Возвращение чудес

Глава 1

– Здесь, – сказал Шклоб.

Ланц оценивающе посмотрел на крепкую дубовую двустворчатую дверь.

– Ты уверен?

– Обижаете, господин сержант, – сказал Шклоб. – Несет, я же чувствую.

Отвернувшись, он высморкался в цветной платок.

Насморк – беда нюхачей. Что Мезлер, с которым Ланц работал в доках, что Булье, который умер зимой, что вот Шклоб, доставшийся ему в наследство от ушедшего на пенсию Кригера, у всех текли сопли и слезились глаза. Издержки профессии, увы.

А Шклоб, тщедушный, сутулый, с широкой залысиной, еще и выглядел в убогом своем пальто и сером вязаном шарфе, намотанном поверх воротника, как старый, уставший от жизни пес, которого то ли пожалеть, то ли пинком отправить на улицу.

Ланц щелкнул пальцами.

Понятливый Парсонс тут же выпихнул к нему долговязого человека в кальсонах, видимо, только что поднятого с постели. Человек кутался в плед и, судя по беспокойным глазам, мало чего соображал.

– Вы – домовладелец? – спросил Ланц.

Выпихнутый переступил босыми ногами – холодно.

– Нет, господин полицейский, – он стукнул зубами. – Я – Мэл Ишер, управляющий, а дом записан во владение господина Граверна.

Ланц сморщился.

– Опустим детали. Кто живет в этой квартире?

– Г-господин Лафон.

– Давно.

– С полгода уже.

Ланц хмыкнул.

Из внутреннего кармана сюртука он достал записную книжицу и отошел от собравшихся в коридоре к окну. Серый утренний свет за стеклом заслоняла громада соседнего дома, и видно свои же каракули Ланцу было плохо.

Амаури, Артабарди…

Он перелистнул сразу две странички, напрягая зрение. Максвелл, а выше – Лэндис, Лот, Лодервуд, Лаккер. То есть, ничего, никаких Лафонов. Получается, очередной вольный экспериментатор? Если, конечно, имя настоящее.

Пряча книжку, Ланц вернулся к дверям квартиры.

– Опишите господина Лафона, – попросил он управляющего.

– Тучный мужчина за пятьдесят, платил исправно, – заговорил тот, щурясь на синеватый свет приподнятого Парсонсом фонаря. – Одинокий. Никого к себе не водил.

– Он получал посылки?

– Неделю назад, большой ящик.

– Я же чую, – сказал Шклоб и снова погрузил нос в недра платка. – Фунтов шестьдесят, не меньше.

– Сколько комнат в квартире? – спросил Ланц, оставляя комментарий нюхача без внимания. – Две, три?

– Д-две. Спальня и гостиная с камином.

– Ясно, – кивнул Ланц. – Теперь я попрошу вас и консьержа отойти в сторону, но быть поблизости.

– Я могу одеться?

– Придется потерпеть так. Сейчас мы откроем двери, и нам будут нужны свидетели. Парсонс, Эдкинс.

Оба констебля вышли вперед.

Парсонс передал своему напарнику фонарь и присел перед дверью. Несколько секунд он щупал накладку замка ладонями, затем, щурясь, осмотрел замочную скважину. И управляющий, и консьерж, впустивший их в дом дебиловатый малый лет семнадцати, смотрели на его действия с сонным безразличием.

Шклоб сморкался.

– Заперто, господин сержант, и ключ в замке, – повернул мясистое, в оспинах, лицо Парсонс, – только ломать.

– Есть чем? – спросил Ланц.

– Так «Большой Дик» в повозке, – сказал констебль.

Ланц кивнул.

– Неси.

Парсонс протиснулся между консьержем и Шклобом. Секунду спустя каблуки его ботинок выбили короткую барабанную дробь из ступенек лестницы.

– З-зачем же ломать, господин сержант? – подал голос управляющий. – Может, стоит попросту постучать?

– Вы пока можете набросить на себя что-нибудь, – сказал Ланц.

– Да, пожалуй.

Управляющий запахнулся в плед.

– И побыстрее.

– Разумеется.

Шлепая босыми ступнями, управляющий заторопился прочь из зыбких коридорных сумерек. Ланц взглядом проводил его долговязую, спускающуюся вниз фигуру и поманил к себе консьержа.

– Как зовут?

– Билли, сэр. Билли Бренсон, – подступил тот.

Парень был невысок и прыщав, белки глаз – желтоватые, зубы – кривые. Ланца он побаивался, видимо, был с полицией в натянутых отношениях.

– Жильцов на этаже много?

Билли мотнул головой.

– Нет, сэр. Еще трое. Здесь госпожа Уэсхилл, – он указал на дверь, расположенную ближе к лестнице. – А на той стороне – Фихтгофты и господин Редальон с дочерью.

– Что скажешь о господине Лафоне? – спросил Ланц.

– Жмот, сэр, каких поискать.

– А посылка?

– Это был ящик, сэр, арборитовый, не маркированный. Его выгрузили с фургона, а мне с парнем из фургона пришлось поднимать. Только господин Лафон даже перри не заплатил.

– Что сказал?

– Ничего, сэр. Просто дверь закрыл. Жмот, сэр, я же говорил.

– Ящик был тяжелый?

– Не особенно, сэр.

– И запаха ты не чуял?

Парень посмотрел на Шклоба.

– Нет, сэр. Совсем нет, сэр.

– Но сейчас-то ты понимаешь, что там могло находиться?

Билли кивнул.

– Чалдонская пыль, сэр.

Появился управляющий в сюртуке и штанах, на ходу поддергивая манжету рубашки.

– Я готов.

За ним грузно поднялся Парсонс. Короткое бревно с округлой железной насадкой на торце висело у него в веревочной петле на сгибе локтя.

Шклоб, Билли и управляющий потеснились.

Фонарь перешел во владение Ишеру. Парсонс и Эдкинс разобрали петли. Ширины коридора для «Большого Дика» оказалось не вполне достаточно, и констебли для размаха сместились правее. Команды Ланц пока не дал.

– Господин Ишер, – обратился он к управляющему, – господин Лафон выходил из квартиры после получения посылки?

– Об этом лучше спросить у Билли.

Ланц повернулся к консьержу.

– Два раза, сэр, – ответил, краснея, парень. – Последний раз он вернулся с аптечным пакетом, сэр. Я видел печать аптеки.

– Когда?

– Три дня назад.

– Господин Ишер, и вы думаете, что господин Лафон еще жив? – спросил Ланц.

– Мы не беспокоим наших…

– Я понял.

Ланц кивнул Парсонсу.

Констебли, примериваясь, по кривой поднесли «Большого Дика» к дверям, перехватили петли покрепче, и с короткого обратного хода засадили бревном аккурат в район замочной скважины.

Бамм!

Раздался немузыкальный треск, и какая-то железка, отлетев, звякнула с той стороны. Должно быть, ключ. Постояв секунду, створки со скрипом разъединились и разошлись где-то на ладонь. Из правой бессильно торчал кривой зуб замка.

Внутри было темно.

– Вам пока не входить, – сказал Ланц управляющему с консьержем.

– Да, сэр, – кивнул парень.

Парсонс прислонил бревно к стене. Эдкинс отобрал фонарь у господина Ишера. Шклоб заглянул в квартиру и тут же отпрянул.

– Ф-фу-у!

Нюхач спрятал нос в платок.

– Что? – спросил Ланц.

– Кошмаг, – гундосо произнес Шклоб. – Я туда не ходог, сэг. Там все в пыли.

– Ладно, стой здесь.

Ланц раздвинул створки. Эдкинс посветил над головой.

– Ох, ты ж, мать всех чудес! – выдохнул Парсонс.

– Осторожнее со словами, Чарльз.

Ланц шагнул внутрь.

Чалдонская пыль была всюду. На стенах. На полу. На черных шторах. На диване. На камине. На столе и на кресле.

На тучном человеке в кресле.

Ланц подошел ближе. Пыль скрипела под ботинками. Воздух посверкивал.

Господин Лафон сидел, вцепившись пальцами в подлокотники. Из-за пыли он казался обугленным, обгоревшим. Даже глаза были черными. Рот, раскрытый в беззвучном крике, походил на остывшую топку.

– Хэм! – крикнул Ланц нюхачу. – Знаешь какого-нибудь врача поблизости?

– Господин Маггей устгоит? – спросил Шклоб.

– Более чем.

– Тогда я пошег.

Нюхач исчез.

– Господин Ишер, Билли, – позвал Ланц, – зайдите.

Управляющий осторожно ступил в гостиную.

– Сэр, – жалобно произнес консьерж, – я не хочу, сэр. Это же пыль! Я здесь постою.

Ланц развернулся на каблуках.

– Хорошо, стой на пороге, дыши через платок. Платок есть?

– Да, сэр.

Парень торопливо расправил и приложил к лицу кусок серой ткани.

– Господин Ишер, сюда, – Ланц поставил управляющего у стены, рядом с комодом. – Увидите что-то, не спешите кричать.

– Я читал про пыль, – кивнул управляющий.

– Очень хорошо.

Ланц прошел в спальню.

Она оказалась узкой и какой-то безжизненной. Бельевой шкаф, тумба и кровать. Окно занавешено, пыли гораздо меньше, но, видимо, потому, что господин Лафон, как перебрался с получением посылки в гостиную, так больше в спальню и не заходил.

Куда уж тут спать, когда у тебя целых шестьдесят фунтов чалдонской пыли? Почувствуй себя чудесником, так сказать.

– Чарльз, – Ланц позвал Парсонса посветить.

В шкафу висели сюртук, брюки, дорожная накидка и четыре шарфа, черных самих по себе. Ботинки были одни, не чищенные, с прилипшей к подошвам глиной. Под кроватью – ничего. Шкатулка на тумбе пуста. В ящиках – банковский билет на пять фаундов и несколько монеток в один и два перри. Ни записки, ни документов, ни какой-либо корреспонденции. Несколько листов желтоватой бумаги – не тронутые, в редких крапинах. Пока господин Лафон определенно представлялся человеком-загадкой.

Так. Ланц подошел к окну.

– Берегите глаза! – предупредил он и сорвал штору.

С шорохом падающей ткани заискрила рассыпанная в воздухе пыль. Даже сквозь заблаговременно прижатую ладонь под веками, потрескивая, заскакали золотистые молнии. Сладковатый запах поплыл по спальне.

Три… два...

– Как вы не вовремя, сэр, – сдавленно произнес Парсонс.

– Что, не успел? – шагнул к здоровяку-констеблю Ланц.

Парсонс кривился и жмурил левый глаз.

– Куда ты пальцами? – Ланц шлепнул пальцами констебля по руке. – Выйди в коридор, проморгайся.

– Да, сэр.

Парсонс поставил фонарь на стол в гостиной и пропал в дверях, синей тенью отразившись на стене.

– Грегори? – спросил Ланц.

– Я в порядке, господин сержант, – сказал Эдкинс, присев перед камином.

– Что там?

– Дрова, сэр. Сухие дрова. И разломанный арборит.

– Господин Ишер, вы как?

– Все хорошо, – заверил управляющий.

Ланц вернулся в спальню. Он поднял штору, свернул в ком и бросил на кровать. Определенно, в комнате стало светлее. Правда, и пользы от этого было чуть. Ланц огляделся еще раз. Старая резьба по подоконнику, как неудачная попытка нанести свои инициалы. Вряд ли это работа господина Лафона. Аптечного пакета нет. Склянок никаких нет.

На всякий случай Ланц сковырнул с места подушку и присвистнул. Под подушкой лежал новенький револьвер «Гаммар». Короткий вороненый ствол. Барабан на четыре патрона. Может, их теперь в аптеках продают?

Впрочем, с ящиком пыли оружие никак не выглядит лишним. Наверняка господин Лафон перестраховался от налетчиков или таких же любителей былого, как и он сам. Правда, вряд ли стрелял из него хоть раз.

Трогать револьвер Ланц не стал.

– Чарльз! – позвал он.

– Да, сэр.

Парсонс притопал на голос.

– Здесь «Гаммар», – сказал Ланц. – Возьми, оформишь в отделении.

– Слушаюсь!

Ланц пропустил констебля к кровати и вышел из спальни. Обогнув жертву чалдонской пыли по кривой, он обмахнул полой плаща диванный подлокотник и сел на него верхом. Так у него была возможность изучить мертвеца вблизи.

Синий в свете фонаря управляющий пучил глаза.

– Видите что-то? – отвлекаясь, спросил его Ланц.

– Нет. То есть… – господин Ишер замялся. – Вижу хвост.

– У меня?

– Нет. У вашего подчиненного, – управляющий показал на Эдкинса, собирающего пыль со стены в бумажный пакетик.

– Ладонью – на глазное яблоко, посчитать до трех. Обычно помогает, – сказал Ланц.

Дальше он всецело сосредоточился на мертвеце, рассматривая лицо, поджатую воротником сюртука жирную шею, сам сюртук, руки, пальцы.

Крови не видно. Поза… поза не понятная, словно господина Лафона вдавило в кресло. Страх? Испуг? Живот все равно выпирал. По лицу не определить, черное лицо.

Не такая уж, конечно, редкая смерть.

Много их, любителей былых чудес. Двести лет минуло, а все пробуют и пробуют. Нюхают, втирают, дышат. Разве что не жрут.

А может и жрут.

История оказалась живуча, прошлое сияет недостижимым градом. Ланц, впрочем, подозревал, что большинство любителей употребляет пыль уже исключительно в целях получения удовольствия или в модных нынче опытах по расширению сознания и галлюцинирует без всякой задней мысли о чудесах и могуществе.

Пыль здесь старается на все сто.

У доктора К. Д. Роудза из Кенсингтонской больницы четыре здоровых конторских книги исписаны историями вытянутых с того света любителей. Читаешь и думаешь: вот у кого поучиться фантазии писателям-беллетристам. И солнце вам зеленое, и живые растения, что охотятся за людьми, и полеты из Кенсингтона в Лоннтаун и обратно в одной, собственно, смирительной – ветер в задницу – рубашке.

Что не приятно, видимо, опять поползли слухи, что вот-вот, должно быть, к концу года, к началу следующего чудеса вернутся.

Кто их распускал, так и оставалось неясным. Может, и не было у них одного автора.

Они вспыхивали, как болезнь, то в припортовом Кэмболле среди рыбаков, матросов и каперов, то в респектабельном Шид-да-Хилле и при этом чуть ли не в женском пансионе, то в тихом квартале Белых Одежд и неизменно собирали жатву. Если в спокойный месяц дохло три-четыре любителя пыли, то в неспокойный – до пятнадцати. Один раз – целых двадцать шесть.

Самое гнусное, слухи не всегда были беспочвенными. Редко, очень редко – но чудеса случались.

Одному Ланц и сам был свидетелем.

Года два назад любитель пыли со стажем надышал перстень. Покойный уже Булье вывел Ланца на дом в конце Пеннилейн в Челхэме, глухом районе с видом на заводы ван Кронка. Жуткий пейзаж – кривые деревья и трубы, вырастающие из болотистой почвы тех мест. Парень, некий Александр Боумен, был уже мертв. Вот как Лафон. Длинноволосый, с обострившимся, черным лицом, он сидел на ящике в пустом доме, где отсутствовала даже кровать – все продано, дом – заложен, а на скверно сколоченном столе перед ним лежало оно, чудо.

Золотой перстень с красным камнем.

Он еще посверкивал, потрескивал, будто в нем была заключена молния. Взятый в пальцы, он покалывал кожу, но рассыпался буквально через минуту после того, как Ланц его нашел.

Надо ли говорить, что вместо перстня в его ладони осталась горсть чалдонской пыли?

– Сэр.

Эдкинс встал рядом и протянул пустой пакетик и деревянный скребок.

– Да? – поднял глаза Ланц.

– Вы с мертвеца сами или мне?

– Сам.

Ланц встал, принимая пакетик и скребок.

– И зачем это вам? – спросил управляющий, глядя, как Ланц осторожно собирает пыль с виска и щеки трупа.

– Ну, как? – закончив со щекой, Ланц повел скребком по плечу мертвеца. – Чалдонская пыль ведь разная. Это, скажем так, устоявшееся понятие, что вся она с Чалдонских полей. А на самом деле…

Он встряхнул пакетик и передал Эдкинсу, который умело спрятал его за пазуху.

– На самом деле, – продолжил Ланц, отворачивая полы сюртука на господине Лафоне, – те поля давно уже перекопаны. Есть, конечно, еще старатели, которые пережигают Чалдон, но пыль оттуда уже совсем никакая, слабая, стоит дешево, и покупают ее или от безысходности, или по неведению.

Он умолк, ощупывая чужое тело.

Часы в кармашке. Пуговица. А вот и бумаги какие-то. Ланц извлек перетянутые синей лентой несколько писем. Читать сразу не стал, а, прижавшись к мертвецу, проверил у того за поясом – пусто. В брючном кармане у господина Лафона обнаружился лишь монокуляр, который обычно применяют часовщики и ювелиры.

– А кроме Чалдонских полей, – сказал Ланц, выкладывая извлеченные предметы на стол, – у нас есть Палфи-Кейк, Юконские пустоши и тысячи акров западного взморья.

– Еще Меррисьют, – добавил Парсонс.

– И Меррисьют, – согласился Ланц. – И сотни других мест. И в каждом таком месте пыль, господин Ишер, пахнет по-своему. Что, представляется, и должно иметь интерес для любого уважающего себя полицейского управления. Потому что, хоть чалдонская пыль официально и не запрещена, но по циркуляру номер один господина комиссара подлежит беспрекословному изъятию в пользу королевства.

В коридоре послышались шаги, за спиной консьержа обозначилось движение, и Ланц прекратил говорить. Мелькнувший в проеме Шклоб пихнул Билли Бренсона, чтобы человек, который следовал за ним, имел возможность войти в гостиную.

– Ваш доктог, сэг!

Доктор Эдвин Маррей имел спортивную крепкую фигуру и был моложе Ланца на целых пять лет. С возрастом многие врачи, как одышку, приобретают некоторое пренебрежение к работе на полицию, им милей их собственный контингент, который они годами растят и обихаживают, как тюльпаны на клумбе перед домом. И одного за другим сводят в могилу. Так что молодость Маррея в данном случае можно было рассматривать как значительный плюс.

Впрочем, имел доктор и минус. Тоже значительный. Сам баловался пылью.

– Труп? – вместо приветствия спросил он.

– Некто господин Лафон, – сказал Ланц, выпрямляясь.

Молодой человек, запрокинув белокурую голову, несколько мгновений вдыхал воздух тонко прорезанными ноздрями.

– А хорошая была пыль.

– Палфи-Кейк? – спросил Эдкинс.

– Скорее, взморье, за Босуаном, – сказал Парсонс. – Сейчас оттуда много везут.

– А по-моему, это Юкон, – предположил из коридора нюхач.

На бледных щеках доктора проступил румянец.

– Нет, – сказал он, – это смесь. Но очень хорошая. Плюс настойка лауданума. Интересное сочетание. Не пробовал.

– Господин Лафон, перед тем, как стать трупом, как раз был в аптеке, – сказал Ланц. – Видимо, одной пыли ему показалось недостаточно.

– Уважаю, – улыбнулся Маррей. – Поиск нового. Сам этому не чужд. – Он потер ладони. – Что ж, прибавим света?

– Пыль вас больше не интересует?

– Эта уже выдохлась, Ф… господин сержант.

Губы молодого доктора заиграли легким, едва заметным изгибом. Похоже, его смешила необходимость соблюдать субординацию. Ланц чувствовал, как тому хочется ляпнуть дружеское «Фергюс» вместо «господин сержант».

– А труп?

– Осмотрю при свете. Не люблю вашу «синьку», – кивнул на фонарь Маррей.

– Хорошо, – Ланц поправил на господине Лафоне полу сюртука. – Грегори, Чарльз, займитесь шторами.

– Мне отвернуться? – торопливо спросил управляющий.

– Обязательно, – вместо Ланца ответил доктор. – Вспыхнет любо-дорого. Пыли много. Пыль, повторюсь, хорошая.

Констебли встали у окон.

– Вы там тоже глаза поберегите, – сказал им Ланц.

– Мы с понятием, сэр, – заявил Парсонс.

– Готовы?

Перед тем, как закрыться ладонью, Ланц выхватил глазами, запечатлел в памяти картину – господин Ишер – затылок ежиком – смотрит в стену, уткнулся носом, Билли Бренсон зажмурился, но открыл рот, от Шклоба – одно плечо в проеме. Эдвин Маррей присел на стол и высунул язык в попытке поймать пыль, как дети ловят снежинки.

– Давай!

С треском обрушились шторы. Одна, кажется, порвалась, разошлась надвое, забитая в щель Лафоном сильнее, чем нужно. Хлынул, затопил гостиную серый утренний свет. Ойкнул невидимый управляющий.

Шелест схлопывающейся, искрящей пыли был похож на шелест стрекозиных крыльев. Ланц ощущал, как справа, слева, сверху по всей комнате загораются и тут же гаснут крохотные солнца. Шрис-рисс-рисс-рисс.

Шестьдесят фунтов злых и колючих искр.

Он не успел выдохнуть, как за сомкнутыми веками грохнуло, пол под ногами качнулся, а кресло с Лафоном подскочило и, кажется, опрокинулось.

Землетрясение?

Ланц упал, вслепую щупая пол. Пальцы нашли изогнутую ножку кресла, перебрались на боковую стенку. Где сам мертвец, интересно.

– Что? Что поисходит? – с испугом спросил консьерж.

– Чудеса! – крикнул Маррей и расхохотался.

Пыль взрывалась и посверкивала.

– Эдвин, заткнись! – приказал Ланц.

– Я вас не вижу, господин сержант! – весело прокричал доктор. – Я не вижу ни черта! А вы видите?

– Нет.

– Хотите, я вам кое-что скажу, господин сержант? – со смехом спросил Маррей.

Ланц прополз вбок и наткнулся на ногу господина Лафона. Это его несколько успокоило. Никуда не делся любитель пыли. Умер и умер. Не вскочил, не выпрыгнул в окно, не таранил стену. Уже хорошо.

Просто вывалился из кресла.

– Что же вы мне скажете, господин доктор?

– Что скажу? Скажу, что ваш мертвец был замечательный мертвец.

Ланц поднялся и пошел на голос.

– Чем же он замечателен?

Край стола царапнул бедро, и Ланц протянул руку вперед, намереваясь схватить доктора, как только тот ответит.

Приступ, как есть, приступ.

Такое уже было – смех и странности. И он не догадался проверить зрачки. Вязать иль не вязать, вот в чем вопрос.

Ох, Шклоб, Шклоб, ты, похоже, знаешь только тех врачей, что пахнут пылью. Дернуло же согласиться...

– Ваш мертвец, – внезапно произнес у него за спиной Эдвин, – кажется, родил чудо. А ты, Фергюс, его проморгал.

– Что?

Стало тихо. Шелест стрекозиных крыльев опал.

Ланц открыл глаза. Гостиная распахнулась перед ним, дымчато-светлая, сияющая, несмотря на выгоревшие обои и грязный, затоптанный пол.

После чалдонской пыли всегда так – некоторое время все вокруг кажется ярким, детально-четким, пронзительным. Великолепной парой застыли у окон Паркинс с Эдкинсом, Эдкинс наголову ниже, но компенсирует это широтой плеч и толщиной шеи. Темнеет проем – ни консьержа, ни Шклоба, частые царапины на деревянных панелях в коридоре видны – залюбуешься. Таращится оббитыми углами каминная полка. Катятся лаковые разводы по столешнице. От каждой складки на брюках и сюртуке господина Лафона веет высоким искусством, и сам господин Лафон выглядит свежо и импозантно. Несмотря на то, что труп.

Ланц повернул голову.

– Что ты хочешь сказать?

Эдвин, будто глазурью облитый светом, развел руки.

– Посмотри сам. Я не стал трогать.

Проследив за его взглядом, Ланц почувствовал слабость в коленях. На полу у стола лежал короткий, серебристого цвета кинжал. Должно быть, раньше его закрывала нога мертвеца. Потому Ланц и не заметил.

Выпал? Выскользнул из руки? Был засунут между боковиной кресла и бедром? Тогда да, тогда господином Лафоном могло и выстрелить.

Ланц присел на корточки. Маррей последовал его примеру.

– Сэр, – надвинулся Парсонс.

– Все, можно открыть глаза? – спросил управляющий.

– Открывайте, господин Ишер, – сказал Ланц. – Давно уже можно.

– Я был предусмотрителен. Послал за санитарной каретой, – сказал Маррей. – Возьмут труп.

В двери заглянул Шклоб.

– Что там?

– Артефакт, – сказал Ланц.

– Не рассыпался?

– Целехонек.

Кинжал посверкивал. У него была желтоватая костяная рукоятка, слегка треснувшая и перевязанная кожаным ремешком. По кости косо шла резьба из непонятных символов. Из головки торчал кривой металлический зуб.

Клинок был тонкий, сужающийся к острию. Без рисунка, без клейма мастера, с коротким, почти у самой пяты желобком.

– Интересно, – сказал Маррей.

– Не может быть, чтобы Лафон его выдумал, – сказал Ланц.

– Надышал.

– Я просто слышал, что выдумать ничего нельзя. Пыль впитывает и материализует уже увиденное, бывшее, когда-то сделанное.

Доктор стукнул по половой доске пальцем.

– Могу взять, Фергюс, – сказал он, посмотрев на Ланца. – Для исследования.

– Нельзя, – прогудел сверху Парсонс. – Циркуляр номер два.

– Да, – сказал Ланц, – любой артефакт, полученный с помощью чалдонской пыли, подлежит безусловному изъятию в пользу королевства.

Он осторожно, двумя пальцами, подхватил оружие и перенес его на стол.

Кинжал весил где-то около фунта. Не больше. Несколько секунд потом в пальцах держалось ощущение жжения. Ланц непроизвольно тряхнул кистью.

– Что? – спросил Маррей.

– Жжется.

– Артефакт. Артефакты мало кому подчиняются.

– Это так, господин сержант, – шагнул в светлую, очищенную от пыли гостиную Шклоб. – Такие вещи, я слышал, служат только своим. Ну, тем, у кого чудесники есть в предках. Только им, да. Редко кому другому.

Ланц поиграл желваками.

– То есть, предположительно, в нем есть чудесная энергия?

Маррей фыркнул.

– Зачем иначе циркуляр номер два?

– Вряд ли, правда, ее много, – сказал Шклоб.

Ланц щелкнул по кинжалу ногтем, заставляя его закрутиться по часовой стрелке. Крохотные молнии, срываясь с лезвия, растворялись в воздухе.

– И дороги такие вещи на рынке?

– До тысячи фаундов, – сказал Маррей.

Ланц присвистнул.

– Какие у вас разносторонние интересы, доктор. Вам, наверное, лучше заняться трупом. Он лежит у вас за спиной.

– Как скажете.

Маррей отошел от стола. С минуту он возился с господином Лафоном, пытаясь посадить его обратно в кресло, но тот был слишком тяжел. В результате Эдкинс с управляющим пришли ему на помощь, втроем они подняли труп и поместили его на сиденье. Ланц следил за их возней краем глаза.

– Парсонс, у вас есть ножны или что-то подобное? – спросил он.

– Нет, сэр, – констебль порылся в карманах мундира. – Разве что платок, сэр.

– Не надо, – Ланц жестом показал Парсонсу, что кусок грязно-голубой ткани, зажатый у того в кулаке, его не устраивает. – Билли, Билли Бренсон!

– Да, сэр, – заглянул из коридора парень.

– Что ты там прячешься?

– Труп, сэр.

– Понятно. Найди нам мешковины, что ли, – попросил Ланц.

– Для мертвеца?

– Для кинжала, болван!

– Да, сэр!

Консьержа сдуло.

– Господа, – тут же возникла в проеме какая-то старушка в простом сером платье, но с жемчужным ожерельем на шее, – что здесь происходит? Что это за грохот?

У нее слегка, но безостановочно покачивалась голова, и пучок седых волос на макушке ходил из стороны в сторону.

– Я разберусь, – сказал нахмурившемуся Ланцу управляющий и шагнул к дверям. – Доброе утро, госпожа Уэсхилл.

Старушка подслеповато сощурилась.

– Господин Ишер? А я уже хотела вам жаловаться. Думала, такой тихий сосед был, и вдруг, понимаете, устроил.

– С господином Лафоном случилась неприятность.

Управляющий подцепил старушку под локоть и повел в коридор.

– Он заболел? – удивилась та.

– Умер.

– Да, это огорчительно.

Звук шагов удалился, чтобы вернуться размеренным стуком крепкой обуви.

– Нам сюда?

В гостиную заглянули два парня в мешковатых черных робах – брюнет и рыжий. Оба санитара были молоды, и Ланц решил, что они проходят практику при больнице на Норд-Кэмделл-Уордвик. Других больниц поблизости все равно не было. К тому же на Норд-Кэмделл-Уорвик имелся морг.

– Сюда, – сказал он.

– А где клиент?

Любопытный брюнет завертел головой.

– Здесь, – ответил Маррей, отступая от кресла.

Брюнет оценил мертвеца.

– Ого! Вот так туша! Мы утащим его, Крис? – обернулся он к рыжему.

– Посмотрим.

Напарник его, похоже, был не в настроении.

Они втащили брезентовые носилки и разложили их на полу. Эдкинсу и Маррею пришлось поучаствовать в операции перегрузки.

– Любитель пыли? – спросил брюнет.

– Других не держим, – ответил доктор.

– Видишь же, кожа золотится, – сердито сказал рыжий санитар.

– Несите уже, – с досадой сказал Ланц, которому суета вокруг мертвеца здорово надоела.

Подтянув стул, он стал производить ревизию предметам, извлеченным из карманов господина Лафона. Повторно. Пуговица от сюртука. Монокуляр. Часы-луковица мастерской Иоганна Ватцке – в серебряном корпусе, без гравировки, слегка поцарапанные, не слишком дорогие. Он приложил их к уху – тикают.

Документы.

Ланц развязал ленту. Санитары, с натугой подняв носилки, потащили труп к дверям. Глядя поверх бумаг на то, как их шатает, как опустился до пола брезент с телом, Ланц подумал, что они обязательно грохнутся на лестнице.

– Грегори, помоги убогим, – сказал он Эдкинсу.

– Да, сэр.

Констебль остановил санитаров и подхватился спереди. Вместе с ними вышел и Шклоб.

– Я домой, сэр, – сказал он, высморкавшись.

– Береги нос.

Итак, документы. Ланц дождался тишины после отправления господина Лафона и развернул несколько вдвое сложенных листов. Глаза побежали по неровным строчкам. «Дорогой Ричард! Гилмор Савиной рассказал мне, что тебе пришлось съехать с Элмер-лейн, другого адреса ты не дал, а, значит, два моих письма к тебе, считай, пропали впустую…»

Ланц прервался, поскольку Маррей подсел сбоку.

– Что?

– Ничего, – ответил Эдвин.

Он выложил на стол походную чернильницу, перо и лист размером с ладонь.

– Собираешься писать заключение? – спросил Ланц.

– Не вижу препятствий.

Эдвин скрутил крышку с чернильницы. Ланц передвинул поблескивающий кинжал к себе под левую руку. Доктор хмыкнул.

– Вот! Нашел!

Консьерж ворвался в гостиную, размахивая куском полотна.

– Вот! – он остановился перед столом. – В кладовке ножницами отрезал.

Ланц посмотрел на косой край мешковины.

– Молодец, Билли. Ты свободен.

– Я могу…

– Не надо. Займись своими делами.

Ланц закрылся от консьержа письмом.

«...Он сказал мне, что все свои средства и то, что тебе высылала я, ты тратишь на чалдонскую пыль...»

Маррей скрипел пером. Вывел одно неоконченное предложение: «Я, доктор Эдвин Эммануил Маррей, произвел осмотр тела, обнаруженного по адресу...» и остановился.

– Что? – спросил Ланц.

– Дай мне подержать кинжал, – попросил Эдвин.

– Зачем?

Несколько секунд блондин смотрел на Ланца, и в глазах его с расширенными от употребления пыли зрачками тлела досада.

– Хочу почувствовать.

– Что?

– Заключенную в нем силу.

– Думаешь, это тебе доступно? – спросил Ланц.

Маррей покосился на Парсонса, застывшего у окна. Констебль следил за погрузкой господина Лафона в санитарный фургон.

– Можешь посмотреть в своей книжечке, я считаюсь потомком Моррафана.

– Ты не говорил мне раньше, – сказал Ланц.

– Фергюс, я много чего тебе не говорю, – улыбнулся Эдвин, выбрал монокуляр и подставил его к правому глазу. – У нас слишком разные интересы. И потом – я узнал об этом не так давно. Не было времени сообщить. Это что, помешает нашей дружбе?

Увеличенный глаз с серо-зеленой радужкой и красноватым, пронизанным капиллярами белком, выглядел отвратительно.

– Убери, – сказал Ланц.

– Пожалуйста, – монокуляр брякнул о столешницу. – Так можно?

– Ты помнишь, что я отвечаю за тебя перед твоей матерью? – понизил голос Ланц. – Я обещал ей.

– И как это связано с моей просьбой?

– Любые чудеса опасны.

– Чудеса выдохлись больше двух веков назад, – усмехнулся Эдвин. – Как и чудесники. Мне просто интересно, что надышал господин Лафон.

Ланц решал недолго.

– На! – он подвинул артефакт к Эдвину.

– Господин сержант, сэр, – подал голос Парсонс, – я не думаю, что это правильно, сэр. Циркуляр номер три…

– ...запрещает передавать артефакты третьим лицам. Я знаю, Чарльз, – сказал Ланц. – Под мою ответственность.

– Сэр, а если это оно? – спросил Парсонс, глядя, как Маррей медленно ведет ногтем по лезвию кинжала.

– Что?

– Возвращение!

– Даже я, – сказал Эдвин, положив ладонь на рукоять, – не верю в эти сказки. Но само появление таких вещей – забавно.

Он сомкнул пальцы и поднял кинжал. Бледное лицо его приняло сосредоточенное выражение. Обозначилась жилка на виске. Ланц убрал от греха подальше остатки богатства господина Лафона – часы и монокуляр.

Напряженно поджав губы, Эдвин держал артефакт так, словно тот пытался вырваться из побелевших пальцев.

– Действительно жжется, – произнес он.

– Все, – Ланц приготовил мешковину, – клади.

– Сейчас.

Эдвин дернулся, рука его с кинжалом выстрелила вверх, воздух опасно затрещал, шелестящая молния соскочила с клинка. Парсонс закрылся от вспышки плечом, а Ланц успел отвернуться.

Когда комната из слепящего света протаяла обратно, вместо артефакта перед Эдвином на столе лежала лишь горстка черной пыли.

– Вот ты молодец, – сказал Ланц, распихивая по карманам оставшиеся предметы. – Жжется ему.

– Прости, – сказал Маррей без раскаяния в голосе. – Он все равно бы рассыпался.

– Рассыпался, – кивнул Ланц. – Только в королевском хранилище, а не здесь.

– А какая разница? Оттуда, наверное, и так пыль корзинами выносят.

– Ты заключение дописывай!

– Да, господин сержант. Слушаюсь, господин сержант!

С кривой ухмылкой Эдвин склонился над листом бумаги. Заскрипело перо.

– Врезать бы тебе...

– Сэр, – наклонился, отвлек Ланца Парсонс, – я должен буду написать рапорт на имя господина инспектора Бирса. Вы уничтожили артефакт.

– Что ж, – сказал Ланц, подбирая бумаги, – пиши.

В сером, льющемся из окон свете танцевала пыль. Простая, не чалдонская.

– Сэр, я бы не хотел, чтобы вы думали обо мне плохо, – сказал Парсонс.

– Почему же? Это правильно. Пиши, – Ланц, встав, хлопнул констебля по мощному плечу. – Не можешь не писать, пиши.

– Извините, – заглянул из коридора управляющий, – а что делать с квартирой?

Ланц огляделся.

– Завтра я пришлю человека, он составит опись оставшихся вещей господина Лафона. Выделите для них угол. Затем квартира будет в полном вашем распоряжении. Кстати, почините замок и заприте ее, чтобы ни у кого не было соблазна поживиться.

– Да, сэр, – управляющий исчез.

– Все!

Эдвин размашисто расписался, снял крышку с личной печати и, дохнув на фиолетовый оттиск,смачно припечатал его поверх убористых строчек.

– Господин сержант.

Ланц взял протянутый лист.

«Я, доктор Эдвин Эммануил Маррей, – прочитал он, – произвел осмотр тела, обнаруженного по адресу Чессапик-лейн, двенадцать, Лоннтаун, девятнадцатого апреля сего года. Выцветшая радужка глаз, темный цвет вен, их вид, рисунок (траур) на внутренней стороне ноздрей, губ и золотистый оттенок кожи позволяют сделать однозначный вывод, что смерть наступила в результате чрезмерного употребления пыли, именуемой чалдонской, путем ее вдыхания. Признаков насильственной смерти при внешнем осмотре не выявлено».

Подпись. Печать с крестом, короной и номером.

– Сгодится, – сказал Ланц, убирая заключение за пазуху. – Куда сейчас?

– В Шид-да-Хилл.

– О!

– Набираю практику, – сказал Эдвин, распихивая свои принадлежности по внутренним карманам. – Как молодой доктор я пользуюсь успехом у дам почтенного и не очень возраста. Видимо, внушаю доверие.

Все вместе они вышли в коридор. Парсонс прикрыл створки, заложил платком, чтобы не разошлись. «Большой Дик» у стены уже отсутствовал.

Билли Бренсон за стойкой привстал, стянул с головы котелок.

– Доброй дороги, господа.

– Смотри у меня! – показал ему кулак Парсонс. – Только залезь в квартиру!

Консъерж побледнел.

– Что вы, сэр, я давно уже не занимаюсь такими вещами.

– И даже не пробуй! – предупредил констебль.

Он отворил скрипучую дверь, выпуская Ланца и Маррея перед собой.

На улице было холодно и сыро. На карнизе мрачного дома напротив устроились вороны – сидели неподвижно, даже не каркали.

Солнце висело мутной слюдяной каплей. Голые деревья, аллейкой выстроившиеся в направлении Блокхэм-стрит, казались цепью, сдерживающей напор клочковатого тумана.

Ланц поежился.

Широкая лужа у кареты морщилась под ветром, будто старческая кожа. Ничего не стоило угодить в нее ботинком. Мостовая зияла дырками от вывороченных булыжников – местные мальчишки кидались ими через кирпичную стену, огораживающую церковную землю и недавно отстроенную часовню на ней.

Лошади пофыркивали, терпеливо ожидая пассажиров. Эдкинс, угнездившийся на козлах, сидел истуканом.

– Ну, я пошел? – спросил Эдвин.

– Погоди.

Ланц забрался в карету и поманил приятеля.

– Что? – приблизился, придерживая полу сюртука, Эдвин.

Карета качнулась – оббив о колесо сапоги, с другой стороны в нее сел мрачный Парсонс.

– Я вот что хотел… – Ланц, улыбаясь, протянул руку. – Кинжал-то, пожалуйста, отдай. А то Чарльз вон мучается – писать на меня донос или не писать.

– Какой кинжал? Артефакт? – Эдвин неумело разыграл удивление. – Он же в пыль.

Ланц кивнул.

– В пыль. Только он ли в пыль? Или это пыль из другой ладони – в пыль? Не слишком удачный фокус. Не отрепетированный.

– Фергюс, – упавшим голосом произнес Эдвин, – я же не просто так. Он мне нужен.

– Давай.

Блондин, вздохнув, нехотя вытряс артефакт из рукава в мешковину, которую Ланц развернул в воздухе. Сверкнул, поймав свет, клинок.

– Чарльз.

Ланц ловко обмотал кинжал и передал сверток приоткрывшему рот констеблю.

– Сэр…

Расчувствовавшийся Парсонс, возможно, и прижал бы Ланца к своей груди, но делать это при свидетеле посчитал зазорным.

– Спасибо, сэр! – сказал он, пряча кинжал в недрах мундира. – Я всегда… Я, как только скажете… Чарльз Парсонс любого за вас…

– Я знаю, – оборвал сумбурную речь констебля Ланц и обернулся к Эдвину: – Прокатишься с нами?

Насупленный доктор шевельнул плечом.

– Куда?

– Довезем до Шид-да-Хилла.

Эдвин покрутил головой, разглядывая скрывающиеся в тумане концы улицы.

– Пожалуй. Но лучше до Сан-Квентина.

Ланц высунулся из кареты.

– Грегори, сначала до Сан-Квентина, – сказал он Эдкинсу и опустился обратно. – Все, садись. Довезем.

Эдвин оглянулся еще раз.

– Просто…

Он подождал чего-то, напряженно всматриваясь в фигуры тумана за аллеей, и решительно забрался в салон.

– Поехали, – стукнул ладонью в крышу Ланц.

Карета тронулась. Эдвин захлопнул дверцу, приглушая звон лошадиных подков по булыжникам мостовой. Несколько секунд, прижавшись щекой к стеклу, он следил за тем, как один за другим пропадают из виду дома по Чессапик-лейн за номерами десять, восемь, шесть и четыре – красно-коричневый камень, надстройки, серо-желтая черепица, узкие окна, – потом откинулся на спинку сиденья.

– Что там? – спросил Ланц.

– Кажется, за мной следят, – сказал Эдвин.

– Кто?

– Не знаю. Человек в черном.

Мимо синей тенью мелькнула женщина.

– Есть причины?

Эдвин усмехнулся.

– Не помню.

Чессапик-лейн перешла в Блокхэм-стрит, вывески магазинов и торговых контор раскрасили мрачные фасады. Сотню футов рядом с каретой бежали дети – два мальчика и девочка, чумазые, худые, все трое лет семи. Ланц так и не понял, выпрашивали они милостыню или просто соревновались в скорости с лошадьми.

– Значит, кинжал для защиты? – спросил он.

– Возможно. Не знаю. Да, – сказал Эдвин.

– Мне кажется, револьвер надежнее.

– Еще охрану мне предложите, господин сержант.

Они выехали на мост Вантро, воспарив над свинцовыми водами Старой Эрны. Далеко, у излучины, белело пятно паруса – должно быть, какой-то контрабандист спешил в Гаррипорт с утра пораньше.

Ветер гнал облака. Видимые с моста северные окраины словно вуалью накрывало угольной пылью. Хорошо, не чалдонской.

С Вантро коротким переулком они выбрались на площадь Суда, свернули за монструозным зданием военного министерства и покатили мимо парка, в котором взвод лимбургских стрелков тренировался с соломенными манекенами. Коли! Руби! Нападай!

С другой стороны тянулась, не кончаясь, длинная колоннада Торговой Палаты, учрежденной в честь Его Королевского Величества короля Георга.

Морось брызнула на стекло.

– Так тебе нужна помощь? – спросил Ланц.

Эдвин скривил губы, потом сказал:

– Видишь ли, я повзрослел, Фергюс. И теперь все свои проблемы решаю сам.

– Это связано с пылью?

– Думаю, нет.

– Тогда с чем?

– С воровством, – не сдержался Парсонс.

Эдвин усмехнулся.

– Возможно, – сказал он, – я вообще все это придумал. Забудь.

Дальше ехали в молчании.

Скоро башенки Сан-Квентина показались над крышами домов, короткий проезд по набережной вывел их на бульвар Анны, широкий и по утру совершенно пустой, колеса простучали по рельсам пущенной полгода назад конки.

Грязно-белый Сан-Квентин повернулся пристроенным застекленным корпусом и одетой в леса стеной. Послушники в серых балахонах за прутьями кованой ограды уныло мели землю и сгребали прошлогодние листья в кучи.

Эдкинс остановил лошадей.

– Приехали, – сказал Ланц.

– Да.

Облачная тень накрыла карету. Эдвин помедлил, потом тряхнул головой.

– Ладно, – он открыл дверцу, – если что… Ты же живешь по прежнему адресу?

– Да, – кивнул Ланц, – Норридж, двадцать три.

– Возможно, я зайду завтра.

– Лучше после шести.

– Я знаю.

Эдвин выбрался из кареты.

– Ну, все, – он посмотрел на Сан-Квентин, – я пошел.

Это был последний раз, когда Ланц видел Эдвина живым.

Глава 2

– Ну, как я тебе?

Виолетта повернулась к подруге.

Над верхней губой у нее топорщились анекдотичные темные усики, составляющие на удивление органичный ансамбль с мазком угольной пыли на скуле и наведенными под глазами тенями.

– Изможденный шахтер? – высказала предположение Дора.

Виолетта бросила взгляд через плечо на зеркало.

– Шахтер? Скорее студент, подрабатывающий на заводе ван Кронка.

– Ну, возможно. Только уж слишком смазливый студент.

– Утонченный.

– О, да!

Дора фыркнула, показывая, какого она мнения о маскараде вообще. Порывшись в белье, пять минут назад висевшем в гардеробе, а сейчас горой лежащем на столе, она вытянула свободного кроя куртку с рядом крупных металлических пуговиц.

– А это у тебя откуда?

– Так я тебе и сказала! – Виолетта выхватила куртку из рук Доры. – Она стоила мне фаунд.

– Ей красная цена – три шильда.

– Не скажи, – Виолетта просунула руки в рукава. – Ткань очень плотная.

Она запахнула полы.

– Ну, не знаю.

Дора заставила подругу повернуться, рассматривая, как сидит куртка на ее тонкой фигуре.

– В целом, годится, – сказала она, застегивая куртку на две средних пуговицы. – Груди, по крайней мере, почти не видно.

– Мне сказали, раньше в таких ходили матросы.

– А сейчас каждый второй оборванец, – сердито произнесла Дора.

– И я!

– И ты, – кивнула Дора. – Но я не понимаю, зачем тебе это нужно. Ладно бы это был какой-то закрытый клуб.

– А закрытый клуб мне не интересен, – заявила Виолетта, снимая куртку.

Затем она освободилась от юбки и расшитой сорочки, оставшись в одних коротких, чуть ниже колен, панталонах.

– Подумаешь, сидят состоятельные мужчины под пятьдесят или даже за пятьдесят с такими вот лысинами и с такими вот животами (округлыми жестами она показала размеры и того, и другого) и читают газеты. Или играют в карты. Или обсуждают всякие дела в мире и кто сколько дохода из них в прошлом месяце поимел.

Виолетта вытянула из белья на столе серые мужские брюки.

– Ты отстала от жизни, Ви. Сейчас в таких клубах нюхают чалдонскую пыль, – сказала Дора, наблюдая, как хорошенькие, худые ножки подруги уходят в штанины. – Все только и ждут возвращения чудес.

– Опять?

Виолетта легко подпрыгнула, натягивая брюки до пупка.

– А что, ты не слышала, что в Крэшбоу явили жемчужное ожерелье, а в Нильгреме кто-то надышал целый ларец?

– И что?

Брюки оказались великоваты. Стоило их отпустить, как они заскользили вниз, открывая белый батист панталон.

– И ничего, – Дора пришла на помощь и в одном из ящиков комода добыла подтяжки. – Не так уж часто у нас появляются чудесины. А целых две сразу… Повернись.

Виолетта повернулась. Дора зацепила петли подтяжек за пуговицы на поясе брюк и перекинула их через плечи подруге.

– Лови.

– Ага.

– Потом, – сказала Дора, – говорят, король тоже обеспокоен. Он-то знает побольше нашего. И еще служба охраны короны…

– Что?

– Мне Марта сказала, что они с полицейскими нюхачами уже вторую неделю ходят по складам в Гарррипорте. Где найдут какую пыль, все изымают подчистую. Понимаешь, Ви? Значит, тоже ждут скорого возвращения.

– Вот поэтому мы и идем на лекцию.

Виолетта поддернула подтяжки. Эластичные ленты аккуратно прикрыли соски ее небольших грудей.

– Хуже, чем в борделе, – оценила полуголую подругу Дора, хотя в голосе ее и проскользнули нотки зависти.

– Ты была в борделе?

– Брат был.

– Ф-фу!

Гримаска гадливости на мгновение исказила лицо Виолетты.

В первый же день знакомства брат Доры, Виктор, предложил ей полную страсти ночь на конюшне. Почему там? Лошади, видите ли, будоражат его своими звуками. И сам он себя чувствует от этого жеребцом. В общем, что-то было у него с головой, и Дора придерживалась того же мнения.

– Рубашку надела бы!

– Я уже поняла.

Скинув подтяжки, Виолетта, пока не сползли брюки, по-быстрому напялила через голову светлую сорочку и утрамбовала излишнюю длину ее за пояс. Подтяжки на место – и все, готово. Лишь бы усики не отклеились.

В зеркале отразился молодой человек худого телосложения и среднего роста. Студент не студент, скорее, бедный конторский служащий, где-то на складе или у топки измазавшийся в грязи. А если еще куртка…

Виолетта осталась довольна своим видом.

– Дора! – возмущенно произнесла она, увидев, что подруга еще и не приступила к переодеванию. – Ты что, передумала идти?

– Вовсе нет. Я пойду как я.

– Почему?

– Во-первых, пускают всех, – сказала Дора, наматывая на шею из бельевой кучи темный шарф. – И женщин, и даже подростков. Три перри и два перри. Во-вторых, посуди сама, что это будет за кошмар.

Она наклонилась к столику с париками и взяла с него два комка волос. Приставленные к щекам, они образовали небрежные рыжеватые бакенбарды. Скрыть природу женского лица им, конечно, было не суждено.

– А если бороду? – спросила Виолетта.

Дора с укоризной посмотрела на подругу.

– Я стану всего лишь девушкой с бородой. И, по-моему, это вызовет только нездоровый интерес среди публики.

– Поэтому я и переоделась! – воскликнула Виолетта. – Чтобы этого нездорового интереса не было! Не Виолетта Оддстоун, дочка Гарольда Оддстоуна, совладельца торгового дома «Свенсон и Одстоун» посетит лекцию, а никому не известный парень с Диккери или Челхэма.

– Просто тебе идет мужская одежда. А мне?

Дора повернулась сначала в профиль, потом анфас. Девушка она была крупная, лицо имела полное, розовощекое, с носом-кнопочкой в веснушках.

– Хорошо, и что ты предлагаешь? – сдалась Виолетта.

– Я иду как твоя девушка. Надо только выбрать платье похуже, – сказала Дора, копаясь в выложенном белье. – Парень с Диккери привел свою избранницу послушать про былые чудеса. Так нормально?

Она прижала к себе простое хлопковое платье темно-синего цвета с длинным рукавом.

Подумав, что грудь подруги в мужской наряд и впрямь будет спрятать проблематично, Виолетта кивнула.

– Только нужна еще пелерина.

Она звякнула в колоколец. Послышались шаркающие шажки, и в дверь комнаты заглянула пожилая служанка.

– Звали, госпожа?

– Да, Фирна.

– Ой! – всплеснула руками та, увидев Виолетту в брюках, рубашке и с усиками. – Вы ли это? Что вы с собой сделали?

– Ничего.

– Как же ничего? Стыд и срамота! Вы кого это, молодая госпожа, обдурить хотите? Хорошо, я по голосу вас узнала. А так бы весь дом могла по тревоге поднять. Ведь что за мужчина в девичьей комнате? Чужой, как есть чужой. Но Бог миловал.

Служанка приложила пальцы к сердцу и лбу.

Она была верующая. Как многие, считала, что однажды Бог решил наказать возгордившихся чудесников и послал в мир длани свои – Херманна и Эвха, которые выступили против тысяч и тысяч отступников и разбили их на Чалдонских полях.

Пали чудесники, рассыпались под огнем черной пылью, а люди с тех пор в наказание лишились чудес, потому как не их это дело – тягаться с Богом в мастерстве мысленного творения.

И поделом! Чисты помыслы в сердце, чисты в голове.

– А это что?

Фирна узрела одежду, вываленную на стол.

– Что ж вы такое творите-то, госпожа? – запричитала она. – Старые гардеропы для театру своего распотрошили, все к себе перенесли, а теперь что, уж выкинуть хотите? Так ведь и одежды не напасешься.

Руки ее принялись сортировать и складывать платья.

– Оно ж можно и не себе. Разонравилось вам, госпожа, наигрались, так и отдайте мне. Или вон Бетти. Она уж вам пол лбом в благодарность обобьет. У нее двое мальчишек погодки и сестры младшие.

– Фирна! – притопнула ножкой Виолетта. – Ничего я не хочу выкидывать! У тебя старая пелерина есть?

Служанка заморгала.

– На что вам?

– Для дела.

– Никак в мужской клуб, упаси господь, собираетесь забраться?

– И ты про мужской клуб! – рассердилась на Фирну Виолетта. – Будто других мест в Лоннтауне больше нет!

– А где еще на голых мужчин посмотришь? В банях да в клубах, которые сами по себе есть нечто среднее между баней и кабинетом. Я вас всех насквозь вижу, милые вы мои. Мне-то, правда, в мое время попроще было. Бережком Старой Эрны пройдешь, и пожалуйста – купаются гуртом, то угольщики, то студенты, всякого насмотришься.

– На лекцию мы идем, – сказала Дора, появляясь из-за ширмы, где переодевала платье. – Ви не хочет, чтобы на нее обращали внимание.

– Так и брали бы шляпки с вуалью!

Виолетта развернула служанку к себе.

– Фирна, что ты за примитив! Такие шляпки лет пять уже как не в моде. Тем более, что я в образе, – она коснулась усиков. – Видишь? Ты про пелерину лучше скажи: есть?

Служанка кивнула.

– Есть, госпожа, как не быть.

– Неси! – потребовала Виолетта.

– Она, правда, не слишком хороша, – обернулась у двери Фирна. – И, боюсь, с месяц уже не стирана.

– Тем лучше.

Служанка удалилась торопливым, шаркающим шагом.

– Так, – подскочила к небольшому бюро Виолетта, – сколько денег взять?

– Шильда три-четыре, – сказала Дора, сбивая рукава у плеч в складки.

Солнце проникло сквозь шторы, легло на чумазое лицо Виолетты, делая его одновременно задорным и глуповатым.

Дора фыркнула.

– Что? – обернулась Виолетта.

– Представляю, как ты ведешь меня под ручку, – сказала подруга. – Кавалер и его взятая с боем крепость.

– А еще нам придется брать двуколку.

– Ты только учти, что ты не такая богатая, как Виолетта Оддстоун.

– Точно!

Виолетта принялась выбирать монеты помельче.

– Вот, госпожа, – появилась в дверях Фирна. – Если вас устроит.

Она развернула шерстяную накидку с плетением понизу.

– Ну и замечательно! – сказала Виолетта, мазнув по накидке взглядом. – Мы вернем ее тебе вечером.

– Уж будьте добры, госпожа.

– Дора, одень.

Виолетта отступила. Дора накинула пелерину на плечи, сцепила ворот, отороченный куцым лисьим мехом, скрытой застежкой.

– Подходит, – оценила Виолетта. – Гармонии цвета, конечно, нет. Но это ж было бы чудо. Ну-ка! – Она поймала подругу под локоть. – Фирна, оцени.

Служанка встала напротив пары и сложила руки на животе. Морщинистое лицо ее приняло насупленное выражение, свело брови и выпятило губу. Несколько секунд длилось вдумчивое молчание.

– Оно ж, госпожа, больно щуплы вы в роли ухажера при такой даме, – сказала наконец Фирна. – Я бы подумала, что она слепая.

– Фирна!

– А вообще – срамота.

– Все, иди! – разозлилась Виолетта. – Пусть Джеллис вызовет нам двуколку.

– То спрашивают, то гонят...

Служанка, ворча, вышла в дверь.

– Дождя нет? – Виолетта сбила оконную штору.

Косой сноп солнечного света упал на пол. Девушка, задрав хорошенькую головку, какое-то время следила за движением облаков.

– Думаю, Ви, кепки тебе хватит, – сказала Дора. – Особенно если волосы с затылка подобрать.

– Возможно.

Виолетта постояла, оглядывая комнату и постукивая каблуком туфельки.

На неубранной кровати, в волнах взбаламученного пухового одеяла тонул медвежонок Бэгли, составлявший компанию ей на ночь. Одежда на столе – это ладно, Фирна развесит. Платье и сорочка не понятно где. И это, опять же, занятие для служанки.

Куртка.

– Ой! – сказала Дора.

– Что? – обернулась Виолетта.

– Туфли. Женские.

Виолетта проследила за взглядом подруги. Коричневый, заостренный носок туфельки выглядывал из широкой брючины нелепой деталью.

Ох, как близок был провал!

Парень с Диккери в туфельках? Какой же это парень? А не проверить ли его на прочие, не свойственные парням причуды?

– Фирна!

Подхватив куртку, Виолетта выбежала из комнаты. Дора последовала за ней. Широкий коридор, картины на светло-серых стенах, белые двери прочих комнат, стеклянные пузыри осветительных ламп.

Трок-ток-ток-ток – каблучки Виолетты застучали по ступенькам изогнувшейся лестницы.

– Фирна!

– Э-э… Госпожа?

В холле Джеллис, в сюртуке, в башмаках, с зонтом, только что вернувшийся с улицы, остолбенел от образа Виолетты в мужском костюме и при усиках.

– Где Фирна?

– Так это…

Джеллис показал рукой в сторону крыла для прислуги. Возможно, он пытался сообразить, какая болезнь приключилась с его хозяйкой.

Женщин с усиками он встречал, но чтобы они выросли так внезапно?

– Дора, подожди меня здесь, – Виолетта на ходу надела куртку.

Если бы не распущенные волосы, ни дать ни взять – мальчишка-курьер, разыскивающий адресата в хозяйском доме.

– Фирна!

Заоткрывались двери. Из комнат, кухонь, чуланов завыглядывала прислуга. Кто-то охал, кто-то спешил скрыться. Зазвенело на каменном полу оброненное фамильное серебро.

Виолетта проскочила кладовые и через бельевую направилась прямиком в кухню.

Всюду пыхал пар, развевались простыни, мелькали фигуры прачек, жуткие остроносые тени утюгов плыли по белым волнам.

– Фирна!

У нас слишком большой дом, подумала Виолетта, проносясь мимо многочисленных лоханей, столов и шкапов, пугая своей стремительностью медлительных, распаренных женщин в мокрых, облепивших тела платьях.

– Госпожа! – предупредительно крикнул кто-то.

С шумом плеснула вода. Виолетта, взвизгнув, перескочила через мутный поток, вихрящийся и уносящийся в отверстие в полу.

Туфли, впрочем, все равно намокли.

Широкий проем, бутыли лавандовой и жасминовой воды, чтобы простыни, рубашки и панталоны приятно пахли, струйки свежего воздуха из приоткрытого окошка под потолком. Пары служанок растягивали покрывала и тонкие драпировки на веревках. Пространство туманилось от водяной взвеси.

Уф-ф! Виолетта вырвалась из бельевой, как узница из заточения.

Короткий – в шаг – промежуток между комнатами и вот она, кухня, царство жара и огня, полное печей, плит, вытяжек и уходящих под потолок труб, а также железных столов, кастрюль, сковородок и разделочных досок.

Здесь стоял звон и стук ножей, мелькала посуда, клокотала вода, что-то взбивалось, брызгало кровью, смешивалось и растворялось в черных котлах. Три кухарки и повар – Оддстоуны могли себе это позволить и позволяли вот уже полвека – трудились над завтраками, обедами и ужинами для двенадцати персон, белея фартуками и шейными платками.

Генриетта Симонд была здесь местным богом с ежемесячным жалованием в пять фаундов и четыре шильда. И Гарольд Оддстоун, и Элизабет Оддстоун, и Шеймус Оддстоун, и Пенелопа Оддстоун-Книпс, и прочие родственники, а также Бьерран Свенсон были в непреходящем восторге от того, как она готовит, потакая их многочисленным вкусам.

Худая, с рыбьим лицом, с пустыми глазами и рыжими бровями, нарисованными карандашом, Генриетта Симонд ходила от стола к столу, от кухарки к кухарке безмолвной, затянутой в красное платье тенью в длинных черных перчатках и смотрела, принюхивалась, помешивала, пробовала, успевая между делом выпотрошить утку, отбить пятифунтовый кусок говядины и нарезать тонкими кольцами лук.

Виолетта выбежала прямо на нее. На нее и на сковороду, в которой шипело и плевалось разогретое масло.

– Стой! Куда?

Рука в черной перчатке, останавливая девушку, растопырила пальцы. Сковорода проплыла у Генриетты Симонд за спиной, безошибочно найдя железную подставку на столе.

– Чего тебе здесь надо?

– Фирну, – ответила Виолетта.

Рыжая нарисованная бровь приподнялась в удивлении.

– А почему она должна быть здесь?

– Ну… – девушка растерялась. – Мне казалось, она пошла сюда.

Симонд коротко кивнула.

– Понятно. Ветер в голове. Что под носом?

– Я не обязана перед вами отчитываться! – вспылила девушка. – Это усы!

– Я так и подумала, – ледяным тоном произнесла богиня кухни. – Вашей служанки, как видите, здесь нет.

Она успела стянуть одну перчатку, окунуть мизинец в стоящую на плите миску и снять мелькнувшим язычком янтарно-желтую каплю соуса перед тем, как взглянуть на стоящую перед ней Виолетту прозрачными голубоватыми глазами.

– Вы поняли?

– Я так и подумала! – заявила в ответ Виолетта.

Симонд ее бесила.

Дура! Рыбина! – шептала Виолетта под нос, возвращаясь из кухни в холл прихожей. Вся из себя! Скользкая, как… как рыбина!

Она даже топнула на некстати появившуюся из дверей девочку-служанку с ворохом белья:

– Кыш!

Ту сдуло обратно в комнату.

– Фирна!

– Да, госпожа.

Старая служанка, кланяясь, появилась перед Виолеттой, когда та уже была готова что-нибудь разнести. Ах, кровь Оддстоунов, горячая, гремучая, пороховая! Из двухвековой тьмы дышит, грохочет великий предок-чудесник, сам Томас Оддстоун, повелитель огня и искр. Как жаль, что время чудес все не возвращается! Уж рыбину-Симонд Виолетта хорошо б прожарила в кухонном интерьере.

Или запекла?

В десять лет Ви посвятили в историю семьи, в предание о знаменитом зачинателе фамилии, в то, что она является потомком Огненного Томаса и, вполне возможно, если чудеса вернутся, в ней проснется самая настоящая способность управлять огнем.

Именно в то время Виолетта, когда ее кто-то обижал, полюбила повторять себе под нос, что живи она на двести тридцать семь лет раньше... Дальше следовали кары обидчику, достойные самого прапрапра- и так далее прадеда.

Отец, однажды услышав эти слова за ужином, расхохотался. Папенька вжился в новую эпоху, в мир фабрик и рельс, пара и машинерии, и считал времена чудес не более чем занимательной сказкой.

Хотя чалдонскую пыль для «возбуждения ума» иногда нюхал.

– Где ты пропадаешь? – возмущенно выговорила служанке Виолетта.

– Господь-хранитель! – моргнула и приложилась пальцем ко лбу Фирна. – Я ж у себя. Где мне быть?

– Мне обувь нужна.

– Так найдем мы вам обувь, госпожа. Обуви в доме много. Уж чего-чего, а обуви у нас – на кажный случай.

– Мне мужская нужна.

Фирна кивнула.

– Найдем и мужскую. – Она развернулась и зашаркала по коридору. – Идите за мной, госпожа.

Смирив шаг, Виолетта последовала за неторопливой служанкой. Они свернули, углубляясь в недра служебной половины дома. Наплыл стрекот швейной машины. Из редких окон квадратами ложился под ноги синеватый свет.

– Я все же думаю, госпожа, – повернула голову Фирна, – что на вашу тонкую ножку и маленькую ступню больше подойдут детские башмачки или сапожки.

– Детские?

– Для мальчиков. Если вы хотите, чтобы они выглядели как мужские.

– Да, ты права.

Они пересекли широкую залу, часть которой была заставлена садовыми статуями и вазонами. У дальней стены двое рабочих щетками чистили разделенного на детали позолоченного бронзового великана. Один – руку, другой – бедро. Голова, отсоединенная от туловища, стояла на подоконнике, отрешенно повернутая к окну лицом.

– Сюда, госпожа, – сказала Фирна.

Следом за ней Виолетта нырнула в неприметную арочную дверь и оказалась в полутемной комнатке с прилавком, за которым сидел улыбающийся смуглый и бородатый чужеземец в белой рубахе и в чалме.

– Шримати.

Чужеземец встал и шустро поклонился Виолетте, сложив руки у груди ладонями друг к другу. Лоб его в поклоне едва не достал прилавка.

– Что он сказал? – нахмурилась Виолетта.

– Это он вас, госпожа, по-своему госпожой назвал. Индус он, – пояснила Фирна. – В Бога нашего не верит.

– Шримати, – повторил индус, застыв изваянием.

– А в чудеса? – шепотом спросила Виолетта.

– Какие в Индии ихней чудеса? Раньше наших закончились.

Фирна приблизилась к индусу и, показав на Виолетту, что-то наговорила ему на ухо. Девушка расслышала только «Асим». Улыбка чужеземца сделалась шире.

– Шримати.

Индус, поклонившись в очередной раз, выставил на пол коробку, наполненную серым песком.

– Зачем это? – спросила Виолетта.

– Отпечаток ноги просит оставить. Тогда обувь подберет.

– А откуда он у нас?

Виолетта, сев на подставленный служанкой стул, скинула туфельку.

– Так это папенька ваш его нашел. Увидел, как тот матросам на набережной башмаки чистит, и взял.

Песок в коробке был влажный, и ступня с полукружьями маленьких пальцев отпечаталась замечательно.

– Шримати.

Индус, снова поклонившись, бережно поднял коробку и поставил на прилавок. Какое-то время он, придвинув свечу, изучал отпечаток, затем, отставив большой палец, приложил ладонь, улыбнулся.

– Скажи ему, что мне нужна мужская обувь, – сказала Виолетта.

– Я сказала, – кивнула Фирна.

Индус тем временем запалил фонарь и двинулся вглубь помещения. По мере того, как он шел, неяркий свет выхватывал все новые и новые полки, на которых стояли, казалось, бесчисленные пары обуви. Вспыхивали камни на пряжках, поблескивал металл.

– Здесь есть еще башмачки вашего дедушки, когда он был маленьким, госпожа, – сказала Фирна. – Красненькие такие.

Индус пропал за полками. Свет от фонаря играл с его вытянувшейся под потолок тенью. Гигантские желто-коричневые сапоги с высокими кожаными голенищами, выхваченные мелькнувшим сполохом, на мгновение проявились на одном из ярусов. Кто из родственников приходился им владельцем, трудно было даже предположить. Возможно, это и вовсе был трофей.

– Вообще-то, я опаздываю, – недовольно сказала Виолетта, трогая усики.

Клей стянул кожу над губой, это раздражало.

– Так сейчас найдет, – сказала служанка.

С минуту Виолетта стояла, слушая доносящийся через неприкрытую дверь шорох щеток, затем подошла к прилавку в поисках колокольца или звонка, чтобы поторопить нерасторопного индуса.

Звонить оказалось не во что. На столешнице за прилавком лежала раскрытая конторская книга, полная каракулей, язык, во всяком случае, был Виолетте незнаком, зеленела обивка, несколько перьев выглядывали из стакана. Серебряная пуговица делила угол с чернильницей. На пухлой подушечке с шахматным рисунком покоилась жестяная коробочка из-под леденцов.

Фирма «Каурих».

– Госпожа! – выдохнула служанка, когда Виолетта, перегнувшись и проказливо высунув язык, завладела чужой коробочкой.

– Я только угощусь, – сказала девушка.

Строптивый «Каурих» никак не хотел открываться.

Индус пропал совсем, даже света от него не осталось. Возможно, его где-нибудь завалило семейным обувным богатством. Подумать только, еще дедушкины башмаки!

– Какая глупая коробка!

Виолетта подцепила крышку ногтями.

Пуф-ф! Из раскрывшейся коробочки взвилось черное, посверкивающее облачко. Фирна отшатнулась. Виолетта чихнула.

– Пыль!

– Чалдонская!

Виолетта чихнула снова. Из-за полок, из-за многочисленных пар обуви появился, распространился пятнами свет.

– Госпожа, положите, – забеспокоилась служанка. – Совсем не дело, когда вас поймают за воровством.

– Сама знаю! – Виолетта захлопнула крышку. – И это, между прочим, не воровство, а любопытство!

Она вернула коробочку на подушку.

– Погодите.

Фирна подступила и прошлась ладонями по вороту, полам, рукавам куртки, стряхивая невидимые в полутьме улики. Три, нет, четыре искорки взлетели и погасли.

– Все! – Виолетта отбросила руки служанки.

– Ну, все так все, – согласилась Фирна.

– Просто все нюхают эту пыль!

– Человек слаб.

– Даже папенька!

– О, ваш папенька еще сущий ангел, госпожа. В Гаррипорте есть специальные курильни, где люди аж целыми днями вдыхают эту мерзость.

– А почему курильни?

– По…

Договорить Фирне не удалось. Улыбающийся индус вынырнул откуда-то сбоку. Звякнул поставленный на стойку фонарь.

– Шримати.

Индус застыл в поклоне. Выше склоненной головы, выше чалмы поднял добытое.

На ладонях у него покоились два сапожка небольшого размера. Каблук. Квадратный носок. Пуговицы на коротком голенище.

– Мне подойдут? – спросила Виолетта.

Индус не ответил, держал сапожки, ожидая, когда девушка изволит взять его находку. А то того и гляди, шагнет вперед, боднет в живот.

– Ну, ладно.

Виолетта опустилась на стул.

– Фирна, надень, – приказала она служанке, скинув туфельку и поддернув вверх штанину на правой ноге.

– Слушаюсь, госпожа.

Фирна взяла один сапожок, нырнула рукой внутрь.

– Ох, мягко, госпожа.

– Одевай.

– Да-да.

Подобрав подол платья, служанка села прямо на пол. Прижав ногу Виолетты под мышкой, она ловко натянула на нее сапожок, потом обмахнула носок и пуговицы передником и качнулась, давая свету фонаря лизнуть мягкую кожу.

– Встаньте-ка, госпожа.

– Куда я встану? Второй надевай! – скомандовала Виолетта.

– А вдруг жмет?

– Значит, ваш индус лишится места в нашем доме.

– Асим, – дернула за полу длинной белой рубахи Фирна.

Индус приопустил ладонь со вторым сапожком.

– Шримати.

– Вот заладил! – фыркнула Виолетта.

Она поддернула вторую штанину. Служанка, покряхтывая, поменяла туфельку на сапожок. Дура старая. Виолетта пошевелила ступнями.

– Теперь вставайте, госпожа.

– Я сама! – Виолетта отмахнулась от помощи Фирны.

Индус попятился к себе за стойку.

Бум-бум. Каблуки стукнули в дерево пола. Виолетта шагнула налево, развернулась, шагнула обратно, к согнувшейся, вытирающей потное, морщинистое лицо служанке. На удивление сапожки пришлись в пору – пальцы не жало, задник не натирал пятку.

– Как, госпожа? – заморгала Фирна.

– Хорошо.

Виолетта направилась к двери.

– Да, Асим, – покопавшись в кармане, она выудила монетку в два перри и стукнула ей о стойку. – Это тебе. Заслужил.

– Шримати.

Индус застыл в поклоне.

– Фирна, – недовольным голосом позвала Виолетта замешкавшуюся служанку, – пошли уже. Я сама выхода не найду.

– Конечно, госпожа. Сюда.

Фирна зашаркала краем широкой залы. Ток-ток-ток – звонко выстукивали за ней каблуки. Виолетте нравился звук.

– Работайте, – сказала она прекратившим шуршать щетками рабочим.

Ух, таращатся!

В холле изнывающая от ожидания Дора бросилась ей навстречу.

– Ви! Где тебя чудеса носят?

– Вот! – Виолетта показала подруге сапожки.

– Замечательно! Только извозчик уже полчаса ждет! – Дора потащила девушку к входным дверям и к Джеллису, предусмотрительно стоящему на пороге.

– Он будет ждать, сколько понадобится, – высокомерно задрав подбородок, заявил Джеллис. Приоткрыв дверь для девушек, он высунул руку с зонтом. – Будьте осторожны. Моросит.

Дора первой сбежала по ступенькам широкого крыльца к двуколке. Кожаный тент был поднят, и она забралась внутрь, окропив пелерину едва ли десятком капель. Виолетта задержалась, снимая с рожка приглянувшийся цилиндр.

– Джеллис, – спросила она, пряча под цилиндр волосы, – а ты тоже нюхаешь пыль?

Слуга тронул себя за нос.

– Нет, госпожа, – ответил он. – Было несколько раз по молодости, но вот уже двадцать с лишним лет я к этой заразе не притрагиваюсь.

– А зря! Ты слишком серьезен!

Виолетта расхохоталась и, вырвав из рук Джеллиса зонт, сбежала с крыльца. Двуколка качнулась, принимая в себя ухажера с усиками.

Извозчик повернул голову.

– Куда, молодой господин, ехать?

Виолетта переглянулась с Дорой.

– На Хем… – она закашлялась, сообразив, что голос ее слишком мягок для мужчины, и добавила хрипоты: – На Хемсвиль-стрит, пожалуйста.

– К университету, что ль?

– Да.

Извозчик стегнул кнутом воздух.

– Будет сделано.

Песок скрипнул под колесами. По широкой дорожке двуколка выехала за ограду и повернула налево. По правую руку поплыли заросшие владения Кабберлингенов. За вязами и молодыми дубками едва-едва проглядывал дом, хилой и вроде бы совсем нежилой.

Дождь колко постукивал в тент.

– Может мы зря едем? – наклонилась к подруге Дора.

– Не говори глупостей! – сердито прошипела Виолетта.

Двуколка миновала пустой участок, за которым потянулись постройки, конюшни и открытый манеж конного клуба. На мощеной улице за рядом низких, выкрашенных в желтый цвет домиков повозку, пусть и подрессоренную, стало ощутимо трясти. Дора ухватилась за край тента. Виолетта держала равновесие с помощью зонта, упертого в скамью, на которой сидел извозчик, но ей казалось, что вот-вот, на следующем футе, ее вытряхнет на мостовую.

Навстречу им, гремя, прокатили длинный крытый экипаж и пристроившаяся за ним двуколка. Пассажир двуколки, высокий, в плаще и кепи, под козырьком которого не видно было лица, то ли из озорства, то ли из какого-то еще соображения, привстав, попытался заглянуть под тент их повозки. Мелькнул янтарно-оранжевый набалдашник трости.

– Брысь!

Извозчик успел оттолкнуть негодяя ногой, а дальше двуколки разошлись, и они продолжили путь, как ни в чем не бывало. На всякий случай, правда, быстро свернули. Лошадь, повинуясь щелчкам кнута, прибавила ходу.

Двуколку провожали свистом. Какое-то время мальчишка с газетой бежал следом, выкрикивая что-то про чудеса. В прорехах между домами полоскало белью. По серому небу через весь Лоннтаун тянулись дымные плети.

– А я сегодня пыль нюхнула, – сказала Виолетта.

– Чалдонскую? И как? – спросила Дора.

– Не подействовало.

– Совсем-совсем?

– Там ее было-то.

Виолетта показала половину фаланги указательного пальца.

– Тогда могло, – кивнула Дора.

– Через Вантро или мост Дев? – обернулся извозчик. – Через мост Дев – быстрее. Но там «красные шнурки» в последнее время бузотерят.

– Через Вантро.

По Конвент-стрит и Иглтон они объехали строящийся вокзал, с которого уже вовсю отправлялись паровые составы до Беер-Менген, миновали Королевский парк, где, без всяких чудес, бил фонтан розовой воды.

По Клоухем прогрохотала конка, с подножек вагона гроздью свешивались любители прокатиться даром. Покатился потерянный цилиндр. Впрочем, недалеко укатился, исчез в ловких руках.

– Эх, времена, – вздохнул извозчик, – скоро, говорят, и лошадей всякой паровой машинерией заменят.

Мост Вантро обозначился высокими башенками перед въездом. На флагштоках – разноцветные флажки, один – королевский.

Движение здесь было интенсивным. Улучив момент, их двуколка влилась в поток всадников и повозок. Впереди посверкивал металлическими деталями прогулочный фиакр. Тут же шли пешеходы. Сбоку катил тележку старьевщик. Дальше толкал свою волшебную лавку в виде пагоды чинезец с непременной косичкой и в длинном своем платье.

– Смотри, – сказала Дора, когда они проехали мимо звенящей на все лады лавки, – можно было и чинезцем нарядиться.

Виолетте захотелось стукнуть ее зонтом по голове.

Навстречу прогрохотала нагруженная бочками телега, на самом верху сидел, цепляясь за обод, бледный мальчишка. Ему, видимо, казалось, что бочки готовы посыпаться в Старую Эрну от малейшего толчка. Виолетте, впрочем, казалось также.

Пахло рекой и рыбой, снизу периодически наплывал запах костра – песчаные пляжи под мостом облюбовали бездомные, выстроив там из топляка и мусора несколько убогих хижин. Они там и грелись, и готовили.

Миновав площадь Суда, двуколка выехала на набережную и через четверть мили, когда слева потянулись первые дощатые припортовые склады, свернула обратно в город. За рядом каменных домов показалась белая колоннада университетского здания. Обрамленная скамьями площадка перед широким крыльцом была пуста.

– Опоздали, – шепнула Дора.

В голосе ее, впрочем, не было сожаления.

Извозчик остановил двуколку напротив гранитных тумб с шарами, обозначающих вход в университетский двор.

– Хемсвиль-стрит, как заказывали.

– Сколько? – спросила Виолетта измененным голосом.

– Шильд. Только мне уж заплачено.

Виолетта кивнула. Мелочи у нее было совсем немного. Ах, Джеллис, Джеллис. Она сошла и, поддерживая образ кавалера, обогнула двуколку и помогла спуститься Доре, придерживающей подол платья. Извозчик приложил пальцы к цилиндру, выражая почтение, и щелкнул кнутом.

– Н-но!

Лошадь покатила двуколку прочь, оставляя подруг в одиночестве на мощеном тротуаре перед входом.

– Так мы идем? – спросила Дора, оглядываясь.

– Конечно!

Виолетта ухватила ее за руку.

– Это неприлично, – шутливо запротестовала Дора.

– Стойте!

С другого конца улицы к ним бежал растрепанный старик с портфелем под мышкой. Одет он был в светлые брюки, рубашку, шелковый жилет и темно-синий сюртук.

– Вы на лекцию, молодые люди?

– Да, – ответила Дора.

Запыхавшись, старик согнулся и упер свободную руку в колено.

– Это замечательно, клянусь богом.

– Вы тоже?

– О, да!

– Что ж, – произнесла Виолетта, потеребив ус, – вы опоздали вместе с нами. Лекция началась десять минут назад.

Она показала на часы на фронтоне колоннады.

– Это скверно.

Старик разогнулся.

– Подержите, – он сунул Доре портфель.

– Зачем?

– Мне надо привести себя в порядок.

Старик пригладил всколоченные волосы, подтянул манжеты, косо и недовольно поглядывая на часы, застегнул сюртук. Поправил стоячий воротник и бант под горлом. У него было свежее, румяное лицо, слегка попорченное морщинами, седая бородка клинышком и яркий след от дужки пенсне на переносице.

– Кажется, все.

Он освободил Дору от портфеля.

– Благодарю. Ну, что, молодые люди, идем? – глаза его задорно, живо сверкнули.

– Куда? – нахмурилась Виолетта.

– На лекцию!

– Так она уже началась.

– Без лектора? Что за вздор! – возмутился старик.

– Ой, – сообразила Дора, – а вы – лектор?

Старик коротко поклонился.

– Карл Мария Риттенгоф, археолог, историк, к вашим услугам, – он поцеловал девушке руку. – И давайте не станем испытывать дальнейшее терпение собравшихся.

Они пересекли площадку со скамьями и поднялись на крыльцо. Громоздкая дверь прямо перед ними открылась, явив взволнованного студента в мантии, с матерчатой сумкой для сбора денег на груди.

– Профессор! – На лице студента отразилось огромное облегчение. – Наконец-то! Собравшиеся уже шумят.

– Простите, Джейкоб, обстоятельства, – повинно качнул головой Риттенгоф. – Но теперь я здесь и готов к лекции. Народу много?

– Около сорока человек.

– Хм, прилично. Возьмите еще с этих молодых людей по нижней ставке, – показал профессор на стоящих за его спиной Дору и Виолетту. – Они мне очень помогли.

– Конечно.

Старик, приподняв портфель над головой, протиснулся в двери.

– Я вас жду, – кивнул он Виолетте.

– С вас четыре перри, – заявил студент.

Виолетта вложила в его ладонь две двухперриевые монетки.

– Прошу.

Парень ссыпал мелочь в сумку и широко распахнул створку. Дора просунула пальцы под руку Виолетты. Они уже вышли в темный холл, под громаду слегка посверкивающей хрусталем люстры, когда сзади их догнал окрик:

– Эй! Аудитория А-4, по коридору направо.

В широком, закругляющемся коридоре было пусто, редкие окна выходили на дорожки, расчертившие двор, и кирпичную стену ограды, двери аудиторий обозначались золотистыми табличками.

А-1, А-2.

– Ты видела, как он на меня смотрел? – наклонилась к Виолетте Дора.

– Кто? Профессор?

– Фу! Этот, на входе.

– Он и на меня смотрел, – сказала Виолетта.

– Ты же в образе! Он смотрел на тебя, как на соперника. Да, Ви, да. А на меня, как на объект желания.

– По-моему, он беден.

– Пф-ф! Разве это мешает романтике?

– Ха! И кто кому будет покупать цветы и билеты в ложу «Адельфи»?

– Ты невыносима!

Дверь аудитории А-4 была приоткрыта.

– Разрешите? – просунула голову Виолетта.

Риттенгоф, в задумчивости стоящий у кафедры, оживился.

– Да, молодой человек, пожалуйста. Ждем, ждем. Пока не начинали. Вы не забыли свою даму на входе?

Аудитория с готовностью наполнилась смешками и перешептываниями. Люди сидели на скамьях, колизеем поднимающихся к боковой стене. Студентов было на удивление немного. У окна расположились четверо офицеров в кавалерийских мундирах. Несколько степенных мужчин в визитках занимали места над ними, а еще выше, судя по схожести лиц, теснились их отпрыски. С некоторым трепетом Виолетта заметила, полицейского, устроившегося в центре на самом верху. Соседями его была семейная пара, решившая, видимо, просветить сына, бледного мальчика лет четырнадцати. Ближе к дверям держалась группа молодых оболтусов, скорее всего, с трудом понимающих, как их сюда занесло. Противовесом им выступали три чопорных старика, составляющих, видимо, критический и научный совет.

– Садитесь, куда угодно, – широким жестом показал Риттенгоф.

Виолетта вытянула Дору, и они под взвившийся присвист прошли мимо кафедры к свободной скамье.

– Итак.

Риттенгоф прошелся перед первым рядом скамеек, остро вздернув бородку. Установилась тишина, в которой от офицерского каре запоздало прозвучало: «А я ему...», но скомкалось, умолкло, задавленное толчками локтей.

– Замечательно, – сказал профессор и нацепил пенсне. – Благодарю собравшихся за готовность слушать. А начать я позволю себе с времен совсем далеких. Понимаю, что лекция моя озаглавлена иначе, но все же без прелюдии, без предисловия вряд ли возможно обратиться к интересующему нас времени.

Риттенгоф вернулся за кафедру. Стеклышки пенсне задорно блеснули.

– Сейчас уже все историки – и Кампанеро, и оппонирующий мне Берлинген, в том числе – сходятся в том, что земли наши около тысячи лет назад населяли две группы людей, два достаточно многочисленных народа. Одних звали пиктами, других – кхеллами или кхельтами. Пикты жили на севере и западных островах, кхеллы занимали юг и центр нашего полуострова.

– Сэр...

Обжатый дородными родителями бледный мальчик вытянул вверх руку.

– Да? – с некоторым удивлением произнес Риттенгоф.

– Вы, наверное, хотели сказать «остров», сэр.

Профессор кивнул.

– Замечательное замечание! Но к нему мы вернемся позже, молодой человек. Что же до пиктов и кхеллов, то о них нам известно совсем мало. Из того времени до нас дошли лишь мегалиты под Каллаханом и Стаффордширом, несколько рукотворных пещер в Грампианских горах да упоминание о некой битве между Красноглазым Кеннесом и Балораном Браном. Но если вы спросите меня: знали ли пикты и кхеллы чудеса, я скажу вам: да, определенно. Конечно, скорее всего, пиктские и кхелльские чудесники по сравнению с чудесниками эпохи Хэмвиллов или Оддстоунов (здесь Дора пихнула в бок Виолетту) были подобны детям, только делающим первые свои шаги, но, несомненно, они были способны «творить из пустоты», как писал незабвенный, гениальный Шекспир, заставший самый излет золотых времен, собственно, и составляющих предмет нашей лекции.

Риттенгоф перевел дыхание.

– Почему же я склонен считать примитивными способности пиктских и кхелльских чудесников? – продолжил он. – А просто потому, что они проиграли готам и варнам, хлынувшим на полуостров где-то семьсот-восемьсот лет назад. Было бы наоборот, возможно, мы имели бы пиктов и кхеллов своими далекими предками. Но увы. Сейчас мы нередко говорим: «грозен, как гот» или «дик, как варн», эти выражения прочно вошли в наш семантический оборот. При этом упоминаний пиктов или кхеллов, даже в уничижительном смысле, в нашем языке нет. Собственно, думаю, уже одно это указывает, кто был победитель, а кто проигравший во вспыхнувшей в те далекие времена борьбе за полуостров.

Но что здесь интересно? Интересен вопрос, почему вдруг готы и варны сорвались с насиженных мест и двинулись на запад. Что за ужас может гнать народы за тысячи миль от домов и могил предков? Может, невероятная засуха? Пожары? Или какая-то неведомая сила, перед которой бесполезно сопротивление? Есть у кого-нибудь подходящая версия?

Риттенгоф остановился и выжидательно посмотрел на слушателей.

– Кхм, – поднялся, кашлянув в кулак один из офицеров. Статный, высокий, с прямой, напружиненной спиной. – Возможно, их в свою очередь выдавили другие племена.

– Браво! – воскликнул профессор. – Версия замечательная. Правда, в ней есть изъян. Другие племена, получается, гнал кто-то еще? Тех же русов, кифов, бореев? В то же время, должен вам сказать, и индусы с чинезцами обнаружили непреодолимую страсть к путешествиям. Это есть в летописях, проглядывает в персидской архитектуре, в арабских бытовых и в кулинарных пристрастиях. Наконец, собственно, об этом говорит наличие индусских и чинезских фенотипических черт лица у некоторых, в нынешний момент населяющих Ближний Восток и Южную Европу народностей. Господин Ливингстон из Африки пишет, что нашел древние поселения индусов в Эфиопии. Не одно, не два. Семь! В Эфиопии!

Риттенгоф потряс пальцем для значительности.

Виолетте стало скучно. Она с трудом подавила зевок и украдкой оглянулась. Все ждали продолжения. Дураки.

Виолетта затолкала под цилиндр выбившуюся прядку. Вообще-то лекция обещала погружение в золотой век чудес. И где? Дора, даром, что близкая подруга, сидела рядом со стеклянными глазами. Интересно ей, готы интересны с этими… как их…

– А знаете, что я вам скажу? – произнес Риттенгоф, при этом лицо его сморщилось и стало смешным, как у седой мартышки. Виолетта едва не прыснула в голос. – Вызвать такое одиозное перемещение масс людей могло, как мне представляется, постепенное, – он сделал паузу, – растянутое на два, а то и на три столетия отступление чудесной энергии из тех областей, где она имелась изначально. Смотрите. Сначала это происходит в Чинезе, добирается до Индии, а далее неуклонно движется с востока на запад, как раз и заставляя, что чинезцев, что индусов, что других, буквально следовать за чудесами. В этом смысле готы и варны, объединившись, оказались упорнее всех остальных. Они не остановились, пока не заняли самые западные земли. То есть, наш с вами полуостров. Насколько я понимаю, чудесники их были сильны и смогли не только отвоевать пространство у кхеллов и пиктов, но и защитить его от тех же романов и бореев.

Так вот, где-то пятьсот лет назад, после череды мелких войн с остатками местных племен и с объединением земель под рукой великого чудесника Бриттара Каспатора, образовалось государство, в котором мы с вами по сию пору живем и которому Бриттар дал свое имя. Но есть у полуострова и готское название. Асланд. Последняя земля.

И пока Европа десятилетие за десятилетием скудела чудесами, на полуострове начался их расцвет, период, который и принято нынче называть «золотым веком», хотя длился он не сто, а двести пятьдесят-двести семьдесят лет. На этом, собственно, предисловие закончено, и мы подошли к предмету нашего исследования.

Риттенгоф поклонился, открыл портфель и достал из его недр плоскую фляжку.

– Извините, с вашего позволения.

Он свинтил крышку. Аудитория оживилась, зашевелилась, наблюдая, как профессор делает из фляжки несколько глотков. Виолетта переменила позу.

– Виски? – спросил кто-то.

– Микстура, – ответил Риттенгоф, завинчивая крышку и убирая фляжку обратно в портфель. – Для связок.

– Профессор, – раздался голос, – а про остров-полуостров?

– Я помню, – кивнул Риттенгоф, покачался на носках туфель, собирая внимание аудитории, и продолжил: – Сейчас кто только не упоминает о «золотом веке». Поветрие какое-то. Мода. Ажитация. Но, боюсь, у подавляющего большинства здесь присутствующих сложилось совершенно превратное впечатление о тех временах. Да-да, можете поверить мне, как историку. Кого я не спрашиваю, а я, признаюсь, люблю проводить опросы, у всех «золотой век» вызывает самые радужные картины. Предвкушения, впечатления, не знаю даже, как сказать. Надежды. Ложную память. Мне начинают говорить, как там все было замечательно, какие чудеса ждали всякого на каждом шагу, и как просто было сотворить себе брильянт, платье или дом. Женщины при этом мечтательно закатывают глаза, а мужчины приобретают воинственный и хитрый вид и, кажется, даже мысленно прикидывают, куда бы поставить дворец и несколько своих статуй.

По аудитории прокатились смешки.

– Так и есть, – профессор покивал, коротко улыбнувшись. – Между тем, многие забывают, что изобилие чудес совершенно не означает общего благоденствия. Увы, хотелось бы, чтобы это было так. Но еще до образования единой Бриттарии, наше общество было сословно разделено просто в силу неизбежности такого разделения. Как люди рождаются, наделенные разными способностями, талантом и умом, так в обществе происходит естественная сегрегация на вилланов, ремесленных и мастеровых людей, прислугу, торговое, военное и правящее сословие. И последними в «золотой век» по праву являлись чудесники. Они олицетворяли силу и мощь государства и, собственно, и были ее силой и мощью. При этом рядовому виллану жилось не легче, чем сейчас.

– Пфыф! – раздалось со скамьи, облюбованной чопорными стариками. – Что за глупости!

Виолетта была согласна с репликой.

Действительно, ведь золотой век – это… Это чудеса, милые безделушки, слуги, которых не надо постоянно искать, как Фирну, позолота и серебро, просторные, полные воздуха залы, великолепные балы, дворцы получше нынешнего, сложенного руками Уайтхолла. В сто, в тысячу раз лучше!

Пфыф!

– Извините, профессор, – сказали уже со скамьи, расположенной за офицерами. Плотный мужчина лет сорока, с бакенбардами и маленькими губами над мягко округленным подбородком даже встал. – То есть, вы отрицаете, что в те времена чудеса мог творить каждый?

– Нет, не отрицаю, – сказал Риттенгоф.

– Но как же…

– Не отрицаю, – повторил Риттенгоф, усаживая говорящего жестом, – возможности были у каждого. Но способности? – он упер руку в бок и обвел слушателей вопрошающим взглядом. – Способности, молодые люди! Не зря из «золотого века» гремят имена Бриттара Каспатора, Меера Лодервуда, Джона Артабарди. Нет, не зря!

Что же остальные? На слуху едва ли три, четыре десятка фамилий. В округах назовут еще с десяток местных исторических фамилий похуже. Почему? А потому что овладеть тонкостями чудесной энергии доступно не всякому, как не всякий сможет сшить сюртук или сапоги. Кто из собравшихся сможет сшить крепкие кожаные сапоги? А многие ли сколотят обыкновенный стул или кресло? Смею утверждать, что так же обстоит дело и с чудесами, и даже в «золотом веке» немногие могли сотворить нечто выдающееся.

С другой стороны, до нас дошло множество гравюр и полотен того времени изображающих действительно удивительные и, казалось бы, невозможные вещи. Воздушный замок Лаккера. Сады молний. Огни Максвелла. Оддстоунские каменные львы. Мало того, сохранилось достаточно письменных свидетельств, описывающих эти и иные чудеса и являющихся доказательством обыденности самого их существования. Даже вот выдержки из «Хроник Лоннтаунского суда». Я зачитаю…

Риттенгоф достал из портфеля растрепанную тетрадь.

– Лоннтаунский суд, надо сказать, записывал тогда не только судебные процессы, но и вел летопись города, фиксируя происшествия и события обычной городской жизни. Итак… Вот, – он перелистнул несколько страниц. – «...Летом года Сто шестого от основания Бриттарии, восьмого числа месяца августа жители Лоннтауна наблюдали небесное зрелище в честь помолвки Элизабет Чеддерн и Холомба Филиппа, заказанное чудеснику Кристиану Иверну. В воздухе распускались цветы, вспыхивали звезды, облака принимали форму кораблей и животных. В конце представления две человеческие фигуры, обозначающие Элизабет и Холомба, проплыли над головами зрителей и под множественные крики слились в долгом поцелуе...» Каково? Можете себе представить? А вот еще.

Риттенгоф перевернул страницу.

– «...Киллик Босуик, являющийся чудесником гильдии города Шеффилда, сотворил воздушный мост, коий использовал для перемещения всех желающих через Старую Эрну в районе Грейсома, но, не рассчитав сил, второго мая Сто семнадцатого года утопил семью из четырех человек вместе с грузом козьих шкур...»

Да, не могу не согласиться с тем, что Бриттария расцвела во времена «золотого века». Чудесники соревновались в искусстве, искали славы, творили многочисленные чудеса, которые восхищали и радовали или заставляли трепетать жителей полуострова. Художники ревностно переносили это на полотна, граверы вырезали в дереве и на медных пластинах. Одни архитектурные чудеса можно перечислять часами.

Это тот же Воздушный замок Лаккера, грандиозное сооружение, поднятое Эсмаэлем Лаккером и сыновьями на высоту сорока человеческих ростов. Оно перемещалось по ветру, и на одном из эстампов запечатлены паруса, натянутые на мачтах угловых башен. Это и Птичий Дворец или, иначе, Дворец Рикателло, выстроенный, казалось бы, без всякого порядка и с нарушением всяческих пропорций. Это и Морской Оплот – здание, в котором, по уверениям современников, и стены, и пол с потолком, и даже мебель – все было из воды, одновременно сохраняющей форму и продолжающей течь по кругу. Говорят, по кругу плавали и мелкие рыбы и какие-то бедные рачки.

Чудес действительно было много. Каждый чудесник строил себе башню или замок, окружал чудесами земли, непременно показывал свои силу и мастерство вилланам и горожанам, которыми правил. Мне думается, именно этот ослепительный внешний вид, этот помпезный фасад и затмевает для многих неприглядные стороны «золотого века». Да, красочно, да, грандиозно, волшебно, умопомрачительно, огненные драконы, оживающие скульптуры, безлошадные повозки, горшки, обжигающие сами себя в печи, танцующие мечи, плащи-невидимки, безумное количество в один миг творящихся чудес.

Но с другой стороны…

Профессор умолк, снова достал фляжку.

– Всегда есть другая сторона, – глотнув, назидательно произнес он. – Чудесники не были небожителями, они были такими же людьми, как и мы с вами, их потомки, потомки готов, варнов, кхеллов, пиктов и даже романов и норгов.

Уже в самом начале, при Бриттаре Каспаторе, монолитность государства была мнимой. Среди чудесников были свои парии и свои злые гении. Свои убийцы. Свои насильники. Свои исчадья. Приближенные к верховному чудеснику хотели стать еще ближе к нему. Удаленные от него стремились оказаться на месте первых. Часто чудеса выходили злыми. Часто рожденная чудесами буря забирала десятки, а то и сотни людей. Достаточно вспомнить о Красной Смерти или о Крысином короле. Наверное, каждому рассказывали?

– Все это есть, – сказал Риттенгоф притихшей аудитории, – достаточно заглянуть в архивы любого суда или муниципалитета. Правда, их сейчас прячут, считается, что их переписали, исказили, что над ними после исчезновения чудес поработали недоброжелатели, чуть ли не почитатели Херманна и Эвха. Но я скажу вам по секрету, что, скорее всего, Херманн и Эвх были просто последними чудесниками. А уж какими их преподносят верующие люди – дело совершенно десятое.

– Кстати, знаете, что наши полицейские нюхачи берут начало оттуда, из «золотого века»? – возвестил он. – Оказывается, чудеса тогда пахли по-разному. Грубо, у каждого чуда был тонкий след, аромат, как бы визитная карточка его создателя. Сначала людей, которые чувствовали эти оттенки, нанимали, чтобы зафиксировать авторство чудесника, его право, так сказать, на чудо. А позже уже их использовали, чтобы найти виновника тех или иных чудес, нанесших ущерб или вызвавших – с умыслом или без – чью-либо гибель. Нынешние нюхачи, конечно, не чета тем, трехсотлетней, пятисотлетней давности, но ведь и чудес, собственно, у нас не происходит. Теперь я хочу поинтересоваться, знает ли кто-нибудь, почему сейчас нюханье чалдонской пыли стало таким популярным?

Виолетта обнаружила, что подалась вперед. Как она мысленно не возмущалась в начале, лекция все же захватила ее.

– Так это же… – подал голос один из молодых оболтусов. – Возвращение чудес и все такое. Ну, разное из чудес.

– Это да, – с улыбкой согласился Риттенгоф. – Но в некоторых кругах, скажу вам, придерживаются мнения, что таким образом при возвращении, опять же, чудес возможна инициация, и если кто-то из ваших предков был чудесником не последнего десятка, то вы обретете его способности и навыки. Или, по крайней мере, силу.

Профессор, покинув кафедру, прошелся перед скамьями.

– Полуостров, хоть и являлся самой западной частью материка, избежать участи, которой подверглись все остальные земли, увы, не смог. Первые осечки с чудесами никто не воспринимал всерьез, кроме того, они происходили в пограничье, где это еще объяснимо и, в какой-то мере, ожидаемо. Но когда на праздновании дня рождения Эдмунда Свиссглада, не в Лоннтауне даже, а гораздо дальше, в Честере, четыре чудесника, а потом и сам Свиссглад раз за разом безуспешно пытались сотворить хоть что-то, похожее на чудо, но получали лишь едкий дымок и пригоршни пыли, согласитесь, появился повод забеспокоиться.

На Большом совете, где присутствовали тысяча двести чудесников, было принято решение отгородиться от материка стеной и каналом, и в течение трех месяцев были сотворены и водружены, охватывая восточную оконечность полуострова, три тысячи каменных зубцов, а перед ними прорыт ров шириной в одну восьмую мили и глубиной в двадцать футов. Ров заполнили водой, превратив полуостров Бриттария в полноценный остров.

Какое-то время казалось, что в этом и есть спасение.

Чудеса слабели, но так незаметно, что этому старались не придавать значения. Пока в один прекрасный день двести тридцать семь лет назад...

Риттенгоф артистично свел ладони.

– Бумм! И все чудеса исчезли. Надо сказать, это событие произошло настолько внезапно, что большая часть чудесников просто погибла в своих чудесных замках и башнях. Да, собственные детища погребли своих создателей. Так было в Лоннтауне, так было в Йорке и Биргхэме, так было по всей Бриттарии. Рухнул на землю Воздушный замок Лаккера со всем его семейством, рассыпался Птичий Дворец, утопил в себе Ричарда Перрифула его Морской Оплот. Именно поэтому, кстати, не сохранилось никаких чудесных архитектурных сооружений «золотого века» – они все обернулись пылью. На Чалдонских полях в то время проводили большие ярмарки чудес, там были зверинцы и склады. Надо ли говорить, что и там не осталось даже крохотной, с мизинец, чудесины?

Возведенные зубцы обрушились в воду, и единственный уцелевший зубец, наполовину естественный, прозванный Черным Пальцем, еще можно увидеть с берега. Семь лет назад на него в шторм налетел торговый бриг «Леонард», если помните.

После исчезновения чудесной энергии чудесники потеряли свою власть. В обрывочных записях тех лет есть указания, что за некоторыми из них, стяжавших народную ненависть, даже охотились. Это опять же говорит нам о том, что не таким уж и благолепным и повсеместно процветающим был «золотой век».

Около полусотни лет длится потом эпоха разобщения и междоусобиц, всплески чудес еще случаются, но как единичные случаи, Бриттария дышит пожарами и кровью.

Понадобился Оливер Кромвель, чтобы вытащить остров из хаоса, в который он погружался. Да, по сравнению с годами до правления Кромвеля и во время оного, когда леса «благоухали» трупами, развешанными на деревьях, а в каждом округе имелся один или два рва, в которых сваливали сотни убитых, «золотой век» выглядит гораздо привлекательнее. Но так или иначе Бриттария была приведена к порядку.

Окружные и столичные нобили приняли Хартию гражданских свобод и из семи претендентов, ни один из которых не был чудесником, выбрали короля. Как вы все знаете, им стал Карл Эймс Стюарт. При его младшем брате Лэндисе наладились связи с материком, заработала первая химическая лаборатория, число мануфактур стало двузначным и, наконец, открылся университет естественных наук, в котором я имею честь читать сегодняшнюю лекцию.

Так окончилось время чудесников.

Сейчас мы с вами осваиваем силу пара, провели триста с лишним миль железных дорог, сменили девять королей, вплотную подобрались к тайнам электричества и, как мне кажется, стоим на пороге эпохальных открытий во множестве областей человеческой деятельности, достигнуть которых нам помогают вовсе не чудеса и не чалдонская пыль, а упорство, любознательность и труд.

На этом – все.

Риттенгоф поклонился.

Ответом ему были жидкие хлопки. Слушатели принялись вставать.

– Иного я и не ожидал, – с улыбкой произнес Риттенгоф, подхватил портфель и вышел из аудитории первым.

– Ф-фух! – сказала Дора. – Я уж задеревенела вся.

Виолетта задумчиво кивнула.

Спустились, прошли перед кафедрой офицеры, негромко разговаривая, потянулись за ними мужчины в визитках.

– Не плохо, – сказал кто-то из них, тяжело шагая мимо Виолетты, – надеюсь, прочистит мозг моему Энтони.

– Действительно, с ума все сошли с этой пылью, – поддержал его собеседник. – А куда мы с этой пылью придем?

Отпрыски их стайкой пересекли скамьи поверху и с криками ссыпались в боковой проход.

– Слушай, Дора, – повернулась к поправляющей туалет подруге Виолетта, – зачем вот он все это сказал?

– Что? – спросила Дора.

– Расстроил меня совсем! А казался таким приятным старичком!

– Ну, мне было интересно.

– Разумеется! – разозлилась Виолетта. – А то, что «золотой век» это не «золотой век», для тебя ничего не значит?

– Ви, – миролюбиво сказала Дора, – он же все равно уже прошел.

На это возразить было нечего.

На выходе из университета Виолетта болезненно сморщилась – после слабо освещенной аудитории дневной свет показался ей слишком ярким.

Мужчины в визитках усаживались в просторное ландо. Офицеры, собравшись в кружок, обсуждали что-то на площадке перед крыльцом. Несколько заинтересованных взглядов скользнули по Доре.

– Пошли! – прошипела Виолетта подруге, которая вдруг надумала поправлять прическу.

Они вышли за тумбы с шарами.

– Куда теперь? – спросила Дора, оглядываясь на офицеров.

– Не знаю!

– Может, в Джеймс-парк? Там, кажется, сегодня торговый день, а еще будут выступать вольные актеры и циркачи.

– Они там всегда выступают, – сказала Виолетта.

– Ну, Ви!

– Домой хочу, – сказала Виолетта, ткнув зонтом в тротуар.

– Тогда я пойду одна, – с вызовом сказала Дора. – И это не честно, Ви! Я же уступила тебе с маскарадом.

– Но, согласись, лекция была жуткая.

– Ну, ладно, возможно.

– Ага! – обрадовалась Виолетта. – И за то, что мы пойдем в парк, ты останешься у меня дома ночевать. Джеллис пошлет кого-нибудь к вам с запиской.

Они направились вдоль университетской ограды.

Выглянуло, выжелтило стены и колонны солнце. Над вывеской магазинчика через улицу затрепетал флажок. Зеленщик с тележкой свернул в переулок, опасаясь запряженной четверкой лошадей курьерской кареты.

Простучали подковы. Где-то звякнул колокольчик. Из конторы «Брайан и Стекпол» вышел важный, тучный мужчина с двойным подбородком, вскинул трость, подзывая стоящую через дом двуколку.

Джеймс-парк встретил подруг гуляющими под ручку парами. Качались зонтики, плыли накидки. Было влажно и слякотно. Чернела земля. За стволами вязов и лип проглядывали павильоны и тенты торговых рядов. Особого ажиотажа там не наблюдалось.

– Здравствуйте.

– Доброго дня.

Виолетта ответила коротким кивком на приветственный кивок мужчины, поддерживающего под локоть даму в синем платье с пышной, метущей по земле юбкой.

– Кажется, никаких артистов нет, – сказала Виолетта.

– Может, из-за дождя?

Они прошли по мостику и оказались в широком пустом пространстве, ограниченном справа и слева прилавками. Дальше виднелся помост и цирковой шатер. Скамьи были сдвинуты к краю. Кучей лежало тряпье. Один прилавок, перевернутый, белел дощатой изнанкой. В луже мок продырявленный барабан.

– Я же говорила тебе, что никого! – сказала Виолетта, оглядываясь.

Песок между рядами был изрыт и изъезжен, хотя обычно в парк повозки не допускались.

Подруги прошли чуть дальше, удивляясь необычной безлюдности и покинутости места. Между тем, по круговым дорожкам и тротуарам, как ни в чем не бывало, движение прогуливающихся парочек не прекращалось.

– Странно, – сказала Дора.

– И ничего странного! – раздался хриплый голос откуда-то справа.

Подруги остановились.

В проходе между прилавками они заметили сидящую на бочонке накрашенную клоуном женщину. Белая краска расплывалась вокруг глаз, желтел нос, красные губы тянули к ушам нарисованную улыбку.

На шее ее, поверх кофты, блестело монисто, руки прятались в складках цветастых юбок.

– Извините, а что здесь случилось? – спросила Дора.

– Полиция! – каркнула женщина и подняла на подруг мутные глаза.

Клоуном она выглядела страшноватым.

– Но почему?

– Чалдонская пыль! Она теперь, кажется, вне закона. Даже если ты используешь ее только для представления. А уж если приторговываешь…

Из складок появилась бутыль, женщина отхлебнула из ее горла.

– И всех забрали?

Женщина кивнула.

– Кроме меня. Всех, скопом. Часть сбежала.

– Пошли! – потянула подругу Виолетта.

Она сказала это своим обычным голосом, и женщина-клоун расхохоталась.

– Недурно! Веселый маскарад! Теперь уже не купишь и четверти фунта!

Парк они покинули чуть ли не бегом, Виолетта замахала рукой, привлекая внимание свободных извозчиков. Подъехала двуколка. Хмурый бородач подождал, пока молодой человек с усиками и его дама сядут на продавленное сиденье, и только потом осведомился:

– Куда желаете?

– Ноттинг, особняк Оддстоунов.

Бородач кивнул.

– Знаю. Богатый район. Это шильд и три перри, господин.

– Поехали!

– Н-но!

Щелкнул кнут.

Джеймс-парк, а затем и Хемсвиль-стрит скоро остались позади. Правое колесо двуколки скрипело нещадно, разговаривать не хотелось.

Вновь заморосил дождь.

Виолетта смотрела, как по верхнему краю кожаного тента собираются капли. Выбоина – и они срываются прямо на подставку для ног.

До особняка докатили, наверное, за полчаса. Вантро был неожиданно свободен, на Клоухем мелькнули несколько черных полицейских карет, сгрудившихся прямо на путях у конки перед одним из съемных домов. Дымный след расползался по небу.

Двуколка затормозила.

– Особняк Оддстоунов.

Виолетта отсчитала монеты и, привстав, сунула их в руку извозчика. Все еще в образе кавалера, ей пришлось спрыгнуть в грязь и, раскрыв зонт, помочь Доре спуститься.

– Больше всего я хочу принять горячую ванну, – сказала она подруге, взбегая по ступенькам крыльца.

– Может, я первая? – спросила Дора.

– Вот еще!

Виолетта со смехом толкнула дверь и шагнула в холл. Нога ее в подобранном индусом сапожке тут же проскользнула на чем-то красном, некстати пролитом, и девушка, не удержав равновесия, растянулась на полу. Она еще недоуменно переводила взгляд с испачканной ладони на какую-то непонятную, обернутую в сюртук фигуру, скрючившуюся у вешалки, когда сзади в ужасе закричала Дора.

Глава 3

У шефа-инспектора участка на Брюирсон-стрит была привычка во время доклада подчиненных медленно массировать мочки ушей. Кто-то сказал ему, что это способствует мыслительному процессу.

Сержант Коппет мямлил, описывая незначительное происшествие с наездом кареты на Блокхэм-стрит на видного представителя городской палаты, и движения пальцев шефа-инспектора становились все более продолжительными, а мочки ушей приобрели цвет спелой вишни.

Внешность шеф-инспектор имел самую зверскую. Из-за перебитого носа, низкого лба и квадратной нижней челюсти и докеры, и мордовороты с Пилгрим, и парни тетушки Пек часто ошибочно принимали его за своего. Добавьте к этим приметам короткие баки, подергивающийся левый глаз, бочкообразную грудь, мощные плечи – и вы получите портрет Англома Пирса, каков он есть.

Ланц сидел на одном из приставленных к стене стульев и, слушая Коппета вполуха, прокручивал в голове утренний разговор с Тони-Полосатиком.

Полосатиком Тони прозвали из-за шрамов, пересекающих половину его лица. Словно медвежья лапа, не задев глаз, прошлась когтями выше, деля бровь, и ниже, нарезая долькой щеку.

Они встретились в одной из курилен Калибана, которая была устроена как лабиринт из маленьких комнат. Две двери, топчан, сладковатый запах чалдонской пыли.

Полосатик нервничал.

– Движуха какая-то непонятная пошла, – сходу сообщил он.

За стенкой кто-то пыхтел. Завитками плыл дым. Фонарь зыбким кругом светил в стену.

– Уточни, – попросил Ланц.

На топчан он садиться не стал – пятнистый вид его не внушал доверия.

– Готовимся мы к чему-то, – сказал Тони.

– К чему?

– А я знаю?

Почесав шрам над бровью, Полосатик достал из кармана длинного пальто жестяную коробочку с рисунком какого-то крылатого существа на крышке, открыл ее и защемил пальцами понюшку пыли. Швыркнул носом, втягивая.

– Я такие новости не оплачиваю, – сказал Ланц.

Тони зажмурился, как-то странно дернул шеей.

– Так я кто? – открыл помутневшие глаза он. – Мелкий «платок». Мой хлеб – вот, – коробочка качнулась перед лицом Ланца. – Прямиком из «золотого века».

– Это все? – спросил Ланц.

Тони качнулся.

– Движуха.

– Я слышал.

– Чудеса возвращаются.

– Они уже десять лет возвращаются. Все никак не вернутся.

– «Рябчики» с вашим братом по Гаррипорту шарят. Да-да, – закивал Тони. – У Цыги Кривого все выскребли. Двадцать стоунов! Триста фунтов! «Косые» половины своих запасов лишились. «Испанец» каждую ночь пыль на шлюпках гоняет, перепрятывает как от чужих, так и от своих. Это все как? Это движуха, сэр.

Ланц повернул фонарь.

На боковой стенке его была нарисована женщина с оголенной грудью, склонившаяся над горкой пыли.

– Так у вас-то что?

Полосатик сморщился.

– Сэр, я – человек маленький…

Он был удивительно предсказуем.

– Сколько? – спросил Ланц.

– Добавьте до трех фаундов.

Ланц усмехнулся.

– Ты мне на перри не рассказал.

– Но расскажу на все пять, сэр, – Тони шмыгнул носом. – Это как две пинты в кварте, чистая правда. Я хоть в Линдсом уеду.

– В смысле, завяжешь? Займешься разведением коз?

– На дно лягу, сэр.

Ланц посмотрел на информатора. Не послать ли его подальше? Дальше Линдсома.

– Что ж, уговорил.

Он достал из кармана три банковских билета по фаунду каждый, целое богатство, и положил их под фонарь. Тони мелко закивал.

– Да, сэр, это честно.

Ланц скрестил руки на груди.

– И?

Полосатик полез за коробочкой. В этот раз одной щепоти ему не хватило, и он дважды набил пылью каждую ноздрю.

– Вы знаете, кто у нас всем заправляет?

– Крошка Дьюи, – сказал Ланц.

– Во! – Тони понизил голос. – Он. А позавчера мы принимали груз с материка. Четыре ящика, сэр.

– Пыль?

Полосатик оглянулся на двери.

– Нет, сэр, револьверы, – просипел он. – Понимаете? Револьверы!

– Зачем? – спросил Ланц.

Тони хохотнул.

– Уж не для продажи, сэр!

– Налет на Лоннтаунский банк?

– Крошка Дьюи не самоубийца, нет. Какой смысл брать Лоннтаунский королевский? Тем более, с военными казармами под боком? Нет, сэр, он имеет дело со странными парнями, и эти парни, похоже, купили его с потрохами.

– Вот как?

Ланц подступил к Полосатику, ухватил за засаленный ворот сюртука, нагнул к себе.

– Тони, – зашипел он, – мне из тебя каждое слово выбивать? Вместо трех фаундов я могу обеспечить тебе пять лет Смитсоновской тюрьмы. Ты этого хочешь?

– Нет, сэр.

Вблизи кожа у Полосатика, как у всякого любителя пыли, если посмотреть на нее под определенным углом, имела золотистый отлив. Золотой век прошел, а золотые люди остались и даже размножились. М-да. Умрет Полосатик, и кожа его почернеет, будто у шахтера или кочегара при топке. Чалдонская пыль метит своих даже после смерти.

– Я тебя слушаю, – сказал Ланц.

– Я мало что слышал, сэр, вы учтите, – прошептал Тони. – Но Крошка Дьюи вчера утром имел разговор с одним из этих…

– Странным парнем? – уточнил Ланц.

– Да.

– Почему парень – странный, Тони? – мысленно свирепея, спросил Ланц.

– Потому что в маске, – выдохнул Полосатик. – Они все, кто у нас появлялись, были в масках. Черные, на пол-лица жестяные маски.

– Жестяные?

– Да, сэр. И у всех – револьверы под сюртуками.

Ланц поежился.

От последних слов ему стало неуютно. Словно холодный ветер продрался сквозь лабиринт комнаток курильни и дохнул в затылок.

Интересные вещи творятся в городе. Группа непонятных людей (военных? прибывших с материка?) подминает под себя не последнюю лоннтаунскую банду, которая «мокрухой» почти не занимается и работает, в основном, по бельевым магазинчикам и лавкам в восточном Лоннтауне до Шид-да-Хилла, обносит богатые дома да приторговывает пылью. Тем не менее – револьверы и маски.

А может Крошка Дьюи, который вымахал за шесть футов и здорово растолстел, остыл к нынешнему бизнесу и перед тем, как удалиться на покой, решил сорвать большой куш? Действительно, какой там прибыток с ворованных тряпок, сбываемых на многочисленных мелких рынках по бросовой цене? Ну, скорее, с пылью вместе фаундов двадцать, двадцать пять в месяц, половина из которых идет на поддержание штанов всей той братии, что обеспечивает Крошку этим доходом. Половина из оставшейся половины идет в общий фонд банды – на помощь неудачливым «платкам» в тюрьмах и их женам и детям снаружи. Остается пять или шесть фаундов, что, в сущности, не так уж и мало, если не мечтать о большем.

Полосатику вон и три фаунда – богатство.

Дьюи же – бандит честолюбивый. Одно время даже пытался прибрать к рукам причал Носатого Мануэля в Гаррипорте.

– Итак, – сказал Ланц, – Крошка Дьюи имел разговор…

– Да, сэр.

– О чем они говорили, Тони? Ты же именно про это хотел мне рассказать? И, заметь, я больше не прибавлю и перри.

– Сейчас, сэр, мне нужно собраться.

Тони был здоровый малый, но Ланцу удалось приподнять его над полом, стиснув в кулаках сюртучные отвороты.

– Соберись, Тони, – прохрипел он. – Очень тебя прошу.

Поставленный на место Полосатик секунды три хлопал глазами, видимо, соображая, не пыль ли подняла его к низкому потолку.

– Тони.

– Да, сэр. Я слышал, сэр, – заговорил информатор, щупая коробочку в кармане. – Там есть закуток, о нем мало кто знает, панель сдвижная, и все слышно, о чем в кабинете говорят. Но не видно, нет. Я не сам, мне Питерсон этот секрет открыл перед самой своей смертью.

– Питерсон по прозвищу «Топор»?

– Да, сэр.

– Дальше, – потребовал Ланц.

– Тот, кто пришел к Крошке, он говорил, что Крошка не должен трусить и сомневаться в их возможностях. Он сказал, что ждет от него выполнения обязательств. Он сказал, что за те деньги, что они вложили в его бизнес, тот должен быть готов нагишом станцевать румбу с Ее Королевским Величеством.

– Румбу?

– Да, сэр. А Крошка сказал, что его парни привыкли управляться с дубинками и ножами, но не с револьверами. Они не душегубы, сказал он. И это правда, сэр. Даже Питерсон, упаси Господь и Длани Его его душу, был неплохим человеком.

– Ближе к делу, Тони.

– Да-да. И Крошка еще сказал, что его собеседнику надо отдавать отчет в том, что после его акции полиция весь Лоннтаун перевернет вверх дном. А тот ответил, что у полиции будет полно забот и без этого.

– Что за акция?

Тони замялся.

– Убийство, сэр.

– Где?

– Не знаю, сэр. Они не говорили.

– Что?

Ланц привстал на носках...

– Фергюс, Фергюс, ты меня слышишь?

Голос шеф-инспектора заставил Ланца очнуться.

– Да, сэр.

– Ты спишь на докладе, чудеса тебя побери? – грозно потянулся из кресла Пирс.

– Нет, сэр, – преувеличенно бодрым голосом сказал Ланц. – Задумался. Важная информация.

Он вытянулся перед шеф-инспектором.

Начальство несколько секунд разглядывало его колючими глазками, потом взмахом руки отпустило сержанта Коппета и, подвигав тяжелой челюстью, стукнуло по столу костяшками пальцев.

– Бедлам и цирк, а не королевская полиция, – шеф-инспектор опустился обратно в кресло. – Что у тебя?

– Убийство. Предположительное.

Англом Пирс потеребил мочку уха.

– В смысле?

– У меня есть информация, что сегодня вечером произойдет убийство. Думаю, нескольких человек.

– Где?

– Не известно. В пределах Лоннтауна.

Шеф-инспектор хмыкнул и почесал под глазом.

– Ты предлагаешь нам всем наличным составом гоняться за призраками?

– Нет, сэр.

– Тогда что?

– Предлагаю арестовать банду Крошки Дьюи.

– Просто взять и арестовать?

– Да, сэр.

Шеф-инспектор набычился.

– Что мы им предъявим?

– Ничего, сэр. Мы просто продержим их в участке в течение двадцати четырех часов. Или перевезем в камеры полицейского суда. А утром отпустим.

– Крошка Дьюи это запомнит.

– Возможно, сэр, он будет этому только рад.

Опуская некоторые детали, в частности, курильню, как место встречи, Ланц пересказал шеф-инспектору то, чем поделился с ним информатор. Упомянутая человеком в маске румба Пирса тоже заинтересовала.

– Испанцы? – спросил он Ланца.

– Не уверен, сэр, – ответил тот. – Мой «колокольчик» сказал бы про произношение. Возможно, один из негодяев просто недавно побывал на Кубе или Гаити.

– Или он из североамериканцев, – задумчиво произнес шеф-инспектор. – Говорят, что даже среди колонистов там поветрие на этот танец.

Он замолчал, терзая мочку.

– Так что, сэр? – поторопил начальника Ланц.

– У тебя нет никаких подозрений, кого «платки» собираются убить?

– Нет, сэр. В Лоннтауне много богатых семей.

Глаз у шеф-инспектора дернулся.

– Именно что. Но я чую, Фергюс, чую, что мы стоим на пороге какой-то огромной гадости. Нос свербит, сил нет. А он свербит неспроста. Прошлый раз перед убийством ювелира Першильда так свербел. Помнишь?

Ланц кивнул.

Три года назад старый ювелир с проломленным черепом был найден в своей лавке на Дилижанс-коурт. В ночной рубашке его привязали веревкой к стулу и запытали до смерти. Отсутствовали два пальца на левой руке, выломанные с помощью клещей. На щеках и груди имелись порезы разной длины и глубины. Сейфы и укромные углы были вскрыты, драгоценности и деньги изъяты.

Живущую вместе с ювелиром пожилую экономку тоже не пожалели, задушили в постели, оставив следы грязных ботинок.

Жуткое дело, но, в сущности, рядовое. Правда, родственники Першильда из Королевского казначейства так не считали. Под их давлением Англом Пирс, бывший тогда суперинтендантом, взял расследование в свои руки, направил людей по лавкам и ломбардам выяснять, не появились ли у торговцев приметные кольца, перстни, бусы и кулоны, а сам, несмотря на должность, с десятком-другим констеблей обошел всех «Больших» Лоннтаунского преступного мира, обещая каждому устроить персональный День Чудес в случае, если они в течение трех дней не найдут и не выдадут ему убийц.

Переполох вышел знатный.

Возможно, «Большие» и спихнули бы Пирсу каких-нибудь мелких воришек, законченных любителей пыли, объявив их именно теми, кто проник в дом ювелира, а дальше был бы скорый островной суд, виселица, и толпа крикливых зевак, жаждущая посмотреть, как убийцы будут болтаться в петле, каждого повешенного встречала бы восторженным ревом.

Но.

За сутки до срока одна из проституток мадам Ланвен, обитающая в борделе на Артур-стрит, заложила в ломбард колечко с камушками, по описанию схожее с одним из изделий покойного ювелира.

Ее, конечно, взяли в оборот.

Как и можно было предположить, колечком с ней расплатился клиент. Клиент был частый, богатый, весьма обходительный. Блюдя свое инкогнито, он предпочитал появляться в борделе под маской из темного бархата. Три, четыре раза в месяц. Улыбчивый, молодой, с усиками – вот и все, что могли о нем сказать.

Собственно, через неделю его и поймали.

Впрочем, появившиеся из-за портьер констебли и наставленные на него револьверы, не стерли с лица молодого человека снисходительную усмешку. А когда суперинтендант Пирс снял с него маску, то оказалось, что взятый с колечком клиент – никто иной, как Фитцджеральд Стаффорд, племянник короля.

Выяснилось, что Фитцджеральд состоял с ювелиром в деловых отношениях, то есть, задолжал ему приличную сумму, расплатиться возможности не имел никакой, зато располагал компанией таких же как он высокородных повес, любителей пыли и будущих наследников миллионных состояний.

В общем, грязная история.

Ее поспешили замять. Першильды получили внушительную компенсацию, Фитцджеральд Стаффорд отправился на материк с предписанием не появляться на Острове в течение трех лет, а Пирса понизили из суперинтенданта в шеф-инспектора одного из не самых благополучных столичных районов.

– Кстати, – сказал Ланц, – Стаффорд…

– Я знаю, – кивнул Пирс. – По моим данным, вернулся в Лоннтаун около месяца назад. Думаешь, он может стоять за этим?

– Чтобы насолить вам, сэр?

Шеф-инспектор сжал мочку уха.

– Насолить? Нет, это глупо. У меня сложилось о нем вполне превратное впечатление. Наглость – да. Присутствие мозгов – ни в коем случае.

– Хорошо, – сказал Ланц. – А если он надеется на прикрытие сами знаете кого?

– Вы имеете в виду Его Величество в роли «чудесника», выскакивающего из кустов?

Пирс посмотрел на подчиненного с сомнением в его умственных способностях. Ланц и сам понял, что хватил лишнего.

– Простите, сэр.

– Хорошо, – кивнул шеф-инспектор, – я этого не слышал. Что у нас имеется тогда? Если я правильно тебя понял, кто-то сделал Крошке Дьюи предложение, от которого невозможно отказаться. Предложение это «мокрое», и, собственно, Крошка Дьюи может резонно полагать, что живым его после такого случая не оставят. С одной стороны – виселица, с другой – человек в маске, который наверняка захочет себя обезопасить от пристального внимания полиции.

– Да, сэр.

Пирс подвигал челюстью.

– Меня, знаешь, что настораживает? Что мерзавец в маске обмолвился: мол, полиции будет не до того, чтобы ловить ребят Крошки Дьюи. Что бы это значило, Фергюс? Почему нам будет не до того?

– Я тоже думал об этом, – сказал Ланц. – Может быть, подожгут полицейские участки?

– Кто? Эти, в масках? Смешно. На одном керосине разориться можно.

– А если, чтобы отвлечь наше внимание, они устроят что-то, что оттянет большинство наших патрулей с улиц?

Пирс оставил левую мочку уха в покое и принялся за правую.

– Не лишено смысла, – он прислушался к шуму, раздавшемуся за дверью. Кого-то, взревывающего о своей непричастности, констебли проволокли по коридору. – Но у меня вот что не идет из головы: что, если твой Крошка Дьюи не единственный, кому поступило заманчивое предложение? Сколько там было револьверов? Четыре ящика, кажется?

Ланц кивнул.

– Четыре.

– Если в каждом хотя бы по десять штук, то это гораздо больше, чем нужно Крошке Дьюи. Это, прикинуть, три или четыре десятка отъявленных мерзавцев должны несомненно иметься у Дьюи в наличии. А их всего семь, насколько мне известно. Остальные так, мелочь, мальчишки и инвалиды. И то Карла Хорста на днях хорошенько приложили в кабаке мужики с жестяной фабрики, выбили челюсть и сломали пальцы на правой руке, так что он загремел в больницу на Хэмден. То есть, уже шесть.

– Значит, остальные револьверы предназначены кому-то еще, – сказал Ланц.

– Правильно. А кому?

– Вряд ли конкурентам. Дьюи удавится, но не станет благодетелем для парней Локарти или «тузов» с Финчер-молл. А уж Цыге Кривому, скорее, пулю в лоб влепит.

– Может и не влепит, – скривился шеф-инспектор. – Может, встретившись, они станут любезничать друг с другом почище наших кокоток. Мы не знаем, насколько крепко яйца Дьюи зажаты в чужом кулаке.

– Не знаем, – согласился Ланц.

– И вот что еще...

– Я слушаю.

Шеф-испектор любил, если подчиненный был смышлен, вовлекать его в обдумывание сложных вопросов, загадок или планов действий. Англом Пирс, если и не готовил себе подспудно смену, то всерьез старался, чтобы полицейские в его вотчине не состояли из одних дуболомов. А тех, кто в силу резвости ума, и вовсе умудрялся самостоятельно следовать ноздря в ноздрю мысли начальника, он выделял так или иначе. Где неожиданной премией, где протекцией, где помощью в житейских проблемах.

– Я вот думаю, – сказал Пирс, шевельнув бровями, – нет ли здесь куда более хитрой комбинации.

– Высокой интриги? – показал глазами на потолок Ланц.

– Ну, не настолько высокой. Хотя…

Шеф-инспектор замолчал. Перебор членов большой королевской семьи требовал времени. У короля Георга имелись старшая сестра Беатрис, два младших брата, Якоб и Мортимер, три племянника, четыре племянницы, один дядя Малкольм с внушительным ответвлением фамильного древа, а также взрослые дочь и сын.

Из этих почти двух десятков человек, пожалуй, только сын короля, Манипет, был далек от участия в интригах вокруг расходной части казны, королевских земель, налогов, должностей и титулов, поскольку с малолетства был признан слабоумным. Все, что интересовало королевского отпрыска, заключалось в заглядывании под юбки служанкам и сладостях кондитера Его Королевского Величества.

Из остальных возможных причастных, если можно было бы таким образом рассуждать о королевском семействе, Ланц, пожалуй, сразу бы исключил Беатрис. Исключил, конечно, не совсем, оставил на подозрении. Герцогиня Вествалльская всю себя посвятила воспитанию Манипета, заменяя ему умершую при родах мать. Некоторая фронда между Беатрис и избранницей Георга, которая, по настойчивым слухам, имела место быть, так или иначе осталась в прошлом. Участие герцогини в жизни острова и островитян заключалось, в основном, в благотворительных обедах для бедняков и попечительстве мелких больниц и Истмутской психиатрической лечебницы. К государственным делам она отношения не имела, и всего раз или два раза в год присутствовала на заседаниях парламента, где утверждали размер ее именного фонда.

С другой стороны, Ланц не знал, какое влияние герцогиня оказывает на Георга и младших братьев, а также прочих родственников. Не знал ни о характере сестры короля, ни о том, как она в действительности относится к Манипету. За исключением заметок в лоннтаунских листках о выездах и приемах, ее жизнь в кругу королевской семьи нигде и никак не афишировалась. А уж о подводных течениях в ее глубине, о симпатиях, антипатиях, увлечениях, болезнях и разного рода слабостях, информацию можно было черпать только из слухов. Любой же слух такого рода, по мнению шеф-инспектора, был подобен язве: раздражает, мешает пищеварению и отравляет мысли.

Слухов о Беатрис ходило немало, и самый стойкий из них состоял в том, что герцогиня использует Манипета для сексуальных утех.

Нет, в то, что сестра короля могла собственноручно организовать доставку пистолетов с материка, Ланц, пожалуй, не верил. Как совершенно исключал возможность общения герцогини с «Большими» Лоннтаунского дна. Это было бы что-то невообразимое. Представьте: бесхозный фаунд в припортовой клоаке, лежащий у всех на виду. Вот то-то и оно. Но и упускать из виду обстоятельство, что в щекотливых и опасных делах многие люди предпочитают действовать через третьих, а то и через четвертых лиц, тоже было глупо. Уж кому, как не герцогине Вествалльской, полагаться на маленькую армию вышколенных и верных слуг. Когда-то не гвардия и не наемники, а именно слуги спасли Вествалль.

Правда…

Ланц поморщился. В собственных рассуждениях эта все время возникающая неопределенность ему не нравилась. То могла, то не могла. То имела возможность, то не имела возможности. А ведь еще стоит спросить себя: если предположить, что именно сестра короля является зачинателем всей операции, зачем ей это надо?

Как вариант: сместить Георга, сделаться регентшей при Манипете. Но никто никогда не слышал о том, что Беатрис Вествалльская недовольна своим положением. Как никто не слышал про ее политические или экономические инициативы. Нобили, кстати, ее регентства не примут. Северные герцоги и вовсе объявят войну. Они никогда не скрывали своей нелюбви к Стюартам, а тут, пожалуйста, такой шанс.

Хорошо, подумал Ланц, отставим в сторону герцогиню. Взглянем на Якоба с Мортимером. О них известно гораздо больше. Якоб, маркиз Меррисьют, граф Стаффорд, на четыре года младше короля возрастом, «армейская косточка» в семействе. Прямолинеен, обладает взрывным характером, сторонник военного порядка и беспрекословного выполнения приказов.

Будь его воля, вся Бриттария ходила бы строем даже по нужде. Распорядок. Дисциплина. Удары кнутом в наказание. Шильд или полшильда в поощрение. Скачки. Фехтование. Стрельба из ружей. Красные мундиры, белые рейтузы.

И праздничные казни бунтовщиков. Так как бунтовщиков в период означенного правления предполагалось много, то праздничные дни, пожалуй, следовали бы через один-два будних.

Ланц слышал от кого-то, что дух Оливера Кромвеля вроде как нашел себе новое пристанище в теле Якоба. На это он мог сказать с иронией, что не так уж много времени понадобилось растревоженному духу полководца, чтобы найти подходящее вместилище. Всего-то сто семьдесят лет! В том смысле, что он, видимо, истосковался в бесплотном мире и выбрал первую попавшуюся личность.

Ирония, господа. До Кромвеля Якобу Стюарту было далеко.

Хотя бы потому, что в Стюарте никто не замечал полководческого таланта, равно как и искусного владения инструментами политики и дипломатии. Старания, правда, было много. К чести Якоба, он и сам понимал, что сравнение с человеком, вытянувшим остров из пучины хаоса, для него несколько анекдотично, и ходили слухи, что одному нобилю, какому-то мелкому барону, когда тот назвал его будущим протектором, он кинжалом рассек язык.

Что же до того, мог ли за доставкой револьверов стоять Якоб, то Ланц верил в это даже меньше, чем в участие герцогини Вествалльской. Во-первых, своего оружия у Якоба было хоть залейся. Под его началом находились два пехотных полка, прозванных Стаффордскими и вооруженных винтовками Бейкера. Зачем ему револьверы? Чтобы только отвести от себя подозрение? Во-вторых, прямолинейному Якобу комбинация с контрабандой и уголовниками Лоннтауна, пожалуй, и в голову прийти не могла. Опять же, задумай Якоб переворот, он бесхитростно повел бы свои полки на дворец. Просто и тупо. Но и это вряд ли случилось бы, потому что, в–третьих, Якоб обожал короля и, по совместительству, своего брата.

Единственное, он упорно продвигал реформу армии. Но и здесь вынужден был подчиняться возможностям короны.

Мортимер, маркиз Дербишер, граф Валлон, был на пять лет младше Якоба, и в список его интересов входили всего три вещи: охота на животных (лису, оленя или кабана), женщины и игра в карты. Правда, следовало признать, что он никогда не совмещал приятности, умело и весело распределяя их по времени. Королевской службе охраны короны, конечно, то и дело приходилось заминать вспыхивавшие с ним скандалы, но, как ни странно, большого ущерба ни Георгу, ни королевскому дому они не приносили, поскольку Мортимер легко приносил извинения, легко отдавал долги (всегда, что показательно, имевшие разумные пределы) и легко мирился с мужьями, которым с их же женами наставлял рога. Поговаривали, что среди оскорбленных мужей имеют место даже некоторые состязательные моменты. Мол, они подсчитывают случаи интереса к своим супругам, периоды стойкости их «крепостей» и размеры компенсации в золотых фаундах.

О, размеры компенсации позволяли в узком кругу говорить, насколько хороша была жена «рогача» в постели! Если уж строить несчастных мужей по ранжиру, то извольте ‒ граф Шервилль, барон Хартигем и так далее, и так далее.

Перед родственниками маркиз Дербишер, граф Валлон каялся также легко. И его прощали. Как его было не простить? Мортимер был удивительно красив. С крепким подбородком, с каштановыми густыми волосами, в которых нет-нет и проглядывала рыжинка, с широко расставленными серыми глазами, взгляд которых (вкупе с чуть поджатыми губами) сводил особей женского пола с ума.

Сам Георг говорил ему: «Морти, не смотри ты на меня так! Я чувствую, что должен в чем-то перед тобой уступить!». Это, конечно, возможно и не было правдой, поскольку так преподносили газеты, но Ланц допускал, что брат, какой бы он ни был крови, простой или королевской, мог сказать такое брату.

Мортимер, кстати, внешностью совсем не походил на Стюартов, длинноносых, одуловатых, с близко посаженными глазами. Шепотки шли, что он якобы не совсем Стюарт, а наполовину Холден (камергер) или Стивенс (страж покоев).

Но некий Рубен Фертишейн, осмелившийся объявить об этом во всеуслышание (хоть и в питейном заведении «Под камнем»), через сутки был найден в канаве наглотавшимся вонючей воды. К позднему вечеру Рубен, конечно, надрался так, что ноги его едва держали. Было у него такое обыкновение. Но слушок, что захлебнуться ему помогли, достиг многих ушей. К слушку добавлением шло, что если бы этот Рубен не раскрывал свой гнилой рот по поводу происхождения Мортимера Стюарта…

О, все всё отлично поняли!

И что это дает? ‒ спросил себя Ланц. Скорее всего, это даже не Мортимер расправился с несчастным Фертишейном, а служба охраны короны, предназначенная беречь покой королевской семьи и острова. И то…

Но в сторону, это ‒ в сторону!

Мог Мортимер или не мог? Мотива ‒ нет. Возможности ‒ скромные. Образ жизни ‒ разбитной, почти всегда ‒ на чужих глазах, мужских ‒ по части охоты и карт ‒ или женских, если иметь в виду амурные дела. Приличные собственные средства, земли во владении на востоке и хороший управляющий не давали Мортимеру влезть в кабалу к банкирам и ростовщикам.

Может ли все это быть маской? Может. Романы с чужими женами являются прекрасным прикрытием для разного рода занятий, поскольку предполагают скрытность и уход из-под слежки. Но затевать гиблое дело с револьверами? Ради чего?

Ланц с силой прижал к глазам пальцы.

Казалось бы, глупая затея каждое более-менее значительное дело начинать с предположения о «высокой интриге». Но возникла эта затея не просто так, а как предупреждение неприятностей, что могут произойти в том случае, если полицейское расследование выйдет на преступника королевской крови. Чем это чревато, шеф-инспектор узнал на своей шкуре. И всех в участке учил в первую очередь этому: «Смотри, чем это может кончиться, братец». «И хорошо, ‒ приговаривал он, ‒ что ввиду достаточно подробного освещения дела я всего лишь слетел с должности в один из районов Лоннтауна, а не был выпнут вон, лишен жалования или, хуже того, прирезан где-нибудь в пригородной деревеньке. Служба охраны короны, между нами, способна и не на такое, когда сам факт дальнейшего разбирательства касается королевской семьи. Зато потом вышли бы шикарные статьи в «Мейчестерском страже» и «Полицейской газете». «Доблестный Англом Бирс пал смертью храбрых от руки одного из тех мерзавцев, что во время его верной службы десятками отправлялись в камеры Смитсоновской тюрьмы».

‒ Ну? Есть соображения? ‒ спросил шеф-инспектор, когда Ланц переменил позу.

‒ Еще десять минут, сэр.

Бирс стукнул по столу коротким пальцем.

‒ Пять.

‒ Да, сэр, ‒ кивнул Ланц.

Шеф-инспектор поднялся, с хрустом разогнул спину и прошел к дверям, чтобы посмотреть, что делается в участке. Но Ланц этого уже не видел, всем существом сосредоточившись на дальнейших размышлениях.

Манипет, Беатрис, Мортимер, Якоб.

В сущности, разбор королевской семьи на предмет участия в противоправных действиях уже есть злоумышление против королевской власти. Служба охраны короны такого бы точно не одобрила. И все же Ланц, как и шеф, предпочитал начинать с самых мощных фигур, чтобы в ходе расследования неожиданно не оказаться в роли овцы, заглянувшей в гости к волкам.

Что останется от овцы? То-то.

Малкольм Натаниэль Стюарт. Дядя Георга. Старше короля на десяток лет. Добродушный, седовласый, упитанный. Совершеннейший душка на людях. Причем на людях Малкольм Стюарт появлялся охотно, будучи одним из членов парламента, попечителем многочисленных обществ и председателем не менее многочисленных комитетов, как в составе Палаты лордов, так и в составе правительства.

А еще Малкольм Натаниэль Стюарт был главой Службы охраны короны. Вот так. Удивительной энергии человек.

За время его нахождения в должности, а это без малого десять лет, служба охраны короны из скромной дюжины охранников, несущих караул при короле, выросла в организацию, по возможностям и численности не уступающую хорошо обученной армии. Около двух тысяч сотрудников входили в ее штат по всему острову, расходы по службе проходили в казначействе отдельной тайной статьей, а полномочия даже рядового «рябчика» были куда шире, чем у того же полицейского.

Одно время, лет семь назад, между полицией с тогдашним шефом-суперинтендантом Карстом во главе и службой охраны короны возник конфликт по разграничению полномочий, поскольку оказалось, что подчиненные Малкольма Стюарта во многом дублируют полицейские функции.

В «Лоннтаунском времени» даже вышла статья о драке городских констеблей с «рябчиками» в Свиссоне, где одни поймали других за слежкой за гражданами. Вторым даже рыжие значки на изнанке воротников не помогли.

Понятно, что такое безобразие не могло пройти мимо короля. Георг вызвал на прием Карста и своего дядю. В процессе обсуждения было решено: служба охраны короны отныне не покушается на обязанности полицейских управлений, как городских, так и окружных и общинных, а занимается исключительно пресечением злоумышлений против королевской власти, а также следит за обеспечением безопасности королевской семьи. При наличии констебля (хотя бы одного) функции охраны порядка лежат на нем, и в исполнение своих обязанностей он может привлекать тех же сотрудников охраны короны к преследованию преступника или для помощи в расследовании.

В свою очередь, «рябчик», то есть, сотрудник службы, имеет право распоряжения констеблями, когда это вызвано насущной необходимостью, а также не может быть арестован или заключен в тюрьму при исполнении обязанностей, как бы вызывающе или провокационно себя не вел.

Также были обговорены надбавки и премии, получаемые и теми, и другими в случае участия в делах сторонней службы. Наконец, королем было однозначно указано, что должно входить в компетенцию службы охраны: предотвращение покушений и подготовки к покушению на особ королевской крови, раскрытие заговоров с целью узурпации трона и смещения действующего правителя, приведение к порядку областей, где неумелым хозяйствованием или местными актами создается превратное впечатление о королевской власти (в напоминание северным герцогам), а также борьба со слухами и измышлениями, направленными против короля и королевской семьи.

Последний пункт являлся самым скользким, поскольку, при желании, можно было даже разговоры поварят на кухне объявить государственной изменой. «А Манипету трюфеля не понравились!». «Потому что он ‒ дурачок!».

Георг опасность такого поворота представлял достаточно хорошо, поэтому ограничил данную прихоть дяди общественными местами, площадями и рынками, а также наличием свидетелей, причем сотрудники службы свидетелями не считались.

«Дома, в кругу семьи, ‒ сказал король, ‒ пусть говорят обо мне, что хотят. Я ‒ не чалдонская пыль, чтобы меня все хвалили. Меня можно ругать и в кабаках. Но ругать! А не выдумывать и лгать обо мне».

Впрочем, к тайному присутствию «рябчиков» в постоялых дворах и питейных заведениях король все же отнесся благосклонно. Под отчет! Георг желал знать о настроениях своих подданных.

Почему обо всем этом знал Ланц?

Потому что об этом знали все. Малкольм Натаниэль Стюарт, с разрешения монарха, конечно, рассказал о встрече и договоренностях парламенту и лоннтаунским газетам. Мы открыты! Мы ничего не делаем тайно сверх того, что обязаны делать тайно в силу определенных причин!

Что сказать? Службу охраны короны островитяне боялись. И ее же они признавали необходимой и добродетельной. Да, вот так.

Как начальник службы охраны короны Малкольм Стюарт вызывал у Ланца двойственное впечатление. Добродушный толстяк с окладистой, темной, с проседью бородой, длинный фамильный нос утопает в пышных усах, крупные губы, щеки, легко и быстро наливающиеся багрянцем ‒ от крика, от пива, от хохота ли. Честный малый, стоящий на охране короля. Свой и для парламента, и для нобилей, и для семьи, и для двух тысяч «рябчиков», которых периодически обзывает птенцами. Имя десяток лет на слуху. В народе называют «бесом бородатым», «стеной Георга» и «рябым». Уважительно, не насмешливо.

Человек при деле, ничего не скажешь. И свое дело исполняет, как мало кто в королевстве. На совесть. Но.

Знал Ланц и другую сторону деятельности Малкольма Стюарта.

В последнее время на «рябчика» можно было наткнуться всюду. И в ряде весьма громких уголовных дел вставала тень службы охраны. Нет, между преступным миром и Малкольмом не витало никаких договоренностей. Но в том, как погибали некоторые короли Лоннтаунского дна, то и дело виделся блеск рыжего значка. Дерзкие, наглые убийства, которые раскрывались по «горячему следу» чуть ли не через полчаса.

«Рябчики» в содружестве с констеблями предъявляли общественности малого, который заявлял, что это сделал он, что он сожалеет или не сожалеет, что все, что он совершил, он совершил из мести, из-за наживы или из страха перед разоблачением, и согласен даже на Крэтфутскую тюрьму в Шотландских горах.

А еще «рябчики» потихоньку прибирали к рукам торговлю чалдонской пылью. Корабли, шлюпы и пароботы, прибывающие в Гаррипорт, непременно досматривались, нюхачи сновали по палубам, причалам, пакгаузам, тавернам и курильням, умудряясь совать свой нос в самые укромные уголки. Среди «Больших» Лоннтауна распространили настоятельную просьбу не связываться с пылью ни в каком виде. Контрабандистов ловили. Собирателей пыли, копателей, сортировщиков, держателей складов и распространителей брали на местах.

Конечно, усилия службы не могли перекрыть поток наркотика совсем. Контрабандистов на реках только прибавилось, поскольку количество любителей прошлых чудес уменьшаться не спешило. Но в этой рьяной борьбе с пылью, что длилась уже третий год, Ланц замечал какую-то болезненную одержимость. Понятно, все говорили о возвращении чудес, но чтобы служба вдруг повелась на слухи, то и дело вспыхивающие на острове…

Нет, очень маловероятно.

Значит, у Малкольма Стюарта имелись иные и весьма серьезные основания к тому, чтобы торговлю пылью поставить под свой контроль. Интересно, что не закрыть, а именно что держать в руках все нити от лоннтаунской и, вообще, всей островной торговли. На ум Ланцу приходило только два возможных варианта, почему служба охраны короны решила этим заняться. Первое: дядя короля хотел обогатиться перед тем, как уйти на покой. Второе: на закрытом королевском дворе производились эксперименты, которые требовали просто гигантских объемов чалдонской пыли. Возможно, там пытались создать артефакты, которые были бы работоспособны и достаточно могущественны.

Ни первый, ни второй вариант Ланцу не нравились.

И кстати, уж у кого у кого, а у Малкольма Стюарта возможностей по доставке револьверов с материка было хоть отбавляй.

Не складывался мотив.

Для чего это Малкольму Стюарту? Сместить Георга? А смысл? Он и так вторая фигура после короля. Куда больше? Но допустим, допустим… Хоть глава службы охраны короны везде и всюду преподносил себя как защитник королевской семьи, допустим, он решил, хоть к этому и нет предпосылок… решил, что во главе королевской семьи…

Ланц оборвал мысль.

Глупо! К чему тогда револьверы в количестве почти полусотни? К чему такие сложности? Совершить череду убийств, чтобы отвести подозрение от службы охраны? В финале убить Георга? Но тогда нужно убить и Якова с Мортимером… И Беатрис. При Манипете, конечно, можно быть регентом.

В этом случае, пожалуй, и у северных нобилей, у Таффолков, у Стерсвингов, у Кэмберлендов, не будет причин для бунта.

Но кого выставить козлом отпущения?

И потом ‒ разве между Георгом и Малкольмом есть разногласия? В газеты не прорывалось ни намека. Да, можно таить яд в себе, можно годами ждать момента, чтобы вонзить кинжал в спину…

Бред! Бред!

‒ Фергюс, ‒ вывел его из ступора начальник. ‒ Я тебя слушаю.

‒ За то, что я имел смелость думать о членах королевской семьи сейчас, меня следовало бы повесить, ‒ мрачно сказал Ланц.

Бирс хмыкнул.

‒ Парень, я был бы первый в очереди! Но все же…

Ланц мотнул головой.

‒ Я не вижу высокой интриги.

‒ Служба… ‒ произнес Бирс, и Ланц понял, что его спрашивают о возможном участии Малкольма Стюарта.

‒ Смысл? ‒ произнес он.

‒ Значит, вряд ли кто связан?

‒ Мы пока не имеем ни одной зацепки.

‒ И не видели ни одного револьвера, ‒ сказал шеф-инспектор. ‒ Что, если это просто фантазия твоего информатора?

‒ Была бы фантазия, сэр, я бы не стал пересказывать вам наш с ним разговор.

Шеф-инспектор покряхтел.

‒ Насколько я понял, он был под пылью.

Ланц кивнул.

‒ Только пыль, сэр, очень ярко подсвечивает страхи, а не придумывает их. Мой «колокольчик» был очень напуган. И, как вы понимаете, приземленным ребятам с лоннтаунского дна проще сесть в тюрьму, чем выдумать вдруг сказку про оружие, которое неизвестные люди привезли «Большому».

‒ Это точно, ‒ согласился Бирс. Он стиснул мочку своего уха. ‒ Еще румба эта!

‒ Еще румба, ‒ сказал Ланц.

‒ Зачем нам североамериканцы? На кой черт нам сдались североамериканцы?

‒ Или испанцы.

‒ Или они. На кой черт?

‒ Или европейцы, ‒ сказал Ланц. ‒ Там сейчас этот танец тоже популярен.

Шеф-инспектор прищурился.

‒ Хм. Ты так тонко намекаешь на Фитци Стаффорда?

‒ Да, сэр.

‒ Возвращение блудного племянника?

‒ Срок вышел, сэр.

Бирс сморщил свою бандитскую рожу.

‒ Думаешь, Фитци затаил обиду и решил оттоптаться не только на мне, но и на всей лоннтаунской полиции?

‒ Как вариант, сэр, ‒ сказал Ланц. ‒ Но вы ‒ основная цель. К тому же у него остались связи. И дядюшка покроет его.

‒ Нет-нет-нет, ‒ замотал головой Бирс. ‒ Ты кое-что упускаешь, Фергюс. Связи у него в обществе Лоннтауна есть, тем более, что орудовал в лавке Першильда он явно не один. Скорее всего, у Фитци были высокопоставленные подельники, отпрыски лордов и нобилей. Те еще ублюдки. И я раскрутил бы Фитци на все его фаунды, но, как ты знаешь, дело ювелира приобрело оборот государственной важности, и сам Малкольм Стюарт попросил меня передать его в ведение своей службы. Но! Имеются ли у Фитци связи с «Большими»? Очень сомневаюсь. Не того полета пташка наш Фитци. Не той породы.

‒ Тогда ‒ кто?

‒ Очень интересный вопрос, Фергюс, очень! ‒ Шеф-инспектор сцепил пальцы. ‒ Смотри. Если у нас действительно имеют место парни в масках, это что-то новое. Если твой «колокольчик» сказал правду, то Крошка Дьюи у них на крепком крючке, и этот крючок застрял у него глубоко в глотке. К тому же что-то подсказывает мне, что и другие «Большие» Лоннтауна… не все, наверное, не все, но Носатый и Пелдингтон ‒ точно, в силу своей известности и количества тех, кто у них под рукой… Так вот, что-то мне подсказывает, что и они играют с этими ребятами в одну большую и очень опасную игру. И это очень плохо пахнет. Ты, наверное, не застал Лоннтаун до того, как Бэзил построил систему канализационных коллекторов. О, любое лоннтауское лето пахло дерьмом. Но здесь запах хуже. У него привкус, Фергюс. Привкус мертвечины. Тут ведь что…

Англом Бирс потеребил мочку уха. Несколько секунд он немигающим взглядом смотрел на Ланца, словно оценивая, можно ему доверять. Ланц поневоле выпрямил спину. В животе у него похолодело.

‒ Тут ведь что, ‒ повторил Бирс.

Наклонившись, он резко дернул Фергюса к себе и приблизил губы к его уху.

‒ Ты послушай, ‒ зашептал он, ‒ ты парень умный, сможешь поймать расклад. Я скажу вот что. Нижний уровень Лоннтауна, все эти кабаки, ночлежки, портовые заведения, приюты и пристанища, бордели и курильни, торговля пылью, воровство и мошенничество, контрабандный товар ‒ все это под «Большими». Город между ними поделен на районы, и никто уже лет пять не зарится на чужой кусок.

Один из его пальцев возник у Ланца перед глазами.

‒ Город уровнем выше ‒ это мы. Полиция. Соблюдение порядка. Ночные обходы. Мы отвечаем за спокойствие на улицах, поимку преступников и предание их суду. Если мир «Больших» ‒ это дно Лоннтауна, подвалы и сточные канавы, то наш мир ‒ его мостовые, рынки, лавки и дома.

Второй палец, разогнувшись, присоединился к своему собрату, едва не царапнув Ланца по носу.

‒ А еще выше ‒ все, что находится за Королевским парком, Шид-да-Хилл, площадь Суда, Парламент, казначейство и дворцовый комплекс, из которого имеет обыкновение править всеми нами Его Величество Георг Лэдли Стюарт. Это уже мир небожителей, Фергюс. Ангелов, так сказать. Мир службы охраны короны. И на «Больших», и на нас, и на весь Лоннтаун они смотрят сверху, чуть ли не с облаков.

Третий палец Бирса образовал ансамбль с первыми двумя. Ланц попытался отпрянуть, но шеф-инспектор, наоборот, притянул его еще ближе. Силы ему было не занимать. Пальцы, словно вилка о трех зубьях, нацелились Ланцу в шею.

‒ Так скажи мне, Фергюс, ‒ задышал Англом Бирс, полуприкрыв глаза и становясь от этого похожим на крепко надравшегося завсегдатая портового кабака, у которого от лишней выпитой пинты развязался язык, ‒ видишь ли ты в этой схеме парней в масках, о которых ни нам, ни «рябчикам» было бы ничего неизвестно?

‒ Нет, сэр.

‒ «Большие» на крючке, револьверы приходят ящиками, а ни мы, ни Малкольм ни сном ни духом? Ты можешь в это поверить? Чтобы какие-то парни ниоткуда вдруг указывали тому же «Испанцу» или Цыге Кривому, что тем делать?

Дыхание шефа не было приятным, он, похоже, недавно пообедал, и изо рта его несло селедкой и луком. Но Ланц не поморщился.

‒ Нет, сэр.

Бирс отпустил подчиненного, легко оттолкнул его и постучал пальцами по столу.

‒ Значит, есть, есть высокая интрига! Ладно, мы. У нас в «колокольчиках» ‒ сущая мелочь, которая мало что знает, и между мной и Крошкой Дьюи задушевный разговор возможен только через решетку или, как в случае с тем же злосчастным Першильдом, на языке ультиматума. Но «рябчики» ‒ это другое дело.

Лицо шеф-инспектора исказила ухмылка.

‒ Ты знаешь, что «рябчики» иногда информируют «Больших» о времени и районах наших облав? ‒ спросил он.

‒ Сэр!

Подобное не укладывалось у Ланца в голове.

‒ Да, Фергюс, да, ‒ сказал Бирс. ‒ Во-первых, после распоряжения главного комиссара Лоннтаунской полиции мы в координации со всеми суперинтендантами провели в городе за два года семь облав. Три в районах Гаррипорта и по берегам Старой Эрны, две ‒ в коллекторах и по одной в районах Уайтчепел и Олдпай, куда, как ты знаешь, даже дежурные ходят парами. Итого: несколько сотен констеблей, перекрытые улицы и сточные каналы, катера на реке, тридцать полицейских карет. Знаешь результаты?

‒ Кажется, хорошие.

Шеф-инспектор кивнул.

‒ О, да! Три захода на полсотни человек, другие заходы ‒ пожиже, из выловленных ‒ «платки», «топоры», «сопли» да шлюхи, изъято шестьдесят фунтов чалдонской пыли, четыре ящика контрабандных сигар и ящик американского рома, остальное ‒ сущая мелочь, заведено два десятка дел, по которым почти сразу было осуждено в общей сложности тридцать пять человек. Семеро повешены. «Большого» поймали всего одного. Клайва Хукера, если помнишь. Его банду звали «Добрыми помощниками». Специализировались на пьяных и курильщиках. Обдирали их подчистую, но могли и горло вскрыть, если чуяли опасность. Поместили Хукера в Смитсоновкую тюрьму, в одиночную камеру, где он неожиданно через три дня, подскользнувшись, свернул себе шею. Кумекаешь, Фергюс?

‒ В смысле, он был против…

‒ Ходили слухи, что где-то за полгода до смерти ему было сделано предложение, мол, он может и дальше заниматься своей вонючей деятельностью, но если даже краешком уха услышит о заговоре против короля или о крупной партии пыли, прибывающей в порт, то должен послать кого-нибудь с сообщением на телеграф. Опять же по слухам Хукер, считавший себя неимоверно крутым, на сделанное предложение ответил тем, что переломал явившемуся к нему «рябчику» пальцы, а на словах передал, что и полицию, и службу охраны короны, если они к нему завалятся, ждут не чай и вежливое обхождение, а перо в бок и кастет в челюсть.

Его банда занимала старое здание на Олдпай, из которого были прорыты выходы на соседние улицы и в подземные каналы, выводящие к Старой Эрне. Само здание было как крепость, мрачная каменная домина бывшего фабричного управления. «Рябчики» во время облавы взяли его штурмом.

‒ Разве не мы…

Бирс приподнял ладонь, и Ланц умолк.

‒ Ты хочешь спросить, разве не мы вели облавы?

‒ Да, сэр, ‒ сказал Ланц.

‒ Мы, ‒ кивнул шеф-инспектор. ‒ И ни разу не поймали ни одного «Большого», ни их «козырей». Ни одного. А вот облавой на Олдпай заведовал Малькольм Стюарт через своего подручного по имени Ирвинг Прескотт. Формально, конечно, командовал суперинтендант района Стивенсон. Только все, что «рябчики» позволили его и моим констеблям, это постоять в оцеплении, пока ломались двери и происходил захват. Кстати, была стрельба. Стивенсону потом достались четырнадцать человек «Добрых помощников», мне и моим ребятам ‒ по два шильда премии, а Хукера, насколько я помню, «рябчики» извлекли из тайного схрона, с ног до головы обсыпанного сухим крысиным пометом. То есть, о чем я? К чему я веду?

Бирс выразительно посмотрел на своего подчиненного.

‒ Я слушаю, сэр, ‒ подобрался Ланц.

‒ Во что играет служба, я не знаю, ‒ тихо проговорил шеф-инспектор. ‒ Но в данном случае я бы не поставил и четверть перри на то, Фергюс, что могу ей доверять. Как ни крути, а твои молодцы в масках либо напрямую контролируются «рябчиками», либо находятся под их неафишируемым надзором.

‒ Но зачем?

‒ Не знаю, Фергюс, не знаю. ‒ Англом Бирс потер лицо. ‒ Револьверы в ящиках. Если будет стрельба… Я думаю, мы должны просто делать свое дело, понимаешь? Без оглядки. Ловить преступников, как это и предписано нам по службе. Помни это. Всем остальным я скажу то же самое. Мы делаем свое дело.

‒ А если «рябчики»? ‒ спросил Ланц.

‒ Что?

‒ Если они будут мешать?

Бирс помолчал. На лице его вспухли и медленно опали желваки.

‒ По ситуации, Фергюс. По ситуации. И возьми в оружейной «уэбли». Если уж с той стороны появились стволы, то и с нашей стороны иметь их при себе было бы весьма предусмотрительно.

‒ Да, сэр, ‒ вытянулся Ланц. ‒ Могу идти?

‒ Да, ‒ кивнул шеф-инспектор. ‒ Нет, постой. Что там с нюхальщиком пыли на Чессапик-лейн?

‒ Ричард Лафон. Передозировка. Ищем родственников и тех, кто обеспечил его чалдонской пылью.

‒ По отчету он нанюхал пыли на артефакт.

‒ Да, сэр. Кинжал, сэр.

‒ Знаю. Вчера вечером Парсонс сдал его «рябчикам». Но там, кажется, был и револьвер?

‒ «Гаммар», сэр.

‒ Заметь, материковый.

‒ Бельгийский.

Англом Бирс наморщил лоб.

‒ Нет ли здесь…

‒ Не вижу связи, сэр, ‒ сказал Ланц.

‒ Не видишь? ‒ Шеф-инспектор дернул щекой. ‒ Может, ты и прав. Притягивать этого Лафона к нашим револьверам, конечно, преждевременно. Но ты этого мертвеца просвети. Возможно, не простой был человек.

‒ Ему писала женщина, возлюбленная или сестра. Раньше он жил на Элмер-лейн, потом съехал.

‒ Да?

‒ Он, похоже, был стеснен в средствах, она пересылала ему деньги.

Бирс хмыкнул.

‒ Конечно, стеснен! Весь номер в пыли!

‒ Если бы он состоял в компании «масочников»…

‒ Знаю! ‒ скривился шеф-инспектор. ‒ Не дави. Мне нравится, когда люди настаивают на своем, но я все-таки твое начальство.

‒ Да, сэр! ‒ крикнул Ланц.

‒ «Уэбли», ‒ напомнил Бирс.

‒ Непременно.

‒ Иди уже!

Ланц повернулся. Но выйти из кабинета шеф-инспектора не успел. В коридоре возник шум, что-то с грохотом опрокинулось, и в двери к начальнику влетел усатый констебль, темный мундир которого пестрел коричневыми подпалинами.

‒ Сэр!

‒ Я слушаю, Джекоб, ‒ поднялся Англом Бирс.

Констебль выпучил глаза, сунул в рот свисток на шнурке и дунул. Звук заметался по помещению.

‒ Джекоб! ‒ замахал руками Бирс. ‒ Какого дьявола!

‒ Гаррипорт, сэр!

‒ Что ‒ Гаррипорт?

‒ Гаррипорт в огне, сэр!

‒ Что?

Констебль выпучил глаза еще больше.

‒ Горят пакгаузы Носатого Мануэля! Около трех тысяч квадратных ярдов! Полыхают, как в преисподней, сэр!

Джекоб попытался вновь дунуть в свисток, но Ланц дернул за шнурок, и костяная улитка выскочила у полицейского из руки. Шеф-инспектор встряхнул констебля. Тот смотрел ошалелыми глазами и то и дело жмурился. Форма его пахла дымом.

‒ Ты можешь яснее? ‒ свирепея, громко спросил Бирс. ‒ Там же таможенники и парни Уильямса. Оцепят территорию, вызовут пожарную команду. Да Херманн и Эвх! Там вода рядом! Может, сами и потушат!

Джекоб замотал головой.

‒ Не справятся, сэр!

Пальцы его дернулись к свистку, но наткнулись на руку Ланца.

‒ Почему не справятся? ‒ заорал Бирс. ‒ Отвечай! Почему вдруг не справятся?

Констебль, побледнев, дернул горлом.

‒ П-пы…

‒ Что? ‒ сморщился шеф-инспектор, пытаясь уловить смысл.

‒ Разрешите, сэр? ‒ сказал Ланц.

Оттеснив начальника плечом, он влепил Джекобу звонкую пощечину. Констебль вздрогнул, и в его взгляде появилась осмысленность.

‒ Ну! ‒ рявкнул Бирс.

‒ Пыль, сэр! ‒ выкрикнул констебль, вытянувшись. ‒ Там все в пыли, сэр. Чалдонской пыли.

‒ Много ее?

‒ Тысячи фунтов!

‒ Что? ‒ хором произнесли Бирс и Ланц.

‒ Это сам Но… Мануэль Тирна, он сам так сказал. Сказал, что была большая поставка, груз с Пустошей для всего Лоннтауна чуть ли не на полгода. Кто-то облил мешки с пылью керосином и поджег.

Англом Бирс выругался.

‒ Собирай всех, Джекоб, и выдвигайтесь в оцепление! ‒ скомандовал он. ‒ Если пылью накроет близлежащие районы, никому мало не покажется.

‒ Да, сэр!

Констебль выбежал из кабинета. Раздался пронзительный свист. Участок наполнился топотом ног и мельканием фигур, облаченных в черные мундиры.

‒ Все к Гаррипорту! ‒ крикнул в распахнутую дверь Бирс. ‒ Надушенные платки на лицо! Синие фонари!

Перегнувшись, он достал из ящика стола револьвер. Проверив барабан, шеф-инспектор сунул оружие в потайной карман пиджака. Взгляд его маленьких глаз порыскал по бумагам на столе, поднялся выше и уткнулся в Ланца.

‒ Фергюс, ты остаешься в участке, ‒ сказал шеф-инспектор.

Ланц был не согласен.

‒ Сэр… ‒ начал он.

‒ Это приказ! ‒ оборвал его Англом Бирс. ‒ Ты чувствуешь, началось? Чувствуешь? Мне нужен сообразительный человек на месте!

‒ Один?

‒ С тобой остается констебль Кьюсом, он присматривает за арестантами в камерах, и старина Мизер в оружейной.

‒ И все?

‒ Да!

Бирс вытолкал Ланца из кабинета и запер дверь ключом.

‒ А если…

Шеф-инспектор сгреб мундир на груди Ланца в кулак.

‒ Если вдруг что, действуй так, как считаешь нужным! Хоть за «стаффордцами» посылай и телеграфируй о падении неба на землю. Понял, Фергюс?

‒ Да, сэр, ‒ ответил Ланц.

‒ Я на тебя надеюсь. Дождись меня или ночной смены.

Англом Бирс разжал пальцы. Оставив Ланца на узком возвышении перед своим кабинетом, он широким шагом пересек участок, и констебли потянулись за ним шумной черной волной. Мелькнул и пропал Джекоб.

‒ Обе кареты к выезду! ‒ загремел голос Бирса.

Несколько мгновений ‒ и участок опустел. За дверью какое-то время еще слышались шум, распоряжения и свистки, потом звуки отдалились и пропали. Ланц постоял, словно в надежде, что толпа коллег вдруг ввалится обратно, потом прошел между столов, закрыл входную дверь на засов и двинулся в узкий проем в конце помещения.

Короткий загиб привел его в перегороженную решеткой комнату. За решеткой имелись стол, картотечные ящики и железные шкафы в человеческий рост. Стены были украшены мишенями и плакатами, предлагающими записываться в стрелковые клубы Норт-Брейсвика и Кемберленда. На стуле, отодвинутом от стола, висел мундир. Правда, владельца мундира нигде видно не было.

‒ Алекс!

Ланц нетерпеливо постучал по деревянной стойке в вырезе квадратного окошка.

‒ Констебль Мизер!

‒ Иду!

Смотритель оружейной появился из незаметного закутка, вытирая голову полотенцем. Он был стар и одноглаз, но вполне крепок. На левой руке его не хватало мизинца. Седые волосы торчали клочьями.

‒ Что за шум? ‒ спросил Мизер, глядя на Ланца мутным глазом.

Рубашка его была в темных от воды пятнах. На щеке алел свежий порез. Под подбородком стыл мазок мыльной пены.

‒ Пожар в Гаррипорте, ‒ сообщил Ланц. ‒ Все сейчас там.

‒ О!

‒ И мне нужен «уэбли».

‒ «Уэбли». ‒ Мизер кивнул и повесил полотенце на шею. ‒ Сейчас будет.

Шаркая, он вернулся в свой закуток. Вновь объявился быстро, неся в руке связку ключей. Один из шкафов был отперт, и на свет появился револьвер. Старик выложил его на полку, затем прибавил к нему коробку с патронами, извлеченную из следующего шкафа.

‒ Двух дюжин хватит? ‒ спросил он Ланца.

Ланц кивнул.

‒ Вот и ладно.

Мизер перенес все богатство на стол у самой решетки, достал журнал и, сев, подвинул к себе чернильницу и пенал с железными перьями. Шевеля губами, он переписал номер «уэбли» и на мгновение задумался.

‒ Сержант Фенрик Ланц? ‒ спросил Мизер.

‒ Фергюс. Фергюс Ланц, ‒ уточнил Ланц.

‒ Ага, точно. Что-то я в последние времена имена путать начал.

Мизер покачал головой, занося в журнал имя и звание претендента на оружие, потом повернул журнал к Ланцу.

‒ Роспись.

Ланц расписался. Мизер выложил в окошко револьвер и патроны. Ланц опустил «уэбли» в кобуру на ремне.

‒ Хорошей службы, сержант, ‒ напутствовал его Мизер.

‒ Алекс, если что, вы с Кьюсомом ‒ все полицейские силы участка.

Мизер подумал и кивнул.

По пути ссыпая патроны из коробки в карман мундира, Ланц вернулся в зал, снял засов и уселся за стойку неподалеку от входных дверей. Было тихо. Один раз выглянул Кьюсом, удивленный, что никто не проведал ни его, ни его клиентов.

‒ Гаррипорт, ‒ сказал ему Ланц.

Барри Кьюсом, констебль за шесть футов ростом, нахмурился.

‒ У меня там пять человек в двух камерах. Спитти и Дженкс ждут судебной кареты, один парень проспался, его, в сущности, можно выпускать, молодой идиот, еще двое сидят до решения шефа.

‒ А у меня пока ничего, ‒ сказал Ланц, кивнув на дверь.

‒ Так что мне…

Ланц выложил револьвер.

‒ Не знаю. Пока ждем, ‒ сказал он.

‒ Настолько все серьезно? ‒ оценил Кьюсом.

Ланц пожал плечами.

‒ Понял, ‒ сказал Кьюсом. ‒ Мизер на месте?

‒ Да.

‒ Значит, мне тоже понадобится «уэбли».

С этим предположением Ланц был согласен.

Глава 4

В течение часа Ланц дважды выходил на улицу и осматривался. Брюирсон-стрит что по одну, что по другую сторону участка была такой же сонной, что и обычно. На углу стояла тележка с зеленью. Чуть дальше ожидал кого-то кэб. Немногочисленные прохожие шли по своим делам. Стекольщик громогласно предлагал свои услуги, и его рев звенел у Ланца в ушах, пока мастеровой не свернул в переулок.

Примечательным было только небо. Густой черный язык дыма тек над крышами, то и дело вспыхивая золотистыми искрами.

‒ Это что? ‒ спросила Ланца какая-то женщина, указав на небо пальцем. ‒ Что-то горит?

‒ Пожар в Гаррипорте, мэм, ‒ ответил Ланц.

Женщина покачала головой.

‒ А видите искры?

‒ Да, мэм.

‒ Это пыль?

‒ Возможно.

‒ Все обезумели с этой пылью, ‒ проворчала женщина. ‒ Понятно, что однажды это выйдет всем нам боком.

‒ Вам лучше пойти домой, мэм, ‒ сказал Ланц.

Женщина фыркнула.

‒ Мне лучше пойти на работу. Иначе мистер Фекстон не посмотрит на то, что я лучшая прачка в его конторе.

‒ Конечно, мэм, ‒ склонил голову Ланц.

Он вернулся в участок, но не успел удобно расположиться за столом, как где-то на улице раздался свист. Через несколько мгновений в помещение залетел запыхавшийся, красный от бега молодой, незнакомый констебль. Он завертел головой, видимо, не понимая, почему нет никого на местах. Не ошибся ли я дверью? ‒ прочитал Ланц в его глазах.

‒ Эй, парень, я здесь, ‒ сказал Ланц.

‒ Сэр. ‒ Констебль перевел дыхание, склонившись над стойкой. ‒ Я с участка на Клоухем, сэр.

‒ И как тебя зовут?

‒ Констебль Дерри, сэр. Артур Дерри, сэр.

Ланц кивнул.

‒ И что тебя привело к нам, Артур Дерри?

‒ Сержант Ибсен, сэр.

Ланц был терпелив.

‒ Конкретнее, констебль. Что велел передать сержант Ибсен?

Констебль снова обшарил взглядом пустые столы и шмыгнул носом. Видимо, отсутствие коллег-полицейских не укладывалось у него в голове.

‒ Он послал меня за детективом. Или сержантом, сэр. Все наши в Гаррипорте.

‒ Наши тоже. Так что сержант Ибсен?

Артур Дерри показал пальцем на дверь.

‒ Сержант Ибсен с констеблем Хартвудом выехали на убийство на Иглтон.

Ланц привстал.

‒ Убийство?

‒ Да, сэр, ‒ кивнул Дерри. ‒ Прибежала служанка Стокетов, сказала, что нашла хозяина и хозяйку мертвыми.

‒ Мертвыми?

‒ Без признаков жизни, сэр. В крови, сэр.

У Ланца возникло чувство, что он разговаривает с Тони-Полосатиком. Из того тоже пришлось как клещами вытягивать каждое слово, чтобы добраться до сути. Не под пылью ли доблестный Артур Дерри?

‒ Я слушаю, Артур, ‒ сказал Ланц.

Парень облизал губы.

‒ Перед тем, как уехать, сержант Ибсен сказал, что я остаюсь за старшего, но если что-то случится вне моей компетенции, чтобы сразу бежал к вам на Брюирсон. Это не так уж и близко, сэр. Пять кварталов.

‒ Ты бежал?

‒ Да, сэр.

Ланц налил воды в стакан из стоящего на столе графина.

‒ Пей, Артур.

‒ Спасибо, сэр.

Благодарно кивнув, молодой констебль опустошил стакан в два глотка. Лицо у него было распаренное, потное.

‒ Лучше? ‒ спросил Ланц.

‒ Да, сэр.

‒ А теперь расскажи, почему ты бежал к нам?

Дерри снова кивнул. Пустой стакан он прижал к груди.

‒ Я бежал, потому что к нам прибежал индус, сэр.

Ланц качнул головой. Ему даже сделалось смешно. Индус у него!

‒ Ты даешь мало информации, Артур. Он прибежал и испугал тебя? Он чего-то хотел? Он ворвался в участок и учинил там разгром?

‒ Нет-нет, сэр! ‒ замотал головой Дерри.

Ланц хлопнул ладонью по стойке.

‒ Тогда соберись, Артур, и связно объясни мне, что произошло.

‒ Да, сэр.

Парень вернул стакан и выпрямился.

‒ Господин сержант, сэр! ‒ выпалил он, вздернув подбородок. ‒ Индус прибежал, потому что в Ноттинг случилось еще одно убийство. Ноттинг закреплен за нашим участком, поэтому он прибежал к нам. А я прибежал к вам, потому что у нас никого, кроме меня, нет, а наши участки ‒ соседские. Вы рядом, я прибежал. Я не могу расследовать убийство, поэтому я последовал приказу сержанта Ибсена.

‒ Еще одно убийство? ‒ спросил Ланц.

‒ Да, сэр. Особняк Оддстоунов.

‒ И что там?

‒ Я не знаю. Индус сказал, что там все убиты.

‒ Все-все?

‒ Он сказал: все.

Ланц качнул головой.

‒ Позови индуса сюда.

Констебль дернул кадыком.

‒ Он убежал, сэр.

‒ Куда? ‒ воскликнул Ланц. ‒ Что за цирк, Дерри! Неужели он побежал к другому участку?

‒ Нет, сэр, ‒ ответил побледневший парень, которого крик Ланца заставил вытянуться в струну. ‒ Он побежал обратно в особняк. У него там…

Он согнул руку под углом.

‒ Позвольте, сэр?

‒ Да. Что у тебя?

‒ Записная книжка, сэр.

‒ Так достань ее!

‒ Да, сэр.

Под бешеным взглядом Ланца констебль неуклюже вытянул книжку из кармана мундира. Движения его от волнения были похожи на движения куклы на ниточках.

‒ Сейчас, сейчас, вот, сэр.

Записная книжка зашелестела страницами. Дерри склонился, пытаясь разобрать собственные каракули.

‒ Шримати…

‒ Что? ‒ спросил Ланц.

‒ Он сказал, что его ждет шри… шримати. Да. Я специально записал. А самого его зовут Асим.

‒ Шримати?

‒ Да, сэр. ‒ Констебль оттянул пальцем тесный ворот мундира и повел шеей. ‒ Вы пойдете со мной?

‒ Куда?

‒ В Ноттинг, сэр. Если убийство, то мы обязаны… Мы должны расследовать.

‒ Вот что…

Ланц решил быстро. Он пересек зал и добрался до дверей, ведущих в полуподвальные владения Кьюсома.

‒ Барри! ‒ крикнул он.

‒ Да! ‒ отозвался Кьюсом.

‒ Остаешься за главного.

‒ Что-то случилось, сэр?

‒ Еду на убийство в Ноттинг.

‒ Понял. Сейчас поднимусь.

Далее Ланц вернулся к Дерри, сделал запись в дежурном журнале и выложил на стойку несколько шильдов.

‒ Вот, Артур, ‒ сказал он, ‒ сейчас берешь кэб и дуешь на Уич-стрит, в Гудсоновскую больницу, она к нам ближняя. Там хватаешь любого доктора и везешь его к особняку. А в больнице пошлешь кого-нибудь в морг на Норд-Кэмделл-Уорвик за коронерской каретой. Все шильды под отчет, понял?

‒ Да, сэр.

Парень сжал монеты в кулаке.

‒ Беги! ‒ напутствовал его Ланц.

Дерри развернулся и сделал шаг к выходу, но потом остановился.

‒ А вы, сэр?

‒ А я поеду сразу к Оддстоунам, ‒ сказал Ланц. ‒ Буду ждать тебя с доктором и коронерами там. Как, говоришь, зовут индуса?

‒ Асим.

Ланц кивнул.

‒ Все, выполняй, Дерри.

‒ Слушаюсь, сэр!

Молодой констебль выскочил за двери. Было слышно, как он кричит, удаляясь: «Кэбмен! Кэбмен!». Ланц так и не понял, нюхает парень пыль или нет. В его возрасте, конечно, грех не попробовать хоть раз. Кто не пробовал? Найдите таких! Но кожа на лице чистая. Никакого золотистого отлива. С другой стороны ‒ дерганые, раскоординированные движения. Может, это не зависимость, а всего лишь нервное перенапряжение? Чего только не случается.

Однажды Ланц от волнения около минуты дергал дверную ручку, не замечая, что сам же упирается в дверь носком ботинка.

‒ Кьюсом!

‒ Здесь.

Рослый констебль появился в зале, поправляя ремень.

‒ Я в Ноттинг, в особняк Оддстоунов, ‒ сказал ему Ланц. ‒ Там, кажется, что-то произошло.

‒ Угу, ‒ сказал Кьюсом. ‒ Известная фамилия. Но это не наш участок, сэр.

‒ Больше некому.

Ланц вышел из-за стойки.

‒ Вы это… ‒ Кьюсом пошевелил складками на бугристом лбу. ‒ Может, мне с вами, сэр? А то мало ли.

‒ Со мной будет констебль с Клоухем.

‒ Этот молодой?

‒ Видел? Он самый.

‒ Ну, как знаете.

Кьюсом проводил Ланца до двери. Уже выйдя, Фергюс обернулся.

‒ Вернется шеф-инспектор, скажешь ему, где я.

‒ Или вы сами скажете.

Кьюсом был флегматичен.

‒ И еще, ‒ придержал дверь Ланц, ‒ будь осторожен, Барри.

Констебль лишь чуть приподнял бровь.

‒ То же самое я хотел сказать вам, сэр. Ноттинг хоть и считается местом, где живут старые богатые семьи, но по мне ‒ это глушь, как есть.

‒ Я учту, ‒ сказал Ланц.

Кьюсом кивнул.

За время, пока Ланц разговаривал с Дерри, ничего на Брюирсон не переменилось. Только кэб на углу пропал. Зеленщик торговал с тележки салатом и морковью, какой-то мальчишка тащил груз кирпичей на деревянном каркасе, укрепленном на спине. Из лавки чуть дальше по улице тянуло ароматом свежей выпечки. Вспомнив о том, что с утра ничего не ел, Ланц сунул руку за пазуху и вытянул из внутреннего кармана завернутый в бумагу собственноручно приготовленный завтрак. Завтрак состоял из куска серого хлеба, нескольких стрелок лука и тонкой пластинки бекона. Хлеб подсох, но Ланц посчитал завтрак сносным. Откусывая от бутерброда, он пошел в сторону Кендис-стрит. Жирный язык дыма над крышами, казалось, стал гуще, просверки золота то и дело пробивались сквозь черные пласты, чуть ли не грозя просыпаться чалдонской пылью на мостовые. В дверях мясной лавки «Дикерсон и сыновья» стоял пузатый папаша Дикерсон и тоже, как и Ланц, поглядывал в небо.

‒ Что за дела, сержант? ‒ крикнул он, когда Ланц проходил мимо.

‒ Гаррипорт, ‒ ответил ему Ланц.

‒ Понятно, что Гаррипорт, ‒ сварливо отозвался папаша Дикерсон и поскреб щеку. ‒ Какого дьявола, пыль висит над моим домом?

‒ Чудеса, ‒ сказал Ланц.

Мясник сначала нахмурился, потом захохотал.

‒ Точно ‒ чудеса. Ну ты хохмач, сержант! И ведь ни соврал ни словом. Действительно, чудеса!

‒ Пыль горит в Гаррипорте.

Папаша Дикерсон прищурился на язык дыма.

‒ Что-то ее много.

‒ Смотрите, пришибет каким-нибудь чудом, ‒ предостерег Ланц. ‒ Времена-то какие? Ахнет прямо в тыковку какая-нибудь хреновина ‒ и прощай.

‒ Думаешь?

Папаша Дикерсон недоверчиво хмыкнул, но, снова глянув вверх, сделал шаг назад, в лавку.

На Кендис Ланцу повезло с кэбом. Он буквально из-под носа увел его у мрачного джентльмена в темно-сером сюртуке и с тростью. Все-таки у полицейских в городе было первоочередное право на транспорт.

‒ Ноттинг! ‒ крикнул Ланц, запрыгнув в двуколку.

‒ Да, сэр, ‒ кивнул кэбмен.

И подстегнул лошадь. Трость мрачного джентльмена брякнула в дугу сложенного назад тента. Ругань Ланц уже не слышал, грохот колес по камням съел эту ругань начисто.

Вперед! Что там за убийство? Или убийства? Что за индус? Ах, как все это накладывается на свежий разговор с шеф-инспектором! Случайно? Не случайно? Получается, люди в масках, о которых поведал Тони-Полосатик, заходили к Крошке Дьюи, чтобы инициировать договоренность. Было это, по его словам, вчера утром. Вчера. А револьверы пришли позавчера. И все тут же закрутилось. Гаррипорт, убийство в Иглтон, в Ноттинге и кто знает, где еще. Почему? А потому, что все было уже давным-давно готово. Все ждали ключевого обстоятельства. Револьверов.

Ланц похолодел. А не приди Тони в курильню на встречу?

Кэб повернул. Мелькнул темный дом о пяти этажах, в котором когда-то Арчибальд Дэптон убил свою жену и ее любовника. Любовник лежал у дверей, так и не успев выскочить в коридор. Изменницу полиция нашла в бельевом шкафу. Дверца шкафа была прострелена трижды, но женщине хватило и одной пули.

О чем думаю?

Ланц отогнал воспоминания, когда еще был простым констеблем. Не то! Встреча или невстреча с Тони, на самом деле, ничего бы не изменила, подумал он. Что-либо предпринять, проверить информацию попросту не оставалось времени. Да и информации той ‒ с полперри. Даже если допустить, что половина полицейских продолжила бы патрулировать улицы… Как это помогло бы не допустить убийства?

Никак. Но, пожалуй, в одном или двух случаях констеблям удалось бы организовать погоню, окажись они поблизости. А когда все в оцеплении в Гаррипорте…

Тонкий, тонкий расчет!

Над головой Ланца прошелестели вязы, склонившиеся прямо к дороге. Дома по обе стороны потеряли в размерах, распростились с четвертыми и третьими этажами, отступили от тротуаров и обзавелись оградами. Дальше многие и вовсе утратили солидный городской вид, надвинув черепичные скаты крыш, как кепи.

Как сказал Кьюсом, глушь как есть.

Кэбмен щелкнул кнутом. Двуколка ускорила ход, под колесами зашуршал песок. Брусчатка кончилась. Пространство словно раздвинулось, небо вспухло и раздалось в стороны, так что черная завеса, протянувшаяся над городом от Гаррипорта, перестала казаться апокалиптической. Да, она все еще была значительной, но занимала едва ли четверть видимого Ланцу небосклона.

Кэбмен, сидящий впереди, на мгновение обернулся.

‒ Это Гаррипорт, сэр? ‒ спросил он.

‒ Небо?

‒ Да, сэр.

‒ Пожар в пакгаузах, ‒ сказал Ланц.

‒ Похоже, пыли в ближайшее время будет не достать.

‒ Так дождем выпадет.

Кэбмен фыркнул.

‒ Шутник вы, сэр.

Дома поредели совсем. Потянулись холмистые пустоши. В крохотных огородиках копались люди. Высилась гора глины. Особняки всплывали в отдалении, и редко к ним вели ухоженные подъезды, все больше заросшие аллеи или дорожки, в которых едва проглядывали колеи.

‒ Еще пять минут, сэр, ‒ сказал кэбмен.

‒ Здесь живет кто-то? ‒ спросил Ланц.

‒ В основном старые семьи, сэр. Кабберлингены, Хекстоны, Тред-Валлоны. Оддстоуны ваши. Некоторые богаты, но большинство, как по особнякам, давно свое богатство промотали или спустили на пыль. Осталась наследственная земля с постройками, да и то я бы не сказал, что на нее есть много покупателей. Может, кто-то и хотел бы продать, но не за те деньги, что сейчас дают. Земли плохие, частью болотистые и в свое время копанные-перекопанные…

‒ Из-за пыли?

‒ А то! ‒ кивнул кэбмен. ‒ Старые дома, старые семьи. Говорят, они тут с самых золотых времен. Каждый акр трижды или четырежды перекопан. Здесь из пыли, боюсь, остались только слова о ней, сэр.

К дороге подступил каменный столб с выбитыми на нем знаками, возможно, бывший свидетелем самым настоящим чудесам. За столбом мелькнули остатки каменного же строения, утонувшего в высоком мятлике. Кэб прокатил мимо желтых домиков и пустующего конного манежа.

‒ Почти на месте! ‒ крикнул кэбмен.

В не так давно подновленной ограде из красного кирпича и стальных дуг, что проросла справа, обозначилась воротная арка. Надпись «Оддстоуны» поверху едва читалась. Две «D» провисли вниз, «Е» легла набок. Двуколка, повернув, проехала под надписью. Широкая дорожка повела прямиком к высокому серому особняку.

Ланц, привстав, острым взглядом охватил оба этажа, башенку со шпилем, венчающую край левого крыла, каменную лестницу в четыре ступеньки, кусты и площадку перед высокой двустворчатой дверью красного дерева. Окна целы, видимых следов крови на крыльце нет, трупов, раненых не наблюдается.

Ни индуса, ни молодого Дерри с коронерами и доктором. Ну, Дерри еще, положим, добираться полчаса. А индуса, похоже, придется искать внутри. Не дожидаясь, пока двуколка остановится, Ланц спрыгнул из нее на песок. Шильд, сверкнув в воздухе, полетел кэбмену в приготовленную ладонь.

Тот в благодарность приподнял котелок.

‒ Сэр, вас ждать?

‒ Не стоит, ‒ сказал Ланц.

‒ Ну, смотрите.

Кэбмен щелкнул кнутом, и лошадь пошла, огибая круглую чашу, когда-то, видимо, служившую основанием фонтана. Ни механизма, запускающего и разбрызгивающего воду, ни воды в чаше не было.

‒ Н-ноо!

В ускоряющемся топоте копыт кэб покатил обратно к ограде, к выезду на улицу. Кэбмен, прощаясь, помахал рукой. Ланц какое-то время смотрел повозке вслед, потом огляделся по сторонам. Было тихо. Единственными звуками были позвякивание на крыше флюгера в виде оперенной стрелы и шелест листьев.

Интересно.

Не спеша заходить в дом, Ланц прошелся по песку. Он заметил несколько следов от колес, вполне свежих. Более глубокие колеи были, скорее всего, от тяжелой кареты, запряженной парой лошадей. Вдавлины от подков, несколько расплющенных комков навоза подсказали ему, что экипаж стоял у дома минимум несколько минут. Колеи шли на разворот. Второй след, отпечатавшийся слабее, уходил по дорожке за угол здания. Пройдя в том направлении, Ланц разглядел торец хозяйственной постройки ‒ конюшню или каретную.

С этим понятно.

Вернувшись к крыльцу, Ланц поднялся по ступенькам к дверям. Ни капли крови, ни оторвавшегося лоскутка. Приоткрытая створка так и приглашала войти.

‒ Есть кто-нибудь?

Держа пальцы на кобуре, чтобы успеть быстро выхватить револьвер в случае опасности, Ланц заглянул внутрь.

‒ Это сержант Ланц, королевская полиция.

В холле было темновато.

‒ Со мной ‒ констебль Дерри…

Ланц приоткрыл створку шире и замер. Полоса света мазнула по плащам, курткам и накидкам, висящим на скобах, и пролегла по мозаичному полу. В трех шагах от двери у каменного изгиба скрючился человек. Человек, судя по одежде, принадлежал к домашней обслуге. Рот его был приоткрыт, немолодое лицо скалилось в гримасе. Смерть застала его выстрелами в грудь и в шею. Сорочка и сюртук пропитались кровью. Темная лужица расползлась из-под руки и из-под полы сюртука. Не так давно на лужице, похоже, кто-то поскользнулся, поскольку форма ее была нарушена ‒ след обуви делил ее на две неравных части. Также рядом Ланц заметил отпечаток ладони и несколько смазанных пятен, видимо, появившихся, когда упавший попытался подняться. Так.

‒ Здесь сержант Ланц! ‒ крикнул Ланц, заходя в холл.

Рукоять «уэбли» легла в ладонь.

‒ Есть кто-нибудь живой?

Ланц обошел мертвеца и оказался на открытом пространстве, где хозяева и их слуги, видимо, встречали гостей. Крылья помпезной лестницы рогами уходили вверх. Округлым балкончиком с перилами нависал второй этаж. В арочных проемах справа и слева виднелись широкие, полные оконного света и дверей коридоры. Задрапированные розовой тканью стены холла были украшены многочисленными портретами. Одуловатые мужчины в камзолах и сюртуках и худые женщины в нарядных платьях смотрели с портретов на Ланца как на случайного гостя. С презрением и в некотором раздраженном недоумении. На большинстве портретов кисти рук и мужчин и женщин были красными. И только у двух или трех на ладонях плясало пламя. Ах, да, вспомнил Ланц, Оддстоуны, повелители огня.

Когда-то.

В узких нишах прятались подсвечники и пузатые лампы. По бокам от лестничных пролетов щерились темные и холодные каминные пасти, стояли стулья и короткие диванчики ‒ красные, коричневые. Четыре двери, уместившиеся в стенном изгибе между пролетами, вели во внутренние помещения дома. Две двери были открыты, одна закрыта, одна треснула узкой щелью. Разбитая лампа лежала на красном ковре.

Следы…

Следов не было. Если бы не мертвец, оставшийся за спиной, Ланц, пожалуй, ничего не смог бы сказать о нападении на особняк. Он не видел ни пулевых отметин, ни сопровождающего нападение разгрома, ни следов обуви на полу.

Лампа же… Мало ли кто может разбить лампу!

‒ Это сержант Фергюс Ланц, Лоннтаунская полиция! ‒ крикнул Ланц, задрав голову.

Ответа не последовало.

Можно было выйти на крыльцо и дождаться Дерри с коронерами. Но Ланц рассудил, что это будет выглядеть малодушно. Даже трусливо. Выбор был между правым и левым коридором и дверями вглубь особняка, в его хозяйственную, скорее всего, часть.

Или же…

Ланц посмотрел на лестницу на второй этаж. В таких особняках верхние этажи предназначались для хозяев и их гостей. Гостиные, столовые, спальни, гостевые комнаты, залы для музицирования и танцев. Вряд ли задачей нападающих было перебить домашнюю прислугу. Какой смысл? Застреленный у двери слуга, скорее всего, просто стоял у убийц на пути. Или же попытался помешать им пройти.

Значит…

‒ Это Фергюс Ланц, полиция!

Крикнув, Ланц принялся подниматься по ступенькам. На случай, чтобы не произошло неожиданного нападения, он прижимался спиной к стене. Так можно было контролировать лестницу и выше, и ниже, и даже, частично, сквозь перила, холл. Здесь тоже были портреты. Золоченые рамы проскакивали над головой.

‒ Полиция!

Звук, похожий на ответный возглас, пришел из глубины здания. Ланц остановился, прислушиваясь, сделал несколько шагов и уже наверху лестничного крыла едва не запнулся об еще одного мертвеца. Это был плотного сложения мужчина в дорогом коричневом сюртуке и темных брюках. Явно один из домочадцев. Одна туфля соскочила с его ноги и лежала тут же. Лица Ланц не видел, мужчина свесился головой на ступеньку. Сквозь редкие волосы просвечивала кожа.

Похоже, его убили в спину. Где-то в складках сюртука пряталось незаметное пулевое отверстие. А вот крови было на удивление немного. Под головой на ковре. Еще один мазок крови украшал распахнутую дверную створку.

‒ Сюда! ‒ наконец, явственно услышал Ланц. ‒ Ради Эвха и Херманна!

Голос был тонкий, детский.

‒ Иду! ‒ крикнул Ланц.

А где индус? ‒ мимолетно подумалось ему.

За створками прятался короткий проход. Открытая дверь справа, открытая дверь слева. Заглянув в одну, Ланц обнаружил пустую сине-зеленую комнату с диванами и мягкими креслами вдоль стен. Ворсистый персидский ковер. Книжный шкаф. Ни разгрома, ни мертвецов. В комнате напротив клавесин и фортепиано делили розовое пространство с двумя рядами стульев, портретами и волнами штор. Тоже никого.

Дальше Ланц оказался в широком коридоре, идущем перпендикулярно проходу. Частые окна с видом на внутренний двор наполняли коридор серым дневным светом. В полукруглых эркерах стояли вазы с цветами, целые все до единой, и теснились банкетки. За окнами тускло зеленел луг и темнел лес.

Ланц покрутил головой, определяясь, куда идти дальше. Направо? Налево?

Слева, в пяти шагах, на одной из банкеток, наполовину спрятавшейся за пестрым букетом из рододендронов, он неожиданно заметил женщину.

‒ Лоннтаунская полиция, ‒ сказал ей Ланц. ‒ Что здесь случилось?

Женщина не ответила. Вообще не обратила внимания на появившегося полицейского, продолжая задумчиво смотреть в окно. Локоть на подоконнике, голова чуть наклонена.

Ланц подошел.

‒ Простите…

Он осекся. Женщина, несомненно, была мертва. Весь бок ее бежевого с синим платья был красен от крови. Лицо вблизи чуть золотилось, говоря о том, что женщина не так уж редко нюхала чалдонскую пыль.

Красивое лицо. Брови – рыжим карандашом.

Ланц помрачнел. Он не любил бессмысленных убийств, а в данном случае другой причины не представлялось, и еще больше не любил убийств женщин.

Вереница пятен на ковровой дорожке тянулась от банкетки, на которой сидела убитая, ко второй слева, если считать от прохода, двери. Возможно, подумалось Ланцу, женщину посчитали мертвой, а она смогла из последних сил выбраться в коридор.

Очень возможно.

Правда, на спуск вниз ее уже не хватило, и банкетка стала для раненой последним пристанищем. Умиротворяющий пейзаж ‒ не самое плохое, что можно увидеть в последние мгновения жизни. И все же…

Ланц скрипнул зубами и, крепче сжав рукоять «уэбли», шагнул в сторону комнаты, где, видимо, женщину и подстрелили. Дверь примыкающего помещения была распахнута. В нем на столиках и низкой полке теснились подносы и тарелки, один столик был опрокинут, на полу в подсыхающих лужицах и осколках фарфора мешались кулинарные изыски. Зелень, кусочки мяса, длинные дольки то ли картофеля, то ли кабачка, то ли какого-то экзотического овоща или фрукта. Как понял Ланц, помещение служило для финальной сервировки и подачи блюд.

Значит, соседняя комната была гостиной. И если во время нападения там обедало все семейство… Ланц вздрогнул. Картина, которую нарисовало ему воображение, была до того жуткой и мрачной, что, будь его воля, он обошел бы комнату стороной. Но если ты ‒ сержант Лоннтаунской полиции, то можешь забыть о том, чтобы не заглядывать туда, куда не хочется заглядывать.

Служба.

Створка легко подалась под ладонью. Ланц сделал шаг внутрь, и взгляду его сразу предстал большой обеденный стол. Не меньше дюжины стульев были расставлены вокруг стола. Салатного цвета обои. Сервант у проема в смежную комнату. Короткая софа в углу. Напольные часы с боем. Рожки светильников. Портрет в раме на стене.

Вонь сгоревшего пороха ударила в нос.

Ох. Воображение все же у Ланца оказалось бедноватым.

Обедали семь человек. Шестеро из них лежали здесь же, в гостиной. Седьмой, похоже, была женщина на банкетке в коридоре. Мужчина на лестнице вряд ли присутствовал на обеде во время нападения. Скорее, услышав стрельбу, он бросился бежать из одной из комнат на втором этаже и почти в этом преуспел.

Семеро.

Стараясь ничего не задеть, Ланц прошел ближе к столу. Ему необходимо было составить как можно более четкое представление о случившемся.

Несомненно, стреляли от дверей. Не один и не два человека. Трое или четверо, судя по количеству жертв и числу пулевых отметин на обоях. Одна пуля прилетела аккурат в лоб мужчине на портрете. Или это намеренный, прицельный выстрел?

Так.

Сидевшего во главе стола мужчину, скорее всего, старшего Оддстоуна, отбросило назад. Когда убийцы ворвались в гостиную, он успел подняться. Под пулями глава семейства спиной и затылком разбил стекла в серванте и, уже бездыханный, упал на пол. Женщину, находившуюся от него по правую руку, выстрелы опрокинули набок вместе со стулом. Скатерть, зажатая в кулаке, потянула за собой блюда и бокалы. Осколки, осколки, серебро приборов. Скатерть пропиталась кровью. Рядом с женщиной нашла свое место и девушка из прислуги. Две пули испортили ей передник. В глазах девушки застыло бесконечное удивление.

Восьмая, отметил про себя Ланц. Служанка ‒ восьмая.

Еще одна жертва скрючилась у ножки стола. Это был мужчина лет двадцати пяти в вишневого цвета сюртуке и панталонах в полоску. Оригинал. Модник. Усики. Золотистый отлив кожи. Взбитые волосы не скрывали продырявленный пулей лоб. Трость белела костяным набалдашником в ногах мертвеца, похожая на зверушку, устроившуюся горевать подле хозяина.

Переступив через складку ковра, Ланц остановился у правого края стола. Так ему стало лучше видно остальных. Грузный мужчина лет сорока, казалось, прилег отдохнуть у стены посреди обеда, взяв стул в компанию. Лицо его было обезображено, но уцелевший глаз смотрел с пронзительной, пусть и остекленелой остротой. Молодой человек и девушка прятались за мужчиной, причем молодой человек двусмысленно, по затылок, зарылся в юбки, а руку положил на лиф платья. Голова девушки склонилась на грудь, словно в некотором недоуменном ожидании последующих действий.

Кровь, осколки, остатки блюд, отпечаток ладони. Разбитые, остановившиеся часы. Несколько пулевых отметин в обоях ниже уровня стола. Делались выстрелы для верности?

Ланц выдохнул.

Семеро. Плюс женщина на банкетке. Плюс слуга в холле. Плюс мертвец на лестнице. Итого десять. Возможно, трупов будет еще больше. И, получается, всю семью за обедом… У кого-то вырос большой зуб на Оддстоунов?

Ланц потер лоб, потом цапнул себя за мочку уха, подражая шеф-инспектору. Так, думай, думай, Фергюс. Если нападавшие приехали в карете, то их, как минимум, было четверо. Пятый мог сидеть как извозчик. Один страхует холл и парадный вход, другие быстро… Нет, почему быстро? Быстро ‒ это если они знали, что хозяева в это время собираются за столом. Проболтался кто-то из прислуги? Или какой-нибудь приходящий работник…

Так, а у кого из «Больших» под собой Ноттинг? Точно не под Крошкой Дьюи. Но под кем? Под Локарти или Цыгой? Только уж очень аккуратно сработано. Не похоже на простых ребят, которые вряд ли когда-то стреляли из револьверов. Хотя наличие пальбы в «молоко»… Или это специально? А хладнокровное добивание? Холл, гостиная, выстрелы… Это трое. Пусть трое. Кто-то еще должен контролировать прислугу. Или нет, если вся работа укладывается в несколько минут?

Мысли путались.

Одной коронерской кареты будет мало. Десять человек. Десять. Двое ‒ это слуги. Восемь ‒ Оддстоуны. И, возможно, гости. Это вся семья или не вся?

Черт! ‒ вспомнил Ланц. Здесь же кто-то кричал!

И индус еще!

Он выбежал из комнаты и едва не столкнулся с девушкой лет шестнадцати, которая осторожно выглядывала в проход, ведущий к лестнице в холл. Глаза девушки испуганно расширились, она отскочила, но Ланцу удалось поймать ее за руку. Миловидная. Нос ‒ кнопочкой, губы пухлые. Пятнышко крови на округлом подбородке.

‒ Тише. Ты из прислуги?

Девушка моргнула.

‒ Я… Вы…

Кажется, она была готова упасть в обморок.

‒ Кто кричал? ‒ встряхнул ее Ланц.

‒ Вы кричали, ‒ сказала девушка. ‒ Снизу. Это же вы?

‒ Я, ‒ кивнул Ланц. ‒ Это был я. Кто еще живой?

‒ Там, ‒ показала девушка в коридор за спиной. ‒ Там Ви и Асим.

‒ Асим? Индус? ‒ уточнил Ланц.

Девушка кивнула.

‒ Пошли, ‒ развернул ее Фергюс.

‒ Там ‒ мертвец, ‒ попыталась указать в проход наклоном головы девушка. ‒ На лестнице.

‒ Я знаю, ‒ сказал Ланц, доводя свою спутницу до первых дверей в правом рукаве коридора. ‒ Куда?

‒ Дальше.

От цветов в вазонах тек приторный аромат. Чем-то он напоминал запах в припортовых курильнях. Цветы были свежие. Ланц чихнул.

‒ Здесь? ‒ остановился он перед второй дверью.

‒ Следующая, ‒ пискнула девушка.

Ей, видимо, было больно от того, как Ланц держал ее руку выше локтя.

‒ Прости, ‒ сказал он, разжав пальцы.

‒ Вы постойте пока, ‒ сказала девушка, растирая плечо и поглядывая на револьвер в руке Ланца.

Испуг перед незнакомцем у нее прошел. Она шагнула к запертым створкам.

‒ Асим! ‒ раздался ее громкий шепот. ‒ Асим, это я, Дора! Со мной полицейский!

Ланц расслышал осторожные шаги с той стороны двери, потом щелкнул засов.

‒ Полись?

Смуглый, бородатый, носатый мужчина в чалме просунул в образовавшуюся щель голову. Черные беспокойные глаза его сначала нашли девушку, потом уткнулись в мундир Ланца. А когда индус заметил револьвер у Фергюса в руке, взгляд его переменился и исполнился живой радости.

‒ Полись!

Губы индуса раздвинулись в широкой улыбке. Дверь распахнулась.

‒ Полись! О, хвала, хвала! Брахма-Брахма, Шиву-Шиву!

Асим несколько раз быстро-быстро поклонился Ланцу. Из его бормотания Фергюс ничего решительно не понял. Это был какой-то чужой, не островной, язык. Наверное, родной для индуса.

‒ Асим? ‒ спросил он.

Индус закивал и ткнул в себя пальцем.

‒ Асим! ‒ произнес он. ‒ Асим Праджьяпати! Асим!

‒ Что здесь случилось? ‒ подступил Ланц.

Индус застыл в поклоне. Лицо его скомкалось в гримасе. Он, похоже, то ли не расслышал, то ли не уловил вопроса.

‒ Что. Здесь. Произошло, ‒ раздельно, четко артикулируя, повторил Ланц. ‒ Здесь.

Он обвел коридор рукой, подразумевая весь особняк. Асим забормотал, сложив ладони у груди.

‒ Кто стрелял?

‒ Он не понимает, ‒ вмешалась девушка.

‒ Я вижу, ‒ сказал Ланц. ‒ А ты? Ты видела кого-нибудь из нападавших?

Дора на мгновение зажмурилась и побледнела, словно вопрос заставил ее вспомнить то, о чем бы ей хотелось забыть.

‒ Нет, мы позже… ‒ сглотнув, сказала она. ‒ Когда мы вошли, там Джеллис… Он лежал. И больше никого.

‒ Джеллис?

‒ Слуга. Мертвый. Ви поскользнулась на его… на его крови.

‒ В холле?

Дора кивнула.

‒ Да.

‒ А где сейчас Ви? ‒ спросил Ланц.

‒ Там, ‒ девушка взглядом указала на проем, который закрывал собой Асим.

‒ А шримати?

‒ Шримати! ‒ оживился индус и поймал Ланца за рукав мундира. ‒ Сюда! Шримати! Полись! Чало чале!

Кланяясь, он потянул Фергюса внутрь. Это оказалась небольшая комната с двумя окнами, сейчас плотно зашторенными. Свет давали свечи в подсвечниках, стоявших на столике, тумбе, комоде и крышке бюро. Комнатка была совершенно девчоночья. Светлые стены, пышный диванчик, мягкие стулья и большое количество игрушек и кукол. Из приоткрытого гардеробного шкапа, как любопытные и осторожные в своем любопытстве подружки, рукавами и подолами торчали платья. На широкой кровати поверх одеяла лежал щуплый, чумазый паренек в брюках и большой, не по росту куртке. Он, похоже, был без сознания, поскольку при появлении Ланца даже не открыл глаза и не пошевелился.

‒ А где Ви? ‒ оглянулся Ланц.

‒ Вот же!

Дора пробежала к кровати и села у паренька в изголовьи. Ладони ее обхватили неподвижную руку лежащего.

‒ Я думал, Ви ‒ девушка, ‒ озадаченно сказал Ланц.

‒ Это все для лекции! Вот.

Дора послюнявила пальцы и отскребла полоску усиков над губой паренька. Проступила розовая кожа. Ланц сделался сосредоточен.

‒ И что с ней?

‒ Я не знаю, ‒ сказала Дора.

‒ Ранена?

‒ Нет, сэр. Просто упала.

Ланц подступил к кровати. Индус что-то забормотал, пытаясь схватить его за руки. Лицо его умоляло.

‒ Отвяжись! ‒ сказал ему Ланц.

Как учил Эдвин, он поднес два пальца к носу девушки. Дыхание было слабым, но вполне уловимым. Пульс на запястье тоже прощупывался. Обморок? Возможно, подруга Доры лишилась чувств, испытав эмоциональное потрясение. Тем более, если слуга в холле был ей хорошо знаком.

Ланц легко хлопнул девушку по щеке.

‒ Ви. Придите в чувство, Ви.

‒ Но-но-но, ‒ запричитал индус.

‒ Как полное имя девушки? ‒ спросил Ланц Дору.

‒ Виолетта.

‒ Хорошо. Виолетта! ‒ Приблизив лицо к лицу лежащей, Ланц заговорил громче. ‒ Виолетта, очнитесь!

Ресницы девушки даже не дрогнули. Индус упал перед кроватью на колени и принялся нараспев повторять про Кришну и Шиву. И Брахму. Скорее всего, это были древние индийские чудесники.

‒ Асим, ‒ обернулся Ланц, ‒ пыль есть? Пыль в доме есть?

‒ Киа?

Индус явно не понимал вопроса.

‒ Пыль.

Ланц показал, будто растирает что-то между пальцев и вдыхает это носом. Глаза индуса сверкнули.

‒ Адбут дуул?

Он повторил жест Ланца.

‒ Да, ‒ кивнул Фергюс. ‒ Чалдонская пыль.

‒ Вишну се упаар.

Асим полез за пазуху, и через мгновение на свет появилась жестяная коробочка, в которой обычно продают леденцы.

‒ Дай, ‒ попросил Ланц.

Индус посмотрел с тревогой, но с коробочкой расстался. Ланц отщелкнул крышку и увидел черный порошок. Он взрыхлил его пальцем, оценивая, насколько тот искрист. Пыль была высокого качества, даже слегка покалывала кожу. Знают же люди, где закупаться!

Ланц взял щепоть.

Он наклонился к девушке в обмороке, прижал ей одну ноздрю, а в другую насыпал буквально с десяток крупиц пыли. Способ, конечно, несколько экстравагантный, не часто рекомендуемый, но верный. Хотя для опытных курильщиков не годился. Ланц, впрочем, надеялся, что девушка в виду возраста с чалдонской пылью едва знакома.

‒ Сейчас.

Как только он убрал руку, хорошенький носик девушки сморщился, лицо ее напряглось. Раздался оглушительный чих.

Девушка открыла глаза.

‒ Что? Где я? ‒ взгляд ее остановился на Ланце.

‒ В своей комнате, ‒ ответил Фергюс.

‒ А вы кто?

‒ Фергюс Ланц, сержант полиции.

‒ Поли…

Ужас отобразился на лице девушки. Она побледнела. Пальцы ее вцепились в рукав мундира.

‒ Там Джеллис, ‒ прошептала Ви. ‒ В холле.

В голосе ее прорезалась отчаянная надежда, что страшное воспоминание ‒ всего лишь привидевшийся кошмар. Джеллис, несомненно, жив. Просто устал. Просто кто-то, видимо, в шутку, подлил вишневого варенья. Но Ланц, к сожалению, не был настроен на успокоительную ложь.

‒ Да, ‒ сказал он. ‒ Вы ви…

‒ Полись! Полись, шримати! ‒ просунулся сбоку индус. ‒ Полись, дуул, Брахма, миста Ланц, шримати!

Ланц выставил свободную руку, сдерживая экспрессию Асима.

‒ Вниз, ‒ повернул он голову к индусу, ‒ идите вниз. Там сейчас прибудут констебль и коронеры.

Несколько секунд Асим пялился на него своими черными глазами.

‒ Вниз? ‒ спросил он потом. ‒ Полись вниз? Я понимать.

‒ Ждать там, ‒ сказал Ланц.

‒ Ждать? ‒ Индус закивал. ‒ Да. Полись ждать вниз. Да-да-да. ‒ Он вскочил. ‒ Я вниз, Асим вниз. Шримати.

Асим поклонился девушке, сложив ладони.

‒ Будьте осторожнее, ‒ напутствовал его Ланц.

‒ Асим взять ружье? ‒ уже в дверях спросил индус.

Борода его воинственно встопорщилась.

‒ А преступники? Преступники скрылись?

‒ Карета, ‒ сказал Асим. ‒ Видеть карета. Два, три, пять человек! Быстро-быстро! Темный… Темный накаб!

Он накрыл ладонью нижнюю половину лица, объясняя, что убийцы прятали лица под масками. Глаза его сверкнули.

‒ Хоп! Уехать!

Индус махнул рукой.

‒ Ясно, ‒ сказал Ланц.

‒ Асим взять ружье! ‒ решительно заявил индус.

Он выбежал из комнаты.

‒ Ой! ‒ вскинулась, опомнившись, Виолетта. ‒ А как же мама с папой? Они где? Они здесь? Почему их нет?

‒ Мы пока не знаем, где они, ‒ сказал Ланц.

От вранья запершило в горле. Прикрыл он дверь в ту гостиную или нет? Морщась, Ланц едва не упустил момент, когда девушка проскользнула под рукой и соскочила с кровати.

‒ Надо их найти! ‒ заявила Ви.

‒ Не сейчас!

Ланц перехватил Виолетту и усадил обратно на кровать.

‒ Почему?

‒ Нельзя.

Виолетта сердито посмотрела на Ланца. Он вытерла лицо, отлепила уцелевший усик и, наконец, в глазах Фергюса стала похожа на очень симпатичную девушку. Правда, в мужской одежде.

‒ Вы мне запрещаете?

‒ Да, ‒ кивнул Ланц. ‒ Те негодяи, что подстрелили вашего Джеллиса, еще могут прятаться в доме.

‒ Но Асим видел…

‒ Мы не знаем, что по-настоящему видел Асим.

Губы Виолетты задрожали.

‒ Вы хотите держать меня здесь?

‒ Да, ‒ сказал Ланц. ‒ Из комнаты пока лучше не выходить. Это опасно. А ваша подруга составит вам компанию.

‒ Ви! ‒ бросилась к девушке Дора.

‒ Дора!

Они обнялись. Ланц встал, чтобы не мешать. Впрочем, Виолетта просто так отпускать его не собиралась.

‒ Вы должны найти моих родителей! ‒ потребовала она.

Крупненькая Дора уселась с ней рядом. На контрасте Виолетта Оддстоун казалась совсем худенькой.

‒ Обязательно, ‒ кивнул Ланц, ‒ но сначала я должен сохранить вашу жизнь.

‒ Я в порядке.

‒ Вы были ранены?

‒ Нет, я не была ранена! ‒ Девушка запахнула куртку. ‒ Я просто… когда увидела Джеллиса…

Глаза Виолетты наполнилась слезами.

‒ А нападавшие? Вы видели кого-нибудь…

Девушка мотнула головой.

‒ Скажите мне: он убит? ‒ спросила она.

Ланц вздохнул.

‒ Джеллис? Да.

Виолетта шмыгнула носом, но быстро взяла себя в руки.

‒ Тогда найдите мне моих родителей, сэр, ‒ сказала она. ‒ Они могли обедать в голубой гостиной. Это последние комнаты внизу, в правом крыле. Но еще они могли обедать в гостиной, которая называется «старой». В ней висит портрет нашего прапрадедушки, Томаса Оддстоуна. Говорили, что он сам когда-то обедал там. Это вторая дверь от прохода. Ее можно быстро проверить, это рядом.

Вторая…

‒ Хорошо, ‒ сказал Ланц. ‒ Я проверю.

Слова дались ему нелегко.

‒ С ними все должно быть хорошо, ‒ сказала девушка.

‒ На это можно надеяться, ‒ сказал Ланц. ‒ Но пока вы все же не должны выходить из комнаты, хорошо? У вас есть ключ?

‒ Да.

Виолетта, сместившись к тумбочке в изголовье, достала из ящичка короткий железный ключик.

‒ Запритесь, ‒ сказал Ланц, подходя к двери. ‒ И сидите как можно тише. Если кто-то будет стучать, не открывайте, пока не услышите знакомый голос. Меня, Асима или… или кого-то из домашних. Мы договорились?

‒ Да, ‒ кивнула Виолетта.

Но было видно, что она согласилась на добровольное заточение без какого-либо желания. Глаза ее покраснели. Ох, как бы не решилась действовать самостоятельно.

‒ В доме опасно. Дора, ‒ Ланц посмотрел на подругу Виолетты. ‒ Пожалуйста, я надеюсь и на вас.

‒ Мы запремся, сэр, ‒ сказала Дора.

‒ Хорошо, ‒ кивнул Ланц.

Он шагнул в коридор и прикрыл за собой створку. Несколько секунд ничего не происходило, потом Ланц услышал шлепки босых ног и лязганье ключа в замочной скважине. Что ж, так точно будет лучше.

‒ Молодцы, ‒ сказал он, прислонившись к двери. ‒ Сидите тихо.

Ответа он не услышал.

Вернувшись через проход к лестнице, внизу, в холле, Ланц увидел индуса.

‒ Асим!

Асим, обернувшись, задрал голову. Он успел надеть синий халат и нацепить на пояс кривой кинжал.

Боевой индус.

‒ Миста Ланц! Полись! ‒ заулыбался он. ‒ Я стой на страже!

Он вскинул вверх ружье самого устрашающего вида. Судя по всему, это был прадедушка современных винтовок Энфилда. Длинный-длинный ствол, кремниевый замок и приклад, инкрустированный серебром. Ланц не удивился бы, если этот огнестрельный монстр заряжался с дула.

‒ Кто-нибудь был? ‒ спросил Ланц.

Индус покивал, но, кажется, не понял вопроса.

‒ В дом заходил кто-нибудь? ‒ снова спросил Ланц.

Улыбка.

‒ Никто!

‒ А Дерри? Констебль Дерри?

Асим указал под лестницу.

‒ Там стучат!

Ох, эти бестолковые индусы! Ланц выругался про себя.

‒ Хорошо. Я сейчас.

Он обошел лежащего на верхних ступеньках мертвеца и сбежал вниз. Рукоятка «уэмбли» легла в ладонь.

Из дверей, ведущих в хозяйственные помещения и комнаты для прислуги, действительно раздавался стук. Правда, стук глухой, откуда-то из глубин дома.

‒ Стой здесь. Следи за входом, ‒ сказал Ланц Асиму.

Индус кивнул. Чтобы убедиться, что Асим понял, чего от него хотят, Ланц за руку подвинул индуса ближе к вешалкам и мертвому Джеллису.

‒ Здесь.

Он широко распахнул парадную дверь, открывая вид на спуск к высохшей чаше фонтана и подъездные дорожки.

‒ Жди полицию.

‒ Полись! ‒ кивнул Асим.

‒ Ничего не трогай!

‒ Стрелять? ‒ спросил индус.

‒ Нет! Стой! Просто стой.

Ланц шагнул в выемку под сходящимися над головой лестничными пролетами. Стук, как назло, прекратился. Ланц заглянул в открытые двери, пропуская вперед руку с «уэбли». В обоих случаях его взгляд упирался в пустоту скудно освещенного коридора. Один коридор был прямой, с окном в дальнем конце, другой сразу загибался влево. Никого. Но на полу ‒ белый передник.

Из третьей двери тянуло кухней. Мясные ароматы мешались с запахами подгорающей пищи. Дав двери распахнуться, Ланц осторожно осмотрел узкую комнатку, в которой две лампы с противоположных стен освещали два выкатных столика, стул, зеркало, чтобы прислуга, видимо, могла себя привести в порядок к появлению перед хозяевами дома и гостями.

Совсем как в комнате перед гостиной, что наверху.

Четвертая дверь ‒ и снова загиб коридора, темные, зеленоватые обои, цилиндрик опрокинутой, потухшей свечи.

‒ Эй! ‒ крикнул Ланц. ‒ Отзовитесь, если кто есть!

Через несколько секунд возобновившийся стук стал свидетельством того, что его услышали. Ланц снова заглянул в одну, другую дверь и, определив, откуда звук идет громче, двинулся по коридору вглубь дома.

Через комнатку, которую занимал стол с выкройками и гардероб с платьями, передниками и чепчиками, он попал на кухню.

Кухня плавала в дыму. В громадной кастрюле клокотала вода.

‒ Это Фергюс Ланц, сержант полиции!

Ланц отставил несколько раскаленных сковородок с плиты, сшиб какой-то поднос, чуть ли не вслепую прошел к занавешенному окну и распахнул створки. Дым потек наружу. Поросенок на вертеле, наполовину черный, прищурился на Ланца, едва он обернулся к очагу. Под каблуками заскрежетали осколки.

– Это…

Ланц закашлялся.

– Фергюс… кха… Ланц.

Стук стал громче, кажется, даже послышались голоса. Ланц миновал несколько комнат, то ныряя во мрак, то оказываясь в пространстве, ограниченном белеными стенами и освещенном лампой или свечой. Понастроили, билось у него в голове. Возможно, некоторые коридоры он прошел дважды.

– Эй!

Стук раздался из темного проема поблизости. Нашел! Радость вспыхнула в Ланце. Он подхватил лампу, стоящую на полке, и в коротком отнорке обнаружил низкую дверь, под ручку которой был просунут железный прут, не дававший открыть ее изнутри.

– Это Фергюс Ланц, полиция Лоннтауна! – крикнул он.

– Мы здесь, здесь! – прозвучали из-за двери женские голоса. – О, хвала чудесам! Наконец-то!

С той стороны ударили в дерево ладонями.

– Выпустите нас! – надрывно произнесла одна из пленниц.

– Сейчас.

Вытащить прут оказалось не так-то просто. Один конец прута ушел в дерево, а другой был слишком короток, чтобы за него ухватиться. Зазор между дверью и железом, в который Ланц попробовал просунуть пальцы, ничего совершить ему не позволил. Маловат был зазор. Прут сидел мертво. Вот ведь вбили!

Ланц покрутил головой в поисках чего-нибудь, что можно бы было использовать, чтобы освободить запертых женщин. Лампа? Нет. «Уэбли»? Слишком легок. Нужно что-то вроде молотка или топора.

Ничего поблизости! Вернуться разве что на кухню? Там сковороды, ножи, поленья, в конце концов!

– Сколько вас там? – спросил Ланц, налегая на дверь плечом.

– Шестеро, – ответили ему. – Нас шестеро.

– Сколько всего прислуги в доме?

– С госпожой Симонд – десять. Так-то одиннадцать, но господин Кольстен, эконом, отпросился вчера вечером.

– Почему?

– У него дочь больная.

– Сэр, вы собираетесь нас выпускать? – с надрывом спросил другой голос.

– Разумеется, – сказал Ланц, – мне нужен только какой-нибудь тяжелый предмет. Или крюк.

– На кухне есть молоток для отбивания мяса. Это через две комнаты.

– Да, – сказал Ланц, – но сначала я попробую сломать дверную ручку. Она кажется самым слабым местом. А сколько было хозяев в доме?

Он чуть отошел, примеряясь врезать по ручке ногой.

– Восемь, сэр.

– Восемь?

– Утром еще приехал господин Чепмен…

– Виолетты не было, – сказал другой голос.

– Тогда семь, сэр.

Шесть в столовой. Женщина на банкетке. Мужчина на лестнице. Восемь. Странно.

– Отойдите от двери, – сказал Ланц.

Но, подождав, не услышал ни шагов, ни шороха одежд.

– Отошли? – спросил он.

– Да, – ответили ему.

Ланц нацелился и врезал по дверной ручке каблуком сапога. Бамм! Дверь дрогнула, но прут даже и не подумал выскочить. Удар вообще пришелся вскользь. Непорядок. Еще раз, сказал себе Ланц. Бамм! В этот раз он попал точно по ручке, и след от металлических подбоек отпечатался на дереве неаккуратными царапинами.

– Кажется, поддается! – крикнули с той стороны.

– Сейчас попробую еще, – сказал Ланц.

Он помассировал ногу, притопнул, чтобы сапог взялся к ступне плотнее, и ударил снова. Бамм! Прут не вылетел, держался крепко, гаденыш, но ручка треснула и, кажется, брызнула осколком. Это было уже что-то. Ланц подергал ручку, чувствуя, как трещина гуляет под ладонью, потом схватился за прут. А нет, тут нужно идти до конца.

Бамм!

Очередной удар, наконец, своротил ручку напрочь, и освобожденный прут, звякнув, упал на пол. Дверь распахнулась.

– Сэр!

– Хвала небесам!

Девушка в синем платье и белом переднике бросилась Ланцу на шею.

– Наконец-то, сэр!

Он удостоился поцелуя в щеку. Из помещения тем временем выступила женщина с бульдожьим лицом, тоже в платье и переднике, и сдернула повесившуюся на Ланца девушку, как сдергивают шаль.

– Дебби!

Девушка покраснела и опустила глаза в пол.

– Простите, миссис Энгрилл.

Миссис Энгрилл, выразительно глянув, оттянула ее за спину.

– Будешь вешаться на каждого, пойдешь по рукам! – произнесла она сердито.

– Выходите, – сказал Ланц остальным. – Вставайте сюда.

Прислуга выстроилась в коридорчике у стены. Самой старшей среди них, похоже, была миссис Энгрилл. Три женщины двадцати пяти-тридцати лет. Одна весьма симпатичная. Дебби, которой Ланц не дал бы и восемнадцати. И молоденькая девушка лет тринадцати-четырнадцати. Все заученно сложили руки на передниках.

– Я бы попросил вас посидеть в одной из комнат, – сказал Ланц.

Миссис Энгрилл подняла бровь.

– Все настолько серьезно? – спросила она.

Ланц кивнул.

– Будет лучше…

– Мясо горит! – крикнула одна из женщин, принюхавшись.

– О, Боже! Там пожар, пожар!

Служанки кинулись в проем одной из комнат. Одна, другая третья, четвертая, они проскользнули мимо Ланца.

– Куда? – крикнул он, но его возглас не оказал на женщин никакого воздействия.

Только Дебби на мгновение остановилась перед ним.

– Вы хотите, чтобы мы все сгорели, сэр?

– Я там…

Обнаружив, что остался один, Ланц поспешил следом. Как бы тут не заблудиться! Впрочем, ориентируясь по шуму и возгласам, он быстро оказался на кухне. Здесь уже изгоняли остатки дыма полотенцами, гремели посудой и возили тряпками по полу, отпихивая с пути поленья.

– Миссис Энгрилл.

Ланц поймал служанку за локоть.

– Сэр! – сердито вскинулась она. – Вы мешаете, сэр!

– Я прошу вас и дальше оставаться здесь, – сказал Ланц. – Во избежание. Мне нужно будет вас опросить.

Миссис Энгрилл отставила противень с горелыми овощами.

– Да, сэр. Хорошо, сэр.

– Если надумаете выйти в холл…

– Мы слышали выстрелы, сэр, – сказала миссис Энгрилл, и лицо ее будто ссохлось. – Это было ограбление? Джеллис жив?

– Нет, – сказал Ланц.

В кухне установилась тишина.

– Вот тебе и чудеса, – прошептал кто-то.

– Скоро приедут коронеры, – сказал Ланц, – мне нужен будет кто-то для опознания. У кого нервы покрепче.

– А кто еще… – произнесла миссис Энгрилл.

Ланц качнул головой, показывая неуместность вопроса.

– Вы пойдете? – спросил он.

– Хорошо, – кивнула женщина. – Я пойду.

В это время со стороны холла донеслось:

– Полись! Полись! Миста Ланц!

Ланц шагнул в двери, но обернулся:

– Я позову, когда вы мне понадобитесь, миссис Энгрилл. Это будет скоро. Все оставайтесь здесь.

Он вышел.

Глава 5

Ожидание было сродни пытке.

Картина прихожей, где мертвый Джеллис прикорнул у стены, словно его перестали держать ноги, то и дело всплывала у Виолетты перед глазами. Хоть зажмуривайся, хоть тряси головой – все одно не вытрясешь.

Бедный, бедный Джеллис!

Виолетта всхлипывала, и тогда Дора обнимала ее крепче. От Доры почему-то сладковато пахло пылью.

– Успокойся, Ви, – гладила ее по спине подруга, – тише, тише.

– А Джеллис? – спрашивала ее Виолетта.

– Ш-ш-ш.

– Он только казался строгим…

Слезы текли. Виолетта некоторое время шмыгала носом, пока не разрыдалась у Доры на плече.

– Помнишь, утром он дал мне зонт? – выдавила она. – Помнишь?

– Помню, – сказала Дора.

– А теперь его нет!

– Ш-ш-ш.

Дора покачала Ви в объятьях.

– Не надо.

Виолетта оттолкнула подругу и сгорбилась, сидя на кровати.

– Знаешь, – помолчав, сказала Дора, – когда умер Джон…

– Какой Джон?

– Джон Стенберри. Мы дружили.

– Я его не знала.

– Это было три года назад.

– И что? – спросила Виолетта, теребя штанину.

Дора вздохнула.

– У него была корь, – сказала она. – Нас не пускали к нему. Говорили, что можем заразиться. Но я слышала, как Джон кашлял, Ви. Это было жутко, очень жутко. Казалось, кашель разрывает его изнутри. Он проболел всего неделю.

– А потом?

– Умер.

– Умер, – выдохнула Виолетта.

– Хочешь посмотреть? – спросила Дора.

Она вытянула медальон на цепочке. От нажатия на хитрый крючок крышка медальона отщелкнулась, и Виолетта, наклонившись, разглядела вставленный внутрь крохотный портрет. С портрета смотрел на нее белокурый, насупленный мальчик.

– Это Джон? – спросила она.

– Да.

Дора коснулась портрета губами и закрыла медальон.

– Теперь я все время говорю себе, что Джон не умер, – сказала она. – Что он жив. Только уехал.

– Куда?

– Не важно. Очень далеко. В Индию или даже в Чинез.

– В Яп, – сказала Виолетта. – Это очень далеко. Очень-очень.

Дора взяла ее ладони в свои.

– Вот и ты представь, – сказала она, вглядываясь в понурое лицо подруги, – представь, Ви, что Джеллис жив, только отправился в путешествие.

– Я не помню, чтобы он покидал особняк, – произнесла Виолетта.

– А тут представь, ему дали отпуск…

– Отпуск?

– Да! – стиснула пальцы Виолетты Дора. – Твой папа сказал ему, что он должен отправиться в экспедицию!

– Какой же это отпуск?

– Самый настоящий! Он должен присмотреть для вас самые красивые места! Твой папа выделил ему сто… нет, двести фаундов!

Виолетта хмыкнула.

– Папа, пожалуй, удавится.

– А сколько он мог дать Джеллису?

– Пятьдесят… Но, скорее всего, тридцать фаундов.

– Тоже большая сумма!

– Или всего десять.

Дора качнулась на кровати.

– Ну, твой папа, конечно… Отправляет человека в экспедицию в чем мать родила!

Виолетта приблизила губы к Дориному уху.

– Мама из своих даже Генриетте доплачивает, – прошептала она как большую тайну. – Потому что папа считает, что так и до разорения недалеко.

Дора выразительно повела глазами.

– Ладно, – сказала она, – не важно. Ты просто представь, что Джеллис уехал. Что он собрался, прихватил шляпу, саквояж с бельем, немножко припасов и отправился в Гаррипорт, чтобы отплыть ближайшим пароходом до Бомбайи.

– Хорошо, – кивнула Виолетта. – Но хватит ли ему на билет?

– Должно быть.

– Если только третьим классом. Второй класс стоит больше тридцати фаундов. Мне кузен рассказывал.

Дора вздохнула.

– Хорошо, пусть третьим…

– Пусть.

Виолетта вдруг сообразила, что уже почти уверена, будто Джеллис именно так и поступил – отправился в экспедицию по поручению отца. Жалко только, что вздорный старик не попрощался с ней, а она не взяла с него обещание хотя бы изредка присылать весточки. Просто, что жив-здоров и что места – восхитительные.

Эх, Джеллис, Джеллис!

– Смотри, – сказала Дора, – двадцать дней в пути по морю, потом из Бомбайи он двинется через всю Индию в Чинез, а потом, если повезет, через тартаров и русов – обратно в Европу. И в Бриттарию, в Гаррипорт. Это долго. Полгода, а то и целый год. Зато повидает слонов, Калькутту, чайные плантации, джунгли, познакомится с махараджей какого-нибудь индийского княжества…

– А потом? – спросила Виолетта, плененная словами подруги.

– Потом – Чинез. Но про Чинез я мало знаю. Говорят, там император, и при императорском дворце находится дракон.

– Дракон?

– Да, – кивнула Дора, – вроде как последний. Ему четыреста лет. Но, конечно, дышать огнем он уже не может. Поэтому просто лежит себе на огороженном участке как символ былых времен.

В воображении Виолетты промелькнули экипаж, пароход, знойные пески Египта. Джеллис то стоял на палубе, то ехал верхом на верблюде, то трясся на двуколке, которую катил смуглый мальчишка-индус. Старик был в старом военном мундире и в пробковом шлеме, саквояж покоился на коленях, воинственно торчали усы.

Счастливого путешествия, Джеллис!

Виолетта вздохнула.

– Да, так лучше, – сказала она.

– А потом он может отправиться в Южную Америку, – добавила Дора. – Там тоже много всего удивительного.

Они посидели молча.

– Что-то тихо, – сказала Виолетта.

Девушки прислушались.

– Мы не будем открывать дверь, – предупредила Дора.

Виолетта соскочила с кровати.

– Я и не собираюсь.

– Ты обещание дала! – Дора поспешила за подругой. – Ви, полицейский попросил не выходить.

– Я знаю.

Виолетта прижалась ухом к двери.

– Что там? – спросила Дора.

Пол скрипнул под ее весом. Лицо Виолетты исказила гримаска.

– Тише. Я слышу только тебя. А мне нужно… – Она задержала дыхание.

Дверная ручка неожиданно стукнула под ее ладонью. Дора отшатнулась, потянув подругу за собой.

– Ви!

– Это я, я! – успокоила ее Виолетта. – Я нажала!

– Не с той стороны?

– Нет.

– Точно?

Вид у Доры был испуганный. Виолетта сделала задумчивое лицо. Но шутить над подругой ей мигом расхотелось, едва она вспомнила, почему худой полицейский с сонными глазами настойчиво просил их запереться. В доме все еще могут находиться бандиты! Бандиты, которые…

Виолетта вздрогнула. Не спуская глаз с дверной ручки, она отступила вглубь комнаты.

– Ви… – прошептала Дора, поймав ее за руку.

– Тссс.

Несколько секунд они обе, замерев, ожидали, что с той стороны двери произойдет какое-то движение или невидимый злодей решит поковыряться в замке. Сердце Виолетты колотилось, как бешеное. Но было тихо.

– Думаешь, там кто-то есть? – произнесла Дора.

Виолетта прижала палец к губам.

– Не знаю.

– Если был, то ушел, – сказала Дора после того, как подруги с минуту прислушивались к звукам в коридоре.

– Или слушает, – сказала Виолетта.

– Нас? – округлила глаза Дора.

– А кого еще?

Дора повертела головой, осматривая комнату.

– Ви, мы можем спрятаться в шкап! – сказала она, на цыпочках подбегая к раскрытому гардеробу.

– Зачем?

– Чтобы не нашли! – Дора сдвинула висящие на плечиках пышные платья. – Здесь много места!

– Это потом, если будут ломиться, – сказала Виолетта. – Сначала надо хотя бы узнать, что вообще происходит.

Она подошла к окну и отдернула штору. Неяркий свет клонящегося к вечеру дня косой полосой пролег по полу и забрался на край кровати. Это было опасно. Если кто-то наблюдал за особняком, он мог бы увидеть, что в одной из комнат есть люди.

– Ви!

Встревоженная Дора подбежала к подруге, приникшей к стеклу.

– Что-то горит, – сказала Виолетта.

– Где?

– Не знаю. Дым в небе.

Виолетта подвинулась, давая подруге место. Штора сильнее сбилась в складки. В окно были видны аллея, широкая подъездная дорожка, закладывающая круг перед лестницей, разросшиеся кусты и сухой фонтан.

– Пусто, – сказала Дора.

– Что?

– Никого нет.

– А дым видишь? – показала пальцем Виолетта.

Дора подняла взгляд. Рваные, черные клочья марали небо.

– Ой! Где-то хорошо горит!

– Это на юге, юго-западе. Наверное, за мостом.

– Там, кажется, бедные районы.

– И Гаррипорт.

– Ах! Что это?

Дора отпрянула от окна, когда один из дымных языков словно вспыхнул и заискрил. Продолжалось это одно-два мгновения.

– Не знаю, – сказала Виолетта, щурясь. – Как будто пыль.

– Какая пыль?

– Чалдонская, До.

– Она горит?

– Она, наверное, поднимается вместе с дымом.

Дора повернулась к подруге. В глазах ее плескалось отчаяние.

– Ви, мне надо домой!

– Из-за пожара? – спросила Виолетта.

– Из-за всего!

Губы у Доры затряслись. Виолетта обняла подругу.

– Подожди. Объявятся мои мама и папа…

– А если у меня тоже? – прошептала Дора. – Если и к нам бандиты…

– Значит, там опасно, – сказала Виолетта.

– Они же всех убьют!

– Никого они не убьют!

– Убьют!

– Смотри! – Виолетта повернула подругу к окну. – Полиция!

Полицейская карета, запряженная бурой лошадкой, подкатила по дорожке к ступеням парадной лестницы. За ней следовал черный, вытянутый фургон. Под началом возницы, ловко управляющимся с парой снулых гнедых, он развернулся у фонтана и сдал к ступеням задом.

Пять человек выбрались из повозок и двинулись в дом. Двое из фургона вынесли носилки. Виолетта подумала, что это санитары. Один человек из кареты появился с саквояжем, наверное, он был доктором. Еще двое, судя по темным мундирам и шлемам, были полицейскими констеблями.

– Думаю, скоро мы сможем выйти, – сказала Виолетта, зашторивая окно.

– Хорошо бы, – сказала Дора.

– Полицейские проверят комнаты и, когда убедятся, что в доме безопасно…

В дверь стукнули, и подруги синхронно вздрогнули. Пальцы Доры стиснули локоть Виолетты.

– Госпожа, вы здесь? – раздался голос.

– Фирна!

Виолетта подбежала к двери. Ключ торопливо повернулся в замочной скважине. Створка приоткрылась. Старая служанка бочком прошла в образовавшуюся щель.

– Боже мой, вы живы! – она обняла девушку.

В ее голосе прозвенело облегчение.

– Фирна, ты видела маму? – спросила Виолетта.

– Нет, – качнула головой служанка, отирая личико своей подопечной от недавних слез. – Нас всех заперли внизу. Потом молодой полицейский освободил нас…

– Такой худой и немного сонный?

– Да. Он прислал меня посидеть с вами.

Фирна закрыла дверь на ключ, оставшийся в замке. Взгляд ее обратился на Дору.

– Добрый вечер, миссис Энгрилл, – сказала та.

Служанка вздохнула.

– Совсем не добрый, детка. Но хорошо, что ты не бросила Виолетту.

– Она упала без чувств.

– Я упала без чувств! – подтвердила Виолетта. – Фирна, там, в прихожей… Там – Джеллис!

– Я знаю, милая. Он был хороший человек. – Фирна коснулась пальцами лба и груди. – Да откроет ему Бог небесное царствие свое!

– Мы с Дорой решили, что он будто уплыл в путешествие, – поделилась с ней Виолетта. – Ты тоже можешь так думать. Так легче.

– Я думаю, думаю.

Служанка усадила девушку на кровать.

– Он мог отправиться в Чинез, – сказала Виолетта.

– Куда угодно, госпожа, – кивнула Фирна. – Манфред мог отправиться куда угодно. Дора, будь добра…

Она похлопала ладонью по одеялу.

– Сесть?

– Да.

Дора, подойдя, опустилась на кровать рядом с подругой. Служанка подставила стул, села сама, сложила руки на животе.

– Господин полицейский послал меня, чтобы я посидела с вами, – сказала она. – Но думаю, что вам будет скучно сидеть просто так. Поэтому я хочу предложить вам, девушки, поиграть в «блошки».

– В «блошки»? – удивилась Дора.

– Неужто вы дома не играете?

Фирна достала из кармана фартука горсть пуговиц. Одни были красные, другие – синие, третьи – янтарь. Она любила играть в «блошки», и это было первое, что ей пришло в голову, когда сержант Ланц попросил ее чем-то занять девушек на время, необходимое для работы доктора и санитаров.

– Фирна! – удержала ее руки Виолетта. – Ты видела маму?

Служанка наклонилась.

– Ищут! – доверительно сообщила она. – И мистера Гарольда, и миссис Элизабет. Ищут! Как найдут, так сразу и объявят! Держать в неведении не станут. Вы каких «блошек» выберете, госпожа?

– Я не хочу! – крикнула Виолетта.

Она опрокинулась на кровать.

– Тогда можем в «сплетни», – предложила Фирна.

Виолетта отвернула голову. По щеке ее тонкую дорожку вновь прочертила слеза. Неопределенность сжимала сердце. Что с родителями? Кто-то же должен объяснить? Даже если они спрятались, то почему…

– Ох, госпожа, – качнула головой служанка.

Она не видела мертвых хозяев, но серьезность сержанта и ограничения по перемещению в доме, которые он ввел, не предвещали ничего хорошего. Тем более, что с лестницы, когда она поднималась, выносили кого-то, накрытого простыней.

– Я хочу увидеть маму!

– Ви. Ну, Ви! Ну, не плачь! – затеребила подругу Дора. – Давай в «блошки»!

Виолетта зажмурилась.

– А какие они были? – спросила она.

– Кто? – удивилась Фирна.

– Грабители.

– Страшные! – Старая служанка обрадовалась перемене темы. – Один сразу выстрелил в потолок, а двое других всех, кого нашли, всю прислугу через кухню погнали в комнату, которую Манфред недавно освободил от всякого хлама. Он, кажется, с разрешения твоего отца хотел сделать там столярную мастерскую. Вот нас туда и затолкали. И заперли. Один еще сказал, чтоб сидели тихо. Мы и сидели, госпожа. Как и вам, мне неизвестно, что случилось с вашими родителями, я только уповаю на Господа, чтобы они были живы. А мясо и десерт сгорели подчистую.

– Какое мясо?

– Баранина.

– Я не про то, Фирна, – мотнула головой девушка и нахмурилась. – Скажи мне, где папа с мамой обедали? В «старой» гостиной?

Служанка кивнула.

– Подавали туда, госпожа. Салли должна была обслуживать…

Виолетта вскочила.

– Я хочу посмотреть!

– Милая…

Фирна попыталась преградить ей дорогу, но Виолетта легко проскользнула под рукой служанки.

– Открой! – она встала у двери.

– Нет, госпожа.

– Тогда дай ключ!

Виолетта уперлась в створку плечом.

– Госпожа…

– Ключ!

Лицо Виолетты раскраснелось.

– Не могу, – Фирна опустилась обратно на стул и отвернулась. – Мне запрещено.

– Кем? Я здесь хозяйка!

– Полицией, госпожа.

Виолетта пробуравила взглядом пучок волос на затылке служанки.

– Дора, держи ее! – крикнула она.

Глаза Доры вытаращились.

– Ви! Я не буду!

– Мы только возьмем ключ!

Виолетта одним прыжком оказалась рядом с Фирной.

– Госпожа!

Служанка сжала руки на кармашке, куда положила ключ. Несколько секунд Виолетта пыталась их разжать.

– Фирна!

В груди у Виолетты закипало отчаяние. Слезы вновь потекли из глаз.

– Ви, не надо! – обняла ее со спины подруга.

– Почему меня не выпускают? – крикнула Виолетта. – Я в заключении? Я все скажу папе!

Все еще стремясь проникнуть пальцами через руки Фирны в кармашек с ключом, она уперлась лбом в грудь служанки. Хотя бы мизинец отделить! Она ущипнула сухую кожу. Постаралась побольнее. Но успеха это не принесло. Как и попытка выкрутить запястье Фирны. Дора грузом висела на плечах.

Виолетта всхлипнула.

– Отдай ключ, Фирна! Ты должна отдать мне ключ!

– Госпожа, успокойтесь, – произнесла служанка.

– Ты – предательница! – выкрикнула Виолетта.

Отчаявшись, она рухнула на кровать, смяв выложенный для игры в «блошки» платок и вызвав водопад из пуговиц на пол. Дора загладила ее по спине, бормоча утешающие, бесполезные слова.

– Ну, что ты, Ви? Что ты? Нас скоро выпустят!

– Да?

– Как только полиция…

Виолетта рывком приподнялась. Решительность отразилась на ее лице.

– Я выпрыгну в окно! – заявила она.

– Куда? – всплеснула руками Фирна.

Она наклонилась, но поймала в пальцы лишь одеяло. Девушка успела перекатиться через кровать. Прыжок к окну. Крик служанки. Оконная рама с треском распахнулась наружу, и ветер, словно только того и ждал, взметнул штору.

– Ви!

– Госпожа!

Виолетта обернулась.

– Если я должна умереть, то пусть так и будет!

Она наклонилась, собираясь выбраться на короткий скат из черепицы, но неожиданно остановилась. Ветер утих, штора облекла фигуру девушки.

– По… почему? – произнесла Виолетта упавшим голосом.

– Что там? – подоспела к окну обеспокоенная Дора.

– Там два человека.

Дора отдернула штору, чтобы не мешала.

– Два санитара?

– Нет, под простынями.

– Госпожа, вам не стоит… – проговорила Фирна.

Она поднялась, но так и не решилась подойти к девушкам.

– Фирна, ты что-то знаешь? Почему там два человека? – спросила Виолетта. – Один Джеллис, а второй?

– Госпожа…

– Кто второй? Папа?

Голос Виолетты взял высокую ноту. Она оглянулась на служанку, которая так и застыла у кровати.

– Фирна!

Женщина вздрогнула, словно очнулась. Ее руки стиснули ключ в кармашке передника.

– Госпожа, вам лучше отойти…

– Кто второй?

– Ви, – тронула подругу за плечо Дора, – там третий.

– Третий? Третий мертвец?

Пальцы Виолетты вцепились в подоконник.

– Нет-нет-нет, – зашептала она, зажмурившись. Ей стало страшно. – Этого не может быть. Это сон. Это кошмар, да? Я, должно быть, сплю. Говорят, если тебя разморило днем, и ты поспала хотя бы полчаса, то сбивается порядок, и сны ночью приходят не те, что должны, беспокойные, муторные, страшные. Дора, я ведь спала вчера днем!

– Четвертый, – сказала Дора.

– Четвертый?

Виолетта вцепилась в рукав платья подруги, как в спасательный круг. Как в предмет, помогающий устоять на ногах. Неужели это происходит со мной? – подумалось ей. Неужели? Ведь только что, только что было утро, и она рядилась в мужской костюм, собираясь на лекцию Риттенгофа, и все были живы, и Джеллис так забавно вздернул подбородок, когда она спросила его, нюхает ли он пыль.

– Четвертый?

Виолетта набралась смелости и вновь посмотрела в окно. Санитары с носилками вылезали из фургона. Рядом стояли молодой констебль и Асим с чудовищным ружьем за плечом. В руках они держали темно-синий плед. Плед провисал под тяжестью лежащего в нем тела, желтая, стоптанная подошва и серый носок выглядывала из складки.

– Это туфля дяди Шеймуса, – прошептала Виолетта.

Дрожа, она наблюдала, как Асим и констебль передают плед санитарам, и те исчезают с ним и с телом в глубине фургона. Со ступенек сошел еще один полицейский, что-то спросил у индуса, но тот лишь покачал головой. Все вместе они, коротко посовещавшись, ушли в дом.

Несколько долгих секунд Виолетта с замиранием сердца ждала, что дядя Шеймус выглянет из фургона, осторожно спустится вслед за теми, кто его принес, и помашет ей пухлой рукой: «Это розыгрыш, Ви! Испугалась? Здорово, да?». А потом начнет кричать, как все плохо организовано, потому что с него слетела туфля.

– Госпожа, – подала голос Фирна.

– Сколько еще? – спросила Виолетта тихо.

– Я не знаю.

– Все, да? Все мертвы?

– Госпожа…

Виолетта повернулась от окна. Взметнулись волосы. Три шага – и она оказалась рядом с пожилой служанкой и схватила ее за руки.

– Ты должна сказать мне!

Лицо Фирны выразило испуг.

– Госпожа…

– Ви! – крикнула Дора.

– Мои папа и мама…

– Госпожа, мне больно, – дернулась Фирна.

Откуда-то взялся, тонкими струйками потек дымок.

– Что?

Виолетта опустила взгляд. Кисти ее рук были красными, как будто она обмакнула их в краску. Рукава платья Фирны тлели. Сквозь расползающуюся ткань виднелась сморщенная, красная кожа.

– Господи!

Виолетта в испуге оттолкнула служанку. Та, несмотря на обожженные запястья, с немым изумлением наблюдала за тем, как ладони девушки разгораются все сильнее, а на кончиках пальцев, словно почки на ветках, набухают крохотные язычки пламени. Один… три… семь… десять!

– Ви! – ахнула, отступая, Дора.

Виолетта повернулась к подруге.

– Это само, – прошептала она.

– Ты только не подходи ко мне! – прижалась к стене у окна Дора. – Само или не само, ты не подходи!

– Я… Нет-нет! – замотала головой Виолетта. – Я не собираюсь…

Она приблизила ладони к лицу.

– Не больно, – удивленно произнесла она.

– Ты же горишь! – крикнула Дора.

– Просто…

Виолетта провела правой рукой над головой. Следуя движению пальцев, воздух вспыхнул искрами. Протанцевав всего мгновение, искры растаяли.

– Фирна, что со мной? – спросила служанку Виолетта.

– Вы же Оддстоун, госпожа, – сказала Фирна, вновь обретя спокойствие. – Прапраправнучка Томаса Оддстоуна. Это у вас в крови.

– Но я никогда раньше…

– У вашей матушки это проявилось всего один раз.

Виолетта взмахнула руками, и искры посыпались, будто дождь.

– Почему?

Служанка заправила к локтям испорченные рукава платья.

– Так ведь возвращение чудес, – сказала она, оставаясь от молодой хозяйки на расстоянии. – Видимо, время такое.

– Ты серьезно?

– Вы бы не баловались с огнем, госпожа. Не ровен час, пожар устроите.

Виолетта свела руки вместе. Огонь так и играл на пальцах.

– Фирна, как это остановить?

– Это проходит само, госпожа, – сказала Фирна.

– А если не пройдет? – спросила Виолетта, изучая свои руки.

Служанка качнула головой.

– Это уж вы должны сами. – Она принялась подбирать с пола раскатившиеся пуговицы, ползая на коленях. – Это умение вашей семьи. Я здесь не помощник.

– Странно, – сказала Виолетта, наблюдая за язычком огня на кончике указательного пальца. – Мне так и свечки не нужны.

– Ви, тебе точно не больно? – спросила Дора.

– Нет.

– Кажется, красноты стало меньше.

– Да?

Виолетта обернула к себе кисти рук тыльной стороной. Краснота действительно сходила. Во всяком случае, кожа от предплечий бледнела и возвращалась к своему естественному цвету. Только пальцы никак не хотели униматься.

Виолетта сложила ладони.

– Может, надо подуть? – предложила Дора.

– Подуть?

– Да, подуть, – закивала Дора, не спеша отходить от стены.

Она все еще смотрела на подругу с опаской.

– Хорошо.

Виолетта подула на пальцы. Язычки затрепетали под напором воздуха. Несколько искорок сорвались и взмыли под потолок. Пальцы на мгновение побелели, но затем опять приобрели оттенок малинового варенья.

– Не получается!

– Здесь важно быть спокойной, госпожа, – сказала служанка.

Поднявшись, она присела на краешек кровати. Подобранные с пола пуговицы посыпались в кармашек передника.

– Но я же… – обернулась к ней Виолетта.

– Это ваши руки, госпожа. Вы ими управляете.

– Я…

Виолетта вспомнила про санитаров и мертвецов, накрытых простынями, и, подойдя к служанке, требовательно протянула ладонь.

– Ключ!

Фирна спокойно посмотрела ей в глаза.

– Нет, госпожа. В таком виде я тем более вас не пущу.

Молодая хозяйка приблизила горящие пальцы к ее лицу.

– Неужели тебе не страшно?

Служанка качнула головой.

– Я видела и не такое, госпожа.

– Я тебя увольняю! – крикнула Виолетта. – Выметайся вон! Прочь! – Она притопнула ногой. – Ты больше не служишь нам!

– Как только разрешит господин полицейский…

– Вон!

Девушка взмахнула рукой, указывая на дверь. Огонь с ее ладони плеснул вслед движению и вдруг погас. Пальцы сделались обычными. Только скрючились. Виолетту заколотил озноб. Она ощутила, будто мгновенно промерзла насквозь. Ни с того ни с сего. Как будто час или два просидела взаперти в холодном подвале. Перемена была настолько разительной, что Виолетта съежилась, сжалась.

– Ф-фирна… – Она застучала зубами. – К-как эт-то?

– Сюда, госпожа.

Служанка усадила растерявшуюся девушку на кровать и укутала одеялом. Теплее, впрочем, не стало.

– Я к-как ледышка, – пожаловалась Виолетта.

– А это – вторая сторона способности Оддстоунов, – сказала Фирна. – После огня, всегда холод. Чаю бы вам горячего.

– К-ключ же у т-тебя.

– Да, но придется потерпеть.

– Хочешь, чтоб-бы я умерла?

– Нет, госпожа.

Служанка принялась гладить молодую хозяйку по спине и плечам. Движения ее рук принесли результат. Спина разогрелась, гадкий нутряной холод, сковывающий тело, пропал. Виолетта почувствовала себя лучше.

– Так хорошо?

– Д-да.

Девушка в последний раз стукнула зубами. Фирна с минуту еще растирала ее через одеяло, потом переключила внимание на руки.

– Да уж, что-то совсем, – сказала она, заключив пальцы Виолетты в свои ладони. – Сосульки, а не пальцы.

– Почти не чувствую, – призналась Виолетта.

– Ну, это не страшно.

Служанка подышала на пальцы молодой хозяйки и размяла их в своих пальцах. Прошлась, казалось, по каждой косточке.

– Дора, – позвала она, – сядь-ка рядом.

– А она не загорится? – опасливо произнесла Дора.

– Теперь уже нет.

– Я, скорее, тебя заморожу, – сказала Виолетта.

Она протянула руку, и Дора, шагнувшая было к кровати, в испуге отпрыгнула обратно к окну.

– Ай!

– Она шутит, – сказала Фирна, продолжая растирать пальцы девушки. – В умениях Оддстоунов всегда был только огонь.

В дверь стукнули.

– Миссис Энгрилл? – позвал из коридора незнакомый молодой голос.

– Да? – повернула голову служанка.

– Это констебль Дерри. Сержант Ланц ждет вас внизу.

– Хорошо.

– Девушки тоже могут спуститься.

– Я поняла.

– Для подруги мисс Оддстоун стоит кэб.

– Ви! – Дора бросилась к Виолетте. – Я поеду! Прости меня, пожалуйста! Я бы хотела остаться с тобой, но не могу. Мне нужно проверить, как там мама с папой. Они, наверное, беспокоятся обо мне.

– Поезжай, конечно, – сказала Виолетта. – Еще брата проверь. На конюшне.

– Тьфу ты! Спасибо!

Дора, осмелев, чмокнула подругу в щеку.

– Констебль Дерри, – сказала Фирна, поднимаясь, – мы выходим.

– Да, я жду, – отозвался полицейский.

Служанка выудила ключ из кармана передника. Пуговицы пощелкивали под ее пальцами, как карамельки.

– Госпожа…

Фирна обернулась у двери. Виолетта все еще сидела на кровати. Лицо ее было бледным и пустым. Потемневшие глаза невидяще смотрели на цветастый коврик, постеленный у окна.

– Мисс Оддстоун! – чуть повысила голос Фирна.

Виолетта вздрогнула.

– Думаете, сержант Ланц не будет ничего от меня таить? – спросила она.

– Не знаю.

Служанка повернула ключ в замке. Дверь открылась. Из коридора в комнату заглянул молодой констебль. Невысокий, со щеточкой усов пшеничного цвета и в не по размеру большом шлеме.

– Добрый день… Простите, день, конечно, совсем не добрый… – Он, смешавшись, отступил. – Все, выходите.

– Ви, я пошла, – сказала Дора, исчезая в коридоре.

– Осторожно на лестнице! – предупредил констебль.

– Пока, Ви! – крикнула Дора.

– Пока, – прошептала Виолетта.

Она вдруг поняла, что ей вовсе не хочется выходить наружу. Потому что тогда придется принять то, что произошло. Встретиться лицом к лицу. А в комнате этого как бы нет. Даже фургон, видимый из окна, существует постольку-поскольку. Можно сделать вид, что его и не было. Ничего не было.

Страшно.

– Госпожа, нас ждут, – поторопила служанка.

Виолетта мотнула головой, собираясь с духом, и поднялась. Поджала дрогнувшие губы. Кто она? Оддстоун! Виолетта Оддстоун! Способность мыслить и чувствовать, словно усохшая после того, как она потеряла сознание в холле, вспыхнула, развернулась в ней снова. Ах, мама, папа! Как же вы? Как же так?

Боль стиснула сердце, но не остановила шаг.

Пожалуйста, пожалуйста, взмолилась Виолетта Богу, Херманну и Эвху, пусть они будут живы! Вы же совершаете чудеса, да? Можно всего одно? Что вам стоит? Я больше просить не буду, честно-честно! Пусть даже мама с папой будут ранены, пусть мне их придется выхаживать долгие месяцы, я смогу.

Пусть только будут живы.

– Госпожа.

Фирна поддержала молодую хозяйку под локоть.

– Все в порядке, – Виолетта, отказавшись от ее помощи, вышла в коридор. – Куда? Вниз? – спросила она констебля.

– Да, мисс.

Он уступил ей дорогу.

– Я хочу заглянуть в гостиную, – сказала Виолетта, миновав проход к лестнице. – Мне только убедиться…

Молодой полицейский забежал вперед.

– Нельзя! – Отчаянно покраснев, он расставил руки как можно шире. – Простите, мисс, но нельзя!

– Почему? – спросила Виолетта.

– Там…

Констебль сглотнул и умолк. Взгляд его сделался виноватым. Виолетте захотелось отшвырнуть полицейского и хоть с боем, но пробиться к гостиной. В груди словно вспыхнула искра, в носу защекотало. Пусть даже против нее будут полицейские со всей Бриттарии! Как раскаленный нож сквозь масло она…

На глаза ей вдруг попалась опрокинутая банкетка у констебля за спиной. Рядом с ней лежал знакомый синий шарф миссис Симонд. И что-то не то было с рододендронами в вазе у окна. Некоторые бледные цветки и листья словно пятнала грязь. Подоконник тоже был испачкан бурым.

– Констебль! – Виолетта постаралась, чтобы голос у нее звучал решительно. – Я здесь хозяйка…

– Сержант Ланц как раз ждет вас в холле, мисс, – сказал констебль, все также перекрывая руками большую часть коридора. – Если он разрешит…

Виолетта почувствовала, как теплеют пальцы. Да, будет здорово напугать этого мальчишку, мнящего себя слугой закона!

– Я…

Она неожиданно сморщилась и чихнула. Тепло из пальцев ушло. По лопаткам, по позвоночнику продернулся холодок.

– Госпожа, – Фирна подхватила ее и повела к лестнице. – Не стоит вести себя неподобающе.

Они прошли комнату для музицирования и кабинет. Сил сопротивляться у Виолетты не было, и она послушно следовала за служанкой. Болтался прожженный рукав. За спиной постукивали ботинки молодого полицейского.

Верхняя ступенька на лестнице была закрыта полотенцем. В самом низу пролета молодая девчонка из прислуги оттирала дерево тряпкой. Пропуская Виолетту, она прижалась к перилам. Мелькнуло испуганное лицо. Пахнуло горелым.

– Господин сержант, – позвала Фирна.

Полицейский, разговаривавший с плотным, невысоким человеком с саквояжем, повернул голову.

– Да, я сейчас. Дерри, проводите женщин к камину.

– Да, сэр.

Молодой констебль с пшеничными усиками вновь возник перед Виолеттой.

– Мисс, вы можете сесть там, – указал он на кушетку. – Мы позволили себе разжечь один камин, простите.

Раздражение, что кто-то чужой распоряжается в ее доме, как будто имеет на это право, вспыхнуло в Виолетте и тут же угасло.

– Да, я поняла, – кивнула она.

Присев на кушетку, она схватила одну из подушек на ней, и прижала к животу, будто жертва кораблекрушения – бочонок или обломок доски. Но если жертве кораблекрушения дерево могло помочь продержаться на плаву, то из подушки, пожалуй, спасательное средство было никудышное, декоративное. Только сжать, стиснуть, вцепиться – и потонуть. Фирна, соблюдая дистанцию, заняла противоположный край кушетки.

Мама! Папа! Пожалуйста!

Камин дышал теплом, в его пасти, за железными зубами фигурной оградки, по осиновым поленьям плясали желтые языки. Но по ногам нет-нет и тянуло сквозняком из приоткрытой двери.

Сержант все разговаривал и разговаривал, человек с саквояжем то ли не мог что-то уяснить, то ли сам добивался понимания от сержанта. Они кивали друг другу, но все продолжали обмениваться репликами. От кушетки до них было больше десяти футов, и Виолетта, как не старалась, слышала лишь голоса, но не отдельные слова. Хватит уже, хватит! – попросила она мысленно.

Пальцы сжались в кулаки. Холодные.

– Мисс Оддстоун.

Стоило отвернуть голову, и оказалось, что худой сержант уже стоит рядом. Светлые глаза на его худощавом лице смотрели с ожиданием.

– Да, это я, – ответила Виолетта.

– Что ж…

Полицейский задумался. Словно кроме беседы с Виолеттой у него были куда более важные и насущные дела.

– Господин сержант, – окликнул его молодой констебль, успевший выйти из дома и вернуться обратно. – Доктор уезжает.

Сержант кивнул.

– Хорошо.

– Ко… – Констебль запнулся. – Санитары тоже.

– В Норд-Кэмделл-Уорвик?

– Да, сэр.

– Ты записал все, что я тебе говорил?

– Да, сэр.

– Можешь быть свободен, Дерри, – отпустил констебля сержант.

– Я могу подежурить…

– Нет, Дерри. Отправляйся в участок.

– Сэр, а если…

Сержант, будто в раздражении, взялся за мочку уха.

– Доложишь сержанту Ибсену, а он уже решит, что делать дальше. И индуса с ружьем позови в дом.

– Да, сэр.

Констебль пропал. Стукнула входная дверь. Ток воздуха прекратился. Сержант все также терзал мочку уха. Взгляд его изучал пол возле кушетки.

– Господин сержант, – напомнила о себе Виолетта.

Полицейский вскинул голову. Можно было поклясться, что он с трудом соображал, где находится.

– Да, слушаю.

– Нет, это я вас слушаю! – возмущенная, вскочила на ноги Виолетта. – Что с моими родителями? Ответьте! Что с ними?

Ей хотелось вцепиться в темно-синий мундир и трясти его, пока заключенный в него полицейский не скажет правду.

– С вашими родителями…

– Да, скажите мне, ради всех чудес! – воскликнула Виолетта. – Я должна знать. Я имею право! Что с ними?

– Госпожа, – попыталась вмешаться Фирна.

– Молчи! – остановила ее ладонью Виолетта.

Напряженная, тонкая, все еще в мужском костюме, она застыла напротив сержанта. Тот тяжело вздохнул.

– Ваши родители, мисс Оддстоун… Ваши родители мертвы, – негромко сказал он, глядя ей в глаза.

– Что?

– Я сожалею.

– Нет-нет!

Виолетта замотала головой. Ей казалось, что внутренне она готова к любому исходу. Еще с борьбы с Фирной за ключ, с одинокой туфли дяди Шеймуса на ноге мертвеца под пледом, ее посещали жуткие мысли, что, возможно, кто-то из родных все же убит. Но слова, сказанные сержантом, на какое-то время лишили ее света, сил и дыхания. Она открыла и закрыла рот, не находя возможности ни говорить, ни дышать.

– Простите, – сказал полицейский.

– Господи! – простонала служанка.

Проем в левое крыло дома, камин, обитая розовой тканью стена с темными, растрескавшимися портретами, мозаичный пол. Все как всегда. И – мертвы… Папа, строгий, прижимистый, запрещавший многое, но внезапно подкладывающий в поездке на рынок шильды ей в кармашек. Это на сладости, Ви. Мама с вечной заботой о манерах и воспитании, ее постоянно холодные руки и беззащитная улыбка, когда дочке вдруг приходит на ум требовать что-то совершенно дикое, вроде пристройки с телескопом для наблюдений за звездами или приобретения домашнего шимпанзе.

Только улыбка и осталась в памяти.

– Они не умерли, – твердо сказала Виолетта. – Я видела их вчера.

– Мисс Оддстоун…

– Они уехали в путешествие. Не предупредив. Мама, папа, дядя Шеймус, дядя Бьерран и тетя Пенелопа. С собой они прихватили Джеллиса. Потому что в путешествии без верного слуги никак нельзя.

Сержант смотрел на Виолетту, и в глазах у него растворялось первоначальное непонимание.

– Да, возможно, и так, – сказал он после заминки. – Как будет угодно.

– Спасибо, – прошептала Виолетта.

Сержант выудил из кармана записную книжку.

– У вас есть еще родственники? – спросил он.

Девушка нахмурилась, вспоминая.

– Кажется, на северо-западе, в Камбрии. Но я их совсем не знаю. Мы не общались. Они ни разу не приезжали к нам.

– Мистер и миссис Блейлок, – подсказала Фирна. – Ни мистер Гарольд, ни миссис Элизабет не поддерживали с ними отношений. Разве что посылали открытки ко Дню Чудес. Так было принято.

Сержант кивнул и записал.

– Кто теперь глава дома? – спросил он Виолетту. – Вы?

– На время отъезда родителей… Да, я, – сказала Виолетта.

– Вы… Мисс Оддстоун, вы не замечали ничего подозрительного до сегодняшнего дня?

– Нет.

– Беспокойство, тревога у домашних? Раздражительность? Плохое настроение? Неожиданные решения?

Виолетта задумалась.

– Я не помню. Все, как обычно.

– Хорошо, – сказал Ланц. – Не встречали ли вы людей, что-то высматривающих у особняка? Может быть, мельком видели. Вдруг что-то показалось вам интересным, необычным или удивительным?

Виолетта качнула головой.

– Нет, – коротко сказала она.

Сержант обратил взгляд к служанке.

– Так сразу не скажу… – произнесла та. – Но два-три дня назад ездил тут мужчина в коляске, спрашивал у Манфреда, какие поместья можно купить. Время от времени о таком любопытствуют. Места старые, но все же престижные. Этот хотел познакомиться, узнавал, будут ли хозяева дома.

– Мистер и миссис Оддстоун? – уточнил сержант. – Он спрашивал о них? Не о хозяевах каких-то других поместий?

– Нет. О них.

– Интересно.

В записной книжке у полицейского появилась новая запись.

Стукнула дверь, порыв свежего воздуха шевельнул скатерть на столике в холле и качнул шторы на окнах. Виолетта заметила, что рука сержанта дернулась к кобуре на поясе. Впрочем, тревога его оказалась напрасной – в холл шагнул Асим. В синем забрызганном халате и с ружьем наперевес индус направился было к лестнице, но, заметив полицейского и сидящих на кушетке женщин, повернул к ним.

– Вся земля!

Широким жестом Асим обвел пространство дома.

– Что? – не понял Ланц.

– Шримати, – поклонился индус Виолетте и обернулся к сержанту. – Земля – весь! Нет никого!

– Он обошел поместье, – пояснила Фирна.

– Да, я понял, – кивнул Ланц. – Он может мне пояснить, что он осмотрел?

– Да-да, – сказал Асим, приставив свое страшное ружье к стене у окна. – Крыльцо, двор, большая камра для лошадь…

– Конюшня, – перевела Фирна.

– Конюшень, да. – Глаза индуса сверкнули. – Там вторая камра, где тоже для лошадь… и для людей. Но людей нет.

Сержант мотнул головой.

– Я не совсем…

– Он о пристройке для экипажей, – сказала Виолетта.

– Шримати, – снова поклонился Асим. – Шримати прав. Повозка. Четыре повозка. Один совсем плохой.

– А дальше? – спросил Ланц.

– Дальше двор, садовник, большой сарай, старый часовня… Никто не ходил там даже, один Асим ходил, – вздохнул индус.

– Хорошо, – сказал сержант. – Ты можешь идти, Асим.

Индус стукнул себя в грудь.

– Асим – сторож!

Его смуглое лицо было исполнено решимости.

– Асим, ты можешь сторожить в холле, – сказала Виолетта. – Возьми кресло и сторожи дверь.

– Дверь!

Индус подхватил ружье. От стены у входа в правое, противоположное крыло он притащил кресло и поставил его в центре холла. Несколько мгновений Асим регулировал кресло, видимо, чтобы оно стояло прямо напротив входных дверей, потом уселся и замер, приставив ружье к ноге. Одна рука на подлокотнике. Вид серьезный и воинственный. Виолетта поймала себя на мысли, что в полной неподвижности Асима несложно принять за скульптуру, привезенную из Индии.

– Миссис Оддстоун, – отвлек ее сержант.

– Да, – сказала Виолетта.

– Вы останетесь здесь или намереваетесь куда-то выехать?

– Куда?

– Подальше от… – сержант замялся. – В гостиницу, может быть? В какой-нибудь летний дом?

По лестнице наверх с тряпками и ведрами взбежали две служанки. Обе были бледны и сосредоточены.

– Простите, – поднялась Фирна, – я сейчас.

Она направилась за женщинами.

– Нет, я не буду никуда выезжать, – сказала Виолетта. – Это мой дом.

– Я понимаю, но… – сержант мотнул головой. – Вам может быть тяжело. Здесь беспорядок.

– Ничего, – сказала Виолетта, – у меня целый штат прислуги.

– Хорошо, – Ланц закрыл и убрал записную книжку. – Я могу поговорить с участком на Клоухэм, чтобы вам на какое-то время дали констебля.

Виолетта разглядывала свои пальцы.

– Зачем? – спросила она.

Пальцы были холодные, и даже жаркое дыхание камина их не отогрело.

– На всякий случай, – сказал сержант.

Виолетта усмехнулась.

– Все уже случилось, – сказала она.

Полицейский потоптался. Видимо, ему хотелось выразить свои соболезнования, как-то ободрить, посочувствовать, но он не знал, как это сделать. Зыбкая почва, все уехали в путешествие. Какая смерть, ради всех чудес?

Виолетта подняла глаза на сержанта.

– Что-то еще?

Ланц кивнул.

– Да, я приеду к вам завтра…

Виолетта нахмурилась. Завтра? Господи, еще же будет завтра! А потом – послезавтра. И последующие дни. И как-то надо сжиться с этой мыслью. Это не сон. Нападение – не сон. Сержант, молодой констебль, доктор и фургон с санитарами – все это было и есть. А мама, папа, Джеллис…

Виолетта сдвинула плечи. Холодно. Почему так холодно?

– Что вы хотите от меня завтра? – спросила она.

Сержант несколько секунд раздумывал. У него было жесткое лицо с упрямо поджатыми губами. И умные глаза. Мочка правого уха горела, словно ее каким-то образом держали близко к огню.

– Мне, собственно, хватит и миссис Энгрилл, – сказал Ланц. – Думаю, она знает всю вашу семью.

– Несомненно.

– Тогда вы мне будете не нужны.

Виолетта медленно кивнула. В душе, в холодном, смерзшемся пространстве, распахнувшемся у нее внутри, она понимала, для чего сержанту необходимо явиться завтра. Он возьмет Фирну, и вместе они отправятся на Норд-Кэмделл-Уорвик.

Опознание, словно шепнул кто-то, и Виолетта закрыла лицо ладонями.

– Вам плохо? – наклонился к ней Ланц.

Как ответить? Зачем отвечать? Что он поймет? – подумала Виолетта. Смешной полицейский. Я – на краю обрыва, вот что я чувствую. Ветрено. И холодно. И впереди – жуткая пустота. Впрочем, соберись, соберись, Ви.

– Я устала, – отняв ладони, сказала она.

– Я понимаю.

Сержант отступил. Цапнул себя за ухо. То ли в смущении, то ли по какой-то дурацкой привычке.

– Вы хотите спросить что-то еще? – наклонила голову Виолетта.

– Нет… – Сержант дернул щекой. – Мне… мне жаль.

Виолетта шевельнула губами в намеке на улыбку, показывая, как некстати звучат эти слова.

– Я хотела бы отдохнуть.

– Да, конечно. Если я больше ничем не могу помочь…

– Спасибо, – Виолетта поднялась. – Вы сделали, что смогли.

– Да. Я завтра…

– Хорошо.

Виолетта оставила сержанта за спиной. Сине-белым пятном мелькнул Асим. Ступеньки бросились под ноги. Плеснуло ведро с водой. Пальцы заскользили по перилам. Не пальцы, ледышки.

– Госпожа.

Фирна шагнула на встречу.

– Уйди! – махнула рукой Виолетта.

– Вы куда? – Служанка обняла ее за талию, помогая преодолевать ступеньки. – Вы бледны. Вам плохо?

Еще одна спрашивает!

– Мне холодно, – выдавила Виолетта.

Свернуться. Накрыться одеялом. Свернуться еще раз, вот что ей необходимо. Господи, допусти, пожалуйста, раз не можешь иного. Холод стискивал плечи и грудь, поднимался к горлу. Еще немного, и из нее вместо дыхания и слов, вполне возможно, полетит колкая ледяная стружка.

– Сюда, госпожа.

Фирна направляла, подставив плечо. Комнаты, коридор, окна, вазы, рододендроны, мокрый, скользкий след, вздохи и охи где-то рядом, но в стороне. Опять плеск воды. Виолетте не хватило сил обернуться.

– Кто там?

– Моют, госпожа, убираются, – успокоила Фирна.

– Это после отъезда?

– Д-да, госпожа, чтобы все было чисто.

– Потом, когда мама с папой вернутся…

– Именно поэтому.

Дверной проем в родную комнату прыгал, мешая в него попасть. Виолетта пнула косяк ногой и промахнулась.

– Тише, госпожа.

Фирна провела в комнату и опустила молодую хозяйку на кровать. Приговаривая: «Вот так, вот так», она освободила ее от штанов и пиджака, оставив в панталонах и рубашке.

– Одеяло, госпожа.

Служанка накрыла девушку шерстяным одеялом. Ее строгое, сосредоточенное лицо на мгновение стянулось, его изрезало морщинами от жалости к хозяйке. Но большего Фирна себе позволить не могла.

– Сейчас вы согреетесь, госпожа.

– Холодно.

– Так бывает. Вы поспите.

– Еще рано, – пробормотала Виолета.

– Уже вечер.

– Вечер?

– Да, госпожа.

Фирна присела на край постели. Ее ладонь огладила плечо девушки под одеялом.

– Ваша мать, госпожа, – сказала она, – тоже очень часто мерзла. Это наследственное. Но так, как вы сегодня, у нее никогда не получалось играть с огнем.

– Ты сказала – один раз.

Фирна кивнула.

– Да, это было всего один раз. Пальцы у нее много раз становились горячими, малинового цвета, но до огня дошло лишь однажды. Вам, кажется, было пять, нет, шесть лет… шесть лет. Вы помните?

Виолетта повернулась и посмотрела на служанку.

– Не помню. Я помню, как папа вернулся с охоты, он убил кабана, и этого кабана через двор волокли на разделку.

– Это вам было четыре.

– Наверное.

– Да, вы, скорее всего, спали тогда. Набегаетесь с утра, а там и уснете, где придется. День был солнечный, прозрачный, в наших краях редко когда случаются такие ясные дни. Чаще к полудню или чуть позже с моря тянутся и тянутся облака, и все, что сияло утром, утрачивает всю свою красоту. Но тогда был удивительный день. Я его запомнила. Ваша мать распорядилась открыть окна на первом этаже, чтобы свет проникал в дом. Мы стояли в холле, и он словно светился. Фонтан еще не был сломан, и было слышно, как журчит вода.

– Я помню фонтан, – сказала Виолетта.

– Конечно, помните. – Фирна несколько секунд занималась тем, что расправляла спутавшиеся прядки в волосах девушки. – Это сложно забыть, в каком бы вы возрасте не находились. Так вот, – сказала она, – мы стояли в холле, ваша мать давала мне поручения и неожиданно умолкла. На ней было платье с коротким рукавом и красные перчатки. Я еще подумала: откуда перчатки? А оказалось, что это руки у нее до локтей стали ярко-алыми.

– А потом?

– Потом она закричала. Но не от боли, а от страха. Потому что с ней никогда такое не происходило. Руки у нее вспыхнули, словно их облили керосином и подожгли. Платье задымилось. Но самый страх был, когда она повернула ко мне голову. Шея и вся нижняя половина лица у нее были малиновые. «Фирна», – произнесла ваша матушка. Она хотела добавить что-то еще, но вместо слов изо рта ее один за другим вырвались три огненных клуба. Знаете, как на представлениях, когда изрыгают огонь? Меня, к счастью, не обожгло, только я не смогла устоять на ногах. Я упала. Я сидела на полу и смотрела, как ваша мать дышит огнем. Впрочем, продолжалось это недолго. Ваш отец прибежал с пледом и сбил вашу мать с ног. Он накрыл ее, хотя овечья шерсть никак не могла служить такому огню преградой. Плед мгновенно потемнел, и только опрокинутое Манфредом ведро воды прекратило пожар.

– А мама? – спросила Виолетта.

Фирна улыбнулась.

– О, у вашей матушки был такой мокрый и рассерженный вид, что мы испугались за Манфреда. Но умение уже выдохлось, и мне пришлось срочно кутать миссис Элизабет в пуховые одеяла и отпаивать ее глинтвейном. Она дрожала так, что под ней ходила кровать.

– И больше у мамы не получалось?

– Нет, госпожа. Говорят, что потомки чудесников нет-нет и способны на чудеса, – вздохнула служанка. – Но вы же видите, что получается.

Виолетта вывернула ладонь из-под одеяла.

– Пальцы все еще холодные.

Фирна пощупала.

– Отогреваются, госпожа.

Виолетта убрала руку.

– Сейчас уже лучше.

– Вы поспите, госпожа, поспите.

Фирна поправила одеяло. Виолетта вздохнула и закрыла глаза.

– Знаешь, чего я хочу, Фирна? – прошептала она.

– Чего, госпожа?

– Вернуться на день назад.

– Увы, даже чудесникам это было не под силу.

Виолетта зажмурилась так сильно, что заболели скулы.

– Жалко. Я успела бы предупредить. Или хотя бы попрощаться, – сказала она.

Фирна помолчала.

– Тому, с кем вы желаете проститься, совсем не обязательно находиться рядом, – произнесла она, наконец. – Можно просто представить…

– Я не помню, – выдохнула девушка. – Я не помню папиного лица! Мамино помню, а папино почему-то нет. У него ведь была борода?

– Была. Короткая бородка, госпожа.

– Клинышком?

– Скорее, уступчиком.

– Фирна! Почему я не помню?

Глава 6

Утром участок на Брюирсон походил на разворошенный муравейник. Голоса сливались в гул, плыл табачный дым, пахло чалдонской пылью. Пять дюжих констеблей, включая Кьюсома, с дубинками стояли полукругом, огораживая угол с лавками, на которых тесно сбились человек двенадцать. Все они были подозреваемыми в поджоге пакгаузов Гаррипорта.

Помаргивали лампы. Звенели и клацали пишущие машинки. На противоположной стороне общего зала, под плохими рисунками разыскиваемых преступников, под присмотром еще одного констебля сидели то ли свидетели, то ли пострадавшие, то ли совсем посторонние люди. Две женщины, кэбмен, угрюмый мужчина в фартуке.

Как позже узнал Ланц, шеф-инспектора Бирса, на месте взявшего на себя управление по тушению пожара и отправившего команды на поиски поджигателей, комиссар городской полиции Льюис Кэндилетт назначил ответственным за расследование.

Суперинтенданты и шеф-инспектора других участков Лоннтауна только приветствовали такое решение. Уж они-то понимали, что поджоги в Гаррипорте – дело гиблое. Лезть любопытным рылом в разборки «больших» – себе дороже. И не дай бог, там будут замешаны еще и «рябчики»! Тогда сиди и не отсвечивай. Или тебе быстро напомнят, что для службы охраны короны нет разницы в том, преступаешь ты закон или стоишь на его страже, когда суешь нос в ее интересы.

Нет, дураков нет. Кроме Англома Бирса.

Поэтому всех, кого схватили у пакгаузов, свозили на Брюирсон. Часть уже сидела в подвальных камерах, более десяти человек были отпущены ввиду того, что не имели к пожару никакого отношения, а были выдернуты не в меру ретивыми констеблями из толпы зевак или попросту с улицы.

Инспектор Миткер и сержант Сверн сидели в глубине зала за столами и допрашивали очередных подозреваемых. Крупный мужчина в куртке докера бухал кулаком по столешнице, словно вбивал гвозди. Его рык разносился по всему участку.

– А я вам говорю! Я говорю: на черта мне это надо! Я вам что, карась сопливый? Я – Джонатан Стилл. Я работаю под Мэтью Макари, а Мэтью Макари работает на «Сэллинг Трейд Компани», слышите?

Инспектор Миткер напротив докера даже ухом не вел. Уткнувшись в клавиши, он переносил показания на бумагу.

Сержант Сверн опрашивал мальчишку лет четырнадцати. В дальнем конце Ланц заметил Шклоба, который сидел на стуле у стены с прижатым к лицу платком. Установившаяся теплая погода не заставила его сменить пальто и отказаться от шарфа. Лоб нюхача блестел от пота, глаза слезились.

– Привет, Хэм, – подойдя, сказал ему Ланц.

Шклоб вяло кивнул и высморкался.

– Кошмаг, – сказал он. – Этот пожаг, господин сегжант, лишит меня пгофессии. Все вокгуг пахнет пылью.

– Говорят, к ночи все-таки потушили.

Шклоб фыркнул.

– Потушили? Нет, сэг, тги пакгауза сгогели дотла. А потом уже пожагные объявили, что спгавились с огнем.

Он чихнул и погрузил свой покрасневший нос в платок.

– Понятно, – Ланц сел на стул рядом.

– Говогят, это возвгащаются чудеса, – со значением сказал Шклоб.

– Таким способом?

Шклоб пожал плечами.

– По-моему, феегично.

– На моей памяти, это уже десятое или двенадцатое возвращение, – сказал Ланц. – Помнишь, как четыре года назад в газетах…

– Ну, в газетах!

– В дамских журналах, в журнале королевского медицинского общества, в «Панче», в «Лондонском журнале», в «Камбренской археологии»…

Шклоб снова высморкался.

– Внушительный список, господин сегжант, вы пгавы.

Инспектор Миткер тем временем отпустил докера, а один из констеблей выдернул с лавки на допрос следующего претендента, сутулого мужчину с рябым лицом. Ланц узнал в нем подручного Цыги Кривого. Звали того Берни Флинт, и обычно он следил за сохранностью контрабандного товара.

Теперь, получается, не уследил?

Хотя стоп, Цыгу же недавно «рябчики» пощипали. Не складировали ли «рябчики» конфискованную пыль в одном из пакгаузов? Тогда вполне объяснимо, почему дымом заволокло половину Лоннтауна.

– Если бы действительно произошло нечто подобное тому, что вокруг называют «возвращением чудес», – сказал Ланц, поднимаясь, – то мы с вами, Хэм, были бы свидетелями самых разнообразных проявлений. Видишь ты их?

– Нет, сэг, – сказал Шклоб. – Но это пока, сэг.

– Ладно.

Ланц хлопнул нюхача по плечу. Подойдя к столу Миткера, он изобразил удивление от встречи.

– Берни? Хо, Берни Флинт!

Подручный Цыги опасливо отклонился.

– Сэр! Я вас не знаю!

– Фергюс, будь добр, – сморщился Миткер, – дай мне закончить.

Ланц заглянул в лист, заправленный в пишущую машинку инспектора.

– Как он себя назвал? Джек Сперроу?

– Фергюс…

Миткер безуспешно попытался помешать Ланцу читать текст.

– Да, я Джек Сперроу, – заявил Флинт.

Ланца он узнал, но, видимо, все равно решил придерживаться первоначального плана, называя себя чужим именем.

– Как там Цыга? – спросил Ланц.

– Цыга?

– Ага, Цыга Кривой.

Ланц прижмурил один глаз в гримасе, показывая давным-давно окривевшего «большого».

– Не знаю такого. Напутали вы, сэр! – уперся Флинт.

– Неужели?

– Меня ваши ребята, – кивнул Флинт на констеблей, – у дока, где «Мантиссу» чинят, поймали. А док в другом конце!

– Натан, – обернулся Ланц к Миткеру, – пиши: Бернард Флинт, тридцать два года, родился в Хэрроу, Глочершир, уже лет семь верой и правдой работает на Сантьяго Хору по прозвищу «Цыга Кривой».

– Ого!

Инспектор застучал клавишами.

– Сэр! – привстал Флинт. – Ну, зачем вы слушаете? – с надрывом заговорил он. – Записали бы Джеком Сперроу, и мне хорошо, и вам спокойно. Нужны вам проблемы? Время-то какое? Пыль могла и сама…

– Сама-сама.

Ланц ладонью надавил на плечо Флинта, заставляя того опуститься обратно.

– Господин сержант!

– Натан, а давай-ка его сразу в камеру! – предложил Ланц.

– Вы что? – вскрикнул Флинт. – Я же ни при чем! Это беззаконие! Сначала схватили, теперь сажают!

Он рванулся, но подоспевший констебль, охаживая его дубинкой по спине и ребрам, загнал буяна обратно на стул.

– Чистосердечное признание… – напомнил Ланц.

– Ага, ага! – Флинт показал неприличный жест. – Чистосердечное признание сведет в могилу!

– Но кто-то же поджег пакгаузы. У такого осведомленного человека, как ты, Берни, наверняка есть мысли на этот счет.

– Вам положено, вы и ищите, – ощерился Флинт.

– Найдем, – пообещал Ланц.

– Фергюс!

Ланца, выглянув из своего кабинета, поманил к себе шеф-инспектор. Лицо его было насупленным и мрачным.

В кабинете со стула, приставленного к столу, навстречу сержанту немедленно встал улыбчивый молодой человек. Плечистый, подтянутый, высокий. Под коротким, не застегнутым плащом – хороший костюм.

– Здравствуйте!

Рукопожатие гостя было крепким, но недолгим.

– Фергюс Ланц.

– Арнольд Шипер.

– Господина Шипера к нам прислали из Службы, – пояснил шеф-инспектор.

– Ах, да.

Отогнув ворот плаща, Шипер показал значок. Медный, закругленный книзу щит с короной мелькнул перед глазами Ланца.

– Должно быть, по поводу пожара? – повернул голову к начальнику Фергюс.

– Нет, – ответил Англом Бирс, – это по поводу вчерашнего убийства в Ноттинге.

Шипер кивнул.

– Думаю, вы согласитесь, что это не совсем обычное убийство, – сказал он.

– Собственно, в моем рапорте…

В ответ на быстрый взгляд Ланца шеф-инспектор на мгновение прикрыл глаза, показывая, что говорить с «рябчиком» можно откровенно.

– В моем рапорте все странности этого убийства как раз отражены, – сказал Ланц. – Но все же оно произошло на территории чужого участка.

– Я знаю. Только нам хотелось бы, чтобы к расследованию данного чудовищного преступления имело отношение как можно меньшее число лиц.

– Вам – это Службе?

– Службе.

– Почему?

Шипер странно улыбнулся. Улыбка делала его лицо задорным и почти детским.

– Потому что это коллективное убийство – не единственное.

– А можно… – произнес Ланц.

– Семь, – быстро сказал Шипер. – Ваше – восьмое. Восемь убийств в течение дня. Всего жертв – пятьдесят семь человек.

– Сколько? – сипло спросил шеф-инспектор.

– Пятьдесят семь человек, – повторил Шипер.

– И пожар, – пробормотал Ланц.

– И пожар, – согласился «рябчик». – И еще несколько происшествий, случившихся для отвлечения внимания.

– Вы связываете…

– Мы связываем, – произнес Шипер так, что стало ясно – он говорит не от себя лично. – Во всех этих убийствах мы видим связь.

– Какую?

«Рябчик» замялся.

– Я бы не хотел…

– Сэр, если мы возьмемся за расследование, нам хотелось бы по возможности знать, куда оно может привести, – веско сказал Бирс.

Шипер кивнул.

– Да, я скажу. Но сначала попрошу господина Ланца рассказать мне о том, почему он определил убийство в разряд странных. – Он сел. – Прошу.

Ланц посмотрел на шефа.

– Коротко, самое важное, – сказал Бирс.

Он повернулся к висящей на стене карте Лоннтауна, разделенной на районы.

– Первое, – начал Ланц, – были убиты десять человек. Три жертвы – прислуга, остальные семеро – члены одной семьи. Все родственники были убиты во время обеда. Трое или четверо нападавших ворвались в гостиную и открыли огонь из револьверов.

– Из револьверов?

– Мы подобрали гильзы. Латунь, двадцать миллиметров, фабрики Глизенти под револьвер Шамело. Оружие французское, патрон – итальянский.

– Дальше, – попросил «рябчик».

– Это не являлось ограблением. Ни семейных украшений и драгоценностей, ни денег взято не было, – продолжил Ланц. – Местью или каким-то спонтанным, бандитским налетом объяснить убийство тоже нельзя.

– Почему? – спросил Шипер.

Шеф-инспектор повернул голову, чтобы тоже услышать ответ.

– Потому, – сказал Ланц, – что месть обычно имеет ярко выраженный, атрибутированный характер. Преступник оставляет знак, надпись, вещь, которые указывают на то, что мотив убийства заключается в свершении правосудия. Именно это важно для преступника. Налет же характеризуется хаосом, шумом, беспорядочной стрельбой, в основном, с целью устрашения, и часто не предусматривает какого-либо силового воздействия на жертву. Главное, испугать ее, чтобы она быстро рассталась с ценностями. Но, как мы знаем, ничего украдено не было. Из чего можно сделать вывод, что в убийстве десяти человек в особняке Оддстоунов присутствовал исключительно холодный расчет.

Шипер помолчал. Глаза его прищурились.

– Занятно, – сказал он.

– Более чем. – Ланц помедлил. – К тому же остальная прислуга, что в тот момент находилась в доме, была помещена «под замок» в подсобное помещение. То есть, у преступников не было цели убить в особняке всех, кто попадет им под руку, хотя это было бы логично для тех, кто не гнушается большой крови. Поэтому я склонен полагать, что именно Оддстоуны были их целью. Это хладнокровное, спланированное убийство – вот, что я думаю.

Шипер повернул голову к Англому Бирсу.

– Вы придерживаетесь того же мнения, сэр?

– Десять трупов, господин Шипер, – сказал шеф-инспектор. – И револьверы.

– Что-то личное?

– В этом и состоит странность, – взял слово Бирс, подав знак подчиненному, что будет говорить он. – Оддстоуны – тихое семейство. Последние лет пятнадцать они, если можно так выразиться, проедают наследство. Больших кредитов ни на главе семейства, ни на родственниках не значится…

– Постойте! – оживился «рябчик», подступив к шеф-инспектору. – Откуда вам это известно?

– Из светской хроники, – сказал Бирс.

– Откуда? – недоверчиво произнес Шипер.

– Из газеты «Светская хроника». Как ни странно, помимо слухов, в ней печатают довольно подробные данные о состояниях большинства старинных семей Бриттарии. Кроме первого лица, разумеется. Впрочем, о собственности короля и так известно многое. Это, насколько я знаю, не скрывается. Также в газете упоминаются заклады и переуступки владельцев в пользу третьих лиц. Наследственные дела. Продажи и покупки. Вчера вечером я послал констебля в редакцию, и он, покопавшись в архивных подшивках за два года, составил мне по Оддстоунам вполне ясную…

– Сэр!

Щеки «рябчика» вспыхнули багрянцем. Он наклонился к Бирсу.

– Я бы попросил вас никого к этому делу больше не подключать, – проговорил он с едва уловимой угрозой в голосе. – Никого. Даже по косвенным основаниям. Вас и сержанта Ланца нам вполне достаточно.

– Да, я уже слышал.

– Я могу повторить еще раз, – сказал Шипер. – Это прямой приказ. Мы считаем, что, чем меньше народа вовлечено в процесс расследования, тем меньше вероятность, что информация о его ходе просочится в прессу или к преступникам.

Шеф-инспектор хмыкнул.

– Неужели никто не сопоставит количество некрологов в газетах? – спросил он. – К тому же у убитых наверняка есть родственники, знакомые, друзья. Уж им-то не заткнешь рты. Поползут слухи.

– Слухи – не ваша забота, – заявил «рябчик». – И в газетах некрологи не появятся. По крайней мере, – чуть поморщился он, – не один за другим. Через день, через два, через месяц. О ком-то, возможно, через полгода.

– Вот как!

– Сержант…

Кивком головы Шипер показал на стул у стены. Прихватив его, Ланц поставил его напротив «рябчика». Он был готов к тому, что Шипер, как человек из службы охраны короны, не скажет ничего путного, прячась за пустыми словами и секретностью.

Но ошибся.

– Первое, – сказал «рябчик».

В зале, за стенами кабинета, неожиданно возник шум, что-то разбилось, кто-то крикнул: «Вы еще меня узнаете!», послышалась возня, несколько раз по дереву азартно стукнула дубинка, потом стало тихо. Некоторое время и Бирс, и Ланц, и Шипер прислушивались к происходящему снаружи.

– Видимо, упаковали кого-то буйного, – сказал шеф-инспектор.

– Так вот, – продолжил Шипер, когда зал вновь наполнился привычными звуками: выкриками констеблей, топотом башмаков, скрипом стульев и звоном печатной машинки. – Первое: мы предполагаем, что новые жертвы среди старинных семей острова еще впереди. Также мы предполагаем, что такими целенаправленными действиями против Бриттарии объявлена и ведется война.

– Война? – вцепился в мочку уха Англом Бирс. – С кем – война?

Лоб его прорезали морщины.

– Пока неизвестно, – признался Шипер.

– Но почему?

«Рябчик» помялся, словно ему стало неловко за слова, которые он вынужден произнести.

– Наш шеф считает, что это связано с возвращением чудес.

– Что? – удивился Бирс.

– Поясните, пожалуйста, сэр, – попросил Ланц.

Возвращение чудес, подумал он, холодея. Неужели кто-то реально верит в возвращение чудес? И ради этого…

– Наш шеф уверен, что убийства старинных семей преследуют целью лишение Бриттарии прямых наследников чудесников прошлых веков, в которых могли бы пробудиться магические способности.

– Хм, – произнес Бирс.

– Король согласен со своим дядей, – добавил Шипер.

Ланц потер лоб.

– Простите, сэр, других оснований…

«Рябчик» отклонился на стуле.

– Какие еще вы видите причины жестокого расстрела семьи в своем особняке? У вас есть другие версии, сержант? Сколько-нибудь содержательные?

– Пока нет, сэр, – сказал Ланц.

Шипер хрустнул пальцами.

– Я не могу вам всего сказать. Многого и сам не знаю. Но наш шеф ожидал чего-то подобного.

– Нападения? – спросил Бирс.

– Да, сэр. Были сигналы.

– От «больших»?

– Тех, кого вы называете «большими», мы называем «донными рыбами». От них как раз мы никакой информации не получили.

– Не удивительно, – шеф-инспектор подвигал по столу карандаш. – Как только ваши ребята занялись чалдонской пылью, до недавних пор составлявшей преимущественный доход не самой респектабельной части Лоннтауна…

– А вы думаете, сэр, – надвинулся Шипер, – необходимость взять каналы доставки и распространения пыли возникла сама по себе?

– Вот как? – хмыкнул шеф-инспектор.

«Рябчик» кивнул.

– Да, сэр. Чудеса возвращаются.

– Это точно? – спросил Ланц.

Шипер усмехнулся.

– В возвращении чудес нельзя быть уверенным до конца. Но очень многое говорит за то, что мы действительно находимся в начале новой чудесной эпохи. В частности, за последний год Служба изъяла столько чудесных вещиц, что понадобился новый склад.

Бирс потеребил мочку уха.

– Можно спросить?

Шипер кивнул.

– Конечно.

– Как связан контроль пыли с убийствами? Что-то не понимаю.

«Рябчик» повернул голову к Ланцу.

– Вы тоже не понимаете, сержант?

– Не совсем, сэр.

– Зовите меня Арнольд, – улыбнулся Шипер. – Нам вместе работать.

– Хорошо, – кивнул Ланц. – А вы меня – Фергюс.

Он подумал: вместе. Где вместе? «Рябчик» заберет меня с собой? Или его направили в наш участок для того, чтобы контролировать расследование в Ноттинге? Интересно. Овсянка заваривается с комочками.

– Итак, Фергюс, а вы чего не понимаете? – спросил Шипер, выдержав паузу.

Он, казалось, читал сомнения Ланца у того на лице.

– Я не понимаю, – сказал Ланц, – откуда все-таки появились люди, совершившие пятьдесят семь убийств. Если все восемь массовых расстрелов, о которых вы говорите…

Шипер ухмыльнулся.

– Заговор. Не бойтесь сказать это. Самое логичное умозаключение состоит в том, что мы наблюдаем именно заговор.

– Заговор, – повторил Бирс.

– Да.

– Чей заговор?

Шипер щелкнул пальцами.

– Хороший вопрос! Но сначала я отвечу на ваш первый вопрос: что связывает стремление службы контролировать каналы доставки и распространения пыли и вчерашние нападения. Если мы принимаем как данность то, что возвращение чудесной эпохи состоится… ну, не со дня на день, но, скажем, в течение года или двух, то становится совершенно ясно, что чалдонская пыль в ближайшем будущем сможет сыграть решающую роль в появлении, а также инициации чудесников и обретении ими невиданной силы. А также в возникновении спонтанных чудес, которые могут не только привести к новым смертям, но и навлечь на остров и его жителей разного рода беды.

– Катаклизмы? – спросил Ланц.

– И чудовищ.

Бирс кивнул.

– А связь?

Уголки губ «рябчика» дрогнули. Он, видимо, посчитал, что шеф-инспектор пытается поймать его на уходе с темы.

– Мы думаем, что убиства совершаются в интересах лица или группы лиц, которые в дальнейшем планируют править Бриттарией с помощью своих способностей. Король будет свергнут, возможно, вспыхнет война. Именно поэтому, как мы считаем, первый удар нанесен по древним фамилиям.

Англом Бирс качнул головой.

– Слишком сложно. – Пальцы его с силой защепились на мочке. – И глупо. Зачем совершать столько убийств в один день?

Шипер посмотрел на Ланца.

– Фергюс, есть версии?

Ланц подумал: меня берут в союзники. И противопоставляют своему начальнику. Это случайно?

– Если принять во внимание возвращение чудес, – сказал он, глядя «рябчику» в глаза, – то чем больше убьешь сразу, тем лучше. Потом такого шанса может и не быть. Думаю, служба охраны короны уже взяла остальные семьи под охрану.

Шипер кивнул.

– Под негласную. С ночи.

– Кроме того, – продолжил Ланц, – такую разовую акцию можно воспринимать как объявление войны и предупреждение не вставать на пути.

– Смелые ребята, – обронил Бирс.

– Мы тоже так думаем, – сказал Шипер.

– Возможно, – добавил Ланц, – что большинство исполнителей годились лишь на одноразовую акцию. Есть костяк, а есть привлеченные местные силы, которые можно использовать лишь как подспорье.

– Очень хорошо! – Шипер побарабанил ладонями по коленям. Он был доволен. – Именно такие выводы сделал шеф!

Англом Бирс раскрыл записную книжку.

– Можно нам узнать, какие семьи были убиты?

«Рябчик» покачал головой.

– Нет, сэр. Вы занимаетесь пожаром. Занимайтесь им и дальше. Остальное предоставьте службе. Я сказал вам, что мог и даже немного больше, чтобы вы были в курсе того, с чем мы столкнулись в Лоннтауне. Дело о заговоре против Бриттарии не входит в компетенцию полиции. Сержант Ланц будет расследовать убийства в Ноттинге вместе со мной, на какое-то время освободите его от остальных дел.

– На какое? – спросил шеф-инспектор.

Шипер посмотрел на потолок.

– На два-три дня. – Он улыбнулся. – Или на неделю. Зависит от того, что мы с ним накопаем. Не думаю, впрочем, что это займет много времени.

– Почему? – спросил Ланц.

Шипер вздохнул.

– Потому что будут новые убийства, Фергюс. И убийство Оддстоунов отойдет на задний план, а я понадоблюсь где-нибудь еще. Но за то время, что у нас есть, мы с вами должны хотя бы если не понять, кто стоит за всем этим, то найти ниточку, ведущую в нужную сторону.

– Возможно, кто-то на острове, – предположил Бирс.

– Сэр, при всем уважении… – Шипер покачал головой. – След явно…

В дверь стукнули, и «рябчик» прервался.

– Сэр, – просунулась в щель длинноволосая голова, – привезли очевидцев пожара.

– И что? – нахмурился шеф-инспектор.

– Нам их допрашивать или вы…

– Мэкки! – рявкнул Англом Бирс, покраснев всей своей бандитской физиономией. – Я же сказал: «Если что-то срочное»! Вы что, не можете допросить их сами?

– Да, сэр! Можем, сэр! – крикнул Мэкки.

Голова его исчезла, но через мгновение появилась вновь.

– А где их держать, сэр? Их много.

– Во дворе!

– Есть, сэр!

Дверь закрылась.

– Мне кажется, – сказал Бирс, шевельнувшись в кресле, – что все, что я выясню о пожаре, это то, что он был.

– Возможно и такое, сэр, – кивнул Шипер.

– Возможно или весьма вероятно? – уткнулся в него взглядом Бирс.

– Вы сами вызвались руководить на пожаре, сэр.

Шеф-инспектор фыркнул.

– Потому что Дебни и Кройцферт вели себя как болваны! Шарахались от пыли, как от огня! Под их руководством сгорели бы не три пакгауза, а весь Гаррипорт! И думаю, досталось бы и Лоннтауну.

– Вот и не жалуйтесь, сэр.

Бирс погримасничал. Видно было, что ему не нравилось то положение, которое ему навязали.

– Фергюс, – наставил он палец на Ланца, – ты все равно отчитываешься передо мной.

– Да, сэр, – сказал Ланц.

– Тогда дуй отсюда!

– Куда, сэр?

– Спроси у компаньона.

Шеф-инспектор отвернулся к карте, показывая, что разговор окончен. Шипер уже стоял у дверей.

– Вы куда хотели ехать, Фергюс? – спросил он.

– В Ноттинг. Взять служанку, и с ней на опознание в морг на Норд-Кэмделл-Уорвик. Мы договорились.

Они вышли в зал. Здесь было шумно, людно, какой-то парень кричал, что пожар есть наказание от Херманна и Эвха.

– Хорошо, – кивнул Шипер. – Я с вами.

– И еще я бы хотел по пути заехать на Пил-стрит, это у Сан-Квентина.

– Зачем? – спросил «рябчик».

– Я…

Ланц толкнул дверь. Свидетели пожара, привезенные полицейскими фургонами, образовали перед участком порядочную толпу, и между ними пришлось протискиваться, пробивая себе путь плечом. Фергюс оттеснил сначала недовольную женщину с зонтиком, потом мужчину в пальто, потом девушку-гувернантку, блеснувшую большими зубами.

– Расступитесь! Расступитесь! Ах, черт!

Ланц поймал чью-то худую руку, нырнувшую ему за пазуху в поисках бумажника, и отшвырнул ее. Заниматься воришкой времени не было.

– Во двор, пожалуйста!

Эдкинс и еще двое констеблей пытались препроводить свидетелей за ограду, где между зданием участка и глухой кирпичной стеной соседнего дома имелось пустое пространство в два десятка квадратных ярдов. В дальнем конце были сложены дощатые щиты и пожарные лестницы.

– Возьмем двуколку, – решил Шипер.

Он свистнул, подзывая экипаж. От пересечения Брюирсон с Мелпет-стрит к ним тут же двинулась запряженная гнедым мерином коляска. Шипер подступил к краю тротуара и поднял руку, давая извозчику ориентир.

– Так что вы говорили про Пил-стрит? – спросил он.

– У меня там друг, – сказал Ланц. – Он должен был зайти ко мне позавчера.

«Рябчик» посмотрел на него с недоумением.

– Простите, Фергюс, какое отношение ваш друг имеет к нашему делу? У нас нет времени на внезапное проявление дружеских чувств.

– Он врач и часто помогал мне по службе, – объяснил Ланц.

– И?

– Он мог бы поучаствовать в осмотре трупов. Вероятно, подсказал что-нибудь. У него большой опыт.

Шипер поморщился.

– А отчет патологоанатома вас не устроит?

– Мой друг – очень наблюдательный человек. Светлая голова.

Слова Ланца не вызвали у «рябчика» энтузиазма.

– Фергюс…

– Еще он знаток пыли и артефактов.

Шипер хмыкнул.

– То есть, нюхает?

Ланц кивнул. Двуколка тем временем развернулась. Копыта и колеса простучали по булыжникам. Извозчик выпрямился на скамье, ожидая, когда пассажиры сядут в коляску.

– Я думаю, мы нисколько не потеряем, если обойдемся без вашего друга, – сказал Шипер, забравшись в двуколку. – Садитесь.

Ланц приподнялся на крохотной ступеньке.

– Арнольд…

«Рябчик» похлопал ладонью по сиденью рядом с собой.

– Садитесь, садитесь, Фергюс. Время дорого.

Ланц сел.

– Лицо сделайте попроще, – сказал ему Шипер. – Я не собираюсь вводить в курс дела еще одного человека.

– Мы бы и не стали говорить ему сверх того, что необходимо, – парировал Ланц, отвернувшись в сторону.

Шипер улыбнулся.

– Вы же сами сказали, что он – умный человек.

– Поэтому он и не стал бы лезть не в свое дело.

«Рябчик» рассмеялся.

– Фергюс! Вы сейчас как раз пытаетесь втянуть его не в свое дело. Или, думаете, опознание настолько опасно, что третий напарник нам не помешает?

Ланц промолчал.

В сущности, Шипер был прав. Но Фергюсу было неспокойно. В связи со случившимися вчера убийствами и обмолвкой Эдвина о слежке, ему хотелось убедиться, что с давним другом все в порядке.

– Господа, – обернулся к ним извозчик, – я не ресторан. Куда едем?

«Рябчик» посмотрел на Ланца.

– Ладно. Пил-стрит, – сказал Шипер. – Рядом с Сан-Квентином.

– Полшильда.

– Поехали!

Извозчик щелкнул кнутом. Мерин зацокал копытами. Пахнуло выпечкой из близкой пекарни, а через десяток ярдов – нечистотами, слитыми в канаву. Ланц, откинувшись на спинку, принялся глядеть в небо, на котором теснились белые облака, похожие на большое стадо потерявшихся овечек. Ни следа вчерашнего пожара.

– Фергюс, – толкнул его локтем Шипер, – вы чего?

– Ничего, – ответил Ланц.

– Я не хочу портить с вами отношения.

– Все в порядке.

Коляска прокатила по Чессапик-лейн, замелькали вывески блокхэмских контор. Шипер, привстав, хлопнул извозчика по плечу.

– Не через Вантро, – сказал он ему. – В центр сегодня лучше не соваться. Езжай через Чумной мост.

– Это дороже, сэр. Лишние полмили.

– Получишь целый шильд.

– Понял.

Повеселевший извозчик повернул на Стаут-стрит, идущую параллельно берегу Старой Эрны. Шипер уселся обратно и наклонился к Ланцу.

– Фергюс, – негромко произнес он, – как вы с вашим шеф-инспектором, ладите?

– В смысле?

– Он делится с вами информацией?

Ланц посмотрел с иронией.

– Я всего лишь сержант, Арнольд.

– Я просто слышал… ну, – Шипер погримасничал, – что вы ходите у него в любимчиках…

– Катаюсь как сыр в масле, – сказал Ланц. – Недавно прокатился в Ноттинг.

– Я серьезно. – «Рябчик», отвлекшись на несколько секунд, проводил глазами черный фургон, проехавший мимо. – Я понимаю, что, возможно, переступаю какую-то грань и лезу не в свое дело, но не спросить не могу.

– О чем?

– Ваш шеф… У него есть версии, кто может стоять за всеми этими убийствами? Версии, которыми он поделился с вами?

Ланц улыбнулся.

– Арнольд, вы спрашиваете потому, что мы едем на Пил-стрит? Мол, вы оказали мне любезность, и я в ответ окажу ее вам?

Шипер достал из кармана плаща табакерку-пыльницу.

– Было бы неплохо.

– Тоже нюхаете? – спросил Ланц, глядя, как «рябчик» щелкает крышкой и склоняется к бумажной обертке.

– Почему – тоже? – удивился Шипер.

– Вы спрашивали о моем друге… – проговорил Ланц.

– Ах, это! – поморщился Шипер. – Пустое! Ваш друг может быть заядлым любителем пыли. А я нюхаю исключительно, чтобы сохранить ясность ума.

Фергюс хмыкнул.

– Я думал, что пыль нюхают, чтобы как раз отбить эту ясность.

«Рябчик» качнул головой.

– Так делают только те, кто не имеет никакого понятия, как ее употреблять. Им хочется чудес, и они находят их, засыпая пыль в себя унциями или мешая с настойкой опиума. Еще хуже, кстати, запивать это дело виски.

Он дождался, пока извозчик притормозит на перекрестке, и аккуратно, щепотью, заложил немного пыли в ноздрю.

– А вы, похоже, профессионал, – заметил Ланц.

– И вам, кстати, советую.

Прижав другую ноздрю, Шипер вдохнул пыль. Он прикрыл глаза и замер. Слабая улыбка изогнула губы. Кожа на высоком лбе приобрела мимолетный золотистый отлив. Коляска уже двинулась, а сосед Ланца все еще сидел неподвижно, только покачивался всем телом в такт хода экипажа.

Стаут-стрит сменилась Эмеральд-лейн, дома лепились друг к другу, вырастая до шестых, а то и седьмых этажей, брякала посуда, звенел колокольчик водовоза, полоскало растянутое на веревках между домами белье, из узких улочек доносились взвизги пилы и звон молота по железу. Мальчишки-разносчики сновали тут и там, предлагая свежие выпуски «Стандарт» и «Утренней хроники». По обочинам стояли самодельные лавки, с которых продавали сэндвичи, салаты и зелень. Голоса зазывал сливались в общий гул. Катили кэбы, двуколки и пассажирские дилижансы.

Улица впереди загибалась, утыкаясь в темные, словно обугленные боковые стойки Чумного моста.

– Ох, хорошо!

Шипер ожил, прогнулся назад. Ланц услышал хруст позвонков.

– Все-таки не хотите? – спросил «рябчик», протягивая табакерку-пыльницу.

– Нет, простите.

– Вообще не пробовали?

– Пробовал.

– И как?

Ланц пожал плечами.

– Никаких чудес.

– Возможно, – сказал Шипер, пряча коробочку, – что в вас нет чудесной крови. Было бы хоть немножко…

– Отец очень увлекался, – сказал Ланц.

– А.

«Рябчик» сложил лицо в гримасу. Некоторое время, до самого моста, они ехали молча. Пространство справа очистилось, песчаный берег сполз к реке. На шершавой коже Старой Эрны покачивались лодки. Паровой полицейский катер шел против течения, оставляя белый след.

– Предлагаю вот что, – сказал Шипер, когда двуколка покатила по мосту, – честный обмен. Информация на информацию. Я говорю вам то, что известно мне, вы мне говорите то, что известно вам.

Ланц промолчал.

– Хорошо, – сдался Шипер, – вашего друга посвящаем тоже. Но только в те обстоятельства, что касаются Оддстоунов. Ни слова про другие семьи и другие убийства.

Ланц ответил скептическим подъемом бровей.

– Думаете, он такой дурак, что не сделает надлежащие выводы из нашего с вами совместного визита?

– Как раз, – сжал его руку «рябчик», – если он умный человек, то мнение о нашем с вами сотрудничестве он оставит при себе. И запрячет его глубоко-глубоко, чтобы ненароком не попасть к нам.

По правой стороне моста промчался открытый экипаж, запряженный парой лошадей. Извозчик свистел и щелкал кнутом. С мягких сидений кричали и улюлюкали молодые джентльмены, в бокалах у них плескалось шампанское, один стоял на ногах и, презрев опасность вывалиться в реку, подкидывал вверх чалдонскую пыль, горстями доставаемую откуда-то из-за пазухи.

– Всем чудес! Всем!

Пыль вспыхивала искристыми облачками.

– Что-то много у них пыли, – сказал Ланц.

– Мы стараемся, как можем, – Шипер привстал, оглядываясь назад. – Этих ребят я запомнил. Один, кажется, сын члена парламента.

– И один – офицер лимбургского полка.

– А, заметили?

– Мундир лежал на спинке. Бросился в глаза.

Мост закончился. Колоннада Торговой Палаты мелькнула слева, вознесшись портиком с грозными статуями над низкими крышами. Они повернули от нее, выбираясь на Лессер-стрит с принаряженными домами в два и три этажа. Лет сто назад поселиться здесь, недалеко от центра города, было, наверное, верхом мечтаний всех, кто обитал в пригородах или на окраинах. Но сейчас дома здорово обветшали, а из-за Шид-да-Хилла, отстроившегося поблизости от новой королевской резиденции, потеряли прежних жильцов и опустились в цене. Район все еще считался респектабельным и богатым, но основной контингент его составляли уже не титулованные бриттарцы, а фабриканты и заводчики, а также поднявшиеся на морских перевозках и пыли торговцы и военные.

Пил-стрит отростком отходила от Лессер, спускаясь к реке. Дома здесь сбивались теснее, отращивая хвосты пристроек и сарайчиков на задних дворах. Отдельно стояла церковь святых Херманна и Эвха.

– Здесь? – спросил извозчик.

– Чуть дальше.

Ланц показал на двухэтажный кирпичный дом с вывеской «Мастерская П.Б. Купера».

– Странный выбор у вашего друга-врача, – оценил Шипер.

– Он снимает половину первого этажа, – объяснил Ланц.

– И тут же практикует?

– Бывает.

Коляска остановилась.

– Прибыли, господа, – объявил извозчик. – С вас шильд.

– Шильд… – Шипер полез под плащ.

Ланц сошел с двуколки. В грязных окнах дома напротив засветилось несколько детских мордашек. Из ниши дальше выглядывала чумазая девчонка лет двенадцати. В руках у нее была деревянная кадка.

Шипер тем временем отсчитал мелкую монету в бугристую ладонь извозчика.

– Шесть перри, и не перри больше.

– Сэр! – воскликнул извозчик.

– Что? – с самым невинным видом осведомился «рябчик».

– Вы обещали шильд! А дали всего половину!

– Хорошо.

Шипер добавил перри.

– Но, сэр…

Извозчик наклонился, требуя еще, и «рябчик» поймал его за ворот накидки.

– Ты мне здесь не вякай! – зашипел он в окаймленное баками и короткой бородой лицо. – Полшильда за Чумной мост! Где ты такие расценки видел? Тебя из центра все одно развернули бы, понял?

Шипер сжал пальцы, затрудняя извозчику дыхание. Скосив глаза, тот, видимо, разглядел на изнанке ворота медный значок.

– Да, сэр, – просипел он. – Виноват, сэр!

– Может, думаешь, до чего Георг остров довел? – поинтересовался Шипер.

Извозчик мотнул головой.

– Нет, сэр.

– А про Манипета?

Извозчик дернул кадыком.

– Кха… хороший мальчик. Вот что я могу… кха… сказать.

– Ну, хоть здесь не сплоховал, – Шипер отпустил ворот и спрыгнул на землю. – Смотри, я тебя запомнил!

– Да, сэр.

– Можешь ехать.

– Спасибо, сэр.

Извозчик хлестнул мерина, и тот, цокая копытами, торопливо покатил коляску прочь по улице.

– Видали, Фергюс? – спросил Шипер. – Полшильда!

– Я думал, служба не экономит ни на чем, – сказал Ланц.

Они направились к дому с вывеской.

– Экономить не экономим, но и наглости не спускаем. Здесь? – «Рябчик» шагнул на ступеньку перед дверью.

– Нет, – Ланц двинулся в обход дома, – к Эдвину вход со двора.

– Понял.

Шипер направился вслед за Фергюсом.

– Так что скажете? – спросил он, стараясь идти по центру узкого прохода. – Согласны на обмен информацией?

– Только я спрашиваю первый, – сказал Ланц.

– Ну, другого я от вас и не ожидал.

В тени от стены и козырька из гнилых досок поблескивали лужицы. Пахло мочой. Шипер оглянулся и увидел, что позади, глазея на них с улицы, собрались дети.

– Кыш! – шикнул на них Шипер.

Ответом ему был задорный смех.

– «Рябчик»! «Рябчик»! – закричал кто-то.

– Я вам!

Шипер погрозил кулаком. Дети, хохоча, запрыгали. Ланц встал у двери.

– Арнольд, – позвал он Шипера, сосредоточенно оттирающего о землю подошву ботинка. – Вы чего там?

– Похоже, контингент вашего друга не особо утруждает себя поисками подходящего места для того, чтобы справить нужду.

– Что ж вы.

– Вряд ли, думаю, постарался ваш друг. Судя по вам, он должен быть приличный человек.

Шипер притопнул ногой.

– Я стучу, – сказал Ланц.

– Стучите. Понимаете, Фергюс, дерьмо довольно свежее…

Ланц брякнул кулаком в крепкую, обитую железными полосами дверь. Небольшое окно рядом с дверью было закрыто ставней изнутри. Эдвин, в силу своего увлечения пылью, не жаловал дневной свет.

– Эдвин!

Никто не отозвался. Шипер, наконец, встал рядом, сунул руки в карманы. Ланц стукнул еще.

– Эдвин! Это Фергюс! Мы к тебе с предложением! – крикнул он.

– Тихо, – оценил «рябчик» паузу.

– Должно быть, он еще спит, – предположил Ланц.

– Сейчас почти одиннадцать.

– Ночью он часто экспериментирует.

– С пылью?

– С ее составами.

– Какой у вас интересный друг, – заметил Шипер. – Просто-таки фанат давней чудесной эпохи.

– Эдвин!

Ланц несколько раз ударил в дверь. Шипер выглянул в проход.

– Дети как стояли, так и стоят, – сказал он.

– Им интересно, – объяснил Ланц и прислонил ухо к двери.

Шипер походил взад и вперед.

– Они, кстати, как-то угадали во мне «рябчика».

– Кто бы это мог быть в паре с сержантом полиции в форме? Тссс.

Ланц попытался услышать, происходит ли что-то в доме. Вроде бы скрипнул пол. Или показалось?

– Непонятно, – сказал он.

– Сейчас.

Шипер тоже прижался щекой к двери. На лице его появилась сосредоточенная гримаса.

– Господин доктор! – крикнул он.

Несколько секунд оба ждали хотя бы отзвука изнутри.

– С чего вы взяли, что он вообще дома? – выпрямился Шипер.

Отступив, он попробовал крепость оконной рамы, и прошелся вдоль стены к водостоку и бочке под ним.

– А где ему еще быть?

Ланц навалился на дверь плечом. Она дрогнула, но не поддалась. Присев к замочной скважине, он разглядел бородку вставленного ключа.

– Может он в больнице, – предположил Шипер, скрывшись за углом.

– В больнице он по средам, пятницам и субботам, – сказал Ланц, – а сегодня – вторник. Кроме того, в замке – ключ.

– Фергюс, идите сюда, – позвал его Шипер.

– Эдвин! – еще раз крикнул Ланц.

Стараясь не терять вход из виду, он двинулся к углу дома. Шипер стоял у окна, земля под которым была истоптана.

– Двое выпрыгнули, – сказал он, кивнув на отпечатавшиеся следы. – Ночью или вечером. И окно…

«Рябчик» указал на приоткрытую створку.

Окно находилось высоко, и Ланц, даже вытянувшись, смог только царапнуть раму пальцами.

– Подсадите? – спросил он Шипера.

– Хотите попасть внутрь?

– Непременно!

– Я, пожалуй, буду повыше, – оценил расстояние до окна Шипер. – Мне будет проще забраться.

– Но друг-то он мой, – возразил Ланц.

– Тут вы правы. Ладно, лезьте.

Вздохнув, «Рябчик» поставил колено упором.

– Премного благодарен, – сказал Ланц.

– Постарайтесь не слишком грязной подошвой…

– Постойте. У меня есть платок.

Ланц достал и разместил на колене Шипера квадрат голубоватой материи. Но только он поднял ногу, как из-за угла выглянул невысокий мужчина с встревоженным лицом. Мужчина был в штанах и небрежно, на скорую руку застегнутом сюртуке. Видно было, что он спешил застать Ланца и Шипера на месте.

– Господа, простите…

Шипер обернулся, показывая значок на вороте.

– Служба охраны короны.

– Нет-нет, – замахал руками мужчина, – я только «за». Хотя – служба… Я думал, это в ведении полиции.

– Что – в ведении полиции? – спросил Ланц.

– Ну… – Мужчина потеребил полу сюртука. – Вы разве не по моему сигналу?

– Какому сигналу?

– Я сына, Джека, посылал…

Ланц подошел к мужчине.

– Скажите вы толком! – потребовал он. – Я – сержант полиции Ланц. Куда посылали и зачем?

– Так в участок, господин сержант.

– И?

Мужчина решился.

– Я – Поттер Купер, домовладелец. Доктор Маррей снимает у меня половину дома, – сказал он, показав глазами на окно, – а это – две больших комнаты. А мы, значит, моя семья, мы на другой половине дома живем. Я сам, простите, имею слабость и иногда употребляю, две-три щепотки, не больше, для лучшего сна, но доктор Маррей!.. Каждую ночь у него какие-то хлопки, искры, он, извините, нанюхается и кричит, ругается, скачет…

– Скачет? – уточнил Ланц.

Мужчина мотнул головой.

– Я этого не видел, сэр, – он приложил руку к груди, – но судя по звукам, это были именно прыжки. Туда-сюда. Возможно, по мебели. И еще на стены бросался. Я, понятно, с ним говорил, что мы просыпаемся… У меня трое детей. А он смеялся! Говорил, что мне заплачено на год вперед…

– То есть, каждую ночь скакал? – спросил Шипер.

– Ну, не совсем. Но раз в четыре-пять дней – обязательно!

Мужчина умолк. В его маленьких глазах под густыми черными бровями Ланц заметил настороженность и беспокойство. Видимо, Поттер Купер соображал, не сболтнул ли чего лишнего.

– Если пыль нельзя, то я в аптеке… – произнес он.

Шипер кивнул.

– В аптеке – можно. В аптеке – специальная дозировка.

– Ну, правильно! – повеселел Купер. – Я же говорю, для сна! Но доктор Маррей, он явно брал пыль на стороне.

– Так что случилось? – поторопил его Ланц.

– Шум! Жуткий шум!

– Ночью?

– Да!

– И вы послали сына.

– Да, сэр. Ужас, какой был шум! Я думал, доктор мне дом развалит. Я стучался к нему, но было заперто. Под утро уже.

– А сын что?

Купер развел руками.

– Вернулся! Сказал, что констебля найти не смог, побежал в участок, но констебль, что там дежурил, ему даже не открыл. Только записал адрес и сказал, что кто-нибудь из констеблей обязательно придет к нам утром.

– Угу, – сказал Шипер. – В конце концов, просто шум. Не убийство же.

– И крики! – добавил Купер.

– В общем, – «рябчик» подвинул владельца мастерской чуть в сторону, – стойте здесь. Поможете.

– Вы заберетесь…

– Да, мы заберемся. Фергюс.

Шипер вернулся под окно и присел, снова выставив колено. Ланц, полный дурных предчувствий, оперся о его плечо. Крики. Крики и следы. Колено «рябчика» дрогнуло под поставленным на него ботинком. Ланц дотянулся до створки, просунул руки, но дальше подняться не смог, впустую оскребая вторым ботинком кирпич стены.

– Черт!

– Поттер, помогайте! – прошипел Шипер.

– А, да-да!

Купер поспешил на помощь и подставил сначала ладони, потом плечо. Почувствовав опору, Ланц подтянулся, оскреб подоконник пуговицами мундира и мешком, сбив плотную занавеску, неуклюже перевалился внутрь. В доме было темно. Свет из окна узким клином упирался в загородку и плохо выбеленный потолок.

– Фергюс! – крикнул Шипер. – Не забудьте меня!

Ланц выглянул наружу.

– Темно, – сказал он.

– Руку давайте, – потребовал «рябчик».

Он уже подмял Купера, который кряхтя, с багровой физиономией, поднимал его вверх на своих плечах. Ланц протянул ладонь.

– Не хотите бросать меня?

– Не нравятся мне такие случаи, – сказал Шипер, хватаясь. – Ваш друг был явно не простой доктор.

– Самый обыкновенный.

Ланц потянул «рябчика» на себя. Шипер, извиваясь червяком, пролез в створку и, рывком продернув себя дальше, упал на руки. Ланц помог ему встать.

– Ф-фу! – выдохнул Шипер. – Высоковато здесь окно.

– Надо бы свечку, – сказал Ланц, озираясь в узком пространстве.

Шипер принюхался.

– Чуете? Пылью пахнет.

– У Эдвина всегда так.

– Тогда будем осторожны.

Шипер надвинул занавеску, чтобы свет внезапно не запалил пыль.

– Здесь фальш-стена, – сказал Ланц.

– Все равно.

– Господа! – услышали они голос Купера. – Мне сторожить здесь?

– Нет! – крикнул Шипер. – Идите к двери.

– Да, сэр.

«Рябчик» прикрыл окно.

– Осторожнее с мебелью, – сказал Ланц, нащупывая ступеньки.

– Ага!

Шипер похлопал ладонью по встреченному на пути столику, будто узнал лучшего друга.

– Зачем вашему другу фальш-стена? – спросил он.

Они шли в зыбкой темноте. Впереди куском концентрированного мрака проступал шкаф.

Ланц поймал в пальцы перила.

– Сюда, – позвал он, спускаясь.

– Это хорошее указание – сюда, – сказал Шипер, натыкаясь на что-то позади. – Знать бы – куда? У вас, Фергюс, кстати, нет синего фонаря?

– Нет.

– Должен быть у каждого полицейского.

– И у каждого сотрудника службы.

– Хм. Уели. Ах, черт!

Шипер неловко переступил. Царапнул по чему-то твердому каблук.

– Что? – остановился Ланц.

– Ступеньки.

– Да.

Уже спустившийся Ланц добрался до шкафа и нащупал рядом с боковиной дверную ручку потайной двери. Дверь легко подалась и распахнулась без скрипа. Светлее, увы, не стало. Лишь в дальнем конце открывшейся комнаты обрисовался контур окна.

– Вы здесь уже были? – встал за спиною «рябчик».

– Да, три или четыре раза, – ответил Ланц.

Он вглядывался в темноту, с трудом различая очертания мебели.

– Давайте уж сразу спички, – сказал Шипер. – Что мы как два слепых? Пропустим самое интересное.

Он зашуршал плащом.

– Хорошо, – согласился Ланц.

– Спичек осталось три. – Судя по бумажному треску, Шипер решил не церемониться с коробком. – Готовы?

– Да.

Ланц прикрыл глаза и для верности еще заслонил лицо рукой. Зная, сколько пыли может быть в доме у Эдвина, он не посчитал это чрезмерным.

– Итак, глаза…

Спичка чиркнула. Ланц зажмурился, но искры, побежавшие по внутренней стороне век, оказались неожиданно короткими и не продержались и трех секунд. Слабо пыхнуло слева и справа, нехотя, невсерьез, и все.

– Жидковато, – разочарованно произнес Шипер.

– Значит, Эдвин ночью не нюхал.

– Или не успел.

Ланц поморщился от бестактности «рябчика».

– Я знаю, где стоит лампа, – сказал он.

– Очень хорошо, – Шипер втиснул в ладонь Фергюсу остатки коробка с последними спичками. – С вас – огонь.

– А вы?

– А я открою ставни.

Не слушая возражений, «рябчик» двинулся в конец комнаты. Впрочем, ему не удалось пройти и двух шагов, как он на что-то наткнулся и, запнувшись, рухнул во мрак.

– Ах, черт!

– Что? – спросил Ланц.

– Здесь кто-то… Здесь чьи-то ноги!

Шипер завозился на полу.

– Постойте! – крикнул Ланц. – Я зажгу лампу.

– Да, было бы неплохо.

«Рябчик» затих.

– Не шевелитесь! – предупредил Ланц, забирая вправо.

– Ноги, кажется, неживые.

Шипер, видимо, ощупал того, о кого он запнулся. Только бы не Эдвин! – загадал Ланц.

– Сейчас!

Он протянул руку, пальцы ткнулись в выдвинутый комодный ящик, под ногой что-то промялось, прокатилось, лампы на поверхности комода не оказалось. Вот как, подумал Ланц, задев коленом еще один ящик, здесь разгром. Похоже, кто-то что-то искал. Он сдвинулся. Край стола чиркнул по бедру.

– Вы долго там, Фергюс? – спросил Шипер.

– Лампы нет. Беспорядок.

– Прекрасно, – сказал из тьмы «рябчик», – а у ног нет тела.

– Как нет?

– Так! – с раздражением заявил Шипер. – Все, что выше штанов, поверьте, отсутствует! Во имя всех чудес, откройте, что ли, дверь! Я, кажется, уже весь в чем-то липком, и думаю, что это кровь.

– Свеча!

Ланц стиснул пальцы на найденном на столе восковом цилиндрике, скорее всего, выскочившем из подсвечника.

– Да зажгите хоть спичку! – потребовал Шипер.

– Дайте мне секунду!

Ланц достал спичку из коробка и чиркнул по шершавой зажигательной дорожке сбоку. Отлетела искра, но спичка вспыхнула, осветив комнату. Ланц поднес ее к свече и запалил фитиль.

– Дерьмо! – выругался «рябчик».

Он поднялся. Ланц укрепил свечу в найденном тут же, на столе, бронзовом подсвечнике. Свет раскрасил стены, утыканные листами бумаги с текстами и рисунками, и загнал темноту в углы.

– Как вы, Арнольд?

– Встреча с трупом никогда не способствовала моему хорошему настроению, – сказал Шипер.

Испачканные ладони он держал перед собой.

Пламя свечи плясало и потрескивало, но давало разглядеть окружающий напарников беспорядок. Комната явно пережила непростую ночь.

– Да-а, – произнес Шипер.

Все, что могло быть опрокинуто в комнате, было опрокинуто. Одежда с вешалки была сдернута и валялась прямо у двери комом. Рабочее бюро, приставленное к стене, лежало на боку. Секции из него вылетели на пол. Темнела мелкая монета. Два стула были разломаны вдрызг. Светильник под потолком скалился остатками стекла. Косо висели полки. Под полками блестели осколки то ли бутылки, то ли колбы. Страницы, выдранные из книг, сами книги и ворох альбомных листов усеивали пол.

Кровать у противоположной стены была сдвинута, а одеяло и подушка подверглись яростной экзекуции, рассыпав пух и перья. Платяной шкап рядом с кроватью зиял дырой в створке, явно проломленной ногой.

Перед камином чернели потухшие головни. Кто-то словно что-то выгребал из него, но, видимо, безрезультатно. Два сундука, стоящие у платяного шкапа, задирали крышки, будто разодранные пасти.

Труп, вернее, половина трупа, нижняя его часть, лежала посреди комнаты. От нее натекла и уже подсохла лужа крови.

– Посветите-ка, Фергюс, – попросил Шипер.

Он присел, подобрал об одну из страниц на полу и скомкал ее, вытирая ладони. Ланц подшагнул, давая больше света.

– Ниже, – сказал Шипер.

Он полез ладонью в карман мертвеца. В его пальцах появился платок и маленькая расческа для усов.

– Все? – спросил Ланц.

– Сейчас.

Шипер сползал рукой в другой карман и выудил оттуда несколько перри.

– Да, – сказал он, – парень был явно не богат.

– Это не Эдвин, – сказал Ланц.

Он не помнил у друга таких мешковатых, коричневого цвета штанов. Кроме того, ему казалось, что ноги у Эдвина были длиннее.

И ботинки. Ботинки на ногах мертвеца были стоптаны до белизны подошв.

– Так, – Шипер, сидя, повернулся на носках, – интересно, где вторая половина?

Ланц огляделся тоже.

– Пока не понимаю, – сказал он.

Во входную дверь царапнули.

– Господа, – донесся голос Канинга.

– Да? – крикнул Шипер.

– Господа, вы живы?

«Рябчик» качнул головой.

– Во дурак, – негромко поделился он с Ланцем мнением об умственных способностях домовладельца и, поднявшись, шагнул к двери.

Стукнул засов.

– Господин Канинг…

– Да-да.

Канинг заглянул в комнату и так и прикипел взглядом к мертвецу. Рот его открылся, пальцы правой руки царапнули ворот сюртука.

– А…

– Что? – «Рябчик» оглянулся. – Да, это труп.

– А как же…

Канинг провел ребром ладони по животу. В жесте просматривался вопрос о нахождении верхней половины мертвеца. Озвучить его домовладелец не смог, поскольку находился не в том состоянии, чтобы говорить.

– Вот что, – скривившись, взял его под локоть Шипер. – Скажи своему мальчишке, чтобы снова бежал в участок.

Он развернул домовладельца от мертвеца.

– Я сейчас напишу записку, – «рябчик» достал записную книжку, – твой сын… Его же Джеком зовут?

Канинг замедленно кивнул.

– Вот пусть он передаст ее любому констеблю.

Шипер склонился, черкая что-то карандашом на узенькой страничке. Канинг стоял, не шевелясь. Ланц тем временем прошел к окну и, повернув деревянные щеколды, раскрыл ставни. Стало светлее, но ненамного. Ланц подобрал еще одну свечу и установил ее в плошке с бугристыми наплывами застывшего воска. Плошку Эдвин, видимо, использовал вместо подсвечника, работая за бюро.

Пламя вытянулось на кончике фитиля.

– Вот, – Шипер сунул записку в руку Канингу. – Возвращается пусть с полицейскими. А это… – Он высыпал в придачу к записке монеты, которые достал из кармана трупа. – Пусть это будет вознаграждением ему за срочность. Понял, Поттер?

«Рябчику» пришлось дернуть домовладельца за рукав, чтобы тот, ожив, моргнул и сжал полученное в кулаке.

– Да, сэр.

– Иди.

– Идти?

– Да, Поттер. Здесь, вообще-то, труп.

Канинг побледнел и скрылся в проходе, раздвинув любопытных детей, которые стояли разномастной чумазой толпой. Дети были в старой, перешитой одежде, а кто-то даже в мешковине.

– Дядя, а у вас там убийство? – крикнул Шиперу самый смелый мальчишка, шмыгнув носом.

Ему на взгляд было лет одиннадцать.

– Допустим, – сказал «рябчик».

– А посмотреть можно?

Шипер цокнул языком.

– За просто так – нет. Вот если кто-то из вас видел что-нибудь подозрительное здесь вечером или ночью…

– Ну, я видел, – подбоченился тот же мальчишка.

– Имя?

– Леопольд Докинз.

Остальные со смехом вытолкнули его вперед. Мальчишка был босой, в штанах, подвязанных веревкой, и в пиджаке на голое тело. Но при шейном платке.

– Давай, Леопольд, – сказал Шипер, – подходи, побеседуем.

– Он не Леопольд, он – Ленни! – крикнул кто-то.

Мальчишка, повернувшись, погрозил крикнувшему кулаком.

– Я побью тебя, Чарли!

– А потом мой брат побьет тебя! – раздалось в ответ.

– Ну-ка, брысь! – скомандовал Шипер детям, подойдя к мальчишке. – Займитесь чем-нибудь еще!

– А ты нам не указывай, дядя! – вздернулось из толпы.

– Да? Я вас всех запомнил, – сказал Шипер.

– Сколько угодно, дядя!

– Хорошо. Но кто не будет заглядывать сюда полчаса, получит полперри. А так стойте сколько угодно.

– Полперри? – всколыхнулись голоса. – Вы не шутите? Полперри за ни за что, дядя?

Шипер шевельнул полой плаща. В карманах звякнули монеты.

– Не шучу. Вас девять человек. Каждый получит полперри. Но чтобы никто другой сюда тоже нос не совал. Хоть на страже стойте. Понятно?

Вопросы посыпались одни за другим.

– А вы меня посчитали?

– А задаток будет?

– А вы кто, «рябчик»?

Шипер усмехнулся.

– Все ответы потом. Так что, уговор?

– Уговор, дядя!

– Время пошло!

В воплях «Бежим!» и «Полперри!» дети бросились врассыпную. Через несколько мгновений в проходе не осталось никого. Шипер качнул головой и вытянул из кармана пыльницу. Пальцы выхватили щепоть пыли. Ленни Докинз, щурясь, следил за манипуляциями.

– А вы точно «рябчик»? – спросил он.

Шипер вдохнул пыль в ноздрю и кивнул.

– Точно.

– А значок?

«Рябчик» загнул отворот, показывая корону на медном щите.

– Устраивает?

Мальчишка кивнул.

– Фергюс, – обернулся Шипер, – а вы чего стоите?

Во взгляде его сквозило недоумение. Ланц неожиданно сообразил, что вместо того, чтобы обыскивать комнату, он застыл в дверях, наблюдая, как работает его напарник.

– Да, Арнольд, простите.

– Побыстрее, Фергюс.

Ланц в досаде прикрыл дверь.

Так. Он отпихнул к стене одежду с вешалки. Сосредоточился. Две свечи и окно давали достаточно света, чтобы перед глазами Ланца картина разгрома предстала во всей ясности. Первое: Эдвин ждал нападения. Иначе трупа бы не было. Вернее, был бы труп Эдвина, а не непонятно кого в коричневых штанах. Значит, покушение не стало для Эдвина откровением. Второе: нападавшие имели немного времени в запасе, иначе прихватили бы мертвеца с собой. Или им было наплевать на своего подельника. Опознать человека по ногам куда проблематичнее, чем по лицу, рукам или даже торсу. Возможно, их спугнул Каминг, явившийся воззвать жильца к тишине. Третье: Эдвину удалось сбежать. Он пробрался за выгородку фальш-стены и выпрыгнул в окно. Нападавший или нападавшие бросились за ним в погоню.

Ланц нахмурился.

Не складывалось.

Засов. Дверь была заперта на засов. Торцевое окно открывается изнутри, рама крепкая и находится высоко. Следов взлома Ланц не увидел. Как же нападавшие проникли в дом? Получается, Эдвин впустил их сам. И дверь закрыл. Зачем? Они были знакомы? Или встреча не подразумевала кровавой развязки?

Это первая неясность.

Вторая неясность состояла в том, что Ланц видел в комнате яростно раскиданные бумаги и перевернутую мебель, говорившие о том, что нападавшие что-то искали. Но если, как он полагал, они выскочили вслед за Эдвином, то потом, что, вернулись что ли? И снова через окно? Другое дело, если скорый обыск происходил при Эдвине. Возможно ли такое? Возможно. Учинить разгром в его жилище вполне могли, взяв Эдвина в заложники. Связали. Приставили нож к горлу. Перерыли все в поисках чего-то важного. Но потом, получается, Эдвин каким-то образом освободился.

Хорошая, рабочая версия.

Третья неясность – труп.

Ланц взял подсвечник и, как совсем недавно Шипер, присел перед останками и лужей крови, испятнавшей пол и испортившей несколько рисунков и исписанных листов. Он внимательно осмотрел рану, лоскуты кожи и мяса, слизистый ком кишок и торчащий скол позвоночника, гадая, что же за сила могла разорвать человека пополам.

Неужели какой-нибудь артефакт?

Если уж возвращаются чудеса, то и чудесные вещицы, следуя логике, должны наполняться чудесной энергией. Человек, который увлечен изучением таких предметов, пожалуй, может найти способ, чтобы один из них сработал и разорвал твоего противника пополам. Эдвин как-то хвастался, что в его роду имелся чудесник.

Тоже вроде бы логично.

Но странность состояла в другом. Где, черт возьми, верхняя половина? Не осыпалась же пылью? Ланц промерил комнату шагами, ища если не само тело, то хотя бы кровавый след, говорящий о том, где эта половина могла находиться. Ну не может же…

Или может?

Он заглянул под кровать, потом охлопал взбитое волной, изрезанное одеяло, заставляя взлетать пух. Ничего. Сундуки были пусты. Шкап, зиявший дырой, на поверку содержал лишь тяжелый дорожный плащ и выходной фрак. На разбросанных листах и книгах – следы обуви, но не крови.

Бюро. Обеденный стол с перебитой посудой. Часть посуды скинута вниз. Стулья.

Ланц вернулся к мертвецу. Судя по положению ног, человек стоял здесь, ближе к опрокинутому бюро.

Допустим.

Ланц поднял лежащий рядом стул и сел. Так, если здесь под присмотром находился Эдвин… Он мысленно представил, где примерно могли стоять нападавшие. Один или двое занимались поисками, третий должен был следить за пленником. С ножом сбоку. Потом он, скорее всего, отступил, давая Эдвину возможность применить артефакт. Встал перед стулом, чтобы, например, ударить.

– Фергюс.

Входная дверь открылась, и в дом заглянул Шипер.

– Да? – повернул голову Ланц.

– Мы с Ленни на мгновение.

«Рябчик» подтолкнул мальчишку, который растерял всю свою смелость при виде мертвеца, обозначенного одной нижней половиной.

– Смотри.

Шипер качнул головой на труп.

– А вторая половина, сэр? – спросил мальчишка, сделав крохотный шажок.

– Пока не имеем понятия, где она, – развел руками Шипер. – Узнаешь?

Ленни мотнул головой.

– Откуда, сэр? Я только господина доктора видел, потому что он был с фонарем и лицом ко мне.

– А зашли трое?

– Двое несли ящик. Третий – за ними.

– И доктор сам открыл?

– Сам.

Шипер переглянулся с Ланцем.

– Ну, все, Ленни… – он поймал мальчишку за рукав.

– А его разорвало, да? – заворожено глядя на мертвеца спросил Ленни.

Фергюс пожал плечами.

– Мы пока не знаем.

– Это какая-то чудесина, да? У нас однажды Томми так надышался пылью, что из него выскочила пуговица!

– Пуговица? – усмехнулся Шипер, разворачивая Ленни.

– Старинная! Чистое серебро!

– Из Томми?

– Клянусь Херманном и Эвхом!

Шипер хохотнул.

– Парень, ты хоть себя слышишь? Клянешься о чудесах именами тех, кто их прекратил.

– Просто они были последними чудесниками.

– Ну, конечно! Пошли, пошли, – потянул Ленни «рябчик». – Я обещал тебе дать полюбоваться…

– Сэр!

Мальчишка встал, запрокинув голову.

– Что? – нахмурился Шипер.

– Посмотрите, сэр!

– Куда?

– На потолок.

«Рябчик» поднял глаза. Ланц последовал его примеру.

– Фергюс, ты это видишь? – спросил Шипер.

– Да, – кивнул Ланц, приподнимая подсвечник.

Между потолочными балками, там, куда, наконец, достал дрожащий свет свечи, на плохо прокрашенных досках темнел раскинувший руки человеческий силуэт. Была это сажа, пепел, обуглившаяся плоть или что-то другое, Ланц пока не понимал. Но одно было ясно – он наблюдал то, что осталось от верхней половины мертвеца.

Глава 7

Сон.

Сон был странный.

В гостиной у камина стояло кресло. Кресло было повернуто к огню, и высокая спинка, обитая красным бархатом, надежно скрывала сидящего в нем папеньку. Виолетта подкрадывалась, а папенька шумно сморкался, постукивал пальцами по пыльнице, с которой почти никогда не расставался, и то и дело выбрасывал в сторону руку, чтобы покрутить за тонкую ножку бокал, стоящий на маленьком круглом столике.

В бокале было вино, только почему-то при приближении Виолетты оно стало менять цвет. Из желтовато-белого превратилось сначала в розовое, потом заалело, а к концу тихого путешествия на цыпочках свернулось в бокале жуткой тьмой.

Виолетта ахнула: яд!

– Папа!

Торопясь спасти родителя, она повисла на протянутой к столику руке и неожиданно осознала, что ей не больше пяти. Папеньке не составило труда поднять дочь и перенести к себе на колено. Он усадил ее, качнув головой, рыжеватые кудри на которой остались только за ушами, и больше не шевелился. Глаза его остекленели. Грудь перестала вздыматься. Правая рука как сложилась перед Виолеттой барьером, так и застыла.

– Папочка!

Виолетта встала туфельками на колено папеньке, но почему-то не смогла дотянуться до его лица. Оно оказалось высоко, и росло, росло ввысь вместе с плечами и шеей, пока не очутилось под самым потолком. Разглядеть черты родителя оттуда не было никакой возможности.

– Папочка!

Виолетта заплакала, гладя отвороты отцовского сюртука.

– Папочка, очнись!

Она стукнула в грудь отца маленьким кулачком.

– Не мешай отцу, Ви, – услышала она раздраженный голос матери. – Он готовится.

– К чему готовится?

Мать возникла скользящей тенью. Взгляд Виолетты не мог ее уловить. Слышались только шуршание оборок, трение платья о воздух, позвякивание надетых украшений.

– К чему готовится? – повторила Виолетта.

– К чудесам!

Незаметным шуршащим движением мать подхватила ее и спустила на пол. Кресло отдалилось, в гостиную колоннами и светлыми и темными плитами влез зал для танцев. Свет сеял из высоких окон.

– Мамочка!

Крик растворился. Виолетту закружило, она каким-то образом оказалась в центре зала. Взрослая.

– Она готова, готова! – сказал кто-то.

В голосе слышались восхищение и радость. Словно само появление Ви было исключительным событием. Раздались хлопки в ладоши.

– Не давите на девочку, – за спиной Виолетты сказал кто-то голосом дяди Шеймуса. – Она все поймет сама.

Виолетта обернулась.

– Дядя?

Но вместо дяди какая-то тень порскнула за одну из колонн. Скрипнула туфля.

– Папа! – закричала Виолетта, поворачиваясь на месте. – Мама!

Вокруг затанцевали зыбкие силуэты. Их голоса, узнаваемые и незнакомые, сыпались как листья.

– Она сможет!

– Мы все увидим!

– Чудеса!

– Отстаньте! – разозлилась Виолетта.

– Ах, ах! – засновали, забегали тени. – Какая она грозная!

Уследить за ними было выше ее сил. Там, здесь, всюду и всегда они оставались вне поля зрения. Тающие шлейфы платьев, волосы в прическах, ленты и рукава. Мундиры, накидки, длинные сабли, похожие на хвосты.

– Грозная!

– Страшная!

– Глупая!

– Я вас всех сожгу! – крикнула Виолетта. Она выставила руки. Растопыренные пальцы наливались красным. – Сожгу!

– Ох-хо-хо!

От громогласного смеха издалека стены зала пошли рябью.

– Она сожгет!

В высоких окнах полуденный свет сменился закатным. Он, как кровью, залил плиты пола.

– Ну-ка, ну-ка, дайте посмотреть!

Перед Виолеттой непостижимым образом появился крепкий старик в старомодном платье. Пряжки, пуговицы, шейный платок. Нос у старика был в прожилках, челюсть выдавалась вперед, спутанные рыжие волосы вздернулись колтуном. Глаза под косматыми веками смотрели неожиданно ласково.

– Вот ты какая!

Старик сжал свои пальцы на пальцах Виолетты. Его не испугал ни их цвет, ни жар, который от них шел. Морщинистое лицо надвинулось, взгляд сделался изучающим. Взгляд ползал, как насекомое.

– Отпустите! – взвизгнула Виолетта.

– О! – обрадовался старик. – Сила-то – замечательная!

– Я вас сожгу!

Старик захохотал.

– Меня?

– Да!

– Да ты знаешь, кто я, деточка? – дохнул в ухо Виолетте старик.

– Мне не нужно знать вас! – ответила Виолетта, отталкивая его. – У горстки пепла нет имени!

– Какие слова!

Старик улыбнулся и отпустил ее пальцы.

– Я – Томас Эддингтон Оддстоун, чтоб ты знала, – сказал он. – Твой пра-пра- и так далее. Но ты – смелая.

Старик заковылял прочь, но скоро обернулся.

– Или глупая, – добавил он.

Фигура его вытянулась, пошла дымком и вдруг ярко вспыхнула. Виолетта зажмурилась, а когда вновь открыла глаза, над ней распахнулся белый потолок комнаты.

Сон.

Виолетта подумала: какое чудо! Я видела самого Огненного Томаса! Интересно, что на это скажет папа? Мама, понятно, заявит, что все это глупости. Опять забиралась в папин кабинет? Там все пропахло пылью!

Но папа воспримет сон серьезнее. Возможно, он скажет…

Виолетта вздрогнула и сжалась под одеялом.

Вчерашний страшный день заворочался и прополз из памяти в мысли. Темный, жуткий день. Асим, Фирна, ружье, Дора, худой сержант полиции. Санитары, отдыхающие у носилок, с которых только что загрузили в карету очередное тело.

Туфля дяди Шеймуса.

Воздуха, воздуха!

Виолетта выдохнула и мотнула головой. Нет, это тоже приснилось! Сны бывают долгими. Только уверишься, что сон кончился, как оказываешься во второй его части. А потом – в третьей. Это же невозможно, чтобы пальцы у нее сыпали искрами! А они сыпали! И были красные, как будто их окунули в малиновый сироп. В действительности же так не бывает. Хоть все время и талдычат о возвращении чудес, никто их воочию не наблюдал. Даже по вчерашнему пожару в Гаррипорте чудесные вещицы с неба не падали. А пожар, как сказала Фирна, был на полнеба.

Или его не было? Он тоже был сон?

Руки! Виолетта прижала одну ладонь другой, ощупала пальцы. Не холодные, не горячие. Теплые. Ни о чем это, конечно, не говорит. Она замерла, вслушиваясь в то, что происходит в доме. Ей часто удавалось уловить мелкие, но такие верные признаки его жизни. Дом поскрипывал полами и перекрытиями под шагами папеньки или дяди Шеймуса, гудел воздухом в трубах, когда Джеллис растапливал камины, наполнялся музыкальными пассажами, когда мама музицировала в зале через комнату.

В вентиляционные отверстия слышались голоса, иногда – звон оброненного столового предмета, ложки или соусницы, и Виолетта даже могла распознать отдельные слова, когда противная Пенелопа, Пенни, декламировала стихи собственного сочинения. Дорогой мой Таунданн… Мы сольемся в поцелуе…

Сейчас дом был тих и словно сам удивленно прислушивался к себе. Почему это во мне ничего такого знакомого, привычного не звучит? Странно.

– Мама! – крикнула Виолетта.

Крик был словно выстрел.

– Мамочка!

Она рывком села на кровати и отбросила одеяло, ожидая, что вот-вот поднимется переполох, и в ее комнату, всплескивая руками, влетит мама: «Что? Кошмар? О, мне так это знакомо, моя Ви! Выпей! Чего-нибудь выпей! Не капризничай». Рот – в одну сторону, ложка с целебным отваром – в другую.

Или деликатно заглянет папа.

«Хм, – скажет, – собственно, Ви, не пристало тебе уже бояться темноты. Все-таки – семнадцать лет. А сны – это только сны. Кстати, чалдонская пыль – хорошее средство от кошмаров. И от бессонницы».

Боже! Виолетта была бы рада даже Пенни, которая, если и вошла бы, то непременно прислонилась к стене у двери и, закатывая глаза, произнесла отповедь. «Это кошмар, Ви, как ты себя ведешь! Кричишь с самого утра. От тебя муж, если кто-то возьмет тебя замуж, что будет удивительно… Так вот, он выскочит в окно с таким криком!».

– Мама!

Движение за дверью все же произошло, но вместо родителей и родственников дверной проем явил Фирну. Служанка была растрепана, левая щека краснела отпечатком руки, потому что она, видимо, заснула неподалеку – на кушетке в коридоре или в соседней комнате, которую использовали для игры в вист.

– Да, госпожа. – Фирна прибрала спадающие на глаза волосы и отряхнула платье. Новое. Не обгоревшее. – Что-то случилось?

– К-как…

Виолетта задохнулась. Челюсть потянуло вбок. Что за глупый, невозможный вопрос! Как она может, бульдожка? Не зря ее втихомолку так называл папа. Что случилось? И еще таким тоном, таким спокойным тоном!

– Фирна… – Голос заскрипел, будто ржавые петли. – Ты… Ты скажи, это же правда? Правда?

Служанка молчала.

– Фирна!

Перина спружинила под ладонью. Фирна смотрела с жалостью и болью, но молчала.

– Не смей! – крикнула Виолетта. – Не смей!

Фирна подсела рядом.

– Вам надо стать сильной, госпожа.

Она притянула Виолетту к себе. От нее пахло потом, пылью, дурным сном, но Виолетта вдруг осознала, что никого ближе теперь нет.

– Фирна!

Она обняла служанку, и рыдания хлынули, как вода, переполнившая плотину.

– Почему? Почему – они?

Слова мешались со слезами.

– Моя мама была самая… самая добрая. Почему она? Скажи мне! И… и папа! Он никого даже не ругал. А Джеллис!

– Плачьте, плачьте, госпожа.

Фирна гладила, а Виолетта захлебывалась и билась в ее объятьях. Отчаяние звенело в горле. В сердце густела боль.

– Зачем было кому-то надо? Что это за люди, Фирна? Они просто… просто пришли, да? Я… я не понимаю…

– Я не знаю, – прошептала Фирна.

Виолетта утопила лицо в ее груди. Голос зазвучал глухо.

– Но как же? Должна же быть причина! Скажи… Скажи что-нибудь, пожалуйста! Ты знаешь?

Она, выкручивая, стиснула ткань в кулаке.

– Нет, госпожа.

– Не ври!

– Это работа полиции, Ви, – сказала Фирна.

– Но я же… Они оставили меня одну! – Виолетта подняла заплаканное лицо. – Ты понимаешь? Одну!

Ее вновь затрясло от рыданий.

– «Однажды Эвх пришел к людям, что ютились на развалинах прекрасного когда-то дворца, – проговорила Фирна, когда Виолетта притихла. – Они были слугами чудесника, который внезапно оставил их. Эвх пришел к ним как простой человек и не делал чудес. «Люди, – промолвил он, когда они собрались вокруг него. – Золотое время прошло! Примите это. Примите это и живите дальше, не надеясь на чудеса. Никто больше не сотворит манну и не положит вам ее в рот. Никто больше не защитит от дождя или от солнца. Никто не убережет от зверей и болезней. Никто не возведет крышу над головой. Но вы можете все это сделать сами. От чудес осталась только пыль, и если вы не осознаете это, то умрете». Так сказал он и не стал задерживаться».

Виолетта шмыгнула носом.

– А дальше? Люди послушали его?

– Малая часть. – Фирна провела ладонью по щекам хозяйки. – Но те, кто пошли за ним, остались живы.

Виолетта мотнула головой.

– Зачем ты говоришь мне это?

– Потому что, госпожа, теперь поместье Оддстоунов и все их земли, все их обязательства и права…

Виолетта зажмурилась и вцепилась в служанку.

– Не хочу! Не хочу!

– Больше некому. – Фирна оторвала пальцы хозяйки от своего платья. – Вам придется взять себя в руки, мисс Оддстоун.

– Взять в руки…

Виолетта посмотрела на ладони, будто они впервые попались ей на глаза.

– Но вчера… – пробормотала она. – Я помню, как огонь…

– Да, госпожа.

– Еще Дора испугалась…

– В вас проснулась кровь Томаса, – сказала служанка.

– Как у мамы?

– Мне кажется, посильнее. Куда сильнее. Не помню такого даже при господине Джеральде и госпоже Хлое.

– Ты про дедушку с бабушкой?

– Про них.

Виолетта все еще смотрела на ладони.

– Может, это от того, что возвращаются чудеса?

– Ох, Ви.

Фирна притянула голову молодой хозяйки и поцеловала ее сквозь спутанные волосы.

– На моей памяти каждый год кричат про чудеса, госпожа, – сказала она. – Вот-вот вернутся! Еще немного – и грядут! Каштаны зацвели раньше времени? Верная примета возвращения чудес. Шторм выбросил на берег утлую рыбацкую лодку? Точно судьбоносный знак! Черный Палец виден в полнолуние? Все, прямая дорога к чудесам! Уж Черный Палец врать не будет!

Виолетта шмыгнула носом.

– Это-то глупости.

– Конечно, глупости, – согласилась Фирна. – Но и были бы чудеса, что с того? Думаете, людям легко при чудесах жилось?

Виолетта качнулась в объятьях.

– Нет, я знаю, я лекцию слушала.

– И даже если… – Фирна разъединила прядки волос на лбу девушки. – Для того, чтобы овладеть огнем, придется долго и нудно приручать его к себе.

– Как зверя?

Служанка шевельнула плечом.

– Наверное. Ваша матушка обмолвилась так однажды, подпалив собственное платье.

– Я бы все равно… – прошептала Виолетта.

– Что?

– Я стала бы чудесницей и сожгла их всех!

– Пока же вы ранили меня, госпожа.

– Прости! – потянулась к служанке девушка. – Ты мне ключи не отдавала, и я разозлилась. А когда увидела, как грузят кого-то под простынями… Понимаешь, все во мне словно взорвалось, и пальцы сами…

Виолетта замолчала. Лицо ее потемнело. Где-то снаружи, видно, от сквозняка, хлопнула оконная рама.

– Вам придется принять то, что родителей больше нет с вами, – сказала Фирна. – И чем быстрее…

– Я знаю. А твои руки?

– Не беспокойтесь. Асим намазал их какой-то гадостью, и они совсем не болят. – Служанка погладила девушку по плечу. – Надо приниматься за дела, госпожа.

– Какие? Ты про поместье?

– Я вызвала поверенного в делах семьи. Это господин Этнис, вы, должно быть, видели его несколько раз.

Виолетта ощутила растерянность, а затем нарастающий ужас.

– Сейчас? Зачем он сейчас? – отстранилась она от служанки.

Фирна поднялась.

– Он будет вечером. Вы успеете подготовиться. Но это не единственное, чем вам предстоит заняться.

О, боже! Как Виолетте хотелось закричать Фирне в ее морщинистое лицо: «Я не буду ничем заниматься! Ты же видишь, что я не могу! Я не умею! Я не в состоянии! Ты требуешь от меня того, что выше моих сил! Заткнись! Заткнись-заткнись-заткнись! Не говори ничего! Пусть все горит огнем!».

Остановила ее простая мысль: разве от того, что я откажусь замечать беду, она исчезнет? Ведь нет. Она будет стоять рядом, за спиной, дышать в затылок, возвращаться в кошмарах, пока, в конце концов, не отправит меня в Истмутскую психиатрическую. Так и дела. От них можно спрятаться, как в домике, в их неприятии, в их никчемности, не признавать, что они есть и требуют участия. Но разве от этого их станет меньше? Наоборот, они разрастутся и размножатся, одно нерешенное дело потянет за собой другое, третье, четвертое, те, в свою очередь, разродятся неожиданными неприятностями, бедами, злостью и страданиями людей, которые зависели от, возможно, простого «да» или «нет», сказанного мною.

Кому станет от этого лучше?

Виолетта подняла голову.

– Что еще мне нужно будет сделать?

– По четвергам ваш отец выплачивал недельное жалование прислуге. Деньги для этого он хранил в ящичке бюро в кабинете.

– Хорошо. Я посмотрю.

Фирна огладила передник.

– Еще… Миссис Оддстоун любила цветы. И ваш отец построил для нее цветник.

– Я знаю, – сказала Виолетта.

Маме было мало клумб под окнами и кустов, окаймляющих дорожки. Позади особняка, в стороне от конюшни и каретной, она выпросила у супруга постройку для редких и теплолюбивых цветов.

Два года назад нанятые работники положили фундамент, возвели каркас из камня и дерева, поставили стропила и покрыли часть крыши сланцем. Потом пришла очередь стекольщиков, которые, работая парами, превратили постройку в настоящий стеклянный дом, полный воздуха и пространства. Они же застеклили и скат крыши, промазав стыки раствором и поместив на раствор обрамлением ту же сланцевую плитку.

Вышло здорово. Будто окна, смотрящие вверх.

Плотник под строгим маминым надзором сколотил крепкие деревянные ящики высотой в два фута. Некоторые ящики были длинные, другие короткие, а третьи и вовсе напоминали заготовки под горшки или вазы.

Ящики расставили, чтобы между ними были проходы, и засыпали землей. Земля тоже была разная, где-то с примесью песка, где-то с вкраплениями ракушечника, смешанная с золой и с навозом, и с сеном.

– Смотри, – водила Виолетту между ящиков мама. – Здесь будут фуксии, здесь – канны, дальше – камелии и орхидеи, весь тот ящик займут розы, а в кадках по углам я рассажу лимоны. Правда, здорово, Ви?

Виолетта кивала, но за все время до сегодняшнего момента в цветник ходила считанное число раз. Там жужжали шмели и теснились запахи, от которых ей становилось дурно. И потом, она не любила ни цветы, ни возню с ними.

Мама несколько раз попыталась подключить ее к своим цветочным заботам, но, видя, что дочери это не интересно, отступилась.

Виолетта зажмурилась. Вот если бы сейчас мама позвала ее в цветник… Разве что-то смогло бы ее удержать?

– Привезут тигридию и лилии, – впыл в сознание голос Фирны. – Миссис Элизабет хотела их посадить. Нужно будет рассчитаться с продавцом. Или вы все же отошлете луковицы обратно?

– Я рассчитаюсь, – сказала Виолетта. – Когда?

– Сегодня после полудня.

– Хорошо.

– Луковицы необходимо посадить…

Виолетта замотала головой.

– Нет. Я…

– Это может сделать Дебби. Она часто помогала миссис Элизабет с цветами.

– Дебби?

Укол ревности был болезнен. Почему Дебби? Какая Дебби? Что, она теперь будет хозяйничать в мамином цветнике?

– Да, госпожа. Дебби Эштон. Служанка. Вы видели ее. Девушка примерно вашего возраста, – сказала Фирна.

– Моего…

– Мы можем отказаться.

Виолетта мотнула головой.

– Нет, маме бы, наверное, хотелось. Она любила…

Мысль, что еще вчера утром (вчера!), все было хорошо, и все были живы, чуть не лишила ее сознания. Пришлось прикусить губу. Видимо, она побледнела, потому что Фирна качнулась к ней с беспокойством на лице.

– Госпожа!

– Да?

– Вы в порядке?

– Да, – кивнула Виолетта, вздергивая подбородок. – Что… Что еще, Фирна?

– Господин Кольстен приедет завтра утром. Он расскажет вам про особняк и расходы, которых потребует хозяйство. Еще вам нужно назначить повара вместо миссис Симонд, как вы понимаете, хотя мы можем обойтись и кухарками, госпожа. Возможно, в трех кухарках у нас больше нет необходимости.

– А сколько…

– Сколько всего кухарок? Три, госпожа.

– Нет. На сколько человек им придется готовить?

Фирна посмотрела на молодую хозяйку.

– На вас одну, госпожа.

Виолетта повела плечом. Ей вдруг стало холодно, словно огонь только что ушел из пальцев, и внутри все выстыло, как в могильном склепе. На одну персону. Теперь и все время. Ни справа, ни слева – никого.

На одну.

– А Асим? А ты? – спохватилась Виолетта.

– Мы едим отдельно, госпожа.

– Ты можешь есть со мной!

Служанка склонила голову.

– Это большая честь, мисс Виолетта. Но позвольте мне все же питаться вместе с теми, кто мне ровня.

Голос ее был тверд.

– Но…

– Вы всегда можете зазвать кого-нибудь в гости. Ту же вашу подругу…

– Дору?

– Да, госпожа.

Виолетта задумалась.

– Но тогда одной кухарки будет мало.

– Возможно, вы правы, госпожа.

– А трех много. Что ты посоветуешь, Фирна? Оставить двух?

– Это разумное решение, – сказала служанка. – Если уж мне будет позволено сказать, то миссис Элизабет подумывала до лета дать расчет Кэтрин Планфул.

– Кому?

– Одной из кухарок. Вы должны ее знать. Высокая, с темными волосами, широкая в кости.

– Все время хмурая?

– Да.

– Но почему мама?.. Она ей не нравилась?

Фирна вздохнула.

– Миссис Симонд поймала Кэтрин на воровстве. Несколько салфеток, десяток носовых платков и соусница. Все разрешилось миром, поскольку миссис Планфул слезно пообещала, что это был первый и единственный раз.

– Возможно, у нее – дети, – сказала Виолетта. – И их нечем было кормить.

– У нее нет детей. Один брат, работающий в лавке.

Виолетта задумалась.

– У нее долги?

– Насколько я знаю, нет. Съемная комната и родители где-то в Хантермилле, что в сорока милях отсюда.

– Тогда…

Служанка, повернувшись, ждала, что скажет молодая хозяйка.

– Мне бы не хотелось выгонять ее просто так, без причины, – помедлив, произнесла Виолетта.

– У вас есть причина. Вам больше не нужны три кухарки.

– Наверное.

Фирна взялась за дверную ручку.

– Вам следует принять ванну и одеться соответствующим образом, – сказала она. – Через час приедет мистер Пек из похоронного бюро. Вам придется обговорить с ним необходимые процедуры в отношении вашей семьи.

Виолетта вздрогнула и несколько раз сжала и разжала пальцы.

– А ты, Фирна? Почему я? Этим должна заняться ты!

– Я не смогу, госпожа, – ответила служанка. – Я обещала полицейскому, что был здесь вчера…

– Худой?

– Да.

– Отмени обещание!

– Я обещала съездить с ним в морг, госпожа. Или, может быть, вы хотите быть на опознании сами?

Виолетта отвернулась и зажмурилась. Страшно. Как можно быть сильной? Как выдержать? Еще вчера…

Нет, забыть, об этом стоит забыть.

– Хорошо, – повернулась она обратно. – Я поговорю с мистером Пеком. Только я не знаю…

– Он все скажет сам, – Фирна распахнула дверь. – Просто выслушайте его внимательно. У него обстоятельный и предупредительный подход. К тому же он деликатен и догадлив в общении с клиентами.

– Хорошо. – Виолетта выдохнула. – Я теперь могу погулять по дому?

– Конечно.

– Все… – Голос запнулся. – Все отмыли?

– Вечером и ночью, – сказала Фирна. – Одевайтесь. Вода для ванны согрета. На завтрак – овсяная каша, тосты и чай со сливками. Если вам нужна помощь…

– Я оденусь сама.

– Корсет, госпожа…

– Я не стану одевать корсет. Это жуть! Орудие пытки! Я едва в нем дышу!

Фирна поджала губы.

– С водой вам поможет Дебби, – произнесла она и вышла из комнаты.

Виолетта, постояв, опустилась на оказавшийся поблизости пуф. С минуту она сидела неподвижно, обхватив руками плечи, и только пальцы жили, проминая, тиская кожу. Холодно. Надо собраться. Надо, надо, надо! – звенело в голове. А как собраться? «Хм, – сказал бы папа, пошагав по комнате, – в этом нет ничего сложного. Делай все по плану, Ви. Правда, сначала неплохо бы его сочинить».

Виолетта вскинула голову.

Голос родителя прозвучал так звонко, так явно, что она на мгновение поверила в его присутствие. Комната ответила ей пустотой, пронизанной серым утренним светом. За окном было пасмурно, от вчерашнего солнечного дня осталось лишь ощущение утраты. Ничего не вернуть. Мама, папа, хоть бы…

Виолетта зажмурилась. Подышав, ей удалось растворить в себе всколыхнувшееся отчаяние. План. Хорошо, план. Я должна держаться. А какой план? Одеться, принять ванну, позавтракать. Это первая часть. Разобраться с делами…

Значит, Виолетта загнула палец, папин кабинет, бюро, бумаги, деньги. Потом – второй палец – мамина комната. У нее был дневник, куда она еще с вечера записывала все, что намечала на следующий день, делала заметки…

Виолетта подавила всхлип и продолжила. Обойти комнаты дядюшки Шеймуса, Пенелопы и Бьеррана. У Бьеррана, наверное, есть родственники. Их надо будет известить. Но это позже. Они, кажется, не в Бриттарии. Разобраться с вещами и делами миссис Симонд можно поручить Фирне.

Третий палец.

Четвертый… Четвертый это орхидеи, жалование и господин Пек. Может быть, появится что-то еще. Виолетта задумалась. Возможно… возможно, придется собрать всю прислугу, какая есть, включая конюха и плотника, и объявить им, что теперь она… кто? Владетельница поместья Оддстоунов.

Еще Кольстен и поверенный. Пятый и шестой пальцы. Надо, чтобы дом был убран, все занимались делами, словно ничего… словно все, как прежде… Глаза защипало, и Виолетта замотала головой. Нет, не время, потом! Может быть, чтобы успокоиться, как папа, понюхать чалдонской пыли? Он уверял, что помогает от всего.

Виолетта соскочила с пуфа и замерла посреди комнаты.

В груди толкнулось тепло, и на руке, поднятой к лицу, на указательном пальце вспыхнул язычок пламени. Он загорелся сам собой, задрожал, замерцал, грозя подпалить растрепанные со сна волосы.

Чудеса!

Виолетта чуть не вскрикнула, но в последний момент закусила губу. Странно. Она рассматривала огонек, как букашку, залетевшую со двора и случайно удостоившую ее посещением. Пальцу не было больно, но казалось, будто его обмотали ниткой, и он потихоньку немеет, утрачивая чувствительность. Кожа лица ощущала близкое тепло – пламя было настоящим. Виолетта подула:

– Фууу!

Язычок огня затрепетал, почти лег горизонтально, но выпрямился и едва не лизнул ответно хозяйку в нос. Виолетта отпрянула. Какой шустрый! Она тряхнула рукой, но пламя не потухло, горело все также, охватывая подушечку пальца с пластинкой ногтя. Забудешься – и подпалишь ночную сорочку.

Держа руку перед собой, Виолетта села на кровать.

Как же тебя погасить? – спросила она огонек. Затушить в земле какого-нибудь цветочного горшка? Или опустить палец в стакан с водой? Или дождаться, когда ты, исчерпав мои силы, иссохнешь сам?

Ох, как бы ей сейчас пригодилась помощь мамы с папой или совет всезнающего дядюшки! Они бы сказали: «Все просто, Ви. Главное – не бойся». Бояться, впрочем, смысла не было никакого. Подумаешь, палец горит! Не весь же. Последняя фаланга. Не жжется, не обугливается, разве что наливается малиновым.

В прошлый раз было страшнее. А еще с огоньком было не так тошно. Он был семейный. Оддстоуны – огненные маги. И она, получается, теперь немножко тоже.

Ванна! Завтрак! – вспомнила Виолетта. Она вскочила, села, попыталась заправить выбившуюся прядь, но вовремя одумалась. Палец-то все еще горит! Вот незадача! Горит и не собирается гаснуть!

Она тряхнула кистью руки. Язычок пламени только припал на мгновение. Что с ним делать? Виолетта уставилась на палец. Может, его можно как-то мысленно… Они прищурилась и задержала дыхание.

– Не гори!

И подумала одновременно: не гори. Все!

Огонек не внял пожеланиям. Ни словесным, ни мысленным. Только кромка его стала как будто зеленоватой. Виолетта представила, как является в гостиную с малиновым пальцем и, несмотря на оторопь на лицах прислуги, спокойно садится за стол. Что-то темновато, замечает, вы не находите? И подносит указательный к незажженной свече в подсвечнике. Да будет свет. Или огонь.

А еще можно с разбегу – в ванну. Бульк!

От ключицы до локтя рука уже ничего не чувствовала. Стоило ее прижать к боку, как бок укололо холодом. Ай! Можно, конечно, было дождаться, когда рука оледенеет совсем, тут и огню придет конец, но потом опять полдня мерзнуть у Виолетты не было никакого желания. Она разозлилась.

– Ну-ка, брысь! – сказала она.

И о, чудо! Сработало! Воистину чудеса возвращаются!

Огонек, как храбрец со скалы, прыгнул с пальца. Пух! – и пропал. Радость Виолетты, впрочем, была недолгой. Пламя как исчезло, так и объявилось вновь, только теперь уже на соседнем, на среднем пальце. Веселый, бело-малиновый сорванец заплясал на фаланге, будто все ему было нипочем.

Кошмар!

– Да что ж ты!

Рука уже была как полено. Деревянная-деревянная. Не разогнешь. Но, по крайней мере, один раз пламя ее послушалось.

– Брысь!

Ничего.

– Брысь!

С отчаянием, со злым напряжением в горле, с колючим выдохом.

Прыгнул! Прыгнул огонек! На безымянный! Вот как это работает! Виолетта подышала, стремясь унять бешено стучащее сердце. Надо, значит, с желанием, с толчком из солнечного сплетения.

А если мысленно?

Брысь!

Пламя, помедлив, перескочило на мизинец и затрепетало, слабея. Так, очень хорошо. Виолетта уместила руку на приподнятом колене. Рука была холодная и чужая. Мни не мни, как рыба. Даже синеватая.

Огонь, конечно, и сам сейчас, через минуту или две погаснет, но надо успеть разобраться с ним самостоятельно.

Виолетта вперилась взглядом в язычок пламени. Ты у меня будешь слушаться. Я теперь одна, и мне нечего терять, понял? Или уж мы дружим, но я – главная… Или у нас каждый раз – война. Тебе хочется войны? Мне – не хочется.

А еще у нас есть общая цель, прошептала Виолетта. Мы должны отомстить. За маму, за папу, за дядю Шеймуса. За Пенелопу, хотя она много умничала. За Джеллиса. Без тебя я это не сумею.

Огонек сделался совсем крохотным. Словно прислушивался.

Виолетта ощутила комок колючего тепла под сердцем, подождала, пока он сожмется, задрожит внутри, и выдохнула:

– Умри.

Язычок пламени вытянулся вверх тонкой иглой, постоял так секунду, бледнея, и пропал. Виолетта проверила остальные пальцы. Правая рука, левая рука. Ноги – на всякий случай. Нет, нигде нет! Получилось!

Ох!

Холод обрушился на Виолетту, и она застучала зубами. Как зимой! Как в Шеймхилле, куда они ездили на праздники! Правая рука вообще перестала действовать, и толку от нее не было никакого.

Согреться, согреться скорей!

Виолетта подбежала к шкапу. Озноб бил ее, заставляя промахиваться мимо висящих платьев. Что бы такое потеплее… Ткани шелестели, били по глазам вышивкой и яркими красками узоров. Все какое-то легкое, или, наоборот, требующее недюжинных усилий, чтобы одеться. А у нее рука действующая – одна. Где-то тут был…

Виолетта сорвала с рожка халат и, дрожа, влезла в него наполовину. Стало ли теплее? Нисколько! Но ничего! Она накинула шаль и дорожный плащ впридачу. Больше ничего стоящего не было. Возиться со вторыми панталонами – Боже упаси! И, конечно, конечно же, есть ванна! Для нее только что согрели воду.

Горячая, горячая вода!

Сообразив это, Виолетта выбежала в коридор. Ванна, я бегу! Шлеп-шлеп босыми ногами по паркету. Холодно! Мимо комнат, в поворот к лестнице. Ох, стынь! Полы плаща били по ногам, ворот упирался в затылок. Отмороженная рука болталась сама по себе. Диковинная птица летит по особняку. Не сразу узнаете. В плаще, с шалью, в халате и ночной сорочке. Гордость Оддстоунов. Виолетта Оддстоун.

– Госпожа!

Служанка так и застыла, когда мимо нее, хватаясь за перила, пронеслась молодая хозяйка. То еще, наверное, было зрелище. Фантасмагорическое.

– В-в-в…

Виолетта хотела сказать, что спешит принять ванну. Но озноб колотил так, что на первом слове все и застопорилось. Ах, Бог с этими объяснениями! И Херман с Эвхом тоже! Ничего она не обязана.

Вниз! На натертые плитки пола в холле.

У камина, занимаясь растопкой, сидел Асим. Подкладывал в черную каменную пасть короткие полешки. Его чудовищное ружье занимало кресло, устремив дуло в потолок. Словно приглядывало за своим носителем. Увидев Виолетту, сбегающую по ступенькам, индус сложил ладони у груди.

– Шримати!

– П-п-позже! – удалось вытолкнуть Виолетте.

Она обогнула вставшее на пути кресло и юркнула в одну из дверей под лестницей. Кухня – направо. Ванна – налево. Звенели голоса. Брякала посуда. Совсем рядом хлопало белье. Свет дрожал на стене узкой полосой.

Первая, вторая, третья дверь. Что их так много-то? Виолетту трясло. В крохотную комнатку со стоящей в центре ванной она попала, уже плохо соображая. Ванна слегка парила. С лавки встала девчонка, поморгала, впечатленная внешним видом хозяйки, сложила руки на животе.

– Госпожа.

– В-воды! – крикнула Виолетта. – Горячей!

Она сбросила плащ, размотала шаль, одной рукой кое-как освободилась от халата, вторая так и болталась – бледная, синеватая, четыре пальца – красные, один – обычный.

Девчонка-служанка встала рядом.

– Госпожа, ванна и так…

– Н-не-неси!

– Хорошо.

Девчонка убежала, подхватив ведро. Виолетта через голову сдернула сорочку и осталась в одних панталонах. Ванна. Ванна. На полу стыли лужицы. Горели четыре свечи. Окошко под потолком было приоткрыто.

Дрожа, Виолетта нависла над гладью воды.

– Вот, госпожа!

Девчонка прибежала, когда ее хозяйка прямо в панталонах забиралась в ванну. Тело билось о стенки. Вода плескала через край.

– Госпожа…

Виолетта легла, чувствуя чугунные обводы пятками и затылком. Согреться никак не получалось. Дрожь то и дело вздергивала вверх. Вода бурлила. Холод от руки шел к внутренностям, вгрызался в шею, вгрызался ниже.

Служанка таращилась, не зная, что делать.

– Госпожа, у вас все хорошо? – только и смогла произнести она.

– В-вода… в в-ведре… – выдавила Виолетта.

– Да, госпожа.

– Гы-г-горячая?

Кивок.

– Да.

– Лей!

– Я осторожно, с краю.

Девчонка подступила к ванне, вода полилась. Голень, бедро Виолетта ощутили тепло. Ах, хорошо. Но мало!

– Еще!

– Еще воды?

– Г-горячей!

– Сейчас!

Девчонка пропала за дверью. Виолетта повернулась в ванне, съежилась, стараясь сохранить те крохи тепла, что жили в воде. Что-то уж очень быстро выстывала ванна. Или это проклятие Оддстоунов? Сначала огонь с ладоней, а потом часы в коконе из одеял и поближе к жаркому камину?

Виолетта левой рукой потискала правую. Пальцы едва сгибались. Сквозь гладь воды они казались тонкими темно-розовыми колбасками. Ну и пусть! Главное, ей удалось погасить огонь. Только надо еще попробовать.

По-п-п-п-робовать.

– Госпожа!

Девчонка вновь объявилась в комнате. Волосы топорщились из-под чепца. С рукава капало. Глаза все такие же удивленно-распахнутые.

– Лей! – приказала ей Виолетта.

Служанка приподняла ведро.

– Вы только скажите, если горячо.

– Д-да-давай! – выстучала зубами Виолетта.

– Неужели так холодно?

Вода из ведра потекла живительным потоком.

– Б-ближе, – произнесла Виолетта.

– Куда?

– К п-плечам б-б…

Не договорив, Виолетта чуть сместилась к стенке, освобождая место, куда можно было лить кипяток без опаски ошпарить.

– Я по краешку.

Девчонка наклонила ведро. Тепло ласковыми струйками пробралось к спине, обволокло плечи.

– Я помешаю, госпожа.

Служанка, придержав рукав платья, опустила руку. Вода закружила, обтекая, обнимая Виолетту, касаясь открытой кожи, подбородка, губ, щек. Холод, застигнутый врасплох горячими волнами, отступил, перестал жевать сначала ступни, потом колени, снял осаду с живота и, огрызнувшись ознобной дрожью, ушел из сердца.

Ах, блаженство!

Виолетта закрыла глаза, уплывая вместе с колыханиями тепла в приятную дремоту.

– Вода все же очень горячая, госпожа, – сказала девчонка.

Что бы она понимала!

– Принеси еще, – сказала ей Виолетта и погрузилась в воду с головой.

Уф! Хорошо. Хорошо быть китом. Или какой-нибудь океанской рыбой. Акулой. Вряд ли акулам бывает холодно.

Виолетта лежала так, затаив дыхание, пока не разглядела над ванной колеблющийся образ Фирны. Служанка стояла, не двигаясь, но выражение ее лица разобрать было невозможно. Вода колыхалась и ловила отблески свечей. Скоро к Фирне присоединилась девчонка с ведром, но добавить воды в ванну Фирна ей не дала.

Пришлось всплыть. Несколько секунд под внимательным взглядом служанки Виолетта фыркала и убирала волосы с глаз одной рукой.

– Иди, Энни, – отпустила девчонку Фирна. – Я сама.

– Да, миссис Энгрилл. Мисс Оддстоун.

Юная служанка присела в книксене и пропала за дверью.

– Что случилось, госпожа? – спросила Фирна. – Вы решили свариться заживо? Или утопиться?

Виолетта села в ванне и левой рукой приподняла правую.

– Видишь?

– Опять?

Морщинистое лицо Фирны сделалось озабоченным. Оставив ведро, она обошла ванну. Пальцы ее прошлись по выставленной руке хозяйки. Плечо, локоть, запястье. Касания едва чувствовались.

– Холодная.

– Это она уже почти согрелась, – пояснила Виолетта.

Фирна качнула головой.

– У вашей матери никогда не было, чтобы на следующий день после проявления… Нет, не помню. Что-то удивительное!

– Чудеса.

– Именно что!

Виолетта снова полулегла в ванне.

– Добавь горячей, Фирна.

Служанка опустила ладонь в воду и побултыхала ей секунду.

– У вас и так почти кипяток, госпожа.

– Фирна!

– Хорошо, подолью полведра, – пообещала Фирна. – Только дайте мне минуту, госпожа.

Она прошла перед ванной, подбирая сброшенную хозяйкой одежду. Виолетта слушала, как та шаркает. Правую руку кололо словно крохотными иголками.

– Плащ-то зачем взяли? – проворчала служанка, встряхивая плащ. – А шаль? Будто другого чего не нашлось.

– Не нашлось.

Фирна свалила собранное на лавку.

– Вчера еще Гаррипорт, говорят, горел. В Кэмболле, что рядом, по слухам все крыши пылью вызолотило. Выглядит богаче Шид-да-Хилла теперь.

– Мы с Дорой видели дым, когда ехали обратно, – сказала Виолетта.

– А еще говорят, – подступила Фирна с ведром, – не на одних нас было нападение. Как минимум, еще две семьи пострадали.

– Здесь же, в Ноттинге?

– Одна вроде за Вантро, у Сан-Квентина, про другую знаю лишь, что там даже двух мальчишек не пожалели, пяти лет и девяти.

– Убили?

Фирна кивнула.

– Убили. Тоже из револьверов.

Виолетта шлепнула ладонью по водной поверхности. Злость взметнулась в ней вместе с брызгами, ударила в голову.

– Я их убью, Фирна!

– Вы себя не убейте, госпожа.

– Что, Оддстоуны сгорали в своем огне?

Служанка подставила ведро на широкий бортик.

– Такого, кажется, не было. Но в старых хрониках смерть некоторых Оддстоунов указана как «замерз» или «скончался от холода». Лить?

– Лей!

– Дайте мне место.

Виолетта сдвинулась. Фирна подлила горячей воды в ванну. Лежать стало совсем хорошо. Виолетта откинула голову и закрыла глаза. Рядом стукнули ножки табурета, потом табурет крякнул, принимая на себя вес служанки.

– Фирна, чего ты хочешь? – спросила Виолетта. – Я скоро буду в порядке. Ты лучше посмотри, мама все еще…

Она осеклась.

– Мне тоже кажется, что я все еще слышу миссис Элизабет, – вздохнув, сказала Фирна. – Так и чудится, как она играет свое любимое интермеццо Брамса в зале на втором этаже. Она часто утром…

– Помню, – прошептала Виолетта.

Табурет скрипнул.

– Так что, – спросила служанка, – снова был огонь?

– Я же тебе сказала.

– Сам по себе, госпожа?

Виолетта нахмурилась.

– Нет, наверное, нет. Я думала о делах на сегодня. Что теперь я… Я, наверное, подумала, гори оно все огнем.

– И огонь появился?

– Да.

Рука уже слушалась. Виолетта повела ее, как рыбу в воде, и вздернула, будто настоящий рыбак, поймавший улов на леску.

– Вот, – она выставила указательный палец. – Вот на нем.

– На нем? Совсем синий, – сказала Фирна.

– Синий? – Пришлось открыть глаза. Палец был похож на сосульку или леденец. – Раньше был малиновый.

– Вам надо контролировать свою злость, госпожа, – служанка поймала руку Виолетты в свои ладони.

Ладони были теплые, шершавые.

– Может, наоборот?

– Зачем?

– Чтобы отомстить, – Виолетта высвободила руку и вздернула подбородок. – Чтобы они все, все сгорели!

– Госпожа…

Лицо Фирны утонуло в морщинах, сложившихся в гримасу боли и участия.

– Думаешь, не смогу? – с вызовом спросила Виолетта.

– Их еще надо найти.

– Полицейские найдут!

– Но дар… Ваш дар вряд ли надолго, госпожа.

Виолетта приподнялась.

– А если чудеса вернулись?

– Не верю я в это. Лишние надежды.

– Ничего ты не понимаешь, Фирна. Представь, если так и будет! Целый мир чудес! И новые чудесники!

Служанка встала с табурета.

– Не хочу представлять.

– Миссис Энгрилл, вот, – в комнату забежала девчонка с бельем.

– Положи на лавку, – распорядилась Фирна. – А грязную сорочку забери.

– Да, миссис Энгрилл.

Девчонка поклонилась и схватила ком сорочки.

– Госпожа.

Поклон. Шлепки ног. Фирна взяла из принесенной бельевой стопки простыню и распахнула ее белым прямоугольником во всю ширину рук.

– Пора, госпожа.

Виолетта шевельнулась в ванне.

– Холодно.

– Завтрак и дела.

– Я все равно их всех убью!

– Хорошо, госпожа. Но пока надо одеться.

Фирна встряхнула простыню в руках.

– Ладно.

Виолетта шагнула из ванны прямо в белые объятья служанки. Правую руку она держала у груди. Фирна ловко обернула хозяйку в простыню и принялась растирать через ткань плечи и спину девушки.

– Теплая, – приятно удивилась Виолетта.

– Я сказала, чтобы подогрели. Держите.

Служанка подала молодой хозяйке верхние концы простыни.

– А когда будет полицейский? – спросила Виолетта.

– Думаю, ближе к обеду.

Присев, Фирна занялась ногами девушки.

– Подожди, – сказала Виолетта.

Не отпуская простыни, она просунула ладонь к панталонам и переступала, пока они мокрой тряпкой не упали на пол.

– Уж давно пора, – проворчала Фирна.

Она помассировала икры и колени хозяйки.

– Все, хватит, – сказала Виолетта. – Чистое здесь?

– Чистое в вашей комнате. – Служанка встала с коленей и накинула на плечи девушки полотенце. – Это для головы. На кровати там панталоны, рубашка и лиф, раз вы корсет не хотите.

– Не хочу.

– Платье уж не знаю, какое наденете. Я повесила три на дверцу. Строгие, темные, какие и подобают вам в такое время.

– Разберусь.

– Тогда бегите наверх.

Фирна подобрала мокрые панталоны и отжала их в ванну. Виолетта постояла, словно намереваясь сказать еще что-то, но, видимо, передумала.

– Госпожа, – уже в дверях остановила ее служанка.

– Да?

– После завтрака я отдам вам вторые ключи от комнат. Пусть будут у вас.

Сердце защемило, но Виолетта нашла в себе силы кивнуть.

– Хорошо. Я же должна… должна жалованье.

– Да, госпожа.

Наверх, к себе!

Холодно не было, но от мыслей о ключах, платье, полицейском, убийствах и потере родителей Виолетта все больше ускоряла шаг. Казалось, дурные мысли отстанут, если мчаться во весь опор. Асим вытаращился на Виолетту, когда она выбежала к лестнице. Даже выронил латунный совок с золой.

– Уфф!

Вид молодой хозяйки, закутанной в простыню, но сверкающей босыми ногами и оголившимся плечом, лишили его речи.

– Отвернись! – крикнула ему Виолетта.

– Ай!

Индус закрыл глаза ладонями. Потом повернулся спиной, взвихрив золу, и в своей чалме стал похож на джина из арабских сказок, только что появившегося из сосуда. Только вряд ли он был силен в том, чтобы вернуть время назад. Ох, Виолетта полжизни отдала бы за эту возможность. Или всю жизнь.

Она взбежала по лестнице.

– Я не смотреть! – крикнул Асим снизу.

Какой смешной!

Наверху Виолетта остановилась. Ковровая дорожка была подрезана и не доставала до верхней ступеньки. Видимо, там была кровь, и ее не смогли вывести. Не пугать же кровью молодую хозяйку! Перила и столбики, на которых перила держались, пол вокруг были натерты до блеска.

Виолетта распахнула дверную створку и двинулась по проходу.

Ноги сами привели ее в залу с фортепиано и клавесином. Почудилось, будто кто-то несмело нажал клавишу на инструменте. Увы, комната была пуста. С розовых стен взирали с полотен мертвые композиторы. Стулья были почему-то сдвинуты и казались двумя настороженными армиями, застывшими друг против друга.

Виолетта поежилась.

– Мама…

Это был отчаянный призыв, шепот, писк.

Ни отзвука.

А дальше она не смогла не заглянуть в гостиную, от визита в которую ее вчера так оберегала Фирна. Как в тумане промелькнули эркер с рододендронами и новый ковер, не тот, что был раньше.

Шаг, другой, третий.

Гостиная встретила Виолетту непривычной тишиной. Сначала она не могла сообразить, в чем дело, пока не догадалась, что раньше в гостиной за спиной отца, сидящего во главе стола, всегда постукивали напольные часы, отмеряя ход времени. Качался маятник, со звоном перемещалась минутная стрелка. Сейчас часы молчали. В циферблате чернела пулевая отметина, а еще одна пуля разбила деревянную плашку с резьбой, и теперь над циферблатом желтел свежий скол.

В серванте рядом не было стекол, одной полки и одной дверцы. Из посуды в нем остался розовый кувшинчик. Салатовые обои также темнели пулевыми отверстиями. По одной стене их пытались заклеить квадратами бумаги другого цвета, но вышло так жутко, что от этого отступились. По-хорошему, надо было переклеивать всю гостиную.

Стол стоял гладкий и чистый. Выскобленный. Софа была застелена. Из дюжины стульев в наличии имелось всего восемь. Оттертые полы пахли скипидаром. В портрете Томаса Оддстоуна над левой бровью зияла дыра.

Вот здесь, в гостиной…

Виолетта подержалась за край стола, стараясь представить, кто где сидел. Мама, наверное, как всегда, справа от папы, а Пенелопа со своим Книпсом – слева. И Бьерран. А ближе к началу стола – миссис Симонд. Еще, скорее всего, был друг Книпса, которого тот всюду таскает с собой, мерзкий, с усиками.

Вдруг двери распахиваются…

Виолетта зажмурилась и отступила за порог. Нет, это она представлять не будет. Не сейчас. Не сегодня.

В своей комнате она быстро высушила голову и оделась. Панталоны, сорочка, нижняя юбка, чулки с подвязками. Дальше пришлось звать на помощь. Затянуть лиф и влезть в любое из приготовленных платьев без посторонней помощи было невозможно.

Подоспела Дебби, и в четыре руки они заключили Виолетту в темное, без изысков хлопковое безобразие с длинными рукавами и узкой талией. Когда Дебби застегнула ряд пуговиц на спине, Виолетта ощутила себя рыцарем, заключенным в тяжелый доспех. Виолетта Оддстоун к поединку готова!

А к делам?

Готова и к делам. После завтрака.

Глава 8

В Ноттинг они отправились после того, как дождались констебля из участка. Запыхавшийся усач поведал им, что по всему городу со вчера творится какая-то дичь, всюду говорят об убийствах и чудесах.

– Прекрасно, – сказал ему Шипер. – У нас здесь и то, и другое.

Констебль заглянул в дом.

– Сэр…

– Да? – с невинным видом поинтересовался «рябчик».

– Я вижу только ноги, сэр.

– Зрение не обманывает вас, констебль…

– Фарли, – подсказал полицейский.

– Вы видите именно ноги, Фарли. Нижнюю половину тела. Нижнюю и совершенно безжизненную.

– А верхняя, сэр?

Шипер посадил констебля на стул в комнате перед дверью.

– Верхняя, Фарли, столкнулась с проявлением чудесной энергии, – сообщил он. – Так уж вышло.

Глаза усача расширились.

– Она убежала?

Шипер посмотрел на него с изумлением.

– Вы всерьез, Фарли?

Тот энергично кивнул.

– Чудеса же…

– Я это запомню, – насмешливо фыркнул «рябчик». – Сидите здесь, ждите санитаров и человека из Службы.

– «Рябчика», как и вы? – спросил констебль.

Шипер кивнул.

– Да, он все здесь осмотрит.

– А если?.. – вытаращился на него Фарли.

– Что?

– Если верхняя половина вернется?

Шипер вздохнул, бросив взгляд на Ланца.

– Откуда вы вообще такой взялись, Фарли?

– Девоншир, сэр! – бодро ответил констебль.

«Рябчик» похлопал его по плечу.

– Миазмы Дартмурских болот, понимаю. Там, знаю, еще копают.

– Копают, сэр, – подтвердил Фарли. – Но я уехал. У меня отец утонул, а потом – младший брат.

– Я рад, что ты оказался умнее их, – сказал Шипер.

– Спасибо, сэр, – благодарно произнес констебль. – И все же что мне делать?

– Вы про верхнюю половину, Фарли?

Усач кивнул.

– Отбивайтесь, – с улыбкой сказал Шипер. – У вас есть дубинка? Вот ей и отбивайтесь. И свистите. Свистите, что есть мочи.

– Понял, сэр.

– А вообще, Фарли, вон там, – «рябчик» показал на темный силуэт между потолочными балками, – вся верхняя половина и есть.

Он взял свечу и поднял ее к потолку, чтобы было лучше видно. Фарли смотрел с открытым ртом.

– Это как же, сэр? – впечатленный, прошептал он через несколько секунд.

Вопрос не смутил Шипера.

– Чудеса, – сказал он и вышел наружу к Ланцу.

– Я думаю, Эдвину удалось сбежать, – сказал Ланц.

– Еще бы! – воскликнул Шипер. – С такими-то способностями! Я уже хочу познакомиться с вашим другом!

– Сначала его надо найти.

– Разумеется!

Они двинулись на улицу. Малолетние стражники кучковались у проема и сразу облепили Шипера, протягивая к нему ладони.

– Господин «рябчик»! Господин «рябчик»! Вы обещали!

Они толкали и хватали его за одежду. Окруженный Шипер остановился.

– Обещал?

– Да! – закричали дети.

Глаза их поблескивали ожиданием.

– Что ж…

Шипер захлопал по карманам плаща.

– Фергюс, – попросил он, – поймайте пока нам транспорт.

Ланц кивнул. Он пошел по Пил-стрит в сторону Лессер, на подъем, но не обнаружил ни одного кэба поблизости. От реки то и дело порывами долетала не самая приятная смесь запахов. Водоросли, рыба, нечистоты – все это заставляло Ланца морщиться и отворачивать голову. Что там творится на берегу, он даже не хотел думать.

Эдвин сбежал.

Это было хорошо. Отпечатки двух пар обуви разного размера говорили о том, что из окна выбрались двое. Если первым был Эдвин, то понятно, почему спрыгнул второй. В погоню. Стараясь поймать.

Если первым был нападавший…

Так, по словам Ленни Докинза зашли в дом трое. Одного Эдвину удалось убить, и, получается, что двое других могли сбежать из страха. Но чтобы они вдруг ни с того ни с сего нашли окно за фальшивой стеной? Нет, это вряд ли. В такие чудеса не верится. Оба рванули бы через дверь.

А дверь заперта изнутри. То есть, через окно выбрался и второй подельник? Зачем, если можно спокойно…

Ланц мотнул головой, потянул руку к уху. Что-то не складывалось. Следы под окном от двух человек. Но это, пожалуй, не наверняка.

Он огляделся и понял, что отшагал уже четыре дома. За грязными стеклами двигались тени, смотря Ланцу вслед. Слева с телеги за ограду выгружали ящики. Пара грузчиков стаскивала ящики на землю, еще пара уносила их на склад, в кирпичный сарай, крытый соломой. Крепкий мужчина с дубинкой следил за улицей. Встретившись взглядом с Ланцем, он в приветствии поднял пальцы к засаленному котелку. За сараем прорастала к небу серокаменная башенка часовни. Слышался визг пилы. Дымили кривые трубы. Мальчишка засыпал землей и опилками лужу на входе в лавку. Впереди был перекресток, желтел фасад здания, на котором темнела вывеска с начисто стертыми буквами.

Ланц развернулся. Шипер все еще раздавал обещанные монетки, дети вились вокруг него. Кто-то, видимо, слишком ушлый, слишком наглый, решивший пощупать карманы чужака, получил от «рябчика» подзатыльник.

– Не вижу извозчиков! – крикнул Ланц, разведя руки.

Шипер махнул ладонью – мол, ладно, оставайтесь там. Ланц прислонился к одинокому фонарному столбу. Тумба напротив пестрела афишами, зазывающими в театр-варьете на Чаринг-Кросс, а также предлагающими посетить грандиозные выступления провидицы Сильвы Амбрахорст о прошлом и будущем и встречу джентльменов и друзей в Кентерберри-Холл. Часть тумбы была облеплена обрывками рекламных объявлений и газетных листков. Лотереи, банки, заезды автомобилей, туалетная вода, найм рабочих, цирк и показы модных платьев для истинных леди.

Значит, продолжил размышлять Ланц, Эдвин воспользовался моментом, когда двое подельников были ослеплены пылью или ошеломлены смертью напарника, и постарался скрыться. Но сделать это незаметно ему не удалось. Он или выдал себя чем-то, или нападавшие опомнились слишком быстро. Один выпрыгнул за ним. А второй…

А был ли этот второй, который третий?

Что, если он просто вышел? Мальчишка же видел только, как вносили ящик. И ящик, кстати, Ланцу в комнате на глаза не попадался. Скорее всего, груз определили в чулан или в какое-нибудь тайное место. У человека, перекрышего часть помещения фальш-стеной, как бы сам по себе подразумевается пунктик на секретные ниши и отнорки. Здесь все стройно. Что же могло быть в ящике? Пыль. Реактивы. Но, скорее всего, пыль. Или артефакт, который располовинил утратившего бдительность бандита.

Так. Но насчет третьего…

Самое логичное – третий удалился, получив или не получив искомое. Он вышел наружу, оставив тех, кто пришел с ним, завершить начатое. Подельники заперлись и должны были выпытать что-то у жертвы или убить ее. Заперлись, чтобы никто не побеспокоил и не мешал делу.

Тогда – да, тогда – двое, и один превратился в пятно на потолке, а другой погнался за выскочившим в окно Эдвином. Не предполагать же, что третий исчез или сиганул наружу на плечах второго?

– Задумались?

Шипер, появившийся рядом, хлопнул Ланца по плечу.

– Да, – кивнул Фергюс, – размышляю, что случилось у Эдвина в доме.

– Главное, что он сбежал, – сказал «рябчик». – Это дает нам надежду, что он все еще жив. Поэтому пока отложите свое беспокойство, хорошо? Все на этом. Он, кстати, будет искать с вами встречи?

Ланц пожал плечами.

– Не знаю.

Он миновали перекресток. Шипер с интересом крутил головой, разглядывая мрачные дома, сбитые в тесные ряды по обе стороны улицы.

– Давно не был в этом районе, – поделился он. – Удивляюсь, как быстро все становится неопрятным и больным.

Они обошли канаву, полную каких-то ошметок и мокрого тряпья. У водозаборной колонки неподалеку наполнял тележную бочку водовоз. Рядом две женщины стирали белье, мальчик лет пяти бил привязанного к нему щенка палкой. Щенок повизгивал и пытался отбежать, но веревка не давала ему этого сделать.

Пятна грязи и копоти на стенах строений, острова осыпавшейся штукатурки говорили о том, что золотое время этого места прошло.

– Фергюс, вы никогда не задавались вопросом, почему так происходит? – спросил Шипер.

Ланц разглядел, как в узком проходе между домами меняют монеты на коробочки с пылью. Продавец был долговяз, пояс, перетягивающий короткое пальто в талии, казалось, служил связующим звеном между верхней и нижней половинами его тела.

Но обе половины хотя бы имелись в наличии.

– Вы о Пил-стрит? – спросил Ланц, думая о мертвеце в комнате друга.

– И о Пил-стрит, и о тысячах других улочек. Не удивлюсь, если каждый второй дом – это бордель, – сказал Шипер, показав глазами на совсем молоденькую девушку в цветастом платье, провожающую к двери тучного мужчину в сюртуке.

Мужчина вполне по-хозяйски держал пятерню на ее попке. На мясистом лице его блуждала гадкая улыбка.

– Вы ищете ответа, почему они так живут? – уточнил Ланц.

– Именно! – кивнул «рябчик», провожая пару взглядом. – Почему они, черт их побери, живут, как будто их устраивает все, что происходит с ними и вокруг них?

– Их не устраивает…

– Да? – Шипер посмотрел на сержанта, словно удивляясь его наивности. – Вы уверены в этом, Фергюс?

– Им просто нужны деньги.

– Всем нужны деньги.

– Значит, у них нет сил или возможностей изменить свою жизнь, – сказал Ланц. – Есть обстоятельства…

– Обстоятельства?

Шипер улыбнулся. Улыбка вышла нехорошей. Ланцу она не понравилась.

– Вы не верите в обстоятельства, да? – спросил он. – Не верите в то, что все может сложиться так, что у вас не будет иного выхода довольствоваться тем, что есть?

Они дошли до Лессер-стрит. «Рябчик» показал рукой налево, где через дом, прижавшись к каменному тротуару, стояли аж два свободных кэба.

– Дойдем? – предложил он.

Ланц кивнул.

– Обстоятельства, – произнес Шипер, когда они, как два прогуливающихся джентльмена, неспешно двинулись к кэбам. – Интересный вы человек. – Он бросил взгляд на напарника. – Это не обстоятельства. Вы оправдываете человеческую природу. Думаете, девушка, что мы только что видели, продает себя из-за обстоятельств?

– Возможно, – сказал Ланц.

– Я серьезно.

– Я тоже. Это может быть голод.

– Угу.

– Больные родители.

– Еще.

– Младшие братья и сестры, которых нужно обеспечивать пропитанием и жильем.

– Хорошо.

Несколько секунд шли молча.

– Вам мало? – спросил Ланц.

– Нет, набор хороший, только… – Шипер поморщился. – Все эти причины служат оправданием любому поступку.

– Тем не менее…

– Тем не менее, – перебил Фергюса «рябчик», – ваша подзащитная девушка выбрала самый легкий способ заработка. Не устроилась прачкой или гувернанткой, не пошла в прислугу или на фабрику, не работает в лавке или разносчицей зелени или рыбы. Даже не копает пыль на торфяниках, понимаете?

– Если это был ее выбор, – сказал Ланц.

Шипер подумал и кивнул.

– Да. – Они дошли до кэбов, и «рябчик» толкнул дремлющего извозчика. – Папаша, свободен?

Заросший кэбмен вскинулся, нашел спросившего совиным взглядом и, свесившись, взмахом руки открыл дверцу.

Этюд был почти акробатический.

– Прошу!

Кэб имел четыре колеса, карета, а не кэб, и Ланц подумал, что при наличии соседней двуколки, более быстрой и маневренной, выбор закрытого транспорта был не случаен. «Рябчику» хотелось, чтобы чужие уши не слышали их дальнейший разговор.

– Садитесь, Фергюс, – поторопил Шипер.

– Да, конечно. – Ланц ступил на подножку. – Вы платите?

– Я, я.

– Тогда – с удовольствием!

Ланц угнездился на кожаном сиденье.

– Какой вы меркантильный, – заметил Шипер, залезая следом. – В Ноттинг! – крикнул он кэбмену, стукнув ладонью по крыше. – Особняк Оддстоунов.

– Да, сэр, – приложил пальцы к цилиндру на голове кэбмен.

Шипер захлопнул дверцу и уселся напротив Ланца. Несколько секунд он приводил в порядок плащ, отряхивая полы. Кэб меж тем тронулся и легко покатил по Лессер в сторону моста через Старую Эрну. Не к Чумному мосту и не на Вантро, насколько понял Ланц, а к мосту Дев, что был ближе к кварталу Белых Одежд и казармам Стаффордского полка и имел под боком вокзал Белграв-Виктория. Колеса постукивали на булыжниках, но повозка шла мягко, покачиваясь на рессорах.

– Пожаром уже не пахнет, чуете? – сказал «рябчик».

– Ближе к Гаррипорту еще есть, – сказал Ланц. – Ноттинг, к сожалению, находится восточнее.

– Ну, да. – Шипер потискал пальцы, словно они мерзли. – О той девушке, кстати… Знаете, в чем ее беда?

– В продаже себя? В потере человеческого достоинства?

– Нет.

– В том, что она не видит в проституции ничего постыдного? – снова попытал счастья Фергюс.

– Опять нет!

– В том, что она привыкла к этому?

Шипер покривился.

– В какой-то мере. – Он посмотрел в окошко на дома, проносящиеся мимо. – Если честно, я думаю, что многие в городе, на Острове и даже в мире не хотят ничего менять в своей жизни, какой бы тяжелой и беспросветной она ни была, в силу одного, весьма гнилого соображения. Они все надеются на чудо.

За домами мелькнула арка Вантро.

– На чудеса?

– В том числе, Фергюс, в том числе. На любое чудо, что вот-вот должно произойти в их жизни. Они не готовы менять свою жизнь сами. Не готовы. Они ждут, что их посыплют чалдонской пылью, и все образуется как-то само, чудесным образом. Ждут, пока жизнь – их жизнь! – не кончается там же, где и проходила все это время. И все равно ждут, ничего не предпринимая. В Лоннтауне это бросается в глаза, как ни в каком другом месте.

Ланц не согласился.

– Я так не думаю, – сказал он. – Есть обстоятельства…

– Опять обстоятельства! – дернулся на сиденье Шипер. – Какие обстоятельства? Думаете, у меня не было обстоятельств?

Он разгорячился. Его лицо обрело румянец.

– Моя мать сразу после моего рождения подкинула меня старикам-фермерам, бедным вилланам, которые тут же сдали меня в приют при местной церкви. Могу ли я винить их в том, что они так поступили? – «Рябчик» словно задумался. – Не знаю. У них, наверное, были свои обстоятельства.

Он усмехнулся.

– До двенадцати лет я, помню, мечтал только о трех вещах. О том, чтобы сытно поесть, чтобы однажды выспаться на всю жизнь наперед, и о том, чтобы сбежать из приюта. Мы работали на «чудесных братьев» по шестнадцать часов в сутки. Подъем в пять часов, скудный завтрак из черствого хлеба и картофеля, и с шести часов ты уже не мальчишка, а рабочая сила Господа. Знаете, чем мы занимались?

Ланц мотнул головой.

– Нет, но примерно представляю.

Шипер потер глаза.

– Не представляете. Мы лущили кору. Мы плели корзины. Мы распускали старые пеньковые канаты на отдельные нити. Мы ходили с «братьями» побираться. Мы лепили свечи из спермацетового воска. Мы чистили ночные горшки. Мы выкладывали монастырский двор камнем и строили пристройки к основному зданию. По уговору с управляющим шахтами «Консолидейтед Майнс» многие из нас от трех до четырех дней в неделю таскали вагонетки с углем, и я таскал тоже. Мы убирали навоз на фермах и ловили крыс. А из некоторых, что погибче, получались замечательные помощники трубочистов. Как вам обстоятельства, Фергюс?

«Рябчик» сдвинул рукав плаща, закатал рукав белой сорочки. Взгляду Ланца открылось покрытое шрамами предплечье.

– Это меня погрызли собаки, которым я не понравился, как претендент на их объедки. Мне повезло, что их спугнули, и ни одна не добралась до моего горла.

Шрамы были белые и ползли по руке неопрятным узором.

– А этим, – Шипер оттянул ворот, показывая след давнего удара ножом, скользящий от шеи вниз, – меня угостили в одиннадцать. Один из «братьев» посчитал, что я ворую припасы с монастырской кухни…

Он хмыкнул, взгляд его обратился в себя.

– Он был не так уж не прав. Впрочем, это было, скорее, не воровство, а стремление к справедливому распределению еды. Потом я сбежал. Тоже не без приключений. Первый год… – «Рябчик», вспоминая, поежился. – Первый год зимой чуть не околел. Брался за все, что предлагали. Мыть? Пожалуйста. Таскать? Пожалуйста. Ухаживать за веселым стариком, мажущим своим дерьмом все, до чего дотянутся его пальцы? Конечно! Арнольд Шипер к вашим услугам! И вот я здесь, в кэбе вместе с вами, а не сдох в шахте, в келье монастыря или каком-нибудь подвале. Знаете, почему?

– Не верили в чудо? – предположил Ланц.

– Верил исключительно в себя. – Шипер убрал руки в карманы плаща. В карманах звякнула мелочь. – Но это ладно, Фергюс, я не о том хотел поговорить. Вы ведь тоже, я думаю, несладкий путь прошли?

– Работный дом в Кроуфорде.

– О! Наверное, не лучше монастыря.

– Пожалуй, он находится на одном уровне с вашим монастырем.

Шипер фыркнул.

– И вера в чудеса помогла вам стать полицейским?

– Нас заставляли работать с девяти лет. Мы сбегали, а констебли ловили нас и отправляли обратно в дом. Так что у меня, наверное, должо было возникнуть отвращение ко всему, что связано с полицией. Но, как ни странно, именно на службе я нашел себя.

– Видите? А родители?

Ланц улыбнулся.

– Мама еще жива. Мы снимаем квартиру на Норридж.

– Получается, никакие обстоятельства не сделали из вас то, что было бы вам противно. Вы не стали ни заядлым нюхателем пыли в курильнях Калибана, ни подручным какой-нибудь «донной рыбы», нашли свой путь из работного дома…

– Арнольд…

– Да-да, – пошевелился «рябчик», – просто к слову пришлось. Простите. Я бы хотел…

Он умолк и насторожился.

– Что-то не так? – спросил Ланц.

– Колеса застучали по-другому, – пояснил Шипер, выглядывая в окошко. – Плитка, а не булыжник. Скоро мост Дев. С другой стороны, кстати, будет виден дворец. Башня и третий этаж.

– Я видел.

Тень крупного, длинного здания, видимо, Исторического Музея, на несколько секунд накрыла кэб.

– Его Величество, к слову, тоже далек от того, чтобы надеяться на чудеса, – сказал Шипер. – Он, если можно так выразиться, человек, не витающий в облаках. Как и мой непосредственный начальник.

– Вы о Его Светлости? – спросил Ланц.

«Рябчик» кивнул.

– Да, о Его Светлости герцоге Мэнском, Малкольме Стюарте. Главе Службы охраны, в которой я состою. Как вы знаете, в роду у Стюартов не было чудесников, даже самых худосочных, и это помогает им без иллюзий смотреть на мир.

– Но, насколько я знаю…

Колеса стукнули, взяв небольшой барьер. Ланц качнулся и, чтобы не потерять равновесие, схватился за дверную ручку.

– Мост, – сказал Шипер.

– Я понял, – кивнул Ланц.

– Посмотрите в окно, – предложил «рябчик».

– Зачем?

– Посмотрите, посмотрите. Сейчас!

Повинуясь словам Шипера, Ланц прильнул к стеклу. Через мгновение чуть ли не в лицо ему снаружи просунулись сложенные ладони, мелькнула женская фигура, закутанная в серый плащ. Кэб прокатил мимо, но Ланц краем глаза успел ухватить лоб, побелевший нос, страдальческий изгиб рта.

– Кто это? – повернулся он к Шиперу.

Тому, похоже, было весело. «Рябчик» с улыбкой замотал головой.

– Не скажу!

– Какая-то нищенка?

– Смотрите дальше, Фергюс!

– Дальше?

– Да!

Ланц вновь уткнулся в окно. Новая девушка, стоящая на мосту, проплыла мимо. Она наклонилась так близко к дверце, что Ланц разглядел ямочки на щеках, вызванные игривой улыбкой, выбившиеся локоны и сползший к затылку капюшон. Глаза девушки были безмятежно закрыты. Сумасшедшая! – подумалось Ланцу. Потом: слепая! И только спустя несколько долгих секунд он сообразил, что и в первом, и во втором случае наблюдал неподвижные каменные изваяния.

– Господи! – отклонился на спинку сиденья он.

Шипер рассмеялся.

– Эффектно, да? Мост Дев – это восемь женских скульптур, поставленных так, чтобы казалось, будто они заглядывают в каждый проезжающий транспорт. Четыре – с одной стороны, четыре – с другой. У них даже наклон такой, чтобы высокие колеса двуколок не могли их задеть.

– Не знал.

– Я тоже. Будто живой человек в окошко, да? Правда, если ехать через мост к дворцу, эффект не такой явный. А вот от дворца, на Ричмонд и Иллинг, как мы сейчас… Мне, кстати, это шеф показал.

– Сам?

– Ну, по некоторым слухам, статуи – его рук дело.

Колеса снова стукнули. Кэб съехал с моста, потянулись городские кварталы. Где-то в стороне брякнул звонок конки.

– Клоухэм, потом Конвент-стрит, – пояснил Шипер. – Минут тридцать до Ноттинга. Кстати, о чем вы собирались сказать?

– Я?

Со скульптурами Ланц совсем позабыл о том, что намеревался спросить.

– Я объяснял, что мой шеф не строит иллюзий, основанных на возвращении чудес, – напомнил Шипер. – Он предпочитает жить в реальности. И, собственно, это же отличает большинство сотрудников Службы охраны короны от остальных. Вы вроде бы хотели прокомментировать.

– Ах, да, – кивнул Ланц. – Я хотел сказать, что пыль-то вы нюхаете!

– Нюхаем, – подтвердил Шипер. – Не все, но многие. Я уже пояснял, Фергюс, что для поддержания организма и сознания в ясности – это почти незаменимая вещь. Кстати…

Порывшись в одежде, он достал коробочку-пыльницу.

– Может, все же попробуете?

Ланц заколебался.

– Я не думаю…

«Рябчик» откинул крышку.

– Здесь пыли совсем немного, – сказал он, собирая щепоть сероватого порошка. – Состав сложный, пропаренный, привыкания не вызывает. Зато позволяет почти двое суток обходиться без сна. Голова, опять же, легкая.

– А потом?

– Потом все же желательно поспать.

Шипер поднес щепоть к носу. Он втянул пыль одной ноздрей. Помог себе пальцем, зажав крыло носа. Лицо его сморщилось, один глаз сощурился, по коже над виском словно пробежал солнечный блик.

Секундная пауза.

– Не хотите?

Шипер подержал коробочку на ладони. Хотя Ланцу и было любопытно узнать, что за смесь пользуют «рябчики», сомнения все же одолевали его. Людей, подсевших на пыль и превратившихся в вялый, вчерашний кресс-салат, он видел достаточно. Ничего, кроме грез, им было неинтересно. Другие, как тот же Лафон, перебирали с чудесами до того, что умирали, становясь похожими на обугленные головешки.

Ланц, кстати, нашел конверт с обратным адресом сестры Ричарда Лафона и даже написал ей о скоропостижной кончине брата, но пока не имел случая отправить письмо. Так и таскал его во внутреннем кармане мундира.

Завтра Лафона собирались похоронить на кладбище в Гленхилле за счет городских средств. Вещи его господин Ишер обязался хранить месяц.

– Нет, – сказал Ланц, – я все же воздержусь.

– Как хотите, – Шипер убрал пыльницу. – Конечно, если ваши предки когда-то были чудесниками…

– Не были.

– А я подумал, что вы боитесь артефакт надуть.

– Нет. Просто… насмотрелся.

Шипер кивнул.

– Да, чума нашего времени. Все нюхают пыль. Повальное пристрастие. Старики, дети, женшины. Все хотят чудес. Но будьте спокойны, скоро все это безобразие мы прикроем. Гаррипорт, Калибан, Олдпай…

– А Шид-да-Хилл? – спросил Ланц.

– И Шид-да-Хилл! Не взирая!

Кэб неожиданно остановился. Лицо «рябчика» выразило недоумение. Он высунулся наружу.

– Эй! Чего стоим?

Извозчик свесился с козел.

– Небольшая задержка, господин. Конка впереди встала.

– Почему?

Извозчик привстал, вглядываясь в затор из повозок.

– Кажется, кэб и телега не разъехались. Ничего, сейчас растащат.

– Растащат…

Шипер с минуту, встав на подножку, наблюдал, как впереди, за конкой, толпится народ. Зеваки то ли любопытствовали, то ли все же помогали с рассыпавшимся грузом. Летели солома и пыль. Обычная пыль, не чалдонская. Конку, пользуясь случаем, облепили малолетние сорванцы. Какая-то женщина-пассажирка все стремилась уколоть их сложенным зонтиком, чтобы не висели на поручнях. Звенел смех.

– Ладно, – сказал «рябчик», усаживаясь обратно, – как раз будет время поговорить. А то мы с вами, Фергюс, толком о нашем деле и не поговорили, согласны?

Ланц пожал плечами. Он подумал: Эдвин знает мой адрес. Наверняка он придет ко мне. К кому еще?

Выглянуло солнце, расцветив дома и придавая им пусть не праздничный, но вполне приличный вид. Жестяные и деревянные вывески вспыхнули красками. «Пиво и рыба». «Мадам Куфюс». «Магазин Харриса». Все вокруг кэба пришло в движение: заторопились по тротуарам люди, старьевщик протащил свою тележку, вспорхнул голубь, двое мальчишек прокатили тачку с накрытым мешковиной углем. Странные лица, насупленные, серьезные, измотанные, усталые, безразличные. Фальшивые улыбки, тусклые глаза.

Все ждут чудес, не надеясь ни на что другое.

Или это только кажется? Вон же веселый смех, две кумушки щебечут, проходя мимо, пьяный орет во все горло.

Кэб тронулся, проехал три или четыре ярда и снова встал.

– Фергюс, вы слушаете? – спросил Шипер.

– Да, внимательно, – кивнул Ланц.

– А словно бы… Впрочем, вот что. Помните, я спросил вас про ваши отношения с шеф-инспектором? Вы тогда отшутились. Но мне все же надо знать точно, насколько он вам доверяет.

– Зачем?

«Рябчик» улыбнулся.

– Чтобы наш разговор не был односторонним. Я разглашаю сведения от Службы охраны короны и в свою очередь хотел бы получить не менее значимую информацию от вас. Поэтому для меня является насущным вопрос, насколько Англом Бирс с вами откровенен в обсуждении нынешних наших дел.

Ланц задумался.

– Арнольд…

– Считаете, что это несправедливо? – спросил Шипер.

– Справедливо, – сказал Ланц. – Но мне нужно знать, насколько я могу доверять вам. Я знаю вас всего несколько часов.

«Рябчик» наклонил голову.

– Я даю вам слово, что ничего из вами сказанного не послужит обвинением ни для вас, ни для шеф-инспектора. Если, конечно, вы с ним напрямую не участвуете в заговоре.

Ланц посмотрел на Шипера. Поверить?

– Хорошо, – согласился он. – Но мы не касаемся никаких других тем, кроме убийства в Ноттинге и кто за ним может стоять.

– А зачем мне другие темы? – развел руками Шипер. – Я вам скажу, Фергюс, что мне даже пожар в пакгаузах Гаррипорта не особо интересен. Понятно, что он связан, но найти там зацепки, мне думается, будет проблематично.

– А в Ноттинге?

– Небольшая вероятность есть.

Ланц выпрямил спину.

– И чего вы хотите услышать?

Шипер щелкнул пальцами.

– Версии! Разумные доводы! Размышления! Ни за что не поверю, что вы с Бирсом не обсуждали, кто все это мог устроить.

– Обсуждали.

– Ну!

Ланц помнил о словах шефа. Помнил, что тот говорил о высокой интриге. Стоило быть осторожным. Хоть Шипер и располагал к себе, он мог быть таким же рядовым служащим, как и сам Ланц. Кто такого посвятит в тайные планы? Пусть «рябчик» не без гордости объявил о близости к самому Малкольму Стюарту, это всего лишь слова. Мы – едины! Наш шеф с нами – на короткой ноге! А на самом деле…

Не упомянуть о том, что они с Бирсом думали о Службе охраны короны, как о возможном виновнике развернувшихся событий, было бы глупо. Чтобы полиция – и не выдвинула такую версию? Неужели Остров перестал быть Островом? Шипер сразу заподозрит в неоткровенности.

Другое дело, что в свете открывшихся обстоятельств после убийства в Ноттинге Фергюс так и не успел поговорить с шефом. Сейчас уже все рисуется не так, как после встречи с Тони-Полосатиком.

– В общем, – сказал Ланц, – сначала мы думали на вас.

Шипер улыбнулся.

– Понимаю. Почему передумали?

– Из-за очевидных противоречий.

– Каких?

Кэб тронулся и больше уже не останавливался. С одной и с другой стороны замелькали фасады. Рессоры поскрипывали. Солнце взблескивало в окнах домов. Ланц, опуская некоторые моменты, рассказал о том, к чему они пришли с Бирсом. Револьверы, о которых никто не знал. «Большие» на крючке. Люди в масках. Вряд ли кто-то способен провернуть такое в одиночку. Значит, организация. Но что это за организация, о которой до сих пор неизвестно ни полиции, ни Службе охраны?

Значит, Службе охраны должно быть известно. Возникает вопрос, в чьих интересах она действует. Высокая интрига.

– Это что такое? – поинтересовался Шипер.

Ланц объяснил.

– При расследовании преступления мы время от времени сталкиваемся с тем, что оно совершено в интересах весьма высокопоставленных особ. Или опосредованно их касается. Или же вообще произошло при их живом участии. Для полицейских чинов, когда они не соглашаются закрыть глаза на то, что в преступлении замешаны лица, родственные королю или его приближенным, это часто чревато понижением в должности или увольнением. А то и членовредительством.

– Дело Першильда? – спросил «рябчик».

– И еще несколько, – сказал Ланц.

Шипер поморщился.

– Дело Першильда… – произнес, словно разжевал горечь, он.

– Да.

– Служба действовала грязно, здесь я согласен. И твой шеф, как я понимаю, пострадал из-за своей принципиальности.

– Поэтому теперь он любое мало-мальски серьезное дело оценивает в том аспекте, не может ли в нем быть виден след королевской крови.

Шипер задумался. Несколько минут он сидел, покачиваясь, прикрыв глаза. Ланц изучал трещинки на кожаной обивке сиденья.

– Да, я понял, – сообщил «рябчик», ожив. – Высокая интрига. Я это запомню. То есть, вы с Бирсом подумали, что и здесь все происходит не без нашего участия? Что мы преследуем какие-то свои цели?

– Скорее, цели Его Величества, – сказал Ланц.

«Рябчик» переменил позу – заложил ногу на ногу, сцепил пальцы на колене. Взгляд его заострился.

– И какие же?

Фергюс пожал плечами.

– Не знаю. Мы с шефом обсуждали это до Ноттинга. А потом просто не было времени для обмена умозаключениями. Сначала убийство, потом пожар. Точнее, наоборот. Но сейчас я уже отказался от версии, что в этом замешана Служба.

– Почему?

– Есть, как минимум, два аргумента. Первый – это мотив.

Шипер кивнул, а Ланц продолжил:

– Чтобы расстрелять целое семейство, нужна веская причина. А если, как вы говорите, таких инцидентов было восемь, то и причина должна быть с Бриттарию. Я же не вижу, для чего это делать королю. Остров он держит в своих руках твердо, северные герцоги притихли, среди подданных, насколько я знаю, никакого бунта не зреет…

– А возвращение чудес?

– В смысле? – нахмурился Ланц.

За окошком проскочил лесок, какие-то мгновения по боковой стенке салона бежала рябь, промежутки света чередовались с вертикальными тенями деревьев. Тряска, пусть и смягченная рессорами, пропала. Ход кэба стал плавным. Булыжные мостовые сменились грунтовой дорогой.

– Мы проверили, – сказал Шипер. – Пять из восьми фамилий – старые. Собственно, их обладатели – далекие потомки известных чудесников.

– А остальные?

– Одна семья – обычная семья. Разбогатевший на угле предприниматель с женой, братом и двумя дочерьми. Если и был в их роду чудесник, то канул в безвестности. О прошлом двух последних фамилий в наших архивах вообще не сохранилось никакой информации. Были их родственники триста лет назад среди тех, кто управлялся с чудесами, нам не известно. Скорее всего, у них просто материковые корни. Тем не менее, пять семей имели непосредственное отношение к знаменитым магам прошлого. Поэтому я бы на вашем месте не отметал так сразу версию…

– Я верю в Его Величество, – сказал Ланц.

– О!

– И не верю в чудеса.

Шипер улыбнулся.

– Это похвально. Его Величество действительно никто и никогда не назвал бы кровожадным. Но, боюсь, это не снимает с нас подозрения. Думаю, многие все же посчитали бы возвращение чудес достаточно весомым мотивом. Но – ладно. Второй аргумент.

– Пожалуйста, – сказал Ланц. – Второй аргумент – почерк.

– Почерк?

– Как у преступника, достаточно долго и удачно промышляющего ремеслом, у действий Службы тоже есть почерк.

«Рябчик» хохотнул.

– Эка вы нас!

Ланц покраснел.

– Простите за сравнение. Просто у Службы есть сложившаяся практика. Вы предпочитаете действовать по возможности тихо и незаметно. Не афишируя себя и не бросая тень на короля. Вы охранники, а не бандиты, и не в привычках Службы устраивать стрельбу среди бела дня.

– Браво!

Шипер протянул руку, чтобы пожать ладонь сержанта.

– Я не совсем понимаю… – смутился Ланц, чувствуя, как пальцы «рябчика» стискивают его руку.

– Просто второй аргумент – замечателен. Он убийственнен для всех недоброжелателей Службы и моего шефа.

Он похлопал Ланца по плечу.

– Это действительно… – пробормотал Ланц. – Так можно под пылью или из мести. Я не могу представить, чтобы Служба охраны короны…

– И не надо!

Шипер какое-то время разглядывал Ланца.

– Думается, мне с вами удивительно повезло, – сообщил он с улыбкой. – И раз получается, что вы, Фергюс, не состоите в тайной оппозиции к Службе, я уверен, что мы с вами, оба, попробуем распутать этот жуткий клубок. – «Рябчик» сощурился. – А теперь скажите, кого вы подозреваете?

– Я?

– У вас же есть кто-то на примете? – не отступал Шипер.

Ланц тряхнул головой.

– Я не скажу, пока вы не скажете мне.

– Что скажу? – удивился «рябчик». – Назову вашего подозреваемого за вас?

– Нет, Арнольд, – произнес Ланц с упором на имя, – теперь я бы хотел услышать ваши умозаключения.

– Да? – Шипер выглянул в окно, беря паузу. – Хорошо. Но мы, кажется, почти приехали. Можно я коротко?

– Постарайтесь, – кивнул Ланц.

– Хорошо.

Кэб тем временем повернул, мелькнул кирпич ограды, дуга воротной арки выстрелила в оконце рыжими заклепками.

– В общем, – сказал Шипер, – есть тревожные факты. Револьверы, наглость, дерзкие убийства, количество задействованных людей. О чем это говорит? Это говорит об организации. О расчете. О замысле.

Кэб остановился. Перед пассажирами вырос особняк из серого камня и лесница в четыре широких ступени, ведущая к могучим створкам из красного дерева. Раздался скрип козел. Извозчик спустился вниз и открыл дверцу.

– Ноттинг, господа.

– Погуляй пять минут, – сказал Шипер, вложив в ладонь кэбмена монету.

Тот качнул цилиндром.

– Да, сэр. Как скажете, сэр.

– Пять минут.

«Рябчик» бесцеремонно захлопнул дверцу. Убедившись, что извозчик отошел к лошади, а там и, поднявшись на ступеньку, сел на широкие перила, он продолжил:

– Мне хотелось бы договорить, пока есть время. Исполню свое обязательство перед вами. Не возражаете?

– Нет, – сказал Ланц.

– Так вот, организация, – Шипер помрачнел. – У нее должны быть связи с уголовным миром, с таможней и определенное влияние в виду того, что «донные рыбы» ходили перед ней на цыпочках. Мы, конечно же, в первую очередь подумали о полиции. О полицейском чине или чинах, обладающих весом и авторитетом. О тех, у кого, возможно, имелась причина не любить как Службу охраны, так и Его Величество.

– Мой шеф? – спросил Ланц.

Шипер кивнул.

– Да, он был одним из тех, кто подпадал под подозрение.

– Простите, Арнольд, – прервал его Ланц. – Когда вы пришли к такому выводу? Убийства и пожар произошли только вчера. Или у вас…

– Нет-нет, – покачал головой «рябчик». – Мы не присматривали за Бирсом. Совещание у начальства было ночью, когда шеф уже располагал информацией о том, что случилось за день. Он был вне себя. Всему Лоннтаунскому отделению устроил разнос. Бр-рр! – Вспоминая, он передернул плечами. – Некоторым не повезло, попрощались с должностями. В общем, были намечены срочные мероприятия, и утром я уже был у вас.

– Вы думали, что мы покроем убийство Оддстоунов? – спросил Ланц.

Шипер посмотрел прямо.

– Мы думали, что Англом Бирс, как паук… Впрочем, как только я оказался у вас на Брюирсон, где и констебли, и ваш шеф, только что с пожара в Гаррипорте, выглядели как черти… Невозможно, подумал я.

– А мотив? – спросил Ланц. – Зачем Бирсу это было бы нужно?

Шипер вздохнул.

– Ну, если честно… Шеф сказал, что, возможно, это заговор против короля. Что такими убийствами на фоне очередной истерии с возвращением чудес и Его Величество, и Службу хотят выставить настоящими чудовищами, которые спешат расправиться с возможными конкурентами любой ценой.

– С потомками чудесников?

– Да.

– Гипотетически считая, что они могут получить унаследованные, но никак себя пока не проявляющие способности?

– Да.

– Безумие! – воскликнул Ланц. – Кому это только могло прийти в голову? И причем здесь шеф-инспектор?

Шипер поморщился.

– Я понимаю, что не складывается. Или месть, или далеко идущие планы. Мы… Мой шеф предполагал, что ваш шеф-инспектор, Фергюс, мог затаить давнюю обиду на то дело с ювелиром.

– И ради этого поджег пакгаузы и убил полсотни человек?

– Я же сказал, что не складывается! – раздражился Шипер. Он обжался в плаще и стал похож на человека, который обиделся на весь мир. – Я не понимаю, что за сила появилась в Лоннтауне, ускользнула из-под вашего и нашего контроля, но взнуздала ребят из промышляющих в Лоннтауне банд! И ни вы, ни мы о ней ни сном, ни духом! Как это возможно? Для меня это загадка.

Ланц промолчал.

– Вы согласны, что за этим стоит изощренный и жестокий ум? – спросил «рябчик».

– У этого ума должны быть связи, – сказал Ланц. – И четкий план, который он пытается воплотить в жизнь. И власть.

– Связи… – Шипер потер лоб. – Поэтому вы не думаете, что это был кто-то с материка, не так ли?

– У меня есть версия, – сказал Ланц.

– Так, я слушаю, – придвинулся Шипер.

Кэбмен за окошком обмахивал свой цилиндр от пыли. В дверях особняка показался индус и застыл в них, видимо, не понимая, почему из салона кэба никто не выходит. Повернув голову с намотанной на нее чалмой, он сказал что-то в темноту прихожей. Через несколько секунд к нему присоединилась пожилая служанка в строгом темном платье. В служанке Ланц узнал миссис Энгрилл.

– Фергюс, не молчите, – поторопил Шипер.

– Это связано с тем же делом Першильда, – сказал Ланц.

Шиперу хватило секунды, чтобы сообразить.

– Фитци? – спросил он.

Фергюс кивнул.

– Здесь многое сходится. Фитцджеральд был сослан во Францию в связи с этим делом, у него есть друзья и единомышленники здесь, в Бриттарии, месяц назад он вернулся на Остров. И если уж мы рассматриваем возвращение чудес, как одну из причин творящегося, то, возможно, что кроме того, что Фитцджеральд Стаффорд является членом королевской семьи, он еще имеет отношение к одной из семей с чудесной кровью.

– Хм…

– Я понимаю, что он – племянник Его Величества…

– Двоюродный, – поправил Ланца Шипер. – В родственном отношении он ближе к моему шефу, Фитци – сын его сестры Белинды. Могу сказать, что заступничество за Фитци, насколько я знаю, было последним одолжением шефа сестре. С той поры, поверьте, только семейные праздники сводили их вместе. Что же касается чудесной крови… – Он задумался. – Это, знаете, мысль…

– Что, если он обнаружил в себе какие-то чудесные способности?

«Рябчик» покривился.

– Маловероятно, но… Если, скажем, организовать некое тайное общество, объединенное идеей возвращения чудес…

– Таких обществ – пол-Бриттарии, – сказал Ланц.

– Это так, – кивнул Шипер. – Но чем они все занимаются? Ждут. Шепчутся, нюхают пыль и ждут, что вот-вот вокруг и всюду, понимаете? – Он поднял глаза на Ланца. – А эти решили действовать.

Миссис Энгрилл спустилась по ступенькам к кэбу. Ее пальцы легонько стукнули в окошко. Шипер открыл дверцу.

– Господа, – наклонилась служанка, – можно вас спросить… – Она разглядела Ланца. – Господин сержант?

– Да, миссис Энгрилл, здравствуйте.

Служанка качнула головой. Лицо ее чуть разгладилось.

– Добрый день. Кто это с вами?

Шипер выступил из кэба наружу.

– Простите, мы несколько разговорились, что было довольно невежливо, – улыбнулся он и представился с коротким поклоном: – Арнольд Шипер, энсин Службы охраны короны.

– О, – удивление миссис Энгрилл выразилось в этом коротком звуке. – Очень приятно. Я – Фирна Энгрилл, служу здесь. Зайдете в дом?

– Да, конечно. Мне бы хотелось осмотреть место у… происшествия, – сказал «рябчик», смягчая формулировку.

– Я распорядилась убрать все следы, – сказала служанка.

– О, это ничего! Фергюс!

– Да, – Ланц выбрался из кэба вслед за Шипером. – Я покажу господину Шиперу место, а потом мы с вами поедем в Норд-Кэмделл-Уорвик.

– Тогда я не отпускал бы кэбмена, – сказал Шипер.

Он шагнул к перилам, где сидел извозчик. Пока «рябчик» договаривался о том, что кэбмен подождет их, сколько потребуется, несомненно, за достойную плату и даже завтрак, Ланц и миссис Энгрилл поднялись к дверям. При приближении полицейского индус выпрямился и вытянул руки по швам. Фергюс кивнул ему.

– Вы доверяете господину Шиперу? – тихо спросила его служанка.

– Пока у меня не было причин сомневаться в его добропорядочности, – ответил Ланц. – Он, без сомнения, хочет дознаться, что здесь произошло.

Они остановились, поджидая энсина.

– Я думала, – также тихо произнесла миссис Энгрилл, – что это дело находится в ведении полиции.

– Увы, не только.

– О, значит, Служба ищет заговор.

– Почему? – спросил Ланц.

Служанка посмотрела на него со сдержанным удивлением. Только такую эмоцию она могла себе позволить.

– Служба только это и делает, сэр. Она всюду ищет заговоры, – строго сказала она.

– И находит?

Миссис Энгрилл поджала губы, подозревая в реплике иронию.

– Об этом вам лучше спросить вашего приятеля.

Шипер был тут как тут.

– О чем шепчетесь? – с улыбкой поинтересовался он. – Обо мне?

– Нет.

Миссис Энгрилл прошествовала в дом. Вместе с ней в прихожую вышел Асим.

– Кажется, она не очень любит Службу, – произнес Шипер. – Я это запомню. Кэбмен готов ждать нас сколько угодно.

– Из-за Службы?

– Из-за денег.

– Прошу! – Ланц пропустил спутника вперед.

Они остановились у вешалки. Шипер снял плащ. Ланц расстался с накидкой. Асим повесил одежду на крючки.

– Извините, у меня дела, – сказала из холла служанка. – Мне необходимо дать указания и собраться.

Шипер наклонил голову.

– Как вам будет угодно.

– Господин сержант, вы можете провести господина энсина в гостиную, – обратилась служанка к Ланцу.

Фергюс кивнул.

– Да, миссис Энгрилл. Это не займет много времени.

– Я надеюсь.

Миссис Энгрилл скрылась в конце коридора. Асим прошагал к креслу у окна и застыл там, наблюдая за дорогой от ворот, кэбом, извозчиком и крыльцом. В каминах горел огонь, потрескивали поленья, пялились со стен портреты, на мебели лежали кружевные тени оконных занавесок.

– Ну, что? – шагнул в холл Шипер. Он потер руки и покрутил головой, осматриваясь. – Неплохой дом. Показывайте, Фергюс.

– Здесь лежал старый слуга, – сказал Ланц, остановившись на границе прихожей и холла.

– А! Ага.

Шипер отступил к сержанту.

– Стреляли, по-видимому, сразу от двери, – сказал Ланц.

– Дверь, получается, была открыта?

– Да.

Шипер промерил расстояние от входа до места, где был убит слуга.

– То есть, старик… – он снова прошел к двери и вскинул руку, словно прицеливаясь. – Он что, ждал, когда убийцы войдут в дом?

– Скорее всего, случайно оказался рядом.

– Да? – «Рябчик» обернулся на дверь, потом посмотрел в холл. – Не его ли обязанность встречать всех, кто приезжает?

– Да, – кивнул Ланц, – у Джеллиса была и такая обязанность.

Шипер покрутился на каблуках.

– Все равно не понимаю, – сказал он. – Обычно двери держат закрытыми. А этот Джеллис просто облегчил убийцам работу. Другое дело, если Джеллис знал кого-то из нападавших и не подозревал от того подлости.

– Нет, Арнольд, все проще.

– Проще?

– Дверь держали открытой, потому что ждали приезда дочери.

Шипер мотнул головой.

– Чьей дочери? Вся семья, насколько я понял, должна была обедать. Она и обедала, судя по вашему отчету.

– Да, кроме Виолетты Оддстоун.

– То есть…

Ланц шагнул к лестнице.

– Арнольд, идемте. Нам на второй этаж.

– Но… Подождите! – Шипер поймал плечо Ланца в пальцы. – Вы сейчас хотите сказать, что кто-то из семьи спасся?

– Да.

Ланц принялся подниматься по ступенькам. «Рябчик» догнал его.

– Фергюс! У вас в отчете… Там же десять человек!

– Вместо Виолетты Оддстоун вы, наверное, посчитали молодую девушку, которая прислуживала за обедом. Виолетте Оддстоун захотелось послушать лекцию какого-то профессора о Золотом веке, и она поехала в университет.

– Фергюс!

На верхней площадке Шипер развернул Ланца к себе. Лицо его ходило от эмоций. Глаза кололи. На щеках выступили багровые пятна.

– Почему вы не сказали мне? – прошипел он.

– О чем?

– О Виолетте Оддстоун, что она жива!

– Я говорю сейчас, – сказал Ланц.

Шипер придержал его руку.

– Вы понимаете, что это значит?

– Что она жива.

– Не изображайте болвана! – возмутился «рябчик». – Это значит, что убийцы не смогли завершить задуманное!

Ланц улыбнулся.

– Но они об этом не знают.

– Фергюс…

Внизу через холл порскнула молодая служанка (Дебби, вспомнил Ланц), и Шипер, словно испугавшись, что их подслушают или помешают, увлек полицейского вглубь дома, в проход, в пустой розовый зал с клавесином и фортепиано.

В зале было темно.

– Фергюс, – «рябчик» прижал Ланца к стене. Он был возбужден и взволнован. – Мы можем попробовать поймать убийц на «живца»!

– На Виолетту?

– Да. Именно!

– Каким образом?

– Если, – зашептал Шипер, – в их интересах покончить с фамилиями, начала которым положили чудесники, то они непременно попробуют избавиться от потомка одного из могущественнейших магов той поры!

– Возможно.

– Поэтому мы размещаем в газете… даже в двух или трех дешевых, по полперри, листках, что мальчишки разносят по улицам утром и вечером… Грандиозная новость! Душещипательная история о девушке, всю семью которой постигла страшная участь, но ей чудесным образом удалось спастись! Никаких фамилий и адресов! Но в новости будут намеки, которые позволят преступникам однозначно…

В зал вдруг плеснул свет лампы.

– Господа, – раздался женский голос, – что вы здесь делаете?

Глава 9

Честно говоря, Виолетта не совсем понимала, что происходит. Нет, худого сержанта, который с самого начала не произвел на нее никакого впечатления, она, допустим, ждала. Фирна должна была с ним…

Но откуда второй? С круглым задорным лицом, но острыми глазами. Тоже полицейский? И почему они шепчутся, как два воришки или шкодника? Виолетта подняла лампу выше. Пальцы мерзли.

– Господа…

Сержант отлип от стены.

– Простите, мисс Оддстоун. Я понимаю, что выглядит это возмутительно. Мы, собственно, обсуждали вашу судьбу…

Он смутился, покраснел, и Виолетта перевела взгляд на его соседа.

– А вы?

– Я? – Незнакомец встал сбоку от сержанта. Улыбка его была веселой и вызывающей. – Разумеется, тоже!

– Разумеется – что? Вы – кто?

Наглец наклонил голову.

– Позвольте представиться, мисс Одстоун. Энсин Службы охраны короны Арнольд Шипер.

Виолетта нахмурилась.

– Почему вы здесь?

– Потому что Служба считает, что убийство ваших родных совсем не рядовое событие, – развел руками энсин. – Сразу хочу выразить свое соболезнование. Мне очень жаль, что такое горе случилось в вашей семье. Жуткое, бесчеловечное нападение. Я знаю, какими тяжелыми могут быть утраты, поэтому со всей искренностью…

Виолетта мотнула головой. Слова, слова, слова.

– Не надо.

Шипер оказался понятлив.

– Простите. Мы можем где-нибудь поговорить?

Виолетта задумалась.

– В кабинете папы.

Она развернулась и, не оборачиваясь, направилась в левый коридор. Гости последовали за ней. Из-за света, льющегося из окон, в лампе уже не было нужды, и Виолетта поместила ее на один из подоконников. Качнулись рододендроны.

Они миновали старую гостиную, двери которой были распахнуты, и можно было видеть стол, обставленный стульями, разбитый сервант, башню мертвых часов и портрет Томаса Оддстоуна с пулевым отверстием в нарисованном лбу.

– Мисс Оддстоун, – услышала Виолетта.

Пришлось остановиться, потому что шаги за спиной прекратились.

– Да?

– Я хотел бы показать господину энсину место преступления, – сказал сержант. – Если вы не возражаете.

Виолетта шевельнула плечами.

– Покажите.

Она осталась стоять чуть в стороне. Сержант (Ланц, вспомнила Виолетта, Ланц) вместе с энсином заступили в гостиную. Хоть они и старались говорить вполголоса, слышно их было все равно.

– Здесь?

– Да. Глава семьи сидел вон там.

– Ага. Не больше пяти ярдов. Стреляли, как я понимаю, сразу от дверей.

– Да. Я думаю, три или четыре человека одновременно.

– Сколько здесь сидело?

– Семеро. Плюс горничная, что прислуживала за обедом.

– Всех сразу?

Виолетта вздрогнула и сжала губы.

– Да, – сказал сержант. – Одна женщина… миссис Симонд… Ей удалось выбраться из гостиной, она умерла на банкетке у окна.

– Где?

Энсин выглянул в коридор. Ланц показался следом.

– Здесь.

Его жест пришелся на рододендроны. Шипер шагнул и крутнулся у подоконника, что-то для себя выясняя. Его сосредоточенный взгляд уткнулся в дальний конец коридора.

– А прислуга?

– Их заперли внизу.

– То есть, всего нападавших было пятеро или шестеро. Минимум трое здесь, двое внизу, один, скорее всего, у кареты.

Сержант кивнул.

– Я пришел к тому же мнению.

– Да, я читал, – произнес «рябчик». – Они все делали быстро, чтобы никто не успел опомниться. Тем не менее, они знали, где собирается обедать семья и в какое время. Не наудачу же такое делается? И это наводит на определенные мысли.

Он замолчал, глядя в пол.

– Простите, – сказала Виолетта, у которой от проговаривания деталей убийства родных защемило в груди, – у меня много дел.

– А, да-да, – опомнился Шипер. – Вы торопитесь?

Виолетта, хмурясь, двинулась дальше по коридору.

– Я жду эконома и поверенного. Они должны скоро быть. Кроме того, на мне теперь все домашние заботы.

– Понимаю.

Виолетта резко обернулась.

– Вы ничего не понимаете, – сказала она.

Шипер согласился.

– Скорее всего. Мисс Оддстоун, примите мои искренние…

– Не стоит.

Коридор повернул. Энсин придержал своего напарника за руку, оставляя между ними и хозяйкой дома угол и расстояние, чтобы обменяться мнениями без того, чтобы быть услышанным. Впрочем, слух у Виолетты в последнее время болезненно обострился, и приготовления Шипера пропали даром.

– Характер, конечно, у молодой девушки, – замедлив шаг, услышала она шепот энсина. – Видели, как глянула? Не ожидал.

В его голосе проскользнуло удивление.

– Несчастье часто заставляет человека собраться, – ответил ему Ланц.

– Я видел и обратное.

– Я думаю, ей очень тяжело.

– Безусловно!

– Господа! – Виолетта остановилась у двери в отцовский кабинет. – Если вам необходимо пошептаться…

– Нет-нет, мы уже все!

Визитеры выскочили из-за поворота, как два застанных врасплох сорванца. Казалось бы, взрослые люди! Ключом, который санитары нашли в брюках папеньки и передали Фирне, Виолетта открыла дверь.

– Прошу!

– Благодарю.

Шипер, кивнув, шагнул внутрь. Ланц вошел следом.

– Садитесь, – прикрывая дверь, сказала Виолетта.

Кабинет был обшит темным деревом и обставлен по папиному вкусу. Раньше Виолетте помещение казалось огромным и светлым. Сейчас же она находила его весьма тесным и мрачным. Центральное место в кабинете, понятно, занимал стол, за которым папенька проводил достаточно времени, чтобы мама периодически приходила выгонять его оттуда в холл к гостям, в гостиную к семье или для сна в спальню. Стол был массивный, прямоугольный, настоящий бастион, возведенный в комнате. Столешницу по краям украшала резьба, по боковым панелям поднимались деревянные язычки пламени (стол Оддстоунов все-таки, а не пойми что), поверху, как элементы укреплений, стыли: пресс-папье, чернильница, подставка для перьев, шкатулка для сигар, перекидной календарь-ежедневник в деревянной оправе, счеты и пачка белой бумаги в проволочной корзинке.

За столом полагалось сидеть в таком же массивном, темной кожи кресле. Высокая спинка, широкие подлокотники и подушка под поясницу. Хоть кресло и было приставлено к стене, проход между ним и столом все равно был достаточно узок, и папеньке каждый раз приходилось пробираться за него бочком. К тому же с обеих сторон замковыми башнями высились книжные шкафы, съедая пространство для маневра. Но что не сделаешь, чтобы польстить собственной значимости!

К столу примыкали два стула для посетителей. У стены, рядом с дверью, стояла кушетка, чтобы можно было прилечь после обеда. У окна, редко когда открытого, громоздилось бюро, полное ящичков и отделений. Папенька, бывало, подсаживался к нему, взяв от стола один из свободных стульев. Еще имелся узкий камин. В холодные месяцы грел он плохо, и Виолетта часто наблюдала родителя с накинутым поверх сюртука или халата пледом. «Холодно, Виолетточка, что-то, не находишь?».

Полоса зеленых обоев шла поверху, цветастый индийский ковер занимал большую часть пола, над камином висела голова лося, которого, кажется, убил еще дедушка.

Вот такой был кабинет.

Гости разместились на стульях, Виолетта села в отцовское кресло. Возможно, за монструозным столом она выглядела несообразно, неуместно и даже комично, но таково было положение дел, и кому бы то ни было придется с этим мириться. Полтора часа назад Виолетта принимала здесь господина Пека из похоронного бюро, низенького и очень серьезного. Они обсудили процедуру похорон, гробы, отпевание в церкви и место на семейном участке городского кладбища на Кридден-Хилл. Виолетта держалась, как могла.

Только после того, как господин Пек, получив задаток, раскланялся и вышел из кабинета в сопровождении Фирны, она дала волю слезам. В отцовском кресле было можно рыдать, свернувшись калачиком между подлокотников. Впрочем, будет ли это интересно полицейскому и сотруднику Службы?

Ведь нет.

– Я вас слушаю, господа, – сказала Виолетта.

«Рябчик» наклонил голову, а Ланц качнулся к столу.

– Мы хотим выразить свои соболезнования…

– Спасибо, – произнесла Виолетта. – Я уже поняла. Что-то еще?

Ланц, кажется, растерялся от такого быстрого и не слишком вежливого ответа. Шипер же улыбнулся уголками губ.

– Не часто удается увидеть такую собранную, деловую, пережившую трагедию девушку. Думаю, это к лучшему, – сказал он.

О чем это он? – подумала Виолетта. Льстит? К чему?

– Вы нашли убийц? – спросила она.

– Пока нет, – ответил Ланц.

– Ищем, – добавил энсин.

Виолетта почувствовала, как от злости в животе прорастает колючий шарик тепла. Дай ему волю, она проползет к плечам, и пальцы вновь станут плеваться пламенем. Но нет, раскрывать свой секрет Виолетта сегодняшним гостям не хотела.

Может быть, убийце. Перед смертью.

– Чего вы хотите от меня? – Виолетта сомкнула пальцы. – У меня мало времени. Домашнее хозяйство требует пристального внимания. Вы, кажется, собирались ехать с моей служанкой на опознание?

– Это так, мисс Оддстоун, – кивнул сержант, – но Арнольд еще хотел посмотреть гостиную, в которой все случилось.

Виолетта подняла на него глаза.

– Насколько я понимаю, вы ее уже посмотрели.

Шипер прищурился.

– Посмотрели, – сказал он и потрогал чернильницу. Потом попробовал пальцем острие одного из перьев. – Странно, но вы мне представлялись совсем другой.

Он умолк, и в недоговоренности, конечно, подразумевался вопрос. Виолетта не могла его не задать.

– Какой?

Шипер с готовностью ответил.

– Домашней девушкой в богатой семье. Девушкой, которую все ее годы опекали родители и прислуга. Нежным цветком. Я рад, что ошибся.

Виолетта побледнела.

– Вы хотите разозлить меня? К чему эти нелепые комплименты? Вам нечего больше сказать? Я не собираюсь вас больше слушать.

– Мисс Оддстоун…

– Прошу вас выйти.

Виолетта хотела указать на дверь, но испугалась, что палец вспыхнет на глазах у визитеров. Она спрятала руки под стол. Внутри жгло, раздражение звенело, кусало предплечье, которое как будто все больше нагревалось. Наглец! – шипели и обжигали мысли. Он думал, я ничего не могу, беззащитная и бестолковая? Нежный цветочек! Неужели Службе охраны короны нечем заняться? Сержант тоже хорош! Самое главное у него – выразить соболезнование. Второй раз за десять минут. Кому от этого легче? Ей? Нисколько! А вот самому сержанту…

– Мисс Оддстоун, – повторил энсин, вовсе не собираясь покидать кабинет. – Вы хотите найти убийц вашей семьи?

Злость взвилась. Виолетта сжала пальцы, стиснула руки между колен.

– Да! А вы? – парировала она.

– Да, но нам нужна ваша помощь. – Шипер привстал. – Мы считаем, что в случае с Оддстоунами убийцы не должны были оставить в живых и вас.

Виолетта нахмурилась.

– Нет, не понимаю. Меня не было…

– Именно!

«Рябчик» оставил стул и зашел сбоку, стараясь сделать общение более тесным и доверительным.

– Мисс Оддстоун, – навис он, – я уверен, что если мы объявим о вашем чудесном спасении, то убийцы вернутся чтобы завершить начатое.

– За мной?

Виолетта спрятала руки поглубже под стол.

– За вами. Потому что их целью было убийство всей семьи. Понимаете? Всей! – Шипер отступил и кивнул на Ланца. – Мой спутник, господин Ланц, думает также.

Сержант приподнялся.

– Мисс Оддстоун, предположение имеет под собой основание, – сказал он.

– Убийцы считают… Мы так думаем, конечно, что считают, – снова взял слово «рябчик», – будто чудеса возвращаются.

– Об этом многие говорят, – сказала Виолетта.

– И они хотят исключить семьи, в родоначальниках, предках которых были знаменитые чудесники.

– Зачем?

Шипер усмехнулся.

– Потому что при возвращении чудес кровь будет играть первую роль. У наследников кровь проснется и одарит их способностью совершать чудеса. Появятся новые Хэмвиллы, Лодервуды, Максвеллы. Оддстоуны.

Виолетта постаралась, чтобы голос не дрогнул.

– Правда?

«Рябчик» кивнул.

– Полагаю, это подразумевается. И чтобы обезопасить себя от сильных чудесников, вполне разумно со стороны тех, кто это все задумал, извести их, пока они не набрали силы. Убийство всех членов вашей семьи в таком случае вовсе не является бессмысленной жестокостью. Понимаете? В нем присутствует строгий расчет.

– Вы думаете, что поэтому… – Виолетта на мгновение закрыла глаза. Горло стиснуло спазмом. – Поэтому моих маму и папу… – выдохнула она. – Из-за глупой сказки?

– Как видите, – сказал Шипер, – для убийц это вовсе не сказка.

– Кто?

– Мы пока не знаем, – шевельнулся сержант.

Виолетта выпрямилась в кресле.

– Это все? Спасибо за предупреждение. Но я не могу скрыть то, что я уцелела. Если убийцы явятся снова, нам будет, чем их встретить.

– О, я видел вашего индуса с ружьем! – фыркнул «рябчик». – Экзотика!

– Вы забываетесь, господин энсин, – сказала Виолетта, чувствуя, как в животе вновь формируется жаркий шарик. – Мне попросить вас выйти снова?

Шипер вскинул ладони в примиряющем жесте.

– Мисс Оддстоун, – произнес он, – мы бы как раз хотели разместить в газетах заметки о том, что вы живы. С вашего разрешения, конечно. Сержант, я и еще несколько сотрудников Службы устроили бы ловушку для тех, кто вернется сюда, чтобы завершить начатое. Понимаете? Мы сядем в засаду, вы выделите нам одну или две комнаты, желательно там, где прислуга не сможет нас заметить, в крайнем случае, просто запретите им туда заходить, и в момент нападения убийц мы просто положим их всех, едва они ворвутся в дом.

Виолетта укусила губу.

«Рябчик» смотрел выжидающе. Полицейский сержант отчего-то краснел. Отчего краснел, Виолетта могла предположить. Неловко ему было, видимо, за своего нахального напарника. Или же предложение его он считал не той инициативой, которую вообще можно было высказывать последнему оставшемуся в живых члену семьи. Пожертвуйте собой чудес и спасения мира ради, мисс Оддстоун! Сообщите убийцам: я жива! Вы меня недострелили, уважаемые! Я все еще нахожусь по адресу: Лоннтаун, Ноттинг, особняк Оддстоунов. Благодарю за внимание.

А я, спросила себя Виолетта, я хочу этого? Изображать из себя козочку, привязанную к колышку в ожидании тигра?

Она вдруг почувствовала странные покалывания по всему телу. Прислушалась. Да, я хочу! Я предвкушаю, как ворвавшиеся убийцы сгорят в моем пламени! Это будет то, что они заслужили. А с объявлением их не надо будет искать.

Возможно, погрузившись в размышления, она слишком долго не реагировала на предложение Шипера, поскольку сержант кашлянул, а «рябчик» (наглец!) тронул ее за плечо.

– Мисс Оддстоун…

– Да, – сказала Виолетта.

– Так какой же будет ваш ответ? – спросил Шипер.

– Я только что ответила вам, господин энсин. – Виолетта вернула руки на стол. Пальцы были холодные. – Да, я согласна.

– Согласны?

«Рябчик», казалось, был не готов к такому ответу. Он, видимо, рассчитывал на долгие уговоры и на мгновение застыл с открытым ртом. В удивлении брови его чуть приподнялись, а потом мальчишеское лицо расплылось в улыбке.

– Прекрасно!

Глаза у него заблестели, будто он только что нюхнул чалдонской пыли.

– Это все? – поинтересовалась Виолетта.

– Да, – кивнул Шипер и двинулся к двери. – Фергюс! – позвал он полицейского.

Сержант поднялся со стула.

– Да, – остановился «рябчик», повернув голову, – если вы действительно согласны…

Виолетта посмотрела на него, как на смертельно надоевшего ей человека.

– Я уже сказала вам, господин энсин, – произнесла она, с трудом сдерживаясь. – Я хочу найти убийц, и если вы поймаете их, используя меня в качестве приманки, я буду вам только благодарна.

– Это может быть опасно, – проговорил Ланц.

Взглянув на полицейского, Виолетта вдруг поняла, что он по-настоящему переживает за нее. Это было трогательно. Возможно, сержант все еще видел в ней несчастную и растерянную девушку, оставшуюся без семьи. Девушку, которой произошедшее не дает ни взять себя в руки, ни что-то делать, ни сносно соображать.

Вчера она тоже считала себя такой. Бог мой, да даже сегодня утром все, что ей хотелось, это рыдать в кровати, оплакивая родителей, тетю, ее мужа, дядю Шеймуса (дядю Бьеррана, конечно) и себя! Но к полудню она была уже другой Виолеттой. Наверное, чудеса по-настоящему возвращались, и кровь Огненного Томаса так влияла на нее. Боль была, злость была, страха не было. Как и жалости к себе и к кому бы то ни было.

– Я знаю, – сказала Виолетта сержанту.

У нее даже нашлись силы для короткой улыбки.

– Все, – объявил Шипер, – мы сейчас с Фергюсом кое-что обсудим…

– В коридоре, – сказала Виолетта.

– Разумеется.

«Рябчик» потащил сержанта за дверь. Ланц не сопротивлялся. Взгляд, брошенный на девушку, был полон извинений. Какой вежливый! Даже безмолвно умудрился попросить прощения за себя и за своего спутника.

В очередной раз.

Виолетта прижала ладони к лицу. Холодные. Хорошо, что холодные. Значит, она не дала разгореться злости. Только, пожалуй, прошла по волоску. Энсин этот любопытный так и старался заглянуть под стол. Как будто что-то чуял. Что было бы, если б от пальцев у нее задымилось платье? Мисс Оддстоун, вы горите! Ах, что вы, это я всего лишь слегка подгораю. Я тысячу раз так делала!

Нет-нет, чудесную способность надо брать под контроль. И, похоже, ей тоже нужна отдельная комната, которую прислуга обходила бы стороной. Виолетта даже знала такое помещение. Рядом с родительской спальней имелась небольшая подсобка, которую мама готовила под разросшийся гардероб. Там уже сделали ремонт, отштукатурили и побелили стены, но ни ящиков, ни бельевых шкапов плотник еще не сколотил. Комнатка была угловая, никто в нее не заглядывал уже с месяц.

Виолетта задумалась. Если туда поставить вешалку в виде шеста, тканевую ширму, приступку и несколько деревянных поделок, то она сможет тренироваться в поджигании предметов на расстоянии. Правда, Ви сомневалась в том, что вентиляционная вытяжка в комнатке выдержит. А при растворенном окне вырывающийся клубами дым всполошит всю прислугу. Пожар! Пожар! Молодая Оддстоун играет с огнем!

Кстати, сразу же пойдут слухи. Или, что она ненормальная. Или, что владеет чудесами. А не хотелось бы, не хотелось.

Что тогда?

– Господин Шипер! Арнольд!

Голос сержанта был настолько громок, что Виолетта услышала его даже в кабинете. О чем-то они с «рябчиком» спорили. И если Ланц противился тому, чтобы подвергать девушку смертельной опасности, то Виолетта была не на его стороне.

Нет, она сыграет с убийцами в свою игру! Раз чудеса возвращаются, то, вполне возможно, в ней проснулось чудесное умение предков. Огненная Виолетта звучит ничуть не хуже, чем Огненный Томас.

Конечно, чтобы овладеть чудом, ей понадобится время. И ни Фирна, ни Асим, ни кто-либо еще здесь не помощники. Пожалуй, придется полюбить прогулки по лесу. Лес как раз начинается в северной части поместья, если взять к западу, он становится весьма густым. И рядом там, кажется, протекает ручей. Он тоже пригодится. Если огонь разгуляется, большое количество воды, вероятно, сможет его погасить.

Было бы интересно попробовать.

– Арнольд!

Возглас сержанта прозвучал уже в приоткрытую дверь. Впрочем, остановить сотрудника Службы охраны короны он не смог.

– Мисс Оддстоун.

«Рябчик» энергично шагнул к столу.

– Да, господин энсин, – сказала Виолетта.

– Мы все решили! – объявил Шипер.

– Что решили? – спросила Виолетта.

– Фергюс остается здесь, – кивнул на вставшего на пороге полицейского «рябчик». – Для вашей защиты. А я поеду с миссис Энгрилл в Норд-Кэмделл-Уорвик. Поехать необходимо именно мне. Дело в том, что я должен ввести шефа в курс нашего плана и получить его одобрение. Понимаете? Никто не даст мне людей, пока шеф не вынесет свой вердикт. Если же мне получится его убедить, то вся Служба охраны короны будет у ваших ног!

– Всей не надо, – сказала Виолетта.

Шипер кивнул.

– Разумеется. Ваше хозяйство попросту не вынесет столько агентов. Но я точно буду у ваших ног!

Виолетта огладила столешницу.

– Хорошо, – согласилась она. – Но если ваш шеф… Вы же про сэра Малкольма Стюарта?

– Да. Именно он является моим шефом.

– Так вот, если он не согласится, то я сама подам объявление в газету!

«Рябчик» моргнул. В глазах у него загорелось восхищение.

– Я это запомню! Но прошу до завтра никаких действий не предпринимать! Вообще, я надеюсь, что буду у вас уже сегодня вечером.

– У меня слишком много дел сегодня, – сказала Виолетта. – И нет времени, чтобы подумать об объявлении.

– Замечательно! Значит, мы договорились?

– Да.

Шипер замер перед столом на несколько мгновений, с восторженным удивлением глядя на Виолетту.

– Даже не предполагал, что у девушки вашего возраста может быть такой характер, – сказал он.

– Это плохо? – наклонила голову Виолетта.

– Для будущего мужа, возможно, да, – ухмыльнулся «рябчик». – А также для тех, кого вы запишете во враги.

Виолетта поднялась с кресла.

– Я это запомню.

– О!

– Думаю, мы все обсудили, – Виолетта жестом указала на дверь. – Мне пора заниматься хозяйством.

– Конечно!

Шипер шагнул к выходу, выпихнув Ланца вперед себя.

– Кстати, еще одно. – Он взялся за дверную ручку. – Вы, получается, последняя прямая наследница?

– Да, – подтвердила Виолетта.

– А у вас есть…

«Рябчик» выразительно посмотрел ей в глаза. Виолетта нахмурилась, изображая непонимание. Непонимание, впрочем, поначалу было совершенно искренним. Об интересе господина энсина она догадалась мгновением позже.

– Простите, о чем вы?

– О чудесах, – негромко произнес Шипер.

– Каких чудесах?

– О чудесных способностях, которые вам могли открыться. В вас течет кровь Оддстоунов, мисс Оддстоун.

«Рябчик» смотрел все также пристально, стараясь уловить малейшую нотку замешательства или лжи. Испуг запоздало уколол Виолетту, но, отразившись на лице, превратился в гримасу брезгливости.

Вернее, ей удалось его превратить в эту гримасу.

– Я не верю в возвращение чудес, господин энсин, – сказала Виолетта.

Шипер качнул головой.

– А убийцы верят.

В его глазах промелькнуло разочарование. Они, наконец, вышли в коридор. Здесь уже ожидала Фирна, одетая в темное дорожное платье. В руках у нее была шляпа и зонт. На ногах – крепкие ботинки.

– Я готова ехать, – кивнула она Ланцу.

– Поеду я, – подхватил ее за руку Шипер.

Он повлек пожилую служанку по коридору, имея целью проход на лестницу, и той только и осталось беспомощно оглядываться на хозяйку, удаляясь от нее с каждым шагом.

– Госпожа!

– Все в порядке, Фирна, – успокоила ее Виолетта.

– Это… как-то неожиданно.

В компании напористого «рябчика» служанка исчезла за поворотом. Каблуки ботинок выстучали короткое прощание. Виолетта посмотрела на сержанта, который, похоже, испытывал такое же неудобство от того, что вынужден стать ее телохранителем, как и она от его присутствия рядом.

– Значит, вас зовут Фергюс, – сказала Виолетта.

– Да, мисс, – кивнул сержант.

Что с ним было делать?

– Что ж, вы можете найти место в доме, где ни я вам, ни вы мне мешать не будете, – сказала Виолетта.

Ланц мотнул головой.

– Простите. – В голосе сержанта появилась твердость. – Я должен все время быть при вас. Ради вашей же безопасности.

– Это вы так решили?

– Это мы с Ар… с господином Шипером так решили. А вы согласились.

– Я согласилась совсем на другое. – Виолетта вздохнула, потом окинула сержанта оценивающим взглядом. – Ладно, – сказала она, – если вы все время будете при мне…

– Какое-то время.

– Да, какое-то время… Думаю, вам не помешает обычная одежда.

Сержант даже отступил.

– Зачем?

– Затем, что полицейский в мундире, не отходящий от меня ни на шаг, даже для моей прислуги будет выглядеть подозрительно.

Ланц, потерзав мочку уха, медленно кивнул.

– Понимаю.

Они двинулись по коридору. Виолетта – впереди, полицейский – справа и на полшага позади.

Серый свет затекал в окна над белыми цветами. Подходя к лестнице, Виолетта остановила Фергюса.

– Встаньте здесь.

Она указала на дверь в глубине прохода. В зале напротив полчаса назад Шипер посвящал Ланца в свой великолепный план с объявлениями, и Виолетта застала их врасплох, как двух заговорщиков-неудачников.

– Зачем? – спросил Фергюс.

– Чтобы вас в мундире не видели служанки, – сказала девушка, про себя удивляясь недалекости полицейского.

Но оказалось, что скромные умственные способности можно было приписать ей самой.

– Они и так меня видели, – сказал Ланц. – Я их освобождал. Думаю, даже если я сниму мундир…

– Простите, – сказала Виолетта. – Я забыла, что вы явились первым.

– Ничего.

Ланц словно не заметил ее смущения. Ему, похоже, было не до того. Виолетта встала на небольшом балкончике, по обе стороны которого уходили вниз крылья лестницы. В холле на окнах справа и слева от прихожей были широко отдернуты шторы. За стеклами зеленели кусты, виднелись ступени, облицовка фонтана и подъездная дорожка. Тенью промелькнул отъезжающий кэб.

– Асим! – позвала Виолетта.

Индус соскочил с кресла, поставленного под балкончиком прямо напротив парадной двери. Теперь это был его пост. Ни Виолетте, ни Фирне не удалось убедить Асима, что оставшейся в живых молодой хозяйке опасность больше не угрожает. Он только качал своей замотанной в чалму головой и сердито объяснял, что пока хозяйка здесь, он здесь, страж, ружье, а ночью он чинить обувь и немножко спать.

– Шримати!

Асим замер в глубоком поклоне.

– Асим, – перегнулась через перила Виолетта, – у тебя есть мужская одежда?

Индус закивал и заулыбался.

– Как я?

Виолетта представила сержанта в шароварах и длинной рубахе.

– Не как ты. Не как у тебя. Обычная.

– Ботинки есть.

– Одежда. Вот на него, – девушка показала на Ланца.

Асим снова поклонился, сложив ладони.

– Полись.

– Асим, ты понял? Одежда. Брюки и куртка.

– Понял. Не как я.

– Да. Есть?

– Нет.

Виолетта издала сердитый звук.

– Асим! – Стукнув по перилам кулачком, она стала спускаться. Сержант поспешил следом. – Неужели не понимаешь? Одежда!

Индус кивал, пока Виолетта сходила вниз. А когда она с последней ступеньки ступила на каменный пол холла, упал на колени.

– Шримати!

Руки Асима вздернулись над головой. Казалось, он просит о пощаде. Виолетта пожалела, что рядом нет Фирны. Впрочем, и у Фирны не всегда получалось добиться от индуса чего-то вразумительного. Хотя Фирна раздобыла бы необходимую одежду и без Асима.

– Асим! – притопнула ногой Виолетта.

Слуга с готовностью поднялся.

– Здесь, шримати. Здесь Асим.

– Одежду.

Виолетта подергала индуса за рубаху. Тот просиял.

– Одеть?

– Да. – От легкого нажима ладонью Ланц выступил вперед. Виолетта показала на него глазами. – Вот ему.

Асим кивнул.

– Одеть полись?

– Да.

Асим кивнул снова.

– Асим понять!

Он легко освободился от расшитой жилетки и принялся стягивать свою длиннополую рубаху через голову.

– Асим!

Индус замер от вскрика хозяйки.

– Шримати?

В колоколе поднятой рубахи уже скрылась его голова в тюрбане, и он стал походить на диковинное двуногое существо без рук.

– Что ты делаешь? – спросила Виолетта.

– Полись – мое капра, капра полись – Асим, – глуховато, через ткань, ответил индус. – Очень понять!

– Все, не надо, – Виолетта, тронув, заставила Асима опустить рубашку.

Индус исполнил.

– Асим – бевакуф, – с несчастным лицом сказал он.

– Нет.

– Да!

– Асим – страж, – сказала Виолетта, у которой появилась новая идея, где достать одежду для сержанта. – Стой. Охраняй.

– Асим – всегда страж, – с гордостью произнес индус.

– Все, стой.

Асим стукнул себя в грудь.

– Господин сержант, – повернулась к Ланцу Виолетта, – нам вновь придется подняться по лестнице.

– Хорошо.

Полицейский ничем не выдал свое неудовольствие. Сама Виолетта, обратись к ней кто-нибудь с подобной просьбой после того, как ей только что пришлось спуститься, по крайней мере, надулась бы, а то и затаила обиду на человека. Сначала же думать надо!

Что ж, теперь она мысленно могла высказать то же самое себе.

Они вернулись в коридор на втором этаже, и Виолетта повела Ланца мимо памятной гостиной к комнате, в которой жили Пенелопа с женихом. У тетиного жениха, имя которого было Херцог, а фамилия, понятно, Книпс, и задумала позаимствовать одежду девушка. В конце концов, костюмы, что жених Пенелопы понавез с собой, ему уже не пригодятся.

У двери Виолетта перебрала комплект вторых ключей от всех двадцати двух комнат в особняке. Она нашла их у отца в нижнем ящике стола, продетыми в большое железное кольцо. К каждому ключу была привязана короткая лента с подписью, что им открывается. Правда, некоторые комнаты обозначались лишь цифрами, видимо, не заслужив иного. Комната мамы была подписана «Элз», комната Виолетты – «Ви», кабинет – «каб». Залы у лестницы – «зал роз» и «зал темн». Гостиные делились на нижнюю и верхнюю. Еще имелись «кухн», «общ», «клад» и «подв». Путем несложных умозаключений Виолетта выяснила, что комнаты под номерами, скорее всего, являются гостевыми. Осталось только опытным путем определить, какой ключ открывал комнату тети Пенелопы и ее жениха.

Мимоходом ей вдруг подумалось (на мгновение замерев со связкой в руках), что она совсем не чувствует грусти и сожаления по поводу смерти Херцога и его дружка.

Возможно, потому, что они всегда казались ей чужими?

Вот тетя Пенелопа… Ее, конечно, странно звать тетей. Пенни всего на семь лет старше. Поздний ребенок. Потому что маме – тридцать восемь. Впрочем, не важно. К Пенелопе, несмотря на всю ее вредность, Виолетта испытывала чувства родства и близости. Но мужа она выбрала себе – просто кошмар.

– Мисс Оддстоун, – подал голос полицейский.

– Ах, да, – очнулась Виолетта, – простите.

Она загремела ключами в поисках нужного. Кажется, это ключ, помеченный цифрой три. Или четверкой. Дядю Шеймуса мама любила больше своей сестры, как бы это грустно не звучало для Пенни, поэтому лучшая гостевая, скорее всего, досталась ему. А это – первый или второй номер. Нет, второй номер – это дядя Бьерран.

К тому же, вспомнила Виолетта тетя с мужем и его другом с усиками приехали в поместье позже, когда все уже собрались. Она собиралась погостить в фамильном особняке три или четыре недели, а затем поехать к морю.

Виолетта вздохнула. Теперь уж ни моря, ни стихов, ни нарядов.

Ключ под номером три оказался тот, что нужно. Он легко крутнулся в замочной скважине, раздался щелчок. Виолетта распахнула дверь и с трепетом зашла. Комната еще хранила слабый запах духов. Вещи лежали в беспорядке. Казалось, жильцы отлучились на некоторое время и еще вернутся.

На большой, небрежно застеленной кровати лежало домашнее платье. Створки двух гардеробных шкапов по разные от кровати стороны были распахнуты. Огораживая угол с зеркалом на низком столике и приставленным к нему пуфом, секцию за секцией выстраивала деревянная ширма. Одно из кресел было придвинуто к камину. На подлокотнике сгибалась газета. Рядом, на круглой подставке на длинной ножке стояли чашка с блюдцем. В чашке темнел недопитый утренний кофе.

Херцог Книпс очень любил кофе.

– Господин Ланц, – позвала к гардеробу сержанта Виолетта.

– Да?

Виолетта раскрыла створки шкапа шире.

– Выбирайте, – сказала она.

– Я не могу, – мотнул головой полицейский.

– Это на время. Жених моей тети был примерно вашего роста. Вы хотите распугать всех убийц своим мундиром?

Сержант посмотрел ей в глаза.

– Я вообще не думаю, что это хорошая идея.

– Вы про переодевание? – спросила Виолетта.

Полицейский качнул головой.

– Я про идею Арнольда.

– Я же согласилась, – сказала Виолетта. – Я так хочу.

– Вы думали об опасности, которая вам грозит?

– Думала. Выбирайте.

Сержант ткнул, не глядя, в первый попавшийся костюм.

– Этот.

Виолетта посмотрела на довольно легкомысленный, светлый пиджак, прилагающуюся к нему зеленую жилетку и узкие, серые брюки.

– Простите, господин Ланц…

– Да? – Полицейский уже отвернулся от шкапа, словно ему претило заглядывать в чужой гардороб.

– Думаю, вам больше подойдет темный костюм, – сказала Виолетта.

В глазах повернувшего шею сержанта вспыхнула растерянность.

– А я что выбрал?

– Вот это.

Виолетта вытянула пиджак за рукав. Сержант моргнул. Его удивление выглядело комично.

– Простите, нет, это я не надену, – твердо сказал он.

– Я вас и не прошу. – Виолетта нашла силы улыбнуться. Но тут же помрачнела. – Возьмите темный.

Полицейский вгляделся в гардероб внимательней.

– Каждый, наверное, стоит не менее фаунда, – предположил он.

– Как минимум, пять, – сказала Виолетта. – С вышивкой серебром – пятнадцать. Дешевых вещей здесь нет.

– Пятнадцать!

Сержант присвистнул.

– Берите, – Виолетта, видя, что Ланц никак не решается снять костюм с крючка, сама протянула ему подходящий комплект. – Примерьте.

– Здесь?

– Да, за ширмой.

– Я ее только переставлю.

Сержант с минуту возился с секциями конструкции, передвигая ширму так, чтобы образовалось больше свободного места и чтобы Виолетта не смогла за нее заглянуть. Как будто ей это было интересно! Она вовсе ни о чем таком не думала! Что она, кальсон не видела? Папенька, бывало, даже без кальсон…

– Простите.

Сержант вытянул костюм из ее рук.

– Может, мне выйти? – поинтересовалась Виолетта.

– Если можно.

Иронии полицейский не понял.

– Нельзя. Я не хочу оставлять комнату без присмотра.

– Конечно.

Ланц вздохнул и исчез за ширмой.

– Знаете, мисс Оддстоун, – сказал он, выложив ремень, а за ним мундир на верхнюю планку, – я скажу прямо, если вы не против.

– Конечно.

Виолетта отвернулась к окну. Сержант зашуршал одеждой. Брякнула, покатилась по полу монетка. Виолетта смотрела на подъездную дорожку, посыпанную гравием, и всплывающую в стороне беседку.

Ах, мама, мамочка! Как ты любила в этой беседке пить чай!

– Я думаю, это не театральная постановка с переодеваниями, – Ланц прибавил к мундиру рубашку. Она белым пятном отразилась в стекле. – Возможно, вы не совсем отдаете себе отчет в том, во что ввязываетесь, мисс Оддстоун. Все очень серьезно, поверьте. Вас будут пытаться убить.

Виолетта резко повернулась от окна.

– Вы хотите поймать убийц? – спросила она.

– Конечно!

Голова сержанта показалась над ширмой. Он верил в то, что говорил. В его светлых глазах не было и тени сомнения в том, что поимка убийц – всего лишь вопрос времени.

– Я – тоже! – сказала ему Виолетта.

– Но…

– Не стоит меня отговаривать, господин Ланц. Я своего решения не переменю.

– Я понимаю.

Что-то брякнуло на пол.

– Что там у вас? – спросила Виолетта.

– «Уэбли». Револьвер, мисс Оддстоун.

Виолетта фыркнула.

– Вы выронили его?

Голова сержанта вновь показалась над ширмой.

– Вовсе нет, – возмутилась голова. – Я положил его на столик и случайно смахнул. Он упал со столика. Здесь у вас тесно.

– И хорошо вы стреляете?

– Я – четвертый по точности стрельбы на своем участке. Один раз мы даже соревновались со стрелками-стаффордцами!

– А в преступников вы стреляли?

– Да, – сказал Ланц и покраснел. – Два раза.

– И?

Голова скрылась.

– Один раз промахнулся, один раз попал, – раздалось из-за ширмы.

Виолетта вспомнила, как однажды, года три назад, они всей семьей отправились на охоту по приглащению папиного приятеля. Кажется, то была не столько охота, сколько смотрины Виолетты, как перспективной невесты, как она сейчас понимала.

Но папенька пострелял по уткам.

Виолетта с мамой наблюдали издалека. Вспугнутые утки взлетали стаей, пять-шесть птиц, кто куда, в утреннее небо. Папа и дядя Шеймус вскидывали ружья, которые им одолжил папин приятель. Звучали громоподобные выстрелы. Буфф! Буфф!

Дядя Шеймус не попал никуда, а папенька подранил одну утку, которую потом так и не удалось предъявить как трофей. Она скрылась в зарослях.

– Не волнуйтесь, – сказал Ланц, добавляя снятые штаны к мундиру и рубашке, – рука моя не дрогнет.

– Я не волнуюсь.

– Но будет лучше, если вы станете держаться за моей спиной. Хотя бы на открытом пространстве.

– Думаете, я не сумею себя защитить? – спросила Виолетта. – Я – праправнучка Огненного Томаса!

– Я знаю. Но этого недостаточно.

– Нет?

– Определенно, нужно нечто большее, чем старая фамилия.

Виолетта прищурилась.

– А еще, говорят, что возвращаются чудеса.

Сержант за ширмой зашуршал костюмом Книпса.

– Мисс Оддстоун, за последнии дни мне об этом сказали, наверное, сотню раз. Разные люди, но слово в слово. Чудеса возвращаются!

Последнюю фразу он произнес так, будто передавал по секрету ужасную правду. Возможно, именно таким образом делились с ним этой «новостью». Еще и глаза таращили, заложив ноздрю порцией пыли.

– А вы не верите? – спросила Виолетта.

– Нет.

– А вот этому?

Виолетта вскинула ладонь, на которой затрепетал язычок пламени. Она и сама не поняла, зачем это сделала. Решила же хранить свое умение в тайне, но не продержалась и нескольких часов. Хотелось, конечно, уязвить Ланца. А еще хотелось проверить, как быстро подчинится ей огонь. Даже распалять себя не пришлось.

Раз! – и вот он.

Глупо, глупо! А поделать ничего уже нельзя. Не спрячешь же под мышку. Не скажешь: «Это вам показалось, господин полицейский!».

– Что?

Сержант в третий раз всплыл головой над ширмой. При виде маленького пламени, танцующего у Виолетты на ладони, глаза его расширились. Схватившись за секцию, он безотчетно подался вперед.

Дальше произошло следующее: ширма под его весом опасно накренилась, раздался треск, и Ланц грянул на пол как есть, в одних кальсонах, с брюками, зажатыми в руке, придавив собой всю остальную одежду. Крайние секции хлопнули, как крылья. Казалось, ширма попыталась от него улететь, а он поймал ее в последний момент. Дикая ширма, забравшаяся в комнату Пенни и Херцога чем-нибудь подкрепиться.

– Дьявол!

Виолетта фыркнула. Вид копошащегося сержанта был забавен. Пламя на ладони разгорелось, поднялось вверх.

– Вы можете не смотреть? – сказал Ланц сердито, закрываясь брюками.

– Пожалуйста.

Виолетта отвернулась. Ладно, у нее – свое. Теперь как-то потушить… Она напряглась, согнула руку к груди, изгоняя из нее тепло, и сжала пальцы. Струйки пламени просочились, пыхнули прозрачным дымком и вдруг погасли.

Так просто?

Она потискала кисть правой пальцами левой и только тогда почувствовала, как холод начинает грызть ребро ладони. За спиной, судя по звукам, Ланц ставил ширму обратно. Секции постукивали, не слушаясь, одежда падала, Ланц тихо ругался.

– Вы как? – спросила Виолетта, чуть повернув голову.

Краем глаза она уловила, как сержант юркнул за вновь поставленную, приведенную в порядок ширму.

– Сейчас.

– Не торопитесь, – Виолетта сжала и разжала пальцы.

Пальцы замерзали.

– Мне очень неловко.

Сержант за ширмой потопал, брякнула какая-то железка, возможно, пряжка от ремня, сопение утонуло в шорохе одежды.

– Ничего, – сказала Виолетта, – я видела и не такое.

– Вы все-таки молодая девушка…

– Мне почти восемнадцать.

– Я и говорю…

– Я видела голых мужчин во всех подробностях.

Ланц издал горлом странный звук.

– На берегу Старой Эрны, – добавила Виолетта, вспомнив рассказ Фирны. – Студентов, угольщиков… Много кого. Они там купаются.

– Простите, – сержант справился с голосом, – но подробности мне не нужны.

Виолетта вспыхнула.

– Я и не собиралась делиться с вами подробностями! Это вы легли передо мной во всех подробностях, господин Ланц!

– Я еще раз прошу прощения.

Сержант вышел из-за ширмы. В костюме Пенелопиного жениха он выглядел совсем по-другому. Куда-то исчезла угловатость, которую придавал ему полицейский мундир. Пиджак обозначил фигуру. Статный молодой человек. Только худой и хмурый.

– Как вам? – спросил он. – Так лучше?

– Неплохо, – признала Виолетта.

– Брюки узковаты.

– Придется потерпеть. Но я могу распорядиться, чтобы их немного расшили. Или можете примерить какие-нибудь еще.

– Ничего, – сказал сержант, – похожу так.

Виолетта пожала плечами.

– Как хотите. Но гнаться за убийцами, я думаю, в них будет неловко.

Полицейский вздохнул, словно ему не оставили выбора.

– Хорошо. – Он шагнул к шкапу. – Советуйте.

Виолетта встала рядом. Они почти соприкасались плечами.

– У Херцога было…

Виолетта сдвинула ворох костюмов, добираясь до отдельно висящих у боковины брюк. Брюки были в клеточку, в полоску, однотонные светлые, однотонные серые. Жених тети Пенелопы никуда не выезжал без двух чемоданов с костюмами. К ним прилагался саквояж с кальсонами, саквояж с носовыми и шейными платками и два саквояжа с сорочками.

И сумка с чулками.

– Вот, смотрите.

Виолетта сняла с крючка брюки, наподобие галифе расширяющиеся в бедрах.

– Хм.

– Дань военной моде.

Сержант пощупал ткань.

– Херцог был военный? – спросил он.

Виолетта фыркнула.

– Нет! Просто когда на материке все вдруг стали носить галифе, он захотел себе нечто подобное.

Она протянула брюки Ланцу.

– Хорошо, – сказал он и удалился с ними за ширму.

Переодевание много времени не заняло.

– Да, эти лучше, – заявил сержант, появляясь перед Виолеттой в оливкого цвета брюках. – Здесь большие карманы.

Он прошелся по комнате.

– Для всех вы будете моим помощником, – сказала Виолетта.

Брюки не совсем шли к темно-серым пиджаку и жилету, но, пожалуй, это была наименьшая из проблем, что должна ее занимать.

– В кармане, кстати, легко помещается револьвер, – заметил Ланц.

Виолетта нахмурилась.

– Вы слышите, что я говорю?

– А вы?

Сержант подступил к девушке.

– Что я? – Виолетта не подалась назад. – Я себя прекрасно…

– Огонь. Я видел огонь у вас на ладони! Объясните мне…

– Вам показалось.

Ланц мотнул головой.

– Мисс Оддстоун!

Виолетта укусила губу. Вид у сержанта был требовательный, и, несмотря на комичное падение в кальсонах, настроен он был серьезно. И дернуло же ее показать, что чудеса действительно возвращаются! Позерка! Вы не верите в чудеса? Вот вам, вот вам! Огонь из пальцев, искры из глаз! И что теперь делать? Ланц, впрочем, ее нерешительное молчание расценил по-своему. Его светлые глаза расширились.

– Вы нюхаете?

– Что?

– Нюхаете пыль?

Виолетта задохнулась.

– Вы как… Вы что себе… Как это вообще связано?

Полицейский объяснил. Периодически, время от времени, с людьми, в которых есть толика чудесной крови, переданной им по наследству, случается, что употребив чалдонской пыли, они могут «надышать» себе чудесную вещицу, артефакт. Или на короткие мгновения обрести редкую чудесную способность. Например, притягивать вещи. Быть неуязвимым для железа. Или же зажигать огонь.

Никакого отношения к возвращению чудес…

– Имеет! – крикнула Виолетта.

Сержант посмотрел на нее с улыбкой.

– Вы всерьез думаете…

– Я – Оддстоун!

– Это что-то меняет?

– Все!

Смешливое недоверие Ланца в глазах никуда не делось.

– Мисс Оддстоун. В Джеймс-парке полно артистов, которые за несколько перри покажут вам не отличимые от старых чудеса. И огонь, и воды, и золото. И летающих людей, и выскакивающие из воздуха ножи.

– Их всех арестовали, – сказала Виолетта.

Сержант поморгал.

– За что?

– Нюхали пыль!

– Это не такой строгий запрет. Скорее, они торговали ею из-под полы. В любом случае, им дадут плетей и отпустят.

– Возможно. Но чудеса возвращаются. И я – не нюхаю.

– Совсем?

Виолетта вспомнила, как вскрыла коробочку Асима.

– У меня папа любил, а я – нет, – сказала она. – И то, что я могу вызывать огонь, это только начало.

– А потом?

Виолетта посмотрела в глаза Ланцу.

– Я их сожгу.

– Убийц?

– Да. Всех.

– Мисс Оддстоун… Виолетта, – сказал Ланц. – Для наказания убийц есть правосудие. Поверьте, если мы их поймаем…

– То что?

Злость вспыхнула в ней. Только что холодные руки вновь сделались теплыми, потом горячими. Пальцы приобрели малиновый цвет.

Как быстро все менялось!

– Мы их посадим, – пообещал сержант. – Возможно, их казнят. Организаторов – наверняка, это заговор против Бриттарии. Остальные будут гнить в Смитсоновской тюрьме. Или в Шотландских горах. Или в рудниках на болотах. Поверьте, это ничем не лучше смерти. А может и хуже ее. Мало кто возвращается из тех мест.

Виолетта мотнула головой, не соглашаясь.

– Они убили моих папу и маму!

Пальцы на руках вспыхнули, как свечи. Только мизинец на левой задержался на секунду. Ланц отпрянул.

– Ох, черт!

– Видите? – Виолетта всплеснула перед ним руками.

Пламя выстреливало в воздух юркими язычками. Пальцы казались тонкими пережаренными сосисками.

– Как это? – не понял сержант, подавшись назад. Он смотрел на огонь, как зачарованный. – Мисс Оддстоун, у вас руки горят.

Белесый дымок поплыл по комнате.

– Я вижу!

– И вам не больно?

– Нет. Чудеса, да?

– И вы это – сами?

Виолетта рассмеялась.

– Я же говорю, я – Оддстоун!

– Мисс Оддстоун, вы не могли бы… – Ланц опасливо кивнул на пальцы Виолетты, которые принялись-таки брызгать искрами. – Не могли бы на время их потушить?

– Не знаю.

Виолетта напряглась. Загнать тепло обратно оказалось совсем не просто. Она сложила ладони и получила настоящий факел, которым с успехом можно было освещать какое-нибудь мрачное подземелье. Ланц следил за огнем с возрастающей тревогой.

– Мисс Оддстоун.

Он подвинул ее от окна.

– Это чтобы никто не увидел, – объяснил он в ответ на вопросительный взгляд. – Не надо, чтобы видели.

– Я не могу…

Виолетта развела ладони, и капли огня закапали, как смола, на пол.

– Черт! – выругался сержант, отскакивая.

Он охлопал пиджак и затопал по светлому ковру, гася крохотные, разожженные Виолеттой костры. Ворс позади него темнел пятнами проплешин. Дыма стало больше. Дым слоился и неохотно утекал через каминную трубу.

– Сейчас, сейчас, – забормотала Виолетта.

Она сосредоточила внимание на руках, что при Ланце, прыгающем по комнате, было не так и легко. Уже и ладони до запястий стали малиновые. Виолетта чувствовала, как внутри нее, как в паровозном котле, клокочет пар.

Только пар ли? Может, кровь? Кровь Оддстоунов?

Горячо!

– Гасите! – крикнул сержант, где-то на периферии зрения мелькая в свежеприобретенных галифе.

– Как?

Пламя разгоралось, охватывая предплечья. Рукава платья превратились в лохмотья. Жар нарастал. Виолетта испуганно думала, что еще немного, и ее руки обуглятся до костей, и мясо будет соскальзывать с них кусками.

Огонь трепететал, то и дело обмахивая жаром лицо. Справиться с ним она не могла. Целы ли, интересно, брови?

– Может, вода?

Сержант возник перед ней с графином. В графине плеснула вода. Отблески пламени играли на хрустальных гранях.

– Нет, надо…

Виолетта не сразу смогла разобраться в ощущениях.

– Уйдите! – крикнула она.

Ланц пропал. Стукнула оконная рама. Свежий воздух проник в комнату, взбив белесый дым выше.

– Я могу накрыть вас, мисс Оддстоун.

Сбоку распахнулся светлый прямоугольник покрывала. Над ним, как буек на Старой Эрне, торчала голова полицейского. Он где-то успел измазаться. Копоть на щеке походила на залихватский ус.

– Это может помочь.

– Нет, – отвернулась Виолетта, – не то. Я сейчас…

Жар требовал выхода. Значит, будет ему выход! Огонь в ладонях уплотнился, приник. Виолетта поискала глазами, куда бы его направить. В стену? В окно? В камин?

В камин!

Но развернуться она не успела. Огненный шар размером в ладонь сорвался с ее пальцев и, шипя, вонзился в гардеробный шкап. От грохота заложило уши. Осколки створок брызнули в стороны. Шкап покосился. Внутри него затанцевало пламя, поедая весь запас одежды, который привез с собой жених Пенелопы.

– Пожар!

Сержант подскочил, как ужаленный. Он бросился к шкапу, потом от него. Он оказался деятелен и быстр. В руках его вновь появился графин, и порция воды плеснула в гардеробные недра. Впрочем, воды было мало. Взвился пар, но языки пламени пробились снова. Тогда Ланц храбро раскидал пиджаки и брюки, вытаптывая огонь ботинками, а потом сноровисто накрыл ком горящей в шкапу одежды покрывалом и собой.

Виолетта наблюдала за ним с пола, куда опустилась, промахнувшись мимо кровати. Она осталась совсем без сил. Огонь в руках погас. Мысли разбежались. Через несколько секунд ее заколотило от холода. Ноги задергало, зубы заклацали, голова заходила на шее, как будто на пружинке.

Виолетте удалось сжать в пальцах край одеяла, но это было все, на что она оказалась способна.

Ланц приподнялся в шкапу.

– Что с вами, мисс Оддстоун? – спросил он.

– Хл-д-дно, – кое-как выдавила сквозь зубы Виолетта.

Сержант подхватился.

– Камин? Разжечь камин?

Это было смешно. Только что она едва не спалила комнату, и вот уже ей предлагают разжечь огонь по новой.

– Не над-д-до, – выстучала Виолетта.

– А что? Что?

– Ук-к… од-д…

Полицейский понял.

– Укутать?

Он поднял Виолетту, посадил ее на кровать и несколькими быстрыми движениями завернул в одеяло, как в конверт.

– Так лучше?

– Д-да.

Виолетта выглядывала в образованную краями одеяла дыру, как в окошко. Ноги мерзли, но она их хотя бы чувствовала. А вот рук где-то от локтей не ощущала совсем. Они шевелились у груди, у шеи сами по себе.

Ланц обеспокоенно посмотрел на нее в «окошко».

– Как вы, мисс Оддстоун?

– Х-х…

– Холодно?

– Д-да.

– Я даже не знаю…

Сержант на несколько секунд пропал из поля зрения. Вернулся он с ворохом одежды, которую просто обрушил на Виолетту, превращая ее в живой холм, усыпанный юбками, шалями, тряпками.

– Так лучше?

Виолетта не смогла ответить. Ее трясло. Тепло исчезало. Хотелось сжаться, скукожиться, чтобы сохранить в себе остаток этого тепла. Губы плясали, шлепали. Сердце постукивало глухо, с задержкой, словно его стискивало льдом, и оно каждый раз из последних сил заставляло бежать холодеющую кровь по жилам. Пахло костром. Чуть дымилась створка шкапа на полу. Дым уходил в окно.

– Мисс Оддстоун?

Ланц снова заглянул к ней в «окошко». Лицо его вытянулось.

– Вы совсем белая, мисс Оддстоун! – сказал он.

– В-в…

Виолетта хотела сказать: «Возможно», но и одно слово ей не далось.

– Так. Сейчас.

Виолетта почувствовала, как Ланц сел рядом, пролез под одеяло ближе, обнял, прижал ее к себе, даже подсадил себе на колени.

Руки его грубо прошлись по ногам Виолетты, даря странное ощущение чужого, скоротечного тепла. Потом одна нырнула за спину и заскользила между лопаток, то опускаясь к пояснице, то взмывая к шее. Другая же приставила к губам девушки горлышко крохотной, укрываемой в ладони фляжки.

– Пейте!

В другое время Виолетта сочла бы такую вольность возмутительной. И поглаживания, и посадку на колени, и предложение выпить какой-то жидкости неясного происхождения. Но, Херман и Эвх, как было холодно! Так что вместо того, чтобы гневно прошипеть: «Что вы себе позволяете, господин полицейский!», Виолетта просто дала струйке из фляжки протечь в горло. Во рту тут же образовался мерзкий привкус. Как будто она глотнула клопомора, которым лет пять назад обрабатывали спальни, или эмульсии, которой для блеска натирали мебель. Зато стоило напитку достичь желудка…

О! Виолетта даже зажмурилась. Внутри все сжалось и вдруг потекло, задышало, зазвенело теплом.

Огонь! Огонь!

– Кха! – закашляла она. – Как вы это пьете?

– Я не пью, – объяснил сержант, убирая фляжку от ее губ. – Это как раз для таких случаев. Друг посоветовал.

В голове Виолетты поплыл туман.

– Ваш друг – пьяница?

– Врач.

– Я… я доверяю врачам.

– И правильно.

Сержант приобнял Виолетту. Как ни странно, в его заботе не чувствовалось никакого подтекста, никакого влечения или желания. Виолетта испытала благодарность. Руки оттаивали. Клонило в сон.

– Ты же Фегрюс? – спросила Виолетта.

– Да, – ответил Ланц.

– А я – Виолетта. Но лучше – Ви.

– Хорошо. Ви.

Они помолчали. Отогреваясь, Виолетта кивнула на разбитый и обгоревший шкап с ворохом лежащей на дне одежды.

– Так они и умрут, – сказала она.

– Кто?

– Убийцы.

Глава 10

Итак.

Ланц поймал себя за мочку уха. Потеребил. Дернул. Значит, чудеса возвращаются. Приходится признать. Возвращаются.

Служанка с ведром и тряпками пробежала мимо и скрылась за дверью. Другая служанка вынесла ком белья.

Ланц уставился в окно. Окно выходило во внутренний двор, на здание конюшни и хозяйственные постройки. Под навесом темнела поленница. Стояла колода, на которой рубили дрова. Три курицы гуляли по двору как полноправные хозяйки.

Если чудеса возвращаются…

За дверью брякнуло ведро, плеснула вода, сердито вскрикнула Виолетта. Ви, теперь я могу звать ее Ви, напомнил себе Ланц. Огненная Ви.

Он отставил вазу с рододендронами, которых было невозможно много. Видимо, в особняке их любили. Весь коридор в рододендронах. Они, кажется, ядовитые, если он не ошибается. Или эти цветки нет?

На всякий случай Ланц подвинул от себя еще одну вазу.

Значит, чудеса…

– Господин сержант, – позвали его в комнату.

– Да?

Ланц вошел. Запах дыма все еще набивался в ноздри. Виолетта сидела на кровати, по-прежнему закутанная в одеяло. Лицо ее было напряжено. Служанка мыла пол, полный сора и хлопьев сажи. Ковер был подвернут.

– Вы можете вернуть створки на место? – попросила его Виолетта.

– В шкап?

– Да.

– Они, честно говоря, в плачевном состоянии, – сказал Ланц, разглядывая остатки гардероба. – Чтобы починить их, нужен мастер.

– Я знаю. Просто поставьте их туда.

– Хорошо.

Ланц взял лежащую на полу обгоревшую дверцу и поместил в компанию к упавшей полке. Второй дверце досталось меньше, она висела на одной петле. Ее Ланц просто завернул внутрь шкапа.

– Вы должны пообещать мне, что в дальнейшем будете внимательны, – сказала Виолетта, глазами указывая на служанку.

– Да, конечно, – кивнул Ланц.

– И не оставите свечу в шкапу.

– Ну…

– С вашей стороны это было безрассудно.

Взгляд Виолетты говорил, что Ланц должен согласиться с такой трактовкой причин случившегося пожара.

– Я виноват, – склонил голову он.

– Это несомненно.

Служанка, нырнув с тряпкой к полу, наградила Ланца осуждающим взглядом. На коленках она завозилась у окна и перед камином.

– Дело в том, – сказал Ланц, пытаясь выстроить стройную историю, – что когда вы разрешили мне воспользоваться гардеробом господина Книпса…

– Потому что по настоянию господина энсина согласилась на ваши услуги, – подсказала Виолетта.

– Э… да. Я стал выбирать себе костюм. И когда примерил этот…

Виолетта кивнула.

– Забыли о свече.

– Совершенно верно, – сказал Ланц. – Я совершенно не думал, что там все так быстро вспыхнет. Видимо, некоторые материалы были горючи, как порох.

– Возможно, в карманах пиджаков господина Книпса сохранилась пыль. Он любил нюхать, где заблагорассудится и часто использовал карманы, как пыльницы.

– О! Тогда пыль вполне могла повлиять!

Виолетта качнула головой.

– Хорошо, что я оказалась рядом.

Ланц вздохнул.

– Мне жаль. Я вижу, как это на вас подействовало, мисс Оддстоун. Эти языки пламени… Огонь прямо в комнате!

– Мне и сейчас не по себе, – призналась Виолетта. – У меня нервный озноб. Как вас зовут? Фергюс?

– Да, мисс.

– Раз уж вы приставлены ко мне, Фергюс, то можете называть меня Ви.

– Э… Да, с радостью, мисс Оддстоун.

– Ви.

– Ви.

Виолетта поднялась.

– А теперь, Фергюс, будьте добры проводить меня вниз.

– Конечно.

Ланц придержал дверь. Виолетта, отбросив одеяло, пересекла комнату. Вид у нее еще был бледноватый, но Ланц заметил, что держалась она, несмотря на свой юный возраст, очень взросло. Как хозяйка. Как человек, который не может себе позволить ни долгого уныния, ни растерянности, ни неуверенности, ни отчаяния. У этой Виолетты, собранной и целеустремленной, не было почти ничего общего с девушкой, что день назад со слезами на глазах требовала у него отпустить ее к родителям.

Ланцу показалось, что нынешняя Виолетта даже повыше.

– Мэнни, – распорядилась она, обратившись у двери к служанке, – прибери здесь все. Смените постельное.

– Да, мисс, – сказала служанка.

– И пусть Хэлтон посмотрит шкап.

– Да, мисс.

Они пошли коридором. Виолетта – впереди. Ланц – слева и на полшага сзади. Навстречу им семенила еще одна служанка с ведром.

– Джейн?

– Бетти, – склонилась женщина перед молодой хозяйкой.

– Помоги Мэнни с уборкой, – сказала Виолетта.

– Да, мисс.

Служанка проскользнула мимо. Мелькнуло темное платье.

– Сможете быть все время при мне, Фергюс? – спросила Виолетта, когда они приблизились к лестнице.

– Я постраюсь, – сказал Ланц.

Виолетта положила руку на перила.

– У меня сейчас сложное время. Все требует внимания и участия. Лишние глаза и руки мне бы не помешали.

Ланц улыбнулся.

– Поэтому я и здесь.

Они спустились. Асим встал из кресла.

– Шримати…

– Да-да, сторожи, Асим.

– Асим – скала!

Индус пристукнул прикладом своего ружья. Он был серьезен, но для Ланца выглядел комично. Если выстрел из ружья при нападении и последует, то, скорее всего, он будет единственным. Второго выстрела Асиму сделать просто не дадут. И сидеть, пожалуй, лучше не в кресле, а за креслом, как в засаде.

Следуя за Виолеттой, Ланц, впрочем, оставил это мнение при себе. Пройдя через холл, девушка повернула направо. Подошвы ее туфель то постукивали по каменным плитам, то мягко скользили по ковровым дорожкам.

– Куда мы идем? – спросил Ланц.

Виолетта выглянула в окно.

– Гулять.

– Я не уверен… – произнес Ланц.

– Это будет небольшая прогулка. – Виолетта выразительно посмотрела Ланцу в глаза. – Не все же можно обсуждать в доме!

– Почему?

– Потому что!

Они миновали несколько закрытых комнат, повернули вглубь дома и повернули еще раз, оказавшись у двери, предназначенной для прислуги. Здесь стояли сапоги и ботинки, висела одежда.

Виолетта сняла с вешалки короткую накидку и завернулась в нее.

– Идемте.

Дверная ручка под ее ладонью ушла вниз. В проем плеснуло дневным светом. Виолетта сбежала по коротким ступенькам. Дорожка вела в сторону, к высокой ограде из железных прутьев на кирпичном основании, но, не доходя до нее, под прямым углом втискивалась между изгородей из подстриженных кустов.

– Сюда.

Середина весны баловала теплом. Зелени было предостаточно. На близкой лужайке растения образовывали геометрические узоры. Правда, цветов было мало, они еще только-только распускались.

Было ветрено. Ланц запахнулся в свой новый пиджак. Дорожка шла вокруг фонтана и подъездной площадки, соединяясь далее с дорожкой аллеи, устремленной к воротам. Две гуляющие парочки могли разойтись свободно.

– Почему все-таки нельзя в доме? – спросил Ланц.

Он пошел вровень с девушкой.

– Потому что это не для чужих ушей.

– Вы о своем умении управляться с огнем?

– Я не хочу, чтобы прислуга меня боялась, – сказала Виолетта, кутаясь в накидку. – И вообще обсуждала мои способности.

– Поэтому вы устроили весь этот цирк с моим участием?

– Да.

Ланц вздохнул.

– Я получаюсь недалекого ума человек. Поставил свечку в шкап!

Виолетта качнула головой.

– Простите, Фергюс. Я не придумала ничего лучше.

– А что такого страшного в вашем умении? – посмотрел на девушку он. – Мне кажется, это как раз очень здорово.

Тень набежала на лицо Виолетты.

– Я пока плохо умею управлять им. Что если оно пропадет также внезапно, как появилось? Что если это кратковременное умение, вызванное…

Горло ее словно стиснула невидимая рука.

– Да, понимаю, – сказал Ланц.

– У папы его совсем не было, а у мамы проявилось лишь раз или два. За всю… За все время. – Виолетта коснулась его плеча. – Поэтому я прошу вас, Фергюс, хранить мой секрет, пока я сама не решу его открыть. Не говорите о нем никому.

– Даже Службе охраны?

– Да.

– Даже Арнольду?

– Кому?

– Арнольду Шиперу. Мы вместе…

– Простите, Фергюс, я запомнила только фамилию. Конечно, ему тоже.

Незаметно они дошли до начала аллеи. Ланц заоглядывался. Ему вдруг подумалось, что если от ворот вылетит кэб с убийцами, то добежать до особняка они просто не успеют. А среди кустов и деревьев долго прятаться не получится.

– Я думаю, дальше нам идти не стоит, Ви, – сказал он.

– А мы туда и не пойдем.

Виолетта перебежала по гравию и заступила на дорожку с другой стороны площадки.

– Ви!

Стиснув револьвер в кармане галифе, Ланц двинулся следом. Его беспокоили перемены в состоянии девушки. А после того, как он стал свидетелем настоящего огненного представления, и она сама.

– Ви! – Он догнал ее на дорожке.

– Нам туда.

Виолетта показала на беседку, находящуюся на равном удалении и от воротной арки, и от особняка.

– Что там? – спросил Ланц.

– Там нам никто не помешает.

– Что ж…

Беседка представляла собой воздушную конструкцию, из восьмиугольного основания тянулись вверх, на высоту семи или восьми футов столбы, на которые опиралась сводчатая крыша, увенчанная шпилем. Промежутки между столбами по периметру были закрыты шпалерами и узорчатыми панелями разной высоты. Сквозь них беседка с мягкими скамьями и низким столиком просматривалась навылет.

Отстреливаться в ней было делом пропащим.

– Сюда, – Виолетта шагнула в беседку и уселась на скамью с кожаным сиденьем.

Ланц опустился напротив.

– О чем вы хотели поговорить?

Виолетта наклонила голову.

– Я бы хотела, Фергюс, чтобы вы вели себя со мной, как с взрослой.

– Ви, вам нет и восемнадцати. При всем моем желании…

Девушка отвернулась, и Ланц умолк.

– Мне кажется, я повзрослела, – сказала Виолетта. – Говорят, что несчастья и нужда сильно старят человека. Я чувствую себя на сто лет.

– Ви.

Ланц вздохнул. Слова утешения казались неуместными и фальшивыми все до одного. Что можно обнадеживающего сказать человеку, потерявшему своих родных? Что все еще образуется? Ну да, и мертвые оживут. Или что надо быть сильной? Как будто это не понятно и так. Где только взять эти самые силы?

– Мама любила сидеть здесь, – грустно произнесла Виолетта.

Она смотрела в сторону воротной арки, что едва виднелась за деревьями. Ветер задувал сквозь многочисленные отверстия. Виолетта ежилась и сжималась под накидкой. Накидка была вытертая, худая.

– Холодно? – спросил Ланц.

Сначала Виолетта, видимо, хотела ответить отрицательно, даже вздернула подбородок, но наткнулась на взгляд Ланца, и просто кивнула.

– Да. После огня всегда холодно. Я думала, что отогрелась…

– Тогда вот что.

Ланц снял пиджак и решительно набросил его на плечи девушке. Подтянул борта и сцепил их пуговицей, чтобы не разошлись. Виолетта наблюдала за его действиями, приоткрыв рот. Потом покраснела.

– Вы как будто ухаживаете.

– Ну, в другое время…

Ланц усмехнулся и помотал головой. Ему стало смешно и горько от мысли, что он, Фергюс Ланц из Норриджа, без капли чудесной крови, в детстве знавший только труд и побои распорядителя в работном доме, четыре года месивший улицы Лоннтауна простым констеблем и только благодаря своему усердию и протекции Англома Бирса получивший сержантский чин, мог при знакомстве претендовать на что-то большее, чем поднести багаж или отдать честь, вытянувшись в струнку.

– Мисс Оддстоун, я не думаю, что вы могли бы обратить на меня внимание. Я – полицейский, вы… Вы – Оддстоун.

– Ну и что? – сказала Виолетта. – Сейчас другие времена, Фергюс. Границы стираются. Мой папа, например, хотел выдать меня за фабриканта. Не за продолжателя старой фамилии, а за обладателя годового дохода в пятьдесят тысяч фаундов в год.

– Ого.

– Он хотел выгодной партии.

Ланц обернулся на особняк.

– А нас видно из дома?

Виолетта посмотрела туда же.

– Да, из верхних окон. Но без подробностей. И то, если только наблюдатель обладает очень острым зрением.

Ланц поерзал.

– Я не хотел бы вас скомпромитировать.

– Перед кем? Перед слугами? – Виолетта позволила себе мимолетную гримаску. – Поверьте, это самое меньшее, что меня заботит. Даже если они растрезвонят по знакомым, что я сидела в беседке с сержантом полиции, это никак не повлияет на мое положение. Я сейчас для всяких женихов – лакомый кусочек.

– Серьезно?

Виолетта кивнула.

– Сирота из старой семьи «чудесников», с поместьем, несколькими участками земли и небольшим доходом.

– И все же. – Ланц потер плечо, которое захолодело от ветра. – Думаю, нам не стоит здесь задерживаться.

– Конечно. Вы сами-то не замерзли?

Ланц улыбнулся.

– Рубашка тоненькая. Но пока держусь.

– А у меня – вот.

Виолетта выпростала руку из-под пиджака и накидки и показала обгоревший рукав платья.

– То есть, огонь может сжечь и вас? – спросил Ланц.

Виолетта повертела ладонь перед глазами, рассматривая ее.

– Нет, я не думаю. Пальцы, видите, целые. Они, правда, становятся малиновые…

– Я видел.

– Но потом остывают.

– И не больно?

– Нет. Только после огня кажется, будто тебя поместили на ледник. Или омывают талой водой. Очень холодно.

Ланц хмыкнул.

– Похоже, чудеса возвращаются.

– Вы сами были свидетелем.

– Это точно. Но, честно говоря, Ви, я до сих пор сомневаюсь, что видел то, что видел. Уж очень это…

Ланц не нашел подходящего слова.

– Невероятно? – подсказала девушка.

– Да! Именно! Невероятно. Безумно.

– Хотите, покажу снова? – выставила руку, растопырив пальцы, Виолетта.

Ланц отшатнулся.

– Простите, – сказала Виолетта, – глупая шутка.

Они помолчали. Ланц смотрел, как девушка, уперев взгляд в ладони, безжалостно тискает пальцы.

– Возвращаемся? – спросил он.

Виолетта покивала, но не сдвинулась с места. Она глубоко задумалась, лицо ее было напряжено, губы сжались. Черт! Она сейчас заплачет, понял Ланц. Заплачет! Уверенная хозяйка, повзрослевшая мисс, сидящая перед ним, пропала, как пыль в квартире господина Лафона, стоило только отдернуть шторы. Вместо нее Ланц обнаружил несчастного, одинокого ребенка, на которого свалилось большое горе.

Пусть даже ребенку было почти восемнадцать.

Слепец!

– Ви!

Виолетта подняла голову. Глаза у нее были сухие.

– Фергюс, я хочу попросить вас еще об одном одолжении.

– Каком?

– Вы кажетесь мне честным человеком.

Ланц усмехнулся.

– Вы совсем не знаете меня, Ви.

– Может быть. Но вы уже один раз выручили меня.

– Со свечой?

– Да.

– И что же теперь?

– Я хочу попросить вас… – Виолетта куснула губу. – Мне нужно овладеть моей способностью. Я пока плохо с ней управляюсь.

Ланц нахмурился.

– Не понимаю, как я… – В глазах его мелькнуло озарение. – Вы хотите использовать меня в роли мишени для своих огненных снарядов?

– Что вы! Нет! Мне нужен помощник.

– Я все же не совсем…

– Фергюс, вы просто нужны мне рядом.

– А прислуга? – спросил Ланц. – По-моему, со всеми неожиданностями ваши служанки справятся куда как лучше меня.

Виолетта тряхнула головой.

– Я же сказала, что не хочу их посвящать. Я никого не хочу в это посвящать. По крайней мере, пока.

– Ну, хорошо.

Тонкая вертикальная складка проступила на лбу девушки.

– Понимаете, что-то внутри… Я не знаю, – растерянно произнесла Виолетта. – Мне кажется, – она перешла на шепот, – что это не я…

– А кто?

– Огненный Томас! Он говорил со мной через кровь!

Ланц тронул мочку уха.

– Ви, вы уверены?

Виолетта кивнула.

– Я видела его во сне. Сразу, как только мое умение проявилось в первый раз. Он пришел посмотреть на меня.

– Возможно, это память крови.

– Вы знаете о таком?

– Я стараюсь быть логичным, Ви, – сказал Ланц. – О том, чтобы чудесники из прошлого вселялись в живых людей… Нет, о таком я ни разу не слышал.

– Но чудеса возвращаются.

– Да, и ваш сон, видимо, говорит о том же. Но что он сказал? Я про вашего далекого родственника.

Виолетта задумалась, вспоминая.

– Сейчас… – Она приложила пальцы к уголку губы. – Я, кажется, ему нагрубила. Он… Он представился, что-то произнес про силу…

– А вы?

Виолетта подняла испуганные глаза на Ланца.

– А я пообещала сжечь его.

– Как вы интересно общаетесь с людьми во сне.

– Я…

Сожаление скомкало лицо Виолетты. Ланц накрыл ее ладонь своей ладонью.

– Я все же думаю, что вам не о чем беспокоиться, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно убедительнее. – Или вы почувствовали угрозу, исходящую от него?

– Как раз нет!

– Возможно, это просто проявление последних, не самых радостных событий в вашей жизни, Ви. Такое бывает. Моя мать часто видит своего отца во сне. Она рассказывала, что отец периодически хочет ее поколотить. Или сидит и смотрит, не двигаясь. Он мертв уже двенадцать лет. А ваш предок – все триста.

– Он назвал меня сильной и глупой.

– Может, он явится к вам еще и научит тонкостям умения?

Виолетта порывисто поднялась.

– Я не хочу ждать!

Ланц подумал: конечно. Тут не помощник нужен, а нянька. Перемены настроения хозяйки поместья его озадачивали. Может, действительно, Огненный Томас пытается взять ее тело и мысли под контроль? Чем не сюжет для фантастического романа?

Ох, бред.

– Ви!

Он сбежал вслед за девушкой по ступенькам, но на дорожке, ведущей к дому, ее не обнаружил. Ланц завертел головой. Что за прятки? Куда она скрылась? Спряталась за изгородью из кустов? За одной из лип?

– Ви!

– Не кричите, Фергюс, – услышал он.

Голос Виолетты раздался чуть позади.

– Ви, где вы?

Ланц сошел с дорожки в пролом между ветками терновника и через несколько ярдов оказался в выемке у каменного основания беседки, скрытой со стороны воротной арки орешником и деревьями аллеи, а со стороны особняка – небольшим возвышением. Виолетта стояла на песчаной площадке, усыпанной листьями и ветками.

– Вы хотите устроить тренировку здесь? – спросил Ланц.

– Нет. Здесь есть ход.

Виолетта нажала на чуть выступающий из стены камень, и часть основания сместилась в сторону, открывая узкий провал.

– Ничего себе! – сказал Ланц.

Из провала пахнуло землей и сыростью.

– Это старый тайный ход, – объяснила Виолетта, шагнув во тьму. – Он ведет к дому. То есть, из особняка – сюда. Раньше, при дедушке, на этом месте стоял сарай с разной садовой утварью, но я его плохо помню. А беседку построил уже папа.

– Ход на случай осады?

– Наверное.

Ланц шагнул за девушкой. С крохотной площадки вниз ныряли едва видимые ступеньки.

– Фергюс, дерните рычажок, – попросила Виолетта, обернувшись и белея лицом.

– Сейчас.

Ланц огляделся. Крохотную скобу в стене слева на высоте груди он нашел, только ощупав камни ладонью.

– Так?

Он потянул скобу на себя, что-то щелкнуло, и стена встала на место, отрезав молодым людям дневной свет. Сделалось оглушительно темно.

– Ви, – позвал Ланц.

– Спускайтесь за мной, – сказала Виолетта.

Храбрая девушка!

Каблуки ее ботинок стукнули где-то ниже. За время своей службы Ланц бывал в куда более неприятных обстоятельствах, и горел, и плавал в Лоннтаунских нечистотах, но полная темнота его все же здорово нервировала. Хорошо, лаз был такой узкий, что его можно было контролировать плечами.

– Ви, а факелы тут предусмотрены?

Ланц принялся осторожно спускаться. Из-под ног сыпались камешки и земля.

– Раньше были свечи, – сказала Виолетта, – но их съели мыши. Я помню, папа ругался на мышей.

– Тогда хотя бы спички. Простите, я ни черта не вижу.

– Сейчас.

В нескольких футах впереди вдруг затеплился огонек. Ланцу стали видны шороховатые стены и невысокий свод.

– О, наконец-то!

Он одолел последние ступеньки не такой уж и протяженной лестницы и очутился на продолговатой площадке. Огонь выхватывал из темноты старые бочки и разбитые ящики, сложенные у стен.

– Нашли факел? – подошел к девушке Ланц.

– Почти. – Виолетта продемонстрировала спутнику пальцы, на которых трепетали язычки пламени. – Я сама себе факел.

Лицо девушки в зыбком свете то и дело меняло черты.

– Это уж точно.

Ланц направился к закрывающей ход решетке. Под его рукой та со скрипом открылась. Во тьме капала вода.

– Нам сюда?

– Да, – сказала Виолетта. – Это единственный путь. Только, наверное, будет лучше, если я пойду первой.

– Пожалуй, – отступил в сторону Ланц. – Я не настаиваю.

– Вы только не отставайте, Фергюс.

Пламя на пальцах Виолетты разгорелось сильнее.

– Я постараюсь.

Ход был длинный и не совсем прямой. Он делал непонятные зигзаги, забирая то вправо, то влево. Возможно, копатели обходили камни или твердую породу. Ланц прикинул, что до особняка от беседки должно быть не больше двухсот ярдов. Скорее всего, не больше ста пятидесяти. Это сто пятьдесят шагов. Как минимум, сорок они уже отшагали. Виолетта шла, не останавливаясь. Блики взлетали над ее головой. Впереди слышался писк и осыпание земли.

– У вас там мыши? – спросил Ланц.

– Да, – ответила Виолетта.

– Не боитесь?

– Они меня боятся больше. И бегут от огня.

– Тогда я спокоен.

Несколько десятков шагов они проделали в молчании. Пол был неровный, и Ланц следил за тем, чтобы не запнуться. Опершись о стену ладонью, он всю испачкал ее в грязи. В одной рубашке, хоть и хорошего качества, Ланц продрог.

– Фонтан, – сказала вдруг Виолетта.

Она посветила рукой в сторону, и Ланц увидел полость, в которой под потолком вокруг серого дна фонтанной чаши, подпертой постаментом, сплетались ржавые трубы. Темнели шестерни какого-то давно не работающего механизма.

– Как у вас тут все… – пробормотал Ланц.

– Двадцать ярдов – и подвал, – сказала Виолетта.

Они двинулись дальше. Ход сделался шире. Стены стали гладкими, плотно пригнанные каменные плитки формировали простой узор. То, что они оказались в границах особняка, Ланц понял по промелькнувшей толстой каменной плите и своду, поднявшемуся выше над головой. Виолетта повернула.

– Сюда.

Короткий коридор привел их в тупик, к стене, сложенной из обмазанных раствором камней. Пламя на пальцах Виолетты горело ровно, показывая, что случайного тока воздуха в невидимую щель нет.

– Что теперь? – спросил Ланц.

– Сейчас.

Виолетта нахмурилась, изучая стену.

– Здесь точно есть выход? – постучал по камням Ланц.

Виолетта привстала на носки, повела рукой. Язычки огня заплясали под сводом.

– Надо вернуться, – сказала она.

– В беседку? – сделал большие глаза Ланц.

– Нет, – со смешком произнесла Виолетта, – вы уж совсем, Фергюс. Мы просто прошли нужное место.

– Понял.

– Мне папа показывал, а я забыла.

Виолетта повернула назад. Ланц пропустил закусившую губу девушку и побрел за ней следом. Дошли до угла.

– Здесь, – сказала Виолетта.

Она уперлась в участок стены ладонью.

– Помочь? – спросил Ланц.

– Конечно!

– Уже!

Ланц налег плечом. Стена дрогнула, но выстояла. Правда, чувствовалось, что в ней есть слабина. Еще немного, и прекратит сопротивление.

– Волосы мне не опалите, – буркнул Ланц, упираясь в стену с новой силой.

– Я тогда лучше буду просто светить.

– Да, хорошо.

Виолетта отступила, и места сразу стало больше. Тень головы Ланца уплыла к стыку. Блики запрыгали по камням.

– Не шевелите рукой, – попросил Ланц.

– Я не шевелю, – сказала Виолетта. – Это огонь.

– Я понял.

– И рука немеет.

– Что это значит? – обернулся Ланц.

– Думаю, что скоро мы останемся в темноте.

Будто в доказательство, пламя на пальцах у девушки замерцало.

– Дьявол! – выругался Ланц.

В выступающей плитке на полу он нашел опору для ног, с размаха вбил плечо в стену и, сжав зубы, давил, пока камни под его рукой не подались. Щелкнуло, холодным воздухом Ланцу дохнуло в лицо, в бликах огня проступила вертикальная балка.

– Это винный погреб, – сказала Виолетта, смело шагнув мимо Фергюса в темноту.

– Вином не пахнет.

Ланц с трудом вдвинул часть стены обратно. На каменном полу обозначились царапины.

– Мы давно его не используем.

Под пламенем из пальцев проходящей Виолетты появлялись и пропадали ниши, всплывали бока и торцы бочек, балки, стены и шпалеры возникали из темноты. Паутина свисала кружевом. Шаги порождали отзвуки.

– У дедушки была мечта заставить весь погреб бочками, – сказала Виолетта. – Он очень любил вино.

– Что же ему помешало? – спросил Ланц, следуя за девушкой.

– Он умер.

– Простите.

– Нам, кажется, сюда, – сказала Виолетта, повернув во тьму, из которой тут же проросла каменная арка.

– Кажется? – спросил Ланц.

– Я была здесь всего три раза.

– Надеюсь, мы не заблудимся.

– Что вы, Фергюс! Винный подвал небольшой, где-то на треть дома.

– На треть? – У Ланца едва не подкосились ноги. – Херманн и Эвх!

Виолетта остановилась. В глазах ее плясали отраженные язычки пламени.

– Все, я вспомнила!

Она взяла правее, обогнула каменную опору, прорастающую из пола к потолку, и буквально через десяток шагов привела Ланца к лесенке о шести ступеньках, поднимающихся к узкой дверце.

– В-в-все!

Пальцы Виолетты погасли. Несколько мгновений Ланц стоял в полной темноте, потом из нее кое-как вылепилась дуга свода, потому что дверца имела щель, идущую поверху. За дверцей не то, чтобы было светло как днем, но, кажется, имелось какое-никакое оконце. Ланц взбежал по ступенькам.

– Виолетта! – позвал он.

Девушка не ответила.

Ладно, подумал Ланц. Сначала – выйти. Он попробовал открыть дверь. Она оказалась заперта снаружи. Причем, судя по звяканью железа в ответ на толчки, заперта на засов. Ну и что дальше? Кричать? Какого черта они вообще потащились по тайному ходу, не удостоверившись, что из него можно выбраться?

– Эй! Кто-нибудь!

Он прислушался. Ни шороха шагов, ни голосов, даже отдаленных. Похоже, прислуга здесь и не появляется.

– Виолетта!

Ланц спустился со ступенек и нашел девушку съежившейся у одной из опор. Зубы ее стучали. Дыхание было прерывистым. Час от часу не легче!

– Ви, что случилось? – подсел к ней Ланц.

Руки ее наощупь были как ледышки. Виолетта обнимала колени, стараясь вжаться сама в себя.

– Ви!

Ланц затормошил девушку. Она подняла лицо.

– Н-не рассчит-тала, – прошептала Виолета. – Х-х…

– Что?

– Холод-дно.

– Понял.

Ланц поднялся к дверце и несколько раз ее пнул. На каждый пинок раздавалось звяканье засова.

– Эй! – крикнул Ланц. – Слышит меня кто?

Ответа не было.

Черт! Дернув мочку уха, он вернулся к Виолетте. Девушка склонилась еще ниже. Дыхание вырывалось едва видимым парком.

– Ну-ка, ну-ка! – Ланц притянул Виолетту к себе. – Не спать!

– К-как же… – слабо улыбнулась Виолетта.

– Ви!

Ланц встряхнул девушку. Даже сквозь пиджак, накидку и платье ее тело обжигало холодом. Голова Виолетты безвольно болталась.

– Ви!

Ланц довольно бесцеремонно сорвал с девушки свой пиджак, накидку и обнял ее, стараясь согреть своим телом. Накинул одежду на себя. Руки его при этом принялись грубо шарить по животу, груди и ногам Виолетты.

– Вот так… так…

Ланц растирал, вминал ладони в девушку, исступленно массируя и не заботясь о том, как это можно воспринять. Было важно, что под его руками отдельные части тела Виолетты начинали теплеть.

– И здесь…

Ланц повернул Виолетту. Так можно было заняться ее спиной.

– Не трясите, – попросила она, морщась, когда он с усилием повел ладонью по позвоночнику девушки.

– Тебе… Вам лучше, Ви? – спросил Ланц.

Рука его не остановилась и продолжила скользить вверх и вниз, заставляя Виолетту прижиматься к нему все теснее.

– Немного.

Ланц выдохнул.

– Вам стоит быть осторожнее со своей способностью.

Рука устала. Он встряхнул ее.

– Еще, – попросила Виолета.

– О, так вам именно для этого нужен помощник?

– Фергюс.

– Не смешно? Жаль. Сейчас. Дайте чуть-чуть… – Ланц сжал и разжал пальцы. – Хочу заметить, мы в подвале, и здесь холодно.

Он снова принялся массировать спину девушки, то поднимаясь к тонкой шее и заколотым на затылке волосам, то опускаясь к ягодицам.

– Я – д-дура, – сказала вдруг Виолетта.

– Ну… – Ланц не нашелся, что ответить.

Он переменил руку. Волосы девушки мазнули по лицу.

– Раньше мы ходили из д-дома в б-беседку…

– Так.

Ланц размял плечи Виолетты, чувствуя, как под ладонями они становятся мягче, а подушечки пальцев все меньше колет холодом.

– И п-поэтому дверь всегда б-была открыта.

– Ясно.

– Я не п-подумала.

– И что теперь?

Ланц подсадил Виолетту на ступеньку и занялся ее ногами. От бедер до ступней, от бедер до ступней.

– Вы меня уже так облапали, – сказала Виолетта, – что, по-хорошему, должны предложить мне руку и сердце.

– А вы согласны?

Виолетта вздохнула.

– Вы слишком молоды. Меня хотели выдать за пятидесятилетнего.

– Да, тут я не конкурент.

Ланц еще какое-то время мял и оглаживал ноги девушки, потом с трудом разогнул спину. Оказалось, вспотел и замерз одновременно.

И устал.

– Как вы, Фергюс? – спросила Виолетта.

Ланц подсел к ней на ступеньку.

– У меня такое чувство, будто я целыми днями только и делаю, что спасаю вас от холода. Это не так-то просто.

Виолетта прислонилась к нему.

– Мне уже лучше.

– Это хорошо.

Ланц поежился. Виолетта поймала его за руку.

– Вы сами, как ледышка! – воскликнула она.

– Вы лучше скажите, как нам отсюда выбраться, – кивнул на дверцу Ланц. – Если я ударю сильней, меня услышат?

– Нет, там глухой коридор.

– Черт!

– Так, постойте…

Теперь уже Виолетта заводила своими ладонями по спине Ланца.

– Я думаю, есть два способа, – сказала она. – Первый – это найти какую-нибудь жердь или железный штырь.

– Зачем? – спросил Ланц.

Под руками Виолетты спина чуть-чуть, но отогревалась.

– Все просто, – сказала девушка. – Мы будем бить в потолок, чтобы нас услышали. Я примерно знаю, где кухня и комнаты для прислуги.

– Если перекрытия толстые, вряд ли мы достучимся.

– И на кухне все время шум и звон.

– Вот именно!

– Тогда второй способ. – Виолетта заставила Ланца продеть руки в рукава пиджака. – Мы вернемся в беседку!

– Согласен. Только… – Ланц попытался разглядеть лицо девушки. – Там все замки можно открыть изнутри?

Виолетта кивнула.

– Да.

– Тогда лучше с этим не тянуть, – сказал Ланц.

Он поднялся. Но разглядеть во тьме хоть что-то, отступив от лестницы дальше, чем на несколько футов, было невозможно. Найдут ли они прежний проход во тьме? Если уж Виолетта была в подвале всего три раза…

– Ви, – сказал Ланц, – здесь точно нет факела или лампы?

– Были. Но, наверное, ничего не осталось.

– И как мы вернемся? Нам нужен огонь.

– Я знаю.

Голос у Виолетты был грустный.

– Ладно. – В пиджаке было теплее, и Ланц подумал, что любое движение будет ему только на пользу. – Я поищу вокруг.

Он пошел от лестницы вдоль стены.

– Фергюс! – позвала Виолетта.

– Да? – отозвался он.

– Помните, вы мне давали…

– Что?

– Во фляжке.

– Черт! Да!

Ланцу и самому было бы неплохо глотнуть! Он охлопал карманы и запоздало сообразил, что на нем не полицейская форма, а чужой костюм.

– Я не переложил фляжку, Ви.

Послышался вздох.

– Тогда не уходите далеко.

– Я рядом. Я чуть-чуть вижу.

Ланц действительно видел во тьме смутный силуэт балки поблизости. Правда, дальше не видел ничего.

Что-то прыгнуло из-под ноги. Ланц пошарил носком ботинка. Ничего. В голове не было ни одной дельной мысли. Он продвинулся еще на несколько футов в темноту, поймал лицом свисающие нити паутины и повернул обратно.

Нет, нужен свет.

– Виолетта?

– Фергюс!

Голос девушки прозвучал совсем не оттуда, откуда Ланц ожидал. Видимо, он, отступив от стены, ушел к центру подвала.

Темнота.

Бамм!

Что-то прокатилось по каменному полу, встретившись с ногой Ланца. Ланц пригнулся от неожиданности. Предмет прогремел по плиткам и затих в стороне. Бочонок? Ведро? Кажется, ведро.

– Фергюс!

В голосе Виолетты слышался испуг.

– Все в порядке, – сказал Ланц. – Я сшиб ведро.

– Вы возвращаетесь?

– Да.

Оказалось, отошел он не так далеко. Стоило ему сделать два шага, и за опорой, уходящей под потолок, открылись и ступеньки, и дверца, и Виолетта, стиснувшая накидку.

– Здесь нет никаких окон? – спросил Ланц.

– Нет.

– И что будем делать?

– Я… я попробую…

Виолетта подняла руку.

– Что, опять? – Приблизившись, Ланц успел сжать ее пальцы.

– Я попробую, – упрямо заявила Виолетта.

Она освободила ладонь и отстранилась от Фергюса.

– Ви! Мисс Оддстоун! Вы отключитесь через три минуты! – крикнул он. – Меня может не хватить на третье спасение за один день!

– Я попробую только один палец. Возможно, так огонь продержится до беседки.

– Один?

– Да. Дайте мне сосредоточиться.

– Ви.

Ланц поймал девушку за плечо.

– Фергюс, – произнесла та, – это необходимо.

Плечо Виолетты под пальцами Ланца вдруг стремительно потеплело, а затем ему просто пришлось отдернуть руку.

Горячо!

Ланц отступил, довел мысленный счет до сорока семи и прикрыл глаза, когда на указательном пальце правой руки девушки пророс крохотный язычок пламени. Тени прыгнули и закачались, словно в ожидании, что выкинет пламя дальше. Ступеньки, участок стены, близкая балка показались Ланцу нарисованными в оранжевом дрожании света. Что ж, занимательное приключение, но пора и честь знать.

Ланц повеселел.

– Идем к беседке? – спросил он.

Виолетта кивнула.

– Да.

Она сделала шаг, и огонек на ее пальце стал совсем крохотным.

– Фергюс! – с паникой в голосе произнесла Виолетта, глядя, как язычок пламени мерцает и голубеет, вытягиваясь вдоль ногтя.

– Что, гаснет? – подскочил Ланц.

– Нет, – сказала девушка. – Я, оказывается, не могу одновременно идти и контролировать огонь.

Она шевельнула ладонью, и темнота испуганно дернулась за арку, отогнанная набравшим силу язычком пламени.

– Что ж, – сказал Ланц, – тогда мне придется взять вас на руки.

– Там коридор узкий.

– А, да…

Впрочем, размышлял Ланц не долго.

– Залезайте мне на спину, – сказал он, чуть присев. – И перехватитесь у шеи. А руку вытяните вперед.

– Вы уверены?

– Ну, двести ярдов я вас на себе пронесу, – Ланц выпрямился, когда Виолетта устроилась у него на спине. – Как вы, нормально?

– Ничего.

Виолетта вытянула руку с дрожащим на указательном пальце огоньком. Другую пропустила под шеей к подмышке полицейского. Ланц наклонился вперед и, обхватив ноги девушки, подбил ее чуть выше, к голове, к плечам.

Не так уж и тяжело.

– Постарайтесь не сползать.

– Да.

– И шею мне не сверните.

– Сколько у вас условий.

– Да, и голову не забывайте пригибать.

Виолетта фыркнула.

– Все?

– Накидку не потеряйте.

– Фергюс!

– Понял, – сказал Ланц. – Куда идти?

Сориентировалась Виолетта быстро.

– Туда! – указала она во тьму.

Ланц двинулся вглубь подвала. Огонек на пальце Виолетты трепетал, казалось, на этот свет слетается все: опоры, балки, арки, проемы, бочки, стены, вывалившиеся из кладки камни. Но камни уже после того, как Ланц о них запинался.

Виолетта командовала.

– Направо! Прямо! Налево!

Через десяток шагов Ланцу стало казаться, что он ходит кругами в каком-то заколдованном месте, но он молчал, полагаясь на память своей спутницы. Шпалера. Звон капель. Длинный переход под шелест шагов.

– Туда!

Это пожалуйста. Ланц выдохнул и повернул туда, куда показывал огонек на пальце Виолетты. Больше всего он боялся, что девушка вдруг растеряет всю свою уверенность и в рыданиях признается, что не знает, куда идти дальше. Это было бы совсем ни к чему.

Арка проплыла над головой.

– Фергюс, Фергюс, сюда! – затрясла рукой девушка.

Блики света заплыгали по каменному выступу.

– Я вспомнила! – крикнула Ланцу в ухо Виолетта.

– Что, обратно? – развернулся он.

– Нет! Нет, что вы!

– Шучу, – сказал Ланц.

– Вы несносны. Направо!

Через несколько шагов из мрака проступила каменная кладка.

– Еще пройдите, – распорядилась Виолетта.

Она все-таки сползла ниже, и Ланц, нагнувшись, дал ей снова переместиться к своим плечам и голове.

– Держитесь, – сказал он.

– Я держусь!

По носу Ланца мазнула паутина. Свет выхватил ржавое кольцо, вбитое в стену, и повисшую цепь.

– Здесь! – сказала Виолетта.

– Здесь?

– Да.

– Посветите вниз.

Виолетта опустила руку. Ланц посмотрел под ноги и заметил светлые царапины на каменном полу.

– Точно! – с облегчением произнес он. – А как открыть?

– Скоба должна быть, – сказала Виолетта. – За нее потянуть надо.

– Скоба…

Вместе они принялись исследовать стену. Огонек плавал по выпуклым камням и неровным обводам и мазкам раствора. Ланц водил ладонью. Щель они обнаружили достаточно быстро, а вот скобу, позволяющую выдернуть на себя тайную дверь, маскирующуюся под часть стены, только со второй проходки.

– Нашел!

Ланц подцепил пальцами стальную дугу и вытянул ее из укромной выемки.

– Сильнее! – сказала Виолетта.

Стараясь помочь, она выгнулась на Ланце. Энтузиазма было много, и Ланц получил по ребрам, а также чуть не упал.

– Ви!

Он с трудом вновь обрел равновесие.

– Да?

– Не надо мне помогать. Лучше слезьте и светите.

– Какой вы.

Виолетта обиженно спустила ноги на пол.

– Спасибо.

– Открывайте уже!

Ланц взялся за скобу двумя руками, уперся ногой. Он вспотел от натуги. Рывок. Еще рывок!

– Ну же, Фергюс!

После пятого рывка тайная дверь, наконец, сдалась и, скребя по камням, открыла проход. Рядом пискнула мышь. Виолетта взвизгнула от радости.

– Ура!

Она запрыгала вокруг Ланца. Ему даже достался легкий поцелуй в щеку. Через мгновение огонек погас.

– Ну, вот, – сказал Ланц.

– Я сейчас.

Виолетта пропала в темноте. Ланц услышал шажок, шорох платья.

– Ви…

– Сейчас, – отозвалась девушка. – Я немножко поняла, как обращаться…

Язычок пламени вспыхнул, на мгновение осветив ее сосредоточенное лицо, и опять сделалось темно. Ланцу даже показалось, что темнее, чем раньше.

– Сейчас, Фергюс.

Виолетта пробормотал под нос еще что-то. Ланц не расслышал. Он терпеливо ждал, не отпуская из пальцев скобу. Мало ли, сквозняк захлопнет дверь.

– Вот!

Огонек появился, вытянулся остроконечно и тут же опал до светлого, почти прозрачного ореола вокруг тонкого пальца Виолетты. Ланц разглядел ее улыбку.

– Видите, Фергюс?

– Вижу. Мы идем?

– Конечно!

Виолетта первой проскользнула в проем. Ланц двинулся следом, не забыв вернуть часть стены на место.

– Подвезете меня еще? – спросила Виолетта.

Пламя плясало в ее глазах. Ланц со вздохом повернулся.

– Садитесь.

– Я, когда научусь… – сказала Виолетта, неловко забирась Ланцу на спину. – Ну, чтобы не гасло… Я уже не буду на вас ездить.

– Вы очень меня обяжете. – Ланц шагнул вперед. – Руку можете чуть выше.

– Хорошо.

Виолетта подняла руку к низкому своду. В трепете крохотного пламени влажно блеснул камень. Несколько десятков ярдов прошли молча.

– Правда, вдвоем теплее? – спросила вдруг Виолетта.

– Определенно, – сказал Ланц.

– Не обижаетесь на меня?

– За что?

– За то, что не подумала о засове.

Ланц не стал лгать.

– Обижаюсь, – сказал он. – Идти в темноте, вслепую…

Виолетта ерзнула у него на спине.

– Простите.

Ланц хотел добавить еще какую-нибудь язвительную фразу, но вспомнил, что девушка только вчера лишилась всей своей семьи. Любая другая на ее месте слегла бы на неделю, а то и на месяц. Или ходила тенью в траурном платье, не обращая внимания ни на что вокруг. Ее отпаивали бы доктора и шарлатаны, пускали кровь и лечили опиумом и чалдонской пылью. Пыль, она ведь от всего. В том числе, и от горя.

Такие чудеса, если нанюхаетесь пыли, мисс!

Ланц подумал, что, в данном случае, против желания Виолетты отомстить убийцам не имеет ничего против. Оно заставило девушку жить.

Они прошли ответвление к фонтану. Потом свод хода стал ниже, и Виолетта, стукнувшись головой, склонилась к плечу Ланца. Огонек на ее пальце светил исправно, и отсветы бежали по стенам. Споткнувшись один раз, Ланц умерил шаг и чертыхнулся про себя: куда разогнался-то? Хочется побыстрее оказаться снаружи? Нет, Фергюс, так не бывает. Осторожнее, осторожнее, тише едешь, дальше будешь. У тебя еще живой груз.

– Фегрюс, – сказала Виолетта.

– Да?

– У вас родители живы? – грустно спросила девушка.

– Мама. В Норридже.

– А отец?

Ланц шевельнул плечом.

– Его я не знаю. Он с матерью как-то не задержался. Закрутил роман и растворился. Кажется, он был шахтер.

– Значит, Ланц – это фамилия вашей матери?

– Да.

Виолетта задумчиво покачала пальцем с огоньком.

– И в вас совсем нет чудесной крови?

Ланц хмыкнул.

– Никогда за собой не замечал. – Он помолчал. – У нас есть список известных фамилий Острова…

– Это каких?

– Бывших чудеснических. Там нет фамилии Ланц.

– А Оддстоун есть?

– Есть, – кивнул Ланц.

– А зачем полиции такой список?

– Когда люди с такими фамилиями начинают употреблять пыль… Не часто, но и не так редко, на самом деле… Иногда даже целенаправленно. В общем, случается, что возникают чудесные вещи.

– Сами по себе?

– Не совсем.

– От пыли?

– От ее использования. Возможно, от сочетания чудесной крови и пыли. У нас указание Службы охраны короны все такие предметы сдавать им. Они считаются опасными. И все надеются, что уж в них-то чудесной крови достаточно.

Виолетта уперлась в стенку ладонью, помогая Ланцу преодолеть выбоину под ногами.

– Это называется «надышать».

– Да, я вам рассказывал.

Виолетта фыркнула.

– Это слово везде используют. Не только у вас в полиции. И про чудесные предметы я тоже знаю. Может, мой папа потому так упорно нюхал пыль…

– Что?

– Он, наверное, тоже хотел какую-нибудь вещь. Как доказательство своего происхождения. Ну, что он тоже имеет отношение к чудесникам.

– Возможно.

– А я, видите…

Язычок пламени на пальце Виолетты начертил круг в воздухе.

– Да, – сказал Ланц.

Они миновали непростой участок, и за изгибом стены проход спрямился, а в дальнем конце его забрезжил сумрак, отличный от окружающей тьмы.

– Почти дошли, – выдохнул Ланц.

– А вы пыль нюхаете? – спросила Виолетта.

– Когда мальчишкой был… В Кроуфорде по-другому, наверное, и не выжить было. Ты работал, работал, работал, работал. Не важно, сколько тебе лет. Или ты гнешь спину на распорядителя, или оказываешься на улице. Тебе доставались пинки, тычки, похлебка с гнилой капустой и короткий сон среди таких же несчастных, как и ты. Поэтому покинуть Кроуфорд хотя бы на время хотелось всем до единого. Для тех, кто побогаче, для этого имелась опиумная настойка, для всех остальных – пыль. На ночь забьешь одну или две ноздри пусть и самой дрянной пылью, такие сны снятся! Другая, счастливая жизнь!

– А потом?

– Потом мальчишка на койке у стены, его звали Лесли, в один день не проснулся. Весь почернел. А чернота такая, с золотым отливом…

– Как жалко!

– И я сбежал. Знаете, Ви, куда?

– Куда?

– В курильни Калибана.

– Серьезно?

Дыхание девушки пощекотало Ланцу ухо.

– Знаете о таком месте? – спросил Ланц.

– Мне родители перечисляли, в каких районах нельзя даже останавливаться и сходить с кэба. Чэлхэм, Фулем, Эйслинг и Калибан.

– Умные люди. Хотя я бы добавил еще несколько мест.

Ланц остановился у ступенек, убегающих вверх.

– Все? – с сожалением, как показалось, произнесла Виолетта.

– Да. Вы сможете открыть дверь?

– Надеюсь. Там просто защелка.

– Тогда – вперед.

Виолетта стала подниматься по лестнице. Огонек погас где-то на пятой или шестой ступеньке. Ланц распрямил плечи. Тяжело. Ви – не такая уж и легкая девушка. Семь стоунов, не меньше. А то и все восемь. Касаясь стенок и чувствуя ломоту в сине, он тоже двинулся наверх. Было слышно, как Виолетта топчется на площадке перед выходом.

– Что? Не открывается? – спросил Ланц, полный дурных предчувствий.

– Почему? – раздался голос Виолетты. – Я просто…

Огонь на мгновение осветил девушку.

– Нашла!

Щелчок.

Свежий воздух дохнул Ланцу в лицо, дневной свет, зыбкий, серый, но такой прекрасный, расцветил свод и стенки.

– Поднимайтесь, Фергюс!

Виолетта выскользнула наружу.

– С радостью!

Ланц второпях стукнулся плечом, оцарапал костяшки пальцев, в прыжке через ступеньки чуть не подвернул ногу, но был счастлив, что оставил, наконец, дурацкий тайный ход в дураках. Шелестела листва. Каркала в ветвях ворона. Виолетта лежала на песке у основания беседки и с улыбкой смотрела в небо. Ланц рухнул рядом, раскинул руки.

– Ф-фух! – сказал он.

– Ага, – также односложно отозвалась Виолетта.

– Не холодно? – спросил Ланц.

– Странно, но нет. Немного.

– А огонь?

Виолетта подняла руку, и язычок пламени сначала появился на одном пальце, а через секунду его собратья проросли на остальных.

– Видите?

Девушка тряхнула кистью, и язычки пропали, как будто их и не было. Ланц оценил. Удивительно, на самом деле.

– Ви, а зачем вы хотели показать мне тайный ход? На случай, если особняк возьмут штурмом?

Виолетта приподнялась.

– Я не тайный ход хотела вам показать, Фергюс, а подвал. Думала, мы сможем там потренироваться.

– О!

– Там как раз много места, и никто не помешает.

– Не ради массажа, нет?

Острый кулачок стукнул его в грудь.

– Фергюс!

Глава 11

В беседке Виолетта смогла себя привести в порядок – отряхнула грязь с платья, завернула обгоревший рукав, поправила нижнюю юбку и лиф, сказав Фергюсу отвернуться. Платье казалось чересчур свободным. Видимо, кто-то своими пальцами, растирая ее в подвале, распустил шнуровку на спине.

– Фергюс, – она повернулась лицом к аллее, – посмотрите, там крепко стянуто?

– Да, сейчас.

Ланц подскочил, тронул за плечо, заставляя ее встать вполоборота.

– Лента распустилась, – сказал он через мгновение.

Грязный, с паутиной в волосах, с темными мазками на лбу и подбородке, он все равно оставался довольно милым.

– Так затяните, – попросила Виолетта.

– Уже.

Фергюс завозился со шнуровкой. Виолетта вздохнула. Смерть родных отдалилась, и боль от того, что она больше никогда не увидит и не услышит маму с папой и всех остальных, стала не такой острой и всепоглощающей, как вчера. Это было странно. Хотя, вспоминая маму, все еще хотелось плакать. Отсутствие папы рядом звало в его кабинет. Джеллис, Пенелопа, дядя Шейму… Зубы впивались в губу.

Но все же – будем честны с собой – открывшаяся способность занимала Виолетту больше. Как так? Она чувствовала, что сила то возникает в ней, то пропадает из нее, как солнце скрывается за облаками.

Ощущение огня внутри и его покорности наполняло ее трепетом. Что я могу! Ох, что я могу! Бездна открывалась в ней. Огненная бездна! Виолетта чувствовала, что язычки пламени в любой момент готовы выскочить из кончиков пальцев, как любопытные зверьки. Но это еще что! Она была уверена, что стоит ей двинуть ладонью, чуть поджав к центру возвышение большого пальца, и над ней сформируется огненный сгусток, такой же, как и тот, что ударил в бельевой шкап в комнате тети Пенелопы и Херцога. Только куда более послушный. Прирученный. Удивительное чувство.

– Ой!

– Что? – выглянул из-за спины Фергюс.

– Вы перетянули, – выдохнула Виолетта.

– Прошу прощения.

Лиф ослаб. Все же Ланц был неуклюж. Во всяком случае, в обращении с женским платьем, подумала Виолетта. Она повернула голову в сторону особняка и увидела служанку, спешащую к ним по дорожке.

– К нам идут, – сообщила она Ланцу.

– Кто?

– Кажется, Мэнни.

– Мэнни это…

– Моя служанка. Высокая, с красным лицом и хриплым голосом, потому что все время простужена.

– Ну, в общем, я все.

Ланц торопливо отступил, опустил руки. Мэнни тем временем – темное платье, белый передник – приблизилась к беседке и остановилась в пяти или шести шагах от нее. Не ее дело, чем там занимается госпожа.

– Мисс Оддстоун, – позвала она.

– Да, Мэнни, – выглянула Виолетта.

Ланц смотрел из-за шпалеры. Вроде и не прятался – его было видно, но и не стремился показываться совсем.

– У вас все в порядке?

– Да, – подтвердила Виолетта. – А что, что может быть не в порядке?

– Вас долго не было.

– Я… – Виолетта оглянулась на Ланца. – Я показывала сержанту окрестности.

Ланц, обнаружив, что пиджак у него нараспашку, торопливо занялся пуговицами. Собственно, от этих судорожных движений сразу возникал вопрос, что за окрестности подвергались изучению, но Мэнни, к ее чести, сохранила каменное лицо.

– Обед будет готов через полчаса, – сказала она.

– Накройте в голубой гостиной, – сказала Виолетта.

– На сколько персон?

– На две.

– Хорошо.

Мэнни повернулась, чтобы идти.

– Мэнни, – заставила ее развернуться Виолетта, – комнату Пенелопы прибрали?

– Да, мисс, – кивнула служанка.

– Не говорите Фирне про пожар.

– Миссис Энгрилл узнает это и без нашей помощи. От нее ничего не утаить. Вы знаете это лучше меня, мисс.

– Ладно, иди.

– Да, мисс.

Мэнни пошла по дорожке к дому. Виолетта опустилась на скамью.

– Ну и видок у меня, наверное, – наклонившись, она обмахнула ладонью подол платья. – Мама бы сказала…

Она вздохнула. На губах ее появилась грустная улыбка.

– Мэнни! – крикнула она, вспомнив.

– Да, мисс, – присела, повернувшись, служанка.

– Вечером ожидается поверенный, и ужин сделайте на три… нет, лучше на четыре персоны. Курица и паштет. И что-нибудь на сладкое.

– Да, мисс.

– Иди.

Виолетта смотрела на удаляющуюся служанку, представляя, что у той сейчас творится в голове. Наверное, думает, насколько я испорчена, грустно подумала она. То ли дело покойная госпожа. Уж она-то не позволяла себе уединения с незнакомым человеком! Мама, мамочка, как мне плохо без тебя!

Почему, почему все это случилось?

– Мисс Оддстоун.

– Да? – повернулась Виолетта, в одно мгновение овладев лицом.

Ланц встал рядом.

– Наверное, нам стоит пойти следом, – сказал он. – Мы задержались. А мне еще нужно осмотреть дом.

– Зачем?

– Чтобы знать его планировку, входы и выходы, и где можно будет спрятаться, а где – устроить засаду.

– Я вам все покажу, – сказала Виолетта.

Они двинулись за служанкой, которая уже огибала фонтанную чашу. С востока, с побережья, с моря, сбившись в тесный строй, текли облака. Шапки их были белые, а животы – серые и темные, с космами, опущенными к земле. Час, другой, и все небо окажется затянуто ими. Правда, солнце на чистом участке небосвода еще светило ярко, отчаянно.

Дурацкая весна!

Папа как-то учил Виолетту по облакам распознавать, будет ли дождь. Если опираться на его приметы, то Лоннтаун ожидало настоящее бедствие. Жуткий ливень на полдня, а то и на день и гроза.

– Мисс Оддстоун.

Зашумели, закачали ветвями деревья. Порыв ветра растревожил аллею. Еще один признак будущего ненастья.

– Да, Фергюс.

Ланц забежал чуть вперед.

– Если Арнольд разместит объявление о вас в вечерних газетах, преступники уже сегодня будут знать, что один из Оддстоунов остался жив, – сказал он.

– Тем лучше! – сказала Виолетта.

– И опаснее.

– Для них!

Девушка ускорила шаг. Каблуки туфелек выбили дробь на ступеньках лестницы, ведущей к дому.

– Виолетта!

Ланц поспешил за хозяйкой особняка. За широко распахнутой дверью стояли индус и девочка-служанка. Горела лампа на тумбе, пряча тени в складках накидок и плащей. Убегала вглубь холла ковровая дорожка. Кресло было сдвинуто к стене, лишившись прежней центральной роли. В каминах шумел огонь. Перила лестничных пролетов и широкую балконную площадку наверху украшали букеты цветов.

– Шримати, – поклонился Асим.

– Мисс Оддстоун.

Девочка присела в книксене.

– Элис, да? – уточнила Виолетта.

– Энни, мисс.

– Пошли, поможешь мне переодеться.

Виолетта направилась к лестнице на второй этаж.

– Конечно, мисс.

Приподняв подол длинного платья, девочка поспешила за ней.

– Асим, – на ходу обратилась Виолетта к индусу, – проводи господина сержанта в голубую гостиную.

– Полис, полис! – закивал Асим.

– В голубую, – она показала ладонью в левое от Ланца крыло.

– Понимать!

Индус с поклонами, то и дело прикладывая сложенные руки к груди, повел Ланца по светлому коридору. Ружье не забыл, повесил его через плечо. Окна чередовались с фальшивыми колоннами. В широких дверных проемах напротив окон проглядывали то курительная комната в темно-зеленых тонах, то библиотека с книжными шкапами от пола до потолка и с мягкими кушетками, на которых, должно быть, было приятно вытянуться с книжкой (о каких-нибудь дальних землях и диковинных племенах) и подремать час-другой.

Голубую гостиную предварял окрашенный в светло-синий цвет участок стены. Для Ланца не было ничего странного. Голубая стена – голубая гостиная. Если название гостиная и получила по другому поводу, то спрашивать об этом у Асима было напрасным делом.

– Полис! – крикнул Асим в двери.

Молодая служанка, накрывавшая стол, с криком подскочила. Громко зазвенела на полу вилка, которую Дебби не удержала в руке.

Виолетта тем временем зашла в свою комнату. Фирна успела привести ее в порядок, и все находилось на своих местах – подушки, стулья, одежда. Плюшевая игрушка, подаренная родителями на пятнадцатилетие, большой серый ослик (потому что Виолетта была такая же упрямая), взирала на нее из угла печальными пуговичными глазами. Одно время она любила брать ослика в постель. Он был ее защитник. От него пахло сказкой. Отгоняя воспоминания, Виолетта мотнула головой.

– Развязывай, – приказала она служанке, присев на кровать.

Энни засопела у нее за спиной, дергая шнуровку, затянутую Ланцем.

– Что?

– Крепко, – пожаловалась девочка.

Она засопела громче. Лиф платья ослаб. Виолетта пошевелила плечами.

– Погодите, госпожа, здесь еще…

– Я жду.

Энни боднула Виолетту, видимо, решив подобраться к строптивой шнуровке зубами. Кожу слегка царапнуло.

– Все! – выдохнула Энни через несколько секунд.

– Хорошо.

Виолетта стянула платье и осталась в панталонах и рубашке.

– Платье – в стирку, – распорядилась она.

– Да, госпожа.

Служанка подняла ком платья с пола. Обожженный рукав повис лоскутом, и Виолетта торопливо затолкала его в складки ткани.

– Все, иди.

– Да, госпожа.

Девочка убежала. Башмачки ее звонко простучали по полу. Звук шагов удалился, потом пропал.

– Так…

Виолетта встала у гардеробного шкапа, с готовностью растворившего створки. Платья висели, пугая оборками, лентами и пестротой. Поджидать убийц в таких туалетах – глупость полная. Во-первых, платье сразу бросится в глаза. Во-вторых, длинный подол будет только мешать, если придется быстро куда-то бежать.

Хотя бы в подвал.

Но бежать не от трусости, поправилась Виолетта, а чтобы заманить убийц.

Огонек загорелся на пальце, выражая готовность взять на себя обращение с убийцами после того, как они окажутся в ловушке. С другой стороны, огонек – это просто огонек. Им, наверное, можно напугать поначалу, и то какую-нибудь бестолочь, а дальше убийца ухмыльнется и всадит пулю прямо в лоб.

Виолетта вздрогнула, представив, как внезапно может оборваться ее жизнь. Как… как у мамы с папой. Как у бедного Джеллиса.

Нет, давать такого шанса она убийцам не собиралась! Значит, в ближайшее время в подвале под особняком состоится сеанс по обращению с огнем. И если Фергюс откажется, она спустится вниз и станет тренироваться в одиночку! У нее нет так и много времени в запасе. Возможно, сегодня ночью…

Ага! Виолетта вытащила мужской костюм, в котором вчера утром ездила на лекцию. Казалось, целая вечность прошла, а это было только вчера! Чудесники, золотой век… Как это все далеко теперь!

Костюм был вычищен. Видимо, Фирна посчитала, что хозяйке эта одежда еще пригодится. Брюки на подтяжках, рубашка, жилет и куртка. Ну, куртку, наверное, в доме носить смысла нет, хотя в подвале она точно будет нужна. Но, конечно, не сейчас. Виолетта сбросила куртку на кровать и быстро переоделась. У рубашки подвернула рукава. На ноги надела носки. Оглядела себя в зеркале. Ни Доры, ни Фирны не было рядом, чтобы сказать, как она выглядит. Немножко осунулась, наверное. И взгляд…

Так, а это что?

Виолетта приблизила лицо к зеркалу и расчесала несколько прядок. В темных волосах нет-нет и проскальзывала рыжинка. Рыжины в своих волосах она раньше не замечала. Папа, правда, хвастался, что в молодости был огненно-рыжим, как, видимо, и полагалось всем наследникам Огненного Томаса. Потом, правда, и рыжесть, и волосяную густоту он подрастерял. Мама и вовсе была брюнеткой. А если через неделю или две ее волосы будут как огненный клубок? Придется прятать их под шляпки.

Рыжинка смотрелась интригующе.

Виолетта перетянула волосы лентой, потом поправила брюки, одернула жилет. Ой! – вспомнила. Фергюс же ждет в гостиной! Уже выбегая из комнаты, она на мгновение зажгла огонек на пальце. Не смогла удержаться.

Работает!

Сержант, прислонившись к стене, ждал у дверей в гостиную и разглядывал местность, видимую из окна. Не так много было и видно. Крыло плавно изгибалось, и в окно помимо объездной дорожки, заворачивающей за угол особняка, кустов, изгороди и торца деревянной постройки, лезли лишь холмы, небо и далекая башенка на его фоне.

У другого окна маячил Асим, то ли не доверяя Ланцу, то ли, наоборот, предпочитая быть поближе к представителю власти.

Виолетта улыбнулась.

– Господин Ланц!

– Да, – повернулся полицейский.

При виде Виолетты в мужской одежде он потянулся за револьвером, но мигом позже узнал девушку.

– Простите, подумал, что за незнакомец?

– Ну, вы тоже выглядите не как полицейский, – сказала Виолетта.

– И на кого я похож? – спросил Ланц. – На человека вашего круга?

– Не совсем.

В брюках-галифе и пиджаке Ланц казался пройдохой, каких много попадается на улицах Лоннтауна. Безупречно одетые, даже щеголеватые, они готовы предложить свои услуги в сопровождении или в доставке покупок богатым дамам, но стоит выпустить их из поля зрения, как они испаряются вместе с вашими вещами. Пять свертков с одеждой, отрез итальянского шелка, зонт и кулек конфет – ффух! – и нет.

Так пострадала тетя Доры.

– Все готово? – спросила Виолетта у Мэнни, выглянувшей из гостиной в коридор.

– Да, госпожа.

Служанка распахнула створки. Свечи и лампы освещали голубые стены и длинный стол, накрытый скатертью и сервированный на две персоны. У серванта, рядом с низким столиком, уставленным супницами, мисками, вазочками и тарелками, сложив руки, стояла Дебби.

– Госпожа, – присела в поклоне Дебби.

Виолетта прошла к высокому стулу во главе стола. Дебби отставила его, чтобы хозяйка смогла сесть, а потом придвинула к столу.

– Садитесь, Фергюс, – сказала Виолетта, закладывая угол салфетки за ворот рубашки.

Ланц обозрел возможные места. Четыре стула с одной стороны, четыре – с другой.

– А куда? – спросил он.

Прыснула Мэнни.

– Конечно же, где приборы, – пояснила Виолетта.

– Что-то я не сообразил.

Обойдя стол, Ланц опустился на место, перед которым лежали ложка, вилка, нож и салфетка. Не близко и не далеко от хозяйки. Через стул.

– Что у нас сегодня? – повернула голову к Дебби Виолетта.

– Суп-бульон с яйцом и зеленью, госпожа, сэндвичи, отбивная свинина под чесночным соусом с картофелем и овощами, – доложила служанка. – На десерт – бисквитный пирог.

– Очень хорошо.

Звякнула крышка супницы. Дебби зачерпнула содержимое супницы половником. Через секунду перед Виолеттой опустилась глубокая тарелка с бульоном, в котором плавали кусочки зелени. Еще через пять секунд свою порцию получил и Ланц.

– Приятного аппетита, – пожелала Дебби.

Виолетта кивнула. Бульон попыхивал ароматным парком. Мэнни поставила тарелку с сэндвичами и блюдце с маслом.

– Фирна еще не появлялась? – спросила у нее Виолетта.

– Нет, госпожа.

Ланц заложил салфетку и вооружился ложкой.

– Если я что-то понимаю, – сказал он, – то для того, чтобы решить все дела, Арнольду понадобится не менее трех часов. Возможно, что и все пять. Учитывая то, что мы подъехали к вам где-то к двенадцати…

– Без двадцати двенадцать, – уточнила Виолетта.

Ланц кивнул.

– А сейчас где-то около трех…

– Чуть больше, сэр, – сказала Мэнни.

– Хорошо, – согласился Ланц, – но я полагаю, что раньше пяти миссис Энгрилл ждать не стоит. Впрочем, если после… хм… опознания… – он бросил быстрый взгляд на Виолетту. – Простите, мисс.

– Ничего, – сказала Виолетта.

– Тогда, возможно, она будет раньше, – торопливо закончил Ланц.

Виолетта наклонила голову.

– Давайте обедать, Фергюс.

– Конечно.

И бульон, и свиную отбивную ели молча. Служанки подавали тарелки и подливали чай хозяйке и слабый эль гостю. Пламя одной из ламп замерцало, и Мэнни вынесла ее, чтобы она не утомляла глаза. Несмотря на то, что Ланц был голоден, кусок бисквитного пирога по завершению обеда он дожевывал уже с трудом – все силы потратил на отбивную, которая оказалась не только чертовски вкусной, но и чертовски большой. Виолетта же съела три ложки бульона и поковырялась в картофеле с овощами. Саму отбивную она даже не тронула. Аппетита у нее не было. Почему-то ей вспомнился папа, который любил поливать отбивную сливочным соусом, резал ее на крохотные кусочки и приговаривал: «Вот где чудеса, вот где».

Он был фанат хорошо прожаренной свинины. А мама больше любила птицу – курицу, голубей, перепелок.

– Вы больше не нужны, – сказала Виолетта служанкам. – Соберите посуду и оставьте нас одних.

– Да, госпожа.

Мэнни и Дебби заставили тарелками и мисками большие подносы. Раскрыли двери и понесли из гостиной собранное. Пятка Дебби прикрыла одну створку обратно. Постукивание и позвякивание посуды слышалось какое-то время.

– Фергюс, – обратилась к полицейскому Виолетта, когда шаги прислуги стихли.

– Да, мисс, – наклонил голову Ланц.

– Виолетта. Ви.

– Хорошо. Виолетта. Но на людях я буду звать вас мисс Оддстоун.

– Хорошо, – кивнула Виолетта.

Предусмотрительность была не лишней. Слухи иногда разрушали не только семейную жизнь, но и делали тебя изгоем общества. Мама часто пересказывала скандалы, случившиеся в богатых семействах, превращая их в поучительные истории. Несколько секунд Виолетта покручивала чашку на блюдце. Служанки не решились забрать ее у хозяйки, потому что чай в ней был еще недопит.

– Фергюс, я хочу снова спуститься в подвал.

Ланц нахмурился.

– Я думаю, это лишнее.

– Как раз нет! – горячо заговорила Виолетта. – Я чувствую огонь, растущий во мне!

Фраза была дурацкая, из сентиментальных романов, и Херманн и Эвх что могли подумать те же Мэнни и Дебби, если бы услышали ее. Хуже, наверное, было только: «Я вся горю!». Или еще: «Мой нежный цветок готов распуститься…». Тьфу! Господи, о чем я только думаю? – зазвенело у нее в голове.

– Ми… Виолетта…

– Мне надо научиться с ним управляться! – упрямо сказала Виолетта. – От этого может зависеть моя жизнь!

– Виолетта, скорее ваша жизнь будет зависеть от револьверов Службы охраны, – сказал Ланц. – Возможно, и мой «уэбли» не будет лишним.

– Вы не понимаете!

– Я как раз…

– Видите?

Виолетта легким усилием вызвала огонек, и он задрожал у нее на указательном пальце.

– Это вряд ли поможет вам, Ви, – сказал Ланц. – В лучшем случае, вы напугаете…

– А так?

Пламя, как живое, запрыгало с одного пальца на другой. У Ланца даже рот приоткрылся. Виолетта подставила другую руку, и огненный шарик, будто акробат, крутнувшись в воздухе, перескочил на новые пальцы.

– Я даже могу…

Виолетта напряглась, и комочек пламени поднялся над столом. Он висел, подрагивая, в воздухе и не гас. Виолетта раскинула руки, показывая, что никакой поддержки и помощи огонек не получает. Ланц мотнул головой, словно отказываясь верить в то, что происходит, и привстал.

– Это как же…

– Я пока не могу держать его долго, – сказала Виолетта. – Но мне уже не холодно, Фергюс. Вот, потрогайте.

Пламя погасло, а девушка протянула сержанту ладонь. Ланц заторможенно положил пальцы на кисть Виолетты.

– Видите, теплая?

Ланц поморгал, оглянувшись на то место, где только что дрожал огонек.

– Теплая.

– Не холодная.

– Нет.

– А помните, как я подожгла шкап?

– Смутно. Это было довольно неожиданно.

– Да. Но вы помните, что огненный ком был как ядро? Он взорвался!

– Я залил его водой из графина.

– Да! Я хочу попробовать сделать так снова.

Ланц задумался.

– Стрелять огнем?

– Представляете, Фергюс? – сказала Виолетта. – Они же не ожидают! Они думают, что я просто беззащитная девушка.

– Пуля летит быстрее, Ви.

Ланц был все-таки несносен. Пуля это пуля. Огонь – страшнее. Как он не понимает? – удивилась Виолетта. Конечно, он совсем далек от чудесных способностей. У него нет ничего в крови, она у него обычная.

– Поэтому мне и необходимо тренироваться! – сказала Виолетта. – И мне нужен помощник, которому я могу доверять.

– Значит, опять в подвал? – с обреченностью произнес Ланц.

– Да. Но теперь мы возьмем свечи и лампы.

– Я бы еще взял плед.

– Хорошо! – обрадовалась согласию Виолетта. – И спустимся отсюда, а не из беседки. И на страже поставим Асима!

Ланц вздохнул.

– Целая экспедиция.

– Да, еще надо взять еды!

Виолетта вскочила. Она была полна энтузиазма. Ее взгляд обежал гостиную в поисках того, что можно прихватить с собой. В голове девушки сформировался целый список необходимого снаряжения. Для опытов – доски, мешковина, какие-нибудь ненужные предметы, вроде старых игрущек. От холода – пальто, можно взять папино…

– А если прибудет миссис Энгрилл и Служба охраны? Что мы им скажем? – спросил Ланц.

– Мы скажем… – Виолетта на мгновение задумалась. – С этим как раз очень просто. Мы скажем, что проверяли тайный ход на случай, если мне придется скрываться от убийц.

– Да, это можно, – кивнул Ланц.

– Тогда идемте! – подхватила его под руку девушка. – Согласно вашиму же предположению, час у нас где-то есть.

Они вышли в коридор.

– Асим! – крикнула Виолетта.

Индус со страшным топотом прибежал из холла.

– Шримати, – не забыл поклониться он.

– Возьми две… нет, лучше три доски… таз жестяной и чурбачок какой-нибудь, – распорядилась девушка. – Понял?

Асим с широкой улыбкой кивнул.

– Доска, таз… молоток…

Виолетта мотнула головой.

– Подставка…

– Поставь… – повторил индус. – Где?

– О, Господи! – сказала Виолетта. – У Хэлтона, у плотника, в пристройке. Скажи, что это я приказала.

– Понял! – просиял Асим.

Он побежал прочь.

– Асим! – крикнула вдогон девушка.

– Да? – развернулся индус.

– Неси все это к входу в подвал.

– Подвал. Холодно.

– Да. Туда.

– Асим понять! – кивнул индус.

Пройдясь по комнатам, Виолетта и Фергюс стали богаче на два подсвечника со свечами, фонарь, два шерстяных пледа, короткое пальто и пять фарфоровых слоников. Нести все это, конечно, пришлось Ланцу. Подсвечники выскальзывали, одна свеча сломалась.

– Так, сюда!

Виолетта потащила Ланца через холл в проход под лестницу.

– Мэнни! Кто-нибудь!

Из близкой кухни выглянула служанка.

– Да, госпожа.

– Мне нужен мешок и сковорода, что похуже.

– Госпожа…

– Без вопросов! – потребовала Виолетта. – И ведро воды, – добавила она. – Ведро несите за мной.

– Да, госпожа.

Мэнни скрылась. И-за кухонной двери донеслись звяканье железа и шипение масла. Мэнни прикрикнула на кого-то.

– Может, нам еще что-то? – повернулась к Ланцу Виолетта, ожидая возвращения служанки.

– Дров два-три полена.

– Точно! Мэнни, еще два полена! – просунула голову в дверь девушка.

– Да, госпожа.

Через минуту служанка появилась из кухни с мешком, перекинутым через плечо, и ведром, полным воды, в другой руке.

– Иди за мной! – распорядилась Виолетта.

– Мешок – мне, – сказал Ланц.

Дебби и совсем молоденькая Энни, выглянув из кухни, таращились им в спины. Дурехам, наверное, думалось, что молодая хозяйка тронулась умом. Виолетта фыркнула. Ведро воды и два полена! Горе-то какое!

Они свернули от коридора, ведущего к комнатам прислуги, в обход кухни, к кладовым и хозяйственным помещениям. Путь им освещали несколько оплывших свечей. Виолетта зазвенела ключами. Крепкая дверь, запирающая небольшой тамбур перед подвалом, со скрипом отошла в сторону. Дохнуло холодом. Несмотря на наличие узкого окошка под потолком, здесь было темно, и Мэнни сняла фонарь с полки и зажгла его. Обитую железом подвальную дверь стягивал язык засова шириной с ладонь.

– Господин сержант, – позвала Виолетта.

Ланц сгрузил вещи на пол.

– Что там?

– Не открывается.

Девушка подергала засов.

– Посветите, – попросил Ланц.

Служанка поднесла фонарь к двери. Ланц придвинулся, оттеснил Виолетту. Рука его легла на скобу засова.

– Кажется, ничего серьезного.

Он налег на засов. Раздался скрежет, затем звонкий стук. Ланц с шипением отдернул ладонь и застряс кистью на весу.

– Поранились? – спросила Виолетта.

– Нет. Прищемил.

Дверь распахнулась. Свет облизал ступеньки, на которых Виолетта с Фергюсом мерзли всего полтора часа назад.

– Все, оставьте ведро и возвращайтесь, – сказала девушка служанке.

– Я могу…

– Не надо.

– Простите.

Мэнни поставила ведро перед ступеньками и, обхватив себя руками от холода, убежала на кухню.

– Шримати!

Появившийся индус чуть не опрокинул ведро в подвал. В нем была просто прорва бестолковой энергии.

– Куда?

Ланц перехватил его в последний момент. В противном случае Асим грянул бы в подвал и, скорее всего, сломал себе шею. Из рук Асима посыпались доски, таз и короткая лесенка о трех ступеньках. Ведру досталось тоже, но подставленная сержантом нога все же удержала его в вертикальном состоянии.

Вода плеснула на ботинки.

– Черт!

Ланц затряс ногой. Индус же издал вопль и бросился собирать оброненное. Он ползал по каменным плитам пола, вытирая их коленками. Все валилось у него из рук. Ружье за спиной оскребало стены.

– Асим! Асим виноват!

– Стой!

– Шримати…

– Стой! – повторила Виолетта.

Индус замер. Ланц взял ведро и фонарь и спустился в подвал. Присмотрев каменное возвышение, он поставил на него фонарь. Света оказалось достаточно, чтобы не потеряться. Дальше Виолетта передала Ланцу мешок, принесенный служанкой, потом подсвечники, пледы и слоников, завернутых в одежду.

– Все? – спросил Ланц.

– Нет.

Асим, кланяясь, подал доски, таз и лесенку. Он с тревогой вглядывался в подвальную темноту. Что ему там мерещилось, было не понятно.

– Асим, – обратилась к нему Виолетта.

Индус с трудом перевел взгляд.

– Шримати.

– Асим, стой здесь, – показала на пол перед ногами Виолетта. – Сторожи.

– Стоять? – спросил Асим.

– Да, – кивнула девушка, – сторожить.

Асим замотал головой.

– Нет-нет-нет.

– Почему?

Индус вытянул руку в сторону подвала.

– Ракшасы.

– Кто? – нахмурилась Виолетта.

– Где? – обернулся Ланц.

Он потоптался на месте у сложенных в кучу предметов. В свете фонаря виднелись бочки, несколько опор, поддерживающих невысокий потолок, и две арки, ведущие во мрак. Одна из стен золотилась бликами.

– Нет здесь никого, – сказал Ланц.

– Асим, – с укором произнесла Виолетта.

Но индус был непреклонен.

– Нет, здесь нет. – Он перебежал за дверь тамбура. – Здесь могу. Здесь стоять. Если ракшас, я стрелять!

– Хорошо, – сказала Виолетта. – Только нас не пристрели, Асим. Принеси стул и сядь здесь. Но не запирайся, понял?

С минуту индус смотрел под ноги, видимо, пытаясь понять, что от него хочет госпожа. Лицо его было неподвижно.

– Асим тверд, – сказал он, наконец. – Асим сделать!

– Здесь, – сказала Виолетта.

– Здесь, – кивнул индус. – Здесь, за дверь.

– Хорошо, – согласилась девушка.

Асим прикрыл тамбур.

– Так, да? – глуховато прозвучал его голос.

– Мы недолго, – сказала Виолетта.

Ланц подождал, пока она спустится в подвал.

– Какие ракшасы? – спросил он.

– Не знаю, – вздохнула Виолетта. – Трудно понять, что у него в голове. Возможно, он боится темноты. Он так-то обувью у нас…

Ланц потоптался на месте, оглядывая плиты пола, подвальные стены и перегородки, на которых плясали блики света.

– Честно говоря, мне тоже не по себе.

– А я никогда не боялась темноты, – сообщила Виолетта. Она сгребла в охапку одежду, выложенную сержантом. – Идемте.

– Сейчас.

Ланц подхватил фонарь и подсвечники. Больше, при всем желании, он тащить одновременно не мог. Ну, может, получилось бы еще мешок прихватить – закинуть его на плечо, прижать головой. Но тогда «уэбли» быстро достать точно не светит. А если, например, ракшасы?

– Проходите вперед, Фергюс, – остановилась у арки Виолетта.

– И куда нам?

Ланц поднял фонарь и шагнул вперед, под арочный свод.

– Слева будет коридор. А пока прямо.

– Понял.

С фонарем подвал вовсе не казался страшным. Он выглядел запущенным. Но видно было, сколько в него вложено труда. Свет выхватывал из мрака каменные стены, грубо сколоченные козлы и деревянные щиты. Выпирали боками бочки большие и малые. Связки клепок самых разных размеров и пучки жестяных полос торчали из ведер и поставцов причудливыми букетами. Где-то стоял верстак, где-то коротким загибом была выложена перегородка, выложена не до конца и брошена.

Повернув влево, Ланц пошел широким проходом, по обеим сторонам которого проступали ниши, в которых китовыми тушами покоились настоящие бочки-гиганты. Каждая была, наверное, на сто галлонов, а то и больше. Одна из бочек, треснувшая щелями, казалась животным, приготовленным к разделке. В темноте попискивали мыши. Из мрака под ноги то и дело норовили броситься оставленный мастерок, плошка с огарком или выводок гвоздей.

– Фергюс, один подсвечник можно оставить здесь, – предложила Виолетта.

– Хорошо.

– Чтобы потом не заблудиться.

– Я понял.

Ланц свалил свой груз на пол. Пока он устанавливал подсвечник на каменной ступеньке, девушка терпеливо стояла рядом.

– Погодите! – Наклонившись, Виолетта ссадила по огоньку с пальца на свечи в подсвечнике. – Вот так, хорошо?

– Да. Идем дальше? – спросил Ланц.

– Почти пришли.

За очередной аркой фонарный свет выхватил несколько помещений, которые, видимо, предназначались для хранения бутылок, инструмента и, возможно, дегустации вина в подвальной тиши. Опоры, перегородки, деревянные ящики.

– Сюда! – крикнула Виолетта, забежав в самое большое помещение.

Ланц подсветил.

– Что это? – спросил он.

Помещение было пустым. Каменные стены в потолок отделяли его от остального подвального пространства. В дальнем конце, кажется, виднелся изгиб зарешеченного окошка. Серое пятно света, проникающего снаружи, обрамляло его.

– Папенька хотел сделать здесь тайный кабинет, – сказала Виолетта. – Он очень любил всякое тайное, секретное.

Ланц потер плечо.

– Здесь же холодно!

– Думаете, это бы остановило моего папеньку?

– Видимо, нет.

– Правильно думаете. Только он ничего не успел.

Виолетта свалила одежду в угол, выбрала пальто, надела его и стала неотличима от какого-нибудь молодого парня из Лоннтаунского пригорода. Ланц поставил второй подсвечник.

– Зажигайте, – попросил он.

Виолетта легко спустила с пальцев огоньки, перескочившие на свечные фитили. Стало еще немного светлее.

– Я – за остальными вещами, – сказал Ланц, прихватив фонарь.

– Конечно.

– Я быстро.

Дорогу Ланц помнил, но все же один раз свернул не туда, очутившись в темном, полном досок и балок сквозном проходе. Подобрав таз, лесенку и мешок, он двинулся в обратный путь. Шорохи, скрипы и тени, прыскающие от света фонаря, заставляли его жалеть, что у него нет третьей руки, в которой можно было бы держать верный револьвер. Люди-то ладно, а вот всякая нечисть потусторонняя…

Говорят, чудесники много всяких тварей сотворили. Большинство с уходом чудес исчезли, растворились, но некоторые вроде как выжили и затаились. Правда, Ланц сомневался, что против тех же ракшасов, кто бы они ни были, пули бы ему помогли. Если это существа потусторонние, то против них работает только серебро. А у него серебра – одни пуговицы. Хотя, наверное, еще сталь…

– Вот, – Ланц свалил принесенное к одежде.

Виолетта обернулась, вымеряя шагами расстояние между стенами.

– Хорошо. До окошка – двенадцать шагов.

Ее тень выгнулась, качнув полой пальто.

– Этого хватит?

– Думаю, да.

– Я могу прикатить бочку, – предложил Ланц.

– Бочку? Зачем?

– Поставим на нее таз. Или полено.

Виолетта захлопала в ладоши.

– Да, Фергюс, давайте!

Бочку не надо было и искать. Небольшой бочонок трех футов высотой Ланц приметил еще, когда шел по подвалу с подсвечниками. Бочонок стоял на невысокой каменной приступке, словно указатель.

Он оказался нетяжел, но на дне его что-то бултыхалось – остатки вина или воды. Ланц повалил его и покатил к помещению, облюбованному Виолеттой для тренировки. По каменным плитам бочонок громыхал со страшной силой. Возможно, отголоски этого грохота слышались даже наверху. Асим, наверное, был в ужасе.

Упрямая девушка, подумалось Ланцу. И бесстрашная. Если в ней действительно проснулась фамильная способность, то тех, кто к ней сунется, может ожидать неприятный сюрприз. Весьма неприятный.

Ланц улыбнулся.

Она зовет его Фергюс.

Он нахмурился. Но теперь любой пожар в Лоннтауне вполне может стать делом ее рук. Нет, он бы не решился ее ловить.

Ланц подкатил бочонок к дальней стене, установил его на «попа» и водрузил на него брусок, а на брусок выставил фарфоровых слоников.

– Ну, как? – спросил он Виолетту, которая возилась с мешком, собранным служанкой.

– Ой, хорошо, – ответила девушка. – Еще лесенку поставьте, пожалуйста.

Лесенка была короткая, два ступеньки и верхняя площадка, Ланцу по грудь. Он разместил ее в шаге от бочонка. Виолетта передала ему сковороду.

– Ее можно как-нибудь…

– Типа мишени?

– Да, чтобы стояла на ручке.

– Лучше так.

Ланц установил сковороду на боку, укрепил сзади поленцем. Не слишком надежно, но без внешнего вмешательства точно не упадет. Он чуть качнул сковороду пальцем. Слабый огонек ее, пожалуй, не опрокинет.

– Да, – кивнула Виолетта, – годится.

Присев, она соорудила на полу «домик» – фундамент из бруска, две колонны из поленьев и гнутая углом крыша, установленная на них, из жестяной полосы.

– Черт! – сказал Ланц.

Он покрутил шеей.

– Что? – спросила Виолетта.

– Воду забыл!

Пробежка за ведром и обратно стоила Ланцу ушибленного плеча (не заметил арки) и короткого испуга, когда мышь (или крыса?) прыснула в темноту прямо из-под ноги. Была бы у него чудесная сила, выжег бы в подвале всю мышиную братию!

– Все! – выдохнул он, вернувшись.

За время его отсутствия Виолетта прислонила к стене рядом с бочонком доску, верхний конец которой почти достал до окошка, а между ступенек лесенки повесила тряпичный комок из салфеток и перчатки. Пальцы перчатки казались тонкими ножками неведомого существа. Ножки чуть покачивались.

– Фергюс, вы посидите пока, – сказала девушка.

Она завернулась в плед.

– Что, холодно? – забеспокоился Ланц.

– Нет, мне просто нужно собраться.

Ланц притащил пустой ящик и уселся на него, взяв второй плед. Он укутался в него, как в одеяло. Виолетта, взглянув, фыркнула.

– Что?

– Сейчас вы похожи на аристократа, промотавшего состояние и ютящегося на Лоннтаунском дне.

Ланц шмыгнул носом.

– О донной жизни я знаю побольше вашего, Ви. Там, в основном, водятся хищники и окружающая их рыбешка.

– Я же не о реке, – сказала Виолетта, прохаживаясь перед Ланцем.

– Я тоже.

– Ой, вы же полицейский!

– Именно.

– Просто в этом костюме вы все время представляетесь мне дружком жениха тети. Он такой, с усиками… Ни на шаг не отходил от Херцога. Все смеялся. Он был неплохой человек, но какой-то странный. Возможно, Херцог содержал его на деньги тети. А она с этим почему-то мирилась.

Ланц укутался посильнее.

– Я, кажется, видел его в гостиной.

Девушка вздохнула.

– Он был неплохой человек, – повторила она.

Вид у нее стал грустен. Ланц поспешил ее отвлечь.

– Холодно, – сказал он. – И времени мало, Ви. Еще немного, и меня придется отогревать чем-то вроде глинтвейна.

Виолетта подпрыгнула на месте.

– Я приготовлю вам бумбо!

– Что? Какой бумбо?

– Это пиратский напиток. Ром с водой и сахаром. Очень горячий!

– И откуда вы о нем знаете?

Виолетта всплеснула руками.

– Конечно же, из книжек! Правда, я еще ни разу его не готовила. Но рецепт знаю. Кажется. Ради вас могу попробовать.

– Я выживу после его употребления?

– Его пили все пираты каких-то сто лет назад!

– Понятно, – сказал Ланц и состроил угрюмую физиономию. – Кажется, поэтому их и не осталось.

Виолетта фыркнула.

– Но они же были плохие люди!

– А я?

– А вы – хороший. Сидите здесь со мной, мерзнете.

– Это да, – согласился Ланц. – Но долго я не выдержу.

– Бумбо вас спасет!

– Очень надеюсь.

– Все. Обещаю вам бумбо. Ловите!

Виолетта скинула плед. Ланц подобрал его и сложил на коленях. Девушка переступила с ноги на ногу, подышала в ладони и выставила вперед правую руку.

– Я готова, – сообщила она.

Тень ее изогнулась и уперлась пальцами в стенку.

– Замечательно. Стреляйте, – сказал Ланц.

– А во что мне целиться? – повернулась к нему девушка. – В сковороду, в поленья или в перчатку?

– В слонов!

– Они маленькие.

– Тогда в сковороду.

– Хорошо.

До поставленных Ланцем и Виолеттой импровизированных мишеней было не меньше двадцати футов. Света оконце давало мало. Сковорода едва поблескивала по ободу. Фигура из поленьев на полу различалась с трудом. О фарфоровых слониках и говорить было нечего. Нет, так дело не пойдет! – решил Ланц.

– Стойте, Ви!

Он соскочил с ящика, перенес фонарь ближе к бочонку и лесенке и вернулся обратно. Посмотрел – стало гораздо лучше.

– Теперь можно.

– Спасибо, Фергюс.

Огненный комочек зародился у Виолетты в руке. Он чуть слышно потрескивал. Девушка сжала его пальцами и замахнулась. Ее лицо на мгновение осветилось, сосредоточенное, необыкновенно красивое. Нижняя губа поджата, взгляд устремлен к мишеням, на щеках – румянец, рыжие прядки как будто под ветром отклонились назад.

– Бросаю!

Пораженный преображением Виолетты Ланц только кивнул. Огненный комок, прыгнув с руки девушки, пролетел десяток футов и ударил в боковую стену.

Пом!

Пламя слепящими брызгами разбилось о кладку и погасло. После брызг на стене осталось жирное пятно сажи.

– Кажется, это не сковорода, – сказал Ланц.

В глазах у него все еще медленно гасла вспышка.

– А я вам говорила, что мне надо тренироваться! – заявила Виолетта. – Ничего, сейчас будет лучше! – пообещала она.

– Надеюсь.

Ланц прижал веки пальцами, дожидаясь, когда из глаз пропадет сине-зеленый оттенок вспышки.

– Все в порядке? – спросила Виолетта.

– Да. Я не привык. Ярко.

Ланц вновь обмотался пледом. Ему не хотелось простыть. Холод в подвале был собачий. Или мертвецкий – кому как. Но Виолетта, кажется, его совсем не чувствовала.

– Значит, сковорода? – шевельнула плечами она.

В пальцах ее затрепетал новый огненный комок.

– Сковорода – это вон то чугунное изделие, поставленное боком на верхней ступеньке, – показал пальцем Ланц.

– Издеваетесь?

– Чуть-чуть, имея в виду ваш предыдущий выстрел. Вам не холодно?

Виолетта мотнула головой.

– Нет. Даже жарко.

– Похоже, вы действительно из Оддстоунов.

– А вы сомневаетесь?

Девушка прищурилась, целясь. Замах вышел коротким, и шарик пламени, спланировав по дуге, упал на пол в двух футах перед бочонком и где-то на фут от него правее. Ланц, уже наученный прошлым разом, прикрыл глаза ладонью. Вспышка, конечно, все равно просочилась под веки, но неприятного эффекта не принесла.

– Так, я все поняла, – решительно сказала Виолетта, выставив левую ногу чуть вперед.

– Ви…

– Только не надо о сковороде!

– Не о сковороде. – Ланц поднялся и встал рядом с девушкой, оценивая расстояние до мишени. – Знаете, что я думаю?

Виолетта повернулась к нему.

– Что?

– Ваш огонь – это же чудесная сила, так?

– Да.

Придерживая плед одной рукой, Ланц потер подбородок.

– Тогда вы, наверное, можете управлять огнем без физических усилий. Понимаете, о чем я говорю?

Девушка задумалась.

– То есть, Фергюс, вы предлагаете мне не пользоваться руками?

– Не совсем. – Ланц достал из кармана брюк револьвер. – Я предлагаю пользоваться вашим чудесным умением, как оружием. Вы же хотите пользоваться им именно так, а не как булыжником, выковырянным из мостовой?

Вытянув руку с «уэбли», он прицелился в сковороду.

– Мне не нужно прикладывать больших усилий, чтобы нажать на спусковой крючок, – сказал Ланц. – Пуля летит сама. От меня требуются только твердая рука и отменный глазомер. Возможно, Ви, вам стоит попробовать действовать также. Не кидать огонь, как камень, а посылать его в цель, как пулю.

Он опустил руку с пистолетом и опять закутался в плед.

– Хорошо, я попробую, – сказала Виолетта.

– Только побыстрее.

– Ничего, если вы замерзнете, я вас отогрею. Со мной вам холод не страшен.

– Прожариться я тоже не хочу, – сказал Ланц. – Фергюс Ланц с хрустящей корочкой – это не по мне.

Виолетта улыбнулась.

– Хорошо. Не отвлекайте.

Обе кисти девушки облизал огонь. Она (как будто всегда так умела) обжала пламя ладонями, заставила его сникнуть, спрятаться между пальцев. Потом вытянула руку, копируя сержанта с «уэбли». Огонек размером с горошину замер на кончике вытянутого указательного пальца, изображающего револьверный ствол.

– Так? – спросила Виолетта.

– Стреляйте!

– Пуфф! – произнесла девушка.

Одновременно большой палец ее руки сработал, будто курок. Огонек выбил искры из стенового камня, пролетев на несколько дюймов выше злосчастной сковороды.

– Ух! – привстал Ланц.

– Видели, как быстро? – спросила Виолетта.

Ланц кивнул.

– Чертовски!

В глазах его все еще стоял стремительный огненный росчерк. Виолетта сдула с пальца воображаемый дымок.

– Как пуля, да?

– Возможно. Но в сковороду вы не попали.

Девушка вздохнула.

– Я пока не умею целиться, как надо. Вы вот с вашим оружием… Вы же, наверное, долго учились с ним обращаться?

– Достаточно. Но вам, Ви, это не нужно, – сказал Ланц.

– Почему? Мне же надо держать руку… И чтобы палец… – Виолетта вытянула дадонь в сторону мишеней.

– Зачем? – улыбнулся Ланц. – Это же чудеса! Направляйте огонь глазами, внутренним желанием.

Девушка посмотрела на него с подозрительностью.

– Вы так говорите, будто сто раз сами это делали! Признавайтесь, в вашем роду все же были чудесники!

Ланц поморщился.

– Вряд ли. Во всяком случае, я ничего такого о своих родителях не знаю. По крайней мере, о матери. И способностей никаких не чувствую. Даже сейчас. Возвращение чудес, если оно имеет место, обошло меня стороной. Хотя в Бриттарии, в кого ни ткни пальцем, тот обязательно потомок какого-нибудь чудесника. Их прапрапрабабушка однажды имела э-э… тесную связь с проезжим чудотворцем. Так они говорят. Или же уверяют, что прапрапра- и прочее была так хороша собой, что один из чудесников положил на нее свой жадный глаз, потом похитил и какое-то время наслаждался ее обществом.

Виолетта развеселилась.

– А потом бросил!

– Это обязательно. Как иначе? А с чудесными способностями… Я все же полицейский, Ви. Мне приходится иметь дело с разными людьми, в том числе и теми, кто так или иначе связан с чалдонской пылью. С теми, кто ее копает, с теми, кто ее продает, с теми, кто ее нюхает. По артефактам мы сотрудничаем со службой охраны короны. Так что с чудесами и их проявлениями я, как мне кажется, знаком достаточно хорошо. И думаю, что чудесные способности заключаются не в том, чтобы правильно выставить руку или особым образом сложить пальцы, а в том, чтобы правильно распорядиться ими здесь.

Ланц пальцем ткнул себя в висок.

– Ух ты! – воскликнула Виолетта. – Вас можно заслушаться!

– И замерзнуть.

– Да, – девушка притопнула. – Это точно. Значит, Фергюс, говорите, не обязательно целиться пальцем?

– Думаю, нет. Но вам лучше знать.

– Просто рука-то мне все равно нужна. Я же должна… Мне все равно нужно из чего-то стрелять! Вы понимаете?

Ланц кивнул.

– Понимаю.

– Тогда я снова… – Виолетта встряхнула руками. – Попробую по вашему совету. Посмотрим, что выйдет.

С огнем у нее уже получалось обращаться как с привычной, родной, часто и с охотой используемой вещью. Сидя на ящике, Ланц дивился, как Виолетта непринужденно играет лепестками пламени, как они перепархивают под ее взглядом с пальца на палец, трепещут и меняют оттенки. Ему даже подумалось, что скоро они, как прирученные зверьки, разбегутся по ее телу, запутаются в волосах, затанцуют на плечах, проказничая и прожигая маленькие дырочки в рубашке и жилете. Настоящее возвращение чудес. Когда чудеса уже обычны и разумеются как бы сами собой.

– Так, я готова, – сказала Виолетта.

Она оглянулась на Ланца, желая убедиться, что единственный зритель сосредоточен на мишенях не меньше ее.

– Сковорода, – сказал Ланц.

– Знаю! Она у меня получит!

Виолетта мстительно прищурилась и выставила ладонь вертикально. Комок огня потрескивал, едва ее касаясь. Он ужимался в размерах и краснел, словно перенимая злость к посуде у хозяйки.

– Можно я так? – спросила девушка. – Мне так удобно.

– Конечно.

– Тогда командуйте.

Ланц набрал холодного воздуха в грудь.

– Три… два… Огонь!

Дзонн!

Сковорода подскочила и громко брякнулась с лесенки на каменный пол. Грохот раскатился по подвалу, но Ланц не был готов поручиться, что именно огненная «муха», сорвавшаяся с руки Виолетты, послужила причиной падения. Что-то уж очень быстро. Он, честно говоря, даже не уловил, попала ли «муха» в цель. И лесенка не шелохнулась. Может быть, сковороду просто порывом сквозняка опрокинуло?

– Попала! – воскликнула девушка.

Она запрыгала перед Ланцем.

– По! Па! Ла!

Пальцы ее зажглись как праздничные свечи.

– Фергюс, я попала!

– Возможно. – Ланц освободился от пледа. – Но ради объективности я бы хотел убедиться в этом сам. От вашей «пули» должен остаться след. Не возражаете, если я проверю?

– Конечно! – Виолетта схватила его за руку. – Я проверю вместе с вами!

Она потянула его к мишеням. Глаза девушки сверкали, а шаг был нетерпелив. Лицо раскраснелось.

– Это же чудо, да? – она была готова броситься к сковороде вприпрыжку. – Чудеса! Я по вашему совету… И все получилось!

– Так, Ви, стойте и светите, – распорядился Ланц, когда до бочонка с лесенкой осталось не больше двух шагов.

– Так хорошо?

Виолетта вырастила на ладони язычок пламени.

– Да, – кивнул Ланц.

Он подвинул фонарь, обошел лесенку и вместе с тенью нагнулся за сковородой. В сковороде, в полудюймовой толщины чугунной поверхности зияла дырка, в которую можно было просунуть палец. Ровная, будто проковырянная в теплом коровьем масле. Там, где пуля из «уэбли», оставила бы вмятину, красовалось отверстие, через которое были прекрасно видны стены подвального помещения. Хоть так поверни, хоть этак.

– Ну, что? – привстала на цыпочки Виолетта.

– В общем…

Ланц показал ей сковороду. В голове у него крутилось ругательство, которое он однажды услышал на улице в Фулеме. Он, конечно, не стал произносить его вслух, но все равно в данном случае оно казалось ему удивительно уместным.

Ругательство было: Херманна мне в эвх!

Глава 12

– Что это?

Глаза у Ланца были с большой серебряный шильд, которые монетный двор как-то выпустил к десятилетию правления короля Георга.

– Сковорода.

– А это?

Ланц повернул сковороду так, чтобы было видно аккуратное отверстие в чугунном дне.

– Ух, ты! Это я?

Виолетта не утерпела и просунула в отверстие палец. Тот ожидаемо показался с другой стороны.

– Это вы. Но это невозможно, – мотнул головой Ланц.

– Почему?

– Если бы это была ткань или бумага… деревянная панель… пусть даже дюймовая сосновая доска, я допускаю…

– Ну вот же! – Виолетта шевельнула пальцем.

Она улыбалась. Рыжих прядок в ее волосах, как показалось Ланцу, стало больше.

– Это чугун, Ви.

– А это – чудеса, Фергюс! – Девушка поиграла пальцами перед лицом сержанта. – Настоящие чудеса!

Огонь озорно едва не цапнул Ланца за нос.

– И не холодно? – спросил он, отодвигаясь.

– Нисколько!

– Просто… Я не понимаю.

Виолетта подпрыгнула. Лепестки пламени разошлись веером и несколько секунд мерцали над головами под самым потолком.

– Это возвращение чудес. А я по крови – чудесница. Представьте, я стреляю огнем, и преступника пронзает насквозь!

Ланц прикрыл грудь сковородой.

– Вы должны быть осторожны со своими способностями, Ви.

– Это они должны быть осторожны!

– Кто?

– Убийцы!

Взгляд Виолетты потемнел.

– Вы меняетесь, – сказал Ланц.

– Вы думаете?

– Чудесный дар – большое богатство.

Виолетта легкомысленно пожала плечами.

– Возможно. Но пока мне нравится, Фергюс. Это такое… Это такая сила! Давайте мы еще немного потренируемся?

Ланц вздохнул.

– Хорошо. Только, если можно, не в полную силу.

Девушка бросила взгляд на сковороду, которую Ланц отложил к лишним, не пригодившимся поленьям.

– Сковорода все равно была старая.

– И все же…

Виолетта молитвенно сложила ладони.

– Я обещаю, Фергюс.

Ланц поежился и стукнул ботинками.

– Десять минут, или я окончательно околею.

– Ура!

Виолетта уложилась в пять.

Сначала она снайперскими выстрелами выбила фигуру из поленьев на полу, потом одного за другим выщелкала слоников, проломила бочонок и украсила тремя подпалинами приставленную к стене доску. Ланц уже не удивлялся меткости и не вставал на проверку. Что вы хотите, чудеса.

Тряпичный комок из салфеток и перчатки был оставлен девушкой на десерт.

– Я попробую с закрытыми глазами, – сказала она.

– Стоит ли? – засомневался Ланц.

– Я же должна понять, смогу или не смогу.

– Сдаюсь. Мне нечего возразить.

– Нет, вы командуйте.

Виолетта закрыла глаза. Между ладоней у нее возникло пламя, сформировалось в шар, в ком и, пульсируя, раздалось вширь и раздвинуло руки. Несколько мгновений, и ком стал размером с человеческую голову. Огонь сердито шипел, стиснутый пальцами, и явно мечтал вырваться на свободу. Густо-желтый, в красных посверках, он выглядел очень опасно. У Ланца даже возникло желание отодвинуться на ящике подальше.

– Ви, вы уверены? – спросил он. – Что-то огонь у вас получается с хорошое сорокафунтовое ядро.

– Я же пробую, – отозвалась девушка. – Можно уже стрелять?

– Конечно. Огонь!

– Есть!

Шар огня вылетел из рук Виолетты как из пушки. Как Ланц не отворачивался, не жмурился, не прикрывался плечом, стараясь защитить глаза, вспышка все равно ослепила его на три или четыре секунды.

Буфф!

Лесенку, доски, поленья и бочонок разметало в щепки. Дрогнули стены. Разбился фонарь. Ланца сбросило с ящика. Виолетту закрутило и усадило на пол. По щепкам, по деревянным остаткам заплясало, загудело злое пламя. Потянулся дым. Полуслепой, Ланц кинулся к ведру с водой, но обнаружил, что оно отлетело к проему, опрокинулось, и вся вода разлилась по каменным плитам.

– Черт!

С пледом наперевес он кинулся тушить пламя. Отпинывая поленья и накрывая тканью то одну, то другую деревяшку, Ланц злился на Виолетту. Прекрасное возвращение чудес! Просто то, что надо! Не хватало полиции еще чудесников! А если какой-нибудь Цыга Кривой или Крошка Дьюи получат такие способности? Они-то, конечно, нет сомнения, будут законопослушно воздерживаться от того, чтобы творить чудеса. Уж чтобы в преступных намерениях – что вы, что вы!

Дым ел глаза. Кашляя и уворачиваясь от языков пламени, Ланц хлестал по огню, по плитам пола, пока Виолетта рывком не развернула его к себе.

– Фергюс!

– Что? – Он воззрился на девушку ошалевшими глазами.

Плед тлел. Щегольская одежда на Ланце чернела пятнами сажи. Правая брючина ниже колена превратилась в лохмотья.

– Что вы делаете? – спросила Виолетта.

– Тушу пожар! – крикнул Ланц, отмахиваясь от дыма. – Воды нет! Я сбиваю огонь, чем есть!

– Тушат не так.

Виолетта оттеснила его к стене и пошла по кругу от одного очага огня к другому. Ладонь ее левой руки была направлена к полу, и к ней, как лисята к матери-лисе, приникали, ластились языки пламени. Взмахивали оранжевые хвосты, тыкались в пальцы лисьи мордочки, завивались рыжие лоскутки.

Бред, скажете? Чудеса!

Десяток шагов по помещению – и от пожара не осталось и следа. Весь огонь, какой был, исчез, втянулся в ладонь девушки.

– Вот так, – сказала Виолетта, повернувшись к Ланцу.

Она чуть светилась. На ее платье не было ни пятнышка, ни подпалинки. Сержант потер грязной ладонью чумазую щеку.

– Нет слов.

Виолетта улыбнулась.

– Я сама только что поняла, что могу. Что умею. Был огонь – нет огня. Я могу, как давать, так и забирать…

Она вдруг оступилась на ровном месте, сделала несколько неуверенных шагов на подламывающихся ногах и, если бы не Ланц, кинувшийся на помощь, скорее всего, упала б на пол.

– Ви!

Ланц затормошил девушку, которая распростерлась на его руках безвольной куклой. Стало темно. Фонарь разметало огнем. Сам огонь вобрала в себя Виолетта. Ланцу показалось, что ее лицо отсвечивает синим.

– Ви! Что с вами?

Виолетта леденела, ее стало бить мелкой дрожью. Ланц решился на пощечину. Отвел рыжие прядки. Девушка пошевелилась, лоб ее сморщился. Она открыла глаза, в которых проступило узнавание.

– Фергюс?

– Да.

– Что-то мне холодно.

– Сейчас!

Придерживая девушку, Ланц дотянулся до пледа, обмотал наследницу семейства Оддстоунов, как мог, добавил второй плед. Лицо Виолетты выглядывало из шерстяной окантовки, как мордочка лисы из норы.

– Не рассчитала, – прошептала девушка.

Дыхание парком срывалось с дрожащих губ.

– Это понятно.

Ланц с трудом поднял закутанную Виолетту. Озноб девушки передавался рукам. Ланц повернул голову к едва проступающему из мрака проему. Теперь вот еще как-то надо выбраться из подвала.

– Камин, горячая ванна – вот что мне нужно, – сказала Виолетта.

– Это тоже понятно.

Ланц двинулся прочь из помещения. Холод, идущий от Виолетты, потихоньку охватывал и его. Он окунулся в темноту. Хорошо впереди, чуть правее, на стенах и арках вздрагивали отблески свечного огня.

Туда!

Ланцу казалось, что из мрака в стремлении задержать, оставить с собой тянутся к нему жуткие темные фигуры. Не те ли ракшасы, про которых бормотал индус? Ланц поневоле ускорил шаг, свернул куда-то не туда, думая о сквозном проходе, и замер в полной темноте у неожиданно преградившей путь стены.

– Все? – тихо спросила Виолетта.

– Еще нет.

Ланц развернулся. Сколько он не напрягал зрение, ни одного отсвета ему разглядеть не удалось. Сделав десяток шагов обратно, он уперся в бочонок. Потом в большую бочку. Потом в стенной выступ.

– Подождите, – сказала Виолетта. – Подожди. Сейчас.

Она напряглась, зажмурилась. Слабый, немощный огонек затрепетал на ее пальце, но его оказалась достаточно, чтобы Ланц заметил проем, а потом выбрался к подсвечнику и от него, уже припоминая путь, нырнул под арку к выходу из подвала.

– Пос… поставь меня, я сама, – попросила девушка у ступенек.

– Да, сейчас.

Ланц дал Виолетте встать на ноги. Она покачнулась и тут же прислонилась к стене. От ладони на кладке остался белый след измороси.

– О, вы еще и королева холода, – заметил Ланц.

– Не смешно.

– Простите, Ви. Вы все же сами или…

Виолетта подышала, собираясь с силами.

– Лучше вместе.

– Очень хорошо.

Ланц подставил плечо. Они поднялись к двери из подвала, как два инвалида с незажившими ранениями. Впрочем, Ланц, скорее, походил на погорельца, наглотавшегося дыма, что было недалеко от истины. Створка тихо скрипнула. В тамбуре, в свете фонаря, Виолетта без сил опустилась на низкую лавку.

– Асим! – шепотом произнесла девушка.

Ланц стукнул в дверь тамбура.

– Асим! Не стреляй! Это мы!

За дверью раздался грохот. Индус, видимо, задремал и от неожиданного стука то ли упал со стула, то ли выпустил ружье из рук. Как бы не выстрелил спросонья, подумал Ланц, на всякий случай, прислоняясь к стене.

– Кто? – раздался испуганный голос Асима.

– Хозяйка, – сказала Виолетта.

Ей было плохо. Волосы искрились инеем. Губы были белые, бескровные. Огонек на пальце потух, сам палец казался синеватым. Вот вам и возвращение чудес!

– Асим, открывай!

Ланц снова заколотил в дверь, которая оказалась чем-то подперта снаружи. Стулом? Поленом? Вот же испуганный сукин сын!

– Шримати? – спросил Асим.

– Полис! – взревел Ланц. – Полиция!

– Одна полис?

– Нет, шримати тоже здесь, ей нужна помощь!

– Помощь? Асим помочь!

Что-то прокатилось по каменному полу, дверь приоткрылась где-то на ладонь, индус заглянул в щель. Ланц поднял укутанную в пледы Виолетту, боясь, что индус не опознает хозяйку поместья.

– Открывай уже!

Увидев состояние госпожи, Асим изменился в лице.

– Шримати!

Он распахнул дверь и потянул руки к Виолетте. По щекам его побежали слезы. Индус оказался впечатлительным. Ланц без церемоний подвинул его в сторону.

– Воду! Горячую! – потребовал он.

– Ванну, – проговорила Виолетта.

– Мигом!

Ланц махнул ногой. Мимо, конечно, но Асим воспринял это действие правильно.

– Ай-яй! – подскочил он. – Асим понять! Асим бежать!

Размазывая слезы, индус устремился по коридору в сторону кухни. Он кричал что-то и, конечно же, всполошил своими воплями всю прислугу в доме. Высыпали и Мэнни, и Дебби, и Бетти, и Энни, и две незнакомых женщины, видимо, кухарки. Полный набор! Когда Ланц с Виолеттой наперевес помчался на них как поезд, опаздывающий в Паддингтон, все тесное прикухонное пространство наполнилось визгами и бестолковой суетой.

Черт! – подумалось Ланцу. Как бы они не подумали, что я стараюсь украсть последнюю Оддстоун!

– В в-ва… – попыталась сказать Виолетта.

Ланц кивнул.

– Горячей воды! – крикнул он служанкам на бегу, устремляясь по коридору туда, куда показывал дрожащий палец девушки.

– Воды! – взвился за спиной крик взявшей на себя командование Мэнни. – Бетти и Дебби несите воду и грейте котел! Госпоже холодно!

Не первая дверь. Не вторая. Третья!

Дверь подалась под плечом сержанта. Он бережно опустил Виолетту на широкую деревянную скамью, спустился в отделанный мозаикой зальчик с чугунной разлапистой ванной, установленной в его центре, и огляделся. В узкие окна под потолком сеял дневной свет, делая зальчик туманным, будто окуренным дымом.

– Бегу, госпожа! Бегу!

Молоденькая Энни ворвалась в комнату с охапкой белья в руках. Все это добро она высыпала на лавку и стол поблизости. Полотенца, рубашка, панталончики с кружевами, какие-то ленты, чепчик.

– Сэр! – уставилась она на Ланца.

– Мне уйти? – спросил Ланц.

– Конечно! – В глазах юной служанки вспыхнуло возмущение недогадливостью присутствующего мужчины. – Госпожа будет принимать ванну!

– Тогда я…

– Нет.

Лицо Виолетты вынырнуло из шерстяных складок. Губы – белая ниточка, глаза – большие, рыжий завиток спорит цветом с бровью.

– Ф-фер…

– Я здесь, – подступил Ланц.

Виолетта качнула ладонью в сторону Энни.

– Т-ты пока…

– Да, госпожа.

Энни оказалась понятливой и скрылась за дверью. Виолетта зашлась мелкой дрожью. Два намотанных на нее пледа тряслись тоже. Ланцу захотелось обнять ее, но это, пожалуй, было бы совсем бестактно, с претензией на какие-то близкие отношения.

– Я сейчас с-согреюсь, – произнесла Виолетта, – не б-бесп-п…

– Хорошо, – кивнул Ланц.

– Это уже не п-подвал.

– Сейчас принесут воды и наполнят ванну.

Виолетта нашла силы улыбнуться.

– Вы т-тоже…

Ланц понял, о чем хочет сказать девушка.

– О, я сяду в холле у камина и пропекусь до румяной корочки.

Виолетта закашлялась от смеха.

– И п-пере… од-деньтесь, пожалуйст-та.

– Если вы о новом наряде из того гардероба…

– Д-да.

– Там, по-моему, не осталось приличных вещей.

– Все равно.

Виолетта подала Ланцу знак, чтобы он наклонился ближе. Ланц исполнил. Его лицо оказалось в дюйме от лица девушки.

– Мои способности – это т-тайна, – прошептала она.

Ее холодное дыхание обжигало Ланцу щеку.

– Хорошо.

– Даже от вашего прият-теля.

– Да, я понял. Мы уже это обгова…

Виолетта прижала дрожащий палец к губам.

– Н-никому.

– Вам стоит беречь силы.

Ланц плотнее запахнул пледы на девушке.

– Спасибо, – тихо произнесла Виолетта. Глаза ее закрылись. – В п-подвале мы проверяли ст-тарый ход. И я замерзла.

В коридоре возник шум, застучали туфли.

– Все, я ухожу, – сказал Ланц.

Виолетта едва заметно кивнула. Энни открыла дверь.

– Мисс Оддстоун…

– Быстрей! Быстрей!

Ланц посторонился, и в комнату с большой бадьей, полной парящей воды, влетели Дебби и Бетти. Они проскользнули в зальчик к ванне и с помощью Энни, пыхтящей от усилий, как паровоз, опрокинули бадью. Вода обрушилась на дно ванны. Пар взвился как какой-нибудь дух из арабской сказки.

– Еще! – сами себе сказали служанки и поспешили из комнаты за новой порцией кипятка.

Не успел стихнуть стук их каблуков, как появилась высокая, чопорная Мэнни и, оценив обстановку, услала Энни за холодной водой.

– Два ведра! – напутствовала она девочку.

– Да, миссис.

Энни выпорхнула в коридор. Внимание Мэнни тут же переключилось на Ланца.

– Господин полицейский…

В голосе и взгляде служанки сквозило неудовольствие тем, что Ланц находится в месте, явно для него не предназначенном.

– Ухожу, – сказал Фергюс.

– Вы можете обождать в холле.

– Конечно. Я так и сделаю.

– Фергюс. – Виолетта вложила ключ в ладонь Ланца, едва тот развернулся. – Это от комнаты с одеждой.

Лицо ее медленно розовело.

– Как вы? – спросил Ланц.

– Лучше.

Кажется, Виолетте и правда становилось лучше. Во всяком случае, дрожь, колотившая девушку, превратилась в мелкий озноб. У Ланца отлегло от сердца. Не то, чтобы он испытывал к девушке какие-то чувства, но симпатию она определенно у него вызывала.

– Я буду в холле, – сказал он.

– А я буду в ванной.

Ланц улыбнулся.

– Не заморозьте ее невзначай.

– Я постараюсь.

– Все, мисс Оддстоун, – прервала их разговор Мэнни, – господину сержанту пора. Вот вернется миссис Энгрил и увидит, в каком вы состоянии…

– Ну, если вы не скажете…

– Скажу, – поджала губы служанка.

– Ну, какая вы!

Ланц вышел в коридор и прикрыл дверь. Он еще услышал, как Мэнни говорит: «А что вы хотели, госпожа? Пойдемте, пойдемте… Сами едва живая…», но дальше речь стала неразборчива и через мгновение стихла. Видимо, подумалось ему, Мэнни повела Виолетту к ванной.

Асим встретил его под лестницей на выходе из коридора в холл. Глаза на лице индуса были полны тревоги.

– Шримати?

– Все хорошо, – сказал ему Ланц.

– Ракшас? – со страхом спросил Асим.

– Нет, холод, – Ланц обнял себя за плечи, показывая индусу, что Виолетта замерзла. – Холод. В подвале холодно.

Асим залопотал что-то на своем, разыгрывая перед Фергюсом какую-то непонятную сценку. Возможно, рассказывал о том, как переживал за хозяйку, пока сидел с ружьем перед дверью в тамбуре.

– Ладно, – хлопнул его по плечу Ланц, прерывая поток непонятных слов, – я тоже замерз. Хочу посидеть перед камином.

– Да! Да! – закивал Асим.

За спиной у Ланца, топоча, промчались Дебби и Бетти. Вода плескала в бадье. Из кухни потянуло запахом жареной курицы.

В холле Ланц сразу подтянул одно из кресел к камину, что находился ближе к левому от входа крылу, подбросил в чумазую каминную пасть несколько поленьев и угнездился на мягкой подушке, вытянув ноги к самому огню. Только когда волна жара обмяла и обволокла его, Фергюс осознал, насколько продрог в подвале. О, как хорошо! – подумалось ему, хотя поначалу «оттаивание» было весьма болезненным – ногу в обгоревшей штанине свело, а руки и шею неприятно покалывало.

Все равно – хорошо!

Жар наплыл, превратился в мягкое, убаюкивающее тепло, и, кажется, Ланц даже задремал, поскольку сквозь возню Асима неподалеку, постукивание часов и скрипы дверей проступил вдруг взгорок с ласковой травой, и Ланц будто бы лежал на нем, солнце висело над головой и заставляло лениво жмуриться, какой-то приблудный пес легко кусал за ногу, его не хотелось отгонять, вовсе не хотелось шевелиться, хотелось лежать с травинкой в зубах и сквозь полусомкнутые веки наблюдать тонкий женский силуэт. Кто в этом силуэте угадывался?

А угадайте.

Что-то звякнуло сквозь сон, и Фергюса осторожно потрясли за плечо.

– Что? – вскинулся он.

Взгорок растаял, солнце превратилось в камин.

– Полис.

Асим подал Ланцу выпавший из руки ключ.

– Спасибо.

Ланц вспомнил, что к приезду Шипера надо переодеться. Ключ как раз по этому поводу. Правда, приличных костюмов у этого… как его? А, у Херцога, жениха ее тети… Нет, что интересно, костюмы вроде как дорогущие, но выйти в них на улицу Ланц не решился бы. Пестрые, приметные, сигнал для «платков» и «топоров», мол, вот я, денежная, богатая добыча. По дому, где никто тебя не видит, еще куда ни шло. Правда, интереса вышагивать павлином по комнатам Ланц за собой как-то не замечал.

За окнами было пасмурно. Часы, башней высившиеся у прихожей, показывали пять часов десять минут. Ранний вечер.

Ланц зевнул. Полежать бы еще, но время, время. «Рябчики» явятся, а он тут в подпалинах. И объясняйся потом.

– Асим, я наверх, – сказал Ланц индусу. – А ты следи здесь.

Асим кивнул.

– Да.

– Понял, что я сказал? – спросил Ланц.

Индус что-то проговорил на своем и снова кивнул.

– Да. Полис.

– Сторожи.

– Да.

Ланц двинулся к лестнице на второй этаж, а Асим, подхватив ружье, принялся вышагивать по холлу, словно гвардеец у королевского дворца. От одного камина до другого. Из-под лестницы с ведром выбежала Энни, плюхнулась на колени с тряпкой.

– Эй! – окликнул ее Ланц.

– Да, господин полицейский.

Ланц скривился.

– Не надо об этом упоминать. Никаких полицейских. Просто Ланц.

Энни улыбнулась.

– Да, господин Ланц.

Ланц постучал ребром ладони по перилам.

– Как там Ви… мисс Оддстоун?

– Хорошо, господин Ланц. Лучше, чем когда вы ее принесли.

– Отогрелась?

– Да.

– Ну, я рад.

Ланц стал подниматься по ступенькам.

– Господин Ланц! – крикнула Энни.

– Что? – свесился вниз Фергюс.

– Вам бы тоже вымыться, господин Ланц, – сказала девочка.

– Я что…

Ланц нахмурился и провел рукой по лицу. Ладонь потемнела от копоти. Он показал ладонь Энни.

– Я что, весь такой?

Девочка мотнула головой.

– Нет, господин Ланц. Но лоб и левая щека – как будто у шахтера. У меня папа – шахтер, весь в угольной пыли. И глаза у вас красные.

– А где я могу…

– На кухне.

– Хорошо. Я скоро спущусь.

Ланц двинулся дальше. Внизу чавкнула тряпка. Энни мыла полы, ползая на коленках. Ее светлый голосок выводил:

– Киска, киска, где ты была? Я была в Лоннтауне и навещала короля Георга. Киска, киска, что ты там делала? Я поймала мышку под его стулом. Киска, киска, и чем тебя наградил король Георг?

Ланц углубился в здание и продолжения уже не слышал. Впрочем, ответ киски он знал и так. Популярную детскую песенку третий или четвертый год повсюду напевали дети и иногда даже взрослые. Кое-кто считал, что последние строчки являются недвусмысленной нападкой на короля. Хотя Ланц совершенно не понимал, причем тут Его Величество?

Киска, киска, и чем тебя наградил король Георг? Он сказал, что одной мышки недостаточно, и отправил меня в подвал.

Таков был ответ.

Где тут крамола? Понятно, что в подвале мышей больше, и поимка одной мыши не предмет для гордости и, тем более, не причина для награды. Король просто предложил кошке проявить себя и предоставить ему хотя бы десяток серых тушек. Никакого политического контекста. Кошка почему-то понадеялась на милость, расправившись всего с одним грызуном.

О, если бы так происходило в полиции!

Арестовал мелкую сошку на побегушках у Крошки Дьюи, и сразу тебе повышение в звании, повышение в окладе и досрочный выход на пенсию.

Ах, да, еще медаль!

Ланц вздохнул и повел плечами, сбрасывая остатки сна. Он провернул ключ с короткой лентой, на которой чернилами была выведена цифра «три», и очутился в комнате, пережившей явление Ланца перед девушкой в одних кальсонах и пожар гардеробного шкапа. Пол был мокрый. Вещи, разбросанные прежними обитателями, кто-то подвинул к дальней стене. С кровати были сдернуты простыни. Одеяло стыло цветной волной. Запах гари, пусть и слабый, большей частью выветрившийся в приоткрытое окно, все еще витал в помещении. Ланц запоздало подумал, что в шкапу мало что могло сохраниться после того, что устроила ему Виолетта. Возможно, Ви тоже об этом забыла.

Плотник, похоже, уже побывал в комнате, поскольку обгоревшая створка исчезла, а уцелевшая была аккуратно поставлена на место.

Было темновато. Ланц зажег свечу, поставил ее в фонарь. Как он и предполагал, от костюмного богатства Херцога Книпса почти ничего не осталось. Но, как назло, тот светлый пиджак, что он примерял в начале, уцелел и почти не испачкался. Надеть его? Нет уж, простите великодушно. По зрелому размышлению, Ланц рассудил, что пиджак, сидящий на нем сейчас, выглядит совсем неплохо, даже замечательно выглядит, запачкались только рукава и немного ткань на животе, так что, если его почистить, то никакой необходимости в переодевании не будет. Пусть уж светлый пиджак доживет свои дни не на его плечах.

Другое дело – штаны.

Оливкового цвета галифе явно нуждались в замене, и Ланц несколько минут занимался тем, что ворошил гардеробные остатки в тщетной надежде найти подходящий предмет одежды. Попадались исключительно жертвы пожара, с которыми, видимо, прислуга не смогла определиться – выкинуть их или отстирать. Потом он вспомнил про узкие брюки, что примерял перед галифе, и – о, чудо! – нашел их сложенными за ширмой.

На переодевание ушло пятнадцать секунд. «Уэбли» Ланц переложил в карман пиджака и присел на край постели.

Так. Рука привычно потянулась к мочке уха. Если чудеса возвращаются… Если Виолетта Оддстоун становится настоящей Оддстоун…

Ланц потеребил ухо. Глаза его сузились. Лоб пересекла складка.

Предположим, кто-то знает или предполагает, что чудеса возвращаются, и наследники чудесных фамилий вот-вот обретут когда-то утраченные способности. Этот кто-то видит в возвращении чудес и чудесников опасность. Почему? Потому что решается на устранение целых семей, не считаясь ни с затратами, ни с тем, какую волну противодействия поднимет. Но не все чудесные семьи в Лоннтауне…

Да, подумал Ланц, сейчас должны последовать покушения на наследников чудесных фамилий по всему Острову. Бирмингем, Шеффилд, Манчестер. Или они уже произошли? Арнольд, впрочем, уверял, что служба такие семьи взяла под охрану. Как там он сказал? Под негласную, то есть, скрытую.

Но, возможно, он поделился не всей информацией, и нападения на некоторые семьи произошли раньше, просто никто не удосужился связать их в единое целое.

Теперь: если служба охраны короны находится на стороне чудесных фамилий, то кто находится на противоположной стороне? Король? Смешно. Королевская гвардия против собственной охраны Его Величества. Ага, голова против руки. Нет, скорее всего, это кто-то близкий к королю, достаточно высокопоставленный…

Нет, мотнул головой Ланц, глупо. Это значит, что часть людей из службы охраны, из государственных служащих, из военных должны состоять в заговоре и выполнять приказы, которые исходят не от начальства, не от короля, а от какого-то третьего лица. Долго такое в тайне проворачивать невозможно.

Совсем голова не работает.

Ланц встал и принялся мерить комнату шагами.

Бесконечный какой-то день. Гаррипорт. Эдвин. Надо будет, кстати, узнать, что выяснили в участке. Констебль Фарли, кажется, не слишком умен. Но, возможно, сержант, которого вызовут на место преступления… Или же нападение на Эдвина сразу перейдет в ведение Службы? Арнольд о чем-то таком упоминал. Тогда, пожалуй, стоит осведомиться у Арнольда, есть ли какие-то результаты. Эдвин, Эдвин, про что он говорил в последний раз? Да, что за ним следят. Маррей… Фамилия Маррей вроде бы имелась в записной книжке.

Ланц, не переставая шагать, затеребил мочку уха. Точно был чудесник Марни. Месяца три назад Ланц арестовал некого Марни, который оказался потомком чудесника, который в прежние времена, кажется, оставил о себе славу, как о человеке, способном оживить любой предмет. Чем оказался славен Марни нынешнего времени? Если Ланцу не изменяла память, то попался тот на торговле пылью. Обычное дело.

До славы предка, в общем, далеко.

Так, а Маррей? Эдвин говорил, что состоит в родстве с каким-то чудесником. Но был ли это чудесник из знаменитых? Маррей. Не открылись ли у Эдвина способности, как у Виолетты? Почему он тогда не поделился этим с Ланцем? Возможно, хотел понять, надолго ли это с ним. Настоящее ли это возвращение чудес.

Тогда неудивительно, что за ним могли следить. За таким-то сокровищем! Спрашиваете, кто? Те же люди, что убили восемь семей.

И что здесь интересно? По словам мальчишки, которого звали Ленни, Эдвину принесли ящик. Скорее всего, с артефактом или с пылью. Ланц как-то не замечал, чтобы добропорядочные торговцы доставляли свой добропорядочный товар под покровом ночи. Значит, те, кто пришли вместе с Эдвином в его дом, являлись ребятами вполне определенных занятий. То есть, парнями, находящимися под началом одного из «Больших». Хотя…

Ланц скривился.

По штанам и ботинкам мертвеца на полу у Эдвина он сказал бы, что их обладатель, скорее всего, в преступной иерархии стоял на самой низкой ступеньке. Или пропойца, или давний почитатель пыли, от которого в каком-то серьезном деле, требующем твердых рук и холодной головы, толку совсем немного.

Такого, если и использовать, то разово, для самой грязной работы. И без того, чтобы человек знал, на кого работает.

В любом кабаке в Калибане, Чэлхеме или Фулеме найдется дюжина тех, кто за несколько шильдов будет готов перерезать глотки даже собственным отцу и матери. Пустить слушок, сесть в уголке, и к тебе вся лоннтаунская грязь сползется сама, предлагая самые жуткие услуги за очень небольшое вознаграждение. Так что, собственно, могло обойтись и без «Больших».

Могло.

Но им точно кто-нибудь «капнул» о таких делах.

Ланц остановился посреди комнаты. Похоже, и он, и Бирс, предполагая возможное участие службы охраны короны в деле устранения чудесных фамилий, все же были не правы. Почерк у службы другой. Ланц сталкивался с убийствами, в которых можно было бы заподозрить участие «птенцов» Малкольма Стюарта. Но каждый раз дело отправлялось в архив за невозможностью выявить убийцу – не было ни следов, ни свидетелей. Шел, шел человек себе по улице и разбил затылок. Сидел, сидел дома – и внезапно угорел. Кое-где, конечно, имелись намеки на то, что умерших покарала служба, только Бирс сразу запрещал Ланцу глубоко копать в этом направлении. Впрочем, глубоко копать и не представлялось возможным.

Потом – такие убийства были редки. По большей части, как понимал Ланц, дела, связанные с честью или репутацией королевской семьи, решались миром. Мужья отказывались от претензий, землевладельцы заключали мировую, газеты и бюллетени печатали опровержения и славили короля.

Словом, связываться с криминалом и решать проблемы с помощью налетчиков с ножами и револьверами службе нет никакого резона. Эдвина, например, могли бы просто арестовать или же вызвать на Симплест-стрит, где располагалось основное здание службы. Там бы он и канул без шума и пыли.

Значит, скорее всего, это люди со стороны, с материка, имеющие связи и влияние среди «Больших» Лоннтауна.

Ланц вздохнул.

От Фитцджеральда Стаффорда, получается, никуда не деться. Племянник короля. Избалованный ребенок. Паршивая овца в королевском стаде.

Самое первое, что напрашивается на ум – в своей ссылке он свел знакомство с опасными людьми, возможно, подпал под влияние харизматичной фигуры, а здесь использовал все свои связи и давних друзей, чтобы организовать что-то вроде тайного общества, готового по первому сигналу привести в исполнение жуткий план по убийству старинных фамилий. «Большие», контрабанда оружия и люди в масках.

Какой можно сделать вывод?

Кому-то на материке очень нужно уничтожить тех, кто может оказать сопротивление возможному вторжению в Бриттарию вновь получивших способности чудесников. Ах, дьявол, какая задумка! Ланц не очень хорошо знал историю, но, кажется, в свое время островные чудесники натворили на материке дел. Дела это были жутковатые, с казнями и умерщвлением виновных и невиновных. В голове Ланца вертелось: костры Кале, погребение Лилля. Так что, возможно, месть ждала своего часа триста долгих лет.

Очень, очень вероятно!

Но тогда тот, кто запустил череду убийств, точно знал, что чудеса возвращаются. Или же сам был из чудесников.

Что ж, очень на то похоже. Ланц в волнении заходил быстрее. Если в дальнейшем готовится вторжение на Остров, каждый местный чудесник становится на вес золота. И службе охраны, пожалуй, стоит удвоить, а то и утроить штат, отведенный для защиты оставшихся в живых чудесных фамилий.

А еще лучше собрать всех где-нибудь в одном месте, куда ни банды, ни чудесник не смогут дотянуться. В военных казармах. В королевском дворце. В каком-нибудь отдаленном замке. Чтобы когда способности проявятся…

Ланц задумался.

А ведь после уничтожения фамилий настанет черед короля. Беатрис. Манипета. Прочих. Потому что материковые чудесники захотят утвердить на Острове свою власть. И «Большие» им в этом с удовольствием помогут.

Хотя «Большим»-то как раз нет резона. Или есть? Захочет ли Крошка Дьюи быть мэром Лоннтауна, стать уважаемым человеком, заседать в Парламенте? Что ему пообещали? Наверняка какое-то «хлебное» место при новой власти. Черт, возможно даже продемонстрировали малую толику чудес!

В этом случае Ви…

Ланц дернул мочку уха и поморщился. Больно.

Так. Виолетта. Ви в большой опасности. И вряд ли ее оставят в покое. Хотя к открытому противостоянию со службой охраны заговорщики, видимо, пока не готовы, но если какой-нибудь чудесник решится применить свою силу…

Ланц вспомнил о сковороде с аккуратным отверстием в чугунном дне. Насквозь! И это еще Виолетта только тренируется!

Он вдруг улыбнулся.

Удивительная девушка! Смелая. А он – будто верный рыцарь. Хотя подвалов и тайных ходов все же хотелось бы поменьше. Во-первых, холодно. Во-вторых, темно. Интересно, подумалось ему вдруг, что она ко мне чувствует? Щеки Ланца обдало жаром. Он ведь и руки, и ножки ее… Конечно, ничего такого в те моменты даже в голову прийти не могло, это сейчас всякие глупости лезут. Тогда Виолетта была как ледышка…

Наверное, он все же ей симпатичен. Иначе Ви просто отстранилась бы от него. Но нет, она все время с ним.

Впрочем, оборвал себя Ланц, хватит об этом! Не сейчас! Потом, когда все кончится, когда убийцы будут пойманы…

– Господин Ланц, господин Ланц! – услышал он голосок молоденькой Энни.

Черт! Задержался!

– Да? – выглянул он из комнаты.

Служанка стояла в коридоре.

– Кто-то едет, сэр.

– Кто?

– Две кареты.

– Две?

Энни кивнула.

– А Ви… мисс Оддстоун? – Ланц завозился с ключом, закрывая дверь. – Она как?

– Ей гораздо лучше.

Девочка развернулась, чтобы умчаться по своим делам.

– Энни! Энни! – крикнул ей Ланц. – Щетка есть?

Служанка обернулась.

– Сэр?

– Мне бы почистить пиджак.

Ланц оттянул полу, показывая, насколько пиджак грязен.

– Идите за мной, – сказала Энни.

Они спустились по лестнице. Внизу их встретили Виолетта, служанка Мэнни и Асим, который обрадовался Ланцу так, будто он был его родной брат.

– Полис! Полис! – замахал рукой в сторону двери индус.

– Я знаю, – кивнул Ланц.

– Я пойду за щеткой, – сказала Энни. – Или можете дать мне пиджак с собой.

– Только быстро!

Ланц переложил револьвер за пояс и снял пиджак, оставшись в рубашке и жилете.

– Я мигом! – пообещала служанка и унеслась с одеждой в дверь под лестницей.

– Мэнни, идите к себе, – распорядилась Виолетта.

Она была все в том же мужском наряде, что и раньше.

– Как вы… ты? – спросил Ланц, встав напротив девушки.

– Отогрелась, все хорошо, – улыбнулась Виолетта. – Кстати, Фергюс, ты поставил мне несколько синяков.

Ланц мотнул головой.

– Тебя надо было привести в чувство, и я, наверное, мог…

– Полис! – прикрикнул на него Асим.

Индус подвинул кресло к прихожей и сел за ним, наставив свое жуткое ружье на парадную дверь. Ланц подумал, что такие приготовления совсем не лишни. Не сговариваясь, и он, и Виолетта, сбив штору, выглянули в одно окно.

Две кареты как раз выезжали на круговую дорожку, обвивающую фонтанную чашу. Одна, массивная, с опущенными на окна шторками, была запряжена четверкой гнедых лошадей, другая – парой черных.

Первая карета не остановилась у ступенек, ведущих к особняку, а проехала дальше, устремляясь за правое крыло, за дом, к конюшне и к хозяйственным постройкам. Кучер второй натянул вожжи, и лошади встали, карета замерла. Открылась дверца, выпуская наружу трех человек. В одном Ланц узнал миссис Энгрилл, старшую служанку, кутающуюся в темную накидку, в другом – Арнольда Шипера, сменившего плащ и костюм на невзрачные штаны и потертый темно-синий сюртук. Третьего человека, видимо, напарника Шипера, Ланц не знал. Он был в крепких холщовых штанах и пиджаке и походил не на городского жителя, а на деревенщину, решившего вкусить прелестей лоннтаунской жизни.

– Фирна! – бросилась к служанке Виолетта, едва та вошла.

Даже не дав женщине раздеться, Виолетта прижалась к ней, будто испуганный ребенок.

– Ох, девочка моя!

Фирна обняла Виолетту.

Шипер, впустив своего подчиненного, поспешно прикрыл дверь, словно боялся, что за всеми ними наблюдают.

– Фергюс, знакомься, – подтолкнул он «деревенщину» к Ланцу, – это Стив Бенкертон, один из тех «рябчиков», которому я бы без сомнений доверил собственную душу.

– Стив, – представился Бенкертон.

Он оказался крепким мужчиной лет тридцати. Худощавым, с острым носом и с внимательными серыми глазами. Левый край верхней губы у него был слегка вздернут, отчего мнилось, что Стив с усмешкой воспринимает все вокруг.

– Ланц, – пожал руку Ланц.

– Из «бобби»? – спросил Бенкертон.

От его рукопожатия у Ланца заболели пальцы.

– Есть такое, сэр, – сказал он, освобождая ладонь.

– Он из тех «бобби», Стив, – хлопнул Ланца по плечу Шипер, – которых, честно говоря, стыдно называть этим прозвищем. Он – настоящий охотничий пес. Его натаскивал сам Бирс, о котором, надеюсь, ты слышал.

– Слышал, – кивнул Бенкертон.

– Значит, Стив, у тебя на контроле холл и коридоры в оба крыла, – распорядился Арнольд. – Найди себе уголок.

Он деловито огляделся.

– Да, сэр, – сказал Бенкертон и глазами указал на Асима. – А что делать с ним?

Шипер фыркнул.

– Советую подружиться.

– Я попробую, – пообещал Бенкертон и пошел по коридору в правое крыло, видимо, изучая, где расположиться.

Индус, улыбаясь, кланялся через кресло. Его тюрбан грозил свалиться на сиденье.

– Полис, полис.

– Не полиция, а служба охраны короны, – уточнил Арнольд и повернулся ко все еще обнимающимся Фирне и Виолетте.

– Миссис Энгрилл.

Служанка тут же отстранилась от своей хозяйки. У нее даже морщины на лице подобрались.

– Да-да, господин Шипер.

– Пожалуйста, как договаривались.

– Несомненно.

Оставив Виолетту, Фирна торопливо пересекла холл и скрылась в одной из дверей.

– Фергюс, мисс Оддстоун, нам нужно поговорить, – сказал Шипер, указывая на лестницу. – Лучше где-нибудь на втором этаже.

Тон у него был деловой. Вообще, как-то сразу стало ясно, кто здесь главный. В движениях энсина сквозили уверенность и напор.

– А Фирна? – спросила Виолетта.

Шипер шагнул на первую ступеньку.

– Миссис Энгрилл должна незаметно пустить в дом еще четырех человек. С черного хода. Они приехали во втором экипаже.

– Зачем?

Арнольд улыбнулся.

– А как мы будем ловить убийц? Или вы думаете, что я и Фергюс имеем какие-то чудесные способности? Конечно, мы можем остановить пули, которые, возможно, будут выпущены по вам, но только собой, своими телами.

Виолетта мотнула головой.

– Мне бы этого не хотелось.

– Я это запомню, – сказал Шипер. – Так что – вперед!

Он принялся подниматься по лестнице. Ланц шагнул было за ним, но остановился, когда из двери под лестницей выбежала Энни.

– Вот, сэр. Я почистила, сэр.

Она протянула ему пиджак.

– Спасибо, – сказал Ланц.

Он надел пиджак, как доспех. Пиджак стал чище, насколько это возможно при работе щеткой и руками. Шипер, находясь уже наверху лестницы, потянул носом. Нос у него был чувствительный.

– У вас что-то горело? – спросил он.

– Был небольшой пожар в одной из комнат, – сказала Виолетта.

– Я опрокинул свечу, – повинился Ланц.

«Рябчик» цокнул языком.

– Ох, Фергюс. А я только что представил вас Бенкертону как одного из лучших полицейских. Подводите меня. Поднимайтесь.

– Там была пыль, – попытался оправдаться Ланц, пропуская перила под ладонью. – Вспыхнуло мгновенно.

– Чтобы в богатых семьях – и без пыли? Должны бы знать.

Для человека, который всего раз до этого бывал в здании, ориентировался Шипер превосходно. Он сразу направился в кабинет, где они говорили в прошлый раз. Когда Виолетта открыла дверь ключом, Арнольд спросил: «Позволите?» и забрался в кресло. Положив локти на стол и сцепив пальцы под подбородком, он несколько секунд ждал, когда Виолетта и Фергюс устроятся перед ним на стульях.

– В общем, так, – сказал Шипер, когда посчитал, что его уже готовы слушать. – Заметку мы разместили. В двух газетах сразу.

На стол легли два газетных листка. «Рябчик» подвинул один к краю. Ланц взял листок в руки. Это была «Пэл-Мэл газетт». Среди заметок титульной полосы сразу бросался текст, выделенный жирной рамкой.

«Чудесное спасение девушки из Ноттинга».

Ланц встряхнул листок. Виолетта наклонилась. Они соприкоснулись головами.

– «Жуткое происшествие произошло в одном из поместий на юго-востоке Лоннтауна, – прочитал Ланц вслух. – Старинная семья, живущая в скромном особняке, была застрелена из револьверов прямо во время обеда. Глазам полицейского сержанта, прибывшего на место преступления, открылась картина безжалостного убийства, в котором не нашлось милосердия ни горничной, ни гостям, ни портрету зачинателя фамилии. По счастливой случайности опоздавшая к обеду семнадцатилетняя дочь Гарольда и Элизабет Оддстоун, Виолетта, осталась жива и невредима. Служба охраны короны пообещала единственной наследнице фамилии защиту и безопасность. Со дня на день девушку перевезут в охраняемое место, потому что находиться в особняке, по словам представителя службы, ей опасно».

– Думаете, сработает? – спросила Виолетта.

Арнольд кивнул.

– В «Дейли телеграф» мы напечатали тоже, – сказал он, показав глазами на вторую газету. – Там немножо другой текст. И на первую полосу не получилось. Скандал в Парламенте убийством не перебить.

– Значит… – произнес Ланц.

«Рябчик» улыбнулся.

– Они должны напасть сегодня ночью. Другого времени у них не будет. А мы будем во всеоружии.

Арнольд один за другим выложил на стол два револьвера. Короткоствольный «бульдог» и длинноствольный «уэбли-грин».

– Мисс Оддстоун, – сказал он, сунув руку за спину, – для вас мы тоже приготовили оружие.

На столе появился револьвер «дерринджер» размером с женскую ладонь.

– Я не возьму, – сказала Виолетта.

– Уверяю вас, это весьма убойная штучка, – сказал Шипер. – С десяти шагов бьет наповал. А уж с пяти…

– Мне не нужно.

– Почему?

– Во-первых, я не умею стрелять, – сказала девушка.

– Да? Это прискорбно. Без навыка вы, конечно, больше рискуете подстрелить меня или Фергюса. А во-вторых?

– Ненавижу оружие!

Арнольд покривился. «Дерринджер» исчез со стола.

– Тогда вам останется надеяться исключительно на нас, – сказал он, рассовывая остальные револьверы по карманам сюртука. – Именно поэтому я приехал не один. Кстати, как вы себя чувствуете?

– Плохо, – сказала Виолетта.

Взгляд Шипера стал внимательным.

– Знобит? Бросает в жар?

– Я потеряла семью, господин Шипер.

– Я понимаю. Ужасная трагедия. Просто… раз вы хотите отомстить… – «Рябчик» побарабанил пальцами по столешнице. – Я должен спросить. Ваш предок, чудесник, которого все звали Огненным Томасом… Он, судя по многочисленным упоминаниям очевидцев той поры, умел обращаться с огнем.

– Я знаю, – сказала девушка.

Арнольд почти лег грудью на стол.

– Мисс Оддстоун, Виолетта, вы сами… Вы разве не испытываете нечто подобное? Вы чувствуете в себе эту силу?

Его глаза были полны напряженного ожидания. Виолетта кивнула.

– Да, мне кажется… После того, как все заговорили о возвращении чудес. Я тоже… Вот смотрите.

Она положила на стол правую руку раскрытой ладонью вверх. Закусив губу, девушка несколько секунд смотрела на свои пальцы, пока над ними не начал подрагивать воздух.

– Вот! Видите? – радостно вскрикнула она.

Шипер кивнул.

– Вижу.

Он подержал свою ладонь над ладонью девушки. Ланц уловил в выражении его лица мимолетное разочарование. Фергюс пока не понимал, зачем Виолетта устраивает представление, в котором почти ничего не может.

– Тепло, но слабое, – констатировал «рябчик».

– Но оно есть!

– Да, конечно. Боюсь только, это нам не пригодится. Но что я хочу сказать? – Арнольд на секунду остановил взгляд на Ланце. – Наши дальнейшие действия. Вы, Виолетта, запираетесь в своей спальне. Мои ребята займут комнаты рядом и в коридоре, перекрывая возможные входы и выходы. У вас в комнате всю ночь должен гореть свет. Это приманка.

– Почему они должны подумать, что там нахожусь я? – спросила девушка.

Шипер улыбнулся.

– А кто? Вы – единственная, кто может устроиться на ночлег в комнатах второго этажа. Вряд ли вы разрешите сделать это прислуге. Больше в особняке как бы никого нет. Мы приедем завтра. Если, конечно, судить по заметке. Так что… Я бы еше посадил на стул перед вашей дверью миссис Энгрилл, но ее тогда, скорее всего, убьют.

– Нет, – сказала Виолетта.

– Можно индуса, – предложил «рябчик».

– Никого не надо!

– Хорошо, но с вами в спальне должен находиться наш человек, – поставил условие Арнольд. – Спать, извините, в эту ночь вам не придется.

– Пусть это будет Фергюс, – сказала Виолетта.

Шипер почесал висок.

– Я, вообще-то, думал… Ладно, – кивнул он, вновь посмотрев на Ланца. – Фергюс так Фергюс. Но я пришлю еще одного. Марти Кэнахана. Будете сидеть втроем. И не бойтесь. Если что, мы рядом. Собственно, что еще? Из комнаты вам, мисс Оддстоун, сегодня и до утра лучше никуда не выходить. Еду и питье прислуга вам принесет. Можете распорядиться о том, что вам нужно через миссис Энгрилл. Ну и меня, конечно. В туалет… На это время самое разумное будет пользоваться ночной вазой.

Виолетта вспыхнула.

– Это ваш план?

– Да.

– А как я узнаю, что убийцы уже в доме?

– По стрельбе, мисс Оддстоун. Не беспокойтесь. Ни одна тварь до вашей спальни не доберется. У меня здесь шесть проверенных парней, которые умеют обращаться с оружием. Глаза и уши у них тоже на месте. Плюс Фергюс и ваш покорный слуга. Кстати, в спальне запритесь и придумайте стук, который скажет вам, что стучат свои.

– Два удара, пауза, и снова два удара, – быстро сказала Виолетта.

– Замечательно, – кивнул Арнольд. – Смотрю, вы уже задумывались над этим. Я непременно сообщу своим.

– Еще мы ждем поверенного, он должен ввести меня в курс семейных дел.

Шипер покачал головой.

– Нет, мне он здесь не нужен. Миссис Энгрилл отошлет его назад. Если он, конечно, приедет не очень поздно. Миссис Энгрилл скажет, что вам не здоровится.

– Хорошо.

«Рябчик» поднялся из кресла.

– Мой шеф был впечатлен вашей смелостью, мисс, – сказал он, выходя из-за стола. – Поэтому и разрешил эту весьма рискованную операцию. Завтра утром мы отвезем вас туда, где, я надеюсь, ни один злоумышленник до вас не доберется. Пожалуйста, сейчас пройдите в спальню. Я пришлю миссис Энгрилл, чтобы вы смогли обговорить с ней, что вам необходимо на ночь. Фергюс, – повернулся к Ланцу Шипер, – у вас есть какие-то срочные неотложные дела?

– Нет, – сказал Ланц.

– Значит, вы согласны остаться?

Ланц пожал плечами.

– Думаю, я уже не могу никуда уйти, пока мисс Оддстоун не будет в безопасности. Это уже почти личное дело.

– Похвально. Хотя, честное слово, в вашем участии, Фергюс, нет никакой необходимости. Ваша мать, наверное, волнуется.

– У меня бывают ночные дежурства, – сказал Ланц. – Она привыкла.

– Ну, хорошо, – развел руками Арнольд, – уговаривать не буду. Сидите вместе с мисс Оддстоун. Револьвер?

– «Уэбли».

– Сколько патронов?

– Двадцать штук.

– Неплохо. Хватит и на убийц, и на прислугу и на моих ребят. Шутка, – сказал Шипер с улыбкой.

– Тогда я остаюсь с мисс Оддстоун? – спросил Ланц.

– Да, конечно. Все, готовьтесь.

«Рябчик» вышел из кабинета. Ланц устремился за ним вдогонку.

– Арнольд!

– Да? – обернулся Шипер.

– Вы не спрашивали про Эдвина?

– Про кого? – наморщил лоб Шипер.

– Про моего друга. Мы сегодня были у него на Пил-стрит.

– А, да. Нет, не довелось.

– Он, возможно, тоже имеет в предках чудесников.

– Вот как? Он жив?

– Не знаю, – сказал Ланц.

– То есть, за ним тоже могла идти охота? – задумчиво спросил Шипер.

Ланц кивнул. Арнольд, постояв, кивнул и хлопнул Фергюса по плечу.

– Подумаем об этом завтра, хорошо? У меня и так от всех этих убийств голова гудит. Я займусь твоим другом после того, как разберусь с мисс Оддстоун. Если меня, конечно, никуда не отзовут.

– Ладно, – сказал Ланц.

– Готовься.

Шипер пропал в переходе на лестницу, оставив Ланца одного.

Глава 13

Марти Кэнахан появился в темных штанах и темной куртке, в каких часто ходили шахтеры и лоннтаунские рабочие. Револьвер висел у него в кобуре на поясе, но под полой куртки его видно не было.

На остром, костистом лице выделялись вертикально прорезавшие щеки морщины. Глаза у него были серые, почти прозрачные. Светлые волосы он зачесывал на затылок, открывая худой, с косым шрамом лоб.

Возрастом он был постарше Фергюса и держал себя с ним холодно, не как Арнольд. Возможно, имел зуб на полицию. Они обменялись едва десятком фраз. Зато с Виолеттой Кэнахан был сама любезность.

Стемнело.

Втроем они заперлись в спальне Виолетты, слегка передвинув мебель, поставив ширму и выделив угол под ночные горшки. Служанки под началом миссис Энгрилл притащили столик и заставили его блюдами. Запеченая курица, чесночный соус, жареная телятина, свежие овощи, вареные бобы и блинчики с джемом. Из напитков был холодный чай и эль.

Повсюду в комнате расставили свечи, рискуя вызвать пожар. Стало светло, как днем. В Ланце, как в часах, звенела от напряжения взведенная пружина ожидания. Он сидел за столом как на иголках, то и дело прислушиваясь к тишине за дверью. Это что, скрип? Это шорох или сквозняк?

Виолетта, наоборот, была спокойна. Улыбалась «рябчику». Но почти ничего не ела. Ланц заметил, что она время от времени прячет под стол правую руку, видимо, проверяя, послушно ли ведет себя огонь.

– И вот, – вещал, обращаясь к Виолетте Марти Кэнахан, – собрались мы в мюзик-холл на Плейзант. Вы, может быть, были там?

– Нет-нет, – сказала Виолетта.

– Зря, – Кэрнахан с аппетитом затолкал в себя кусок телятины. – Возможно, конечно, вам бы стоило сходить в заведение поприличнее. В «Кентреберри» или в «Зулу», – предложил он, пожевав, – там есть «дамские четверги» для девушек вашего статуса. Девять перри – и вы за столиком на втором этаже.

«Рябчик» покивал, словно соглашаясь с собственным мнением.

– В театре скучно, – сказал он. – Ходят, ноют. В мюзик-холле и публика приятнее, и выпить и поесть тебе предлагают. И курить можно. Правда, многие пылью балуются. Но представления, скажу я вам, на любой вкус. Вот на любой. Вы гимнастов любите?

Виолетта наклонила голову.

– Знаете, не очень.

– Девушки там очень гибкие. – Кэрнахан проглотил лист салата, выхваченный им из миски, и добавил к нему блинчик. Подвигав челюстью, он окинул Виолетту взглядом. – И такие, как вы, есть.

– Девушки старинных фамилий?

«Рябчик» чуть не поперхнулся.

– Нет, я про тех, которые переодеваются. Замечательные бывают номера, сразу и не догадаешься. Иные просто кривляются, изображают… – Он поводил рукой по воздуху. – Но публику не обманешь, таким свистят и вообще…

На губах Кэнахана появилась усмешка.

– Зачем же переодеваются? – спросил Ланц.

«Рябчик» одарил его взглядом, в котором читалось, что вопрос явно глупый и высказан не самым сообразительным парнем.

– Потому что публике нравится, – объяснил он и вновь повернулся к Виолетте. – А еще там выступают с музыкальными номерами. И Мэри Ллойд… Вы слышали Мэри Ллойд когда-нибудь, мисс Оддстоун?

– Нет, – вздохнула Виолетта.

Ланц видел, что в компании Кэнахана ей было скучно. Только вот возможности уйти в другую комнату не имелось.

– У нее чудесный, чудесный голос! – сказал «рябчик» восторженно. – Не удивлюсь, если у нее в роду был чудесник, который мог голосом вызывать у людей экстаз.

Виолетта тут же ухватилась за упоминание.

– Говорят, чудеса возвращаются, – сказала она.

Марти Кэнахан поморщился.

– Чудеса… Были бы они на пользу, эти чудеса! А то вот мы, – он указал пальцем на дверь, имея, видимо, ввиду своих напарников по службе, – наверное, за последние три-четыре месяца за полсотню чудесных вещиц в одном только Эйслинге изъяли. И думаете, они кому-нибудь пользу принесли?

– Нет, – сказала Виолетта. – Вы же их изъяли.

«Рябчик» фыркнул.

– Смешно. Вы, похоже, не очень нас любите.

– Вас многие ругают, – сказала Виолетта. – И боятся. Не всегда… У вашей организации, простите, сложилась не лучшая репутация.

Кэнахан кивнул.

– Это понятно. Эти нас не любят, – оделил он насмешливым взглядом Ланца, – потому что мы работаем лучше их и мешаем обстряпывать дела с «донными рыбами». «Донные рыбы» – потому что мы стоим на пути их торговли пылью. И вообще всех их темных делишек. А все остальные – из-за слухов и страха, что мы как-нибудь к ним нагрянем и изымем все их несчастные запасы. У вас в особняке ведь тоже нюхают пыль, да?

Он наставил на Виолетту свои бесцветные глаза.

– Папа нюхал, – прошептала девушка. – Дядя Шеймус.

– Видите?

– Но ведь нет запрета…

– Нет, – согласился Кэнахан. – Но пользуетесь вы пылью на свой страх и риск. И по поводу вещиц. Знаете, сколько в том же Эйслинге было убито людей, неожиданно нанюхавших себе чудесный предмет?

– Нет, – сказала Виолетта.

– Может быть, наш доблестный полицейский скажет? – повернул голову «рябчик».

Ланц пожал плечами.

– Эйслинг – не очень приятный район. Я там мало работал. Думаю, каждый третий-четвертый получил совсем не то, что ожидал.

– Каждый второй был убит или ограблен, – припечатал Кэнахан. – Каждый второй! Так то! А вы – чудеса, чудеса!

Он доложил себе в тарелку курицы и телятины и принялся с аппетитом их поедать, посматривая на Виолетту.

– А вы, значит, не любите чудесников, – сказала девушка.

Кэнахан хмыкнул.

– Я их не видел ни одного!

– А если вдруг они появятся?

Кэнахан прекратил жевать и задумался.

– Это была бы проблема, – сказал он полминуты спустя. – Большая проблема для всех нас. Как нас учили, у любого чудесника из хроник, какого ни возьми, правда, правда, вот вам Эвх и Херманн, – «рябчик» коснулся сложенными щепотью пальцами лба и груди, – было не все в порядке с головой. А сумасшедший человек, обладающий возможностью просто так устроить какое-нибудь жуткое чудо…

– Почему же обязательно сумасшедший? – спросила Виолетта.

– А вы читали летописцев, которые вели хроники Бриттарии в те времена? Документов сохранилось достаточно. Джеймс Барнс из Гевентри, Дэрри Бук из Хоухилла, Энстон Корнуоллский, Пиллакри.

Девушка нахмурилась.

– Хроники, наверное, хранятся в королевском дворце.

– Скорее всего, в каком-нибудь монастыре, – сказал Ланц. – И простым людям недоступны.

Кэнахан фыркнул.

– В Лоннтаунской публичной библиотеке! Правда, не выдаются на руки. Читать можно только там и под присмотром библиотекаря.

– И что там? – спросила Виолетта. Голос ее был слегка напряжен. – Все чудесники именно что сумасшедшие?

Кэнахан повозил вилкой мясо в тарелке.

– Хроники, знаете, мисс Оддстоун, очень интересные. Там, где хронист мог писать, не опасаясь за свою жизнь, там все коротко, без прикрас. Мортимер Хаксли украл свинью Джона Леггинса. Это как пример. Мэтью, прозванный Дубиноголовым, утонул во время рыбалки. Мира Стокпол родила дочь от Эвана Стокпола. Град побил пшеницу. В драке в трактире Салли Пьюри Торвальду Хансену выбили глаз.

– Это же не про чудесников, – сказала Виолетта.

«Рябчик» кивнул.

– Про чудесников тоже есть. И много. Чудесник такой-то обосновался в Эмптоне. Два чудесника в шутливой битве пожгли Кергутский лес. Чудесник поднял мертвецов на кладбище. Летающие камни в Шанкерхилле пугают людей. Ночные твари в Фарендолле крадут домашний скот. Пять человек убиты чудесником на ярмарке в Марченте. Семья из трех человек найдена мертвой после визита чудесника.

Лицо Виолетты потемнело.

– И что, о чудесниках не пишут ничего хорошего?

– Пишут. О том, что чудесник такой-то обещает защиту всем, кто поселится в его землях. О том, что чудесник Кифер Зауберналь избавил поселения в Ландершире от смертоносной трясучки. О том, что Хигральд-строитель возвел десяток домов в Уэст-Миддле. Но таких записей где-то четверть от всех упоминаний о чудесниках. – Кэнахан вздохнул. – Что вы хотите, золотой век, прекрасные времена.

– Я не верю, – мотнула головой девушка.

«Рябчик» отодвинул тарелку.

– Это, наверное, потому, что в вашей прелестной головке, мисс Оддстоун, сформировалось иное мнение о тех временах. Я вам даже скажу, откуда оно пришло. Из второй части хроник, о которой я упоминал. В тех хрониках, как многие подозревают, все писалось со слов самих чудесников. Если я правильно помню, звучало это примерно так…

Кэнахан выпрямился на стуле, вскинул подбородок, закрыл глаза и произнес нараспев:

– «И пришел в Вест-Уолтшир Дэгран Олиромей, золотоволосый, восхитительный и красивый, повелитель земли и глины, воплощение справедливости, милосердный и строгий, мужественный и бесстрашный, любитель женщин и пива, веселый и умелый. Возвел он земляную башню, которую назвал Палец…»

Он перевел дух, приоткрыл один глаз и скосил его на Виолетту.

– У башни там другое название, но произнести его при вас я не решусь.

Девушка покраснела.

– Пусть так, – сказала она.

– «…и принял во владение Вест-Уолшир, как есть, с полями и лесами, людьми и животными, и стал править им. С той поры земля давала два урожая в год, а обитатели Вест-Уолшира позабыли про страх и голод, и радовались, и плясали каждый день, и благодарили Дэграна Олиромея подношениями и девственницами…»

Виолетта издала горловой звук.

– Кх-кем?

– Девственницами, – сказал Кэнахан. – Есть еще…

Стук в дверь прервал его.

«Рябчик» умолк и поднялся, завернув полу куртки. Рука его легла на револьвер. Кивком он указал Ланцу на стену за дверью.

Раздались два удара. Через паузу человек с той стороны стукнул еще два раза.

– Марти, – послышался голос Шипера, – Марти, как вы там?

Кэнахан выдохнул.

– Все в порядке, господин энсин, – сказал он.

Отпустив рукоять револьвера, он повернул ключ в замке. Шипер заглянул в образовавшуюся щель, нашел глазами Виолетту.

– Все хорошо?

– Насколько это возможно, – ответила девушка.

– Не беспокойтесь, – улыбнулся Шипер. Он был чумаз. В волосах его застряли соломинки. – Сегодня все кончится.

– Вы уверены?

– У преступников просто нет иного выхода. Кстати, одна карета только что проехала мимо поместья.

– Думаете, это они? – заволновалась Виолетта.

– Пока не знаю, – сказал Арнольд. – Я, с вашего позволения, украду Марти на несколько минут. Хочу дать последние инструкции.

– Хорошо, – кивнула девушка.

– Марти.

– Уже.

Кэнахан вышел в коридор. Дверь закрылась. Ланц подошел к Виолетте, усевшейся на кровать.

– Ви, – помедлив, сказал он, – можно вас… тебя спросить?

– Да, Фергюс.

В глазах Виолетты застыло тревожное ожидание.

– Зачем это… представление? – Ланц поиграл пальцами, показывая, как девушка вызывала тепло над ладонью перед Шипером. – Я не думаю, что Арнольд…

– Он – «рябчик».

– И что?

– Только королю и службе охраны короны выгодно, чтобы чудеса и чудесники не вернулись, – прошептала Виолетта.

– И поэтому он ловит убийц твоей семьи? – спросил Ланц. – Это смешно. Зачем ему тогда это нужно?

– Чтобы… – Плечи у Виолетты опустились. – Я не знаю. Я не знаю, Фергюс. Но мне словно шепчет кто-то: не верь, не верь, будь настороже.

– Ну, это правильно. Только, скорее всего, твои убийцы – частично местные бандиты, а частично – приезжие с материка.

– С материка?

Ланц кивнул и сел рядом.

– Но ты права в том, что без королевской фамилии здесь не обошлось. Есть племянник короля – Фитцджеральд Стаффорд. Он как паршивая овца…

– Он – главный злодей?

– Думаю, главный злодей обитает на материке. Возможно, он сам чудесник.

Виолетта наклонилась к Ланцу.

– А зачем чудеснику убивать таких же чудесников, как и он? – спросила она. – Это же глупо!

Нос и губы ее едва не касались щеки Фергюса.

– Вовсе нет, – возразил он, испытывая почему-то осторожную радость от такой близости. – Если среди чудесников у нас на острове останется только один чудесник, то ему будет легко подчинить себе простых людей.

– А дворян и землевладельцев?

– Их тоже.

– И северных герцогов?

– Думаю, да, – кивнул Ланц.

Виолетта фыркнула. О северных герцогах она знала немного, но была уверена, что они безумно строптивы и своевольны. Папа упоминал их только в этом ключе. А дядя Шеймус, которому довелось с географической экспедицией побывать в их снежных землях, отзывался о герцогских подданных исключительно как о дикарях. Хотя и признавал, что шубы и меховые сапоги-кэгги лучше них никто не шьет.

Конечно, если подумать, какими бы грозными герцоги ни были, вряд ли они смогут противостоять настоящему мастеру. И чем отверстие в сковороде этому не доказательство? Вот выходишь ты на бой, весь в серебристых доспехах, в плаще с меховым воротником, важный, могучий, полный уверенности в победе, а тебе навстречу руку вытягивают – и все, дырка! В плаще, в доспехах, в тебе.

Словом, Виолетте пришлось согласиться, что перед чудесником могут спасовать и герцоги.

– И все же, – сказала она, – это не очень правильно.

– Почему? – удивился Ланц.

Объяснить Фергюсу, что ни один человек, пусть даже он и большой чудесник, не имеет права присваивать себе власть только по одному своему желанию, Виолетта не успела – дверь открылась, и внутрь протиснулся Кэнахан.

– Видели вторую карету, – сообщил он с порога.

– И что Арнольд? – спросил Ланц.

«Рябчик» повернул ключ в замке.

– Господин энсин сказал: быть настороже. Возможно, в течение часа или двух все решится. Все наши люди на местах.

Он шагнул к столу, наполнил кружку элем, в несколько больших глотков опорожнил ее и утер губы.

– Значит, сидим и ждем? – сказала Виолетта.

Кэнахан кивнул.

– Надо только прикрыть окно шторой.

– Зачем?

– Чтобы ни у кого не было соблазна выстрелить по силуэту с улицы, – объяснил Кэнахан, распуская узел, удерживавший штору в сложенном положении.

Ланц зашагал по комнате. Ему было тревожно. Волнение требовало движения, пусть даже от стены до стены.

– Час…

– Они могут начать и ночью, – сказал Кэнахан, склонившись над блюдами с остатками ужина. Он был совершенно спокоен. – Я бы вообще напал под утро, часа в три или в четыре.

Он сунул в рот выбранный пальцами кусок телятины.

Втроем они погасили лишние свечи, оставив гореть только ряд на каминной полке и две свечи в подсвечнике на тумбе у кровати.

– Мисс Оддстоун, – обратился к Виолетте Кэнахан, – вы можете пока поспать. Мы с сержантом подежурим.

– Не хочу, – сказала Виолетта.

«Рябчик» пожал плечами.

– Как знаете.

Он занялся проверкой своего револьвера. На небольшом столике перед ним один за другим появились крепенькие патроны. Кэнахан крутнул барабан, посмотрел в ствол, дунул в него, потом подвинул к окну одно из плетеных кресел и, усевшись в него, перезарядил револьвер. Патроны со звонкими щелчками опускались в каморы.

– Господин полицейский, – сказал Кэнахан Ланцу, вышагивающему от кровати до камина и обратно, – успокойтесь. Все хорошо.

– Я спокоен, – солгал Фергюс.

– Съешьте что-нибудь, – посоветовал «рябчик». – Я смотрел, вы почти ни к чему не притронулись.

– Не лезет, – объяснил Ланц.

– Я же говорю – нервы. Не хотите есть, проверьте свой «уэбли».

– Уже проверял.

– Отвлекитесь уж, ради Херманна и Эвха! – выразил недовольство Кэнахан. – Сядьте. Не маячьте.

– Фергюс, – Виолетта похлопала ладонью по одеялу, – можете сесть рядом со мной.

– Хорошо.

Ланц сел в нескольких дюймах от девушки. Выдохнул. Уставился в потолок. Постукивал маятник. Чуть слышно потрескивал свечной воск.

– Вы как будто не были ни на одной полицейской операции, – проворчал Кэнахан, устраиваясь в кресле поудобнее.

Револьвер лежал у него под рукой на столике. Схватить и выстрелить – одно мгновение.

– В том-то и дело, – проговорил Ланц и шевельнул плечами. – Я участвовал в десятках задержаний и облав.

– В десятках? – удивилась Виолетта. – По вам и не скажешь.

– Почему?

– Вам, наверное, нет и двадцати пяти.

– Мне двадцать шесть, – сказал Ланц.

Виолетта, казалось, огорчилась.

– Получается, я на девять лет вас младше.

– Получается, так.

– Моему папе было сорок три. А маме – тридцать девять.

– Мне очень жаль, Ви, – сказал Ланц.

Виолетта кивнула.

– Спасибо, Фергюс.

Кэнахан заинтересованно хмыкнул.

– Нечто большее, чем простое знакомство? – прищурил глаз он. – Молодая девушка старинной фамилии и обычный лоннтаунский «бобби».

Виолетта покраснела.

– Ничего подобного, сэр!

– Господин Кэнахан! – тут же приподнялся Ланц.

– Воу-воу! – выставил ладони «рябчик», гася конфликт. – Я ни на что не намекаю. Это ваше дело. Возможно, мне показалось…

– Вам показалось, сэр, – сказала Виолетта.

– Тогда умолкаю.

Кэнахан качнул головой, как будто не веря в отчаянное «показалось». В уголках губ его спряталась ухмылка.

Виолетта посчитала попятную «рябчика» недостаточной.

– Господин Ланц… Фергюс поддержал меня, когда всех моих родных… – она с трудом протолкнула вспухший в горле ком. – Когда их не стало.

Кэнахан кивнул.

– Мы говорим: отправились к чудесникам.

– Что?

– Когда кто-то умирает, мы говорим, что он отправился к чудесникам, – пояснил Кэнахан. Вид его был серьезен. – Это что-то вроде… – Он вздохнул. – Ну, присказки среди ребят. Выражение давнее, появилось, когда еще никто не верил в возвращение чудес. Сейчас-то оно, наверное, совсем не к месту.

– Наверное, – сказала Виолетта.

– В общем, – миролюбиво заключил «рябчик», – я не имел в виду ничего предосудительного. И мне жаль ваших родителей. Полагаю, они были хорошими людьми.

– Очень!

– Повторюсь…

Кэнахан вдруг замер. Глядя на него, замер и Ланц. Глаза у Виолетты сделались тревожными. Несколько секунд втроем они вслушивались в мир за стенами комнаты. Особняк был тих, потрескивали перекрытия и полы.

– Момзен, кажется, стукнул, – сказал, ожив, Кэнахан.

– Что? – спросила Виолетта.

– Момзен, – показал в стену справа от двери Кэнахан. – Он сидит здесь, рядом. Если что-то, то стучит мне.

Ланц нащупал «уэбли».

– Так он стучал?

– Вроде бы да. Нам следует быть потише.

– Да, наверное, – шепотом согласилась Виолетта. – Нас, видимо, было слышно через стену. Простите.

– Ничего.

Кэнахан вновь расслабленно развалился в кресле. А Ланц еще какое-то время прислушивался, пока «рябчик» не сбил его, напевая что-то себе под нос. Дрова в камине прогорели. Сделалось ощутимо темнее. Ланц подступил к окну.

– Не надо выглядывать, – предупредил его Кэнахан.

– Я осторожно, – сказал Ланц.

Он двумя пальцами чуть сдвинул штору. Ни перед домом, ни на подъездной дорожке и дальше, в направлении беседки и цветника, не виделось никакого движения. Правда, в вечерних сумерках разобрать что-то было сложно.

– Что там? – спросила Виолетта.

– Ничего, – ответил Ланц. – Темно.

Кэнахан зевнул.

– Какой вы, право слово, непоседливый!

– Вы думаете, все под контролем ваших коллег? – спросил Ланц.

– Не думаю – знаю, – сказал Кэнахан. – Господин Шипер вообще на таких делах собаку съел. Шеф очень его ценит.

– Значит…

Ланц умолк. Теперь и он услышал тихий стук в стену. Стук был такой: раз, раз-два.

– Так, – подобрался «рябчик», – приготовились.

– Убийцы уже здесь? – прошептала Виолетта. – В доме?

– Близко. Мисс Оддстоун, вы, на всякий случай, заступите за шкап. Если вдруг шальная пуля…

– Я поняла, – кивнула девушка.

Она поднялась с кровати. Ланц присел на колено, нацеливая ствол «уэбли» на дверь. Кэнахан так и остался в кресле.

– Еще рано, – сказал он.

– Почему рано? – спросил Ланц.

Ладони у него вспотели. Перехватывая револьвер, он вытер о брюки сначала правую, затем левую.

– Стрельбы еще нет, – пояснил «рябчик». – И если уж убийцы пойдут на прорыв, то мы услышим, как она вспыхнет сначала на первом этаже.

– А если они будут действовать не одной группой? – спросил Ланц.

– Могут, – кивнул Кэнахан. – Но для этого у нас есть Момзен.

– Один Момзен?

– Пфф! Почему один? С одной стороны – Момзен, с другой – Пенгрин или Кенвуд. Это не считая Шипера. Черт, даже есть захотелось!

Кэнахан шагнул к столу с блюдами и выломал ножку у запеченной курицы. Несколько секунд Ланц, как ни прислушивался, слышал только чавканье «рябчика».

– Свойство организма, – поделился с Виолеттой тот, в один заход очистив половину ножки от мяса. – Как какое-нибудь щекотливое дельце, там меня пробирает на пожрать. Уж простите за неделикатность.

– Ничего, – сказала девушка.

Устав стоять, она сдвинула подушки и снова присела на кровать.

– Так, – сказал Кэнахан, расправившись с куриной ножкой, – давайте-ка для порядку…

Он подступил к каминной полке и, послюнявив пальцы, погасил на ней все свечи, кроме одной. Виолетта по его безмолвному жесту потушила свечи в подсвечнике на тумбе. Комната погрузилась в темноту. Огонек на фитиле единственной свечи мерцал и казался испуганным. Во власти его света были лишь край каминной полки и часть стены. Кэнахан, родив короткую тень, отступил.

– Теперь, – шепотом разъяснил он, – если кто-то ворвется в комнату, первым делом он будет стрелять по свече и участку пространства рядом. Так происходит со всеми. А мы ударим из темноты.

Судя по скрипнувшему креслу, «рябчик» вновь угнездился в нем. Голова его едва угадывалась на фоне окна с приотдернутой шторой. Блики танцевали по тарелкам и поверхности стола.

– Ланц, – позвал Кэнахан.

– Да, – ответил Ланц.

– Вот сейчас целься, – сказал «рябчик». – Где-то на четыре фута от порога.

Ланц упер локоть в колено.

– Я знаю. В грудь или в живот.

– Дверь крепкая, но пулю, пущенную с трех ярдов, не сдержит. Мисс Оддстоун?

– Да, – отозвалась Виолетта.

– Не хотите спрятаться в шкап?

– Не хочу.

Кэнахан вздохнул по чужому упрямству.

– Тогда, на всякий случай, пригнитесь как можно ниже.

– Я могу сесть на пол, – сказала девушка.

– Так даже лучше.

Послышалось шуршание одежды. Ланц смутно разглядел, как Виолетта, перебравшись через кровать, устраивается на полу в ярде от него. Скрипнул каблук.

– Это не лучшее место, – сказал Кэнахан.

– Я буду рядом с Фергюсом.

«Рябчик» хмыкнул.

– Как хотите, мисс. Я вас предупредил.

– Да, сэр, – ответила Виолетта язвительно. – Считайте, что ваша миссия по заботе…

– Тссс! – вдруг прошипел Кэнахан.

Виолетта умолкла на полуслове. Ланц перестал дышать. Он нацелил револьвер на смутно проступающий в темноте контур двери. В голове почему-то вертелось: хватит шести патронов или придется перезаряжаться?

– Кажется… – произнес «рябчик».

Стрельба, вспыхнувшая где-то на первом этаже здания, чуть на заставила Ланца нажать на спусковой крючок. Он с трудом удержал палец. Виолетта, видимо, тоже не ожидавшая, что убийцы все же решатся на штурм, вскрикнула. Ланц насчитал семь или восемь выстрелов, потом наступила тишина.

– Все? – прошептала девушка.

Будто в ответ на ее вопрос стрельба возобновилась, выстрелы загремели с новой силой, кто-то, видимо, раненый, взвыл страшным голосом. По звукам выстрелов Ланц был уверен, что в перестрелке участвуют минимум шесть человек. Уж больно интенсивный и частый велся огонь. Возможно, засада у «рябчиков» не получилась.

Столкновение лоб в лоб?

Ланц подумал: на месте налетчиков я бы отступил. Вот сейчас, когда понял, что меня поджидают. Глупо лезть напролом. Лучше сбежать.

Новые выстрелы разрушили его умозаключение. Убийцы были упрямы. Несколько выстрелов прозвучали с крыльца, с подъездной дорожки. Другие, казалось, раздались совсем рядом. Если не из коридора, то из прохода, ведущего с лестницы.

Неужели прорвались? Где же Момзен? Где Пенгрин и этот… Кенвуд? Ланц стиснул рукоять револьвера. Если убийцы настолько целеустремленны, что их не останавливает устроенная службой охраны засада, то на кону, видимо, их жизни.

– Фергюс, – шепотом позвала его Виолетта.

Глаза ее взблеснули, уловив огонек свечи.

– Да? – не оборачиваясь, отозвался Ланц.

– Если сюда ворвутся…

– Тсс! – оборвал ее Кэнахан. – Молчите, ради Эвха!

Девушка умолкла. Несколько секунд было тихо, потом поблизости раздался выстрел, и, кажется, прямо за дверью кто-то упал. Виолетта приподнялась. Кэнахан, шикнув, заставил ее опуститься обратно.

В дверь стукнули раз, другой, потом, через паузу, еще два раза. «Рябчик» тенью выскользнул из кресла.

– Кто? – выдохнул он.

– Шипер, – донеслось из-за двери.

Кэнахан повернул ключ в замке.

– Что случилось?

Шипер ворвался в комнату.

– Надо уходить!

Сюртук его был испачкан в побелке, над бровью темнела царапина. Весь вид его говорил о том, что он находится в возбуждении и растерянности. На выбившемся воротнике рубашки темнели капли крови.

– Мисс Оддстоун. Фергюс. Рад, что вы живы, – сказал Шипер.

– Что-то случилось? – поднялась Виолетта.

Где-то внизу грохнул выстрел.

– Кажется, преступники знали, что мы устроим им засаду, – Шипер принялся нервно перезаряжать револьвер, доставая патроны из кармана сюртука. – Здесь не обошлось… Как минимум, дюжина убийц…

– Как же… – подал голос Ланц.

– Не знаю! – дернул щекой энсин. – Мы уложили четверых. Но потеряли Петерса, Скрепса и Филмора.

– Скрепса тоже? – спросил Кэнахан.

Шипер повернул голову.

– Да, Марти, я видел, как ему снесло полчерепа.

– Дьявол!

– Сейчас они атакуют правое крыло. Там Кенвуд, переодевшийся в женскую одежду. Так что, пока он отвлекает их внимание, какое-то время на то, чтобы выбраться из особняка у нас есть. Мисс Оддстоун, – Шипер поймал девушку за локоть, – миссис Энгрилл сказала мне, что здесь есть подвал, а в подвале – тайный ход. Это так?

Виолетта кивнула.

– Да, сэр.

– Хорошо. Мы сможем пройти по нему?

– Да. Но нужен фонарь или факел.

Еще несколько выстрелов донеслось снизу. Шипер защелкнул барабан своего «уэбли-грина».

– Марти, – обернулся он к Кэнахану, – ты идешь первым. Я замыкаю. Фергюс, ты держишься как можно ближе к мисс Оддстоун. При необходимости закроешь ее своим телом.

Ланц кивнул.

– Мисс Оддстоун, – Шипер прижался к простенку у двери, – мы идем к черной лестнице у кабинета вашего отца, там спускаемся и переходим в подвал. Ни лошади, ни кареты нам, к сожалению, недоступны. Так что лучшей тактикой, я считаю, будет перейти по тайному ходу и выбраться в одно из поместий поблизости.

– Рядом с нами, через дорогу, владения Кабберлингенов, – прошептала Виолетта. – Только там нет хозяев сейчас.

– Значит, нам подойдет.

Шипер выглянул за дверь. Кэнахан встал рядом. Шипер хлопнул его по плечу.

– Марти, давай.

Кэнахан выскользнул в коридор. Слышно было, как он ругнулся, запнувшись. Выстрелы и крики звучали внизу.

– Фергюс, – тронул Ланца Шипер.

Ланц двинулся следом за Кэнаханом. Было темно. Труп лежал в шаге от двери. Разобрать, кто это, было невозможно. Человек в темном. Нападавший? «Рябчик»?

– Тихо, – прошипел в спину Шипер. – Мисс Оддстоун.

Ланц переступил через лежащего. Виолетта часто, взволнованно дышала Фергюсу в затылок. Впереди, в смутной блеклости коридора, взмахивал рукой Кэнахан, требуя поторопиться. Позади скрипнула дверь.

– Давайте.

Кэнахан исчез в повороте. Ланц осторожно, стараясь даже дышать через раз, пошел за ним. Ни свечи, ни фонаря. Темнота. Он повел рукой по стене, стараясь таким образом иметь хоть какое-то представление о том, куда идет.

– Быстрее! – произнес Шипер.

– Не видно ничего, – прошептал Ланц.

Выстрелы в особняке стихли. Потом звонко разлетелось стекло. Что-то затрещало.

– Они все еще в здании! – взвился крик.

– Сюда!

Кэнахан протянул руку и сграбастал Ланца за ворот пиджака.

– Вниз! – он подтолкнул Фергюса к проему с чернильной тьмой.

Ланц вслепую заперебирал ногами. Лестница была узкая, перила холодили пальцы, каблуки следующей за ним Виолетты, постукивали по ступенькам, и Ланцу казалось, что звук этот невыносимо громок. Он оцарапал об угол пыльную сторону ладони. Выглянул – темнота и редкие отблески. Девушка тронула его за плечо.

– Что там?

– Не знаю.

Кэнахан и Шипер о чем-то пошептались наверху, потом оба спустились, и Кэнахан прошел в сторону кухни. Откуда-то, видимо, из холла в коридор проникала полоска света. На кухне кто-то гремел посудой.

– Пригнитесь! – сказал Шипер.

Он показал Кэнахану, чтобы тот в оба следил за дверями, выходящими в холл. Ланц с Виолеттой пригнулись.

– Давайте! – Шипер напутствовал Ланца хлопком ладони.

Ланц побежал мимо комнат прислуги и кладовых к тамбуру. Рука Виолетты оказалась в его руке. Что-то скрипнуло под ногой.

– Эй! – крикнули из кухни.

Грянул выстрел.

Ланц втянул голову в плечи. Кажется, на упреждение стрелял Кэнахан. Раздались ответные выстрелы.

– Они здесь!

Ланц, не останавливаясь, пнул стул, оставленный трусливым индусом, и влетел в тамбур. Виолетта чуть не упала на него. Шипер, пятясь, вошел следом. Последним втиснулся Кэнахан, целясь в темноту коридора.

– Не стойте! – крикнул Шипер.

Виолетта сняла фонарь с полки. Ланц взялся за засов. Никто не заметил, что огонь под стеклом фонаря загорелся словно сам по себе. Кэнахан и Шипер, видимо, для острастки, чтобы никто не вздумал сунуться, сделали по несколько выстрелов на слабые отсветы в коридоре. Одна из пуль, отрикошетив, выбила искры из каменного потолка.

– Открывайте уже, Фергюс! – прошипел энсин.

– Сейчас!

Ланц подбил засов рукоятью «уэбли». Тот, наконец, сдвинулся, брякнул дужкой в скобу. Дверь открылась, дохнуло холодом.

– Давайте!

Шипер подтолкнул Ланца. Ступеньки кинулись тому под ноги. Ланц ухнул во тьму и едва не растянулся на каменных плитах. Следом, качнув фонарем, сбежала Виолетта. Дверь за ними с грохотом захлопнулась.

– Эй! – крикнул Ланц.

Звякнул засов.

– Эй!

Из-за двери что-то глухо произнес Шипер.

– Арнольд! – забарабанил кулаками в дверь Ланц. – Что за шутки? Арнольд! Мы можем спастись вместе!

«Рябчики» явно решили пожертвовать собой. Как глупо! Как будто это предохранит от спуска в подвал убийц!

– Арнольд!

Ланц прислушался. Никаких выстрелов за дверью не раздавалось. Как и иных звуков. Впрочем, поручиться Ланц не мог – массивная дверь прилегала плотно. Возможно, оба «рябчика» уже ранены. Если не убиты.

– Арнольд! – он толкнул дверь плечом.

– Хватит, Фергюс, – тихо сказала Виолетта.

– Они там погибнут!

– Кто?

– Арнольд, Кэнахан, Момзен, прочие!

Виолетта подняла фонарь выше. Блеснул изморосью потолок. Близкий свет заставил Ланца поморщиться.

– Ви, – прикрыл глаза рукой он.

– Вы что, не понимаете, Фергюс? – спросила девушка.

– Чего?

Ланц оглянулся на дверь.

– Нас здесь заперли, – сказала Виолетта. – Понимаете? Заперли.

– Да, но убийцы…

– Не было никаких убийц!

– Как?

Виолетта двинулась прочь от выхода. Темнота отступала под светом фонаря, бросая навстречу ему то опору, то неровную кладку стены, то дубовые бока бочек.

– Идемте.

– Куда?

– К беседке.

Ланц поспешил за девушкой.

– Ви! Ви!

Догнав, он тронул Виолетту за плечо.

– Да? – обернулась девушка.

– Ви, я ничего не понимаю! – признался Ланц, хмурясь. – Почему не было убийц? Откуда ты это знаешь?

– Я…

Виолетта вздохнула.

– А ты поверишь мне, Фергюс? – спросила она.

– Почему нет? Поверю.

– В это сложно поверить.

– Ну, – осторожно произнес Ланц, – я верю даже в призраков. Потом мы все живем на земле, где когда-то правили чудесники и полно чалдонской пыли. Как появляются артефакты, я тоже видел. Очень даже чудесным образом. И твой огонь…

Виолетта улыбнулась.

– Как раз из-за огня… Со мной общается мой прапрадедушка.

– Огненный Томас? Ты говорила о нем. Он что, постоянно?..

– Нет, время от времени.

– И ты его видишь?

Виолетта качнула головой.

– Да нет же! Это как образ перед закрытыми глазами. Голос крови. Как будто он во мне говорит со мной.

– Что ж, – сказал Ланц, – этому я вполне могу поверить.

Девушка поежилась.

– Поговорим по пути? А то холодно.

– Да. Я и сам не хочу здесь задерживаться, – Ланц окинул взглядом едва проступающие стены. – Об этом винном погребе у меня не самые приятные воспоминания.

– У меня тоже.

Они двинулись дальше. Сначала из мрака проросла шпалера, потом – каменная арка. Мелькнули бочки в деревянном ложе, как в люльке.

– К тайному ходу? – спросил Ланц.

– Да. Помнишь, где он?

– Такое забудешь!

– Прямо и налево.

Потайная дверь нашлась быстро. Ланц потянул скобу, и часть стены со скрежетом отошла, открыв ход за границы особняка.

– Наверное, лучше мне первым, – сказал Ланц.

– Пожалуйста, – ответила Виолетта.

Фонарь сменил хозяина.

– Держись за полу, – посоветовал Ланц, когда стена встала на место.

– Лучше за карман.

Виолетта поймала пиджак в пальцы. Один за другим они пошли по широкому пока ходу. Темнота расступалась и смыкалась за их спинами.

– Так вот, – сказала девушка, – прапрадедушка сообщил мне, что твой друг…

– Арнольд?

– Да, из службы охраны… Он сказал, что ему нельзя доверять.

– Почему?

– Он сказал: «Черные мысли».

– Насчет тебя?

– Да. Он сказал, чтобы я была очень осторожна. Он сказал, что все, кто пришел к нам в дом, думают только об убийстве.

– Какой у тебя чуткий прапрадедушка, – заметил Ланц, поводя фонарем. – Несмотря на то, что мертвый.

– Он хочет меня спасти, – сказала Виолетта.

Ланц кивнул.

– Чудеса.

– Не веришь?

– Почему? – пожал плечом Фергюс. – Верю. Только я же слышал, как стреляли. А лучший аргумент к тому, что ты с твоим прапрадедушкой можешь ошибаться, состоит в том, что нас все-таки не убили, Ви.

– Но заперли.

– Заперли. Что же помешало Арнольду нас убить? Зачем он стал ждать ночи? Тот же Кэнахан мог спокойно застрелить нас в вашей комнате.

– Не мог. Я не выпускала его из поля зрения.

– Ты безоружна, а он с револьвером.

Виолетта фыркнула.

– Я вовсе не безоружна!

– Но он-то этого не знал. Так что никаких препятствий к применению оружия, я думаю, не видел.

– Возможно, они не могли так нагло…

Ланц вздохнул.

– В прошлый раз смогли, а сейчас нет?

– Может, тогда были другие убийцы!

– Нет, Ви, не сходится.

– Сходится!

Ход сузился. Ланц продрался, шоркнув по земляной стенке рукавом, и помог Виолетте перебраться через небольшую осыпь.

– Смотри, Фергюс, – сказала Виолетта, следуя за Ланцем дальше.

Она взяла несколько секунд на размышление.

– Папу с мамой убили одни…

– Так, – кивнул Ланц.

– Если бы это были люди из охраны короны, поднялся бы немыслимый скандал. Мало ли кто их увидит и опознает?

– Согласен, – улыбнулся Ланц.

В версии, которую на ходу придумывала девушка, он сильно сомневался. Слишком рискованно, слишком бессмысленно.

– Если королевские службы убивают тех, кого должны защищать…

– Они защищают короля и королевскую власть, – сказал Ланц.

– Вот! Вот! – обрадовалась Виолетта. – Королевскую власть! Но при возвращении чудес королевская власть падет!

– Почему это?

Впереди обозначилась пустота. Ход расширился до небольшой площадки, в дальнем конце которой проступили ступени уходящей вверх лестницы.

– Фергюс! – Виолетта развернула спутника к себе. – Ты послушай! Только внимательно.

– Хорошо.

– Вот если бы ты неожиданно стал чудесником…

Ланц качнул головой.

– Мне это не грозит.

– А вдруг в тебе есть немного чудесной крови?

– Я ее не чувствую. Ты не отвлекайся, Ви.

– Да, хорошо. Вот если бы ты стал чудесником, что бы ты сделал?

В глазах Виолетты отражался огонек свечи за стеклом фонаря. Очень красивые глаза, подумал Ланц.

– Фергюс! – одернула его девушка.

– А, да! Я бы…

В голову ничего не приходило.

– Ну, я бы… Я бы делал чудеса!

Виолетта улыбнулась.

– И все?

– Ну, помогал бы людям. Если бы смог. То есть, если бы у меня открылись чудесные способности… Ты замерзла?

– Нет, – сказала девушка.

– Лучше все же потихоньку к лестнице…

– Хорошо. Но ты доскажи.

Ланц кивнул. Они подошли к основанию лестничного пролета.

– Я бы старался сделать что-нибудь хорошее, – сказал Ланц. – Строил бы дома. Или призывал дождь. Или лечил болезни.

– А король бы сказал: «Ты должен служить мне!», – в характерном жесте короля Георга Виолетта ткнула себя в грудь.

– Не вижу в этом ничего плохого, – сказал Ланц. – Как полицейский, я тоже состою на службе у короля.

– А он бы сказал: «Ты должен лечить только меня!».

– Ну…

– Или он сказал бы: «Этого лечи, а этого не лечи. Этим мы поможем, а эти мне не нравятся, этим мы ничего не дадим!».

Ланц посмотрел на Виолетту.

– Я бы подумал, что это не совсем умный король.

Виолетта кивнула.

– А теперь представь, что таких чудесников – не один, не два, а десяток. Или даже несколько десятков! И каждый – со своими чудесами.

Ланц задумался.

– Не знаю, понравилось ли бы мне это, – сказал он. – Десятки чудесников, которые в любой момент могут выкинуть, что им в голову взбредет. Я бы, честно говоря, старался держаться от таких сюрпризов подальше.

– Возможно, король и служба охраны полагают также!

– И я их понимаю.

– Фергюс! Но чудесники – не сумасшедшие, а такие же люди, как все! Ты же не видишь в каждом, кто проходит по улице, преступника?

Ланц шевельнул плечами.

– Холодно, Ви.

Девушка подняла глаза, пытаясь в темноте высмотреть лестничную площадку над головой.

– Думаешь, там никого нет? – тронула она Ланца за руку.

– Убийцы вряд ли знают про тайный ход.

– А твой Арнольд знает!

– Вот и проверим.

Ланц принялся подниматься по лестнице.

– Фергюс! Постой!

Виолетта двинулась за ним.

– Понимаешь, – встала она рядом с Ланцем, – они все боятся возвращения чудес. Им хочется, чтобы их вообще не было!

– А с чудесами будет хорошо? Золотой век?

Виолетта закивала.

– Да-да, я понимаю. Нам Карл Риттенгоф даже лекцию по этому поводу читал. Вчера? – Девушка нахмурилась. – Позавчера?

– Кто?

– Историк. Исследователь. Он утверждал, что наши представления о том времени далеки от того, что было в реальности. Конечно, в документах упоминаются жуткие вещи…

– Вот видишь, – сказал Ланц.

– Но если бы все было плохо, разве на Острове сохранилась бы цивилизация? Многие дома в Лоннтауне и пригородах имеют трехсотлетний и даже четырехсотлетний возраст. Нашему особняку – триста семьдесят лет.

– Это ни о чем…

– Кроме того, если бы в те годы было страшно жить, среди оставшихся жителей ходили ли бы иные названия. Мрачные века. Страшные века.

– Ну, возможно.

– Королю чудесники не нужны!

– Ви, я хочу убедиться в этом сам, – твердо сказал Ланц.

Но червячок сомнения засел в его голове. Конечно, Фитцджеральд Стаффорд может быть подставной фигурой, как и группа джентльменов в масках. Фитцджеральд Стаффорд – как козел отпущения, если все вскроется раньше времени. Сразу будет объявлено, что он действовал на свой страх и риск, пользуясь помощью старых друзей. Кого-то убьют, кого-то заточат, а доблестная служба охраны короны растрезвонит на каждом углу, что раскрыт заговор против Бриттарии.

Только большинство чудесных семей будут уже убиты. Оставшиеся же ничего не смогут предъявить королю, потому что тот будет в первом ряду борцов с убийствами.

Не слишком ли заковыристой получается комбинация?

С другой стороны, попытки поставить под контроль «Больших» и торговлю пылью, как ни странно, говорят в ее пользу. Противостояние службы и заправил лоннтаунского дна, вполне возможно, в таком случае является чалдонской пылью в глаза.

Итак, Георг выводится из-под удара, служба охраны с Малкольмом Стюартом во главе делает вид, что буквально наступает убийцам чудесных фамилий на пятки, и незаметно исправляет их же огрехи. Там труп, здесь труп.

Но как же чудесники с материка? Или их нет?

– Фергюс, – коснулась Ланца Виолетта.

– Да? – ожил он.

– Ты побледнел.

– Я просто подумал, что если ты права, то мы в очень большой беде, – сказал Ланц.

– Если я права, – сказала девушка, – то я убью их всех!

– И короля?

Виолетта сдвинула брови.

– Да. Нам придется выбрать кого-то нового.

Ланц встал на верхней ступеньке.

– Сейчас мне еще больше не по себе.

– Давай я первая, – предложила Виолетта.

– Ну уж нет, – не согласился Ланц, – ты только покажи мне…

– Здесь.

Девушка потянула за незаметный рычажок. Ланц надвинулся, чтобы первым встретить выстрелы поджидающих убийц. Даже зажмурился. Но ничего не произошло. Тайная дверь в основании беседки не шелохнулась.

– Толкни, – попросила Виолетта.

Ланц надавил плечом, но так и не почувствовал никакой подвижки.

– Нет, намертво, – сказал он.

– Все понятно.

Виолетта устроилась на ступеньке. У нее был задумчивый и печальный вид.

– Что теперь? – спросил Ланц, сев рядом и поставив фонарь в ногах.

– Надо подумать.

– Думаешь, дверь заклинили специально?

Виолетта повернула голову.

– У тебя есть сомнения?

– Почему же нас не убили?

– Может, твой друг хочет с нами поиграть?

– Странно, – сказал Ланц. – У меня не сложилось впечатление, что он делает что-то ради забавы. Арнольд показался мне очень целеустремленным человеком.

Виолетта фыркнула.

– Значит, его цель – запереть нас!

– Скорее, я поверю, что его и всех его людей убили.

– Да? А кто тогда запер дверь, о которой убийцы не знали? Кроме того… – девушка прислушалась. – Если бы твой целеустремленный друг был убит, то убийцы уже осматривали бы подвал, чтобы найти меня!

– Может, и осматривают. Только не могут найти тайный ход.

– Да, здесь ты прав, – признала Виолетта. – Но дверь-то все равно заперта.

– Может, ее просто повело?

Ланц поднялся и несколько раз толкнул дверь одним и другим плечом. Что-то в стене рядом позвякивало и скрежетало, но камни, составлявшие фальшивую облицовку, не сдвинулись ни на дюйм.

– Не стоит, Фергюс, – сказала девушка. – Тут мы бессильны.

– Сидеть здесь тоже долго нельзя, – сказал Ланц, потирая плечо. – Мы или замерзнем, или умрем от голода. Может, есть еще какой-нибудь тайный ход?

Виолетта улыбнулась.

– Нет, этот единственный.

– Значит, надо двигаться!

Ланц поднялся.

– Куда, обратно в подвал? – спросила Виолетта. – Там наши шансы окочуриться куда выше, чем здесь.

– Я знаю, но…

– Дай мне подумать, Фергюс.

– Хорошо.

Ланц сел снова. Ви права, права, сказал он себе. Прежде, чем куда-то бежать, необходимо решить, в какую сторону.

– Тебе не холодно? – спросил он девушку.

– Пока нет.

Несколько минут они сидели в молчании. Ланц покручивал фонарь в ногах, размышляя, действительно ли Арнольд разыграл перед ним спектакль с нападением? Смысл действия ускользал от Ланца. Ему, как полицейскому, Арнольд просто мог приказать отправиться в участок. Спасибо за службу, сержант, дальше мы сами.

Но нет.

С другой стороны – сколько было времени у Арнольда? Предположим… Только предположим, что Арнольд Шипер – злодей. И те, кто стоят за ним, – злодеи. И вот они узнают, что одна из операций по устранению чудесных фамилий не завершена. Что делать? Посылать убийц снова? Или взять дело под свой контроль? Но если служба охраны официально вызывается защищать единственную оставшуюся в живых обладательницу семейной крови, то ее смерть от несчастного случая или внезапной болезни будет выглядеть очень подозрительно. Наследники иных фамилий точно насторожатся. Они, правда, насторожились уже после недавних событий, когда целая серия дерзких нападений оборвала продолжение десятка фамилий. Но пока они считают службу охраны короны своим союзником. Стоит только «рябчикам» себя дискредитировать, и еще живые потомки чудесников Золотого века попрячутся по норам, и никакие призывы и увещевания из этих нор их не вытащат. Ведь служба охраны короны и Георг – это одно целое. Значит, войну за будущее с ними ведет король.

А чудеса возвращаются. Неделя, две, три, может быть, месяц – и через своих прапраправнуков и прапраправнучек вернутся настоящие чудесники.

Поэтому да, вариант с розыгрышем нападения – очень удачен.

Все окончательно убеждаются в серьезности убийц, а к службе, по сути, возникает всего одна претензия: почему их агентов так мало? Не заговор ли это против короля? Больше, больше агентов! Наверняка предъявят и трупы. Доблестных «рябчиков»: Момзена, Пенгрина, Кенвуда, пять, шесть человек. А также убийц, в которых без сомнения опознают завсегдатаев Калибана и подручных кого-нибудь из «Больших». Возможно, чтобы навести страха, найдется и неопознанный убийца в маске. Что-то обязательно выдаст в нем приезжего с материка. Записная книжка на французском или, например, письмо из Орлеана.

И все это было бы верно, окажись среди мертвецов и Виолетта Оддстоун. Она просто-таки обязана лежать в своей комнате в особняке, красивая и бездыханная. Без ее трупа вся мысленная конструкция рассыпалась в прах.

Ланц поморщился. Размышления его прервало мерцание, которое он улавливал краем глаза. Оказалось, что Виолетта в раздумьи безотчетно создала косматый огненный шарик где-то двух дюймов в диаметре и играла им, заставляя шарик прыгать с пальца на палец. Оранжевый комочек казался живым и дружелюбным.

– Ви, – сказал Ланц.

– Что? – откликнулась девушка, вскинув на спутника глаза.

– У тебя появился домашний зверек?

– Где?

Виолетта приподняла ногу, выглядывая мышь, которая набралась смелости и в поисках угощения приблизилась к людям.

– Рука. Огонек на руке.

– Ах, это…

Виолетта смутилась. Шарик огня уменьшился и погас.

– Он как-то сам, – сказала девушка, рассеянно изучая пальцы. – Мне даже не нужно прикладывать усилий.

– Так что мы делаем? – спросил Ланц.

– Я думаю… – Виолетта покусала губы. – Если меня хотели бы убить, то попытались сделать это как можно скорее.

– Согласен, – кивнул Ланц.

– Значит, я для чего-то нужна. Был какой-то расчет.

Ланц шевельнул плечами.

– Запереть человека, чтобы потом с ним подружиться, кажется мне глупой затеей. Скорее, это импровизация, возникшая по ходу действия.

– Может, королю нужен союзник в виде чудесника…

– Или Малкольму Стюарту.

– Или твоему Арнольду.

Ланц поморщился.

– Почему он непременно мой?

– Не знаю! – огрызнулась Виолетта. – Но уж он точно не мой друг!

– Мы знакомы всего несколько дней.

– Да?

– Два дня, если точно.

– У меня просто сложилось впечатление… – Виолетта коснулась руки Ланца. – Прости, пожалуйста.

– Ничего. Так что мы делаем?

Виолетта улыбнулась.

– Ждем.

– Ждем и мерзнем? – уточнил Ланц.

– Немножко мерзнем, да.

– Тебя обнять? – осторожно спросил Ланц девушку.

Виолетта кивнула.

– Это было бы кстати.

Ланц притянул ее к себе.

– Кажется, я только и делаю, что стараюсь тебя согреть.

– Знаешь, – тихо произнесла Виолетта, – я мерзну все меньше и меньше, Фергюс. Но от твоего присутствия рядом мне отказываться никак не хочется.

Ланц почувствовал, что краснеет.

– Ох, будьте осторожны, ваше огненное высочество!

– Почему?

– У меня самая обычная фамилия. А вам, наверное, нужен чудесный принц.

– Кто? – повернула к Ланцу голову Виолетта.

– Принц.

– Никогда не мечтала о принцах.

– А о ком?

– Я любила читать о путешествиях и путешественниках. Моим любимым героем был Филеас Фогг. Настоящий джентльмен.

– Бриттарец?

– Да. Герой французского романа. Он объехал мир за восемьдесят дней.

– Не слышал о таком.

– Он побывал в Индии, в Японии, в Северной Америке. Я была в него влюблена. Но он выбрал какую-то индианку.

– Негодяй!

Виолетта шевельнулась в объятьях.

– Что ты! Я была далеко, а индианка рядом. Тем более, он ее спас.

– Как я тебя?

– Почти. Он спас ее от последователей кровавого культа Кали.

– Ви, у тебя в особняке из индусов только Асим. Если он кому-то и поклоняется, то своему ружью. Или есть кто-то еще, от кого я могу тебя спасти?

Веселось ушла из глаз девушки.

– Убийцы. Есть еще убийцы моих родителей, Фергюс.

– Тогда, может быть, попробуем найти выход? Наверное, где-нибудь в погребе есть стена потоньше, ты применишь свою способность…

Виолетта прижалась к Ланцу.

– Давай посидим еще немного?

– Хорошо, – сказал Ланц.

– Я думаю, если запереть нас решил Арнольд, то он непременно найдет способ сообщить о том, что ему нужно.

– Постучит в дверь?

– Хотя бы.

Ланц вздохнул. Фонарь в его ногах погас.