Возвращение Лотоса

Глава 1. Чужое небо

Англия встретила небом, которое не умело гореть.

После ослепительной, жестокой синевы Лаоса, после тяжелого золота закатов над Меконгом, после влажного пламени тропических рассветов это небо показалось мне странным, почти невозможным. Оно не сияло, оно висело. Низкое, белесое, холодное, с рваными серыми краями облаков, которые шли так низко над полями, что, казалось, стоит протянуть руку, и пальцы намокнут в их сырой шерсти.

Поля Стаффордшира тянулись до горизонта ровными волнами земли и травы, пересеченными каменными изгородями, узкими тропинками, тонкими ручьями, отливавшими свинцом, и редкими темными рощами, в которых ветер жил уже не шелестом, как в Лаосе, а шепотом.

Да, именно шепотом.

Все здесь шептало: мокрый вереск, пустые луга, обнаженные кусты, черные ветви, вороны, вода под мостом.

Даже дождь не лился, а шептал по стеклу.

Я часто выходила одна в поле после уроков и шла, не разбирая дороги, пока не начинала мерзнуть так сильно, что пальцы немели в перчатках, а щеки делались жесткими от ветра. Тогда я останавливалась у какого-нибудь забора, смотрела на серую равнину, на тонкие дымки над крышами далеких ферм, на упрямые клочья солнца, пробивавшиеся сквозь тучи, и думала, что эта земля совсем не похожа на ту, где я родилась.

Но и в ней была своя суровая красота. Молчаливая. Сдержанная.

Та красота, которая не раскрывается навстречу человеку, а заставляет его долго идти под дождем, прежде чем он поймет, что уже любит это серое небо, черные ручьи, стылый ветер и колючие пустоши.

Школа Святой Агнессы стояла в стороне от деревни, на невысоком холме, окруженная лугами, старым яблоневым садом и каменной стеной, за которой теснились мокрые кусты роз. Здание было длинным, строгим, темно-кирпичным, с высокими окнами и узкими готическими арками над входом. Внутри пахло сургучом, мелом, книгами, влажной шерстью детских накидок и углем, который постоянно пытались экономить.

Я жила здесь уже почти три недели.

Для всех в этом доме я была мисс Жослин Симоне — новая учительница французского языка и рисования, пережившая кораблекрушение, потерявшая вещи, но не воспитание, и потому заслуживающая снисхождения. История была вполне правдоподобной и достаточно печальной, чтобы не задавать лишних вопросов. Люди вообще охотнее принимают ложь, если она не слишком блестяща и не просит многого.

Первую неделю мне казалось, что я хожу не по школьным коридорам, а внутри сна.

Сестры-учительницы в темных платьях. Шелест детских шагов. Холодные классы. Чернильницы. Карты. Глобус с облупившейся Африкой. Звон колокольчика к уроку. Маленькие девочки с белыми воротниками, склоненные над тетрадями.

Мир был так далек от Лаоса, что временами я просыпалась по ночам с уверенностью, будто вот-вот услышу за окном крик павлина, а вместо него слышала только дождь.

Другие учительницы относились ко мне вежливо, но настороженно.

Мисс Харрингтон, высокая, сухая, с прямой спиной и слишком внимательными глазами, сразу невзлюбила мою манеру произносить некоторые английские слова и однажды заметила, что “во французском колониальном воспитании всегда чувствуется опасная степень свободы”. Мисс Лоуэлл, напротив, была добрее и чаще всего пыталась сунуть мне лишний кусок пирога за чаем, считая, что я выгляжу “пугающе хрупкой”. Была еще мисс Бреттон — круглолицая, румяная, вечно мерзнущая и потому постоянно кутавшаяся в серую шаль. Именно она первой спросила меня, не скучаю ли я по дому.

Тогда я ничего не ответила. Потому что уже не знала, где мой дом.

Мой день начинался рано.

Колокол к мессе. Завтрак в общей столовой. Тонкий чай. Сухой хлеб. Иногда овсяная каша, от одного вида которой меня поначалу все еще мутило, тело не сразу забыло больницу и потерю ребенка, хотя разум уже научился прятать это от других.

Потом уроки.

Я учила девочек французским глаголам, правильным линиям в рисунке, основам хорошего вкуса и тому, как нужно держать осанку при чтении вслух. Иногда, глядя на их тонкие руки, на склоненные головы, на белые ленточки в волосах, я чувствовала такую странную, почти пугающую нежность, что приходилось отворачиваться к окну.

Потому что тогда я вспоминала того, кто уже никогда не родится. И это было больнее всего.

После полудня, если не шел сильный дождь, я выходила одна.

Дышала воздухом полей. Слушала холодные ручьи. Трогала ладонью мокрый мох на камнях. И думала о Джии.

Почти каждый день.

Я писала запросы. Отправляла письма. Пыталась через школьную почту и через Чарльза Джойса — директора, по доброте своей согласившегося однажды отнести еще одно мое письмо к доверенному почтовому агенту — получить хоть след из Бостона или Нью-Йорка.

Но ответа не было. Ни от сестры. Ни от Роя. И эта тишина уже жила во мне, как старая болезнь.

Вечерами я сидела у окна в своей маленькой комнате под самой крышей.

Писала. Или делала вид, что пишу.

Чаще всего просто смотрела, как по стеклу стекает дождь.

Иногда, если тучи расходились, над холмами на несколько минут появлялось солнце. Не золотое и жаркое, как дома. А бледное, хрупкое, нежное. Оно ложилось на траву светлой полосой и тут же исчезало, словно само удивлялось своему приходу.

В такие минуты мне казалось, что я и есть это солнце.

Чужая. Случайная. Ненадолго.

И все же живая.

Глава 2. Школа Святой Агнессы

Утро в школе Святой Агнессы начиналось колоколом.

Этот колокол напоминал телу о порядке. Проснись. Встань. Оденься. Спустись. Подчинись новому дню. Сейчас не время веселью и улыбкам.

И я подчинялась этому приказу, хотя поначалу мне и было сложно. Слишком привольно мне жилось дома в Лаосе. Слишком сильно я привыкла жить чувствами, и так не приучена к жесткой дисциплине, которая словно холодная клетка, стискивала со всех сторон.

Моя комната под самой крышей была холодной. В Лаосе утро входило в спальню влажным золотом, птицами, запахом реки и горячей зелени. Здесь же оно пришло серым светом, просочившимся сквозь тонкие занавеси, и запахом сырого кирпича.

На стуле у кровати висело серое платье. То самое, которое мисс Харрингтон посчитала “вполне уместным для разумной молодой женщины, не склонной к ненужной яркости”.

— Мисс Харрингтон считает женскую привлекательность пороком, - со смущенной улыбкой произнес мистер Джойс в поезде. – Потому, чтобы понравится ей, лучше не выбирать ничего кричащего в одежде.

— Конечно, мистер Джойс, - спокойно отвечала я, сложив на коленях руки, - я собираюсь жить по правилам того учреждения, где мне дали место.

И теперь у меня было несколько правильных платьев.

Серое. Темно-коричневое. Синевато-черное. Одно цвета мокрого камня. Другое старой лаванды, потемневшей от пыли.

Ни один оттенок не жил. Ни один не пел. Ни один не дышал.

Все они были как новая оболочка моей жизни: скромные, тихие, правильные, стертые.

Я оделась медленно.

Сначала нижняя рубашка. Потом чулки. Потом платье. Потом пояс. Потом гладко собрала волосы и закрепила их так туго, что лицо в зеркале стало еще строже. Коричневая помада сделала губы тоньше и старше. Затем я надела очки.

Их я заказала почти сразу после приезда и размещения.

За мутноватыми стеклами с янтарным оттенком мой взгляд становился тусклее, старше. Не Киара Марэ, не женщина, которую однажды любили с безумием и болью, а мисс Жослин Симоне, учительница, перенесшая тяжелую дорогу и слишком много потерявшая, чтобы задавать ей лишние вопросы.

Я долго стояла перед зеркалом и смотрела на себя.

Лицо было моим. И не моим.

Волосы мои. Руки мои. Кожа моя.

Но вся я как будто переместилась чуть глубже, за тонкую стеклянную стену.

Киара теперь жила где-то там. Далеко. Внутри. И если кто-то хотел бы увидеть ее, ему пришлось бы сначала пройти сквозь холод, ложь, молчание и чужое имя.

Колокол ударил снова. Я чуть вздрогнула, пробуждаясь от своих мыслей, и поспешила вниз

Столовая для персонала была длинной, темной, с низким камином и узкими окнами, из которых открывался вид на влажный школьный двор. На столах уже стояли чайники, хлеб, масло, каша, вареные яйца и джем, вид которого почему-то всегда напоминал мне кровь на белой салфетке. После Лаоса английская еда казалась мне не просто пресной, она была лишенной страсти, стертой и серой, как и погода за окном. В ней не было специй, жара, аромата, не было той щедрости, которая даже в бедности делает пищу событием. Здесь еда подчинялась не удовольствию, а долгу.

Мисс Лоуэлл уже сидела за столом в своей неизменной серой шали.

— Доброе утро, мисс Симоне, — сказала она тепло. — Надеюсь, вы спали лучше.

— Благодарю, да.

— Это счастье. В такой сырости многие новенькие просыпаются с тоской и ревматизмом.

Я села. Мисс Бреттон тихо кивнула мне с другого конца стола. Мисс Харрингтон вошла последней и устроилась напротив с лицом женщины, которая считает доброжелательность уступкой слабости.

Чарльз Джойс появился через несколько минут, уже с бумагами в руках, будто даже за завтраком не мог позволить себе просто быть человеком без должности.

— Сегодня у вас два урока французского и один класс рисования, — сказал он, подавая мне листок. — Если почувствуете слабость, скажите. Я переставлю расписание.

— Не нужно, - отвечала я, внимательно читая расписание через очки.

Мисс Харрингтон едва заметно приподняла бровь.

— Надеюсь, мисс Симоне, вы не из тех женщин, которые сначала отказываются от помощи, а потом падают в обморок перед ученицами. Спешу вас сразу предупредить, жалости вы эти не добьетесь.

Я подняла на нее взгляд поверх чашки чая. Мне хотелось съязвить, ответить как-нибудь резко и хлестко, чтобы поставить на место эту высокомерную женщину. Но я не могла. Нет. Надо учиться быть другой. Надо сдерживать свой нрав.

Я опустила глаза.

- Что вы, мисс Харрингтон, я бы никогда не позволила себе столь предосудительное поведение.

Первый урок дался мне легче, чем я ожидала.

Девочки сидели за высокими деревянными партами в темных форменных платьях, с белыми воротничками, гладко причесанные, пахнущие мылом, чернилами, холодным воздухом и слегка яблоками, которые кто-то из них, должно быть, прятал в кармане. Некоторые смотрели на меня с откровенным любопытством, другие с тем настороженным уважением, которое дети испытывают к новым взрослым, еще не зная, бояться их или любить.

Я начала по-французски.

Несколько девочек тут же выпрямились. Две закатили глаза. Одна уронила перо.

- Пожалуй, сегодня, мы начнем урок с небольшого диктанта, чтобы я могла понять общий уровень класс, - произношу сухо, раскрывая сборник французских авторов.

И хор перьевых ручек заскреб по бумаге.

Одна рыжая девочка с длинным носом и слишком серьезным лицом на каждом втором слове останавливалась и краснела до ушей. Я подошла к ней, наклонилась и тихо подсказала.

Она подняла на меня огромные серые глаза и прошептала:

— Спасибо, мисс.

После этого урока я стояла у окна и задумчиво смотрела на мокрый от дождя сад. Неожиданно внутри меня разлилось тепло и тихая радость. Возможность поделиться с детьми чем-то, что у меня имелось в избытке вдруг стало источником вдохновения и какой-то призрачной надежды. Надежды, что новая жизнь не будет столь серой и мрачной, какой она рисовалась мне по дороге из Ливерпуля.

После обеда, когда девочки разошлись, а небо над школой стало еще ниже и серее, я вышла одна за ограду.

Тропа шла вниз по склону, мимо старых кустов шиповника, мимо каменной стены, покрытой мхом, мимо черной лужи, в которой отражалось белесое небо. Дальше начинались луга. За ними виднелся ручей, тонкий, холодный, почти стеклянный.

Я шла медленно, наслаждаясь прогулкой. Сырым воздухом было трудно дышать сразу после теплых школьных комнат, но именно в этой прохладе я чувствовала себя живее, чем под крышей.

Ветер трогал края шали. Где-то вдали кричали вороны. Пахло травой, мокрой землей и чем-то едва различимым, может быть, полевыми цветами, слишком сдержанными, чтобы кричать о себе.

Я остановилась у ручья и посмотрела вниз.

Вода шла быстро, чисто, без всякой тропической медлительности. В Лаосе вода несла запах и тепло. Здесь она была почти безличной. И все же в этой холодной прозрачности таилась странная правда.

Я присела на камень.

Достала из кармана недописанное письмо Джии.

Бумага отсырела на сгибах. Я давно уже не знала, куда писать. Но тем не менее с неуемным упорством все равно писала. Эти письма были единственным местом, где я могла быть прежней, где я изливала всю свою боль от разрушенной вдребезги жизни.

— Мисс Симоне?

Я вздрогнула и подняла глаза. Чарльз Джойс стоял в нескольких шагах, держа в руке шляпу.

— Простите. Я не хотел пугать вас, - произнес он.

Я сложила письмо.

— Все в порядке.

Чарльз Джойс оказался моложе, чем я ожидала.

На фотографии, которую показывала мне настоящая Жослин на судне, он выглядел слишком уж по-школьному благовоспитанным: аккуратный костюм, ровный пробор, серьезные глаза, правильный подбородок. Я тогда даже подумала, что такой человек наверняка умеет говорить только о дисциплине, арифметике и сырости в пансионах для девочек. Но реальный мистер Джойс был живее. В движениях его чувствовалась неловкая спешка, как у людей, много думающих и не всегда успевающих за собственными мыслями. Волосы были темнее, чем на карточке. Черты лица мягче. А взгляд его часто теплел, особенно когда он говорил об успехах своих учениц.

Он подошел ближе ко мне, но не слишком, ровно настолько, чтобы не показаться навязчивым.

— Я просто хотел сказать, что, если вам нужно отправить письмо на северо-восток или за океан, я могу попросить знакомого в почтовом агентстве.

— Благодарю, мистер Джойс. Но я люблю гулять до почты. Природа здесь заставляет о многом задумываться.

— О чем же задумываетесь вы? – улыбнулся он.

Я встала на ноги, расправляя складки юбки.

- О многом, например о том, что никогда не думала, что Англия окажется настолько дождливым и промозглым местом.

Он рассмеялся, как-то неловко и смущенно, словно в дурном климате была и его вина.

- О, мисс Симоне, Англия и правда поначалу может произвести не самое благодушное впечатление, особенно на тех, кто привык к более теплому климату. Но подождите буквально месяц, и уверяю вас, вы не узнаете все вокруг. Холмы и поля покроются бархатной зеленью и заискрятся, а сады наполнятся щебетанием птиц и журчанием ручьев. Я покажу вам один склон, весной он весь зарастает вереском. Там очень живописно.

Он говорил это таким тоном, как будто читал поэму или балладу. Улыбка вдруг коснулась моих губ, но я поспешила ее спрятать. Однако это не утаилось от внимательного взгляда Чарльза Джойса.

- О, прошу вас, мисс Симоне, со мной вы можете позволить себе улыбаться и быть собой, обещаю, я не наябедничаю на вас мисс Харрингтон.

- Ну что ж, тогда я и правда спокойна, - улыбнулась я, уже не таясь.

- Позвольте проводить вас до почты?

Я кивнула, и мы пошли вниз по тропинке к деревне.

Глава 3. Девочки

Постепенно я начинала привыкать к ритму школы так же, как привыкают к чужой одежде: сначала ткань царапает кожу, потом перестаешь ее замечать, а потом вдруг ловишь себя на том, что уже не помнишь, как двигалось тело без нее.

Больше всего я полюбила своих учениц, но и пугали они меня тоже больше всего. Не потому, что были шумными, грубыми или капризными, нет, школа Святой Агнессы вырастала из такой дисциплины, которая не оставляла много пространства для открытых вспышек нрава. Но в девочках была та страшная, тонкая восприимчивость, которая делает детей опаснее взрослых. Взрослый может поверить в ложь, если она аккуратно подана и не слишком беспокоит его душу. Ребенок же чувствует прежде, чем понимает. Я вспоминала нас с сестрой, и только сейчас до конца осознала, насколько уязвимыми мы были.

Иногда мне казалось, что девочки смотрят на меня слишком пристально.

Не как на новую учительницу. А как на человека, пришедшего откуда-то очень издалека и не до конца принадлежащего миру их чернильниц, молитвенников и вышитых манжет.

Старшие наблюдали молча, с осторожностью. Младшие же сначала пугались меня из-за очков и слишком тихого голоса, потом тянулись ближе. Средние были самыми сложными: достаточно взрослыми, чтобы язвить, и недостаточно взрослыми, чтобы стыдиться собственной жестокости.

Именно они первыми начали испытывать меня на прочность.

В ту среду, когда воздух был особенно холоден и дождь с утра полосовал стекла, словно кто-то снаружи пытался бесконечно заштриховать весь мир, я вошла в класс французского и сразу почувствовала неладное.

Девочки сидели слишком тихо.

Та особая тишина, которая сразу говорит взрослому: здесь что-то уже произошло, просто вы еще не знаете, что именно. Я остановилась у кафедры.

Чернильницы. Ряды косичек. Белые воротнички. Тетради.

И посреди второго ряда маленькая фигура с опущенной головой.

Это была Мэри Элдридж, бледная, узколицая девочка лет четырнадцати, всегда слишком аккуратная, слишком серьезная и, кажется, привыкшая существовать так, чтобы не занимать лишнего места в мире. У нее были светлые, почти бесцветные волосы, которые в школьном полумраке казались мышиными, и большие серые глаза.

На этот раз она сидела, не поднимая головы, а на промокшем манжете ее рукава темнела клякса.

С соседней парты до меня донеслось едва слышное шипящее:

— Чернильная мышь.

Класс тут же задрожал подавленным смехом.

Я медленно положила книги на стол.

— Кто это сказал?

Молчание.

Я смотрела на девочек.

Наконец в третьем ряду медленно выпрямилась высокая темноглазая ученица с прекрасной осанкой и слишком красивым, уже почти женским лицом. Ее звали Эвелин Марч. Дочь богатого промышленника из Бирмингема. И по слухам, ее отец вложил не мало средств в прошлогодний ремонт школы и закупку новых парт.

— Простите, мисс Симоне, — сказала Эвелин Марч с безукоризненной вежливостью. — Но, кажется, мы всего лишь смеялись над неуклюжестью.

В ее красивых глазах не было ни тени стеснения. Она ощущала себя хозяйкой здесь, а учительниц считала чем-то вроде своих личных горничных.

Именно такие дети вырастают в самых опасных взрослых.

Я выдержала ее взгляд.

— Над чем именно вы смеялись, мисс Марч? – спросила я спокойным голосом.

Эвелин чуть склонила голову.

— Над кляксой на рукаве Мэри. Это, безусловно, не очень изящно.

В классе снова зашевелились. Я перевела взгляд на Мэри.

Она сидела неподвижно, только пальцы ее судорожно сжимали перо. Худенькое личико ее было бледно, словно полотно. В таких случаях дети страдают телом: у них горят уши, сводит горло, делается ледяным живот, а сердце бьется так, будто сейчас выскочит наружу и покатится по полу на потеху другим.

Это выражение лица я знала слишком хорошо. Такой была моя Джи в детстве.

— Мисс Элдридж, поднимитесь, — обратилась я к девочке.

Она медленно встала.

В ее глазах уже стояли слезы, которые она из последних сил пыталась удержать.

— Идите ко мне. Не бойтесь.

Она подошла, глядя в пол.

Я взяла ее за испачканный рукав.

— Пятно от чернил, — сказала я громко, так, чтобы слышал весь класс, — в школе является доказательством одной вещи: ребенок работает.

В классе повисло молчание.

— А вот насмешка над тем, кто работает, — это уже доказательство дурного воспитания.

Я отпустила рукав и повернулась к классу.

Эвелин Марч стояла спокойно, но в ее взгляде, направленном на меня, промелькнуло что-то недоброе.

— Мне жаль, если вы приняли мои слова за насмешку, мисс, — сказала она, мило улыбнувшись. — Я вовсе не…

— Сядьте, — перебила я.

И впервые за все время позволила своему голосу зазвучать так, как он звучал когда-то дома: не громко, но с той острой, блестящей твердостью, которой дети боятся инстинктивно.

Эвелин потрясенно опустилась на стул. Десятки глаз уставились на меня, кто-то с удивлением, кто-то со страхом.

Слеза в глазах Мэри дрогнула и покатилась вниз. Я сделала вид, что не заметила этого.

— Сегодняшний урок, — сказала я, — мы начнем с небольшого упражнения. Каждая из вас напишет по-французски десять строк о том, что такое истинное достоинство. И если хоть одна из вас напишет там слово “изящество” прежде слова “милосердие”, она перепишет работу трижды.

В классе наступила такая тишина, что я слышала, как за окном дождь сливается в ручьи на каменном подоконнике.

Перо Мэри дрожало в пальцах. Я тихо накрыла ее руку своей.

— Пишите, — сказала я уже мягче.

И только когда почувствовала, что она снова дышит, вернулась к кафедре.

Урок закончился, и девочки поспешно покидали класс.

- Мисс Симоне? – прозвучал надо мной чей-то серебристый голосок.

Я подняла голову. Эвелин Марч стояла в окружении четверых своих самых приближенных подружек, тоже дочерей богатых отцов.

На красивых губах Эвелин играла легкая улыбка.

- Вы ведь не так давно в школе Святой Агнессы, не так ли, мисс? – спросила она, изящно поигрывая бриллиантовой сережкой в ухе. Ей единственной во всей школе дозволялось носить украшения. Зоркие очи мисс Харрингтон именно на ней вдруг становились слепы.

Я отлично знала такой тип девушек, как Эвелин Марч: избалованные, жестокие папины дочки, считавшие, что все вокруг должно служить лишь к исполнению их прихотей и желаний. В Лаосе среди богатых француженок тоже встречалось таких не мало, но я никогда их не боялась и прекрасно умела ставить на место. Но здесь в стенах этой школы, под чужой личиной я рисковала слишком многим.

Я окинула Эвелин Марч пристальным взглядом, от которого ей стало явно не по себе.

- Что вы хотели сказать, мисс Марч? – спросила я, смотря на нее в упор через очки.

- О, ничего особенного, - хмыкнула она, - просто хотела предупредить, что мой отец, мистер Марч, тщательно следит за преподавательским составом школы и весьма придирчив. Он хочет, чтобы у меня были самые лучшие учителя Стаффордшира.

- Что ж, ваш отец весьма мудр.

Эвелин приблизилась ко мне и, наклонившись, словно невзначай смахнула невидимую пылинку с моего плеча.

- И он будет весьма расстроен, узнав, что молодая учительница совсем не соответствует высоким стандартам школы. Вы же понимаете, да?

В былые временя я надрала бы этой маленькой занозе уши, но в нынешнем положении мне не оставалось ничего иного, как выдавить из себя:

- Да, мисс Марч, я хорошо все понимаю.

Она мило улыбнулась, довольная достигнутым эффектом, ее подружки злорадно засмеялись за спиной.

- Мисс Симоне? – раздался вдруг мужской голос.

Мы все обернулись. В дверях стоял мистер Джойс с кипой папок под мышкой. Он явно заметил странное напряжение между мной и группой учениц. В его глазах читалось напряженное внимание. При его проявлении Эвелин Марч мгновенно изменилась в лице.

- О, мистер Джойс! – выдохнула она, и ее щеки залила краска. – Я как раз хотела идти к вам в кабинет, чтобы передать приглашение от моего отца на ужин в это воскресенье. Вы же будете, не так ли?

Она подлетела к нему, заглядывая в глаза, пытаясь поймать взгляд.

Он что-то отвечал ей, по всей видимости, пытался отказаться от приглашения, но Эвелин Марч уже снова применила свой излюбленный метод манипулирования людьми – напомнить о том, сколько ее отец вложил средств в процветание школы. Разница была лишь в том, что она явно робела перед мистером Джойсом, стараясь выглядеть оскорбленной невинностью.

Я удивленно подняла брови. Что это? Неужели этой нахалке нравится мистер Джойс? Ну что ж, неплохой для него вариант, пускай, она избалованная стерва, зато богата и похоже, что влюблена в него по уши. Осталось подождать каких-то четыре года, и они вполне могли бы пожениться. Но одобрит ли мистер Марч такой выбор дочери?

Я покачала головой и склонилась над раскрытым учебником, чтобы подготовиться к следующему уроку. И только сейчас заметила, что Мэри не ушла.

Она стояла у парты, тоненькая, бледная, с все еще покрасневшими глазами и испачканным рукавом, который пыталась спрятать за спиной.

— Да? — спросила я.

— Спасибо, мисс.

Сказано было так тихо, что эти два слова почти растворились в сыром воздухе класса.

— За что именно?

Она растерялась.

— За… то, что вы не позволили им…

Ее губы дрогнули. Я поднялась и приблизилась к ней.

— Мэри, — сказала я. — В жизни всегда найдутся люди, которым кажется, что чужая неловкость делает их выше. Это не так. Она делает их только мельче.

Девочка смотрела на меня, не моргая.

- Мисс Симоне, вы такая отважная! - выдохнула она, с детским восхищением смотря на меня. – Но только зря вы… Нельзя им переходить дорогу. Они будут мстить.

Я улыбнулась и коснулась теплой рукой холодной щеки девочки.

- Давай никого никогда не бояться и смотреть с надеждой в будущее, хорошо? Однажды школа закончится, и ты станешь взрослой. И все страхи уйдут. Главное, это не потерять себя и не унижаться перед такими, как мисс Марч. Договорились?

Мэри чуть расправила плечи.

— Да, мисс Симоне, спасибо за все.

Когда дверь за ней закрылась, я осталась одна.

Класс был тих. На партах темнели чернильные пятна. За окном дождь почти прекратился, и между облаками на миг проступила тонкая полоса света.

Я подошла к окну. Прижалась ладонью к стеклу.

Тот ребенок, которого у меня отняли, никогда не скажет мне “спасибо”.

И все же почему-то в этот момент мне показалось, что, помогая Мэри, я на одно крошечное мгновение прикоснулась к той части себя, которая не умерла вместе с домом Марэ.

И от этого стало больно. И светло одновременно.

Но, как и говорила Мэри, проблема не закончилась уроком.

За чаем мисс Лоуэлл, добродушно наливая мне вторую чашку, заметила, что Эвелин “не любит, когда ей перечит”, а мисс Харрингтон сухо добавила:

— Некоторые девочки слишком рано узнают цену своего происхождения.

Я поняла. Значит, дело не только в школьной жестокости.

Эвелин Марч привыкла быть первой. Богатой. Красивой. Удобной для внимания. И, вероятно, уже считала, что мистер Джойс смотрит на нее так, как мужчина однажды должен смотреть на женщину, которую должен выбрать.

Когда уроки закончились, застучал по крышам дождь. Я стояла на крыльце школы, наблюдая за тем, как холодные капли ударяют по серым камням.

- Мисс Симоне, вы сегодня снова без зонта? – раздался у меня за спиной голос.

Я обернулась, выходя из задумчивости.

- Добрый вечер, мистер Джойс, - улыбнулась я, - вы правы, никак не могу запомнить, что нужно приобрести зонт.

Он был одет в свое серое пальто, в руках сжимал черный зонт-трость.

- Тогда позволите, я провожу вас до дома?

Я хотела согласиться, но тут за его спиной заметила Эвелин Марч

Она стояла у окна, держа книгу, но не читала. Только пристально следила за тем, как Чарльз Джойс говорит со мной.

Когда я подняла голову, наши взгляды встретились. Эвелин не отвела глаз. В них уже жила не детская неприязнь. Что-то тоньше. Опаснее. Почти взрослое.

- Простите, мистер Джойс, но мне надо торопиться, - спешу я откланяться и выхожу прямо под дождь.

- Мисс Симоне! – растерялся мистер Джойс.

Но я уже убегала по дорожке прочь от школы.

Нет, достаточно, больше я не хочу быть третьей стороной в любовном треугольнике. Не хочу снова вставать между мужчиной и предназначенной для него избранницей.

Глава 4. Разоблачение

Весна в Англии не приходила. Она подкрадывалась на цыпочках, словно лесная фея.

В Лаосе смена сезонов чувствовалась всем телом сразу: воздух становился гуще, вода теплее, листья тяжелее, земля начинала пахнуть иначе. Здесь же весна действовала осторожно, почти стыдливо.

Сначала просто менялся свет. Он больше не был тускло-свинцовым и коротким, как в январе, а становился мягче, длиннее, будто под самым серым покровом неба начинала разгораться тайная, сдержанная жизнь. Потом исчезал утренний лед у ручьев. Холодные ветра потеплели, и стали дуть не яростно, а тихо и ласково. Потом на черных ветвях, которые всю зиму казались мертвыми, вдруг появлялись крохотные зеленые точки, так незаметно, что замечал их только тот, кто слишком долго смотрел в пустоту.

Я замечала. Наверное, потому что сама жила почти так же: не оживая по-настоящему, а только подавая едва уловимые признаки того, что внутри еще не все умерло.

Девочки в школе тоже менялись с весной. Становились шумнее. Чаще смеялись. Писали менее аккуратно. Глядели в окна на уроках. Младшие приносили в карманах первые цветы и прятали их в молитвенники, где лепестки быстро превращались в нежную пыль. Старшие становились беспокойнее, чувствительнее к взглядам, одежде, письмам из дома и к собственной красоте, которая только-только начинала осознаваться ими как сила.

Даже мисс Харрингтон в это время года делалась чуть менее суровой. Словно нежные краски, которыми играла природа вокруг, смягчала на время и ее тяжелый нрав.

Я продолжала писать Джии.

Уже не каждый день, это было бы слишком тяжело для души. Но регулярно. С надеждой, которая с каждой неделей становилась все труднее и труднее.

Ответов по-прежнему не было. Я страшилась думать о худшем. Нет, я слишком многих в своей жизни уже потеряла. Джи должна жить. И я обязательно найду способ отыскать ее.

Чтобы избавиться от тягостных мыслей, я старалась как можно дольше бывать на воздухе. Не сидеть в комнате под крышей, где вечерами мне начинало казаться, что тишина вползает в грудь и там превращается в камень. Не задерживаться слишком долго в учительской, где мисс Бреттон вязала, мисс Лоуэлл вздыхала над счетами, а мисс Харрингтон скрипела пером так, будто выводила не замечания в тетрадях, а приговоры живым и мертвым.

Я укутывалась потеплее и шла в поля, а затем дальше за холмы. Там я открыла живописную горную долину, полную зелени, распускавшихся цветов и тихих ручьев. Я опускалась на большой камень у кромки воды и слушала пение ветров.

В один из таких дней солнце особенно радостно светило. Стало жарко. Я сняла черное пальто, очки и распустила волосы, которые теперь доходили у меня до ключиц. Их остригли еще в госпитале.

Встряхнув головой, как когда-то давно я делала дома, устремляю свой взгляд далеко за горизонт. Там серебрились воды реки. Это было такое редкое счастье посмотреть на этот мир не через линзы моих очков. И я наслаждалась каждой минутой, каждым лучом весеннего солнца, игравшего на моем лице и в моих волосах.

- Вы все-таки нашли это место, - произнес мистер Джойс.

Я знала, что это он. В такие прогулки я все чаще его встречала. Не нарочно. Во всяком случае, я старалась верить, что не нарочно.

Он шел с книгой под мышкой, с письмами, с ключами, с очередной школьной заботой, а в действительности, как уже знала, просто по теми же дорожкам, по которым любила ходить я. Он никогда не навязывался и не пытался удерживать меня рядом силой разговора. Но если наши шаги совпадали, шел рядом достаточно долго, чтобы сделать молчание между нами не тягостным, а странно мирным.

Я повернула голову и встретилась с его внимательным взглядом, в котором я уже давно угадывала затаенный огонь.

- Это место восхитительное. Словно дом для цветочных эльфов, - говорю с приветливой улыбкой.

Ободренный моим приветствием, мистер Джойс приблизился и опустился на соседний камень, предварительно положив школьные папки на землю.

— Все еще считаете Англию скучной? – спросил он, довольно щурясь от слепящего солнца.

Я задумалась, прежде чем ответить.

— Нет. Не скучной. Только… будто она не доверяет тому, кто смотрит на нее впервые.

Он улыбнулся.

— Значит, вы начинаете ее понимать.

Я не была уверена, что хочу понимать эту страну.

Понимать Англию значило признать, что она уже проникает в меня. А я до сих пор боялась любых новых корней. Будто, если позволю этой земле коснуться сердца, окончательно предам Лаос, мать, Джию, отца и ту прежнюю Киару, которая утонула у Гибралтарского пролива.

- Не желаете ли пройти немного дальше? – предложил мистер Джойс. – Там, за поворотом, открывается чудесная поляна, на которой уже зацвел весенний вереск.

Мы спустились чуть ниже.

Ручей здесь делал резкий поворот между камней и, ударяясь о них, вспыхивал серебром. Я подошла ближе и присела на корточки, касаясь ладонью прозрачной холодной воды.

Здесь же между камней цвели розовато-лиловые цветы с легким, травянисто-медовым ароматом.

- Мне казалось, что вереск цветет в конце лета, - говорю, наклоняясь к цветам.

- Так и есть, - кивнул мистер Джойс, - эти цветы зовут эрика весенняя. Они зацветают рано, даже могут расти из снега. Столько в них силы и жажды жизни.

- Расти из снега…- прошептала я, зачарованно рассматривая удлиненные цветки, раскачивающиеся на ветру. – Порой мне хочется стать таким цветком и суметь прорасти из холодного, мертвого снега.

Поднимаю глаза и встречаюсь с горячим взглядом мистера Джойса. Смущенно отворачиваюсь и смотрю вперед.

— А там что? — спросила я, кивая на дальний склон по другую сторону.

— Уже другое графство.

— Какое?

— Дербишир.

Я замерла, кажется, на секунду сердце перестало биться.

— Что вы сказали? Какое графство?

— Дербишир, - повторил мистер Джойс, всматриваясь в мое побледневшее лицо. – Что с вами, мисс Симоне?

Мир качнулся перед глазами. И словно неистовый ураган ворвалось воспоминание прошлого. Яркое, горячее, живое, страстное. Глаза Эдварда. Его голос. И эти слова: «Я отвезу мой прекрасный лотос в Дербишир и поселю среди роз».

Чтобы не упасть, опускаюсь прямо на землю. Мистер Джойс уже возле меня, придерживает за руку.

- Мисс Симоне, вам нехорошо?

- Нет, все в порядке, мистер Джойс, просто минутная слабость. Прошу давайте вернемся.

- Конечно!

В темных глазах мистера Джойса дрожал настоящий испуг. Осторожно придерживая мой локоть, он проводил меня до дверей пансиона, в котором я жила.

В эту ночь я проснулась, когда яркая луна остановилась против моего окна и стала слепить глаза. Я поднялась и села в кровати, любуясь серебристо-белым ликом хозяйки ночи. Сердце тревожно билось в груди, словно чувствуя, что скоро должно что-то произойти.

На следующий день после обеда ко мне пришла одна из младших учениц.

Щеки у нее пылали от бега, а белый воротничок сбился набок.

— Мисс Симоне, — выпалила она, едва отдышавшись. — Мистер Джойс просит вас зайти к нему в кабинет. Немедленно.

Сердце у меня дрогнуло.

Я поднялась из-за стола, где проверяла рисунки, поправила очки и вышла в коридор. Школа после уроков звучала особенно гулко, как пустой музыкальный ящик, из которого еще долго после окончания мелодии идут слабые отголоски.

Кабинет мистера Джойса находился в дальнем конце коридора, рядом с комнатой для бухгалтерских книг и маленькой библиотекой. Дверь была приоткрыта.

Я постучала.

— Войдите, мисс Симоне, — сказал он.

И голос его прозвучал совсем не так, как обычно.

Тихо. Напряженно. Очень серьезно.

Когда я вошла, он стоял у окна. На столе перед ним лежал конверт.

Он повернулся ко мне и очень долго молчал, прежде чем заговорить.

— Мисс Симоне, — сказал он наконец. — Мне кажется… нет, я почти уверен… что вы не та, за кого себя выдаете.

И в эту минуту я поняла: моя маска начала трескаться.

Глава 5. Новое место

— Мисс Симоне, взгляните, я правильно использовала этот глагол? - Мэри Элдридж подносит к моим глазам листок с начатым сочинением.

Мы с классом расположились за партами в школьном саду.

С приходом весны многие девочки начали заболевать, и, приехавшая через неделю, строгая инспекция выявила, что дети слишком мало проводят времени на свежем воздухе, и слишком много в холодных классах. Посему было принято решение, чтобы часть уроков перенести на улицу, благо погода к этому только располагала. Стоял май. Ясный и солнечный. Невыразимо прелестный. Чистое-чистое небо бездонное в своей сияющей синеве раскинулось надо головой. В тенистых углах и вдоль дорожек показались первые крокусы и нарциссы. Ослепительный свет заполонил все пространство вокруг, играл в свежей зелени кустов и деревьев, отражался от крыши и окон школы.

Выйдя из задумчивости, я опустила глаза на сочинение Мэри.

— Довольно неплохо, мисс Элдридж, только не забудьте использовать те прилагательные, которые мы разбирали на прошлом уроке, - отвечаю девочке с одобрительной улыбкой.

- Конечно, мисс Симоне, - отвечала она, довольная моей похвалой.

Другие ученицы последовали ее примеру, и тоже приносили свои работы на проверку. Тема сочинения была выбрана самая что ни на есть удачная: приход весны. Девочки с большим воодушевлением взялись за ручки, и я с тихой радостью наблюдала за их склоненными над партами лицами. Правда некоторые парты пустовали: Эвелин Марч с подругами отсутствовали на уроке. Их забрали домой семьи, чтобы переждать вспышку школьной простуды в родных стенах. Меня это только радовало, в классе словно спало невидимое напряжение.

Было томительно жарко. Я сняла шерстяной пиджак, оставшись только в платье. Глазами невольно обращаюсь к зданию школе, к окну на втором этаже. Это был кабинет директора.

Мистер Джойс отсутствовал уже три дня. Перед глазами встал тот день, когда он вызвал меня к себе.

— Вы знаете, что это? – спросил он, показывая на конверт. – Это письмо от некой мисс Фанни Маркес. Она пишет с просьбой сообщить ей, здесь ли работает ее давняя подруга – мисс Жослин Симоне. Они подруги детства, и мисс Маркес переживает, что та перестала ей писать. К письму она приложила фото.

Все то время, что мистер Джойс говорил, я не дышала. Возмездие должно было настигнуть меня, я знала это, только не думала, что это произойдет настолько скоро.

Мистер Джойс положил передо мной фото. С него на меня смотрела настоящая Жослин Симоне, такой, какой я ее запомнила: веселое лицо в обрамлении светло-каштановых кудрей. Я устало прикрыла глаза, продолжая кожей ощущать прожигающий насквозь взгляд мистера Джойса.

- Кто вы такая? – его голос прозвучал строго и сухо. – И какая цель вашего прибывания здесь?

Я могла бы еще раз солгать. Придумать очередную правдоподобную ложь. Но все эти уловки лишь усугубили бы мое положение. Я вздохнула и начала:

- Меня зовут Киара Марэ, я дочь Эдмонда Марэ, плантатора с Лаоса…

И я все ему рассказала. Медленно и спокойно, как рассказывают люди простую, совершенно обыденную историю. Я умолчала лишь об Эдварде и беременности. Эта часть меня таилась слишком глубоко в душе и была столь сокровенной, что казалось, даже предсмертные муки не заставили бы меня говорить об этом.

Все время, что я говорила, мистер Джойс сидел за столом, аккуратно сложив руки. Но, едва я закончила, он встал и начал ходить по комнате. В его движениях, в выражении темных глаз застыло напряжение.

— Вы понимаете, что я не могу вам верить, мисс Симоне… или мисс Марэ?

Я вздрогнула при произнесении моей настоящей фамилии, настолько я смирилась с тем, что Киара Марэ умерла.

- Я понимаю, мистер Джойс, - отвечаю, чуть склонив голову.

Он замолчал на мгновение, нервным движением взъерошил пятерней волосы и затем продолжил:

- Вы понимаете, что, если бы это письмо попало к кому-нибудь другому из школы, к той же мисс Харрингтон, вы незамедлительно были бы переданы в руки властям по обвинению в мошенничестве.

Я смотрела на сложенные руки у себя на коленях.

- Да, мистер Джойс, я хорошо это понимаю. Я осознаю, насколько низок мой поступок. Но тогда в госпитале, это казалось единственным решением, чтобы не попасть в приют для бездомных.

Он приблизился ко мне, и я подняла на него глаза.

- Если вы решите уже сейчас передать меня полиции, я приму это как достойное наказание за мой проступок. Я взяла имя другой женщины, обманула ваше доверие, подвела школу.

Мистер Джойс молчал, не сводя с меня пытливого взгляда. Я видела, что в нем происходила внутренняя борьба, и исход ее решал мою судьбу в эту секунду.

Затем он отошел к высокому окну и сложил руки за спиной.

- Идите, мисс Марэ, мне надо подумать. Но учтите, если вы решите бежать, я окончательно удостоверюсь, что все сказанное вами здесь не более чем очередная ложь.

Я поднялась на ледяных ногах и ушла. В этот же вечер он уехал.

Эти три дня стали для меня отдельной пыткой.

Я продолжала вставать под утренний колокол, надевать серые платья, очки и туго убирать волосы. Продолжала вести уроки, проверять тетради, поправлять детские локоны, замечать пятна чернил на манжетах и слушать, как по окнам хлещет дождь или, напротив, как ветер раскачивает молодую зелень в школьном саду.

Внешне я жила по-прежнему.

Внутри же всё время ждала удара.

Каждый шаг мисс Харрингтон в коридоре казался мне началом разоблачения. Каждый взгляд мисс Лоуэлл — жалостью человека, уже что-то знающего. Каждый стук в дверь ночью — знаком того, что за мной пришли.

Я почти не спала.

Лежала, уставившись в темный потолок под самой крышей, и слушала шепот ветра. Весенние ночи в Англии стали мягче, но и в них оставалась прохладная пустота, от которой в сердце еще сильнее сгущалось одиночество.

Днем я уходила гулять дальше обычного.

Теперь, зная, что за ручьем начинается Дербишир, я не могла не идти туда снова и снова. Стоило только закончиться последнему уроку, как я накидывала пальто и шаль и, не оглядываясь, спускалась с холма.

Тропа уже успела стать мне знакомой.

Мимо старых каменных стен. Мимо низких кустов шиповника. Мимо луж, в которых небо казалось глубже, чем вверху. Мимо ручья, скользящего между камнями.

Там, на границе между двумя графствами, я часто останавливалась и долго смотрела вперед.

Ветер шевелил молодую траву. Склон покрывался цветами. Вдали бледнели холмы. А где-то за ними жил тот Дербишир, который часто грезился мне ночью. Волшебная страна, утопающая в розах.

На четвертый день вернулся мистер Джойс. И я была сразу вызвана к нему.

В школе было особенно тихо. Уроки уже закончились, и пустые стены сохраняли в себе только слабое эхо детских голосов. Из дальней комнаты доносилось, как мисс Лоуэлл распоряжается насчет молока к ужину. Где-то наверху скрипела половица. В открытое окно тянуло молодой листвой и влагой.

Я постучала.

— Войдите.

Чарльз Джойс стоял у стола.

В этот раз на его лице не было той болезненной строгости, что в день письма. Он выглядел усталым, но внутренне уже решившим что-то. В руке держал конверт.

— Присядьте, — сказал он.

Я не села.

— Лучше говорите сразу.

Он выдохнул и положил письмо на стол.

— Я не сообщил никому в школе о вас.

Я молчала.

— И не сообщу.

Теперь я подняла на него глаза.

— Вы поверили мне?

Мистер Джойс потер руки.

- Я навел некоторые справки. В Индокитае действительно бушевала эпидемия холеры в начале зимы, и пассажирское сообщение было перекрыто. В целом остальная информация соответствует вашему рассказу, мисс…, - он запнулся, не зная, как ко мне обращаться.

— Благодарю вас, — сказала я тихо.

Он покачал головой.

— Не спешите благодарить. Здесь вам больше нельзя оставаться.

Я знала, что услышу именно это. И все равно сердце сжалось.

Он продолжил:

— Школа — слишком открытое место. Любое письмо, любая случайная встреча, любой человек из вашего прошлого или прошлого настоящей мисс Симоне может разрушить все.

Я села. Не от слабости. А от внезапного чувства утраты. Школа Святой Агнессы была не домом. Но это было первое место, где я научилась снова дышать.

Где боль хотя бы иногда становилась тише.

— Куда же мне идти? — спросила я.

Чарльз пододвинул ко мне письмо.

— Я нашел вам другое место.

Конверт был подписан строгой рукой. Печать незнакома.

— Это от леди Ашборн, — продолжил он. — Ей нужна учительница и компаньонка при внучке.

— Внучке?

— Девочке семь лет. Умна, избалована не слишком, но сложна по характеру и, как мне кажется, очень одинока. Я сам занимался с ней некоторое время, пока не принял место директора в Святой Агнессе. Теперь я не могу ездить так далеко.

— И вы рекомендуете меня?

Он посмотрел на меня с мягкой усталостью.

— Да.

Я опустила глаза на письмо.

Леди Ашборн. Новое имя. Новый дом. Новая попытка спастись под другой крышей.

— Когда?

— Завтра утром, если вы согласны.

Я закрыла глаза.

Снова уходить. Снова не успев пустить корни.

— Я согласна.

Я не хотела пышных прощаний. Но дети, как всегда, почувствовали перемену раньше взрослых.

На следующее утро Мэри Элдридж подошла ко мне на уроке с таким лицом, будто уже знала нечто дурное.

— Мисс… вы уезжаете?

Я кивнула. И этого оказалось достаточно.

Младшие девочки зашептались. Кто-то заплакал. Мисс Лоуэлл сморкалась в платок уже открыто. Мисс Харрингтон сказала, что временные кадры редко бывают надежны.

Некоторые подошли попрощаться. Другие только смотрели. Кто-то сунул мне в руку первоцвет. Кто-то письмо. Мэри молча протянула маленький рисунок: ручей, склон и женщина в темном платье у воды.

— Я вас запомню, — сказала она.

У меня защемило сердце. Я наклонилась и поцеловала ее в лоб.

Когда я вышла из школы, небо было ясным, а ветер пах новой травой. Но вместо радости весны я вдруг ощутила ту давнюю, знакомую боль: я снова ухожу из места, где могла бы однажды стать собой, и даже не знаю, ждут ли меня впереди новые стены или новая гибель.

Машина ждала у ворот.

Чарльз помог уложить мой чемодан, потом закрыл дверцу и сел рядом.

Некоторое время мы ехали молча.

Поля шли волнами. По склонам текли ручьи. На изгородях сидели птицы. Тонкие облака плыли высоко, не скрывая солнца, но делая свет мягче.

— Расскажите мне о ней, — попросила я наконец. — О леди Ашборн.

— Она вдова, — ответил Чарльз. — Очень благородна. Очень умна. И не терпит пустословия.

— Уже страшно.

Он улыбнулся.

— Не бойтесь. Она может быть суровой, но редко бывает несправедливой.

— А внучка?

— Девочка сложная. После смерти родителей долго жила не в этом доме. Плохо переносит перемены. Не любит лишних людей и почти не смеется.

— Вы говорите о ней так, будто она дикий зверек.

— Иногда это близко к истине.

Он замолчал. Я же погрузилась в пучину мыслей. Время тянулось медленно. И вот к концу второго часа мы свернули с дороги на длинную подъездную аллею.

И тогда дом открылся передо мной.

Он стоял на пригорке, каменный, широкий, молчаливый, с высокими трубами, старой башенкой и окнами, в которых отражалось весеннее небо. По обе стороны от лестницы тянулись розарии, пока еще не цветущие, но уже полные темной, упругой жизни. За домом виднелись старые деревья, чьи ветви только начали одеваться молодой зеленью. На гравии лежали влажные полосы света.

Одна высокая, сухоплечая, в черном платье, с лицом строгим и неподвижным, как полированное дерево. Это, как позже оказалось, была экономка, миссис Грей.

Вторая полная, уже немолодая, в темно-синем платье и кружевном воротничке, с внимательными карими глазами. В ней чувствовалась та особая привычка быть незаметной, без которой не выживают рядом с аристократией долгие годы. Это была миссис Уолтон, личная помощница леди Ашборн.

А сама леди стояла в глубине холла.

Высокая. Прямая. Серебристые волосы убраны безукоризненно. На ней было темное платье такого кроя, который сразу говорил о старом воспитании и неизменной привычке держать спину как знамя рода. Лицо у нее было сухое, острое, почти красивое своей сдержанностью. И глаза, холодные, серо-голубые, умеющие видеть больше, чем им показывают.

Мое сердце сжалось. Я медленно приблизилась к ней и, сделав поклон, проговорила:

- Мисс Симоне к вашим услугам, миледи.

Глава 6. Дом леди Ашборн

Это был старинный английский дом. Один из тех, которые возводились еще в те времена, когда мужчины носили доспехи, а на щитах писали имя своих дам сердца.

Он оказался не мрачным, как я ожидала, а молчаливым. Английская роскошь, не та, что блистает позолотой, хрусталем и десятками голосов, как приемы в колониальных домах Лаоса, а та, что годами накапливает достоинство в камне, дереве, старом серебре, коврах и в самой привычке к пространству.

Особняк стоял на пригорке, окруженный террасами, еще не расцветшими розариями, лужайками и аллеями старых деревьев, чьи ветви уже начали зеленеть. Каменный фасад светлел под бледным английским солнцем.

Внутри было прохладно. Пол в холле был выложен темным деревом, стертым у порогов до шелкового блеска. На стенах висели портреты, не слишком броские, но явно старые и дорогие. Где-то очень далеко тикали часы. Пахло полированным дубом, пылью, лавандой, затухающими углями в камине и еще чем-то, что всегда бывает в старых аристократических домах, запахом непрерывности, ведь здесь жили не годы, а целые поколения, и они все еще не до конца ушли.

— Мисс Симоне, — и строгие глаза леди Ашборн остановились на моем лице. — Мистер Джойс отзывался о вас сдержанно. Это хорошо. Люди, которых слишком хвалят, редко оправдывают ожидания.

Я сделала легкий поклон.

— Надеюсь, миледи, я не причиню вам разочарования.

Леди Ашборн ничего не ответила и отвернулась к камину, показывая, что разговор окончен.

Миссис Грей повела меня в сторону моей комнаты.

— Обед подают в час, чай в пять, ужин в семь, — мерно цедила она слова. — Восточное крыло отапливается. Западное закрыто, оно старое, требует ремонта. Окна там открывать не велено. В некоторые комнаты вход запрещен. Библиотека, утренняя гостиная, малая музыкальная комната и школьная — в вашем распоряжении. Девочка любит исчезать, но далеко не уходит.

— Как зовут девочку? — спросила я.

Миссис Грей замедлила шаг.

— Кэти Ашборн.

— Ей семь?

— Почти восемь.

— Мистер Джойс говорил мне, что ее родители погибли. Она их помнит?

Миссис Грей остановилась и повернула ко мне голову.

— Мисс Симоне, - начала она холодным тоном, - хочу сразу предупредить о главном правиле этого дома – не задавать вопросов. Здесь это не любят. Или вам быстро укажут на дверь.

Я замолчала, и дальше мы шли по сумрачному коридору в тишине.

Первый день я провела в почти праздном блуждании по дому.

Моя ученица так и не появилась.

Мне сказали, что она “неважно перенесла перемену в доме” и потому сегодня не выйдет. Я кивнула, делая вид, что верю. Но слишком хорошо знала детскую натуру, чтобы не понять: девочка прячется.

Придя как-то на кухню, я услышала, как шептались кухарка с горничной.

- Говорю тебе, Мардж, эта финтифлюшка и недели здесь не продержится, - хихикала кухарка, - вспомни предыдущую учительницу, мисс Питерс, сбежала аж через четыре дня. Эта и столько не задержится.

Я тяжело вздохнула. Мне дали новое место и убежище, но и его я могу потерять слишком быстро, если не найду язык с загадочной мисс Кэти.

Я обращалась к прислуге, к экономке и личной помощнице, миссис Уолтон, но все отводили глаза и говорили что-то о сложном нраве девочке.

И мне ничего не оставалось другого как целыми днями исследовать дом.

Дом был устроен так, будто кто-то однажды решил, что простор и уединение можно примирить. Восточное крыло жило: здесь топились камины, пахло чаем, углем, собаками, бумагой, полированным деревом, чистым бельем. Здесь стучали шаги служанок, открывались и закрывались двери, горел свет, говорили в полголоса. В утренней гостиной стоял рояль, накрытый серым чехлом. В школьной комнате низкие полки с книгами, глобус, коробка с карандашами, карты и детская мольбертная доска. В библиотеке темное дерево, ковры, старые кресла и запах кожаных переплетов, который я сразу полюбила.

Западное крыло, напротив, было закрыто. Как-то раз после обеда я не сдержала своего любопытства, и, пройдя длинную галерею с высокими стрельчатыми окнами, дошла до закрытого крыла. К нему вела тяжелая дубовая дверь, которая открылась со скрипом. Я медленно пошла по сумрачному коридору под звуки своих шагов. Это место было выключено из жизни. Камины не топили. Шторы были опущены. Воздух стоял холодный, затхлый, с запахом пыли, давно не проветривавшихся тканей и ушедшего времени.

Под ногами хрустел пыльный ковер. На стенах висели выцветшие гравюры с охотничьими сценами — лошади, лисы, собаки в прыжке, красные камзолы, скачка по полям. Все в этом крыле говорило не о смерти, а о заброшенности. Как будто когда-то здесь тоже была жизнь, яркая, шумная, богатая, просто однажды ее решили сдвинуть в сторону и оставить стареть без свидетелей.

Я шла дальше.

В конце коридора оказалась старая комната, круглая по форме, с тремя окнами и поблекшими голубыми обоями, на которых едва проступали рисунки птиц и цветов. Пыль лежала на подоконниках таким толстым слоем, что в ней можно было писать пальцем. На стене висело поблекшее зеркало, в котором отражалось окно и мое бледное лицо, вдруг показавшееся совсем чужими.

И именно здесь я увидела узкую боковую дверь. Осторожно открыв ее, я увидела, что она вела на маленькую лестницу. Деревянную. Крутую. Почти скрытую за обшивкой стены.

Я спустилась по ней и неожиданно оказалась в саду. Он был заросшим, диким и прекрасным.

Когда-то, вероятно, здесь был розарий или маленький декоративный парк. Теперь же дорожки почти исчезли под травой, сирень росла как хотела, каменные вазоны накренились, плющ захватил часть стены, а в центре стояло старое дерево, раскидистое, с толстыми ветвями, еще не полностью одевшимися молодой листвой.

Ветер был тише, чем на открытых полях. Пахло влажной землей и цветами. Птицы здесь пели особенно звонко, как будто этот уголок дома уже давно не принадлежал людям и потому снова стал их царством.

Я остановилась.

И только тогда заметила движение в ветвях.

Сначала мне показалось, что это птица. Или кошка. Но нет.

На широкой ветке, метрах в двух над землей, сидела девочка.

Светлые локоны. Бледное лицо. Голубые глаза, огромные и почти прозрачные в зелени листьев. Тонкие ноги в белых чулках свисали вниз. На ней было простое светлое платье, и вся она напоминала фарфоровую куклу, которую кто-то слишком небрежно оставил на дереве.

Мы смотрели друг на друга молча.

Она не испугалась. Я тоже.

— Так вот где прячется мисс Кэти Ашборн, — улыбнулась я, приближаясь к дереву.

Глава 7. Девочка на дереве

— Так вот где прячется мисс Кэти Ашборн, — улыбнулась я, приближаясь к дереву.

Девочка не ответила.

Она сидела на широкой ветке так спокойно, будто это место принадлежало ей по праву рождения, и никто на земле не мог потребовать, чтобы она слезла. Светлые локоны лежали на ее плечах, белые чулки чуть морщились на коленях, а в огромных голубых глазах не было ни детской паники, ни стыда, только настороженная, холодноватая оценка. Такими глазами, смотрят не дети, а маленькие старики.

— Вы не должны были меня искать, — строго произнесла она.

Голос ее оказался тихим и ясным, очень английским, с тем правильным выговором, который взрослые вбивают в ребенка задолго до того, как он поймет смысл многих произносимых слов.

— А я и не искала, — улыбаюсь. — Просто гуляла и увидела, что на вашем дереве уже кто-то живет.

В уголках ее губ мелькнуло что-то похожее на недоверчивое удивление.

— Уходите! Это не ваше дерево.

— Я не претендую.

Она помолчала.

Потом с достоинством сообщила:

— И на него нельзя забираться всем подряд.

— Вот как? – хмыкаю.

— Да.

Я подняла голову и посмотрела вверх.

Дерево было старым, сильным, с толстыми ветвями, покрытыми молодой, еще нежной зеленью. Не чинара или жакаранда, по которым я, бывало, лазила в Лаосе, но тоже вполне сойдет.

Я положила ладонь на ствол дерева. Не думая больше, я подхватила юбку и начала карабкаться вверх.

— Что вы делаете? — ахнула Кэти, впервые за весь разговор по-настоящему удивившись.

— Как видите, нарушаю ваше правило, мисс Кэти.

— Вы не сможете.

— Это мы еще посмотрим.

Ветка была скользкой от сырости и мха, но тело мое вдруг вспомнило старую ловкость, которой я не пользовалась так давно, что уже почти считала ее утраченной. Через минуту я уже сидела напротив девочки, придерживая рукой шаль и стараясь не думать о том, как нелепо, должно быть, выгляжу со стороны: взрослая учительница в сером платье и очках, забравшаяся на дерево ради знакомства с ребенком.

Кэти смотрела на меня во все глаза.

— Вы же старая! Да, к тому же учительница!

Я с важностью расправила юбку и отряхнула рукав пиджака.

— Значит, у меня есть шанс показаться вам не совсем отвратительной.

— Я этого не говорила.

Некоторое время мы сидели молча.

Отсюда сад леди Ашборн выглядел совсем иначе. Видно было старую каменную стену, полузаросшую плющом. Озеро внизу. Кусты сирени. Темную линию дальних деревьев. И небо, высокое, чистое, почти весенне-ласковое.

— Как же красиво! — вздохнула я, любуясь открывшимся видом. – Теперь я понимая вас, мисс Кэти, почему вы предпочли этот заброшенный сад и это дерево. Вид здесь по-настоящему сказочный.

Она молчала, и потому я продолжила.

— В детстве я тоже часто лазила по деревьям, и за это моя нянюшка ох как ругала меня.

— У вас была няня? – вскинула девочки в удивлении брови.

А я прикусила губу. Могла ли быть у настоящей Жослин в детстве няня? Таких подробностей я не знала. Но мне хотелось как-то разговорить девочку. Она продолжала смотреть на меня слишком серьезно и недоверчиво.

— Отсюда видно такое чудесное озеро. Наверняка на нем было бы очень приятно покататься на лодке? Вы катались на лодке, мисс Кэти?

Девочка перевела взгляд вдаль, туда, где в лучах весеннего солнца золотились воды озера.

— Да, но очень давно, - ответила она после короткой паузы.

— Хочешь, мы как-нибудь вместе покатаемся? – предложила я, подсаживаясь чуть ближе.

Но это вызвало взрывную реакцию.

- Не хочу! Отстаньте от меня!

И с ловкостью, которой могут позавидовать обезьяны джунглей, мисс Кэти перепрыгнула на другой сук и очутилась на земле. Через мгновение она уже скрылась в густых зарослях боярышника.

Я вздохнула. Что ж, первое знакомство вышло не очень. Но хотя бы я теперь понимаю, что имел ввиду мистер Джойс, когда описывал свою бывшую ученицу. Сирота, живущая со строгой и холодной бабушкой, в доме, который слишком большой и пустой для такой маленькой девочки. Мистер Джойс рассказывал, что сам оставил это место, так как его назначили директором в школе, а вот остальные учительницы похоже действительно просто бежали, не выдержав тяжелого характера девочки.

Но, возможно, путь к ее сердцу все-таки существует. И я должна отыскать его.

Помимо миссис Грей, экономки, и миссис Уолтен, помощницы леди Ашборн, в доме жила некая мисс Эми Дженкинс.

Юная особа лет восемнадцати, приходившаяся миссис Уолтен внучкой. Она недавно вернулась из закрытого пансиона для благородных девиц, цитировала немецких классиков, и в целом держала себя с заносчивым высокомерием.

Когда меня представили ей, она окинула меня быстрым взглядом, в котором я сразу прочитала, насколько выше по статусу она себя считает.

Леди Ашборн находила общество этой особы приятным и каждый вечер приглашала ее в гостиную, выпить чай и почитать что-нибудь из Шиллера. Рядом с хозяйкой поместья мисс Эми Дженкинс менялась до неузнаваемости. Голос ее менялся, становился медленным и ласковым, как у мурчащих кошек, взгляд светло-голубых глаз теплел, она окружала пожилую леди заботой, на которую так падки старики.

В тот день она застала меня у школьной комнаты, где я безуспешно пыталась убедить мисс Кэти хотя бы сесть к столу.

Девочка уже исчезла, оставив только раскрытый альбом и след грязного башмачка на ковре.

— Бесполезно, — хмыкнула Эми, прислонившись к двери. — Мисс Кэти всегда сначала смотрит, а потом решает, стоит ли вообще замечать нового человека.

— Благодарю за столь обнадеживающее замечание.

Она пожала плечами.

— Я лишь говорю правду.

— Что ж, это редкость в доме, где все так любят недомолвки.

Глаза ее чуть сузились.

— Вы быстро начали судить о людях, мисс Симоне.

— А вы — о мне.

Она улыбнулась.

— Вы не похожи на гувернантку.

— Это упрек?

— Наблюдение.

Эми медленно приблизилась ко мне. Я заметила, что она одевалась очень тщательно. Достаточно скромно, чтобы не навлечь упрек пожилой леди, но при этом выбирая платья самого модного кроя, выгодно подчеркивавшие ее красивые изгибы тела.

— Хотите, я дам вам одну подсказку, мисс Симоне? – улыбнулась она приветливо, но глаза ее оставались холодными. – После этой подсказки мисс Кэти полюбит вас, и вы не потеряете своего места.

Я напряглась.

- Подсказку, мисс Дженкинс? Что же это может быть?

Она наклонилась ко мне и заговорщицки прошептала:

— Вы же знаете, как строга леди Ашборн, не так ли? Никаких детских шалостей, никаких сладостей.

Эми сделала паузу, а потом выдохнула:

- А вы наверняка знаете, как дети любят сладости.

Я молчала, Эми выпрямилась и так же с улыбкой вышла из класса, оставляя после себя тонкий аромат жасмина, похожий на жасминовое масло, которое делали наши лао на плантации, разве что аромат, исходящий от Эми, был более резким.

Мне была неприятна Эми Дженкинс, я кожей ощущала исходящую от нее опасность. И все же после ее ухода задумалась.

В школе Святой Агнессы ученицам так же не давали сладостей, только на особые праздники вроде Рождества или Пасхи, ну и на престольный праздник капеллан выносил в корзинах яблоки в карамели.

И только я стала приносить в класс шоколадные конфеты, чтобы отметить чей-нибудь день рождения. Девочки очень радовались такому угощению. И в тот раз мне действительно удалось расположить к себе тех, кто еще смотрел на меня с недоверием. Но сработает ли такой подход с мисс Кэти?

Я поднялась и подошла к окну. Заканчивалась вторая неделя моего прибывания здесь. Утром миссис Грей намекнула, что, если уроки не начнутся в ближайшие дни, леди Ашборн даст мне расчет. И тогда я окажусь за дверью. Больше мне не у кого просить помощи, некуда идти. К мистеру Джойсу я не посмею обратиться, он и так сделал для меня слишком много.

В ближайшей деревне была маленькая лавка.

После полудня я сходила туда сама и купила коробку шоколадных конфет в красивой синей бумаге. Дорого, по школьным меркам, но не настолько, чтобы задуматься о подвохе. Кондитер завернул их с такой важностью, будто продавал не сладости, а украшение.

Вечером, когда воздух наполнился упоительным благоуханием первых цветов. Я прошла в тот заброшенный сад и села на траву под деревом. С собой я захватила бумагу для рисования и цветные мелки. Развернув одну конфету, отправляю ее себе в рот.

Шоколад был темный, чуть горьковатый, с ореховой начинкой.

Через несколько минут сверху тихо хрустнула ветка.

Я не подняла головы.

— Если это ловушка, то она довольно слабая, — раздался сверху голос Кэти.

Я чуть улыбнулась.

— А если это просто угощение?

— Меня обычно пытаются заманить книжками и нотациями.

— Полагаю, шоколад честнее.

Молчание. Потом шорох.

Когда я все же подняла глаза, девочка уже сидела ниже обычного, свесив ноги с ветки и смотря не на меня, а на коробку.

— Вы привезли их для себя?

— Разумеется. Я ужасно жадная.

Она спрыгнула так быстро, что я едва успела спрятать тревогу за улыбкой.

Через секунду уже стояла рядом, настороженная, серьезная, но явно заинтригованная.

Я протянула ей конфету.

Она взяла, развернула, быстро посмотрела на меня и только потом положила в рот.

— Хорошие, — сказала она после паузы.

— Приятно слышать, - говорю, едва сдерживая улыбку.

Я решила сделать вид, что не обращаю внимания на маленькую сладкоежку, и опустила глаза к рисунку, который уже начала.

Шуршание продолжилось. Потом пауза.

— Что это вы такое рисуете? – спросила девочка, выглядывая у меня из-за плеча.

Ее фарфоровые щечки были перепачканы шоколадом, а в красивых глазах впервые загорелось простое детское любопытство.

Я повернула к ней лист с рисунком.

- А на что это похоже, мисс Кэти?

Девочка задумалась.

- Хм… Какой-то лес и дворец…

Я улыбнулась.

- Это не просто дворец, а Храм Короля Обезьян, и это не лес, а заповедные джунгли, где не ступала нога человека.

Девочка молчала, во все глаза разглядывая причудливую крышу, золотые статуи обезьян, потрескавшиеся камни, сквозь которые пробивалась трава.

- А там есть сокровища? – спросила она шепотом.

- Конечно, - хмыкнула я, - видишь у обезьян зеленые глаза? Так это самые настоящие изумруды величиной с кулак.

- С кулак! – ахнула девочка, прижав руки к груди.

- Да-да, - улыбаюсь и понижаю голос, заглядывая в расширенные от удивления глаза мисс Кэти, - но и это не самое главное сокровище. В самой глубине в величественной зале на возвышении стоит трон, сделанный из чистейшего золота. И только истинное божество может сидеть на нем, а нечистых обычных смертных, кто возжелает прикоснуться к нему, поразит укус черной кобры. Но хочешь раскрою тебе одну тайну?

Девочка позабыла о шоколадных конфетах, жадно слушая каждое слово.

- Какую тайну? Какую, мисс? – вскричала она от нетерпения, подсаживаясь ближе.

- Только тише, - я поднесла палец к губам, - когда-то я сидела на этом троне и повелевала кобрами.

Девочка стиснула руки и посмотрела на меня. А я спустила с носа очки и улыбнулась.

- Я поняла, мисс, - прошептала она, едва дыша, - вы не учительница, вы – принцесса… Заколдованная принцесса!

Я приблизилась к ее уху и заговорщицки прошептала:

- Только обещайте мне, мисс Кэти, что никому и никогда не расскажите о моей тайне. Иначе в то же мгновение, когда кто-то узнает о том, кто я есть на самом деле, я обернусь птицей и улечу прочь.

- Да, конечно, мисс… то есть да, я поняла! Я никому и никогда не расскажу о вас. Только умоляю, нарисуйте тот самый золотой трон!

Мы сидели рядом на траве — женщина в сером платье и бледная девочка с фарфоровым лицом, и ели шоколад, рисуя и наслаждаясь нежными звуками весны.

Вечером, уже вернувшись к себе в комнату и переодевшись ко сну, я задумчиво смотрела в окно.

Да, сегодня я была неосторожна, рассказав об эпизоде своего прошлого, того самого прошлого, которое я так отчаянно пыталась скрыть. Но, с другой стороны, та жизнь на плантации в Лаосе иногда и в самом деле походила на волшебную сказку.

- Только с печальным концом, - грустно улыбаюсь в темноту.

Меня позвали сразу утром, едва я приготовилась идти на завтрак.

Миссис Грей вошла в библиотеку без стука впервые на моей памяти, и лицо у нее было таким, что я мгновенно встала.

— Леди Ашборн требует вас к себе. Сейчас же.

В комнате леди Ашборн пахло лавандой, лекарством и раздражением.

И у окна, чуть в стороне, я увидела Эми Дженкинс.

Ее лицо было безмятежно. Едва завидев меня, она чуть улыбнулась, но в глазах ее читалось злобное торжество.

Леди Ашборн сидела прямо, как судья.

— Вы дали ребенку шоколад? — спросила она сразу, пронзая меня ледяным взглядом.

Я не стала отпираться.

— Да, миледи.

Леди Ашборн медленно поднялась, ее лицо потемнело.

— Мисс Симоне, еще ни один учитель не допускал настолько вопиющую оплошность. Дать шоколад ребенку, у которого аллергия на сладкое. Это возмутительно! Немедленно покиньте этот дом!

Пальцы холодеют, а земля уходит из-под ног.

Глава 8. Испытательный срок

— Мисс Симоне, еще ни один учитель не допускал настолько вопиющую оплошность. Дать шоколад ребенку, у которого аллергия на сладкое. Это возмутительно! Немедленно покиньте этот дом.

Слова леди Ашборн прозвучали не громко.

Именно поэтому они ударили так сильно.

Комната будто застыла. Пахло лавандой, лекарством и теплой золой из камина. Кэти, укутанная в плед, сидела в кресле, бледная и покрытая красноватыми пятнами сыпи. У ее ног стояла миссис Уолтон с чашкой настоя. У окна, чуть в стороне, замерла Эми Дженкинс, и в этой ее подчеркнутой неподвижности было столько скрытого злорадства, что меня на мгновение бросило в жар.

Я ощущала, как горят мои щеки. Как сердце медленно и тяжело бьется в груди. Как все пространство вокруг стало тоньше, острее, почти стеклянным.

Мне следовало бы защищаться. Оправдываться. Сказать, что я не знала. Что меня ввели в заблуждение. Что кто-то посоветовал.

Но что-то во мне воспротивилось этой мысли.

Я знала: если сейчас попытаюсь переложить вину, стану в этом доме еще меньше, чем уже стала.

И потому я только произнесла:

— Простите меня, миледи.

Леди Ашборн смотрела так, будто отмеряла мою цену по каплям.

— Простить вас? — повторила она холодно. — Это слово слишком легко сходит с губ людей, которые не знают последствий собственной небрежности.

Я опустила глаза.

Тут дверь открылась, и в комнату вошел доктор.

Невысокий сухощавый мужчина в поношенном черном сюртуке, с серебряными очками и руками, пахнущими спиртом и мятой. Он поклонился хозяйке дома и сразу подошел к Кэти.

Мы молчали, пока он осматривал девочку. Доктор ощупал ей запястье, шею, посмотрел горло, лицо, спросил о дыхании и наконец выпрямился.

— Приступ неприятный, но не опасный, миледи, — сказал он. — К утру сыпь спадет. Пугает сильнее, чем вредит. Нужно только не давать сладкого и пару дней держать ее подальше от солнца.

Комната словно выдохнула.

Миссис Уолтон опустила плечи. Кэти незаметно уткнулась глубже в плед. Эми отвела глаза к окну.

Только леди Ашборн не изменилась в лице.

— Благодарю вас, доктор, — сказала она.

Он поклонился и вышел.

Наступила пауза. Очень долгая.

Я стояла, не шевелясь, и ждала приговора.

Наконец леди Ашборн медленно поднялась с кресла. Ее серые холодные глаза пронзали меня насквозь, словно иглы.

— Вы останетесь в доме до тех пор, пока я не найду вам замену, — произнесла она медленно. — Но отныне вы работаете здесь не по доверию, а на испытании. Любая следующая ошибка, и вы уедете в тот же день, мисс Симоне. Понимаете меня?

— Да, миледи, — отвечала я с поклоном.

— Хорошо.

Она перевела взгляд на Эми.

— Мисс Дженкинс, вы проводите мисс Симоне до комнаты.

Эми слегка побледнела.

Я поняла, что ей совсем не по вкусу быть приставленной ко мне, да еще в такой момент.

— С удовольствием, миледи, — сказала она, однако голос ее был чересчур ровным.

В коридоре она заговорила первой.

— Вам необыкновенно повезло, мисс Симоне.

Тон был вежливый. Слишком вежливый. Как тонкий нож, обернутый лентой.

— Вы так считаете?

— Разумеется. Обычно бабушка… — Она осеклась. — То есть миледи не оставляет в доме тех, кто причиняет вред ребенку.

Я остановилась и повернулась к ней.

— Вы очень заботитесь о ребенке, мисс Дженкинс.

Она улыбнулась.

— Все в этом доме заботятся о мисс Кэти.

— Странно. Потому что никто не счел нужным предупредить меня о ее слабости к шоколаду. А вы даже советовали предложить его девочке.

Ее губы дрогнули.

- Конечно я посоветовала, но мне и в голову не приходило, что вы побежите сразу покупать конфеты для мисс Кэти. Это такой странный поступок, мисс Симоне.

Мы стояли друг напротив друга в длинном пустом коридоре, где пахло полировкой, старыми коврами и сквозняком из западного крыла. Весенний свет уже уходил, и в окнах мутнел ранний вечер. На лице Эми играла та самая улыбка, которой женщины прикрывают свою вражду.

Внутри нарастала ярость. Та самая ярость, которая заставляла меня совершать в прошлом необдуманные поступки. Но сдержать ее я была не в силах – кровь горячим ключом била в висках.

Я резко шагнула к мисс Дженкинс, оказавшись к ней лицом к лицу. В нос ударил искусственный запах жасмина.

- Имейте в виду, мисс Дженкинс, - заговорила я совершенно другим тоном, - что я не люблю, когда из меня делают дуру. И если вы думаете, что я спущу вам с рук подобные выходки, то вы весьма глупы.

Под силой моего взгляда Эми быстро заморгала и отступила, явно растерявшись. Видимо избалованная внучка личной помощницы решила, что нашла в моем лице смиренную жертву, над которой она сможет издеваться. Но мой тон и мои слова поразили ее.

- Вы просто гувернантка, - зло усмехнулась она, сбросив наконец маску, - обычная служанка. Сегодня вы, завтра – другая.

Я улыбнулась и покачала головой.

- Но и вам не стоит забывать, мисс Дженкинс, что такие люди, как леди Ашборн, могут сколь угодно раздавать привилегии своим приближенным, но никогда не забудут, что вы – всего лишь родственница прислуги. И кстати, мисс Дженкинс, вы ведь не работаете, так? То есть вы к тому же еще и нахлебница.

На этот раз она побледнела уже по-настоящему.

Но тут же выпрямилась.

— Вы не продержитесь здесь долго.

— Возможно, — ответила я. — Но пока я здесь, постарайтесь хотя бы не подводить свою бабушку таким дешевым коварством.

Ее глаза вспыхнули. Она ничего не сказала в ответ. Только резко развернулась и пошла прочь по коридору

Я смотрела ей вслед и думала: да, теперь у меня действительно появился враг.

Этим вечером ужин подали мне в комнату.

Миссис Грей объяснила это сухо и почти оскорбительно-вежливо:

— Миледи полагает, что после случившегося вам лучше отдохнуть и не смущать дом своим присутствием.

Я поблагодарила ее так спокойно, как только могла.

Но, когда за ней закрылась дверь, позволила себе бессильно опуститься в кресло и закрыть лицо руками.

Слишком много всего в этом доме решалось без слов. Холодом. Интонацией. Поворотом головы. Паузой.

В Лаосе люди кричали, плакали, били посуду, спорили и проклинали. Здесь же могли унизить так, что даже голос не повышался.

Я долго сидела у окна.

Мне следовало бы чувствовать облегчение. Я ведь осталась. Не изгнана. Еще не выброшена за ворота.

И все же внутри было тяжело.

Не от страха. Не от стыда. А от той почти детской усталости, которая приходит, когда ты на мгновение поверил, что нашел дорожку к чьему-то сердцу, а потом снова оказался один у закрытой двери.

Когда я уже собиралась гасить лампу, в дверь тихо стукнуло что-то маленькое.

Я вздрогнула.

Открыла дверь.

На пороге лежала синяя конфетная обертка, сложенная очень аккуратно.

И рядом маленький сиреневый цветок, сорванный, должно быть, у старого дерева.

Я долго смотрела на эти две вещи.

Потом очень осторожно взяла их в ладонь.

Кэти.

Значит, все не напрасно. Значит я все-таки здесь остаюсь.

Глава 9. Секрет мисс Кэти

Утро стояло ясное.

То самое английское весеннее утро, которое не кричит о своей красоте, как Лаос, а раскрывается тонкими касаниями: бледным золотом на траве, каплями росы в молодой листве, легким паром над клумбами, запахом мокрой земли и сирени, и птичьим щебетом, еще осторожным, но уже все более уверенным.

Я сидела у круглого стола под окнами утренней гостиной и сортировала тетради, хотя в доме леди Ашборн никаких тетрадей мне пока еще не поручали. Скорее это было занятие для собственных рук.

Я подняла глаза, услышав шаги по гравию.

Кэти шла по дорожке между клумбами с таким видом, будто делает мне большую честь своим появлением. На ней было синее платье с белым воротничком, светлые волосы мягко блестели в утреннем свете, а в руках она держала веточку цветущего терна.

Остановилась в трех шагах от меня.

— Доброе утро, мисс Симоне.

Голос звучал нарочито спокойно.

Я не удержалась от улыбки.

— Доброе утро, мисс Ашборн.

Пауза.

— Вы не очень сердитесь? — спросила она, глядя куда-то мимо меня, на кусты роз.

— За что именно?

Она помолчала.

— За то, что я взяла шоколад и не сказала.

— Сердиться на детей за то, что они любят сладкое, было бы несколько поздно, мисс Кэти.

Она перевела на меня быстрый взгляд.

— Но бабушка вас наказала.

— Да.

— И вы все равно остались.

— Как видите.

Кэти поджала губы и задумалась, потом произнесла:

— Мой пони сегодня опять укусил конюха. Хотите я покажу вам своего Принца?

— Полагаю, — сказала я наконец, — это означает приглашение?

Впервые за всю эту сцену у нее в глазах мелькнула живая искра.

— Может быть.

Я встала.

— Тогда я, пожалуй, приму его, пока вы не передумали.

Конюшни пахли сеном, кожей, навозом, овсом и теплыми крупными животными. Этот запах неожиданно ударил мне прямо в сердце, не болью, а почти облегчением. В нем было что-то древнее, домашнее, вне времени. Лошади пахнут почти одинаково в любой стране, и на миг мне показалось, что между Лаосом и Англией протянулась тонкая, но живая нить.

Кэти тащила меня дальше в стойла.

— Он там, — проговорила она, задыхаясь от быстрого шага.

“Он” оказался маленьким пони цвета темного меда с черной гривой, большими настороженными глазами и упрямо прижатыми ушами. Стоило ему увидеть Кэти, как он дернул головой, переступил копытцами и фыркнул с таким выражением, будто заранее не согласен ни с чем, что предложит мир.

— Его зовут Принц, — торжественно представила Кэти пони.

Я улыбнулась.

— Очень смелое имя для существа такого роста.

Она бросила на меня почти оскорбленный взгляд.

— Он не маленький. Просто компактный.

Я не сдержала смеха.

— Простите. Тогда, безусловно, у вас очень внушительный и грозный скакун.

Принц подошел и уткнулся теплым носом мне в ладонь. Потом попытался потянуть зубами край моего рукава.

— Вот видите, — строго сказала Кэти, — он вас уже любит.

— Или проверяет на съедобность.

— Он так делает только с хорошими людьми.

Мы провели вместе целый день, и после обеда Кэти даже согласилась сесть за парту и прописать несколько французских глаголов.

Я наблюдала за ее склоненной над тетрадкой головкой и не могла сдержать радостной улыбки.

Постепенно, капля за каплей этот дом начал меня принимать. И в сердце затеплилась надежда, что хотя бы на короткий срок я смогу найти себе тут убежище.

Чарльз Джойс приехал в субботу. Я увидела его еще из окна школьной комнаты, хотя теперь это уже была не школьная комната, а светлая малая гостиная восточного крыла, где я занималась с Кэти чтением, письмом и рисованием. По утрам здесь было особенно много света: он стекал с высоких окон на темный паркет, касался старых глобусов, коробок с карандашами, шелковых занавесей и бледного овального лица самой Кэти, когда она, нахмурившись, выводила буквы своим четким, слишком взрослым почерком.

В тот день мы складывали из цветной бумаги маленькие корзинки для первоцветов, и я уже начала подозревать, что искусство вырезать ровные полоски не является природным дарованием мисс Кэти. Она держала ножницы с таким выражением лица, будто оказывает бумаге огромную милость, вообще соглашаясь ее трогать.

Потом Кэти подняла глаза. Посмотрела туда же, куда смотрела я. И, заметив машину, въезжающую в аллею, мгновенно оживилась так, как оживлялась редко.

— Это мистер Джойс.

Через несколько минут он уже шел по коридору быстрым шагом, все так же неся под мышкой папки, письма и, кажется, половину всего, что, по его мнению, нельзя было оставить без внимания даже в выходной день. Весенний воздух сделал его моложе: лицо было оживлено, в глазах светилась та теплая, чуть смущенная энергия, которая шла ему гораздо больше, чем строгая школьная деловитость.

Он вошел, поклонился мне и тут же обратился к Кэти:

— Надеюсь, мисс Ашборн не слишком мучает мисс Симоне своим блестящим характером?

Кэти чуть пожала плечами.

— Сегодня я была почти образцовой.

— О, тогда мне явно повезло приехать в исторический момент, — заметил он.

Я увидела, как уголки губ девочки чуть дрогнули.

Чарльз Джойс умел говорить с ней так, будто не боялся ни ее молчания, ни упрямства. Именно поэтому, вероятно, она и позволяла ему оставаться в числе немногих взрослых, которых еще не сочла скучными.

Он пробыл с нами недолго. Поговорил с Кэти о книгах, посмотрел ее почерк, похвалил рисунок пони, изображенного как нечто среднее между античным конем и разъяренной кошкой, а потом, уже выходя, обернулся ко мне.

— Если вы не заняты после чая, мисс Симоне, — сказал он, — я хотел бы показать вам с мисс Кэти то место, о котором недавно говорил. Склон за южным ручьем. Теперь он, наверное, в полном цвету.

— Если миледи не будет возражать, — ответила я.

— Бабушка не будет против! — тут же вмешалась девочка, вскакивая на ноги.

После чая мы пошли втроем.

Пешком, потому что день стоял такой ясный и мягкий, что грех было бы прятаться в машине. Воздух был прохладен, но в нем уже чувствовалась живая, настойчивая сладость молодой листвы. Над старыми яблонями кружились мелкие пчелы. На траве блестели капли, еще не до конца высохшие после ночной росы. И весь мир, казалось, был натянут тонкой струной ожидания: вот-вот что-то окончательно раскроется, распустится, станет собой.

Кэти сначала шагала рядом, но потом, как часто бывало с детьми, внезапно устремилась вперед, то к кусту с первыми цветами, то к низкой ограде, то к пони Принцу, которого вывели пастись на ближнем лугу. Ее белая шляпка мелькала впереди, как большой цветок.

Мы с Чарльзом шли чуть позади.

— Что она любит? — спросила я вдруг.

Чарльз повернул голову.

— Кэти?

— Да.

— Лошадей. Воду. Истории. Заброшенные части дома. И очень не любит, когда ее жалеют.

Я смотрела на светлую головку девочки у ручья.

— А родителей она помнит?

В лице Чарльза что-то изменилось.

Не резко. Но тень появилась.

— Немного, — ответил он после паузы. — Или ей кажется, что помнит.

— Вам известно, что с ними случилось?

Он молчал дольше, чем следовало бы для простого ответа.

Потом сказал:

— Я знаю только то, что ее отец умер очень молодым. А мать… исчезла.

Я почувствовала, что это не вся правда. Но спрашивать дальше не стала.

Чарльз продолжил уже тише:

— В этом доме не любят говорить о происхождении Кэти.

— Потому что она незаконнорожденная?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Вы очень быстро понимаете то, о чем другие предпочитают молчать.

— Мне кажется, такие дети всегда чувствуют, что вокруг них слишком много недоговоренности.

Он ничего не ответил.

Кэти уже бежала к нам обратно, прижимая к груди несколько цветков.

— Это вам, — сказала она и всучила мне пучок весенней эрики так резко, будто это не подарок, а приказ.

— Благодарю.

— Только не засушивайте, — строго предупредила она. — Цветы надо либо любить живыми, либо не трогать вообще.

Я чуть улыбнулась.

— Постараюсь следовать этому правилу, мисс Ашборн.

Она кивнула с видом человека, который дал важнейший жизненный совет.

Чарльз провел нас по холму, и далее по склону. Он рассказывал о школе Святой Агнессы, о моем классе, о том, что им завезли велосипеды.

- Вы умеете кататься на велосипеде, мисс Симоне? – спросил он, смущенно улыбаясь.

- Нет, - честно отвечала я.

- Если пожелаете, я мог бы научить вас. Уверяю, это очень приятное занятие. Очень бодрит.

- Было бы неплохо, - смеюсь в ответ.

Лицо мистера Джойса просияло.

- Тогда в следующую субботу, если вы, конечно, будете не заняты, мисс Симоне?

- Конечно, - отвечаю я.

Мы провели вместе весь день, собирая цветы, смеясь и рассказывая друг другу истории.

На следующее утро мы с Кэти делали цветы из папье-маше.

День был теплый. Окна школьной комнаты стояли широко раскрытыми. На столе лежали ножницы, клей, краски, проволока и листы цветной бумаги. Кэти сосредоточенно вырезала лепестки, высунув кончик языка, и это неожиданно сделало ее по-настоящему ребенком.

— Для чего вам столько цветов? — удивилась я.

— Я хочу украсить рамку.

— Какую рамку?

Она помолчала.

Потом ответила:

— Для фотографии.

- Для фотографии?

Кэти помедлила, но потом встала, подошла к комоду и вынула из верхнего ящика фотографию в потертой серебряной рамке.

Я взяла ее в руки.

С фотографии на меня смотрела женщина с короткими темными волосами, одетая вызывающе нарядно, с мундштуком в пальцах и тем выражением красивого лица, какое бывает у женщин сцены, знающих цену и аплодисментам, и мужчинам. Рядом с ней стоял совсем юный мальчик, не старше восемнадцати, тонкий, светловолосый, красивый той еще неустоявшейся красотой, которая слишком часто оказывается беззащитной перед миром. Что-то в его лице было знакомым. Особенно в линии подбородка и выражении глаз.

Пальцы мои похолодели.

Я перевернула фотографию.

На обороте, чуть выцветшими чернилами, было написано:

«Моему Гарри от его Жужу,

как воспоминание о самой восхитительной неделе в Париже».

В глазах у меня потемнело.

— Кэти, — произношу очень тихо, боясь собственного голоса. — Твоего отца звали Гарри?

Она кивнула.

— Да.

Я посмотрела на нее.

— А какая у него была фамилия?

— Фейн, — ответила она просто. — Гарри Фейн. А что?

Фотография дрогнула у меня в руках.

Я упала на колени прямо у стола и закрыла лицо руками.

Глава 10. Тени прошлого

Я не знаю, сколько прошло времени.

Звуки вернулись не сразу, сначала тонкий скрип рамки на паркете, потом шорох бумажных лепестков, рассыпанных по столу, потом голос Кэти, чужой, испуганный, совсем детский:

— Мисс Симоне. Мисс Симоне, вам плохо?

Я не могла поднять лица. Спазм сдавил горло.

Гарри Фейн.

Светловолосый мальчик на фотографии смотрел на меня сквозь уплывающую тьму. Они не были сильно похожи с Эдвардом, и все же с первого взгляда можно было сразу понять, что они братья. Это был его род. Его кровь.

— Мисс Симоне!

Кэти стояла надо мной, бледная, растерянная, в одной руке она сжимала бумажный лепесток. В ее глазах застыл испуг, она не понимала, что делать с этим взрослым, которому вдруг стало плохо.

— Простите, мисс Кэти, - выдавила я, хватая ртом воздух. – У меня просто закружилась голова.

Девочка окинула меня недоверчивым взглядом, затем вернула фотографию в комод, бережно, и это движение, то, как маленькие руки положили серебряную рамку на место, как закрыли ящик, будто запирая на ключ целую жизнь, ударило меня больнее всяких слов.

— Не плачьте, — сказала Кэти, не глядя на меня. — Я знаю, что папа умер. Но когда люди смотрят на меня и жалеют, я злюсь.

Я сглотнула. Но я жалею. Я жалею, Кэти. Только жалость моя не про тебя, а про нас всех.

Девочка уже стояла у окна, выпрямившись, как крошечная взрослая леди. Свет весеннего дня ложился ей на плечи, на тонкий профиль, на светлые локоны, и от этого она казалась еще более хрупкой и неправильной для всего того горя, которое уже успела пережить. Только теперь мне стало казаться, что в чертах ее личика было что-то едва уловимо похожее на ее отца, Гарри Фейна, и на ее дядю, Эдварда.

— Я не жалею вас, — сказала я после паузы.

— Нет?

— Нет. Я… — мне пришлось остановиться, чтобы голос не предал меня. — Я просто не люблю, когда хороших людей слишком рано отнимают у тех, кто их любил.

Кэти некоторое время молчала.

Затем подошла ближе и неожиданно серьезно спросила:

— Вы знали моего папу?

Вопрос ударил неожиданно и больно. Что я могла ответить? Нет, я не знала твоего отца, но мой старший брат, Даниэль, знал его, и он был той страшной силой, которая привела твоего отца к страшному концу. Нет, я не могла…

— Нет, — ответила я. — Я никогда не видела его живым.

Это была правда.

— Но вы говорили так, будто… — Кэти запнулась. — Будто знаете.

Я закрыла глаза на мгновение.

— Иногда, — произнесла я осторожно, — бывают лица, на которых слишком ясно написана судьба.

Кэти не поняла моих слов, но не стала добиваться объяснений.

— Мой папа был красивый, — сказала она тихо улыбнувшись. — Все говорят, что я похожа на него глазами. А дядя Эдвард говорит, что я такая же упрямая.

Чувствую, как бледнею. При имени Эдварда у меня вновь потемнело в глазах, но теперь я уже удержалась на ногах.

Я повернула голову слишком медленно, боясь собственного выражения лица.

— Кэти, твой дядя… он часто приезжает сюда?

Кэти покачала головой.

— Нет. Очень редко. У него всегда дела. Бабушка говорит, что мужчины семьи Фейн всегда уезжают по делам именно тогда, когда им следовало бы сидеть дома.

В этом сухом, почти взрослым тоном произнесенном замечании было так много от леди Ашборн, что я невольно бы улыбнулась, если бы сердце мое не сжималось все сильнее.

— А когда он был здесь в последний раз?

— Прошлым летом. На мой день рождения.

Она наконец оживилась и заговорила быстрее:

— Мы катались по озеру. Он сам греб. И разрешил мне держать весло, хотя миссис Уолтон сказала, что я уроню его в воду. Это он привез мне моего Принца и сказал, что научит меня держаться в седле лучше всех в графстве, когда вернется.

Я улыбнулась. Очень слабо. Потому что эта фраза была так похожа на Эдварда, что я почти услышала ее в его голосе.

Каждое сказанное Кэти слово отзывалось во мне странной, мучительной нежностью.

Он был здесь. Эдвард был здесь.

Ходил по этим дорожкам. Смеялся с этой девочкой. Смотрел на то же озеро, на которое теперь каждый день смотрела я.

Так близко.

И так бесконечно далеко.

— Он красивый, — повторила Кэти с убежденностью ребенка, выносящего окончательный вердикт. — И смелый. И не боится бабушки.

— О, это редкое достоинство, - поднимаю бровь, улыбнувшись слегка иронично.

Я вдруг увидела его так ясно, будто он стоял здесь, у порога школьной комнаты: темные волосы, сдержанный взгляд серых глаз, сильные руки, привыкшие держать поводья, книги и меня.

Меня…

Нет. Не меня. Киару Марэ, которая умерла. Которая лежит на морском дне Гибралтарского пролива.

Я медленно опустилась на стул, ощущая слабость в коленях. Осознание всей правды вдруг обрушилось на меня и оглушило. Получается, леди Ашборн не бабушка, а прабабушка для Кэти, а настоящая бабушка, мать Эдварда…

Судорожно стискиваю пальцы. Да, я помню, она сошла с ума после гибели сына и мужа.

— Мисс Симоне? — позвала Кэти, уже с ноткой нетерпения. — Вы сегодня какая-то очень задумчивая. Это скучно.

Я моргнула и, сделав над собой усилие, выпрямилась.

— Простите. Ваше замечание справедливо. Продолжим делать цветы?

Она кивнула, но еще долго поглядывала на меня исподтишка, словно пыталась понять, какую дверь в моей душе только что случайно приоткрыла.

Всю вторую половину дня я прожила как в тонком, зыбком тумане.

Я отвечала Кэти, исправляла ее французские упражнения, слушала, как она с удивительной серьезностью рассуждает о том, почему бумажные фиалки выходят убедительнее бумажных роз, и в то же время где-то глубоко внутри все продолжало звучать одно и то же: Гарри Фейн. Эдвард был здесь прошлым летом.

Когда урок закончился, я вышла в сад одна.

Небо было прозрачным и высоким. Солнце стояло уже довольно низко, мягко касаясь верхушек деревьев. По дорожкам тянулся запах нагретой земли, молодой травы и первых розовых почек, еще не раскрытых, но уже готовых к цветению. В дальних кустах кто-то из слуг развешивал на веревках белье, и белые простыни время от времени вздрагивали от ветра, точно призраки, которым наскучило молчать.

Медленно я дошла до озера.

Оно лежало внизу, тихое, гладкое, серовато-золотое под вечерним светом. Только у самого берега по воде пробегала слабая рябь, и в ней дрожали отражения ветвей.

Здесь он сидел с Кэти в лодке.

Здесь звучал его голос.

Я остановилась так резко, будто могла еще различить в воздухе след его присутствия.

Как странно устроено сердце. Оно учится терпеть разлуку, привыкает к мысли о невозвратном, смиряется, каменеет, даже находит в себе силы дышать дальше, и все же достаточно одного имени, одного сходства в детском лице, одной истории о лодке на озере, чтобы все прежнее поднялось изнутри с такой неистовой силой, словно ничего не прошло. Словно не было тяжелого расставания, ненависти и ошибок.

Я села на низкую каменную скамью у воды.

В памяти возникли слова Эдварда. Его голос, живой и сильный, полный боли и гнева:

— Твой брат виновен в смерти моего брата.

Я закрыла глаза.

Даниэль.

Даже теперь это имя отзывалось во мне не только сестринской любовью, но и чем-то тяжелым, смутным, как тень на дне колодца. Я слишком мало знала. Или, быть может, слишком многое боялась знать.

Солнце медленно уходило вниз. Вода темнела.

И мне вдруг стало страшно.

Не так, как боятся будущего, бедности или разоблачения. Иначе. Словно прошлое, от которого я столько бежала, наконец поднялось с земли и теперь медленно, неотвратимо идет за мной следом по этим английским дорожкам, хрустящим гравием под ногами.

Ночью мне впервые за долгое время приснился Даниэль.

Я увидела его таким, каким он был когда-то, еще до всего: высоким, смеющимся, загорелым, с растрепанными волосами и тем беспечным блеском в глазах, который всегда тревожил отца и восхищал меня.

Мы стояли на веранде дома в Лаосе. Воздух дрожал от жары. За белыми колоннами густо темнела зелень сада, и жасмин полз по резным решеткам, наполняя вечер томительным, сладким ароматом.

— Киара, — сказал он, и голос его был живым, настоящим. — Не смотри на меня так.

— Как?

— Как на покойника.

Я хотела ответить, но не смогла.

Тогда он улыбнулся. Странной, усталой улыбкой, которой прежде у него не бывало.

— Ты всегда слишком поздно задаешь вопросы, маленькая сестра.

— Это правда? — выдохнула я наконец. — Это ты?..

Он не дал мне договорить.

Лицо его дрогнуло, как отражение в воде. Жасминовый вечер померк. Веранда исчезла.

Теперь была ночь. Ветер. Черная вода. Чьи-то крики вдалеке. А Даниэль стоял уже не на веранде, а на палубе, весь в холодном лунном свете.

— Ты опять не туда смотришь, — сказал он тихо.

— Даниэль!

Я шагнула к нему, но между нами вдруг выросла вода: темная, тяжелая, живая. Она поднималась все выше, заглушая голос, воздух, память.

Где-то за этой стеной мне послышался другой голос.

Эдвард. Джия. Отец. Пея. Парамит.

Тени прошлого…

И я проснулась.

Проснулась резко, с криком, с холодными руками и сердцем, бьющимся так, словно хотело разорвать грудь.

Комната была темна. За окном шумел ветер в листве. Где-то в доме пробило два часа.

Я села на постели, обхватив руками колени, и долго сидела так, прислушиваясь к собственному дыханию.

Сон не отпускал.

В нем было что-то не просто страшное, а предупреждающее. Словно прошлое не хотело больше оставаться погребенным и теперь искало путь обратно: через имена, лица, озеро, кровь, память.

Под утро я все-таки задремала, но сон уже был неглубоким и серым.

Глава 11. Несчастный случай

После сна о Даниэле весь следующий день я прожила с тем странным ощущением, будто в воздухе что-то дрожит и ждет только одного неверного движения, чтобы сорваться.

Снаружи все оставалось на своих местах: серебристое утреннее небо над старыми вязами, чопорные часы в холле, отмеряющие время с упрямой английской точностью, запах чая, угля, лавандового воска и отполированного дерева. Но для меня в этих стенах теперь поселилось нечто иное — тревога. Она не имела ни голоса, ни лица, и все же сопровождала меня повсюду, как тень, которая на закате становится длиннее самого человека.

Тем временем весна уже почти перестала быть обещанием и становилась настоящей жизнью. В розариях леди Ашборн распускались первые бутоны, тонкие, туго свернутые, как пальцы девочки, не привыкшей доверять миру. Старый садовник мистер Эммет ворчал над рассадой, его жена сушила травы на кухонном окне, а в старом саду, куда вели потайные ступени западного крыла, сирень уже наполняла воздух терпкой, чуть пьяной сладостью. Дом, казалось, дышал мягче.

Даже камины топили теперь реже, и в коридорах стоял уже не зимний дух, а весенний запах открытых окон и старого дерева, прогретого наконец солнцем.

В эти дни я часто уходила в западное крыло и подолгу задумчиво бродила по пустым залам и галереям, заглядывая в мутные окна, за которыми цвел весенний сад. К пяти часам я возвращалась в гостиную, где всех уже ждал чай.

Войдя, я увидела, что перед Кэти лежала подарочная коробка, которую девочка уже открыла, над ней, сладко улыбаясь, ворковала Эми Дженкинс:

- О, мисс Кэти, очень надеюсь, что эти шелковые ленты понравятся вам, - щебетала она, - я так волнуюсь. Я сама выбирала их. Эти оттенки так подойдут вашим голубым глазам.

- О, не волнуйтесь, милочка, - улыбалась леди Ашборн, - уверена, мисс Кэти очень довольна подарком, не так ли юная мисс?

Она остановила строгий взгляд на девочке. И та, чуть краснея, проговорила:

- Да, мисс Дженкинс, мне очень понравился ваш подарок. Благодарю.

В глазах Эми отразилось удовольствие от победы. В последнее время не проходило и дня, чтобы она не дарила Кэти какие-нибудь приятные мелочи. В ход шли ленты, цветные карандаши, новая книжка с картинками, бархатная подушечка для кресла в детской, обещание показать семейный альбом, если мисс Кэти будет хорошо себя вести, а однажды даже крошечный фарфоровый наперсток с нарисованной розой, совершенно бесполезный и потому необычайно привлекательный для ребенка.

Все эти подарки Эми дарила исключительно за чаем и исключительно в присутствии леди Ашборн. В этом и заключалась вся изощренность ее натуры. После нашей стычки она стала еще аккуратнее и еще опаснее.

Эми никогда не позволяла себе ничего, что можно было бы прямо назвать грубостью. Напротив, она сделалась почти неизменно любезна со мной, с той безупречной, сладковатой любезностью, которая похожа на тонкую перчатку, скрывающую острые ногти.

При леди Ашборн она стала появляться еще чаще.

То читала ей вслух, мягко и проникновенно, с тем особенным мурлыкающим тоном, которым некоторые женщины умеют услаждать старость; то собственноручно приносила плед, то выбирала для нее цветы в гостиную, то с заботливым видом напоминала миссис Уолтон о настойках, порошках, мазях, письмах и визитах. При этом она неизменно умудрялась вставить между делом что-нибудь невинное, но достаточно колкое, чтобы обозначить мою неловкость, мою чужеродность, мою неуместность в этом доме.

— Бедная мисс Симоне все еще не привыкла к нашим порядкам, миледи, — говорила она с мягкой улыбкой. – Не знаю, насколько это хорошо отразиться на мисс Кэти.

Или:

— Мисс Симоне, конечно, так старается понравиться Кэти. Иногда, быть может, даже слишком старается.

При этом Эми совершенно невинно восхищалась прежней гувернанткой, умевшей, по ее словам, “держать расстояние между собой и ребенком”.

Кэти с детской радостью принимала ее подарки, правда, наигравшись с ними, бросала их на столе или на подоконнике. Они не заставили девочку привязаться к Эми. И тогда она пошла на решительный шаг.

Щенок появился в доме в четверг, сразу после завтрака.

Утро было тихое, теплое, в прозрачном воздухе уже стоял тот тонкий весенний свет, который делает старые английские усадьбы почти игрушечными: камень светлеет, стекла вспыхивают, молодая листва кажется полупрозрачной, а в тени сирени и бузины уже слышится жужжание первых пчел.

Мы с Кэти только что вышли из классной комнаты и собирались перейти в малую гостиную, где я обещала показать ей новую карту Франции, когда из холла донесся звонкий возглас Эми:

— Мисс Кэти! Скорее же! Я приготовила для вас сюрприз!

Кэти остановилась.

Я почувствовала, как в ее руке, лежавшей на сгибе моей ладони, что-то дрогнуло, не то удивление, не то радостное ожидание, которое дети тщетно стараются скрыть, когда им обещают чудо.

Мы спустились в холл.

Эми стояла у подножия лестницы, сияющая, нарядная, с почти праздничным выражением лица. У ее ног на ковре возился маленький бело-рыжий щенок с шелковистыми ушами и тем нелепо серьезным, доверчивым взглядом, который бывает только у совсем юных созданий.

Увидев Кэти, он тут же неловко заковылял к ней по ковру, поскользнулся, смешно шлепнулся на бок, но тотчас вскочил и, словно не желая признавать своего поражения, снова ринулся вперед.

Кэти ахнула.

Это был такой чистый, неподдельный звук, что даже я вздрогнула.

— Мне? — прошептала она, опускаясь на колени.

— Разумеется, вам, — пропела Эми. — Я подумала, что такой прелестной маленькой леди, как вы, обязательно нужен друг.

Щенок уже лизал пальцы Кэти, наступал на подол ее платья и размахивал хвостом так яростно, будто намеревался взлететь.

И в это мгновение на лице девочки произошло то редкое чудо, которое всегда трогало меня до глубины души: исчезла взрослая настороженность, исчезла холодная гордость, исчезла маска маленькой леди, и осталось только счастье. Самое простое, самое детское.

— Он настоящий, — сказала она благоговейно.

— Уверяю вас, — заметила я, — это трудно не заметить.

Кэти подняла на меня сияющие глаза.

— Посмотрите, какой он чудесный!

— Несомненно, — согласилась я. — Хотя, по-моему, он уже составил о нас крайне независимое мнение.

Щенок тем временем пытался укусить кисточку на ковре и чихал от собственного усердия.

В холл вошла леди Ашборн. Она остановилась на пороге.

Ее взгляд скользнул по Кэти, по щенку, по Эми, и я физически ощутила, как в воздухе чуть изменилась температура.

— Мисс Дженкинс, — сказала она негромко. — Что это значит?

Эми тут же обернулась с таким видом, словно всю жизнь только и ждала случая проявить великодушие.

— Небольшой подарок для мисс Кэти, миледи. Я подумала, что ребенку в ее положении полезна привязанность к живому существу.

Это было сказано очень ловко, будто она действовала почти по медицинскому предписанию и единственно из заботы.

Леди Ашборн перевела взгляд на девочку, и в лице ее на одно мгновение проступило то редкое, почти невыносимое выражение, которое бывает у очень холодных людей, когда они любят слишком сильно и потому скрывают это особенно тщательно.

— Что ж, — сказала она наконец. — Раз уж животное уже здесь, было бы жестоко отослать его обратно. Но учтите, мисс Дженкинс: этот щенок не должен мешать порядку в доме.

— Конечно, миледи, - проворковала Эми.

В тот день уроки, разумеется, шли плохо.

Какой ребенок станет спокойно разбирать французские времена, когда в доме появился живой, теплый, мягко пахнущий молоком и соломой комочек счастья? Щенок, которого Кэти тут же назвала Блицем, носился по террасе, путался в собственных лапах, нападал на шнурки, трепал уголки ковриков и с уморительной серьезностью облаивал садовую лейку, как смертельного врага.

После обеда стояла такая ясная, такая ласковая погода, что леди Ашборн распорядилась подать чай на лужайке у озера.

Туда вынесли легкие кресла, плетеный столик, чашки тонкого фарфора, серебряный чайник, блюдо с несладким печеньем для мисс Кэти. Весенний свет лежал на траве широкими золотистыми пятнами. Озеро внизу блестело, как гладкий металл. Ветер шевелил верхушки камышей, и в этом ленивом шорохе было что-то убаюкивающее.

Кэти, получив разрешение поиграть неподалеку, бегала по траве со щенком.

Я сидела чуть поодаль от леди Ашборн и миссис Уолтон, следя за девочкой, как следят за огнем в камине: вроде бы он мирный, послушный, домашний, но стоит отвернуться — и беда.

Эми, как всегда, была возле хозяйки дома. Она сама разливала чай, подавала салфетки, наклонялась слишком близко, говорила слишком мягко и смотрела на Кэти с подчеркнутой улыбкой женщины, желающей, чтобы все заметили ее доброту.

— Щенок, кажется, пришелся мисс Кэти по сердцу, — заметила она.

— Посмотрим, насколько долго, — сухо отозвалась леди Ашборн. — Детские привязанности меняются столь же быстро, как погода.

Я перевела взгляд на девочку. Кэти бежала впереди с Блицем на руках, потом опускала его на землю, и тот несся кругами, падая, путаясь в траве, снова вскакивая и лая на собственную тень.

В следующую минуту все произошло так быстро, что память моя потом еще долго не могла восстановить точную последовательность.

Щенок вырвался вперед.

То ли его привлекла птица у воды, то ли блеск поверхности, то ли просто безрассудная радость движения, свойственная всем молодым существам. Он стремительно помчался вниз по склону, прямо к берегу.

— Блиц! — вскрикнула Кэти и бросилась за ним.

— Мисс Кэти! — крикнула я, уже вскакивая.

Щенок не остановился. Добежав до самого края, он на мгновение замешкался, заскользил по влажной траве и исчез.

Послышался всплеск.

Кэти даже не крикнула.

Она только дернулась вперед всем телом, как дергаются от страха дети, у которых мысль всегда опережает разум, и в ту же секунду прыгнула следом.

Помню, как леди Ашборн резко встала, опрокинув чашку.

Помню пронзительный голос миссис Уолтон.

Помню, как Эми вскрикнула: — Боже мой!

И ничего больше.

Потому что в следующий миг я уже бежала.

Сбросила туфли на ходу. Сорвала с плеч шаль. Подол платья путался в ногах, цеплялся, мешал дышать. Холодный воздух ударил в лицо, очки слетели, трава была мокрой, склон предательски скользким, и где-то впереди, в ослепительном блеске воды, мелькнуло синее платье Кэти.

А потом я прыгнула. Быстро, не раздумывая ни секунды.

Вода сомкнулась надо мной тяжелой, темной массой; платье сразу потянуло вниз, волосы прилипли к лицу, и на одну страшную долю секунды мне показалось, что я снова там, в той другой воде, среди паники, криков, гибели, прошлого. Озеро оказалось холоднее, чем я могла вообразить. От ледяного укуса тело на мгновение забывает, как дышать.

Я рванулась вперед, почти вслепую, чувствуя, как сводит грудь, как лед обжигает кожу сквозь ткань. Где-то справа мелькнула белая лапа щенка, отчаянно бьющая по воде, а чуть дальше светлое пятно, волосы, рука.

Кэти.

Она не боролась. Это испугало меня сильнее всего.

Я нырнула глубже, схватила ее за плечо, за ткань платья, выдернула к себе. Тело девочки было удивительно легким и вместе с тем безвольным, как у тряпичной куклы. Ее лицо ушло под воду, и я, задыхаясь, перехватила ее выше, прижала к себе, заставляя голову держаться над поверхностью.

— Кэти!

Она не ответила.

Берег был страшно далеко, или мне так казалось. Каждое движение давалось с усилием. Юбки тянули вниз. Ледяная вода резала грудь. В ушах шумело. Но где-то рядом уже были голоса, крики, чьи-то руки.

Кажется, садовник вбежал в воду по колено. Кажется, кто-то схватил щенка. Кажется, конюх помог мне дотянуться до отмели.

Я почти не помнила этого.

Помнила только, как вдруг земля оказалась под коленями, как я вытащила Кэти на траву, перевернула ее, откинула мокрые волосы с лица и увидела это лицо.

Белое. Совсем белое. С закрытыми глазами. С неподвижными губами.

У меня внутри что-то оборвалось.

— Нет, — мою грудь сотрясло рыдание. — Нет. Нет, нет, нет...

Я опустилась перед ней прямо в мокрую траву, не чувствуя холода, не слыша ничьих голосов. Кто-то пытался оттащить меня, кто-то говорил, что надо позвать доктора, кто-то плакал, но я уже не различала слов.

Я приподняла Кэти, перевернула, нажала на ее маленькую спину, потом снова уложила, растирая холодные руки, щеки, виски. Неумело, отчаянно, почти безумно.

— Кэти... Кэти, пожалуйста...

Голос мой сорвался.

Я наклонилась к ней так близко, что чувствовала на губах запах озерной воды и мокрых детских волос.

— Живи, — прошептала я. — Слышишь меня? Живи, маленькая... пожалуйста, живи...

Слезы текли по моему лицу, смешиваясь с водой, и я уже не стыдилась их.

— Не смей уходить, — говорила я, почти не сознавая, что говорю. — Не смей... Я не вынесу еще одной смерти... только не ты... Господи, только не ты...

И вдруг кашель.

Слабый. Судорожный. Хриплый.

Из губ девочки вырвалась вода. Она дернулась, зажмурилась, задышала прерывисто, страшно, но задышала.

Я вскрикнула то ли от радости, то ли от облегчения, то ли от того, что сердце наконец разрешило себе снова биться.

— Кэти!

Она открыла глаза.

Затуманенные, испуганные, еще не понимающие, где она и что произошло.

— Мисс... Симоне?.. — выдохнула она едва слышно.

Я засмеялась и заплакала одновременно, прижимая ее к себе так бережно, будто держала на руках не ребенка, а собственную душу, только что возвращенную с того света.

В следующую минуту нас окружили.

Миссис Уолтон упала на колени возле девочки с криком, в котором уже не было ни достоинства, ни самообладания. Леди Ашборн стояла неподвижно, смертельно бледная, и только по тому, как судорожно дрожали ее пальцы, можно было понять, чего ей стоило не потерять сознание. Эми замерла чуть в стороне, прижав обе руки к груди. Щенка кто-то уже завернул в плед; он тихо повизгивал, живой и целый.

— В дом, — резко сказала леди Ашборн, и голос ее прозвучал так, будто был выкован из металла. — Немедленно. Мисс Кэти в дом. Пошлите за доктором. Живо!

Конюх поднял Кэти на руки.

Она уже цеплялась за его сюртук, слабо, но упрямо, и, прежде чем ее унесли, успела повернуть голову ко мне.

Наши глаза встретились.

В ее взгляде было что-то новое.

Я устало улыбнулась. О, Небеса, я смогла. Сегодня я смогла спасти эту жизнь.

Холод вдруг навалился на меня весь сразу, чудовищный, пронизывающий, безжалостный. Меня затрясло так, что застучали зубы. Мокрое платье прилипло к телу ледяной тяжестью. В глазах потемнело.

Последнее, что я помню, как кто-то зовет меня по имени.

Не моему настоящему имени.

Тому, под которым я еще жила.

Глава 12. Розы и трепет сердца

Я возвращалась не сразу.

Сначала был только жар: густой, тяжелый, невыносимый, как будто кто-то запер меня в тесной комнате под палящим солнцем и не оставил ни одного окна. Потом приходили голоса. То уходили, то приближались, то растворялись в темноте, словно их несли через воду.

— Дышит?

— Пока да.

Мне снился Лаос.

Я шла по белой веранде дома Марэ и не слышала собственных шагов.

Ставни были распахнуты, но вместо сада за ними темнела не зелень, а дым. Пахло не жасмином, а мокрым пеплом. По длинному коридору медленно плыли тени: Пея с лампой, Парамита с венком в руках, мать в золотом сари, Джия в дорожной шляпе с вуалью. Я звала их, но они не оборачивались.

И только в самом конце коридора, у распахнутой двери в сад, стоял Эдвард. Светлый, как в самые первые дни, с серыми глазами, полными той жгучей нежности, от которой у меня всегда слабели колени. Приближается и склоняется к моим губам.

— Киара, - жарко выдыхает. — Где ты?

— Я здесь, - шепчу. – Эдвард, я здесь…

Когда я пришла в себя по-настоящему, за окном стояло утро.

Свет был бледный, мягкий, и, прежде чем я поняла, где нахожусь, мне показалось, что это Лаосский рассвет, только слишком тихий, без гула цикад и без звона воды в каменных чашах. Потом я увидела низкий потолок, маленькое окно, грубые занавески и поняла, что это не дом Ашборнов.

Я лежала в узкой кровати у стены.

Комната была бедной, но чистой. Беленые стены. Небольшой стол. Очаг. Два деревянных стула. На подоконнике глиняный кувшин с водой и небольшой букетик весенних цветов. Рядом с ним лежала детская картинка, раскрашенная неровной рукой: лошадка, дом, солнце и крошечная девочка в синем платье.

Я моргнула.

— Кэти...

Голос вышел хриплым и слабым.

Скрипнула дверь.

В комнату вошла женщина средних лет, плотная, круглолицая, с усталым, но добрым лицом. Это была жена садовник, миссис Эммет. В руках она несла миску и ложку.

— Ну вот и славно, — сказала она, ставя все на стол. — Очнулись наконец. А я уж думала, вы и дальше будете спорить с жизнью.

Я попыталась приподняться, но голова тут же закружилась.

— Где я?

— В сторожке при саде, мисс. Доктор велел не везти вас в большой дом. Боялись, что вы простудились так, что от вас еще и другие подхватят. Особенно мисс Кэти.

Я закрыла глаза, с облегчением откидываясь обратно на подушки.

Значит, Кэти жива.

Эта мысль ударила в меня так сильно, что я едва не заплакала снова.

Женщина, заметив это, произнесла:

— Не пугайтесь. С девочкой все хорошо. Испугалась она, да. Но уже ходит. И все твердит, какая вы храбрая, что вы ее спасли.

Я медленно повернула голову к букету на подоконнике.

— Это от нее?

— Да. И картинку сама сделала. Сказала, что вы любите лошадей.

Я дотронулась до грубой бумаги кончиками пальцев, как до чего-то бесконечно драгоценного.

— Спасибо... — выдохнула я. - Сколько… сколько я болела?

Миссис Эммет вздохнула и поправила край одеяла.

— Почти три недели, мисс.

Три недели.

Я закрыла глаза. Мир качнулся.

Три недели вырванной жизни.

Миссис Эммет принесла бульон и подала мне ложку.

— Пейте бульон, пока теплый, мисс, - тепло улыбнулась она.

Я послушно сделала несколько глотков.

— Да, вы всех нас напугали, - качала она головой. – Особенно мистера учителя. В первые дни не отходил от вас ни шаг. Так переживал, что мы боялись с моим Питером, как бы он сам тут тоже не слег.

- Мистер учитель? – удивилась я, поднося очередную ложку бульона ко рту. – Вы имеете в виду мистера Джойса?

- Его самого, - кивнула миссис Эммет.

Легкая улыбка коснулась моих губ. Милый мистер Джойс. Он слишком добр ко мне. А я… Никогда не смогу отплатить ему за все, что он сделал для меня.

Следующие дни слились в медленное, мутное течение.

Лихорадка то отступала, то возвращалась. Иногда я могла сидеть, иногда вновь проваливалась в полусон. Миссис Эммет приносила мне еду, меняла воду, поправляла одеяло и разговаривала со мной так, будто мы давно знакомы.

Она была женщиной прямой, без излишней нежности, но в ней чувствовалась та редкая сила, которая исходит от людей, умеющих заботиться не словами, а делом.

— Вы слишком рано стараетесь встать, — говорила она. — Тело упрямое, но его надо уговаривать, а не торопить.

— Я не люблю быть бесполезной, — отвечала я однажды.

Конечно же пришел мистер Джойс. Увидев, что я уже встаю, он потрясенно замер в дверях.

- Мисс Симоне, разве вам можно уже подниматься? – выдохнул он, сжимая в руках шляпу.

Я бодро улыбнулась, выпрямляя спину.

- Конечно же! Я совсем здорова. Смотрите!

Мир качнулся, и я чуть не упала. Мистер Джойс подскочил ко мне, придерживая за плечи.

— Осторожно. Вот так. Не геройствуйте, мисс Симоне.

А мне почему-то стало смешно от собственной неуклюжести, от его такого заботливого голоса и дрожи в руках, которыми он прижимал меня к себе.

Я откинула голову и засмеялась, кажется, впервые за очень долгое время.

Мистер Джойс сначала растерялся, во все глаза смотря на меня. Но потом тоже засмеялся.

И вот однажды утром миссис Эммет сказала:

— Ну что ж. На сегодня хватит комнаты. Пора вам подышать садом.

Я остановилась на пороге сторожки, опершись на ее руку.

Воздух был мягким, почти теплым.

Июнь уже вступил в свои права: трава поднялась выше, кусты разрослись, клумбы налились густыми красками.

Розы распустились так пышно, будто весь сад наконец вспомнил, ради чего был посажен. Белые, розовые, алые, они стояли вдоль дорожек живыми облаками, и ветер приносил их запах волнами, то сладкими, то терпкими.

Я сделала несколько шагов и замерла. Так сладостно и томительно было наблюдать за красотой вокруг. После болезни красота природы почти пугала. Я шла медленно, очень медленно, и чувствовала, как слабость еще живет в коленях.

Я дошла до низкой каменной стены и, чуть отдышавшись, опустила ладонь на теплый камень.

И тогда услышала быстрые шаги.

— Мисс Симоне!

Я подняла голову.

Ко мне по дорожке бежала Кэти.

Она была в светлом платье, с лентой в волосах, румяная, оживленная, и в эту минуту в ней было столько радостной энергии, что я невольно улыбнулась сквозь слабость.

Она остановилась передо мной почти в последний миг, словно боялась напугать меня своим порывом.

— Вы вышли! — выдохнула она. — Я так ждала! Я каждый день спрашивала, можно ли вас увидеть, и молилась, чтобы вы скорее поправились.

У меня перехватило горло.

— Мисс Кэти...

Она схватила меня за руку обеими ладонями.

— Я очень испугалась, — быстро сказала она, стараясь не расплакаться. — Когда вас унесли, я думала, что вы тоже можете умереть. Как... как мой папа.

Я опустилась перед ней на колени и чуть обняла за плечи.

— Я жива, — тихо сказала я. — Видишь? Я здесь.

Она кивнула и вдруг смутилась, будто призналась в чем-то слишком личном.

— Я так молилась о вас, — прошептала она. — И еще о Блице. И о том, чтобы вам наконец стало лучше.

Сердце защемило от мучительной нежности. Я коснулась пальцами ее личика.

— Спасибо.

Кэти посмотрела на меня так, словно хотела сказать еще тысячу слов, но вместо этого резко выпрямилась и почти торжественно произнесла:

— Мисс Симоне, у меня для вас очень важная новость.

Я удивилась.

- Что же это может быть?

Она понизила голос, хотя вокруг не было никого, кроме ветра и роз.

— Приехал дядя Эдвард.

Я перестала дышать. Воздух исчез. Звуки исчезли. А сердце замерло и не хотело снова биться.

Эдвард.

Здесь.

В этом доме.

Сейчас.

— Что?.. — едва слышно произнесла я похолодевшими губами.

— Он приехал вчера вечером, — быстро заговорила Кэти, не замечая, как меняется мое лицо. — Ему сообщили, что со мной случилось несчастье. И теперь они все собрались в гостиной и ждут вас.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Зачем?

Кэти удивленно моргнула.

— Чтобы поблагодарить вас за мое спасение, конечно же! Я уже все рассказала дяде Эдварду, о том какая вы храбрая и замечательная!

Кэти все еще что-то говорила, но я уже почти не различала ее слов.

Я медленно поднялась.

Пальцы мои непроизвольно сжали шпалеру у стены, увитую розами.

Лепестки были нежные, почти прозрачные. Шипы острые. Они впились в мою руку до крови, только я не чувствовала боли.

В сердце билось только одно:

Эдвард вернулся.

Глава 13. Лотос под маской

Я не помнила, как добралась до своей комнаты.

Кажется, Кэти еще что-то говорила мне вслед. Кажется, миссис Эммет окликнула меня, предостерегая не торопиться. Но слова расплывались, терялись в густом шуме крови, бившейся у меня в ушах.

Эдвард вернулся.

Он находился в доме.

В гостиной.

Ждал меня.

Я толкнула дверь и вбежала внутрь так резко, что едва не споткнулась о край ковра. Комната закружилась перед глазами. Я схватилась за спинку стула, пытаясь отдышаться, но дыхание не желало подчиняться.

Мне хотелось смеяться. Плакать. Бежать. Остаться.

Я столько раз представляла себе эту встречу. Она снилась мне одинокими ночами. В воображении Эдвард являлся ко мне во всех возможных обличьях: холодный и гневный, убитый горем, счастливый, забывший меня. Иногда он говорил, что никогда не переставал ждать. Иногда проходил мимо, даже не взглянув.

Но ни в одном из этих видений я не думала о том, что произойдет со мной, когда я действительно услышу его голос.

Я бросилась к шкафу.

На пол полетело голубое платье, затем серое, затем коричневая юбка, которую миссис Эммет считала слишком простой даже для прогулок. Наконец я остановилась на темном платье из грубой шерсти. Оно было скромным, почти бесцветным, с высоким воротником и длинными рукавами. На нем не было ни одной детали, способной привлечь взгляд.

Я сняла платье, в котором ходила по саду, и переоделась дрожащими руками.

Потом сняла ленты с волос.

Мои пальцы путались, не слушались. Несколько раз шпилька падала на пол, и я поднимала ее, почти не видя, куда тянусь. Наконец я туго стянула волосы на затылке и закрутила их в узел.

Нет.

Этого было мало.

Я достала очки и надела их. Стекла слегка запотели от моего горячего дыхания, и на несколько секунд все вокруг стало мутным. Так было легче.

Лицо исчезало. Черты расплывались. Киара Марэ отступала в тень.

На туалетном столике стояла маленькая коробочка с косметикой. Я открыла ее и нанесла на губы коричневую помаду, тусклую, почти землистую. Она сразу сделала лицо старше и строже.

Я посмотрела на себя в зеркало.

Передо мной стояла мисс Симоне. Сдержанная гувернантка с бледным лицом, тяжелыми очками и гладко убранными волосами.

Не женщина, которую Эдвард любил. Не та, которую он когда-то держал в объятиях. Не та, чье имя он произносил, задыхаясь от страсти и желания.

Я закрыла глаза, пытаясь унять бешеный стук обрадованного сердца.

Да. Я хотела увидеть его.

Господи, как же я хотела его увидеть.

И именно поэтому боялась больше всего.

Мне было страшно встретиться с ним взглядом. Страшно услышать, что в его голосе не осталось для меня ничего. Страшно увидеть, что он научился жить без меня. Но еще страшнее было другое: вдруг одного взгляда окажется достаточно, чтобы я забыла обо всех своих обещаниях, о новой жизни, о чужом имени, о том, что Киара Марэ должна оставаться мертвой.

Я прижала ладонь к груди.

Сердце билось быстро, почти болезненно.

Я вытерла кровь с ладони, но тонкие царапины от шипов все равно остались. Пришлось надеть перчатки.

— Ну же, — прошептала я своему отражению. — Иди.

Дорога до гостиной показалась мне длиннее, чем весь путь от сторожки до дома.

Я шла медленно, держась прямо только благодаря упрямству. Ноги еще оставались слабыми после болезни, а ладонь, пораненная розовыми шипами, неприятно пульсировала. Я спрятала ее в складках юбки.

У дверей гостиной я остановилась.

За ними звучали голоса.

Голос леди Ашборн. Голос миссис Уолтон. Мягкий, нарочито любезный голос Эми.

И еще один.

Низкий. Спокойный. Чуть хрипловатый. Сердце пропускает удар…

Эдвард.

Боже, я, наверное, сплю…

Он что-то говорил, но я не разобрала слов.

В груди сделалось тесно. Я прикрыла глаза и на мгновение прижалась лбом к холодной деревянной панели.

Эдвард был совсем близко.

Я могла войти. Могла просто повернуть ручку.

Но тело отказывалось двигаться.

Наконец дверь открылась изнутри, и на пороге появилась миссис Уолтон.

— Мисс Симоне, — с облегчением сказала она. — Мы уже начали беспокоиться. Входите же.

Я заставила себя переступить порог.

В гостиной пахло чаем, розами и древесным дымом. Леди Ашборн сидела во главе стола. Рядом с ней расположилась Эми, выпрямившаяся в своем кресле с видом безупречной скромности. Миссис Уолтон сидела напротив.

А у окна стоял Эдвард.

Я не подняла глаз. Просто все мое существо, все органы чувств безошибочно нашли его в комнате.

Мне было достаточно увидеть его руки, лежавшие на спинке кресла, край темного сюртука, крепкую фигуру, неподвижную и знакомую до мучительной боли.

Он был здесь.

Настоящий.

Живой.

— Мисс Симоне, — произнесла леди Ашборн. — Подойдите ближе.

Я сделала несколько шагов.

— Прежде всего я хочу поблагодарить вас за спасение Кэти, — продолжила она. — Ваш поступок был безрассудным, но, несомненно, достойным признательности.

— Это был мой долг, миледи, — ответила я, стараясь говорить как можно глуше.

— Не всякий человек исполняет свой долг, бросаясь в ледяную воду, — заметила миссис Уолтон. — Вы могли погибнуть.

— Мисс Симоне отвечает за безопасность мисс Кэти, — мягко вставила Эми. — Ей платят именно за то, чтобы следить за ребенком. Разумеется, мы все благодарны ей за счастливый исход, но нельзя забывать и о том, что несчастье произошло во время ее присмотра.

Я почувствовала, как пальцы сжимаются под складками юбки.

Эми произнесла это почти ласково, с выражением искреннего беспокойства. И именно поэтому ее слова прозвучали особенно мерзко.

Она не обвиняла меня прямо.

Она всего лишь напоминала всем присутствующим, что я не героиня, а наемная гувернантка, плохо исполнившая свои обязанности и поплатившаяся за это.

— Мы говорим о том, что мисс Симоне спасла Кэти, — заметила леди Ашборн.

— Разумеется, миледи. Я лишь полагала, что благодарность должна быть соразмерна обстоятельствам.

- Мисс Дженкинс права, - произношу тихо, - спасти Кэти было моим долгом.

И в эту секунду я услышала:

— Долг? — произнес Эдвард.

Слово было простым. Но голос…

О, Боже. Сколько ночей я слышала его во сне. Сколько раз просыпалась оттого, что мне казалось: еще миг, и он позовет меня по имени.

Живой. Низкий. Сдержанный. И от этого в груди сделалось так больно, что я чуть сильнее сжала пальцы в перчатках.

Теперь он звучал совсем рядом.

— Прыгнуть в ледяную воду ради ребенка способен только по-настоящему отважный человек, — продолжал Эдвард. – Насколько мне известны подробности, Кэти упала на глазах у очень многих взрослых, но лишь у одной мисс Симоне хватило смелости прыгнуть за ней.

Это его голос. Его интонация. Его способ сдерживать ярость и произносить слова так, что у другого человека подкашиваются колени.

Закрываю глаза, усилием воли подавляю головокружение.

В комнате стало тихо.

Я услышала, как он оттолкнулся от кресла.

Его шаги приближались.

И теперь он был совсем рядом. Я забыла, что надо дышать.

— Мисс Симоне, — продолжил Эдвард, — я благодарю вас. За жизнь моей племянницы.

Сердце колотится где-то в горле, в ушах стучит. Но все же держу себя в руках.

Я медленно присела и тихо произнесла:

— Благодарю вас, милорд.

И только потому, что склонила голову низко, никто, надеюсь, не увидел, как побледнело мое лицо.

— Присядьте с нами, — предложила леди Ашборн. — Вы еще слабы. Вам следует выпить чаю.

Нет. Если я останусь здесь еще хотя бы минуту, то упаду без чувств.

— Простите, миледи, — сказала я. — Боюсь, после болезни силы еще не вполне вернулись. Мне следовало бы немного отдохнуть.

Леди Ашборн посмотрела на меня пристально.

— Что ж. Тогда не стану настаивать. Но имейте в виду: отныне я желаю видеть вас каждый день за ужином.

Я похолодела. Боже, нет, только не это… Но отвечаю лишь:

- Благодарю вас, миледи.

Снова сделала реверанс. Почти не чувствуя ног, вышла из комнаты. Дошла до первого поворота коридора. Еще до лестницы. И только там, у стены, сползла вниз на ковер.

Меня трясло.

Он меня не узнал.

Эдвард меня не узнал.

Я должна была радоваться. Именно этого я хотела. Именно ради этого обрезала волосы, надела очки, сменила имя, спрятала лицо и научилась жить так, словно прежней Киары никогда не существовало.

Но радость не пришла.

Вместо нее была боль. Мучительно острая.

Я, наверное, стала такой некрасивой, поэтому он меня не узнал.

Я плакала беззвучно, прижимая ладонь ко рту, чтобы никто не услышал. Плакала от облегчения, потому что он не разоблачил меня. От отчаяния, потому что он не увидел во мне ту, которую когда-то любил. От страха, потому что теперь я знала: могу находиться с ним в одной комнате и все равно быть для него совершенно чужой.

С приездом Эдварда все в доме словно ожило и заговорило. Заиграло разными красками. Все теперь вращалось вокруг него, как планеты вокруг солнца.

В последующие дни я научилась видеть Эдварда краем глаза.

Это был единственный способ выдержать его присутствие и не выдать себя.

Иногда, идя по саду, я замечала его силуэт через ограду, увитую розами. И тогда, укрытая от посторонних глаз, я жадно смотрела на него. Он был такой же, как в моих снах. Только на висках проступила седина, а черты лица стали резче, а взгляд жестче. Но даже теперь, при этой усталости, при этой новой сухой сдержанности, он был так мучительно, страшно красив, что сердце мое сжималось до боли.

Он почти все время проводил с леди Ашборн или Кэти. С девочкой он обращался мягко, терпеливо, хотя за внешним спокойствием я видела тревогу.

Кэти показывала ему свои рисунки, рассказывала о Блице, о новых розах, о том, как научилась правильно произносить французские слова. Эдвард слушал ее, слегка наклонив голову, иногда улыбался, и от этой улыбки у меня в груди становилось больно.

Он был очень нежен со своей племянницей.

Таким же, каким, вероятно, был когда-то братом.

Таким бы он был отцом для нашего ребенка...

Я наблюдала за ним издали: из-за двери библиотеки, из глубины коридора, через отражение в темном оконном стекле. Он не замечал меня.

Он часто бывал в библиотеке.

И много пил.

Это я заметила не сразу, а только на третий день, когда, проходя по галерее к вечеру, уловила в воздухе знакомый терпкий запах виски. Потом увидела стакан у его локтя. Потом пустую бутылку на каминной полке.

Тревога сдавила грудь. Я не помню, чтобы он столько пил раньше. Конечно, Эдвард пил, как все мужчины его круга. Но теперь это было по-другому.

Теперь это не было ни развлечением, ни светской привычкой. Он словно пытался забыться, убежать от тяжелых мыслей, которые то и дело омрачали его взгляд, когда он вдруг отвлекался от разговора с Кэти и смотрел долго вдаль.

И еще.

Он не был женат.

Однажды Кэти сообщила мне эту новость. Она говорила, что бабушка очень ругала дядю за отказ от помолвки с прекрасной леди, но дядя оставался непреклонен.

- Бабушка сказала, что дядю Эдварда околдовала дурная женщина, и потому он отверг леди Кингсли.

Тогда мне казалось, что я смогла сдержать себя в руках, и лишь через несколько минут заметила, что держу учебник вверх тормашками.

Почему? Этот вопрос мучил теперь меня ночами, не давая спать.

Почему ты не женился на леди Бланш Кингсли? Я же видела газету, я же подписала те бракоразводные бумаги, чтобы ты стал свободен. Но ты не женился…

И я поднимала глаза к бледному лику луны, словно ожидая от нее ответа, но та таинственно молчала.

Особенно сильно приезд Эдварда изменил Эми Дженкинс.

Она прямо-таки расцвела, словно ждала его приезда все это время.

Теперь ее платья становились чуть красивее с каждым днем, ленты свежее, взгляды длиннее, смех мягче, а запах жасминовых духов стойко держался в коридорах и комнатах дома.

Она ловко оказывалась там, где появлялся Эдвард. Подавала чай. Садилась ближе. Слушала, чуть склонив голову. Задавала вопросы о лошадях, скачках, охоте, Лондоне, парламенте, об игре в поло.

Он отвечал ей безукоризненно вежливо.

И абсолютно холодно.

Я не могла сдержать ликование каждый раз, когда замечала, как все кокетливые попытки Эми соблазнить Эдварда разбивались о неприступную стену равнодушия.

Но потом, уйдя к себе, я вопрошала свое отражение в зеркале, какое право я имею его ревновать? Мы уже давно стали друг другу никем.

И все же я ревновала. Яростно. Дико.

Каждый раз, когда Эми склонялась ближе к Эдварду. Каждый раз, когда смеялась чуть громче, привлекая на себя его взгляд. Каждый раз, когда, как ей казалось, производила впечатление.

Я едва сдерживала себя, чтобы не вцепиться в аккуратно взбитые кудри Эми, когда она как бы невзначай касалась ими руки Эдварда при наклоне.

В тот вечер я не могла уснуть. Словно дикий зверь, запертый в клетке, я металась по комнате, не в силах совладать с чувствами.

Понимая, что сойду с ума, если не выйду из комнаты, я направилась в пустое западное крыло и бродила там, словно призрак, по темным готическим залам, пока луна не стала заходить за деревья.

Я уже собиралась вернуться к себе, когда заметила полоску света под дверью библиотеки.

Я остановилась и прислушалась. В комнате было тихо.

Потом едва слышный звон стекла.

Я приблизилась, дверь была приоткрыта, и я заглянула в щелку.

Эдвард спал в кресле у камина.

Сердце ударило сильнее.

На нем была белая рубашка с расстегнутым воротом. Темные волосы упали на лоб, одна рука безвольно свисала с подлокотника. В другой он держал стакан с виски. В камине догорали поленья, окрашивая его лицо в красноватый свет.

Я застыла на пороге.

Он выглядел измученным. Раздавленным каким-то долгим, невидимым бременем.

На его висках серебрилась седина. Под глазами залегли тени. Лицо во сне стало почти беззащитным, и я вдруг увидела в нем того Эдварда, которого знала прежде, до гнева, до вины, до всех наших ошибок.

Сердце сжалось.

Не отдавая себе отчета, я медленно вошла.

Половицы тихо скрипнули, но он не проснулся.

Я подошла к креслу и осторожно протянула руку к стакану. Хотела забрать его, поставить на стол, чтобы он не пролил напиток во сне.

Но остановилась.

Моя ладонь дрогнула. Он был теперь так близко. Я слышала его дыхание, чувствовала запах дорогого одеколона и табака. Ощущала тепло его тела.

— Что же случилось, Эдвард? — прошептала я. — Почему ты не женился? И почему стал так много пить?

Голос мой дрогнул. Я сама не узнала его.

Эдвард не проснулся. Только едва слышно что-то прошептал во сне.

Мне хотелось коснуться его лица. Провести пальцами по седым волосам. Сказать, что я жива. Что все это время думала о нем. Что не хотела исчезать. Что боялась.

Но я не имела права.

Я наклонилась к нему.

Запах виски смешивался с запахом дерева, дыма и его кожи. Все это было настолько знакомым, настолько родным, что у меня закружилась голова.

— Эдвард...

Я потянулась и коснулась губами его губ.

Очень легко.

Но этого оказалось достаточно.

Он шевельнулся. Рука его, еще сонная, потянулась ко мне. Пальцы легли мне на шею. И прежде чем я успела отстраниться, он приподнялся и ответил на поцелуй, медленно, бессознательно, так, как будто во сне наконец нашел то, по чему тосковал.

Я задрожала.

Поцелуй стал глубже, горячее, живее, чем я могла ожидать. В нем не было осознанности, но было воспоминание тела, которое оказалось сильнее времени.

Это было невозможно. Это было безумие. Это было все то, по чему я тосковала столько времени.

Эдвард тихо вдохнул.

И тогда в коридоре послышались шаги.

Я резко отстранилась.

Дверь библиотеки оставалась приоткрытой. В темном проеме мелькнула женская фигура.

Эми Дженкинс.

Сердце сорвалось в безумный галоп.

Через боковую дверь у книжных полок я выскользнула в темноту и прижалась к стене, дрожа всем телом.

В библиотеку вошла Эми и остановилась возле кресла.

И именно в этот момент Эдвард открыл глаза. Несколько секунд он смотрел перед собой, словно пытался вспомнить сон.

Потом его взгляд упал на Эми.

— Мисс Дженкинс? — хрипло произнес он

Эми улыбнулась.

Глава 14. Ветер в волосах

После той ночи в библиотеке я стала бояться не Эдварда, а саму себя.

До этого все было мучительно, но все же ясно. Он не узнавал меня. Я могла прятаться за очками, за серыми платьями, за туго стянутыми волосами, за голосом мисс Симоне, который я выработала в себе так же тщательно, как новую осанку и новые паузы в речи. Я страдала, тосковала, ревновала, смотрела на него украдкой, как смотрят на запретный огонь, зная, что он способен не только согреть, но и сжечь окончательно. Но все это еще можно было удерживать внутри.

После того поцелуя уже нельзя.

Мое тело реагировало на него прежде разума.

Эдвард, еще во сне, узнал мои губы, не узнав моего лица. И я сама, едва коснувшись его, забыла и про обиду, и про письма, и про Бланш, и про все свои клятвы ненависти.

Все это было слишком опасно.

Вот только после той ночи Эдвард, казалось, стал чаще замечать Эми. Он по-прежнему был холоден с ней, но теперь позволял ей дольше находиться рядом. И останавливал на ней внимательный взгляд. Словно пытался понять, действительно ли именно она была той женщиной, чей поцелуй остался на его губах.

Эми, разумеется, это почувствовала.

И с той самой поры стала держаться рядом еще увереннее.

Она появлялась там, где был он. Носила более светлые платья. Укладывала волосы чуть тщательнее. Голос ее стал мягче, смех, чуть ниже и задушевнее, а жасминовые духи, казалось, все чаще задерживались в его кресле, на подлокотнике, у портьер и в воздухе гостиной.

Я видела это и злилась больше, чем имела право.

Я ревновала его безумно и горячо. Я ненавидела Эми.

Потому что Эдвард смотрел на нее, но не на меня.

Потому что я сама однажды совершила безумство и чуть не выдала себя.

И потому что воспоминание о том поцелуе не давало мне покоя.

Я пыталась не думать о нем, но не получалось.

Стоило закрыть глаза, и я вновь чувствовала его губы, горячее дыхание и руку на своей шее. Это воспоминание сводило с ума. И всякий раз, как в груди поднималась надежда, я тут же давила ее, почти с яростью.

Нет. Дороги в прошлое нет. Киара Марэ умерла.

Но даже мертвые, как выяснялось, умеют ревновать.

В то утро я сидела в классной комнате и пыталась проверить упражнения Кэти. За окном стоял ясный день. В саду шевелились ветви яблонь, на дорожках блестели капли после ночного дождя, а в открытое окно вливался легкий ветер, пахнущий травой и цветущими кустами.

Кэти сидела за маленьким столом и что-то рисовала, низко склонившись над листом. Карандаш у нее то и дело останавливался, а потом начинал двигаться с новой силой.

— Что ты рисуешь?

— Пока не скажу.

— Значит, это тайна?

— Да.

— Тогда я тем более хочу знать.

Кэти прикрыла рисунок рукой и нахмурилась.

— Вы всегда так делаете?

— Что именно?

— Пытаетесь узнать то, что вам не говорят.

— Это одна из обязанностей гувернантки.

— Нет. Это любопытство.

Я посмотрела на нее поверх очков.

— Заканчивайте рисунок, мисс Ашборн. Потом решим, кто из нас любопытнее.

Кэти высунула кончик языка и снова принялась за работу. Через минуту она отодвинула лист.

— Теперь можно смотреть.

На рисунке была миссис Грей. Кэти изобразила ее посреди сада, с лейкой в одной руке и садовыми ножницами в другой. Вокруг экономки росли цветы, но все они почему-то были повернуты в противоположную сторону.

— Почему цветы от нее отворачиваются? — спросила я.

— Они боятся, что миссис Грей начнет их отчитывать.

— За что?

— За то, что они растут не там.

Я прикрыла губы ладонью, но Кэти уже заметила улыбку.

— Вы смеетесь!

— Нет. Я всего лишь пытаюсь понять, почему у миссис Грей такая большая лейка.

— Она большая, потому что миссис Грей поливает все сразу.

— Даже то, что не просило?

— Особенно то, что не просило, - сощурилась девочка.

Я не выдержала и рассмеялась. Кэти тут же засмеялась вместе со мной, уронив карандаш на пол.

И в этот момент я почувствовала на себе чей-то взгляд. Я обернулась.

У дверей стоял Эдвард.

Он, должно быть, услышал наш смех из коридора. В одной руке он держал длинную деревянную рейку, к которой был привязан воздушный змей, в другой свои перчатки.

Эдвард не улыбался.

Он смотрел на меня.

Его взгляд задержался на моем лице, потом скользнул к Кэти и вернулся обратно. Я первой перестала смеяться. Улыбка исчезла сама собой

— Я, кажется, не вовремя, — произнес он.

— Мы показывали миссис Грей сад, — быстро сказала Кэти.

Эдвард перевел взгляд на лист.

— Судя по выражению ее лица, сад нуждается в строгом надзоре.

— Миссис Грей надзирает за всем, — ответила Кэти.

— В этом я не сомневаюсь.

Кэти снова рассмеялась. Я опустила глаза, чтобы не встретиться с Эдвардом взглядом.

— На улице хороший ветер, — обратился он к Кэти после короткой паузы. — Ты обещала показать мне, как запускаешь змея.

— Сейчас?

— Если мисс Симоне не возражает.

Я подняла глаза.

Он смотрел на меня спокойно, но в этой спокойной манере было что-то настойчивое.

— Разумеется, я не возражаю, — сказала я.

— Тогда вы пойдете с нами, — заявила Кэти.

— Я?

— Вы должны следить, чтобы дядя Эдвард не запутался в веревке.

— Это очень ответственное поручение, - поднимаю бровь.

— Он уже однажды запутался.

— Кэти! – воскликнул Эдвард, едва сдерживая улыбку.

— В садовой ограде.

— Я был ребенком.

— Ты был почти взрослым, дядя.

Эдвард покачал головой, глаза его сияли.

Мы вышли в сад.

Ветер был легким, но ровным. Воздушный змей быстро поднялся над зеленой лужайкой, его хвост зашелестел в воздухе. Кэти держала катушку обеими руками и визжала от восторга, когда змей вдруг взмывал выше.

Эдвард стоял за ее спиной, придерживая ее локти.

— Медленнее, — говорил он. — Не тяни так сильно.

— Он падает!

— Он не падает. Он поворачивает.

— Он хочет улететь!

— Тогда придется его удержать.

Я стояла чуть в стороне, стараясь смотреть на небо, а не на Эдварда.

Но это было бесполезно.

На нем был светлый летний костюм, темные волосы трепал ветер. Он выглядел моложе, чем в гостиной, и совсем не походил на человека, который часами молча сидит у камина с бокалом виски. В его движениях появилась легкость. Он то придерживал Кэти за плечо, то наклонялся к ней, объясняя, как не дать змею сорваться вниз.

Кэти смеялась.

Он тоже несколько раз улыбнулся.

Сердце мое болезненно сжалось, и я отвернулась к цветам.

— Мисс Симоне, давайте с нами! — позвала Кэти.

— Я не умею, — честно призналась я.

— Дядя Эдвард вас научит, правда, дядя? — с надеждой спросила она.

И у меня внутри все оборвалось.

Нет.

Но Эдвард уже отошел от Кэти, поднял с земли второго воздушного змея и направился ко мне.

— Ну же, мисс Симоне, не отказывайтесь, — сказал он с той ослепительной, почти мальчишеской улыбкой, которая всегда сбивала меня с толку. — Уверяю вас, это вовсе не сложно.

Я нервно сглотнула.

Что же делать?

Он уже оказался за моей спиной и вложил мне в руки красного змея. От него пахло солнцем, травой и чем-то едва уловимым, чистым, сухим, как летний ветер перед грозой.

— Что нужно делать? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Поднимите его так, чтобы он поймал ветер, — сказал Эдвард совсем близко от моего уха.

И от его голоса у меня по коже пробежала дрожь.

Я послушно подняла змея к безоблачному небу. Поток воздуха коснулся натянутой ткани, дрогнул в ней, как живая сила.

Но стоило мне разжать пальцы, как змей беспомощно опустился и упал мне к ногам.

— Не получилось, — выдохнула я, глядя на алое пятно ткани на траве с таким видом, будто оно меня предало.

— Вы слишком быстро сдаётесь, — тихо рассмеялся Эдвард. — Смотрите, как надо.

Он поднял змея, чуть отступил назад и отпустил.

Ткань мгновенно расправилась.

Красное крыло поймало ветер, дрогнуло, выпрямилось и взмыло вверх, легко, почти торжествующе. Эдвард начал медленно отпускать катушку, и его лицо, поднятое к небу, показалось мне особенно светлым и открытым.

— Видите? — спросил он и, вложив катушку мне в руку, снова встал у меня за спиной. — Теперь попробуйте сами.

Мои пальцы сжали дерево катушки.

Нить натянулась.

И змей вдруг пошёл выше, послушный ветру и моему осторожному движению руки. Я едва успела вдохнуть от удивления.

— Он летит! — воскликнула я, и в голосе моем прозвучала такая радость, что я сама ее не узнала.

Я обернулась к Эдварду с сияющей улыбкой и тут же замерла.

Он стоял слишком близко.

Ветер шевелил его волосы, солнце лежало на его лице, а серые глаза смотрели на меня так пристально, словно он вдруг увидел во мне что-то, чего не ожидал.

Улыбка исчезла с моего лица.

Мне стало страшно от этой тишины, от неподвижности его взгляда, от того, что я вдруг слишком ясно почувствовала его рядом.

И все же я не отвела глаз.

— Мисс Симоне… — начал он.

Но в этот миг Кэти дернула катушку.

Змей резко рванулся в сторону. Нить больно впилась в пальцы девочки.

— Не тяни! — крикнул Эдвард.

Но девочка уже побежала за ним. Змей сорвался ниже и понесся к старой яблоне. Кэти споткнулась о выступивший из земли корень и упала.

Катушка выскользнула из ее руки.

Эдвард оказался рядом первым. Он поднял Кэти на руки, прижав к себе.

— Где больно?

— Ладонь, — всхлипнула она.

— Покажи.

Кэти спрятала руку у груди.

Я быстро подошла к ним.

— Дайте мне посмотреть.

Эдвард сразу повернулся ко мне. Несколько секунд он будто не слышал моих слов. Затем опустился на скамью и посадил Кэти рядом.

На ладони содралась кожа. Крови было немного, но для Кэти рана выглядела ужасно.

— Все не так страшно, как кажется, — сказала я. — Сейчас промоем, и станет легче.

— Будет больно?

— Немного.

— Я не буду плакать.

— Конечно, нет. Но можешь зажмуриться. Это не считается.

Кэти послушно закрыла глаза.

Я смочила водой платок и осторожно промокнула рану. Кэти зашипела, Эдвард перевел на меня встревоженный взгляд.

— Все хорошо, — сказала я с улыбкой. — Ты очень храбрая. Сейчас промоем, и станет легче.

Я уже забинтовала ее ладонь чистой лентой, которую носила в кармане.

Кэти осторожно пошевелила пальцами.

— Уже не болит.

— Потому что ты очень храбрая.

— Это потому, что вы очень быстро все сделали.

Я улыбнулась ей.

Кэти потянула Эдварда за рукав.

— Дядя Эдвард, а змея можно снова запустить?

Он посмотрел на нее и положил руку на голову.

— Сегодня уже нет.

— Но ветер такой хороший.

— На сегодня достаточно.

— Но...

— Кэти.

В его голосе не было строгости, но девочка сразу замолчала.

Эдвард наклонился, взял ее на руки и понес к дому.

Я пошла следом.

У самой двери в дом Эми появилась на крыльце. На ней было светлое платье с зеленой лентой под грудью.

Она улыбнулась Эдварду и протянула руки к Кэти.

— Бедное дитя. Что случилось?

— Ничего серьезного, — ответила я. — Кэти упала.

Эми даже не посмотрела на меня.

— Вы позволили ей бегать по саду с этим змеем?

Эдвард повернул к ней голову.

— Кэти была со мной.

Эми на мгновение замолчала, затем снова улыбнулась.

— Тогда вам обоим следует быть осторожнее.

Глава 15. Прогулка

Вскоре после приезда Эдварда в доме Ашборнов устроили званый вечер.

В гостиную съехались соседи, несколько семей из Лондона и знакомые леди Ашборн. В доме было шумно, двери то и дело открывались, слуги проходили между гостями с подносами, а из музыкальной комнаты доносились звуки рояля.

Эми в этот вечер словно получила разрешение быть кем-то большим, чем просто внучкой помощницы леди Ашборн. Она не отходила от Эдварда, встречала гостей вместе с ним, отвечала на вопросы о доме и несколько раз обращалась к нему так, будто между ними давно установилось особое взаимопонимание.

Когда одна из дам спросила, надолго ли он уезжает, Эми ответила прежде него:

— Еще не скоро. Эдвард терпеть не может находиться вдали от Кэти.

Она сказала это с улыбкой и положила пальцы ему на рукав.

Эдвард посмотрел сначала на ее руку, потом на лицо. Но ничего не сказал. Я отвернулась раньше, чем успела увидеть, уберет ли он ее пальцы.

К вечеру дом стал тише, но не успокоился.

Часть гостей уже разъехалась. Музыка в дальней комнате смолкла. В холле еще слышались голоса слуг, убирающих лишние чашки и переставляющих вазы, но тот пышный светский шум, который весь день стоял под сводами дома, начал медленно опадать, как пена на слишком крепком вине. В открытые окна тянуло прохладой сада, запахом роз и чуть влажной землей после короткого вечернего тумана.

Леди Ашборн сидела в гостиной ближе к камину, хотя огонь еще не разжигали. На ней было темное шелковое платье с глухим воротом и длинными рукавами, а на груди мерцала старая брошь, тяжелая, фамильная, с бледным голубым камнем, который холодно отсвечивал при каждом движении ее тонких рук. Рядом с ней на маленьком диване устроилась Кэти, уже в светлом домашнем платье, с книгой на коленях, но явно слишком сонная, чтобы читать. Эми, в платье цвета бледного шалфея, сидела поблизости и все еще держалась так, будто этот вечер должен был закончиться ее маленькой, но важной победой.

Эдвард стоял у окна.

Темный пиджак, белая рубашка, галстук безукоризненно завязан, одна рука в кармане, другая держит чашку с кофе. Он выглядел красивым до жестокости и слишком усталым для человека, которого развлекает светское общество. Я давно заметила: чем тише становился дом, тем явственнее проступала в нем эта усталость.

— Как Шарлотта? — спросила леди Ашборн Эдварда, не поднимая глаз от чашки.

Вопрос прозвучал так буднично, что только дрогнувшие пальцы на ручке выдали ее тревогу.

Эдвард не ответил сразу.

Потом произнес:

— Без перемен.

Леди Ашборн закрыла глаза на мгновение.

— Бедная моя девочка, — сказала она очень тихо. — Ей стало бы легче, если она могла вернуться в Рассел-холл.

Сердце у меня вдруг кольнуло. Они же говорят о матери Эдвард. Рассел-холл.

То самое имя, которое я слышала в Лаосе, в рассказе Эдварда о своей семье, о брате, об отце, о доме, который был отнят.

— Ты до сих пор не выкупил его? — спросила леди Ашборн.

Эдвард поставил чашку на каминную полку.

— Нет.

— Но почему? У тебя теперь более чем достаточно средств.

В его лице что-то резко, почти болезненно изменилось.

— Потому что Джон Картер запретил продажу, — сказал он. — Рассел-холл не выставлен на рынок и не будет выставлен, пока он жив.

Леди Ашборн побледнела.

— Он делает это из ненависти.

— Разумеется.

— Проклятый человек, — прошептала она, и ее серые глаза сверкнули. — Он отнял у Шарлотты и мужа, и сына, а теперь держит ее память о счастье как трофей. Если бы только она вернулась в Рассел-холл, она бы ожила, я уверена в этом. Там ведь росли вы с Гарри, там она была счастлива с Ричардом.

Леди Ашборн стиснула подлокотники и на секунду закрыла глаза, борясь с эмоциями. Лицо же Эдварда было мрачным. Он положил руку на каминную полку и напряженно смотрел на огонь.

- Прошлая зима стала для нас ударом, - продолжила леди Ашборн, наконец совладав с голосом, - сначала смерть моего Альберта, а потом и ты… - леди Ашборн сделала паузу и остановила на Эдварде тяжелый взгляд, - как ты мог, Эдвард, спутаться с той женщиной? Разорвать помолвку с Бланш. Ты ведь был помолвлен с ней с четырнадцати лет! Ты был влюблен в нее! Старинный род, друзья семьи. И все разорвать из-за какой-то…

- Бабушка, достаточно, - оборвал Эдвард ее холодно, отходя к окну и складывая руки за спиной.

Взор леди Ашборн был полон негодования.

- Ты хочешь, чтобы я молчала? Но я не могу. Я хочу, чтобы хотя бы один мой внук не совершал безумств из-за…- леди Ашборн не договорила, бросив быстрый взгляд на сидящую рядом Кэти, фраза так и осталась неоконченной.

Эдвард продолжал смотреть в темный сад, между его бровями пролегли две вертикальные черты.

— Я прошу вас, — сказал он уже мягче, но с той настойчивой твердостью, которая не допускает возражений, — не говорить об этом.

— Как пожелаешь, - медленно произнесла леди Ашборн, снова откидываясь на спинку кресла.

Но по тону ее было ясно: она не согласна и не простила.

Я сидела неподвижно.

Сердце стучало тяжело, больно. А глаза щипало. Осознание всей той тяжести, что нес Эдвард на своих плечах, казалось, только сейчас в полной мере дошло до меня. Я и мой брат в самом деле стали проклятием для этой семьи. Сначала Даниэль своим распутством привел юного Гарри Фейна к трагическому концу, а затем я стала тем запретным плодом, вкусив который, Эдвард был вынужден отказаться от семейных уз. Я сидела, смотря на свои ледяные пальцы, не слыша ничего вокруг.

- Мисс Симоне, - обратилась ко мне сидящая неподалеку миссис Уолтон, - передайте, пожалуйста, очки леди Ашборн.

Я была как заторможенная, слова проникали глухо, как через толщею воды.

- Что? – спросила я растерянно.

Миссис Уолтон недоуменно уставилась на меня.

- Очки леди Ашборн. Они около вас.

Я вздрогнула и огляделась. Нашла очки и хотела отнести их леди Ашборн. Но тут неожиданно Эдвард подошел ко мне.

- Я сам их отнесу, сидите, - произнес он, забирая очки из моих рук.

На долю секунды, так быстро, что можно было подумать, что мне показалось, Эдвард задержал мои пальцы в своих руках.

— Благодарю вас, милорд, — сказала я, и голос прозвучал ровно лишь чудом.

— Вы не из этих мест, мисс Симоне? — спросил он вдруг.

Я вскинула голову и тут же пожалела об этом.

Он смотрел слишком внимательно.

Прежде чем я успела ответить, Эми уже легко вмешалась:

— О, мисс Симоне сюда устроил мистер Джойс. Кажется, она прежде преподавала в его школе. Там, должно быть, особая традиция — брать под личное покровительство молодых учительниц.

Это было сказано с улыбкой, достаточно сладкой, чтобы любой посторонний счел фразу почти невинной.

Эдвард перевел на нее внимательный взгляд, потом снова посмотрел на меня.

- Это правда?

- Мистер Джойс очень помог мне, - говорю ровно, смотря в пол, - он достойный человек и заботится о своих бывших подчиненных.

Эми ядовито хмыкнула.

- О вас, мисс Симоне, он заботится особенно трепетно, думаю, все это заметили.

Я стиснула руки, это был единственный способ не влепить этой мерзавке пощечину.

Неожиданно вмешалась леди Ашборн.

— Довольно, мисс Дженкинс, - повернула она к ней голову.

Эми мгновенно побледнела.

— Я не имела в виду ничего дурного, миледи.

— Зато прозвучало именно так. И это не украшает ни вас, ни ваш ум. Мистер Джойс — действительно человек достойный, а мисс Симоне уже доказала свою полезность и твердость более чем достаточно.

Кэти тут же горячо вмешалась:

— Мисс Симоне лучше всех рассказывает истории. И она не скучная, как остальные.

Эми отвела глаза.

А я молилась, чтобы этот вечер наконец закончился.

Уже отведя Кэти в спальню, и вернувшись к себе, я долго сидела в темной комнате, сцепив руки и глядя в пустоту. Сколько же было совершенно ошибок в прошлом, и сколько жизней они затронули в большей или меньшей степени. Из темноты выплыло ухмыляющееся лицо Джона Картера, лучшего друга Даниэля, и главного виновника всех тех бед, что обрушились на семью Фейнов. Я помнила ту разрушительную ненависть, что звенела между ним и Эдвардом в Лаосе. Они были врагами, и сердце подсказывало мне, что эта вражда не могла закончиться ничем хорошим.

Мучимая тяжелыми мыслями и воспоминаниями, я не смогла уснуть до самого рассвета.

На следующее утро мистер Джойс заглянул в классную комнату ровно в тот миг, когда я пыталась сосредоточиться на уроке французского с Кэти.

Девочка сидела, подперев подбородок ладонью, и с совершенно отсутствующим видом разглядывала узор на страницах книги.

— Мисс Симоне, — сказал мистер Джойс с той мягкой улыбкой, которую он всегда приберегал для Кэти и для тех редких случаев, когда хотел смягчить мое сопротивление. — Помните, вы обещали мне покататься на велосипедах?

Я подняла на него взгляд не сразу.

— Простите?

Он слегка усмехнулся.

— Велосипеды. Я обещал научить вас. Вы тогда сказали, что непременно попробуете, если погода будет хорошей.

И только тут я вспомнила.

Стыдно было признаться, но последние дни слились для меня в один бесконечный поток, все мои мысли были заняты Эдвардом.

— О, боже, — пробормотала я. — Я действительно забыла.

— Это заметно, — с притворной серьезностью отозвался он. — Но я не обижаюсь.

Кэти тут же вскинулась.

— Я тоже хочу!

— Вы еще слишком малы для настоящего велосипеда, — ответил мистер Джойс. — Но у нас есть маленький с дополнительными колесами. Вы сможете ехать рядом.

— С дополнительными колесами? — восторженно повторила Кэти.

— Именно.

Она перевела взгляд на меня и даже подпрыгнула на стуле.

— Мисс Симоне, вы поедете? Пожалуйста! Пожалуйста, поедемте!

Я посмотрела на мистера Джойса, потом на ее сияющее лицо и неожиданно для самой себя кивнула.

— Хорошо.

— Великолепно, — улыбнулся он счастливо. — Тогда через полчаса у боковой калитки.

Погода стояла чудесная.

Такая ясная, что небо казалось вымытым до прозрачности. Солнце лежало на траве широкими золотистыми полосами, а в воздухе, уже по-летнему теплом, чувствовался едва уловимый запах свежескошенной зелени, пыли, роз и чего-то совсем юного, почти детского, того, что бывает только в начале лета.

У боковой калитки нас ждали два велосипеда.

Один большой, мужской, блестящий, с высоким рулем и тонкими колесами. Другой маленький, с дополнительными боковыми колесиками и светлой сиденьем, явно приготовленный для Кэти.

Она уже сидела на своем, схватившись за руль с видом человека, который вот-вот отправится в кругосветное путешествие.

— Я готова! — сообщила она торжественно.

— Боюсь, это можно назвать преувеличением, — заметил мистер Джойс, придерживая ее велосипед за седло.

Он выглядел сегодня необыкновенно довольным. Солнце золотило его волосы, ветер слегка трепал полы светлого пиджака, и в нем было то спокойное, надежное обаяние человека, которому хочется доверить и ребенка, и дорогу, и собственное неуверенное сердце.

— Сначала вы, мисс Симоне, — сказал он, подводя ко мне большой велосипед.

Я посмотрела на него с сомнением.

— На это чудовище?

— На этого благородного железного коня.

— Он выглядит как орудие для убийства.

— Только для тех, кто не умеет держать равновесие.

Я закатила глаза, но подошла ближе.

— И как им управлять?

— Сесть. Обхватить руль. Ноги на педали. И, самое главное, не думать, что вы упадете.

Я расправила плечи и смело села на сиденье.

Велосипед подо мной качнулся.

Я вцепилась в руль.

- Мистер… мистер Джойс… - голос мой дрогнул.

— Спокойнее, — сказал мистер Джойс, удерживая его сзади. — Вот так. Теперь просто отпустите себя вперед.

— Это проще сказать, чем сделать.

— Попробуйте.

Он улыбнулся, и в его голосе не было ни тени насмешки.

Я сделала вдох.

Потом выдох.

И тронулась.

Сначала осторожно, почти несмело. Потом быстрее. Колеса послушно заскользили по дорожке, и сердце мое подпрыгнуло от неожиданной радости.

— Вот так! — крикнул мистер Джойс мне вслед. — Держитесь ровно!

Кэти, уже двигаясь рядом на своем маленьком велосипеде, восторженно размахивала рукой.

— Мисс Симоне, вы летите!

Я рассмеялась.

И вдруг, сама не знаю как, прибавила скорость.

Ветер ударил мне лицо и растрепал мои волосы по плечам.

Юбка натянулась, щекоча колени. Мир вокруг мгновенно вытянулся в свет, небо и зеленые полосы садовых аллей. Я чувствовала, как воздух проходит сквозь меня, как будто я и вправду становлюсь легче, чем была, как будто все месяцы болезни, страха и молчания вдруг остались позади.

Мне стало так хорошо, что я засмеялась вслух.

Громко. Свободно. Почти по-детски.

— Мисс Симоне! — донесся сзади голос мистера Джойса. — Не слишком быстро!

Но я его уже не слышала.

Я ехала быстрее. Еще быстрее. Склон уходил вперед. Солнце било в глаза. И вдруг мне показалось, что я не на велосипеде, а лечу.

Лечу, как птица над холмами, над водой, над всем тем, что пыталось меня утопить, сжечь, стереть.

Я отпустила одну руку. Потом вторую.

Раскинула их в стороны.

Подняла лицо к небу. Очки я где-то уже потеряла, и теперь ничто не стояло между моими глазами и этой бесконечной синевой.

Сердце мое билось от счастья и упоительного ощущения свободы.

Я смеялась. Как в последний раз смеялась очень давно, еще дома, в Лаосе.

— Мисс Симоне! — кричал мистер Джойс. — Руль!

Но я уже опоздала.

Переднее колесо с глухим стуком наскочило на камень.

Велосипед дернулся. В одно мгновение все перевернулось.

Руль резко вывернуло в сторону, я потеряла равновесие и вместе с велосипедом полетела на землю.

Трава, небо, колючий воздух, боль в боку, содранная ладонь, резкий выдох, который сразу же оборвался. Я лежала на земле, не сразу понимая, где верх, а где низ, и только слышала, как где-то далеко закричала Кэти.

— Мисс Симоне!

— Не двигайтесь! — донесся голос мистера Джойса.

Я попыталась приподняться и тут же зашипела от боли.

Колено горело. Ладонь саднила. Левый бок ныл так, будто туда вбили камень.

Я лежала на траве, часто дыша, и смотрела в небо, которое вдруг снова стало слишком большим.

И тут я услышала автомобиль.

Медленно затихающий шум шин по гравию.

Моя грудь сжалась.

Нет.

Только не это.

Я даже не успела собраться с мыслями, как рядом раздались шаги, а затем знакомый голос, низкий, чуть насмешливый, от которого у меня перехватило дыхание.

— Ну, должен признать, мисс Симоне, это было весьма эффектно.

Эдвард.

Я не видела его, но узнала бы этот голос где угодно. Даже в шуме воды. Даже во сне.

— Я наблюдал за вами из машины, — продолжал он. — Надо сказать, весьма безрассудное удовольствие.

Кто-то негромко фыркнул.

Эми.

Боже, он что теперь ее в своей машине возит?

— Безрассудное? — с притворным ужасом произнесла она. — мистер Фейн, вы только посмотрите! Это же совершенно непозволительно. Как подобная гувернантка может научить мисс Кэти чему-нибудь разумному!

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. И только сейчас осознала, что на мне нет очков, волосы растрепаны. Нет, нельзя Эдварду увидеть меня такой.

— Вы ранены? — спросил Эдвард уже серьезнее, не обращая внимания на колкость Эми, и шагнул ближе.

Я дернулась, пытаясь совладать со своим телом. Но прежде чем успела поднять голову, рядом уже оказался мистер Джойс.

— Мисс Симоне, — сказал он, тяжело дыша от бега и помогая мне приподняться. — Осторожно. Не двигайтесь резко.

Я вцепилась в его рукав обеими руками и подняла на него глаза полные немой мольбы.

Он посмотрел сначала на меня, потом на Эдварда, потом снова на меня. И я увидела, как что-то меняется в его лице.

Мистер Джойс медленно поднялся и почти незаметно заслонил меня собой. Спокойно и естественно.

Но в этом жесте было что-то безошибочно защитное.

Эдвард остановился.

На его лице не дрогнул ни один мускул, но я заметила, как потемнели его глаза.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да, мистер Фейн, — ответил мистер Джойс. — Мисс Симоне просто упала. Это пустяки.

Эдвард замер.

Несколько секунд мужчины смотрели друг на друга. Я кожей ощутила нарастающее напряжение в воздухе.

Эдвард первым нарушил тишину.

— Я всего лишь хотел помочь.

— Благодарим, милорд, - отвечал мистер Джойс максимально учтиво и твердо, выдерживая холодный взгляд Эдварда, - но теперь мисс Симоне со мной, а значит она в безопасности. Вы можете не беспокоиться.

— Дядя Эдвард, - раздался звонкий голосок мисс Кэти, которая подъехала на своем велосипеде, - вы видели, какая мисс Симоне храбрая! Она умеет плавать лучше всех и теперь научилась ездить быстрее мистера Джойса!

Мистер Джойс кашлянул.

— Быстрее — возможно, не самое точное слово.

— Нет, самое! — упрямо сказала Кэти. — Она летела как птица!

Я невольно закрыла глаза.

Кэти всегда говорила слишком искренне, чтобы можно было обижаться.

Эми слегка прищурилась.

— Кэти, — мягко произнесла она, — не стоит преувеличивать. Мисс Симоне явно не следовало так рисковать после болезни.

Но Эдвард не ответил ей.

Он смотрел туда, где за спиной мистера Джойса я, пряча лицо, сжимала его рукав побелевшими пальцами.

Я почти физически ощутила это молчание.

Затем он молча развернулся и пошел к машине, серебристому кабриолету, остановившемуся у края дорожки. Эми засеменила следом, предварительно смерив нас с мистером Джойсом презрительным взглядом.

Я краем глаза видела, как Эдвард сел за руль, а Эми опустилась на соседнее сиденье. Мотор завелся. Но прежде чем тронуться, Эдвард повернул голову. Его взгляд остановился на мне, на руках, которыми я все еще держалась за рукав мистера Джойса.

Потом Эдвард отвернулся к дороге. Кабриолет тронулся с места, подняв за собой легкое облако пыли.

Я продолжала стоять на траве, пока серебристая машина не скрылась за поворотом.

Глава 16. Письмо и надежда

Мистер Джойс помог мне сойти с дорожки так осторожно, будто я была не взрослой женщиной, а хрупкой чашкой, которую достаточно задеть пальцем, чтобы она разбилась.

Левое колено ныло, ладонь саднила, а бок отзывался тупой болью при каждом шаге. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что при одном только воспоминании о появлении Эдварда у меня снова начинало сбиваться дыхание.

— Сюда, — тихо сказал мистер Джойс.

Он привел меня в маленькую комнату рядом с кухней, усадил в кресло.

— Не двигайтесь, — сказал он, опускаясь передо мной на одно колено.

В руках у него был носовой платок, смоченный водой из фляги. Очень осторожно, боясь причинить боль, он приложил холод к моей щеке и виску.

Я вздрогнула.

— Простите, — прошептала я.

— За что?

— За то, что доставляю вам одни неприятности.

Он поднял на меня глаза. Темные, усталые, слишком внимательные.

— Если бы все мои неприятности были столь прекрасны, я, пожалуй, не жаловался бы на судьбу.

Я отвела взгляд.

Он продолжал держать платок у моей щеки.

Потом очень тихо спросил:

— Почему вы так испугались мистера Фейна?

Я замерла. Вопрос повис в воздухе между нами.

— Я не испугалась, — сказала я наконец.

— Тогда почему схватились за меня так, будто за спиной стоял не человек, а пламя?

Я сжала пальцы на подлокотнике.

— Не спрашивайте меня об этом.

— Мисс Симоне...

— Умоляю вас...

Мистер Джойс замер.

— Хорошо, — наконец сказал он.

— Благодарю, — прошептала я.

Он встал.

Постоял еще секунду.

Потом, уже добавил другим тоном, более будничным, словно желая убрать возникшую неловкость между нами:

— Вам, мисс Симоне, строжайше запрещено летать без рук вниз по склонам хотя бы до конца недели.

Я невольно рассмеялась.

— Это новый школьный устав?

— Нет. Частное распоряжение обеспокоенного директора.

Уже в этот же вечер я осознала, что что-то поменялось.

Мы сидели с Кэти в малой гостиной. Она устроилась на ковре у моих ног, обложившись книжками, и с серьезностью, достойной маленькой аббатисы, рассматривала картинки во французском сборнике сказок. Я читала ей вслух, но сама почти не следила за словами. Двери в соседнюю бильярдную стояли раскрытыми, и оттуда доносились мягкие удары шаров, редкий смех Эми и негромкий голос Эдварда. Точнее, играл, разумеется, Эдвард, а Эми старательно разыгрывала очередную сцену.

- О, мистер Фейн, посмотрите, правильно ли я держу киль? – щебетала она, соблазнительно наклоняясь над столом и специально держа киль кое-как.

Закатываю глаза. Ну как можно быть настолько омерзительной?

Эдвард что-то ответил ей спокойно. Потом подошел ближе.

Коснулся ее руки, поправляя кисть. Я увидела, как щеки Эми тут же залила краска, торжествующая, сладострастная. Она вся подалась к нему, как цветок, разворачивающийся к солнцу. Мне так и захотелось швырнуть в них чем-нибудь тяжелым.

— Мисс Симоне, — вдруг сказала Кэти, поднимая голову от книги. — Почему вы так побледнели? Вам нехорошо?

Ее чистый, звонкий голос долетел и до бильярдной.

Эдвард мгновенно перевел взгляд с шара на меня.

И этот взгляд пронзил меня насквозь.

Глубокий. Пристальный. Слишком внимательный.

Я хотела отвернуться, но не смогла. Так и сидела, не двигаясь, пока он смотрел на меня, будто пытался понять нечто, чего я сама боялась назвать. В уголках его губ дрогнуло что-то неуловимое.

И сердце у меня болезненно сжалось.

- Мистер Фейн, посмотрите, теперь я все правильно сделала? – не унималась Эми.

Он снова перевел на нее внимание.

Чувствую, как все кружится перед глазами, на дрожащих ногах поднимаюсь и говорю Кэти:

- Я сейчас принесу еще один сборник, подожди меня здесь.

Девочка кивнула, увлеченная яркими картинками в книжке.

Я поспешила из гостиной. Но в темном коридоре остановилась и посмотрела в высокое окно. Сердце немного успокоилось. И я несколько минут позволяю себе полюбоваться луной.

- Вам уже лучше, мисс Симоне? – раздался за спиной голос Эдварда.

Я резко обернулась.

Эдвард стоял в коридоре в белой рубашке и жилетке, с закатанными до локтей рукавами. В сумраке его лицо казалось еще резче, а взгляд темнее и опаснее обычного.

- Да, благодарю вас, мистер Фейн, - отвечаю максимально ровно, пятясь спиной глубже в тень.

- Не очень похоже на это.

Я подняла вопросительный взгляд.

И он жестом указал на свою левую щеку, имея в виду царапину у меня на лице. Пальцы мои задрожали. Рука непроизвольно дернулась к щеке. Боже, он что, разглядывал мое лицо?

Повисло молчание.

В течение которого я смотрела на ковер под ногами, а Эдвард на меня.

Потом он вдруг дернулся вперед.

- Мисс Симоне… я…- начал он.

Голос прозвучал глуше обычного.

Словно он сам не понимал, зачем вышел за мной в этот коридор и что хочет здесь сказать.

- Мы завтра едем с Кэти кататься на лошадях, - наконец произнес он после паузы, - не хотите ли присоединиться?

- Благодарю вас, милорд, - отвечаю, смотря в пол, - но я думаю, что мое присутствие будет неуместно. К тому же у меня завтра выходной.

- И у вас уже есть планы? – поднял Эдвард бровь.

Он хотел произнести эту фразу с иронией, но какой-то оттенок в его голосе заставил забиться мое сердце чаще. Я подняла голову и встретилась с его непроницаемым, темным взглядом.

- Я… - начинаю растерянно.

Договорить я не смогла.

- Мистер Фейн, ну куда же вы ушли так надолго? – раздался певучий голос Эми.

В коридор упала полоса света и показалась ее фигура. Она сжимала киль, вид она приняла самый что ни на есть обиженный.

- Мистер Фейн, я очень нуждаюсь в вашей помощи.

Еще несколько мгновений Эдвард смотрел на меня, а потом повернулся к Эми.

- Да, конечно, мисс Дженкинс, я весь в вашем распоряжении.

И ушел.

На следующее утро всё семейство собралось выехать на воздух. Предполагалось устроить пикник и катание на лошадях в Дальних садах. Так называлось место за рекой, у самого леса, где у леди Ашборн стоял небольшой коттедж, утопавший в розах. Погода выдалась редкостно ясная даже для щедрого английского июня: небо было высоким, бледно-голубым, солнечный свет — мягким, золотистым, а в воздухе уже с раннего утра стоял тонкий запах прогретой травы, лошадиной кожи и цветущего шиповника.

Решено было не ехать на автомобилях. Леди Ашборн любила в подобных случаях старомодную неспешность и говорила, что ни один мотор на свете не способен заменить шелест колёс по гравию и мерный перестук копыт.

Поэтому теперь у парадного крыльца уже ожидала лёгкая коляска с откинутым верхом.

Леди Ашборн сидела в ней прямо и величаво, как сидят женщины, которые состарились, не утратив ни привычки повелевать, ни умения быть элегантными. На ней было дорожное платье из светлого шёлка цвета увядшей чайной розы, отделанное крошечными перламутровыми пуговицами и тонкой строчкой по вороту. На плечи она набросила лёгкий кремовый жакет, а голову её венчала широкополая соломенная шляпа с пыльно-голубой лентой, завязанной под самым затылком. У шеи поблёскивала нитка жемчуга, на запястьях тонкие кружевные манжеты, а рядом лежала аккуратная сумочка из светлой кожи и сложенный зонтик от солнца с резной ручкой.

Кэти, устроившаяся подле неё, казалась свежим летним цветком. На девочке было белое льняное платьице с мелкими складками на груди, голубым поясом и коротким жакетиком, едва прикрывавшим плечи. На голове маленькая соломенная шляпка с васильковой лентой, завязанной под подбородком. Она всё время вертелась, то поправляя перчатки, то оглядываясь, то задавая сразу несколько вопросов, на которые никто не успевал отвечать.

Эми, разумеется, постаралась выглядеть так, словно этот выезд устраивался исключительно ради неё. Она была в прелестном платье из бледно-голубого крепа, мягко облегавшем стан и расходившемся книзу плавными складками. Подол при ходьбе едва касался щиколоток, открывая лакированные туфельки с низким каблуком и тонкой перемычкой. На руках у неё были перчатки цвета слоновой кости, а на голове светлая шляпа с полями, украшенная искусственными незабудками и длинной зелёной лентой, нарочито перекликавшейся с поясом на платье. Даже хлыстик для верховой езды, который она держала в руке, казался не принадлежностью прогулки, а тщательно подобранным аксессуаром.

Миссис Уолтон, как всегда безупречно сдержанная, уже сидела рядом, в тёмно-сером дорожном костюме и маленькой шляпке без лишних украшений, с тем спокойным достоинством, которое не бросается в глаза, но внушает уважение.

А Эдвард был верхом на белой лошади.

Я стояла у окна гостиной и смотрела на него сквозь кружевную занавеску, сама не замечая, как задерживаю дыхание. Он сидел в седле с той природной уверенностью, какая даётся не воспитанием, не школой и даже не привычкой, а чем-то врождённым. Высокие сапоги плотно обхватывали его сильные ноги; тёмный дорожный редингот, безупречно сидевший в плечах, ещё явственнее подчёркивал широкую грудь и стройность фигуры. Белый воротничок рубашки резко выделялся на фоне загорелой кожи, а непокорные тёмные волосы, чуть тронутые солнцем, отливали тёплым блеском. Он слегка наклонялся к коляске, отвечая Кэти, и улыбка, мелькавшая на его лице, была так неожиданно молода и светла, что у меня болезненно сжалось сердце.

Боль, обида, стыд, ревность — всё это смешалось во мне в один мучительный, сладкий ком. Мне следовало бы отвернуться. Следовало бы заняться чем-нибудь и не стоять, как последняя глупая девчонка, у окна, любуясь мужчиной, который уже давно забыл о Киаре Марэ. О тех ночах, когда он сжимал меня в своих объятиях, задыхаясь от страсти. О том, что мы были когда-то женаты и ждали ребенка... Все это осталось в прошлой жизни, и теперь казалось лишь призрачным сном.

Наконец экипаж тронулся. Колёса мягко зашуршали по гравию, белая лошадь Эдварда нетерпеливо переступила с ноги на ногу, потом пошла следом, легко и красиво.

Я проводила их глазами, пока они не скрылись за липовой аллеей.

Едва они уехали, ко мне подошла одна из горничных.

— Мисс Симоне, к вам приехал мистер Джойс, — сообщила она.

В этот момент я сидела в классной комнате и, пытаясь хоть как-то отвлечься от тягостных мыслей, вырезала из цветной бумаги листья и лепестки для аппликаций Кэти. Услышав имя мистера Джойса, я тотчас поднялась и направилась в библиотеку.

Сегодня он был особенно взволнован. Шляпу он держал в руках вместо того, чтобы положить на стол, и всё время машинально сжимал пальцами её поля. На зелёном сукне письменного стола лежал конверт.

— Мистер Джойс?

Едва завидев меня, он поднялся.

— Простите, что приехал без предупреждения, — сказал он. — Но, мне кажется, у меня для вас есть новости.

Сердце моё сразу забилось сильнее.

— Какие?

Он протянул мне письмо.

— Помните, вы рассказывали мне о вашей сестре и о враче по имени Мишель Колэ? Вы говорили, что, если бы добрались до Бостона, отправились бы именно к нему.

Я побледнела.

— Да...

— Я позволил себе написать ему. На всякий случай. И вот пришёл ответ.

Руки мои задрожали так сильно, что я едва не выронила конверт.

— Вы написали ему?

— Надеюсь, вы не сердитесь, — мягко сказал он. — Я подумал, что, если ваша сестра действительно была в Бостоне... если она ждала ребёнка... кто-то мог знать, что с нею стало дальше.

Я не могла говорить. Только смотрела на письмо. На белую плотную бумагу. На незнакомый почерк. На возможность, от которой у меня вдруг перехватило горло.

— Откройте, — тихо сказал мистер Джойс.

Я сломала печать дрожащими пальцами. Письмо было коротким, но каждое слово в нём отдавалось у меня в груди ударом. Доктор Мишель Колэ действительно знал коллегу, который в конце весны принимал роды у миссис Джии Томпсон. Насколько ему было известно, у неё родилась дочь. Далее он сообщал имя врача и адрес, по которому можно было направить запрос.

Я дочитала до конца и не сразу поняла, что по лицу моему текут слёзы.

— Она жива, — прошептала я. — Боже мой... Джиа жива. И у неё родилась девочка...

Я прижала письмо к груди.

— Я не знаю, как вас благодарить, — сказала я, поднимая на мистера Джойса полные слёз глаза.

Он тепло улыбнулся.

— Лучше просто напишите ответ сразу же. Моя машина ждёт у ворот. Мы можем немедленно отвезти письмо на почту.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

— Конечно. Да. Да, сейчас.

Он пододвинул ко мне бумагу, чернила, промокательную книжку, и я писала, едва поспевая за мыслями. Просила сообщить всё, что известно. Спрашивала о Джии, о ребёнке, о Рое. Снова и снова выводила имя сестры, словно боялась, что, если хоть раз напишу его неровно, судьба передумает и отнимет у меня эту весть.

Когда письмо было готово, Чарльз взял его очень бережно.

— Тогда едем на почту, — произнёс он, открывая передо мной дверь библиотеки.

— Да. Скорее! — улыбнулась я.

Глава 17. Стакан пунша

Город встретил нас гулом автомобилей, скрипом тележных колёс и далёким паровозным свистом. По улицам сновали люди; мимо медленно ползли грузовики, чёрные такси и автобусы с открытыми задними площадками. На тротуарах спешили женщины в недорогих шерстяных пальто и фетровых шляпках, мужчины в потёртых пиджаках и рабочих куртках, мальчишки-газетчики с красными от ветра руками. Воздух был насыщен запахом угля, бензина, сырого камня и свежего хлеба из булочной на углу.

У самой почты стояла очередь. Возле стены, под рекламой чая и мыла, несколько мужчин курили, разговаривая вполголоса. Их лица были усталыми, одежда чистой, но сильно ношеной. Один держал под мышкой папку с бумагами, другой свёрнутую кепку. Чуть поодаль мальчик лет десяти выкрикивал, размахивая газетами:

— Последние новости! Новые сокращения! Падение производства! Чрезвычайные меры кабинета!

Я невольно замедлила шаг.

— Так везде? — тихо спросила я, когда мы вышли с почты.

Мистер Джойс кивнул.

— Почти везде. Закрываются фабрики. Люди теряют работу. Кто-то ещё держится, кто-то уже нет. Англия умеет сохранять достоинство даже в бедности, но от этого бедность не становится легче.

Он сказал это спокойно, без патетики, и, может быть, именно поэтому его слова показались мне особенно горькими.

Мы остановились на углу улицы.

— Вы уже обедали, мисс Симоне? — спросил он.

— Ещё нет, — честно призналась я.

— Тогда позвольте мне хотя бы накормить вас.

— О нет, право, не стоит...

— Стоит, — возразил он. — Иначе я решу, что вы намерены упасть в обморок прямо посреди мостовой, а подобная ответственность мне совершенно ни к чему.

Я улыбнулась.

— Вы всегда так настойчивы?

— Только когда речь идёт о людях, которые слишком редко заботятся о себе.

От настоящего обеда я всё же отказалась: от волнения мне казалось невозможным проглотить даже кусок.

— Тогда позвольте хотя бы угостить вас мороженым. Сегодня довольно жарко.

Я хотела возразить, но он уже направлялся к небольшой кондитерской на противоположной стороне улицы. Я последовала за ним.

Лавка с мороженым была маленькой, белой, пахнущей сливками, ванилью и влажным деревом.

Мистер Джойс взял мне клубничное, а себе шоколадное.

Мы сели у окна.

Едва я положила первую ложку в рот, как внутри меня разлилась искренняя, почти детская радость.

Мороженое было холодным, нежным, с легкой кислинкой настоящих ягод.

Мистер Джойс с улыбкой наблюдал за мной.

— Когда вы узнаете, где сестра, — спросил он после паузы, — что вы будете делать?

Я опустила ложечку.

— Поеду к ней. Буду помогать с ребенком.

Он кивнул.

Будто знал, что услышит именно это, и все же надеялся на другой ответ.

— И останетесь там?

— Да.

Мистер Джойс долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Америка очень далеко.

Я подняла на него глаза.

— Она моя сестра, — добавила я тише. — Она нуждается в помощи. Я должна быть рядом с ней.

Мистер Джойс положил ладонь на стол.

— А что будет с вами?

— Со мной?

— Вы готовы бросить все здесь?

Я задумчиво посмотрела на улицу.

Затем снова на мистера Джойса.

— Однажды я все потеряла. Мистер Джойс. Больше не хочу совершать ту же ошибку. Моя Джи – это последнее, что у меня осталось в этом мире. И я уеду, как только узнаю, где она.

Он вздохнул.

— Я и не думал, что вы отступите.

В его голосе не было упрека. Только тихая печаль, которую я не хотела замечать.

— Вы будете писать мне? – спросил он.

Я тепло улыбнулась.

— Конечно.

Мы вышли из лавки и направились к машине.

Когда мы проходили неподалёку от железнодорожной станции, над крышами уже клубился серый паровозный дым. Оттуда доносились свистки, лязг сцепок, крики носильщиков, скрип багажных тележек. Народу было много: женщины с чемоданами, военные в штатском, рабочие, дети, торговцы. И вдруг я увидела лицо.

Сначала только плечо. Потом поворот головы. Потом лицо. Осунувшееся, заросшее щетиной, постаревшее, измятое жизнью и все же до боли знакомое.

Зеленые глаза.

Глаза моего отца. Глаза моего брата. В жилах стынет кровь.

— Боже мой… Даниэль, — прошептала я.

Мир сорвался с места прежде, чем я успела подумать.

Я бросилась вперед.

Мимо корзин. Мимо чьего-то чемодана. Мимо женщины с ребенком. Мимо низкого тележного борта.

— Даниэль! – крик вырвался из моего горла, но он был не в силах перекрыть гул толпы и шум локомотивов.

Пар повалил гуще. Кто-то крикнул мне вслед. Кто-то схватил за локоть, я вырвалась.

Я видела только темную фигуру впереди, в клубах дыма, у самого края платформы. Он оглянулся, или мне это только показалось, и тут же исчез в толпе.

— Даниэль!

Паровоз свистнул так пронзительно, что звук, казалось, расколол мне голову.

Я остановилась. Пусто.

Только люди, дым, движение, чужие спины.

Никакого Даниэля.

— Мисс Симоне! — задыхаясь, догнал меня мистер Джойс. — Что случилось?

Я повернулась к нему.

Наверное, лицо мое было таким, что он сразу перестал задавать лишние вопросы.

— Я видела брата, — сказала я хрипло. — Мне кажется… нет, я уверена… это был он.

— Здесь?

— Да.

Сама произнося это вслух, я слышала, как невероятно это звучит. И все же сердце не желало отказываться от увиденного.

Чарльз осторожно взял меня под локоть.

— Вы могли ошибиться.

— Нет… — прошептала я. Потом, уже тише: — Или, может быть, да. Боже… я не знаю.

Он не стал спорить.

Только мягко увел меня от платформы, в сторону церкви, стоявшей чуть поодаль от площади. Белесый камень ее стен светился в июньском солнце. У ворот теснились столы, накрытые для какого-то благотворительного базара. Женщины в скромных платьях продавали пироги, шили ленты, раскладывали по корзинам яблоки и бутылки с пуншем. Над входом висела дощечка:

В помощь семьям рабочих, пострадавших от закрытия фабрик

— Пойдемте туда, — тихо сказал мистер Джойс. — Вам нужно сесть.

Мы вошли под сень старых лип, где стояли столы, покрытые белой, но уже тронутой ветром тканью.

Я достала несколько купюр. Мистер Джойс тоже.

— Благослови вас Бог, — сказал священник.

Одна из женщин протянула нам по кружке легкого пунша.

Он был сладкий, чуть пряный и неожиданно крепче, чем я ожидала. Первый глоток согрел, второй ослабил тугой узел под грудью.

Мы сели на лавку у церковной стены.

- Это и правда ваш брат? - спросил мистер Джойс, когда я немного пришла в себя. - Вы говорили, что его посадили в тюрьму в Лаосе.

- Наверное, это и правда невозможно, - шепчу. - Чтобы он оказался здесь... именно здесь... Нет, должно быть, я просто слишком разволновалась из-за письма. Из-за Джии. Из-за всего.

Он помолчал, давая мне прийти в себя.

— Возможно, вам и впрямь показалось, — сказал он наконец. — А возможно, нет. Но в любом случае не стоит сейчас терзать себя догадками. Сегодня у вас выходной. Давайте просто уйдём отсюда. Пройдёмся. Вам нужен воздух и покой.

Когда мы возвращались обратно, солнце уже клонилось к вечеру. Пунш ударил мне в голову сильнее, чем следовало, вероятно, из-за голодного желудка и волнения. Дорога в машине казалась мягкой, зыбкой. Поля за окном шли волнами. Мир чуть расплывался, но не неприятно, а будто смягчаясь по краям.

Я прислонилась виском к прохладному стеклу и, должно быть, на несколько минут задремала.

Очнулась я, когда автомобиль остановился у крыльца.

— Мы приехали, — мягко сказал мистер Джойс.

— Простите, — пробормотала я, пытаясь выйти как можно достойнее, но земля под ногами слегка качнулась.

— Осторожнее.

Он подал мне руку, и я, к собственному смущению, оперлась на неё куда сильнее, чем следовало бы.

И именно в этот миг из дома вышел Эдвард. Он остановился на верхней ступени. Свет из холла ложился на его плечи. Лицо в полумраке казалось неподвижным. Но неподвижность эта была опаснее всякой открытой ярости.

Мое полусонное сознание не сразу это поняло. Эдвард? Но почему он здесь? Он же уехал со всеми на пикник. Голова закружилась, и мистеру Джойсу пришлось крепче прижать меня к себя, чтобы я не упала.

Взгляд Эдварда сначала упал на меня. Потом на руку мистера Джойса под моим локтем. Потом снова на меня.

— Мисс Симоне, — холодно произнес он. — Полагаю, вы весьма приятно провели день.

— Здесь нет ничего предосудительного, уверяю вас, — спокойно ответил мистер Джойс. — Мисс Симоне просто немного дурно после одного стакана пунша. Она почти ничего не ела.

Эдвард перевёл взгляд на меня.

— Пунша?

— На благотворительном базаре у святой Анны, — пояснил мистер Джойс. — Я хотел лишь проводить её до комнаты, если вы позволите.

— В этом нет необходимости, — отрезал Эдвард.

Все это было сказано вежливо. Почти мягко. Но напряжение между ними стало таким густым, что я, даже в своей легкой, зыбкой полупьяности, почувствовала его всем телом.

Мистер Джойс чуть помедлил.

— Я уверяю вас, всё совершенно невинно.

— Я ни в чём вас не обвинял, — сказал Эдвард. — Доброй ночи, мистер Джойс.

Это было уже почти прямым приказом удалиться.

Я попыталась что-то сказать, но слова запутались у меня на языке. Чарльз взглянул на меня с беспокойством, потом слегка поклонился.

— Доброй ночи, мисс Симоне.

— Доброй ночи, — едва слышно ответила я.

Когда его шаги стихли, Эдвард подошёл ближе и, не спрашивая дозволения, взял меня под руки.

— Я сама дойду, — возразила я, пытаясь высвободиться.

— Не сомневаюсь, — сказал он. — Но с такими победоносными зигзагами вы рискуете снести по пути пару ваз и как минимум одного слугу.

— Вы ужасны.

— Да. И, как я уже понял, чрезвычайно вам противен, — заметил он с той сухой насмешкой, от которой у меня всегда сбивалось дыхание. — Но, к сожалению, я обязан исполнить долг джентльмена и проводить даму до её покоев.

Он притянул меня за талию к себе и, перекинув мою руку себе через шею, повел по коридорам дома к моей комнате. Сонное сознание выхватывало фрагменты: его лицо, его серые насмешливые глаза, аромат его кожи, и все так мучительно близко, что сводило колени.

- Почему вы вернулись? - шепчу.

- Мисс Дженкинс умудрилась растянуть лодыжку, слезая с лошади, - отвечал Эдвард, бережно обходя препятствия, - травма совсем легкая, но мисс Дженкинс подняла такой крик, что пришлось всем собираться и везти ее обратно.

Его голос доходил до меня обрывками.

- Эта мисс Дженкинс, - морщусь. - Бррр...

- Что такое? - Эдвард весело вскинул брови.

- Она такая неприятная, - язык мой совсем меня не слушался, - когда она проходит мимо, меня начинает тошнить от запаха ее духов.

- Меня, признаться тоже, - отвечает Эдвард, едва сдерживая смех.

Кое-как мы добрались до моей комнаты.

- Ну вот, мисс Симоне, мы и на месте, - улыбается Эдвард, помогая опуститься мне на кровать.

Голова кружится, лицо горит. Я прижимаюсь щекой к подушке и вижу, как Эдвард аккуратно кладет мой пиджак на стул возле кровати. Он все еще был в костюме для верховой езды. Его лицо в полумраке казалось усталым, но таким нестерпимо красивым, таким родным, что сердце сладко защемило от переполнявшей его муки.

- Не волнуйтесь, - шепчу я вдруг сама не зная что. - Я что-нибудь придумаю.

Он чуть склонился ко мне.

— О чём это вы?

— Я знаю... как вам дорог Рассел-холл, — пробормотала я. — И я что-нибудь придумаю, чтобы вернуть его вам...

Голос мой растаял. Я уже проваливалась в сон.

Сквозь эту сонную, тёплую тьму до меня долетел голос Эдварда:

— К моему несчастью, мисс Симоне, это совсем не Рассел-холл, что я так отчаянно желаю вернуть. Но как это возможно? Или я и в самом деле схожу с ума?

Я ощутила легкое прикосновение пальцев к моей щеке, к подбородку и линии губ.

Глава 18. Тени в саду

Утром я проснулась с редким, почти забытым чувством покоя.

Сначала мне даже показалось, что в комнате слишком тихо. Не тревожно тихо, как бывает перед бедой, а мягко, по-домашнему.

За шторой уже бледнел свет, где-то в доме негромко хлопнула дверь, и откуда-то снизу донёсся едва слышный звон посуды. Я лежала неподвижно, не желая сразу открывать глаза, и с удивлением поняла, что этой ночью мне впервые не снились кошмары. Тени прошлого, терзавшие меня, вдруг исчезли.

Я медленно повернула голову к тумбочке и увидела свои очки, аккуратно положенные рядом с лампой. На столике стоял стакан воды, а одеяло было бережно подтянуто до самого плеча.

Я нахмурилась.

Я не помнила, как сняла очки. Не помнила, как легла.

Последнее, что я ясно видела, был тусклый свет коридора, рука мистера Джойса на моём локте и его голос, говоривший, что мы уже приехали. Потом память распадалась на отдельные обрывки, слишком смутные, чтобы на них можно было опереться.

Я поднялась с постели и подошла к окну. Июньское утро дышало свежестью, хотя день обещал быть теплым. Розы под окном уже распустились шире, и их запах поднимался вверх тонкой, мягкой волной. Дом еще не до конца проснулся. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь. Внизу зазвенела посуда.

Я прижала пальцы к вискам и прислушалась к себе.

Голова была тяжёлой, но не больной. Скорее удивлённой. Как будто тело само не знало, как ему относиться к этой непривычной лёгкости.

Приводя себя в порядок, я все пыталась вспомнить вчерашний вечер. Но память упрямо возвращала только отдельные фрагменты.

Как я могла опьянеть от одного стакана пунша? Я ведь прежде пила вино. Не часто, но достаточно, чтобы знать свою меру.

Я оделась медленно, выбрала глухое серое платье и гладко собрала волосы. Потом все же надела очки, так, будто возвращала на лицо привычную броню. Без них комната казалась слишком открытой, а я сама слишком настоящей.

Когда я спустилась вниз, Кэти почти налетела на меня в нижней галерее.

— Мисс Симоне! — воскликнула она с такой радостью, словно не видела меня целую вечность. — Вы наконец проснулись!

Её щёки горели, волосы были чуть растрёпаны, а глаза светились тем самым чистым восторгом, который бывает только у ребёнка, готового немедленно рассказать обо всём мире разом. И я с удивлением поняла, что откуда-то знаю, что все вернулись с пикника, но кто мне об этом сказал, я никак не могла вспомнить.

— Доброе утро, Кэти, — улыбнулась я, наклоняясь к девочке. — Ты, кажется, очень довольна жизнью.

— Конечно! — серьёзно ответила она. — У нас вчера было ужасно весело. Дядя Эдвард учил меня ездить на пони. Принц такой умный, только упрямый. А мисс Дженкинс сказала, что тоже хочет поехать, но потом она упала с седла, и все должны были вернуться.

— Она сильно ушиблась? — спросила я.

— Совсем не сильно, — поспешно заверила Кэти. — Только растянула ногу, а подняла такой крик, будто ее ужалил дракон. Бабушка велела ей лежать в своей комнате, но она всё равно потом спустилась в гостиную и всё время охала.

Память шевельнулась.

Машина. Ступени. Голос Эдварда.

Я остановилась.

Что именно я ему сказала?

Я сжала пальцы на перилах и попыталась вспомнить, но в голове всплывало только смазанное ощущение тепла, потом темноты и какой-то странной, щемящей сердце нежности.

Я помнила, как пила пунш. Помнила, что почти ничего не ела. Помнила, как думала о Джии и Даниэле. Но всё остальное словно спряталось за тяжёлой дверью.

— Мисс Симоне? — Кэти заглянула мне в лицо. — Вы побледнели.

— Нет, милая, всё в порядке.

Но в порядке я не была. Слишком уж ясно я чувствовала, что сказала вчера что-то лишнее.

— Кэти, а где сейчас все? – спрашиваю.

— Бабушка с миссис Уолтон. Мисс Дженкинс там же, — ответила она с прежней беззаботностью. — А дядя Эдвард уехал рано утром. Сказали, что он вернётся только завтра.

Я подняла голову.

— Только завтра?

— Да. Он поехал по делам.

Сердце у меня странно сжалось.

Значит, сегодня я его не увижу. От этой мысли стало и легче, и обиднее одновременно.

Кэти продолжала говорить: о Принце, о Блице, о том, как миссис Уолтон запрещает ей лазить на мокрый бортик у пруда, о том, что мисс Дженкинс уже с утра сидит внизу с несчастным лицом и требует лимонной воды.

Я слушала вполуха. Хотелось все обдумать.

Эми устроилась на диване у окна.

На ней было легкое платье цвета палевого жасмина, подобранное так удачно, что даже раненая, обиженная и якобы измученная, она все равно выглядела как картинка из светского журнала. Нога ее покоилась на маленькой скамеечке, обложенная подушками.

Рядом стояли графин с лимонной водой, чашка бульона и тарелка печенья, к которому она едва прикасалась с видом героини, пережившей войну.

Когда я вошла, она тотчас подняла глаза к леди Ашборн и жалобно произнесла:

— Я уверяю вас, мадам, это ужасно болит. Кажется, мне лучше вовсе не двигаться до конца недели.

И затем продолжила:

— Мистер Фейн был чрезвычайно добр. Я бы, право, не дошла без его помощи.

Кэти закатила глаза так выразительно, что мне стоило большого труда не улыбнуться.

Леди Ашборн, к счастью, была поглощена письмами и не стала развивать тему. Но Эми весь завтрак страдала напоказ, чуть морщилась, вздыхала, напоминала о скверной дороге в Дальние сады, о неудобстве седла, о том, как “бедный мистер Фейн” вынужден был прервать прогулку.

Остаток дня прошел тихо.

Я занималась с Кэти. Мы разбирали французский текст о лете и садах, читали вслух, потом рисовали стрекозу по ее памяти.

К вечеру дом стал совсем тихим. Леди Ашборн ушла отдыхать. Кэти, утомившись, задремала с книгой у меня на коленях, а я долго сидела рядом с ней, не шевелясь, и думала о Даниэле, о Джии, о письме, которое уже должно быть было на пути в Америку.

Возвращаясь к себе, я задумалась и решила перед сном побродить недолго по западному крылу.

Сумерки уже сгустились. Летний вечер был густо-синий, теплый, неподвижный. В старом саду пахло сиренью и влажной травой. Луна еще не взошла, но небо уже светлело над верхушками деревьев бледной предлунной мглой.

В коридоре западного крыла было темнее, чем в остальных частях дома. Тут всегда стоял особенный полумрак, будто старые стены помнили слишком многое и потому не любили света. Я шла медленно, почти не слыша собственных шагов, погружённая в мысли, и сама не заметила, как оказалась возле старой гостиной.

Именно тогда я услышала шум.

Сначала это был почти неслышный скрип, будто по гравию осторожно проехали колёса. Потом, немного погодя, низкий звук мотора.

Я остановилась.

У старого окна в дальнем конце коридора было темно, но не совсем. Сквозь стекло в саду я увидела движение: к чёрному входу западного крыла подъехала машина.

Я прижалась к стеклу, не понимая, почему сердце вдруг так резко ударило в груди.

Из машины вышли трое.

Первого я узнала сразу.

Даже в сумерках, даже издалека, даже прежде чем он повернул голову, я поняла, что это Эдвард. Он шёл быстро, уверенно, почти нетерпеливо, и жестом подозвал двоих мужчин, вышедших следом.

Они были в тёмных пальто, в шляпах, лица их я различала плохо, но видела, что один был выше, а другой держался чуть позади, как человек, привыкший слушать, а не говорить.

Эдвард провёл их к чёрному входу, открыл дверь, и все трое исчезли внутри.

Я стояла, не двигаясь.

Почему он вернулся сегодня?

И если он приехал сейчас, то почему через западное крыло? Почему так тихо?

Я медленно отступила от окна и уже хотела вернуться к себе, когда заметила в саду ещё одно движение.

Две тёмные фигуры.

Они шли не по дорожке, а вдоль стены, укрываясь в тени деревьев. Я прижалась к стеклу сильнее, пытаясь разглядеть их. Один из мужчин остановился под окнами, другой слегка обошёл его и наклонился к раме. Мне показалось, что он проверяет, не открывается ли окно.

Сердце у меня ушло в пятки.

Это были не случайные прохожие. Что-то здесь было не так.

Я больше не думала. Резко развернувшись, я почти побежала обратно по коридору, к тому месту, где только что исчез Эдвард. Лишь бы успеть предупредить его. Лишь бы он знал.

Но не успела я сделать и нескольких шагов, как из тени вдруг выросла фигура Эдварда.

Так внезапно, что я едва не вскрикнула.

Он схватил меня за плечо, второй рукой мгновенно зажал рот и прижал к стене.

Его лицо было совсем близко. Глаза, темные, напряженные, впились в лицо.

— Тише, — прошептал он. — Мисс Симоне, какого черта, вы здесь делаете, позвольте узнать?

— Мистер… мистер Фейн, — прошептала я, едва он убрал ладонь с моего рта. — Я видела… В саду... двое мужчин. Они у окна. Они пытаются открыть его. Я хотела вас предупредить.

Он не ответил сразу. Только на миг отвернул голову, и я увидела, как за его плечом из темноты выступили двое мужчин, которых он привёл с собой. Теперь они стояли рядом, и один из них, высокий и сухоплечий, уже смотрел в сад с мрачным, сосредоточенным выражением лица, другой ниже в очках выглядел растерянным.

— Похоже, нас решили навестить, — тихо сказал Эдвард.

— Что-то быстро, — мрачно заметил второй мужчина.

— Значит их кто-то предупредил, — ответил Эдвард.

Человек в очках сразу побледнел.

— Нужно спрятать бумаги.

— Да, — коротко ответил Эдвард. — Уильям, забирай документы. Марлоу, проверь задний сад.

Оба двинулись мгновенно.

Эдвард резко выпрямился и тут же вынул из внутреннего кармана револьвер.

Металл тускло блеснул в лунном свете.

У меня пересохло во рту. Боже, что тут происходит? Те люди и вправду так опасны?

— Возвращайтесь в комнату, мисс Симоне, — бросил Эдвард, даже не поворачиваясь ко мне. — И не вздумайте шуметь.

Ноги меня не слушались, я словно приросла к полу и во все глаза смотрела на него.

Эдвард поднял голову, его губы дрогнули.

— Если вы задержитесь здесь ещё на минуту, и бабушка узнает, что в западном крыле ночью бегают люди с револьверами, у нас всех будет не один приступ, а целый семейный совет на тему обмороков. А я, признаться, предпочёл бы сначала разобраться с гостями, прежде чем объяснять всё леди Ашборн.

И тогда я повернулась и направилась прочь из западного крыла. Дом спал, было очень тихо.

Я уже почти дошла до гостиной, когда мне почудилось, будто из-за камина кто-то шевельнулся.

Я вздрогнула и остановилась.

Сначала мне показалось, что это тень. Потом, что просто отблеск света. Но затем из темноты снова донёсся очень лёгкий шорох, не похожий ни на ветер, ни на скрип дерева.

Я медленно повернулась к камину.

Сердце стучало так сильно, что мне казалось, его слышно по всему коридору.

В каминной нише, за тяжёлой резной заслонкой, едва различимо шевелилось что-то тёмное.

Я не думала. Рука сама собой нашла тяжёлую каминную кочергу, и, сжав её так крепко, что побелели пальцы, я шагнула вперёд.

Тень не двигалась.

Ещё один шаг.

Лунный свет, пробившийся сквозь высокое окно, вдруг лег на пол у камина, и в этом холодном серебре я увидела человеческую фигуру, съёжившуюся прямо на ковре.

Мужчина.

Он резко поднял голову, будто почуял опасность, и его взгляд, перепуганный до безумия, метнулся ко мне.

Я застыла.

Он тоже.

А затем он вскрикнул так отчаянно, что мне на миг показалось, будто сама тьма в комнате содрогнулась.

— Не надо! Ради Бога, не надо! Я ничего не сделаю! Я не хотел... я не хотел ничего плохого!

И я уже знала его.

Даже раньше, чем лунный свет полностью коснулся его лица.

Даже раньше, чем увидела впалые щёки, щетину, заострившиеся черты и знакомую линию рта, зеленые глаза...

— Даниэль... — выдохнула я.

Кочерга с тихим звоном выскользнула из моих пальцев и ударилась о край камина.

Мир вокруг меня словно остановился.

Глава 19. След на шее

— Даниэль... — выдохнула я.

Кочерга с тихим звоном выскользнула из моих пальцев и ударилась о край камина.

Мужчина в нише вздрогнул всем телом и ещё сильнее вжался в каменную кладку. Лицо его было бледным, осунувшимся, почти чужим, и всё же зелёные глаза, вспыхнувшие в полосе лунного света, были мне знакомы до боли. Но он смотрел на меня так, словно видел перед собой не сестру, а новую опасность.

— Не надо, — прохрипел он, поднимая перед собой дрожащую руку. — Ради Бога, не надо...

Голос его был сорванный, хриплый, с тем сухим надломом, какой бывает у человека, слишком долго говорившего шёпотом или не говорившего вовсе. Я сделала шаг к нему — медленно, осторожно, боясь спугнуть.

— Даниэль, — повторила я тише.

Он глядел на меня с мучительным напряжением, и я вдруг поняла: он не узнаёт меня.

Сердце больно ударило в грудь.

Конечно, как он мог узнать? В этом полумраке, в чужом доме, в платье гувернантки, в тяжелых очках, с гладко убранными волосами, с лицом, отученным быть собой.

Я опустилась перед ним на колени, так чтобы лунный свет хоть немного коснулся моего лица, и едва слышно произнесла по-лаосски то, что когда-то говорила ему в детстве, когда он в очередной раз возвращался домой избитый, упрямый и злой:

— Бо пен ньян. Хой ю ни. Не бойся. Я здесь.

Он замер.

Я увидела, как изменилось его лицо. Сначала недоверие. Потом испуг, ещё более острый, почти суеверный. Потом что-то дрогнуло в глазах, будто из-под золы вдруг проступил прежний огонь.

— Киара?.. — выдохнул он.

И я больше не выдержала.

— Да, — шепнула я, чувствуя, как сжимается горло. — Да, это я. Но тише, ради Бога, тише.

Он резко подался ко мне, потом так же резко остановился, словно боялся, что, если дотронется, я исчезну. Я сама взяла его за руку. Она была ледяной, грязной, исцарапанной, и от этого прикосновения всё во мне болезненно перевернулось.

Мой брат был жив.

Он стоял передо мной.

Из коридора донёсся отдалённый шум шагов и чей-то приглушённый оклик. Где-то в саду скрипнула ветка.

Я стиснула его пальцы сильнее.

— Слушай меня очень внимательно. Ни слова. Ни одного лишнего вопроса. Ты можешь идти?

Он кивнул, хотя видно было, что едва держится на ногах.

— Хорошо. Идём.

Я поднялась и помогла ему выбраться из ниши. Он качнулся, словно земля под ним была ненадёжна, и я невольно подхватила его под локоть. Даниэль был лёгким, тревожно лёгким, и от этого у меня потемнело в глазах. Когда-то он казался мне самым сильным человеком на свете.

Мы вышли из гостиной через боковую дверь, ту, которой почти никто не пользовался, и спустились к саду по узкой каменной лестнице. Ночь была тёплая, неподвижная, влажно пахло сиренью, прелой травой и ещё чем-то металлическим, тревожным, как всегда бывает перед бедой. За домом тянулись длинные полосы тени. Окна западного крыла были по большей части темны, только где-то в глубине мелькнул слабый свет.

Я довела его до старой липы у ограды, где густая тень почти скрывала нас.

— Ты должен сейчас же уйти, — прошептала я. — Немедленно. И больше не подходить к дому.

— Киара, — выдохнул он, всё ещё глядя на меня так, будто не мог поверить собственным глазам. — Я думал...

— Потом. Всё потом. Завтра. В шесть часов. У церкви святой Анны, возле кладбищенской ограды. Ты понимаешь?

Он смотрел на меня в упор, жадно, растерянно, словно хотел запомнить. На его щеке темнела грязная полоса, у виска засохла кровь, ворот рубашки был порван.

— Понимаешь? — повторила я.

— Да.

— Не опаздывай. И не позволяй никому идти за тобой.

Где-то неподалёку хлопнула дверь.

Я вздрогнула.

— Беги! — прошептала я.

Он отпустил мою руку, отступил назад и почти сразу растворился в тени кустов, так быстро и бесшумно, что через секунду мне уже трудно было понять, не почудилось ли мне всё это.

Я стояла под липой ещё одно короткое мгновение, пытаясь справиться с дыханием. Сердце колотилось так сильно, что в висках звенело. Жив. Он жив. Боже мой.

Я уже повернулась к дому, когда чья-то рука вдруг обвилась вокруг меня сзади, грубо дёрнув назад.

Я не успела ни крикнуть, ни вырваться.

Холодное лезвие легло мне под подбородок.

— Тихо, — прошипел мне в ухо незнакомый голос. — Только пикни — и всё.

Меня будто мгновенно обожгло льдом. Я застыла.

От человека пахло мокрой шерстью, табаком и грязной сыростью ночи. Его рука держала меня железной хваткой поперёк груди. Нож не резал, только касался кожи, но этого лёгкого прикосновения оказалось довольно, чтобы я перестала чувствовать ноги.

Я увидела впереди движение.

Из двери западного крыла выбежал Эдвард. С ним был один из тех мужчин, что приехали вечером. Кажется, тот самый высокий, сухоплечий. Оба остановились сразу, как только увидели нас.

Эдвард остановился в нескольких шагах, револьвер в его руке был опущен, но я видела, как напряжены его пальцы, и как потемнело его лицо.

— Бумаги, — сказал человек за моей спиной. Голос у него был хриплый, торопливый. — Отдайте бумаги. Сейчас же. Или я перережу ей горло.

Мужчина рядом с Эдвардом едва заметно шевельнулся.

— Не двигаться, — произнёс Эдвард очень тихо. — Вы в крайне невыгодном положении. Дом окружён.

— Лжёте.

— Проверять не советую.

Лезвие чуть сильнее надавило на кожу, и я невольно втянула воздух.

— Мне терять нечего, — прошипел тот. — Бумаги, Фейн. Вы знаете, о чём я.

Эдвард не спускал с меня глаз.

— Отпустите даму, — сказал он всё тем же ровным, тихим голосом. — И, возможно, у вас останется шанс уйти.

— Сначала бумаги!

Тишина натянулась между нами так туго, что казалось, ещё миг и она лопнет.

И тут где-то в темноте, за дальними деревьями, раздался лай.

Сторожевые собаки.

Звук быстро приближался, ломая ночную тишину, наполняя сад грубым, низким гулом звериной силы. Человек за моей спиной дёрнулся. Я почувствовала, как переменилась его хватка.

— Чёрт, — прошипел он.

— Поздно, — сказал Эдвард.

В ту же секунду рука на моей груди ослабла.

Я рванулась вперёд, почти не соображая, и побежала к Эдварду. Он перехватил меня одной рукой так резко, что я почти ударилась лицом о его плечо. Другая его рука уже подняла револьвер.

Выстрел разорвал ночь.

Запах пороха ударил в воздух.

Тень метнулась между кустами и скрылась в темноте. Одна из собак лаяла теперь совсем рядом; второй мужчина с криком бросился в сторону деревьев.

Я судорожно вцепилась в рукав рубашки Эдварда и только тогда поняла, что дрожу так сильно, что не могу выговорить ни слова.

— Всё хорошо, — сказал он резко, почти сердито, но рука, удерживавшая меня, стала крепче. — Всё уже хорошо.

В доме уже вспыхивали огни. Ночь, ещё минуту назад такая тёмная и неподвижная, рассыпалась на шум, свет и тревогу.

Эдвард выпустил меня не сразу.

Когда он наконец отстранился, лицо его уже снова стало тем, обычным, собранным и почти сухим. Только дыхание было чуть резче прежнего.

— Мисс Симоне, — произнёс он негромко, — поднимитесь к себе. Немедленно.

Я открыла рот, но он опередил меня:

— Сейчас же.

Я подчинилась.

Через четверть часа весь дом уже знал, что ночью в сад забралась лиса.

Именно эту версию Эдвард предложил леди Ашборн, миссис Уолтон, перепуганной прислуге и особенно мисс Дженкинс, которая, завернувшись в шаль поверх ночной рубашки, выглядела так, словно пережила осаду крепости.

— Обыкновенная лиса, — сказал Эдвард с тем невозмутимым видом, который всегда обезоруживал собеседников быстрее любых доказательств. — Псы её вспугнули. Один из садовников, кажется, успел заметить хвост. Я вернулся раньше, чем предполагал, и, к счастью, оказался рядом, когда поднялся шум.

— Лиса? — с сомнением переспросила леди Ашборн. — В западном саду?

— Они иногда подходят к хозяйственным постройкам, если чуют птицу, — ответил он.

— Я слышала выстрел! — объявила Эми трагическим голосом.

— Вам послышалось эхо собачьего лая, — сухо сказал Эдвард.

Кэти, напротив, была очень веселой и просила Эдварда показать ей убитую лису.

— В другой раз, мисс, — улыбнулся Эдвард, беря ее на руки, — сейчас всем настоящим леди полагается спать.

Когда шум понемногу улёгся и дом, пошатываясь от пережитой тревоги, вновь начал собираться в ночную тишину, я наконец поднялась к себе.

Лишь закрыв дверь, я прислонилась к ней спиной и закрыла глаза.

Даниэль.

Мой брат был здесь. В доме Эдварда.

Я подошла к окну и отдёрнула край шторы.

Сад лежал спокойно, темно и почти невинно. Нигде нельзя было бы угадать, что ещё совсем недавно там кто-то держал меня мёртвой хваткой и шептал в ухо угрозы. Далеко за деревьями время от времени вспыхивали фонари, видимо, ещё продолжали прочёсывать дорожки.

Почему Даниэль оказался именно здесь?

Что ему нужно от Эдварда?

И что это за люди, которые требуют какие-то бумаги с такой яростью, будто от них зависит чья-то жизнь?

Мне стало зябко. Я обняла себя за локти.

Одно я понимала ясно: всё это ведёт к чему-то дурному, очень дурному. И завтра я должна узнать правду у Даниэля, какой бы она ни была.

Я только успела снять пиджак и положить его на спинку стула, когда в дверь негромко постучали.

Сердце сразу подскочило к горлу.

— Да? — сказала я, надеясь, что голос звучит ровно.

— Это я, мисс Симоне, — раздался негромко голос Эдварда.

Я быстро подошла и открыла дверь.

На пороге стоял Эдвард.

Он уже успел переодеться, волосы были чуть влажны у висков, как будто он наскоро умылся холодной водой. В руках он держал небольшой свёрток.

— Простите, что беспокою вас так поздно, — сказал он. — Но я хотел убедиться, что вы в порядке. Вы, должно быть, сильно испугались.

— Благодарю вас. Всё хорошо, - отвечаю машинально, во все глаза глядя на него.

— Боюсь, не совсем, — тихо сказал он.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду. И только когда его взгляд остановился где-то у основания моей шеи, машинально подняла руку к горлу.

— Что такое?

— След, — ответил он. — У вас осталась царапина.

Я подошла к зеркалу и отодвинула ворот платья. В тусклом свете лампы, чуть сбоку, под линией челюсти, действительно тянулась тонкая красноватая полоска. Неглубокая, почти невесомая, и всё же при виде её меня неожиданно пробрала дрожь.

— Я даже не почувствовала, — призналась я.

— В таких случаях человек обычно чувствует не то, что происходит с кожей, — сказал он.

На миг в комнате повисла тишина.

Потом Эдвард чуть приподнял свёрток.

— Я принёс бинт и мазь. Нужно обработать, чтобы не было воспаления. Если вы не возражаете... я мог бы помочь.

В иной вечер я, возможно, нашла бы предлог отказаться. Но сейчас во мне всё было слишком расшатано: страхом, усталостью, появлением Даниэля, ещё не улегшимся ощущением руки Эдварда у себя на талии, выстрелом в ночи. К тому же в его голосе звучало что-то непривычно мягкое.

Он помолчал и добавил, уже тише:

— Вы были очень храбры сегодня.

От этих слов мне почему-то стало ещё труднее дышать.

— Хорошо, — сказала я. — Входите.

Он уже вошёл, но теперь шагнул ближе, к столу у окна, и аккуратно развернул свёрток. Внутри были баночка с мазью, вата, бинт и небольшая склянка, от которой пахнуло спиртом.

— Сядьте сюда, если позволите, — сказал он, кивнув на край письменного стола. — Так будет удобнее.

Я послушно села, стараясь не думать о том, как странно выглядит эта сцена со стороны: поздняя ночь, закрытая комната, лампа под зелёным абажуром, мужчина, которого я люблю и не имею права любить, и я, Киара Марэ, под чужим именем, в чужом платье перед ним.

Он открыл склянку, смочил вату и, не глядя на меня, произнёс:

— Я надеюсь, мисс Симоне, вы понимаете, что то, что вы видели сегодня, лучше не обсуждать ни с кем в этом доме.

— Даже с леди Ашборн?

— Особенно с леди Ашборн.

— Почему?

Он чуть повернул голову, но не сразу ответил.

— Потому что дело, которым я занят, серьёзнее, чем может показаться со стороны. И чем меньше людей будут о нём знать, тем лучше для всех.

Я промолчала.

Он поднёс вату к моей шее, потом остановился.

— Боюсь, вам придётся расстегнуть ворот. Иначе я только испорчу платье и ничего толком не сделаю.

Я почувствовала, как к лицу приливает жар.

Ворот моего платья был высок и плотно застёгнут под самое горло. Я подняла руку к верхней пуговице, но пальцы почему-то оказались гораздо менее послушными, чем обычно.

Я расстегнула первую.

Потом вторую.

Потом третью.

И именно тогда заметила его взгляд. Он смотрел на мои пальцы. Напряжённо, сосредоточенно, неподвижно, и почти не дышал.

Я отвела глаза первой.

Чтобы скрыть смущение, я медленно повернулась к нему спиной.

Расстёгнутый ворот чуть разошёлся, обнажив шею.

— Теперь можно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Несколько секунд он не отвечал.

Потом я услышала его шаг.

Он подошёл сзади.

Слишком близко.

Я чувствовала его взгляд ещё до того, как почувствовала прикосновение. Потом холод влажной ваты коснулся кожи, и я невольно вздрогнула.

— Простите, — тихо сказал он.

— Ничего.

Сердце бешено билось в груди. Я остро ощущала каждое его движение. Его рука придерживала край воротника, чтобы не запачкать ткань. Кончики пальцев едва касались моей шеи, и от этого по спине расходилась тонкая, сладкая дрожь.

Я слышала его дыхание. Слышала, как он иногда едва заметно задерживает его, будто ему тоже стоило усилия продолжать эту простую, почти невинную процедуру так, словно в ней не было ничего опасного.

— Откуда вы родом, мисс Симоне? — спросил он вдруг.

Вопрос прозвучал буднично, но у меня внутри всё сжалось. Я судорожно начала вспоминать, что мне рассказывал мистер Джойс из досье настоящей Жослин Симоне. Родилась под Парижем. Сирота. Монастырский приют.

Я заставила себя отвечать ровно.

— Недалеко от Парижа, — сказала я. — Я родилась там. Мои родители умерли, когда мне было десять. После этого меня отправили в монастырский приют. Я училась там до восемнадцати лет.

Его пальцы на миг замерли.

— Вот как.

— Да.

Он снова коснулся моей шеи ватой, уже осторожнее, почти ласково.

— Теперь я, кажется, понимаю, — произнёс он.

— Что именно?

В его голосе послышалась та сухая насмешка, которую я знала слишком хорошо.

— Почему ваши наряды иногда так напоминают монашеское облачение.

Я бы, возможно, улыбнулась, если бы не чувствовала так остро его близость. Вместо этого я только опустила глаза.

— Скажите, — произнёс он как бы между прочим, — вы, случайно, не рассмотрели второго человека в саду?

Я сжала пальцы на краю стола.

Вот оно. Что же ему ответить? Я не могу рассказать о том, что видела Даниэля.

— Нет, — отвечаю, смотря под ноги.

— Что вы там бормочите? — спросил Эдвард, взяв меня за подбородок и заставив взглянуть ему в глаза.

— Нет, милорд, — говорю, стараясь не отводить взгляд. — Я не видела второго человека.

Что-то промелькнуло в серой глубине, какая-то эмоция, но я не успела ее разобрать. Эдвард взял баночку с мазью и стал осторожно закручивать крышку.

— Милорд, — усмехнулся он, как мне показалось, с грустью. — Каждый раз, когда вы ко мне так обращаетесь, внутри все переворачивается от непонятно откуда взявшейся ярости. И я, признаться, сам не понимаю почему это происходит.

Я не нашлась с ответом.

Сердце моё колотилось так отчаянно, что я боялась: он услышит.

Я смотрела на ковер, он на меня.

Что-то дрожало между нами. Горячее, темное, опасное.

Это было то самое пламя, что сожгло однажды нас дотла, не оставив следа.

Он, кажется, это тоже понял.

Именно поэтому отступил на шаг, коротко поклонился, чуть насмешливо, чуть официально, и сказал:

— Спокойной ночи, мисс Симоне. Оставляю вас в вашей келье.

— Спокойной ночи.

На этот раз он только качнул головой и быстро вышел.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

В комнате пахло спиртом, лавандовым мылом и едва уловимо — им. На столе лежала забытая полоска ваты. Я машинально коснулась кончиками пальцев шеи там, где ещё горела тонкая полоска боли.

След был совсем небольшой.

Но я уже знала: не он останется со мной этой ночью.

Не след ножа.

След его рук.

След его взгляда.

След того ужаса, который мелькнул в его глазах, когда он увидел у моего горла лезвие ножа.

И это было опаснее любой раны.

Глава 20. У церкви святой Анны

На следующее утро весь дом только и говорил, что о ночном происшествии.

Правда, говорил шепотом, с тем странным оживлением, которое бывает в больших старых домах после ночной тревоги, если сама тревога, по счастью, не успела обернуться настоящей бедой. Слуги на кухне утверждали, что слышали рычание и даже видели хвост, мелькнувший между кустами. Кухарка уверяла, что хищница наверняка пришла за курами. Один из садовников клялся, будто нашел на грядках следы.

За завтраком мисс Дженкинс заявила, что слышала не только лай собак, но и какой-то страшный, совершенно нечеловеческий крик. Леди Ашборн, напротив, находила всё происшествие досадным и почти оскорбительным.

— Я решительно не понимаю, — сказала она, разливая чай с той точностью, с какой, должно быть, вела бы допрос, — откуда в этих местах могли взяться дикие лисы. Здесь не пустошь и не лесная чаща.

— Может быть, она пришла из рощи за северным полем, — предположила миссис Уолтон осторожно.

— Лисы, — трагически произнесла Эми Дженкинс, приложив руку к груди, — это всегда дурной знак. Я почти не спала до утра.

Я опустила глаза в чашку, чтобы не выдать выражения лица.

Кэти, напротив, была в самом приподнятом настроении. Ночной переполох вовсе не напугал её, скорее, подарил редкое и совершенно недопустимое для девочки её возраста приключение.

— А дядя Эдвард покажет нам её? — спросила она с надеждой. — Ну, если лису всё-таки убили.

— Кэти, — мягко, но устало сказала леди Ашборн, — настоящие леди не просят показывать им мёртвых животных за завтраком.

— Тогда после завтрака, — с готовностью согласилась Кэти.

Миссис Уолтон не выдержала и тихо фыркнула в салфетку.

Я едва не рассмеялась, но в ту же секунду вспомнила ночной металл у своей шеи, жесткую руку поперек груди, темный сад и глаза Эдварда: страшные, сосредоточенные, неподвижные.

Эдвард приходил ко мне ночью.

Эта мысль возвращалась снова и снова, вытесняя всё остальное. Его влажные после умывания виски. Запах его кожи. Спокойный голос. Холод ватки у меня на шее и тепло его пальцев. Его потемневший, неподвижный взгляд на моих руках, когда я расстёгивала ворот платья. И то мгновение, когда он поднял мне подбородок и заставил посмотреть на него. От этих мыслей щеки вспыхивали жаром даже за завтраком.

Сердце сладко замирало, а по телу разливалось тепло.

Я не должна была вспоминать это так часто. Не должна была вообще позволять себе вспоминать. Но именно запретные вещи, как назло, возвращаются упорнее всего.

К полудню от утреннего переполоха не осталось ничего, кроме редких пересудов в коридорах и некоторого оживления среди прислуги. Дом понемногу снова стал тем, чем был всегда: тихим, чинным, удобным для молчания.

Я старалась вести себя как обычно. Занималась с Кэти, слушала её чтение, поправляла её почерк, отвечала на бесконечные вопросы. Но мысли мои всё время убегали вперёд, к вечеру, к церкви святой Анны, к той короткой лаосской фразе, после которой мёртвый вдруг оказался живым.

Даниэль.

Живой.

Даже теперь эти два слова не складывались у меня в одно целое.

После обеда Кэти уговорила миссис Уолтон отпустить её в сад искать следы лисы. Эми Дженкинс, которая утром едва не умирала от пережитого ужаса, к этому часу уже вполне оправилась и даже ходила по дому с таким оживлением, словно ночное происшествие каким-то чудом вернуло ей здоровье.

— Ах, мисс Симоне, — сказала она, когда мы столкнулись у лестницы, — вы сегодня так бледны. Надеюсь, вы всё-таки не слишком впечатлительны?

— Благодарю вас, мисс Дженкинс, — ответила я спокойно. — Я чувствую себя прекрасно.

Она окинула меня быстрым, острым взглядом и улыбнулась той улыбкой, в которой всегда было больше любопытства, чем доброты.

— Какое счастье. Некоторые дамы после подобных сцен страдают целую неделю.

Я не ответила. И, кажется, именно этим разочаровала её больше всего.

К вечеру в доме вновь началось движение.

Машины подъезжали к крыльцу одна за другой.

Мужчины в темных костюмах и дорожных пальто входили и выходили почти без паузы. У холла пахло мокрой шерстью, сигарами, чернилами, дорожной пылью и какой-то новой тревогой — тревогой дел, слишком больших, чтобы вести их в полной тишине. Открывались и захлопывались портфели.

И в центре всего этого движения и суеты находился Эдвард. Он приехал в одной машине с двумя мужчинами, которых я видела ночью.

Слуги носили подносы с кофе и бренди. Из соседних комнат доносились удары бильярдных шаров. В кабинете постоянно звонил телефон.

Даже леди Ашборн, при всей своей гордой самодостаточности, будто уступала пространство своему внуку без борьбы. Эдвард не командовал открыто. Не повышал голоса. Не размахивал руками, как мой отец в дурные дни на плантации. Но там, где он оказывался, воздух сам перестраивался под его присутствие.

Я несколько раз замечала его в дверях библиотеки, среди мужчин и бумаг.

Эдвард разговаривал с каждым из приехавших по-разному. С арендатором — коротко, по-деловому, с уточнениями и цифрами. С управляющим фабрики — жёстче, настойчивее. С человеком в очках — терпеливо, почти внимательно. С бывшим военным лётчиком, к которому он обращался Марлоу, — без церемоний, так, как говорят с другом, с которым однажды уже делили опасность.

Я жадно слушала эти разговоры.

Потому что в этих разговорах жил Эдвард, которого я почти не знала. И которого я так желала узнать.

Мы были женаты так недолго, наш головокружительный роман был полон страсти и опасностей, но как же мало в нем было простых, тихих дней, когда мы были просто мужем и женой. Тех обычных дней, заполненных бытовыми мелочами, через которые люди узнают друг друга, врастают друг в друга подобно деревьям.

Нет, этого у нас не было.

Все было отнято.

Вырвано с корнем.

И вот теперь я стояла в гостиной под чужим именем и слушала его голос, будто подслушивала ту часть его души, которая когда-то должна была принадлежать и мне, и мое несчастное сердце сжималось от боли от осознания, какими счастливыми мы могли бы с ним стать, но так и не стали.

Эми Дженкинс весь вечер находилась в особенно оживлённом состоянии духа. Она успела забыть о больной ноге, о ночном испуге и о всём, что ещё утром делало её хрупкой жертвой обстоятельств. Теперь она смеялась громче обычного, чаще, чем следовало, оказывалась поблизости от Эдварда и даже один раз попросила его достать для неё книгу с верхней полки в библиотеке. Эдвард исполнил её просьбу с безупречной вежливостью, но без всякого внимания. И Эми злилась, не понимая, почему он утратил к ней какой-либо интерес.

К половине шестого я нашла предлог выйти.

Сказала, что у меня разболелась голова после душного вечера, и это было не так уж далеко от правды.

Я быстро поднялась к себе, сменила комнатные туфли на более удобные, взяла шаль и через боковую дверь вышла из дома.

Воздух снаружи был прохладнее, чем я ожидала. Сад уже начинал темнеть, но небо ещё сохраняло долгий светлый отблеск уходящего дня. Я шла быстро, стараясь не оглядываться, хотя сердце билось так, будто меня могли окликнуть в любую минуту.

Кладбищенская ограда уже темнела в вечернем свете, когда я увидела его.

Даниэль стоял у старого каменного креста, чуть согнувшись, словно сам воздух Англии был для него слишком тяжел.

Одежда на нем висела мешком. Щетина густо затеняла лицо. Волосы слиплись на висках. И только глаза — зеленые, родные, упрямые — были все те же.

Увидев меня, он дернулся, будто хотел сразу и подойти, и убежать.

— Киара…

У меня сжалось сердце.

— Идём, — сказала я тихо, подходя ближе. — Здесь нельзя разговаривать.

Он только кивнул.

Я отвела его в небольшую чайную неподалеку от вокзала, одну из тех скромных, почти безликих английских заведений, где пахнет чаем, жареным луком, старым деревом и дешевой едой.

В углу тикали часы. За соседним столом двое рабочих молча ели пирог.

Мы сели в углу.

Я заказала чай, хлеб, мясной пирог, немного сыра и всё, что только показалось мне достаточно сытным и быстрым. Когда еду принесли, Даниэль сначала смотрел на неё с каким-то почти звериным недоверием, а потом набросился так жадно, что мне пришлось отвернуться на секунду.

Есть что-то особенно страшное в виде человека, который давно по-настоящему не ел.

— Не торопись, — сказала я наконец.

Я смотрела на него и чувствовала, как во мне медленно поднимается боль: старая, родная, острая. Передо мной сидел мой брат, и в нём уже почти ничего не осталось от того красивого, шумного, дерзкого мальчика, за которым я когда-то бегала по двору. Боже, что с нами сделала жизнь?

— Что с тобой случилось? — спросила я тихо. — Как ты оказался в Англии?

Он молчал ещё несколько секунд, потом провёл ладонью по лицу.

— Мне удалось бежать только потому, что почти вся охрана вымерла от холеры, — сказал он. — Начался такой ад, что уже никому не было дела до нескольких заключённых. Кто-то бежал в лес, кого-то пристрелили. Я просто сорвался и побежал, пока они ещё не поняли, кого потеряли.

Голос его звучал глухо, устало, будто он рассказывает не о себе, а о ком-то постороннем.

— Меня искали. Долго. Один раз почти поймали. Потом я прятался, где мог, добрался до побережья, залез в грузовой отсек на старом судне... дальше уже почти не помню. Несколько раз менял корабли.

— Ты был дома? — спросила я.

Он поднял глаза.

Что-то в его лице изменилось, и я уже прежде ответа поняла, что услышу.

— Был.

— И?..

Он долго смотрел на меня молча, словно раздумывая, говорить мне или нет.

— От дома остались только обугленные стены, Киара, — сказал он наконец. — Соседнюю деревню сожгли, там почти все вымерли от болезни. Видимо, огонь перекинулся сначала на лес, а потом дошёл и до нашего дома.

— Боже, нет… — закрываю руками лицо.

Передо мной вдруг встало всё сразу: белая стена у окна, лестница, запах сухой травы в жаркий день, голос матери, старая деревянная скамья у дверей, тень от мангового дерева, шум дождя по крыше, наши комнаты с Джи на втором этаже.

И ничего этого больше не было.

Совсем ничего.

Слёзы пришли так внезапно, что я не успела от них уклониться. Я отвернулась, прижала пальцы к губам и беспомощно покачала головой.

— Прости, — хрипло сказал Даниэль.

Когда я снова посмотрела на него, голос его тоже дрогнул.

— Я не хотел говорить так.

Я стиснула пальцы так, что ногти впились в ладонь.

— А потом? Что с тобой случилось потом?

Он горько усмехнулся.

— Потом я решил, что если уж меня не сожгли, не повесили и не утопили, то надо брать у жизни последнее. Добраться до Англии. Хотел найти Джона Картера.

Я смотрела на него внимательно.

— Зачем ты к нему пошёл?

Даниэль пожал плечами, рукой отрывая кусок хлеб и отправляя его себе в рот.

— А к кому мне было идти? Мне нужны были деньги. Я хотел выбраться как можно дальше. В Бразилию, например. Купить кофейную плантацию.

Я посмотрела на него.

Передо мной сидел голодный, измученный человек с пеплом Лаоса в глазах. И при этом все еще строил воздушные замки, как беззаботный мальчишка.

— Ты неисправим, — сказала я тихо.

Он пожал плечами, пережевывая хлеб.

— А что еще остается?

Я помолчала. Потом спросила:

— Что ты делал в доме Эдварда?

На этот раз он ответил не сразу.

— Картер сказал, что даст мне денег, только если я принесу ему кое-что, — произнёс он наконец. — Какие-то очень важные чертежи. Он не объяснил толком, что именно это такое. Сказал только, что они у Фейна и что ему они нужны любой ценой.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Ты знаешь, что это за чертежи? — спросила я, наклоняясь к нему.

— Нет. Но Джон... — Он помолчал, подбирая слово. — Он как будто обезумел. Ещё сильнее прежнего ненавидит Фейна. И ради этих чертежей он пойдёт на всё. Я так думаю, Киара, там завязаны серьезные деньги.

Я опустила руки на колени, чтобы он не видел, как дрожат пальцы.

— Киара, — сказал Даниэль вдруг, вглядываясь в меня. — Что ты вообще делаешь в доме Фейна в таком виде?

Я невольно коснулась шляпки, тяжелых очков на лице, потом воротника платья.

— Я там гувернантка, — ответила я. — Племянницы Эдварда. Я живу под чужим именем. Он не знает, что я – Киара Марэ.

Даниэль моргнул.

— Что?

— Для них я мисс Жослин Симоне. Воспитанница монастыря.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, а потом откинулся на стул и громко расхохотался, напугав людей за соседним столом.

— Господи, какой же этот Фейн олух.

— Даниэль, — я нахмурилась.

— Нет, правда, — он покачал головой. — Фейн всегда казался мне человеком, который замечает всё. А тут — ты сидишь у него в доме, под самым его носом, а он не видит?

Мне стало горько. Я грустно вздохнула и оперлась подбородком о руку.

— Видимо, он забыл меня.

— Или он ослеп, — отрезал Даниэль. Потом прищурился. — Хотя это всё равно странно. В Лаосе по нему было видно, что он по тебе с ума сходит.

От этих слов я встрепенулась.

— Как ты это понял?

— Что?

— Что Эдвард сходил по мне с ума в Лаосе.

Даниэль усмехнулся и почесал щетинистую щеку.

— Ну такие вещи, сестренка, другие мужчины улавливают сразу. Куда бы ты не пошла, он смотрел на тебя и забывал дышать. А когда ты смеялась с каким-то французским юнцом, у него лицо было такое, будто он готов его утопить.

Сердце мое щемило от радости. Неужели это правда, и Эдвард был так в меня влюблен?

— Я тогда подумал: всё, пропал этот английский лорд. Совсем пропал. И если уж я это понял, то как ты могла не понять? – пожал плечами Даниэль.

Я опустила глаза.

— Видимо, теперь он обо мне больше не думает, — сказала я тихо. — Иначе узнал бы.

Даниэль нахмурился, но спорить не стал. Он слишком мало знал о том, что произошло после, и я не собиралась открывать ему больше, чем уже открыла.

Вместо этого я спросила:

— Расскажи мне о Гарри Фейне. И о Картере. О том времени, когда они были близки.

Брови Даниэля удивленно поползли вверх.

— Почему ты вдруг вспомнила об этом, Киара?

— Расскажи мне, Даниэль, — настаивала я. — Я должна знать, что тогда произошло. Особенно как получилось, что Рассел-холл, семейное поместье Фейнов, отошло к Картеру.

Даниэль задумался, пытаясь вспомнить что-то из далекого прошлого.

— Мы учились все вместе в Оксфорде, — наконец начал он. — Гарри на год младше. Он также, как и мы с Джоном, любил карты и выпивку, и все кичился своим аристократическим происхождением, а ты помнишь, Киара, что вся эта тема про голубую кровь как красная тряпка для быка для Джона. Ну и решил он этого Гарри разбить в покер. Подзуживал, тянул в игру, выставлял дураком при других. Гарри проигрывал всё больше, а Джон только подливал масла в огонь.

Я слушала, затаив дыхание.

— В какой-то момент Гарри проиграл почти всё своё наследство, — продолжал Даниэль. — А потом... потом застрелился. Насколько я знаю, после очередного проигрыша и очередного унижения. Картер любил добивать словом. Иногда это хуже пули.

Я зажмурилась на секунду. Боже, какой ужас. Я хорошо помнила Джона Картера, его способность залезать людям под кожу. По спине пробежал мороз.

— А его отец? — спросила я.

— Сэр Ричард Фейн? — Даниэль поморщился. — После смерти Гарри всё посыпалось ещё сильнее. Картер и его отец, мистер Саймон, провернули что-то с долгами, закладными, бумагами... я никогда не вникал в эти тонкости. Но в итоге старого лорда Фейна заставили продать Рассел-холл, чтобы расплатиться. Эдварда тогда, кажется, не было в Англии.

Я медленно выдохнула.

Перед глазами почему-то встала Кэти — её серьёзные глаза, растрёпанная голова по утрам, её доверчивый голос и звонкий смех.

— У Гарри осталась дочь, — медленно произнесла я.

Даниэль поднял на меня совершенно потрясённый взгляд.

— Дочь?

— Да. Кэти. Она живёт в доме. Племянница Эдварда.

Он долго молчал, смотря на пустую тарелку перед собой

— Я не знал, — произнёс он наконец, вздохнув. — Чёрт возьми, Киара, я не знал. Я, конечно, понимал, что Гарри играет отвратительно в покер, и что Джон доводит его до края, но... я не думал, что всё кончится вот так. Я не думал, что он может застрелиться…

Я посмотрела на него устало.

— В то время ты вообще мало о ком-либо думал, кроме себя, Даниэль.

Он скривился, как от удара, но спорить не стал.

Некоторое время мы сидели молча.

Потом я открыла сумочку, достала несколько купюр и положила их перед ним на стол.

Он сразу покачал головой.

— Нет.

— Возьми.

— Киара...

— Возьми, — повторила я твёрже. — И уезжай. Как можно скорее. Не возвращайся к Картеру.

Он посмотрел на деньги, потом на меня.

— Тебе лучше тоже не оставаться в том доме, Киара. С этим проектом завязаны огромные деньги и амбиции. Картер скорее сам себе горло перережет, чем уступит его Фейну.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается холод.

— Тогда тем более тебе нужно уехать.

Он накрыл деньги ладонью, но всё ещё не убирал их.

— Будь осторожна, — сказал он. — Особенно ты.

— Почему?

Он помедлил.

— Я был у Картера в доме. В Лондоне. У него в его комнате твой огромный портрет.

Я не сразу поняла смысл этих слов.

— Что?

— Большой портрет, — пояснил Даниэль. — Почти в полный рост. Мне еще в Лаосе это показалось подозрительным. Все бегал вокруг меня и расспрашивал, что ты любишь, да что тебе нравится. Джон давно одержим тобой и страшно скорбит, так как думает, что ты погибла от эпидемии холеры.

Я вцепилась пальцами в край стола.

— Ты не должен говорить ему, что я жива, — сказала я очень тихо. — Ни при каких обстоятельствах. Слышишь? Ни словом.

— Я понял.

— И уезжай. Сегодня же, если сможешь.

Он кивнул.

На этот раз деньги он всё-таки взял.

Мы вышли из чайной вместе. На улице уже совсем стемнело. Церковная ограда чернела на фоне побледневшего неба, и где-то вдалеке коротко ударил колокол.

У самой калитки Даниэль остановился.

— Ты правда останешься там? — спросил он ещё раз.

— Да, — ответила я. — Еще какое-то время останусь, а потом уеду в Америку.

Даниэль покачал головой, но больше ничего не сказал.

Через мгновение он уже исчез в темноте. Я смотрела ему в спину и думала о том, что он совсем не изменился. Все такой же эгоистичный повеса. И он даже не спросил меня о Джи, жива ли она, где сейчас.

Когда я вернулась в поместье, в доме уже почти все спали. Гости разъехались. Только на нижней галерее под темными портретами еще горела одна лампа, да где-то в дальнем крыле негромко хлопнула дверь.

Я шла медленно, почти не чувствуя ковра под ногами. После разговора с Даниэлем все внутри меня было словно туго стянуто невидимой нитью: наш сгоревший дом в Лаосе, судьба несчастного Гарри Фейна и сэра Ричарда Фейна, ненависть Джона Картера, и осунувшееся от голода и тревог лицо моего брата.

Я была так погружена в свои мысли, что вздрогнула, когда впереди из полумрака вдруг выступила фигура.

Эдвард.

Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и, судя по выражению лица, ждал меня уже не первую минуту.

— Вот вы где, мисс Симоне, — произнёс он негромко. — А я уж начал опасаться, не похитил ли вас кто-нибудь снова.

Я остановилась.

— Простите?

— Вы исчезли весьма внезапно, — продолжал он с той лёгкой, насмешливой интонацией, за которой слишком часто скрывалось нечто совсем иное. — И теперь возвращаетесь в столь поздний час. Я, разумеется, не смею допрашивать вас... но надеюсь, вы, по крайней мере, не проводили вечер в обществе того скучного мистера Джойса?

Я почувствовала, как у меня внутри сразу всё напряглось.

— Это вас не касается, милорд, — ответила я холодно, вскидывая подбородок. — С кем я провожу своё время.

Он тихо усмехнулся.

— Что это? Госпожа аббатиса изволит дерзить?

— Если вам угодно так это называть, милорд.

— И снова это “милорд”, — заметил он, покачав головой. — Хотя я, кажется, уже дал понять, до какой степени это обращение действует мне на нервы.

Я сжала перчатки в пальцах.

— В таком случае, как же мне следует к вам обращаться?

Он внимательно посмотрел на меня, а затем ответил совершенно спокойно:

— Можете просто называть меня Эдвардом.

Я уставилась на него, решив, что ослышалась.

— Это неприемлемо.

— Отчего же?

— Потому что вы хозяин этого дома, а я гувернантка.

— Разумеется, — ответил он. — Ваши монастырские привычки этого не допустят.

Я вспыхнула.

— Если вы намерены смеяться надо мной…

— О, напротив, — улыбнулся он. — Совсем напротив. Я пытаюсь понять, где кончается ваша добродетель и начинается наказание для всех вокруг.

Я стиснула зубы и попыталась его обойти.

Но он чуть сдвинулся с места, не преграждая мне дороги открыто, однако ровно настолько, чтобы я почувствовала его близость.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказал он тише, отчего у меня подкосились ноги. — С кем вы были?

Я подняла на него глаза.

— А вы не имели права задавать подобный вопрос.

Несколько секунд он просто смотрел на меня. Серые глаза в полумраке казались почти тёмными.

Потом угол его рта едва заметно дрогнул.

— Вы невозможная женщина, мисс Симоне.

— А вы, милорд, слишком любопытны.

На этот раз он тихо рассмеялся.

— Вот опять.

— Спокойной ночи, — повторила я и, не дожидаясь ответа, прошла мимо.

Сделав несколько шагов, я вдруг увидела впереди Эми Дженкинс.

Она стояла у поворота коридора, наполовину в тени, и, очевидно, была свидетельницей нашего разговора. На ее губах застыла улыбка. Но глаза смотрели на меня с холодной пристальностью.

Глава 21. Признание у озера

После встречи с братом прошло три дня.

Ни один из них не принёс мне покоя. Вновь и вновь я вспоминала слова Даниэля о Джоне Картере, о том, как Даниэль советовал мне уехать отсюда, что Картер стал еще неистовее с тех пор, как я его помнила.

Но уехать сейчас я не могла, ведь мне до сих пор не пришел ответ от врача, принимавшего роды у Джи. Если она уехала из Бостона, то я должна была узнать куда. Денег на билет я накопила лишь в одну сторону.

И вдобавок… Прежде чем окончательно исчезнуть из жизни Эдварда мне хотелось хоть что-то ему вернуть. Как-то помочь, и, возможно, если это в моих силах, положить конец той смертельной вражде между ним и Картером.

Поднимаюсь и подхожу к зеркалу. Из отражения на меня смотрела строгая мисс Симоне. Волосок к волоску, тяжелые роговые очки скрывали яркий блеск зеленых глаз, а платье, темно-графитное, почти черное, было настолько закрытым и глухим, что ему могла позавидовать любая настоятельница монастыря.

На секунду закрываю и глаза и сразу слышу голос — тихий, насмешливый, почти ленивый:

Можете просто называть меня Эдвардом.

Вздрагиваю, усилием воли прогоняя наваждение. Нет. Больше я не хочу повторять прежней ошибки.

Поворачиваюсь и выхожу из комнаты.

Поместье леди Ашборн жило своей обычной, летней, благоустроенной жизнью. Но и в этой жизни постепенно, день за днём, начинало чувствоваться приближение чего-то особенного.

Сначала это было едва заметно.

За завтраком или к вечеру в гостиной мельком упоминали воду, ветер, погоду на выходные, каких-то соседей, которых ждут в субботу. Кэти то и дело заговаривала о лодках, о пледах, о том, можно ли будет сидеть у самого причала. Леди Ашборн хмурилась и отвечала, что после того случая, как Кэти чуть не утонула, она и близко не должна подходить к воде.

Слуги начали чаще появляться с тюками, чехлами, складными столиками, и по всему дому незаметно распространилось предвкушение небольшого летнего праздника.

Эдвард уезжал еще до рассвета и возвращался очень поздно. Его не было видно за столом ни разу все эти три дня. И леди Ашборн сетовала, что молодые люди нынче совсем не уважают распорядок дня.

И уже потом стало известно, что планируется устроить гонку на моторных лодках на озере у поместья.

— Это ежегодная гонка моторных лодок, она устраивалась еще при покойном сэре Альберте Ашборне, — поясняла миссис Грей, когда слуги собрались на кухне.

Когда она еще говорила, мимо окна прошел Эдвард в сопровождении другого мужчины. Прямой, суховатый, в тёмном летнем костюме, он двигался коротко и точно, как человек, привыкший беречь силы и слова. Его лицо было обветренным, с резкой складкой у рта.

Я узнала его сразу, это был капитан Генри Марлоу, который был с Эдвардом в ту ночь, когда Картер подослал людей, выкрасть таинственные чертежи.

Теперь они стояли на лужайке в саду и о чем-то тихо разговаривали. Было заметно, что между ними существует особое мужское взаимопонимание — сухое, точное, почти лишённое слов.

Утро самого дня выдалось ясным, тёплым, чуть ветреным. Свет стоял в окнах такой чистый и ровный, будто мир за ночь был заново вымыт и отполирован.

Весь дом был взбудоражен приготовлениями к мероприятию.

Кэти, разумеется, встретила это утро в состоянии едва сдерживаемого восторга.

Она ворвалась ко мне ещё до завтрака, уже в шляпке, с лентами, развевающимися от каждого движения.

— Вы не представляете, как там красиво! — объявила она, не дожидаясь приглашения. — У причала уже всё готово, и бабушка велела нести вниз корзины, а мисс Дженкинс спорила с горничной из-за перчаток, и дядя Эдвард с самого утра у воды. Он и капитан Марлоу будут управлять лодками! Они все делают вид, будто это пустяк, но это вовсе не пустяк.

— Кто “они”? — спросила я, застёгивая перчатку.

— Все мужчины, когда хотят показаться благоразумными, — ответила Кэти с важностью, явно позаимствованной у взрослых. — Но дядя Эдвард всегда рискует чуть больше, чем следует. И от этого всё интереснее.

— Кэти.

— Я знаю, — вздохнула она. — Это не следует говорить вслух.

За завтраком было оживлённее обычного. Но в этом оживлении уже чувствовалась собранность перед событием, которое всем хотелось представить лёгким развлечением и которое всё же требовало хлопот. Леди Ашборн отдавала распоряжения ровным голосом. Миссис Грей отчитывала слуг.

А Эми Дженкинс вдруг стала необычайно мила со мной.

— Как вам спалось, мисс Симоне? — спросила она со сладенькой улыбкой, подвигая ко мне чашку. — Столько шума, столько хлопот. Я, признаться, сама не могла сомкнуть глаз до утра.

Тон её был безупречно вежлив. И потому я сразу насторожилась. Я хорошо помнила ее ледяной взгляд, каким она смотрела на меня и на Эдварда в коридоре.

— Благодарю вас, хорошо, — ответила я сухо.

— Какое счастье. У вас очень крепкие нервы, мисс Симоне.

Я коротко склонила голову и занялась чаем. Ее мягкость и вежливый тон не могли меня обмануть. Мне стоило быть начеку.

К полудню берег преобразился.

На траве, под белыми зонтами, были расставлены кресла и лёгкие столики; у самой воды уже виднелись корзины с провизией, сложенные пледы и серебряные кувшины для лимонада. Гости подъезжали один за другим, привозя с собой смех, разговоры, шорох шёлка, сухой стук тростей, блеск летних шляп и всю ту приятную пестроту большого домашнего дня, который ещё не стал утомительным и потому кажется почти безмятежным.

Озеро сверкало в солнце так ярко, словно было выковано из жидкого серебра и синевы. Лёгкий ветер срывал с воды короткие искры. От лодочного сарая доносились голоса мужчин, и за этим общим оживлением стояла та особая напряжённость, которую создаёт присутствие риска, пусть даже прикрытого светской игрой.

И на всём этом фоне Эдвард был главным.

Я увидела его у причала и невольно остановилась.

Он стоял чуть в стороне от гостей, рядом с капитаном Марлоу и ещё двумя мужчинами. Солнце ложилось на его волосы, вспыхивало на виске, скользило по линии плеч.

Он был уже не в обычной одежде, а в том светлом костюме, который предназначался для воды и скорости.

Куртка выгодно подчёркивала ширину его плеч и свободную точность движений; высокий ворот оттенял линию шеи, а сапоги и перчатки сообщали всему облику особенную строгость, от которой его красота казалась ещё опаснее.

Люди тянулись к нему так естественно, словно он был не просто хозяином этого дня, а его смыслом: мужчины говорили с ним свободнее, оживлённее; женщины улыбались ему иначе, чем прочим; Кэти следила за каждым его движением с детским восторгом; леди Ашборн, сидя под зонтом, смотрела на него тем сдержанным, почти суровым взглядом, в котором у неё всегда скрывалась гордость.

Его любили здесь.

И именно это зрелище почему-то отозвалось во мне больнее всего.

Я любила его так, как, наверное, уже нельзя было любить. Но всякий раз, видя его здесь, среди своих, я ещё отчётливее понимала, что сама принадлежу совсем другому пространству: случайному, тёмному, шаткому.

Дом Эдварда был здесь.

А мой? Где был мой дом?

Я задумчиво смотрела на спокойные воды озера и мечтала о том, чтобы когда-нибудь тоже обрести тихое пристанище. А пока я была подобна белым облакам, гонимым ветром над зелеными холмами.

— Мисс Симоне.

Я обернулась.

— Мистер Джойс! — обрадовалась я, едва завидев его светлое лицо с застывшей тихой улыбкой. — Я так рада видеть вас.

— Надеюсь, это правда, — ответил он, чуть покраснев.

Он смотрел на меня всё так же внимательно и тепло с живым участием. Мне хотелось ему так много рассказать. О том, что я видела брата, о том, что он мне рассказал. Но вокруг было так много народа и суеты, я боялась, что кто-нибудь мог нас услышать.

— Как вы? — спросил он, вглядываясь в мое лицо. — Вы выглядите утомлённой.

— Сегодня просто очень яркий день, - говорю, улыбаясь и щурясь от яркого солнца.

— А как ваша ученица? — и он поискал глазами Кэти, которая бегала по лужайке рядом с леди Ашборн и миссис Уолтон.

— Делает значительные успехи.

— Это радует, — улыбнулся мистер Джойс, — хочу отметить, как за этот месяц мисс Кэти преобразилась. Когда я уезжал от нее зимой, она была замкнутым, закрытым ребенком, говорившем о вещах, которых не понимала. Но посмотрите на нее сейчас. Это же живая, счастливая девочка. Мне кажется, это ваша заслуга, мисс Симоне, что юная мисс так похорошела.

Я смотрела на резвящуюся Кэти, и мое сердце больно щемило.

— Не думаю, что тут заслуга моего влияния, мистер Джойс, — пожимаю плечами, — просто Кэти всегда мечтала о семье, и приезд мистера Фейна подарил ей именно то, что она хотела. Характер леди Ашборн смягчился, дом наполнился шумом и жизнью, именно этого так и не доставало ребенку.

Я говорила это, смотря в сторону озера, туда, где Эдвард стоял в кругу мужчин.

— Да, теперь я вижу, насколько возвращение лорда Фейна преобразило всех вокруг, — медленно произнес мистер Джойс, пристально смотря на меня.

Я попыталась улыбнуться. Он смущенно кашлянул в кулак.

— Из Америки по-прежнему нет ответа. Но я всё ещё жду. Если что-то придёт, я дам вам знать немедленно.

При слове “Америка” сердце моё болезненно сжалось.

— Благодарю вас.

— Знаете, а ведь многие ваши ученицы вспоминают вас с большим теплом.

— Серьезно? — я оживилась. — Кто же?

— Мэри Элдридж прежде всего, — отвечал мистер Джойс, — она каждый раз просит меня передавать мисс Симоне самые теплые приветы.

Я улыбнулась. Перед глазами предстало серьезное личико Мэри, ее длинные косички. Милая девочка, которой мне однажды удалось помочь.

— Мистер Джойс, какая поистине приятная неожиданность, — раздался вдруг за спиной насмешливый голос Эдварда.

Я вздрогнула и обернулась.

Он подошёл так бесшумно, что я не заметила его приближения, увлеченная разговором с мистером Джойсом.

— Мистер Фейн, милорд, — приветствовал его спокойным поклоном мистер Джойс.

— Не знал, что дела Святой Агнессы допускают столь приятные отлучки, — сказал он.

Слова были вежливыми. Но тон чуть более ровным, чем следовало бы, а взгляд слишком внимательным для простой любезности.

Я почувствовала, как сердце у меня сбилось с ритма.

— Школа, к счастью, ещё не отменила редкие человеческие удовольствия, — ответил мистер Джойс с достоинством, мужественно выдерживая тяжелый взгляд Эдварда.

На миг мне показалось, что во взгляде Эдварда мелькнуло что-то мрачное.

— Какое поистине замечательное место службы, — сухо процедил он.

Мистер Джойс слегка отступил.

— Не стану более удерживать вас, мисс Симоне, — сказал он. — Быть может, позже нам удастся закончить разговор.

— Увидимся, мистер Джойс, — тепло улыбнулась я ему.

И лишь краем глаза заметила, как при моих словах дернулись губы Эдварда.

Мистер Джойс ушел. А я, страшась остаться с Эдвардом наедине, с поклоном быстро проговорила:

— Простите меня, милорд, меня ждет Кэти.

И не дав ему ответить, быстро пошла в сторону столика под деревом.

В эту самую минуту за стол с леди Ашборн и миссис Уолтон усаживался незнакомый мужчина. Он был приятной наружности без резкости в лице.

— Леди Ашборн, — сказал он, склоняясь к жилистой руке хозяйки поместья, — вы заставляете меня всякий раз сожалеть, что я не состою с вами в родстве.

— Это спасло вашу репутацию, мистер Мортон, — сухо ответила она, но глаза её при этом явно смягчились.

— Моей репутации уже ничто не повредит, — серьёзно сказал он. — А вот ваш чай — единственная причина, по которой я ещё не уехал из Англии.

Кэти расхохоталась так громко, что даже леди Ашборн позволила себе тень улыбки.

Он перевел взгляд внимательных глаз на меня.

— Позвольте представиться, Джулиан Мортон, — произнес он с легким поклоном, — старый, так сказать, друг всего этого семейства.

— Жослин Симоне, гувернантка мисс Кэти, — отвечаю с улыбкой.

Это был приятный в общении человек. Он не был навязчив; не пытался блеснуть; не задавал вопросов, на которые человеку пришлось бы отвечать осторожно. С леди Ашборн он был иронично почтителен, с Кэти прост и шутлив, что раскрывало его, как человека, действительно давно вхожего в семью.

В какой-то момент леди Ашборн ушла с миссис Уолтон и Кэти ближе к лодкам, и мы остались с мистером Мортоном одни за столом. Но я не чувствовала неловкости. Разговор с ним шел легко и естественно, словно дыхание ветра.

Сначала он говорил о дне у воды, о соседях, о неизбежной английской привычке превращать даже безобидное развлечение в дело чести. Потом — о доме, о том, как редки теперь места, где семья ещё умеет собираться не из обязанности, а по привычке сердца.

И постепенно, почти незаметно, речь зашла об Эдварде.

— Вы давно знаете мистера Фейна? — спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал равнодушно.

— С детства, — ответил мистер Мортон. — Достаточно давно, чтобы помнить его невозможным мальчишкой и слишком серьёзным юношей.

— Мне трудно представить мистера Фейна мальчишкой.

— Это потому, что он уже много лет никому не позволяет помнить себя таким.

Он облокотился на спинку кресла и на секунду посмотрел в сторону озера, где среди толпы виднелись Эдвард и Марлоу.

— Когда-то он смеялся чаще, — сказал Джулиан уже тише. — И был не так безнадёжно разумен.

Я почувствовала, как сердце болезненно сжалось.

— Вы говорите так, будто давно потеряли прежнего друга.

— Возможно, отчасти так и есть.

Он повернулся ко мне.

— Простите. Я, вероятно, злоупотребляю вашим терпением. Просто старые друзья имеют дурную привычку считать, что их воспоминания интересны всем вокруг.

— Нет, — слишком быстро ответила я. — То есть... мне действительно интересно.

Мистер Мортон тепло улыбнулся и продолжил.

Он заговорил о Гарри. О сэре Ричарде. О том, как много в доме рухнуло после этих потерь, хотя внешне стены остались прежними.

— Другой на месте Эдварда, пожалуй, имел бы право ожесточиться, — сказал Мортон, глядя куда-то поверх воды. — Или надломиться. Эдвард не сделал ни того ни другого. Он просто взвалил на себя всё, что было возможно, и с тех пор живёт так, будто долг — это единственное, что ещё имеет значение.

Я молчала.

То, что он говорил, поражало меня не потому, что я не знала о силе Эдварда. О ней я знала слишком хорошо. Меня поражало другое: как много всего произошло в его жизни без меня. Как много боли, долга, труда, бессонных лет. Как много всего носил он в себе ещё до того, как оказался в Лаосе и до того, как встретил меня.

Мне вдруг стало стыдно за то, что я так долго думала о его жизни только через призму нашей любви.

— А потом он уехал, — сказал мистер Мортон. — И вернулся совсем другим. Не знаю, что именно осталось у него там. Он никогда не говорил. Но все мы это заметили. После той поездки он стал мрачным и закрытым. И что самое невероятное, он разорвал помолвку с Бланш.

При упоминании этого имени я похолодела.

— Вы имеете в виду леди Бланш Кингли?

Мистер Мортон кивнул и продолжил.

— Для Бланш это стало настоящим ударом. И, пожалуй, для всей семьи тоже. Она все хотела поговорить с ним, хотя я ее и отговаривал. Ведь после Лаоса Эдвард почти перестал видеться с людьми. Ходил мрачный, как человек, которому больше нечего ждать от жизни. Начал много пить. Подолгу запирался в кабинете и сидел там один у огня. Мы сильно тогда за него переживали. Боялись, когда бы он не закончил, как Гарри — с пулей в висок.

Я не шевельнулась.

— А теперь, — сказал Джулиан, и в голосе его впервые прозвучало настоящее удивление, — я приезжаю сюда, к леди Ашборн, ожидая снова увидеть того же мрачного затворника, а нахожу почти прежнего Эдварда. Он снова выходит к людям. Смеётся. Играет с Кэти. Терпит мои глупости. Даже Марлоу, кажется, уже не действует ему на нервы.

Я невольно посмотрела в сторону озера.

Эдвард стоял вполоборота, и солнце золотило его висок.

— Честно говоря, — добавил Джулиан, — я сам не понимаю, что вернуло его к жизни. Но что-то здесь явно произошло. Раньше Эдвард гостил у бабушки дня три, не больше. Потом опять уезжал в Лондон. А теперь живёт здесь которую неделю.

Я заставила себя ответить спокойно:

— Вероятно, у него есть причины.

— О, безусловно, — отозвался мистер Мортон. — У Эдварда всегда есть причины. Но не всегда он считает нужным делиться ими с ближними.

Он улыбнулся той лёгкой, почти беспечной улыбкой человека, который не подозревает, какую рану только что открыл в чужом сердце. Потом его отвлекла Кэти, вернувшаяся с альбомом под мышкой и с Блицем на руках, и разговор распался сам собой.

Я поднялась из-за стола и, сославшись на какой-то пустяк, отошла.

Всё вокруг было прежним.

Толпа народа, веселый смех и оживление. Шум заводящихся лодок у озера.

Солнце лежало на изумрудной траве горячими золотыми пятнами. И эта мучительная красота летнего дня вдруг показалась мне невыносимой.

Сердце болезненно сжалось.

Боже…

Так, значит, Эдвард тоже страдал.

Страдал так сильно.

А я не знала. Ничего не знала.

Что-то внутри меня дрогнуло и словно разом подалось вперёд, к нему, как тянется к свету слишком долго сдерживаемое пламя.

Я подняла глаза и увидела его у воды.

Он стоял чуть отвернувшись к Марлоу, слушая его с тем выражением внимания, которое всегда делало лицо Эдварда особенно замкнутым и твёрдым.

Я не заметила, как двинулась к нему.

Сначала медленно, почти бессознательно, словно меня влекла не воля, а какая-то сила, которой я уже не могла сопротивляться.

Я смотрела на него и чувствовала, как всё то, что я так долго в себе душила, поднимается с новой силой. Любовь, горячая, страстная, сжигала страх и все преграды внутри.

Я не могла отвести глаз. От его лица, от его серых глаз.

Должно быть Эдвард почувствовал мой пристальный взгляд, так как он вдруг прервал разговор с капитаном Марлоу и повернул голову.

Наши глаза встретились. И мое дыхание сбилось.

Я увидела, как на его лице сначала мелькнуло лёгкое удивление, потом настороженность. Он что-то коротко сказал Марлоу. Тот обернулся, посмотрел в мою сторону, едва заметно кивнул и отошёл, оставляя нас одних.

Эдвард направился ко мне.

Каждый его шаг отдавался во мне ударом сердца.

— Мисс Симоне, — сказал он негромко.

Я молчала.

Он смотрел на меня внимательно, уже совсем без насмешки.

— Вы хотите что-то сказать мне?

Боже, да. Я так много хочу тебе сказать, Эдвард. Я – Киара Марэ. Твоя жена, мать твоего не родившегося ребенка. И я люблю тебя, люблю еще сильнее, чем прежде, так сильно, что это почти невозможно вынести.

Слова уже были во мне — живые, горячие, готовые сорваться.

Эдвард не сводил с меня глаз. В его лице всё ещё оставалось удивление, но теперь к нему примешивалось беспокойство: тихое, внимательное, почти нежное.

— Я… — разжимаю наконец дрожащие губы.

Всё моё прошлое, вся любовь, весь страх уже стояли у самых губ.

Глава 22. Лодочный домик

— Я… — разжимаю наконец дрожащие губы.

Но в следующую секунду за спиной послышался звонкий голос Кэти:

— Дядя Эдвард! Мистер Мортон говорит, что я нарисовала лошадь как кабачок!

Он повернул голову к девочке и улыбнулся. Пошутил. Со стороны столика под деревом донесся вопрос леди Ашборн. Эдвард ей ответил. Его лицо было светло. Он был счастлив.

И в этот момент я вздрогнула так, будто меня разбудили.

Мир мгновенно вернулся на место. Я попятилась.

Нет.

Нельзя этого делать… Нельзя…

Перед глазами промелькнули те страшные дни, когда Эдвард, узнав о смерти деда, не решался на отъезд. Как он разрывался между мной и своей семьей в Англии.

Нет, я больше не хочу проходить через это, и я больше не хочу, чтобы через тот же кошмар проходил и он.

Киара Марэ когда-то жила и любила, страдала и умерла.

Эдвард уже снова перевел взгляд на меня.

Но я уже смотрела на свои судорожно сцепленные пальцы.

— Мисс Симоне? — Эдвард был явно озадачен моим поведением. — Так что вы хотели сказать?

— Нет, — тихо сказала я. — Ничего... ничего важного, мистер Фейн.

Щеки горели, в висках стучало.

Я чувствовала на себе его взгляд.

— Вы уверены? — спросил он наконец.

Я заставила себя поднять глаза и даже слабо улыбнуться.

— Да. Простите. Должно быть, я просто немного устала от жары. Мне нужно отдохнуть.

Я повернулась и пошла прочь.

Я шла быстро, почти не видя дороги, боясь лишь одного: чтобы никто не успел окликнуть меня прежде, чем я сумею овладеть лицом. Сердце билось так тяжело, что мне казалось: ещё немного, и этот стук услышат все вокруг.

Позади по-прежнему смеялись, переговаривались, звали друг друга. Летний день сиял всё той же безмятежной красотой, будто мир не заметил, как близко я только что подошла к краю.

На лужайке белели зонты. Между ними двигались светлые платья. Солнце лежало на траве широкими горячими пятнами, а от озера тянуло влажной прохладой.

Мне нужно было уйти хоть на минуту. Спрятаться от людей, от света, от самой себя.

Я уже свернула с главной аллеи к дорожке, ведущей ближе к причалу, когда увидела впереди движение, заставившее меня невольно замедлить шаг.

У моторной лодки Эдварда кто-то стоял, низко нагнувшись над открытым кожухом. Мужчина был ко мне спиной; широкополая шляпа затеняла его лицо, и сначала я не придала этому значения. Но в следующую секунду он выпрямился слишком резко, как выпрямляется человек, застигнутый за делом, которого не должен был делать. Металлическая крышка с сухим щелчком захлопнулась. Мужчина быстро оглянулся через плечо и тотчас отошёл в сторону, почти смешавшись с двумя слугами, тащившими ящик со льдом.

Я остановилась.

Всё длилось не дольше секунды.

И всё же что-то в этом движении — поспешность, скрытность, неловкая резкость — мгновенно отозвалось во мне тревогой.

Я ещё раз посмотрела на лодку.

Теперь возле неё уже никого не было. Солнце блестело на лакированных бортах; вода у свай вспыхивала голубыми искрами; вся сцена казалась такой обыкновенной, что мне на миг стало стыдно собственной подозрительности.

И всё же сердце моё сжалось.

Надо было предупредить Эдварда.

Я обернулась, ища его глазами в толпе, но в этот миг рядом раздался мягкий, чуть запыхавшийся голос:

— Мисс Симоне.

Это была Эми.

Она подошла ко мне с безупречно любезным выражением лица. На её губах играла почти дружелюбная улыбка, именно такая, которая с некоторых пор начала пугать меня сильнее всякой откровенной неприязни.

— Простите, что задерживаю вас, — сказала она. — Я только что встретила мистера Джойса. Он просил, если я увижу вас, передать, что ему необходимо поговорить с вами немедленно. Кажется, он ждёт вас в лодочном домике.

— В лодочном домике? — удивилась я.

— Да. Он выглядел весьма встревоженным.

Что это может быть? Неужели он получил срочные вести насчет Джи?

Я почувствовала, как тревога во мне раздваивается.

— Поторопитесь, мисс Симоне, — покачала головой Эми, — мистер Джойс выглядел весьма встревоженным.

— Вы уверены? — спросила я.

— Совершенно, — ответила Эми. — Он говорил так настойчиво, что я не рискнула бы забыть его просьбу.

Я колебалась. Но времени до старта еще оставалось достаточно, я успею вернуться к Эдварду и сказать ему о человеке возле его лодки.

Я ещё раз взглянула в сторону причала. Лодка стояла на месте, ровная, блестящая, безмолвная. Ничто в её виде не подтверждало моей тревоги. Мне вдруг показалось, что я действительно просто устала и готова видеть опасность там, где её нет.

Разговор с мистером Джойсом займёт минуту, сказала я себе. Одну только минуту. После этого я сразу вернусь и найду Эдварда.

— Благодарю вас, — сказала я Эми.

— Не стоит благодарностей, — улыбнулась она.

Я быстро пошла к лодочному домику.

Он стоял немного в стороне, под старыми ивами, и по мере того, как я уходила от шумной лужайки, голоса гостей становились глуше, будто отделялись от меня незримой преградой. У самой воды воздух был прохладнее. Доски узкого настила чуть скрипели под ногами. С ветвей ив падали дрожащие тени.

Я поднялась на крыльцо и толкнула дверь.

Внутри было сумрачно и прохладно. Пахло старым деревом, канатами, влажной водой и чем-то смолистым, знакомым. Узкие полосы света пробивались сквозь щели в стенах и ложились на пол золотистыми линиями.

— Мистер Джойс? — позвала я.

Ответа не последовало.

Я шагнула глубже в полумрак.

— Мистер Джойс?

Тишина.

Только где-то у воды тихо плеснуло, и скрипнула цепь.

Мне стало не по себе.

Я обернулась к двери, и именно тогда почувствовала в воздухе что-то ещё, не сразу уловимое, но очень знакомое.

Сладковатый запах.

Тяжёлый, вязкий, почти приторный.

Я замерла.

Память сразу откликнулась неясным, животным страхом.

Опиум. Его курили Даниэль с Джоном Картером в Лаосе. Я быстро подошла к двери и взялась за ручку.

Дверь не поддалась.

Я рванула сильнее. Заперто.

Кровь отхлынула у меня от лица.

Но ноги уже были тяжелыми. Слишком тяжелыми.

Я успела только дойти до перевернутой лодки и опереться на ее край обеими руками. В глазах поплыло. В горле пересохло. Мир стал густым, почти медовым. Звуки извне то приближались, то уходили, как волна.

Сладкий запах становился гуще, плотнее. Он забирался в лёгкие, обволакивал мысли, делал руки непослушными. Стало душно, я расстегнула ворот платья и бросила на пол запотевшие очки.

Меня заманили сюда.

Эта мысль пришла с холодной, страшной ясностью.

И следом за нею вспыхнула другая.

Лодка.

Эдвард.

Резкий запах топлива.

Я зажала рот рукой, пытаясь сделать вдох как можно мельче. Господи, неужели всё это было связано? Неужели меня убрали с дороги затем, чтобы я не успела его предупредить?

Я ударила в дверь.

— Помогите! — крикнула я. — Кто-нибудь!

Голос сорвался. Горло обожгло. Пол под ногами качнулся, словно вода под тонкой доской.

Нет. Только не сейчас. Только не так.

Я зажмурилась, пытаясь удержать ускользающее сознание. Перед глазами всё поплыло: золотые полосы света, тёмные силуэты лодок, неровная древесная тень. Сердце колотилось часто и глухо, как в ловушке.

И тут дверь распахнулась. Я резко подняла голову, ожидая увидеть мистера Джойса.

В проёме стоял человек, и в первую секунду я решила, что это просто очередной обман воспалённого сознания.

Потом он шагнул ко мне — живой, быстрый, настоящий.

Эдвард.

— Боже мой, — резко сказал он.

Он оказался рядом прежде, чем я успела что-либо ответить. Его руки легли мне на плечи — крепко, властно, спасительно. Я почувствовала, что ещё немного и ноги бы мне изменили.

— Мисс Симоне, что здесь произошло?

Я попыталась ответить, но язык едва слушался.

— Я… не знаю… дверь… была заперта…

Он резко втянул воздух, и лицо его переменилось почти мгновенно. Тревога уступила место такой холодной, страшной собранности, что даже сквозь дурман я поняла: он уловил запах и всё понял.

И именно в этот миг снаружи послышались шаги.

Женские голоса.

Эдвард вскинул голову, потом резко посмотрел на меня и, не говоря ни слова, повёл вглубь домика. Там, за перевёрнутой лодкой и старым стеллажом с вёслами, оставался узкий тёмный угол, скрытый от прямого взгляда из дверей. Он почти втолкнул меня туда и сам встал следом так близко, что я оказалась зажатой между деревянной стеной и его телом.

— Тихо, — прошептал он мне на ухо.

От его голоса по мне пробежала дрожь.

Снаружи коротко скрипнули ступени.

— Я уверена, что она здесь, — прозвучал голос Эми. — Я видела, как она направлялась сюда, и мистер Джойс следом за ней.

Ей ответила миссис Уолтон, спокойно, с лёгким беспокойством:

— Быть может, ты ошиблась, дорогая. Здесь, кажется, никого нет.

Дверь снова открылась.

— Мисс Симоне? — позвала миссис Уолтон. — Вы здесь?

Эми молчала.

Потом шагнула ещё дальше в домик.

— Странно, — протянула она, явно сбитая с толку.

Она не понимала, что произошло.

Эдвард рядом со мной застыл.

Потом едва заметно склонил голову, прислушиваясь, и почти беззвучно, сквозь зубы, прошептал:

— Какого дьявола эта мисс Дженкинс тут забыла?

Женщины еще стояли растерянно посередине комнаты, но потом миссис Уолтон произнесла:

— Как здесь ужасно пахнет, уйдем отсюда, Эми.

— Но я не понимаю, — голос Эми прозвучал расстроено.

— Пойдем отсюда скорее, — настаивала миссис Уолтон, тяжело кашлянув, — иначе мне станет дурно.

Дверь тихонько скрипнула, и они вышли.

— Наконец-то ушли, — выдохнул Эдвард, чуть улыбнувшись, в его серых глазах искрился смех.

Как всегда, в минуты опасности он смеялся, даже тогда в Лаосе, когда мне было так страшно, Эдвард Фейн смеялся.

Голова кружилась от дурмана, от запаха его кожи. От него пахло воздухом, солнцем, водой и чем-то неуловимо родным. В тесноте нашего укрытия не оставалось ни дюйма безопасного пространства, и оттого я ощущала его с мучительной, почти болезненной ясностью: тепло его груди, тяжесть дыхания, шероховатость ткани у моей щеки, такое все до боли родное и близкое.

Я вдруг вспомнила слова Даниэля: «Этот английский лорд по тебе с ума сходил.»

Потом слова Джулиана Мортона: “Он вернулся из Лаоса совсем другим. Мы боялись, что он кончит, как Гарри.”

Вспомнила, как он смотрел на меня в Лаосе: жадно, безумно. Как страстно и жарко целовал.

Я подняла глаза.

Совсем близко, в узкой полосе света, я увидела его висок — твёрдую линию профиля и серебро у виска, которое всякий раз причиняло мне боль.

Мир качнулся.

Не думая, я приподнялась к нему, словно во сне.

Я хотела коснуться губами этого серебра, этой немой метки прожитой боли, но в тесноте промахнулась, и мои губы коснулись его щеки.

Эдвард резко вздрогнул.

Пальцы его на моём локте сжались.

Глаза его потемнели.

— Мисс Симоне…— выдохнул он едва слышно.

Я смотрела на него и почти не узнавала себя. Перед глазами плыло, кожа горела.

Медленно я подняла руки и обвила ими шею Эдварда, чуть притягивая к себе.

Он замер.

Даже в полумраке я увидела, как изменилось его лицо: неуловимо, страшно. Словно все силы, с помощью которых он ещё владел собой, на одно мгновение дрогнули.

Он закрыл глаза на мгновение и резко втянул воздух.

— Не надо, - прошептал он хрипло.

Я чувствовала, как быстро бьётся его сердце — почти рядом с моим. Чувствовала, как он борется с собой, с каждым мгновением всё мучительнее. Его пальцы сжимали мою руку, словно удерживая себя самого от шага, за которым не будет возврата. Жаркий темный взгляд соскользнул с моих глаз на губы.

— Вы не понимаете, что делаете.

Это был его голос, голос моего мужа, это было его горячее дыхание, так близко от моих полураскрытых губ. Эдвард коснулся рукой моего лица и медленно стер с губ остатки коричневой помады.

— Вы искусно скрываете свое сияние, — прошептал он, жадно смотря на них.

Его рука скользнула мне на плечо, на шею, легла на затылок.

— Боже, — выдохнул он уже мне в губы. — Как же ты искушаешь меня…

У меня задрожали ресницы.

Я вдруг почувствовала себя так, будто вновь очутилась в том недавнем сне, где всё было одновременно и явью, и наваждением: его близость, его жар, его дыхание, дрожь собственного сердца, отзывавшаяся во всём теле томительной, сладкой болью. Мир вокруг словно утратил очертания. Остались только эти полутёмные стены, узкая полоска света, его руки, и нестерпимая близость его губ.

Я ощущала их так остро, словно они уже касались моих.

Тёплое дыхание Эдварда скользило по моему лицу, задерживалось на губах, и от этого едва уловимого, мучительного прикосновения всё внутри у меня слабело. Мне казалось, ещё одно мгновение — и я перестану различать, где кончается сон и начинается реальность. Каждая клеточка моего тела помнила его, помнила слишком хорошо, слишком верно. И теперь эта память ожила разом, горячая, живая, беспощадная.

Я не могла отвести глаз, пожирая его взглядом.

Он тоже смотрел на меня неотрывно, так, словно перед ним стояла не женщина, а его собственная погибель, к которой он всё равно шёл, уже не в силах остановиться.

Рука его на моём затылке дрогнула, пальцы чуть сильнее зарылись в волосы. Он медленно склонился ниже. Его лоб почти коснулся моего виска. Потом — едва заметно — он провёл носом по моей щеке и судорожно вдохнул аромат моей кожи.

Я тихо вдохнула.

Эдвард уже касался губами моих губ.

Ещё миг — и между нами не осталось бы ничего, кроме этого последнего шага.

И тогда раздался взрыв.

Доски содрогнулись под нами. Где-то звякнуло стекло. Снаружи разом вскрикнули несколько голосов.

Эдвард резко поднял голову.

Вся томительная мгла в его глазах исчезла в одно мгновение, уступив место другой: холодной, мгновенной, страшной ясности. Он обернулся к окну, прислушиваясь, и я услышала, как с берега, сквозь гул и крики, прорезался чей-то сорвавшийся голос:

— Лодка мистера Фейна! Господи… лодка мистера Фейна взорвалась!

Я хотела понять, хотела сказать что-то, удержать его, предупредить, но силы уже оставляли меня.

Дурман всё глубже растекался по телу мягкой, вязкой слабостью. Шум снаружи как будто отдалился, поплыл. Мир снова начал меркнуть по краям. Я только почувствовала, как Эдвард крепче прижал меня к себе, инстинктивно, почти не думая, защищая прежде, чем успел броситься к двери.

И в этой последней, ускользающей ясности не было уже ни страха, ни боли.

Только его грудь под моей щекой.

Только мерный, сильный стук его сердца.

Только родное тепло, в котором мне вдруг стало так спокойно, словно я и впрямь вернулась домой после бесконечно долгих лет.

Я уже засыпала, прижавшись щекой к его груди, когда сквозь нарастающий шум услышала, как он коротко и глухо выругался.

А потом всё поглотила темнота.

Глава 23. После взрыва

Я пришла в себя от запаха нашатыря и чьих-то торопливых шагов за дверью.

Голова казалась набитой ватой. В висках глухо стучало, горло саднило, как после дыма. Я лежала на узкой кровати в своей комнате, поверх покрывала, не раздетая, только туфли с меня кто-то снял. Окно было распахнуто настежь, занавеска вздрагивала от ветра, и сквозь её колебания в комнату проникал шум встревоженного дома: быстрые голоса, хлопанье дверей, чьи-то поспешные шаги по коридору.

Я резко поднялась на локтях.

— Мистер Фейн?..

Слова сорвались у меня прежде, чем я успела что-либо вспомнить.

Надо мной склонилась миссис Уолтон. Её круглое, обычно невозмутимое лицо было необыкновенно бледным.

— Жив, мисс, жив, — поспешно сказала она. — Лежите, ради Бога. Вам нельзя вставать.

Только тогда память вернулась вся разом — тяжёлая, как удар.

Лодочный домик. Сладкий, вязкий запах. Запертая дверь. Эдвард. Его руки на моих плечах. Тесный тёмный угол за старой лодкой. Его дыхание у моего лица. Взрыв.

Я закрыла глаза.

— Он не ранен? — спросила я тише.

— Нет, с ним всё в порядке. Он был у причала не в самой лодке, слава Богу. Все думали… — миссис Уолтон осеклась и прижала ладонь к груди. — Простите. Дом весь на ногах. Леди Ашборн до сих пор не может успокоиться.

Я медленно села. Мир чуть качнулся, но уже не так страшно. Во рту стоял горький вкус, кожа на лице была липкой, и волосы, должно быть, растрепались совершенно безобразно. Я провела пальцами по вискам и вдруг вспомнила ещё кое-что — голос Эми за дверью. Она явно ожидала найти меня в домике с мистером Джойсом.

Стискиваю покрывало. Это она все подстроила. Она. Хотела выставить меня распутной перед всеми.

И если бы не появился Эдвард…

Перед глазами встало все разом:

Лодка.

Резкий запах топлива.

Меня будто обожгло изнутри новой холодной волной.

— Который час? — спросила я.

— Уже почти семь. Вы были без чувств недолго, но вам нужен покой.

— А… праздник?

Миссис Уолтон печально покачала головой.

— Какой уж тут праздник.

Она подала мне стакан воды. Рука у неё слегка дрожала. Я выпила жадно, и только теперь заметила, что на ковре у двери стоит мой саквояж, словно кто-то в спешке искал пузырёк с нюхательной солью или лекарства.

— Кто… принёс меня сюда? — спросила я.

Миссис Уолтон посмотрела на меня с тем осторожным выражением, с каким взрослые говорят с человеком после испуга.

— Мистер Фейн.

Я опустила взгляд на свои руки.

Снаружи в коридоре быстро пробежали чьи-то ноги. Где-то на нижнем этаже расплакался ребёнок, и я вздрогнула, узнав голос Кэти.

— Она очень напугана? — спросила я.

— Бедная малышка сама не своя. Увидела дым у воды, решила, что дядя погиб. Еле успокоили. Леди Ашборн тоже в ужасе. Они сейчас в утренней комнате.

Я отбросила одеяло.

— Мисс Симоне! — почти вскрикнула миссис Уолтон. — Вам нельзя.

— Можно, — сказала я, сама удивившись тому, как ровно прозвучал мой голос. — Мне нужно знать, что происходит.

Она ещё пыталась меня удержать, но я уже стояла на ногах. Колени подкашивались, однако не так сильно, чтобы я не могла идти. Я подошла к умывальнику, плеснула в лицо холодной водой, пригладила волосы, но нигде не смогла найти свои очки, не желая терять на поиски время, я вышла без них.

Дом показался мне чужим. Ещё днём он был полон летнего шума, детского смеха, шагов гостей, музыки с террасы; теперь же всё в нём было нарушено и сдвинуто. Двери стояли распахнутыми, в холле оставались забытые шляпы, на столике у лестницы лежали неубранные программы лодочной гонки, а откуда-то снаружи доносило горьковатым дымом.

Внизу, в утренней комнате, я услышала голос леди Ашборн — непривычно высокий, почти резкий:

— Нет, Эдвард, я не желаю больше слышать ни про моторные лодки, ни про эти ваши проклятые двигатели! Сначала Гарри, теперь ты! Господь свидетель, я этого не вынесу. А что случилось бы с Шарлоттой, если бы ты сегодня… Боже, мой, а твоя сестра, малышка Изабелла? Она ведь так любит тебя, Эдвард!

Я замерла на пороге.

Леди Ашборн стояла у камина, бледная, с обеими руками, прижатыми к груди. На диване, съёжившись и прижав к себе куклу, сидела Кэти. Глаза у неё были красные от слёз. У окна, чуть в стороне, стоял капитан Марлоу, всё такой же прямой, сухой, с обветренным лицом, и что-то негромко объяснял мистеру Мортону. Сам Эдвард стоял у письменного стола, одной рукой упираясь в край столешницы. При моём появлении он резко поднял голову.

И этот взгляд…

В нём было сразу всё: облегчение, что я на ногах; вспышка гнева — вероятно, оттого что я встала слишком рано; и что-то ещё, чему я не могла и не смела дать имени.

— Мисс Симоне, — сказал он слишком спокойно. — Вам следовало остаться в постели.

— Простите, — ответила я, опуская глаза. — Я хотела узнать…

Кэти сорвалась с дивана и подбежала ко мне.

— Вы живы! — вскрикнула она, обхватив меня за талию. — Я думала, и вас тоже… Я думала, лодка…

Я опустилась перед ней на колени и прижала девочку к груди.

— Всё хорошо, дорогая. Я здесь, — шепчу, едва сдерживая слезы.

— Лодка хотела убить дядю? — шёпотом спросила она, огромными испуганными глазами глядя мне в лицо.

У меня сжалось сердце.

— Нет, милая, — быстро сказала леди Ашборн. — Не говори глупостей.

Но капитан Марлоу, нахмурившись, смотрел не на ребёнка, а на Эдварда.

— При всём уважении, миледи, — произнёс он, — я бы не назвал это глупостью. Двигатель не мог взорваться сам по себе. Во всяком случае, не так.

Леди Ашборн повернулась к нему так резко, будто её ударили.

— Что вы хотите сказать, капитан?

— Кто-то трогал машину, — отрывисто сказал капитан Марлоу. — Я не берусь пока сказать как именно. Но это не обычная поломка.

Я крепче сжала руку Кэти.

— Перед тем как мисс Дженкинс подошла ко мне, — сказала я, чувствуя, что в комнате все сразу посмотрели на меня, — я видела у лодки мистера Фейна какого-то человека.

Эдвард резко повернул голову.

— Какого человека?

— Мужчину, — ответила я. — Он стоял ко мне спиной и был в шляпе. Кожух лодки был открыт, и он что-то делал внутри. Когда заметил меня, сразу захлопнул крышку и отошёл, смешавшись с людьми у причала.

Марлоу коротко выругался себе под нос.

— Вот, значит, как, — сказал он мрачно. — Я так и думал. Машину открывали перед стартом.

— Вы уверены, что речь шла именно о лодке мистера Фейна? — мягко спросил мистер Мортон.

Я повернулась к нему.

— Совершенно уверена.

Он чуть склонил голову, как человек, принимающий важное замечание всерьёз. — И вы не успели разглядеть лица?

— Нет. Он был ко мне спиной, а потом слишком быстро исчез. — Всё же это чрезвычайно важно, — сказал он задумчиво. — Значит, капитан прав, и случайностью тут не пахнет. Кто-то мог подойти к пристани со стороны воды. В такой суматохе это не так уж трудно.

Капитан Марлоу перевел на Эдварда тяжелый взгляд.

— Боюсь, Эдвард, это было покушение, — медленно произнес он.

Леди Ашборн судорожно втянула воздух. Кэти тотчас бросилась к ней и, в своей детской растерянности, стала гладить её по волосам. Миссис Уолтон уже торопливо капала успокоительные капли в чашку.

У меня же внутри всё похолодело.

Покушение. Кто-то в самом деле пытался убить Эдварда? Неужели того человека послал Джон Картер?

Эдвард шагнул вперёд и легко, почти небрежно взял чашку из рук миссис Уолтон.

— Если капитан Марлоу намерен и дальше рассуждать так бодро, — сказал он сухо, но с той ленивой насмешкой, которая всегда появлялась у него в самые неподходящие минуты, — то, боюсь, миледи и Кэти решат, будто я уже лежу в гостиной, накрытый простынёй.

Кэти всхлипнула и тут же подняла на него глаза.

— Не говори так!

— Хорошо, не буду, — ответил он, и голос его мгновенно потеплел. Он подошёл к девочке, коснулся её подбородка и заставил посмотреть на себя. — Послушай меня, Кэти. Со мной всё в порядке. Видишь? Я цел, на месте и, к несчастью для всех, по-прежнему обречён выслушивать бабушкины речи о том, что моторные лодки — изобретение дьявола.

Несмотря на слёзы, Кэти слабо улыбнулась.

Леди Ашборн покачала головой, прижав платок к губам.

— Не шути, Эдвард. Прошу тебя, не шути.

Он наклонился к ней и мягко коснулся её плеча.

— Простите, бабушка. Но вам незачем бояться раньше времени. Мы ещё ничего не знаем наверняка.

Потом он обернулся ко мне, и выражение его лица снова изменилось, стало тише, серьёзнее.

— И мисс Симоне тоже незачем стоять здесь после всего, что она перенесла, — сказал он. — Вам всем сейчас лучше сесть ужинать и прийти в себя. А мы с Марлоу и Мортоном продолжим разговор в кабинете.

Я проводила их глазами. Тревога сдавила мне грудь. Я понимала, что такому мерзавцу, каким был Джон Картер, ничего не стоило подослать людей, чтобы выкрасть важные бумаги, но покушение… Это было что-то за гранью моего понимания.

Через четверть часа мы уже сидели за ужином.

Тяжёлая, неловкая тишина висела над столом, как остаточный дым после пожара. Серебро поблёскивало тускло.

Кэти ковыряла ложкой рагу, не поднимая глаз. Леди Ашборн почти ничего не ела. Миссис Уолтон, напротив, с подчеркнутой деловитостью разливала чай, как будто одним этим могла вернуть дому прежний порядок.

Когда дверь отворилась и вошла Эми, я почувствовала, как всё во мне напряглось.

На ней было светло-голубое платье, очень свежее, очень уместное для тихого ужина, и именно потому особенно отвратительное в эту минуту. Лицо её было бледным, глаза расширены, а в голосе, когда она поздоровалась, звучало почти образцовое испуганное смирение.

— Какой ужасный вечер, — тихо сказала она, подходя к столу. — Я до сих пор не могу опомниться.

Леди Ашборн устало кивнула. Миссис Уолтон пододвинула ей чашку. Кэти даже не посмотрела в её сторону.

Я опустила глаза к тарелке, боясь, что иначе выдам слишком многое.

Я взяла чашку, но рука у меня едва заметно дрожала.

— Мисс Симоне, — раздался рядом мягкий голос Эми.

Я подняла глаза.

Она сидела напротив, положив пальцы на край блюдца, и смотрела на меня с тем выражением участия, которое теперь казалось мне почти более страшным, чем открытая ненависть.

— Вам уже лучше? — спросила она. — Вы так внезапно исчезли. Я потом всё думала… удалось ли вам встретиться с мистером Джойсом?

Я едва сдержалась, чтобы не вылить содержимое своей чашки прямо в это наглое лицо. Как она смела спрашивать меня о таком? После того, как своими же руками подстроила для меня ловушку.

Я поставила чашку на блюдце так спокойно, как только могла.

— Я пришла в лодочный домик и не нашла там мистера Джойса, — сказала я. — Потом ушла.

Эми замерла почти неуловимо. Только ресницы её дрогнули.

— Вот как, — сказала она после короткой паузы. — Как странно. Должно быть, я что-то перепутала.

— Должно быть, — ответила я.

Мы смотрели друг на друга через стол, и мне казалось, что воздух между нами натянулся до звона.

Эми первой отвела глаза и взялась за кофейник.

— Какое счастье, что все закончилось благополучно и никто не пострадал, — произнесла она, улыбнувшись.

Ночью я спала плохо. Вернее, не спала почти совсем. Как, наверное, почти все обитатели поместья. Стоило закрыть глаза, как снова поднимался дым над водой, снова я слышала сорвавшийся голос: «Лодка мистера Фейна!». Дрожь пробирала меня до костей. Если бы Эдвард не оказался со мной в том домике, если бы он сел в ту лодку… Он бы погиб. Эдвард был бы сейчас мертв.

Спазм сдавил горло. Сажусь в кровати и долго смотрю в темное окно. Обнимаю себя за плечи, чтобы унять дрожь.

Закрываю глаза и тут же ощущаю его горячее дыхание на своих губах, его руки в моих волосах, вижу его потемневшие от страсти глаза.

Боже, мы так близко подошли к той черте, за которую уже однажды заходили…

Стискиваю голову, которая, казалось, вот-вот разорвется. Нет, я должна помнить, зачем я здесь. Я должна сделать что-то, чтобы остановить Картера.

К утру слабость почти прошла, уступив место тревожной, холодной ясности.

Эми.

Сначала я хотела разобраться с ней.

Около девяти часов мне доложили, что меня хочет видеть мистер Джойс.

Он вошёл быстро, с той особой сдержанностью, за которой обычно скрывается сильное волнение. Лицо его было усталым, осунувшимся; казалось, за ночь он постарел на несколько лет.

— Мисс Симоне, — сказал он, останавливаясь у двери. — Надеюсь, вы простите мне этот ранний визит. Я… должен был прийти. Я страшно беспокоился о вас. Этот жуткий взрыв.

— Прошу вас, — ответила я, тепло улыбнувшись. — Садитесь, мистер Джойс.

Но он не сел.

— Мне передали вчера, что вы меня искали, — начал он. — Сказала мисс Дженкинс. Она уверяла, что это срочно и вы ждёте меня в лодочном домике.

Я молчала. Всё внутри у меня напряглось.

— Я направился туда сразу, — продолжал он, — но у террасы меня окликнул старый капеллан нашего прихода, с которым мы не виделись много лет. Он тоже был на гонках. Я задержался… на несколько минут, не больше. Когда же пошёл к домику, уже прогремел взрыв.

Он провёл ладонью по лицу и отвёл взгляд.

— Боже, это было ужасно. Все решили, что мистер Фейн погиб.

— Мистер Джойс, вы никого не видели подозрительного среди гостей или быть может среди прислуги? — спросила я, когда он немного успокоился.

Мистер Джойс остановил на мне недоуменный взгляд.

— Нет, не припомню. Все выглядело довольно мирно и достойно. Я слышал, что двигатель, который был установлен на лодку мистера Фейна был новым, тестируемым образцом. Он еще не прошел испытания, и то, что мистер Фейн поставил его сразу на лодку, не дождавшись результатов тестов, было большим риском.

Я вздрогнула и подалась вперед.

— Откуда вы все это узнали, мистер Джойс? – спрашиваю удивленно.

Мистер Джойс пожал плечами.

— Давно ходили слухи, что мистер Фейн увлекся новыми скоростными двигателями. Вчерашняя гонка должна была стать в том числе демонстрацией нового типа таких двигателей.

Я нахмурилась. Так вот значит, как обстоит все. Вчерашний взрыв должен был выглядеть как несчастный случай.

Я подняла глаза на мистера Джойса.

— Спасибо, что рассказали мне.

— Так что вы хотели сказать мне тогда? — спросил он. — Зачем позвали в лодочный домик.

При его словах внутри меня вскипела ярость. Что я могла ответить ему?

Эми солгала ему.

Эми заманила меня туда.

Она хотела с помощью горящего опиума одурманить меня и мистера Джойса, а потом… Потом опозорить нас в глазах и леди Ашборн и Эдварда.

Какой изворотливый, дьявольский план. Какое бесстыдство и чувство безнаказанности.

— Простите, мистер Джойс, у меня есть срочное дело, — говорю ему.

Когда он ушёл, я не стала больше колебаться.

Я надела тёмно-синее дневное платье, самое простое из тех, что у меня были, заколола волосы и вышла в коридор.

Ноги ещё слегка дрожали, но это была уже не слабость тела, а внутреннее напряжение.

Комната Эми находилась на другом конце второго этажа.

Подойдя к её двери, я постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

Эми стояла у туалетного столика и пудрила нос. Она обернулась и, увидев меня, побледнела.

— Мисс Симоне? — проговорила она. — Что вы здесь делаете?

— Я пришла поговорить с вами начистоту, мисс Дженкинс, — говорю, медленно приближаясь к ней.

Мой открытый взгляд и тихий ровный голос подействовал на Эми гипнотически. Она замерла, уронив пуховку на столик. В ее светлых глазах дрожал испуг.

— Простите, я не понимаю…

Мои губы дрогнули, я приблизилась к ней вплотную.

— Напротив, вы все прекрасно понимаете, мисс Дженкинс. Это вы сказали мистеру Джойсу, что я его ищу. Это вы заранее разожгли опиум, чтобы человек, попав туда, почти сразу оказался под действием дурмана. Вы хотели, чтобы меня нашли в лодочном домике с мистером Джойсом. Вы хотели меня опозорить.

На последних словах её лицо дёрнулось.

— Это нелепо.

— Но вы ошиблись, если думали, что я стану вас бояться, — произнесла я ледяным тоном. — Вы просчитались, мисс Дженкинс. Ваш план не сработал.

Она вскинула голову. В её глазах уже не было прежней растерянности. Испуг исчезал у меня на глазах, уступая место чему-то иному — жёсткому, злому, почти безобразно откровенному.

— Да что вы можете знать? — выговорила она сквозь зубы.

Щёки её вспыхнули. Губы искривились в усмешке.

— Вы явились сюда из ниоткуда, — сказала она. — Какая-то гувернантка, без имени, без положения. И вдруг всё должно принадлежать вам? Всё, что я столько времени ждала? Всё, к чему готовилась?

Она взяла со столика прозрачный флакон духов, открыла его и поднесла к носу.

— Ещё до приезда сюда я знала о слухах, которые ходили вокруг Эдварда. Что он сошёл с ума. Что его околдовала какая-то цветная из Лаоса. Я купила эти духи только потому, что где-то прочла: женщины в тех странах носят на коже жасминовое масло. Я подумала — значит, и та женщина, ради которой он отказался от помолвки, пахла именно так.

Она замолчала и взглянула на меня.

Это был холодный, ледяной взгляд, полный такой ненависти, что меня пробрало до костей. Она уже не собиралась играть со мной. Маски были сброшены.

— Вы даже представить себе не можете, мисс Симоне, сколько времени я потратила на то, чтобы изучить его привычки, — сказала она с коротким сухим смешком и вновь взялась за пуховку, неторопливо проводя ею по носу и подбородку, словно самый этот разговор доставлял ей теперь болезненное удовольствие. — Я знала, какие книги он любит, какую музыку предпочитает, какие цветы ставят в его комнате. Я знала, когда лучше молчать, а когда нужно слушать. Я готовилась к этой встрече так, как другие готовятся к экзамену, от которого зависит вся жизнь.

Она бросила пуховку обратно на столик и резко повернулась ко мне всем телом.

— И вот я приезжаю сюда — и что же? Он едва смотрит на меня. Почти не замечает. Зато вас… — Голос её дрогнул от яда. — Вас, мисс Симоне, он заметил сразу. На вас он стал смотреть так, как я столько времени мечтала заставить его смотреть на меня. На вас — не на меня. На гувернантку собственной племянницы.

Я молчала.

— Вы думаете, я могла отдать его вам? — почти прошипела она. — Думаете, я стала бы спокойно смотреть, как какая-то чужачка получает всё только потому, что ей вздумалось явиться в этот дом с трагическими глазами и удобным прошлым?

Дверь за моей спиной открылась.

Я обернулась.

На пороге стоял Эдвард.

Лицо его было спокойно, почти холодно. Лишь в глазах застыла та опасная неподвижность, которая всегда появлялась в нём в минуты, когда он уже всё решил.

— Я хотел поговорить с вами наедине, мисс Дженкинс, — сказал он. — Но поскольку мисс Симоне тоже здесь, это, пожалуй, даже лучше.

Эми вздрогнула и выпрямилась.

— Мистер Фейн, я не понимаю…

Он вошёл в комнату и затворил за собой дверь.

— Сегодня утром я заехал к аптекарю в городе и спросил, кто в последние дни покупал у него опиум. Аптекарь оказался человеком осторожным, но память у него, к счастью, лучше, чем осторожность. Он прекрасно вас помнит.

Эми побледнела так сильно, что на щеках проступили неровные пятна.

Эдвард достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги.

— Несколько дней назад вы приобрели у него состав, который обычно отпускают лишь в особо безнадёжных случаях и в крайне малых дозах. Вы уверили его, что средство нужно вашей больной тётушке. Он выписал это для вас.

Он слегка приподнял лист. Эми онемела от шока.

— Я уже договорился о новом месте для вас, — продолжал Эдвард холодно. — Сегодня после полудня машина отвезёт вас на станцию. Оттуда вы отправитесь туда, где ваши таланты будут причинять меньше вреда окружающим.

Эми смотрела на него так, словно ещё надеялась, что всё это шутка, недоразумение, что стоит ей только правильно улыбнуться, и мир вернётся к прежнему порядку. Но лицо Эдварда было непроницаемо.

— Вы не можете так со мной поступить, — выговорила она наконец.

Она судорожно перевела взгляд на меня, потом снова на него. И тут вся её тщательно выстроенная любезность рухнула окончательно.

— Так вот в чём дело? — произнесла она срывающимся голосом. — Из-за неё?

Эдвард ничего не сказал.

И это молчание оказалось для неё страшнее любого ответа.

— Боже мой, — засмеялась она коротко и зло. — Как вы могли очароваться такой, как мисс Симоне? Такой… — она осеклась, но лишь на секунду. — И неужели вы всерьёз думаете, что всё это куда-то приведёт? Не воображайте, будто сможете когда-нибудь на ней жениться.

Я почувствовала, как у меня холодеют руки.

Эми шагнула вперёд и встала напротив Эдварда. Лицо её было теперь некрасиво искажено злостью.

— Этого не вынесет ни ваша бабушка, леди Ашборн, ни тем более ваша мать. Ваша бедная больная мать, о которой вы, кажется, забыли. Думаете, она переживёт такой удар? Думаете, после всего, что и без того с ней стало, вы имеете право добить её окончательно?

На последних словах в комнате повисла такая тишина, что я услышала, как где-то в саду крикнула птица.

Я взглянула на Эдварда. Его лицо оставалось неподвижным, лишь глаза опасно потемнели.

— Мисс Дженкинс, — произнес он таким тоном, от которого у меня все похолодело внутри, — извольте держать себя в руках.

Эми вздрогнула, пораженная.

— Вы уедете сегодня, мисс Дженкинс, — отрезал Эдвард, складывая руки за спиной. — Это не подлежит обсуждению.

Эми смотрела на него с ненавистью, уже не пытаясь скрывать её.

Потом резко отвернулась, схватила с кровати сумочку и направилась к двери.

У самого порога она остановилась, не глядя ни на меня, ни на него.

— Вы оба ещё пожалеете, — сказала она тихо.

И вышла.

Дверь за ней захлопнулась.

А потом она уехала. Я смотрела на удаляющийся автомобиль из окна гостиной, и сердце мое сдавила тревога. Это было предчувствие скорой катастрофы.

Глава 24. Прикосновение к сердцу

Прошло четыре дня после взрыва.

Первые сутки дом жил так, будто по нему прокатилась буря и ещё не успела стихнуть в дальних комнатах: шаги звучали торопливо, двери хлопали чаще обычного, слуги шептались на лестницах, а в утренней комнате всё ещё пахло нашатырём и крепкими успокоительными каплями. Но мало-помалу жизнь начала возвращаться в свои русла. Не совсем прежние — нет; слишком многое изменилось за один вечер, и всё же дом снова дышал, ел, просыпался, звенел посудой, открывал окна навстречу солнцу.

О мисс Дженкинс уже почти не вспоминали.

Кэти первые два дня боялась подходить к воде и всякий раз, заслышав снаружи резкий звук, вздрагивала и бежала ко мне. Я отложила наши обычные занятия. Ни французские глаголы, ни арифметика не казались мне сейчас ни разумными, ни нужными. Вместо этого мы играли, рисовали и подолгу гуляли по саду. Иногда она приносила карандаши и просила меня нарисовать лодку, но всякий раз, едва я начинала очерчивать узкий корпус, сама же сердито качала головой и говорила:

— Нет. Лучше розы.

И я рисовала розы.

Чаще всего мы уходили к сторожке у дальних ворот, где жили мистер и миссис Эммет. Это был маленький, тёплый домик, весь утопавший в мальвах, душистом горошке и разросшейся жимолости. У порога стояли глиняные горшки с мятой и тимьяном, в окне кухоньки белели занавески, а за домом раскидывался огород, такой аккуратный, будто каждая грядка была начерчена по линейке.

Миссис Эммет, кругленькая, румяная и неизменно приветливая, взяла нас под своё покровительство с той решительностью, с какой добрые женщины берутся лечить чужую душу тестом, маслом и горячей печью.

— Ребёнку нужно дело для рук, — заявила она в первый же день. — И вам тоже, мисс. А лучше пирога ничего не успокаивает. Разве что два пирога.

Кэти эта мысль привела в восторг.

В то утро мы как раз учились печь маленькие английские пирожки с яблоками. На столе лежала белая горка муки, масляное тесто прохладно блестело на доске, а сама Кэти, с засученными до локтей рукавами и пятном муки на носу, старательно раскатывала кружок, который упрямо выходил то слишком толстым, то кривым.

— Он опять не круглый, — с отчаянием сказала она, поднимая на меня глаза.

— Ничего, — ответила я, смеясь. — Пусть будет храбрый пирожок. Ему не обязательно быть круглым.

— Но у вас красивые, — возразила она.

— Потому что я старше и чаще ошибалась.

Миссис Эммет фыркнула, вынимая из печи форму.

— И потому что мисс Симоне умеет не сердиться на тесто, — сказала она. — А тесто, мисс Кэти, ужасно не любит, когда на него сердятся.

Кэти нахмурилась, точно обдумывая, может ли тесто обладать характером, и затем чрезвычайно серьёзно погладила свой кривоватый кружок ладонью.

— Простите, сэр, — шепнула она ему.

Я не выдержала и рассмеялась. Она тоже, и через минуту мы уже обе были в муке.

За открытым окном шумело лето. Над огородом гудели пчёлы. Вдали на лужайках белели розы, кусты шиповника уже начинали осыпаться, а тёплый ветер шевелил верхушки лип. Небо стояло высокое, ясное, такое прозрачное, что трудно было поверить: под этим же небом всего несколько дней назад над водой взметнулся чёрный дым.

Иногда мне казалось, будто сам дом изо всех сил старается забыть. Распахнутые окна, запах свежескошенной травы, подносы с лимонадом, возвращающиеся голоса в коридорах — всё это словно убеждало: жизнь продолжается. Но в самой сердцевине поместья по-прежнему тлела тревога.

Правда, теперь дом напоминал мне не столько поместье, сколько штаб.

В холле чаще обычного стояли чужие автомобили. Слуги беспрестанно носили в кабинет Эдварда кофе, сэндвичи, папки, телеграммы и газеты. Мужские голоса звучали на лестницах, в библиотеке, в курительной, в малой гостиной. Кто-то приезжал утром и уезжал к вечеру, кто-то задерживался до ночи. Разговоры при моём появлении нередко обрывались или понижались до той почтительной деловитой глухоты, за которой особенно ясно слышно: говорят о вещах серьёзных и неприятных.

Эдвард в эти дни почти не появлялся за общим столом. Если и приходил, то ненадолго, усталый, сосредоточенный, с газетой в руке или с карандашом за ухом, как человек, у которого голова занята сразу десятью делами и ни одно нельзя отложить. Иногда я видела его из окна школьной комнаты: он быстрым шагом пересекал двор вместе с капитаном Марлоу или мистером Мортоном, неся под мышкой чертёжную папку. Однажды рядом с ним шёл ещё один человек — высокий, худой, немного сутулый, в круглых очках, с непокорной тёмной шевелюрой. Увидев его, я вздрогнула.

Это был тот самый инженер, которого я уже видела в доме в ночь, когда сюда забрались люди Картера, одним из которых был мой брат.

Тогда, среди суматохи, шагов и тревожных голосов, я не успела как следует его рассмотреть. Теперь же я узнала его сразу, в быстрой, нервной походке, в том, как он, слушая Эдварда, уже на ходу рисовал что-то пальцем по воздуху, словно продолжал невидимый чертёж.

Один раз, возвращаясь с Кэти из сада, я невольно замедлила шаг у открытой двери библиотеки. Внутри было душно от сигарного дыма и мужских голосов. У большого стола стояли Эдвард, капитан Марлоу, мистер Мортон и тот самый инженер. На столе лежали какие-то бумаги и разобранная металлическая деталь, напоминавшая часть двигателя.

— Я вовсе не отрицаю, что слова мисс Симоне заслуживают внимания, — мягко говорил мистер Мортон своим обычным, уравновешенным тоном. — Напротив, её наблюдение чрезвычайно важно. Но мы всё же имеем дело с новым мотором, испытанным не до конца. У пристани была толпа, к машине подходили самые разные люди. Я лишь хочу сказать: если мы без достаточных оснований заговорим о покушении, это погубит проект вернее самого взрыва.

— К дьяволу проект, если кто-то пытался убить Эдварда, — сухо отрезал Марлоу.

— Именно поэтому, — всё так же спокойно продолжал Мортон, — нам и следует иметь факты, а не страхи. Иначе мы подарим газетам сенсацию, а вашим недоброжелателям — оружие.

Эдвард стоял, опустив голову к столу и упираясь пальцами в край столешницы. При последних словах он резко выпрямился.

— Газеты уже получили своё оружие, — сказал он. — И инвесторы тоже.

Инженер в очках что-то резко пробормотал, но я не расслышала. В этот момент Кэти дёрнула меня за руку:

— Мисс Симоне, смотрите, у меня на рукаве улитка.

Я поспешно отвела её дальше.

Слова Мортона ещё долго звучали у меня в ушах. Они были разумны. Я видела, как он в эти дни поддерживал леди Ашборн, умел находить тихие слова для Кэти, был почти незаменим для Эдварда в бесконечных разговорах с людьми из города, с механиками, с теми, кто привозил бумаги и увозил ответы. Он был ровен, внимателен, тактичен и доброжелателен со всеми. Я слушала его и почти убедилась, что, возможно, и в самом деле, произошедшее с лодкой — лишь несчастный случай.

И всё же сама мысль о Джоне Картере не оставляла меня. Тем более я помнила разговор с Даниэлем. На кон был поставлен проект, из-за которого Джон был готов пойти на все.

Даже на убийство Эдварда…

Сколько ещё раз он протянет руку к его жизни?

Эти вопросы преследовали меня даже в тишине сада, даже у тёплой печи миссис Эммет, даже ночью, когда в доме наконец стихали шаги и лишь одна-две двери где-то далеко закрывались позже обычного.

В тот вечер воздух был особенно мягким, золотистым. День медленно склонялся к закату. Я оставила Кэти у миссис Уолтон, они собирались разобрать коробку со старыми пуговицами и ленточками для кукольного платья, а сама ушла в западное крыло сада.

Я села на старую скамью под аркой, почти скрытой розами, и некоторое время просто слушала, как в траве стрекочут кузнечики.

Я думала об Эдварде.

О том, как редко видела его за эти дни.

О том, что каждый раз, когда он всё же появлялся, мне казалось: он стал ещё более замкнутым, ещё более напряжённым, будто держал весь дом, всех людей и весь этот хаос на собственных плечах.

О том, что я боюсь за него.

— Так вот где вы скрываетесь.

Я вздрогнула и подняла голову.

Эдвард стоял у поворота дорожки, одной рукой отводя в сторону ветку розы. На нём был светлый летний пиджак, расстёгнутый у горла, и он казался усталым. Но в глазах его было то знакомое, живое выражение, которого я не видела у него уже несколько дней.

— Я не скрываюсь, — сказала я, вставая со скамьи, пряча счастливую улыбку. — Я просто гуляла.

— Разумеется, — отозвался он. — А я, должно быть, просто случайно уже третий вечер слышу, что мисс Симоне снова исчезла в неизвестном направлении.

Я почувствовала, как тепло подступило к лицу.

— Не думала, что мои передвижения представляют интерес.

— Представляют, — сказал он так просто, что у меня вспыхнули щеки. — По крайней мере для человека, который уже четыре дня пытается перехватить вас между пирогами, акварелью и прогулками с моей племянницей.

— Кэти нужен покой, — тихо сказала я.

— Я знаю, — ответил он, и в голосе его появилась мягкость. — И вы сделали для неё больше, чем кто-либо из нас.

На мгновение между нами повисла тишина.

Сад уже начинал темнеть. Сквозь листву пробивался косой золотой свет. Где-то далеко, за западной стеной, кричали грачи.

— Пойдёмте со мной, — вдруг сказал Эдвард, загадочно улыбнувшись.

Мое сердце дрогнуло.

— Куда?

— В кабинет. Вернее… Я давно хотел кое-что вам показать. После всего, что произошло, вы имеете право знать, из-за чего поднялся весь этот переполох.

Я замерла.

— Мне?

— Вам, — повторил он. — Если, разумеется, вы не боитесь чертежей, металлической стружки и нескольких очень неприятных истин.

Я попыталась улыбнуться.

— После последних дней меня уже трудно напугать стружкой.

— Это обнадёживает.

Он протянул мне руку, помогая спуститься с неровной каменной кромки дорожки. Его пальцы лишь на миг коснулись моих, но этого лёгкого прикосновения хватило, чтобы у меня перехватило дыхание.

Мы шли к дому молча.

В кабинете никого не оказалось, но дверь в соседнюю, обычно запертую комнату была открыта. Эдвард провёл меня туда.

Я остановилась на пороге.

Это была не совсем мастерская и не совсем рабочий кабинет. Скорее, и то и другое сразу. На длинных столах лежали развёрнутые чертежи, линейки, лекала, металлические детали, катушки проволоки и какие-то инструменты, мне незнакомые. У стены стояла большая деревянная модель самолёта — изящная, стремительная даже в неподвижности. Под потолком висела яркая лампа под зелёным абажуром, и в её свете всё вокруг казалось особенно строгим и сосредоточенным. Пахло маслом, бумагой, лаком и горячим металлом.

У дальнего стола, склонившись над листами, стоял тот самый инженер в очках. Он выпрямился при нашем появлении и уставился на меня с откровенным изумлением.

— Фейн, — удивился он, поправляя очки. — Вы всерьёз привели сюда мисс Симоне?

— Да, Пенроуз, — невозмутимо ответил Эдвард. — И постарайтесь пережить это достойно.

Инженер моргнул.

— Я не против мисс Симоне, — сказал он. — Я лишь не ожидал, что вы решите посвятить даму в это безумие.

— Видите ли, — произнёс Эдвард с ленивой усмешкой, — мисс Симоне, в отличие от наших инвесторов, не падает в обморок при виде умных вещей.

Я невольно улыбнулась.

Мистер Пенроуз фыркнул.

— В таком случае, — сказал он, — у мисс Симоне есть шанс оказаться в этом доме самым здравомыслящим человеком.

Он чуть поклонился мне, и теперь я смогла рассмотреть его лучше. Уильям Пенроуз был, вероятно, лет тридцати двух или тридцати трёх, худой, нескладный, с живым нервным лицом и чрезвычайно умными глазами за круглыми стёклами. На манжетах его рубашки виднелись тёмные следы карандаша и машинного масла.

— Мисс Симоне, — произнес Эдвард торжественно, — мистер Уильям Пенроуз. Человек, который убеждён, что все законы аэродинамики созданы лишь затем, чтобы их усовершенствовать.

— Исправить, — сухо сказал Пенроуз. — Не усовершенствовать. Это разные вещи.

— Вот видите, — улыбнулся Эдвард мне. — Я работаю с фанатиком.

— А я с человеком, который упрям настолько, что пытается сделать революцию за собственные деньги, — парировал Пенроуз.

Мне вдруг стало легко на душе. В этой комнате было столько сосредоточенной жизни, столько воли и азарта, что сама тревога последних дней на миг отступила.

Эдвард подвёл меня к модели.

— Вот ради этого, мисс Симоне — сказал он, — к нам и лезли по ночам.

Я медленно провела взглядом по тонкому корпусу, по крыльям, по аккуратно вычерченному хвостовому оперению.

— Он прекрасен, — невольно сказала я.

Пенроуз оживился мгновенно.

— Именно! — воскликнул он. — В этом-то и дело. Все остальные видят в машине только расчёт. А расчёт должен быть красив, иначе он мёртв. Посмотрите сюда, — он схватил карандаш и наклонился над разложенным чертежом. — Низкоплан. Цельнометаллическая конструкция. Закрытая кабина. Убирающееся шасси, если мистер Фейн не разорит нас раньше, чем мы доведём механизм до ума.

— Очень утешительно, — заметил Эдвард.

— И новый двигатель, — продолжал Пенроуз, уже не слушая его. — Вот это главное. Нам нужен мотор легче обычного, но при этом достаточно мощный, чтобы машина брала скорость, о которой сейчас многие лишь болтают в клубах. Если расчёты верны, мы получим аппарат, который будет быстрее, устойчивее и выгоднее большинства нынешних моделей.

— И не только для частных полётов, — добавил Эдвард. — Если мы доведём опытный образец до рабочего состояния, им заинтересуется государство.

Я перевела взгляд с модели на него.

— Для военных целей?

— Для связи, разведки, почтовых линий, — ответил он. — И да, вероятно, для военных тоже. Сейчас все понимают: за авиацией будущее. Не той, что развлекает публику на выставках, а настоящей. Практической. Быстрой. Надёжной.

— Надёжной, — повторил Пенроуз и досадливо бросил карандаш на стол. — Что теперь особенно трудно будет кому-либо доказать.

Эдвард помрачнел.

— Гонка моторных лодок должна была стать демонстрацией той же силовой схемы, — сказал он уже спокойнее, обращаясь ко мне. — Не буквально того же двигателя, но тех же инженерных принципов. Высокая мощность при меньшем весе. Если бы всё прошло удачно, мы получили бы не только газетную шумиху, но и деньги. А после взрыва все увидели в этом не силу, а ненадёжность.

— Трое уже отступили, — сухо заметил Пенроуз, сверкнув очками. — И ещё двое, вероятно, уйдут к концу недели, если вы не сумеете сотворить чудо.

Эдвард усмехнулся без веселья.

— Мистер Пенроуз сегодня удивительно ласков.

— Я просто предпочитаю арифметику утешениям.

Я смотрела на чертежи, на линии, цифры, пометки, и мне вдруг стало ясно, почему кража этих бумаг была бы не мелкой пакостью и не попыткой досадить, а ударом по самому сердцу дела.

— Значит, — тихо сказала я, — взрыв ударил не только по вам.

Эдвард поднял на меня глаза.

— Да, — ответил он после короткой паузы. — Не только.

Мистер Пенроуз тем временем уже снова наклонился над соседним столом и, хмурясь, перебирал несколько исписанных листов.

— Чёрт, — пробормотал он себе под нос. — Я так и знал, что здесь ошибка.

Он подхватил один из чертежей, затем второй, быстро сверил цифры и недовольно щёлкнул языком.

— Фейн, я заберу расчёты по стойкам к себе, — сказал он, не поднимая головы. — Если я сейчас же не пересчитаю эту проклятую нагрузку, к утру она начнёт мне сниться.

— Забирайте, — ответил Эдвард, улыбнувшись.

— И передайте, если вспомните, тот лист с последними поправками по шасси, — добавил Пенроуз, уже направляясь к двери с папкой под мышкой. — Вы, разумеется, положили его не туда, куда следовало.

— Разумеется, — сухо сказал Эдвард.

Пенроуз фыркнул, толкнул дверь плечом и вышел.

Тишина стала еще глубже. Но я этого даже не заметила, поглощенная моделью самолета.

— Он совсем не похож на те самолеты, которые я видела прежде, - говорю задумчиво.

— Потому что он не должен быть похож.

В голосе Эдварда появилась перемена. Вся его прежняя насмешливость исчезла. Он подошел к столу и взял модель обеими руками с осторожностью, которая удивила меня.

— Большинство самолетов до сих пор создают по принципу компромисса, — сказал он. — Если хотят получить скорость, жертвуют дальностью. Если увеличивают дальность, теряют грузоподъемность. Если стремятся к безопасности, машина становится слишком тяжелой.

Эдвард провел медленно провел пальцем по крылу самолета.

— Я хочу получить другое. Самолет, который сможет перевозить людей на большие расстояния, не превращая каждый полет в испытание на смелость. Закрытая кабина. Удобные места для пассажиров. Отдельный отсек для почты. Четыре двигателя. Более надежная система подачи топлива.

Он говорил увлеченно, восторженно. В его глазах появился свет, которого я прежде не видела.

— Вы уже построили его?

— Почти. Мы проверяем конструкцию. Пересматриваем расчеты. Меняем материалы.

— И сколько это будет стоить?

— Достаточно, чтобы мой совет директоров начал считать меня безумцем, — усмехнулся он.

Я улыбнулась.

— Разве они осмеливаются говорить вам такое?

— Не вслух.

Все еще бережно держа модель самолета в руках, Эдвард повернулся к чертежу на столе.

Я подошла к нему. На бумаге тонкими линиями была изображена вся внутренняя конструкция самолета: балки, двигатели, топливные баки, пассажирский салон.

— Это будет нечто совершенно иное, — проговорил он восторженно, снова любуясь моделью самолета, - уверяю вас! Никто прежде не видел настолько совершенное создание.

— Вы говорите о самолете как о женщине, — говорю, сквозь улыбку, и тут же прикусываю губу.

Эдвард посмотрел на меня, его губы дрогнули.

— Вы ревнуете, мисс Симоне?

Кровь бросилась мне в лицо.

— Нет конечно, — я вспыхнула. — Я только…

— Только что?

Я отвела взгляд, не в силах выдержать его выражение.

— Только заметила, как вы меняетесь, когда говорите о нём, — произнесла я с улыбкой.

Эдвард пристально смотрел на меня, и внутри меня расползался жар.

— Просто однажды этот самолет спас меня от сумасшествия, — произнес он после паузы.

Я подняла глаза, не понимая, о чем он.

Эдвард подошёл к столу и развернул один из больших чертежей.

— Идите сюда, — поманил он.

Я встала рядом.

На листе была показана машина в продольном разрезе — сложная, стройная, удивительно живая даже на бумаге.

Эдвард указал на центральный узел, вокруг которого сходились линии, расчёты и пометки.

— Вот здесь его сердце, — произнес он, понизив голос.

— Двигатель?

— Не только. Вся идея. Весь смысл машины. Вес, тяга, распределение нагрузки, всё держится на этом. Ошибись здесь хоть немного — и она останется красивой игрушкой. Попади точно — и сможет изменить правила.

Я смотрела на чертёж и не заметила, как подняла руку. Кончики моих пальцев коснулись бумаги именно там, куда он показывал.

На один краткий миг мне показалось, будто я и правда коснулась чьего-то сердца.

Эдвард встал у меня за спиной так близко, что я почувствовала его тепло раньше, чем осознала это. Потом его ладонь легла на стол рядом с моей, не касаясь, лишь замыкая меня в этом узком пространстве между чертежом, столом и его дыханием.

Я замерла.

— Почему вы сказали, что этот самолёт спас вас от сумасшествия? — шепнула я, не отрывая пальцев от тонких линий на бумаге.

Некоторое время он молчал.

Я чувствовала его дыхание у своих волос, у виска, у самой шеи, и от этого по всему телу разливался дрожащий жар.

— Потому что зимой я дошёл до той точки, — произнёс он наконец тихо, — за которой человеку уже всё равно, жить ему или нет.

У меня перехватило дыхание.

Его пальцы едва заметно коснулись моих.

— Мне нужно было занять чем-то ум, руки, всю свою ярость, — продолжал он. — Нужно было придумать нечто такое, что не подчинялось бы ни расстоянию, ни страху, ни памяти. Машину, которая просто поднимается и идёт вперёд, как бы далеко ни лежал путь.

Он чуть склонился ниже, и я почти ощутила, как его губы коснулись моих волос.

— Так и родился этот самолёт, — прошептал он хрипло. — Сначала как способ не сорваться в бездну. А потом — как единственное, во что я ещё умел верить.

Я медленно повернулась к нему, мое сердце так сильно стучало, что было больно.

Эдвард был настолько близко, что еще немного, и я коснусь его губами.

В его глазах уже не осталось ни насмешки, ни привычной лёгкости. Только тёмное, горячее, страшное напряжение.

Он осторожно взял мою руку со стола, поднёс к губам и поцеловал ладонь. Медленно, горячо, слишком долго. Так что у меня подогнулись колени, а голова закружилась.

— Вы ведь будете рядом со мной, мисс Симоне, — прошептал он, не отпуская моей руки, — когда эта машина впервые поднимется в небо?

Я чувствовала жар его губ на своей коже и не могла ни вдохнуть, ни пошевелиться.

— Мистер… мистер Фейн, — прошептала я, собирая остатки мужества и стараясь забрать свою руку, но он лишь сильнее прижал ее к своей щеке.

— В лодочном домике вы вели себя иначе, — улыбнулся он, прожигая жадным взглядом.

Я вспыхнула.

— Вы не справедливы. Я не отдавала отчета в том, что делаю.

— Зато я вполне отдавал себе отчет, — прошептал он.

Я дернула руку. Но Эдвард притянул меня к себе. Медленно, бережно.

Я оказалась в кольце его рук, у самой его груди. Слышала биение его сердца.

— Ты не представляешь, — сказал он тихо, — как часто я думал о тебе после того случая. О том, как ты обняла меня. О твоих сводящих с ума глазах. О твоих губах, которые я так и не поцеловал.

Я вся дрожала от его голоса, его тепла, от его горячего дыхания у своей шеи. Сердце сладко сжималось. Я замерла, млея от этой ласки, теряя остатки сил на сопротивление. Эдвард коснулся губами нежной кожи возле уха, спустился ниже.

— Боже, сколько пуговиц, — выдохнул он, дойдя до высокого ворота платья, — это сводит меня с ума.

И он стал медленно расстегивать ворот, пуговицу за пуговицей, и тут же припадать ревнивыми губами к отрывшейся части кожи. Я откинула голову, хватаясь руками за край стола, ноги меня не держали. Перед глазами плыло. Все мое существо стремилось к нему, мое изголодавшееся по его ласкам тело реагировало мучительно остро. У меня не осталось сил на борьбу. Совсем как тогда в Лаосе…

И вдруг из глубины сознания донесся голос больничной медсестры: «У вас было сильное кровотечение… мне очень жаль… ребенка не удалось спасти…».

Не удалось спасти…

И вдруг вся та страшная, мучительная боль от потери ребенка ледяной волной поднялась со дна моей души, прогоняя сладостный дурман.

Я резко вздрогнула и вырвалась из объятий Эдварда. Кожа моя горела, в висках стучало.

— Нет, — выдыхаю.

Эдвард отступил на шаг, тяжело дыша.

— Чего вы боитесь?

Меня трясло так, что я едва могла говорить. Ледяными, непослушными пальцами пытаюсь застегнуть ворот, при этом старательно избегая взгляда Эдварда, дикого, темного, полного желания.

Нет, я должна, должна что-то придумать. Как-то остановить его, иначе я снова погибну, и он тоже.

— Мистер Фейн, вы уверены, что вам нравлюсь именно я? – произношу сдавленно, отворачиваясь к двери.

— Что вы имеете в виду? — произнес он, помедлив.

Закрываю глаза, судорожно втягиваю воздух.

— Помните ли вы о том, кто я? — стискиваю руки так сильно, что ногти впиваются в ладони. — Я – Жослин Симоне, гувернантка вашей племянницы.

Медленно поворачиваюсь к нему и встречаюсь с ним глазами.

Лицо Эдварда изменилось. Взгляд помрачнел.

— Вы и правда хотите быть именно со мной? — продолжаю, сквозь дрожь, но уже не силах остановиться. — Или вы просто пытаетесь найти замену той, которую потеряли?

Он смотрел на меня молча. Но в серых глазах промелькнула боль, словно я одним движением вскрыла старую рану, которую он столько месяцев носил в себе втайне.

Я больше не могла этого выдержать.

Я отвернулась и выбежала к двери. Но уже на пороге я обернулась.

Эдвард всё ещё стоял там, у стола с развернутыми чертежами, неподвижный, выпрямившись, как человек, которому нельзя позволить себе согнуться. Лицо его было мрачным, почти каменным, но в глазах застыло такое выражение, что у меня внутри всё оборвалось.

Будто я оставила его не в комнате, а на месте новой утраты.

Понимая, что если промедлю, то не выдержу, я бросилась прочь к себе в комнату, упала на кровать и проплакала всю ночь.

Глава 25. Роза для Лотоса

Когда за окнами занялся свет, я лежала неподвижно, глядя в потолок. В голове звенело, в груди стояла тяжесть, а руки и ноги были какими-то чужими, ватными.

Я встала только потому, что оставаться в постели было ещё невыносимее.

Умывшись, я долго смотрела на своё отражение. Лицо было белым, почти прозрачным, под глазами легли тени. На мгновение я закрыла глаза, потом открыла ящик туалетного столика и вынула очки.

Те самые.

Те, что остались в лодочном домике и потом были найдены там.

С той ночи я не носила их. Тогда мне казалось, что вместе с ними я сняла с себя привычную преграду, ту тонкую, холодную защиту, за которой могла оставаться мисс Симоне, спокойной, незаметной, благоразумной. Теперь я снова надела их, словно возвращала на место стену, без которой уже не умела дышать.

Когда стекла легли перед глазами лёгкой, знакомой тяжестью, мне стало чуть легче. Почти так же, как бывает легче, когда застёгиваешь ворот платья до самого горла.

Но тело всё равно не слушалось.

Спускаясь к завтраку, я вынуждена была придержаться за перила, потому что лестница вдруг качнулась подо мной. Мне стало так дурно, что я на секунду закрыла глаза, опасаясь, как бы не упасть прямо посреди лестничного пролёта.

— Мисс Симоне? — окликнула снизу миссис Уолтон. — Вам нехорошо?

Я заставила себя улыбнуться.

— Нет, благодарю вас. Я просто… не совсем выспалась.

Но за столом стало только хуже.

Передо мной поставили чай, тосты, немного яиц, и от одного только запаха у меня к горлу подступила тошнота. Я заставила себя отпить несколько глотков, но кусок хлеба так и остался нетронутым. Вилку я держала скорее для вида, чем с намерением есть.

Кэти, сидевшая напротив, смотрела на меня всё внимательнее.

— Почему вы ничего не едите? — спросила она наконец.

— Ем, дорогая, — ответила я, стараясь говорить ровно.

— Нет, — возразила она с детской прямотой. — Вы только делаете вид. И вы бледная.

— Кэти, — мягко одёрнула её леди Ашборн.

Но девочка уже встревожилась не на шутку.

— Вы не заболели? — спросила она, отложив ложку. — У вас болит голова?

— Нет, милая, — сказала я и попыталась улыбнуться. — Просто немного устала.

Миссис Уолтон, ставившая на стол кофейник, взглянула на меня с тем вниманием, которое у женщин пожилых и добрых обычно страшнее прямого допроса.

— Вы и вчера почти не ужинали, мисс, — заметила она. — И сегодня ни крошки. Это нехорошо. Не заболеваете ли вы?

Я почувствовала, что ещё мгновение и не выдержу этих заботливых расспросов.

И в этот самый миг шаги в коридоре заставили меня поднять голову.

Я вздрогнула.

Эдвард проходил мимо открытой двери столовой уже в дневном костюме, с перчатками в руке, быстрый, собранный, словно весь состоящий из намерения и движения. Но, услышав последние слова миссис Уолтон, он невольно обернулся.

Наши взгляды встретились.

Я застыла, мне показалось, будто весь воздух в комнате натянулся, как струна.

Его глаза задержались на моем лице, и я перестала дышать от силы этого взгляда, в серых глазах мелькнула тень.

Он вошёл в столовую ровно настолько, насколько требовала вежливость.

— Доброе утро, бабушка, — сказал он леди Ашборн. — Кэти.

Потом слегка поклонился мне.

— Мисс Симоне.

Тон был безупречен.

Именно поэтому мне захотелось схватиться за край стола.

Ещё вчера в его голосе при моём имени звучала насмешка, тёплая и только ему одному свойственная. Теперь осталась одна лишь идеально отмеренная учтивость.

Он спросил о каких-то бумагах, оставленных для него в библиотеке, выслушал ответ, пожелал всем доброго утра и вышел так же быстро, как вошёл.

Только когда его шаги стихли, я поняла, что всё это время почти не дышала.

— Дядя опять сердится? — тихо спросила Кэти.

— Не выдумывай, — сказала леди Ашборн, хотя и сама выглядела озабоченной.

Я опустила глаза в тарелку.

Мне казалось, что если кто-нибудь сейчас снова спросит, почему я не ем, я расплачусь прямо за столом.

После завтрака я всё-таки попыталась заняться с Кэти уроками, но с первых минут поняла, что это почти невозможно. Буквы расплывались перед глазами, в висках тяжело стучало, и иногда мне приходилось замолкать на середине объяснения, чтобы справиться с внезапной волной дурноты.

Кэти, как ни странно, вела себя тихо и послушно, возможно, именно потому, что видела: со мной что-то не так.

В коридоре снова послышались быстрые мужские шаги. Они остановились у самой двери школьной комнаты, и через мгновение я увидела, как мимо проносят рулоны чертежей. За ними шёл Пенроуз, что-то раздражённо объясняя на ходу, а следом, Марлоу, молчаливый и хмурый. Эдвард замыкал шествие.

На этот раз он не вошёл.

Лишь бросил короткий взгляд внутрь комнаты, тот взгляд, в котором было всё то же ледяное самообладание, и, заметив меня, снова чуть склонил голову.

Я ответила тем же.

Дверь осталась открытой всего на несколько секунд, но этого хватило, чтобы вся кровь у меня отхлынула от лица.

Так, должно быть, кланяются людям, с которыми больше не хотят иметь ничего, кроме необходимой вежливости.

Когда Кэти ушла обедать, я осталась в школьной комнате одна и несколько минут сидела неподвижно, сжав руки на коленях.

Вот что сделала моя ложь.

Вот что я сделала с ним.

И с собой.

Раньше я думала, что страшнее всего: его страсть, его близость, его настойчивость. Теперь оказалось, что страшнее его холод. Его сдержанность. То, как быстро он сумел снова превратиться в мистера Фейна — хозяина дома, человека дела, мужчину, для которого мисс Симоне не значит ничего, кроме удобной и вполне заменимой гувернантки.

И эта мысль была так болезненна, что я невольно закрыла глаза.

К обеду мне стало хуже. Я спустилась вниз только потому, что не хотела давать повода для новых разговоров, но едва села за стол, как поняла: есть я не смогу.

Эдвард был там.

Он разговаривал с капитаном Марлоу и мистером Пенроузом. И ни разу за весь обед даже не взглянул в мою сторону.

К вечеру стало известно, что Эдвард уезжает.

Леди Ашборн беспрерывно вздыхала и подносила платок к глазам. Кэти ходила хмурая и почти не играла со своим щенком.

— Ты опять уезжаешь, дядя? — спросила она вечером, поднимая на него встревоженные глаза.

Эдвард повернулся к ней, и в лице его сразу появилось то особое выражение, которое я всегда замечала при ребёнке: будто под жёсткой внешней оболочкой на мгновение проступало нечто тёплое и почти беззащитное.

— Ненадолго, милая.

— Но ты только что едва не умер.

— Это было крайне невоспитанно с моей стороны, согласен, — серьёзно сказал он. — Постараюсь больше не создавать подобных неудобств.

Кэти не улыбнулась.

— Не уезжай.

Леди Ашборн тихо поддержала:

— Эдвард, быть может, действительно можно подождать ещё неделю? После всего пережитого…

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на них обеих с той шутливой покорностью, за которой у него всегда пряталось упрямство.

— Если я подожду ещё неделю, — сказал он, — мои инвесторы решат, что я лежу в погребе, обняв обломки мотора и оплакивая собственное тщеславие. А господа из министерства, весьма возможно, успеют увериться, что вся английская авиация держится на одном только хорошем воспитании и молитвах. Мне же, к прискорбию бабушки, хотелось бы всё-таки предъявить им нечто более убедительное.

Марлоу хмыкнул в усы.

— Он всё равно поедет, — сказал он леди Ашборн. — Даже если мы его свяжем, он прикажет погрузить себя в автомобиль вместе с чертежами.

— Разумеется, — сухо заметил Эдвард. — Я предпочту быть связанным среди собственных побед, а не среди чужих сомнений.

Кэти нахмурилась.

— Значит, ты точно уедешь?

— Точно, — сказал он уже мягче. — Но я вернусь.

Это было сказано ребёнку.

И всё же мне почудилось, что последние слова он произнес не только для нее.

После ужина я больше не могла оставаться в доме. Я вышла в сад, почти не замечая дороги, и ушла в западную часть парка, к розам и старой каменной скамье.

Свет был мягким, золотистым. Где-то далеко звенели ножницы садовника. Тёплый ветер едва шевелил листья. Я шла и шла, глядя себе под ноги, пока не вышла на дорожку к озеру.

Я сама не знала, зачем иду туда.

На самом деле все, о чем я могла думать, это о том, что Эдвард завтра уезжал.

Эта мысль не отпускала меня с первой минуты, как только я услышала вести об отъезде.

Он снова ворвался в мою жизнь, так же внезапно, как когда-то, снова принёс с собой смятение, тревогу, бессонницу, тот невыносимый жар, в котором разум перестаёт быть защитой, и теперь снова уезжал. Как будто ему достаточно было только коснуться моей души, встряхнуть её до основания и снова исчезнуть, оставив меня собирать себя по кускам.

Я хотела подойти ближе к воде, когда вдруг передо мной выросла фигура.

Я вздрогнула и замерла, поражённая.

Эдвард стоял ко мне спиной и задумчиво смотрел на озеро. Не знаю, успел ли он услышать звук моих шагов; во всяком случае он оставался неподвижным, и от этой неподвижности в его высокой фигуре было что-то такое, что заставило меня сразу отступить в тень лип.

Я попятилась, лихорадочно ища путь к отступлению.

Если свернуть влево — слишком близко к кустам, я непременно задену ветки. Вправо — открытая дорожка, он сразу увидит. Вернуться назад тем же путём — поздно.

В этот миг он заговорил, не оборачиваясь:

— Если вы намерены бежать, мисс Симоне, советую выбрать левую аллею. Правая выведет вас прямо ко мне.

Я застыла.

В его голосе была знакомая насмешливость, лёгкая, почти ленивая, но под ней мне послышалось что-то иное. Усталость, быть может. Или грусть, тщательно спрятанная под привычной иронией.

Медленно, очень медленно он обернулся.

Наши взгляды встретились.

На нём уже не было пиджака; жилет был расстёгнут, ворот рубашки чуть ослаблен. Он выглядел так, словно тоже пришёл сюда не для прогулки, а потому, что в доме ему стало тесно.

— Простите, — сказала я тихо. — Я не знала, что здесь вы.

— О, понимаю, — произнес он насмешливо и чуть устало, — а если бы знали, что я здесь, то сделали все возможное, чтобы не встретиться со мной. Но раз уж судьба сегодня взяла на себя труд устроить нам встречу, было бы почти невежливо с вашей стороны снова исчезнуть.

Я молчала, не зная, что ответить ему. Или же просто боялась, что как только начну говорить, голос выдаст меня.

Тишина опустилась между нами снова — уже не пустая, а тяжёлая, натянутая, полная того, о чём ни он, ни я не могли говорить прямо.

С озера тянуло вечерней прохладой. Вода казалась почти неподвижной, только у дальнего камыша дрожала узкая полоска света.

— Вечер так свеж и прекрасен, — задумчиво проговорил Эдвард, смотря на воду, — не хотите ли немного пройтись, мисс Симоне?

Я ошеломленно уставилась на него не в силах ответить.

— Ну же, не бойтесь, — улыбнулся он лукаво, — обещаю, я более не сделаю и не скажу ничего, что нарушило бы ваш душевный покой. Или в школе святой Агнессы запрещаются прогулки со старыми друзьями, которое многое вместе пережили?

Этот насмешливый тон, когда не знаешь, говорит он серьезно или шутит, сбивал меня с толку. Эдвард медленно двинулся по дорожке вдоль роз, и я решила, что будет странно отказываться и пошла за ним.

Мы двигались медленно, почти бесшумно, по узкой дорожке, по обеим сторонам которой росли густые кусты роз. Вечер уже начинал сгущаться, но не темнел, напротив, всё вокруг словно наливалось особенным, тёплым сиянием. Воздух был густ от запаха цветов, травы и воды. С озера тянуло прохладой, и эта прохлада мягко касалась кожи, как чья-то осторожная ладонь.

Эдвард шёл немного впереди, не оглядываясь.

Я смотрела на его спину, на свободную линию плеч под тонкой тканью жилета, на тёмные волосы, чуть тронутые закатным светом, и чувствовала, как внутри меня поднимается знакомая, сладкая и мучительная дрожь. Всё во мне было слишком остро: шелест листьев, собственное дыхание, стук сердца, то, как близко он был и как невозможно далеко.

Мне казалось, что я снова иду куда-то, откуда нет возврата.

Под ногами тихо хрустел гравий. Где-то над водой вскрикнула птица. Ветер донёс до нас новую волну розового аромата — густого, томного, почти пьянящего. От него кружилась голова.

Эдвард наконец замедлил шаг и остановился у старого куста, росшего немного в стороне от дорожки. Куст был выше человеческого роста, весь усыпанный крупными, почти раскрытыми цветами нежно-розового оттенка, и в вечернем свете казался чем-то почти нереальным — как кусок старинной гобеленовой ткани, вдруг ожившей среди сумерек.

Он обернулся и едва заметно поманил меня рукой.

— Взгляните, мисс Симоне, — сказал он.

И я, словно против собственной воли, подчинилась этому тихому зову.

— Это старинные английские розы, — проговорил он, проводя пальцами по одному из тяжёлых цветов. — Они цветут всего несколько дней в году. Но за эти несколько дней успевают заставить человека поверить, что всё прочее в саду было придумано лишь затем, чтобы оттенить их совершенство.

Я подняла глаза на цветок, потом на него.

Эдвард слегка улыбнулся.

— Говорят, их аромат был так любим трубадурами, что о нём слагали песни, а рыцари, уходя в крестовые походы, дарили такие розы дамам своего сердца.

Он произнёс это легко, почти играючи, но в его голосе сквозила та особенная мягкость, от которой у меня каждый раз сжималось горло.

Прежде чем я успела ответить, он осторожно сорвал один цветок.

Роза оказалась полной чашей нежных лепестков. Вблизи её аромат был ещё сильнее — тёплый, густой, томительный.

Эдвард протянул её мне.

Роза покачнулась в его руке.

— Возьмите, мисс Симоне.

Я медленно протянула руку и взяла цветок.

— Вот и прекрасно, — сказал он тихо. — Теперь, как и полагается истинной даме сердца, вы должны пожелать рыцарю, отправляющемуся на бой, удачи, а затем молиться за него с подобающим усердием.

Я невольно вскинула на него глаза.

Он улыбался.

Но это была не та беззаботная улыбка, которой он обычно обезоруживал всех вокруг. Под ней лежала усталость. И что-то ещё: печальное, тёплое, нежное.

— Вы ведь будете вспоминать обо мне в вашей келье, мисс Симоне? — спросил он мягко.

Я стиснула стебель розы, стараясь удержать себя в руках.

— Это правда? — спросила я вместо ответа. — То, что вы едете испытывать самолёт?

Он перестал улыбаться, хотя лицо его осталось светлым.

— Правда.

— И это необходимо?

— Боюсь, да.

Он взглянул в сторону озера, будто подбирая слова, которые можно было бы доверить не только мне, но и самому себе.

— После истории с лодкой мне нужно как можно скорее доказать, что сама идея не погибла вместе с этой нелепой демонстрацией. Люди охотно верят в провал и очень неохотно — в то, что поражение было случайностью. Инвесторам нужен результат. Людям из министерства — ещё больше. Им всем нужно увидеть, что машина надёжна. Что она поднимается в воздух не как каприз изобретателя, а как вещь, за которой действительно есть будущее.

— Вы поедете с капитаном Марлоу? — спросила я.

— Да. С Марлоу и Пенроузом. Пенроуз будет отвечать за техническую часть, а мы с Марлоу — за испытание машины.

Мороз пробежал по коже.

— Вы будете сами испытывать самолет? — переспросила я похолодевшими губами.

Эдвард весело вскинул брови.

— Неужели вы и в самом деле тревожитесь за меня, мисс Симоне?

Я не ответила.

Не могла.

Эдвард медленно выдохнул. В его глазах мелькнуло что-то тёплое и почти торжествующее, но сразу же смягчилось той самой грустью, которая весь вечер едва слышно звучала под его словами.

— В таком случае, — произнёс он ещё мягче, — мне будет легче идти на риск, если я буду знать, что где-то мисс Симоне всё-таки вспоминает обо мне.

Я опустила глаза.

Сердце билось так сильно, что было больно.

Ветер шевельнул ветви роз, и несколько лепестков сорвались вниз, бесшумно упав на дорожку между нами.

Когда он заговорил снова, голос его стал ниже.

— И тогда, мисс Симоне… пообещайте мне одну вещь.

Я подняла голову.

Он не отводил от меня взгляда.

— Если я вернусь с победой, — сказал он, — вы подарите мне один поцелуй.

У меня перехватило дыхание.

Мир вокруг словно разом утратил чёткость. Остались только он, его лицо, его голос, заходящее солнце в его волосах и роза, дрожащая у меня в руке.

Я не знала, что сказать. Не знала, куда смотреть. Всё во мне трепетало от страха, от боли, от невозможности ответить так, как хотелось сердцу.

Наверное, это молчание и было моим ответом.

Потому что Эдвард не потребовал ничего больше.

Он лишь медленно склонил голову, как будто принимал не отказ и не согласие, а нечто гораздо более хрупкое и драгоценное — надежду.

— Благодарю вас, — сказал он почти шёпотом.

Затем отступил на шаг и поклонился мне, легко, с той безупречной, чуть насмешливой грацией, которая ему так шла.

— Прощайте пока, моя прелестнейшая дама сердца.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и пошёл прочь по дорожке, туда, где аллея тонула в золотисто-лиловом сумраке.

Я осталась одна.

Вечер уже почти сомкнулся вокруг меня. Озеро тихо темнело за деревьями. Розы пахли так сильно, будто хотели навеки удержать этот миг в своём дыхании.

Я стояла, прижимая цветок к груди, и смотрела туда, где только что исчез Эдвард.

А на следующее утро он уехал.

Глава 26. Тени перед бурей

На следующее утро дом показался мне чужим.

Не потому, что здесь что-то изменилось. Напротив, всё оставалось на своих местах: те же тяжёлые шторы в холле, та же серебристая пыль света на лестнице, тот же запах полированного дерева, лавандовой воды и старых книг.

Но стоило мне спуститься вниз, как все вокруг говорило лишь об одном – Эдвард уехал.

Я повторяла себе это с самого рассвета, но смысл этих слов всё не укладывался во мне. Казалось, стоит мне поднять голову, и я увижу его на лестнице, живого, стремительного, чуть ироничного, будто весь вчерашний вечер у озера мне только приснился. Но лестница была пуста.

За завтраком леди Ашборн почти не говорила. Она держала чашку обеими руками и время от времени, забываясь, подносила её к губам, хотя чай давно остыл. Кэти хмуро смотрела на полную тарелку каши и поминутно бросала взгляд на дверь, словно всё ещё ждала, что дядя войдёт в столовую в последнюю минуту, скажет что-нибудь смешное и отменит собственный отъезд.

Даже миссис Уолтон двигалась тише обычного.

Дом не осиротел, нет, это было бы слишком сильным словом. Но в нём появилась странная пустота, какая остаётся после ухода человека, к присутствию которого все успели привыкнуть, и только теперь стало заметно, как много он значил.

Несколько дней тянулись медленно, почти мучительно.

Чтобы хоть как-то отвлечься от тягостных мыслей, мы часто гуляли с Кэти в саду.

Погода стояла чудесная, высокое лето вступило в свои права: дни дышали жаром, в саду густо пахли розы и нагретая трава, в кронах старых буков не умолкая шумели птицы. Всё вокруг было полно жизни, и оттого моя тоска казалась ещё безжалостнее, еще мучительнее.

Внешне я заставляла себя оставаться ровной, даже бодрой, но вечером, возвратившись к себе в комнату, я сидела возле окна и смотрела сухими глазами на затихающую природу.

В эти дни, особенно после ужина, леди Ашборн просила, чтобы мы собирались у неё в малой гостиной.

Там было уютнее, чем в большой парадной комнате: низкие лампы под шёлковыми абажурами лили мягкий золотистый свет, старинный камин, хоть и не зажжённый в такую жару, всё равно придавал комнате привычный, семейный вид, а у раскрытых окон колыхались лёгкие муслиновые занавеси, впуская запах сада и тёплый сумрак.

В один из таких вечеров леди Ашборн, сидевшая в глубоком кресле у круглого столика, вдруг сказала, глядя куда-то мимо нас:

— Когда мужчина уезжает навстречу опасности, дом сразу делается старше.

Никто не ответил. Кэти, устроившаяся на ковре у её ног с книжкой картинок, подняла голову. Миссис Уолтон тихо поставила на стол чайник. Я, заметив, что старые руки леди Ашборн слегка дрожат, взяла лежавший на спинке дивана плед и накрыла ей колени.

— Благодарю вас, дитя моё, — сказала она с мягкой улыбкой.

Кэти тотчас вскочила и с серьёзностью маленькой хозяйки подоткнула край пледа с другой стороны.

— Бабушке холодно, — объявила она.

— Мне не холодно, милая, — отозвалась леди Ашборн, — просто годы делают женщину дружелюбнее к шерсти и горячему чаю.

— Тогда чай нужен непременно, — решила миссис Уолтон и налила ей свежую чашку.

Эта маленькая суета: плед, чай, руки Кэти, заботливо касающиеся плеч старой леди, была такой трогательно домашней, что у меня вдруг сжалось сердце. Мне подумалось, что если бы я могла остановить время, я остановила бы его именно здесь: в этой комнате, где ещё живо тепло семьи и память кажется не врагом, а единственным утешением.

Леди Ашборн отпила глоток и, всё ещё глядя в сумерки за окном, проговорила:

— Альберт всегда уезжал так же. Будто опасность была не тем, чего следует избегать, а чем-то, без чего день теряет вкус.

Она помедлила, а затем продолжила.

— Альберт Ашборн был красивейшим мужчиной из всех, кого я знала. И, что ещё хуже для спокойствия жены, он прекрасно это сознавал. Высокий, прямой, с таким лицом, что женщины теряли рассудок. И при всём этом — бесстрашный до безумия.

В её глазах мелькнула тень улыбки.

— Я часто думаю, что Эдвард унаследовал от него гораздо больше, чем готов признать. Не только внешность. Этот его опасный вкус к риску... Это от деда. Альберт тоже всегда шёл туда, где труднее, опаснее, невозможнее.

Кэти слушала, широко раскрыв глаза.

— Дядя похож на прадедушку? — спросила она.

— Очень, — ответила леди Ашборн. — Особенно когда делает вид, что всё на свете для него лишь забавное недоразумение.

Я невольно опустила глаза.

Мне слишком легко было представить это выражение на лице Эдварда — лёгкую насмешку, скрывающую то, что он не желал выдавать никому.

Леди Ашборн потянулась к ящику маленького секретера рядом с креслом.

— Кажется, у меня ещё остались старые карточки. Миссис Уолтон, будьте добры...

Миссис Уолтон подала ей кожаный футляр. Леди Ашборн открыла его осторожно, почти благоговейно.

Мы придвинулись ближе.

На первых фотографиях был Альберт Ашборн — в военном мундире, молодой, прекрасный, с тем открытым, смелым лицом, какое бывает у людей, ещё не знающих, сколько боли им предстоит пережить. Даже на старой выцветшей карточке его красота была так очевидна, что я сразу поняла, отчего леди Ашборн, вспоминая его, всё ещё держится чуть прямее.

Потом она показала фотографии внуков.

Кэти ахнула.

— Это дядя Эдвард?

На фотокарточке были трое: мальчик лет двенадцати с серьёзными светлыми глазами, другой — помладше, темноволосый, с живой, чуть озорной улыбкой, и между ними девочка — тонкая, гибкая, уже тогда поразительно красивая.

Я смотрела и не могла отвести глаз.

Эдвард в юности был почти таким же, как теперь, только черты его ещё не успели приобрести ту жёсткость, которую придают мужчине потери и борьба. Гарри, наверное, был мягче, легче, обаятельнее. А Изабелла — да, она действительно была красавицей. Даже детская фотография не могла скрыть того обещания красоты, о котором обычно говорят взрослые, разглядывая девочек из хороших семей.

Но мой взгляд снова и снова возвращался к юному Эдварду.

Сердце заныло так больно, что мне пришлось сильнее стиснуть руки, чтобы ничем не выдать себя.

Как же сильно я его люблю! Так, что кажется: ещё немного, и это чувство само разорвёт мне грудь.

— Вы видите, как они похожи? — спросила леди Ашборн.

— Да, — ответила я, и голос мой прозвучал почти ровно. — Очень.

— Особенно в детстве, — заметила миссис Уолтон. — Хотя мисс Изабелла всегда была самой хорошенькой.

— А дядя был вредный? — с живым интересом спросила Кэти.

Леди Ашборн тихо засмеялась.

— О да. Прелестный, упрямый, невозможный ребёнок. Он вечно куда-то лазал, что-нибудь ломал, что-нибудь придумывал и почти никогда не боялся последствий.

В комнате стало теплее от этого мягкого смеха, от звона ложечки в чашке, от шороха пледа, от лёгкого движения занавесей. На одно короткое мгновение мне показалось, что и моя тоска отступила, растворилась в этой старой, доброй семейной памяти.

И чем живее становился для меня мир Эдварда, тем мучительнее я понимала: я люблю не только самого Эдварда, но и всё то, что он собой несёт. Эту семью, этот дом, эти фотографии, эту старую женщину с дрожащими руками, этого ребёнка на ковре. И именно поэтому я никогда не смогу прийти к нему без того, чтобы не принести сюда новую боль и разделение.

Прошло ещё несколько дней.

Солнце стояло высоко и жарко. После полудня, когда тени на лужайке становились короткими и чёткими, к нам с визитом приехал мистер Джойс. Он был в светлом летнем костюме, тщательно выбрит, безукоризненно вежлив и, как всегда, принёс Кэти какую-то милую безделицу — на этот раз набор ярких воланов и лёгких ракеток для бадминтона.

Кэти пришла в восторг.

— Мы будем играть на лужайке! — объявился она решительно.

Игра оказалась именно тем, что требовал день: лёгкая, подвижная, почти беззаботная. Трава под ногами была мягкой, воздух дрожал от жара, волан взлетал и опускался с той грациозной небрежностью, какая присуща только летним английским играм.

Я заставляла себя улыбаться, бегать, подыгрывать Кэти, смеяться, когда она особенно важно промахивалась или, наоборот, принимала удачный удар как личный триумф. Со стороны, вероятно, я казалась почти такой же, как прежде.

Через некоторое время миссис Уолтон позвала Кэти, напомнив ей о назначенном часу для купания щенка и каких-то ещё неотложных детских дел. Девочка, разумеется, сначала попыталась протестовать, но потом, увидев, что мистер Джойс обещает ей реванш на следующий день, умчалась вместе с миссис Уолтон в дом.

Мы остались на веранде вдвоём.

На столике под навесом уже ждал чай. Белая скатерть, фарфоровый сервиз, блюдо с тонким лимонным печеньем — всё выглядело мирно, почти идиллически. Мистер Джойс отставил ракетку и сел. Я потянулась к чайнику, чтобы налить ему чашку.

И в этот момент чашка выскользнула у меня из пальцев.

Она ударилась о край блюдца, сорвалась вниз и с резким, почти неприличным звоном разбилась о каменные плиты веранды.

Я замерла. Вид белоснежного фарфора под ногами подействовал на меня шокирующе. Словно лопнула внутри натянутая до предела пружина.

Я опустилась на колени, не столько затем, чтобы собрать осколки, сколько потому, что ноги вдруг перестали держать меня.

И, к моему ужасу, слёзы хлынули сами, сразу потоком. Без предупреждения. Без всякой возможности остановить их.

Перепуганный мистер Джойс бросился ко мне.

— Мисс Симоне!

Я закрыла лицо руками.

— Простите... — прошептала я. — Простите ради Бога... я не хотела... я сейчас...

Но договорить не смогла. Горло сжало так, будто внутри меня разом сорвались все сдерживаемые до сих пор рыдания.

Мистер Джойс сразу опустился рядом.

— Мисс Симоне, — сказал он негромко, с той осторожностью, с какой обращаются к раненому существу, — не надо. Пожалуйста, не просите прощения.

Я всё ещё не могла поднять головы.

— Мне так стыдно...

— Нет, — тихо сказал он. Потом, после короткой паузы, почти через боль добавил: — Вы плачете потому, что уехал мистер Фейн. Не так ли?

Я замерла.

Мистер Джойс выдохнул. Я не видела его лица, но в его молчании было столько сдержанной боли, что у меня невольно сжалось сердце.

— Вы любите его, — сказал он наконец.

Это не было вопросом.

Я отняла руки от лица и попыталась что-то сказать.

Но не смогла.

Моих сил хватило лишь на то, чтобы беспомощно покачать головой — то ли в знак признания, то ли как упрямое, жалкое отрицание самой себя.

Мистер Джойс долго смотрел на меня.

Потом очень спокойно произнёс:

— Я давно догадывался об этом.

Я молчала.

Он поднялся, помог мне встать и усадил в плетёное кресло у столика. Сам сел напротив. На полу между нами белели осколки чашки.

Мистер Джойс внимательно смотрел на меня.

— С некоторых пор мне не даёт покоя мысль... что вы не всё рассказали мне о своём прошлом.

Я почувствовала, как холод медленно разливается по спине.

Он не отводил глаз.

— Мисс Симоне... вы и есть та самая женщина из Лаоса, не так ли? Та, из-за которой, как шепчутся, мистер Фейн когда-то потерял рассудок и разорвал помолвку с первой красавицей Англии.

Губы мои дрогнули.

Я открыла рот и снова не нашла слов.

Наверное, этого молчания было достаточно.

Потому что лицо мистера Джойса побледнело, а в глазах появилось то выражение, какое бывает у человека, который получает ответ, уже зная, что не желал бы его услышать.

— Боже мой, — сказал он очень тихо. — Значит, это правда.

Я сжала пальцы так крепко, что ногти впились в ладони.

— Да, — выговорила я едва слышно. — Это правда.

Он закрыл глаза на мгновение.

— Вы были женаты, не так ли?

Сердце глухо ударило в грудь.

— Да.

Мистер Джойс побледнел ещё сильнее.

Некоторое время он ничего не говорил. Только смотрел на меня с тем потрясением, которое не сразу находит себе язык.

— Но... — произнёс он наконец. — Но если это так, почему вы не сказали ему? Почему не сказали, что вы живы? Он ведь, вероятно, считает вас погибшей.

Я опустила голову.

— Если я скажу ему правду, — медленно выговорила я, — ему снова придётся встать между мной и своей семьёй.

— Но это его право — выбирать!

— Да. — Я подняла на него измученные глаза. — Именно этого я и боюсь.

Он смотрел на меня с недоумением.

— Боитесь... его выбора? Значит вы не уверены в силе его любви к вам? Вы думаете, что он выберет не вас?

— Нет. — Я горько покачала головой. — Я слишком хорошо знаю Эдварда. И знаю силу его любви. Я знаю, что он способен разрушить всё вокруг себя ради меня. Он причинит боль даже тем, кого любит, кто ему дорог. Ради меня. Но будет ли он после этого счастлив? Сомневаюсь.

На веранде стало очень тихо. Из сада доносился звонкий детский голос Кэти, где-то вдали перекликались садовники. Лето продолжалось, как будто ничто в мире не было надломлено.

— Почему вы думаете, что его семья не примет вас? — спросил мистер Джойс после молчания. — Из-за более низкого происхождения?

Я покачала головой.

— Не только поэтому. Ох, мистер Джойс, эта история имеет такие глубокие корни, что я даже не знаю, с чего начать.

Мистер Джойс наклонился вперед и сложил руки.

— Начните сначала.

Я помедлила, собираясь с мыслями.

— Вы знаете, почему Эдвард вообще поехал в Лаос? — начала я. — Не только ради шахт и не только ради своих дел. Он поехал туда ещё и потому, что хотел найти тех, кто был виновен в смерти его младшего брата, Гарри Фейна. И этими людьми оказались Джон Картер и его лучший друг, мой родной брат, Даниэль Марэ, — я стиснула руки, образы прошлого вдруг встали перед глазами так ярко и живо, что стало больно, — именно они вдвоем были дружны с Гарри, и именно они довели его сначала до разорения, а затем и до гибели.

Мистер Джойс нервно потер лоб.

— Простите, но даже если ваш брат и правда был замешан во всей той истории, то вы здесь никак не виноваты. Вы не отвечаете за поступки вашего брата.

Я грустно улыбнулась.

— Вы так считаете, мистер Джойс? Да, я так тоже всегда думала, что поступки Даниэля никак не могут отражаться на мне, и уж тем более я не должна отвечать за них. Но, к сожалению, даже сам Эдвард так не считал тогда, — я помедлила, собираясь с мыслями, — когда мы только встретились в Лаосе, я сразу почувствовала, что очень нравлюсь ему, но не могла понять, почему он не делает следующего шага. Мой отец, хоть всегда и недолюбливал англичан, никогда бы не стал препятствовать нашему браку. Но нет, Эдвард не хотел жениться на сестре того, кто толкнул его брата в пропасть.

— Подождите, — удивился мистер Джойс, — вы же сами сказали, что были женаты.

Я горько усмехнулась.

— Вы не представляете, мистер Джойс, как судьба играла всегда со мной. Так случилось, что именно мне выпало несчастье стать объектом интереса злейшего врага Эдварда – Джона Картера.

Мистер Джойс нахмурился, что-то вспоминая.

— Подождите, Джон Картер… Эта фамилия звучит знакомо. Не он ли с его отцом, мистером Саймоном Картером, основатели Картерс Инкорпорейшн? Финансовые акулы Британской Империи.

Я коротко кивнула и продолжила:

— Да, и именно за него мой отец захотел выдать меня замуж. А для меня выйти замуж за Джона было подобно смерти. И тогда я сама пошла к Эдварду и предложила сделку. Наш брак должен был быть фиктивным. Я получала свободу от Джона, он – возможность больно ударить своего врага.

— Боже правый…, — выдохнул мистер Джойс, поднимаясь и поворачиваясь лицом к саду, — продолжайте, прошу вас…

Я сцепила руки и опустила глаза на разбитую чашку под ногами.

— Эдвард методично приводил в исполнение свою месть. Он лишил Джона не только невесты, но и подорвал его финансовое состояние, лишив важного железнодорожного проекта и перетянув на свою сторону несколько крупных инвесторов, но больнее всего он ударил по моему брату…

Мистер Джойс вздрогнул и обернулся. Я чувствовала на себе его напряженный взгляд.

— Что он сделал? – спросил он.

На губах моих появилась тень усталой, страшной усмешки.

— О, ничего страшного. Он просто дал Даниэлю денег. Огромную сумму. Мой отец знал о характере и дурных наклонностях брата и понимал, что большие деньги погубят его. Так и вышло. Едва Даниэль получил их, он довел себя до полного краха и тюрьмы. Конечно, Эдварда нельзя обвинять в том, что Даниэль так распорядился теми деньгами, но ведь он прекрасно видел, что за человек мой брат и понимал, чем это для него может закончиться. Именно Эдвард вложил в руку моего брата тот нож, который его и погубил. Идеальная месть за Гарри.

Мистер Джойс стал нервно ходить по беседке, лицо его было мрачно.

— Теперь вы понимаете, мистер Джойс, что я имела в виду, говоря, что нас разделяет не только социальное неравенство. Даже будучи влюбленным в меня, Эдвард ни на секунду не забывал чьей сестрой я являлась. Неужели вы думаете, что тем более мать Эдварда или его сестра, Изабелла, забыли бы? Да даже леди Ашборн. Она никогда бы не приняла такого выбора своего внука.

Я замолчала, переводя дыхание. В глубине сада раздался собачий лай. Тихий ветер шевелил белоснежную скатерть на столе.

Взгляд мистера Джойса, направленный на меня, был полон боли.

— И несмотря на все это, — продолжила я через некоторое время, — несмотря на то, то я чувствовала, что Эдвард ненавидит моего брата, что ведет его к гибели, я любила его, мистер Джойс. Я так любила его! И я знала, что и Эдвард любит меня, вопреки всему. Мне хотелось верить, что наш брак однажды станет настоящим, что мы сможем преодолеть всю ту ненависть, что разделяла нас.

Мистер Джойс смотрел на меня очень внимательно.

— Что случилось потом? Почему вы расстались?

Я пожала плечами.

— Тогда пришла телеграмма о том, что умер его дед. Уже потом, приехав сюда, я поняла, что это был сэр Альберт Ашборн. Тогда я не знала, как его зовут. Эдвард не хотел уезжать, не хотел оставлять меня. Но я видела, как тяжело ему дается это решение. Он ведь не планировал оставаться в Лаосе. Но остался из-за меня. Но вся его жизнь была здесь. Вся его семья была здесь. И тогда я отпустила его… А потом… потом я все потеряла… Вы знаете, мистер Джойс, — я вздохнула и устало закрыла глаза, — в течение того жуткого месяца я лишилась всего и всех, кого любила: мужа, отца, дома, а затем и нашего с Эдвардом неродившегося ребенка. И тогда во мне что-то словно надломилось. Мне страшно идти тем же путем, каким я прошла однажды, и который привел меня к полному краху.

Мистер Джойс снова опустился в кресло передо мной. Некоторое время мы сидели молча. Я смотрела на осколки, мистер Джойс – на меня.

Наконец он произнёс очень тихо:

— Вам нельзя здесь оставаться, мисс Симоне. Вам нужно уехать до возвращения мистера Фейна.

Я опустила голову.

— Да, — прошептала я. — Я знаю.

— Если в ближайшие дни не придут вести о вашей сестре, — сказал он, — я позабочусь о том, чтобы найти для вас тихое и безопасное место. Вы сможете ждать там отплытия в Америку.

Слёзы снова подступили мне к глазам.

— Вы так добры ко мне, мистер Джойс, — сказала я. — Небеса послали мне ангела-хранителя в самый тяжёлый час моей жизни.

Он улыбнулся, мягко, устало, так, как улыбаются словам, которые одновременно утешают и причиняют боль.

— Тогда позвольте вашему ангелу-хранителю дать вам один земной совет, — ответил он. — Не медлите. Готовьтесь к отъезду.

Когда я проводила мистера Джойса и вернулась в дом, то обнаружила леди Ашборн, Кэти и миссис Уолтон сидящими вокруг радиоприемника.

Я приблизилась.

Полированная деревянная коробка стояла на отдельном столике у стены, и янтарный свет лампы ложился на её лакированные панели. Передачу ловили не сразу: что-то тихо потрескивало, сквозь шипение проступали обрывки музыки, затем голос диктора стал яснее.

— Мисс Симоне, сейчас будут говорить о дяде! – подскочила ко мне взволнованная Кэти и потащила ближе к радиоприемнику.

Сердце мое дрогнуло.

Леди Ашборн сидела прямо, сложив руки на набалдашнике трости. Кэти устроилась на пуфе у её колен. Миссис Уолтон стояла чуть в стороне, прижав ладони друг к другу, будто и сама не замечала этого жеста. А я же расположилась в полутьме у окна и чувствовала, как сердце гулко бьётся у самого горла.

Голос диктора был размерен, торжественен.

Он говорил о предстоящих испытаниях нового типа воздушного судна на полигоне, о большом интересе прессы, военных наблюдателей и промышленников, о смелости инженерной мысли, о будущем авиации. Затем прозвучало имя Эдварда — ясно, отчётливо, почти невыносимо.

Кэти сразу выпрямилась.

Леди Ашборн медленно опустила руку на её ладонь и сжала её чуть крепче, чем хотела.

Диктор назвал Эдварда человеком исключительной решимости, одним из тех, кто меняет лицо времени, и от этих слов мне стало одновременно гордо и страшно.

— Да, — кивнула леди Ашборн, и ее голос дрогнул, — мой милый мальчик, мой Эдвард именно такой.

Мы с Кэти и миссис Уолтон улыбнулись.

В этот миг в дверь тихо постучали.

Вошёл слуга с письмом на серебряном подносе.

— Для её милости, — сказал он.

Леди Ашборн взяла конверт, взглянула на почерк и нахмурилась.

— От Изабеллы, — произнесла она. — Миссис Уолтон, будьте добры, прочтите. Сегодня у меня что-то совсем устали глаза.

Миссис Уолтон вскрыла письмо. По мере чтения её лицо всё больше вытягивалось.

— Что там? — сразу спросила Кэти.

Миссис Уолтон подняла глаза.

— Мисс Изабелла пишет, что намерена приехать завтра к обеду, — сказала она осторожно. — С леди Шарлоттой... и леди Бланш Кингсли.

В комнате стало так тихо, что даже радио, продолжавшее негромко говорить о технических подробностях предстоящих испытаний, вдруг показалось чем-то далёким и почти нереальным.

Я сидела неподвижно.

Сердце моё, только что сжимавшееся от страха за Эдварда, теперь сжалось по-другому: тревожно, испуганно. Значит, скоро я увижу их вживую.

Главных женщин лорда Эдварда Фейна.

Глава 27. Главные женщины Эдварда Фейна

На следующий день к обеду дом словно весь подобрался и замер в ожидании.

Слуги ходили тише обычного, но быстрее; в столовой переставляли приборы, в большой гостиной раскрыли окна, чтобы впустить воздух сада, и всё же в самой этой суете чувствовалось не оживление, а напряжение, будто старый дом готовился принять не гостей, а судей.

Кэти с самого утра была взволнована и не находила себе места. То она подбегала к окну, то спрашивала у миссис Уолтон, не опоздает ли бабушка, то приносила мне свои ленты и, передумав, уносила их обратно, потому что не могла решить, какую завязать в волосы.

— А тётя Изабелла привезёт мне что-нибудь? — спрашивала она уже, кажется, в четвёртый раз.

— Возможно, милая, — отвечала миссис Уолтон с терпением святой. — Но если и не привезёт, это ещё не повод встречать её с таким лицом, будто мир вас смертельно обидел.

Кэти фыркнула, но через минуту снова метнулась к окну.

Леди Ашборн, напротив, казалась удивительно спокойной. Она сидела в кресле у камина, хотя день был тёплый, и перебирала пальцами бахрому пледа, накинутого на колени. Только по тому, как часто она вслушивалась в каждый звук с подъездной аллеи, можно было догадаться, что и она ждёт не без волнения.

Я же старалась держаться так, словно для меня этот приезд значил не больше, чем всякий другой визит родни в старый дом. Но сердце моё билось слишком сильно и слишком неровно, чтобы я могла обмануть саму себя.

Сегодня я должна была увидеть их.

Мать Эдварда. Его сестру. И женщину, которую весь свет так долго называл его невестой.

При мысли об этом мне становилось трудно дышать.

Ровный рокот мотора донёсся с подъездной аллеи, потом шины мягко прошуршали по гравию и автомобиль остановился у парадного крыльца. В распахнутую дверь вместе с солнечным светом вошёл тёплый запах нагретой пыли, роз из палисадника и сухой травы, уже слегка выгоревшей под июльским солнцем.

Кэти всплеснула руками и тотчас кинулась в холл.

— Приехали!

Леди Ашборн, до того сидевшая в кресле с показным спокойствием, медленно поднялась, опираясь на трость. Я осталась чуть поодаль, у двери гостиной, и почувствовала, как сильно и неровно бьётся сердце. Мне казалось, что сейчас я увижу не просто гостей, а ту часть жизни Эдварда, которая принадлежала ему задолго до меня и, быть может, принадлежала ему по-настоящему.

В холле послышались голоса, негромкий смех Кэти, шелест лёгких летних тканей, осторожный стук каблуков по мраморному полу. Потом на пороге появились три женщины.

Я смотрела на них почти жадно.

Первая шла медленно, опираясь на руку своей спутницы. На ней было светлое летнее пальто из тонкой ткани, накинутое поверх дорожного платья, и небольшая шляпа с мягкими полями защищала лицо от солнца.

Даже теперь, несмотря на болезненную бледность и усталость, было видно, что когда-то она была по-настоящему ослепительна. Тонкие, благородные черты, длинная шея, удивительная мягкость линий, та особенная врождённая грация, которую нельзя ни приобрести, ни сыграть. Но всё это было как будто приглушено, словно прежнюю красоту занавесила изнутри долгая, невыносимая скорбь. Она шла осторожно, с той хрупкой медлительностью, которая бывает не у старых, а у глубоко надломленных людей. И вдруг в линии её лба, в повороте головы, в самом очертании рта мне почудилось что-то мучительно знакомое.

Сердце моё сжалось.

Так, должно быть, Эдвард был похож на мать.

Девушка, поддерживавшая её под руку, была юной, должно быть чуть моложе меня. Она была очень хороша собой: тёмные волосы, ясный овал лица, большие задумчивые серые глаза.

На ней было платье прохладного сизо-голубого оттенка, модного узкого силуэта, и лёгкое пальто того же тона было перекинуто через плечи. Цвет делал её лицо ещё бледнее и подчёркивал тень в глазах, придавая ей задумчивый, почти печальный вид.

И только третья женщина не оставляла места для сомнений.

Высокая, стройная, безукоризненно одетая, в светлом дорожном костюме тонкого, безупречного кроя, в маленькой шляпке последней моды и тонких перчатках, она вошла с тем спокойным блеском, который не требует усилий.

Её красота была не трогательной и не мягкой, а полной, завершённой, уверенной в себе. В ней чувствовались ум, превосходное образование, привычка к восхищению и ещё более опасная привычка — считать восхищение должным.

Это могла быть только леди Бланш Кингсли.

Когда она сняла перчатки, чтобы поздороваться, на её левой руке вспыхнуло кольцо с крупным бриллиантом. Оно было надето на средний палец.

Я замерла.

Мне показалось, что на одно мгновение всё вокруг исчезло: голоса, свет, запах роз, жаркий воздух холла. Остался только этот холодный блеск камня.

Я уже видела это кольцо. Не в живую, а только на фотографии в газете.

В Лаосе, в тот страшный день, когда мистер Генри Уолесс привёз мне письмо, якобы написанное рукой Эдварда, и среди прочего показал вырезку из The Times, на фотографии рядом с Эдвардом стояла именно эта женщина. Под снимком писали о скорой свадьбе, о блестящей партии, о союзе двух старинных семей. И это кольцо было тогда надето на безымянный палец.

Теперь — на средний.

Но Эдвард разорвал помолвку. Тогда почему она до сих пор носит это кольцо?

К этому времени леди Ашборн уже подошла к ним.

— Шарлотта, дитя моё… — проговорила она с нежностью.

Она обняла первую женщину очень бережно, почти трепетно, как обнимают человека, который стал хрупким от страдания. Леди Шарлотта подняла на неё светлые, усталые глаза и слабо улыбнулась.

— Матушка…

Потом леди Ашборн повернулась к юной девушке.

— Изабелла, милая моя.

Изабелла наклонилась к ней, и в этот миг её лицо, молодое, ещё почти детское в своей тонкости, вдруг смягчилось так трогательно, что я сразу почувствовала к ней невольную теплоту.

И только после этого вперёд выступила Бланш.

— Дорогая леди Ашборн, — сказала она с безукоризненной приветливостью, — как великодушно с вашей стороны принять нас так внезапно.

— Вы всегда желанны здесь, Бланш, дорогая, — ответила хозяйка дома.

Кэти уже кружила возле них, слишком взволнованная, чтобы помнить о хороших манерах. Она ухватила Изабеллу за руку и затараторила что-то о пони, книжках и саде, так что та невольно рассмеялась, впервые по-настоящему, без своей задумчивой сдержанности.

Только тогда леди Ашборн, словно вспомнив обо мне, обернулась в мою сторону.

— Позвольте представить вам мисс Симоне, гувернантку Кэти, — сказала она с той ровной учтивостью, которой никогда не изменяла в присутствии гостей.

Я сделала реверанс.

— Мисс Симоне занимается со мной! — тотчас объявила Кэти с гордостью, не дав никому ничего прибавить. — И она спасла меня, когда я упала в воду.

— Да, — спокойно подтвердила леди Ашборн, и в голосе её за официальной сдержанностью послышалось уже настоящее чувство. — Мы все обязаны мисс Симоне очень многим.

Изабелла тотчас обернулась ко мне, и её серьёзное молодое лицо неожиданно просияло тёплой, искренней улыбкой.

— Так это вы, — сказала она. — Тогда позвольте мне поблагодарить вас от всего сердца. Кэти значит для нас всех слишком много.

Я не успела ответить, потому что леди Шарлотта, до сих пор молчавшая, подняла на меня свои светлые, усталые глаза.

— Это было очень храбро, — произнесла она тихо. Потом её взгляд на мгновение затуманился, и на губах появилась слабая, почти детская улыбка. — Гарри тоже всегда прекрасно плавал. Он говорил, что воды не следует бояться.

После этих слов в комнате повисла едва заметная пауза.

Изабелла слегка опустила глаза. Леди Ашборн осторожно коснулась руки дочери.

И только тогда заговорила Бланш.

— Мисс Симоне, стало быть, — сказала она с безукоризненной приветливостью, глядя на меня так внимательно, что под этим взглядом мне вдруг стало не по себе. — Я много слышала о вас. Какое счастье для дома, что именно вы оказались рядом с Кэти в ту минуту.

Я внутренне содрогнулась. Откуда она могла обо мне могла слышать?

Бланш улыбнулась, мягко, дружелюбно.

— Судя по всему, мисс Кэти уже совершенно вас обожает.

Я пробормотала что-то подобающее случаю, но щеки мои горели.

После этого короткого обмена репликами в холле возникло то неизбежное движение, какое всегда начинается в большом доме с приездом гостей: слуга уже принимал дорожные чемоданы и шляпные коробки, из коридора показалась миссис Уолтон, а следом за нею миссис Грей.

— Комнаты готовы, миледи, — сказала миссис Грей леди Ашборн. — Если гости пожелают освежиться с дороги, обед будет подан через четверть часа.

— Благодарю вас, миссис Грей, — ответила леди Ашборн. — Думаю, именно так мы и поступим.

Кэти, разумеется, вовсе не желала, чтобы кто-либо удалялся хоть на минуту.

— Но тётя Изабелла ещё не видела щенка! — воскликнула она с таким отчаянием, будто речь шла о деле государственной важности.

— Щенок никуда не денется, — заметила миссис Уолтон.

— А если денется?

— Тогда, — сухо сказала миссис Уолтон, — мы сочтём, что он обладал слишком живым характером для приличного дома.

Изабелла рассмеялась, легко, по-девичьи, и Кэти, ободрённая этим смехом, сразу ещё сильнее к ней прильнула.

Гостей проводили наверх. Я осталась в холле лишь на минуту, чтобы перевести дух. Сердце моё всё ещё билось тревожно.

«Я много слышала о вас».

Откуда?

Неужели от Эдварда?

Нет — это казалось невозможным.

Тогда от кого?

Я не успела додумать эту мысль до конца, потому что миссис Уолтон уже звала меня в столовую помочь с Кэти, которая наотрез отказалась уходить переодеваться без меня.

Обед был накрыт в малой столовой, где летом обычно ели в самые жаркие дни. Высокие окна были раскрыты, но белые занавеси едва шевелились: воздух стоял неподвижный и густой.

На скатерти мягко блестело серебро, в низкой вазе посреди стола лежали раскрытые садовые розы, и во всей комнате стоял тонкий смешанный запах тёплого льна, цветов и полированного дерева.

Леди Шарлотту усадили так, чтобы ей было удобно и не слишком утомительно сидеть за столом. Изабелла устроилась рядом с нею; Бланш — напротив леди Ашборн. Я, как и следовало, занимала своё место скромно и чуть в стороне, присматривая за Кэти и стараясь быть как можно незаметнее. Но мне всё время казалось, что я особенно остро ощущаю присутствие Бланш, даже тогда, когда не поднимала глаз.

Первые минуты разговор шёл о дороге, о жаре, о состоянии шоссе, о том, как тяжело пришлось бы леди Шарлотте, если бы они задержались в городе ещё на неделю.

— В Лондоне совершенно нечем дышать, — сказала Изабелла. — Даже в Беркли-сквер пыль стоит такая, будто весь город вдруг решил разом куда-то уехать.

— Или, напротив, никуда не уезжать, — заметила Бланш. — В этом сезоне все словно сговорились до последнего сидеть в столице, хотя давно следовало бы разъехаться по поместьям.

— Значит, сезон был особенно оживлён? — спросила леди Ашборн.

— Шумный, — ответила Бланш. — Не знаю, можно ли назвать его блестящим. Слишком много новых людей, слишком много одинаковых приёмов, слишком много одинаковых лиц.

— И одинаковых платьев, — вставила Изабелла с неожиданной живостью.

Леди Ашборн чуть улыбнулась.

— Ах, стало быть, мы добрались до подлинно важного.

— Бланш говорит, что теперь носят более длинную линию, — сказала Изабелла, поправляя салфетку. — Не такую прямую, как прежде, а мягче. И талия уже не так резко занижена, как ещё год назад.

— Париж устал от мальчишеской худобы, — спокойно пояснила Бланш. — Теперь хотят выглядеть не дерзко, а изысканно. Больше матовых тканей, спокойных оттенков, меньше вычурности. Серебристо-голубой, жемчужный, дымчатый, очень бледный зелёный — всё, что не кричит.

При этих словах я невольно снова посмотрела на Изабеллу. На ней был тот самый сизо-голубой оттенок, который делал её лицо ещё бледнее.

— А шляпки? — спросила леди Ашборн, и в голосе её прозвучала та самая суховатая ирония, которой она иногда позволяла себе пользоваться. — Они всё так же малы, чтобы не приносить никакой пользы?

Кэти прыснула. Изабелла улыбнулась уже смелее.

— Ещё меньше, — сказала она. — Боюсь, скоро они будут существовать исключительно в нравственном смысле.

Даже леди Шарлотта слабо усмехнулась, хотя, казалось, слушала разговор лишь вполуха.

Мне было странно слышать этот лёгкий, привычный разговор о Лондоне, сезоне, моде, Париже. Когда-то подобные вещи занимали и меня: в Лаосе мы с Джи с увлечением рассматривали журналы, выписывали новые фасоны, спорили о цветах, радовались каждой удачной ленте, каждой шляпке, каждому платью, сшитому по последнему слову моды.

Тогда это казалось частью самой жизни — её лёгкости, её молодости, её беззаботного обещания счастья. Теперь же всё это вдруг отозвалось во мне такой острой тоской, что я едва могла слушать. Мне вспомнилась Джи, её смех, её тонкие пальцы, перебирающие кружева и образцы тканей, её радость перед самым пустяком, если этот пустяк был красив.

Та жизнь, ещё недавно такая близкая, теперь казалась бесконечно далёкой, словно принадлежала не мне, а другой женщине, которую я когда-то знала.

За столом ненадолго повисло молчание.

Затем Изабелла отложила вилку и, повернувшись к леди Ашборн, спросила с той внезапной серьёзностью, которая так не вязалась с её юностью:

— Это правда, что Эдди сам будет испытывать новый самолёт?

За столом как будто сразу стало тише.

Леди Ашборн подняла глаза.

— Насколько мне известно, да.

Изабелла нахмурилась.

— Но зачем? Я слышала передачу по радио, и там говорили об испытаниях так, словно всё уже решено. Но ведь он не профессиональный пилот. Я думала, этим должен заниматься капитан Марлоу.

— Капитан Марлоу, насколько я понимаю, будет при испытаниях, — вздохнула леди Ашборн. — Но Эдвард, по-видимому, намерен присутствовать лично… и, возможно, не только присутствовать.

— Это на него похоже, — тихо сказала Изабелла. — Если уж он за что-нибудь берётся, то непременно должен сам довести всё до конца.

В голосе её не было ни осуждения, ни раздражения, только тревога, привычная, сестринская, вероятно, давно ей знакомая.

Бланш слегка повернула голову.

— И всё же в подобных вещах есть разница между решимостью и излишним риском, — заметила она. — Я, признаться, тоже полагала, что для этого существует капитан Марлоу и другие люди, чья профессия — именно такие испытания.

Леди Ашборн не ответила сразу. Она лишь чуть опустила глаза и медленно сложила салфетку на коленях.

— После того, что произошло здесь несколько дней назад, — сказала она наконец, — меня уже меньше удивляет его стремление всё держать в собственных руках.

Изабелла быстро подняла на неё взгляд.

— Что произошло?

Я увидела, как взгляд леди Ашборн скользнул к Шарлотте.

Та сидела тихо, с той особенной, рассеянной кротостью, которая делала её лицо почти детски беззащитным. Кэти, не слишком заботясь о важности взрослого разговора, уже что-то доверительно шептала ей на ухо, и леди Шарлотта слушала её с мягким вниманием, временами машинально гладя ребёнка по руке.

— Ничего, о чём стоило бы говорить за столом, — ровно ответила леди Ашборн.

Изабелла тотчас поняла и не стала настаивать.

После этого разговор опять на несколько минут свернул в более безопасное русло. Бланш рассказала о музыкальном вечере в Лондоне, на котором все говорили о новой пьесе Ноэла Кауарда больше, чем о музыке; Изабелла упомянула какую-то выставку, на которую её, по её словам, “почти насильно вытащили”, и Кэти воспользовалась первой же паузой, чтобы сообщить всем, что её щенок уже умеет садиться по команде, хотя, по моему мнению, щенок пока лишь случайно садился в нужный момент.

Обед, впрочем, подходил к концу. Слуги бесшумно меняли тарелки, за окнами в неподвижном воздухе белели розы, и всё это спокойствие было так тщательно устроено, что от него становилось почти тревожно.

Когда дамы перешли в большую гостиную, жара уже начала понемногу спадать, но в раскрытые окна всё ещё входил тяжёлый, душистый воздух сада. На полу лежали длинные полосы света.

Миссис Грей распорядилась подать кофе позднее, и первые минуты после обеда прошли в том полурасслабленном молчании, какое всегда бывает после дороги и долгого сидения за столом.

Кэти тотчас завладела леди Шарлоттой.

Леди Ашборн подождала, пока Шарлотта окончательно отвлечётся Кэти и перестанет следить за разговором. Потом чуть понизила голос и обратилась к Изабелле и Бланш:

— Несколько дней назад на озере, во время испытания лодок, произошёл взрыв. Взорвалась лодка, на которой Эдвард должен был плыть.

Изабелла побледнела так резко, что даже губы её стали почти белыми.

— Боже мой…

Лицо Бланш оставалось неподвижным.

— Я всегда говорила ему, — произнесла она холодно, — что такие увлечения не доведут до добра.

Леди Ашборн прикрыла рукой глаза, словно само напоминание о том страшном дне, когда Эдвард едва не погиб, причиняло ей нестерпимую боль.

— Как же мы все тогда напугались, — продолжила она, когда голос снова стал ей подчиняться, — был страшный взрыв, все подумали, что Эдвард в лодке. Но, слава Богу, он был тогда на берегу.

Я видела, как Изабелла стиснула руки, как побледнели ее губы.

— Я не решилась писать об этом, — вздохнула леди Ашборн, — Эдвард просил не создавать паники. Сказал, что со всем разберется сам. А потом, совершенно неожиданно, через несколько дней решил уехать на испытания самолета, хотя до этого было решено, что испытания будет проводить только капитан Марлоу.

Бланш поднялась и подошла к камину.

— Эдвард так безрассуден, — произнесла она, обнимая себя за плечи, — всегда думает только о себе, а не о тех, кто рядом с ним, о тех, кто волнуется за него.

— Для брата этот проект значит слишком много, Бланш, — тихо произнесла Изабелла, — ты знаешь не хуже меня, что это было единственным, что спасло его тогда…

Бланш сверкнула глазами.

— Спасло…— усмехнулась она, смотря перед собой.

— Да, спасло, — уже твёрже повторила Изабелла, и в голосе её, обычно таком мягком, прозвучала вдруг неожиданная настойчивость. — Ты ведь помнишь, каким он стал после того, как вернулся. Мама знает это лучше всех, но и мы с тобой видели. Он почти ни с кем не говорил, неделями ходил с таким лицом, будто всё вокруг стало ему в тягость. Он перестал бывать у людей, которых прежде любил, перестал смеяться, перестал спорить — а для Эдди это уже почти признак болезни. И если бы не этот проект, если бы не работа, которая снова заставила его думать, решать, строить, я не знаю, что с ним было бы теперь.

Она замолчала, словно сама испугавшись собственной откровенности.

Бланш медленно провела пальцами по мраморной кромке камина.

— Работа — не всегда лекарство, — сказала она после короткой паузы. — Иногда мужчины просто прячутся за ней, чтобы не замечать того, от чего на самом деле бегут.

— Возможно, — ответила Изабелла. — Но для Эдди и это было лучше, чем та пустота, в которой он жил прежде.

Леди Ашборн, до того задумчиво молчавшая, подняла голову.

— Изабелла права, — сказала она. — Этот проект вернул ему не только занятие. Он вернул ему волю к жизни. Весь этот последний месяц он был совершенно другим, каким я не видела его с самой юности. Светлым. Спокойным. Иногда даже почти мальчишески весёлым. Он так много смеялся. Так весело играл с Кэти.

Изабелла резко выпрямилась.

— Эдди? — переспросила она, и в одном этом коротком слове было столько изумления, что у меня сжалось сердце. — Брат смеялся?

— Да, милая. Смеялся, — ответила леди Ашборн. — Не вижу, почему это должно так тебя удивлять.

Изабелла опустила глаза. Большим пальцем она медленно провела по шву своей перчатки.

— Просто я давно этого не слышала.

В её голосе было что-то такое, что я невольно посмотрела на неё. Она уже улыбалась, но улыбка дрожала.

— Он даже сердился иначе, — продолжила леди Ашборн. — Прежде с ним невозможно было спорить: выслушает, поклонится и уйдёт. А здесь снова начал мне возражать. Представь себе, я была этому рада.

— Я тоже была бы рада, — тихо сказала Изабелла.

Бланш повернулась от камина.

— Будем надеяться, что это не очередное увлечение, после которого всем нам придётся собирать его по частям.

Изабелла подняла на неё глаза.

— Но если ему стало легче…

— Разумеется, дорогая. Я желаю ему только этого.

Бланш произнесла это мягко, почти ласково. И всё же Изабелла замолчала, словно её поправили при посторонних.

У окна Кэти раскрыла перед леди Шарлоттой альбом. Листы зашелестели, и в наступившей тишине я услышала её серьёзный голос:

— А здесь дядя. Только он всё время двигался, поэтому одна рука получилась длиннее.

— Он никогда не умел сидеть спокойно, — отозвалась леди Шарлотта.

Я посмотрела на рисунок и невольно улыбнулась. Кэти изобразила Эдварда возле воздушного змея, вытянувшегося над ним огромной красной птицей.

— Мисс Симоне, это ведь вы помогали ей? — спросила Изабелла.

— Только с красками. Всё остальное Кэти сделала сама.

— Дядя сказал, что у настоящего художника должно быть собственное мнение. Даже о руках, — важно заявила Кэти.

Леди Ашборн усмехнулась.

Бланш подошла к дивану и взглянула на раскрытый альбом.

— Как мило. Эдвард всегда умел очаровывать тех, кто готов им восхищаться.

Я опустила глаза.

Через некоторое время леди Шарлотта устала. Это стало заметно по тому, как медленно она перелистывала страницы и как часто прикрывала глаза. Изабелла тотчас поднялась, чтобы проводить мать наверх. Кэти попросилась с ними, обещая показать бабушке комнату, в которой «совсем не жарко, если миссис Грей не закроет окна».

Леди Ашборн задержала миссис Уолтон возле своего кресла, расспрашивая о приготовленных для дочери лекарствах.

Я воспользовалась этим движением, чтобы собрать забытые Кэти карандаши.

— Мисс Симоне.

Бланш стояла рядом.

— Не покажете ли вы мне террасу? Здесь, пожалуй, немного душно.

За её спиной были распахнуты высокие стеклянные двери. Террасу не требовалось искать. Но отказаться я не могла.

— Конечно, миледи.

Мы вышли под полотняный навес. Каменные плиты ещё хранили дневное тепло, однако от сада уже тянуло прохладой. На низком столике стоял кувшин воды с ломтиками лимона; возле перил белели плетёные кресла.

Бланш остановилась у одного из них.

— Здесь хорошо.

Я осталась стоять, держа в руках карандаши.

Она заметила это и улыбнулась.

— Сядьте, мисс Симоне. Кэти, кажется, в надёжных руках. Несколько минут вы можете принадлежать себе.

Я опустилась на край кресла.

Некоторое время Бланш смотрела в сад. Без шляпки её лицо казалось ещё красивее: свет ложился на гладкий лоб, на безукоризненную линию скулы. Она сняла перчатки и аккуратно положила их рядом.

Бриллиант вспыхнул на её руке.

Я отвела взгляд слишком поздно.

— Вам нравится?

— Простите?

Бланш чуть подняла руку.

— Кольцо.

— Оно очень красивое.

— Эдвард выбирал его сам.

Мне пришлось осторожно положить карандаши на столик: я боялась сломать их в пальцах.

Бланш посмотрела на камень с той спокойной нежностью, с какой смотрят на вещь, давно ставшую частью собственной жизни.

— Он всегда обладал прекрасным вкусом. Хотя терпеть не мог признавать, что способен провести полдня у ювелира ради одной женской прихоти.

Она улыбнулась воспоминанию.

— Когда он привёз его, то сделал вид, будто совершенно случайно проходил мимо. А футляр держал так крепко, что я сразу поняла: волнуется.

Я смотрела на край её перчатки.

В Лаосе я никогда не спрашивала Эдварда, как он ухаживал за Бланш. Знала, что она существовала, что их семьи связывали давние отношения, что у него была жизнь до меня. Но знать это было совсем не то же самое, что сидеть напротив женщины, помнившей его волнение перед подарком.

— Мы ведь выросли вместе, — продолжила Бланш. — Я знала его задолго до того, как он научился прятать всё за своими насмешками. Он приезжал к нам на каникулы. Иногда раньше, чем его ожидали. Моя мать всегда говорила, что лошади в нашей конюшне обязаны ему прекрасной формой: он находил повод выехать со мной почти каждый день.

Она говорила легко. Ей не приходилось искать слова.

— Наши семьи давно желали этого брака. Но не думайте, будто нас принуждали. Эдвард был в меня влюблён.

Последнюю фразу она произнесла, глядя прямо на меня.

— Он мог быть удивительно внимательным. Запоминал сущие пустяки. Какая музыка мне нравится, какие цветы я предпочитаю. Однажды я вскользь упомянула книгу, которую нигде не могла достать. Через неделю она лежала у меня на столе. Даже без записки. Он сказал, что незачем подписывать очевидное.

Уголки моих губ дрогнули прежде, чем я сумела удержать лицо.

Это было так похоже на него, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Бланш заметила мою невольную реакцию.

— Вы уже знакомы с его манерой?

— Мистер Фейн иногда бывает ироничен.

— Иногда? — Она тихо рассмеялась. — Вы великодушны.

В саду стукнули садовые ножницы. За перилами на камень опустился сухой розовый лепесток.

— Мы были счастливы, — сказала Бланш. — По крайней мере, до той нелепой поездки.

Я не подняла головы.

— В Лаос?

— Да.

Голос её изменился. Исчезла лёгкость, с которой она только что вспоминала лошадей и книги.

— Он вернулся оттуда словно отравленный. Всё, что прежде было ему дорого, вдруг стало ненужным. Наши планы. Обязательства. Люди, которые любили его всю жизнь. Он смотрел сквозь меня, мисс Симоне. Сквозь меня — понимаете?

Я понимала.

Слишком хорошо помнила его безупречный поклон за завтраком после нашего разговора в мастерской. Как он произнёс моё чужое имя и прошёл мимо.

Но я сама заставила его отступить.

Бланш медленно повернула кольцо на пальце.

— И ведь нельзя было даже говорить с ним об этом. Стоило произнести её имя, как он становился совершенно чужим.

Я с трудом разжала губы.

— Имя его жены?

Бланш перестала вращать кольцо.

Несколько мгновений она смотрела на меня молча.

— Вам рассказали?

— В доме упоминали о его утрате.

Это было правдой. Неполной, жалкой, но правдой.

— Утрате, — повторила она. — Да. Теперь это называют так.

Я подняла на неё глаза.

Бланш откинулась в кресле, положив руку на подлокотник.

— Не поймите меня превратно. Смерть молодой женщины — несчастье. Но разве всё, что было до неё, должно перестать существовать? Мои годы ожидания? Обещания, которые он мне давал? Я не перестала быть рядом только потому, что он решил забыть обо мне.

— Возможно, он не забыл.

— Тогда он должен был вернуться.

Слова прозвучали быстро, без тени сомнения.

Я смотрела на неё и вдруг поняла, что она ждала этого не только до его поездки и не только после возвращения из Лаоса. Она ждала и после того, как он, по её словам, перестал говорить, смеяться, видеть окружающих.

Ждала, когда его горе освободит ей место.

Мне стало холодно, несмотря на тепло каменных плит.

— После смерти жены? — спросила я тихо.

— Не сразу, разумеется. Я умею быть терпеливой.

Бланш снова улыбнулась, но теперь улыбка почти не касалась глаз.

— Он пережил потрясение. В таком состоянии мужчина способен принять за любовь что угодно. Благодарность. Сходство. Привычку видеть возле себя человека, который ничего от него не требует.

Я уже знала, к чему она ведёт.

— Эдвард очень привязан к Кэти, — продолжила она. — Вы спасли девочку. Заботитесь о ней. Было бы странно, если бы он остался равнодушен к вам.

Лицо моё вспыхнуло.

— Я не рассчитывала на его внимание.

— Конечно, нет. Я этого и не говорю.

Она произнесла это так мягко, что возражать стало почти невозможно.

— Но вы молоды, мисс Симоне. А Эдвард умеет быть убедительным, даже когда сам не понимает, чего хочет. Мне не хотелось бы, чтобы вы придали его любезности значение, которого она не имеет.

Я положила руки на колени.

Теперь стало ясно: ни прогулки, ни кольцо, ни книга не были случайными воспоминаниями. Она показывала мне жизнь, к которой я не принадлежала. Каждой подробностью отводила мне место — возле Кэти, возле учебников, за дверью, которую следовало вовремя закрыть за собой.

— Вы очень уверены в том, что он чувствует, — медленно сказала я.

— Я знаю его.

— Люди меняются.

Бланш чуть приподняла подбородок.

— Не настолько, чтобы перестать быть самими собой. Эдвард — Фейн. У него есть семья, имя, положение. Он может на время забыть об этом, но я не забуду.

В груди у меня болезненно сжалось.

Его семья. Его имя.

Те самые слова, которыми я столько месяцев удерживала себя от него.

— Вы полагаете, что должны напоминать ему?

— Кто-то должен. Его мать нездорова. Изабелла слишком молода и всегда уступает ему. Леди Ашборн не может заниматься всем. Рядом с Эдвардом нужна женщина, которая понимает, чего требует его жизнь.

— И это вы.

— Да.

Она ответила без смущения.

Потом наклонилась чуть ближе.

— Я должна была стать миссис Фейн задолго до того, как он отправился в Лаос. В наших домах это знали все. И я не намерена позволить, чтобы ещё одно случайное увлечение окончательно разрушило то, чему мы отдали столько лет.

Я посмотрела на бриллиант.

Он был так красив. Совершенный холодный камень в оправе, которую выбрал Эдвард.

Я не могла знать, сколько правды было в её воспоминаниях. Возможно, вся. Возможно, он действительно любил эту женщину, ждал встреч с нею, волновался, вручая кольцо.

Но сейчас его самого в её словах оставалось всё меньше.

Были годы. Семьи. Обещания. Положение.

И место возле него, которое не следовало занимать никому другому.

— А если он не захочет? — спросила я.

Бланш замерла.

— Чего именно?

— Той жизни, которую вы для него выбрали.

— Вы не понимаете. Это была наша жизнь.

— Но сейчас вы говорите о ней одна.

Её пальцы медленно сжались на подлокотнике.

Я должна была остановиться. Извиниться за неуместное замечание. Встать, взять карандаши и вернуться к своей ученице.

Но перед глазами стоял Эдвард в мастерской — с деревянной моделью в руках, с тем внезапным светом в лице, когда он рассказывал о самолёте. Не лорд Фейн. Не глава семьи. Человек, который после страшной зимы всё-таки нашёл причину просыпаться по утрам.

— Простите меня, — произнесла я тихо, — но вы говорите о мистере Фейне как о вещи, которая должна вам принадлежать.

Бланш не шевельнулась.

Только камень на её руке перестал ловить свет.

— Какая необычная смелость для гувернантки.

Щёки мои горели.

— Вы сами заговорили со мной об этом.

— И вы сочли себя вправе судить о моей любви?

Я сглотнула.

— Я не знаю вашей любви, миледи. Но вы говорите о том, чего ждали от него. О том, что он вам обещал. О том, кем вы должны были стать. Вы почти ничего не сказали о том, чего хочет он.

— Вы полагаете, любить человека значит спокойно смотреть, как он губит свою жизнь?

— Нет.

Я ответила слишком быстро.

Бланш пристально посмотрела на меня.

— В таком случае?

Я опустила глаза.

Ещё вчера я говорила мистеру Джойсу почти то же самое. Уверяла, что знаю, как Эдвард поступит и почему этот выбор сделает его несчастным. Решала, какую потерю он выдержит, а какую — нет.

От этой мысли стало трудно дышать.

— Наверное, — произнесла я медленно, — любить человека не даёт нам права решать всё вместо него.

Бланш коротко усмехнулась.

— Очень удобное убеждение для женщины, которой нечего терять.

Я поднялась.

Мне понадобилось мгновение, чтобы собрать карандаши. Один укатился к краю столика, и я остановила его ладонью.

— Кэти скоро понадоблюсь я. Позвольте мне вернуться в дом.

Бланш тоже встала.

— Разумеется. Я и без того задержала вас.

Она взяла перчатки, но не надела их.

— Надеюсь, вы всё же правильно поняли меня, мисс Симоне. Благодарность моего жениха — не обещание.

Я посмотрела ей в лицо.

— Насколько мне известно, помолвка расторгнута.

Тишина стала такой глубокой, что я услышала плеск воды в кувшине: моя рука случайно задела столик.

Бланш улыбнулась.

— Вы, оказывается, знаете о нашей семье гораздо больше, чем я предполагала.

Сердце тяжело ударило в грудь.

— Здесь трудно не слышать того, о чём говорят при вас.

— Тогда вы, должно быть, слышали и о том, как много эта семья перенесла.

— Да, миледи.

— Мне будет жаль, если ей придётся пережить новое несчастье.

Она отступила, освобождая мне дорогу.

Я прошла мимо неё в гостиную. Здесь было прохладнее; на столе ещё стояла забытая чашка леди Ашборн, из коридора доносился голос Кэти.

Я остановилась возле окна, не в силах сразу пойти на этот голос.

Мне хотелось думать, что между мной и Бланш нет ничего общего. Она хотела вернуть Эдварда себе. Я собиралась уйти, чтобы не причинять ему больше боли.

Но слова, только что сказанные мною, не отпускали.

Любовь не даёт нам права решать всё вместо него.

Я крепче сжала карандаши.

Почему же я сама ни разу не позволила ему решить?

Глава 28. Живые лица

Ночью я несколько раз просыпалась от собственного движения, мне казалось, что кто-то позвал меня, но в комнате было тихо. За приоткрытым окном шелестели листья, на потолке лежал бледный прямоугольник лунного света.

Разговор с Бланш возвращался ко мне не целиком, а отдельными подробностями: её пальцы на подлокотнике, аккуратно сложенные перчатки, спокойный голос, которым она говорила о будущем Эдварда.

Я ожидала, что встреча с нею причинит мне боль. Боялась её красоты, воспоминаний, права произносить его имя с той непринуждённостью, какую дают долгие годы знакомства. Но самым тяжёлым оказалось другое.

Она говорила о нём и не слышала его.

В её рассказах Эдвард был внимательным поклонником, будущим мужем, человеком, который должен был исполнить обещание. Его горе становилось досадной задержкой. Его работа — способом уклониться от прежних обязательств. Даже вернувшийся смех, так поразивший Изабеллу, не обрадовал Бланш: она сразу захотела понять, кому этим обязана.

Я лежала, глядя на светлое пятно над кроватью, и вспоминала Эдварда в мастерской. Как менялось его лицо, когда он забывал следить за собой. Как он склонялся над чертежом, подбирая слова, чтобы объяснить мне устройство, которое представлялось ему совершенно простым.

Теперь я могла представить, как холодно становилось ему рядом с женщиной, готовой терпеливо выслушать всё это лишь затем, чтобы вернуть разговор к тому, что считала действительно важным.

Я не знала, всегда ли Бланш была такой. Не знала, сколько нежности когда-то связывало их. Но вчера она сама позволила мне увидеть то, чего не смогли бы объяснить ни газетная фотография, ни чужие рассказы.

Эдвард не мог быть счастлив рядом с женщиной, которая так спокойно и твёрдо решала за него, что он обязан чувствовать, кого помнить, к какой жизни вернуться. Любить человека и так уверенно чертить для него границы, это казалось немыслимым.

И мне стало больно за него.

Потом я вспомнила Изабеллу.

«Брат смеялся?»

Вопрос прозвучал так, словно ей сообщили, что неизлечимо больному наконец стало лучше.

Я отвернулась к окну.

Ещё совсем недавно, сидя перед мистером Джойсом, я уверенно говорила о семье Эдварда. О том, что его мать никогда не примет меня. О том, что Изабелла не забудет, чья я сестра. Я произносила это как несомненные истины, хотя не видела ни одной из них.

А вчера передо мной стояла женщина, которая на несколько мгновений забывала об окружающих, услышав имя умершего сына. И девушка, чья улыбка дрожала при известии о том, что её брат снова способен радоваться.

Мне стало стыдно. Я думала о том, как легко заранее решила за них всех.

Мне казалось, что мать Эдварда должна быть суровой, сестра — надменно-доброй, а весь их мир таким, где для женщины вроде меня никогда не нашлось бы места. Теперь же мне приходилось признать: я ошибалась.

Их доброта к мисс Симоне ещё ничего не обещала Киаре Марэ. Я слишком хорошо понимала эту разницу. Но теперь мне было трудно представить, что за усталыми глазами леди Шарлотты и тихой тревогой Изабеллы скрывается только непримиримая ненависть.

Измученная этими мыслями, я уснула только под утро.

Когда я вошла в классную комнату, Кэти уже сидела за столом. Перед ней лежал раскрытый альбом, а рядом теснились карандаши, выстроенные по росту.

— Мы сегодня будем рисовать? — спросила она прежде, чем я успела пожелать ей доброго утра.

— После чтения.

Кэти вздохнула.

— Бабушка хотела посмотреть мои рисунки.

— Она успеет их посмотреть.

— Но вдруг она снова устанет?

Я остановилась возле стола.

Девочка водила пальцем по деревянному краю линейки, не глядя на меня.

— Вчера она закрывала глаза, — добавила Кэти. — Я подумала, что слишком много говорю.

Я придвинула стул и села рядом.

— Твоя бабушка устала с дороги. Это не значит, что ей не хотелось тебя слушать.

— Правда?

— Правда.

Кэти немного подумала, затем подвинула ко мне книгу.

— Тогда давайте читать. Только я прочту быстро.

— Лучше хорошо.

— А если хорошо и быстро?

— Это будет замечательное начало дня.

Она раскрыла книгу с такой решимостью, словно от правильного чтения зависело здоровье леди Шарлотты.

Через час мы спустились в малую гостиную.

Утренний свет ещё не успел стать жарким. На подоконнике стояла ваза с белым душистым горошком; из сада доносился шорох гравия под метлой. Леди Шарлотта сидела возле окна, положив на колени закрытую книгу. В простом светлом платье она казалась моложе, чем накануне, хотя тени под глазами стали заметнее.

Изабелла устроилась за небольшим столиком с письмами. При нашем появлении она отложила ручку.

— Вот и художница, — улыбнулась она Кэти.

— Сегодня я ещё ничего не нарисовала, — честно призналась девочка. — Сначала было чтение.

— Серьёзное препятствие, — заметила Изабелла.

Леди Шарлотта улыбнулась и протянула внучке руку.

Кэти немедленно положила альбом ей на колени.

Я собиралась остаться у двери, но леди Шарлотта указала на свободный стул рядом.

— Садитесь, мисс Симоне. Вы ведь поможете мне разобраться, если я что-нибудь не пойму?

— Я сама всё объясню, бабушка, — предупредила Кэти.

— Тогда мне повезло вдвойне.

Они принялись перелистывать альбом. Кэти рассказывала о каждом рисунке долго и обстоятельно: объясняла, почему пони получился с короткими ногами, отчего у щенка зелёное ухо и что розовое пятно возле дома на самом деле вовсе не цветок, а миссис Уолтон с зонтиком.

— Она не любит этот рисунок, — доверительно сообщила девочка. — Говорит, что у неё никогда не было такого носа.

Изабелла наклонилась посмотреть.

— Возможно, она просто не видела себя с этой стороны.

Кэти захихикала.

Леди Шарлотта задержалась на листе, где была нарисована ветка яблони. Рядом с крупными, неровными цветами Кэти сохранился мой небольшой набросок.

— А это ваша работа, мисс Симоне?

— Я показывала Кэти, как можно расположить ветку на листе.

Леди Шарлотта придвинула альбом ближе.

— Вы научили её рисовать?

— Я немного занимаюсь с нею. У Кэти хороший глаз, только ей хочется закончить раньше, чем она успеет как следует посмотреть.

— Потому что потом хочется рисовать другое, — объяснила Кэти.

— Это весьма уважительная причина, — сказала Изабелла.

Но леди Шарлотта уже не слушала.

Она рассматривала маленькую ветку так внимательно, что я почувствовала смущение. Потом её взгляд поднялся к моему лицу и снова опустился на бумагу.

— А портреты вы рисуете?

Сердце почему-то ударило сильнее.

— Да, миледи. Иногда.

Она помолчала.

— Не согласились бы вы… — начала она и остановилась.

Изабелла выпрямилась, но ничего не сказала.

Леди Шарлотта осторожно закрыла альбом и потянулась к сумочке, лежавшей на соседнем кресле. Замочек поддался не сразу. Я увидела, как дрогнули её пальцы, и едва удержалась, чтобы не помочь.

Наконец она достала небольшой бумажный конверт. Края его были потёрты, одна сторона укреплена тонкой полоской бумаги.

— У меня есть фотография Гарри, — сказала она. — Мне давно хотелось иметь рисунок. Но я всё откладывала…

Она вынула карточку и несколько мгновений держала её перед собой.

Кэти перестала качать ногой.

— Вы нарисуете папу?

В её голосе было столько внезапной надежды, что я не сразу смогла ответить.

— Если твоя бабушка этого хочет.

— Очень, — тихо сказала леди Шарлотта.

Она протянула мне фотографию.

Гарри было на ней лет четырнадцать.

Он сидел вполоборота, положив руку на спинку стула, и смотрел чуть в сторону от объектива. Волосы были приглажены, но одна прядь выбилась над виском. В серьёзном выражении лица чувствовалось усилие: казалось, ещё мгновение и он перестанет слушаться фотографа, повернётся к кому-то за кадром, улыбнётся.

Я взяла карточку за самый край.

Какой же он был юный и так похож на Эдварда.

Вчера, при встрече с Шарлоттой, я думала о её погибшем сыне. Сейчас передо мной оказался мальчик, которого она когда-то уговаривала сидеть спокойно. Наверное, поправляла ему воротник перед съёмкой. Может быть, сердилась на растрепавшиеся волосы.

Ещё ничего не произошло. Еще не было учебы в Оксфорде, дружбы с Джоном Картером и моим братом…

Я почувствовала, что слишком долго молчу.

— Попробую, миледи.

Кэти немедленно соскользнула с дивана.

— Я принесу бумагу.

— Только плотную, из нижнего ящика, — попросила я.

Она остановилась на пороге.

— Самую хорошую?

— Самую хорошую.

Когда Кэти убежала, леди Шарлотта негромко сказала:

— Если вам нужно больше времени, не торопитесь. Я не хотела отнимать у вас утро.

— Вы ничего не отнимаете.

Мой голос прозвучал слишком горячо. Я опустила глаза на карточку.

Изабелла поднялась и освободила от писем столик у окна.

— Здесь будет светлее.

Я поблагодарила её.

Вскоре вернулась Кэти, прижимая к груди несколько листов. Под мышкой она держала коробку карандашей.

— Я не знала, какой лучше.

— Сейчас выберем.

Она придвинула себе стул, но прежде, чем сесть, посмотрела на меня с необычной серьёзностью.

— Я не буду толкать стол.

— Благодарю тебя.

Леди Шарлотта осталась в кресле неподалёку. Изабелла снова взяла письма, но ручка больше не двигалась.

Пока я раскладывала бумагу и выбирала карандаш, в груди у меня поднималось то тяжёлое, почти смиренное чувство, которое бывает перед вещью одновременно страшной и необходимой. Я не была виновна в гибели Гарри. Я никогда не знала его, не видела живым, не делила тех решений, что привели к его смерти. И всё же теперь, стоя перед его матерью, я не могла отделить свою судьбу от его памяти.

Я начала с линии лба и волос.

Кэти, как и обещала, сидела тихо, хотя время от времени не выдерживала и шептала:

— Папа тут серьёзный…

— У него нос почти как у дяди…

— А глаза вы потом нарисуете, да?

Изабелла отложила работу и подошла ближе, но остановилась на почтительном расстоянии, чтобы не мешать. Леди Шарлотта сидела неподвижно. Только раз я заметила, как её пальцы медленно сжались на ручке кресла, когда на бумаге начали проступать черты лица.

Я не рисовала быстро. Мне хотелось не просто воспроизвести фотографию, а вернуть в лицо мальчика что-то живое, не ту неподвижность, которую оставил объектив, а выражение, ещё не успевшее спрятаться. Карточка показывала юного Гарри. Но сквозь него, едва заметно, уже проступал мужчина, которого здесь помнили и которого не могли вернуть.

Когда я закончила, в комнате стояла такая тишина, что было слышно, как где-то в коридоре пробили часы.

Кэти первой выдохнула:

— Он настоящий.

Я передала лист леди Шарлотте.

Она взяла его не сразу. Сначала посмотрела на меня, словно хотела что-то сказать, но передумала. Потом опустила взгляд на рисунок.

Долго не говорила ни слова. Потом тихо рассмеялась.

Смех был коротким, непривычным, она сама словно удивилась ему.

— Здесь он прячет вторую руку, — сказала она, указывая на карточку. — Накануне ободрал костяшки. Я велела ему не лазать на дерево, пока не приедет фотограф.

— А он полез? — спросила Кэти.

— Конечно.

— Как дядя Эдвард.

— Они оба были невозможные мальчишки.

Кэти, тронутая важностью момента, вдруг прижалась к колену бабушки.

— Мой папа красивый, правда?

Леди Шарлотта погладила её по волосам.

— Очень.

У меня задрожали губы. Я отвернулась, чтобы скрыть свои эмоции.

Мне хотелось попросить прощения.

Не объясняя, не называя себя, не произнося имени Даниэля. Просто опуститься перед нею и сказать эти два слова, которые ничего не исправили бы, но хотя бы перестали бы жечь меня изнутри.

Вместо этого я сказала:

— Этот портрет ваш, миледи.

Леди Шарлотта подняла голову.

— Вы подарите мне его?

— Конечно.

Она протянула мне руку.

Я вложила в неё свою, и её пальцы сомкнулись вокруг моих — сухие, тёплые, удивительно бережные.

— Благодарю вас, мисс Симоне.

Я склонила голову.

Несколько мгновений она не отпускала меня.

Я смотрела на наши руки и думала, что вчера боялась даже встретиться с нею глазами.

Леди Ашборн появилась в дверях, когда Кэти ещё стояла возле бабушки.

— Шарлотта, дорогая, тебе следовало бы…

Она не договорила, заметив рисунок. Подошла ближе и положила руку на плечо дочери.

— Покажи мне.

Шарлотта приподняла лист.

Леди Ашборн долго смотрела на него, потом перевела глаза на меня.

— Благодарю вас.

Больше она ничего не сказала, только осталась рядом с дочерью.

Позднее миссис Уолтон увела Кэти переодеться к прогулке, а леди Шарлотта осталась у окна. Она попросила не уносить ни рисунок, ни фотографию.

Я собрала карандаши и вышла в коридор.

— Мисс Симоне.

Изабелла догнала меня возле лестницы.

— Вы позволите мне немного пройтись с вами?

— Разумеется.

Мы вышли через боковую дверь в сад. Возле стены ещё держалась тень, и Изабелла направилась туда, не раскрывая зонтика, который несла в руке.

Некоторое время мы шли молча.

— Мама давно не вспоминала Гарри так, — сказала она наконец.

Я посмотрела на неё.

— Как?

— Без того, чтобы всё сразу возвращалось к его смерти.

Она провела пальцами по деревянной ручке зонтика.

— Мы иногда так боимся причинить ей боль, что почти перестаём произносить его имя. А потом мне кажется, что от этого она остаётся с ним совсем одна.

Я не нашла ответа.

Изабелла остановилась возле низкой каменной скамьи.

— Сегодня она вспомнила, каким он был. Я хотела поблагодарить вас за это.

— Я рада, если могла доставить ей хоть немного утешения.

— Дело не только в утешении, — ответила Изабелла. — Иногда человеку нужно не забыть, а увидеть снова так, чтобы стало возможно дышать.

Я опустила глаза на коробку карандашей.

Изабелла словно почувствовала моё смущение и не стала продолжать. Мы сели на скамью. За стрижеными кустами слышались шаги садовника, но его самого не было видно.

— Вчера Бланш долго разговаривала с вами, — произнесла она после паузы.

Я невольно напряглась.

— Некоторое время.

— Я надеюсь, она не сказала ничего… неприятного.

Слишком осторожный выбор слова заставил меня поднять голову.

Изабелла смотрела на меня с явной неловкостью.

— Простите. Это не моё дело.

— Леди Бланш говорила о мистере Фейне.

— Я так и подумала.

Она отвела взгляд.

Я ждала.

— Мне кажется, вам следует знать, почему мы приехали так внезапно, — сказала Изабелла.

Сердце моё забилось быстрее.

— Разве не из-за здоровья вашей матери? И не чтобы увидеться с леди Ашборн?

— Маме действительно полезно побыть здесь. Но можно было приехать и через неделю. Или раньше. — Она помедлила. — Бланш настояла именно на этой поездке после письма.

Я крепче прижала коробку к коленям.

— Какого письма?

— От некой Эми Дженкинс. Кажется, она до недавнего времени жила здесь.

Я вздрогнула. Имя прозвучало так неожиданно, что я не сразу ответила.

— Да.

— Вы её знали?

— Знала.

Изабелла посмотрела на мои руки и, вероятно, заметила, как они напряглись.

— Я не читала письмо целиком, — поспешно сказала она. — Бланш прочла мне несколько строк. Там говорилось, что Эдди уделяет гувернантке Кэти особое внимание.

Я почувствовала, как лицо заливает жар.

Вот откуда Бланш знала обо мне.

Не от Эдварда. Не из случайного семейного разговора.

Эми.

Даже покинув дом, она нашла способ протянуть до меня руку.

— И леди Бланш решила приехать, — произнесла я.

Изабелла кивнула.

— Она сказала, что хочет своими глазами увидеть новое увлечение Эдварда.

Слова повисли между нами.

Изабелла тут же добавила:

— Это её слова, мисс Симоне. Не мои.

Я медленно провела пальцем по крышке коробки.

Теперь мне стали понятны и первый внимательный взгляд Бланш, и её улыбка, и разговор на террасе. Она ещё не знала меня, но уже отвела мне место в истории, которую собиралась исправить.

— Благодарю вас за откровенность, — сказала я.

Изабелла вздохнула.

— Мне неловко говорить об этом. Но ещё более неловко было бы делать вид, что вы ничего не должны знать.

Я подняла на неё глаза.

— Вы тоже хотели увидеть меня?

Она не стала сразу отрицать.

— Мне было любопытно, — призналась она. — Но не так, как Бланш.

Она чуть улыбнулась, но улыбка вышла печальной.

— Когда брат был моложе, мне казалось совершенно естественным, что он женится на Бланш. Так думали все. Они выросли рядом. Наши семьи этого ждали. Она красива, умна, умеет держаться так, будто для неё не существует сомнений. В восемнадцать лет это кажется почти добродетелью. А потом Эдди вернулся из Лаоса…

Я боялась даже пошевелиться, сердце больно сжалось.

— Вы знаете, он всегда занимал слишком много места, — продолжила она, и на губах её появилась слабая улыбка. — Не потому, что требовал внимания. Просто стоило ему войти, и сразу начиналось что-нибудь: спор, какая-нибудь невозможная затея. Иногда я злилась на него. Мне казалось, что в доме нельзя спокойно прожить дня. Но после его возвращения, стало так тихо…

Она сжала ручку зонтика.

По дорожке пролетела тень птицы.

— Сначала я думала, что нужно подождать. Что нельзя расспрашивать его, нельзя мешать. Все говорили: время поможет. Но проходили недели, а он… — Изабелла замолчала и сделала короткий вдох. — Он был с нами, отвечал, когда к нему обращались, садился за стол. Иногда даже спрашивал о моих делах. И от этой вежливости становилось страшнее.

Я молчала, потому что не могла довериться голосу.

Изабелла нагнулась и подняла с дорожки маленький лист, упавший к её туфле.

— Нам казалось, что Эдвард увлёкся, потерял голову. Что однажды вернётся и снова станет таким, каким мы привыкли его видеть. Бланш ведь всегда была рядом. Всё представлялось таким очевидным. Но время шло, а ему становилось только хуже.

Я не могла отвести от неё глаз.

Она разорвала черешок листа и тут же посмотрела на него, словно удивившись тому, что сделала.

— Теперь мне стыдно.

В саду стало совсем тихо.

Я слышала, как где-то за стеной дома закрыли окно.

— За что? — спросила я осторожно.

Изабелла долго не отвечала.

— За то, что слишком легко соглашалась, когда мне объясняли, что для него лучше. За то, что молчала, когда следовало возразить.

Она подняла голову.

В её глазах стояли слёзы, но выражение лица было напряжённым, почти испуганным.

— Простите. Я не должна была говорить об этом с вами.

Я опустила глаза.

Она несколько раз провела ладонью по складке платья. Когда заговорила снова, голос уже был ровнее.

— Я очень люблю брата, мисс Симоне. Знаю, это легко сказать. Особенно после того, как уже ошиблась. Но вчера, когда бабушка рассказала, что он смеялся…

Она не договорила.

Я вспомнила, как дрожала её улыбка в гостиной.

— Он действительно смеялся, — медленно произнесла я.

Изабелла посмотрела на меня.

— Часто?

— С Кэти — часто. Иногда она заставляла его забывать обо всех делах.

— Заставить Эдди забыть о делах непросто.

— Ей удаётся.

Изабелла улыбнулась. На этот раз без усилия.

Потом улыбка исчезла.

— Бланш уверена, что ему нужно вернуться к прежней жизни. Будто она сохранилась в точности такой, какой он её оставил. Будто достаточно занять своё место, и всё снова станет правильно.

— А вы так не считаете?

— Я не знаю, что ему нужно, — ответила она после паузы. — Наверное, в этом всё и дело. Я больше не хочу делать вид, что знаю.

Я медленно разжала пальцы.

Вчера Бланш ни разу не позволила себе такой неуверенности.

Изабелла посмотрела мне прямо в лицо.

— Я только хотела сказать…— она помедлила, подбирая слова. — Если между вами и Эдди действительно возникла привязанность, я не стану расспрашивать вас. Вы не обязаны объясняться передо мной.

Я мгновенно вспыхнула до самых ушей.

— Мисс Фейн…

— Я только хочу, чтобы вы не принимали слова Бланш за мнение всех нас.

Она произнесла это негромко, но твёрдо.

— Она давно привыкла говорить о будущем Эдварда так, будто оно уже решено. Мне это больше не нравится.

Я ничего не ответила.

Ещё вчера мне казалось, что все эти женщины стоят по одну сторону, а я — по другую. Теперь Изабелла сидела рядом со мной на нагретой солнцем скамье и говорила вещи, от которых вся эта уверенность рассыпалась.

Мне хотелось спросить её, что она думает о жене брата. О том, что она слышала. Приняла бы она сестру Даниэля Марэ.

Но я не решилась.

Если бы она сейчас подняла глаза и поняла, что я и есть та самая жена Эдварда из Лаоса, сохранилось бы это доверие?

Я не знала.

И впервые незнание не казалось мне доказательством того, что всё непременно закончится плохо.

Из открытого окна донёсся голос Кэти.

— Мисс Симоне! Мы идём гулять!

Изабелла вытерла уголок глаза и засмеялась.

— Кажется, нас разыскали.

Я поднялась.

Она коснулась моего рукава.

— Спасибо, что выслушали меня.

— Вам не за что благодарить.

Я хотела сказать что-нибудь ещё, но подходящих слов не нашлось.

Мы направились ко входу в дом.

На ступенях стояла Бланш с раскрытой книгой в руке. При нашем появлении она заложила страницу пальцем.

— Вот ты где, Изабелла. Я искала тебя.

Её взгляд ненадолго задержался на мне.

— Мы немного прошлись, — ответила Изабелла.

— Вижу.

Я прошла мимо с легким поклоном.

Перед прогулкой я поднялась за шляпой.

В комнате всё оставалось так, как утром: раскрытая книга на столике, стакан воды у кровати, тонкая полоска света на полу.

Я открыла нижний ящик комода.

Там лежали вещи, которые накануне я начала откладывать для отъезда: перчатки, дорожный воротничок, несколько носовых платков. Я сложила их отдельно, чтобы потом не пришлось собираться в спешке.

Некоторое время я смотрела на них.

Мистер Джойс был добр ко мне. Он обещал найти безопасное место, где можно дождаться известий о Джи. Ещё вчера это представлялось единственным разумным выходом.

Теперь я не могла думать об отъезде с прежней убеждённостью.

За стеной послышался смех Кэти, затем тихий голос леди Шарлотты. Я не разобрала слов, только интонацию — мягкую, внимательную.

Я вспомнила её ладонь, державшую мою руку.

Изабеллу, признавшуюся, что не знает, как сделать брата счастливым.

И Эдварда, который пока не получил от меня даже возможности услышать правду.

Я не знала, простят ли они меня. Не знала, что скажет он сам, когда поймёт, сколько времени я провела рядом под чужим именем, как долго и жестоко ему лгала.

Но сегодня я впервые ясно почувствовала: мой страх ещё не был ответом за всех них. Мне казалось, будто в стене, которую я сама возвела между собой и будущим, появилась первая, едва заметная трещина.

Я закрыла ящик, не взяв ничего.

Кэти звала меня снова.

На этот раз я пошла к ней сразу.

Глава 29. Угроза

Дожди начались ночью и, казалось, забыли закончиться.

Несколько дней вода стекала по оконным стёклам, собиралась в желобах и с тихим плеском переливалась через край каменной чаши в саду. Розы поникли. На дорожках лежали прилипшие к гравию лепестки, ещё недавно белые и розовые, а теперь почти прозрачные, с потемневшими краями.

Из окна классной комнаты я видела, как садовник поднимал сломанную ветку, долго рассматривал её, а потом унёс, волоча листья по земле.

Посреди лета словно наступила осень.

По утрам за деревьями поднимался туман. Сначала он держался у самой земли, потом скрывал нижние ветви, скамью возле ограды, дальний поворот аллеи. Дом стоял среди этой неподвижной белизны, и привычные звуки доносились приглушённо: стук колёс, шаги под окнами, голоса прислуги.

Кэти скучала без прогулок. Она несколько раз переделывала рисунок самолёта, пока бумага возле кабины не стала совсем тонкой от резинки. Теперь лётные очки были закончены, но дядя Эдвард, по её мнению, получился недостаточно весёлым.

Леди Шарлотта чаще сидела с Кэти в малой гостиной. Изабелла по-прежнему была со мной мягка и ровна, словно разговор в саду дал ей самой какое-то облегчение. Леди Ашборн ждала писем и, хотя старалась этого не показывать, заметно тревожилась из-за отсутствия известий об испытаниях. Бланш вела себя безукоризненно. Иногда мне даже казалось, что я могла преувеличить то, что почувствовала в нашем разговоре на террасе. Но стоило ей взглянуть на меня чуть дольше обычного, и я понимала, насколько она ненавидит меня.

Эдварда ждали со дня на день.

Я старалась не думать, что скажу, если он приедет прежде, чем я успею решить, что делать. Иногда мне казалось, что я должна открыть ему правду сама и как можно скорее. Иногда — что не имею права причинить эту боль ни ему, ни его семье. Обе мысли мучили одинаково.

В то утро дождь наконец прекратился.

Небо оставалось низким, серым, но в разрыве облаков пробился тусклый свет. Я вспомнила о письме, которого ждала уже слишком давно, и решилась ехать в город. Ответ о Джи мог прийти в любой день. Я оставляла адрес до востребования и за эти дни успела уже несколько раз убедить себя, что снова не найду ничего.

За завтраком я попросила леди Ашборн разрешить мне съездить в город после занятий.

— Разумеется, мисс Симоне. Надеюсь, до вечера дождь не возобновится.

— Вы надолго? — сразу спросила Кэти.

— Постараюсь вернуться к чаю, — улыбнулась я ей.

До автобусной остановки пришлось идти пешком.

За воротами поместья дорога тянулась вдоль мокрой живой изгороди. Я осторожно обходила лужи и прислушивалась: не слышно ли мотора. Опоздать на автобус не хотелось, ведь следующего пришлось бы ждать довольно долго.

Но у остановки ещё стояли люди.

Я присоединилась к пожилой женщине с корзиной и мужчине, державшему свёрнутую газету над головой, хотя дождь уже не шёл. Под ногами темнела размокшая земля.

Вскоре появился автобус из-за поворота, разбрызгивая воду колёсами. Внутри пахло мокрой шерстью, бензином и сыростью.

Город показался мне ещё более серым, чем обычно. Камни мостовой блестели после дождя, у водостоков стояли мутные лужи, а над крышами всё ещё висел низкий светлый туман.

У дверей почтового отделения пришлось посторониться, пропуская женщину с корзиной. Внутри было теплее; за перегородкой постукивал аппарат, кто-то пересчитывал монеты у соседнего окошка.

Я назвала имя и спросила, нет ли для меня письма до востребования.

Служащий потянулся к ячейкам с корреспонденцией. Пока он перебирал конверты, я напряженно смотрела на его пальцы. Мне уже знакомо было это ожидание: сначала робкая надежда, затем уверенность, что сейчас он повернётся с пустыми руками.

На этот раз он положил передо мной письмо.

— Мисс Симоне?

— Да, — я вздрогнула.

На конверте стоял американский штемпель.

Я взяла его осторожно, словно бумага могла рассыпаться от слишком резкого движения. Увидев имя отправителя, почувствовала, как под перчаткой похолодели пальцы.

Доктор Доусон.

Сердце у меня так сильно ударило в грудь, что я на мгновение перестала слышать всё вокруг. Я перешла к окну, где было чуть светлее. Край бумаги не поддавался. Я попыталась вскрыть его ногтем, порвала угол, торопливо остановилась, чтобы не повредить письмо. Почему-то это маленькое затруднение почти довело меня до слёз.

Наконец лист оказался у меня в руках.

Доктор извинялся за задержку ответа. Он действительно помнил миссис Томпсон и обстоятельства, при которых ему пришлось оказывать ей помощь.

Внутри меня все задрожало от волнения, но я заставила читать себя медленнее.

Джи была ослаблена. Роды оказались трудными. Врач писал об этом сдержанно, без подробностей, но я невольно останавливалась после каждой строки, пытаясь представить то, чего в письме не было: чужую комнату, боль, страх, мою любимую сестру, которой некому было сжать руку.

Девочка родилась здоровой. Я закрыла глаза.

Об этом я уже знала из письма Мишеля Колэ. И всё же теперь, читая слова человека, который сам видел ребёнка, я снова почувствовала то острое, почти болезненное удивление.

У Джи была дочь. У меня родилась племянница. Я не знала, как её назвали. Не знала, какого цвета у неё глаза, много ли она плачет, похожа ли на мать.

Мне вдруг вспомнилось, как Джи смеялась, запрокидывая голову, и от этого простого воспоминания стало трудно дышать.

Я достала платок. Мимо прошёл мужчина с пачкой конвертов. Где-то открылась дверь, в помещение вошёл влажный, прохладный воздух с улицы.

Я переждала, пока перестанут дрожать губы, и продолжила читать.

В то время Рой находился в заключении в связи с финансовым делом. Доусон не знал всех обстоятельств, но миссис Томпсон говорила о большой сумме залога, которой не располагала. Её положение было тяжёлым, и тревога за мужа, по мнению врача, немало повлияла на её состояние.

Я медленно провела пальцем под строкой.

Джи одна.

С ребёнком, который вот-вот должен был родиться.

А я в это время ждала её писем, перебирала причины молчания и иногда даже позволяла себе обижаться.

— Боже мой, — прошептала я.

Следующий абзац заставил меня выпрямиться.

Вскоре после рождения девочки мистера Томпсона освободили. Насколько было известно Доусону, необходимую сумму внесли, однако кто именно это сделал, он не знал.

Я перечитала абзац. Потом ещё раз.

Рой вышел на свободу. Он вернулся к Джи.

Я торопливо перевела взгляд ниже.

Через некоторое время семья покинула город. Нового адреса Томпсоны не оставили. Последующая судьба матери и ребёнка доктору неизвестна.

Внизу стояла подпись.

Я перевернула лист.

Оборотная сторона была пустой. Некоторое время я смотрела на неё, словно могла заставить появиться там ещё несколько строк. Название улицы. Имя человека, к которому они отправились. Хоть что-нибудь.

Потом снова вернулась к последнему абзацу.

Они уехали вместе. Это было хорошо. Я понимала, что это хорошо. Джи больше не оставалась одна, Рой был рядом с ней, ребёнок пережил первые трудные дни. И всё же я опять держала в руках письмо, которое не говорило, куда мне идти дальше.

Из-за перегородки донёсся короткий смех. Молодая женщина у окошка наклонилась над бланком, поправляя шляпу.

Я смотрела на неё и думала о том, как давно не получала письма, написанного самой Джи. Последний раз это было в Лаосе, еще тогда, когда я была замужем за Эдвардом и уже носила под сердцем его ребенка. От этих воспоминаний сердце болезненно ёкнуло.

Я сложила лист, но сразу развернула снова. Нужно было показать его мистеру Джойсу. Он, возможно, сумел бы выяснить обстоятельства освобождения Роя. Узнать, кто внёс деньги, куда они отправились. Теперь у нас были хотя бы даты.

Я повторила это про себя, как повторяют чужое разумное объяснение, пока оно наконец не начинает приносить немного утешения.

Убрала письмо в сумочку и направилась к выходу.

До обратного автобуса оставалось время.

Я решила пройти к остановке мимо церкви, обходя большую лужу возле торговых рядов.

Туман ещё держался между домами, хотя на открытом месте стал совсем тонким. Над церковной оградой темнели мокрые ветви. С колокольни донёсся глухой удар, затем ещё один.

Я машинально замедлила шаг, считая. Я все еще думала о Джи, когда увидела впереди мужчину, идущего быстрым шагом по другой стороне улицы.

Узнала я его не сразу, сначала только почувствовала тревогу. Потом он повернул голову вполоборота, и я вздрогнула.

Это был тот самый человек, которого я видела в день, когда была испорчена лодка Эдварда.

Я резко остановилась.

Он шёл быстро, но не настолько, чтобы я потеряла его из виду. Возле ворот кладбища он оглянулся и свернул внутрь.

Старая часть кладбища начиналась дальше новых рядов, там, где дорожки становились уже, надгробия темнее, а трава между плитами гуще. После нескольких дней дождя всё вокруг было мокрым: деревья, камень, мох, земля под ногами. С ветвей ещё падали капли. Между надгробиями стлался туман, не настолько густой, чтобы скрывать всё, но достаточный, чтобы можно было держаться в нём незаметно.

Я шла медленно, прячась то за старой кладкой, то за надгробиями. Несколько раз мужчина оглядывался, и тогда я замирала, боясь даже вздохнуть. Сердце стучало так сильно, что мне казалось, он услышит.

Наконец он свернул к старой стене в дальней части кладбища. Я увидела, как он достал из-под плаща плоский свёрток, быстро вложил его в нишу под каменным выступом и прикрыл отверстие свободно лежащим камнем.

После этого он огляделся ещё раз и ушёл.

Я осталась на месте, пока шаги совсем не стихли. Ещё некоторое время я не двигалась. Капля скатилась с шляпы за воротник, и я вздрогнула.

Только когда снова услышала далёкий скрип калитки, решилась поднять голову.

Между надгробиями никого не было. Я подошла к стене. Камень оказался легче, чем выглядел.

Я осторожно вынула его и поставила у стены.

Ниша уходила неглубоко. Сверху её прикрывал выступ кладки, и внутри было сухо. Свёрток лежал у дальней стенки.

Я потянула его на себя. Я отошла к ближайшему старому памятнику и осторожно развернула промасленный материал. Внутри лежали синие листы.

Светокопии.

Белые линии выступали на плотной синеве чётко и сухо. Я развернула первый лист, потом второй, и у меня похолодели руки.

Это были чертежи самолёта Эдварда. Я не могла разобрать все обозначения, но знала достаточно, чтобы не ошибиться. Общий вид машины. Очертания крыла. Одна из деталей, которую он показывал мне тогда.

Мои руки задрожали. Эти листы могли быть сделаны только человеком, который не раз видел его чертежи и имел к ним доступ. Мысль была так проста, что от неё сделалось страшнее, чем от самого свёртка в руках.

Человек, испортивший лодку Эдварда, прятал копии его рабочих чертежей. Значит, кто-то из ближайшего окружения Эдварда помогал его врагам. И покушался на его жизнь.

Я почувствовала, как похолодела спина.

Испытания ещё продолжались.

Эдвард был там сейчас. Я торопливо сложила листы.

Первым желанием было прижать свёрток к себе и бежать. Но что, если мужчина ещё неподалёку? Что, если за бумагами уже идёт другой человек?

Спрятать свёрток в сумочку было невозможно.

Нести его через город, потом садиться с ним в автобус, не зная, кто может увидеть меня, я боялась.

Я быстро огляделась. Неподалёку, за соседним рядом старых могил, я заметила просевшую надгробную плиту, под приподнятым краем которой оставалась узкая сухая полость. Рядом стоял расколотый крест.

Я снова завернула светокопии в промасленную ткань, подошла туда, опустилась на колени и глубоко задвинула свёрток под плиту, пользуясь уже существующим зазором. Земля вокруг была мокрой, но внутри оказалось сухо. Я заставила себя внимательно запомнить место: расколотый крест, стёртая надпись на соседней могиле, наклонённый тис у стены.

Потом поднялась и быстро пошла обратно к почтово-телеграфному отделению.

Мне нужно было предупредить Эдварда. Как можно скорее. Пока не стало слишком поздно.

Сначала я подумала о нём самом, потом о капитане Марлоу, потом об Уильяме Пенроузе. Но почти сразу стало ясно, что быстро связаться с кем-либо из них я не смогу.

Тогда я вспомнила о мистере Мортоне.

О нём говорили как о человеке надёжном, близко связанном с делами Эдварда, умеющем действовать быстро и разумно. Если кто-то и мог помочь, не поднимая лишнего шума, то это он.

Я попросила телефонный справочник, нашла номер его лондонского дома и заказала междугородний разговор.

Соединения пришлось ждать.

Я стояла возле кабины, сжимая сумочку обеими руками. Каждые несколько мгновений смотрела на часы. Мой автобус уже ушёл, но это больше не имело значения.

Наконец меня позвали.

В трубке потрескивало.

— Дом мистера Мортона.

— Мне необходимо поговорить с ним. Моё имя — мисс Симоне. Я гувернантка мисс Кэти Ашборн. Пожалуйста, скажите, что дело касается мистера Эдварда Фейна и не терпит отлагательства.

На другом конце помолчали.

— Одну минуту.

Я прижала трубку крепче. Внутри все дрожало от волнения и тревоги.

Прошло так много времени, что я уже решила: он отсутствует, меня просто не решаются сразу разочаровать.

Потом услышала его голос.

— Мисс Симоне? Что произошло?

— Простите, что беспокою вас, — я заговорила быстро. — Я хотела связаться с мистером Фейном, но сейчас это затруднительно. Я не знаю, где именно его сейчас искать.

— Успокойтесь. Он ещё на испытаниях. В чём дело?

Я посмотрела на застеклённую дверь кабины.

Снаружи никто не стоял.

— Сегодня я увидела человека, связанного с происшествием на лодке.

— Вы уверены, что узнали его?

— Да.

— Он подходил к вам?

— Нет. Он меня не заметил. Я пошла за ним.

На другом конце стало тихо.

— Продолжайте.

— Он что-то спрятал. Я дождалась, пока он уйдёт, и посмотрела. Там оказались копии чертежей самолёта. Самолёта мистера Фейна.

Я услышала, как Мортон выдохнул.

— Какие именно чертежи?

— Несколько листов. Общий вид и отдельные части. Я не могу объяснить точнее. Я видела такие чертежи в мастерской мистера Фейна.

— Где они сейчас?

Я помедлила.

— Я спрятала их.

— Значит, у того человека их больше нет?

— Нет.

— Кто-нибудь видел вас?

— Не думаю.

— Вы кому-нибудь рассказывали?

— Только вам.

Мортон заговорил тише:

— Вы правильно сделали, что позвонили.

От этих слов я впервые смогла немного выдохнуть.

— Я боюсь за него, — сказала я. — Если этот человек получил чертежи, значит, кто-то помогает ему. Кто-то из тех, кто бывает рядом с мистером Фейном. А испытания ещё идут… Я боюсь, что на него готовится новое покушение, как тогда с лодкой.

— Я понимаю.

— Вы можете предупредить его?

— Я постараюсь связаться с ним. Но прежде необходимо понять, какие бумаги у вас оказались. Возможно, по ним удастся установить источник.

— Что мне делать?

— Вы сможете приехать в Лондон?

Я замолчала.

— В Лондон?

— Да. Лично говорить об этом будет надёжнее. Если вы сядете на ночной поезд, утром окажетесь здесь. Я встречусь с вами.

За стеклом кто-то прошёл, заслонив свет.

Я подумала о Кэти. О том, что завтра миссис Уолтон должна была заниматься ею весь день и я могла располагать своим временем.

— Завтра у меня свободный день, — ответила я. — Думаю, я смогу отпроситься и уехать вечером.

— Хорошо. Запишите адрес.

Я достала карандаш.

Мортон назвал улицу и номер дома, пояснив, что это контора, связанная с его делами. Я записывала на обороте ненужного бланка.

— Приходите сразу после приезда, — сказал он. — Не теряйте времени. И привезите чертежи.

— Да.

— И ещё, мисс Симоне. Пока никому не рассказывайте о находке. Если в доме или среди деловых знакомых Фейна есть предатель, мы не должны предупредить его раньше времени.

Мне это показалось разумным.

— Я понимаю, — ответила я.

— Тогда до завтра, мисс Симоне.

— Мистер Мортон…

— Слушаю.

Я сглотнула.

— Пожалуйста, предупредите его как можно скорее.

— Я сделаю всё необходимое.

Связь оборвалась.

Ещё несколько мгновений я держала трубку возле уха.

Потом осторожно повесила её.

Когда я вышла на улицу, город уже начинал тускнеть к вечеру. Я успела на обратный автобус почти в последнюю минуту.

Я сидела у окна, прижав сумочку к коленям. Стекло запотело; за ним проплывали мокрые изгороди, поля и редкие дома. Я мысленно возвращалась к кладбищу. Видела расколотый крест, просевшую плиту, край ткани, исчезающий под камнем.

Не оставила ли я слишком заметных следов?

Я старалась не думать о том, как мужчина вернётся к стене и найдёт нишу пустой, как он начнет искать пропажу.

Мне нужно было добраться до Лондона. Мортон знал Эдварда, знал его дела, мог сделать то, чего не могла я. До утра оставалось не так много времени. Я повторяла это, глядя на капли, ползущие по стеклу.

Потом вспомнила письмо Доусона.

Оно лежало в сумочке рядом с записанным адресом.

Ещё несколько часов назад мне казалось, что ничего важнее этого письма сегодня произойти не может.

Теперь я не знала, за какую тревогу держаться первой.

Я перебирала предстоящие дела, пытаясь придать им порядок.

Попросить разрешения уехать вечером.

Собрать самое необходимое.

Проверить время поезда.

Не забыть адрес.

На своей остановке я вышла одна.

До поместья пришлось идти пешком. Дорога после дождей блестела, как тёмное стекло. В кустах и живых изгородях застревал сырой вечерний свет. Вдали над парком снова сгущался туман, и чем ближе я подходила к дому, тем сильнее меня охватывало странное чувство тревоги, которому я не могла дать имени.

Когда я подошла к поместью, первое, что бросилось мне в глаза, была тишина.

Не обычная тишина большого дома, а какая-то напряжённая, чужая. Не слышно было ни голоса Кэти, ни шагов, ни привычного движения внутри. Даже слуга, встретивший меня у двери, посмотрел на меня так, что я сразу почувствовала холод под сердцем.

— Мисс Симоне, вас ждут в гостиной.

Я подняла голову.

— Что-нибудь случилось?

Он опустил глаза.

— Леди Ашборн просила проводить вас сразу, как только вы вернётесь.

Сердце болезненно сжалось.

Я поднялась по ступеням, вошла в холл и пошла к гостиной.

Дверь была открыта.

В комнате находились леди Ашборн, леди Шарлотта, Изабелла и Бланш. Кэти тоже была здесь, непривычно тихая, с напряжённым, растерянным лицом. И ещё одна фигура стояла чуть в стороне, так, что сначала я не видела лица.

Никто не заговорил сразу.

Я посмотрела на Шарлотту. Она была бледна, но держалась прямо. Леди Ашборн не предложила мне сесть.

Бланш повернулась ко мне первой. Ее глаза холодно сверкали подобно бриллианту на левой руке.

— Вот и вы, мисс Симоне, — сказала она. — Очень кстати. Возникло обстоятельство, которое необходимо прояснить.

Я бросила быстрый взгляд на фигуру у окна. Это была женщина. И через мгновение она повернула ко мне голову.

Холод прошиб меня насквозь.

Это была Жослин Симоне. Живая.

Несколько мгновений я смотрела на неё, не веря собственным глазам.

На лице Жослин тоже появилось недоумение. Она всмотрелась в меня, приподняла руку, словно боялась ошибиться.

— Киара? — Жослин подалась вперёд. — Значит, ты тоже выжила?

Я открыла рот, но не смогла ответить.

Все смотрели на меня.

Глава 30. Без права на объяснение

— Объясните, кто вы, — сказала леди Ашборн.

Я смотрела на Жослин и не могла заставить себя ответить.

Она была жива.

Я столько раз мысленно возвращалась к той ночи, к шуму воды, к темноте, к крикам, что сама перестала верить собственным воспоминаниям. Мне казалось, что все, кто был рядом тогда, остались где-то за пределом моей жизни, в том чёрном море, в котором погибло моё имя, моё прошлое, мой ребёнок. И вот Жослин Симоне стояла в гостиной леди Ашборн, в дорожном плаще, с побледневшим лицом, и смотрела на меня так, словно перед нею тоже возник призрак.

— Жослин…

— Я думала, ты погибла, — сказала она.

— Вы знаете эту женщину? — перебила леди Ашборн.

Жослин повернулась к ней.

— Да. Это Киара Марэ. Мы вместе плыли из Лаоса.

Моё имя прозвучало в комнате впервые.

Я заметила, как пальцы Бланш сжались на спинке кресла. На мгновение лицо её изменилось так сильно, что я почти не узнала его: исчезло спокойное превосходство, губы приоткрылись, словно она хотела что-то спросить и не смогла.

Изабелла медленно опустила руку, которую до этого держала на плече матери.

— Киара Марэ? — повторила леди Шарлотта, широко распахивая светлые глаза. — Но также звали…

Сердце гулко стучало в груди. Я заставила себя посмотреть на неё.

Больше прятаться было негде.

— Да.

— Но…

Она не закончила.

Я чувствовала, как мокрые перчатки выскальзывают из пальцев, и сжала их сильнее.

— Я жена Эдварда.

Голос мой прозвучал глухо, и всё же после этих слов в комнате стало так тихо, что я услышала, как Кэти коротко втянула воздух.

Она сидела возле бабушки и переводила взгляд с меня на взрослых, не понимая смысла сказанного, но чувствуя, что случилось что-то страшное.

Изабелла сделала шаг ко мне.

— Господи…

Бланш заговорила раньше, чем она успела сказать что-нибудь ещё.

— Киара Марэ, — произнесла она отчётливо. — Сестра Даниэля Марэ. Того самого человека, который убил нашего Гарри.

Я вздрогнула, словно меня ударили.

— Нет, — выдохнула Изабелла. — Бланш…

Но та уже не остановилась.

— Вы вошли в этот дом по чужим документам. Вы скрыли своё имя. Скрыли, кто вы такая. Позволили принять вас в качестве гувернантки, допустили к ребёнку, к матери Эдварда, к его семье, и всё это время молчали.

— Я не хотела…

— Не хотели? — Бланш оборвала меня. — Что именно вы не хотели? Чтобы мы узнали, кто живёт в этом доме под чужим именем?

— Я думала, что Жослин погибла, — сказала я, и слова застревали у меня в горле. — После кораблекрушения я очнулась в больнице. Моих документов не было. Я нашла документы Жослин и… воспользовалась ими.

Жослин смотрела на меня с растерянностью.

— Они были у тебя?

Я кивнула.

— Прости, — прошептала я.

Она опустила глаза, пытаясь осмыслить услышанное.

Бланш резко повернулась к ней.

— Кораблекрушение объясняет потерю документов. Но не объясняет, почему она продолжала лгать здесь. День за днём. Глядя всем нам в лицо.

Я открыла рот, но не ответила сразу.

Потому что на этот вопрос нельзя было ответить несколькими словами.

Я могла бы рассказать о страхе, о том, что не знала, в чей дом попала после школы святой Агнессы, о том, что не ожидала встретить тут Эдварда. О том, что боялась раскрыть ему правду и услышать, что мне больше нет места в его жизни. О мистере Джойсе, о Кэти, о каждом дне, когда собиралась заговорить и не могла. Но всё это звучало бы сейчас как жалкое оправдание.

Как объяснить всё это сейчас перед растерянной леди Шарлоттой, перед перепуганной Кэти, под неподвижным взглядом леди Ашборн?

— Я собиралась рассказать, — произношу сдавленно.

Бланш слегка подняла брови.

— Разумеется. Когда-нибудь.

— Довольно, — вмешалась Изабелла. — Дай ей сказать.

Я повернулась к леди Шарлотте.

Она сидела неподвижно, но лицо её стало совсем белым. Глаза были устремлены на меня с выражением страшной, растерянной боли. Она взяла руку Изабеллы, словно вот-вот лишится чувств.

— Вы знали, кто он? — спросила она едва слышно. — Когда рисовали его для меня?

Я не сразу поняла вопрос.

— Что?

— Вы знали, кто Гарри… когда рисовали его для меня?

— Да, — прошептала я. — Я знала.

Её рука, лежавшая на подлокотнике, слабо двинулась, словно ища опору.

— Мама? — резко сказала Изабелла.

Я шагнула вперёд.

— Миледи…

Но леди Шарлотта уже дышала трудно, неровно. Она попыталась выпрямиться, и в этот миг лицо её болезненно исказилось. Изабелла тут же подхватила ее за плечи, леди Ашборн поднялась так быстро, что кресло со скрипом отъехало назад.

— Позовите миссис Уолтон. Немедленно. И пошлите за врачом, — приказала она слуге, появившемуся в дверях.

Кэти вскочила.

— Бабушка!

Я сделала ещё шаг, повинуясь одному только порыву, но Бланш оказалась передо мной раньше.

— Не смейте, — сказала она тихо, сверкнув глазами.

Я сделала ещё один шаг, но в дверях уже появилась миссис Уолтон.

— Уведите ребёнка, — распорядилась леди Ашборн, не оборачиваясь.

— Нет, я хочу остаться! — Кэти попыталась высвободиться из рук миссис Уолтон. — Бабушка…

Она заплакала.

Миссис Уолтон подхватила Кэти, та сопротивлялась, плакала, повторяла что-то несвязное, но её уже уводили. Изабелла поддерживала мать, леди Ашборн стояла рядом с лицом, которое я не могла прочесть.

Леди Шарлотта тяжело дышала, глаза её были закрыты.

Я стояла посреди комнаты, словно пригвожденная к полу.

— Ступайте к себе, — сказала леди Ашборн, не глядя на меня. — Оставайтесь там, пока я вас не позову.

Я вышла из гостиной сама, почти не чувствуя пола под ногами.

На лестнице меня никто не остановил. Только когда я вошла в свою комнату и обернулась, чтобы закрыть дверь, снаружи уже раздался короткий, решительный звук поворачиваемого ключа.

Я замерла.

Несколько секунд не могла понять, что произошло. Потом взялась за ручку и потянула. Дверь не поддалась.

Меня заперли.

Я медленно отошла на шаг.

В комнате уже сгущались ранние вечерние сумерки. Всё оставалось так, как я оставила утром: раскрытая книга на столике, стакан воды у кровати, шляпная булавка, забытая возле зеркала. Только теперь эти привычные предметы казались чужими, как если бы я вошла сюда не к себе, а в чью-то брошенную жизнь.

Я не сразу сняла мокрые туфли. Стояла посреди комнаты, прислушиваясь.

Внизу то и дело слышались быстрые шаги, открывались и закрывались двери. Один раз кто-то пробежал по коридору. Потом наступила тишина: страшная, тяжелая, невыносимая.

Перед глазами стояла рука леди Шарлотты, скользнувшая по подлокотнику. И ее вопрос, которые она задала, смотря мне прямо в глаза своим растерянным взглядом: «Вы знали, кто он, когда рисовали его портрет?»

Я сдавила голову руками. Ужас всего произошедшего только сейчас стал доходить до сознания.

Я села на край кровати.

Мне казалось, что если сейчас заплачу, то уже не смогу остановиться. Но слёз не было. Только сухая боль в горле и мелкая дрожь, от которой никак не удавалось избавиться.

Настоящая Жослин Симоне жива. Эта мысль возвращалась снова и снова, не находя себе места среди остальных. Я вспомнила, как мы плыли на том грузовом судне, как она показывала фотографию мистера Джойса и говорила, какой он красивый, как была воодушевлена полученным местом в школе святой Агнессы.

Потом был шторм. В котором погибли моя нянюшка Пея и милая Парамит, в котором погиб мой неродившийся ребенок, которого мы с Эдвардом так ждали.

Обнимаю себя за плечи, чтобы унять дрожь.

Потом была больница и угроза попасть в приют. И тогда я нашла документы Жослин. И взяла то, что ей принадлежало. Теперь она стояла внизу, в доме, где я жила под её именем.

Я закрыла лицо руками.

Время тянулось медленно, тишина и неизвестность стали сводить меня с ума.

От мокрых туфель холод добрался до ног, меня затрясло еще сильнее. Я сняла их, поставила возле кровати, переоделась в сухие чулки. Делала всё медленно, глядя на собственные руки, словно они принадлежали другому человеку.

На колене платья осталось пятно.

Земля с кладбища.

Я замерла.

Чертежи.

Эдвард.

Я так резко выпрямилась, что закружилась голова.

Мне нужно попасть на ночной поезд до Лондона и передать чертежи мистеру Мортону. Эдварду угрожает опасность.

Я подошла к окну.

За стёклами снова начинало моросить. Сад расплывался в серой влажной дымке, и от этого дом казался ещё более замкнутым, ещё более недоступным изнутри и снаружи одновременно.

На столе лежала моя сумочка.

Я открыла её почти машинально и достала письмо Доусона. Следом сложенный билет, купленный днём, и бумажку с адресом мистера Мортона. Несколько мгновений я смотрела на все три вещи, не сразу понимая, что держу в руках.

Нужно было ехать. Я должна остановит тех, кто хочет навредить Эдварду.

Я подошла к двери и постучала. Никто не отозвался.

— Мне необходимо поговорить с леди Ашборн.

Я прислушалась. Было тихо. Я вернулась к столу.

Мортон обещал предупредить Эдварда об опасности. Возможно, уже предупредил. Я ухватилась за эту мысль, потом посмотрела на часы.

До поезда оставалось несколько часов. Если меня выпустят сейчас, я ещё успею зайти на кладбище, забрать свёрток, добраться до станции.

Нужно только объяснить. Нужно только все им объяснить…

Я села у стола и опустила тяжелую голову на руки. Во рту пересохло, все тело было холодным и онемевшим. Хотелось плакать, но слезы стояли где-то в горле, удушливым комом. Я считала минуты в этой звенящей тишине и молилась…

Когда в замке наконец повернулся ключ, было уже совсем поздно.

Я подняла голову и вскочила на ноги.

Дверь открылась, и в комнату вошла Бланш.

Она закрыла за собой дверь сама, медленно, без шума, и несколько секунд просто смотрела на меня. В полумраке её лицо казалось ещё бледнее обычного. Глаза ее холодно сверкали. Несколько минут она пристально рассматривала мое лицо.

— Я не знала, — сказала она наконец. — Не знала, что это вы. Что вы — жена Эдварда. Когда я посылала запрос, чтобы выяснить об очередном его увлечении, никогда не могла подумать, что ею окажетесь вы… Какая жестокая ирония…

Я не ответила.

Первое, что сорвалось у меня с губ, было:

— Как леди Шарлотта?

Бланш слегка склонила голову.

— Ей очень плохо. Врач ещё здесь.

Я схватилась за спинку стула.

— Я могу её увидеть?

Бланш посмотрела на меня с таким выражением, что я замолчала.

— Вы действительно думаете, что ваше присутствие сейчас кому-то поможет? Вам недостаточно того, что вы уже совершили?

Я смотрела на неё, и во мне поднималось что-то отчаянное, беспомощное.

— Я не хотела причинить ей зло.

— Но причинили. И не только леди Шарлотте.

Ответ прозвучал сразу, без колебания.

Бланш подошла ближе.

— Вы вошли в этот дом под чужим именем. Вам доверяли. Вам отдали ребёнка. Мать Эдварда принимала вас рядом с собой. Изабелла говорила с вами, как с другом. А вы всё это время знали, кто вы такая.

— Я не использовала их доверие…

— Разве? — она перебила меня почти мягко. — А что, по-вашему, вы делали?

Я отступила к спинке стула.

— Я собиралась сказать правду.

Бланш посмотрела на меня с таким выражением, будто услышала нечто почти оскорбительное.

— Когда? После того, как уехали бы? После того, как Эдвард вернулся бы домой и нашёл здесь свою жену под именем гувернантки? Или после того, как его мать окончательно оправилась бы настолько, чтобы удар был сильнее?

Я побледнела ещё больше, если это было возможно.

— Вы не понимаете…

— Нет, — сказала она. — Напротив. Боюсь, теперь я понимаю слишком хорошо.

Она говорила негромко, но в каждом слове было что-то неумолимое.

— Ваш брат отнял у этой семьи сына. А теперь вы пришли сюда сами. Позволили леди Шарлотте довериться вам, позволили ей говорить с вами о Гарри, держать вас за руку, благодарить вас за его портрет. Вы были рядом с Кэти. Рядом со всеми нами. И всё это при том, что одно ваше имя могло бы заставить закрыть перед вами двери.

Я прижала руки к груди, словно это могло удержать боль.

— Я не выбирала, чьей сестрой родиться.

— Зато вы выбирали, лгать или нет.

Мне нечего было ответить.

Бланш помолчала, потом сказала ещё тише:

— Если с леди Шарлоттой случится непоправимое, как вы думаете, Эдвард сможет смотреть на вас по-прежнему?

Я закрыла глаза. Боже, нет…

Это был именно тот удар, которого я боялась больше всего. Мысль о том, что моя правда войдёт в его жизнь через страдание его матери жгла изнутри жутким огнем.

— Не надо, — прошептала я холодными губами.

Бланш не сводила с меня ледяного взгляда.

— Почему? Потому что вы и без того понимаете это?

Я открыла глаза.

— Что с Кэти?

— Она плачет, — ответила Бланш. — Уже несколько часов. Девочка не понимает, что происходит, только знает, что бабушке стало плохо, взрослые в ужасе, а женщина, которой она верила, оказалась не той, за кого себя выдавала.

Я схватилась за край стола.

— Не говорите так.

— Но это так.

Она сделала ещё шаг.

— Изабелла пытается успокоить мать. Леди Ашборн вынуждена разбираться с врачом, со слугами, с ребёнком — и всё это из-за вас. А если сюда придёт полиция? Если дело выйдет наружу? Вы подумали, что будут писать в газетах? Что спросят у Эдварда? У мистера Джойса, который рекомендовал вас в этот дом? Какой оглушительный выйдет скандал?

При имени Джойса я вздрогнула и подняла голову.

— Мистер Джойс ни в чем не виноват.

— Не виноват? — красивая бровь Бланш поползла вверх. — А разве не он вас сюда устроил? Рекомендовал перед леди Ашборн? Не я буду задавать вопросы, если дело дойдёт до полиции.

Я чувствовала, как слова её обвивают меня всё теснее, не давая ни вздохнуть, ни возразить как следует.

Колени ослабели, и я оперлась о спинку стула, чтобы не упасть.

— Вы действительно собираетесь…

— Вы пользовались чужим именем. Получили место на основании документов, которые вам не принадлежали. Не мне объяснять, как это может выглядеть.

Я молчала.

— Жена Эдварда Фейна, считавшаяся погибшей, скрывалась в доме его семьи под именем гувернантки. Сестра человека, убившего его брата. Рекомендована школьным учителем, который либо ничего не проверил, либо знал правду. Думаю, для начала мистера Джойса лишат места директора школы.

Я в ужасе сжала руками уши, чтобы хоть как-то приглушить этот жуткий, леденящий душу голос, который меня парализовал.

— Он ни в чем не виноват. Не виноват, — застонала я. — Мистер Джойс не заслужил этого.

— Никто из них этого не заслужил.

Я опустилась на стул.

Теперь я плакала. Слёзы текли тихо, я даже не сразу заметила их.

Бланш подождала.

Потом заговорила другим голосом — мягче.

— Ещё можно не доводить до этого.

Я не подняла головы.

— Что вы хотите?

— Чтобы вы уехали. Сейчас. Немедленно. И навсегда убрали себя из жизни этой семьи, которая уже достаточно натерпелась по милости вашего брата и вас.

Слова прозвучали спокойно, будто речь шла о давно решённом деле.

— Сейчас?

— Сегодня. Пока всё не стало ещё хуже.

— Но Эдвард…

— Именно о нём вам и следует подумать.

Я вытерла лицо ладонью.

— Я должна увидеть его.

Бланш наклонилась ко мне.

— Зачем? Чтобы он выбирал между вами и матерью, которая сейчас лежит после приступа? Чтобы объяснял своей семье, почему вы обманывали их? Чтобы оправдывал перед всеми человека, которого сам считал умершим?

— Я не заставлю его выбирать.

— Вы уже заставили.

Я смотрела на неё и не могла понять, почему всё, чего я боялась долгие месяцы, теперь звучит её голосом.

— Я помогу вам уйти, — сказала Бланш. — Без новых сцен. Без полиции сегодня ночью. Возьмите свои вещи и покиньте дом.

Я закрыла глаза, не в силах вымолвить ни слова.

— Я хотела хотя бы проститься с леди Ашборн, — наконец произношу.

На лице Бланш ничего не изменилось.

— Леди Ашборн занята дочерью. Не заставляйте её сейчас решать ещё и вашу судьбу.

Я долго молчала.

Потом посмотрела на стол.

Под письмом Доусона виднелся уголок билета.

Лондон.

Мистер Мортон.

Эдвард всё ещё был в опасности.

Я могла уйти из этого дома. Могла не добиваться встречи с ним. Но не могла оставить без внимания то, что видела на кладбище.

— Хорошо, — сказала я.

Бланш выпрямилась.

— Вы уедете?

— Да.

Я почти не слышала собственного голоса.

Она впервые за весь разговор отвела от меня взгляд.

— Соберите самое необходимое.

Я встала.

— Но вы должны кое-что передать Эдварду.

Бланш снова посмотрела на меня.

— Что именно?

— В его окружении есть человек, которому нельзя доверять.

На лице её ничего не изменилось.

— Что вы имеете в виду?

— Я не могу объяснить сейчас. Просто передайте ему это.

Несколько секунд она молчала.

— Хорошо, — сказала она. — Передам. Теперь собирайтесь.

Я достала небольшую дорожную сумку.

Руки двигались неловко. Сборы были короткими и беспорядочными. Я действовала быстро, почти не понимая, что беру, а что оставляю. Письмо Доусона, билет и бумажку с адресом Мортона я сразу убрала в сумочку. Руки у меня дрожали, но времени на это не было.

Я не взяла почти ничего из того, что казалось важным ещё вчера.

Бланш ждала у двери.

Я посмотрела на часы. До поезда оставалось совсем мало времени. Я не успевала забрать чертежи из тайника.

Я застегнула сумку.

На столе осталась книга, по которой мы занимались с Кэти. Между страницами торчала полоска бумаги с её неровными буквами.

Я коснулась её пальцем.

— Можно мне попрощаться с ней?

— Нет, — отрезала Бланш. — Вы только снова её расстроите.

Она открыла дверь. Я надела плащ, взяла зонт и вышла.

Коридор был пуст.

Мы шли молча. Она вела меня не к главной лестнице, а по боковому проходу, затем вниз, через служебную часть дома, где уже почти не горел свет. Где-то далеко хлопнула дверь, но здесь было тихо.

У самой двери в сад она остановилась.

— Вам лучше поторопиться, — сказала она. — Если выйдете сейчас, успеете к поезду.

Дождь почти прекратился. Я шагнула в эту влажную темноту.

— Мисс Марэ, — позвала меня Бланш.

Я оглянулась. В полутёмном проходе её лицо казалось очень бледным.

— Не заставляйте их переживать это снова.

Я ничего не ответила.

Дверь закрылась за моей спиной.

Глава 31. Главный враг

Ночной поезд шёл ровно, с глухим, убаюкивающим стуком колёс, но сна не было.

Я сидела у окна, не различая за чёрным стеклом ничего, кроме редких размытых огней, и всё ещё не могла поверить, что действительно уехала. Казалось, стоит закрыть глаза, и я снова окажусь в гостиной, под взглядами леди Ашборн, Изабеллы, Бланш, настоящей Жослин Симоне. Услышу собственное имя, впервые произнесённое вслух в этом доме. Увижу, как бледнеет леди Шарлотта. Услышу плач Кэти.

Я сжала руки на коленях.

Передо мной вспыхивали отдельные мгновения: лицо Жослин в дверях; вопрос леди Ашборн: «Объясните, кто вы»; мои собственные слова: «Я жена Эдварда»; шёпот леди Шарлотты о Гарри; поворот ключа в замке; тихий голос Бланш в полутёмной комнате: «Уезжайте».

Я не пыталась оправдывать себя. И всё же не могла принять её слова целиком, как приговор. Я не приходила в этот дом с желанием причинить зло. Не подходила к Кэти с расчётом. Не рисовала Гарри ради жестокости. И все же в одном Бланш была права: я лгала, и именно эта ложь привела меня к нынешней ночи, к этому вагону, к дороге в Лондон, где у меня снова не было ничего.

В темном окне я видела свое отражение — бледное лицо под полями шляпы, тёмная оправа очков, воротник, застёгнутый слишком высоко.

Мисс Симоне? Нет, больше не она.

Киара Марэ. Вот, кто я.

Я сняла очки и убрала их поглубже в сумку. Переносицу саднило. Хотелось умыться, распустить волосы, снять с себя платье, в котором я стояла перед леди Шарлоттой. Но я могла только сидеть неподвижно и слушать, как колёса повторяют одно и то же, всё быстрее, всё настойчивее.

«Вы знали, кто он, когда рисовали его портрет?»

Я закрыла глаза.

Передо мной снова возникла её рука, скользнувшая по подлокотнику. Изабелла подхватывала мать за плечи, леди Ашборн звала врача, а я стояла в нескольких шагах и не могла даже подать стакан воды.

Мне хотелось вернуться в ту минуту, когда леди Шарлотта задала вопрос. Найти другие слова. Сказать, что, рисуя Гарри, я думала о ней, о том, как она прижимала к себе его фотографию, как искала в чужих рассказах хоть что-нибудь, чего ещё не знала о сыне.

Но что изменили бы эти слова? Ведь я действительно знала.

Знала, чьё лицо появлялось под моим карандашом. Знала, что мой брат лишил её этого лица навсегда. И молчала, когда она благодарила меня.

Я прижала ладонь ко рту.

Женщина напротив пошевелилась, устраивая корзину удобнее. Я отвернулась к окну, чтобы она не увидела моего лица.

Слёзы больше не шли. От них осталось жжение под веками и тяжёлая боль в висках.

Бланш сказала, что леди Шарлотте очень плохо.

Я не знала, была ли она всё ещё без сознания. Помог ли врач. Перестала ли плакать Кэти. При мысли о девочке я согнулась, прижимая сумку к животу. На столе осталась наша книга. Между страницами — полоска бумаги с неровными буквами. Кэти писала их с таким старанием, что кончик языка показывался между губами. Когда что-нибудь получалось, она сначала делала вид, будто это совсем не важно, а потом незаметно придвигала тетрадь ко мне.

Я даже не попрощалась с ней. Что ей скажут обо мне? Как объяснят мой отъезд? Наверное, она узнает, что мисс Симоне обманывала ее и что нельзя скучать по человеку, который всё время притворялся кем-то другим.

Устало прижимаюсь головой к холодному окну.

Вместе с виной поднялся новый страх — за мистера Джойса. Он поручился за меня. Дал мне место в школе святой Агнессы. Писал рекомендации, которых я не заслуживала под чужим именем. Если Бланш заговорит о полиции, если скандал выйдет за пределы дома, подозрение упадёт и на него. Я видела его доброе, усталое лицо, слышала его осторожный, ровный голос, и мне становилось жутко оттого, что и его может коснуться моя ложь.

Закрываю глаза и вижу Эдварда. Его горячий взгляд, когда ему казалось, что я не замечаю, что он смотрит на меня. Неожиданную мягкость голоса. То, как он иногда обрывал фразу и отворачивался, словно ему становилось трудно оставаться со мной в одной комнате.

Что он видел во мне?

Чужую женщину, похожую на ту, которую потерял?

Или чувствовал то же, что я, и не мог найти этому объяснения?

Я провела ладонью по глазам.

Когда-то я была уверена, что он больше не хочет меня видеть. У меня было письмо, бумаги, газетная публикация — всё, чему я тогда поверила. Теперь от той уверенности не осталось ничего, кроме боли, которую я не знала куда деть.

Перед глазами встал тот последний вечер, когда мы гуляли в саду, и Эдвард подарил мне розу. Он просил дождаться его и подарить ему поцелуй.

Слезы обожгли глаза. Если бы я ему все сразу сказала тогда… Сказала, кто я… Сказала, как сильно его люблю…

— Прости, — шепчу в темное окно, — я не смогу вернуться…

Но я могу хотя бы попробовать помочь тебе. Защитить тебя.

Я открыла сумочку и нащупала сложенный билет, бумажку с адресом Мортона, письмо Доусона. Пальцы коснулись гладкого края конверта, и я глубже вздохнула.

Нет. Пока у меня ещё оставалось хоть что-то, что можно было сделать, я не имела права раствориться в собственном стыде.

Я видела испорченную лодку. Видела человека, за которым шла до кладбища. Сама спрятала чертежи под плитой и знала, где искать их.

Во время нашего телефонного разговора мистер Мортон обещал предупредить Эдварда. Возможно, уже сделал это. Возможно, сейчас рядом с Эдвардом находились люди, которым можно было доверять.

Я хотела верить в это.

Надо только добраться до мистера Мортона и рассказать всё как можно скорее.

А после… после я найду способ уехать в Бостон.

Мысль эта была слабой, как огонёк на ветру, но я уцепилась за неё. У меня ещё оставались деньги на дорогу. При мне были документы Жослин Симоне — чужие, опасные, компрометирующие, но других у меня всё равно не было. Я могла попытаться узнать о кораблях, о пассажирских рейсах, о том, возможно ли отплыть в ближайшие дни. Найти врача мистера Доусона. Найти мистера Мишеля Колэ. Найти след Джи. Я не успокоюсь, пока не узнаю, кто внес залог за Роя и куда исчезла моя сестра.

Поезд качнуло, и стекло задрожало под моей щекой.

Я не заметила, как ночь стала сереть.

Когда состав наконец вошёл в Лондон, утро ещё только начиналось. Вокзал встретил меня влажным воздухом, тяжёлым паром и гулом, который будто исходил не от людей, а от самого города. Под сводами перекликались носильщики, звякали тележки, чьи-то шаги спешили по мокрым плитам, и всё это смешивалось с паром, копотью и прохладой раннего часа.

Я сошла на платформу, крепко держа сумку.

После тишины поезда Лондон показался мне огромным, равнодушным и усталым. Люди двигались мимо с той деловитой поспешностью, в которой не было ни любопытства, ни сочувствия.

Никому не было дела до моей дорожной сумки, до дрожи в руках, до того, что за этой ночью у меня не осталось ничего.

Я взяла такси у выхода и назвала адрес мистера Мортона.

— Подождите, пожалуйста, пока мне откроют, — сказала я водителю, когда мы уже тронулись. — Мне нужно всего несколько минут.

Он бросил на меня быстрый взгляд в зеркало и кивнул.

Машина тронулась. Через влажное стекло я смотрела на улицы, на закрытые ещё магазины, на мужчин, поднимавших железные ставни. У тротуара стояла тележка с хлебом. От одного этого запаха у меня болезненно сжался желудок.

Но останавливаться я не хотела.

Чем ближе мы подъезжали, тем отчётливее во мне поднималось беспокойство. Я повторяла про себя то, что должна сказать: про лодку, про человека на кладбище, про тайник, про Эдварда. Главное — не забыть ничего. Главное — не дать себе запутаться. Главное — убедиться, что предупреждение дойдёт до него.

Такси остановилось у неприметного здания с узкой дверью и вывеской, едва различимой в сыром утреннем свете.

— Я подожду, мисс, — сказал водитель.

Я кивнула с благодарностью, которую не смогла бы выразить словами, и поднялась по ступеням.

Дверь открыли не сразу.

Только когда я уже собиралась постучать снова, послышались шаги, щёлкнул замок, и на пороге появился молодой человек с плоским, бесцветным лицом. Он молча отступил, пропуская меня внутрь.

В передней пахло сыростью, бумагой и табаком.

— Мистер Мортон уже ждёт вас, — сказал он. — Сюда.

Мужчина провёл меня по короткому коридору.

Он постучал и открыл дверь, не дожидаясь ответа.

Мистер Мортон поднялся из-за стола.

— Мисс Симоне, — произнёс он и слегка поклонился.

Его вид принёс мне такое облегчение, что я на мгновение перестала чувствовать усталость. Знакомое лицо, спокойный голос, привычная сдержанность. После ночи, проведённой среди чужих людей, этого оказалось достаточно, чтобы у меня ослабели колени.

— Простите, что так рано.

— Ничего. Проходите.

Он посмотрел на мою сумку.

— Вы одна?

— Да.

— Садитесь.

Я опустилась на край кресла. Мужчина, впустивший меня, остался у двери, пока Мортон коротко не кивнул ему. Дверь закрылась.

— Вам удалось предупредить Эдварда? — спросила я.

— Я занимаюсь этим.

Я подняла глаза.

— Но вы говорили…

— Помню, что я говорил, мисс Симоне. Связаться с ним сейчас не так просто. Идут приготовления к испытаниям.

— Значит, он ещё не знает?

Мортон помолчал.

— Прежде всего мне нужно разобраться с документами. Вы привезли их?

— Нет.

Он перестал перебирать лежавшие перед ним бумаги.

— Почему?

— Я не смогла забрать их. Меня задержали.

Мортон выпрямился.

— Кто?

Я посмотрела на свои руки.

Рассказывать о вчерашнем не хотелось. Я ещё не могла произнести это вслух перед человеком, которому потом предстояло говорить с Эдвардом.

— В доме произошли… обстоятельства, из-за которых я не могла уйти вовремя. Когда меня выпустили, нужно было сразу ехать на станцию.

— Но вы сказали, что документы у вас.

— Я сказала, что спрятала их.

Мортон откинулся на спинку кресла.

— Вы оставили их на кладбище?

Я не сразу поняла, что услышала. Сердце ударило у меня где-то в горле. За стеной щёлкнуло что-то металлическое. На улице проехал автомобиль. Мортон смотрел на меня, ожидая ответа.

Я почувствовала, как пальцы сами сжались на ручке сумки.

Кладбище.

Я не называла ему кладбище.

Во время телефонного разговора я сказала о чертежах. О человеке, которого видела. О том, что бумаги спрятаны. Но место…

Нет.

Место я не называла.

Я почувствовала, как всё внутри похолодело.

— Сначала я хочу знать, говорил ли кто-нибудь с Эдвардом, — медленно произнесла я.

Мортон смотрел на меня в упор, я не понимала выражения его глаз.

— Не сейчас.

— Сейчас, — ответила я, и собственный голос показался мне чужим.

Казалось, воздух в комнате стал тяжелее.

— Где документы? — снова спросил он.

Что-то в его голосе заставило внутри все сжаться от дурного предчувствия.

— Вы сказали, что поможете мне предупредить его.

— И помогу, если вы перестанете тратить время.

В этот миг я поняла, что не должна говорить ему ничего.

Я медленно притянула сумку ближе к груди.

— В таком случае, — произнесла я, — мне, вероятно, следует уйти.

Я поднялась и сделала шаг к двери.

Мужчина, который впустил меня, уже стоял там, загородив выход так, что обойти его было невозможно.

Я остановилась.

В кабинете повисла тишина.

— Я не советовал бы вам устраивать сцену, мисс, — прозвучал голос мистера Мортона за спиной.

Я обернулась к нему.

— Что вы делаете, мистер Мортон? — выдохнула я испуганно.

Он слегка склонил голову, будто эта формулировка показалась ему почти забавной.

— Всего лишь пытаюсь исправить последствия вашей неосмотрительности.

— Это вы следили за Эдвардом? — выпалила я страшную догадку.

Его спокойное, гладкое лицо вдруг исказилось гримасой раздражения.

— Я задал вам простой вопрос. Где документы?

Я не ответила.

Он шагнул ко мне ближе.

Его вежливая деловитость исчезла с лица без следа. Передо мной стоял человек, который уже не считал нужным скрывать нетерпение.

— Вам бы следовало понять, — тихо сказал он, — что сейчас не в ваших интересах упорствовать.

Я бросилась к двери, но мужчина схватил меня за руку, больно ее скрутив. Сумка с грохотом упала на пол.

Мортон подошёл ближе.

— Послушайте меня внимательно. Вы скажете, где находятся бумаги, и сможете уйти. Больше от вас ничего не требуется.

— Нет.

Мортон некоторое время смотрел на меня молча.

Потом перевёл взгляд на мужчину за моей спиной.

Тот сжал мою руку сильнее.

Боль заставила меня согнуться. Я попыталась повернуться, ослабить хватку, но он удерживал меня так, что любое движение делало только хуже.

— Перестаньте, — выдохнула я.

— Тогда ответьте на вопрос, — сказал Мортон.

— Как вы могли предать его? — спрашиваю, смотря мистеру Мортону в глаза. — Ведь Эдвард доверял вам. Считал своим другом.

Джулиан Мортон усмехнулся.

— Видите ли, уважаемая мисс Симоне, к сожалению, я не столь удачлив в финансовых делах, как Эдвард. А мое поместье и образ жизни аристократа требуют немалых средств, коих становиться все меньше. Спасибо депрессии и нашим бездарным политикам.

Спазм сдавил мне горло.

— Вы продажный негодяй, — бросаю ему в лицо.

Мистер Мортон вздрогнул, как от удара, его глаза зло сверкнули в полумраке кабинета. Он резко шагнул ко мне.

— Вы слишком много на себя берете для простой гувернантки, мисс Симоне, — процедил он, хватая меня больно за лицо, — мне нет времени возиться с вами. Сейчас придет человек, которому я обязан отдать чертежи. И вы скажете, куда их спрятали, или сильно пожалеете. Не советую со мной шутить.

Его перекошенное злобой лицо было так близко, что я почувствовала резкий запах алкоголя и сигарет, исходивший от него. Он прожигал меня взглядом, от которого меня трясло.

В этот самый момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился высокий человек в тёмном плаще.

— Джулиан, — протянул человек насмешливо, — скажи на милость, почему я сам должен ехать за документами в твою контору, да еще в такую рань?

Мужчина шагнул в кабинет, свет упал на его лицо.

Меня прошиб озноб. Господи… Боже… Эти карамельные насмешливые глаза с хитрым прищуром, эта хищная ухмылка на лице… Сколько раз это лицо являлось в моих кошмарах. Как же сильно я боялась его.

Джон Картер не взглянул на меня сразу. Он лишь приподнял бровь, оценивая представшую его глазам картину.

— Чем это ты тут занимаешься, Джулиан? — он растягивал слова в своей ленивой манере, которую я слишком хорошо помнила. — Решил развлечься прямо с утра? Только сначала отдай мои бумаги.

Мортон сжал челюсти.

— Возникло небольшое осложнение, Джон.

Картер оскалился.

— Меня не интересуют твои осложнения, Джулиан. Мне нужны те бумаги, за которые я заплатил тебе серьезные деньги.

Тогда Мортон коротко указал в мою сторону.

— Вот причина.

Джон раздражённо повернул голову и остановил взгляд на моем лице.

На мгновение всё во мне замерло.

Потом я услышала собственный голос:

— Здравствуй, Джон.

Он побледнел и выпрямился.

Я увидела, как карамельные глаза стали почти черными. В них вспыхнул знакомый безумный огонь.

— Киара… — выдохнул Джон потрясенно.

Глава 32. Правда для Эдварда Фейна

Милорд,

Ваше письмо было передано мне во Франции, где я теперь живу. Простите, что ответ приходит с таким опозданием. До недавнего времени я не знал, что Вы разыскиваете меня.

Прежде всего должен сообщить Вам самое важное: Ваша супруга не умерла от холеры во время моего пребывания в Лаосе. Если Вам сообщили, будто я засвидетельствовал её смерть, это неправда.

Я видел миссис Киару Фейн живой перед её отъездом. Она намеревалась добраться до Бостона. Я помог ей деньгами на дорогу, поскольку обстоятельства, в которых она оказалась, не позволяли ей уехать без посторонней помощи.

В то время Ваша супруга была беременна.

О том, что произошло с нею после отъезда, мне ничего не известно. Я не могу подтвердить, добралась ли она до Америки, и, к моему величайшему сожалению, не располагаю её нынешним адресом.

Я понимаю, насколько тяжёлое недоразумение обнаруживается из Вашего письма. Однако не смею строить предположения о событиях, свидетелем которых не был. Могу лишь со всей определённостью повторить: в последний раз, когда я видел Вашу жену, она была жива и готовилась покинуть Лаос.

Если мои показания помогут Вам установить истину, я готов подтвердить изложенное.

Примите уверения в моём почтении.

Доктор Антуан Перес.

Я дочитал письмо и вернулся к первой строке.

Потом к той, что находилась посередине листа.

Ваша супруга не умерла от холеры.

Сжимаю листок в кулаке.

За окном конторы аэродрома прогревали двигатель. Стёкла отзывались на его низкий гул едва заметным дребезжанием. Кто-то прошёл по коридору, громко спросил о прогнозе погоды. В соседней комнате зазвонил телефон.

Я слышал всё это так отчётливо, словно звуки внезапно придвинулись ко мне вплотную.

На столе лежал вскрытый конверт с французскими почтовыми отметками.

Письмо привезли с утренней почтой. Служащий догнал меня, когда я уже собирался выходить к машине, и сказал, что среди корреспонденции нашлось отправление, которое я велел передать немедленно.

Я узнал фамилию на обороте раньше, чем успел взять конверт.

Перес.

Я давно искал этого врача. Ещё тогда, когда вернулся в Лаос, но эта проклятая страна словно поглотила всех живых. Люди исчезали, дома пустели, те, кому удавалось спастись, уезжали, не оставляя адресов. На мои вопросы отвечали пожатием плеч, противоречивыми слухами, чужими именами.

Потом, когда я думал, что похоронил её, это всё перестало иметь смысл.

Не только поиски врача.

Всё.

Полгода я ходил как живой мертвец. Что-то двигалось вокруг меня, говорило и дышало, но оно не достигало моего сознания. Внутри я остался там — в Лаосе, стоя над могильным холмом.

Киара умерла. Моя прекрасная жена умерла…

Отчаяние, страшное, темное, поглотило меня.

Зачем жить, если ее больше нет?

Были дни, когда я почти дошел до последней черты, и только печальные глаза моей матери, обращенные на меня, останавливали от рокового шага.

Всё потеряло смысл. Всё казалось неважным, незначительным, иногда даже глупым и смешным.

Чтобы хоть как-то держаться, я топил горе в выпивке. Но если бы только она помогала. Стоило мне погрузиться в сон, как передо мной вставали пленительные зеленые глаза, и слышался смех моей Киары.

Я не хотел просыпаться. Зачем? Чтобы, очнувшись, понять, что ее больше нет. Нет в этом мире.

— Фейн?

Я поднял глаза. Пенроуз стоял рядом, держа в руке планшет с расчётами. На манжете у него темнело масляное пятно. Он был возбуждён, как всегда перед важным испытанием, но, взглянув на меня, сразу переменился в лице.

— Что случилось?

Я не ответил. Смотрел на самолёт.

Он стоял в утреннем солнце и казался почти совершенным. Светлый, вытянутый, стремительный. Узкий фюзеляж, гладкий обтекатель, аккуратные стойки шасси, крылья, натянутые с той безупречной точностью, которая всегда вызывала у меня что-то вроде благодарности. В этой машине не было показной роскоши — только чистота замысла. Всё подчинялось скорости, устойчивости, дальности. Всё было рассчитано на то, чтобы однажды человек мог оказаться там, где ещё вчера опаздывал навсегда.

Я построил его потому, что когда-то не успел.

Не успел к ней…

Я всегда был слишком самоуверен. Мне казалось, нет того, что нельзя преодолеть. Особенно ради неё.

Но я ошибался. Жестоко ошибался. В ту зиму, когда я рвался к ней, казалось, сама преисподняя разверзлась и встала на моем пути.

Я видел Ливерпуль. Влажный воздух гавани. Телеграмму, в которой сообщалось, что рейс отменён. Моё неверие. Ярость. Попытки добиться объяснений. Потом — опоздание. Судно ушло. Мне сказали, что произошла ошибка. Какая именно — этого я так и не узнал.

Тогда мне было всё равно.

Я думал только о том, как догнать.

Я пересекал полмира, как безумец. Любой ценой. Через любой порт. На любом судне.

Под Сингапуром эта решимость едва не убила меня. Посредственная, разболтанная посудина, на которую я сел, потому что она отходила раньше других, попала в шторм. До сих пор помню, как палуба ушла у меня из-под ног, как солёная вода ударила в лицо, как кто-то кричал во тьме, а потом — ничего, кроме чёрного моря и ощущения, что если я сейчас отпущу обломок доски, то всё наконец кончится.

Но я не отпустил.

Меня вытащили рыбаки. Кажется, местные. Я почти не помню их лиц.

Помню другое: как уже через день, с разбитой головой и лихорадкой, искал новый путь.

Потом был самолёт. Жалкая развалина, купленная у какого-то мошенника. Он клялся, что машина выдержит перелёт. Я понимал, что он лжёт. И всё равно заплатил.

Мы летели над тропическими лесами, и мотор звучал так, будто собирался развалиться раньше, чем мы достигнем следующей полоски суши. Внизу тянулась одна бесконечная зелень, влажная, тяжёлая, враждебная. Я смотрел вниз и думал только об одном — успеть.

Когда я наконец добрался до Лаоса, там уже всё рушилось. Французское колониальное правительство не справлялось. Слишком много всего разом обрушилось на этот несчастный край: холера, бунты, обрушение экономики. Дома с выбитыми дверями. Люди с узлами на спинах. Дым. Грязь. Дороги, по которым никто не ехал добровольно.

Дом, который я оставил Киаре, был разграблен.

Я помню, как вошёл внутрь. Как остановился посреди комнаты. Как глядел на перевёрнутую мебель, выломанные ящики, разбитое стекло. Как искал глазами хоть что-то, к чему прикасалась она. Хоть какой-нибудь след. Любимое платье, книгу, гребень, письмо. Ничего.

Я понимал, что она могла уйти только к отцу, и поехал сразу туда. Мне пришлось подкупить несколько постов охраны, чтобы меня пропустили в зону карантина. Холера свирепствовала в той стороне особенно люто. Я молился, чтобы успеть. Чтобы болезнь не добралась до ее дома, до моей Киары…

Я гнал машину, вдавливая газ в пол.

Вот уже и река с причалом, и статуя Будды, где я впервые увидел ее, одетую в красное сари.

Я направил машину к дому, уже ожидая увидеть знакомую крышу и стены.

Но нашел лишь пепелище. Дом был сожжен.

Сгоревшие балки торчали в небо, будто чёрные рёбра. В саду валялись обломки камня и пепел. Я ходил среди этого и не верил, что можно опоздать так страшно — не на день, не на два, а словно на целую жизнь.

Провожу рукой по глазам, словно желая стереть то страшное воспоминание.

— Вы в состоянии лететь? — спросил Пенроуз.

Я не сразу понял, что он говорит о сегодняшнем дне.

— Да, — отвечаю. — Готовимся к взлету.

Пенроуз кивнул, но во его взгляде, брошенном на меня, промелькнула тревога.

Я сложил смятое письмо и убрал в карман куртки.

На поле было сыро. Трава блестела под утренним светом, и колёса автомобилей оставили у края площадки глубокие тёмные следы.

Журналисты ждали возле ограждения. Один из них о чём-то оживлённо говорил с фотографом, указывая на самолёт. Чуть поодаль стояли приглашённые инвесторы и представители министерства. Тёмные плащи, шляпы, портфели. Кто-то, заметив меня, поднял руку.

Я ответил коротким кивком.

До машины оставалось несколько десятков шагов.

Я остановился у крыла и надел шлем. Солнце ложилось на корпус самолета ровно и ярко. Фюзеляж сиял мягким светом, и мне вдруг показалось почти невыносимым, что эта машина родилась из страшного горя.

Я закрыл глаза лишь на миг и увидел другое.

Покойницкую при госпитале.

Тяжёлый запах карболки, дыма, тления. Грубую ткань, которой были накрыты тела. Врача с усталым лицом и бегающим взглядом, сказавшего мне, что моя жена умерла от холеры.

Я не поверил ему. Не хотел верить. Пока он не отвёл меня внутрь.

Он откинул покрывало.

Лица там почти не было — только обожжённая, обезображенная плоть, в которой невозможно было узнать человека. На женщине оставалось красное сари. Красный, который так шёл Киаре. Я помнил цвет ткани рядом с её кожей, движение складок, когда она поворачивалась ко мне. В той страшной комнате этот цвет оказался первым знаком, за который ухватился мой взгляд.

Потом я увидел кольцо.

На безымянном пальце левой руки было её кольцо. Золотой лотос с редким изумрудом, который я сам надел на ее пальчик.

Помню, как упал на колени, взял эту обожженную, обезображенную руку и поцеловал.

Врач что-то говорил возле меня, что этого нельзя делать, что есть опасность заражения.

Мне было все равно. Это была рука моей Киары, и я желал ее поцеловать.

Именно в ту минуту во мне что-то умерло окончательно.

Открываю глаза. Все замерли, смотря на меня.

Сегодня в любом случае будет сенсация: либо успех, либо болезненный проигрыш. Третьего не дано.

Сел в кабину и занялся ремнями.

После похорон я вернулся в Англию. Но уже ничего не имело смысла… Дни слились в одну серую, безликую массу.

И вот в начале лета я получил сообщение, что моя племянница Кэти чуть не утонула в озере.

Я любил Кэти, в этом чувстве было многое от вины перед покойным братом, которого я не смог спасти. Я сразу поехал в поместье Ашборн. К счастью, с племянницей все было хорошо. Я был рад увидеть ее и свою бабушку, леди Ашборн, которую всегда считал эталоном английской аристократки. Даже тревога не лишала её самообладания.

Тогда я впервые услышал о новой гувернантке.…

Мисс Симоне.

Перевожу взгляд на панель приборов. Двигатель вышел на нужный режим.

Я проверил движение органов управления, положение машины относительно ветра. У края поля подняли сигнал. Механик отошёл, обернувшись напоследок.

Впереди лежала свободная полоса.

Я начал разбег.

Толчки под колёсами участились. Земля побежала навстречу, затем стала уходить вниз. Машина оторвалась ровно, без той тяжёлой неохоты, которую мы так долго пытались устранить на прежних испытаниях.

Я удержал нужный угол набора, так как учил меня Марлоу.

Приборы. Скорость. Температура двигателя.

Люди у ограждения уменьшались. Ангар отодвинулся, превратился в аккуратный прямоугольник среди мокрой зелени.

Я больше не смотрел вниз.

На заданной высоте выровнял самолёт, дал ему установиться в горизонтальном полёте. Прислушался к двигателю, проверил реакцию на небольшие отклонения управления.

Машина отвечала спокойно.

Начался первый разворот.

Мисс Симоне…

Что за странное, неземное создание?

Поначалу я едва взглянул на нее.

Бледное, худое лицо, тяжелые очки, черное глухое платье, почти монашеское. Лишь в том, как она наклоняла голову и произносила некоторые английские слова мне почудилось нечто неуловимо знакомое. Но я гнал эти мысли, ведь тени и видения моей умершей жены преследовали меня и раньше в образах других женщин. Так что и тогда решил, что это ещё одна игра утомлённой памяти.

Но память не отступила.

Она проходила мимо меня в коридорах или на лестнице — вся в чёрном, тонкая, словно тень или видение. Иногда говорила тихое «милорд», иногда ограничивалась коротким поклоном. Чаще молчала. И всё же я почему-то начинал замечать, когда она входила в комнату. Когда выходила. Когда пересекала сад, прижимая к груди книги. Когда останавливалась у клумбы, слушая Кэти. Когда ветер едва трогал выбившуюся прядь у виска.

Почему мой взгляд так тянулся к ней, я не понимал.

Что в ней было такого?

Гладко убранные волосы, строгая одежда, привычка держаться в стороне. Она словно заранее отказывалась от любого внимания.

Кроме внимания Кэти.

С девочкой она становилась другой. Склонялась к ней, слушала с такой серьёзностью, будто детский рассказ заслуживал не меньшего уважения, чем разговор взрослых. Иногда улыбалась, не той сдержанной улыбкой, которую позволяла себе в гостиной, а открыто, забыв на несколько секунд об осторожности.

А однажды я услышал её смех.

Я проходил мимо классной комнаты и остановился так резко, что едва не коснулся плечом дверного косяка.

За дверью смеялась моя жена.

Несколько секунд я просто стоял, не дыша. Затем осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Она стояла у окна в столбе ослепительного солнечного света. Кэти что-то увлечённо рассказывала ей, а она смеялась и отвечала с той мягкостью, которую не показывала никому, кроме девочки. И в эту минуту вся её мнимая сухость исчезала. В ней будто зажигался внутренний свет — тёплый, скрытый, настоящий.

Я закрыл дверь почти сразу.

И с этого дня стал смотреть на неё иначе.

И с ужасом осознал, что первоначальное впечатление меня не обмануло. Она не просто напоминала Киару, она была ее копией. Её голос. Её движения. То, как она замирала, стоило мне подойти ближе. То, как отводила взгляд.

Я думал, что схожу с ума.

Как это возможно? Женщина, которую я похоронил собственными руками, стоит передо мной живая. Как могут существовать на свете два настолько похожих человека?

Слабая надежда посещала меня все чаще. Не давала спать. Мучила день и ночь.

Возможно ли? Что мисс Симоне – Киара?

Но если это так, то почему она молчит? Почему не говорит, что она – Киара?

Что мешает ей признаться мне в том, что она моя жена?

И тогда я решил узнать мисс Симоне лучше. Но, с удивлением, наткнулся на такую стену холодной отстраненности, что даже растерялся. Она намеренно избегала меня, обходила стороной, или обдавала таким взглядом, что я не знал, что сказать.

И этот таинственный директор школы, мистер Джойс, словно охранял ее… Охранял от меня…

Перевожу взгляд на панель приборов.

Я следил за скоростью и высотой, за усилием, которое требовалось на управлении, за поведением крыла. Затем вернулся на прямую, изменил режим, сверил показания.

Всё шло в установленном порядке.

С этим мистером Джойсом мисс Симоне вела себя по-другому. Весело болтала, смотрела в глаза, каталась на велосипедах…

Была живой и открытой.

Со мной же одевалась в броню холодности.

Я сильнее, чем требовалось, сжал управление и сразу ослабил руку.

Неожиданно для себя я осознал, что ревновал мисс Симоне.

Я говорил себе, что это смешно.

Что меня привлекла всего лишь похожая на Киару женщина.

Что это ошибка усталого сердца.

Что мне следует уехать и не превращаться в жалкого человека, преследующего гувернантку собственной племянницы.

Но стоило мне увидеть её снова — всё начиналось заново.

Я ловил себя на желании остаться с ней вдвоём, услышать её смех без Кэти и Джойса, понять, какой она бывает, когда ей не нужно защищаться. Мне хотелось, чтобы однажды, заметив меня в дверях, она не выпрямилась настороженно, а обрадовалась.

Это желание пугало сильнее сходства.

Пока я искал в ней Киару, всему можно было найти объяснение. Горе, память, одиночество.

Но я уже думал о самой мисс Симоне.

О том, что её утомило. О том, почему у неё сегодня печальный вид. О книге, которую она несла, о словах, на которые могла бы ответить улыбкой.

Я начинал ждать встречи с ней.

И не сразу признался себе, что дни, когда мы почти не виделись, казались пустыми.

Под крылом осталась деревня. Я проверил направление и приступил к следующему развороту. Здесь требовалось внимание; мысли оборвались сами собой. Я выдержал манёвр, отметил поведение машины, вернулся к горизонтальному полёту.

Самолёт слушался.

Я мог доверять ему.

Людям и собственному сердцу оказалось труднее.

Когда именно простое желание разгадать её тайну сменилось влечением?

Я не мог назвать день.

Помнил только, как однажды она оказалась совсем близко, и я забыл, что собирался сказать. Как посмотрел на её губы и заставил себя отвернуться. Как потом сердился на себя за это движение — слишком поспешное, почти мальчишеское.

Мне казалось, я предаю Киару.

Не потому, что перестал её любить. Именно потому, что не перестал.

Что, если я тянулся к другой женщине только за то, что она носила знакомое лицо? Что мог дать ей, кроме чужого имени, которое едва удерживал на языке?

Я пытался отдалиться.

Хватало ненадолго.

Потом она входила в комнату, и я снова замечал её раньше остальных.

Мне было мало сходства. Уже мало было смотреть.

Я хотел знать, о чём она думает, когда замолкает. Хотел услышать от неё правду, даже если эта правда навсегда лишила бы меня безумной надежды.

И хотел прикоснуться к ней.

Это было самым простым и самым трудным признанием.

Не к воспоминанию.

К женщине, которая стояла передо мной и смотрела так, будто между нами произошло нечто, чего я не помнил.

А потом был лодочный домик.

Не знаю, что дернуло меня пойти за ней тогда. Лодка была готова, гонка вот-вот начиналась. Но я вдруг увидел ее платье, мелькнувшее между деревьев.

Куда она уходила? Может быть снова к этому мистеру Джойсу?

Я оставил лодку и пошел за ней. Насколько роковым стало то решение стало понятно позднее.

Я нашел ее запертой в лодочном домике под действием опиума, который заранее был там разожжён. Я спрятал ее, прижал к себе. Свет ложился полосами сквозь щели. Мы были слишком близко друг к другу, и уже одно это делало воздух опасным.

Я сказал что-то — теперь даже не помню, что именно, — а она вдруг посмотрела на меня так, будто дальше молчать было уже невозможно.

И поцеловала в щеку.

Этот поцелуй до сих пор живёт во мне как удар молнии.

Её аромат, её близость. То, как она оказалась в моих объятиях, как на краткий миг перестала сопротивляться тому, что происходило между нами. Как смотрела на меня своими невозможными глазами. Глазами моей Киары.

В ту секунду всё, что я запрещал себе чувствовать, стало бесполезно отрицать. Меня тянуло к ней уже не как к призраку прошлого, не как к загадке, которую необходимо разгадать, а как мужчину к женщине, без которой ему вдруг стало трудно дышать.

И, кажется, именно это испугало меня сильнее всего.

Потому что если она не была Киарой, значит, я изменял памяти жены в самом сердце собственного горя.

А если она была моей женой, тогда я стоял на краю такой правды, в которую не смел поверить.

Позже я убеждал себя, что память подменяет ощущения. Что слишком долго тосковал, слишком отчаянно хотел снова держать Киару в руках.

Но в лодочном домике я не думал.

Я просто обнимал женщину, которую не хотел отпускать.

И, когда остался один, понял: дело зашло гораздо дальше любопытства, дальше сходства, дальше надежды разгадать её прошлое.

Я влюблялся.

С той мучительной осторожностью, на которую способен человек, однажды уже потерявший всё. Я не доверял собственному счастью, искал причины отказаться от него — и всё же ждал её шагов.

Мне казалось, сердце выбрало другую женщину и теперь я должен понять, как жить с этим, не предав умершую.

И после этого случая я и отправил срочное письмо Антуану Пересу. К тому времени я уже знал, что старый француз перебрался из Лаоса обратно во Францию.

Мне нужна была информация. Нужна была правда… Какой бы она ни была.

Я не знал, что почувствую и как поступлю, если вдруг мне придет подтверждение того, что Киара действительно умерла тогда. Что делать с тем чувством, которое пробудила во мне мисс Симоне?

А если она не умерла?

Боже… Я не знал, что сделал бы в таком случае.

Нет, наоборот, слишком хорошо знал.

Скорее найти её. Скорее обнять. Скорее сказать о том, как сильно её люблю. Как мне было тяжело без неё.

Письмо Переса лежало у меня на груди, под одеждой и ремнями. Всего несколько строк, которых не хватало, чтобы узнать всё, но достаточно, чтобы больше не отмахиваться от очевидного.

Я вспомнил розу в её руках.

Свой голос, когда просил дождаться меня.

Её глаза.

Теперь мне хотелось вернуться в тот вечер не для того, чтобы потребовать признания. Хотелось спросить, почему она так боялась. Что с ней случилось. Кто убедил её, что от меня нужно прятаться.

Я посмотрел вперёд.

До завершения программы оставалось несколько минут.

Я должен был благополучно посадить машину, поблагодарить людей, которые доверили мне свой труд, и вернуться к ней.

На этот раз — не за поцелуем, который она могла подарить или отнять.

За правдой, которую мы слишком долго не могли сказать друг другу.

Пенроуз подбежал первым.

Он пытался сохранять обычную сдержанность, но лицо выдавало его раньше слов.

— Ну?

Я снял перчатки.

— Она летит, Уильям.

Он выдохнул и засмеялся — коротко, почти недоверчиво.

За его спиной уже собирались остальные. Кто-то хлопнул механика по плечу. Фотограф поднимал камеру. Представитель министерства шагал к нам через поле, придерживая шляпу.

Я выбрался из кабины.

Меня окружили почти сразу. Вопросы, поздравления, голоса. Я пожал руки, ответил ровно столько, сколько было необходимо, и передал обсуждение Пенроузу.

— Дальше без меня, — бросил я ему.

Лицо Пенроуза удивленно вытянулось.

Но я направился к автомобилю.

И уже через полчаса ехал по дороге в сторону поместья Ашборн. Солнце светило высоко над головой, прогоняя серые дождевые тучи.

— Ну что ж, миссис Киара Фейн, — улыбаюсь, смотря на дорогу, — теперь я намерен обнять вас и не отпускать, как бы сильно вы не сопротивлялись.

Глава 33. По следам Киары

Я гнал машину быстрее, чем следовало. Гравий шуршал под шинами, изгороди и рощи мелькали по сторонам, летнее солнце било в ветровое стекло, а у меня перед глазами стояло только одно лицо.

Киара.

Теперь уже не смутное сходство, не мучительная догадка или безумная надежда, которой я боялся довериться.

Моя Киара.

Живая.

Я снова и снова возвращался мыслями к письму Переса, будто от повторения слова могли стать ещё реальнее.

Ваша супруга не умерла от холеры.

Каждый раз, когда я мысленно произносил эту фразу, внутри что-то вздрагивало так резко, что приходилось сильнее сжимать руль. Дорога шла знакомыми изгибами между полями, над которыми дрожал тёплый воздух. Где-то вдали темнела полоска леса. На обочине мелькнул дорожный указатель, потом фермерская повозка, потом школьный автобус у перекрёстка. Всё это я видел и не видел.

Я думал о том, как войду в дом.

Как увижу её.

Возможно, она будет в классной комнате. Сидеть рядом с Кэти, терпеливо выслушивая чтение, и при звуке моих шагов поднимет глаза. На лице появится привычная настороженность. Она встанет, поправит очки и поприветствует тихим поклоном.

Я не представлял толком, что скажу. После всего, что произошло, никакие заготовленные фразы не выдержали бы первого взгляда в её глаза.

Может быть, я вообще ничего не сказал бы сначала.

Просто взял бы её за руки.

Убедился бы, что это не сон, не новая насмешка памяти, не видение, которое исчезнет, стоит мне дотронуться. Да, именно этого мне хотелось больше всего – прикоснуться к ней.

Но на этот раз я не позволю ей спрятаться за чужим именем, меня не испугает ее холодность или строгий взгляд. Всё теперь будет по-другому.

Я остановил автомобиль у парадного входа и заглушил двигатель.

В наступившей тишине вдруг отчётливо почувствовал, как сильно бьётся сердце.

Письмо Переса лежало во внутреннем кармане. Я коснулся его через ткань куртки.

«В то время Ваша супруга была беременна».

Радость, державшая меня всю дорогу, дрогнула. До сих пор я цеплялся за главное: Киара жива. Всё остальное будто отступало перед этой невероятной, почти непереносимой правдой. Но теперь, когда между нами оставались лишь стены дома, я больше не мог не думать о ребёнке.

Нашем ребёнке.

Что с ним случилось?

Что пришлось пережить ей, пока я оплакивал её в Англии?

Я вышел из машины.

Дверь открыл слуга. Принял мои перчатки, отступил, пропуская в холл, и почему-то отвёл глаза.

— Где мисс Симоне?

Он замешкался.

— Милорд…

— В классной комнате?

— Мисс Кэтрин сейчас в саду.

Я посмотрел на него.

— Я спросил о гувернантке.

На его лице появилось то мучительное выражение, с которым слуги встречают вопросы, отвечать на которые им не велено.

Радость исчезла. Вместо неё тревога заползла в сердце.

— Что произошло?

— Вам лучше поговорить с её светлостью, милорд.

Я не стал ждать.

Прошёл через холл, заглянул в гостиную. Пусто. В библиотеке было прохладно; на столе лежала раскрытая газета, возле неё — забытые очки бабушки.

Из глубины дома донёсся приглушённый женский голос и сразу стих.

Я поднялся к классной.

Дверь оказалась приоткрыта.

Учебники лежали ровной стопкой. На доске ещё оставались несколько английских слов, написанных знакомым почерком. Под одним из них Киара провела черту, наверное, объясняла Кэти правописание.

Я остановился перед доской. Она была здесь.

Совсем недавно стояла на этом месте, держала мел, говорила с моей племянницей. Возможно, улыбалась. Возможно, думала обо мне.

— Киара?

Я произнёс её имя негромко, хотя прекрасно видел, что комната пуста.

Никто не ответил.

Тогда я спустился вниз и почти выбежал через стеклянную дверь в сад.

Там, под старым буком, на дальней скамейке, я наконец увидел живую душу.

Кэти сидела, поджав под себя ноги, и смотрела в траву. На коленях у неё лежала соломенная шляпа с голубой лентой. Обычно она замечала меня издали и летела навстречу радостно и стремительно. Сейчас она даже не подняла головы.

Я подошёл ближе.

— Кэти.

Она вздрогнула и вскинула на меня глаза, красные от слез.

Я сел рядом, стараясь не выдавать нарастающей тревоги.

— Что случилось?

Она судорожно вздохнула, как дети делают, когда изо всех сил пытаются не расплакаться при взрослых.

— О, дядя Эдвард... — прошептала она.

Я молчал, давая ей договорить.

Кэти сжала шляпу так, что смялась лента.

— В доме все очень расстроены. Бабушка старается, чтобы никто не шумел. Бабушка Шарлотта... ей стало нехорошо. А мисс Симоне...

Она замолчала.

Я почувствовал, как по спине медленно проходит холод.

— Что с мисс Симоне? — спросил я как можно ровнее.

Кэти посмотрела на меня снизу вверх с той особенной серьёзностью, которая бывает у детей, когда они повторяют вещи, смысл которых ещё не до конца понимают.

— Оказалось, что она вовсе не мисс Симоне. Она... она твоя жена.

Я закрыл глаза на секунду.

Стало быть, дом уже знает.

Не только я.

— Кто тебе это сказал?

— Все говорят, — ответила Кэти шёпотом. — Сначала никто не верил, а потом начали спорить, и тётя Изабелла плакала, и бабушка очень рассердилась, а потом все стали искать мисс Симоне, но её уже не было.

Я повернулся к девочке.

— Не было?

Она медленно покачала головой.

— Она исчезла.

Слово больно ударило в грудь.

Исчезла. Киара исчезла…

Всего час назад, пока я вёл машину по просёлочной дороге, мне казалось, что между мной и правдой остаётся лишь несколько минут. Теперь она снова ускользнула, так же внезапно, как однажды исчезла в Лаосе.

— Когда? — спросил я. — Когда она уехала?

— Я не знаю точно. Наверное, недавно. После того как... после того как всё открылось.

Кэти запнулась, потом добавила совсем тихо:

— Я всегда знала, что она однажды исчезнет.

Я резко повернулся к ней.

— Что ты сказала?

Она втянула голову в плечи, будто испугалась собственного признания.

— Я знала, — повторила она, глядя на свои руки. — Не совсем знала... но думала. Потому что она сама мне говорила.

Теперь я уже не пытался скрыть волнения.

— Когда говорила?

— В самом начале. Когда только приехала. Сказала, что, может быть, пробудет здесь недолго. И что однажды ей придётся уйти. Очень быстро. И я не должна буду сердиться, потому что это не из-за меня.

Последние слова Кэти произнесла с обидой, которая, должно быть, копилась в ней не один день.

Я заставил себя говорить мягко:

— Почему же ты никому не рассказала?

Она вспыхнула.

— Потому что обещала! — воскликнула она почти с отчаянием. — Она попросила меня никому не говорить, и я пообещала. А если даёшь обещание, его нельзя нарушать. Даже если потом очень хочется.

В этом была вся Кэти — упрямая, прямая, до нелепости честная. Я невольно положил руку ей на плечо.

— Ты поступила так, как считала правильным.

Она подняла на меня несчастные глаза.

— Но теперь она всё равно ушла.

— Кэти, — начал я осторожно, — если она говорила тебе что-то ещё, сейчас ты можешь рассказать мне. Без страха. Понимаешь? Мне очень важно её найти.

Девочка долго молчала.

Я видел, как в ней борются верность обещанию и желание помочь.

Наконец она осторожно слезла со скамейки, подняла свою шляпу и сунула руку под ленту на тулье. Оттуда она вытащила сложенный вчетверо лист бумаги, уже помятый от многократного разворачивания.

— Она дала мне это не сегодня, — сказала Кэти. — Раньше. И просила никому не показывать.

У меня дрогнули пальцы, когда я взял лист.

Бумага была плотная, хорошая. На ней карандашом был изображён заброшенный в джунглях храм — высокий, многоярусный, с изломанными линиями карнизов, с лестницами, уходящими в тень, с каменными башнями, словно вырастающими прямо из скалы. Рисунок был быстрым, но точным. Не фантазия. Не детская сказка. Память.

Храм Короля обезьян.

На мгновение сад вокруг меня исчез.

Я снова увидел влажный серый камень, узкий коридор, где гулко отдавались шаги. Увидел резкий просвет неба впереди. Услышал далёкие крики, звон оружия, тяжёлое дыхание Киары рядом. Её пальцы в моей руке — тонкие, горячие, живые. Помню, как мы бежали, не разбирая дороги, как за спиной поднимался шум погони, как перед нами вдруг оборвалась тропа, а внизу ревела вода.

И как она посмотрела на меня. Не с ужасом, а с тем полным, безусловным доверием, которое может погубить мужчину быстрее любой пули.

"Прыгай," сказал я тогда.

И мы прыгнули вместе в ту бездну...

Рисунок задрожал в моих руках.

Боже, каким же я был слепцом! Как мог не узнать ее! Как мог предположить хотя бы на мгновение, что на свете может существовать другая женщина с ее лицом.

Пока я жил как мертвец, проходя мимо неё и не видя её, она носила в себе воспоминания нашего прошлого…

— Дядя Эдвард? — испуганно позвала Кэти.

Я заставил себя разжать пальцы.

— Всё хорошо.

Но это было неправдой.

Ничего не было хорошо.

Я смотрел на неё день за днем, слышал её голос, ловил её движения, видел этот страх, эту боль, но продолжал сомневаться.

Нет, я сомневался не в ней.

Я сомневался в собственном рассудке. Боялся поверить в невозможное. Боялся назвать надежду правдой, и потому позволил ей прятаться у меня на глазах под чужим именем.

Мне стало почти физически больно от этой мысли.

Киара была здесь.

Ходила по этим дорожкам. Сидела в этой тени. Говорила с моей племянницей. Рисовала храм, в котором мы едва не погибли вместе. И всё это время я спрашивал себя, может ли она быть моей женой, вместо того чтобы просто подойти к ней и прижать к себе, согреть своим теплом.

Но если она действительно молчала из страха...

Если кто-то внушил ей, что открыться мне опасно...

Тогда всё становилось хуже.

Намного хуже.

— Спасибо, Кэти, — я вернул ей рисунок.

И она бережно сложила его и убрала обратно.

— Ты сердишься на неё? — посмотрела она на меня внимательно. — За то, что она не говорила, кто она.

Я взглянул на девочку, потом на дорожку, залитую солнцем.

— Нет, — сказал я наконец. — Я хочу её найти.

И, помедлив, добавил:

— Больше всего на свете.

Кэти помолчала, а потом осторожно коснулась моего рукава.

— Ты её найдёшь?

Я посмотрел на девочку.

— Я сделаю всё, чтобы найти.

— И привезёшь домой?

— Да, — ответил я, улыбнувшись и положа руку на головку девочки, — обязательно привезу домой.

Я поднялся со скамейки.

— Тебе лучше побыть сейчас с миссис Уолтон или с бабушкой.

— Я уже не маленькая, — пробормотала Кэти с остатком привычного достоинства.

— Разумеется, не маленькая. Но сегодня в доме, кажется, все забыли об этом и сами ведут себя хуже детей.

Она чуть заметно шмыгнула носом и слегка улыбнулась. И от этой попытки мне стало ещё тяжелее.

— Пойдем, я отведу тебя в дом, — сказал я, протягивая девочке руку.

Она подняла на меня глаза и вложила свои пальчики мне в ладонь.

Мы направились по дорожке в дом.

На террасе нас встретила леди Ашборн.

Она стояла у открытой двери в гостиную, высокая, прямая, в светлом летнем платье и нитке жемчуга, с тем безупречным самообладанием, которое у неё всегда появлялось именно в минуты семейного беспорядка. Лишь очень внимательный человек заметил бы, что руки у неё сжаты сильнее обычного.

— Эдвард, — выдохнула она, едва завидев меня. — Наконец-то.

Я подошёл к ней.

— Где она?

Бабушка сначала бросила быстрый взгляд на стоящую рядом Кэти.

— Кэти, сходи к миссис Уолтон, — сказала она, — она хотела показать тебе новые выкройки для твоих кукол.

Девочка нахмурилась и сильнее стиснула мою руку.

— Я уйду, а вы опять будете обсуждать секреты без меня.

— Кэти! – взгляд леди Ашборн стал серьезным.

Я нагнулся к племяннице и положил руку на плечо.

— Милая, сейчас нам с бабушкой надо поговорить, — улыбнулся я ей, — но, обещаю, потом я все тебе расскажу.

Девочка смотрела на меня.

— Обещаешь, что обязательно потом расскажешь?

— Обещаю, — ответил я.

Кэти вздохнула и пошла в дом.

Подождав минуту, я снова спросил:

— Где Киара?

Бабушка не стала делать вид, будто не понимает вопроса.

— Если бы я знала, ты был бы первым человеком, которому я это сказала бы.

И помедлив спросила:

— Ты знал, кто она, Эдвард? Ты знал, что она твоя жена?

Я провёл ладонью по лбу.

— Нет, не знал. Что произошло? Почему она уехала?

Бабушка отступила в сторону, пропуская меня в прохладную гостиную.

— Сначала сядь.

— Нет.

— Хорошо. Тогда хотя бы постарайся не смотреть на меня так, будто я лично виновата в том, что твоя жена исчезла.

Она пропустила меня в малую гостиную и закрыла дверь.

— Ты уже говорил с Кэти?

— Да.

— Значит, знаешь, что произошло.

— Знаю, что моя жена была здесь и что теперь её нет. Остальное мне ещё предстоит выяснить.

Бабушка опустилась в кресло.

Я остался стоять.

Она рассказала о появлении настоящей Жослин Симоне. О признании Киары. О том, как прозвучало имя Марэ и матери стало плохо.

— Я была с Шарлоттой, — сказала бабушка. — Приехал врач. В тот момент я думала прежде всего о ней.

— А Киара?

Бабушка помолчала.

— Мы собирались поговорить с ней позже. Она ушла к себе, а утром выяснилось, что ее нет в доме. Никто не знает, куда она ушла.

Стискиваю руки за спиной.

— Как получилось, что настоящая Жослин Симоне вообще появилась тут?

Леди Ашборн пожала плечами.

— Не знаю. Бланш собрала всех нас в гостиной, сказала что-то о том, что к нам приехал важный гость. Мы спустились, а там уже была эта женщина, Жослин Симоне.

Я отвернулся к окну. Бланш… Так значит это она…

На гравии за террасой лежали острые солнечные блики. Всё выглядело спокойным, летним, мирным, и от этого обманчивого покоя становилось почти невыносимо.

— Скажи мне, — продолжала леди Ашборн, — когда ты понял, что мисс Симоне на самом деле твоя жена? Все так странно и запутано. Я совсем сбилась с толку.

— Я узнал об этом сегодня утром, перед финальным испытанием самолета, — говорю, глядя в сад. — Я получил письмо от врача, который видел Киару живой, и помогал ей покинуть Лаос.

— Подожди, — на лице леди Ашборн проступило недоумение, — ты же говорил, что похоронил свою жену. Что она умерла от холеры.

Я закрыл глаза и стиснул руки.

— Да, — ответил я глухо. — Я был в этом уверен. Я думал, что похоронил ее собственными руками. Но это оказалось ложью.

Я повернулся к леди Ашборн.

Она долго смотрела на меня, и в этом взгляде было не только удивление, но и то редкое сочувствие, которое она прятала особенно тщательно.

— Боже мой, Эдвард.

— Теперь ты понимаешь, как важно мне во всем разобраться. Понять, что на самом деле с ней тогда случилось, и кто стоит за этим обманом.

— Да, конечно, — леди Ашборн покачала головой, — это такая жуткая история. Как могла произойти настолько чудовищная ошибка, что ты был уверен, что она умерла?

Я выпрямился, внутри меня нарастал ледяной холод.

— Пока не знаю, но обязательно выясню.

Бабушка посмотрела в сторону окна.

— Но почему она ничего не сказала? Ни тебе, ни мне?

Я ответил не сразу.

— Она сестра Даниэля Марэ.

Леди Ашборн встретила мой взгляд, губы ее дрогнули.

— Ты полагаешь, она боялась нас?

— А вы можете уверенно сказать, что ей нечего было бояться?

Бабушка опустила глаза.

Я долго думал над причиной молчания Киары. Она не могла сомневаться в моих чувствах к ней, в этом я был уверен. Но, что, если она сомневалась в моей семье? Что если она думала, что гибель Гарри легла между нами непроходимой пропастью?

Сердце больно ударило в грудь. Я сам в этом виноват. То, как я вел себя в Лаосе, то, как фактически подтолкнул Даниэля в пропасть. Мною двигала месть за брата, я хотел поквитаться с теми, кто был виновен в доведении его до самоубийства. Но я не думал тогда, что мои поступки так сильно отразятся на Киаре. Мне казалось, что достаточно того, что она знает, как сильно я её люблю, что готов бросить всё к её ногам.

У меня сжались зубы.

А она тем временем принимала мою месть, как свою личную вину. Думала, что из-за поступка своего брата она не может быть со мной, не может быть принята моей семьей.

— Значит, ты обвиняешь нас в случившемся? – произнесла леди Ашборн.

Я взглянул на неё.

Впервые за весь разговор мне стало жаль её. Она постарела за эти несколько минут, словно наш разговор отнял у неё силы, которые до сих пор поддерживала привычка властвовать над собой.

Я подошёл к креслу.

— Я не хочу обвинять вас во всём случившемся.

— Но в чём-то обвиняешь.

Я промолчал.

Тогда леди Ашборн подняла руку и коснулась моей ладони.

— Да, я правда не хотела принимать твоего выбора тогда, — начала она, и ее обычно ровный голос вдруг дрогнул, — какая-то дочь плантатора из Индокитая. Что за моветон. Мне казалось, ты угодил в ловушку, как Гарри. Этот его роман с той француженкой, и то, как всё закончилось, — леди Ашборн тяжело вздохнула.

Я сжал её сухие пальцы. О матери Кэти мы почти не говорили, и то, что бабушка сама начала этот разговор, значило многое.

— Но потом, когда я увидела, каким ты стал после того, как думал, что твоя жена умерла… Нам всем было очень страшно тогда. Я боялась за Шарлотту, что она не выдержит смотреть на то, как ты день за днём угасаешь. Но затем ты приехал сюда и переменился…

Я поднял на неё взгляд.

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что не слепа, Эдвард.

Я ничего не ответил.

Бабушка слегка склонила голову.

— Последний месяц ты был слишком... оживлён для человека, который будто бы просто заинтересовался новой гувернанткой.

— Вот как?

— Да. Ты оставался в поместье слишком долго, намного дольше, чем того требовали дела. Перестал смотреть так, словно весь мир обязан извиниться перед тобой за своё существование. И пару раз даже смеялся за столом, что, признаюсь, произвело на меня гораздо большее впечатление, чем вчерашнее разоблачение.

На этот раз я всё-таки усмехнулся.

— Вы беспощадны, бабушка.

— Я точна. Это разные вещи.

Она вздохнула.

— Я не понимала, почему тебя так тянет к этой девушке. Теперь понимаю. Хотя, должна признаться, не только внешнее сходство всё объясняет.

— Нет, — сказал я тихо.

Леди Ашборн посмотрела на меня пристально.

— Ты её любишь?

Вопрос был задан просто, без нажима или нравоучения. И именно потому уклониться от него было невозможно.

— Да, — ответил я. — Я никогда не переставал её любить.

Что-то дрогнуло в суровом бабушкином лице. Не больше чем тень.

— Тогда тебе необходимо поговорить с матерью, — сказала она. — Ей стало хуже не только от неожиданности. Она испугалась за тебя.

Я кивнул.

— Я поднимусь к ней.

У самой двери бабушка остановила меня:

— Эдвард.

Я обернулся.

— Что бы ты ни узнал дальше, не позволяй гневу опередить разум. В этом доме сегодня слишком много людей уже успели навредить друг другу из лучших побуждений.

Фраза задела меня.

— Вы знаете больше, чем говорите.

— Разумеется. Я всегда знаю больше, чем говорю. Иначе ваша семья давно разнесла бы этот дом по кирпичу.

На этот раз я не стал спорить.

Я поднялся наверх и тихо постучал в комнату матери.

Изнутри послышалось слабое:

— Войдите.

Шторы были полузадёрнуты от солнца. В комнате пахло лекарством, ирисовой пудрой и летней жарой, которую не до конца оттесняло открытое окно. На прикроватном столике стоял стакан воды, пузырёк с каплями и недопитая чашка чая.

Мать лежала, опираясь на подушки. Лицо её казалось осунувшимся, но глаза оставались ясными.

— Эдвард, — сказала она и протянула мне руку.

Я подошёл, сел рядом и взял её ладонь.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как женщина, которой сообщили, что её невестка, считавшаяся мёртвой, всё это время жила в доме под вымышленным именем, — ответила мать. — То есть довольно посредственно.

Несмотря на усталость, в её голосе ещё сохранилась знакомая мягкая ирония. Я наклонился и поцеловал её в лоб.

— Прости. Мне следовало быть здесь раньше.

— Тебе не за что просить прощения, мой мальчик.

Несколько секунд мы молчали.

Потом она сжала мои пальцы.

— Это правда? Ты действительно ничего не знал?

— Ничего. До сегодняшнего утра я был уверен, что Киара умерла в Лаосе.

Мать закрыла глаза.

— Господи.

Я видел, как тяжело ей даже представить себе весь путь от той зимы до этого дня.

— Я думала, — сказала она тихо, — что потеряла тебя тогда. Думала, что ты уйдешь так же, как Гарри.

Я опустил голову.

— Знаю.

Имя брата повисло между нами тяжёлым эхом. Даже сейчас, спустя время, оно отзывалось болью — иной, старой, но не исчезнувшей.

— Мне всегда казалось, что я его подвёл, — сказал я. — А потом не сумел спасти и её.

— Ты не бог, Эдвард.

— Иногда мне казалось, что от меня этого ждали.

Мать чуть качнула головой.

— От тебя всегда ждали слишком многого. В том числе и ты сам. И ты всегда делал всё возможное и невозможное, чтобы оправдать эти ожидания. Ты взвалил на себя слишком много, особенно после смерти Ричарда.

Я молчал. Мать коснулась моей головы.

— Почему она сбежала, Эдвард?

— Боялась, что ты не примешь её, как сестру Даниэля Марэ.

Мать глубоко вздохнула, а потом посмотрела на меня.

— А ты сам? Тебе это важно, что она – его сестра?

Я покачал головой.

— Нет, мама, — ответил я с пылом, — мне это давно не важно. Совсем не важно. Только она важна для меня. Она одна.

— Тогда найди её, Эдвард, — произнесла она, и ее губ коснулась нежная улыбка, — найди её и скажи, что я ни в чём её не виню. Я только хочу, чтобы мой мальчик, мой Эдвард, стал счастливым.

— Мама…

— Я потеряла Гарри, — произнесла она. — И не сумела заметить, как теряю тебя.

Я наклонился и обнял её.

Она прижалась щекой к моему плечу.

Некоторое время мы сидели так.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, мой мальчик, — повторила она.

— Я могу быть счастлив только с ней.

Мать глубоко вздохнула.

Потом отстранилась и посмотрела мне в лицо.

— Тогда приведи её, и я благословлю вас.

Я поднёс её руку к губам.

— Спасибо.

Я вышел из комнаты и пошел по коридору.

Я мог бы сразу спуститься к автомобилю.

Нужно было расспросить прислугу, узнать, кто отвозил Киару, на какой поезд она села. Нельзя было терять время.

Но прежде я пошёл в её комнату.

Я дошёл до двери и остановился.

Комната была залита мягким послеполуденным светом. Белые занавески у окна чуть шевелились от тёплого воздуха. На столике лежала книга, раскрытая на середине, рядом карандаш. Я вошел осторожно, затаив дыхание, как входят во святилище.

Здесь она читала.

Сидела у окна.

Писала, думала, возможно, плакала — одна.

Я медленно подошёл к столу.

На полях книги виднелись едва заметные карандашные пометки. Почерк был её, теперь я не сомневался и в этом. Слишком лёгкий наклон, слишком знакомая манера выводить буквы. Я провёл пальцем по краю страницы, будто от этого прикосновения мог что-то вернуть.

Почему ты молчала?

Почему не сказала мне ни слова, когда я стоял совсем рядом?

Почему смотрела так, словно хотела сделать шаг и всякий раз отступала?

И кто, чёрт возьми, заставил тебя поверить, что прятаться от меня безопаснее, чем довериться?

За спиной в коридоре послышались шаги.

Я выпрямился и обернулся к двери.

В дверях стояла Бланш.

Глава 34. Цена молчания

Бланш не сразу вошла. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга — я посреди комнаты Киары, она на пороге, выпрямившись, с тем неподвижным выражением лица, которое должно было означать самообладание, но теперь выдавало лишь напряжение. Свет из окна падал ей на плечо, скользил по бледно-голубому шёлку платья, по короткой нитке жемчуга у шеи, по слишком белому лицу.

Я всё ещё держал руку на раскрытой книге Киары.

— Ты видела её перед отъездом? — спросил я.

— Да.

— Куда она уехала?

Бланш сделала несколько шагов внутрь. Держалась она прямо, но я слишком давно её знал, чтобы не заметить: эта прямота давалась ей усилием. Под глазами пролегли тени, а на скулах горел неровный румянец.

— Я пришла поговорить с тобой, Эдвард, — начала она, не отвечая не вопрос.

— Это ты привела настоящую Жослин Симоне сюда? — спросил я, уже заранее зная ответ.

Прозрачные глаза Бланш сверкнули.

— Да, это я.

— Зачем ты это сделала?

Её губы дрогнули, она приблизилась ко мне.

— По-твоему это нормально, что эта женщина жила тут под чужим именем, столько времени обманывала твою бабушку, Кэти, а затем твоих мать и сестру?

— Ты не ответила на мой вопрос. Куда она уехала?

— Тебя только это сейчас интересует?

— Так ты знаешь, где она?

— Нет, — голос Бланш сорвался. — Не знаю.

Я обошёл стол и направился к двери.

— Тогда мне нечего с тобой обсуждать.

Она вздрогнула так, будто я повысил голос, хотя голос мой звучал тихо.

— Ты жесток.

Я остановился, моя рука уже лежала на дверной ручке.

Бланш снова подошла ко мне.

— Только не уходи, пока я не договорю.

Я выпрямился.

— Что ты хочешь сказать?

Бланш замерла.

— Всё, что произошло, было ужасно и для меня тоже.

Я посмотрел на неё.

— Правда?

— Да. Я не ожидала... я не могла знать, что эта женщина...

— Эта женщина — моя жена.

Она сжала губы.

— Хорошо. Твоя жена. Но я не знала, что мисс Симоне — это она.

Я молчал, и Бланш, должно быть, приняла это за разрешение продолжать.

— Ты думаешь обо мне самое худшее. Разумеется, думаешь. Все теперь, наверное, думают. Но я не охотилась за Киарой. Я даже не подозревала, что она жива. Если бы я знала...

— Что? — насторожился я. — Что бы ты сделала, если бы знала, что моя жена жива?

Бланш вздрогнула и сцепила руки, ее ресницы задрожали. Она отвернулась.

Я шагнул ближе.

— Нет, Бланш. Не теперь. Сегодня ты ответишь на все мои вопросы.

Она вскинула подбородок.

— А если я не захочу?

— Тогда я сам сделаю выводы. И, поверь, они будут не в твою пользу.

Мгновение она смотрела на меня так, словно надеялась отыскать в моём лице хоть что-то прежнее: уступчивость, старую привязанность, хотя бы вежливую жалость. Но во мне уже ничего из этого не осталось.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Хорошо. Да, я наводила справки о мисс Симоне. Потому что мне стало известно, что ты слишком сильно интересуешься гувернанткой Кэти. Ты хотя бы представляешь, что я почувствовала, когда прочитала, что ты за волочишься за учительницей?

— И от кого же тебе это стало известно?

— Это неважно.

— Напротив. Но можешь не отвечать. Я и так догадался.

Эми Дженкинс. Это могла быть только она. Сначала она заманила Киару в ту ловушку в лодочном домике, а затем, после того как я выгнал ее, решила нанести последний удар.

Поняв, что я обо всем догадался, Бланш вспыхнула.

— Я не собиралась сидеть сложа руки и смотреть, как ты снова увлекаешься бог знает кем. Мне показалось это странным с самого начала. Женщина без прошлого. Без внятных рекомендаций. С французским именем, которое никто толком не мог проверить. Слишком тихая, слишком сдержанная, слишком... — Бланш усмехнулась с плохо скрытой горечью, — слишком подходящая для того, чтобы разбудить в тебе привычную слабость.

— Подбирай слова, Бланш.

— Почему? Разве это не правда? Ты всегда был особенно уязвим к женщинам, которых надо спасать.

Я не ответил.

Бланш отвела взгляд.

— Я написала нескольким людям. Спросила о ней, где могла. И в конце концов вышла на настоящую Жослин Симоне.

Она произнесла это почти с вызовом, словно в её поступке было что-то достойное восхищения.

— Где?

— Во Франции. Через старых знакомых. Выяснилось, что мадемуазель Симоне никогда не жила в Англии и не служила гувернанткой в здешних домах. Тогда я поняла, что женщина в поместье твоей бабушки взяла её имя. И решила привезти настоящую Жослин сюда.

— Чтобы разоблачить самозванку перед всей семьёй.

— Чтобы защитить тебя.

Я усмехнулся.

— Разумеется, чтобы защитить меня.

Бланш побледнела.

— Ты вправе презирать меня. Но я не стану отрицать: я хотела открыть тебе глаза.

— На что именно?

— На то, что тебя обманывают! — почти выкрикнула она. — Что рядом с Кэти, рядом с твоей бабушкой, рядом с тобой находится женщина, о которой никто ничего не знает! Я не могла спокойно смотреть, как она втирается в доверие ко всем вам.

— Ко всем нам? Или ко мне?

— Это одно и то же!

— Нет, Бланш. Никогда не было одним и тем же.

Она осеклась.

В комнате повисла короткая, жаркая тишина. С улицы донёсся далёкий треск автомобильного мотора, потом снова стало слышно только шорох занавески и ровный летний гул сада.

Я смотрел на Бланш и чувствовал, как за её словами проступает нечто более старое, чем сегодняшняя сцена. Это началось не в этом поместье. Не с письма Эми. Не с мисс Симоне.

Гораздо раньше.

— Тогда зимой, когда я написал тебе, что разрываю помолвку и женюсь на Киаре, ты уже тогда захотела разлучить нас?

Лицо её дернулось, даже под красной помадой было заметно, как побледнели её губы.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Понимаешь. Иначе не побледнела бы так.

— Ты...

Я смотрел на неё пристально. И под действием моего взгляда Бланш терялась.

Я видел, как она судорожно ищет слова, за что ухватиться, как вернуть себе контроль над разговором.

— Ты был в Лаосе, — сказала она наконец. — Ты находился под влиянием. Ты не понимал, что делаешь. Я должна была что-то предпринять, пока ты не погубил и себя, и свою семью.

Я сжал руки за спиной.

— И тогда ты подумала, что имеешь право решать за меня?

Она стиснула пальцы.

— Я решила не позволить тебе разрушить собственную жизнь.

В этот миг в дверь коротко постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошла Изабелла.

Она была бледна и держалась непривычно прямо. Глаза её сразу метнулись к Бланш, потом ко мне.

— Я так и знала, что найду вас здесь, — сказала она.

— Изабелла, уйди, — резко бросила Бланш. — Немедленно.

Изабелла посмотрела на неё. В её взгляде читалась усталость и решимость.

Я молчал.

Что-то во мне уже понимало: сейчас я услышу нечто такое, после чего прошлое уже никогда не станет прежним.

— Изабелла, — обратился я к сестре. — Говори.

Она сцепила пальцы перед собой.

— Мне следовало сделать это раньше. Намного раньше. Но я была труслива и глупа. И позволила убедить себя, что так будет лучше для всех.

Бланш шагнула к ней. В её глазах мелькнуло что-то темное, одержимое.

— Изабелла! Ты ничего не понимаешь!

— Нет, — тихо сказала Изабелла. — Раньше не понимала. Теперь понимаю достаточно.

Сестра перевела взгляд на меня.

— Когда ты прислал письмо из Лаоса и сообщил, что женился, мы все очень удивились. И будет неправдой сказать, что обрадовались. Разорвать многолетнюю помолвку с Бланш. Мы все были уверены, что ты просто попал под влияние дурной женщины, как в свое время Гарри.

Я почувствовал, как всё внутри становится предельно неподвижным.

— И что было дальше?

Изабелла сглотнула.

— Бланш сказала, что не позволит тебе погубить себя. Что ты повторяешь ошибку Гарри. Что этот брак должен быть остановлен прежде, чем ты вернёшься в Англию с женой.

— И ты согласилась.

Это был не вопрос.

Она опустила глаза.

— Да…— прошептала она. — Тогда мне казалось, что речь идёт о попытке образумить тебя. Я думала, что, если я не смогла спасти Гарри, то хотя бы спасу тебя, Эдвард!

Ярость поднималась во мне всё сильнее.

— Что именно вы сделали? — спросил я.

Ответила не Бланш, а Изабелла.

— Генри Уолесс подстроил сообщение от судоходной компании. Тебе передали, что рейс из Ливерпуля отменён.

Генри Уолесс? Старый слуга моего отца?

Тогда зимой он попросил позволения уехать ненадолго к родственникам… Я не стал разбираться, слишком торопился.

Я закрыл глаза на мгновение.

Ливерпуль.

Сырой ветер с Мерси. Суета в конторе. Бумага с печатью. Моё раздражение, быстро сменившееся тревогой, потому что каждая потерянная минута казалась тогда угрозой. Я рвался к Киаре, как к огню, который вот-вот погаснет, и у меня действительно не было времени проверять, где ошибка, кто виноват, почему сведения расходятся.

Я просто искал другой путь.

А Генри Уолесс тем временем уже плыл вместо меня.

— Пока я пытался найти другой рейс, — произнёс я медленно, — Уолесс отплыл из Ливерпуля сам.

Изабелла кивнула.

— Да.

Бланш вскинулась.

— Это был единственный способ! Ты всё равно не успел бы...

— Замолчи, Бланш. Ради Бога, замолчи…

Мой голос прозвучал так резко, что она осеклась.

Я повернулся к сестре:

— Ты знала, зачем он едет?

— Точно — нет. Бланш сказала только, что нужно добраться до Киары Марэ раньше тебя. Что если между вами встанет время, расстояние и... некоторые обстоятельства, она сама поймёт, что ей лучше исчезнуть.

Сердце тяжело ударило в грудь.

— Некоторые обстоятельства?

Изабелла побледнела ещё сильнее.

— Статья в The Times.

Я долго смотрел на неё, не сразу понимая.

— Какая статья?

На этот раз Бланш резко отвернулась к окну, но Изабелла продолжила:

— Та, где говорилось о вашей скорой свадьбе. О тебе и Бланш.

Жаркий воздух комнаты вдруг стал почти невыносимым.

Я вспомнил.

Да, я видел потом этот номер. Тогда, после возвращения, мельком, в ворохе бумаг. Я не вдумывался. Не мог. Не было сил. Просто отбросил в сторону всё, что касалось Бланш и светской чепухи.

Но Киара могла видеть это в Лаосе.

Киара, которая ждала меня.

Киара, уже знавшая, что я должен был вернуться за ней.

— Как появилась эта статья? Кто её заказал? — спросил я, не глядя на Бланш.

Изабелла моргнула и посмотрела на бледную Бланш.

Я медленно повернул к ней голову. Её губы дрожали, красные пятна стали ярче, расползались за ворот платья.

— Это ты заказала ту статью, Бланш? Специально, чтобы потом показать её Киаре?

Она молчала, теребя нитку жемчуга у груди. Бриллиантовое кольцо сверкало в солнечном свете на её левой руке. Это кольцо я подарил ей много лет назад, будучи пылким юношей, не понимавшим разницы между восхищением и настоящим чувством.

Сейчас это кольцо было надето на средний палец.

Но тогда… В тот день, когда я хоронил деда, был расстроен, торопился вернуться к Киаре, был рассеян. Было много газетчиков, нас фотографировали, в том числе и вместе с Бланш.

— Оно было на безымянном пальце в тот день…— это был не вопрос. Утверждение.

Едва я это произнес, как Бланш накрыла другой ладонью левую руку и отвела взгляд.

Я почувствовал такую вспышку ярости, что на секунду потерял дар речи.

Теперь всё соединилось с беспощадной ясностью.

Киара ждала тогда меня и не знала, что я опоздал на рейс. И вместо меня к ней приехал этот старый лис, Генри Уолесс, с готовой статьей из The Times. Где я изображен с бывшей невестой, а на её руке сверкает обручальное кольцо. И тогда она подумала, что я предал её. Бросил одну, беременную нашим ребенком. Решил, что наш брак был лишь заблуждением, которое я поспешил исправить.

Мне стало дурно от этой мысли.

— Боже мой, — сказал я вполголоса.

Впервые за всё время Бланш дрогнула по-настоящему.

— Я не знала, что всё обернётся так, — сказала она. — Я только хотела, чтобы она ушла сама. Чтобы поняла, что ей нет места в твоей жизни.

— Что ты такое говоришь, Бланш? — произнес я, шагнув к ней так резко, отчего она испугано попятилась. — Кто дал тебе право решать кому есть место в моей жизни, а кому нет? Ты сама-то слышишь себя?

— Да! — Она сорвалась почти на крик. — Да, слышу! И я не стану делать вид, будто мне стыдно за то, что я пыталась спасти тебя от этой ошибки!

— Ошибки? — переспросил я. — Моей жены?

— От всего, что пришло с ней! От её семьи, от Даниэля Марэ, от этого безумного, грязного, невозможного брака! После Гарри ты должен был помнить...

— Не смей упоминать моего брата…

Она осеклась, но было уже поздно.

Я смотрел на неё, и перед глазами вдруг вставало не только сегодняшнее лицо Бланш, но целая цепь событий, давно казавшихся хаотичными, несчастными, роковыми. Ливерпуль. Уолесс. Газетная статья. Киара одна в Лаосе. Её молчание теперь, месяцы спустя. Её насторожённость, боль в глазах, постоянная готовность отступить.

Что она носила в себе всё это время? Как страдала?

— И что ещё? — спросил я сестру. — Что было после этого? Что сделал Уолесс в Лаосе? Как получилось, что мне показали труп моей жены?

Изабелла покачала головой. Её лицо было необычайно бледно.

— Я не знаю. Клянусь тебе, Эдвард, я правда не знаю. Вот в этом и был весь мой грех — я не захотела знать. Когда ты вернулся один, убитый горем, я решила, что всё кончилось трагедией само собой. Что Киара действительно умерла. И только вчера... когда оказалось, что мисс Симоне и есть твоя жена... только вчера я поняла, что всё было гораздо страшнее, чем я думала.

Я перевёл взгляд на Бланш.

— Что сделал Уолесс?

Она молчала.

— Я спрашиваю в последний раз.

— Я не обязана...

— Говори, Бланш…

Мой голос стал совсем ровным, и, кажется, именно это её напугало больше всего.

Бланш провела ладонью по виску.

— В Лаосе был пожар в карантинном бараке, — сказала она. — Уолесс писал, что погибла какая-то женщина. Лицо было обезображено. Он... он решил, что это можно использовать.

— Использовать?

— Чтобы всё кончилось, Эдвард!

Я шагнул к ней.

— Чтобы я похоронил чужую женщину, думая, что это Киара?

— Я не видела тела! — выкрикнула Бланш. — Не видела и не приказывала никого убивать! Я только...

Она осеклась.

— Только что?

— Только хотела, чтобы ты освободился.

— Освободился? — Я даже не узнал собственный голос. — Ты заставила меня оплакивать живую жену. Ты превратила моё горе в орудие. Ты украла у меня месяцы её жизни — месяцы, в которые она могла быть рядом со мной.

— Я любила тебя!

— Нет.

Это слово прозвучало твёрдо и окончательно.

Бланш отшатнулась, точно я ударил её.

— Нет, — повторил я. — Ты любила не меня. Ты любила своё право решать за меня. Ты видела, как мне было плохо, когда я вернулся. Видела и молчала. Знала и молчала.

Глаза её наполнились слезами.

— Я была уверена, что тебе просто надо дать время свыкнуться с утратой. И тогда ты бы вернулся снова ко мне, всё стало бы хорошо, как раньше.

— Как раньше, — усмехнулся я и шагнул в сторону двери.

Бланш тут же бросилась мне наперерез и встала перед дверью загораживая проход.

— Эдвард, послушай, — зашептала она лихорадочно, хватая меня за рукава, — Всё ещё можно исправить. Мы можем всё забыть. Ты сейчас не в себе. Ты не понимаешь, что она снова принесёт тебе только страдание. Я одна всегда была на твоей стороне. Я одна...

Она потянулась ко мне, пытаясь поцеловать.

Я отстранил её так резко, что она пошатнулась.

— Достаточно, Бланш, — сказал я холодно. — Ты пытаешься вернуть то, что умерло слишком давно. Ты думаешь, что это Киара разлучила нас? Но нет. Я понял, что не люблю тебя намного раньше. Еще до поездки в Лаос и встречи с ней.

В комнате стало тихо.

Бланш смотрела на меня расширенными глазами. Изабелла отвернулась к окну и стирала рукой слезы.

Бланш медленно отпустила мои рукава. Руки её безвольно опустились вдоль платья.

— Между нами всё кончено, — продолжал я. — Не осталось даже памяти, которую стоило бы щадить. То, что ты сделала, Бланш, невозможно ни оправдать, ни забыть.

— Эдвард... — выдохнула она.

Я поднял руку, останавливая её.

— Нет. Сейчас не надо. Я не могу терять время.

Я распахнул дверь и вышел в коридор.

Быстро сбежав вниз по лестнице и пройдя холл, я вышел из дома.

Я знал, куда Киара могла уехать. А точнее к кому.

Сажусь в машину, завожу мотор.

Мистер Джойс.

Машина рванулась вперёд, и поместье Ашборн осталось за спиной, вместе с ложью, с Бланш, с теми месяцами, которые были у меня украдены.

Впереди лежала дорога.

И я больше не собирался терять её след.

Я найду Киару.

Глава 35. Потрясение и новый путь

Когда я остановил автомобиль у школы Святой Агнессы, был уже вечер, но июльское солнце ещё освещало верхние окна. Тень от здания уже пересекла двор, но до темноты было далеко.

На крыльце никого не было. Я заглушил мотор, выбрался из машины и на секунду замер, глядя на тёмный прямоугольник двери с таким чувством, будто именно за ней всё ещё могла оказаться Киара.

Я так и не снял лётную куртку. Руки затекли от долгой дороги, во рту пересохло, плечи ломило от напряжения, но я почти не замечал этого. Во мне осталось только одно: если я опоздал и на этот раз, я не знаю, что ещё сумею вынести.

Я поднялся по ступеням и вошёл.

В вестибюле пахло мелом, воском для пола и вечерней прохладой пустеющих коридоров. Из глубины здания доносились приглушённые голоса и чьи-то удаляющиеся шаги. За столом у входа сидела женщина в сером платье с книгой записей; при виде меня она поднялась слишком поспешно, как поднимаются перед человеком, появившимся в неурочный час и уже одним своим видом обещающим неприятности.

— Простите, сэр, — сказала она, — приём окончен. Мистер Джойс уже уходит. Вам следует прийти завтра утром.

— Сообщите ему, что я здесь, — сказал я.

— Боюсь, это невозможно. Если вы назовёте своё имя, я передам...

— Назовите ему имя Эдварда Фейна.

Она замялась.

— Сэр, я не могу вас пропустить без...

Я не стал дослушивать. Обошёл стол и двинулся по коридору, оставив позади её встревоженное «сэр!».

Я не мог принять чужое спокойное «завтра», когда моё «сегодня» уже едва не разрушило мне жизнь.

Я шёл быстро, почти наугад, ориентируясь по голосам и полуоткрытым дверям. В конце коридора виднелся кабинет с матовым стеклом. Я распахнул дверь без стука.

Джойс стоял возле письменного стола. Перед ним лежала закрытая папка, в руке он держал шляпу. Увидев меня, он замер.

— Мистер Фейн? — удивился он.

— Где Киара? — начал я сразу.

Женщина остановилась у меня за спиной.

— Простите, мистер Джойс, я объяснила, что…

— Всё в порядке. Спасибо, — успокоил ее мистер Джойс.

Он положил шляпу на стол и дождался, пока она уйдёт.

— Что случилось?

— Я спросил, где моя жена.

Мгновение он смотрел на меня с такой настороженностью, что мне почудилось: он знает. Знает и сейчас решает, сколько именно мне сказать.

— Я не понимаю, о ком вы говорите, — произнёс он наконец.

— О мисс Симоне. О Киаре. О моей жене. Не пытайтесь делать вид, что ничего не понимаете, мистер Джойс.

Что-то изменилось в его лице, не много, лишь чуть дрогнула линия рта и потемнели глаза.

— Что произошло?

— Появилась настоящая Жослин Симоне, и Киара уехала из поместья Ашборн, и я не знаю куда. Если она пришла к вам, если вы скрываете её от меня и просто не хотите пустить меня к ней...

— Довольно, — сказал он негромко.

Я замолчал.

— Она не приходила сюда, — произнёс мистер Джойс. — И я ничего не скрываю от вас. Я впервые слышу, что она уехала.

Я продолжал смотреть на него, не сразу веря. Но он уже отложил шляпу, перчатку, забыл о том, что собирался домой. Вся собранность человека, завершившего рабочий день, слетела с него в одну секунду.

— Когда это случилось? Когда она уехала? — спросил он.

— Либо вчера вечером, либо сегодня утром, я не знаю точно.

Он помолчал. Его рука легла на край стола так же резко, как будто он вынужден был опереться.

— Боже, — сказал он вполголоса. — Она была одна?

Я коротко кивнул.

И только тогда окончательно понял, что её нет ни у него, ни у меня.

Это была странная минута. Ещё несколько секунд назад я видел в нём препятствие, человека, который может захлопнуть передо мной дверь, потребовать объяснений, умышленно скрыть её. Теперь между нами стояло другое: один и тот же страх.

Джойс сделал движение к креслу и остановился.

— Садитесь, если хотите.

— Я не для того сюда приехал.

— Тогда стойте. Но вам придётся рассказать мне всё, что произошло, если вы ждёте от меня помощи.

Я остался стоять. Только расстегнул куртку.

— Её личность раскрыли, — начал я. — Бланш привезла настоящую Жослин Симоне в Ашборн. Киара уехала раньше, чем я успел поговорить с ней.

— Мне никто не сообщал о её отъезде, — ответил Джойс. — И она сюда не приезжала.

Он произнёс это спокойно, но слишком быстро. Я видел, как он напряжён. Как пристально смотрит на меня, стараясь понять не только то, что я говорю, но и то, чего пока не сказал.

— Что именно вы хотите узнать от меня, милорд? Можете задавать вопросы.

На столе рядом с его шляпой лежали перчатки. Несколько минут назад он собирался уйти домой. Теперь, казалось, забыл об этом.

— Я думал, она приедет к вам, — сказал я.

— Я тоже хотел бы, чтобы она приехала.

Он произнёс это тихо, почти себе под нос.

Я пристально посмотрел на него.

До этой минуты его тревогу можно было объяснить участием, ответственностью, простой порядочностью. Но в этих словах было слишком много личного.

Я вдруг почувствовал к нему ту жгучую, неразумную неприязнь, которая поднимается не к врагу, а к свидетелю чужой близости. Он видел её тогда, когда я считал её мёртвой. Слышал её голос. Знал, как она жила день за днём. Что ела, когда вставала, как выглядела усталой, как молчала. Эти месяцы, украденные у меня, были известны ему.

Он заметил, должно быть, что я смотрю на него иначе, потому что лицо его стало ещё холоднее.

— Если вы думаете, — сказал он сухо, — что я стану скрывать её от мужа в такую минуту, то вы ошибаетесь.

— Вы сказали, что ответите на мои вопросы.

Он сделал паузу и затем произнес:

— Спрашивайте, милорд. Я расскажу все, что мне известно.

— Расскажите, как вы её встретили.

Джойс опустился на стул и сложил руки на столе. Лицо его было задумчиво, как у человека, вспоминающего прошлое, причинявшее ему боль.

— Зимой в госпитале святой Бригитты в Ливерпуле. Именно там разместили выживших после кораблекрушения у Гибралтарского пролива. Был сильный шторм, столкнулись два судна – грузовое и пассажирское. Мы тогда ждали новую учительницу, мисс Жослин Симоне, прибывавшую из Лаоса. Я должен был встретить ее в порту Ливерпуля и сопроводить до школы. Но когда я приехал туда, мне сообщили, что судно затонуло, тогда я отправился в госпиталь, чтобы попробовать найти мисс Симоне.

Джойс остановился и поднял на меня глаза. Я молчал. И он продолжил:

— Я не знал, как выглядит мисс Симоне. В госпитале царила неразбериха, никто не мог ответить, есть ли такая женщина среди выживших или нет.

Я смотрел на его руки. Он говорил спокойно, но большой палец всё время скользил по краю закрытой папки.

— Киара сама представилась вам, как Жослин Симоне?

— Да.

— Вам известно, почему она взяла чужое имя?

— Да, мисс Симоне…— он осекся и кашлянул, — точнее ваша жена потом объяснила свой поступок. Она оказалась в безвыходном положении. Без денег, документов, каких-либо знакомых в чужой стране. Госпиталь таких пациентов отправлял в дом милосердия. Совсем не радостное место, должен вам сказать.

Сердце больно ударило в грудь. Я представил ее одну в госпитале, потерянную, раненную, пережившую кораблекрушение.

Совершенно потрясенный я опустился на стул.

Почему она не обратилась ко мне? Почему не сообщила, что в Англии? Я бы примчался к ней немедленно. И не было тогда этой долгой, бессмысленной разлуки.

— Когда я уезжал из Лаоса, она была беременна. Что случилось с ребенком?

Джойс перестал трогать папку и пристально посмотрел на меня.

— Она потеряла его, — произнес он осторожно.

За стеной что-то глухо стукнуло. В коридоре прошли, переговариваясь, двое людей. Звуки долетали до меня словно сквозь воду. Несколько секунд слова существовали отдельно от смысла. Как чужие. Как бессвязные.

Потом смысл догнал меня.

Я резко поднялся и отвернулся к окну.

— Боже мой…— я закрыл глаза.

— Мне очень жаль, — произнес тихо мистер Джойс.

— Когда это случилось? — спросил я, смотря в окно на сгущающийся мрак.

— После кораблекрушения. Насколько я понял, она уже была крайне истощена и слаба ещё прежде.

Перед глазами стояла Киара, такой, какой я помнил ее в Лаосе, живая, веселая, полная огня. Я пытался удержать выражение её лица, но вместо этого вспоминал другие её глаза: настороженные, спрятанные за очками.

Она была рядом.

Я разговаривал с ней, не зная, что она пережила. Я принимал её сдержанность за холодность, молчание — за нежелание отвечать. А тем временем она в одиночку несла страшную боль от потери нашего ребенка. Всё это время, пока я оплакивал живую жену, она оплакивала мёртвого ребёнка одна. Не со мной. Не в моих руках. С уверенностью, что я её бросил. Я сжал челюсть.

Я не знаю, сколько длилась пауза. Потом я все же спросил:

— Когда вы узнали, что она не Жослин Симоне?

Джойс поднял на меня глаза.

— Где-то через пару месяцев ее работы здесь. Пришло письмо от знакомой настоящей мисс Симоне, которая ее искала. Тогда ваша жена мне и рассказала, кто она.

Я резко повернулся к нему.

— То есть, когда вы рекомендовали ее в дом моей бабушки, вы уже знали, что она – миссис Фейн?

Джойс покачал головой.

— Нет. Все, что касается вас и ваших с ней отношений она не рассказала. Поэтому, когда я нашел ей место гувернантки для мисс Кэти, я не знал, что она ваша жена. Об этом я узнал уже позднее, после вашего отъезда из дома леди Ашборн.

Я посмотрел на него.

— Почему вы не сообщили мне?

Он выдержал короткую паузу.

— Потому что тогда я знал только её сторону этой истории. И не имел оснований считать, что встреча с вами будет для неё безопасна.

Слово ударило сильнее, чем я ожидал.

— Я никогда бы не причинил ей вреда.

— Вы это знаете. Теперь знаю и я. Она не знала. А точнее..., — мистер Джойс сделал паузу, подбирая слова. — Я думаю, она была слишком травмирована всем тем, что выпало ей пережить. Для женщины потерять ребенка, которого она так ждала – серьезное испытание, мистер Фейн. И кроме того, ее мучила вина перед вами и вашей семьей.

Я зашагал по комнате.

Боже, сколько же ошибок совершенно!

Сколько времени утеряно.

Если бы нас так жестоко не разлучили тогда, мы бы всё смогли вместе преодолеть. Я бы защитил её от любого зла.

Прошло ещё несколько секунд, прежде чем я сумел поднять голову и снова заставить себя думать не только о том, что уже потеряно, но и о том, что ещё можно спасти. Я посмотрел на часы.

— Куда она могла поехать? — спросил я.

Джойс ответил не сразу.

— Она очень хочет встретиться с сестрой, — сказал он наконец. — Она писала в Бостон, но долго не получала ответа. И вот где-то месяц назад она получила контакты врача, который принимал у ее сестры роды и который мог бы знать ее дальнейшую судьбу. Ваша жена сразу написала ему. Но получила ли она какой-то ответ, я не знаю. Знаю только, что она говорила, что как только получит известия о нахождении сестры, сразу отправится к ней.

Я резко замер посередине комнаты.

Джиа Томпсон.

Ну конечно…

Как же я сам не догадался, кого Киара захочет найти…

— Мистер Джойс, я немедленно отправляюсь в Лондон, — повернулся я к нему, — если Киара вдруг появится тут, или вам станет известна иная информация, которая поможет в ее поисках, немедленно сообщите мне.

Я взял со стола лист бумаги и записал, как со мной связаться в Лондоне.

— Передайте сообщение немедленно. В любое время.

Джойс придвинул лист к себе.

— А вы?

— Начну поиски.

— Сегодня?

Я посмотрел на него.

— Сейчас.

Он встал, а я направился к двери. Уже открыв ее, я задержался.

— Спасибо за то, что помогли ей, — сказал я, смотря на дверную ручку.

Джойс ничего не ответил сразу.

Затем произнёс:

— Сообщите, когда найдёте её.

Я кивнул и вышел.

В коридоре было пусто. Женщина у входа подняла голову, но я прошёл мимо, не останавливаясь.

На улице по-прежнему было светло.

Я спустился к автомобилю и открыл дверцу. Некоторое время я сидел неподвижно, положив руки на руль.

Джойс сказал, что она потеряла ребёнка. Нашего ребенка… Киаре пришлось пройти через это одной, думая, что я отказался от нее.

Я закрыл глаза, на несколько мгновений позволил себе не двигаться.

Потом завёл двигатель.

Поиски должны были начаться сегодня.

Если Киара собиралась в Америку, нужно было немедленно выяснить, какие суда уходили в ближайшие дни и под каким именем она могла быть внесена в список пассажиров. Нужно было искать её и как Киару Фейн, и как Киару Марэ и как Жослин Симоне. В Лондоне у меня были проверенные люди, которые начнут поиски сегодня, не дожидаясь утра.

Машина двинулась вперед.

Впереди была цель.

И на этот раз я не собирался опоздать.

Глава 36. Лотос в золотой клетке

Вода пахла розами.

Я смотрела, как по её поверхности расходятся круги, и старалась не двигаться. Молодая индианка, опустившись передо мной на колени, осторожно обмывала мои ступни. Другая стояла рядом с белым, мягким полотенцем.

— Довольно, пожалуйста, — сказала я. — Я могу сама.

Девушка подняла глаза, но рук не убрала.

— Мистер Картер приказал позаботиться о вас, мисс.

Она произнесла это тихо, почти извиняясь.

Я больше не возражала. Не хотела, чтобы из-за меня ей пришлось оправдываться перед Джоном.

Шел третий день моего нахождения в его доме в Лондоне. Мне приносили чай, едва я просыпалась, спрашивали, достаточно ли тёплая вода, не слишком ли ярко светит солнце, не желаю ли я фруктов. Стоило задержать взгляд на блюде, и его придвигали ко мне. Стоило коснуться плеча, и предлагали шаль.

Но вчера, когда я спустилась в холл и направилась к входной двери, пожилой слуга встал у меня на пути.

Он не повысил голоса. Даже поклонился.

Мистер Картер не распорядился подавать автомобиль. Мистер Картер просил меня отдохнуть. Мистер Картер непременно сам сопроводит меня, когда освободится.

Я сказала, что хочу пройтись пешком.

Слуга опустил глаза, но не отступил.

После этого мне уже не требовалось объяснять, в каком положении я нахожусь.

Девушка промокнула мои ноги полотенцем и надела на них туфли. Я поблагодарила её. Она удивилась, затем едва заметно улыбнулась и сразу спрятала улыбку.

На мне было изумрудное платье, слишком дорогое и тщательно подобранное. Шёлк мягко облегал тело и собирался у колен тяжёлыми складками. Я не выбирала его, как не выбирала туфли, бельё, духи на туалетном столике. Всё это принесли по приказу Джона.

Одна из служанок подошла сзади, поправила мне волосы и закрепила в них серебряный гребень в виде лотоса.

— Вам очень идёт, мисс.

Я посмотрела на себя в зеркало.

Изящное платье, открытая шея, серебряный цветок в волосах. Со стороны можно было подумать, что я готовлюсь к встрече, которой ждала с нетерпением.

За моим отражением виднелась комната: золочёная кровать, тяжёлые портьеры, китайские вазы на высоких подставках, резная ширма, мраморный камин. Вещи теснились, мешая друг другу. На каждом свободном месте стояло что-нибудь дорогое.

Всё здесь словно кричало о цене. Не о вкусе — о цене. О том, сколько стоило дерево, сколько стоил шёлк, сколько стоил фарфор, ковёр, люстра, зеркало. Я легко узнавала в этом Джона. Ему было мало разбогатеть. Ему нужно было, чтобы богатство стояло на виду, чтобы оно давило, ослепляло, убеждало всякого вошедшего: смотрите, теперь я могу всё. Я могу купить любую вещь. Даже самую дорогую.

Теперь у него было всё, на что он прежде смотрел издали. Но, судя по этому дому, ему по-прежнему было мало. Каждая вещь должна была свидетельствовать о его удаче, заставлять посетителя задержаться, спросить, восхититься.

А на стене между окнами висел мой портрет.

Я впервые увидела его ещё в день приезда и с тех пор старалась не смотреть в ту сторону.

На портрете я была в красном сари, очень похожем на то, что носила дома в Лаосе. Чёрные волосы, зеленые глаза, лёгкий поворот головы. Я сама, и в то же время не совсем я. Не живая женщина, а чьё-то желание, превращённое в краску и холст.

У меня похолодели руки.

Даниэль не преувеличивал. Джон действительно держал здесь моё изображение.

Я перевела взгляд с портрета на свое отражение в зеркале.

На красном шёлке нарисованной женщины лежал тёплый свет лампы. На мне был изумрудный английский шёлк, слишком гладкий, слишком холодный. Но разницы почти не существовало. Красное сари и это платье были лишь двумя вариантами одного и того же — Джон хотел видеть меня такой, какой придумал сам. Той, которую можно поместить в комнате среди прочих роскошных вещей, которые раньше ему были не по карману.

— Оставьте меня, пожалуйста, — попросила я служанок.

Они поклонились и вышли.

Дверь закрылась.

Я прислушалась к удалявшимся шагам.

Мне нужно было выбраться отсюда. Любым способом.

Не завтра, не когда Джон успокоится, не когда ему наскучит изображать заботливого хозяина.

Мортон.

Стоило вспомнить его лицо, и меня начинало знобить. Я пришла к нему, надеясь на помощь. К человеку из окружения Эдварда, которому тот доверял. И именно он оказался предателем.

Знал ли Эдвард?

Нет. Если бы знал, Мортон едва ли мог бы так спокойно продолжать свои дела.

Я опустила взгляд на руки. Мысль о том, что рядом с Эдвардом прямо сейчас находится человек, способный продать его, причиняла физическую боль. Надо как-то выбраться отсюда и найти способ предупредить Эдварда.

Я встала и подошла к окну. За стеклом виднелась оживленная лондонская улица, проезжающие машины, автобусы, торопливые пешеходы. Я дернула оконную задвижку. Она немного разболталась благодаря моим усилиям в первую ночь. Я вернулась к туалетному столику и взяла длинную китайскую шпильку. Окно было заперто на ключ, но никто не говорил, что нельзя сломать замок. Тут всего второй этаж, если пройти осторожно по карнизу, добраться до дерева и спуститься по нему на землю, я могла бы сбежать.

Осторожно, прислушиваясь к звукам за дверью, я стала расшатывать механизм задвижки острой шпилькой.

— Ну же… Ну…— шептала я, усердно работая своим орудием.

Сердце больно колотилось в груди, от волнения руки стали влажными, и шпилька то и дело выскальзывала.

За дверью послышались шаги.

Я вздрогнула и бросилась обратно к туалетному столику, пряча шпильку в зажатом кулаке.

Я видела в зеркальном отражении, как Джон медленно открыл дверь и остановился на пороге. Некоторое время он ничего не говорил. Просто смотрел. Его темный взгляд заскользил по моим волосам, плечам, платью. На губах появилась улыбка, не столько радостная, сколько удовлетворённая.

— Я знал, что этот цвет тебе подойдёт.

Я опустила глаза на свои руки, стискивая шпильку сильнее, так что ее края впились в мою ладонь.

— Ты всем довольна? — спросил Джон, смотря на мое отражение в зеркале.

— Я хочу уйти, Джон.

Его губы исказила злобная усмешка, но глаза оставались страшными, в них не было смеха, только темная одержимость.

— Разве тебе здесь плохо, Киара?

Он приблизился. Мое сердце стучало в ребра, а по спине прошел мороз. Я видела в зеркале, как он остановился прямо за моим креслом. Его руки легли на столик по обе стороны от меня, перекрывая мне возможность встать. В зеркале наши лица оказались рядом — моё бледное, напряжённое, и его, оживлённое каким-то внутренним торжеством.

— Ты даже не представляешь, что я пережил, — произнёс он рядом с моим ухом. — Когда мне сказали, что ты умерла. Я не поверил. Не мог поверить. Я думал об этом каждый день. О том, что больше никогда тебя не увижу.

Я молчала.

— А твой Фейн вернулся в Англию. Жил дальше. Принимал соболезнования. Господи, как же я хотел добраться до него.

Он наклонился ниже.

— Я хотел убить его собственными руками за то, что он тебя не уберёг.

— Джон…

— Я бы тебя не оставил. Никогда бы не оставил там одну…

Я отвернулась, но он взял мою левую руку и поднёс к губам.

Поцелуй был горячим, долгим. Я попыталась высвободить пальцы. Он удержал их.

— Посмотри на себя, — прошептал он. — Ты стала ещё прекраснее, чем прежде. Твой напыщенный лорд хотя бы сказал тебе об этом?

— Отпусти мою руку.

Он словно не услышал.

— Или был слишком занят собой? Своим именем, своим самолётом, своей драгоценной семьёй?

— Не говори о нём.

Джон поднял глаза. На мгновение в них мелькнула злость.

— Даже сейчас ты его защищаешь?

— Я прошу тебя отпустить меня.

— Ты не понимаешь, что я могу тебе дать.

Он наконец разжал пальцы, но только затем, чтобы коснуться моего плеча.

— Тебе больше ни в чём не придётся нуждаться. Никогда. Всё, что ты видишь, будет твоим. Захочешь другой дом — у тебя будет другой дом. Захочешь уехать из Англии — мы уедем.

Я смотрела на него в отражении.

— Мне ничего этого не нужно, Джон.

Услышав мои слова, он улыбнулся, как улыбаются упрямому ребёнку.

— Просто ты не привыкла принимать хорошее, Киара. Теперь всё будет иначе. Ты станешь миссис Картер.

Я вздрогнула всем телом.

— Ты забываешь, что я замужем за Эдвардом.

Он отмахнулся почти нетерпеливо.

— Это устранимо.

Слово прозвучало так же легко, как если бы речь шла о переносе обеда или покупке нового автомобиля. Для Джона все было устранимо, даже чужая воля.

Он наклонился ещё ниже, и я почувствовала, как его губы почти коснулись моей шеи.

— Я дам тебе всё, Киара, — прошептал он. — Дом, имя, положение, безопасность. Всё, чего этот человек не сумел тебе дать.

Я отшатнулась, насколько позволяла спинка кресла.

— Не трогай меня.

Джон замер. В зеркале я увидела, как исчезает его улыбка.

— Киара…

— Я никогда не стану твоей женой, Джон.

Он выпрямился, его лицо дернулось, в глазах горел безумный огонь, от которого хотелось спрятаться.

— Не говори того, о чём пожалеешь, — проговорил он, понизив голос.

Я смотрела в его глаза в зеркале. Меня колотило от ярости и омерзения.

— Лучше убей меня, Джон. Убей сейчас. Но я никогда не выйду за тебя.

Его пальцы больно сжали моё плечо.

— Перестань, Киара.

Я попыталась подняться, но он удержал меня, другой рукой повернув к себе моё лицо.

— Ты не знаешь, чего хочешь.

Я успела отвернуться, когда он попытался поцеловать меня. Его губы коснулись щеки. Его безумные глаза оказались совсем рядом.

— Пусти!

Кресло сдвинулось с резким скрипом. Я отпрянула и бросилась к двери. Джон догнал меня и развернул за плечо к себе. И тогда я приставила острие шпильки к своему горлу.

Джон замер. Его взгляд, темный, мрачный, дернулся со шпильки к моему лицу.

Я чувствовала, как дрожат мои пальцы, но не опустила руку.

— Отойди, Джон, — сказала я.

Он смотрел мне в глаза.

— Положи это, Киара.

Но я только сильнее прижала холодный металл к шее. Мне было страшно. Так страшно, что я едва могла удержать руку неподвижной. Я не хотела умирать. Я хотела жить. Хотела выбраться из этой душной комнаты, хотела найти сестру, хотела еще хоть раз, хотя бы мельком, увидеть Эдварда…

Но Джон должен был отступить.

— Лучше я умру здесь, — произнесла я, — чем достанусь тебе.

Он медленно убрал руку с моего плеча.

— Ты не сделаешь этого.

— Не подходи.

Несколько секунд он оставался рядом, сверля меня взглядом. Я слышала его дыхание и собственное сердце.

Потом он отступил. Я тут же попятилась, прижимаясь к резному шкафу.

Между нами наконец оказалось пространство.

— Безумная, — сказал Джон глухо.

Я не ответила, только медленно опустила руку со шпилькой, место, где я прижимала ее к шее, горело.

Джон провёл ладонью по рту, отвернулся, сделал несколько шагов к окну. Когда он снова посмотрел на меня, лицо его стало жёстким.

— Где чертежи?

Я молчала, и тогда Джон усмехнулся.

— Не притворяйся будто не понимаешь, о чем идет речь, Киара. Чертежи, которые я купил у этого идиота, Мортона. Где они?

Я нервно сглотнула и заставила спросить как можно ровнее:

— Зачем они тебе?

— Это не твоё дело, — бросил Джон.

— Они тебе не принадлежат. Мортон их украл, предав Эдварда.

Губы Джона расплылись в злобной улыбке.

— Оставь эти рассуждения своему мужу, Киара. Это он любит изображать человека безупречных правил. Я не такой.

Я сделала шаг в сторону, ближе к двери.

— Ты хочешь продать их?

Джон коротко рассмеялся.

— Продать?

Он покачал головой.

— Нет, Киара, я не хочу их продавать. Они мне нужны, чтобы обрести могущество и власть.

Я посмотрела на него, не понимающе.

Джон усмехнулся и отошёл к камину. Кажется, ему даже понравилось, что теперь разговор переменился, и он может говорить о другом поле битвы, где чувствует себя уверенно.

— Понимаешь ли, Киара, — начал он, кладя руку на каминную полку, — как ты думаешь, кому сейчас принадлежит власть в Британской Империи? Может быть, этим жалким политикам или премьеру? Нет, Киара, власть принадлежит тому, кто управляет финансовыми потоками, кто двигает экономику. Время сейчас непростое. Даже самые старомодные идиоты из палаты лордов понимают, что гонку выиграет страна с самой сильной и передовой экономикой. Будущее за железнодорожными перевозками, за судостроением, но прежде всего за надежной авиацией.

Джон сделал паузу, поправляя какую-то хрустальную безделушку на полке.

— Я понял это еще будучи юнцом, — продолжил он. — Но тогда я был голодранцем, а, чтобы начать разработки нового прототипа воздушного судна, нужны колоссальные средства. И вот наконец, два года назад, я наконец собрал все необходимое, чтобы начать работу. Была собрана самая лучшая команда инженеров, привлечены инвесторы, верящие в авиацию и понимающие насколько это важно для страны. Самые передовые технологии были использованы для постройки первого прототипа. Дальность полета, скорость, проблемы при взлете и посадке. Мы все учли. Но первые же испытания закончились крахом и гибелью пилота.

Джон замолчал и повернулся ко мне. Взгляд его был мрачен.

— Я не бросил свои попытки. Я продолжал платит состояние инженерам, но, как оказалось, они слишком осторожны и слишком ограниченны, чтобы довести дело до конца вовремя. Они до сих пор продолжают топтаться с тем узлом, который Уильям Пенроуз решил раньше всех.

При имени Уильяма у меня болезненно сжалось сердце. Я вспомнила его руки, склонённые над чертежами, его сосредоточенное лицо, спокойную точность его мыслей. И почти сразу Эдварда. То, как он говорил о полёте. Как спорил. Как жил этим.

Джон продолжал, всё больше увлекаясь собственной речью:

— А время сейчас важнее всего. Тот, кто первым поднимет в воздух эту машину в нужном виде, получит контракт, имя, прессу, всё. И я не намерен смотреть, как Фейн выходит победителем только потому, что ему повезло собрать вокруг себя несколько одарённых людей, которые не попали ко мне.

Теперь всё было ясно. Не только деньги. Не только дело. Не только самолёт. Ему нужно было отнять у Эдварда результат его труда, присвоить первенство и публично превратить его успех в поражение. Как будто одного было мало без другого.

Я посмотрела на него.

— Тебе мало разбогатеть. Нужно ещё отнять у Эдварда то, что он создал.

— Создал? — Джон усмехнулся. — Работает Пенроуз. Работают механики. А Фейн появляется, садится в кабину и получает аплодисменты.

— А ты желаешь, чтобы эти аплодисменты были твоими.

Джон резко шагнул ко мне, впиваясь взглядом в лицо.

— Ты не понимаешь, как устроены дела.

— Зато я начинаю понимать, как ведёшь их ты. Это ведь ты послал того человека взорвать лодку, на которой должен был плыть Эдвард? А до этого сказал моего брату, Даниэлю, чтобы он украл чертежи самолета для тебя?

Он не стал отрицать. Напротив — улыбнулся.

— Разумеется.

— И снова решил причинить вред Эдварду руками моего брата.

— У твоего брата, — сказал Джон, — всегда был полезный талант выбирать самую грязную работу. Признаюсь, отправить именно его за чертежами было для меня особенным удовольствием.

Он сделал паузу, наслаждаясь каждым словом.

— Мы с Даниэлем всегда были отличными напарниками, ты ведь уже знаешь это, Киара.

Он сказал это и замолчал, глядя на меня слишком внимательно. В его глазах играл злорадный огонь.

Я отшатнулась, понимая, что он намекает на то, что произошло с братом Эдварда. В висках застучало.

— Ты больной придурок, Джон, — бросила я ему с ненавистью.

Его злорадная ухмылка медленно сползла.

— Я никогда не отдам тебе эти чертежи, — произнесла я с вызовом, вскидывая подбородок.

Он подошёл к двери. Положил руку на ручку, затем обернулся.

— Это мы ещё посмотрим.

Дверь закрылась негромко.

Я осталась стоять посреди комнаты. И только спустя некоторое время поняла, что дрожу.

Шпилька давила на ладонь. Я разжала пальцы не сразу, потом положила её на столик и отступила, словно она тоже могла причинить мне вред.

В зеркале отражалась бледная женщина в изумрудном платье. Гребень перекосился, несколько прядей выбились из причёски.

Я вытащила гребень из волос. Мне хотелось сорвать с себя всё, что принесли по приказу Джона. Вместо этого я подошла к двери и прислушалась.

Тишина.

Нажала на ручку. Дверь открылась.

В коридоре неподалёку стоял слуга.

Увидев меня, он сразу выпрямился.

— Вам что-нибудь нужно, мисс?

Я посмотрела на лестницу за его спиной.

— Нет.

Вернулась в комнату и закрыла дверь.

Меня колотила мелкая, холодная дрожь. Надо было продолжать расшатывать замок на окне, надо было снова попробовать сбежать. Но ноги были ватными, слова Джона, словно яд, ослабили тело, затуманили разум. Я опустилась на кровать и обняла себя руками.

Ближе к вечеру пришли две служанки.

— Мистер Картер просил приготовить вас к ужину.

Я медленно поднялась с постели. Только сейчас я поняла, что уснула.

Я взглянула на служанок, стоящих в ногах. Одна держала платье, насыщенного рубинового оттенка, другая бархатный футляр и туфли в тон платью.

На этот раз меня одели быстро. Рубиновое платье мягко отливало золотом в свете лампы. В футляре оказались рубиновые серьги и колье, которые тут же были надеты на меня проворными руками.

Причёску поправили, гребень-лотос заменили другими украшениями. На мои вопросы, куда меня собираются везти, женщины отвечали одинаково вежливо и одинаково бесполезно:

— Мистер Картер распорядился приготовиться к ужину, мадам.

Когда они закончили, в дверях появился Джон.

Он был безукоризненно одет, спокоен, даже приветлив. На его лице не осталось и следа дневной вспышки.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он. — Я хочу поужинать с тобой в одном особенном месте.

— Где?

— Увидишь сама.

Внутри меня нарастала тревога. Я понимала, что Джон пойдет на все, чтобы я отдала ему те чертежи, даже на самые жуткие, безумные поступки.

Он протянул руку.

— Пойдем, Киара, — произнес он, не сводя с меня глаз.

Я не взяла его руку.

Некоторое время Джон смотрел на меня, потом опустил ладонь.

— Пойдём. Автомобиль ждёт.

Он вышел из комнаты. Я последовала за ним. Если я наконец окажусь на улице, у меня появится шанс сбежать, я не должна упустить его.

Автомобиль ждал у подъезда. За рулём сидел шофёр. Я замерла перед открытой дверцей, в голове стучало.

И тут же почувствовала, как Джон положил руку мне на локоть. Не больно. Но достаточно крепко, чтобы я поняла: он следит за каждым моим движением.

— Осторожно, — произнёс Картер с безупречной учтивостью.

Я села.

Джон устроился рядом.

Когда машина тронулась, я обернулась к заднему стеклу и смотрела на удалявшуюся улицу, пока дом не скрылся за поворотом.

— Куда мы едем? — спросила я ещё раз.

— Скоро увидишь.

— Почему ты не можешь ответить?

— Потому что хочу сделать тебе сюрприз, — он улыбнулся своей хищной улыбкой.

Я повернулась к окну. Поначалу я старалась запоминать улицы. Потом дома стали ниже, расстояния между ними больше. Город отступал. С каждым новым поворотом меня охватывала всё более тяжёлая тревога. Если Джон решил увезти меня далеко и оставить там, выбраться будет куда труднее, чем из дома в Лондоне.

Он почти не говорил всю дорогу. Лишь однажды спросил, не холодно ли мне, и, не дожидаясь ответа, распорядился поднять стекло.

Когда мы приехали, уже смеркалось.

Первое, что я увидела, был дом — большой, светлый в угасающем воздухе, с широкими окнами, в которых уже горели огни. За ним темнели деревья, где-то справа блеснула вода, а перед фасадом ровно лежал гравийный круг подъезда. Всё здесь было не таким, как на Пикадилли. Никакой душной, кричащей роскоши. Дом был красив: спокойно, соразмерно, благородно красив. И именно это поразило меня сильнее всего.

Машина остановилась перед парадным входом.

Шофёр открыл дверцу. Джон вышел первым, потом подал мне руку. Я не взяла её, и тогда он лишь чуть заметно склонил голову, как будто решил не настаивать на пустяке.

— Прошу, — сказал он.

Мы вошли в дом.

Внутри всё уже было подготовлено. Свет люстр, тихие шаги слуг, безупречно накрытый стол в небольшой столовой, рассчитанной явно не на приём гостей, а на ужин вдвоём. Ни одной случайной детали. Ни одного признака поспешности. Всё это было придумано заранее.

Джон отодвинул для меня стул.

Я села.

Картер занял место напротив и сделал слуге знак. Тот наполнил бокалы. Я не притронулась к своему.

Снаружи темнел сад. За спиной находилась дверь в холл, по правую руку — ещё одна, закрытая. Я отмечала все это машинально.

— Ты очень молчалива, — произнес Джон тихо, пристально смотря на меня.

— Ты так и не объяснил, зачем привёз меня сюда.

Он взял бокал.

— Нам предстоит многое обсудить.

Я посмотрела на цветы, на приборы, на его спокойное лицо.

Днём он пытался заставить меня подчиниться и не сумел. Теперь решил попробовать иначе.

И оттого, как тщательно был приготовлен этот вечер, мне стало по-настоящему страшно.

Глава 37. Предательство

Лондон в конце июля дышал тяжёлым сухим теплом. Пыль стояла над улицами, окна моей квартиры были распахнуты настежь, но воздух не приносил облегчения.

Три дня я жил так, словно время перестало делиться на утро, день и ночь и стало измеряться только звонками, донесениями и пустыми надеждами.

Пока звонил телефон, ещё можно было надеяться. Пока человек на другом конце провода называл себя, шуршал бумагами, просил подождать, я успевал представить, что следующие слова всё изменят. Её нашли. Видели. С ней всё хорошо.

Потом мне сообщали очередное «нет», и в квартире снова становилось тихо.

Я положил трубку.

Марлоу стоял у окна. Услышав щелчок, обернулся.

— Порты?

Я кивнул.

— Под именем Киары Фейн или Киары Марэ никто не отплывал. Жослин Симоне в списках тоже нет.

— Значит, будем искать в Англии.

— Или она назвалась иначе, — от усталости потираю переносицу.

Я почти не спал эти дни. Брился наспех, пил кофе, который остывал на столе раньше, чем я вспоминал о нём, и всё время прислушивался к телефону так, будто он мог зазвонить в ту секунду, когда я отвернусь. На письменном столе лежали раскрытые блокноты, карты, телеграммы, портовые сводки.

Я встал, потому что сидеть больше не мог.

— Фейн, — негромко сказал Марлоу.

— Что?

Он посмотрел на нетронутую чашку возле телефона, но ничего не сказал о завтраке. За три дня он успел понять бесполезность таких разговоров.

Стук в дверь заставил меня обернуться.

На пороге появилась знакомая высокая, сухощавая фигура. Седые волосы как обычно зачесаны назад, черный безукоризненный костюм.

— Вы звали меня, милорд? — спросил с поклоном Генри Уолесс.

В руках он сжимал кожаную папку.

Я взглянул на него и сцепил руки за спиной, подавляя резкую вспышку ярости.

Марлоу заметил, как изменилось моё лицо.

— Я буду в соседней комнате.

Я дождался, пока за ним закроется дверь, не отводя ледяного взгляда от склоненного в учтивом поклоне Уолесса.

Когда-то одного его появления хватало, чтобы я перестал беспокоиться о десятках мелочей. Уолесс позаботится. Уолесс передаст. Уолесс проследит.

Теперь я смотрел на него и пытался понять, сколько раз за эти годы принимал привычку доверять за знание человека.

— Вы хотели меня видеть, сэр.

— Да.

Я не предложил ему сесть.

— Вы знаете для чего я позвал вас сегодня? — начал я.

Уолесс поднял глаза. Его лицо было спокойно, и лишь по тому, как он стиснул папку, можно было догадаться о внутреннем напряжении.

— Я догадываюсь, милорд, — произнес он ровно.

— Бланш рассказала мне достаточно, — произнёс я. — Так значит это вы ездили к Киаре зимой, якобы по моему поручению?

Уолесс выдержал мой взгляд.

— Так, сэр.

Сжимаю челюсть.

— Вы служили верой и правдой моему отцу, — начал я ледяным тоном, — потом мне. Я считал вас близким человеком, которому многое можно доверить. Но потом вы захотели предать меня самым преступным образом…

Папка чуть опустилась в его руках. На морщинистом лбу между бровями пролегли две глубокие вертикальные черты.

— Я не предавал вас, милорд, — покачал головой старый слуга, — я думал, что спасаю вас. Я поклялся на смертном одре вашему отцу, сэру Ричарду Фейну, что буду оберегать его детей…

— И вы решили, что имеете право разрушить мою жизнь ради исполнения этой клятвы?

На этот раз он ответил не сразу.

— Я решил, — произнёс он наконец, — что обязан уберечь вас от брака, который, не только по моему убеждению, но и по убеждению ваших близких, принёс бы вам только горе.

Я почувствовал, как у меня свело челюсть, так сильно я сжимал зубы от ярости.

— Вы говорите о моей жене.

— Я говорю о женщине, — ответил он, — чьё происхождение, окружение и обстоятельства делали этот союз опасным для вас.

— Для меня? Или для памяти моего отца?

Он едва заметно выпрямился.

— Для обоих, сэр.

Я резко подошел к нему, так что он поспешил замереть в поклоне. Папка в его руке задрожала.

— Вы смеете говорить мне о памяти моего отца после того, что сделали?

Уолесс молчал.

Я помнил его в нашем доме, Рассел-холле. Помнил его спокойный голос, неизменную готовность, то негромкое достоинство, с которым он выполнял даже самые простые обязанности. Он принадлежал моему детству так же прочно, как лестница, по которой я бегал мальчишкой, или запах отцовского кабинета.

И именно этот человек виновен в том, что я похоронил живую жену.

— Как кольцо Киары оказалось на чужом теле? — спросил я, возвышаясь над ним.

Только теперь в его лице появилось нечто похожее на усталость.

— Его нашёл один слуга, — произнёс он тихо. — Он собирался продать его. Кольцо было слишком приметным, сэр. Золотой лотос с редким изумрудом. Я узнал его сразу.

Перед глазами на секунду встал тот день, когда я надел это кольцо на палец Киаре. Её смех, её тёплая рука, то, как она прижалась ко мне. От этого воспоминания стало больно в груди. Я стиснул зубы.

— Вы видели это кольцо на Киаре, когда приезжали к ней, чтобы показать ту статью из газеты, верно?

— Да, сэр. Не только статью.

— Что еще?

Он помедлил. Я ждал.

— Бракоразводные документы и письмо.

— Что за документы? Какое еще, к черту, письмо?

Уолесс чуть побледнел.

— Письмо, в котором вы сообщаете ей, что желаете развода, сэр…

Я резко отвернулся, упершись ладонью в край стола.

— Написанное моим почерком?

— Верно, сэр…

Сжимаю ладонь в кулак. Я слишком часто позволял ему подписывать за меня важные документы, когда сам не успевал. Это всегда казалось так естественно и удобно, иметь подобного помощника…

— Дальше.

— Позднее, когда нашли погибшую женщину…

Он осёкся.

Я обернулся.

— Договаривайте, Генри.

— Я сказал врачу надеть кольцо на неё.

Слова прозвучали тихо. До нелепого обыденно.

— Чтобы я опознал в ней Киару?

— Да, сэр.

Я подошёл к нему вплотную.

— Вы хоть понимаете, что сделали?

— Понимаю.

— Нет, не понимаете. — Голос мой прозвучал чужим даже для меня самого. — Вы не просто солгали. Вы лишили меня моей жены. Вы отдали чужое мёртвое тело вместо неё. Вы заставили меня оплакивать живого человека. Вы оставили её одну — беременную, обманутую, уверенную, что я её предал. И всё это вы называете верностью?

Он стал белым, как полотно, но не отступил.

— Я готов понести наказание.

Мне хотелось услышать что-нибудь другое. Ложь, увертку, нелепое оправдание, то, на что можно было бы ответить всей яростью, которую я едва сдерживал, которая жгла меня изнутри невыносимым огнем.

Но я видел перед собой согбенного старика, едва державшегося на ногах.

Я отступил к столу, поворачиваясь спиной к Уолессу.

— Убирайтесь, — произнес я, смотря в окно. — Я больше не желаю ничего о вас слышать. Я легко мог бы упечь вас в тюрьму за то, что вы совершили. И лишь память моего отца да ваша седина останавливают меня от подобного шага.

Уолесс сначала молчал. Потом произнес:

— Благодарю вас, милорд, — голос его прозвучал слабо, — прежде, чем уйти, я хотел отдать вам это.

Я повернулся. Уолесс протягивал мне кожаную папку.

— Что там? – спросил я, не прикасаясь к ней.

— Бракоразводные документы, подписанные миссис Киарой Фейн и поддельное письмо.

Он положил папку на стол и отступил.

Я смотрел на нее потрясенно.

— Убирайтесь…— говорю глухо, не сводя взгляда с папки. — Сейчас же…

— Слушаюсь, милорд, — ответил старик с поклоном.

Он вышел, тихо затворив за собой дверь.

Несколько минут я потрясенно смотрел на лежащую папку, не приближаясь к ней.

Потом все же взял в руки и открыл.

Внутри лежали документы.

Я узнал её подпись прежде, чем прочёл первую строку.

Киара.

Несколько букв, выведенных знакомой рукой. Я коснулся края листа, не самой подписи, словно боялся повредить единственное настоящее в этой папке.

Под документами было письмо.

Почерк походил на мой достаточно, чтобы человек, не ожидающий обмана, поверил. Я прочёл обращение. Первую фразу. Следующую.

Вынужден просить о расторжении нашего брака.

Я перечитал эти слова.

Киара держала этот лист. Она читала его, думая, что это я велел ей уйти из моей жизни. И рядом был Уолесс — человек из моего дома, которому она имела все основания поверить.

Мне стало трудно дышать. Я и не подозревал раньше, сколько находилось рядом со мной людей, уверенных в том, что имеют полное право решать за меня, кого мне любить, а кого нет…

Больше я не повторю подобных ошибок.

Я вынул из кармана коробок со спичками, зажег одну и поднес к огню бракоразводный документ. Пламя разгорелось быстро и жадно, следом пошло поддельное письмо. Я бросил оба листа в пустой камин.

Некоторое время я смотрел на огонь. Один из листов свернулся, и подпись Киары исчезла под чёрной полосой.

Нужно было что-то делать. Кто еще мог бы помочь в поисках Киары?

Я задумался.

Мортон…

Почему бы и нет?

Он хорошо знал Лондон, имел знакомых, которых не было у меня. Мне нужна была помощь. Люди, которые могли расспросить других людей, проверить ещё один адрес, вспомнить случайную встречу.

К Мортону я поехал вскоре после ухода Уолесса.

Марлоу остался у телефона. Я сказал ему, где буду, и попросил немедленно связаться со мной, если появятся сведения.

Дом Мортона стоял на тихой улице в Вест-Энде, в приличном, спокойном ряду, где фасады выглядели одинаково солидно и безлично. Меня провели в гостиную, полную прохладной полутьмы, книжных шкафов и удобной мебели. Через минуту вошёл сам Мортон — без жилета, в рубашке с закатанными рукавами, как человек, которого оторвали от дел, но который не делает из этого трагедии.

— Эдвард? — Он быстро подошёл ко мне. — Что случилось? На тебе лица нет.

— Мне нужна твоя помощь.

Его выражение сразу стало серьёзным.

— Разумеется. Садись.

Я остался стоять.

— Я ищу жену, — начал я сразу.

Мортон моргнул.

— Прости, я, должно быть ослышался? — осторожно проговорил он. — Ты сказал «жену»?

— Да, — я кивнул. — Мою жену. Киару Фейн. Она жива.

Лицо Мортона дернулось, глаза расширились.

— Господи… Но ты говорил…

— Я знаю, что говорил.

— Ты уверен?

— Я видел её. Разговаривал с ней. Только не знал, кто передо мной.

Он нахмурился.

— Я не понимаю.

— Мисс Симоне. Гувернантка у леди Ашборн. Это была Киара.

Некоторое время Мортон молчал.

Потом негромко переспросил:

— Мисс Симоне — твоя жена?

— Да.

Он провёл ладонью по подбородку и отвернулся на мгновение.

— Невероятно.

— Она ушла. Теперь я не могу её найти.

— Присядь всё-таки.

Но этот раз я сел.

— Я ищу Киару, — продолжил я. — Но пока не могу найти ее след. Я потому и приехал к тебе.

— Чтобы что? — вдруг спросил Мортон.

— Она не обращалась к тебе? — спросил я. — Не писала, не звонила?

— Нет.

Ответ последовал спокойно, без колебаний.

— Ты уверен?

— Эдвард, если бы она со мной связалась, я бы тебе сказал.

Я опустил взгляд на свои руки.

— Я должен спрашивать всех.

— Конечно.

Мортон помолчал, затем наклонился ближе.

— Послушай. Скажи, что я могу сделать. К кому съездить, кого расспросить. Не пытайся справиться со всем один.

Я посмотрел на него.

— Марлоу уже помогает мне. Но если ты услышишь что-нибудь о ней, сразу дай знать.

— Обязательно.

Он проводил меня до двери. Уже на пороге положил руку мне на плечо.

— Мы найдём её.

Я кивнул и вышел.

Вернувшись в квартиру, я почувствовал такую усталость, что опустился на диван, не снимая пиджака. На несколько секунд я прикрыл глаза рукой.

— Киара, где же ты? — прошептал я с болью. — Помоги мне, найти тебя…

Я услышал, как в кабинете зазвонил телефон. Я резко встал и открыл дверь.

Марлоу протянул мне трубку.

— Джойс.

— Фейн слушает.

— Мистер Фейн? — прозвучал голос мистера Джойса. — Мне кое-что удалось выяснить по поводу вашей жены.

Я выпрямился и прижал трубку плотнее.

— Говорите.

— Я сходил на телеграф. Туда, куда миссис Фейн ездила узнавать о письме от сестры. Объяснил, что пропала женщина, расспросил служащих.

— Они её помнят?

— Один из них помнит хорошо. Она получила письмо из Америки. И в тот же день попросила соединить её с Лондоном.

Я потянул к себе лист бумаги.

— С кем?

— Имени он не знает. Но удалось найти номер и время разговора. Запишите.

Я записывал цифры, пока не понял, что знаю их.

Моя рука остановилась.

— Мистер Фейн?

— Продолжайте.

Джойс назвал время, затем добавил:

— По словам служащего, разговор был долгим. Это не просто неудачная попытка дозвониться.

Я смотрел на номер.

Совсем недавно я мог набрать его, не заглядывая в записную книжку.

— Вы уверены, что он не ошибся?

— Я попросил проверить. Вы знаете этот номер?

— Да.

Джойс ждал объяснения, но я ещё не мог произнести его вслух.

— Спасибо, — сказал я. — Это важно. Если узнаете что-нибудь ещё…

— Сразу сообщу.

Я положил трубку.

Марлоу следил за мной.

— Что там?

Я молчал, смотря на знакомые цифры.

— Она звонила Мортону.

Лицо Марлоу вытянулось от удивления.

— Мортону? Куда? В его контору?

Я покачал головой.

— Домой.

Я повернул к нему лист.

Сегодня я стоял в той квартире. Сидел напротив Мортона. Спросил прямо.

Не писала, не звонила?

Нет.

— Что он сказал тебе о ней? — спросил Марлоу.

— Что она с ним не связывалась.

Я снова взял трубку, но остановился, не начав набирать номер.

Почему? Почему он солгал мне?

Я положил трубку обратно.

Может быть, Киара попросила его молчать. Может быть, он дал ей слово и теперь оказался между нами. Я ухватился за эту возможность с раздражением на самого себя, но отбросить её пока не мог.

Мортон знал меня много лет. Мы были старыми товарищами.

— Подождём остальных сведений, — сказал Марлоу. — Пока мы знаем только о разговоре.

Он тоже выглядел озадаченным.

Я кивнул, соглашаясь.

Где-то через час раздался новый звонок. Это был знакомый полицейский из Скотленд-Ярда.

— Сэр, мы проверили такси, — начал он, — которые дежурили в ночь и на утро возле вокзала, куда прибывали поезда, описанного маршрута. И, кажется, нашли водителя, который подвозил мисс, похожую на описание.

У меня пересохло во рту.

— Вы уверены, что это была та самая женщина? — спросил я.

— Не могу поклясться, сэр, — ответил он. — Но по приметам похоже. Тёмные волосы, тонкая фигура, говорила тихо. Села у вокзала. Назвала адрес конторы на Сити.

— Какой именно адрес?

Он назвал улицу и дом.

Я прочёл его дважды.

— Контора Мортона, — сказал я.

Марлоу взял лист и внимательно прочел.

— Невероятно, — пробормотал он. — Почему Джулиан ничего об этом не сказал?

Я мрачно смотрел в окно.

Телефонный разговор. Приезд в Лондон. Такси до конторы.

И ни слова мне.

Я пытался восстановить в памяти нашу недавнюю встречу. Его удивление. Вопросы. Предложение помощи.

«Не пытайся справиться со всем один».

Что именно он знал, когда произносил это?

Я уже собирался снова вызвать машину, когда раздался новый звонок.

На этот раз — Пенроуз.

— Эдвард? — В голосе Уильяма звучало то сдержанное напряжение, которое никогда не сулило ничего хорошего. — Мне нужно тебя видеть. Немедленно, если возможно.

— Я не могу сейчас приехать, Уильям. Что случилось?

— Я сегодня проверял шкаф с рабочими материалами. Некоторые листы... — он помолчал, — у меня есть основания думать, что с части чертежей сняли копии.

Я закрыл глаза на секунду.

— Ты уверен?

— Да. Я не стал бы звонить тебе с таким заявлением, если бы не проверил.

— Какие именно листы были скопированы?

Он перечислил листы. Я слушал, глядя перед собой.

Те самые решения, на которые мы потратили столько времени. Узлы, которые нельзя было просто угадать по внешнему виду готового самолёта.

— Ничего не трогай, — сказал я наконец. — И пока никому не говори.

— Ты что-то подозреваешь?

— Пока не знаю.

Марлоу внимательно смотрел на меня.

— Что там, Фейн?

— Это Пенроуз, — ответил я, — он уверен, что чертежи кто-то трогал, чтобы снять копии.

Марлоу присвистнул и медленно опустился в кресло.

— Чёрт.

В комнате повисла тишина.

Я напряженно смотрел перед собой. Лишь немногие имели доступ к тем чертежам, и еще меньше тех, кому я показывал их. Из ближайших людей это были: Пенроуз, Марлоу, и… Мортон.

Страшное подозрение заползло внутрь.

Я посмотрел на задумчиво сидящего Марлоу.

— Как ты думаешь, это мог быть Мортон, кто снял копии? — спросил я.

Марлоу задумчиво потер подбородок.

— Не знаю, Фейн, — ответил он, — но ты помнишь тот вечер, когда мы с Уильямом приехали к тебе? Именно тогда он привез те секретные листы с техническим решением. Это была тайная встреча. Но нас уже поджидали в твоем доме люди, которые хотели заполучить чертежи.

Перед глазами встал тот вечер, когда в дом моей бабушки влезли двое. Как мы преследовали их в темном саду, одному удалось уйти, другой приставил нож к шее моей Киары…

Сжимаю челюсть. Этим людям сообщили, когда приходить. Кто-то предупредил их, когда чертежи можно будет выкрасть. О той встрече знало лишь четверо: я, Пенроуз, Марлоу, и… Мортон…

Перевожу взгляд на Марлоу.

— Я тут на днях встретил одного приятеля, — начал задумчиво Марлоу, — они с Джулианом состоят в одном клубе. Он радовался за Джулиана, что тот мог выкупить свое поместье, которое много лет было заложено из-за долгов.

Я молчал.

— Ты ведь помнишь, что Мортон ведь никак не мог его выкупить. Долго искал деньги, — продолжил Марлоу, — а тут, одним днем у него оказалась значительная сумма денег. Хотя до этого он постоянно брал в долг.

Я сел и откинулся на спинку кресла.

У каждого из этих обстоятельств могло найтись отдельное объяснение. У разговора с Киарой. У поездки в контору. У денег.

Но чем больше их становилось, тем труднее было верить, что они не связаны.

— Это ещё конечно не доказательство, — сказал Марлоу.

— Знаю.

Я встал и взял перчатки.

— Поедешь со мной?

Он уже направлялся к двери.

Во второй раз за день я приехал к Мортону без предупреждения.

Он вышел к нам с выражением тревожной готовности.

— Эдвард? Появились новости?

Увидев Марлоу, задержал на нём взгляд, затем снова посмотрел на меня.

— Что случилось?

Я дождался, пока дверь гостиной закроется.

— Почему ты солгал?

Мортон замер.

— О чём ты?

— Сегодня днём я спрашивал тебя, не звонила ли тебе Киара. Ты ответил — нет.

Мортон молчал, лицо его стало неподвижным.

Я назвал день и время разговора.

— На этот номер. Разговор был долгим.

— Эдвард…

Мортон посмотрел на Марлоу.

— Нам, пожалуй, лучше поговорить наедине.

— Капитан останется.

Он провёл рукой по лацкану пиджака.

— Я не хотел вмешиваться в то, чего не понимал.

— Ты не говорил, что не хочешь вмешиваться. Ты сказал, что она не звонила.

— Она просила о помощи.

У меня напряглась челюсть.

— И ты забыл упомянуть об этом?

— Тогда я не знал, кто она.

— А когда я рассказал?

Он отвёл взгляд.

Я сделал шаг к нему.

— Она приехала к тебе в контору. С вокзала её привёз таксист. Что было дальше?

— Ты делаешь поспешные выводы.

— Тогда помоги мне сделать правильные.

Мортон подошёл к столику с графином, но Марлоу заговорил прежде, чем он успел налить себе.

— С чертежей Пенроуза сняты копии.

Рука Мортона остановилась.

Я увидел это движение. Короткое, почти незаметное.

— Посмотри на меня, Джулиан, — сказал я.

Он медленно обернулся.

— Это не имеет отношения к твоей жене.

До этой фразы я ещё оставлял ему возможность отрицать.

Теперь — нет.

— Значит, о копиях ты знаешь.

— Я не это сказал.

— На какие деньги ты выкупил поместье?

Лицо Мортона изменилось.

Он посмотрел на Марлоу, затем на меня. Впервые за всё время я не увидел в нём ни дружеской участливости, ни уверенности, ни готового объяснения.

— Кто тебе сказал?

— Ответь.

— Это мои дела.

— Пока речь не идёт о моих чертежах.

— Ты не понимаешь, в каком положении я оказался.

Я коротко выдохнул.

Утром другой человек уже объяснял мне, почему имел право предать меня. Мне начинало казаться, что у каждого из них давно была приготовлена причина и только у меня не было права знать, что они делают с моей жизнью.

— Я спросил о деньгах, Мортон.

Он поставил пустой стакан на стол.

— Мне нужно было вернуть поместье. Ты и сам знаешь, что такое потерять родовое гнездо. Ты должен меня понять, Эдвард.

Я усмехнулся. Вот значит, как. Я должен его понять.

— И ты снял копии.

Мортон побледнел. И я уже знал правду.

— Ты продал их?

Он молчал.

Я приблизился вплотную.

— Кому?

Глаза Мортона испугано забегали.

— Говори, Джулиан, — бросил ему из-за спины Марлоу.

Лицо Мортона перекосилось, рот дернулся.

— Джону Картеру, — наконец выдавил он.

Я отступил на шаг, чтобы не ударить его.

Мортон заговорил быстрее:

— Я не собирался отдавать ему всё. Только копии. Оригиналы оставались у тебя, работа продолжалась бы…

— Замолчи.

Он осёкся.

Я смотрел на человека, который совсем недавно положил руку мне на плечо и обещал помочь найти жену. Человек, которого я считал своим другом…

— Киара знала?

— Она…

— Знала?

— Да.

В комнате стало очень тихо.

— Что произошло в конторе?

Мортон облизнул пересохшие губы.

— Джон приехал за чертежами.

Марлоу чуть сдвинулся, оказавшись ближе к двери.

Я не отрывал взгляда от Мортона.

— Киара была там?

— Да.

— Дальше.

— Он её узнал. Назвал по имени. До этого я знал её только как мисс Симоне. Я не знал, что она твоя жена, Эдвард. Клянусь, не знал.

— Что он сделал?

— Забрал её с собой.

Мгновение. И я уже не понимал, что делаю. Я схватил Джулиана за пиджак, встряхнул, так, что тот побледнел, и швырнул на пол. Марлоу остановил меня раньше, чем я начал бить валявшегося Мортона.

— Эдвард! Пощади! — кричал, весь от трясясь страха, на полу Джулиан, рукой закрывая лицо и весь сжимаясь. — Я не знал, что она твоя жена! Не знал!

— Я убью тебя, Джулиан! — ревел я, пытаясь оттолкнуть Марлоу. — Убью собственными руками!

— Фейн, остановись, — держал меня Марлоу. — Чего теперь с него взять? Это не поможет найти ее.

Только последняя фраза заставила меня остановиться. Ярость жгла грудь, заставляя руки сжиматься в кулаки.

Киара у Джона Картера. У этого ублюдка…

— Ты знаешь его адрес в Лондоне? – спросил Марлоу, наконец отпуская меня.

— Да. Знаю.

— Тогда едем немедленно.

Я повернулся к Марлоу.

— Едем.

Мы вышли из дома и сели в машину. Марлоу достал из внутреннего кармана пистолет и молча протянул мне. Это был мой Вальтер.

Я проверил отъёмный магазин.

Все семь патронов…

Отлично…

Затем Марлоу, помедлив, вынул свой револьвер.

Я завел машину и ударил по педали газа.

Машина рванула вперед.

Глава 38. Пламя

У дома на Пикадилли я затормозил так резко, что шины коротко взвизгнули о мостовую.

Я выскочил из машины, не дожидаясь Марлоу, и взбежал по ступеням. В дверь ударил так, что она дрогнула в раме.

Открыли далеко не сразу.

Я успел ударить ещё раз, прежде чем за дверью наконец послышались шаги. В узкой щели появилось лицо пожилого слуги.

— Добрый вечер, сэр. Кого прикажете…

Я оттеснил его и вошёл.

— Киара!

Мой голос ударился о высокий потолок прихожей, ушёл вверх по лестнице.

Никто не ответил.

За спиной вошёл Марлоу. Слуга растерянно переводил взгляд с него на меня.

— Сэр, мистера Картера нет дома. Если вы оставите…

— Где женщина, которую он сюда привёз?

— Простите?

Я шагнул к нему.

— Молодая женщина. Тёмные волосы, зелёные глаза. Где она?

Из боковой двери выглянула служанка. Увидев нас, замерла, прижав к груди сложенное полотенце.

Я повернулся к ней.

— Киара здесь?

Девушка побледнела.

Но ничего не ответила.

— Киара!

Я прошёл в ближайшую комнату. Пустая гостиная. Кресла, цветы на столике, раскрытая газета. Следующая дверь вела в столовую. На длинном столе не было ни одного прибора.

— Сэр, вы не можете вот так…

— Где её комната? — перебил я перепуганного слугу.

Он молчал.

Я схватил его за руку.

— Где?

Слуга вжал голову в плечи и быстро заморгал.

— Наверху, сэр… Но там никого нет. Хозяин увёз…

Я отпустил его и бросился вверх.

На площадке пахло цветами и мебельной полировкой. За первой дверью оказался кабинет, за второй — спальня с тёмным покрывалом.

— Дальше, сэр, — донеслось снизу. — В конце коридора.

Я толкнул последнюю дверь.

И остолбенел на месте.

Со стены на меня смотрела Киара, одетая в красное сари.

На мгновение всё остальное исчезло: дом, шаги Марлоу за спиной, голос слуги. Осталось только её лицо — обожаемое до боли, написанное с той тщательностью, с какой рассматривают человека, которого хотят запомнить навсегда.

Я медленно вошёл.

Киара на портрете была чуть повёрнута в сторону. Красная ткань лежала у её плеча, оттеняя кожу. Художник пытался передать выражение её глаз, но не сумел. Я знал этот взгляд слишком хорошо.

И всё же сходство было почти невыносимым.

— Фейн…

Марлоу замолчал, увидев картину.

Я оглядел комнату.

Широкая кровать. Светлые шторы. Цветы в высокой вазе. У окна туалетный столик, на котором стояли флаконы и лежал серебряный гребень.

Я подошёл ближе.

Лотос.

Пальцы сомкнулись на краю столика.

Картер устроил для неё эту комнату. Повесил её портрет. Подобрал вещи. Сколько времени он готовился? Сколько раз входил сюда, представляя, что однажды она окажется среди всего этого?

Я резко обернулся к слуге, остановившемуся на пороге.

— Она жила здесь?

Слуга кивнул.

— Да, сэр. Мистер Картер велел приготовить эти комнаты для мадам.

— Куда он её повёз?

Слуга побелел ещё сильнее.

— Не знаю, сэр. Клянусь, не знаю.

Я шагнул к нему, но Марлоу положил руку мне на плечо.

— Спокойней, Фейн. Сейчас самое важное, узнать, где она.

Я сбросил его руку и снова посмотрел на слугу.

— Куда они уехали? Говори.

Он молчал, тогда я схватил его за ворот и притянул, впиваясь взглядом.

— Послушайте меня очень внимательно. Мне сейчас совершенно безразлично, что велел вам ваш хозяин. В этом доме держали мою жену. Если с ней что-нибудь случилось…

— Я не знаю! — выдохнул он. — Клянусь вам, не знаю!

— Вы видели, как они уезжали?

— Да.

— Что он сказал водителю?

Слуга замялся, и тогда я тряхнул его.

— Говори!

— Что-то вроде ехать на Хенли. Но точного места не знаю, клянусь вам, сэр!

Я медленно разжал пальцы.

Слуга отступил, поспешно поправляя воротник.

Марлоу повернулся ко мне.

— Что у Картера в той стороне, Фейн?

Я не ответил.

Неужели он увёз её туда?

Я посмотрел на открытую дверь комнаты. Отсюда был виден край портрета — красная ткань у плеча Киары.

Меня затошнило от внезапной догадки.

— Эдвард?

Я повернулся к лестнице.

— Едем.

Марлоу догнал меня на площадке.

— Ты знаешь, где искать?

— Знаю.

***

Я так и не прикоснулась к еде.

Соус на тарелке давно остыл. На поверхности воды в бокале неподвижно отражался свет.

Джон ел неторопливо.

Иногда поднимал глаза, смотрел на меня и улыбался, словно мы оказались здесь по взаимному желанию и единственное, что мешало приятному вечеру, — моя необъяснимая угрюмость.

Эта его вежливость пугала сильнее, чем дневная вспышка. Тогда я хотя бы видела его ярость открыто. Теперь же она была прикрыта манерами, тонкими бокалами, цветами на столе и низким светом ламп.

За окнами совсем стемнело.

— Ты почти ничего не ешь, — сказал он наконец.

— Я не голодна.

— Напрасно. Повар сегодня особенно старался.

Я ничего не ответила.

Я следила за дверью.

Слуга вошёл дважды: сначала убрал тарелку Джона, потом принёс что-то на небольшом подносе. Оба раза дверь открывалась в один и тот же коридор. За его плечом я видела тёмную деревянную панель, край картины и свет в дальнем конце.

Там мог быть выход. Или лестница.

Или ещё одна запертая комната.

Глаза Джона пристально следили за мной.

Я посмотрела на его руки. Спокойные, уверенные. Они держали нож, касались ножки бокала, поправляли манжету, и я не могла забыть, как легко эти же руки удерживали меня, когда я пыталась уйти.

— Куда ты меня привёз?

— Тебе здесь не нравится?

— Я спросила, где мы.

Он улыбнулся.

— Ты всё узнаешь. Не будь столь нетерпеливой.

Когда подали десерт, я к нему тоже не притронулась.

Джон отложил салфетку и встал.

— Пойдём в гостиную.

Это прозвучало как приглашение. На деле, было распоряжением.

Я поднялась.

Комната, куда он меня привёл, была просторнее столовой и темнее. У камина горели свечи, пламя отражалось в полировке мебели и в стекле. На низком столике стоял графин. Шторы были задёрнуты. Где-то за ними скрывались окна, но с этого места я не могла бы добраться до них быстро.

Здесь стоял странный, резкий запах, но я не могла понять, чем же пахло.

Джон подошёл к граммофону, поставил пластинку и опустил иглу. Из трубы полилась мягкая, тягучая мелодия — сладкая, почти сонная, до нелепости неподходящая моему страху.

Он повернулся ко мне и протянул руку.

— Потанцуй со мной, Киара, — его темные глаза впились в меня.

— Я не хочу.

— А я хочу.

Он улыбался, но в этой улыбке не было ничего, что позволяло бы отказать без последствий.

Я подошла.

Его ладонь легла мне на талию, другая сжала пальцы. Он притянул меня к себе, его дыхание оказалось возле моего уха, а глаза заскользили по лицу от глаз к губам и обратно.

Чтобы не видеть его взгляда, я отвернулась.

Я старалась держаться прямо и не показывать, как меня мутит от его близости.

— Тебе нравится этот дом? — начал Джон тихо.

Я ответила не сразу.

— Да.

Он усмехнулся, словно и не сомневался в таком ответе.

— Конечно, нравится. Подобные дома созданы, чтобы нравиться.

Его рука чуть сильнее сжала мою талию.

— Знаешь, что особенно забавно, Киара? Когда-то таких, как мы с тобой, сюда бы ни за что не пригласили. Лучшее, это позволили бы прислуживать господам за столом. Слишком чужая кровь, слишком неподходящее происхождение, слишком мало правильных имён за спиной.

Я не ответила.

— Для них происхождение важнее всего. Можно быть умнее их, работать больше, добиться большего, и всё равно оставаться человеком, которого терпят за столом.

Я посмотрела на него.

Джон наклонил голову и улыбнулся.

— Разве я неправ, Киара? Ни ты, ни я не были рождены для этих стен. Не так, как те, кто жил здесь прежде. Зато деньги решают многое. Деньги покупают не только дома, Киара. Они покупают право войти туда, куда прежде не пустили бы и на порог.

Музыка тянулась вязко и медленно. Я чувствовала его дыхание, тяжесть его руки, и всё во мне было настороже.

— Я могу дать тебе любой дом, какой ты пожелаешь, — прошептал он мне в висок. — В Англии. Во Франции. Где угодно. Стоит только захотеть.

— Мне не нужен дом от тебя.

— Это ты так думаешь сейчас.

Он вдруг остановился.

Музыка ещё играла, но танец оборвался.

Джон не отпустил меня. Его лицо было совсем близко, взгляд слишком пристальный.

— Где чертежи?

Я молча смотрела на него.

— Я спросил, где они.

— Я не скажу.

Его рука мгновенно переместилась с моей талии к горлу. Я вздрогнула, и Джон сжал пальцы.

— Где. Чертежи.

От его жуткого взгляда внутри все сжалось. Я вцепилась пальцами в его запястье.

— Где?

Его лицо было совсем близко.

— Отпусти…

— Скажи мне, где ты их спрятала.

Я смотрела на него, стараясь дышать.

— Тебе придётся меня убить.

Он замер. Потом развернул мое лицо к свету и большим пальцем медленно заскользил от моего подбородка к шее.

— Убить? Тебя? – прошептал Джон, жадно рассматривая меня. — Ты слишком хорошо меня знаешь, Киара. И ты знаешь, что я никогда не сделаю это.

Я не ответила. Меня колотило от его прикосновений, от его жуткого взгляда.

— Но я способен на другое.

Он резко отпустил меня и отошёл к камину.

Пластинка закончилась. Игла зашуршала на месте, повторяя один и тот же короткий сухой звук.

— Как ты думаешь, что это за дом?

Я смотрела на него.

— Не знаю.

Он повернулся. В свете свечей лицо его казалось особенно резким.

— Это Рассел-холл.

Я смотрела на него, не сразу понимая, что услышала.

Рассел-холл?

Дом, о котором Эдвард почти не говорил прямо и всё же в котором жило так много его памяти, что я знала о нём больше, чем о десятках мест, где бывала сама. Дом его детства. Дом, где рос Гарри. Где росла Изабелла. Где была счастлива леди Шарлотта.

Я медленно перевела взгляд на стены, на камин, на тёмное дерево, на высокие окна за шторами.

Дом Эдварда.

Я смотрела на камин и вдруг подумала, что возле него могла сидеть леди Шарлотта.

Молодая.

С детьми.

Ждать, пока они вернутся с прогулки. Слушать, как спорят её сыновья. Поправлять волосы маленькой дочери.

Джон заметил мою реакцию и улыбнулся.

Ему понравилось то, что он увидел на моём лице.

— Да, — сказал он. — Именно. Забавно, не правда ли? Одному человеку в этой жизни достаётся всё. Имя, дом, семья, положение, уважение. А другому приходится выгрызать своё зубами.

— Зачем ты привёз меня сюда? — спросила я.

Улыбка медленно исчезла с его лица.

— Потому что я устал от несправедливости, Киара.

Я молчала.

В комнате слышалось только шуршание иглы.

— Сегодня это закончится. Сегодня Эдвард Фейн чего-нибудь лишится.

У меня похолодели ладони.

— Что ты задумал?

— Выбирать тебе, — глаза Джона мрачно сверкнули.

Он взял с каминной полки одну из зажжённых свечей и поднял её. Пламя дрогнуло.

— Скажи, Киара, — произнёс он почти ласково, — ты чувствуешь, чем пахнет в комнате?

Я задержала дыхание.

Теперь, когда он произнёс это, запах словно стал сильнее.

Резкий.

Знакомый.

Я опустила глаза на ковёр.

— Бензин, — прошептала я, холодея всем телом.

Джон улыбнулся.

Я отступила с ковра на узкую полосу паркета.

— Ты сошёл с ума.

— Возможно. — Он сделал шаг ко мне, свеча в его руке опустилась чуть ниже. — Либо ты сейчас говоришь, где спрятаны чертежи, либо я поджигаю этот дом.

Я смотрела на огонь. Он не блефовал.

— Джон, поставь её.

— Скажи мне, где они.

Я посмотрела на дверь.

— Не советую, — сказал он. — Ты можешь убежать. Но тогда тебе останется только смотреть, как дом твоего мужа сгорает дотла.

Я онемела.

— Если ты скажешь, где тайник, — продолжал Джон, — дом останется цел. Более того, я верну его Фейнам.

Я вскинула голову.

— Что?

Джон усмехнулся.

— Да, ты не ослышалась, Киара. Драгоценный Рассел-холл будет возвращен Эдварду. Или его матери, если хочешь. Мне безразлично, на чьё имя оформлять бумаги. Я готов это сделать немедленно.

Он видел, что я слушаю, и потому заговорил мягче:

— Подумай о леди Шарлотте, Киара. О доме, где она была счастлива со своими детьми. О месте, которое можно вернуть ей. Всё зависит от тебя.

Свеча в его руке опустилась ещё ниже.

Пламя было уже близко к ковру.

— Чертежи, — повторил с нажимом он. — Где они?

У меня шумело в ушах.

— Зачем тебе это? — спросила я. — Дом принадлежит тебе.

— Именно. И я могу поступить с ним, как захочу.

Он опустил руку ниже.

— Подожди!

Свеча остановилась.

Джон внимательно смотрел на меня.

— Вот видишь. Мы уже начинаем понимать друг друга.

Я закрыла глаза на секунду. Потом открыла.

— На том же кладбище, где их спрятал человек Мортона. За соседним рядом старых могил, — выговорила я хрипло. — Просевшая плита. Под её приподнятым краем есть сухая полость. Рядом расколотый крест. Свёрток лежит там.

Джон улыбнулся. Так улыбаются люди, которым только что отдали победу.

Он поднёс свечу к губам и задул её.

Пламя исчезло.

Я почувствовала, как ноги едва не подгибаются от слабости.

— Вот видишь, — сказал он почти нежно. — Ты всё-таки умеешь быть разумной.

Он подошёл к двери и распахнул её.

За порогом, оказывается, всё это время кто-то был.

В комнату вошёл мужчина в тёмном костюме.

Джон сказал ему ориентиры, чтобы найти чертежи.

— Возьми людей, — продолжил Джон. — Заберёшь свёрток с кладбища. Потом займешься самолетом. Надо сделать всё быстро.

Я резко подняла голову.

— Что?

Мужчина посмотрел на Джона.

Тот коротко кивнул.

— Можешь идти.

Я бросилась к двери.

— Подождите!

Джон перехватил меня за руку.

Дверь закрылась.

— Что ты ему сказал?

— То, что он должен исполнить.

— Что значит — займётся самолётом?

Джон посмотрел на мои пальцы, стиснувшие его рукав.

— Это значит, что мои люди теперь будут знать о машине Фейна достаточно, чтобы разобраться в её слабых местах. Этого вполне хватит.

Я судорожно сглотнула.

— Хватит для чего?

Джон злорадно улыбнулся.

— Для ее уничтожения, конечно же.

Я пошатнулась, и Джон придержал меня.

— Я ведь сказал тебе, Киара: сегодня Фейн обязательно чего-нибудь лишится. Либо своего сердца — этого дома. Либо своей гордости — самолёта. Ты выбрала сама.

Я отпрянула от его.

— Ты обещал…

— Сохранить дом. И я его сохранил.

— Ты не говорил, что собираешься сделать с самолётом!

— Ну же, дорогая, — сверкнул он зубами. — Это же очевидно из моих слов. Чтобы стать первым в разработке воздушных судов нового поколения, мне для начала надо уничтожить прототип Эдварда.

Я смотрела на него, и во мне поднимался такой ужас, что несколько секунд я не могла вдохнуть.

— А если Эдвард будет в этот момент в самолёте?

Джон пристально посмотрел на меня.

Потом медленно улыбнулся.

— Это многое упростит.

Мир качнулся.

— Ты...

— Поплачешь немного, — сказал он спокойно. — А потом всё равно останешься со мной.

Я подскочила к нему и ударила по лицу.

Звук получился резким, сухим.

Несколько мгновений он стоял, отвернув голову.

Я бросилась к двери.

Он схватил меня раньше, чем я успела коснуться ручки.

Меня рвануло назад. Я ударилась плечом о его грудь и попыталась вывернуться, но Джон удержал меня обеими руками.

— Отпусти!

— Хватит.

Я ударила его локтем, наступила на ногу.

Он выругался и толкнул меня к камину.

Боль прошла по спине.

— Ты всё ещё думаешь, что можешь выбирать его?

— Не трогай меня!

Я оттолкнула его лицо ладонью.

Он перехватил моё запястье, прижал к стене.

— Сначала ты перестанешь отталкивать меня, — произнёс он, тяжело дыша. — А когда его не станет, забудешь и всё остальное.

Он насильно прижался губами к моему рту.

Я отвернулась, пыталась вырваться, ударить его свободной рукой. Его хватка становилась только сильнее.

— Нет… Джон, нет!

Его ладонь скользнула по моему плечу, рванула ткань платья. В следующее мгновение я почувствовала, как он дёрнул вверх ткань юбки, и страх стал таким сильным, что на мгновение потемнело перед глазами.

Только не это.

Я упёрлась ладонью ему в подбородок, отталкивая изо всех сил.

Он резко перехватил мою руку.

Я чувствовала запах его кожи, вина, горячего дыхания — и ещё бензина, всё сильнее, всё ближе.

Моя ладонь нащупала что-то твёрдое на каминной полке — тяжёлый подсвечник? бронзовую фигурку? Я не успела разглядеть. Только вцепилась пальцами.

В ту же секунду что-то сорвалось с полки.

Одна свеча.

Другая.

Свет вспыхнул у самых ног.

Джон обернулся.

Этого хватило.

Я схватила тяжёлый предмет обеими руками и ударила его.

Удар пришёлся в голову. Джон отшатнулся. Его пальцы соскользнули с меня.

Я рванулась к двери.

Сзади уже трещал огонь.

— Киара! — взревел Джон. — Вернись!

Я выбежала в темный коридор и на бегу обернулась.

Джон стоял возле камина, прижимая руку к голове.

Между нами горел ковёр.

Пламя быстро захватывало деревянные панели, шторы, обивку кресла.

Он двинулся ко мне.

— Киара!

Пламя поднялось выше, закрывая его ноги. Он замешкался на мгновение, затем с яростным криком бросился вперёд.

Я увидела, как он вскинул руки к лицу.

Как пошатнулся.

Упал.

Его крик заставил меня прижаться спиной к стене.

— Киара…

Я стояла секунду, не больше, с колотящимся от ужаса сердцем.

Он шевельнулся, попытался подняться.

И я вновь побежала.

Коридор был тёмным и незнакомым. Я не знала, куда ведут двери, где лестница, где выход. Только бежала, хватаясь за стену, едва не падая на поворотах. Меня гнал страх, что Джон сейчас поднимется и бросится следом.

Я не оглядывалась.

Наконец впереди мелькнуло стекло — дверь в сад. Я толкнула ее и вырвалась наружу.

Ночной воздух ударил в лицо.

Трава под ногами была влажной, деревья — чёрными, густыми, дорожки едва различимыми. Гравий больно ударял через тонкую подошву туфель. Подол цеплялся за ноги, и я подняла его одной рукой. Рубины на шее тяжело стукнулись о грудь.

За спиной оставался дом, из одного из его окон уже вырывался тусклый оранжевый свет.

Я не остановилась.

Только бежала в темноту, не зная дороги, не зная, есть ли за мной погоня.

Глава 39. Уничтожение

Зарево я увидел ещё за деревьями.

Сначала мне показалось, что это свет в окнах. Что в доме зажгли все лампы, как бывало прежде, когда мать ждала гостей и велела открыть двери между гостиными.

Потом над крышей поднялись искры.

Я сильнее вдавил педаль газа.

— Господи, — произнёс Марлоу.

Машину качнуло на повороте. В свете фар мелькнули каменные столбы ворот, знакомый изгиб аллеи. Ветви нависли над нами и разошлись.

Рассел-холл горел.

Из разбитого окна в боковом крыле вырывалось пламя. Над кровлей клубился дым, заслоняя звёзды. Оранжевый свет скользил по стенам, делая их чужими, подвижными.

Я затормозил у ступеней.

Не помню, как выбрался из машины.

— Фейн!— крикнул Марлоу. — Осторожнее!

Дверь была распахнута. Внутри стоял дым: плотный, сизый, едкий. Он стлался по полу и клубился под потолком, пожирая очертания знакомых стен. Я шагнул в него, закашлялся, прикрыл рот рукавом и крикнул:

— Киара!

Ответа не было.

— Киара!

Я бросился к гостиной.

Пламя преградило дорогу раньше, чем я добрался до двери.

— Киара!

Мне почудилось движение за столом.

Я шагнул вперёд, прикрыв лицо рукавом.

Пусто.

Только колеблющаяся тень.

Марлоу схватил меня за плечо и потянул назад.

— Туда нельзя!

— Она здесь!

— Мы не знаем этого!

Я вырвался. Перед глазами на мгновение возникли чёрные балки другого дома. Пепел под ногами. Река за спиной.

Нет.

Только не снова.

Я отступил от гостиной и повернулся к коридору.

— Киара! Ответь мне!

В дыму показался человек.

Я увидел белую рубашку, тёмный пиджак. Поднявшуюся руку.

Марлоу толкнул меня в сторону.

— Фейн, осторожней!

Выстрел ударил по ушам.

В стене возле моей головы брызнула штукатурка.

Я отшатнулся за выступ простенка и выхватил пистолет.

— Явился, Фейн! — прорычал Джон Картер.

Он стоял в нескольких шагах от входа в коридор. Одну сторону его лица я почти не узнал. Щека была обожжена, волосы у виска опалены. От рассечённой головы к воротнику тянулась тёмная полоса.

Я вскинул пистолет и выстрелил в ответ.

Картер метнулся за косяк. Пуля ушла в стену.

Я слышал своё дыхание, треск дерева, дальний крик Марлоу, и шаги Картера, тяжёлые, быстрые, неровные.

Он выстрелил ещё раз.

Я пригнулся. Пуля разбила зеркало у лестницы. Осколки посыпались вниз.

— Картер! — крикнул я, прикрывая лицо. — Где Киара?

В ответ он хрипло рассмеялся. Я двинулся вперёд, вдоль стены. Дым ел глаза. По лицу стекал пот.

— Фейн, назад! — кричал Марлоу.

— Ищи её!

— Что?

— Киару! Проверь комнаты!

Картер снова показался в проёме. Я выстрелил прежде, чем он успел прицелиться. Он дёрнулся и ударился плечом о дверной наличник. Пистолет на секунду опустился. Я увидел тёмное пятно крови, расползающееся по его боку.

Марлоу стоял рядом, держа револьвер.

— Я сам с ним разберусь, — сказал я. — Иди!

Он посмотрел на меня, потом в коридор.

— Не задерживайся здесь.

Он ушел в дым.

Я подбежал к Картеру раньше, чем он успел снова поднять оружие, ударил по руке. Пистолет отлетел под столик.

Я схватил его за ворот и толкнул к стене.

— Где она?! — взревел я.

Он смотрел на меня, тяжело дыша.

— Где Киара?

Его губы растянулись.

— Ты опоздал, Фейн.

Я ударил его. Голова его мотнулась в сторону, на разбитых губах выступила кровь.

Он облизнул кровь, и улыбка вернулась — жуткая, искривлённая.

— Никогда… не найдёшь…— он закашлялся. — Никогда ты её не найдешь…

Я толкнул его ещё раз, но в этот миг где-то сверху с грохотом обрушилась балка. Огонь рванул по стене. Жар ударил в лицо так сильно, что пришлось отступить.

Я бросил Картера и кинулся дальше.

— Киара!

Здесь дым был гуще. Я наклонился, закрыл рот сгибом локтя и толкнул первую дверь.

Малая гостиная.

Чужая мебель. Чужие шторы.

Но окно осталось прежним.

Я знал, как оно открывается. Знал трещину в каменной плите под ним, знал, куда падал свет после полудня. Когда-то Гарри прятался за этой шторой, уверенный, что я не вижу его ботинок.

— Киара!

Я обошёл диван, заглянул за кресло.

Никого.

Следующая дверь.

Отцовский кабинет.

На месте письменного стола стоял другой, слишком широкий. На стене не было знакомой картины. Только прямоугольник чуть более светлых обоев.

Я распахнул дверь в соседнюю комнату.

— Киара, это я!

Мне хотелось, чтобы она услышала не крик, не страх, а мой голос.

Узнала его.

Ответила. Мне чудилось, что я вот-вот услышу её. Но ничего не было.

Из соседнего коридора вынырнул Марлоу. Лицо его было чёрным от копоти.

— Её нет! — крикнул он. — Фейн, надо уходить!

— Ищи ещё!

— Здесь всё рухнет через минуту!

Мы оба закашлялись. Дым стал густым, почти непроницаемым. Дышать было уже невозможно, каждый вдох жёг лёгкие, как раскалённый металл.

— К выходу! — заорал Марлоу, хватая меня за рукав.

Я оттолкнул его руку.

— Нет!

Он обхватил меня за плечи.

— Посмотри на меня. Фейн!

Я поднял глаза.

— Она могла выйти в сад. Слышишь? Здесь открыта задняя дверь. Я проверил. Она могла уйти.

Я ухватился за это слово.

— В саду…

— Поищем снаружи. Но отсюда надо уходить. Сейчас.

Я оглянулся на лестницу.

Дым скрыл площадку целиком.

— Киара! — крикнул я в последний раз.

Голос сорвался.

Марлоу потянул меня к выходу.

Мы шли вдоль стены. Вернее, спотыкались, натыкались на мебель, почти не видя друг друга. Я знал этот путь с детства, но теперь даже знакомый поворот казался чужим.

Впереди проступил прямоугольник открытой двери.

Ночь за ним.

Несколько шагов.

Только несколько.

— Фейн! — позади раздался хриплый голос.

Я обернулся.

Картер стоял в конце коридора, качаясь, весь в крови и копоти. Рука его дрожала, но пистолет был направлен прямо на меня.

— Сдохни!

Выстрел.

Удар пришёл внезапно, тяжело, глухо, будто мне в грудь со всего размаха врезали железным молотом.

Воздух исчез.

Я сделал шаг назад. Потом ещё один. Мир дёрнулся и пошёл в сторону. На рубашке расползалось тёмное пятно.

Марлоу выругался и рванулся ко мне, но Картер уже снова поднимал оружие.

Я рухнул на одно колено, едва удерживая пистолет, обхватил рукоять второй рукой.

Картер расплывался перед глазами. Его лицо, плечи, белая рубашка — всё двигалось, сливалось с огнём.

Я заставил себя смотреть на него.

Только на него. Прицелился.

И нажал на спуск.

Картер дёрнулся так резко, словно его потянули назад невидимой верёвкой. На лице его мелькнуло нечто похожее не на страх даже, а на недоверие. Он сделал полшага, уронил пистолет, коснулся рукой груди и рухнул на колени.

В ту же секунду над нами что-то глухо треснуло.

Я поднял голову.

Хрустальная люстра, уже охваченная огнём по краям, сорвалась с потолка и полетела вниз. Она упала прямо на Картера.

Раздался звон, треск, всплеск огня.

Марлоу подскочил ко мне и потащил к двери.

Ноги не слушались.

— Фейн! Держись! Ты слышишь меня?

Его голос доносился издалека.

— Слышишь меня? Держись.

Где-то рядом рухнула ещё одна балка.

Порог.

Камень под ногами. Холодный воздух.

Я жадно открыл рот, но вдох оборвался.

Я рухнул на землю, медленно поворачиваясь на спину, рука еще сжимала пистолет.

Я увидел над собой ночное небо, тёмное, глубокое. Увидел луну, белую, отстранённую, невероятно спокойную.

Марлоу склонился ко мне. Его губы двигались. За его плечом полыхал Рассел-холл.

Я хотел сказать Марлоу, что, если Киара сбежала отсюда, то теперь ее надо искать только в одном месте…

Губы шевельнулись, но я не услышал собственного голоса.

Луна дрогнула.

И всё исчезло.

***

Телефонная будка была тесной и душной. Проехала тележка с багажом. Мужчина в светлой шляпе остановился, чтобы закурить. Где-то в порту протяжно загудело судно.

Стекло запотело от моего дыхания. В трубке длинно и глухо шли гудки, один за другим, и с каждым у меня всё сильнее дрожали пальцы.

Новое платье непривычно касалось шеи. Жёсткий задник туфли натёр ногу, и теперь, стоя неподвижно, я особенно ясно чувствовала жжение.

На узкой полочке передо мной лежал свежий номер The Times. Бумага была ещё жестковатой, пахла типографской краской. На первой полосе ниже сгиба я уже несколько раз перечитала одну и ту же статью, и всё равно взгляд снова возвращался к фотографии.

Эдвард стоял возле самолёта.

Чуть усталый, серьёзный, красивый той спокойной уверенностью, которую я всегда узнала бы среди сотни лиц. Я осторожно коснулась пальцами его изображения, провела по щеке, по линии подбородка.

Его лицо. Живое. Любимое.

Под фотографией писали о его смелости, о значении испытаний, о будущем британской авиации. Имя Уильяма Пенроуза называли с почтением, почти восторгом, и тут же был указан адрес, по которому велись работы над прототипом. Я зацепилась за этот адрес, как утопающий за доску.

Гудки наконец оборвались.

— Алло? — послышался женский голос.

Я сильнее стиснула трубку.

— Пожалуйста… позовите мистера Пенроуза.

— Кто его спрашивает?

Я помедлила.

— Мне нужно говорить с ним немедленно. Это очень срочно.

— По какому делу?

Я закрыла глаза.

— Это касается самолёта. И безопасности мистера Эдварда Фейна.

На том конце повисла короткая пауза.

— Подождите.

Я услышала, как женщина отложила трубку, как её голос удалился, как где-то в доме отозвались шаги.

Меня трясло. На мне было другое платье, купленное наспех на те деньги, которые я выручила, заложив рубиновые серьги и колье. Туфли жали. Волосы были убраны кое-как, к счастью, темная шляпка с вуалью это скрывала. Я почти не узнавала себя в мутном стеклянном отражении, только глаза казались своими, слишком большими, испуганными.

В трубке снова послышалось движение.

— Пенроуз слушает.

Я вдохнула.

— Мистер Пенроуз… слушайте меня, пожалуйста, не перебивайте. Копии чертежей снял Мортон. Он предатель. Он продал их Джону Картеру.

На том конце стало тихо.

— Кто это? — резко спросил Пенроуз.

Я оглянулась через стекло.

По пристани шли двое мужчин. Ни один не смотрел на будку.

И всё же я невольно повернулась к ним спиной.

— Пожалуйста, выслушайте. Люди Картера должны забрать чертежи. Возможно, уже забрали. Он приказал им уничтожить самолёт.

— Подождите, кто вы? Откуда вы это знаете? — голос Уильяма Пенроуза дрогнул.

Я зажмурилась, потому что слёзы уже мешали видеть.

— Прошу вас, передайте это Эдварду… Ему нельзя садиться за штурвал. Не подпускайте его к самолёту, пока всё не проверите.

Пенроуз замолчал на мгновение, а потом продолжил:

— Я немедленно распоряжусь. — Голос Пенроуза стал жёстким, собранным. — Но мне нужно понять, с кем я говорю. Назовите себя.

Я молчала.

Он подождал.

— Алло? Вы меня слышите?

— Да.

— Как вас зовут?

Слёзы упали на газету. Одна капля расплылась возле крыла самолёта.

Я торопливо стёрла её, боясь испортить фотографию.

— Передайте Эдварду… — прошептала я.

Голос пропал.

— Что передать, мисс?

Я зажала рот ладонью, но плач всё равно вырвался.

— Передайте, что мне очень жаль. Я не хотела, чтобы всё получилось вот так.

Слёзы текли по щекам.

Пенроуз молчал на другом конце трубки.

— И ещё… скажите ему… что я очень его люблю.

— Подождите! — быстро сказал Пенроуз. — Не вешайте трубку, мисс!

Но я уже опустила её на рычаг.

Несколько секунд я стояла, уткнувшись лбом в холодное стекло.

Снаружи шумел порт Саутгемптона. Скрипели тележки, перекликались люди, свистел где-то пар. За тёмной полосой причалов стоял лайнер — огромный, освещённый, почти сказочный на фоне ночи. Бостон. Если бы мне удалось попасть на борт, к утру Англия стала бы только береговой линией за кормой.

Я взяла газету, прижала к груди и вышла из будки.

Ветер с воды был влажным и солёным. Я быстро пошла к освещённому проходу, по которому пассажиров пропускали к трапу. Чем ближе подходила, тем сильнее колотилось сердце.

У барьера стояли двое служащих.

Один принимал билеты, другой проверял документы.

Когда подошла моя очередь, я протянула купленный билет.

Служащий взглянул на него, потом на меня.

— Ваш паспорт, мисс.

Руки похолодели. Я сжала сумочку.

За спиной кто-то нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Я потеряла документы. Но билет оплачен. Я могу пройти, а всё остальное объяснить уже на борту.

Служащий сразу стал жёстче.

— Без документов посадка невозможна.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Мне нужно отплыть сегодня.

— Мисс, отойдите в сторону.

Он уже сделал знак второму.

Я попятилась.

— Нет… пожалуйста…

— Ваши бумаги.

Страх ударил так резко, что я развернулась и бросилась прочь.

Я успела сделать всего несколько шагов.

Кто-то схватил меня за локоть. Ещё один человек загородил дорогу. Я вырвалась, но без толку.

— Отпустите!

— Спокойно, мисс.

— Пустите меня!

Меня схватили за руку.

— Довольно, мисс.

Полицейский удержал меня крепче.

— Успокойтесь. Вы пойдёте со мной.

На нас смотрели. От этого становилось ещё страшнее.

Через несколько минут меня ввели в тесную комнату полицейского участка при порту.

За столом сидел полицейский с усталым лицом и мокрыми от сырости усами. Он поднял на меня взгляд.

— Имя?

Я молчала.

— Ваше имя, мисс, — повторил он с нажимом.

В голове стучало.

Я подняла голову, судорожно сцепив руки.

— Киара Марэ.

Полицейский замер.

Второй, стоявший у двери, быстро посмотрел на него.

Тревога нарастала внутри меня. Меня искали? За то, что я присвоила документы Жослин Симоне?

Боже…

Сердце провалилось куда-то вниз.

Один из полицейских вышел. Другой остался у двери, не сводя с меня внимательного взгляда.

Я сидела на жёстком стуле, сцепив руки так сильно, что заболели пальцы. Что теперь со мною будет? Какое наказание полагается за присвоение чужих документов? А если тюремный срок? От этой мысли меня замутило.

На стене висели часы.

Стрелка двигалась так медленно, что временами я переставала верить, что она вообще сдвинулась.

Я думала о Пенроузе.

Успел ли он проверить самолет?

Думала о теплоходе до Бостона, который уже отплывал.

Я достала газету, но не решилась развернуть. Держала её на коленях, поглаживая сгиб большим пальцем.

За дверью послышались шаги.

Я встала.

Вошёл полицейский, задававший вопросы. За ним второй.

— Пожалуйста, отпустите меня, — сказала я.

Первый отступил в сторону.

В дверном проёме появился ещё один человек.

Высокий индиец.

На нём был длинный тёмный шервани со стоячим воротником. По краю воротника и манжетам проходила тонкая вышивка. Светлый тюрбан был уложен аккуратными складками; узкие белые брюки собирались у щиколоток.

В этой тесной комнате, среди казённой мебели и полицейских мундиров, он выглядел так неожиданно, что я замолчала.

Он остановился передо мной.

Посмотрел мне в лицо.

Затем почтительно склонил голову.

— Я рад, что наконец отыскал вас, раджкумари.

Глава 40. Путешествие Лотоса

Берег проступал сквозь утреннюю дымку.

Сначала я различала только тёмную полосу между водой и небом. Потом над ней поднялись крыши, башни, мачты стоявших в гавани судов. Солнце пробилось между облаками, и мокрые после дождя строения на несколько мгновений вспыхнули золотом.

Я держалась за поручень.

Ветер тронул край моего сари, скользнул по шее, забрался под выбившуюся прядь волос. Тёплый, влажный. На мгновение совсем нежный, словно рука матери.

Таким я помнила его с детства.

Я закрыла глаза, подставляя ему лицо.

Индия.

Когда-то это слово означало для меня дорогу к дяде, длинные дни в саду, голос матери, зовущей нас из прохладной галереи. Мы с Джи делали вид, что не слышим, а Даниэль убегал ещё дальше, увлекая нас за собой. Те дни наполнены в памяти невероятным сиянием и счастьем. Словно солнце никогда не заходило над нашей семьей.

Теперь я возвращалась одна.

За спиной разговаривали пассажиры. По палубе торопливо прошёл стюард. Где-то внизу хлопнула дверь, раздался смех, покатились колёса багажной тележки.

Все готовились сойти на берег.

Берег становился ближе.

Эдвард — всё дальше.

Все последние недели, весь путь, всё море между Англией и Индией существовало для меня как расстояние между мною и ним.

Он снился мне каждую ночь. Такой живой, такой настоящий, что я не хотела просыпаться.

Иногда он просто звал меня по имени. Иногда стоял рядом, так близко, что я чувствовала его горячее дыхание, его рука касалась моего лица, моих губ, и в этом прикосновении было столько нежности, что даже во сне мне хотелось плакать. Я пыталась что-то сказать ему, объяснить, попросить, предупредить, и всегда просыпалась раньше, чем успевала.

Просыпалась я в темноте каюты.

Слышала шум воды за бортом.

И вспоминала, где нахожусь.

Я обнимала себя за колени и думала. Что теперь Эдварду уже сообщили в доме леди Ашборн, что гувернантка его племянницы была на самом деле его жена, которую он считал умершей в Лаосе. Я похолодела, когда представила, как изменилось лицо Эдварда, как, наверное, он зол, как разочарован во мне. Если он когда-то и любил меня, то моя гнусная ложь окончательно убила те чувства, что ещё хранились в нем.

— Надо было признаться…— шептала я в темноту. — Признаться еще тогда. С самого начала. Всё объяснить. Ведь он любил меня когда-то настолько сильно, что был готов не ехать на похороны деда. Я сама отпустила его тогда. Сама велела ехать…

Он волнения я начинала ходить по каюте и смотреть в темный иллюминатор. Сейчас я страстно желала вернуться в прошлое, в тот день, когда он рассказал мне про телеграмму из Англии. Зачем я его отпустила? Сейчас бы я поступила по-другому. Обняла бы его крепко и сказала, что он нужен мне… Что я люблю его так сильно, что без него не могу прожить и одного дня… Пусть бы это был эгоистичный поступок… Пускай, все посчитали бы меня злой и бессердечной. Но тогда бы не было этого долгого умирания вдали от него…

Мысли о том, что я собственными руками разрушала столь желанное счастье, мучила нестерпимо. Я падала на кровать и плакала до рассвета.

Как теперь всё исправить? Как вернуть? И возможно ли?

Я вытерла слезы и вернулась в каюту, чтобы приготовиться к выходу на берег.

Газета лежала в дорожной сумке, между сложенным платком и небольшим футляром с туалетными принадлежностями.

Я вынула её осторожно.

На сгибах бумага уже истончилась. Один край надорвался, и всякий раз, разворачивая страницу, я придерживала его пальцем, чтобы разрыв не пошёл дальше.

Эдвард стоял возле самолёта.

Тот же взгляд. Та же линия рта.

За недели путешествия я выучила эту фотографию так хорошо, что могла бы закрыть глаза и вспомнить даже складки его одежды.

— Пенроуз же предупредил тебя? — касаюсь фотографии. — С тобой же всё хорошо?

За дверью послышались шаги.

Я торопливо промокнула глаза платком, сложила газету и убрала её в сумочку. Потом подошла к зеркалу.

Женщина в отражении смотрела на меня устало и настороженно.

Светло-голубой шёлк сари мягко лежал на плече. По краю проходила тонкая золотая кайма. Волосы были аккуратно убраны, маленькие серьги едва поблёскивали возле щёк.

Всё это приготовили для меня к приезду. Я разгладила складку у пояса.

Я так давно не носила сари, словно в прошлой жизни, но тело помнило эту одежду. Помнило, как придержать край, как повернуться, чтобы ткань не мешала шагу.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге появился человек, который нашёл меня в Саутгемптоне.

Я уже привыкла к его спокойствию, к негромкому голосу, к тому, что он никогда не задавал лишних вопросов. Но иногда, увидев его, всё ещё вспоминала тесную комнату участка и своё первое недоверие.

Тогда я не сразу поверила ему.

Он назвал дядю. Заговорил о матери, о семье, о вещах, которых посторонний знать не мог, а я всё равно смотрела на него и ждала подвоха.

Как он мог узнать, где меня искать? Это казалось невероятным, почти сказочным совпадением. Я не писала дяде, более того, я не знала, как можно с ним связаться. И тем загадочнее было появление его представителя в порту Саутгемптона именно в ту минуту, когда я думала, что всё потеряно.

— Скоро можно будет сойти, раджкумари.

Я кивнула.

Он не ушёл.

— Ваш дядя просил передать вам это прежде, чем вы ступите на берег.

Он протянул мне длинный футляр, обтянутый тёмным бархатом.

Я удивлённо посмотрела на него, но ничего не спросила. Открыла крышку.

Внутри лежал перстень.

Тяжёлый, старинной работы, с густым зелёным камнем в окружении рубинов, в золоте, потемневшем в углублениях резьбы. Он был похож на тот перстень, который мне пришлось заложить, чтобы сохранить отцовский дом.

Я осторожно коснулась холодного металла.

— Это…

— Перстень вашей семьи, раджкумари.

Я подняла глаза.

— Мой господин велел передать, — мягко произнёс сопровождающий, — что вы входите на эту землю под защитой своего рода.

У меня дрогнули пальцы.

Это было возвращение. Имени. Места. Крови.

Я осторожно надела перстень на палец.

Он оказался чуть тяжелее, чем я ожидала.

Мы сошли на берег вскоре после этого.

Бомбей ударил в меня сразу всем: светом, влажной жарой, гулом, людским движением, запахами моря, мокрого камня, угля, пряностей, сырой древесины. После ограниченного пространства корабля всё вокруг казалось слишком живым, шумным, слишком тесным и огромным одновременно.

Кто-то кричал носильщикам. Кто-то спорил. Где-то коротко гудел пароход. Белые одежды мелькали рядом с охристыми, ярко-синими, алыми. Мужчины в европейских костюмах шли рядом с людьми в тюрбанах и длинных одеждах. На мгновение я остановилась, просто чтобы почувствовать под ногами землю.

Я вернулась.

Эта мысль не была ни радостной, ни торжественной. Она была слишком большой, чтобы сразу обрести форму.

Позже, уже в поезде, я почти не отходила от окна.

Бомбей остался позади. Дома поредели, между ними появились участки воды, деревья, поля. После дождя всё блестело: листья, крыши, спины животных возле дороги.

За время морского пути я привыкла к бесконечной воде. Теперь не могла насытиться землёй.

Вспоминала, как постепенно менялся мир вокруг корабля.

У английских берегов море было серым и холодным. Я выходила на палубу, плотнее заворачивалась в накидку и смотрела назад, хотя берег давно исчез.

Потом свет сделался ярче.

В Средиземном море вода вспыхивала под солнцем так, что приходилось щуриться. У канала песчаные берега казались почти неподвижными, слишком близкими после открытого моря. В Красном море ночами было душно, и я подолгу лежала без сна, слушая, как работает судно.

Дальше пришли дождь и качка.

Вода била в иллюминатор. По палубе гулял ветер, совсем не нежный, и иногда мне казалось, что корабль не движется вперёд, а бесконечно проваливается в одну и ту же волну.

Но даже тогда я знала, что воздух стал другим.

В нём было что-то знакомое.

Теперь всё знакомое окружало меня со всех сторон.

Пальмы над низкими крышами. Тёмные ветви огромного дерева, протянувшиеся над дорогой. Женщина у воды, придерживающая край яркой ткани. Дети, остановившиеся посмотреть на поезд.

Дальше поднялись холмы. Облака цеплялись за склоны, прятали вершины. Среди зелени белели узкие потоки воды. На залитых полях отражалось небо, и временами казалось, что земля тоже плывёт.

Я приоткрыла окно. В лицо пахнуло влажной травой и тёплой землёй. От этого запаха вдруг защипало глаза.

Я помнила его.

Не могла сказать, из какого именно дня, из какого лета. Просто помнила так же ясно, как голос матери.

После поезда нас ждал автомобиль дяди. Дорога поднималась, изгибаясь между деревьями. В колеях стояла вода. Солнце то исчезало, то возвращалось, и тогда мокрые листья начинали светиться. Я устала, но не могла закрыть глаза.

Я ловила себя на том, что какие-то вещи узнаю прежде, чем успеваю назвать их.

Вот этот запах мокрой земли.

Вот эта широкая тень баньяна.

Вот этот короткий крик птицы после дождя.

Вот поворот дороги, за которым память уже ждёт, хотя ум ещё не понял, чего именно.

Когда наконец впереди показалась резиденция, я сначала увидела только светлое пятно сквозь зелень.

Потом очертания стали яснее.

Светлая оштукатуренная кладка. Арочные галереи. Выступающие балконы. Резные каменные детали. Решётчатые экраны, сквозь которые мягко проходил свет. Широкие веранды, укрытые и от солнца, и от дождя. Ниже сад с водоёмом, где темнели листья, бледнели лотосы и важно гуляли длиннохвостые павлины.

Сердце радостно забилось в груди.

Автомобиль свернул на подъездную дорогу.

Я замерла, смотря на широкую лестницу. Над ступенями виднелись каменные решётки, сквозь которые солнечный свет когда-то ложился на пол узорами. Я помнила эти узоры. Мы с Джи переступали через них, стараясь не наступить на тёмные полосы. А мать поднималась по ней, придерживая сари. Отец шёл рядом. Она что-то сказала ему через плечо, и он улыбнулся так, словно вокруг никого больше не было. Только сейчас я до конца стала понимать, как сильно отец любил мать, и какой страшной потерей стала для него её смерть.

Воспоминание было таким ясным, что я почти услышала их шаги.

Потом возле автомобиля кто-то тихо произнёс:

— Раджкумари.

Я моргнула.

Лестница была пуста.

Я вышла, опираясь на предложенную руку.

Под навесом стало прохладнее. Из сада тянуло запахом мокрой листвы. Где-то капала вода.

Всё сохранилось и всё изменилось.

Меня провели не в огромный парадный зал, чего я втайне боялась, а через прохладную аркаду во внутренний двор. Там было тише. Влажный воздух шевелил лёгкие занавеси. Где-то журчала вода. На плитах ещё оставались тёмные следы недавнего дождя.

Он ждал меня в открытой галерее.

Я увидела его сразу и в первую секунду не поверила собственным глазам.

Он остался таким же, как я помнила его в детстве, только разве что в черных волосах стало больше седины и возле рта обозначились глубокие складки. Но стоило ему чуть повернуть голову, как я увидела мать. В линии скул. В изгибе бровей. А потом он подошёл ближе, и свет коснулся его глаз. Зеленые. Такие же, как у моей матери.

Такие же, как у меня.

У меня перехватило горло.

— Дядя…

Я сложила ладони, склонила голову и шагнула вперёд, собираясь наклониться к его стопам, но он взял меня за плечи.

— Киара.

В его голосе что-то дрогнуло. Он поднял моё лицо, всмотрелся, словно хотел убедиться, что перед ним действительно я.

Я пыталась улыбнуться, но не получилось. Дядя обнял меня, а я уткнулась лицом в его плечо и на мгновение перестала дышать.

— Вернулась, — тихо сказал он. — Мой драгоценный лотос наконец вернулся.

Я заплакала.

Не так, как плакала на корабле, пряча лицо в подушку. Не так, как в телефонной будке, стараясь говорить сквозь слёзы. Теперь я даже не пыталась остановиться.

Дядя ничего не спрашивал. Просто держал меня, пока я не смогла сделать ровный вдох.

Потом немного отстранился, но рук с моих плеч не убрал.

— Дай посмотреть на тебя.

Я вытерла щёки.

Он смотрел долго, внимательно. Его взгляд задержался на моих глазах, и я поняла, кого он сейчас вспоминает.

— Я долго искал тебя, — сказал он. — Когда вести от вашей семьи перестали приходить, я не знал, что и думать. Я пытался узнать, что случилось. Но надёжных известий не было очень долго.

— Спасибо, — сказала я. — За всё. Когда твой человек пришёл, я даже не сразу поверила.

— Он рассказал, что ты была напугана.

Я кивнула.

Объяснять, насколько, не хотелось.

Слуга принёс воду. Я взяла стакан обеими руками, сделала несколько глотков.

Дядя подождал.

— Полгода от вас не было вестей, Киара. Я пытался узнать, что случилось, разыскать вас. Но ничего определённого выяснить не удавалось.

Я смотрела на воду в стакане. Полгода. Всего шесть месяцев.

Мне казалось, что между той жизнью и этой прошло гораздо больше.

— Я не знала, что ты ищешь нас.

— Конечно, искал.

В этих двух словах было столько простоты, что я подняла голову. Он говорил не для того, чтобы утешить меня, просто для него это было очевидно.

— И только совсем недавно я получил известие, где тебя можно найти, — продолжил он.

— Но как? — спросила я. — Откуда ты узнал? От кого?

Губы дяди слега дрогнули в улыбке.

— Ты всё узнаешь позднее.

Я хотела спросить ещё, но он поднял руку.

— Для начала я хочу кое-кого тебе показать, — произнес он загадочно. — Кого-то очень важного.

Я поставила стакан, а мое сердце почему-то забилось сильнее.

За моей спиной раздались шаги.

Я ещё не обернулась, когда услышала:

— Киара?

Всё внутри замерло.

Я знала этот голос. Я помнила его до боли, до слёз.

Я повернулась. В проёме стояла Джи.

Голова закружилась, и я схватила рукав дяди, чтобы не упасть. Несколько мгновений я только смотрела на нее. Это было лицо моей сестры. Её лучистые глаза, её нежное лицо с легким румянцем, её губы, которые дрожали сейчас, чтобы сложиться в улыбку.

Она сделала шаг.

— Киара…

Я не помнила, как оказалась рядом. Помню только, как обхватила её, как прижала к себе, как почувствовала её руки на своей спине.

— Джи…

Имя оборвалось рыданием.

Она тоже плакала.

Я слышала, как она пытается что-то сказать, но не могла разобрать слов. Отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть её лицо, коснулась щеки, волос и снова обняла.

— Ты здесь… — повторяла я, не веря. — Ты правда здесь… Джи… ты здесь… Я так искала тебя! Столько писем писала!

— Прости, Киара, прости…— отвечала она, судорожно прижимая к себе. — Столько всего произошло. Столько пришлось пережить. Мне нужно так много тебе рассказать.

Я улыбнулась сквозь слезы.

— И я. Я тоже хочу тебе много рассказать.

Я смотрела на лицо Джи и не верила. Моя сестра рядом. Живая, настоящая.

— Ты здесь, — повторяла я. — Ты здесь…

— Я здесь.

Её голос дрожал возле самого моего уха.

Я держала её так крепко, будто нас могли снова разлучить, если хоть немного ослаблю руки.

— Я надеюсь, что мне вы обрадуетесь не меньше, мисс Киара, — послышался мужской голос.

Я обернулась. Это был Рой Томпсон. Такой же, каким я запомнила его в Лаосе. Красивый, высокий, с проседью в темных волосах. Он радостно улыбался, голубые глаза сияли.

— Боже мой… — выдыхаю потрясенно. — Мистер Томпсон…

Он приблизился и встал рядом с Джи.

— Ну что, дорогая, — обратился он к Джи, — ты наконец обрела свою драгоценную сестру, которую так долго оплакивала.

— Да, — кивнула Джи, обращая на него счастливый взор, — Небеса услышали мою молитву и вернули Киару. Теперь всё будет хорошо.

Я смотрела на них и не верила своим глазам. Неужели я не спала. Неужели и правда моя сестра и её муж живы и здоровы и стояли сейчас передо мной.

— Но как вы оказались здесь? — спрашиваю. — Я ведь вам писала в Бостон и не получала ответа.

Джи с Роем переглянулись.

— Киара, из того дома в Бостоне нам пришлось съехать почти сразу, — объяснила Джи.

— Да, — кивнул Рой, кладя руку на плечо сестры, — к сожалению, он стал нам не по карману. Пришлось искать более скромное жилье.

Вот значит как! А я не могла найти себе места. Не понимала, почему мои письма остаются без ответа. Думала самое страшное.

— Я сразу написала тебе в Лаос о том, что мы переезжаем, — объяснила Джи.

Я удивилась.

— На какой адрес ты отправила то письмо?

Джи помедлила, потом ответила:

— На адрес того дома, в котором вы жили с Эдвардом, конечно же. Ведь именно оттуда ты отправила мне свое последнее письмо, которое я успела получить в старом доме.

Я сцепила руки. Так значит, Джи писала на тот адрес, не зная, что я уже к тому времени оттуда ушла. Сколько роковых ошибок я совершила тогда. Сколько раз выбирала неправильный путь. Сколько раз торопила судьбу…

— Дорогие племянницы, я думаю, для начала нам стоит всем пойти пообедать, — произнес дядя, приближаясь к нам, — стол накрыт, я приказал подать в праздничной зале, чтобы отметить возвращение потерянной племянницы.

— Разумная мысль, — кивнул Рой. — Джи, дорогая, я понимаю, что тебе не терпится обо всем рассказать вновь обретенной сестре. Но не забывай, что Киара после дальнего и трудного путешествия. Ей нужно отдохнуть и поесть как следует, иначе её унесет муссон.

Джи улыбнулась, но в глазах ещё стояли слезы.

— Конечно, дорогой, ты прав.

Я улыбнулась и взяла руку сестры. Она была такой же, как я её поминала: белоснежная, с тонкими пальцами.

— Мне не верится, что я вижу тебя наяву, — сказала я.

— Киара, думаю, нам с мужем надо показать тебе ещё кое-кого, — глаза Джи излучали теплый свет.

— Непременно, — кивнул Рой.

— Ах, да, конечно, — улыбнулся глазами дядя.

Он поманил кого-то рукой. И из глубины галереи выступила фигура одной из наших пожилых тетушек, одетая в сари приглушенного бордового оттенка.

— Тетушка Чарви, — приветствовала я её ласково с поклоном.

В руках она несла ребенка, завернутого в белоснежное покрывало. Сердце моё застучало сильней.

— Это же…— прошептала я, не отрывая глаз от личика спящего младенца.

— Это наша с Роем дочь, Дийя, — произнесла Джи.

Она бережно взяла ребенка из рук тетушки и остановила на мне долгий взгляд.

— Это твоя племянница, Киара, — улыбнулась сестра, — хочешь подержать?

Я чуть кивнула, но ответить не смогла, так как слёзы мешали говорить.

Джи подошла ко мне и положила на руки ребенка. Девочка было совсем крошкой. Маленький носик и ротик, закрытые глазки.

— Какая хорошенькая, — прошептала я, голос мой дрогнул. — Мне кажется, похожа на тебя, Джи.

— Да, — кивнул радостный Рой, — Дийя — копия Джи.

— Я бы так не сказала, — покачала головой сестра, — в ней много и от тебя.

Они еще о чем-то говорили, смеялись, дядя сказал что-то о том, что хорошо бы потом подобрать ей сари.

А я продолжала смотреть на спящего ребенка у меня на руках, и волна нежности разливалась внутри, заставляя сердце замирать от счастья.

В Англии, узнав о том, что сестра родила дочь, я часто воображала себе, какой она должна быть. Сидя в темной комнате в доме леди Ашборн, я подолгу смотрела в ночной сад, таинственный и опустевший, и размышляла о том, смогу ли когда-нибудь увидеть сестру и её ребенка. Мое одиночество тогда казалось таким невыносимым. Таким гнетущим. Словно я одна несла на себе огромную чугунную плиту, душившую меня. Я жила под одной крышей с живым мужем, но не смела открыться ему. Боялась признаться, боялась рассказать ему о том, что пришлось мне пережить. Что я почувствовала, когда потеряла нашего ребенка.

А ведь если бы он родился тогда, ему бы сейчас было примерно столько же, сколько и маленькой Дийи.

Спазм сдавил мне горло, по щекам полились слёзы

Заметив это, Джи подошла ко мне и с нежностью провела рукой по мокрому лицу.

— Не плачь, милая, — улыбнулась она, — всё теперь хорошо. Мы наконец-то вместе.

— Да, — я кивнула. — Так и есть.

Теперь я больше не одна.

Рой и дядя улыбнулись.

— Ну что ж, тогда пройдемте в парадный зал, — сказал дядя.

И мы пошли все вместе по светлой галерее, ведущей через сад в сторону обеденной залы.

Где-то громко прокричал павлин, запищал зеленокрылый попугай, а я смотрела на спящую крошку у себя на руках и думала о счастье, которое когда-то было так возможно для меня, но теперь утеряно навсегда….

Глава 41. Колесо судьбы

В парадной зале пахло цветами и пряностями.

Свет падал сквозь высокие окна, дробился в резных решётках и ложился на белую скатерть золотистыми полосами. Слуги вносили подносы, расставляли небольшие чаши, снимали крышки с блюд. Над рисом поднимался душистый пар. В густых соусах поблёскивало масло, на тонком тесте золотились лепестки миндаля, возле фруктов темнели влажные листья.

Я смотрела на всё это и не сразу понимала, что праздник устроен для меня.

Тётушка Чарви забрала уснувшую Дийю, осторожно поправила покрывало возле её щеки и передала девочку женщине, ожидавшей у дверей. Я проводила племянницу взглядом.

— Не тревожься, — тихо сказала Джи. — Её отнесут недалеко. Если проснётся, мне сразу сообщат.

Я кивнула, хотя мне хотелось ещё немного подержать ребёнка.

За столом меня усадили рядом с дядей. Джи и Рой расположились напротив, а тётушки окружили нас таким вниманием, что я едва успевала отвечать.

Они рассматривали меня, касались моей руки, вспоминали, какой маленькой я приезжала сюда в последний раз. Одна уверяла, что у меня совершенно мамины глаза. Другая возражала, что глазами сходство не ограничивается. Чарви смотрела на меня молча, с мягкой, чуть печальной улыбкой, в том, как она держала голову, она мне с болью напомнила мою милую няню Пею.

Потом она заговорила на санскрите.

Я подняла голову.

Первые слова показались почти невероятными, будто знакомый голос донёсся из комнаты, которую много лет считала запертой.

В детстве мать и её сёстры часто разговаривали с нами на этом языке. Они учили нас терпеливо, повторяли одно и то же, заставляли отвечать полными фразами, а мы с Джи переглядывались и ждали, когда урок наконец закончится и можно будет убежать в сад.

Теперь я ответила не сразу.

Нужное слово ускользнуло. Я нахмурилась, и тётушка подсказала его так естественно, словно наш последний разговор прервался только вчера.

Я повторила.

Она улыбнулась.

Постепенно речь стала возвращаться. Ещё не совсем свободная, с паузами, с неловкостью, но своя. Я слушала знакомое звучание, произносила слова и чувствовала, как внутри отзывается что-то давно забытое.

Мать тоже говорила так. Когда хвалила нас. Когда сердилась.

Когда звала из сада, а мы делали вид, что не слышим.

— Ты улыбаешься, — заметил дядя.

Я посмотрела на него и только тогда поняла, что это правда.

— Я так давно не слышала…

Договорить не смогла.

Он накрыл мою руку своей ладонью.

— Теперь услышишь ещё не раз.

Слуга поставил передо мной блюдо с рисом. Среди золотистых зёрен виднелись кусочки папайи. Я почувствовала знакомый аромат и вдруг остро проголодалась.

Первую ложку взяла почти рассеянно.

Потом замерла.

Сладость плода, пряное тепло, лёгкая острота — всё это было таким знакомым, что мне захотелось закрыть глаза.

Я только теперь поняла, насколько скучала по этой еде.

В Англии, в школе святой Агнессы, первые недели были для меня настоящим испытанием. Всё казалось слишком пресным, слишком ровным, слишком тихим на вкус. Однажды я, не подумав, высыпала в тарелку чуть ли не всю перечницу. Подняв голову, я встретила такие удивлённые взгляды, что тут же поняла: даже в этом я не должна выделяться. С тех пор я стала осторожнее. Ела через силу. Приучала себя к другой пище, к другим вкусам. Со временем некоторые английские блюда даже стали мне нравиться своей мягкостью, своим спокойствием. Я привыкла думать, что еда должна просто усмирять голод, а не будить в человеке желание жить.

Теперь же с первой ложкой во мне словно снова зажёгся огонь. Как будто светильник, долго стоявший на сильном ветру и почти погасший, вдруг опять вспыхнул ровным живым пламенем. Я ела медленно, чувствуя, как с каждым глотком возвращается что-то утраченное, почти забытое. Не всё во мне умерло. Не всё было отнято.

— Ещё немного? — спросила тётушка.

Я посмотрела на почти опустевшую тарелку и смутилась.

Джи засмеялась.

— Ты ешь совсем как в детстве.

— А ты следишь за моей тарелкой совсем как в детстве.

Она прикрыла рот ладонью, стараясь сдержать смех, и повернулась к Рою.

Он смотрел на неё. Я хорошо знала этот взгляд. Так отец когда-то смотрел на мать, внимательно, с тихим удовольствием, словно ему было достаточно одного её присутствия. Рой что-то негромко сказал Джи. Она покачала головой, но улыбка стала ещё теплее. Его пальцы на мгновение коснулись её руки возле прибора.

Я отвела глаза.

Я радовалась за них. Радовалась искренне, всей душой. Но эта радость всё равно причиняла боль.

Эдвард тоже когда-то касался меня между делом. Поправлял прядь возле щеки. Брал за руку, не прерывая разговора. Притягивал ближе, словно это было самым естественным движением на свете.

Я взяла ещё немного риса.

После обеда мы гуляли по саду.

Рой нёс Дийю, и я не могла перестать смотреть, как осторожно его большие руки поддерживают маленькую головку.

Девочка проснулась ненадолго, сморщила нос и снова задремала.

— У неё серьёзный характер, — заметил он. — Если разговор недостаточно интересен, она предпочитает не тратить на него время.

— Она просто сыта, — сказала Джи.

— Ты всегда находишь самое прозаическое объяснение.

Сестра улыбнулась ему, и Рой наклонился, чтобы поцеловать её в висок.

Я сделала вид, что рассматриваю цветы.

Мы сидели в беседке, слушали воду, разговаривали о пустяках. Джи спрашивала о дороге, о корабле, о том, не мучила ли меня качка. Я отвечала, но всякий раз, когда рассказ приближался к Англии, находила способ перевести разговор.

Сегодня мне хотелось лишь знать, что она рядом.

Позже Джи спросила, не хочу ли я помочь ей искупать девочку.

— Очень хочу, — ответила я слишком поспешно, и она рассмеялась.

Вода была тёплая. Маленькое тельце Дийи почти невесомое. Я держала её так осторожно, что Джи покачала головой.

— Киара, ты смотришь на неё так, будто она сделана из сахара.

— Разве нет? — шепнула я.

Джи снова засмеялась. Я тоже улыбнулась. Мне давно хотелось сделать для этой девочки хоть что-нибудь простое и нежное. Ещё в Англии, когда я не знала, увижу ли когда-нибудь сестру, я представляла себе её ребёнка и то, как коснусь её, как возьму на руки, как помогу укутать после купания. Теперь эта тихая невозможная мечта вдруг исполнялась у меня на глазах.

Когда Дийя была искупана, переодета и накормлена, она быстро уснула у матери на руках.

Джи долго смотрела на неё, прежде чем переложить в колыбель. В комнате стало тихо. За резной створкой окна шуршали мокрые листья, где-то в саду коротко крикнула птица. Я сидела рядом с сестрой и чувствовала, как радость этого дня понемногу оседает внутри, освобождая место для вопросов, которых я с утра боялась касаться.

— Джи, — сказала я наконец, — что случилось с вами в Америке?

Она подняла на меня взгляд.

— Я знала, что ты спросишь, — тихо ответила она.

Рой заглянул к нам, поцеловал жену и сказал, что дядя ждёт его у себя.

Когда дверь закрылась, Джи поправила край лёгкой занавеси над колыбелью.

Я села возле неё.

— Теперь расскажи мне.

Джи некоторое время молчала, разглаживая край покрывала на колыбели Дийи. Потом заговорила:

— Всё началось не сразу. Сперва нам казалось, что трудности временные. Рой верил, что дела можно удержать, что спад пройдёт. Но фабрики одна за другой начали нести убытки. Заказы уменьшались. Поставщики требовали денег. Рабочим нужно было платить, а нам всё чаще было нечем.

Я слушала, затаив дыхание.

— Мы продали очень многое, — продолжала она. — Сначала то, без чего, как нам казалось, можно было обойтись. Потом всё, что имело хоть какую-то цену. Дом в Бостоне пришлось оставить почти сразу. Я написала тебе об этом, но… — она коротко взглянула на меня, и я поняла, что и для неё эта старая ошибка всё ещё больна. — Потом начались тяжбы. Кредиторы требовали своё. Выяснились какие-то бумаги, какие-то обвинения, о которых Рой прежде и не думал. Всё происходило страшно быстро. Мы тратили последние деньги на адвокатов, на попытки спасти хоть что-то, доказать хоть что-то… Но в конце концов Роя взяли под стражу.

Я вцепилась пальцами в складки своего сари.

— За что? — прошептала я.

— Не за долги как таковые, — покачала головой Джи. — За обвинения, которые поднялись вместе с крушением дел. Мне и теперь тяжело вспоминать те дни. Я только знала одно: его могут не выпустить, если не внести огромный залог. А у меня не было этих денег.

Она опустила глаза.

— Я боялась за него. Боялась за тебя и отца. Из Лаоса всё не было писем. Я не знала, жива ли ты. Доктор Доусон иногда приходил и старался ободрить меня, но я видела, как он смотрит, словно боится, что я вот-вот упаду. Я почти не спала. Потом роды начались раньше времени.

— Джи… — только и смогла выговорить я.

Она улыбнулась слабой улыбкой.

— Да. Было страшно. Но Бог пожалел меня хотя бы в этом: доктор оказался рядом. Он принял роды и не взял с меня ни цента. И всё же после рождения Дийи легче не стало. Я была так истощена, что молока почти не было. Она плакала, плакала без конца… а я сидела рядом и думала, что не смогу спасти ни мужа, ни ребёнка, ни даже себя.

Я взяла её за руку.

— Ох, Джи, — вздохнула я, едва сдерживая слёзы, — если бы ты только знала, как я рвалась к тебе. Как хотела добраться до Бостона и отыскать тебя. Но судьба каждый раз, словно играя со мной, оттаскивала меня в другую сторону. Я так хотела найти тебя! Так скучала!

Она с нежностью коснулась моей щеки.

— Я тоже скучала, Киара.

Я накрыла её руку своей.

— И тогда тебя нашёл дядя? — спросила я.

Джи подняла глаза, ее взгляд был удивленным.

— Нет, Киара. Мне помог не наш дядя.

Я нахмурилась.

— Но кто же?

Она помедлила и внимательно взглянула на меня.

— Эдвард.

Я не сразу поняла. В первое мгновение мне показалось, что я ослышалась.

— Что?..

Я отпустила её руку.

— Он… писал вам?

— Он приехал.

В комнате стало очень тихо.

Я слышала только собственное дыхание.

— В Америку?

Джи кивнула.

— Поздно вечером. Я даже не хотела открывать дверь. Дийя только уснула, и я боялась, что её разбудят. Потом услышала его голос.

Я смотрела на сестру, не мигая.

— Он вошёл, увидел меня, ребёнка… Спросил, где Рой. Мне было так стыдно рассказывать. Не знаю почему. Теперь понимаю, что стыдиться было нечего, но тогда…

Она отвела глаза.

— Он почти не дал мне закончить. Задал несколько вопросов и ушёл. Всё произошло так быстро, будто ураганный ветер ворвался в комнату. А на следующее утро Рой уже вышел под залог. Потом начались письма, бумаги, встречи с юристами. Эдвард всё устроил. Были погашены долги, улажены самые опасные вопросы. И ещё он привёз письмо от нашего дяди.

Я не могла шевельнуться. Эдвард приезжал к моей сестре в Америку, чтобы помочь? Пока я металась в неведении, пока искала сестру, не зная, где она и жива ли, он уже нашёл её. Помог. Спас.

Сердце сжалось так больно, что я невольно прижала ладонь к груди.

— Он… сам нашёл тебя? — спросила я едва слышно.

— Да. И письмо дяди было при нём. Дядя писал, что ищет нас, что если мы найдёмся, он просит помочь нам приехать в Индию. Эдвард сказал, что получил это письмо, когда уже искал нас. Не знаю всех подробностей, Киара. Я тогда едва держалась на ногах и думала только о том, чтобы не расплакаться у него на глазах.

Мне понадобилось усилие, чтобы задать вопрос:

— Он говорил обо мне?

Сестра опустила глаза.

И я испугалась раньше, чем услышала ответ.

— Конечно, я спросила о тебе. Я ведь думала… — Она сжала мою руку. — Думала, ты приехала вместе с ним.

Я перестала дышать.

— А он?

Лицо Джи изменилось. Она отвела взгляд к колыбели, будто снова увидела перед собой тот далёкий вечер.

— Он сказал, что Даниэль в тюрьме, что наш отец умер. И ты… ты тоже умерла от холеры.

Мне стало холодно.

— Это стало для меня настоящим потрясением, в один день лишиться всякой надежды, когда-нибудь увидеть снова тебя или отца. Помню, что не могла сдержать рыданий. Было так невыносимо тяжело.

Я сжала руку сестры. Её лицо стало бледным, когда она вспоминала тот день.

— Я помню, как подняла глаза на Эдварда, — продолжила она, — и хотела ещё расспросить о том, что он знает, где вас похоронили, чтобы потом приехать на могилы, но те вопросы так и замерли у меня в горле…

Я слушала её взволновано, почти не дыша. Джи провела рукой по моей щеке и продолжила:

— Я увидела лицо Эдварда, тёмное, мрачное. В нём было что-то страшное. Не злость. И не только горе. Словно человек слишком долго жил с болью и уже сам стал похож на неё. И тогда я поняла, что ему ещё тяжелее, чем мне.

Я закрыла глаза, потому что боялась, что снова заплачу. Я хорошо помнила его лицо в те дни. Таким он вернулся в дом леди Ашборн. Мрачным, отстранённым, убитым. Словно сама жизнь стала для него невыносимым бременем.

— Он сказал что-нибудь ещё? — спросила я.

— Почти ничего. Он вообще говорил мало. Рой потом сказал, что никогда не видел человека, который действовал бы так быстро и при этом выглядел бы таким изнурённым. Словно нельзя было позволить себе остановиться, иначе всё рухнет.

Мы замолчали.

Я смотрела на спящую Дийю, на её крошечную руку, выбившуюся из-под покрывала, и не могла отделаться от мысли, что моя жизнь всё это время текла рядом с другой, мне невидимой. Пока я мучилась собственной виной, Эдвард носил на себе иную, неведомую мне тяжесть. И всё равно нашёл силы прийти в дом к Джи и вытащить её с самого края.

В тот вечер я долго не могла уснуть.

Дождь то начинался, то стихал. Из сада тянуло влажной зеленью и тёплой землёй. Я сидела у окна, обхватив колени, и думала об Эдварде. О тех ошибках, которые я совершила. О том, что, оказывается, знала его не так хорошо, как думала. Я слишком поспешно судила о его поступках и мыслях прежде, чем он что-либо совершал. Понимала ли я когда-нибудь до конца силу его чувств ко мне? Или судила о его любви только через призму собственной вины и обиды?

Я поднялась и открыла ставни, впуская дождь, подставляя лицо влажному ветру. Эдвард был дальше, чем прежде, и в то же время ближе, как никогда.

Шли дни.

Потом недели.

Дом постепенно перестал казаться мне сном. Я привыкла просыпаться от птичьих криков, слышать в коридоре шаги тётушек, находить Джи то в саду, то у колыбели Дийи, то в маленькой комнате у окна, где по утрам было лучшее освещение для шитья. Я снова училась жить не в одиночестве.

С тётушками мы подолгу сидели за вышивкой. Тонкий шёлк скользил между пальцами, золотая нить поблёскивала в свете. Иногда мы составляли гирлянды из жасмина и лотосов для домашней церемонии, иногда перебирали ткани, иногда спорили о том, какой узор лучше пойдёт на край покрывала. Тётушки вспоминали мою мать: как она любила определённый оттенок синего, как умела так ровно укладывать цветы, что казалось, будто они сами легли в нужный круг, как сердилась, если мы с Джи путали мотки ниток.

Я смеялась вместе с ними. И это был не притворный смех.

Днём мне бывало хорошо. По-настоящему хорошо. Я держала на руках Дийю, слушала рассуждения дяди о старых книгах и новых дорогах, гуляла с Джи по аллеям, где после дождей пахло влажным камнем и листьями. Рой всё чаще выглядел спокойным, словно тяготы последних месяцев понемногу отпускали и его.

Но стоило мне вернуться вечером в свою комнату, как всё менялось.

Я садилась у окна и смотрела в сад. Сначала он почти каждый день стоял мокрый от дождя, тяжёлый, тёмно-зелёный. Потом ливни стали редеть. Всё чаще между облаками появлялось солнце, и листья вспыхивали так ярко, что больно было смотреть. Влажность ещё держалась в воздухе, но сезон незаметно менялся, и вместе с ним менялось что-то и внутри меня.

Я страшно тосковала по Эдварду. И с каждым новым днём эта тоска становилась всё более невыносимой.

Я начала осторожно спрашивать о нём.

Сначала как будто случайно. У дяди, у Роя. Не прямо, не сразу. Но они, конечно, всё понимали. И оба только разводили руками. Свежих известий у них не было. Они не знали, где он и чем занят.

Я выписала The Times. Газеты приходили с опозданием, помятые после долгой дороги. Я разворачивала их дрожащим руками и жадно искала глазами его имя в заметках об авиации, в колонках о светской жизни, в коротких сообщениях о перелётах и испытаниях. Но не находила ничего. Никаких упоминаний о лорде Эдварде Фейне. И я в раздражении откидывала очередной выпуск газеты в сторону.

Эта пустота сводила меня с ума.

Старая фотография лежала в ящике возле кровати. Бумага на сгибе окончательно надорвалась, и я больше не складывала её, а хранила расправленной между плотными листами.

— Ну где же ты? — шептала я, нежно касаясь его лица на фотографии.

Но он по-прежнему смотрел куда-то мимо меня.

В тот день я закалывала волосы перед зеркалом.

Шпилька не проходила сквозь тугой узел. Я надавила сильнее, остриё соскользнуло и укололо палец.

Выступила маленькая капля крови. Это была такая ничтожная боль, что в другое время я бы и не заметила её.

Но я вдруг села и разрыдалась.

Слёзы хлынули сами, горячие, беспомощные, унизительные. Я прижала палец к губам, будто могла этим остановить что-то гораздо более глубокое, чем кровь, но не смогла.

Дверь распахнулась.

— Киара! — Джи быстро подошла ко мне. — Что случилось? Неужели так больно?

Я покачала головой и попыталась ответить, но только всхлипнула ещё сильнее.

Джи опустилась рядом, обняла меня за плечи.

— Милая, скажи мне.

Я уткнулась ей в плечо, как ребёнок.

— Джи, я больше не могу, — проговорила я сдавленно, — я так скучаю по Эдварду, что иногда не могу дышать. И я… я всё испортила, Джи. Всё. Если бы я только сказала ему сразу. Если бы не молчала…

Она не перебила меня. Только гладила по волосам, пока я не смогла снова говорить связно.

Тогда я рассказала ей всё.

О доме леди Ашборн. О том, как жила там под именем мисс Симоне. О том, как стала гувернанткой, не зная сначала, с кем связана эта семья. О Кэти, побежавшей за щенком к воде, и о том, как я бросилась за ней, чтобы вытащить её. О возвращении Эдварда. О том, как он смотрел на меня и не узнавал. О том, как я решила, будто он просто забыл меня, вычеркнул из памяти, оставил в прошлом. О каждом мгновении, когда мне нужно было сказать правду, и я не сказала.

Когда я замолчала, в комнате долго слышалось только моё прерывистое дыхание.

Джи сидела очень тихо. Потом спросила:

— Киара… ты знаешь, почему он был так уверен в твоей смерти?

Я подняла на неё заплаканные глаза.

Она чуть сжала мои пальцы.

— Эдвард говорил мне, что в карантинной больнице ему выдали твоё тело. Он был уверен, что это ты. Был уверен, что похоронил тебя.

Мне показалось, будто комната слегка качнулась.

— Что?..

— Да. Именно так.

Я смотрела на сестру, не в силах сразу вместить услышанное.

Боже…

Значит, всё это время Эдвард жил с уверенностью, что видел моё мертвое тело?

Я подошла к окну. На дорожке внизу лежала тень дерева. По ней прошёл слуга с корзиной. Где-то звенела посуда. Мир продолжал жить, как будто ничего не произошло.

А я не могла понять услышанного.

Ему выдали тело.

Он похоронил меня.

Кого?

Чью могилу он считал моей?

Кто сделал это?

Ошибка?

Или кто-то хотел, чтобы мы никогда больше не нашли друг друга?

— Ты уверена? — спросила я, не оборачиваясь.

— Он сам мне сказал.

— Но чьё это было тело?

— Я не знаю.

Джи смотрела на меня с глубокой жалостью.

— Когда он приехал за нами в Америку, я едва узнала его, — сказала она тихо. — В Лаосе он был совсем другим. Полным жизни и силы. А там… будто держался одним последним усилием. В глазах у него горел такой лихорадочный огонь, что мне стало страшно. Киара, он любил тебя и был уверен, что похоронил. Почему же ты решила, что, увидев в доме своей бабушки женщину с твоим лицом, он должен был сразу поверить, что его жена жива?

Я закрыла лицо руками.

Каждое её слово было справедливо и потому больно.

Да. Он мог быть потрясён. Мог не доверять своим глазам. Мог считать меня просто другой женщиной, странно похожей на умершую жену. Всё это было так естественно, так понятно, что мне хотелось застонать от собственной слепоты.

Я вспоминала Эдварда совсем иначе, чем раньше. Его взгляды. Его молчание. Его растерянность. То, как он приближался ко мне, будто сам не понимал, что делает. И то, что произошло между нами в лодочном домике, и потом, в его кабинете, возле чертежей самолета. Как он целовал меня… как желал…

— Мне нужно было сказать ему, — прошептала я. — Просто сказать.

— Да, — ответила Джи очень мягко. — Нужно было. Но ты не знала всего, Киара. И ты жила в страхе. Не мучай себя так, словно тогда у тебя было спокойное сердце и ясная голова. Это неправда.

Я помедлила.

— Я не всё рассказала тебе, Джи, — начала я задумчиво, — в том кораблекрушении я потеряла нашего с Эдвардом ребёнка.

Джи ахнула и приложила руку к губам.

— Моя бедная девочка!

— Я так хотела его. Так ждала. Мне казалось, что если ребенок родится, то тогда у нас с Эдвардом ещё будет шанс снова быть вместе. Будет то, ради чего жить. А когда потеряла его, то тогда словно часть меня тоже умерла…

Джи с болью смотрела на меня, а потом подошла и прижала мою голову к себе.

— Сколько же тебе пришлось пережить, моя бедная сестра, — шептала она, гладя меня по голове, как маленького ребенка.

Если бы я объяснила всё Эдварду, то быть может, вместе мы смогли пережить то горе. Быть может, выдержали бы и неприязнь его семьи, и чужие взгляды, и всё то трудное, что ещё ждало впереди.

Если бы я ему всё рассказала…

После этого разговора с сестрой что-то изменилось во мне. Словно разрушились те цепи, что сковывали меня: мои мысли, чувства, желания.

Я продолжала жить той же жизнью: сидела с тётушками над шитьём, носила на руках Дийю, гуляла с Джи по саду, слушала дядю, смеялась в нужных местах. Но под всей этой тихой, размеренной жизнью зрело решение.

Я больше не хотела оставаться в разлуке.

Да, я всё ещё боялась. Боялась его холодности. Боялась обиды в его взгляде. Боялась вопросов, на которые сама не знала ответа. Но теперь страх уже не казался мне достаточным основанием для молчания. Хуже было продолжать жить, не сказав правды и не попытавшись ничего исправить.

Иногда я думала: напишу ему.

Иногда: нет, этого мало, я вернусь в Англию и найду его сама.

Я ещё не решилась окончательно. Письмо так и не было написано. Ни один чемодан не был собран. Но внутри меня уже совершался тот шаг, которого прежде я не могла сделать.

В то утро я вернулась к себе в комнату и с неожиданностью обнаружила на кровати сложенное красное сари с золотой вышивкой.

Я вздрогнула и замерла. С самого своего возвращения в Индию я не носила красное. У меня было множество сари различных оттенков, но именно красный я избегала, страшась новых потрясений судьбы. Этот цвет часто становился роковым для меня в прошлом.

Заметив мое лицо, слуга, принесший сари, поспешил сложить руки и произнести:

— Повелитель распорядился подготовить для вас это сари, раджкумари.

Я удивленно подняла бровь.

— Дядя?

Слуга кивнул и вышел.

А я с дрожью в руках коснулась красного шёлка.

Справившись со всеми складками и поправив юбку, я подошла к зеркалу. Волосы мои отрасли, и теперь спускались мягкими черными волнами на грудь, кожа наконец избавилась от бледности и серости и приобрела здоровый, перламутровый оттенок, который был у меня когда-то. Глаза в обрамлении густых черных ресниц сверкали в сумраке комнаты подобно двум изумрудам. Красная ткань лежала у лица придавая ему таинственное, манящее сияние.

Оценив свой вид, как вполне удовлетворительный, я поспешила к сестре и тетушкам.

Мы расположились с ними в прохладной комнате, выходившей окнами на галерею.

Сад ещё блестел от влаги, но к полудню над дворцом открылось чистое небо.

Перед нами стояли корзины с лотосами, жасмином, розовыми лепестками, тонкие нити, плоские подносы. Тётушки работали уверенно и ловко. Я старалась не отставать, но мысли мои были далеко. Я прикидывала, с чего начать письмо к Эдварду — с имени ли, с просьбы ли выслушать меня, с признания ли своей вины.

— Киара, — сказала одна из тётушек, — сходи в сад и принеси поднос с лотосами, который оставили возле южной лестницы.

Я подняла голову и удивлённо посмотрела на полные корзины перед нами.

— Разве этих недостаточно?

Тётушка посмотрела на Джи. Сестра опустила глаза, и на её губах появилась улыбка.

— Старших надо слушаться, — сказала она. — Это добродетель, за которую непременно воздастся.

— Ты говоришь почти как тётушка Чарви, — заметила я.

Одна из тётушек тихо засмеялась.

Я посмотрела на неё, потом снова на сестру.

— Вы сегодня странные.

— А ты сегодня рассеянная, — ответила тетушка Чарви. — Поднос возле лестницы в дальнем конце сада. Не заблудишься?

— Постараюсь.

Я отложила цветок, встала и поправила сари.

Красный шёлк скользнул по коленям. Золотая кайма зацепилась за край кресла, и Джи наклонилась, чтобы освободить её.

На мгновение задержала мою руку в своей.

Я посмотрела на неё.

Она улыбнулась.

— Иди.

Я удивилась её тону и ушла.

В саду было солнечно.

За последние недели дожди стали реже, и сегодняшний день казался особенно ясным, почти праздничным. Небо было глубокого кобальтового цвета. Свет лежал на дорожках золотыми пятнами. Фонтаны тихо шумели среди зелени, птицы перелетали с ветки на ветку, а ажурные каменные решётки отбрасывали на землю кружевные тени. Золотая кайма моего сари вспыхивала на солнце каждый раз, когда я проходила мимо светлого просвета.

Я спустилась по дорожке к южной лестнице и увидела поднос с лотосами. Он действительно стоял там, как мне и сказали. Я наклонилась, взяла его обеими руками и уже хотела повернуть назад, когда увидела совсем рядом павлина.

Он стоял на нижней ступени, распустив хвост так широко, что тот казался живым веером из зелёного, синего и золотого света.

Я замерла, невольно улыбаясь.

— Однажды я уже пыталась поймать такого, как ты. Только хвост мне и достался.

Я сказала это и замолчала, задумавшись. Что это был за день?

Закрываю глаза. Тот день. Тот лес. Мелькнувший между ветками хвост павлина. Тигриный рык. Крик ужаса. И затем выстрел…

— Эдвард…— выдыхаю я, вспомнив.

Конечно, это был день, когда мы впервые встретились. Когда он спас меня от тигра-людоеда. Когда откинул с лица сари и впервые увидел меня.

Сердце ударило так сильно, что стало больно.

Я помнила его глаза в тот день, силу его рук, его лицо, показавшееся тогда невозможным, слишком красивым для обычного человека. Я вспомнила, как он держал меня, как смотрел на меня в тот первый миг, когда всё в моей жизни ещё только начиналось.

Боже, как мне хотелось снова увидеть его.

Услышать его голос.

Хотя бы ещё раз.

— Киара.

Я вздрогнула так сильно, что едва не уронила поднос.

Голос прозвучал за моей спиной: низкий, знакомый до боли. На одно страшное мгновение я решила, что это снова сон, ещё одна безжалостная игра памяти. Я слишком часто слышала его во сне, слишком часто оборачивалась в пустоту внутри собственного сердца.

Но всё же я повернулась.

Эдвард стоял совсем рядом.

На нём был белый костюм. Солнце ложилось на его плечи, на волосы, на линию лица. Он улыбался. И только глаза, его серые глаза, говорили всё, чего не могли бы вместить слова: тоску, любовь, долгую муку ожидания и то тихое, почти болезненное облегчение, которое приходит, когда невозможное вдруг становится живым.

Я смотрела на него и не могла вдохнуть.