Война моё ремесло

Глава 1. Двойное удушье

— Глебыч, уходи оттуда!! Слышишь меня?! Всем на выход, третий узел рвёт, всем на выход!!

Я уже бежал, а рация колотила меня по бедру и орала голосом сменного диспетчера, который за восемь лет ни разу не повышал тона выше «примите к сведению», и одного этого мне хватило. На бегу сорвал её, вдавил тангенту, бросил, что принял, повесил обратно. Спорить в эфире смысла нет, там слышно через слово.

За третьим пролётом я его разглядел. Облако лежало под эстакадой низко, по самому полу, мутное по краям и желтоватое внутри. Разбухало оно на глазах. Вентиляция гнала его ровно на жёлтую разметку, по которой мне и надо было идти. Потянуло сладковатой хлоркой, будто в прачечной опрокинули разом весь месячный запас. В глотке засвербило ещё за двадцать шагов.

У второй колонны торчали двое моих стажёров и пялились на это дело, как на телевизор. Ни один не догадался надеть маску. Меня подбросило.

— На выход! Оба! — Орать в цеху я научился так, что слышно даже поверх вентиляции. — Восточные ворота, вверх по лестнице, на эстакаду, там ветер! Бегом!

Тот, что повыше, шагнул было ко мне. Помогать собрался. Я сгрёб его за воротник, развернул носом к воротам.

— Куда?! Ты мне здесь не нужен, вали! Живо, мать твою!

Он рванул, а второй заскользил следом по настилу, потерял каску, вернулся за ней. Я заорал ему в спину такое, что он про неё забыл. Аварийной бригаде идти с промплощадки восемь минут по регламенту, на деле двенадцать.

Течь была не одна. Свой третий узел я мог перекрыть за минуту и уйти к пацанам на эстакаду. Никто бы мне слова не сказал, ни один инспектор в стране. Только за северной стеной цеха начинались жилые кварталы. Восемьдесят метров до первых балконов вместо трёхсот положенных, а фамилию человека, который расписался в акте согласования застройки, я помнил наизусть. Гурьев. Он всего лишь поставил подпись. Между складом реагента и детскими качелями осталась полоса тополей.

Глаза резало уже здесь, у колонны, за десяток шагов до края. Я натянул полумаску и пошёл по разметке в облако.

Первый маховик пошёл легко, а второй закис в подтёках и стронулся только с третьего рывка, я довернул его до упора и посчитал обороты. Недокрученный вентиль хуже открытого, на открытый смотрят, а недокрученный так и течёт. Фильтр к тому времени уже сдал. Такая полумаска держит четверть часа, и то если травит помалу. На моём участке несло от души, и знал я это ещё в щитовой.

На третьем узле мне подожгло гортань изнутри, будто по ней провели наждаком и плеснули сверху кислоты. Во рту сделалось ржаво. Я кашлянул, в маску брызнуло тёплым, по подбородку потекло. Стало окончательно ясно, что лёгкие мои уже разъедает собственной сыростью.

Четвёртый маховик я закрывал с колена, обеими руками, упираясь плечом в трубу. Резьба шла туго, но я дожал его до конца. Все четыре точки были перекрыты, участок отсечён по подаче, и это единственное, что я за весь вечер сделал правильно.

Обратно, ко второй колонне, я прошёл шагов пятнадцать, потом ноги кончились. Сполз спиной по бетону. Воздух стал заходить в меня и не доходить. Он упирался в середину горла и возвращался с кровью. Гул вентиляции отодвинулся куда-то в соседнее помещение…

А в голове стоял журнал инструктажа за июнь. Он лежал в щитовой, в верхнем ящике стола, с пустой графой напротив моей фамилии. Виктор Глебович Раевский, тридцать пять лет, инженер по промышленной безопасности, начальник смены, а журнал за июнь так и не подписан, и мне ведь двадцать раз напоминали, и я всё откладывал, и теперь его подпишут задним числом, и подпись будет не моя, и

[Критическая гипоксия. Разрушение альвеол. Запуск протокола «Адаптация Плоти». Потребление резервных калорий...]

Рот у меня был забит землёй.

Первый вдох не прошёл вовсе, земля стояла в глотке пробкой. Рвануло меня тем же самым ужасом, что минуту назад у колонны. Я выплюнул её вместе со слюной и песком. Вдохнул. Воздух прошёл насквозь, до самого низа. Отпустило меня ещё до того, как я сообразил, где нахожусь. Горло драло и тут, только всухую, без кислоты. Лежал я лицом вниз, ноги придавило по бёдра, на лопатки давил вес, левую щёку холодило мокрой глиной. Над самой головой перекликались короткими рублеными фразами по-немецки, так что я замер и не сразу заметил, что в правом кулаке сжимаю деревянный черенок, короткий, обмотанный тряпкой под самой ладонью. Пальцы не разжимались, их так и заклинило.

Наверху рвано грохотало, а в провалах между разрывами по дну хода топотали сапоги. Потом над бруствером встала ракета, белый свет качнулся и пополз, потянув за собой длинные тени по осыпи. В двух шагах от моего лица проступил человек. Лежал он ничком, у головы валялась смятая мягкая фуражка, а на суконном погоне тускло желтел выведенный по трафарету номер. Он не шевелился, а дальше за ним в глину упирался сапог. Я повёл взгляд выше: серая шинель, перехваченная ремнём, качнувшийся у бедра приклад, а на голове под чехлом остроконечный шишак.

— Los! Los, weiter! — пролаяли дальше по канаве, гортанно, с придыханием. Человек надо мной шагнул на этот крик.

Он прошёл вплотную, глядя себе вперёд. Я был для него комком земли с торчащей рукой, куском осыпавшейся насыпи. Рядом коротко и сухо лязгнуло железо, в три такта. Винтовочный затвор. Я узнал его на слух, не успев подумать, чей он и куда сейчас смотрит ствол. Я весь подобрался разом.

Потом ударило изнутри, кровь пошла горячая и вязкая, будто в вену загнали кипяток, в челюсти встал металл. Все звуки придвинулись и разложились по местам: слева хрип, справа возня, за спиной сыпалась земля.

[Угроза жизни. Компенсация ресурсов. Плотность мышечных волокон: +20%. Болевая чувствительность: −40%. Потребление резервных калорий...]

Прибор сработал сам. Сообщили мне постфактум, сухой строкой, как докладывает о себе аварийная автоматика. Я успел подумать, что оборудование, принимающее решения за оператора, я на своём участке не терпел никогда. Списать всё на бред умирающего мозга было бы проще всего, только бред не выводит процентов.

Думать дальше было некогда, и я взялся за работу тем, что уже держал в руке.

Замах у меня вышел в четверть, из грязи, из-под плеча. Я достал немца по опорной ноге, под колено сзади, повыше голенища. Он подломился и сел. Второй раз приложил сверху, в шею, где под воротником шинели ничего не мешает, после чего он затих. Из завала торчала винтовка, длинная, нелепо длинная, с примкнутым игольчатым гранёным штыком, какой я видел разве что в музее да в кино. Трёхлинейка. Я подтянул её за ремень, упёр приклад в осыпь и выдрал ноги, обдирая колени о корень; так она и осталась стоять.

Кашель догнал меня, едва я встал на четвереньки: лающий, ржавый, из-под самой грудины, будто лёгкие тут пожгли задолго до меня. Согнул пополам и держал секунд десять.

Дрались в окопе молча, орать было некогда. Ход шёл узкий, в плечо шириной. Протискивался я по нему боком, задевая локтями обе стенки. Люди в такой тесноте сходились вплотную, так что штык здесь годился не больше оглобли. Своих я различал по силуэту: круглая мягкая фуражка против островерхой каски. Ещё по речи, потому что материли тут по-русски, а командовали по-немецки. Ветер тянул с их стороны и нёс кислую пороховую гарь, от которой снова начинало першить в глотке.

Мимо меня протолкались двое наших. Один на ходу пихнул локтем в спину.

— Коли ноги держат, так не стой в проходе!

Я не знал здесь ни одного имени, даже собственного, понятия не имел, где мы стоим и что это за война, а свободной секунды разбираться мне тут никто не дал. Зато я знал другое, до того удобное, что мне стало противно от самого себя. Если меня сейчас ранят в голову, лучшего прикрытия не придумаешь. Контузия, память отшибло, ничего не помню, вашсокбродь. Человека с разбитой башкой проверять никто не станет.

Ладонь под тряпкой на черенке была уже мокрой. Кожу с неё сорвало на первых же ударах, дерево теперь ездило по мясу. Левый сапог оказался велик на размер, пятка в нём гуляла. На каждом шагу я поджимал пальцы, чтобы не оставить его в глине. На повороте меня повело, я чуть не сел на дно и удержался на руке.

Разгибаясь, я прошёлся взглядом по стенке: отвесная, гладкая, ухватиться не за что. Смешно и погано мне сделалось разом. Землю из окопа вывалили на переднюю кромку сплошной грядой и не разровняли, а выхода наверх на полсотни шагов не нашлось ни одного. Люди сидели в яме глубиной в свой рост с лишком. Выйти из неё можно было только там же, где вошёл. У себя на участке я закрывал цех и за меньшее!

Мальчишку я углядел, когда небо над ходом опять залило белым.

Сидел он под стенкой, привалившись плечом, держался ладонью за левый бок, а между пальцев у него было черно. Совсем сопляк, безусый, губы шевелятся, а над ним стоял человек в шинели и как раз перехватывал винтовку, чтобы ударить сверху вниз, коротко и буднично, как гвоздь в неудобном месте.

К тому, что в шинели, я успел раньше, чем додумал зачем.

Взял его на замахе, сбоку, по локтевому суставу. Винтовку он выронил и заорал. Второй раз я работал уже по лежачему и постарался сделать это быстро, потому что за изгибом хода слышно было ещё двоих. Мальчишка таращился на меня снизу вверх и лопотал часто, захлёбываясь, а грохот всё глушил, и ни слова я не разобрал.

Утащить его я не мог, из-под ладони натекло уже прилично, а волоком по дну из него выдавило бы остальное. Да и куда его тащить, на чём? Зато место оказалось подходящее. Слева стоял траверс, справа обвалилась стенка, так что вдвоём тут было не пройти. Вся арифметика сходилась ровно на этом, безо всякой доблести.

— Лежи, — прохрипел я ему. — Лежи и держи рукой. Крепче держи.

Первый вывернулся сразу, из-за поворота, и шёл неудобно, боком, потому что здесь широко не размахнёшься. Я пропустил его штык вдоль стенки, зажал ствол под мышкой и отработал снизу, в подбородок, а дальше пришлось добавить сверху.

Потом стало тихо, если тишиной считать грохот в двухстах шагах.

Впереди переговаривались вполголоса, и по звуку выходило, что они перезаряжаются. Я стоял, упираясь спиной в глину, и считал: у меня одна лопатка, трёхлинейка осталась стоять в осыпи там, где я выбрался, чужая винтовка валяется в трёх шагах под трупом, и лезть за ней означает выйти из теснины на открытое. Патронов в подсумке я не проверял, а проверять было некогда. Дыхание не восстанавливалось, оно шло верхом, коротко. В груди при каждом вдохе поскрипывало, будто там работал несмазанный клапан.

И вот тут кашель меня и подловил. Он вырвался сам, громко, на весь участок, я зажал рот ладонью, но было уже поздно. За поворотом замолчали и двинулись на звук.

Их было двое. Первого я встретил за траверсом, на его шаге, достал по кисти, а потом сверху, отчего он и ушёл под ноги напарнику. Тот оказался быстрее: штык распорол мне левое предплечье вдоль, от локтя, неглубоко, но длинно, а следом рассадило щёку углом приклада. Я довернул корпусом и закрыл его в два движения. Боль от предплечья дошла до меня тупо и с большим опозданием. Кровь потекла по лицу, защипало. Сразу же захотелось её вытереть, только нечем.

Мальчишка внизу уже молчал. Я тронул его сапогом за ногу. Он дёрнулся, и меня отпустило: живой.

Третьего захода не случилось: дальше по траншее ударили залпом, потом заорали в несколько глоток по-русски, длинно и матерно, а у немцев засвистели.

— Zurück! Zurück!

Атака просто выдохлась, видно, не хватило им людей и времени, а я тут был сбоку припёка.

В проходе сделалось пусто, только неподалёку от меня мужик в разорванной гимнастёрке сел на дно, сложил руки на коленях и заплакал ровно, по процедуре. Плач его никому не мешал: дальше по ходу кричали санитаров, а за траверсом матерились на затвор, который забило глиной, и колотили по нему прикладом.

Меня начало трясти.

Сначала пошли руки, черенок вывернулся из кулака и упал в грязь, а поднять его я уже не смог, пальцы гнулись, но не держали. Следом прошибло холодным потом, от загривка вниз по спине. По краям всё начало темнеть и сужаться, звуки отодвинулись…

[Резервные калории исчерпаны. Компенсация прекращена. Уровень глюкозы: критический.]

Оборудование выставило счёт и взяло за работу тем, чего в запасе не было, и теперь тело сжигало само себя. Укладывалось всё это в одно слово из другой моей жизни: гипогликемия. Меня уронило на колени рядом с мальчишкой, я упёрся лбом в стенку и удержался ещё на пару вдохов. Потом надо мной затопали сапоги, меня подцепили под мышки и потянули вверх.

— Э-этого… — я мотнул головой вниз, туда, где он лежал, и не узнал собственного хрипа. — Этого первым. У него бок.

Ответили сверху. Что именно, я уже не разобрал…

Разбудил меня голод.

Тянуло по-звериному, до сведённых челюстей и мелкой дрожи в руках. Я лежал на дощатых нарах в землянке, под низким накатом. С бревна надо мной свисала земля на корешках. Пахло карболкой и мокрой шинелью, а из дальнего угла несло гнилью, причём весь этот запах стоял неподвижно, потому что воздух шёл сюда из одного места, из-за брезента на входе: ни продуха, ни вытяжки, десяток дышащих людей в яме, накрытой брёвнами. Отметил я это машинально и только потом удивился, что вообще отмечаю. Между нарами горел огарок в консервной банке. В его свете сосед через проход неторопливо давил вшей, снимая их с ворота по одной.

На чурбаке у изголовья стояла кружка и лежали два сухаря. Я сжевал оба, не разобрав вкуса, вместе с песком, который в них попадался, и запил водой, отдающей железом, отчего стало мне только хуже. Санитар, проходивший мимо с ведром, притормозил и оглядел меня.

— Вы бы полегче, господин унтер-офицер. Со вчерашнего лежите пластом, я вас уж отходящим считал…

— Дай ещё.

Он приволок полкотелка холодной каши с салом. Я выгреб её пальцами, потому что ложки не нашлось, и не разобрал ни соли, ни жира, только желудок наконец получил хоть что-то. Санитар стоял над душой и смотрел, как я ем, прикидывал, похоже, сколько ещё в меня влезет. Потом подхватил ведро и убрёл молча.

Руки у меня были чужие.

Я знаю на ощупь, как ведёт себя отлежанная рука. Тут было другое. Кисть шире моей, пальцы короче и толще, мозоли лежат поперёк ладони, под самыми суставами, набитые за годы длинной рукоятью. Правая ладонь содрана до мяса и замотана, левое предплечье перевязано от локтя, повязка на нём уже промокла. Щёку стянуло коркой, и, когда я её потрогал, пальцы прошли по ровной царапине от скулы вниз. В изголовье лежала свёрнутая гимнастёрка. Я подтянул её к себе и нащупал на погонах по одной поперечной нашивке. Значит, санитар не оговорился. И ещё грудь. На вдохе в ней глубоко сипело, а стоило набрать полную, как изнутри выламывался кашель.

Под ногтями всё ещё чернело.

Глину я отскрёб, пока ел, только осталось другое. В свете огарка я довольно долго рассматривал обе ладони, поворачивая их так и эдак, и считал. Пятеро. Четверых я сделал у траверса, одного до того. Считать я их начал только потом, лёжа, на сытый желудок, и вот это оказалось хуже всего. Люди были живые, у каждого дома кто-то остался, а я закрывал их одного за другим короткими движениями от плеча, экономно, чтобы хватило сил, и делал это хорошо. Вместо ужаса выходила ровная констатация, как запись в сменном журнале. С этим придётся что-то решать, только не сейчас.

Через две койки от меня лежал тот мальчишка.

Я узнал его по губам, они у него и во сне шевелились. Голый до пояса, замотанный поперёк живота и груди, белый до синевы, дышит часто и мелко, будто торопится. Рядом присел фельдшер, пощупал повязку, поморщился и вытер пальцы о полу халата.

— Штык под ребро вошёл, — обронил он, ни к кому не обращаясь. — Крови ушло много. Рябов это, Стёпка, из последнего пополнения, третьего дня прибыл. К утру не проснётся, значит, и не проснётся…

— А если проснётся?

Фельдшер покосился на меня так, будто я спросил у него курс рубля.

— А кто ж его знает…

Когда полог у входа отбросили, в землянку вошёл чистый человек.

Я вцепился в него глазами, ещё не разглядев лица. Ни пятнышка на кителе, синий кант, серебряный прибор на погонах, сапоги обтёрты от грязи только что, видно, у самого входа, и пахнет от него одеколоном поверх всей здешней карболки. У меня на такое рефлекс выработан за десять лет: если в грязное помещение заходит чистая одежда, значит, человек пришёл проверять.

Он обвёл глазами нары, отыскал меня и пошёл между ними, не глядя под ноги и ни разу не зацепившись. Лет ему было около сорока, под глазами лежала бессонная чернота. За эти четыре шага он, похоже, рассмотрел меня всего.

— Лежите, лежите, голубчик. — Он подтянул носком табурет, сел и положил на колени папку. — Сабуров, Аркадий Ильич. Ротмистр Отдельного корпуса жандармов, состою при контрразведывательном отделении штаба крепости. Расскажите-ка мне, отчего это вы бросили своих и укрывались в яме, покуда рота дралась?

На дальних нарах застонали и заворочались, а фельдшер перестал греметь тазом.

— Не укрывался, вашсокбродь, — просипел я.

— Прекрасно. Тогда расскажите, как было.

И я рассказал. Меня завалило осыпью от разрыва, ноги и спину, и выбрался я, когда они уже шли по ходу сообщения. Дальше по порядку: где лежал, кого встретил первым, куда сместился после, почему остановился именно у траверса. Что тащить раненого волоком по дну означало выдавить из него остаток крови, а то место держит и один человек, потому что там двоим не разойтись. Что немцы откатились сами, когда по ним ударили залпом справа, и участок за ними не остался.

Ротмистр писал, карандаш у него шёл ровно, ни разу он меня не перебил. Аккуратность эта мне и не понравилась. Дописав, он поднял глаза и смотрел уже иначе, чем в начале.

— Занятно вы излагаете, Белозёров. По порядку, с расстояниями, с причинами. Вы всегда так рассказываете?

Белозёров. Я запомнил.

— Как было, так и говорю, вашсокбродь.

— Хорошо. — Он перевернул лист. — Тогда мелочь. Кто у вас в роте писарь?

С наката капало в подставленный таз, я слушал, как капает. Ответа у меня не было никакого, ни фамилии, ни лица. Хват лопатки помнился намертво, а из людей роты у меня в голове было пусто.

— Не могу знать.

— Своего ротного писаря? — Удивления он не показал, просто отметил. — Ну, бог с ним. Кому вы в мае проигрались в карты?

— Не помню.

— Как звали вашего земляка, с которым вы прибыли в полк?

— Не помню, вашсокбродь. — Я потрогал корку на щеке, чтобы занять руку. — Контузия. Завалило.

Сабуров помолчал, потом достал платок и обтёр чистый карандаш.

— Удобная у вас контузия, Белозёров. События вчерашней ночи вы излагаете с точностью до шагов, а фамилию писаря, который вам полгода выписывает бумаги, забыли начисто. — Он поднял ладонь, останавливая меня. — Я вас ни в чём не уличаю, голубчик, просто показываю, как оно выглядит со стороны. А выглядит это как память, которая отказывает ровно там, где неудобно.

— Со стороны много чего выглядит, вашсокбродь.

— Вот именно. — Он раскрыл папку. — На вас поступил рапорт от нижнего чина вашей же роты. Написано там, что минувшей ночью младший унтер-офицер Белозёров своих оставил и до конца дела просидел в воронке. Бумага лежит у меня в отделении, и по ней положено дознание. Порядок такой, голубчик, я его не выдумывал.

Каша, которую я съел, встала комом. Голод при этом никуда не делся, и от такого сочетания меня замутило.

— Рота скажет иначе.

— Рота своего не выдаёт, это мне известно и без роты. — Он записал короткую строку и кивнул в сторону дальней койки. — Мальчишку, над которым вы стояли, знаете?

— Рябов, — отозвался я. — Стёпка.

Карандаш замер на середине слова.

— Рябова, стало быть, помните. Он в роте третий день. А писаря, который при вас с зимы, нет.

Я промолчал. Внутри у меня всё сложилось с той ясностью, с какой раньше сходилась схема аварийного участка. Имя мальчишки я час назад услышал от фельдшера, другого имени я в этой землянке не знал, и я только что предъявил его человеку, который считает лучше меня.

— Есть ещё вопрос, который занимает меня лично. — Сабуров чуть подался вперёд. — Вы ведь до полка при заводе состояли, в мастеровых. Я утром обошёл ваш участок. Четверо у траверса, и все положены одним манером, без единого лишнего движения. Заводские так не работают. Разве что мясник, который при бойне не первый год. Откуда у тылового человека такая работа лопаткой?

Ответов у меня нашлось сразу несколько, и все негодные. Что руки эти не мои и что вчера за меня решал прибор, которого нет ни в одной науке этого века. Что я в жизни не держал ничего опаснее разводного ключа, а вчера закрыл пятерых и сплю после этого крепко.

— Ремесло, вашсокбродь, — сказал я.

Ротмистр задержал на мне долгий неморгающий взгляд, потом вывел это слово отдельной строкой. Я видел, как он подчеркнул его дважды.

— Ремесло, — повторил он. — Хорошо. Отдыхайте пока, голубчик. Я к вам ещё зайду, когда с соседом вашим закончу.

Вставать он и не думал: сидел на табурете, листал свои бумаги, никуда не спеша. Угрозы в нём было больше, чем во всём вчерашнем окопе.

А я лежал и просчитывал ходы.

Сказать правду нельзя, после неё меня либо свезут в госпиталь для умалишённых, либо поставят к стенке как немецкого шпиона, прикидывающегося контуженным, и второе вероятнее, потому что война и потому что бумага уже написана.

Соврать нельзя тоже. Ложь надо на чём-то строить, а у меня нет ни одного факта: ни имени писаря, ни карточных долгов того мая. Любая выдумка развалится на втором вопросе. Напротив сидит вежливый человек с карандашом, которому спешить некуда.

Оставался свидетель, единственный, кто видел, как я стоял у того траверса, не сидел в воронке.

Лежал он через две койки, белый и замотанный. Ротмистр молчал и ждал, фельдшер гремел железом за перегородкой, с наката капало, а я следил за дыханием мальчишки, ведь скорее всего, он мой единственный выход...

Глава 2. Ремесло, вашсокбродь

Счёт вдохам я сбил на второй сотне, когда брезент на входе отбросили и по нарам протянулась полоса дневного света, белого и плоского. Я приподнялся на локте, чтобы видеть. Фельдшер прошёл к дальней койке, опустил на пол таз и отвернул одеяло. Мальчишка через две койки дышал часто, с короткими провалами. Закономерность в них я выискивал так, будто передо мной лежала лента самописца, не парень с распоротым боком.

Ротмистр у стены оторвался от бумаг. Всю ночь я снимал с него показания, как с мёртвого манометра, потому что за эти часы он не перевернул ни листа. А тут переложил их с колена на колено, подался вперёд. Впервые за ночь я хоть что-то в нём прочёл: ждать он умел. Мне это давалось хуже. От вчерашней каши в желудке у меня не осталось и следа. Голод подымался ровный и деловитый, уговорить его было нечем.

За руками фельдшера я следил не отрываясь. Он тронул повязку на боку, надавил рядом двумя пальцами, послушал, как мальчишка отзовётся, потом положил ему ладонь на лоб и подержал. Ладонь снял, обтёр о полу халата и помедлил над койкой дольше, чем требовалось. На этой паузе я сбился со счёта чужим вдохам.

— Что скажете? — Сабуров отложил карандаш поверх бумаг. — Когда он придёт в себя?

— Этого, вашсокбродь, никто вам не скажет.

— Мне надо знать. Сегодня? Завтра?

Фельдшер распрямился, вытирая пальцы.

— Он у нас с полведра крови потерял, а к ночи его в жар бросило, а это, вашсокбродь, ещё не самое худое, что с ним будет. С такими по-разному выходит. Иной к вечеру глаза откроет и водицы попросит, иной неделю пролежит и всё бормочет. А бывает, что и не просыпаются вовсе… Мне бы льду, да где я вам его возьму?

— Иными словами, вы мне ничего не говорите.

— Я вам говорю как есть, вашсокбродь. Тут не я решаю.

Он подхватил таз и убрался за перегородку, где сразу загремело железом.

Держаться на локте я больше не стал. Лёг, уставился в бревенчатый накат над собой. Отсрочка, на которую я успел понадеяться, кончилась вместе с этим разговором. Человек, видевший меня той ночью со стороны, лежал в четырёх шагах и молчал, а молчать он мог хоть неделю… Ротмистр соображал быстрее меня. Он уже придвигал табурет к моим нарам.

— Стало быть, ждать нам с вами нечего, — сказал он суше, чем накануне вечером. — Продолжим, голубчик. Ваше отделение. Фамилии. Всех не надо, четырёх довольно.

Одеколон за эти часы с него выветрился. Теперь, когда он придвинулся вплотную, тянуло от него табаком и чернилами. Пальцы правой руки я сгибал и разгибал, потому что под повязкой на ладони начинало дёргать, а заодно это давало мне занятие.

— Не могу знать, вашсокбродь.

— Прекрасно. — Карандаш пошёл по бумаге ровно и мелко. — Младший унтер-офицер, который полгода водит этих людей в караул и на работы, не назвал мне ни одной фамилии из своего отделения. Так я и запишу, слово в слово.

Пальцы я разгибать перестал. Спорить смысла не было, потому что записывал он чистую правду, а она подводила меня под трибунал вернее всякой лжи. Оставалось одно: увести его туда, где я стою твёрдо.

— Спросите не про фамилии, вашсокбродь.

— Вот как. — Он поднял глаза. — А о чём мне вас спросить?

— Спросите, кого я прикрыл и почему участок не отдали. Это проверяется.

Ротмистр помолчал ровно столько, чтобы я успел пожалеть о сказанном.

— Извольте. Проверим.

И я выложил ему всё, что можно потрогать руками. Где меня накрыло осыпью и с какой стороны, сколько шагов от того завала до третьего траверса, где именно обвалилась стенка и почему в том месте двоим не разойтись. Чужая винтовка так и валяется под убитым в трёх шагах от поворота, а моя стоит в осыпи прикладом в глину, штыком вверх, если её за утро не подобрали. Мальчишку я оставил на месте, потому что волоком по дну из него выдавило бы остаток крови. Немцы откатились, когда справа ударили залпом. Отбросил их не я.

— Восемнадцать шагов, — повторил он за мной. — Вы их ночью считали?

— Считал, вашсокбродь. Пока шёл.

— Зачем?

— Затем, что мне надо было знать, откуда меня можно обойти.

Он записал и это, потом откинулся, упёрся затылком в бревно и разглядывал меня долго.

— Вы, Белозёров, объясняетесь, как человек, у которого на заводе разорвало котёл, а его самого посадили писать бумагу для комиссии. Причины, расстояния, отчего сделал так, а не иначе. Мне такие бумаги носили с железной дороги, и писали их инженеры путей сообщения, а никак не унтеры.

Воздух я выпустил медленно, чтобы не было слышно. Ответить мне было нечем. Бил он точно… Я и был ходячей объяснительной. Чем чище я излагал, тем меньше походил на пермского заводского, который в мае проигрался в карты и не помнит кому.

— Как умею, вашсокбродь.

— Про вас написано, что вы трус, — сказал он. — Верю я этой бумаге или нет, голубчик, для трибунала значения не имеет. Товарищи ваши по роте скажут, что вы стояли, и я им не поверю, потому что рота своего не выдаёт, будь он хоть трижды виноват. А человек, который на вас написал, воюет с четырнадцатого года, служит исправно и в бою не бежит. Такому веры больше.

Всё это он проговорил, не отрываясь от бумаги. Карандаш у него шёл в том же темпе, что и всю ночь. Приметы он мне выдал даром: воюет с четырнадцатого года, служит исправно. Приложить их было не к кому, потому что людей своей роты я не знал ни в лицо, ни по фамилии. Я лежал и понимал, что мне даже обидеться толком не на что: на его месте я бы рассуждал так же.

Он раскрыл на колене папку и вытянул оттуда полулист, исписанный чужой рукой, крупно и с наклоном.

— Ротный ваш командир на запрос ответил. «На означенном участке рота позиции не оставляла, отхода не было, младший унтер-офицер Белозёров в ночном деле находился при роте». Подпись: поручик Оболенский. — Ротмистр повернул лист ко мне, потом убрал. — Писал он это, судя по нажиму, сквозь зубы. Признать, что у него в роте завёлся трус, ему хуже, чем вам под расстрел пойти.

Фамилию я забрал себе так же, как несколько часов назад забрал собственную. Своего ротного командира я получил строкой в чужом рапорте, за подписью, которую видел впервые. Больше о нём я не знал ничего.

— Бумага против бумаги, — продолжал Сабуров. — Одна пишет, что вы сидели в воронке, другая пишет, что рота стояла и участок за ней. Ни та, ни другая вас лично не видела. Состава у меня нет. — Он собрал листы, выровнял их ребром о колено. — А в полку некомплект унтер-офицеров второй месяц, и держать вас под замком в крепости, покуда ваш мальчишка не заговорит, мне не позволят. Людей нет, голубчик. Людей нигде нет.

Только тут я разжал кулак и понял, что сжимал его всё это время. Под повязкой дёрнуло до самого локтя. «Состава нет» было у него строкой в расчёте, не милостью. Оставалось ждать, чем он эту строку закроет…

— Дознание моё никуда не денется, голубчик, я его только откладываю. Вы остаётесь при роте, из расположения полка ни шагу без моего ведома, и явитесь ко мне по первому требованию, в любой час, хоть ночью. — Он спрятал карандаш во внутренний карман и застегнул пуговицу. — Он проснётся и станет говорить. Что он скажет, ни вам, ни мне не известно. Вот тогда мы с вами и договорим.

— Так точно, вашсокбродь.

Ротмистр встал, оправил китель и двинулся к выходу, но на середине приостановился и задержал взгляд на дальней койке. На меня он за весь разговор столько не глядел. Когда за ним упал брезент, в землянке остался только стук железа за перегородкой да мокрый кашель с нижних нар.

Свободен. Сел, спустил ноги, некоторое время мял в руках свёрнутую гимнастёрку и соображал при этом, что человек, который может вернуться в любой час, отсюда никуда не делся… Ремень с подсумками и вещмешок лежали тут же, в изголовье, а надзор от того, что ротмистр перестал сидеть у моей койки, стал только шире.

Наружу я выбрался через тамбур из мокрого брезента, пригнувшись под низкой притолокой. После карболки и духа десятка немытых людей воздух показался почти чистым. Я даже вдохнул его полной грудью, за что немедленно поплатился: кашель взял меня в оборот и гнул над ступеньками, пока не выпустил сам.

Разогнувшись, я разобрал воздух по составу. От дальнего конца траншеи тянуло сортиром, а поверх этого шла гарь с палёным тряпьём, которую несло со стороны воронок. День стоял серый и душный, а ветер я едва угадал по дыму самокрутки у входа. Сырость держалась такая, что я на пробу провёл ладонью по мешку с землёй, которым обложили тамбур. Мешковина под пальцами была мокрая насквозь. Роса не сошла и к полудню.

По ходу сообщения я побрёл туда, где откапывался ночью. Шёл я тихим шагом, придерживая левое предплечье, потому что повязка присохла и на каждом шаге тянула. Ход был узкий, в плечо, разбитый сапогами до жижи; на дне полосами стояла вода, под сапогами в ней расходилась мутью расквашенная глина, а над водой висела мошка и лезла в глаза. Навстречу шли люди: один вжался в стенку, пропуская меня, другой на ходу буркнул «господин унтер-офицер» и потопал дальше. Я не знал из них никого, ни лица, ни повода поздороваться.

Винтовка стояла там, где я её оставил: прикладом в осыпь, штыком вверх, и глины на ней было столько, что из-под рукояти затвора её пришлось выковыривать пальцем. Я выдрал её, отёр рукавом. Отошёл к обвалившейся нише в стенке, скинул с плеча вещмешок, сел. Руки я занял работой, а сам взялся наконец за то, ради чего сюда и брёл. Надо было разобраться по порядку.

Оборудование, с которым я имел дело, отчиталось передо мной трижды. Первый отчёт пришёл ещё там, у колонны, когда дышать мне было уже нечем, и его я списал на предсмертный бред. Два других остались в памяти дословно, и оба меня уведомили о том, что уже сделано.

[Угроза жизни. Компенсация ресурсов. Плотность мышечных волокон: +20%. Болевая чувствительность: −40%. Потребление резервных калорий...]

[Резервные калории исчерпаны. Компенсация прекращена. Уровень глюкозы: критический.]

Я вертел эти строки так и эдак, вытаскивая затвор и счищая с личинки грязь ногтем. Начинать надо было с пускового условия. Что его дёргает? Боль отпадала сразу, потому что предплечье мне распороли штыком вдоль, и никакой второй дозы за этим не последовало. Моего желания там тоже не было, я ничего не просил. Оно сработало ровно в ту секунду, когда рядом со мной лязгнуло железо в три такта, то есть по угрозе, а решал это не я. Я тут же попробовал запустить его сам, всерьёз, до испарины на лбу: закрыл глаза и потребовал. Никакого ответа, ни строки, ни отклика в теле. Оборудование меня не слушало…

Дальше шла цена. Двадцать процентов плотности волокон и минус сорок по боли прибор дал мне минут на двадцать работы, а расплатой вышли сутки без сознания и вот этот голод, который стоит у меня в брюхе с самого пробуждения и не садится ни от каши, ни от воды. В человеке гликогена от силы на полтора суток обычной жизни. Всё это ушло за один ночной бой. Когда запас кончился, тело принялось жечь само себя, а я в ту минуту стоял на коленях в глине и не мог поднять черенок. Прибор списал расход с запаса, которого в этом теле не было.

А погано мне сделалось на последнем. Кто здесь оператор? Я перебрал всё, что можно было бы назвать управлением, вплоть до отсекающего вентиля. На любом участке, где я работал, у автоматики стояло ручное отключение, и дожать всё руками оператор был обязан уметь сам. Здесь ручного отключения не нашлось. Запретить прибору я ничего не мог. Он сам определял, что мне угрожает, и сам вкалывал дозу, а меня ставил в известность задним числом…

С этим я и сидел, с затвором в руках. Единственное правило, которое отсюда выводилось, было унизительным: держать бак полным. Раз включением насоса распоряжаюсь уже не я, мне остаётся уровень в баке. Значит, жрать. Всё, что дают, и сверх того.

Затвор я собрал и поставил на место, не глядя, куда идёт выбрасыватель. Тут открывалась другая сторона того же вопроса. Чем, собственно, я расплачиваюсь и сколько этого у меня осталось?

Расстегнув гимнастёрку, я взялся за то, в чём сидел, как берутся за чужую машину, доставшуюся без единой бумаги. Грудная клетка узкая, сухая, рёбра наперечёт, кожа на боках собралась складкой. За одни сутки из этого человека выбрало всё, что в нём лежало про запас. Выше повязки на правой ладони, по всему предплечью, обнаружилась россыпь мелких белых рубцов, вдавленных в кожу. Такие остаются от брызг расплава, я насмотрелся на них у литейщиков. Значит, у печей он всё-таки стоял. По той же описи прошла правая голень со старым шрамом, длинным, зарубцованным грубо: зашивали рану, судя по краям, наспех и не иглой хирурга. Языком я добрал остальное: слева двух коренных нет, десна на их месте твёрдая и давно зажившая.

Разулся я с трудом, портянки присохли. На правом большом пальце ноготь сходил, между пальцами мокло и щипало. Я расправил портянки на вещмешке, пусть подсохнут, сколько успеют. Такая нога в мокром сапоге сгнивает до кости за месяц; на промывке я эти ноги видел.

Пульс я нащупал на шее и отсчитал полминуты. Девяносто с лишним в покое, для сухого мужика двадцати с небольшим лет много, и это опять же плата за ту ночь. Потом набрал полную грудь, задержал и выдохнул до конца, слушая себя изнутри. На выдохе внизу свистело и потрескивало, ровно, на обоих полях, а следом накатывал лающий кашель. Так хрипели у меня аппаратчики после десяти лет не того воздуха. Это тело до меня уже успело хлебнуть чего-то едкого, и, судя по хрипу, основательно.

Дальше пошла ревизия того, что тело умеет. Закрыв глаза, передёрнул затвор, выбросил патрон, набил магазин из обоймы, отомкнул штык и примкнул его обратно. Руки сделали всё сами, быстро и правильно, и остановились ровно там, где надо. Потом я сунул ноги в сапоги на голую ступню, поднялся и прошёл несколько шагов вдоль стенки, ведя по глине ладонью. На неровностях дна я ступал куда следует, минуя ямы, которых даже не разглядел. А хват лопатки сидел в этих ладонях прочнее, чем у меня в голове расположение вентилей на собственном участке.

Потом я проверил вторую половину и получил пустоту. Как звали мою мать в этой жизни, кто из проходивших мимо ел со мной из одного котелка полгода? Кому я должен и с кем дрался? Ни одного лица, ни одной фамилии… Мне достались руки и ноги, а чужая жизнь со всеми, кто в ней был, осталась у прежнего хозяина. И ровно об это спотыкался ротмистр со своими бытовыми вопросами, и спотыкаться будет дальше, потому что оттуда мне взять нечего.

Когда свет над нишей загородили, я поднял голову.

Подошёл он тихо, шагов я не слышал вовсе. Сперва я различил нашивку на погоне, потом лицо: ефрейтор, ровесник этого тела, невысокий, экономный в каждом движении, в зубах щепка, которую он неспешно перекатывал. Голову он держал набок, повернувшись ко мне правым ухом. Разбирал меня по частям: винтовка в руках, размотанные портянки на вещмешке. В глаза при этом не смотрел.

— Живой, — сказал он.

— Живой.

Он присел на корточки напротив, не торопясь, устроился так, чтобы опереться спиной о стенку, и минуту молчал, пока я ждал. Знать этого человека мне полагалось, а я не знал его совсем.

— Из лазарета вышел и сразу за винтовкой, — проговорил он наконец. — Раньше бы ты лёг и лежал.

— Раньше я дурак был.

— Может, и так. — Он перегнал щепку в другой угол рта. — Винтовку в руке держишь. Ты её сроду на ремне через плечо таскал, у тебя и ремень оттого потёртый вон где. И в лицо теперь смотришь. Ты, Савельич, отродясь никому в глаза не глядел, всё под ноги да мимо.

Голоса он не поднял ни разу. От этого тихого перечисления мне стало муторнее, чем от карандаша ротмистра. Тот считал по бумаге, этот по мне.

— Контузило, — сказал я. — Завалило и контузило. Голова шумит.

— Шумит, — согласился он и сплюнул щепку под ноги, коротко и сухо. — Кисет твой где?

Кисета я в глаза не видел. Вещмешок с утра не разбирал, среди чужих не узнал бы и своего. Ответ пришлось строить на пустом месте, оттого он и вышел коротким.

— Потерял.

Мимо протиснулся солдат с двумя вёдрами, зацепил меня локтем и, не останавливаясь, бросил:

— Игнат Кузьмич, воду привезли, там очередь уже.

— Пущай стоят, — отозвался ефрейтор, не оборачиваясь.

Имя я подобрал молча. Игнат сидел и смотрел, как я стягиваю сапог и наматываю портянку, с лицом приёмщика на складе: вещь знакомая, клеймо своё, а вес не тот.

Голод к этому времени дошёл у меня до дрожи в пальцах. Вещмешок я перетряхнул и выудил из него тряпицу, моток бечёвки, запасные подмётки и кисет с махоркой, про который только что сказал, что потерял, так что врал я, выходит, впустую. Его я взвесил на ладони и отнёс к тем двоим, что курили на повороте.

— Весь отдаю. Что дадите?

Тот, что постарше, развязал тесёмку, сунул туда нос и подумал.

— Сухарей четыре да сала кусок. Больше нету, хоть режь меня.

— Давай.

Вернулся я с этим добром, завёрнутым в тряпицу. Сало было старое, желтоватое по краям, с крепким душком. Мне оно показалось лучшим, что я ел в обеих своих жизнях.

Ел я быстро, обкусывая сало и заедая сухарём. На ходу считал: хватит этого часа на три, потом надо искать ещё, а к вечеру кухня и добавка, если выпрошу. Голод ещё в лазарете перестал быть неудобством и теперь показывал мне, сколько у меня осталось.

Игнат следил за мной от начала до конца, ни разу не отвернувшись.

— Аппетит у тебя, Савельич, после фугаса прорезался, — обронил он. — Ты ж, бывало, сухарь по три часа мусолил. И кисет, вишь, нашёлся. А табак ты никому не отдавал, ты без табаку выл.

Я дожевал и вытер пальцы о тряпицу, потому что тянуть с ответом было хуже, чем ответить плохо.

— Жрать хочу. Табак не жрут.

Он покивал сам себе, полез за пазуху, достал новую щепку и сунул в зубы. Потом сказал ровно то, ради чего, я думаю, и присаживался.

— Я знаю, кто на тебя написал. И знаю, за что.

Я перестал жевать. Вот оно, единственное, что мне сейчас было нужно по-настоящему. Имя человека и причина его ненависти, которую мне самому не вспомнить никогда…

— Кто?

Игнат перевёл глаза на мою повязку, потом поверх бруствера, в сторону немцев, и больше не сказал ничего. Поднялся, отряхнул колени, двинулся по траншее. Ступал так, что вода под сапогами не хлюпнула ни разу.

Я остался сидеть с недоеденным сухарём. Цену за это он ещё не назначил. Торопить его было бесполезно.

Через минуту от немцев прилетел свист, тонкий и быстро тяжелеющий, а расслышать его толком я не успел. Внизу я оказался раньше, чем сообразил. Лежал уже лицом в мокрой глине, прижавшись к передней стенке и открыв рот. Только тогда до меня дошло, что именно я сделал и почему. Разрыв встал сзади и правее, за ходом сообщения; земля сыпанула по спине и по ногам комьями, в уши набило ватой. Следующий лёг дальше, третий ушёл влево, за траверсы. По этому разбросу я прикинул, что кладут вслепую, по площади, и на нашу нишу не наводятся вовсе.

Соображал я всё это уже лёжа. Радости мне такая последовательность не доставила. Команду падать отдал не я. Голову я поднял, повёл взглядом вдоль траншеи.

В десяти шагах, у самого поворота, сидел на дне солдат, совсем молодой, подобрав под себя ноги и обхватив винтовку обеими руками. Он даже не крестился, просто выключился весь. Дважды рвануло рядом, а он и не мигнул. Я на четвереньках дополз до него, сгрёб за шиворот и рванул под самую крутость, куда осколки от разрывов сзади не достают.

— К стенке жмись! Рот открой, оглохнешь!

Он открыл рот и уставился на меня снизу вверх, не мигая. Точно так же глядели двое у второй колонны, когда я гнал их к восточным воротам…

Дальше по траншее пережидал ещё один, и этот делал всё правильно: кряжистый мужик лет за тридцать сидел, вжавшись в переднюю крутость, подтянув колени и придерживая на голове фуражку, подсумки у него были застёгнуты все до одного; земля сыпалась ему на плечи, а он её не стряхивал, пересиживал явно не первый раз. Он повернул ко мне голову. Лицо изрыто частыми оспинами, а смотрел он на меня с ровной, давно готовой неприязнью. Молодого я оттащил туда же у него на глазах, и взгляд от этого не переменился ничуть. Списал я всё на бардак и на то, что унтеров в роте не жалуют, но лицо запомнил: объясняться с ним придётся рано или поздно, и лучше знать заранее с кем.

Обстрел кончился так же вдруг, как начался. Сверху ещё сыпалось, дальше по линии звали санитаров, а через две минуты рядом со мной уже переругивались о своём.

— Кухня-то опять к ночи придёт, помяни моё слово.

— Придёт — и ладно. Ты вон живой, чего тебе ещё? Кашу и холодную нальют.

Поднявшись, обил с колен глину и стянул к себе ближних, а набралось их человек восемь. Ни одного имени я назвать не мог, поэтому командовал пальцем и глазами.

— Значит, так. Инструктаж.

Слово выскочило само. Услышал я его со стороны на полсекунды позже, чем произнёс. Стоявший справа солдат покосился на соседа, а тот, что помоложе, тихо перекрестился. Поправляться я не стал: вышло бы только хуже…

— Первое. Падать к передней стенке, вот сюда, под крутость, лицом вниз и рот держать открытым, иначе перепонки вышибет. В блиндаж не бегать и в норы не лазать: накат осядет, и будете вы лежать под ним, покуда не откопают, а откапывать вас никто не станет, все будут заняты. Второе. Воду из воронок и из ям не пить. Ни капли. Хоть у вас язык к нёбу присохнет — только с кухни и только кипячёную, я проверю. Третье. Воротник застёгивать. Всем, наглухо!

— Так духо-ота же, господин унтер-офицер! Париться нам тут, что ли? — заныли от поворота.

— Духота. — Я застегнул свой воротник до самого верха, медленно, чтобы им было на что смотреть. — Земля за шиворот сыплется, шея преет, потом гнить будешь заживо. Застегнул и стой.

Про воротники я соврал ровно наполовину и знал, что вру. Земля с потом тут никого не убьёт. Привычку прикрывать шею и то, что под ней, я собирался вбить в них заранее, покуда есть время и покуда никто не спрашивает зачем.

— А зачем это, господин унтер-офицер? — спросил кто-то сзади, из-за спин.

— Затем, что живые мне нужнее мёртвых. Разошлись.

Расходились они неохотно, переглядываясь. Того, молодого, я придержал за рукав и заставил повторить все три пункта вслух. Выговорил он их, путая порядок и глядя мимо меня.

Уже потом, отпустив его, я прошёл вдоль всего участка и впервые оценил траншею глазами человека, который десять лет подписывал акты по производственным площадкам.

Яма. Шёл я по дну, а край бруствера всю дорогу стоял выше моей фуражки: метра два до поля, местами и глубже. Наверх отсюда выбирались только там, где сделан выход, а выходов я насчитал два на всю линию. Под сапогами хлюпало. Вода не уходила, потому что уходить ей было некуда, торф держал её как губка.

Блиндажей на участке оказалось три. Все они сидели ещё ниже дна, под накатами в три ряда брёвен. Стоило откинуть тряпьё с единственного входа в первый, как оттуда шибануло спёртым тёплым духом от десятка спящих вповалку. Отдушину я поискал во всех трёх и не нашёл ни единой дырки, зато нашёл другое. В самом конце участка, в низшей его точке, куда стекало всё, чему некуда деться, был отрыт сортирный отнорок, мимо которого я прошёл быстрым шагом, а запах держался ровный и густой ещё шагов десять.

Стоял я между отнорком и слепыми накатами и машинально повторил то, что делал на каждом объекте, куда меня приводили. Послюнявил палец и поднял над головой.

Холодило слева, так что я повернулся, выставил руку ещё раз и подержал дольше, чтобы не ошибиться. Тянуло слабо и лениво, зато ровно с той стороны, где за нейтральной полосой лежали немецкие отвалы. Западный.

Палец я так и не опустил. Глотку у меня стянуло. Я выжил в ночном бою и выкрутился на допросе, чтобы стоять сейчас на дне ямы, в которую однажды что-нибудь стечёт…

Сзади харкнули, длинно и мокро, так что я обернулся. Игнат сидел на банкете шагах в пяти, свесив руки между колен, и отплёвывался, морщась.

— С весны дерёт… — просипел он, отдышавшись, и сплюнул ещё раз. — Как немец травил, так с той поры и ка-ашляю. Ты вон тоже лаешь, Савельич. Оно, вишь, у всех, кто тогда стоял…

Глава 3. Токсичный менеджмент

Стук я услышал раньше, чем оклик. Сухой и мерный, точно под шаг, за поворотом хода сообщения. Кожа по коже. Лопатка у меня в ту минуту сидела в стенке ниши по самый черенок. Над ней я так и застыл. Что это за звук и почему он мне не нравится?

Потом от поворота передали по цепи: ротный идёт, ротный с вестовым. Участок задёргался весь разом. Мужик напротив подхватил котелок и сунул его в нишу, двое у траверса затоптали самокрутки в глину, а Игнат отхаркался напоследок, поднялся с банкета и убрался к стенке, туда, где его закрывал угол. Вопрос про весну и про то, чем именно их тогда травило, у меня был готов, да так при мне и остался…

Лопатку я выдернул, сбил глину с колен и первым делом проверил на себе воротник, раз уж час назад сам вбивал это в чужие головы. Ладонь под повязкой дёрнуло, стоило сжать пальцы на черенке. Перехватил ниже, к самому железу. Так держать было можно. Подобрал я её в ту ночь, в бою, чужую, и с тех пор не выпускал, потому что ниши тут осыпались каждый день, а выправлять их было некому. Сосало под ложечкой всё так же, как с утра, и к вечеру должно было стать хуже.

Навстречу я двинулся сам, перебирая по дороге, что у меня на участке в порядке и что предъявить нельзя. Шагов через двадцать меня дёрнули за рукав снизу.

— Пригнитесь, господин унтер-офицер! Тут с рощи достаёт.

Солдат сидел на корточках у самой стенки и тыкал подбородком вверх. Я пригнулся и уже из-под гребня рассмотрел то, что мне показывали. Верхний мешок на бруствере был разорван наискось, торф из него высыпался горкой, а глина под ним взялась бурой коркой. На буром сидели мухи, работа свежая, вчерашняя или позавчерашняя.

— Кого?

— Гаврилова, третьего дня. Он на банкет встал портянку перевесить.

Я запомнил место и прикинул створ по памяти, с давешнего обхода: роща стояла левее и позади немецких отвалов, тёмной щёткой на сером. До неё было шагов четыреста, может, и все пятьсот. Оттуда просматривался кусок нашей линии длиной шагов в сорок, ровно тот, где стенка ниже. Снайперу на такой дистанции хватит одной чужой оплошности в сутки, а голову он снимет за секунду.

Досчитать мне не дали. Стук всё это время подбирался ближе и теперь шёл уже из-за второго траверса. Первым из-за поворота вынырнул вестовой, следом вывернул офицер, постукивая коротким стеком по голенищу, мерно, будто отсчитывал себе шаги.

— Отделение, смирно!

Команда вышла у меня хрипло, зато вовремя. Люди вытянулись вдоль стенки, кто где стоял. Успел я углядеть и то, что шеренга получилась кривая, потому что окоп тут в плечо шириной и ровняться можно только по стенке.

— Здравия желаю, ваше благородие. Младший унтер-офицер Белозёров. После обстрела на участке двое раненых, один тяжело, отправлены в тыл. Работы по креплению...

— У вас люди в грязи, Белозёров.

Стек он опустил и стал шагах в трёх от строя, так что разглядеть его я успел прежде, чем ответить. Лицо молодое, выбритое нынче утром горячей водой. Такая розовая гладкость в траншее сама не заводится, её приносят с собой. Перчатки шли к ней в пару, светлые и чистые; одну он поддёрнул за край пальцами другой руки, будто проверял, не пристало ли к ней здешнее. Пятна на кителе я поискал и не нашёл ни одного. Чистое сукно держится в этой траншее полчаса, не дольше, стало быть, шёл он сюда прямо из блиндажа и по дороге ни обо что не тёрся. Сапоги ему обтёрли недавно, а низ уже забрызгало жижей; ступню он ставил на носок и переносил на неё вес неохотно. По одному этому было видно, что стоять в здешнем месиве ему невыносимо.

— Так точно, ваше благородие.

— Я вас спрашиваю не о том, точно или неточно. — Двинулся он вдоль строя, у каждого отступая на полшага, будто от них несло. — Извольте объяснить, отчего у нижнего чина воротник расстёгнут, а винтовка в глине по самый прицел. И почему меня приветствует один человек из десяти, а остальные мычат.

Про раненых он не спросил, и всё прочее осталось за пределами разговора тоже. Где их накрыло, чем держится участок ночью, сколько у меня людей в секрете и когда им смена? Стоял я перед ним как положено, вытянувшись и глядя мимо, и ставил ему диагноз. Ставить его было скучно.

Смотрел он поверх фуражек, в сторону бруствера, ни на кого прямо не взглянув. Трогал только то, что можно сосчитать глазами и уложить в одну строку: пуговицы, пятна, громкость приветствия. А стеком он отбивал при этом то, чего в словах не было. Такой начальник участка попался мне один раз, на пусковом объекте. Схему он читать не умел и оттого ходил по цехам считать окурки. После его обходов у меня дважды вставала линия. Здесь вместо линии стояли люди.

Против третьего от края он остановился и вытянул стек.

— Винтовку.

Солдат подал. В перчатках брать её поручик побрезговал, зато провёл по ложу стеком, снял глину полосой и предъявил стек мне.

— Извольте видеть, Белозёров. Оружие государя императора. У вас его держат в помойной яме.

— Виноват, ваше благородие. К вечеру будет вычищено.

Спорить я не стал бы и за деньги. Человек этот, судя по мокрой скатке и заплывшим глазам, отстоял ночь в секрете и завалился спать прямо в глину. А куда ему тут было деваться? Всё это укладывалось в одну короткую фразу, которая в отчёт не входила. Значит, и вслух её произносить было незачем.

— Ваша фамилия? — бросил поручик в сторону строя.

— Ефрейтор Ложкин, ваше благородие! — гаркнули справа так, что у меня зазвенело в ухе.

Я стрельнул глазами вправо и узнал его сразу, по частым мелким оспинам. Кряжистый мужик за тридцать, тот самый, что нынче пересиживал обстрел у передней крутости и не переменился в лице, пока я волок мимо него молодого. Сейчас он стоял навытяжку, задрав подбородок. Винтовка у него была вычищена до синевы, а в такой глине это стоит получаса возни с тряпкой и маслом. Полчаса он на неё потратил, и потратил не зря. Меня он не замечал вовсе и ел глазами одного поручика. Делал это лучше всех в роте. Утренние приметы ротмистра ложились на него без единой натяжки, да с тем же успехом подходили и половине роты, так что цена им была та же.

— Вот, Белозёров. Извольте слушать. — Оболенский развернулся в мою сторону, хотя взгляд его прошёл выше моей фуражки. — Один человек в роте помнит, что он солдат.

Фамилию свою он мне не назвал и, судя по всему, не считал нужным. Её я знал с утра, с той минуты, как жандармский ротмистр прочёл мне вслух чужой рапорт, а самого человека получил только теперь, целиком, с перчатками и стеком.

Стучать он перестал, вытянул стек и ткнул им в бруствер, туда, где мешки лежали внахлёст, кое-как, а поверх них шла неровная гряда торфа, набросанная, судя по осадке и по слоям, всеми, кому не лень, и не за один месяц.

— Что за цыганский табор, Белозёров? Извольте привести вверенный участок в приличный вид. Бруствер равнять по ниточке, лопатками, гребень в одну линию, мешки в перевязку. К вечернему обходу я желаю видеть линию, а не это безобразие.

Внутри у меня всё сошлось мгновенно, картинка вышла скверная: сорок шагов открытого куска, четыреста до рощи, свежая земля светлее старой на два тона, и немцы читают отвал не хуже, чем я когда-то читал чужие сварные швы.

— Ваше благородие, дозвольте доложить. Свежая земля на гребне светлая, её с той стороны видать за версту, и по ней они пристреляются к вечеру. С рощи левее у них стрелок сидит, третьего дня Гаврилова сняли на этом самом месте, вон мешок рваный. Люди на гребне будут выше бруствера на голову. Потеряем...

— Я приказываю. Вы выполняете.

Он оборвал меня на полуслове, там, где начинался счёт. Стек пошёл чаще и жёстче, кожа голенища отзывалась глухо. Стук этот я читал как показания манометра.

— Вы, кажется, полагаете, что я ничего не смыслю в военном деле. — Он говорил в сторону бруствера, и говорил громко, чтобы слышал строй. — Рота имеет вид сброда. Немец глядит на нас в трубу и видит перед собой табор в яме. Пока я командую этой ротой, участок будет иметь надлежащий вид, чего бы это ни стоило. И довольно с меня рассуждений унтер-офицера, о котором и так исписано порядочно бумаги. Мне бы не хотелось прибавлять к ней свою.

Вот оно и прозвучало. Мужик слева от меня скосил глаза и тут же уставился обратно в стенку.

Дальше пошли две минуты, которых у меня лучше бы не было. Стоял он в трёх шагах, вполоборота, правая рука со стеком опущена и занята, левая поддёргивала перчатку. Ростом он был мне по бровь. Расстояние я взял глазом сразу, как габарит перед подъёмом груза: два шага, третий уже с переносом веса. Лопатка висела у меня в правой руке, обмотанный тряпкой черенок сидел в ладони плотно. Дорогу я держал в голове раньше, чем захотел её держать: снизу вверх, коротко, под срез фуражки. Меня повело вперёд на четверть шага. Заметил я это позже, чем сделал…

А следом включилось то, чем я зарабатывал десять лет. Удар давал мне полевой суд и стенку в те же сутки, а роте пустое место там, где полагается унтер. Решение негодное по всем статьям. Зато у меня оставался второй вариант, и по расчёту он выходил красиво. Немцы кладут по площади дважды в день, вслепую. Вечером поручик придёт смотреть работы и встанет у выхода, где траверса нет, а стенка проседает. Достаточно промолчать, когда я услышу свист. Осколок в спину спишут на германца, никакой бумаги, никакого дознания, а рота получит другого ротного. Чем он будет хуже этого?

Я стоял и вёл нормальный рабочий расчёт по устранению живого человека, с вариантами, сроками и оценкой рисков. Испугаться я даже не успел, потому что отрезвило меня начисто другое: злость и арифметика показали одно и то же число. Раньше арифметика меня от злости всегда лечила, я на неё и опирался, а тут обе сошлись в одну строку… Ладонь под повязкой я почувствовал только теперь: черенок я держал так, что под тряпкой стало мокро и горячо. Разжимал я пальцы медленно, по одному. Потом отступил на шаг сам, чтобы между нами оказалось расстояние, на котором рука уже не дотягивается.

Оставался третий вариант, скучный и рабочий: бумага по нему выйдет чистая, люди у меня будут целые.

— Так точно, ваше благородие. К вечернему обходу будет по ниточке.

— Извольте. — Стек снова пошёл ровно. — Приятно, когда меня понимают с первого раза.

Он зашагал дальше по ходу, вестовой за ним. На повороте поручик подобрал полу шинели, чтобы не мазнуть ею по стенке.

Как только их шаги ушли за траверс, я подозвал Игната и повёл его в тот конец, откуда вечером придёт начальство.

Стоять на месте будущего зрителя оказалось полезнее всякого спора. Отсюда, от выхода из хода сообщения, гребень бруствера читался под острым углом, снизу и сбоку, шагов с тридцати пяти. Видно с этой точки было немного: верхний ряд мешков на протяжении сорока шагов, тот самый открытый кусок, и край торфа над ним. Всё, что лежало за третьим траверсом, отсюда пропадало вовсе.

— Он вечером станет тут, — я мотнул подбородком на выход. — Больше ему стать негде, дальше по ходу вода.

Игнат прошёлся глазами вдоль бруствера, от выхода до дальнего траверса, и прикинул створ по-своему.

— Тут, — согласился он и прикусил щепку покрепче.

Работу я разбил на части. Настоящий гребень мы не трогаем вовсе, он и так держит. Вдоль внутренней бровки, в локте позади настоящего края, кладём вторую линию мешков в один ряд, ровную по бечёвке. Верх её выводим чуть выше гребня, так что с этой точки она закроет собой рваный торф и даст глазу одну сплошную линию. Мешки набиваем за траверсом, в мёртвой зоне, и подаём снизу. Кладёт человек с дна, вытянув руки, головы не поднимая. Над бруствером у него мелькают одни кисти. На левых пятнадцати шагах, где бровка расползлась и ложный ряд ставить не на что, работаем сменами по три человека, лёжа на банкете, лопатку держим плашмя, землю принимаем снизу же, четыре минуты на смену.

Моток бечёвки у меня в вещмешке был, я его нащупал ещё давеча, когда искал, что бы выменять на еду. Нарезал колышков из обломка жерди, вбил их по внутренней бровке через десять шагов и натянул бечёвку в струну. Приказ был равнять по ниточке. Ниточку я им обеспечил настоящую, льняную, чтобы никто потом не сказал, что унтер-офицер понял начальство неверно.

— Первая смена, трое. По бечёвке равняй, не по глазу. Четыре минуты, потом меняю.

— Это как же по бечёвке, господин унтер-офицер, коли её не видать сверху?

— Рукой води. Ладонь по нитке ведёшь, мешок под ладонь кладёшь. Пошли.

Работа тронулась. Первые двое полезли на банкет по старой памяти, в рост. Согнал я их матом, коротким и злым, а третьему помог сползти пинком по голенищу. После второй смены дело пошло само, потому что четыре минуты лёжа выматывают меньше, чем полчаса стоя, и это они, по всему видать, почувствовали руками раньше, чем поняли головой.

Считал я всё это время. На открытом куске выходило по три человека на четыре минуты, то есть двенадцать человеко-минут под пулей за смену, а таких смен на эти пятнадцать шагов требовалось около десятка. Стрелку с четырёхсот шагов нужна цель, простоявшая хотя бы секунду; лежащий на банкете человек ему такой цели не даёт. Зато торчащая над гребнем лопатка выдаёт человека сразу, потому лопатки я велел держать плашмя и выше нитки не поднимать. Мошка садилась на потные шеи и лезла в рот, отмахиваться было нечем, руки заняты. Работали все, мотая головой, как лошади.

Игнат работал молча и точно, подавал мешки снизу с таким расчётом, чтобы верхнему не надо было тянуться. Один раз он придержал мальчишку за ремень и уложил его обратно на банкет, когда тот подтянул под себя колени. Потом, принимая от меня очередной мешок, обронил, глядя вдоль натянутой льняной струны:

— По ниточке будет. И головы целы.

Насмешки в его словах не нашлось ни на грош, и отметить это стоило отдельно. С полудня он вылавливал во мне одно несходство за другим, а сейчас просто работал рядом.

Испортил мне картину один человек: Ложкин влез на банкет в полный рост, разложил мешки перед собой и принялся класть их аккуратно, красиво, на весу, будто лицевой ряд кладки.

— Так точно, по ниточке! — объявил он в сторону хода сообщения, громко, на весь участок. — Как их благородие приказали, всё будет в лучшем виде!

Кричал он мимо меня и мимо своих. От блиндажа ротного до нас шагов сорок по прямой, а на таком расстоянии каждое слово разбирается прекрасно.

— Ложкин. Вниз.

— Слушаюсь, господин унтер-офицер! — Сполз он с банкета мгновенно и правильно, а сказал опять так, чтобы слышали за траверсом.

Дальше он делал всё, что я велел, и делал безупречно: лежал, где сказано, укладывал по бечёвке, менялся вовремя, за четыре минуты успевал больше остальных. От этого у меня к вечеру заныла челюсть. Прямую пакость я закрыл бы кулаком за минуту, а к такой исправности не подступишься вовсе.

Духота к третьей смене сделалась липкой, глина на руках подсыхала коркой и стягивала кожу до самых локтей. Голод догрыз меня окончательно. Сухарь я сжевал стоя, пока менялась смена, запивая водой из фляги; вода нагрелась и отдавала железом, но с сухарём в глотке она шла и такая. На середине сухаря меня согнуло кашлем и продержало так секунд десять, а внизу, под грудиной, сипело и потрескивало. Разогнувшись, я отметил себе, что за сутки там лучше не стало.

Четвёртая смена отработала свои четыре минуты и уже сползала с банкета, когда молодой у левого края замешкался. Он положил последний мешок, отполз на локтях назад и вдруг приподнялся, вытянув шею, чтобы посмотреть, ровно ли легла его работа. На вид ему было лет девятнадцать, и ему хотелось увидеть своими глазами, что у него вышло.

Едва он поднялся над гребнем, я успел только раскрыть рот. Шлепок опередил мой крик. Короткий мокрый звук, будто хлопнули ладонью по полной торбе. Фуражка ушла вбок, а он сел на банкет, ровно и спокойно, будто устал. Потом завалился на левый бок и сполз ко мне под ноги. Хлопок с рощи дошёл уже потом, отдельно, через полсекунды, тонкий и сухой.

Меня разом кинуло в пот, во рту сделалось кисло. Я рванулся к нему вниз и вблизи разглядел первым делом глину под его головой. Она набухала на глазах и чернела. Ноги у него ещё скребли по дну, пятками, две или три секунды. От этого меня повело сильнее, чем от крови. Отвернуться я себе не позволил, только задышал ртом.

— Все вниз! Работы прекратить! Смену снять! — прокаркал я, сам себя не узнав. — К стенке жмись, всем сидеть!

Затылка у него не было. Череп разворотило изнутри, на заднюю стенку за ним выбросило серое с розовым. Мешок, который он положил последним, лежал ровно по бечёвке. Пульс я щупать не стал, смысла в этом не было никакого. Мы с Игнатом подхватили его за ремень и за плечо и оттащили за траверс, в мёртвую зону. Там я накрыл ему голову его же шинелью.

Горя во мне не нашлось, да и ждать его было бы нечестно. Этого человека я впервые разглядел нынче днём и до сих пор не знал, как его зовут… Внутри у меня сложилась строка, знакомая до последней буквы, из тех, что я писал в актах не одну сотню раз.

Несчастный случай со смертельным исходом. Работы велись на открытом простреливаемом участке при отсутствии производственной необходимости. Нарушение по вине руководства. Виновник известен.

Счёт я на этом открыл и закрывать не собирался.

— Сапоги у него хорошие, — заметил Игнат, присев на корточки. — Ему теперь без надобности.

— Кто у нас хуже всех обут?

Он мотнул подбородком в сторону поворота, где сидел на дне босой парень с размотанными портянками. Сапоги я велел отдать ему, кисет с махоркой пустил по смене, что работала, а бумаги отправил с телом. Всё это заняло минуты три, делалось руками, помимо головы, и походило на разбор инструмента после аварийной смены.

— Двое, взяли на шинель. Понесёте до перевязочного. — Я застегнул на нём воротник, сам не сообразив зачем, и отнял руку. — Кому доложить, чтоб из списков вычеркнули?

— Писарю ротному, Сычёву, господин унтер-офицер. Он вычеркнет, ему не впервой.

Фамилию я запомнил молча. Про ротного писаря ротмистр спрашивал меня ещё в лазарете, первым делом из своих мелочей, и я тогда не выдавил ничего. Именно таких фамилий он и просил, четырёх ему было довольно, а я не назвал ни одной.

Пошёл я вместе с носильщиками. Шинель цеплялась за стенки на каждом шагу. На поворотах мы задирали её выше и разворачивали боком, а сапоги на дне ухали в воду по щиколотку. Встречные вжимались в глину и пропускали без слов, никто не спросил, кого несём. Тащили мы его долго; возле перевязочного я сдал его санитару, дождался, пока запишут, и завернул налево, в землянку, где лежали тяжёлые.

Внутри стояла всё та же карболка, и под ней всё то же. Воздух не шёл никуда, потому что дырки для него тут по-прежнему не было ни одной. На нижних нарах тянули одну и ту же ноту, не просыпаясь и не меняя высоты. Над ведром с бурыми бинтами у входа толклись мухи, отгонять которых было некому. Мальчишка лежал на прежнем месте, через две койки от той, где сутки с лишком провалялся я сам. Он был замотан поперёк, через бок, дышал часто, мелко и с короткими провалами, а губы у него шевелились, будто он всё время договаривал недосказанное. Я тронул ему лоб. Сухой и горячий, жар высокий, к вечеру он и должен подниматься.

Я сел на край чужих нар и стал считать. Тридцать четыре вдоха в минуту, провал после каждого седьмого. Против утреннего счёта чуть хуже, но в пределах.

Проснётся он и заговорит, и на его словах у меня всё висит: и дознание, и вопрос, отчего унтер-офицер Белозёров объясняется, как инженер путей сообщения. Мне что же, полагалось хотеть, чтобы он молчал подольше? Отвечать себе на это я не стал и вернулся к счёту вдохов.

Фельдшер протопал мимо с тазом, зыркнул на меня, но допытываться не стал. Досчитав ещё одну минуту до конца, я поднялся и выбрался наружу, где хотя бы шевелило воздух.

К своим я вернулся в сумерках, когда с той стороны гребень уже терялся. Остаток доделали в рост, спокойно и вдвое быстрее. После дневных четырёх минут ползком это шло почти как отдых, потому что никто не считал вслух секунды над ухом. Ложный ряд лёг по бечёвке во всю видимую длину, торф на настоящем гребне остался лежать как лежал, а от выхода из хода сообщения всё это сходилось в одну прямую. Проверять я ходил дважды, второй раз с Игнатом, чтобы посмотреть на свою работу чужими глазами.

Поручик явился, когда от воды на дне уже тянуло холодом. Стек у него шёл лениво, вестовой светил под ноги фонарём, а сам он встал ровно там, где я и рассчитывал, и оглядел бруствер.

— Ваше благородие, работы по укреплению окончены. На участке один нижний чин убит, тело отправлено в тыл.

— Прискорбно. На то и война, Белозёров, люди у нас гибнут ежедневно. — Он ещё раз прошёлся взглядом вдоль линии и коротко кивнул сам себе. — А линия у вас теперь имеется. Извольте запомнить: русский солдат сделает всё, что угодно, если с него спрашивать неотступно.

— Так точно, ваше благородие.

— Ра-ады стараться, ваше благородие! — гаркнули от траверса, и оборачиваться на этот крик я поленился.

Он ушёл, а стек его стучал в темноте всё тише. Строку о причине я к тому времени уже составил, а сейчас мне её подписали.

Кухня приползла к ночи, как здешние старики и обещали. Каша была холодная, с конским жиром. Свою порцию я выхлебал за минуту, потом сходил к котлу второй раз и выпросил добавки, соврав, что беру на человека в секрете. Соврал я наполовину. Полкотелка я и правда отнёс в секрет, а остальное съел по дороге, стоя, прямо через край. Голод после этого никуда не делся, только сел и притих. Записал я себе, что к утру надо искать ещё.

Вещи убитого разбирали у поворота, при огарке в консервной банке. Мешок у него оказался тощий: две пары запасных портянок, иголка с ниткой в тряпице, огрызок карандаша и деревянная ложка, стёртая по краю и подпаленная с одного бока.

Ложку взял себе тот молодой, что после обстрела повторял мне три пункта вслух, а нынче весь день таскал мешки в первой смене.

— Мы с ним с одной волости, господин унтер-офицер, — сказал он, вытирая её о полу. — Через две деревни. Наумом… Наумом звали.

Имя человека я получил через шесть часов после того, как отправил его в тыл…

Парень покрутил ложку, сунул её за голенище рядом со своей и посидел молча. Потом поднял на меня глаза, и стало ясно, что молчал он всё это время не просто так.

— Господин унтер-офицер… а за что ж его бог-то так? Он ведь смирный был, и не пил вовсе, и мамке всё писал…

— Бог тут ни при чём, — сказал я. — Тут приказ. Приказ отдал тот, кто…

И осёкся.

Народу вокруг огарка сидело человек шесть. Один из них уже сегодня скосил на меня глаза, когда поручик помянул ту бумагу из крепости, что лежит в папке у ротмистра, к которому мне велено являться по первому требованию, хоть ночью. Договорить означало назвать фамилию вслух при свидетелях.

— Ешь давай, — велел я вместо этого. — И ложку прибери подальше, а то к утру не найдёшь.

Игнат сидел напротив, в двух шагах, чистил свою ложку о рукав и головы не поднял. За весь вечер он поворачивался правым ухом на каждый звук, на каждый чужой шаг по дну, а тут не повернулся вовсе и жевать не перестал. Он делал вид, что не слышал, и старался так заметно, что понятнее было бы, скажи он вслух.

— Ты, малой, чего расселся, — обронил он наконец, глядя в котелок. — Твоя очередь в секрет, а то бес тебя знает, куда ты ложки суёшь.

Мальчишка засуетился, разговор кончился сам.

Дым от кухни тянуло вдоль хода сообщения одной полосой. Проследил я за ним и проверил сам, теперь уже сознательно, потому что мне нужно было знать: смочил палец, выставил над головой и держал, пока не сошлось. Холодило слева, настойчиво и ровно. Западный. К вечеру он выправился, стал крепче дневного.

За сутки у меня набралось три строки. Яма глубиной в два метра, и оба выхода из неё ведут в тыл. Люди, которых кладут ради красивой линии мешков. Ветер с той стороны, третьи сутки подряд, если верить здешним разговорам…

Смену в секрет я отправлял сам, ближе к полуночи. Спать всё равно не хотелось, да и пост следовало проверить. Проводив её, я остался у бруствера. Сырость к этому часу пошла в сапоги снизу, так что воротник я застегнул до самого верха, а днём за это самое драл других. Игнат перебрался следом и устроился рядом на банкете, свесив руки между колен.

Ракета встала над нейтральной полосой, качнулась и пошла вниз, а тени от неё потянулись по стенке окопа длинными языками. В её свете проволока проступила вся сразу, в тридцати шагах перед бруствером: три ряда кольев, между ними нити, провисшие где сильнее, где слабее, и на них серые клочья тряпья, зацепившиеся тут явно не первый месяц. Воронка с секретом лежала правее и ниже, за краем этой полосы.

Крыс я за вечер наслушался. Крыса дёргает нить мелко и часто, провис отвечает коротко, в одном месте. Ветер идёт по проволоке иначе, он тянет всю линию разом. Гудит она тогда на одной ноте, чуть слышно, как весь вечер.

Между вторым и третьим рядом провис пошёл волной, длинно, от кола к колу.

Ракета догорела и упала, а я стянул винтовку с мешка, уложил ствол в вырез бойницы и стал ждать следующую. Когда небо снова залило белым, проволока качнулась в том же месте, и качнулась она против ветра.

Глава 4. Дебют Мясника

Ладонь я снял с ложа, повёл рукой вбок и нашарил в темноте Игнатово колено. Сжал один раз, коротко и сильно, так что жевать он перестал сразу.

— В проволоке, — выдохнул я ему в правое ухо. — Между вторым и третьим, левее рваного мешка. Тянут против ветра.

Белое пятно от догоревшей ракеты ещё стояло у меня в глазах. То место я держал по нему, как по метке на чертеже. Крыса так не умеет. По проволоке полз человек и цеплял нить плечом.

Орать я не стал. Заорёшь, и они уползут в темноту, вернутся послезавтра, в другом месте и в другой час, а узнаю я об этом по чужой фамилии в списке.

Голову Игнат склонил набок и слушал дольше, чем слушал бы я. Потом сполз с банкета, приложил ухо к глине у самой бровки, полежал так ещё сколько-то.

— Четверо, — бросил он снизу. — Может, пятеро. Спешат, дурни.

Мне бы его слух. Я поверил и стал считать дальше уже от его числа. Пятеро ночью через нашу проволоку идут за одним, потому что им нужен человек, живой и говорящий. Брать его они собираются на моём участке. Значит, проход в наших рядах у них резан заранее. Подходы они смотрели не первую ночь.

Оставалась география, а она мне не понравилась. Я повёл глазами вдоль своей стенки, слева направо, как читают строку. Остановился там, куда полез бы сам. Стенка осела, траверса нет, и всё это у самого выхода из хода сообщения, так что лезть они будут именно туда. Днём я на этом месте стоял вдвоём с Игнатом и мерил створ для поручика; с бруствера туда десять шагов, а внутрь, к нашим, оттуда сразу три дороги. Хуже устроить вход на участок я бы и нарочно не сумел.

Второе неудобство лежало правее и ниже. Голову я туда всё-таки повернул, хотя смотреть там было не на что. Двое моих лежали в передовой воронке, за краем проволочной полосы. Отправлял я их туда сам, перед полуночью. Если бить в лоб по всей линии, то на отходе они окажутся в створе собственного участка. Одну свою смену я нынче днём уже проводил до перевязочного…

Решение вышло скучное и единственное годное. Огонь открываем поздно, когда они выйдут из проволоки на чистое. До тех пор они прикрыты кольями и нитями, а мы будем жечь патроны в темноту и только обозначим себя. Правый край сектора я отрезал по третьему колу от рваного мешка, всё, что правее того кола, оставалось нашим. Левый упирался в траверс. Сигналом назначил себя самого. Пока лежу я, лежат все.

До пролома я сходил ещё раз и померил его руками. Мешковина отсырела и подавалась под пальцами, глина сходила с неё комками. Мешки в осевшей стенке сползли до половины, подъём выходил пологий и удобный, хоть с носилками по нему подымайся. Заложить бы это ещё засветло, да мы всем участком равняли гребень по ниточке и выкладывали красивую линию для чужого глаза. Один вход, ни рогатки, ни поперечины, и человек, который эту красоту сюда пустил, сейчас, надо думать, спит в блиндаже с печкой…

Людей я поднимал руками, проходя вдоль стенки и кладя ладонь на плечо. Каждому говорил в ухо по одной фразе, а после ждал, пока человек кивнёт. Сукно под ладонью было мокрое насквозь, от иных тянуло махоркой и луком. Кто спал, тот просыпался от нажима и садился молча; ни один не вскочил спросонок.

— На банкет, три шага один от другого. Тесно не жаться.

Разводил я их не для красоты: одна граната в кучу берёт троих сразу, а на трёх шагах достанет одного. Четверых поставил по гребню, двоих завернул к траверсу слева, чтобы держали пролом изнутри и никого не пустили дальше себя. Молодого, того самого, что после обстрела повторял мне три пункта вслух и весь день таскал мешки в первой смене, я взял к себе под левую руку. В секрет его с вечера гнал Игнат, да смену я набрал из отдохнувших и малого оставил при себе. Я скосил глаза вниз. Ложка убитого так и торчала у него за голенищем рядом с его собственной.

— Правее вон того кола не бить. Там свои. Повтори.

— П-правее кола не бить, там свои… — прошелестел он и сглотнул.

Ефрейтор Ложкин объявился у траверса сам, я его туда не посылал, с винтовкой, вычищенной до синевы. Встал, куда я ткнул пальцем, и больше оттуда не двинулся. Претензий к нему у меня не нашлось ни одной. От этого челюсть заныла, как днём.

В середине участка звякнуло железом о железо. Пошёл я на звук и нашёл немолодого солдата, который прилаживал флягу к поясу, а она брякала у него по подсумку при каждом движении.

— Обмотай тряпкой. И у соседа проверь.

— Виноват, господин унтер-офицер… Она у меня об подсумок который день бьёт, а тряпки нету.

— Портянку рви.

Замотал он и полез к соседу, а я вернулся на место. За тридцать шагов такой звяк слышно прекрасно, я это знал по себе: днём я стоял у выхода из хода сообщения и разбирал оттуда каждое слово.

Игнат лёг слева от меня, приложив к бровке правое ухо. Винтовка его так и осталась стоять у стенки, а в опущенной руке он держал лопатку и черенок перехватил под самое железо. Стало быть, винтовку он в такой тесноте ни во что не ставил.

Дальше мы ждали, а сырость подымалась со дна вместе с запахом стоячей воды и забиралась в поясницу, комары шли на потный затылок сплошняком. Отмахиваться было нельзя, потому что движение видно даже в ракетном свете, а ракеты вставали то у нас, то левее, у соседей; на каждую тени от кольев ложились заново, всякий раз в другую сторону. Глина под локтями оседала, пока я лежал не шевелясь, так что подгребать её обратно приходилось на ощупь.

Проволока, которую я держал ухом, перестала гудеть вовсе, а замолкает она только под весом: они лежали на нитях и пережидали свет. Изнутри, под грудиной, подступало и просилось наружу. Поймал я это в самом начале и уткнулся ртом в сгиб рукава. Продержало секунд двадцать, а вышло глухо, в сукно. На кашель тут наводятся вернее, чем на огонёк самокрутки.

На третьей минуте ракету пустили с той стороны, левее нашего участка. В её свете я разглядел их всех сразу.

Четверо, уже прошедшие проволоку, шли пригнувшись, вразнобой, шагах в двадцати от бруствера. Торопились, потому что свет накрыл их на чистом; тени от них ложились впереди, длинные, и доставали до наших мешков раньше хозяев. Головы у всех четверых были обмотаны тряпьём до самых глаз, а винтовки они несли у бедра, стволами в землю. Стрелять они не собирались… Пятого я нашёл левее и ниже, в ложбине, что шла поперёк всего поля, по мотку верёвки у него на плече. Вязать они рассчитывали уже на обратном пути.

На двадцати шагах мне хватило бы и закрытых глаз: цевьё лежит в вырезе бойницы, локоть упёрт, планка стоит на постоянном, и на таком плёвом расстоянии пуля ляжет разве что на вершок ниже мушки. Целить в середину корпуса.

Задержав дыхание на выдохе, я довёл мушку под грудь переднему и потянул длинный тугой спуск.

Руки пошли.

Ствол сорвало вбок раньше, чем щёлкнул боёк, ладони затрясло, сердце било прямо в нёбо. Мушку болтало по всей прорези, я даже не понял, куда ушла пуля. Затвор передёрнул, гильза цокнула о мешок, я поймал вторую фигуру и выжал спуск. Тот же рывок, та же дрожь до локтей. Третий раз я стрелял уже почти в упор, шагов с десяти. Человек передо мной от выстрела только пригнулся ниже и прибавил шагу.

Трижды. С двадцати шагов и ближе, с упора, по идущему в рост…

Уши мне залило жаром, потому что стыд догнал меня раньше бешенства. Я десять лет опирался на одно: посчитай верно и сделай по счёту. Тут я посчитал верно до последней цифры, только цифры эти оказались никому не нужны. Тело держало свою арифметику и кисти мне не отдавало.

Слева ударили нестройно, в четыре или пять стволов, а молодой у меня под локтем вскрикнул тонко, одним голым звуком. Передний немец нырнул под бруствер, в мёртвое пространство, где его уже никто не достанет и где я его потерял.

Внизу, за спиной, лязгнуло, и следом захрипели — сдавленно, на выдохе, сквозь придавленное горло. С банкета я скатился на дно и развернулся к пролому.

Они были уже внутри. Первый стоял в полный рост у осевшей стенки и водил стволом, второй сидел верхом на Игнате и налегал на винтовку всем весом, сверху. Игнат держал её за ствол и за шейку приклада, локти у него ходили, а широкое плоское лезвие штыка было уже у самой скулы, в двух пальцах, и опускалось ровно, как ходит винт под нагрузкой.

Меня обдало изнутри кипятком, разом, от загривка до пяток. В челюсти встал металл.

[Внимание. Перегрузка ЦНС. Угроза жизни. Активация режима «Траншейный Берсерк». Меткость огнестрельного оружия: −80%. Плотность мышечных волокон: +150%]

Аварийный сброс всегда означает одно: штатная защита уже не сработала. Эту мысль я успел додумать до конца, и она оказалась последней…

Потом в ушах встал ровный звон, и края мира начали заваливаться внутрь, пока от траншеи не остался узкий колодец с чужой спиной на дне.

[Мышечные лимиты сняты. Болевой порог поднят]

В ту, первую ночь, я всё помнил до последнего шага.

Винтовка ушла из рук в глину.

Вес в правой ладони. Дерево под тряпкой, съехавшей до самого железа.

Спина близко. Ближе.

Хруст под кромкой, короткий и сухой, будто раскололи мёрзлую доску.

Тёплое на подбородке и на губах. Солёное.

Держать за ворот. Тянуть на себя.

Ещё. Кромка идёт легко и встаёт только на второй раз, когда упирается в кость.

Тот ползёт назад по дну, на локтях, скребёт сапогами. Догнать.

Сверху. Сверху и коротко, от плеча, чтобы хватило.

Мокрое до локтя. Рукав тяжёлый.

Воздуха мало. Всё равно.

Белый свет. Тени лежат вдоль. На бруствере ещё один.

Вверх, по осыпи, коленом в мешки.

Ремень в кулаке. Вниз его. Вниз.

Держать. Бить. Держать.

Тихо.

Впереди было пусто.

Дальше по ходу стенка уходила в темноту, и на всём протяжении, сколько я видел, там никто не стоял. Я разобрал это не сразу: дышал я как кузнечные мехи и за собственным сипом ничего больше не слышал. Воздух заходил до самого низа и выходил тяжело. Правая рука висела, черенок я так и держал, левой упирался в глину.

Шея не поворачивалась, так что развернуться удалось только всем корпусом.

Их было четверо, и лежали они неправильно: руки и ноги врозь, двое лицами в жижу.

У ближнего тряпьё сползло с головы на лицо, а под ним всё сдвинулось со своих мест. Разглядел я это раньше, чем успел отвести глаза. Меня повело, я задышал ртом и упёрся в мешки левой. Считать пришлось потом, а сначала стоять и дышать.

Молодой стоял на банкете, вцепившись в свою винтовку. Смотрел на меня сверху вниз, не мигая. Ложкин у траверса замер там же, где я его поставил полчаса назад, глядел так же. Оба стояли столбами, и подойти ни один не подумал.

Двое, что я ставил держать пролом изнутри, поднимались со дна у траверса, оба целые. Один всё шарил руками в жиже, искал винтовку. Когда их успело снести с ног? Я не видел. Далеко слева, у соседней роты, хлопнул одиночный выстрел. На нашем участке на него не обернулся никто.

Игнат поднялся сам, отряхнул колени, подобрал со дна чужую винтовку со штыком. Осмотрел лезвие, попробовал большим пальцем и отбросил её к стенке.

— Двоих у хода сообщения, одного под бруствером, — отсчитал он. — Четвёртого я оттащить не смог, ты на нём стоял.

Я разжал пальцы на черенке, но до конца они не пошли.

— Дальше.

— Первого ты взял, когда он ещё сидел на мне. Он потом кричал. Ты бил, покуда он не замолчал, и после того ещё бил. Второй побежал в ход, ты его достал у поворота. Третий полез назад через бруствер, ты за ним. — Игнат отхаркался и стал перечислять дальше так же ровно, будто сдавал писарю список. — Оттуда ты его за ремень стянул. Я тебя трижды звал, ты и головы не повернул.

— Долго?

— Покуда пять ракет сгорело. Может, шесть. — Он подобрал с бровки свою щепку, оглядел её и выбросил. — А стоял ты после вон там, обеими ногами на нём. Я тронул тебя за плечо, а ты развернулся. Я, Савельич… отскочил.

Отскочил. Днём он выискивал во мне одно несходство за другим, а ночью отступил на шаг и сказал мне об этом между делом, будто про опоздавшую кухню.

Я сверился со своими руками, потому что верить больше было нечему. Правый рукав промок до локтя и висел тяжело, на тыльной стороне кисти подсыхало чужое, под ногтями чернело. Пальцы правой я мог свести только наполовину. Всё это я видел. А откуда оно взялось? Не помнил ни одной секунды. Последними в памяти держались третий промах и человек, который шёл на меня и не падал.

Между тем промахом и пустой траншеей у меня не было ничего…

Жалости к тем четверым во мне не нашлось. Испугало меня другое: несколько минут моими руками распоряжался кто-то, кого я сюда не звал и о ком меня не спросили. Я работал там, где у любой автоматики стоит ручное отключение.

Игнат сплюнул под ноги густо и долго вытирал губы тыльной стороной ладони. Правую руку он при этом положил на черенок собственной лопатки и там её оставил.

— В тебя, Савельич, будто бес вселился…

— Пусть бес. Бес хоть работает.

Он подержал на мне взгляд, потом снял руку с черенка и отвернулся к бровке.

Сполз с банкета молодой, подошёл боком, глядя то на меня, то на тело у стенки. Флягу он уже откупорил. Подал её обеими руками, на вытянутых, будто церковную чашу.

— Дядька Архип… вы ж его лопаткой. Насквозь!

Восторг у него на лице мешался с ужасом.

— Воротник застегни, — сказал я и взял флягу левой рукой, потому что правая держала плохо. — И ложки поглубже сунь, обе торчат.

Вода в ней отстоялась и отдавала жестью. Я прополоскал рот, сплюнул за бровку и допил остальное, покуда он застёгивал воротник, на ощупь, не отводя от меня глаз. Руки при этом он так и держал вытянутыми и пустыми, будто фляга из них ещё не ушла.

Первым от траверса отошёл Ложкин. Отступил на два шага, наклонился к соседу и бормотнул ему что-то, а до меня долетело только «этак он и своих…». Сосед на меня не оглянулся, и от этого стало муторнее всякого взгляда.

Работу я начал раздавать раньше, чем унялся сип в горле.

— Пролом заложить мешками в два ряда. Рогатку из проволоки сюда, к выходу, до свету. Их всех наверх и за траверс, там разберёте, что при них. Секрет не трогать, пусть лежат до смены. Ложкин за старшего.

Выговаривал я это севшим чужим голосом, рваными кусками, потому что на длинную фразу не хватало дыхания. Люди двинулись сразу, переспрашивать не стал ни один.

А потом меня отпустило, и всё вернулось разом.

[Протокол завершён. Дефицит ресурса: критический]

Правая рука не поднялась выше груди. Я попробовал ещё раз, придерживая локоть левой, и остановился на середине, потому что жилу от плеча к лопатке рвануло так, что я сел прямо в воду и упёрся затылком в стенку. Ни винтовку к этому плечу приложить, ни лопату поднять. Повязка на правой руке хлюпала и не разматывалась: черенок присох к ней намертво. Отдирал я его вместе с тряпкой и с кожей, по волокну. Под ней ладонь оказалась содрана от основания пальцев до самого запястья, ровной полосой, как обдирает мокрый канат, если тянуть его голыми ладонями и держать до конца.

[Разрыв мышечных волокон правого плеча. Отслоение кожи правой ладони]

Прибор сообщил мне о том, что я уже держал в руках. Ни того, ни другого я в те минуты не почувствовал вовсе, и вот это пугало отдельно. У меня работал участок, с которого сняли всю сигнализацию.

Вывернуло меня следом, да так, что вода из фляги вышла обратно, а после неё одна желчь. Держало долго, до звона в голове. Трясло так, что зубы стучали, и я зажал челюсть кулаком. Голод пришёл третьим и оказался хуже дрожи: тянуло по-звериному, до судороги под ложечкой.

Сухари я выпросил у ночной смены, три штуки. Сжевал их сидя, вместе с песком. Игнат принёс полкотелка холодной каши, а откуда взял, я не спрашивал.

— Ешь, — буркнул он. — Ты с лица нынче чисто покойник, только покойники не качаются.

Ложку Игнат сунул мне свою, только правой я её не удержал, пальцы попросту не сомкнулись, так что выгребал я левой, через край, и половину ронял себе на колени. Игнат сидел рядом на корточках и следил за этим от начала до конца, ни разу не отвернувшись, ровно как нынче утром, когда я жевал выменянное на кисет сало.

— На том, что у бруствера, сапоги почти не ношены, — обронил он. — Размер большой, на портянку в две.

— Знаю кому. Сними до свету.

— Это дело.

Ел я и считал: счёт покамест работал исправно.

Приход: четверо из пяти остались у меня на участке, пятый ушёл с мотком в темноту, а мои все целы, считая и того, у чьей скулы час назад стояло чужое лезвие. Расход: несколько минут работы, порванная мышца плеча, содранная ладонь и суточный запас жратвы, которого у меня отродясь не бывало. И главное, чего ни в один столбец не впишешь. Управление прибор забирает по своему усмотрению и отдаёт обратно тоже сам. Жизнь он мне сохранил, тут спорить не с чем. Только машина без ручного отключения уже не моя; это я при ней состою. Я бы сейчас предпочёл получить штык в бок и остаться при своей голове…

Записал я себе и второе, поменьше. На нервах это тело стрелять не даёт. Значит, винтовка у меня годится до первого шума, а дальше на неё рассчитывать нельзя.

Лопатку я отмыл в воде на дне, соскрёб глиной то, что не сходило, и вытер о полу шинели. Кромка оказалась выщерблена в двух местах и завёрнута с угла, а по железу вдоль всей лопасти шли мелкие свежие царапины, которых днём на ней не было.

Брусок я выменял тут же, у старика из второго отделения, за обещание достать ему подмётки. Сел на банкет, зажал черенок между колен и стал править кромку левой рукой, потому что правая железа уже не держала. Точил я до серого света, коротко, от себя, как правят скобель на верстаке, и к утру она брала ноготь по всей длине. У пролома всю ночь шоркали мешками и вполголоса переругивались из-за рогатки, а с той стороны за всё это время не пустили ни одной ракеты.

До нынешней ночи она валялась казённой железкой, подобранной из-под ног. Теперь я держал инструмент по руке и хранил его отдельно от прочего казённого железа, а тряпку на черенок я намотал новую, из чистой портянки, плотно, виток к витку.

Ветер так и остался западным: всю ночь холодило одну и ту же щёку, и к рассвету он не отошёл ни на румб.

За немецкими отвалами, шагах в пятистах от нашей проволоки, человек в перчатках достал платок, смочил его из плоского флакона и протёр обе линзы по очереди. Эфир испарился за секунду, разводов на стекле не осталось. Сзади ему что-то доложили. Он дослушал, не оборачиваясь, поднял бинокль и повёл им вдоль русской линии, слева направо, задерживаясь на каждом изломе чужого бруствера.

Глава 5. Взгляд Творца

Интерлюдия

Гауптман доктор Отто фон Фалькен стянул перчатку и положил голую ладонь на доску настила у края наблюдательного пункта. Доску здесь клали встык, без щелей, и мыли через день, как и было указано в его распоряжении по площадке. Под ладонью плёнка росы стояла сплошная. Доска отдавала холод, набранный за ночь. У самой земли держалось холоднее, чем на высоте его роста. Всё, что тяжелее воздуха, лежало сейчас понизу и никуда не уходило.

Он растёр влагу между пальцами, плеснул на платок из плоского флакона, вытер руку и подождал, пока эфир испарится с кожи. Клеёнчатую обложку блокнота Фалькен отогнул уже сухими пальцами и первой в столбец занёс росу.

Карандаш он держал коротко, у самого грифеля, и вёл его по левому полю страницы: время, облачность, туман. Подняв голову, он проверил небо. Над отвалами оно очистилось до последнего клока, только на востоке уже серело. Внизу, где ничейная земля проседала длинной ложбиной, туман лежал правильно, ровным пластом с чёткой верхней кромкой, ни одного языка вверх. За дальним краем ложбины поднимался чужой бруствер, кривой, с бурыми потёками глины по скату. Всё, что лежало между ним и здешним склоном, Фалькен держал в уме как объём в столько-то кубических метров, накрытых сверху тёплой крышкой. По сводке в этом объёме сидело около полутора тысяч человек. В столбце эта величина шла наравне с кубометрами и процентами влажности. Воздух у земли не перемешивался вовсе. Это Фалькен занёс отдельной строкой и подчеркнул дважды.

Шест с анемометром он вкопал здесь сам, по отвесу, ещё в первую неделю. Чашки ходили вяло, с той неровностью, по которой ему всё было ясно и до всякого счёта, только впечатление в графу не заносят. Габер в институте требовал одного, чтобы всякую величину брали дважды и заносили оба отсчёта. Фалькен списал отсчёт со счётчика оборотов, поднял серебряную крышку часов и щёлкнул ею.

Сто секунд он простоял у шеста, заложив руки за спину. Внизу, в ходе сообщения, сапер мёл доски и на каждом третьем взмахе задевал метлой жестяное ведро, так что счёт можно было вести и на слух. От блиндажа за спиной тянуло кофе и, сильнее, карболкой, потому что полы там мыли с утра, по заведённому порядку. Второй щелчок крышки пришёлся ровно на счёт. Фалькен снял показание, вычел, разделил столбиком прямо на полях и получил одну и две десятых метра в секунду.

Цифру он подчеркнул и поставил рядом косой крест, шестнадцатый подряд, по одному на утро.

Барометр-анероид он держал под навесом складного столика, укрытый от сырости; стекло обмахнул сухим лоскутом, прежде чем читать. Семьсот шестьдесят один и четыре, за сутки прибавило две десятых. Ход медленный и ровный, погода менялась не сегодня. Раз она не менялась, оставалось снять остальное. Сухой термометр показывал одиннадцать и четыре, смоченный десять и девять, откуда влажность выходила за девяносто. Направление он снял по ленте на шесте, проверив дважды: западное, ровное третьи сутки.

Направление годилось. Скорость в норму не укладывалась…

Страницы Фалькен отогнул назад, к самому началу. На первой стоял список, переписанный набело ещё в июне. Каждая строка в нём стояла требованием. По строкам он повёл пальцем сверху вниз. Первым пунктом шло направление, западное с допуском в два румба к югу, ровное не меньше часа, иначе волну потянет вдоль фронта и она уйдёт на соседний участок, где сидят свои.

Дальше начиналось то, что он объяснял пехотным офицерам трижды и трижды ловил на их лицах вежливую скуку. Скорость у земли требовалась в коридоре от двух до четырёх метров в секунду. Медленнее двух облако сползёт по склону, наберётся в ложбине до кромки и там останется, а до траншей противника доползёт остаток, от которого люди только прокашляются; быстрее четырёх поток разорвёт волну и собьёт концентрацию ниже смертельной, так что весь запас уйдёт на проветривание местности.

Третьей строкой стояла температурная инверсия, которую он снимал по росе и по тому, как ложится туман. Четвёртой шла влажность: сухой воздух отнимает у хлора половину работы, а от девяноста и выше реагент берёт слизистую сразу и целиком. Последним номером числились восходящие потоки, вернее, их отсутствие, потому что после восхода солнце нагревает склон, воздух идёт вверх и уносит струю с собой. Значит, вентили открывают в предрассветный час, и никак иначе.

Пять условий, и сходиться они обязаны разом. Сегодня сходились четыре; второй строке до нижней границы недоставало восьми десятых метра в секунду.

Кожаный колпак Фалькен опустил на счётчик анемометра, застегнул ремешок и записал итог: пуск невозможен. Строку он перечитал и подвёл под неё черту.

От ступеней часовой гаркнул наверх: герр генерал. По настилу за спиной простучали шаги, тяжёлые, в две пары.

Придерживаясь за перила, генерал поднялся на площадку, и доски прогнулись под его весом. Здороваться он не стал. Фалькен первым делом опустил глаза на генеральские сапоги. Глина налипла толстым слоем и ложилась на выскобленные доски двумя жирными полосами. Выше он глянул уже нехотя: планшет с картой съехал набок, вторая перчатка торчала за портупеей смятым пальцем вниз. Щетина на щеках отросла седая, вторые сутки не бритая. Таблицы, посланные в корпус ещё в июне, генерал за двадцать четыре дня не помянул ни разу, ни одной цифрой.

— Двадцать три дня, — бросил генерал. — Двадцать три дня мой ландвер сидит в этой яме и ждёт вашей погоды, гауптман!

— Двадцать четыре, герр генерал. Считая сегодняшний.

Всем корпусом генерал повернулся к нему и оставил паузу для оправданий. Фалькен молчал, пока она не кончилась.

— Штаб армии назначил срок. Конец месяца. Приказ подписан не мной!

— Я его читал. — Фалькен заложил страницу пальцем и закрыл блокнот. — Там сказано: при благоприятных условиях. Перечень условий идёт приложением, и составлял приложение я. Батарея придана вашему корпусу на время дела, а числится за своим полком, и допуск к вентилям подписан не в вашем штабе.

— Условия! — Генерал сдёрнул с руки последнюю перчатку и хлопнул ею по планшету. — У меня люди дуреют от безделья, унтера тайком гонят шнапс, а ночью на левом фланге не вернулся дозор. Четверо! Ушли за пленным через собственные проходы, а пятый приполз назад к утру и молчит, пока герр доктор сторожит свою вертушку!

— Дозор к делу отношения не имеет.

— К какому делу он отношения не имеет?

— К моему. — Таблицу Фалькен достал из планшета, развернул на столике и придвинул к генералу углом, как чертёж студенту. — Извольте посмотреть. Здесь скорость ветра у земли по трём замерам в сутки, за двадцать четыре дня. Отмеченное красным попадает в рабочий коридор. Красного, как вы видите, тут четыре утра из двадцати четырёх, и все четыре пришлись на дни, когда направление уходило к северу.

Генерал смотрел поверх бумаги, на ложбину, где туман уже подсвечивало с востока.

— Мне довольно поднять трубку. Я генерал-майор, вы гауптман!

— Поднимите. — Фалькен снова протёр пальцы платком, коротко, по одному. — Физика не подчиняется приказам кайзера, герр генерал. Вентили открою я, и открою их в тот час, когда сойдутся все пять цифр.

— А если я прикажу сегодня?

— Напишите приказ на бумаге, за своей подписью. Я подошью его в журнал и открою вентили. — Фалькен повёл карандашом по карте, не касаясь бумаги грифелем. — Вот что вы получите. При одной и двух десятых волна сойдёт по нашему склону, пройдёт полтораста метров и сядет в низине поперёк поля. Ложбина её примет и удержит, а до проволоки противника останется ещё столько же. К девяти солнце прогреет землю, и остаток поднимет и разнесёт над болотом. Мы израсходуем запас, который везли сюда шесть недель, и научим противника защищаться. Во второй раз он встретит нас в мокрых повязках, и считать концентрацию я буду заново, уже с поправкой на их тряпки.

Генерал засопел. Внизу, за траверсом, унтер вывел смену на работы, простучали подошвы по настилу, и дальше, в тылу, взвизгнула пила по сырому бревну.

— Три недели назад вы обещали мне крепость!

— Я обещал вам очистку сектора. — Карандаш Фалькен положил на сгиб блокнота параллельно краю. — Герр генерал, ваша артиллерия неэффективна. Вы тратите тысячи снарядов, чтобы убить десяток крестьян в шинелях, перепахиваете поле и предупреждаете противника за сутки. Мой газ элегантен. Через двенадцать минут после открытия вентилей органика в первой и второй линиях траншей будет необратимо разрушена. Ваши люди могут идти в крепость с винтовками на плече, как на параде. Им не с кем будет сражаться. Там останется одна физика.

— Двенадцать минут? — повторил генерал.

— При соблюдении всех пяти условий. При четырёх из пяти я вам за это не поручусь и другой цифры не назову.

Со столика генерал взял таблицу, подержал её на весу, будто прикидывая, много ли в ней бумаги, и положил обратно мимо угла. Лист съехал, Фалькен поймал его двумя пальцами и вернул на место, выровняв по краю.

— Я подам рапорт, гауптман…

— Приложите к нему копию этой таблицы. Я велю снять её для вас к вечеру, за моей подписью.

У ступеней генерал остановился и обернулся:

— Когда?

— Когда условия сойдутся.

— Это не ответ!

— Это единственный ответ, который я могу подписать.

Вниз генерал загремел каблуками и на середине лестницы буркнул адъютанту, что химикам давно пора показать, кто здесь воюет. Фалькен проводил его взглядом до поворота. Лицо у генерала осталось ровно такое, с каким он сюда поднимался. Ушёл он в уверенности, что упёрся в упрямство подчинённого. Значит, через неделю всё придётся повторить заново, короче и с чертежом ложбины в разрезе.

Он подозвал сапера и велел вымыть доски щёткой, начиная от перил.

Вниз Фалькен спустился, когда серое на востоке сменилось жёлтым. По ходу сообщения он шёл ровным шагом, ведя перчаткой по обшивке. Доска стояла по обеим стенкам, сухая, без глиняных потёков. Повороты тут резали под прямым углом, так что на каждом он успевал отметить глазом жестянку с номером участка и стрелкой к перевязочному пункту. Одну, на втором повороте, перекосило на гвозде; он поправил её сам и отряхнул пальцы, а поднимая руку, задел взглядом телефонный провод, шедший над головой по скобам в две нитки. Вторую, запасную, он потребовал ещё в мае.

Батарея начиналась за третьим траверсом. Свежей масляной краской потянуло уже оттуда. Фалькен прошёл вдоль переднего ската, изрезанного гнёздами через равные промежутки. В каждом гнезде стояло по десять стальных цилиндров, вкопанных до плеча и притянутых хомутами к общей раме. Ладонь в перчатке он положил на крайний баллон и провёл ею вниз, до хомута. Железо держало ночной холод, стяжка сидела плотно, качки не было. От гнезда к гнезду тянулся коллектор, а от коллектора за бруствер уходили свинцовые трубы, уложенные в прорезанный дёрн, концами под уклон, в сторону ложбины. Свинец лёг мягко, по каждой складке грунта; стыки саперы промазали суриком. Рыжее по зелёному Фалькен велел к вечеру закрыть дёрном.

На каждом вентиле стоял номер, выведенный белой краской по трафарету. Отступив на десять шагов, Фалькен прочёл три ближних подряд, не щурясь. Трафарет для того и заводили, чтобы ночью, в маске, номер читался с десяти шагов и не путался с соседним.

Саперный фельдфебель шёл слева и на полшага позади, держа журнал раскрытым на нужной странице. Пальцем в перчатке Фалькен вёл по строкам: гнездо, номера баллонов, вес по накладной, вес по контрольному взвешиванию, фамилия сапера, приписанного к номеру. Расхождение нашлось одно, в четыре десятых килограмма. Его уже отметили карандашом на полях.

— Сорок первый, — назвал Фалькен, остановившись у гнезда.

Сапер выпрямился и доложил свою фамилию, номер и порядок: по первому свистку четверть оборота, выдержать десять секунд, по второму открыть полностью, стоять у вентиля до третьего свистка, дышать через маску, головы не поднимать.

— Четверть оборота зачем?

— Чтобы проверить трубу, герр гауптман. Если где травит, лучше на малом.

Ответ Фалькен принял и двинулся дальше. Его люди знали порядок у железа наизусть. Входило это в расчёт наравне с влажностью. Решений саперу у вентиля оставлено было три, и все три по свистку.

У сорок четвёртого номера фельдфебель остановился первым и показал на фланец. Мыльный раствор, размазанный по резьбе из жестянки, вспухал мелким пузырём, лениво, раз в полторы-две секунды, а латунь под гайкой успела позеленеть, что было хуже пузыря. Взглядом Фалькен провёл по трубе до самого бруствера. Там, над ней, трава выгорела пятном с обеденную тарелку, жёлтая по краю и бурая в середине. По размеру пятна срок утечки выходил в трое суток.

— Перекрыть, снять, отправить на станцию обмена. Номер вычеркнуть из раскладки. Соседние два взвесить повторно.

— Слушаюсь, герр гауптман.

— Кто работал у фланца?

Фельдфебель показал подбородком на сапера, сидевшего на приступке. У того слезились глаза и веки припухли ровно настолько, насколько полагалось при малой концентрации и короткой выдержке; он поминутно вытирал их тыльной стороной кисти. Кашля Фалькен не услышал ни разу и поражение лёгких исключил.

— В тыл на сутки. Промывать содовым раствором, тёплым, каждые два часа. К железу не подпускать до четверга. Замену поставьте из второго отделения, и пусть примет номер по журналу под подпись.

В ближнюю нишу он свернул сам. Полог там был откинут на день. На дощатой стойке рядами лежали баллонные ключи. Фалькен снял верхний. Полметра кованого железа с раскрытым зевом под квадрат вентильного штока, рукоять обмотана шпагатом от масла, перемотанным на прошлой неделе, чтобы ладонь не скользила. Весом ключ не уступал небольшой кувалде, и держать его пришлось обеими руками. Он проверил, как зев садится на шток учебного вентиля, привинченного тут же к чурбаку, довернул на четверть и положил ключ обратно, номером наружу. На каждой рукояти у пятки было выбито клеймо мастерской и свой номер, тот же, что стоял мелом на стойке. Лежали ключи по своим местам, семнадцать штук. Восемнадцатое место пустовало. Фельдфебель доложил, что ключ ушёл с расчётом на дальний фланг.

По ступеням он поднялся к брустверу, вынул бинокль из футляра, протёр обе линзы фланелевым лоскутом и только тогда выглянул через гребень, на собственную проволоку.

Поставили её добротно, и в этом состояло неудобство. Три полосы кольев уходили вправо и влево, насколько доставало стекло, понизу побелённые известью для ночной разметки; нити саперы натянули часто, между полосами легла спираль. Ландвер пойдёт здесь фронтом в семь тысяч человек, после пуска, по очищенной местности, в ногу. Фалькен прикинул: через один проход шириной в четыре шага рота втягивается за минуту с четвертью, а таких проходов на километр фронта нарезано пока три. Бинокль лёг обратно в футляр.

— Проходы прорезать заранее, — распорядился он саперному офицеру, подошедшему сзади. — За двое суток до дела. Ширина восемь шагов, интервал двести. Вехи с белой тряпкой на каждый проход, чтобы видели из второй цепи.

Офицер записал у себя, придерживая книжку о колено.

— Разрешите доложить, герр гауптман: приказано снимать не раньше особого распоряжения. Чтобы противник не догадался по проходам.

— Доложите, что я настаиваю. — Фалькен раскрыл блокнот и внёс пункт себе, для памяти, поставив рядом дату. — Иначе ваша пехота будет распутывать собственную проволоку на спуске, а времени у неё на это не заложено.

В тылу, за отвалами, жгли солому от ящиков. Дым Фалькен разглядел сразу. Поднялся он невысоко, загустел, и его тут же прижало книзу. Лента потекла по склону, разлилась у подошвы и ушла в ложбину, повторяя каждую складку. Так же пойдёт и волна, только тяжелее: поднять её не дадут ни плотность, ни холод у земли.

Часы он достал, когда голова дымной ленты поравнялась с вешкой, и держал их раскрытыми, пока она не дошла до сломанной ольхи на бровке. По карте между ними лежало сто двадцать метров. Секундная стрелка стала на девяносто восьмой. Одна и две десятых, ровно то же, что дал анемометр. Часы он опустил в карман.

Пока лента переваливала через бровку, он поймал себя на том, что ведёт за ней правой кистью, ладонью вниз, задерживая на изгибах и чуть притапливая там, где струя ложилась в складку. Левая легла ниже, придерживая невидимый край. Он опустил руки, стянул перчатку и записал в блокнот: скорость по дыму сходится с прибором, инверсия держится до восхода, ложбина принимает.

Резинку на клеёнчатой обложке Фалькен натянул большим пальцем и подвёл её ровно под угол.

— Ждём западного ветра… — сказал он в пустоту, застёгивая клапан планшета. — Первые дни августа будут подходящими.

***

Строчка вышла косая. Шютце Эрих Целлер стёр её резинкой до чистого места и подул на бумагу, чтобы не осталось крошек.

Писать в землянке было удобно. Под лист он подкладывал дощечку от посылочного ящика, а лампа с жестяным отражателем стояла на полке над левым плечом, так что тень от руки на бумагу не падала. Пол здесь настелили доской и выскоблили ножом добела, потому что унтер-офицер Хайнце проверял белизну пальцем и придирался справедливо. Эрих подобрал под себя ноги, чтобы сапоги не касались чистого. Вывел заново, с нажимом на заглавной, как учил отец: «Дорогая матушка».

Он писал, что кормят хорошо и по воскресеньям дают кофе с сахаром. Что носки пришлись впору, а вторую пару он отдал Карлу, который сбил ноги на марше, и матушка, наверное, за это сердиться не станет, а лучше свяжет Карлу такие же, потому что у Карла матери нет. Про здешний порядок он написал отдельным абзацем: полы выскоблены добела, а бочка с водой и та накрыта крышкой от мух. Что скоро будет дело, только выйдет оно короткое и совсем не опасное, и пусть она не читает газет на ночь.

Слово «опасное» Эрих перечитал дважды, прикинул, как его прочтёт цензор, и оставил.

За стенкой, в соседней землянке, играли на губной гармонике, всё одну и ту же строчку, и всякий раз спотыкались на одном месте. Эрих уже ждал этого места и подвинул лампу ближе.

Карл сидел на нижних нарах напротив, свесив ноги, и мял в пальцах незажжённую сигарету. Табак уже минут десять сыпался ему на колени.

— Ты слышал про дозор? — выдавил Карл, глядя в пол. — На левом фланге. Пошли пятеро, назад выбрался один, под утро, ползком. Его с рассвета отпаивают, а он всё трясётся и слова не говорит…

— Я слышал.

— Мне Рудольф говорил, у них есть такие… из каторжан. Им дают лопату и водку и пускают ночью через проволоку. Он говорит, они не стреляют, Эрих. Они р-режут.

Карандаш Эрих положил поперёк листа, чтобы тот не укатился, и повернулся к Карлу.

Про штык он себе думать запрещал. Стоило представить как следует, стоило дойти воображением до того места, где в темноте, в тесной яме, чужая рука берёт тебя за воротник, и рот сразу наполнялся слюной, как перед рвотой… Ну как, как порядочные люди могут решать дело таким способом в двадцатом веке, когда есть наука и приборы?

Маска висела над изголовьем, в жестяной коробке на ремне. Эрих протянул руку и похлопал по крышке дважды, коротко, как по лошадиной холке.

— Не дрожи, Карл. Герр доктор Фалькен сказал, что газ тяжелее воздуха. Он проникнет в каждую щель. Там не останется никого живого. Мы просто зайдём в крепость, соберём их винтовки и повесим наш флаг. Нам даже не придётся снимать оружие с предохранителей! Главное, шагать в ногу и не споткнуться о трупы.

Сигарета в пальцах у Карла развалилась окончательно, когда он поднял голову. Табак он ссыпал в ладонь, до последней крошки.

— Ты сам это слышал? От него?

— Сам.

Три дня назад герр доктор приходил к ним на занятие по маскам. Он стоял на доске, положенной поперёк грязи, в перчатках, и говорил тихо, так что задние ряды тянули шеи. Про кайзера и про германский дух он смолчал и до конца говорил всё так же тихо, и вот от этого Эриху сделалось спокойно по-настоящему. Так объяснял теорему директор гимназии, и усомниться там было не в чем. Эрих даже осмелился поднять руку, как в классе. Хайнце потом взглянул на него страшно, а герр доктор ответил.

— Я спросил: а если ветер повернёт, когда мы уже пойдём? — Эрих подвинулся к краю нар, потому что рассказывать про это ему нравилось. — И он сказал: ветер, при котором я разрешу пуск, повернуть за двенадцать минут не может. Иначе я бы его и не разрешил.

— Двенадцать минут… — повторил Карл.

— И всё уже сделано. Он же на бумаге считал, понимаешь, Карл? Там всё посчитано заранее, до последней минуты. Отец говорит, арифметика ещё никого не подводила!

«Маузер» стоял у Эриха в ногах, прикладом на чистой тряпке. Он взял винтовку, поднял рукоять и отвёл затвор назад, а потом глянул в канал ствола на просвет от лампы. Нарезы блестели ровно, ни точки, ни тени. Вычистил он её ещё с вечера, только масло на затворе легло гуще, чем следует. Излишек он снял лоскутом от старой рубашки. Затвор ходил мягко, с одним сухим щелчком в конце.

На прошлом смотру Хайнце выдернул эту винтовку у него из рук и показывал перед строем остальным, а Эрих простоял до конца красный до ушей. Матушке он про это писать не стал, потому что вышло бы хвастовство. Ставя её обратно, прикладом на тряпку, он задел стоявший рядом котелок Карла, так что тот повалился набок.

— Извини, я задел твой котелок, — сказал он, наклоняясь. — Сейчас поставлю.

Он поднял его и поставил к изголовью нар, ручкой к стенке. Из мешка достал бумажный кулёк, отломил половину сахарного куска и протянул через проход. Карл подержал сахар в кулаке, сунул за щёку и лёг лицом к стене.

Письмо Эрих дописывал стоя, у подпорного столба, чтобы не мять лист на колене. Он попросил кланяться отцу, поблагодарил за книгу и приписал, что здесь очень много воздуха и по утрам совсем не сыро. Внизу он подписался полностью, с чином: шютце Эрих Целлер. Матушке нравилось читать чин перед именем.

Наверх он выбрался по ступеням с врезанными досками, держа сложенный лист двумя пальцами. Ротный ящик для почты висел у поворота хода сообщения. По настилу до него выходило шагов сорок.

Рассвело уже совсем. После лампы Эрих зажмурился, постоял, пока глаза привыкали, и только потом разглядел, что роса на гребне бруствера обсыхает пятнами. Воздух стоял холодный и чистый, дышалось после землянки легко, только от лампового чада ещё саднило в носу. Мимо прошли двое саперов, неся между собой ящик с чёрными цифрами на боку; Эрих прижался к обшивке и пропустил их, а передний кивнул ему на ходу.

Птицу Эрих заметил у самой подошвы бруствера, в траве, шагах в трёх от настила. Маленькая, серая, с рыжеватым подхвостьем, лапки поджаты к брюху, перья на грудке слиплись от сырости. Мусора на позиции быть не должно. До обхода Хайнце оставалось ещё часа полтора.

Письмо он переложил в левую руку, чтобы правая была свободна, подобрал у штабеля щепку подлиннее и поддел птицу под крыло. Наружу, за бровку, она пошла легко, весу в ней не было почти никакого. Щепку Эрих обтёр о край дёрна и поставил к стенке окопа острым концом вниз, чтобы никому не мешала.

Птица лежала снаружи, в высокой траве, ниже линии окопа, там, где скат уходил вниз, к ложбине.

Глава 6. Календарь смерти

Клочок газеты я перехватил у соседа по банкету, когда он уже насыпал на него махорки. Сама бумага меня не занимала, мне нужно было число в шапке.

— Дай сюда.

— Дык последний, господин унтер-офицер. — Бумагу он придержал двумя пальцами, будто я тянул у него кусок изо рта. — С посылки обёртка, я её берёг.

— Половину оторву и верну.

Расправил я клочок на колене и повернул к свету. На дне траншеи с ночи стояла вода, тянуло от неё болотной прелью. В сапогах у меня со вчерашнего хлюпало ею же. Сосед дымил махоркой так, что глаза слезились, а буквы и без того расплылись по сгибу. Сверху шла обрезанная слева шапка, «...ОЕ СЛОВО», а ниже мелким шрифтом стояла дата, пятница, третье июля.

Печатали такую в Москве, а посылка ползёт сюда неделю, если не полторы, да ещё сколько-то пролежала у него под сухарями. Стало быть, раньше десятого сегодня быть не может. Нижний край я получил, а верхнего не было. Ошибиться тут можно было суток на восемь, которых у меня, похоже, не оставалось…

Полосу с шапкой я оторвал по сгибу, остальное вернул хозяину и стоял над ним, пока он слюнявил край.

— Слышь. Какое сегодня число?

— Число-то? — Он затянулся и подумал всерьёз. — Вторник, кажись.

— Я про число.

— А кто ж их считает, господин унтер-офицер… Двенадцатое, надо быть. В воскресенье кашу с рыбой давали, а нынче третий день, как не дают.

— Четырнадцатое, — отозвались из ниши. — Ты пост неверно считаешь.

Спорили они охотно, в удовольствие, а цена всему этому выходила грош. Календарь в яме держался на кухне. Дали рыбу, значит воскресенье; не дали, значит все прочие дни. Двое суток разницы; на заводе за такую точность я бы отправил сменного переделывать замер. Полосу я сунул в подсумок и двинул к ходу сообщения.

В тыл вели два хода. Оба к полудню разбивало до жижи. Шёл я по левому, придерживаясь за обшивку. Дно ныряло ямами, ступать приходилось наугад. На третьем траверсе меня согнуло кашлем и держало до слёз, под грудиной сипело так же, как позавчера. Отдышался я за поворотом, где по стенкам пошли землянки с брезентовыми пологами. От кухни тянуло дымом мне в затылок. Ветер держался всё тот же, западный и ровный.

Писарская была третьей от поворота, полог там подвязан наверх для света. Сычёв, сухонький, писал на одном ящике, приспособив второй под стол. Очки поправил мизинцем, чтобы не мазнуть по стеклу. Пальцы у него были в чернилах до вторых суставов.

— Здравия желаю, господин унтер-офицер. — Пера он не отложил. — Ежели насчёт подмёток, так подмёток нету и до сентября не будет.

— Список моего отделения дай. Сверить хочу, кто в наряде, кто в секрете.

Перо он всё-таки положил и смерил меня взглядом снизу вверх, а я стоял и соображал, что попросил ровно то, чего унтер-офицер, полгода водивший этих людей, просить не должен.

— Поби-ило вас там, что ли, крепко, — протянул он и полез в стопку. — Держите. Только с собой не дам, книга ротная.

Список он развернул передо мной на ящике. Восемнадцать фамилий я пробежал глазами, отмечая, какая мне хоть что-то говорит; говорили три, а против четвёртой снизу стояла свежая карандашная пометка.

— Это что?

— Рябов Степан, из лазарета выписан, нынче должен явиться. — Сычёв переложил лист. — Вам его обратно на довольствие ставить, а мне ведомости к первому числу сдавать.

Слушал я вполуха и фамилию пропустил бы вовсе, если бы не «первое число». Рядом с его локтем лежала книга потолще, раскрытая посередине. По левому полю шли даты, столбиком, день за днём.

— Сычёв. Какое сегодня число?

— Пятнадцатое, — обронил он, макая перо.

— Точно какое?

Он поднял глаза, теперь уже с интересом. Книгу нарядов развернул ко мне.

— Пятнадцатое июля, господин унтер-офицер. С утра пятнадцатое. Вон, извольте: вчера четырнадцатое, наряд от вашей роты в крепость за досками, а нынче наряда нет.

Читал я эту страницу дольше, чем требовалось, будто искал свою фамилию. Ладони взмокли обе, разом. Подержал я их на шершавой коже переплёта, чтобы писарь не увидел. Испугаться я успел раньше, чем досчитать.

Пятнадцатое июля. А по тому счёту, в котором я прожил свои тридцать пять лет, нынче двадцать восьмое. Их календарь отстаёт от моего на тринадцать суток.

Про здешние места я знал ровно столько, сколько остаётся от прочитанного мимоходом и давно. Крепость тогда устояла. Немцы пустили газ, из ямы вышли те, кому по всякому расчёту полагалось в ней остаться, а скольким это стоило дыхания, в моей памяти не значилось… Держалось одно, начало августа пятнадцатого года по новому счёту. В здешний его приходилось переводить руками.

Считал я по столбику на левом поле, отмеряя тринадцать суток пальцем. Первое августа по-новому ложилось сюда на девятнадцатое июля, восьмое на двадцать шестое. Четверо суток по нижнему краю и одиннадцать по верхнему. Раз память могла врать на неделю в обе стороны, считать я обязан был по нижнему.

— Ещё вопрос, раз пришёл. — Край книги я отпустил и распрямился. — Отлучаться мне из расположения можно?

— Вы отмечены особо. Велено докладывать, ежели куда денетесь. — Сычёв заговорил тише и в бумагу. — Я, господин унтер-офицер, не сам это выдумал, мне бумага пришла.

— Знаю, что не сам.

Раз пришла бумага, значит, папка в крепости лежала открытая. Подшивали в неё всё подряд, включая и то, как я тут полчаса дышал через рот над книгой нарядов…

Раз уж я забрался в тыл, уходить с одной датой было глупо. Подходя к землянке каптенармуса, я пересчитал под навесом из жердей и мешковины, кто там при деле и кто при ушах. Двое сгружали с двуколки ящики, а у колеса сидел старик из нестроевых и щепал лучину. За ведром я сюда и шёл. Выдачу каптенармус, круглый и красный, вписывал сам, огрызком карандаша; ведро мне досталось с течью по нижнему шву, а бечёвки не дали вовсе.

— Ещё что скажешь, унтер?

— Скажу. — Ведро я перехватил в левую руку и спросил так, будто это занимало меня не больше подмёток: — Масок на роту не присылали?

— Каких таких масок?

— От газу. Слух был, будто в крепости выдают.

Тот, что таскал ящики, гоготнул первым, а каптенармус уставился на меня, будто я попросил у него граммофон.

— Предписание было, — припомнил он наконец. — Ежели немец пустит удушливые газы, дышать через мокрую тряпицу и мочиться на неё. Вот тебе и вся маска. Тряпицы не дам: марли на весь полк три куска, и те у фельдшера под замком. В первый раз замужем?

Старик перестал щепать и подал голос, не поднимая головы:

— По весне у соседей уже пущали, господин унтер-офицер… Кто в тряпицу дышал, тот и оклемался. А кто до ветру вышел да поглядеть встал, тот там и остался…

— Чем мочили?

— Кто чем, мил человек. Кто водой, а иные, сказывают, спиртику на бинтик — и дыши, оно, дескать, всякую заразу убивает.

От спирта на бинте человек сам открывает газу дорогу в лёгкие и дышит через растворитель; такие случаи я разбирал на бумаге и знал, сколько после них живут: минуты.

— Спирт не годится, — отрезал я. — От спирта помрёшь быстрее. Вода, и всё.

— Ну, вода так вода, — легко согласился каптенармус и полез чесать под мышкой. — Тебе виднее, ты у нас грамотный. Только ведро потом верни, оно казённое, за него с меня спросят.

Двое обозных за навесом препирались о своём. Слушал я их, цепляя ведро дужкой на ремень.

— К Ильину дню бы управиться. У нас на Илью работать грех.

— Успеешь ты со своим Ильёй. До Ильи ещё пять ден.

Ильин день приходится на двадцатое июля. Без пяти суток от него выходит пятнадцатое. Газета, книга нарядов и обозный со своим Ильёй сошлись. Дата стояла твёрдо.

Выходило, что защиты в гарнизоне нет вовсе. Предписание про мокрую тряпицу и смех на слово «маска».

А у меня в цеху на стене висел шкаф. Железный, крашенный жёлтым, с трафаретом на дверце и с моей подписью в журнале проверок. За дверцей сорок масок, каждая в своём гнезде, под своим номером; раз в квартал я гонял смену проверять прилегание. Кто-нибудь всякий раз скулил, что маска жмёт. Двоих я отстранил от работы за небритые щёки, потому что на щетине маска травит. Сорока мне тогда было мало… Третий год я писал заявку на десять запасных. Мне их не давали.

Я стиснул дужку ведра до боли в пальцах и прибавил шагу.

На участке я поставил ведро в нишу и взялся подбирать осыпь у второго траверса, где стенка за ночь опять сползла на дно. Работа тупая и оттого удобная. Руки заняты, голова свободна, и никто не спрашивает, о чём унтер задумался.

Ветер я мерил с того дня, как выбрался из лазарета, благо другого прибора у меня тут не водилось. Шесть утр подряд, палец во рту и над головой, дым от самокруток и от кухни, и каждый раз одно и то же. С восхода и часов до девяти тянет слабо и ровно, от немецких отвалов; к полудню поднимается и вертится, к ночи идёт опять смирно. К северу он отходил единожды, на полдня.

По утрам мешковина на бруствере набухала росой так, что рукав промокал до нитки. В ложбине поперёк ничейной полосы туман лежал ровно, как налитый, верх у него был срезан по линейке, и ни одного языка кверху. Значит, холод держится внизу, тёплое стоит крышкой поверху, и всё тяжёлое до самого солнца со дна никуда не уйдёт…

Прутик я подобрал у стенки и присел в сухом углу за траверсом, где глина держит черту. Начертил профиль в разрезе: поле, наш бруствер горбом, дно траншеи метра на два ниже поля. Блиндажи обозначил тремя квадратами ещё ниже дна, с одним входом и без продухов, а в правом конце поставил крестик на отнорке, самой низкой точке участка. Слева вывел горку, отвал старой батареи в полторы сажени. Между нашим бруствером и чужим продавил канавку и провёл стрелки.

Тяжёлый газ идёт по земле, как вода, только медленнее. С их склона он сойдёт в ложбину, перевалит её и потечёт на нас, а бруствер ему не помеха: на двухстах шагах ровного поля он нальётся выше гребня. За гребнем его ждёт яма в два метра глубиной, сотня с лишним человек и три погреба с одной лесенкой каждый; заполнять он её станет снизу вверх, как заливают форму. Первыми лягут вжавшиеся в стенку, то есть все, кого я всю эту неделю учил жаться к стенке… Дольше прочих продержится тот, кто вылезет на бруствер, а лучше всех тот, кто успеет на отвал. Строка выходила знакомая, как в акте: помещение без вентиляции, единственный выход в нижней точке, персонал размещён в зоне скопления.

Едва по ходу зачавкали шаги, я стёр чертёж сапогом, одним движением, вместе с крестиком и горкой. Схема на глине пойдёт в дело не хуже бумаги. Бумага у меня уже есть, лежит в крепости в папке. Второй мне не надо.

Игнат вывернул из-за траверса, глянул на затёртый угол, потом на прутик у меня в руке, который я тут же сломал и бросил.

— Ведро выпросил?

— Выпросил. Дырявое.

— У каптенармуса всё дырявое. — Он привалился к стенке, повернулся ко мне правым ухом и стал жевать щепку. — Тихо нынче.

— Немец молчит три недели, Игнат. Тебя это радует, а меня нет.

Он перегнал её в другой угол рта и склонил голову набок.

— Ты договаривай.

— Батарея била по нам два раза в день, вслепую, по площади, — напомнил я, счищая глину с лопатки. — Так, если верить роте, шло и в мае, и в июне. Три недели назад перестала. Огонь на соседей не переносила, просто перестала. Что, снарядов у них вдруг не стало?

— Может, и снарядов.

— Может. А может, им нужно, чтобы тут лежало ровное поле, непаханое, как они его замерили. Артиллерия портит грунт и предупреждает за сутки. Готовят дело, в котором каждая складка на счету, вот и не трогают эту землю месяц.

По дну прошлёпал солдат с двумя котелками, придерживая крышки большими пальцами. Мы замолчали, пока он не свернул за траверс. Игнат поглядел поверх бруствера на чужие отвалы.

— Мудрёно говоришь.

— Просто говорю. Тихо у нас оттого, что наверху всё уже решили, а нам ещё не сказали.

Остальное я договорил про себя, потому что вслух такое не произносят. Ждать они будут одного утра, в которое сойдётся всё разом: западный ветер, слабый и ровный, роса, туман в низине и ни одного восходящего потока. Внутри моего срока такое утро найдётся непременно. Выпасть оно может хоть завтра…

Газобаллонный пуск. Скорее всего хлор, он дешевле прочего и его умеют делать бочками. Ранним утром, до восхода. Знал я это так же твёрдо, как в тот вечер, что второй маховик закис и что течь у меня не одна…

После полудня по ходу сообщения зашлёпали шаги, короткие, с остановкой после каждого десятка. Я обернулся, ожидая носилки, а увидел мальчишку.

Гимнастёрка на нём висела чужая, шея из воротника торчала тонкая, как у ощипанного гуся. Держался он правой ладонью за левый бок, будто нёс там что-то и боялся расплескать. Узнал я его не сразу. В ту первую ночь он лежал под стенкой с чёрным между пальцев.

— Дядь Архип!.. — Он выпрямился, насколько мог, отчего его повело к стенке. — Мы… я, з-значит. Обратно прибыл. Вот, выписали…

Бумажку я взял, скользнул глазами и сунул в подсумок, а сам слушал, как он это выговаривает. Слова у него шли вперёд дыхания и на полпути садились. Воздух он добирал через каждые три, а четвёртое доканчивал уже на пустом. Губы синеватые, шесть шагов по прямой прошёл и уже держится за глину; такому не то что копать, до отхожего места дойти работа…

— Ты сюда сам дошёл?

— Дык довели маленько… до второй линии. А там я уж сам. — Он заторопился, будто оправдывался, и от спешки задохнулся вовсе. — Я работать могу, дядь Архип. Лопатой… я хорошо. Вы не глядите, что я такой…

— Сядь.

Сел он, где стоял, прямо в сухую глину, и выдохнул с облегчением, которое старался спрятать. Я тронул ему лоб тыльной стороной ладони: прохладный, жар сошёл.

— В лазарете кто у тебя был?

— Фельдшер ихний… старший. Ругался, что я много ем. — Мальчишка повеселел. — А третьего дня их высокоблагородие приходили. Из крепости. Чистенькие такие, с папочкой.

Руку я убрал и занялся ремнём подсумка, чтобы занять пальцы.

— Что ему было надо?

— Дык всё писали да писали. Спрашивали, кто надо мной стоял в ту ночь… и не ушёл ли. А я сказал, как было. Стояли вы, дядь Архип. И никого не пустили, а мне велели рукой держать и лежать. — Он поднял на меня глаза, проверяя, правильно ли сделал. — Я как есть сказал.

— Правильно сказал.

— А ещё спрашивали, какими вы словами говорили. Слово в слово… Я и не упомнил. Я тогда плохой был…

Показания у ротмистра теперь лежали, и в мою пользу, только дела они не закрывали. Рота своего не выдаёт, и потому роте он не верит. Свидетель очнулся и сказал ровно то, что выгодно унтер-офицеру Белозёрову, а такую бумагу Аркадий Ильич прочтёт вдвое внимательнее неудобной. Подошьёт и станет спрашивать уже про слова, а слова у меня и правда не те…

— Ты вот что. Копать тебе нельзя недели две, шов разойдётся, и тогда тебя обратно понесут, а я на носилки людей не дам. Сиди у ниши, чисти котелки. И ешь вдвое, тебе теперь мясо надо, а не воздух.

— Понял, дядь Архип.

Он полез за пазуху и выудил складной нож с деревянными щёчками и обструганную чурочку с намёком на ложку. Повёл лезвием от себя, снимая стружку ровно и споро. Руки у него перестали дрожать в первую же минуту: за работой ему было легче, это я и по себе знал. Я пошёл к своим, а сзади мерно шоркало.

К вечеру я увёл Игната за дальний траверс, где ход упирался в тупик и куда не заглядывал никто, кроме крыс. Стёпка потащился следом, шагах в десяти, не спрашивая разрешения. Гнать его я не стал, посадил у поворота и велел строгать дальше.

Проверить мне надо было себя. После той ночи в голове стояла строка: на нервах это тело стрелять не даёт, значит, винтовка годится до первого шума, а всё прочее начинается на расстоянии вытянутой руки. Сколько у меня этого умения и с какого места оно перестаёт быть моим?

Мешок с торфом мы подвесили на жердину, вбитую в стенку. Чучело в рост человека, кривое и тяжёлое, с перекладиной вместо плеч.

Первый десяток я отработал голым черенком от разбитой лопаты; свою заточенную в мокрый торф совать не стал, чтобы не портить кромку. Содранная ладонь под свежей тряпицей саднила, но держала. Удар шёл коротко, снизу, из-под локтя. Деревяшка входила в мешок каждый раз в одну точку. Пригляделся. Бил я не туда, куда собирался. Метил в середину, а попадал левее и выше, где у человека под ухом сходятся челюсть и шея.

Тогда я попробовал нарочно медленно, разложив движение на переходы: плечо, локоть, кисть, перенос веса с задней ноги. Вышло криво, черенок ткнулся в мешковину и соскользнул. Разбирать было нельзя, зато можно было назначить точку и не мешать. Стоило дать рукам идти, как удар лёг сухо и торф под мешковиной подался. Я тут начальник смены, а руки мне достались станком, хорошим и чужим. Паспорта к нему не выдали.

Дальше я бил, меняя точки: под ухо, в основание шеи, в подмышку изнутри, под нижнее ребро снизу вверх. Места, где у человека мало кости и много важного, и рука шла туда охотно.

На пятнадцатом ударе правое плечо потянуло, глухо, изнутри, будто под кожей затянули узел. Я помял его левой. Тяж прощупывался ясно, от сустава к лопатке, поперёк волокон.

[Восстановление мышечных волокон правого плеча завершено. Ткань замещена рубцовой. Подвижность сустава: −10%. Израсходовано резервных калорий: четырёхсуточная норма]

Руку я повёл вверх. До макушки пошла, дальше вставала. Порванная мышца затянулась за пять суток вместо трёх недель, как варят шов без разделки кромок: держать будет, а вязкости никакой. Счёт за ремонт мне выставили голодом, туда и ушло всё, что я в себя запихивал эти дни, включая тот котелок, за который пришлось соврать про секрет.

— Ну-ка, Савельич. — Игнат подобрал у стенки такую же палку и перехватил её коротко, у толстого конца. — Токмо не в голову!

Сошлись мы в тупике, где двоим было не разойтись, не задев локтями обшивку. Первую минуту я проиграл начисто. Игнат в тесноте работал по-хозяйски, без замаха, тычком от бедра, и трижды достал меня, по кисти, по локтю и концом под ребро. Всё оттого, что двигался мало и трогался всегда после меня.

— Высоко держишься, — бросил он, отступая. — Ты в яме, а стоишь как на смотру.

Я присел ниже, подобрал локти и стал ждать. На четвёртом заходе он повторился, тот же тычок от бедра. Я принял черенок вскользь, пропустил вдоль себя и вошёл под руку. Деревяшка встала у него точно под ухом, там же, где стояла в мешке. Игнат замер. Подержал я её пару секунд и отвёл.

— Ну вот, — хмыкнул он.

Дальше пошло веселее, покуда на второй минуте меня не хватило. Дыхание ушло верхом, в груди защёлкало, а следом меня сложило кашлем и держало, пока не отпустило само. Игнат ждал, опершись на черенок. Работать этими кистями я мог ровно столько, сколько держали мои собственные лёгкие: полторы минуты, дальше я стою и лаю…

Разогнувшись, я полез ещё раз. Он поймал меня на встречном движении, коротко, костяшками, по правому плечу, аккурат по узлу.

Полыхнуло сразу. Изнутри плеснуло горячим, снизу вверх по хребту, в челюсти встал тот самый металл, всё вокруг придвинулось на полшага, а Игнат превратился в помеху, стоящую на расстоянии руки и открытую слева…

Поздно было это останавливать, я уже дважды не успевал. Выдохнул я до конца, до пустоты, и отступил на шаг, разжимая пальцы по одному, как тогда перед поручиком. Черенок шлёпнулся в глину. Отпустило секунды через три, металл во рту остался, руки потряхивало.

Зато я поймал главное: между тем, что делаю я сам, и тем, что делает за меня прибор, остаётся зазор, внутри которого ещё можно шевелиться. Чем меньше я похож на человека, которому угрожают, тем позже он полезет. Спокойный выдох и шаг назад с разжатой ладонью, других рычагов мне не выдали. Держаться в своём столько, сколько выдержу, а заём брать последним.

Игнат подобрал мой черенок и подал обратно, толстым концом вперёд. Голову он держал набок и смотрел не мигая, своим приёмщицким взглядом.

— Ты вот что, Савельич. — Щепку он достал новую, но в зубы не сунул. — Ты раньше в морду бил. Кулаком, тяжело, и добавлял, покуда не ляжет. Оттого тебя и боялись.

— А теперь?

— А теперь ты в шею метишь. И под мышку. — Он покатал её в пальцах. — Ты нынче бьёшь туда, где человек кончается быстрее всего. Кто ж тебя такому научил, а?

За его спиной, у поворота, Стёпка строгал свою чурочку, роняя стружки под ноги. Он поднял голову, послушал и опять опустил.

— Немцы и научили, — сказал я. — В ту ночь.

Игнат сунул щепку в зубы и отвернулся к бровке. Ответ он не принял, я это видел. Просто отложил его в сторону, до случая.

Считать я сел в сумерках, на банкете, с сухарём в руке. Песок в нём хрустел на зубах, голод только проснулся злее, зато думалось легче. На глине я больше ничего не чертил, всё держал в уме.

Марли на маску идёт шесть слоёв, аршин на человека. На роту с некомплектом сотня с лишним аршин, то есть три куска, и все три у фельдшера под замком. Пропитка: на ведро воды фунт соды и полфунта гипосульфита. Маска сохнет за сутки, а срок мне неизвестен, значит, запас нужен на три-четыре смачивания. По ведру на двадцать человек, на сотню пять вёдер за раз, на четыре смачивания двадцать. Полпуда соды. Фунтов десять гипосульфита, а его нигде не лежит пудами, он идёт в аптеке склянками, а в фотографии щепотками.

За водой шёл отдельный счёт. Только кипячёная, из бочки, потому что в воронках у нас с прошлой осени стоит бульон, которым разве что травиться. Три ведра под раствор держать постоянно и накрытыми.

Третьей строкой шли руки. Сотня масок, четверть часа на штуку с завязками, это двадцать пять часов чистой работы одного человека. Шестеро по ночам управятся ночи за две, если шестеро сыщутся и если будет место, куда не заглядывает начальство…

Итогом я остался недоволен. Всё это могла бы за сутки выдать любая уездная аптека, а у меня было унтерское жалованье, четыре сухаря и дырявое ведро. Такие суммы в моём положении не берутся, их выменивают.

Оставалась вторая половина работы, хуже первой. Ни одного слова про газ произнести нельзя. Скажешь фельдшеру, что готовишь роту к удушливым газам, и через три дня доложат человеку с папкой в крепости, а там мне объяснят, откуда унтер-офицер Белозёров знает, чего немец ещё не сделал…

Легенду я строил как схему, с запасом по каждой ветке. Сода идёт от вшей, бельё в котле кипятить, а сверх того на брагу, без соды брага киснет. Гипосульфит берут сапоги чистить и от чесотки мазать. Марля годится на мешки для головы. С ничейной полосы к августу пойдёт трупная муха и полезет спящему в рот.

А поверх всего ложился самогон. Ушлый унтер завёл в тылу аппарат и таскает у фельдшера казённое добро; такое понятно всякому. Возьмут долю и промолчат. Врать надо по-людски, с прорехами, чтобы собеседник сам себя убедил, что раскусил меня.

Меня от этого мутило. На заводе я десятый год выдавал людям защиту под роспись и требовал, чтобы её надевали. Здесь мне предстояло сначала выстроить для защиты прикрытие и уже под ним тащить её в яму по фунту…

Игната я нашёл у поворота. Он сидел на корточках и разбирал чужой ремень на ремешки, откладывая пряжку отдельно.

— Дело есть, — сказал я. — Нужны твои трофеи и твои знакомства. Что нужно, я скажу. Зачем, не спрашивай.

Он и не оглянулся. Пряжку положил на колено, повернул к свету, потёр большим пальцем и только потом покосился на меня.

— Много ли нужно?

— Много. Дважды или трижды по многу, и не за один раз.

— А доля?

— Твоя доля — дышать в августе.

Ремешок он дорезал до конца, свернул кольцом и убрал за пазуху. Потом коротко сплюнул в сторону.

— Сапоги я с того, у бруствера, снял, — начал он. — Почти не ношены. И часы есть, и портсигар, серебряный, с монограммой. Ты, Савельич, куда с этим пойдёшь, к Пилюле?

— К нему.

— Тогда портсигар вперёд не показывай. Он на серебро жадный, а как увидит, так и цену заломит.

— Не покажу. Собери товар и подходи с ним к лазарету, я вперёд пойду.

— Отчего не подойти. Заодно погляжу, как ты торговаться станешь.

Стемнело, пока мы это договаривали. Кухня уже проползла, каша была холодная; свою порцию я выхлебал стоя, через край, а после выпросил добавки. На четырёхсуточную норму, снятую за плечо, этого не хватало и вполовину.

В лазарет я пошёл сразу, ночью: днём меня хватятся, а затемно ходячих там нет и начальства тоже, и торг пойдёт без чужих ушей. По дороге я прогнал легенду вполголоса, как читают инструктаж перед сменой: сначала про вшей, потом про брагу, потом про мух, а серебро приберечь на третью цену, не раньше.

Ход вывел меня к землянке за второй линией. Ночью тут дышалось иначе. От болота за обозной дорогой несло стоячей водой и тиной, лягушки орали на все голоса, комар лез мне в ухо. Мокрый полог просвечивал жёлтым от огарка и тянул карболкой. Я отметил её себе отдельно: где карболка, там и склянки, а где склянки, там может сыскаться гипосульфит. Я перехватил ведро в левую руку и откинул брезент.

Фельдшер сидел боком к входу, над кипой накладных, и водил по ним карандашом, не поднимая глаз.

— Опять ты, Савельич. Чего надо?

Глава 7. Торги с Пилюлей

Заговорил я не сразу, потому что карболка перехватила горло ещё на пороге, а кашель пришлось задавить в кулак, чтобы не начинать разговор с лая. Полог за спиной я придержал, чтобы не хлопнул. Под карболкой стояла прель бинтов и духота немытых тел, за неделю на здешних нарах человек прокисает насквозь, это я знал по себе, а из-за застиранной простыни, подвешенной поперёк землянки на верёвке, тянуло сладковатым. Хватило одного вдоха. За простынёй гниёт нога, и отнимут её тому человеку не сегодня-завтра, если ещё не поздно… Пила и щипцы валялись на ящике у стола. Прикрыть их тут никто не потрудился.

Хозяин сидел спиной к этой перегородке, на ящике, за козлами с настилом из горбыля, дописывал строку при огарке. Рассмотреть его я успел раньше, чем он поднял голову. Халат на нём был чище моей рубахи, а пальцы чище халата.

— Дело к тебе, Порфирий Ильич.

Ведро я пристроил у входа, чтобы освободить руки. Обошёл таз, где в бурой от йода воде мокли бинты. Фамилию с именем и отчеством я вынес отсюда же, неделю назад, вместе с перевязкой: старший фельдшер Шмаков, Порфирий Ильич. Санитары окликали его через каждые две минуты, а за глаза звали Пилюлей.

Он дописал строку, воткнул карандаш за ухо и поднял голову. Смотрел, впрочем, мимо лица. Прошёлся по сапогам, по ремню и задержался на подсумках дольше, чем следовало бы. Потом вытянул из рукава тряпицу со спиртом и стал протирать пальцы, один за другим, начиная с большого.

— Де-ело, — вздохнул он. — У всех нынче дело… Да ты садись, чего в дверях топчешься. Только на ящик садись, на нары не надо, там третьего дня сыпняк лежал. Спиртик вот, — он показал мне тряпицу, — первейшее средство. Всякую заразу берёт, какая ни есть. Я, батюшка, оттого и жив по сей день, что рук грязными не держу.

По правую руку от него лежали две стопки накладных, одна потолще, другая потоньше. Карандашных подтёрок на тонкой было заметно больше. Двойная бухгалтерия: толстую стопку он покажет проверяющему, по тонкой живёт. Таких кладовщиков я на заводе видал с обеих сторон стола. Тащит по мелочи и спит спокойно, потому что числит себя человеком, который умеет достать.

Поверх толстой стопки, вместо пресс-папье, лежал бинокль. На нём я задержался дольше, чем собирался. Латунное колёсико было затёрто до блеска, а ремешок кто-то укоротил под себя и связал узлом на чужой манер. Такую вещь фельдшеру передового лазарета не выдали бы ни по какой ведомости, а стоила она больше всего, с чем я сюда пришёл…

— Гляди, гляди, — обронил он, проследив за моим взглядом. — За коньячок достался, от господ артиллеристов. Вещица тонкая, немецкой работы. Так с чем пожаловал?

От карболки у меня запершило в горле. Закашлялся я глухо, с потрескиванием, до слёз, как всю эту неделю. Пилюля переждал, отодвинувшись вместе с ящиком на полшага и отвернув от меня лицо.

— Гниют у меня люди, Порфирий Ильич.

— У всех гниют, батюшка. Место такое, низкое, вода под полом. — Глаз он на меня не поднял. — Ты ближе к делу, ближе. Мне ведомость к утру сдавать.

Ближе к делу я вёл его четверть часа. В отделении понос, объяснял я, потому что воду берут где придётся, а брать её негде, кроме как из ям, куда всё с поля и стекает. Двоих скрутило вчера, троих позавчера, а копать надо каждую ночь и в наряд их ставить надо. Ротного фельдшера при нас отродясь не было, лечиться людям нечем. С этого я и начал считать вслух.

— Соды мне надо! Натрия, мать его, двууглекислого, если по-учёному. Растворы пить, по ложке на кружку, и бельё кипятить, потому что вошь у нас жрёт хуже немца. Дальше. Гипосульфит есть?

— Гипосульфи-итец? — Он вскинул брови. — А тебе-то он на что, батюшка?

— Сапоги чистить и чесотку мазать, на что ещё. У меня двое чешутся до крови, черти драные, я их скоро за руки к лопате привязывать буду. И марли давай, хоть кусок. К августу с той стороны попрёт трупная муха, она спящему в рот лезет, я это видал. Мешки на голову шить, спать в них.

Половину сказанного я пересыпал матом. Ставил его с умыслом, туда, где надо было прикрыть слово. Ушлый унтер, тёмный, но хитрый, нахватался умных названий у полкового доктора и теперь ими козыряет. В такого Пилюля поверит охотнее, чем в грамотного.

— На сколько вёдер тебе того раствора? — прищурился он.

— На пять вёдер за раз, чтобы кислоту в брюхе нейтрализовало.

Карандаш он вынул из-за уха и положил поперёк накладной, а глаза поднял уже на меня, прямо, чего до сих пор ни разу не делал.

— Нейтрализова-ало…

Термин сорвался у меня сам, потому что думал я в эту минуту вовсе не про брюхо. Ругать себя было поздно, оставалось доиграть…

— В брюхе кислота, — отозвался я, — сода её и нейтрализует, шипит и нейтрализует. Слово не моё, слово докторское. Их благородие полковой доктор так говорил, когда меня весной откачивали. Я и запомнил, красивое.

— Красивое, — согласился Порфирий Ильич.

Он мне не поверил ни на грош, я это видел по тому, как он снова взялся за тряпицу, хотя пальцы у него были уже сухие. Веры мне от него и не требовалось. Хватало того, чтобы он придумал себе объяснение получше моего, и он его придумал.

— Сода, значит. Пять вёдер за раз. — Пальцы у него пошли по крышке саквояжа, будто он отсчитывал мелочь. — А брага без соды киснет, Савельич. Это дело известное. У тебя аппарат-то где стоит, в блиндаже?

Тут мне полагалось вскинуться. Я и вскинулся, коротко и вяло, ровно настолько, чтобы он утвердился в своей догадке.

— Какой аппарат.

— Ну-ну. Какой аппарат, — протянул он и заулыбался в первый раз за весь разговор.

Улыбку я засчитал за приёмку партии: товар сдан, можно называть цифры. Считал я их ещё вечером на банкете и подал теперь разом, заявкой на квартал: полпуда соды, десять фунтов гипосульфита, три куска марли.

Порфирий Ильич отложил тряпицу и всплеснул руками так, что пламя на огарке присело.

— Савельич, побойся бога! Два пуда натрия двууглекислого выгреб! Ты там прачечную открыл или брагу ставишь?

Полпуда обратилось в два пуда за одну фразу. Отметил я это себе с удовольствием, потому что торг начался по правилам. За простынёй заворочался раненый и застонал на выдохе, тягуче. Мы оба переждали, пока стон кончится.

— Марли на весь полк три куска, — продолжал он, загибая палец за пальцем. — Гипосульфит мне из крепости привозят склянками, для фотографии, и просят потом обратно. Сода в расход списана вся, до последнего золотника, на дезинфекцию отхожих мест. Это, батюшка, архисложно…

Он протянул это с сожалением и снова взялся за карандаш. Слово я перевёл сразу: говорить «нет» он не умел, а «архисложно» у него значило «дороже».

— Списана вся, — повторил я. — На отхожие места. Пудами.

— Пудами, — подтвердил он и глазом не моргнул.

— Порфирий Ильич, я в бумагах твоих ковыряться не стану, мне некогда. Мне надо, чтобы люди у меня к августу стояли на ногах, не сидели над ямой. Скажи цену.

— Цена, батюшка, простая. — Он придвинул саквояж поближе к себе, будто уже уложил в него мою долю. — Ты предприятие затеваешь, а я тебе капитал даю, товаром. Стало быть, доля. Половина с оборота, и это я тебе по-божески, как своему.

— Половина?

— А ты как думал? Мне ведь тоже страшно, Савельич. Мне ведь старшему врачу одно слово сказать, и завтра твою лавочку прикроют, а тебя под суд за порчу казённого имущества. И где ты тогда со своим аппаратом?

Первую цену он назначил за своё молчание. Здесь он ошибся, что я и дал ему понять, не повышая голоса. Денег для торга у меня не было, зато риском я торговал десять лет.

— Скажешь старшему врачу, — согласился я. — А он спросит, откуда ты знаешь. И ты ответишь, что унтер к тебе за содой ходил, за той самой, которая у тебя вся до золотника ушла на отхожие места. Он бумаги и потребует. Ты их покажешь, а он их читать станет как ему захочется, не как ты писал. Кто у тебя накладные подшивает, санитар? Он и подпишет всё, что скажут, лишь бы самому не сесть.

Карандаш он положил и по крышке саквояжа больше не стучал. У огарка билась ночная бабочка, залетевшая с болота; согнал он её ладонью, не глядя. И больше на неё не смотрел.

— Ты страшный человек стал, Савельич. — Сказал он это ласково, будто уговаривал лечь под нож. — Тебя чем в ту ночь пришибло, головой об накат?

— Об накат. Десятая часть, Порфирий Ильич, и ни строчки бумаги ни у тебя, ни у меня.

— Четверть.

— Десятая.

— Пятая, и то мне убыток! Пятая, батюшка, и по рукам. Товар, извини, вперёд.

Пятая часть с оборота, которого не случится, меня вполне устраивала. Поймал я себя на том, что мне весь этот разговор в удовольствие: цифры, чужая жадность, риск, который можно взвесить и переложить на собеседника. Мутило меня от другого. Врал я при этом про брагу и про вшей, чтобы вынести отсюда мешок соды на роту…

Товар подоспел через минуту. Полог откинулся, Игнат протиснулся боком, сгрузил мешок на утоптанный пол и остался у входа, встав так, чтобы стол приходился ему справа. Развязывал он не спеша и выкладывал по одной вещи, давая покупателю поглядеть на каждую отдельно.

— Часы, — объявил он. — Ходят. Крышка гнутая, так это не крышке ходить.

Часы легли на накладные рядом с биноклем. Следом встала плоская бутылка тёмного стекла с наклейкой в чужих буквах, а после неё Игнат вытянул со дна сапоги, оба разом, за ушки. Поставил их на пол носками к столу.

— Шнапс ихний. Полная, не початая. И сапоги. Товар в грязи полежал, а подмётка целая, вот, гляди. Немец их и разносить не успел, я так думаю.

Порфирий Ильич поднялся с ящика, подцепил часы двумя пальцами и поднёс к огарку, поворачивая. Потом присел над сапогами и завернул голенище, щупая изнутри. Работал он быстро, товар знал на ощупь, а когда дошло до бутылки, у него раздулись ноздри. Стало ясно, что шнапс он уже посчитал своим.

— Часики-то посеребрённые всего, батюшка… Серебра в них на копейку, чуешь?

— Чую, — отозвался Игнат от входа. — Ты крышку изнутри погляди, там проба стоит. Аль тебе огарка мало? Так я поближе подержу.

Пилюля крышку глядеть не стал, зато вскинул глаза на самого Игната и задержался у него на зубах. Золотые коронки высматривал, ясное дело. Игнат и бровью не повёл, только приоткрыл рот пошире и стал ждать. Фельдшер отвёл взгляд первым и заговорил уже с бумагами.

— Часы и шнапсик я приму. За соду и за гипосульфитец. А марля, Савельич, статья отдельная.

Вот он, второй заход. Сидел я на ящике, уперев локти в колени, и держал паузу, чтобы он повисел в ней сам.

— Ты сам считал: три куска на полк.

— Три куска на полк и есть, — обрадовался он. — Оттого и отдельная. Бинты я из стираного кручу, а марля счётная, её старший врач самолично раз в месяц смотрит. Мне за неё голову снимут, и голова, заметь, у меня одна, а рот у тебя большой. Сапожки бы, а?

— Сапоги в уговор не входили.

— Так и марля не входила, батюшка. Марля сверх.

За простынёй опять застонали, долго и на одной ноте. Санитар, которого я до сих пор принимал за куль тряпья в углу, поволокся туда с кружкой. Порфирий Ильич даже не повернулся, а я перебирал оставшиеся у меня ходы и злился на пустоту в животе. В голове от голода стоял ровный звон.

Сапоги были хорошие, за такие в роте дрались. Игнат снял их с убитого у бруствера, значит, они его, а я их сейчас отдам. Он и слова не скажет. Поднявшись, я пихнул их носками к фельдшеру.

— Бери. Марли три куска.

— Два, батюшка. Два и обрезков дам, полный мешок обрезков, они чистые, я их для тампонов держу.

Игнат у входа хмыкнул и переступил с ноги на ногу.

— Пошли, что ли, отвешивать, — крякнул Порфирий Ильич, снимая со стола огарок и подхватывая саквояж под мышку. — Игнат Кузьмич, ты тут постой, у входа. Мне лишних людей внизу не надо, там у меня порядок.

За нарами в углу я разглядел вырезанную в полу дыру и крышку на петлях. Он откинул её, посветил вниз, где начинались ступени. Полез первым, боком, придерживаясь за стену свободной рукой. Я двинулся следом и встал на третьей ступени.

Дальше я застрял по одной причине: воздух снизу стоял мёртво, холоднее верхнего, с привкусом сырого бетона. Ветер туда, судя по всему, сроду не заглядывал. Огарок в руке фельдшера горел ровно, язычок торчал вверх, прямой как гвоздь.

Стены проступили следом. Бетон, старый, ещё крепостной работы, в мокрых потёках и в белой соляной бороде по швам. По этому бетону уходило вниз ступеней восемь, может, девять, и круто, так что дно погреба лежало ниже дна нашей траншеи метра на полтора, а траншея наша и без того на два метра ниже поля. Упирались ступени в дверь, тяжёлую, обшитую жестью по краю; хозяин отвалил её к стене, чтобы мне было видно нутро. На двери сидел засов, кованый, на двух проушинах, поставленный изнутри; снаружи торчала одна скоба под висячий замок. Продухов я не нашёл: ни отдушины, ни трубы под потолком. Глухая бетонная коробка с единственным отверстием в самом верху, там, где стоял я.

— Хорош, а? — Порфирий Ильич поднял огонёк повыше. — Тут, батюшка, хоть шестидюймовым положь, не достанет. Бетон в аршин, сверху накат, сверху земля. Я тут при обстреле и сижу. Закроюсь, засовчик задвину и сижу себе, чайку налью…

Богатство его, разложенное вдоль стен, я пересчитал глазами быстрее, чем он договорил. Мешки с содой лежали в четыре ряда, каждый пуда на два, рядом стояли шесть бутылей с водой в ивовой оплётке, а на ящик коньяка, не иначе офицерского, хозяин пристроил свой саквояж, не выпуская его из виду. В углу, на подставке, стояла одна-единственная жестянка с гипосульфитом.

Всё, чем я собирался вытащить роту, было сложено в самой низкой точке позиции, за дверью, которая запирается изнутри…

Огарок он пристроил на ящик, развязал верхний мешок, черпнул совком и стал отвешивать на чашечных весах, ставя фунтовые гирьки мизинцем.

— Двенадцать фунтов, батюшка.

— Двадцать. Полпуда.

— Двенадцать, — повторил он, улыбнувшись мне снизу вверх, и совок отложил. — И марли кусок. Один, батюшка, наверху я тебе сгоряча пообещал, а тут вижу, что второй счётный, за него с меня старший врач шкуру спустит. Зато гипосульфитец забирай весь, какой есть. Три фунта, и я себе ничего не оставляю, а мне ещё чесоточных мазать.

Жестянку он поднял и потряс: порошок пересыпался по самому дну. Мне нужно было десять фунтов, а десяти у него и не было вовсе, тут он даже не врал. От этого стало заметно хуже, чем от вранья. На ведро его шло по полфунта, стало быть, из трёх фунтов выходило шесть вёдер. Двадцать моих вёдер усохли до этих шести, то есть на одно смачивание роты и одно ведро сверху…

— Порфирий Ильич…

— Нету, Савельич. Хоть режь! — Он брякнул жестянку на место и вытер ладони о халат. — А вот вещицу бы ты мне ещё показал. Ту, которую в подсумке носишь и вперёд не выкладываешь.

Значит, всё-таки высмотрел на входе, а я эту его заминку на подсумках отметил и всё равно проглядел… Третий заход он сделал ровно там, где сделал бы его я сам. Товар отвешен, покупатель уже прикинул, как его понесёт. Портсигар я вынул и держал перед собой, пока он взбирался ко мне по ступеням. Серебро, тяжёлое, с монограммой в углу, и буквы чужие.

Он взял его, взвесил на ладони, поймал крышкой свет огарка снизу и стал другим человеком. Суета из пальцев ушла.

— Вот это разговор! — выдохнул он. — Это, батюшка, разгово-ор… Три фунта соды сверх и второй кусок марли. И за следующий раз считай, что задаток.

Портсигар исчез у него под халатом, сам он сошёл обратно к весам, а я всё стоял на своей третьей ступени и смотрел вниз, на ровное пламя огарка. Говорить мне это было незачем. Я знал, что незачем, и сказал.

— Порфирий Ильич. Вниз не лезь, когда начнётся. Наверх лезь.

— Чего это начнётся-то, батюшка?

— Предписание по гарнизону читал? Про удушливые газы. Ежели немец их пустит.

Прикрылся я казённой бумагой, про которую нынче толковал каптенармус. Фраза от этого вышла уставная, потому что больше мне взять было неоткуда.

— Штука эта тяжелее воздуха, — втолковывал я. — Она по земле пойдёт, низом. В траншею стечёт, а из траншеи сюда, по ступеням, как вода в ведро. Дверь твоя её не удержит, она в любую щель просочится, а обратно ей выйти некуда: у тебя тут ни продуха, ни трубы. Наберётся и постоит.

Он слушал, склонив голову, а на середине начал улыбаться мягко, жалеючи. Повело меня от этого сильнее, чем от всего торга.

— Ох, ба-атюшка… — Порфирий Ильич выпростал из рукава свою ветошку и обмахнул ею гирьки, одну за другой. — Тебя точно об накат приложило. Яд на открытом воздухе? Вздор, ветром сдует. Ты сам подумай головой: пар, он куда идёт? Он кверху идёт, всякий пар кверху! И над полем его в четверть часа разнесёт, ещё и на них же нанесёт, дураков. А тут у меня над головой сажень земли. Сюда, милый, ни вода не доходит, ни зараза.

Свечку он поднял и обвёл ею свои мешки, довольный.

— А ежели и потянет чем, так у меня спиртик. Бинтик смочил, дышишь через него и сидишь. Спирт всякую вредность берёт, я тебе давеча говорил…

Рот я открыл и закрыл. Повторять было нечего: человек, который объясняет мне, куда идёт пар, за один вечер не переменится, а всё, чем я мог бы его переучить, лежало по ту сторону века… Если скажу дважды, он запомнит, что унтер Белозёров очень уж хорошо знает, чего немец ещё не сделал.

Инструктаж проведён. Подпись в журнале отсутствует. Ответственность снята.

Формулировка легла сама, строкой из актов, которые я закрывал, когда расписываться отказывались. Разница была одна: там она защищала меня, а тут просто отмеряла человеку срок. Стоял я, где стоял, смотрел на его чистые пальцы с гирьками и вносил Порфирия Ильича в свой список заранее, вместе с погребом, засовом и спиртом на бинте. Мешать физике я не собирался. У меня в роте было сто с лишним человек, а этот сам себе хозяин…

Пока он довешивал, я попросил весы на минуту, принял их у него на ступенях и взвесил соду в своей кружке, насыпав с верхом. Вышло без малого фунт. Мера мне была нужна своя: фунт соды на ведро я после этого мог отмерить хоть в темноте, а гипосульфита на то же ведро шло вдвое меньше по весу. Безмена в окопе не достать.

Наверх я поднимался с двумя холщовыми мешками, взятыми из его же запаса и присчитанными отдельно, и с готовым расчётом, как их нести. Идти предстояло через вторую линию, мимо кухни и мимо землянки каптенармуса, а унтер с грузом на горбу вызывает вопросы даже у сонного часового. Соду мы поделили поровну: один мешок ко мне в вещмешок, под скатку, второй Игнату. Жестянку с гипосульфитом я сунул за пазуху, под ремень, там она легла плоско и не звякала. Марлю проложил по стенкам изнутри, а обрезки умял сверху, чтобы со стороны мешки казались полными, а вес оставался незаметен. Дырявое ведро подхватил у входа и повесил на ремень. С ведром унтер-офицер выглядит человеком, посланным за водой.

— Приходи, батюшка, — сказал Порфирий Ильич, провожая нас до полога. — Только в следующий раз с товаром получше приходи. Гипосульфитец мне из крепости везти, а везти его нынче архисло-ожно…

Снаружи после карболки воздух показался почти чистым. Лягушки орали всё так же, комар полез в ухо тут же; я его смахнул, поправляя лямку, а руку опускать не стал. Послюнявил палец и поднял над головой, не отходя от землянки. Холодило с запада, со стороны немецких отвалов, слабо и ровно. Ветер стоял на своём.

Мешок я подкинул повыше и тронулся, а правое плечо под лямкой сразу потянуло тем самым узлом, что затянулся поперёк волокон.

Материалы на заводе я тоже получал со склада, только под расписку. Кладовая, жёлтая разметка по полу, стеллаж с фильтрующими коробками по номерам, и женщина в синем халате, которая пододвигала мне журнал и ждала, пока я впишу дату. Я расписывался, брал коробки и уносил их к себе на участок. Вся операция стоила мне двух минут и одной подписи… Теперь я тащил то же самое, только вместо подписи с меня взяли часы, бутылку шнапса и сапоги с убитого немца, и шёл я ночью, чтобы никто не видел.

— Чего скалишься? — покосился на меня Игнат.

Я и не заметил, что скалюсь.

— Пятую часть ему пообещал. С оборота.

— С какого оборота-то?

— С того, которого не будет.

Он подумал шага три и сплюнул.

— Тогда дёшево, — рассудил он.

К своим я добрался за полночь и разошёлся с Игнатом у второго траверса. Мешки я затолкал в отнорок за нишей, тот самый, где дно ниже, чем везде, а сверху завалил их пустой рогожей и досками от ящика. У самой ниши, свернувшись, спал Стёпка, с деревяшкой и ножом на груди; возни моей он не слышал, а я всё равно возился тише. Сухарь в вещмешке нашёлся один; размочив его водой, я съел его в три приёма и сытнее от этого не стало.

Работать я сел там же, при огарке, прикрыв его с двух сторон досками, чтобы свет не полез вверх. Течь по нижнему шву я забил глиной изнутри и снаружи, налил в ведро на две трети кипячёной воды из бочки. На две трети ведра шло две трети кружки соды и вдвое меньше по весу гипосульфита; недосыпать тут было нельзя, потому что слабый раствор держит ровно столько, сколько в нём насыпано, а кончается молча. Отмерил я и то и другое, размешал черенком и подождал, пока порошок разойдётся весь. Марлю я отрезал в аршин, сложил в шесть слоёв и утопил в растворе, а после отжал, но не досуха.

Мокрую тряпку я приложил к лицу: легла она тяжело и холодно… Прихватил концы за ушами, придержал левой, потому что содранная правая ладонь под тряпицей ещё не бралась в полную горсть. Вдохнул.

Первый вдох прошёл. На втором марля присосалась к губам, тянуть воздух пришлось сильнее. А на пятом или шестом я поймал себя на том, что дышу верхом и часто, потому что грудью через эту тряпку не втянешь. Под грудиной защёлкало знакомо, сода отдавала мылом, щипала губы, слюна во рту стала противной. Вода с марли потекла по подбородку за воротник, холодная и мерзкая. Мне уже хотелось содрать тряпку с лица, хотя травить меня тут было нечем… Досчитав до сорока, я сдёрнул её и закашлялся так, что пришлось упереться руками в колени и ждать, пока отпустит.

Отдышавшись, я привалился спиной к обшивке. Итог выходил скверный.

Химия у меня была верная: сода с гипосульфитом хлор возьмут, тут проверять нечего, это знали и до меня. Считать надо было ёмкость: в шести слоях сидит столько-то золотников соли, соль срабатывается, а после этого мокрая тряпка на лице становится просто мокрой тряпкой. А сколько она держит под настоящим облаком? В отнорке этого не выяснить. Хлор мне в ведро никто не нальёт. А сорок вдохов я насчитал сам, сидя на корточках и твёрдо зная, что никакой отравы вокруг нет. Стёпка с распоротым боком не насчитает и двадцати, а в роте у меня таких стёпок половина…

Тряпка в ведре не доказывала ничего. Проверять надо было живые лёгкие, а других, кроме своих, мне взять негде… Я отжал марлю заново, намотал её плотнее и начал считать сначала.

Глава 8. Эволюция через грязь

— По полфунта на рыло, и не гляди ты на меня так, унтер. Что привезли, то и делю.

В очереди вдоль стенки хода сообщения я стоял двенадцатым. Дышал в затылок переднему, а сзади дышали мне. Каптенармус выскребал со дна мешка сухарную труху и ссыпал её горстями в подставленные фуражки. Я протолкался вперёд и заглянул ему через плечо. Серый шов, отсыревшие углы, дно. От трухи потянуло мышами и старой мукой, так что под языком набежало разом, а под ложечкой засосало в ожидании своей горсти. Больше на роту за сутки не пришло ничего…

— Обоз где?

— Стоит в тылу третьи сутки. Дорогу развезло, лошадей забрали под снаряды. Привезут — раздам, а не привезут, будем брюкву парить.

Свою долю я принял в ладонь и ссыпал в карман, не донеся до рта. Считал уже на ходу, разъезжаясь сапогами по глине. Полфунта сухарей и черпак мутного варева дают меньше половины того, что человек сжигает в карауле, а у меня расход шёл против общего вдвое. С той ночи, как я выкопался из завала, я жрал всё, до чего дотягивался, и всё равно к вечеру перед глазами плыли серые пятна, а пальцы начинали подрагивать. Разницу оборудование добирает из себя, сначала жир, потом мышцы, а жира на мне не осталось ещё к третьему дню…

У второго траверса сидел на корточках Игнат, зажав лопатку между колен, водил по кромке выменянным бруском. Щепка у него в зубах ходила из угла в угол в такт бруску.

— Пилюля товару получше просил, — проворчал он, продолжая точить. — Гипосульфит твой в крепости лежит. Он его за красивые глаза не повезёт.

Три фунта у меня стояли за нишей в жестянке. Хватало их ровно на одну пропитку повязок для роты. Мне нужно было ещё семь, а взять их было негде, кроме как у Порфирия Ильича. Брал он не деньгами.

— Чем платить, Игнат Кузьмич? У нас в роте товару — вошь да портянка.

— Тем, что у немца в кармане. — Он снял щепку с губы, оглядел её и сунул обратно. — Ночью пойдём.

Риск я считал десять лет и умел раскладывать его на числа. Тут раскладывать было нечего. Двое в чужой траншее, без приказа, ночью… Единственным доводом было то, что он туда уже ходил и возвращался.

— Пойдём.

На банкет я поднялся и подставил над бруствером мокрую от слюны кисть. Холодило с той же стороны, что и во все дни, от немецких отвалов. Работал ветер на нас, тянул к нам их кухню и их табак.

Перед выходом Игнат собирал меня, как чужую снасть. Фляга полетела на нары. Плещет. Следом ушли подсумки со скаткой, а пряжку ремня он велел обмотать тряпицей. Последней с меня слетела фуражка, которую он бросил Стёпке.

— Лопатку оставь.

Черенок я уже держал в руке и разжал пальцы медленнее, чем следовало.

— Ты с ней шумный, — бросил Игнат, не глядя мне в лицо. — Тебе там размахивать негде. Возьми вот.

Нож у него нашёлся запасной, широкий, промысловый, с деревянной рукоятью и ремешком под кисть. Я поймал баланс. Тяжеловат к острию, но для работы годится.

— Не тычь им, — добавил он. — Тычком в шинель уйдёт. Ты приставь и тяни на себя, как хлеб режут.

Глиной он вымазал мне лицо, шею и кисти, растёр сам, ладонью. Стянула она кожу на скулах, а несло от неё ямой, из которой её брали. Винтовки мы оставили обе.

— Про поручика не надо, — обронил он в спину, когда я полез в ход сообщения. — И вообще ни про кого не надо. С секретом я сговорился: назад пойдём — два камешка о камешек, и лежим, ждём, пока откликнутся.

По крайней мере, свой часовой нас не сделает.

Через проволоку мы вышли в том месте, где я сам ставил колья и оставил себе лаз под нижней нитью. Дальше вёл он. Полз низко на боку, подтягиваясь одной ногой, а грязь под ним даже не чавкала. Я повторял и первые полсотни шагов делал вдвое больше шума, чем он.

Ракета взлетела на третьей минуте. Игнат вжался и стал куском торфа раньше, чем она разгорелась, а я успел уронить голову в воду и лежал, считая до тридцати, пока белый свет качался над полем. Вода стояла в каждой воронке, тёплая сверху и ледяная у дна, с плёнкой, которая липла к губам.

Ориентиры он брал по мертвецам: первый лежал сразу за нашей проволокой, разутый, с задранными в небо портянками. Узнал я его по сапогам, которые Игнат снял с него в ту ночь, когда мы понесли их Пилюле. Второй, дальше, за июль расплылся, так что обходили мы его широким крюком…

Дно ложбины прошли ползком поперёк. Я вёл ладонью по глине и ловил уклон. Скат в нашу сторону, ровный, метра на полтора ниже поля по краям, и ни одного стока, куда бы уходила вода. Всё, что тяжелее воздуха, с их стороны потечёт сюда и дальше, к нам, поверху бруствера и по ходам сообщения. Мысль была старая, но ползти по этому дну животом оказалось убедительнее любого расчёта.

Немецкая проволока встала перед нами шагах в тридцати от их бруствера. Игнат подполз к ней и потянул меня за рукав вбок, шагов на пятнадцать. Там под нижней нитью торф размыло водой, открыв промоину в пол-аршина глубиной. Он лёг на спину, задрал подбородок и прошёл под ней головой вперёд, придерживая нить пальцами. Я полез следом, зацепился воротником и рванулся. Он повернул ко мне лицо и не отводил глаз, пока я не снялся, шип за шипом.

Потом он остановился совсем и склонил голову набок, правым ухом к их брустверу. Первым, что я разобрал, был кашель, чужой, сырой, придавленный ладонью. Кашлял человек шагах в двадцати правее, в яме перед бруствером, злой на себя за каждый раз.

Игнат показал мне два пальца, потом ладонь. Жди. Ткнул в свои сапоги, потом в мои руки. Мне доставались ноги.

Вниз он сошёл в яму без единого камешка из-под колена. Я видел, как он опустился на дно, а потом рядом с ним поднялся чужой затылок в бескозырке. Игнат зашёл сзади, левой рукой взял немца за подбородок и запрокинул ему голову, а правой ткнул под ухо и повёл нож на себя. Часовой замолотил ботинками по воздуху. Я съехал по стенке ямы, навалился, прижал их к глине. Он был тёплый и живой, упирался мне в живот, потом сдал и обмяк…

У мёртвого отпустило всё разом, и меня замутило. Задышал ртом, глядя в сторону, на его винтовку с примкнутым штыком. Считать я начал сразу, потому что со счётом было легче. Один. Игнат говорил, что у них на пост ставят по двое, значит, второй рядом и скоро вернётся…

— Не по горлу пили, — выдохнул мне в ухо Игнат, вытирая нож о немецкий рукав. — Сюда коли, под ухо, и держи. Он тогда не кричит.

Учил он меня буднично, будто показывал новому подсобнику, с какого края брать ящик, чтобы не сорвать спину.

Через их бруствер мы перевалились в четыре руки. Первое, что я почувствовал, была доска под сапогом. Сухая. У себя я который день месил глину по щиколотку, а тут под подошвой лежал настил из досок, пригнанных встык; я повёл носком вбок и нашёл щель, куда уходила вода. Дальше я пошёл за Игнатом и снимал глазами по одному: колышки с номерами вдоль стенки, брезент на нише, из-под которого тянуло кофе и машинным маслом.

Я стоял на чужих досках и вместо людей считал уже нарушения, которых тут не было. Разметка, отвод воды, белая краска по краю ступеней, чтобы находить выход в темноте на ощупь. Они обустроили себе производственную площадку, отчего мне стало холоднее, чем от мертвеца в яме. Значит, и всё остальное они доведут до конца…

Кружка стояла на ящике у остывающей печурки. Я тронул её тыльной стороной пальцев. Тёплая, с гущей на дне, а рядом лежал окурок в жестянке из-под ваксы. Хозяин отошёл на минуту и вот-вот вернётся.

Игнат толкнул меня в плечо и показал вглубь. В нишах спали трое ближе и ещё сколько-то дальше, каждый под серым одеялом, лицом к стенке, а один похрапывал с присвистом. Работать он начал сразу, с ближней полки. Брал так, будто ему это отпустили по накладной: две банки, кусок копчёного сала в бумаге, пачку галет, шерстяные носки. Стоило салу пройти у меня перед лицом, как скулы свело так, что я на секунду забыл про спящих. Носки он сунул мне за пазуху, не оборачиваясь.

Наполнялся мешок быстро, пока я придерживал горловину и всё косился на полку над изголовьем ближнего спящего. Там стояла жестяная коробка с ремнём, а такая же висела у второго и у третьего. На каждой был выведен номер по трафарету.

Такую коробку я узнал бы и на ощупь. Внутри резина, круглые стёкла, банка с поглотителем на резьбе прямо у рта. А раз номер, то и ведомость, где чей…

В моём расчёте это ничего не двигало, даты не давало. Зато отвечало на вопрос, который я себе задавал шестую ночь подряд. Не сложил ли я аварию сам, из своего страха и чужой тишины? Выходит, нет. Своей пехоте они выдали средства защиты и посадили её ждать, а стало быть, собираются травить поле перед собой…

— Мне нужен образец, — шепнул я Игнату в правое ухо.

— Чего тебе?

Объяснять было некогда и нечем, так что я показал пальцем на коробку, и он поморщился, но кивнул. Бери, только сам.

Стояла она высоко, а правая ладонь у меня после той ночи собиралась в горсть неполно. Я поднял руку, поддел коробку снизу и повёл её к себе. Тут ремень, которым она была прихвачена к гвоздю, соскользнул. Жесть брякнула о доски.

Звон вышел короткий и на всю траншею.

Ближний спящий сел в нише и гаркнул одно слово. Меня в ту же секунду продрало жаром от затылка до пяток. Звуки разъехались, отдельно его крик, отдельно скрип досок под чужими сапогами. Ладонь перестала болеть совсем. Началось, доза пошла, дальше у меня минуты три хорошей работы, а счёт мне подадут, когда всё кончится.

Игнат прошёл мимо меня плечом, и немец в нише замолчал.

Мне захотелось веса в руке, чтобы бить сверху и не думать. Правая полезла к поясу, где обычно висел черенок, и не нашла ничего… Я поймал себя на этом движении и стал считать, потому что счёт был единственным, что меня держало. До ступеней с белой краской двенадцать шагов, мешок у Игната в левой руке, драться ему неудобно.

Из ниши выкатился на четвереньках второй, потащил к себе винтовку за ремень. Я взял его сзади за подбородок, как показывали четверть часа назад, приставил и потянул на себя. Кисть залило тёплым, немец захрипел. Придержал я его, пока он не осел на настил.

— Всё, всё… — сказал я ему по-русски. Слов он уже не разбирал.

Из-за поворота выскочил третий и нашёл меня фонарём с первого взмаха. Я успел разглядеть широкое лицо и галун по вороту, а потом он бросил фонарь и выдернул из ножен на поясе клинок, коротко, движением от локтя, и на руку при этом даже не покосился.

Он полоснул первым. Лезвие прошло по левому предплечью поверх старой повязки. Ощутил я только толчок. Соображал я медленнее, чем двигался. Обнаружил себя уже идущим ему навстречу, внутрь, под руку. Левой я поймал его кисть у самой рукояти и вывернул наружу, а правой ввёл нож Игната снизу под мышку. Держал, пока хрип не сошёл на нет.

Дальше по траншее уже орали в несколько глоток, и там же засвистели, коротко и часто.

— Наверх! — рявкнул Игнат.

Клинок лежал на настиле, в луже света от упавшего фонаря. Я подобрал его на ходу, сдёрнул с убитого ножны за крючок, сунул за ремень и полез на бруствер, а Игнат подсадил меня под сапог и выбрался следом. По чужому отвалу мы скатились вниз, прошли промоину под их проволокой и рванули пригнувшись, пока сзади не открыли беспорядочный огонь.

Ракета встала над полем, когда мы уже валились в воронку. Мы лежали в бурой воде, лицами вниз, а пулемёт с их фланга бил длинными очередями и высоко, за спину. Рот я держал у самой воды, ржавой и отдающей падалью, и дышал в неё.

Назад мы ползли до серого света и стукнули камешком о камешек уже под своей проволокой, а секрет откликнулся не сразу. Эти полминуты я лежал, уткнувшись лбом в глину. Расплата пришла ровно тогда, когда нас втащили в траншею. Руки затрясло от кистей до плеч, а желудок свело так, что я сел на дно, где стоял. Чужую вощёную бумагу я разодрал зубами. Сожрал галеты всухую, давясь и роняя крошки на колени. Пока жевал, руки трясло меньше.

Ночь я помнил всю, по шагам, вплоть до того, как считал чужие вдохи у себя на шее. Ни одной дыры! После той ночи с лопаткой я себе такого не обещал. Доволен я был этим больше, чем мешком добра.

Игнат вытряхнул мешок на рогожу и разложил добычу в два ряда, будто товар на прилавке. Прошёл по рядам глазами, пересчитал всё в товар Пилюли. Выходило семь фунтов гипосульфита и, может быть, третий кусок марли. Сало в этом счёте стояло отдельной строкой, и на него я старался не смотреть. Жестянки с резиной среди них не было, она так и осталась на чужом настиле. Туда меня уже никто не поведёт… Роту придётся одевать в то, что нарежу сам.

Клинок я вытер о голенище и рассмотрел уже при свете. Лезвие шло вершков на шесть, с долом посередине, обоюдоострое у самого острия; щёчки деревянные, на трёх заклёпках, вытертые до блеска чужой рукой; ножны жестяные, с крючком под поясной ремень. Я положил его на палец у самой крестовины. Лёг он почти ровно, чуть опустив остриё. Инструмент был сделан для тесноты. Коротко ткнуть под ключицу, а хоть бы и распустить марлю по слоям вместо ножниц. Всё это я делал в цеху ножом для срезки прокладок, только тем по людям не работали.

— Хорошая вещь, — хмыкнул Игнат, забирая его у меня и пробуя пальцем кромку. — За такой на второй линии дадут сапоги и полфунта табаку. Он унтерский, не солдатский, оттого и щёчки гладкие… Ты его прячь, Савельич.

— Спрячу.

— Плохо спрячешь — спросят, откуда. — Он вернул клинок мне рукоятью вперёд. — А мы с тобой ночью гуляли без спросу.

Спросили на другой же день, и не у меня. Тот молодой, что забрал себе ложку Наума, прибежал к моему отнорку, потоптался и заговорил в землю:

— Господин унтер-офицер… Сычёв-писарь за перегородкой сказывал: был из крепости офицер, вежливый такой, в жандармском. По ротам ходил, спрашивал, у кого немецкие вещи завелись и кто за проволоку без приказа лазает…

Я поблагодарил и погнал его копать. Закрыть этот вопрос правдой было нельзя. Ответ надо было придумывать заранее, потому что второй раз ротмистр Сабуров спросит уже меня и уже не через писаря.

Крысу я нашёл в тот же вечер, разбирая мешки под сухари. Она лежала за рогожей у стенки, крупная, с вылезшей шерстью на боку, и не первый день. Стоило отвернуть край, как оттуда потянуло сладким.

К этому времени я уже понимал, как это со мной устроено. Сначала меня ломает, потом чинит, и чинит с запасом, и за каждую починку берёт калориями, которых у меня нет. Так испытывают оборудование, только в цеху нагрузку выше рабочей подавал я, а здесь аппаратом стал сам. Проверять это на пуле дорого, а дохлая крыса не стоит ничего. Скоро мы будем пить из воронок и жрать что придётся. Если меня перестанет выворачивать от падали, я протяну на неделю дольше своих.

Костерок Стёпка сложил мне сразу, из гнилых веток, дымом в стенку, и ничего не спросил. Тушку я опалил прямо на шомполе, содрал ножом обгорелую шкуру. Крысу разодрал пополам.

Мясо оказалось тягучим, отдавало нашатырём и было таким сладковатым, что сводило корень языка. Дважды у меня подкатывало. Дважды я останавливал себя, жевал дальше. Напротив сидел Стёпка, держась за левый бок ладонью, и крестился мелко и часто, не сводя с меня глаз.

— Дядь Архип, дык она ж… она ж пропа-ала совсем…

— Пропала. Ешь, что дают, Стёпка. Скоро и такой не будет.

Началось около полуночи. Меня выворачивало сначала съеденным, потом жёлчью, потом уже ничем. На четвереньках над отхожим отнорком я слушал, как внутри у меня рвут кишку тупым крючком. К утру пошла кровь, снизу и с рвотой, тёмная и с волокнами. Ноги свело так, что я лежал, подтянув колени к подбородку, а озноб шёл волнами.

Сутки я пролежал в отнорке на рогоже. Игнат приносил воду и держал мне голову, а один раз плеснул в лицо и выругался, видно, решил, что я уже отхожу. Про роту я в эти сутки не думал вовсе. Стыдно мне потом стало только за это…

Отпустило к вечеру следующего дня, разом, как перекрыли вентиль.

[Интоксикация. Адаптация микрофлоры желудка]

Лежал, читал эти четыре слова, считал, во что они мне встали: сутки из строя, фунта три своего веса и вся вода, которую в меня влили. Дорого… Зато второй раз с меня за это не спросят.

На нары я и на следующую ночь не пошёл. В дальнем отнорке, за нишей, дно было ниже, чем везде, и там всегда стояла вода на ладонь, натёкшая из грунта, ледяная даже в июле. Гимнастёрку я свернул под голову, на сухую доску, а сам лёг в воду спиной. Взяло сразу, от поясницы к лопаткам. Выдохнув сквозь зубы, я заставил себя лежать ровно.

Расчёт был тот же, что с крысой, и цель ближе. Со дня на день нам предстояло лежать на бруствере перед рассветом, мокрыми от росы, по часу и больше. Человека на таком холоде колотит, а раз колотит, то он шумит и лезет в яму греться, где его и накроет. Мне нужно было тело, которое просто мёрзнет и работает дальше.

Первые полчаса дались легко. Я лежал, терпел и понимал, что делаю. Потом холод вошёл под лопатки. Трясти меня начало так, что я прикусил язык до крови. Повторил это ещё дважды, уже плохо соображая. Помню жёлтый огонь и жёлтые волосы женщины в синем халате, которая всё ждала от меня подписи; помню, что уговаривал сам себя вылезти, а на каждое своё слово находил хороший инженерный резон остаться. Под утро вода вокруг меня показалась тёплой, а я знал, чем такое тепло кончается…

[Термическая устойчивость повышена]

Меня ещё трясло, когда легло второе.

[Резерв исчерпан. Вторая адаптация в течение трёх суток. Расход переведён на мышечную ткань]

Выполз я сам, на локтях. Минут пять сидел у стенки, не понимая, откуда столько света.

Разобрал я себя на части уже днём, сидя на банкете и стянув рубаху. Правая ладонь заросла поперёк грубым белым рубцом, твёрдым и глухим к горячему. Левое предплечье срослось буграми там, где немецкий клинок лёг поверх старого шва, и оба затянулись быстрее, чем положено. Ниже рёбер я нащупал впадину на месте живота, зато под кожей проступили жилы, сходящиеся к раздавшимся в кости кистям. Мозоли наросли под пальцами и по ребру ладони, где у меня их отродясь не бывало. Дышал я тоже иначе, грудная клетка ходила глубже и ниже, с натугой на каждом вдохе.

Меня перековывали под окоп, и форму заготовки выбирал не я…

[Накопление микроповреждений костной ткани. Компенсаторное уплотнение начато...]

Тряпку я взялся мерить на другой вечер, когда снова смог сидеть ровно.

Часов у меня не было, те, что мы взяли у немца прежде, ушли Пилюле вместе со шнапсом. Зато у Стёпки в кармане лежала связка лучин, горевших на удивление одинаково. Я сжёг три подряд, считая про себя ровно. На лучину выходило без малого четыреста, минут около семи. Дальше считал вдохи, в покое их выходило семнадцать в минуту.

Порядок был простой. Аршин марли в шесть слоёв, замочить в растворе, отжать, прихватить концы за ушами, зажечь лучину и дышать, отмечая углём на дощечке всё, что меняется.

Первый заход, сидя. В ту ночь у ведра меня хватило на сорок вдохов; теперь я отжал тряпку суше и терпел дальше. До пятой минуты я дышал спокойно, на восьмой поймал, что тяну ртом и дышу чаще, к двенадцатой марля у губ раскисла от моего же дыхания, так что воздух пошёл только по краям, у щёк.

Второй заход, с нагрузкой. Надев мокрую маску, я стал швырять глину лопатой изо всех сил, как на работах. Марля намокла на четвёртой минуте. На пятой я перестал получать воздух вовсе, тряпка присосалась и легла на рот. Вот тут меня и повело. Я рванул её с лица прежде, чем сообразил, что делаю. Стоял, упёршись руками в колени, и хватал ртом окопную вонь, как чистый кислород. И это на пустом месте…

Химия работала, хлор в марлю с содой и гипосульфитом упирался и дальше не шёл. Убивало другое. Человек дышит в тряпку, тряпка набирает воду, сопротивление растёт, и через несколько минут маска начинает душить сама, безо всякого газа. Перетерпеть можно, если знаешь, что через минуту отпустит. А в панике человек сдёрнет её и вдохнёт полной грудью, один раз.

Цифры на дощечке я свёл в три строки: шесть слоёв, в покое двенадцать минут, под нагрузкой четыре. Смачивать заново, ведро на два десятка человек. Четвёртой строки там не было, углём такое не запишешь. Не срывать. Это придётся вбивать в них словами, каждому по отдельности, и ещё раз тем утром, когда начнётся.

Рота между тем решила про меня своё.

Крысу видели трое, а воду в отнорке половина отделения. К третьему дню я стал ловить это на себе. Замолкали, когда я подходил к костерку, и косились вслед. Стёпка мне и пересказал, шёпотом и с оглядкой:

— Дык говорят, дядь Архип, что тебя тем накатом отметило. Падаль ешь, в холодной воде спишь, а тебе хоть бы что. Чай, живой человек так не может…

Слово у них нашлось быстро. Одни звали юродивым, другие поправляли, что отмеченный.

Утром пожилой бородатый солдат приплёлся ко мне с кислым лицом, стянул рубаху с плеча и показал руку, сведённую в локте с прошлой зимы.

— Ты бы… тронул, господин унтер-офицер. Тебе теперь, говорят, дадено.

Отрезал я, что дадено мне только два наряда ему выписать. Велел греть руку у кухни и разминать по десять раз в час. Ушёл он довольный, и хуже всего было то, что локоть я ему всё-таки разогнул сам.

Злился я на это всерьёз, потому что мне нужна была репутация ушлого унтера, который достаёт табак и знает, где немец положит следующий снаряд. Такого слушаются молча. У отмеченного будут просить. А со дня на день мне понадобится, чтобы сто с лишним человек надели вонючие тряпки на морду по одному моему слову и не сняли их, что бы им ни казалось.

Стёпка выждал до вечера и спросил напрямую, глядя в костерок:

— Ты не святой, дядь Архип?

— Я хуже. Я ответственный.

Он подумал, покивал и остался при своём, что было видно по тому, как он потом крестил мою кружку, прежде чем подать.

Игнат пришёл, когда я дописывал последнюю строку. Сел на корточки чуть дальше, чем садился всегда, взял дощечку двумя пальцами и повернул к свету огарка. Читать он не умел, но цифры стояли на ней столбиком, а это видно и неграмотному. Кто-то сидел и мерил.

Дощечку он вернул, а сам оглядел мои руки, потом лицо, долго, склонив голову набок. Щепку он при этом так и не взял в зубы, хотя у него это первое дело.

— Зверь себя без причины не мучает, — сказал он наконец.

Я промолчал.

— Ни волк, ни росомаха. Голодает, мёрзнет, лапу отгрызает, коли попал в капкан. А чтоб сам себя в воду клал и падаль жрал наперёд, до беды… — Он поднялся, отряхнул колени и договорил уже сверху, не глядя: — Значит, беду видишь. И такую, что мне её знать не надо.

Он ушёл вдоль стенки, ставя ноги на сухое, как всегда. Я подержал дощечку над коленом и вытер рукавом. Уголь смазался в серую полосу.

Пока стирал, поймал себя на том, что уже выбираю следующий опыт. Что ещё во мне можно сломать с пользой? И во что это станет по весу? Считал я спокойно, как расписывают наряд на смену. Вот это мне и не понравилось…

Марлю я резал сам, в ту же ночь. Аршин на человека, стежки по краю суровой ниткой, завязки из бечёвки в четыре конца, чтобы держало и на затылке, и под подбородком. К третьему часу ночи у меня лежало пять готовых.

Раздал я их тем, кого выбрал заранее: Игнату, Стёпке, земляку Наума и двоим из своего отделения, которые копали без понуканий. Каждому показал, как мочить её заново, и с каждого потребовал повторить вслух. Стёпка повторил четырежды и всё равно перепутал концы…

Заснул я перед рассветом, сидя, привалившись к обшивке, с ведром между сапог.

Проснулся я от того, что мне под подбородок легло железо, холодное и с заусенцем на кромке.

Глава 9. Подпольный цех

Железо легло под подбородок плашмя. Это я отметил раньше, чем разлепил глаза. Меня рвануло вбок помимо воли, но я себя осадил, вжав затылок в доски. Под чужой рукой дёргаться нельзя. Вдох я придержал и выпустил через нос, медленно. Плашмя не режут. Спящего вообще проще зарезать молча, чем будить, а спал я сидя, привалившись к обшивке, так что он управился бы со всем, пока я спросонья соображал, где нахожусь. Стало быть, ему нужен разговор.

Глаза я открыл и повёл ими вбок, головы не поворачивая. Передо мной сидел на корточках Игнат, подавшись вперёд, локтями на коленях. У самого моего горла он держал полоску обручного железа, сточенную с одного конца на длинный клин. Лицо в темноте разбиралось плохо, одни скулы да щепка в углу рта, зато несло от него махоркой и мокрой глиной, той же, что и от стенки, к которой я привалился. Заусенец по кромке я чувствовал кожей. Точили эту железку долго и обо что попало.

Спину у меня свело до звона. Ночь я досидел в нише, не сползая, и за это время из грунта натекло воды на полсапога, только холода этого я не замечал уже с вечера. Замечал я только ровный голод под ложечкой, который теперь не отпускал вовсе. Ведро с раствором так и стояло между сапог, целое, стало быть, Игнат через него переступил, не задев. Краем глаза я поймал, что за траверсом небо уже посерело, а по дну траншеи от поворота тянуло туманом. До рассвета оставалось меньше часа, а перед светом рота спит крепче всего.

— Проснулся, — обронил Игнат.

Свободной рукой он снял с колена дощечку с вечерними замерами и уронил мне на грудь. Уголь я стёр рукавом ещё до того, как лёг, так что от строк осталась серая полоса. Он на неё даже не глянул.

— Кто-то сидел и мерил, — сказал он мне в лицо, тише обычного. — Столбиком, строка к строке. Грамоте я не учен, а такое и неграмотный видит. Архип цифр не знал. Он свою фамилию рисовал, как забор городил, полчаса, с языком набок.

Возразить было нечем, поэтому я молчал и дышал ровно, считая про себя вдохи. На семнадцатом он продолжил.

— Махорку он у меня стрелял через утро, с четырнадцатого года. Ты кисет свой на сухари сменял и не поморщился. Второе: слова. Инструктаж, реагент. Слова чужие, а ты их роняешь, как свои.

Железо под подбородком он держал твёрдо, на весу, и кромка у моей кожи не гуляла ни на волос.

— Третье. — Щепку он перекусил и загнал остаток за щёку. — Падаль ел. В воде спал. Я тебе про это уже говорил и повторять не буду.

— Говорил.

— Тогда четвёртое. — Спрашивал он так же ровно, как про махорку. — Сестра у него была в Мотовилихе, замужем за литейщиком. Как звали?

Ответить мне было нечего. Про сестру я слышал первый раз в жизни, а имени не знал и подавно. Соврать наугад значило проиграть в одно слово…

Он ждал, пока я вспомню родню, и подождал ещё сверх того.

— Ты не Архип, — сказал Игнат. — Куда ты его девал?

Внутри у меня было пусто и холодно. В ту ночь у немца в траншее доза пошла сама, за долю секунды, а сейчас не двинулось ничего: ни звона в ушах, ни железного привкуса во рту. Значит, и не двинется, а считать придётся самому. Кортик сидел у меня под гимнастёркой, за ремнём слева, под самой кистью. Прикинул расстояние. Достать его я успел бы прежде, чем он повернул бы железку кромкой. Дальше пришлось бы работать, а работать я не собирался…

Врал я ему с той самой ночи, как выкопался, и всё это время он запоминал…

— Убери руку, — проговорил я. — Разговаривать так неудобно.

Он подержал ещё, потом снял железо и сел на пятки, но убирать не стал, положил на колено. Я сглотнул, подвигал челюстью и вытер шею тыльной стороной ладони: заусенец всё-таки зацепил кожу.

— Архипа завалило накатом в ту ночь, — начал я. Со сна вышло сплошным хрипом, пришлось откашляться. — Я в той яме проснулся, с землёй во рту. Куда он делся, я тебе не скажу, потому что сам не знаю. И себя объяснять не буду.

— А ты попробуй.

— Ты полжизни в тайге промышлял и дальше уездного города не бывал. Я тебе про своё дело слова три скажу, а ты решишь, что я порченый или немцу продался. Мне это невыгодно, тебе тоже.

Он смотрел мне в переносицу и ждал.

— Другое важнее, — сказал я. — Немец против нас третью неделю молчит и копает. У него в траншее над каждым спящим висит жестянка с резиной, номерная, под ведомость. Ты их сам видел, мы мимо них шли. Пехоте раздают такое, когда собираются травить поле перед собой.

— Ты про газ.

— Про него. Ветер держится западный, ложбина перед проволокой ведёт сюда, а мы сидим в яме в три аршина глубиной. Придёт он с утра, по росе, и потечёт понизу, как вода в погреб. Кто в этот час останется на дне, тот на дне и ляжет, а кто будет наверху, на отвалах, да с мокрой тряпкой на морде, тот и будет дышать. Считанные дни, Игнат Кузьмич. Может, трое суток, может, пять.

Молчал он долго; за поворотом заворочался и заругался спросонья часовой, потом стукнула о доску кружка.

— Рота меня не послушает, — сказал я. — Меня и так в юродивые записали. Тебя послушает, потому что тебя боятся. Я знаю, как выжить, и других таких тут нет.

— Ты, стало быть, бес, — усмехнулся он углом рта. — Так меня и учили: приходит бес, всё знает наперёд и добра не сулит.

— Пусть бес. — Я подобрал под себя ноги и сел ровнее. — Хочешь жить — служи бесу.

Плюнул он коротко, под ноги, туда, где сходились носки моих сапог, а железку заткнул за голенище.

— Условия мои слушай, — объявил он. — С трофея тебе треть. Прежде было пополам, теперь треть, потому что ходить будем чаще, а лазаю я.

Треть я в уме перевёл в фунты гипосульфита и согласился раньше, чем додумал: назови он четверть, я бы взял и четверть…

— Второе. Спрошу с глазу на глаз — ответишь. Не про то, кто ты, это мне без надобности. Про дело: чего ждать и куда не ходить.

— Отвечу, если сам знаю.

— Третье… — Он поскрёб щетину на щеке и наконец повернулся ко мне вполоборота, глядя мимо, на бруствер. — В ту ночь, как разведка приходила, я тебя трижды звал, а ты меня не слышал, стоял на убитом обеими ногами. Тронул за плечо — ты развернулся, и я отскочил. Вот у меня к бесу вопрос: а коли ты и меня однажды лопаткой?

Соврать здесь было проще всего. Ответить «не трону, Игнат Кузьмич», хлопнуть по плечу и разойтись, и он бы даже сделал вид, что поверил. Только выключить такое по своей воле я не умел, потому что в ту ночь я себя не помнил вовсе…

— Не обещаю, — сказал я. — Врать не буду.

Он отвёл глаза от бруствера и долго изучал моё лицо, как в тот вечер, когда разглядывал мои руки над дощечкой.

— Вот это первое честное слово за весь разговор, — заключил он и встал, упершись ладонью в стенку. — Прочее ты складно врал.

За две жизни я впервые проговорил всё начистоту, ничего из себя не изображая. Легче не стало ни на грош, зато при Игнате теперь можно было считать вслух, чего я не делал с той минуты, как выкопался…

— Что делать-то? — спросил он сверху.

— Шить и мочить. Ночью, за дальним траверсом, где поручик не ходит. Мне нужна сотня с лишним аршин марли в шесть слоёв и чтоб каждый в роте умел завязать это на морде сам, в темноте.

— Полроты тебе скажет, что не станет.

— Значит, станет с твоей помощью.

Игнат хмыкнул, поддёрнул ремень и побрёл вдоль стенки, выбирая сухое.

— Ладно, — бросил он через плечо. — Спи покуда, бес.

Досыпать я не стал, поднялся на банкет, подставил мокрый палец над бруствером и подержал, пока его не остудило со стороны немецких отвалов. Западный, ровный, как и почти во все утра, что я его мерил. Дым от ротной кухни стлался по ходу сообщения понизу и не поднимался выше колена, а это значило, что воздух над полем стоит слоями и никуда не идёт. Проверять было нечего: всё сходилось на том же сроке, что я вывел третьего дня; радости мне это не прибавило… Я слез.

Игнат взялся за дело после утренней каши. Дубину он выбирал при мне и не сразу. Перебрал у поленницы три обрубка, взвесил каждый в руке и оставил тот, что от сломанного черенка, в вершок толщиной, с закруглённым от долгой работы концом, так и не став его отёсывать.

Обход он начал с третьего отделения. Я шёл шагах в десяти позади и в разговоры не лез, а он останавливался у каждой лисьей норы, будил спящих носком сапога и повторял одно и то же, не повышая голоса:

— Ночью за дальний траверс. Иголку с ниткой при себе. Не придёшь — приду я.

Отказ вышел один, зато сразу. Здоровенный рыжий солдат из второго отделения сел на нарах, придерживая ладонью раздутую флюсом щёку, оглядел нас обоих снизу вверх и сплюнул на настил.

— Не девка я, чтоб шить! У меня зуб третий день но-о-оет, аж в темя отдаёт. Хошь, господин унтер-офицер, я тебе яму выкопаю в полный рост, хоть две. А тряпки пущай молодые мусолят.

Выслушал его Игнат до конца, кивнул и приложил коротко, от локтя, снизу вверх, под самую скулу. Рыжий стукнулся затылком об обшивку, сполз на настил и выплюнул в ладонь зуб вместе с кровью. Посидел, поглядел на него в горсти, потом полез в вещмешок за нитками.

— Ночью, — повторил Игнат и шагнул к следующей норе.

Вот тут мне и следовало что-нибудь почувствовать. Я стоял в трёх шагах, смотрел на кровь на досках и не дождался от себя ничего. Отметил только, что с этой минуты у меня был мастер участка. Дальше пошла выработка. Полтора десятка человек вместо пяти-шести охотников, а если разбить их по операциям, то линий выходило три. С каждой снималось изделие в четверть часа. За ночь при таком порядке набиралось без малого полсотни там, где на охотниках вышло бы полтора десятка.

Легенду рота придумала себе сама, что было мне на руку. К обеду я уже слышал по линии, как рассказывают, будто дядька Архип ставит брагу, а мешки шьёт на голову, от трупной мухи, потому что муха с поля пошла злая и лезет в рот спящему. Слух я оставил жить как есть. На то, чтобы объяснить сотне с лишним человек, что такое хлор и почему он тяжелее воздуха, у меня не было ни времени, ни слов, которые до них дошли бы.

Из хода сообщения выбрался Ложкин, поддёрнул на плече моток телефонного провода и прошёл мимо, не повернув к нам с Игнатом головы. Прежде он всякое своё усердие выказывал перед ротным блиндажом, а тут смолчал. Это я себе отложил. Вечером он пришёл за траверс одним из первых, сел с краю и шил ровно, ни разу не спросив, для чего это. Стежок у него выходил мельче моего, а шов крепче. Лучше бы он спросил. Раз молчит, значит, уже придумал, кому расскажет. Ушёл он до раздачи и за готовым не подошёл, а я его не окликнул.

Место под всё это я приглядел ещё днём. За четвёртым траверсом ход загибался вправо и упирался в тупик со срезанной стенкой, откуда брали землю на бруствер. Дно там просело ниже прочего, стояла бурая лужа, которую не высушила и июльская жара. Отметил я его себе сразу с двух сторон: сегодня оно годилось лучше всякого другого, а в то утро, когда потечёт, в этот угол нельзя будет пустить ни одного человека.

Я дошёл до выхода из хода сообщения и оглянулся. Угол не просматривался совсем, между ним и остальной траншеей было два колена и насыпь. От блиндажа ротного до тупика я отсчитал полста шагов по прямой и вдвое больше по дну. Поручика я здесь не видел ни разу. Он ходил по линии до второго траверса, там разворачивался.

Прикрыл я угол тем же приёмом, что и бруствер в тот день, когда мы равняли мешки по бечёвке. Поперёк выхода земляк Наума выложил в локте от края второй, ложный ряд мешков в два яруса, а Стёпка, которому таскать было нельзя, набросил сверху рогожу и присыпал её сухим торфом. Костерок Стёпка сложил по-своему, мелкий, в ямке, обложенный битым кирпичом, так что свет от него падал только в яму да на срезанную стенку, а выше края не поднимался ни на вершок.

Ведро я поставил на два кирпича прямо в углях, а воду в него носили из воронки, мутную, с плёнкой поверху. Мутность меня не смущала: раствору всё равно. Налил я её на треть, остальное собирался добрать другим. Соды отмерил своей кружкой с верхом, без малого фунт на полное ведро, размешал черенком лопатки и дал разойтись в тёплой воде.

Гипосульфита у меня было неполных три фунта. Взять больше негде. У Пилюли не осталось ни золотника, а за трофей он обещал привезти из крепости и привезти не завтра. Три фунта давали шесть вёдер, ни каплей больше, то есть ровно одно смачивание на роту и запас сверху. Эти шесть я откладывал на то утро, когда начнётся, и трогать их сегодня не собирался. Выходит, ночной партии нужна была замена, а где её взять в окопе?

Замену я нашёл ещё вчера и с тех пор не мог с ней примириться. В отхожем отнорке нестроевые держали бадью и выносили её раз в двое суток; я простоял над ней дольше, чем нужно по делу, так что в духоте мне резануло глаза до слёз. Постояв сутки в тепле, моча даёт аммиак, летучую и вонючую щёлочь. Хлор он берёт. Летучесть его же и губит. Из мокрой тряпки он уходит сам, с теплом и с дыханием, к третьему часу в ней остаётся одна вонь, а гипосульфит сидит в марле солью, никуда не девается и расходуется только на хлоре. Против гипосульфита это полумера, но выбирать мне было не из чего…

— Игнат Кузьмич, зачерпни из бадьи и долей мне сюда доверху. И скажи молодым, чтоб не лезли смотреть.

Он поглядел на меня из-под бровей, потом в сторону отнорка и двинулся туда, ничего не спросив. Право спрашивать наедине он оговорил себе с утра и пользоваться им при людях не стал.

Пробовал я первым, как положено. Отрезал от края аршин, сложил в шесть слоёв, макнул, отжал до тяжёлой сырости и прихватил бечёвкой за уши. От первого же вдоха мне ударило в нос так, что глаза залило разом, а горло сжало и подступил кашель. Я выдержал десятка полтора вдохов, потом всё-таки согнулся и откашлялся в кулак. На языке осталась щёлочь пополам с сортиром. Дышать этим было можно, если себя заставить.

Свои цифры я снял и на этой партии, отдышавшись и надев маску заново: в покое те же двенадцать минут, пока марля не раскиснет от дыхания. Химия держалась. Выдержит ли под ней человек, я проверить не мог.

Горло у меня саднило ещё четверть часа, потом отпустило раньше, чем я ждал, а глаза перестали слезиться ещё раньше.

[Химическое раздражение верхних дыхательных путей. Адаптация слизистой начата...]

Читал я эту строку, сидя на корточках у ведра, считал цену, всегда одну и ту же: чем бы меня ни чинили, платить приходилось мясом, а мяса на мне после крысы и лужи осталось немного… Пустота внутри тянула так, что я поймал себя на мысли о немецком сале, ушедшем Пилюле, и оборвал эту мысль.

Работу я разбил на пять операций и расставил по ним людей в цепочку. Стенки хватило на три такие цепочки разом.

Первый резал марлю по мерке, для чего бечёвку с двумя узлами, ровно в аршин, я связал сам и велел резать по ней, потому что на глаз каждый третий выходил короче и не доставал до ушей. Второй складывал: втрое вдоль, потом вдвое поперёк, разглаживая ребром ладони, шесть слоёв, ни слоем меньше. Третий и четвёртый шили край суровой ниткой и вшивали в углы бечёвку в четыре конца. Пятый макал, отжимал и раскладывал на рогоже.

— Дя-а-адь Архип, а зачем в шесть-то? — спросил молодой на резке, зевая до слёз. — В четыре и шить легче, и марли меньше идёт.

— В четыре ты ляжешь, а в шесть встанешь. Складывай.

Объяснений они от меня не получили, и больше никто не спросил. Их дело было отмерить, сложить, прошить и подать.

К полуночи угол перестал быть окопом. Пятнадцать человек сидели вдоль стенки на корточках и на скатках, тянули нитку и ругались вполголоса, когда игла шла в палец. Зевота ходила по кругу, от рогожи с готовыми несло бадьёй так, что дух перебивал даже дым от костерка, а комары лезли в глаза.

— Ты как хошь, а за такое дело унтер выставить обязан, — божился земляк Наума соседу, откусывая нитку. — И брага у него давно поспела, верно тебе говорю. Стал бы он иначе мешки шить по ночам.

На насыпи выше всех сидел Игнат, с дубиной поперёк колен, и молчал. Раз за ночь он спустился, взял у крайнего готовую маску, повертел, сунул хозяину обратно и буркнул ему два слова, которых я с места не разобрал. Тот распорол шов и прошил заново.

Работа пошла втрое быстрее. К четвёртому часу на рогоже лежало сорок восемь штук. Я стоял над ними, прикидывая по головам. Сто с лишним человек в роте, а марли на руках два куска из трёх. На всех не хватало ни марли, ни раствора… Этот счёт я на сегодня отложил, потому что решать его надо было на свежую голову, а голова у меня к четвёртому часу считала уже туго…

Доску под список я отодрал от патронного ящика и обтесал кортиком начисто, чтобы уголь брал глаже. Разграфил её на три столбца: фамилия, слоёв, мочил ли сам, причём третий был важнее первых двух. Изделие, которое человек получил и ни разу не намочил своей рукой, в моих цифрах не стоило ничего.

Фамилии я спрашивал у каждого, кто подходил за готовым. Иначе было нельзя. Я и своё-то отделение знал по книге нарядов Сычёва, а сюда приходили из чужих.

— Фамилия?

— Дядька Архип, — хмыкнул мужик с прокуренными усами, забирая маску, — ты ж меня с зимы знаешь. Мы с тобой одну шинель делили.

— Знаю. А пишу, как в книге. Фамилия?

Он назвался и ушёл, а за поворотом я услышал, как он толкует соседу про накат и про мою голову. Пусть говорят, одна дурная молва прикрывала другую.

К каждой фамилии я приписывал шестёрку слоёв и ставил закорючку, если человек тут же окунал тряпку в ведро, отжимал и завязывал на себе сам. Мочили при мне двадцать два, а остальные брали готовое и совали за пазуху; этих я пометил отдельно, точкой сбоку, чтобы завтра поймать каждого и заставить проделать всё руками.

Уголь крошился, доска подсыхала и брала плохо. Я подслюнявливал уголь и вёл дальше, а над строками у меня стояло совсем другое.

Верхний ящик стола в щитовой. Журнал инструктажа за июнь, картонный, с обтрёпанным корешком, и пустая графа напротив моей фамилии. Мне про неё долбили раз двадцать, я всё откладывал: то ремонт третьего узла, то стажёры, и каждый раз казалось, что подпишу в понедельник. В понедельник мне уже жгло гортань изнутри, а графу, надо думать, закрыли задним числом и не моей рукой…

Внизу доски я вывел число и расписался. Фамилия вышла чужая, рука моя.

Сидел я на корточках, держал доску на колене. В голове было холодно и просторно. Люди были расставлены по операциям, порядок держался сам, брак был виден на глаз. На доске у меня стояли изделия и головы, а спасённых там не значилось.

Стёпка сидел ближе всех к огню и работал с самого вечера, не разгибаясь. Рану он берёг, держал левый бок локтем, отчего заваливался вперёд. Шил скрючившись, быстрее взрослых мужиков: иглу он гонял мелко, стежок в стежок; видно, дома у него этому учили. Складной нож с деревянными щёчками и недостроганная чурка лежали рядом на скатке без дела, потому что руки у него были заняты всю ночь.

— Дядь Архип, глянь! — Он поднёс мне свою работу на двух ладонях. — Мы тут по краю дважды прошли, чтоб не полезло. И соседу вон показали, он теперь тоже дважды ходит. Он же криво брал, у него слои разъезжались…

Изделие я взял и растянул на кулаках против костерка. Шесть слоёв, край прошит и вправду дважды, бечёвка вшита в самые углы. Лучше моего.

— Годится. Мочи.

Он окунул его в ведро обеими руками, отжал и вдруг отшатнулся, сморщившись до слёз.

— Ох… дык оно ж ссаниной шибает, дядь Архип. Мы думали, содой одной… — Он покосился на тряпку с прежним уважением, но уже издали. — Прямо в самый нос лезет, аж глаза ест!

— Лезет, — согласился я. — Того, что нужно, у фельдшера больше нет вовсе, а это есть. Надевай.

Натянул он косо и наспех, так что я развернул его лицом к огню и переделал сам. Верхние завязки я вывел над ушами и узлом на затылке, нижние под ушами и узлом на шее сзади, чтобы при разговоре не сползало на горло. Марлю я подтянул так, чтобы она легла на переносицу и на скулы. Прошёлся пальцем по краю, отыскивая щели. Точно так же я когда-то шёл вдоль всей смены и давил на полумаски, пока у стажёров не начинало отпечатываться на щеках.

— Дышать через неё, — велел я. — Ртом. Не глубоко, ровно, как спишь.

Он подышал. Слышно было, как марля посвистывает у щёк, а дым от костерка тянулся ему прямо в глаза. Через полминуты он завозился, полез пальцами под завязку.

Руку я перехватил на середине пути.

Сжал я его запястье сильнее, чем собирался, и держал, пока он не перестал тянуть. Он замер, глядя на меня поверх мокрого края, а я стоял и видел это движение уже в зелёном тумане: один рывок пальцами под завязку, один вдох полной грудью, и больше ничего не понадобится…

— Слушай меня, Стёпка. Когда я велю надеть, ты наденешь и не снимешь. Она намокнет и станет душить. Тебе покажется, что вони не стерпеть и что без неё легче. Так и будет казаться. Не срывай. Что бы ни казалось — не срывай.

— Дык… а коли и впрямь заду-у-ушит?

— Не задушит. Минуту потерпишь, отпустит. Повтори, что я сказал.

— Не срывать, — сказал он в марлю, и вышло глухо. — Что бы ни казалось.

— Ещё раз.

— Не срывать, дядь Архип. Хоть что.

Покивал он часто и мелко, и я его отпустил. Смотрел он прямо, глаза не бегали, и обещал, сколько я мог судить, всерьёз. Больше я с него взять не мог… За спиной у него мужики уже посмеивались и гудели, что царёва невеста, мол, под фатой, и что теперь-то Стёпку и родная мать не признает.

Разошлись перед светом: костерок Стёпка залил и разгрёб угли, неразданное мы снесли на рогоже в нишу и прикрыли шинелью, а ведро с остатком раствора я оставил там же, в углу за траверсом, накрыв доской и придавив её двумя кирпичами. За ночь я доливал его дважды, на два десятка изделий каждый раз. Теперь в нём оставалось ещё с треть, а переливать было не во что. Соды разошлось не всё, так что к вечеру ведро можно было развести водой и пустить в третий заход.

Своё я тоже посчитал напоследок, сидя на корточках у остывшего кострища и разгрызая последний сухарь пополам с торфяной крошкой. Цех есть, и мастер участка при дубине. Ведомость на выдачу заведена, за ночь сшито сорок восемь изделий. Двадцать два человека, забирая своё, намочили его при мне и завязали сами. Иллюзий у меня не имелось ни одной. Рота села за иголку из страха перед Игнатом, а держаться всё это будет ровно столько, сколько он будет ходить с обрубком черенка…

Наверх я выбрался уже по серому свету. Ветер к рассвету не отошёл ни на румб. Роса легла густо, а сверху мне было видно, как туман сползает с поля в ложбину и наливается в неё белым, вровень с краями. Такого утра на той стороне и ждут…

Шаги я услышал за поворотом раньше, чем сообразил, кому они принадлежат. Шёл один, ставил ногу твёрдо, по-строевому, чего в этой глине не делал никто из наших, а по линии в такой час ходила разве что смена с секрета, да только шла она не с той стороны. Я спрыгнул с банкета на дно, обмахнул колени.

Из-за траверса вывернул поручик Оболенский в светлых перчатках, со стеком под мышкой, брезгливо выбирая подошвой доски посуше. У самого поворота, в грязи на настиле, лежала марлевая маска, мокрая, с раскинутыми завязками. Наша, ночной работы. Поднять её я уже не успевал…

Поручик наступил на неё, сапог поехал по мокрому. Он встал. И опустил глаза под ноги.

Глава 10. Саботаж

Мою марлю поручик Оболенский подцепил с настила на кончик стека, как поднимают дохлую крысу. Руку отвёл подальше от кителя. Она развернулась в воздухе, растопырив четыре завязки. С нижнего края ему закапало на сапог. Две ночи работы, четыре фунта соды и всё, что у меня оставалось до срока, качались сейчас на этой палочке в полуаршине от его перчатки. Челюсть мне свело так, что я услышал собственные зубы.

— Что это?

Стоял я от него в двух шагах, на мокром настиле у четвёртого траверса. Запах ловил отсюда же. Сода пополам с мочой, ночная пропитка, от которой у Стёпки выедало глаза. Руки держал по швам и следил, чтобы они там и оставались.

Байку я держал наготове вторые сутки; на роту она работала исправно, а на этого человека не годилась вовсе, и второй у меня не было…

— Мешок от мухи, ваше благородие. Трупная муха с поля пошла злая, лезет спящему в рот.

— Мешок. — Он крутнул стек, отчего марля качнулась на нём, как бельё на верёвке. — Отчего же он мокрый, Белозёров? И отчего от него разит нужником?

Отвечать было нечем. Правда занимала минуты три и требовала прутика и куска ровной глины, а вранья на такой вопрос я не заготовил… Поручик стряхнул марлю обратно в жижу и обтёр конец стека о мешок на бруствере.

— Вестовой. Роту построить.

Строили нас четверть часа, потому что в траншее, где двоим не разойтись, сотню с лишним человек можно вытянуть только в нитку вдоль стенки, отделение за отделением, от четвёртого траверса до поворота. Задние стояли по щиколотку в воде. Доставался им, считай, один голос. Видеть за чужими спинами было нечего. Солнце к этому часу достало до бруствера. От мокрых шинелей в яме потянуло прелью и потом. Встав на правом фланге своих, как положено, я краем глаза поймал, как Игнат перетёк с банкета вниз и оказался третьим от края, ближе к офицеру, чем стоял всю неделю.

Оболенский прошёл вдоль строя до поворота и обратно, держась от людей в полушаге. Заговорил, глядя поверх фуражек.

— Мне доносят, — стек у него пошёл по голенищу ровно, через шаг, — что в тринадцатой роте по ночам не спят. Что нижние чины вместо отдыха сидят с иголками, как бабы на посиделках, и шьют себе вот это. Что младший унтер-офицер Белозёров варит в ведре некую микстуру. И что по полку идёт слух, будто в ведре у него вовсе не микстура, а брага.

Строй молчал; каждый, надо думать, уже прикидывал, чем дело кончится для него самого. За поворотом звякнул о доску котелок. В этой тишине звук вышел неприлично громким.

— Кто выдумал, я не спрашиваю. Мне довольно того, что рота приняла вид сборища юродивых. — Стек стукнул дважды подряд. — Немец смотрит на нас в трубу. Что он видит? Табор в яме, где мужики шьют себе саваны и трясутся перед ядовитыми туманами, которых нет и не бывает.

Вытянувшись и глядя мимо его плеча на глину, я вёл свой счёт. Спорить перед строем значило проиграть вдвойне: марля тут была ни при чём, он оборонял перед этими же людьми собственное положение. Оставалось выложить голые цифры. Зацепится ли он хоть за одну?

— Ваше благородие, дозвольте доложить.

— Извольте.

— Немец против нас третью неделю копает и не стреляет. Полковая разведка доносит, что у него на каждого спящего заведено по жестянке с резиной, номерной, под ведомость. Выдают такое перед тем, как травить поле перед собой. — К третьей фразе я сорвался в хрип и выправился. — Ваше благородие, газ тяжелее воздуха. Он придёт по ложбине утром, по росе, и заполнит траншею снизу, от настила. Дно станет...

— Молчать!

Стек он вскинул и опустил, будто рубанул воздух перед собой. Гладкое розовое лицо у него пошло пятнами, а голос он поднял так, что достало, по-моему, до самого поворота.

— Извольте прекратить этот маскарад! Немец пойдёт — встретим штыком, а не будем прятать лица в кальсоны, как девки!

Строй качнулся, хотя с места никто не двинулся. В двух шагах позади меня коротко втянули носом воздух.

Логика в этом разговоре не участвовала с самого начала, и рассчитывать на неё я перестал ещё на «микстуре». Доводы мои он пропустил мимо ушей все до одного, потому что слушать от нижнего чина о том, чего не проходят в училище, значит уступить. Упрекнуть его было не в чем: он делал ровно то, чему его выучили, а выучили скверно.

— Всё, что нашито, снести сюда. — Стек указал в грязь у его сапог. — До последней тряпки. Четверть часа. Кто утаит — пойдёт под суд за порчу казённого имущества, а марля, господа, казённая, и я желаю знать, откуда она у вас.

Люди пошли по нишам медленно, оглядываясь на меня. Я стоял и смотрел мимо, потому что любое моё движение сейчас стоило бы кому-нибудь зубов. Справа от меня, через двоих, стоял навытяжку ефрейтор Ложкин, кряжистый, с лицом в частых оспинах, и ел глазами одного Оболенского. Сдавать ему было нечего: ночью он шил в общей линии, а за готовым так и не подошёл. Теперь стоял столбом. Куча у сапог поручика росла туго. Несли неохотно и далеко не всё. Я считал, сверяя каждую по памяти со своей доской. Двадцать восемь. Тридцать одна. Тридцать три, на этом и кончилось, а на руках у роты их было пятьдесят три: сорок восемь ночной работы и пять первых, что я сшил сам ещё до цеха. Остаток ночной партии я раздал перед самым светом, из рук в руки.

Двадцать человек из ста десяти взяли на себя риск суда за порчу казённой марли. Единственный прибыток за утро.

— Сжечь, — велел поручик вестовому, не глядя на кучу. — За вторым траверсом, чтоб духу не было.

Дальше он двинулся вдоль строя влево, туда, где линия загибалась за четвёртый траверс. Вот тут мне и стянуло живот. В дальний конец линии он не заходил ни разу за всё время, что я его знал, да и что ему там искать? Похоже, ему требовалось пройти роту насквозь, чтобы каждый видел, как он идёт.

Дно я оглядел раньше него. По всей линии настил лежал под ровным слоем жижи, а последние двадцать шагов были натоптаны до глины и отсвечивали мокрым. Тропу мы протоптали себе сами, за одну ночь. Поручик остановился, поглядел под ноги и свернул в тупик.

Маскировка держалась ровно до той минуты, пока на неё не поглядели с трёх шагов. Ложный ряд мешков в два яруса и рогожа поверх, присыпанная по краю торфом, работали с линии и от блиндажа, а вблизи было видно, что мешки положены новые, а присыпка на них вчерашняя. Он зацепил край рогожи и сдёрнул.

Хозяйство он открыл разом, а я пошёл глазами следом: срезанная стенка, бурая лужа на дне, кострище в ямке, обложенное битым кирпичом, рогожа с недошитым. Иглы, клубок суровой нитки и мерную бечёвку на двух узлах прикрывала в нише скомканная шинель. Туда он пока не добрался. Я ещё считал, сколько он успел разглядеть, когда за траверсом, у самого фланга строя, кто-то тихо охнул. Стёпка. Он стоял в десяти шагах и видел всё, что видел я.

Ведро стояло у стенки, накрытое доской и придавленное двумя кирпичами. Оболенский спихнул стеком кирпичи, поддел доску и уронил её в лужу. Наклоняться он не стал, только повёл подбородком.

— Это и есть ваша микстура?

Дух пошёл сразу, тяжёлый и щиплющий, мне резануло по глазам с трёх шагов. Поручик отступил на полшага, как отступал от людей. В ведре у меня стояла треть аммиачного раствора на соде, то есть ещё два десятка изделий, если развести к вечеру водой. Две ночи работы, и последняя из них с полной цеховой раскладкой.

— Ваше благородие, — начал я, — этому ведру цена...

Договорить он мне не дал и на этот раз. Носком сапога он пнул ведро сбоку, коротко и точно, как бьют по мячу. На этом весь его брезгливый обход и кончился. Ведро поехало по глине, ткнулось в срез стенки и легло набок, а по шву у донца жесть разошлась с сухим щелчком. Раствор выплеснуло на кирпичи. Торф взял его в себя разом, зашипев по краям, где было суше, а на месте лужи осталась серая пена с пузырями. Две ночи ушли в землю за четыре секунды…

Рота молчала. Сто десять человек стояли в нитку вдоль стенки. Ни один не переступил с ноги на ногу.

Игнат сплюнул густо и долго, через нижнюю губу, не торопясь. Что это у него значит, я к августу выучил; читать его поручик не умел.

— Извольте вымести отсюда всё до земли, — распорядился Оболенский, отряхивая перчатку о перчатку. — А после доложите мне письменно, откуда взяты казённая марля и сода. Письменно, Белозёров. Я приобщу это к тому, что о вас уже написано.

Сначала ушёл звук. Голос его я перестал разбирать на середине слова, вода под сапогами за траверсом стихла. Вместо всего этого встал ровный высокий звон, будто у меня над ухом держали камертон. Зрение сузилось. Стенки тупика, кирпичи, лужа, серая пена — всё это отошло на края и потемнело, а посередине остался светлый круг. В круге был китель с двумя рядами пуговиц и полоска белой кожи над воротом. На языке проступил металл, как от медного пятака.

Руки у меня стали чужими и очень удобными. Тяжести в них не осталось совсем.

Полтора шага. Правой в горло, снизу вверх, левой за портупею, чтобы не ушёл назад. Полторы секунды на всё, а дальше полевой суд в те же сутки, расстрел, рота без унтера и без ротного. Я это видел так же ясно, как и китель. Это ничего не меняло, считал уже не я…

Меня повело вперёд.

Из строя мне наперерез шагнул рыжий из второго отделения, тот самый, кому Игнат вчера выбил зуб. Вцепился мне в грудь обеими руками.

Помнил я всё, до последней мелочи. Под ладонью у меня оказалось его запястье, тёплое и мокрое. Хруст вышел короткий и глухой, будто переломили в кулаке сырую щепку. Следом пошёл крик, высокий, бабий, совсем не подходящий здоровому мужику в шесть пудов. Одного меня там и не было. Между тем, как он меня схватил, и тем, как Игнат повис у меня на спине, решать было некому…

Звук вернулся разом. Вместе с ним вес. Я стоял над ним на колене, вдавив его лицом в мешки нижнего яруса. Левая рука у меня держала его за загривок, правая сжимала его правую кисть, вывернутую ладонью кверху; его локоть при этом лежал у меня поперёк бедра, отогнутый туда, куда он не гнётся, а на кисть я давил вниз всем весом. Орал он прямо в мешковину, она всё глушила. Игнат сидел у меня на спине, обхватив мне шею сгибом локтя. Тянул назад, упираясь коленом мне между лопаток.

— Пусти, — сказал он мне в самое ухо, как уговаривают лошадь. — Пусти, бес. Пусти руку.

Я разжал пальцы и подался назад. Рука рыжего пошла вниз и легла на глину неправильно, отдельно от него, а сам он завозился, заскрёб сапогами и завыл в мешок на одной ноте.

Игнат снялся с меня разом, шагнул мимо, встал боком между мной и офицером и заслонил меня спиной.

— Ваше благородие, дозвольте доложить по наряду! — гаркнул он на всю линию. — Ефрейтор Жердев! По наряду на сегодня в секрет заступать некому, второе отделение всё в работах, а смену с вечера не снимали! Дозвольте проводить, ваше благородие, я вам на месте покажу, где у нас худо!

— Что там кричат? — Оболенский вытянул шею.

— Оступился человек, ваше благородие. Тут на дне кирпич, все спотыкаются. — Игнат уже шёл на него, чуть боком. Поручик, пятясь, разворачивался сам, шаг за шагом, к выходу из тупика. — Дозвольте показать, ваше благородие. Тут два шага всего.

— Скотство, — бросил поручик поверх наших голов. — Двое суток без горячего всей роте. Белозёров, разберитесь и доложите.

На меня он так и не посмотрел. Смотреть в глаза нижнему чину он не умел вовсе, и сегодня это спасло ему жизнь.

Игнат увёл его по ходу сообщения, продолжая докладывать про секрет, про смену и про какие-то дневальные бочки, которых в тринадцатой роте отродясь не водилось. На меня он не глянул ни разу — ни когда снялся со спины, ни когда проходил мимо.

Трясти меня начало секунд через десять, снизу, от колен. Дошло до кистей. Прямо там, где стоял, я сел на битый кирпич у кострища и упёрся лбом в колени. Дальше пошло знакомое: четыре счёта вдох, шесть выдох, задержка на два, и опять. Этому я учил стажёров при лёгком отравлении, чтобы не гнали дыхание в разнос. Повторял им это десять лет, а сам применил впервые…

[Нарастающая перегрузка ЦНС. Порог активации аварийного протокола не достигнут. Выброс прекращён. Тремор скелетной мускулатуры. Расход резервных калорий...]

Строку я разобрал, головы не поднимая. Порог, стало быть, есть, сегодня до него не хватило самой малости, а завтра этой малости может достать… Счёт мне выставили тот же, что и всегда. Под ложечкой открылась та ровная сосущая дыра, которая с прошлой недели меня и не отпускала, а теперь стала вдвое шире.

Остановили меня со спины, чужими руками.

Рыжий подвывал у мешков, придерживая правую руку левой. Сидеть над ним и разглядывать было незачем.

— Двоих сюда. Ситникова к фельдшеру.

Фамилию его я вписал ночью в ведомость вторым сверху, с закорючкой в третьей графе. Своё изделие он намочил при мне и завязал на себе сам. Двое подошли от траверса, причём быстрее, чем ходили ко мне до сих пор. Я велел им отколоть от доски, сброшенной в лужу, две планки, примотать руку выше и ниже локтя, не выправляя, и нести его сидя. Пока они мотали, он смотрел на меня снизу и скулил, не переставая. Всякий раз, как я наклонялся ближе, вжимался затылком в мешок.

Строй давно рассыпался, люди разошлись по нишам и по работам, только на всём протяжении траншеи не нашлось теперь ни одного, кто бы прошёл мимо меня ближе чем на два шага. Молодой земляк Наума, который на той неделе совал мне флягу двумя руками и заглядывал в лицо, теперь сгрёб с бруствера свою скатку и убрался за траверс кругом, длинной дорогой. Стёпка молча вымел тупик до глины, как и было велено. Ушёл тоже молча, глядя себе под ноги.

Он вернулся, когда я стоял над разошедшимся ведром и прикидывал, чем бы его заклепать. Ничего подходящего в роте не водилось.

— Увёл, — обронил он. — До блиндажа своего дошёл, там про наряд забыл и про тебя тоже.

— Я его чуть не убил.

— Знаю. Потому и встал.

Сказал он это так, будто отвечал, сколько времени до вечера. Присел на корточки, подобрал с глины сплющенное ведро, повертел его и бросил.

— Ты мне тогда не обещал, — добавил он, глядя на жесть. — Я помню. Я и не за тем спрашивал, чтоб ты обещал.

— Тебе с этого что?

— Мне без ротного плохо и без тебя плохо. — Он потёр ладонь о ладонь, сбивая с них глину. — А теперь тебя боятся пуще, чем меня. Дубину мою можно бросать.

Считать я сел, когда стемнело, в нише, при огарке в консервной банке, с обтёсанной доской на колене. Пересчитывать пришлось трижды, потому что цифры выходили одни и те же и мне не нравились.

Сожжено тридцать три. Утаено двадцать. Лежат они теперь по вещмешкам всухую, а без пропитки марля не берёт ничего. У меня в вещмешке оставалось двадцать два аршина обрезками, единственное, чего поручик не нашёл, то есть двадцать два изделия, если резать по бечёвке и не портить. Соды одиннадцать фунтов, её хватало с запасом. Узким местом в этой задаче она не была никогда. Гипосульфита неполных три фунта, шесть вёдер, одно смачивание на роту и ведро сверху; трогать его я не имел права ни на золотник, потому что растратить неприкосновенный запас за трое суток до срока значит своими руками убить смену.

Ведра не было ни одного, раствор ушёл в торф…

На середине счёта меня согнуло кашлем и продержало так с полминуты. Под грудиной сипело и потрескивало. За неделю там лучше не стало ни на волос.

Ветер я мерил за день трижды. К вечеру он отошёл к северу и почти лёг, отчего дым от кухни стоял вертикально и расходился уже выше бруствера. Значит, не завтра. Единственная цифра за день в мою пользу. Стоила она ровно одни лишние сутки.

Игнат ждал меня у поворота с мешком, про который мы сговорились ещё днём, когда стояли над сплющенным ведром.

В лазарет мы пришли за полночь. Когда я пригнулся под притолокой, меня встретило всё то же, что и в прошлый раз: карболка поверх сладковатой гнили, мухи над ведром с бинтами, стоячий мокрый воздух, которому тут некуда деться, потому что вытяжки в этой норе не прорезали и не собирались. На нижних нарах кто-то тянул одну ноту, не просыпаясь; под эту ноту я и разглядел слева от входа, на соломе у самой стенки, Ситникова. Рука примотана к дощечкам от кисти до плеча, лицо ссажено о мешковину. Он меня заметил и отвернулся к стенке весь, хотя от этого движения ему должно было стать больно…

Шмаков вынырнул из-за занавески в накинутом халате, вытирая пальцы тряпицей. Глянул он первым делом на солому у входа, мимо меня.

— Слыхал, слыхал, батюшка. — Тряпицу он сложил вчетверо и убрал в карман. — Мужика с локтем принесли к обеду. Локоть, Савельич, сустав нежный: у него там и вышло, и хрустнуло, а пальцы уже холодные. Вправлять я не стал, я его в тыл списал, потому что в тыл дешевле.

— Мне нужен третий кусок марли.

— Ма-арли! — Он даже присел от восторга. — Марля у меня одна, последняя, я её берегу на грудные ранения. А ты мне за что? Ты мне в прошлый раз портсигарчик дал в задаток, портсигарчик хороший, только он уже проеден, батюшка, весь.

Игнат молча развязал мешок и выложил на стол сапоги и свёрнутую шинель. Сапоги были почти новые, с подковками, а шинель немецкая. Ночью обе они были ещё за проволокой, на хозяевах.

Пальцы у Шмакова пошли по крышке саквояжа, отсчитывая своё.

— Ма-ало.

— Треть с оборота, — отрезал я. — Прежде была пятая. Теперь треть.

— С какого такого оборота, Савельич? — Он поглядел на меня искоса, снизу, с искренним страданием обманутого в третий раз. — Ты мне вторую неделю брагу обещаешь, а у тебя ведро казённое поручик разбил, о чём весь полк с обеда судачит.

— Второе ведро найдётся. Треть, Порфирий Ильич. И ещё: у тебя внизу жестянка стоит с гипосульфитом, пустая почти. Отдай, что в ней осталось на дне.

Торговался он долго, жалуясь на нехватку, на старшего врача и на то, что его разорят раньше немца. Потом он покосился мне на пояс, туда, где под гимнастёркой лежал кортик. Взгляд задержал дольше приличного.

— А клиночек-то немецкий. — Губами он пожевал так, будто цену уже прикинул. — За клиночек я тебе, батюшка, и марлю, и жестянку, и ведро своё отдам, и ещё сверху отсыплю. Тебе-то он на что? Тебе из-за него, говорят, и вопросы будут.

— Клинок не продаётся.

Ушли мы с третьим куском марли, с жестянкой, в которой на дне слежалось с полфунта, и со старым ведром из-под карболки, разошедшимся по шву на два пальца. Шов Игнат тут же замазал салом и стянул проволокой. Держать воду оно стало, если не наливать доверху и не ставить в огонь: сало от жара потекло бы первым.

Полфунта гипосульфита давало одно ведро, а одно ведро закрывало двадцать человек.

У выхода из хода сообщения нас перехватил ротный писарь Сычёв, с фонарём и в шинели поверх исподнего.

— Господин унтер-офицер, я вас с вечера ищу, все ходы обегал. — Свет он держал под ноги себе, а не мне в лицо, чего прежде за ним не водилось. — Из крепости бумага пришла, за подписью ротмистра. Велено вам явиться в штаб крепости, как только освободитесь от службы. Про клинок германский там писано и про то, кто ходит за проволоку.

— Когда велено?

— Т-так уж третий день лежит у поручика, — пробормотал Сычёв и отвёл огонь ещё дальше. — Он мне её нынче отдал. Сказал, чтоб я вам передал лично.

Ответа про клинок я не придумал за пять суток и не придумал бы за десять. В штаб, стало быть, пойду, когда освобожусь от службы, а от службы я освобожусь не раньше чем через трое суток. Что от меня к тому часу останется, ротмистр посмотрит сам…

Фонарь ушёл в темноту, а Игнат постоял, послушал, как удаляются по воде шаги. Потом повернулся ко мне правым ухом.

— Первую-то бумагу, ту, за которую тебя в лазарете пытали, Ложкин писал. Тимофей.

Имя это я слышал в роте раз двадцать, а с той бумагой ни разу не связал…

— Почему сейчас говоришь?

— Потому что ты нынче стоял в полутора шагах от поручика и считал. — Он поддёрнул мешок на плече. — Тебе теперь надо знать, кто у тебя за спиной. Погоны твои он своими считал, по выслуге. А в мае ты его при всей роте кулаком осадил за чужой паёк.

Про паёк я не знал ничего, а спрашивать было нельзя, потому и кивнул так, будто помню.

Список я начал в третьем часу, в нише, при том же огарке. Доску пришлось перевернуть и обтесать кортиком с изнанки. Вчерашняя ведомость на выдачу лежала на лицевой стороне и к сегодняшнему делу отношения не имела. Вчера я записывал, кто своё получил, а сегодня надо было решить, кому не достанется.

Сверху я вывел цифры, чтобы они стояли перед глазами. Двадцать два изделия из остатка. Тридцать пять из третьего куска, если резать без потерь и шить всю ночь и весь день. Двадцать на руках у тех, кто утаил. Итого семьдесят семь на сто десять человек по списку.

Тридцать три остаются с открытым лицом…

Дальше пошла работа, которой я за собой не числил никогда. Я писал фамилии в один столбец, а мерил всех по одной графе: кто в то утро будет нужен на бруствере и кто там принесёт больше вреда, чем пользы. Обозных, хлебопёков, писаря, двоих стариков-нестроевых из-за третьей линии и троих с грудными и брюшными, которых всё равно понесут в тыл, я не вписал вовсе. Ни на одном не задержался дольше, чем нужно вспомнить фамилию. В тыл дешевле, как было сказано нынче над соломой у входа.

Первым в столбце у меня стоял Стёпка Рябов. По моей же графе ему полагалось место за сороковым, потому что стреляет он зажмурившись, в тяжёлом обстреле цепенеет и в то утро от него на бруствере будет одна помеха. Обосновывать это себе я не стал, просто написал его первым и пошёл дальше…

До середины доски столбец шёл ровно, а на Ложкине встал.

Сидел я над ним долго. Огарок в банке просел, фитиль завалился набок. Я поправил его ногтем, а через минуту поправил снова, потому что натёкшее сало его топило. Комары шли на огонь и садились мне на кисть; я сбивал их щелчком, глаз от доски не поднимая. Ефрейтор, с четырнадцатого года, в бою не бежит, винтовку держит вычищенной до синевы и делает при этом больше остальных. По моей графе он проходил четвёртым или пятым.

Уголь я подслюнявил и вписал фамилию одним движением, не отрывая руки.

Игнат сидел напротив на корточках и всё это время молчал. Читать он не умел, зато сколько я просидел над одной строкой, отсчитал, надо думать, не хуже меня. Он поглядел на доску, потом мне в лицо, долго, тем же взглядом, каким разглядывал меня в ту ночь с заточкой. Щепку он переложил из угла в угол и не сказал ничего.

Внизу я поставил число и расписался чужой фамилией.

За следующие сутки мы дошили всё, что могли дошить. Утаённые двадцать хозяева вынесли мне сами, по одному. Я вписал их в ведомость последними. Резали по бечёвке, складывали в шесть слоёв, шили в три линии, менялись каждые два часа. Никого больше не понадобилось ни бить, ни уговаривать: людей теперь пригоняла к рогоже одна дурная молва. Работали они, стараясь на меня не смотреть. Поручик за эти сутки в дальний конец линии не выходил ни разу; вестовой принёс приказ вымести тупик и доложить письменно. Я доложил, отдав Сычёву полстраницы про мешки от трупной мухи. Ситникова из лазарета увезли в тыл на второй подводе. Фамилию его в роте поминали при мне дважды за день, оба раза замолкая на середине…

К вечеру двадцать третьего на рогоже лежало семьдесят семь штук, ровно столько, сколько я и насчитал ночью. Ветер к тому часу так и тянул с севера, слабо, вдоль линии, отчего дым от кухни уходил по ходу сообщения в тыл. Роса всё равно легла густо: с банкета я досмотрел, как ложбину до краёв залило туманом, выставил над бруствером смоченный палец и слез. Спокойнее от этого мне не стало. Западный уже отходил к северу на прошлой неделе и к вечеру того же дня возвращался…

Спать я лёг в нише, сидя, с доской под шинелью.

Проснулся я перед рассветом оттого, что воздух шёл мне в лицо. Двое суток он тянул вдоль траншеи, с севера, а теперь бил прямо в лоб, от немецких отвалов, ровно и настойчиво, холодный и мокрый, отдающий землёй.

Я поднялся на банкет.

С той стороны, из-за отвалов, шипело. Длинно, ровно, на одной ноте, и не кончалось…

Глава 11. Вентили открыты

Интерлюдия

Фалькен снял отсчёт с термометра у настила, потом со второго, поднятого на шесте в рост человека. Между ними легло полтора градуса. Оба отсчёта он взял дважды, как требовал в институте Габер, и подержал в голове, пока не сошлись. Значит, холодный слой лежал внизу, тёплый накрывал его, обмена между ними не шло никакого. Ложбина держала над собой крышку.

Столик он поставил сам, на верхней ступени у самого гребня, чтобы вынести шест на открытый ветер. Под скатом в темноте угадывались батарейные гнёзда; дальше, за бруствером, начиналась ложбина. По ней он в который раз провёл глазами сверху вниз, до той стороны, где в пятистах шагах лежала русская линия. Отрогов вбок у ложбины не было, так что растекаться в стороны было некуда. Опустив глаза, он увидел, что роса на голенище стоит отдельными каплями и не сливается в потёк. Он снял её пальцем, растёр, плеснул на платок из плоского флакона, вытер руку и подождал, пока эфир сойдёт с кожи. Только после этого отогнул клеёнчатую обложку блокнота. На левом поле второй месяц копились косые кресты, по одному на каждое утро; он сосчитал их снизу вверх, до первого разрыва в ряду. Вышло двадцать восемь подряд. Оба отсчёта легли в столбец, снизу соединённый скобкой.

Лента на шесте вытянулась вдоль ветра и держалась ровно, не рыская. Румб он проверил по компасу, приложив его к доске столика. Западный, с уклоном к югу на полтора румба, то есть в допуске. Счётчик анемометра Фалькен списал, щёлкнул крышкой часов, простоял у шеста сто секунд и снял показание вторично. Внизу, в ходе сообщения, прошли с ящиком, задев обшивку углом; ниже, у батареи, откашлялись в кулак. Со счёта он на этом не сбился. Разделив столбиком на полях, он получил два и шесть.

Замер он повторил в третий раз. В его правилах этого не стояло, но цифра впервые за всё здешнее сидение ложилась в рабочий коридор вместе с румбом, а такая стоит лишней минуты. Вышло два и пять.

Сухой термометр показывал девять и восемь, смоченный девять и пять. Влажность выходила за девяносто пять. Барометр за сутки прибавил одну десятую, ход медленный, ровный, погода переменится не сегодня и не завтра. Восток за отвалами едва серел, склон ночного холода ещё не отдал. Поднимать воздух отсюда было нечему.

Страницы Фалькен отогнул к началу, к списку, переписанному набело в июне. Палец пошёл по строкам сверху вниз: направление, скорость у земли, инверсия, влажность, восходящие потоки. Пять требований, и сходиться они обязаны разом.

Сегодня сошлись все пять.

Он вернулся на сегодняшнюю страницу, поставил вверху число, шестое августа, и повёл карандаш к левому полю, где стояли кресты. Двадцать девятого не будет.

Пульс он на себе не считал: рука с карандашом шла так же, как вчера, когда выводила «пуск невозможен».

Крышка часов щёлкнула.

По ступеням Фалькен спустился к батарее ровным шагом, ведя перчаткой по перилам. Пахло суриком и мокрым дёрном, за ночь набравшим росы. От блиндажа тянуло кофе, который варили с четырёх, по заведённому порядку; себе он в это утро не налил, потому что от кофе у него мелко ходила рука. У третьего траверса его перехватил сапёрный фельдфебель с журналом, раскрытым на нужной странице, и с маской, сдвинутой на лоб.

— Расчёты по номерам, герр гауптман. Двое заменены из второго отделения, приняли под подпись.

Он повёл взглядом вдоль ската. Гнёзда уходили вправо и влево через равные промежутки, по десять баллонов в каждом, вкопанных до плеча и притянутых хомутами к общей раме. У каждого вентиля сидел на корточках человек в маске, положив зев кованого ключа на квадрат штока и держа обмотанную шпагатом рукоять обеими руками. Головы у всех были опущены ниже гребня. Фалькен прошёл вдоль ската до сорок первого номера, тронул хомут ладонью, качнул, рама сидела мёртво.

Свинец за бруствером был уложен по каждой складке грунта, концами под уклон, в сторону ложбины. Дёрн на трубы сапёры натаскали ещё две недели назад, так что рыжего сурика с русской стороны ложбины не разглядел бы и он сам.

Он вынул часы, откинул крышку и повернул циферблат к себе.

— Открывайте.

Маску он опустил на лицо сам, не глядя, завёл ремень под затылок. Фельдфебель поднял свисток к своей маске.

Свистнуло коротко. По всей длине переднего ската ключи пошли на четверть оборота, разом, будто их вели одной рукой. По секундной стрелке Фалькен отсчитал десять. Головы у расчётов остались опущены, и раньше свистка руки держали ключ на месте.

Второй свисток пришёлся на одиннадцатую секунду.

Из вентилей засипело сначала жидко и вразнобой, потом звук слился в один ровный напор и набрал такую силу, что фельдфебелю пришлось наклониться к самому уху Фалькена, докладывая про сорок седьмой. Сталь баллонов темнела на глазах и покрывалась изморозью, сначала у горловин, потом ниже, сплошной седой шубой, пока с хомутов не закапало. Сапёр у ближнего номера отнял ладонь от железа и обтёр её о полу шинели.

Через гребень Фалькен глянул в бинокль, протерев обе линзы фланелевым лоскутом и приставив окуляры к стёклам маски.

Из-под бруствера, из травы, где обрывались свинцовые трубы, выползало жёлто-зелёное. Шло оно толчками, распухая всё шире. Держалось у самой земли. Ни одного языка вверх, ни одного клока, оторвавшегося от массы. Поверху масса выровнялась на высоте плеча и дальше не поднялась. Трава впереди уходила под неё и больше не показывалась.

Дойдя до первого бугра, масса разделилась, обошла его с двух сторон и сошлась за ним снова. В воронку слева она стекла целиком и на минуту пропала, а потом перелилась через дальний край и пошла дальше вниз по ложбине, шире прежнего.

Он поймал себя на том, что ведёт правой кистью над бровкой, ладонью вниз, придавливая струю там, где она вспухала, и притапливая её в складках грунта. Левую он опустил ниже, под невидимый край. Обе руки он убрал, стянул перчатку и раскрыл блокнот на колене.

Внизу страницы он вывел: «Расчётное время до первой линии — двенадцать минут».

Скорости ветра эта цифра не отражала. Со ската масса сошла резво, обогнав пешего, а на ровном потянулась вдвое тише ветра, потому что тяжёлое у земли всегда отстаёт от воздуха над собой. Пятьсот шагов по ровному давали четыре минуты. Ложбина возьмёт своё, наполнится до кромки, и только тогда масса пойдёт через край. На эту задержку он положил шесть минут сверх хода, а на неровность грунта ещё две. Всё вместе давало двенадцать с запасом, которого хватило бы и на худшую погоду.

Часы он держал раскрытыми на ладони.

Птицу Фалькен заметил над серединой ложбины. Она шла низко, наискось, потом сложилась в воздухе и упала камнем, без единого взмаха. За ней посыпались другие, две и сразу ещё три, с той высоты, где обрывался верх вала. Секундную стрелку он проводил взглядом до деления и записал: гибель птицы на кромке облака, время падения шесть десятых секунды, высота около полутора метров.

Ещё одна прошла над самой батареей, ударилась о мешок бруствера ниже по ходу, где начиналась пехотная ступень, и свалилась на настил у сапога молодого шютце.

Тот стоял в маске, с винтовкой у ноги, и смотрел на птицу, наклонив голову набок. Потом поискал глазами вдоль стенки, будто ему нужна была щепка, но щепки не нашлось. Рука в перчатке поднялась и похлопала по жестяной коробке маски, дважды, коротко.

— Ничего… — сказал он соседу сквозь маску, и слова вышли глухие, выговоренные по отдельности, как на уроке. — Она же снаружи. Мы ведь под крышкой, Карл? Герр доктор всё посчитал заранее.

— Стой ровно, Эрих, — отозвался сосед, головы не повернув.

Фалькен отвернулся. Трава на скате перед ним взялась пятнами, будто по ней плеснули кипятком, бурыми по краю и чёрными в середине. Вниз по склону они уходили следом за нижней кромкой.

Он закрыл блокнот, натянул резинку на клеёнчатый угол и стал ждать.

***

Разбудил меня ветер: он зашёл с запада и потянул в лицо от немца. Теперь я стоял на банкете, держался за мешок обеими руками и слушал.

Шипело с той стороны длинно, на одной ноте, ни разу не прервалось на вдох. Живая тварь так не умеет. Что у нас на линии умеет шипеть так долго? Кухонный котёл да примус фельдфебеля. Обоих хватило бы на полминуты, а это тянулось уже вторую. Силу звук набирал ровно.

Так уходит газ из-под вентиля, когда труба свободна. Я это слышал десять лет, только там между мной и трубой стояла кирпичная стена цеха и человек с ключом, обученный закрывать.

Пятки мои съехали к краю банкета. Удержался я только за мешок. В глотке разом сделалось сухо, до царапины… Голову я всё-таки повернул влево, вдоль линии, потому что проверить надо было и это: не у нас ли? На нашей стороне было темно и мокро. Никто не шевелился.

Туман в ложбине лежал пластом, ровно срезанный поверху. Над ним не поднималось ничего. Та самая инверсия, из-за которой я третью неделю не спал. Рассвет ещё не тронул поле, разглядеть я мог только гребень немецких отвалов, чёрный на сером.

— Газ, — сказал я вслух.

Счёт я повёл по своему дыханию, семнадцать в минуту, как намерил на себе у ведра. Шестое августа, если считать по-моему. По моей вилке оставалось ещё двое суток запаса. Немец их у меня сейчас забрал…

На этом счёте ушла первая минута. Я слез с банкета на дно, где стояла ночная вода. Встал в неё обоими сапогами, по щиколотку. Всё это дно на полтораста шагов было ямой. Наливать её с той стороны уже начали… Шагов пятьсот до нашей проволоки, ложбина посередине, ветер два с чем-то, а тяжёлое по земле тащится вдвое тише. Ложбина возьмёт часть на себя и подержит, значит, до бруствера у меня минут десять, а если немец пустил гуще расчёта, то шесть. Считать точнее было не на чем и незачем.

Я зашагал вдоль стенки, задевая плечом сырую глину. Рота спала вдоль всей линии, в нишах, в лисьих норах и просто на настиле, подстелив скатки. Двое суток без горячего сделали своё. Спали тяжело, по-голодному, натянув шинели на головы.

— Рота, подъём! — На первом же слове я сорвал голос и дальше драл глотку хрипом, потому что другого у меня не осталось. — Маски вязать! Всем маски! Подъём, мать вашу!

Из третьей ниши высунулся бородатый, зыркнул на меня снизу и стал шарить по нише, ища сапоги.

Я сгрёб его за шиворот и выдернул на настил.

— Наверх пойдёшь! Сапоги после!

Игнат протискивался мне навстречу от поворота, уже одетый, уже с дубиной, работал ею по подошвам, как молотком по гвоздям. Спрашивать, что случилось, он не стал. Послушал воздух, склонив голову набок. Этого ему, видно, хватило.

— Твоё, стало быть, вышло, — обронил он, поравнявшись. — Куда людей?

— Маски, вода, наверх. В таком порядке.

— На бруствер погоню.

Пачки лежали там, где я их положил с вечера, в отнорке за нишей, на досках, увязанные бечёвкой по отделениям, углём на каждой число и номер. Я вытаскивал их и совал в руки отделённым, называя число вслух, чтобы никто потом не говорил, будто не понял. Семьдесят семь на сто десять человек… Я эту цифру знал третьи сутки. Раздавать её руками оказалось куда тяжелее, чем писать углём на доске. Пачки дальних отделений я придержал при себе, к ведру.

Ложкин своих поднял раньше моей команды, я застал его уже посреди отделения. Пачку он выдернул у меня из рук, глянул на меня один раз и стал развязывать бечёвку.

Рядом босой солдат крестился на восток, стоя по щиколотку в воде.

— Не туда! — рявкнул я ему. — На морду вяжи, потом крестись!

По линии пошло то, чего я и ждал. Половина застыла столбом, вторая ухватила с середины. Двое полезли за винтовками, потому что подъём по тревоге у них означает винтовку. Третий тянул на себя скатку, будто собрался в поход. Молодого из второго отделения не хватило и на это: он стоял, держа маску за завязки на отлёте, и таращился на меня так, будто ждал объяснения. Какого объяснения? Откуда мне было взять на него шесть секунд?

— Немец пустил на нас отраву! — гаркнул я уже на всю линию, поднявшись на приступок, чтоб голос доставал до поворота. — Она тяжелее воздуха! Она пойдёт по дну! Внизу дышать будет нечем! Маску мочить, вязать и лезть на бруствер!

— Так на бруствере же побьют, дядька Архип?! — заорали от второго траверса.

— Побьют наверху, а внизу сдохнут все! Наверх!

Ведро я выволок из ниши сам и грохнул на доску у кострища. Старое, из-под карболки, шов на боку замазан салом и стянут проволокой в три витка. Наливать доверху нельзя, в огонь ставить нельзя, а ничего другого в тринадцатой роте не водилось.

— Фляги сюда! Все фляги, что есть, живо!

Воду понесли. Стёпка приволок четыре и вылил их сам, ведя горлышком по краю ведра, чтобы не плескало. Я долил из лужи у стенки, зачерпнув котелком: ночная вода, бурая, с торфяной трухой. Химии на неё было наплевать: пропитка работает и в помоях.

Сода пошла кружкой с верхом, гипосульфита из жестянки вполовину того. Мешал я рукой, потому что ложки у меня как не было, так и нет; рукав намок до локтя, а вода под ладонью стала мутной и мыльной на ощупь. Пропорцию я вывел прутиком на глине ещё в июле и с тех пор пересчитывал раз двадцать, так что руки отмерили её сами, вперёд головы.

Первую пачку я вывалил в ведро всю, придавил и стал раздавать мокрое обратно в руки, отжимая на весу.

— В шесть слоёв на морду! Верхние завязки над ушами, узел на затылке! Нижние под ушами, узел на шее! Сам завязал — соседу проверь!

За вторым ведром я потянулся левой, не глядя. Загрёб ладонью воздух.

У стенки, где третьего дня стояло ротное ведро, накрытое доской и придавленное двумя кирпичами, теперь было пусто. Само оно валялось за траверсом, сплющенное сбоку, с разошедшимся по донцу швом, с того утра, когда поручик прошёлся по нему сапогом.

Считал я недолго, секунды две. Всё это время стоял с пустой поднятой рукой и пялился на собственную ладонь, мокрую и мыльную.

Одного ведра хватает на двадцать человек. На семьдесят семь выходит четыре ведра, и где я их возьму? Пока зачерпнёшь, пока обмакнёшь и отожмёшь на два десятка морд, уходит три минуты, да и то если никто не заорёт и не станет вырывать. Всего, значит, двенадцать, а держит пропитка двенадцать в покое и четыре под нагрузкой. Стало быть, к тому часу, когда я домочу последнего, у первого маска уже высохнет… С двумя вёдрами второй круг был бы, с одним его нет. Да и двенадцати минут мне никто не давал: газу до бруствера оставалось меньше десяти.

Эту арифметику я сводил по ночам при огарке с того дня, как выполз из лазарета, и сегодня она сошлась до последней цифры. Я обтёр мыльную ладонь о штанину.

— Мочи! — заорал я, разгибаясь. — Чем есть, тем и мочи! Хоть в штаны, но мочи!

Линия стала. Человек десять, что стояли ближе, повернули ко мне головы разом. Бородатый из третьей ниши опустил свою марлю к колену.

— Господин унтер-офицер… как же это… на м-морду?!

— На морду. — Я шагнул к нему и ткнул пальцем в его же тряпку. — Сухая она что сито, через неё пройдёт всё. Мокрая держит. Воды нет. Что осталось — то и лей.

Он стоял. За ним второй, за вторым третий, и вся эта часть линии глядела мимо меня, на восток, где начинало сереть.

Тогда я выхватил свою маску из ведра, отжал в кулаке дважды и натянул на лицо сам, первым, потому что показать было быстрее, чем уговаривать. Мокрая марля легла на губы и щёки холодным компрессом, глаза сразу защипало от соды. Завязки я затянул над ушами, потом под ушами. Пальцем проверил, где ткань отстаёт от скулы.

Через шесть мокрых слоёв воздух шёл, как через подушку. Первый вдох я протянул на четыре счёта и почувствовал, что грудь пошла с натугой, а под грудиной знакомо засипело.

— Так, — сказал я сквозь марлю. Вышло глухо, но по линии дошло. — Все за мной. Мочи.

Игнат сплюнул щепку под ноги, отставил дубину к стенке, развязал штаны и полил свою тряпку на глазах у всего второго отделения. Потом дубину поднял.

— Кто последний, тому я помогу, — пообещал он вполголоса.

Помогать не пришлось. Пошло по линии сразу и вразнобой, кто в котелок, кто на весу. Через полминуты вдоль стенки стояли семь десятков с лишним взрослых мужиков, занятых делом, за которое в мирное время бьют по морде. Один опустился на колени и завыл в ладони, но и он мочил.

Стёпка возился рядом со мной, держа свою марлю двумя руками, и на меня косился.

— Дядь Архип, а с ведра нельзя? Мы б у тебя…

— Ведро на тех, кто дальше. Давай.

Он кивнул, отвернулся к стенке и сделал, как велено, а потом натянул на лицо и завязал сам, оба узла ровно так, как я показывал у ведра. Пальцы у него ходили, но с завязками он справился быстрее бородатого.

Оставшиеся пачки я гнал по линии из рук в руки и слышал, как в третьем отделении началась свара за лишнюю. Лишней там не было. Тридцать три человека в это утро не получили ничего… Фамилии их я знал наизусть, потому что писал углём сам.

Шла девятая минута, когда я полез на банкет смотреть.

Рассвело настолько, что поле читалось до самой ложбины. Туман над ней сошёл. Вместо него от немецких отвалов до середины ничейной земли лежало сплошное. И оно двигалось.

На дым это походило меньше всего: дым идёт вверх и рвётся клочьями, а тут шло понизу, толстым валом в рост человека, с ровной верхней кромкой, будто её отбили ниткой. Цвета оно было старой позеленевшей латуни. Внутри вала масса шевелилась, перекатываясь сама через себя. Там, где поле проседало, оно замедлялось и густело, а на буграх делалось тоньше и просвечивало желтизной.

Смотрел я, как оно доедает последние сто шагов. В голове у меня шёл уже другой счёт: что успею сделать руками, пока эти сто шагов не кончились?

Вал вошёл в нашу проволоку.

Колья пропали снизу, потом до половины, потом растворились совсем вместе с проволокой. На этом месте остался ровный латунный горб, чуть выше, чем везде, потому что колья с проволокой сбивали ему ход понизу. Трава по эту сторону кольев стояла ещё зелёная. Через полминуты она пожелтела, взялась чёрным и легла.

В нос ударило сквозь мокрую марлю. Узнал я это раньше, чем успел подумать: прачечная в подвале, бак с хлоркой, а поверх лежала сухая железная окалина. От газа резануло и глаза, так что слёзы пошли сами; следом сжало под грудиной, а на выдохе сипнуло.

[Фиксация внешнего токсического агента. Хлор. Обмен переведён в режим экономии. Расход резервных калорий ограничен…]

Строку я разобрал сквозь слёзы и принял к сведению. Экономия так экономия: платить мне всё равно нечем, двое суток без горячего и полфунта сухарей в сутки.

Внизу, у ротного блиндажа, дверь была закрыта, на ступенях никого… Тратить на это секунды я не стал.

Стёпка выбрался ко мне на банкет и вцепился в мешок рядом. Марля на нём сидела правильно, оба узла на месте, а глаза над тряпкой стали круглые и мокрые.

— Дядь Архип, это ж… — Он глотнул, как перед нырком. — Это ж зелёное…

— Это смерть, Стёпка. Наверх.

Я развернул его за плечо и выпихнул на отвал за бруствером, туда, где земля от рытья лежала горбом выше нашего гребня. Дальше пошло по пунктам. Придумывать в них было уже нечего…

— Ткань к морде прижми! Дышать через неё, ртом воздух не хватать!

Вал дошёл до бруствера и упёрся, как вода в порог.

С полсекунды он стоял. Потом в трёх местах, где гребень просел от дождей, он перевалил через мешки. Через просадки потекло вниз, по нашей стенке, тремя тяжёлыми языками. Латунное растекалось по глине, огибало вбитые колышки, добиралось до настила и расходилось по дну вширь, прибывая снизу ровно и неспешно.

А на дне ещё стояли люди.