. Суровая техника, проходя через девушку, ломалась, смягчалась и много теряла там, где опиралась на силу, выносливость и рефлексы мужчины. Женское тело переводило движение на свой язык – нервный, текучий и грациозный.

Из-за этого прием получался беднее, чем его помнил Мин, – менее напористый, хоть и красивый. Хореография копья сильнее каллиграфии кисти, но в их дуэте рождалось и плавилось уже нечто среднее, пусть и проигрывая Водоразделу.

Мин ясно увидел пределы Цай Ань, подтвердив свои мысли. Даже, если попадать в просвет пустоты будет чаще, даже, если окрепнет, боец его класса справится с ней. Поэтому Водораздел станет маской – прикрытием для силы, раскрытой Лин Сюэ.

– Что, каждый день теперь так? – пошатываясь и тяжело дыша, спросила Цай Ань. Но глаза сияли – впервые за долгое время.

– Дважды в день, – поправил Мин. – Ты молодчина. Месяц-другой и твое имя в реестре.

– Я Цзян Юэ. Луна над рекой, – сказала она и с улыбкой ему поклонилась.

Уже через час в Канцелярию Печатей Шуймэня принесли свиток с докладом. Бегло просмотрев его, чиновник зевнул и добавил несколько иероглифов в рапорт:

«Карманница замечена в упражнениях с палкой на сушильных дворах. Опытная. Водораздел. Подозрение на одержимость и двуголосье. Подлежит наблюдению».

Глава 15. Право на имя

«Вода точит камень. Мягкое побеждает твердость всегда». – Лао-цзы.

Утренний рынок пробуждался, как человек, который не выпускал из рук монеты даже во сне. Между рядами тащили корзины со свежим уловом, ругались лодочники, а торговцы выкладывали на прилавки копчености и связки вяленой рыбы.

Проходя мимо них, Цзян Юэ голодно шевелила ноздрями, ловя ароматы. К сожалению, они не могли накормить, а занятия с Мином изматывали, что сказалось на ее ремесле.

Взгляд выцеливал чужие карманы, прикидывая шансы хоть что-то стянуть. В этот утренний час их почти нет. Они появятся ближе к обеду, когда зной усыпит бдительность и расслабит людей. Удача отвернулась в последние дни, словно привязалась к Цай Ань и не хотела признавать Цзян Юэ.

Сак-янт почему-то кольнул, и она свернула к проходу между складами. Но в тени под навесом проявился Лу Хэнь – худой, жилистый, с тем же щучьим взглядом и пугающей улыбкой треугольных зубов. Синяя безрукавка туго перетянута толстой веревкой, словно пытаясь разрезать его пополам.

– Гляди-ка, – протянул он, преграждая дорогу. – Лапочка вспомнила, что ножки у нее всё же есть. Неужели наконец-то решила нас посетить?

– Нездоровилось, – буркнула зло Цзян Юэ, пытаясь его обойти.

– Болеть плохо, – качнув головой, согласился Лу Хэнь, – но еще хуже не сдать норму. Калека без пальцев приносит больше, чем ты.

– Разреши чистить торговцев, и я закрою долги, – раздраженно посмотрела она на него. – Но Серым, как понимаю, гроши не нужны?

– Правильно понимаешь, – кивнул он. – Нужен порядок. У каждого есть свое место, а ты не на месте. Я знаю где.

– Синий дом – не моё! – Цзян Юэ едва удержалась, чтобы не плюнуть в него.

– А жердью на пустыре махать, значит, твое? – посерьезнел Лу Хэнь.

– Это тебя не касается.

– Меня касается всё, что приносит или не приносит мне деньги. Ты способна на большее, но почему-то не ценишь себя. Для нашего общего блага придется тебя подтолкнуть, – осклабился он, схватив ее за руку, точно клещами.

Это движение застало врасплох Цзян Юэ. Память обожгло рынком Ши-Юй, когда жирные пальцы купца впились в запястье. Там начиналось всё так же.

Воздух стал густым, как рисовый клей, и вдохнуть его было почти невозможно. Сердце заколотилось так, словно пыталось вырваться и убежать из груди. А внутри зазвенело несколько нитей, которые хотелось дернуть все разом.

«Когда поддаешься панике, тело лжет первым» – спасательным кругом всплыли в уме слова шифу, опередив Мина. Всё это пронеслось там так быстро, что он не успел среагировать.

Цзян Юэ растерянно замерла, и Лу Хэнь, не дожидаясь ответа, куда-то ее потащил.

Она коротко взвизгнула, и кулачок вдруг стал очень тяжелым и, будто сам собой, взлетел и врезался спину.

Удар был как молотом. В воздухе мелькнули ноги, а девушка испуганно замерла, осознав, что наделала. Парень барахтался в пыли, тщетно пытаясь подняться.

– Стоп-нить. Это Ладони! – завопил внутри Мин, едва не сорвав в двуголосье. – Один голос на людях!

– Ой, прости! Я не хотела! – съежилась Цзян Юэ под удивленными взглядами. Свидетелей было с избытком.

Не дожидаясь, когда Лу Хэнь встанет, она побежала домой. Закрыв дверь на засов, подперла ее для надежности и заметалась по окнам:

– Мин, что мне делать?

– Успокоиться и не светить шпильками. Надеюсь, Лу Хэнь достаточно горд, чтобы не трепаться о том, как на задницу посадила девчонка.

Цзян Юэ так не думала. Такого Серые ей не простят. Отправят загладить вину в синий дом или надругаются сами. Она лучше убьет себя, чем ляжет на стол.

– Знаешь, тебе нужен талисман, который успокоит и поможет собраться, – посоветовал Мин, услышав в ее голосе панику. – Когда пустота потянет, держись за него, иначе снова схватим Оскол.

– Например?

– То, что будет всегда под рукой. Маленькое, памятное и незаметное.

– Я поняла! Ты про иголку! – воскликнула она и бросилась к сумке.

Но Мин совсем не хотел напоминать ей о шифу.

Зажав в кулаке подарок Лин Сюэ, Цзян Юэ словно ощутила ее присутствие рядом и перестала дрожать. А потом успокоилась и как-то незаметно уснула. Сон пришел тихо, как кот на мягких лапах. Сначала ароматами сандала и чая, потом теплом – вязким, настойчивым, будто чья-то ладонь легла на плечо. Клеймо ныло, словно изнутри подтягивали невидимый стежок узора под ним.

Цзян Юэ лежала на спине, глядя на медленно проступающий силуэт человека. Она узнала его по легкой сутулости, по тому, как наклонялся над ней, держа длинную, с костяной рукоятью иглу – не угрожающе и почти нежно. Прикосновение оставляло на коже след – не кровь, а бледно-золотой свет, рисуя затейливый узор на плече. Его линии казались живыми и будто дышали.

Лицо шамана оставалось в тени, но Цзян Юэ чувствовала его тяжелый, проницательный взгляд. Так смотрит гончар на почти готовый сосуд: не треснет ли он?

– Ты ищешь Цай Ань, а ее больше нет, – уверенно заявила она. – Я Цзян Юэ!

Старик наклонился ближе, и золотая игла в его пальцах поймала свет и блеснула.

– Дитя, ты вернешь себе имя, когда узнаешь о маме… – произнес он почти ласково, продолжая работать.

Мама?

Боль защемила, словно под ребра сунули нож. Из груди будто вынули сердце, оставив дыру, где гуляет сквозняк. Мир чуть качнулся, а золотые линии сак-янта вспыхнули ярче.

Цзян Юэ ничего не знала ни про отца, ни про мать. Дядюшка Юй говорил, что она сирота. Ее оставили у него на пороге.

– Где она? – выдохнула Цзян Юэ замирая.

– Важнее – кто? – ответил шаман, не отрывая от ее плеча взгляда. – Скоро узнаешь.

В темноте за его спиной зашевелились тени, сплетенные в клубок, точно змеи. Одна из них потянулась к Цзян Юэ и коснувшись бесплотными пальцами, оставила лист бумаги.

– Мы тебя ждем. Пришло время, – произнес торжественно и негромко старик, вдавливая под кожу сак-янт.

Узор вспыхнул, и Цзян Юэ проснулась и села рывком. Сбросив одеяло, она осторожно потрогала пальцем плечо. Оно было горячим. В тусклом свете фонаря за окном крестообразный рубец всё так же уродовал кожу. Но под меткой порока скрывалась печать, доказывающая право на тело и душу. Или всё же цветок, ожидающий лучший момент, чтобы, наконец, распуститься?

Цзян Юэ села, хватая ртом воздух, как после долгого бега. Из оконца тянуло сыростью, стрекотал где-то рядом сверчок, мягко хлопнули крылья совы или филина. Но был еще один звук – шорох в щели под дверью.

Осторожно встав, девушка прислушалась к удалявшимся в коридоре шагам и, когда они стихли, опасливо подняла с пола конверт. Во сне она уже получила его.

Пальцы дрогнули, и Цзян Юэ вдруг поймала себя на том, что силится вспомнить мамино лицо или голос. Но из темноты пришел лишь тонкий аромат духов – очень дорогих, как показалось. И тут же растаял, отняв даже эхо того, чего не имела. В этот момент она хорошо поняла чувства Мина.

Глубже вдохнув, Цзян Юэ сорвала с конверта печать. На плотной, дорогой рисовой бумаге красовался узор черной тушью. Похожий на тот, что у нее на плече. А внутри всего один лист, написанный каллиграфическим почерком:

«Серые приглашают вас на гильдейский экзамен. Его успешное прохождение даст право на включение в реестр вольных держателей печати и доступ к контрактам покровительства от дома Бай. Условие: наличие своего фамильяра. Мастер Гу Дзинь».

Цзян Юэ перечитала письмо. Потом еще раз, не веря, что Лу Хэнь за нее попросил. Скорее, его за ней и отправили, потому что следили, как занималась каждое утро. Вероятно, отвел бы не в синий дом, а как раз на экзамен.

Но в этом она была еще не уверена. Сну и сак-янту верила больше. Может, и правда что-то узнает о маме?

Выровняв дыхание, Цзян Юэ перевернула лист. На обороте был тонкий рисунок, очень похожий на узор сак-янта у нее на плече. А ниже указание места и времени: монастырский сад, раннее утро.

Это сегодня!

– Вот и легенда, – задумчиво произнес Мин. – Тебя запишут в реестре. Не зря занимались.

– А письмо точно мне? Здесь нет даже имени, – засомневалась она. И тут же вздрогнула. – Или так специально?

– Так ты им его не сказала. Лу Хэнь называл тебя «лапочкой». Надо идти.

– Но у держателя печати должен быть фамильяр.

– Так найди тут зверушку. Мелких духов в доме полно. Лин Сюэ говорила же про подменный контракт. Только надо с собой что-нибудь взять.

Цзян Юэ осторожно достала из свертка кусочек холста. В нем – белый, как соль, рыбий скелетик. Тот самый, что хрустнул под ногой в Сяо-Шуй. Не зря берегла.

Школу полутени придется скрывать, а держателя печати не бывает без духа. Нужен подменный договор, чтобы показать им кого-то, благо нечисти там, где живет человек, ошивается много. Косточка и станет приманкой.

– Извини, – шепнула Цзян Юэ, словно мертвая рыбка могла слышать. – Я надену тебя. Хорошо?

Подумав, повесила на шею как амулет. Цепочка от часов купца пришлась очень кстати. У каждой вещи есть своя память, а эта была темной и злой. Слетятся, как мухи на мед, надо лишь выбрать то, что подходит. Даже не компаньон, а скорее игрушка.

– На летнюю кухню, – предложил Мин лучшее место. – Только подготовь угощение. Они всегда там, где еда.

Во дворе под навесом висели выцветшие бумажные фонарики, черные от сажи и жира. Цзян Юэ села на корточки и, смазав копотью рыбий скелетик, осторожно его положила на землю. Насыпала тонкую дорожку риса к нему.

– Узел – на вещь, не на кровь, – тихо произнесла Цзян Юэ мантру, сложив пальцы в мудру, как учила шифу. – Дыхание – на похоть, обещанье – на голод.

– Пш-ш-шь… – зашипел Мин и свистнул, маня то, что ей было не видно. – Ням-ням. Здесь тепло, что ты любишь.

Сначала пришел только запах прогорклого масла. Потом – тихий шорох бумаги. Из‑под фонаря вылезло потешное, нелепое нечто – комочек копоти с бумажными усиками и каплей воска на носике. Пугливо понюхав рис, оно потянуло мордочку к рыбке.

– Кто там? – спросила Цзян Юэ, заметив лишь искорку.

– Жалкая мелочь. Клюет рис, как петух.

– Стой! – остановила она. – Как он хоть выглядит?

– Как обычный фонарник.

Лишь бы не червь или… Мин рассказывал про разных голодных самого странного вида. Особенно мерзкими ей показались те, что питаются похотью. Она содрогнулась, представив таких.

– Миленький? – спросила с опаской.

– Маленький. Дашь имя – увидишь.

– Допустим, – Дянь? – предложила Цзян Юэ, надеясь, что будет нестрашный. У дядюшки Юй так звали кота.

Комочек услышал ее и немного напрягся. Усики дрогнули, но выбора не было. Мантра подчинения не могла не сработать.

Теперь Цзян Юэ его наконец-то увидела. Похоже на уголек, что вопросительно вспыхивал красным.

Она поднесла к губам амулет и лизнула, готовя ему подношение.

Мин почувствовал, что голод стал громче, как тогда в хижине с Мо. Девушка возбуждала и фантомное тело – унизительно бесполезное, что особенно злило. Даже фонарник плотнее и тверже его!

К счастью, Цзян Юэ не могла слышать мысли. Но почувствовала, потому что повернула голову, а заметив характерный контур тени, повернула голову набок, пытаясь лучше его рассмотреть.

Смутившись, Мин поспешно изменил положение.

Надо быть осторожным, иначе выдаст себя. Но как же невыносимо терпеть! На одной боли не выжить. Даже пёс, улучив момент, может что-то стащить со стола. А тень – нет!

Тем временем вкус слюны крошке, видно, понравился. Подношение приняли.

Цзян Юэ аккуратно подобрала его плошкой и провела по ободку рыбьей косточкой, точно смычком. Ритуал требовал точности и уважения. Даже для такого малыша нужен контракт, и сак-янт вновь изменился, освежая узор.

– Служи верно, – торжественно произнесла Цзян Юэ, словно посвящая в рыцари крошку. – Обещаю сухой дом и масло для фитилька. Взамен – не жги ничего без команды.

Дянь мигнул огоньками, обещая, что будет послушным. Но Мин знал, какой прожорливой и капризной могла быть нечисть на кухне. Разозлится – утроит пожар. Да и полезность зверька вызывала вопросы.

– Не поторопилась? – Мин ревниво покосился на духа. – Он смотрит на тебя, как голодный на печень. Такой-то зачем?

Но после его жутких рассказов Цзян Юэ подошел бы любой, кто ее не пугал.

– Свет! – умиляясь, хлопнула в ладоши она.

Вспыхнуло ровно, без сажи и копоти. Мягко разлилось тепло, тень отступила на локоть. Практичность питомца уже очевидна.

– Шаг! – подсказал Мин команду.

– Шаг, – кивнув, вторила ему Цзян Юэ.

Дянь искоркой перелетел с плошки на стол и вопросительно обернулся к хозяйке.

– Пусть якорь тогда ставит для Пяток. Хоть на что-то сгодится, – проворчал Мин, неохотно смиряясь с запахом копоти.

– Метки на границе воды, зеркала, тени. Всегда по три в нескольких шагах друг от друга. Понимаешь? – спросила Цзян Юэ, веря в интеллект нового друга.

Глаза-бусинки вновь согласно мигнули.

– Метка! – приказала она.

Дянь втянул воздух. Пахнуло воском и дымом, и к лужице полетела янтарная капля – точно на край. Следующая – к миске с водой. Потом – к тени от фонаря на ступеньке. Три островка для прыжка были готовы.

– Умничка! – похвалила Цзян Юэ. – Всё понимает!

– Смотри, чтобы маслом гаденыш тебя не обляпал, – буркнул Мин, не разделяя восторга. Признают ли такого, как боевого?

Но Цзян Юэ уже не сомневалась в питомце. Он милый, и этого хватит. Хотя бы потому что его не боялась. А вот Мин последнее время выглядел нервным. Мрачный и подавленный, словно под гнётом. И ворчит как старик.

– С тобой всё в порядке? – спросила она.

Тень дрогнула, как от сквозняка, и легла тоньше, словно пыталась от нее отдалиться.

– Нет, – ответил Мин после паузы. – Я кое-что вспоминаю. Знаю… что не сдержал обещания и подвел близких. Слышу их… – Снова запнулся. – Голоса. А лиц… нет. И пустота между словами.

Он не хотел, но вынужден втянуть ее в это. Без ее помощи ничего не получится. Пусть не прямо сейчас, но придется ей всё рассказать.

– Что бы ни терзало тебя, раздели это со мной, – предложила Цзян Юэ.

– Пока не хочу.

– Как знаешь, чудовище!

Она взяла письмо и накинула плащ, в котором так удобно раствориться в тумане – остаться никем, но всё видеть и слышать. Вышла к калитке, чувствуя приятное тепло на плече, где сидел Дянь. Фонари слегка качнулись под ветром, словно кланялись своему младшему брату.

Сак‑янт под клеймом кольнул, как заноза, что сидела под кожей несколько лет. Что, если сама сейчас идет в западню? Но вряд ли бы тогда Серые напрягались с письмом. К тому же тот сон…

Ночь уже начала бледнеть предрассветным. До монастырского сада – пара тысяч шагов. Еще пустая, непривычно гулкая улица после дождя пахла свежей землей. Вода в канале парила туманом, а в хлебной лавке хлопали ставни – пекарь вставал раньше всех.

Цзян Юэ дошла до сада, когда первый луч тронул листву. За деревьями прятался небольшой плац с изгородью колючих кустарников, где уже ждали. Десяток «серых», встретивших гостью, как пачка стрел в колчане – все с одинаково острым, настороженным взглядом. Мысли словно тоже одни: «что эта девка здесь забыла у них?»

Чуть в стороне стоял старик в пепельно‑серой рясе – сухой и высокий. Плечо запылало, и Цзян Юэ увидела в нем человека из сна. На ее поклон он ответил кивком, не показав, что давно ее знал.

Тот самый шаман, что наколол ей сак-янт! Такое же морщинистое, бесстрастное лицо со следами непросто прожитых лет. Значит, это и есть мастер Гу Дзинь.

За единственным столом зевал толстый чиновник. У него был вид человека, который никогда не опаздывает, даже если придет позже всех. Вероятно, писец‑наблюдатель от Канцелярии, обязанный следить за регламентом. Всё же имя заносилось в реестр, а это важный документ в границах империи. Выявить зерна смуты были призваны монохромная лампа, колокольчик и соль, обличающие шальную и наглую тень, вздумай та заявиться сюда.

Рядом стоял писец уже «серых» – Гу Шэнь, как представился юноша с легким поклоном. Цзян Юэ поймала себя на том, что задержала на нем взгляд чуть дольше приличий. Ей улыбнулись с тем редким светом, который не ждешь от незнакомца. Мин, конечно же, это заметил и сразу возненавидел юнца.

– Подтверждение контракта? – спросил чиновник так, словно уже смертельно устал.

– Дянь, – произнесла Цзян Юэ нарочито громко. – Свет.

Фонарник послушно вспыхнул – ровно и тихо.

Толстяк недоуменно поднял обе брови, пытаясь разглядеть существо на плече. Пальцы зашарили по столу, будто в поисках лупы, но нащупав перо, потянулись к бумаге.

– Контракт подтверждаю, – кивнул холодно он. – Зарегистрирую, как «светлячок». Всё как обычно у вас?

– До трех чистых касаний, падения или потери оружия, – подтвердил Гу Дзинь правила. – Кровь – дисквалификация. Фамильяры лишь помогают и не наносят урон напрямую. Я остановлю бой, когда сочту нужным. Предупреждений не будет, выгоню сразу взашей.

Последнее было сказано для Цзян Юэ, и на душе у нее стало тревожно. Его слова, точно тяжелые камни – ослушаешься и раздавят тебя. Мандраж ожидаем – это ее первый бой.

У оружейной стойки она подобрала учебное копье из бамбука под свой рост. Красная кисточка из конского волоса призвана врага отвлекать. Она же не давала крови стекать по древку. Это пугало уже само по себе, хоть стальной наконечник и был зачехленым.

Цзян Юэ переложила копье из ладони в ладонь, взвешивая и проверяя баланс, смещенный чуть к центру. Древко легче, длиннее и гибче привычного уже черенка, что могло стать проблемой.

Противником неожиданно оказался Лу Хэнь. Видимо, он не злился на «лапочку», поэтому примирительно поднял руку, здороваясь с ней. Его оружием был короткий меч дао, а защитой – щиток на предплечье.

Парень решительно вошел в круг арены и по-акульи щелкнул зубами. Девушка старательно повторяла за ним ритуал: короткий поклон друг другу и зрителям. Потом взять горсть земли, растереть в ладонях и бросить за спину.

Лу Хэнь затянул туже пояс – и она затянула. Усмехнувшись, он рывком снял рубашку, оставшись перед ней с голым торсом. Ответить тем же Цзян Юэ не решилась, что вызвало у зрителей смех.

Зато увидела свежий синяк на груди у Лу Хэня и сак-янт на плече. Вероятно, такой у всех Серых. Значит, Гу Дзинь еще в детстве ее принял в свой клан.

Противник встал в стойку. Его фамильяр – черная собака размером с теленка, от оскала которой Цзян Юэ стало страшно. Чтобы сбить связку, хватит того, если та просто гавкнет. Обещание «не наносить напрямую урона» не гарантировало, что его не будет совсем. А считают ли «уроном» укус?

Возможно, Мин прав – ловить стоило духа крупнее фонарника. А такие на кухне, видимо, есть. Иначе было трудно объяснить мелкие порции. Постояльцев кто-то ведь обжирал.

Волнуясь, Цзян Юэ сжала рукав, куда воткнула иголку шифу. Укол привел в чувство – небольшая и честная боль. Теперь под защитой. Лин Сюэ присмотрит за ней.

Глубокий вдох, и сердце перестало метаться, как птица в корзине. С дрожью в руках не уйти в «пустоту», а без Мина не вытянуть. «Первой дрогнет не плоть, а внимание» – говорил он всегда.

– Дянь, «Метка»! – тихо произнесла Цзян Юэ одними губами.

Фонарник, не слезая с плеча, трижды «чихнул» масляной каплей: на границу тени от кипариса, на лужицу и на плошку с водой для собаки. Три шага для Пяток готовы. Под колокольчиком и лампой Мин не мог что-то сейчас подсказать. Он сосредоточен на том, чтобы не выдать себя. И при этом должен поймать момент пустоты.

– Честный поединок! – объявил Гу Дзинь. – Без крови и лишних изяществ. Дышите правильно – остальное приложится. Не хватит воздуха – значит, таков ваш предел.

Загудел гонг, и противник рванулся, намереваясь смять сразу: левое плечо вперед, щит – к линии уха. Лу Хэнь демонстрировал завидную скорость, но девушка – дерзость и неожиданное для всех мастерство.

«Пятки помнят ночь» – она шагнула за спину по метке на луже, которую поставил ей Дянь. Мир качнулся, к горлу подступила тошнота, но она окупилась: тычок древком в спину вышел не сильным, но чистым.

Никто не понял, как Цзян Юэ это сделала. Зрители переглянулись, решив, что это движение было для глаз слишком быстрым. Кто-то недоверчиво качнул головой, подозревая какой-то подвох.

«Вы это видели?!» – Гу Шэнь с восхищением прокомментировал этот прием. Первый болельщик у нее уже есть.

«Один», – объявил сухо Гу Дзинь, дав очко за прием.

Толстяк за столом нахмурился и посмотрел на лампу. Она не увидела лишнюю тень.

Цзян Юэ понимала, что провернуть тот же трюк второй раз не выйдет. Ее контроль Пяток еще не настолько хорош, а «пустоты» всё еще нет. Мину нужно окно, чтобы помочь.

Придя в себя, Лу Хэнь готовил вторую атаку, явно целясь в ближнюю ногу. Цзян Юэ выставила ее специально, предлагая, как удобную цель для удара.

Противник был уверен в себе, силен и напорист. Слегка изогнутый, с односторонней заточкой, дао эффективен и удобен даже в руках новичка. Этот клинок не случайно назвали «полководцем ста видов оружия» – рекруты любили его. Трудно придумать более простое и универсальное средство убийства. Да и пес недовольно рычал, зевнув проход в спину. Он-то наверняка понял всё.

Цзян Юэ занервничала и сменила хват, ожидая атаку. Взгляд показывал «в ногу», но противник сделал выпад выше. На тренировках Мин уделял защите меньше внимания, зная, что не продержится долго. Против мужчины девушка как стеклянный клинок.

Дао скользнуло по древку и больно чиркнуло ей по руке. Будь не учебным, срезало бы, как сухой хворост. Бой закончился бы уже прямо здесь.

Охнув, Цзян Юэ затрясла кистью, баюкая отшибленные пальцы, точно ребенка. Изящные, длинные, тонкие – ими бы играть на гуцинь, а не дергать древком.

«Один-один» – объявил столь же невозмутимо Гу Дзинь.

Цзян Юэ показалось, что ему все равно, если ее искалечат. Но во сне была им зачем-то нужна.

Снова гонг.

«Сзади тишина видит» – шпилька Затылка. И почти сразу: «Тень в ладонь – ладонь в тень».

«Петля Камыша» легла там, где через мгновение появился противник. Обвила голень, и Цзян Юэ ткнула копьем одновременно с подсечкой. Всем показалось, что тот отшатнулся, запутался в ногах и упал, потеряв равновесие.

Пальцы вновь заломило – цена за Ладони. На какое-то время о тонкой моторике придется забыть.

Спасая хозяина, пес подскочил, но не цапнул. Только лязгнул зубами, чтобы пугнуть. Цзян Юэ невольно шарахнулась и не добила уже на земле.

Мин зашипел, заставив фамильяра заскулить и отпрянуть. В отличие от людей тот видел и боялся его.

«Стоп-нить»! – выдохнула Цзян Юэ, гася шпильку Ладоней.

Мин поспешно уложил опасно натянутый Шов. Тепло в руки вернулось, но Горло осталось пустым.

«Очко за падение. Два-один» – произнес громко Гу Дзинь.

Лу Хэнь больше не рвался вперед, уже понимая, что дело нечисто. «Лапочка» бьет чем-то другим. Страхуясь от очередного подвоха, он закрылся щитом, уйдя в глухую защиту, чтобы подловить в контратаке. С таким счетом уже нельзя рисковать.

Цзян Юэ растерялась, не зная, что делать. Она сильно нервничала, поэтому «окна» для Мина всё еще нет. Приемы и связки, которым он успел научить, использовали чужие атаки, обращая против врага их вектор и силу. А как быть, если закрылся? Тыкать копьем в щит?

Некоторое время дуэлянты стояли, сверля взглядом друг друга. Один не знал, чего ждать. Вторая – не понимала, что ей теперь делать.

Наконец, озарило:

– Д-дянь, ш-шаг в не-него! С-свет! – приказала Цзян Юэ запинаясь.

Этому фонарника уже не учили, но каким-то образом он понял команду и сердитой пчелой метнулся к врагу. Обнаженный торс не защищала одежда, и Дянь ужалил в живот.

Рука дернулась, на миг опустив щит, а Цзян Юэ еще медлила. Шпилька Ладоней отозвалась ломким холодом. Сил поднять копье нет.

«Бей же!» – не выдержав, вскрикнул Мин, чем выдал себя.

За полвздоха до того, как зазвенел колокольчик, Гу Дзинь пошатнулся и опрокинул его. Звон потерялся, а шаман приложил ладонь к сердцу, извиняясь за неуклюжесть перед толстым писцом.

В прострации Цзян Юэ таки ушла в «пустоту», и Мин, чуть коснулся, заставив повернуть ступню и вложить вес тела в удар. Ребра хрустнули, и Лу Хэнь рухнул на землю. Люди бросились к нему, чтобы помочь.

– Три – один! – объявил Гу Дзинь, осторожно вернув колокольчик на место. – Победа за Цзян Юэ.

– Всё было честно? – засомневался писец, наблюдая, как бойца уносят с арены. Пострадала лишь гордость и несколько сломанных ребер.

– Разумеется, – подтвердил шаман. – Я забираю ее.

Ошеломленная, Цзян Юэ опустила копье. Переволновавшись, она дрожала и говорить не могла.

– Поздравляю, Юэ! – воскликнул подскочивший Гу Шэнь, порывисто схватив ее руку. – Ой, прости! – Смущенно отпустил он. Его глаза светились детским восторгом, энергия юности била ключом. – Ты сражалась как ветер. Я даже не видел твой второй шаг! Неудивительно, что отец столько ждал!

– Ммм… – промычала она, чувствуя, что краснеет от похвалы. Победа не была честной. Как выставить против девчонки бойца.

– Составь отчет для реестра, – произнес строго Гу Дзинь, потушив щенячий восторг парня. – Проследи, чтобы сегодня же отнесли в Канцелярию.

Мин мысленно ему аплодировал. Если бы мог, с удовольствием задушил бы парнишку. Что этот наглец себе позволяет?

– Вышло неплохо. Но, обманывая чужие глаза, не проведи свое сердце, – тихо сказал Гу Дзинь уже ей. – Добро пожаловать, Цзян Юэ.

Она опустила глаза. Ее имя произнесли как награду, но настоящим оно станет, когда ляжет в реестр. Бумага сильнее, чем память. Чернила – чем кровь.

А за столом чиновник строчил уже свой рапорт легату:

«Экзамен у Серых: претендент – Цзян Юэ. Водораздел, но уникальная техника. Фамильяр – слабый светляк низкого уровня. Экзамен сдан, победа с большим преимуществом. Двуголосья не выявил. Рекомендую запросить проверку по имени в соседних уездах. Оснований для немедленного задержания нет».

Глава 16. Имя под печатью

«Если имена неверны, слова не имеют основания. Если слова не имеют основания, дела не совершаются». Конфуций, «Лунь юй»

Комнатку выделили в тот же день. Скорее, келью – узкую, с низкой кроватью, циновкой и окошком во внутренний двор. Здесь не шумели, к чему Цзян Юэ было непросто привыкнуть. В тишине каждый звук казался отчетливым и неестественно громким, словно выдавая ее, из-за чего первое время ходила на цыпочках. Повсюду ощущался аромат благовоний от утренних ритуалов. Монастырь принадлежал Серым, но далеко не все они были монахами.

– До получения ответа из Канцелярии Печатей велено отдыхать, – сказал один из них, поставив на столик чайник и чашу. – Когда имя внесут в реестр, пройдешь обряд прибежища. Тогда дадут первое поручение.

Цзян Юэ коротко кивнула, и мужчина ушел, так и не подняв на нее взгляд. Видимо, поединок с Лу Хэнем произвел впечатление.

Оставшись одна, она бегло осмотрела жилище. Ни пыли, ни расшатавшейся доски, ни следов копоти. Перед тем, как сюда пригласить, комнату отмыли до скрипа. На «синий дом», куда так боялась попасть, не похоже. Подружки рассказывали, как всё там устроено.

Существовали культы, не брезговавшие подобным доходом, поэтому «принятие прибежища» Цзян Юэ беспокоило. У каждого монастыря, как правило, своя церемония, и акты жертвоприношения не были редкостью. Как и сеансы разнузданных оргий под маской духовности для «постижения единого вкуса», если верить гулявшим на Лисьей улице слухам.

– Мин, думаешь, они не культисты? – спросила Цзян Юэ шепотом. – Это «прибежище» до дрожи пугает меня.

– Боишься, что помажут кровью белой козы и станут брить голову? – отозвался он из тени.

– Боюсь, что козой буду я.

– Алтарь любит девственниц, так что…

– Дурак, – вяло огрызнулась она, слишком устав, чтобы всерьез разозлиться.

Можно наконец лечь и блаженно вытянуть ноги, сняв напряжение. Ломота подтверждала – победа была настоящей. Но радости не было. Лу Хэнь – не самый сильный противник, будут похуже. Не слишком ли вылезла? Скоро ее имя будет в реестре.

Цзян Юэ посмотрела на ладони в мозолях. Они не скроют Ши-Юй, но запись в книге, как новая кожа. Старая сброшена, про нее надо забыть.

В дверь постучали.

За ней был Гу Шэнь с подносом еды, и Цзян вспомнила, как голодна.

– Я… – начал он и запнулся. – Тебе, наверное, нужно поесть. И… я подумал… здесь ночью холодно. Принести одеяло или что-то еще?

Цзян Юэ молча смотрела, понимая, зачем он пришел. Слишком смущенный и юный, чтобы уметь это скрыть. Вряд ли кому-то еще носит еду.

– Отец приказал? – холодно спросила она.

– Нет, – выпалил он. На его шее нервно билась синяя жилка. И тоже не поднимал на нее взгляд. – То есть… я хотел сказать… помочь чем-то тебе.

– Я так плохо выгляжу?

Казалось, смутить его сильнее уже невозможно, но ей удалось. Когда забирала поднос, их руки коснулись, и Гу Шэнь вздрогнул, словно обжегся.

«Сынок мастера слишком… неопытен» – Цзян Юэ не сразу подобрала в уме подходящее слово. Она чувствовала себя рядом с ним матерой и взрослой, хотя едва ли старше его. Не надо, чтобы над ней кто-то стоял, как над ребенком в горячке. Мужская забота всегда чем-то пахнет: расчетом, жалостью, страстью. Ничего подобного от него не хотелось. Пусть оставит в покое ее.

Гу Шэнь почувствовал это по ее взгляду. Поклонился неловко, пробормотал, что был бы рад оказаться полезным, и вышел, будто спасался бегством от собственной храбрости.

Когда дверь закрылась, Мин фыркнул:

– Если б задержала руку чуть дольше, он бы хлопнулся в обморок.

– Милый мальчик, – отметила Цзян Юэ флегматично. – Раньше мне в руки падали лишь кошельки. Рост очевиден.

– Эти милые мальчики обычно потом крепко держат за горло, – проворчал Мин. – Не подпускай к себе близко.

– Он как щеночек, который просит погладить. А кусаются, когда…

Цзян Юэ нервно дернула плечами и не закончила фразу. Ей вспомнился молодой стражник в Ши-Юй, который поначалу за нее заступался.

Она поставила чашу на стол и подошла к окну. В комнате вновь стало тихо. За стеной серел двор, крыши лежали одна над другой, как сложенный веер. Снизу послышался глухой удар в барабан, приглашая на медитацию. Монастырь жил по еще незнакомому ритму. Здесь всё – еда, ритуалы и даже молчание было по правилам. Как механизм, где человек становился соринкой или деталью. Вероятно, это решается как раз на «прибежище».

На рассвете застучал барабан – глухо, размеренно, будто в голове, как Цзян Юэ показалось. Она проснулась, не понимая, спала или нет. Ночь в новой келье выдалась тонкой, точно бумага.

Девушка села, свесив ноги с кровати и посмотрела на Дяня, свернувшегося в своей жестяной плошке – крошечный, костяной, с угольным хвостиком. Услышав, что хозяйка шевельнулась, он поднял треугольную голову и вспыхнул изнутри мягким светом, точно фонарик.

– Тоже спал плохо? – спросила, потягиваясь, Цзян Юэ.

Дянь чихнул искрой. Зато Мин отозвался:

– Здесь встают даже раньше, чем рыбаки.

Цзян Юэ встала и подошла к окну. За ним было уже оживленно. Кто-то нес ведра, кто-то мел двор. Несколько монахов медленно шли друг за другом, вдумчиво поднимая и ставя ногу, словно под ними не плиты, а тонкий лед. «Медитация в ходьбе», как объяснил Гу Шэнь, заглянувший вчера еще дважды. Кто-то читал нараспев чанты, и слова сутры журчали, как вода в ручейке.

Здесь всё делали по четкому счету. Не мир за стеной, где толкались, кричали, куда-то спешили. Там выживали на срыве, на вдохе, на промахе. Здесь же, казалось, и ветер просили сперва поклониться.

Умывшись холодной водой, Цзян Юэ быстро заплела волосы и взяла учебное копье, оставленное ей у двери. Древко из бамбука, в сравнении с черенком, было легким и гибким. Таким и сражалась вчера.

Девушка остановилась в тени галереи, не зная, где разрешат заниматься. Ее оценили быстрыми взглядами, будто раздев, – и неохотно, с усилием глаза опустили, чтобы через миг вновь вернуться. Она явно мешала практикам на духовно высоком, опуская в мирское и греховно порочное.

Один сбился с шагом, другой улыбнулся, третий проглотил слово в сутре. Взгляды скрещивались на Цзян Юэ, как мечи – острые, жадные, цепкие. Ее словно выставили на помост для продажи.

– Арена за кипарисами, – негромко подсказал чей-то голос.

Она повернула голову.

Гу Шэнь стоял у колонны, будто не хотел занимать много места. В руках – не оружие, а несколько свитков.

– Не буду мешать, – поклонился он. – Если что, я в библиотеке за галереей.

Цзян Юэ проводила его задумчивым взглядом, слыша шипение Мина из тени:

– Умнеет щенок.

Площадка за кипарисами оказалась свободной. Небольшой, вытоптанный пятачок земли закрывали кусты. Чуть дальше на мокрой от росы траве медитировала группа монахов. Еще несколько сосредоточенно ополаскивали чаши в полном молчании, будто боялись расплескать не воду, а мысли.

Покосившись на них, Цзян Юэ несколько раз переложила копье из ладони в ладонь, привыкая к непривычному балансу и весу. Пальцы отозвались тупой болью, напомнив о вчерашней ошибке. Тело, обманутое воодушевлением после победы, к утру стало честнее: под ребрами ныло, плечи налились свинцом, колени не гнулись.

Дянь вспорхнул с кустика и сел на рукав. Костяные лапки чуть царапнули ткань.

– Начинай, как обычно, – сказал Мин.

Кивнув, Цзян Юэ приняла стойку: левая нога впереди, правая чуть сзади, спина прямая, затылок поднят, локти опущены. Тело протестовало усталостью, требуя просто покоя. В первой связке копье ушло с линии и сильно качнулось. Во второй потянула плечо. В третьей сбила дыхание.

– Ты споришь с копьем, словно хочешь доказать ему что-то, – сказал Мин, видя, как она сжала зубы.

– А ты учишь так, будто у меня десять жизней.

– Не руби воздух, а слушай. Здесь другой ритм, значит «и» тоже другое.

Цзян Юэ пошла медленней. Предплечья дрожали. Ладони горели, как от долгой работы веслом, а она продолжала кружиться. Звуки Шуймэня за стеной отдалились. В уме только счет: «раз‑и, раз‑и».

– Смысл не в точности стойки, а в правильном ритме, – наставлял Мин, стараясь поддерживать в ней этот еще хаотичный огонь. Его следовало перенаправить в нужное русло. – С Лу Хэнем у тебя его не было, поэтому «окна» и не вышло.

– Я волновалась, прости, – кротко извинилась она.

– Вторая ошибка: Дянь далеко ставит метки. Они должны быть ближе к друг другу, чтобы Пятки казались быстрым движением, а не скачком. Тогда никто не увидит разрыва. Это понятно?

– Отчитываешь меня, а сам разбудил колокольчик! – мстительно упрекнула его Цзян Юэ.

– Вину признаю, – согласился нехотя Мин. – А ты молодец. Там почти сама справилась.

После такой похвалы Цзян Юэ воодушевилась, простив ему ворчание и упреки. У Серых уже будет наемницей, а не воровкой! Гу Дзинь наверняка знает что-то о маме, раз это было во сне. Надо больше стараться, чтобы угодить, разговорить старика. Она будет сильной!

Азарт вспыхнул и растекся по мышцам будоражащей, горячей волной, и Цзян Юэ ее перелила в движение. Связка «Затылок-Пятки» позволяла перемещаться в стремительном вихре, жаля копьем, даже без должного опыта. Заряженные шпилькой шаги быстры и естественны, как танец с партнером. Тень показывала, и девушка всё повторяла за ней: полшага – пауза-выдох, «весло» сгладит пульс, «плоскость воды» выправит взгляд.

Мин не спешил остудить этот пыл. Она еще не знает, как мало общего у того учебного боя с реальным. Когда перед тобой не воздух, а жесткий противник с поставленным и сильным ударом. Как шум толпы и запах крови стирают браваду. Боль ран всегда очень наглядна и быстро возвращает на землю. Со временем опыт развеет иллюзии, но сейчас они на руку.

Удовлетворенно кивнув, Мин дал еще одну связку:

– Попробуй две вместе. «Ладони-Затылок» – бросай тень-петлю не на противника, а туда, где он будет. Потом «Пятки-Ладони». Делая выпад, бросай «Петлей Камыша» на заднюю ногу.

Воодушевленная, Цзян Юэ старалась так, что взмокла от пота, не замечая того, что порой неуклюжа. В ее глазах было всё по-другому: она скользила стремительной змейкой и, будто танцуя, безжалостно тыкала древком пустоту, не оставляя ей ни малейшего шанса.

– Враг не будет стоять. Представь тонкую, упругую петлю – не веревку, а силу, что сплетаешь в паузах, угрожая копьем, – посоветовал Мин. – Как только ложится по земле вокруг голени – тянущим движением по короткой дуге подсекай. Он увидит подбор, а петлю не заметит.

Кивнув, Цзян Юэ представила ноги врага и кинула метко. Но потеряла концентрацию, и «петля» рассеялась темным дымком. Второй раз легла, как и надо: мягко, но сохраняя четкую форму. Воображаемый противник споткнулся, и его прикололи к земле, как жука.

Закончив прием, Цзян Юэ улыбнулась довольно и гордо. Взгляд требовал снова ее похвалить, и Мин не стал жалеть доброго слова.

– Отлично. Теперь я буду мешать – собью тебе счет, – предупредил он. – Раз‑и‑два…

Девушка сбилась, замешкалась, и связка распалась. Воздух будто стал плотным, и кончик древка опоздал.

– Видишь? Держи «и», как можешь. Но, если теряешь – уходи сразу, не спасай свой прием. Жди и бей в точку, что к тебе ближе. Другой возможности могут не дать.

Вскоре ее неловкость исчезла, растаяв как снег в лучах солнца. Древко перестало быть палкой, став большим, чем просто копье. Цзян Юэ ощущала его, как продолжение тела. В уме все еще звучал ритм «раз‑и, раз‑и», под счет которого вспыхивали расставленные Дянем отметки. «Боевое сшивание» переплетало нитки двух шпилек в одну, и кончик копья ложился на линию удара, словно приклеенный. «Петля Камыша» обвивалась упругой тенью вокруг лодыжки, а «Шаг Меж Снов» перемещал так, будто имел несколько промежуточных фаз, размывая в движении. Со стороны – школа Водораздела. Под ней – скрытый для чужих глаз танец теней.

Древко шумно резало воздух. Дянь потрескивал фитильком на каменном бортике. У Цзян Юэ теперь всё получалось. Она вошла в связку легко и почти без заминки. Полшага, выдох и разворот кисти.

– Еще, – попросил Мин.

Раз-и.

Удар.

Раз-и.

Цзян Юэ сбилась на миг, но счет удержала.

– Хорошо. Пока хватит, – сжалился, наконец, ее строгий учитель.

Она опустила копье, чувствуя, как по спине течет пот. Зато поняла главное: у каждого места свой ритм. Его надо всегда подбирать заново, чтобы найти «окно пустоты».

Запах рисовой каши поплыл из кухни и, учуяв его, Цзян Юэ невольно пошевелила ноздрями.

Барабан звал на завтрак. Звук был сухой и пустой, как костью по кости, мгновенно подняв на ноги медитирующих или же спящих. Казалось, садовые статуи по приказу ожили и молча потянулись на трапезу.

– Я туда не пойду! – заявила Цзян Юэ. Живот громко заурчал протестуя.

– Конечно. Красиво умри голодной и гордой, – согласился с ней Мин.

– Лучше так, чем ежиться под их жутковатыми взглядами.

– Боишься, съедят там глазами? Или подавятся, узрев тебя, просветлением?

Цзян Юэ не нашлась, что ответить. Не понимает, что девушке в мужском монастыре будут не рады? Или, наоборот, слишком рады? В комнатке с дырой в крыше было спокойней. У Серых же есть другие дома. Не все ведь монахи!

Дянь тихо потрескивал, будто смеялся над ней.

Она уже открыла рот, чтобы сказать какую-то колкость, когда из галереи показался Гу Шэнь. Теперь без своих свитков в руках. А в них так бы хотелось видеть еду!

На этот раз Цзян Юэ была ему искренне рада. Смерть от голода уже не грозит.

– Отец просит, чтобы ты разделила с ним завтрак, – поклонился он ей, перейдя сразу к делу.

– Хорошо, – быстро согласилась она. Глупо отказываться, пока еще кормят.

На скулах Гу Шэня проступил слабый румянец, а Цзян Юэ уже сделала шаг. Вспомнив, что с копьем в гости не ходят, замялась, не зная, куда положить.

– Позволь, я возьму, – смущенно протянул руку юноша.

– Надеюсь, торжественный прием будет без соли, колокольчиков, ламп, – беззвучно для него проворчал Мин.

Гу Шэнь повел не к общей трапезной, а по боковой галерее, где колыхались на ветру бумажные полосы с сутрами. Опустив глаза, Цзян Юэ шла за ним, чувствуя, как взгляды цепляют и здесь, словно задирая подол.

И это духовные люди! Переселиться бы от них куда-то подальше. В монастыре такого не ждешь.

Перед одной из дверей Гу Шэнь остановился:

– Здесь. Не бойся его.

– Подскажешь, если сделаю что-то не так? – спросила Цзян Юэ, немного волнуясь. С врагом всегда проще – там будут зубы. У порядка их нет.

– Если захочешь.

В его лице что-то дрогнуло – то ли смущение, то ли надежда.

– Не захочу.

И сама открыла дверь.

Комната, куда ее привели, была чем-то средним между столовой и кабинетом. Узкая, светлая, с распахнутым окном во внутренний сад. На полу пара тонких подушек с нескромным золотым шитьем. На низком столе уже стояли булочки, две тарелки и рис с овощами на блюде. Гу Шэнь не вошел и остался за дверью.

Гу Дзинь сидел у окна. Утренний свет выбелил лицо до цвета кости, но старик не выглядел больным или сонным. Такой же сухой и собранный, как в их первую встречу.

Когда Цзян Юэ с ним встретилась взглядом, сак-янт под одеждой кольнул, будто под кожей шевельнулась игла.

– Садись, – сказал Гу Дзинь.

Она села напротив, выпрямив спину, чувствуя себя неуместной, как клякса туши на белой бумаге. Заготовленные слова точно выдуло из головы сквозняком.

– Ешь, дитя, – кивнул, взяв палочки в руку Гу Дзинь.

Некоторое время они ели молча. Почему-то это Цзян Юэ не казалось неловким. Появилась вдруг безмятежность, где тревога тонула. Сак-янт грел плечо, как теплый кот, и на сердце стало спокойно и тихо.

Дянь спрятался, перебравшись в рукав. Присутствие Мина едва ощущалось, словно был вдалеке.

– У тебя есть вопросы? – наконец произнес Гу Дзинь, разламывая булочку надвое.

Цзян Юэ встрепенулась, почувствовав, как напряглась внутри нить. Вопросов было немало, но главный только один.

– Вы что-то знаете о моей маме? – выпалила она, не сводя с него глаз.

Гу Дзинь кивнул, будто знал, что услышит.

– Почему ты спрашиваешь об этом меня?

– Я… вы сказали о ней в моем сне, – смутилась Цзян Юэ, понимая, как это выглядит. – И еще это. – Она оголила плечо. – Помните?

– Да, Цай Ань. Мне пришлось, чтобы стражники знали, что ты под нашей опекой. В Фэнсуе до недавних пор тебе сходило с рук почти всё. Разве не так?

– Опекой? – возмутилась она, не удивившись тому, что сразу узнал. – Я росла в нищете!

– Именно поэтому тебя не нашли, – парировал невозмутимо Гу Дзинь.

Сердце в ее груди забилось быстрее. У нее есть враги!

– Почем меня ищут? Кто моя мать?

– Надеюсь, узнаешь, когда примешь прибежище. Хочу, чтобы ты увидела это сама, – спокойно ответил Гу Дзинь, наливая чай ей и себе.

– Тогда зачем пригласили сейчас? – с вызовом посмотрела ему в глаза Цзян Юэ.

–Затем, что предпочитаю видеть, как человек ест, прежде чем решить, что с ним делать.

Она растерянно посмотрела на свою пустую тарелку. Так экзамен провален или всё-таки сдан?

– И что же решили? – бледнея, спросила его Цзян Юэ.

– Что ты была голодна, – усмехнулся старик, подвигая ей еще пару булочек.

– А еще?

– Что тот, кто раскрыл твои шпильки, еще не нашел, что искал. Но будь осторожна, дитя. Он всегда придет за своим.

Цзян Юэ поперхнулась и вынужденно сделала большой глоток. Горячий чай обжег горло, но мысль, что ее видят насквозь, была гораздо острее. О ней знают то, что знала сама!

– Но откуда… – пролепетала она.

– Ты мне всё показала, – мягко сказал Гу Дзинь, кивнув на плечо, где притаился, выдавший тайну, сак-янт. – Не бойся. Пока ты с нами, никто не тронет тебя. И не смущайся взглядов монахов. У них есть обеты и практика отречения. Им будет полезно проверить себя.

Цзян Юэ выходила из комнаты с чувством, что старик прощупал каждую нить, словно посчитав и проверив на прочность. И разумеется, о Мине всё знал, раз приглушил в тот раз колокольчик.

Гу Шэнь ждал снаружи.

– Не так страшно, как думала? – спросил он ее, возвращая копье.

– Нет, – ответила Цзян Юэ. – Намного страшнее.

И, не глядя на него, пошла сразу к себе.

Что-то было не так. Только свернув за угол, она поняла, чего не хватает. Мина не слышно. Не язвит, не фыркает, не отпускает колкостей. Впервые за долгое время просто молчит, будто кто-то заткнул ему рот.

Со двора снова вновь донесся звук барабана, призывая на службу. На миг ей почудилось, что он идет не снаружи, а из глубин ее собственной тени.

– Мин?.. – холодея, позвала Цзян Юэ.

Ответом было безмолвие, что ее испугало.

Глава 17. Нефритовые Террасы

«Война – путь обмана». Сунь-цзы, «Искусство войны»

Цзян Юэ звала, но Мин не слышал ее. Как только стукнули в барабан, перед глазами всё поплыло. Но его звук не ушел, а стал еще громче, словно добавив несколько десятков таких. Белые стены галереи качнулись, а запах благовоний исчез. Вместо него в ноздри ударило дымом жертвенных чаш, вернув в прошлое.

***

Трибуны будто стали вогнутой линзой, и нефрит на табличках горел в лучах солнца, словно уже прожигая чье-то имя на них. Сегодня само небо взвесит честь двух домов.

Ло Мин стоял на краю арены с копьем в руке, вслушиваясь в ритм барабанного боя.

Пять ровных ударов, пауза, потом два коротких, снова пауза. Так на Нефритовых Террасах стучали всегда. Мастер Хэ вбивал этот счет ему с детства, как танец, где каждое движение ног знало свой такт. Но сегодня там что-то ломалось – почти незаметно для слуха мирян. Как трещинка в камне, которую увидит лишь ювелир.

Седьмой такт удлинял паузу, что для Водораздела было исключительно важно. Следуя ритму, стопа ляжет чуть жестче, вес уйдет на миг раньше, поток ци откроется шире, чем нужно.

Ло Мин отметил это для себя, найдя еще несколько настороживших деталей. Подозрительная небрежность была и на баннерах, окружавших арену – их высоту изменили. Вдобавок они слегка перекошены, а для бойца, который ориентируется по ветру и тени, это искажало ощущение пространства и площади.

Монахи почтили традиционным подношением чаши, но кромка блестела крупицами соли. Она сушила поток. Благословляющий ритуал работал, как блок.

Судья стоял в центре арены. Ло Мин видел, как он обменялся с Бай Жэнем короткими взглядами, словно хотел убедиться, что договор в силе. Но разве в присутствии самого императора кто-то осмелится сдать этот бой?

Чиновник подобного ранга не стал бы так рисковать. Это опасно и просто бессмысленно. На арене всё равно решает не он, а клинок.

Но седьмой такт, соль в чаше, перекошенный баннер… Не слишком ли много таких «мелочей»? А главное – яд!

Ло Мин ясно понял: это не мнительность, а скорее узор – тщательно подготовленный и щедро оплаченный. Дом Бай смог провернуть грязные делишки у них за спиной. Или хочет, чтобы Ло так и думали, давая понять, что контролируют всё.

Поначалу занервничав, Ло Мин закрыл глаза, вспоминая слова мастера Хэ: пустота не в отсутствии формы, а в жесткой обусловленности чем-то еще. Плод не может решить, созревать или нет. Всё, что происходит – следствие кармы, а раз это так, то чем же гордиться и кого обвинять?

Подумав об этом, Ло Мин позволил смятению течь, как воде мимо камня, превращая в равновесие свой негатив. Пусть волнуется враг.

Оба дуэлянта приветствовали императора глубоким поклоном. Звон колокола отозвался тонкой вибрацией в камне. Ло Мин увидел, как Тень‑Журавль расправила крылья в тени. Он заставил себя не смотреть на трибуну, где тревожно белели лица Ло Инь и Ло Цин.

В центре, опираясь на посох, стоял судья, а на другом конце арены – Бай Жэнь, одетый в шелка цвета иссушенной земли. На его поясе – два коротких меча в ножнах из кожи. Улыбка на лице была ленивой, почти сонной, но узкие и внимательные глаза не упускали деталей. Тень-Цикада нетерпеливо жужжала у него за спиной.

– Для блага всех, – объявил громко судья, – пусть небеса и покровители этой земли увидят силу и дух претендентов.

Трибуны стихли. Противники стали медленно и осторожно сходиться.

– Что, плохо спал, Ло-гэ? – спросил с кривой улыбкой Бай Жэнь. – Лицо не держит тени, да?

– Мне хватит твоей, – ответил Ло Мин, приняв стойку для первой связки.

Судья опустил ладонь, и гонг ударил – низко, протяжно. Звук подхватили барабаны в нижнем ряду. Верхние – на такт позже. Красиво для зрителей, но неудобно для тех, кому надо считать.

Сначала двинулся с места Бай Жэнь. Не бросаясь в атаку, а сделав плавный, почти танцевальный шаг в сторону. В тот же миг Тень-Цикады изменила тональность. Крылья уже не гудели, а кололи звуком, точно иглой. Они будто ввинчивались в висок и уходили под кожу, сбив ритм.

Холод яда в крови отозвался тупой болью в затылке, и мир для Ло Мина на мгновенье поплыл. Баннеры дрогнули. Грохот барабанов стал какофонией, путая внутренний счет.

«Ловить надо не звук, а тишину, из которой идет. Отпустив, слышишь лучше» – будто шепнул в уме старик Хэ.

«Держать ось», – приказал Ло Мин сам себе, опираясь на левую ногу. Правая «поплыла» вперед, подобно воде, что вливается в чашу. Мягко, почти незаметно для взгляда врага готовился выпад – «Клюв режет Луну».

Острие копья очертило дугу, но целью стал пока не Бай Жэнь.

Техника должна была рассечь звуковую волну, как киль рассекает подвижную воду. Это сработало, но только отчасти. Энергия ци закольцевалась в каналах и, лишившись подпитки, Цикада притихла. Жаль, лишь на время. Удар почти не причинил ей вреда.

Давление ослабло, но не исчезло, оставив на периферии сознания назойливый писк. Зато стало видно движение воздуха. Ветер – союзник, если не хвататься за каждый порыв. Выиграет тот, кто их услышит, и Ло Мин отпустил поток ци.

Бай Жэнь лишь чуть развернул плечи. Кисти – как пустые рукава, что блеснут сталью в нужный момент.

На втором шаге связки Ло Мин позволил врагу поднырнуть под копье и поднял локоть, отдавая пространство.

Тот на это купился и охотно ударил, целясь под ребра. Но корпус ушел в сторону, и пошла контратака – кисть летит к горлу, колено в бедро.

Противник ушел перекатом и сразу вскочил.

Ло Мин улыбнулся. Удачно нанесенный удар ободрил. Кожа Бай Жэня показалась сухой, как бумага. На шее царапина. Хоть и немного, но всё же задел.

Тем временем цикада очнулась, и приглушенный гул стал вновь набирать силу. Вторая ось нужна прямо сейчас.

Тень у ног дрогнула и вытянулась, обретая объем. Из плоского пятна на плите поднялась длинная и гибкая шея. Угольно-черные крылья расправились и сложились под ней.

Отделившись, Тень-Журавль скользнула по воздуху, не касаясь земли, – бесшумная, как росчерк туши на шелке. Цикада почуяла угрозу и усилила гул, пытаясь сбить с курса. Но фамильяр дома Ло двигалась не в звуковой волне, а в потоке хозяина, который ее направлял.

Длинная шея резко вытянулась, но острый, как игла, клюв ударил не в хитиновый панцирь, а в сочленения ножек.

Щелк.

Звук был сухим и коротким, будто перетянутая струна лопнула. В тот же миг давление исчезло, а восприятие вернуло резкость объектов. Ло Мин сделал глубокий и чистый вдох.

Бай Жэнь не ожидал контратаки. Он с легким, почти незаметным удивлением склонил голову набок, словно оценивая красивый ход в партии го. Следующий будет за ним.

Теперь раздраженное стрекотанье Цикады услышали даже трибуны. Обезоруженная, она отступила в тень за спину, а в руках хозяина сверкнули мечи. Их лезвия были тусклыми, покрытыми сероватым налетом отвара, мешающим естественному течению ци.

Стиль «Сухого Шелка» был противоположностью размашистым и элегантным техникам Ло. Короткие, рваные шаги, резкие выпады, нацеленные не на жизненно важные точки, а на суставы и каналы энергий. Враг пытался пробить сквозь защиту, расшатывая ее по чуть-чуть.

Копье вело воду, сушили русло мечи. Бай Жэнь защищался, Ло Мин наступал, меняя вектор и силу потоков. Тень-Журавль двигалась с ним в унисон, отбивая броски Цикады на фланге.

На какое-то время инициатива закрепилась за ними. Ло Мин теснил, заставляя пятиться, но яд стал занозой, замедляя рефлексы, и решающего преимущества не было.

Сухой и верткий Бай Жэнь уходил от выпадов экономично и точно. Не пытался идти в лоб, а крутился на месте, подобно тому как водят по кругу усталую рыбу. Тень-Цикада связала нарастающим давлением Тень-Журавля, то усиливая, то ослабляя свой гул.

На восьмом шаге атаки левая ступня Ло Мина опустилась чуть жестче, чем надо. Мышцы свело судорогой всего на мгновение, и Бай Жэнь заметил ее. Всего лишь неуловимая заминка для людей на трибунах, но пропасть для тех, кто считает ходы.

Копье поймали в «ножницы», но Ло Мин сумел всё же выдернуть, пусть и с глубокой зарубкой. За крепость древка теперь уже нельзя поручиться.

«Быстрее, нужно закончить это быстрее», – пронеслось в голове.

Ло Мин чувствовал разницу в классе. В честном бою Бай Жэнь слабее его. Если взвинтить темп, защита рассыплется – мечи не успеют за быстрым копьем. Проблема в том, как это сделать. Тело подводило усталостью, сказывался не выведенный полностью яд. Движения, отточенные на тренировках, стали вязкими, что вскоре дало о себе знать.

Копье в очередной раз парировало удар меча, но лезвие чиркнуло по древку близко к пальцам.

Даже сейчас Ло Мин видел слабость чужую, но свою отрицал. Собрав волю в кулак, он перешел на агрессивную связку – «Крыло ловит ветер». Техника требовала идеального контроля над потоками ци, а это был риск.

Копье закрутилось мельницей, создавая вихрь, который отбросил Бай Жэня. Прием вышел эффектным, вызвав на трибунах восторг.

Ободренный успехом, Ло Мин вложил больше силы, чем нужно, и, сместив ось, потерял равновесие.

Бай Жэнь как раз этого ждал. Сонная улыбка вновь стала хищной. Увернувшись, он сделал едва заметное движение пальцами, словно стряхивая приставшую пыль.

Тень-Цикада издала пронзительный и абсолютно беззвучный для остальных крик. Ло Мин не услышал, а ощутил его действие телом. «Зовущая Нить» вошла в резонанс с остатками яда. Их союз разбалансировал потоки энергии так, что каналы вибрировали, как струны гуцинь, когда их натягивает неумелый настройщик.

Точно холодные иглы прошили всё тело, превращая в ледышку. Ло Мин остановился на полушаге, не в силах вздохнуть. В легких словно песок. Копье стало невыносимо тяжелым для разогнувшихся пальцев, и его тянуло к земле.

Но даже когда воля хозяина гасла, в тени оставался ее отпечаток – образ сестер. Тень-Журавль и без его управления исполнила «Танец разбитого зеркала» – свой самый сильный прием.

Ее силуэт взорвался дюжиной черных крыльев и клювов, обрушив их все на врага. Иллюзорные птицы почти не наносили вреда, но их яростный танец создавал рябь в пространстве, давая Ло Мину шанс отдохнуть.

Бай Жэнь отшатнулся, инстинктивно закрывая лицо под напором теней. Возможно, это как раз бы спасло, но вмешался судья, до этого безучастно наблюдавший за схваткой.

Он даже не изменился в лице. Его взгляд оставался таким же пустым, отстраненным, но в рукаве едва заметно шевельнулась ладонь. Большой палец скользнул по гладкому нефриту перстня, нажимая на грань.

Не было ни вспышки, ни звука. Крошечная, невидимая с трибуны искра сорвалась с камня, устремляясь к птицам, сотканным только из тени.

Связь с фамильяром лопнула, как не выдержавший тяжести судна канат. Отдача оглушила болезненным и хлестким ударом.

Тень-Журавль замерцала, теряя свои очертания, и с жалобным криком вернулась в мир духов. Узы контракта разорваны, но этого на трибунах не понял никто.

Для тысяч зрителей все выглядело так, будто Ло Мин выдохся, допустив ошибку в сложной технике связки. Трибуны ахнули, когда он качнулся.

Судья плотно сжал губы и медленно отвел взгляд, показывая, что нарушения нет.

Ло Мин не мог больше стоять и упал на колено. В груди пустота, воздух рвал легкие. Как оказалось, разрыв контракта – немыслимо больно.

– Ло-гэ, ты держался красиво, – произнес тихо Бай Жэнь, смотря на него сверху. И добавил, уже почти ласково: – Боль, как вода; не брызгай на зрителей и тихо умри.

Короткий, без замаха, почти милосердный тычок мечом вошел глубоко в грудь чуть ниже ключицы, – чтобы сердце «устало». В этом не было злобы. Бессильно злился лишь Ло Мин.

Подавив стон, он боком повалился на землю. Когда плита коснулась виска, мир раскололся на части: одна уносила шум к небу, вторая – звала в темноту, обещая забвение и скорый покой.

Трибуны взревели. Как из другого мира голос судьи загремел: «Победа – за домом Бай!»

Ло Мин с трудом повернул голову к трибуне, которую занимал его дом. Увидел, как окаменел там Сюй Тан. Как Ло Инь бросила веер, закрыла руками лицо, а Ло Цин уронила бумажную ласточку, мелко дрожа.

На пороге смерти Ло Мин прозревал их печальную участь. Вероломством врагов род Ло побежден, и теперь должен познать вкус позора. Покрыть все долги там не смогут. Сестер разлучат, сделав наложницами в домах кредиторов. Лишив имени, достоинства, чести.

Боль ушла с тихим звуком, похожим на треск весеннего льда, и Ло Мин увидел свое тело сверху, поднявшись над ним. Раскинув руки, оно неподвижно лежало на плитах в алой луже, бесславно закончив короткий свой путь. Глаза были широко открыты, как запечатав в последнем взгляде упрек. Странно спокойное, почти красивое зрелище, если бы обида не жгла.

И вдруг Ло Мин не заметил, а скорее почувствовал, как чья-то нога наступила на ласточку Цин, равнодушно ее растоптав.

«Будьте вы прокляты!» – он беззвучно шепнул, выдохнув жизнь. Ярость поднялась стеной, как пламя в степи, сжирая в нем человечность. Оно стало топливом для единственной цели: вернуться и отомстить!

Этот пожар сжег почти всё, но оставил завещание странствующего безумного йогина, которым был дед. Единственный из семьи, кто не отрекся от полутени, он дал сожрать себя духам, но выкупил жизни внуков у тьмы. Ло Мин помнил тот запах горелых костей и смех, похожий на скрип колеса. Но важней были слова: «Отрежь нить выше сердца, чтобы стать легче мертвых, и холод могилы не примет».

Собрав гаснувший поток ци, Ло Мин перерезал им, как лезвием, свой родовой узел. Там громко треснуло, словно сломалась вековая сосна. Золотистые нити, связывавшие его с именами, почернели и осыпались пеплом.

Это проклятие имело страшную цену – душа отрекалась от предков. Ей не будет покоя, но Ло Мину было уже всё равно.

Подхватив, ледяной ветер кармы понес его в темную реку. Но семя сознания не упало камнем на дно, а взлетело, как перышко, на границу света и тени в голодный и сумрачный мир.

***

Мин вернулся так, будто его протащили сквозь игольное ушко. Тень сжалась в точку, а потом разлилась черной кляксой по плитам. Он даже не вспомнил, а вновь пережил свою гибель и, потрясенный, не сразу осознал, где сейчас. Еще миг назад под ним были липкие от крови плиты арены, а в ушах гремел голос: «Победа – за Бай!». Теперь слышно лишь чужое дыхание – неровное, быстрое.

Это Цзян Юэ. Нефритовые Террасы остались там.

– Мин?.. – позвала она уже хрипло. – Ты здесь?

– Не уверен, – признался он честно. – Шов еще цел?

– Не пугай больше так! – выдохнула Цзян Юэ с облегчением. – Думала, старик тебя как-то изгнал. Горло сорвала, пока звала! Что это было?

– Прилив… – замялся Мин. – Накатило вот что-то и вспомнилось. Не приставай.

Он не мог объяснить даже себе. Это было цунами, а не волна. Звук барабана словно обрушил дамбу его черного озера. Воспоминания утопили в себе, а когда схлынули, на обнажившемся дне остались лежать имена: Ло Инь, Ло Цин. Бай Жэнь. А еще судья и бумажная ласточка, раздавленная чьей-то подошвой.

Мин вспомнил всё: смерть, предательство, родовой узел и клятву. Картина сложилась, заполнив белые пятна.

Цзян Юэ облизнула пересохшие губы. От нее не отмахнуться, не скрыть потрясение. Она чувствовала его через Шов.

– Ты… понял, кем был?

Мин не ответил. Это глупый вопрос. Что значит – был? Разве его больше нет? Не собой быть нельзя, даже если бы сильно хотелось.

Он мог бы сказать, что подло обманут. Что всех подвел – дом, предков, сестер. Победу купили, а голод – проклятие, которым небеса наказали за глупость. Отложенный счет, который ему предъявили. Память, вернувшись, не исцелила. Наоборот, вскрыла рану, о которой не знали. Теперь у нее было имя, а жалость лишь подчеркнет слабость.

Но выложить эту горькую правду, значит, лишиться оружия. Исповедь – роскошь живых, а не мертвых. Что может тень? Она на цепи. Ни рук, ни ног, есть только ненависть, которая сама пустить кровь неспособна. Цзян Юэ – вот клинок, инструмент и единственный козырь.

Сначала узнать про сестер. Стать сильнее. И только потом думать о мести.

Цзян Юэ еще о его планах не знала, поэтому лишь коротко втянула воздух, подхватила копье и пошла к себе в келью. Дянь, казалось, с укором потрескивал у нее на плече, зыркая сердитыми угольками на Мина.

Тень жалась к ногам, как придавленная унизительным для Ло положением. Он полностью зависит от решений и прихотей Цзян Юэ, а там своя жадная воля, свои желания, цели, мотивы.

Что заставит ее рисковать? А тем более, разделить его боль, тоску и отчаяние? Ему просто нечего предложить для обмена. Разве что знания и навыки, которые смог вспомнить и дать, пойдут ей во благо, отвлекая от Диких Земель. Но об этом не скажешь, на весы не положишь. Нужно придумать что-то другое.

Цзян Юэ успокоилась, но еще дулась. Лежа на циновке, она долго смотрела в потолок, а потом повернулась на бок, видимо, обдумывая завтрак с Гу Дзинем.

Мин расплылся в тени у кровати, мысленно повторяя имена как молитву.

Ло Инь.

Ло Цин.

Он не мог позволить себе сделать ошибку. Хороший лучник не отпустит тетиву слишком рано. Самоуверенность, как уже знал, убивает без жалости.

Глава 18. Свет на пороге

«Отсеки лишнее — и сохранишь сущность» – мудрость даосов.

Утро в день посвящения выдалось промозглым и серым, приглушив свет, звук, цвета. Холодный, точно дыхание духов, туман стелился по саду, вползал под навесы, облизывал балки и стволы кипарисов. Монастырь проступал из него словно слоями: сначала карнизы, углы крыш, потом стены. Несколько раз ударили в колокол, и звон задрожал в воздухе, подняв на крыло стаю ворон.

Цзян Юэ шла, чувствуя, как сырость пропитывает подол плаща, а ноздри щекочет густой запах сандала. Под ногами хрустел гравий, а в кронах шептал ветер, то ли предупреждая, то ли приглашая с собой.

Ей не было холодно, но хотелось немного ослабить завязки на вороте, как перед боем. Тревога и напряжение после беседы не оставляли ее, и ночью спалось плохо. К тому же Мин вел себя странно – отстраненно, без покровительственного тона и обычной язвительности, которые так раздражали. А сейчас замолчал – тихий и внимательный, как зверь перед ловушкой. Цзян Юэ почти физически ощущала терзания, но ей хватало такта и разума не лезть ему в душу.

– Сюда, – сказал юный послушник, открыв перед ней массивные двери.

Голос у него был спокойный и тихий, без жадного уже интереса. За эти несколько дней монахи к ней успели привыкнуть, перестав раздевать взглядами, что, видимо, стало результатом практик тела и духа. Цзян Юэ поймала себя на том, что даже немного расстроена, хотя злилась на них поначалу. Но думать надо сейчас не об этом.

Не зная, что ждать, она поднялась по влажным от росы ступеням, чувствуя, как гулко бьется сердце. Сак-янт молчал, но тревожность не оставляла ее ни на миг.

Зал оказался небольшим и торжественно-строгим – без статуй, мандалы и тханок с ликом святых. Высокий потолок, бронзовые чаши с подношением для духов и много свечей. Воздух пропитан ароматом сандала, как и везде за стеной. Здесь не давили величием, а держали порядком. Всё имело имя, место и меру: куда ставить ногу, когда склонять голову, какой делать вдох.

Пока никого не было видно, но за ширмой начали читать сутру. Низкие мужские голоса слились в ровный, безличный поток с ритмом шагов медитирующих людей во дворе. Звуки и окончания слов нередко глотались, и смысл молитв понять было трудно.

На пороге послушник поклонился в пустоту зала – не чашам, не стенам, а самому будто порядку, и молча вышел за дверь.

Цзян Юэ осталась одна.

Только теперь она позволила себе вдохнуть глубже. Досчитав до пяти, выдохнула и обвела взглядом зал, привычно отметив всё, что можно стащить. Таких вещей здесь немного, но низкий стол для письма стоял рядом с ней. На нем лежали три свитка, камень для растирания туши, нож для бумаги, кольцо.

Последнее привлекло внимание сразу. Тонкое, серебряное, с гравировкой и темным камнем. Видимо, кто-то забыл. Недорогое, вряд ли о нем будут сильно жалеть.

Цзян Юэ непроизвольно сделала шаг и, остановившись, опустила глаза.

– Не трогай! – поспешил предупредить ее Мин.

Хороший, правильный он дал совет. Для Цзян Юэ. Но пробудилась Цай Ань, которая знала, любила и ждала это мгновение. Сначала предвкушение, потом сделать ставку. Тело всегда реагировало быстрее ума, а мысль догоняла лишь следом, не успев за руками. Ну а совесть старалась вообще не будить.

Ее пальцы чуть шевельнулись.

«Нет!» – одернула себя Цзян Юэ с раздражением. Цай Ань уже в прошлом, и по ней не скучает. Той уличной девчонки здесь больше нет.

Но видимо она так сейчас не считала. В голоса чтецов вклинился скрип открываемой двери, и ее рука метнулась к колечку. Отточенное, почти совершенное движение кисти: взять, скрыть, отступить.

Сердце забилось так, словно пыталось убежать со стыда, но ум захлестнуло волной эйфории. В момент, казалось бы, предельной опасности, Цай Ань была счастлива. Жаль, что недолго.

Холодея от ужаса, Цзян Юэ застыла в ожидании окрика и неминуемой кары. Казалось, мужской хор за ширмой зазвучал громче. Мир стал неправдоподобно отчетливым, проявив десятки до этого незаметных деталей.

Капля туши. Трещинка в лаке. Нить паутинки. Дурочка с улицы.

Цзян Юэ бы с радостью вернула на место кольцо, но уже не успеть.

Из-за ширмы вышли Гу Дзинь и Гу Шэнь.

Первый невозмутимо, без спешки, как если бы не входил, а просто оказывался там, где ему надо. Несмотря на сухость фигуры, он словно заслонял собою второго. Чувствовалось, что сын еще в тени отца, и это беспокоит его.

Дверь снова скрипнула. Видимо, монахи за ширмой закончили чтение сутры и бесшумно покинули зал.

Вздрогнув, Цзян Юэ склонила голову, пряча лицо и дыхание. Кольцо лежало в рукаве маленькой ложью и будто жгло кожу и ткань.

– Подойди, – сказал Гу Дзинь, садясь за стол. Гу Шэнь остался стоять у него за спиной.

Цзян Юэ казалось, что оба услышат, как у нее колотится сердце. Еще хуже, если кольцо выпадет и зазвенит на полу.

Улыбнувшись, Гу Шэнь с ней встретился взглядом, но его тут же отвел, как зная, что сделала она только что.

– Сядь, – Гу Дзинь кивнул на подушку. – Покажи нам сак-янт.

Замерев на мгновение, Цзян Юэ подчинилась. Медленно развязала шнурок ворота и спустила ткань, обнажая плечо и ключицы. В зале не так холодно, как было снаружи, но все равно побежали мурашки. Она стеснялась не старика, а Гу Шэня, который увидит, что скрывала от всех.

Он подошел и остановился сбоку, рассматривая линии сак-янта под мерзким рубцом.

Цзян Юэ знала, что мужчины смотрят по-разному: оценивая, желая, демонстрируя власть. А Гу Шэнь пытался что-то там прочитать. Вряд ли это будет легко. Помимо клейма, там еще шрамы после неудачных усилий сжечь или срезать уродливый крест.

Для Цзян Юэ это был неприятный момент. Казалось, их взгляды видят не только узор. Ей есть что скрывать. Лин Сюэ помогла забыть рынок Ши-Юй, но эхо его еще жгло стыдом, словно в том, что случилось, виновата сама. Что, если об этом узнает Гу Шэнь?

Подумав об этом, Цзян Юэ разозлилась. Какая ей разница, что у него в голове?

Юноша задумчиво шевелил губами, изучая сак-янт. Осмотр затянулся, и Цзян Юэ устала сидеть в одной позе. На всякий случай она удерживала пальцем кольцо в рукаве, боясь уронить, как вдруг почувствовала пульсацию в нем. Оно будто ожило, когда коснулась его.

Магия или проклятие? Неужто угораздило стянуть артефакт? Как только сможет, вернет им колечко!

А сейчас Цзян Юэ хотелось закрыться, спрятать плечо, шрамы, прошлое и вообще всю себя. Но придется терпеть. Обещание рассказать что-то о маме удерживало крепче цепей.

– Что видишь, Шэнь? – наконец подал голос Гу Дзинь.

– Ничего, – признался тот потемнев. – Кто ее заклеймил?

– Неважно, – отмахнулся отец. – Плохо, что до сих пор не читаешь узор.

– Его не видно почти под…

– Там есть чужая линия, которую надо убрать, – оборвал попытку оправданий Гу Дзинь. – Дай мне иглу.

Он поднял голову и выпрямил спину, выяснив, что хотел. Похоже, экзамен сынок провалил.

– Что это значит? – осмелев, спросила Цзян Юэ с возмущением. Они ведут себя так, будто здесь ее нет! – Зачем это мне?

Гу Дзинь поднял брови и посмотрел на нее, словно услышал неодушевленный предмет. Потом вздохнул и кивнул:

– Хорошо. Я объясню. Обычно на ритуале принятия прибежища наносят сак-янт. Но у тебя он уже есть. Надо лишь исправить его.

– Это так обязательно? – упрямо сжала губы она.

– Узор защищает тебя, как охранный массив, но я вижу вмешательство кого-то еще. И это незаметно меняет тебя, – терпеливо пояснил ей Гу Дзинь.

Цзян Юэ поняла, что он имеет в виду. Это точно связано с шифу. Так уверен в себе, что даже про нее не спросил?

Ей не хотелось жертвовать связью с Лин Сюэ, но на кону стояло нечто серьезней. Кто сильнее: старик или шифу? Сейчас пригодился бы совет Мина, но ему, наверное, лучше сейчас помолчать.

– Вы обещали мне кое-что, – напомнила Цзян Юэ, как торгуясь. Если считать это сделкой, то кто в чем тогда их интерес?

– Я говорил, что есть надежда самой всё увидеть, – поправил Гу Дзинь. Он посмотрел на ее рукав и понимающе улыбнулся, – Оставь это себе. Оно нам поможет.

Цзян Юэ почувствовала, что покраснела. Стало мучительно стыдно за глупышку Цай Ань.

Что за ушлый старик! Оставил для нее специально. Знал, что не выдержит. Так проверял?

– Вот. Простите. Что мне с ним делать? – она протянула на ладони кольцо.

– Носить, – пожал он плечами и взял из рук сына иглу. – Но не прямо сейчас. Сначала разберемся с другим.

– Отец? – с тревогой посмотрел Гу Шэнь на него.

– Она справится, – буркнул Гу Дзинь. – Наверное.

Цзян Юэ стало не по себе, но отступать уже поздно. Ее нелегко напугать. Она видела и куда более страшные вещи.

Старик склонился над ее плечом, выбирая место для начала работы.

– Зажги фонарника, с ним будет проще, – показал он взглядом на свечу.

– Дянь, свет! – приказала Цзян Юэ, всё сильнее волнуясь.

Малыш послушно вспыхнул, как фитилек.

– Боишься? – спросил Гу Дзинь, беря иглу в руку.

– Да, – призналась Цзян Юэ.

– Хорошо, – кивнул он. – Страх держит в теле лучше, чем смелость. Не шевелись. Думай о матери.

Цзян Юэ хотела бы думать, но в голове стало пусто. Зато пришел запах – тонкий, дорогой, неуместный в трущобах Фэнсуя. А еще ощущение, что голову гладят чьи-то бесплотные пальцы. Услышала чей-то смех – женский, высокий и будто безумный.

– Дыши животом, не зажимайся, а то нить уйдет глубже. Там не достану.

Плечо терзали будто уже не иглой, а рыболовным крючком, и Мин осторожно съел эту боль.

Цзян Юэ надеялась, что это не помешает Гу Дзиню. А он точно знает о нем.

Гу Шэнь принес и поставил на стол чаши с маслом и солью, нож и три узкие исписанные полоски бумаги. Он двигался быстро, но будто порывался что-то сказать и пока не решался.

Старик окунул кончик иглы в масло и зажег фитиль от свечи. Бумажные полоски свернул жгутами и воткнул в чашу с солью. Огонек отбросил сразу две тени.

– Это ритуал прибежища? – не удержалась Цзян Юэ, когда вновь стало больно. Мин, видимо, не хотел рисковать.

– Нет, – ответил Гу Дзинь, продолжая ковыряться иглою в плече. – Пока только дверь. Прибежище – когда прощаешься с прошлым и просишь защиты, принимая новый порядок.

Он уколол, и Цзян Юэ, не выдержав, ойкнула. Это уже не боль от порезов, которыми кормила Мина. О них напоминал ряд тонких шрамов на ее бедрах, где никто не увидит. Но старик словно жилы тянул из плеча. Под кожей и впрямь шевелилось нечто извилистая и темная нить.

Гу Шэнь наклонился, шумно втянул воздух и прошептал:

– Вижу. Где ты это нашла?

Цзян Юэ сжала губы, удержавшись от стона. Неужели шифу? Потому к ней тянуло?

– Читай, – сухо бросил сыну Гу Дзинь.

Гу Шэнь опустился на колени и забормотал еле слышно:

– …что внесено чужой рукой – да обретет имя…

– …что названо – да будет отделено…

– …что отделено – да не пустит свой корень…

Игла медленно шла вдоль черной линии. Плечо горело, под кожей будто раскаленный песок. А кольцо пило пульс, и темный камень начал светлеть изнутри, проясняясь от мути.

– Имя, под которым входишь, – произнес Гу Дзинь.

– Цзян Юэ, – выдохнула она, не сразу поняв его.

Игла дернулась.

– Имя, которое здесь оставляешь.

Вот тут ей стало вдруг совсем плохо. В горле встал ком.

Ее Цай Ань всё еще здесь, раз украла кольцо. Она живет в быстрых пальцах, в привычке искать взглядом карманы и выходы. Как оказалось, так быстро измениться нельзя.

– Цай Ань, – сказала Цзян Юэ хрипло, словно предавая подругу.

Пламя в чаше дрогнуло. Гу Дзинь медленно потянул иглу на себя.

И тогда Цзян Юэ увидела нить по-другому, уже не глазами, а чем-то глубже. Тонкий темный волосок, вплетенный в узор вопреки его ритму – косо, упрямо и зло. Он тянулся к сердцу, а потом в низ живота, обходя узлы шпилек, как тайной тропой. И пока старик вытаскивал это наружу, в голове трещали, рвались невидимые раньше стежки.

Цзян Юэ зашипела сквозь зубы.

Лин Сюэ сделала это! Хорошо хоть созреть не успело.

Гу Дзинь резко поднял голову.

– Шэнь, чашу ближе.

Огонь в ней стал белеть по краям, и темная нить дернулась к свечке, где сидел Дянь. Он, до того спокойно светивший, тревожно вспыхнул и жалобно пискнул, порываясь взлететь.

Цзян Юэ похолодела.

– Что происходит?

Гу Дзинь смотрел не на сак-янт на плече, а в ее тень.

– Чужой ищет, за что зацепиться, – сказал он. – Надо что-то ему предложить. Просто так не уйдет.

Мин, опасливо молчавший всё это время, заволновался. Она почувствовала его страх раньше, чем услышала голос в уме:

– Только не я! Поняла? Меня это сожрет!

Гу Дзинь его, похоже, учуял. Уголок его рта дрогнул в усмешке.

– Кого-то придется отдать, – произнес он спокойно. – Если не расстанешься с меньшим, вцепится в большее.

Цзян Юэ повернула голову к Дяню – крошечному, угольному, с тонкими усиками. Он вспыхивал и гас, будто испуганно и часто дышал. Трогательный, смышленый и верный. Питомец, которого приручила сама. Не навязанный, свой.

– Нет, – сказала она.

Игла в плече дрогнула. Боль полоснула уже до локтя.

– Тогда можешь оставить это себе. И кто знает, куда оно тебя приведет? – пожал плечами Гу Дзинь. – С ним прибежище уже не принять.

– Отец! – воскликнул Гу Шэнь.

– Молчи.

Цзян Юэ смотрела на Дяня, не в силах вздохнуть.

– Нет, – повторила она слабым голосом. – Он не масло в лампе, чтобы сгореть. Он… совсем крошка. Возьмите кровь. Что угодно возьмите.

– Тому, кто посадил в тебя это, не нужна твоя кровь. – Гу Дзинь покачал головой. – Нужно… другое. И ты ничего не узнаешь о маме с этой тварью в плече. Выбирай быстро.

От его слов Цзян Юэ чуть не стошнило. Из глаз брызнули слезы.

Дянь доверчиво пискнул, полагаясь на добрую волю хозяйки. Он не понимал, почему она плачет. Или понимал, но по-своему, как всякая мелкая нечисть.

Цзян Юэ зажмурилась. «Маленький, памятный и незаметный» – сказал ей Мин когда-то про якорь. Не игла Лин Сюэ, а Дянь стал таким якорем. Без его теплого пятнышка света ее унесет в пустоту.

– Я не хочу, – прошептала она.

– Потому это и считается жертвой, – ответил Гу Дзинь. Он протянул ладонь к чаше. – Позови-ка его.

Цзян Юэ открыла глаза. Дянь сидел смирно, но вспыхнул, когда на него посмотрела. Ждал, видно команду: свет, шаг, метка. Он ведь ей нужен.

– Дянь, – выдавила она. Голос не слушался. – Ко мне.

Фонарник сорвался со свечи и, вспорхнув, перелетел на ладонь и привычно устроился в ней, как в гнезде.

Цзян Юэ стиснула зубы.

– В чашу, – сказал тихо Гу Дзинь.

Она не смогла повторить это сразу. Нить, завязанная на рыбьем скелетике, на копоти, на обещании сухого дома и капельки масла, натянулась под ребрами.

– Дянь… Свет… в чашу.

Фонарник вздрогнул, посмотрел на нее и нырнул в белое пламя. Оно взвилось выше, сразу на локоть. Пахнуло воском и сажей. А потом мир будто треснул.

Цзян Юэ никогда бы не подумала, что связь может рваться так больно. Она вскрикнула, дернулась, но Гу Шэнь удержал на подушке.

Игла зацепила темную нить и пошла резко вверх. Перед внутренним взором вспыхнуло лицо Лин Сюэ – насмешливое и красивое. Ее пальцы и масло. И ее ложь.

Цзян Юэ задыхалась. Гу Дзинь держал ее за подбородок, не дав опустить голову.

– Слушай меня, – приказал он. – Не прошлое. Только меня.

Она едва видела его лицо.

– Повторяй:

– Я оставляю чужую нить у порога.

– Я… оставляю… чужую нить у порога, – выдохнула Цзян Юэ.

– Я не зову домом то, что калечит тайком.

Гу Дзинь говорил, а она повторяла, не понимая смысл слов. На последних голос сломался. Дянь сгорел из-за нее.

Сак-янт на плече теперь ощущался иначе. Линии под клеймом раздвигались, как освободившись от гнета. Без привычного тепла Дяня плечо ощущалось пустым и холодным. Никто не грел больше его теплым светом, не зыркал угольками глазенок на тень. Но чужой стежок вырван. Свой – пришит крепче.

Краем глаза Цзян Юэ видела, как в чаше опадает пламя, но не осмеливалась туда посмотреть. Она сидела, сгорбившись, с мокрым от слез лицом, глядя в пол. Сил не было ни на стыд, ни на злость, ни на прямую спину. В остывающем воске плавала сажа. Дянь не оставил после себя ничего.

– Хорошо. Надень кольцо, – сказал Гу Дзинь.

На ее средний палец оно село удивительно точно, словно ждало эту руку. Серебро стало горячим. Темный камень всё так же пульсировал, повторяя ритм сердца, и всё больше светлел. В глубине тлела янтарная искра – след крошечной жизни. Ее тепло двинулось от пальца по венам, как вода, нашедшая щель. Цзян Юэ вытекла через нее в темноту.

Глава 19. Нижние воды

«Из желания рождается печаль; из печали рождается страх. Для свободного от желания нет печали – откуда взяться там страху?». «Дхаммапада»

Цзян Юэ пыталась удержать себя в мире, но он расплывался, как тушь по мокрой бумаге, пока не растворился во тьме.

Там была женщина. Ее выдали дыхание и беспокойство, что терзало ее. Оно было терпеливым и словно воспитанным, как и привычка держать спину прямой, всегда улыбаться, не плакать прилюдно.

С удивлением Цзян Юэ поняла, что стала безмолвным свидетелем чужих мыслей и чувств. Она в чьем-то теле, и это испугало ее. На этот раз страх был уже собственным, не смешиваясь с другим внутренним миром. Но вспомнив, что Гу Дзинь наверняка держит всё под контролем, чуть успокоилась. Вероятно, происходит то, что ей обещали: «сама всё увидишь».

На запястьях, груди и шее ощущалась тяжесть неудобных и, наверное, дорогих украшений. На висках тянуло кожу собранными в тугой пучок волосами. Женщина кого-то ждала и боялась, что о ней позабыли. В доступной Цзян Юэ памяти открылись образы-раны: одинокий и слишком долгий вечер, улыбка соперниц и унизительная мука от потери власти над сердцем мужчины.

Зашелестела ткань, под веками разлился свет, и Цай Линь открыла глаза. Поначалу мир был мутным, как через воду: красное пятно, желтизна, темный лак. Потом очертания собрались в комнату, обитую атласным шелком, на котором вились золотые драконы – длинные, хищные, с когтями и узкими, усатыми мордами. Кровать под балдахином в полутени, от низкого столика пахло свежезаваренным чаем. Пар поднимался тонкими белыми нитями, расплетался у края лакированной ширмы и таял, не долетая стен.

Роскошь комнаты требовала соответствовать ей, и Цзян Юэ нашла внешность Цай Линь безупречной. Она выглядела так, словно каждую черту подогнали под вкус императора. Туго убранные волосы открывали высокий лоб и линию шеи, отчего лицо казалось строгим и немного надменным. Но в уголках губ пряталась усталость женщины, поставившей всё и почти проигравшей. Ухоженные, изящные руки – бесполезные для всего, кроме музыки, танцев и ласки, красиво лежали у нее на коленях, как не найдя опоры в чем-то более прочном. Только шелк, золото и ожидание. Любовь уже в прошлом.

За дверью послышались шаги, и Цай Линь вздрогнула. Сердце забилось, ожидая, что войдет Смотритель Двора – евнух Хоу. Он склонится и скажет, что Его Величество ждет свою Линь-гуйфэй. А лучше – уже послал за ней паланкин. Или хотя бы отправит подарок, давая понять, что любит ее.

Дверь открылась.

Надежда оборвалась, но Цай Линь держала лицо. Выдали дрогнувшие на мгновение пальцы, и старшая служанка поняла всё без слов. Она была немолода и приходилась ей родственницей, хоть и достаточно дальней. Ее рукава всегда пахли лекарствами, в которых разбиралась лучше травниц гарема, что евнух Хоу очень ценил.

– Госпожа, – сказала эта женщина с улыбкой змеи. – Я принесла свежий настой. Он успокоит ваши нервы и кровь.

Цай Линь посмотрела на чашку в ее руках. Тонкий, молочно-белый фарфор с росписью: две цапли, стоя в воде, расправили крылья.

Обычный настой? Но слишком уж осторожно его держат в руках.

– Мне не нужно успокаивать кровь, – произнесла Цай Линь тихо. Про нервы, к сожалению, так сказать не могла.

Цзян Юэ почувствовала под этой мягкостью сталь. Служанка приходила сегодня уже несколько раз. Она говорила, как с заболевшим ребенком:

«Госпожа больше должна отдыхать».

«Госпоже вредно тревожиться».

«Его Величество занят государственными делами».

«Новая наложница поет неплохо, но, разумеется, не сравнится…»

– Кровь порой кипит раньше, чем замечают, – не отставала она. – Аромат чая мы чувствуем прежде, чем успеваем сделать глоток.

– Говори, – насторожилась Цай Линь.

Служанка подошла ближе и опустилась на колени у столика. Движение было привычно-почтительным, но Цзян Юэ уловила давление. За спиной каждой наложницы много людей, чье благополучие зависело от любви и щедрости императора к ней. За верностью во дворце всегда звенит золото.

– Сегодня к павильону Гибкой Ивы дважды приносили ароматные угли, – шепнула служанка. – И еще мандарины, которые Его Величество присылал только вам.

Цай Линь отвернулась, тщетно пытаясь спрятать слезу. На ширме тонкой кистью нарисованы горы: синие и прозрачные, будто их написали дыханием. А под ними крошечный путник переходил мост. Один мазок – человек, еще один – путь. Так мало надо, чтобы на шелке проявилась судьба. И так много, чтобы ее удержать.

– Недавно говорили о Лотосовой госпоже. До этого – о той, что прислали из южных земель. До нее – о ясноокой певичке. Все отцветают быстро, а я всё еще здесь.

– Да, госпожа.

Цай Линь мотнула головой, и украшения досадливо звякнули. За каждое можно было бы купить небольшую деревню. Но не постоянство Дракона.

Она не игрушка для одной только ночи, не певчая птичка, что наскучит, как только споет, а Линь-гуйфэй! Император говорил, что на красном шелке ее кожа светится, как луна над вином.

– Пришла развлекать именами, которые мне не ровня? – спросила надменно Цай Линь.

Но не смогла сделать вид, что ей всё равно. В отличие от нее Гибкая Ива из знатного рода. За ней богатый и влиятельный дом. А главное – намного моложе, и страха падения там еще нет.

– Я пришла, потому что там больше не играют одной красотой, госпожа.

Цай Линь с тревогой посмотрела на перстень – подарок Дракона. Серебряный, но с магическим, менявшим цвет, камнем. Даосы считают, что он помнит всё. Поэтому, как и все, тоже знает, что император не приходит к ней семь ночей!

Еще не падение, но уже знак. Во дворце всё начиналось со знаков. Дешевле благовония, чуть менее низкий поклон, а сладости пришлют не те, что ты любишь. Поначалу незаметно и тихо двор словно начинал от тебя отступать. На полшага – бывает, но шаг – уже пропасть. О наложнице забывали, когда ее имя исчезало из списков евнуха Хоу.

– Что значит «не одной красотой»? – спросила Цай Линь. Пение, танец, умение вести разговор, тайное искусство любви? Что еще? Трудно быть совершенной во всем, но справедливо считала, что ей удалось.

– Есть новое средство из Диких Земель, – зашептала служанка, – и Гибкая Ива…

– Хватит! – поморщившись, оборвала Цай Линь. – Там только демоны и безумные йогины. Боюсь и представить, из чего варят его.

– Как пожелаете, моя госпожа. Вот ваш напиток, – поджала губы служанка. – Я просто хотела сказать, что там играют нечестно. Простите меня.

Служанка оставила чашку на столе и поклонилась. Во дворце главное часто произносят уже у порога, и она сделала вид, что хочет уйти.

– Постой! – остановила Цай Линь, видя эту игру.

На миг в ней проступила девчонка из южного города: загорелая, быстрая, ворующая зеленые сливы. Она всегда шла на риск, и поэтому здесь!

– У тебя зелье с собой? – спросила Цай Линь, уверенная, что та не упустит никогда своего.

– Оно стоит недешево, – предупредила служанка, опуская глаза. – Его берут только те, кому есть что терять.

«И продают те, кто спасает себя» – добавила Цай Линь, не став говорить это вслух. Ей захотелось ударить ее, но правда безжалостна и очевидна: без этого средства о Линь-гуйфэй все забудут.

Сначала уменьшат ей содержание. Потом переведут к Гибкой Иве лучших служанок. Перестанут советоваться, какие ткани по нраву. Врач будет приходить реже, а паланкин на праздниках поставят не в первом ряду, а за колонной. А дальше много одинаковых лет среди женщин, которые когда-то сияли. Никто не помнит о них.

– Дай его мне! – приказала она. Чудеса не бесплатны. И так слишком долго ждала, размышляя о тех, кто смеется над ней.

Служанка вынула из рукава склянку, обмотанную красной нитью.

– Приворотное зелье? – спросила Цай Линь, рассматривая, как перекатывается внутри густое, янтарное масло.

– Его пьете вы, госпожа, а не мужчина. Оно откроет путь к сердцу, где привязанность еще не остыла. Там надо привязать нить. Но умоляю: будьте внимательны. Иллюзии могут вам навредить.

– Есть риск заблудиться? – подняла она бровь.

– Поток сознания пройдет через нижние воды, – прошептала служанка, оглядываясь, будто их обитатели могли слышать ее. – Нельзя отвечать голосам. Нельзя завидовать живым. Нельзя жалеть мертвых. Нельзя там бояться: страх пахнет кровью.

– Простые запреты.

– Сложнее, чем кажутся, моя госпожа. Плывущую ветку река унесет, а камень утонет. У-вэй станет броней. Если не сопротивляться, не отталкивать и не привязываться, вас не заметят скорее всего.

– О, меня заметят везде! – самоуверенно заявила Цай Линь, беря в руки зеркальце.

С этим бы никто не осмелился спорить. От ее фигурки воспылает и евнух – утонченная и ладная, как статуэтка. Как крылья ласточки черные брови. Губы, которые не надо подкрашивать. Чистая, светлая кожа, которую не надо пудрить. И блеск темных глаз от сдержанных слез.

Красота – это оружие, и оно еще с ней. Но ненадолго. Свежесть юности ценится выше и всегда возьмет верх.

Служанка осторожно вынула пробку и вылила содержимое склянки в настой. Янтарное масло легло на дно золотой полосой. Запах был странный. Горечь трав будто спорила с цветочной сладостью меда, но несло и гнильцой со слабым запахом серы.

Понюхав, Цай Линь опасливо покосилась на чашку. Предчувствие было плохим. Это не любовный порошок, не дурацкая женская хитрость, над которой потом можно посмеяться в подушку. Средство из Диких Земель, куда по своей воле не ходят. Идут лишь тогда, когда сильно прижмет.

И все же… Седьмая ночь. Мандарины в павильон Гибкой Ивы. Холодная и пустая постель, которую семь ночей не грел император.

Цай Линь закрыла глаза, собирая всю свою смелость. Нельзя больше ждать. Нельзя улыбаться сопернице, считая, сколько времени с ней проводит Дракон. Ему надо сказать… Нет, об этом рано пока говорить. Чуть-чуть бы еще подождать.

Служанка стала осторожно мешать настой ложечкой, и с каждым движением комната словно становилась теснее. Красные стены будто давили, а золотые драконы на них огрызались, вонзив когти в шелк.

– Если со мной что-то случится… – предупредила Цай Линь, мрачно посмотрев на нее. Тот самый момент, когда стыдно уже отступать.

– Если что-то случится с моей госпожой, меня слишком поздно найдут, – просто и честно ответила та.

Цай Линь взяла чашку. Пальцы легли красиво, без дрожи. Она умела подать себя так, что ее движение привлекало внимание. Но теперь надо, чтобы никто не увидел. Неужели Гибкая Ива смелее ее?

Цзян Юэ хотелось закричать, оттолкнуть, но никто не услышит.

Глубоко вдохнув, Цай Линь поднесла чашу к губам и спросила:

– Если всё получится, Дракон вновь возжелает меня?

– Он вспомнит, что не может иначе, моя госпожа.

Благодарно кивнув, Цай Линь улыбнулась краешком губ и выпила чашку до дна.

Сначала вкус показался почти приятным: густая чайная горечь и сладость меда. Потом под ними появились холодные нотки, как если бы слизнула росу. Горло согрело, желудок кольнуло, а тепло растеклось так, будто под кожей разлили жидкий огонь.

– Теперь сядьте ровно, госпожа, – зашептала служанка. – Дышите неглубоко и часто, пока жар не поднимется к вашим глазам. Когда увидите свет – не идите к нему. Когда услышите плач – не жалейте. Когда позовут – помолчите.

Цай Линь сглотнула. Жар ударил сильнее, сердце забилось неровно, на лбу появилась испарина.

– А если увижу его?

Служанка не сразу ответила.

– Особенно если увидите. Не верьте там ничему.

Пол ушел вверх. Красный шелк на стенах потемнел, а чешуя драконов вспыхнула золотом, как поймав солнечный луч. У ног ждала бездна.

Цай Линь закрыла глаза и будто сделала шаг.

Она ожидала провала, падения и темноты. Но вместо этого внутри стало тихо, словно кто-то вынул все лишние звуки: шорох одежды, треск фитиля, звук дыхания и даже биение сердца. Ее тело здесь было полупрозрачным и призрачным. Действие снадобья подхватило его почти ласково и понесло, как река желтый лист.

«Нельзя бояться» – вспомнила Цай Линь и отпустила страх. «Не толкать, не держаться» – поток знает дорогу.

Он понес ее вверх. Или вниз. Было трудно понять. Всюду не слепящий, не обжигающий свет. Он шел как слоями: золотым, белым, бледно-лазурным. А потом проявились сияющие золотом и хрусталем дворцы, равным которым нет на земле.

Цай Линь старалась не ахнуть от восхищения, чтобы не выдать себя, но божествам не было дела до низших существ. Прекрасные и почти вечные, они были к ним равнодушны, растрачивая в праздной неге почти бесконечную жизнь.

Гостью не заметили, а она не успела обидеться, скользнув мимо тенью. Там существа, рядом с которыми ее красота блекла. Одно из них всё же повернуло к ней голову и протянуло руку. В этом жесте было обещание ложа, вина и долгой юности, лишенной страданий нижних миров хотя бы на время.

«Увидите свет – не идите к нему» – напомнила память. Желание станет лишь цепью. Нельзя ничего здесь желать.

Возбуждение охватило Цай Линь, суля рай блаженства, недоступного смертной, но она подавила в себе искушение. У нее уже есть божество.

Поток понес дальше, словно по лестнице, где у каждой страсти свое измерение. И любое цепляло, оставаясь крючком.

Внизу появилась земля, где в битве сходилось сразу несколько армий: бой барабанов, звон оружия, хриплое дыхание тех, кто слишком велик, чтобы остаться людьми, и слишком яростных, чтобы родиться богами. Знамена рвал ветер, а воины падали и снова вставали. Их гневные лица омрачены жаждой мести и клятвой, данной когда-то.

– Возьми, – сказал исполин, протягивая сверкающий меч, что воспевал эту битву, – и присоединись к нам. Силу не просят. Ее забирают.

Цай Линь не ответила. Ей неинтересны сражения глупых мужчин.

Видение растаяло, и поток увлек дальше. Она опускалась всё ниже. Здесь свет потускнел, цвета тоже поблекли. Перед ней мелькнули дворы, рынки, дороги, глинобитные стены. Мир людей пролетел непростой жизнью: детский плач – старческий кашель. Рождение, жажда и зависть, долгий труд, короткая радость, боль, усталость и смерть. Всё слишком быстро, тесно и грубо.

Там Цай Линь не нашла ничего, что могло удивить. Она родилась в жаре южных улиц, в запахе рыбы, пыли и сажи. Из трущоб удалось выбраться благодаря красоте, которой ее одарила природа. Видела разное и быстро узнала, что никого не стоит жалеть. Одним просто везет, другим – нет.

Следом ей показали миры без человеческих лиц. Глаза зверей в зарослях, горячее дыхание пасти. Бег, клыки, раны. Детеныш, которого уносит хищная птица. Страх без мысли, жажда без слова.

Сострадание к ним тоже могло стать крючком, только еще более тонким. Цай Линь не смогла отвернуться и сразу почувствовала, как ее потащило туда.

«Пустой ум. Пустой ум. Пустой ум» – забормотала она, пытаясь от всего отстраниться. Поток, как задумавшись, погонял немного по кругу и опустился еще.

Теперь вокруг полумрак, зубной скрежет, стоны и вой. Лики расплывчаты, всюду тени. У них нет ничего, кроме голода, но насытиться никак не могли. Они искали имена, память, осколки чувств и желаний, не замечая ее.

Цай Линь вдруг услышала звонкий смех. Потом кто-то мелодично запел, играя на цитре.

Имя не всплыло, но ревность сама нарисовала лицо. Юное, гладкое, без следов бессонных ночей, не умеющее еще прятать слезы. Не человек, а рана с обликом той, кого ненавидела больше всего.

Девушка отложила цитру и стала есть мандарины.

«Ой, кажется, теперь люблю кислое», – довольно рассмеялась она, положив руку себе на животик.

Мгновенно вспыхнувшее в Цай Линь возмущение впрыснуло яд ревности в разум. Ненависть вскипела, внося в него хаос. Поток больше не нес дальше, а закружил, как вода вокруг камня.

«В ней семя Дракона!» – гремело внутри, резонируя с воем голодных. Привлеченные свежими и яркими чувствами, они бросились к ней, видя в них пищу.

К счастью, поток нес Цай Линь выше. Твари подпрыгивали, но достать не могли. Их уродливые тела вызвали у нее отвращение. Шеи были тонкими, как пересохшие стебли, а животы – раздутыми и пустыми. Пасти широко открывались, но узкое горло пропускало лишь каплю еды.

Цай Линь брезгливо поморщилась, и это было ошибкой. Чувства обретали здесь вес. Отвращение было тяжелым, и она опустилась. Поток не мог ее больше нести. У-вэй перестал быть броней.

«Нет... пожалуйста… я здесь не останусь!» – закричала Цай Линь, но мольба стала якорем, не дав двинуться с места. Охватившая паника делала еще тяжелее. Внизу течения нет, не подняться самой.

А духи уже чуяли самое вкусное: первая ночь с императором, его взгляд, ее смех, красный шелк и золотые драконы. Привязанности были добычей, которую жаждали больше всего.

Цай Линь вдруг увидела нить, ведущую вверх. Там, в ее комнате, кто-то звал – голосом, руками, горьким травяным дымом, показывая путь домой.

Еще можно спастись! Дышать неглубоко, не хвататься, не отталкивать, не отвечать. И тогда у-вэй поднимет и унесет.

Собравшись, Цай Линь поплыла к ней, держась ладонью за нить. И вдруг увидела перед собой Дракона. Император, окруженный сияющим золотым ореолом, смотрел с теплой улыбкой.

«Моя Линь-гуйфэй… Ты была и будешь единственной. Иди же ко мне!»

Услышав то, о чем так мечтала, Цай Линь понеслась к нему птицей, забыв всё на свете. Он ее любит, и ничего-ничего больше не надо! Миг абсолютного счастья, недоступного небу, ослепил, оглушил, подняв к божествам. В нем все страхи сгорели. Она стала избранной, и миры посмертия, боги и духи, – всё отступило и потеряло смысл перед улыбкой Дракона. И теперь, наконец, ему скажет! Впереди лишь любовь, сияние, радость.

Подлетев, Цай Линь бросилась в его объятия, но, как только коснулась, силуэт облез мандариновой кожурой, и руки схватили лишь воздух.

Духи торжествующе взвыли, найдя уязвимое место. В нем желание быть любимой сплеталось со страхом, что забудут и бросят ее.

Цай Линь осознала ошибку и рванулась назад к своей нити. И поняла, что потеряла ее.

Голодные вцепились, потащили вниз, толкая друг друга. Уже беззащитная, она скрылась под ними. Черные языки замелькали, торопясь слизать всё наносное – жизненный опыт, чувства и память, как раздевая до сердцевины и снимая слои. Отчаянный женский визг делал жертву лишь слаще. Вскоре она перестала кричать и раскрылась, дав обглодать до обнаженной, воспринимающей пустоты.

Цзян Юэ парализовал ужас. Ее словно вернули в Ши Юй – страх делал послушной. Цай Линь всегда хотелось, чтобы ее все заметили. И нижний мир исполнил желание так, как делают демоны: буквально, безжалостно, жадно. Любовь стала запахом крови в темной воде.

Возможно, здесь так же случилось и с Мином. А то, что вернулось, зовет себя им.

Бледная и дрожащая, Цай Линь очнулась в своей спальне, пробудившись, как от кошмара. Простынь под ней сбилась во влажный комок, волосы растрепались и растеряли все шпильки. Во рту кровь. Должно быть, прикусила язык, когда закричала. В комнате пахло травами и дымом из ритуальных курильниц.

Руки были ледяными, а камень в кольце стал темным и мутным, словно впитав всю жуть пережитого. Как больной глаз, который не мог больше закрыться. В нем мерцали дворцы, поля битв, человеческий город, звериные тропы и стаи голодных. Миры смыкались, как кольцами, и каждое было тесней предыдущего.

А где-то внутри Цай Линь услышала плач – тихий, дальний, словно в темноте оставили маленькую, испуганную до смерти девочку.

Служанка, почти такая же бледная, схватила за руку:

– Госпожа? Госпожа, вы слышите меня?

Она посмотрела на нее. Лицо не воспринималось целым, а словно распалось на части: глаза, рот, морщины, родимое пятно у виска. И каждая будто жила своей жизнью.

– Кто я? – спросила тихо Цай Линь, словно опасаясь услышать ответ.

Служанка ахнула, закрыв рот ладонью. Руки задрожали, в глазах мелькнул страх.

– Вы Линь-гуйфэй, госпожа. Вернулись. Все хорошо. Только побледнели немного. Я послала за лекарем. Сейчас принесут сладкий отвар, и…

Цай Линь подняла руку, заставив ее замолчать.

– Нет, я еще там, – сказала она с улыбкой куклы на погребальных обрядах.

Конец первой книги. Продолжение: «Вкус ее тени».