Возмездие Небесного Лиса

㊀ 1 ГЛАВА

Проклятье, как же долго я тут гнил. Чёртовы небесные палаты, чёртовы клятвопреступники, чёртова цепь Вечности, впившаяся в рёбра. Шесть тысяч лет. Шесть тысяч лет я висел между бытием и небытием, пригвождённый к скале Отречения, пока моя божественная сущность медленно сочилась в бездонную расселину подо мной. Шесть тысяч лет я слушал, как ветер выпевает песню моего поражения. Но ветер смолк. Цепь, наконец, издохла, рассыпалась в ржавую пыль от времени и от моей неукротимой, упрямой, оставшейся даже здесь, воли.

Я упал. Не грациозно, как Небесный Лис, а как мешок с костями, грохнувшийся на острые камни в кромешной тьме Поднебесной Тюрьмы. Боль? О, это было прекрасно. Это была не абстрактная боль распадающейся души, а конкретная, сочная, восхитительная боль сломанной ключицы и рваной кожи на боку. Я засмеялся. Хрипло, с кровью и песком на губах, но засмеялся.

— Чёрт возьми, — прошептал я в липкую темноту. — Я вернулся.

Пахло сыростью, плесенью и древним злом. И ещё… ещё отдалённым, едва уловимым ароматом персиков и бунтарства. Я ухмыльнулся шире. Неужели?

С трудом поднялся, кости скрипели протестом. Моя сила была тенью самой себя, одежды — истлевшими лохмотьями. Но дух… дух горел ярче, чем когда-либо. Я сжал кулаки, ощущая, как по отвыкшим от воли жилам вновь начинает течь энергия ци. Медленно, робко, но течёт.

— Эй, старина, — тихо сказал я своей левой руке, вернее, черным обмоткам, что всё ещё, чудесным образом, цеплялись за запястье. — Пора просыпаться. Пора снова красть небеса.

Обмотка на мизинце шевельнулась, слабо, будто во сне. Мой смех стал громче.

Я посмотрел вверх, туда, где должен был быть бесконечно далёкий просвет. Здесь царил абсолютный мрак, поглощавший свет. Но мои глаза, мои золотые, пронзительные глаза Лиса, начали пробивать его. Очертания скал, влажные стены, потёки… и цепочку едва заметных, древних печатей, мерцающих тусклым зловещим светом. Замки. Охранные формации. Сотни их, наложенные друг на друга, чтобы даже мысль о свободе не могла просочиться наружу.

Их создавали величайшие мастера Небесного Двора. Те, кого я когда-то называл братьями. Те, кто предал меня.

Жаркая, сладкая ярость подкатила к горлу. Я позволил ей накрыть себя с головой, вдохнул её, как пьянящий дым. Она согрела окоченевшее за тысячелетия сердце.

— Хорошо, — прошептал я, и в голосе зазвенела прежняя, озорная весёлость. — Давайте поиграем.

Я не пошёл к выходу. Его, скорее всего, и не было. Я пошёл к самой слабой, самой старой печати — крошечной трещинке в магической кладке, о которой знал только я, величайший вор. Потому что шесть тысяч лет назад, когда меня заковывали, я, истекая кровью и почти без сознания, всё же успел незаметно качнуть её мизинцем. Заложил крошечный изъян. Семя будущего побега.

Я подошёл, прикоснулся к холодному камню. Энергии почти не было. Но красть — мне не нужна была своя сила. Мне нужно было взять чужую.

Я закрыл глаза и протянул восприятие сквозь трещину. Там, снаружи, проходил страж. Небожитель низкого ранга, сонный и скучающий. Его ци была тусклой, как старая свечка. Идеально.

Мой шепот был ласковым, как поцелуй вора: — Прости, дружище. Ты сегодня поработаешь за двоих.

Я просунул в трещину не руку, а само своё намерение. Тончайшую нить воли. Она коснулась ауры стража, нашла слабое место в его рассеянном сознании и… позаимствовала. Не всю силу, нет. Щепотку. Искру. Ровно столько, чтобы мои собственные, давно уснувшие каналы дрогнули и ответили.

В пальцах вспыхнуло тепло. Я открыл глаза. На кончиках пальцев танцевали крошечные, не больше булавочной головки, язычки золотого пламени. Моё пламя. Пламя Небесного Лиса.

— Вот так-то лучше, — я облизнул губы. — А теперь, давай посмотрим, что тут у нас есть…

Я принялся работать. Не как воин, сокрушающий врага, а как ювелир, как взломщик, как художник. Мои пальцы с едва ощутимыми всплесками энергии касались печатей, не ломая их, а переписывая. Я воровал их структуру, их логику, и подменял её своей. Я крал само понятие «замок» и превращал его в «открытую дверь». Это была тихая, изящная, бесшумная кража в масштабах реальности.

Печати гасли одна за другой. Не со взрывом, а с тихим вздохом, будто с облегчением. Тьма отступала. Сверху, очень далеко, показалась тусклая полоска серого света. Это был не солнечный свет, а свет призрачных лун Поднебесной Тюрьмы, но для меня он был прекрасней рассвета.

Последняя печать, самая мощная, с изображением разгневанного лика Нефритового Императора, сопротивлялась. Она чувствовала чужеродное вторжение и пыталась сжаться, зажать мою чужую энергию. Я усмехнулся.

— Старый лицемер, — проворчал я. — Даже свой образ используешь как замок. Надоел.

Я не стал с ней бороться. Я её… обманул. Сосредоточив всю украденную и восстановленную крупицу силы, я создал идеальную иллюзию. Иллюзию того, что я — сам Нефритовый Император, сошедший проверить узника. Печать замешкалась, дрогнула. На мгновение. Но мне хватило и мгновения. Моя воля, острая как бритва, проскользнула в эту микроскопическую брешь и перерезала главную нить формации.

Печать погасла. Каменная стена передо мной исчезла, превратившись в завесу из тумана.

Я сделал шаг вперёд. И вышел из тьмы.

Я стоял на узком карнизе снаружи невообразимо высокой черной башни, уходящей в багровые, бурлящие тучи. Ветер, настоящий, живой ветер, ударил мне в лицо, пахнущий свободой, дальними мирами и… персиками.

Я вдохнул полной грудью и закричал. Не от ярости, а от восторга. Долгий, дикий, животный крик, в котором было шесть тысяч лет молчания, гнева и неукротимой радости бытия. Эхо покатилось по безжизненным скалам, разбилось о далёкие горы.

— Я ВЕРНУЛСЯ, БЛЯТЬ! — проревел я в небеса. — СЛЫШИТЕ, ВЫ, СТАРЫЕ ПЕРДУНЫ? НЕБЕСНЫЙ ЛИС ВЕРНУЛСЯ ЗА СВОИМ!

Мой крик ещё не смолк, когда с неба, прорезая багровые тучи, упал столб золотого света. Он врезался в соседнюю скалу с грохотом, от которого задрожала вся гора. Из облака пыли и осколков вышел он.

Ростом чуть меньше меня, но присутствием заполняющий всё вокруг. Мех, отливающий золотом и киноварью. Бронированный халат, небрежно накинутый на одно плечо. И пара глаз, горящих дерзким, безудержным огнём, в котором читались все океаны озорства вселенной. В руке он небрежно вращал посох, сжимающийся и расширяющийся в такт его смеху.

— Ну наконец-то, братан! — прогремел голос, знакомый до слёз. — Уже думал, тебя там черви доели! Шесть тысяч лет ждать — даже мне подзаебало!

Сунь Укун. Король Обезьян. Мой брат по духу, по безумию, по любви к хаосу и хорошей драке. Он смотрел на меня, и его ухмылка была шире, чем пропасть под нами.

Что-то горячее и невероятно глупое сжало мне горло. Я вытер лицо, уже мокрое от чего-то, что точно не было дождём в этом проклятом месте.

— А ты, мохнатая обезьянья жопа, — голос мой сел, но ухмыбка не уступала его. — Оброс, блять, пока я отдыхал. Небось, всё проспал?

— Спал? — Укун фыркнул, подходя ближе и без церемоний хватая меня за плечи, тряся так, что кости затрещали. — Я тебя искал, кретин! Объездил все три тысячи миров, перебудил всех богов и демонов! Эти сволочи из Небесного Двора хорошо тебя спрятали. Но не для Великого Мудрого Равного Небу!

Он отшатнулся, оглядев меня с ног до головы. — Выглядишь хуже, чем моя задница после битвы с армией нефритовых писак. Где твой пафосный костюм? Где маска? Где твой… — он замолчал, уставившись на мои руки. На чёрные, потрёпанные, но целые обмотки.

Из-под обмотки на моём запястья, медленно, лениво, высунулся кончик чего-то длинного, шелковистого и тёмно-синего, с золотым шитьём. Он пошевелился, потянулся к сияющему посоху Укуна, как бы оценивая, можно ли это стащить.

Укун залился хриплым, раскатистым смехом. — А вот и он! Привет, хвостик! Не изменился, я смотрю!

Лента-хвост ответил ему элегантным, сложным жестом, отдалённо напоминающим средний палец, прежде чем снова скрылся в обмотке. Я расхохотался. Это было так по-домашнему, так знакомо, что остатки льда вокруг сердца растаяли окончательно.

— Он тоже соскучился, — сказал я, похлопывая по запястью. — Особенно по блестяшкам. А костюм… костюм, брат, придётся восстанавливать. И маску. И меч. Всё отняли. Всё, кроме самого главного.

— Хм, — Укун почесал затылок. — Ну, это мы исправим. Эй, вылезайте уже, робяты! Нечего там в кустах прикидываться скромницами!

Из-за поворота скалы, с грацией, несовместимой с их устрашающим видом, вышли ещё двое.

Первый — высокий, худощавый, в простых серых одеждах отшельника. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным, но в глубоких, тёмных глазах искрилась бездонная, древняя мудрость и… едва уловимая усмешка. Он опирался на простую бамбуковую трость. Я знал его. Ли Бай, Пьяный Бессмертный, но сейчас он был трезв, как скала. Мастер тысячи стилей, поэт, скиталец и, в душе, такой же безбашенный искатель приключений, как и мы.

— Ли Бай, — кивнул я, и в моём голосе прозвучало неподдельное уважение. — Ты сохранил свой образ. Как стихи?

— Стихи ждут того, кто их украдёт у тишины, — ответил он тихо, и уголок его рта дрогнул. — А тишина здесь кончилась. Добро пожаловать обратно, Лис.

Второй… был шариком. Нет, серьёзно, это был круглый, пухлый мужчина в ярко-красном халате, расшитом символами инь-ян и котелками. Его лысая голова блестела в тусклом свете, а глаза-щелочки светились неподдельным весельем и безумием изобретателя. В руках он сжимал огромную, дымящуюся тыкву-горлянку.

— Хе-хе-хе! — захихикал он. — Сердечко моё ёкает! Небесный Лис, живой! Ну, почти живой. Дай-ка я взгляну! — Он шустро подбежал и, не обращая внимания на мои протесты, схватил меня за запястье, приставив к нему ухо своей горлянки. Из неё донёсся странный гул. — У-у-у! Энергии на дохлую блоху, ци в минус десять, душа поцарапана, но цела! Отличный материал для работы! Я тебе такой эликсир сварю, браток, что ты за неделю обратно в бога вырастешь, да ещё и с бонусом!

— Чжу Бацзе? — Я аж отшатнулся. — Ты? Ты в этой компании? Ты же… ты же был…

— Был генералом Небесных Войск? Скучал, как вши в парадном мундире! — отмахнулся он. — Потом был монахом? Тоже скука смертная! А вот алхимия, взрывы, странные зелья и поиски утраченной братской души — вот это жизнь! Особенно когда эта душа — главный нарушитель спокойствия во всех мирах! Укун меня нашел, когда по всем небесам шарил. Ну, я и присоединился. Веселее будет.

Я смотрел на них. На Укуна, ерзающего от нетерпения. На Ли Бая, с его спокойной, всё понимающей улыбкой. На Чжу Бацзе, готового взорвать пол-вселенной ради интересного эксперимента. Моя компания. Мои братья. Они пришли. Они дождались.

Ярость никуда не делась. Она тлела внутри, требовала мести, крови, расплаты. Но сейчас её перекрывало другое. Горячее, светлое, безумное чувство. Чувство возвращения домой.

— Ну что, пацаны, — сказал я, и голос мой снова зазвенел старой, озорной ноткой. — Я, похоже, пропустил лет шесть тысяч вечеринок. И у меня тут небольшой список… гм… «визитов вежливости» накопился. Не поможете старому другу навести порядок?

Укун засверкал глазами и ударил посохом о землю. — Поможем? Да мы ради этого и собрались! Скажи имя, и его небесная канцелярия уже завтра будет использоваться как ночная ваза!

Ли Бай вздохнул, но в его вздохе была вся вселенская усталость от нашего безобразия и полное согласие с ним. — Начинается. Снова.

Чжу Бацзе захлопал в ладоши. — Ура! Я запасусь попкорном! И кислотой! Много кислоты!

Я засмеялся. Настоящим, безудержным, очищающим смехом. Я расправил плечи, ощущая, как по телу, вслед за смехом, бегут первые, робкие волны настоящей силы. Мои золотые глаза вспыхнули в полумраке.

— Тогда поехали. Первым делом — мне нужен новый гардероб. А потом… — я посмотрел вверх, сквозь багровые тучи, туда, где сияли недоступные Небесные Чертоги. — Потом мы устроим такое ограбление, которое войдёт в легенды. И начнём с тех, кто думал, что Небесный Лис сгнил в забытой яме.

Я поднял руку, сжал кулак. Чёрные обмотки на нём зашевелились, ожили, потянулись к моей воле. Где-то в глубине, в карманах реальности, мои старые вещи, мой костюм, мой меч, почувствовали зов хозяина. Они ждали. Как и я.

Ветер поднялся, засвистел на карнизе. Он больше не пел песнь поражения. Он выл гимн грядущего беспредела.

Небесный Лис был свободен. И Вселенной пришёл пиздец.

Мы покидали Поднебесную Тюрьму не тихо и не тайно. Мы уходили, как и положено нам — со скандалом, грохотом и ослепительным, бесстыдным шиком.

Укун, не долго думая, взмахнул своим посохом, и тот вытянулся до небес, буквально. Он ткнул им в основание черной башни, в самую её сердцевину, где копились энергии тысячи печатей.

— На, подавись! — рявкнул он и с силой провернул посох.

Послышался звук, похожий на ломающиеся кости вселенной. Башня, простоявшая немыслимые эпохи, дрогнула. По её черной поверхности поползли трещины, из которых хлынули потоки ослепительного, ядовитого света. Грохот нарастал, превращаясь в рёв.

— Обвал! — весело крикнул Чжу Бацзе, подбрасывая что-то из своей горлянки в воздух. Шарик попал в трещину и взорвался фейерверком из зелёного пламени и конфетти. — С праздником освобождения, браток!

Ли Бай лишь покачал головой, но пальцы его уже перебирали воздух, как струны циня. Струны невидимой энергии смягчили падающие на нас обломки, отклонив их в сторону.

Я стоял посреди этого хаоса, вдыхая пыль свободы, и чувствовал, как моё тело вспоминает. Каждая клеточка, каждый нерв, дремавшие тысячелетиями, просыпались и кричали от восторга. Я не просто шёл — я танцевал по падающим камням. Оттолкнулся от глыбы размером с дом, перекувырнулся в воздухе, отскочил от следующей, используя её как трамплин. Акробатика, высшее мастерство владения телом — всё это возвращалось ко мне, как родное. Я летел сквозь адский дождь из обломков, и каждый мой прыжок, каждое движение были насмешкой над гравитацией, над порядком, над самой этой тюрьмой.

— Смотри-ка, вспомнил свои фокусы! — заорал Укун, не отставая от меня. Он не уклонялся от камней — он размахивал посохом и разбивал их в пыль, смеясь, как сумасшедший.

Мы вырвались из зоны обвала и оказались на относительно ровном плато. За нами, с оглушительным грохотом, оседало в облаке пыли и магических вспышек то, что раньше было неприступной твердыней. Сигнальные огни на соседних башнях замигали тревожно. Скоро сюда слетится целая армия стражей.

— Ну что, убегаем? — спросил Ли Бай, уже сидя верхом на своей внезапно появившейся из ниоткуда огромной тыкве. Она дымила и пахла рисовым вином.

— Убегаем, — подтвердил я, оглядываясь. — Но сначала… маленький презент на прощание.

Я подошёл к краю плато, к одинокому, кривому флагштоку, на котором болтался истлевший штандарт Тюремного Начальника. Моя лента-хвост, будто почуяв возможность пошалить, сама выскользнула из обмотки и завилась вокруг моей шеи, концом тыча в сторону флагштока.

«Блестяшка?» — словно донеслось до меня его беззвучное вопрошание.

— Не совсем, дружок, — ухмыльнулся я. — Но тоже сойдёт.

Я взмахнул рукой. Лента метнулась вперёд, не как тупая ткань, а как живая, разумная змея. Её конец с острыми лезвиями обмотался вокруг древка, и с лёгким щелчком — срезал его ровно под основание. Хвост гордо вернул мне трофей — кусок старого, прочного чёрного дерева.

— Сувенир, — пояснил я недоумевающим взглядам братьев. — На память. А теперь — по коням!

Укун уже взмыл в воздух на своём облаке, Ли Бай оторвался от земли на пьяной тыкве, Чжу Бацзе… Чжу Бацзе достал из горлянки что-то вроде реактивного ранца, сшитого из шкур и инкрустированного рунами, и с диким гиканьем рванул вперёд, оставляя за собой радужный след из искр и паров алкоголя.

А я? У меня не было ни облака, ни тыквы, ни безумного реактивного девайса. У меня было только моё тело и остатки украденной у стража энергии. Но этого хватило.

Я разбежался и прыгнул с обрыва в бездну. Ветер засвистел в ушах. Земля стремительно неслась навстречу. И в этот момент я вспомнил всё. Я вспомнил, как крал скорость у падающих звёзд, как заимствовал невесомость у пушинок одуванчика, как присваивал себе само понятие полёта.

Я не полетел. Я украл у воздуха его сопротивление. Украл у гравитации её власть на пару сотен метров вокруг себя. И просто… пошёл. Пошел по небу, как по твердой дороге, с каждым шагом набирая скорость. Я бежал вниз головой под тучами, отталкиваясь от самих молекул воздуха, делая сальто и пируэты просто потому, что мог. Потому что это было весело.

— ЁБ ТВОЮ МАТЬ, ЛИС! — донёсся снизу восхищенный рёв Укуна. — ДА ТЫ КАК ТАК ДВИГАЕШЬСЯ БЕЗ ВСЯКОЙ ХЕРНИ?!

— ПРАКТИКА, БРАТ! — заорал я в ответ, пролетая мимо него вниз головой. — И МНОГО СВОБОДНОГО ВРЕМЕНИ НА РАЗМЫШЛЕНИЯ!

Мы неслись прочь от рушащейся тюрьмы, в сторону диких, необжитых земель Мурима, где законы Небесного Двора были слабее, а странные типы вроде нас могли отсидеться и собраться с силами.

Наш «убежищем» оказался… хм… как бы это помягче… бордель. Но не простой, а «Небесные Узы» — заведение, которым заправляла старая знакомая, Хуа Сянь-цзы, Бессмертная Цветочница. Когда-то я украл для неё редчайший семицветный лотос из садов Западной Владычицы, и она была в долгу. Кроме того, её заведение славилось не только красотой девушек (которые, к слову, часто оказывались неудачливыми небожительницами или духами, сбежавшими от скучной небесной жизни), но и лучшей информацией, вином и умением не задавать лишних вопросов.

Мы ввалились в её внутренние покои, сметая с ног пару удивлённых служанок-лис. Комната была уставлена вазами с живыми, вечно цветущими растениями, в воздухе витал густой, сладкий аромат.

Хуа Сянь-цзы, женщина в расцвете лет и красоты, в платье из живых роз, лишь подняла бровь, увидев нашу разношёрстную компанию.

— Лис, — сказала она без предисловий. — Шесть тысяч лет. Ты постарел. И потрёпан.

— Зато вкус стал тоньше, — парировал я, грациозно падая в ближайшее кресло. — А у тебя, я смотрю, розы в волосах стали ядовитее. Привет, Сянь-цзы.

— Привет, смертная помеха, — она улыбнулась, и комната стала светлее. Её взгляд скользнул по Укуну, Ли Баю, Чжу Бацзе. — Король Обезьян, Пьяный Бессмертный, и… о, Боги, это же наш Бывший Небесный Маршал, нынешний Гений Безумной Алхимии. Компания подобралась. Значит, шуметь будете знатно.

— Как всегда, — подтвердил Укун, уже шаривший взглядом по полкам в поисках выпивки.

— Мне нужен костюм, — сказал я, опуская ноги на низкий столик. — Мой старый. Тот, что с драконами и небесами. И маска. И меч. Ты знаешь, где они.

Сянь-цзы налила себе чаю, неспешно. — Знаю. Они в Сокровищнице Нефритового Императора. За семью печатями, под охраной Небесных Сторожей и в самом центре Запретного Города. Ты с ума сошёл.

Я широко улыбнулся. — Это не ответ, а приглашение. Кто ещё мог их украсть, как не я?

Она вздохнула, но в её глазах блеснул азарт. Она, как и все мы, обожала безумные авантюры. — Информация будет стоить. И убежище — тоже.

— У меня пока нет ничего, кроме благодарности и обещания грандиозного шоу, — развёл я руками. — Но скоро у меня будет всё. И я щедро поделюсь. Особенно если мы найдём кое-что ещё в той Сокровищнице… например, Флейту Усмирения Драконов или Плащ Тысячи Лиц.

Хуа Сянь-цзы задумалась. Плащ Тысячи Лиц был её давней, тайной мечтой. — Ладно, — сказала она наконец. — Вы можете остаться. В задних покоях. И потише, ради всего святого. А информация… Придёт вечером, с одной из моих девочек. Она только что вернулась из… гм… «командировки» в Высшие Сферы.

Чжу Бацзе, который до этого момента что-то бурчал и смешивал в маленьком котле ингредиенты из своих карманов, вдруг поднял голову. — Эй, а девчонки мифические тут есть? А то для моего нового эликсира нужна слеза феникса или, на худой конец, перо гарпии.

Все уставились на него. Укун фыркнул. Ли Бай лицом не дрогнул, но плечи его задрожали. Я рассмеялся.

— Добро пожаловать домой, братцы, — сказал я, откидываясь на спинку кресла и глядя на потолок, расписанный сценами из древних эротических свитков. — Похоже, скучно не будет.

Вечером, как и обещала Хуа Сянь-цзы, в наши покои вошла девушка. Вернее, вошло сияние. Она была духом утренней зари, служанкой богини Си Ванму, сошедшей с небес за… личными причинами. Её звали Линь Гуан. И она принесла не только информацию, но и подарок.

— Великий Лис, — сказала она, кланяясь. Её голос звучал как перезвон хрустальных колокольчиков. — Хозяйка сказала, что вы вернулись. И что вы будете вершить… перемены.

— Надеюсь, к лучшему, — парировал я, оценивая её безупречные черты и сияющие, как две маленькие звезды, глаза. Красивая. Очень. Но сейчас меня интересовало другое.

— Ваши вещи, — продолжила она, — действительно в Центральной Сокровищнице. Но не в главном зале. После вашего… инцидента… Император счёл их слишком опасными для хранения на видном месте. Они запечатаны в «Комнате Забвенных Искусств», где лежат артефакты, признанные слишком нестабильными или позорными для Небес. Попасть туда можно только через Зеркало Слияния, что в покоях главного хранителя, старого Лунного Зайца.

Укун фыркнул. — Лунный Заяц? Этот старый наркоман, что вечно толчёт в ступе какую-то дурь? С ним договоримся. Он мне должен за то, что в прошлый раз я не доложил Си Ванму про его «ночные эксперименты» с эликсиром бессмертия.

— Охрана? — спросил Ли Бай, не отрываясь от наброска нового стихотворения на рисовой бумаге.

— Четыре Небесных Стража Врат: Цин Лун, Бай Ху, Чжу Цюэ, Сюань У. — Линь Гуан перечислила их имена, и в комнате на мгновение воцарилась тишина. Это были не шутки. Четыре Символа, божества высочайшего ранга, хранители сторон света. С ними в лоб не сцепишься.

— И формации, — добавила она. — Тысячи. От простых сигнальных до тех, что разрывают пространство при несанкционированном проникновении.

Чжу Бацзе отложил свою склянку, из которой валил фиолетовый дым. — О! Я могу сделать диверсию! Взорвать, например, винные погреба Небесной Канцелярии! Или подсыпать слабительное в фонтан Молодости! Пока они будут бегать, вы проскользнёте!

Идея была настолько идиотской и блестящей одновременно, что мы все на секунду задумались.

— Неплохо, — сказал наконец Укун. — Но мало. Нам нужно что-то грандиозное. Что-то, что отвлечёт не только стражу, но и самого Императора.

Все взгляды медленно повернулись ко мне. Я сидел, обхватив колени, и смотрел в пустоту, но в моих золотых глазах плясали огоньки планов, комбинаций, возможных краж.

— У меня есть идея, — сказал я тихо. — Но для неё мне нужно кое-что украсть ещё до того, как мы пойдём в Сокровищницу.

— Что? — хором спросили остальные.

Я ухмыльнулся. — Звезду. Конкретно — Звезду Утренней Зари, Люцифер. Она висит в Зале Небесных Светил и освещает путь праведным душам. Представьте, если она вдруг погаснет… или, что ещё хуже, начнёт мигать, как дешёвая тавернная вывеска.

В комнате повисло молчание. Даже Укун выглядел впечатлённым.

— Украсть звезду, — прошептал Ли Бай с каким-то почти поэтическим ужасом. — Это… это новый уровень наглости. Даже для тебя.

— Спасибо, — скромно поклонился я. — А теперь, — я повернулся к Линь Гуан. — Ты сказала, что принесла подарок?

Она кивнула и протянула мне небольшой свёрток из шёлка. Я развернул его. Внутри лежала маска. Не моя легендарная лисья маска, а простая, чёрная, полумаска, закрывающая только верхнюю часть лица. Но материал… материал был особенным. Это была кожа тени демона-оборотня, ворованная, судя по энергетическому отпечатку, из коллекции самого Повелителя Призраков. Она не просто скрывала лицо — она искажала восприятие, делая черты расплывчатыми, неопределёнными.

— Чтобы ты мог снова быть тенью, пока не вернёшь свой настоящий лик, — сказала Линь Гуан.

Я примерил маску. Она прилипла к коже, как вторая плёнка, холодная и живая. Я посмотрел в зеркало. Мои золотые глаза светились из-под неё ещё таинственнее. Это было начало. Первая кража перед большой кражей.

— Идёт, — сказал я. — Спасибо, красавица. Скажи своей госпоже, что долг будет возвращён с лихвой.

Линь Гуан покраснела (а это было зрелище — дух зари, краснеющий, как девица) и быстро ретировалась.

Наступила ночь. Мы сидели в моей новой, временной комнате в «Небесных Узах». Укун раздобыл где-то бочку небесного вина, и мы уже изрядно её опустошили. Чжу Бацзе варил в углу чтото зловонное, но, по его словам, «очень полезное для восстановления ци». Ли Бай, слегка поддатый, декламировал похабные стихи про фей и демонов.

Я сидел у окна, глядя на луну. Маска на моём лице была приятно прохладной. Лента-хвост, наконец-то выбравшись на свободу, обвилась вокруг моей талии и мирно дремала, свернувшись. Мой взгляд привлёк кончик хвоста, на котором он умудрился стащить у Чжу Бацзе пару блестящих алхимических шариков. Вот проныра.

Внутри кипели планы. Украсть звезду. Устроить диверсию. Обмануть Лунного Зайца. Пройти мимо Четырёх Символов. Взломать Комнату Забвенных Искусств. Забрать своё. И всё это — пока моя сила была на уровне продвинутого ученика первой ступени какого-нибудь захудалого клана.

Это было невозможно. И потому — идеально.

Я чувствовал, как по телу разливается давно забытое ощущение — щемящий, восхитительный восторг перед лицом невероятной, сумасшедшей задачи. Адреналин. Предвкушение кражи. Кайф от того, что я снова жив, свободен и окружён теми, кому можно доверять спину.

— Эй, хвост, — тихо сказал я.

Лента пошевелилась, передавая ощущение вопросительного «мм?».

— Скоро мы снова будем летать меж звёзд, — пообещал я. — И красть у богов их самые сокровенные секреты. И смеяться, пока они бегают, как муравьи, у которых расковыряли муравейник.

Хвост ободряюще сжался, выражая полное одобрение.

За моей спиной раздался храп Укуна, уронившего пустую чашу. Чжу Бацзе что-то бормотал во сне про «потрясающей сути составы». Ли Бай тихо наигрывал на воображаемой флейте, хотя звук был реальным.

Я улыбнулся под маской. Впервые за шесть тысяч лет — по-настоящему, спокойно и счастливо.

Завтра начнётся охота. А сегодня… сегодня я просто наслаждался жизнью. Проклятой, прекрасной, непредсказуемой жизнью Небесного Лиса.

㊁ 2 ГЛАВА

Проснулся я от того, что по моему лицу кто-то тыкал чем-то холодным и металлическим. Открыл один глаз. Прямо перед моим носом висела пара блестящих, идеально отполированных стальных лезвий на конце синей шелковой ленты.

«Вставай. Скучно», — донеслось до моего сонного сознания не голосом, а чистым намерением.

— Иди ты, хвост, — проворчал я, отворачиваясь. — Солнце ещё не встало. Да и какое тут, к чёрту, солнце в борделе…

«Не встанет, если не украсть. Вспоминай обещание. Звезда. Блестяшка большая».

Я фыркнул в подушку, но усмехнулся. Проклятая вещь была права. Пора вставать. Пора начинать самое интересное — подготовку к величайшему ограблению после того, как Укун устроил погром на Небесном Пиру.

Отодрав лицо от шелковой наволочки (у Хуа Сянь-цзы всё было с претензией), я сел на кровати. В комнате царил благословенный хаос. Укун храпел в углу, свернувшись калачиком и укрывшись собственным хвостом. Ли Бай, даже во сне сохраняя достоинство поэта, сидел, прислонившись к стене, с бамбуковой тростью на коленях. А Чжу Бацзе… Чжу Бацзе спал в своём котле. Буквально. Сидел в огромной бронзовой емкости, из которой торчала только его лысая макушка и пузыри. От котла исходил сладковатый, хмельной запах. Видимо, он варил не только эликсиры, но и самогон.

Я потянулся, заставив кости похрустеть. Шесть тысяч лет неподвижности давали о себе знать. Но вместе с болью приходила и радость. Каждое движение, каждый вдох были подарком. Я спрыгнул с кровати и принялся делать растяжку, плавно переходящую в комплекс боевых движений какого-то забытого стиля «Летящего Дракона». Энергия ци струилась по моим каналам лениво, как густой мёд, но струилась. Украденная у стража искра разгоралась, подпитываясь моей волей и, что важнее, радостью возвращения.

«Слабый», — безжалостно констатировал хвост, наблюдая за моими упражнениями.

— Молчи, тряпка, — огрызнулся я, делая стойку на одной руке. — Скоро я украду столько, что тебе понадобится отдельное измерение, чтобы всё это хранить.

«Обещаешь?»

— Клянусь своей воровской честью, которой нет.

Хвост удовлетворённо зашелестел и снова укутался вокруг моей талии, как странный пояс.

Разбудить компанию оказалось делом нетривиальным. Укуна пришлось тыкать в бок его же посохом, пока он не проснулся с рыком и не попытался мне этим посохом треснуть. Ли Бая вывел из медитации только аромат свежесваренного кофе (спасибо служанкам-лисам, даже жалко их). А Чжу Бацзе пришлось выковыривать из котла, где он оказался в результате какого-то ночного эксперимента по «интеграции сознания с алхимической средой».

— Бля, — первым делом сказал Укун, почесывая мех на груди. — Голова трещит. Ты что, Лис, в вино снотворное подмешал?

— Это у тебя от избытка чувств, — парировал я, натягивая простые чёрные тренировочные штаны и туго обматывая руки свежими, полученными от Сянь-цзы, чёрными обмотками. Маска тени уже была на лице. — Мы сегодня работаем.

— Работаем? — Чжу Бацзе, мокрый и пахнущий женьшенем и серой, оживился. — О, я как раз приготовил кое-что! Взрывоопасное! Или нестабильное! Или и то, и другое!

— Идеально, — сказал я. — Но сначала — разведка и прокачка. Мои силы на уровне юного падавана. Надо это исправить. И мы начнём с малого.

— С чего? — спросил Ли Бай, отпивая из своей фляги не то воды, не то чистого спирта.

Я широко улыбнулся. — С кражи рассвета.

Небеса Мурима — странное место. Это не высшие сферы, куда нам вскоре предстояло наведаться, а некий промежуточный слой. Здесь плавали острова из скал и сгустков духовной энергии, текли реки из светящегося тумана, а обитали всякие мелкие божки, духи природы и отщепенцы вроде нас. Именно здесь, на краю «Небесного Водопада» — гигантского потока падающих в бездну облаков, — происходило ежедневное рождение Рассвета.

Небольшое божество по имени Цзао Шэнь, Дух Утра, каждые сутки зажигало здесь Зарю, используя энергию, стекающую с высших миров. Процесс был отлажен, скучен и охранялся парой сонных духов-наблюдателей. Для нас — идеальная тренировочная площадка.

Мы устроились на одном из летающих островков пониже, заросшим синей травой. Отсюда был отличный вид на платформу, где толстенький Цзао Шэнь в расшитом солнечными зайчиками халате возился с каким-то хрустальным шаром, собирая в него янтарные искры.

— План, — сказал я, лёжа на животе и наблюдая. — Мне нужно подобраться к нему вплотную и, в момент зажигания, украсть не сам рассвет, а чистую, несформированную энергию утра ДО того, как она станет светом. Это даст мне прирост ци, родственной моей старой силе — лёгкой, быстрой, проницающей.

— А стражники? — спросил Ли Бай.

— Отвлечь, — пожал плечами Укун. — Я могу, например, устроить соревнование по пусканию ветров. Или начать с ними философскую дискуссию о природе небесного свода.

— Они заснут на первой минуте, — фыркнул Чжу Бацзе. — Лучше я им подарю свои новые конфеты! Они такие… с сюрпризом внутри.

Все невольно поёжились. «Конфеты» Бацзе имели привычку взрываться, превращаться в слизней или заставлять произносить признания в любви к овощам. Страшный он всё-таки.

— Ладно, оставь свои деликатесы, — сказал я. — Укун, ты отвечаешь за шум. Сделай что-нибудь эпичное, но без разрушений. Ли Бай — прикрытие. Если что-то пойдёт не так, создавай иллюзии или придуши стихами. Бацзе… будь на подхвате. И держи свои зелья при себе.

— Скучно, — проворчал алхимик, но в его глазах блестело ожидание хаоса.

Цзао Шэнь закончил настройку шара. Энергия вокруг него загустела, заискрилась. Скоро он произведёт залп чистой силы в небо, и родится новый день. Стражи-наблюдатели, два длинных тощих духа в серых одеждах, зевнули в унисон.

— Пора, — я встал в полный рост, ощущая, как обмотки на ногах плотно облегают мышцы. — Давайте пошумим, братцы.

Укун усмехнулся, поднял палец и… чихнул. Но это был чих Короля Обезьян. Звуковая волна, похожая на удар гонга, прокатилась по облакам. Оба стража вздрогнули и уставились в нашу сторону. Укун, уже стоя на виду, махал им рукой.

— Эй, братва! — заорал он. — А правда, что вы, наблюдатели, на самом деле сплетники, которые всё про всех записываете? Правда, что у вас есть досье на личную жизнь богини росы? ДАЙТЕ ПОСМОТРЕТЬ!

Идиотская провокация сработала идеально. Стражи, чьей главной обязанностью была именно слежка и сбор информации, вспыхнули от негодования (и, возможно, смущения) и ринулись к Укуну, что-то крича про «оскорбление небесной службы».

Цзао Шэнь, погружённый в процесс, лишь нахмурился, но не отвлёкся. Шар в его руках засветился изнутри, готовый вот-вот выпустить заряд.

Мой момент. Я не побежал. Я просто шагнул с края острова в пустоту. И исчез.

Не в смысле стал невидимым — я украл у окружающего пространства сам факт своего присутствия на несколько секунд. Для наблюдателя — будь то божество или страж — я был пустым местом, фоном, не стоящим внимания. Это был изнурительный трюк, от которого сразу же заныли виски, но он работал.

Я бесшумно падал вниз головой прямо к платформе Цзао Шэня. Ветер свистел в ушах, но не касался меня — я крал и его сопротивление, становясь идеально обтекаемым. За три метра до каменной плиты я перевернулся в воздухе, украл у падения инерцию и приземлился на носки, бесшумно, как падающее перо.

Цзао Шэнь был в двух шагах, спиной ко мне. Он поднял шар над головой, и из него хлынул сноп ослепительного, тёплого света. Энергия Утра, чистая, как первый вздох новорождённого мира.

Именно то, что мне нужно.

Мой хвост действовал сам, без приказа. Он выскользнул, не как шелковая лента, а как тень, как щупальце из другого измерения. Его конец с лезвиями не стал резать или хватать. Он развернулся, превратившись в подобие воронки, чаши. И подставил эту чашу под поток света, прямо у самого истока, у горлышка хрустального шара.

Я закрыл глаза и открыл все свои каналы. Я не пытался поглотить свет — я крал у него саму суть «рассвета», его первозданную, неоформленную мощь, прежде чем она станет просто светом для смертных. Это была квинтэссенция начала, пробуждения, потенции.

Энергия хлынула в меня. Не грубо, не разрушительно, а с лёгкостью, с которой вода заполняет пустой сосуд. Она была тёплой, игривой, полной обещаний. Она пела в моих жилах, очищая застарелые шлаки тюремного заточения, заживляя микротрещины в душе. Моё тело отозвалось дрожью наслаждения. Боги, как я скучал по этому чувству! По этой сладкой, пьянящей краже самой сущности мира!

Процесс занял меньше трёх секунд. Цзао Шэнь, удовлетворённо крякнув, опустил шар. Рассвет уже полыхал на небе, обычный, ничего не подозревающий рассвет. Никто, кроме нас, не знал, что сегодняшнее утро родилось чуть более бледным, что в нём не хватило той самой, самой первой, самой яркой искры. Потому что эту искру теперь нёс в себе я.

Я отскочил назад, снова активируя «кражу присутствия», и оказался на своём острове как раз в тот момент, когда Укун, заспорив со стражами о тонкостях небесного этикета, нечаянно (совершенно нечаянно!) ткнул одного из них посохом в живот. Тот, издав звук, похожий на лопнувший мех, отлетел и сел в лужу из светящегося тумана.

— Всё, отбой! — крикнул я, чувствуя, как по мне переливается новая, свежая сила. Я был пьян ею. — Разбегаемся!

Мы бросились прочь, оставив растерянного Цзао Шэня и двух разъярённых стражей. Укун, смеясь, прыгал по облакам, как по ступенькам. Ли Бай скользил за ним на своём свитке. Чжу Бацзе отстреливался от преследователей какими-то дымовыми шашками, которые при взрыве издавали неприличные звуки и пахли тухлыми яйцами.

А я… я бежал. Просто бежал по небу, отталкиваясь от самой пустоты, чувствуя, как с каждым шагом мои мышцы становятся сильнее, реакции — острее, ци — плотнее и ярче. Я украл кусочек рассвета. И теперь это утро принадлежало мне.

— Неплохо, — сказал Укун, облизывая пальцы после завтрака, устроенного нами на плоской вершине одинокой каменной иглы. — Для разминки сойдёт. Но для Звезды Утренней Зари этого, брат, маловато будет. Там охрана посерьёзнее будет, чем два тощих приведения и толстяк с шариком.

— Знаю, — ответил я, перебирая пальцами. От них шёл лёгкий золотистый туман — избыток не усвоенной до конца утренней энергии. — Поэтому мы не пойдём туда в лоб. Мы создадим диверсию, которую невозможно проигнорировать.

Все уставились на меня. Чжу Бацзе аж подпрыгнул от восторга.

— Я уже говорил про винные погреба? — спросил он с надеждой.

— Нет, — я ухмыльнулся. — Мы ударим по тому, что для Небесного Двора важнее всего. По их репутации. По их чинному, благопристойному, скучнейшему распорядку.

Ли Бай приподнял бровь. — Интригуешь.

— Завтра, — сказал я, — в Высших Сферах начинается «Фестиваль Небесной Гармонии». Торжественная церемония, где все боги и бессмертные должны явиться в лучших одеждах, петь гимны, декламировать оды и демонстрировать вселенскую любовь и согласие. Самый пафосный, самый лицемерный и самый занудный день в году.

Укун скривился, будто от зубной боли. — А, этот… Я на том, когда меня ещё не «усмирили», устроил поножовщину из-за того, что Будда назвал мои шутки «несоответствующими уровню просветления». Хороший был денёк.

— Именно, — кивнул я. — И представьте, что в самый разгар церемонии, когда Нефритовый Император будет вещать о мире и добродетели…

Я сделал паузу для драматизма.

— …на небесах появится гигантская, светящаяся… нет, не надпись. Гигантская, светящаяся, живая… обнажённая фигура. Скажем, богини Милосердия Гуаньинь. Или, ещё лучше, самого Верховного Небесного Императора. И эта фигура будет… ну, скажем, отплясывать какой-нибудь весёлый танец. Или играть на воображаемой лютне что-то очень похабное.

В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко квакает облачная лягушка.

Чжу Бацзе первый выдавил из себя: — …Это… это гениально. Это кощунственно. Это ТАК похабно, что у них все жопы сожмёт от ужаса! Я — ЗА! У меня есть зелье проекций! И чернила невидимки, которые проявляются от небесного света!

Укун захохотал так, что чуть не свалился с утёса. — О БОЖЕ, ЛИС! ТЫ ГЕНИЙ! ТЫ АБСОЛЮТНЫЙ, БЕЗДУШНЫЙ ГЕНИЙ! Они будут в шоке! Они будут рыдать! Они начнут искать кощунника по всем мирам! А мы в это время…

— …будем тихонечко пробираться в Зал Небесных Светил, — закончил я. — Пока вся стража, все чиновники и все божества будут смотреть на небо в ужасе и недоумении. Им в голову не придётся, что кто-то в этот момент полезет вторично, на самое святое. Классика: шум там, тишина здесь.

Ли Бай вздохнул. Вздох был долгим и означал: «Я окружён идиотами, но это мои идиоты, и это будет эпично».

— Кто будет рисовать? — спросил он практично. — Для такой проекции нужен не просто свет, а искусство. Пусть и похабное.

Все взгляды снова устремились на меня.

— Что? — Я развёл руками. — Я вор, а не художник.

«Я помогу», — вдруг донеслось от моего хвоста. Он вытянулся передо мной, и его конец с лезвиями изогнулся, приняв форму… кисти. Искусной, тонкой кисти.

— Ты умеешь рисовать? — изумился я.

«Я умею красть образы. И воспроизводить. Дай мне достаточно энергии и чей-нибудь похабный эскиз».

Чжу Бацзе уже рылся в своих бесконечных карманах. — Эскиз? О, у меня куча! Я коллекционирую! Вот, смотри! — Он вытащил потрёпанный свиток. Развернув его, мы увидели мастерски выполненный, но абсолютно неприличный рисунок, на котором несколько бодхисатв играли в азартные игры на раздевание.

Укун свистнул. — Откуда?

— Выменял у одного беса-торговца на бутылку слабительного зелья двойного действия. Хороший рисунок, да? Чувствуется стиль, экспрессия!

Ли Бай, взглянув, закрыл лицо ладонью, но плечи его дёргались.

— Ладно, — сказал я, хватая свиток. — Берём. Хвост, это твой референс. Бацзе, тебе нужно усилить твоё зелье проекции так, чтобы его было видно из всех уголков Высших Сфер. Укун — обеспечишь нам шум и хаос на земле, если что-то пойдёт не так. Ли Бай — наш выход. Если нас обнаружат до того, как мы уйдём со звездой, тебе придётся стихами пробивать брешь в реальности.

— А ты? — спросил Укун.

— Я, — сказал я, вставая и ощущая, как утренняя энергия бурлит во мне, жаждущая применения, — буду красть звезду. И наслаждаться каждым моментом этого прекрасного, кощунственного беспредела.

Мы обсудили детали ещё пару часов, а потом разбрелись готовиться. Я остался на утёсе один, если не считать хвоста, который с интересом изучал неприличный свиток, время от времени тыча в него лезвием-кистью, будто запоминая штрихи.

Я смотрел на небо Мурима, на проплывающие облачные корабли и далёкие сияния небесных городов. Где-то там, высоко-высоко, готовился Фестиваль Гармонии. Где-то там висела моя звезда. И завтра, когда все эти чопорные, самодовольные боги будут больше всего озабочены своим имиджем, мы, банда отщепенцев, безбашенных братьев по духу, устроим им такой пранк, который войдёт в историю. А заодно и вернём мне часть моей былой славы.

Я потрогал маску на лице. Скоро, очень скоро я сниму и её, и надену свою, настоящую. Лисью. А пока…

— Эй, хвост, — сказал я. — Не переборщи с деталями на том рисунке. А то у богов от вида такого ещё инфаркт случится. Хотя может и найдутся ценители… чёрт с ними. Пусть.

Хвост завилял кончиком, выражая полное согласие. В его беззвучном хихиканье чувствовался тот же озорной, воровской восторг, что и в моём сердце.

Наступила ночь перед ограблением. Последняя спокойная ночь для Небесного Двора. Они и не подозревали, какая гроза назревает в лице одного вора, одной обезьяны, одного поэта и одного безумного алхимика.

И я не мог дождаться утра.

Фестиваль Небесной Гармонии был в самом разгаре. Мы пробирались через нижние ярусы Высших Сфер, используя каналы для стока божественной росы и вентиляционные шахты гигантских нефритовых пагод. Воздух звенел от торжественных гимнов, доносящихся из главного павильона, где, без сомнения, в этот момент Нефритовый Император говорил что-то возвышенное и невыносимо скучное.

Мы были замаскированы. Укун использовал приём «72 превращений», чтобы выглядеть как невзрачный слуга-небожитель. Ли Бай просто стал полупрозрачным, как туман. Чжу Бацзе выпил зелье, превратившее его в… горшок с цветком. Он передвигался мелкими прыжками, что выглядело сюрреалистично и пугающе. Я же полагался на свою маску-тень и полное подавление ауры.

Зал Небесных Светил находился в крыле, примыкающем к главному павильону. Обычно здесь толпились созерцатели и астрономы, но сегодня все были на празднике. Охрана, однако, оставалась. Два гигантских каменных воина-цилиня по бокам от бронзовых врат, испещрённых звёздными картами. И тихий, невидимый гул охранных формаций.

— Цилини — не проблема, — прошептал Укун. — Они реагируют на злобу и агрессию. А у нас сегодня творческий порыв.

— Формации? — спросил я.

— Уже работаю, — пропищал горшок-Бацзе. Из его «стебля» сочился тонкий поток фиолетового дыма, который полз по полу, к стенам, к самым вратам. Дым не разрушал формации, а… перепрограммировал их, заставляя считать, что всё в порядке, что мы — часть интерьера, допустимая пыль. Гений безумия в действии.

Мы ждали. По нашим расчётам, основное действо на Фестивале должно было начаться через несколько минут. Ли Бай, наш хронометрист, смотрел на песочные часы, спрятанные в его рукаве.

И вот с главной площади донёсся особенно громкий и сладкоголосый хор. Это был сигнал. Церемония достигала апогея.

— Пора, — сказал Ли Бай.

Чжу Бацзе (вернее, его горшок) дёрнулся, и из его «бутона» выстрелила в небо тонкая, почти невидимая струя светящейся жидкости. Она поднялась высоко-высоко, над всеми пагодами, над самым павильоном, и там, в высшей точке, распылилась, превратившись в гигантское, полупрозрачное облако.

Никто внизу, увлечённые церемонией, не заметил этого. Ещё мгновение — и облако начало менять форму, подсвечиваясь изнутри. Мои золотые глаза, способные видеть тонкие энергии, уже различали контуры. Хвост на моей спине напрягся, дрожал от концентрации. Он воровал образ с того свитка, смешивал его с божественными чертами, которые я когда-то видел, и проецировал в зельевую завесу.

И вот оно началось.

Над Небесным Дворцом, прямо над головами всего пантеона богов, проявилось гигантское, сверкающее, детализированное изображение… Верховного Небесного Императора. Но не того, величавого и грозного. А того, что с нашего свитка, в окружении женщин. Он был в расстёгнутом халате, с развевающимися волосами, с пьяной улыбкой и… играл на лютне что-то очень, очень похабное. Причём изображение было живым! Божество двигалось, подмигивало, и из его лютни лились не ноты, а маленькие, светящиеся сердечки и не очень приятного вида символы.

На секунду воцарилась гробовая тишина. Даже гимны смолкли. Потом раздался вселенский, коллективный вздох ужаса и непонимания. Кто-то вскрикнул. Кто-то (возможно, более просветлённый) фыркнул. А потом начался хаос. Крики, вопли, приказы, звуки рвущейся от возмущения ткани пространства-времени.

Стража у ворот в Зал Светил, два каменных цилиня, замерли в недоумении, их каменные головы повернулись к небу. Это был наш шанс.

— Давай! — крикнул я.

Мы рванули к вратам. Укун впереди, его посох на мгновение коснулся каждого цилиня, и в их каменные черепа вселилось простое, детское любопытство. Они забыли про охрану и уставились на небо, как заворожённые. Формации, обработанные дымом Бацзе, молчали.

Я подскочил к бронзовым вратам. Замок был сложным, многоуровневым. Но для меня, который когда-то украл ключ от спальни самой богини судьбы, это было детской забавой. Я приложил ладонь к холодному металлу, послал внутрь щупальце своей воли — и просто… украл у замка идею быть закрытым. Задвижки с громким, удовлетворяющим щёлк-щёлк-щёлк отскочили сами.

Мы ввалились внутрь.

Зал Небесных Светил был великолепен и пугал. Это был целый космос в миниатюре. Под чёрным, бархатным куполом, усеянным настоящими, крошечными звёздами, плавали в невесомости светила — от мелких спутников до гигантских, пульсирующих солнц. Воздух гудел от их могущества, пах озоном и холодом космической пустоты. В центре зала, на алтаре из тёмного нефрита, покоилась она — Звезда Утренней Зари, Люцифер. Не та, что видят смертные, а её божественное ядро, источник. Она была размером с мою голову, идеально гладкая, серебристо-золотая, и из неё исходил такой чистый, такой пронзительный свет, что даже мне, богу-вору, было больно смотреть.

— Красивая блестяшка, — беззвучно вздохнул хвост, вытягиваясь к ней.

— Не торопись, — остановил я его. — Здесь есть ловушки. Видишь нити?

Их действительно было видно моим глазам — тысячи невидимых глазу нитей судьбы, кармы и чистой энергии, соединяющих звезду с куполом, с полом, со всем небесным порядком. Тронь её неправильно — и сработает сигнализация пострашнее, чем любая формация.

— У нас мало времени, — сказал Ли Бай, стоя у входа и прислушиваясь к нарастающему гулу снаружи. — Они уже опомнились и начали искать источник кощунства. Сюда направят стражу.

— Десять секунд, — ответил я, уже анализируя узор нитей. Это была паутина. И в каждой паутине есть паук. Или… вор, который умеет красть, не разрывая.

Я не стал перерезать нити. Я стал их… перепродавать. Моя воля, тонкая как паутинка, скользила по ним, находила точки присоединения и меняла их адрес. Вместо того чтобы вести к сигнальным кристаллам, они теперь замыкались сами на себя, создавая иллюзию, что всё на месте. Это был ювелирный, изматывающий труд. Со лба у меня струился пот, но на губах играла безумная улыбка. Какая же это была искусная, прекрасная кража!

Последняя нить была перенаправлена. Звезда была свободна. Нет, не так. Она была теперь моей.

— Хвост, — прошептал я.

Лента метнулась вперёд. Но не схватила звезду. Она обвила её, как змея, создав вокруг неё мягкий, шелковый кокон, гасящий свет и изолирующий энергию. Звезда погасла в его объятиях. Исчезла из вселенского каталога.

В тот же миг где-то далеко, в главном павильоне, а может, во всех мирах сразу, что-то дрогнуло. Рассвет следующего дня должен был быть странным. Лишённым своей путеводной искры.

Я поймал свёрток с погасшей звездой. Он был тёплым и тяжёлым, как совесть. У меня, впрочем, совести не было, так что только тяжёлым.

— Всё, пошли! — скомандовал Укун.

Мы выскочили из Зала обратно в коридор. Хаос на улице достиг апогея. Небесные стражи носились туда-сюда, чиновники кричали, пытаясь восстановить порядок, а гигантское, похабное изображение над дворцом, уже начало бледнеть, но всё ещё плясало, доводя старших богов до предынфарктного состояния.

Наш путь к отступлению был предопределён — через Сады Вечной Росы к задним, редко охраняемым Вратам Западного Ветра. Мы неслись по извилистым дорожкам меж волшебных деревьев, мимо фонтанов, из которых била жидкая музыка. Позади уже слышались крики: «В Зале Светил! Проверить Зал Светил!»

Мы были уже почти у врат, когда из-за рощи серебристых ив вышел Он. Или Она. Трудно было сказать. Существо в доспехах из перламутра и лунного света, с лицом, скрытым шлемом в виде головы феникса. В руке — длинное копьё, на острие которого мерцала капля вечного холода. Это был один из личных охранников Императора, элитный страж, Серебряный Феникс. Его аура давила, как целая гора.

— Воры, — произнесло существо голосом, в котором звенел лёд далёких космосов. — Осквернители. Оставьте похищенное, и вам будет дарована быстрая смерть.

Укун шагнул вперёд, его облик затрещал и вернулся к обычному. — О, ещё один пафосный говнюк! Давай, пернатый, подвинься, у нас дела.

Я отступил на шаг, прижимая к груди свёрток со звездой. Мои силы были на исходе после взлома паутины. Прямой бой с этим существом был нам не по зубам. Не сейчас.

— Ли Бай, — тихо сказал я.

Поэт кивнул. Он выступил вперёд, его простая одежда вдруг заблестела, как иероглифы при лунном свете. Он поднял трость и… начал декламировать. Звучало очень даже внушительно. Это была боевая поэма, «Песнь Разбивающегося Неба». Каждое слово, вылетая из его уст, материализовалось в воздухе, становясь то мечом, то молотом, то цепью. Они летели на Серебряного Феникса, не нанося физических ран, но разбивая его концентрацию, его боевой дух, его уверенность. Феникс замахал копьём, отбиваясь от летающих иероглифов, которые звенели, как сталь, и жгли, как огонь.

— Чжу Бацзе! — крикнул Укун, уже сражаясь с Фениксом на ближней дистанции, его посох мелькал, парируя удары копья.

— Уже! — пискнул горшок. Он подпрыгнул и выплеснул из своего носика прямо под ноги Феникса густую, маслянистую жидкость. Та моментально застыла, превратившись в невероятно скользкий лёд. Феникс, отбивая очередной иероглиф, поскользнулся, на мгновение потеряв равновесие.

Этого мгновения мне хватило.

Я не стал атаковать. Я обошёл схватку, крадучись, как тень, и бросился к самым Вратам Западного Ветра. Они были запечатаны. Но я только что украл звезду. Что для меня какая-то дверь?

Я приложил ладонь к древней древесине, в которую были вбиты железные полосы, и украл у неё саму суть быть «вратами», быть «преградой». Древесина вздохнула, железо обмякло, и створки с тихим скрипом распахнулись, открывая путь к свободе, к свисающим вниз, в мир Мурима, цепям облаков.

— ОТХОДИМ! — заревел Укун, отскакивая от оправившегося Феникса.

Ли Бай одним мощным стихом создал стену из тумана и звука между нами и стражем. Чжу Бацзе прыгнул к вратам, превращаясь обратно в пухлого алхимика на лету. Мы все, как были, высыпали на узкую облачную тропу за вратами.

— НЕ ДАМ УЙТИ! — прогремел голос Серебряного Феникса, и его копьё, пронзив поэтическую завесу, метнулось к нам, как молния.

Я обернулся, всё ещё держа свёрток. У меня не было сил для сложного уворота. Но у меня был хвост.

Лента среагировала мгновенно. Она оторвалась от моей талии, превратившись в развевающееся, синее знамя, и метнулась навстречу копью. Не чтобы отразить его, а чтобы обвить древко, украсть у него инерцию и изменить траекторию. Копьё, дрогнув, воткнулось в облачную тропу в метре от меня, застыв, как памятник нашей наглости.

— Спасибо, дружище, — прошептал я, и хвост, довольный собой, вернулся на место.

Мы прыгнули с тропы в бездну, вниз, в густые, скрывающие облака Мурима, оставляя позади охваченный хаосом Небесный Дворец и яростный крик Серебряного Феникса.

Мы падали, смеясь, как сумасшедшие, обнимаясь и хлопая друг друга по спинам. У меня в руках был свёрток, в котором пульсировала украденная звезда. У нас на лицах были улыбки самых довольных жизнью идиотов во всех мирах.

Мы сделали это. Мы ограбили небеса самым дерзким, самым похабным, самым весёлым образом. И это был только первый шаг.

Где-то там, в «Небесных Узах», нас ждала Хуа Сянь-цзы с информацией про Лунного Зайца и Сокровищницу. А в моей груди горела новая, украденная сила и жажда следующей, ещё более невероятной кражи. Наконец, Я, Великий Небесный Лис, был свободен. И только начал свою вечеринку.

㊂ 3 ГЛАВА

Возвращение в «Небесные Узы» было триумфальным. Хуа Сянь-цзы, узнав о нашем «подвиге» на Фестивале Гармонии, сначала долго молчала, прижимая руку ко лбу, а потом разрыдалась от смеха. Слёзы, падая на пол, превращались в крошечные жасмины.

— Вы… вы испохабили саму идею благопристойности, — выдохнула она, отдышавшись. — Мне прислали донесение. Император три дня не выходил из покоев. Говорят, он плакал от бессильной ярости. Серебряный Феникс отправлен на перевоспитание в ледяные пустоши. А звёздные астрономы в панике — Утренняя Звезда погасла, и они не могут понять, физически ли она отсутствует, или это «метафизический кризис божественного самовыражения».

Я сидел в её личных покоях, вертя в руках тот самый свёрток. Шёлковый кокон был прохладным, но внутри чувствовалась глухая, мощная пульсация, будто у меня на коленях дремало маленькое, капризное солнце.

— Она не погасла, — сказал я. — Она просто… передумала светить для них. Теперь она будет светить для меня.

— И что ты будешь делать с целой звездой, дурак? — спросила Сянь-цзы, наливая мне ароматный чай.

— Поглощу её энергию. По капельке. Это вернёт мне силу. А возможно, и даст что-то новое, — я ухмыльнулся. — Ворованное всегда обладает особым вкусом. Но сначала — главный приз. Мой костюм. Информация про Лунного Зайца?

Хозяйка «Небесных Уз» вздохнула и вынула из складок своего платья тонкий нефритовый свиток.

— Старый Заяц, как и предполагалось, — главный хранитель побочных хранилищ и, по совместительству, главный наркоман Небес. Он вечно что-то толчёт в своей ступе, но на этот раз это не эликсир бессмертия. После вашего побега шесть тысяч лет назад и последующего «заточения артефактов Небесного Лиса», Император поручил ему следить за Зеркалом Слияния — единственным проходом в Комнату Забвенных Искусств. Заяц помешан на порядке в каталогах и обожает, когда его хвалят. И… у него есть слабость.

— Какая? — оживился Укун, вертевший в руках украденный мной флагшток.

— Он коллекционирует редкие… гм… «ароматические и психоактивные субстанции» со всех миров. Чем страннее, тем лучше. Его личная лаборатория — это склад запрещённых веществ, перед которыми меркнут даже зелья вашего толстяка, — кивнула она в сторону Чжу Бацзе, который в углу что-то бурлило в трёх котлах одновременно.

— О! — воскликнул алхимик. — Значит, он ценитель! У меня есть кое-что! Пыль снов мальтийского дракона, перебродивший нектар лунной медузы, экстракт смеха демона-трикстера… Я могу приготовить ему такой микс, что он увидит бога в каждой пылинке и захочет подарить вам все свои ключи!

— Идея есть, — сказал я, обводя взглядом братьев. — Мы не будем взламывать. Мы придём с дипломатическим визитом. С подарком. И пока Заяц будет «оценивать» подношение, я проскользну через Зеркало.

— А стража? — как всегда практично спросил Ли Бай.

— Стража у Зеркала — две каменные собаки Фу. Они реагируют на злой умысел и воровские намерения, — пояснила Сянь-цзы. — Но если ты войдёшь, как гость, с разрешения хранителя… они пропустят. В этом их слабость.

— Значит, нужно, чтобы Заяц лично проводил меня к Зеркалу и велел пропустить, — заключил я. — А потом… отвлёкся надолго.

— Доверь это мне, — похлопал себя по округлому животу Чжу Бацзе. — Я создам не просто субстанцию, я создам шедевр! «Сон наяву десяти тысяч вселенных»! Одной щепотки хватит, чтобы на неделю выпасть из реальности. Но вкусно, о, как вкусно!

План казался безумным. А значит, нормальным.

Подготовка заняла три дня. Чжу Бацзе затворился в подвале, предоставленном Сянь-цзы, откуда периодически доносились взрывы, вспышки радужного света и дикий смех. Укун тренировался быть «почтительным послом» — для него это было сложнее, чем сокрушить армию небожителей. Ли Бай изучал древние каталоги, чтобы поддержать возможную беседу с Зайцем об инвентаре. А я… я работал со звездой.

Я уединился в самой дальней комнате на вершине одной из башенок «Небесных Уз». Свёрток лежал передо мной на полу. Я медленно развернул шелк, и в темноте комнаты вспыхнуло мягкое, серебристо-золотое сияние. Звезда. Не просто шар энергии, а живое, пусть и спящее, сознание светила. Оно было бесконечно древним и по-детскому простым. Его цель — светить. Его природа — быть путеводной нитью.

— Привет, красавица, — прошептал я. — Прости за грубость. Но мне очень нужно то, что у тебя внутри.

Я не стал поглощать её целиком. Это было бы варварством и могло привлечь ненужное внимание — исчезновение звезды одно, а её полное поглощение оставило бы в ткани реальности дыру, которую не заметит только слепой. Нет, я начал с кражи её «дыхания» — фонового излучения, чистого света, не затронутого кармическими связями.

Я положил ладони на прохладную, гладкую поверхность светила. Моё сознание погрузилось внутрь, в этот океан безмолвного сияния. И я начал красть. Нежно, почти с любовью. Я забирал крошечные частички, вплетая их в свою собственную опустошённую духовную основу. Это был медленный, глубокий процесс, похожий на медитацию. С каждым украденным фотоном моя внутренняя тьма, оставшаяся от тюрьмы, отступала, заполняясь теплом, ясностью, силой.

Я увидел сны звезды. Бесконечные рассветы над мирами, которые она вела. Лица путников, с надеждой смотрящих на неё. Она была свидетелем. Хранителем. И я, вор, крал у хранителя его сущность. Но делал это не со злом. С признанием. С уважением. Я крал не чтобы уничтожить, а чтобы стать сильнее. Чтобы снова стать собой.

Процесс длился всю ночь. Когда я открыл глаза, комната была залита обычным лунным светом. Звезда на полу потускнела, но не погасла. Она была жива, просто… уставшая. А я… я чувствовал себя так, будто выпил галлон энергетика, сваренного самим богом скорости. Ци бушевала во мне, чистая, острая, звонкая. Мои золотые глаза в темноте светились, как два маленьких солнца. Сила вернулась. Не полностью, нет. Может, на тридцать, от силы сорок процентов от былой мощи. Но и этого было достаточно, чтобы моё тело снова стало идеальным инструментом. Скорость, ловкость, острота восприятия — всё вернулось на круги своя.

Я встал, потянулся. Кости не скрипели. Мышцы играли под кожей, послушные и сильные. Я подошёл к зеркалу. Парень, смотрящий на меня, всё ещё был бледен, с тенью усталости вокруг глаз, но в них горел уже знакомый, озорной огонёк. Я улыбнулся своему отражению. И отражение улыбнулось мне с тем же хищным, радостным оскалом.

— Почти готов, — сказал я сам себе. — Осталось вернуть свой стиль.

Лаборатория Лунного Зайца находилась не в парадных залах Небесной Сокровищницы, а в её задворках, в своеобразном «техническом подполье». Попасть туда было сложнее, чем в сам тронный зал — нужно было пройти через лабиринт архивов, где на полках в беспорядке лежали свитки с описаниями утраченных артефактов, сломанные божественные механизмы и пыльные бюсты забытых божеств.

Мы шли туда под видом «делегации от Алхимического Общества Южных Морей». Чжу Бацзе, облачённый в роскошные, но слегка засаленные одежды «Великого Мастера», нёс в руках изысканную лакированную шкатулку. Внутри, на бархатной подушке, лежало то, что он назвал «Эссенцией Созерцания Бесконечности» — крошечный кристаллик, переливавшийся всеми цветами радуги и испускавший лёгкий, опьяняющий аромат, от которого кружилась голова даже у меня.

Укун, загримированный под серьёзного телохранителя с накладной бородой, едва сдерживал смех. Ли Бай играл роль учёного-теоретика, бормоча себе под нос что-то о «рассеивании духовных субстанций».

Нас встретил сам Лунный Заяц в дверях своей лаборатории. Он был именно таким, как его описывали: длинноухий, с красными, от вечного недосыпа глазами, в заляпанном неизвестными веществами халате. Но в этих глазах горел острый, проницательный ум маньяка-исследователя.

— Общество Южных Морей? — проскрипел он, принюхиваясь к воздуху. — Не слышал. Но аромат… о, этот аромат! В нём есть нотки забытых снов драконов и… и эфирная субстанция из межгалактического пространства! Входите, входите!

Лаборатория была царством хаоса. Стеллажи до потолка, забитые склянками, ретортами, сушёными растениями и частями существ. В центре комнаты стояла та самая гигантская ступа, а в углу, затянутый полупрозрачным занавесом, мерцал плоский, похожий на поверхность спокойной воды, объект — Зеркало Слияния. Рядом с ним, неподвижные, как статуи, сидели две массивные каменные собаки Фу. Их пустые глазницы светились тусклым голубым светом.

Чжу Бацзе с важным видом вручил шкатулку. — Великому Хранителю, в знак уважения к его непревзойдённым изысканиям в области тонких материй.

Заяц, не скрывая дрожи в руках, взял кристаллик. Он поднёс его к свету, затем осторожно лизнул. Его глаза закатились от наслаждения.

— Изумительно… — прошептал он. — Такая чистота… такая сложность… Мне нужно немедленно проанализировать! Минуточку!

Он бросился к одному из столов, уставленному хрустальными призмами и светящимися камнями, полностью забыв о нас.

Я обменялся взглядами с Укуном. Пора. Я кашлянул.

— Уважаемый Хранитель, — сказал я почтительно, делая шаг вперёд. — Пока вы изучаете дар, не могли бы вы удовлетворить любопытство скромного ученика? Мне, как будущему архивариусу, было бы интересно взглянуть на знаменитое Зеркало Слияния. Ходят легенды о его свойствах.

Заяц, не отрываясь от кристалла, махнул рукой в сторону зеркала. — Да, да, смотрите. Только не трогайте! И не подходите близко! Сторожевые псы, пропустите гостя для осмотра, но без прикосновений!

Каменные собаки повернули головы в мою сторону. Их голубые «глаза» изучили меня. Я тщательно подавил в себе любые воровские мысли, сосредоточившись только на почтительном любопытстве. Псы, не обнаружив злого умысла, снова замерли.

Я медленно подошёл к Зеркалу. Его поверхность была идеально гладкой, в нём не отражалась комната, только какая-то глубокая, мерцающая синева, как океан в лунную ночь. Я почувствовал знакомую энергетику — ту самую, что исходила от моих вещей, заточенных по ту сторону. Они были здесь, близко. Моё сердце забилось чаще.

Я оглянулся. Заяц, увлечённый изучением «эссенции», уже приготовил миниатюрную ступку и начинал что-то растирать, полностью погрузившись в процесс. Укун и Ли Бай занимали его разговором, задавая намеренно дурацкие, но заковыристые вопросы об алхимии. Чжу Бацзе же, стоя чуть поодаль, делал мне едва заметные знаки: «Давай, давай!»

Мой хвост, спрятанный под простым плащом, зашевелился. «Готов», — донеслось его нетерпеливое ощущение.

Я не стал долго раздумывать. Я шагнул вперёд — не к зеркалу, а В зеркало.

Поверхность не была твёрдой. Она приняла меня, как воду. Ощущение было странным — мгновенная, пронизывающая холодом влажность, и тут же — сухость и тишина по ту сторону. Я очутился в длинном, узком коридоре без видимых источников света, но всё же освещённом. Стены, пол и потолок были из тёмного, почти чёрного нефрита, в котором мерцали, как звёзды, крошечные вкрапления светящегося минерала. Воздух был неподвижным и пах пылью, ладаном и… воспоминаниями.

Это было место, куда сбрасывали то, о чём Небеса предпочли бы забыть. По обеим сторонам коридора в нишах лежали артефакты. Я мимоходом заметил сломанный меч, от которого исходила аура неутолимой печали, разбитую лиру, игравшую тихий, диссонирующий аккорд, и даже что-то, похожее на засохшее сердце какого-то древнего бога, всё ещё слабо пульсирующее.

Но я не отвлекался. Я шёл вперёд, ведомый зовом, тонким, как паутинка, но невероятно знакомым. Мой хвост выскользнул наружу и вытянулся вперёд, как пёс, идущий по следу.

И вот, в конце коридора, в самой большой, запечатанной сложнейшей светящейся печатью нише, я увидел ИХ.

Мой костюм. Не просто одежда. Это была темно-синяя, почти чёрная парча, и золотое шитьё на ней не просто изображало небеса и дракона — оно ДЫШАЛО. Золотые нити мерцали, созвездия на плечах и спине медленно двигались, совершая свой вечный ход. Дракон, обвивавший весь камзол, временами приоткрывал глаз и испускал крошечную искру. Рядом висела маска — не простая полумаска, а полноценное, изящное, лишённое человеческих черт лицо лиса, отлитое из какого-то тёмного серебра, с прорезями для моих золотых глаз. И лежал меч. Его рукоять была обмотана чёрной кожей, гарда стилизована под крылья, а ножны — простые, тёмные. Но я знал, что внутри — лезвие, способное рассекать не только плоть, но и иллюзии, судьбы, сами понятия.

И обмотки. Целый свёрток чёрного, лёгкого, невероятно прочного материала, из которого были сделаны те, что я носил сейчас — их бледная, изношенная тень.

Они чувствовали меня. Костюм шевельнулся, будто от ветра, которого тут не было. Маска повернулась ко мне. Меч издал тихий, высокий звук, похожий на зов.

Печать на нише была делом рук мастера. Сложнейший узор, вплетённый в саму структуру пространства. Но это было пространство Забвения. А я вор. И я помнил всё, что они хотели забыть.

Я подошёл вплотную. Не к печати, а к самому костюму, сквозь сияющий барьер. Я приложил к нему ладонь.

— Соскучился, старина? — прошептал я.

И начал красть. Но не вещи. Я крал само «забвение». Я воровал у печати её суть — идею «скрывать», «запирать», «заставлять забыть». Я забирал эту силу и направлял её обратно, в ничто. Печать сопротивлялась, её свет вспыхивал ярче, пытаясь ослепить, запутать. Но я был упрям. Я шептал ей истории. Истории о том, как мы с этим костюмом летали на хвосте кометы, как грабили банк снов, как обманули самого бога времени, украв у него лишнюю секунду.

Печать, питавшаяся забвением, не могла противостоять памяти. Особенно такой яркой, такой дерзкой. Она затрещала, замигала и… рассыпалась на тысячи светящихся осколков, которые исчезли, не долетев до пола.

Ниша была открыта.

Первым среагировал хвост. Тот самый, что был со мной сейчас. Он метнулся вперёд и… слился с длинной, изящной лентой, что была частью костюма, прикреплённой сзади, как хвост. Было ощущение, как будто две половинки одной души наконец встретились. Новая лента зашевелилась, её золотое шитьё вспыхнуло, а острые лезвия на конце лязгнули от радости.

«ЦЕЛЫЙ!» — донеслось мощное, ясное чувство, в тысячу раз сильнее прежнего. Не голос, а ликование самой сущности.

Затем костюм сам сорвался с вешалки и налетел на меня. Ткань обвила моё тело, как живая, сама находя нужные застёжки, подгоняя себя по фигуре. Ощущение было потрясающим — будто на тебя надели вторую кожу, которая в тысячу раз совершеннее первой. Я почувствовал прилив силы, ловкости, уверенности. Камзол, штаны, сапоги из той же ткани — всё идеально. Обмотки с полки размотались и сами, со свистом, облетели мои руки, ноги, торс, оставляя открытой только голову и кисти. Материал был невероятно прочным, но не стеснял движений ни на йоту.

И маска. Она медленно подплыла по воздуху и прилипла к моему лицу. Не было давления, только лёгкая прохлада и… изменение восприятия. Мир стал чётче, контрастнее. Я почувствовал, как маска усиливает мои золотые глаза, даря им возможность видеть ещё больше — потоки энергии, слабые места в реальности, истинные намерения.

Последним я взял меч. Рука сама легла на рукоять. Знакомый, идеальный баланс и пружинящие связки составных лезвий. Я не вытащил его из ножен. Просто почувствовал его вес на поясе. Это была завершённость. Я снова стал целым. Небесным Лисом.

Я стоял в полном обмундировании в коридоре Забвения и смеялся. Тихим, счастливым смехом, который эхом разнёсся по пустому проходу.

— Вот так-то лучше, — сказал я, и мой голос под маской звучал иначе — глубже, с металлическим отзвуком, полным власти и озорства.

Мой хвост (уже объединённый) завился вокруг моей шеи, как дорогая шаль, и концом потрогал моё ухо. «Теперь можно красить по-крупному», — донеслось его удовлетворённое «мысле-чувство».

Я развернулся, чтобы идти обратно, но мой взгляд упал на соседнюю нишу. Там, среди прочего хлама, лежал небольшой, почерневший от времени свиток без опознавательных знаков. И от него… от него тянулся едва уловимый, горький и предательски знакомый шлейф энергии. Шлейф тех, кто когда-то назвал меня братом, а потом вонзил нож в спину и заточил в вечную тьму.

Я подошёл ближе. Печать на этой нише была другой — не сложной, а скорее поспешной, сделанной с желанием поскорее скрыть что-то. Я протянул руку, и хвост, тонким лезвием, аккуратно, как хирург, надрезал её по краю. Печать пала.

Я развернул свиток. Это был не артефакт. Это был протокол. Протокол тайного совета высших небожителей, датированный днём моего заточения. Я пробежал глазами по иероглифам, и моё сердце, только что лёгкое от радости, сжалось в ледяной ком.

Там были имена. Не все, но ключевые. Генерал Тянь Пэн (нынешний верховный командующий небесными войсками). Наставник Сюаньцзан (глава палаты ритуалов и морали). И… Леди Цзиньгуан, Хранительница Нефритовых Скрижалей. Моя… когда-то моя возлюбленная. Именно она, согласно протоколу, предоставила «неопровержимые доказательства» моей «измены вселенскому порядку» и «планов по низвержению трона». Именно её показания стали главным гвоздём в крышку моего саркофага.

Я помнил её улыбку. Помнил, как она смеялась над моими проделками. Как говорила, что любит меня именно за эту безбашенность. Враньё. Всё было враньё. Она использовала меня. А когда я стал слишком опасным или просто неудобным, она предала с холодной, расчётливой жестокостью.

Ярость. Чистая, белая, леденящая ярость затопила меня. Свиток в моей руке вспыхнул и обратился в пепел. Хорошо. Очень хорошо. Теперь у меня были не просто абстрактные «предатели». У меня были имена. И лица. И первое из них — лицо женщины, разбившей моё сердце, прежде чем пытаться раздавить мою душу.

— Леди Цзиньгуан, — прошептал я, и в моём голосе прозвучала такая ненависть, что даже мой хвост отпрянул. — Мы обязательно встретимся. И я украду у тебя всё. Начиная с твоего фальшивого спокойствия.

Я глубоко вдохнул, заставляя ярость осесть, превратиться не в бешенство, а в холодную, острую целеустремлённость. Месть будет. Но не слепая. Искусная. Изощрённая. Та, которую оценит сам вор.

Я вышел из коридора Забвения обратно в лабораторию. Зеркало сзади меня сомкнулось, снова став непроницаемым.

В комнате царила идиллия. Лунный Заяц сидел на полу, обняв свою ступу, и с блаженной улыбкой наблюдал, как по потолку плавают разноцветные, похожие на медуз, светящиеся формы. Он был в другом измерении. Укун и Ли Бай, увидев меня в полном облачении, замерли. Укун присвистнул.

— Бля, — сказал он с искренним восхищением. — Вот это да! Теперь ты снова похож на того засранца, которого я знал!

Ли Бай лишь кивнул, но в его глазах читалось одобрение. Чжу Бацзе аж подпрыгнул.

— Костюм! И маска! И меч! О, как сияет! Можно потрогать? Для исследований!

— Потом, — отрезал я, но без злобы. Голос под маской звучал властно, и даже Бацзе притих. — Уходим. Здесь нам больше нечего делать.

Мы вышли из лаборатории, оставив блаженствующего Зайца наедине с его грёзами. Каменные псы пропустили нас, не шелохнувшись — их протоколы не учитывали возможность выхода кого-либо из Зеркала.

Мы быстро покинули Сокровищницу, пользуясь суматохой, которая, судя по перекличкам стражей и летающим на всём парахе гонцам, только нарастала. Похоже, исчезновение артефактов из Комнаты Забвения уже обнаружили.

Нам удалось ускользнуть через ту же старую канализацию духовных стоков и вернуться в Мурим, а оттуда — в «Небесные Узы».

Только когда дверь в наши покои закрылась, я снял маску. Лицо под ней было суровым. Я рассказал братьям о найденном свитке. О предательстве Цзиньгуан.

Укун стукнул кулаком по столу, расколов его надвое. — Эта стерва! Я всегда чувствовал, что от неё пахнет ложью, как от старого гриба! Мы с ней разберёмся, брат. Не сомневайся.

— Разберёмся, — тихо согласился Ли Бай. — Но с умом. Она теперь одна из столпов Небесного Двора. Её защищает не только личная сила, но и положение.

— Значит, нужно лишить её и того, и другого, — сказал я, глядя на свои руки в чёрных обмотках, на сияющий рукав костюма. — Сначала сила. Потом положение. А потом… потом она узнает, каково это — потерять всё за всего лишь каких-нибудь пять минут. По-настоящему.

Я подошёл к окну, глядя на закат, который сегодня был особенно кровавым. У меня снова было всё: сила, стиль, братья и ясная цель. Имя первой жертвы.

Вечеринка продолжалась. Но теперь в ней появился новый, тёмный и очень личный мотив. Мелодия мести. И я был готов её сыграть. Украсть у предателей их покой, их власть, их жизнь. По одной ноте.

㊃ 4 ГЛАВА

Три дня после возвращения костюма мы провели так, как и положено банде бессмертных отщепенцев, только что провернувших грандиозное дело — мы бузили. «Небесные Узы» стонали под нашим напором. Хуа Сянь-цзы, подсчитывая убытки от разбитых ваз и испорченных ковров, только качала головой, но в её глазах читалось странное одобрение. Скука для неё была страшнее любого погрома.

Мы пили. Боги, как мы пили! Вино из подземелий Забытых Богов, самогон Чжу Бацзе, от которого волосы начинали виться, и какое-то зелье Укуна, добытое, по его словам, у «старой подружки-русалки». После него Ли Бай, обычно сдержанный, встал на стол и на полчаса зачитал эпическую поэму про «восстание тараканов в кухне Нефритового Императора». От такого эффекта зелья мне стало жутко. Надо бы проверять, что пью.

Я, в своём сияющем костюме и с маской на боку, чувствовал себя наконец-то собой. Сила звезды, медленно усваиваемая, делала меня с каждым часом быстрее, острее, безрассуднее. Я устраивал гонки с самим собой по стенам и потолку главного зала, оставляя после себя золотые светящиеся следы. Мой хвост, теперь цельный и полный сил, носился отдельно, стаскивая у гостей заведения безделушки и принося мне их, как кот мышей. У нас накопилась уже целая коллекция: заколка феи, курительная трубка гнома, несколько странных монет и одна подвязка с бриллиантами, происхождение которой я решил не выяснять.

Но за всем этим весельем, как тихая, настырная нота, звучало имя. Цзиньгуан. И другие из того списка. Месть — блюдо, которое не подают холодным. Его нужно готовить на медленном огне, с любовью, добавляя специи по мере готовности. И первым ингредиентом в нашем рецепте станет Генерал Тянь Пэн, Верховный Командующий Небесными Войсками. Тот самый, чья подпись под протоколом была такой размашистой и уверенной.

— Братан, — сказал Укун на четвертый день, выковыривая застрявшую в зубах косточку от небесного персика. — Сидеть тут — здорово, но уже пресно. Куда дальше? Начинаем рвать жопы нашим «друзьям»?

Мы сидели в открытой беседке в саду «Небесных Уз», любуясь на искусственное озеро, где купались нимфы. Я откинулся на спинку кресла, поправляя обмотку на запястье.

— Начинаем. Но не рвать. Сначала — пощекотать. Тянь Пэн — вояка. Гордый. Его сила — в авторитете, в армии, в его личной реликвии, «Копье Небесной Кары», которое, по слухам, может пронзить любую защиту. Что будет, если это копьё… исчезнет?

Чжу Бацзе, плавающий в озере на спине и пытающийся поймать солнечного зайчика, вдруг перевернулся. — О! Я знаю! Он будет бесить! Как опозоренный скарабей! А мы сможем продать его! Или разобрать на части! В копье наверняка есть интересные энергетические матрицы!

— Продавать не будем, — ухмыльнулся я. — Мы его… одолжим. На время. А чтобы одолжить, нужно знать, где он. И как подобраться. У генерала своя крепость, «Громовая Цитадель», на одном из самых защищённых небесных островов.

— Значит, нужен план, — сказал Ли Бай, чистя свой бамбуковый цинь. — И, возможно, помощь изнутри. У всех таких, как он, есть слабые места. Недруги. Недовольные подчинённые. Или… чрезмерно довольные наложницы.

— Вот это мысль! — Укун загорелся. видимо, похабщины перечитал. — Мы можем подкупить кого-то из его служанок! Или похитить! Или…

— Или мы можем найти того, кто и так хочет навредить генералу, — перебил я. — И предложить взаимовыгодное сотрудничество. В нашем положении союзники не помешают, даже временные.

В этот момент в саду что-то произошло. Воздух над центральной площадкой задрожал, заволновался, и с тихим хлопком, похожим на лопнувший мыльный пузырь, туда свалилась фигура.

Она приземлилась на колени, отчаянно выдохнув, и тут же вскочила в боевую стойку. Это была девушка. Вернее, демонесса. Высокая, стройная, в одеждах, которые, казалось, были сплетены из самой тени и пурпурного пламени. Чёрные как смоль волосы, собранные в высокий хвост, развевались вокруг головы, словно живые. Её лицо было поразительно красивым — с резкими, почти хищными скулами, полными алыми губами и глазами… глазами цвета расплавленного аметиста, в которых горели ярость, усталость и безумная, дерзкая искра. На лбу красовались два изящных, коротких, но острых чёрных рога, загнутых назад. В руках она сжимала парные клинки, похожие на когти какого-то фантастического зверя.

Следом за ней, с ещё несколькими хлопками, материализовались пятеро преследователей. Не небесные стражи. Демоны. Но не дикие твари, а элитные воины в чёрной лаковой броне, с масками, изображающими страдальческие лица. Их аура была тяжёлой, липкой, полной смертельной дисциплины.

— Мэй Ли! — проскрипел один из них, демон с мечом-пилой. — Кончай упираться. Патриарх приказал вернуть тебя. Живой. Или не совсем.

Демонесса по имени Мэй Ли оскалилась, обнажив идеально белые и слегка заострённые клыки. — Передай отцу, что я предпочитаю свободу с дыркой в животе, чем брак с тем кретином из клана Теневых Змей! И что его «верные псы» могут идти лесом, прямо в ад, откуда приползли!

И она атаковала первой. Её стиль был невероятен. Она скользила, исчезала в пятнах темноты, отбрасываемых деревьями, и появлялась сбоку или сзади, её клинки оставляли в воздухе пурпурные следы. Она дралась с яростью загнанной пантеры, красиво, смертельно и отчаянно.

Но пятеро на одного — всё-таки пятеро на одного. Её оттесняли, окружали. Один из демонов метнул сеть из теней, которые сжигали всё живое. Мэй Ли отпрыгнула, но ожог на её плече дымился. Она оказалась прижата к стене нашей беседки.

— Ну-ка, посторонитесь, уважаемые гости, — пробурчал демон с пилой, не глядя на нас. — Небесная администрация не вмешивается в дела кланов Преисподней. Это внутреннее.

Я обменялся взглядом с Укуном. В его глазах вспыхнул знакомый огонёк озорства и готовности к драке. Ли Бай вздохнул, уже предчувствуя проблемы. Чжу Бацзе вылез из озера, заинтересованно наблюдая.

— Видишь ли, друг, — сказал я, не вставая с кресла. — Ты нарушаешь два правила. Первое — это частная собственность мадам Хуа Сянь-цзы, а она не любит, когда дерутся в её саду, не оплатив предварительно ущерб. Второе… — я сделал паузу, и моя маска, лежавшая рядом, вдруг поднялась в воздух и прилипла к моему лицу. Золотые глаза зажглись. — …ты отвлекаешь меня от очень важного размышления о природе кражи и возмездия. Это дурной тон.

Демоны наконец-то повернулись к нам. Их лидер, тот что с пилой, оглядел нашу разношёрстную компанию: обезьяну в доспехах, трезвого поэта, мокрого толстяка и меня — парня в слишком пафосном костюме и лисьей маске. Он фыркнул.

— А ты кто такой, заяц хренов!? Убирайся, пока не стало поздно!

Непозволительная и непоправимая ошибка. Я медленно поднялся. Мой хвост, до этого мирно лежавший на столе, приподнял кончик, и лезвия на нём лязгнули.

— Я, — сказал я, и в голосе зазвенела привычная весёлость, — тот, кому сейчас очень скучно. И чья жажда развлечений только что столкнулась с вашим невоспитанным поведением. Предлагаю решить это миром. Убирайтесь. Или… — я выдержал эффектную паузу, — …станете частью ландшафта.

Мэй Ли, прислонившаяся к стене и тяжело дыша, смотрела на меня с диким любопытством сквозь боль и усталость.

Демоны переглянулись. И бросились на нас. Все пятеро.

Что произошло дальше, даже я с трудом могу описать внятно, потому что всё смешалось в вихре скорости, магии и чистого, несанкционированного бардака.

Укун, с диким воплем «СВОБОДУ ДЕВЧОНКАМ!!», влетел в толпу, его посох превратился в размытое колесо, отбрасывающее демонов в разные стороны. Ли Бай провёл пальцами по струнам циня, и звуковые волны, видимые как рябь в воздухе, опутали двух воинов, заставляя их движения стать тягучими и неточными. Чжу Бацзе бросил под ногу третьему демону флягу с какой-то маслянистой жидкостью, и демон рассыпался в серый песок. Как же хорошо, что он на нашей стороне...

А я… я просто прошёл сквозь всё это. Я не дрался в прямом смысле. Я крал. У демона с пилой, который рвался ко мне, я украл на мгновение его боевой опыт. Он вдруг замешкался, не зная, как правильно держать оружие. Пока он тупил, мой хвост обвил его запястье, лезвия щёлкнули — и пила с грохотом упала на землю. У другого, который пытался ударить меня сзади, я украл момент перед атакой — то самое решающее мгновение, когда тело уже сгруппировалось для удара. Демон застыл в нелепой позе, а я, обернувшись, легонько ткнул его пальцем в лоб. Он рухнул.

Третий попытался использовать теневое слияние, чтобы ударить из моей же тени. Ошибка. Я украл саму его тень, на секунду сделав его бесплотным и дезориентированным. Пока он материализовывался, Мэй Ли, не упустив шанса, вонзила ему оба клинка в спину (не смертельно, но очень болезненно).

Бой длился меньше минуты. Пятеро элитных охотников лежали в саду в различных позах, оглушённые, связанные звуковыми путами Ли Бая или просто в виде песочка.

Я подошёл к их лидеру, который сидел, обхватив голову, пытаясь вспомнить, как он вообще умеет драться. Я наклонился к нему.

— Передай Патриарху, — сказал я тихо, но так, чтобы слышала и Мэй Ли, — что его дочь теперь под защитой Небесного Лиса. И что если он хочет продолжить эту игру… мы с удовольствием навестим его в его тёмном царстве. И прихватим с собой пару солнечных сфер на память.

Имя «Небесный Лис», казалось, что-то значит даже для демона. Его глаза под маской расширились от ужаса и узнавания. Он кивнул, не в силах вымолвить слово.

— А теперь, — я выпрямился и обратился к своим. — Помогите этим джентльменам найти выход. Желательно, ускоренный.

Укун и Чжу Бацзе с радостью взялись за дело, пиная и подталкивая демонов к краю сада, где открывался портал обратно в Преисподнюю. Укун со всей силы зарядил посохом им по спинам, вернув невоспитанных существ отправителю.

Я повернулся к демонессе. Она всё ещё стояла, прислонившись к стене, сжимая раненое плечо. Её аметистовые глаза изучали меня с нескрываемым интересом.

— Небесный Лис? — переспросила она. Её голос был низким, хрипловатым от усталости, но в нём чувствовалась сталь. — Тот самый, что шесть тысяч лет назад обокрал Дворец Кармических Долгов и устроил полный пиздец в трёх мирах? Тот, кого все считали мёртвым или вечно заточённым?

— О, лестно, что помнят, — я снял маску, показывая свою ухмылку. — А ты, я смотрю, в курсе местного фольклора.

— Мой отец — Патриарх клана Теневого Пламени. У нас в библиотеке есть… запретные свитки, — она усмехнулась, и это преобразило её лицо, сделав его одновременно опасным и невероятно привлекательным. — Твои похождения там описывались как пример «недопустимой, но чертовски эффективной тактики». Меня они впечатляли. В отличие от скучных кодексов чести и договоров о браке.

— Значит, ты сбежала от свадьбы? — спросил Ли Бай, подходя и жестом предлагая ей флягу. В ней было что-то обезболивающее и укрепляющее.

Мэй Ли приняла флягу, отпила большого глотка и скривилась. — Брр, крепко. Да, от свадьбы. Отец решил укрепить союз с кланом Змей, выдав меня за их наследника — самовлюбленного уёбка, который думает только о своих мускулах и коллекции черепов. Я сказала «нет». Мне сказали «ты обязана». Я сказала «пошёл ты»… и вот я здесь.

— Дерзко, — оценил я. — Но теперь у тебя проблемы. Отец, судя по всему, не из тех, кто прощает неповиновение.

— А у тебя, судя по всему, проблемы с целым Небесным Двором, — парировала она, окидывая меня взглядом с ног до головы. — И, если слухи о твоём возвращении и недавнем… эээ… «прекрасном перформансе» на Фестивале Гармонии верны, то проблемы только начинаются. Похоже, мы можем быть полезны друг другу.

Мне понравилась её прямотa. И её наглость. И то, как она стояла, истекая энергией и кровью, но готовая торговаться.

— Возможно, — сказал я. — Но сначала — перевязка, еда и рассказ. Что ты знаешь о Генерале Тянь Пэне?

Её глаза вспыхнули. — О, этого засранца? Он несколько веков назад проводил «зачистку» пограничных земель Преисподней. Разорил несколько нейтральных кланов, включая клан моей бабушки по матери. Забрал кучу трофеев. Среди них, говорят, был «Амулет Полуночной Луны» — артефакт, усиливающий власть над теневыми сущностями. Отец хотел выкупить его, но Тянь Пэн запросил неподъёмную цену — политическую поддержку в Небесном Дворе. С тех пор он у нас в чёрном списке.

Информация была бесценной. Не только слабость, но и возможный мотив для демонических кланов помочь нам, если всё правильно преподнести.

— Отлично, — я широко улыбнулся. — Похоже, у нас появилась новая цель для путешествия. И, возможно, попутчик. Если, конечно, ты не против немного хаоса, воровства и святотатства в своём графике.

Мэй Ли ответила ухмылкой, ничуть не уступающей моей. — Милый, хаос, воровство и святотатство — это мои три основных пищевых группы. Где подписываться?

Так к нашей братской компании присоединилась Мэй Ли, демонесса клана Теневого Пламени, беглянка, бунтарка и, как вскоре выяснилось, обладательница совершенно чёрного, циничного и острого как её клинки чувства юмора. Хуа Сянь-цзы, узнав, что мы ввязались в склоку кланов Преисподни, лишь закатила глаза, но предоставила Мэй Ли комнату и свежие бинты.

Следующую неделю мы потратили на планирование, тренировки и, что неизбежно, на дальнейшие безобразия. Мэй Ли вписалась в нашу динамику на удивление легко. Она могла соревноваться с Укуном в озорстве (они устроили состязание, кто украдёт больше одежды у постояльцев борделя, не будучи пойманным — победила Мэй Ли, использовав теневое замещение), поддерживать странные философские диспуты с Ли Баем о природе зла и искусства, и даже помогать Чжу Бацзе в его экспериментах, обладая врождённым чутьём на яды и нестабильные вещества.

А ещё она постоянно подкалывала меня. То насчёт слишком пафосного костюма («Ты в нём как новогодняя ёлка, только дракон вместо звезды»), то насчёт моей манеры красть («Это же надо — украсть у человека желание чихнуть прямо в момент чиха! Это жестоко! Покажи, как ещё!»).

Я парировал, конечно. Говорил, что её рога идеально подходят для вешания на них украденных безделушек. Или что её теневая магия — это просто неудачная попытка скопировать моё искусство быть невездесущим. Получался весёлый, игровой антагонизм, за которым скрывалось растущее взаимное уважение, а возможно, и что-то большее. Но мы оба были не из тех, кто лезет в душу с порога. Мы были из тех, кто сначала украдёт твоё сердце, а потом будет делать вид, что не знает, куда его девать.

План созрел. Мы не пойдём в «Громовую Цитадель» напрямую. Согласно информации Мэй Ли, у Тянь Пэна была слабость — он был коллекционером. И не только оружия. Он собирал редкие, экзотические виды духовного… эээ… «развлечения». А именно — бои на арене. Но не простые. Он содержал частную, нелегальную арену в нейтральном пространстве между мирами, под названием «Бойцовская Яма Грехов». Туда свозили самых отъявленных головорезов, монстров, беглых богов и демонов со всех реальностей, чтобы они сражались насмерть для развлечения избранной публики. Главный приз — огромная сумма духовных камней или исполнение одного желания в пределах возможностей устроителей (читай — Тянь Пэна). И что самое важное — сам генерал часто присутствовал на финальных боях инкогнито, чтобы лично оценить «мастерство».

— Значит, нам нужно попасть на эту арену, — сказал я, когда мы все собрались в тайной комнате, которую Сянь-цзы выделила под наши сборища. — И выиграть. Или сделать вид, что выиграли. В качестве приза я попрошу «Копьё Небесной Кары» для… изучения. А когда оно окажется в моих руках, мы исчезнем.

— Слишком прямолинейно, — возразила Мэй Ли, разглядывая карту нейтральных зон. — Тянь Пэн не дурак. Он никогда не отдаст своё главное оружие, даже по условиям договора. У него найдутся лазейки. Нет, нужно что-то другое. Что-то, что заставит его принести копьё самому. Например… если на кону будет что-то для него дороже копья.

— Что может быть дороже для генерала, чем оружие? — спросил Чжу Бацзе.

— Его репутация, — тихо сказал Ли Бай. — Его статус. Его лицо. Если на арене появится боец, который публично унизит его лучших гладиаторов, бросит вызов самому устроителю… и пообещает раскрыть его личность всему Небесному Двору, если тот не явится для «честного поединка»…

— Вот это идея! — Укун засверкал глазами. — Мы делаем подставного бойца! Он всех крушит! Вызывает Тянь Пэна! Представь как у него загорится жопа! А когда тот явится со своим копьём, чтобы заткнуть рот наглецу… мы окружаем его и забираем копьё силой! Или обманом! Или и тем, и другим!

— Подставной боец… — я задумался, обводя взглядом компанию. Укун слишком узнаваем. Ли Бай не для грубых боёв. Чжу Бацзе… нет, даже думать страшно. Я… я должен быть на подхвате, для кражи. Взгляд остановился на Мэй Ли. — Ты.

Она подняла бровь. — Я?

— Ты идеальна. Демонесса, но не из известных широко кланов. Ты сильна, быстра, зрелищна. Твой стиль — не из арсенала Небес. Ты можешь играть роль наёмницы, голодной до славы и денег. Ты выигрываешь несколько боёв, наглеешь, требуешь встречи с «хозяином ямы». А когда он появится… мы будем ждать.

Мэй Ли обдумала это, и на её губах расплылась медленная, хищная улыбка. — Мне нравится. Я всегда хотела побить пару надутых небесных мордоворотов. А тут такой шанс… И ради хорошего дела. Договорились. Но мне нужен грим. И легенда. И… — она посмотрела на меня, — страховка. На случай, если всё пойдёт по пизде.

— Страховкой буду я, — сказал я. — Я проникну на арену как слуга, зритель или что-то в этом роде. Буду рядом. И в нужный момент… обеспечу хаос.

План был безумным, рискованным и идеально нам подходил.

«Яма Грехов» оказалась именно ямой. Огромный амфитеатр, вырубленный в гигантском астероиде, дрейфующем в пустоте между мирами. Сюда стекался самый разный сброд: демоны-аристократы, скучающие боги, богатые торговцы, бандиты всех мастей. Воздух был тяжёлым и неприятным от запаха крови, дорогих духов и дешёвой магии. На арене, посыпанной песком, смешанным с костной пылью, уже шёл бой — какой-то огненный великан против воина в доспехах из паутины.

Мы проникли туда разными путями. Мэй Ли — как заявленный боец, «Теневое Пламя», наёмница с окраин Преисподни. Её слегка изменили внешность с помощью иллюзий Ли Бая — сделали рога чуть иначе, глаза более жёлтыми, добавили шрамы. Она выглядела опасно и дико.

Укун и Чжу Бацзе прошли как богатые купцы с личным телохранителем (Ли Байем, который выглядел как невозмутимый монах-воин). А я… я использовал свою коронную фишку — кражу внимания. Я был просто одним из слуг, подающих напитки в ложах для зрителей. В простой одежде, с опущенным взглядом, я был невидимкой. Но моя маска была спрятана под одеждой, а хвост — туго обмотан вокруг тела. Я видел всё.

Мэй Ли дебютировала на третий день. Её соперником был тролль-берсерк с дубиной размером с лошадь. Публика, жаждавшая крови, уже предвкушала, как хрупкая демонеска размажется по песку. Они орали, освистывали её.

Она убила его за двадцать секунд. Не в прямом смысле (убийства на арене были не всегда обязательны, но тролль явно намеревался). Она использовала его же силу против него. Уворачивалась от чудовищных ударов с такой грацией, что это выглядело как танец. Запрыгнула на его дубину, пробежала по ней, как по мосту, и, используя тень самого тролля, чтобы совершить невозможный прыжок, свалилась ему на плечи. Её клинки не порезали плоть — они ткнули в определённые точки на его толстой шее, и тролль, издав удивлённый булькающий звук, рухнул, парализованный на несколько часов. Тишина в амфитеатре была оглушительной. А потом взорвалась рёвом восторга. Новую звезду заметили.

Следующие бои она выигрывала с той же холодной, смертельной эффективностью, щедро сдобренной акробатикой и намёком на жестокость. Она говорила мало, но метко. После пятой победы подряд, когда она сломала руку демону-костолому, использующему его же собственную костяную броню против него, она наступила на грудь поверженного и, подняв голову к самой шикарной, затенённой ложе, крикнула:

— Скучно! Это всё, что может предложить Яма? Игрушки для подгорных троллей? Я слышала, здесь можно сразиться с чем-то стоящим! Или хозяин этой помойки боится потерять своих любимчиков?

В ложах прошелестело. Вызов был брошен публично. Правила арены это допускали — чемпион мог вызвать «мастера арены» или даже самого устроителя, если ставки были достаточно высоки.

Мы ждали ответа два дня. За это время Мэй Ли продолжала побеждать, намеренно демонстрируя всё более изощрённые и унизительные приёмы. Её слава и наглость росли. Ставки на неё взлетели до небес.

И наконец, в день финального турнира, когда она только что уложила на лопатки гигантского циклопа, заставив его выбить себе же глаз в припадке ярости, в центре арены материализовался он.

Не сам Тянь Пэн, конечно. Его духовный облик. Искажённый, скрывающий черты голос, но аура… аура была той самой — жёсткой, надменной, пропитанной энергией бесчисленных сражений.

— Боец, называющий себя «Теневое Пламя», — прогремел голос. — Ты добилась внимания. Ты хочешь сразиться с лучшим? С тем, кто никогда не знал поражения? Ставка твоей жизни будет принята. Но ставка с моей стороны… её должен определить ты. Что ты хочешь? Богатства? Власти? Бессмертия?

Мэй Ли стояла, вытирая клинок о бедро, её грудь тяжело вздымалась, но поза была расслабленной, насмешливой.

— Всё это скучно, — крикнула она в ответ. — Я хочу сразиться с тобой. Не с твоим призраком. Не с твоим чемпионом. С тобой. Хозяином этой клоаки. Я слышала, ты воин. Докажи. Явись сюда. Лично. И поставь на кон то, что дорого тебе как воину. Своё оружие. Своё знаменитое копьё. Если я выиграю — оно моё. Если проиграю… ну, я всё равно буду мертва, так что терять мне нечего. Или ты боишься, что какая-то демонесса-наёмница победит великого Небесного Генерала?

Гробовая тишина. Публика замерла в шоке. Никто, НИКТО никогда не бросал такой вызов. Это был не просто вызов на бой. Это был вызов всей его личности, его статусу. Отказаться — значит навсегда прослыть трусом. Согласиться — невероятный риск.

Голограмма молчала несколько секунд. Потом раздался низкий, холодный смех.

— Наглость… достойная лучшего применения. Но так и быть. Ты получишь свой бой. Через три дня. Здесь. Я явлюсь. И принесу своё копьё. Готовься к смерти, тварь.

Духовное тело исчезло. Арену взорвал рёв толпы. Это был скандал века. Бой между анонимным устроителем и демонессой-выскочкой! Ставки полетели в стратосферу.

Мэй Ли, повернувшись, направилась к выходу, высоко держа голову. Но я, наблюдавший из толпы слуг, видел, как дрожали её пальцы, сжимающие рукояти клинков. Она боялась. И это было нормально. Даже правильно.

Теперь всё зависело от нашей подготовки и от того, сможем ли мы украсть не только копьё, но и саму победу из-под носа одного из сильнейших воинов Небес.

Три дня пролетели в лихорадочной подготовке. Мы сняли укромное логово в одном из потайных отсеков астероида. Мэй Ли тренировалась не переставая. Укун имитировал стиль Тянь Пэна, насколько его знал (они пересекались в древних войнах). Ли Бай искал слабые места в легендарной технике генерала. Чжу Бацзе изобретал «подарки» — от дымовых шашек, ослепляющих божественное зрение, до мазей, временно ослабляющих связь хозяина с одушевлённым оружием.

Я же занимался своим — готовил поле. Я незаметно проникал на арену ночью и оставлял… «сюрпризы». Не взрывчатки, нет. Я воровал у самого пространства арены маленькие кусочки стабильности, создавая микроскопические зоны хаоса, где гравитация могла капризничать, а направление силы — внезапно измениться. Я закладывал в песок иллюзии, которые должны были сработать на определённые паттерны движений Тянь Пэна. Это была тончайшая, изматывающая работа. Я не мог сделать много, но даже несколько сбоев в решающий момент могли спасти Мэй Ли жизнь.

Настал день боя. «Яма Грехов» лопала от зрителей. Билеты продавались за бешеные деньги. Воздух гудел от предвкушения. Мэй Ли в своих боевых доспехах выглядела сосредоточенной и смертельно опасной. Я, переодетый в плащ с капюшоном, сливался с толпой в самой передней колонне. Укун, Ли Бай и Чжу Бацзе были рассредоточены по залу, готовые в случае нашего провала устроить тот самый «хаос отхода».

И он явился.

Не в парадных доспехах, а в простом, но безупречно сшитом полевом мундире Небесного Командующего. Высокий, широкоплечий, с лицом, изборождённым шрамами и холодными, как сталь, глазами. В его руке было оно — «Копьё Небесной Кары». Оно было простым на вид — длинное древко из тёмного дерева, наконечник из какого-то тусклого металла. Но от него исходила аура такой сконцентрированной, целенаправленной разрушительной силы, что у многих зрителей перехватило дыхание. Это было оружие, созданное не для показухи, а для одного — убивать. И убивать богов.

Тянь Пэн не смотрел на толпу. Его взгляд был прикован к Мэй Ли. Он медленно спустился на арену. Песок не хрустел под его сапогами — он замирал.

— Ну что, тварь, — сказал он, и его голос, без искажений, был низким и безжалостным. — Ты добилась своего. Теперь покажи, на что способна. Дай мне хоть каплю удовольствия перед тем, как я разнесу тебя в пыль.

Мэй Ли не ответила. Она приняла боевую стойку. Её клинки засверкали в тусклом свете подземного солнца астероида.

Бой начался.

И это было нечто. Тянь Пэн не бросался в атаку. Он двигался с устрашающей, экономичной эффективностью. Каждый его шаг, каждый взмах копья был рассчитан, смертоносен и не оставлял никаких шансов. Мэй Ли, вся её скорость и акробатика, была вынуждена отступать, уворачиваться, парировать с предельным напряжением. Копьё гудело в воздухе, оставляя после себя трещины в реальности. Один лишь скользящий удар острой гранью древка высек из песчаника арены борозду глубиной в локоть.

Но Мэй Ли держалась. Она использовала всё, чему научилась за неделю. Она заставляла его наступать на подготовленные мной «зоны хаоса». Тянь Пэн, человек дисциплины и порядка, на мгновение терял равновесие, когда под его ногой гравитация вдруг слабела или меняла вектор. Он хмурился, но не терял концентрации. Она использовала тени, пытаясь ударить сзади, но его боевой опыт был колоссален — он чувствовал атаку за миг до её начала, разворачиваясь и отбивая удар копьём с такой силой, что клинки Мэй Ли звенели, чуть не вылетая из рук.

Он был сильнее. Неизмеримо сильнее. Даже с нашими уловками, Мэй Ли проигрывала. Она получила удар древком в бок — треск рёбер был слышен даже над рёвом толпы. Она упала, откатилась, встала, хромая, с окровавленным лицом.

— Слабо, — холодно констатировал Тянь Пэн. — Я разочарован.

Он занёс копьё для финального удара. И в этот момент я дал сигнал.

Чжу Бацзе, сидевший в ложе прямо над ареной, «случайно» уронил свою флягу. Она разбилась, и из неё вырвалось облако густого, серебристого дыма, которое моментально накрыло половину арены, включая Тянь Пэна. Это был не просто дым. Это был «туман забвения направленности» — зелье, заставляющее на несколько секунд терять чувство ориентации и цели.

Тянь Пэн замер, его взгляд на мгновение помутнел. Он не видел Мэй Ли. Но он всё ещё сжимал копьё.

Мой момент.

Я стянул с себя плащ, и под ним был мой костюм. Маска сама налетела на лицо. Я не побежал по арене. Я украл у расстояния между нами саму идею «быть далёким». Для зрителей это выглядело так: в серебристом тумане мелькнула тень, и вот я уже стою в двух шагах от Тянь Пэна, справа от него.

Он почуял опасность, повернул голову. Но я крал не его. Я крал его копьё.

Не физически. Я протянул руку и украл мгновенную, самую сильную связь между хозяином и оружием — момент абсолютного доверия и контроля. Копьё в его руке на долю секунды стало просто куском дерева и металла. И в эту долю секунды мой хвост, быстрее мысли, обвил древко и дёрнул на себя.

Тянь Пэн, с рефлексом истинного воина, сжал пальцы. Но хвост не пытался вырвать копьё силой. Он полностью выжег силу трения, и древко стало скользким, как лёд. И выскользнуло из руки генерала.

Хвост метнул копьё в мою сторону. Я поймал его на лету. Ощущение было… электризующим. Оружие бушевало в моих руках, пытаясь вырваться, поразить вора. Но я не был чужаком. Я был Небесным Лисом. И я знал, как обращаться с чужими вещами. Я послал в него импульс своей, украденной у звезды, энергии — не чтобы подчинить, а чтобы запутать и обмануть. Я дал ему понять, что я не враг, а… более достойный хозяин. На мгновение.

Этого хватило. Копьё затихло, ошеломлённое.

Всё произошло за три секунды. Туман рассеялся. Тянь Пэн стоял с пустыми руками, с лицом, искажённым невероятной, вселенской яростью и шоком. Публика онемела. Мэй Ли, опираясь на клинок, смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Спасибо за игру, генерал, — сказал я, вертя копьё в руке с непринуждённостью, которой не чувствовал. — Отличный экземпляр. Я возьму его на… изучение.

— ВОР! — заревел Тянь Пэн, и от его крика задрожали стены амфитеатра. Его аура взметнулась, он приготовился ринуться на меня, даже без оружия.

Но тут вмешался Укун. Он с грохотом обрушился с верхнего яруса, его посох превратился в гигантскую колонну, которую он всадил в каменные плиты между мной и генералом, создав барьер и дымовую завесу из обломков.

— ВСЕМ СПОКОЙНО! ШОУ ЗАКОНЧЕНО! — проорал он. — АВТОГРАФЫ И ФОТОГРАФИИ — ПОСЛЕ ДОПРОСА!

Ли Бай, стоя на своём месте, ударил по струнам, и звуковая волна, не вредящая, но оглушительная, прокатилась по залу, сея панику и дезориентацию.

— Пора валить! — крикнул я Мэй Ли.

Она кивнула, стиснув зубы от боли, и побежала к заранее намеченному выходу. Я, с копьём в руке, бросился за ней. Укун прикрывал отход, отбиваясь от первых стражей арены, которые опомнились. Чжу Бацзе кидал в толпу какие-то взрывающиеся шарики, которые выпускали облака перцового газа и издавали оглушительные взрывы.

Мы вырвались из амфитеатра в лабиринт служебных тоннелей. За нами гремели шаги погони и яростные крики Тянь Пэна, который, без сомнения, уже слал сигналы своей личной гвардии.

Но у нас был план отхода. Мы ворвались в заранее подготовленную пещеру, где Чжу Бацзе активировал нестабильный, одноразовый портал, который вышвырнул нас на окраину Мурима, в район Гниющих Облаков — хаотичное, никем не контролируемое место.

Мы рухнули на мягкую, вонючую грибную поляну, пытаясь отдышаться. Мэй Ли скривилась от боли, хватаясь за бок. Я всё ещё сжимал копьё. Оно снова начало бунтовать, чувствуя, что его хозяин далеко.

— Ну что, — выдохнул Укун, появляясь из портала последним и за ним закрывая его ударом посоха. — Достали игрушку. Что теперь с ней делать?

Я посмотрел на копьё. А потом на Мэй Ли. И на остальных. Мы были грязные, избитые, но живые. И у нас в руках был трофей. Первая ласточка в нашей долгой, извилистой дороге мести.

— Теперь, — сказал я, пряча копьё в специальный, подавляющий чехол, который Ли Бай приготовил из поэтического свитка, — мы празднуем. А потом решаем, как использовать эту штуку, чтобы сделать жизнь Тянь Пэна… немного менее безупречной. И ищем следующую цель.

Мэй Ли, превозмогая боль, ухмыльнулась. — Только в следующий раз… пусть дерётся кто-то другой. А я буду обеспечивать хаос.

— Договорились, — я рассмеялся, ощущая сладкую усталость победы и предвкушение новых безумств. У нас было копьё генерала, обворожительная союзница. И у нас впереди была целая вечность, чтобы устроить настоящий ад тем, кто решил, что могут списать Небесного Лиса в утиль.

ВСЕМ ПРИВЕТ! С ВАМИ ВЛАДИМИР!

Я ощутил на себе творческий кризис, вещь неприятная - когда вообще не знаешь, что можно сделать дальше. Данная глава посвящается моим друзьям, которые помогли мне из этого кризиса выйти, и тем, кто читал эту книгу с момента выхода первой главы. Наверное, это лучшее, что я пока что написал. Всем спасибо за такую статистику и внимание! Удачи!

㊄ 5 ГЛАВА

Мы лежали на гигантских упругих шляпках фиолетовых грибов размером с лодку, в самом сердце Облаков Гниения. Воздух был густым, сладковато-приторным и откровенно вонючим, но он скрывал наши ауры лучше любой замысловатой маскировки. Чжу Бацзе уже возился с походным котлом, пытаясь сварить что-нибудь съедобное из местных лишайников, а Укун прислушивался к далёкому эху погони.

— Тишина, — наконец объявил он, вытаскивая палец и небрежно вытирая его о мех на бедре. — Похоже, пернатый потерял наш след. Или ему стыдно признаться, что его обвели вокруг пальца демонесса и клоун в маске.

— Я не клоун, — возразил я, снимая маску и вытирая пот со лба. — Я стильный джентльмен удачи с обострённым чувством прекрасного. А это, — я ткнул ногой в чехол из свитка, где лежало копьё, — мой новый аксессуар. Немного бунтует, но это поправимо.

Копьё в ответ дёрнулось, и чехол затрещал по швам. От него исходила такая концентрированная ярость и неприязнь, что даже грибы вокруг слегка поникли.

Мэй Ли, сидевшая рядом, прислонившись к ножке гриба и стиснув зубы, пока Ли Бай аккуратно накладывал на её сломанные рёбра повязку с пастообразным зельем, хмыкнула.

— Аксессуар, способный пронзить небеса. У тебя странный вкус, Лис. Но… спасибо. Если бы не твой фокус с «исчезновением трения», я бы сейчас превратилась в пятно на песке.

— Пустяки, — отмахнулся я, но поймал её взгляд. В этих аметистовых глазах, помимо боли, читалось что-то вроде уважения. И, возможно, интереса. — Работа в команде. Ты держалась молодцом. Для дебюта.

— Для дебюта? — она усмехнулась, и от этого движения её лицо скривилось. — Надеюсь, остальные «номера» в нашей программе будут не такими… экстремальными.

— О, ещё какие! — заверил её Чжу Бацзе, подливая в котёл какую-то маслянистую жидкость из фляги с надписью «Осторожно! Характер!». — У меня столько идей! Мы можем украсть пояс Венеры! Или ночную сорочку богини Луны! Или…

— Или мы можем сосредоточиться на мести, — мягко, но весомо вставил Ли Бай, завязывая последний узел на повязке Мэй Ли. — Это копьё — ключ. Не только как оружие, но и как символ власти Тянь Пэна. Его потеря унизит его больше, чем поражение в бою. Но это только начало.

Я кивнул, подходя к бунтующему чехлу. Копье внутри билось, как пойманная птица. Но в его сопротивлении было что-то… не только яростное. Что-то отчаянное. Почти… страдальческое.

— Тише, тише, букашка, — пробормотал я, присаживаясь на корточки. — Давай познакомимся поближе.

Я не стал снова пытаться усмирить его силой. Вместо этого я закрыл глаза и направил на него не волю, а… любопытство. Щупальце восприятия, лишённое агрессии. Я «постучался».

И меня отбросило. Не физически. Ментально. Восприятие больно ударилось о стену из колючего, ощетинившегося гнева, боли и древней, неподдельной тоски. Но за мгновение до того, как я отпрянул, я уловил обрывки. Не слова. Ощущения. Тьма. Оковы. Голос, приказывающий, искажающий. И тихий, почти забытый шёпот свободы, полёта, чистого, не замутнённого намерением убивать движения.

Это копьё было не просто артефактом. Было настоящей личностью, потерявшей свою свободу. Таким же, как я когда-то.

В этот момент мой хвост, до этого мирно обвивавший мою талию, вдруг зашевелился. Он медленно размотался, вытянулся в сторону чехла и замер. Его кончик с лезвиями задрожал.

«Знакомо», — донеслось до меня. Не до меня. Казалось, он обращался к копью.

Копьё в ножнах замерло. Его яростные толчки прекратились. Воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь бульканьем варева Чжу Бацзе и отдалёнными криками каких-то летающих тварей.

Потом из ножен донёсся… голос. Нет, не звук. Такое же «чувство-мысль», как и у моего хвоста, но грубее, старше, израненнее.

«Кто… Кто ты? Твоя сущность… пахнет вольным ветром и воровством. Но также… болью. Пленом».

Хвост мягко коснулся поверхности чехла. «Я был половинкой. Отрезанным куском. Он нашёл меня. Сшил. Вернул целостность. Он вор. Но он не рабовладелец».

«Вор… — мысль копья прозвучала с горькой иронией. — Мой последний хозяин — тоже вор. Украл меня. Исказил. Сковал свою волю с моей, чтобы я убивал для него. Я было Крылом, пронзающим небеса! Я было Остриём Рассвета! А теперь… — Послышался плач. — я Кара. Инструмент для убийства по приказу».

Я сидел, не двигаясь, позволяя диалогу идти своим чередом. Укун притих, его обезьяньи глаза блестели от интереса. Ли Бай перестал собирать хворост. Даже Чжу Бацзе потушил под котлом пламя.

«Он может освободить, — «сказал» хвост. — Он освободил меня. Он освободил себя. Он крадет не только вещи. Он крадет цепи».

Копьё снова дрогнуло. «Освободить? Он? Человек? Он служит другим идеалам. У него свои цели. Месть».

«Да, — мысль хвоста была твёрдой. — Его цели — это его цели. Но он не ломает волю. Он… предлагает сделку. Всегда. Даже звезде он не стал врагом. Он взял лишь часть, оставив светить. Попробуй».

Наступила долгая пауза. Я чувствовал, как древнее сознание копья изучает меня, сканирует мою душу, мои намерения, сам воздух вокруг.

«Я ненавижу его род, — наконец «прозвучало» копьё. — Небесных. Горделивых. Они считают всё вокруг своей собственностью. Своими инструментами».

«Он не из их рода, — парировал хвост. — Он изгой. Как и ты. Как и я. Он смеётся над ними. Он только что обокрал твоего «хозяина». Разве это не сладкая месть?»

Ещё одна пауза. Более короткая. «Чего он хочет?»

Хвост повернулся ко мне, его кончик вопросительно изогнулся. Я понял, что мне нужно говорить самому. Не вслух. Так же, как они.

Я собрал своё намерение в «мыслеформу» и направил её к копью, стараясь быть максимально честным. Не льстить. Не уговаривать.

Я хочу использовать тебя. Ради мести. Против тех, кто заточил меня. Против тех, кто искалечил тебя. Я не обещаю вернуть тебе прежнюю форму — я не знаю, какой она была. Я не обещаю, что ты сразу обретёшь свободу — ты слишком опасен, а мне нужны союзники, а не угроза на грани безумия. Но я обещаю вот что: я не стану твоим хозяином. Я буду твоим… сообщником в краже. Ты дашь мне свою силу, когда она понадобится. А я дам тебе то, чего у тебя не было со времён твоего плена, — выбор. Согласие. И возможность отомстить тем, кто над тобой надругался. А когда я сведу счёты... мы поговорим о твоей свободе. Честно.

Молчание длилось так долго, что я уже подумал, что перегнул палку, показался слабым или, наоборот, слишком циничным.

Затем чехол из свитка тихо разошёлся по швам, не разорвался, а как будто сам распустился. И копьё, «Копьё Небесной Кары», медленно поднялось в воздух передо мной. Оно больше не бушевало. Оно просто висело, излучая сдержанную, мощную энергию, но теперь в ней не было слепой ненависти. Была настороженность. И тень… надежды?

«Партнёр… по краже, — «произнесло» оно. — Странное предложение. Неслыханное. Я принимаю. На испытательный срок. Но знай, Лис: если ты попытаешься снова сковать меня, если твоя месть окажется такой же мелкой и грязной, как у того… я разорву твою душу на части, даже если это будет последним, что я сделаю».

Честно, — мысленно кивнул я.

Копьё плавно опустилось, и его древко легло мне на раскрытую ладонь. Оно всё ещё было тяжёлым, холодным и смертоносным. Но теперь это был холод союзного металла, а не кандалов.

«Ура! — «завизжал» мой хвост, обвиваясь вокруг древка чуть ниже моей хватки почти по-дружески. — Новый друг! Блестящий и острый друг!»

«Отвали, тряпка, — «буркнуло» копьё, но без особой злобы. — Ты всё такой же приставучий, как и в те времена, когда мы с тобой летали по спиралям туманностей, помнишь?»

«Тогда я был цельным! А ты — моложе и глупее! Ты пытался проткнуть чёрную дыру, дурак!»

«А ты пытался её украсть! Кто тут дурак?»

Я расхохотался. Не смог сдержаться. Вся компания смотрела на меня как на ненормального. Я махнул рукой, всё ещё смеясь.

— Всё в порядке, ребята. Мы просто... нашли общий язык. Точнее, хвост нашёл. Знакомьтесь — это Остриё Рассвета. Похоже, у нас с ним есть общие старые знакомые. И общие враги.

Укун подошёл ближе, с интересом разглядывая копьё. — И что, теперь оно на нашей стороне?

«Сказать «на стороне» — это слишком сильно сказано, обезьяна, — донеслась мысль, на этот раз явно адресованная всем. — Я на стороне себя. А пока что его цели… совпадают с моими интересами. Но пусть он не обольщается».

— Чёрт, — восхищённо выдохнул Укун. — Оно ещё и язвительное! Настоящий мужик!

Ли Бай удовлетворённо кивнул. — Сознание, заключённое в оружии… древняя и печальная история. Полностью освободить его будет непросто. Его истинная форма, вероятно, утрачена.

«Не утрачена, — «поправило» копьё. — Искажена и спрятана. Часть меня, моя суть «Крыла», запечатана в самом сердце Громовой Цитадели, в трофейном зале Тянь Пэна. Он не просто украл меня. Он расчленил мою душу, чтобы было легче контролировать. То, что вы видите, — лишь «Остриё», функция убийства, усиленная и извращённая его волей».

Вот оно что. Теперь всё встало на свои места. Его ярость, его боль. Он был не цельным.

— Значит, — сказал я, сжимая древко чуть крепче, но теперь с пониманием, а не с желанием подчинить, — чтобы по-настоящему освободить тебя и навсегда лишить Тянь Пэна его игрушки, нам нужно проникнуть в его цитадель и найти вторую половину.

«Именно. Но это самоубийство. Цитадель — это не арена. Это крепость, насквозь пропитанная его волей, охраняемая его личной стражей и тысячами формаций. Даже ты, вор, не пройдёшь незамеченным».

— Кто сказал, что мы будем пробираться? — ухмыльнулся я, обводя взглядом собравшихся вокруг нас людей. — Мы можем сделать так, чтобы он сам пригласил нас в гости. Или, по крайней мере, чтобы ворота открыл кто-то другой.

Мэй Ли, превозмогая боль, присоединилась к разговору. — У него есть враги. Не только в Преисподней. В самом Небесном Дворце. Его высокомерие, его влияние… многие ему завидуют. Особенно после того, как он на моих глазах потерял копьё. Скандал уже разгорается. Нужно лишь подлить масла в огонь.

— И поднять такой переполох, чтобы все подозрения пали на кого-то другого, — продолжил я. — Пока Тянь Пэн будет отбиваться от обвинений в некомпетентности или, что ещё лучше, в сговоре с демонами (прости, Мэй), мы сможем проникнуть в его дом через чёрный ход.

Мэй попросила не извиняться, так как ей было на это всё равно. Чжу Бацзе захлопал в ладоши. — О, я знаю, как поднять переполох! Мы можем подделать доказательства! Письма! Использовать перо феникса и чернила из драконьих слёз. Завалялись тут у меня... Я могу сделать такие чернила, что они будут светиться под взглядом Нефритового императора и кричать «Тянь Пэн — предатель!» голосом его покойной матери!

Идея, как всегда, была бредовой, но в ней был смысл. Дискредитировать генерала в глазах двора — это отвлечёт его лучше, чем любая армия.

— Письма — это хорошо, — сказал Ли Бай. — Но нужен и более… наглядный удар. Что-то, что прямо укажет на его «связи» с силами, враждебными Небесам. Что, если в его цитадели… «случайно» обнаружат что-то явно принадлежащее, скажем, могущественному демону? Что-то, что нельзя игнорировать.

Все взгляды медленно устремились к Мэй Ли. На её губах заиграла хитрая улыбка.

— У меня кое-что есть, — сказала она. — Печать клана Теневого Пламени. Личная печать. Я… позаимствовала её у отца, когда уходила. Для тёмных дел она не годится — отец уже сменил подписи и печати. Но как улика… идеальна. Её найдут в тайнике в цитадели — и подозрения автоматически падут на отца. А учитывая историю с амулетом и его ненависть к Тянь Пэну… да, это сработает. Отец будет в ярости, но он и так в ярости. А Тянь Пэн получит по полной программе.

План обретал форму. Грязный, коварный, многоступенчатый и абсолютно в нашем стиле.

— Тогда решено, — я встал, ощущая прилив сил. — Разбиваемся на группы. Укун и Чжу Бацзе — за подделкой писем и «улик». Вам нужно проникнуть в канцелярию Небесного двора или к кому-то из завистливых чиновников. Ли Бай и Мэй Ли — разрабатывают маршрут в цитадель и ищут слабые места в обороне. Мэй, тебе нужно отдохнуть, но твои знания о демонических печатях и защитах пригодятся. А я... — я посмотрел на копьё в своей руке, — займусь нашим новым «партнёром». Нужно научиться работать вместе. И узнать всё, что он помнит о планировке своей тюрьмы.

«Согласен, — «прозвучала» мысль Острого. — Но предупреждаю: мои воспоминания о цитадели… это воспоминания пленника. Тьма. Боль. Звук шагов по каменным плитам. Я могу указать, где находится зал трофеев. Но не нарисовать карту».

— Этого достаточно, — сказал я. — Остальное — моя работа.

Следующие несколько дней мы провели в напряжённой подготовке. Наше убежище в Облаках Гниения стало похоже на штаб партизан, если партизанами можно назвать сборище полубогов, демонов и безумных изобретателей.

Укун и Чжу Бацзе, используя целую коллекцию украденных и сфабрикованных печатей, а также невероятный талант Бацзе к подделке веществ, создали целое досье «компромата» на Тянь Пэна. Там были письма якобы от его тайных эмиссаров к кланам Преисподней с туманными намёками на «будущие договорённости после смены власти». Были отчёты о «потерях» оружия и эликсиров, которые на самом деле якобы продавались на чёрном рынке. Всё было оформлено на высочайшем уровне: бумага из кожи безмолвного духа, чернила, меняющие цвет в зависимости от настроения читателя. Укун, используя своё искусство перевоплощения, лично доставил часть этих «документов» в приёмные нескольких самых влиятельных и завистливых небесных сановников, у которых были свои счёты с генералом.

Ли Бай и Мэй Ли сидели над грудой старых свитков и карт, которые мы где-то раздобыли. Мэй Ли, опираясь на свои знания о защитных формациях демонов (которые часто имеют общие корни с небесными формациями), выявляла потенциальные слабые места в энергетической сетке Цитадели. Ли Бай, с его пониманием гармонии и дисгармонии, вычислял моменты, когда защита могла «зевнуть» из-за смены караула или плановой перенастройки.

А я тем временем «знакомился» с Остриём. Это было похоже на общение с очень старым, очень травмированным и очень саркастичным существом. Мы не тренировались в обычном смысле этого слова. Мы… взаимодействовали. Я держал копьё, и мы вместе, шаг за шагом, отрабатывали простейшие движения — укол, защиту, разворот. Оно не сопротивлялось, но и не помогало. Оно наблюдало. Чувствовало мою энергию, мои намерения.

«Ты не воин, — заявило оно во время одного из таких сеансов. — Ты танцор. Вор. Ты избегаешь прямого столкновения. Ищешь обходные пути».

А ты — орудие убийства, сведённое к функции, — парировал я мысленно, совершая изящный пируэт и вонзая наконечник в ствол гигантского гриба. — Ты забыло, что значит летать. Я прячусь не для того, чтобы избежать боя, а чтобы выбрать свой. Самый красивый. Самый обидный для врага.

«Красота… — в «голосе» копья прозвучала ностальгия. — Да. Я помню красоту. Скорость, рассекающую облака. Не для того, чтобы догнать и убить. А просто… чтобы лететь. Ты сможешь снова это украсть?»

Попробуем, — пообещал я. — Когда освободим твоё Крыло.

Параллельно с этим не прекращались словесные перепалки между Остриём и моим хвостом. Казалось, они получали от этого какое-то извращённое удовольствие.

«Я всё помню, тряпка! Как ты пытался украсть у меня вращение в прыжке!» — бушевало копьё, когда хвост игриво обвивал его древко.

«А я помню, как ты, тупое шило, пытался проткнуть гравитационную волну и застрял в ней на сто лет! Кто тебя тогда вытащил? Я! Потому что ты был привязан ко мне, незадачливый!»

«Привязан! Я нёс тебя, безмозглую декоративную ленту! Чтобы придать моему полёту изящества!»

«Изящества! Ха! Ты летел, как кирпич, пущенный богом войны! Я был твоим единственным спасением от полного эстетического провала!»

Я просто смеялся, слушая их. Это было похоже на ссору двух древних могущественных стариков, которые на самом деле безумно скучали друг без друга. И сквозь эту перепалку проступали обрывки их прошлого. Они были вместе. Были частью чего-то большего. Оружием? Частью чьей-то коллекции работ? Это было непонятно.

Мэй Ли, наблюдавшая за этим со стороны, однажды вечером сказала: — Знаешь, это почти мило. Как два старых пса, которые рычат друг на друга, но спят, свернувшись калачиком, в одном углу.

— Только эти «псы» могут пронзить пространство и украсть тень у заката, — усмехнулся я.

Она сидела рядом со мной на краю нашего грибного «лагеря», глядя на вечно сумеречное, переливающееся ядовитыми красками небо Облаков Гниения. Её раны быстро заживали благодаря зельям Бацзе и её собственной демонической живучести. В свете фосфоресцирующих грибов черты её лица казались мягче, но аметистовые глаза по-прежнему горели острым блеском.

— Спасибо, что не бросил меня тогда, на арене, — неожиданно тихо сказала она.

— Да ладно тебе, — отмахнулся я. — Мы же команда. Ну, почти.

— Почти, — улыбнулась она. — Странная команда. Обезьяний король, пьяный поэт, безумный алхимик, сбежавшая из своего же клана демонесса и вор-неудачник, вернувшийся из небытия.

— Зато не скучно, — я лёг на спину, закинув руки за голову. — А у тебя что было? Дворцовые интриги, уроки этикета и брак по расчёту?

— Пожалуй, да, — она тоже легла рядом, её плечо почти касалось моего. — И тренировки. Бесконечные, изнурительные тренировки, чтобы стать идеальным оружием для клана. Чтобы быть сильной. Чтобы… чтобы однажды иметь возможность сказать «нет». Вот я и сказала.

— И попала прямиком в банду таких же отщепенцев, — засмеялся я.

— Это лучшее решение в моей жизни, — твёрдо произнесла она. — Даже если отец в конце концов найдёт меня и разорвёт на части. Оно того стоило.

Мы лежали молча, слушая, как где-то вдалеке Укун что-то объясняет Чжу Бацзе на повышенных тонах, а Ли Бай наигрывает на своей флейте меланхоличную мелодию.

— А что с ней? — вдруг спросила Мэй Ли. — С той, что предала. С Цзиньгуан.

Я закрыл глаза. Передо мной возник образ холодной, прекрасной женщины с глазами, полными лжи. Старая боль, заглушённая яростью, кольнула в груди.

— Она будет последней, — тихо сказал я. — Или предпоследней. Я ещё не решил. Сначала нужно лишить её всего, что она ценит. Её положения. Её безупречной репутации. Её власти. А потом… потом посмотрим, что останется. И стоит ли это красть.

— Жестоко, — заметила Мэй Ли, но в её голосе не было осуждения. Было понимание.

— Справедливо, — поправил я. — Они не просто предали меня. Они украли у меня шесть тысяч лет. Жизнь. Друзей. Самого себя. Они пытались стереть меня. Так что да, я буду жесток. Я буду изобретателен. Я украду у них даже память о том, какими они были до того, как стали палачами.

Она повернулась на бок, опираясь на локоть, и посмотрела на меня. — А потом? Когда последнее копьё вонзится в последнее предательское сердце? Что будет делать Небесная Лиса?

Я открыл глаза и встретился с ней взглядом. — Не знаю. Наверное, воровать. Солнца из других галактик. Поцелуи у спящих богинь. Тайны у самого Времени. Жизнь… она одна. Нужно брать от неё всё. А в хорошей компании веселее.

Её губы тронула улыбка. — Согласна.

В эту идиллическую (насколько это слово применимо к Гниющим Облакам) картину ворвался Укун.

— Народ! — заорал он, влетая в наше убежище с сияющим лицом. — Новости с небес! Наш «посев» дал всходы! При Небесном Дворе — переполох! В отношении Тянь Пэна начато расследование по делу о «связях с враждебными силами» и «халатности, приведшей к утрате стратегического артефакта»! Его отстранили от командования войсками до выяснения обстоятельств! Цитадель оцеплена инспекторами из Палаты Ритуалов!

Я сел, чувствуя, как учащается пульс. — Идеально. Значит, охрана замешана, дисциплина нарушена. Формации можно перенастроить для допуска проверяющих… А печать клана Теневого Пламени?

— Её «обнаружили» час назад, — ухмыльнулся Укун. — В потайной нише в его личных покоях. Совершенно «случайно», благодаря бдительности одного из инспекторов, которого… эм… «правильно настроили». Теперь Тянь Пэну грозит не только внутреннее расследование, но и обвинение в государственной измене! Патриарх моего нового друга, — он кивнул на Мэй Ли, — уже прислал официальный протест и требует выдачи генерала для суда кланов Преисподней!

Мэй Ли присвистнула. — Отец не станет мелочиться. Он потребует его голову в корзине. Или, что более вероятно, душу во флаконе.

— Значит, пришло время, — вставая, сказал Ли Бай. — Хаос в цитадели достиг своего пика. Защита ослаблена. Караулы заняты не столько отражением внешних угроз, сколько внутренними проверками. Если мы хотим проникнуть внутрь, то сейчас или никогда.

Я поднялся, ощущая знакомое щекотание в животе от предвкушения. Опасность. Возможность. Кража.

— Тогда чего мы ждём? — сказал я, и маска сама соскользнула с пояса и прилипла к моему лицу. За моей спиной зашевелился хвост, а остриё в моей руке издало тихий звенящий звук, полный мрачного удовлетворения.

«Наконец-то. Пора домой. Чтобы спасти его. И разрушить».

Мы покинули Облака Гниения, оставив после себя лишь потрёпанные грибы и пустые склянки. Наш путь лежал к Громовой Цитадели — неприступной крепости, которая в данный момент переживала худший кризис в своей истории. И в самый центр этого кризиса собиралась ворваться банда головорезов с единственной целью: украсть душу у самого оружия и оставить гордого генерала ни с чем.

План был безумным. Проникнуть в цитадель генерала, пока тот отбивался от обвинений в государственной измене? Даже для нас это звучало как самоубийство. Но самоубийство, обставленное с таким шиком и наглостью, что от одной мысли о нём по спине бежали мурашки.

Мы покинули Облака Гниения, воспользовавшись хаотичными разломами реальности, которые Чжу Бацзе называл «треш-порталами». Нас выбросило на один из нейтральных астероидов на подступах к владениям Небес. Отсюда, как на ладони, была видна Громовая Цитадель. Она висела в вакууме, ни на что не опираясь, — гигантская конструкция из чёрного камня, пронизанная жилами сияющего орихалка. От неё расходились лучи защитных полей, мерцающие, как радужная плёнка на воде. Даже сейчас, в момент внутреннего кризиса, она выглядела неприступной. Корабли-дозорные, похожие на стальных скатов, патрулировали периметр. Но их движение было хаотичным и нервным. Вместо чётких маршрутов патрулирования они метались от одного шлюза к другому. Видимо, инспекторы из Палаты ритуалов действительно вносили сумятицу.

— Смотрите, — указал Ли Бай, который видел не только физическую, но и энергетическую картину. — Защитное поле… оно пульсирует с нарушенным ритмом. Как сердце в лихорадке. Видите просветы? Там, где лучи пересекаются у северо-восточного шпиля, — мерцание. Кто-то внутри меняет настройки, пропуская проверяющих. Это наша лазейка.

— Но она будет открыта всего долю секунды, — сказала Мэй Ли, изучая цитадель через увеличивающий кристалл, который я когда-то украл у богини любопытства. — И там наверняка будут стражники. Даже если их отвлечь, мимо них не проскользнуть.

— Кто сказал, что мы будем так низко поступать? — ухмыльнулся я. — Мы войдём, как и подобает уважаемым инспекторам. С документами, печатями и совершенно законным возмущением по поводу беспорядка.

Все уставились на меня.

— Ты собираешься подделать мандаты Палаты ритуалов? — уточнил Укун. — Это слишком рискованно, даже для таких как мы.

— Не совсем подделать, — поправил я. — Позаимствовать образ. Укун, твои 72 превращения плюс моя способность красть ауру на короткое время. Мы станем идеальной копией инспекционной группы. Ли Бай, Чжу Бацзе и Мэй Ли — наша «охрана» и «эксперты». Мы влетаем в этот пробел, пока он открыт, и предъявляем «экстренный ордер на досмотр трофейных залов в связи с новыми уликами».

— А если нас раскроют? — спросила Мэй Ли, но в её голосе слышался скорее азарт, чем страх.

— Тогда будет весело, — пожал я плечами. — Но у нас есть козырь. — Я похлопал по древку копья, завёрнутому в нейтральную ткань. — Оно приведёт нас прямо к нужному месту. А заодно… обеспечит нам некоторую легитимность. Кто усомнится в инспекторе, который несёт украденное копьё как вещественное доказательство?

Копьё в ответ издало тихое одобрительное гудение. «Наконец-то умный план. Хотя и отчаянный».

Подготовка заняла несколько часов. Укун, используя образы трёх чиновников Палаты ритуалов, которые я когда-то украл (я крал всё, что плохо лежало, включая впечатления), принял облик старшего инспектора — сухого, надменного мужчины с лицом, словно вырезанным из жёлтого камня. Я стал его заместителем — таким же неприятным, но более молодым. Ли Бай, Чжу Бацзе и Мэй Ли оделись в стандартные доспехи небесных стражей, но с нашивками Палаты. Настроить ауры помог Чжу Бацзе с помощью какого-то зелья-имитатора, пахнущего бюрократией и старой бумагой.

Самым сложным было «одолжить» на время ментальные отпечатки и манеры настоящих инспекторов. Для этого мне пришлось ненадолго погрузиться в медитацию, вспоминая каждую деталь, каждую черту характера, каждую привычку тех, чьи образы я украл много веков назад. Укун, прирождённый актёр, мгновенно вжился в роль.

Мы ждали сигнала. Ли Бай, с его тонким восприятием, следил за пульсацией защитного поля. И вот он подал знак.

— Сейчас!

Мы сорвались с астероида. Не на облаках и не на летающей тыкве — мы использовали летающие челноки, «позаимствованные» Укуном с какого-то забытого склада. Это были простые диски, но они развивали нужную скорость и выглядели как стандартный транспорт небесных чинов.

Пробел в защитном поле был похож на мерцающую, дрожащую плёнку. Мы влетели в него строем, как и положено официальной делегации. Датчики на стенах цитадели замигали, сканируя нас. Я почувствовал, как по нам скользят лучи проверки. Я сжал в кармане маленький кристалл, украденный у самого мастера иллюзий. Он усиливал нашу мимикрию, создавая идеальный фантом соответствия.

Перед нами открылся шлюз. Мы приземлились на широкую посадочную площадку из полированного чёрного камня. Нас уже ждали. Точнее, не нас, а инспекторов. Несколько стражников в доспехах с эмблемой Тянь Пэна стояли строем, но их позы выдавали замешательство и раздражение. Во главе их был офицер, на лице которого читалась усталость от всего происходящего.

— Инспектор Фэй Лянь, — отрывисто представился Укун, используя украденное имя и манеру речи. — Чрезвычайная комиссия Палаты ритуалов. У нас есть ордер на срочный досмотр трофейных залов и личных архивов генерала. Новые улики. Проводите нас немедленно.

Офицер, представившийся капитаном Лунем, вздохнул. — Уважаемый инспектор, все трофейные залы уже опечатаны предыдущей инспекцией. Идёт плановая...

— Капитан, — перебил его Укун, повышая голос до скрипучего тембра настоящего бюрократа. — Я вижу, что здесь царит недопустимый беспорядок. Защитные поля нестабильны, стражники выглядят растерянными. Возможно, вас уже посвятили в детали новых обвинений? Обнаружены свидетельства того, что генерал не просто был связан с враждебными силами, но и использовал трофейные артефакты для запрещённых ритуалов, направленных против самого Нефритового императора. Каждая секунда промедления может стоить вам не только должности, но и бессмертной души. Вы хотите отвечать за сокрытие информации?

Это был чистой воды блеф. Но сказано это было с такой ледяной убеждённостью, что капитан Лунь побледнел. Обвинение в покушении на императора — это уже не измена, это вечная пытка в самых глубоких слоях ада.

— Я... я понимаю, — пробормотал он. — Но мне нужен приказ в письменном виде...

Я шагнул вперёд и достал из складок одежды свиток, который мы подготовили. На нём красовалась идеально подделанная печать Палаты ритуалов, сияющая угрожающим красным светом. Я сунул свиток капитану под нос.

— Вот ваш приказ, капитан. С сияющей печатью срочности. Или вы хотите, чтобы я доложил, что вы препятствовали расследованию покушения на цареубийство?

Капитан Лунь вздрогнул, едва взглянув на печать. — Нет-нет, конечно! Сию минуту! Сержант, проводите инспекторов в главный зал трофеев! И снимите все печати!

Мы двинулись за сержантом молчаливой и грозной процессией. Внутри Цитадель была такой же мрачной и подавляющей, как и снаружи. Высокие коридоры без окон, освещённые холодным светом кристаллов. Под ногами — звонкий камень. В воздухе — запах озона, металла и страха. Стражники, которых мы встречали, шарахались в стороны, увидев наши «знаки отличия». Хаос, посеянный обвинениями, был нам на руку.

Чем глубже мы продвигались, тем сильнее вибрировало в моей руке завёрнутое в ткань копьё. Не от гнева. От чего-то вроде… тоски. И ярости.

«Близко, — прошептало оно в моём сознании. — Я чувствую… себя. Искажённого. Страдающего. Он здесь. В самом сердце этой каменной утробы».

Мы прошли несколько уровней, миновали залы с рядами оружия, доспехов и знамён поверженных врагов. Наконец сержант остановился перед огромными дверями из чёрного нефрита, запечатанными сложной светящейся печатью, на которую уже был наложен другой, временный знак — печать инспекции.

— Главный трофейный зал, — буркнул сержант. — Печати сняты по приказу предыдущей инспекции, но доступ по-прежнему ограничен. Я вам нужен?

— Нет, — отрезал Укун. — Ждите здесь. Наше расследование требует конфиденциальности. Никого не впускать.

Когда сержант ушёл, мы наконец переглянулись. Мы были внутри. У самых дверей.

Мэй Ли осмотрела печати. — Временная печать инспекции… её легко обойти. Она для вида. Настоящая защита внутри.

Я положил руку на массивную дверь. Камень был ледяным. Я закрыл глаза, пытаясь почувствовать, что находится за ней. И меня накрыло. Волной чужой, мучительной боли. Такой знакомой.

«Оно там, — застонал Клинок у меня в голове. — Оно кричит. Молча. Уже тысячи лет».

Ли Бай приложил ухо к двери, а затем отшатнулся, побледнев. — Здесь не просто артефакты. Здесь… страдания, заключённые в камне и энергии. Целый сад пыток для душ вещей.

— Весело, — мрачно пошутил Чжу Бацзе, но его обычная дурашливость куда-то испарилась. — Ладно, как вскрывать будем?

— Мы не взламываем, — сказал я. — Мы входим как инспекторы. А инспекторы имеют право снять временную печать. — Я протянул руку к светящемуся знаку, сосредоточившись на его структуре. Это была не сложная защита, а скорее сигнальный маячок, привязанный к ауре уполномоченных лиц. К нашей фальшивой ауре. Я просто… подтвердил соответствие. Печать погасла.

Двери с тихим скрежетом разъехались в стороны.

Воздух, хлынувший навстречу, был густым, тяжёлым и сладковато-гнилостным, как в склепе. Зал был огромным, круглым, с уходящим ввысь куполом, который терялся в темноте. Но его не нужно было освещать. Свет исходил от самих экспонатов. Они парили в воздухе или стояли на постаментах, каждый в своём энергетическом коконе. Здесь было всё: мечи, испепелявшие целые армии, щиты, отражавшие проклятия богов, шлемы, дарующие безумие или всеведение. Их ауры сталкивались, создавая тихий диссонирующий гул, от которого звенело в ушах.

Но наше внимание привлекло не это. В самом центре зала, на алтаре из чёрного, поглощающего свет камня, покоился Осколок. Он был похож на огромное сломанное перо, сделанное из тусклого серебра и тёмно-синего кристалла. От него исходил такой жестокий, такой безысходный страдальческий свет, что смотреть на него было больно. Его форма была искалечена — словно его согнули, скрутили, пытаясь заставить служить чужой воле. От него тянулись тонкие, похожие на паутину энергетические нити, которые впивались в стены, пол и потолок зала, словно он был узлом, скрепляющим всю эту коллекцию страданий.

«Крыло… — простонал Острый у меня в голове, и в его голосе прозвучала такая боль, что я едва не выпустил древко из рук. — Что они с тобой сделали…»

Мой хвост, обычно такой непоседливый и озорной, обвился вокруг моей ноги и задрожал. «Больно… Ему так больно…»

Мы медленно подошли ближе. Энергетическое давление в центре зала было невероятным. Казалось, сам воздух кричал от насилия, которому подверглось это существо.

— Как мы его освободим? — прошептала Мэй Ли. Возможно, демоническая природа делала её более чувствительной к этой боли. Она сжала клинки так, что побелели костяшки пальцев. — Эти нити… они вплетены в саму структуру зала. Это не просто узы. Это система питания. Он использует его страдания как силу для усиления других артефактов. И для себя.

«Он… Тянь Пэн… этот уёбок залезал в моё сознание с их помощью, — с трудом выдавил Остриё. — Через эти нити. Чувствовал мою боль. Превращал её в свою ярость. В свою мощь. Это отвратительно».

Я подошёл к самому краю алтаря, стараясь не смотреть на изуродованное Крыло. Нужно было подумать. Не как воин. Как вор. Как взломщик. Эти нити… были частью чудовищного механизма. Их нельзя было просто перерезать — это могло убить Крыло или вызвать разрушительный выброс энергии.

— Нужно украсть связь, — сказал я вслух. — Украсть саму идею о том, что эта боль принадлежит Тянь Пэну. Что она питает его.

— Это возможно? — спросил Ли Бай, сосредоточенно глядя на меня.

— Всё можно украсть, — ответил я. — Но мне нужна точка входа. Что-то, что напрямую связывает его волю с этой системой. Центр управления.

«Есть… — слабо донеслось от Острия. — В его личных покоях. Камень Власти. Он вставил в него осколок от меня… от нас… когда расчленял. С помощью этого камня он управляет связью».

Покои генерала. Ещё глубже в цитадели. Ещё ближе к опасности.

— Укун, Ли Бай, Чжу Бацзе, — скомандовал я. — Оставайтесь здесь. Охраняйте вход. Если что-то пойдёт не так… поднимите самый громкий и нелепый шум, какой только сможете. Мэй Ли, ты со мной.

Она кивнула, не говоря ни слова.

— Остриё, веди.

Копьё в моей руке дрогнуло и потянулось в сторону потайной двери в стене зала, почти незаметной среди резного орнамента. Мы с Мэй Ли последовали за ним.

Проход оказался узким и тёмным, он вёл вниз по винтовой лестнице. Воздух здесь был ещё тяжелее, пахло потом, железом и чем-то звериным, примитивным — запахом необузданной, жестокой власти.

— Ты уверен, что справишься? — тихо спросила Мэй Ли, идя позади меня. — Украсть такую связь… это не то же самое, что обчистить карман.

— Нет, — честно признался я. — Но я должен попытаться. Я не могу оставить его… их… в таком состоянии. Это слишком похоже на то, что сделали со мной. Только ещё хуже.

На мгновение её рука легла мне на плечо. Тёплая, твёрдая. — Тогда давай. Я прикрою тебя. Как на арене.

Мы спустились по лестнице в небольшой круглый кабинет. Это было небогатое помещение. Оно было функциональным. Суровым. Стол из чёрного дерева, заваленный картами и донесениями. Стеллажи со свитками. А в центре комнаты, на отдельном постаменте из тёмного нефрита, лежал Камень.

Он был размером с кулак, тускло-красный, как запёкшаяся кровь. В его сердцевине, словно заточенная, пульсировала крошечная сине-серебристая искра — тот самый осколок души Крыла. От камня во все стороны расходились едва видимые глазу, но ощутимые душой нити. Они уходили в стены, в пол, обратно в зал трофеев. Это был пульт управления пытками.

И перед камнем, спиной к нам, стоял Он. Не иллюзия. Сам Тянь Пэн. Вот так повезло...

Он был без парадных доспехов, в простой тренировочной одежде, но его спина и плечи излучали такую ярость и унижение, что казалось, они вот-вот взорвутся. Он смотрел на Камень, и его пальцы сжимались и разжимались, словно он всё ещё пытался ухватиться за ускользающую власть.

— Значит, это вы, — произнёс он, не оборачиваясь. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь, закалённая в тысячах битв. — Фальшивые инспекторы. Воры. Те, кто посмел коснуться моего копья.

Мы замерли. Разоблачены. Как? Его аура? Интуиция воина?

Примечание от автора.

И С ВАМИ СНОВА Я! Два дня до Нового Года - промежуток совсем недолгий. Моё огромное спасибо вам за прекрасный Новогодний подарок - вы читаете это. Обожаю вас, вы лучшие. Всем спасибо ещё раз.

Думали на этом всё? Не-не-не, не так быстро. В ближайшее время ждите ещё главы, вы меня очень порадовали. Не думайте, что всё окончится на каких-нибудь десяти главах... Книга будет большой и интересной. А в своём Телеграмм канале(ссылка в профиле, в контактах) я уже совсем скоро выложу кое-что интересное. У меня всё, всем удачи!

㊅ 6 ГЛАВА

Он медленно повернулся. Его лицо было бледным от бешенства, но глаза горели холодным, расчётливым огнём. Он смотрел не на меня, а на свёрток в моих руках.

— Я чувствую его. Моё копьё. Ты принёс его обратно. Как мило. И привёл с собой демоническую шлюху. Идеально. Я убью вас всех здесь, и никто не узнает. Инцидент с инспекцией? Несчастный случай. Взорвался нестабильный артефакт. А я… я найду своё копьё в руинах. Героически. И все обвинения будут сняты.

Он был опасен. Опасен не как генерал с армией, а как загнанный в угол зверь, теряющий всё. И такой зверь смертельно опасен.

Мэй Ли мгновенно приняла боевую стойку, и её клинки заблестели в тусклом свете. Я осторожно развернул ткань, высвобождая Остриё. Оно загудело, направляя всю свою ненависть на бывшего хозяина.

«Тиран. Мучитель», — прорычало оно в пространстве, и на этот раз голос был слышен даже физически, как наложение низкой частоты на реальность.

Тянь Пэн усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого. — А, и голосок вернулся. Сколько лет молчал, а тут заговорил. Ненависть — отличный катализатор, да? Но ты всё равно мой. И твоя вторая половинка тоже. Вы оба мои.

Он сделал шаг вперёд и протянул руку к Камню Власти. Если он коснётся его, если активирует связь на полную мощность, то не только усилится сам, но и причинит Крылу такую боль, что оно может не выдержать.

У меня не было выбора. Я не мог сразиться с ним лицом к лицу. Я должен был украсть раньше, чем он успеет что-то предпринять.

Я бросился вперёд, но не к нему. К Камню. Мой хвост выстрелил вперёд, как кобра, и его лезвия устремились не к Тянь Пэну, а к тончайшим нитям, связывающим Камень с полом и стенами. Нужно было лишить его внешней подпитки.

Тянь Пэн зарычал и бросился наперерез. Мэй Ли бросилась ему навстречу. Её клинки со звоном скрестились с его раскрытой ладонью, и от удара по комнате прокатилась ударная волна. Она отлетела, врезавшись в стену, но выиграла для меня долю секунды.

Мой хвост перерезал несколько нитей. Камень дрогнул, его свечение померкло. Тянь Пэн взвыл от ярости и боли — видимо, разрыв связи причинял дискомфорт и ему. Он отшвырнул Мэй Ли и бросился ко мне.

Я не отступал. Я уставился на Камень, на ту сине-серебристую искру внутри. Я представлял себе не нити, не энергию. Я представлял себе право. Право Тянь Пэна причинять эту боль. Право владеть. Право искажать. И я начал красть это право.

Это была не энергетическая, а концептуальная кража. Самая сложная из всех, что я пытался совершить. Я вырвал из самой основы связи утверждение «эта боль принадлежит мне» и заменил его на «эта боль свободна».

Тянь Пэн, почти добежавший до меня, вдруг споткнулся, как будто его собственные ноги перестали его слушаться. Его связь с Камнем дрогнула. Он с недоумением и нарастающим ужасом смотрел на свою руку, протянутую к камню.

— Что... что ты делаешь? — прошипел он.

— Забираю то, что ты украл, — выдавил я сквозь зубы. Пот градом катился с меня. Давление было чудовищным. Красть абстракции… это выжимало душу. — Ты думал, это твоя сила? Нет. Это их страдания. И они больше не твои.

Я сделал последнее усилие и вырвал с корнем саму идею о том, что Крыло и Остриё — это «оружие Тянь Пэна». В моём сознании что-то щёлкнуло, как лопнувшая струна.

Камень Власти с треском раскололся. Сине-серебристая искра вырвалась на свободу и, описав дугу, умчалась в сторону трофейного зала.

Тянь Пэн отпрянул, схватившись за голову, словно его ударили. Его аура, до этого монолитная и грозная, вдруг стала бледной и потрёпанной. Он потерял не просто артефакт. Он потерял часть себя, силу, которую считал неотъемлемой частью себя.

В этот момент острие в моей руке взревело. Не мысленно. Физически. Древко затряслось, и от него отделились чёрные, покрытые ржавчиной слои — следы воли Тянь Пэна. Копьё засияло чистым, холодным серебряным светом.

«СВОБОДА!» — пронеслось по залу.

И из трофейного зала донёсся ответный крик. Безмолвный. Душераздирающий. И полный облегчения. Затем — грохот, звук рвущихся энергетических цепей и звон бьющегося хрусталя.

Тянь Пэн пришёл в себя. Он нашёл меня взглядом, и в его глазах была уже не ярость полководца, а бешенство обиженного ребёнка, у которого отобрали игрушку.

— Ты... ты ничтожество! — закричал он, и от его крика задрожали стены. Он собрал остатки сил, и вокруг его кулаков сгустились сферы свинцового света. — Я сотру тебя в порошок!

Он набросился на меня, забыв обо всякой технике, обо всём, кроме желания уничтожить. Это была грубая, животная атака.

И её отразило Копьё. Точнее, они.

Клинок в моей руке двинулся сам по себе, ведя мою руку с невероятной, идеальной точностью. Он повторил траекторию удара Тянь Пэна, отвёл его в сторону, и тут же из двери в трофейный зал влетело Оно.

Крыло.

Оно больше не было согнутым и изуродованным. Оно распрямилось, сияя тем же серебристо-голубым светом, что и Остриё. Это было не перо и не клинок. Это было воплощение скорости, пронзающего полёта. Оно метнулось, как молния, и обвилось вокруг Острия, соединившись с ним у основания древка. На мгновение вспыхнул ослепительный свет.

Когда он рассеялся, в моей руке было уже не просто копьё. Это было нечто вроде длинного изящного клинка-копья, древко которого плавно переходило в изогнутое сияющее лезвие-перо. От него исходила не разрушительная, а… освобождающая энергия. Острая, быстрая, неудержимая.

Целое. Они снова стали единым целым.

«Спасибо, вор, — прозвучал в моей голове единый гармоничный голос. Голос Сущности, которую я про себя назвал Пронзающим Ветром. — Теперь мы можем летать. И мстить».

Тянь Пэн отшатнулся, глядя на обновлённое оружие. В его глазах мелькнул не страх, а нечто худшее — осознание полного, абсолютного поражения. Он потерял не только оружие. Он потерял символ своей власти, источник части своей силы. И он потерял его навсегда.

— Нет… — простонал он. — Это невозможно…

В этот момент в кабинет ворвался Укун, весь в пыли и с горящими глазами. — Эй, там такой бардак! Все артефакты очнулись и бунтуют! Пора валить, пока вся цитадель не рухнула нам на голову!

Я посмотрел на Тянь Пэна. Убить его? Сейчас, когда он ослаблен, с новым оружием в руках… это было бы просто. Но это было бы некрасиво. Это была бы не кража. Это было бы просто убийство. А я не палач. Я вор. И я уже украл у него самое дорогое.

— Прощай, генерал, — сказал я. — Наслаждайся последствиями. Думаю, у твоих судей будет много вопросов. Особенно когда они увидят, во что ты превратил сокровища Небес.

Мы бросились к выходу, оставив Тянь Пэна стоять среди руин его власти. Его тихий, бессильный рёв преследовал нас в коридорах.

Цитадель погрузилась в настоящий хаос. Освобождённые артефакты, многие из которых обладали злобным или искажённым сознанием, вырвались из своих коконов и начали носиться по залам, сея панику. Стражи были не в состоянии справиться с этим. Сигналы тревоги звучали на всех частотах.

Мы пробивались к нашему шлюзу, отбиваясь от случайных выпадов обезумевших реликвий и растерянных стражей. Пронзающий Ветер в моих руках был словно продолжением моего тела. Он не просто слушался — он предугадывал мои движения, усиливал их, превращая каждый уклон в полёт, каждый выпад — в молнию. Мы рассекали не плоть, а энергию, оковы, иллюзии.

На посадочной площадке царил ад. К нашему «инспекционному» транспорту уже рвались несколько стражей, понявших, что мы — причина катастрофы. Но им помешал Чжу Бацзе, который вылил на пол целое озеро своей знаменитой скользкой субстанции, смешанной с веществом, вызывающим неудержимый смех. Стражи падали, скользили и хохотали, не в силах подняться.

Мы вскочили на платформы. Я оглянулся на гибнущую цитадель. Вспыхивали и гасли огни, раздавались взрывы и крики. Громовая Цитадель больше не была неприступной. Она была ранена. Унижена. Как и её хозяин.

— Вперёд! — скомандовал я.

Мы рванули прочь, пронзая ослабленное защитное поле и растворяясь в хаосе пространства между мирами, оставляя за собой пожар, скандал и одно очень важное копьё, которое наконец-то нашло себя.

И новую проблему для Небесного Двора. Потому что теперь у них был не просто сбежавший вор. У них была пара древних, могущественных и очень-очень обиженных существ, которые теперь летели на свободе в руках этого вора. И были ему безмерно благодарны.

После бегства из Громовой Цитадели мы оказались не в сказочном месте. Порталы Чжу Бацзе, активированные в спешке, вышвырнули нас в «Бездну Отражений» — пространство между реальностями, где законы физики были скорее рекомендациями. Мы плыли на обломке каменной плиты, который я вовремя успел «позаимствовать» у цитадели при отходе, через бескрайний океан сизого тумана. В тумане мерцали искажённые зеркала — отражения других миров, других времён, обрывки чужих жизней. Иногда из них доносились звуки, запахи, а однажды на нашу плиту чуть не влетел летающий остров с розовыми деревьями и плачущими статуями.

Компания притихла. Адреналин схлынул, оставив после себя ломоту в телесах и глухое эхо только что пережитого кошмара. Даже Укун молчал, наблюдая, как в тумане проплывает отражение гигантского кальмара, сражающегося с флотилией воздушных кораблей.

Только Остриё Рассвета — теперь цельное, объединённое — излучало тихую, уверенную радость. Оно лежало у меня на коленях, и его серебристо-синий свет отгонял от нашей импровизированной плота самые причудливые и, возможно, опасные видения. Иногда от него доносилось довольное мурлыканье, больше похожее на звук натянутой струны.

«Свобода… — прошептало оно в мой разум. — Я забыл, каково это. Не быть инструментом. Не чувствовать чужую волю, впившуюся в твою суть».

Добро пожаловать в клуб, — мысленно ответил я, поглаживая гладкое древко. Хвост, обвитый вокруг моей шеи, лениво похлопал по нему кончиком, словно говоря: «Видишь, а ты не верил».

— И что теперь? — нарушила молчание Мэй Ли. Она сидела, поджав колени, и смотрела на свою руку, где уже затягивался свежий шрам от столкновения с Тянь Пэном. — Мы сделали то, зачем шли. Освободили твоё копьё. Унизили генерала. Но цитадель не рухнула, его, скорее всего, не казнят. Засудят, разжалуют, может, сошлют. Но он жив.

— А Цзиньгуан и другие — тем более, — добавил Ли Бай. Он пытался починить свою флейту, слегка повреждённую при отходе. — Наша месть требует системного подхода. Мы не можем просто так вломиться в Небесный Дворец и начать всех крушить. Нас просто сотрут.

— Значит, нужно действовать точечно, — сказал я, глядя в бесконечную серую пелену. — Подрывать их опору. Забирать то, что делает их сильными. Не только оружие. Репутацию. Союзников. Информацию. Мы должны стать для них не врагом, а проклятием. Чёрной меткой, которая появляется там, где её меньше всего ждут.

— О! — встрепенулся Чжу Бацзе, который что-то смешивал в маленьком тигле, используя в качестве источника тепла собственный палец. — Я могу сделать проклятия! Очень хитрые! Например, чтобы они не могли лгать о своих деяниях. Это подорвёт их дипломатию!

Мысль была, как всегда, бредовой, но в ней был потенциал. Подрыв доверия. Дискредитация. Информационная война.

— Нам нужна база, — сказал Укун, наконец оборачиваясь. — Не временное укрытие. Место, где можно собирать информацию, планировать, восстанавливаться. И где нас не найдёт ни Небесный Дворец, ни разъярённый отец Мэй.

— Такие места либо хорошо охраняются, либо уже заняты, — вздохнула Мэй Ли. — А мы, простите, банда в розыске с ограниченным бюджетом. Если только…

Она запнулась и посмотрела на меня. Все посмотрели на меня.

— …Если только ты не знаешь какого-нибудь по-настоящему скрытого, забытого всеми уголка, — закончила она. — Ты же старый. И вор. Должен же у тебя быть тайник на чёрный день. Или двадцать.

Я задумался. Шесть тысяч лет назад… да, у меня было несколько таких мест. Но за тысячелетия многое могло измениться. Одно, однако, всплывало в памяти с настойчивостью старой раны. И не только в памяти. Остриё на моих коленях дрогнуло.

«Логово… Логово Ветра. Там, где мы с тобой когда-то прятали украденный рассвет. Помнишь?»

Я помнил. Смутно, как сон. Утёс на краю мира, где дули ветра, способные сорвать душу с якоря. Пещера, выточенная ими в скале, защищённая самой хаотичной энергией стихии. Я спрятал там… что-то. Что-то очень ценное, прежде чем меня схватили. И, кажется, оставил там кое-какие припасы на случай, если вырвусь.

— Есть одно место, — сказал я медленно. — Но добраться туда… непросто. Нужно пройти через Вихревые Проливы. Это не для слабых духом. И ветра там помнят меня. Не факт, что они обрадуются.

«Они обрадуются мне, — уверенно заявило Остриё Рассвета. — Я рождён этими ветрами. Я могу провести нас».

Решение было принято. Плыть в неизвестность на обломке плиты не имело смысла. Мы начали искать «отражение», ведущее в сторону Вихревых Проливов. Это была медитативная, почти монотонная работа. Ли Бай, с его тонким слухом, улавливал «звук» далёких ветров в какофонии миров. Я искал знакомый «вкус» пространства — терпкий, острый, с привкусом свободы и опасности. Мэй Ли и Укун охраняли наш плот от случайных сущностей, иногда появляющихся из тумана (однажды это была стая летающих, похожих на скатов, существ, питавшихся снами; Чжу Бацзе отогнал их, брызнув в них зельем, которое заставило их видеть кошмары).

Наконец, мы нашли. Зеркало, висящее в тумане, отражало не мир, а бурлящую, свинцово-серую мглу, пронизанную молниями. От него доносился рёв.

— Похоже на то, — констатировал Укун. — Весело.

Мы взялись за руки (Чжу Бацзе пришлось обхватить Укуна за талию) и шагнули в отражение.

Вихревые Проливы оправдали своё название с лихвой. Мы оказались в узком каньоне меж гигантских, вращающихся столбов из сжатого ветра и камня. Воздух ревел так, что заглушал любые слова. Гравитация то ослабевала, то усиливалась в десять раз, заставляя нас то едва отрываться от земли, то вдавливаться в неё. Молнии били не с неба, а со стен, с хаотичными интервалами. Это было чистое, неструктурированное безумие стихии.

Но Остриё Рассвета сияло, как маяк. Оно не просто вело — оно успокаивало ветер вокруг нас, создавая небольшой пузырь относительного спокойствия. Мы двигались вдоль стен, перепрыгивая через трещины, уворачиваясь от падающих обломков и электрических разрядов. Это был изнурительный паркур в условиях экстремального природного катаклизма.

Через несколько часов (или дней — время здесь текло странно) каньон начал расширяться. Ветер стихал, превращаясь из рева в мощный, но ровный гул. И перед нами открылся вид.

Утёс. Огромный, черный, как ночь, обсидиановый шпиль, вонзающийся в бурлящее небо. На его склоне, на высоте, от которой захватывало дух, зиял вход в пещеру. Но не просто вход. Он был обрамлен искусной, древней резьбой, изображавшей летящих существ, похожих на помесь дракона и ястреба. И над входом сияли иероглифы, высеченные не рукой, а самим ветром: «Пристанище Украденных Небес».

— Вот это да, — прошептал Укун, впечатлённо. — Братан, а ты не скромничал. Дворец себе отгрохал, даже лучше императорского.

Мы поднялись к пещере. Ветер здесь был уже не врагом, а стражем. Он обтекал нас, ощупывал, и я чувствовал, как он узнаёт меня. Узнаёт и Остриё. И пропускает.

Внутри было просторно, сухо и… обжито. Не в смысле запылённости и запустения. Здесь царил странный порядок. Полки, вырубленные в стенах, были полны свитков, странных приборов, сосудов с застывшим светом. В центре главного зала стоял каменный стол, а вокруг него — несколько сидений, выточенных из цельных кусков тёмного дерева. Воздух пах озоном, старостью и… свежеиспечёнными пирогами?

— Ага! Наконец-то! — раздался звонкий, весёлый, возмущённый и невероятно живой голос из глубины пещеры. — Шесть тысяч лет ждать! Шесть тысяч лет поддерживать здесь порядок, отгонять любопытных вихрей и есть консервированный свет, потому что все нормальные припасы закончились через первое тысячелетие! И вот он является! В компании обезьяны, толстяка, какого-то хмурого дядьки, демонессы и… о, и с Остриём! Ну хоть это радует!

Из бокового прохода вышла… она. Мор.

Она была воплощённой стихией, запертой в форме не просто привлекательной, а откровенно ослепительной женщины. Ростом чуть ниже меня, но её присутствие заполняло пространство так, что казалось, она выше всех. Её фигура была той изысканной гранью между стройностью и соблазнительными изгибами, которую воспевают поэты и которую пытаются повторить скульпторы. Она была облачена не в одежды, а, казалось, в саму материю ветра и сумерек — лёгкий, струящийся наряд из ткани, которая то казалась прозрачным туманом, то плотным бархатом цвета грозового неба, то мерцала, как крылья тысяч стрекоз. Платье облегало её формы с дерзкой грацией, оставляя одно плечо и часть спины открытыми, где играли мускулы, говорящие о силе, скрытой под этой утончённостью.

Её волосы — настоящая буря из каштаново-медных кудрей и локонов, перехваченных несколькими тонкими косами, вплетёнными с серебряными нитями и крошечными кристаллами, сверкавшими, как капли дождя на закате. Лицо… Боги, это лицо. Овальное, с высокими, чуть экзотическими скулами, утончённым носом и губами, которые, даже будучи сжатыми в негодующей гримасе, обещали такую улыбку, ради которой можно было украсть саму луну. Но главное — глаза. Огромные, миндалевидные, без видимых зрачков, а целые вселенные. Они переливались оттенками свинцовых туч, серебряных молний и глубокой синевы предгрозового неба. В них читались тысячи лет мудрости, озорства, скуки и внезапно вспыхнувшей теперь радости. На её лбу, прямо над переносицей, красовалась изящная татуировка в виде миниатюрной, закрученной спирали вихря, которая иногда слабо светилась.

Она была не просто духом этого места. Она была его душой, его грозной и прекрасной хозяйкой.

— Мор, — выдохнул я, и имя сорвалось с губ само собой, вызвав из глубин памяти всплеск образов: безумная погоня по облакам, её смех, похожий на звон разбитого хрусталя, и её обещание хранить мою тайну.

— Самый-настоящий, дорогой мой, беспечный, безответственный, вечно опаздывающий Лис! — Она стремительно пересекла зал, и её движение было похоже на танец или на полёт птицы — абсолютно естественное, полное грации и скрытой мощи. Она остановилась в сантиметре от меня, задрала голову (я был всё же чуть выше) и ткнула меня пальцем в грудь. Палец был тонким, но удар ощущался, будто меня клюнула небольшая, но очень сердитая хищная птица. — Шесть тысяч лет! Я уже начала вести календарь по смене эпох в надежде, что ты хоть к концу какой-нибудь из них соизволишь появиться! Я от скуки научилась печь пироги из эфирной пыли и плести гобелены из северного сияния! Я разговаривала со скалами! Со скалами, Лис!

Её голос был музыкой — низкой, немного хрипловатой в гневе, но с такими переливами, что по коже бежали мурашки. От неё пахло озоном, дикими травами и чем-то сладким, вроде мёда и корицы.

— Соскучилась? — ухмыльнулся я, снимая маску и встречаясь с её бушующим взглядом. Вид её ярости, такой живой и непосредственной, даже милой, после тысячелетий тюремного молчания был лучшим бальзамом.

— Заскучала до состояния, когда начинаешь находить остроумие в поведении песчаных смерчей! — фыркнула она, но уголки её губ дрогнули, выдав истинные чувства. Её глаза скользнули по Острию Рассвета в моей руке, и в них мелькнуло неподдельное умиление. — Хотя… вижу, ты не совсем бездельничал. Вернул старину. И даже кажется… целого. — Она протянула руку, и её пальцы, не касаясь, провели в сантиметре от древка. Остриё ответило тёплой, дружественной вибрацией. «Мор… старая знакомая. Всегда была ветрена. В прямом и переносном смысле».

— Ну, ладно, — Мор развернулась ко всем, поставив руки на бёдра. Её поза, осанка, каждый жест излучали уверенность и власть. — Раз уж ты вернулся и даже привёл столь… колоритную свиту, проходите, располагайтесь. Предупреждаю сразу: правила просты. Не трогать свитки с синей лентой — они взрывоопасны. Не спрашивать, из чего пироги. И не пытаться переспорить меня в вопросах погоды — вы проиграете. Обезьяна, — она указала пальцем на Укуна, который замер, очарованный её видом. — Твоя аура кричит о желании что-нибудь сломать. Пещеру не ломать. Снаружи — сколько угодно. Толстячок, — её взгляд упал на Чжу Бацзе, — от тебя пахнет интересной алхимией. Лаборатория внизу, слева. Взорвёшь что-нибудь ценное — будешь мыть потолок собственным языком. Суровый красавец, — это было к Ли Баю, который слегка приподнял бровь. — В твоём сердце бушует буря, приглушённая стихами. Библиотека справа. Там есть свитки, которые могут её усмирить. Или разжечь. И… — её аметистово-серебряные глаза остановились на Мэй Ли. Две женщины мгновенно измерили друг друга взглядами — одна дух древней стихии, другая — благородная демонесса-изгой. Между ними пробежала почти ощутимая искра понимания и соперничества. — …и демонесса с глазами полными тени и огня. Добро пожаловать в клуб потерянных душ. Душ, которые нашли друг друга.

Мор оказалась не просто хозяйкой. Она была ураганом, ворвавшимся в нашу и без того неспокойную жизнь и мгновенно всё переставившей по-своему. Глаз Бури — так она называла пещеру — был не просто убежищем. Под её руководством за тысячелетия это место превратилось в неприступную крепость, оснащённую лабораториями, библиотекой, арсеналом и даже «винным погребом», где хранились странные субстанции, собранные с ураганов разных миров.

Она знала всё. Ветер был её глазами и ушами. Через сеть «слуховых вихрей» — крошечных, управляемых торнадо — она собирала информацию со всех уголков Небес, Мурима и даже окраин Преисподни. Она была нашим идеальным стратегом, картографом и источником сплетен, которые часто оказывались ценнее любой разведки.

И характер… Боги, её характер! Он был таким же многогранным и непредсказуемым, как буря. Она могла с язвительной улыбкой разнести твои аргументы в пух и прах, а через минуту, с материнской (или скорее сестринской) заботой, подсунуть чашку согревающего напитка, который лечил не только тело, но и душу. Она спорила с Укуном о природе хаоса с таким азартом, что казалось, они вот-вот сцепятся в драке, но это был спор равных, полный взаимного уважения. С Ли Баем она могла говорить часами о философии, причём её знания о природе мира, почерпнутые из самого ветра, часто ставили даже всеведущего поэта в тупик.

Чжу Бацзе она сразу признала «собратом по безумию», и они быстро нашли общий язык в желании смешать несовместимое и посмотреть, что получится. Их совместные эксперименты иногда заканчивались тем, что вся пещера на несколько часов пахла жареным мармеладом или наполнялась облаками, из которых шёл град в виде маленьких леденцов.

Но самые интересные отношения у Мор сложились с Мэй Ли. Между ними возникла мгновенная, острая как бритва связь. Они были похожи — обе сильные, независимые, прошедшие через свои испытания. Но если Мэй Ли была тенью и тишиной, то Мор — вихрем и голосом бури. Они соревновались во всём: в меткости бросков (Мэй Ли — клинками, Мор — сгустками сжатого воздуха), в скрытности (демонесса использовала тени, дух — искажения ветра), в остроумии. Их перепалки были шедеврами сарказма, но за ними сквозила растущая глубокая привязанность. Они стали как сёстры, которые вечно друг другу доказывают, кто круче, но готовы разорвать любого, кто тронет другую.

А ко мне… Ко мне Мор относилась со смесью бесконечного раздражения, старой, проверенной тысячелетиями верности и чего-то ещё, более тёплого и глубокого, что она тщательно маскировала под слоями иронии.

— Ну что, герой, — сказала она вечером того же дня, когда мы все устроились за огромным каменным столом, уставленным теми самыми пирогами (они оказались на удивление вкусными, с начинкой из чего-то, напоминающего засахаренные молнии). — Рассказывай. Что довело тебя до жизни такой, что ты вернулся ко мне с таким хвостом (и не только за спиной) и с таким аппетитом на неприятности?

Мы рассказали всё. От тюрьмы и предательства до недавнего погрома в Громовой Цитадели. Мор слушала, не перебивая. Её выразительное лицо отражало всю гамму эмоций: гнев при упоминании Цзиньгуан, удовлетворённую усмешку при описании унижения Тянь Пэна, восхищение дерзостью плана с ареной. Когда рассказ закончился, она долго молчала, обводя нас всех своим бездонным взглядом.

— Цзиньгуан… — она произнесла это имя с таким холодом, что в воздухе похолодало. — Да, ветра приносили слухи. «Непорочная» хранительница Скрижалей, «мудрейшая» советница. Как же меня тошнило от её восхвалений. Ветер не лжёт, Лис. Он приносит запахи. А от её дел, даже прикрытых благочестием, веет гнилью и страхом. Тянь Пэн… его время прошло. Ветры говорят, его уже отстранили от всего. Но казнить не посмеют — слишком много грязных тайн он унёс бы с собой. Сослать — да. И это хорошо. Униженный зверь опасен, но предсказуем. А вот Сюаньцзан… — она провела рукой по воздуху, и из ниоткуда возникло изображение строгого старца в простых одеждах. — Это другая история. Он не воин. Он паук. Сидит в центре паутины сплетен, лицемерия и «моральной чистоты». Его сила — в информации. И в его «коллекции». — Мор поморщилась, будто почувствовала дурной запах. — Сосуды с чужими грехами, с вырезанными воспоминаниями. Он наслаждается ими. И шантажирует ими половину Двора.

— Значит, его нужно лишить этой коллекции, — сказал я. — Украсть её и обнародовать. Это подорвёт его авторитет и даст нам доступ к самым грязным тайнам Небес.

— Умно, — кивнула Мор. — Но его хранилище — не цитадель. Это часть Палаты Ритуалов, в самом сердце Небесного Дворца. Защищено не столько стражей, сколько церемониальными заклятиями, проклятиями правды и… его собственной, извращённой праведностью. Пройти туда, не будучи «чистым душой»… невозможно. Даже для тебя, вор.

— Значит, нужно стать «чистым», — сказала Мэй Ли, обмениваясь с Мор понимающим взглядом. — Или создать иллюзию чистоты.

— Иллюзии — моя специализация, — улыбнулась Мор, и в её улыбке было что-то хищное. — Ветер может нести не только правду, но и ложь, сладкую, как яд. Я могу создать для вас покровы ауры, которые будут сиять такой непорочностью, что даже Сюаньцзан не отличит от настоящей. Но они недолговечны. И требуют… антуража.

— Антуража? — переспросил Укун, с интересом наблюдавший за Мор. Он, кажется, был полностью очарован, но также и слегка раздражён тем, как легко она нашла общий язык со всеми, и особенно — как её взгляд задерживался на мне.

— Мантии смиренных послушников, — пояснила Мор. — Свитки с цитатами из канонов. Соответствующее поведение. Вы должны будете проникнуть туда как группа аскетов, ищущих духовного наставления и желающих… очиститься, пожертвовав своими греховными воспоминаниями в его коллекцию.

План был гениален в своей наглости. Мы приходим к палачу с просьбой принять наши «грехи», а вместо этого забираем все его.

Обсуждение затянулось далеко за условную «ночь». Мор щедро делилась информацией: схемами залов, расписанием церемоний, слабостями защитных формаций, которые часто основывались на моральных принципах, а не на грубой силе.

В перерыве я вышел на каменный балкон у входа в пещеру. Отсюда открывался головокружительный вид на бушующие внизу Вихревые Проливы. Воздух был свежим, заряженным энергией, и ветер ласково трепал мои волосы — уже не как страж, а как старый друг.

Ко мне присоединилась Мор. Она подошла беззвучно, как тень, но я почувствовал её приближение по изменению давления воздуха и тому тёплому, озонно-медовому аромату, что всегда витал вокруг неё.

— Ну что, старый друг, — сказала она тихо, прислоняясь к скале рядом. — Чувствуешь себя как дома?

— Больше, чем когда-либо, — честно ответил я. — Спасибо, Мор. За то, что ждала. За то, что сохранила это место.

— О, да ладно тебе, — она отмахнулась, но я видел, как смягчились черты её лица в серебристом свете, исходящем от стен пещеры. — Кто бы ещё меня развлекал? Ветра — собеседники, честно говоря, односторонние. Только и знают, что шуметь да истории носить. А с тобой… с тобой никогда не знаешь, что будет дальше. — Она посмотрела на меня, и в её глазах плескалась целая буря чувств. — Я слышала, как они кричали, когда тебя уводили. Я хотела… но я была привязана к этому месту нашим договором. Шесть тысяч лет я винила себя, что не смогла помочь.

— Ты помогла, — сказал я. — Ты сохранила для меня дом. К которому я смог вернуться. Это больше, чем сделал бы кто-либо другой.

Она кивнула, и между нами повисло комфортное молчание, наполненное рёвом ветра внизу и далёкими голосами нашей компании из пещеры.

— Эта демонесса… Мэй Ли, — вдруг сказала Мор, и в её голосе не было ревности, только любопытство и одобрение. — Она сильная. И преданная тебе. Это видно.

— Мы все преданны друг другу, — уклончиво ответил я.

— Ага, конечно, — она усмехнулась. — Говоришь как типичный мужчина, который боится своих же чувств. Ладно, не буду давить. Просто… рада, что у тебя есть такие люди. Что ты не один, дружишь не только со мной.

В этот момент к нам присоединился Укун. Он выглядел немного насупленным.

— Эй, ветреная, — обратился он к Мор. — Твои пироги — это что-то. А не опасны ли они для пищеварения небожителей?

Мор повернулась к нему, и в её глазах заискрилось озорство. — Обезьяна, я питаюсь ими шесть тысяч лет. Если бы они были опасны, я бы давно превратилась в ядовитое облако. Но если боишься — не ешь. Больше достанется толстяку, а он, кажется, оценил.

— Я не боюсь! — возмутился Укун. — Я просто… проявляю осторожность! В отличие от некоторых, — он кивнул в мою сторону, — кто сразу набросился, как будто его не кормили тысячу лет.

— А ты ревнуешь, что я накормила его первым? — Мор склонила голову набок, и её улыбка стала хитрой. — Не переживай, обезьяна. Для тебя у меня есть особый, с добавлением перца чили из вулканического вихря. Проверим твою знаменитую стойкость.

Укун замер, явно польщённый и заинтригованный одновременно. Ревность его как рукой сняло. — Серьёзно? А он… взрывоопасный?

— Только для вкусовых рецепторов, — пообещала Мор, и её смех смешался с рёвом бури, создавая дикую, прекрасную музыку.

Я смотрел на них, на пещеру, откуда доносились голоса Ли Бая, что-то напевавшего под аккомпанемент флейты, на спор Мэй Ли и Чжу Бацзе о эффективности теневой маскировки против дымовой завесы, и чувствовал то странное, тёплое чувство, которое раньше испытывал редко. Чувство дома. Не просто укрытия. А места, где тебя ждут. Где тебя понимают. Где твоё безумие — не недостаток, а норма.

У меня снова была "семья". Странная, шумная, абсолютно безумная семья, состоящая из обезьяньего короля, пьяного поэта, безумного алхимика, демонессы-беглянки, древнего одушевлённого копья, говорящего хвоста и теперь ещё и грозовой дух-красавица, которая могла одним взглядом утихомирить бурю или разжечь её в сердце.

И мы собирались идти на паука, плетущего паутину лицемерия в самом сердце Небес. Чтобы украсть его самые грязные секреты.

Жизнь, чёрт возьми, была прекрасна.

(За описания Мор меня пинать запрещается)

От автора:

Друзья мои, странники по мирам Мурима и не только!

Если эти строки нашли вас — значит, вы прошли вместе с Небесным Лисом и его безумной компанией ещё один виток этой безумной карусели. От всего сердца, под псевдонимом Владимир Алькерис де Фетече, я говорю вам: спасибо.

Эта история, как и многие другие, началась с простого «а что если?». Что если величайший вор, друг самого Короля Обезьян, вернётся за своей местью не с мрачным лицом мстителя, а с озорной ухмылкой балующегося самой судьбой? Что если месть можно совершать с кайфом, в компании верных друзей, с акробатикой, паркуром и тоннами юмора? Что если даже древние артефакты могут ссориться, как старые друзья, а духи бурь — быть ослепительными, язвительными и невероятно живыми?

Для меня писать эту историю — чистая радость. Радость от оживления этого безумного мира, от диалогов между Укуном и Лисом, от саркастичных перепалок Острия Рассвета и Хвоста, от сложных, многослойных отношений, которые зарождаются между персонажами. Особенное удовольствие — создавать таких героинь, как Мэй Ли и Мор, сильных, независимых, со своими причудами и глубиной, которые не просто «девушки главного героя», а полноценные часть этой братской (и сестринской) банды. А даже если и в будущем будет так, то мне будет очень трудно выбрать. И будет две по акции.

Ваше внимание, ваше чтение — это ветер в паруса этого корабля безумия. Спасибо, что вы есть. Надеюсь, вам так же весело и интересно, как мне.

Держитесь крепче. Впереди — проникновение в самое сердце лицемерия Небес, встреча с Наставником Сюаньцзаном, новые невероятные кражи и, конечно, море хаоса, юмора и того самого братского духа, ради которого всё и затевалось.

С глубочайшей благодарностью и пожеланием попутного ветра, Владимир Алькерис де Фетече.

P.S. Помните: даже в самый свирепый шторм есть рассвет, где царит покой. Главное — найти своих, с кем можно переждать бурю, а потом вместе украсть у неё самое ценное. И НЕ НАДЕЙТЕСЬ, ЧТО ЭТО КОНЕЦ. Я ещё долго буду вас радовать главами.

㊆ 7 ГЛАВА

Подготовка к проникновению в Палату Ритуалов превратила Глаз Бури в нечто среднее между академией шпионажа, театральной мастерской и сумасшедшим домом. Мор, в своей стихии, стала нашим безжалостным режиссёром-постановщиком. Она не просто создавала нам легенды — она вгрызалась в самую суть образов, которые мы должны были воплотить.

— Вы не просто должны выглядеть как аскеты, — говорила она, расхаживая перед нами в главном зале, её платье-буря шелестело при каждом движении. — Вы должны ИЗЛУЧАТЬ смирение. Должны ПАХНУТЬ покаянием. Ваши ауры должны вибрировать на частоте укрощённой гордыни и духовной жажды. Сюаньцзан — не дурак. Он видит не глазами, а душой. Вернее, видит отсутствие души у других. И питается этим.

Она начала с основ. Одежда. Мор отвергла первые варианты простых монашеских роб — они были «слишком новыми, слишком безликими». Вместо этого она заставила нас облачиться в одеяния, которые выглядели так, будто их носили сто лет, стирали в водах священных рек и выжимали в горных потоках. Каждая заплатка, каждый потёртый край имел значение. Чжу Бацзе, с его талантом к материальным иллюзиям, отвечал за «ауру бытия» — он пропитывал ткани запахами ладана, старых книг, пота от долгих медитаций и лёгким, едва уловимым ароматом отчаяния — тем самым, что возникает у души, слишком долго ищущей просветления.

Затем — манеры. Мор устроила нам бесконечные уроки «смиренного поведения».

— Обезьяна! — её голос, подобный раскату грома, заставил Укуна вздрогнуть. Он пытался изобразить «созерцательное спокойствие», сидя в позе лотоса, но его хвост дёргался, как отдельное существо. — Твой хвост! Он виляет, как у пса, который учуял жареную курицу! Свяжи его! Нет, не так! Он должен висеть неподвижно, как плеть отшельника, отрёкшегося от мира! И глаза! Опусти веки! Не смотри на меня так, будто хочешь стащить пряжку с моего платья! Смотри в пол, в пустоту, в нирвану, в которую ты не веришь, но должен изображать!

Укун скрипел зубами, но подчинялся. Мор была единственным существом, кроме Будды, которое могло его так изматывать и при этом вызывать странное уважение.

Ли Баю повезло больше — его природная сдержанность и глубокая, внутренняя сосредоточенность идеально ложились в образ странствующего поэта-монаха, ищущего истину в аскезе. Мор лишь поправила ему осанку и велела «выпускать из себя чуть больше душевных мук и чуть меньше скрытой иронии».

С Чжу Бацзе возникли сложности. Его природная жизнерадостность и безумный блеск в глазах никак не вязались с образом кающегося грешника. Мор долго смотрела на него, а потом хлопнула в ладоши.

— Не получается. Ты — не кающийся. Ты — юродивый. Блаженный. Тот, чей разум отдал Небесам в обмен на… какую-нибудь нелепую мудрость. Ты будешь бормотать про «синее в зелёном» и «вкус тишины». Будешь носить с собой эту… эту штуку, — она указала на его вечный котёл. — Как символ алхимии духа, которая пошла не туда. Это сработает. Юродивых боятся и уважают. Их считают близкими к истине, потому что они зашли за неё так далеко, что забыли дорогу обратно.

Для Мэй Ли Мор придумала роль «молчаливой послушницы, ищущей искупления своей демонической природы». Это позволяло Мэй Ли быть сдержанной и скрывать своё истинное «я» под маской подавленной агрессии, которую можно было принять за внутреннюю борьбу с грехами. Мор научила её особым дыхательным техникам, чтобы подавлять естественную демоническую ауру и излучать вместо неё тленную, бренную энергию «павшей, но жаждущей подняться».

Ну а я… я должен был стать их лидером. «Старшим братом», «наставником», который привёл этих заблудших душ к вратам Палаты Ритуалов в надежде на очищение. Мор заставила меня отрабатывать каждый жест, каждую интонацию.

— Слишком много озорства в уголках губ, — говорила она, стоя так близко, что я чувствовал исходящее от неё тепло и запах грозы. Её пальцы поднялись и прикоснулись к моим губам, поправляя невидимую линию. Прикосновение было холодным и обжигающим одновременно. — Ты должен выглядеть усталым. Не от жизни, а от бремени духовного лидерства. Ты нёс этот крест так долго, что он врос в плечи. Но в глазах… в глазах должна оставаться искра. Не воровская, нет. Искра упрямой веры в то, что даже самые падшие могут быть спасены. Сложная грань. Но ты справишься. Ты же артист.

Она была права. Это была роль. Я, величайший вор, всегда был хорошим актёром. Чтобы украсть, нужно сначала заслужить доверие. А чтобы заслужить доверие, нужно стать тем, кого хотят видеть.

Помимо внешней подготовки, шла практическая работа. Нам нужны были «грехи». Не настоящие, конечно. Но убедительные. Сюаньцзан не примет пустые сосуды. Мор, используя свою сеть вихрей, добыла образцы энергетических отпечатков реальных мелких проступков небожителей — зависти, лени, гнева. Чжу Бацзе, с присущим ему гением, научился «разливать» эти отпечатки в небольшие хрустальные ампулы, создавая иллюзию вырезанных воспоминаний. Каждая ампула мерцала своим цветом: зелёным от зависти, багровым от гнева, тускло-жёлтым от уныния.

— Они недолговечны, — предупреждал он, — продержатся день, от силы два. Но для церемонии передачи должно хватить.

Остриё Рассвета и мой хвост, тем временем, вели свою собственную подготовку. Они не могли идти с нами в очевидном виде. Но и оставлять их было нельзя. Решение пришло от них самих.

«Мы можем… уменьшиться, — предложило Остриё. — И слиться с тобой. Не как оружие. Как… часть ауры. Как духовный символ».

«Да! — поддержал хвост. — Я могу стать шарфом! Извивающимся, живым шарфом смирения! А Остриё — посохом! Древним, простым посохом странника!»

Так и сделали. Остриё сжалось, его сияние померкло, и оно превратилось в простую, сучковатую палку из тёмного дерева, на которую я мог опираться. Но я чувствовал его скрытую мощь, готовую высвободиться в любой момент. Хвост же обвился вокруг моей шеи и плеч, став тёмно-синим, скромным шарфом, лишь изредка, когда никто не видел, его кончик мог шевельнуться и похлопать меня по щеке.

Дни летели. Мы тренировались, отрабатывали легенды, медитировали под руководством Мор (что для Укуна было настоящей пыткой), изучали план Палаты Ритуалов, который Мор нарисовала прямо в воздухе с помощью сгустков тумана и пылинок. Здание было огромным, похожим на гигантскую, строгую пагоду, каждый уровень которой был посвящён определённому аспекту «очищения». Коллекция Сюаньцзана, его «Сокровищница Падших Мыслей», находилась на самом нижнем, подземном уровне, куда вела лишь одна потайная лестница из его личных покоев.

— Он принимает «дары» раз в месяц, во время Церемонии Отречения, — поясняла Мор. — Соискатели очищения собираются в Зале Молчаливых Слёз. Их проверяют. Затем допускают к Наставнику в его Сад Камней. Там он лично принимает сосуды с грехами и… «благословляет» дарителей, забирая часть их энергии в качестве платы за «очищение». Циничный старый мерзавец. Вы должны попасть именно на эту церемонию. Она через три дня.

Настал день отъезда. Мы стояли у выхода из Глаза Бури, глядя на бушующие внизу проливы. Мы были неузнаваемы. Потрёпанные одежды, опущенные взоры, ауры, излучавшие смиренную усталость. Даже Укун выглядел подавленным, хотя это стоило ему невероятных усилий. Мор обходила нас, внося последние поправки. Она поправила складку на моём рукаве, её пальцы задержались на мгновение дольше необходимого.

— Помни, — прошептала она так тихо, что только я услышал. — Его сила — в лицемерии. Он будет говорить о чистоте, о свете. Не верь. Смотри на тени, которые отбрасывают его слова. Они кричат правду.

— Будь осторожна сама, — ответил я. — Если что-то пойдёт не так…

— Если что-то пойдёт не так, — перебила она, и в её глазах сверкнула молния, — я подниму такой шторм, что Небесный Дворец будет искать укрытия следующие сто лет. А теперь идите. И вернитесь. Все. — Её взгляд скользнул по Мэй Ли, по остальным, и в нём была неподдельная забота.

Мы покинули Глаз Бури. Остриё в форме посоха помогло нам пройти через Вихревые Проливы по более спокойному, скрытому пути, известному только ему. Через несколько часов мы вышли в одну из пограничных зон Мурима, откуда на обычном, наёмном облачном корабле (оплаченном «пожертвованиями», которые Мор предусмотрительно вшила в наши одежды) отправились к вратам Небесного Дворца.

Путь был долгим и утомительным, полным формальностей. На каждом контрольном пункте нас проверяли, сканировали ауры. Наши легенды и «греховные ампулы» выдерживали проверку. Мы были просто очередной группой неудачников, жаждущих избавиться от своего бремени в обмен на благословение Наставника.

Наконец, мы оказались у ворот Палаты Ритуалов. Здание подавляло не размерами, а атмосферой. Тишина здесь была не мирной, а давящей, как перед казнью. Воздух пах воском, ладаном и… озоном, как после очистительного удара молнии. Стражники у ворот были не обычными воинами, а аскетами в серых одеждах, с лицами, лишёнными эмоций. Их глаза, пустые и всевидящие, скользили по нам.

— Имена и цели, — произнёс один из них монотонным голосом.

Я сделал шаг вперёд, слегка поклонившись, как учила Мор. — Смиренные странники, ищущие очищения. Я — Минь Фэн. Со мной мои братья и сестра по духу. Мы принесли наши грехи, чтобы отречься от них у ступеней Наставника.

Стражник молча изучил нас. Его взгляд, казалось, проникал под кожу, ища фальшь. Я почувствовал, как покров, созданный Мор, дрожит под этим давлением, но выдерживает. Стражник кивнул и отступил.

— Проходите. В Зал Молчаливых Слёз. Церемония начнётся на восходе завтрашнего дня. До тех пор — молчание, пост и самоанализ.

Нас проводили в огромный, пустой зал с высоким потолком. Пол был выложен холодным камнем, на котором уже сидели или лежали в позах медитации другие «кающиеся» — несколько десятков существ разного вида: люди, духи, даже пара мелких божеств, поникших под тяжестью своих проступков. Никто не разговаривал. Звучал лишь тихий шелест одежд и подавленные вздохи.

Мы нашли свободный угол и уселись. Сидеть на холодном камне, изображая смирение, когда внутри всё рвётся наружу от предвкушения кражи, — это была особая форма пытки. Укун сидел, сжавшись в комок, его плечи дёргались от сдерживаемого напряжения. Мэй Ли закрыла глаза, её лицо было каменной маской. Ли Бай казался погружённым в медитацию, но я знал, что его ум анализирует каждый узор на полу, каждую трещину в стене. Чжу Бацзе бормотал себе под нос что-то про «формации духа и треугольник души», полностью вжившись в роль блаженного.

Ночь тянулась мучительно долго. Я сидел, опираясь на посох-Остриё, и наблюдал. Зал был опутан невидимыми нитями формаций — не защитных, а наблюдательных. Они регистрировали каждое движение, каждую вспышку энергии, каждую мысль, окрашенную страстью или обманом. Я чувствовал их скользящее, холодное прикосновение. Мой внутренний вор замер, став неотличимым от смиренного монаха. Я крал у самого себя любые признаки нетерпения, азарта, плана. Я был пустым сосудом, готовым к наполнению… или осушению.

На рассвете в зал вошли служители в белых одеждах. Без слов они начали будить медитирующих и выстраивать в колонну. Мы встали и заняли место в середине очереди. Нас повели через лабиринт коридоров, украшенных мрачными фресками, изображавшими страдания грешников и торжество добродетели. Воздух становился всё гуще, всё тяжелее.

Наконец, мы вышли в Сад Камней.

Это был не сад в привычном понимании. Это была просторная открытая площадка на одной из террас пагоды, уставленная десятками огромных, гладких валунов, привезённых, судя по их энергетике, из самых разных, часто проклятых мест. Камни были расставлены в строгом геометрическом порядке, создававшем ощущение подавленности и дисциплины. В центре площадки, на простом каменном сиденье, восседал Он.

Наставник Сюаньцзан.

Он не был высоким или внушительным. Пожилой мужчина с седой бородой, стриженной ровным полукругом, и пронзительными, светлыми глазами, которые казались слишком молодыми для его морщинистого лица. Он был одет в простые белые одежды, лишённые каких-либо украшений. Но от него исходила такая концентрация спокойной, неоспоримой власти, что даже воздух вокруг него казался более плотным. Его взгляд, когда он обвёл им нашу колонну, был подобен лучу холодного света, выявляющего каждую пылинку.

Мы опустились на колени вместе с остальными, склонив головы. Церемония началась. Служитель зачитывал имена и «грехи» каждого подошедшего. Люди подходили к Наставнику, клали к его ногам свои сосуды с «воспоминаниями», он возлагал на них руку, произнося несколько безличных слов благословения, и они уходили, выглядя одновременно опустошёнными и… облегчёнными. Это было жутко. Он не просто принимал «грехи» — он высасывал из людей эмоциональный остаток, связанный с этими проступками, оставляя их апатичными, покорными.

Наша очередь приближалась. Я чувствовал, как Укун рядом со мной едва дышит от напряжения. Пора было действовать.

Когда служитель назвал моё вымышленное имя, я поднялся и сделал несколько шагов вперёд, затем опустился на колени в нескольких шагах от Сюаньцзана. Я положил перед собой на камень не одну ампулу, а целую небольшую шкатулку, где лежали наши поддельные «грехи».

— Наставник, — сказал я голосом, полным смиренной муки. — Я принёс не только свои слабости. Я привёл тех, кто доверил мне свои души. Мы… мы хотим очиститься. Все. Разом. Чтобы начать новый путь.

Сюаньцзан молча смотрел на меня. Его светлые глаза, казалось, видели сквозь плоть, прямо в душу. Я почувствовал, как его воля, острая и холодная, как лезвие бритвы, пытается проникнуть в мои мысли, в мою легенду. Я не сопротивлялся. Я открыл для него образы, которые мы с Мор тщательно сконструировали: годы ложного духовного лидерства, разочарование, страх за своих «подопечных», искреннее (казавшееся искренним) желание избавиться от этого груза.

Его взгляд задержался на мне дольше, чем на других. Потом перешёл на шкатулку, на моих «спутников», стоящих на коленях позади.

— Странно, — произнёс он наконец. Его голос был тихим, но он резал тишину, как шёпот в гробнице. — В тебе… есть пустота. Не та, что после очищения. Другая. Как червоточина в плоде. Ты что-то скрываешь.

Ледяная волна пробежала по спине. Он что-то заподозрил. Но не всё.

— Я скрываю лишь глубину своего падения, Наставник, — опустил я глаза ещё ниже. — И страх, что даже твоё благословение не смоет его полностью.

Он помолчал, затем кивнул, как бы удовлетворённый этим ответом. — Подойди ближе. Открой шкатулку.

Я подполз на коленях, открыл крышку. Внутри лежали наши ампулы, мерцающие тусклым, болезненным светом. Сюаньцзан протянул руку, и его тонкие, почти прозрачные пальцы провели над ними, не касаясь.

— Зависть… гнев… гордыня… уныние… — бормотал он, как будто пробуя на вкус каждое «греховное» ощущение. — Обычный набор. Но в больших количествах. И спрессовано… искусственно. — Его глаза снова впились в меня. — Ты коллекционировал их? Лелеял?

— Я пытался понять их природу, чтобы преодолеть, — ответил я, придерживаясь легенды. — Но лишь глубже увяз.

— Глупость, — отрезал Сюаньцзан, но в его голосе прозвучало не осуждение, а… интерес. Как коллекционер, нашедший необычный экземпляр. — Но искренняя. Я приму твой дар. И дар твоих… учеников.

Он сделал широкий жест рукой, и служители подошли, чтобы забрать шкатулку. Но я вовремя поднял голову, в голосе вложив отчаянную мольбу.

— Наставник! Умоляю! Позволь нам… позволь нам самим внести их в Сокровищницу Падших Мыслей! Чтобы увидеть, где навсегда упокоятся наши муки! Чтобы проститься с ними окончательно! Это… наш последний ритуал!

Это был рискованный ход. Прямой запрос на доступ в самое сердце его владений. Сюаньцзан снова замер, изучая меня. В его глазах мелькнуло что-то — не подозрение, а скорее… любопытство. И удовлетворение. Ему, видимо, льстила такая степень преданности, такого желания «до конца» пройти очищение.

— Необычная просьба, — сказал он. — Моя Сокровищница не для глаз посторонних. Но… твоё рвение впечатляет. И твоя пустота… она интересна. Хорошо. Ты и двое твоих ближайших спутников можете последовать за служителями. Остальные останутся здесь.

Я мысленно выругался. Значит, не вся команда. Я кивнул Укуну и Мэй Ли. Ли Баю и Чжу Бацзе пришлось остаться в саду, что было рискованно, но иного выбора не было.

Мы поднялись и, согнувшись в почтительном поклоне, последовали за двумя служителями, которые понесли шкатулку. Сюаньцзан уже переключил внимание на следующего просителя.

Нас повели назад, внутрь пагоды, но не по главным коридорам. Мы спустились по узкой, почти вертикальной лестнице, вырубленной в толще стены. Воздух становился холодным и сухим. Свет кристаллов тускнел, заменяясь зловещим багровым свечением, исходившим от самих стен — они были покрыты рунами, которые светились, как раскалённые угли.

Служители остановились перед массивной дверью из чёрного, непрозрачного кварца. На её поверхности не было ручек, лишь сложный узор, напоминающий застывшую в конвульсиях нервную систему. Один из служителей приложил ладонь к центру двери, и та беззвучно отъехала в сторону.

Запах ударил в нос — сладковатый, приторный, как у разлагающихся цветов и старой крови, смешанный с запахом озона и… страха. Холодный, консервированный страх.

Мы вошли в Сокровищницу Падших Мыслей.

Это было огромное круглое помещение, уходящее куда-то вниз, в темноту. Сотни, тысячи ниш покрывали стены от пола до невидимого потолка. В каждой нише, на небольшой полочке, стоял или висел сосуд — хрустальная сфера, стеклянная бутыль, металлическая урна, каменная скрижаль. От каждого исходило слабое, но отчётливое свечение, и каждый светился своим цветом, создавая в зале жутковатую, диссонирующую радугу. Воздух гудел от тихого, непрекращающегося шёпота — отголосков запертых в сосудах воспоминаний, эмоций, поступков. Это было море застывшего страдания.

Мои воровские инстинкты взвыли от восторга и отвращения одновременно. Каждый сосуд был шедевром магической некромантии. Каждый — ключ к чьей-то тайне, к чьей-то слабости. Это была сокровищница, по сравнению с которой груды золота казались детскими игрушками.

Служители подошли к пустой нише недалеко от входа и осторожно поставили туда нашу шкатулку. Затем они повернулись к нам, их лица оставались бесстрастными.

— Ваш дар принят. Проститесь. У вас есть время, пока не закроется дверь. — Они вышли, и кварцевая дверь начала медленно сдвигаться.

Как только мы остались одни, мы сбросили маски смирения. Укун выпрямился, потянулся, и его кости хрустнули.

— Фух! Ненавижу эту роль! Пахнет тут, как в гробу сумасшедшего парфюмера!

— Тише, — приказала Мэй Ли, её демонические глаза уже сканировали зал, оценивая защиту. — Здесь полно страж-формаций. И они… живые. Чувствуют намерения.

Она была права. Помимо тихого гула воспоминаний, я чувствовал и другое — лёгкие, невидимые щупальца энергии, которые бродили по залу, как сторожевые псы. Они реагировали на злой умысел, на жадность, на желание украсть. Нам нужно было действовать быстро и чисто.

— Остриё, — прошептал я.

Посох в моей руке дрогнул, и от него отделился тонкий серебристый лучик света. Он метнулся к ближайшей стене и начал быстро двигаться вдоль рядов ниш, как будто что-то ища.

«Здесь, — донеслась мысль. — Его личная коллекция. Самые ценные… самые чёрные секреты. В центре. Внизу.»

Мы бросились вглубь зала, спускаясь по спиральному пандусу, который опоясывал стены. Сосуды по боках становились всё больше, их свечение — всё интенсивнее и болезненнее. Здесь хранились не просто мелкие грехи, а настоящие преступления: измены, убийства, ритуалы чёрной магии, совершённые высокопоставленными небожителями. Шёпот становился громче, настойчивее, в нём слышались обрывки фраз, крики, мольбы.

В самом центре зала, на отдельном пьедестале из чёрного нефрита, стояло нечто, напоминающее дерево. Но его «ветви» были сделаны из сгустков тёмной энергии, а на них, как плоды, висели десятки сосудов. Это были самые охраняемые экспонаты. И среди них, в самом центре, на «стволе», висел самый большой сосуд — тёмно-багровый, почти чёрный кристалл, из которого исходила такая концентрация зла, лицемерия и холодной, расчётливой жестокости, что даже мне стало не по себе. Это должны были быть грехи… или воспоминания самого Сюаньцзана? Или что-то ещё?

— Это оно, — сказал я. — Главный приз. Но снять его — значит привести в действие всю охрану.

— Отвлекаем, — предложил Укун, и в его глазах зажёгся знакомый огонёк. — Я устрою тут небольшое… землетрясение совести.

Он подошёл к одному из рядов и, не прикасаясь, направил на несколько сосудов с «грехами гнева и ярости» тонкий луч своей ци. Сосуды задрожали, их свечение вспыхнуло ярче, и из них вырвались клубы багровой энергии, которые принялись метаться по залу, сталкиваясь с другими сосудами, вызывая цепную реакцию. Шёпот превратился в рёв. Формации охраны, до этого спокойные, взбудоражились, устремившись к источнику хаоса.

— Давай! — крикнул я Мэй Ли.

Она уже была в движении. Используя тени, отбрасываемые мечущимися энергетическими сгустками, она скользнула к самому центру, к «дереву». Её пальцы, обёрнутые тканью, чтобы не оставлять следов, потянулись к центральному, багровому кристаллу.

И в этот момент в зале раздался спокойный, леденящий кровь голос.

— Я знал, что вы придёте. Жадные до чужих тайн воры.

Мы обернулись. В проёме двери, которая должна была быть закрыта, стоял Сюаньцзан. Но это был не тот смиренный старец. Его фигура казалась выше, а глаза горели холодным, багровым светом, таким же, как у центрального кристалла. Он был без служителей. Один.

— Ваше душевное опустошение… оно было слишком совершенным, — сказал он, медленно ступая в зал. Хаотичные энергетические сгустки обтекали его, не причиняя вреда, будто он был их хозяином. — В истинно кающемся всегда есть искра надежды. Глупая, тщеславная, но искра. В вас её не было. Была лишь… хищная тишина. Я позволил вам войти сюда, чтобы посмотреть, что вы возьмёте. И чтобы взять вас.

Он поднял руку, и все сосуды в зале, даже те, что тревожил Укун, замерли. Их свечение синхронизировалось, направившись на нас. Давление в зале возросло в сто раз. Воздух стал густым, как смола, пропитанной вибрациями тысяч грехов.

— Вы думаете, я просто коллекционер? — Сюаньцзан усмехнулся, и его улыбка была самой отвратительной вещью, которую я видел. — Я — садовник. Я выращиваю эти грехи. Лелею их. А потом… использую. Как удобрение для своей власти. Как оружие против тех, кто смеет сомневаться. Ваши поддельные «дары»… они были милы. Но настоящие сокровища — это вы сами. Ваши души, полные дерзости, воровской удали, мятежного духа. Они станут жемчужинами в моей коллекции.

Он сжал кулак, и стены зала ожили. Из них выползли тени — не простые, а сформированные из сгустков запертых воспоминаний, обретших уродливую полу-жизнь. Они зашипели, протянув к нам щупальца из тьмы и отчаяния.

Мы оказались в ловушке. В самом сердце владений одного из самых могущественных и извращённых небожителей. И наша легенда была раскрыта.

Но я, Небесный Лис, не зря потратил шесть тысяч лет на размышления, не зря привёл с собой не просто команду, а братьев и сестёр по духу. В который раз время красть по-крупному только начиналось.