Возвращение Одиссея

Строфа 1

Белый песок в крови,

черной, богов, героев.

Черные корабли.

Вот же, у Трои самой!

Войны кричат, в щиты

бьют все остервенело.

Бронзовые мечи,

медное солнце в небе.

Тонут в песке тела,

волны их в море тянут.

Рыжий стоит и ждёт,

смотрит на стены тускло.

Гладит шершавый бок,

верной, как пёс, триеры.

Антистрофа 1

Загорелось начищенной медью

солнце в небе. И луч золотой,

насмехаясь над жизнью и смертью,

осветил беспричинный покой,

осветил вдруг и море, и Город...

И смешалась лазурь с серебром,

с белизною колонн. Но расколот

оказался тот лучик крылом.

Темный росчерк среди океана

облаков и морской синевы.

А под ними дворцы. И как рана:

стены, стены-рубцы.

Все в крови.

Ты ждала, непокорная Троя...

Ты ждала, что я буду, как все.

Дождалась, но совсем не героя!

Стены-раны возьмет Одиссей.

Строфа 2

Копья, щиты, мечи…

строй нерушимый стены

хочет небрежно взять,

в третий раз или пятый,

в месяце этом. В том

было попыток двадцать.

Рыжий один, без сна,

ходит и убеждает,

волосы рвет, кричит,

кажется, что напрасно…

Антистрофа 2

– Начинаем войну! Начинаем!

Обнажаем, как душу, мечи.

Вторит эхо печально за краем

Ойкумены, а может – молчит?

Может, мы – то печальное эхо,

отголоски от прошлых побед?

Начинаем войну, но не к спеху

начинать убивать в двадцать лет.

В поднебесье проносится стая...

ждут стервятники пищу свою.

Начинаем войну! Начинаем!

Начинаем.

Войну.

Говорю.

Как безумец, твержу на рассвете

фразу ту. Только слышу едва

сам себя гулким эхом в ответе.

И теряют значенья слова.

Строфа 3

Сборщики тел скупы,

все, как один – мидасы,

вытянуть пару слов –

подвиг лишь для героев…

Дым от костров глаза

ест непрерывно, жадно,

будто бы мертвецов.

Плачут невольно войны…

Лучник идет вдоль рва,

Стрелы пускает в небо.

Антистрофа 3

Я смотрю на слепящее солнце

и пускаю стрелу за стрелой

в небосвод. А оно все смеётся,

как дитя, надо мной. Над собой!..

Столько дней... столько лет... И не знаю,

сколько раз штурмовал Илион

по закону войны и по краю,

сколько раз обходил тот закон.

Только все начиналось сначала:

становились шеренги для битв,

и мелодия смерти звучала,

разбиваясь, как волны о риф,

о сердца огрубевших и грязных,

постаревших, усталых солдат.

“Я вернусь!” –

повторяет бесстрастно,

как и я, за отрядом отряд.

Строфа 4

Двое на берегу.

Воин, слепой от раны,

лира в его руках

плачет. И режут пальцы

струны, и чуть звенят,

лопнув. У самой кромки,

там где сейчас прилив,

лучник идёт, без лука.

Тонут в песке следы,

плачет в мученьях лира.

Антистрофа 4

Ночь... и звезды.

Холодные звезды

загораются, блещут слюдой

тускло, просто. Божественно просто.

В их сияньи я словно другой.

Забываю безумца в доспехах;

забываю, каким быть могу;

забываю легко и со смехом

на зеркальном от волн берегу.

И становится сердце покойным,

и немеет от счастья душа.

Только звезды, увидев невольно

это, гаснут и гаснут, спеша

расступиться пред отблеском молний,

испуская свой меркнущий свет:

Боги знают давно, что лишь в войнах,

как и в судьбах людей, правил нет!

Строфа 5

Пламя пожаров до…

не разобрать сквозь пепел.

Крики последних из...

не разобратьсквозь ярость.

Хохот из-за угла,

пьяный солдатский хохот.

Женщина. Не кричит,

плачет в немом бессилье.

Трупы. Лежат в крови,

рвут их на части шавки,

скалятся и рычат,

если проходишь мимо.

Антистрофа 5

Рвется к небу холодное пламя –

это блеск от пожаров, огня,

что стал нами, безумными нами.

Он не стал отражать лишь меня.

Я иду по телам в гордой Трое,

иногда обхожу стороной.

Нарушая сраженья устои,

ухожу. Возвращаюсь домой!

Вышина плачет: пепел на плечи

все ложится небесным плащом.

Время лечит, наверное, лечит

омывающим душу ручьем.

Ночь закончится скоро. Рассвета

жду как страшный кровавый обряд,

но не вижу его, только Лета,

а над ней звездопад.

Звездопад!

Строфа 6

Тени идут толпой,

мертвые – тоже люди,

мало, кто видит их.

Этот вот, рыжий, видит,

Только спиной сидит…

и замечать не хочет,

вертит в руке клинок,

в тёмных глазах усталость.

Антистрофа 6

...Рукоятью клинка вновь узоры

на прибрежном песке я черчу,

но смывают их волны – так воры

подбирают к замкам по ключу.

За спиною моей мертвый город:

белый пепел средь черных руин.

В нем я умер душою, но скоро

с асфоделевых серых равнин

приползу на истертых коленях,

поднимусь и пойду всем назло.

Помолюсь!

Может, в жарких моленьях,

не убив, обрету ремесло.

Очень сложно уйти с поля боя,

продолжая сражаться с судьбой,

вспомнить дом и сердцу родное...

Очень сложно остаться собой!

Эпод

Море. Гребцы спешат.

Рвется домой триера,

стонет гетерой и

память собою пенит…

* * *

Память, память – бескрайнее море,

где совсем нет чужих берегов...

Пусть шумит вечно в диком просторе,

неподвластная воле богов!

Я плыву по нему. Уплываю.

За далекий родной горизонт.

Двери в прошлое приоткрывая,

погибаю средь памяти вод.

И меня принимает пучина,

раскрывая объятья свои.

Я прошу глубину, что безвинна:

“Ты печалью мой дух напои!

И тогда сквозь лишенья, невзгоды,

наводящие легкую грусть,

проживая вновь долгие годы,

Я вернусь!

Я вернусь!

Я вернусь!”