Возвращение

ЧАСТЬ 1. БОЛЕЗНЬ. Глава 1

Уэльс, окрестности Суонси, 1810 год

Пейзажи за окном менялись. Ухоженные поля и милые деревушки исчезли после первого дня пути, сдавшись чёрным пашням и бедным поселениям со скучными дверьми и ветхими окнами, не отягощёнными ни весёлыми занавесками, ни живыми цветами, ни свежей краской. Народ тоже менялся, словно с каждой милей, уносившей её прочь от Лондона, человеческий род срывал себя шелуху цивилизации слой за слоем, освобождаясь от оков условностей c почти остервенелой обречённостью.

Равнинные, накатанные дороги сменились каменистыми, узкими и ухабистыми, так, что карета то и дело подпрыгивала, а колёса громыхали громче, делая сон в дороге тревожным и практически невозможным. От тряски стреляло в голове, закладывало оглохшее ухо, ещё больше немела левая рука и лицо, и она с каждой милей чувствовала себя всё более разбитой, как никогда остро ощущая собственную немощь и бессилие. Как досадно, если она преставится прямо в дороге! Сколько хлопот кучеру, лакею и милой Брукс, которая и сейчас не знает, за что хвататься, то и дело бросая на неё тревожные взгляды.

Словно в ответ на её меланхоличные мысли, карета дёрнулась и резко встала. Дорожный погребец, в котором предусмотрительная камеристка уместила, помимо лекарств, разнообразную снедь, подпрыгнул и не рассыпал содержимое лишь благодаря проворству ловкой Брукс. Снаружи заржали кони, выругался кучер. Её едва не снесло на пол, а камеристка охнула, нахмурилась, отдёрнула занавеску и, не удовлетворившись туманной неопределённостью за окном, распахнула дверцу кареты.

— Ну что там, Хоббс? — нетерпеливо позвала она.

— Угодили в выбоину! — сварливо отозвались из влажного сумрака. — Главное, чтоб не рессора…

— Ось лучше? — уныло вторил молодой мужской голос. — За кузнецом в любом случае мчать.

— Цыц! — огрызнулся Хоббс. — Авось пронесёт…

Доктора говорили – покой и тишина. Для этого она и ехала в уэльскую глушь, подальше от лондонского шума, постоянных визитов, озабоченных лиц и громких голосов, разве нет? Ну и потому что брат не хотел, чтобы дети видели угасание тётушки Эммелин. Это правильно: кто захочет омрачать рождение очередного наследника запахом смерти в собственном доме? Артур и так оказался достаточно терпелив, чтобы выносить претензии супруги по поводу проживания старшей сестры в их доме. Эммелин вполне могла бы снять коттедж в Бате или Брайтоне после того, как общество признало её старой девой, но вначале не хотела бросать юного брата, который совершенно не умел управлять лондонским поместьем и плохо разбирался в финансах, а затем годы слились в размазанную по тарелке овсяную кашу, так что всё казалось неудобным и несвоевременным – пока не стало слишком поздно.

К окончанию Оксфорда Артур поднабрался достаточно знаний, чтобы постепенно перенять у сестры бразды правления, а Эмми обучила брата всем тонкостям управления семейными делами. Они были счастливы целых два года, пока брат не объявил о своём намерении жениться. В доме появилась миссис Тремейн, и надежды Эммелин на то, что она обретёт сестру и родственную душу, постепенно угасли. Оливия стала хозяйкой в доме, который отошёл Артуру согласно закону о майорате, и семейные дела верно и неуклонно пошли на спад. Оливия любила роскошь и развлечения, которые щедро поставлял Лондон, а Артур любил Оливию и редко ей отказывал. «Редко» случалось только благодаря Эммелин, которая обеспокоенно указывала брату на счета и кредиторов, тщательно скрывая собственный ужас от легкомысленных трат семейной четы.

Оливию такая помощь в делах, разумеется, не радовала.

Оглядываясь назад, Эммелин с грустью признавала, что ей стоило съехать от брата сразу же, но появление на свет племянников, одного за другим, задержало её в отчем и уже давно чужом доме. Племянников Эммелин искренне любила, а те тянулись к ней в отсутствие матери: Оливия сдавала их на руки кормилицам сразу по рождению. За пять лет на свет появились трое смешных карапузов, старшая девочка и двое мальчиков, так что новость о том, что Оливия вновь в ожидании, никого не удивила. Кроме Брукс, но личная камеристка Эммелин в принципе не доверяла миру в целом и миссис Тремейн в частности.

— Сейчас, мисс, — предупредила Брукс, грузно выбираясь по спущенным ступеням из кареты. — Малохольные просят, чтобы весу поменьше, им карету из выбоины толкать… Вы лежите, лежите! Уж вас-то потянут…

Эммелин плотнее закуталась в шаль, когда из раскрытой двери на неё хлестнуло острыми каплями дождя и сыростью. Горячий кирпич на полу кареты уже давно остыл, так что единственная надежда оставалась на шкуры, которыми личная горничная заботливо обернула её ноги. Брукс настояла на том, чтобы сиденье в карете разложили так, чтобы её дорогая мисс Тремейн путешествовала с относительным комфортом, а затем обложила Эммелин пуховыми подушками и стёгаными одеялами уже в дороге. Эмми знала, что эти приготовления Брукс выбила с боем: невестка была против изменений в семейном экипаже, но брат нехотя, и не без громких заявлений со стороны Брукс, согласился. Никто не хочет прослыть жестоким по отношению к умирающим родственникам, особенно, к старшей сестре, заменившей родителей.

Всё-таки стоило приобрести собственный экипаж, хотя это и съело бы львиную долю её трастовых сбережений. Экономия во всём порой оборачивалась сущим проклятием: Эммелин всю жизнь считала копейки, чтобы уберечь и приумножить состояние родителей только для того, чтобы наблюдать его стремительное разорение в неумелых руках. Да и будь иначе, у неё самой осталось слишком мало времени, чтобы воспользоваться плодами своего тяжкого труда. Какая ирония.

— Выбрались, слава Господу! — тяжело выдохнула Брукс, забираясь обратно в карету. Лакей, Ларкин, поднял лестницу и захлопнул дверь, и карета вновь нехотя покатилась под сварливые окрики Хоббса. — Ещё час-другой, и прибудем в трактир! Желаете немного мадеры или хереса? Остались ещё фрукты и немного пирога.

Брукс, не дожидаясь ответа, распахнула дорожный погребец и споро налила немного хереса, поднося его Эммелин. Эмма не сопротивлялась: тело закостенело от долгой дороги, а западные ветра просочились сквозь стены кареты, делая путешествие ещё более похожим на унылую экскурсию в стылом гробу.

— Я бы предложила лауданум, но уж скоро приедем, и я распоряжусь, чтобы вы отведали горячего ужина перед сном, а если примете лауданум сейчас, то, конечно, тотчас заснёте, так вы уж потерпите, мисс.

— Я потерплю, — слабо улыбнулась Эммелин. — Я потерплю…

Брукс только губы поджала, как делала всегда, когда бывала недовольна. Недовольство пожилой камеристки в этот раз обращалось к Артуру Тремейну, который не соизволил собственнолично проводить сестру к дальней и довольно скандальной тётушке из Уэльса, и даже не организовал ей компаньонку. Слыханное ли дело – чтобы в столь дальний путь молодая леди направлялась одна! Без родственников, собственного экипажа, достаточного количества прислуги и багажа…

Ну, предположим, леди не слишком молода, уже состоявшаяся старая дева тридцати пяти лет от роду, однако благородное происхождение и состояние здоровья накладывают обязательства на ближайших родственников. Позор и бесчестие, высылать родную сестру на медленную смерть, вот что это такое! Сбыл с рук умирающую, отрезал от всех лондонских связей и ждёт, пока содержимое её траста окажется наконец в его руках. Для того и отправил по самому тряскому, размытому маршруту, не иначе! А рос таким замечательным мальчиком этот юный сэр Артур…

— Я велела Ларкину сразу потребовать самую тихую комнату в трактире, — снова заговорила Брукс. — Подальше от шума общего зала. Бульон, свежие простыни, горячий чай и если что осталось с утренней выпечки…

— Спасибо, Брукс, — вздохнула Эммелин.

Больше они не разговаривали до самой остановки, и у Эммелин получилось даже задремать, несмотря на тряскую дорогу и внезапно накрывший их дождь, забарабанивший по крыше кареты крупными шумными каплями. О приближении к поселению их предупредил шлагбаум и Ларкин, спрыгнувший с запятков и отправившийся платить дорожную пошлину. После дорожных врат они проехали всего пару миль прежде, чем въехать на единственную улицу уэльской деревушки. Эммелин с трудом села, выглядывая в окно.

Уже давно стемнело – они слегка задержались из-за приключения с колесом – так что обзор был ограничен пятнами света от уличных фонарей. Косые струи дождя на фоне светильников казались острыми иглами, целящимися в беззащитных прохожих. Тех оказалось немного, да и те сбились под козырьком у входа в трактир. Какой-то широкоплечий работяга в дождевом плаще, выпускавший клубы дыма из блестящей бриаровой трубки, конюх, спешно заводивший лошадь в стойла за трактиром, и пару весёлых парней, гогочущих у парадного входа. Как только Хоббс натянул поводья, те с любопытством уставились на карету, а затем без всякого стеснения принялись разглядывать дам за стеклом, подпихивая друг друга локтями и отпуская явно скабрезные шутки. Эммелин пришлось отпустить занавеску и предоставить слугам право обустроиться на ночлег.

— Чем дальше на запад, тем гаже постой, — пробормотала Брукс, ожидая, пока не опустят ступени.

К моменту, когда Ларкин распорядился о комнатах и перенёс туда дорожный багаж, Брукс уже приказала подать поздний ужин. Хоббс как раз договаривался о смене лошадей наутро, когда камеристка вернулась, распахивая дверцу кареты.

— Всё готово, — тяжело дыша, доложила Брукс. — Велела им натопить получше, горничная уж занимается. И чаю первым делом! А теперь давайте-ка спустим вас, мисс. После стольких часов в дороге ноги у вас, верно, совсем онемели.

Ноги онемели не от дороги, и Брукс об этом знала, но за эту маленькую деликатность Эммелин была ей искренне благодарна. Избалованная отменным здоровьем в молодости, она даже сейчас, спустя полгода после злополучного удара, не могла привыкнуть к неожиданному бессилию. Ничто ведь не предвещало. Даже потеря слуха на левом ухе год назад не встревожила. Даже когда её начало пошатывать при ходьбе.

Брукс говорила, это от нервов и вечного беспокойства о других.

Эммелин ничего не говорила. Она лишь слабо удивлялась тому, как внезапно, без предупреждения, изменилась её судьба, и наблюдала за происходящим почти отстранённо, не веря, что это и есть всё, что осталось от её прежней жизни. Порой собственная болезнь ей казалась даже смешной, потому что всё это не могло быть правдой, и походило на затянувшуюся, дурную шутку.

Но не в такие моменты, как этот, разумеется.

— Я придержу, мисс, — извиняющимся тоном предложил Ларкин, подставляя плечо. — Обопритесь на меня!

Левая рука не желала слушаться совершенно, поэтому Эммелин не стала рисковать и ухватилась за крепкое плечо Ларкина, перенося на него большую часть веса. Лакею пришлось приобнять её за талию вместе с многочисленными накидками, чтобы спустить вниз, минуя ступени.

Наблюдавшие за сценой развязные зрители у входа заулюлюкали и зацокали, подбадривая покрасневшего Ларкина самыми недвусмысленными восклицаниями. Это даже к счастью, что между собой они говорили на валлийском, потому что Эммелин так и не уловила смысла основных оскорблений. Зато валлийский прекрасно понимал Хоббс, уроженец Кардиффа. Старый кучер разразился немелодичной тирадой в адрес молодых весельчаков, которые только ещё больше зашлись в оскорбительном гоготе.

Брукс покраснела от гнева, но опускаться до словесной перепалки с простолюдинами не стала. Схватив из кареты дорожный погребец и сумку с лекарствами, камеристка поспешила вслед за хозяйкой.

Эммелин сосредоточилась на том, чтобы перебирать онемевшими, ватными ногами. Особенно досадовала на левую – та волочилась, словно обрубок, не желая сгибаться, и ей пришлось ухватить Ларкина за шею, позволяя ему буквально приподнять её над землёй. Молодому лакею было бы куда легче попросту подхватить её на руки, однако это казалось уж совсем неприличным. Она ещё может… она пока ещё может…

Они наконец ступили в круг света, отбрасываемый фонарём у входа в трактир, и Эммелин тяжело выдохнула, поднимая лицо навстречу свету и островку сомнительной придорожной цивилизации. Мужчина, куривший трубку у входа, не донёс её до рта, а Эммелин отстранённо подумала, что табак у него оказался хорошим, ничуть не уступавшим по цене и достоинству дорогой бриаровой трубке. Вряд ли простой работяга, как подумалось ей поначалу; может, местный лавочник или фермер или другой уважаемый человек…

А затем мир кувыркнулся вместе с Ларкиным, сопровождаемый встревоженным возгласом Брукс за спиной и руганью Хоббса. Она не упала; чьи-то руки подхватили её у самой земли. А затем так же легко и стремительно подняли и прижали к крепкой груди. Скрипнула плотная кожа потрёпанного плаща; из-под полей низко опущенной шляпы нехорошо блеснули тёмно-серые, непрозрачные, как уэльское небо, глаза.

Мужчина обернулся к гогочущим парням у входа и бросил им несколько резких, хлёстких фраз. Те, раззадоренные шуткой с английским лакеем, которому один из них поставил подножку, обернулись с явным намерением продолжить веселье, но осеклись и протрезвели на глазах, встретившись взглядами с её неожиданным спасителем. Сумбурно извинившись, оба ретировались с завидной скоростью, отступив в тень неосвещённой улицы.

— Простите, мисс! — страдальчески воскликнул Ларкин, вскакивая на ноги. — Мерзавцы поставили мне подножку, и я… я же вас чуть не уронил! С вами всё хорошо?!

Ларкин выглядел бледным и перепуганным – и вовсе не потому, что приложился лбом о ступени и больно ударился локтем. Брат не знал, но Томаса Ларкина нанимала сама Эммелин, по просьбе экономки. Молодой и неопытный, Ларкин попал в дурную историю, залез в петлю и спасся чудом. Юноша отделался следом удавки на шее и глубокой благодарностью к мисс Тремейн, а потому забота о её самочувствии и благополучном путешествии была вовсе не наигранной.

— Я в порядке, — поспешила заверить Эммелин, поднимая глаза на спасителя. — Благодарю, сэр, вы можете поставить меня на землю. Ларкин поможет…

— Закройте глаза, — глухо посоветовали из-под шляпы. — Репутации сомлевшей леди ничего не угрожает. Даже если её несут на руках.

— Много вы знаете о репутации леди!.. — взвилась из-за спины незнакомца Брукс.

— Не хочется вас стеснять, — призналась Эммелин. — Это всё крайне неловко…

— Неловко, если этот юнец вновь оступится и наделает беды, — спокойно парировали в ответ. — Пусть лучше утрёт кровь и сопли, пока ваша камеристка указывает путь. Я не создам проблем, мисс. Но вам нужно поскорее в тепло.

Эммелин настолько вымоталась в дороге, что послушно закрыла глаза и прижалась к мокрому кожаному плащу почти с благодарностью, доверяясь скандальному предложению незнакомца. До болезни её не носили на руках ни разу, зато в последние месяцы всё чаще требовалась помощь окружающих. Мужчина в кожаном плаще, впрочем, справлялся лучше всех: такое чувство, словно она и вовсе ничего для него не весила. Дыхание незнакомца не стало тяжелее, шаг остался пружинистым и уверенным. До чего, верно, замечательно быть сильным и здоровым мужчиной! А ей оставалось только вздыхать и мечтать… если не о приключениях и путешествиях, то хотя бы о самостоятельной прогулке на уэльском побережье. Глазеть на корабли на рейде и представлять, что тоже плывёшь за горизонт… Пустые фантазии, разумеется, но до чего же чудесные!

Ларкин подхватил вещи из рук Брукс и распахнул дверь, позволяя необычной процессии войти в трактир. Сквозь полуопущенные ресницы Эммелин разглядела тускло освещённый общий зал с липкими столами и рабочим людом, тесно скопившимся за грубыми столешницами. Посуда оказалась оловянной, дешёвой и практически вечной: тяжёлые даже на вид миски с грубо нарезанным хлебом и сыром, тускло-серые кружки со стекающей пеной эля, солонина на деревянных дощечках вперемешку с лужицами горчицы. Гул голосов смолк при их появлении, на них уставились все присутствующие, поэтому Эммелин плотнее прикрыла веки, опасаясь разоблачения, и теперь довольствовалась только местными ароматами. Пахло торфяным дымом из камина, элем, жареным салом и пареной репой. А ещё – потёртой кожей плаща, к которому она так безрассудно прислонилась, и чисто мужским ароматом: смесью табака, пота, лошадей и дыма.

— Сюда, сюда, — услышала она чужой голос – видимо, трактирщик, с которым Ларкин договорился о тихой комнате для путешествующей больной леди. — Вверх по лестнице!

Зал проводил их звенящей тишиной и разрешился возбуждёнными голосами сразу же, как только услужливый незнакомец в кожаном плаще ступил на первую ступень узкой и крутой лестницы.

Эммелин приоткрыла глаза и украдкой бросила на него взгляд. Мужчина был немолод: Эммелин сказала бы, что ему далеко за сорок. У него оказалось суровое обветренное лицо с резкими, словно высеченными из мрамора чертами, мрачно поджатые сухие губы, тяжёлый взгляд тёмно-серых глаз и чёрные бакенбарды, выдававшие человека морской профессии. Из-под полей широкополой фетровой шляпы выбивались растрёпанные смоляные пряди – длиннее, чем полагалось джентльмену. Эммелин такие видела лишь у мореплавателей, и никогда – в распущенном виде.

Из-под отворота плаща выбивался плотный шейный платок из тёмного французского шёлка, так что Эммелин растерялась: незнакомец определённо не был ни простолюдином, ни даже богатым фермером. Возможно, отставной капитан? До чего же неловко! «Репутации сомлевшей леди» ничего не угрожало только если человек оказался случайным прохожим, но не дворянином. С другой стороны… Эммелин действительно слишком устала, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Когда едешь умирать к дальней родственнице, некоторые условности можно опустить, не так ли?

— Подайте ужин поскорее, — распорядилась Брукс, как только они ступили в указанные горничной комнаты. — И горячую воду, как оговорено! Сюда, сэр, прошу!

Эммелин бережно опустили на кушетку у входа, и она почти с сожалением рассталась с удобным плечом незнакомца.

— Премного вам благодарна, — со вздохом призналась она. — Я совершенно вымотана дорогой. Ваша помощь пришлась весьма кстати. Мистер?..

Последовало секундное замешательство, так, словно мужчина то ли не желал знакомства, то ли колебался, называя своё имя. Затем манеры победили. Он медленно снял шляпу – под ней действительно обнаружились смоляные пряди, собранные в тугую, плотную морскую косу. Та не доходила до плеч, однако даже здесь, в уэльской глуши, казалась почти вызовом. Эммелин всегда казалось, что такие причуды остались в восемнадцатом веке, однако на полуострове Гаэур, такое, по-видимому, прощалось.

— На этом побережье меня зовут капитан Блэквуд.

— А я сразу угадала в вас офицера, — обрадовалась Эммелин. — Видите ли, мой дядя служил во флоте. Контр-адмирал Тремейн.

На миг лицо капитана Блэквуда просветлело; он словно сбросил с себя пару десятков лет.

— Я имел честь служить под его командованием, — сдержано признал он. — В сражении Славного первого июня. Благодаря контр-адмиралу я получил чин пост-капитана.

Эммелин даже выпрямилась на кушетке, невзирая на стрельнувшую боль в голове.

— Правда? Нет, в самом деле? Ох, как бы я хотела послушать человека, знавшего дядю! А на каком фрегате вы служили? Если бы только он дожил до этого дня, я бы непременно ему написала! Дядя не упускал возможности потравить байки про сражения. Правда, каждый раз добавлял новые небылицы в собственные истории, так, что до истины докопаться становилось совершенно невозможным! — и Эммелин рассмеялась, вспомнив эксцентричного дядюшку. — Видите ли, он был нашим официальным опекуном после смерти родителей. И очень меня любил, — вздохнула она, некстати вспомнив, что теперь-то любить её оказалось некому.

Кроме дядюшкиной кузины, её дальней тёти, которую Эммелин не видела ни разу, но которая исправно писала на Рождество и звала племянников погостить в уэльскую глушь. Пока Эммелин растила брата и жила надеждами, желания любоваться сомнительными пейзажами Оксвича не возникало, как не находилось и лишнего времени. Зато теперь идея уехать подальше от лондонского веселья, к которому она больше не принадлежала, показалась своевременной. Тётя обрадовалась в ответном письме, и на её несколько пессимистичное: «возможно, дорогая тётя, вы примете под свой кров умирающую» легкомысленно черкнула: «посмотрим».

— Ох, простите, — очнулась она. — Мисс Эммелин Тремейн. Чрезвычайно рада знакомству, капитан Блэквуд. Сожалею, что мы встретились при таких обстоятельствах… Полагаю, вы не откажетесь отобедать с нами завтра? Вероятно, мы задержимся здесь на вторую ночь, я совершенно разбита… Что скажете?

— Благодарю за приглашение, — поклон, выверенный, почти грациозный, никак не вязался с обликом прожжённого морского капитана. — Видит небо, я не желал бы ничего больше, чем принять ваше щедрое приглашение. К глубокому сожалению, я спешу в Кардифф по делам, и задерживаться не имею права.

— В таком случае, если будете в окрестностях Оксвича или Мамблса, буду рада видеть вас в поместье Николстон, — пригласила Эммелин, невзирая на страшные глаза Брукс, которыми камеристка выражала полнейшее несогласие с вопиющей гостеприимностью хозяйки. — Я буду гостить у тёти какое-то время. Уверена, она не станет возражать.

— Миссис Морган? — капитан Блэквуд улыбнулся, и на обветренном, загрубевшем лице проступили совершенно иные черты. Почти юные, волевые, и светлые, как блики солнца на воде. — Ваша тётушка – почти легенда в Оксвиче и далеко за его пределами. Мы знакомы.

— Правда? — обрадовалась Эммелин. — Как чудесно! В таком случае, вы непременно должны нас навестить.

Заверив, что именно так он и поступит сразу по возвращению из Кардиффа, капитан Блэквуд откланялся с непринуждённостью, выдававшей человека, более привыкшего к морю, нежели к приличному обществу. Брукс так и сказала, в более категоричных выражениях, на что Эммелин лишь отмахнулась. В её возрасте и положении – какие предрассудки? Но ворчать камеристке она не воспрещала: зато её участия в подобной беседе не требовалось. А она и вправду устала, и встреча с капитаном Блэквудом забрала последние силы.

К счастью, Брукс распорядилась обо всём, так что взмыленная горничная вместе с посудомойками притащили огромную деревянную лохань, грохнув её прямо перед камином, и в десяток приходов наполнили её горячей водой из глубоких дымящихся вёдер. Эммелин почти задремала на кушетке, когда Брукс наконец выгнала всех из комнаты и помогла ей выбраться из одежды. До ванны у камина – всего несколько шагов, и в этот раз Брукс не стала церемониться, почти на руках дотащив её до лохани.

Не удовлетворившись ярко пылающим камином, Брукс добавила поленьев, раздула огонь ещё жарче, и устроила ширму так, чтобы та защищала хозяйку и от сквозняков, и от случайных взглядов внезапных посетителей.

— Доктор сказал, вас нужно держать в тепле, — непререкаемо заявила камеристка, плеснув ещё кипятка в лохань. — Сейчас разогреем вас, разгоним кровь, глядишь, чувствительность вернётся. Вот только это безобразие!..

И Брукс потрясла куском грубого домашнего мыла, пахнущего щелочью и животным жиром. Дорогое парфюмированное мыло из Лондона осталось в дорожных сундуках нераспакованным, так что в распоряжении камеристки оказались лишь самые базовые средства – и ароматные масла из дорожной аптечки, которыми камеристка смазывала Эммелин виски в дороге. Но даже с таким нехитрым набором, вооружённая лишь мягкой шерстяной тряпицей, Брукс сумела её растереть так яростно, что под кожей заплясали острые иглы, и Эммелин, скрюченная в короткой лохани, сумела даже пошевелить левой ногой – той самой, от которой большую часть времени толку не было никакого, и которая лежала сейчас, прямая и бесполезная, поверх бортика.

— Вот видите! — обрадовалась Брукс, помогая ей добраться к кровати. — А я говорила!

Эммелин, облачаясь в дорожную ночную рубашку и немедленно заворачиваясь в чистое одеяло, сонно подумала, что постой в трактире обойдётся в целое состояние – из-за горячей ванны и чистейших простыней, а также всего того шума, который неизбежно поднимала Брукс, требуя всего лучшего для хозяйки. К счастью, Эммелин не была стеснена в средствах: контр-адмирал Тремейн позаботился. В отличие от своего брата, их с Артуром отца, контр-адмирал обеспокоился будущим племянницы и по счастливому совпадению – крестницы. Траст, чьим единственным бенефециаром контр-адмирал вписал мисс Эммелин Тремейн, оказался залогом её безоблачного будущего и полной независимости. В отличие от большинства леди её происхождения, Эммелин никогда не нуждалась ни в скором замужестве, ни в благосклонности сердобольных родственников. От заинтересованных её состоянием поклонников это не спасало, да и в юные годы мисс Тремейн славилась своей сдержанной красотой. Высокая, стройная, со вьющимися русыми волосами и пытливыми тёмными глазами, она получила несколько предложений руки и сердца, каждое из которых вежливо отклонила.

Брукс говорила, что в последовавшей болезни виновата зависть её лондонских подруг. Эммелин горячо защищала бывших товарок по пансиону, с которыми росла, ведь все они выражали глубокое соболезнование и исправно навещали её, пока она жила в семейном гнезде вместе с братом и его семьёй.

Неуклонная Брукс твердила, что те отдали дань приличиям, заранее оплакав несчастную подругу, и отпраздновали её отбытие из Лондона за закрытыми дверьми.

— Правду говорят, будто зависть длится дольше, чем счастье тех, кому завидуют! — ворчала камеристка.

К счастью, сейчас Брукс занималась делами насущными: не давала Эммелин уснуть, пока та как следует не поужинает. «Как следует» в понимании Ханны Брукс включало куриный бульон с гренками, запечённые с сухарями устрицы на гарнир – пища для бедных, как фыркала Брукс, однако лучшее из того, что мог предложить трактирщик – почти свежий белый хлеб, слегка подсохший с утра, и печёное с мёдом яблоко на десерт. Брукс настояла и на бокале тёплого хереса перед тем, как позволить Эммелин наконец отойти ко сну – тёплое креплёное вино, по мнению камеристки, должно было разогнать кровь и успокоить нервы после долгой дороги.

Остатками хереса Брукс успокаивала нервы уже себе, усевшись у камина с бутылкой и бокалом. Засыпала Эммелин под уютное позвякивание приборов – Брукс наконец позволила себе выдохнуть после трудного дня.

Глава 2

Последний крупный город, Суонси, остался далеко позади, пока карета, громыхая, везла её дальше в глушь. По мнению Брукс – дальше только Новый Свет, но, к счастью, на американский континент её хозяйка ещё не собиралась. Эммелин глазела в окно, пока не начал хлестать негостеприимный дождь, а вскоре из-за тумана и измороси махнула рукой на тщетные надежды полюбоваться уэльскими пейзажами. Брукс проворчала, что последние шансы на любование хоть чем-либо они оставили в Суонси, и что больше ничего приятного их не ждёт. Хоть бы неприятное не случилось – их неоднократно предупреждали о разбойниках в дороге, не гнушавшихся нападать на экипажи даже при свете дня. К счастью, ничем подобным их и без того невыносимое путешествие по ухабистым дорогам не омрачилось. И всё равно Хоббс издал торжествующий клич, когда карета вынырнула из беспроглядного сумрака скалистого тракта и въехала на единственную освещённую улицу Оксвича.

Им пришлось спрашивать дорогу, что оказалось не так уж просто: местные крестьяне и даже смотрители станций, исправно снимавшие с них дорожные пошлины, не говорили по-английски, общаясь лишь на валлийском, и не всегда могли указать дорогу. Некоторые диалекты не понимал даже Хоббс, один раз отправившись по неверному пути, но к счастью, поместье Николстон знали абсолютно все.

Когда карета наконец остановилась, и Эммелин выглянула в окно, то сразу поняла, почему. Длинная, устланная песком и камнями аллея свела их с дорожного тракта прямиком к двухэтажному каменному особняку с высокой крышей. Из труб валил дым, теряясь в струях косого дождя, у входа горели фонари, освещая клумбы и цветочные горшки у ступеней, ярко освещённые окна оказались не занавешены – да и от кого здесь прятаться? Поместье Николстон находилось в отдалении от единственной улицы крохотной деревушки, окружённое тремя акрами собственной земли и отгороженное от дороги рядом высоких деревьев. С другой стороны поместье примыкало к лесу, так что Эммелин почувствовала невероятный запах влажной листвы с примесью солёного морского ветра. Вот бы ей полегчало хоть на день! Своими ногами пройтись к такому близкому и такому недоступному побережью, вдохнуть морской воздух, ощутить песок под ногами…

— Эмми! — дверь распахнулась, выпуская под проливной дождь невысокую женщину в летах с некогда каштановыми, а теперь щедро присыпанными сединой волосами. — Девочка моя! Приехала!

Почтенная миссис Морвена Морган оказалась привлекательной леди пятидесяти пяти лет, в простом фланелевом платье, поверх которого она носила просторный мужской беньян из стёганого индийского шёлка вызывающего кораллового цвета. Она не сняла очков, приветствуя племянницу, и даже не отбросила дымящуюся трубку с тонким чубуком, зато широко, как не приличествовало леди, распахнула объятия, заключая дрожащую Эммелин в кольцо крепких и ещё совершенно не старческих рук. Видимо, понятия о приличиях служили лишь ориентиром для миссис Морган, но никак не руководством к действию. Как позже узнала Эммелин, тётушка в своей жизни руководствовалась простым правилом, гласящим, что в собственном доме её законы выше королевских.

Так Эммелин и познакомилась с двоюродной тётушкой воочию. Пока Ларкин носил багаж в дом, Хоббс договаривался с конюхом миссис Морган о размещении лошадей и экипажа, а Брукс знакомилась с местной прислугой, Эммелин сидела в гостиной у самого камина, укутанная в три пледа, и пила ароматный горячий чай, мигом поставленный на стол перед усталой путешественницей.

— Как истинная английская леди, ты успела к чаю, моя дорогая! — смеялась миссис Морган, пока Эммелин под её уговорами допивала уже вторую чашку. — Сейчас, сейчас, твоя горничная всё подготовит, и мигом в постель! На тебе лица нет, моя девочка, — качала головой уэльская тётушка, цепко оглядывая племянницу. — Ужин тебе подадут немедленно, прямо в постель, а уж потом…

— Ванну бы… — несмело заикнулась Эммелин. — Простите, тётя, но мне всегда легчает после горячей воды…

— Завтра, — категорично отрезала тётя, неодобрительно качая головой. — Пока прогреем, да пока принесём, ты совсем обессилеешь. Что они с тобой сделали? Ты совершенно измотана!

И безнадёжна, добавила бы Эммелин, потому что левая сторона лица снова отнялась. Она совершенно не чувствовала нижнюю губу и язык, особенно левую их сторону, а под кожей лица кололи мелкие иглы, как будто у неё долго ныли зубы. От чая стало немного легче, но сильно разболелась голова – у основания черепа, в верхней части шеи.

— Жаль, что уже стемнело, и дождь зарядил, — продолжала тётушка, умудряясь и раздавать указания, и остро поглядывать на племянницу. — У нас здесь совершенно чудесно: цветники, клумбы, сад и настоящий лес – прямиком за домом. А в солнечные дни обязательно выберемся на пляж. Вот только отойдёшь с дороги, и сама всё увидишь!

Эммелин действительно не могла полюбоваться ни обещанными в письмах пасторальными пейзажами, ни каменными заборчиками, отделяющими пастбища от дорог, ни скамеечками, о которых тётушка писала, будто поставит дополнительные по всей округе, чтобы её дорогой племяннице не слишком утомляться во время утренних прогулок. Зато могла оценить уют тихой гостиной с камином и мягкими креслами, полки книг, вышитые занавески – невидаль в Лондоне, да и моветон, если подумать. Гостиная располагалась слева от входа, а кабинет – справа, и там, по уверениям тётушки Морвен, Эммелин ждал и мольберт, и стол для игр, и вышивание, если на то будут силы и вдохновение. На первом этаже располагалась также кухня, столовая и кладовка, на втором – четыре спальни, а на чердаке – комнаты для слуг. Последних имелось не так много: только кухарка и горничная. Камеристка, по словам миссис Морган, успешно вышла замуж за лавочника из Суонси пять лет назад, и место личной горничной осталось пустовать, ведь, по словам тётушки, «валлийской женщине не нужны изнеженные лондонские дамочки, чтобы надеть чепец». Эммелин подозревала, что тётя экономила средства, да и почти не появлялась в обществе, так что такая экономия была вполне оправдана. Из мужчин миссис Морган держала лишь конюха и садовника, деливших скромную пристройку у конюшен. Там же предполагалось разместиться Хоббсу и Ларкину до тех пор, пока они не отправятся в обратный путь.

— Какой чудесный молодой человек, — прокомментировала миссис Морган, когда Ларкин на руках отнёс Эммелин в спальню. — До чего мне нравятся блондины! Покойный капитан Морган тоже был светлым, да и сыновья… Я бы с радостью предложила ему место, но увы! В нашем тихом углу лакеи не приветствуются. Вздумай я завести себе эдакую диковинку, это мигом подмочит мне репутацию. Поверь, дитя, нет ничего хуже, чем прославиться в Уэльсе британскими замашками!

Эммелин только слабо улыбалась, пока Брукс раздевала её за ширмой. Спальня, отведённая ей тётушкой, оказалась весьма уютной. Большую её часть занимала кровать с придвинутым к ней креслом, у камина стояла ширма для переодевания и простой комод для платьев, а высокое окно Брукс тотчас задёрнула бархатной занавеской – то глядело на дальний двор с конюшнями. У окна располагался небольшой письменный столик и ваза со свежими осенними цветами – её ждали.

Кровать тоже подготовили, так что ложилась Эммелин не в леденящие объятия холодных простыней, но в нагретое медной грелкой уютное гнёздышко с горячим кирпичом в ногах. Вся постель была пропитана ароматами розовой воды и лавандового масла, из-за горячего кирпича окутывавших простыни душистым паром, а под подушкой Эммелин приметила мешочек с сушёными травами. Казалось почти святотатством ложиться в такую постель без горячей ванны, но головная боль уже почти лишила её и сил, и даже обыкновенной вежливости.

Как только Брукс переодела её в хлопковую ночную сорочку и повязала чепец, Эммелин со стоном откинулась на подушки, помещая ноги в плотных шерстяных чулках поверх горячего кирпича, и прикрыла глаза.

— Думаю, эту ночь я проведу с мисс Тремейн, — нахмурившись, заявила Брукс, как только хозяйка дома негромко подсказала ей, что камеристке подготовили комнату на чердаке. — Здесь все лекарства, прописанные лондонскими докторами…

— Покажите, — безапелляционно потребовала миссис Морган.

Эммелин чуть приоткрыла глаза, невзирая на стрельнувший затылок. Борьба авторитетов оказалась короткой: камеристка быстро сдалась хозяйке дома.

— Лауданум от болей? — скривилась миссис Морган, перебирая содержимое медицинской сумки. — Что ж, полагаю, опиум лучше, чем ничего, однако оставим его на крайний случай. А что за серые пилюли? Каломель? Дорогая, я много путешествовала, и в восточных странах считается, будто ртутные порошки убивают. Сколько успела принять моя племянница? Пока не начинала? Какое счастье! Чем ещё её пытали в вашем Лондоне? Кровопускания и ледяные ванны? Бедная девочка! Ну, здесь я таких издевательств не допущу…

— Однако доктора…

— Знают не больше, чем мы с вами, Брукс! — отрезала хозяйка дома шёпотом, поглядывая на постанывавшую Эммелин. — Они ведь списали её со счетов, не так ли? Что они сказали?

— Апоплексия, — мрачно ответила Брукс. — Но так предположили после удара, а до того утверждали, будто это воспаление мозга, и лечить её следует в специальных заведениях, и мистер Артур согласился… но мисс Эммелин сказала, что лучше поедет к вам, повидаться перед неизбежной кончиной, ведь вы так замечательно общались все эти годы, и ни разу не виделись…

— Какое счастье! — невежливо перебила миссис Морган. — Не то, что не виделись, разумеется, а что девочка не добралась до экзекуторов. Бесстыдник Артур, подписывать на такое сестру! И ведь даже не сопроводил её сюда, через все дорожные опасности! Места у нас чудесные, но дороги опасные, и это чудо, что вы не нарвались на грабителей! А ведь Артур тоже со мной ни разу не виделся, хотя я приглашала неоднократно. Ну ничего, — пообещала в никуда миссис Морган почти угрожающе, — ещё посмотрим, кто кого!

Образ дальней тётушки, первая встреча с которой прошла так сумбурно, ещё стоял перед глазами Эммелин, когда она со стоном сомкнула веки. Вдова капитана Моргана и любимая сестра контр-адмирала Тремейна, Морвена Морган в свои пятьдесят пять лет сохранила остатки фигуры и живость как ума, так и тела. Невзирая на невысокий рост – Эммелин при встрече возвышалась над нею на целую голову – миссис Морган умела войти в комнату так, чтобы присутствовавшие сами склонились в почтительном поклоне. Черты лица её оставались мягкими и естественными, карие глаза смотрели прямо, в упор, почти с вызовом, а волосы, щедро присыпанные сединой, когда-то были каштановыми, и сейчас отсвечивали необычным блеском, то ли напомаженные – вздор ведь, это для мужчин! – то ли вымытые с дикими травами. Тётушка и сама пахла травами, костром, смолой и хорошим бренди.

Эти ароматы остались в спальне, даже когда хозяйка дома покинула комнату племянницы, а Эммелин неожиданно для себя и к большому облегчению Брукс провалилась в мгновенный сон.

Следующие несколько дней Эммелин провела в постели: измученный дорогой организм решил, что с него хватит, и отомстил знакомой головной болью, отстреливавшей в основание черепа, шумом в оглохшем левом ухе, тяжестью в голове, и онемевшими губами. Левая рука колола и отнималась, но слушалась, а вот левая нога то и дело отзывалась судорогами при попытке встать или хотя бы сесть.

Мучения продолжались несколько дней, и все эти дни Эммелин чувствовала, помимо присутствия верной Брукс, тихое, но неусыпное внимание двоюродной тётушки, которую знала всю жизнь только по письмам. Миссис Морган лично приносила ей подносы с горячим питьём и бульоном, упрямо растирала её конечности лавандовым маслом, мягко массажировала виски с уксусом или неизменным бренди, которое у неё, кажется, не переводилось. Эммелин особенно полюбила послеобеденный сон, когда тётушка присаживалась рядом и разминала ей левую кисть – мягко, но глубоко, особенно налегая на пальцы и ладони – рассказывая о дальних странах, в которых она побывала с покойным капитаном Морганом, и о людях, которые там жили.

Нехитрому массажу тётушка обучила и Брукс, которая проводила его теперь по вечерам, помогая Эммелин справиться с болями и уснуть. Тётушка заходила перед сном неизменно – не развлекать племянницу отвлечёнными беседами, но поцеловать на ночь. Что-то уже совершенно забытое ею и такое ценное, но чего Эммелин теперь ждала с нетерпением. Миссис Морган ничем не напоминала мать, которую она уже не помнила, но это невероятное ощущение тепла и заботы, когда тебе дарит поцелуй тот, кому ты дорог, стало счастьем, которое Эммелин узнала только сейчас.

— Чтоб тихо тут, — цыкнула хозяйка дома, когда неосторожная горничная, Глинис, звякнула посудой в холле. — Девочке нужен полный покой…

Только сейчас Эммелин с удивлением поняла, что тишина может быть целебной. Лондонские врачи рекомендовали частые прогулки на свежем воздухе, однако в периоды обострений всё, чего она желала – это лежать в тёмной комнате, не видеть и не слышать. В доме брата всегда было шумно, но даже когда няни забирали детей на прогулку, столичный особняк не предполагал уединённости и тишины. Грохотали экипажи за окном, ругались кучера, стучали каблуки, смеялись молодые люди, свистели посыльные, лаяли собачки богатых дам, сцепившиеся на прогулке. Каждый звук раздражал слух и бил по нервам, так что Эммелин только увеличивала дозы лауданума, чтобы заснуть.

К собственному удивлению, она поняла, что здесь, в уэльской деревне, среди почти звенящей тишины лесного поместья, она не прибегла к лондонским средствам ни разу. Даже лауданум остался в сумке, потому что тётушка велела не глушить им боль, которую можно вытерпеть. Брукс ворчала, что все врачи прописывали опиум, и её хозяйка страдает из-за вздорных убеждений старшей родственницы.

Однако Эммелин не страдала, или страдала гораздо меньше, чем в лондонском доме.

Ночью, просыпаясь, она слушала шум дождя и стук веток за окном, а в те дни, когда природа благоволила – крики чаек и странные далёкие звуки, то ли скрип колёс, то ли глухой стук, вот только не со стороны дороги, но как будто из леса. И как будто приглушённые мужские голоса? Скорее всего, она ошибалась, а может, в лесу и проходила другая дорога? Каждую ночь Эммелин хотела спросить у тётушки, и каждое утро забывала.

— Брукс доложила, что тебе полегче, дорогая, — обрадовалась ещё из коридора хозяйка дома, распахивая дверь в её спальню. — Ну-ка, дай я на тебя взгляну!

Миссис Морган вернулась с утренней прогулки и поднялась к племяннице, даже не переодевшись. Она принесла в комнату запах сосновой смолы и морского ветра, а также чувство запретной в Лондоне моды. На ней был тяжёлый суконный редингот зелёного цвета, полы которого при ходьбе распахивались, являя миру дорогой лионский шёлк подкладки. Эммелин точно знала, что такой стоил целое состояние, да и достать его даже в Лондоне было практически невозможно. Как же тётушка находила столь ценную ткань в уэльской глуши?.. Сбросив на стол мужской цилиндр, миссис Морган поправила кружевной чепец — единственную уступку женственности, которую позволила себе в этот ветреный день — и наклонилась к племяннице, бережно целуя в лоб.

Эммелин встречала её полусидя, в гораздо лучшем состоянии здоровья, чем всю неделю до этого. В руках всё ещё дымился ароматный отвар ивовой коры – средство, которое, по утверждению миссис Морган, снимало жар и приглушало тупую головную боль. То ли от него, то ли от покоя и заботы, но Эммелин впервые за долгое время проснулась отдохнувшей и с абсолютно ясной головой. На какое-то время даже показалось, будто она совершенно здорова. Ей до боли хотелось выбраться из уютной постели, которая мало-помалу превращалась в предсмертное ложе, но и страх новых судорог и приступов головной боли не отпускал.

— Как ты сегодня, дорогая? — поинтересовалась тётушка, усаживаясь на постель. — Ну разумеется, тебе лучше! Я ведь обо всём договорилась!

— О чём, тётушка? — улыбнулась Эммелин, поднося чашку с отваром к губам.

— Я договорилась с мистером Прайсом, он будет молиться о тебе, дорогая!

От неожиданности Эммелин поперхнулась напитком и совершенно неприлично хрюкнула, ужасаясь собственной невоспитанности.

— Ты не смейся, — хладнокровно подавая ей платок, одёрнула тётушка. — Многое может молитва праведника!

— Мистер Прайс – местный викарий? — догадалась Эммелин, вытирая отвар с подбородка.

— Мистер Прайс – ассистент престарелого ректора, мистера Коллинза, — подтвердила миссис Морган. — Он выполняет большую часть приходской работы: ведёт службы, крестит, хоронит, навещает больных и умирающих, исправно ведёт всю бумажную работу, занимается бедняками и присматривает за старым мистером Коллинзом. Ангел, а не человек!

— Что ж, надеюсь, он заглянет к нам на чай, тётя, — вежливо поддержала Эммелин.

— Мистер Прайс уже заходил, да я развернула. Однако вы непременно встретитесь! Замечательный человек, а до чего хорош!..

— Блондин? — понимающе улыбнулась Эммелин, но тётушка лишь отмахнулась.

По молитвам ли преподобного Прайса, или благодаря настойчивой заботе Морвены Морган, но Эммелин действительно поправилась достаточно, чтобы насладиться жизнью до следующего приступа. Бойкая родственница ей так и сообщила.

— После ланча – на прогулку! — пригрозила миссис Морган уже из дверей. Невысокая, но грозная и решительная, тётушка воплощала в себе здоровую крепость тела и заразительную вольность духа, так что Эммелин даже возражать не пыталась.

— Тётушка, — вдруг припомнила она, и миссис Морган вновь выглянула из-за косяка. — Я совершенно забыла! В дороге с нами случилась неприятность, у придорожного трактира, но нас выручил некий капитан Блэквуд, и я пригласила его навестить нас, когда он вернётся из Кардиффа. Прости, что не сказала сразу, начисто вылетело из головы.

— А-а-а, — вдруг улыбнулась миссис Морган. — Как замечательно! Капитан в этом доме частый гость. Твоему спасителю здесь всегда рады. Чудесный мальчик и весьма услужливый…

Эммелин вспомнила сурового «мальчика», потрёпанного жизнью и морем, его тяжёлый взгляд и кожаный плащ, пропахший дорогой и дождём, смоляные волосы, собранные в морскую косу, и невольно рассмеялась:

— Я думала, ты предпочитаешь блондинов, тётя!

Из коридора донеслось уверенное и ничуть не смущённое:

— Так и есть!..

Когда они повстречали преподобного Эдварда Прайса на послеобеденной прогулке, Эммелин сразу поняла, к чему или, точнее сказать, к кому относилось то загадочное «так и есть».

Мистер Эдвард Прайс оказался высок, строен, широкоплеч, с точёными чертами нордического лица и короткими волнистыми прядями платинового цвета. Несмотря на то, что мистер Прайс недавно отметил своё пятидесятилетие, викарий оставался моложавым и подтянутым. Дядя про таких говорил – «тощий, но крепкий, как канат». Тощим преподобный Прайс, впрочем, не был, скорее, сухощавым, но в этой худобе его не крылось телесной слабости: сплошные жилы, сухие мышцы и неброская крепость.

Круглолицая, невысокая и суровая миссис Морган с эксцентричным вкусом и почти скандальным образом жизни выглядела бы довольно экзотично на фоне скромно одетого, улыбчивого и высокого викария, однако его улыбка и тёплый взгляд, обращённые к ней, странным образом превращали их различия в удивительную гармонию.

Тётушка не сразу её представила, обмениваясь долгими утренними приветствиями с мистером Прайсом, так что Эммелин даже ощутила себя лишней на пустынной дороге, ведущей к деревне, где встретились лишь они втроём.

— Где же мои манеры! — совершенно искренне отругала себя Морвена Морган, оборачиваясь к племяннице. — Вот же она, мистер Прайс! Моя дорогая девочка! Вы помните о своём обещании?

— Я поминаю её имя каждый день, — успокоил верную прихожанку мистер Прайс и улыбнулся уже Эммелин. — Мисс Тремейн, я рад приветствовать вас в нашей скромной общине. Буду счастлив видеть вас на воскресной службе!

— Обязательно приду, если позволит здоровье, — пообещала Эммелин. — К сожалению, я никогда не могу предсказать приближение приступов. Как видите, сегодня я могу спокойно гулять, и ноги, хоть и слабые, но слушаются, но бывают дни, когда я не могу встать с постели – отнимается левая сторона, стреляет в голове…

— Я понимаю, — серьёзно кивнул викарий. — Всё в руках Господа. Молитесь, мисс Тремейн! А уж мы вас точно не оставим наедине с бедой. Верно, миссис Морган?

Они с тётушкой прошли не так далеко от поместья – всего лишь вышли на главную дорогу, по которой Эммелин приехала сюда неделю назад. Хоббс с Ларкиным вскоре уехали, спеша добраться в Лондон до начала затоплений дорог, так что теперь она оказалась практически отрезанной от мира. Без кареты в сельской местности любой человек оказывался заперт в четырёх стенах, на что, по уверениям подозрительной Брукс, и рассчитывал мистер Артур Тремейн, отправляя сестру в уэльскую глушь. Ни выбраться к врачу, ни послать скорую весточку в случае нужды… Даже почту сюда не развозили, так что миссис Морган посылала конюха, который по необходимости становился кучером или посыльным, в Суонси, обычно раз в неделю. С появлением в особняке Эммелин тётушка обещала «гонять лентяя Гарета в город дважды в неделю», ведь «Эмми наверняка станут писать лондонские друзья».

Друзья не писали, наверняка из-за опасений потревожить больную, так что в последний раз Гарет привёз из Суонси лишь газеты и несколько писем для миссис Морган.

— Твой брат не торопится узнавать, как там «умирающая», — вскользь заметила родственница, подставляя ей плечо.

Мистер Прайс откланялся, торопясь по делам – уходил викарий с явным сожалением – так что они вновь остались одни.

Из-за разницы в росте Эммелин было неудобно брать под руку низкорослую тётушку, так что та снабдила её крепкой тростью, и велела без церемоний хвататься за плечо, если племянница потеряет равновесие.

— Артур занят, — помолчав, отозвалась Эммелин. — Я его не виню, тётя: жизнь. Мы слегка отдалились в последние годы, что тоже неудивительно: у него семья, дети…

— Жена, — продолжила миссис Морган почти меланхолично. — Почему ты не уехала в Бат, дорогая? Твоих средств хватило бы, чтобы снять там небольшой коттедж, особенно если успеть до сезона. Или в ваше родовое поместье в Девоне? Уверена, даже твой разгильдяй братец не стал бы возражать!

— Артур не разгильдяй, — горячо заступилась Эммелин. — Поначалу ему тяжело давалась учёба в Оксфорде, особенно что касается финансов, однако к женитьбе он уже прекрасно отдавал отчёт, откуда приходят деньги и куда должны уходить, чтобы приумножить состояние. Я лично обучила его всему, Артур вполне способный ученик!

— Тогда чему научила его жена? — проницательно потребовала миссис Морган. — Тратить?

Эммелин опустила голову и тяжелее опёрлась о трость. Вначале они планировали только дойти к коттеджам, раскинувшимся почти у побережья. Однако Эммелин внезапно почувствовала в себе силы пройти дальше, на что тётушка с сомнением покачала головой – не всё же сразу, после долгого приступа! – и в свою очередь наткнулась на упрямство Тремейнов в крови племянницы.

— Я хочу увидеть море! — с неожиданным жаром выдохнула Эммелин. — Кто знает, когда я в следующий раз встану с постели в таком же чудесном расположении духа и тела?

Миссис Морган, поколебавшись, уступила, так что теперь они медленно шли по дороге, огороженной каменными заборчиками близлежащих ферм, и вдыхали последние ароматы уходящей осени. День выдался погожим и солнечным; прозрачный воздух позволял им видеть до самого горизонта. Дорога вела вниз, к рыбацкому пляжу, так что крохотный Оксвич оказался как на ладони, с его коттеджами и фермами, сельской дорогой, утыкавшейся в морской песок, прибрежными скалами, на которые лениво накатывали волны, оставляя белую пену на камнях, и развалинами старого замка, который обрушился ещё в прошлом веке, и сейчас использовался лишь частично, для хозяйственных нужд. На холме возвышалась церковь святого Илтида с живописным кладбищем вокруг. Эммелин подумала, что случись ей умереть в этой глуши, лучшего места для упокоения и придумать сложно: с видом на море и скалы, в тишине, уединении да воскресных службах под боком.

Миссис Морган тут знали и уважали; хором поздоровалась местная ребятня, пробегая мимо, тронул потрёпанную шляпу возничий на громыхающей повозке, помахал фермер с поля, не отрываясь от насущных дел. С пастбищ доносилось блеяние овец и редкое мычание коров, но морской бриз избавлял гуляющих леди от неизбежных ароматов природы, оставляя лишь солёный привкус на губах.

— Как красиво, — выдохнула Эммелин, когда заросли деревьев позволили им видеть спокойное, бледно-голубое море во всем его величии. На рейде покачивался лишь один корабль, со сложенными тёмными парусами, залив же оккупировали рыбацкие судна и лодки. С другой стороны к пляжу подбирались заросли местного леса, который обхватывал прибрежное поселение полукругом, подбираясь к поместью Николстон в обход основной дороги.

— На пляже передохнём, — поглядывая на племянницу, решила миссис Морган.

Так они и поступили, облюбовав прибрежные камни в качестве кресел. Эммелин предпочла бы песок, но побоялась, что не сможет потом встать; тётушка, посмеиваясь, созналась в том же.

— На приличия здесь никто не смотрит, дорогая, — отмахнулась миссис Морган. — Мы слишком далеко от мира! В следующий раз принесём покрывало и отсидимся на мягеньком. А даже если вставать придётся на карачках, так никто и слова не скажет!

Эммелин смотрела, как рыбаки сворачивают сети и распределяют дневной улов по огромным корзинам, и невольно потянула носом. В отличие от многих брезгливых дам, рыбу мисс Тремейн уважала и часто предпочитала её мясу. Только сейчас, позволяя прохладному ветру обдуть разгорячённое лицо, глядя на безмятежную морскую гладь, слушая валлийскую ругань рыбаков и наблюдая поистине пасторальные пейзажи крохотного поселения, мисс Эммелин Тремейн ясно поняла, что недаром ехала сюда из Лондона. И жить, и умереть среди такой красоты было бы счастьем.

— Спасибо, что приняла меня, тётушка, — выдохнула она в искреннем порыве. — С тобой мне намного спокойнее, чем было бы наедине с собой в шумном Бате или уединённом Девоне. Правда в том… я больше не чувствую себя там хозяйкой. Мне нет места в этом мире. Если бы не наследство от дядюшки, я стала бы ненужной приживалкой в доме брата, и он спровадил бы меня в какую-нибудь лечебницу при первой же возможности.

— Артур и сейчас не против такого исхода дел, — проворчала миссис Морган, зорко поглядывая на море. Во взгляде тётушки не было ни восхищения, ни очарования – только хмурый расчёт. Верно, помотавшись по миру с покойным капитаном Морганом, тётушка не доверяла более ни обманчивой водной глади, ни крепости кораблей, и взирала на них только как неизбежность. — Что не так с родовым поместьем в Девоне?

Эммелин колебалась недолго. Рано или поздно, если Артур не одумается, это станет общеизвестно, да и тётушка не производила впечатления болтливого человека, несущего сплетни в общество. Да и какое общество в Оксвиче?

— Земли в Девоне заложены, — мучительно признала она. — Само имение тоже. Часть дохода с ферм и арендаторов переуступлена кредиторам, так что у Артура остается лишь прибыль с ренты и леса. Подозреваю, брат даже продал бы часть имущества, чтобы выбраться из долгов и получить свободные деньги, но это сложно из-за ограничений по майорату.

— Ха! Я так и подозревала, — торжествующе заключила миссис Морган. — И этот бездельник выгнал сестру из дому, рассчитывая, что дорога тебя добьёт, и без ухода лондонских врачей ты скорее загнёшься у дальней тётки? Только в этом случае содержимое твоего траста попадёт в его руки и на время спасёт от кредиторов?

— Тётушка! — ужаснулась Эммелин. — Что за мысли! Это Брукс тебе напела? Не слушай её, она предвзята…

— Убить тебя лично кишка тонка, — фыркнула миссис Морган, будто не слыша. — Но мечтать слюнявому мальцу никто не запретит! Ох, мужчины! Бесполезные трутни, пожирающие имущество, здоровье и жизни доверчивых женщин!

— Тётя! — не выдержала Эммелин. — А как же капитан Морган? Ты ведь любила его!

По лицу вдовы пробежала тень, но миссис Морган быстро взяла себя в руки.

— Во-первых, дитя, даже в далёкой юности никто не обвинил бы меня в доверчивости! Во-вторых, Господь отсыпал мне здоровья на десятерых – ни море, ни роды, ни потери его не подкосили! И в-третьих, моя дорогая, исключения всё же случаются.

Суровое лицо вдовы тронула светлая улыбка, и какое-то время она смотрела на мягкие волны, подкрадывавшиеся к камням.

— Я очень любила капитана Моргана, — признала пожилая тётушка почти спокойно. — Как не полюбить? У Джона было доброе сердце и чистые помыслы. Он во мне души не чаял, дорогая. Можно сказать, мой замечательный супруг избаловал меня своей любовью. Даже воспоминания о нём делают меня счастливой, а уж сентиментальностью я никогда не отличалась. Я точно знаю, что такое, когда мужчина любит. И потому никогда не соглашусь ни на что меньшее!

— Даже если это блондин и викарий? — понимающе улыбнулась Эммелин.

— Интрижки после смерти супруга простительны, — отмахнулась миссис Морган. — Всё-таки прошло почти двадцать лет, дорогая. Но отдать сердце другому так, как я позволила это капитану Моргану, просто невозможно. Более того, это предательство! Себя, если пожелаешь, своего выбора, сделанного однажды. Возможно, если бы мой супруг имел достаточно здравого смысла, чтобы не баловать меня так бездумно, если бы не исполнял каждую прихоть, если бы не носил на руках, ах, если бы он дал мне хоть одну лазейку, чтобы не так сильно любить его! Хотя бы одно грубое слово, малейшую причину, по которой мне теперь хотелось бы счастья на стороне! Но увы! Капитан Морган имел неосторожность и редкий эгоизм быть идеальным мужчиной. Все прочие блекнут в сравнении, а полумеры меня никогда не привлекали. К счастью, у меня нет необходимости соглашаться на брак по расчёту. Даже будь я в жестокой нужде, никогда не согласилась бы ни на что меньшее, чем безусловная любовь со стороны мужчины, которую уж в моём-то возрасте требовать смешно. Легко любить, когда тебе шестнадцать! Но и в тридцать пять это возможно, — тут же скосила глаза на племянницу активная тётушка. — Ведь ты, моя дорогая, ещё не отдавала своё сердце ни одному из своих лондонских ухажёров, не так ли? Вот и умница! Я тоже не соглашалась на посредственные предложения. И тебе не позволю!

Эммелин только посмеялась: кому нужна престарелая дева тридцати пяти лет, к тому же, глубоко больная? Разве что в расчёте на содержимое её траста? Но такие уже ей не нужны.

— Какие отношения, тётушка? — отсмеявшись, спросила она. — Я не знаю, сколько ещё проживу с этой странной болезнью, мне хотя бы ходить, не опасаясь упасть…

— Сколько проживёшь – то одному Господу известно, — отрезала суровая вдова. — Можно пересечь океан и погибнуть в шаге от дома! Судьба не сообщает заранее, где поставит точку. Когда капитан Морган и трое наших сыновей вышли в море в тот проклятый день, ничто не предвещало беды. Ясный день, спокойная вода, никаких признаков дурной погоды… Нашим мальчикам было семнадцать, четырнадцать и десять, и капитан Морган обучил их всему необходимому, собираясь взять в каботажное судоходство сразу по достижении совершеннолетия. Мы только осели в Оксвиче, радуясь тому, что повидали пол-света и выжили. Индийский океан, болезни, эпидемии, военные баталии и чужие страны нас не убили. Мы жили на воде! Я родила двух сыновей на борту корабля!.. А они погибли так глупо, так бессмысленно, в этом вот обманчиво-спокойном оксвичском заливе…

Эммелин прижала руки к губам, чтобы не позволить всхлипу вырваться из груди. Из сплетен лондонской родни и друзей она помнила, как осуждали вдову капитана Моргана за то, что она осталась в месте, которое убило её семью. Обвиняли её в том, что она боится мира, что стала отшельницей, и сидит на золотых горах, оставшихся от капитана Моргана. Кто знает – может, и горы те нажиты совсем не военным трудом покойного? Недаром у Оксвича дурная репутация – мало ли чем промышлял отставной капитан?

Сейчас, глядя на суровое лицо вдовы, обращённое к неумолимому морю, Эммелин понимала одно: Морвена Морган уже ничего не боялась в этом мире. И точно не страх руководил этой невероятной женщиной, когда она осела в Богом забытой уэльской глуши. Миссис Морган жила в этом месте именно потому, что вся её семья осталась в Оксвиче.

Четыре могилы у стен церкви святого Илтида.

— Тела нашли не все и не сразу, — помолчав, продолжила вдова капитана Моргана. — Я несколько дней жила агонией надежды, пока мне приносили их, одного за другим, синих и бездыханных. Я оглохла и ослепла в те дни, но до сих пор слышу шёпот прохожих за спиной: «Зачем ей теперь жить? Лучше бы она умерла вместе с ними. Её жизнь кончена…» Мне тогда исполнилось тридцать восемь, дитя. Свою жизнь я прожила и честно играла по её правилам. Сопровождала любимого мужа в странствиях, рожала ему сыновей, растила и любила их. Когда я научилась заново дышать, я слышала одно и то же, практически в лицо: «Кому она теперь такая нужна? Несчастная… зря она жить осталась…»

Эммелин не выдержала и всхлипнула. Тётушка, не оборачиваясь, протянула ей платок.

— Мне тоже казалось, что после такого не выживают, — спокойно признала она. — Но, видишь ли, дитя, Господь покарал меня прекрасным здоровьем. Я ничего не могла поделать – я это пережила. Ну, что значит – пережила? Научилась с этим жить. И я отказалась уезжать из этого места, хотя у нас здесь ни родственников, ни друзей. Ведь это поместье выбирали мы с Джоном… Он мечтал, что мы встретим здесь старость, разведём большое хозяйство и будем катать внуков на осликах. Джон относился к той редкой породе мужчин, которые совершенно не интересовались лошадьми и экипажами, зато он очень любил осликов…

Миссис Морган резко отвернулась, доставая второй носовой платок, и какое-то время Эммелин слушала морские волны, уже не казавшиеся столь безмятежными, и глухое ворчание тётушки о том, что солёный ветер жжёт глаза.

— Когда люди поняли, что я всё-таки не помру от горя, они перешли от утешений к обвинениям и дурным сплетням, — откашлявшись, продолжила миссис Морган. — Это стало второй причиной, по которой я осталась в Оксвиче. Родственникам не давала покоя моя тихая жизнь, дорогие книги, которые я заказывала из Лондона, вылазки в Суонси и даже обеды с давними знакомыми. У капитана Моргана оставались обязательства, и я завершила все его дела, прежде чем погрузиться в уже определённо одинокую вдовью жизнь. Люди не могли принять моих выходов в свет, моей деловой хватки, когда я выгодно продала его последнее предприятие, моих решений, из-за которых дальние родственники всё никак не получали наследства. Да, я отказалась, чтобы труды жизни моего Джона разобрали случайные жулики! Начались сплетни, а длинные языки передавали и приумножали пустые байки, пока те не доползли до Лондона. Даже твой отец, дорогая, отругал меня перед смертью за излишнее самоуправство и вызывающую жизнь в одиночестве, без компаньонки, ведь я портила репутацию благородному семейству Тремейн. Подумать только, дама, путешествующая в одиночку! «Наверняка ищет нового мужа»! Только за этим, по мнению общества, меня и понесло в странствия по Европе. Даже то, что я затем благополучно вернулась без всякого «нового мужа», не убедило людей в чистоте моих намерений, в желании проветрить голову, выбить из неё хотя бы часть тупой боли… Молва беспощадна, моя дорогая, а остракизму можно предать каждого и без всякой причины. А ведь я просто отказалась умирать и догнивать на обочине.

Миссис Морган хрипло посмеялась, достала трубку, покрутила в руках и вновь засунула в карман.

— Люди могут посочувствовать страданиям, но порадоваться успехам – никогда! И я боюсь, моя девочка, что ты с этим тоже столкнёшься… А теперь довольно праздных бесед, — решительно обрубила тётушка, тяжело поднимаясь с камней. — Надеюсь, я развлекла тебя скучными воспоминаниями, и если ты отдохнула, то лучше нам вернуться в поместье до темноты. Твоя Брукс небось с ума сходит, ведь обещали вернуться к ужину, а теперь уж точно опоздаем. Признаться, эта лондонская дамочка даже мою Льюис заткнула за пояс! Где ты только её откопала? Генерал в юбке, а ведь из моих уст это лучшая похвала! Не рассказывай ей, не то загордится.

Это был первый и последний раз, когда тётушка рассказала ей о трагедии, постигшей её семью. Миссис Морган вообще не любила вспоминать о покойном муже и сыновьях, и Эммелин быстро поняла, что это не из жестокосердия. Ей частенько встречались вдовы, которые много говорили о своей беде, но миссис Морган явно не относилась к их числу. Просто боль в её сердце не становилась глуше или тише с годами, так что вдова капитана Моргана прикрыла её дверкой и старалась не открывать понапрасну.

Возможно, что еженедельные посещения воскресных служб поначалу служили ей лишь оправданием для частого посещения могил, однако со временем переросли в искреннюю набожность одинокой женщины. Эммелин могла лишь предполагать, потому что при всей своей открытости тётушка производила впечатление человека, который не терпит бесцеремонного вмешательства в личные дела.

Так что в какой момент миссис Морган познакомилась с новым викарием и завела с ним тесную дружбу, оставалось для Эммелин волнующей загадкой.

Та разрешилась с возвращением капитана Блэквуда, который нанёс обещанный визит в поместье Николстон в один из ранних декабрьских дней. До Рождества оставалось ещё целых три недели, и Эммелин разбирала долгожданные лондонские письма, когда со стороны дороги раздался топот копыт, а выглянувшая в окно горничная радостно сообщила, что к ним пожаловал капитан Блэквуд.

Глава 3

Поместье Николстон располагалось в исключительно удачном уголке между основной дорогой, ведущей к Оксвичу, и прибрежными лесами. Там, по уверениям тётушки, тоже проходили свои тропы, но пользовались ими только местные и крайне редко.

Сам особняк миссис Морган больше походил на коттедж, поскольку не мог похвастать размерами, зато угодья, прилагавшиеся к нему, сделали бы честь даже английским поместьям. Изначально предполагалось, что на акрах, прилегавших к особняку, будет пастись скот, но, оставшись одна, миссис Морган решительно отказалась от большого хозяйства. Осталось лишь самое необходимое для поддержания себя и слуг. На дальнем дворе имелось пятнадцать кур, несколько уток, дойная корова, пара свиней и, разумеется, лошади, без которых миссис Морган не выбралась бы даже в ближайшую лавку в Суонси. Полноценной фермой поместье Николстон, конечно, не являлось, но яйца, молоко, сливки, масло, иногда даже мясо имелось своё. Или частично своё, как ворчала миссис Морган, жалуясь, что слуги-мужчины съедают больше, чем приносят практической пользы.

Пользу те всё же приносили немалую, насколько могла судить Эммелин, ведь всем хозяйством и садами занимались те же немногие доверенные слуги: кухарка, миссис Льюис следила за птицей и молочной продукцией, садовник помогал с огородом, а конюх ухаживал не только за лошадьми, но и свиньями. Миссис Морган зорко следила за хозяйством, точно зная, какая курица перестала нестись и сколько осталось яблок в кладовой. После целой жизни, проведённой в подсчётах и обучении брата и прислуги тщательной экономии, Эммелин впервые подумала, как же это замечательно – когда кто-то делает это за тебя.

Разумеется, таких хозяйственных тонкостей Эммелин не касалась. Всё же она никогда не была хозяйкой обыкновенного провинциального дома, а с их переездом в Лондон и вовсе превратилась в светскую даму – пока болезнь не перевернула привычную жизнь с ног на голову.

Только сейчас, глядя в окно, за которым накрапывал скучный серый дождь, Эммелин впервые подумала, что в этой жизни есть и свои преимущества. Например, от неё уже никто ничего не ждал.

Или, точнее, все ждали, что она поскорее угаснет и умрёт, чтобы её тут же оплакать и с чистой совестью жить свою жизнь дальше. Увы, как и в случае с тётушкой, Эммелин всё никак не умирала. Даже неловко было отвечать на почти похоронные письма и расстраивать мрачные ожидания лондонских знакомых.

— Лиззи, — позвала Эммелин, различив стук копыт за пеленой дождя. — Неужели миссис Морган уже вернулась?

Правое ухо слышало превосходно, так что она не могла ошибиться. И всё же, судя по звуку, всадник ехал один.

— Да это же капитан Блэквуд! — послушно выглянув в окно гостиной, откуда открывался лучший обзор, доложила горничная. — Вы его примете, мисс?

— Чай, — мигом сориентировалась Эммелин, отставляя нераспечатанное письмо из столицы. — Попроси Льюис поторопиться!

Кровь внезапно прилила к щекам, хотя что ей за дело? Ах, как неловко, что она встречает капитана в одиночестве! Тётушка уехала в Суонси за рождественскими покупками, Брукс отправилась с ней с длинным списком от Эммелин, так что она предвкушала долгий день, посвящённый письмам, книгам и рисованию. Последний приступ головной боли, отдающей в левую челюсть, прошёл три дня назад, так что Эммелин чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы остаться на целый день в компании троих слуг. Гостей она не ожидала, поэтому неожиданный визит, да ещё и в столь дождливый день, застал её врасплох.

Капитану пришлось самому вести вороного скакуна в конюшни: Гарет, единственный конюх и по совместительству кучер миссис Морган, отправился с хозяйкой в Суонси.

Через несколько минут в дверь уверенно постучали.

— Капитан Блэквуд, сэр! — радостно поприветствовала гостя Лиззи, отступая в сторону. — Какой приятный сюрприз! А хозяйки нет дома, — затараторила молодая горничная, принимая из рук капитана плащ, кожаные перчатки для верховой езды и чёрную шляпу с высокой тульей. — Только мисс Тремейн!

Эммелин чуть вытянула шею, но так и не увидела капитана целиком. Только Лиззи, нагруженную верхними вещами гостя. Перчатки, к слову, оказались из хорошей кожи: воспитывая младшего брата, мисс Тремейн научилась превосходно разбираться и в мужской моде тоже. К слову, то, как капитан бездумно и уверенно снял шляпу и перчатки, шагнув в дом, многое сказало Эммелин о его воспитании. Капитан совершенно точно не был простолюдином.

— Какая неудача, — без особого сожаления проронил капитан Блэквуд, передавая Лиззи короткий хлыст. — Тогда проводи к мисс Тремейн. Или миссис Морган потащила племянницу в город в такую непогоду?

— Так испортилось только пополудни, — заступилась за хозяйку Лиззи. — Сюда, прошу, сэр! Капитан Блэквуд, мисс!

Эммелин поднялась, не торопясь отпускать надёжную опору столешницы. Несмотря на дождливую погоду, было ещё достаточно рано, чтобы свет из окна падал на письменный стол, позволяя писать без свечей, но со стороны, верно, казалось, что она сидит в полумраке.

Наверное, поэтому капитан Блэквуд застыл на пороге, разглядывая её с непонятным выражением на лице. Эммелин не возражала, потому что и сама с трудом сдерживала удивление. Человек, появившийся в доме Морвены Морган, ничем не напоминал сурового путника в потёртом кожаном плаще, оказавшего деликатную услугу усталой больной леди у придорожного трактира.

Капитан Блэквуд выглядел как джентльмен. Эммелин даже с трудом его узнала.

Тёмно-синий, почти чёрный сюртук из хорошей шерсти, с длинными фалдами и высокой талией, оказался идеального кроя, подчёркивавший широкие плечи и выправку капитана. Ни галуна, ни вышивки, ни дешёвой показной отделки на рукавах не имелось, зато на светло-сером жилете проступал едва заметный рисунок, а белый шейный платок оказался повязан безупречно, лишь слегка растрепавшись в дороге. Не по последней моде, однако так, как это делали джентльмены лет пять назад – что простительно для приличного человека из уэльской глубинки. Под жилетом угадывалась белая льняная рубашка – насколько могла судить Эммелин, тоже замечательного качества. Как и бежевые облегающие бриджи, и начищенные до блеска высокие чёрные сапоги для верховой езды. Слегка заляпанные из-за дождя, но определённо дорогие, каким позавидовал бы даже братец Артур, ревностно следивший за модой.

Капитан Блэквуд очнулся первым и коротко поклонился.

— Вы замечательно выглядите, мисс Тремейн. Я рад, что вам лучше.

Эммелин подняла на него глаза, отметив, что даже лицо капитана Блэквуда здесь, в сером свете тётушкиного кабинета, казалось моложе и светлее, нежели в придорожной таверне. Капитан явился гладко выбритым, с укороченными бакенбардами, а морская коса, поразившая Эммелин в таверне, почти не угадывалась благодаря умелой укладке.

— Благодарю, намного лучше, — улыбнулась она. — Надеюсь, дорога вас не слишком утомила? Хотя, должна признать, вы выглядите так, словно дороги вообще не способны вас утомить.

Капитан коротко рассмеялся.

— Всё зависит от цели пути, — обронил он туманно. — Ваша тётушка, полагаю, в Суонси? Надеюсь, она не задержится, иначе Гаррет с его умением посадит карету в непроходимую грязь.

Эммелин очнулась, лишь сейчас спохватившись о долге временной хозяйки.

— Вы, должно быть, совершенно промокли! — искренне встревожилась она. — Пройдёмте в гостиную, там камин больше и гораздо уютнее. Лиззи скоро принесёт чай, если только вы не предпочитаете бренди? У тётушки целая коллекция в серванте. Она утверждает, будто ничто не прогревает лучше глотка из заветной фляги! Увы, в её возрасте мне уже совершенно её не переубедить.

Капитан снова улыбнулся, и Эммелин невпопад заметила, что улыбка красила суровое мужское лицо, как будто капитан махом скидывал несколько лет. Даже тёмно-серые глаза светлели – словно луч солнца прорывался сквозь грозовые тучи.

— Боюсь, я приложил руку к маленькой слабости вашей тётушки, — признал он. — Миссис Морган просила меня достать вещицы для личного пользования, и я никак не подозревал, что это маленькое увлечение выйдет из-под контроля.

— О, не настолько всё плохо, — поспешно заверила Эммелин. — Тётушка достаёт «заветную флягу» только по вечерам и строго отмеряет глотки. Но это всё равно чаще, чем полагается леди, вы не находите? Пройдёмте, — с улыбкой повторила она приглашение. — В гостиной нам будет гораздо удобнее.

— Сожалею, что оторвал вас от писем, — скользнув взглядом по столешнице, на которой красовалась стопка нераспечатанных вестей из Лондона, проронил капитан.

— Вы спасли меня, — успокоила Эммелин, проходя мимо капитана в холл, а оттуда – в гостиную. — Некоторые из отправителей вообще не должны были знать моего адреса. Полагаю, это Артур разболтал. Мой брат, — пояснила зачем-то Эммелин, оборачиваясь к капитану.

Тот ждал, пока мисс Тремейн присядет первой, и лишь затем, по настоянию хозяйки, занял кресло у огня.

— Как жаль, что тётушка уехала в Суонси, — положила начало светской беседе Эммелин, пока Лиззи и Льюис звенели посудой на кухне, торопясь собрать поднос. — Полагаю, она вернётся часа через два. Вы ведь отужинаете с нами, капитан Блэквуд? Льюис обещала чаудер – это ирландский суп, знаете? – и рыбный пирог.

— Не планировал вас стеснять. Я заехал прежде всего справиться о вашем здоровье, но на ужин обещал заглянуть к преподобному Прайсу. Вы, я надеюсь, уже знакомы?

— Ну разумеется! — не удержалась от улыбки Эммелин. — Ведь мистер Прайс – очень хороший друг миссис Морган!

Капитан Блэквуд правильно истолковал искру веселья в её глазах.

— Не переживайте, — сдержанно улыбнулся он. — Эдвард Прайс – действительно хороший человек. Он служил флотским капелланом ещё при вашем дяде. Там мы и познакомились. Это самый порядочный человек, которого я встречал – не считая вашего дяди, разумеется. Когда мы встретились уже здесь, в Оксвиче… для нас обоих это стало неожиданностью. Но я рад, что у меня остался друг из той… далёкой жизни. Если бы я кому и доверил вашу замечательную тётушку, мисс Тремейн, то только ему.

— В таком случае и я доверюсь вашей рекомендации, капитан, — улыбнулась Эммелин. — Я рада, что у тётушки появился близкий друг.

— Я тоже, — задумчиво кивнул Блэквуд. — Хоть я и не застал самой трагедии, но мне всегда казалось, что миссис Морган жила скорее по привычке, нежели из искреннего желания жить. До самого появления Эдварда в Оксвиче. Я нисколько не преуменьшу, если скажу, что он буквально вернул её к жизни. У него это всегда прекрасно получалось. В этом весь Прайс…

— Важное качество для священнослужителя, — согласилась Эммелин.

Их прервала Лиззи, ворвавшаяся в гостиную с гружёным подносом. Чайным набором дело не ограничилось: в отличие от мисс Тремейн, кухарка хорошо знала вкусы и аппетиты мужчины комплекции и профессии капитана Блэквуда, так что на подносе возвышалась гора бисквитов, куски пирога, тарелка с сыром и ветчиной, хлеб с маслом и ваза с фруктами.

— Миссис Морган не простит, если мы отпустим капитана голодным, — передала слова кухарки Лиззи, быстро ретируясь из гостиной.

Капитан Блэквуд рассмеялся, качая головой, а Эммелин внезапно поняла, что «мы знакомы» не совсем точно описывало отношения тётушки и капитана. Последнего тут хорошо знали и любили, раз старались получше накормить и удержать до приезда хозяйки. Уж не приударял ли за богатой вдовой отставной капитан? Хотя… если он друг преподобного Прайса…

С другой стороны, Эммелин прожила достаточно столичную жизнь, чтобы с горечью признавать – ни дружба, ни даже десять лет разницы в возрасте не служили помехой, когда речь шла о деньгах и состоянии. Миссис Морвена Морган никогда не слыла светской дамой или даже красавицей, но умела себя подать так, что от мужчин, по её уверениям, отбою не было. Даже сейчас, в свои почтенные годы, выбираясь в свет лишь по большой надобности, миссис Морган вызывала мужской интерес и женские пересуды, а уж выйти замуж после гибели супруга и детей богатая вдова могла не единожды.

И всё-таки, то и дело ловя внимательные взгляды капитана Блэквуда на себе, Эммелин никак не могла поверить в корыстные намерения гостя. Либо капитан давно не бывал в женском обществе – едва ли, с учётом, с какой лёгкостью он держался в её присутствии – либо не считал необходимым скрывать свой интерес.

Это удачно, что Брукс уложила её непослушные локоны в подобающую причёску перед самым отъездом. И что Эммелин догадалась накинуть кружевную шаль на домашнее платье, как только Лиззи предупредила о госте. Молодость, проведённая в лучших салонах Лондона и Бата, научила её отличать искренний мужской интерес от напускного. Последнего всегда случалось больше – кто не прочь заполучить богатую наследницу с личным состоянием?

Однако в этот раз она наверняка обманывала себя. Кому нужна старая дева, к тому же, больная и немощная? Ни родить наследников, ни насладиться красотой юности… только и надежд, что скончается пораньше и оставит супруга с приличным состоянием и честным званием неутешного вдовца. Такие быстро находят следующую партию, моложе и милее сердцу. И всё же капитан не выглядел человеком, нуждающимся в деньгах.

— Значит, вы служили под командованием адмирала Тремейна? — разлив чай, положила начало беседе Эммелин, спасаясь от собственных мыслей и неотрывного взгляда капитана. — Расскажите же!

— Не непосредственно, мисс Тремейн, — медленно, словно продумывая каждое слово, отозвался капитан. — Возможно, я неточно выразился в нашу прошлую встречу. Некоторое время моё судно выполняло поручения для эскадры вашего дяди.

— Так вы служили во флоте?

— Я служил вашему дяде.

Эммелин знала, что это не совсем и не всегда одно и то же, но туманный ответ капитана ей не понравился. Это озадачивало. Из писем дяди и его военных баек она знала названия его кораблей, кампании, в которых адмирал Тремейн побывал лично, и даже помнила некоторых офицеров, служивших под его началом. Капитана Блэквуда она не припоминала. А ведь если благодаря адмиралу капитан получил свой чин, то должен был сильно отличиться в том печально известном бою. И дядя наверняка его отмечал бы неоднократно. И в списках офицеров, как и в адмиралтейских записях капитан числился бы, так что ложь такого масштаба было бы легко вскрыть. Но Эммелин не помнила никакого Блэквуда.

И всё же капитан был близким другом тёти, а ведь тётушка наверняка прекрасно знала офицеров своего кузена, с кем поддерживала тёплые отношения всю жизнь. Возможно, даже побольше самой Эммелин, любимицы адмирала Тремейна.

Рассудив, что не стоит продолжать тему, которая доставляла столь очевидные затруднения гостю, Эммелин решила обо всём допросить тётушку, как только та вернётся.

— Не могу представить вас капитаном торгового или вспомогательного судна, — покачала головой Эммелин, сворачивая разговор в безопасное русло.

Капитан Блэквуд лишь кисло улыбнулся.

— И тем не менее, сейчас я занимаюсь исключительно морским бизнесом. Перевозки грузов по бристольскому каналу и вдоль побережья. Владелец нескольких каботажных судов и прочей скуки, совершенно не интересной для обсуждения в светской беседе с леди. Признаюсь, для меня тоже.

— Рвётесь в бой с Бонапартом? — понимающе улыбнулась Эммелин. — Мой дядюшка тоже не мог долго усидеть на суше. Всё рвался в море, а когда был вынужден сойти на сушу – рассекал всю Британию по делам королевской важности. Неугомонный – так звали его в семье! Даже тётушка признаёт, что таким, как он, создавать семьи противопоказано. Он нежно любил нас с Артуром и двоюродных племянников со стороны тётушки, но своих детей у него так и не случилось. А вы, капитан? Никогда не хотели создать семью?

Капитан Блэквуд медленно кивнул, забыв про дымящуюся чашку в ладонях.

— Всегда хотел. А потом случилась жизнь… странная жизнь, мисс Тремейн. И я забыл, чего хотел, на долгие годы. Это увлекательная история. Когда-нибудь я вам её обязательно расскажу.

Эммелин глянула на помрачневшее лицо капитана и зачем-то сказала:

— Вы можете мне доверять, капитан. Если я и проживу дольше, чем рассчитываю, то мне всё равно некому передавать ваши секреты.

— Я видел пачку писем на столе, — предупредил Блэквуд, но серые глаза вновь посветлели.

Эммелин рассмеялась, отмахиваясь от шутливых предположений.

— Уверяю, моих адресатов ваши жизненные скитания мало заинтересуют! Они слишком заняты собой. Вот разве что Анна Пембри, но она ангел, а не человек. Всегда думает только о других. Ей пришлось пойти в гувернантки из-за затруднительного положения, но мы так прекрасно дружили в пансионе… Подумываю о том, чтобы пригласить её погостить сюда, если семья её отпустит, и тётушка согласится.

— Уверен, миссис Морган не откажет, — заверил капитан. — Если ваша подруга хоть немного похожа на вас, то дом превратится в обитель ангелов.

Эммелин рассмеялась и покачала головой.

— Вы льстите мне, капитан! Это лишь оттого, что вы плохо меня знаете. Поверьте, я не отличалась кротостью нрава в прошлой жизни. До болезни.

Капитан Блэквуд взглянул на неё с новым интересом.

— Правда? Простите, но мне сложно поверить. Расскажите же.

— О, мне уже нечего стыдиться! Я буду говорить, а вы – отдавать должное стараниям Льюис, иначе меня здесь не простят. Вы в этом доме, как оказалось, желанный гость.

Капитан Блэквуд коротко улыбнулся и без долгих уговоров потянулся за угощением. Проницательная Льюис оказалась права, накладывая на поднос всё, что нашлось на кухне: после нескольких часов дороги капитан Блэквуд проголодался достаточно, чтобы не смущаться компанией одинокой леди. А может, не слишком рассчитывал на разносолы в доме мистера Прайса.

Эммелин использовала короткую заминку, чтобы собраться с мыслями. Скрывать ей было нечего, но с чего начать? Компания капитана Блэквуда не тяготила; в нём ощущалось то безмятежное, гранитное спокойствие, которое отличает человека, давно пережившего личный апокалипсис. Как скала, источенная волнами и ставшая лишь крепче и неприступнее, так и капитан взирал на плещущее у его ног море жизни и прибивавшиеся к нему корабли. Заботы мельтешащих на палубе людей кажутся прибрежным скалам смешными; и всё же они готовы выслушать каждого. Эммелин подсознательно чувствовала, что такого, как капитан Блэквуд, удивить сложно, и тем необычнее казался его неподдельный интерес к её жизни. Что может быть будоражащего в скучном прозябании старой девы?

— Наши родители умерли тринадцать лет назад, — заговорила Эммелин, грея яблоко в ладонях. — Мне тогда исполнялось двадцать два, а Артуру – всего пятнадцать. Как ни прискорбно это признавать, но смерть родителей уберегла меня от скоропалительного брака с недостойным человеком. Да-да, капитан Блэквуд, в те времена я ещё ошибалась в людях! — через силу рассмеялась Эммелин. — Видите ли, родители баловали меня, так что я отказала трём достойным кандидатам в мужья ещё в юности. Только когда мне исполнилось двадцать, маменька начала беспокоиться. О, я давала для того все поводы! Меня больше привлекали балы, платья, породистые скакуны, экипажи, чаепития, прогулки и друзья, нежели мужчины. Я не хотела замуж и желала лишь наслаждаться подарками судьбы, хотя и понимала, что отец не оставит мне наследства, а у матери не имелось независимого капитала. Так что по достижении двадцати одного года я, как послушная дочь, наконец отнеслась к вопросу замужества серьёзно. И судьба послала человека, который чем-то меня очаровал. Я легкомысленно дала согласие на брак. Лорд Вейл красиво ухаживал, был интересным собеседником и ничем не напоминал предыдущих ухажёров. Можно сказать, меня обманула его маска респектабельного, умного мужчины. Мне казалось, у него я смогу многому научиться, ему не стыдно позволить себя вести в жизни, ведь он опытнее и мудрее… Никогда прежде я так не ошибалась! Жить надо только своим умом, и я поняла это, увы, слишком поздно.

— Лорд Вейл, — медленно повторил капитан. — Его покойный отец – виконт Себастиан Вейл?

— Верно! Вы знакомы?

Едва заметное движение головой, которое лишь с натяжкой можно истолковать как подтверждение.

— Как же сын Себастиана упустил такую восхитительную невесту? — потянувшись за вторым куском пирога, ровно спросил капитан.

Серые глаза потемнели, словно набежавшие тучи закрыли грозовое небо. Эммелин не могла отделаться от чувства, будто капитан Блэквуд вновь переводит тему, но послушно продолжила:

— Когда родители погибли – о, я так и не рассказала? Они ездили сюда, в Оксвич, чтобы проведать вдовую кузину отца. Это всё, что я тогда знала о миссис Морган! Она была вдовой уже несколько лет, только вернулась из Европы, и отец отзывался о ней строго и осуждающе. В тот год он поехал с матерью, чтобы в последний раз убедить её переехать поближе к семье и «перестать чудить». Из писем тётушки я знаю, что они распрощались не слишком хорошо, отец так и не переубедил её переехать в Лондон, нанять компаньонку или хотя бы не ездить больше в Европу в одиночку, с одной лишь камеристкой. Отец погнал карету в тот же вечер обратно в Лондон, но они даже не доехали до Суонси. Глупое дорожное происшествие! Уставшие лошади напугались грозы и понесли, карета перевернулась на мосту на подъезде к Суонси и сорвалась с насыпи. Мать погибла сразу, а отец – на следующий день, так и не пережив травм. Миссис Морган винила себя за их ссору, и так началась наша переписка длиною в тринадцать лет. Каждый год она звала нас с Артуром на Рождество к себе, но в те времена мне было не до праздных визитов. Ведь для начала, я расторгла помолвку с лордом Вейлом.

— Представляю, как он расстроился, — так же ровно заметил капитан, накладывая сыр и ветчину поверх хлеба с маслом.

— О, не то слово. Точнее, слишком слабое для такого человека, как Адриан Харкорт, будущий виконт Вейл. Он пришёл в ярость и не принимал моего отказа. Я и поверить не могла, что Адриан… что лорд Вейл способен на непристойный крик! Он всегда казался таким спокойным, даже холодным… Моя подруга Анна Пембри всегда удивлялась, что я вообще в нём нашла. Что ж, в тот вечер я наконец разделила её удивление. Ведь лорд Вейл – не представляете, капитан! – буквально кричал на меня! Утверждал, будто это позор, и что о нашей помолвке уже писали в газетах, и что я растопчу собственную репутацию и запятнаю его имя. И что Артур уже не ребёнок и не нуждается в няньке. Слава всем святым, что я провела эту неприятную беседу в собственном доме. Какой мог бы получиться скандал! Лорд Вейл настолько забылся, что швырнул вазу с цветами, которые сам же и принёс, в стену, перевернул столик с моим вышиванием, разбил мольберт, разбросал краски и схватил меня за руки. Не знаю, что он намеревался сделать дальше, ведь к счастью, на шум вбежали слуги и перепуганный Артур, который приехал домой из Итона на похороны родителей и задержался на пару недель. Лорд Вейл покинул наш дом и не появлялся там долгие годы.

— Вы уклонились от пули, мисс Тремейн, — после секундного молчания проронил капитан. — Иными словами, вам очень повезло, что вы разорвали помолвку. Представьте, во что превратилась бы ваша жизнь, если бы вы целиком и полностью зависели от этого человека. Я повидал разные судьбы, и с уверенностью могу утверждать, что мужья поднимают руку на жён как в бедных коттеджах, так и в богатых особняках за закрытыми дверьми. Но, если позволите деликатный вопрос, что вам подсказало так поступить? Ведь вы, по вашему утверждению, были очарованы этим человеком?

Эммелин сокрушённо покачала головой.

— И мне глубоко стыдно за собственную близорукость. Однако в этом нет секрета: то, что я принимала за любовь, для лорда Вейла оказалось не более, чем выгодной сделкой и желанием обладать, а не любить. Я разочаровалась в нём. Да, пожалуй, это точное слово. Разочарование убило симпатию, а затем перешло в глубокое презрение, и всё это случилось в один день после смерти родителей.

Капитан Блэквуд покачал головой, но не вставил ни слова, позволяя ей выговориться – впервые за долгие годы. Странно, но рядом с ним Эммелин ощущала себя в полной безопасности. Она видела его второй раз в жизни, знала лишь по рекомендациям тётушки, но доверяла достаточно, чтобы не краснеть сейчас от неловкости. С таким, как капитан Блэквуд, не страшно оставаться наедине – ни старой деве, ни даже юной леди. В отличие от лорда Вейла.

— И здесь я снова должна благодарить покойного дядю. Адмирал Тремейн успел на похороны брата и невестки и остался с нами, чтобы заняться делами. По закону, адмирал стал официальным опекуном Артура, а я осталась приживалкой в доме несовершеннолетнего брата. Именно в один из таких дней, когда дядя разбирал бумаги отца в его кабинете, к нему и явился лорд Вейл – тогда ещё просто Адриан Харкорт, ведь старый лорд, виконт Себастиан Вейл, был ещё жив. Я только пришла с прогулки, узнала, что мой жених у нас, побежала в кабинет, даже не сменив платья, и услышала, как Адриан обсуждает условия брачного договора с моим дядей! Капитан Блэквуд, со дня похорон не прошло и недели! А будущий лорд Вейл уже торговался за мои деньги, выбивая максимально выгодные для себя условия. Когда я вошла в кабинет, молча посмотрела на него и вышла, у него достало совести последовать за мной, однако первым, что он сказал, было почти вульгарное: «Эммелин, мы ведь оба знали, что этот брак выгоден нам обоим». Можете считать меня глупой, капитан, но я этого не знала. Я считала, он меня действительно любит, а для него это оказалось выгодной сделкой. В тот момент я была столь подавлена, ведь я только потеряла родителей, а теперь поняла, что и жених меня любит лишь условно, что позорно расплакалась. До сих пор презираю себя за эту слабость!

Капитан Блэквуд подался вперёд, мягко коснувшись её руки и тотчас отдёрнув пальцы. Порывистый жест, столь тёплый, но столь интимно-неприличный, почти обжёг кожу, бросив румянец на скулы. Что она, в самом деле? Капитан только выражал поддержку, и ничего более. Уж теперь-то она знала, с каким мужчиной безопасно находиться в одной комнате.

— Слаб не тот, кто не плачет. А тот, кто боится своих слёз.

Эммелин слабо улыбнулась, с досадой осознавая, что левый уголок губ опять не слушается, да ещё и приходится смаргивать влажную пелену с глаз.

— Если бы вы оказались в тот роковой день в нашем доме! Как ваши слова утешили бы бедного Артура! Ведь лорд Вейл сказал совершенно иное. Слушайте: увидев мои слёзы, лорд Вейл увлёк меня в одну из комнат, заперев дверь изнутри. Я была настолько опустошена, что не сразу поняла двусмысленность положения. Да и мой жених сменил тон с холодного на понимающий. Он говорил вроде правильные слова, вроде утешал, но меня трясло всё сильнее. Тогда он… простите, капитан… принялся целовать меня, увлёк на диван… Я просила его прекратить, пыталась вырваться, но он не пускал. На мои слабые возражения о том, что такое поведение неподобающе, он обронил странную фразу: «мы всё равно скоро поженимся, никто не узнает». В тот день я ещё не понимала, что именно никто не должен узнать, но хорошо помню, как меня отрезвили его слова. Словно холодный дождь в июльскую жару. Я вырвалась, потребовала открыть дверь, а он всё сидел на диване и усмехался. Спрашивал, неужели я покажусь в коридоре в столь двусмысленном виде? С растрёпанными волосами, в смятом платье… Эдак мне придётся не идти, а бежать под венец на любых условиях, чтобы замять скандальную сцену! Не могу передать, что я пережила в те минуты. Это было гадко, грязно, унизительно! К счастью, я взяла себя в руки и не поддалась на угрозы. Когда лорд Вейл отказался открыть дверь, я заколотила в неё со всех сил, и она распахнулась. На пороге стоял Артур, мой дорогой брат, растерянный, в слезах. Артура сильно потрясла смерть родителей, он оплакивал их наравне со мной, и я не находила и не нахожу в том ничего предосудительного! А лорд Вейл поднялся с дивана, прошёл мимо нас и презрительно бросил брату: «Ваш отец, должно быть, надеялся оставить после себя мужчину. Что ж, если вы собираетесь стать главой семьи, начните хотя бы с того, чтобы держать себя в руках. Не заставляйте меня жалеть вашу сестру ещё и за то, что ей достался такой брат. Полно, мистер Тремейн, вы ведь наследник! Постарайтесь хотя бы выглядеть им». Сейчас я понимаю, что лорд Вейл мстил Артуру за мой отказ, и увы! Артура это сильно подкосило. Лорд Вейл не мог сделать ничего хуже, чтобы окончательно убить мою любовь. Жестокость к слабому… помилуйте, капитан Блэквуд, Артуру едва исполнилось пятнадцать!

— Мерзавец, — без выражения согласился капитан Блэквуд. — Вы расторгли помолвку сразу после этого?

— Да! Я пригласила лорда Вейла на следующий же день, чтобы сообщить о своём решении. Дядя одобрил: ему не понравился мой жених. Не знаю, что творилось в голове у Адриана, однако он явился с букетом, радостный. Полагаю, считал, что я позвала его мириться? Что за вздор! Покидая наш дом, лорд Вейл заявил, что теперь, когда отец наш мёртв, так и не определив суммы моего приданого, никто из приличных женихов не сделает мне предложения, и я умру старой девой! Он оказался прав – наполовину. Возможно, я и умру старой девой, но предложения мне делали ещё не единожды. Сейчас в это трудно поверить, капитан, но когда-то я была весьма недурна собой!

Капитан Блэквуд даже не улыбнулся.

— Нет. В это совсем не сложно поверить.

Потянувшись за бисквитом, он добавил почти меланхолично:

— К сожалению, вы и сейчас слишком хороши.

Эммелин ощутила, как к щекам приливает краска, и поспешно отмахнулась.

— Не стоит лести, капитан! Мне тридцать пять; я уже не представляю собой ничего экстраординарного. Но в те года – не скрою! – мне льстило внимание мужчин. Потому что новости о моём успехе доходили до лорда Вейла, и я испытывала низменное удовольствие в том, чтобы представлять его лицо каждый раз, когда мисс Тремейн отказывала очередному претенденту. Это – и новость о том, что адмирал Тремейн сделал меня своей наследницей. К слову, дядя так поступил именно после случая с Вейлом, чтобы я больше никогда не нуждалась в посредственных знакомствах и сомнительных женихах. Благослови Господь его щедрую душу! Теперь у меня имелось независимое состояние, намного больше того, на что рассчитывал будущий виконт Вейл. Увы! Помолвка с ним обожгла меня настолько, что я в каждом воздыхателе видела или коварного искусителя, или охотника за приданым. Я наслаждалась мужским вниманием, даже, к стыду своему, провоцировала его, зная, что не дам ни шанса несчастному влюблённому. Видите, капитан, я не лгала: я не отличалась ангельским нравом.

— Но вы честно им отказывали. Любой джентльмен понимает слово «нет» и не держит зла на даму. Сердечные дела не поддаются принуждению.

Эммелин грустно улыбнулась, внимательно посмотрев на капитана. Блэквуд оставался спокоен, даже принял очередную чашку чая из её рук. Ни осуждения, ни косого взгляда. Возможно, тётушка и права, принимая его с таким гостеприимством в собственном доме. Капитан Блэквуд располагал к откровенным разговорам, при этом Эммелин была уверена: дальше него эта история не пошла бы.

— Если бы все джентльмены придерживались этого принципа, — вздохнула она. — Увы, лорд Вейл понял мои отказы другим соискателям превратно. Спустя год он вновь возобновил общение. Я не желала скандала, поэтому поддерживала необязывающие беседы в залах у общих знакомых, но и только. К себе мы Вейлов никогда не звали: Артур был ещё юн, а я слишком переживала о наших финансах, чтобы устраивать пышные приёмы. Моё мнение о лорде Вейле не переменилось, только ухудшилось. До меня дошли слухи о некоторых нелицеприятных поступках Адриана, и, хотя я не верила сплетням, я подозревала, что в его отношении те могли оказаться правдивыми. С каждым днём я укреплялась в мысли о том, что лорд Вейл один из тех мужчин, с кем не рекомендуется оставаться наедине юным леди!

— Юным леди не рекомендуется оставаться наедине с любым мужчиной, — улыбнулся капитан Блэквуд. — Только если он уже окончательно стар. Как, по-видимому, я, раз вы не побоялись впустить меня в дом.

Эммелин делано возмутилась.

— Напрашиваетесь на комплименты, капитан?

— Никогда! Я возлагаю на окружающих тяжёлую обязанность делать это за меня.

Эммелин рассмеялась, всплеснув руками.

— Вы сейчас совсем, как мой дядя! Если похвала запаздывала, он умел очень тактично напомнить, за что именно его следует похвалить!

Теперь рассмеялся капитан Блэквуд – так искренне, что Эммелин окончательно убедилась, что он действительно знаком с живым нравом адмирала Тремейна.

— Помню, как адмирал начинал свои знаменитые байки после бокала портвейна: «Я, разумеется, ничего особенного не сделал» – и затем ему оставалось лишь дождаться аплодисментов, — припомнил капитан Блэквуд.

— Всё так, — бросив на капитана быстрый взгляд, подтвердила Эммелин. — Его скромность всегда входила в комнату первой и немедленно требовала свидетелей. Вот только дядя терпеть не мог портвейн.

— Только если тот был моложе двадцати лет, — педантично уточнил капитан Блэквуд, переходя на фрукты.

Эммелин помолчала, пока капитан выбирал горсть орехов из вазы.

— Вы, кажется, действительно хорошо знали моего дядю, — наконец проронила она. — Адмирал действительно жаловал лишь портвейн двадцатилетней выдержки. Простите, капитан, но теперь вы не убедите меня, что служили лишь на вспомогательном судне.

Капитан Блэквуд не стал ни оправдываться, ни сбегать от пристального взгляда Эммелин. Спокойно прожевав орехи, он спросил:

— Вы не закончили рассказ, мисс Тремейн. Что лорд Вейл? Оставил вас в покое?

— А вы мастерски переводите тему, — вынужденно усмехнулась Эммелин. — Но я не стану вам пенять. Лорд Вейл был уже помолвлен, но сделал мне повторное предложение, утверждая, что готов разорвать помолвку ради моей руки. Разумеется, он снова получил отказ, после которого женился на невесте в рекордно короткие сроки. Поговаривали, будто у них имелась причина для спешки, но уверена, это лишь сплетни. Знаете, что самое поразительное? Лорд Вейл продолжил со мной общение! Даже после двух отказов, даже несмотря на семейное положение! Он приглашал нас с Артуром к себе на приёмы, пытался сблизиться с братом… Он, в конце концов, продолжил мне писать – ничего предосудительного, разумеется, но сам факт скандален! Поздравления с особыми датами, справление о делах, о здоровье… Его письмо и сейчас лежит на том столе, — Эммелин кивнула в сторону кабинета. — И нет, я не собираюсь на него отвечать! Теперь-то это совершенно невозможно – его супруга умерла в прошлом году после тяжёлых родов, и общаться с вдовцом я не могу. Это же верх неприличия, и лорд Вейл это прекрасно понимает! Такое ощущение, что он вновь пытается меня скомпрометировать этими письмами, но зачем? Спустя столько лет! Почему он просто не оставит меня в покое? Я не понимаю этого человека и не желаю понимать. Я строго наказала Артуру не давать ему мой адрес. Неужели брат ослушался? И это несмотря на их прохладные отношения!

Капитан Блэквуд бросил задумчивый взгляд вначале на раскрасневшуюся Эммелин, затем покосился на затухающий огонь и подбросил дров в камин. В воздух взмыло крошечное облачко дыма и пепла, а затем огонь разгорелся ярче и веселее. Эммелин всё равно поёжилась, кутаясь в шаль.

— Если я правильно понял личность Адриана Вейла, то он из тех, кто болезненно воспринимает любой отказ, — медленно заговорил капитан. — Для него женщина, особенно уже обещанная ему, не имеет права изменить решение. Если раньше он считал вас лишь привлекательной добычей, то теперь ему просто снесло голову. Своим отказом вы разожгли в нём пламя – увы, вовсе не любви, но маниакального, исступлённого желания обладать. Вам просто не повезло. Что же, он не отступился даже тогда, когда с вами случилась… неприятность?

Эммелин коротко рассмеялась.

— Неприятность – не совсем правильное слово, капитан. Два года назад я заметила, что стала глуховата на левое ухо. Я показалась врачу, но тот ничего не заметил. Сказал, идеальная ушная раковина. Прописал какие-то отвары и травы. Я показалась ещё некоторым врачам с тем же успехом. Слух падал, но меня это не слишком беспокоило. Затем начались головные боли. Год назад со мной случился удар – так сказали доктора. С тех пор левая половина тела слушается крайне скверно. Бывают дни, когда я чувствую себя превосходно, но затем дни сменяются неделями, когда я попросту не могу встать с постели, согнуть ногу или работать левой рукой. К счастью, я правша. Головные боли приходили и уходили приступами. С этим я тоже смирилась. Но затем начались проблемы с лицом.

Капитан Блэквуд задумчиво кивнул.

— Я заметил. Левый уголок губ у вас почти не движется. А когда движется, то отстаёт от правого.

Эммелин опустила голову.

— Я ведь говорила, капитан. Теперь я не представляю собой ничего экстраординарного.

Капитан смотрел на неё внимательно, почти неотрывно.

— Вам кажется, мисс Тремейн. Вы даже очень экстраординарная леди.

Эммелин вынужденно рассмеялась.

— В мои планы не входила работа в ярмарочном балагане на шоу человеческих диковин, капитан.

— Нет ничего тяжелее привычки к счастью, когда счастье кончается, — ровно согласился Блэквуд. — Вы обладали красотой, богатством и здоровьем. И потеряли только здоровье. У многих при этом нет ни комфорта, чтобы жить, ни роскоши, чтобы умереть. Как бы ни было тяжело, считайте не потери, а то, что у вас осталось. Уверен, вам есть, за что благодарить судьбу.

Эммелин ответила на долгий взгляд капитана.

— Поправьте, если ошибаюсь, но мне кажется, вы не слишком-то следуете тому, что сами проповедуете.

Блэквуд рассмеялся, поднимая ладони вверх.

— Виновен! Наставлять других и вправду легче, чем следовать собственным советам. Но мне всё же легче вашего: я так и не получил того, к чему стремился. Не получив, мы теряем только надежду. Потеряв, мы теряем часть себя. Знаете, как говорят? Отсутствие можно вообразить иначе. Утрата всегда имеет лицо.

— Звучит не слишком жизнеутверждающе, капитан.

— Зато честно, — не согласился Блэквуд. — Я перестал себя обманывать годы назад. Судьба бывает милосердна, когда отказывает сразу, и жестока, когда сперва позволяет привыкнуть. То, чего у нас не было, мы оплакиваем воображением. То, что потеряли – памятью. Мне нечего помнить, мисс Тремейн. Я уже почти забыл, о чём мечтал.

Повисла тягостная тишина. Эммелин подумала, что капитан темнит, и потери в его жизни всё-таки имелись. Настолько тяжёлые, что он предпочёл забыть, нежели помнить. Если случилось бы иначе, то боль сейчас не плескалась бы глухой, непримиримой волной в груди капитана Блэквуда. Неимение оставляет только пустоту; потеря оставляет рану. Что же так ранило загадочного капитана?

Определённо, тётушка не отвертится от настойчивых расспросов!

— Почему вы приехали в Уэльс, мисс Тремейн?

— О, это вопрос, который мне задают во всех письмах, — с готовностью подхватила тему Эммелин, чтобы только уйти от тяжёлого молчания. — Оливия – это моя невестка, жена брата — переживала, чтобы дети не видели угасания тётушки, ведь от лечения лондонских врачей мне становилось только хуже. Я это понимала и не возражала. В те дни я настолько устала от собственной болезни и головной боли, что идея уехать подальше и спокойно умереть показалась мне спасительной. Избавление от мучений – что может быть лучше? Разумеется, я скучаю по племянникам и брату, но так будет лучше для всех.

Капитан Блэквуд деликатно помолчал несколько секунд, затем спросил:

— И как вы чувствуете себя сейчас, мисс Тремейн?

Эммелин честно задумалась.

— По правде, гораздо лучше, капитан. Тётушка очень ко мне внимательна – право, даже не представляю, что делала бы, если бы мне оказались не рады в этом доме. Пришлось бы уезжать и снимать коттедж где-нибудь в Бате или возвращаться в родовое поместье в Девоне, но мне бы очень этого не хотелось. Я стала тяжело переносить дорогу, и как бы я преодолела ещё один долгий путь, просто не представляю. Уж это вы должны прекрасно помнить, капитан! Я вам очень благодарна за помощь там, у трактира…

— А я – за возможность её оказать, — галантно ввернул Блэквуд, и Эммелин снова убедилась: этот странный человек происходил из джентри, и никак не ниже. Пусть загрубевшее под уэльскими ветрами и закалённое морем лицо и служило ему отличной маской для ведения торговых дел, но Эммелин прожила жизнь рядом с джентльменами из высшего общества, и даже они не бывали столь образованы и деликатны, как уэльский капитан. — Надеюсь, у нас вы окончательно поправитесь. Что станете делать, когда это произойдёт?

— Что за фантазии, капитан? — рассмеялась Эммелин. — Не скрою, сладкие и желанные, но совершенно невозможные. Доктора говорят, это болезнь мозга, а такое не лечится. Всё, что происходило со мной до того, как тело стало чужим, стало бесконечно далёким – словно мир, к которому я никогда и не принадлежала. Случись чудо, я не думаю, что сумею в него вернуться. Нельзя зайти в ту же реку дважды, помните? Вот и я не буду знать, куда мне плыть.

— Любому фрегату, даже самому прекрасному и быстроходному, нужен капитан.

Эммелин не сразу нашла, что ответить на двусмысленную фразу, и потому звук подъезжающего экипажа стал спасением. Через несколько минут дверь распахнулась, и в дом ворвалось стихийное бедствие по имени Морвена Морган. Миссис Морган ругалась на Гарета, на дождь, на какие-то отсутствующие ткани, на закрытые лавки, дурной кофе в чайных комнатах Суонси, Брукс, которая долго копошилась со своим списком, и, наконец, на капитана Блэквуда, который не соизволил предупредить о визите, а ведь мог бы вначале помочь им с покупками, и отчего он торопится вдруг сбежать, не казнить же его тут будут, и что за еда для мужчины эти жалкие сандвичи, неужели Блэквуд надеется, что мистер Прайс накормит его лучше, так вот пусть не надеется, потому что кухарка у преподобного не то чтобы мечта любого гурмана, и они оба ожидаются завтра на ланч, сразу же после службы, без всяких отговорок!

Капитан Блэквуд откланялся так поспешно, словно и впрямь сбегал с собственного трибунала. Эммелин улыбнулась ему на прощание и затем весь вечер слушала бурные рассказы тётушки об их поездке, мыслями пребывая где-то очень далеко.

Это правда, что каждому фрегату нужен свой капитан. Но правда и в том, что капитану без фрегата ещё хуже.