Вожатый из 90-х — 2

Глава 1

Пацаны начали расходиться. Синие сбивались в кучки, обсуждали чат, спорили, кто что написал и кто рискнёт спросить у Феди. Красные, моя могучая кучка, уходили медленнее и с оглядкой. С синими пацаны ещё не подружились, но для меня было важно другое. Они перестали быть одиночками и, по крайней мере, начали общаться друг с другом, что тоже стоило дорогого.

Телефон у меня продолжал вибрировать. В чат добавлялись новые участники. Я убрал телефон в карман и задумался. Пацанов пришло не один и не два, а, по сути, половина группы синих. Как ни крути, но Феде такое не понравится. Впрочем, насчёт нравится или не нравится, я свою позицию уже озвучивал. С моей стороны теперь главное — не дать этому сырому человеческому компоту закиснуть раньше первой тренировки.

Телефон в кармане снова завибрировал. Один раз, второй, десятый. Я достал его и открыл чат. «Самооборона Михалыч» уже жил своей жизнью: вопросы, глупые смайлы, один герой прислал картинку с тигром в боксёрских перчатках. Я посмотрел на тигра и, с секунду подумав, всё же сформулировал правила. Ну, не по душе мне были все эти цифровые штучки, куда пацаны уходили с головой. Для них жизнь вне экрана телефона была не мила, и это следовало исправлять.

Я уже собрался печатать сообщение, но потом, поняв, что придётся писать простыню, решил сэкономить время и вспомнил про функцию голосовых сообщений.

Вот эта штука удобная.

— Так, молодёжь, вводим правило. Хочется позасорять мусором чат — за каждую бестолковую смску одно отжимание или приседание на выбор. Демидов, — я назвал своего пацана, который прислал в чат тигра в перчатках, — тебе как первопроходцу сразу два отжимания.

Записав голосовое, я отправил его в чат. Пацан тотчас застрочил: «Ну, Роман Михалыч».

— Я Роман Михалыч, а ты здоровее будешь, — записал я ещё одно голосовое смс.

Через секунду кто-то поставил палец вверх, но не успел я толком обрадоваться, как этот кто-то быстро реакцию удалил. Ничего, пусть привыкают.

Я выключил телефон и привёл мысли, вращающиеся в голове, к общему знаменателю. Синих пришло много, но не все. Значит, Федина группа уже треснула. Часть захотела что-то поменять, ещё часть осталась в привычной мягкой клетке, а часть пока ждала, куда качнётся большинство. В подростковой среде таких ждунов всегда хватало. Они потом первыми рассказывали, что всё понимали заранее и просто «смотрели по ситуации».

Мои, скажем так, внутригрупповые конкуренты в лице Глеба и Леона заняли вполне предсказуемую позицию. И в конце, как им казалось, ужалили меня побольнее. Главное, чтобы потом не было — сам сказал, сам же обиделся.

А вообще получалось любопытно.

До этого утра я был для лагеря взрослым, который мешал красным окончательно развалить смену. Теперь всё сдвинулось. Вокруг меня начало собираться мнение. Это уже был инструмент, причём острый. Через мальчишек можно было давить на Леона, а через Леона выходить к нужной бумаге. И так прямиком — к отцу.

Но была и обратная сторона. Инструмент, который видят все, сразу становится мишенью. Сейчас меня начнут проверять уже не только пацаны.

За спиной щёлкнула дверь спортзала.

Я обернулся — в проходе стояла Элеонора с выпученными от изумления глазами. За её спиной выходили девочки после занятия. Они тоже притормозили. Одна поправляла хвост, другая держала бутылку с водой, третья шепнула что-то подруге, но договорить не успела: Элеонора чуть повернула голову, и шёпот умер на месте. Девочки прошли мимо, косясь на меня. Вчера я для них был странным лагерным психологом, который то ли сломался, то ли притворяется. Сегодня возле меня уже крутилась толпа пацанов. Для подростков это значило больше любого бейджа.

Элеонора дождалась, пока девчата уйдут, и снова впилась в меня взглядом.

— Рома, ты им что сказал такого? — спросила она и посмотрела в сторону, куда ушли пацаны. — Ты случайно в спортзале компьютерный клуб не открыл? Потому что другого объяснения у меня пока нет, почему они на твои тренировки согласились.

Я сунул телефон в карман и коротко пожал плечами.

— Сказал, что будут бегать, падать и получать по шее. Как видишь, у молодёжи ещё остался вкус к прекрасному.

У Элеоноры аж глаз задёргался.

— Ну ты, конечно, шороху навёл, — сказала она. — Я когда тебя первый раз увидела, думала: зайчик зайчиком. Сидит, моргает, судьбу пережёвывает. А ты вон какой оказался способный. Уже не Ромашка, а Роман Михайлович.

— Меня вполне устроит, если ты будешь звать меня просто Рома.

Физручка быстро кивнула. В её взгляде появилось осторожное уважение, которого раньше там не хватало. Вообще женщина Эля была сообразительная. Она понимала, что у спортзала только что собрались те, кого по обычной логике сюда силком не затянешь.

— Ты понимаешь, что Федя сейчас сюда прилетит?

— Было бы странно, если бы не прилетел, нет?

— И не с благодарностью ведь прилетит, Ром.

— Ну, — я развёл руками. — Утро, настроение бывает не ахти.

Эля только сдвинула брови.

— Красных и синих разделили не для красоты. Там разные режимы, разные отчёты, да всё разное! Синие должны показывать одну картинку, красные другую. Если они все пойдут к тебе, кому-то придётся объяснять, почему прежняя схема перестала работать…

Она запнулась, и я увидел, что физручка смотрит мне за спину. Из коридора послышались чьи-то быстрые шаги. Хотя почему чьи-то? Я прекрасно понимал чьи. По коридору к нам действительно шёл Федя. Вернее, сначала он почти бежал, но шагов за десять до нас заставил себя замедлиться. Видимо, вспомнил, что специалист по устойчивости не должен так влетать в кадр.

Выглядел Федя неважно — рожа красная, челюсть сжата так, что на скулах ходят желваки. Вся его утренняя медитация, судя по виду, погибла, не приходя в сознание.

Элеонора чуть сдвинулась назад, освобождая место между нами. Федя тотчас воспользовался этим и вырос передо мной.

— Ты что творишь? — процедил он.

Конечно, напрягало, что мне приходится смотреть на него снизу вверх, но тут уже как есть.

— Стою у спортзала, — ответил я.

Федя аж позеленел. Элеонора сообразила, что пахнет жареным, и улыбнулась:

— Так, мальчики, хорошего дня, не ссорьтесь. Мне пора!

И физручка тотчас исчезла за дверью спортзала.

Федя тяжело дышал, буравя меня взглядом.

— Не играй словами, Роман Михайлович. У меня сорвано занятие. Половина группы не пришла, они ушли к тебе!

— Пришли, — поправил я.

Федя моргнул.

— Что?

— Они пришли ко мне. Ушли — это когда их кто-то увёл. Я их за руку не водил.

Федя помолчал, переваривая, и в итоге разозлился ещё сильнее.

— Это манипуляция, — захрипел он. — Ты дал им эмоционально привлекательную альтернативу в момент групповой работы.

— Я дал объявление о самообороне. Думаешь, что получать по морде и падать на маты — это привлекательно? — я вскинул бровь.

Возразить ему было нечего, поэтому Федя сменил пластинку.

— Ты прекрасно знаешь, что синие идут по отдельной программе, — сказал он с нажимом.

А потом затряс пальцем.

— Завтра ничего не будет, пока я не дам согласие.

— Ты всё сказал?

Федя продолжал трясти пальцем. Смотрел он на меня так, будто я только что вынес из его кабинета коврик для медитации.

— Дураком, значит, прикидываться будешь? — зашипел он.

— Федя, я при чём? Может, пацанам твоя духовная практика не так уж нравится. Хочешь, проконсультирую, как повысить посещаемость?

Иронию он чувствовал и наконец решил предъявить мне прямо.

— Ты у меня людей уводишь, — сказал он. — Ты понимаешь, что лезешь в методику? Мне с ними отчётность сдавать. У меня по синей группе великолепные показатели, динамика, посещаемость, эмоциональная включённость!

Собственно, этими словами Федя и вскинулся.

— То есть проблема не в пацанах, — уточнил я. — Проблема в показателях.

— Не передёргивай, показатели отражают состояние группы.

— Тогда состояние группы сегодня пришло к спортзалу, — я вздохнул, начиная утомляться от этого разговора. — Федя, давай ближе к делу — чего ты хочешь? Мне тебе пацанов за ручку обратно привести или что? Только ведь ты их на цепь не посадишь. И лучше, чем мне сейчас высказывать, голову включи и проанализируй, как любишь, — а что вообще не так?

Федя резко отступил на полшага, будто ему понадобилось больше воздуха. Он посмотрел на меня с такой обидой, как мальчишка, которому во дворе сказали, что его игра скучная.

— Да забирай себе этих! — бросил он. — Раз ты у нас такой тренер. Раз ты их так любишь, забирай! Я не собираюсь себе и дальше портить показатели!

Вот оно. Синие у Феди в бумагах были участниками программы, в разговорах — чувствительными детьми, а в споре — просто ресурсом, который можно отдать раздражающим жестом. Отдать сразу, как только что-то идёт не так.

Я сунул руки в карманы, чуть покачнулся.

— Ты за пацанов сам не решай, Федь, — сказал я. — У них своё мнение есть. Пусть сами определятся, у кого им лучше.

Федя замер. До него дошло, что я вывел спор с территории кабинетов на территорию выбора. Пока мы говорили про методику, расписание и отчётность, это была служебная ссора двух взрослых. Если подростки сами выберут другого взрослого, особенно на глазах у сверстников, это станет для него публичным поражением.

Федя это прекрасно понял и медленно поднял подбородок.

— Хорошо, — сказал Федя. — Тогда при всех. Сегодня после ужина встречаемся в спортзале. Приведём красных и синих. Пусть они сами скажут, кто куда идёт.

Он произнёс это уже почти спокойно. Слишком спокойно, пожалуй. Значит, голова опять включилась. Вечер после ужина — почему бы и да? Минусов я не видел, но всё же посмотрел на Федю и качнул головой. Играть по его правилам я не собирался.

— Нет, Федя. Выбор делают утром, на свежую голову. В семь утра в спортзале.

Федя хитро прищурился.

— Тебе время нужно, чтобы их обработать?

У двери спортзала щёлкнул замок. Элеонора выглянула наружу, вытянув шею.

— Утром, — сказала она. — В семь утра я открою зал.

Федя посмотрел на неё, медленно вздохнул и перевёл взгляд на меня.

— Тебе крышка, — прошептал он.

И побыстрее, чтобы я не успел ничего ответить, свалил.

Элеонора прикрыла глаза на секунду, будто просила у вселенной терпения. А когда открыла, встретилась со мной взглядом.

— Удачи тебе, Ром!

— Везёт тем, кто везёт, — улыбнулся я. — Вопрос, Эля: в какую сторону курс держать на столовую?

Физручка аж растерялась от вопроса.

— Ты же не завтракал никогда…

— Обедом поделись с другом, ужин отдай врагу, а завтрак, — я коротко пожал плечами, — завтра съешь сам.

Сказал и пошёл в столовую, оставив Элю удивляться моим метаморфозам наедине с самой собой.

Сутки до выбора только что начались. И я понимал, что Федя будет использовать это время на полную катушку. Впрочем, я тоже бездействовать не собирался.

Уже на подходе к столовой потянуло завтраком: сладковатой кашей, жареными сырниками и омлетом. Завтрак действительно был ключевым приёмом пищи, с какой стороны ни зайди. Мне же уже сейчас было понятно, что к завтраку в этом лагере относятся наплевательски. Так что есть что исправлять.

Пока же я хотел посмотреть, как тут кормят личный состав, хотя слово «личный состав» к местным наследникам капиталов подходило примерно как кирзовые сапоги к балету. Зал в столовке был большой, светлый, с длинной линией раздачи, стойкой с напитками и столами, расставленными по всему залу.

Ребята заходили волнами: хватали с раздачи соки, булки, йогурт с хлопьями. Рассаживались потом по залу невпопад, часто садились по одному и сразу втыкались в телефоны.

Я постоял у входа, посмотрел на это хозяйство, вздохнул. Печаль, конечно. Вообще, с нормальной организацией в этом лагере беда. Тут никакой «Битрикс» не поможет. С какой стороны ни посмотри, а вывод у меня сформировался сразу же — столовка здесь была чем угодно, но не местом приёма пищи.

В советском лагере эта задача решалась проще. Отряд заходил вместе, садился вместе, дежурные следили за хлебом, водой и чистотой, а после еды стол сдавался в приличном виде. В той же армии было ещё понятнее: приём пищи там был частью режима. Режим же экономил нервы командира и желудки личного состава.

Первыми из моих подтянулись синие — Игорь и его команда. Следом появилась моя «красная княжеская дружина». Потом подошёл Ренат со своими синими.

Все увидели меня, и я сразу захлопал в ладони, привлекая внимание.

— Слушаем сюда, молодёжь. С сегодняшнего дня завтраки, обеды и ужины у нас будут проходить строго по расписанию. Кто тренируется вместе, тот и ест вместе, — начал я, медленно скользя глазами по лицам пацанов.

Конечно, единственное, что я видел на этих лицах, — недоумение. Но прежде чем пацаны успели понять, что происходит, я начал озвучивать им правила, которые вводил.

— Убираем телефоны на время приёма пищи, все садимся за один стол. Берём ровно столько, сколько каждый может съесть. Пока не доели — со стола никто не встаёт. Так что продукты просто так не переводим и горку на тарелку от жадности не наваливаем.

Конечно, никому из моих ребят это не могло понравиться по определению. Но я продолжал.

— Завтракаем нормальной едой: каша, яйца, творог, сырники, вода. Соки-моки и сладкое после основного и один раз в день.

Вот на этом пункте последовали первые возражения. Ренат как-то уныло посмотрел на свой поднос. На подносе стоял стакан сока.

— Роман Михалыч, а если я утром много не могу? — протянул он.

— Даня, ты организм третий день обманываешь сладкой водичкой, это ж у тебя не сок даже, а так, залипуха. Сегодня знакомишься с кашей. Она не кусается, если что.

Боря хмыкнул и потянулся к телефону, который лежал рядом с тарелкой. Я положил ладонь на край стола.

— Телефон убираем, Боря.

— Я только время посмотреть. А чё, нельзя-то?

— А то, Боря, что, пока ты залипаешь в телефоне, ты пропустишь момент насыщения и будешь есть дальше. А у тебя и так уже жопа настолько развелась, что скоро два стула будешь под неё ставить.

Боря вздохнул, убрал телефон в карман и сделал вид, что это его личное взрослое решение. Остальные пацаны, чуть поколебавшись, но всё же тоже начали убирать свои мобильники. Ренат молча положил телефон экраном вниз, потом всё-таки сунул его в карман. Даня повздыхал и убрал телефон последним, с таким лицом, будто после этого должен был наступить конец света.

Была проблема — одного общего стола здесь не было. Поэтому я, недолго думая, начал сдвигать соседние столы плотнее друг к другу, делая один общий длинный стол, по типу того, как проходили большие застолья в советское время.

Ребята уселись за длинным столом неровно, с зазорами, с выработанной привычкой занять отдельную территорию. Вроде как все сидели за общим столом, а одновременно каждый сам по себе. Недолго думая, я прошёл вдоль лавки и начал сдвигать их плотнее.

— Давайте, пацаны, не стесняемся, присаживаемся поближе друг к другу, — говорил я.

Мои пацаны расселись, а после с не самыми довольными лицами пошли к раздаче — кушать кашу и сырники вместо сока и булок.

Я же перевёл взгляд на остальных пацанов, которые делали вид, что просто завтракают.

— Чего расселись? Вам особое предложение нужно? Давайте, встаём, столы сдвигаем и нормально рассаживаемся!

Столовая ожила сразу же. Стоило мне нарушить привычный порядок одиночных посадок, как у местной «аристократии» проснулась гражданская позиция. Первыми возмутились красные из команд Леона и Глеба, плюс несколько синих, которые утром к нам присматривались, но держались Феди.

Один из леоновских раздражённо отодвинул стул от себя.

— Я за этим столом есть не буду. Этот вон чавкает.

Он кивнул на Борю. Боря тут же покраснел и начал жевать так осторожно, словно во рту у него вместо каши была взрывчатка с часовым механизмом. Красные хихикнули. Леон сидел сбоку, пил сок и смотрел за происходящим с лёгкой улыбкой. Он пока не вмешивался. Ему было интересно, как далеко я зайду и где начну буксовать.

Я повернулся к красному.

— Если рядом человек ест громко, говоришь ему нормально, а не через весь зал на публику. Ты же не павлин на кастинге? Внимание к себе не привлекаешь? Поэтому за общим столом замечания делай так, чтобы человек исправился, это понятно?

Красный скривился.

— Да я просто сказал.

— А я просто объяснил, почему у тебя получилось плохо.

Боря выдохнул и перестал изображать сапёра с ложкой. Для него это была мелочь, но правильная мелочь. Если первую насмешку пропустить, дальше пойдёт по накатанной.

Другой красный, уже из группы Глеба, тоже решил поумничать.

— Мне удобнее отдельно. Я не люблю, когда рядом кто-то смотрит в тарелку.

Один из синих Феди поднял руку почти как на занятии.

— А если мне психологически комфортнее принимать пищу в уединении?

Я посмотрел на него пару секунд, добившись того, чтобы пацан начал мандражировать прежде, чем получил ответ.

— Тогда тебе не в лагерь надо, а в санаторий по путёвке. Здесь команда.

Пацан поёрзал на стуле, но неохотно поднялся. С раздражением подвинул свой стул к общему столу и сел, звякнув подносом.

Я услышал смешок со стороны Леона и повернул голову. Леон поднял стакан, будто салютовал.

— Роман Михайлович, вы прям как в старом пионерлагере. Сейчас ещё горн принесёте?

— Горн тебе рано, не дорос, — улыбнулся я.

Столовая заржала. Леон улыбнулся шире, но в глазах появилась жёсткость, прямо как у отца.

Я обвёл рукой зал.

— Леон прав в том, что ничего лучше советского пионерлагеря не придумали. Вот вы на своих отцов пытаетесь равняться, да, пацаны? А ваши отцы в старом лагере по столовой не растекались, как кисель по тарелке. Зашли, сели, поели, убрали за собой и вышли.

— Ну а ещё раньше люди охотились за мамонтами, — последовало возражение одного из пацанов.

Юморил Гундус. Шутник, блин. Я медленно перевёл на него взгляд, и пацан тотчас осёкся и замолчал.

Глеб сидел дальше, чем Леон, и почти не улыбался. Его сокомандники ворчали, но смотрели не на свои телефоны, а на меня. Глеб тоже был пацан сообразительный. И для себя понял, что, если его ребята начнут подчиняться чужому правилу, ему придётся либо принять пользу правила, либо перехватить инициативу. Именно это Глеб и понимал. Я тоже.

Я не стал продолжать спор. Долгие разговоры с молодыми в столовой имеют дурное свойство: еда остывает, пацаны наглеют, а время идёт. Поэтому, если в командах Глеба и Леона не хотели двигать столы, то, значит, надо им помочь. Я взялся за край ближайшего стола, за которым сидел Гундус, и кивнул Ярику с Борей.

— Сюда двигаем.

Стол скрипнул по полу. Гундус вскочил как ошпаренный.

— Это вообще чё?!

Повариха за раздачей резко подняла голову. Женщина была плотная и боевая на вид. На бейдже на её пышной груди значилось: Мария Степановна.

— Эй! Мебель мне не ломать!

— Не ломаем, Мария Степановна. Строим культуру питания, — отозвался я.

Она вышла из-за раздачи, упёрла кулаки в боки.

— Культуру только потом обратно поставите!

— Поставим в лучшем виде.

Мария Степановна вернулась к раздаче, но краем глаза всё же продолжила следить.

Красные начали шуметь. Один из леоновских вскочил, когда я аккуратно взял его поднос.

— Э! Это мой поднос, куда понёс?!

— В светлое будущее, — хмыкнул я.

— Я сам решу, где мне сидеть.

— Решишь ты утром — в зале, в какой команде будешь стоять. А сейчас рот закрыл и присаживайся вместе с нами.

Красный разозлился, но за тарелкой пошёл. Я перенёс ещё два подноса. Мои быстро включились. Ярик двигал лавку, Боря переставлял стаканы и собирал хлебницы, а Игорь разносил салфетки. Даня сначала стоял потерянный, потом вдруг взял стопку ложек и начал раскладывать по местам. Боря увидел это и подал ему ещё вилки.

Ренат, а вместе с ним десяток синих, начали помогать. Его ребята перешли за общий стол почти строем, хотя ворчали достаточно убедительно. Ренат чуть не уронил одну из тарелок на пол, но Игорь его подстраховал.

Из-за раздачи тут же последовал комментарий:

— Услышу звон разбитой тарелки — закопаю!

Леон всё ещё сидел отдельно, но его свита уже смотрела на общий стол с раздражением и любопытством. Глеб стоял на ногах, именно их столы и шли сейчас на общее дело. Гундус, чуть раньше возмущавшийся, уже собрался присаживаться за общий стол, где стоял его поднос. Но Глеб придержал его за руку.

Понятное дело, что насильно я никого усаживать за общий стол не собирался. Надо было сделать так, чтобы каждый из пацанов созрел сам. Ну и немножечко их для этого решения стимулировать.

Федя появился у раздачи уже с перекошенным лицом. Он быстро понял, что происходит, и ему это не понравилось. Орать Федя не стал. В этом даже была своя опасность. Когда Федя орал, это можно было спокойно переждать, типа как летний дождь под козырьком. Но глупым человеком куратор синих всё-таки не был. И, видя, что происходит, решил воспользоваться ситуацией…

Глава 2

Федя сделал мягкий голос и начал раскладывать слова по полочкам, образуя вокруг себя современную взрослую вату.

Федя остановился у свободной части столовой, оглядел столы и поднял ладонь.

— Ребята, кто сейчас чувствует напряжение от общего формата, можете сесть здесь. Давайте организуем пространство спокойного питания.

Несколько синих сразу повернули головы в его сторону. Один даже оживился так, будто ему сообщили об амнистии. Федя показал рукой на два круглых столика у окна, потом на маленький прямоугольный стол рядом с колонной, где каждый мог сидеть в своём маленьком личном королевстве с булочкой, соком и телефоном.

— Личное пространство во время еды очень важно, — продолжил Федя. — Питание должно быть осознанным, комфортным, в своём темпе. Столовая открыта длительное время именно для того, чтобы каждый мог прислушаться к запросам организма.

Один из синих, худой, с аккуратно уложенной чёлкой, сразу поднял йогурт.

— То есть можно только это?

Федя кивнул ласково, как будто был готов этот самый йогурт ему налить в стакан и попоить.

— Конечно, можно, именно этого просит твой организм сейчас!

Я как раз переносил стакан воды к нашему столу и остановился. Стакан в руке был холодный, мокрый снаружи, и мне очень захотелось вылить его Феде на голову, чтобы тело у него тоже что-нибудь приняло. Я всё-таки донёс стакан до стола, поставил перед Даней и повернулся к куратору синих.

— Федя, тело у подростка принимает всё, что сладкое и в упаковке. Если организм назначить начальником, то половина твоей группы попросту поселится на чипсах и прилипнет пятыми точками к дивану.

Пацаны заржали. Мария Степановна за раздачей громко хмыкнула. Федя же выдержал паузу и улыбнулся, как охотник, в капкан которого угодила дичь.

— Роман Михайлович, принуждение к еде формирует сопротивление.

— Отлично. Тогда пусть сопротивление начнёт с гречки, — я кивнул на тарелку, стоявшую на подносе.

У нашего стола Боря прыснул смешком в стакан. Даня посмотрел на свою кашу с каким-то уважением. Федя же сделал вид, что смеха не слышал, и повернулся к своим столикам.

— Вы превращаете питание в дисциплинарный инструмент.

Федя аккуратно положил ладонь на спинку стула, гордо выпрямился.

— Я не могу допустить, чтобы подростки ели в тревоге из-за давления группы. Это настоящее насилие над организмом. Причём ярко выраженное.

Я кивнул на наш длинный стол. Там уже сидели Игорь, Боря, Даня, княжеская красная тройка и часть ребят из синих во главе с Ренатом.

— Когда пацанов зовут за один общий стол, это называется «свои», и это проявление уважения, если вы не в курсе.

Федя на секунду сбился, но быстро нашёл новую дорожку.

— Приём пищи под давлением может закрепить у подростка отрицательную реакцию на режим. Важно, чтобы ребёнок сам почувствовал, какой формат питания ему подходит.

Я молча взял графин с водой, налил Боре полный стакан вместо сока или йогурта и поставил перед пацаном. А потом вернул взгляд на Фёдора.

— Завтра пацаны сами почувствуют, какой формат им подходит, когда после булки и сока попробуют выйти на пробежку. А так да — каждый хозяин-барин, как ему дальше по жизни двигаться.

Далее аргументов у Феди, похоже, не нашлось. Он гордо вскинул подбородок.

— Ребята, кому претит подход Романа Михайловича, прошу — рассаживайтесь, — Федя указал на свободные одиночные столики.

Часть синих всё же расселись, разложили свою «запрещёнку» — йогурты, булки, соки и телефоны.

Ренат и десяток синих поколебались, но на глазах своего куратора двинулись к моему столу. Наш стол шумел, ворчал, передавал хлеб друг другу и, самое главное, общался без всяких телефонов. Те же синие, которые пошли на островки свободы Феди, сели по отдельности, достали мобильники и начали смотреть в экран.

Леон сидел со своей свитой на прежнем месте и делал вид, что вся эта история его развлекает. Получалось почти убедительно. Он небрежно крутил вилку, слушал своих и поглядывал то на Федин остров, то на наш длинный стол. Его ребята уже начали спорить между собой. Высокий рыжеватый парень кивнул в сторону Феди.

— Пойдём туда, чё. Там хоть похавать можно спокойно.

Другой тотчас скривился.

— К Феде? Серьёзно? Он сейчас начнёт спрашивать, как котлета отзывается в теле.

Леон медленно поставил свой стакан. Я видел, как он смотрел на общий стол. Если Леон оставался отдельно, он выглядел человеком, который не контролирует новое место силы. Если шёл к Феде, то попадал в лагерь комфортных йогуртов и личных границ. Для красного лидера такой выбор пах хуже переваренной цветной капусты.

Он медленно поднялся, взял поднос и сказал своей свите:

— Ладно. Посмотрим, как Михалыч строит пищевую империю.

Его пацаны потянулись следом к нашему столу. Ворчали, конечно. Без ворчания подросток вообще редко передвигается по своей воле. Но главное — шли.

Леон подошёл к нашему столу и сел через несколько мест от меня, демонстративно боком. Его пацаны расселись рядом. Мои тотчас включились. Ярик с интересом посмотрел на Леона, а Боря подвинул хлебницу ближе к нему.

Глеб сидел отдельно и наблюдал за двумя лагерями. Его пацаны ждали решения. Глеб поднялся с подносом и пошёл к нам, остановившись у другого конца стола.

— Место есть?

Я посмотрел на его поднос. Гречка, вода и пара сырников. Умный гад даже тут пришёл подготовленным.

— Присаживайся.

Он сел далеко от Леона. Между ними сразу натянулась тонкая проволока. Два красных «центра силы» оказались за одним столом, но каждый выбрал свой край и свой угол обзора. Леон посмотрел на Глеба с улыбкой.

В итоге столовая окончательно разделилась на два мира. Федя ходил между столиками, наклонялся к пацанам и мягко вешал лапшу на уши.

Я поднялся и хлопнул ладонью по столу.

— Внимание на меня. На каждом участке свой «старший». Игорь — отвечаешь за левый край. Ренат, за тобой середина. Ярик, ты контролируешь правый край. Хлеб через весь стол не таскаем, передаём. Кто пролил что-то — сам вытирает. Если видите пустой стакан у соседа — наливаем, не стесняемся. Кто достаёт телефон — того сосед сначала предупреждает, а потом телефон идёт ко мне. Вы, пацаны, — сегодняшние дежурные, — объяснил я.

Игорь сразу проверил хлебницу на своём краю. Ренат оглядел своих, попросил убрать чужой телефон с края стола. Ярик тоже вошёл в роль максимально быстро.

— После еды встаём только тогда, когда стол проверен и никаких неприятных неожиданностей не осталось.

— Пионерлагерь, блин, — послышался едкий комментарий Леона, который достал мобильник и никак не реагировал на замечания от соседа. — Ещё бы красные галстуки дал.

Я сразу повернул к нему голову.

— Леон, давать тебе девушка будет, это обязательно когда-нибудь произойдёт. Но только если ты наконец оторвёшься от телефона и начнёшь жить реальной жизнью.

Глеб усмехнулся. Леон тут же бросил на него взгляд.

— Тебе смешно?

— Расслабься, ты мне на фиг не тарахтел!

Искра между ними вспыхнула тотчас.

— Ша! — пресёк я.

Пацаны нехотя остыли.

На острове Феди тоже шла жизнь. Пацаны ели, смотрели в телефоны и слушали одним ухом, как Федя продолжал вешать им на уши свою лапшу.

— Роман Михалыч, а можно буквально на секундочку телефон достать? — спросил меня Игорь. — Чисто селфи всем столом сделать.

— Игорёк, а по-русски можно сказать?

— Ну фотку общую забацать?

— Одно фото, — согласился я. — Потом телефон в карман.

Игорь оживился, тотчас достал мобильник, выдохнул на объектив камеры, чтобы как следует протереть стекло. Затем включил камеру и направил телефон экраном в нашу сторону.

— Все влезут? — спросил Даня.

— Ага, — подтвердил Игорь.

Я не сразу сообразил, что камера на мобильнике не только сзади, но и спереди есть. Игорь поймал момент и щёлкнул фото. В кадр попал весь наш длинный стол. На заднем плане как раз стоял Федя у своих раздельных столиков, наклонившись к одному из синих с выражением бережной тревоги.

Игорь посмотрел на снимок и довольно кивнул.

— Нормально вышло.

Парни засмеялись. Федины столики тоже услышали, несколько человек оттуда повернулись. Один парень с йогуртом смотрел на нас так, словно начал подозревать, что у отдельного комфортного острова есть один крупный минус: там скучнее.

— Приятного аппетита, пацаны, — сказал я и начал есть.

Ложки снова застучали. Гречка, яйца, сырники и вода пошли в дело. Вот только спокойствие продержалось ровно столько, сколько ему и полагалось в компании подростков с бабками и гонором. Один из леоновских вдруг отодвинул стул, взялся за поднос и демонстративно поднялся. Парень был крепкий, с наглой мордой и, видимо, решил показать себя. Хотя, честно говоря, я бы нисколько не удивился, если бы узнал, что на это его как раз и сподвиг Леон. Тот последние несколько минут как раз-таки науськивал своего товарища, шепча что-то на ухо.

— Я передумал, — заявил он. — Я с синими сяду.

Он кивнул в сторону отдельного столика у Феди. Федя, конечно, сразу заметил движение и оживился. На его лице мелькнуло удовлетворение.

Я положил ложку и кивнул на его недоеденную кашу.

— Доел. Потом свободен.

Парень ничего не ответил, но взял поднос и потянул на себя. Не тут-то было — Ярик с правого края придержал край подноса. Блин, а молодец пацан!

— Сказали же, доедай, — сказал он.

— Руки убрал, — процедил леоновец.

Дальше всё пошло быстро, как обычно и бывает там, где встретились два подростковых самолюбия. Леоновец дёрнул поднос, Ярик удержал, стакан качнулся, вода плеснула широкой полосой прямо по столу. Даня вскочил тотчас, потому что поток пошёл к нему. Со стороны Феди кто-то громко крикнул:

— Ха! Они уже дерутся из-за еды!

Федя тут же поймал момент.

— Ребята, кто чувствует угрозу, отходите к нашим столам. Не включайтесь в агрессию. Сохраняем дистанцию.

Часть синих у его столиков начала вставать. Красные Леона тоже оживились. Им шум нравился, потому что шум размывал мой порядок. Глебовские поднялись почти одновременно, поскольку им неприятно было, что леоновские задают движение. Столовая за секунду превратилась в кипящий котёл: стулья заскребли по полу, Мария Степановна за раздачей крикнула что-то про тарелки, кто-то уже вытащил телефон, а тарелка с гречкой на подносе поехала к краю.

Я не дал ситуации развиться, встал и рявкнул:

— Сели!

Сели не все. Я резко врезал кулаком по столешнице. Получилось громко. Тарелки звякнули, стаканы подпрыгнули, столовая на секунду замерла.

— Сели, кому сказал!

Порядок, конечно, вернулся далеко не полностью, но движение остановилось. Мария Степановна уже шла к нам с тряпкой в руке как с боевым знаменем.

— Воду кто пролил?

Даня, Ярик и леоновец, которого, как оказалось, звали Макс, почти одновременно показали друг на друга. Я же подошёл к Марии Степановне, которая несла тряпку.

— Будьте так добры.

Она спорить не стала, я взял у неё тряпку и положил перед Максом.

— Тряпку взял. Вытер и можешь идти.

Макс нехотя взял тряпку, посмотрел на мокрое пятно и всё-таки начал вытирать. Однако пацан всё же попытался сохранить лицо.

— Я всё равно пересяду, — буркнул он.

Федя шагнул ближе, всё ещё пытаясь использовать момент и повернуть ситуацию в свою пользу.

— Роман Михайлович, вы видите, что давление вызывает телесную реакцию. Ребята сопротивляются.

Я посмотрел на него, но ничего не ответил. А пацаны начали хихикать, настолько нелепо прозвучали эти слова. Федя сжал губы. Я видел, что он злится, но пока держится.

— Федя, тебе подсказать дорогу или сам найдёшь? — я вскинул бровь.

Я стоял спиной к выходу, поэтому не сразу правильно понял последующую реакцию Феди. Тот вдруг всплеснул руками.

— Это непозволительно! Чему вы учите…

Я уже не слушал, потому что в этот момент боковым зрением заметил вошедшего в столовую директора.

Он остановился у входа. Столовая притихла быстро. Всё-таки какой-никакой, но авторитет у Олега Дмитриевича в коллективе был.

— Что здесь происходит?

Федя тотчас расценил появление директора как свой персональный шанс.

— Я как раз пытался предотвратить эскалацию. Роман Михайлович ввёл принудительную групповую посадку, что вызвало сопротивление у ребят с повышенной чувствительностью к личным границам.

Я не перебивал. Дал ему выговориться. Чем длиннее звучала эта фраза на фоне мокрого стола, тряпки в руках Макса и тарелок с кашей, тем полезнее она работала против автора.

Директор медленно перевёл взгляд на меня.

— Роман Михайлович?

Я коротко пожал плечами.

— Ввёл порядок питания, Олег Дмитриевич. Время приёма пищи, общий стол, телефоны убраны, у всех в тарелках нормальная еда. И завтракает коллектив тоже вместе. Никто никого силой ни к чему не принуждает. Да, пацаны?

— Да, Роман Михайлович, — протянули дружно из-за общего стола.

— Это ложь! — вспылил Федя. — Максим, подтверди, что Роман Михайлович заставлял тебя за собой убирать и не отпускал из-за стола, пока ты не доешь кашу!

Я стоял ближе к Максу и видел, как он уже открыл рот, чтобы что-то сказать. Но прежде чем слова вышли из него, я, не шевеля губами, шепнул:

— Давай, Максимка, пожалуйся, как тебя, здорового лба, лохпеды, как ты сам говоришь, угнетают.

Макс вздрогнул, но осёкся и сказал совершенно не то, что изначально хотел.

— Олег Дмитриевич, никто меня ни к чему не принуждает.

Федя аж попятился, рукой прихватил край стола, видимо, от нервов ноги отказали.

Директор же посмотрел на общий стол, где сидели мои пацаны. Смотрел секунд десять и перевёл взгляд на Федины отдельные столики. Там часть ребят всё так же сидела с йогуртами, булками и телефонами на столе.

Директор торопливо облизал губы, соображая, как выйти из ситуации.

— Телефоны почему у части ребят на столах? — наконец нашёлся он.

Скорее всего, телефоны по какому-нибудь из многочисленных регламентов лагеря были запрещены. Просто на это обычно закрывали глаза — а ну-ка попробуй отнять телефон у подростка, так придётся вместе с рукой вырывать.

Федя завис на долю секунды, соображая, как выкрутиться. Ну и предпочёл формат, в который, как я уже был практически уверен, сам не верил.

— Они используют их для саморегуляции и связи с родителями.

— В столовой?

— Ну, может, телефоны тоже кормить надо, Олег Дмитриевич, — вставил я.

Столовая заржала. Директор поднял руку, и смешки погасли.

— Роман Михайлович, я, как понимаю, вы уже практикуете со своим… — Олег Дмитриевич аж поёжился, как будто увидел перед собой лицо Николая Ивановича, папы Андрюши. — Со своим спортивным кружком.

Сам Андрюша, ниже травы, тише воды, сидел за общим столом под моим началом, подсвечивая подглазным фонарём.

— Так точно, вон пацаны уже и название нашли, — я повернулся к столику.

— Самооборона Михалыча, — буркнул Андрюша, коснувшись пальцем фингала.

Директор покосился на него, утвердительно кивнул.

— Во время приёмов пищи телефоны убираются, — холодно и по-деловому заключил он. — Роман Михайлович, а вы мебель после еды на место верните, и вообще я надеюсь, что такие вещи согласованы с заведующей столовой.

Ловко-то как выкрутился, подлец.

Мария Степановна тотчас зыркнула на меня.

— Конечно, всё согласовано, Олег Дмитриевич. И ребята у Романа Михайловича молодцы — всё сами убирают…

Федя побледнел совсем чуть-чуть. Он рассчитывал получить запрет на мой порядок, а я получил общее правило против телефонов и разрешение пацанам садиться вместе.

Директор ещё чуть подумал, посмотрел на меня, потом на Федю и добавил:

— Я не утверждаю ничью методику. Но порядок питания, отсутствие телефонов и уборка за собой в столовой действуют для всех. Остальное обсуждайте на методическом совещании.

— Принято, — сказал я.

Федя нехотя кивнул.

— Конечно.

По голосу было слышно, что «конечно» далось ему примерно так же, как ложка рыбьего жира в детстве. Олег Дмитриевич задержался ещё на секунду, проверил взглядом столовую и вышел. Не зря всё-таки директором работает, вертится как уж.

Мария Степановна первая нарушила тишину и ткнула пальцем в Макса.

— Там ещё мокро, вытри нормально!

— Осушаю, Мария Степановна, не серчайте, — вздохнул пацан и продолжил тереть.

После ухода директора все притихли. Федины синие начали убирать телефоны и теперь сидели каждый на своём месте, как одинокие бобыли. Один парень с йогуртом посмотрел на наш длинный стол с откровенной завистью. У нас было шумно и даже хлопотно, зато у нас происходила настоящая жизнь. А вот у Феди всё сдулось.

Наш общий стол снова начал есть.

Ситуация перед голосованием качнулась в мою сторону. Один ноль, играем дальше.

Вот только Федя, похоже, на досрочное поражение соглашаться не собирался. Он так и не сел обратно. Стоял, стискивая кулаки и буравя меня тяжёлым взглядом.

Глава 3

После завтрака я не стал собирать у столовой отдельный митинг. Митинг после каши — занятие вредное. Человек только начал переваривать пищу, а ему уже суют в голову лозунги. Так можно испортить и желудок, и воспитательный процесс. Вместо этого я дождался, пока мои новые герои уберут подносы, проверил стол и только потом вышел в коридор.

Синие из тех, кто выбрал мою сторону, расходились неохотно. В основном держались рядом со мной, как возле тёплой батареи зимой. Понятно почему — боялись, что Федя, который тёрся неподалёку, опять присядет им на уши. А этот сможет, блин.

Но шли ко мне далеко не все. Леон со своими ушёл первым, громко что-то сказал у выхода, и пацаны послушно засмеялись. Глеб со своими орлами задержался чуть подольше. Даже было забавно наблюдать за тем, как пацан старательно не хочет повторять любую, даже совершенную мелочь за Леоном. Если тот ушёл из-за стола первым, то для этого было принципиально важно сделать всё наоборот — уйти последним в данном случае.

— Оно тебе надо, а, Глеб? — хмыкнул я негромко.

Пацан не стал делать вид, что не понимает, о чём идёт речь.

— Надо… и вообще не твоё дело!

За столом уже никого не осталось, поэтому Глеб, будто опасался, что я последую примеру Феди и начну его грузить теорией, поспешно поднялся.

— Пойдёмте, пацаны…

Он будто случайно, на самом деле вполне себе специально, резко дёрнул стул, задвигая его под стол. Не знаю, почему он так злился, видимо, считал, что заочную конкуренцию с Леоном он на данный момент проигрывает. Всё-таки насколько пацаны в этом возрасте любят усложнять себе жизнь, прямо на ровном месте.

— Погоди, — остановил его я.

— Чего?! — раздражённо откликнулся Глеб.

Я коротким кивком показал на поднос, который остался лежать на столе.

— Ты за собой убери. У нас тут официантов нет, только самообслуживание.

Глеб сжал челюсть, скрипнув зубами, но поднос всё-таки схватил. Причём настолько резко, что стоявший на нём стакан завалился на бок. Один из его пацанов тихо фыркнул. Не громко, но Глеб всё-таки услышал. И вот тут у него на лице раздражение сменила настоящая злость. Глеб только что понял: его увидели слабым.

— Это корова, — он кивнул в сторону Марии Степановны. — Пусть убирает, мой батя ей достаточно платит.

— Как ты Марию Степановну назвал, повтори, а то я не расслышал?

Я видел, как после этих моих слов Глеб весь напрягся. На секунду на его лице отобразилась мыслительная деятельность. Он-то привык решать вопросы с прежним Ромкой совсем другими способами. Кстати, вон там, чуть левее, он ему как раз-таки поджопник давал. Но теперь вся его молодецкая прыть испарилась, как только он наткнулся на мой взгляд.

— Никак, — прошипел он.

Схватил поднос и направился к раздаче, где уже кучковалась целая стопка других подносов, которые принесли мои пацаны. Естественно, что подносы Фединой группы остались лежать ровно там, где и лежали. Сам Федя тоже не удосужился убрать за собой. Видимо, считал это ниже своего достоинства. Зря он так, человек, независимо от того, кем он работает и как устроился в этой жизни, заслуживает уважения.

Я таких барчат насмотрелся ещё в девяностые. Денег у папы мешок, а воспитания — как у табуретки. Самое смешное, что обычный работяга чаще знает цену чужому труду, чем такой наследный принц столовой.

Ну ничего, Федя, как и пацаны, ещё молодой и как устроена эта жизнь, прочувствует на своей шкуре.

Мария Степановна смотрела на Глеба с подносом. Смотрела так, будто перед ней показывали редкий фокус: богатый мальчик сам несёт грязную посуду и при этом жив, здоров, корона с головы не упала.

Пока я подошёл к столам, где сидели пацаны Феди, собрал с них подносы в стопку и отнёс к раздаче. Мария Степановна это увидела и немного даже засмущалась.

— Да вы что, Роман Михайлович, я сама, не стоит вам утруждаться…

— Спасибо за завтрак, Мария Степановна, всё было очень вкусно, — ответил я.

Женщина после этих слов ещё больше смутилась, как будто я при ней выругался грязно. На её щеках вспыхнул румянец стеснения.

— Вы знаете, Роман Михайлович, мне первый раз сказали здесь спасибо…

Я улыбнулся ей в ответ и пошёл к выходу, чувствуя, как в кармане то и дело вибрировал телефон. Что-то мне подсказывало, что пацаны начали себе зарабатывать капитал в виде будущих отжиманий и приседаний.

По-хорошему, мне следовало не тянуть кота за яйца и составить первичный список по инвентарю для Дмитрича. Но я всё же достал мобильник, разблокировал экран — так оно и было, сообщениями пестрел наш новый чат «Самооборона Михалыч». Пацаны спорили про форму, кто-то спрашивал, будут ли перчатки, один особо одарённый написал, что у него «боевой дух на максималках».

Но удивило другое — вверху чата появилось закреплённое сообщение. Там пацаны после каждого смс Борислава не по делу начали вести список «штрафников». Причём, судя по подписи внизу этого сообщения «редактировано», честно вносили туда данные о своих «долгах». Вот это, кстати, другое дело. Смотришь, и душа радуется.

Конечно, ничего хорошего в том, что пацаны переносили реальное общение в виртуальную реальность, не было. Но в этом чате, в отличие от остальных, пацаны активничали и делились впечатлениями.

«Не хило так Михалыч ФидорА наказал!» — написал Ренат.

Имя Федя он написал именно так — через «и» и подчёркивая ударение на последней букве. Вот же паршивец. Слово оригинал здесь общеизвестного содержания. В том плане, что заменить первую букву «Ф» на «П» — и пожалуйста.

«Я уже думал, выскакивать придётся против синих!» — настрочил Боря, показывая то, что я называл первотренировочный синдром.

Такая штука, когда после первого занятия появляется ощущение выросших за спиной крыльев. А вместе с ним — желание свои новые навыки проверить.

Я не стал писать пацану, что свою прыть ему можно и поумерить. Но, видя, что моих несёт, записал голосовое.

— Молодёжь, красавцы, держались молодцом. Но за спиной обсуждать других людей нельзя. Если есть что сказать, то говорим в лицо. Ещё — всё, что написано в этом чате, остаётся в этом чате. Кто не согласен — пакуйте чемоданы и на выход.

Я отправил голосовое. Сообщение прослушали быстро. Появились первые реакции. Ренат начал печатать, потом перестал. Я подождал — кто его знает, может, после этих слов появятся первые желающие на выход? Но желающих не нашлось. А я записал и ещё одно голосовое сообщение.

Безусловно, можно было сколько угодно бодаться с этими, если память не изменяет, мессенджерами. Но факт оставался фактом — в это время они были точно такой же частью жизни, причём неотъемлемой частью, как в девяностые стационарные телефоны. И можно было дальше продолжать сопротивляться подобным новшествам. А можно было сделать этот чат нашим будущим плацдармом.

Именно поэтому я и обозначил, что сообщения наружу чата не должны выходить, а пацаны могут чувствовать себя здесь максимально расслабленно, как если бы мы говорили с ними вживую по душам.

Второе моё сообщение как раз было направлено на укрепление духа братства.

— Все, кто здесь, завтра утром приходят в зал. В семь утра. Устроим первичный просмотр. Но прежде я вас попрошу — расскажите в двух словах о себе. Кто чем увлекается, о чём мечтает. Мы команда, и я хочу, чтобы все мы знали друг друга и уважали. Поехали.

Я отправил голосовое.

В чате неприлично долго висела тишина.

И чтобы хоть как-то расслабить пацанов, я записал ещё одно голосовое, где вкратце рассказал о себе. Рассказал, что увлекаюсь единоборствами, люблю в баньку сходить попариться, да порыбачить на досуге. Уже отправил это голосовое в чат, задумался, что моя внешняя оболочка психолога-доходяги с этими словами, мягко говоря, расходится, как в море два корабля.

Однако пацаны оживились и начали строчить в чат скудную, но всё же информацию о себе. Чат ожил по-настоящему.

Ренат написал первым: «Ренат Ильяхов. Я футбол люблю, но травму получил, и теперь колено иногда щёлкает. Боюсь, что толкнут, и я сразу упаду».

Забавно, что я не просил пацанов делиться страхами, но они начали выдавать то, что сидело у них внутри. Вслед за Ренатом написал Игорь.

Через несколько секунд Игорь написал: «Игорь Бобков. Травм у меня нет. Но, если честно, боюсь удар пропустить…». Следом пошёл Даня: «А я бегаю плохо. Боюсь, что все заржут… не смейтесь, пацаны, ладно?». Потом написал Добрыня: «А я боюсь, что отец скажет, что я позорюсь».

Неожиданно…

Пацаны один за другим будто начали изливать в чате свои души. Я смотрел на эти короткие сообщения и понимал: вот оно, первое настоящее. Они впервые сказали друг другу, где у них болит. Если сейчас это удержать, из пацанов можно собрать группу. Но если дать сейчас кому-то посмеяться — всё развалится.

И в перерыве между очередными сообщениями в чате пришло смс совсем другого характера.

«Да пошли вы все на хрен, додики грёбаные».

Сообщение прислал Глеб, а затем появилась надпись «вышел из чата». Я толком не успел сообразить, что произошло, как следом из чата начали выходить его дружки.

Другие пацаны, которые ещё несколько секунд назад печатали про себя, теперь перестали печатать. Вот так блин, и появляются психологические травмы. Вот же козёл, а? В столовой засунул язык в одно место, а здесь решил хотя бы так напакостить.

Я поспешно записал голосовое:

— Пацаны, пожелаем нашему Глебу всего хорошего.

Реакцию на моё сообщение увидеть не успел.

Потому что из бокового коридора выскочил Даня. Лицо у него было злое, растерянное и с красными пятнами на скулах. Телефон он держал перед собой так, будто нёс доказательство убийства.

— Роман Михайлович!

Он почти налетел на меня, но в последний момент резко остановился. Дыхание у пацана сбилось, пальцы бегали по экрану и никак не могли попасть куда надо.

— Тише, — сказал я. — Воздух набрал. Показывай, что стряслось.

Даня наконец развернул телефон. На экране был не наш чат. Красный общий, судя по аватаркам и тону сообщений. Там уже гулял снимок экрана из «Самообороны Михалыч». Причём вырезали самое «мягкое» место: страхи. Чужие строчки были обведены, рядом накидали смайлов, гифку с дрожащей собакой и подписи. «Отряд трусиков Михалыча». Под скрином уже стояли реакции. Не две и даже не три. Там было штук двадцать рож, огоньков, собачек, клоунов и каких-то идиотских стикеров. Всё успело разойтись за минуты.

Я взял телефон у Дани, приблизил экран, прочитал цепочку. Злость поднялась быстро и горячо. А наглая рожа исполнителя сама в тот же миг всплыла перед глазами. Глеб… какая же он крыса!

Я вернул телефон Дане, переваривая увиденное.

— Кто это прислал — можно посмотреть?

Даня сглотнул и стал быстро объяснять. Якобы скрин всплыл в предложке какой-то там группы и прислали его анонимно. Я не понял половины сказанного, но выпытать, кто именно первый вытащил всё это из нашего чата, не выпытал.

— Они теперь всё это видят, — сказал Даня. Голос у него сел.

Вариантов было мало. Леону этот слив сейчас был невыгоден: он любил бить публично, с улыбкой и зрителями. Оставался Глеб. Обиделся в столовой, вышел из чата первым, увёл своих следом. Классика жанра: не вывез вживую — ударил из-за угла.

Даня терпеливо ждал инструкции, что делать дальше. Я положил ему ладонь на плечо, чуть сжал.

— Даня, слушай сюда. Сейчас они хотят, чтобы вы начали оправдываться, удалять сообщения, выходить из чата и делать вид, что ничего не писали. Вот этого им и не дадим. А крысу я вычислю. Иди передай пацанам, что всё под контролем.

Даня выдохнул, убрал телефон и пошёл обратно почти бегом. Я достал свой и открыл чат. Там уже начиналась паника. «Кто слил?» «Удалите мои сообщения». «Блин, это видел?» «Я выхожу». «Кто крыса?» «Это подстава». Мой маленький отряд мог развалиться быстрее, чем собрался.

Я остановился посреди коридора, чтобы никто не мешал, и записал очередное голосовое:

— Страхи вы написали правильно. Бояться не стыдно. Стыдно сливать своих.

После этого я убрал телефон. Подлянка случилась настоящая. Это был удар по доверию. Глеб или кто-то из его дружков отлично понимал, куда бьёт. Или был достаточно туп, чтобы не понимать, но результат от этого не менялся.

На этом злоключения не закончились. Не успел я свернуть за угол, как увидел картину маслом. В кабинете, в котором была открыта дверь, шёл тренинг Феди. Наш пострел везде поспел… Федя стоял с указкой у стены, на которой висели плакаты с добрыми словами про принятие, границы и внутреннюю опору, между которыми висел большой экран. А чуть в сторонке, втягивая голову в плечи, стоял один из синих пацанов, примкнувших ко мне.

На экране застыл тот самый скрин из чата «Самооборона Михалыч»… а Федя тыкал в экран указкой.

Уши у синего бедолаги горели, глаза упёрлись в пол, а руки сжались в кулаки до белых костяшек.

— Ребята, смотрите, — говорил Федя, указывая на выделенную строчку. — Здесь мы видим, как группа, собранная вокруг силовой фигуры, начинает романтизировать страх. Это опасно. Очень опасно. Человек признаёт тревогу, и это само по себе важно. Но дальше тревогу могут превратить в агрессию. За словами «команда» и «самооборона» иногда прячутся давление, зависимость и культ силы. А физическое противостояние может дать ложное ощущение контроля.

Синие тихо хихикнули. Мой пацан ещё ниже опустил голову.

Вот тебе и куратор… сука ты, Федя, а не куратор. Сознательно давишь на пацана. Тот, кстати, заметил меня, и в его глазах на миг мелькнула надежда.

Я вошёл не сразу. Сначала постоял в дверях пару секунд, чтобы все успели меня увидеть. Синие перестали хихикать один за другим. Указка Феди застыла возле экрана. Мой пацан поднял голову, и в этом взгляде было столько надежды, что внутри у меня аж холодок пробежал.

Я коротко кивнул пацану и вошёл в кабинет. Федя повернулся ко мне, и его мягкое выражение лица тотчас сползло.

— Некрасиво, Федя, — процедил я. — Очень современно. Страхи своих же пацанов на экран вывел, чтобы остальные поржали? Это чтобы групповая устойчивость прямо выросла сантиметров на пять?

Перепуганный и забитый пацан поднял глаза на секунду и тут же снова уставился в пол. Федя грозно выпрямился. Указку опустил и сложил руки перед собой, как на занятии.

— Мы работаем с уязвимостью, — холодно бросил он.

Я заметил, как кожа на шее Феди пошла пятнами. Он понимал, что я застал его в плохом кадре. Очень плохом. Прекрасная композиция, хоть на конкурс педагогического саморазоблачения.

Я не стал ничего отвечать этому упырю. Достал телефон и молча сфотографировал экран. Потом Федю с указкой и пацана, стоящего перед всей группой.

После этого нашёл шнур от экрана на стене и выдернул из розетки.

— Роман Михайлович, вы сейчас нарушаете процесс! — взвизгнул Федя.

Хотелось удавить эту падлу прямо здесь. Но я понимал, что за таким жестом подоспеют последствия. Если сломать Феде нос сейчас или разбить его головой экран телевизора, визга потом будет столько, что мама не горюй. А Федя получит отличный способ избавиться от меня и навести марафет в своих отчётах. Ну и заодно содрать всё с тех пацанов, как он сейчас унижал пацана на глазах у остальной синей группы.

Нет, позволить Феде такой роскоши я не мог.

Да и слишком легко он отделается в таком случае. С такими надо поступать жёстче — бить тем же оружием, которым они пользуются сами.

Я измерил Федю взглядом с ног до головы.

— Козёл ты, — едва слышно сказал я.

Он смотрел на меня с плотоядной ухмылкой, явно считая себя победителем.

— Не нравится, да? А я ещё даже не начинал, — так же тихо ответил он. — Не на того ты полез, Ромочка.

Пальцы непроизвольно сжались в кулак до хруста. Но я волевым движением заставил себя кулак разжать. В девяностые разговор строился бы совсем иначе. А сейчас… сейчас я подошёл к синему пацану, положил ему руку на плечо и кивнул в сторону выхода.

— Пойдём.

Пацан в ответ только кивнул и, опустив голову, вышел вслед за мной из кабинета. В коридоре он наконец сдался. Слёзы сами потекли по щекам, хотя он пытался зло вытереть их рукавом и сделать вид, что это просто лицо у него такое мокрое от ненависти.

— Роман Михайлович… я их ненавижу! — выпалил он.

— Бывает, — сказал я. — Всему своё время. А сейчас слёзы вытри, боец. Они именно этого и добивались. Ты же не хочешь давать им то, что они так старательно выпрашивали?

— Не хочу… — честно признался он. — Я бате расскажу. Он их в порошок сотрёт. И Федю этого… ненавижу!

Он изо всех сил пытался держаться, но получалось плохо. Слёзы всё равно шли, желваки на скулах ходили, а кулаки сжимались. Реакция на всё это была нужна, тут даже спорить не о чем. Только не такая, чтобы устроить в лагере битву пап, где дети станут поводом для взрослых понтов.

— Отставить жаловаться, — сказал я.

Пацан поднял на меня мокрые злые глаза.

— Но как тогда? В морду дать? Научите, как этого Федю… бам-бам по бороде?!

Он возбуждённо выбросил перед собой два удара. Получились не удары, а какие-то толчки с задранным подбородком. После утреннего зала я даже не удивился. Работать здесь было с чем, но сейчас мне требовалось другое.

— Научу, — сказал я. — Обязательно. Только не сегодня и не с Феди начнём.

Глава 4

— А с кого? — с надеждой спросил пацан.

Я достал телефон. В чате уже стоял такой шум, что хоть каску надевай. Пацаны писали одновременно, перебивали друг друга, кто-то требовал удалить сообщения, кто-то грозился найти крысу. Были и те, кто уже собирался выйти, будто выход из чата вёл прямиком в безопасную жизнь.

Проблема у нас была не в одном скрине.

Скрин был ножом, которым резали доверие.

Пять минут назад эти дурни впервые сказали друг другу что-то человеческое. Неловко, даже криво — через телефон, но всё-таки сказали. А теперь пацанам показали, что стоило им открыть рот, как твою слабость вытащат на общий смех и пустят гулять по корпусу.

Если я сейчас дам этому расползтись, никакой команды не будет. Слабые снова втянут головы в плечи. Сильные получат право давить. Леон с Глебом продолжат играть в маленьких вождей. А все мои разговоры про дисциплину, зал, утренние тренировки и команду можно будет сложить в красивую папочку и отдать Феде. Пусть там нарисует плакат про внутреннюю опору.

Пацан стоял рядом, всё ещё красный и злой.

— Это Глеб, да? — быстро спросил он. — Он же вышел из чата. И своих увёл. Я сразу понял, откуда ветер дует.

Мысли по поводу Глеба у меня были, но подтверждать я их не спешил.

Пацан всё-таки взял себя в руки, как и следовало мужику, и уже не мялся. Слёзы ещё стояли на глазах, но быстро высыхали.

— Так, золотая молодёжь, напомни как звать?

— Де-е-ен, — жалостливо протянул он.

— Ага, Ден, пойди сходи к себе, умойся, не знаю, расчешись, и жди, когда я тебя наберу. А я пока подумаю, что по ситуации можно сделать.

Пацан растерянно переступил с ноги на ногу, но всё же кивнул.

— Хорошо, Роман Михалыч…

Он развернулся и пошёл по коридору. Я же ещё подумал, а подумав, открыл чат и записал голосовое:

— Слушаем внимательно. Из чата вышло то, что должно было остаться внутри. Это не делает слабыми тех, кто написал правду. Зато делает грязным того, кто вынес чужое. Через пять минут все собрались у меня в кабинете. Кто не придёт, тот сам выберет себе табличку: «крыса» или «следующий, кого сольют». Пять минут, пацаны. Все, баста карапузики.

Мимо в этот момент шел наш «Дасаев». Я вскинул руку, подозвал Рената к себе. Пацан как раз прослушивал сообщение, которое я отправил в наш чат.

— Да, Роман Михалыч?

— У меня к тебе есть партийное задание, Ренатик, — обозначил я. — Готов к труду и обороне?

— Угу, — Ренат охотно закивал.

— Значит, так — бегом по корпусу. Всем нашим пацанам передай, что через пять минут собираемся в моём кабинете. А то все эти ваши чаты — дело хорошее, но очень легко съехать, что ты не увидел или не прочитал.

Ренат уже хотел сорваться с места, но я удержал его за рукав.

— Леону и Глебу передай отдельно. Скажешь, что Михалыч так сказал: если не придут, то я решу, что красная группа осталась без старших. Старшие, которые разговора про крысу испугались, это уже не старшие, фирштейн?

— А если пошлёт кто?

— Запоминаешь, кто послал. Потом будем заниматься культурой речи.

Ренат кивнул, развернулся и побежал по коридору. Подошвы кед застучали по паркету. Хорошая штука техника. В девяностые пришлось бы искать свидетелей, расспрашивать, кто что видел и кому что сказал. Но всё же ничего лучше живых коммуникаций нет. А технике — доверяй, но проверяй.

Через секунду Ренат уже свернул за угол, а я остался один возле кабинета Феди.

Изнутри доносился голос нашего тонкого специалиста по чужим травмам. Видимо, процесс он всё-таки продолжил. Удивительно живучая порода. Тараканы, те, что в башке живут, от зависти аплодируют. Но Федя пока подождёт, потом его тараканов потравим.

Сначала надо было удержать своих.

Я пошёл к своему кабинету быстрым шагом.

Возле моего кабинета первым появился Даня. Пацан держался так, будто его вызвали к директору и одновременно на расстрел. Следом подтянулся Игорь, потом ещё двое. Все держались отдельно, хотя ещё час назад в чате пытались быть командой. Вот тебе и «цифровое братство»: один снимок, и каждый снова сам за себя.

— Заходим, — сказал я.

— А чё будет? — спросил Даня.

— Узнаешь, — ответил я.

Даня хмыкнул, но быстро спрятал улыбку. Правильно смекнул, что сейчас не до смеха и темы будем обсуждать серьёзные.

Пацаны заходили в кабинет с напряжёнными лицами. Делали вид, что им всё равно, но каждый первым делом косился на сокомандников. Пацаны сходу хотели для себя понять — кто пришёл, а кто собрание проигнорировал. У каждого на лбу было написано одно и то же: «Только бы не подумали на меня».

Леон, как он всегда делал, появился почти театрально. Сними кто на камеру, и вышло бы учебное пособие на тему: «Как зайти в кабинет так, будто весь корпус ждал именно тебя».

Он остановился в дверях, оглядел всех, потом перевёл взгляд на меня.

— Роман Михайлович, вы бы ещё сирену включили. Экстренный сбор, тревога, крыса…, а чё стряслось то?

Несколько его приятелей фыркнули, поддерживая. Леон, естественно, услышал и чуть заметно расправил плечи. Артист районного ДК, блин, дорвавшийся до микрофона.

— Леон, сейчас просто рот закрой и проходи, — отрезал я.

Леону явно захотелось ответить, но я сверлил его тяжёлым взглядом исподлобья. Пацан решил пока не обострять, просто фыркнул на манер своих дружков и прошёл внутрь.

— Я чисто из интереса, — бросил он.

Сел на край стола у стены, будто кабинет уже был его территорией. Я не стал его сгонять, задача сейчас была конкретная, и отвлекаться на мелочи я не хотел.

Глеб пришёл следом, что, в общем-то, учитывая их леоно-глебовскую вражду, было естественно. Если первый хотел показать свою незаменимость, то второй хотел показать, что сам решает, когда появляться. Честно, я больше ставил на то, что Глеб, вышедший из чата, сюда не явится.

С Глебом вошли его дружки. После столовой они держались чуть напряжённо. Выволочка явно оставила на них след.

— Долго шёл, — сказал я.

— Я не на построении, — буркнул Глеб, заходя внутрь. — Захочу — развернусь и прямо сейчас свалю.

— Так тебя никто не держит, — спокойно ответил я.

Глеб ничего не ответил. Встал ближе к окну. Его дружки пристроились рядом, организуя свой маленький штаб при батарее.

Я дождался, пока вошли остальные. Ренат появился последним, запыхавшийся, но довольный тем, что задачу выполнил. Он кивнул мне почти незаметно и встал у стены.

Когда все пацаны оказались внутри, я подошёл к двери и закрыл её на ключ.

Щелчок вышел негромкий, но пацаны услышали и переглянулись. Я вынул ключ из замка и положил его на стол. Специально положил так, чтобы все видели.

— Ну что, казаки-разбойники, — заговорил я. — Нехорошо у нас в коллективе получилось. Среди вас есть человек, который решил, что быть крысой выгоднее, чем быть своим.

Все молча слушали, каждый здесь присутствующий прекрасно понимал, о чём идёт речь. Я прошёл за стол, уселся в кресло.

— Крысы в коллективе не нужны, не только мне, но и вам. Поэтому сейчас будет просто. Кто слил фотографию переписки из чата, признаётся в содеянном, объясняется и идёт к тому, для кого такую подлянку сделал, и извиняется.

Пацаны молчали. На словах всё было действительно просто — признал косяк, извинился и косяк исправил. Однако на деле виноватого не нашлось.

Я выдержал паузу, давая пацанам повариться в собственном соку.

— Ну?

Никто, естественно, не двинулся. Что и требовалось доказать. Здесь стояли два десятка пацанов, у каждого в кармане был телефон, у кого-то в телефоне была правда, а все вместе они изображали невиновность.

— Понятно, — сказал я. — Чудо техники, наверное? Телефон сам сделал скрин, сам отправил… Ладно, не вопрос. Тогда найдём телефон и займёмся его воспитанием.

Пацаны буквально облепили мой стол кругом, и сзади кто-то не выдержал и хмыкнул. Леон скрестил руки на груди и заговорил, не поднимая руки, как любили делать синие у Феди.

— А если никто из этих не делал?

— Тогда вы все сейчас быстро поможете это понять, — я развёл руками.

Глеб тоже подал голос, чтобы не отставать от конкурента:

— И как?

Я взял ключ со стола, повертел его в пальцах и снова положил на место.

— Спокойно, Глеб. Сейчас и до этого дойдём. Сначала дадим человеку последний шанс выйти самому. Если он этим шансом не воспользуется, будем идти другим способом.

Я деловито бросил взгляд на циферблат часов на стене.

— Десять секунд на вторую попытку чистосердечного признания, думаю, хватит, — объявил я. — Время пошло.

Никто, конечно, не двинулся. Но Гундус, ещё тот любитель вставить свои пять копеек, усмехнулся и бросил:

— Пацаны не извиняются.

Во как. Заявление. Я повернулся к нему. Гундус довольно улыбался. Я уверен, не сам до такого бреда дошёл. Где-то понахватался и теперь с важным видом озвучивает как своё мнение.

— Это ты с чего взял?

— А вы чё, Михалыч, «Слово пацана» не смотрели?

Я по понятным причинам ничего подобного не смотрел. Да и, честно говоря, смотреть не собирался. Но вот утверждение у Гундуса было, мягко говоря, спорное.

— Пацаны за свой косяк отвечают, — сказал я. — А те, кто гадит из-за угла и потом стоит красивый, глазами хлопая, не пацан, а мальчик. Ты к каким себя записал?

Гундус растерялся и действительно захлопал глазами.

— Я вообще…

— Тогда вообще помолчи. Пользы будет больше.

Несколько человек хмыкнули. Гундус быстро сдулся и отвёл взгляд. Леон тут же поймал момент и снова влез со своим «сами мы не местные».

— Так, а если никто не делал? — спросил он с усмешкой. — Может, скрин сам пошёл гулять. Вы ж сами, Михалыч, сказали — чудо техники.

— Понятно, — вздохнул я, постучав пальцами по столешнице. — Значит, ищем это чудо техники. Шансом выйти из расклада с минимальными потерями никто не захотел. Телефоны на стол.

Пацанов сразу прорвало, стоило только сказать о том, что я буду проверять телефоны. Возражения посыпались, как из рога изобилия.

— С какой ваще стати-то? Это личное!

— Вы права не имеете! Я ничего не обязан!

— У меня там переписки!

— А если я тупо не хочу?

Некоторые особо ретивые возмущались искренне, часть пацанов просто цеплялась за общий шум. Пара человек даже отшатнулась от моего стола, будто тот мог внезапно втянуть их телефоны, как болото.

Я поднял ладонь, пресекая гомон.

— Кто не хочет — не показывайте.

Шум после этого начал медленно стихать, а пацаны, не поняв, почему я так сказал, снова принялись переглядываться.

— В смысле? — уточнил Глеб. — Это чё, разве не обязаловка?

— Нет, я никого ни к чему не принуждаю. Ещё чего не хватало. Только потом не удивляйся, что если ты не положишь мобильник, все будут смотреть на тебя как на пацана, который отказался снять с себя подозрение.

— Это ещё почему?

— Наверное, потому что нормальным пацанам скрывать нечего? А так… — я пожал плечами. — Выходит, есть что скрывать.

Глеб промолчал, лицо у него где-то заметно вытянулось, видимо, осознал, о чём я говорю. Да судя по тишине в кабинете, осознал не только он. В подростковом же возрасте то, как на тебя смотрят, гораздо важнее, чем в последующей взрослой жизни. Особенно когда свои начинают смотреть искоса.

— То есть вы нас давите? — Гундус постарался оквитаться за поражение.

Я медленно покачал головой.

— Скорее я даю простой способ выйти чистыми, — сказал я. — Кто показывает нужное, выходит из круга подозреваемых. А кто отказывается — остаётся внутри круга. Всё честно.

— Удобная схема, — сказал Глеб.

— Конечно, — подтвердил я. — Всё гениальное — просто, я о том же.

Пацаны опять задумались.

Леон щёлкнул языком.

— А если там реально личное?

— Тогда держи телефон сам и открывай только след по сливу. Остальные ваши секреты можете оставить при себе.

— Вы же психолог, — бросил кто-то.

— Вот поэтому мне ваши тайны и неинтересны. Я уже достаточно настрадался по профессии.

Пацаны снова заулыбались. Главное уже случилось: сопротивление коллектива чуть ослабло. Минуту назад они все кричали про личное, а теперь вот уже пытались понять правила. Оставалось малое — дожать, чем я и занялся.

— Правила проверки слушаем. Телефон держит владелец. Сами открываете нужные разделы и показываете. Я руками никуда не лезу. В переписки с девочками, мамами, папами, котиками, игровыми кланами и тайными обществами любителей тупых мемов не смотрю. Меня интересует только снимок из чата и путь, которым он ушёл наружу.

— А если там такое, что вообще никто видеть не должен? — буркнул Гундус.

— Мне это до лампочки, пока оно не касается крысы в группе.

Пацаны начали краснеть, один слишком быстро убрал телефон поглубже в карман. Я отметил это про себя. Но не стал цепляться. Рано. Сейчас важнее было сделать так, чтобы вся группа сама захотела отделить чистых от мутных.

Леон снова усмехнулся, сдаваться так просто пацан не собирался.

— Красиво рассказываете. А если я вообще не дам? Ну вот не по кайфу мне вам свой телефон давать.

Я перевёл взгляд на него. Леон ждал, что я начну давить именно на него, и уже почти подготовил позу героя сопротивления. У Леона вообще всё было устроено как у дешёвого фейерверка: тронь фитиль — много шума, дыма и детям нравится.

— Тогда останешься под сомнением, — сказал я. — Ты если стесняешься или ещё что, можешь сразу держать курс на выход.

Я показал на дверь.

Леон чуть изменился в лице. Отказ передо мной он пытался продать как независимость. Но отказ перед группой продавался чуть хуже. Особенно после моего намёка про старших.

Пока Леон переваривал мой ответ, я услышал сбоку перешёптывания других пацанов.

— Да покажи уже, если чистый.

— Сам покажи.

— Покажу.

— Ну и я покажу.

И перешёптывания мне понравились. Пацаны сами начали толкать друг друга к тому, чтобы побыстрее выйти из-под подозрения.

А ещё психология была штука тонкая. Отчасти манипулятивная, чем я с охотой воспользовался.

— Так, ну что, молодёжь, это, конечно, здорово, что вы все стоите тут глазками хлопаете, но давайте уже определяйтесь, кто из вас лидер. Ну или я сам начну на вас по очереди пальцем показывать.

Глеб посмотрел на своих ребят. Один из них явно собирался возмутиться, но под взглядом Глеба передумал.

— Пошёл первым, — буркнул Глеб, подталкивая пацана к моему столу.

У Леона мигом блеснули глаза. И он тотчас ответил тем же, толкнул к моему столу Гундуса.

— Давай показывай, — едва слышно прошипел он.

Но и тех, и других опередил Ренат. Красавчик пацан, формально он относился к синим, но быстро у нас в коллективе освоился. Он, кстати, выглядел спокойнее остальных. Телефон он достал сразу, разблокировал и повернул экран ко мне.

Там на экране был наш чат. Потом пацан открыл общий чат, где гулял снимок. После моего кивка открыл галерею.

В принципе, у меня не было насчёт пацана каких-либо сомнений. Я смотрел ровно туда, куда он показывал. Снимков с чужими страхами у него не было. В личку я не заглядывал, хотя сбоку мелькнуло имя какой-то Алисы с тремя сердцами. Ренат мгновенно покраснел и закрыл часть экрана ладонью.

— Я туда и не смотрю, — сказал я. — Сердца твои, страдай сам.

— Всё? — спросил Ренат.

— В корзине что-то есть?

Я смутно представлял, как устроено всё в телефоне. Зато прекрасно помню, что на рабочем столе компьютера имелась корзина, в которую можно было поместить ненужные файлы. Причём поместить временно, потому что файлы оттуда можно было в любой момент восстановить.

Судя по короткому кивку Рената, нечто подобное действительно было и на мобильнике. Он открыл «удалённые» и показал, что ничего там нет.

Потом ещё чуть поковырялся в телефоне и подался вперёд, ближе ко мне. Пацан заговорил тихо, так чтобы никто не услышал.

— Михалыч, надо смотреть, не кидал ли фотку в предложку группы, — поделился он со мной таинством. — Потому что отовсюду файл можно удалить, а оттуда — никак. У меня всё, как видите, чисто.

Подсказка была прямо вовремя, потому что я-то смотрел наугад, точно не понимая, куда именно надо смотреть.

— Чисто. Следующий.

Ренат выдохнул, отошёл к стене и сразу стал другим. Минуту назад он стоял среди подозреваемых, теперь смотрел на остальных уже с позиции человека, который прошёл через неприятное и вышел сухим. В глазах появилась даже некоторая важность. Надо будет потом сбить, а то ещё начнёт зазнаваться.

Вторым-таки подошёл Гундус, первая ласточка от Глеба. Пацан заметно нервничал. Подошёл, разблокировал экран, потом поднял на меня глаза.

— Роман Михайлович, если там что-то откроется…

— Я смотрю только по делу, — перебил я. — Поехали.

Он осторожно открыл чаты, галерею. Гундус нервничал так, что пару раз попадал пальцем не туда, открывал какие-то игровые уведомления, быстро закрывал и шептал:

— Блин… сейчас… сейчас…

Галерея у него была набита фотографиями кроссовок, каким-то котом, который лежал пузом вверх. Ничего по сливу.

— Всё?

— Предложку покажи, — сказал я, мягко улыбнувшись.

Гундус чуть вздрогнул, но предложку открыл. Там ничего не оказалось. Пацан он, конечно, был специфический, но подозрений на его счёт у меня тоже не было.

— Чисто, — заключил я.

Гундус отошёл. После него подошёл Макс, у которого тоже не было никаких следов слива.

Проверка пошла. Неприятная, скрипучая, с красными ушами и сжатыми зубами, но уже понятная. Пацаны видели, что я не лезу туда, куда не обещал. Не читаю личное и не комментирую девочек, глупые мемы, ночные переписки, сохранённые картинки и прочий подростковый музей странностей. Смотрел я только следы скрина.

— Чисто. Следующий.

— Чисто. Дальше.

— Тут тоже пусто. Отойди.

С каждым таким словом комната заметно менялась. Те, кто уже прошёл проверку, стояли уверенно. Но те, кто ещё ждал своего часа, нервничали. Никто уже не хотел тянуть время, желая поскорее отстреляться. Чем дольше человек стоял с непроверенным телефоном в кармане, тем больше взглядов цеплялось к нему.

Один из пацанов подошёл слишком уверенно. Мне это сразу не понравилось и насторожило. Тот, кому нечего скрывать, двигается расслабленно. Этот же двигался подготовленно. Телефон уже был открыт на нужном месте, будто он заранее репетировал. Я помнил, как несколько минут назад именно он быстро водил пальцем по экрану, отворачивая его от соседа. Тогда я промолчал. Сейчас его очередь сама дошла до стола.

— Давай, показывай, — сказал я.

Он уверенно повернул телефон.

— Вот чат. Вот общий. Галерею смотрите, ничего у меня нет и быть не может.

Голос у него был чуть обиженный. Мол, посмотрите на честного человека, которого оскорбили подозрением. Скрина у него не было. Но и сохранённых картинок тоже… Всё стерильно чисто. Вернее, заранее почищено. В удалённых тоже было хоть шаром покати. Но благодаря подсказке Рената я уже понимал, где именно надо смотреть.

Пацан уже начал убирать телефон, когда я его остановил.

— Предложку показывай.

Палец у него замер над экраном.

— Какую, в смысле?

— Обычную. Чата, где снимок переписки всплыл.

Пацан сглотнул.

— Там ничё нет, отвечаю.

— Тогда покажешь быстро и всё.

— Я не знаю, где это.

— Показать? — предложил я.

Пацан промолчал, а затем неохотно всё-таки залез в предложку. И вот тут лицо у него стало каменным.

Скрина переписки там не было.

Зато были какие-то неопубликованные заметки в черновике. Судя по расположению строк — стихи, которые он хотел анонимно в группе опубликовать. Но, судя по тому, что они значились в черновиках, так до сих пор и не решился.

Пара строк мелькнула на экране, это было длинное признание в любви какой-то девчонке. По сути — пустяк, стихи писали поголовно если и не все, то большинство пацанов в этом возрасте. И я понимал, чего пацан так мнётся — это было смертельно для репутации, если стихи всплывут и о них узнают другие пацаны.

Пацан побелел, осознавая — я понял.

— Роман Михайлович… — сказал он почти губами. — Не говорите.

Я взглянул на него.

— Чисто, — сказал я громко. — Следующий.

Пацан смотрел на меня с такой благодарностью, будто я только что его от смерти спас. Потом быстро забрал телефон, отошёл к стене и встал там, опустив голову. Остальные не поняли ничего. Вот и хорошо, я не любитель распространять такие секреты.

Леон, который то и дело переглядывался с Глебом, наконец оттолкнулся от стены и с недовольной рожей подошёл к моему столу.

Разблокировал свой мобильник лицом. Экран поднёс ко мне, но держал сам, как и было сказано.

— Чё там нужно по-быстрому, сами посмотрите, а то я не запоминал, что показывать, — сказал он с лёгким пренебрежением.

— Сам, ручками, — обозначил я.

Он цыкнул, но последовательно открыл чаты, галерею и предложку. В нужных местах было пусто. Леон действительно оказался чистым. Во всяком случае, по этому следу.

Я кивнул.

— Чисто.

Леон забрал телефон, но не ушёл сразу.

— Разочарованы? Бывают в жизни огорчения, да?

— Нет, — я медленно перевёл взгляд с экрана на пацана. — Я в тебе как-то не сомневался.

Леон вздрогнул, как будто подавился своей уже заранее подготовленной репликой.

Леон, задрав подбородок, вернулся к стене. Телефон он показал, значит, правила признал. Так что пусть делает вид, что это он сам так решил. Для подростковой психики это почти как кислородная маска.

Оставался Глеб.

Он не был последним в прямом смысле, ещё пара ребят стояла сбоку, но все уже понимали, что «главный вопрос» сейчас стоял у окна.

Я посмотрел на него.

— Давай.

Глеб выдержал паузу. Хорошо так выдержал. Он достал телефон медленно, разблокировал. Подошёл к столу. Встал рядом, держа экран так, чтобы я видел, а остальные нет. Показал всё. Я смотрел внимательно. Если Глеб и был связан со сливом, этим телефоном он следов не оставил… и вот это уже было лично для меня неожиданно.

Ни у него, ни у его пацанов не было и намёка на следы скрина. В нужных местах было пусто.

— Чисто, — признал я.

Глеб убрал телефон в карман, даже никак это не прокомментировав. Вот она, попытка вернуть высоту. Мол, взрослый полез, подозревал, а я оказался выше.

Он смотрел на меня ещё секунду, потом отошёл от стола. Глеб прошёл через те же правила, что остальные.

— А онлифанс свой показал? — с явной издёвкой резанул Леон.

Глеб повернул к нему голову.

— Повтори.

Я хлопнул ладонью по столу.

— Отставить. Один балаган закрыли, второй не открываем. Так, пацаны, кто остался — подходим.

Осталось всего два пацана. Оба мои, красные — Ярик и Даня. Я видел, как каждый из них считал очередь и примерял на себя чужие взгляды.

Больше всех мне не нравился Ярик. Он стоял сбоку, ближе к подоконнику, и держал телефон двумя руками, почти вдавливая пальцы в чехол. Лицо у него было красное, шея пошла пятнами, а губы он то и дело облизывал. Выглядел он так, будто знал о грядущей катастрофе вселенского масштаба, которая должна была произойти вот-вот.

Я подозвал к себе предпоследнего пацана, быстро проверил мобильник Дани, ничего там не обнаружил и перевёл взгляд на Ярика.

Он всё сильнее вжимался в стену плечом.

Я кивнул на него подбородком.

— Давай, бандит. Твоя очередь.

Внутри я уже понимал, что проверка в таком формате, похоже, не оправдала себя. Найти что-то в телефоне у Ярика я не допускал даже и в мыслях. Поэтому удивился, когда после моих слов он вздрогнул так, будто я ему подзатыльник отвесил.

— Я… я не могу.

Леон сразу оживился. До этого он стоял у стены, изображал скуку вселенского масштаба и периодически смотрел на свой телефон, но теперь услышал запах крови.

— О, — протянул он. — Крыса нашлась.

Ярик снова вздрогнул. Глеб у окна посмотрел на него внимательнее. Другие пацаны тоже начали сверлить глазами Ярика.

Он прижал аппарат к груди.

— Там личное. Я не могу.

Голос у него сделался тонким, похожим на писк. Леон решил добить.

— Конечно, не можешь, — выжал он. — Крысы обычно стесняются.

Я вскинул руку, пресекая его словесный понос. А вот дальше произошло то, что я даже в фантазиях не мог представить.

Ярик резко развернулся к окну, рванул ручку, и створка распахнулась. Кроссовки скребанули по подоконнику, телефон чуть не выпал из руки, но Ярик удержал.

— Стоять! — рявкнул я.

Пацан уже не слышал.

Глава 5

Тело прежнего Ромки тотчас отозвалось неприятной ватой в ногах, но тут выбирать было поздно.

Я успел схватить пацана за ворот толстовки в тот момент, когда он уже наполовину оказался снаружи. Ткань неприятно хрустнула под пальцами. Пацан зашипел, попытался вывернуться. В лицо ударил холодный воздух с улицы. Второй этаж. Не крыша, конечно. Только подростку много не надо: упадёт боком, ударится головой, сломает руку, и дальше весь лагерь будет плясать вокруг протоколов, скорой, родителей и моего «трупа» в административном смысле.

— Назад! — рявкнул я, вцепившись крепче в Ярика.

— Пустите! — почти взвизгнул он. — Пустите меня!

— А ещё чего?

Я держал его за ворот и плечо. Но мышцы тотчас начали забиваться. Пальцы горели. Вот тебе и новое тело, Роман Михайлович. Раньше бы я такого доходягу одной рукой втянул, а второй чай бы размешал. Сейчас же плечо заныло так, будто мне в него вставили ржавый шуруп.

— Глеб! Леон! Сюда!

Глеб среагировал первым. Подлетел без лишних вопросов, ухватил пацана за ремень и край толстовки. Леон на долю секунды застыл, потом хрипло выругался сквозь зубы и тоже подскочил.

— Твою мать, — буркнул он. — Совсем больной?

Он схватил худого за вторую ногу, упёрся ногой в пол. Весом он был куда меньше Глеба, но напора не занимать.

— Втаскиваем? — рыкнул Леон.

Я сжал зубы. Пацан болтался в проёме теперь уже головой вниз, дрожал всем телом и уже сам, кажется, понял, что его геройский побег протух. Но если сейчас просто втянуть его назад, Ярик либо закроется, либо устроит вторую попытку через пять минут. Нужен был рычаг.

— Пока нет, пусть повисит, — сказал я, сжимая и разжимая пальцы.

Леон повернул ко мне голову.

— Вы серьёзно?!

— Абсолютно. Ярик, телефон — на базу.

Глеб молча держал пацана. Ярик почти плакал.

— Там ничё нет! Там правда ничё нет! — вопил он.

— Сюда давай, кому говорю.

— Роман Михайлович… Я не могу…

— Можешь. Ну или пацаны тебя сейчас отпустят, и гудбай, Америка.

Пацан задышал чаще, видимо осознавая, что выпрыгивать из окна и нырять оттуда же рыбкой — разные вещи. Потом медленно протянул руку назад, а вместе с ней телефон. Я перехватил аппарат, нажал на экран, и мне тотчас было предложено ввести пароль.

— Пароль у тебя какой, Ярик?

— Я сам… — было заладил пацан, но быстро сдался. — Две… семь… четыре… один!

Я молча ввёл пароль, и телефон разблокировался. Но вот залезть в него я уже не успел. С улицы раздался женский визг:

— Роман Михайлович! Что вы делаете?!

Я перевёл взгляд на двор. Там стояла Елена Сергеевна. Она подняла голову, впившись в волосы пальцами, и глаза Леночки расширились от ужаса. С её точки зрения картина и правда была богатая: из окна второго этажа свисал Ярик, а Леон и Глеб держали его за ноги. А ещё в кабинете толпа подростков, и я с чужим телефоном в руке.

Я высунулся в окно и приветственно замахал Елене.

— Да вот, проводим с ребятами практическое занятие по выбору жизненной траектории!

— Немедленно отпустите мальчика! — взвизгнула Лена.

Я посмотрел вниз.

— Прямо сейчас?

— Да!

— Ловите?

Елена Сергеевна на секунду замерла. Похоже, педагогическая мысль столкнулась с физикой и получила по лбу учебником.

— Я сейчас к вам поднимусь! — почти прошипела она.

Она резко развернулась и стремглав побежала к входу в корпус. Леон и Глеб тоже прыснули от смеха, а Ярик чуть не полетел в кусты под моим окном.

— Не расслабляться, — сказал я. — Держим крепко.

— Да держим мы, — заверил Леон.

Судя по реакции Ярика на происходящее, его гораздо больше волновала судьба телефона, чем своя собственная.

— Пожалуйста… только не смотрите…

Я открыл нужные разделы и вслух проговорил, чтобы все слышали:

— Смотрю только по сливу.

В чатах я ничего не нашёл. В галерее тоже было пусто. В удалённых тоже ничего, связанного с нашим делом. Я пролистал аккуратно, зашёл в предложку, но и там ничего не обнаружил. Следа слива не было. Похоже, что пацан висел в окне не из-за скрина.

— Чисто по сливу, — подтвердил я.

— Тогда втягиваем? — спросил Глеб.

— Да...

Я запнулся, потому что в этот момент под пальцем мелькнуло уведомление. То ли я ткнул не туда, то ли телефон сам открыл список последних видео. На экране мелькнул мультяшный динозаврик. Зелёный, круглый, с глазами размером с блюдца. Он прыгал по нарисованной полянке и пел что-то бодрое про дружбу и обнимашки.

Я на секунду завис, смотря на эту зелёную мультяшку.

Потом понял.

Вот она, где была зарыта катастрофа мирового масштаба. Детский ролик с динозавриком. Для взрослого — полная ерунда. А вот для подростковой стаи такое видео было как повод закопать человека по шею в собственном стыде.

Леон успел увидеть край экрана.

— Ты из-за Смешариков в окно полез? — презрительно выдавил он.

Леон и Глеб уже затащили пацана обратно в кабинет. Ярик сидел на полу, совершенно разбитый. Понятное дело, что слова Леона услышали остальные. В кабинете начали давиться смехом и пытались разглядеть, что происходит на экране мобильника Ярика. Я резко поднял голову.

— Рты закрыли.

Смех сразу оборвался. Леон прикусил язык. Глеб посмотрел на экран, потом на пацана и молча отвернулся, чтобы не показывать, что улыбается.

Я держал телефон так, чтобы больше никто не видел. Медленно посмотрел на каждого пацана в моём кабинете, которые хоть и перестали ржать, как кони, всё ещё улыбались.

— У каждого здесь свой динозаврик, — продолжил я. — Один пишет стихи, второй хранит в галерее котиков. Я имён не называю, но поржать над Яриком, когда у каждого здесь рыльце в пушку, — идея так себе. К тому же, кто не в курсе, у Ярика есть младший брат и он это видео малому показывал, да, Ярик?

Я, конечно, понятия не имел, есть ли у пацана братья или сёстры, но для собравшегося в кабинете коллектива объяснение было отличное. И великолепно объясняло появление на экране его мобильного детского динозавра.

Возражений не последовало. Пацаны вспомнили, что я уже видел в телефонах каждого достаточно, чтобы устроить каждому маленький персональный конец света. Но я не устроил и не позволил устраивать подростковый армагедон другим.

Я выключил мобильник и вернул телефон Ярику.

— Чисто. И запомни, пацан: прыгать в окно из-за динозавра — это затея так себе.

Я хлопнул его по плечу, приводя в чувства. Ярик забрал телефон и прижал его к себе. В себя пацан ещё не пришёл, но в его глазах мелькнула благодарность.

Окно осталось распахнутым, холодный воздух шёл в кабинет и трепал занавеску.

Я только успел закрыть створку наполовину, когда в коридоре послышались быстрые шаги. В дверь затарабанили. Я кивнул одному из пацанов — открывай.

Дверь распахнулась, и Елена Сергеевна влетела в кабинет так, что пацаны у двери шарахнулись в стороны. Она была разгорячённая, злая и напуганная одновременно. Леночка увидела открытое окно, Ярика, сидевшего на полу, и просверлила меня глазами, буквально меча искрами в стороны.

— Что здесь происходит?! — заверещала она как угорелая.

Я спокойно закрыл окно до конца. Провернул ручку и одёрнул занавеску.

— Так я же вам ещё тогда сказал — методическое занятие проводим.

Елену Сергеевну ответ явно не устроил.

— Какое ещё занятие?!

— Телесно-ориентированная практика, — объяснил я с таким видом, будто говорил о сущем пустяке. — Китайская медитация с элементами йоги.

Леночка не сдавалась.

— Ярослав висел из окна вниз головой!

— А вы про это… Ну да, висел — это было упражнение на доверие к группе.

— Роман Михайлович!

— Да, методика требует доработки...

Елена Сергеевна не стала дослушивать и резко повернулась к Ярику.

— Это правда?

Пацан сидел на полу, всё ещё красный и перепуганный, стискивая телефон. Ярик прекрасно понимал: я мог позволить всем поржать над его увлечением и тем самым сделать из него вечную шутку. Но я не сделал.

Пацан медленно кивнул.

— Да… Мы это… практиковали, — подтвердил он.

Леон рядом едва не подавился. Глеб посмотрел на Ярика чуточку иначе. До этой секунды тот был для него нервным слабаком. Теперь этот «слабак» прикрыл нас, хотя мог этого и не делать.

Елена Сергеевна дышала шумно, раздувая ноздри. Естественно, что ни в какие практики и методики она не поверила.

— Вы хотите сказать, что это была йога?

— Очень продвинутая, — подтвердил я. — Подходит не всем.

— Это не смешно, Роман Михайлович.

— Я тоже так сказал, когда он полез наружу, — улыбнулся я.

Синеглазка подошла ко мне вплотную, всё так же смешно раздувая ноздри. Всё, шутки закончились по её внутреннему регламенту. Сейчас должен был начаться официальный разнос, с пунктами, подпунктами, приложениями и прочей лабудой.

— Вы заперли детей в кабинете!

— Я собрал группу на внутренний разбор.

— У вас ребёнок висел из окна!

— Он пытался выйти кратчайшим маршрутом. Я предложил остаться в здании.

— Вы понимаете, что это нарушение всего, чего только можно?

— Понимаю. Но Ярик сейчас внутри, окно закрыто, а мы с вами разговариваем, а не вызываем скорую.

Елена Сергеевна замотала головой, изо всех сил стараясь подобрать слова, способные конструктивно выразить её возмущение.

— Вы вообще понимаете, как это выглядит? Роман Михайлович, вы сейчас будете объяснять мне всё подробно. Не переводите разговор в шутку.

Елена Сергеевна снова замотала головой и посмотрела на Ярика у стены.

— Ты как?

Он коротко подёргал плечами.

— Нормуль.

— Точно?

— Да...

Голос у Ярика был слабый, зато уже не срывался, но жаловаться он не собирался, хотя Леночке страсть как хотелось обратного. Елена Сергеевна снова повернулась ко мне.

— Я всё равно считаю это недопустимым.

— Запишите. Потом обсудим.

Она уже собиралась ответить. Я видел, как у неё поднимается рука, будто она сейчас начнёт считать мои нарушения по пальцам. И, честно говоря, список у неё мог получиться солидный. Запертая дверь, подростки, телефоны, окно, моя физиономия.

Но дверь в кабинет снова открылась. Даже так — распахнулась, едва не слетев с петель.

В кабинет почти влетела Танечка. Запыхавшаяся, глаза по пять копеек, лицо белое, как мел. Она остановилась у порога, схватилась рукой за косяк, будто бежала через весь корпус.

— Роман Михайлович! Срочно!

Елена Сергеевна резко повернулась ко мне.

— Мы ещё не закончили.

Я уже смотрел на Танечку. Тут было не обычное «дети опять что-то сделали». У неё на лице стояла настоящая беда. Такая, при которой люди сразу же забывают про должности, регламенты и прочие красивости, к делу имеющие лишь опосредованное отношение.

— Что случилось?

— Увидите!

Скрин, окно, «йога», Елена Сергеевна — всё ушло на второй план. Я бросил взгляд на Елену Сергеевну.

— Нашу занимательную дискуссию про окна, йогу и воспитание продолжим позже. Пойдёмте, — сказал я уже Татьяне.

Я вышел первым, но не знал, куда идти и что такого случилось, поэтому пропустил Таню вперёд. Уже в коридоре мы почти перешли на бег — я услышал шум у бокового коридора. Голоса доносились злые, весёлые, всё такие подростково-поганые. Танечка бежала впереди. Елена Сергеевна, которая, естественно, прилипла к нам, как банный лист, двигалась следом.

Мы свернули за угол, и я увидел… рыжего.

Его прижали к стене возле лестницы трое синих. Один держал пацана за плечо, пальцы вдавились в ткань футболки. Второй тыкал ему пальцем в грудь, подталкивая назад после каждого слова. Третий пытался вытащить телефон из его руки, а рыжий держал аппарат прижатым к животу, не собираясь отдавать.

Губа у него была разбита. Или он сам прикусил её, когда его дёрнули. У скулы краснела ссадина. Лицо было бледное, глаза мокрые, а дыхание рваное. Пацан пытался говорить, но слова ломались у него прямо во рту.

— Я н-н-не… я н-н-не…

Один из обидчиков дёрнул Добрыню за плечо сильнее.

— Телефон давай. Я хочу посмотреть ваш сраный чат!

Добрыня затряс головой. Чем сильнее он мотал, тем хуже выходило у пацана с речью. Он хотел сказать, что не отдаст телефон. Но из него вываливались только обрывки звуков, а эти трое уже смеялись, потому что нашли кнопку и давили на неё с удовольствием.

Я вошёл в коридор первым. Танечка остановилась чуть сзади, руками вцепилась в край своей кофты. Елена Сергеевна открыла рот, но я поднял ладонь, даже не глядя на неё.

— От пацана отошли.

Синие обернулись. Тот, что держал Добрыню за плечо, ухмыльнулся первым. Рожа у него была знакомая — это был один из Фединых уверенных мальчиков, которые вчера ещё, наверное, рассуждали про личные границы, а сегодня с радостью проверяли чужие карманы.

— О, Роман Михайлович, — протянул он. — Давно вам поджопник не отвешивали?

За его спиной двое коротко и зло засмеялись. Добрыня попытался воспользоваться моментом и отодвинуться, но рука на плече удержала его на месте. Пальцы синего сжались крепче. Это мне не понравилось.

Я сделал шаг ближе. Тело тут же напомнило, что я теперь не тот человек, который мог в девяностые зайти в троих так, чтобы разговор закончился ещё до того, как начался. Сейчас у меня были узкие плечи, смешной вес, да и дыхание после беготни уже сбилось. Если сейчас полезу в драку один против троих, результат может получиться совсем не кинематографический. Один удачный удар по моей худой тушке — и психолог ляжет красиво. Вот только польза от такой красоты будет крайне сомнительная.

Но отступать тоже было нельзя. Добрыня смотрел на меня так, будто я был последним шансом.

— Ты сначала руку от него убери, — сказал я. — Потом обсудим твою любовь к физическому воспитанию.

Синий лишь усмехнулся шире. Руку он всё-таки не убрал.

— А если нет?

Момент стал тонким. Прямо вот этот самый противный миг, когда все уже поняли, куда катится сцена, но никто ещё не сделал последнего движения. Танечка шумно втянула воздух. Елена Сергеевна шагнула сбоку и было собиралась включиться, но я снова чуть поднял ладонь. Её вмешательство сейчас превратило бы всё в административный крик. А крик этим троим только добавил бы наглости.

Я вздохнул, мысленно уже засучивая рукава.

— Так чё, Михалыч, ещё тебя разок поджопником накормить? — дерзко спросил синий.

Он даже чуть качнул Добрыню к стене, нагло показывая, кто тут сейчас держит ситуацию. Я выдохнул и двинулся на синего, когда вдруг за моей спиной раздались шаги.

Сначала быстрые, тяжёлые. Глеб.

Он вышел из-за поворота и сразу оценил картину: Добрыня у стены, синий держит его за плечо, я перед ними, Танечка сзади, а бедняжка Елена Сергеевна на грани педагогического взрыва. Глеб не стал спрашивать, что случилось. Просто подошёл ближе, взгляд у него стал холодный.

Следом появился Леон, причём без своей обычной улыбки на пол-лица. За ним вытянулись ещё несколько пацанов из моих. Даня, Ренат, Игорь, пара ребят, которые минуту назад стояли в моём кабинете. Сейчас они вышли в коридор и встали нестройно, неровно, но уже вместе.

Синий с рукой на плече Заики это тоже понял.

Глеб посмотрел прямо на его пальцы.

— Я тебе сейчас поджопник дам, — процедил он.

Леон встал чуть сбоку и добавил:

— И я добавлю. Для закрепления материала.

Синие сразу изменились. Ещё секунду назад перед ними был худой психолог с сомнительной репутацией, две безопасные тётки и мальчишка, которого удобно передразнивать. Теперь за мной стояли мои пацаны. Куча злых подростков.

Один из синих попытался сохранить лицо.

— Вы чего, за него вписались?

Разговаривать никто не стал.

— Руку убрал, — повторил Глеб.

Синий медленно отпустил плечо Добрыни. Делал он это, конечно, с таким видом, будто сам решил закончить, но пальцы всё-таки разжались. Добрыня сразу отступил к стене, прижал телефон к груди и начал дышать чаще. Второй синий убрал руку от его груди. Третий сделал шаг назад, оценивая расстояние до лестницы.

Елена Сергеевна наконец обрела голос.

— Что здесь происходит? — взвизгнула она.

Синие посмотрели на неё, но отвечать не захотели. Видимо, версия про внезапный тренинг взаимного уважения даже им казалась слабоватой.

Я подошёл к Добрыне ближе, смерил взглядом.

— Я-я-я…

— Дыши спокойно. Сейчас ничего не объясняешь.

Пацан судорожно кивнул, но всё-таки попытался.

— Я н-н…

— Потом.

Я перевёл взгляд на троицу синих.

— Сдрыснули отсюда, пока ходят пароходы.

Синий, тот самый говорливый, было хотел сплюнуть в сторону, но тормознул, потому что реально не плевать при Елене Сергеевне у него ума всё-таки хватило.

Синие начали отходить. Делали это медленно, бросая злые взгляды, будто ещё оставляли за собой право вернуться с продолжением. Но драться здесь они уже не хотели. На глазах у взрослых, при Танечке и Елене Сергеевне, против самих пацанов, которые внезапно собрались, их смелость начала скукоживаться.

Когда они свернули за угол, несколько секунд висела тишина. Добрыня весь бледный стоял у стены с разбитой губой, ссадиной на лице и с телефоном в руках. Танечка уже тянулась к нему, но боялась спугнуть. Елена Сергеевна явно переваривала происходящее, застыла на месте, что, кстати, было совсем для неё не характерно.

Я повернулся к Глебу и Леону.

— Не ожидал.

Глеб сразу сделал лицо скучающего аристократа, которому только что приписали благотворительность.

— Не обольщайтесь. У нас свои тёрки, которые вас не касаются.

Леон сунул руки в карманы.

— И вообще, мы не за вас. Мы против них. Разницу чувствуете?

Я кивнул.

— Чувствую. Но звучит всё равно трогательно.

Леон надменно фыркнул.

— Только не расплачьтесь.

— Поздно. Внутри уже рыдаю, — я подмигнул пацану.

Я видел, что и Леон, и Глеб оба сделали шаг, но когда всё улеглось, тут же словами откатились назад. Нормально. Если бы Леон с Глебом сейчас начали клясться в верности, я бы сам испугался и проверил, не подменили ли мне пацанов по дороге.

— Я вас услышал, пацаны. Расходимся. Спасибо, что подключились. А пока Елена Сергеевна проводит вас до кампуса, да, Елена Сергеевна? — я покосился на синеглазку.

— А… да, пойдёмте, ребята, — Леночка наконец вышла из ступора.

Я прекрасно понимал, в каком затруднительном положении она только что оказалась. Конфликт случился, причём он был с применением насилия, что в лагере категорически осуждалось. И произошло всё на глазах Леночки, а значит, от этого нельзя было отвертеться. Поэтому моё предложение покинуть поле боя она приняла положительно. На секунду мне даже показалось, что синеглазка была мне за это благодарна. За возможность уйти сейчас и всё хорошенько обмозговать.

Пацаны вместе с Еленой Сергеевной пошли в кампус, то и дело бросая взгляды на Добрыню. Как только они ушли и мы остались втроём, Танечка наконец подошла к Добрыне и осторожно наклонилась.

— Дай посмотреть губу.

Пацан попытался ответить, но только застрял на первом звуке.

— Я… я… я…

Я поднял ладонь.

— Не надо пока ничего говорить. Просто покажи, что с тобой.

Пацан послушно повернул лицо. Танечка побледнела сильнее, заметив ссадину помимо крови на губе. А у меня мелькнула запоздалая мысль — я спохватился, выглянул за угол коридора и подозвал к себе Леона и Глеба. Когда они подошли, дал пояснения, скажем так, на ближайшую перспективу.

— Носа из своих комнат не высовываем, пацаны, пока я не скажу обратного. Кто сейчас побежит мстить, тот у меня будет мстить шваброй коридору до ужина.

Леон хмыкнул, подтверждая, что предупреждение было выдано не зря.

— А если очень хочется?

— Перехочется.

Глеб чуть нахмурился.

— Роман Михайлыч, то есть они вот так поступили, а мы будем просто хавать, сложив ручки? — как-то даже обиженно спросил он, как будто я у него леденец забрал.

— Нет, — отрезал я. — Мы этого так не оставим, но и лезть на рожон смысла нет. Ответ будет, если готовы участвовать, — я дам вам знать первыми.

Разумеется, ни о каком союзе или вдруг вспыхнувшей между пацанами дружбе речи не шло. Да и не могло идти по определению. Дай такую возможность, и они бы с превеликим удовольствием занялись откручиванием бошек друг другу прямо здесь и сейчас. Оба стояли здесь лишь потому, что каждый счёл выпад синих на Добрыню личным оскорблением. Не уверен, что логика здесь была такая — враг моего врага мой друг. Но вот на своих «вассалов» Леон и Глеб хотели произвести впечатление. Отнюдь не в союзе друг с другом, скорее каждый по-своему. Моей же задачей было направить их агрессию в конструктив. А как это сделать — ещё подумаю, есть у меня парочка вариантов, при которых пацаны смогли бы примерить на себя роль народных мстителей.

Леон и Глеб переглянулись.

— Ясно, — буркнул один.

— Понятно, — бросил второй.

Не уверен, что им было ясно и понятно на самом деле, но хотелось верить, что пацаны всё-таки дождутся моих следующих распоряжений.

Оба, чуть опустив головы на грудь, развернулись и пошли по коридору догонять остальных. Я же вернулся к Танечке, которая возилась возле Добрыни. Самая хреновая новость из всего произошедшего заключалась в том, что пацан начал снова сильно заикаться. Я помнил, как с утра он говорил уже практически без запинки. А теперь без заикания не мог выговорить и слово.

Глава 6

Добрыня стоял у стены и всё так же прижимал телефон к животу. Он будто бы боялся, что синие вернутся и снова попробуют забрать у него телефон. Кстати, вполне может быть. Отнюдь не уверен, что начальница смогла бы стать для них сдерживающим фактором.

Эти трое негодяев, вдохновившись тем, какой эффект произвёл разлетевшийся по чатам скрин, решили повторить свой триумф. И выбрали для этого одного из самых слабых моих пацанов. Хотели забрать у него телефон и вывалить всю нашу переписку в общий доступ. Я только сейчас понял, что Добрыни не было на собрании, которое я устраивал у себя в кабинете. Вот же подлецы, воспользовались тем, что никого из моих пацанов в корпусе нет…

Добрыня, прижимаясь к стене, трясся крупной дрожью. Запугали его конкретно. Для Леночки, как, впрочем, и для Тани, презентация была эффектной демонстрацией того, что, насколько бы ни был крут твой папа, это тебя не спасёт от таких отморозков, как эти трое. Даже если папа закроет тебя в золотой клетке, в жизни всё равно рано или поздно наступит такой момент, когда ты останешься один на один с реальностью. И вот тогда эта реальность укусит тебя так, что никакие деньги твоего папы не помогут.

Хотелось верить, что обе сотрудницы сделают выводы из этой ситуации. А потом, возможно, мы поговорим и они перестанут задавать свои глупые вопросы про методы моего воспитания подростков. Мир — сложная штука и уж точно не имеет ничего общего с миром розовых очков, единорогов или с поющим о любви и дружбе динозавриком, как у Ярика в телефоне.

Добрыня никак не мог успокоиться. Глаза у него бегали от меня к Танечке и обратно, а дыхание было такое частое, будто он только что вынырнул из-под воды.

— Я н-н-не… я н-н-ничего…

Он пытался хоть как-то объясниться, но не получалось ни черта. Танечка изо всех сил старалась его успокоить, поглаживая по плечу. Похоже, сама ещё не понимала, что делать дальше.

— Добрынь, дай посмотрю, — сказала она. — Я только губу и щёку. Резко трогать не буду.

Он покачал головой.

— Н-н-не надо… я с-с-сам…

Танечка бросила на меня короткий растерянный взгляд, ища поддержки. Она всё-таки повернула его лицо к свету, осмотрела губу, потом скулу.

— Губа разбита, скула содрана. Надо бы обработать.

— Давай сначала его в кабинет заведём, — я кивнул на ближайшую дверь.

— Там закрыто. Ключи надо брать…

— Ясно, тогда веди его тогда ко мне, я кабинет не закрывал.

Таня покивала, соглашаясь.

— Аптечка только нужна, Роман Михалыч…

— Где?

— В служебной комнате. Там серый шкаф. Обычно на верхней полке лежит.

Добрыня снова напрягся, взгляд метнулся в сторону коридора.

— Не туда… я н-н-не…

— Туда и не идёшь, — сказал я. — Ты сейчас с Таней идёшь в мой кабинет.

Пацан прижал телефон сильнее.

— Они х-х-хотели…

— Хотели, — сказал я. — Но не получили. Счёт один-ноль. Пока мы ведём, но матч нервный.

Танечка мягко взяла его под локоть. Почти не держала, скорее обозначила направление, куда идти. Добрыня послушно пошёл за ней. Шёл боком, всё ещё посматривая в коридор, будто оттуда могли снова вылететь синие, Федя с указкой и весь педагогический совет верхом на Битриксе. Я же пошёл за аптечкой.

Служебная комната была пустая каморка, в которой обычно сидела охрана. Вот тоже, кстати, вопрос, подкупающий своей новизной. В теории лагерь хорошо охранялся, охрана, конечно, была не военизированная, но крепких здоровых лбов хватало. Так вот вопрос: куда делись все эти красавцы, как ветром сдуло? Вот и в служебной комнате охранника не было. Поэтому распоряжаться аптечкой пришлось самому.

Я огляделся. Швабра у стены, коробки с папками, пластиковые стаканчики, какие-то потрёпанные журналы, и вот оно — серый металлический шкаф в углу.

Я подошёл к нему, дёрнул дверцу.

И мои брови тотчас поползли вверх.

Внутри сидел охранник.

Большой мужик в форме, с бейджем на груди. Он поджал колени между коробками и свёрнутым пледом. На меня посмотрел с укором, будто это я без стука ворвался к нему в служебную комнату. Потом приложил палец к губам.

— Тс-с…

Я несколько секунд молчал. В голове честно искал приличную версию происходящего. Не нашёл. Лагерь «Форпост», элитное воспитание, дети богатых родителей, синие бьют Добрыню у лестницы, а охрана благополучно осваивает формат складного хранения.

Ну-у… прямо система безопасности двадцать первого века: нажал на тревожную кнопку — из шкафа кто-то шепчет «тише».

— Ты что здесь делаешь, чудо? — спросил я.

— Ситуацию контролирую, — прошептал охранник.

— Из шкафа?

Он замялся, явно пытаясь сочинить что-то на ходу.

— Так спокойнее, — выдал этот здоровый лоб после паузы.

Он покраснел, нехотя вылез из шкафа. А я взял с верхней полки шкафа аптечку, которая действительно лежала там, как Танечка и сказала.

— Роман Михайлович, вы не понимаете. Дети сейчас такие… у одного отец юрист, у второго владелец сети, третий фамилию назвал, я даже связываться не стал… Я не прятался, просто…

— Скрытое наблюдение проводил? — помог я мужику, который никак не мог подобрать слова.

— Ага… Там уже спокойно?

— Ну как видишь, аптечка одному из пацанов понадобилась.

— Вы никому?.. — начал он.

— Если начнёшь работать — подумаю. Самому-то не стрёмно от малолеток по шкафам прятаться?

Он ничего не ответил, только виновато опустил голову на грудь. Понабирают же, блин, по объявлению.

Я вышел с аптечкой из служебной комнаты. На ходу подумал, что лагерь у нас, конечно, мощный. Дети дерутся, психолог ловит подростков, выпадающих из окна, а охрана прячется среди инвентаря. Но, помня о желании директора спрятать меня от Николая Ивановича под пледом или сделать предметом декора, удивляться тут было нечем.

В кабинете Танечка уже усадила Добрыню на стул. Телефон лежал рядом на моём рабочем столе экраном вниз. Добрыня положил руки на колени, пальцы у него были сцеплены так крепко, что костяшки побелели. Он смотрел на дверь и вздрагивал от каждого звука в коридоре.

Я поставил аптечку на стол.

— Держи, бандит.

Рассказывать Танечке о моей встрече с охранником я не стал. Танечка замерла с ватным диском в руке, который уже успела найти где-то в моих закромах. Она быстро открыла аптечку, нашла какой-то пузырёк, ливанула из него на ватный диск.

— Смотри на меня. Сейчас будет щипать.

Добрыня кивнул.

Танечка аккуратно промокнула смоченным ватным диском ссадину у скулы. Добрыня зажмурился, пальцы на коленях сжались ещё крепче. Я видел, как он изо всех сил старается не отдёрнуться.

— Больно? — спросила Танечка.

Добрыня открыл рот.

— Я… я… я п-п…

Слово снова сломалось. Он покраснел, попытался снова, но застрял в слогах ещё сильнее. Губы у пацана дрогнули, взгляд ушёл вниз, а на щеках вспыхнул румянец стыда. Естественно, здесь было задето подростковое самолюбие, пацан не хотел выглядеть слабым и ещё больше не хотел, чтобы его слабость видела симпатичная Таня.

Танечка после очередной попытки Добрыни что-то сказать побледнела так резко, что я понял: губа и ссадина для неё сейчас уже не главное. Она попросила Добрыню поддержать у ссадины ватный диск, а сама подошла ко мне.

— Всё, — шёпотом выдохнула она. — Мне, кажется, конец.

— Ссадина не такая страшная.

— Да не ссадина, Роман Михайлович. Его речь.

Добрыня снова попытался что-то сказать:

— Я н-н-не…

Звук в очередной раз застрял. Танечка прикрыла глаза на секунду, я видел, что она нервничает. Добрыня это чувствовал, конечно.

— Утром он так не говорил, — сказала Танечка. — Он утром почти чисто отвечал. Мы с ним хорошо работали. А сейчас всё откатилось… причём стало ещё хуже, чем в самый первый день, когда он приехал. Я не знаю, что делать, Роман Михайлович… это… это… КАТАСТРОФА!

Я ничего не ответил, подошёл ближе к Добрыне и сел на край стола.

— Добрыня, посмотри на меня.

Он поднял глаза не сразу.

— Негодяи ушли. Телефон у тебя. Таня обработала ссадину. Я рядом. Дверь ты видишь, и если кто-то зайдёт, сначала увижу я. Понял?

Он медленно кивнул.

— Поэтому выдыхай и успокаивайся. Сейчас успокоишься, снова начнёшь нормально говорить.

Добрыня начал кусать губу. Конечно, пацану хотелось верить в то, что я говорю. Но Танечка выросла рядом со мной и горячо зашептала:

— Вы понимаете, что это не просто испуг? У него спазм пошёл. Он сейчас каждую попытку говорить будет связывать с нападением.

— Понимаю.

— Нет, — резко сказала она и тут же осеклась, потому что Добрыня вздрогнул. Она понизила голос. — Простите. Просто… сегодня должна приехать его мать. Проверить результат. Я ведь уже отписалась ей, что терапия дала значительные улучшения… не знаю, что теперь делать!

Добрыня, хоть Таня и говорила шёпотом, всё слышал и при слове «мать» сразу напрягся.

— Прямо комиссия семейного надзора, — сказал я.

Танечка мрачно усмехнулась.

— Хуже, Роман Михайлович. Мать у него такая, что комиссия после неё сама попросит валерьянку.

Она снова подошла к аптечке, достала пластырь, наклеила возле ссадины, потом аккуратно промокнула губу. Добрыня сидел тихо, но слышал каждое слово. Я видел, как он теребит край футболки. Быстро-быстро, почти незаметно. Он уже решил, что подвёл Танечку. Подвёл меня. Подвёл мать, которая ещё даже не вошла. У таких детей виноватость срабатывает раньше логики.

— Если она увидит его таким, меня просто сотрут, — шепнула Танечка. — Скажут, что я довела ребёнка, сорвала коррекцию и допустила травлю. И будут правы частично, потому что это произошло на моей смене.

Добрыня сжал футболку сильнее. Взгляд упал в пол. Он «уменьшался» прямо на глазах. Танечка, сама того не желая, заставляла пацана чувствовать свою вину: тебя ударили, ты сорвался, теперь из-за тебя ещё взрослого накажут.

Я оборвал её:

— Татьяна, не так страшен чёрт, как его малюют. Добрыня пацан боевой, вон телефон у него негодяи так и не забрали, а значит, и со всем остальным тоже справится, — подбодрил я паренька, чтобы тот совсем не раскис.

Танечка посмотрела на Добрыню и, кажется, только сейчас увидела просто мальчишку, который сидел перед ней с разбитой губой и пытался не стать причиной ещё одной беды.

Танечка медленно выдохнула. Отложила использованный ватный диск, закрыла перекись, поправила пластырь.

— Добрыня, — сказала она другим голосом. — Посмотри на меня.

Он поднял глаза.

— Всё. Я рядом. Мы сейчас никого не хороним, ясно? Просто обработали губу. Сейчас дыши, успокаиваешься — всё худшее позади.

Он отрывисто кивнул. Сказать не смог, но пальцы на футболке разжались.

Танечка села напротив Добрыни. Я видел, как она буквально собирает себя обратно по кускам. Паника ещё не отступила, но наружу Таня уже транслировала специалиста. Правильно делает. Если взрослый рядом с испуганным пацаном сам трясётся, как осиновый лист, то пацан получает подтверждение, что всё плохо и спасения нет.

Танечка наклонилась чуть вперёд.

— Добрыня, смотри на меня. Только на меня. Мы с тобой это уже делали утром.

Он поднял глаза. Взгляд держался секунду, потом пытался уползти в сторону.

— Сюда, — мягко повторила она. — Вот так. Дыши. Вдох медленно. И так же медленно выдох. Ещё раз. Вдох. Выдох. Хорошо. Теперь скажи своё имя.

Добрыня втянул воздух.

— До-до-до…

Он застрял на первом же звуке. Лицо начало по новой краснеть, а глаза стали влажными.

— Хорошо. Не торопись, — вмешалась Таня. — Давай сначала.

Пацан послушно вдохнул, но вдох вышел рваным. Пальцы вцепились в футболку, губы раскрылись.

— До-до…

И снова упёрся в стену. Добрыня опустил взгляд на пол и будто съёжился внутри, хотя сидел на том же месте.

Танечка чуть повернула голову ко мне и прошептала:

— У него так бывает, когда пугается.

— Вижу, — ответил я.

Она услышала, что я не спорю, и снова повернулась к пацану.

— Тогда сменим фразу. Имя пока оставим. Скажи: «я здесь». Помнишь? Мы так уже с тобой делали.

Пацан, может быть, и помнил, вот только на этот раз не получалось ни черта.

— Стоп, — выдохнул я, прекращая эти бессмысленные потуги.

Танечка раздражённо посмотрела на меня. Она не хотела сдаваться, и в обычной ситуации это было бы достоинством.

— Что стоп?

— Этот способ отправляем в музей педагогических надежд.

— Роман Михайлович, это нормальный способ.

— Был нормальный. До того, как малого прижали к стене.

Таня даже набрала воздух для ответа. Видимо, собиралась объяснить мне про дыхание, темп и коррекцию. Но всё же сначала посмотрела на Добрыню. Он сидел с закрытым ртом и всё так же смотрел в стол. После каждой её попытки ему становилось хуже. Это требовалось признать. И Танечка увидела это сама, поэтому возражение всё-таки осталось при ней.

— Вы что предлагаете? — спросила она.

— Сначала неплохо бы понять, сколько у нас времени. Когда приезжает мать?

Танечка вздрогнула, будто я произнёс какое-то запретное слово. Взяла телефон, разблокировала экран, быстро открыла сообщение. Лицо у неё стало ещё бледнее.

— Уже подъезжает. Мне написали с ресепшена… Господи, Рома, с ней ещё и тётя Добрыни будет. Она часто приезжает вместе с ней. Такая… — Танечка поискала слово, поморщилась. — Очень заметная женщина.

Я задумался, прикидывая, что можно в данной ситуации сделать.

— Иди встречай, — сказал я.

— Что?

— Иди встречай мать и тётю.

Она смотрела на меня так, будто я предложил ей зайти в вольер к тигрице.

— А вы?

— Я с ним поговорю. Приведёшь этих барышень сюда.

Я взял со стола пустую кружку, осмотрел её, поставил обратно. В кабинете стояли чайник, графин с водой, несколько салфеток, аптечка, телефон Добрыни… мда, ассортимент, конечно, небольшой, но работаем с тем, что есть.

Времени на спор у Танечки просто не было. Она наклонилась к Добрыне и заговорила мягче:

— Я сейчас вернусь. Ты посиди с Романом Михайловичем. Слушай его, хорошо?

Добрыня кивнул, подтверждая, что услышал.

— Всё, я скоро.

Таня вышла из кабинета. Дверь закрылась, и я перевёл взгляд на Добрыню. Он сидел напряжённо, как перед наказанием. Теперь рядом не было Танечки, и вся его тревога повернулась ко мне. Он явно ждал, что я сейчас начну его ругать, спрашивать, требовать, давить или тащить его к матери за шкирку. В его мире взрослые, похоже, часто хотели от него правильного результата быстрее, чем он успевал вдохнуть.

Что делать с пацаном, который испугался настолько, что снова начал заикаться? Да вот чёртово знает, честно говоря. Но мысли определённые были.

Я убрал со стола лишнее. Закрыл аптечку, отодвинул использованные салфетки и подвинул стул ближе к пацану.

— Смотри сюда, — сказал я.

Добрыня поднял глаза.

— Я н-н…

— Молчи пока.

Я опёрся ладонями о стол.

— Тебя сейчас зажали. Синие надавили, Таня испугалась, мать едет. Ты внутри себя уже решил, что сейчас всех подведёшь.

Он опустил взгляд.

— Я… я…

— Я сказал, молчи.

Он послушно закрыл рот. Даже это у него вышло виновато.

Я прошёлся по кабинету от стола до окна и обратно. Ситуация была дрянная, но понятная. Безусловно, вылечить заикание пацана и победить за десять минут то, с чем Танечка работала весь заезд, у меня бы не получилось при любом раскладе. Однако выдернуть Добрыню из зажатого состояния на короткий срок…

Танечкины мягкие попытки сейчас только закрепляли провал. Он слышал просьбу сказать имя, пытался, ломался, стыдился, сжимался и проваливался в своё заикание ещё глубже. Просить его, уговаривать — сейчас всё это было в пустоту.

Оставалась старая грубая логика. Клин вышибают клином. Испуг сбил — испугом же можно выбить. Только делать это надо с умом, иначе выйдет не метод, а дурь с последствиями. Дури же с последствиями у нас сегодня уже хватало, да ещё и в ассортименте. Добавлять свою партию не хотелось.

Я подошёл к столу и резко хлопнул ладонью по поверхности.

— Имя!

Добрыня вздрогнул всем телом. Стул под ним чуть скрипнул. Глаза расширились.

— М-м-м…

Слово не вышло. Слабый испуг сверху лёг на старый страх.

Добрыня прошептал:

— Я н-н-не м-м…

— Вижу. Не объясняй.

Я отошёл, взял стул за спинку и резко протащил ножками по полу. Звук вышел мерзкий, острый, как скрежет вилкой по тарелке. Добрыня снова вздрогнул, моргнул, прижал руки к себе.

— Скажи: стой.

— С-с-с…

И опять провал. Пацан честно пытался, но рот открывался, тело зажималось, а стыд снова тянул его вниз.

Я поставил стул обратно. Время таяло, и следовало что-то придумывать, что-то более категоричное, чем скрип стула и хлопок ладонью по столешнице.

Я встал, подошёл к чайнику и включил его. Спираль внутри загудела, вода начала шуметь. Добрыня сразу посмотрел туда.

Отлично. Внимание переключилось.

На одной из полок я видел упаковку каких-то печений. Пакетики с чаем у меня тоже были. Я как ни в чём не бывало достал печенье, две кружки и пакетики с чаем. Сложил это всё на стол.

— Не будем же мы с тобой мамку и тётю с пустыми руками встречать? — пояснил я пацану.

Тот покивал, показывая, что согласен.

— Вот и я про то же…

Чайник вскипел. Я видел, как Добрыня вздрогнул, когда чайник щёлкнул. Вверх заструился пар. Я снял чайник. Налил в одну кружку немного горячего чая для вида. Пар поднялся тонкой струйкой, Добрыня это заметил. Вторую кружку я поставил ближе к себе и налил туда воду из графина. Обычную, комнатной температуры. Сделал это спокойно, перекрывая движение корпусом, чтобы он видел общую суету с кружками, пар, чайник, мои руки, но при этом не разбирал точно, где что.

Добрыня смотрел на кружки.

— Что… что вы…

Я взял кружку с холодной водой, но держал её так, будто это тот самый горячий чай.

— Сейчас будет простое упражнение. Приведу тебя в чувство.

— К-к-как?

— Горячая зараза, — шикнул я, изображая, что обжигаюсь кружкой, где на самом деле была налита холодная вода. — А пока чайку попей, успокойся, нервные клетки не восстанавливаются. Держи…

И я протянул Добрыне кружку. Тот уже приготовился её брать, но в этот момент я сделал вид, что споткнулся, и как будто бы совершенно случайно плеснул на него водой.

Вода была холодной, но Добрыня-то ждал горячего. Шок ударил мгновенно. Он вскочил со стула так резко, что тот отъехал назад и ударился о стену.

— Вы что, с ума сошли?! — выпалил он.

Чисто и громко, не оставляя места для заикания.

Я сразу поставил кружку на стол.

— Поздравляю.

Добрыня схватился за лицо, потрогал щёки, волосы, подбородок. Капли текли по вискам, по пластырю, по шее. Но пацан понял, что боли нет и его не ошпарили.

— Это… это вода!

— Ну да, — подтвердил я. — Вода.

Он дышал тяжело, смотрел на меня одновременно зло, испуганно и ошарашенно.

— Вы меня обманули!

— Есть такое дело.

Пацан замер, до него дошло не сразу. Сначала на его лице ещё держалась обида, но потом в глазах появилось удивление.

— Роман Михайлович, я ведь без заикания теперь говорю! — выпалил он без единой запинки.

Я дал ему салфетку.

— Вытирайся.

Добрыня взял салфетку, промокнул лицо и неожиданно выдохнул почти смешок. Он вытер шею и уже улыбался, когда осторожно сел обратно на стул. Пластырь на скуле чуть отклеился по краю. Я прижал его пальцем, чтобы не отошёл до конца.

— Если мать спросит, почему мокрый, скажешь, что умывался.

— Спасибо, Роман Михайлович! — в сердцах выпалил пацан.

От автора: Он попал в тело лётчика Красной Армии в июне 41-го. Раз за разом он поднимается в небо, приближая Победу. Вот только фашисты объявили за его голову баснословную награду, и теперь в небе за ним охотятся лучшие асы Геринга https://author.today/reader/574657

Глава 7

Я быстро осмотрел кабинет. Картина была так себе: аптечка валялась на столе, мокрые салфетки на полу, кружки пока без чая, и стул чуть сдвинут после нашего маленького водного мероприятия. На полу растеклась небольшая лужа. Для того чтобы сюда вошли уважаемые родители — вид так себе.

Я убрал мокрые салфетки в пакет, пакет сунул в корзину. Аптечку закрыл и поставил на край тумбы, так чтобы она была рядом, но не торчала в центре стола как вещественное доказательство. Протёр стол, потом взял чистую салфетку и вытер капли на полу.

— Стул сюда, — сказал я и показал Добрыне место сбоку от стола. — Сядешь так, чтобы видеть мать с тёткой, Таню и меня.

Пацан охотно пересел. Напряжённый, мокроватый, пластырь на скуле тоже никуда не делся, но теперь Добрыня по-настоящему успокоился. Телефон я положил рядом с ним экраном вниз.

Я налил чай в две чистые кружки для женщин. Печенье раскрыл. Стол быстро принимал вполне человеческий вид.

— Так, Добрыня, не сиди — волосы назад причеши, улыбаемся.

Он провёл ладонью по мокрым волосам. Вид стал чуточку приличнее. Не идеально, конечно. Если бы мне дали ещё десять минут, фен и нормальное зеркало, я бы сделал ещё лучше. Но и так сойдёт.

В это время Танечка встречала гостей. Я подошёл к столу, отодвинул занавеску и увидел ее у ворот нашего КПП. В этот момент на территорию лагеря как раз зашли мать и тётя Добрыни.

Обе были из той породы женщин, которые даже по лагерным коврам шли так, будто это ковровая дорожка на закрытом показе.

Одна — высокая, сухая, точёная, с идеальной укладкой, в светлом брючном костюме, который стоил, вероятно, как половина моего будущего списка для секции. На запястье блеснули часы, на плече сидела маленькая дорогая сумка.

Вторая шла рядом, и вот она была другой. Мягче лицом, теплее взглядом, хотя одета ничуть не проще. Платье, каблуки, украшения. В девяностые о таких сказали бы так: у барышень жизнь удалась, и они об этом помнят каждую минуту. Что-то подсказывало, что первая — это мать пацана, а вторая — тетя.

— Добрыня, полная боевая готовность, у нас минута до прихода твоих родственников, — предупредил я пацана, одёргивая занавеску обратно.

Я ещё раз оглядел стол. Тут, конечно, тебе не Куршевель, чёрной икры нет, но вполне себе уютненько.

— Где мой сын? — послышалось отдалённо из-за двери.

— Он в кабинете. После небольшого инцидента… Роман Михайлович сейчас с ним.

— Инцидента? — мне показалось, что голос матери стал холоднее.

Я почти видел, как Танечка мысленно кусает себя за язык. Каблуки в коридоре застучали ровно и зло.

Я выпрямился и бросил последний взгляд на Добрыню.

— Держишь оборону?

Пацан в ответ показал большой палец.

Дверь открылась.

В кабинет вошли барышни.

И вот тут случилась маленькая странность.

— Знакомьтесь, это мама и тетя Добрыни, — начала Танечка, кивая на женщин, но ее никто не слушал.

Мать, а она оказалась «первой», той самой высокой, сразу посмотрела на Добрыню, как начальник комиссии смотрит на объект проверки. А тётя сначала посмотрела на меня. Губы у неё дрогнули в улыбке, глаза чуть сузились… Я внутренне насторожился. В нынешнем теле у меня, похоже, имелась биография, о которой мне никто отчёта не сдавал. Очень неудобная штука — чужая жизнь. Особенно когда в неё входят красивые женщины и смотрят так, будто ты им что-то должен.

За ними буквально просочилась Танечка, бледная и собранная. Танечка первым делом посмотрела на Добрыню и замерла на полсекунды. Он сидел ровнее, чем она ожидала. Лицо мокроватое, пластырь на скуле, губа припухшая, но взгляд уже куда более осознанный, чем раньше. Танечка перевела взгляд на стол и вздрогнула от неожиданности, увидев там небольшую, но всё-таки поляну для наших гостей.

Я поднялся.

— Добрый день. Роман Михайлович.

Мать даже не задержала на мне взгляд как на главном предмете комнаты. Сначала сын. Она шагнула к Добрыне, но я чуть сместился, оставляя ей дорогу и одновременно не давая всей комнате превратиться в допрос у стены. Тётя остановилась у стула. Я подал ей руку, чтобы она удобнее прошла, потом подвинул стул.

Тётя приподняла бровь, явно польщённая. Ладонь у неё оказалась прохладной, ухоженной, с тонким кольцом на пальце. Она не сразу убрала руку. На долю секунды задержала мои пальцы в своих, будто проверяла реакцию. Потом, проходя к стулу, легко ущипнула меня за запястье. Почти незаметно.

Я только посмотрел на неё внимательнее. Тётя в ответ улыбнулась уголком губ и, перед тем как сесть, чуть наклонилась ко мне и тихо сказала:

— Галантный стал, Рома. Даже непривычно.

Сказала так, чтобы мать не услышала. Или чтобы сделала вид, будто не услышала.

Я улыбнулся дежурно, но внутри отметил: приехали. Женщина называла меня так, будто имела на это полное право. А я понятия не имел, где, когда и чем прежний Роман Михайлович успел ей запомниться.

Мать всё это заметила краем глаза, но сейчас ей было не до тётиных впечатлений. Танечка стояла ближе к двери, не зная, что делать, и полностью отдавая инициативу в мои руки. Я показал ей взглядом: молчи пока. Она поняла и практически прилипла спиной к стене.

— Чай? — спросил я.

Мать посмотрела на меня, как мне показалось, с некой брезгливостью.

— Я приехала не чай пить.

— А я настаиваю, — я улыбнулся.

Протянул руку, приглашая её сесть к столу. Танечка посмотрела на меня с каким-то благоговейным ужасом. Она явно думала: он что, правда сейчас шутит с этой женщиной? Правда, Таня. Потому что это как минимум лучше, чем оправдываться и дрожать.

Мать чуть растерялась, но приняла руку и села к столу. Спину держала прямо, сумку положила рядом, но телефон оставила в руке.

Добрыня смотрел на свою маму, и пальцы уже снова начали искать край футболки.

— Мне сказали, что у тебя случился инцидент, сынок? — мягко спросила она, обращаясь к Добрыне.

Звучало действительно мягко, вот только от такой мягкости в венах стыла кровь. Я тотчас увидел реакцию Танечки, которой уже было недостаточно сжиматься в стену, теперь ей захотелось провалиться сквозь пол.

— Я надеюсь, что это никак не отразилось на коррекции речевого аппарата? — спросила мать пацана.

— Дело в том, что сегодня произошла… — Танечка уже заготовила оправдательную речь.

Но я перебил её, чтобы она не успела разогнаться.

— Сегодня был стрессовый эпизод. Физически никаких серьёзных повреждений. Эмоциональный откат был, но сейчас мы его стабилизировали.

— А что произошло?

— Добрыня поскользнулся, упал, — я кивнул на его щёку и разбитую губу. — Но на коррекции речевого аппарата это никак не сказалось.

У Танечки сзади глаза сделались размером с блюдце. Я продолжил раньше, чем Танечка снова успела открыть рот.

— Татьяна вела основную работу. И вела хорошо. Поэтому сейчас вообще есть результат, который можно показать.

Таня замахала руками, показывая мне «стоп». Девчонка-то совершенно ничего не знала о том, что произошло за время её отсутствия. Вот и переживала так, что аж давление поднялось.

Тётя всё это время смотрела на меня с интересом. Она ловила каждое моё движение, каждую интонацию, и иногда в её глазах мелькало что-то слишком личное для первой встречи.

Я поймал её взгляд и подмигнул. Проверил, так сказать, боем. Она не смутилась. Наоборот, улыбнулась шире.

— Я хочу услышать сына, — сказала мать так, будто Добрыни не было рядом в комнате. — Продемонстрируйте динамику.

— Разумеется, — улыбнулся я, повернулся к Тане, показывая, что настало время ей включаться. — Прошу, покажите…

— Линда Сергеевна, — представилась мать.

— Да, покажите Линде Сергеевне динамику коррекции речевого аппарата.

Танечка почти перестала дышать. Взгляды и тёти, и матери устремились на Добрыню. Тётя смотрела на Добрыню мягче, но очень внимательно. Мать же смотрела так, будто одним взглядом снимала с сына скальп. Добрыня встретился с ней взглядом и весь поёжился. В его глазах мелькнул страх — он боялся, что мать что-то может не устроить и пацан не оправдает возложенные на него ожидания. Я стоял сбоку так, чтобы он видел меня краем глаза.

Со стороны всё выглядело так, будто перед матерью сидел не её сын, а, прости господи, что скажешь — проект. Скорее всего, формат здесь был следующий: мать родила сына и уже на следующий день отдала его бабушкам, няням, тёте, вполне может быть. А сама продолжала крутить и гулять за отцовские деньги. Лишь изредка проявляя внимание к собственному ребёнку и, что называется, спрашивая за результат. Скорее всего, спрашивая требовательно. Поэтому Добрыня и чувствовал себя не в своей тарелке. Таня, которая наверняка встречалась с Линдой не в первый раз, тоже никак не могла собраться и лихорадочно соображала, как начать. Но Линда заговорила первая.

— Добрыня, как ты себя чувствуешь?

Добрыня вдохнул. Тётя чуть наклонила голову. Я держал руку у кружки и молчал.

Мальчишка посмотрел на мать, а Таня уже приготовилась падать в обморок.

Но не успела — Добрыня наконец начал говорить.

— Нормально, мам. Со мной всё х-хорошо.

Слова прозвучали практически без запинки. Конечно, у него всё-таки дрогнул голос, но в целом фраза вышла ровно. Коротко, внятно и без того страшного провала, который я видел десять минут назад, когда он не мог выговорить ни одного слова. Да, небольшое заикание случилось, но и волшебства в жизни всё-таки не существовало.

Но этого хватило, чтобы Танечка застыла как вкопанная. Конечно же, для неё это был полнейший шок. Она уже мысленно подписала себе смертный приговор, вкушая провал динамики коррекции речевого аппарата пацана или как там это правильно называется.

Теперь Танечка смотрела на Добрыню так, будто хотела одновременно заплакать, перекреститься и проверить, не подменили ли пацана, пока она ходила встречать мать.

Мать тоже не ответила сразу. Она уже приготовилась разносить лагерь на куски за отсутствие динамики. Но вдруг получила сына, который сидел мокрый, с пластырем на скуле, но чётко говорящий. Линде пришлось перестраиваться на ходу, и это было видно по глазам женщины.

Добрыня тоже почувствовал себя увереннее. У него получилось — и этот успех окрылил пацана.

Танечка выдохнула с облегчением. Только что она находилась на грани служебной казни, а тут наступило полноценное помилование.

— Ты упал, сын? — всё ещё с некоторым недоверием во взгляде спросила мать.

— Да, Линда Сергеевна, я неудачно о-оступился, — подтвердил Добрыня мои слова.

Я же про себя отметил любопытную деталь — сын прямо как в каком-нибудь девятнадцатом веке обращался к матери по имени-отчеству. Строгие правила, видимо, были в семье у пацана.

— Ясно, — заключила Линда. — Результат и правда есть.

Она посмотрела на Танечку.

— Это ваша методика?

Танечка открыла рот. И застряла. Честная женщина, блин. Сказать «да» — значило соврать. На её лице за секунду прошёл целый маленький педсовет с плохим финалом.

Я ответил за неё:

— Методика разработана полностью от и до нашей уважаемой Татьяной.

Танечка благодарно посмотрела на меня.

— Так, — я тотчас переключил их внимание на себя и показал на стол, где остывал чай. — Дамы, приглашаю вас присоединиться к чаепитию.

Тётя покосилась на Линду, судя по всему, это была младшая сестра, которая ожидала одобрения старшей. Мать взглянула на экран телефона и медленно покачала головой.

— Спасибо за столь щедрое предложение, — она скосила взгляд на мой стол. — Но у меня через час назначена деловая встреча. Может быть, в следующий раз получится.

С этими словами она встала из-за стола, даже не посмотрев на Добрыню, как будто это был не её сын. Развернулась и, не прощаясь, двинулась к выходу.

Тётя тоже встала. На Добрыню она посмотрела мягче, чем мать, подошла и взъерошила ему волосы.

— Молодец, — сказала она тихо. — Видишь, можешь.

Потом обернулась ко мне, подошла ближе и легко коснулась пальцами моего локтя.

— До встречи, Роман Михайлович.

А потом уже тише, почти одними губами добавила:

— Хотя ты мог бы и сам позвонить.

Я проводил её взглядом и окончательно понял: прежний владелец моего тела явно жил веселее, чем отражалось в служебных документах.

А вот насчёт Линды… мда, строгая мать. И сын как будто и правда не её. Она даже не стала интересоваться, как дела у Добрыни, не поцеловала его. Линда относилась к своему отпрыску как к бизнес-проекту, и всё, что её интересовало, — это результат. Результат сегодня был, и женщина осталась полностью удовлетворена.

Обе ушли, и мы остались в кабинете втроём. Добрыня ерзал на стуле, явно воодушевившись последними успехами. Танечка же молчала, но через минуту посмотрела на меня так, будто до сих пор не решила, благодарить меня или написать на меня жалобу самой, чтобы опередить события.

— Я не спрашиваю, что именно вы сделали, Роман Михайлович… — всё ещё ошарашенно прошептала она. — И вы знаете, учитывая ваши методы, и знать не хочу. Но большое вам человеческое спасибо. Линда Сергеевна очень жёсткая, и если бы результата не было, на весь лагерь поднялся бы скандал…

— Чем смог, — я развёл руками.

Танечка выдохнула, почти улыбнулась, потом присела рядом с Добрыней.

— Ты молодец.

Он посмотрел на неё.

— Вы… тоже.

Встреча стоила немалых моральных сил, да физических тоже. Я попросил Таню проводить Добрыню в кампус. Сам же планировал ещё на некоторое время остаться в кабинете. Накануне пришло несколько сообщений от директора, в которых Олег Дмитриевич просил меня наконец-таки составить список необходимого для секции по самообороне. Да и Битриксом, будь он неладен, тоже следовало заняться. Отчёт сам себя не напишет, а Елена Сергеевна смотрела на меня волком.

Через несколько минут кабинет опустел. Танечка увела Добрыню, напоследок заявив, что позже всё равно захочет услышать «методическую часть». И когда дверь наконец закрылась, я сел за компьютер.

На сцену вышел главный противник дня.

Битрикс. Экран встретил меня формой, в которой было столько полей, что рядом с ней допрос в девяностые выглядел дружеской беседой у подъезда. Но определённый навык работы с этим зверем у меня уже имелся. И в этот раз дело пошло куда бодрее.

Вообще, глядя на эту цифровую приблуду, я укрепился в мысли, что если бы в девяностые бандиты знали про Битрикс, они бы не паяльники покупали, а лицензии. И заставляли бы должников работать в этой штуковине. Эффектнее любого паяльника…

Список я составил довольно быстро. Он получился внушительным, наверняка затратным, но это если мерить категориями бюджета обычного человека. А для Николая Ивановича схожие суммы тратились просто за завтраком с трюфелями и прочими деликатесами.

Добив список, я поставил ответственным директора. Подумал, поставил пометку, что задача срочная, и выставил срок — до завтрашнего вечера. Срок, конечно, впритык, но хочешь жить — умей вертеться. А Олегу Дмитриевичу, который пустил корни в кресле своего кабинета и накапливал жирок, посуетиться будет не лишним.

Стоило мне сохранить задачу, как в мою дверь тихо постучали. Дверь приоткрылась ещё до того, как я пригласил визитёра заходить.

На пороге стоял Добрыня. Уже умытый, волосы приглажены, пластырь на скуле держался ровно. Губа чуть сильнее распухла и посинела, а лицо усталое, но в глазах пацана я что-то заметил. Тонкое, почти неуловимое изменение во взгляде. Мне стало интересно. По всей видимости, этот архар умудрился ускользнуть из-под контроля Тани. И пришёл пацан явно не просто так.

— Роман Михайлович…

— Заходи. Только секундочку буквально, я тут с цифровым зверем дерусь.

Он вошёл и остановился у стола. Руки держал перед собой, пальцы сцеплены, но уже не до белых костяшек. Я закончил возиться с задачей. Оставался отчёт для Елены Сергеевны, но его заполню как-нибудь в следующий раз.

— Докладывай, — я поднял взгляд на пацана.

Он растерянно переступил с ноги на ногу, потупил взгляд и тихо буркнул:

— Спасибо вам.

— За водные процедуры? — хмыкнул я, одновременно указывая пацану на стул, чтобы он присел.

Он покраснел, присел на стул.

— Да…

Добрыня чуть наклонился, посмотрел на экран моего телефона.

— Это Битрикс?

— Он самый.

— Его все ненавидят, — выдохнул он.

Я понимал, что пацан никак не решается заговорить на тему, ради которой сюда пришёл, и всячески пытается переключаться. Торопить я его не стал. Напротив, решил чуть разрядить атмосферу юмором.

— Значит, Добрыня, я начинаю вливаться в коллектив. Потому что я его тоже ненавижу, — сказал я.

Добрыня чуть слышно фыркнул. Потом посмотрел на меня уже серьёзнее.

— Роман Михайлович?

— Оу?

— Спасибо, что сказали маме… что я держусь.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Так ты держался, я просто правду сказал.

— Вы действительно так думаете?

— Я не думаю, а говорю факт, который видел собственными глазами, — я чуть подался вперёд, потрепал пацана по плечу. — Ты красавчик.

Он медленно кивнул, снова отводя взгляд. Вроде хотел добавить что-то ещё, но передумал.

— Ты что-то ещё хотел сказать? — мягко спросил я.

— Н-нет… я, наверное, пойду, Роман Михайлович, а то поздно. Через двадцать минут Елена Сергеевна будет делать обход…

— Ну иди, конечно. Молодец, что зашёл.

Я всё ещё чувствовал, что пацан сказал далеко не всё, что хотел сказать. Слова, ещё не произнесённые, сидели у него внутри и явно рвались наружу.

Добрыня медленно дошёл до двери, взялся за ручку и почему-то не вышел. Я уже снова повернулся к монитору, делая вид, что вернулся к своим задачам.

Добрыня же остался стоять у двери, снова переступил с ноги на ногу. Он положил ладонь на ручку двери, но не нажимал.

— Там… — начал он. — Т-тётя спрашивала.

Я посмотрел на него поверх монитора.

— Что спрашивала?

— Ваш телефон просила…

Я откинулся на спинку кресла.

— Так, ну ты дал?

— А я ваш телефон не знаю. Она сказала, что вы… н-настоящий мужчина.

— Передай тёте при случае, что она тоже наблюдательная.

Добрыня чуть улыбнулся и опустил взгляд.

— Но я вспомнил, что ваш телефон у Тани есть, ну и взял, — гордо заключил Добрыня.

— Неплохо! — подмигнул я.

В этот момент мой телефон на столе коротко завибрировал. Экран вспыхнул. Номер был незнакомый. Добрыня тоже увидел, потому что стоял как раз напротив стола и смотрел куда угодно, лишь бы не на меня прямо. Я взял телефон и открыл сообщение.

«Рома, ты серьёзно делаешь вид, что мы незнакомы? Или снова спрячешься в чёрный список?»

Я перечитал.

Подумать на это можно было разное… вот только на аватарке была тётя Добрыни. Я нахмурился, скользнул взглядом по Добрыне. Тот всё так же стоял у двери.

— Мне надо ещё кое-что сказать, — сказал пацан, похоже наконец решившись перейти к главному — тому, ради чего он и пришёл.

Добрыня сглотнул.

— Э-э-это я…

Он запнулся, заикание вдруг вернулось снова. Я снова скользнул взглядом по экрану своего мобильника — тот снова завибрировал от сообщения:

«Я жду ответ. И не вздумай включать своего благородного идиота».

Писала всё та же «тётя» Добрыни, с которой я, похоже, имел честь быть знакомым до сегодняшней встречи.

— Что сделал? — спросил я у Добрыни.

Он поднял глаза. В них стоял страх, но пацан не отвёл взгляд.

— Скрин. Это я его слил.

От автора:

Попаданец на паровозном заводе 1887 г: от ржавого станка и первой сделанной кулисы до своей мастерской, казённого заказа и войны с теми, кто наживается на браке.

https://author.today/reader/586028

Глава 8

— Скрин, — сказал Добрыня и сглотнул. — Это я его слил.

Я успел уже снова открыть ноутбук, чтобы добить отчёт, но пальцы сами остановились над клавиатурой. На экране торчал недописанный бред для Битрикса, рядом лежал телефон с сообщением от Фатимы.

Очень своевременно.

Я закрыл ноутбук. Медленно, до щелчка. Телефон перевернул экраном вниз и положил рядом с кружкой, чтобы пацан не прочитал сообщение.

— Садись, — я кивнул на стул.

Добрыня мотнул головой.

— Роман Михайлович, я…

— Садись, Добрыня. Стоя каются артисты на сцене.

Пацан помялся, но всё-таки сел на край стула. Губа после драки уже подсыхала, но выглядела паршиво. Да и сам Добрыня был весь помятый, как будто его разок пропустили через галтовочный барабан.

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел на него внимательно.

— Сначала сделай глубокий вдох, расслабься… вот так.

Пацан сделал ровно то, как я сказал.

— Ну а теперь ври, если очень хочется, — я расплылся в улыбке. — Но лучше сразу говори правду.

— Я не хотел, — подавленно выдохнул он.

— Плохо начал.

— Правда, я…

— Ещё хуже. Добрыня, — я сложил руки на столешнице. — Давай договоримся — мне сейчас исповедь не нужна.

Пацан замолчал, только глаза забегали по кабинету. Нервничал жутко, но в данной ситуации это было нормально.

— Меня заставили, — признался он наконец.

— Уже ближе. Кто?

Добрыня заёрзал на сидушке, вдохнул, но слова не шли. Я взял стакан, плеснул воды и подвинул к пацану.

— Имена называй — по одному, пока без разъяснений, — посоветовал я.

— Матвей… Савва. Третий… Артур.

Я кивнул, взял лист из стопки для отчётов и ручку.

— Матвей, Савва, Артур, — повторил я и записал. — Из синих?

— Да.

Руки у Добрыни заметно дрожали, и, чтобы хоть как-то унять дрожь, пацан вцепился в стакан.

— Они давно… Ну, не постоянно. Просто… если надо.

На лице у пацана проступило то самое выражение, которое я уже видел утром: стыд, злость и страх, перемешанные в один коктейль.

— Они шантажировали меня видео, Роман Михайлович.

— Где оно?

— У Матвея. Может, у Саввы тоже. Они пересылали, я видел.

— Что на видео?

Добрыня шумно втянул воздух. Губы дрогнули, и речь у пацана опять начала спотыкаться, качаясь, как моряк на палубе корабля.

— Я… там… я упражнение делал, — признался он. — Скороговорку. Это давно было, ещё в начале заезда. Таня… Татьяна Сергеевна тогда дала такое задание. Я сначала нормально говорил, потом они начали сзади… ну… повторять за мной.

— Передразнивать? — уточнил я.

Он отрывисто кивнул, подтверждая.

— Я сбился. Потом снова попробовал, но сбился опять. Они сказали, что я… что я как старый мопед. Завожусь, кашляю и не еду. Все ржали. Я сказал, чтобы перестали. А голос… он просто… пропал, Роман Михалыч. Я начал злиться, потом…

Добрыня набрал полную грудь воздуха, решаясь признаться, и гулко выдохнул:

— Я заплакал, а Артур всё снимал.

Я молча смотрел на лист, на котором были записаны фамилии синих. Перед глазами очень быстро сложилась картинка: кружок, занятие, мальчишка с речевым зажимом, а вокруг скучающие богатые детки с камерами. Двадцать первый век подарил подросткам чудесную игрушку: раньше, чтобы быть мерзавцем, требовалась память. Теперь хватало одной свободной памяти в телефоне.

— Кто был рядом из взрослых? — спросил я.

— Никого. Это после занятия было. Таня уже ушла за распечатками, кажется.

— Видео они тебе сразу показали?

— Нет. Сначала просто ржали. Потом Матвей написал, что у него есть видос… Он сказал, что если я буду возникать, он покажет маме настоящую динамику. Типа ей полезно знать, как я тут на самом деле говорю.

— Динамика? — я вскинул бровь. — Так и сказал?

— Ну да.

Я слегка улыбнулся, задумался. Честно говоря, слова про динамику и маму от хулиганов звучали странно. Странно даже для двадцать первого века. Хулиган он ведь как — пацанам будет видео показывать, ещё что-нибудь в таком духе. Но родителей приплетать?

Добрыня продолжил:

— Они написали, что если не скину скрин из чата, то видео уйдёт маме.

Имя матери прозвучало как удар линейкой по столу. Для Добрыни оценка матери была страшнее любого общего чата, это я понял.

— Когда они потребовали скрин? — спросил я.

— Вчера вечером. Сразу как мы и создали чат. Я сначала отказался. Тогда Матвей кинул мне кусок видео. Там я… — он запнулся и сжал зубы. — Там я реву. А они, блин… группу, короче, создали в мессенджере и начали туда нарезки кидать. Типа сказали, что всё опубликуют и пацанов и девчонок в группу пригласят…

— Покажи, — попросил я.

Добрыня достал телефон. Руки у него всё так же тряслись, экран пару раз «не признал» палец. Он выругался шёпотом, потом быстро посмотрел на меня, будто ждал выговора. Я лишь подмигнул ему в ответ, не торопя.

Он открыл мессенджер, пролистал список чатов и ткнул в нужный. Там действительно были выложены нарезки видео. И да, Добрыня там был представлен в ненадлежащем виде. Понятно, почему он не хотел, чтобы видео попало в общий доступ. А эти козлы знали, как манипулировать пацаном, тиражируя его слабость.

Чат и тот назывался с издёвкой «До-до-Добрыня».

Матвей под каждым видео там писал коротко, уверенно и мерзко.

«Скинешь из вашего чата, что там про страхи. Иначе матушка увидит, как у тебя динамика идёт».

Ниже — превью видео. Добрыня на стоп-кадре сидел на стуле, красный, злой, мокрый от слёз, с перекошенным ртом.

— Сохрани видео отдельно и снимок экрана сделай, — попросил я.

— Зачем?

— Пусть будет.

Пацан слабо кивнул и сделал то, что я сказал.

— Кто ещё видел видео? — уточнил я.

— Не знаю. Матвей говорил, что только свои. Но у него «свои» — это полкорпуса, когда ему выгодно.

— Леон видел?

— Думаю, нет. Он бы уже обязательно подколол.

— Глеб?

Добрыня задумался.

— Не знаю. Глеб… он такие вещи не любит светить зря. Если бы видел, то, скорее всего, молчал бы.

Пацан начал думать. Страх ещё сидел у него внутри, но мозги уже начали шевелиться — анализировал он неплохо, надо отдать Добрыне должное.

Я снова задумался, а чтобы лучше думалось, поводил ручкой по листу бумаги, где были выписаны имена синих. Чем-то мне этот расклад не нравился, но чем именно, я ещё не понимал.

— Почему ты слил именно этот скрин из нашего чата? — спросил я. — Почему именно этот кусок?

— Так мне Матвей сказал, какой и про кого.

Вот теперь стало совсем интересно. Я положил ручку, отодвинул лист и, сцепив пальцы, посмотрел на Добрыню так, что он сразу вжал голову в плечи.

— И ты переслал, что он сказал?

Я думал, что дальше Добрыня расскажет, что переслал скрин хулиганам, потому что не хотел, чтобы видео с его слезами пошло дальше. Но нет, Добрыня меня, признаться, удивил.

— Нет, Роман Михайлович, я сегодня не присылал, они просто у меня телефон забрали и сами…

Последние слова пацан уже процедил сквозь стиснутые зубы. Стиснул кулаки.

Если всё было действительно так, как он говорил, — честь и хвала.

— Вы меня сдадите? — прошептал пацан.

— Кому?

— Красным. Леону. Глебу. Всем.

— Ты сам хочешь, чтобы тебя сдали?

— Нет.

— Тогда странный вопрос.

— Но я же… — он запнулся. — крыса.

— Нет, Добрыня, ты не крыса. Крыса сливает специально, а ты пытался всё это предотвратить до последнего. И очень правильно сделал, что пришёл мне и всё рассказал.

Пацан выдохнул, плечи чуть опустились, а спина ссутулилась.

— Я всё равно предал, Роман Михалыч…

— Да. Скрин ты слил — это факт. Его мы не красим розовой гуашью, верно? Но предатель работает на врага за удовольствие, выгоду или статус. Тебя же держали на поводке против твоей же воли. Это уже совсем другой расклад.

— И что теперь?

— Теперь мы тебя с поводка снимем.

— Они выложат видео, — Добрыня побледнел. — Роман Михайлович…

— Слушай внимательно, — перебил я. — Самый страшный компромат тот, который прячут как гранату в кармане. Пока ты его боишься, они короли. Как только мы сами решим, где, кому и как это вскрывать, у них в руках останется мокрая хлопушка.

Добрыня нахмурил брови, переваривая мои слова.

— Но мама…

— С матерью отдельный разговор. Сегодня она уже видела, что ты говоришь без запинки. Это важнее старого ролика, — пояснил я.

Добрыня улыбнулся уголками губ, но тревога быстро вернулась.

— Когда Матвей ждёт следующего слива? — спросил я, повернувшись.

— Сегодня вечером. Он сказал, чтобы я держал ухо востро. Если у красных будет разбор после того скрина, я должен написать.

— Отлично.

— Отлично? — Добрыня уставился на меня как на больного.

На растерзание Матвею, Савве и Артуру я отдавать Добрыню не собирался. Они слишком удобно устроились. Такой цирк надо закрывать. «Санэпидемстанция по моральным паразитам» приехала.

Пацаны были настолько уверены в себе, что даже не удаляли свои угрозы из чата.

— Ладно, сходи-ка ты сейчас в туалет и приведи себя в порядок, а то сидишь сопли по всей харе размазал, — сказал я. — У тебя пара минут.

— А что вы собрались делать, Роман Михайлович?

— Узнаешь первым, как раз пока будешь умываться, я придумаю.

Я дал Добрыне несколько минут умыться. Он вернулся с мокрыми висками и красными глазами. Но пригладил взъерошенные волосы и в целом взбодрился. Думать я за время его отсутствия ничего не думал, потому что уже всё для себя решил.

— Пошли, казак, — сказал я.

Добрыня застыл у двери.

— Куда пошли?

— К твоим обидчикам, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Прямо сейчас пиши этому Матвею, что хочешь с ним пообщаться с глазу на глаз, за корпусом.

Он посмотрел на меня так, будто я предложил ему зайти в клетку к тиграм и проверить, хорошо ли они сегодня завтракали.

— Роман Михайлович, может, не сейчас?

— Пиши давай.

— А если они нас… у вас…

— А у нас в квартире газ, а у вас? — улыбнулся я.

Добрыня, конечно же, шутку не понял, так уж получилось, что она опоздала на полстолетия. Я прекрасно понял, о чём хотел сказать пацан. Троица синих вполне могла попытаться послать нас на хутор бабочек ловить. Уважение — это такая штука, которая очень долго завоёвывается и очень быстро теряется. После тех дел, что уже наворотил мой предшественник, мне предстоял ещё долгий путь, чтобы заново этого уважения добиться.

Добрыня всё-таки достал телефон и написал то, что я просил, Матвею. Сообщение пришло сразу же — короткое, но такое многофункциональное «ок».

Паршивец был настолько уверен в своей безнаказанности и вседозволенности, что даже не стал ничего уточнять.

— Пойдём, — я двинулся к выходу.

Добрыня пошёл рядом, но держался на полшага сзади. Я не стал его подгонять. Сейчас важнее было, чтобы он вообще шёл, а не стоял в кабинете и растворялся в собственном стыде.

Внутренне пацану было тяжело, я это видел.

У лестницы Добрыня даже сбился с шага.

— Они будут всё отрицать, Роман Михалыч…

— Конечно будут, — согласился я.

— Тогда зачем идти?

— Потому что сначала людям надо дать шанс разгрести всю ту грязь, что они навели. И адекватные люди этим шансом обязательно пользуются. Так что хочу посмотреть, насколько эти хулиганы адекватные. Мало ли?

Добрыня ничего не ответил. Стиснул зубы до скрипа эмали и пошёл дальше, понимая, что назад дороги нет.

У меня, конечно, были определённые надежды на то, что Матвей придёт один. Но такие, как он, ходят только стаями. Синие сидели сзади корпуса, на ступеньках крыльца запасного выхода.

Матвей, которого я сразу узнал по фотке в мессенджере, устроился посередине лестницы, вытянув ноги. Савва стоял рядом и бросал мелкие камешки в урну. Попадал редко, злился каждый раз, но делал вид, что так и задумано. Артур держал телефон вертикально и снимал, как Савва промахивается.

Когда они нас заметили, первым в лице изменился Артур. Телефон у него опустился на пару сантиметров. Савва перестал кидать камешек и зажал его в кулаке. Матвей поднял глаза последним.

Я остановился в двух шагах от крыльца. Добрыня встал рядом. Я краем глаза видел, как у него напряглась челюсть.

— Чё, Михалычу решил пожаловаться? — хмыкнул Матвей.

Добрыня уже открыл рот, чтобы начать оправдываться. Но я его опередил — подался вперёд и поставил свою туфлю ровно между его ног. Матвей поднял на меня хмурый взгляд.

— Разговор короткий, — сказал я. — У вас сейчас редкая акция. Удаляете видео, извиняетесь перед Добрыней, и вопрос закрыт.

Савва фыркнул и бросил камешек в урну. Камешек ударился о край и отлетел в траву.

— Какое видео?

— То самое, где Добрыню заставили читать скороговорку, а потом передразнивали, пока его не сорвало, — сказал я.

Добрыня рядом шумно вдохнул. Я чуть повернул кисть, показывая ему: молчать.

Матвей наконец поднялся. Медленно, лениво, поправив рукав толстовки.

— Роман Михайлович, вы сейчас серьёзно?

— Очень.

— Тогда докажите.

Савва и Артур сразу ухмыльнулись.

Я посмотрел на Добрыню. Он держался, но лицо у него стало белым, и это который раз за последние часы? Пацан понимал простую и очевидную логику — взрослый уйдёт, доказательств не предъявит, а хулиганы ему потом предъявят.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, позиция такая: видео нет, Добрыня врёт, а скрин он слил сам?

Я не собирался ходить вокруг да около, темнить или юлить.

Савва оскалился.

— Так он и слил, крыса он, а мы тут при чём?

Добрыня мигом стиснул кулаки, шагнул вперёд, но я упёр ему ладонь в грудь и остановил. Глаза у пацана налились злостью.

— Назад, — сказал я.

Пацан послушался, хотя видно было, как трудно ему проглотить оскорбление. Матвей всё это видел и улыбнулся краем губ.

— Видите? Он сам нервничает. Может, потому что врёт. Врать нехорошо, Добрыня, зачем ты Михалыча обманываешь?

Савва снова поднял камешек, как будто разговаривать здесь было не о чем. Артур демонстративно подавил зевок.

— Пацаны, я сейчас предлагаю вам выйти из этого людьми. Потом не получится, — предупредил я.

Матвей слегка развёл руками.

— А вы кто такой вообще, чтобы мне что-то предлагать?

Савва захихикал. Артур тоже улыбнулся. Для них весь этот разговор был сродни забавному развлечению.

— Сейчас я взрослый, который пришёл решить вопрос тихо, — улыбнулся я в ответ.

Матвей перестал улыбаться.

— Идите к директору. Или к Фёдору. У нас ничего нет. А если Добрыня решил вас использовать, чтобы прикрыть свой слив, это уже ваши проблемы.

Понятно, пацаны не боялись взрослого разбирательства, потому что заранее видели, куда оно уйдёт. Странно, но почему так — определённые мысли были.

— Понял, — я кивнул.

— Что поняли? — спросил Савва.

— Что говорить с вами как с людьми было преждевременно.

Добрыня посмотрел на меня. В его лице стоял вопрос: «И что теперь?» Я не ответил. Пока рано было отвечать.

Матвей снова сел на ступень крыльца.

— Всё?

— Да, акция невиданной щедрости закрыта.

Я развернулся и повёл Добрыню обратно к корпусу. За спиной Савва что-то пробормотал про крысу, достаточно громко, чтобы Добрыня услышал. Пацан вздрогнул, но в этот раз сам остановился. Даже кулаки разжал.

Мы отошли от крыльца. Я шёл не спеша, сохраняя невозмутимый вид. Добрыня сначала держался, но как только мы отошли чуть дальше, процедил:

— Я слышал. Он специально!

— Конечно, специально.

Добрыня зло сплюнул, и у угла корпуса он всё-таки обернулся. Вернее, хотел это сделать, но я не дал.

— Идём, они только этого и ждут.

— Уроды вонючие!

— Ну я в мужской красоте так-то не разбираюсь, но ведут они себя непорядочно, соглашусь.

Мы вернулись ко входу в корпус. На стене у двери висел плакат про психологический комфорт. На плакате улыбались дети, взрослые, светило солнце. После разговора с хулиганами этот плакат выглядел как издевательство. Вполне себе официальный вид издевательства, в рамочке.

Мы зашли внутрь, Добрыня прошёл несколько шагов, потом остановился у подоконника. Пальцы вцепились в край пластика. Пацан изо всех сил старался держаться, но его уже трясло.

— Всё, — сказал он глухо. — Теперь всё.

Я встал рядом, скрестив руки на груди, — пусть до конца сформулирует масштаб «катастрофы». Невысказанный страх любит расти, как плесень в углу.

— Что именно всё? — уточнил я.

— Они завтра меня уничтожат. Матвей всем скажет. Савва начнёт орать. Артур скинет видео. Красные узнают про скрин. Леон… — Добрыня зажмурился. — Леон меня просто испепелит, что я настучал. Роман Михалыч, ну на кой-ляд мы туда пошли?!

Он резко повернулся ко мне. В глазах у пацана стояла обида, но под ней кипела паника.

— Я серьёзно! Они же не удалят ничё! Мне будет кабзда!

Я посмотрел в сторону лестницы. Внизу прошли две девчонки, переговаривались про ужин и какие-то кроссовки. Одна увидела нас, сразу сбавила голос. Я дождался, пока они уйдут за поворот, и только потом ответил.

— Думаю, что не будет, к утру у них будет много своих проблем. До твоих им станет некогда.

Добрыня замер растерянно.

— Каких проблем?

— Личных. Местами очень даже освежающих.

— Роман Михайлович…

— Ау?

— Что вы сделаете?

Я посмотрел на него серьёзно. Он наверняка ждал «страшного» ответа. Скорее всего, представлял директорский кабинет и звонки родителям. Да, это могло случиться, если действовать прямолинейно. А у меня на этот счёт были кое-какие другие соображения.

— Педагогическое мероприятие проведём, — заверил я. — Какое именно, пока не решил. Давай так — иди переоденься, через двадцать минут у нас тренировка в зале по расписанию.

Он задумался, видно было, что внутри у пацана крутится вопрос. Я дал ему пару секунд, но он так и не решился его задать. Пришлось чуть подтолкнуть.

— Говори.

— Ну вы ведь не оставите всё так, как есть, Роман Михалыч? — с надеждой спросил пацан.

— Не оставлю, конечно.

Добрыня уже почти пошёл, но я вспомнил про Фатиму и её сообщение.

— Добрыня.

Он обернулся.

— Да?

— Мне твоя тётя показалась знакомой. Ты не знаешь, мы с ней раньше не могли пересекаться?

Добрыня удивился.

— Вряд ли. Она много с кем пересекается, конечно. У неё работа такая. Юристы, медиа… вы бы, наверное, помнили.

— Наверное, видел где-то, — ответил я. — Лицо знакомое.

Добрыня чуть смутился, но пацанская нахальность взяла своё.

— А вам моя тётя понравилась?

— Да, — подтвердил я. — Симпатичная женщина.

Добрыня ухмыльнулся шире.

— Она всем нравится. Тётя вам написала?

Я посмотрел на него с интересом.

— Уже работаешь в семейной разведке?

Он поднял руки.

— Да не, Роман Михалыч, я просто спросил.

— Просто даже мухи не… впрочем, неважно. Иди пацанов собирай.

Пацан развернулся и пошёл по коридору.

Я же остался у подоконника и посмотрел в окно, откуда открывался вид на задний двор. Синие ещё сидели на своём месте. Матвей что-то говорил, Савва жестикулировал, Артур смотрел в телефон. Пацаны чувствовали себя победителями. Мирное предложение они оттолкнули, Добрыню снова попытались поставить на колени, а моё право вмешиваться оспорили. В их системе всё выглядело крепко и ладно.

Жалко даже портить такую уверенность. Но придётся.

Я достал телефон. Сообщение Фатимы всё ещё ждало ответа. Подождёт — не до неё сейчас. Хотя барышня она, конечно, любопытная. И что-то подсказывает — непростая.

Я пошёл в спортзал, размышляя о необычной тёте Добрыни с необычным именем. Обидно, кстати, что вечернюю тренировку придётся пропустить… потому что оставлять всё так, как есть, я не собирался. Синие уже конкретно путали берега. Так что жду пацанов из своего «ближнего круга» и помозгуем, что делать с хулиганами.

Ну а пока у меня в голове наконец-таки сформировалась мысль по поводу того, как поступить с хулиганами. И следующие полчаса я посвятил тому, чтобы понять — получится ли мысль превратить в реальность.

Итого за пять минут до начала тренировки у меня уже было твёрдое, отчётливое понимание — получится.

Пацаны начали приходить. Леон вошёл первым, конечно, как обычно, в окружении своей свиты. За ним просочились Игорь, Ренат и ещё несколько красных. Глеб со своими пацанами появился последним, тоже весьма предсказуемо.

Я нашёл в тренерской пустую коробку из-под печенья, которое, видимо, поедала Элеонора, вытряхнул крошки и поставил коробку на подоконник.

— Телефоны складываем.

Глеб положил телефон первым. Просто подошёл и небрежно бросил аппарат в коробку. Следом Ренат, Игорь, Гундус. Леон потянул паузу, но, оставшись один с телефоном в руке, тоже кинул его в коробку.

— Стройся! — распорядился я.

Пацаны, бурча, выстроились. По их лицам я видел, что все крайне заинтересованы — как будет проходить тренировка по самообороне.

Не хотелось их разочаровывать, но на вечер у меня были другие планы. Я поймал взглядом Добрыню, который тоже на тренировку пришёл. Пацан чувствовал себя неловко, но оно и понятно почему.

— Пацаны, — начал я. — Спасибо, что пришли и отдали должное физкультуре и спорту. Но тренировки у нас сегодня не будет.

По спортзалу разнёсся недовольный гул. Но я тотчас пресёк недовольство, вскинув руку и выставив ладонь вперёд.

— У нас в группе появилась дырка, — сказал я. — Пока что небольшая такая, но если ничего не делать — рванёт так, что коснётся каждого.

Пацаны у меня в коллективе были не глупые, поэтому быстро поняли, о чём я говорю.

— Крысу будем искать, Роман Михайлович? — последовал логичный вопрос.

— Не крысу, Гундус. Разберёмся в том, как эта дырка появилась в принципе.

— Так, а кто слил, понятно? — последовал новый вопрос с другой стороны.

Я уже приготовился блеснуть ораторским искусством, чтобы объяснить пацанам сложившуюся ситуацию в правильном ключе. Но делать этого не пришлось.

Добрыня вдруг вышел из строя. Медленно, опустив голову, подошёл ко мне, встал рядом, а потом поднял взгляд на пацанов. Ну а дальше он сделал то, о чём мы с ним договаривались, но после чего я понял — яйца у этого пацана есть.

— Скрин слил я, — сказал Добрыня, глядя на строй пацанов.

От автора:

Меня убили те, кому я доверял. Но смерть - это лишь кувырок с вершины Forbes на дно жизни, да еще и с новыми способностями. А как тут жить?

https://author.today/reader/559417

Глава 9

Леон среагировал первым — выскочил вперёд, сорвавшись как бык на красную тряпку.

— Ах ты…

Игорь вышел следом, за ним Ренат. Зашевелились и все остальные. Но прежде чем начался бардак, я несколько раз хлопнул в ладони. Потом поймал Леона за плечо и вернул назад.

— Встали!

Леон стоял красный, с стиснутыми кулаками.

— Он нас сдал!

Я не убирал руку с его плеча.

— Кто сейчас полезет на пацана, тот работает на синих бесплатно, — отрезал я.

— Что? — Леон растерянно моргнул.

— Бесплатно, говорю, — повторил я. — Они хотели, чтобы вы сейчас перегрызлись. Ты решил помочь? Тогда бери у них бейджик и иди к Феде.

Леон после этих слов чуть остыл — ненавидел, когда его ставили в позицию чужого инструмента. Он ещё пару секунд держал сжатыми кулаки, потом развернулся и вернулся в строй.

— Пусть объясняет, — процедил он.

— Объяснит.

Конечно, для меня было неожиданно, что Добрыня вот так взял инициативу в свои руки. Я думал сделать красивую подводку, но Добрыня решил по-своему. Сделал так, как почувствовал, что будет правильно. И как-то ругать за это пацана я не собирался. Но вот объясниться ему стоило, и это для Добрыни будет задачкой посложнее.

Единственный, кто не перевозбудился после услышанного, был Глеб. Он остался в строю, но глаза у него были холодные.

— Добрыня, — сказал он. — Как так вышло?

Вот за это я начинал любить этого начинающего стратега. Пока остальные кипели, он сразу решил разобрать расклад по винтикам.

Добрыня сглотнул, собираясь с мыслями.

— Видео, — выдавил он.

В спортзале снова пошёл шум, теперь всем было интересно понять, что произошло.

— Какое видео? — спросил Ренат.

Добрыня посмотрел на меня.

— Покажете, Роман Михайлович, я вам его пересылал.

— Уверен? — уточнил я.

— У-у-уверен, — ответил Добрыня.

Я ещё несколько секунд смотрел на него, не спеша вытаскивать телефон. Шаг, на который он шёл, был максимально эффективным. Это стоило признать — вот так вот перед всем коллективом показать свою слабость, а тем самым от неё избавиться. Но такой шаг имел и последствия — надеяться на осознанность пацанов, даже союзников, не приходилось. Пацаны в таком возрасте злопамятные — ну в смысле злые и память у них хорошая. И содержание видео в дальнейшем станет для них сродни лакмусовой бумажке. При любом удобном случае они будут его Добрыне припоминать.

— Я уверен, Роман Михайлович, — повторил Добрыня едва слышно. — Я хочу это сделать.

Я задумался — хотеть в данном случае было и вправду не вредно.

Достал мобильник, нашёл пересланное видео и протянул телефон Добрыне. Пацан с совершенно каменным лицом взял телефон в руки. Я отметил, что на этот раз руки у него не дрожали. Тоже дорогого стоит, кстати.

Пацаны начали подходить к Добрыне, окружать его, становясь ближе и плотнее, чтобы увидеть видео своими глазами.

Я стоял рядом. Всякое может быть — хрен его знает, того же Леона, такой товарищ в любой момент может руки распустить. А драка мне здесь была совершенно не нужна.

— Видео старое, — заговорил пацан. — После занятия с Таней. Я скороговорку читал. Сорвался... ну и они снимали. Матвей, Савва и Артур. Потом угрожали отправить маме.

Добрыня включил видео.

Пошёл звук.

Заикался он сильно, почти так же, как это произошло у меня в кабинете накануне. И три этих здоровых лба из синих очень удачно поймали компрометирующий кадр.

Пацаны смотрели внимательно, я наблюдал за их реакцией — их лица начали хмуриться. Увиденное им не нравилось. Да и любому адекватному человеку в трезвом уме и при светлой памяти понравиться не могло.

А потом началась самая щепетильная часть — где задорное трио попросту довело пацана до слёз. Добрыня, когда эти кадры появились на экране, крепче стиснул телефон.

Сказать как есть?

Я ожидал, что вместе с этими кадрами пацаны начнут ржать. Всё-таки подростки куда более жестокие в своих реакциях, чем взрослые.

Но пацаны даже не пикнули. Ни у кого на лице не появилось злорадной ухмылки. Всё те же хмурые лица. Увиденное пацанам не нравилось.

Видео наконец закончилось, и с секунду висела гробовая тишина.

Леон хрипло выдохнул.

— И ты поэтому слил скрин?

Добрыня уже открыл рот, чтобы что-то сказать в ответ, но я его опередил. Положил ладонь на его плечо, крепко сжал.

— Скрин никто не сливал, — пояснил я. — Пацан до последнего отказывался. Вот только ты, Леон, или остальные — долго вы сможете держаться, когда у вас что-то просят три здоровых лба? Причём просят не словами, а физически.

Если до того у моих парней и были какие-то сомнения, то теперь, когда я разъяснил им расклад до конца, эти сомнения отпали. Все понимали, что Добрыня, который не был развит физически, не сможет сопротивляться Матвею и его дружкам. Они просто заберут телефон силой и заставят его сделать то, что хотят.

Пацаны снова замолчали, переваривая новые вводные. Леон медленно повернулся к Добрыне. Злость у него ещё не ушла, но направление этой злости менялось прямо на глазах, меняя адресата.

— А ты чего сразу не сказал-то?

— Я б-б-боялся, — честно признался Добрыня.

— Нас? — как показалось, удивился Леон.

— Всех.

Леон открыл рот, собираясь выдать что-то не очень приятное, но сам же и остановился. Посмотрел на Добрыню, покосился на меня, зажевал губу.

— Матвей, значит.

— Матвей, Савва и Артур, — сказал я.

Я видел, насколько тяжело Добрыне, поэтому чуть приобнял пацана за плечи и встряхнул. Пусть приободрится. Пацаны тоже не остались в стороне — подходили ближе, хлопали Добрыню по плечу, говорили слова поддержки.

Пусть медленно, не сразу, но до них доходило — синие уже во второй раз за сегодня пытаются вставить им палки в колёса.

Я дал на поддержку Добрыни немного времени, чтобы пацан почувствовал — его поддерживают, его никто не обвиняет. Крысой его тоже никто не называл.

— Поэтому сейчас, пацаны, мы отпустим Добрыню в спальню, ему сейчас явно не до тренировок, — сказал я, когда каждый, кто хотел, поддержал своего сокомандника. — Я полагаю, что крысой Добрыню уже никто не считает?

Пацаны замотали головами.

— Нет, конечно.

— По-любому нет.

— Ну вот и отлично, — я повернулся к Добрыне. — Всё, иди отдыхай, боец. Обещаю, что потом мы обязательно подумаем, как ответить обидчикам.

Добрыня, с которого за время мероприятия уже сошло семь потов, медленно поплёлся к выходу из спортзала. Дальнейшее его присутствие здесь было не обязательно. Пацану действительно следовало отдохнуть и набраться сил. Иначе вся эта коррекционная динамика с его заиканием снова пойдёт через одно место.

Как только пацан вышел, я не стал продолжать тренировку, дождался, когда пацаны встанут обратно в строй.

— Ну что, господа хорошие, что делать будем? — я обвёл всех взглядом.

Пацаны зашумели, и тотчас последовало рацпредложение.

— Пойдёмте к ним сейчас, — сказал Игорь. — Отбуцкаем!

Несколько человек сразу зашевелились. Вот она, нормальная подростковая логика: нашли врага, пошли толпой объяснили врагу, что он не прав. Правда, в такой логике существовал недостаток — через пять минут весь корпус стоял бы на ушах.

Я поднял ладонь, пресекая галдёж.

— Драться сейчас не надо.

Леон скривился. Ничего удивительного, помню боевой дух пацана. Кстати, теперь у меня практически не осталось сомнений, что провокатором драки с Глебом был именно Леон. Не наоборот.

— А что, чай им налить? — буркнул он.

— Нет, — я покачал головой. — «Чай» я им предлагал совсем недавно, но Матвей, Савва и Артур отказались закрыть вопрос по-человечески. Предложение у меня другое.

Пацаны начали переглядываться, пытаясь понять, о чём я говорю.

Я же подошёл к шкафу в тренерской, открыл нижнюю дверцу и достал оттуда тюбик зубной пасты и показал пацанам.

Леон подозрительно уставился на тюбик.

— Это что?

— Будущее педагогики.

Пацаны в голос заржали. Я же продолжил:

— Если драки не избежать — бей первым. Я предлагаю нанести превентивный удар и провести после отбоя «Мятную операцию».

И я вкратце рассказал пацанам свою задумку. Ну а по мере того, как рассказывал свой план, видел, как у пацанов глаза лезут на лоб. Услышанное им не просто нравилось — чертовски нравилось.

Ну а следом протянул пацанам лист, в котором по пунктам были выписаны вещи, необходимые для того, чтобы наша операция после отбоя стала реальностью. Пацаны внимательно изучили список, начали спорить, где достать то, что я туда записал. А когда спор подошёл к концу, Леон забрал лист себе и сложил его пополам.

— Не вопрос, мы всё достанем, Роман Михайлович.

***

После отбоя пансионат поменялся. Днём здесь было приличное место с методиками, расписанием, заумными плакатами и прочим непотребством. Ночью же засыпал город и просыпалась мафия, как хлёстко выразился Игорёк.

Я выбрал малый зал рядом со спортзалом, куда никто не заглядывал после отбоя.

Я пришёл первым. Включил только боковой свет, чтобы из коридора под дверью не било яркой полосой. Поставил стол ближе к стене и развернул несколько стульев полукругом.

Через пару минут за дверью зашуршали шаги — тихие, осторожные. Потом кто-то зашипел:

— Да не топай ты, кабан.

— Сам кабан.

— Цыц, оба, — раздался голос Глеба.

Я открыл дверь.

Передо мной стояли мои пацаны — Леон, Глеб, Ренат, Даня, Игорь и другие из тех, кто уже успел пройти через мои утренние тренировки и перестал смотреть на дисциплину как на незаконное насилие над комфортом. Глядя на этих пацанов, я сразу понял, что нынешнее деление на красных и синих — теперь не более чем формальность. Часть ребят формально числились за синих, но всё чаще крутились возле красных. Формально они были чужие, но фактически уже были частью нашей команды.

Леон, конечно, вошёл первым, оглядел стулья, стол и сразу усмехнулся.

— Красиво, блин. Тайный штаб. Осталось карту на стол и лампу в лицо предателю, — выдал он.

На слова пацана я никак не отреагировал, перевёл взгляд на спортивную сумку в руках. Вот это меня интересовало куда больше ассоциаций Леона.

— Список удалось раздобыть? — спросил я.

— Обижаете, Роман Михайлович, конечно удалось!

— Вы чё нас за пацанов держите? — добавил шутливо Глеб.

Леон важно поставил спортивную сумку на стол, раскрыл и показал мне её содержимое.

— Вот, пожалуйста.

Прежде чем подойти к столу, я закрыл дверь и повернул защёлку. Замок щёлкнул негромко, но в малом зале звук получился громким.

— Но если что, Роман Михалыч, после операции можно их отхреначить как следует. Всех троих по-быстрому. Чтобы запомнили лучше, — выдал Гундус.

Он сказал это уверенно, с пацанским предвкушением удовольствия. В голове-то картинка уже шла: коридор, короткая драка, синие на полу, красные герои.

Я никак не прокомментировал, подошёл к сумке и, увидев её содержимое, удовлетворительно кивнул.

— Красавчики. Стесняюсь спросить, как вы это всё достали так быстро?

Пацаны переглянулись, как будто я спросил, какого цвета облака.

— Доставку заказали, — Леон пожал плечами.

Я ничего не ответил, но про себя поставил галочку. Вот оно как, предметы быта, оказывается, тоже можно покупать нажатием пальца на экран. Времена, блин, и сумки тяжеленные с базара таскать не надо.

Ну и, видя боковым зрением, как Гундус нелепо боксирует с тенью, я всё-таки решил пояснить за драку. Чтобы не было недоразумения.

— Если этих троих побить, то они скажут, что красные сорвались. Получат роль мучеников. Будут ходить с синяками, показывать взрослым, жаловаться Феде, а этот ещё и речь толкнёт про насилие в методике. Так что — никаких драк.

Леон недовольно выдохнул, но слова поперёк не сказал. Остальные пацаны тоже возражать не стали.

Глеб первым перешёл к делу.

— Роман Михалыч, а как попасть в синюю спальню?

Несколько человек сразу посмотрели на Рената и других синих. Леон заметил это и щёлкнул пальцами.

— Точняк, Ренат же там спит.

Ренат сразу напрягся. Я перевёл на него взгляд.

— Ренат?

Он сглотнул.

— Я могу, только если поймут, что я помогал…

— Поймут, — я не стал надевать ему розовые очки.

Ренат тотчас побледнел.

— Отличная поддержка, — буркнул Леон вполголоса.

Но я не стал смягчать.

— Поймут, если операция пойдёт через одно место и вы устроите балаган. Поэтому работа должна закончиться так, чтобы им было не до Рената. А поэтому…

Я достал из кармана сложенный лист и карандаш, чтобы накидать по старинке схему будущего плана. Ренат поднялся, подошёл ближе и наклонился над схемой.

— Вот тут коридор. Здесь дверь, — я начал накидывать. — Тут пост дежурной. Камера смотрит на общий проход, но саму дверь спальни с угла почти не берёт.

— Если идти вдоль стены, камера ваще не видит, — вставил Ренат, прикусив губу.

— Отлично, важная деталь, — кивнул я.

Далее я попросил Рената набросать в общих чертах схему спальни синих. Кто где спит. Ренат отнёсся серьёзно и начал работать над схемой так, будто всю жизнь готовился к ночной операции с мятным уклоном. Лист быстро покрывался линиями.

— Кровать Матвея у окна, — сказал Ренат и ткнул карандашом. — Он сам выбрал. Говорит, свежий воздух любит.

— Савва где?

— У шкафа. У него батарея на телефоне слабая, а там розетка ближе.

— Артур?

— У прохода. У него тумбочка открывается тихо. Он туда телефон кладёт, когда дежурные проходят.

Ренат коротко отметил на схеме три крестика — кровати Матвея, Саввы и Артура. Парни обсуждали в голос детали операции, а я смотрел на них и видел, как толпа превращается в рабочую группу. Вот тебе и пожалуйста — получив дело, границы, карту, риск, пацаны буквально взрослели на моих глазах. Правда, Леон пытался взрослеть скачками и с комментариями.

— Можно им ещё шнурок у двери натянуть, — предложил он. — Выходят такие, пафосные, и сразу — здрасьте, пол.

— Запиши себе на будущее — пригодится, — заверил я.

Пока пацаны галдели, я решил перепроверить свой список для будущей операции. Ребята отлично подсуетились — в сумке лежала газировка, подушка, тюбики зубной пасты и прочие необходимые вещи. Я прошёлся по пунктам своего списка, мысленно отмечая каждый. Всё было на месте. Внутри я даже почувствовал лёгкий азарт от того мероприятия, которое мы готовили для синих. Психолог я или кто — если воздействовать, то через методы психологического воздействия, прошу прощения за тавтологию.

Не мытьём, так катаньем — через короткое время схема была составлена.

— Дежурная после отбоя проходит в половину. У неё там какой-то сериал, который выходит в полночь — ну каждая новая серия, а она подсела. Ну и типа можно часы сверять, — Ренат дал важное уточнение. — Минут двадцать она полностью выключена из происходящего. Так что предлагаю идти в это время.

— А Добрыня будет? — уточнил Гундус.

Вопрос был логичный. Дело-то делалось за Добрыню и для него. Значит, по подростковой логике он должен был идти впереди всех.

— Нет, — сказал я.

Леон сразу возмутился:

— Почему? Это же мы за него кипиш устраиваем.

— Именно поэтому. Если Добрыня пойдёт, то это станет его местью. А мне нужно, чтобы он увидел, что пацаны сами за него встали. Разницу чувствуешь?

— Ну-у… наверное.

— Добрыня появится в конце, когда им придётся смотреть ему в глаза. До этого он пусть спит и восстанавливается. Ладно, показывайте, что вы тут наваяли, картографы.

Глеб развернул лист ко мне. Схема стала почти рабочей. Вход, маршрут, умывальная, спальня, кровати, слепое место камеры и зона дежурной. Даже скрипучая половица возле умывальни была отмечена.

Я изучил схемы и начал расставлять в схеме пацанов. Пацаны внимательно слушали, впитывая весь расклад.

Ярик обычно молчал, но тут поднял руку.

— А снимать кто будет, Роман Михалыч?

Все повернулись к нему. Он покраснел, но руку не опустил.

— Надо же доказать, если они потом скажут, что ничё не было.

— Снимать будешь ты, — сказал я.

Ярик серьёзно кивнул.

Глеб отметил роли каждого на краю листа. Ренат, которому предстояло запускать операцию, всё ещё был напряжённый.

Я подошёл к нему.

— Ренат.

Он поднял глаза.

— Чё?

— Чего закис? Нормально всё будет. Ты справишься.

— Думаете? Спасибо, Роман Михалыч…

— На здоровье.

Обговорив последние детали, мы закончили внеплановое совещание. Операция была готова на бумаге. Настало время превращать теорию в практику.

От автора:

Хирург-микробиолог попал в Петербург 1904 года. Там еще лечат кровопусканием, магнетизмом, золотыми уколами, радоновыми ваннами… Пора что-то менять!

https://author.today/reader/563514

Глава 10

Коридор синего крыла ночью выглядел так, словно пансионат пытался притвориться санаторием для приличных детей. Вот только сам себе не верил. Лампы горели тускло, свет лежал пятнами на полу, а у дальнего поворота тихо гудела вентиляция. Из комнаты дежурной доносилось бормотание сериала. Но не телевизора — нет, теперь практически все смотрели на экранах мобильников.

Я шёл первым и держал руку чуть поднятой, чтобы ребята видели жесты. За спиной двигались Леон, Глеб, Даня, Игорь и Ярик с телефоном — наш оператор. Моя команда «судного дня».

После признания Добрыни у меня оставалось два варианта: тащить всё к Олегу Дмитриевичу и получить очередное совещание с умными лицами или вернуть пацанам инициативу до завтрака. Совещания в таких делах помогали примерно как зонтик при пожаре. Синие, вот эта троица хулиганов, держали Добрыню на страхе, значит, самым эффективным способом здесь было столкнуть их самих со страхом лбами.

У поворота перед спальней синих я поднял ладонь. Все остановились. Пацаны из синих уже спали. Все, кроме моих диверсантов во главе с Ренатом.

Я трижды постучал о гипсокартон стены. Условный знак, который мы заранее подготовили с Ренатом. Несколько секунд в коридоре стояла тишина, а затем послышался короткий «апчи» в исполнении Рената. Это значило — синие уже спят и видят десятый сон.

Всё шло по плану.

Через несколько секунд дверь в спальню синих медленно открылась, в дверном проёме выглянул Ренат и показал большой палец — можно начинать.

Я взглянул на часы: до следующего прохода дежурной оставалось порядка двадцати минут. Этого времени вполне должно было хватить для реализации нашей задумки.

Внутри спальни было тихо, если не считать сопения синих, в тишине слышавшегося в спальне. Один мальчишка у дальнего окна протяжно засвистел носом и успокоился.

Ренат ещё раз показал, что заходить можно, и вошёл первым. За Ренатом скользнул Даня. Игорь остался у меня за плечом с пакетом, который передал Ренату через проём.

Леон тут же вытянул шею, пытаясь заглянуть внутрь.

Я положил ему ладонь на плечо и чуть сжал.

— Тебе внутрь нельзя.

— Да я только одним глазом, Михалыч.

— Нет.

Леон обиженно выдохнул в кулак. Набиваться в спальню всей толпой не было никакого смысла. Да и у нас снаружи была совсем другая задача.

Через оставшуюся приоткрытой дверь я видел только куски комнаты. Тёмные прямоугольники кроватей, стул с повисшей футболкой да край шкафа. Ренат прошёл к своей койке спокойно, чуть сутулясь и делая вид, что якобы вернулся после туалета. Он даже зевнул натурально. Станиславский и тот поверил бы.

Следом зашёл Игорь. Вместе с Даней они втроём начали действовать. В руках появились тюбики с зубной пастой.

Дальше началась «работа теней». Одна тень наклонилась у кровати возле окна, где стояла кровать Матвея. Другая прошла к шкафу, где спал Савва. Третья — к кровати Артура.

Я видел движение рук, видел, как пацаны замирают при каждом скрипе матраса, слышал слабое посапывание ничего не подозревающих синих и приглушённые щелчки пластиковых крышек тюбика.

Через полминуты в воздухе появился запах мяты. Леон зажал нос ладонью, потом понял, что это выглядит подозрительно, и снова прикрыл рот. У него по лицу пошла волна смеха. Он мужественно боролся с ней, чтобы не перебудить всех в спальне синих.

Из спальни донеслось сонное бурчание Саввы:

— М-м… отвали…

Леон согнулся пополам. Звука он не издал, зато плечи заходили ходуном.

Я ткнул его локтем в бок. Пацан показал большой палец и отвернулся к стене. Глеб стоял у двери с лицом каменного истукана. Только уголок рта у него чуть приподнялся, когда внутри снова кто-то хрюкнул во сне.

Ярик, назначенный на съёмку, держался в двух шагах позади. Камеру он пока не включал. Я специально поставил его так, чтобы в кадр потом попал коридор и дверь. В спальне камере делать было нечего. Там спали люди, даже если некоторые из них днём вели себя как начинающие паразиты.

Пацаны снаружи тоже не остались без дела. Из спортивной сумки появилась пара пластиковых тазиков. Пшикнули открывающиеся крышки, и газировка заурчала, выливаясь в тазы. Подушка тоже пошла в дело. Операция разворачивалась широким фронтом…

Благодаря тому, что мы заранее согласовали все действия, получалось складно. Из спальни к двери уже возвращался Ренат. Его силуэт показался в щели, потом он скользнул наружу. Лицо у пацана было бледное, глаза широкие, а в руке сжат пустой пакет, в котором лежали тюбики с зубной пастой. За ним вышли Даня и Игорь. Дверь они прикрыли почти до конца, оставив узкую щель.

Ренат прислонился спиной к стене и шумно выдохнул, но прежде показал мне большой палец — всё готово. Теперь мы сместились ближе к умывальной. Коридор там делал небольшой изгиб, и с этого места я видел сразу два важных участка: приоткрытую дверь спальни и тёмный вход в умывальную. На полу перед умывальной лежала та самая скрипучая половица, о которой предупреждал Даня, хотя пол был вроде бы современный.

Здесь уже закончили последние приготовления нашего ночного сюрприза. Когда всё было готово, я перепроверил всё лично. Убедившись, что ошибок нет, показал всем раскрытую ладонь: ждать.

Коридор замер.

В спальне сонно скрипнула кровать. Потом ещё раз. Мятный запах пробирался дальше по коридору.

Секунды тягуче растянулись. Леон переминался с ноги на ногу. Глеб то и дело смотрел на часы. Ренат пялился в сторону двери, заметно нервничая.

Наконец из спальни донеслось первое сонное:

— М-м… что за?..

Я медленно поднял палец, предупреждая всех.

Началось.

В спальне послышалось недовольное мычание. Потом кровать у окна скрипнула сильнее. Через щель я увидел, как тёмный силуэт Матвея сел на постели.

Он сидел несколько секунд неподвижно. Наверное, пытался понять, почему лицо холодит и воняет мятой. Затем поднял руку и провёл по лицу.

Пальцы у него сразу увязли в пасте.

— Что за…

Голос прозвучал хрипло, сонно и очень обиженно. Матвей поднёс руку ближе к глазам. В тусклом свете от окна его пальцы казались белыми. Он потрогал щёку ещё раз, потом коснулся лба и подбородка.

Я видел его не полностью, но достаточно. Лицо у главного синего было размалёвано пастой с почти художественным размахом: белая полоса над бровью, белые усы, мазок на подбородке, ещё один след возле уха. Вид получился торжественный, скажем так.

Леон за моей спиной начал бесшумно задыхаться. Я ткнул его пальцем в плечо. Он присел, упёрся лбом в стену и трясся уже там.

Матвей схватил ближайшее полотенце со стула. В темноте он не видел, что внутренняя сторона полотенца заранее получила тонкий, но щедрый слой красной помады. Он прижал ткань к щеке и провёл вниз. Потом по лбу. Потом по губам.

Результат получился крайне занимательный. Белая паста смешалась с красным следом, размазалась по лицу неровными пятнами. Матвей стал похож на злого клоуна, которого вызвали на корпоратив в стоматологическую клинику после того, как праздник отменили.

Пацан ещё не понял масштаб бедствия.

— Савва, — прошипел он. — Вставай.

Савва заворочался у шкафа.

— Чего ты там?..

— Вставай, дебил.

— Сам ты…

Савва приподнялся на локте. Через щель было видно, как он повернул голову к Матвею. На пару секунд спальня замерла. Потом Савва начал смеяться.

— Ты чего… ты чего такой?

— А сам-то?

— Чё?

Рука Саввы автоматически потянулась к собственному лицу. Пальцы точно так же попали в пасту. Смех мигом оборвался. Савва замер, посмотрел на руку, провёл по щеке уже с ужасом.

— Да вы охренели…

Ну и вслед за Матвеем он схватил своё полотенце. Вторую ловушку, и полотенца и помаду, мои ребята заказали по доставке.

Савва тёрся яростнее Матвея. Видимо, по жизни привык решать проблемы напором. Помада на его физиономию легла щедро: по щеке, носу, шее, краем ушла к уху. В тусклом свете он стал красно-белым, с перекошенным от возмущения лицом.

Леон, видя это, зажал себе рот обеими руками. Воздух выходил у него через нос короткими рывками. Ярик, который уже включил видео по моему жесту, смотрел строго в экран и старался не хрюкнуть от подкатывающего хохота. Камера была направлена на дверь.

Из комнаты донеслось:

— Матвей, что это?!

— Заткнись и свет включи!

— Сам включи!

— Да ты на себя посмотри!

Третья кровать зашевелилась резко. Артур просыпался иначе. Сразу с агрессией, вскочив с выпученными глазами.

— Какого хрена вы творите?!

Он вскочил, ударился ногой о тумбочку и зашипел. Судя по звуку, боль пришла раньше понимания. Потом Артур тоже потрогал лицо и выдал такую тираду мата, что у меня уши в трубочку свернулись.

— Свет, — потребовал Матвей.

— Не включай! — сказал Савва. — Так все увидят! Только ты это… Артур.

Предупредить пацана он не успел. Артур схватил своё полотенце. Я даже успел мысленно пожелать ему удачи. Но удача, похоже, посмотрела на Артура и на помаду, а после отошла в сторону.

Он провёл тканью по лицу, белая паста пошла красными разводами от носа к виску. Артур замер и понял, что его спасательная операция подозрительно пахнет косметичкой.

— Это что за хрень?

Матвей наконец нашёл телефон и включил экран. Синий свет полоснул по комнате. Через щель я увидел сразу три лица.

Леон рядом продолжал беззвучно ржать как конь, согнувшись пополам.

Картина была достойна выставки современного воспитания. Из глубины спальни кто-то из остальных синих сонно спросил:

— Чё там?

Матвей сразу рявкнул:

— Спи!

От этого «спи» проснулся ещё один.

— А чё пахнет пастой?

Савва выругался и начал шарить ногой по полу.

— Тапки где?

Артур сунул телефон себе под мышку и тоже наклонился.

— В умывалку. Быстро!

В коридоре Леон наклонился ко мне и почти беззвучно прошептал:

— Они идут.

Я поднял ладонь, и мои пацаны замерли на своих местах.

В спальне началась возня. Ноги шаркали по полу, кто-то стукнулся коленом о кровать, Савва опять выругался, Артур требовал не включать свет, а Матвей пытался одновременно командовать и оттирать лицо. Их прежняя уверенность закончилась. Пока они ещё не понимали, что именно произошло, но уже оказались внутри моего сценария.

Из спальни донеслось раздражённое:

— Где мои тапки?

Потом резкое, уже злое:

— Что за?.. Кто нахерачил мне пасту в тапки?!

Дверь спальни начала открываться. Первым в щели появился Артур — красно-белый, растрёпанный, с телефоном в руке. За ним маячил Савва, прихрамывающий на один тапок. Матвей шёл последним, пытаясь сохранить достоинство, хотя с мятными усами и красной полосой через щёку достоинство держалось на честном слове.

Я отступил ещё на полшага в тень.

Теперь троице синих нужно было добраться до умывальной. А вот там уже начиналась следующая часть моей прикладной педагогики.

Синие выходили из спальни, будто их подняли по тревоге во время пожара. Уже без тапок — ноги пацанов были босые, с растопыренными пальцами, между которыми лезла белая зубная паста. Холодная, скользкая и густая.

— Фу! Фу, блин! Что это?!

Получалось отвратительно прекрасно.

Проход к умывальной был свободен. Только у входа в умывальную блестело маленькое пятно газировки — тонкий липкий след у самой двери.

Артур добежал первым. Дёрнул ручку умывальной и…

Сверху перевернулся пластиковый тазик.

Газировка хлынула ему на голову. Дешёвый лимонад вспенился на волосах, побежал по шее, хлынул за ворот. Артур открыл рот, получил пару капель на губы и выдал приглушённо:

— А-а-а! Да вы…

Матвею, летевшему следом, достались остатки газировки. Он вскинул руки, попытался отступить, но споткнулся — колено стукнулось о пол, ладонь ушла в газировку, второй рукой он схватился за косяк.

Савва успел затормозить. Почти. Он врезался плечом в Матвея, поскользнулся, и вся эта гоп-компания полетела на пол.

— Да чтоб вас…

Вот только это ещё было не всё. Начался второй акт этого балета, вторая часть.

Пацаны слаженной кучкой, после того как Савва сбил их, как шар в боулинге сбивает кегли, порвали нитку. А вот на нитке под потолком висел ещё один пластиковый тазик, наполненный пухом из выпотрошенной подушки.

Сначала пух пошёл лёгким облаком, почти красиво. Но потом встретил газировку, пасту, помаду и… красота кончилась мгновенно.

Пух лип к волосам, щекам, мокрым плечам, шее, рукам. Пацаны вмиг стали похожи на взбешённых петухов в курятнике.

Ярик снимал всё это на мобильник.

— Кто это сделал?! — зло прошипел Матвей.

Артур обернулся первым. Сладкая газировка текла у него с волос на лоб, пух прилип к телу. Он выглядел так злобно и нелепо, что даже я с трудом удержал улыбку.

— Я сейчас…

Он сделал шаг из умывальной в коридор, увидел нас и замер.

Сначала взгляд зацепился за Леона, который стоял у стены с красным от хохота лицом. Потом Артур увидел Глеба, Игоря, Ярика с телефоном. После этого заметил меня.

— Вы?! — выдавил он. — Это вы устроили?!

Я не спеша вышел из полутени. Три пушистых катастрофы стояли передо мной у входа в умывальную — липкие, злые, красно-белые и пахнущие мятой с дешёвым лимонадом.

— Потише, пацаны, — хмыкнул я. — Люди так-то спят. Хотя после такого макияжа я бы тоже нервничал.

Матвей стоял чуть позади и заметил телефон у Ярика.

— Вы снимаете?! Вы не имеете права!

Я сложил руки на груди и смерил его взглядом.

— Матвей, ты сейчас правда хочешь поговорить о праве на съёмку? В таком виде?

Артур вытер лицо рукавом пижамы, и тот тут же стал липким и красным.

— Удалите видео!

Пацан попёр на меня, как танк. Следом двинулся Савва. Матвей тоже подался вперёд.

Я даже руки не поднял.

Леон вырос передо мной первым. Вся его весёлость с лица слетела мигом.

— Назад, — предупредил он.

Игорь вырос рядом. Даня тоже. Ренат задержался на полсекунды, но тоже вышел из тени и оказался возле Игоря. Ярик телефон не опустил, только руку с камерой отвёл чуть в сторонку, чтобы не прилетело.

Глеб встал последним, встав между Матвеем и проходом.

Артур подлетел почти вплотную к Леону.

— Свали, — прошипел он.

Леон улыбнулся.

— Я тебе сейчас свалю ногой в голову.

Савва попробовал обойти сбоку, но Игорь сделал короткий шаг наперерез. Савва упёрся в него, моргнул и быстро понял, что пройти не получится.

— Вы чё, совсем? — завопил Савва. — Нас трое.

— А нас больше, — ответил Глеб.

Артур резко повернул голову к Глебу.

— Ты тоже с ними?

Глеб посмотрел на него сверху вниз. Сильно сверху не получалось, но по ощущению вышло именно так.

— А ты не заметил?

Матвей наконец нашёл в себе остатки прежнего начальника.

— Вы потом пожалеете.

— Пожалеть можно утром, — включился я. — Сейчас же у нас ночь, умывальная, три петуха в пуху и один телефон с записью ваших геройств. Невыгодная какая позиция получается, да, пацаны?

Все трое застыли. Груди у них ходили часто, газировка стекала с волос. Они хотели драки — очень хотели. По глазам было видно. Но перед ними стояли мои пацаны, а за ними стоял я и даже не делал вид, что испугался.

Савва первым понял, что ничего не выйдет. Он зло вытер ладонь о пижаму, но только размазал пасту ещё шире и выругался себе под нос. Матвей и Артур тоже отступили.

— Ну? — спросил я. — Подрались? Отлично. Теперь можно разговаривать.

— Чё надо, чтобы вы видео удалили?!

— Выполнение условий, — отрезал я.

Матвей сузил глаза.

— Каких ещё условий?

Он пытался вернуть себе прежнюю уверенность, но вот только мятные усы мешали. Трудно вести переговоры, когда на теле у тебя пух, на лбу помада вперемешку с зубной пастой.

Пацаны за моей спиной притихли.

— Сейчас вы трое открываете телефоны. Старое видео с Добрыней удаляется при нас. Из галереи, из избранного, из переписок, из облака и из всех остальных мест, куда ваши гениальные пальцы его прятали. После этого вы лично извиняетесь перед Добрыней. Потом наше видео тоже удаляется.

Матвей усмехнулся, но вышло как-то обречённо.

— А если нет?

— Тогда Ярик случайно отправит в чат то, как вы сейчас выглядите. Дальше случайности начнут размножаться. Я очень не люблю случайности, но иногда педагогический процесс их требует.

Матвей провёл ладонью по лицу, посмотрел на красно-белые пальцы и сжал губы.

— Это шантаж.

— Узнаваемо? — я вскинул бровь. — Это зеркало. Шантаж — это когда вы держали ролик с речевым срывом Добрыни и угрожали показать матери пацана. Но так-то да, пацаны, это шантаж.

Троица хулиганов начала переглядываться.

— А если мы сейчас заорём? — процедил Савва.

— Разбудите дежурную, — ответил я. — Она увидит вас первыми. Потом задаст вопросы. На шум прибегут пацаны — ваши же сокомандники. Потом придёт директор, Федя, Таня. И вы объясните, почему трое мальчиков ночью в умывальной выглядят как петушки в курятнике. Мне даже интересно, как всё это будет происходить. Но… — я развёл руками. — Это долго. Однако если вы настаиваете — можете начинать кричать уже сейчас.

От автора:

Инженер из XXI века попадает в тело подмастерья эпохи Петра I. Вокруг – грязь, тяжелый труд и война со шведами. А он просто хочет выжить и подняться.

https://author.today/reader/438955

Глава 11

Артур открыл рот и закрыл. Матвей быстро оценил коридор: мы стояли так, что к спальне они в теории могли вернуться, но уйти красиво уже не получалось. Да и телефон снимал, и от записи этого момента пацанам уже было никуда не деться.

До пацанов со скрипом, но начало доходить, что их привычный инструмент в виде чужого позора сейчас лежал перед ними, только теперь монета упала другой стороной.

Я повернулся к Глебу.

— Время?

Глеб сразу посмотрел на часы.

— До возможного выхода дежурной около восьми минут.

— Отлично. У Матвея есть шесть минут на умное решение.

Матвей смотрел на меня тяжело. Красная помада у него размазалась на всей левой половине лица, и от этого взгляд пацана казался ещё злее, но эффект портила белая паста на другой половине лица.

— Вы пожалеете, — процедил он.

Цеди не цеди, но сделать пацан ничего не мог.

Артур выругался, но едва слышно. А Савва стыдливо покосился на Матвея.

— Давай удалим эту хрень.

— Заткнись, — бросил Матвей.

— Да сам заткнись! — шёпотом сорвался Савва. — Я как курица стою!

— Петух, — тихо уточнил Леон.

Матвей для порядка просверлил Леона взглядом, а потом медленно достал телефон. Пальцы у него были в пасте, на экране сразу появились разводы. Он недовольно поморщился, вытер руку о пижаму и наконец разблокировал аппарат.

— Ярик, — сказал я. — Камеру чуть вниз. Сними, что он удаляет и что видео было у него.

— Понял, — прошептал Ярик.

Я же подошёл ближе к Матвею — пусть сам открывает, удаляет и делает это при мне. Пацан начал что-то нажимать на экране, зашёл в мессенджер. Зажал видео указательным пальцем и в вылезшем окне нажал «удалить».

— Галерею открывай, — велел я.

В цифровом мире этой новой реальности я был совсем недолго, но опытом был научен. Если удалить видео только в мессенджере, оно по-прежнему останется в памяти телефона.

Матвей от злости, кипевшей у него внутри, стиснул зубы. Пух на подбородке дрогнул. Но он всё-таки открыл галерею.

Артур рядом резко выдохнул.

— Матвей…

— Молчи, — шикнул тот.

— Удаляй, — поторопил я. — Иначе время будем забирать из тех двух минут, что останутся у вас до прихода дежурной. Думаю, не надо объяснять, что вы умыться не успеете?

Палец пацана завис над экраном. Он поднял на меня глаза. В них было чистое бешенство. И это было хорошо. Пусть мотает на ус — если человек по-человечески не понимает, то надо как с собакой Павлова. Рефлекс выработать — за такие грязные вещи, как он себе позволил по отношению к Добрыне, больно будет вдвойне.

— Удаляй, — повторил я.

Матвей зло выдохнул и удалил видео из галереи. Потом мы прошли «недавно удалённые», переписку с Саввой, с Артуром и вычистили всё, что только можно было вычистить.

Савва полез в свой, всё время ругаясь на липкие пальцы. Он долго возился, потому что телефон не распознавал мокрый палец. В итоге он вытер руку, оставил на ткани пижамы красно-белый след и ткнул в экран.

— Всё! У меня всё!

— Облако открывай, — велел Игорь.

— Да нет у меня никакого облака!

— Чешешь как дышишь, — отрезал Игорь.

Савва застонал, но открыл. Облако действительно оказалось пустым.

Оставалось решить вопрос с Артуром, который не торопился доставать свой телефон.

— Удаляй, — сказал я Артуру.

— У меня с собой телефона нет, — соврал он.

А соврал потому, что я прекрасно видел телефон, чуть выпирающий в кармане его пижамы.

— В спальне забыл? — уточнил я.

— Да, я же не пойду туда в таком виде, — он всплеснул руками.

Я даже внутренне удивился — сообразительный какой. Делал расчёт на то, что я соглашусь с доводом не идти в спальню, чтобы не делать всё достоянием общественности. Надо будет посмотреть по личному делу, кто у него отец — в кого такой продуманный пацан вырос.

Посылать его в спальню мне было действительно не с руки. Когда завтра о нашем инциденте у умывальника узнает весь лагерь. Крайность, которой хотелось бы избежать. Однако давать пацану поле для манёвра я тоже не хотел.

— Ну так ноги в руки и чеши в спальню, пацаны тебя проводят. Игорь, Даня?

— Канеш, проводим, Роман Михайлович, — подтвердил Игорь.

Артур даже вздрогнул от неожиданности — явно не ожидал, что я это ему предложу. Но и сдаваться раньше времени пацан тоже не собирался. В его светлую голову вдруг пришло решение — попытаться взять меня на понт и обвести вокруг пальца. Попытку, конечно, можно было засчитать. Но, увы для Артура, в мою пользу.

Пацан сделал вид, что идёт в спальню, с такой уверенной рожей, что хоть стой, хоть падай. Я не стал его останавливать. И, сделав несколько шагов по коридору, Артур остановился сам.

— А ниче, что у вас проблемы будут?!

— Ниче, — невозмутимо ответил я. — Одной больше, одной меньше. Артурчик, у меня к проблемам уже иммунитет выработался. Воспринимаю их как задачи.

Пацан опешил, быстро смекнул, что его трюк по отношению ко мне не работает. Помялся, а потом сделал вид, что спохватился, и сунул руку в карман, где лежал его мобильник.

— Ой, кажется, я забыл, что телефон с собой взял.

— Вон как, — сказал я всё так же невозмутимо. — Ну всё, хорошо. Я тебе на всякий случай напоминаю — файл надо удалить, а то ты у нас такой забывчивый.

Артур сжал губы, понимая, что сел в лужу. Газировка капнула с волос ему на нос. Он раздражённо смахнул её и только размазал помаду по переносице.

Артур быстро разблокировал мобильник, удалил видео из галереи, из чата.

— Всё, — буркнул он.

Глеб наклонился к экрану.

— Теперь сделай поиск по названию файла.

Артур замер, слова ему явно не понравились.

— Какому названию? — раздражённо спросил пацан.

Глеб ткнул пальцем рядом с полем поиска, не касаясь телефона.

— У видео есть имя файла. Оно сохраняется в пересылках и загрузках. Ты идиота из себя не делай, Артур.

Пацан снова подавил злость. Всё-таки ввёл название, но сделал это с ошибкой. Вот же хитрожопый…

— Время идёт, — мягко напомнил я.

— Ладно…

Он всё-таки ввёл название правильно. На экране вылезло сразу несколько результатов. Личный чат с Саввой. Чат с Матвеем и… ещё одна строка. Та, которая, признаться, заставила меня напрячься. Контакт был подписан аккуратно: Фёдор.

Леон, тоже наблюдавший за манипуляциями Артура, увидел первым и чуть подался вперёд. Глеб остался неподвижен, но взгляд у него стал совсем холодным — тоже заметил.

Артур быстро смекнул, что именно вызвало интерес, и принялся лихорадочно удалять файлы с видео. Но я опередил его, прежде чем переписка в чате с куратором оказалась почищена.

— Стоп, — остановил я пацана. — Это что?

Артур сразу начал юлить.

— Это…

На «это» фантазия у него как-то сразу иссякла. Подстраховал Матвей — полез вперёд раньше, чем успел подумать.

— Мы просто… он просил материалы по группе. У нас практика такая — скидывать куратору то, как прошёл день.

Я молча выслушал отмазку, про себя делая вывод, что Матвей у нас врунишка не хуже Артура. Видя, что я молчу и не свожу с него взгляд, Матвей повторил, как мантру:

— Материалы…

Артур, уже успевший отойти, огрызнулся:

— Ну, для работы. Он куратор. И вам, Роман Михайлович, запрещено лезть в терапию нашей группы.

Я смотрел на экран. Федя, пересланный ролик. Слово «динамика», которое прозвучало раньше, и угроза показать видео Линде. Общая картина складывалась, и нравиться она мне перестала.

Федя, значит.

Пацаны, эта троица отъявленных хулиганов, были лишь руками. Руками гадкими, ловкими, привыкшими таскать чужую боль. А вот чья голова торчала над руками, вопрос становился куда интереснее.

Будить Федю сейчас было соблазнительно. Зайти к нему ночью с тремя липкими хозяевами курятника, с телефоном и вопросом: «Фёдя, как тебе, урод сраный, практическая динамика?» Ход был бы красивым, не поспоришь. Но слишком красивым. Сейчас нужно было закрыть компромат, удержать пацанов и не превратить ночь в общий пожар.

— Удаляй у себя пересылку, — сказал я.

Артур ухватился за это.

— Я у него не удалю, Роман Михалыч!

— Я понимаю. У себя удаляй. Насчёт Феди тебя не касается, мы с ним поговорим отдельно.

Артур удалил пересылку.

Когда закончили, я повернулся к Ярику.

— Запись вырубай.

Ярик послушно остановил.

— Пока не удаляй, — обозначил я. — Мы не закончили.

Матвей резко поднял голову.

— Вы обещали удалить после условий.

— Верно. Первое условие выполнено. А второе ты, видимо, не запомнил — надо бы извиниться перед Добрыней.

Артур сплюнул прямо на пол под ногами.

— Да пошли вы…

— Мы-то пойдём, — ответил я. — А вот ты уверен, что нам нужно уйти?

Матвей быстро сообразил, куда я клоню, и вмешался.

— Артур, помолчи!

Но Артур молчать не собирался, и следом оба пацана начали выяснять отношения прямо при нас. Молодцы какие.

— Я чё, буду перед лохом извиняться? Ты не попутал, Матвей?

— Лучше в виде петуха оперившегося по всем чатам рожей светить?

Пацаны пособачились, обмениваясь колкими репликами, но вмешался Савва.

— У нас время поджимает… Да скажем мы, что неправы, как они хотят…

Матвей и Артур замолчали. Нравилось пацанам или не нравилось, но моя позиция оставалась твёрдой — без извинений вопрос не получится решить. Хоть ты лопни, хоть ты тресни, но иного выхода не существовало.

— Матвей? — я посмотрел на пацана, который формально оставался лидером в этой троице.

— Скажем, — процедил он, тупя взгляд в пол.

Вот же корона у него была на башке, а.

— Все трое? — я посмотрел поочерёдно на Савву и Артура.

— Скажем, — буркнул Савва.

Артур молчал. Никак не мог переварить, что теперь ему придётся извиняться. Я ждал, пока он созреет сам. Пацан раздражённо смахнул со своего локтя пух и поднял глаза.

— Передайте, что я не прав был, хотите, вон, кружок ему в личку отправлю!

— Нет, если ты, конечно, хочешь, можем и так поступить — на видео твои извинения перед Добрыней снять, — я пожал плечами.

Артур быстро сообразил, что я имею в виду, и замотал головой.

— Не надо, так скажу.

Я удовлетворённо кивнул и посмотрел на троицу у умывальной. Хотелось верить, что до пацанов дошло. Жаль, конечно, что пришлось популярно объяснять.

Я подозвал к себе Даню. Пацан вырос передо мной.

— Перепроверь, чтобы всё на их телефонах было почищено, — сказал я.

— Сделаем в лучшем виде, Роман Михайлович, — заверил пацан и повернулся к троице синих хулиганов. — Слышали, что Роман Михайлович сказал? Телефоны на базу — я перепроверю!

Троица нехотя, но передала Дане телефоны, один за другим. Деваться-то им теперь было некуда.

Теперь дело оставалось за Добрыней. Следующим я подозвал к себе Игоря.

— Да?

— Иди за Добрыней. Разбуди и скажи, что Роман Михайлович зовёт. Больше ничего не объясняй.

Игорь кивнул и пошёл выполнять поручение.

— Может, сразу сказать, что всё нормально? — спросил Гундус.

— Нормально будет, когда он сам увидит.

Гундус хотел возразить, но перевёл взгляд на Матвея с пухом, Савву в одном тапке и Артура с «лимонадной» причёской.

— Да, — согласился он. — Такое надо видеть.

Шаги Игоря быстро растворились в коридоре.

Савва, у которого было самое перепачканное лицо из всей троицы, прошептал едва слышно:

— Роман Михалыч, а можно я хотя бы лицо сполосну?

— Нет.

— Да вы издеваетесь…

Добрыня появился минут через пять. Пацан шёл сонный, растерянный, в спортивных штанах и растянутой футболке. Волосы торчали в разные стороны, глаза были припухшие.

— Роман Михайлович? — спросил он, подойдя со спины и не видя троицу своих любимчиков. — Что случилось?

Я отступил и дал ему увидеть коридор. Добрыня проморгался, увидел Леона у стены, Глеба рядом, Ярика с телефоном и… взгляд дошёл до умывальной.

Добрыня замер совершенно растерянно. Он смотрел на обидчиков секунды три. Может, пять. Никто его не торопил.

Я сразу заметил, как в его лице что-то изменилось. Теперь на лицах Матвея, Артура и Саввы и следа не осталось от былого хищнического оскала, какой был на удалённом видео. Перед Добрыней стояли три липких, нелепых мальчишки, которые проиграли в запущенной ими же злой игре.

— Добрыня, знакомься. Птицеферма элитного класса, — съязвил Леон.

Я посмотрел на Матвея.

— Говорите, что хотели сказать.

Матвей отвёл взгляд, ноздри от раздражения расширились. На секунду я подумал, что он попробует сорвать момент. Но нет — не попробовал. Видимо, телефон Ярика с видео позора и пух на лице всё-таки помогали мыслительному процессу.

— Ну… извини, — буркнул он.

Матвей поднял глаза на Добрыню. С трудом, через злость и унижение, но поднял.

— Извини, — повторил пацан. — Мы борщанули.

Добрыня молчал, он уже давно проснулся. Выбивать из Матвея какое-то другое, витиеватое извинение я не стал. Считает нужным сказать именно это — пусть говорит, ну а Добрыне решать, насколько искренне прозвучали эти слова. Извинившись, Матвей опустил голову на грудь. Да, слова вышли грубые и скомканные. Однако для Саввы это был почти уровень МГИМО.

Савва переступил с ноги на ногу, поморщился от пасты и тоже сказал.

— Видео мы удалили. Извини, пожалуйста.

Артур молчал и смотрел в сторону, челюсть ходила взад-вперёд, как будто он что-то жевал. Потом он всё-таки повернул голову на Добрыню и вонзил в пацана свой бешеный взгляд.

— Был не прав. Больше такого не будет.

Добрыня с присвистом вдохнул. Посмотрел на меня. Я не стал давать ему советов и подсказок. Пусть решает сам, извинялись эти трое перед ним, а не передо мной.

— Принято, — наконец сказал Добрыня.

Это было всего лишь одно слово.

Никакого «прощаю» он не сказал. Ситуация явно была не из тех, когда после драки ребята становились друзьями и шли пить какао. Не-а, здесь было про другое — Добрыня просто принял капитуляцию этих хамов.

Просто потому что ни один из этой троицы не извинялся искренне. Но какой-либо искренности от них я и не ожидал. Думаю, что остальные мои пацаны, включая Добрыню, тоже.

Извинившись, Савва опустил глаза. Артур отвернулся. Матвей жевал губу и сразу посмотрел на меня.

— Теперь удаляйте.

В голосе у него снова появилась попытка приказа. Парень быстро восстанавливался. Это стоило запомнить.

Я протянул руку к Ярику.

— Телефон дай.

Тот передал аппарат. Я открыл ролик. На экране появилась троица у умывальной. Видно было достаточно, чтобы завтра вся синяя и красная половина корпуса легла на пол от смеха.

— Смотрите внимательно, — сказал я.

Трое синих напряглись. Матвей смотрел в экран, лицо у него было каменное. Артур сжал кулаки. Савва, кажется, впервые понял, насколько жалко выглядит в кадре.

Я нажал «удалить». Телефон спросил подтверждение. Нажал ещё раз.

Потом открыл «недавно удалённые». Ролик лежал там. Я удалил запись и оттуда.

Экран окончательно стал пустым.

— Всё, ариведерчи, ролика больше нет, — объявил я.

Артур не поверил.

— Покажите!

Я повернул экран. Папка была пустая. Недавно удалённые тоже.

— Надо было оставить, — шепнул Леон. — На всякий случай.

Я вернул телефон Ярику и посмотрел на Леона.

— Помнишь, ты мне как-то говорил про то, что пацаны не извиняются?

— Помню.

— Лучше запомни другой постулат. Пацан сказал — пацан сделал.

Манипулировать подобными видео я не собирался. Теперь это было совершенно ни к чему — свою функцию ночная операция выполнила.

Глеб стоял рядом и смотрел на пустой экран. Взгляд у него был внимательный, почти взрослый. Он понял глубже остальных: удаление ролика было ходом сильнее хранения. Теперь синие не могли честно назвать это шантажом. Но память у них осталась. Все трое видели, что, оказывается, с ними точно так же можно провернуть подобный трюк.

Не уверен, что троица хулиганов поняла это сразу. Но на подумать у них оставалось время — пусть думают. И пусть знают, что в моей команде принцип «один за всех и все за одного» — не пустой звук.

Савва, который в этой троице был перепачкан сильнее остальных, снова спросил:

— Можно уже мыться?

— Можно, — подтвердил я. — Пол после себя протереть. Тапки промыть. Газировку смыть. Пух собрать. Если дежурная зайдёт и увидит здесь птицеферму, объясняться будете сами.

Савва осторожно снял перо с носа, посмотрел на него и бросил в мусорку у двери.

Леон отвернулся к стене и опять затрясся от сдавленного хохота. Глеб взял его за плечо и повёл к спальне красных.

— Пошли.

Я показал остальным красным жестом уходить. Пацаны двинулись по коридору.

У умывальни Матвей стоял неподвижно. Я задержался рядом с ним.

— Добрыню не трогаете. Других пацанов не цепляете, считайте, что сейчас просто был щелчок по носу. А Феде передавай привет, скажи, что Роман Михайлович привет передаёт.

— Вы ничего не докажете, — засипел пацан.

Я в ответ лишь хлопнул его по плечу.

— Спокойной ночи.

Матвей вздрогнул от моего хлопка, но промолчал.

Я пошёл по коридору вслед за своими пацанами. Парней буквально распирало от гордости, что ночная операция прошла по плану без сучка и задоринки. Кстати, немаловажный нюанс — понимали это мои ребята или нет, но они впервые сработали как одна команда.

Со мной рядом вырос Леон. Пару секунд шёл молча, размышляя о чём-то своём, потом всё-таки спросил:

— А если бы мы оставили видео, они бы вообще шёлковые были.

— И чем бы мы тогда отличались от них? — я покосился на пацана.

Леон хмыкнул, но дальше пошёл молча, переваривая мои слова. Пусть думает. Такие вещи быстро в голове не оформляются. Но сегодняшней ночью в башке у пацана пустило корни семечко здравого смысла. Через время это семечко обязательно прорастёт.

Мы свернули за угол. Позади плескала вода, Артур что-то зло шикнул на Савву. Матвей молчал. Но недолго, правда. Я вдруг понял, что телефон дежурной, на котором она смотрела свой сериал, вдруг замолчал. А потом на весь коридор послышался вопль дежурной.

— Вы чего натворили-то?!

— Олеся Николаевна, мы всё уберём… это пранк, извините, пожалуйста!

Ну вот тебе и психологическое давление во всей красе — теперь троице хулиганов придётся вымывать и вычищать коридор умывальни и саму умывальню до утра.

Мы дошли до спальни красных, проходя мимо спальни синих. Что удивительно, никто из синих так и не проснулся. Спали они как медведи в спячке.

Мои парни, кто из числа красных, зашли в спальню и начали размещаться по койкам. Уверен, что спать они этой ночью будут без задних ног. С подростками как с грудничками — вымотал их как следует, и вуаля: крепкий и здоровый сон обеспечен.

Но моё внимание привлекли Ренат и несколько синих, которые стояли чуть в стороне. Заходить в свою спальню они не спешили.

Я подошёл к ним, прекрасно понимая, с чем связана заминка. В свою спальню, спальню синих, они не спешили возвращаться, потому что теперь это была вражеская территория.

— Нормально держались, — сказал я.

Ренат пожал плечами.

— Они додумаются, Михалыч…

— Пусть думают. Думать — это полезно для головы, — пошутил я.

Пацаны начали переглядываться, не решаясь сказать и негласно выбирая, кто заговорит первым. Но формальный лидер среди них уже был определён, и этим лидером был Ренат, поэтому я не удивился, когда пацан взял слово.

— Роман Михалыч, а можно мы у красных в спальне переночуем?

Я взял пару секунд на размышления. Неожиданно, но неожиданно приятно. Формально пацаны нарушили бы тем самым правила лагеря, по которым вся молодёжь разделялась на две конкурирующие группы. Я понимал, что произойди так, и вопросов от директора, Леночки и прочих причастных было бы не избежать. И последствия могли нарисоваться не самые благоприятные.

Я это всё понимал, но твёрдо сказал:

— Конечно, пацаны, добро пожаловать в команду.

К себе я шёл медленно. Усталость накатила: спина ныла, и в голове гудело. Но думал я о другом — о тех грязных методах, которыми пользовался Федя. Играл этот урод действительно грязно. И назвать Федю уродом было, пожалуй, мягче, чем он на самом деле заслуживал.

Я сдерживался от того, чтобы не пойти в его спальню прямо сейчас. Засунуть бы Федю в багажник да прокатить до ближайшей лесополосы ветерком, как в старые добрые. С трудом, но я сдерживался. Вариант с лесополосой работал без отказа навсегда — не знаю ещё ни одного случая, где такой способ давал осечку. Однако для такого, как он, это было бы слишком просто.

Я миновал лестницу, повернул к двери своей комнаты и достал ключ, если ключом можно было называть кусок пластика. Но не успел я поднести карточку к замку, как телефон в кармане завибрировал.

На экране высветился контакт тёти Добрыни.

Сообщение было короткое, но крайне информативное.

«Ты портишь людям красивую схему. Рома, ты всегда выбирал странное время для глупостей. Я у ворот».

Друзья — подготовили подарок на 9 мая! Моя соавторка с неповторимым Алексеем Махровым про Великую Отечественную Войну: https://author.today/reader/589165

Глава 12

У ворот, значит… ну допустим, встреча с Фатимой, тётей Добрыни и кем бы она ни была, случилась раньше, чем я полагал.

Я убрал мобильник в карман и пошёл к воротам. После событий в корпусе дорожка казалась длиннее обычного, хотя до ворот было всего несколько минут хода.

Идя по прохладному ночному воздуху, я поймал себя на мысли, что ночью лагерь менялся до неузнаваемости. До отбоя тут было шумно — ребята орали, хлопали дверьми, противно скрипели кроссовками, а сейчас территория была тёмная и притихшая. Только фонари висели над дорожками жёлтыми пятнами с приглушённым в ночи светом.

На КПП горела лампа, а стеклянная будка охранника выглядела как аквариум, но вместо рыбки сидел наш товарищ секьюрити. У шлагбаума стояла тёмная дорогая машина. Фары погасли, мотор работал почти бесшумно. Ночью она смотрелась тут какой-то чужой.

Охранник увидел меня, сразу вышел навстречу. Я обратил внимание, что въезд в лагерь оставался закрытым — шлагбаум был опущен. Пускать Фатиму охранник не спешил.

— Роман Михайлович, — сказал он вполголоса. — Тут к вам приехали.

— Вижу.

— Пускать?

Я подошёл ближе к шлагбауму. Дверь машины открылась, и из салона вышла Фатима. Сначала каблук коснулся асфальта, потом показался край светлого плаща, затем она выпрямилась во весь рост.

Плащ сидел на ней идеально. Волосы были уложены, лицо спокойное, в руке она держала небольшую сумочку. Каблуки щёлкнули по асфальту два раза, и охранник, молодой и с развитой тягой к прекрасному, сразу втянул свой пивной живот. Фатима действительно была хороша собой и наверняка привыкла к чрезмерному мужскому вниманию.

Она посмотрела на меня сразу. Взгляд был знакомый. Вернее, знакомым он должен был быть для прежнего Романа Михайловича. Тело внутри отозвалось слабым холодком. Память молчала. Приятно, конечно, когда чужие секреты приходят к тебе ночью на длинных точёных ножках.

Фатима улыбнулась.

— Даже не спросишь, как я доехала?

В голосе у неё сквозила лёгкая усталость. Я не отвёл взгляд, но ничего не ответил. Охранник, явно не понимая, что делать дальше, кашлянул в кулак. Фатима мазнула по нему взглядом и снова посмотрела на меня. Улыбка осталась, но вот глаза её стали чуточку внимательнее.

— Ты сегодня странный, Рома. В кабинете делал вид, что не узнаёшь. Сейчас тоже продолжишь?

Проверка пошла сразу, прямо у шлагбаума. Прежний Роман, похоже, должен был отреагировать иначе во время той первой встречи в моём кабинете.

Я выдержал взгляд Фатимы, дождавшись, когда она первая отведёт глаза.

— У меня день сегодня такой, — ответил я. — Сумбурный.

— День уже закончился, — она мягко улыбнулась.

А вообще ощущение было такое, как будто кролик попал на приём к удаву. Удавом, естественно, была Фатима, а вот роль кролика была уготована прежнему обладателю этого тела. Вот только что-то в этом тандеме сейчас пошло не так, и Фатима пока не понимала, что именно.

— В кабинете ты меня почти проигнорировал, — сухо сказала она, фальшивая улыбка мигом растворилась.

— В кабинете был пацан, его мать, тётя, чай, нервы. Очередь получилась плотная.

— И я оказалась в конце?

— Ну почему, — я чуть вскинул бровь. — Я ведь тебя перед чаем вроде поставил?

Я уже сейчас понимал, что разговор нам предстоит непростой. И вот так дальше разговаривать у шлагбаума, когда рядом греет уши охранник, — не лучшая затея. Разговор-то явно предстоит не для посторонних ушей.

Кстати, у охранника была уже знакомая мне рожа — тот самый, который прятался в шкафу в подсобке.

— Давай внутрь зайдём, — предложил я Фатиме.

Та кивнула, принимая предложение. Я уже собрался заходить, когда охранник вырос передо мной.

— Роман Михайлович, без пропуска нельзя, — возразил он.

— Так выпиши.

Охранник смутился, но медленно покачал головой.

— Не могу, пропуски на посещения у Елены.

Понятно, и тут синеглазка отметилась.

— Поэтому, простите, но пустить даму без пропуска я не могу — распоряжение.

Я помолчал, подумал, перевёл взгляд на Фатиму.

— Переставь пока машину, чтобы проезду не мешала, — попросил я.

Фатима с какой-то усмешкой во взгляде посмотрела на меня, но села в автомобиль. Я перевёл взгляд на охранника и положил руку ему на плечо.

— Тебя зовут как?

— Нурик.

— Нурик, ты сейчас, пожалуйста, шлагбаум открой, и наша гостья заедет на парковку.

— Но Роман Ми…

— Нурик, давай не будем портить друг другу поздний вечер? Мне совсем не хочется звонить Лене и выписывать пропуск. Думаю, не хочется настолько сильно, как и тебе потом объясняться, какого чёрта ты во время драки сидел в шкафу.

Нурик не сразу понял, а затем, когда всё-таки осознал мои слова, быстро закивал.

— Ладно, Роман Михайлович… я пропущу.

Нурик пошёл к своей будке-аквариуму, нажал там кнопку, шлагбаум поднялся, и я жестом показал Фатиме заезжать на территорию.

Дорогой автомобиль практически бесшумно заехал внутрь. Я показал охраннику опускать шлагбаум, повернулся к Фатиме, которая снова вышла из машины. Можно было, конечно, поговорить и здесь. Но чужая машина — чужая территория, а переговоры лучше вести на своей территории.

— Давай прогуляемся, — предложил я.

— Пойдём…

Мы чуть отошли под освещение ламп на территории, и Фатима тихо рассмеялась.

— Ты и правда другой.

— Говори, что хотела сказать, — направил я её.

Мы вышли на дорожку, ведущую вдоль забора к спортзалу. Фатима шла рядом. Каблуки отсчитывали шаги по асфальту. От неё пахло духами, причём такими, которые мне нравились.

Мы дошли до лавки у спортзала. Над входом горел фонарь, вокруг него кружила мелкая мошкара. Дверь в зал была закрыта, а на стекле темнела бумажка с расписанием секций. Фатима не спешила начинать разговор, видимо, собиралась с мыслями.

За лавкой начиналась баскетбольная площадка. Та самая, на которой я разнимал дерущихся пацанов в первый день своего появления в этом мире.

Фатима подошла к краю лавки, коснулась спинки пальцами, посмотрела на площадку и окна корпуса.

— Ты понимаешь, что сегодня сделал? — спросила она.

Я сел на край лавки и вытянул ноги, гудящие от усталости.

— Сегодня? — я поднёс пальцы к подбородку, делая вид, что задумался над словами. — Ну вот совсем недавно улучшил качество ночной гигиены у трёх подростков. Чего не сделал — спать не успел лечь, потому что ты приехала.

Фатима повернулась ко мне и несколько секунд смотрела молча. Видимо, пыталась решить — шучу ли я.

— Рома.

— Да?

— Ты что творишь? — процедила она уже зло. — Ты забыл, чей Леон сын?! Ты что творишь, ты думаешь, что тебе это всё с рук сойдёт?!

Манера, в которую она пыталась перевести разговор, меня не устроила сразу же. Фатима попыталась включить по новой роль удава, но опять забыла, что я не кролик. И из удава разве что могу ремешок сделать. Ну или сумочку — взамен той, что висела на её плече.

— Ты…

Она продолжила заводиться, но я пресёк.

— Послушай сюда, либо ты разбавляешь тон, либо я заканчиваю разговор, встаю и ухожу. Выбирай, — отрезал я.

Фатима на несколько секунд осталась стоять с открытым ртом. Видимо, переваривала мои слова, затем, возможно по моему взгляду поняв, что я говорю серьёзно, рот таки закрыла. Дама оказалась сообразительная, чтобы понять — на этот раз я не шучу.

— Дальше, — сказал я, когда она таки успокоилась и вернулась в конструктив.

Фатима села рядом. Сложила ладони с красивым маникюром на свои острые худые коленки.

— А Глеб, — наконец продолжила она, — сын Василия Иванова. И если ты сейчас решил превратить его и Леона в одну стаю, то ты либо окончательно сошёл с ума, либо забыл, чем заканчиваются игры между Петром и Василием…

Она ещё что-то говорила, но я уже слушал вполуха.

Вася.

Имя бывшего ученика ударило неожиданно. Не потому, что я его забыл. Таких не забывают. А потому, что теперь оно стояло рядом с Глебом. Значит, этот здоровый шкаф был сыном Васи. А Леон — сыном Петьки.

Мда. Санта-Барбару я не заказывал, но она сама подъехала к воротам.

Петя. Вася. Два пацана из моей старой базы. Два лучших ученика, которые когда-то шли одной связкой, тянули один мешок и страховали друг друга на стенке. Потом один пришёл ко мне за чужим адресом, второй приехал к воротам с братвой, а закончилось всё моей смертью.

И теперь в одном лагере оказались их сыновья. Леон Петрович и Глеб Васильевич.

Знали ли Петя и Вася, что их сыновья на одной территории? Или кто-то специально собрал их здесь, как две старые гранаты в одной коробке? Вот это уже хотелось выяснить.

— Одна стая, значит, — сказал я.

— Ты услышал главное? — Фатима вся ощетинилась.

— Услышал. Просто слово понравилось.

— Рома, это опасные игры. Что с тобой происходит?! Леон и Глеб должны держаться на расстоянии друг от друга.

Слова звучали крайне любопытно. Но мне требовалось больше информации.

— В лагере с этим тяжело, — я коротко пожал плечами. — Общая столовая, общие коридоры, даже воздух общий. Отчего вместе нельзя, у них друг на друга аллергия?

Фатима посмотрела на меня холоднее.

— Ты снова шутишь. Ты понимаешь уровень конфликта между их семьями?

Я смотрел на Фатиму, про себя думая: если бы она знала, насколько я хорошо осведомлён об уровне этого конфликта и его истоках…

— Пока понимаю, что две семьи прислали мальчишек в один лагерь и теперь удивляются, что они встретились, — сухо сказал я.

— Их встреча не должна была стать союзом! — вспыхнула Фатима.,

— У нас тут воспитательное учреждение. Подростки иногда делают что-то вопреки ожиданиям.

Она подалась чуть ближе ко мне, задержала взгляд на моём лице. Она как будто искала прежнего Романа. Но не находила.

— Раньше ты понимал границы, — выдала Фатима.

— Сегодня я весь день смотрю, как дети проверяют границы. Решил не отставать.

— Это не смешно!

— Не смешно, но я тебе так скажу, дорогая, — будь так добра, напомни, что и кому я обещал, если ты намёков не понимаешь, — отрезал я.

Она откинулась на спинку лавки. В темноте блеснуло кольцо на пальце. Дорогое, белого золота.

Фатима замолчала. На площадке ветер шевельнул сетку на баскетбольном кольце, и та тихо одиноко скрипнула.

— Ты правда не понимаешь, куда влез?

Она улыбнулась краем губ.

Я устроился на лавке удобнее. Фатиму не торопил — пусть подбирает слова, я подожду.

Фатима смотрела прямо перед собой. В свете фонаря её лицо вдруг стало жёстче.

— Ты правда не помнишь, о чём мы договорились? — задала она тот же вопрос, что чуть раньше, но в иной формулировке.

Удивление можно было понять — если имя меня нынешнего фигурировало вокруг таких имён, как Петя и Вася, значит, договорённости были серьёзные…

Говорить в лоб, что я не помню ни черта, было, как говорила Леночка, «неэкологично». Пришлось поюлить.

— Напомни. Люблю слушать, как люди пересказывают свои версии моих обязательств, — пояснил я.

Но деликатности, по всей видимости, было недостаточно. Она вдруг стиснула кулаки и резко повернулась ко мне, как будто собиралась ударить.

— Хватит дурить. Ты должен был наблюдать, фиксировать и подписать заключение Лапина!

— Какое? — я даже не шелохнулся.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Провал красных, Рома! Ты психолог. От тебя ждали заключения, которое закроет вопрос с группой Лапина после его самоустранения, а ты… — она затрясла пальцем в воздухе. — Ты принял группу у него!

Я молчал.

Интересно бабки пляшут. Неплохая схема вырисовывалась, которую я своим появлением в теле Ромы развалил. Выходит, всё это был хорошо срежиссированный сценарий. Драка пацанов, последующий отказ Лапина от управления группой красных. И моё заключение, как вишенка на торте, что данная методика у красных нежизнеспособна. Разумеется, после того, как Лапина «некому» было бы заменить.

Кто был в курсе всего этого и кто участвовал в постановке?

Вопрос.

Ответа пока у меня не было. Точно так же, как я пока не понимал — на кой-чёрт провал красных был нужен в принципе?

Фатима решила, что мне требуется продолжение, и дала его. Частично подтверждая мои заключения.

— Лапин уже сделал половину работы. Его группа шла вразнос. Ты сам это видел. Конфликты, агрессия, страхи, давление, нестабильность. Всё ведь лежало на поверхности. Тебе оставалось только собрать это в нормальный профессиональный текст.

Фатима теперь говорила тише, чем раньше.

Я посмотрел на тёмные окна корпуса спальни красных, которые как раз выходили на баскетбольную площадку. Там сейчас, скорее всего, пацаны ещё ворочались после ночного шухера. Обычные подростки после необычного вечера…

— Ты должен был дать экспертную оценку как специалист!

Фатима резко вдохнула, но удержалась. Контроль вернулся на лицо.

— Какую?

— Такую, что Лапин довёл группу до состояния, которое уже нельзя было прикрывать разговорами о дисциплине. Грубость, срывы, конфликтность, жёсткая иерархия среди детей. Твоя задача была зафиксировать отрицательную динамику. Потом Федя показывал спокойную альтернативу. Всё. Чисто, красиво, продаваемо!

Последнее слово Фатима сказала на автомате. И сама же это поняла. На секунду губы у неё стали тоньше.

Я чуть наклонил голову.

— Продаваемо?

— Рома…

— Нет, слово хорошее. Честное даже.

— Ты цепляешься к форме.

— Форма часто выдаёт содержание, нет?

Фатима смотрела на меня жёстко, будто пыталась прожечь взглядом.

— Ты раньше понимал, как это работает, — сказала она. — И сам был согласен.

Вот это напрягло. Выходит, прежний Роман был согласен. Причина могла быть любая: усталость, страх, деньги, компромат, личная связь с Фатимой. Все варианты годились. Но спрашивать прямо было рановато. Сначала следовало понять, где у неё границы знания.

Я провёл большим пальцем по шву на брюках и ответил ровно:

— Люди иногда соглашаются на странные вещи.

— Ты называл это выходом.

— Значит, тогда мне очень хотелось выйти.

Взгляд Фатимы на миг изменился. В нём мелькнуло что-то почти личное, но тут же спряталось под рабочую холодность.

— Хотелось, — подтвердила она.

Она сказала это мягко. Пожалуй, даже слишком мягко. Я поймал себя на мысли, что Фатима знала прежнего Романа достаточно близко. Знала, где у него болело. Возможно, сама же нажимала на болевые точки.

— Федя показывал спокойную альтернативу, говоришь? — уточнил я.

— У Феди работающая методика.

Если бы я услышал эти слова ещё вчера, реакция могла быть совсем другой. Вчера красные для меня были просто проблемной группой. Громкой и плохо управляемой. Пацаны с понтами, телефонами, обидами, дурью и привычкой проверять взрослого на прочность при каждом удобном случае.

Но за ночь многое изменилось.

Главным сейчас стало другое.

Красные начали становиться моей командой.

В коридоре они впервые встали не каждый за себя. В них впервые появилась общая рамка. Не строй, конечно. До строя им ещё как мне до балета в пачке.

И вот это меняло всё.

Если красных заранее готовили под списание, значит, кому-то очень не хотелось, чтобы они собрались. Если Леона и Глеба требовалось держать на расстоянии, значит, рядом они могли стать проблемой. А если Фатима приехала ночью и начала разговор с угроз, значит, я ткнул пальцем в её больное место.

Л — логика. Штука, между прочим, крайне упрямая.

Я поднял глаза на неё.

— Ты знаешь, Фатима, я тут решил посмотреть на ситуацию под другим углом, — выдохнул я.

— И что увидел?

Я вспомнил лица пацанов в коридоре. Леон, который привык командовать. Глеб, который вполне успешно считал ситуацию на ход вперёд. Ярик, Игорь… другие пацаны.

Да, среди красных было много грязи, дурости и подросткового яда. Но ещё там впервые появилась общая рамка. Кривая, да шумная, но всё-таки живая.

— Пока рано делать отчёт, — сказал я. — Наблюдаю, фиксирую. Заключение обязательно будет, но не сейчас.

Фатима усмехнулась.

— Теперь вспомнил?

Она поднялась с лавки. Плащ соскользнул по коленям.

— Красные должны были получить оценку, Рома. Оценку, которую они заслужили.

Я тоже встал. Медленно, чтобы не дать ей лишнего удовольствия смотреть сверху вниз на меня. Ростом мы оказались почти на равных, туфли у нее были на высокой шпильке.

— Они её получат, — сказал я.

— Ты уже посмотрел достаточно.

Я не ответил.

Фатима молчала пару секунд. Потом снова улыбнулась.

— Ты играешь куда опаснее, чем раньше.

— Возможно, раньше были скучные правила, — я развёл руками.

Она взяла сумку в руку. Странное напряжение повисло между нами. В нём было больше личного, чем Фатима хотела показать. Между нами что-то было? Вряд ли… слишком чертовка была хороша для прежнего Ромашки.

Но тут Фатима протянула ко мне руку и мягко коснулась моей руки.

— Ты, наверное, думаешь, что Леон просто мальчик с плохим характером? — бархатным голосом прошептала она. — Ты должен понимать: ему скоро нужно подписать документ. Вокруг этой подписи слишком много людей, которые не хотят сюрпризов.

То, что Леон должен что-то подписать, — это я понял очень хорошо. Но что именно… раньше я этому значения не придавал.

— Что за документ?

Она улыбнулась, всё ещё касаясь своими пальцами моей руки.

— Его отец хочет, чтобы он был послушным. А мать хочет, чтобы он был полезным. Остальные хотят, чтобы он был управляемым.

Фатима крепче сжала мою руку, буквально впившись в кожу своими коготками.

— Пишешь служебную записку. Ночная самодеятельность подростков, эмоциональная перегрузка, красная группа требует внешней стабилизации. Просишь временно снять с себя кураторскую нагрузку. Возвращаешься к работе психолога. Ты уже один раз согласился, Ром, — так сделай это ради… нас.

Вот это «нас» Фатима сказала с придыханием. Прежние мысли о нашей возможной близости подтвердились. Хотя это если сказать, что охмуривание является близостью… Фатима явно пыталась воздействовать на меня через обаяние, и похоже, что прежде у неё это хорошо получалось.

— Люди меняют планы, — ответил я, высвобождая руку из её «захвата». — Тебе пора, Фатима.

Она покачала головой. В этом движении было почти сожаление.

— Ты правда стал другим.

— Возможно, прежний я надоел всем.

Она ничего не ответила. Повернулась к дорожке и зашагала к КПП. Провожать я её не стал.

До этой ночи лагерь казался дурдомом с расписанием, подростками и взрослыми, которые делали вид, что управляют процессом. Теперь за этим дурдомом проступили деньги, чужие дети, старые счёты и бумаги, которые кто-то очень хотел подписать чужими руками.

Честно?

Пока что ни черта не понятно. Но очень интересно.

От автора:

Новинка от Василия Седого!

Попаданец в шестнадцатый век.

https://author.today/work/512772

Глава 13

В комнату я вернулся уже на честной злости и остатках запаса организма. Ноги гудели так, словно я весь день таскал мешки с цементом, шея всё ещё тянула после подвигов бывшего Ромчика с верёвкой. Ну а голова… голова была забита Фатимой, Петькой с Васькой и Леоном с Глебом.

Карточка отщёлкнула замок. Я толкнул дверь плечом, вошёл и на секунду застыл на пороге.

Комната встречала меня всё той же аккуратностью прежнего обладателя этого тела. Книги на полках, стоящие так, будто их принимали по строевой. Дипломы, сертификаты и грамоты на стене. Со стола на меня смотрел всё тот же маленький Фрейд.

— Ну что, дедушка Зигмунд, — хмыкнул я, закрывая дверь. — Не спишь? Правильно. Тут вообще спать вредно… всё пропустишь.

Фрейд промолчал. Умный мужик. Понимал, когда лучше не лезть.

Я снял рубашку, бросил её на стул, потом передумал и повесил на спинку аккуратнее. Всё-таки комнату я уже начинал воспринимать как свою временную позицию. А позицию захламлять нельзя.

За окном лагерь, подсвеченный фонарями, переживал ночь. Корпуса темнели прямоугольниками, дорожки между ними уходили в ночь, а где-то далеко мигала лампа у КПП. Если смотреть издалека, всё выглядело мирно. Учебный центр для богатеньких подростков, чистый воздух, красивые здания, серьёзные взрослые с правильными словами про развитие личности.

Но теперь мне стало понятно, что под этим всем уже шевелились бабки. Взрослые бабки. Самые поганые.

Я подошёл к столу, взял стакан, налил воды из бутылки и выпил залпом. Вода была тёплая, противная, но организм принял её как подарок судьбы. После разговора с Фатимой хотелось чего-нибудь покрепче, только я и так сегодня слишком многое делал на честном слове. Алкоголь в такое тело сейчас лить — всё равно что бензин в чайник.

Утолив жажду, я всё же взял Фрейда и повернул глазами к стене.

Фатима.

Красивая баба, а ещё умная и опасная. Она знала прежнего Романа ближе, чем положено обычной тётке ребёнка. И она знала главное. Красные должны были провалиться. Лапин должен был стать удобным доказательством. Прежний Роман Михайлович должен был это оформить. А Федя должен был победить методически красиво. Всё как любят взрослые: сначала поджечь сарай, потом вручить грамоту пожарному, который заранее стоял рядом с ведром.

Я поставил стакан на стол и потёр лицо ладонями.

Фатима, конечно, принесла мне мешок новых неприятностей, но утро от этого не отменялось. Красные сами собой крепче не станут, синие сами не определятся, ну и Федя тоже по собственному желанию в угол не уйдёт и не заплачет от раскаяния. Очень жаль, кстати. Я бы посмотрел.

Почему ситуация не изменилась?

Да хотя бы потому, что Леон всё так же оставался главным узлом. Вокруг него всё и крутилось. Фатима могла улыбаться сколько угодно, но нитка всё равно торчала из этого пацана.

Я сел на край кровати, потом сразу поднялся. Сел — и понял, что если не встану тотчас, то просто рухну поперёк покрывала и вырублюсь. А мне ещё надо было хотя бы разложить в голове всё, что принесла Фатима.

Леон — сын Петра Романова. Глеб — сын Василия Иванова.

Я постоял с тетрадью в руках и даже рассмеялся. Тихо, чтобы не разбудить весь этот элитный зверинец.

Петька. Васька.

Дожили, старые черти. Один меня в прошлой жизни довёл до могилы, второй тоже рядом постоял, а теперь я воспитываю их наследников. Отличная педагогическая практика получается.

Я прошёлся по комнате туда-сюда. Места было мало, зато мысль начала собираться.

Копать всю эту Санта-Барбару целиком сейчас было глупо. Там слишком много всего: старые обиды, женщины, взрослые договорённости, папаши с деньгами и, наконец, какой-то документ, который Леон должен подписать. Если полезть сразу во всё — утонешь.

Нужен конец нитки.

И конец как раз торчал из документа Леона.

Я открыл тетрадь прежнего Романа, пролистал пару страниц. Почерк нервный, строчки местами кривые. «Он знает про деньги». «Спросить Федю». «Вторая флешка». Старые записи теперь выглядели иначе.

Я невольно потер шею. След от верёвки уже не болел так зло, но память тела была штука упрямая.

Ромка сам полез в петлю? Или его аккуратно туда поставили, как стул под ноги?

Вариант с постановкой тоже лез в голову, гадина. Не хотелось так думать о человеке, чьё тело теперь таскал я, но после Фатимы верить в чистые случайности стало совсем трудно.

Впрочем, я был почти уверен, что суть документа он, скорее всего, не знал. Его держали в роли печати, а не участника большой игры.

Вывод? Такой, что первую нитку расклада надо вытаскивать из Леона.

Я закрыл тетрадь, выдохнул.

— Ладно, — сказал я. — Завтра будем ловить нитку.

Я выключил свет, добрался до кровати и рухнул на неё так, что матрас жалобно скрипнул. Последняя мысль пришла уже на краю сна.

Да, конец нитки, как мне виделось, торчал из той самой бумаги, которую должен был подписать Леон. Что за бумага, почему Петька так её жаждет и почему Леон упирается — вот это мне и предстояло выяснить.

С этой радостной мыслью я и вырубился.

***

Проснулся я рано.

Первые секунды лежал, глядя в потолок. В голове было мутно, но рабочее состояние пришло быстро.

Я сел на кровати, потёр глаза и взял телефон с тумбы. Вещь уже не казалась дурью, как в начале моего здесь пребывания. Всё-таки к хорошему быстро привыкаешь. Даня вчера худо-бедно показал мне интернет, поиск, соцсети, переписки и прочие радости будущего. До уверенного пользователя мне ещё было как до Парижа раком, но пальцем в экран я уже тыкал с меньшей опаской.

Собираться в тишине не хотелось и я решил включить музыку. Раз тело молодое, лагерь молодой, вокруг подростки, значит, надо понимать, что они слушают. В музыкальном приложении нашёлся какой-то чарт. Судя по всему, песни там ползли вверх от количества прослушиваний. Народ слушает — песня растёт.

Я пролистал список и увидел на первом месте название: «Мальборо».

Сразу в голове всплыл старый фильм. Харли Дэвидсон, ковбой Мальборо и Микки Рурк, кожанки, сигаретный дым и серьёзные мужики в кадре. Я даже оживился.

— Ну посмотрим, что молодёжь сделала с хорошей темой.

Ткнул в треугольник воспроизведения.

Из динамика бодро донеслось:

— Закури-ка Мальборо, позови армян…

Я замер.

Посмотрел на телефон.

Телефон продолжал играть.

— Во как, — прошептал я. — Вот тебе и Микки Рурк. Барев дзес, блин. Армяне то тут причем?

Я послушал ещё немного. Когда дошло до припева, я быстро нажал паузу.

Нет, тут нужна крепкая нервная система. Возможно, даже отдельный курс психологической подготовки.

Я хотел было возмутиться окончательно, но вовремя вспомнил девяностые. У нас тогда тоже хватало такого, после чего магнитофон хотелось спустить из окна без лифта. Так что молодёжь, пожалуй, имела право на свои преступления против слуха.

Я полистал ещё, ткнул в пару композиций, услышал набор звуков, после чего сдался. Нашёл подборку старого рока. Тут приложение внезапно проявило человеческое лицо: плейлисты восьмидесятых, девяностых, рок-хиты, советская классика. Оказалось, я такой не один. Мир менялся, а люди всё равно возвращались туда, где гитара звучала как гитара, а голосу верилось.

Ткнул.

Из динамика пошло:

— Группа крови на рукаве…

Вот теперь организм понял, что утро можно начинать.

Я положил телефон на край стола и посмотрел в зеркало. Оттуда на меня глянул всё тот же молодой, худой паренёк.

— Ну что, Ромка, — сказал я отражению. — Продолжим делать из тебя человека.

Музыка играла негромко. За окном светало. Лагерь ещё спал, а я встал посреди комнаты, расставил ноги на ширину плеч и начал зарядку.

Сначала шея. Очень аккуратно. После верёвки любое резкое движение всё ещё отдавало болью. Я медленно повернул голову вправо, потом влево.

Потом подключил плечи. Круговые движения вперёд, назад. Суставы отзывались туго. Тело было молодым, но кабинетным. Словно прежний хозяин относился к нему как к приложению к голове.

Я размял кисти, локти, сделал наклоны. Тело постепенно просыпалось.

Пошли приседания.

Первые десять прошли нормально. На пятнадцатом стало куда труднее дышать. Я упрямо сделал ещё пять повторений и остановился.

Отжимания пошли хуже.

Я упёрся руками в пол, выровнял корпус и опустился. Раз. Два. Три. На пятом мышцы начали ныть. На восьмом руки задрожали. На десятом я остановился и сел на пятки, тяжело дыша.

В прежнем теле, даже в возрасте, я сделал бы больше. Конечно, там многое уже скрипело, ломило и просило покоя, зато тело знало работу. Это тело пока ничего толком не умело. Зато было молодым. И уже привыкало к неизбежности — к нагрузкам. Это было приятно.

Я закончил, вытер пот полотенцем и снова посмотрел в зеркало. Вид стал малость бодрее.

— Гантели бы сюда, — сказал я отражению. — И можно каждое утро приводить это хозяйство в порядок прямо на месте.

Телефон продолжал играть мелодию Бутусова. Я же быстро умылся, оделся и посмотрел на часы.

До подъёма оставалось пять минут.

И в этот момент снаружи в дверь коротко постучали.

Я открыл и увидел на пороге Федю. Вид у него был идеально-образцовый. Волосы прилизаны, форма чистая, причём каждая складка выглажена. Но вот глаза у Федьки были красноватые, губы он сжал и смотрел на меня зло.

— Доброе утро, — сказал я. — Какими судьбами?

— Утро добрым не бывает, — процедил он.

— Тогда давай ближе к делу. У меня молодёжь сейчас будет общим оздоровлением организма заниматься, поэтому времени у меня на тебя особо нет.

Федя скользнул взглядом по мне, по коридору за моей спиной, видимо ища источник звука:

— Мы бывшие спортсмены, а ныне рэкетмены… — пел Асмолов.

От текста песни Федя поёжился.

— Я как раз по поводу твоего оздоровления, — ответил он.

— Моего? Польщён.

Я прислонился плечом к косяку и скрестил руки на груди. Делать вид, что я рад его видеть, не стал.

— Ну давай, выкладывай, — поторопил я.

— Ты заставляешь молодых людей идти на родник.

— Серьёзное обвинение. Продолжай.

— Это риск для здоровья. Холодная вода утром, простуда, воспаление…

Я молчал и смотрел на него. Федя видел это молчание по-своему, решил, что его наезд сработал, и начал набирать ход.

— Они боятся отказаться. Особенно сейчас, когда вокруг тебя появилась группа, которая реагирует на тебя как на силовой центр. Ты прикрываешь давление «дисциплиной». Это очень удобно, Роман Михайлович. Назвал принуждение воспитанием — и пошёл дальше.

— Удобство ты любишь, это я уже заметил, — прокомментировал я.

Федя сделал вид, что не услышал.

— После вчерашнего они от тебя зависят, Роман Михайлович. Ты это прекрасно понимаешь. Ты можешь наказать при всех, можешь влезть силой, можешь продавить взрослого — и дети это видят. Потом ты говоришь «добровольно», а они уже заранее знают, какой ответ тебе нужен.

Вот тут рука у меня дрогнула. Совсем чуть-чуть. Хотелось взять Федю за шиворот, затащить в комнату и показать ему разницу между эмоциональной зависимостью и нормальным мужским объяснением. После истории с Добрыней, сливом страхов пацана, желание было вполне здоровое. Организм даже одобрил бы.

Но сейчас было все-таки рано.

Федя, закончив меня лечить, уставился выпученными глазами.

— Ну чего ты вылупился, дядя? — пел Асмолов.

Я выдохнул и усмехнулся удачному попаданию.

— Федя, если тебе завидно и ты тоже хочешь с нами сходить купнуться, скажи прямо. Место в роднике найдём. Вода там демократичная, всех принимает.

Он даже глазом не повёл.

— Мне не смешно.

— А мне смешно, что делать будем?

— Сейчас идём к подросткам, — сказал Федя. — При всех спрашиваем, кто хочет идти добровольно. Пусть каждый отвечает сам. Без твоих команд и угроз.

Я медленно выпрямился.

Вот оно откуда ветер дует.

Федя пришёл ко мне не из-за простуды. Простуда была «фантиком». Ему надо было ударить по мне до спортзала, пока пацаны ещё сонные, злые и не успели сами почувствовать себя строем. Родник он хотел выставить принуждением, меня — самодуром, а красных — стадом, которое гонят купаться под страхом наказания.

Неплохой ход. Для Феди — почти праздник интеллекта.

— Пойдём, — согласился я.

Он на секунду застыл.

— Просто пойдём?

— А ты думал, я сейчас начну плакать, держаться за косяк и просить дать мне ещё одну методическую попытку? Ну, если хочешь, могу тебе условие выдвинуть, чтобы интереснее было, — я вскинул бровь.

Федя сузил глаза.

— Ты слишком уверен в себе.

— А ты слишком долго стоишь у моей двери. В коридоре сквозняк, я только после зарядки, могу простыть. Потом напишу на тебя жалобу за нарушение моей телесной безопасности.

Федя, не зная куда себя деть, сложил руки на груди. Вид у него стал деловой. Вчера у подоконника он тоже бодрился, но там ему мешала моя рука и болевой. Сейчас руками пользоваться было нельзя, приходилось работать головой.

— Какое ещё условие? — спросил он.

— Давай так, Федя: если желающих идти на родник окажется больше, ты прыгаешь вместе с нами.

Федя сначала растерялся, а потом, сообразив, о чём речь, коротко фыркнул.

— Даже пяти подростков не будет.

— Значит, тебе бояться нечего.

Он чуть наклонил голову, и улыбка у него стала тоньше. Глаза блестели от вспыхнувшего в них интереса.

— А если большинства не будет, ты при всех говоришь, что твоя методика держится на принуждении. Потом пишешь заявление и делаешь то, что должен был сделать с самого начала, — всю эту длинную тираду он буквально прошипел.

Значит, Федя был в курсе. Не всего, конечно. Вряд ли ему докладывали про Петьку, Ваську, Фатиму и Леонову бумагу. Но своё место в спектакле он знал отлично.

Старый Роман должен был написать красивое заключение: красные сорвались, методика провалилась, детям требуется мягкий подход. А дальше Федя выходит в белом халате, улыбается и принимает аплодисменты грантовой комиссии.

А я, такой нехороший человек, взял и полез собирать группу.

Непорядок, почти диверсия. Кстати, теперь чуть больше стала понятна мотивация этого урода.

Я посмотрел на Федю. Он явно ждал реакции. Думал, что тем самым поймал меня на свой крючок. Вот только бедолага ещё не догадывался, что он уже был на моём крючке.

— Замазали, — согласился я.

Он даже чуть опешил.

— Ты понимаешь, что сейчас согласился?

— Да, — подтвердил я.

— Я серьёзно.

— И я. Если больше половины идут добровольно — ты прыгаешь. Меньше — я признаю при всех, что методика держится на давлении, и пишу заявление. Так?

— Так, — подтвердил Федя, всё ещё не понимая, где подвох.

— Отлично. Пойдём. До подъёма уже минута…

— Погоди, ты слишком легко принимаешь условия, — перебил он.

— А ты слишком веришь, что комфорт всегда побеждает, — невозмутимо ответил я.

— Потому что дети выбирают комфорт, когда с них снимают страх!

— Дети, хотя детьми мне пацанов трудно назвать, выбирают силу, когда понимают цену комфорта, — сказал я и пошёл за телефоном.

Взял мобильник со стола, выключил музыку, быстро накинул верхнюю одежду и, выйдя в коридор, закрыл дверь и пошёл к лестнице.

Федя пошёл следом, аж покраснев от возбуждения. Он-то думал, что я от этого спора откажусь и он хоть в чём-то, но возьмёт надо мной верх. Что тут сказать, Федя просто не слышал поговорку: индюк тоже думал, да в суп попал.

Я соглашался спокойно. Родник давно перестал быть наказанием. Для пацанов он стал доказательством, что они могут подняться раньше всех, дойти, окунуться, вернуться и потом смотреть на остальных сверху вниз.

Федя этого не понимал. Он шёл рядом и, кажется, уже видел, как красные мнутся у кроватей, трут глаза и бормочут, что сегодня лучше поспать. Бедный специалист по комфорту. Сейчас его ждала встреча с реальностью.

Мы подошли к дверям спален пацанов — каждый к своей. От моего взгляда не ушло, как по лицу Феди скользнула лёгкая тревога. Он явно уже представлял, как будет будить синих и как пацаны будут этому противиться.

— Через пять минут в коридоре, — обозначил я, открыл дверь спальни красных, прежде коротко постучав, и зашёл внутрь.

Федя пробурчал в ответ что-то непонятное и пошёл к своим пацанам.

— Подъём, красавцы! — хотел сходу рявкнуть я.

Но осёкся, честно говоря, сам не сразу поверил своим глазам. Пацаны-то уже не спали. Практически все, а те, кто досыпал, были разбужены товарищами.

— Вставай, Гундус, а то Михалыч тебя сам в родник на руках понесёт!

Неплохо, да… чертовски неплохо, надо сказать.

— Михалыч, мы почти.

— Мы почти готовы…

Я поймал себя на том, что чувствую в груди приятно растекающееся тепло. Красавчики пацаны, причём капитальные.

Леон тоже не спал и крикнул на всю комнату:

— Эй, шевелитесь, кто спит! Михалыч пришёл.

Через пару минут красные уже стояли в коридоре.

А вот с синими ситуация складывалась совершенно иначе.

— Подъём, ребята, — мямлил Федя мягко. — У нас общее утреннее мероприятие. Пожалуйста, собираемся.

Не знаю, сколько раз он это уже успел повторить, но ответом ему было сонное мычание.

Некоторые пацаны накрылись одеялом с головой. Некоторые, даже не открывая глаз, протянули руки к телефонам. Матвей сел на кровати и спросил:

— А это обязательно?

— Сегодня важный день, — ответил Федя. — Нам нужно всем присутствовать.

— У меня индивидуальный режим восстановления, — пробормотал кто-то из-под одеяла. — Мне Елена Сергеевна разрешала после эмоциональных перегрузок.

Я прислонился к косяку и молча смотрел.

Федя улыбался, но жилка у него на виске уже начала подрагивать.

— Я эмоционально не готов, — буркнул Савва у окна и сел с телефоном в руке. — Можно я потом подключусь?

— У нас не онлайн-встреча, ребята, — сказал Федя, чуточку жёстче.

— А почему нельзя то? — искренне удивился тот.

Федя обернулся, увидел меня, вздрогнул от неожиданности, когда заметил за моей спиной пацанов. Конечно, куратор синих был удивлён, что мои пацаны уже стояли на ногах. Ничему людей жизнь не учит…

— Вас долго ждать, Федь? — спросил я.

— Секундочку… мои ребята уже почти встали.

Я посмотрел ему через плечо в спальню синих. Естественно, об этом «почти» пацаны, похоже, были не в курсе. Федя, проявляя свои телячьи нежности, даже свет в спальне не включал.

Осознав это, Федя втянул голову в плечи.

Просить меня помочь он не просил. Но и не препятствовал, возможно, потому что сам понимал, в каком положении оказался.

Я отодвинул Федю, зашёл в спальню синих и включил свет. Яркий свет ламп тотчас разнёсся по спальне, слепя пацанов — тех, кто не успел спрятаться под одеяло. Я понимал проблему: на мой «подъём» эти товарищи не отреагируют. Федя слишком разбаловал свою группу. Ну а если начать действовать более категоричными методами, например облить синих водой, как я это уже делал с красными, то Федя получит карты в руки на свои любимые жалобы на мою методику.

Нет, действовать тут следовало иначе…

Сейчас покажем Феди и его пацанам мастер класс.

От автора:

https://author.today/reader/420434

Развитие поселения на фронтире Империи, интриги аристократов, яркие женщины и наступающая на мир Изнанка. А ещё депрессивный ИИ и отмороженный друг-барон

Глава 14

Я прошёл между кроватями, будто просто осматривал помещение, а сам краем глаза отметил окно. Шторы у синих в спальне были плотные, и в щель между ними как раз пробивалась полоска утреннего света. Снаружи виднелся кусок дорожки к парковке и край административного корпуса.

— Федя, — сказал я, не оборачиваясь, — у вас тут, я смотрю, народ с утра тяжело стартует.

— Они встают постепенно, — процедил он.

— Постепенно у нас только урожай созревает. А у тебя через пять минут выбор.

Из-под ближайшего одеяла послышалось раздражённое:

— Да отстаньте уже…

Другой голос, сонный и наглый, добавил:

— Федя, скажи ему, что у нас подъём по графику через двадцать минут.

Я коротко пожал плечами.

— У вас сейчас подъём скорее по жизни, — сказал я и подошёл к окну. — Хотя ладно. Можете спать дальше. Только потом сами объясните своим отцам, почему они приехали, а вы в трусах под одеялом геройствуете.

Голова Саввы тут же вынырнула из-под подушки. Потом «всплыла» голова Артура. Пацан, дрыхнувший у стены, резко сел, щурясь.

— В смысле приехали? — спросил он.

Я чуть отодвинул штору и посмотрел во двор с самым деловым видом.

— В прямом. Вон у ворот движуха идёт. Машины, охрана. Не знаю, чьи именно батьки поутру решили нежданно-негаданно нагрянуть…

Пацаны начали подниматься. Даже не так — вскакивать, как ужаленные в одно место. Процесс пошёл. Савва рывком схватил телефон, Артур стал шарить рукой под кроватью в поисках кроссовок, Матвей с перепугу натянул футболку задом наперёд и теперь пытался понять, почему ворот душит его сзади.

— А мой батя приехал? — последовал вопрос.

— А ты в окно посмотри, — сказал я. — Может, свою фамильную колесницу узнаешь.

Началось настоящее оживление. К окну рванули сразу четверо. Один запутался в одеяле, едва не улетел носом в пол, спасся, ухватившись за спинку кровати, и тут же сделал вид, что так и планировал. Второй отпихнул соседа плечом. Третий, ещё босой, вскочил на край кровати, чтобы видеть поверх голов.

— Да где? — спросил он.

— Вон там, у корпуса, — сказал я, показывая пальцем куда-то в сторону парковки.

Вся спальня скопом выросла у окна. Пацаны принялись отталкивать друг друга, чтобы увидеть на парковке тачки своих отцов.

— Да куда ты лезешь…

— Я первый!

Я покосился на Федю, который совершенно не понимал, что происходит. Он-то понимал, что никто не должен был приезжать. Вот и завис, не понимая, что делать всем этим дальше.

— Роман Михалыч, там же никого нет!

— Ага…

Федя наконец понял, что происходит, шагнул внутрь спальни и попытался перехватить управление:

— Так, ребята, спокойно. Никто никуда не приехал. Роман Михайлович просто использует провокационный приём, чтобы вызвать у вас реакцию.

Я посмотрел на него через плечо.

— Федя, ты сейчас серьёзно решил вернуть их в кровати лекцией о провокационном приёме?

Но пацаны у окна почти не слушали Федю. Они вытягивали шеи, спорили, кто что видит, и заодно просыпались куда быстрее, чем по любой методике. Матвей всё-таки сообразил и обернулся на меня:

— А если вы гоните?

— Тогда у тебя будет редкий шанс встать утром самостоятельно и по расписанию, — подмигнул я пацану. — Ценный жизненный опыт. Бесплатно, между прочим.

Матвей моргнул, хотел огрызнуться, но вместо этого полез искать штаны.

Федя скрипнул зубами. Ему не нравилось. Ни черта не нравилось, что я всё-таки поднял пацанов, а он не смог.

— Это дешёвый трюк.

— Рабочий, — возразил я. — Дешёвое обычно ругают те, кто переплатил за дорогое-бесполезное.

— Ты сейчас подрываешь мою группу.

— Твоя группа пять минут назад лежала пластом. Я бы на твоём месте записал это в отчёт как положительную динамику.

Синие тем временем окончательно поднялись. Не все оделись, конечно, но вертикальное положение уже приняли абсолютно все. Один парень с узким лицом и модной стрижкой вдруг спросил:

— А если реально батя приехал, чё за движ?

— Вот поэтому и собираетесь, — сказал я. — Спортзал. Там всё узнаете.

— А чё в спортзале?

— Выбор будете делать, молодёжь. Кто за синих, кто за красных, — объяснил я.

Я хлопнул в ладони, видя, что Федя уже насупился и готов открыть рот, чтобы завести песню про давление.

— Господа синие, у вас ровно три минуты, чтобы привести себя в приемлемое состояние для встречи с внешним миром.

— А отцы там будут? — упрямо спросил парень у окна, то и дело косившийся на парковку.

Я развёл руками.

— Придёте — узнаете.

Несколько человек фыркнули. Савва как-то нехорошо хохотнул, уже натягивая кроссовки.

Федя подошёл ближе и процедил:

— Ты очень пожалеешь, что сейчас устроил.

— Федя, список моих сожалений давно переполнен. Так что за меня не переживай.

Федя на секунду завис. Просто не понимал, что делать. Ещё минуту назад его пацаны лежали пластом и не реагировали на его уговоры, а теперь начали одеваться.

— Вот, — сказал я, покосившись на куратора. — Видишь, как хорошо пошло.

— Роман, — процедил он.

— Всё, молчу. А то ещё научу плохому.

Я отошёл к двери и дал синим пространство. Они уже шуршали шкафчиками, хлопали дверцами, ругались и пытались одновременно одеваться, смотреть в окно и проверять телефоны. Получался, конечно, бардак, но бардак всё-таки живой.

Федя, исчерпав аргументы в нашем диалоге, заходил между кроватями и пытался вернуть управление себе.

Жук, блин, колорадский. На чужом… раскладе собрался въехать в рай. Ну, попытка не пытка.

Через пару минут первые синие потянулись к выходу. Пацаны ещё зевали и ворчали. Один пытался выяснить у соседа, видел ли тот на парковке чёрный «Майбах». Второй, проходя мимо меня, буркнул:

— Если отцов нет, это подстава.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь, — подмигнул я.

Пацан хмыкнул и вышел в коридор.

Наконец в коридор вышли и остальные пацаны. Федя, которого воспринимали примерно так, как бесплатное приложение к журналу «Огонёк», вышел последним с кислой физиономией. Лицо у него было такое, будто он только что подавился собственной методичкой.

— Доволен? — раздражённо спросил он.

Я посмотрел в спальню на пустые кровати со сбитыми одеялами и открытые шкафы. Прямо посреди комнаты лежал один кем-то забытый носок.

— Пока рано удовлетворяться, — ответил я. — Но начало вполне себе бодрое.

— Ты их обманул.

— Я их поднял. По жизни разные ситуации бывают, пусть репетируют.

Федя сжал челюсти и вышел в коридор. Ответить ему, конечно, хотелось, побольнее, но слов Федя не нашёл. Зато вдруг увидел Рената и тотчас понял, откуда тот вышел.

Федя застыл.

— Ренат.

Пацан остановился.

Два пацана из «перебежчиков» рядом с ним тоже замерли. Один сразу отвёл глаза. Второй сделал вид, что изучает потолок.

— Вы… вы где ночевали? — спросил Федя очень тихо.

Ренат коротко пожал плечами.

— У красных, — признался пацан.

Синие в коридоре, услышав разговор Феди с пацанами, сразу оживились. Савва даже присвистнул.

— Опа.

Федя медленно повернулся ко мне.

— Это что такое?

— Обмен культурным опытом, — невинно сказал я.

— Роман Михайлович…

— Что?

Федя шагнул к Ренату.

— Кто разрешил? Это нарушение режима. Синие не ночуют у красных. У вас свои спальня, куратор и распорядок.

Ренат стоял молча. Видно было, что ему неприятно, но он не прятался. Это уже было важно. Вчерашний Ренат, скорее всего, начал бы мяться и прятаться за «так получилось». Но Ренат сегодняшний просто стоял.

— Ренат, я задал вопрос, — с трудом справляясь с раздражением, напомнил Федя.

— Никто не разрешал, — сказал он. — Мы сами.

Федя тяжело выдохнул сквозь стиснутые зубы.

— Сами, значит. У нас теперь участники сами переходят между группами ночью…

Я положил руку на плечо Феди, пресекая его словесный спич.

— Федя, ты сейчас на пацанов не ори. Они сделали ровно то, о чём мы спорим: сами выбрали, где им быть. Чего ты занервничал-то?

— До официального выбора они мои участники, — отрезал Федя.

— Разумеется, — я хлопнул его по плечу и руку убрал.

Федя резко повернулся ко мне. В глазах у него искрила живая злость. Потерять часть своей витринной группы ещё до официального выбора — удовольствие слабое. Особенно при свидетелях-пацанах.

— Все трое, — распорядился он, глядя на Рената и двух пацанов рядом, — ко мне!

Пацаны сразу же посмотрели на меня, вопрошая, что делать дальше. Я медленно закрыл глаза, обозначая, чтобы бывшие синие не сопротивлялись.

Один из ребят тут же двинулся к Феде. Второй замялся, потом пошёл следом. Ренат задержался ещё на секунду и снова посмотрел на меня.

— Иди. Выбор через десять минут.

Ренат чуть заметно кивнул в ответ и пошёл к синему ряду.

Федя сверлил меня взглядом, наверняка мысленно уже составлял три служебные записки, две жалобы и некролог моей методике.

— Они нарушили режим, — заворчал он.

— Сделай задачу в Битриксе — полегчает.

Несколько красных, стоявших дальше по коридору, захихикали. Федя резко повернул голову к пацанам, те тотчас сделали вид, что не смеются, но полностью подавить улыбки не вышло.

Мы двинулись к выходу двумя неровными потоками. Красные шумели, но держались рядом. Синие тянулись куда рыхлее, смотрели в телефоны, шептались. Федя с важным видом шёл впереди. Вот что он умел делать на все сто, так это изображать в случае неудачи, что всё идёт так, как и было изначально задумано.

Ренат держался между рядами, словно сам пока не решил, куда ему сейчас правильнее примкнуть. Было видно: пацан уже выбрал, но публично этот выбор ещё надо было прожить.

— Посмотри на них, — прошептал Федя, чтобы слышал только я. — Ты правда этим гордишься?

— Чем именно? — спросил я.

— Твои красные идут как стадо, гонимое пастухом. Ты их строишь, гоняешь, приучаешь к командам. Они стоят у тебя по свистку и идут по свистку, а скоро даже дышать будут по свистку.

Я посмотрел на своих пацанов. Леон шагал в первых рядах, чуть развернув плечи. Рядом с ним Даня что-то рассказывал, активно размахивая руками. Глеб шёл отдельно, молча. Добрыня держался рядом с Мироном, тот что-то говорил ему на ухо, и Добрыня коротко кивал. Нормальная подростковая каша.

— Стадо стоит кучей и ждёт, куда его погонят, — пояснил я. — А у меня пацаны знают, где кто стоит и кто рядом. Не путай, Федя. У тебя мягкость, а у меня порядок.

Федя скривился.

— Порядок? Ты называешь порядком то, что дети боятся выйти из строя?

— Они у меня хотя бы знают, что такое строй.

— Вот именно! — Федя оживился. — Ты сам себя слышишь? Ты всё превращаешь в балаган.

— Это ты просто мало видел настоящих балаганов, Федь. У нас пока вполне безобидный кружок эстетики и лёгкого оздоровления.

Позади кто-то из красных заржал, подслушав мои слова. Федя услышал, но решил не оборачиваться.

Мы, выйдя из кампуса, свернули на дорожку к спортблоку. Утро медленно заявляло о своих правах. Небо серело, мокрая плитка блестела под ногами, а с газона тянуло сыростью. Где-то включилась система полива и тут же выключилась.

Федя, помолчав, набрался сил и опять пошёл в атаку:

— После твоего ночного цирка с моими синими ты всерьёз думаешь, что кто-то из них к тебе пойдёт?

Вон оно что… Федя, выходит, уже всё знал.

— Ты про кого конкретно? — спросил я.

— Про Матвея, Савву и Артура, например. Или ты уже забыл, что устроил ночью?

— Не забыл. Такое сложно забыть, если сам организовал, — брызжа ядом, сказал Федя.

По всем законам подростковой природы Матвей, Савва и Артур сейчас должны были выбрать Федю. У него было как у Христа за пазухой и от всего, что делать не хочется, можно спрятаться за словами про границы и восстановление.

— Я не думаю за людей, — ответил я. — И тебе тоже не советую — вредная привычка.

Федя посмотрел на меня с явным удовольствием.

— А я думаю. И знаешь, что я думаю? Эти трое никогда к тебе не пойдут. Ты их унизил. Причём сделал это грубо, примитивно и публично. Ты понимаешь, что перегнул.

— Федя, ты бы успокаивался, или тебе своих нервов не жалко?

Федя остановился на полшага, потом снова пошёл рядом. Его начинало трясти, но пока он держался.

— Матвей — мой, — сказал он уже тише. — Савва тоже. Артур тем более. После того, что ты сделал ночью, они точно останутся у меня. И когда они, а потом и остальные пацаны выберут синие майки, вся твоя сказка про добровольность развалится ещё до родника.

— Запомню твой прогноз.

— Запомни. Очень советую.

Я покосился на него.

— Я так-то советы не просил.

Мы подошли к спортблоку.

Двери были открыты, и внутри горел свет. И сразу стало понятно, что Элеонора Филипповна времени зря не теряла. Мы зашли внутрь, и я увидел у дальней стены две большие коробки. На одной лежала красная майка, на другой синяя. Всё было подготовлено заранее.

Элеонора стояла у коробок в спортивной форме.

— Как просил, Рома, — шепнула она. — Всё готово.

— Благодарствия, Элеонора.

Она чуть заметно улыбнулась. Федя увидел нашу коммуникацию и окончательно скис. Ему, видимо, хотелось быть единственным взрослым с планом. А тут выяснилось, что пока он ночью «точил» на меня жалобы, я уже договорился с физручкой, подготовил майки. Обидно, наверное, что наш пострел не везде поспел.

Пацаны начали заходить в зал. Красные сразу сбились ближе ко мне. Несколько человек по привычке хотели разбрестись, но я просто поднял руку и показал на правую сторону.

— Туда.

Они поворчали, но пошли. Леон бросил быстрый взгляд на Федю, усмехнулся и встал ближе к середине нашего ряда. Глеб выбрал место так, чтобы видеть Леона. Добрыня держался рядом с Мироном, Елисей шумно дышал, Ярополк делал вид, что вообще случайно сюда попал и сейчас уйдёт по своим «княжеским» делам.

Синие вошли свободно-разваленно. Часть сразу пошла к стене, держа телефоны в руках. Матвей сел на лавку, закинув ногу на ногу. Федя не стал их строить, только мягко сказал:

— Ребята, занимайте удобные места. Сейчас важно сделать осознанный выбор.

Элеонора сходила в свою подсобку и вернулась оттуда, держа в руках бумагу.

— Роман, тут текущие составы групп, — пояснила она.

Я взял список и посмотрел на него. Молодец Элеонора, эта бумажка явно будет не лишней. Она глянула на Федю, который как раз что-то тихо говорил своим синим.

— Удачи. Я за тебя! — шепнула физручка.

— Спасибо, Элеонора Филипповна. Постараюсь доверие оправдать.

Она отошла к стене, но осталась ближе к моим красным. Интересно, как там её домашний тиран поживает, надо будет привет передать.

Федя заметил наш короткий разговор, подошёл ближе и спросил:

— Может, наконец начнём?

— Начнём, — сказал я.

Я взял стул у стены и поставил его в центр зала, между двумя группами. На стул положил две стопки маек. Красные справа, синие слева. Федя встал с левой стороны стула. Взял синюю майку и аккуратно расправил её. Я взял красную майку.

Ткань была обычная, спортивная, чуть грубоватая, с эмблемой лагеря на груди.

Пацаны внимательно смотрели за нашими манипуляциями.

Матвей, Савва и Артур стояли у синего ряда, ближе к Феде. Я нашёл их взглядом специально. Матвей смотрел исподлобья, Савва скалился, но глаза бегали. Артур демонстративно отвернулся, показывая всем своим видом, что ему на всё происходящее плевать. Всё как ожидалось. Эти трое — Федин оплот…, но определённые мысли в моей голове уже закопошились. Не в ту сторону, которая бы понравилась куратору синих. Совсем не в ту.

Я перевёл взгляд на Леона, и тот, увидев мой взгляд, показал большой палец.

Федя слева гордо задрал подбородок.

— Роман, давай сразу обозначим: выбор будет добровольный. Каждый участник делает его сам, без давления, комментариев и твоих любимых взглядов исподлобья.

— Не вопрос, — согласился я.

Я поднял красную майку чуть выше и посмотрел на пацанов.

— Ну что, парни. Сейчас каждый покажет, где он на самом деле стоит.

В спортзале мигом установилась тишина.

Красные и синие сбились в кучу. Добрыня встал чуть сзади Мирона, потом, сообразив, что прячется, шагнул вперёд. Елисей потёр живот и насупился. Ярополк лениво прислонился плечом к стене, но, поймав мой взгляд, нехотя выпрямился. Глеб стоял отдельно с каменной рожей. Леон привычно занял место почти в центре красных.

Синие у Феди расположились иначе. Несколько человек сидели на лавке всё так же с телефонами в руках. Ренат держался в стороне, весь напряжённый. Матвей, Савва и Артур стояли ровно посередине этой разносолой компании.

— Правила простые, — начал я. — У вас было время посмотреть, кто как работает. Сейчас каждый выходит, берёт майку той команды, с которой хочет идти дальше, и встаёт к своему ряду. Красная майка — моя группа, мой режим. Синяя майка — Федина методика. Выбор добровольный.

— И без давления, — сразу вставил Федя, не удержав свои пять копеек при себе.

Он чуть подумал, а потом вышел чуть вперёд и продолжил:

— Ребята, я хочу, чтобы каждый услышал. Ваш выбор должен исходить из вашего состояния, вашего ощущения безопасности и вашей готовности находиться в той среде, где вам действительно комфортно.

— Перевожу, — сказал я. — Кто хочет к Федьке за пазуху — к синим. Кто готов пахать и отвечать за свои решения, становится настоящими мужиками — сюда. Первым кто?

Ответом вышло молчание — толком брать инициативу в свои руки не получалось пока ни у синих, ни у красных. Пацаны переглядывались, никто не хотел первым делать выбор.

Наконец из ряда моих пацанов вперёд вышел Добрыня. Он шёл, чуть втянув голову в плечи. Федя чуть подался вперёд, будто готов был ласково перехватить пацана.

— Добрыня, ты можешь спокойно подумать. Сейчас никто тебя не торопит. Это важное и ответственное решение…

Добрыня даже не посмотрел на синюю майку. Губы у него дрогнули. Но он сжал пальцы в кулак и взял красную майку.

— Я… я к Михалычу.

— Добро пожаловать, — я протянул пацану руку и крепко пожал.

Добрыня быстро надел майку поверх футболки и встал к красным. Руки у него ещё чуть тряслись, но взгляд сделался упрямым. Он только что при всех сказал, что не собирается прятаться в мягком углу.

Федя это тоже понял, и по его лицу прошла тень. Он явно ожидал, что Добрыня пойдёт в его команду. Но, как говорится, ваши ожидания — ваши проблемы.

Следующим вышел Мирон. Этот шёл быстро, почти деловито. У стула остановился, оглядел обе стопки.

— Мирон, ты… — было заблеял Федя.

Но договорить не успел — Мирон уверенно взял красную майку. Я показал ему на место рядом с Добрыней. Пацан встал и сразу начал поправлять футболку, чуть смущённо.

Елисей вышел третьим — с таким видом, будто его вызвали тащить пианино на девятый этаж. Подошёл к стулу, посмотрел на красную майку, зажевал губу.

— Родник точно сегодня будет, Михалыч? — спросил он.

— Точно, — подтвердил я.

Елисей просиял, схватил красную майку и натянул. Ткань на животе пошла внатяг.

— В ряд, богатырь, — улыбнулся я.

Он встал рядом с Добрыней и Мироном.

Ярополк вышел четвёртым. Вышел лениво, руки в карманах. Синие смотрели с интересом. Красные — с ожиданием. Особенно Добрыня, Мирон и Елисей. Их маленькая команда уже стояла в красном углу, и теперь Ярополк должен был либо подтвердить их связку, либо красиво испортить нам настроение.

Он подошёл к стулу, покосился на Федю.

Федя тут же поймал момент:

— Ярополк, твой выбор может быть любым. Ты не обязан делать тот выбор, который от тебя все ждут.

Не сработало — Ярик взял мою майку и встал к остальным. В моей команде уже было четыре человека. Мой клуб «неудачников» наконец-то воссоединился.

Федя пока не нервничал. Он даже слегка улыбался. Для него это были ожидаемые «потери». Он ждал, когда сумеет ухватить свой кусок утреннего счастья.

Федя подошёл к синей стопке, аккуратно поправил майку сверху и посмотрел на своих пацанов, расплывшись в своей фальшивой улыбке.

Из синего ряда вышел Марат Исаев. Шёл уверенно, гордо расправив плечи и задрав подбородок. На лице у пацана застыла довольная ухмылка.

Марат остановился у стула, взял синюю майку, встряхнул её и, посмотрев на красных, фыркнул. Федя одобрительно хлопнул Марата по плечу.

— Спасибо, Марат. Важно, что ты сделал осознанный выбор.

Я посмотрел на Марата и сухо распорядился:

— Встал к Феде. Следующий.

Марат явно ждал хотя бы маленькой перепалки. Может, надеялся, что я начну его поддевать, а он красиво ответит при публике. Обломался. Потому нахмурился и молча ушёл.

Следующим почти сразу пошёл Витя Кривенко.

— Я к синим, — сказал Витя, беря майку.

Счёт начал выравниваться, и я почувствовал на себе самодовольный взгляд Феди.

Потом ещё двое взяли синюю майку, и Федя вышел в счёте вперёд. Куратор синих уже улыбался. Я видел, как он приосанился и возгордился собой.

И это было нормально. Если бы все сразу побежали ко мне, я бы сам насторожился. Толпа, которая внезапно прозрела в шесть утра, наверняка врёт.

— Ну что, Рома, — заговорил Федя, повернувшись ко мне боком. — Люди выбирают среду, где им безопасно.

В этот момент из ряда вышел Даня Корнеев. Он чувствовал, как на него смотрят, — стоял у стула и с осторожностью смотрел на майки, словно те кусались.

— Даня, ты чего завис? Давай к нормальным, — не удержался Марат.

Даня поднял на синих глаза. Федя уже готовился принять его в мягкие объятия своей методики.

— Данил, — запарковал он. — Выбирай спокойно. Сейчас никто не вправе требовать от тебя лояльности.

Я молчал.

Даня посмотрел на меня, выдохнул, взял красную майку и быстро натянул её на себя.

— В ряд, — сказал я.

Даня кивнул и встал к моим. Добрыня чуть отодвинулся, освобождая ему место.

Федя сразу поднял палец.

— Это красный уже был в твоём поле влияния. Не обольщайся, Роман Михайлович. Продолжаем, ребята!

Следующим важным был Ренат.

Он ещё стоял среди синих. Федя видел его напряжение и буквально держал взглядом. У Феди сейчас в голове наверняка крутилась целая таблица рисков. Ренат был из его группы, но уже ночевал у красных. Его переход бил по самому красивому месту синей методики — по картинке спокойного доверия.

Ренат вышел.

Федя сразу сделал полшага к нему навстречу.

— Ренат, я прошу тебя не торопиться. После ночного эпизода у тебя может быть эмоциональный отклик. Это нормально. Сейчас важно не спутать реакцию на стресс с устойчивым выбором.

Ренат остановился у стула.

— Я не путаю, — буркнул пацан.

— Ты можешь вернуться к нам, — мягко сказал Федя. — Мы потом отдельно обсудим, что с тобой происходило.

Ренат взял красную майку, надел и пошёл к нам. Добрыня посмотрел на Рената с какой-то благодарностью, которую тут же попытался спрятать.

Федя переступил с ноги на ногу, явно получив увесистую оплеуху. Следом за Ренатом вышли и ещё несколько синих, выбравших мою сторону ещё вчера.

— Это эмоциональная реакция, — объяснил Федя.

Я пожал плечами, отвечать не стал.

Дальше к стулу вышел Лёха Кондратенко.

Вот этого я ждал отдельно. И всё расценил правильно — наша красная футболка ему была не нужна. Он остановился у стула и, слегка улыбнувшись, взял синюю майку.

Федя потёр ладонями от удовольствия, не сдержавшись.

— Спасибо, Алексей. Взвешенный выбор.

Лёха надел синюю майку, хмыкнул и расслабленно пошёл к своей новой команде. Я проводил его взглядом — скатертью дорога.

Дальше пошли ещё несколько человек. Кто-то к Феде, кто-то ко мне.

Леон пока стоял на месте и наблюдал. Я не торопил — пацан любил центр сцены. Пусть сам выберет момент, когда выходить.

Зато двинулся Глеб. Он прошёл мимо Леона, даже плечом чуть задел. Глеб посмотрел на синюю стопку. Синяя майка в его руках смотрелась бы, честно говоря, смешно. Слишком гладкая, что ли, для этой туши с кулаками. И он взял красную майку.

Федя скривился, но ничего не сказал.

Я показал Глебу место в красном ряду. Он ещё секунду смотрел на Леона, потом пошёл к нам. Красные расступились, причём скорее из здравого смысла, чем от уважения. Глеб встал рядом с Елисеем.

После Глеба в зале на несколько секунд повисла странная пауза.

— Ну что, Рома, — последовал комментарий Феди, он поправлял стопку синих маек на стуле. — Пойдём дальше. Особенно интересно будет посмотреть на тех, с кем ты ночью так… творчески поработал.

Троица держалась рядом. Правда, уже не так нагло, как ночью до нашего визита, но и покаяния на лицах у них не наблюдалось.

Матвей вышел первым, остановился перед стулом. Его взгляд упал на стопку красных футболок, и Матвей внимательно посмотрел на меня. Я выдержал его взгляд, ничего не сказав. Он перевёл взгляд на Федю, и когда тот едва заметно кивнул, взял синюю майку.

У синих сразу пошёл довольный шум. Федя улыбнулся шире.

— Правильный выбор, Матвей, — сказал он.

Матвей надел майку и пошёл к синим. Радости на лице я у него, кстати, не увидел.

Следом вышел Савва. Взял синюю майку быстро, почти рывком и натянул её через голову. Но запутался в вороте, зло выругался себе под нос и встал рядом с Матвеем.

— Савва, спасибо, — подбодрил его Федя.

Артур вышел третьим и схватил синюю майку.

— Вот это правильно! — снова прокомментировал Фёдор.

Вся ночная троица стояла у Феди. Федя повернулся ко мне, довольный как кот, объевшийся сметаны.

— Видишь? Всё ещё веришь, что у тебя шансы есть? Продолжим? — спросил он.

— Конечно, — ответил я. — Утро только началось.

После Артура Федя засиял. Ночная троица встала к нему, и это, конечно, выглядело красиво. Как будто пастух вернул своих заблудших овец в родной загон, где им снова будут рассказывать про бережную среду и право не вставать по утрам.

Вот только общего счёта это ещё не решало.

Элеонора Филипповна стояла у стены со списком и карандашом.

— Сколько? — спросил я, не отрывая взгляда от зала.

Элеонора посмотрела в список, быстро провела карандашом по фамилиям:

— Красные впереди на пять человек, Роман Михайлович.

У Феди с рожи мигом сошло довольство. Синие за его спиной притихли. Красные, наоборот, ожили. Но радоваться было рано. Радость до финального свистка — штука опасная.

— Продолжим, — сказал Федя, стараясь сохранить спокойствие. — У нас ещё не все сделали выбор.

Федя не терял надежду. Хотя рассчитывать ему, честно говоря, было не на что. Вполне возможно, что счёт вовсе мог стать разгромным. Среди невыбравших остался Леон. Если пацан шёл ко мне, за ним подтягивалась его свита, а значит, у синих не оставалось шансов.

Леон стоял в центре зала и явно наслаждался моментом. Он видел, что все ждут именно его. Синие смотрели на него с надеждой, красные — с уверенностью. Глеб наблюдал с каменным лицом, но кулаки у него уже сжались. Этот парень понимал Леона лучше многих и потому не расслаблялся. Я тоже понимал…

Леон поймал мой взгляд и медленно поднял большой палец. Федя это тоже увидел, заметно побледнел.

Леон вышел, и за ним тут же шевельнулись его ребята, приготовились.

— Леон, — мягко заговорил Федя, заводя старую заезженную пластинку. — Твой выбор сейчас важен. Очень важен. Я бы хотел, чтобы ты сделал его из себя, из своего понимания, а не из чужого ожидания.

Леон даже не взглянул на куратора. Подошёл к стулу и положил пальцы на красную футболку. Красные за моей спиной едва заметно выдохнули.

Федя заметно побледнел.

Я молчал.

Пацан поднял красную майку и посмотрел на меня. Улыбка у него стала совсем другой. В ней вдруг проступило что-то взрослое и неприятно знакомое… Петька когда-то улыбался почти так же, перед тем как ударить.

— Ты правда решил, что я уже твой, Михалыч? — холодно спросил Леон.

И отпустил пальцы — красная футболка упала обратно на стопку. Пацан взял синюю футболку, встряхнул её и натянул поверх своей.

Красные за моей спиной замерли. Добрыня растерянно моргнул, Мирон выругался себе под нос, Глеб было сделал шаг вперёд, но я поднял руку, тормозя. Рано было выпускать зверя с цепи.

Федя медленно вдохнул. Потом улыбнулся. Он ещё секунду назад тонул, а теперь ему бросили канат, чтобы спасти из болота.

— Спасибо, Леон, — сдавленно прошептал куратор. — Это зрелый выбор.

Леон повернул к нему голову.

— Не льсти себе, Федя.

Федя улыбку удержал, но она стала кривой. Синие за его спиной даже не поняли — можно хлопать или лучше молчать.

Леон медленно повернулся ко мне. Синяя майка сидела на нём чужеродно, будто на хищника нацепили школьный жилет. Он это понимал и, кажется, получал от этого отдельное удовольствие.

— Ты мне нравишься больше Феди, Михалыч, — сказал он. — Но я не папина бумага, не твой ключ и не галочка в твоей победе.

Леон развернулся и пошёл к синим. Марат попытался хлопнуть его по плечу.

— Нормально, брат. Красиво кинул лошков.

Леон брезгливо посмотрел на его руку.

— Убери.

Марат убрал сразу.

Я внешне даже не шевельнулся. Стоял, смотрел на Леона и держал каменным лицо, потому что за моей спиной стояли пацаны. Им сейчас был нужен взрослый, который бы не побежал за подростком с обиженной физиономией. Внутри же всё сжалось, хотя подобный ход я всё-таки допускал… Леон только что при всех показал: он понял, что нужен мне не только как участник группы. Значит, кто-то успел ему подсказать. Или он сам сложил мнение. Не знаю наверняка, но оба варианта были плохими.

За Леоном двинулась его свита.

Элеонора Филипповна быстро ставила отметки в списке. Карандаш скрипел по бумаге неприятно громко. После последней фамилии она задержалась, пересчитала ещё раз и подняла на меня глаза.

Федя не выдержал первым.

— Ну? — спросил он.

Элеонора посмотрела на меня, закусила губу.

— Синие впереди на одного… — нехотя сообщила она.

Зал загудел.

Федя впился в меня своим взглядом, словно только что выиграл битву за Берлин, а не утреннее голосование в лагере. Синие начали переговариваться, некоторые пацаны хлопнули в ладони, Марат радостно присвистнул, но после взгляда Леона быстро заткнулся.

Я перевёл взгляд на список в руках физручки.

— Остались?

Элеонора помедлила.

— Нет, Рома. Все выбрали.

— Значит, решение принято, — заверещал Федя. — Большинство выбрало синюю группу.

Он произнёс «большинство» с таким наслаждением, будто грыз конфету и наконец добрался до начинки.

Добрыня опустил взгляд. Даня зло стиснул зубы. Ренат разочарованно смотрел на Леона. Глеб дышал тяжело, и я видел, как у него ходят желваки на скулах.

Я повернулся к своим.

— Стоим, — сказал я. — Никто не дёргается.

Глеб встретился со мной взглядом. Ему очень хотелось не послушаться. Но он всё же остался на месте.

Федя тем временем уже вошёл во вкус.

— Роман Михайлович, — заворковал он, — думаю, теперь всем очевидно, что дети выбирают там, где им спокойно. Даже те, на кого вы рассчитывали особенно.

Леон стоял у синего ряда и смотрел только на меня. Проверял, что я сделаю после удара.

Я медленно кивнул.

А боковым зрением увидел Олега Дмитриевича, появившегося на пороге спортзала. Неожиданно… и подозрительно вовремя директор оказался здесь.