Возвращение

Глава 1

Рабочий день тянулся бесконечно долго. Усталость валила с ног, очень хотелось пить, холодная вода не смачивала горло и не утоляла жажду. С трудом добравшись, домой, Катя, не раздеваясь, повалилась на кровать.Легла прямо поверх покрывала.

С каждой следующей минутой ей становилось все хуже и хуже. Силы таяли с невероятной скоростью, стало трудно дышать, казалось, что из комнаты откачали весь воздух. Катя встала с кровати, немного постояла, стараясь отдышаться, потом сделала шаг, ее качнуло в сторону, тогда она облокотилась на стол, удерживая равновесие, и медленно направилась к двери. По пути держалась руками за стену, за притолоку, толкнула входную дверь и вышла. Держась за стену дома обеими руками, она спустилась с крыльца и направилась в сад, чтобы посидеть в холодке, в надежде на улучшение, но почувствовала тошноту. Перед глазами поплыли черные точки, они становились все крупнее и крупнее, и вот уже сплошная чернота оборвала сознание.

Когда сознание вернулось, она осознала, что лежит на земле. Чернота постепенно рассеивалась. Преодолевая сильную слабость, поднялась на локтях и села. Тело знобило, и болела голова. Солнце почти скрылось за горизонтом, косые лучи пробивались кое-где сквозь листву, но уже не жгли землю как в полдень, а ласково обогревали все живое.

С трудом поднявшись с земли, она кое-как доплелась до стенки дома и, опираясь рукой, поднялась на крыльцо, переступила порог, ватные ноги плохо слушались, едва добравшись до кровати, женщина, не раздеваясь, повалилась на неё.

С работы пришел старший сын Андрей, войдя в комнату, увидел лежащую мать, спросил:

— Здравствуй, мама, что случилось?

— Что-то у меня сил нет. Я полежу немного, — вспомнила о своем обмороке и сказала, — сынок, знаешь, что сейчас было? Я вышла в сад подышать свежим воздухом, но потеряла сознание и лежала на земле. Не знаю как долго, — сообщила сыну. Было не понять, огорчалась она или удивлялась.

Сын вышел из комнаты встревоженный.

Вспомнила, что не приготовила ужин, заволновалась:

— Андрюша, сынок, я ничего не приготовила покушать.

Винила себя, готовить еду, была её обязанность. Теперь у детей не будет нормального ужина.

— Ничего, мама, не волнуйся. Мы с Лешкой сами приготовим что-нибудь. А ты ложись, отдохни. Все будет хорошо.

Андрей помог ей переодеться, уложил в постель и укрыл теплым одеялом.

— Поспи, мама, ужинать мы тебя разбудим.

Но ни ужинать, ни завтракать Катя не смогла. Не успела голова коснуться подушки, она провалилась в бездну тьмы и тишины. Время от времени выныривала обратно, чтобы почувствовать боль, которая волной накатывала, всё усиливаясь. Потом становилась невыносимой и тогда она затихала и лежала так минуту, две, час... бесконечно долго. В такие минуты время останавливалось.

Она лежала с закрытыми глазами. Старалась дышать не глубоко, чтобы как можно меньше тревожить адскую боль, горевшую в груди.

При выдохе слышался писк, похожий на мышиный, ей казалось, что не одна, а тысячи мышей исполняли свою мышиную симфонию. Иногда слышались звуки похожие на скрип снега под ногами в сухой морозный день.

***

Вспомнился далекий 1967 год. Снег скрипел под ногами... скрип... скрип... Они шли рядом шаг за шагом из одного края хутора Попова до другого. Скрип... скрип... скрипел снег, отсчитывая шаги теперь уже в обратном направлении. Сердце замирало от счастья и чего-то ждало.

Зима. Это была ее первая зима в России.

По вечерам молодежь собиралась в сельском клубе, там была неплохая библиотека, бильярдный стол, радиола с проигрывателем, набор современных пластинок, за этим добросовестно следила заведующая клубом Лариса, молодая дружелюбная женщина. Под музыку девушки танцевали друг с другом, а парни толпились возле бильярдного стола, иногда находился смельчак, приглашал девушку на танец и тогда представительницы прекрасного пола оживали.

Один раз в месяц, а иногда и чаще, в зависимости от погоды кинопрокат привозил какой-нибудь фильм и тогда в клубе собирались не только молодежь, но и все хуторяне, это был праздник для души.

Той зимой были сильные бури и обильные снегопады, температура воздуха держалась на тридцати градусах и даже могла опуститься до тридцати трех.

После работы Катя ужинала и садилась шить очередное платье, но тут приходила Юлечка Крапивина и уводила ее в клуб со словами:

— Чего сидишь? Ёж уже пошел в клуб. Потом дошьешь.

— Юля, а почему ёж?

— Не знаю они все яжи.

Квартирная хозяйка Настя Лозова пояснила:

— Ванюшкин дед любил говорить «я ж тобе гутарил»,«я ж знал, что так будет». Вот люди и стали называть их яжами.

Когда все расходились по домам, Ваня пытался провожать ее, но дом, где она снимала комнату, стоял возле клуба, в метель никуда не хотелось идти, и проводы получались короткими.

Но в тихую погоду они бежали на свидание друг к другу, несмотря на то, что у нее не было дорогой одежды, и ходила она в ватной телогрейке повсюду и на работу и на свидание, другой одежды у нее еще не было. А у него была приличная одежда, но работал он на морозе, вместе с другими членами рыболовецкой бригады занимался подледным ловом рыбы. Проведя целый день на морозе, он бежал на свидание и опять бежал на мороз, чтобы поскорее увидеть ее, ту единственную.

В ту далекую зиму, ей было всего двадцать лет, и когда беспричинно приходила тоска, Катя одевалась и шла во двор, садилась на крыльцо дома Насти Лозовой, где снимала комнату, даже не комнату, а небольшое пространство за печкой и смотрела на звезды. Они были гораздо мельче, чем на юге и звенели по-другому, по-российски, она долго смотрела на ночное небо и чего-то ждала..., но ничего не происходило. Тогда она возвращалась в дом и ложилась спать.

Скрип... скрип... шаг за шагом, шаг за шагом...

Им обоим хотелось, чтобы этот путь никогда не кончался.

Морозный воздух обжигал щеки, замораживал пальцы на руках и норовил пробраться под одежду. Тогда Иван притягивал ее к себе и целовал, целовал. И опять скрип... скрип...

— Катюня, давай поженимся, — сказал так просто, будто давно все решил. — Мы уже взрослые люди. Хочется прийти с работы, а ты дома. Я хочу видеть тебя каждый день, хочу воспитывать наших детей и идти по жизни вместе, рука об руку. Ты согласна? — он смотрел в глаза, хотел прочитать там ответ.

Сердце забилось часто-часто. Она поняла, она ждала этих слов, да, именно этих слов. Чтобы вместе и навсегда. Одна пора жизни закончилась, а другая только должна наступить. Поэтому и тоска... Тоска по жизни в новом качестве.

«Ваня сделал предложение», — думала она. — «А я готова? Смогу быть ему доброй, верной, заботливой женой? Я ничего не могу, ничего не знаю о жизни, а о семейной жизни тем более».

Скрип... скрип... Она посмотрела в глаза Ивана и произнесла:

— Я должна сказать, что подумаю, но ты не сказал самого главного. Ты думал о себе и об этом сказал. У тебя еще есть возможность все исправить.

— Катюня, я тебя очень люблю. Выходи за меня замуж.

— Ну, вот, — она засмеялась, — сказал. Мы где жить будем?

— Как где? У нас. С моей мамой. Понимаешь, после Армии я поехал в Каменск, там живут мои сестрички Нина и Вера, и брат Петр. Петя старший, он уехал первый и потом перетянул сестер. Я тоже хотел работать на химкомбинате Россия, там квартиры давали, но мать стала писать, что она уже старая, ей трудно одной. На семейном совете решили, что с матерью должен жить я, как самый младший. Тогда я уволился с комбината и приехал назад, в Поповку. Тут работы, сама понимаешь, зерносовхоз, рыбколхоз (рыболовецкое коллективное хозяйство) и рыбцех (цех по переработке рыбы), ты это и сама знаешь. Поэтому мы должны жить с мамой и ухаживать за нею, если это будет нужно.

Жить с мамой Кате не приходилось. Она жила с бабушкой в деревне Ароновке, ее в шестилетнем возрасте отец Павел привез в Баку, чтобы она до школы смогла выправить ароновский говор, чтобы научилась говорить русским литературным языком, на каком говорили все жители города Баку и его пригородов. Шестилетняя девочка не обращала внимания на мнение людей, за один год речь почти не выправилась, но когда она пошла в первый класс, стала страдать от насмешек одноклассников. То и дело они просили назвать какое-нибудь трудное в произношении слово:

— Катя, скажи гигиена, — и громко и дружно смеялись, — Катя, ну скажи... Она чувствовала свою ущербность и страдала от этого, но многие слова не хотели выговариваться на новый лад. Несколько лет жизни понадобилось, чтобы она научилась говорить как ее сверстники, литературно, но с азербайджанским акцентом.

В России она сильно отличалась от местных жителей, но теперь у нее не было комплексов по этому поводу и когда ловила улыбки людей чувствовала свою полноценность. Оставалось только приобрести новый для нее русский акцент, и она верила, что с этим справится. От службы в Армии отцу давали отсрочку, потому что у него был ребенок Катенька, но когда родилась вторая дочь Раечка, его все равно призвали к службе в вооруженных войсках. Военная служба проходила недалеко от Баку, в Кутаиси, за исправную службу его премировали отпуском домой, отчего родилась третья доченька Танечка. Но к тому времени у отца изменилось мировоззрение, он так и сказал:

— Я так любил Лиду, думал, лучше не бывает, а когда приехал в город, их там...

После дембеля домой, точнее, к своим родителям, он вернулся с женщиной, намного старше его, звали ее Любой. Это все, что Катя знала о ней, к своей жене Павел не вернулся, а стал жить с Любой в Баку, на съемной квартире. Его девочки жили у бабушек, Катю смотрела его мама Фекла Григорьевна, а мама Лиды, Ефросинья Павловна, приглядывала за Раечкой и Таней.

С мачехой Любой Кате жить пришлось чуть-чуть, всего пару — тройку лет, но она хорошо запомнила кулаки, жесткие и жестокие, которыми та била ребенка в живот и в грудь во время мытья головы. Она ненавидела девочку и ее густые, жесткие волосы. Свои удары она сопровождала ругательствами, но произносила их шепотом, отчего получалось змеиное шипение. Жаловаться отцу она запретила, а то будет еще хуже.

Люба вскоре заболела туберкулезом, а может быть он у нее был и раньше, только она скрывала это. Скорее всего, так и было, уж очень хотелось ей замуж. Ее наглость позволила ей разрушить семью Павла, где было три маленьких девочки, которых разделили, как подушки или как стулья, это тебе, это мне. Катя, досталась отцу, потому, что жила у его мамы. Прожив с мачехой Любой три года, Павел отправил свою «пышку», так он ее называл, к ее родителям.

Следующие шесть месяцев Катя жила с любимым папкой очень счастливо. Она заканчивала третий класс, сама заплетала свои косы, стирала в тазике кружевные белые воротнички и манжеты, гладила утюгом, нагретым на газовой плите, пришивала их к форменному платью и сама делала свои уроки. Больше ее никто не обижал и не совал кулаки под ребра.

Но Павел так жить долго не мог, его призывал военкомат на два месяца на переподготовку. Катю оставить было не с кем. Лида дочь не взяла, у нее, вероятно, не было возможности. И тогда появилась Вера, Катя сразу назвала ее мамой, чтобы облегчить адаптационный период, через несколько дней отцу нужно было уходить на службу. С Верой она прожила до семнадцати лет, та научила девочку шить женскую и детскую одежду, научила вязать крючком, вышивать гладью и крестиком, но как только девочка подросла и стала похожа на свою мать, Вера увидела в ней угрозу своему семейному благополучию, однажды отец, глядя на дочь, сказал:

— Вера, правда, у нас красивая дочь?

На эти слова она вспыхнула и готова была разнести все и вся:

— Нашел что сказать, — но через короткую паузу добавила, — при ней.

Она боялась, что глядя на красивую дочь, муж уйдет от нее к своей красивой жене и к своим красивым детям, и тогда она решила выдать замуж свою падчерицу. Каждое воскресенье родители устраивали смотрины невесты, приглашали в гости одного из знакомых с их отпрыском. Каждое воскресенье новый жених. Это продолжалось до тех пор, пока Катя сообщила родителям, что не собирается выходить замуж, что у нее свои планы на свою жизнь, что она хочет окончить школу, а потом институт. В ответ она услышала слова Веруни, так называл ее муж:

— Совести у тебя нет, ты что, собираешься учиться, одиннадцать классов заканчивать, а потом институт, это еще пять лет. Ты что, собираешься и дальше сидеть у отца на шее, у отца одна жизнь, а у тебя вся жизнь впереди. Отец должен и для себя пожить.

Но девочке слышались другие слова, отец должен пожить теперь для Веруни.

Катя любила отца, она уважала его жизнь и его выбор, она понимала, что если ее отец расстанется с Верой, по какой-нибудь причине, то он все равно найдет себе женщину и она тоже будет для Кати чужой. Поэтому она опять подумала о своем заветном желании, уехать жить в Россию и строить там свой муравейник.

Семнадцатилетнюю девочку родители определили на квартиру к Марии Васечкиной, которая имела квартиру на улице Оранжерейная в районе Восьмого Километра города Баку. Мария была разведенкой и имела двух сыновей, старший Николай, был ровесником Кати, прямолинейный и бескомпромиссный подросток, младший Валера был хитрый и изворотливый. Девочке жилось там комфортно, Мария относилась к ней, как к своему ребенку, а ее сыновья не обижали квартирантку. К тому времени Катя перешла уже на третий курс техникума.

С легким сердцем родители Кати уехали в Майкоп, чтобы дальше жить для себя.

Теперь она могла рассчитывать только на свою стипендию, в размере двадцати рублей в месяц. Один раз в год студентов с их курса посылали на практику на рыбообрабатывающие заводы на время путины. Производственная практика каждый год длилась по-разному, иногда она длилась два месяца, иногда шесть месяцев. И тогда Катя устраивалась на работу разнорабочей и получала настоящую заработную плату, теперь она шла в магазин и покупала себе обувь летнюю и зимнюю, точнее сказать осеннюю, потому что в Баку зимы теплые. Покупала себе свитера и ткани, чтобы потом сшить себе платья. Деньги на еду тратила экономно, питалась в основном рыбой и хлебом, запивала все простой водой из-под крана. Практиканты разъезжались по всему Союзу. Так готовили специалистов по переработке рыбы и выпуску рыбной продукции.

После окончания учебы, за последнюю стипендию Катя купила билет до Майкопа, чтобы повидать своего папулечку перед долгожданной поездкой в Россию. Она знала, что потом они увидятся не скоро.

В Майкопе шла стройка. Помощь девушки требовалась срочно, нужно было месить глину с соломой и лепить кирпичи, назывались они саманы. Этим Катя и занялась.

Отец покупал машину глины, вечером Катя заливала ее водой, таская воду ведрами из колонки, утром работали все вместе, заливали глину водой, месили босыми ногами, подсыпали понемногу соломы, опять месили, опять подсыпали соломы и опять... и так до готовности раствора. После этого отец купался и переодевался, уходил на работу, мачеха сообщала, что идет готовить обед, а Катя принималась лепить саманы. Прямоугольный деревянный ящик без дна, форму, обильно смачивала водой, набивала его приготовленным раствором, затем ящик аккуратно снимала и ставила рядом со свежеизготовленным мокрым саманом, опять обильно смачивала форму и опять набивала ее раствором.

За два летних месяца она «выкинула» три тысячи штук самана. Отец был доволен дочерью, но когда пришло время, ехать обратно в Баку, чтобы получить направление на работу, а потом уже отправляться на постоянное место жительства, Катя и услышала, что деньги на дорогу и на первое время жизни ей там дадут. Они купили дочери билет до Баку, дали десять рублей и посадили в поезд. Был конец августа 1967 года.

В Баку, у секретаря техникума Катя получила направление на работу. Ехать в Россию она не могла, не было денег на дорогу, и тогда она решила съездить в Ароновку, повидаться со своей бабой-мамой Феклушей и любимым дедушкой Максимом. В тайне надеялась получить от них материальную помощь. В селе она пробыла недельку, попрощалась с жителями села. Дед с бабушкой купили ей билет на самолет до Волгограда, бабушка втайне от деда, дала десять рублей на дорогу. Дед втайне от жены, тоже дал десять рублей внучке, и с тем Катя уехала по распределению в Суровикинский район в хутор Поповку на рыбный пункт, находящийся в тридцати четырех километрах от центральной усадьбы поселка Нижний Чир, где и встретила Ивана.

— Хорошо, я согласна выйти за тебя замуж. Но вдруг не получится у нас семейная жизнь? Что если мы не сможем жить вместе?

— Тогда разойдемся мирно. Без обид и угроз.

Он сказал это так спокойно и уверенно, что Катя поверила ему, поверила, что совместная жизнь у них будет долгой и счастливой.

— Ну что ж я согласна. За лето заработаем денег, а осенью сделаем свадьбу.

— Решено. — И они опять пошагали по дороге. Скрип... скрип...

***

«Любовь — это привязанность, преданность в широком смысле этого слова, средство для выживания. Способность любить, ощущать другого человека, переживать за него, под силу не каждому. Сможем ли мы пронести нашу любовь через всю жизнь? — думала Катя. — От женщины зависит, будет ли семья именно семьей в высоком значении этого слова или случайным соединением ничем не связанных, людей. Говорили же в старину: без хозяйки дом как без крыши. Смогу ли я? — Вздохнула и решила, — буду стараться».

Скрип... скрип... скрип...

Глава 2

Через двое суток полуобморочного состояния Катя ощутила запах. За свою жизнь она узнала много различных запахов, приятных и не очень, вообще отвратительных, есть запахи летучие, еле уловимые, есть въедливые, такие как были у нее на рыбном производстве.

Войдя в цех, она не замечала сырости и тяжелого запаха свежей рыбы, но она остро чувствовала изменения в запахе, тогда давала указания рабочим срочно делать генеральную уборку с мытьем ящиков и ведер. Запах цеха и запах коптилок въедался в тело и не смывался ни баней, ни душем, не отстирывался с одежды.

Но этот запах был чужой, незнакомый, он преследовал женщину постоянно, он все время был с нею.

Ходила ли она по комнате или лежала в своей кровати и даже в те редкие минуты, когда её выводили во двор подышать свежим воздухом, она постоянно потела, но это не был запах пота, лекарств или дезинфекции, это был сладкий, совершенно незнакомый и оттого пугающий запах. Ей казалось, что так пахнет сама СМЕРТЬ.

Превозмогая боль, она слушала свое шумное дыхание, слышала знакомые звуки и незнакомые, которые вызывали воспоминания давно минувших лет.

После свадьбы распорядок дня не очень изменился. Теперь после работы она шла не к Насте Лозовой, а на соседнюю улицу к своему любимому мужу и его маме. Крыльцо в три ступеньки, открываешь тонкую деревянную дверь и сразу попадаешь на веранду. Это холодное помещение в два метра шириной и длиной во всю стену дома. Стена веранды сделана из тонкой доски, большие окна пропускали много света. С одной стороны веранда заканчивалась небольшим помещением с полками, оно называлось кладовкой, там же стояла лестница, чтобы можно было попасть на чердак через квадратное небольшое отверстие в потолке. С веранды дверь вела в дом, стены дома деревянные, крашеные по местному обычаю красным песком. Мокрым красным песком натирали стены, потолок и полы, потом смывали песок чистой водой, все приобретало цвет желтой пустыни. Приезжие люди могли подумать, что это была дань моде, но в действительности песок был доступен и не требовал никаких денежных затрат.

Дом Романовых небольшой, размером шесть метров на шесть. Мария Петровна, так звали маму Ивана, очень любила свой домик и называла его ласково «мой куренечек».

Посредине стояла большая русская печь, для выпечки хлеба и пирогов, к ней вплотную прислонилась небольшая варочная печка, которую топили ежедневно в течение зимы, на ней готовили обеды. Для лета была другая печь в летней кухне, в «летнице». Печь делила дом на две комнаты. Первая комната считалась кухней, здесь же спала хозяйка дома, другая комната называлась залом, там расположились молодожены.

Весь курень был в белых занавесках, везде, где только можно было пристроить оборку или кружево, там они уже и висели. Комнаты сплошь в белоснежных, накрахмаленных занавесочках, выглядели сказочно.

Придя с работы, Катя потопала на крыльце, отряхивая снег с валенок, потом взяла веник, который всегда находился на крыльце в снежную зиму, и обмела остатки снега. Ей нравилось жить в России, ее мечта сбылась, окончив Азербайджанский морской рыбопромышленный техникум, она получила направление на работу в Россию, на Цимлянское водохранилище.

Первый месяц жизни на новом месте было очень голодно и холодно, теплой одежды у нее не было, денег тоже не было, потому что мачеха так и сказала: «Ей там дадут». Отец не стал уточнять, кто и где даст, поэтому Катя из Майкопа поехала обратно в Баку с десятью рублями в кармане.

Начальник рыбцеха Николай Андреевич Головань выдал ей раскладушку, старый ватный матрас «почище», он так и сказал, почище, простыни, абы какую подушку, рабочий синий халат и фуфайку. В этой фуфайке она будет ходить на работу, в клуб на танцы и на свидание к Ивану. В цеховой кладовой было все необходимое, для проживания временных рабочих, которые приезжали на время путины, чтобы на заработанные деньги купить рыбки, «вялки» и «копченки», то есть вяленого или копченого синца, леща или густеры. Самой ценной во вкусовом плане был синец. В меру просоленная и провяленная рыбка просвечивалась на солнце, если поднять ее на уровень глаз и посмотреть сквозь нее на солнце.

Девушку сразу определили на квартиру к бабе Федоре, угрюмой суровой старухе. Плату определили в пять рублей в месяц. Домик у Федоры был маленький и низенький, но ее он устраивал, он был ее домом.

Раскладушку девушка поставила во второй комнате, сверху раскладушки положила тонкий ватный матрас, застелила простынкой, на тощую подушку натянула куцую наволочку, сверху положила еще одну простыню и тонкое выстиранное байковое одеяло, край простыни завернула на одеяло, чтобы к лицу прикасалась простыня, а не грязное одеяло. Чемодан со своими вещами Катя задвинула под раскладушку.

Баба Федора вошла в комнату, оценила то, как Катя устроилась и грубо сказала:

— Топить печку захочешь, привози дрова, — с этими словами повернулась и ушла.

На календаре стояло 10 сентября 1967 года. Дни стали короткими, а ночи холодными. Денег у девушки не было. Дрова купить было не за что, да она и не знала, как это делается. На еду денег тоже не было. Утром она уходила на работу без завтрака, а вечером ложилась спать без ужина. Днем же, на работе, можно было есть рыбу целый день, что она и делала.

Особенно трудно было ночами, тонкое одеяло не согревало, к утру появлялась боль в теле. Печку Федора не топила, экономила дрова, но спала она на перине и укрывалась теплым ватным одеялом в пододеяльнике.

В начале октября, когда Катя осталась одна в конторе цеха, к ней подошла уборщица конторы тетя Нюся, так все ее звали и спросила:

— Катя, как ты живешь? Я смотрю на тебя, ты такая неулыба.

Если бы она не спросила, все было бы по-прежнему, Катя и дальше бы молчала, она не знала, как выйти из этой ситуации, она не была набалована вниманием родителей, у нее не было жизненного опыта и кругом были чужие, совершенно чужие люди. Какое им дело до нее, чужой, приехавшей из далекого Азербайджана девочки без денег.

Если бы тетя Нюся не спросила, но она спросила и тут неожиданно для самой себя Катя залилась слезами. Участие к ней немолодой женщины, прорвало плотину, слезы лились потоком, но беззвучно, смывая душевную и физическую боль.

— Ну, ну, что ты. Что ты плачешь, успокойся и рассказывай. Катюша, что случилось?

Впервые за всю свою жизнь она пожаловалась чужому человеку, не бабушке, своей любимой бабе-маме, а совершенно чужому человеку.

— Ладно, не плачь. Пойдем к Николаю Андреевичу, сейчас что-нибудь придумаем.

Подойдя к начальнику цеха, она громко сказала:

— Николай Андреевич, что это вы девчонку отправили жить к этой ведьме? Давайте я ее отведу к Насте Лозовой. Молодая баба и дом у нее теплый, я думаю, они найдут общий язык.

Общий язык они нашли и даже подружились. Раскладушку поставили за печкой, за большой русской печкой, стол там уже стоял, повесили занавеску,и получилась комната. Кате все понравилось.

Те тридцать дней, что девушка жила у бабы Федоры запомнятся ей на всю жизнь.

На новом месте жизнь стала гораздо веселее. В доме Насти Лозовой было тепло. Она разрешила готовить обеды и ужины в ее посуде. Подошло время первой зарплаты. Жить стало намного интересней.

Убирая как-то в доме, Катя обнаружила швейную машинку, притаившуюся в уголке комнаты на табуретке, спросила:

— Тетя Настя, ваша машинка работает?

— Да.

— Можно я на ней платье сошью?

— А ты умеешь?

— Да, умею.

Она тут же повернулась и пошла в свою комнату, через минуту пришла с машинкой в руках, поставила ее на стол.

— Бери, шей.

Так просто сказала, без злобы, по-доброму с улыбкой в больших серых глазах.

Катя достала из чемодана отрез белой шерсти, купленной во время производственной практики. Она любила заходить в магазины «ТКАНИ», смотрела на ткани различных расцветок и обдумывала, что можно сшить из этого материала, а из этого. В один из таких походов она все-таки не устояла и купила себе отрез. Белая шерсть с прожилками синей и красной нити, теперь появилась возможность сшить себе костюм.

— Спасибо, тетя Настя.

Она разложила материал на своей кровати, обмеряла себя гибкой сантиметровой лентой из клеенки, которую называли коротко, сантиметр, и, сделав отметки на ткани белым мелом, принялась резать ткань ножницами.

Настя стояла рядом, смотрела на ее работу, спросила:

— Ты, что, кроишь материал без выкроек?

— У меня нет выкроек. Я поставила метки аккуратно, чтобы не пачкать ткань и все.

Настя не уходила, села на табурет и стала наблюдать. Катя не возражала, ведь Настя у себя дома, да девушка и не боялась посторонних глаз.

Новость о том, что жиличка Насти шьёт, разнеслась по хутору мгновенно.

В течение двух дней, а точнее сказать, двух вечеров, к Насте в дом заходило много женщин, они подходили к девушке, заглядывали через плечо. Наперсток на среднем пальце производил магическое действие на окружающих.

— Ты училась шить?

— Нет, меня мама научила.

— Брешешь, смотри какая ровная строчка.

— Ну, да, я у мамы училась.

Через два дня Катя надела новый костюмчик и отправилась в клуб. Надо сказать, что клуб и дом Насти стояли рядом, да и октябрь выдался теплым, поэтому костюм увидели все, кому было интересно. Буквально на следующий день Катя получила заказ на пошив платья для соседской девочки. Настя разрешила шить одежду людям на своей машинке.

Голод закончился окончательно, она ежемесячно получала зарплату, начальник цеха Головань Николай Андреевич частенько давал рыбки иногда свежей, иногда вяленой. Постепенно она купила постельное белье, матрас, одеяло, подушку, теплую одежду, сапоги и даже валенки. К валенкам у нее было особое отношение, в Баку, где она выросла, такую обувь не носили, не было необходимости, но здесь, когда температура за окном держится на отметке −30*С, а то и ниже, без валенок никак нельзя. Она купила и носила их с восхищением. Перед самой свадьбой девушка купила себе пальто. Драповое зимнее пальто с цигейковым воротником. Конечно, это было обыкновенное зимнее пальто, но оно было теплое и вполне приличное. В нем не стыдно было выходить в люди. От покупки пальто осталась мелочь. Если бы так срочно не сыграли свадьбу, то этих денег хватило бы ей до следующей зарплаты.

Здесь, в России, ей нравилось все и снегопады, и метели, и скрипучий снег под ногами и даже мороз, обжигающий щеки.

Весело обмела снег с валенок, вошла в дом. Образовавшиеся клубы пара устремились вверх. Почувствовав тепло, ее щеки запылали алым маком. Вкусно пахло борщом. Мария Петровна радостно сообщила:

— Там немножко осталось, я наварила свеженького борщика.

После ужина Катя вымыла посуду и принялась за работу во вторую смену, села за швейную машинку. К этому времени у нее уже была своя новенькая ручная подольская машинка в желтом деревянном чемодане. Заказы на пошив одежды лежали стопкой отрезов на рабочем столе. Она брала отрез снизу, кроила его и приступала к пошиву, но тут же кто-нибудь приносил еще отрез на платье или на что-то другое и Катя оставляла его сверху стопки, соблюдала очередность. Заказов на пошив было достаточно много, но она шила быстро, поэтому за работу много не брала, кто сколько даст. Сельчане чаще платили продуктами, приносили молоко, сало, мясо, они резали свиней в зимнюю пору, приносили куриные яйца, а то и курочку. Катя не отказывалась.

Сразу после свадьбы мать сказала:

— Ванюшка, — она сделала ударение на первом слоге, — просил купить сигарет. Катя, купи ему, — и ни полслова о деньгах.

Катя тоже промолчала.

Вечером, когда муж пришел домой, она завела разговор:

— Давайте решим вопрос с деньгами, чтобы у нас не было обид и недомолвок. Но мать обиделась. Она резко встала, насколько резко может встать пожилая женщина после шестидесяти лет, и пошла из комнаты. На ходу сказала:

— Мне не нужны ваши деньги.

Катя ответила:

— Нам тоже не нужна ваша пенсия. Пусть она остается вам. Я предлагаю следующее — мама, мы будем давать вам на питание шестьдесят рублей в месяц. Мама, как вы думаете, хватит на семью?

Мать сидела хмурая и ничего не говорила, Иван повернулся и внимательно слушал жену, она продолжила:

— Если не хватит, добавим еще. Мама, вам удобно будет в магазин ходить, вы ведь дома, а нам, чтобы пойти в магазин, нужно отпрашиваться с работы. Хорошо? — спросила еще раз.

Мать опять промолчала.

— Остальные деньги мы будем копить, нам нужен дом, большой и теплый, потому что у нас будут дети. А этот домик маленький и старенький. Необходимую одежду и обувь мы вам будем покупать. Я думаю, что Ваня будет согласен со мной.

— Да, конечно, я согласен. Нам нужен дом. Катюня, ты правильно говоришь.

Мария Петровна ничего не ответила, но было видно, что все это ей не нравится.

На том и остановились. Но когда через несколько дней Иван принес зарплату и отдал жене, мать опять отреагировала. Проследив за перемещением денег, она вышла из комнаты — ей было обидно. Вслед ей сын сказал:

— Мама, не переживай. Катюня умеет считать деньги.

***

Однажды, в выходной день, мать сообщила, что нарубленные дрова закончились.

— Ваня, Катя, напилите дров.

— Пойдем, Катюня, — с готовностью отозвался сын.

Во дворе возле сарая стояли толстые бревна, сложенные костром, чтобы оставались сухими во время дождя. Одно бревно лежало на земле присыпанное снегом. Его подняли и положили на «козла», устойчивое приспособление для распиливания бревен. Пила с двумя ручками или ее чаще называют пила дружба, потому что, взявшись за ручки пилы, дружно тянут по очереди каждый в свою сторону, лежала в сарае до нужного времени. Приняв удобную позу и, взявшись за ручки пилы, молодые супруги стали пилить бревно на отдельные короткие отрезки. Пила ходила туда-сюда, издавая звуки вжик-вжик..., становилось весело от морозного воздуха, от непривычной работы и от молодости. Вжик-вжик... Кате не приходилось никогда пилить дрова, она жила в большом и красивом городе Баку, а там отопление газовое.

Но все проходит и пилка дров тоже закончилась. Теперь Иван укладывал короткие чурки на пенек и топором раскалывал их на поленья. Катя носила дрова в сарай и складывала их. Это была совершенно новая работа для нее. Ей понравилось заготавливать дрова.

Войдя в дом с раскрасневшимся от мороза лицом, она объявила мужу:

— Знаешь что, дорогой мой человек, эта зима уже скоро пройдет, а на следующую зиму мы не будем пилить дрова зимой, мы с тобой будем пилить их летом. Тепло, руки не мерзнут, колотые дровишки сложим в сарае, к зиме они будут сухенькие — бери готовые и топи. И уголек купим летом, расколем большие куски, просеем от пыли и занесем в сарай. Он будет готов к употреблению. Не нужно будет угольную пыль глотать всю зиму. Ты согласен со мной, муженек? Лето — пора заготовок.

— Как скажешь, — он был растерян, оказывается, так можно и нужно делать.

Мать, молча, смотрела на детей и ничего не говорила, казалось, что она была удивлена наглостью невестки.

***

Много изменений произошло в эту первую осень, а потом и зиму в жизни Кати в ее долгожданной жизни в России, она стала замужней женщиной, и на работе в рыбцехе приобрела отчество. Теперь ее звали Павловной, не Екатериной Павловной, как хотела ее бабушка Фекла, а просто Павловной. Она понимала, что словосочетание сложное и неудобное в произношении, просто отчество легче. Она не обижалась.

Она числилась лаборанткой Поповского рыбообрабатывающего цеха Нижнечирского рыбозавода, но выполняла обязанности мастера цеха и была на подхвате у начальника цеха Голованя Николая Андреевича. Он имел пенсионный возраст и готовил себе замену. Он так и говорил:

— Мне нужно, чтобы ты все знала и все умела, в конторе сидеть не нужно, иди в цех и смотри, что там делают и как.

До зимы рыбу всю переработали и в морозы, когда толщина льда в Цимлянском водохранилище стала почти тридцать сантиметров, всех рабочих направили на заготовку льда.

Мужчины и женщины пешней пробивали во льду небольшую прорубь, кусок льда баграми вытаскивали на поверхность, потом опять откалывали кусок льда и опять вытаскивали и опять. Если куски льда были неподъемными, то их раскалывали на несколько маленьких и вручную забрасывали на тракторную тележку.

При цехе был свой трактор с кузовом впереди и свой цеховой тракторист, который возил лед в ледник. Это большой глубокий подвал, примыкающий к холодному цеху. Льдохранилище или просто ледник с ударением не первом слоге, ледник, забивался льдом полностью, и к тому времени толщина льда в Цимлянском водохранилище достигала уже одного метра. С каждым следующим днем становилось все труднее извлекать лед их воды, потому, что его толщина постоянно увеличивалась. Льда должно было хватить до следующей зимы. Свежую рыбу: судак, жерех, крупный лещ, сом, язь, сазан, берш укладывали в деревянные ящики и засыпали мелкодробленым льдом — отправляли в торговлю в охлажденном виде.

Синец, густера, чехонь, мелкий и средний лещ, эта рыба шла в переработку для получения вяленой и копченой рыбы.

Так было всегда со времени открытия цеха, рабочие не знали другого способа заготовки льда, но Кате, глядя на людей, работающих на тридцатиградусном морозе, на ветру становилось не по себе. Ей было холодно, глядя на них и, когда они в очередной раз пришли в контору погреться, она предложила им горячий чай.

— Павловна, ты в чем его нагрела?

— В колбе. Не бойтесь, я ее помыла.

— В колбе? И она не лопнула?

— Как ты хорошо придумала. Бабы, правда, надо чайник принести и сахар и заварку. И будем здесь пить. Павловна, ты же согреешь для нас?

— Конечно и с удовольствием, — улыбнулась девушка. Она была счастлива.

Поповский рыбцех имел на своей территории холодный цех, где замораживали рыбу перед посолом при помощи льда и соли, потом солили ее в бетонных чанах емкостью от трех до семи тонн. Емкость цеха составляла 100 тонн в общей сложности.

Вешала, произносили это слово с ударением на последнем слоге, вешала расположились на втором этаже холодного цеха и представляли собой помещение, огороженное сеткой рабицей, и специальной деревянной конструкцией, куда устанавливались рейки с гвоздями, на которые нанизывалась рыба, для просушки. Подавались на второй этаж рейки с рыбой при помощи цепочного транспортера.

Имелся ряд коптильных камер мощностью каждой около тонны, мощность камер менялась, все зависело от породы и размера рыбы. Вяленую и копченую рыбу отправляли в склад готовой продукции, где ее упаковывали в деревянные ящики по двадцать килограммов в каждый.

Весной и осенью готовили вяленую и копченую рыбу, а летом, когда рыба заканчивалась, вызывали машинную установку ДУК и обрабатывали всю территорию цеха хлорофосом, потом мыли, скребли, убирали, белили известью, красили, чистили рейки от нагара и еще делали много всякой работы по подготовке цеха к жарковской, то есть августовской, путине.

Летом заготавливали опилки. Их привозили свежеизготовленными, пахнущими и слегка влажными, поэтому их рассыпали по двору, перелопачивали время от времени и сухенькие засыпали в сарай, опильник.

Зимние дела закончились с окончанием зимы. С приходом весны теплую зимнюю одежду сменили весенней, легкой и нарядной. Валенки и пуховые платки пересыпали табаком, завернули в старые газеты и отправили на хранение до следующей зимы.

К весенней путине подъехали временные рабочие из городов Гуково, и Краснодона. Катя пригласила их с паспортами к себе в контору и по очереди записала всех в реестр, потом, называя их по именам, пригласила в кладовую за спецодеждой. Иван, вошел в контору цеха по каким-то делам, увидел вновь прибывших рабочих и не стал мешать, а стоял, молча, и наблюдал за происходящим, потом спросил:

— Ты что их уже запомнила?

— Да.

— Всех? Пятнадцать человек?

— Я же их всех переписала и смотрела на каждого, — пожала плечами девушка.

— Ты молодец, Катюня.

Через несколько дней один из рабочих спросил:

— Павловна, ты картошку посадила?

— Нет, еще не посадила. В воскресенье будет выходной, надеюсь, муж будет дома, тогда и посадим.

— А если муж не будет дома, тогда что будешь делать?

— Ну, тогда вечерами потихоньку и посадим.

— Павловна, а давай мы тебе посадим в воскресенье.

— Вы?

— Мы втроем пойдем и быстро справимся, а ты нас домашним борщом накормишь, ну, и бутылочку, разумеется.

— А что? Это вариант. Так и сделаем.

Картошка была посажена, обещанный ужин съеден, и когда рабочие ушли, молодая хозяюшка получила головомойку от свекрови. Мария Петровна была очень недовольна поступком невестки. Нечего делать чужим людям на ее огороде.

Глава 3

Когда боль, наконец, отступала, давая возможность передохнуть, женщине очень хотелось пошевелиться, а еще лучше, встать и пойти, заняться делами, своей рукой приготовить обед. Накрыть на стол и собрать всех своих деток, накормить их вкусными пирогами, какие она пекла много лет. Она любила готовить, а еще больше любила кормить людей. Она сажала за стол не только членов своей семьи, но и всех входящих в дом. Заходили разные люди: и друзья детей поиграть на компьютере или посидеть в сарае у разобранного мотоцикла; и приятели мужа с бутылкой водки или парой бутылок пива, чтобы посидеть в тишине, обсудить кое-какие проблемы и определить задачи на дальнейшую жизнь; забегали соседки по своим нуждам, и Катя приглашала всех к столу. Иногда покушать, а когда и просто попить чайку.

— Зачем тебе это нужно? — удивлялся муж.

— Не знаю, — тихо отвечала она и действительно не знала, просто в душе была потребность накормить.

Однажды муж сказал, словно сделал открытие:

— Я знаю, почему ты всех привечаешь. Ты просто любишь людей.

Катя послушала и пожала плечами, молча, улыбнулась. Она не знала.

Сейчас ей хотелось заняться делами, но совсем не было сил.

***

В окне палаты появилось лицо Ивана. Он пытался рассмотреть сквозь стекло, лежащих, рожениц, увидел Катю, спросил:

— Ну, как ты? Все нормально? — лицо светилось счастьем. — Мне сказали — мальчик. Сын. Сын!

Катя улыбнулась в ответ. Глядя на мужа, она его простила за всю боль, что старалась терпеть и не могла терпеть — кричала и плакала, и ругала его и обещала себе:

— Разведусь, не подпущу к себе больше никогда!

Простила мужа, почувствовала, как счастье заполняет ее. У нее все будет хорошо. Все будет замечательно.

Медсестра разносила детей мамочкам для кормления. Катя тоже получила свой сверток. Она нежно рассматривала личико своего первенца: глазки голубенькие, волосики светленькие как у папы. Какой маленький носик и как он его забавно морщит. Беззубый ротик уже искал...

Наевшись, малыш расслабился и покатился в сон. На личике цвела улыбка.

Вошла медсестра, и молодая мама спросили:

— Татьяна Николаевна, можно его посмотреть?

— Конечно можно, — медсестра засмеялась. — Ты, что, нам не веришь? Мальчишка, мальчишка, — произнесла она скороговоркой. Вот смотри: волосы есть, ноготки есть, сумочка полная — ребенок доношенный, и вес богатырский. Все хорошо. — Она положила ребенка на пеленки, «упаковала» его и унесла в детское отделение родильного дома.

Теперь мамочки будут одни до следующего кормления.

Катя была довольна, она видела, как Татьяна Николаевна пеленала ее сына, она теперь знает, как нужно пеленать ребенка. Теперь она справится.

На пятый день ребенка обменяли на бутылку шампанского, коробку конфет и букет цветов, и отправились домой. Бледная и непривычно худая Катя шла рядом с Иваном и следила, чтобы он аккуратно и бережно держал малыша.

Таксист, крупный красивый парень, открыл дверь машины и, приветливо улыбаясь, заученно произнес:

— Здравствуйте. Поздравляю вас с Новорожденным. Желаю вам здоровья и счастья. Садитесь, пожалуйста. Куда поедем?

Молодые родители с новорожденным ребенком сели на заднее сидение. Так было безопаснее.

С этого момента началась новая сказка. В семье появились новые слова — папа, мама, сынок. Нет, не так, не в той последовательности. Сын, сынок, сыночек, папа и потом уже мама. У ребенка имени еще не было, все предполагаемые варианты отвергались, одни — сразу, другие через некоторое время. В конце концов, решили, что ничего страшного не случится, если с именем ребенка немного повременить. Уникальному ребенку и имя должно соответствовать.

***

Сил не было совсем, к тому же и голос пропал. Из соседней комнаты слышался шорох, дома кто-то был. Катя хлопнула в ладоши, раз, другой. Ей показалось, что звук недостаточно громкий, тогда она сложила ладошки лодочкой и хлопнула еще раз. Да, звук хлопка усилился. Она хлопнула еще и еще.

Тут же послышались торопливые шаги, и у кровати остановился ее младший сын Алексей. Он держал сложенные ладони у подбородка, низко поклонился и озорно сообщил:

— Слушаюсь и повинуюсь. — На душе стало теплее. Она улыбнулась и прошептала:

— Я встать хочу, — и показала рукой на свои плечи.

Не раздумывая, Алексей подхватил мать за плечи, осторожно поднял и помог сесть. Новой волной начался кашель, он мешал дышать. Мокроты были в избытке.

— Сынок, принеси мне бумажные салфетки и целлофановый пакет, я буду плевки собирать, — шептала мать.

Он принес стопку бумажных салфеток.

— Мама, возьми. Может, ты кушать хочешь? Ты уже три дня ничего не ела.

— Нет, не хочу, — выдохнула Катя. — Пить хочу. И моя ночная рубашка вся мокрая. Дай мне сухую, — она показала рукой на ящик комода.

Сын открыл ящик комода, порылся там и подал маме ночную рубашку.

— Вот, надень.

— Хорошо, — она действительно собиралась переодеться, но силы покинули ее как-то сразу, она прошептала, — потом переоденусь. Я устала. Положи меня обратно.

И опять небытие...

***

Молодая мамочка, завернула ребенка в пеленку, попробовала локтем воду в ванночке и произнесла: «Благослови, господи» и опустила ребенка в воду. Вопреки ее страхам, он не заплакал, а наоборот, почувствовал знакомую среду. Вероятно, он еще не забыл то благодатное время, когда находился в утробе матери. Поплескавшись вволю в теплой воде, они перешли к следующей процедуре. Ваткой, смоченной растительным маслом, прогретым на водяной бане, она протерла шейку, подмышки, сгибы ручек и ножек, перевязочки на ручках и ножках. Зеленкой смазала пупочек. Все, можно одеваться. Завернула младенца по всем правилам, она научилась этому еще в роддоме, когда медсестра пеленала ребенка, показывая его мамочке. Получился небольшой сверток с пухлыми красными щечками, далеко выступающими из чепчика. Взяла сына на руки, подняла на уровень груди и четко сказала:

— Ну, здравствуй, сыночек. Добро пожаловать домой, в семью.

К всеобщему восхищению, он открыл глаза и вполне осмысленно и внимательно посмотрел на маму. Она его услышала. Как это произошло, не понимала, и не пыталась понять. Она просто знала...

— Ваня, а ведь его имя Андрей.

На эти слова ребенок опять открыл глазки, кивнул головой и произнес:

— У, — и опять закрыл глаза.

— Ваня, видел? — она восхищалась.- Он откликнулся, он действительно Андрей. — Торжественно продолжила,- Андрюша, поздравляю тебя с твоим именем. Ты теперь Андрей Иванович. Желаю тебе здоровья, расти большим человеком, красивым, умным и счастливым. Пусть над твоей головой всегда светит солнышко, будет мир и благополучие, удача и любовь сопутствуют тебе всю твою жизнь.

***

Иногда она просила сыновей:

— Ребята, я погулять хочу.

Они тут же осторожно поднимали ее за плечи, становились рядом по обе стороны и, придерживая за руки, медленно вели ее в другую комнату. Шаг, другой, третий... Слабые ноги не хотели идти, стоять тоже не хотели, а голова казалась большой и тяжелой, она все время норовила свеситься на бок, тело искало опору. Рук взрослых сыновей, державших свою мать крепко и бережно, было недостаточно, ей очень хотелось лечь.

— Все, ребята, я устала, — еле слышно выдыхала она.

— Ну, нагулялась, — удивлялись сыновья, — ты хоть до окна дойди.

— Нет, я устала, теперь полежать хочу, — шептала мать.

Её укладывали в постель, измеряли температуру тела, и она еще слышала встревоженный голос старшего сына:

— Леша, коли. Градусник опять...

И опять все исчезало...

Жизненные силы утекали, как вода в песок. Еще совсем недавно она не только доходила до окна, чтобы полить свои комнатные цветы или вымыть стекла, или просто в очередной раз стереть пыль с подоконника. Она обрабатывала свой сад-огород, имела домашнее хозяйство: свиней, коров, кур, гусей, уток. Бегала на почту — работала почтальоном. День был занят полностью. Управившись с делами, она иногда включала телик. Но на весь экран светилась надпись: «НЕ ЗАБУДЬТЕ ВЫКЛЮЧИТЬ ТЕЛЕВИЗОР».

— Ну, спасибо. — И выключала телевизор. Теперь можно ложиться спать.

Очень любила Катя слушать крик петушков. Она чувствовала уверенность, когда слышала очередное КУ — КА — РЕ — КУ, будто петушок сообщал: «Все будет хорошо».

Сейчас бы ей не лежать на кровати, а заняться делами, потому что сейчас лето, а летний день, как и весенний, целый год кормит.

***

Ей позволено иметь ребенка, чтобы она могла беречь новую жизнь, наблюдать за нею, запоминать каждое новое движение. С каждой следующей секундой ребенок изменялся, и это было заметно глазу.

Он уже есть, но он еще не с ними. Он весь в себе, в своих новых чувствах, возникших в других условиях его жизни. Иногда его посещала мысль, он шел за нею, тянулся, догонял или упускал, но когда приходила новая мысль, и он уже следовал за нею, улыбался или, наоборот, хмурился. Когда мысль все-таки ускальзывала, он засыпал, сладко посапывая. Он вызывал восторг и восхищение одновременно. Хотелось улыбаться его улыбке, хмурить брови вместе с ним. Хотелось весь мир положить к его розовым крохотным пяточкам и дерзким умненьким пальчикам. Хотелось сражаться с любым, кто посмеет посягнуть на святое человечества. Закрыть своим телом, защитить от всех бед и невзгод на этом свете.

Потом он все чаще стал приходить и оставаться с ними все дольше и дольше. Поймает глазами взгляд мамы, держится за него, старается понять, осмыслить все и вся. Понять и принять все события, происходящие в мире с ним и с ними со всеми. И когда это происходило, он расцветал в беззубой улыбке. Она такая искренняя и чистая, что очищала душу и сердце.

Катя чувствовала в своей груди солнце — яркое, теплое, нежное, оно растекалось по всем жилкам, освещало все самые темные уголки души, вытесняло всю печаль и горечь. Хотелось улыбаться ребенку в ответ, смеяться от счастья, кружиться с ним по комнате, танцевать, петь, рассказать ему всю чепуху, которая шла на ум и язык.

Ребенку нравилось такое положение дел, и он смеялся ей в ответ, как умел.

В этом замечательном союзе мамы и сына восторг и счастье было обоюдным.

Когда оба уставали, ребенка отправляли спать или кушать, а потом спать. Катя шла по своим домашним делам. Счастье не заканчивалось, не покидало ее душу, оно как теплый котенок сворачивалось калачиком и дремало в укромном уголке.

Сначала его ручки были сжаты в кулачки, словно бутоны не распустившейся розы. Потом бутоны раскрылись в чудесные цветы. Кисти рук готовы жить дальше — брать предметы, тянуть их в рот, пробовать вселенную на вкус.

Его ножки, маленькие и пухленькие с каждым днем становились все крепче и крепче. Когда его брали на руки, он старался дотянуться пальчиками ног до чего-нибудь и упереться ими. Он хотел ходить, он хотел быть большим и сильным, хотел быть равноправным членом общества, хотя еще ничего в этом не понимал. Он и чувствовал себя равноправным членом. Катя заметила это еще тогда в машине, когда везли его из роддома домой, слыша голоса, ребенок напрягал спинку, желая принять вертикальное положение.

Придя с работы, Иван услышал диалог двух любящих людей. Из спальни доносились едва слышные вздохи, кряхтение, отдельные звуки. Аху, угу, кх, короткие всхрапы, причмокивания и посапывание.

Чтобы не мешать, он потихоньку прошел на кухню. Едва слышные звуки были различимы. Жена тихонько произносила: да, да, сынок, угу, да, правда... много других ничего не значащих слов. То были звуки, издаваемые двумя людьми, они ничего не значили для посторонних и в то же время значили очень много. Они были необходимы как воздух, они были частью жизни и любви. Это был диалог мамы и сына. Это была первобытная беседа, общение на почти телепатическом уровне. Все равно, что беседа с самим собой. Но не просто с собой, а беседа с лучшей частью самой себя. Эта замечательная часть будет жить заново час за часом день за днем в этом очаровательном младенце. Он будет жить в прекрасном светлом будущем, потому что в мечтах будущее всегда прекрасно.

***

При жизни мужа Катя жила легко, не задумывалась ни о чем, просто жила, работала, растила своих любимых деток. Она была уверена в завтрашнем дне, крепко стояла на ногах, такую уверенность ей давал Иван. С ним было легко жить, с ним ей было по пути. Еще Антуан Де Сент-Экзюпери сказал замечательные слова: «Любить — это не значит смотреть друг на друга. Любить — значит смотреть вместе в одном направлении». А так хочется смотреть глаза в глаза всю жизнь, но надо не лицом к лицу, а плечом к плечу. Лицом к лицу — это значит друг против друга, это положение противников, препятствующих, противостоящих друг другу, тех, кого надо устранить, подавить, уничтожить, убрать со своего пути.

Другое дело — плечом к плечу. Это позиция соратника, сотрудника, друга. Позиция дружбы. Она не мешает периодически поворачиваться лицом к лицу, чтобы узнать как дела? Как самочувствие? Держись! Я рядом, я — с тобой!

Но с уходом из жизни ее мужа, ей стало казаться, что теперь она стоит на одной ноге, и не было сил удержать равновесие.

Она чувствовала, как дети висят на руках и обязанности сидят на шее тяжелым грузом, точно так, как циркач тяжеловес носит на шее коромысло, приспособленное для переноски нескольких человек.

Катя чувствовала, как ноша давит на плечи и гнет спину к земле. Она не могла выпрямиться, как бы ни старалась.

С тех пор как умер муж, она перестала улыбаться, разговаривала мало, часто молча, плакала, ходила отрешенная и безучастная ко всему. Андрей пытался говорить с нею:

— Мама, папу не вернешь. Мама, у тебя нас трое и ты нам нужна. Посмотри вокруг, все хорошо, а жизнь продолжается.

— Да, да, — соглашалась с сыном, но плечи выпрямить не могла. Что-то давило. Жизнь казалась серой, скучной, не интересной.

Как-то весенним днем Леша сказал:

— Мама, завтра выходной и мы с Андреем решили пойти на рыбалку. Мы и тебя хотим взять с собой.

Катя слушала и молчала.

— Мама, пойдем с нами, — пригласил младший сынок,- он иногда говорил, что он маленький, а мать поправляла его, уточняла, что он не маленький, а младшенький.

— Хорошо, рыбалка так рыбалка, — согласилась она. Утром, пока сыновья спали, она сходила на рынок, купила свежих карасиков, почистила их, начистила луку, картошки, все сложила в кастрюлю, специи приготовила. Собрала кое-какие продукты для пикника и стала ждать команды «в путь».

Идти далеко не пришлось, речка Глубокая течет мимо хутора, но рыбаки углубились в лесок подальше от людской суеты. Когда-то река была полноводной и глубокой, отчего и получила свое название. Об этом говорят берега высокие и крутые, но сейчас вода бежит где-то внизу по дну, по берегам же заросли бурьяна и камыша.

Ребята размотали удочки и уселись на берегу. Их мать выбрала удобное место для костра, поставила сумку и стала собирать валежник.

Пока разводила костер, услышала шелест листвы, над головой в ветках осины запел соловей. Катя услышала звуки, очень удивилась, выпрямилась, прислушалась, легкий ветерок коснулся лица, с берега реки донеслось кваканьелягушки:

— Ты, смотри, — сказала сама себе удивленно, — жизнь продолжается.

Вскоре уха кипела в кастрюле. Вкусный дымок стелился по бережку, и Леша заинтересовался, спросил:

— Мама, ты что варишь?

— Уху.

Он посмотрел на нее внимательно, подошел к костру и поднял крышку:

— Андрей, она, правда, варит уху. А я думаю, почему рыба не ловится?

— Леша, здесь рыба, если и ловится, то только для котов. А ухи-то ведь хочется. — Катя улыбнулась, не равнодушно, как последнее время, а почти счастливо. У нее хорошие дети.

Вылазка на природу сыграла кое-какую роль в жизни женщины, она повернулась лицом к жизни, но не смогла очнуться окончательно. Она получила слишком малый заряд энергии по сравнению с теми потрясениями, что выпали на ее долю.

Потом Катя нашла утешение в работе.

А потом случилось то, что и случилось.

Она лежала на своей кровати и не могла дышать, потому что боль в груди не прекращалась ни на минуту, а только иногда затихала, давая маленькую поблажку.

Как ей хотелось дышать! Вдохнуть полной грудью, выдохнуть до конца, опять вдохнуть и улыбнуться всему свету и прежде всего себе.

Глава 4

В те короткие моменты, когда сознание возвращалось к ней, Катя поняла — Жизнь, да, это слово надо писать с большой буквы, жизнь — это Дар Божий. Родиться, не каждому дано. Жить на этой грешной земле долго и счастливо тоже великая милость. Жизнь коротка и трудна, но она и прекрасна. Столько всего не увидено, столько всего не услышано, сколько открытий не сделано, потому что Мир огромен и удивителен. Оказывается, уметь работать своими руками, ходить на своих собственных ногах, просто видеть, слышать, чувствовать — это счастье. Даже просто дышать — это великое благо.

Миллионы людей живут и не понимают, каким богатством они наделены. Миллионы людей не ценят того что имеют.

До этого времени Катя тоже не понимала, что она счастлива уже от того, что живет. Если бы она могла им сказать:

— Люди, милые мои, хорошие, цените то, что имеете, не теряйте ни одной минуты, не убивайте время! У нас его очень мало! Жизнь очень коротка!

Но она ничего этого сказать не могла.

***

Солнечный лучик заглянул в окно, малыш улыбнулся и потянулся к маме, прислонил к щеке влажный ротик.

— Доброе утро, мой хороший мальчик.

Малыш счастливо улыбался, потягивался, и Катя гладила рукой его спинку, грудку, ручки, ножки, нежно приговаривала:

— Мой растунчик, мой хороший, — гладила животик круговыми движениями, — Мой красивый, мой самый лучший мальчик, мой растунчик — лопотунчик. Как зовут моего красавчика?

— А, — с готовностью ответил ребенок.

— Мой Большой А, пойдем на горшочек?

Андрюша подал ручки и приготовился встать. Катя помогла ему. Большой А прошел по ковру и сел на горшок, не сводя глаз с мамы.

— Андрюша, — обратилась она к сыночку, — ты сиди и жди меня, а я схожу в сарай и принесу дровишки, уголька принесу, и водички, а ты меня жди. Я быстро. Ничего не бойся, ты дома. Просто жди.

Катя оделась и вышла во двор. Набрала ведро угля и взяла охапку дров и вернулась в дом. На пороге стоял ее сынок.

— Я думал, мамы нет, а мама вот, — он облегченно вздохнул и засмеялся. Он был счастлив от того, что мама вот.

— Сыночек, я же тебе сказала, я скоро вернусь. Нам нужно топить печку, чтобы нам было тепло, — она обнимала своего малыша, и сердце сжималось от жалости к нему. — Не бойся, я тебя ни кому не отдам. Ты жизнь моя, ты счастье мое.

***

Наша жизнь, в большей или меньшей степени закольцована. События и действия повторяются по кругу многократно, словно планеты вращаются вокруг светила по своим орбитам, словно электроны крутятся вокруг своего ядра, словно белка бежит в огромном и бесконечном колесе бытия.

В те прекрасные времена, когда Катя была здорова, она тоже бежала по своим орбитам — по дому, по двору, на работу и обратно, детский сад и обратно, реже школа и обратно — это были ее короткие орбиты. Но были и более длинные орбиты, походы на природу с костром и рыбалкой, поездки к родным в другой город или поездки на побережье Черного моря. Эти орбиты были гораздо длиннее и, с большими амплитудами. Это были большие орбиты ее движения, но все равно ограниченные временем, финансами и жизненными обязательствами. Но несмотря ни на что, женщина чувствовала буйную жизненную силу и Мир такой необъятный, который хотелось обнять и почувствовать до конца.

Теперь же, когда она заболела, ее Мир с каждой следующей минутой становился все меньше и меньше. Теперь ее Мир, Мир Кати, сузился до крошечных размеров и обозначился небольшим кругом света вокруг нее. В этот ее Мир, в этот круг света входила часть ее дома, а точнее только та комната, в которой она лежала, да всего несколько человек: сыновья, да врач, да медсестра Танечка.

Эти люди появлялись в ее Мире. Каждый выполнял свою работу. Дети добросовестно ухаживали за больной мамой, они ее любили и жалели, страдали от мысли, что мать может уйти в мир иной. Дети по очереди дежурили у постели больной мамы.

Сыновья были уже взрослыми людьми, у каждого своя жизнь, но они как-то совмещали работу на производстве и заботу о родном человеке. Женат был только один средний сынок Павел. Он жил отдельно и даже в другом городе. Его жена Света нянчила годовалого сынишку, хорошенького подвижного мальчика. Средний сын навещал мать изредка, жена боялась инфекции. Два других сына, старший Андрей и младший Алексей, по-видимому, инфекции боялись меньше, чем вероятности потерять мать.

Вокруг светлого пятна, образно обозначающего жизненный мир Кати, раскинулась плотная чернота и расценивалась ею как отсутствие жизни. Отсутствие ее жизни. Казалось, что в ее оставшейся крошечной жизни, все не настоящее, надуманное, чужое. Почти как фильм на экране телевизора. Смотришь и видишь — все есть, а, на самом деле ничего нет. Не войдешь туда, не потрогаешь, ничего не возьмешь.

Она видела, как ходят по комнате люди, говорят, что-то делают, но Катя точно знала, что ходить нельзя, как нельзя войти в экран телевизора. И бегать нельзя, а уж работать, тем более, нельзя.

С нею говорили, и она отвечала, но это было не настоящим, как разговоры с телевизором. Даже уколы, которые она получала один за другим, тоже были не настоящими.

В ее мире настоящими оставались только кровать, да тяжелое дыхание, поверхностное, частое и очень болезненное.

Во время одной из прогулок по дому с помощью детей она увидела себя в зеркале и ужаснулась: лицо желтое, покрыто мелкими морщинками, глаза ввалились и вокруг цвели темные круги, губы бледные, синюшные. Болезнь превратила ее в старуху. Подумала — ей всего пятьдесят лет.

— Неужели это все? Жизнь подходит к концу? — горестно подумала она. Катя подняла руку и посмотрела на нее. Кожа на руке пожелтела и повисла пустой складкой.

Вспомнила. Муж перед смертью тоже выглядел древним стариком, хотя ему было всего пятьдесят четыре года. Он был самым младшим среди братьев и сестер. Ему бы жить да жить, но онкология высосала его красоту, здоровье, жизненную силу и саму жизнь. Не помогли врачи, не помогли деньги, не помогли связи. Ни что не помогло. Ни что...

***

— Мать, отпусти меня. Отдай, не держи. Я так устал жить, — больной Иван лежал на диване и с надеждой смотрел на жену. Еще осенью она получила от него письмо, неровным почерком муж сообщал, что его уже вылечили, медицина бессильна, почки остановились и моча пошла под кожу. Катя, приезжай, забери меня.

Она поехала в Ростов,

Михаил Давыдович, лечащий врач онколог развел руками. Этот жест выражал бессилие перед болезнью.

— Все, сделать больше ничего нельзя, — назначил применение наркотических средств, немного помедлив, поднял руку к груди и показал два пальца, указательный и средний. Два пальца, составляющие фигуру v и обозначающие цифру два. Что бы это могло значить? Два года? Не может того быть. Два месяца? Возможно. Две недели? Мало, очень мало. Два дня? Да пошли вы все...

Несмотря ни на что надежда еще была жива и занимала положение «в полный рост». Катя спросила:

— Сколько?

— Две недели максимум, — тихо произнес он.

Эту информацию сознание отвергло сразу. Еще раз мысленно произнесла: "Да пошли вы, — с досадой добавила, — врачи... Все мы ходим под богом и никто не может знать сколько нам отпущено и что нас ждет".

Катя наняла машину и привезла своего больного лимфоцитарной лимфосаркомой, мужа из Ростова домой, парализованного, с огромной раной на теле, потому что моча под кожей сделала свое дело. Кожа вначале вздулась как при ожоге, а потом постепенно сошла совсем, открыв огромное пространство нежного красного мяса.

Врач ввел ему наркотик, чтобы облегчить переезд домой и дал ей кое-какие рекомендации. Через три часа они были уже дома.

Сыновья помогли отцу выйти из машины и внесли его в дом, посадили на диван.

— Вот и меня списали, — произнес он горестно. — Мать посмотри, что со мной случилось.

Его серое, сильно постаревшее лицо, было символом боли и терпения, уставшие глаза с надеждой смотрели на жену.

Катя сняла с мужа свитер, потом стала расстегивать пуговицы на рубашке. Он помогал, как мог. Всю свою сознательную жизнь он обслуживал себя сам и работал для семьи, а теперь его руки и ноги стали непослушными, да, вдобавок, еще и мерзли постоянно.

— Посмотри, что у меня на пояснице?

Она сняла рубашку и ахнула:

— Это что, ожог?

— Мне сказали врачи, что почки остановились и моча пошла под кожу.

— Кошмар, я ничего не понимаю в медицине, но это похоже на ожог. Наверно, они тебе лучей дали сверх нормы, чтоб не приезжал больше.

— Мать, они там все хорошие, добрые люди, а медсестра Наталья Петровна, всю себя отдает больным. У нее муж умер от рака, наверно, поэтому.

Волдырь на теле Ивана занимал обширную зону — от правой подмышки и до правого колена, спереди половину груди опять-таки по ноге и до колена, правую половину спины до ягодиц. Волдырь кое-где прорвался, и обнажились розовые мокрые мышцы, кое-где выступили капельки крови.

В груди женщины стало тесно от негодования, всепоглощающая паника уже висела над головой, но она не могла, не имела права поддаться этой панике, потому что Иван смотрел на нее с надеждой. Она собрала всю волю в кулак и сказала:

— Ладно, Ваня, ты полежи, а я в амбулаторию схожу. Хорошо, что она рядом с нашим домом, я быстро, туда и обратно.

***

— Ваня, здравствуй, — Анна Михайловна, участковый врач терапевт вошла в комнату и положила ему руку на плечо, — ну, как ты?

— Похоже, все, Анна Михайловна.

Катя откинула простынку, показала волдырь.

— Ну — ну, не вешай нос. Мы еще поборемся. Подумаешь, ожог. Справимся с ожогом, главное, не паникуй. Ты меня понял, Ваня? — Она внимательно посмотрела на рану, — ничего, Иван Андреевич, справимся. Ты меня понял?

Медсестра стояла рядом с чемоданчиком в руках и была готова оказать помощь в любой момент.

Его опять положили на диван и укрыли пледом.

— Полежи пока. Катя пойдем, я выпишу рецепт и расскажу что делать.

Силами жены и советами врачей, большим жизнелюбием Ивана, он прожил еще девять месяцев. На третьем месяце его рана пошла довольно крупными бугорками, врач объяснила, что это хорошо, что идет эпителизация кожи, значит, Иван Андреевич еще поживет.

Состояние здоровья было переменным, иногда болезнь отступала, и тогда он мог даже ходить с палочкой и очень осторожно. Обычно, он лежал на диване в проходной комнате, чтобы не чувствовал одиночества, чтобы постоянно находился в центре своей семьи. Теперь он попросил:

— Мать, отпусти меня. Я так устал жить.

Она засмеялась и пожала плечами.

— Неужели ты думаешь, что я держу тебя.

— Да, ты меня держишь. Не держи, отпусти, отдай меня. — Он сказал, отдай меня, он вспомнил, как однажды вскоре после возвращения из Ростова жена рассказала сон: к ним в дом пришла женщина, обыкновенная женщина, невысокая, светловолосая и сообщила, что она пришла за Иваном, что-то объясняла, заявляя на него права. Но Катя не отдала мужа и женщина ушла. — Я устал от боли. Я не хочу больше жить.

— Что ты говоришь? Я тебя не держу. Я просто тебя люблю Ты моя вторая половина. Ты — это я сама.

У нее внутри все похолодело. Он устал, он не может больше терпеть, а ведь он сильный. Он мужественный. Сколько раз он с улыбкой говорил:

— Больно. Ну, ничего. Больно — значит, еще живой.

И очень обыденно, без истерик скажет.

— Мать, уколи меня еще раз.

Теперь просит отпустить его. Предел терпению настал. Ей было жаль мужа, но больше ему она ничем не могла помочь. Только сделать, как он просит, отпустить. Ни уговоры, ни просьбы, ни уколы больше не помогали. Он хочет уйти. Ну, если хочет, что она еще может для него сделать? Что? Отпустить...

Скрепя сердце, Катя, мысленно, подняла руки на уровень груди, соединила кисти рук ладонями от себя в сторону мужа, опустила руки вниз, как бы разрезая связь между ними, и отодвинула его от себя двумя руками. И тут же Иван упал на подушку, закрыл глаза и стал дышать тяжело с хрипом.

— Что я наделала?! Зачем я отодвинула его от себя? — отчаяние захлестнуло ее, слезы потекли из глаз, — что я наделала? — потом успокоила себя, — но он же просил. Он устал от болей, он хочет, наконец, покоя.

Дело сделано. Потерявши голову, по волосам не плачут. В очередной раз она отправилась в амбулаторию.

— Девочки, Ваня без сознания.

Опять пришли врач и медсестра, пытались сделать укол, потом Анна Михайловна тихо произнесла:

— Катя, все, мы больше ему не можем помочь, — они не торопились уходить, хотя их рабочее время подходило к концу. — Катя, ты не паникуй, ты иди, и готовься..., — она не сказала к похоронам, пощадила нервы женщины, немного помолчала, — придут люди, будут обед готовить. Иди. Он болеет давно и лежит уже десять месяцев, ты знаешь, чем все закончится. Не плачь, иди и готовься.

— Да, конечно, хотя привыкнуть к этому нельзя.

— Все равно, не падай духом, тебе еще жить и жить. Катя, у тебя дети и ты им нужна.

***

Иван лежал неподвижно уже сутки, его дыхание было тяжелым, хриплым, это не было похоже на сон, и это вселяло в сердце женщины страх и жалость к нему и к себе, осознание конечности бытия, скоротечности времени отведенному каждому из нас.

Она убирала в летнице, готовилась к приходу чужих людей. В дверь заглянул Андрей, спросил:

— Мама, как вы тут? — он пришел с работы.

— Папа не пришел в себя. Иди, покушай, я пока не хочу.

Через несколько минут Андрей опять заглянул в дверь:

— Мама, тебя папа зовет.

— Да, зовет, — удивилась и обрадовалась, — ему лучше? — и пошла в дом.

Он действительно лежал на диване и ждал ее. Голубые глаза чистые и ясные смотрели с любовью.

— Ваня, тебе лучше? — жена подняла простынь, спросила, — ты сухой?

— Да, сухой, не беспокойся. Садись, послушай меня.

Она присела на краешек кровати, взяла его за руки, они лежали поверх простыни.

— Мать, — обратился он к жене, — я обижал тебя, прости меня за это. Спасибо тебе за то, что ты была у меня. Я счастливый, лежу ухоженный, а кто за тобой будет смотреть, если с тобой что-нибудь случится?

Она широко открыла глаза, подумала, действительно, кто? Сыновья? Невестки? Догадка мелькнула в голове — он прощается, другого разговора может не быть. Нужно и мне сказать что-то очень важное, но что?

— Ваня, и ты меня прости, я ведь тоже тебя обижала, не соглашалась с тобой, спорила. Прости меня. Я тебя всегда любила и сейчас люблю.

— Я тебя тоже люблю. Катя, ты не сиди дома, устраивайся на работу и выходи замуж. Не живи с детьми, всегда будешь виновата.

— Ну, что ты говоришь? — она махнула рукой, — пустое. Ты у меня есть.

— Сейчас иди, у тебя там дела.

— Ничего, я посижу с тобой. Я рада, что тебе лучше, — она действительно была рада, что ему лучше, он в сознании и может быть, он все-таки выздоровеет.

— Нет, не надо сидеть, иди, я один полежу, — он сказал это тихо, но спокойно и уверенно.

— Хорошо. Лежи один. Я скоро зайду опять, — не успела Катя дойти до летней кухни, как вошел сын:

— Мама, спокойно. Спокойно, мама.

— Что? Все?

Изо всех сил она рванулась в дом. Тишина. Ни хрипов, ни дыхания.

— Ваня, Ваня, — она схватила его за рубашку, потрясла, — Ваня!

Тишина.

— Боже мой. Все. Больше Вани нет с нами. Больше моего Вани нет со мной. Нет, и никогда больше не будет! О!!!

— Андрюша, сынок, иди в амбулаторию.

Она наклонилась к мужу, трясла его за воротник рубахи, толкла двумя руками грудь, потом слушала биение сердца и опять ритмично давила на грудь и опять слушала, но не слышала. Сердце больше не билось. Все мысли перепутались. Глухой вой вырывался из горла. Она не могла, не хотела принять этого. Не могла до конца осознать всего происходящего. Не хотела верить.

Анна Михайловна поднесла зеркальце ко рту Ивана, подержала его немного, потом сказала, глядя на зеркальце:

— Все. Не мучай его больше. Андрюша, пойдем, я тебе дам справку о смерти отца.

— Андрюша, Павлику позвони и дяде Пете.

— Хорошо, мама.

— Я пойду соседям скажу. — Но идти было трудно, невыносимо трудно. Горе ударило в поясницу, забрало всю силу. С трудом передвигая ноги, доплелась до соседей. Сообщила. Стали подходить люди, приносили продукты, деньги. Приехали родные Вани, теперь они и ее родные за тридцать прожитых вместе лет. И что самое удивительное, так это то, что Катя скучала по ним. Время от времени ездила к ним в гости, иногда они ее навещали.

Как сильно болит спина, и сил нет совсем. Такая боль, будто разрубили ее пополам. Полное отупение. Автоматически отвечала на вопросы, подавала необходимые вещи, продукты. Что-то говорила. Какая боль в спине. Что теперь будет? Как жить без Вани? Как?

Люди все делали сами, она подошла к гробу и удивилась — он улыбался. Лежал тихо-тихо и улыбался, своей нежной, доброй улыбкой.

***

— Неужели тебе теперь хорошо?

— Улыбается, — слышу голос Веры, его сестры.

— Теперь у него ничего не болит.

— Отмучился, бедный.

С утра начал подходить народ. Сидели, молча, вздыхали. Иногда шептались.

— Отмучился, сердешный.

— Хороший был человек.

— Как теперь Катя жить будет?

— Не знаю.

И опять вздыхали. Она держалась мужественно, не рыдала, не голосила. Сказала бабушкам, что ноги ему сама развяжет.

К двенадцати часам подошла бортовая машина, гроб подняли в кузов, сели дети и жена.

Происходящее казалось нереальным, надуманным. Все двигалось само по себе, как во сне и от нее ничего не зависело.

Кто-то положил ей руку на плечо и произнес в самое ухо.

— Катя, ноги ему развяжи. Ноги, ноги развяжи.

— А... да...сейчас... - она подняла простыню, развязала веревочку из бинта, скомкала ее и подсунула под нижнюю простынку в гробу. Подумала,

«Всяких людей полно на свете, пусть веревочка остается с ним». Наклонилась к голове, посмотрела внимательно еще раз, он был все таким же чистеньким, улыбающимся, перекрестилась, поцеловала его в церковный венчик, сказала:

— Господи, прими его грешную душу, прости его за все.

Подходили другие, целовали в венчик, молча, стояли, скрестив руки. Гроб закрыли крышкой, забили гвоздями. Стук молотка набатом звучал в голове. Видела, как четверо молодых людей подложили две веревки под гроб с одной стороны и с другой. Концы веревок перекинули через плечи.

— Ну, давай, осторожно... — сказал кто-то.

И тут подскочил Попов Сергей, сосед, отпихнул одного из молодых и сильных парней выхватил из рук веревку и взял в искалеченные циркулярной пилой руки «профессионального» плотника, даже самому непредвзятому наблюдателю было заметно, что он очень сильно пьян. И в следующий момент веревка выскочила из дрожащих рук, гроб опрокинулся и упал в могилу. Той частью, где была голова, ударился о дно и раскрылся...

Катя инстинктивно рванулась вперед, чтобы поймать, удержать, не дать упасть, там лежал ее муж, человек любимый и надежный. От него она родила троих сыновей и с ним вместе вырастили их. Это с ним она училась жить в качестве жены, а потом уже и в качестве мамы. Это он называл ее Катюней в течение пяти лет, а потом почему-то дал имя «мать». Он так и звал ее: "Мать, как ты думаешь..., мать, давай так сделаем...", не Катя, не Катюня, а просто мать, но в звучании этого слова слышалось уважение.

Женщина, стоящая сзади, соседка Наталья, поймала ее за талию, и в этот момент в глазах Кати потемнело, стало душно, и звуки для нее исчезли. Последние три года, что она боролась вместе с мужем с его болезнью, она не показывала никому свой страх перед неопределенностью будущей жизни, страх за своих деток. Она глубоко прятала свою растерянность и беспомощность от посторонних глаз, особенно от своего Ванюшки, она не позволяла ему паниковать, поддерживала, как могла.

Все, что накопилось в ней за последнее время, вырвалось наружу истошным криком, будто раненый зверь бился в предсмертных муках. Дикий вой раненой самки наводил ужас на людей, пришедших проводить в последний путь, кто своего друга, кто отца, кто соседа, и просто знакомого. Его старший сын пошел к краю могилы, чтобы спуститься вниз и исправить то, что натворил сосед по глупости или по злому умыслу, но чья-то крепкая рука остановила роковое движение молодого человека. Над его ухом кто-то тихо произнес:

— Тебе туда нельзя.

Шок от случившегося стал проходить. В могилу спрыгнул виновник Сергей Попов и друг семьи Тарик. Его так и звали друзья, Тарик. Добрый, сильный молодой человек, побывавший в боях в Афгане. Они осторожно поставили гроб на дно могилы, крышка все еще стояла вертикально.

Сестра покойного Нина поднесла к носу Кати пузырек с нашатырным спиртом, сознание возвращалось медленно.

Издалека сквозь густую липкую черноту пробился чей-то настойчивый голос:

— Катя, Катя, Катя...

Она собрала всю оставшуюся силу и посмотрела на зов. Тьма отступила и она увидела, что гроб стоял. В нем лежал ее Ваня, а верхняя простынка была испачкана сукровицей. При ударе изо рта вытекла жидкость.

— Катя, смотри, смотри, все в порядке. Видишь, я все поправил, — извинялся Сергей. — И гроб целый, это только крышка открылась. Смотри, все в порядке.

Сергей и друг сына, Тарик, забили крышку и выбрались из могилы. И только теперь, она почувствовала, что сидит на земле, а чьи-то крепкие руки держат ее сзади, и услышала свой дикий крик:

— Ему больно! Ему больно! Больно!

Кто-то сунул ей таблетку в рот, но она ее выплюнула на выдохе — на таблетку не было сил. Не было сил совсем, все тело била дрожь, и она не могла стоять. Кто-то напомнил, что нужно бросить землю в могилу. Кто-то успокаивал, но воспринималось все с трудом. Ее подняли сильные руки, повели к машине, впихнули в кабину.

Почему Сергей так сделал? По глупости или из мести? Он маленький, недалекий человечек, покалечивший свои руки циркулярной пилой во время запоя. Однажды на людях Катя услышала, как Сергей рассказывал, что Иван алкаш пришел к нему на Рождество Христа славить, выпить захотел, пришел, чтобы ему сто грамм налили.

— Сережа, ты не понял. — Кате стало обидно и, стараясь быть вежливой, она сказала, — Иван пришел к вам, потому что хотел, чтобы с вами был бог. А выпить и покушать, слава богу, у нас всегда есть.

Сергей всегда недолюбливал Ивана, потому что тот был большим и сильным, добрым в отличие мелкого, слабого Сергея.

Кате было стыдно перед людьми за свою слабость, но справиться с горем не могла.

Потом Катя еще долго будет отходить от потрясения, долго, очень долго не будет возвращаться к ней память, долго, в течение нескольких лет не будет видеть смысла в жизни.

Старший сын, время от времени заводил разговор.

— Мама, ты понимаешь, Лешка еще маленький и ему, Андрею, мама нужна, а папе уже не помочь.

— Мама, ты еще не старая, тебе жить и жить.

— Андрей, что ты привязался? Я все понимаю.

— Ты понимаешь, конечно, но желания жить в тебе не осталось. Мама, посмотри вокруг, жизнь продолжается, — отчаялся он.

Она посмотрела вокруг буквально и почувствовала невыносимую тяжесть на плечах. Нет, не выпрямиться. Пусть все идет, как идет. Чтобы жить, сил нет.

Глава 5

Теперь пришла ее очередь. У нее не онкология — пневмония, но тоже штука жестокая и безжалостная.

На склоне своих лет Катя поняла, что всю свою жизнь она ждала. Как только вышла замуж, стала ждать мужа с работы. Потом ждала ребенка, когда он родится, когда проснется и его нужно будет перепеленать и накормить. То он должен скоро заплакать и тогда нужно выяснить, почему он плачет. Ждала первого зубика, первого слова, первого шага. Потом ждала второго сына, потом третьего, и теперь она ждала уже троих, кого из детского сада, кого из школы. Самое тягостное ожидание, это ждать ребенка с Армии.

Старший сын Андрей служил в мирное советское время. Он страдал только от дедовщины, скучал по дому и потому писал письма ежедневно.

Служба младшего сына совпала с войной в Чечне. Теперь ожидание было в паре со страхом. В результате долгого ожидания Катя поняла, что двойка в журнале или запись учителя в дневнике о том, что ваш ребенок баловался на уроке, это такая ерунда, такая мелочь по сравнению с войной в Чечне, что кажется счастьем.

Дети выросли, и она стала ждать их с улицы, когда они проводят своих девушек и придут домой. И только тогда могла спокойно уснуть и спать до утра без сновидений. Страх за ребенка пока не видишь его, сменяется ощущением счастья, когда он, наконец, приходит, и ты видишь, что с ним все в порядке.

Ждала Павлушу, когда он, наконец, появится, чтобы проведать свою мать и привезет свою семью. Она очень хотела увидеть своего первого внука Антошу. Понянчить его, порадоваться. Ее руки помнили и хотели почувствовать заново всю радость от прикосновения к маленькому тельцу ребенка нежного и ароматного.

Когда собирались все дети, дом наполнялся шумом, суетой, жизнью. Тогда наступал праздник не только в доме, но и в сердце матери.

***

Она лежала неподвижно, стараясь дышать не глубоко, чтобы сдержать кашель и вдруг стены исчезли. Вместо потолка открылось бескрайнее небо, синее-синее, чистое-пречистое, без единого облачка.

Восторг и сладкая щемящая радость поселились в сердце. Тело приобрело легкость и подвижность. Не раздумывая, Катя взлетела и устремилась ввысь. Как хорошо! Как красиво! Восторг охватывал ее всю.

Внизу оказался лес. Зеленый! Могучий! Великолепный!Чтобы рассмотреть его лучше, она устремилась вниз. Верхушки деревьев стояли яркие, будто нарисованные. Это дуб, листья резные, крона мощная — этому дубу много лет. Здесь были ясени, клены, березы, тополя и опять дубки, только молодые, и опять тополя.

Катя не прикладывала никаких усилий, летела с неощутимой легкостью. Деревья остались позади. Внизу по густой ярко зеленой траве вилась голубая лента реки. Вода чистая и прозрачная будто застыла. Как на картине вода в реке застыла навсегда.

Вдруг все кончилось.

Она опять в своей комнате, на своей опостылевшей кровати. Опять кашель, опять боль, но теперь хотелось понять, что это было? Красивый сон? Бред воспаленного сознания?

Подошел Андрей, принес сухое белье.

— Мама, давай переоденемся и мокрые простыни надо поменять. — Он помог переодеть ночную рубашку и посадил мать на стул. — Тебе надо поесть. Я поджарил куриную ножку. Поешь. Я старался, — говорил сын

— Поесть? — шепотом переспросила она и почувствовала тошноту. — Мне совсем не хочется.

Катя взглянула на румяную куриную ножку, тошнота не проходила. Если бы эту ножку предложили ей много лет назад, когда она была вечно голодной студенткой, она пережила бы незабываемые минуты удовольствия от еды. Тогда, в студенческие годы, всегда хотелось кушать, но стипендии не хватало на полноценную еду. А теперь есть не хотелось совсем. Хотелось пить. Пить хотелось постоянно.

— Андрюша, сынок, я потом поем. Положи меня, пожалуйста. Я устала, — выдохнула мать. Лишь голова коснулась подушки, она опять очутилась над лесом.

Восторг и щекочущая радость в сердце! Никакой боли! Хорошо-то как! Она парила над лесом, над лугом и рекой. Все хорошо, но что это? Музыка? Какая прелесть! Музыка! Симфония. Нет, не она. Но что это, откуда здесь музыка? Кто или что создает ее, эту волшебную музыку, только похожую на симфоническую? Катя искала источник музыки, но было вокруг только небо бескрайнее, могучий лес, зеленый луг, да застывшая река.

Музыка была везде, звучала ровно и волнующе. Сердце сладко щемило.

Все. Опять кровать, опять кашель и опять боль. Она еще долго чувствовала восторг в сердце. Это чувство заставляло ее поверить в красивый сон. Сон повторялся все чаще и продолжался все дольше.

Забытье темной волной затопило женщину. Все исчезло: голос сына, боль, надежды на выздоровление.

— Леша, — где-то далеко голос сына, коли, температура опять зашкаливает.

В воспаленном мозгу возникло событие, произошедшее много лет назад.

Во двор вошла девочка лет пяти, маленькая Верочка. Она приехала с мамой к бабушке в гости. Они подружились с Андрюшей, проводили много времени вместе. Войдя во двор, она громко спросила:

— Андрей, ты щаво сидишь дома? Идем играть.

Сынок захотел похвастаться своей эрудицией и обратился к маме.

— Мама, послушай, как она говорит, щаво, а надо говорить чаво, — он гордо поправил подружку.

— Вот это ты поправил, — засмеялась Катя, — надо говорить што, а писать что. Поняли, ребята?

— Да, — весело ответили дети.

— Ну, идите в сад, играйте. Там хорошо. Ну, кто вперед?

Дети, наперегонки, весело смеясь, рванули по дорожке. Катя улыбнулась.

Ласковое солнышко пробивалось сквозь резные зеленые листочки деревьев. От воспоминаний стало так тепло и приятно, что, казалось, и боль в груди притупилась.

Мать любила своих детей, обожала. Она была честна перед собой по поводу любви, она считала, что истинная любовь это и есть любовь к детям, а не к мужчине.

Сами дети говорили:

— Мама, ты как квочка, обняла бы нас и сидела б так. Ты думаешь, мы самые лучшие, особенные?

— Конечно, не сомневайтесь.

— Нет, мама, мы обыкновенные, такие же оболтусы, как и другие.

— Нет, ребята, вы мои, мои сыночки.

***

Вот она опять парит под небесами. Легкость и восторг. Тихая радость от свободы движений. Нет расстояний, нет усилий. Силой мысли — в любое место. Раз и уже там. Была над кроной дерева и вот она уже на берегу реки. Фантастика! Светло и чисто вокруг. Ни малейшей тени, ни яркого луча света прямо в глаза. Свет везде яркий, но не слепящий, ровный, очень приятный. Настроение улучшала и музыка. Она заполняла собой все, казалось, она жила здесь среди лесов и полей, под небесами и даже в реке. Чарующая, волшебная музыка. Катя подумала, что так звучит сама вселенная!

Где бы еще побывать? Она представила берег Каспия, берег Каспийского моря, где она выросла. О! Она уже здесь.

Вот он остров Артема, здесь прошли ее детство и юность. Но почему здесь нет ни одного дома, ни одной нефтяной вышки, нет резервуаров для хранения нефти. Их тут было три. Она точно помнит, их было три огромных резервуара, и стояли они между двумя поселками, Первомайским и Новым. Выкрашены онив серебристый цвет, чтобы баки не нагревались под палящим солнцем.

По всему острову были разбросаны бассейны с водой, и в каждый из них текла вода прямо из трубы, утекала вода обратно в море. Вода была морская, проточная, и дети купались в бассейнах, сколько хотели. Конечно, назначение бассейнов было гораздо серьезнее детского развлечения. Они служили противопожарной безопасности.

Нефтяные вышки-качалки занимали всю северную часть острова. Такие же буровые вышки стояли и в море, на сваях. Был построен единственный в стране город на сваях — Нефтяные Камни. Здесь нефтяники работали вахтовым методом и имели все необходимое для работы и отдыха.

Катя вспомнила песню:

Баку, край Азербайджан.

Горы в цвету, белый Каспий бьет волной.

Каспий белый, или седой Каспий, потому что волна, потому что ветер и полный штиль бывает лишь несколько дней в году.

Под буровыми вышками растительности не было совсем, зато черные нефтяные пятна были повсюду. Разлитая нефть уже не впитывалась в почву, со временем набирались лужи. Они сияли на солнце черным блеском.

Трава росла на острове только весной, летом кустики сухой травы кое-где еще виднелись среди камней, песка и мелкого ракушечника. Остров это бывшее морское дно.

Здесь всегда пахло нефтью, морской водой и йодом. Во время шторма на губах чувствовался вкус морской соли.

Вот место, где когда-то стояла школа, трехэтажное здание из красного кирпича. Типичная школа советских времен и стояла она на западном побережье острова. Окна школы выходили с одной стороны на море, с другой — на жилые дома.

Здесь Катя училась вместе с другими детьми. Это были обыкновенные дети в обыкновенной советской школе, любознательные, озорные, в меру ленивые и, как все дети, беззаботные. Иногда бегали на берег моря на перемене, иногда убегали и с уроков, чтобы побродить по берегу или по мелководью. Зимой ходили посмотреть, как ветер гонит холодную волну.

Достаточно нагулявшись, дети шумно и торопливо бежали в школу.

В весенние месяцы в апреле и мае мальчики купались в море во всю, а девочки бродили по воде, подобрав подолы школьного платья. Иногда купание заканчивалось ангиной или бронхитом, но они, как и все остальные дети, не думали о последствиях, и плескались при любой возможности.

Все это было когда-то, давным-давно, в далеком детстве.

Сейчас же остров выглядел безжизненным, ни домов, ни бассейнов, ни огромных баков нефтехранилищ, ни школы. Остров все тот же и тот же песок с камнями пересыпанные мелким ракушечником, бывшее морское дно.

На море стоял штиль, полный штиль. Вода как в стоп-кадре «остановись мгновение». На губах не чувствовался вкус соли и полностью отсутствовали запахи, была лишь музыка, все те же звуки вселенной.

***

Катя плыла по течению, принимала все, что встречалось на пути. Красивый спокойный мир — хорошо, домашняя кровать, боль в груди и безысходность — тоже хорошо. Что-либо менять у нее не было сил.

Однажды в ее комнате появились люди, много людей. Случилось это утром или в другое время суток, она не знала, она потеряла ориентир во времени, утратила способность анализа, не могла различить, где сон, а где явь.

Люди в комнате все-таки стояли. Стояли рядами вдоль стены напротив её кровати ряд за рядом, ряд за рядом, и все лицом в одну сторону. Она напряглась, присмотрелась, что-то было не так. Это какие-то неправильные люди, они ничего не говорят, ничего не делают, а только стоят и смотрят на нее. Людей много, очень много, столько в маленькой комнатке не поместится, это она знает точно. Зачем они здесь?

Полупрозрачные тела лопались как мыльные пузыри беззвучно и выборочно. Тела лопались, а освободившиеся места заполнялись новыми пузырями и это уже были не люди, а только головы людей. Глаза смотрели на Катю, но были какие-то пустые, равнодушные. Мыльные пузыри продолжали лопаться, а свободные места заполнялись все новыми полупрозрачными головами. Между головами небольшие пространства заполнялись небольшими головами, и еще меньшими, и еще...

Все они ничего не выражали, ни радости, ни злобы. Просто были, лица размером со шкаф и лица размером с вишенку.

«Значит, размер не имеет значения», — мелькнула мысль.

Причем здесь размер? Что делают здесь все эти лица? Ничего не говорят, только смотрят, смотрят.

Катя рассматривала их и вдруг заметила еще одного. Он отличался от остальных. Он, как будто, имел тело настоящее, большое и рыжее. Одежды на нем не было, но голым он не выглядел. Он почему-то сидел на корточках в углу комнаты и прятался за спинкой ее кровати, как это делают маленькие дети во время игры в прятки. Сразу было видно, что это не ребенок. Он не сводил глаз с больной женщины. Почему он прятался? Боялся или просто ждал, не подошло его время.

Женщина не почувствовала страха, это было другое чувство, непонятное еще, неосознанное, но оно вызвало негодование, она возмутилась, силы все-таки нашлись, чтобы возмутиться.

— А ну, пошли вон отсюда! — прошептала она чуть слышно, но твердо.

— Все! Все пошли вон, — она повела глазами в сторону угла, слабой рукой скрутила дулю и показала в угол. Ей не было страшно, появились раздражение и досада.

— Вот тебе! Не дождешься! Пошел вон. Все отсюда. Вон! Вон! — она все шептала и шептала, потом затихла.

Сыновья опять суетились возле нее со шприцем и градусником.

Глава 6

В следующем посещении чудесного мира Катя обнаружила в себе колоссальные знания. Удивилась. Все что она видела, слышала, учила в школе и в техникуме, все, что узнавала в течение жизни, теперь это все ожило. Все ее знания были у нее в голове одновременно. Удивилась еще больше. Как это все не перепутывается? Потом поняла, она увидела в своей голове огромный шкаф с множеством ящичков без дверок. Ящички располагались строго по рядам горизонтальным и вертикальным, бесконечные ячейки и в каждой ячейке находилосьопределенное знание.

Если музыка жила везде, то здесь должен быть порядок. Знания тоже хотели жить и жили, они подчинили женщину своим потребностям.

Чудесный Мир, красивый, яркий, с волшебной музыкой и огромными знаниями не был праздным. С каждым следующим посещением у нее появлялись кое-какие занятия. То ли это была учеба, то ли это была работа, Катя не могла понять. Сначала она решала математические задачки и примеры, потом стала что-то писать.

Возвратясь обратно в свою реальность, она забывала, что именно писала или решала. Потом она перестала решать задачи и примеры, а продолжала писать рассказы и какие-то сочинения. Появилась потребность писать. Писала свои сочинения на бумаге, в следующий раз — на столе, на подкладке пальто, а то и прямо на земле, но писала обязательно красными чернилами и только красными.

Оказавшись у себя дома, она чувствовала удовлетворение от выполненной работы. Щекочущая радость в сердце напомнила ей, что вскоре после смерти мужа она видела сон.

***

Небольшая светлая комната без мебели и она, Катя, посреди комнаты на высоте стола, как если бы она лежала на нем, перед глазами белый потолок. Появились вопросы: она в больнице, что случилось, почему она здесь?

Перевела взгляд влево и увидела два больших окна без штор, за окнами день. Возле окон на полу стояли три ведра полевых цветов. Букеты собраны из трав, цветущих с ранней весны до глубокой осени. Удивилась. Как это возможно?

Она повернула голову вправо. Там была варочная печь, на чугунном настиле которой ничего не стояло, вьюшка была задвинута и перекрывала дымоход. Под потолком вокруг разделки дымохода висела коротенькая беленькая занавесочка. Печь не топилась.

Катя продолжила осмотр места, где она сейчас находилась. В направлении своих ног она увидела открытую двустворчатую синюю дверь. И дверь и беленькая занавесочка были точь-в-точь как у ее свекрови когда-то. Дверь, которая вела в другую комнату, сейчас выходила в коридор. Из коридора выхода не было.

В сердце женщина чувствовала щекочущую радость. Мысль стучала в голове: где она, что она здесь делает и почему так сладко щемит сердце?..

Она еще раз осмотрела всю комнату: холодную печь, три огромных букета полевых цветов, достающих своими верхушками до середины окон, на открытую дверь и проснулась.

Радость в сердце не проходила. К чему бы все это?

Потом она объяснила себе, что все это уже было, возможно, в средневековье и осталось в её памяти где-то там в ней. Потом сон забылся. Теперь она поняла, что это было не средневековье. Три букета полевых цветов это три лета или, как сейчас говорят, три года жизни. Потом будет печаль, печь, и дверь в коридор уже открыта. Осталось открыть на улицу и все можно уходить. Она, конечно, пойдет, но потом, попозже. Туда никогда не поздно.

***

Она больше не чувствовала щемящей радости в сердце, теперь появилось щемящее чувство у нее в голове.

Равнодушные фантомные люди опять стояли рядами. Они стояли, молча, и находились теперь не в комнате больной женщины, а в Красивом Мире, где она не встретила ни одного живого существа, ни одного живого человека. Где все было красиво, но безжизненно.

Ряды людей занимали пространство до самого горизонта. Вдруг, из первого ряда из середины шеренги отделился человек и пошел навстречу Кате. В нем она узнала своего покойного мужа.

— Ваня, — рванулась к нему всем своим существом, но тут же опомнилась, остановилась. Она вспомнила, что Вани больше нет среди живых, а если он сейчас есть, то делай выводы, Катюня. Он пришел тебя встречать. Все, твой путь на земле закончился. Знакомство с другим миром состоялось. Ты уже видела всю красоту, слышала чудесную музыку, возможность передвигаться силой мысли, ты встретилась со своими знаниями и даже определила свои способности. Теперь тебя встречает твой любимый, единственный, ненаглядный муж. Без него ты не смогла долго жить, теперь он тебя встречает.

Мысли бежали как спортсмены на соревнованиях, обгоняли друг друга, и каждая хотела добежать до финиша первой.

И тут Катя почувствовала, как сильно она хочет жить.

— Ты зачем пришел? Я не пойду с тобой, — всей душой хотела вернуться. До боли в сердце хотела вернуться обратно.

— Я не пойду с тобой. Я жить хочу.

Со следующей мыслью пришло понимание, Ваня, это не тот Ваня, который жил с нею почти тридцать лет. Это другой человек с неизвестными ей способностями и возможностями. Это человек (или кто?) из другого мира. С ним нельзя так разговаривать, она не имеет права говорить с ним грубо, резко, дерзко. Его можно только просить.

Она сменила тон:

— Ваня, — нежно произнесла Катя, она сложила ладони лодочкой, точно также как совсем недавно пошутил ее младшенький сынок Алексей «слушаюсь и повинуюсь», теперь она сложила ладони вместе пальцами вверх, подняла руки к груди и продолжила.

— Ваня, помоги мне, если можешь, вытолкни меня отсюда. Я так жить хочу. У нас с тобой маленькие дети, — но понимает, не то говорит, не то. Дети у нас большие, даже взрослые. Средний сын женат, младший демобилизовался из рядов вооруженных сил этой весной. Старший сын давно работает на заводе. Что же сказать, как убедить?

— Дети у нас не маленькие, — ищет лазейку, — но они еще не женаты. Снова понимает, не то! Это опять не то.

Мысли нахлынули роем пчел. Нужно выбрать самый главный довод, важный, весомый.

— Ваня, я так хочу жить. Хочу назад, на землю. Я очень хочу серого неба и пыльных деревьев.

Все произошло мгновенно.

***

В следующую секунду она уже лежала на своей кровати с одышкой и болью в груди, мокрая, будто ее окатили водой из ведра. Сейчас Катя лежала на своей кровати и чувствовала изменения. Все было как прежде, но все же что-то изменилось. Она пыталась понять, что именно произошло. Комната стала просторнее, и потолки выше, и стало как будто светлее.

Как после долгого отсутствия возвращаешься в родительский дом, туда, где ты родился и вырос, замечаешь, что и дом, вроде бы, прежний и мебель стоит на прежних местах и мама твоя... Все, будто бы то же самое, но изменения есть, и в доме, и в мебели и уж, конечно, в твоей маме.

Она чувствовала, будто весеннее солнце заглянуло в окно, ласковое и теплое. Будто после сентября опять пришел месяц май. Пришла весна вопреки вселенскому порядку. Весна принесла новые свежие ощущения радости и счастья. Радость заполняла ее всю и рвалась наружу.

Она заметила, что круг света вокруг нее заметно расширился. Ее жизнь присутствовала всюду.

Катя поняла, она вернулась. Ей разрешили пожить еще. Она улыбалась... хорошо, спасибо. Она дома. Дома!

Слава тебе, господи!

Неважно, что у нее сильно болит в груди, неважно, что ей трудно дышать, неважно, что у нее совершенно нет сил. Она чувствовала радость от того, что жива, что все еще жива. Со всеми неприятностями она справится, обязательно справится. Еще будут ей и серое небо, и пыльные деревья. Она опять улыбнулась.

В комнате было сумеречно, доносились тихие, но реальные звуки работающего реального телевизора. Дома кто-то был.

«Я ведь могу позвать» — подумала она и улыбнулась.

— Ребята, — произнесла она одними губами, голос еще не вернулся.

Она подняла руки и хлопнула в ладоши. Не громко. Сложила ладони лодочкой, как делала это несколько дней назад, хлопнула раз, еще раз. Послышались торопливые шаги сына.

— Мама, как ты? — он включил свет.

— Андрюша, я лежу тут одна вся мокрая, — прошептала мать и улыбнулась.

Она улыбалась, она была счастлива, она опять на грешной земле. Ваня помог ей выбраться из того другого мира.

Она, конечно, пойдет туда потом, потом... попозже...

— Мама, тебе лучше, — сын повеселел, — очень хорошо, наверно, кризис прошел. — Он принес сухое постельное белье и одежду. Помог ей переодеться и посадил на стул. Придвинул журнальный столик. Принес тарелку супа.

— Мама, поешь, тебе надо сил набираться. Если не будешь есть, не сможешь выздороветь.

Кате есть совсем не хотелось, хотелось пить. Пить хотелось постоянно.

Пока сын менял мокрые простыни на сухие она решила встать со стула, но пошатнулась и опустилась по стене на пол, она так и сидела, облокотившись спиной о стенку.

Женщина вдохнула, как ей казалось глубоко и, мысленно, собралась с остатками сил. Хоть и прислонившись спиной к стене, но она сидела, и сознание при этом не теряла. Она смотрела на сына, трудившегося возле ее постели, она видела тарелки с едой на журнальном столике, она видела мебель в комнате и не видела ни одного фантомного лица. Жизнь возвратилась к ней или она возвратилась в жизнь.

Она еще раз вдохнула, заставила себя поднять слабую руку и взяла ложку. Суп действительно вкусный, но чтобы есть нужна сила. Она опустила руку на колени и вздохнула. Сын обернулся:

— Мама, уже наелась.

Мать виновато улыбнулась и прошептала:

— Устала.

— Отдохни и ешь, тебе надо сил набираться. Вкусно ведь, правда? Когда готовил, я старался.

***

Рано утром сын подошел к матери.

— Мама, давай переоденемся. Сейчас подъедет Сан Саныч и мы отвезем тебя в больницу.

— Я не хочу в больницу, я и дома выздоровею, запротестовала мать.

— С пневмонией не шутят. Надо было тебя раньше положить в больницу, но Анна Михайловна сказала, что у тебя бронхит, и это не страшно, но теперь все поняли, что здесь другое. Без стационара пневмония не вылечивается. Так что собирайся.

— Андрюша, сыночек, я не хочу в Глубокую ехать, уж лучше дома. Я понимаю, что вы устали, но мне уже лучше. Я и дома выздоровею.

— Нет, мама, в Глубокую мы не поедем. Я договорился с Колесниковым. Он берется тебя лечить.

— Если на поселок, то, я поеду.

— Кружку я взял, ложку, тарелки, постель у них есть, тапочки надо положить. Это я взял, это взял, — проверял собранные вещи сын, — халат давай сразу наденем.

Ко двору подъехала легковая машина.

— Ну, пойдем потихонечку.

Катя собралась с духом и встала на ноги, постояла, выравнивая дыхание, сделала шаг, пошатнулась. Ноги плохо слушались, а голова кружилась.

— Не торопись, держись за меня.

Катя просунула руку под локоть сына, уцепилась, как ей казалось, крепко.

— Вот и хорошо. Осторожно переступай порожек.

Когда-то давным-давно, будто в другой жизни она говорила своим малышам: «Осторожно переступай порожек», приободряла детей, хвалила. Теперь эти слова она слышит от своего сына. Улыбнулась. Спасибо всевышнему, что у нее хорошие дети.

Держась одной рукой за сына, другой — за стену дома, она спустилась с крыльца. Остановилась, чтобы перевести дыхание. Кашель, опять кашель. Ничего, еще каких-то десять метров и будет калитка, потом еще три — четыре шага, сесть в машину и в путь.

Машзаводская поселковая больница в три этажа. Отделение терапии находится на третьем этаже. Подниматься оказалось труднее, чем спускаться с крыльца. Шаг — ступенька, еще шаг — еще ступенька, остановка, еще шаг — еще ступенька, опять кашель и совсем нечем дышать. А тут еще и мужчина высокий, плечистый, в добротном драповом пальто прижал ее к стене и стал давить со всех сил. Над головой женщины нависло упитанное, лоснящееся, довольное лицо мужчины. Маленькие глазки не сулили ничего хорошего.

— Кто он? Что ему нужно от меня? Зачем он меня давит?

— Мама, ты отдохнула? Пойдем потихоньку. Держись за меня.

Катя огляделась, куда делся этот самодовольный тип?

По лестнице спускался Колесников Владимир Ильич, врач терапевт. Энергичный средних лет мужчина, его громкий голос слышался до того, как появлялся он сам. Глядя на него, Катя сразу поверила в свое выздоровление. От него веяло уверенностью и добротой.

***

В палате стояло пять кроватей, у окна лежала Катя, постоянноу нее на виду была дверь, возле двери лежала полная, приветливая женщина средних лет, страдающая от гипертонии. Звали ее Ниной.

Однажды, лежа под очередной капельницей, Катя увидела, как в палату вошла Нина, под мышкой держит круглую булочку хлеба и рассказывает:

— Сваха шла на работу и зашла меня проведать. У нее все хорошо. Вот хлеба мне дала.

Катя не слушала рассказ, она видела только хлеб. Светлая корочка хлебушка обещала быть очень вкусной, и она попросила:

— Нина, ты могла бы поделиться с ближним? — виновато улыбнулась. Нина обернулась и внимательно слушала, — отрежь мне, пожалуйста, горбушечку хлеба.

Нина торопливо отрезала от круглой булки край и подала ей.

— Ешь, Катюша, выздоравливай.

Она была добрая, жалостливая женщина. Была, потому что через несколько дней после выписки из больницы она умерла от инсульта.

Катя зажала свободной рукой кусок хлеба и принялась жевать его. Ее лицо выражало удовольствие. Она вспомнила, когда-то в далеком детстве, ее бабушка Фекла вынула из печки круглую горячую буханку хлеба, положила на стол, сбрызнула водой и накрыла полотенцем. Когда хлеб немного остыл, бабушка отрезала внучке горбушку хлеба с хрустящей корочкой. Свежеиспеченный хлеб имел божественный аромат. Сладкий, ароматный кусок хлеба, что Катя жевала, лежа под капельницей, имел вкус и запах хлеба из далекого детства. Он был не только вкусным, он наполнял ее жизненной силой.

— Катя пошла на поправку, — улыбались женщины, — вот и хорошо. Может тебе колбасы отрезать?

— Нет, спасибо, я хлеба хочу.

Глава 7

Каждое утро в шесть часов медсестра заходила в палату, включала свет и громко объявляла:

— На уколы, — тут же слышалось «на уколы» уже из другой палаты и из следующей...

Катя чувствовала, как силы прибывают и на уколы она уже ходила вместе с другими больными.

— Почему разрешают ему находиться здесь, да еще и в верхней одежде? Медперсоналу все равно, что ли?

— Ты о ком говоришь?

— Мужик ночью душил меня, еле вырвалась.

— Да ты что! И как он выглядит?

— Наглый такой, ходит в пальто, и не жарко ему, неприятный тип. Он часто рядом со мной бывает. В столовой сядет напротив и мешает кушать, то ложку выбьет, то в спину толкнет. И никто не обращает на него внимания, будто его и нет. Вчера после ужина, я гуляла перед сном, он тут как тут, подставил мне ножку, и я упала, потом навалился и стал душить. В результате открылась рвота, и весь мой ужин ушел на траву. Обидно. Правда, когда я только пришла сюда, он был толще, а сейчас вроде как похудел. Но все равно наглючий тип.

— Да это тебя твоя пневмония душит, — определила Нина. — Борись с нею, не сдавайся.

В палату вошел Колесников, сел на кровать и сказал:

— Тетя Катя, давайте я вас послушаю.

Она повернулась к нему спиной, подняла халат и извинилась:

— Владимир Ильич, простите, от меня потом воняет, — прошло то время, когда ей было все равно от того как она выглядит и какой имеет запах. Сейчас она стеснялась врача. — Я постоянно потею.

— Я не слышу запаха, — он так и сказал, не слышу запаха, а не чувствую. Потом спросил, — вам сколько лет?

— Пятьдесят.

— Мне сорок шесть, — посмотрел на нее внимательно и повторил, — тетя Катя. Это я так хорошо выгляжу, — горько усмехнулась женщина и сама себя подбодрила, — ничего, я выкарабкаюсь.

Владимир Ильич, объясните мне, пожалуйста, я постоянно чувствую незнакомый, тошнотворный запах. Где бы я ни была, все время его чувствую.

— Вы сколько дней не ели?

— Неделю.

— Чтобы выделить энергию, организм сжигает себя, идет распад тканей с выделением ацетона.

— Это пройдет? — с надеждой спросила Катя.

— Да, конечно.

Врач послушал больных и так же стремительно удалился. Через мгновение его голос доносился уже из другого конца больничного коридора. Он решал уже следующий вопрос.

***

Перед ужином в палату заскочил врач, остановился на пороге, обвел взглядом больных и тут же рванул из палаты, следуя за своей следующей мыслью.

Катя окликнула его:

— Владимир Ильич, разрешите мне на выходные поехать домой. Завтра суббота.

Он внимательно посмотрел на нее и спросил:

— А самочувствие позволит?

— Да, мне уже лучше. Сын завтра приедет, и я с ним уеду домой. Дом проведаю, я давно дома не была, целую вечность.

Врач внимательно смотрел на нее, потом сказал:

— Ладно, я вас отпускаю. Лекарство возьмите с собой. Кто вам уколы сделает?

— Ребята умеют, они меня лечили.

— Ладно, отпускаю, — эти слова донеслись уже из коридора, он летел дальше, у него уже другие дела.

— Катя, ты не рано домой засобиралась? — поинтересовалась Нина и покачала головой.

— Конечно, рано, отозвалась соседка по палате, отсыпайся, отлеживайся. Тебе еще долго лежать.

— Нет, не рано, я очень скучаю по детям.

— Когда успела? Они каждый день ходят.

— Я по дому скучаю, — она убеждала не то их, не то себя.

Потом позвонила сыну и радостно сообщила, что ее отпустили на вы-ходные дни, просила приехать за нею, привозить ничего не надо, потому что она едет домой.

Счастливая от сознания того, что завтра она будет дома, дома хорошо, спокойно и уютно, уснула спокойно и спала без сновидений.

Утром, после всех обязательных процедур, она села на кровать и стала ждать сына. Но, когда открылась дверь, и старший сын появился с большой сумкой, она расплакалась.

— Ты не хочешь брать меня домой.

— Мама, тебе еще рано. Я тебе одежду чистую принес и еду. Лечись, мама.

Горькие слезы сами собой текли из глаз. Она вела себя, как маленькая капризная девочка, которой не купили желанную игрушку.

— Тетя Катя, — влетел в палату лечащий врач, — я вас не отпускаю домой.

— Вы вчера меня отпустили.

— Нет, сегодня я вас не отпускаю, — и умчался опять.

— Андрюша, я как увидела большую сумку, так сразу поняла, что домой ты меня не возьмешь.

— Мама, что тебе дома делать, ты ходишь еле-еле. А в автобусе стоять надо, идти там далеко. Успокойся и отдыхай, лечись и ни о чем не думай, выздоравливай.

— Я хотела посмотреть на огород. Помидоры засохли?

— Помидоры я поливаю, а полоть — не полю. Извини, мне и некогда, и не хочу их полоть.

— Поливаешь? Спасибо. Полоть их не надо, в траве они лучше растут, не горят на солнце.

— Я закрыл несколько банок, а они открылись. Что с ними надо делать, чтобы они стояли и не взрывались?

— Томат же ты умеешь делать.

— Томат умею.

— Вот и вари томат. Томат тоже хорошо, — Катя уже успокоилась окончательно.

— Мама, я тебе сто рублей оставляю, купишь себе чего-нибудь.

— Спасибо, сынок.

Поговорили с сыном, и она проводила его вниз по лестнице. Спускалась она уже очень даже неплохо.

У нее есть деньги, сейчас она пойдет гулять.

Переоделась, взяла у врача список необходимых лекарств и пошла в аптеку. Подала список фармацевту, услышала:

— С вас тысяча восемьсот рублей.

— А у меня только сто рублей.

Продавец молча, убрала все бутылки с лекарствами, оставила только одну. Женщина взяла ее и пошла в больницу. Настроение испортилось окончательно. Бутылка за сто рублей, это составная часть того лекарства, чем заправляют капельницу. Ей же ставили уже десять штук и следующая, скорее всего, не будет последней. Когда на следующий день пришел сын, она спросила:

— Сынок, мы много должны?

— Мама, не думай о деньгах, думай о выздоровлении.

— Ты мне оставил сто рублей, я и пошла в аптеку.

Сын засмеялся:

— Теперь ты цены знаешь. Но все равно, не думай об этом, лечись. Выкрутимся как-нибудь.

Но Катя больше не могла легкомысленно радоваться. Она понимала, в какие долги она вогнала детей.

Все проходит и следующая неделя тоже прошла.

В субботу с утра она попросила лекарство с собой на два дня, объяснила, что врач ее отпустил на выходные дни домой, молча, вышла из больницы и потихоньку отправилась на автобус. Она точно знала, если Андрей приедет, то домой ее не возьмет.

Выйдя из автобуса, Катя шла медленно, стараясь держать равновесие, но ее все равно кидало из стороны в сторону. Тогда она останавливалась, выравнивала дыхание и шла дальше. Опять ее кидало в сторону, и она опять останавливалась.

Обогнал прохожий, и не пошел своей дорогой, а повернул голову и посмотрел ей в лицо. Его мучил вопрос, кто это напился так сильно с утра пораньше. Катя это заметила и пообещала незнакомцу:

— Я обязательно выздоровею, обязательно, — и улыбнулась.

Дома сын ахнул:

— Я так и знал! Она сбежала с больницы. Мама, ты же еще такая слабая.

— Андрюша, я вернусь туда в понедельник, два дня побуду дома, — счастье захлестывало ее с головой, она улыбалась все время. Тихой походкой отправилась в огород.

— Помидоры, какие хорошие. Спасибо, сынок. Я сейчас на рынок схожу, предложу, может кому надо.

— Ты полежать не хочешь с дороги?

— Нет, я на рынок. Видишь, они еще все стоят. — Рынок совсем рядом с домом.

— Девочки, сообщайте, кому нужны помидоры, пусть приходят. У нас они есть.

— Катя, возьми арбуз, угощайся, — соседка Ира протягивала ей арбуз килограммов на шесть.

— Арбуз? Спасибо, Ира, я его не донесу.

— Арбуз не донесешь? — удивилась соседка.

— Вот булку хлеба я донесу, — она показала хлеб в своих руках и опять виновато улыбнулась. — Спасибо, Ирочка.

— Ладно, я тебе занесу, домой буду идти.

— Катя, ты, где набрала помидоров? Не урожай в этом году.

— Я посадила много, торговать ими собиралась, потом заболела.

— На утку поменяешь?

— Поменяю, приходи, — пригласила, — кому надо приходите.

***

В палату вошел врач и с порога громко произнес:

— Тетя Катя, во дворе больницы вас ждет машина «скорой помощи». Она отвезет вас в город в туберкулезный диспансер. Вам нужно сделать большой снимок легких и сдать мокроты на анализ. Когда освободитесь, зайдете на «станцию скорой помощи», они привезут вас обратно в больницу на другой машине. Одевайтесь, машина вас уже ждет. Я договорился.- На этом он повернулся и вышел из палаты.

Женщина заволновалась, она так давно была в городе, целую вечность тому назад. Поездка ее не пугала, поездка ее волновала, это как заново учиться ходить.

Она переоделась и, держась за перила одной рукой, спустилась вниз, почти не останавливаясь. У входа остановилась, чтобы в полной мере ощутить свежесть утра. Она подошла к машине и с небольшим усилием забралась в салон...

В полдень Катя была уже на «станции скорой помощи». Дежурная оператор сообщила, что вызова в нужный вам район нет. Если хотите, то можете посидеть здесь на диване и подождать.

Сколько ждать она не знает. Сидите и ждите. Она опять уткнулась в бумаги и забыла о посетительнице. Дежурная не была грубой, она была равнодушной.

Катя села на диван, осмотрелась. Небольшая комнатка со столом и диваном. Через открытую дверь из соседней комнаты доносились голоса мужчин. По-видимому, они коротали время в ожидании вызовов.

Дежурная сказала, ждите вызова, по-другому сказать, ждите — кто-нибудь заболеет. От этой мысли Кате стало неуютно. Не хорошо ждать чьей-то болезни. Она представила весь путь до больницы, прислушалась к себе, решила самостоятельно добраться. Она встала и вышла из помещения. Дежурная не подняла головы.

Асфальтовая дорога вся в выбоинах и латках шла вверх, с одной стороны дороги тянулся узкий тротуар. С обеих сторон вдоль дороги росли раскидистые тополя и акации. Кое-где встречались абрикосы. Дома в этом районе все старые, одноэтажные.

Полуденное августовское солнце грело, как следует. Катя шла, не спеша, осматривалась по сторонам, удивлялась, что здесь ничего не изменилось. Все было таким же, как до ее болезни, и оставалось бы прежним, даже, если бы она не сумела тогда отпроситься обратно на землю пожить еще.

Улыбнулась. Как хорошо на белом свете!

Шаг за шагом, метр за метром, а обратный путь она преодолела. Удовлетворенная первой победой, не раздумывая, она стала подниматься на третий этаж, неспешно, иногда останавливалась, чтобы откашляться и отдышаться.

Дверь с табличкой терапевт Колесников В. И. была открыта. Лечащий врач сидел за столом в своем кабинете.

Остановившись на пороге, Катя спросила:

— Владимир Ильич, можно войти?

Он поднял голову, хрипло спросил:

— Вы снимок привезли?

— Да, — она вынула из пакета снимок, протянула его врачу. Он извлек из ящика стола другой снимок, который был сделан две недели тому назад и поднял их на уровень глаз, держа, один снимок в одной руке, другой снимок в другой. Долго смотрел на них, изучал, сравнивал, потом вздохнул и сказал:

— Никаких изменений.

Катя стояла рядом и ждала результата. Услышав такой приговор, возмутилась:

— Не правда, — твердо и уже не шепотом сказала, — изменения есть. Меня сюда привезли, а в палату почти принесли на руках, а теперь я сама хожу. Владимир Ильич, обратно я приехала на рейсовом автобусе и сама поднялась на третий этаж, — она улыбнулась и добавила, — а вы говорите, нет изменений.

Он смотрел на нее внимательно и серьезно, потом сказал:

— Да, изменения есть.

На полу сидел мужчина, прислонившись спиной к стене больничного коридора. Его полуодетое тело было худым и бледным. Ноги согнуты в коленях и на них лежали обессилевшие руки. Голова не держалась на плечах и тоже лежала на коленях поверх рук. Когда Катя проходила мимо, он поднял голову. Она его узнала. Узнала в этом высоком, когда-то холеном человеке своего мучителя. Весь лоск с него слетел, да и здоровье, кажется, его покинуло. Он поднял голову и, глядя на Катю, с надеждой спросил:

— Что же теперь со мной будет?

— Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела? Не дождешься! — Кажется, она побеждала в этой войне с недугом.

***

Из больницы ее забирал старший сын Андрей, он нес сумки, а она плелась следом.

— Мама, возьми меня под руку, тебе будет легче идти.

— Не надо, я сама.

— Какая ты у нас самостоятельная. — Он сделал попыткупридержать ее за локоть, но она уверенно отстранилась.

— Я должна сама. — Ее качало из стороны в сторону, воздуха катастрофически не хватало. Не успели дойти до остановки, как подошел рейсовый автобус.

— Мама, крепись, — волновался сын, — я здесь.

Свободных мест не было. Они остановились в проходе. Катя дышала тяжело и часто. Она из пассажирок, молча, извлекла из своей сумки помидор и протянула ей:

— Возьми, съешь, ты такая зеленая.

— Спасибо, я не хочу есть, я хочу дышать.

Место в автобусе ей никто не уступил. Домой шли не спеша. Ей предстоял длинный тяжелый путь реабилитации. Она его пройдет, потому что выздоровления хочет она. Она хочет жить.

Теперь больница позади. Впереди жизнь, тяжелая или легкая, длинная или короткая, счастливая или не очень, но это жизнь и это прекрасно.

Послесловие

В доме Катерины всегда было людно: муж, дети, друзья, соседи. В выходные дни делали вылазки на природу. Жгли костер, жарили мясо, пекли картошку, играли в волейбол. В зимнее время катались на санках, играли в снежки шумно, весело. По вечерам собирались за одним столом. Так было заведено, ужинали все вместе, разговаривали, делились новостями. Катерина была в курсе всего, что происходило с ее детьми, с ними ей было интересно, и она поддерживала их как могла. У нее было много работы, но не было отчаяния. Женщина чувствовала полноту жизни. Она так привыкла и это ей нравилось. Потом все изменилось.

Муж заболел и умер. Дети выросли, женились и ушли из дома. У каждого своя семья, своя жизнь. Они, конечно, навещали мать, но большую часть времени она оставалась одна. Тишина дома давила на сердце. Жизнь казалась пустой, не интересной. Одиночество становилось невыносимым. Она все чаще заглядывала в фотоальбомы, рассматривала фотографии прошлых лет, застывшие мгновения событий. Многих людей уже нет в живых. Вспоминала. Потом возникли вопросы.

Почему так, а не иначе? Почему?..

Писала письма стареньким родителям, которые любили друг друга всю жизнь, но жить вместе не могли. Писала, задавала вопросы, получала ответы. Потом появилась потребность все мысли, обиды и выводы выливать на бумагу. Бумага все стерпит. Но когда небольшой роман был закончен, все встало на свои места. Катерина получила душевный покой, а написанную книгу так и назвала – «Крик души». В ближайшее время книга будет опубликована на АТ.

С уважением, Е. Меркулова.