Войны Кадавров

Пролог. Долина Смерти

Пехота буров затаилась в овраге. Среди высохшего кустарника то и дело шевелятся отдельные повстанцы. Большей частью в гражданской одежде, зияют латки и бахрома разрывов, у кого-то из ботинка выглядывает грязный палец. Лишь изредка мелькнет серая форма или сплюснутая, серого же цвета, кепь. Заросшие, с лицами припорошенными пылью, очерчивающей глаза черным контуром. Тихо бряцнет мушкет. Кто-то попросит воды или закурить.

"Чертова жара", - Антон Холодов поднимает козырек узкополой шляпы, посылая хмурый взгляд к солнцу.

Едва ли жгучий булыжник на небосводе обратит взор на поднятые глаза, карие, смотрящие с прищуром и с трудом видные за густыми бровями. Печет нетипично для южноафриканского климата. Вот и земля, покрытая татуировками трещин, сгоняет стайки антилоп к пересыхающим лужицам. Клетчатая рубаха липнет к телу, на выцветшей ткани темные пятна пота.

Антон трясет жестяную флягу, удовлетворенно хмыкнув плеску на дне. Хоть что-то сегодня не разочаровывает. Повстанец запрокидывает емкость, на несколько секунд припав к горлышку. Обжигает, но алкоголь быстро расходится по телу и бьет в голову. Бур довольно рыгает, прикасаясь кулаком к уголкам губ. На обильной, давно не стриженой растительности остается пару капель.

- Можно и мне пару глотков? - звучит запыхавшийся голос, к фляжке тянется ладонь.

Николая можно принять за зеркальное отражение Холодова. Разумеется, более молодое и гладко выбритое. И взгляд тех же карих глаз, но открытый, восторженно смотрящий по сторонам.

- Не стоит напиваться перед дракой, - с хрипотцой отзывается Антон, демонстративно медленно завинчивая крышку.

- Пра-авда?

- Николай Антонович, - ус бура топорщится с расплывшейся ухмылкой, - мне кажется или я чувствую иронию? Вот вырастишь взрослого сына, будешь иметь право умничать и делать, что вздумается. А пока научись ставить шомпол на место, раз мечтаешь о карьере военного.

Коля с удивлением смотрит на мушкет, будто оттуда вылезла фига. Приглушенное "Ой!" почти сливается с оплеухой. Парень обиженно сопит, поправляя сбившуюся на глаза шляпу. Вид улетающего во врага шомпола смешон только первые секунды. Оказаться перед шеренгами пуннов с незаряженным мушкетом сбивает с веселого настроя. Шутки шутками, но за пять лет Антон не раз наблюдал, гибнут и за меньшую глупость.

Холодов лишний раз проверяет собственное оружие. При движении почти не слышно обмотанные тряпками карабины ремня. Британский мушкет Энфилд лучшее, на что может рассчитывать ополчение. Еще несколько лет назад приходилось мучатся с кремневыми ружьями, дающие осечку от чего угодно. С этими капсульными замками можно не бояться даже влагу. А пятнадцать миллиметров свинца отправят врага в плаванье по Стиксу почти с трех сотен метров.

- Сколько еще ждать? Мы тут как на сковородке.

Мужчина болезненно худ, а длинная шея и вовсе делает сходство с гусем. Подбородок усеян очень редкой светлой щетиной, переходя на впалые щеки. Большие глаза, сильно выпирающие вперед, иначе как буркалами не назвать. Несмотря на жалобы, жару выдерживает на диво легко.

- И бьюсь об заклад, местность кишмя кишит пуннами. Чертовы поедатели фиников, - Олег, прозванный Сморчком, по обыкновению сплевывает длинной струей слюны.

- Интересно, что понадобилось Ганнибалу? - вклинивается в беседу Денис, по кличке Здоровяк.

Сидящий рядом толстяк то и дело ерзает, перенося обильный вес с ноги на ногу. При речи обвислые щеки трясутся, как у бульдога. Полная противоположность приятелю, просто умирает на солнце. Пот без преувеличения стекает ручьем, заставляя часто моргать маленькими глазами.

В отличие от друзей, Антону меньше всего интересны замыслы карфагенского перебежчика. Чертов Баалов жрец. Повстанец осматривает местность, куда завели полк идиотские идеи пунна. Земля выжжена, мертва. Даже воздух перед глазами мерцает, киселем оседая в легкие при каждом вздохе. Живописно белеют чьи-то кости, тараща на буров провала глазниц. На одиноком баобабе разве стайке грифов хорошо. Холодов корчит стервятнику рожу, но тот даже голову не поворачивает. Лишь удобнее умащивается на ветке.

"Словно зрители в Колизее - лучшие места. Хлеба и зрелищ"

Если Сморчок прав и пуннийцы рядом, грифам достанет и еды и развлечений. Интересно, что высмотрела разведка?

- Долина Смерти.

Друзья поворачиваются к Антону.

- Так зовут местность туземцы, - кивает вперед, - они не очень жалуют эти развалины, - бур едва шепчет в бороду, мрачнея. - Зря мы сюда потащились. Гиблое место.

- А, по-моему, кто-то слишком долго общался с аборигенами, - хохочет Здоровяк.

- Нигерские бредни, - Сморчок, как всегда сама терпимость, опять сплевывает.

К упомянутым "нигерам" окружающие красоты не относятся. Уж точно не творение зулусов или близлежащих племен. Тут работали зодчие более древних народов. На Антона с покосившейся стеллы взирает лев, оскаливший маску демона. Неведомое существо протягивает ладонь, будто предупреждая - "Стой!".

Обтесанные, пусть и разрушенные временем каменные блоки, валуны, остатки колон - должно быть в прошлом было оживленно. Руины осколками битых зубов заполняют равнину, стекаясь к возвышающемуся зиккурату. Камень осыпался, строение заросло плющом и как-то сникло, сморщилось. Не чета великим пирамидам Египта, но внушает определенные мысли. С облупленных ступеней на тебя взирают столетия истории.

Не переставая ворчать под нос, бус достает из закромов рубахи сигару. Хлопает по карманам в поисках огня.

- Та самая? - заметив табак, Коля меняется во взгляде. В глазах застывает помесь тепла и затаившейся, но не ушедшей тоски.

- Твоя мать скатала в тот самый день, - при упоминании Лили у Антона даже морщины разглаживаются. - Храню который год, сам не знаю зачем. Давно нужно было скурить.

Лили. Как же давно то было, как далеко. Он не спеша вдыхает горьковатый аромат свернутых листьев, будто еще способных хранить запах женских рук. Устав смотреть за мучениями друга, Здоровяк протягивает зажженную спичку.

- Спасибо, - невнятно проговаривает Холодов с сигарой в зубах. Но так и застывает, не донеся кончик до пляшущего в предвкушении огонька - к бурам, огибая колючий кустарник и придерживая шляпу, несется всадник. - Черти меня забери. Подполковник Максим Стюарт собственной персоной.

Промямлив пару нелестных слов, с раздражением прячет сигару. Сейчас начнется.

- Полковник Родинов! Где полковник Родинов?

Максимилиан (хотя все зовут офицера на русский манер Максим), гарцует перед строем второго Врейстатского полка. В отличает от ополченцев чистый, с идеально подогнанной серой формой. Узоры золотым шитьем оплетают манжеты, горят звезды на вертикальных погонах. Один край шляпы залихватски загнут, развиваются черные перья. Усы по последней моде загнуты вверх, подбородок окаймляет любовно выстриженная эспаньолка.

Полковник Богдан Родинов вальяжно выходит вперед. Трудно найти менее похожего на военного. В безупречном костюме, коротко подстриженной бородкой и низким цилиндром. Даже цепочка часов элегантно выглядывает из кармана. Если бы не потертый Кольт с патронташем да сабля, Родинова можно принять за преуспевающего предпринимателя. Он и на уставной салют отвечает небрежным прикосновением к цилиндру.

- Фронт чист, - в выправке кавалеристу не занимать, в седле сидит будто отлитый в статую. Даже руку упирает в бедро, как бы готовясь к вспышкам фотоаппаратов. - Вам приказано пройти вперед, до вот того гребня, - он указывает рукоятью смотанного хлыста.

Передав письменное указание и вновь отсалютовав, подполковник удаляется. Над долиной, сквозь молчаливые ряды ополчения звонко разносится окрик, погоняющий животное. Только пыль и куски гравия разлетаются от копыт.

"Накрахмаленный денди", - Антон недобро смотрит вслед удаляющейся фигуре.

А вот Коля взирает на офицера с нескрываемым восторгом. Удивительно - форма, сияющий орнамент, тусклый блеск латуни на эфесе. Загадочная магия, заставляющая дев томно вздыхать, а юнцов мчаться в пекло бойни. Грязь, кровь и смерть. Холодов слишком долго воевал, лоск сошел, обнажая гнусную вонь романтики. Не следовало сыну идти по этой тропе, но он слишком вырос. Антону в его возрасте все мудрые советы казались стариковским брюзжанием.

Повстанец успевает разглядеть лошадь подполковника, совершенно свежую. Застоявшуюся, если быть верным.

"Провалиться мне, если кавалерия хоть на милю углубилась в долину"

Богдан Родинов остается стоять в полный рост, скользя взглядом по бойцам. Командир полка никогда не умел говорить высокопарно и сейчас предпочитает промолчать. Глаза говорят за себя: "Мы тут. У нас есть дело и мы его сделаем".

Полковник вздымает руку с зажатым кулаком и опускает, указывая на гребень. Медленно, веером растопырив пальцы. Пехота, повинуясь движению, выскальзывает из оврага. Как можно тише, лишь глухо побряцывает амуниция и оружие. Стяги внизу, тщательно смотанные, молчат барабаны. Рассыпавшиеся буры катятся вперед, перебегают от укрытия к укрытию.

"Хоть у кого-то есть мозги"

Антон держит мушкет наготове, озираясь по сторонам. Рядом сын, Сморчок со Здоровяком чуть поодаль с боков, но тоже не отстают. Верные и надежные люди, как и весь Врейстатский полк. Во всем юге Африки не найти более и опытных. Больше половины или охотились среди дремучих и диких земель или воевали с зулусами. Теперь их враг Карт-Хадешт, проклятый город пожирателей детей.

Антон Холодов среди первых достигает возвышенности.

- Вот ведь..., - ругательства глохнут в глотке с подпрыгнувшим от страха сердцем.

В одно мгновение карабкающиеся буры оказываются перед застывшими в ожидании шеренгами. Высокие головные уборы увенчаны плюмажами, длиннополые зеленые кафтаны перехвачены золотыми поясами. Сапоги, изукрашенные орнаментом, закручены по восточной моде. Ошеломленный мятежник мгновение смотрит в бесстрастные смуглые лица. Бороды и усы навощены, закручиваясь в спирали.

- Ливийцы! - запоздалое предупреждение.

Первый ряд на колено, остальные стоя. Каркающий голос чуть нараспев, как муэдзин на молитве, отдает команду. Залп и рой пуль обрушивается на гребень. Антон едва успевает нырнуть за полуразрушенную стелу.

- Мать! Мать! Мать! - пули хлещут со всех сторон, выбивая куски камня, барабанящего пылью по шляпе и плечам.

Кому-то везет меньше, сквозь пальбу доносятся крики, переходящие в стоны и скуление. Тут и там буры оттягивают раненных, остальные ищут укрытие или распластываются на брюхе. В ушах гудит от звона цимбал, грохота литавр и воя свирелей.

"Ливийцы. Нарвались так нарвались", - глубоко вздыхая, повстанец оттягивает курок.

Вернейшие союзники пуннийцев, в Средиземноморье трудно найти лучшую пехоту. Даже красным мундирам и русским пришлось бы туго. Вздумай южане идти грудью в "правильном" бою, смели бы дуновением ветра.

Антон высовывается, вскидывая мушкет. На глаза попадается офицер, размахивающий ятаганом и что-то голосящий. Над и без того высоким колпаком распускаются перья павлина. Кафтан разрисован замысловатым узором, выделяя из шеренг. Выстрел, сноп искр вырывается из казенника, дым и вспышка застилают обзор. Приклад чувствительно бодается, уводя дуло в сторону. Мимо. Пуля попадает в рядом стоящего ливийца, а командир уже отступает в безопасные ряды.

- Проклятье! - ругается бур с зажатым в зубах бумажным патроном.

Слева и справа товарищи так же обозначаются вспышками и клубами дыма. Высотка все яростней огрызается одиночными выстрелами. Ливийцы падают, но продолжают стоять навытяжку, методично и слаженно перезаряжая мушкеты.

Антон извлекает шомпол, но перезарядить оружие, скрючившись эмбрионом не так просто. Новый залп накрывает южан. Пули рикошетят о камень, выбивают фонтаны земли, срезают ветви сухого кустарника. Холодов роняет пыж, просыпая порох. Сердце стучит, как заведенное, в ушах один гул.

"Стар я стал", - он едва хватает ртом воздух, входящий с надрывными хрипами.

- Отец! - доносится Колин голос, срывающийся на петушиный вскрик. - Что мне делать, отец?!

Они все напуганы. Каждый думает - лишь бы не меня, боясь не смерти - нет. Очнуться в грязном лазарете, гния от гангрены или баюкая обрубок ноги. Но кто-то встает и заставляет себя сражаться. Стиснув зубы заталкивать шомполом пулю, что бы вновь и вновь смотреть судьбе в лицо. Орел или решка? Я или сосед?

"Он не может воевать", - понимает мятежник.

Мысль приносит облегчение. Может сегодняшний бой прочистит мозги парню и он забудет о военной стезе. Уйдет на юг, дальше от войны, получит образование и человеческую жизнь.

- Коля! Посмотри на меня, мальчик! Твой мушкет все еще заряжен? ... Хорошо. Давай сюда и перезаряди мой. Я смогу положиться на тебя?

- Да! Да, отец! Я ... я не подведу тебя. Я справлюсь.

Антон стреляет, на этот раз навскидку, почти не целясь и тот час ныряя обратно. Целиться особо и некуда. Дымный порох окутывает поле боя, превращая людей в размытые кляксы. Только вспышки дульного огня и вырываются из марева. Одиночные со стороны буров и ровной стеной пламени ливийских залпов. Так ничему и не научились. Эти ребята будут хоть под картечью стоять навытяжку, ведя неприцельный огонь шеренгами.

- Смотрите! - указывает вдаль Здоровяк. - Наши!

Переливчатая песнь горниста заставляет обернуться и Холодова. Во фланг пуннийским союзникам заходит южная кавалерия. Поэскадронно, разворачиваясь боевыми порядками прямо перед лицом врага. Все настойчивей зовет к бою труба, трепещут на древках флажки.

- Могли бы и раньше присутствием почтить, - Сморчку как обычно не угодишь.

Но со стороны пехоты уже нарастает приветственный гул и раскатистое "ура!". Тут и там взлетают шляпы, приветствуя проносящегося Стюарта. Кавалерию ведет сам подполковник. Чуть приподнят на стремени, спина изогнута, сабля указывает направление атаки. Всадники разворачиваются, закручивая смертельную карусель. На полном скаку стреляют из револьверов и карабинов.

На этот раз ливийцы пятятся. Именно пятятся, а не бросаются в рассыпную кто куда. Конным южанам только и остается джигитовать перед колышущимся лесом штыков. Первый залп с колена и назад, за спины изготовившихся к стрельбе. Шаг за шагом, метр за метром. В дыму, среди грохота, но идеально выдерживая маневр и построение.

"Нужно отдать им должное", - думает Антон, выпуская пулю в пороховое марево.

До слуха доходит барабанная дробь, побуждая умолкнуть пальбу и оживляя перекличку команд. Молодой барабанщик в детской бесшабашности и бесстрашии взбирается на самый верх гребня. Палки так и мелькают в пальцах, барабан дребезжит от грозной мелодии. Буры поднимают головы, один за другим выходят вперед.

- Перезарядил? - Антон принимает у Николая мушкет. - Примкни штык, но держись сзади. Вперед не лезь.

Мятежник извлекает собственный, водружая на ствол. Клинок холодно бликует, придавая уверенности, а с ней и ярости. Теперь только вперед. Бить, топтать и колоть. Самое время развернуться стягу, поднявшийся ветер подхватывает полотнище. Под выстрелами падает ливийский бунчук, а знамя Оранжевой республики устремляется вперед.

Все сильнее, все напористей слышен крик повстанцев. С завыванием и улюлюканьем они висят на плечах отступающих. Будто волки, гонящие могучего тарпана. Не приближаясь к взлетающим копытам, но не отставая ни на шаг.

Антон упирает ствол о ветку и не спеша взводит курок. Успокаивает дыхание, ища прицелом мельтешащие павлиньи перья. Выстрел больно отзывается в голове, заставив ухо запищать мышью. На этот раз офицер дергается и падает.

- Коля! - не оборачиваясь, говорит Холодов, протягивая назад оружие. К поверженному подбегают несколько солдат, но ту же секунду бросаются прочь. Мертв, туда и дорога, в вечный Баалов огонь. - Коля, мушкет!

Бур озирается, но Николая рядом нет. Мальчик лежит в десяти шагах, уставившись стеклянными глазами в небо.

- Нет, - не слышно, одними губами шепчет Антон.

Продвигается к сыну, шаркая ботинками по трещинам земли. Мимо пробегают атакующие, со всех сторон гремят выстрелы. Вдали ржут лошади и поет труба, вторя маршу барабана. Но Антон ничего не слышит.

- Нет.

Коля почему-то не встает. Рот приоткрыт, обнажая зубы и превращая лицо в кукольную гримасу. Крови почти нет, лишь мелкое пятно вокруг дырки в рубашке. Это не беда, рубаху можно зашить, а еще лучше поедут в город и купят новую. Форму, Коля всегда хотел серую форму, хоть и был ополченцем.

- Нет.

Антон касается спины сына, пытаясь оторвать от земли. Пальцы становятся липкими и влажными. Наверное долго бежал и еще эта жара. Вот только почему в спине дыра с чертов кулак? У людей не бывает таких дыр, откуда она?

"Это ведь не правда, да? Это происходит не со мной, просто дурацкий розыгрыш. Нет, я наверное сплю. Коля и Миша сейчас вернутся с рыбалки. Я разбужу Лили поцелуем, Кечвайо сделает нам кофе и гренки. Это просто не может быть правдой. Я же сплю. Проснись!"

- Антон! - вместо пробуждения сквозь дрему забытья пробивается голос полковника Родинова. - Рядовой Холодов!

Полковник пробивается сюда, держа в одной руке саблю, в другой Кольт. Мимо скачет ровная и горделивая колонна кавалеристов, первой покидая бой. Пехота так же откатывается из низины, по одному продираясь через кусты на зов барабана.

- Силы небесные, Коля, - Богдан Родинов припадает на колено, втыкая саблю в землю. Проводит рукой по лицу парня, закрывая невидящие глаза. - Он мертв, мне жаль, - полковник сжимает плечо Антона. - Нужно уходить, сейчас же. Динамит уже заложен под зиккуратом, пуннам ничего не достанется.

Мертв. Холодов смотрит на распластанное тело и не узнает сына. Может это кто-то другой. Может...

"Боже мой, - поздно приходит осознание, - он и правда умер. Я потерял своего мальчика"

Хочется зарыдать, но слезы почему-то не желают прорываться. Хочется рвать на себе рубашку, царапать ногтями лицо и выть, но члены немеют.

- Помоги мне, Богдан, - молит Антон дрожащим голосом. - Помоги вытащить его. Нельзя оставлять тут, это проклятая земля.

Вдвоем они подхватывают труп, унося прочь. Полковник берет за ноги, Холодов за руки. Мятежник вздрагивает, коснувшись кожи, не успевшей остыть. Водопад мыслей обрушивается сверху, сбивая с толку, почти лишая зрения и слуха. Боже, он же выносит тело сына с поле боя.

Пальба постепенно стихает, редко-редко вдали хлопнет одиночный выстрел. Но не успевает тишина упокоить Долину Смерти, как новые толчки пробуждают землю. Удары бубном шамана бьют по ногам, волнами растекаясь по округе. Гудит поверженным мамонтом зиккурат, сотрясаясь от взрывов и медленно оседая. Секция за секцией, поднимая ввысь гигантские столбы пыли и камня.

- Погоди, - просит Родинов, - нужно перевести дух.

Они опускают Николая, тело утопает в высокой траве. Постепенно опухоль гиблой долины сменяется бескрайними красотами саванны. Куда ни глянь - ровный ковер зелени, уходящий за горизонт. Одиноко раскидывают ветви акации. Вдали, напуганные шумом битвы жмутся друг к другу буйволы. Могучие животные протяжно мычат, перескакивают, натыкаясь друг на друга.

Антон замечает группу южных военных. Серые кителя плотной группой окружают черное бельмо длинного балахона. Ганнибал. От гнева у мятежника сводит скулы, он с усилием сжимает скрипнувшие зубы. Если Сморчок худ, пунниец натуральный скелет. Кожа обтягивает голый череп, из накидки торчат руки-палки. Жрец покрыт вязью белеющих, застарелых шрамы - ритуальные удары ножом и копьем. Баалова мерзость.

Перебежчик замечает Холодова и машет рукой, призывая свернуть направление.

- Коля, - пунниец опускается на колени, тон не выражает ровным счетом ничего, так шипит змея, скользя брюхом по земле. - Скорблю вместе с тобой, Антон. Он всегда был хорошим мальчиком.

Ганнибал касается головы Николая, поправляет пряди волос. Стоило бы оттолкнуть мерзкое пресмыкающееся. Потребовать убрать руки и выплюнуть соболезнования в уродливую рожу. Но силы окончательно покидают, эмоции вычерпали колодец до дна, оставив лишь завывающий в душе ветер.

- Скажи, что это было не напрасно, жрец, - Антон едва ворочает пересохшими губами. - Скажи, что мой ребенок умер не зря.

Пунниец отдергивает полы тряпок. Внутри оказываются ветхие таблички из камня, выбитые письменами. Просто кусок породы, хлам, выдернутый из тысячелетия пыли и плесени.

- Все было не напрасно, - затаенным шепотом шипит Ганнибал, подступаясь ближе. - С этим Карт-Хадешту придет конец. Мы покончим с этой войной.

Но голос жреца прерывает первый выкрик грифа. Стервятники уже собрались на пир.

"И мы все пойдем им на корм"

Глава 1 Подписка о неразглашении

Антон вот уже с получаса сидит на скамье, гипнотизируя ботинки. Обувь, давно не знавшая щетки, покрыта паутиной трещин и слоем пыли. Грязь поднялась выше, коркой впитавшись в ткань штанов. Мутный взгляд Холодова не замечает неряшливости, он лишь изредка шевелит скулами, заросшими клоками сереющих волос. Седины заметно прибавляет на отросшей с момента боя в Долине Смерти шевелюре. Да и борозды морщин вгрызлись глубже, покрывая виски паучьей сетью. Прошло не более недели, а бур постарел и иссох.

Как нельзя лучше образ мужчины вписывается в окружающую действительность. Город остается за линзой и скамья, приютившая путника, единственное напоминание о бывшей некогда жизни. Кованая, с декоративными цветами и птицами, ныне пожелтевшими и выщербленными от ржавчины. Часть досок прогнила, остатки, с торчащими обломками, то и дело скрипят под человеческим весом. Разрушенные здания едва выглядывают из-под растительности. Часть стены с одиноким окном и осколками стекол, что служит подпоркой для раскинувшего ветви дерева. Груда кирпичей или покрытые грибами и мхом балки. Крыша, обвалившаяся внутрь и похоронившая дом в увековеченную скульптуру войны.

Пять лет назад... Долгих пять лет назад день и ночь поменялись местами, одарив царство ночи сотнями костров. Пушки пунов в упор били по пригороду Бофорта. Ядра и бомбы разрушали дома спящего поселка, взрывались на улицах и площади. Сонные и испуганные жители метались в дыму и огне, бежав в город. Не уничтоженное орудиями подожгли подоспевшие нумидийцы. И не было ничего страшнее воинственного визга пустынников, дорезающих пленных. Тогда пунам казалось восстание не продлится и месяца.

- Помню этот поселок, милое было место, - женский голос заставляет Холодова, будто и правда обратившегося в лед, зашевелиться. Взгляд, покрывшийся коркой безразличия, просыпается от спячки.

Рядом стоит молодая женщина, на вид лет тридцати. Платье из дорогих тканей покрыто росписью и линиями поблескивающего на солнце бисероплетения. Корсет стягивает высокую грудь, вырез декольте закрыт ажурной рубахой, несмотря на жару доходящей рюшами ворота до горла. Невероятно длинный волос, настолько светлый, что кажется белым, убран назад в хитрую прическу и сплетен цепями кос. Лицо, с тонкими аристократическими чертами, в лучших викторианских традициях без грамма косметики, но природа сама выплескивает краски, одарив голубизной глаз и алостью губ.

Некоторое время дама с сомнением осматривает скамью. Едва ли дворники с далекого Бофорта приходили на развалины прибраться в честь гостей. Поохав, Лили все же садится, брезгливо и опасливо подобрав юбки. Холодов молча подвигается. Трудно во всем юге Африки найти более странную пару. Хмурый Антон, покрытый пылью и грязью, с засаленным вещевым мешком у ног и прислоненным к скамье мушкетом. Но молодая особа не смущается, спокойно мурлыча под нос мелодию и поигрывая пальчиками веером.

- Вот там была пекарня Маслова, - как ни в чем ни бывало щебечет она, указывая на остатки печной трубы. - Помнишь, Миша всегда просил остановиться по пути в город. Ватрушки мастера Маслова с сахарной пудрой - Миша был тем еще сладкоежкой. Ой! А вот там мастерская Гурьевой, любила у нее заказывать платье. Никто не мог лучше работать с тканями.

Соловьиный голос Лили можно слушать часами. От ноток, пусть самое мгновение, время дает обратный ход. Вновь цокает копытами, проезжая по брусчатке, конная повозка. Мужчина в строгом черном костюме и цилиндре не спеша пролистывает газету. Чернокожие рабочие, приподнимая шляпы перед гуляющими прохожими, старательно метут улицы. А вот и старина Маслов растапливает печь, расточая ароматы свежих булочек. Через открытое окно строчит машинка матушки Гурьевой. Но видение длится не более секунды. Стоит моргнуть и призраки растворяются, оставив застарелое чувство тоски да торчащие в зелени развалины.

Холодов оборачивается на шум, обращаясь к городу. От крыш домов и редких шпилей куполов поднимается гондола. Издав свист, воздушный дилижанс выпускает клуб дыма раскочегаренного двигателя. Антон провожает аппарат задумчивым взглядом. Торопятся, вблизи границы стараются не задерживаться. Оно и не удивительно. Карт-Хадешт готов сбивать все, не делая скидок ни на белый флаг, ни даже Красный Крест. Но сейчас, слушая пыхтение паровых котлов, хочется верить в завтрашний день.

- Красота-то какая, - Лили прислоняет ладошку к глазам, щурясь на солнце, - будто и нет войны. Может еще не поздно? Может есть надежда на мир?

Мир. Антон переводит взгляд с пароплана на развалины. Юг заполнен вожделенным словом. Покупаешь с утра хлеб, а булочник как бы невзначай бормочет: "Знаешь, приятель, а войне наверное конец". Мир! - гласят газеты, рассказывая с передовиц, какая лошадь обошла на скачках. Мир... А что это? Мираж? Быть может сон? Или призрачная дымка, забытое воспоминание прошлой жизни? Что значит мир для солдата, умирающего на поле безымянного боя? О них не напишут в утренних сводках. Их скорбь не увековечат фотовспышкой.

- Я не должен был брать нашего сына с собой, - впервые нарушает молчание повстанец. - Это моя вина. Пуля выпущена ливийцем, но мушкет будто держал я.

Лили некоторое время молчит, сложив руки на коленях.

- Ты же знаешь, любовь моя, Коля был копией тебя. Такой же упрямый, даже грудным младенцем настаивал на своем. Он никогда не смог бы простить.

- Пусть так. - Антон прикрывает глаза. - Пусть не простил мне, но я обязан был удержать его. Пойти на что угодно, если бы даже пришлось связать и увести прочь. Небеса проклинают нас, Лили. Наши сыновья умерли, я видел их смерть собственными глазами и ничего не сделал.

Бур вздрагивает. Женщина подсаживается ближе, тонкие пальчики переплетаются с шершавой, покрытой мозолями рукой.

- Он не простил бы себе. Не смог бы сидеть в стороне, пока другие сражаются. Никто не виноват в случившемся.

- Лили...

Договорить Холодов не успевает, заприметив на дороге движение. Поднимается, рассмотрев самодвижущуюся повозку. Переделанная из кареты, с возвышающейся трубой, машина опасливо перекачивается. Городская дорога переходит в грунтовку и заросшие тропы развалин. На козлах, лихо орудуя рычагами, восседает джентльмен. Одетый как для верховой езды, в сюртуке и длинных гетрах, глаза скрыты очками.

Антон поднимает руку, но даже присутствие дамы не понукает автомобилиста притормозить. Топорща закрученные усы, сэр окатывает бура волной превосходства и презрения. Колесо проезжающего паромобиля утопает в луже, разбрызгав кучи жижи и заляпав Холодова.

- Грубиян, - Лили осматривает платье, по счастливой случайности избежавшее грязи.

Оставив комментарии при себе, ополченец закидывает вещмешок за спину. Верный Энфилд на плечо, удобнее поправляя лямки. Привычный к долгим маршам, Антон пускается в пеший путь. Лили, шурша подолом о высокую траву, идет чуть позади. Долгое время оба хранят молчание.

Город остается позади, дорога сужается до тропки, едва различимой за растительностью. Слева и справа простирается бескрайняя саванна. Тут и до войны приходилось отвоевывать у природы по метру право на жизнь. Гордые хозяева юга слоны, притаившиеся в кустарниках львы, не желающие уступать колонизаторам зулусы. А ныне первородная дикость и вовсе заняла положенное место, окружая крохотные островки цивилизации.

Холодов останавливается спустя час безмолвного пути. У тропы возвышается каменная стела. На вершине в виде памятника поставлено старое орудие "Наполеон", по ныне служащее в полках ополчения. Антон благоговейно опускается на колено, раздвигая колючки.

Вечная память павшим в бою у Хрут-Кару

Гранит впечатывает имена павших. Бур касается нагревшейся поверхности, проводя рукой и как бы здороваясь с давними друзьями. В тот день его фамилия могла быть выгравирована среди них.

- Не представляю, что вы пережили, - тихо произносит застывшая позади Лили.

- Да, - скрипуче отзывается Антон и поднимается, поправляя съехавший мушкет. - Сейчас я и сам с трудом это представляю.

Он, соседи плантаторы Георгий Воронцов и Иоанн Юзов, слуги и фермеры с окрестных земель. Пунов все равно было вдвое больше. Холодов поворачивается к холму, золотящийся на высоко горящем солнце и утопающий в сухих ветвях кустарника. Оттуда бур и наблюдал за приближением северян. Шли не таясь, маршевым шагом в плотной коробке колоны. Полумесяц Карт-Хадешта на развернутых знаменах, воздевшая руки горe матерь Танит. Рокот литавр, отбивающих тяжелую поступь десяток пар ног. Пунийцы рассчитывали арестовать нескольких смутьян, а угодили в бойню. Холодов потом побывал во многих битвах, где ряды войск терялись за горизонт, но та малая стычка показалось армагеддоном. Грохот мушкетов, визг загнанных меж огней северян. Небо будто раскололось, извергнув всадников, предвестников конца света. Опьяненный кровью, Антон не чувствовал ничего кроме ненависти и желания убивать. Огонь, пожравший душу и оставивший дыру насквозь. Воистину - меч обоюдоострый.

"Тогда мы заставили воспринять себя всерьез"

Достаточно, что бы пуны озверели и мобилизовали все имеющееся под рукой. Подтянули артиллерию, согнали нумидийскую кавалерию. Не прошло и суток, как окрестности Бофорта выжгли дотла.

"Еще одни жизни на моей совести. Еще одна колона призраков у ночного одра"

Так начиналась война. Стоило ли оно пяти бесконечных лет горя и разрухи? Кто-то сейчас скажет, Карт-Хадешт никогда не требовал много. Южане жили сами по себе, платили налоги, не обременяющие и дающие дышать относительно свободно. Да, иногда тут и там пропадали люди, но разве не больше жизней унесло восстание?

Холодов раздраженно сплевывает. Не прогреми злополучный выстрел пять лет назад, люди и ныне закрывали глаза. Неважно какие бесчинства творятся вокруг. Неважно, сколько пожрет глотка ненасытного Баала. Достаточно отвести стыдливо взор и проблема будто исчезнет сама по себе.

Позади догоняет перестук копыт и скрип колес, но ополченец не делает попыток голосовать. Он уже пускается в путь, как раздается зычное "Тпруу!". Возница натягивает вожжи, тормозя чахлую кобылу.

- На службу, солдатик? Один что-ли? - к Холодову оборачивается дедок. На вид лет под шестьдесят, хотя так сразу и не скажешь. Выглядит бодро, глаза под густыми белыми бровями горят живым огнем, сквозь усы щетки пробивается мальчишеская улыбка. Дед облачен в потертый временем и молью пиджак, на голову нахлобучена соломенная шляпа.

- Да, один, - проговаривает странной интонацией Антон, обращаясь то ли к вознице, то ли к себе. Даже оборачивается, проверяя нет ли кого за спиной. Конечно один, кому еще быть тут?

- Ну так запрыгивай, служивый. Ты ведь из Врейстатского полка? Вот и здорово, я тебя считай до самых пикетов довезу. Меня, кстати, Евтихом кличут, а тебя? - представившись, Антон пожимает старику руку. Рукопожатие у того по-фермерски крепкое. - Это меня матушка покойная, значится, Царство ей Небесное, назвала. Говорит тихоней был, каких свет не видывал.

Если Евтих Тишайший и обладал добродетелью молчания, то где-то в другой жизни. Не особо дожидаясь ответов, старичок щебечет за двоих. Антон помалкивает, да природой любуется. Однако сам не замечает, как улыбается, слушая беззаботную болтовню.

Фургон успевает пройти чуть более мили. Они быстро нагоняют паромобиль, сиротливо накренившийся у обочины. Дым из котла так и валит, будто закипевший самовар. Джентльмен рассеяно вертится вокруг самодвижущейся повозки и отчаянно размахивает руками, заприметив людей. К вящему удовольствию ополченца дед и не думает останавливаться. Холодов лишь скользит взглядом по перепачканному в мазуте лицу сэра. Карма однако.

- Я как раз овес в ваш полк везу, - продолжает дед, раскурив к этому моменту трубку и попыхивая колечками. - Но ты не думай, что так, принеси-подай. Я... как этот офицер сказал-то... О! В резерве.

Евтих передает вожжи Холодову и принимается грохотать в фургоне, что-то с жаром выискивая. Плодом становится гордо продемонстрированный старый русский мушкет. Гладкоствольный, да еще и кремневый. В начале войны таких развалюх хватало.

- Я из ентой штуки пунов настрелял и не счесть, - хвастается дед, любовно поглаживая почерневшее ложе. Он вертит головой, рассмотрев в небе едва различимый шлейф дыма. - Эх, а ведь до войны сам летать хотел. И ведь дилижансы эти пилотировать могу, да не сложилось как-то. Хотя может еще и успеется. Говорят войне конец, мол, переговоры ведутся и все такое. У вас в полку как сейчас? Тихо?

Повстанец прикрывает глаза. Из кучи обломков воскресает зиккурат, взметнувшийся к небу подобно Вавилонской башне. Выстрелы, крики друзей и врагов, теряющихся в мареве дыма. И голос сына. Далекий, но преследующий из черного провала разрушенного храма.

- А ты я смотрю не больно то разговорчив, - Евтих правит вожжами, объезжая кочки и рытвины. - Ну то и верно - болтун, как говорится, находка для шпиона.

Мимо воли Антон улыбается, впервые за долгие дни веселый смех отгоняет холод горести. Так, под лошадиный храп и прибаутки Евтиха Холодов и доезжает до Врейстатского полка.

- Ну, бывай, служивый, - Евтих энергично трясет руку бура. - Главное береги себя, а там гляди еще встретимся.

Помахав на прощание, Антон оборачивается к лагерю.

"Ну вот я и дома"

Остается удивленно присвистнуть. Прошла всего-то неделя, а расположение полка и не узнать. На мгновение вкрадывается мысль - то ли место? Врейстатский полк обнесен рядами колючей проволоки, по углам, согласно всем правилам, возвышаются вышки. Что это? Полковник Родинов решил поиграть в армию или наконец радикальными методами пресечь вылазки за выпивкой? Холодов лишь хмыкает - и не через такие заслоны продирались.

Подходы раньше сторожили пикеты ополченцев. Бойцы, как правило, располагались в кустах, лениво поглядывая по сторонам. Теперь соорудили настоящие ворота. Бур рассматривает даже уставную будку цвета зебры. Часовой, что любопытно, в форме.

- Лагерь маркитантов в другой стороне, папаша.

Холодова встречает молодой офицер. Даже юный, лицо детское, но успевшее приобрести по властно хамоватые черты. Одет в длиннополый мундир, заткнув пальцы, покрытые белыми перчатками, за ремень. Ворот обрастает лишь одной соплей петлиц, золотые манжеты разрастаются узором до рукавов.

"Интересно, это для красоты?" - думает Антон, рассматривая начищенную до блеска саблю.

- Я военнослужащий Юга, - устало и как можно спокойнее проговаривает Холодов.

Он и так устал за пеший переход и переезд. Неделя истрепала нервы и меньше всего хочется препираться с армейскими. В другой раз и не сдержался бы. Ополчение в принципе большой дружбы с регулярными не водит. Тем и оружие лучше, как форму и паек, так в первую очередь. Стоит вот только порохом запахнуть и сразу "В бой идут одни старики". И ни славы, ни орденов.

Антон извлекает пожмаканный клочок бумаги. Документы пожелтели и чернила едва проглядываются. Фотокарточка затемнена, не человек, а клякса. Буру так и приходится стоять с протянутой рукой, стоически выдерживая взгляд офицера.

- Вы не отдали честь, солдат, - ирония так и плещет на языке армейца, - и от вас разит алкоголем, - он брезгливо кивает на рукав с горящим на красном поле синим андреевским крестом. - Не по уставу. Снять.

- Послушайте, лейтенант, сэр, - Холодов выпускает воздух сквозь сжатые зубы, собирая остатки вежливости. Видит Бог терпения и остается немного ("Еще слово про наш флаг и я дам ему в морду"), - я похоронил на этой неделе сына. Я очень устал. Не понимаю, что происходит, но осмелюсь напомнить, ополчение не входит в ведомство армии.

Дернув щекой, молодчик рывком выхватывает документ. Скривив физиономию, кончиками пальцев разворачивает бумагу и долго сверяет фото. Наконец по лицу пробегает тень улыбки и вот он уже хохочет.

- Антон Холодов? - веселится офицер. - Это как тот парень с шоколадки?

- Да нет же, - встрял в разговор солдат из караулки. Он принимается рыться во внутреннем кармане, - на пачке с папиросами. Вот же.

С картонной коробки целится из револьвера мужчина в ковбойской шляпе, через плечо перекинут патронташ. Офицер переводит взгляд с изображения на молчаливо стоящего бура и обратно. Глаза округляются.

- Ты и есть тот самый Холод? - голос понижается до шепота. - Ты Первый Выстрел?

Офицер умолкает, не находя слов. Кто в Оранжевой Республике и Трансваале не слышал легенду о Первом выстреле. Бесстрашный рейнджер, охотящийся на львов и исколесивший Африку вдоль и поперек. Ему нипочем дебри джунглей и жара бескрайней пустыни. Гроза дикарей, сражавшийся с зулусами. Кому, как ни ему суждено положить началу восстания и опрокинуть статуи Баалов с земель Юга. Ему посвящали театральные постановки, сочиняли стихи и песни. Да, так когда-то было. Но не стоит встречаться с героями за пределами журналистских од, это грозит разочарованиями.

- Все в порядке, лейтенант, - к воротам бодрым шагом приближается подполковник Богдан Родинов, - вы можете пропустить этого человека.

Командир Врейстатского полка как всегда само воплощение бунтарского ополчения. Он и в бой умудряется идти как на светский прием в костюме и любимом цилиндре, сидящем чуть набекрень. С Холодовым подполковник здоровается улыбкой и кивком.

- Не так быстро, сэр, - офицер щелкает пальцами, что-то требуя у караульного. Тот извлекает исписанный наполовину лист, пропечатанный гербом бурской Республики. - Подписка о неразглашении.

Бровь ополченца изгибается дугой.

- Просто подпиши и пойдем отсюда, - делая беззаботный вид отмахивается Родинов.

Если армеец ожидал увидеть крестик и кучу клякс, повстанцу удалось чем удивить. Подчерк Антона даст фору и аристократам из далекой России. Лейтенант даже хмыкает, рассматривая витиевато и длинно выведенные финикийские строчки.

Взяв Холодова под локоть, подполковник торопится увести прочь. Внутри лагерь Врейстатского полка так же не миновал преобразований. Палатки и хозяйственные здания, обычно хаотично нагроможденные, переставлены согласно рангу и назначению. Все выставлено по линии и расчерчено на квадраты. Дорожки и те обнесены камнями, заменяющими бордюр и усыпаны щебнем.

- Богдан, может расскажешь уже, что происходит? - не выдерживает спустя пару минут бур.

Родинов покровительственно кладет подчиненному руку на плечо.

- Понимаю, у тебя жуткая неделя и ты не отошел от горя, но тут такое..., - подполковник прочищает горло, обдумывая. - В общем, к нам приехал генерал Воронцов, он хочет видеть тебя. Поешь и ради всего святого, - командир, сморщившись, стряхивает клубы пыли с жилетки Антона, - приведи себя в порядок.

Так Родинов и оставляет ополченца хлопать глазами посреди лагеря, ничего не объяснив.

Потоптавшись на месте, Антон пускается дальше, разыскивая своих. Вскоре его фигура теряется среди таких же, окунувшись в лагерный шум и суету. Из музыкального уголка льется что-то легкое, струны банджо перебирают мотивы кантри. Когда к мелодии присоединяется скрипка, Холодов замедляет шаг, прислушиваясь. Дивный все же мир родился из смеси культур. Юг как правило заполнен выходцами из России, но бурские Республики прочно впитали годы Европейской колонизации. Тут и спустя столетия сохранились фамилии Стюартов, Лонгристритов и Пикеттов.

- Преподобный Гордон, - здоровается Антон, минуя храмовую палатку с большим деревянным крестом. - Порадуете нас сегодня службой?

- Стар я стал для ритуальных танцев, - натужено улыбается престарелый священник, но бура встречает приветливым кивком. - Все надеюсь молодой мастер Егорка станет мне достойной заменой.

Холодов задерживает взгляд на помощнике преподобного. Тот как раз помогает Гордону раскладывать книги. Заметив знаменитого Первого Выстрела, разве рот от восхищения не открывает. Мальчишка, отмечает ополченец, еще моложе лейтенанта у ворот. Как и большинство здешних в пастушьей одежде и шляпе, не успевшей однако износиться от долгих походов. Округлое лицо с открытым детских взглядом, над губой только-только пробивает пушок нелепых усов.

- Сэр! - парень касается кончика шляпы, рассматривая героя войны.

Коля... В сердце предательски колет.

"Щенок. Сами не знают, куда лезут", - Антон топит боль в раздражении, широкими шагами устремляясь дальше.

Пропетляв немного по дорожкам, достигает своего отряда. Денис Здоровяк размещает объемную тушу на поваленном бревне, неудобно ерзая и почитывая газету. Рядом на корточках Олег Сморчок подкидывает дрова в костерок. На вертеле, окруженный дымом, по-домашнему булькает котелок. Глядя, как Сморчок вытягивает гусиную шею и чуть слюни не пускает трудно поверить, но повар он отменный.

- О! Холод вернулся. Привет дружище! - Здоровяк первый замечает приятеля и размахивает рукой. Тут же спохватился, не зная стоит ли веселиться в такой период. - То есть, извини, как прошли похороны?

Бур подсаживается к товарищам, слушая потрескивающие дрова. Завораживает. И ароматы Олегова варева напоминают о голоде. Антон с утра и позавтракать-то не успел. Интересно, что там? Пахнет гречкой и мясом. Первые европейцы-колонизаторы нос воротили, но русские быстро приучили.

- Колю похоронили на военном кладбище, - бесцветным тоном говорит Холодов, рассматривая подрагивающие языки огня. - Это была... тихая церемония.

Только предав сына земле ополченец понял, как же одинок. Из многочисленной семьи остался один, молчаливо стоящий у запаянного гроба. Не было и речи упокоить мальчика на земле отцов, среди праха матери и младшего брата. Больше ничего не осталось.

- Проклятые армейцы, - зло бросает Сморчок, кривя губы. - Этот Стюарт подставил нас, а теперь щеголяет с новым орденом. Слышал уже? Оказывается кавалерия выиграла бой, а мы под ногами путались.

- Армии не впервые выходить на плечах ополчения, - вздыхает Антон.

С этим предстоит разобраться. Что бы не произошло в Долине Смерти, рана в душе будет гноиться долго. Ныть тупой болью, преследуя в мыслях и настигая во снах. Но всему свой предел. Даже холодное блюдо мести может приесться, оставляя на языке смрадный привкус. Надоело. Так и жить, ненавидя весь мир? Винить пунов, накрахмаленных генералов из армии или себя? Будет ли шанс вздохнуть свободно и все забыть? Просто жить.

- Что пишут? - Холодов хоть как-то пытается отвлечься от дурного, пусть от голоса по-прежнему веет стужей.

- На Лондонской конференции обсуждают негуманность публичных жертвоприношений, - с жаром отзывается Здоровяк, шурша газетой и видимо возвращаясь к давней беседе. - Теперь жечь будут предварительно придушив и закрыв ширмой.

- Я сейчас слезу от умиления пущу, - тон Сморчка преисполнен змеиного яда. Он разливает варево по мискам и подает Антону. Олег специально поддевает черпаком куски мяса. - Такие святые, того гляди и христианство примут.

Пар идет, как из вулкана, но голод и на старый сапог кинет. Подув пару раз, Холодов погружает зубы в мякоть. Нежнейшее мясо антилопы, слава нашим охотникам. Как всегда, соль, перец и прочие специи в идеале. Где интересно Сморчок достал? Уж точно не у скряги интенданта.

Пожевывая кашу и выдыхая жар, бур пытается представить Европу христианкой. Даже не смешно. Среди капищ Вотана, друидских рощ Тараниса и конечно же величественных колоннад храмов Баал-Хамона, можно ли увидеть скромные базилики и часовни с крестами? Ерунда, мир возможный лишь в сказках. Немногих обошло стороной проклятие молка и лишь буры знают цену избавлению от жертвенных костров.

Помешав похлебку и зачерпнув еще ложку, повстанец замечает среди палаток силуэт. Антон едва не роняет миску ослабевшими пальцами. Отворачивается, коря себя за глупость. В войсках Юга полно молодежи, ребятня тринадцати-четырнадцати лет охотно врет про возраст, попадая кто в трубачи, кто в посыльные. Да и ополченцы одеваются поголовно коровьими мальчиками с театральных подмостков. Воображение, подстегнутое усталостью.

- А про наш бой ни строчки, - Здоровяк рассеяно перелистывает страницы, - хотя к Долине Смерти целый полк согнали... Эй, а ты куда?

В груди так и клокочет, отдаваясь гулом в ушах. Бур пытается поставить миску, но руки словно чужие. Через дрогнувший край выливается раскаленный жир, попав на рукав. Кожа мигом краснеет, но он будто не замечает.

- И-извините, - Холодов отряхивает руку, начинающую печь, - я скоро вернусь.

Не слушая удивленных расспросов, Антон устремляется в лагерь. Приходиться ускорить шаг, высматривая среди палаток появляющийся и исчезающий силуэт. Толчок в плечо, чьи-то возмущенные окрики. Ополченец уже буквально несется напролом через людей, видя лишь маячащую впереди спину.

Погоня прекращается у самого края полка. Человек останавливается у колючей проволоки, молча смотря за ограждение. Холодов замедляет шаг, неуверенно поднимая руку.

"Просто окликну, что бы убедиться и потом извинюсь"

Нет. Антон с усилием сжимает пальцы и опускает руку. Пора прекратить жить в иллюзиях. Все кончено. Он уже отступает назад, собираясь вовсе уйти, как человек оборачивается. Душа проваливается под землю. Лишь чудо удерживает подкосившиеся ноги от падения. Стоящий напротив силуэт все более размывается в тумане слез.

- Сынок?

Глава 2 Первый Выстрел

- Коленька, это, правда ты? - выговаривает непослушным языком Антон, проталкивая давящий в горле ком.

Что за глупый вопрос? Какие сомнения? Да, последствия раны ужасают. Мальчик усох, дряблая одежда висит тряпками, обнажая порванным воротом выпирающие ребра и заостренные ключицы. Кожа потеряла цвет, сморщилась и стала схожа с вытащенным из глубин фараоновых гробниц пергаментом. Запали глаза и щеки, из раззявленного рта по-хищному торчат заостренные обломки гниющих зубов. И пусть облик вызывает отвращение - Коля жив, стоит в нескольких метрах. Может ли отец не узнать собственное чадо? Тот, кто баюкал разодранные коленки, кто радовался первой подстреленной дичи, кто сам вставлял ногу в стремя.

- Сынок, - осторожно, не в силах преодолеть дрожи в голосе и членах, говорит Холодов. - Прости, мне сказали, ты умер. Это же я. Ты узнаешь отца?

Колины челюсти не по-человечески, низко оттягивая до шеи подбородок, размыкаются и клацают оскалом. Глаза косят, не в силах сфокусироваться на стоящем рядом человеке. Но вот он что-то блеет и пусть звук схож с турьим завыванием, потерявшему себя от горя отцу кажется жалобное "папа". Слезы, более не сдерживаемые, двумя реками бегут по щекам, омывая морщины и боль утраты. Антон идет вперед, размыкая объятия.

- Вот он! Лови его братцы!

- Разом! Разом навались!

Холодов не успевает проморгаться от искрящейся влаги, как чьи-то руки тащат назад. Отовсюду набегают солдаты в серых кителях. Двое, раскрутив лассо, умело накидывают на неподвижного Николая. Первая петля смыкается, зафиксировав руки к туловищу, вторая оплетает опасно дернувшуюся шею. С екнувшим сердцем повстанец слышит хрустнувшие позвонки.

- Ты, братец, к этой дряни не лез бы, - участливо советует старый солдат с длинной седой бородой. Антон дергается, но держат двое, заломив руки за спину. - Не дури. Дьявол их знает, из могил восставших. Вроде покойные, мухи не обидят, а иной раз глянут, со страху портки мокнут.

Со стороны палаток приближается нечто слизко-черное, гадко по-змеиному смеющееся. Ганнибал, зло сверкнув глазами, узнает Антон. Кому как не пунийскому перебежчику стоять за творящимися мерзостями. Тот старого знакомого и не замечает, сосредоточив внимание на Николае. Опутанный веревками, он стоит, не шевелясь в безразличном забытьи.

- И кто у нас такой свободолюбивый? - Ганнибал шутя грозит мальчику, покачивая корявым пальцем.

Пуниец смеется, обнажая редкие, выпирающие вперед зубы. Если господин Дарвин и ошибся, то предки Ганнибала точно блудили с пресмыкающимися и обезьянами. Не могли Адам и Ева произвести столь отвратное потомство. Улыбка, впрочем, быстро слетает с физиономии при появлении офицера.

- Не затруднитесь объяснить, капитан, - с напускной мягкостью, но испепеляя взглядом, шипит пуниец, - как среди бела дня подопытный умудрился бежать?

- Не могу знать, - гундосит офицер, часто оправляя навощенные, пахнущие духами бакенбарды, - охрана с сарая глаз не спускает.

Вот тут Антон не выдерживает. Ярость, облик сына, разложенного для изуверских опытов жреца, во стократ увеличивают силы. Держащих солдат стряхивает подобно тряпичным куклам, в слепом бешенстве бросаясь вперед.

- Сволочь! - орет, сбивая обалдевшего от неожиданности Ганнибала с ног. - Что!.., - первый удар приходится по закрученному носу, кровь брызгает, окрашивая зубы и подбородок. - Ты сделал!.., - лязг! Кулак врезается в челюсть, глазки тщедушного пунийца быстро закатываются. - С моим! - третий удар попросту впечатывает голову в песок. - Сыном!

Набросившиеся солдаты, пыхтя от натуги, оттягивают беснующегося Холодова. Даже с несколькими людьми на плечах тот успевает наподдать ногой. Перед глазами сплошная кутерьма. Бок и поясницу обжигает болью, видимо от ударов прикладами.

- Под трибунал! - басит бегающий вокруг капитан, задыхаясь и путаясь в словах от возмущения. - Особо охраняемое государством лицо! С рассветом на эшафот!

Чувствуя лбом горячую землю, Холодов вдыхает пыль. Несколько человек висят сверху, сквернословя и прижимая вниз. Все равно - каторга с кандалами или веревка на шею. Антон лишь истерично смеется, содрагая плечи.

На шум быстро слетаются бойцы Врейстатского полка, плотно обступая потасовку. Холодова в ополчении каждая собака знает, так что весть до Родинова достигает мгновенно. Окинув взглядом происходящее, полковник быстро соображает.

- Что тут делает сын Первого Выстрела? - сходу налетает он на Ганнибала.

- Да я почем знаю!? - верещит пуниец. Бывший жрец неуклюже барахтается, запутавшись в балахоне и размахивая палками худых конечностей. Подоспевших на помощь солдат со злостью распихивает. Коснувшись тыльной стороной ладони носа, долго рассматривает кровоподтек. - Мертвецов со всей Оранжевой Республики свозят. Их сотни и все сейчас тут. Я! Я один создаю для вас новую армию.

Богдан в полуоборота обращается к капитану.

- Мы забираем этого человека.

Военный некоторое время упирается, гундося что-то отведшему его в сторону Родинову. До бура только и долетает излюбленное капитаново "эшафот". Но доводы ли полковника или теснящиеся всюду врейстатцы, армеец сдается. Короткий кивок и ополченцы поднимают распятого на земле Холодова.

- На гауптвахту, - зло зыркнув, быстро распоряжается Родинов.

Силы и эмоции покидают измученного повстанца. Он и ноги-то едва передвигает, позволяя конвоирам волочить безразличное ко всему тело. Лишь мельтешит впереди спина полковника, скорым шагом возглавляющего процессию.

- Прощения просить не буду, глупо, - нарушает молчание Родинов, все еще не уняв гнева в голове. - Да и не я все это задумал. Постарайся хотя бы понять. Ты в своем горе не одинок, вся страна получает пустые запаенные гробы. Не знаю, что нашел в Долине Смерти Ганнибал, но оно возвращает солдат с того света. Это шанс, Холод, шанс для нас покончить с Карт-Хадештом.

Командир на ходу оборачивается, силясь прорубиться сквозь лед в глазах Антона. Нет, лишь веет морозной стужей из голубизны зрачков.

Показывается здание гауптвахты, длинная постройка из наскоро сколоченных пальмовых стволов. Родная и уютная, как отчий дом. На крыльцо, сильно заваливаясь на бок и припадая на клюку, выкатывается сморщенный дед. С Емильянычем бур почитай с первых дней в боях. Увы, душевному старцу не повезло, нумидийская пуля изувечила ногу. Теперь он третий год присматривает за штрафниками. И то спасибо полковнику, не бросил ветерана.

- Холод, ты что ли? - приятеля дед встречает редкозубой улыбкой. - Только прибыл, а уже попался? Правильно, традиции на то и нужны. Полковник Родинов, сэр, как обычно, в офицерскую?

- Не в этот раз, - командир вихрем проносится мимо, одним появлением расточая молнии. - В общую его, в подвал до рассвета.

Таким рассудительного Родинова в полку видят не часто. Чуя неладное, дед ретиво ковыляет выполнять поручение, несколько раз роняя тяжело грухнувшуюся связку ключей.

Полковник осматривается, в нетерпении меряя помещение шагами. Комнатушка Емильяныча захламлена, но как-то по-уютному. Родинов перелистывает от скуки журнал. Стол заляпан чернилами, разбросаны огрызки перьев и пожмаканные бумажки. Огарки свечей застыли восковыми фигурами, свисая с края стола сосульками. В углу манит парами и булькотеньем самоварчик. Пахнет табаком, да не солдатским самосадом. Отдает фруктовым - не иначе полковые со стариком трофеями делятся.

Подойдя к покорно стоящему Холодову, Родинов охлопывает бока. Из-за пазухи жилетки появляется странной конструкции пистолет системы Волканик. Не самая удобная вещь: нет привычного барабана, взвод при помощи рычага у рукояти.

- Все еще возишься с этим старьем? Как по мне нет ничего лучше Кольта.

Метал в кобуре отзывчиво бряцает на прикосновение офицера. Поникший бур лишь равнодушно дергает плечом.

- Памятный, - после долгого молчания разлепляет пересохшие губы он.

- Дело твое, - Богдан теряет интерес. - С утра заберешь. Выспись и проветри голову. Завтра ты будешь нужен.

Ржавые петли здоровенного замка поддаются, разразившись железным клацаньем. Двоим конвоирам, надувая щеки от натуги, приходиться помочь откинуть обшитые рыжим металом створки подвала. От раздавшегося в тишине грохота брошенных дверей Антон вздрагивает.

- Ступеньки крутые, не зашибся бы, - неразборчиво, будто себе бормочет Емильяныч, колдуя над свечой фонаря.

Подвал гауптвахты с порога обдает перегаром сырости и плесени. На блеснувший свет копошатся в углах вынырнувшие из груд тряпья заспанные физиономии. Расточает ароматы пристроенное отхожее ведро.

- Я фонарь у двери повешу, - дождавшись ухода командира, торопится вернуться старик, - хоть через щели светить будет.

Арестантов оказывается двое. Видок у обоих, словно с ямой слились. Из взъерошенных шевелюр торчит пучками солома. Одежда ободрана, у одного подбитый глаз желто-синий и распухшая вдвое голова.

- Дядь Антон, никак вы? - повстанца узнают.

Штрафники сами набивают гостю подстилку из сена. Пахнет сыростью, но и так сойдет. Даже делятся, предварительно встряхнув, относительно чистой шинелью. Заваливаясь на импровизированную лежанку, бур скидывает обувь. Шевелит затекшими, покрывшимися за день мозолями пальцами. Хорошо.

- Бутылку, - вместо приветствия требует Антон.

- Дык, откуда у нас, дядь Антон, - переминаются с ноги на ногу арестанты.

- Бутылку, - устало, но твердо повторяет Холодов.

- Эх, последняя ведь. В одну глотку за все присест высосешь.

Понурив головы, штрафники отходят к стене, отодвигая брусок. Ничего не сказав, бур выхватывает тару и откупоривает зубами. Принюхивается - увы, не ром. Какой-то самогон из местных фруктов марулы. Мутная, мерзкая от теплоты жижа толчками проваливается в утробу.

"Скорее бы забытье"

Многоцветный, крупный ара пронзительно вскрикивает, цепляясь когтями о золоченую клетку. Антон, чинно восседая в плетеном кресле, смотрит на попугая. Тот тщательно распушивает перья клювом и раскрывает крылья, красуясь перед хозяином. Оторвавшись от любимца, Холодов возвращается к газете, с хрустом распрямляя бумагу. Одет в плотный сюртук с пышным воротом рубахи, поблескивают лакированные остроносые туфли. Волосы зачесаны назад, подбородок гладко выбрит, оставляя пышные усы и бакенбарды.

- Ваш ром, сэр, - на белоснежную, усыпанную цветочными горшками веранду входит негр с подносом.

Отменный раб, из старых и верных. На нем строгий пиджак, у горла повязан шейный платок. И тоном и манерой движения, застыв позади хозяина с белым полотенцем, от негра так и веет колониальным шармом.

- Спасибо, Кечвайо, - Антон принимает напиток, не обернувшись.

Позвенев кубиками льда о стакан, делает мелкий глоток. Лед легонько касается губ, обдав холодным поцелуем, жар рома опаляет нутро. Божественно.

Джентльмен, отведя взгляд от испещренных пуническим алфавитом заголовков, осматривает имение. Поместье Холодовых господствует над обширной долиной, белеющей хлопковыми плантациями. Путь к двухэтажному дому пролегает по мощеной дороге. Слева и справа возвышаются пальмы, среди кустов замирают с арфами, книгами и мечами античные статуи. Журчит вода в фонтане, и мраморный дельфин застывает в вечном прыжке.

Сам дом, будто древнегреческий храм, обнесен декоративной колоннадой, обвитой плющом живых роз. Многочисленные окна сверкают витражной росписью. Изнутри льются звуки фортепиано и Лили напевает что-то из русских романсов.

Холодов смотрит дальше, где солнце жарит черные спины работающих. Надсмотрщики в белых рубахах и соломенных шляпах бродят по тропинкам, готовые к лучам добавить палок.

Через поля с утренней рыбалки возвращаются дети. Хозяин рассматривает старшего Николая, волокущего тяжелое ведро с уловом. Младший Миша, с удочками на плече, следует вприпрыжку, что-то с веселым жаром рассказывая брату. За господскими детьми бежит стайка хохочущих негритят. Не стоит Мише с Колей возиться с рабчатами, да воевать без толку. Дети есть дети и им нужна компания.

"Лишь бы без последствий", - хмурится бур, рассматривая среди ребят девушек постарше. Как раз Колиного возраста.

Лили рассказывала, у соседей Юзовых есть мулаты. Хотелось бы избежать подобного.

Мелодия обрывается и молодая хозяйка, шурша кринолином о подъюбники, выплывает на веранду. На Лили нечто по-домашнему легкое и светлое. Платье вышито стеблями листьев и прячущимися среди цветов птиц. Женщина обвивает руками мужа и, мурлыча кошкой, касается губами щеки.

- Что пишут? - она облокачивается о любимого, заглядывая через плечо.

- Конгресс США обсуждает возможность отмены рабства.

- Вот как, - Лили морщит лобик, даже хмуриться у нее получается мило и притягательно. - Надеюсь, это не скажется на нашей торговле.

- Мои партнеры в Вирджинии утверждают это временная демагогия, - отмахивается Холодов. - Уже на следующей неделе я отправляю новую партию негров

-Что ж, тем больше повода брать новые горизонты, - Лили выкладывает перед Антоном сигару. Она, разом повеселев, едва не прыгает вокруг. - Хочу, что бы ты попробовал. Это первый урожай и я сама скатала ее.

- О! - хозяин вдыхает табак, еще хранящий аромат рук любимой женщины. - Я верю в тебя, детка, Георг обзавидуется. Ты обойдешь знаменитые табачные плантации Воронцовых.

Взяв сигару в рот, Антон чиркает спичкой, но останавливается. На горизонте показывается крупное облако пыли, как от кочующего каравана. Сердце Холодова замирает, вскочив, он опрокидывает стул.

- Забирай детей в дом, скорее, - бур на миг сжимает трепещущую руку перепуганной жены. Чертики так и прыгают в округлившихся голубых глазах. - Не переживай, любовь моя, я все улажу.

Плантатор быстро осматривается.

- Кечвайо!

- Да, хозяин, - с поклоном, спокойно отзывается старший раб.

Незваные гости постепенно приближаются, цокая копытами о брусчатку, тренькая множествами колокольчиков в сбруе. Богатейшие конные экипажи, с лучшими ливийскими скакунами. Кареты усыпаны золотом, крупы коней изрисованы ритуальными знаками, их головы покрыты перьями.

Плантация наполняется криками надсмотрщиков, свистом плетей и гвалтом встревоженных рабов. Их сгоняют к двум обочинам, негры простираются ниц перед копытами и колесами кавалькады. Мимо проходят кони охраны, ступающие, как на параде, блестят кирасы и оперенные каски.

- Ганнибал, мой дорогой друг, - Антон торопиться сойти с высоких ступеней, встречая гостя.

Жрецы, не спеша, покидают кареты. Не в пример отягченным золотом экипажам, пунийцы сущие аскеты. В сандалиях и простых льняных рубахах до пят. Все как один бритые наголо, у многих уродливые порезы от ритуальных ударов. Вышедший вперед Ганнибал отводит глаза.

- Омойте ноги с дороги, - продолжает Антон, улыбаясь, но обеспокоенно глядя на тихого пунийца. - Ешьте и пейте с моего стола.

Он хлопает в ладони и Кечвайо дает громкие распоряжения на гортанном наречии. Негры, из тех, кто моложе и прилично одетые, спешат вынести дары. Несколько человек ведут вяло упирающегося, жалобно воющего вола. К ногам жрецов складывают клетки с курами и гусями, корзины с лепешками и фруктами. Блеют согнанные овцы и козы.

- Дары для Карт-Хадешта, - Холодов с гордостью охватывает жестом богатства.

Ганнибал прохаживается по рядам подношений. При виде змеиной фигуры бьются в клетках куры, разбрасывая перья. Отшатывается от протянутой руки испуганный вол.

- В этот раз великому господину ни к чему бессловесные.

Антон понимающе кивает, это обязано было повториться и они готовы. Бур оборачивается к застывшему в ожидании Кечвайо.

Плантация сотрясается от плача и воплей ужаса. В ушах звенит от воя туземного языка. Надсмотрщики волокут не сопротивляющихся, перепуганных едва не до обморока детей. Нескольких бьющихся в агонии женщин валят на землю, избивая палками. Молчаливых негритят сгоняют в стайку и заставляют построиться.

Открывается дверца экипажа и появляется еще один жрец. Владетель плантации впервые видит верховного служителя Баал-Хамона. В отличие от бритых прислужников длиннобородый. На голове повязан кидар, наперсник поверх богатых риз сверкает камнями.

- Это мой лучший товар, - схватив ребенка за руку, сильным рывком Антон выхватывает его от остальных. Он запрокидывает задыхающемуся мальчику голову, открывая рот. - Зубы целые, они здоровы и хорошо питались. Берите их.

Старец цокает языком, равнодушно мазнув взглядом по негритятам.

- Долгие годы ты одаривал храмы Карт-Хадешта богатыми подношениями, - звучит гортанная финикийская речь, щедрая на картавость. - Благодарность великого господина на этом семействе. Мы бы оскорбили ваш дом, приняв, - жрец небрежно машет рукавом на рабов, - скот.

Внутри Антона леденеет, он мелко трясется.

- Вы поедите с нами в Новый Город, к подножию храма и народ поклонится вам до земли. Вы наденете лучшую одежду, украсите главы венками, а грудь и запястья золотом.

- Нет, - шепчет падающий в туман Холодов.

Мужчина готов рыдать и кататься по земле, как стенали о гибнущих сыновьях безутешные негритянки. В отчаянии смотрит на Ганнибала, но старый друг отводит глаза, вот уже дважды.

- Ты сам возложишь сына на руки отца нашего и защитника, - нараспев продолжает жрец, в глотке клокочет. - Супруга твоя утешит слезы его.

А потом... Потом звучит выстрел. Первый выстрел в пяти годах убийств, разрухи, насилия и войны.

Антон просыпается, вздрогнув от хлестнувшего в сознании грохота. Барахтается тараканом, рассеяно мотыляя конечностями. Сколько проспал? День сейчас или ночь?

"Нужно выпить", - усиленно растирает лицо и взъерошивает волосы.

Холодов в полутьме шарит рукой, но опустевшая бутылка лишь тарахтит о пол. Раздосадованный мятежник встает, расчесывая укусы клопов. Застывает, упершись во взгляд Лили.

- Раньше ты так не напивался, - лучше бы она съездила по физиономии, чем говорила так буднично и спокойно.

- Раньше у меня была ты и Миша с Колей, - огрызается бур. Он с остервенением запихивает ноги в ботинки. - Что осталось? Родина? Я всей душой верил в дело Юга, дело восстания. Но мы из единой земли умудрились развалиться на отдельные страны. А теперь у меня отобрали сына, не дали похоронить по-христиански, изуродовали.

В отчаянии закрывает лицо ладонями.

- Наши мальчики были чистыми душами, Лили. Но мне и после смерти не увидеть их светлых лиц. Я думал покупаю у дьявола свободу, но лишь глубже погружался в ад. Иуда в пучинах Тартара посмеется над моими страданиями.

Лили прекращает бессвязный поток, коснувшись щеки мужа. Будто морской бриз омывает изможденную пеклом душу. Кажется женщина тянется для поцелуя, но лишь наклоняется к уху.

- Так живи заслужив прощения.

По углам копошатся штрафники.

- Дядь Антон, - звучит обеспокоенно, - все хорошо?

Холодов еще долго сидит, протягивая руку и тщетно силясь в пустоте ощутить любимую. Наконец, он отступает, рука безвольной плетью падает.

- Да, - отзывается мрачнея пуще прежнего, - все в порядке.

Клацает снаружи засов и приходиться зажмуриться, пряча глаза от хлестнувшего света.

- Так, господа штрафнички, - с озорничеством в проеме проступает силуэт Емильяныча. Опираясь о клюку и высоко держа фонарь он осматривает яму и пересчитывает постояльцев, - выходим, работа заждалась.

Вниз летят кожаные фартуки, как у мясников и кожаные же перчатки до локтей. Одежонка дурно пахнет и плохо вычищена от чего-то склизкого.

Арестантов выводят наружу. Лагерь спит и Африканское солнце еще не заявляет о правах жаром. Тихо, редко вскрикнет вдали обезьяна. Антона, несмотря на утреннюю прохладу, все равно мутит. Идет медленно, шаркая позади колоны. Вскоре достигают длинного сарая, обнесенного забором с колючей проволокой. Ни дать ни взять ранчо фермера. Разве что вооруженных людей с избытком. Все в сером, кутаются с утра в шинели. Армейцы, замечает Холодов.

"Коля там?"

- На рожу повязки, - советует один из ополченцев, протягивая платок. Заплывший глаз у того за ночь совершенно не открывается.

Скрипит косящее на бок колесо повозки, по носу бьет нечистотами. Запах сопровождает ковой из дребезжащего роя. Обнаглевшие, жирные мухи лезут в глаза и рот, не реагируя на взмахи ладоней. Антон с дуру откидывает тент и охнув отшатывается. Телега доверху заполнена дохлыми курицами. Синющие, в провалах брюха и ребер копошатся черви. Хотя некоторые еще издыхают, высовывая крохотные язычки.

- Лаз то наш забили, сволочи, - второй штрафник с разодранным воротом ощупывает стену, обнаружив свежие и накрепко заколоченные доски. - И как теперь тухлятину им кидать?

- Через ворота? - с сомнением предлагает подбитый.

Его напарник подходит к массивным створкам, прислонив ухо. Изнутри что-то громко стучит и арестант испуганно отшатывается. Зацепившись о корягу, неуклюже заваливается и падает на зад.

- Вот сам туда и лезь!

Соображать ужасно лень, голова от выпитого ходуном, но Холодов все же обходит сарай. Попинав высокую, пожухлую траву замечает валяющуюся лестницу.

- Шифер сбит, можно отодвинуть и закинуть через верх, - он указывает на крышу. - Помогите мне поднять лестницу.

Преодолев омерзение, бур сам берет курицу за лапу. Кожа перчатки так и скользит от гнили, повязка не спасает. Сдвинутые пластины сланца пропускают свет и в сарае, до того тихом по-могильному, оживает копошение. Сотни тел принимаются бродить, мычать и толкаться.

"Как же их много. И будет еще больше"

- Они мертвы, но нуждаются в пище? - к ополченцу из полумрака тянутся жадные пальцы. - Что будет если их не кормить?

- Я бы не стал проверять, дядь Антон.

Холодов сбрасывает тушку, и копошение обрушивается в гвалт. Узники, кто успевают, отрывают от гнили куски, проталкивая в глотки. Так наверное выглядит ад.

- Коля! - поддавшись порыву зовет ополченец. - Ты там?

Слышал его Николай или нет ведает один Господь. Но нечто отзывается, задрав башку до хруста костей. Из распахнутой пасти вырывается глухой стон. Обгрызенные кишки вываливаются из рта, требуха и остатки навоза стекают по подбородку.

Тут выдержка покидает Антона, скользнув с лестницы, кулем падает на землю. Едва успевает содрать маску, скрючившись в конвульсиях рвоты. Как становится нечего извергать из желудка, идет обжигающая нос и горло желчь. Горят глаза.

- Там мой сын, - в беспамятстве шепчет он. - Господи, где же ты, там ведь мой сын.

Как нельзя вовремя появляется Богдан Родинов. За полковником поспевает стайка разодетых адъютантов и всяких прихлебателей.

- Емильяныч, ты в своем уме? - офицер, глядя на происходящее, забывает дышать. - Ты куда его отправил?

- Дык, полковник, сэр, - растерянный комендант, сам только доковылявший до сарая, поспешно козыряет, - велели же в общую. Вот я и ...

Родинов машет на него рукой.

Некогда уже, собрание началось. Его ждет генерал Воронцов. Поднимайте и идем.

Для штабных гостей разбивают большую палатку в центре лагеря. Названое Родиновым собрание представляется скорее банкетным залом. Через всю палатку тянется застеленный белоснежной расписной скатертью стол. Звенит хрусталь, приборы искрятся серебром, тарелки будто картинная галерея в миниатюре. От края до края батареи бутылок, взгляд теряется среди изысканных блюд.

Генералы пестрят регалиями и орденами. Давно одно место не собирало сливки южноафриканского мятежа. Во главе легенда сопротивления, главнокомандующий Георгий Воронцов. Овеянный славой Наполеон Юга. Мощная медвежья фигура, он выглядит моложе своих пятидесяти. Уложенная пышная грива льва, чуть курчавая борода доходит до груди.

"Что-то не вижу полковника Гурко, - даже с похмелья отмечает повстанец. - Где аташе и адъютант его Величества?"

Отсутствие наблюдателя Российской Империи более чем странно. Александр Второй не в курсе развернутых экспериментов? Если так, буры затеяли опасную игру.

А вот Ганнибал тут как тут. Пуниец при виде Холодова сильнее натягивает капюшон. Даже с накидкой видны налившиеся синевой бугры. Ничего, это тебе змееныш мало досталось.

Прервав оживленную беседу, генералы ерзают на стульях, оглядываясь на вошедших. Да уж, бандитская рожа Холодова кого угодно в шок вгонит. Жилетка в каких-то пятнах, засаленная рубаха в прорехах, башмаки стоптаны.

- Генерал, сэр, - первым подает голос штатский, сидящий около Воронцова, - это точно то, - он делает пас рукой, сморщив носик, как дама при виде сортира простолюдина, - что нам нужно?

Ага, старый знакомый, а делает вид, что видит впервые. Черный фрак подогнан под обрюзглую фигуру, скрывая недостатки. Воротник со стойкой, у горла платок повязан бабочкой. Сдобренные лаком волосы зализаны назад, над губой тоненькие усики. Этого журналиста Антон запомнил худющим, прыщавым, только нос из-под кепки торчал. Поднялся, а раньше чуть на коленях не ползал, прося ответить на пару вопросов для военного журнала.

- Святые угодники, Холод, - генерал затягивается сигарой, откинувшись на спинку стула, - ты же джентльмен и должен воевать согласно социальному статусу.

Воронцов переводит взгляд на Родинова, но тот прикидывается мебелью, занимая место за столом.

- Итак, - возвращается к недосказанному генерал, - с новым оружием у нас появился шанс сделать рывок и отбить у Карт-Хадешта Блумфонтейн. Путь на старую столицу прикрывает форт Ганнона Великого. Все мы знаем, как хорошо он укреплен, но недавние испытания превосходят все ожидания.

- Но нет ли опасности, что враг создаст такое же оружие, - говорит один из присутствующих, он мнется, подбирая слово, - эти зомби...

- Кадавры, - прерывает с улыбкой Ганнибал, но на секунду мрачнеет, бросая косой взгляд на Антона. - На дворе девятнадцатый век, не будет опускаться до дикарских суеверий. Я исключаю возможность появления кадавров у противника. Зиккурат уничтожен, Карт-Хадешту никогда не воссоздать необходимых знаний.

- И все же, - кивнув благодарно перебежчику, продолжает Воронцов, - в Кейптауне настроены как можно скорее воспользоваться преимуществом. Джентльмены, мы переходим к решительным действиям.

Запал в голосе генерала тухнет при виде Холодова. Тот бродит вокруг стола, выхватывая бутылки и ставя обратно. Несколько сортов русских вин, английский джин, есть даже армянский коньяк. Столь популярного на Юге виски и не счесть.

- Георг, это не по соседски, - бур взвешивает на ладони бутылку бурбона. Дорогая штука - горлышко перехвачено тесьмой, красочная этикетка, залито воском с печатью, - ты же знаешь, я предпочитаю ром.

Холодов вперяет в застывшего Воронцова взгляд. Бедняга даже ерзает и инстинктивно оправляет мундир.

- Сигарой угостишь? - выстреливает неожиданно ополченец.

Натуженно вздохнув, главнокомандующий машет стоящему подле адъютанту. Аккуратно, кончиками пальцев офицер протягивает открытый хьюмидор. Ларец разделен на секции под разные сорта.

- Отлично, спасибо, - вместо одной, Холодов принимается распихивать дорогущие сигары по карманам. - Всегда ценил табачный дом Воронцовых.

Генерал прочищает горло.

- К предстоящей компании будет много внимания, - громче прежнего говорит он, хоть и без прежней уверенности. - Мы с президентом посоветовались и решили ...

Чпокает вылетевшая пробка. В образовавшейся паузе бурбон водопадом, весело плескаясь, выливается в стакан. Никого не стесняясь, Холодов опрокидывает внутрь шумными глотками. Гадость, но сойдет.

- И решили, - на грани терпения с нажимом возвращается генерал, - что для особого отряда нужен особый командир. Кто-то из героев первых лет сопротивления. Кто-то хорошо известный народу - Первый Выстрел.

Упомянутая знаменитость с силой опускает звякнувший стакан о стол.

- Мы должны заключить мир с Карт-Хадештом.

Твердый голос Холодова повергает собрание в молчаливый шок. Десятки ошарашенных пар глаз со всех сторон поедают оборванца. Лишь скрипит раскачиваемый Воронцовым стул. Вопреки ожиданию, тот спокойно сидит да курит.

- Я думал Первому Выстрелу есть за что ненавидеть Карт-хадешт, - задумчиво, скрипуче говорит он в клубах дыма.

- Эти сволочи сожгли живьем Мишу и убили Лили. Неделю назад погиб мой старший сын, - бур разглядывает новую порцию алкоголя в стакане. Выпивает залпом, морщась от привкуса. - Но сейчас он тут, совсем рядом. Сидит в грязном сарае и жрет куриное дерьмо, пока вы набиваете глотки фазаньими грудками и трюфелями.

Сколько еще украдут мертвых сыновей для войны? Скольким отцам соврут, вручая пустые гробы? Безумию тоже должен быть предел. И когда правда раскроется, не хочется быть с теми, в кого полетят камни.

- Ополчение не входит в ведомство армии и вы не можете мне приказывать. Если нужно поместить чью-то физиономию на банку с кофе и газету - ищите поприятнее меня. Стюарт отлично справится, - Антон хочет налить еще, но отчего-то отодвигает бутылку. - Катись-ка ты в жопу, Георг.

Но Георгий Воронцов остается невозмутим. Лишь вспыхивает кончик сигары, да странная улыбка играет на губах.

- Это твое право, - легко соглашается он, стряхивая пепел. - К тому же предстоящая операция подконтрольна армии и ополчению там делать нечего. Ты и Врейстатский полк будете переправлены на юг. Вы славно потрудились и можете дожидаться окончания войны в тылу.

А может и правда - ну их всех к псам. Только оглянуться и задуматься - прошло пять лет. Неужели мало сделано для Оранжевой Республики? Какие еще жертвы можно принести если от самого остались битые осколки?

"Может для меня есть еще шанс?"

Ведь сорок лет не приговор. Антон никого не сможет полюдить, как лили, но что если все начать заново? У него могут родиться дети. Вот только ...

"Что я остальным скажу?"

Сморчок и Здоровяк, полковник Родинов, ребята из Врейстатского. Холодов стоял у истоков полка, кого-то привел в отряд, иные выносили его истекающего кровью с полей боев. Вместе маршировали под палящим африкански солнцем, хлюпали грязь, делились последними сухарями и щепотками табака. Принести лучшее в жертву гордости?

Бур стискивает кулаки и исподлобья смотрит на генерала.

- Где мне подписаться?

Лучась улыбкой, Воронцов роется под столом. Наружу показывается сложенная квадратиком серая форма. Сверху, тихо бряцнув, ложится офицерская сабля.

- С возвращением, Первый Выстрел.

Глава 3 Ударный батальон

Откинув полог палатки, Антон Холодов выходит наружу. Распрямляется, сонно потягиваясь и подставляя лицо ветру. Свежесть омывает утреннюю сонливость. Хорошо. Солнце только поднимается, глядя на саванну красным глазом.

Повстанец дергает руками и поочередно поднимает ноги. Жутко неудобно. В форме после свободной фермерской одежды непривычно. То и дело отдергивает полы длинного мундира. Антон проверяет все ли пуговицы застегнуты, касается трех золотых полос на воротнике. Выше синих манжет плетется золотой узор на рукавах. Пояс оттягивает старый пистолет Волканик и сабля. Туда же отправляются перчатки.

Разгладив назад подстриженные волосы, бур водружает широкополую шляпу. С лица растительность так же сошла. Остаются лишь окультуренные усы.

- Капитан Холодов, сэр!

Со стороны лагеря приближаются Здоровяк со Сморчком. Обоим выдали серую форму, на рукавах красуется по трое сержантских полос. Улыбающийся Денис приставляет ладонь к виску. Олег только лыбится желтыми зубами. Новенькую кепку по-ветерански сплющивает, сгибая наперед.

- Знаю, выгляжу кретином, - отмахивается сокрушенно Антон.

- Нет-нет, - спешит заверить Здоровяк, тряся обвислыми щеками. - Наоборот, считаю честью для нас. Эти события войдут в века, мы творим историю.

- Да-да-да, - кривляется Сморчок, он громко харкает и сплевывает комок. - Если будет возможность убивать пунов, я и форму стерплю, - последние слова смазывает, закинув в рот порцию жевательного табака.

Из-за палаток, заставив Холодова раздраженно вздохнуть, выходит Егор. Еще один неудобный предмет гардероба. Подручного преподобного Гордона Антону навязали в адъютанты.

- Доброе утро, сэр, - в лучащуюся самодовольством физиономию так и хочется лимон всунуть. - Хочу сказать, сэр, я очень рад этому назначению ("Знал бы ты, как я рад") Вы не пожалеете, я хорошо стреляю и мастерски управляюсь с лошадью.

- А кофе варить умеешь?

- Э-э-э, да, сэр, - вопрос выбивает Егора с настроя.

- Ну так вперед, я с утра не завтракал.

"И что ему в храмовой палатке не сиделось? Знай, кадило подавай и кимвалами звени, пока старик пляшет. Нет, им романтику военную подавай"

К друзьям присоединяется генерал со свитой. За Воронцовым, как за набравшим ход паровозом, тянется шлейф дыма. Покусывая сигару, полководец проводит взглядом убежавшего мальчишку. Тот явно не знает куда идти и несколько раз меняет направление. Свалилось же счастье на голову.

- Не лишай парня шанса, - сочувственно говорит генерал.

- Дай сигару, - нахальничает Антон.

- Ты с ума сошел? - Воронцов от возмущения давится табаком и кашляет. - Вчера целую коробку утащил.

- Георг, мы же соседи, - без тени совести пожимает плечами бур, - у тебя и так целые плантации. Не жмись.

Хьюмидор адъютант генерала протягивает с явной опаской. Зная меру хамству, Холодов ограничивается одной. Принюхивается. Знатный табак, по-королевски. Без шуток, сам император Российский их предпочитает.

- Надеюсь, - Антон делает паузу, тот же офицер декоративной гильотиной обрезает кончик сигары. Бур пыхтит, раскуривая от спички и обволакиваясь дымом, - что от ваших кадавров будет больше проку, чем от этого дьячка.

- Для этого мы и собрались. Прошу за мной, джентльмены.

Полигон встречает привычным каскадом звуков. Отрывистые команды, треск мушкетов, топот марширующей на маневрах пехоты. Вдали, скрытые высотами, грохочут пушки. Около поставленного на постамент орудия как раз вертится кучка курсантов. Вооружившись указкой, инструктор что-то указывает на доске. Сплошь цифры и схемы - слишком сложно даже с Антоновым образованием.

Тут же занимаются кавалеристы. Воронцов с остальными чуть сбавляют шаг, глядя за разъездами эскадронов. Самые молодые тренируются поодаль. Этим и лошадей не доверяют, водрузив на деревянные макеты. Холодов улыбается, глядя на них. Новобранцы, красные от натуги, отчаянно цепляются за качающиеся тренажеры.

За всем наблюдает подполковник Стюарт. В излюбленной оперенной шляпе, руки за спиной. Ему бы еще на барабан сесть, сущее воплощение Бонапарта.

"Я тебе Долину Смерти еще припомню"

Чувствуя жжение в спине от взгляда, Максимилиан оборачивается. Но лишь на мгновение, возвращаясь к занятиям.

- Да, кадавров в кавалерию не приспособить, - указывая на прыгающих через барьер кавалеристов кончиком сигары, говорит генерал. - Лошади мертвецов не очень жалуют.

- Кто-то из них что-то вспомнил? - резко меняет тему Холодов.

Воронцов непонимающе смотрит.

- Ну, эти кадавры, как вы их зовете. Может заговорили или узнали кого-то?

Генерал берет новоиспеченного капитана за плечи, отводя дальше.

- Антон, - Воронцов оглядывается на отставшее сопровождение, - мне рассказали о случившемся. Я даже представить не могу твои чувства. Но как друг советую - смирись. Они мертвы, а мы не Господь воскрешающий Лазаря. Кадавры ходят, жрут, но они мертвы и это не исправить.

Вместе достигают учебных стрельб.

Восставшие, в общей сложности отделение, выстраиваются в редкую цепь. Все при оружии. На длинном столе перед ними кучками разложено необходимое. Бумажные патроны, пули, капсули.

Буру представляется возможност лучше рассмотреть кадавров. Он машет рукой перед одним. Мертвые, такое не спутать, глаза просыпаются от спячки и реагируют. Ага, зрячие. И мертвечиной не пахнет, скорее химикатами. Вообще больше напоминает процесс бальзамирования. Что с ними делали? Зная Ганнибала так и представляются пентаграммы из крови, расставленные свечи и курение фимиама. У большинства грубо зашитые хирургические порезы. Антон замечает шрам, охватывающий все предплечье.

"Это ему его же руку пришили? Или..."

Холодов сглатывает, такое лучше не думать.

Капитан проходит через ряд, но нужного так и не находит. Едва вступив на полигон, голову откручивает высматривая сына. Что ж, дважды наступать на одни грабли не в духе Георга. Наверняка мальчика убрали с глаз долой.

"Не мальчика, - напоминает себе мятежник, - его тело"

Понимает, но душа отказывается смириться. А в сердце так и колет иглой.

- И как это работает? - рядом с существами повстанец теряется.

- Попробуй отдать приказ.

Антон оборачивается, заприметив движение. Конечно, Ганнибал собственной персоной. За перебежчиком, помимо охраны, толпа в штатском. Все держат под мышками свернутые тубусы бумаг. Ни дать ни взять, преподаватель и студенты.

Пуниец, перехватив взгляд, ниже натягивает капюшон.

- Отделение! - набрав воздуха гаркает капитан. Выжидает, рассматривая восставших. Те подтягиваются, смотря прямо, мушкеты в положении "у ноги" стучат разом прикладами. Только крайний покачивается, что-то блея. - Заряжай!

Мятежнику остается рассеянно наблюдать за происходящим. Кадавры безошибочно выбирают нужные предметы, ни разу не перепутав последовательность. Но скорость! Перед глазами лишь шомполы мелькают. Антон с оружием на "ты", но и он не способен так быстро справляться с мушкетом.

Воронцов, глядя на пораженного Первого Выстрела только посмеивается.

Один все же дает маху. Так и стоит на нетвердых ногах, не в силах попасть шомполом в дуло. Отобрав оружие, бур с хмурым лицом проверяет.

- Даже порох не засыпал.

Сам производит необходимые манипуляции. Разрывает зубами патрон, отправив в жерло порох. Затем пыж и пуля. Остается утрамбовать и поставить колпачок капсюля.

- Держи крепче, - вкладывает оружие в руки зомби, - придави приклад и прижми щекой.

Антон невольно касается существа. Содрогается от мерзости. Холодный. И пахнет, как положено трупу, будто кошка дохлая. Вот и на лице свежие язвы.

Закончив, Холодов отходит за спины кадавров.

- Цельсь! - он зажимает уши одновременно с взметнувшимися мушкетами. - Пали!

Вразнобой хлопают выстрелы. Подойдя к первому в шеренге, капитан смотрит в бинокль. Попадание. Не так, что бы в яблочко, но и расстояние запредельное. С учетом старого, пусть и нарезного, оружия - фантастика.

- Ну? - не терпится генералу, довольно улыбающемуся.

- Я восхищен, - не видит смысла скрывать Антон. - Что будет если вручить им снайперские Уитворты боюсь и представить... Так. А это что?

Холодов даже четкость подкручивает. Нет, так и есть - последняя мишень мимо. Кадавр, не справившийся с заряжанием, продолжает стоять с мушкетом.

- Не выстрелил, - заключает бур, изъяв оружие, - курок не взведен.

Ганнибал, до того молчавший, хлопает в ладони и указывает на странного мертвяка.

- Этого мы забираем.

- Что-то не так? - беспокоится Воронцов.

- Нет-нет, генерал, - спешит заверить перебежчик. - Это даже не совсем кадавр. Он не воин.

- Воин? - иронично усмехается Антон. - У них касты, как в муравейнике? Воины, рабочие, - он окидывает Ганнибала взглядом и оскаливается в улыбке, - матка?

- Не мели ерунды, - фыркает бывший жрец, - ты говоришь, как те мракобесы из Карт-Хадешта. Они никогда не понимали науку. Я ученый, а не мистик! Назовем это остаточной памятью. Лучший материал для создания кадавров мертвецы с боевым опытом. Они знают, как пользоваться оружием и делают это лучше прежнего.

- То есть бывший кондитер станет печь торты еще лучше? - продолжает издеваться Холодов.

- У нас будет возможность исследовать этот феномен после войны, - прерывает бесполезную болтовню Воронцов. - Пройдемте дальше.

Прихватив бракованного, переходят на новое учебное место.

В отведенную площадку сгоняют в кучу толпу таких же. Полигонная команда длинными баграми расставляет мертецов. Те рычат, сопят, путаются в собственных ногах. В стаде перепуганных баранов больше порядка. Всего набирается пару взводов.

- А это что за чудо? - Антон первым делом замечает направленное на зомби орудие.

- Это, - Воронцов любовно хлопает по пушечному лафету, - подарки от России-матушки.

- Больше похоже на американский Гатлинг.

- Так и есть - модификация Барановского. Лафет облегчен, ствол укорочен и скрыт кожухом. А главное совершенная подача патронов, возможность клина снижена до минимума, - генерал освобождает место и указывает рукой. - Попробуй сам.

С сигарой в зубах Холодов натягивает перчатки. Пальцы ложатся на ручку, но картечница молчит.

"Они мертвы, но были людьми"

- Не утруждай себя моралью, капитан, - хохочет позади Ганнибал. - Этих набрали из висельников, они и при жизни были мясом. Воры, насильники и убийцы. Стреляй уже.

То-то среди мертвяков половина чернокожих.

Антон проворачивает ручку, гремит первый выстрел. Под собственным весом патрон проваливается в казенник. Не сдерживаясь, повстанец раскручивает шарманку на полную. Вертящиеся стволы по очереди извергают потоки пламени и дыма. Вопреки многолетней привычке, длинная очередь бьет по голове. Даже сера выстреливает.

Замолчавший Гатлинг-Барановский погружается в пороховое марево. Сняв шляпу, кашляющий Холодов отмахивается. Из рассеявшегося тумана проступает поверженная толпа.

- И это все? Я ожидал большего, - Антон теребит ушную раковину, внутри тонкий писк.

- Холод...

- Если вы рассчитываете на моральный эффект - все зря. Пуны даже не поймут, что сражаются с ожившими трупами. Пушки Ганнона Великого превратят нас в решето. Мы и на мушкетный выстрел не подберемся.

- Холод, - с нажимом повторяет Воронцов и указывает вперед, - смотри.

Матерь Божья! Скошенные, будто колосья косой, зомби поднимаются. Противно мыча, барахтаясь и путаясь в конечностях. Но они встают! Некоторые продолжают лежать неподвижно, но это капля в море. Полный залп картечницы с минимальным результатом.

- Я глазам не верю, - подошедший ближе повстанец ходит от одного к другому, - половина из них должна лежать, корчась от боли. У этого ноги перебиты и кости торчат, а он стоит. Этот вообще не жилец - шея разодрана.

Зомби далеко не неуязвимы. Один лежит не шевелясь, распахнув уродливо оттопыренную пасть. Удачный выстрел пришел ровно в лоб, выдрав пол затылка. Другой поймал очередь торсом, грудная клетка от тяжелых пуль разорвана в клочья.

- У тебя будет целый батальон, - берет быка за рога Воронцов, - и не эта тухлятина, а настоящие кадавры. Быстрые, легкие, живучие. Они воплощение самой войны, Антон, лучшее оружие созданное человечеством. Только представь лица пунийцев, увидевших эту мощь.

"Да. Я вот только представляю свое, когда придется в третий раз идти к Ганнону Великому"

Пышущий уверенностью генерал кладет руки на плечи Холодову.

- На этот раз мы справимся. Мы прорвемся к Блумфонтейну.

Над Врейстатским полком простирается ночное небо. Россыпь звезд выброшенным бисером сверкает над головой. Горит Ахернар и закручивается змеей созвездие Эридана.

В поздний час Антон раскладывает рабочий стол прямо на улице. В нательном белье, плечи перехвачены подтяжками штанов. Недокуренная сигара покоится в пепельнице. Пляшет пламя в лампе, расточая въедливый запах керосина и привлекая бьющих крыльями о стекло мотыльков. Водрузив очки, капитан при слабом свете воюет с бумагами.

"Пять лет на войне и впервые заполняю ведомости о гнилом мясе"

Жрут твари, как жерновами перемалывают. Салатом мертвяков не соблазнить, но и переборчивостью не страдают. Падаль с птицеферм, перележавшее на складах мясо - страна сваливает любой мусор.

Прошедшие дни тянулись один за другим, сплетаясь в водоворот рутины. Удары штыками в мешки, стрельбы. Бесконечные маршировки, построения. Сержанты и офицеры батальона постепенно привыкают к странным солдатам. Благо рядом верные друзья, вроде Здоровяка со Сморчком, у Холодова и так голова пухнет.

Отложив журнал, капитан вновь возвращается к картам.

"Куда не выйди - всюду смерть", - он водит руками по чертежу ландшафта.

Знаменитый форт Ганнона Великого. Тьфу! Нет там никакого форта. При этом слове представляются кирпичные стены, многоугольные бастионы с выдвинутыми вперед равелинами. Ганнон Великий и рядом не стоит с мощными европейскими укреплениями. Просто земляная насыпь посреди пустыни.

"Для пунов мы как надоедливая блоха, - с горечью понимает Антон. - Они нашу возню и за войну то не считают. Против всей мощи Карт-Хадешта мы бы и недели не пережили. Нам несказанно везло"

Оторвавшись от планов со стрелочками ударов, бур смотрит на лагерь. Группа рабочих как раз копошится около гондолы. Прикрепляют балласт к корзине, распрямляют тент шара. Воронцов готовится по всем канонам, даже аэростат для корректировки привезли.

Мимо грохочет конный экипаж, перевозимое орудие чуть подскакивает на кочке. "Наполеон", наследие отгремевших европейских войн. Батареи всю ночь свозят скрытно к позициям. Современных пушек в них единицы.

На свет выходит Егор, неся позвякивающий посудой поднос. Пахнет чем-то приятным.

- Я подумал вы захотите чаю, сэр. Зеленый, с травами - это поможет успокоиться и уснуть.

Холодов не реагирует. Вооружившись циркулем и линейкой, возится над картой. Инженеры Карт-Хадешта потрудились на славу. Придется преодолеть ровное расстояние под прицелом орудий. Ни оврагов, ни балок, все деревья выкорчеваны. Негде спрятаться от огня, перестроится и перевести дух.

С обоих флангов нарыты редуты. С ними форт образует широкую, простреливаемую линию обороны. Хуже того река. Пунийцы запросто пригонят мелкую канонерку или чего лучше плавучею батарею.

Остаются кадавры.

"С одним батальоном грудью на пушки. Та еще перспектива"

- И еще есть булочки. С джемом и сахарной пудрой. Попробуйте.

Не дождавшись ответа, Егор разочарованно уходит. Но делает несколько шагов и разворачивается.

- Знаете, сэр, я читал о вашем участии в штурмах Ганнона Великого. Хочу сказать, большая честь оказаться рядом с вами завтрашним утром. Ведь вы первым взошли на стену и даже подняли флаг Оранжевой Республики. Уверен завтра все получится, ведь нас ведет Первый Выстрел.

Повстанец закрывает глаза. Хочется закрыть уши, но это не прогонит призраков. Грохот пушек, залпы мушкетов, свист пуль, рвущиеся бомбы. И крики, крики, крики ...

- Простите, сэр, - поникшим голосом говорит Егор, - доброй ночи.

- Газеты не соврали лишь в одном, мы действительно штурмовали форт дважды, - летит вдогонку удаляющемуся адъютанту. Холодов снимает пенсне и бросает на стол. Растирает уставшие глаза. - Я никогда не взбирался на стену Ганнона и тем более не вывешивал флаги. Я рассмотреть его толком не мог.

Он задирает штанину. Свет керосина выхватывает застарелый рубец.

- Осколок артиллерийской гранаты, сквозное. Думал мне отпилят ногу, благо пистолет не догадались отобрать. А вот это, - Антон раскрывает ворот, на смуглой коже белеет россыпь пятен, - от шрапнели. Правда в том, что мы даже не дошли до Ганнона Великого.

Бур с серьезным видом смотрит на застывшего Егора.

- С кадаврами или без, нас ждет бойня и многие погибнут. Преподобный Гордон стар и ему нужна помощь. Ты можешь вернуться, тебя никто не осудит.

- При всем уважении, сэр, - адъютант стоит навытяжку, - завтра я иду в бой вместе с первым ударным батальоном. Нравится вам это или нет.

Придерживая блюдце, Холодов отпивает чуть остывший чай. Сидя на стуле, долго смотрит на звезды. В небе мелькает росчерк падающей.

Когда-то люди верили, появление арбалета остановит войны. Нет, тут и кадавры не помогут.

"Пока существуют такие юнцы, войны вообще никогда не закончатся"

Глава 4 Дикси

Холодов шипит, больше от неожиданности, чем боли. Тлеющий кончик сигары перегорает, коснувшись огненным поцелуем пальцев. Он роняет листья табака, встряхивая раздосадовано руку и вытирая пепел о края мундира. Про курево и забыл, уставившись задумчиво вперед.

Ветер холодит кожу. Блаженные африканские мгновения, ночь перестает терзать кинжалами холода, а солнце только выходит из покрывала горизонта. Еще немного и долина Кару схватит удушливым объятием зноя. Антон пинает каблуком землю, поддев камень и разбросав вокруг пыль. Песок и камни, сквозь который умудряются пробиться ростки чахлой травы. Округа похожа на разваливающийся пергамент. Редко где поднимают головы акации, стелятся понизу переплетающиеся стебли колючек.

Предрассветный час полон тишины. Робкие перешептывания, скрип кожи или бряцнувший карабин оружия лишь подчеркивает мгновение. Мгновение перед адом. Совсем рядом, стоит взобраться из лощины на бархан, откроется вид на форт. Ганнон Великий. Неприступный участок суши, удачно блокирующий дорогу на Блумфонтейн. С той стороны так же тихо, но бур не обманывает себя. Кожей чувствует, цепкие взгляды прикованы к рассеивающемуся туману. Представляет офицеров, негромкими командами загоняющих сонных бойцов на вал. Порох в мушкетах, орудия нацелены на врага. Пунийцы ждут буров и готовы. Скоро, еще чуть-чуть.

«Мы слишком торопимся», - стремительность событий приносит зудящий шепот неуверенности.

С другой стороны как еще быть? Каждый день, каждая лишняя неделя и жуткая тайна грозит вырваться явью. А ее Антон боится больше пушек Ганнона, больше всех армий Карт-Хадешта. Те, кого весь мир с высокомерием зовет бурами, посягнули на престол Всевышнего. Богомерзкие создания под Оранжевым флагом.

Фитиль у пороховой бочки и рванет хлеще, чем в Крымскую. Как отреагируют в Европе? До сих пор даже немногие друзья Юга, Петербург и Вашингтон ничего не знают.

«Или мы победим, или нас сожрет собственный народ»

Холодов оглядывается на вверенный батальон. Надежда и ужас в одной бутылке. Джин там или злобный ифрит?

Кадавры сидят на земле, наполовину скрытые кустарником. Застывшая в глине армия императора. Немигающие буркала пялятся прямо, хоть бы кто зашевелился или пошумел. В пот бросает. Потребуется, они будут умирать и убивать в таком же безразличии и молчании. Ни тебе разинутых ртов со слюной на усах, с выкриками «За Родину!», ни жара в глазах при виде развернутых знамен. И от этого действительно страшно.

Немногочисленные люди обособленными кучками держатся в стороне. Кто-то сидит на барабане, задумчиво посасывая трубку и разрывая газету на самокрутку. О чем-то спорят офицеры.

Повстанец перехватывает взгляд Егора. Новоиспеченный адъютант отводит глаза, поглаживая гриву гнедой кобылы. Отличная, пусть и невысокая лошадка бурской породы, почти пони, но двужильная и невероятно неприхотливая. Однако сейчас животное всхрапывает, то и дело взбрыкивая. Нервно подрагивают мышцы на боках. Да уж, не нравиться лошадке общество кадавров.

Проходящий мимо Сморчок хлопает кислого дьячка по спине. Тот испуганно вздрагивает.

- Взбодрись, на подвиги идем, - смеется Олег, протягивая парню флягу. – На вон, глотни.

Адъютант неуверенно принимает тару и принюхивается. Бедолагу передергивает, будто от уксуса.

- Н-не, я не пью, - лепечет он, возвращая.

- Ну и дурак, - гогочет Сморчок.

Сержант недолго думая прикладывается к горлышку, только кадык и ходит насосом. Подмигнув улыбнувшемуся в ответ Антону, призывно приподнимает флягу. Холодова дважды упрашивать не нужно. Жаль не ром, все тот же сладковатый вкус марула.

- Где Здоровяка потерял? – рыгнув в кулак, капитан возвращает напиток.

Вместо ответа Сморчок кивает за спину.

Бодрой трусцой Денис проталкивает тушку сквозь строй. Несколько раз спотыкается о кадавров, но те и ухом не дернули. Что валун пнуть, больше реакции дождешься. Сколь обманчивая покладистость.

- Капитан, - пробежка заставляет Здоровяка хватать воздух ртом, он переходит на шаг, то и дело останавливаясь передохнуть. Подмышкой зажат сверток с выглядывающим древком, - смотри, что я нашел.

Пока Холодов разворачивает, толстяк так и лучится улыбкой.

- О мой Бог! – не сдерживает восклицания Антон, распрямляя содержимое, что-бы видели все. – Где ты добыл такое сокровище?

Люди батальона тот-час бросают дела и разговоры, подтягиваясь ближе. Кто-то в удивлении смеется, хлопая Здоровяка по плечу. Иные улюлюкают, подбросив кепь. Олег подбегает, помогая растянуть ткань на всю ширину. Синий Андреевский крест на красном поле – символ Юга, забытый флаг первого года восстания.

- Значит, мы идем в бой под своим флагом, мальчики, - Холодов перекрикивает аплодисменты теснящихся людей. Он передает древко красному от гордости Здоровяку. У того даже глаза увлажняются. – Держи крепче, приятель. Пусть весь мир видит, что мы из старого ополчения!

Последнюю фразу затмевает взрыв радостных криков.

- Внимание! – окрик одного из лейтенантов повергает в тишину. – Генерал!

К батальону стремительной рысью приближается кавалькада. Сквозь столбы песка из-под копыт уже различим медвежий облик Воронцова.

Мятежник поворачивается влево и вправо, взглядом призывая подчиненных к порядку. Набирает воздух, гаркая во всю мощь:

- Батальон! – делает паузу, сабля покидает ножны. – Становись!

Барабан выдает короткую дробь, и лощина наполняется шумом босых ступней и лязгом железа. Каменные изваяния кадавров по мановению сигнала просыпаются. Под окрики офицеров и сержантов взвода и роты выстраиваются в шеренги. Солнце играет на кончиках штыков. В едином порыве взлетают мушкеты, перекладываемые «на плечо».

Перед шевелящимся муравейником стоит Холодов. Руки за спиной, голова вжата в плечи. Суровый взгляд, закрытый нависшими бровями, следит за происходящим.

Быстро и неестественно. Самые вымуштрованные подразделения Европы не способны перестраиваться настолько слажено. Ни лейб-гвардия Российского императора, ни схоларии Константинопольского василевса. Даже Священный отряд (а бывшему плантатору довелось бывать на парадах в Карт-Хадеште) далеко не так хорош.

Лучший и сильнейший батальон мира. Его батальон, Антона Холодова. Только бур не чувствует ни гордости, ни радости.

«Они пугают меня, до чертиков»

Развернувшись по-уставному, капитан щелкает каблуками. Сабля, коротко вжикнув, застывает в салюте. Поравнявшись с мятежником, генерал отвечает на приветствие. Сквозь суровое, по-боевому настрою лицо Воронцова проступает улыбка. Он обводит глазами застывшие ряды, все больше сияя.

- Надрался с утра, Холод? – спешившийся главнокомандующий принюхивается.

- Ты же не рассчитывал, что я пойду туда трезвым? – Антон безуспешно пытается скрыть очередную отрыжку.

Покачав головой и что-то бурча в бороду, Георгий делает знак рукой. Из свиты выходит человек в штатском, волочащий на плече треногу. Нервными движениями, явно труся в обстановке, он раскладывает штатив. Корреспондент скрывается за покрывалом, держа высоко аппарат фотовспышки.

- Простите, генерал, сэр, - через пол минуты штатский выныривает, запинаясь от волнения, - не сочтите за грубость, но мне кажется будет не хорошо, если в газеты попадет… попадет…

Журналист так и не находит слов, постоянно указывая на Андреевский крест. Здоровяк как раз проталкивается вперед, встав рядом с Холодовым. Прямо в центр кадра. Воронцов в пол-оборота обращается к Холодову. Знаменитый генеральский взгляд, все должны бежать, спотыкаться и выполнять.

- Первый ударный батальон идет в бой под своим флагом, - Антон позволяет себе минутку наслаждения и славы. Усы распушиваются от нагловатой улыбки. Он даже не смотрит на генерала, - или не идет вообще никуда.

Сквозь сжатые до скрипа зубы Воронцова воздух выходит со свистом паровоза.

- Некогда, - отмахивается он, хотя лицо идет пятнами, - фотографируй как есть. Пора начинать.

Генерал и капитан становятся рядом. Последняя мирная вспышка, последние минуты тишины. И почему времени не остановиться?

«Я не хочу туда идти», - приходит на секунду слабость.

- Оставь геройство для статей, - негромко говорит Георгий, принимая соответствующую моменту позу. – Ты нужен мне живой, Холод. Вздумаешь умереть, найду, превращу в кадавра и лично расстреляю.

- О, не стоит, Георг. Ты и из моей смерти состряпаешь отличную пропаганду.

Воронцов пытается подавить смешок, так что выходит сдавленное бульканье. Наконец сгорающий магний издает громкий хлопок, вырывается сноп искр и пламени, дым доходит неприятным запахом.

«Ну, вот и все, с формальностями покончено. Дальше только война»

Генералу подводят коня, но он останавливается, не донеся ногу до стремени.

- Удачи, Холод, - улыбнувшись, командующий протягивает руку.

- И тебе, Георг, - бур стискивает ладонь старого друга и соседа.

Генерал уходит, и его место занимает преподобный Гордон. Священник, с крестом в руке, стоит перед кадаврами. Молча открывая рот, как рыба, достает из складок пиджака платок.

- Обычно я что-то говорю перед боем, - он протирает испарину, хотя еще не жарко.

- Полагаю, вы сказали этим людям достаточно при отпевании, преподобный.

Вид застывших кадавров выбивает священника из колеи. Он хлопает выпученными глазами, глядя на серые, сморщенные морды мертвецов.

- О Боже, - Гордон снова проводит платком по лицу, - что же мы все наделали. Простите, капитан, мне лучше уйти.

В нависшем безмолвии Холодов остается один на один с батальоном. Закрывает глаза, прислушиваясь к себе. Секунда, другая. Сквозь закрытые веки пробивается лучик солнца. Кожа мигом нагревается от золотого прикосновения.

- Скоро будет жарко, - ворчит Сморчок, поднимая козырек и щурясь на светило.

Ухает первый выстрел. Бур открывает глаза, напряженно отсчитывая время. Попадание доходит отдаленным хлопком.

- Это что, по нам стреляют? – Егор удерживает за узды упирающуюся лошадь.

Адъютант выглядит более чем встревоженным. Взгляд бегает, на лице вот-вот проступит вся гамма эмоций. Совсем как Николай в злополучный день.

«Ну почему все так похоже»

А грохот тем временем нарастает. Один, второй, третий. Выстрелы сливаются в шторм огня. В канонаде уже не разобрать, где выход, где прилет.

- Нет, это пока наши батареи, - Антон покровительственно кладет руку на плечо Егора. Тот мелко дребезжит, дергаясь от каждого орудийного выхлопа. – Не смотри туда, смотри на меня. Слушай и запоминай. Для драки хватит кадавров, ты должен доставлять приказы. Просто держись сзади и не высовывайся. Все понял?

Адъютант что-то мычит и часто-часто кивает.

- Вот и славно, - Холодов хлопает его по спине, отправляя в арьергард.

Взрыв приходит неожиданно. Столб поднявшейся на дыбы земли взметается вулканом. Душа сжимается в груди, но капитан заставляет себя не шелохнуться. Шальной снаряд рикошетит и с вжиканьем проносится над подразделением. Куски твердой породы падают на поля шляпы и плечи.

- Сэр, - звучит робко из строя, - вам лучше так же отойти назад, сэр.

Холодов оттряхивает шляпу. Надевает, аккуратно поправляя.

- Батальон! – поднимает саблю. – Вперед, марш!

Позади рокочут барабаны, сотни пар ног в такт музыке топотят. Марш, марш, марш-марш-марш. Странное чувство, будоражащее. За спиной целое войско, их слышно, но не видно. Только ты и враг. Вот и подъем на бархан, еще чуть-чуть. Сердце стучит быстрее барабанного боя, шум крови в ушах заглушает канонаду. А орудия уже не грохочут, а орут, фальшиво распевая песнь войне.

«Лили, Миша, Коля. Смотрите ли вы на меня?»

Ганнон Великий открывается в великолепии, будто сошедший с батального полотна. Вал едва виднеется за клубами дыма. Пороховые выхлопы сплетаются с ответными залпами, образуя сплошное марево. Посреди развернутой эпопеи вынырнувший батальон предстает крошечной точкой.

Со стороны укреплений ноет зурна. По перекидному мосту, сквозь туман выныривают всадники. Сперва уланы в плосковерхих шляпах, трепещут мелкие флажки на пиках. За легкой кавалерией краса и гордость Карт-Хадешта – пунические кирасиры. Сияют начищенные нагрудники, колышутся конские хвосты на касках.

Антон замедляет шаг, готовый отдать приказ. Но нет, кавалерия сменяет направление, колонной по двое разворачиваясь на левый фланг. Ребятам Стюарта тоже работы хватит. Батальон Холодова пока всерьез не восприняли, приняв за авангард. Даже не обстреляли, увязнув в артиллерийской дуэли.

«Наверняка думают за мной пару бригад как минимум», - капитан размахивает саблей, увлекая своих дальше.

Над фортом взлетает пламя, образуя красивый цветок. Не иначе прилетело в артиллерийский ящик. Редкое везение. Устаревшие двенадцатифунтовки бьют на пределе возможности. Нарезных Парротов катастрофически мало.

Удачное попадание отзывается нестройным «ура!». Кадавры предпочитают промолчать.

Ганнон отвечает громобоем. Оживают крепостные орудия, отправляя на высоты пятьдесят килограммовые снаряды. В разные стороны разбрасывает габионы, летит вперемешку плетения корзины и набитый песок. Вверх взлетают разбитые колеса, несколько раз переворачивается в воздухе ствол.

Удар приходит, как всегда, неожиданно. С коротким рыком разрывается воздух и … Жажах! Перед глазами вспышка, куски взрыхленной породы. Голова пустеет, на какое-то время пронзительный писк в ушах изгоняет другие звуки. Антон не соображает, с какой стороны точно рвануло. Оборачивается, несколько шагов пятясь. Здоровяк весь в поту, но выдерживает темп, волоча тушку, а вместе с ней и флаг. Сморчок опасливо озирается, пригибаясь с мушкетом на плече. Пронесло, вроде все целы.

- Бомба, мать их, - Олег плюется пуще обычного, прерывая харканье разрывающим грудь кашлем. Отчаянно пахнет порохом, запах гари и железа заполняет рот и нос. – Сейчас пристреляются. Не светился бы ты, уйди от греха в строй.

- Дай лучше еще глотнуть.

- Глотнуть чего? Закончилось все, - заматерившись от неожиданности, Сморчок сгибается в три погибели. Очередной снаряд рвется чуть в стороне от батальона. Несколько фланговых кадавров качаются, как от пинка ногой, сбиваясь с шага. – Ты сам все выпил, пока сюда добирались.

- Правда? Тогда извини, с хорошей настойкой и время летит быстрее.

Продолжая дефилировать впереди батальона, Холодов запускает руку за пазуху. С довольным «Х-ха!» достает фляжку.

«Всегда нужно иметь стратегический запас, - не обращая внимания на бомбу, с длинным свистом пролетевшую над строем, Антон возится с крышкой. Запрокидывает голову в долгом глотке, блаженно причмокнув. – Главное, что бы до конца хватило»

Пряча фляжку во внутренний карман, бур расплывающимся взором смотрит вперед. Ганнон Великий совсем близко.

«Да пошло оно все»

- Эй, музыканты! – во хмелю кричит капитан. – Будете нудеть на похоронах, а мы пока еще живы. Верно, парни?

Разбросанные среди кадавров люди смеются, поддакивая. Нестройно, но от души, улыбаясь скалящей зубы старухе-смерти, оседлавшей орудийную гранату. Пусть летит, грозя серпом, пусть грохочут пушки, мы встретим их смехом. Ведь нас ведет Первый Выстрел.

- Играйте, ребята! Дикси!

Раскатистые удары барабана сменяет задорная дробь марша. Сквозь разрывы бомб врывается песня флейт. Походом безумцев, невпопад подпевая, но с жаром надрывая глотку при каждом «Ура», батальон ползет к форту.

«Что затеял этот Холод?» - веселый мотив Дикси долетает и сюда.

Штаб Воронцов разбил на возвышенности. Стоя на холме, генерал в очередной раз подносит бинокль. С губ едва слышно срывается «Проклятие», не впервые за это утро. С прекрасно расположенного обзора поле боя предстает сплошной стеной дыма. Со всех концов, туда и обратно спешат всадники. Набросанные дрожащей рукой на клочках бумаг послания едва различимы. Чернила расплываются от копоти и капель крови. Путанные донесения заместителей не успевают за событиями. Ад и неразбериха.

- Нужно выдвигать Кейптаунскую бригаду на левый край, - покинув наблюдательный пост, широкими шагами Воронцов возвращается к столу с картами. В царящем хаосе только невозмутимый облик командира держит шаткое положение. – Их поддержит Врейстатский полк Родинова. Необходимо как можно скорее очистить редуты.

Свитские офицеры тот час подвигаются ближе, сгрудившись над картой. С гомоном базарных старушек принимаются обсуждать и вносить коррективы.

- Сэр, - обращает внимания один из офицеров. С биноклем в руках он указывает вдаль от артиллерийской дуэли и развернутых колон пехоты.

Георгий подносит оптику к глазам и сдавленно хрипит, сдержав в последний момент восклицание. Над рекой, пусть еще далеко, но уже различимо виден дым. Канонерки, наверняка пунийцы подогнали канонерки. Сбываются худшие опасения.

- К генералу Воронцову, срочно!

На холм пегасом влетает конь. Едва всадник спрыгивает на землю, изнурено храпящий зверь принимается биться, не желая больше слушать сошедших с ума людишек. К нему подбегают трое солдат, натягивая поводья и уводя прочь. Представший гонец без кепки, голова перебинтована проступающими кровью тряпками. Засаленный китель черен от пропален и грязи, лицо с неаккуратно растущими усами покрыто гарью.

- Генерал, сэр, - он хрипит и постоянно кашляет в кулак, - донесение с аэростата.

Воронцов с поспешностью разворачивает поданную записку. Перечитывает несколько раз и даже переворачивает, не веря глазам. Наконец смысл доходит, и он не сдерживается в сквернословии.

- Мониторы, - тихо, еще не осознавая происходящего, вслух говорит Георгий. И вот, обернувшись на штаб, громко объявляет. – Сюда идут мониторы!

Офицеры жужжат встревоженным ульем. Каждый гомонит, толкаясь и тыча в карту.

- Тише! – львом рявкает Воронцов, не глядя бросая бинокль адъютанту. – Их нужно остановить или хотя бы задержать на подходе. Соберем все имеющиеся нарезные орудия и сформируем новую батарею, - берет карандаш, внося в план набросок. – Окопаемся на склонах вот этой высотки.

- Но сэр, - подают голос из свиты, - при одной только пушке Уитворта …

- И как наступать капитану Холодову? – вмешивается другой. – Если перенести огонь Парротов, батальон может не дойти.

Воронцов смотрит на реку и дым паровых котлов броненосцев. На окутанное порохом поле боя, где скрыт, но реет среди вспышек и грохота флаг Юга. Где с надрывом флейта поет Дикси. В чувство генерала приводит треск, и он рассеяно выпускает из рук переломанный карандаш.

- Холодов дойдет, - командующий не отводит глаз от дымовой завесы, где на миг мелькает нечто сине-красное. – Обязан дойти.

В пьяном царстве худшее – трезветь. Чувствуешь себя непутевым корольком, воздетым на вилы чернью. Но еще хуже терять хмельную корону от прямого попадания бомбы. Снаряд с шипящим и разбрасывающим искры воем врезается в строй. Выгрызает весом проход, проламывая ключицы, отрывая конечности и головы. Взрывная волна разметала центр, осколки заставляют кадавров покачнуться.

Давление на форт ослабло. В то же время пунийцы, словно не опасаясь более бурских батарей, переключаются на Холодова. Дерзкий и малочисленный батальон ныряет в ураган.

- Ускоренный марш! Все вперед! – командует Антон.

Подгоняемые песнью горна, сгрудившиеся кадавры переходят на трусцу, а с нее на бег. Капитан чуть отстает, не в силах держать скорость. Сердце покалывает, отчаянно не хватает воздуха. Едва не путается в ногах, пригибаясь от очередного разрыва. Бомбы и гранаты падают в опасной близости. Даже живучести кадавров не всегда хватает. Северяне же работают не спеша, методически прочищая стволы банниками, загоняя новые и новые снаряды. С высоты вала отчаянный бросок южан должен казаться забавным. Сдается, самоубийцы не преодолеют более и нескольких десятков метров.

И все же Ганнон скоро заподозрит неладное. Вместо широкой реки сотен трупов, батальон оставляет ручеек из считанных десятков. Да и те норовят подняться и догнать наступающих.

"Вот он!" - в волнении Холодов вскидывает голову.

Ганнон Великий кораблем выплывает перед бурами из тумана пороха и пожаров. Гордо реют закопченные, пробитые во многих местах флаги и хоругви. Хоть и выполненные из земли, укрепления игрушечными не назовешь. За глубоким рвом острые углы бастионов, выдвижные равелины. При обычных условиях атакующие попали бы под косоприцельный огонь с нескольких сторон и неминуемо нашли смерть. Никому в Оранжевой Республике не удавалось подобраться так близко.

- Стрелки вперед!

Снайперские команды, согнувшись почти до корточек, покидают строй. Обгоняя лошадиный галоп, бросаются в рассыпную. Первый из них припадает на колено, беря на прицел суетящихся у орудия канониров. Короткий Шарпс грохочет в руках кадавра. Падает сраженный пуниец, оброненный банник не успевает долететь до земли, а кадавр уже вгоняет патрон в казенник.

Хлопки выстрелов окружают наступающие линии. Снайперы, действуя по одиночке или мелкими группами, жалят форт. Скорострельные карабины не дают как следует навести пушки и вообще высунуться из укрытия.

- Выровнять строй! - капитану тяжело говорить. Бег отнял силы, дыхание выходит с хрипом, мятежник то и дело касается бока. - Офицеры, постройте их в шеренги.

Почти вплотную перед Ганноном батальон переходит на шаг. Под барабанный бой и людские выкрики кадавры восстанавливают построение. С последними метрами батальон вновь сливается в монолитную коробку.

Туда и приходится первый залп картечи. Убийственная близость проделывает в строю коридор из мяса, крови и кишок. С душераздирающим "Бдзынь!" пули роем шершней поражают плотные массы.

- Встали! Подтянулись! - презирая смерть, не реагируя на свист картечи, Антон появляется впереди.

Какой ужас должен обуять пунийцев! Там, где праздновалась победа, а война была игрой, раздаются крики страха. Трупы глупых южан ворочаются. Один за другим они встают, закрывая бреши прострелянными телами. Перед Ганноном Великим оказывается не жертва избиения, нет. Львиный прайд, облизывающий клыки и рыкающий в предвкушении охоты.

- Залп! - повстанец взмахивает саблей.

Сотни направленных стволов органом обрушивают огонь на валы. Пули выбивают фонтаны о землю, впиваются в заграждения габионов или разят пунийцев.

Внутри форта бьют литавры и ревет зурна. Редкими цепочками на укреплениях появляются солдаты. Не иначе пехота покидает бомбоубежище, в спешке занимая рубежи. Антон успевает рассмотреть неуклюжие киверы начала века. Старомодные камзолы голубого покроя с белыми лацканами, сейчас припорошенные красным от Карукского песка.

- Послать инженерную команду!

Изначально простых зомби собирались ликвидировать. Идея использовать "бракованных" как раз Холодову и принадлежит. Тут и приходит их час. Вооруженных лишь пучками фашина, лестницами и веревками с крюками, зомби гонят ко рву.

Пуниец высовывается из укрытия, вскидывая мушкет. С выхлопом вырывается струя дыма из казенника и дула. Бегущий зомби спотыкается, несколько скачков опасливо раскачиваясь, как лодка при шторме. Но даже словив грудью пулю восстанавливает равновесие и ноши не выпускает. Вторая, пришедшая в плечо, заставляет только дернуться. Он почти добегает до рва, как земля встает столбом. Зарытая мина со вспышкой и вышибающим дух разрывом окутывает мертвяка туманом. Но вот проходит несколько секунд и тварь выползает из завала земли. Без ноги, с изуродованным лицом, где остатки щеки волочатся следом. Он забрасывает фашин в ров и издыхает лишь получив три выстрела в спину.

Бой кипит по всей ширине фронта. Залпы и отдельные выстрелы сливаются в вой. Страшно кричат пунийцы, оглашая битву картавыми возгласами. Зомби телами прокладывают ходы в минном поле, во многих местах забрасывая ров.

Холодов, вооруженный клинком и пистолетом, вынужден в бессилии наблюдать. С яростью запертого в клетке хищника мечется по полю боя. Корректирует огонь кадавров, пинками отправляет новые партии зомби вместо расстрелянных.

- Горнист! Сигнал к атаке!

Кто-то пытается схватить Антона сзади, но он сбрасывает руку. К этому моменту ров перестает существовать как таковой, повсюду зомби приставляют лестницы или забрасывают крюки. Капитан в числе первых устремляется вперед. Пот льется ручьем, соль и порох щиплют глаза. Тело, особенно ноги зудят от усталости. Дыша с надрывом, капитан все же хватается за канат, в последнем рывке устремляясь вперед.

- Холод! - доходит с земли слабый, задыхающийся голос Здоровяка. - Флаг! Возьми флаг!

Несчастный толстяк барахтается у подножия. Он несколько раз пытается вскарабкаться на вал, но каждый раз соскальзывает. В отчаянии Здоровяк тянется к командиру, держа древко с Андреевским стягом.

С последними силами Холодов переносит вес тела, дотягиваясь до флага. Тут же съеживается, едва не сверзнувшись с каната от прожужжавшей над головой пули. Вскинув голову, видит сраженного выстрелом пунийца. Антон успевает рассмотреть типичное финикийское лицо с крючковатым носом, смуглой кожей и курчавой бородой. Пуниец оскаливает зубы в агонии боли, исчезая за бруствером.

- Здоровяк, твою же мать! - сморчок дрожащими от волнения руками стучит шомполом о край дула. - Брось эту тряпку.

- Флаг же! Флаг! - чуть не плачет Денис, барахтаясь внизу.

Мышцы натянуты, будто канаты корабля, готовые лопнуть под шквальным ветром. Но Антон со скрипящими от натуги зубами все же перехватывает древко у товарища. Секунду другую просто раскачивается, переводя дух и сглатывая горькую слюну. Перед глазами двоится, недалекий бруствер плывет кругами.

"Соберись, - он следит за дыханием, вдох и выдох, - еще немного"

Вскарабкавшийся на вершину капитан с головой ныряет в свалку. Повсеместно кадавры с рыком проникают на вал, по фронтальной полосе форта кипит рукопашная. Штыки впиваются в живую или мертвую плоть, приклады дробят черепа. Среди людских вскриков вой мертвяков видится особенно замогильным.

С силой размахнувшись, Антон вбивает флаг в землю. Опершись о древко осматривается, вытирая пот и гарь со лба. Пунийскую пехоту грех в чем-то обвинять. Финикийцы дерутся отчаянно, сбрасывают карабкающихся кадавров, крошат штык-ятагагами. Но даже в численном превосходстве защитники в считанные секунды сдают позиции. Куда ни смотрит бур, всюду попираются ногами сбитые и перепачканные кровью кивера.

Одиноко стоящего капитана замечают. Холодов, почувствовав взгляд, оборачивается и встает лицом к лицу с офицером Карт Хадешта. Некогда изящная и оперенная двуколка изгажена грязью. Широкие отвороты синего камзола расшиты золотым орнаментом. Щека оцарапана, сбитый эполет болтается на остатках ниток.

- В вас нет чести! - хрипло выговаривает немолодой пуниец, глядя в глаза спокойно стоящему Антону. - Мерзавцы! Защищайтесь же!

Офицер поднимает шпагу для боя. Красивое оружие с латунной рукоятью, темляком и гравированным клинком. Бур опускает саблю и в упор разряжает Вулканик. На секунду в глазах увидевшего дыру в груди пунийца промелькает удивление.

- Извини, - Холодов дергает щекой и вытирает рукавом нос, - не силен я в фехтовании, - он взмахивает саблей, призывая своих. - Разворачиваем орудия!

Все шло не так уж плохо. Массированная атака пунической кавалерии захлебнулось. Наблюдая за левым флангом, скрытым поднятым копытами красным туманом песка, Воронцову даже грустно. Век лихих конных лав уходит в небытие прямо на глазах. Максимилиан Стюарт и не думал принимать сабельного боя. Буры, спешившись и повалив на землю лошадей, за живой баррикадой встретили врага. Пики и палаши наткнулись на дула револьверов и карабинов. И сталь не выдержала накала пороха. Поражаемые выстрелами, пунийцы метались в лабиринте залегших буров. В пустынном мареве блестят усеявшую долину Кару кирасы.

- У нас же почти получилось, - Георгий с досадой кусает скрипнувший от перчатки кулак.

Увы, доблесть бурской кавалерии оборачивается горьким разгромом. Видя гибель собственных всадников, пунийцы подтягивают мониторы. Чадящие паровозы, мятые от ядерных попаданий, злым роком нависают над левым флангом. Картечь, выпущенная чуть не в упор, разрушает все усилия Стюарта. Теперь мятежники вынужденны бежать, оставляя бьющих землю копытами, издыхающих лошадей.

"Они сейчас зайдут Кейптаунской бригаде с боку. И прикрыть мне их больше нечем, - со спокойствием шахматиста просчитывает генерал. - Нужно уходить"

Воронцов в последний раз поднимает бинокль к глазам. Вспышка озаряет возвышающуюся над низким бортом корабля башню. Неведомый снаряд, слишком тяжелый для бурских пушечек, проламывает бронелисты. Из рваной дыры в каземате валит дым. Не веря зрелищу, Георгий переводит обзор на форт.

- Флаг, сэр! - офицеры штаба так же замечают сине-красное полотно среди пожаров. - Флаг Юга над Ганноном.

- Холод, что б тебя, - улыбается генерал. - Это шанс, джентльмены. Трубите атаку, пора заканчивать.

После боя тишина особенно раздражает. Антон касается уха, теребя раковину и не в силах унять писка. Вокруг снуют люди и кадавры, иногда задевая покачнувшегося капитана, но тот будто где-то далеко. Поднеся сигару к губам, он затягивается, глядя на распластанное тело.

- Не надо так смотреть на меня, - хрипит мятежник, выпуская дым.

Глаза пунийского офицера, мутные от смертной пелены, продолжают пялиться. Рот приоткрыт, сбита двуколка, обнажая копну седеющих волос. Золотой орнамент камзола в пятнах крови, у руки валяется бесполезная шпага. Сбросивший оцепенение Антон тянется, желая закрыть мертвецу глаза. Перед сознанием, едва различимые, проносятся лица жены и детей. Безразличие Холодова просыпается оскалом, глаз дергается.

- Ну и черт с тобой, - выплевывает слова Холодов, отбрасывая окурок.

Капитан прохаживается по стене, переступая через тела и красные пятна. Вяло отвечает редко где окликнувшим его подчиненным. Буры и кадавры облепливают форт с деловитостью муравьев. Последние, под человеческим управлением стаскивают в кучи убитых, перебирают оружие. Особое внимание уделяют обуви. Столько лет прошло, а ничего не меняется. Замахнувшиеся создать страну не способны даже армию обуть.

Мимо проходит Сморчок, согнувшийся под перекинутыми через плечо мушкетами. Поправляя сбившуюся на глаза кепку, тот сплевывает и качает головой.

- И долго ты будешь судьбу испытывать? - смиряя командира взглядом, говорит он, прищурив один глаз.

Не дождавшись ответа, Егор сбрасывает ношу в кучу трофеев и уходит. Холодов провожает товарища взглядом, тот как раз склоняется над Здоровяком. Толстяк все же крепко приложился лбом, в очередной раз сверзившись с каната. Живы оба и слава Богу.

Останавливается Антон у крепостного орудия. Проводит рукой по еще горячему стволу, поддев ногтем клеймо. Крупповская сталь, пушки-то не Карт-Хадешта. Денег у этих торгашей валом, а вот собственное оружие дрянь.

На земле, среди брошенных ящиков и банников, сидит Егор. С головы до ног в песке, шляпа где-то потеряна, а взгляд и того более. Весь в царапинах и мелких кровоподтеках, дьячок не поднимает взгляда на капитана.

- Выжил-таки, - отстранено бросает Холодов, собираясь уходить.

- Сэр, - в последний момент подает голос паренек. Он с пустыми глазами смотрит на руку, мелко дрожащую, - можно мне выпить?

Бур улыбается, впервые после боя.

- Можно, - он запускает руку за пазуху. - Сейчас это никому не повредит.

Антон собирается отвинтить крышку, но останавливается. Посеребренная жесть смята и пробита с одной стороны. Осколок так и выглядывает крохотным отростком. Капитан осматривает себя и только сейчас замечает липкие пятна алкоголя на мундире.

"Фляжку жалко", - отбрасывает бесполезную теперь вещь и плюхается рядом с Егором.

Капитан чуть пихает молодого солдата плечом, но тот продолжает молчать. Ладно, молчать это тоже неплохо, война всегда молчалива. Кричать будут в заголовках, в газетных зарисовках. Другие расскажут о них, какие у нас молодцы герои. А правда... Кому интересно вот это.

"Сидим тут вдвоем на кровавом песке и нюхаем чьи-то внутренности"

Запах и правда отвратный, а мухи того хуже. Жужжащие твари собираются толпами, облепив сваленные в кучи трупы. Живые, впрочем, тоже есть. Остатки сдавшегося гарнизона согнаны на плац. Пунийцы, ободранные и босые, с ужасом смотрят на окружающих кадавров. Выщербленная серая кожа, будто толпа больных проказой, низкий рык из глоток. Картина судного дня, вот только бояться нужно людей.

- Я никого не сжигал! - плачет под ударами прикладов, извивающийся на песке пуниец. - Я не жрец, я просто солдат!

- Заткнись, детоубийца! - финикийца пинает ногой немолодой бур, красный от ярости.

Он поднимает взгляд на равнодушно наблюдающего Холодова. Капитан едва приподнимает руку, давая отмашку. Миг и крики пленных глохнут в выстрелах, а сами они исчезают за клубами дыма. Сквозь рассеивающийся порох кто-то еще барахтается, тихо постанывая.

"Да, так будет лучше, - успокаивает себя Антон, освобождая зажим вдруг сдавившего горла воротника. Буры внизу ходят вокруг тел, добивая раненных штыками. - Нас они не жалели"

Простая математика. Каждого убитого переправят в тыл, в лабораторию Ганнибала. А это новые батальоны.

- Знаешь, - нарушает молчание Холодов, мельком взглянув на Егора, - во всей этой грязи есть и хорошее. Пройдя сквозь ад, ты не увидел бы этого.

- Чего этого? - зло смеется паренек, одновременно всхлипывая. - Трупы? У меня ботинок в кишках, я во век не отмоюсь от этого запаха.

Невесело улыбнувшись, Антон ободряюще хлопает юношу по колену.

- Вставай, я кое-что покажу тебе. Идем-идем, ты обязан это увидеть.

Адъютант встает, будто с пудом камней за спиной. Едва передвигает ноги, то и дело о что-то спотыкаясь. Вдвоем они подходят к краю крепостного вала, перед раскинувшейся долиной Кару. Глаза Егора округляются от восторга, будто не он минуту назад был обращен в статую.

- Что? - задыхается парень. - Что это?

Внизу, в долине, на оставленных редутах не пробиться от толп народа. Люди кричат и поднимают вверх оружие, будто птицы порхают брошенные шляпы. Пустыня окрашивается оранжевым от бесчисленных флагов.

- Это, мой мальчик, победа.

Глава 5 Ура Оранжевому флагу

В это солнечное утро мало кто в Блумфонтейне остается дома. Почтенные джентльмены распушивают надушенные бакенбарды, поправляют перед зеркалами цилиндры и сюртуки. Леди в широких кринолинах подметают улицы юбками, румяные лица едва видно за чепчиками и зонтами. Мальчишки снуют меж взрослых, самые проворные уже взобрались повыше, облюбовав деревья и фонарные столбы.

- Доброе утро, Артур, - стареющий сэр, о руку которого опирается сухонькая матрона, приподнимает котелок.

- Воистину доброе, Владимир, воистину хвала Господу, - Артур, шаркающий сквозь толпу, придерживает поясницу и чуть горбится. Он растягивает редкозубую улыбку и поднимает трость в приветствии. – Я и не чаял дожить до этого дня.

- Вы думаете, слухи правдивы? – подает голос пожилая дама. – Все эти разговоры об армии мертвых меня пугают, - она дергает плечами, будто от холода и поправляет съехавшую на локти шаль.

- Успокойся дорогая, - Владимир отечески накрывает руку супруги своей, но лоб его идет морщинами, а глаза сужаются. – Пунийцы всегда были слишком суеверны.

- И все же, - тоном профессора кряхтит Артур. Заведенная за спину рука подрагивает, нетвердой походкой он выстукивает тростью дробь о мостовую, - что-то заставило их бежать на север.

Разговоры в толпе приглушаются, сменяют тембр. Гул переходит в нетерпеливое перешептывание. Зеваки указывают вдаль, кто-то привстает на цыпочки, выглядывая из-за соседского плеча.

- Простите, разрешите пройти, - дородный мужчина прокладывает путь сквозь толпу. На плече штатив, под покрывалом не иначе скрыт фотоаппарат.

Рокот барабанов все отчетливее и приближается, можно разобрать мерную поступь марширующих в ногу. Короткие секунды ожидания и ротные колоны одна за другой выходят на главную улицу. Ни одна армия мира не проводила такого парада! Антон Холодов выпрямляет спину, пуская коня иноходью. Слева и справа вспышки магния, затаившая чувства толпа взрывается криками и рукоплесканиями. Блумфонтейн окрашивается в оранжевое, то и дело мелькают полосатые флаги Свободной Республики. Горожане по пояс высовываются из окон, машут освободителям и бросают цветы. Первый ударный входит в столицу окруженный танцующими в воздухе лепестками.

- Мама-мама! – девочка лет двенадцати прыгает, повиснув на руке матери. – Смотри, это же Первый Выстрел!

- Доброе утро, мисс, - улыбнувшийся в усы капитан касается пальцами кончика шляпы.

Нет ничего приятнее счастливого лица ребенка. Юная леди явно не ожидала оказаться в центре внимания и сперва цепенеет. И без того розовые щечки горят пунцовыми красками.

- Мы очень ждали вас! – набравшись смелости, выкрикивает она вдогонку.

- Торопились, как могли, мисс.

Что ж, сегодня снова нужно стать Первым Выстрелом. Вкусить славы, что всегда считал чужой. Холодова едва ли узнают в старом Врейстатской полку. Безупречный длиннополый мундир и шляпа. У пояса французская сабля с начищенной до золотого блеска латунью. Цокают копыта серого коня, да не бурская низенькая лошадка, а европейский красавец. Правда между дефилирующим животным и батальоном приходится выстроить роту музыкантов. До того андалузец жутко нервничал, общество кадавров даже боевого иберийского коня выводило из равновесия.

Оркестр как раз играет Дикси. В исполнении большого количества барабанщиков, флейтистов и трубачей мелодия звучит благообразнее перепуганных воплей у Ганнона Великого. Однако выходку Антона подхватили и раскрутили, впрочем, как и обычно. Похоже на многие месяцы Дикси плотно угнездится как в театральных ямах, так и в прокуренных кабаре.

В такт маршу шествуют кадавры. Восставшие мертвецы будто только и занимались строевой подготовкой. Сотни пар башмаков выстукивают собственную музыку о каменные плиты. Башмаки! А ведь даже регулярным обуви не всегда хватает. Для кадавров не жалеют серую форму, муха сесть не успела.

Правительство решило – пора. Дальше скрывать нет смысла и тайное оружие в открытую, строевым шагом и под знаменами показывают миру. Надо заметить фурор кадавры производят еще тот. Журналисты в первых рядах скоро устроят драку, места не хватает, вспышки фотоаппаратов горят полным батальонным залпом мушкетов.

Сами кадавры как гвардейцы у Зимнего дворца. Каждая пуговка начищена до сияния, пускают блики покрытые лаком ботинки, сверкают покачивающиеся под марш штыки. Краса и гордость нации… если не смотреть на сморщенные маской смерти рожи и немигающие, бесцветные буркала глаз.

«Хотя бы в нас не летят камни и проклятия, - повстанец, правя конем, стреляет взглядом по улице и окнам. – Впрочем, это не их детей вырвали из могил»

Блумфонтейн может в полной мере праздновать победу. Старую столицу Карт-Хадешт оставил без боя. После битвы у форта Ганнона паника разошлась сильнее степного пожара. Наступающие на север буры не встретили ни единого вооруженного пунийца.

Следы бегства до сих пор отпечатком лежат на городе. Повсеместно попадаются здания с заколоченными окнами и дверями. Двухэтажные, обнесенные колоннадой в древнегреческом стиле поместья стоят покинутые. Цветы и изгороди вытоптаны, во дворах ветер гоняет мусор. На стенах отметины яиц и гнилых овощей, местные расписывают витиеватые послания бежавшим хозяевам. Разбиты витрины ювелирных лавок, у Карт-Хадешского банка лежат останки выброшенной через окна мебели.

Взгляд Холодова останавливается на обугленном нечто, бывшем некогда человеком. Несчастный подвешен на дереве, одинокий, никто кроме Антона не смотрит в ту сторону. А вокруг бегают и смеются дети, дурашливо отдавая честь солдатам. Юные дамы обмахиваются веерами и строят глазки офицерам. И вроде бы все в порядке. «Смерть семитам» - гласит дощечка, наброшенная на шею линчеванного.

«Кем был этот малый? Жрецом, убивавшим блумфонтейнских детей? Или простым лавочником, быть может, банковским клерком? Боже, мы же змея, кусающая себя за хвост, когда уже разорвется этот круг ненависти?»

Капитан прерывает размышления, завидев двигающийся навстречу штаб Воронцова. Выпрямившись в седле, хотя куда больше, Холодов резко вскидывает руку к виску.

- Холод, - выехавший вперед главнокомандующий салютует в ответ. Обычно по-солдатски скромный, сегодня он сияет регалиями. Небесного цвета мундир усеян орденами и медалями, в эфесе сабли крупные камни. – Твоих… - Георгий запинается на мгновение, разглядывая мертвых солдат, - людей проводят. В нашем присутствии нуждаются. Пойдем.

Антон разворачивается, ища взглядом адъютанта. Молодой мастер Егор, сегодня несущий знамя батальона, коротко кивает.

Присоединившись к генеральской свите, бывший ополченец углубляется в город. Блумфонтейн вовсю веселится. Музыканты, улыбающиеся прохожие и смех. Холодов и сам не замечает, как лицо озаряется, заразившись общим настроением. Жонглеры и акробаты развлекают толпу, разносчики еды предлагают гуляющим сладости и напитки.

Кавалькада огибает базар, где много военных и улицы перекрыты. Семитские погромы прокатились и тут. Лавки и настилы опрокинуты, на балках трепыхаются остатки покрывал с затейливым восточным орнаментом.

- Баал-Хамон, - сквозь зубы проговаривает Холодов, и лицо его накрывает тень.

Площадь открывает штабу вид на статую божества. Громадная, превышающая купол Капитолия фигура. Благообразный мужчина, никак не похожий на кровавое чудовище. Правильный античный профиль, курчавая борода, голова увенчана оперенной короной. Баал-Хамон облачен в греческий хитон и гиматий. Руки… гнев и отвращение волной проходят по телу повстанца. Руки бога протянуты вперед. Сюда жрецы проклятого дьявола клали обреченных младенцев. Взор Антона мутнеет, покачнувшись в седле, он хватается за висок. Перед глазами пляшущая толпа, иступленные горбоносые и смуглые лица пунийцев. В уши бьют бубны и завывания древнего авлоса. Зрачки щиплет от дыма, в них играют освещающие ночь языки жертвенного пламени. И вопль ребенка, до сих пор звучащий в ушах.

«А почему собственно нет? – капитан не сразу осознает себя посреди солнечного Блумфонтейна. – Почему я должен делить пунийцев на виновных и невиновных? Все эти банкиры, лавочники и ювелиры. Кто как не они плясали и пели, глядя как сгорают наши дети?»

На плечо Антона ложится рука Воронцова. Генерал сжимает пальцы, отлично понимая состояние старого друга и соседа.

- Мы долго шли к этому, Холод. Мы начали это втроем и поклялись покончить с молком раз и навсегда. Там у Хрут-Кару, - улыбнувшись, он хлопает повстанца по спине. – Идем, президент ждет нас.

Оставив коней, они продираются сквозь толпу пешими. А народ теснится и пребывает все больше, заполняя площадь. Над всеми возвышается один человек, стоящий на постаменте у ног Баал-Хамона. Рабочие как раз завершают обматывать идола тросами.

Иоанн Юзов немногим старше своего соседа, Антона Холодова. И все же в чертах президента нет того отпечатка времени, изношенности, если будет позволено сказать. Военные годы оставляют за собой подтянутость, сочетающуюся с небольшой худобой. На голове копна вьющихся, чуть тронутых сединой волос. Усы сбриты, но на подбородке растительность. Облик завершает костюм, состоящий из доходящего до колен сюртука, сочетающийся с жилеткой и шейным платком.

Трудно поверить, но пять лет назад этот человек вместе с Георгием и Антоном партизанил, бегая по саванне с ружьем. Теперь один президент, второй командующий армией. Холод же так и остается Холодом.

«Алмазный барон, табачный магнат и работорговец, - усмехается про себя Антон, - истинно народное лицо сопротивления»

- Народ Блумфонтейна! – приходиться напрячь слух, Юзова едва слышно, повсюду гудящий пчелами рой людей.

Улыбающийся президент приподнимает руки, будто добрый пастырь, благословляющий на проповеди. Горожане отвечают гвалтом криков и приветственных возгласов. Обронивший единственную фразу Иоанн купается в океане народной любви. Перед его взором восторженные лица, мельтешат полотнища флагов, ярче солнца горят фотовспышки.

- Пять долгих лет потребовалось, что бы сказать слова приветствия, - он легким движением руки унимает новую волну восхищения. – Пять лет наш народ жестоко бился за свободу и жизнь детей. И здесь, в окруженном пуническими дьяволами Блумфонтейне, - глава Республики вполоборота обращается к истукану, сморщив лицо, будто готовое к плевку, - вы вели свою войну. Ваша вера в победу, вера в то, что однажды мы вернемся, наполняла сердца пламенем. Знайте же! Никто из вас не был забыт, никакое злодеяние Карт-Хадешта не предалось забвению…

Иоанн Юзов продолжает говорить, но речь сильнее и сильнее гаснет в ушах капитана. Он закрывает глаза, и мир проваливается. Остается шуршание юбок, легкий аромат духов. Рядом. Холодов в метре кожей ощущает ее. Можно протянуть руку, но бур сильнее стискивает ремень, боясь спугнуть образ.

- Ваня очень изменился, - Лили подобна крошечному вихрю, играющему с палой листвой.

Сердце так и норовит выскочить. Антон будто пробитый колом стоит не шевелясь, не смея повернуть взгляд.

- Вы были дружны с детства, - сглотнув вязкую, отдающую горечью слюну выговаривает он. – Ты могла бы стать женой президента, первая леди Оранжевой Республики. Стояла бы сейчас на возвышении, в шелках и золоте. Улыбалась и приветливо махала рукой, - голос Холодова отдает хрипотой, слова даются все тяжелее. – А все бы дивились, какая у Юзова красавица жена.

Но главное была бы живой, живой… Живой! Повстанец прикрывает веки и зажимает кулаком рот, боясь прорывающегося крика. Все это один сплошной кошмар. Боль отрезвляет и Антон рассеяно замечает на руке укус.

Тем временем площадь утопает в музыке. Под раскаты «Ура Оранжевому флагу» натягиваются троса. Величественная статуя, ужасное божество в чьем чреве с древнейших времен чернеют кости младенцев, медленно дает крен. Вот он наклоняется сильнее, опрокидывается жертвенная чаша, медным звоном оглашая победу. А вслед низвергается и сам Баал-Хаммон. Под пыльным столбом мрамор раскалывается и голова идола падает будто на плаху.

- Ура! Ура! Правде Юга ура! – с опустевшего постамента поет Юзов припев гимна.

За спиной президента играет внушительный военный оркестр. Люди в форме вооружаются гитарами и банджо, скрипками и трубами. Находится место и так популярной у буров похожей на миниатюрную гармонь концертине. Нужно признать голос у Иоанна поставлен отлично. Он ловко дирижирует подхватившей гимн толпе, где пары молодых юношей и дам пускаются в пляс.

Лили неожиданно оказывается лицом к лицу.

- Антон Холодов, - капитан и испугаться не успевает. Супруга поднимает палец, едва не уткнув в нос повстанцу. За совместную жизнь всякое было (чего греха таить и посуда по дому летала), но впервые Лили смотрит так сурово. – Никогда, повторяю никогда не смей жалеть о нашем браке.

Грозовая туча уходит и вновь улыбкой восходит солнце на ее лице. Она обходит вокруг Антона, рука в полупрозрачной перчатке всего в миллиметре скользит мимо плеч и спины офицера.

- Мы живем, сколько отмерено Господом, - женщина, стоя сзади низко наклоняется, шепча на ухо, - и я благодарна за каждый день, каждое мгновение рядом с тобой.

Что-то с силой сжимает запястье. Холодов озирается, хлопнув глазами и не сразу понимая, как тут оказался Воронцов.

- Все хорошо? – генерал внимательно всматривается в подчиненного.

- Да, - улыбается Антон, пытающийся казаться обыденным. Он достает из рукава платок, промокая бисеринки пота.

– Поторопимся, Ваня наверняка уже ждет нас.

Генеральскую свиту пропускают за оцепление. У обломков статуи Юзов весь в работе. Сотни рукопожатий, фотоснимков, вереница почетных граждан и крупных землевладельцев. Упитанные краснощекие сэры, всех нужно обласкать, найти нужные слова.

- О! Вот и наши герои, - пышущий энергией и расточающий улыбки президент замечает старых соседей. – Генерал, - он сжимает руку Воронцову, чуть придержав для очередной фотокарточки, двоих видных деятелей Юга окружают клубы дыма и искры магния. – Майор Холодов, какая честь приветствовать Первого Выстрела!

- Господин президент, - не успевшего охнуть повстанца впихивают между генералом и Юзовым, выставляя троицу у поверженного божества. – Простите, я капитан…

Вспышка на миг лишает зрения.

- Ерунда! – Иоанн артистично взмахивает рукой. – Для Республики оскорбительно оставлять героя Ганнона Великого в столь низком чине. Я все подготовил, отныне ты майор. Скоро начнется банкет по случаю освобождения столицы. Разумеется, я жду обоих.

Избранная элита направляется в Капитолий. Типичное для голландской архитектуры здание, наследие первых поселенцев. С фронтона, возвышающегося над колонами, успевают содрать полумесяц. Поднимаясь по ступеням, мятежник задирает голову и рассматривает округлый купол, оканчивающийся шпилем.

Некоторое время Холодов остается предоставленным себе. Окружающие красоты возвращают былую память, Антон и сам преображается. Прояснившееся лицо с загадочной полуулыбкой, руки заведены за спину. Он прогуливается по коридору, оценивая убранство. Сапоги цокают о мраморные плиты пола, перезвоном отражаясь от стен. Взгляд утопает в золотых узорах, многочисленные зеркала, будто раки с мощами святых предстают композицией из скульптур и завитушек декора. Капитолий отстроен по моде конца прошлого столетия. Статуи, словно вышедшие из мастерских итальянских знаменитостей. Роспись покрывает потолок, сплетаясь в эпическую композицию. Колоны воспроизводят коринфский ордер с его характерным цветочным узором на вершине «корзины». Неспешно вышагивая, Антон огибает антикварные вазы. На некоторых еще можно разглядеть полустертые изображения. Воины в гоплитском облачении, слоны с башнями и стрелками на спинах, образы богов или охоты.

- Ганнон Великий, - криво усмехнувшийся повстанец останавливает, - в последние дни мы с тобой слишком популярны.

Антон стоит перед картиной, полотно занимает внушительную часть стены. Будучи работорговцев и магнатом Холодов хорошо разбирался в таких вещах. Оригинальная работа семнадцатого века, творение кисти самого Карталона. Спешно же бежали финикийцы, бросая такие сокровища.

На фоне пылающей Утики стоит сам полководец. На возвышении, в боевом облачении, рука грозным жестом протянута вперед. А у ног легендарного пунийцы поверженные наемники. Полуобнаженные, с понурыми головами побежденные складывают мечи к ногам Ганнона.

- Ганнибал, - Холодов резче необходимого реагирует на заставший врасплох голос. Жрец улыбается кривыми, выступающими вперед зубами. – Ганнибал, - повторяет он и, поясняя, указывает на бюст. Древнее, но скромное изображение мужчины в накидке и декоративном шлеме. Бородка, черты лица скорее присущие греку, чем семиту-пунийцу, - или точнее его предполагаемое изображение. Мой предок, к слову сказать.

Ганнибал так же подходит к панораме античных событий, рассматривая Ганнона с кривой гримасой.

- Все еще интересуешься живописью? – пуниец стреляет глазами в Антона, что бы вновь вернуться к картине. Он обходит ее, присматриваясь к деталям. Боевые слоны на заднем плане, катапульты, ряды копий воинов. – Я-то думал, твои нынешние интересы ограничиваются бутылкой.

Холодов украдкой смотрит вглубь коридора. Солдаты конвоя неподалеку, неусыпно следят и как раз буравят взглядом новоиспеченного майора.

«Интересно, хоть кто-то успеет дернуться?», - бурский командир со смаком представляет кровь слизкого червя, заливающую холст и растекающуюся по полу.

- Восходящая звезда Ганнона, - восхищаясь картиной, Ганнибал цокает языком, - подавление восстания наемников. Именно он видел Карт-Хадешт на юге, в экспансии Африки. А ведь мой предок, - со вздохом пуниец оборачивается на бюст, - грезил походом на Рим. Кто знает, как бы сложилась история, совершись тот поход. Быть может наша держава не оказалась в столь плачевном состоянии.

Видел бы погрузившийся в размышления жрец глаза Антона. А в них вновь и вновь восстает грязный покосившийся сарай. Десятки пятнистых рук, тянущихся к вожделенному мясу. И Коля, его мальчик, последняя радость жизни, как собака треплющий кишки.

Одно движение. Охрана бдит, следит за Холодовым, вот один как бы небрежно придерживает курок карабина, висящий на плече. Нет, они не успеют. Сабля снесет змеиную голову раньше чем…

- У вас тут экскурс в историю? – в коридоре появляется генерал Воронцов, расчесанные волосы гривой льва коронуют голову.

Скованно улыбнувшись генералу, Антон отходит от жреца.

- Я полагал у тебя полно работы, - главнокомандующий оборачивается к Ганнибалу.

- О, непременно, как раз собирался уходить, но наш общий друг никак не отпускал. Общие интересы на фоне живописи и истории, знаете ли. У меня и правда много работы, - пуниец картинно расшаркивается, - сэр Холодов оставил за собой много трупов.

Главнокомандующий сурово провожает жреца, тот весело что-то насвистывает. Хочешь или нет, многое приходиться спускать. Воронцов командовал, Холодов воевал, Юзов отчаянно вел свою борьбу, но Ганнибал, наверняка Ганнибал себя считает единственным победителем. Пунический изгнанник, одолевший Новый Город.

- Тебя это тоже касается, - мысли Георгия возвращаются к Антону. – Сегодняшняя битва даже важнее прошедшей. На банкете будет много иностранных гостей. Мы обязаны убедить мир в правомерности использования кадавров. Тебе предоставят речь, - генерал берет руку майора и с силой хлопает, оставляя лист бумаги, - вот образец.

Уходя генерал оборачивается, в глазах так и читается скептицизм.

- И не налегай на русское игристое вино. Не хватало выуживать тебя из салата перед царским атташе.

«Вроде соседи, а совсем меня не знает, - обижено надувает губы бур. – Обычно я ныряю лицом в десерт»

Открывшийся банкетный зал поражает богатством отделки. Большую часть картин со стен сняли (негоже смущать религиозных буров пунической разнузданностью), зато в обилии присутствую банты и шары. Резная мебель с мягкой обивкой, в глазах рябит от обилия цветов. Ряды столов, тянущиеся через зал, покрыты скатертями, пол устлан дорогими коврами. Под сводами купола многоэтажная композиция сияющей люстры. С высоты балкона льется легкая классическая музыка.

По специальной карточке Холодову указывают отведенное место. Усевшись, он присматривается к окружающим. Мужчины кучкуются по углам, внося в зал уютный гомон бесед. Как мило и по-домашнему, но тут делается большая политика.

Конечно, военный атташе Александра Второго, сам полковник Гурко. Немолодой, но пышущий силой мужчина, крепкое телосложение будто заковано в латы мундира. Эполеты флигель-адъютанта с императорским вензелем, ряды орденов. Густые усы и борода скрывают губы, выделяются длинные бакенбарды. Иосиф Владимирович не пытается скрыть брезгливости, разглядывая снующих меж гостей чернокожих. Рабство, живой скот и товар. Извечное противоречие меж колонистами и метрополией.

«Полагаю, не только рабы расстраивают нашего заморского друга», - Антон ловит взгляд господина полковника и последний поспешно отворачивается.

Главный военный советник Юзова, глаза и уши Петербургского двора. Пуническая пропаганда его, а не Воронцова окрестила бурским главнокомандующим. И надо же, пропустить такое! Дело пахнет серьезной опалой.

А вот и американские союзники. Синие мундиры с массой пуговиц, закрученные усы. Эти присматриваются к Холодову с открытым интересом, расточая улыбки. Уже видят ряды марширующих мертвецов под полосато звездным флагом? Не исключено.

Со штатами повстанцы крепко повязаны. Янки одни из немногих, осмелившихся в открытую выступить против Карт-Хадешта. Злые языки судачат, мол, отдаленный фронт, у пунийцев руки не дошли. Но все же оттеснить язычников и свалить их идолов аж до Центральноамериканских колоний пунов дорогого стоит. Не удивительно, что в бурских отрядах львиная доля оружия из штатов.

Постепенно гости, сопровождая под руку разодетых дам, тянуться к столам. Негры в старомодных ливреях с пышными воротами и выступающими рюшками рукавов, сноровисто сервируют стол.

«К счастью я не забыл, как этим пользоваться», - Антон наблюдает за растущей армией золотых и фарфоровых приборов.

Легкий звон хрусталя призывает к тишине и собравшиеся обращаются к фигуре русского представителя.

- От лица Российской империи поздравляю всех африканеров со значительной победой, - речь на несколько секунд тонет в аплодисментах. Антон, пусть и сидящий неподалеку, за главным столом, с трудом разбирает сказанное. Для колониста «чистая» русская речь трудна для понимания. Буры, пусть и причисляющие себя к славянскому миру и язык свой именующие «русским» на таковом не говорят. Соседствующий с голландскими и в большей степени финикийскими поселенцами говор южноафриканцев выродился в нечто особенное. – Карфаген стареет и терпит поражение. Мы приветствуем освобождение Блумфонтейна. Это событие вкупе с выступлениями в Греции, Румынии и Болгарии знаменует скорый конец жертвоприношений. С Божьей помощью мы победим!

«Конечно, победим, - с кислой миной Холодов присоединяется к овациям, - вы-то в войну вступать не спешите»

Хотя стоит ли винить государя? Уж кто, а Александр Второй знает истинную мощь Карт-Хадешта. Ни Америка в заокеанских стычках, ни мелкие отрядики буров никогда не видели, каковы пунийцы в ярости. Альма, Балаклава, Инкерман и пылающие руины Севастополя, сотни прибрежных городов, сожженных финикийским флотом.

- Его величество, государь император Александр Второй, - продолжает Гурко, приняв из рук адъютанта коробку в бархатной обивке, - поручил мне вручить президенту Оранжевой Республики Иоанну Юзову орден святого Андрея Первозванного.

Что ж, Ваня проделал потрясающую работу. Президента есть за что критиковать. Он магнат и в Блумфонтейн его гнал не патриотизм, а потерянные прииски алмазов. Но именно Юзов договаривался с иностранцами, Юзов вооружал армию.

С балкона гремит марш. Под хор приветствия гостей на шею президента ложится тяжелая цепь. Золото, драгоценные камни, геральдические символы. Всему венец крупный орден с распятым апостолом. Польщенный и смущенный Иоанн раскланивается во все стороны, украдкой смахивая слезу. А аплодисменты все не стихают. Холодов встает, присоединяясь к общему ликованию.

«Только вот Гурко ни словом не упомянул о кадаврах, - севший на место майор отпивает апельсиновый сок. Рабы как раз разносят по тарелкам салаты и прочие холодные закуски. – Видимо двор еще не решил, как реагировать»

- Спасибо, спасибо вам всем, - играет или нет на публику Юзов, он никак не отдышится. - Я тронут вашим вниманием. Однако! Никто из нас не смог бы вкусить вино победы и сесть за одним столом тут, в освобожденном Блумфонтейне без одного человека. Предоставляю слово нашему герою, победителю зулусов, бесстрашному рейнджеру, человеку первому ворвавшемуся в форт Ганнона Великого, - президент издает легкий смешок, - а так же лучшему исполнителю Дикси во всей Африке. Антон Холодов! Первый Выстрел!

- Главное не заставляйте меня снова петь, - легко шутит майор, окунаясь в придуманный образ и вызывая одобрительный смех. – Леди и джентльмены, для меня большая честь находиться в этом зале. Мы достигли Блумфонтейна ценой огромных потерь, но они были бы куда тяжелее без кадавров. Только при помощи нового оружия удалось захватить пунические укрепления. И если спросят о гуманности, то истинная гуманность – сохранение жизней наших солдат. Большая часть старого Врейстатского полка уже завещала свои тела на переработку в кадавров после смерти. И если пуническая пуля сразит меня, я с радостью восстану вновь, что бы громить общего врага до полной победы!

Пользуясь паузой аплодисментов Холодов промачивает горло. Бокал начинает дрожать в руке, он едва ставит фужер, расплескав жидкость.

- Я… - майор запинается и закрывает глаза. Крики, выстрелы, звериный рык почуявших кровь кадавров. Испуганные лица пунийцев, напрасно посылающих пулю за пулей, вонзающих штыки в мертвые, но продолжающие наступать тела.

Антон охватывает взглядом собравшихся. Дамы в кружевах с улыбками-масками, молодые щеголи-офицеры и обрюзгшие, не способные вскарабкаться на лошадь генералы. Все эти магнаты, землевладельцы, в чьем кругу он некогда обитал. Что они знают о войне, видя ее в лучшем случае через подзорную трубу?

- Помните Малыша Джимми? – тихо, еле разборчиво начинает Холодов. – Вы должны знать этого весельчака. Малыш Джимми, лучший исполнитель кантри Юга. Когда его смычок касался скрипки и безногий бы пустился в джигу. Я увидел его среди кадавров, в ночь перед атакой. Он сидел в грязи и какой-то… - Антон вовремя останавливает подробности, тяжело сглотнув. – Я дал ему скрипку, подумал, вдруг Джимми вспомнит, сыграет напоследок. Он схватил инструмент и бил об землю, пока в лапах не остались струны и обломки дерева.

Майора колотит от злости.

- Вы хотите спросить, стоит ли и дальше делать из трупов кадавров? – он по-волчьи клацает зубами. – Посмотрите на своего ребенка среди этих монстров и спросите себя сами.

«Дышать, главное не забывай про дыхание», - пытается успокоиться Антон.

- Леди и джентльмены, со всей ответственностью заявляю, эту войну пора заканчивать. Хватит крови, хватит богомерзких экспериментов над нашими павшими детьми. Вы лучше других знаете пунийцев, ваши состояния сколочены благодаря карт-хадешской торговле. Они нация торгашей, а не воинов. Финикийцы напуганы, настолько, что бежали, очистив Юг. Воспользуемся же этим, - повстанец протягивает руку к Иоанну Юзову. – Призываю правительство начать переговоры, заключим мир на правах победителей. Они признают независимость Трансвааля и Оранжевой Республики, наши рейнджеры перестают совершать набеги.

Очнувшийся бур только теперь замечает себя, одиноко стоящего против сотни высокопоставленных особ. Зал глохнет в гробовой тишине. Собравшиеся в оцепенении смотрят на вытянувшегося струной Холодова, не зная как реагировать на тираду.

- Всем известна история Первого Выстрела, как началось наше восстание, - прерывает молчание президент. – Пунийцы убили младшего сына и жену Антона Холодова. Совсем недавно сложил голову на поле брони и старший сын. Нужно иметь высочайшую храбрость, сражаясь в бою, но истинный героизм в умении прощать врагам, - президент, чуть не опрокинув стул, вскакивает, с жаром продолжая. – И мы приветствием христианское миролюбие нашего героя. Ура Первому Выстрелу!

Неуверенно, едва касаясь ладонями, но зал оживает и громче присоединяется к аплодисментам. Глаза Юзова и Холодова встречаются.

«Ну, все, теперь я точно труп»

На Блумфонтейн опускается ночь. За окнами Капитолия фонарщики зажигают огни, предавая улицам оттенок волшебства. Длинный пустой коридор и одинокий Холодов, сидящий на диване. Лишь усилиями рабов кое-где горят свечи. Золото и блеск тускнеет, остается тишина да биение собственного сердца. Антон вздыхает, опирая подбородок об эфес сабли.

Он чуть не задремал, в чувство приводит открывшаяся дверь. Ослепительно бьет свет. Из комнаты в коридор врываются голоса, шаги, доносится приятный сигарный аромат. Антон поднимается, чувствуя в груди дрожь волнения. Проходящий мимо мужчина, словно случайно не разминувшись, больно пихает в плечо. С гневом обернувшийся повстанец узнает подполковника Стюарта. Кавалерист минует Холодова, как пустое место, не удосужившись ответить на взгляд.

«Скотина»

Беседующий со штабным офицером Воронцов, завидя майора извиняется и направляется к подчиненному.

- Георг.

- Первый ударный присоединяется к наступлению. Принято решение развивать наступление, мы идем на Карт-Хадешт.

- Карт-Хадешт. Речь о городе? Вы хотите с крошечной армией пересечь всю Африку и добраться до пунической столицы?

Холодов смотрит в глаза старому другу и надеется, сейчас тот хлопнет по плечу и рассмеется. Нет, это не шутка, все взаправду.

- Георг, это безумие, нам никогда туда не дойти, даже совместно с армией Трансвааля. Вы так рассчитываете на кадавров? – майор делает паузу, но генерал просто стоит и молчит. – Дай мне еще раз поговорить с Ваней. Мы совершаем ошибку.

- Возвращайтесь в казарму, майор, - глядя на Антона свысока проговаривает Воронцов, - и ждите дальнейших распоряжений.

- Георг, - пытается докричаться повстанец в спину уходящему командиру. – Георг!

Но ответом служат лишь шаги удаляющегося генерала.

Глава 6 Carthago delenda est

Объединенная бурская армия входит в Родезийскую колонию. Выступали весело. Под одобрительный гул и посвист провожающей толпы, с гремящими маршами и развернутыми знаменами. Шли побеждать, от возбуждения в воздухе едва молнии не рвались. В глазах огонь, на устах патриотические песни. Вперед, на Карт-Хадешт!

«Мне кто-то может объяснить, что мы тут делаем?»

Антон Холодов стоит посреди деревни. Совершенно заброшенной, если не считать бесцельно шаркающих кадавров. Майор провожает взглядом одного. Существо едва ворочает ноги, поднимая пыль. Приклад хвостом волочится сзади, раздирая душу противным скрежетом. Покачивающееся чудовище останавливается, уставившись на бура. Бесцветные глаза, будто пораженные катарактой. Существо с тихим шипением раскрывает пасть, густая жижа слюны тянется ниточкой от клыков. Грязно-желтые и деформированные, такими и быка можно загрызть. Антон не дышит, замерев на месте. Лишь палец скользит по кобуре к рукояти. Клацнув напоследок челюстью, тварь бредет дальше, спотыкаясь на каждом шагу.

«Твою же… - Холодов стоит невозмутимой стеной, но чувствует каждый удар сердца. Оно будто истеричный набат рвется из груди.

Потрогав отросшую щетину, повстанец вертит головой. Вокруг хаотично разбросаны нумидийские мазанки. Низенькие строения с куполообразной крышей. Немногочисленные люди батальона как раз ходят по домам, изнутри что-то грохает и переворачивается.

Родезия подобна шахматной доске. В большинстве колонию населяют европейские поселения. Их окружают пунийцы, ливийцы либо вот такие хибары нумидийских деревенек. И это если не считать бесчисленных племен аборигенов, говорящих на десятках диалектов и равно ненавидящих всех пришлых и друг друга.

- Вода отравлена, - докладывает от каменного колодца Здоровяк. Денис выливает воду и с досадой швыряет ведро обратно. Приземление оглашается из недр громким «бултых».

Майор коротко кивает. Было очевидно, но проверить стоило. С водой пока проблем нет (благо людей горстка сержантов и офицеров), но если каждое поселение окажет такое же гостеприимство, бед прибавится. На Юге климат мягче, тут же зимой и летом одинаково жарко. Даже ветер вместо облегчения приносит обжигание и бросает в лицо пригоршню пыли. Антон натягивает платок, скрываясь от порывов. Теперь понятно, почему нумидийцы кутаются с головой в тряпки.

Пусть поселение и выглядит неказисто, стояли жители крепко. Природные лошадники, нумидийцы держали крупную ферму. Отсюда во все концы континента расходились боевые пони. Пусть европейцы и смеются над низенькими лошадками, смех прерывается ужасом, стоит услышать нумидийский клич и топот их кавалерии.

Антон, опершись о деревянную балку, входит в конюшню. Темно, пахнет лошадиным потом, сеном и навозом. И все же воздух не такой спертый.

«Ушли давно, без спешки и паники», - повстанец, размышляя, постукивает об эфес сабли.

- Заканчиваем, - он стремительно покидает строение. – Бейте сбор, нужно двигаться дальше.

Барабан выдает дробь команды. Здоровяк спешно расчехляет знамя, становясь рядом с командиром. Только вот батальон не торопится. Расторопности кадавров будто и не было. Они рычат, мычат, огрызаются на попытки собрать подобие колоны. Не войско, а коровье стадо, объевшееся дурман травы.

- Холод, - подоспевший Сморчок небрежно салютует мушкетом, - они ведут себя хуже, чем вчера, - скорчив рожу, он сплевывает. - Черти меня дери, босс. Никогда бы не признался, но я беспокоюсь.

- У людей заряжено оружие? - дождавшись кивка, майор наклоняется к Сморчку и говорит тише. - Пусть сержанты держат штыки примкнутыми. Следите за кадаврами в оба.

Холодов стоит с боку, провожая марширующий батальон. Осунувшийся, заросший и похудевший за время похода. Пусть на вороте и расцветает звезда, южанин более обычного похож на ополченца. Форма теряет парадный лоск, бесконечные переходы оставляют следы сажи от костров. Трескается кожа давно нечищеных сапог.

"Они идут", - Антон переводит дух. Пусть без ровных ротных коробок, шаркая ногами и горбясь, как с перепоя, кадавры двигаются.

Буры не готовы к войне такого масштаба. Холодов всегда знал, но реальность поражает. Африканская саванна поглощает мятежную армию. Бескрайняя степь с редколесьем акаций, километры диких земель. Подняв бинокль, командир как раз замечает стайку животных - сквозь плоские кроны деревьев выглядывают длинные шеи и рожки жирафов. Чуткие до могильного духа мертвецов, те быстро убегают, только пыль из-под копыт и видна.

Разросшиеся от восставших мертвецов отряды бредут под палящим солнцем. Люди изнывают от жажды, рои насекомых не дают ни минуты отдыха. Укусы приводят к тяжким последствиям, солдат разит сонная болезнь. Ночью повстанцы сидят в биваках, вслушиваясь во мглу. От туда доносятся нумидийские завывания и ржание лошадей. Бой ливийских литавров не дает уснуть. Кто-то не в силах терпеть бессмысленно разряжает мушкет в темноту. А на утро отряды недосчитываются одного-двух. Их находят потом, развешенных по частям на деревьях.

Неразбериха и хаос бьют по снабжению. Линии коммуникаций растянуты, не хватает всего от носков до пороха. Фуражировка и охота или помогают слабо, или вообще не покрывают и части нужд. Люди еще способны затянуть пояса, а вот кадавры теряют терпение.

Командование умалчивает, но меж офицеров кочуют слухи. Среди зарослей муссонных лесов пунийцы загнали и окружили роту мертвяков. По нынешним временам и взвод немалая сила, а тут более полусотни особей положили. И неважно какую цену заплатили финикийские наемники за победу. Сам факт говорит за себя.

"Был ли среди них Коля?" - с уколом в сердце думает Холодов. Остановившись, майор жестом призывает батальон продолжить движение. Он достает карту и сверяет маршрут по компасу.

Отцовское сердце разрывается на части. Любой скажет - лучше пуля в лоб и конец мучительной не-жизни. Никто не пожелает своему сыну участи кадавра. Бродить по пыльным просторам, в воняющих обносках и трепать по-собачьи протухшее сырое мясо. И все же... Все же Холодов отказывается верить в Колину смерть. Быть может за коконом не-мертвого тела где-то спит его мальчик.

- Холод! - окликает майора Сморчок. Привлеча внимание командира, указывает на приближающееся облачко. - Похоже всадник.

Антон достает из футляра бинокль.

- Должно быть молодой мастер Егор, - Здоровяк трусцой доставляет свою тушку к друзьям.

- Ему давно пора бы вернуться, - Сморчок сплевывает бурый ком пережеванного табака.

Егор догоняет колону на взмыленном коне. Лицо раскрасневшееся, в испарине. Испачканный ворот кителя блестит от пота, весь в пыли. Под полями шляпы лицо, что у трубочиста. Испугавшись кадавров, конь пятится и со ржанием едва не скидывает седока. Сморчок и Здоровяк вовремя бросаются на помощь, удержав дрожащее животное за узды.

- Что в штабе? - подошедший Холодов передает адъютанту флягу. Он усмехается. - Вода, пей, не бойся.

- Беда, - парень задыхается, выпив слишком много. Отдышавшись, снова прикладывается к горлышку. - Пунийцы формируют крупную армию. По меньшей мере, до миллиона.

- Миллион? - смеется Сморчок, откидывая кепь на макушку. Он оглядывается, ухмыляясь открыв рот и ища сочувствующих. - Таких войск не бывает.

Только вот никто не смеется.

- Очень даже бывает, - размышляет майор, задумчиво поглаживая заросший подбородок. - Наполеон пересек реку Неман с более чем пятью сотнями тысяч. Карт-Хадешт способен собрать больше.

- Совет старейшин наделил суффетов особыми полномочиями, - продолжает Егор. - Оба дали клятву в храме Баал-Хаммона утопить мятеж в крови. Они выводят войска из Балкан и южной Америки. С ними иберийцы, французы отправляют зуавов и иностранный легион, - юноша растерянно разводит руками. - Возможно наемники сельджуки и мамелюки. В самом Городе мобилизуют ополчение. Говорят, священный отряд тоже выступает. На нас идет армада.

- Кто поставлен во главе? - спрашивает Холодов.

"Уж точно не кто-то из суффетов. Куда им убогим"

- Генерал Ампудия.

Батальонные сержанты и офицеры, подтянувшиеся к докладу, обеспокоенно перешептываются. Ампудиа это плохо. Впрочем, такого решения следовало ожидать. Пунийцы, как торговцы слишком прагматичны. Они готовы поступиться военной гордостью и скорее доверятся пусть наемнику-иностранцу, зато специалисту.

Иберийского генерала буры знают слишком хорошо. Лев Сагунта, пять лет назад он разбил Воронцова и взял Блумфонтейн. Кабы не политические дрязги внутри Карт-Хадешта, пал бы и Кейптаун. Но даже так повстанцы на долгие годы от открытой войны ушли в партизанщину.

- Что Воронцов?

- Генерал хочет драться. Слышали с утра пушки? Это пунийцы ведут арьергардные бои. Они пока отступают, возможно Форт-Гамилькар тоже будут эвакуировать. Всем отрядам приказано двигаться к столице Родезии.

Значит генеральное сражение. Вот уж кому снятся лавры Бонапарта, так это Воронцову. Погони, засады, перестрелки - все не то. Генералу нужен размах, кровавая подпись в череде великих полководцев. Он видит себя окруженный штандартами, в лавровом венке под триумфальной аркой. Равный Цезарю, Македонскому, Суворову.

А пока можно решить текущие задачи.

- Глаза у тебя молодые, - обращается Антон к Егору, - что скажешь о золотом блеске на горизонте?

- Сэр, - адъютант достает подзорную трубу и подкручивает, всматриваясь по указанному жесту. - Похоже на голову. Да, это статуя.

- Бьюсь об заклад наш старый приятель Баал-Хаммон, - командир улыбается собственным мыслям. - Стоит проверить.

- Придется немного сойти с маршрута, - неуверенно протягивает Сморчок, на глаз определяя дистанцию.

- Для бешеной собаки семь верст не крюк, - смеется майор. Он проверяет пистолет на заряженность, улыбка слетает с лица, уступая холодной решительности. И снова голубые глаза источают морозную стужу. - Приготовить снайперскую команду, я сам их поведу. Батальону развернуться во фронт и двигаться следом.

Егор тот час бросается к коню, извлекая из чехла карабин.

- Майор, сэр, - в запале выкрикивает он, - разрешите и я с вами.

Холодов смеряет юношу взглядом. На щеках румянец, смотрит на командира с собачьей преданностью. Вот неугомонная душа. А Антон думал после резни у форта Ганнона энтузиазм у адъютанта поубавится. Тяжелый случай. Хотя, может и зря бур на пацана грешит? Не сбежал и перевода не попросил.

- Будь рядом, - кивает майор.

Рысью, петляя и пригибаясь, жидкая цепь далеко уходит от линейной пехоты. Бегут, слава Всевышнему кадавры подчиняются. Может эмоции лидера или предчувствие драки возвращают восставшим порыв к деятельности. И все же голод сильно меняет их. Со стороны не заметно, но Холодова не покидает острая мысль - он ведет не воинский отряд. Будто оказался посреди волчьей стаи, грызущейся за кость. Со всех сторон глухое рычание и тонкое, едва различимое подвывание.

Путь ведет сквозь тростниковые заросли. Осторожно раздвигая стебли, Антон погружает ноги в реку. Сапоги мигом промокают, неприятно хлюпая.

"Неглубоко, должны пройти", - притихший Антон смотрит за переправой кадавров. Те по-змеиному скользят в реку, не издавая шума. До слуха доходит хоровое пение и игра на восточных инструментах. К затхлому запаху тины примешивается гарь от множества жаровен, растопленных неподалеку. Теперь можно лучше рассмотреть голову идола, чья оперенная корона сияет чистым золотом.

Майор делает шаг и вода внезапно идет пеной. Показываются маленькие глазки, а затем мощный корпус с короткими лапами и вытянутой челюстью. Крокодил! Миг животное и человек смотрят друг на друга. В руках человека, застывшего в оцепенении, пистолет, но Вулканик молчит. От неожиданности душа уходит в пятки. Еще секунда и гроза Африканских рек набросится на жертву. Только крокодил пятится, шипит и бьет хвостом о гладь, поднимая брызги. Загребая всеми четырьмя лапами, он спешно ретируется, круша заросли на пути.

Холодов медленно поворачивается. Позади, подкравшись незаметно, стоит кадавр. Пасть распахнута, глаза закатаны будто в полуобмороке. Тварь провожает ретирующегося крокодила таким взглядом, что Антону хочется бежать следом.

- Сэр, пунийцы, - из шока командира выводит появление Егора. Тот булькает, погрузившись по пояс в воду и держа карабин над головой.

Успокаивая дыхание, майор машет пистолетом, выводя отряд на берег. Они залегают, выглядывая из тростника. За рекой северяне разбивают палаточный лагерь, окружающий кольцом статую божества. Праздник в самом разгаре, люди пьяны и выбивают ритмы бубна, экзальтически дергаясь.

- Все это странно, сэр, - шепчет адъютант, отплевываясь от ила и смахивая вязкую грязь с одежды. - Пунийцы, в глубоком тылу и почти без охраны.

Холодов достает бинокль. "Почти" не считается - солдаты как раз есть. Повстанец переводит оптику на идола и ухмылка зловещим оскалом ползет по губам. Вот это везение.

- Берем им, - быстро распоряжается майор, обнажая саблю. - Сморчок, возьми часть снайперов и заходи слева. Здоровяк, ты справа.

Ожидая маневра, Антон присматривается к противнику. Холененькие. Золотые галуны, в свете жаровен поблескивают кокарды на киверах, чистенькая форма. Не похожи на разбитые отступающие части. Солдаты образуют оцепление, но больше поглядывают на празднество. Среди толпы много красивых девушек, большеглазые семитские красавицы с бисеринками пота на обнаженных ногах и бедрах.

Пора! Ближайший солдат что-то замечает среди тростника, в глазах загорается беспокойство и он открывает рот для окрика. Встав в полный рост, Холодов нажимает на спуск. Вулканик подбрасывает, а сквозь пороховое облачко силуэт пунийца швыряет на землю.

Песни и музыка срываются криками ужаса, перемежаемые грохотом выстрелов. Взвыв обрывается сигнал армейской зурны, с кровавым бульканьем сраженного горниста. Пальба, крики и беспорядочная беготня охватывают лагерь. Заросли извергают смерть и сеют панику. Солдаты смешиваются с голосящими гражданскими, люди путаются и спотыкаются. Часть пунийцев бросается прочь от реки, но севера так же доходит треск стрельбы - в дело вступают отряды Здоровяка и Сморчка.

За что спасибо янки, так это за снайперское оружие. Холодов загодя выпросил для батальона карабины Шарпса. С унитарным патроном и диоптрическим прицелом кадавры и шанса не оставляют старым мушкетам. Жаль не оптика, но это редкость даже для Европы. Однако и так засевшие в тростнике мертвяки выбивают северян с запредельной скоростью и точностью. В мельтешении гражданских и военных они выбивают вооруженных людей одного за одним.

Нет, пунийцы отчаянно дерутся. Но смотреть, как те елозят шомполом по стволу, лихорадочно торопясь перезарядить оружие, нельзя без слез. Выкормленные и чистенькие, они не привыкли воевать. Порох выскальзывает из дрожащих пальцев, ответная стрельба ведется абы как, зря срезая стебли над головами кадавров. Сопротивление тухнет с каждой секундой, выкрики команд сменяются тихим подвыванием раненных.

- Все хватит! - кричит Антон, размахивая рукой и привлекая внимание. Сложив ладонь рупором, кричит на пунийском. - Сдавайтесь!

Майор выходит из кустов на поляну. В лагере разгром, обломки столов и битая керамика. Некоторые палатки опрокинуты и загораются от костров. Глаза щиплет от дыма, в носу запах крови. Повсюду лежат убитые, ползают извиваясь от боли выжившие. Одного кадавр тянет за ботинок. Совсем молоденький, он истерично плачет и до кровавых ногтей вгрызается в землю.

- Мама! ААА! - верещит он, детское лицо забрызгано слезами, он с ужасом широко раскрытыми глазами смотрит на ожившего мертвеца. - Пожалуйста! Нет!

А тот мотает мордой, разбрызгивая в бешенстве слюну и рыча. Кадавр, перехватив карабин как дубину, заносит над пунийцем. Стоящий рядом Егор зажимает рот, сдерживая позыв рвоты.

- Я сказал, хватит, - цедит сквозь зубы Холодов. Повернувшийся кадавр хищно клацает клыками, уставившись на нацеленное дуло Вулканика. - А ну отпусти его.

На миг Антону кажется в гримасе твари улыбка. Оно бросает ногу солдатика, продолжая плотоядно смотреть на него. Обмаравшийся пуниец гребет ногами, отползая на заднице дальше от кадавра.

- Довольно на сегодня, - объявляет майор, - даю слово джентльмена, сдавайтесь и вас не тронут.

Насмерть перепуганные, перепачканные в пороховой саже финикийцы переглядываются. Наземь летит первый мушкет, вверх поднимаются руки. Холодов оказывается лицом к лицу с офицером. Такой же юный, как и подчиненные, в раззолоченной шитьем форме. Двуколка утеряна, обнажая одуванчик вьющихся волос и болтающиеся у висков пейсы. Он, оставшись в одиночестве, продолжает загонять пулю в старинный дульнозарядный пистолет.

- Не дури, - медленными шажками бур приближается к противнику, протягивая руку, - отдай эту штуку. За что тебе сражаться? - поймав перепуганный взгляд офицера, майор кивает на статую. - За вот этих вот? Что бы жрецы сожгли твоего ребенка? Отдай мне пистолет, вас не тронут.

Пуниец затравленно озирается, со всех сторон обступают кадавры. Он выпрямляет осанку, гордо вскинув подбородок.

- Вам не обратить меня в чудовище! - кричит северянин, поднося пистолет к виску.

Холодов бросается вперед, но не успевает. Выстрел и на руки повстанца падает обмякшее тело.

"Вот дурак, - сокрушается Антон, мягко опуская мертвого врага на землю. - Зачем?"

Закрыв убитому глаза, бур поднимает взгляд на Баал-Хаммона. На постаменте сбивается в кучу группа жрецов. Среди мышиного цвета хламид выделяется блеском драгоценностей эфод главного. Сгорбленный седой старик с длинной бородой и тонкими, покрытыми пятнами руками. Отрешенный от происходящего, жрец кладет младенца на ладони божества.

Быстрее молнии Холодов взлетает по каменным ступеням. Бритоголовые пунийцы, чьи озлобленные лица испещрены шрамами от самобичевания, встают стеной.

- Прочь, - в голосе взбешенного майора бушует пламя.

Все звуки пожирает плачь младенца, опаляемого жаром близкого огня. Пунийцы шарахаются от воздетого клинка. В одиночку прорвавшись к жаровне, Антон с размаха бьет верховного жреца. Массивный эфес сабли сбивает кидар с головы пунийца, латунь окрашивается кровью.

"Успел, - от сердца отлегло, - на этот раз успел"

Холодов берет ребенка с рук идола, успевших нагреться. Глаза крохотного пунийца и бура встречаются. Мальчик. Он обжегся и громко вопит, пухленькие пальчики с силой сжимают руку повстанца.

- Все хорошо, все закончилось, - убаюкивает его майор, стараясь не касаться опухших участков кожи. С ребенком на руках он поворачивается к людям, толпящимся у ног Баал-Хаммона. - Кто его мать? - тишина. Антон грозно смотрит в глаза пунийцам. Гордые дочери Дидоны, белая кость пунийской аристократии стоят изваяниями, на лицах бесстрастные маски. С головы до ног усеянные украшениями, в шелках и золоте, в них не чувствуется и капли страха перед окружившими их кадаврами. Многие держат младенцев, принесенных к подножию кровавого бога. - Ваших детей не сожгут. Бояться больше не нужно, пусть мать выйдет и заберет свое дитя.

Облик женщин тушит уверенность Холодова. Он смотрит вниз, на жаровни и дыхание застывает. Среди огня чернеют кости. Маленькие косточки и черепочки.

"Безумие"

Антон поворачивается на покашливающий смех. Голова верховного жреца рассечена, он зажимает лоб и сквозь пальцы проступает кровь. Кряхтя и со стоном старик поднимается при помощи сородичей. Двое поддерживают исхудавшее дряблое тело за локти. Парчовые облачения и драгоценные камни мешком висят на скелете.

- Тебе не понять, чужак, - хрипит верховный жрец, продолжая посмеиваться, - это великая честь для нашего народа, посвятить ребенка Всаднику облаков. Мы забыли заветы отцов, оскверняя алтари кровью нечестивцев, но боги милостивы и уберегут нас, - водянистые глаза поднимаются на майора. - Ааа, это ты, я вспомнил. Как тебя зовут мятежники? Первый Выстрел? А ты помнишь? Помнишь тот самый выстрел? ...

Договорить Антон не дает. Пнув сапогом, отправляет пунийца обратно на каменную плиту. Сойдя с постамента, он силой вкладывает ребенка в руки ближайшей женщине. Плюхнувшись прямо на землю, достает из внутреннего кармана сигару. В руках оказывается табак Лили.

- Ну что за народ, - прицелившись, подошедший Сморчок смачно попадает в ногу Баал-Хаммона и оскаливается жрецам. - Если им так нравиться жечь друг друга, предлагаю помочь. Кто за то, что бы побросать всех жрецов в огонь?

- Нельзя же так, - сокрушается Здоровяк, - чем мы тогда лучше?

Воспоминания о жене возвращают ясность мысли. Спрятав сигару Лили, Антон достает другую и прикуривает.

- Связать пленников, здесь много аристократов, это ценные заложники. Жрецов разместить отдельно, на них другие планы. - Холодов выпускает дым и смотрит на небо. Смеркается. - Заночуем тут, разбить лагерь.

Тьма сковывает саванну. Африканская ночь полнится звуками, в ночи светятся глаза и потявкивают гиены. Хищники побаиваются кадавров, но охрана плотно огибает стоянку. Нельзя терять погибших военных из-за падальщиков. Каждый труп (по крайней мере не слишком изувеченый) встанет, пополнив ряды повстанческой армии.

"А ведь мы неуклонно наступаем, - размышляет Холодов. Он наблюдает, как кадавры под присмотром офицеров отволакивают мертвых солдат в кучу. Антон улыбается мыслям, трудно поверить, но шаг за шагом буры углубляются дальше на север, - может и есть надежда на победу?"

Победа. За пять лет люди разучились и мечтать о таком.

Южане стаскивают разгромленный лагерь, обратившийся в груды мусора, к краю. Вокруг постамента вырастают военные палатки, ровными белыми квадратиками усеивая долину.

Холодов со своей компанией вытягивают узорчатые ковры и, свернув пледы, размещаются прямо на земле. Приятно тянет теплом от костра. Здоровяк, кашляя от дыма, подбрасывает дрова и в темноту взлетают искорки, окрашивая лагерь огненными цветами.

- Сэр, - на свет выходит Егор. Вид у парня изнуренный, он устало трет глаза и ковыляет, набегавшись за день, - мы разместили пленных, как вы приказали. Караулы выставлены...

Хохотнувший Сморчок не дает юноше закончить. Сержант подбегает к адъютанту и, схватив за плечи, усаживает на ковер.

- Выдохни, - смеется Антон, хлопнув Егора по плечу. - Сядь и выпей с нами. День сегодня выдался тяжелый, а завтра долгий марш.

Из амфоры разливают напиток по маленьким пиалам.

- Разве чуть-чуть, - скромно покрасневший юноша принимает питье. Выпив, морщится с непривычки, плямкая губами. - Очень сладкое и крепкое. Что это?

- Пунийское пойло, вот что, - гогочет Сморчок, он шутливо поднимает немой тост голове Баал-Хаммона. Башка идола, отсеченная от туловища, валяется у постамента.

- Сикера, - поясняет Холодов, выпив, он ковыряется в мисочке с орешками. - Пальмовое вино, почти как русский самогон. Они гонят его из фиников, изюма или похожей дряни.

- С едой только у них неважно, - охает Здоровяк, закусывая инжиром и протягивая тарелку Егору. - Я бы от окорока не отказался.

- Главное кадавры успокоились, - загадочным тоном говорит Антон, глядя за языками пламени. Он жестом призывает налить еще по кругу. - Диета точно не про них. Я уже боялся, не доведу батальон до Форт-Гамилькара.

- Сэр, - осторожно начинает Егор, вертя пиалу в руках, - дойдем мы до столицы Родезии, а что потом? Вы думаете, генерал Воронцов с кадаврами одолеет Ампудию?

Задумавшийся Холодов ловит взгляды всей троицы.

- Возможно, нам и удастся разбить пунов в нескольких баталиях. Но Африка слишком большая, нет, я не думаю, что мы увидим стены древнего Карт-Хадешта. Сейчас отступать слишком поздно, но победив вновь, - проведя напиток у носа и вдохнув пары, майор залпом выпивает. - Победив вновь, мы сможем вести переговоры с позиции сильных. Надеюсь, у президента хватит ума остановиться.

Алкоголь достигает головы и бур ложится по-гречески, одной рукой выискивая с ковра закуску.

"Битва. Битва, где мне суждено сложить голову"

Холодов уже видит заголовки газет - героически погиб Первый Выстрел. Скорбим, не простим, отомстим. Рано или поздно любую военную икону выгоднее закопать. Мертвого героя легче идеализировать.

"А я старый пьяница не умеющий следить за языком"

- Майор Холодов, сэр! - раздается из глубины лагеря. - К нам гости.

Опершись руками, Антон поднимается и, пытаясь сделать шаг, покачивается. Упс. Пока сидел, еще хорошо было, а сейчас ноги не слушаются. Точно сказал Сморчок - пойло и есть эта сикера.

В бивак входит, по меньшей мере, батальон. Все конные, в новенькой форме и по-рейнджерски загнутыми краями шляп. У седел карабины, лагерный полумрак наполняется светом сотен факелов. Людской шум и ржание лошадей наполняют тишину.

- Ба, кого я вижу, - майор на ходу пытается застегнуть китель, но продевает пуговицы не в те дырки и машет равнодушно рукой. - Ганнибал, дружище, я даже скучал.

Следом за конным отрядом грохочут колесами крытые тентами повозки. С козел первой соскакивает бывший жрец, презрительно осматривая помятого знакомого.

- Ты опять пьян.

- А ты опять лижешь зад Юзову, - икнув, говорит Холодов. - Думаешь, он тебя министром сделает?

Сузив глаза в бессильной злобе, Ганнибал смотрит на поверженного Баал-Хаммона.

"Любопытное совпадение. Верховный жрец и его бывший подручный в одном месте"

- Мы ищем материал для кадавров, - переходит к делу изгнанник Карт-Хадешта, - тут слышали стрельбу.

- Трупы сложили там, - майор кивает подбородком. - Только за ними приехал? Надеюсь не с пустыми руками, мне и своих кадавров кормить нечем, а ты новых наделать собрался. У нас тут проблемы, знаешь ли, были.

- Обозы в пути, - шикает Ганнибал, дернув раздраженно щекой и бурча еле разборчиво под нос, - Говорил же я им, вечно меня не слушают.

Взгляд выдает нетерпение пунийца, он то и дело отдергивает мантию, поглядывая на идола.

- Первосвященник, - выпаливает перебежчик, - он не мог пройти мимо этого места. С ним были беженцы с Блумфонтейна, но по дороге на Форт-Гамилькар с войсками они не пошли. Значит, они были тут. Ну?

Вместо ответа Холодов обнажает зубы в улыбке.

- Выдай его, - с вызовом бросает Ганнибал.

- Забирай, - так быстро соглашается бур, что у пунийца брови вверх ползут.

Потребовав факел, повстанец уводит жреца вглубь лагеря. По дороге тот ведет себя странно, что-то бормоча про себя и стараясь заглянуть в глаза старому другу.

- Он убил твою жену и сына, - возвращает Ганнибал старую боль. - Антон клянусь, я не хотел, я отговаривал их, - Холодов не отвечает и некоторое время идут молча. - Ты поступаешь правильно. Первосвященник очень важен, его нужно переправить в Блумфонтейн. Обещаю, со временем ты получишь правосудие.

- Мы пришли, - резко прерывает майор.

Они останавливаются у самой большой палатки, высотою превышающей человека. Откинув тент, бур освещает факелом, открыв врата в долину Мегиддо. Из тьмы выступают фигуры кадавров, копошащиеся в кровавой каше. Тошнотворное чавканье и хлюпанье с духом сырого мяса и требухи тяжелым зловонием витает в воздухе. Вокруг разбросаны лоскутки священнических одеяний, измаранных в грязи и крови. Не отвлекаясь на вошедших, мертвяки деловито работают челюстями. Ближайшие тянут истерзанное тело с неузнаваемым лицом за руки. Одна конечность отрывается и довольно взрыкнувший кадавр откусывает палец, похрустывая косточками.

- Если я не ошибаюсь, твой друг в той куче, - указывает Холодов факелом. Кадавр погружает когти в хлюпнувший живот и извлекает скользящие по пальцам кишки. - А может в той, - майор переводит свет на другого трупоеда, обгладывающего оторванную ногу. - Извини, все вы семиты для меня на одно лицо, так что ищи сам.

Бур вкладывает факел в руки оцепеневшему Ганнибалу.

- Развлекайся, - повстанец панибратски хлопает пунийца по спине, - а я спать пошел.

Глава 7 Штыки в ночи

"Проснись! Немедленно!"

Холодов против воли открывает глаза, уставившись в темень. Который час? Должно быть еще ночь, оставленная лучина едва тлеет, плавая в пережженном масле. Крохотный фитилек почти не дает света, палатка давит со всех сторон мраком.

Внутри душно, Антон проводит ладонью по влажным спутанным волосам и лицу. Нательное пропитано потом и неприятно липнет. Пытается приподняться, но теряет равновесие, грузно осев на лежанку.

- Черт, - тихо ругается майор.

Локоть что-то задевает, вызвав стекольный звон. Привычный шум поднимает настроение, и Холодов шарит на ощупь. Пальцы смыкаются на горлышке бутылки. Пусто, бур в раздражении отшвыривает, угодив во что-то и перевернув. Голова ходуном, в мозгах будто полк марширует. На языке опостылевший финиковый привкус. Проклятые пунийцы с их пальмовым вином.

Что-то не так. Неожиданный и странный шум выводит из хмельной полудремы. Антон застывает съежившимся для броска котом, глядя за отодвигающимися полами палатки. Полумесяц являет очертания фигуры, в проеме тускло блестит занесенный для удара штык.

Гремит выстрел. В каком бы состоянии не был повстанец, никогда еще Вулканик не бросался дальше вытянутой руки. Вспышка слепит, пороховой выхлоп больно хлещет по ушам, ядовитый запах витает туманом по палатке. Неожиданный визитер, не издав даже вскрика, падает, клацает выпавший мушкет.

А вслед за тем лагерь взрывается от выстрелов и грохота. Со всех концов бивака вскрикивают и глохнут в перестрелке отрывистые команды. Человеческие голоса срываются на визги, будто кого-то рвут на части.

"Пунийцы напали?"

Или они или их сателлиты. Но как? Кадавров загодя расставили кольцом вокруг стоянки. Это невозможно! Стражи идеальнее нет! Часовые, что никогда не спят и ни на что не отвлекаются. Они не присядут покурить в кустах, не отвернутся почесать языком с товарищем. Мышь не проскочит.

"Нет, тут подвох. Должно быть часть пунийцев отвлекла кадавров на себя, а другая ..."

Холодов смотрит на распластанное тело. Враги далеко не дураки, рано или поздно даже против кадавров можно выработать тактику. Умно. Сковать боем и просочить ударную группу в центр батальона. Один удар и непобедимые воины, будто марионетки с обрезанными нитками.

А бой снаружи разгорается все жарче. Нужно срочно организовать оборону. Что бы ни задумал враг, он сильно просчитался. Батальон кадавров, да с конвоем Ганнибала превратят охотников в дичь. Антон нащупывает разбросанные сапоги, находится и пояс с саблей и амуницией.

У выхода вновь шевеление. Хриплое с надрывом дыхание переходит на булькотение. Сраженный противник поднимается, опираясь на мушкет и зажимая пробитую грудь. Он задыхается, попытка вздохнуть тонет в рвоте, остро ударившей тленом и кровью.

Выбитый из себя бур стреляет на инстинкте. Пуля заставляет нападающего пошатнуться. Он теряет равновесие, но оттолкнувшись от пола, не прекращает попыток встать. Холодов продолжает палить без остановки. Бур держит Вулканик двумя руками, как карабин, лихорадочно дергая рычаг перезарядки. Пистолет раскаляется, железо обжигает руку, а пальцы продолжают выщелкивать опустевшее оружие в неподвижную фигуру.

Тудум! Громче африканского барабана джембе бьется сердце, тисками сжаты виски. Повстанец на карачках подползает к убитому. Тудум-тудум! Руки не слушаются, будто и правда выбивая дикарские ритмы музыки. Антон, дрожа, отодвигает край палатки, впуская луну и отсвет костра. Тудум-тудум! Тудум-тудум!

"Этого не может быть! Невозможно!" - вопит в ужасе душа, мечась в клетке тела, почему-то продолжающего стоять, хотя нужно бежать и бежать без оглядки.

Майор склоняется над убитым. Нет никаких сомнений, перед Холодовым боец первого ударного. Грудь месиво из костей и бурой мумифицированной плоти, лоскутками свисающей с подпаленным порохом кителем. Скрюченные смертельным параличом конечности с вывернутыми пальцами. Рифленое лицо, будто кора дерева с выпученными глазами и выдвинутой обезьяньей челюстью.

"Оно... напало на меня", - Антон не в силах заставить себя поверить в произошедшее.

А затем приходит страх. Истинный страх, а не жалкое пародие, пережитое ранее. Холодов пребывал в неведении, думая, что познал его у Хрут-Кару. Ни штурмы форта Ганнона или десятки других боев. Даже стоя у могил жены и детей. Вот он ужас и взгляд из бездны ада. Майор стоит посреди лагеря полного кадавров, слушая стихающие выстрелы. И чем реже грохочут мушкеты, тем сильнее разрывают ночь вопли.

Мятежник поднимает взор на Баал-Хаммона. На фоне звездного неба поруганное божество выглядит особенно гротескно. На секунду кажется, будто по рукам идола стекает жертвенная кровь, а вокруг резвятся в экстазе легионы бесов. Холодов смаргивает видение, отшатываясь прочь от жуткой статуи.

- Ой! - писчит что-то под ногами.

В полумраке Антон наступает на распластанное тело. Кто-то по-пластунски пытался подобраться к его палатке.

- Егор, это ты?

- Сэр, - у ординарца зуб на зуб не попадает, он поднимает на командира перепачканное лицо. - Кадавры, они вдруг ...

- Оружие есть? - прерывает майор.

- Потерял, кажется, - парень еще чуть-чуть и заплачет.

Холодов озирается затравленным волком, зубы бьют дробь. Вокруг тела убитых, белеют в темени окровавленное нательное белье. Вот солдаты ганнибаловского конвоя. А там офицер первого ударного.

"Кадавры сейчас прочешут лагерь и добьют уцелевших", - понимает южанин.

Понимает, но тело не слушается. Бур пытается перезарядить Вулканик, пальцы с третьей попытки открывают подсумок. Патрон выскальзывает и падает в траву.

- Нет, - задыхается от отчаяния майор.

Из темени прогулочным шагом выходит кадавр. Заметив двух людишек, существо радостно взрыкивает, устремившись трусцой. Ноги не держат и подгибаются, но Холодов находит остатки сил и заслоняет так и лежащего Егора. Сабля с шелестом покидает ножны. Не самое лучшее оружие против длинного мушкета со штыком, но без боя каннибалу до Антонова мяса не добраться. Он подбирается, как сдавленная пружина. Словно готовясь к кабацкому ножевому бою, а не благородному фехтованию.

- Ну, давай, - шепчет бур, сабля поигрывает, разминая кисть.

Рык кадавра переходит в котиное урчание. Он, склонив уродливую голову набок, плотоядно рассматривает жертву. А затем прижимает приклад к плечу, вскидывая мушкет. Клацает взводимый курок.

- Зараза, - только и может выдавить Антон, глупо уставившись в направленное дуло.

Вот только смерть не приходит. Крича во всю глотку и разбрызгивая слюну, на кадавра набегает Сморчок. Пересегнув через тлеющие угли костра, он окруженный порхающими искрами с размаху бьет в спину. Штык выходит из груди, тварь шатается, но стоит на ногах. Олегу требуется несколько рывков и лишь провернув клинок в теле удается высвободить мушкет. Взрыв яростного воя глушит уши и прижимает к земле. Первый боевой порыв стынет и Сморчок словно только понимает, он нос к носу со взбешенным кадавром. Олег пятится от медленно поворачивающегося врага. Монстр же, забыв про оружие, пошатываясь идет на обидчика. Выставляет лапы с острыми когтями, стремясь разорвать на части. Сержант вновь бьет, штык пробивает живот, без видимого результат.

Сбросив оцепенение, на помощь устремляется Холодов. Перехватив саблю двумя руками, до середины клинка погружает меж лопаток. Задрав голову, кадавр истошно воет, но продолжает размахивать руками. Грязно-желтые отростки кривых когтей едва не задевают Сморчка. От химической вони восставшего мертвеца режет глаза.

Безоружный Егор, крича то ли от страха, то ли от безумной храбрости, бросается твари под ноги. Кадавр падает. Сверху сыпятся удар за ударом, рычание переходит в хрип и лишь тогда искромсанное существо издыхает.

Друзья долго молчат, сидя у поверженного кадавра. Натужно втягивают воздух, не в силах отдышаться. Лица и одежда перемазаны слизью разбрызганной из рваных ран твари.

Первым встает Холодов. Размеренным шагом возвращается к отброшенному снаряжению. Застегивает пояс с амуницией, обретшие уверенность руки загоняют патроны в трубчатый магазин Вулканика. Все, хватит трястись. Он командир и выведет товарищей из этого ада.

- Где Здоровяк? - Антон удобнее оправляется, подгоняя экипировку.

- Мы разделились, - отвечает Сморчок, - он пошел за флагом, сказал не уйдет без него, - Олег медлит, в глазах возвращается прежний страх и неуверенность. - Что теперь, босс?

Майор подбирает оброненный кадавром мушкет и несколько секунд рассматривает.

- Держи, - протягивает Егору, - осторожнее, он заряжен. Проверь его амуницию, возьми патроны и не забудь капсульную сумку.

Холодов делает паузу, собирая разбежавшиеся мысли до кучи. Ну почему, почему никто не задумывался о последствиях? Как можно было поднимать с могил мертвецов и не удосужиться толком изучить? Хоть кому-то пришла мысль, почему кадавры сражались за повстанцев? Почему так легко и четко выполняли приказы? Нет, магнаты рвались на север, к потерянным золотым приискам и алмазам. Ради тщеславия и блеска руды и камней осквернены тела павших, а теперь... теперь и представить невообразимо.

- Ганнибал, - выдает командир единственную разумную идею. - Должно быть это его рук дело.

- Он сюда за верховным жрецом приехал, - подхватывает Сморчок, сморщившись и сплюнув.

- А когда не вышло выручить Первосвященника, решил преподнести Карт-Хадешту непобедимую армию на блюде, - бур осекается и ударяет кулаком о ладонь. - Или зачем ему пунийцы? Во главе кадавров можно покорить хоть весь мир.

Взгляд его темнеет.

- Мы вернемся за Здоровяком, но сейчас нужно торопиться. Отсечем голову змее, пока не стало поздно.

Холодов перебежками ведет отряд через лагерь. Стелясь к земле, огибая перевернутые палатки и угасающие костры. Набежавшие облака скрывают луну - провидение дает человечеству шанс и стоянку окутывает глухая темень.

В душе клокочет. Все должно решиться тут и сейчас. Перед Антоном водоворотом проносятся лица Лили и мальчиков. Проклятый скользкий червяк! Пришло время пунийскому жрецу отвечать.

"Даже если сам я не выберусь", - бура охватывает холодная решимость.

Случайность или Божья воля, друзья достигают нужного места. У палатки перебежчика люди пытались дать отпор. Из кольца фургоном соорудили последнюю линию обороны. Старая бурская тактика, знакомая еще по частым в саванне стычкам с зулусами. Но кадавры не дикари с копьями и луками. Телеги опрокинуты, на некоторых чадят горящие тенты. Импровизированная баррикада завалена телами. Несчастные солдаты выбегали как есть в исподнем, ожидая увидеть кого угодно, но не оскаленные пасти не-мертвых. Все закончилось очень быстро.

- Там кадавры, - дышит на ухо Сморчок, выглядывая из-за плеча майора.

Троица, скорчившись, прячется за палаткой. Среди опрокинутых фургонов двигаются тени, никак не люди. Один мертвяк как раз взваливает на плечо охапку карабинов. Другие за ноги вытягивают из обломков убитых.

- Уходят! - чуть не вскрикивает от радости Егор, но вовремя зажимает рот. Продолжает шепотом. - Интересно, куда они потащили убитых?

- Неважно, - Холодов извлекает пистолет.

Друзья рывком преодолевают последнее расстояние. Сморчок с Егором тот час залегают за укреплениями, беря подходы на прицел.

- Прикройте меня, - командует майор, - а я убью эту гадину.

Что делать, если пуниец не в палатке, лучше не думать. Найти тварюку в лагере захваченном кадаврами невозможно.

- Ганнибал не дурак, - шипит Сморчок, водя стволом из стороны в сторону. - А если с ним хоты бы несколько мертвяков? Мы втроем и с одним еле управились. С пистолетом на кадавров?

- Но ведь Ганнибал не кадавр? - зловеще улыбается Холодов, обнажая зубы.

Антон ныряет в палатку бывшего жреца.

Плевать на все. Пусть с Ганнибалом охрана, да хоть целый полк поднятых из мертвых. Один выстрел и все закончится.

Финикиец путешествовать любил с комфортом. Бур оказывается скорее в шатре, в обычной солдатской палатке и в полный рост то не встать. Жилище отца кадавров освещено подвешенными на цепочках лампадами, в свете фитилей задают тона разноцветные стекла. Сапоги касаются восточных ковров, в глазах рябит от причудливых ливийских узоров. Серебряные умывальни, в углу жаровня испускает дым, в углях шипит смирна, наполняющая покои ароматом. Но даже благоухание смол не в силах перебить кровь. Красные потеки оскверняют ковры, разводы пальцев очерчивают дорожки на стенах. Пятна кляксами пропитывают документы, разбросанные и истоптанные.

Антон находит Ганнибала в центре. То немногое, что удается узнать в изуродованных чертах. Одного глаза нет и половина лица изъедена, обгрызанная кожа свисает лоскутками. Над бездыханным пунийцем склоняются два кадавра. Подобно собакам, вцепившимся в одну кость, мотают болтающееся тело из стороны в сторону.

Холодов просто стоит и смотрит. Внутри все чавкает и хлюпает, хрустят кости. Твари поглощены трапезой и не оборачиваются, они с удовольствием погружают клыки в плоть, слизывают с пальцев кровь, толчками бьющуюся из разодранных артерий.

Шаг, еще шаг. Стараясь ничего не задеть, майор медленно отступает. Но даже ночной воздух не успокаивает. В висках стучит, к горлу подступает тошнота. Повстанец выходит из палатки на ватных ногах. Несколько секунд ничего не видит, перед глазами пляшут круги. Он успевает обхватить подвернувшееся колесо, удержав равновесие.

- Что там? - шепчет на грани терпения Сморчок. Нервы у Олега на пределе, он часто облизывается, кончик мушкета подрагивает.

- Он мертв, - почти неразборчиво, заплетающимся языком лепечет Холодов.

- Что?!

- Ганнибала сожрали кадавры, - усилием воли Антон сбрасывает шок. - Уходим. Забираем Здоровяка и уходим.

Пунический перебежчик и создатель кадавров мертв. Убит собственным же творением. Выстроенная логика происходящего разлетается вдребезги. Если не бывший жрец, то кто? Или что?

"Разберемся позже. Сейчас нужно спасать людей"

Жаль только спасать некого. В лагере царит смерть. Одна лежит исколотая штыками и сраженная пулями. Другая бродит по стоянке, прочесывая местность и собирая трофеи. Настоящий муравейник. Одни избавляют тела от поясов, вытряхивая пули и порох, другие складывают стопками оружие. Трупы отволакивают отдельно.

- Они не пожирают их, сэр, - замечает один лишь Егор, пока беглецы пережидают за бочками очередной патруль.

Удача начинает обходить маленький отряд стороной. По биваку носятся лошади, сорвавшиеся с привязи, но никого поймать не удается. Животные и раньше опасались кадавров, а ныне охвачены безумием.

Майор в последний момент успевает отскочить и миновать копыта. Белоснежный конь, с красными глазами и пеной у рта несется не разбирая дороги. Вот его хвост и грива мелькают в последний раз и исчезают в темноте. Лишь паническое ржание вносит ужас и в без того жуткую ночь.

- Пешком мы далеко не уйдем, - бура гложет досада.

Из мрака раздается рык нескольких глоток и выстрел. Кобылье ржание срывается на душераздирающий крик. Почуяв добычу, с нескольких сторон дико воют кадавры. До чего же жутко. Хочется упасть и закрыть уши.

До зубного скрежета жаль ни в чем неповинное животное. Но смерть благородного создания дает людям шанс. Доведенные до неистовства кадавры впадают в раж, люди отовсюду слышат клацанье клыков и вой. Звериный инстинкт гонит тварей к добыче, прочь от выживших.

Понимает это и Здоровяк. Он ныряет в пятачок света, стремясь преодолеть опасный участок. Обвислые щеки и живот трясутся, толстяк то и дело путается в спадающих штанах. Лишь руки крепко держат сине-красный флаг с Андреевским крестом.

- Я спас знамя! - громче нужного восклицает Здоровяк, заметив размахивающих руками товарищей.

Выстрел, вспышка на секунду освещает притаившегося кадавра. Вот Денис падает и всей тушей летит на землю, кубарем покатившись и более не шевелясь.

Все как в тумане. Что-то кричит Холодов, не слыша собственного голоса. Расширяются от ужаса глаза Сморчка, примерзшего к месту. Но вот толстяк шевелится, он тихо хнычет, еще не осознав тяжести раны.

- Прикрой! - живо командует Антон.

Вместе с Егором майор бросается к раненному. Кадавр, не теряя времени на перезарядку, переходит в рукопашную. Хватая Здоровяка за руку, командир успевает поднять взгляд. Живые и заволоченные дымкой смерти глаза встречаются. Мятежник будто захлебывается в мутных водах Ахерона.

Встав в полный рост, Сморчок разряжает мушкет. Кадавр падает, не добежав несколько скачков.

- Пошли! Пошли! - торопит Холодов, глядя на медленно поднимающегося врага.

Тут уж не до церемоний. Оба бура волочат неподъемное тело, раненная нога (а пуля достигает именно туда) скользит. Вот тут Здоровяк начинает орать по-настоящему.

- Флаг! - находит все же он силы, сквозь хлынувшие слезы увидев оброненный символ батальона. - Спасите флаг!

- Забудь, - надрывается повстанец, чуть не закидывая толстяка за укрытие. - Эй, а ну назад!

Егор, едва Здоровяк оказывается в безопасности, бросается обратно. Ординарец чуть не под носом у мертвяка подхватывает упавшее полотно. Выскочив следом, Холодов во всю палит из пистолета, абы как и куда. Пули свистят у головы кадавра, выбивают фонтаны у ног или жалят тело. К счастью это достаточно отвлекает и Сморчок успевает утрамбовать порох. Следующее, более тяжелое попадание, окончательно опрокидывает кадавра. Тварь еще жива, оно извивается, как бесноватый в храме, ноги, дергаясь, роют борозду, но встать сил нет.

Зато поспевают остальные. Антон в последний момент ныряет за укрытие. Пуля выбивает кусок ящика, разметав щепки. Кадавры не лезут на рожон, ночь оживает частыми вспышками. Огонь усиливается с каждой секундой, головы не поднять.

- Сейчас тут будет весь батальон! - Холодов пытается перекричать канонаду, загоняя в Вулканик последний патрон. - Уходим!

Худые Егор со Сморчком берут за руки, Антону приходиться взять основной вес. Отчаяние, вышибающий душу страх и подгоняющий вой помогают преодолеть расстояние. Руки наливаются свинцом, спина рвется на части. Пот режет глаза, ничего не видя и задыхаясь друзья все несутся и несутся. Врезаются в тростник, кроша стебли, треск стоит невообразимый.

"Не успеем, как пить дать догонят", - паникует Холодов, передвигая ногами на грани обморока и шатаясь под ношей.

Вот и река, еще немного и другой берег. Вода окрашивается красным. В темноте, да еще посреди боя рану не осмотрели. А как артерия перебита? Хоть бы не напрасно ...

- Лили? - опешивший Антон останавливается, а затем и вовсе выпускает Здоровяка.

Охнувшие Сморчок и Егор с трудом удерживают грузное тело. Вокруг быстро расцветают красные круги. Майору что-то кричат, но тот ничего не слышит. Разбрызгивая воду, он бросается в заросли. Там, среди тростника мелькает и исчезает белое платье.

- Лили, не уходи, постой!

Образ женщины вновь появляется. Она останавливается, повернувшись к застывшему Холодову. Фигура Лили пронизана лунным светом и будто соткана из него. Только сейчас Антон замечает, она стоит на воде, не замочив ног.

Что-то касается майора, мокрое и противное. Бур вздрагивает и отталкивает от себя мертвеца. Серая форма изодрана, за рваньем ужасные раны. Глубокие рытвины от когтей пересекают грудь. Холодов поднимает взгляд, но образ Лили исчезает. На ее месте стоит фигура в черном балахоне. Разошедшиеся облака пропускают свет, луна окутывает незнакомца в саван.

- Ганнибал?

Ужасное лицо с впадиной на месте глаза, на горле отметины от зубов, края раны висят кусками мяса и кожи. Стоящее существо никак не может быть живо. Не-мертвое. Кадавр? Или нечто большее?

Настоящие кадавры во множестве пребывают к реке, окружая Ганнибала. Не похоже, что бы мертвяки торопились за беглецами.

"Что же они задумали?" - всматривается в действие Антон, прячась среди тростника.

Твари начинают мычать. Бессвязно, как стадо выгоняемых на пастбище коров, но вот в звуках улавливается ритм. Кадавры раскачиваются, пританцовывают. Холодов незваным гостем оказывается среди бесовской пляски. Восставшие мертвецы бью себя в грудь, потрясают оружием. Богохульная молитва все распаляется, лагерь бурлит и темп только усиливается.

Ганнибал (или что таится за изгрызенной оболочкой) единственным островком спокойствия стоит среди могильного таинства. Он напоследок стреляет взглядом поверх тростниковых зарослей и накинув капюшон исчезает в лагере.

- Ну нет, - взволнованно шепчет Холодов, судорожно извлекая пистолет, - теперь не уйдешь.

Чьи-то пальцы впиваются до боли в плечо. Развернувшийся Антон чуть не всаживает пулю в Сморчка.

- Босс, Денис очень плох, - умоляет Олег, похоже впервые назвавший Здоровяка по имени. - Ты нужен нам.

- Но мы должны вернуться, - лепечет запутавшийся командир, смотря то в сторону бивака и ушедшего Ганнибала, то на реку, где на том берегу истекает кровью товарищ.

- Мы не поднимем его вдвоем, он слишком тяжелый.

Разрывающийся на части майор отрывается и идет за увлекающим его Сморчком. Может потом и придет сожаление, но долг друга оказывается сильнее.

По пути бурам встречаются тела убитых, река выносит их на берег или заставляет кружиться по слабому течению. С болью друзья узнают знакомые лица.

- Тут наших и добили, - как можно аккуратнее Антон разводит запрудившие проход тела. - Наверное так же пытались выбраться. Надеюсь хоть кому-то посчастливилось.

- Едва ли. Странно, почему нас отпустили, - пыхтит впереди Сморчок, выбравшись первым он подает руку командиру.

- Они отвлеклись, - начинает было майор. - Я видел ...

Тихая гладь воды взрывается гейзером. Дрейфующий труп кавалериста извивается, поднимая брызги. Змеей выстреливает покрытая следами зубов рука, пальцы смыкаются на сапоге Холодова.

С криком бур падает, в отчаянии хватается за траву, загребает ногтями землю. Тщетно. Оживший труп с запредельной силой тащит к воде. Извернувшийся офицер видит перед собой озверевшую морду, тина и водная грязь будто спутанные патлы свисают с головы. Размахнувшись свободной ногой, Антон что есть силы бьет сапогом. Смачным хрустом вдавливается нос внутрь, но хватка не ослабевает. Еще удар и с тем же результатом, зомби лишь злобно рычит.

- Холод! - подоспевший Сморчок прикладом сбивает существо с берега.

Сержант оттаскивает отталкивающегося ногами майора от реки. А та все больше кипит от просыпающейся не-жизни. Грязные, полуголые мертвецы выходят из воды. Еще пошатывающиеся от смертельной дремоты, но вот перед друзьями стена из стонущих и клацающих зубами тел.

"Со Здоровяком на руках нам не уйти"

Но спасать жизнь страшной ценой никто не намерен. Зомби доберутся до раненого только через друзей. Холодов перекладывает Вулканик в левую руку и достает саблю. Поднимают мушкеты Егор и Сморчок.

Спасительным колокольчиком постукивают копыта лошади. Вифлеемская звезда подвесного фонаря освещает переваливающийся на колдобинах фургон. Почуяв потустороннюю мерзость, животное испуганно дергается и едва не вырывается. Вознице приходиться натянуть вожжи и приложить все мастерство для удержания кобылы.

Обернувшись, Холодов узнает старого знакомого, подвозившего ополченца к Врейстатскому полку. На Евтихе все та же соломенная шляпа и сам он в просторной рубахе и штанах похож на малороссийского чумака.

- Разворачивая фургон! - удивляться нет времени и майор несколько раз стреляет в подступающих кадавров. - Скорее, закидываем Здоровяка.

К счастью у мертвяков нет огнестрельного оружия, все мушкеты и карабины должно быть на дне. В толпе поблескивают ножи и пару сабель. Хотя и без них кадавр способен голыми руками разорвать человека на ошметки.

- Ешки-матрешки! - восклицает Евтих.

Дед ныряет в фургон и извлекает потрепанное ружье. Грохот и вспышка, старую гладкостволку сильно подкидывает отдачей. И все же ближайшая тварь падает, башка лопается перезрелым фруктом. Не соврал старый, стреляет он и правда отменно.

- Ходу! - призывает Антон. Отстреливаясь, он последним запрыгивает в фургон.

Хлещет кнут, но паникующее животное не нужно подстегивать. Вне себя от страха лошадка срывается с места и бросается наутек. Фургон подбрасывает, фонарь нещадно вертит колесом. А Холодов падает на доски и лежит неподвижно, глядя на брезжущий рассвет.

Просыпающийся мир уже не будет прежним.

Глава 8 Мене. Текел. Фарис

Отряд Холодова бредет по саванне. Медленно, будто застрявший в штиле корабль-призрак. Миля за милей в давящем на сознание ландшафте. Бесконечное желтое море с редкими деревьями, раскинувшими плосковерхие кроны. Одни в опустевшем мире. Куда ни глянь, дикие африканские просторы. Ни телеграфных линий, ни колесной колеи. Все сильнее желание крикнуть раскатисто, услышать за высотой человеческий отклик.

«А может мы и правда, последние люди на земле?» - трогает коготочком страх душу.

Антон оборачивается к товарищам. Люди устали, измотавшись и морально и физически. Из одежды благо, если нательное белье и сапоги. Перепачканные слизью вперемешку с пылью, набухают синяки и воспаляются ссадины и порезы. Несладко приходиться и животному. Люди идут рядом, оставив повозку вознице-Евтиху и раненному Здоровяку. Бурская порода славится выносливостью, но бешеная гонка и африканского пони свалит с ног. Конь, похожий осанкой на ослика, перебирает копытцами и с трудом тащит повозку. Майор сжимает гриву, чуть потрепав холку.

- Красавец, - он благодарно целует животное в шею, - вытащил нас. Вот, держи.

Фыркнув, конь слизывает с подставленной ладони угощение. В ночной кутерьме Антон успел перекинуть через плечо хаверсак, но в сухарной сумке оказывается лишь горсть сушеных бананов.

Солнце поднимается все выше и начинает припекать. Бур сдергивает флягу, побултыхав у уха. Что-то еще осталось. Круглая фляга из дерева, должно быть списанная из русской армии после Крымской войны. Не донеся до рта, Холодов слышит из повозки стон и останавливается. Раненного мучает жажда с первых минут, так всегда бывает.

- Передай, - офицер протягивает воду Евтиху, кивая в сторону Дениса.

Здоровяку несколько раз меняли повязки, изорвав все, что нашли чистое, но лучше сержанту не становится. На лице ни кровинки, его едва удается держать в сознании. Да еще и вонь эта. От фургона разит до слез мертвечиной, на солнце смрад только усиливается. Мясо, запоздало привезенное для кадавров, выкинули, но запах пропитал каждый дюйм повозки. Путников плотной массой преследуют насекомые, гул мух и частые укусы выводят из себя. Психующий Сморчок ругается и размахивает истерично руками. Понуро шагающий Егор обматывает лицо тряпками. Ни то ни другое не помогает и настроение катится к чертям.

- Мы выберемся, - заглядывая друзьям в глаза, говорит Холодов. – Выберемся и Здоровяка спасем.

Он обращается к Евтиху:

- Просто скажи, что мы не заблудились.

Безжизненная пустошь пугает все сильнее. Повстанец давно высматривает длинные шеи жирафов или стайки антилоп. Даже рык притаившегося в высокой траве льва вызвал бы восторг. Пусто, саванна вымерла, если не считать роящихся насекомых. Вот кому счастье от конца света. Жирные, наглые, так и норовят врезаться в глаза или залететь в рот.

- Две республики наступали крупными силами, тут было не протолкнуться от войсковых колон, - маркитант единственным флегматичным островком пожевывает соломинку да правит повозкой. – Просто будем идти на юг и скоро выйдем к своим. Окорочок нас выведет.

Окорочком Евтих любовно окрестил бурского пони. И не случайно, по словам возницы, коня он выкупил прямо с живодерни.

Наступление было масштабным. Не чета крупным войнам Европы, но по колониальным меркам сил нагнали видимо-невидимо. Пехота, кавалерия, артиллерия, бесконечные вереницы обозов. И это не считая полков ополчения и всяких рейнджеров. А еще кадавры.

«Не нарваться бы», - Холодов привычно ощупывает кобуру.

В хаосе ночи отряд расстрелял почти весь боезапас. Холодное оружие да старое ружье Евтиха последняя надежда.

«Но может, я преувеличиваю? – продолжает размышлять командир. – Может наш батальон единственный из взбунтовавшихся?»

Хорош же он будет, приползя к Воронцову побитой собакой.

Проклятье! Как же надоела неопределенность. Сомнения и предположения атакуют со всех сторон. Душа так и рвется на части. А выжившие как никогда нуждаются в сильном и уверенном в себе лидере. Ни в коем случае нельзя допустить паники. Хрупкий отряд и так на волоске.

Холодов ненадолго останавливается у камня. Глыба выступает из травы, источенная временем, ветрами и непогодой. Камни по пути и раньше встречались, но в них едва угадывалась рука человека. Перед Антоном стела с остатками изображения льва. Мощная фигура, вставшая на дыбы и поднявшая лапу, как бы предостерегает.

«Где-то я видел похожее», - Антон, догоняя своих, продолжает оглядываться.

Точно! Долина Смерти! Воспоминания хлестким ударом кнута бьют в сердце. Проклятое место, где сложил голову Коля. И трижды проклятое положившее начало кадаврам. Взглянуть бы на те скрижали. Что же вытащил Ганнибал из руин?

Ганнибал. Майор снова и снова возвращается к событиям ночи. Что же произошло на самом деле? Было ли произошедшее цепочкой случайных событий? Неудачного эксперимента? Быть может злобного и хорошо продуманного заговора? А главное кто в вихре событий пуниец? Злодей или случайная жертва?

«Мы обязательно разберемся с этим, - мотнув головой, мятежник выкидывает из головы лишнее, - но сейчас нужно сосредоточиться…»

Отряд останавливается. Евтих от неожиданности резко натягивает вожжи, громко огласив «тпррр!». Путь преграждает негр. Весь из себя нескладный, ростом под два метра и худой, с кривой осанкой. Одет абориген в набедренную повязку, руки и ноги перехвачены хвостами животных. На голове нахлобучен цилиндр, обгрызенный и пахнущий мышиным пометом. В опущенных по-обезьяньи длинных руках держит кремниевое ружье.

- Хорошая лошадь, вкусный обед, - негр говорит на дичайшей смеси европейских и финикийских диалектов. Его трудно понять из-за щелкающего звучания. Он плотоядно улыбается, демонстрируя на весь свет остатки гнилых зубов. – Ваша оставляй повозку, оружие и одежду. Моя вас сильно за это не бить.

Злобно сплюнув под ноги, вперед выходит Сморчок.

- А может кто-то давно не получал хозяйского кнута?

Негр перестает паясничать. Сузив глаза, он внимательно изучает стоящего перед ним человека.

- Белые люди трогать спину Лобенгулы, - он в пол оборота показывает спину, изуродованную кривыми рубцами. – Они заставлять его таскать тяжелые вещи в порту. Но теперь у Лобенгулы есть ружье и не один белый не коснется его спины.

Чернокожий перехватывает оружие на изгиб локтя и несколько раз свистит. Саванна оживает. Трава шуршит и колышется, из зарослей появляются головные уборы из страусиных перьев. Повозку окружает улюлюканье, все больше и больше дикарей выходят из укрытия. На друзей смотрят острия копий ассегай, печально известное бурам короткое оружие. Видны луки и даже несколько мушкетов. Большие щиты плохая защита от пуль, но негров слишком много, даже если бы отряду было из чего стрелять.

- Нас что – съедят? – Егор будто впервые видит диких негров без рабского ошейника. Он роется в подсумках и запоздало вспоминает отсутствие капсюлей.

- Нет, что ты, матабеле не каннибалы, - с ветеранским спокойствием Сморчок защелкивает крепление штыка, - нас просто зарежут.

- Спасибо, - нервно облизывает губы ординарец, - мне заметно легче.

Холодов примирительно поднимает руку, но кончиком сабли контролирует дистанцию. Уж больно ретиво подбегают некоторые задиры. Они пританцовывают и погремают копьями, как бы предлагая белым людям выстрелить и пролить кровь первыми.

- Не нужно крови, - Антону достает знаний связать несколько слов на исиндебеле. По крайней мере, в глазах Лобенгулы появляется интерес, а натянутые тетивы ослабляются. – Живые не должны убивать живых, особенно сейчас. Страшное зло идет за нами по пятам, - майор указывает на север, - мертвые восстали из могил. Понимаете меня?

Холодов помимо всего прочего рассчитывает на суеверие дикарей. Тем удивительнее поражает реакция. Воины матабеле, как по команде, прекращают распаливать себя танцами. Умолкает пение и угрожающее завывание, над каменными глыбами зависает неестественная тишина. Товарищи оказываются среди толпы негров, обратившихся в безмолвные и неподвижные изваяния. Опускаются ассегаи и луки. Егор рассеяно смотрит на командира, ища ответы. Сморчок весь из себя комок нервов, но и он отводит дуло оружия от людей.

Матабеле расступаются, образуя коридор. Сквозь кривой строй щитоносцев проходит негр. Среди дикарских нарядов из животных шкур он выглядит чужим. Потрепанный, во многих местах в заплатах и выцветший пиджак. Дешевого покроя, какие обычно носят рабы, висящий не по фигуре. Голову покрывает соломенная шляпа, у горла повязана засаленная тряпка, служащая подобием шейного платка. Негру на вид под шестьдесят, хотя спину держит ровно, не согнувшись под тяжестью лет, а в руках чувствуется сила. Морщины глубокими бороздами врываются в лицо, короткая борода курчавится и серебрится сединой.

Миновав воинов племени, он подходит к Антону. Несколько секунд чернокожий и колонист стоят друг напротив друга. Пауза затягивается, но вот по бесстрастному лицу негра расползается усталая улыбка.

- Здравствуй, - склонивший в поклоне говорит старик, - масса.

Майор, сложив руки на груди, вот уже несколько минут лицезреет шаманский танец. Завораживающее зрелище. Грубый дикарский оккультизм, но так сливающийся с непередаваемой красотой Африки. Еще до войны, в другой жизни, другой Антон Холодов много повидал. Луковицы Кремлевских храмов, величественный Биг-Бен, шумный и разгульный Париж. Разве могут эти коробки из камня и пара заменить живую саванну? Тихую жизнь на ферме, где по вечерам семьи жмутся друг к другу, перечитывая любимые стихи из Библии. Где за окном трубит слон, а стадо антилоп дрожит разводами на воде, волнуясь рыку гепарда.

«Это наша земля, наш рай. Какую же угрозу мы навлекли на нее»

Мотнув головой, повстанец возвращается к реальности, наполненную рокотом барабанов. Шаман и не чувствует усталости, активно дрыгая ногами и подпрыгивая. Сам скрыт за пышным облачением из сухих ветвей, только нижние конечности и видны. Лицо закрывает маска, покрытая черным лаком и богато разукрашенная.

«И не жарко ему? Я бы на таком солнце уже свалился»

Отряд располагается тут же, ища хоть клаптик тени от дневного пекла. Егор, сняв стоптанные сапоги, баюкает мозоли, трогая крупные волдыри и морщась. Евтих протирает бока Окорочку. Натерпевшаяся за ночь животинка спокойно хлюпает воду из корыта, лениво отмахиваясь хвостом от жужжащих оводов. Один Сморчок, бубня под нос, расхаживает взад и вперед, грызя ногти и не находя места.

Заслышав шаги, Антон оборачивается. Бывший раб семьи Холодовых отвечает на взгляд кивком.

Меньше всего бурский офицер ожидал эту встречу. Кечвайо был рядом, сколько себя помнит плантатор. Он отлично вел дела в имении и поддерживал порядок среди других рабов. А кофе варил просто бесподобно.

«Не думал, что из плантации вообще хоть кто-то уцелел»

Антон с грустью вспоминает языки пламени и черный дым, окровавленные тела среди белых хлопковых полей, попранных нумидийскими копытами.

- Эти нигеры вообще собираются помогать Здоровяку? – подошедший Сморчок хватает командира за рукав.

- Шаман уже помогает, - Кечвайо указывает трубкой на танцующего кудесника. Присев на бревно, бывший раб набивает табак.

- Ему нужны лекарства, - выпученные глаза Олега, кажется, вывалятся от возмущения.

- У знахаря есть травы, - Кечвайо сама невозмутимость, он спокойно раскуривает трубку, попыхивая дымкам. Унюхав горьковатый вкус, Антон с завистью кусает губы, - но они не помогут сами по себе. Если не отогнать злых духов рана загноится.

- А это тогда зачем?! – у Сморчка вот-вот дым из ушей повалит.

Он указывает на ребятишек, копошащихся у ног выплясывающего шамана. Голопузые негритята выискивают в траве муравьев. То и дело кто-то пищит, отдергивая укушенный палец, но тут же заливается смехом, рьяно бросаясь за разбегающейся жертвой.

- Как зачем, - будто с ребенком говорит негр и даже смеется, разводя руки, - насекомые сошьют рану.

Отчаявшийся Сморчок цепляется за Холодова, повиснув на руке.

- Босс, они же угробят его. Здоровяку нужны не муравьи, а лазарет и настоящий врач.

- Я знаю, - измотанный Антон трет глаза, - но у нас одна лошадь и та на пределе. Я без понятия, где ближайший военный лагерь. Пешком мы точно угробим Дениса, придется довериться этим людям.

Знахарь к этому времени оканчивает ритуал. Сграбастав насекомых, он ныряет в палатку к раненному.

- Это суровая земля, - африканец вытрушивает пепел и стучит трубкой о колено. – На нас часто нападают дикие звери. Моему народу не впервые извлекать стрелы зулусов и пули белых людей. Поверьте, ваш друг в надежных руках, - подойдя к майору, Кечвайо кладет руку на плечо и увлекает за собой. – Пойдем, масса, нам есть что обсудить.

Вместе углубляются в поселение. Матабеле облюбовывают каменные развалины, где возможно обживаясь в полуразрушенных строениях. Тут и там взгляд падает на самодельно заделанные дыры в крышах и стенах. В остальном дикари ютятся в характерных конусовидных хибарах из тростника.

«Жалкое зрелище», - размышляет Антон, обходя каменные глыбы с поблекшими остатками краски, поваленные колоны и находя в траве остатки дорожных плит.

А когда-то тут должно быть возвышались дворцы, утопающие в зелени садов, журчала вода в фонтанах, а с зиккурата доносилась музыка и пение. Что за люди жили тут? Знали ли древние, что монументальные строения растащат на загоны для коз? Увы, ответы дать некому. Даже с появлением белого человека ни один ученый не удосужился исследовать этот регион. Приплыв в Африку колонисты рыскали не в поисках артефактов забытых эпох. Поселенцев влекло золото и алмазы, а так же живой товар.

Последние копошатся у хижин, глядя на бура со смесью опаски и любопытства.

«Мне их даже жаль. Этим людям лучше быть в рабстве, где они нормально питаются и прилично одеты. А не… не все это»

Исхудалые, по тщедушным фигурам можно изучать анатомию. Местные сильно недоедают, кожа в струпьях и следах дурных болезней. Женщин нельзя было бы отличить от мужчин, кабы не открытый торс. Обнаженные груди, висящие чуть не у живота, не вызывают желания.

- Я не вижу с тобой молодого мастера Николая, - прерывает молчание Кечвайо. – Он на юге? В Кейптауне?

- Коля, - Холодов ненадолго делает паузу, прислушиваясь к себе. Боль осталась, но уже не та кровоточащая рана, лишающая сна и покоя. Пожалуй, он готов говорить о сыне спокойно, - погиб в бою.

Идут в тишине, смотря под ноги. Наконец старик-негр вздыхает, покачивая головой.

- Страшная весть. Коленька был чудесным мальчиком. Скорблю о нем. Даже не знаю, как передать новость Маше. Девочка будет вне себя от горя.

Кечвайо оборачивается на ходу и, проследив за взглядом, Антон замечает девушку. Ровесница погибшего сына. Бывший плантатор никогда не понимал тягу соседей к экзотике, но ее можно назвать даже хорошенькой.

«Не обошлось без влияния европейской крови»

На негритянке накидка с африканским орнаментом. Но под ней белая блуза с высоким воротом и длинная темная юбка. Необычно смотрятся русые волосы на смуглом лице. Девушка на русский манер заплела в косу, перекинув через плечо.

- Маша с молодым мастером, - бывший раб неуверенно мычит, подбирая слова, - ну, они были близкими друзьями.

Холодов предпочитает отмолчаться и не развивать тему. Друзьями. Горько осознавать, но так ли хорошо знал он собственную семью? Счета, продажи рабов и товаров, деловые поездки.

«Был ли я за всем этим тем отцом и мужем, что заслуживали Лили и мальчики?»

Кечвайо проводит майора к жилищу и отодвигает щит, служащий дверью. Невысокие хибарки-икукване дикари плетут из стеблей тростника и связывают веревками. Трудно поверить, но внутри этих незамысловатых куполообразных строений сохраняется прохлада. Переступив порог нельзя не обратить внимание на пол. Его матабеле устилают из навоза, а высушенный и смазанный жиром он предстает черным мрамором.

Внутри горит очаг и закоптевший над пламенем котелок разносит приятный аромат. Бур сразу узнает сладковатый букет ройбуша. Привычный европейцам чай и до войны был дорогой роскошью. Что уж говорить за нынешние времена. Зато поселенцы быстро познали вкус и пользу давно известного аборигенам кустарника.

Хозяин хижины споро разливает по чашкам красный, испускающий пар напиток. В хавескаре Антона отыскивается сахар, но от предложенных бурых кусков негр, сморщившись, отказывается.

- Не представляешь, как я мечтал об этом, - сделав глоток, офицер откидывается назад, прислонившись к стене.

Тепло растекается по телу, даже плечи опускаются. Лишь оказавшись под крышей Холодов осознает, как же измотала ночь. Видимо он уснул на секунду-другую, дрогнувшая рука едва не переворачивает чашку. Капли кипятка ошпаривают руку. Вздрогнув и проморгавшись, южанин делает глоток бодрящего напитка.

- Масса, то, что ты говорил, об угрозе с севера, - Кечвайо подается вперед. Взгляд кинжалом упирается в бура. - Вы ведь не ходили в Долину Смерти?

Антон вертит чашку, рассматривая плавающие на поверхности веточки. На миг вновь видит залитую кровью реку и громоздящиеся трупы. Плотину прорывает и Холодов начинает говорить и говорить. О смертях и грохоте орудий. О чавкающих звуках и утробном рычании в темноте. О бредущих мертвецах, чьи бледные глаза до сих пор преследуют даже наяву.

Каким же это должно показаться бредом. Майор и поныне, просыпаясь с рассветом, не может отличить сон от яви. Где как не в кошмаре больного рассудка люди ведут в бой орды мертвецов. Кечвайо же, скрестив ноги по-турецки, слушает молча, с серьезным лицом. Он лишь изредка подносит ройбуш к губам да разглядывает колышущуюся поверхность напитка.

- Пойдем, - с внезапной решимостью говорит негр, хлопнув себя по колену и вставая, - ты должен взглянуть на это.

Поселение живет своей жизнью. Местные на секунду отвлекаются на идущих мужчин, удостоив равнодушно-скучающим взглядом. Если дикари и недовольны появлением белых, повседневный труд не дает отвлекаться на чужаков. В центре крааля блеют тощие козы. Аборигены молотят злаки сорго, пуская затем на лепешки и пиво.

Задрав голову и прикрывшись ладонью от солнца, Антон рассматривает зиккурат. Величественное должно было быть строение. Оно и сейчас, сраженное мощью веков, гордо возвышается над копошащимися людьми. Вверх устремляется лестница, каменные плиты выщерблены и местами осыпались. Сколько же туда карабкаться? Легко представить, как с высот святилища скатывались головы принесенных в жертву. Ничего не осталось. Там, где возможно горел огонь, а жрецы в ярких перьях пели гимны, лишь птицы галдят среди осколков камней.

- Кем же были люди, создавшие это? – Холодова завораживает зрелище. Он проводит рукой по щербатой поверхности, соприкасаясь с памятью веков.

- Полагаю, они умерли очень давно, - Кечвайо возится с факелом, высекая кресалом искры. Смилостивившийся Антон чиркает спичкой, мигом охватившую ветошь пламенем. – Но древние все еще говорят с нами. Пойдем.

Высокие своды смыкаются над головой. Тьма окружает и давит, только дергающийся свет островком защищает пришельцев. Пахнет сыростью и крысиным навозом. Гулкие шаги тревожат грызунов и Антон слышит противное шлепанье лапок и писк.

- Подними факел выше, - восторженный Холодов, разом забыв невзгоды, бросается к стенам, - я должен лучше рассмотреть.

Свет падает на настенную резьбу. Бесчисленные коридоры, покрытые панорамами невероятного уровня работ. Это не палка-палка-огуречик пещерных людей. Нечто подобное бывший плантатор видел, посещая Пуническую Америку.

Время не знает жалости. Часть красок поблекла, а фигурки стерлись. Участки стены осыпались, местами приходится огибать упавшие плиты, а то и перебираться через завалы. Но и сохранившегося хватает, перед повстанцем, будто наяву оживает давно ушедшая эпоха. Сцены охоты сменяются земледелием, мудрые правители восседают на тронах, люди возносят моления забытым и потерявшимся богам.

- Какой же развитой должна была быть их цивилизация, - голос Антона наполнен мечтательными нотками. – Им были ведомы водопроводы и канализации. Они орошали каналы. Должно быть, тут было так же красиво, как в садах Семирамиды. Что же погубило их?

Ответ раскрывается в следующей галерее. На стенах разыгрывается драма невиданного побоища. Фигурки воинов с копьями и щитами яростно бросаются друг на друга. По полям несутся колесницы, летят стрелы. Тараны с высокими башнями для лучников бьют бреши в крепостных стенах.

- Я мог бы и не спрашивать, - вздыхает Холодов.

Он останавливается у одной из плит. Наполовину отколотая, запечатлевает стенания женщин. Резчик живо изобразил человеческое страдание. Несчастные закрывают лица ладонями, возносят руки к молчаливо взирающему небу. Страх и горе побежденным.

- Люди. Мы понастроили дышащие паром машины, изобрели телеграф и заменили мечи на револьверы. Но что изменилось? Тысячи лет люди ходят по кругу, совершая одни и те же ошибки.

Майор еще некоторое время бродит среди руин. Он рассеяно рассматривает остатки изображений, покачивая головой.

- Все это замечательно, но как история вымершего народа поможет нам?

- Их история куда более поучительная, чем кажется, - в полумраке, едва отступающим перед факелом, глаза Кечвайо кажутся горящими углями. – Следуй за мной, масса.

Коридор расширяется, пропуская в широкую залу. Потолок тянется ввысь, шаги незваных гостей гулко ударяются о стены. Холодов замирает. Крик глохнет в горле и он лишь бессильно открывает и закрывает рот.

- Погоди, я зажгу остальные факелы, - говорит негр. – Хочу, что бы ты как следует рассмотрел.

Застывший Антон в благоговейном ужасе взирает на громадное изваяние. Чудовище невиданных размеров заполоняет зал. Оно восседает на троне из черепов, раздувшееся пузо вот-вот вывалится из стены. Многоглазая башка скалит клыки на уродливой пасти. Шесть рук сжимают кинжалы, мечи и копья.

А вокруг демонического колоса бушует ад. Бесчисленные колоны воинов с обезображенными мордами. Легионы топчут поля, за спинами горят города, фигурки людей беспомощными куклами летят с башен. Все сплетается в клубок. Бесконечные стены с переплетенными телами людей и монстров. Пир адских существ, человеческие останки в пастях жадно рвущихся к жертвам тварей.

Холодов в ужасе отступает. Вновь перед глазами кровавая луна и вой взбесившихся кадавров. Вспенившаяся река с копошащимися мертвецами. Бур закрывает уши, но не унять чавканья клыков, рвущих человеческую плоть.

- Я долго бродил среди развалин, - грустный голос бывшего раба звучит будто из другого мира. – Эти картины казались мне аллегорией, притчей. Но после твоего рассказа…

- Все было буквально, - понимает Антон. Он потирает горло, слова выходят с хрипом. – Древние проигрывали войну и обратились к могучей силе. Злой силе, потусторонней, - вновь поднимает взгляд на многорукое и многоглазое божество, - что пожрала их. Но люди веками не слышали про оживших мертвецов. Как древние одолели их? Судя по изображениям, не похоже, что бы их остановили оружием.

- Полагаю, вмешались силы иного толка.

Офицер оборачивается на жест Кечвайо. На противоположной стене запечатлен перст. Указательный палец устремляется вниз, раскалывая землю. Деревья, животные, люди – все летит кубарем. Взрываются вулканы, вздымаются невиданные волны.

- Мене, текел, фарис, - апокалиптически произносит Антон. - И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил.

Попросив у негра факел, Холодов ходит вокруг да около. Поглаживая подбородок, рассматривает фигурки, будто складывая ребус. Чуть носом не упирается в стену.

- Великий Дух очистил землю, - говорит за спиной Кечвайо.

- Или астероид, - догадывается повстанец.

- Асте… как?

- Громадный камень, упавший на землю. Смотри, эти демоны выглядят застывшими. Я не уверен, но, похоже, ожившие мертвецы замерзли. Если моя догадка верна, - Антон оборачивается вокруг, подняв факел и охватывая панораму, - здесь рассказывается об упавшем многие тысячелетия назад астероиде. Началась долгая зима и кадавры замерзли.

Судя по озадаченному лицу бывшего раба, он мало понял про астероид и ледниковый период.

- И что это означает?

- Ну, - Холодовым овладевает грустный смех, - можем подождать, пока твой Великий Дух запустит еще один булыжник. Желательно поточнее, что бы от людей точно ничего не осталось. Попробуем найти в Африке побольше снега или, - южанин поглаживает рукоять пистолета, в глазах вспыхивает уверенность, - будем действовать по старинке.

Антон первым взбирается на высотку, опершись о дерево. Встревоженные человеком, в небо поднимаются стервятники. Сиротливо покоится рогатый череп, обглоданный до белизны. Лучшей картины для конца света не придумать. Солнце в зените. Бур, щурясь, смотрит на светило, теребя ворот рубахи. Одиноко растущий баобаб дает хоть какое-то пристанище. Дожидаясь остальных, Холодов прислоняется к стволу, переводя дух. Он запускает пальцы в волосы, мокрые от пота и спутавшиеся. Матабеле дали новую одежду, более напоминающие робу. Выцветшая рубаха и штаны насквозь промокли и липнут к телу. Вид у майора мало презентабельный. Исцарапанный и грязный, щетина свисает клоками, синяки под глазами будто тени.

«Стар я стал для пеших прогулок», - он потирает ноющую ногу.

Больше всего повстанец опасался, что все будет зря. Бои, погони с раненным на загривке, изнурительный марш на юг. Путники брели по просторам саванны, где главным врагом была неизвестность. Что если опоздали? Воображение рисует страшные картины. Пустые города-призраки, ветер хлопает ставни заброшенных домов, гонит по пустующим улицам клоки газет и перекати-поле. А вокруг бескрайние земли с бредущими стаями мертвецов. Лишь черепа, пустыми глазницами с укором смотрят на выживших.

Сверху открывается вид на раскинувшийся город. Старое финикийское поселение. Рассыпанные по долине дома, белеют на желтых полях пунические мазанки. Невзрачные и низенькие коробки, к тому же плосковерхие. Здания строились без особого порядка и привычного европейцам росчерка улиц.

Но главное жизнь внизу кипит. Даже сюда доходит гул замедляющего ход паровоза. Среди зданий и на площади толкучка, кто-то что-то перетаскивает, спешит, командует и ругается. Не протолкнуться и в небе. Пыхтят черным дымом дилижансы, ребристые крылья медленно заводят на посадку.

«Мы не одни, - выдыхает майор, чувствуя волнительную дрожь, - еще можно сражаться»

Первым командира догоняет Кечвайо. Старый негр, нагруженный вещмешком, опирается на дорожный посох. Выглядит достаточно бодро, будто и не прошагал мили по открытому солнцепеку и бездорожью.

«Я младше него на… даже не знаю на сколько, а выгляжу старой развалиной»

- Пунийцы? – беспокоится вскарабкавшийся Кечвайо, поправляя ружье. Старая гладкостволка, дерево почернело и на прикладе дало трещину. Ствол в рытвинах от коррозии.

- Наши, - пересохшее горло дерет. – Там флаги Свободной Республики, я вижу личный аэростат генерала Воронцова. Дальше только война. Ты уверен, что хочешь идти с нами?

- Матабеле позаботятся о семье, мой народ уйдет в безопасное место. Но там, - бывший раб кивает на север, - мне им не помочь.

Поспевают и остальные. Сморчок и Егор толкают колеса, помогая Окорочку вскарабкаться на пригорок. Антон первым делом откидывает тент, заглядывая внутрь. Раскинувшийся на шкурах Здоровяк сонно приоткрывает глаза и вымученно улыбается.

- Мы дошли, приятель, - лицо командира будто просыпается от вековой спячки, - мы сделали это.

Денис приподнимает руку с большим пальцем.

- У меня до сих пор странный вкус во рту. Святая Мария, что это было?

- Просто настойка алоэ, - смеется Кечвайо. – Шаманы матабеле издревле используют его листья от жара.

- Джентльмены, наше появление не осталось незамеченным, - объявляет Холодов. – Мастер Егор, будь любезен выставить флаг. Не хватает от своих пулю поймать.

Ординарец несколько раз размахивает насаженным на кривую ветку полотнищем. Остается наблюдать, как отделившееся от города пылевое облачко увеличивается. Можно рассмотреть отдельных всадников, они грамотно огибают высотку с флангов. Проходит немного времени и беглецов окружает кольцо гарцующих лошадей.

- Что б мне провалиться, - вперед выдвигается один, верхом на диковатого вида зверюге. Норовистый конь едва не цапает шарахнувшегося Окорочка, но всадник вовремя дергает повод. – Первый Выстрел, старый ты засранец! А я-то думал, кто у нас щеголяет с флагом Юга.

Всадник, бряцнув шпорами, лихо вскакивает с седла. Фермерского вида мужчина далеко за тридцать. Широконосый и круглолицый, он больше похож на бандита с большой дороги или охотника за пушниной. Засаленные волосы торчат во все стороны, борода всколочена, а лицо от ветров высушено как пергамент.

Отряд под стать вожаку. Сплошь кожаные одежды, шляпы, надвинутые залихватски на глаза. Длиннющие бороды свисают чуть не до поясов, увешанных оружием. Откуда можно торчат рукояти ножей, тесаков и револьверов. У некоторых живописно свисают гирлянды из отрезанных ушей. От всадников несет лошадиным потом, дешевым виски и табаком.

- Кровавый Билл, - скрипуче говорит ухмыляющийся майор, - я думал, ты уже червей кормишь.

Мужчины шагают друг к другу и, гогоча, обнимаются. Компания заметно расслабляется, даже у бородачей проступают улыбки. Егор так вообще вне себя от счастья. Еще бы, две легенды сопротивления в одном месте.

Кровавый Билл, Проклятый Билл, каких только имен не давали враги и союзники. Но во всех пьесах прославленный рейнджер был спутником Первого Выстрела. Вместе они воевали против зулусов, освобождали Юг от Карт-Хадешта. Где как не сейчас ожить любимым героям с театральных подмостков.

- Как я рад тебя видеть, старина, - смеющийся Билл разевает гнилые зубы. Он отстраняет Антона и, держа за плечи рассматривает. – Черти меня дери, ты будто из ада.

- Так оно и было, - Холодов морщится, вспоминая пережитое. – Мы направлялись к Форт-Гамилькару, ночью на нас напали наши же кадавры.

- Еще повезло, что не добрались, - в глазах рейнджера полыхает боль той же памяти. – Пойдемте лучше. Мы проводим, за пределами города небезопасно.

Окруженные эскортом, друзья спускаются с высотки. Взмокшие, пыль и пот покрывают камуфляжем лица, ноги гудят и подкашиваются. Но близость цивилизации и реющие флаги с оранжевыми полосами придают сил.

«Ванная, нормальная кровать и буду как новенький. И бокал холодного пива. Лучше сразу три»

- Мы гоняли пунийцев по всей Родезии, - рассказывает ведущий коня за узды Билл. – Торгаши отступали, но это было уже не паническое бегство. Они снимали малые гарнизоны и уходили на север. Думаю, хотели соединиться с основной армией и ударить со всеми силами. Рейнджеры вошли в Форт-Гамилькар первыми, к ночи подошли кадавры. Много кадавров, - лицо мужчины темнеет. – Город сожрали подчистую. Людей застали мирно спящими, из гражданских не выжил никто. Собаки выли, как сумасшедшие, люди и животные метались загнанными крысами, - в глазах Билла отражается пережитый ужас, тени голосящих людей среди горящих крыш. Сотни тел, текущие по улицам реки крови, красные разводы от пальцев на стенах. – Колония в руках мертвяков.

- Боже, будь милостив к их душам, - богобоязненно крестится побледневший Егор.

- Бог ушел из Родезии, юноша, - оборачивается рейнджер, - там царство кадавров.

«Значит, это произошло сразу и повсеместно», - понимает Антон.

А ведь в колониях верили в дело Юга. Союз братских республик, свободных от тирании баалов. Теперь в бурах должны видеть монстров хуже самих зомби.

Поднявшийся ветер доносит тошнотворный, выбивающий дух запах. Люди кашляют, прикрывая рты рукавами или заматываясь в платки. Один предводитель рейнджеров вышагивает, как ни в чем ни бывало. Впереди, перед городскими окраинами чернеют бугорки с переплетенными руками-ногами. От груд тел валит дым, пахнет мертвечиной и паленым мясом.

- Кадавры, - Билл указывает на труповозку, заваленную телами. Повскакивающая команда, обмотанная тряпками, отработано скидывает груз. – Подкрепление, мать его. Этих от самой столицы гнали. Благо хоть оружие должны были выдать на передовой. Да и на ночь по сараям заперли. Кое-кто утек, - гаденько заулыбавшийся рейнджер трясет нанизанными на бечевку ушами, - ну да мы с парнями славно поохотились.

Въезд в поселение встречает характерной для Юга картиной. Подвешенный вверх ногами на перекладине негр. Обугленная кожа покрыта волдырями и копотью. Рой мух облепливает обезображенное лицо с оскалом.

- Копченого закоптили, - веселящийся Сморчок видимо считает шутку остроумной.

- Нельзя же так! – вспылил Егор. – Негры такие же люди! Мы не должны судить человека из-за цвета кожи.

- Нигеры понимают только один язык. Я ведь прав, а, нигер? – Билл смотрит на молча шагающего Кечвайо. Тот к чести не считает нужным отреагировать. – Когда дошли вести из Родезии, было много беспорядков. И здесь и в других городах. Этот черномазый бежал, воспользовавшись переполохом. А когда проголодался, решил пограбить и заодно убил и изнасиловал девушку. Ей к слову едва исполнилось одиннадцать. Скотину даже до шерифа довести не успели. Я знаю, о чем говорю, молодой мастер. Помяните мое слово, стоит дать обезьянам волю, и они превратят нашу страну в помойку.

Ординарец предпочитает отмолчаться, но, судя по выступившим жилкам, с Биллом так и не согласился.

- Мне с парнями нужно возвращаться к патрулированию, - говорит рейнджер. – Прессе не понравится, если найдут еще чьи-то обглоданные кости. Папаша Воронцов в старом семитском банке. Вы легко узнаете его, самое высокое здание. Удачи, Первый Выстрел.

Запрыгнув в седла и по-дикарски заулюлюкав, кавалькада оставляет друзей в одиночестве.

В городе приходится продираться сквозь толкучку. Поселение забито военными до отказа. Расквартировать всех невозможно, солдаты и ополченцы раскладывают пледы под открытым небом. Костры горят среди деревьев и клумб. Мечутся без толку отряды, то и дело выспрашивая про свои подразделения. Проталкивать фургон с Окорочком приходится с руганью. Взобравшийся на козлы худощавый Сморчок верещит за десятерых.

Военные прибывают, гражданские торопятся прочь. Холодов замечает штатского, лихорадочно заколачивающего ставни досками. У дома запряжена двойка лошадей, под окрик хозяйки сутулый раб волочит массивные чемоданы.

Железнодорожный вокзал встречает клубами пара и паровозным свистом. Неподалеку привязывают канатами гондолу дилижанса. С товарных составов организовано выскакивают вооруженные люди. Гремят походные котелки и прочий скарб. Нетерпеливо ржут застоявшиеся в вагонах лошади, с особой бережливостью выгружают инструменты полкового оркестра.

- Ба! – восклицает изумленный Сморчок. – Белые воротнички пожаловали.

- Республиканская гвардия, - хмыкает Холодов. – Если Юзов даже своих птенчиков не пожалел, дела серьезнее некуда.

А вот Егор на солдатиков засматривается. Еще бы, с истинно армейской выправкой, бритые и стриженные. Форма гвардейцев копирует кейптаунских кадетов. Серые мундиры расшиты шнуровкой, как на доломанах гусар. Разве церемониальные кивера заменены на более практичные кепи. А оружие! Сплошь американские Спрингфилды, лоснящиеся от смазки.

«Новенькие, наверняка только со складов»

Передовая о таком богатстве и мечтать не могла. Благо если старье времен Крымской войны.

- Я в штаб, к Воронцову, - напутствует своих Антон. – Отвезите Здоровяка в госпиталь, я разыщу вас потом.

Доложившись часовым у банка, майор попадает внутрь. Здание кипит от суеты. Всюду снуют не обращающие внимания на вошедшего ординарцы и адъютанты. Трещит не умолкающий телеграф, от походных горелок манит аромат кофе.

Воронцов находится в небольшом рабочем кабинете. Переступивший порог майор застает главнокомандующего за картами. Таким генерала он еще не видел. Тот постарел на десяток лет и спал с лица.

- Генерал Воронцов, сэр, - повстанец отдает четко честь, выпрямившись струной. Молодцеватый вид портит разве что фермерская роба с нелепо смотрящейся портупеей, - майор Холодов в ваше распоряжение прибыл.

Поднявший взгляд Георгий, будто впервые видит старого соседа. Перед Антоном в глазах поникшего генерала расцветает жизнь. Наплевав на чины, командующий заграбастывает друга в медвежьи объятия.

- Говорили погиб. Хвала небесам это не так. Судя по твоему виду не нужно объяснять, что происходит. Ты очень вовремя. Нужно объявить, что Первый Выстрел жив. Сделаем пару фото для газет, мы на всякий случай подготовили пару статей и интервью. Впрочем, ты сам все знаешь, ничего нового.

- Георг, - останавливает трещавшего как картечница генерала опешивший от напора Холодов, - как обстановка?

Воронцов вместо ответа лезет под стол, извлекая бутылку. Разливает по стаканам, подвигая один майору. Содержимое без особых прелюдий исчезает в чреве. Антон причмокивает. Бурбон, да еще местный. Мир воистину близок к концу, если верховный докатился до кукурузного самогона.

- Держи, - проследив за плотоядным взглядом Холодова, генерал подвигает открытый хьюмидор, полный сигар. Он без злобы смеется, - попрошайка.

- Спасибо, - без стеснений бур берет одну в зубы и набивает карманы, - а то у меня осталась одна.

Договорить сил нет. Та, что сделала Лили в злополучный день. Все понявший Воронцов разливает новую порцию, разделяя боль друга. Молча выпивают и закуривают, думая об ушедших дорогих людях.

- Садись, - приглашает главнокомандующий, настраивая на серьезный лад. – Одно мы знаем наверняка, это не пунийцы. Их армия в спешке убирается из Родезии. Кадавры, большая их часть, идут на юг, - помрачневший Воронцов стискивает стакан и залпом опрокидывает остаток, - прямо на нас.

- А как же другие страны? Наши союзники? Георг, - Холодов подается вперед, - ты видел, на что способны кадавры. В одиночку не справимся. Нужно бросить клич, обратиться к президенту Америки, царям России и Константинополя.

- Мы остались одни, - раздельно говорит генерал. – Гурко заперся в российском посольстве в Кейптауне. Юзов вообще не может ни до кого достучаться. Полная дипломатическая изоляция. Мир застыл в ожидании, Холод, боюсь, у нас будет лишь одна попытка исправить ситуацию.

Сделав паузу, Георгий плескает еще по одной на дно стаканов. Антон с сожалением наблюдает за исчезновением бутылки под стол.

- В городах паника. Президент делает, что в силах, мобилизовано все, что может доставлять войска и припасы. Холод, - Воронцов приковывает взглядом старого соседа, - ты успел пересечься с Ганнибалом? Его конвой направлялся в твою сторону.

- Да. Они догнали нас у карт-хадешского святилища, - осторожно начинает бур. – Ганнибала сожрали его же кадавры, прямо у меня на глазах.

- Проклятье, - тихо ругается генерал. – Надеялся, хотя бы он разберется в происходящем.

- Но ведь остались какие-то записи, дневники? Что-то, что может помочь. Я не знаю, заклинание или ритуал.

Воронцов подвигает майору увесистую папку. Перебирая лист за листом, Антон мало что понимает. Колонки с химическими формулами, описания и зарисовки операций. Попадаются и фотокарточки. На черно-белых изображениях распластаны выпотрошенные трупы. Тела утыканы иголками, тянутся провода к испускающей пар машине.

- Ты знаешь, за что Ганнибала изгнали из Карт-Хадешта? – начинает издалека генерал.

- Кажется, - смутно припоминает повстанец, - обвинили в атеизме.

- Это если кратко. Жрец отрицал богов, пуническую астрологию, алхимию, подверг сомнению устройство Вселенной. Найдя скрижали в Долине Смерти, он отринул налет мистики и оккультизма. Осталась наука.

- Значит…

- Значит, не получится в полнолуние побрызгать кровью девственниц и сказать абракадабра, что бы все прекратить. Кадавров не так много, как кажется. Значительную часть уничтожили еще в загонах, оставшихся в Родезии, рано или поздно разобьют.

Холодов медлит, прежде чем продолжить. Он колеблется, нервно покручивая на столе стакан.

- Георг, - Антон собирается с духом, - в ночь восстания кадавров я видел кое-что важное. Это касается Ганнибала.

- Слушаю, - с готовностью отзывается Воронцов. Он достает чистый лист и обмакивает перо в чернила.

Майор как может, сбивчиво и, заплетаясь от волнения, пересказывает события ночи. Вид ожившего Ганнибала, богомерзкие пения мертвецов. Георгий медленно отодвигает двумя руками листок и опускает перо.

- Ладно, - главнокомандующий потирает переносицу, - мы все устали. Поешь, прими ванную и проспись, как следует. Утром я дам тебе новое назначение.

- Георг! – вспылив, выкрикивает Холодов. – Клянусь, это реально. Я все видел так же отчетливо…

- Как видишь Лили?! – взревев, Воронцов ухает кулаками о стол. Тот подпрыгивает, звенят перевернувшиеся стаканы, стекает струйкой на пол разлитые чернила.

Генерал стыдится вспышки гнева, но сказанного не воротишь. Мужчины долго молчат, не решаясь взглянуть друг другу в глаза.

- Мы все любили Лили, - первым нарушает тягостное безмолвие Воронцов. – Она была самым прекрасным алмазом, истинное сокровище Африки. Каждый из нас троих мечтал видеть Лили своей невестой. Я тоже скорблю о ней, но это перешло все границы. Моя воля, отправить бы тебя на юг, подальше от войны, где тебе помогут, - главнокомандующий качает головой, касаясь глаз. – Юзов был непреклонен. На случай, если ты выживешь, президент оставил четкий приказ. Первый Выстрел должен быть в войсках. Я назначаю тебя командиром Врейстатского полка.

- Полковник Родинов, - Боже, неужели война забрала и Богдана? Еще одной потери майор не переживет.

- Родинов отменный офицер и я не могу смотреть, как такие кадры прозябают среди пьяниц и сброда. Полковника я перевожу в штаб, а ты сиди в резерве и постарайся не путаться под ногами.

В Холодове просыпается гордость. Сверкнув огнем в глазах, он демонстративно встает и принимает строевую стойку.

- Означает ли это, - Антон источает желчь, глядя сквозь бывшего соседа, - что из армии я восстановлен в ополчении?

- Нет, - зло цедит Воронцов. – Хватит с меня бардака, нам нужна единая армия с единым командованием. Достаточно было твоих дружков бушвакеров, до сих пор аукается. Все! Полки ополчения возглавят кадровые офицеры.

Преисполненный решимости, главнокомандующий встает.

- Я лично возглавлю войско. Мы не дадим кадаврам пересечь реку Лимпопо и проникнуть в Оранжевую Республику. Орду остановят здесь, - генеральский перст упирается в карту, - у Федорсберга.

Глава 9 Битва при Федорсберге Акт I Телеграфная дорога

Темнота властвует над городом. Уходящая луна под пение цикад бросает покрывало на улицы, обнимает силуэты домов. Уже не ночь, но еще не утро. Федорсберг спит, укутавшись беспечностью под мнимой безопасностью стен и заборов. Спит храмовый колокол, чей острый шпиль возвышается над окружающими зданиями. Даже фонарщики забываются в дремоте, в предрассветные часы гаснут один за другим столбы. Лишь мотыльки с упорством бьются о стекло, остервенело пробиваясь к оплавившемуся огарку.

В тишину врывается топот башмаков о мостовую. При слабом лунном свете улицу перебегает мужчина. На нем серый жакет, одной рукой он придерживает шляпу, в другой сжимает мушкет. На грохот подошв отзывается лаем пес. Следом за рыком волочится металлический скрежет цепи. Но вот раскатистое "гав" стихает, пес, взявший носом воздух, испугано скулит и бросается прочь, в конуру.

У калитки незваный гость останавливается, проведя лохматого взглядом до будки.

"Правильно, песик, - думает он, - я бы тоже на твоем месте спрятался"

На миг незнакомцу хочется подойти и снять с пса ошейник. Лучше бы дать животинке бежать, пока не поздно. Божьи твари, они острее людей предчувствуют беду. Вот ведь она - Лимпопо. Обернувшись, мужчина даже отсюда слышит бурлящие воды. Крокодиловая река, как прозвали ее местные. Только со вчерашнего дня в долине и округе не слышно ни единого крокодила. Лимпопо вымерла, неестественная, пугающая тишина буревестником сковала Федорсберг.

Миновав низенький забор, мужчина взлетает на крыльцо. Гремит стекло под частыми ударами кулака. Ничего не происходит, и ночной визитер усиливает рвение. Рама под грохот идет ходуном.

- Открывайте! - ломающийся фальцет выдает в незнакомце не мужчину, а юношу. Парень пытается придать интонации важности, но дает петуха. - Открывайте немедленно - ополчение!

В глубине дома движение и к двери приближается слабый огонек. К порогу выходит заспанная женщина, держа в руках лучину. Молодой человек не в силах сдержать гримасу, рассмотрев в дверном окне негритянку. Чуть полноватая, толстогубая и крупноносая. Она сконфужено кутает плечи в шаль, будучи одета лишь в ночнушку. Из-под кружевного чепца выбиваются черные кудри.

- Хозяева где? - окатывает грубостью ополченец.

Не сказав ни слова, рабыня исчезает. Из дальних комнат доносится частый-частый лепет. Разобрать акцент негров порой бывает трудно. Даже родившись и прожив всю жизнь на Юге, юноша так и не приспособился.

К двери выходит женщина. Хозяйка, бросается в глаза властный взгляд и прямая, как стрела, осанка. Такую породу выращивает лишь африканский континент. Под его палящими лучами, блеском копий зулусов и рыком львов рождаются особые люди. Куда этим европейским тростинкам до бурских женщин, чьи руки не раз поднимали выпавшие из рук мужей и отцов ружья.

Хозяйка разменяла четвертый десяток, кожа задубела под ветрами и солнцем. Волосы, тронутые сединой, туго стянуты в пучок. Она высоко поднимает фонарь, разглядывая визитера. Освещенный, тот предстает скорее мальчишкой, чем юношей. Жакет висит мешком, великоватые штаны закатаны до лодыжек. Подбородок и щеки усеивает россыпь прыщей. Словно пронзенный молниями, под взглядом женщины он тушуется и будто уменьшается в росте.

- Мэм, - паренек изображает поклон и касается шляпы. - Ваш муж дома?

- Мой супруг ушел в ополчение пять лет назад, - обрывает мальчишеское бормотание ледяной голос. - Что вам угодно? Вы хоть представляете, который час?

- Мэм, объявлена эвакуация. Собирайте ценные вещи, Федорсберг лучше покинуть в кратчайшие сроки. Не берите ничего лишнего и уходите поскорее.

- Эвакуация? О чем вы? Пунийцы стоят у города? Но ведь война далеко на севере, в Родезии.

- Боюсь это не пунийцы, мэм, к Федорсбергу движутся кадавры.

- Кадавры? - на лице хозяйки кривится презрительная усмешка. - Доброй ночи, юноша, я не собираюсь бросать дом из-за газетных сказок. Чего только не придумают - мертвые восстали из могил.

Женщина собирается прервать надоевший разговор и уйти, как вдруг замирает. Новое Лимпопо выплескивается в город, запрудив улицу сотнями и сотнями человеческих тел. Люди в серых мундирах, держа мушкеты на плечах, свободным шагом топотят по мостовой. Солдаты пересекают город без помпы, молчат флейты, упакованы барабаны и даже знамена спрятаны в чехлы. Но гул марширующей армии невозможно скрыть. Кто-то кашляет и сморкается, из глубины строя просят передать курево. Звенят сталью котелки и оружие, перестук башмаков, сержанты то и дело требуют подтянуться или не напирать. За войском волочится неизменный запах табака, пота, пороха и въевшегося в кожу и одежду костра.

- А что происходит? - хозяйка разом теряет былую уверенность. В глазах, провожающих груженых пушками лошадей, зарождается страх. - Враг на севере, почему солдаты идут в обратном направлении?

- Мэм, - у юного ополченца сбивается дыхание от волнения, - поторопитесь.

Доброволец стремглав несется по улице, оставив за спиной войска. Район обойден, люди предупреждены - теперь к реке. Извилистая, бурлящая граница. С одной стороны человечество, с извечными пороками и добродетелями, с подлостью и благородством. Порой красивое снаружи и гниющее внутри. Но живое, делающее ошибку за ошибкой, но не сдающееся и способное на прекрасное. А там, за чертой реки... там нет ничего. Ни слез, ни ненависти, ни боли. Одна лишь смерть.

От Лимпопо поднимается туман. В полумраке, да расползающемся киселе парень едва не промахивается мимо позиции.

- Тише ты! - доносится недовольное рычание из кустов. - Шуму, как от стада слонов.

Мальчишка сопит, но отмалчивается. Показавшиеся кустами оказываются огневой точкой. Времени не хватало и на баррикады шел любой мусор. Песком набивали бочки, артиллерийские ящики и мешки. В дело пошла даже реквизированная мебель.

Соседом молодого ополченца оказывается рейнджер. Немолодой мужчина с всклоченной бородой и густыми бровями, на нем кожаная куртка со свисающими гроздьями бахромы. Он покручивает ус и сурово поглядывает на реку.

"Что толку на нее пялиться? Того берега совсем не видно"

Пристроив мушкет к бочке, мальчишка растирает руки. Зябко что-то.

- Погода противная, - ворчит он, - кофе горячего хочется.

- Ага, кофе ему, - хмыкает рейнджер, не отводя взгляда от реки. - Не приведи Господь, увидит Мосби, где огонь, на том же костре и зажарит, - мужчина скорбно вздыхает. - Вот покурить бы.

Юноша чувствует на себе руку рейнджера, сдавившую плечо. Ветеран подбирается завидевшей пса кошкой.

- Ты слышал? - едва удерживая дыхание, шепчет мужчина, буравя глазами туман.

Ополченец вслушивается в ночь. Вроде бы ничего. Федорсберг молчит больной тишиной, будто сама Земля прекратила вечный бег. Паранойя? На передовой бывает, даже с опытными. Хотя нет, вот и юноша скорее чувствует, чем слышит всплеск на воде.

- Рыба хвостом бьет.

- Рыба, говоришь? - странной интонацией говорит рейнджер.

Он медленно, будто боясь спугнуть антилопу на охоте, тянется к мушкету. В застывшем молчании щелчок курка гремит раскатом грома.

- Дядь, - в районе живота образуется пустота, парень пытается сглотнуть, но не в силах, - может не надо?

Рейнджер стреляет. Навскидку, практически не целясь. Ударник бьет по капсюлю, воспламенившийся порох в полумраке разлетается фейерверком огня и искр. Что-то коротко, но пронзительно взвизгивает. Реку взбудораживает громогласное "бултых" упавшего тела.

Несколько ударов сердца ничего не происходит. Люди таращатся в туман, не способные пошевелиться или хотя бы вздохнуть. Члены парализует, тянущиеся секунды кажутся часами.

- К-а-д-а-в-р-ы! - орут от баррикад.

Истерично, с захлебом воет горн. Десятки перекликающихся команд сбрасывают с буров оцепенение. Федорсберг выдергивают из неспокойного полудрема, но кошмар сна оборачивается ужасом наяву. Началось!

От баррикад идет беспорядочная пальба, в ушах звон, протяжный, оттесняющий прочие звуки. Глохнут в кутерьме окрики приказов. С противоположного берега дают залп. Отдельные хлопки мушкетов слышно и с середины реки. Ухают пушки, растекаясь эхом по долине. Одно ядро хлюпает в воду, за короткой вспышкой на стороне мертвецов рвется бомба. Орудия кадавров отвечают беглым огнем. Молодой ополченец падает и съеживается за укрытием. Ревет перелетающий позиции снаряд. Чугунная болванка с хрустом проламывает черепицу. Взрыв вышибает стекла, о брусчатку барабанит кирпичное крошево.

- Стреляй! - призывает рейнджер. Скалясь желтыми зубами, он разряжает мушкет в туман. - Отправим мертвяков обратно в могилу!

Порох разъедает глаза, по чумазому лицу бегут грязные струйки. Все плывет и вертится, страшно до чертиков. Парень всхлипывает и рычит от злости и обиды. Все сражаются, а он... Руки как пудовые гири, но доброволец находит силы поднять оружие. На реке вспышкой обозначается враг и палец сам утапливает спусковой крючок. Выстрел больно бьет по мозгам, бодается в плечо приклад. Дымный выхлоп окончательно застилает обзор. Юноша стоит, открывая и закрывая рот. Рука тянется к уху.

- Не маячь! Жить надоело?! - твердая рука хватает за рукав и швыряет за баррикаду. О мешок шмякает шальная пуля, еще одна свистит над головой.

Кадавры совсем близко. Вколачивая шомполом порох и пыж, доброволец мельком выглядывает. По реке, прямо из тумана выплывают лодки и самодельные плоты. Существа без устали гребут веслами, вспенивая воду. Сидящие впереди бьют по защитникам, прикрывая гребцов. Один мертвяк выпускает из лап оружие, тяжелая пуля заваливает вглубь лодки. Другого скидывает в реку.

- Дядь, - шепчет пацан. Спиной прислонившись к баррикаде, он вслушивается в бой. Светает, на горизонте поблескивает кроваво-красное зарево. Стрельба еще слышна над Лимпопо, но иначе, темп битвы гаснет. - Дядь, мы кажется отбились. Ты меня слышишь?

Мальчишка толкает рейнджера, но тот заваливается бездушным кулем. На ополченца смотрят бельма остекленевших, мертвых глаз.

Холодов вгрызается лопатой в неподатливую землю, очередная порция породы летит через насыпь. Достав из кармана и встряхнув засаленный платок, Антон вытирает лицо и шею. Солнце медленно ползет ввысь. Еще не жарко, а у буро чувство, будто громадные руки схватили и выжимали, пока не вытекли все соки. Пот ручьем стекает по телу, смешиваясь с пылью. Волосы взмокли и топорщатся. Новый мундир офицер снимает, скинув с портупеей и оружием, но штаны белеют от соляных разводов.

Врейстатцы работают на износ. Тысяча пар рук стучат лопатами и кирками, взлетают комья земли. На холмах вырастают валы, редуты и флеши.

"Лучшего места для боя не найти", - Холодов хлопает по каменной стене.

Находку обнаружили случайно, во время прогулки. Южнее Федорсберга проходит линия телеграфной связи. Дорогу с незапамятных времен укрепляет стена четыре фута в вышину. Штаб Воронцова увидел в высотах неприступную крепость. Тут, будто за зубьями средневекового замка, человечество остановит мертвецов.

- Я, конечно, рад вернуться домой и все такое. Врейстатский полк наша семья, - рядом пыхтит Сморчок, воюя с лопатой. Он долго хлюпает горлом, прежде чем сплюнуть. - Но это как-то несправедливо. После всего, что мы сделали для страны, ополчение превращают в инженерные войска.

Денис прислоняется к стене и достает флягу. Он косится на древко с зачехленным знаменем. Старое и выцветшее полотнище с красно-синим андреевским крестом.

- Здоровяк выкарабкается, он крепкий, - Антон дружески толкает Сморчка в плечо и возвращается к работе. - К тому же с ним Евтих и Кечвайо, смерть от скуки ему уж точно не грозит.

Лопата натирает до красноты ладони, набухают мозоли. И мышцы одряблели, и живот появляется. Годы, годы. Холодов пытается распрямиться, поглаживая позвоночник - поясница дает о себе знать. А ведь он теперь командует более чем тысячей человек. Целый полк.

"И как только Родинов справлялся?" - недоумевает мятежник.

На майора свалилась непомерная ноша. Кто бы знал, что главным оружием станет перо, а полем боя - бумага. Для Врейстатцев, как и всего ополчения, наступают непростые времена. Воронцов давит со всех сторон - старых, опытных командиров вытесняют кадровые офицеры. Добровольцев и раньше снабжали в последнюю очередь, но теперь перед Холодовым закрылись все двери. Главным бичом становится обувь, майору досталась босоногая армия. Но он не сдавался. Изведя тоны писем, Антон стучался в волонтерские организации, взывал к простым гражданам. И борьба дала плоды. Весть, что Врейстатский полк возглавил Первый Выстрел, поднявший флаг Юга, взбудоражила Республику. В короткие сроки удалось заполнить штат полка до упора, пошли обозы с помощью.

Бур поднимает голову, заслышав стрельбу. Отдельные выстрелы не прекращаются ни на секунду. В Федорсберге бой то затухает, то разгорается с новой силой. Издалека перестрелка предстает треском шутовских петард.

- Думаешь это хорошая идея, бросать город? - спрашивает Сморчок, всматриваясь в Федорсберг. Город выхаркивает войну клубами дыма от жилых кварталов. - Не лучше ли было оборонятся по реке? Мосты-то мы взорвали, там бы и дали бой.

- Армии лучше в поле воевать и место тут хорошее, - Антон пинает сапогом каменную стену. Он обводит рукой поле перед городом. - Кадавры выйдут из улиц и окажутся тут. Им придется разворачиваться на открытом пространстве, под дулами пушек. Воронцов верно все рассчитал.

Да, верно, будь противником буров люди. С кадаврами же нельзя знать наверняка.

"Но мы обязаны, - стиснув зубы думает Холодов, - обязаны их остановить"

Достав с отброшенной портупеи бинокль, офицер осматривает Федорсберг. Уютное местечко. Было. Поселение основали в прошлом веке первые голландские колонисты. Но лишь при русском промышленнике нищий форт расцвел и разросся. Когда старатели нашли алмазы, сюда потянулись искатели наживы всех мастей. Тогда многие из них звали себя русскими. Это сейчас, переселенцы из далекой России, потомки голландских и английских колонистов один народ с одной судьбой. Африканеры.

Антон находит статую промышленника, чье имя носит Федорсберг. Почтенный джентльмен опирается на трость и приподнимает в приветствии цилиндр. Статуя разлетается раньше, чем доходит грохот взрыва. В дыму и пламени летят шрапнелью мраморные куски, катится по улице сбитый цилиндр.

- Сэр, - раздается за спиной голос Егора, - вам бы перерыв сделать. Вы работаете много часов и с утра ничего не ели, - ординарец оборачивается на разведенный костерок. - Я сварил кофе и собрал кое-что на завтрак.

Майор смотрит на лопату и незаполненные габионы, переводит взгляд на огонь. Поленья по-домашнему трещат, тянет дымком, обещая отдых. В животе урчит - чрево выбор делает сразу и без колебаний.

- Сморчок! Не акай, пошли перекусим.

Друзья разваливаются под одиноко растущей акацией. На брошенный солдатский плед выкладывают лепешки, финики с сушеными бананами и мясо. Куда без него, без вяленого мяса бур не был бы буром.

- Нужно издать закон, - Сморчок, умащиваясь на траве, срезает тонкий ломтик, - бельтонг есть без пива равно измене Родине.

За перекусом Холодов провожает взглядом гражданских. Отдельные группы начали уходить до рассвета, стекаясь в широкую реку беженцев. Люди перепуганы и ничего не понимают. Кто-то из последних сил волочит чемоданы, иных война выгнала в ночной сорочке. Слуги нахлестывают лошадей, толкая фургоны с хозяйским добром. В толпе причитания и ругань, перепуганная мать зовет потерявшегося ребенка.

Мимо товарищей проходит супружеская пара. Полный бюргер в котелке, с обвисшими щеками и густыми бакенбардами поддерживает супругу. Пожилая, сухонькая женщина мелко трясется и едва перебирает ногами. На лице ни кровинки. Ее рука неумело перебинтована и повязки набухают.

- Это форменное безобразие, сэр! - завидев офицера, выплескивает возмущение мужчина. Подъем дается тяжело и он никак не отдышится. - Какие-то сумасшедшие ворвались в наш дом и укусили Юлиану. Клянусь вам, сэр, просто выдрали зубами кусок мяса! Я думал напали кафры, но на одном была наша форма. Это дезертиры?

- Сэр, я думаю вам лучше скорее отправить вашу супругу в тыл. Наши врачи окажут помощь.

Попадаются и штатские с оружием. Федорсбергская милиция, их выводят первыми. Ополченцы пытаются сохранить достоинство, выдерживая подобие строя. Бой измотал людей до крайности. Одежда изодрана и в подпалинах, лица черны, как у зулусов. Добровольцы то и дело озираются на город, где еще слышны хлопки мушкетов. Они будто омочили ноги в водах Стикса и чудом выбрались на поверхность.

Холодов выхватывает одного из колоны. Совсем еще прыщавый мальчишка, весь исцарапанный и чумазый.

- Выпей кофе, - Антон вкладывает в трясущиеся руки кружку.

- Спасибо, сэр, все утро мечтал хоть о глотке, - парень цепляется за посуду, как за спасательный круг. Он говорит сам, не дожидаясь расспросов, глядя в пустоту стеклянными глазами. - Нас оттесняют от реки. Кадавры с рассветом возводят понтонные мосты. Капитан Мосби еще на улицах, но долго они не протянут.

Юноша собирается догнать своих, но задерживается.

- Бестолковые они, кадавры-то. Сильные, живучие, но прут напролом. Попадаются на малейшие ловушки и уловки.

Простившись с ополченцем, майор возвращается под дерево.

- Что думаешь? - к нему ближе подвигается Сморчок.

- Кадавры воевали под нашим командованием и выполняли приказы. Сержанты и офицеры всегда были людьми, - Антон отщипывает от лепешки и долго катает меж пальцев. - Будем надеяться, расчет Воронцова верен.

И все же Холодову что-то не дает покоя. Но что?

Федорсберг умирает, медленно и мучительно. Выломаны двери, скалят осколки стекла, болтаются на петлях оконные рамы. Изгажены клумбы, куском шерсти валяется на улице собака с вывороченными кишками. В глубине кварталов кричит женщина, захлебываясь в истерике, орет перепуганная лошадь. В домах дыры от попадания ядер, разбросаны балки и куски кирпича. Дым от пожаров заполоняет город одеялом, вызывая кашель и разъедая глаза.

Один из рейнджеров, прижимаясь к уцелевшей стене, выглядывает на улицу. Вот они. Толпа вооруженных мертвяков вываливаются из-за поворота. Толкаются и рычат, пуская вязкую слюну. Полуголые в рванье и изувеченные, будто пережеванные и выплюнутые львом.

- Идут, - тихо командует рейнджер. Он защелкивает скобу карабина, казенник перекусывает бумажную гильзу.

Орда тварей все ближе, они потоком заполоняют улицу. Видны обезображенные морды, выпирающие из перекошенного рта клыки.

- Давай!

Люди приходят в движение, появляясь из дворов, проулков и заборов, мелькая в окнах. Кадавров со всех сторон окружают вспышки огня и пороховые выхлопы. Существа падают, скошенные колосьями под ударами серпа. Некоторые даже продолжают лежать, уткнувшись мордами в булыжники мостовой. Но большинство ворочаются, сотрясая город яростным рыком. Наступающая колона отвечает и вот уже зазевавшиеся рейнджеры усеивают улицу телами.

Несколько кадавров выбивают прикладами дверь и врываются внутрь. Двухэтажный дом наполняется стрельбой и бранью. Звук боя сменяется криками отчаяния и боли.

- Назад, все назад! Отступаем!

Кровавая вакханалия расползается от квартала к кварталу. Кадавры чумой проникают в каждый дом, каждый угол. Мертвяки разрывают пополам собак и кошек, выкручивая останки, как лимон, громят мебель в поисках живых.

Капитан Мосби прохаживается вдоль баррикады, изредка бросая защитникам фразу-другую. Стрельба еще слышна в разных углах города, но Федорсберг пал. Рейнджеры и снайперы и так сделали невозможное.

- Кто-то идет! - предупреждают от укреплений. В замаячившие фигуры направляют дула, клацают курки.

- Не стрелять! - поднимает руку Мосби. - Это наши.

К баррикаде ковыляют два ополченца. Один из них, бледный как смерть, виснет на плече друга. Он прижимает отгрызенную культю и вот-вот лишится чувств.

За людьми бредет кадавр в форме пунического кирасира. Не спеша, но неумолимо, нога в ботфорте сильно и неестественно подгибается. На стальном нагруднике несколько вмятин, но ядро пробивает кирасу навылет. Из прорехи торчат ломти мяса и остатки ребер. Существо клацает зубами и волочит по земле палаш.

Второй ополченец толкает раненого товарища к укрытию и разворачивается к врагу. Мушкет подкидывает в отдаче и кадавр заваливается на спину.

- Скорее, сюда! - призывает капитан Мосби. Он достает револьвер из кобуры, следом за одним кадавром вываливаются сотни.

Очередь Гатлинга сливается с воем бросившихся в штыковую мертвяков.

К позициям у телеграфной дороги выезжает штаб. Следом за кавалькадой из офицеров, адъютантов и ординарцев, глотая пыль топчет пехота. Покачиваются в такт шага поднятые на плечо мушкеты. Вместе с полосато-оранжевым флагом развернуто полотно, где заключенный в щит якорь окружат львы и короны.

Рядом с Воронцовым воюет с непослушной лошадью гражданский. Низенький и плотный человек, разодетый по последней моде лондонских денди. Он смешно дрыгает короткими ногами, заставляя животное догнать командующего. Генеральский же конь, красавец европейских кровей, вышагивает величаво, держа гордую осанку.

- Генерал, сэр, - гражданскому удается догнать Воронцова, - я весьма обеспокоен. У вас целое войско и я не пойму, почему город брошен. Ущерб невозможно оценить. К тому же кое-где еще остались люди.

По интонации невозможно понять, что больше беспокоит штатского - ущерб или человеческие жизни.

- Капитан Мосби и его люди помогут с эвакуацией населения, - роняет небрежно Воронцов. - Но губить армию на узких улицах я не намерен. Мы принимаем бой там, где это необходимо. Это все, можете быть свободны, господин мэр.

Завидев штаб, Антон Холодов быстро приводит себя в порядок. Застегивает мундир, распрямляя складки, туго обнимает талию портупея с оружием. Приблизившись к свите он с трудом, но узнает знакомое лицо. Богдан Родинов единственный, кто улыбкой встречает офицера из ополчения. Перевод в армейские не меняет привычки полковника, он и тут остается верен себе. Вместо уставного мундира Родинов носит серый фрак, как некое подобие формы, обшив знаками отличая.

- Генерал, - Холодов грохочет каблуками и подносит ладонь к шляпе. - Дозвольте взять один батальон и отправится в Федорсберг. Я мог бы посодействовать рейнджерам.

Воронцов разыгрывает театр. Он достает из футляра бинокль, делая вид, что изучает окрестности.

- Георг, - майор понижает голос до яростного шепота, он шагает ближе, схватив шарахнувшегося коня за узды, - я дольше всех командовал кадаврами, я знаю их повадки. Позволь пойти туда хотя бы с ротой. Взвод, черт тебя дери!

- Заканчивайте работы и сдавайте позиции Кейптаунской бригаде, - главнокомандующий так и не отрывается от бинокля, игнорируя Холодова. - Врейстатский полк отходит в резерв.

- Есть, - цедит сквозь зубы Антон.

Уходя прочь, бур слышит смешки и делано недоуменно брошенное Воронцовым:

- Странно, не знал, что этот человек еще в армии.

Антона догоняет престарелый офицер с двумя звездами полковника на вороте.

- Холод! Холод, постой!

Баскир больше похож на доброго дедушку, чем на военного. Аккуратная седая борода, морщинистое лицо и живые глаза. В войсках его прозвали Святоша Алберт за глубокую религиозность. Полковник готов по поводу и без цитировать Святое Писание.

- Жаль, что тебе пришлось все это выслушать, - искренне сожалеет Баскир.

- Чего уж, - бурчит еще не отошедший майор.

- Мои кейптаунцы остаются тут, - полковник оборачивается на пехоту, те как раз занимают стену телеграфной дороги. - Посоветуешь чего?

Холодов призадумывается.

- Кадавры сильнее человека и отлично стреляют. Им не нужно боятся и нервничать, может это и делает их идеальными солдатами. Но даже у них есть слабые места. Выстрел в голову и сердце упокоит тварь сразу и навсегда. Я бы отказался от полных залпов и постарался бить наверняка.

- Будет трудно в дыму и кутерьме вести снайперский огонь. Положимся на Всевышнего. Господь - крепость моя и щит мой; на Него уповало сердце мое.

Полковник и майор козыряют друг другу и от души жмут руки.

- Удачи, Алберт.

- И тебе, Холод. Храни тебя Господь.

В омертвевшем городе воцаряется тишина. И вот она-то пугает больше залпа тысячи орудий. Тишину не нарушают даже отдельные выстрелы. Это не бой - добивают раненных.

Семья собирается вместе, в порыве отчаяния прижимаясь друг к другу. Черненькие рабчата держат за руки господских детишек. Всхлипывающая рабыня обнимает хозяйку, рыдающую у той на плече.

Шлепанье босых ног у крыльца заставляет замереть и съежится. Полуразмытая фигура за дверным окном раскачивается, будто заблудившийся пьяница. Резко замерев, существо урчит котом, добравшимся до сметаны.

- Дети, - глотая слезы, хозяйка направляет ружье на вход. Курок клацает вместе со скрипом проворачиваемой ручки, - мама вас всех очень любит.

Врейстатский полк оттягивается к зарослям кустарника. Наработавшиеся люди сбрасывают с ноющих плеч груз. На землю летят рюкзаки, оружие и прочий солдатский скарб. Ополченцы, подстилая скатки с пледами, удобнее умащиваются.

- Дайте людям отдохнуть, но сильно не расслабляйтесь, - заканчивает Холодов совещание с офицерами. - Мы можем понадобиться в любую минуту.

Битва обещает стать популярной. Репортеры стаей стервятников усеивают высоты. В глазах уже круги от непрекращающихся фотовспышек. Несколько человек раскладывают мольберты, размашисто нанося зарисовки.

Да и гражданские не торопятся убраться прочь. Напротив, люди лишь подтягиваются из соседних мест. Холодов замечает кареты с веселящимися дамами под зонтиками и подвыпившими кавалерами. Играет скрипка, под аплодисменты хлопает шампанское. Кому война, кому пикник.

"Идиоты", - стараясь не смотреть на бардак, Антон обращает бинокль на поле боя.

Кадавры гурьбой вываливаются по улице из города. Ни строя, ни порядка. Орда и есть орда. В столпотворении расцветает яркая вспышка. Переполнивших улицу тварей разбрасывает по стенкам. Через несколько секунд доходит и взрыв. Пушка Уитворта, больше на таком расстоянии достать некому. Можно сказать снайперское орудие, жаль в Республике такая одна.

"Спасибо Карт-Хадешту за трофей", - осклабившийся Антон радуется меткому выстрелу.

Мертвяки, как и были кучей-малой, заворачивают в сторону, обходя телеграфную дорогу и каменную стену. Майор переводит оптику на правый фланг. Железнодорожный путь Федорсберг-Блумфонтейн обороняет бригада республиканской гвардии. Редуты и флеши оживают, дыхнув на кадавров порохом и свинцом. Пушки бьют прямой наводкой, забрасывая бомбы и ядра.

- Как думаешь, сколько их? - Сморчок щурится и сквозь палящее светило пытается что-то рассмотреть.

- Черт их знает, прут, как толпа зулусов. Думаю батальон не больше.

Батальон. А ведь за спиной у Холодова и был батальон, взявший с налета неприступный форт.

Белые воротнички встречают кадавров красиво. В едином порыве опускается лес мушкетных стволов. Залп окутывает целую бригаду пороховым дымом. Мертвяки в долгу не остаются, людской строй волнуется. С обеих сторон стрельба усиливается, почти ничего не видно, только вспышки в белом мареве.

- Егор! - подзывает ординарца майор. Порывшись в сумке, он что-то быстро черкает на бумаге. - В штаб Воронцова, срочно.

- Что у тебя на уме? - спрашивает Сморчок, едва нахлестывающий коня Егор исчезает в пыли.

- Нужно выдвигать врейстатцев, правый фланг долго не протянет.

Слова оказываются пророческими. Какое-то время кадавры и гвардейцы обмениваются залпами. Будто оживает прадедовская эпоха войны в кружевах. Вот только люди под выстрелами падают насовсем, а существа то и дело поднимаются. Твари со звериным инстинктом находят нужный момент. С рычанием и воем они бросаются в штыки. Наверх, сквозь пули, ядра и картечь. Их искореженные тела то и дело скатываются с высоты, под ноги атакующих. Но вот строй гвардейцев дает трещину. Кадавры достигают редутов, первые из них карабкаются на валы.

Возвращается Егор, конь под ним хрипит с надрывом. Парень с ног до головы в грязи, на щеке царапина.

- Майор, сэр, - он осекается, удерживая испуганное животное. Случайная бомба рвется неподалеку от полка, - велено оставаться на месте.

- Проклятье! - тихо ругается под нос командир.

Играют фанфары, и под раскатистое "Ура Оранжевому флагу" на правый фланг выходит подкрепление. Оптика выхватывает необычную форму. Красные колпаки, восточные жилетки и синие в полоску шаровары. Холодов узнает Йоханнесбергский полк зуавов, над рядами реет знамя с тремя золотыми штампами. "С доблестью и справедливостью", бур уверен, каждый из зуавов хранит священные слова в сердце, как вышиты они на флаге.

"Вот значит как. Пошли тузы из рукава, а игроки только сели за стол"

Йоханнесбергцы с марша вступают в бой. Кдавров потчуют холодом штыков и жаром пуль. Перекличка пальбы на железнодорожных путях идет веселее и явно в пользу южан.

- Отступают, - Егор подставляет ладони под флягу Сморчка и фыркая споласкивает пыль и грязь с лица.

- Не думал, что они на такое способны, - вторит ему Олег.

- Бесстрашие и глупость разные вещи.

А глупость совсем не про кадавров.

"Теперь слово за Баскиром и каменной стеной"

Кейптаунская бригада битый час бездействует, наблюдая за артиллерийской дуэлью. Выходы, свист и прилеты, грохот не смолкает ни на минуту. Рискуя жизнью, к батареям прорываются повозки, подвозя ядра и порох. Пехота стоит за каменной стеной, к ним лишь изредка залетают бомбы. Отдельные снаряды не наносят ущерба, только земли за шиворот набрасывают. Но ожидание и неизвестность расшатывают нервы сильнее самого боя. Жара стоит градусов под сорок, руки, сжимающие мушкеты, скользят от пота. Влага течет по лицам, липнет промокшая форма.

- Спокойнее, парни, спокойнее, - сержанты, ужом стелясь к земле, перебегают по позиции. Они то и дело хлопают кого-то по плечу, останавливаются поговорить. - Не геройствуем, головы не высовываем. Сидим и ждем своего часа.

Окутанные пылевым облаком, выбивая из-под копыт камни, к позиции выходит штаб Баскира. К Святоше Алберту выбегает один из офицеров. Кейптаунец, придерживая саблю, отдает честь.

- Полковник, сэр, кадавры строятся для атаки.

- Хорошо, - командира не поколебала бы и падающая на Землю Луна. - Усильте артиллерийский огонь. Не палите зря из мушкетов, попридержите пыл наших парней. Пусть враг подойдет поближе.

Мертвецы продвигаются вперед. Единый организм, бесформенная масса гнилой плоти. Над полем боя плотно стоит пороховое марево и существа в нем предстают размытыми образами из сна. Снаряды так и рвутся, а они идут размеренным шагом и гром разрывов служит маршевым барабаном. Бомбы отрывают конечности, перерезают пополам, превращая не-жизнь в груду полуистлевшего мяса. А они идут и идут, надвигаясь на каменную стену.

- Дистанция тысяча ярдов. Разрывным. По пехоте.

Обслуга без лишней суеты, отточенными движениями окружает орудие. Окунув банник в ведро, прочищают зашипевший, перегретый ствол. В жерло идут пороховой картуз и граната. В запальник вставляют трубку и натягивают, готовясь к выстрелу, веревку.

- Пли!

- П-л-и! - дублируют на батареях.

Солдат дергает за запальный шнур, "Наполеон" откатывается в отдаче, неся четыре килограмма смерти тем, кто и так давно мертв.

При всем усилии, пушки лишь задерживают кадавров, проделывая прорехи в толпе. Тварей можно жалить шрапнелью, калечить ядрами. А они будут ползти вперед с оторванными ногами, волоча по земле мотки кишок.

Доходит до ружейного огня. Кейптаунцы не зря считаются лучшими, Баскир вышколил людей до предела. Прячась за каменной стеной, первые ряды вовсю поливают орду, кося ряды кадавров. Отстрелянные мушкеты передают по рукам назад. Из тыла конвейером идут заряженные. Движения шомполов по стволу, порох, пыж, пуля и вперед по рядам. Стрельба идет без пауз между залпами, непрекращающийся ливень свинца.

Кадавры пытаются прикрыть пехоту. В меткости им не занимать, но батареи мертвецов выкачены в голое поле, против хорошо окопавшихся людей. Толпа отстреливается, кейптаунцы замечают отдельные вспышки, но как-то вяло и не густо.

Ухают пушки от габионов, горстями разбрасывая картечь. Трещит Гатлинг.

- Прекратить огонь! Прекратить огонь! - звучит над полем боя.

Стрельба никак не умолкает, буры, как заведенные куклы выпускают в облако пулю за пулей. Приказ приходится повторить, подхваченный другими голосами он эхом проносится по телеграфной дороге. Над каменной стеной воцаряется тишина, прерванная лишь галдежом собравшихся на пир стервятников.

Ветер подхватывает пороховой кисель, разгоняя занавес. Людям открывается ужасная картина. Поле, от городских окраин и до самих редутов, завалено телами. Гнилой ковер из переплетенных рук-ног. В отдельных местах копошатся, всхлипы и позывы рвоты говорят о выживших. Но уцелевшие слишком истерзаны, что б хотя бы передвигаться.

Секунду другую ничего не происходит. Солдаты, толкаясь и вставая на цыпочки, изумленно смотрят на побоище. И вот каменная стена взрывает воплем тысячи глоток.

- ПОБЕДА!

Радуются и на позициях Врейстатского полка. Пусть и не сделавшие ни единого выстрела, ополченцы разделяют общее счастье. Буры потрясают оружием, вверх взлетают шляпы. Люди смеются и плачут, жмут друг-другу руки и стискивают в объятиях.

Один Холодов отстраняется от общего веселья. Чернее тучи, он стоит сцепив руки за спиной. Глаза-щелочки неотрывно изучают поле боя.

"Что-то не так"

Глава 9 Битва при Федорсберге Акт II Атака Холодова

С момента последнего выстрела проходит менее получаса. Люди никак не могут поверить, но чудо произошло. И доказательство лежит перед каменной стеной. Скрюченные агонией пальцы торчат выступающими из земли корягами. Раскрыты рты, скалящие выступающие зубы, глаза выпучены на вздувшихся лицах. Тела мертвецов дергаются, терзаемые клювами стервятников. Птицы обезумели, они галдят, кружатся в небе зловещим облаком, дерутся над телами, взбивая ошметки крови и клоки перьев. Пороховая гарь уходит, сменяясь тошнотворным смрадом разложения. Вонь проникает всюду, остается на языке, сколько не сплевывай. Солдаты слюнявят бумагу, рассыпая табак и хоть как-то отгоняя дымком мертвецкий дух.

- Думал никогда от них не отобьемся, - один из кейптаунцев выглядывает из-за стены. Вид поля заваленного трупами не вызывает ни радости победы, ни облегчения. Лишь потерянность в глазах. Эйфория первых секунд проходит, остается опустошенность и бесконечная усталость. Разрушенные кварталы, дым и языки огня над крышами. Оскверненный город сотен загубленных душ. Это ли победа? - Я попал в одного, три раза, а он поднимался и шел. Боже, - солдат дрожащей рукой проводит по лицу, - до смерти этого не забуду.

- Я расстрелял все патроны, но не уверен, что убил хоть одного, - его сосед роется в опустевших подсумках. - У тебя что-то осталось?

- Нет, я тоже пуст.

Штаб Баскира, выбивая гравий из-под копыт, приближается к передовой. Святоша Алберт скупо поднимает руку в ответ на многочисленные приветствия. Взгляд его прикован к распростертому на земле побоищу. Зрелище не для слабонервных. Трупы все еще копошатся, ходят под себя, орут. Одно из существ, уткнувшись мордой в землю, не глядя машет рукой и пытается достать падальщика. Птица, недовольно гаркнув, лишь ненадолго поднимается в воздух, что бы вновь наброситься на обгрызенную спину. Ординарец из свиты полковника едва борется с позывами рвоты. Молодой лейтенант прикрывает лицо платком, стараясь реже дышать.

- Простите, сэр, - задыхается он, - этот запах...

- Вы совершенно правы, мистер Кононов, - с тоном учителя говорит командир, не отрываясь от созерцания трупного ковра. - Скажите, лейтенант, вам уже доводилось сталкиваться с кадаврами?

- Я... - молодой ординарец опускает взгляд и совсем по-девичьи краснеет. - Боюсь, что нет, сэр.

- Не переживайте, все бывает впервые, - святоша Алберт отечески улыбается, приободряя юношу. Мальчишка ведь еще. При сабле и шпорах, в идеально подогнанном сером мундире и шляпе, щегольски загнутой. А у самого едва пушок над губой проклюнулся. - Для вас будет важно узнать, что кадавры, хоть и являются ожившими трупами, не источают тлена. Их отличает сильный запах химикатов.

К конной свите выходит кейптаунец. С формы сыпется песок, густо заляпавший ботинки и перемазавший штаны до колен. Очень длинный, он кажется нескладным, особенно из-за гусиной шеи. Но лицо, с густыми усами-щетками, будто выбито из мрамора. Оно, вкупе с умудренными глазами, отражает многолетний опыт службы, о чем свидетельствуют звезды над сержантскими лычками.

- Полковник Баскир, сэр, - гнусавит мастер-сержант. Он шаркает ботинками и грохнув каблуками салютует. - Первый батальон почти не понес потерь, сэр. Но подполковник Русаков... Боюсь мы потеряли командира. И это не все, - кейптаунец пытается говорить с ветеранской невозмутимостью, но от Алберта не уходит, как играют желваки на скулах вояки, - погибли капитаны Гроен и Горбунов. Мы произвели перекличку, вот список потерь.

Полковник принимает скомканный клочок бумаги с плохо разборчивым почерком. Души людей, погибнувшие, необъятные Вселенные умещенные в жалкий список. Имена сослуживцев, боевых товарищей, с кем еще час назад шел к злополучной дороге. И действительно, потери рядового состава можно назвать незначительными. Но первый батальон лишился Русакова, да еще двух командиров рот.

"Взвода так же потеряли лейтенантов", - начинает беспокоиться Баскир, перечитывая погибших.

А затем отчеты сыпятся один за другим. Пазлы собираются в жуткую картину. Командир принимает данность со спокойствием шахматного гроссмейстера. Миттельшпиль уже разыгран, но может еще не поздно?

- Мистер Кононов, - Святоша Алберт делает запись в блокноте и передает выдранный лист ординарцу, - передайте это генералу Воронцову, как можно скорее. Джентльмены, - обращается он к штабу, - нас всех одурачили. Это была ложная атака - против нас бросили безмозглых зомби. Готов предположить, настоящие кадавры прятались в толпе и отстреливали офицеров. Мы столкнулись с очень хитрым и опасным противником, нельзя было недооценивать кадавров. Их армия все еще здесь и она полностью боеспособна.

- Мы расстреляли почти весь боезапас, сэр, - говорят из свиты. - У некоторых солдат совершенно нет патронов.

- Скачите в тыл и позаботьтесь об этом, - едва офицер исчезает в облаке пыли, нахлестывая коня, командир продолжает. - Нужно реорганизовать управление бригадой ...

Полковника прерывает выстрел со стороны поля. От каменной стены кричат "Снайпер!" и несколько окриков "Что это было?" и "Откуда стреляли?". В ответ гремят мушкеты, сквозь пальбу летят призывы прекратить бесполезную стрельбу. Одиночный выстрел будоражит бригаду, люди гудят потревоженным ульем, выглядывая из-за стены. Лишь спустя несколько минут шум со спины привлекает кейптаунцев. Первые из солдат покидают позиции, устремляясь к штабу. Они толкаются, перешептываются и пытаются рассмотреть хоть что-то из-за спин напирающих. Толпа образует плотный круг. А в центре, на руках офицеров, лежит полковник Алберт Баскир. Капитан, придерживающий командира, поднимает взгляд на солдат. Какими же беспомощными и осиротевшими они выглядят.

- Он мертв, - сиплым голосом, едва слышно говорит офицер и уронив голову на грудь повторяет. - Он мертв.

А затем происходит то, что заставляет всех обернуться. Одиночная, протяжная труба, залившая гласом город, поле и взвившаяся над высотами. От звука кровь стынет в жилах, так призраки завывают на погосте. Гудение повторяется, неумелое, будто издаваемое ребенком. Но что-то в надрывном вопле лишает воли, сковывает цепями руки и ноги.

Люди не шевелятся, никто не произносит ни слова. Целая бригада стоит и смотрит, как из Федорсберга выходят кадавры. Квадраты батальонов, идеально ровные, вычерченные линейкой и карандашом. Плечо к плечу, нога к ноге. Шаг, отмашка руки, коробка совершает маневр разворота не прогнув линий ни на дюйм. Это ли орда, звериное стадо, что подбросили южанам мертвецы? Как жестоко обманулись люди и как горька расплата!

Артиллерия обрабатывает кадавров, как бы то ни было - человечество не сдается без боя. Строй существ со всех сторон окружают вспышки пламени, взлетает вверх вставшая на дыбы земля. Комья грязи падают на кадавров вместе с осколками бомб. Увы, в равной степени можно забрасывать камнями морскую волну. Прорехи, если где и образуются, немедленно заполняются новыми тварями. Их войско неуклонно, как сама судьба, надвигается на телеграфную дорогу.

Кого только не рассматривают кейптаунцы. В рядах кадавров оборванная серая форма буров, синие мундиры пунийцев со старомодными киверами. Шаровары зуавов, усыпанные золотом чалмы мамелюков, высокие султаны ливийских янычар, эполеты Иностранного Легиона. Они пытаются подражать военному оркестру и это страшит более мумифицированных лиц и торчащих клыков. Ни в тын, ни в ворота, даже не фальшивя, а терзая музыкальные инструменты. Кто-то от души дубасит палочками о барабан, ему вторят литавры и туземный джембе. Противно воет флейта, ряд кадавров душат надрывающиеся волынки. Все это бьет, гудит, звенит и надвигается на людей, выстуживая душу.

Каменную стену местами окутывает облачками дыма. Солдаты разряжают мушкеты в сторону кадавров, робко и неорганизованно. У многих солдат и патроны-то закончились. Что делать? Чьим приказам подчиняться? Призывы "Держать строй!" перекрикивает истеричное "Назад!"

- К стене, куда прешь! - седоусый сержант хватает попятившегося солдата и швыряет к передовой. Тот спотыкается и едва не разбивает о камни голову. - Держать стену! Никому не отступать!

В отдельных местах ветеранам удается сплотить людей. Стрельба усиливается, шагающие в первых рядах кадавры шатаются от впившихся пуль. Ноги их подкашиваются, роняя оружие они валятся на землю.

Существа, не дойдя до каменной стены, замирают вросшими в почву деревьями. Даже разрывающие уши инструменты замолкают. Ряды тварей расступаются, пропуская понуро бредущего коня. Весь черный и лохматый, он лениво переступает ногами, низко опустив голову. На спине сидит всадник, закутанный в заляпанный балахон с накинутым капюшоном. Он сильно качается, будто задремав в седле. Но вот конь останавливается, топнув копытом и существо нехотя поднимает покрытую голову. Не обращая внимание на жужжащие всюду пули, он вертит шеей, словно только поняв, где находится. А потом всадник молча вздымает сжатый кулак.

* * *

Холодов бросает бинокль, позволяя тому повиснут на ремне у груди.

"Явился таки", - горько усмехается он.

Ганнибал, проклятый отец кадавров, лично вышел на поле боя. На какое-то мгновение показалось, скрытые за тряпками глаза встретились с Антоном. Сквозь разделяющие мили, сквозь свист пуль и ядер монстр увидел его.

"Что ж, да будет так"

Майору не верили. Да и кто поверит горькому пьянице, лишившемуся последних крупиц рассудка. В какой-то момент Холодов и себе перестал доверять. Никто не видел, как поднимал пунический жрец кадавров, никто не слышал их молитв. Егор остался со Здоровяком, Сморчок пришел позже.

"Лучше бы мне и правда привиделось"

- Сэр, - привлекает внимание ординарец, указывая на существ, - я что-то заметил. Вот там, у них над головами.

Антон поднимает бинокль и направляет, ориентируясь по жесту порученца. Так и есть. Палка и перекладина, а на ней лоскутки непонятно чего.

- Бьюсь об заклад - знамя.

- Знамя? - не верит подошедший Сморчок.

- Скорее даже хоругвь. Посмотри сам, - майор передает оптику.

Не нужно быть пророком, что бы предсказать дальнейшее. Жест мертвого жреца ввергает строй мертвецов в неистовство. Словно по мановению дирижерской палочки они срываются с места. С воплями взбесившихся обезьян кадавры кидаются к каменной стене. Под мушкетную пальбу, невзирая на бросаемые в морды горсти картечи. Они выныривают из порохового облака, врезаясь тараном в людскую гущу.

Кейптаунцы сопротивляются. Яростно и отчаянно. В бригаде хватает бывалых бойцов, способных склеить развалившихся людей. Кадавров расстреливают в упор, пытаются сбить со стены штыками. Расчеты орудий завязывают рукопашную, швыряя в наступающих ящики, разбивая головы банниками.

"Все могло быть иначе, будь жив Алберт", - зрелище заставляет сердце Холодова обливаться кровью.

Увы, ростки паники дали корни и ядовитые цветы уже рвутся наружу. Первые группы солдат дали деру еще до броска кадавров. Теперь этот ручей становится потопом - плотину прорвало. Флаг с якорями Кейптауна качается и падает, а с ним и надежда удержать лихо севернее Лимпопо.

Проходит меньше минуты, но для бурского офицера секунды растягиваются в вечность. Он стоит и не шевелясь смотрит на разбегающиеся остатки бригады. Нужно что-то делать, отдать приказы, гнать Егора к Воронцову. Но силы и воля покидают Антона, он и дышать не может, в груди холодеет. Все! Все кончено! Да, у генерала еще есть резерв. Гвардия, йоханнесбергцы, кавалерия Стюарта в конце концов. Однако в глубине души Холодов понимает - битва проиграна.

"Проиграна?" - осознание сбивает цепи беспомощности, майор сглатывает ставшей ядовито-обжигающей слюну.

А ведь это конец. Их всех ждет судьба Форт-Гамилькара. Путь на юг кадаврам открыт, к Блумфонтейну, к населенным городам и отдельным фермам. На миг перед Холодовым встают призраки будущего. Пустошь, разруха, обглоданные кости среди брошенных улиц.

- Босс, - похоже Сморчок не первый раз пытается докричаться до командира. Голос его ноет, как мандолина с порванными струнами. - Там! На реке!

Лимпопо подобно кипящему котелку. Вода бурлит и пенится, взбиваемая копытами переплывающих ее лошадей. А на них, цепляясь за гривы и луки седел, держа оружие над головой, кадавры. В эту минуту никто и не задумывается, как такое возможно. Нигде на планете не найти животное, вытерпевшее вылезших из могил тварей.

Левый фланг возложили на подполковника Стюарта и его кавалерию. Там еще раньше заметили опасность, барабанная дробь и задорная игра горна созывает на битву. Пешие всадники отдельными группами бросаются к укреплениям. Кавалеристы стреляют из коротышей-карабинов, стараясь сбить наступающих. Булькнув, первые кадавры исчезают в пошедшей пузырями толще реки. Лимпопо взрывается гейзерами - по мертвякам бьет артиллерия.

"Бесполезно"

Кадавры заполнили реку, их уже сотни и они прибывают. Кое-кто достиг берега, на баррикадах завязывается драка. Впрочем, губить эскадроны Стюарт не намерен. Кавалеристы огрызаются и планомерно отходят. Вот образуется жиденькая цепь, остановленная и наспех построенная офицером. Люди вскидывают карабины и дают залп по перелезающим укрепления кадаврам. Те в большинстве местах оставлены.

Солдаты Максимилиана кидаются к лошадям, стремясь уйти от наступающих на пятки существ. Но куда там. Животные в панике, они рвутся с коновязи и не даются в руки. Немногие вскарабкавшиеся в седло рискуют немедля свалится под копыта. Единый строй разбрасывает рассыпанными зернами, каждый сам по себе.

Холодов может сколько угодно презирать Стюарта, но в трусости подполковника не упрекнет и он. Антон находит через бинокль легендарную шляпу с перьями. Максимилиан пытается быть всюду и сразу, ободряя своих.

Холодное оружие умирает в кавалерии. Век лихих атак с пиками наперевес и звоном клинков уходит в прошлое. Всадники, подражая бушвакерам и рейнджерам, носят по несколько револьверов. Стюарт пытается держать дистанцию, отстреливая один барабан люди выхватывают следующее оружие. Но беготня друг за другом не длится вечно. По полю все больше и больше мчатся лошади с пустыми седлами, волоча застрявшие в стремени тела. Никто и помыслить не мог, что кадавры обзаведутся собственной кавалерией! Они форсируют реку, запрыгивая на спины странных лошадей и бросаясь в атаку.

Никогда в жизни Холодов не чувствовал себя так одиноко и потеряно. Он смотрит на поле боя и не может заставить себя поверить. Пехота разбита, бежит кавалерия, молчат пушки. Все! Конец!

- Стой! - решение приходит сразу. Антон хватает за рукав пацаненка-барабанщика. Совсем еще молокосос, из-под кепки выбивается копна рыжих волос, курносое лицо в веснушках. Сам полковнику едва до пупка достает, а все туда же - война. Сколько таких сбежало из дома, грезя о подвигах и славе? - Бей в барабан. Играй сбор.

Мальчишка послушно выстукивает заученную дробь. Музыка пробуждает задремавший от безделья полк. Поднимается гул перешептывания, люди, ломая ветви кустарника, тянутся вперед. Перекличка приказов, топот ног и железное бряцанье.

- Сморчок! - преисполненный решимости, Холодов хлопает друга по плечу. - Знаменной группе встать по центру. Чехлы долой.

- Мы отступаем? - протягивает Олег. Он неуверенно озирается на строящихся врейстатцев.

- Нет. Будем атаковать, прямо в лоб.

Глаза Сморчка превращаются в два вращающихся блюдца.

- На телеграфную дорогу?! - он давится табаком и задыхаясь от кашля сплевывает недожеванные листья. - Да нас перебьют еще на подходе, мы просто не дойдем!

- Посмотри туда, - Антон хватает товарища за плечи и с силой разворачивает.

До веселящегося бомонда наконец-то доходит. Даже подвыпившая и улетевшая в царство Диониса публика понимает, разбегающиеся солдаты дурной признак. Люди мгновенно скатываются до состояния стада, а пикник в буйство умалишенных. К месту действия добираются первые группы военных, усугубляя разрастающуюся панику.

Голосят мужчины, верещат дамы. Столики с закусками опрокинуты, вазы разбиты и разбросанные цветы достаются башмакам и грязи. Кто-то продирается к каретам, кто-то плачет и зовет на помощь. В кутерьме людей давят насмерть. Чей-то экипаж сталкивается с повозкой, полной раненных. Несколько солдат вываливаются и их немедленно затаптывают.

- Дорога забита, Воронцов не сможет отступить, - Холодову трудно говорить, по горлу будто наждаком прошлись. - Кадавры захватили пушки, с высоты они перестреляют всю армию, как антилоп. Мы обязаны отбить каменную стену, хотя бы ненадолго.

Сморчок не спорит. Он слишком хорошо знает командира - решил пойти и пойдет.

"А по морде даст мне потом" - майор смотрит в спину удаляющемуся другу. Тот, не стесняясь в выражениях и не утруждаясь высокой словесностью, распекает знаменную группу. Высвободившись из плена чехла, разворачивается полотнище с Андреевским крестом, - если мы живы останемся"

Холодов переводит взгляд на телеграфную дорогу и каменную стену.

"Хотя в последнем я что-то сомневаюсь"

Егору ничего и говорить не нужно. Ординарец, встретившись глазами с командиром, коротко кивает. Возмужавший и решительный, куда делся осенний листок, трясшийся перед первым боем? За обожаемым Первым Выстрелом мальчишка с обрыва сиганет и лишнего вопроса не задаст.

Врейстатский полк тем временем завершает построение. Командиры, используя сабли как линейки, выравнивают шеренги. По рядам проносится передаваемое "Примкнуть штыки!". Клацают защелки на мушкетных дулах. Оружие опущено "к ноге", строй замер в ожидании приказа.

- На молитву, - коротко распоряжается майор.

Место Холодова занимает вышедший вперед преподобный Гордон. Антон, а с ним и весь полк, опускается на колени. На церемонии нет времени, всего несколько секунд подумать о Боге и найти примирения в душе. Ветер рвет слова на части, священника почти не слышно. Да и нужны ли слова в эти мгновения? Есть только ты и Господь. С колен Холодов встает другим человеком, сбросив тяжесть с плеч и расправив крылья.

- Благодарю за молитву, преподобный, - почти шепотом произносит Антон, еще чувствуя в груди горящую свечу.

- Майор, - Гордон странно выглядит, он теребит пуговицы, глаза бегают, - я прошу разрешения присоединиться к полку во время атаки.

Бур внимательно смотрит на священника. Что это? Нежданно проснувшаяся бравада? Нет, что-то другое, ускользнувшее от внимания.

- Не имею морального права отдать прямой приказ. Но от лица полка и ополчения прошу передумать. У меня за спиной больше тысячи человек, а священник только один.

- Я плохой священник, майор, - глаза Гордона полны усталости, он вымучивает улыбку. - Ведь моим мнением интересовались. Ты знал? Воронцов и Юзов сомневались. Они пошли не к архиепископу Кейптаунскому, не к кому-то еще, а ко мне. И я не отговорил. Осквернение покоя мертвых грезилось мне достойной платой для избавления от проклятия баалов. Но правда в том, что никакого меньшего зла не существует. Я готов понести ответ.

Выслушав священника, Холодов кладет старику руку на плечо, слегка сжав.

- Распорядиться дать вам мушкет?

- Я уже вооружен, - Гордон демонстрирует сжатое в руке распятие. На этот раз улыбаются не только губы.

Антон оборачивается к выстроившемуся и застывшему в ожидании полку. Все, дальше тянуть нельзя. Или вперед, к верной смерти или назад. Но назад никак нельзя. Майор в последний раз всматривается в родные лица. Врейстатцы, заменившие и дом и семью. Длиннобородые и седые старики, им бы сидеть на крыльце, да любоваться на внуков. Лучшие сыны Оранжевой Республики, ветераны многих битв.

"Только попроси, я буду рядом", - щекочет ветер ухо.

Шуршание платья, аромат фиалок. Ее любимые духи. Сердце так и стучит, пляшет, едва не выскакивая. Но оборачиваться нельзя. Стоит увидеть синеву глаз и он не сможет. Бросит все и упадет к ногам, покроет поцелуями руки и больше никогда не отпустит.

- Нет, - то ли шепчет, то ли плачет Холодов, - этот путь я должен пройти сам.

Он поднимает саблю.

- П-о-л-к! - Антон делает паузу. Сказать что-то? Приободрить? Нет, он не Первый Выстрел с театральных подмостков. Слова придумают потом, сейчас они не нужны. - Вперед! Марш!

Играет оркестр, и под рокот барабанов Врейстатский полк делает шаг. Первый шаг среди сотен других, отделяющих ополчение от каменной стены. Кадавры только и ждут от глупых людишек этого жеста. Твари не могут не наблюдать за выстраивающимся ополчением. Они не спешат, мышь сама ползет в когти кошки. Ядра в стволах орудий, запальная трубка вогнута, ждет очереди банник. С телеграфной дороги развернутый строй идеальная мишень. Марширующая сомкнутыми рядами пехота на голом поле. Это безумие! Но лишь безумцы преодолеют эти бесконечные шаги.

Первая бомба с визгом истерички проносится над головой. Антон не утруждается и бровью повести. Свист это хорошо, значит перелет. Разрыв ухает, как и положено, за спинами ополченцев. Молодцы. Такой ерундой стариков не напугать, они с каменными лицами продолжают идти. Никто не сбивается с шага, не сваливает строй в кучу. Второй разрыв проходит спустя короткую паузу и снова мимо.

Холодов не обманывается. Воронцов разбит, армия рассеяна, с оставшимся полком кадавры разберутся основательно. Сперва пристреляются, потом разнесут в хлам. У каменной стены были "Наполеоны", они и попали в лапы мертвяков. Гладкоствольное орудие не столь точно, но буры не зря полюбили эти пушки. Бомбы двенадцатифунтовок, в отличии от снарядов Парротов, в землю не зарываются. Попадут - костей не соберешь.

Третий выстрел ложится ближе. Не прямое попадание, но сквозь грохот до майора доходят крики и мольбы о помощи. Марширующий строй оставляет на земле первые тела. У Ганнона Великого все было иначе. Кадаврам нипочем свинцовая мелочь, жалящая руки и ноги. Люди же валятся, хватаются за перебитые конечности и кричат.

- Пригнитесь! Ниже головы! - призывает Холодов. - Вы не на параде, нечего дефилировать. Шире шаг!

Антон ускоряется, переходя на быструю ходьбу. Врейстатцы, согнувшись в три погибели, поспевают следом. Их окружают попадания - огонь усиливается. Ветер перерастает в шквал, а тот в торнадо. Выстрелы и грохот сливаются в одно, по мозгам будто кувалдой прошлись. Осколки хлещут по Врейстатскому полку, будто взбесившиеся волны о корму судна. И ополчение рвет на части в море огня, смерти и вставшей дыбом земли. Все больше и больше людей падают, роты и батальоны, что разодранные ураганом паруса.

"Да когда мы дойдем!" - от досады и бессилия Холодов закусывает губу. До вспыхнувшей в голове боли, до крови.

Это как страшный сон. Ты бежишь от неведомого ужаса, ноги молотят о доски, а дверь все не приближается. Антон теряет счет времени. Сколько они маршируют, терзаемые бомбами? Скольких проводили в вечность? Огонь и свинец продолжают падать, а проклятая стена все так же далека.

Очередной выстрел и... на этот раз никакого свиста. Орудийная граната точнехонько падает в центр людских порядков. Ополченцев разбрасывает как кегли. Вопли искалеченных и умирающих ножом режут душу командира. Холодов не может заставить себя не смотреть по сторонам. Сморчок несет знамя, вцепившись в древко, как утопающий в обломок доски. Разве что не в обнимку. Глаза выпучены, оскаленные зубы сжаты. Егор следует мелкой трусцой, не отставая от майора. Бледный, что полотно савана, бесцветные губы превратились в тонкую линию. Рядом преподобный Гордон. Священник высоко держит распятие, рвущиеся со всех сторон бомбы его будто не касаются.

"Живы", - выдыхает бур.

Они продолжают идти. Через дым и гарь, сквозь летящие ядра, перешагивая убитых и оставляя за спиной раненных. В первых рядах слышны мушкетные хлопки. Один! Второй! Третий! Вот уже десяток! Люди пытаются беспокоить кадавров ружейным огнем. На ходу достают шомпола, заталкивая порох и пули.

- Вперед, парни! - только и может надрывать глотку Холодов. - Мы почти дошли!

Они сделали это! Стена из неясной, далекой линии выплывает во всем великолепии. Можно сосчитать каждый камень в основании и укрывшихся кадавров. Насыпь и баррикады, что еще утром сами же и возводили. Пушки, собственными руками докаченные до позиций. А теперь с валов и габионов скалят в предвкушении зубы кадавры. Как же их много! Антон видит сморщенные рыла, обтянутые высохшей кожей черепа, оттянутые вниз челюсти с рядами клыков. Десятки и сотни мушкетов опускаются в сторону надвигающихся врейстатцев.

"Они нас по земле сейчас размажут"

Холодов набирает воздух, готовясь к худшему. Можно сколько угодно храбриться, не боясь смерти. Смотреть в черные провалы стволов и ждать неизбежного страшно. Сердце подскакивает, тело предательски трясется.

Кадавры дают залп. Каменная стена исчезает, на ее месте пороховое облако с жужжащим роем пуль. Все хуже, чем майор предполагал. Люди валятся скошенными колосьями, первые ряды сдувает, что крошки со стола. В довершение, будто было мало, в едва держащийся полк бьют пушки. Почти в упор, картечью.

Что-то стремительно и коротко вжикнув, проносится возле виска. Холодов вздрагивает, в лицо брызжет горячим и липким. К запаху пороха примешивается кровь. Обернувшись, Антон видит Гордона - преподобный заваливается. Он будто случайно споткнулся о камень или корень. Майор успевает подхватить неряху, сейчас старик оправится и вместе они... В руки офицеру священник падает уже мертвым. Из ослабших пальцев валится в траву крест. Вместе, Гордон и Антон медленно оседают на землю.

- Ну вот и все, - шепчет Холодов над старым другом. Он кладет руку на грудь преподобного, еще теплую. - Спи спокойно, твоя плата выплачена.

Все кончено. Антон поднимает голову и понимает - Врейстатского полка больше нет. Вместо строя кучка разбитых людей. Они жмутся к земле, не в силах сделать дальше и шага. Ополченцы огрызаются, не желая мириться. Кое-кто приподнимается, разряжая мушкеты в сторону кадавров. Как тщетны и жалки их усилия! Огонь со стороны стены усиливается, ответная стрельба глохнет в мушкетных залпах мертвяков.

"Да черта с два я сдамся так просто!"

Место обреченности занимает ярость. Она вырывается наружу в волчьем рыке и вспыхнувших глазах. Холодов поднимается, в полный рост перед бушующей смертью. Одинокая фигура против целой армии кадавров.

- Врейстатцы! - Антон орет, да так, что заглушает и мушкетную пальбу и грохот пушек. Прежде чем сам понимает, что делает, майор снимает шляпу и насаживает на кончик сабли. - За мной!

Ополчение поднимается за командиром. Сперва Сморчок со знаменем, затем Егор, а следом и остатки полка. Ноги подкашиваются от изнеможения, в дыму невозможно дышать, люди задыхаются, кашляя в пороховом мареве. Позади мертвые друзья, впереди тоже мертвые, но продолжающие убивать. Кадавры расстреливают людей, ополченцы падают один за другим. Однако зажженный Холодовым огонь не погасить. Ни пули, ни картечь с ядрами врейстатцев не остановят. Они рвутся вперед и маяком служит шляпа командира, высоко поднятая на сабле.

Антон вырывается, далеко опередив врейстатцев. Он первым карабкается на стену. Злополучная шляпа потеряна невесть как и когда, грудь горит огнем, тело от бега трясется, как в лихорадке. Майор оказывается лицом к лицу с кадавром-хоругвеносцем. Теперь-то он рассматривает ужасное творение мертвого разума. Лица. Человеческие лица, варварски и беспощадно срезанные лоскутки кожи. На них еще можно, хоть и смутно, увидеть очертания носов и губ, провалы от глазниц.

Шок и промедление длится не более мгновения. Офицер подставляет к голове кадавра пистолет и утапливает крючок. Грохот выстрела, глаза твари сходятся в одну точку, на месте носа рваная дыра. Существо сползает вниз, держась за древко, как за шест. Оно визжит резаной свиньей, но подыхать не собирается. Размахнувшись, Холодов опускает саблю на макушку. Раз! Два! Голова кадавра лопается, Антона окатывает резкий запах аммиака. Да такой сильный, что перехватывает дыхание, а из глаз брызжут слезы. Задыхаясь от вони, пинком майор заставляет хоругвь не-мертвой армии свалится вслед за знаменосцем.

На бура немедленно набрасываются со всех сторон. Он едва уворачивается от широкого размаха банника, чудом избежавшего встречи с головой. Блеск вражеских штыков, скрежет стали. Холодов будто палкой кое-как отмахивается от ударов.

Слева возникает Сморчок, он что-то кричит и размахивает флагом. Справа не замедляет объявится Егор. Ординарец навскидку бьет из карабина, сбив едва не насадившего Холодова на штык мертвяка.

Бой кипит по всему участку стены. Гвалт оглушает похлеще артиллерийской канонады. Кадавры воют и рычат, люди орут и сквернословят. Те и другие расстреливают друг-друга, секут саблями или колют штыками. Бой превращается в яростную свалку. На глазах у Антона мальчишка-барабанщик запрыгивает монстру на плечи. Сам метр в кепке, он верещит и неистово колотит вопящего в бессильной злобе кадавра. Врейстатцы и существа катятся по земле, дубася кулаками и прикладами, разбивают головы подвернувшимися камнями. Никогда еще кадавры не встречали такого отпора! Происходит невозможное, метр за метром люди оттесняют не-мертвых от стен.

- Заколачивайте пушки! - взгромоздившись на артиллерийский лафет, Холодов размахивает саблей, привлекая внимание. В шуме боя он и себя еле слышит. - Поторопитесь, ради всего святого или будет поздно!

Только бы успеть! Майор не питает иллюзий - на голом энтузиазме буры совершили чудо. Но везения и эмоционального порыва надолго не хватит. Люди измотаны, полк понес чудовищные потери даже не успев дойти. Лишняя минута промедления и жалкие остатки погибнут.

"Нужно отступать", - майор наблюдает, как под ударами молотков входят гвозди в запальники орудий. Дело сделано.

И тут Холодов видит его. Сидя на лошади, Ганнибал возвышается над кадаврами невозмутимым изваянием. Кипящая вокруг драма его не касается, весь вид кричит об отстраненном спокойствии. Теперь-то Антон как следует рассматривает животное под жутким седоком. Баки и круп сильно исцарапаны, следы от когтей оставили широкие борозды, в местах ран шкура свисает клоками. Бок изгрызен до такой степени, что проступают ребра. Не остается сомнений - лошадь мертва, вернее живет второй не-жизнью, подобно кадавру.

Ганнибал откидывает капюшон. Мразь и после смерти остался слизким червяком, разве стал еще гаже. Следы укусов затянулись, но морда краше не стала, мертвый жрец перекошенный, перебитый, будто побывавшая в пасти пса кукла. И он не отрываясь вперяет в застывшего Антона единственный уцелевший глаз. Ганнибал широко улыбается, буквально растянув рот от уха до уха. Оскаливаются редкие, по-акульи загнутые зубы.

- Убить его! - не своим голосом вопит майор. Глаза наливаются кровью, вздуваются вены на шее. От ярости Антон разве языками пламени не объят. - Пристрелите гадину!

Холодова почти не слышат. Под стеной, на валах и редутах, среди габионов и пушек кипит бой. Хруст проламываемых прикладами черепов, скрежет метала, крики и выстрелы. Егор рядом, он видит фигуру в балахоне и все понимает. Парнишка вскакивает на опрокинутое орудие и прицеливается. Выстрел! Ганнибал дает шенкелей. Животное, издав перешедшее в рычание храп, встает на дыбы и закрывает седока. Пуля попадает в шею, выдрав клок мясо, но не заставив и пошатнуться.

"Я сам, - ярость застилает разум, - сам убью его!"

Антон бросается вперед, в одиночку на толпу кадавров. Плевать на все! Только бы добраться! Что-то кричит в истерике Егор. Сморчок пытается перехватить командира, но не успевает. Тот уже ныряет в море из тел мертвяков.

Удар штыком в горло - сильный и молниеносный. Бур едва успевает пригнуться, сталь царапает воздух в дюйме от макушки. Холодов тут же режет саблей, клинок вспарывает брюхо от пупка до груди. Кадавра этим не убить, да и не нужно. Пнуть под колено, опрокинуть и вперед. Только вперед!

Становится тесно, спереди, слева и справа враги. С пехотными мушкетами, особенно длинными из-за штыков, не развернуться. Ближайший мертвяк хватает майора за ворот мундира. Трещит ткань, рвутся пуговицы, охнувший Холодов в какой-то момент теряет землю под ногами. Клыки кадавра совсем близко, из пасти смрад, как из развороченной могилы, а он тянется к шее, к бьющейся жилке. Изловчившись, Антон засовывает ствол Вулканика прямо в раззявленный рот. Подавившись пулей, существо отпускает офицера и падает.

Ганнибал совсем близко. Конь под ним гарцует, чувствует опасность, но стесненный жмущимися вокруг кадаврами зажат. Он в ловушке. Лишь всадник по-прежнему смотрит и улыбается. Жрец в предвкушении забавы высовывает язык, неестественно длинный. Он как бы дразнит Холодова - давай, я тут.

Другого шанса не будет - бур стреляет. Нет... Пуля чиркает по плечу, возможно лишь порвав край хламиды и не достав до плоти. Слишком далеко даже для такого хорошего стрелка, как Антон.

"Я ему голову отрублю!" - майор стискивает саблю, костяшки пальцев белеют.

"Нет! Остановись, тебе не добраться!" - умоляет на краю сознания женский голос. Далекий, будто принесенный ветром из-за реки.

К черту! Все прочь! Если понадобится, он положит себя на алтарь, но отправит змеюку обратно в ад. Майор допустил ошибку в Родезии, но сейчас все будет по другому. Холодов прорывается вперед, последняя самоубийственная атака. Он не пытается вступать в драки, плечами и локтями расталкивает подвернувшихся кадавров. Злоба превращает душу в пустыню, но она же придает сил. Ударить эфесом, как кастетом, огреть по голове рукоятью пистолета. Еще немного, еще чуть. Между Холодовым и Ганнибалом всего одна тварь. Опрокинуть существо и ...

Антон замедляет бег, переходит на шаг и останавливается. Звуки боя и крики исчезают, в уши будто вату набили. На кадавре обноски, недели и месяцы без стирки превратили одежду в покрытое толстым слоем корки рванье. Но сквозь грязь еще можно рассмотреть клетчатую рубашку, какую носят фермеры. Кожа, как кора дуба, из-за мутированной челюсти лицо с обезьяньими чертами. Худой как скелет, руки-палки, из лоскутков ткани на груди выступают ребра. Но даже таким отец узнает сына.

- Коля, - задыхаясь Холодов делает шаг вперед, руки с оружием опускаются плетьми.

Последнее, что помнит Антон, приближающийся к лицу приклад. Вспышка звезд и темнота.