Возраст гусеницы
Возраст первый
Меня зовут Ноа. Месяц назад мне исполнилось восемнадцать. Неделю назад умерла моя мать. Вчера я узнал, что меня не существует.
1
В ту ночь, когда меня настигло официальное совершеннолетие, мне приснился сон, который часто преследовал меня. Каждый раз, увидев его, я потом несколько ночей не мог заставить себя заснуть. При одной мысли о том, что опять попаду в этот кошмар, мои легкие отказывались расширяться, впуская в себя газовую смесь, без которой невозможна жизнь. Организм не желал повиноваться рассудку, и как только я соскальзывал на волнах усталости в зыбкое небытие, еще большая волна выталкивала меня на поверхность, заставляя судорожно вздрагивать и хватать ртом непослушный воздух. Так повторялось снова и снова, будто, стоило закрыть глаза, кто-то клал мне на лицо невидимую подушку и прижимал мягко, но настойчиво, пока я не начинал корчиться в постели, как выброшенная на берег рыбешка.
В этом сне я всегда был ребенком. Маленьким ребенком. И держал в руках коробку для ланча. Она была жестяной, с тронутыми ржавчиной петлями. Краска на крышке облезла настолько, что рисунок стал едва различимым: что-то вроде зеленого лохматого монстра на голубом, с блестящими металлическими прорехами, фоне. Я представлял себе, что небо в мире, где жил монстр, было железным, и сам он, наверное, тоже имел стальной скелет – робот, приставленный охранять сокровища, спрятанные под голубой крышкой.
Внутри коробки громыхало и звонко стучало, стоило ее потрясти. Я знал, что это. Камушки. Круглые, овальные, и с острыми краями; плоские и выпуклые; цельные и с дырочкой внутри; одни гладкие, словно отполированные, а другие – шероховатые и зернистые на ощупь. Некоторые из камней были белыми, некоторые – розовыми с цветными прожилками, другие зеленоватыми, сизыми или сиреневыми. Самые красивые из них сверкали и переливались радужными искрами, когда их доставали на свет. Мне нравилось думать, что это самые всамделишные бриллианты.
Во сне я сидел на полу и любовался ими. Вынимал из жестяного домика один за другим, спасал от зеленого камнеглота, живущего на крышке, и раскладывал на ковровом ворсе так, чтобы солнечные лучи зажигали скрытую в камне радугу.
А потом, как всегда, все вдруг резко менялось. Солнечный свет гас. Я оказывался внизу, в полумраке у подножия лестницы. И знал, что сделал что-то не так. Совершил что-то очень-очень плохое. Гораздо хуже, чем напрудить в штаны, хотя я чувствовал, что описался.
Становилось совершенно тихо – той тишиной, какая бывает, если выключить на кухне вытяжку, выдернуть шнур пылесоса из розетки, закрыть окно, выходящее на шумную улицу. Той тишиной, какая наступает, когда что-то прекращается.
Раскрытая жестяная коробка валялась на полу рядом с мной. Чудесные камушки рассыпались повсюду. Они лежали яркими кругляшками эмэндэмс на ступеньках лестницы, сверкали на паркете. Один, полосатый от прожилок, с дырочкой насквозь, подкатился совсем близко к босой ноге. Я знал, что это куриный бог.
«Загляни внутрь бога, Ноа, и увидишь свое счастье. Оно там. Только и ждет, чтобы ты нашел его».
Я тянулся вперед и ощущал шершавые бока бога под пальцами. Представлял себе, что отверстие в нем – проход в чудесную солнечную страну, такой узкий, что сквозь него не проберутся никакие монстры. Подносил камушек к лицу и заглядывал в дырочку.
Бежать оказывалось некуда. Вместо сказочной страны узкий темный тоннель вел в тупик - туда, где все было красное. И в тот момент, когда я осознавал, почему, я просыпался.
У меня бывали и другие повторяющиеся сны. Иногда я представлял себе их бусинами на четках, которые бесконечно перебирает кто-то в моей голове – как киномеханик ленты, которые нужно показать зрителям в кинозале. Сон с коробкой для ланча был крупной красной бусиной с дыркой посредине – прямо как куриный бог. Пальцы киномеханика в последнее время натыкались на нее особенно часто.
Вынырнув из красного тоннеля, я первым делом всегда рассматривал свои руки, чтобы убедиться: никаких камней, никакой крови. Только слегка дрожащие пальцы с обкусанными ногтями и крупными костяшками. Это успокаивало. Настолько, что я снова вспоминал, как дышать. Старался удержать фокус, разглядывая ладони и напряженно выгнутые пальцы с гипермобильными суставами.
Это у меня наследственное, говорила мама. Досталось от отца, погибшего в аварии так давно, что я его совсем не помню. Я могу громко хрустеть костяшками и даже шейными позвонками, при этом совершенно не чувствуя боли; могу легко гнуть пальцы самыми невообразимыми способами и складывать кисть практически пополам. В школьное время я частенько развлекал своими трюками одноклассников, а однажды даже до смерти перепугал тренера по тхэквондо. Чувак из какого-то местного клуба пришел к нам на физру, чтобы продемонстрировать пару приемов и завербовать новичков, мечтающих затмить славу Брюса Ли. К несчастью, для демонстрации он выбрал именно меня – очевидно тщедушного и не представляющего опасности в виде скрытых бойцовских талантов. Пару раз я послушно плюхнулся на маты, но во время очередной подсечки у меня так эпично хрустнула шея, что дружно охнул выстроившийся в шеренгу класс, а пришлый тхэквондист побелел и слился со стенкой недавно отремонтированного спортзала. Я еще полежал немного для прикола, закатив глаза, но потом испугался, что склонившийся надо мной перепуганный мужик полезет искусственное дыхание делать, «пришел в себя» и поспешил убедить его, что со мной все в порядке.
Утро, когда я впервые проснулся восемнадцатилетним, застигло меня в развороченной постели. Солнечный свет, струящийся сквозь щели в жалюзи, разрисовал белье горящими оранжевыми полосами. Сначала мне показалось, что именно он окрасил кожу на руках. Я подвигал ими. Рыжие полоски заскользили по ладоням и запястьям, деля поперек голубоватые вены. Я провел пальцами левой руки по костяшкам правой. Нет, это был не зрительный обман. Подушечки ощутили инородную шероховатость там, где солнце рисовало на коже особенно яркие узоры.
Внезапно реальность сна захлестнула с головой, потащила за собой, обдирая о камни и острые ракушки – дальше и дальше, в темную пучину под лестницей, под железную крышку, в которую уже вгрызался, рыча, зеленый монстр со стальным скелетом и длинными острыми когтями.
Я перегнулся через край кровати и блеванул – прямо на разбросанные по полу шмотки. Спазм был таким мощным, что на глазах выступили слезы, но он принес временное облегчение. Проморгавшись, я определил, что засохшая кровь на костяшках имела вполне физическое происхождение, хотя навряд ли принадлежала мне самому. Заблеванные тряпки внизу, напротив, как раз были моими. В одной из них я опознал любимые светлые джинсы, изуродованные желтыми и зелеными пятнами.
Чувствовал я себя, и правда, так, будто разлагался изнутри, но, чтобы блевать зеленым… Это же сколько вчера надо было выпить?
Все еще свисая с кровати вниз головой, я осторожно подтянул к себе джинсы, уцепив двумя пальцами за конец штанины. Зеленые пятна располагались преимущественно на коленях и выглядели засохшими и въевшимися в рубчик джинсовой ткани. Они напоминали о чем-то из детства – о лете, высоких, удобных для лазанья деревьях, и запахе свежескошенной травы…
Точно! Трава, мои ноги на ней, рука на обтянутом джинсами бедре – не моя, стоит отметить, потому что я не крашу ногти черным лаком – липкий вкус алкоголя во рту и светлые волосы, ритмично шевелящиеся там, где полагалось быть моей ширинке… Вот черт!
Я скатился с кровати, поскользнулся в собственной блевотине, кое-как восстановил равновесие и выскочил из комнаты. Параллельно отметил, что на испачканной ноге у меня носок. На чистой носка нет.
Влетел в гостиную и тут же понял, что начавшая возвращаться память меня не обманула: день рождения удался.
Комната напоминала разбомбленный сортир. Перевернутый журнальный столик. Пол в липких даже на вид разноцветных пятнах. Повсюду пустые жестяные банки, бутылки, битое стекло. Солнечные лучи издевательски играли на осколках, запуская по стенам ослепительных зайчиков. С люстры свисала какая-то черная тряпка. Присмотрелся. Похоже на чью-то футболку. Ее владелец исчез, растворился, как утренний туман, вместе с остальными демонами, учинившими Рагнарёк у меня дома.
Я осторожно опустился в ближайшее кресло. Хотел растереть лицо руками, но взгляд снова наткнулся на следы крови. До откуда же она? Пошарил глазами по полу. Среди бутылочных осколков у стены вспыхнуло что-то яркое и цветное. Непохожее на стекло. Скорее, фарфор. Синий, голубой, красный, оранжевый… Цветные лепестки с беззащитной белой изнанкой. Мой взгляд непроизвольно метнулся к декоративной полочке с маминой коллекцией коров.
Все верно. Мууси в небесах с алмазами не хватает. И Анжеликау[1]. Я снова уставился на рассыпанные по полу коровьи останки и на свои опухшие, измазанные бурым костяшки. В голове было темно и пусто. Я закрыл глаза и тряхнул ею. Киномеханик в голове сжалился и включил проектор.
Передо мной возникли кубики на бледном прессе Бенца.
Бенц. Он же Мэс Бенцен. 2-ой «Г»[2]
Первое впечатление: Шепелявый выскочка а ля Принц Дарлинг
Особые приметы: ржет, как утка крякает; вьющиеся золотистые локоны; 10 кубиков пресса
Любимая фразочка: «А в морду?»
Он уже сорвал с себя футболку – ту самую, что теперь украшает люстру. Из его кулака выглядывает оранжевая коровья морда. Глаза Анжеликау закрыты голубыми веками, словно она заранее зажмурилась в предчувствии своей страшной участи.
- А пошмотрим, мошет ли корова летать, хоть она и с крыльями.
Бенц распахивает пасть, утка крякает, Анжеликау, словно в замедленной съемке, парит через комнату, полную людей и сигаретного дыма. Цветной взрыв на белой стене, у меня в башке тоже все взрывается.
Кажется, мой кулак смазывает Бенца по оскаленным в кряканье зубам. Мууся, которую он уже собрался отправить вслед за крылатой сестрой, вылетает у него из руки. Вокруг так вопят, что не слышно, как она раскалывается об пол. Кажется, я хватаю Бенца за сивые кудри и долблю лбом о паркет в фарфоровой крошке. Меня хватают чужие руки, пытаются оторвать от визжащего Мэса, а я вырываюсь и ору, чтобы они все убирались отсюда. Но руки не отпускают. Меня волокут куда-то, я отбиваюсь…
Внезапный звук сзади заставил меня подскочить в кресле и развернуться всем телом. На пороге разбомбленной гостиной застыло всклокоченное рыжее существо в голубой фланелевой пижаме с пандами, совком в одной руке и шваброй в другой.
- Дюлле?
Дюлле, она же Керстин Дюльмер, 2-ой «Г»
Первое впечатление: герлскаут, кровь с молоком и плюшками
Особые приметы: рыжий электровеник, склонна к депрессиям, страдает ФОМО
Любимая фразочка: «Просто у меня кость широкая»
- С добрым утром, Ноа, - Дюлле улыбнулась, демонстрируя выпирающие вперед зубы, и вошла в комнату, хрустя по осколкам белыми пушистыми тапками - тоже в форме панд. – Хорошо спал?
- Как труп, - просипел я, механически следя за движениями швабры, начавшей сметать мусор в кучку. Я и сейчас чувствовал себя примерно также. Как труп, причем в последней стадии разложения. Сметите и меня куда-нибудь. Пожалуйста.
- Тебе надо больше жидкости пить. – Дюлле приостановилась и уставилась меня темными глазами в обрамлении припухших век. Ревела она, что ли? Или не выспалась? – Принести тебе воды?
Я помотал головой, о чем тут же пожалел. Сглотнул мерзкий комок тошноты и откашлялся.
- А где все?
- Ушли. – Дюлле снова взмахнула шваброй и смела во все растущую кучку осколки Анжеликау. – Им нужно было успеть на паром.
Я нахмурился, и рыжая ответила на вопрос, очевидно, написанный на моей помятой морде.
- Недавно. Все тут ночевали. Ночью ведь паромы не ходят.
- А ты чего осталась? – вырвалось у меня прежде, чем успел прикусить язык.
Если Дюлле и обиделась, то неплохо это скрыла.
- А я ж на велике. Вот помогу тебе прибраться, и поеду домой.
Керстин действительно жила не так далеко. Собственно, она единственная из моих одноклассников, кто был отсюда, с Фанё[3]. Мы часто пересекались по утрам на пароме на пути в гимназию, но разговаривали редко. Она из Нордбю, я из Рингбю, и, хотя между нашими городками всего несколько километров, это расстояние иногда казалось почти непреодолимым. В общем, хоть мы и земляки, это еще не причина впрягаться на халяву и вычищать чужой хлев.
Мгновение я смотрел на рыжую макушку Дюлле, которая как раз склонилась над совком, заметая туда оставшуюся на полу мелочь. Может, память сыграла со мной шутку, и орально лишила меня девственности именно Керстин? Это бы все объясняло.
Я напряг вяло шевелящиеся извилины, даже глаза прикрыл, но нет – волосы, растекшиеся по моей ширинке точно были блондинистыми, а не рыжими.
- Ты не обязана. – Я со скрипом встал с кресла, но тут сообразил, что на мне только воняющие потом футболка и труханы, если не считать один носок, и резво упал обратно. – В смысле, весь этот срач из-за меня, мне и убирать.
- Мне не трудно, - она пожала плечами и выпрямилась. Я съежился под ее взглядом, кожа почему-то покрылась мурашками. – Хотя ты, конечно, можешь помочь. Есть у тебя большие мешки для мусора? Нужно собрать бутылки и пивные банки.
Через пять минут уже в штанах и с прозрачным полиэтиленовым мешком в руках я ползал вокруг дивана на коленях.
- А как там Бенц? – поинтересовался я осторожно. Решил воспользоваться доступным источником информации, раз представилась такая возможность. В Снэпчате наверняка можно было бы разузнать все подробности вчерашней тусы, но, во-первых, мой мобильник валялся дохлый рядом с кроватью, а во-вторых, приложение с веселым привидением на иконке в нем не установлено. Если честно, в нем вообще никаких приложений нету, потому что мой телефон не имеет доступа в интернет. Он только на позвонить.
- Ты ему губу разбил, - неодобрительно покосилась на меня Дюлле. – И лоб об пол расцарапал. Помнишь?
- К сожалению, - вздохнул я, пряча глаза, и сделал вид, что шарю под диваном в поисках закатившейся туда банки. Воспоминание обожгло острым стыдом. Истеричка. – Только не понимаю, почему я еще жив?
Пару мгновений прошло в тишине – только шкрябала швабра по доскам пола, да позвякивали бутылки в мешке, который я тащил за собой.
- Они узнали про твою маму, - наконец сказала Керстин тихо.
Я оцепенел. Пальцы непроизвольно сжали пустую жестяную банку, с неприятным скрипом сминая стенки.
- Это я им сказала, - почти прошептала Дюлле. – Случайно. Думала, они уже знают… Я не хотела. Прости.
Я бросил мешок и тяжело поднялся с пола. Молча вышел из комнаты. Испуганные глаза Керстин смазали по лицу, и я отстраненно подумал о том, действительно ли ее веки покраснели или кажутся такими из-за коротких ярко-рыжих ресниц.
В ванной, плотно прикрыв за собой дверь, я наконец выдохнул. Разжал зубы, стиснутые так плотно, что гипермобильные челюсти расцепились с громким щелчком. Поймал отражение в зеркале и испугался. Оглянулся, но в ванной, конечно же, был только я. Забыл, что покрасился накануне в черный, дебил. Сделал себе подарок на день рождения.
Узкое бледное лицо, полускрытое смоляными лохмами, казалось теперь еще бледнее. Выглядело чужим. Незнакомым.
Я оперся обеими ладонями на край раковины. Взгляд притянуло темное отверстие слива. Значит, теперь все знают. Что ж, это было неизбежно. Такое не скроешь. Удивительно вообще, что мне удавалось так долго утаивать болезнь матери. Причем я особо и не старался. Просто никто не спрашивал. Кто же будет спрашивать невидимку?
Я поднял глаза и стал рассматривать человека в зеркале. Знакомьтесь.
Ноа, он же Ноа Крау. Прозвища ему не придумали.
Первое впечатление: никто, пытающийся казаться кем-то. Не тянет даже на бейсик[4].
Особые приметы: чмо без особых примет, со вчерашнего дня - крашеное
Любимая фразочка: «Это у меня от мамы».
Хотя… может, «Я устал себя ненавидеть»?
Я отхаркнулся и плюнул в зеркало. Густой комок слюны потек по щеке отражения. Он был чем-то похож на сперму, и я снова подумал о блондинке с моим членом во рту. Кто же это мог быть? Я принялся мучительно перебирать в памяти состав участников тусы. Эмилия? Клара? Фрида? Лея? Нет, Лея брюнетка…
Раздался стук в дверь. Я схватил полотенце для рук и быстро вытер зеркало.
- Ноа? С тобой все в порядке?
Вот же приставучая. Я развернулся и распахнул дверь ванной с полотенцем в руке. Дюлле заморгала на меня морковными ресницами, пухлые губы дрогнули.
- Керстин, иди домой, пожалуйста. – Я натянул привычную маску равнодушного спокойствия. У меня это хорошо получается. Многолетняя привычка. Вчерашняя истерика – исключение. Побочный эффект алкоголя. Урок себе на будущее: не пить. Особенно в компании.
- Но… - рот Дюлле беспомощно скривился, - мы же еще не закончили. Ты точно окей? Воды выпил?
Я покачал головой:
- Ты прямо как моя… - Сглотнул по сухому. Наверное, на лице что-то отразилось, потому что Дюлле съежилась, глаза стали виноватыми. – Я сам справлюсь. Иди домой. Тебя наверняка заждались уже.
Дюлле неохотно кивнула, рыжая челка упала на глаза. Развернулась и пошлепала пандами обратно в гостиную.
Я заперся в ванной и включил воду. Сел на край ванны, скинул в нее испачканный носок и постарался не думать ни о чем. Шевелил пальцами на ногах. Слушал, как журчит вода. Как Керстин шебуршится где-то в глубинах дома. Наконец ее шаги снова приблизились по коридору. Они звучали иначе – наверное, сняла своих панд. Приостановились за моей дверью.
- Ну, я пошла. – Долетел из коридора неуверенный голос. – Можешь звонить, если что понадобится. Я там написала свой номер на бумажке. – Пауза. – Будешь навещать маму, передавай привет. – Пауза. – Ну, пока.
Я подождал, пока не хлопнет входная дверь. Закрыл воду.
Дюлле аккуратно прислонила швабру к стене гостиной и положила рядом совок. Из очередной сметенной ею кучки грустно глядела на меня сине-голубая голова Мууси. Я сел на пол и подобрал ее. Погладил звездочки на прохладном коровьем лбу.
Я копил на эту статуэтку все лето – откладывал с тех денег, что получал за уборку в летних домиках и подработку в кафе «Пеларгония» на пляже. День рождения у мамы в ноябре, но я знал, что о деньгах на подарок придется позаботиться заранее. На нашем острове заработать можно только в высокий сезон, когда Фанё наводняют толпы туристов. Весь ритм жизни маленького островка с тремя тысячами коренных жителей подчиняется приливам и отливам турбизнеса. За лето, когда безостановочно курсирующий между Эсбьергом и Фанё паром перевозит к нам сорок тысяч отдыхающих со всех уголков мира, местные должны успеть заработать столько, чтобы хватило на остальные три четверти года. С октября по май остров погружается в спячку с короткими перерывами на Рождество и Пасху, когда мир снова вспоминает о существовании крохотного пятнышка суши в Северном море. Но я должен был успеть до Рождества.
Подарок выбирал с особой тщательностью. Лазил по интернету, выяснял, сколько времени займет доставка из Штатов, и какую таможенную пошлину придется заплатить. «Мууси в небесах с алмазами» - корова редкая, в Дании ее не раздобыть. Но на другую я был не согласен. Аллисон Грегори создала ее для «Парада коров» в Остине в 2011-ом. Это визуализация знаменитой песни «Битлз», которую обожала мама. К тому же, именно коров с парада в Остине не хватало для ее коллекции.
Тогда я уже знал, что у мамы рак. И почему-то носился с этой несчастной коровой, будто она могла ее спасти. Сделать так, чтобы турникет заблокировало. Газетное такси опоздало, и поезд ушел в небеса с алмазами без нее – девушки с солнцем в глазах.
Какое-то время мне казалось, что коровья магия сработала. Химия помогла, болезнь отступила. Начали отрастать волосы, которые я сам помог маме остричь в начале курса лечения. Но я обманывал себя. Или позволил обмануть. Мама, скорее всего, все время сознавала нависшую над нею опасность – все-таки она медсестра. И когда рак вернулся и начал с новыми силами вгрызаться в ее кости в конце лета, она приняла это почти спокойно. У нее было время подготовиться. А вот у меня… у меня его не было.
Четыре дня назад все стало так плохо, что ее положили в хоспис. С ней поехали я и Руфь.
Руфь Кристиансен, она же Хромосома, временно неработающая, сколько ее помню
Первое впечатление: неопределенная тетка, зимой и летом в пуховом платке
Особые приметы: семенит на коротких ножках, мягкий овальный колобок без шеи
Любимая фразочка: «Ошибка природы».
Руфь – мамина лучшая и единственная подруга, только я, хоть убей, не пойму, на какой почве они сошлись – такие эти две женщины разные. Мама у меня еще до болезни была худая, даже угловатая. Она высокая, с порывистыми резкими движениями, звонким голосом и яркой улыбкой, способной озарить лицо, как выглянувшее из-за облаков солнце. Руфь же серенькая, маленькая, пухленькая и мягкая до бесформенности, не идет, а перекатывается. На лице – вечно похоронное выражение, будто у нее то ли кто-то умер, то ли вот-вот скончается. Она вроде родилась без одной хромосомы или что-то в этом роде и теперь считает, что весь мир ей за это должен.
Как бы то ни было, выбрала мама в свое время правильно, потому что подруга не отходила от нее ни на шаг с самого начала болезни, выполняя одновременно роль сиделки, кухарки, собеседницы, полу-квартирантки и домашнего деспота, беспощадно командуя мной в стиле «подай, убери, принеси!» и шантажируя маминым хрупким здоровьем.
Каждый раз, когда маму клали в больницу, я в какой-то мере вздыхал с облегчением – Руфь исчезала из дома вместе с ней. Но после перевода в хоспис Руфь стала незаменимой и заставила меня усомниться в том, кто из нас был ошибкой природы.
Я раньше никогда не бывал в таком месте. Знал только, что это конечная станция. Отсюда если и уходят поезда, то только в небо. В общем, навоображал себе всякого. Настолько, что чуть в обморок не грохнулся, стоило нам переступить порог. Пришлось какой-то медсестре вывести меня в садик, чтобы я мог подышать. Есть там у них такой сенсорный сад для успокоения нервных пациентов и истеричных родственников, вроде меня. В общем, посидел я тогда на скамеечке, птичек послушал, на фонтанчик посмотрел – и слинял оттуда втихую. Да, вот так. Руфь осталась с мамой, хотя она ей вообще никто, чужой человек. А я слился. Потом еще от Руфи прятался несколько дней. Боялся, что она выскажет мне все, что обо мне думает – и будет, конечно, права, потому что сам я о себе думал еще хуже.
В общем, Руфь строчила мне СМСки. В основном, рассказывала о состоянии мамы и том плане паллиативной помощи, который для нее составили, да спрашивала, как я собираюсь отмечать день рождения – подразумевалось, конечно, что я проведу хотя бы пару часов с мамой. В хосписе.
А у меня, как вспомню свечку в их общем зале, - так ступор. Свеча там горела на столике, здоровенная такая, толстая, белая. И рядом табличка. «Сегодня мы зажигаем огонь в память Пола такого-то и такого-то, который скончался…» И дата. Как представлю, что прихожу, а там возле этой свечки – мамино имя… Мне даже кошмары такие снится стали – для разнообразия репертуара.
С мамой я, конечно, разговаривал – по телефону. Она как-то будто без слов поняла, что со мной творится, и сказала – не надо, не приходи. Восемнадцать лет в жизни один раз бывает. Пригласи друзей. Повеселись. Деньги мне перевела на карту, чтобы подарок себе купил и праздник устроил.
Часть я потратил в парикмахерской – покрасился, как давно мечтал, но мама до восемнадцати не разрешала. Говорила: вот станешь взрослым, тогда поступай, как хочешь. Еще собирался тату в Эсбьерге набить, но не решился. Мама их очень не одобряла. Как, впрочем, и крашеные волосы. Но волосы-то можно состричь или перекрасить. А вот татуху так просто не сведешь. Мне будто казалось, если сделаю татуировку, то вроде как маму предам или откажусь от нее еще при жизни. Так что походил-походил возле тату-салона, да и побрел к парому.
И с праздником, в общем, почти так же получилось. Я дотянул до последнего. То убеждал себя, что устраивать тусу, пока мать доживает последние дни в хосписе, - это подлинная низость и свинство; то думал о том, что это, быть может, мамино последнее желание, и его надо непременно исполнить. То напоминал себе, что друзей-то у меня как таковых нет, и одноклассники, едва замечавшие мое существование, навряд ли попрутся на Фанё, даже если я их приглашу; то подбадривал себя тем, что за бесплатной выпивкой на хате без родителей студенты и на Северный Полюс отправятся, не то, что через четырехкилометровый пролив.
В итоге случилось все само собой. Вернее, случился Фью. И еще то, о чем я давно мечтал и чего одновременно боялся: меня заметили.
Фредерик Расмуссен, он же Фью
Первое впечатление: Бриан[5], юморист, душа нараспашку, тусовщик
Особые приметы: футболка «Руки прочь от Христиании[6]», ходит с колонкой, слушает Расмуса Сибаха, глушит энергетики, бесплатно дает добрые советы
Любимая фразочка: «Женщины – это бумага. Когда они тебе больше не нужны, их можно смять и бросить в мусорку».
- Ты чо, эмо заделался? – хлопнул меня по плечу Фью, налетев сзади – еще первая пара не началась.
Его, как всегда, сопровождала «Оливия»[7], грохотавшая из зажатой под мышкой колонки.
- Нет, я… - начал было я, но Фью, конечно, не слушал.
- С чего такие перемены? Ты чо, втрескался в кого? Помни, женщины – это бумага!
- Нет, я…
- «Он никому не открывает свое сердце, не откроет и тебе», - проорал Фью, немного переиначивая слова песни. – Так чо с тобой, эмо-бой?
Я понял, что Фредерик от меня просто так не отделается и выпалил, перекрывая вопли Сибаха из колонки:
- Просто у меня день рождения, и я…
- Днюха? – Фью аж подпрыгнул, чуть не выронив «Оливию», которая все гналась за своими мечтами. – Дык чо ж ты молчишь! Ребзя-я! – заорал он на весь коридор, так что закачались на шнурах наглядные пособия по морфологии. – У Ноыча сегодня днюха!
Я так удивился, что кто-то из одноклассников помнил, как меня зовут, что честно ответил на следующий вопрос: мне исполняется восемнадцать. А дальше все само закрутилось. Не успел я опомниться, как весь класс уже собирался отмечать мое восемнадцатилетие у меня «на хате». Мне было наказано сообразить какого-нибудь хавчика, потому что выпивку гости принесут.
Все еще слабо веря в реальность происходящего, я закупился мороженными пиццами в «СуперБругсене» по дороге с парома и почесал домой с риском навернуться с велика под весом «Гавайской», «Пепперони» и «Моцареллы с песто».
Гости обещали прибыть «позже к вечеру». Я никогда раньше не участвовал в подобных мероприятиях. Пока меня еще куда-то звали, приходилось отвечать отказом, выдумывая любой предлог, кроме настоящего: что не решаюсь оставлять маму надолго одну дома, что нужно ехать с ней на химиотерапию или навестить в больнице, или еще что. А потом приглашать меня перестали, и я за это никого не винил.
Вечер в моем представлении начинался в пять, поэтому, ворвавшись в дом, я выволок из кладовки пылесос. Предполагалось, что кроме Фью и парней сюда скоро нагрянут девчонки, а у существ женского пола, как я вынес из общения с мамой и Руфь, свои особые стандарты чистоты, к которым они относятся весьма трепетно. К семи пол в доме блестел, все мамины таблетки были надежно заперты в шкафу, окна распахнуты настежь, а из духовки доносился аромат булочек с корицей, по словам Руфь, лучше всего отбивавший въевшийся в стены запах болезни и лекарств.
В полдевятого я уныло жевал на кухне четвертую булку, убежденный, что попался на очередной хитрый развод, надо мной просто прикололись, чтобы завтра дружно поржать над «эмо-боем» в коридорах. Поэтому, когда я услышал смех, то сперва списал его на свое живое воображение. Только когда в дверь громко позвонили, я понял, что звуки доносятся снаружи, из сада, и что одноклассники действительно пришли – пришли, чтобы отпраздновать мой день рождения.
Начало вечеринки я еще помню. Принесенное пойло мы стащили на обеденный стол и устроили там бар. Конни стоял за бармена, мешал коктейли и разливал шоты.
Конрад Богульски, он же Конни
Первое впечатление: мрачный паренек в тряпках «Стоун Айленд», ноль мозговых клеток
Особые приметы: слабые лодыжки, русский националист, говорит, как ходячая газетная колонка, штаны постоянно сползают с жопы
Любимая фразочка: «Гребаные коммунисты!»
Не помню, кто притащил с собой рулетку, но помню, как меня усадили играть, и мне, как назло, выпадали водочные шоты один за другим. Помню, как дергался под музыку вместе с Эмилем, по нашим лицам в темноте скользили разноцветные блики от возникшего неизвестно откуда крутящегося дискотечного шара, и мы распевали, перекрикивая друг друга: «Это призыв к оружию, понимаешь? Это призыв к оружию!»
Эмилия Энгхусен, она же Эмиль
Первое впечатление: ангелочек, мамина дочка, ботанка
Особые приметы: блондинка, искательница токсичных отношений, западает на плохих парней
Любимая фразочка: «Просто оргазмически!»
Потом помню, мы сидели на полу и играли в бутылочку. Это была какая-то продвинутая версия «Правды или действия». Тот, на кого указывало горлышко, имел право выбрать между шотом, поцелуем, заданием или откровенным ответом на вопрос. К этому времени пол подо мной уже покачивался, как палуба парома в ненастную погоду, и я выбрал вопрос. Сдуру. Эмиль, похихикивая, зашепталась с Кларой.
Клара, она же Парижанка
Первое впечатление: самоуверенный альбинос в тряпках невероятных расцветок
Особые приметы: дает имена своим комнатным растениям; засыпает всех кучей бессмысленных вопросов, на которые никто не успевает ответить; ходит в красном берете
Любимая фразочка: «Кажется, я старею».
Вопрос задала Эмиль:
- Ноа, а правда, что ты девственник?
Мне показалось, что музыка мгновенно замолкла и в оглушительной тишине все пялятся на меня, ожидая ответа. А я скольжу, скольжу по накренившейся палубе, пытаясь уцепиться за гладкий поручень лжи.
- Нет, конечно! С чего ты взяла.
В этот момент Клара, как раз хлебнувшая колы, фыркнула, и сладкие коричневатые капли веером разлетелись у нее изо рта вместе со словами:
- А он покраснел! Смотрите! Правда ведь? Так мило смущается. Если нет, значит, у тебя есть девушка? А кто? А мы ее знаем? Или ты просто соврал? Тогда надо пить штрафную! Штрафную!
Я стал бояться неожиданных вопросов или что не справлюсь с заданием и снова выставлю себя на смех. Было проще заливать в себя шоты. Что я и делал, пока мне не сказали, что я исчерпал свой лимит. И вот я уже целуюсь с Эмилией. Вернее, Эмиль засосала в себя мои губы и сунула между ними язык. Потом почему-то мне выпало целоваться с Конни, хотя он вообще не участвовал, а колол лед прямо на полированной столешнице. В зубах у него сигарета, в руке - мой молоток, это я понял по букве «Н» на рукоятке. Наверное, в глазах у него немного двоилось, потому что иногда он промахивался мимо огромной глыбы льда, вероятно, прямо с Гренландского ледника, и по полировке расходились радужные круги трещин.
- Шоколадное яйцо или Яблочный пирог?[8] – спросил Конни, покачиваясь на слабых лодыжках, и окутался дымом.
- Поцелуй, - честно ответил я.
- Не знаю такого шота, - задумчиво заявил Конни, подтягивая висящие на бедрах штаны. Молоток чудом миновал скрывающиеся где-то в их джинсовых глубинах яйца.
Он выше меня, и перед глазами маячила нарисованная у него на груди мишень – эмблема «Стоун Айленд».
- Не ссы, именинник! – раздались сзади ободряющие крики.
- Бункер завалили, гребаные коммунисты! – огрызнулся Конни через дым.
- Все-таки, Яблочный пирог, - сделал я заказ, чувствуя, что градуса в крови явно не хватает.
Вот с этого момента в памяти уже все смазано. Вращаются четырехконечные желтые звезды в круге, щекочет щеку влажно пахнущая трава, звезды уносятся в глубокое черное небо, в паху становится горячо, там взрывается сверхновая, осыпаясь осколками на мои дрожащие бедра и разметавшиеся по ним светлые волосы. Кто же это был? Неужели Эмилия? Или все-таки Клара?
Неудобство в штанах заставило сменить позу. Голова Мууси уставилась на меня укоризненно фарфоровыми глазами, будто все-все про меня знала. Я бросил ее в кучу к прочему мусору. Поплелся в ванную и залез под душ. Постоял, дрожа, под холодной водой, смывающей пот и неуместный стояк. Потом нашел телефон в спальне и реанимировал его с помощью зарядки.
12 пропущенных от Руфи.
Я присел на край кровати и медленно набрал СМС. «Привет, мам. Я зайду сегодня, ладно?»
[1] Анжеликау (Angelicaw) – название модели крылатой коровы из «Парада коров», образованное из слов «ангел» (angel) и английского слова кау (caw) – корова.
[2] 2-ой «Г» - второй год обучения в гимназии, где учатся всего три года. Гимназия – подготовительная ступень к поступлению в университет, в нее можно пойти после окончания 9-го или 10-го класса средней школы.
[3] Фанё – небольшой остров в Северном море у юго-западного побережья Дании, имеет паромное сообщение с городом Эсбьерг.
[4] Basic (англ. сленг) – о человеке: заурядный, такой же, как все, мейнстрим
[5] Brian (сленг) – мужское имя ставшее нарицательным. Деревенщина, недалекий человек.
[6] Христиания (Свободный город Христиания, Вольный город Христиания) — частично самоуправляемое, «государство внутри государства», расположившееся в районе Кристиансхаун Копенгагена, столицы Дании
[7] «Olivia» - популярная песня Расмуса Сибаха
[8] Шоколадное яйцо (Chokoæg) – шот с какао «Кокио», ликером и льдом. Яблочный пирог (Æblekage) – шот, содержащий яблочный сок, ликер, взбитые сливки и лед.
2
Когда мама умерла, с ней была только Руфь. Меня известие о смерти застало в гимназии. Просто на одной перемене зазвонил телефон. Я ответил. Матильда Крау скончалась, сказал официально вежливый и сочувственный голос. Мне хотелось закричать: Тильда! Ее зовут Тильда. Всегда так звали! Но я промолчал. Голос в трубке сменился тишиной. И все вокруг затихло.
Я не оглох, нет. Просто звуки внезапно потеряли смысл. Превратились в белый шум. Радиоволны на коротких частотах, которые я перестал принимать. Я стоял посреди забитого студентами коридора с телефоном в опущенной руке. Меня пихали плечами, потому что я загораживал дорогу, мне что-то говорили, но я не мог разобрать ни слова. Будто все слова тоже кончились – вместе с ней.
Следующее, что помню – дождь на моем лице. Холодный осенний дождь на забитой машинами парковке. Не знаю, как я там очутился. Перед глазами у меня наклейка на заднем стекле в грязных разводах. Карикатурные человечки: мужчина, женщина, трое детей: мальчик, девочка и младенец. И надпись: «Осторожно! На борту спиногрызы».
Эта картинка буквально сбивает меня с ног. Падаю на колени, прямо на мокрый асфальт. Осознание одиночества – внезапное, острое, жгучее – выбивает дыхание из груди. Я дышу рвано, коротко. Быть может, кричу. Не знаю. Со слухом все еще творится что-то странное. Задираю голову вверх и вижу мокрые плети-жгуты, свисающие со свинцового, без единого просвета неба. Оно щупает ими мое лицо: лоб, веки, щеки, губы. Может, хочет смыть. Может, просто запомнить.
Дождь продолжался всю ту неделю. Он шел и во время похорон. Возможно, поэтому воспоминания о том дне у меня смазанные, расплывчатые, как рисунок акварелью, на который плеснули водой.
Помню, на кладбище нельзя было класть цветы на могилу. Их следовало ставить в специальный стальной держатель-вазу. Мне объяснили, что это из-за роботов-газонокосильщиков. В целях экономии ими заменили садовников, но роботы не видели разницы между травой и цветами. Они косили все подряд. Впрочем, как и сама смерть.
Я не узнал маму в гробу. Там лежала чужая женщина – седая, высушенная до костей и сморщенная. Вместо лица у нее был череп. Почему-то на женщину одели мамино лиловое платье. Оно было ей заметно велико. Руфь наклонилась и поцеловала череп в лоб. Это было настолько отвратительно, что я отвернулся.
В воздухе у часовни тянуло сладковатым дымком. Дождь прибил к земле дым из трубы крематория, похожего на белый флагманский корабль, лежащий на зеленых волнах лужаек. Запах смешивался с тяжелым, навязчивым амбре старушечьих духов Руфь, от которой я пытался держаться подальше. Не знаю даже, от чего меня больше мутило – от этой вони или от ее сочувственно-осуждающего взгляда.
В последний раз, когда я видел маму живой, вокруг нее пахло цветами. Я притащил ей в хоспис огромный пушистый букет – в тот день, когда пришел навестить ее, сразу после злополучного дня рождения. По пути от парома цветы, правда, здорово потрепало – начинался шторм, а я, как обычно, ехал на велике. Но казалось, от этого астры, хризантемы, и хрен знает, что там еще, только благоухали сильнее.
Она сидела у окна в кресле, покрытом мохнатой овечьей шкурой. На маме был лиловый свитер с высоким горлом и темно-зеленые брюки. На фоне стерильной белизны палаты она казалась яркой экзотической птичкой, особенно яркой по сравнению с траурно-черным нарядом Руфь, нахохлившейся вороной на краю больничной койки.
- Боже, сын, что случилось с твоими волосами?! – мамин голос был звонким, как всегда, почти неуместно звонким в этой белизне и тишине, как будто силы, покидающие истончившееся до прозрачности тело, все сосредоточились в нем. Она улыбалась, но я видел тонкие пластиковые трубки, протянувшиеся от ее заострившегося носа куда-то вниз, за спинку кресла. Видел стоявшую у подлокотника капельницу и пульт с кнопкой КПА[1], зажатый в маминых пальцах.
Я неловко сунул ей цветы, стараясь дышать в сторону, и начал извиняться за то, что не пришел вчера. Она нетерпеливо махнула бледной кистью с голубоватыми прожилками вен.
- Я же просила тебя как следует отпраздновать! Надеюсь, ты так и сделал?
- Ну, в общем… - я покосился на Руфь, испепеляющую меня праведным взглядом, - ко мне пришли несколько друзей из гимназии и…
- Небось пили всю ночь, - прошипела с койки Хромосома.
Мама перевела на нее сверкнувший льдом взгляд и попросила, словно приказала:
- Дорогая, ты не могла бы принести вазу для цветов? Жаль будет, если такое чудо увянет раньше времени.
Поджав синеватые губы, Руфь соскользнула на пол и выплыла в дверь, чуть не зацепившись за ручку вязаной шалью. Стоило скрипу ее резиновых подошв затихнуть, мама кивнула на стоящий в углу стул для посетителей.
- Подвинь его поближе. Мне нужно кое-что тебе сказать.
Не знаю, чего я ожидал, но уж точно не разговора о страховках и пенсионных накоплениях. Я никогда и не задумывался раньше, что случится с нашим домом в случае маминой смерти. Казалось само собой разумеющимся, что дом, в котором прошло мое детство, всегда будет стоять на своем месте, а мое место будет в нем. До тех пор, пока я сам не захочу из него уехать.
И вот оказалось, что мама все еще выплачивает ипотеку, но, к счастью, страховая сумма, которую я получу после ее смерти, должна покрыть задолженность в банке, и я смогу оставить дом за собой. К тому же мамина пенсия тоже перейдет ко мне, а еще я получу страховку по потере кормильца.
Мама называла разные суммы, объясняла, где лежат самые важные документы, а я только и мог думать о том, что ее жизнь кто-то уже оценил в купюрах. Повесил ценник, как на ветчину в «Нетто». Экологическое чистое мясо с низким содержанием жира. Или же это стоимость моего горя? Какую часть миллиона нужно потратить, чтобы оно перешло в тоску? Четверть? А сколько понадобится, чтобы тоска посветлела до легкой печали? Хватит ли миллиона, чтобы забыть, забыться, снова научиться жить – теперь уже одному?
- Ноа? – мамин голос долетел до меня издалека, возвращая из вакуума пока еще воображаемого одиночества, в который я, кажется, вышел без скафандра. – Слышишь, что я говорю? Ты, главное, не забрасывай учебу. Получи образование. Выбери профессию. Это важно. О жилье тебе теперь думать не надо. Дом достаточно большой. И для детей места хватит. Мою комнату можно будет переделать под детскую, а еще есть место на чердаке. Там…
- Каких детей, мам? – очнулся я.
Она серьезно посмотрела на меня глазами, казавшимися особенно крупными и живыми на бледном, исхудавшем лице.
- Сын, вообще-то, я надеюсь на внуков. Когда-нибудь ты встретишь милую девушку и… Или ты уже встретил? – внезапно прищурилась мама.
Я вспыхнул. Перед глазами невольно закрутилась бутылочка, указывая то на круглощекую физиономию Дюлле, то на алый берет Клары, то на блестящие от помады, неестественно-розовые губы Эмилии.
- Нет, я… Я вообще-то подумывал в университет поступать. Может, в Орхус. Или в Копенгаген. Тут как-то не до девушек. – Не знаю, зачем это брякнул. Ни о чем таком я не думал, на самом деле. Только сейчас это в голову пришло. Я вообще о будущем старался не размышлять. Слишком страшно было.
По лицу мамы вдруг прошла судорога. Она откинулась на спинку кресла, кожа приняла землистый оттенок, глаза помутнели.
- Мам, ты как? Это боли, да? – я наклонился к ней, не зная, чем помочь, куда девать никчемные руки. Глаза сами нашли ее пальцы, лежащие на пульте с волшебной кнопкой.
Пальцы не двигались.
Я услышал, как за спиной открылась дверь, и обернулся. В палату вплыла Руфь с вазой на животе, судя по тому, как она ее несла – уже полной воды.
- Маме плохо, - выдохнул я с надеждой, смешанной с облегчением. Знал, что теперь не один. Что эта унылая женщина в черном точно знает, что делать.
Она сухо кивнула, ловко сунула вазу на столик к цветам и подсеменила к маме.
- Позвать медсестру?
- Не надо, - слова были похожи на короткий стон. На лице у мамы выступил пот. Дыхание стало поверхностным. Ее потемневшие глаза нашли мои. – Послушай, Ноа, что я скажу. И Руфь пусть слышит. Я не хочу, чтобы ты бросал дом. Университет – это прекрасно, но учись здесь. Я не смогу обрести покоя, если буду беспокоиться, где ты и как ты. Остров – твоя родная земля. Тут ты вырос, начал взрослеть. Тут все тебя знают, и ты знаешь всех. Тут тебя поддержат, помогут. Здесь безопасно. Положись на Руфь. Она позаботиться о тебе. Она обещала. – Мама говорила все более короткими фразами в такт рваному дыханию. Темные круги под глазами обозначились резче, кожа заблестела от пота.
Я схватил мамину руку, вцепившуюся в деревянный подлокотник кресла, и поразился тому, какой она была холодной и влажной.
- Мам, не волнуйся! Я и так могу прекрасно о себе позаботиться. Мне ведь уже восемнадцать, забыла? - принялся с жаром заверять я.
- Тильда, морфин, - негромко, но настойчиво напомнила Руфь.
Мама мотнула головой, влажная прядь упала на лоб.
- Не сейчас… Пусть… сначала пообещает, что не уедет. – Она начала говорить обо мне в третьем лице. Взгляд блуждал по комнате, словно мама искала меня глазами, но не могла найти. – Восемнадцать… Совсем еще ребенок. Ребенок… - Ее глаза внезапно расширились, покрасневшие веки затрепетали, ладонь выскользнула из моей и прижалась к груди. Она смотрела куда-то мимо меня, в угол палаты, как будто видела там что-то, невидимое больше никому.
В полной растерянности я взглянул на Руфь. Та быстро отвернулась к кровати и потянулась к лежащему на ней пульту:
- Надо позвать медсестру.
- Нет, - хрипло возразила мама и облизала пересохшие губы. Ее взгляд снова заскользил по комнате и наконец наткнулся на меня. – Ноа… - Она всхлипнула, тонкие крылья носа затрепетали, глаза влажно блеснули и вдруг пролились двумя прозрачными слезами. Одна капля быстро скользнула вниз по щеке и сорвалась на шерстяной ворот свитера, другая задержалась в тонких морщинках у носа. – Мой мальчик. Только мой. Пообещай, что не бросишь дом. – Мамина рука потянулась ко мне, и казалось, этот простой жест дается ей огромным усилием. Я сжал ее ледяные пальцы в своих. За ее спиной дождь бросался в окно пригоршнями воды. Окно было плотно закрыто, но лицо у меня стало мокрым. – Мальчик мой. Единственный мой, - шептала она, цепляясь за меня. - Пообещай мне. Прошу.
- Обещаю, мам.
Еще мгновение она удерживала мой взгляд, будто запечатывая клятву, а потом что-то изменилось. Лицо разгладилось, расслабились мышцы, погасла воля в глазах, на которые скользнули отяжелевшие веки.
- Морфин, - тихо сказала Руфь. – Давно пора.
- Теперь уходи, - слабо, но отчетливо выговорила мама.
- Но… - начал было я, но в этот момент в палату вошла медсестра.
- Иди и не приходи больше, - повторила мама, не открывая глаз.
Спина медсестра, обтянутая синей униформой, закрыла ее от меня.
Больше в хоспис я не приходил.
[1] Контролируемая пациентом анальгезия (англ. Patient-controlled analgesia, или PCA) — метод, позволяющий пациенту, страдающему болями, в определённых пределах саморегулировать потребление анальгетиков.
3
Мамины вещи я принялся паковать вскоре после похорон. Невыносимо было натыкаться на материальные признаки ее присутствия в доме: забытые на дне бельевой корзины колготки; расческа с застрявшим между зубьями длинным светлым волоском из парика; раскрытую книгу на прикроватном столике, положенную обложкой кверху; магнитный листок на холодильнике с составленным ею списком продуктов, которые мы вечно забывали купить. Под словом «молоко» была приписка, снабженная сердечком: «Не забывай обнимать маму хотя бы один раз в день. Это продляет жизнь».
Иногда мне казалось, что ее вещи меняются местами. Будто кто-то перекладывает их, пока я сплю. Вчера расческа лежала у зеркала в коридоре, а сегодня я нашел ее в ванной. Колготки из корзины пропали, зато там обнаружились шерстяные носки, которые связала для мамы Руфь. Раскрытая книга на прикроватном столике становилась толще справа и худела слева, будто ее продолжали читать.
Я говорил себе, что это от того, что почти не сплю. Всем известно: от бессонницы случаются провалы в памяти и галлюцинации. Поэтому я и слышал шаги в коридоре по ночам. Скрип половиц за дверью спальни. Дальше, ближе, снова дальше. Я говорил себе, что дом старый, постройки 1877 года. Рассохшиеся полы. Сквозняки.
Звуки всегда исчезали примерно там, где находилась дверь маминой спальни. Иногда мне казалось, что оттуда доносится смех. Детский смех.
Наверное, так и сходят с ума, думал я. От горя и одиночества. От пустоты старого дома. От осенних штормов, стучащихся в окна неподрезанными ветками деревьев, завывающих в дымоходе и грозящих свернуть с крыши печную трубу. Поэтому я купил в строительном магазине коробки для переезда. Решил запаковать туда все мамины вещи и отдать в «Армию спасения» или «Красный крест». Пусть принесут хоть какую-то пользу.
Начать решил с коллекции коров. Все равно Мууси окончила свои дни на какой-то свалке, вместе с прочим мусором. А ее пестрые сестры были дороги маме, не мне. К тому же из-за той истории с летающими коровами в гимназии за мной наконец закрепилось прозвище. С легкой руки Фью из Крау я превратился в Кау[1], Крау-рову, Бешеного Ковбоя или «К-правильно, корова» - вариантов было, хоть отбавляй. Если честно, я бы скорее согласился на «эмо-боя», но что сделано, того не изменить.
Я собрал первую коробку, притащил из коридора старые газеты и принялся заворачивать в них коров, когда в дверь постучали. Сначала я не придал этому значения. Подумал, у меня глюк. Стук был какой-то тихий, неуверенный. И вообще, зачем стучать, если у нас звонок. Почтальон бы позвонил. А у Руфь вообще был ключ. Мама ей дала, а я не попросил вернуть.
Но стук продолжался. Теперь громче и настойчивей. Я подумал, кто бы это мог быть. Я ничего не заказывал. Может, мама купила что-то по интернету? Скажем, из Китая. И вот посылка шла, шла несколько месяцев, и наконец дошла, но уже никому не нужна. Если не открывать, ее унесут на пункт выдачи в местном супермаркете, а через какое-то время отошлют обратно. Но тогда я так и не узнаю, что в ней было – в посылке. Какой товар мама могла заказать, уже зная, что… Наверное, это было что-то очень необходимое. И важное. Для нее. Или для меня? Вдруг это какое-то послание? Как письмо в бутылке, которое наконец вынесло на берег нашего острова. Что, если она специально так рассчитала, что посылку получу я?
Я сунул полузавернутую в бумагу статуэтку обратно на полку и поспешил к входной двери.
- Иду! – крикнул из коридора, потому что стук затих, и я испугался, что почтальон уедет, не дождавшись меня.
Повозившись с замком, распахнул дверь и зажмурился. В потоках яркого света на пороге стояла она. Я успел разглядеть силуэт. Замер, не решаясь открыть глаза. Боясь и того, что она исчезнет, и того, что ее возвращение – реальность.
- Привет. – В голосе, совсем не похожем на мамин, слышалась неуверенность. – Я не вовремя?
Я распахнул глаза и, щурясь на свет, уставился на ежащуюся в легкой куртке одноклассницу.
- Дюлле? Ты чего тут?
- А… вот проезжала мимо и решила заскочить… - Она робко улыбнулась и подняла руку, с которой свисал на ремешке велосипедный шлем, белый, с цветочками вдоль края. - Ребята за тебя переживают. – Между бровями у нее появилась морщинка, глаза стали серьезными. - Ты на занятиях не появляешься. Четвертый день уже. Телефон не берешь. А в соцсетях тебя нет.
Я переступил босыми ногами, которые холодили плитки пола и залетающий снаружи ветер.
- Да у меня все нормально. Просто… дел всяких много. С бумагами. Ну там страховки, пенсии… Сама понимаешь.
- Значит, нормально, - повторила за мной Дюлле, меряя меня взглядом с головы до пят. При этом ее вздернутый нос забавно сморщился.
Я машинально провел пятерней по волосам и скользнул глазами вниз по собственной персоне. Хм. Белую когда-то футболку украсили бурые разводы на груди и животе, растянутые треники на коленях посерели от пыли, будто я где-то на карачках ползал. Я вытер о них ставшие жирными пальцы. Когда я был в душе последний раз? Кажется, перед похоронами? Ну и несет же от меня наверное…
- У вас, кстати, звонок не работает. – пробормотала Дюлле, смутившись непонятно от чего. – Жмешь на него, и ничего. Стучать вот пришлось.
Я высунулся за дверь. Надавил для пробы на серую резиновую кнопку. Тишина рассмеялась надо мной беззубым ртом коридора.
- Наверное, батарейка села, - оживилась вдруг Дюлле. – У нас так было один раз. У тебя есть батарейки?
Я пожал плечами.
- Вроде были где-то.
- Хочешь, помогу поменять? Я умею.
- Да я сам могу.
- Ну да… - Дюлле потерянно мялась на пороге, поглядывая в темноту коридора за моими плечами. – А… может, я тогда помогу батарейку найти? Тут такая специальная нужна, как пальчиковая, только маленькая.
- А23, - кивнул я на автомате, продолжая торчать в дверях.
Дюлле заправила за ухо рыжую прядь, которую ветер все норовил бросить ей в глаза.
- Ну так… я помогу найти?
Что-то в ее настойчивости пробилось ко мне. Я подумал о пустом темном доме за моей спиной, о скрипе половиц, о ночном смехе, о безумии, плетущем паутину в углах. Быть может, эта девчонка могла бы хоть на мгновение разогнать тени. Осветить углы пламенем своих волос, разбить тишину на осколки звонким голосом. Но потом я вспомнил о маминых вещах. Они все еще были повсюду. Она все еще присутствовала. Наполняла дом своим запахом, своим дыханием. Привести кого-то сюда сейчас показалось вдруг кощунством. Словно нарушить покой мавзолея, открыв его для туристов. Я еще не был к такому готов.
- Слушай, Дюлле, давай… - я взялся за ручку двери, просто взялся за ручку, но она уже все поняла, и ее лицо потухло, словно дом отбросил и на нее свою тень.
Керстин отступила на шаг, и тут на нее рухнуло небо.
Так часто бывает на западном побережье и особенно у нас на острове. Погода резко меняется, порой много раз на дню. Солнце еще светит, а уже идет дождь. Дождь переходит в град. Град в снег. Снова выглядывает солнце, зажигая повсюду радуги. Ветер меняет направление, то загоняя воду в залив и затопляя пристань, так что машинам приходится не заезжать, а почти заплывать на паром, то выталкивая воду обратно в море и обмеляя судоходный канал. В последнем случаем между островом и материком остается только вертолетное сообщение. Это, конечно, если у тебя нет лодки-плоскодонки.
Вот и сейчас очередная туча решила пролиться на Фанё дождем. Причем ливануло так, будто наверху пооткрывали все краны разом. Дюлле взвизгнула и машинально нахлобучила на голову свой шлем. Как будто это могло помочь: ее куртка вымокла в мгновение.
Не долго думая, я дернул девчонку за руку и втянул под стреху. Нависающий край соломенной крыши давал неплохое укрытие, но даже сюда долетали отскакивающие от плиток двора брызги.
- Заходи, - я отступил в коридор, давая дорогу Дюлле.
Она неуверенно поежилась в мокрой куртке, косясь на дождь.
- Точно? Я могу…
- Не можешь. – твердо сказал я, наконец решившись. – Смотри, как льет. Переждешь у меня, потом поедешь. А я пока сменю батарейку в звонке.
Вот так Дюлле оказалась в доме. Я пошел в ванную – принести ей чистое полотенце. Заодно глянул на свое отражение в зеркале. Ну чо, Мэрилин Мэнсон, молодые годы. Причем после месяца жизни на улице. Попробовал пригладить патлы, но они тут же снова встали торчком. Плюнул, вытащил из бельевой корзины черную футболку. Она навряд ли была чище белой, но на ней хоть пятна не видны.
Когда вернулся обратно в коридор, Дюлле там не обнаружилось, зато из гостиной донеслось ойканье.
- Чего тут у тебя так темно? – Она обернулась на мои шаги. Лицо светилось бледной луной в полумраке. – Я ударилась обо что-то. Коленкой. Больно-то как… - Дюлле наклонилась потереть ушибленную ногу, лицо потухло.
Я вздохнул, сунул ей полотенце и потопал открывать шторы. Сам не помню, когда их все поопускал, и почему потом не поднял. Но, наверное, окна были закрыты ими уже давно, потому что глаза остро реагировали на ворвавшийся внутрь свет, увязнувший в густом от пыли воздухе.
- Ты что, этим питался? – Дюлле с ужасом указала на тарелку с засохшим на краю куском пиццы, оставшейся с того раза, когда я закупился для дня рождения.
Я задумался.
- Не только. Руфь приносила еду. Ну, мамина подруга.
- Я знаю, кто такая Руфь, - фыркнула Дюлле и принялась вытирать мокрые концы волос.
Я присел на корточки и стал заглядывать в ящики и нижние шкафчики стенки в поисках батареек.
- Вещи мамины собираешь? – Дюллина нога в носке потыкала стоящую посреди пола раскрытую коробку.
- Угу.
- И куда ты их?
- Не знаю. В секонд-хенд сдам, наверное.
- А как повезешь?
- А?
- Ну, права у тебя есть?
- Нет. – Я завис над очередным выдвинутым ящиком. О вопросе транспортировки коров и прочего добра, которое я собирался распихать по коробкам, я еще даже не задумывался. Это действие казалось мне чем-то, лежащим далеко за горизонтом событий – точкой невозврата, за которой ждала непроницаемая тьма моего одинокого будущего.
- А хочешь, попрошу папу тебе помочь? У него прицеп есть.
Я поднял на нее глаза:
- Да неудобно как-то.
- Удобно-удобно! – Дюлле возбужденно взмахнула полотенцем. – Он с радостью поможет. Ты же знаешь, как он твою маму уважает… - она замялась, отвела взгляд и поправила тихо, - уважал.
Мама действительно была у паромщика-Питера, отца Керстин, на особом счету с тех пор, как лет пять назад приняла роды прямо на борту «Меньи». Один местный вез жену рожать в больницу, да вот недовез. Питер обожал травить эту байку, особенно туристам, каждый раз расцвечивая ее новыми сочными подробностями. По его словам, это были самые долгие двенадцать минут его жизни. Столько занимает у «Меньи» пусть от Фанё до Эсбьерга. Двенадцать минут.
Я сел на пол, скрестив ноги. Ковырнул трещину в половице. Сказал, не глядя на Дюлле:
- Ладно. Только я не знаю еще, когда закончу. Тут столько всего…
- Понимаю. – быстро ответила она. – Если понадобиться помощь, только скажи. Я могу паковать. И девчонок еще спрошу. Наверняка кто-то…
- А вот этого не надо! – Я в ужасе вскинул в воздух обе руки.
Перед глазами мелькнула зернистая, размытая фотка, пришедшая СМСкой с неизвестного номера: я на траве со спущенными штанами и идиотски блаженной улыбкой на морде. И подпись красным поперек экрана: «Уже не девственник!», снабженная смайликом в виде довольного кролика. Оригинал снимка, конечно, был гораздо более четким, просто мобильник, купленный в «Билке» за сто крон, не мог отобразить цифровое качество.
СМСку я получил в понедельник, когда появился в гимназии после памятного дня рождения. Как оказалось, на тот момент я оставался единственным, кто не знал, что последнего девственника потока, угрюмого ботана-ЗОЖиста с боязнью соцсетей, на спор подпоили и отминетили. На какое-то время я стал главной звездой снэпчата и прославился на всю гимназию. Полагаю, меня не затравили насмерть чисто из жалости. Как-то не по приколу ржать над человеком, у которого мать от рака умирает. Пусть даже этот человек – лузер и фрик.
Дюлле прикусила губу, отложила полотенце на журнальный столик и сделала шаг ко мне.
- Ноа, ну прости! Я, правда, не знала, что они затевают. А когда все поняла… Я пыталась их остановить, но меня не слушали. Пока ты не взбесился, и я им про маму твою не сказала. Я им много тогда чего наговорила. И они обещали все фотки удалить. Честно. И многие наверняка так и сделали.
- Но не все. – Я отвернулся и выдвинул очередной ящик. И наткнулся там на мамино рукоделие. В последнее время она увлеклась вязанием. Говорила, это ее отвлекает, и много сил не требует. Она все вязала теплые шарфы для меня. Более сложные вещи у нее пока не получались. Этот она так и не закончила. Наверное, шарф лежал на столике, а я запихнул его в ящик перед приходом гостей. Я протянул руку и погладил немного колючую разноцветную шерсть. Пробормотал себе под нос. – Да какая теперь разница.
Но Дюлле услышала.
- Очень большая! – Внезапно она присела рядом со мной, попыталась поймать мой взгляд. – Слушай, даже Эмиль потом пожалела, что согласилась во всем этом участвовать. Ты ведь ей нравишься на самом деле. Просто…
- Так это все-таки Эмилия была? – усмехнулся я горько. Вот так ангелочек!
- А ты не знал? – на круглом лице Дюлле отразилось искреннее удивление.
Я молча закрыл глаза. А как мне было узнать? Спрашивать всех участвовавших в вечеринке блондинок? Это при том, что стоит мне попросить у соседки по парте банальную резинку, в смысле стирательную, как я начинаю запинаться и мямлить, а уши превращаются в Даннеброг[2]? Это с Дюлле я могу более-менее адекватно общаться, так и то только потому, что знаю ее чуть не с детского сада – он у нас один на весь остров, как, впрочем, и школа. Поначалу я, конечно, пытался интересоваться у парней, но надо мной только ржали или давали полезные советы типа попробовать повторить со всеми чиксами класса по алфавиту и сверить ощущения.
- Ноа… - я почувствовал ладонь Дюлле у себя на плече и резко отодвинулся.
Ненавижу! Ну почему я вечно вызываю у людей только жалость?! Как выпавший из гнезда птенчик или заблудившийся котенок.
- Батарейки! – объявил я, пытаясь замаскировать деловитостью грубость, и вытащил из ящика прятавшуюся под вязанием коробку.
- Так ты из-за этого перестал в гимназию ходить?
Я поднял глаза и наткнулся на испытующий взгляд Дюлле. Меня от него шибануло, как током, что ли. Волоски на руках встали дыбом. Сердце укусила давно свившаяся в груди змея. Запульсировал болезненно яд в венах.
- Тебе-то какое дело?
- Как какое? – Дюлле нахмурилась, не отводя от меня взгляда. - Я за тебя переживаю. Слушай, если ты из-за этих придурков… Так они забыли все уже. Переключились на другое. Жизнь ведь не стоит на месте. Все теперь обсуждают пятничную вечеринку, и как Йо-йо с Конни сцепились из-за Леи. Ну, Лея же девушка Конни, а Йо-йо начал ему предъявлять, что…
- Значит, забыли?! – Я вскочил на ноги, будто из пола вдруг выстрелила пружина и подкинула меня кверху. – Забыли?! – Змея шипела моим ртом, тугие кольца развивались, давили на грудь изнутри, заставляли пальцы сжиматься и разжиматься, хрустели суставами.
- Ноа, ты чего? – Дюлле выпучилась на меня круглыми глазами, медленно отползая назад на пухлых батонах.
- А ну пошла отсюда!
- Кау, ты что, совсем стал бешеный…
Теперь я уже не уверен, сказала тогда Керстин «Крау» или «Кау». Быть может, она ничего такого не имела в виду, и мне просто послышалось. Всего одна буква, один короткий звук. Но он изменил все.
- Пошла отсюда на хрен! – рявкнул я.
В глазах полыхнуло белым, я слепо зашарил вокруг, сам не знаю, в поисках чего. Рука наткнулась на тяжелую гладкость фарфора. Я схватил с полки одну из коров и со всей дури запустил ею в стену. С оглушительным звоном животное разлетелось на мелкие кусочки над головой Дюлле. На рыжие волосы посыпалась снегом фарфоровая крошка.
Керстин взвизгнула, вскочила на ноги – вся красная, с выпученными глазами и вздувшимися под тонкой кожей лба венами.
- Ты чокнутый, Кау! – вот теперь она точно крикнула Кау. Без всяких сомнений. – Абсолютно чокнутый! – Она, видно, хотела сказать что-то еще, но подбородок у нее задрожал, рот скривился, и из глаз брызнули слезы. Рыдая, Дюлле бросилась в коридор. Через мгновение хлопнула входная дверь. В окно, через косую завесу дождя, я увидел, как ее ссутулившиеся плечи и белый шлем проплыли над живой изгородью сада и скрылись за границей оконной рамы.
Где-то в глубинах дома раздался грохот. Я вздрогнул, но тут же понял, что это снова упала полочка для шампуней в ванной. Она висела на липучках и периодически отклеивалась от стены. Иногда от удара об пол на бутылочках раскалывались крышки, и тягучая разноцветная жидкость растекалась по усеянным осколками пластика плиткам.
И тут я понял кое-что.
Очевидно, я не умею заводить друзей, зато мастер терять тех, которые каким-то чудом завелись сами собой.
Наверное, мне стоило кинуться за Керстин, попытаться догнать ее, попробовать извиниться. Но последние остатки здравого рассудка поглотил бурлящий в венах яд. Я заорал, будто меня и вправду укусили, и начал швырять коров с полки – сначала по одной, а потом сгреб оставшиеся статуэтки на пол все разом. Начал топтать осколки, но быстро осознал, что это не в кайф босиком. Подскочил к полке, оставляя кровавые следы, содрал ее со стены и начал колошматить коровьи останки доской.
Вандализм утомляет. Наверное, поэтому я быстро уснул. Даже не помню, как добрался до
кровати. Но впервые за долгое время реально отключился, как будто кто-то рубильник рванул. Раз – и темнота.
[1] Кау (англ. caw) – корова.
[2] Датский флаг, красное прямоугольное полотнище с изображением белого скандинавского креста.
4
Я очистил дом за каких-то пару часов. Удивительно, как быстро при желании можно уничтожить следы чьего-то присутствия, отпечаток человеческой жизни – все равно что расправить складки на простыне, еще хранящей тепло и запах лежавшего на ней тела.
Коробки надписывать не трудился. Просто заклеивал их намертво машинкой для скотча. Не пытался сортировать вещи. Набивал под завязку все подряд: одежду, безделушки, косметику, журналы, книги, шерсть и спицы для вязания, украшения, заколки для волос… Заклеенные коробки стаскивал к прихожей и громоздил штабелями у стены. Каждый шаг причинял боль – я здорово изрезал ноги фарфоровыми осколками. Но это словно отрезвляло, напоминало о цели. А может, физическое страдание просто заглушало душевное, не знаю. Главное, дело делалось.
К пяти утра остались неубранными только мамины фотографии в рамках и бумаги в ее письменном столе. Фотографии я оставил: вынул из-под стекла и положил в альбом. А к столу подтащил большой мешок для мусора. Содержимое ящиков предстояло разобрать: нужные документы оставить, остальное выбросить. Я предполагал, что это не займет много времени. Перед тем, как в последний раз лечь в больницу, мама уже рассортировала бумаги. Я узнал об этом случайно.
В очередной раз стриг газон в саду и заметил, что на выложенном камнями кострище что-то недавно жгли. Пепел был совсем свежим. Меня это удивило, потому что мы уже больше года кострищем не пользовались – не до того было. В золе виднелись очертания предметов покрупнее, которые, видимо, не сгорели дотла. Я поковырялся палкой и выгреб на свет наполовину обуглившуюся пинетку и довольно страшненького игрушечного медвежонка с расплавившимися глазами и местами спекшейся от жара шерстью.
Помню, подумал тогда, что мама зачем-то сожгла мои старые детские вещи. Странным только показалось, что пинетка там, где не совсем обгорела, была розовой. Хотя, с другой стороны, может, мама ждала девочку, а родился я. Вроде такое сплошь и рядом случается, что пол ребенка определяют неправильно – стоит вон только послушать Руфь, зацикленную на младенцах и внуках. Медвежонка я совершенно не помнил. Но опять же: может, я играл с ним совсем маленьким?
Осторожно, чтобы не измазаться в золе, я взял медведя в руки – и чуть кирпичный завод не выстроил. Уродец этот вдруг как захрипит: «Нхооо-ааа» - сиплым таким, надорванным полушепотом, полу-стоном. Я бросил его, отскочил, руки об одежду вытираю. А медведь опять: «Нхооо-ааа» - и смотрит на меня укоризненно своими черными, расплавившимися зенками.
Божечки, как я оттуда улепетывал! Олимпийскую медаль мог запросто взять. Умом-то потом понял, что это одна из тех игрушек, в которую звуковой модуль встроен. На него можно свой голос записать для ребенка. Так, наверное, мама и сделала, просто от жара карта памяти, или что там, плавиться начала, вот медведь и захрипел басом. Но все равно к кострищу я больше не подходил. Так и остались там недогоревшие вещи валяться. А игрушка эта начала мне сниться – в кошмарах. Украсила собой и без того богатую коллекцию ужасов.
Когда я маму потом спросил насчет костра – во время посещения в больнице – она сказала, что разбирала свои бумаги и сожгла кучу ненужного старья. Давно оплаченные счета, письма из коммуны и банка и прочие документы, где были указаны наши адрес или номера страховки. Это меня не удивило. Мама всегда была очень щепетильна в вопросах конфиденциальности и защиты личных данных, еще до новых правил, введенных Евросоюзом. Я думал, это у нее профессиональное. Врачебная тайна там и всякое такое. К тому же, иногда она рассказывала жуткие истории о медперсонале, который подвергался преследованиям со стороны недовольных пациентов или их родственников. Это объясняло, почему у нас был тайный почтовый адрес и скрытые телефонные номера.
Использованные кредитки мама всегда разрезала ножницами на тысячи крохотных кусочков, бумаги с упоминанием нашей контактной информации сжигала, а от соцсетей и смартфонов шарахалась, как от чумы. Кража личности, ФОМО, номофобия – вот чем меня с детства пугали вместо буки и всякой нечисти. Если честно, у меня и мобильник-то появился, только когда я в гимназии начал учиться. Пока ходил в местную школу в Нордбю, мама считала, мы вполне могли обойтись домашним телефоном. Компьютер у меня, конечно, имелся – необходимое зло. Но при условии, что веб-камера на ноутбуке у меня будет всегда залеплена пластырем – подключиться к такой через публичный фай-фай проще, чем коленку почесать, даже наклоняться не надо.
В общем, спалила мама какую-то макулатуру – и спалила, я бы не заморачивался. Но игрушка-то тут при чем? Или в ней тоже какая-то личная информация была записана? Я так маму прямо и спросил. А она прямо побледнела вся, а потом пошла пятнами. Сказала, это мол просто мои старые детские вещи, которые она сохранила, да и забыла про них. А теперь вот решила избавиться, заодно с прочим мусором. Я сказал, правильно, медведь реально страшный был. А про пинетку, которая розовая, я не стал спрашивать. Маме стало хуже, и мне пришлось уйти.
Только вот что странно: когда я снова траву стриг, на кострище уже один пепел лежал. Ни пинетки, ни медведя. Это я к тому, что мама-то так из больницы не вернулась, и в доме я был один. Если бы не тот наш разговор, я бы подумал, мне все причудилось. Гребаная игрушка, однако, продолжала исправно навещать меня в кошмарах. Гналась за мной по каким-то темным, заставленным мебелью комнатам, задевая мохнатой головой потолки, и хрипела в спину: «Нхооо-ааа!» А когда я оглядывался через плечо, пластиковые глаза стекали с бурой морды, будто медведь плакал черными слезами.
Впрочем, навряд ли что-то вроде говорящего мишки-потомка Чаки могло ожидать меня в письменном столе. Я уселся на стул и открыл первый ящик. Сразу стало ясно, что мама действительно навела тут порядок. Никаких старых поздравительных открыток, полученных на дни рождения, Пасху и Рождество; никаких старых тетрадей и клейких листочков с телефонным номером сантехника или кодом для вай-фая; никаких мятых брошюр из зоопарка и музея Рыболовства, в который мы ходили на каникулах, когда я был в пятом классе.
Оставшиеся бумаги занимали в столе совсем немного места – все разложены по папкам и снабжены ярлычками, ясно говорящими об их назначении. Документы на дом. Из налоговой. Пенсия. Страховки. Счета к оплате. Моя личная папка, совсем тоненькая, с карточкой медицинского страхования, паспортом и прочим. Вот и все.
Я пнул ногой пустой мешок. Похоже, класть в него будет нечего. Оставался только один, нижний ящик. Я выдвинул его и с долей разочарования обнаружил какие-то канцтовары: дырокол, стопку бумаги для принтера и пустые папки. Вот только мне послышалось, будто что-то упало на пол. Что-то совсем легкое – скользнуло под стол, когда я потянул ящик на себя.
Согнувшись на стуле в три погибели, я сунул голову в полумрак подстолья. Ага, точно! Вон какой-то листок на полу. Я слез со стула и зашарил рукой по паркету. Пальцы наткнулись на что-то плотное и гладкое. Фотография?
Я скрестил ноги на полу и уставился на снимок – судя по качеству печати и цвета, довольно старый. Посреди какой-то церкви в проходе между скамьями стоим я и мама. Я маленький, лет четырех-пяти. Мама выглядит очень молодо – такой молодой я ее не видел ни на одном другом фото, но это, определенно, она. На руках мама держит младенца в крестильном платье с голубой лентой[1]. Не помню, чтобы мы с ней когда-то ходили на крестины, но не это самое странное на фотографии. Рядом с мамой стоит мужчина немногим старше ее на вид. Мужчина обнимает маму за талию, а она доверчиво прижимается к нему плечом. Его держит за руку девочка лет шести в розовом платье с пышной тюлевой юбкой почти до пола.
Я нахмурился. Кто эти люди? И почему они позируют невидимому фотографу как… одна семья? Мой взгляд запнулся за оранжевые электронные цифры в нижнем углу снимка: 23.01.200… Стоп! Стоп-стоп… Такого просто не может быть! Это же год моего рождения. Если дата верна, мне тогда было не больше трех месяцев. Но вот же я! Переминаюсь с ноги на ногу и явно не горю желанием сниматься – впрочем, я это ненавижу и сейчас. Руки в карманах выходных штанов – явно не знаю, что еще с ними делать. На лице напряженная гримаса, которая должна сойти за улыбку. Хм, вероятно, фотоаппарат выставил неверную дату. Такое вроде случается иногда.
Повертев снимок в руках, я зачем-то перевернул его и заглянул на обратную сторону. Там круглым маминым почерком было написано чуть выцветшими чернилами: «Крестины Ноа. Старая церковь Брёнеслева».
Несколько мгновений я сидел неподвижно и пялился на надпись, пока буквы не стали шевелиться и расползаться по сторонам. Сморгнул, и они сложились в те же самые слова. «Крестины Ноа».
Но… как такое возможно?! Выходит, младенец на фотографии?...
Я торопливо перевернул ее снова глянцевой стороной кверху. Ошибки быть не могло.
На снимке, несомненно, была мама – невероятно красивая в обтягивающем стройную фигуру темно-синем платье. Светло-русые волосы рассыпались по плечам, лицо светится в горделивой улыбке, руки крепко, но осторожно прижимают к груди белоснежный атласно-кружевной сверток – меня? Охренеть! Но кто тогда тот пацан рядом с ней? И кто, черт возьми, все остальные?!
Я никогда раньше не видел фотографий с собственных крестин. Знал, что некоторые заводят целые альбомы, посвященные этому событию – такие можно купить в любом книжном магазине. Но мама всегда говорила, что никаких фото не осталось – они потерялись при переезде. Пропали с частью нашего багажа, когда мы переезжали на Фанё. Это было давно, сразу после гибели отца, и я не помнил ни самого переезда, ни нашей жизни до него. Конечно, когда был маленьким, я с обостренным детским любопытством расспрашивал маму о папе, но она отвечала скупо и неохотно, и в какой-то момент я, тонко чувствовавший перемены маминого настроения, осознал, что эта тема для нее болезненна, и перестал касаться ее. Ведь и переехали мы, по маминым словам, именно потому, что она не могла больше выносить оставаться в пустом доме, где все напоминало о прошлом, напоминало о нем. Господи, как я ее теперь понимаю!
Но выходит, одна фотография все-таки сохранилась.
На ней я впервые увидел себя младенцем, но это было ничем по сравнению с другим открытием, которое я только что сделал, и которое все еще не могло уложиться в моей голове.
Мужчина на снимке – это наверняка мой отец! Человек в элегантном, явно сшитом на заказ костюме, улыбающийся в объектив с гордостью за свою семью и новоиспеченного сына. Кем же еще он мог быть?!
Впервые фигура отца, расплывчатая и размытая, как собственное отражение в запотевшем после горячего душа зеркале, стала для меня реальной, обрела структуру, цвет и размер. Я смотрел на фотографию и видел свое удлиненное лицо, резко очерченные скулы, густые прямые брови, немного шире, чем надо, расставленные друг от друга; маленький рот с пухлой верхней губой, вечно придающей лицу обиженное выражение.
Те же черты, что отчасти повторялись в по-детски округлой физиономии мальчишки в праздничном костюмчике – костюмчике, которого я, определенно, не помнил в своем гардеробе. Как не помнил и эту церковь с высокими арками нефов, и синее платье, которое мама, какой я ее знал, сочла бы слишком облегающим и коротким. Какой я ее знал… А что я вообще знаю?
Кто такой этот пацан, похожий на отпечатанную на 3D принтере мою детскую фотографию? Кто эта девчонка со щербатой улыбкой и светлыми кудряшками, цепляющаяся за руку отца? Что вообще на хрен тут происходит?!
И тут я вспомнил кое-о-чем. О пинетке, которую нашел в золе костра. Розовой там, где ее не тронул огонь. Розовое – значит девочка, а не мальчик.
Я вскочил так стремительно, что чуть не упал. Одна нога затекла от долго сидения на полу в одной позе, и теперь в нее мучительно возвращалась чувствительность, покалывая изнутри тысячами иголок. Я не мог ждать, пока она отойдет. Не мог больше ждать ни минуты. Похромал к выходу из комнаты, подволакивая ногу.
Снаружи уже рассвело: проснувшись посреди ночи, я с яростной решимостью устроил упаковочный аврал и не заметил хода времени.
Я выскочил в сад в чем был – в той самой черной футболке из бельевой корзины и вчерашних трениках. Только ноги сунул в резиновые сапоги.
Дом празднично сиял всеми огнями из не занавешенных окон. Дождь перестал, но некошеная трава в саду легла под тяжестью скопившейся влаги. Поднимающееся солнце подожгло перья облаков, и небо полыхало плавленым золотом, словно горящий Феникс.
Я побрел через волны травы, оставляя за собой черную колею следа. Тело дымилось на холоде, как головешка. Словно я тоже сгорел на этом пожаре и вот-вот рассыплюсь золой.
Вот и кострище. Я упал на колени перед выложенными кругом камнями, запустил руки в холодное черное месиво, в которое дождь превратил пепел. Не знаю, что ожидал найти. Знал же, что пинетка и оплавленный медведь исчезли. Сквозь пальцы просачивались останки правды – той, что мама так спешила похоронить. Мне не осталось ничего кроме мокрой трухи и жидкой грязи с более плотными частицами – возможно, кусочками недогоревшей фотобумаги или клочками одежды.
Я поднял перед собой перемазанные по локоть руки.
- Зачем, мама? Зачем?! – выкрикнул я. Проорал в полный голос.
Какая разница. Кто мог меня услышать? Серые цапли? Ринбю – даже не деревня. Так, скопище ферм и одиноких домов, разбросанных по сторонам главной и единственной на острове дороги.
И тут меня озарило. Стол. Фотография выпала, когда я выдвигал ящики в мамином письменном столе. Что, если там есть еще? Что, если в столе спрятан тайник? Какое-нибудь двойное дно, как в шпионских фильмах. И там…
Я забыл про кострище и бросился обратно в дом, оскальзываясь на мокрой траве. Грохнулся в коридоре, запнувшись о коврик. Кое-как сковырнул грязные сапоги с налипшими травинками, вскочил на ноги и бросился в мамину комнату, не замечая черных следов, которые мои ладони оставляли на дверных косяках и ручках, не замечая, что одна ступня, пластырь на которой отклеился, снова начала кровить.
Стол разобрал буквально по винтику. Начал с ящиков, потом перешел на стенки. Но обнаружил, увы, только пару завалившихся за ящики листков бумаги – распечатки каких-то старых счетов. Вот и все. Никакого потайного отделения или конверта, приклеенного скотчем под столешницей. Ничего. Кроме одной-единственной фотографии, лежащей посреди хаоса деревянных ребер и панелей. «Крестины Ноа». Трое детей и мамина, парящая над их головами, немая улыбка. Джоконда, чтоб ее. Гребаная Джоконда!
Я пнул ближайший раскуроченный ящик босой ногой. Вскрикнул то ли от боли, то ли от отчаяния, и повернулся к штабелю запакованных коробок с мамиными вещами.
Мне потребовалась секунда, чтобы осознать: я понятия не имею, что где в них лежит, и какие сюрпризы могут скрываться внутри. Я не проверял карманы одежды. Не заглядывал в сумочки, носы туфлей и голенища сапог. Не открывал книги, которые брал с полок. Мне, черт возьми, даже в голову не пришло взламывать пароль на мамином стареньком ноуте – я просто тупо переустановил на нем винду, чтобы удалить личные файлы.
Хрустнув пару раз шеей, я сунул фотку с крестин в карман штанов, подхватил с пола самые большие ножницы и бросился в атаку на ближайшую коробку.
Распотрошить упакованное у меня заняло чуть ли не вдвое дольше времени, чем до этого - распихать все по картонным ящикам. Разница заключалась в том, что теперь я просматривал каждую складочку, каждый кармашек, открывал каждый футляр с украшениями, перелистывал каждую книгу, прежде чем бросить ее на пол, во все растущую груду вещей.
В моих поисках не было никакой системы. Навряд ли я даже сознавал, что конкретно ищу. Я просто метался по комнатам, утопая в цепляющихся за меня рукавами свитерах, спотыкаясь от туфли, путаясь в ремешках сумок, топча белоснежные страницы любимых маминых романов, взывающих ко мне очеркнутыми ее рукой строчками.
Наконец, совершенно отчаявшись и выбившись из сил, я повалился на кучу одежных потрохов где-то между прихожей и гостиной. Последняя коробка была перевернута вверх дном и выпотрошена, а я ни на йоту не продвинулся в понимании загадки фотографии. Могло ли случиться так, что мои предполагаемые сестра и брат погибли в аварии вместе с отцом? Но почему мама никогда не упоминала о них? Почему прятала от меня этот снимок – этот и, возможно, другие, сгоревшие на костре вместе с пинетками, и бог знает, чем еще.
Безуспешные раскопки убедили меня пока только в одном: скорее всего, фото со дня крещения должно было разделить участь сожженных документов, просто оно завалилось за заднюю стенку ящика в столе, и мама его не заметила, когда сортировала бумаги.
А что, если вся история с аварией – ложь? Ведь если мама соврала мне в одном, могла солгать и в другом. Что, если и отец, и брат с сестрой живы? Просто мама не хотела, чтобы я знал об их существовании, не хотела, чтобы мы общались. Может, они с папой, скажем, развелись. Двое детей остались с ним, а меня она забрала и уехала, куда глаза глядят… Сплошь и рядом бывает, что детей делят после развода. Вот только о таком, чтобы от них скрывали существование друг друга, я вроде не слышал. Почему, ну почему она это сделала?!
Со злости я пнул стоявшую рядом наполовину разодранную коробку. Та опрокинулась, взмахнув картонными крыльями, и обрушила стопку книг на полу. Одна их них, толстая в желтой обложке, грохнулась прямо мне на ногу, больно саданув острым углом, и раскрылась, демонстрируя подчеркнутый красным текст: «Люди, как правило, не отдают себе отчета в том, что в любой момент могут выбросить из своей жизни все что угодно. В любое время. Мгновенно»[2].
«Значит, вот оно как, - подумал я. – Может, она выбросила их из своей жизни. А меня – из их. Мгновенно. А теперь вычеркнула и меня. Ушла, и захлопнула за собой дверь. Стучи в нее, не стучи, кричи – не кричи, мама не ответит».
Я медленно поднялся на ноги. Сходил за мешком для мусора, который так и остался пустым. И начал запихивать в него все, что валялось на полу. Когда плотный пластик начал трещать по швам, я ухватил мешок за горловину, снова надел сапоги и вытащил его во двор. Солнце к этому времени скрылось за тучами, но дождь еще не начался, будто ждал чего-то.
Я протащил мешок по своему следу в траве. Перевалил через край кострища и опрокинул в золу горловиной вниз. Пошел обратно. Снова набил мешок доверху. Оттащил в сад и вывернул в будущий костер. Четырех ходок для начала мне показалось достаточно. Я разыскал на террасе жидкость для розжига, которую мы обычно использовали для барбекю. Вылил полную почти бутылку на разношерстую кучу обломков маминой жизни. Вспомнил, что забыл зажигалку. Вернулся за ней на кухню. Снова прошел по утоптанной уже колее к кострищу и подпалил страницы ближайшей ко мне книги. Огонь занялся, задымил, но вся куча не схватилась. Нижние вещи, лежавшие прямо на земле, намокли и не хотели гореть, источая едкую вонь.
Я вспомнил, что в гараже у нас есть канистра бензина для газонокосилки. Через несколько минут я уже щедро плескал из нее на костер, чем-то напоминавший те, что делают обычно на Сант-Ханс, с той только разницей, что этот был выстроен не из садового мусора, и наверху не сидело чучело ведьмы. Хотя… вот это старое зеленое пальто и летняя шляпа вполне бы могли за него сойти.
Я подпалил костер с другой стороны, и на этот раз полыхнуло так, что пришлось отскочить в сторону – мне чуть брови не опалило. На несколько мгновений я завис: люблю смотреть на огонь. Он всегда такой разный и изменчивый. Сегодня пламя было жадным и хищным, набрасывалось, кусало и терзало, грызло, рыча и облизываясь, выбрасывая синие и оранжевые языки, урча от наслаждения.
Я пошел в дом, чтобы принести ему еще пищи. А потом стоял, чувствуя жар на голой коже, высушивающий слезы, очищающий язву гнева и ненависти, согревающий холодное сердце. Оранжевые искры взлетали в воздух стаями светящихся мотыльков, мельтешили, как мошкара в световом столбе, касались моих волос, таяли на руках, прожигали крошечные дырочки в черной футболке. А потом пошел снег. Черный снег из сгоревших слов, из деревьев, ставших этими словами и тканью на ее теле, которое ушло в землю, и теперь само когда-нибудь станет деревом.
Тогда я повернулся к костру спиной и вышел за калитку. Мне нужно было потолковать с Руфь.
[1] В Дании младенцев обоего пола крестят в крестильных платьях, которые различаются, главным образом, цветом ленты – голубой у мальчиков и розовой у девочек.
[2] Цитата из книги Карлоса Кастанеды «Колесо времени».
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
