Восстание Спартака

Глава 1

– Белов, за стенку! – крикнул я. – Тарасов, правее смотри!

Белов перебежал к невысокой подпорной стене и пригнулся. Пули почти сразу выбили из верхнего края стены каменную крошку. Я дал короткую очередь по склону. Дорога узкая. Слева круто поднимался каменистый склон. В нескольких местах его подпирали сложенные из камней стены. Справа дорога обрывалась в осыпь. У меня за спиной она поворачивала за скалу; туда уже отходили бойцы моего отделения. Впереди, метрах в пятнадцати от меня, Тарасов лежал за большим валуном у внешнего края дороги. Между нами оставался открытый участок. Тарасов поднял автомат и несколько раз выстрелил вверх по склону. Я дождался паузы в стрельбе, перебежал к нему и присел за камнем.

Спросил:

– Где они?

– Двоих видел вон там, – ответил Тарасов. – За камни ушли.

Он показал стволом. Отсюда было видно несколько метров голого склона, дальше обзор закрывали камни. Двигаться там можно было почти незаметно. Я оглянулся. Белов оставался за стеной. Последний из наших добежал до поворота и исчез из виду.

– Прикроешь мой отход, потом пойдёшь сам, – сказал я. – Белов подхватит.

Тарасов кивнул и снова повернулся к склону.

Я перебежал обратно. Белов встретил меня у конца стены.

– Тарасов пойдёт следующим, – сказал я. – Прикроешь. Потом оба за поворот.

– А ты, сержант?

– За вами.

Белов высунулся над кладкой и приготовился стрелять. Я повернулся к Тарасову и махнул рукой. Тот поднялся из-за камня и побежал. Со склона почти сразу ударили свинцом. Белов открыл огонь, я добавил несколько выстрелов выше дороги. Тарасов добрался до стены и рухнул рядом с Беловым.

– Цел? – спросил я.

– Всё в норме, командир, – ответил Тарасов и сменил магазин.

Теперь нужно пройти оставшиеся метры до поворота. Я сместился вдоль стены, собираясь отправить дальше Тарасова. Слева, у края дороги, ударил взрыв. Меня бросило на спину. Я ударился плечом и затылком о камни. Звук пропал; вместо него в ушах стоял протяжный высокий звон. Над дорогой поднялась пыль, и несколько секунд я видел только её. Первым рядом со мной появился Тарасов. Он стал на колено и посмотрел мне в лицо. Выше по склону снова возникло движение. Я показал рукой на поворот.

– Тарасов, уходи! – крикнул я, почти не слыша собственного голоса. – Белов, прикрой его!

Белов кивнул. Он развернулся к склону и открыл огонь. Тарасов перебежал к повороту. Только после этого я попытался подняться. Правая нога согнулась нормально. Левую ногу ниже колена я не почувствовал. Я посмотрел вниз. Штанина была разорвана. Кровь. Ниже колена… нога отсутствовала. «Такого не было, – промелькнула мысль. – Ногу тогда сохранили. До 2002 года».

Я ещё раз посмотрел вниз. В восемьдесят пятом меня серьёзно ранило именно в левую голень. Потом были госпиталь, операции, месяцы лечения. Нога осталась со мной ещё на семнадцать лет. Ампутировали её только в 2002 году, когда последствия старого ранения уже не оставили нормального выхода. А здесь ноги не было уже сейчас.

– Серёга!

Белов подполз ко мне. Его взгляд сразу опустился вниз.

– Жгут, – сказал я.

Белов уже доставал его. Я помог оттащить себя ближе к стене, упираясь правой ногой и ладонями в дорогу. Когда мы оказались за камнями, Белов перетянул жгутом мою левую ногу выше обрубка и снова выглянул в сторону склона.

– Тарасов! – крикнул он. – Следи за поворотом!

– А я что делаю?! – донеслось оттуда.

Стрельба стала реже. Я прислонился спиной к кладке и проверил взглядом дорогу. Из отделения на открытом месте никого не осталось. Тарасов был за поворотом. Белов – рядом со мной. Можно было отходить. Я попробовал подтянуться выше, но руки неожиданно ослабли. Камень под ладонью стал скользким от крови. Перед глазами поплыло, звон в ушах снова усилился. Белов наклонился ко мне.

– Серёга, слышишь меня? – спросил он.

Я слышал. Только смотрел уже не на него. Я уставился на каменную кладку и вдруг вспомнил Белова старым. Седым, заметно располневшим, сидящим у меня на кухне с кружкой парящего чая. Сашка тогда в очередной раз ругал купленную перед рыбалкой леску и обещал утром заехать за мной пораньше.

Этому воспоминанию было много лет. И здесь, в этом бою, раньше всё было не так. В этом бою я не умер. И не потерял ногу. Тогда. После него я прожил ещё... больше сорока лет. Точно помню, что в госпитале левая нога лежала передо мной под белой повязкой. Она болела, плохо слушалась; врачи не обещали лёгкой жизни, но нога была на месте. Я долго восстанавливался и всё-таки снова начал ходить сам.

Потом появилась Ирина. Дети. Были тесные квартиры, нехватка денег, ремонты, ссоры из-за моих задержек на работе, отпуска, семейные праздники. Дети выросли, а мы с Ириной обнаружили, что уже ждём их в гости. Карьер вспомнился пылью над дорогами, грохотом техники и лицами людей. Сначала я работал там мастером. Потом стал заместителем начальника участка. Потом – начальником.

Старая рана за всё это время никуда не делась. Были новые операции, боли, нога постепенно теряла подвижность и всё хуже поддавалась лечению. В 2002 году её ампутировали ниже колена. После 2002 года появилась другая привычная жизнь: утром я надевал протез, вечером его снимал. Работал, ездил к детям, встречался с друзьями. Потом умерла Ирина. Дети к тому времени давно выросли, появились внуки. Я жил один, но одиноким себя не считал: дети заезжали, внуки бывали у меня часто, с Сашкой мы иногда выбирались на рыбалку.

Ногу я в Афгане не потерял. Точно это помню. И не умер я… тогда. Точно не умер, потому что помню: в прошлую пятницу внук принёс мне книгу, подарил. На обложке блестели надписи: Рафаэлло Джованьоли «Спартак». Внук тогда пошутил, что футбольный клуб «Спартак» древнейший из существующих. Мы перекинулись шутками на эту тему: оба любители футбола.

Подарок внука я поставил на книжную полку, на самое видное место, рядом с одноимённым потрёпанным экземпляром, доставшимся мне в наследство от родителей. Сегодня мне не спалось: опять пошаливало сердце. Я включил свет, взял подаренную внуком книгу, прочёл первые строки (которые помнил наизусть ещё со школьных времён).

«За четыре дня до ноябрьских ид (10 ноября) в 675 году римской эры, в период консульства Публия Сервилия Ватия Исаврийского и Аппия Клавдия Пульхра, едва только стало светать, на улицах Рима начал собираться народ, прибывавший из всех частей города. Все шли к Большому цирку…»

– Серёга, слышишь меня? – спросил Сашка Белов. – Просыпайся. Сегодня у тебя бой. Ты забыл?

***

Я проснулся от грохота засова за стеной. Перед глазами ещё стояла афганская дорога. Камни под спиной, пыль, лицо Сашки Белова. Потом я почувствовал запахи несвежей соломы и пота, открыл глаза. Никакого Афганистана. Тёмная тесная камера. За дверью уже разговаривали. Дальше по коридору звякнул засов, потом заскрипела дверь. Бренн сидел на своей лежанке и натягивал тунику. Я невольно задержал на нём взгляд. Только сейчас сообразил: Бренн немного напоминал Белова. Примерно того же роста, чуть выше меня, такой же широкий в плечах, с массивной нижней челюстью. Но Белов был тёмный, а у Бренна песочно-русые волосы, серо-зелёные глаза и веснушки на круглом лице.

Бренн заметил мой взгляд, ухмыльнулся.

– Серг, ты вчера уснул быстрее меня, - сказал он. – Я перед своим первым боем почти всю ночь не спал. А ты отрубился. Будто совсем ни о чем не переживал. Даже завидую тебе.

Я опустил взгляд на свою босую левую ногу (настоящую, не протез). Пошевелил пальцами – те послушно откликнулись, поскребли по полу. Про себя повторил: «…Все шли к Большому цирку…»

– До сих пор помню ту свою первую ночь перед боем, – продолжил Бренн. – Какой там сон! Я даже не вздремнул. Зевал потом перед боем. Уснёшь тут, как же. У меня, конечно, противник был попроще, чем этот твой Кастор. Мой был новичок. Из того же, кстати, людуса, что и твой Кастор. Я тебе уже об этом говорил.

Бренн будто из воздуха извлёк корку хлеба, оторвал от неё зубами кусок.

Произнёс с набитым ртом:

– Серг, ты парень молодой. Но оружие не вчера в первый раз увидел. Не знаю, как там было у Митридата, но тут ты точно не последний боец. Уж можешь мне поверить. Я же видел тебя на тренировках. А опыт боёв на песке придёт, не волнуйся. Этот твой Кастор тоже не такой уж ветеран. Четыре боя. Причём, один он продул. Ерунда.

Бренн сунул в рот остатки хлеба и махнул рукой. Снаружи отодвинули наш засов. Дверь открыл хмурый не выспавшийся охранник и отступил в сторону. Бренн вышел из камеры первым. Я пошёл за ним. Солнце ещё не поднялось над стеной, во дворе горели факелы. Из своих камер выходили гладиаторы и шли через двор к ларарию. Одни улыбались, другие зевали. Мужские голоса сливались в общий гул, по выложенному камнем двору шаркали подошвы сандалий.

К святилищу уже сошлось почти всё наше крыло (человек семьдесят). Перед ларарием бойцы стояли в несколько рядов, оставив свободное место у самой стены. Мы с Бренном встали ближе к краю, за спинами у ветеранов. В задних рядах переговаривались. Потом голоса один за другим стихли, и стало слышно шаги служителя. Он подошёл к ларарию с небольшим сосудом в руках, налил из него немного вина в чашу и поднял её перед Ларами. Озвучил короткое обращение.

Служитель говорил на латыни. Я понимал не каждое его слово, о чём сейчас нисколько не жалел. Отметил, что в латыни Бренна не заметил сегодня новых слов, словно мой словарный запас уже сравнялся с его набором латинских выражений. Служитель опустил чашу и отошёл от ларария. Сразу зазвучали голоса, ряды бойцов распались. Гладиаторы повернули в мою сторону лица, направились к столовой. Мой живот радостно заурчал: потребовал идти за ними.

В столовую мы с Бренном вошли едва ли не последними – в соответствии со своим статусом: два новичка. Мой первый мунус начнётся только сегодня, а Бренн провёл единственный бой четыре месяца назад (что не сделало его пока заслуженным ветераном). Я снова подумал о том, что совершенно не волнуюсь перед мунусом, словно не чувствую разницы между предстоявшим мне сегодня боем на арене амфитеатра Капуи и обычной тренировкой, какие у меня случались ежедневно на протяжении полугода.

Следом за Бренном я пошёл к собравшимся в очередь бойцам. Прихватил по пути со стола пустую миску. В столовой собрались почти все обитатели нашего крыла. Или все? Я окинул взглядом зал. По моим подсчётам сейчас в нашем крыле людуса тренировались семьдесят восемь гладиаторов, включая меня и Бренна и за вычетом того хмурого галла, который не пережил полученное на прошлом мунусе ранение (его бой тогда состоялся сразу после боя Бренна).

Обычное утро в столовой. Оно и было обычным для большинства гладиаторов – за исключением восьмерых, которые сегодня выйдут на песок арены. Я снова прислушался к своим чувствам – волнения снова не заметил. Рано? Или я для таких переживаний слишком стар? Невольно улыбнулся: представил, как бы на это утверждение среагировал Бренн – он ведь считал себя моим «старшим товарищем». Я так и не понял, сколько ему лет – двадцать шесть или двадцать семь? Но явно не шестьдесят.

В нос шибануло запашком гарума, уже давно привычным. Вот только сегодня он снова пробудил воспоминания. Или это последствия того сна, в котором мне в Афгане оторвало ногу? Я чётко вспомнил трюм корабля в котором очнулся полгода назад. Он был пропитан таким же запахом. Тот запах и качка поначалу сводили меня с ума. Как и тот факт, что я очутился в чужом теле и в ином времени. Читал перед сном подаренную внуком книгу («Спартак» Рафаэлло Джованьоли)…

Качка и запах гарума тогда появились внезапно, без переходной фазы. Я так и не вспомнил божественные голоса или поход по ярко освещённому тоннелю. «…Все шли к Большому цирку…» - и тут же корабль, запахи и плеск морских волн за бортом. Я тогда словно проснулся. Или очнулся. В чужом молодом теле, без давно ставшего привычным протеза (заменявшего мне после ампутации левую ногу ниже колена). Связанные верёвками руки, забитый пленниками корабельный трюм.

Потеря протеза и обретение помолодевшего тела тогда быстро уверили меня в реальности происходящего. Пересадка (или перенос) моего престарелого сознания в тело молодого мужчины – это не походило на розыгрыш в духе фильма «Холоп». Живая латынь, запахи рыбы и морской соли, мечи и щиты охранников, факелы вместо лампочек Ильича, ни одного автомобиля, полное отсутствие интернета и мобильной связи – это вполне себе виртуальная реальность, но точно не розыгрыш.

После была высадка в Путеолах (название того города я позже узнал от Бренна). Поход по вымощенной камнем дороге между виноградниками в составе колонны связанных единой верёвкой пленников. Невольничий рынок в Капуе, где мне побелили на помосте ступни, и я впервые озвучил своё имя. К тому времени я уже не чувствовал себя пленником виртуальной реальности. Больше не шарил руками по одежде в поисках телефона, чтобы узнать прогноз погоды и проверить входящие сообщения.

К запаху гарума я привык ещё по пути в Капую. Но впервые попробовал этот соус уже здесь, в этой столовой – в тот самый день, когда состоялась моя первая тренировка в качестве будущего гладиатора. Помню, что тогда мне показалось забавным: Сергей Ковалёв – звезда гладиаторской арены. Сегодня эта мысль забавной уже не выглядела. Потому что скоро станет реальностью. Моё имя назвали в числе восьмерых счастливчиков, которые сегодня выйдут на арену амфитеатра.

Я усмехнулся и подумал: «Жаль, что Саня Белов этого не увидит».

– Серг, ты чего замер? – спросил Бренн. – Ты победишь: точно тебе говорю. Подумаешь, Кастор. Три победы – это ещё не достижение. Ты его насадишь на копьё, как куропатку на вертел. Точно тебе говорю!

***

Мы собрались во дворе ещё на рассвете. У ворот нас ждала повозка со снаряжением. Мул лениво помахивал хвостом, словно отгонял уже собравшихся рядом с воротами людуса любопытных горожан. Оружейник проверил уложенные на повозку вещи. Тренер тоже был здесь – недовольно хмурился. Меда замерла возле повозки со своей лекарской сумкой в руках. Двое охранников с мечами и щитами. Восемь бойцов, включая меня – все, кто сегодня представит наш людус на арене. Итого: четырнадцать человек (с учётом возницы). Небольшая группа от большого людуса. Нынешний мунус был обставлен скромно: в самый раз для моего дебюта.

Я оглянулся на ворота. Во дворе снова застучали мечи по деревянным палусам – там уже шли утренние тренировки. Тренер бросил взгляд через двор (в направлении вкопанных в землю деревянных столбов), вздохнул. Дождался, пока оружейник покончит с подсчётом, велел идти. Повозка тронулась. Застучали по камням копыта. Мы пошли за повозкой. Один охранник держался впереди, справа от возницы, второй шёл у нас за спинами. Я прикрыл рот ладонью и зевнул. Заметил, что кончики пальцев холодные – и это несмотря на жару: поднявшееся над крышами солнце уже нещадно припекало мне голову. Волнуюсь?

***

Народ шёл к амфитеатру со всех сторон – выходил из переулков, сворачивал с соседних улиц. Наша повозка быстро упёрлась в этот густой людской поток и пошла почти шагом. Люди замечали гладиаторов и расступались, но сразу за нашими спинами снова сходились, точно обогнувшая скалу вода. Народу вокруг становилось всё больше. Нас обгоняли мужчины и мальчишки. Рядом с нашей повозкой протискивались переходившие дорогу женщины. Несколько раз нам пришлось остановиться, пока перед повозкой освобождалось заполненное людьми пространство.

Похожий на морской прибой гул я услышал ещё до того, как увидел сам амфитеатр. Чем ближе мы подходили, тем отчётливее и громче он становился. Потом между головами шагавших впереди меня ветеранов показалась арена. Сначала я увидел только верх сооружения. Потом амфитеатр открылся целиком. Внушительное строение. Но явно не римский Колизей (и поменьше чем «Лужники»). Перед амфитеатром уже собралась толпа. Люди стекались к входам, перекрикивались, торопились занять места. Повозка снова остановилась. Тренер поднял руку. Мы замерли.

Основная масса зрителей продолжала двигаться к своим входам, а нашу группу повели в сторону, где людей было меньше. Повозка свернула следом. У служебного входа возница остановил мула. Оружейник подошёл к повозке. Один из охранников помог ему снять первый щит, потом второй. Шлемы оружейник брал за ремни и складывал на землю рядом с остальным снаряжением. Я стоял вместе с ветеранами и смотрел, как из повозки один за другим появляются вещи, в которых через несколько часов нам предстояло выйти на песок арены. Оружейник сверял каждый комплект с отметками на восковой дощечке.

К повозке подошёл мужчина в дорогой светлой тунике. С тренером он не поздоровался. Сразу взял один из клинков, осмотрел лезвие, провёл большим пальцем поперёк кромки. Положил клинок, взял следующий. Третий ему не понравился. Он несколько раз повернул клинок в руке, посмотрел вдоль лезвия и отложил в сторону. Потом сказал тренеру несколько слов. Тот кивнул и подозвал оружейника. Забракованный клинок унесли к повозке, вместо него принесли другой. Мужчина тем временем перешёл к следующему комплекту. Когда он закончил проверку, тренер махнул нам рукой. Мы прошли за ним к служебному входу в амфитеатр.

С улицы я шагнул в тень и первые несколько секунд почти ничего не видел. Впереди звучали шаги. Я шёл следом за ветеранами. Мы оказались в длинном каменном коридоре под трибунами. Впереди виднелся выход к арене. Оттуда доносился гул зрителей. Здесь он звучал глуше, чем на улице. Вдоль стены стояли скамьи. Ветераны уселись. Я примостился рядом с ними. Оружейник и возница сложили принесённое снаряжение у стены на расстеленной прямо в проходе на полу ткани. Меда устроилась справа от меня, сложила руки поверх сумки. Тренер остался на ногах, прошёл к выходу на арену. Я прислонился спиной к холодному камню.

***

– Сергиус Боспорец! – объявил глашатай. – Воин Митридата! Гопломах Батиата!

Толпа ответила ему мощным рёвом.

Я стоял у выхода на арену, уже в шлеме, со щитом на левой руке и с копьём в правой. По вискам скользили капли пота – от жары (или от волнения?). Я стиснул древко копья, сглотнул загустевшую слюну. Напомнил себе, что мой противник сейчас чувствовал примерно то же самое. Вряд ли он расслабился после известия о том, что против него на арену выйдет новичок. «Воин Митридата» - так меня объявили на арене. А воин Митридата точно не новичок. Оружейник в последний раз дёрнул ремень щита на моём предплечье и отступил.

Тренер посмотрел на меня, скомандовал:

– Иди.

Я шагнул на казавшийся сейчас почти белым песок арены. Солнце ударило по шлему справа, но не добралось до глаз. Я сделал ещё два шага и только тогда посмотрел вверх – на зрителей. Люди сидели рядами вокруг всей арены. На верхних местах многие стояли. Кричали со всех сторон. Отдельные голоса терялись в общем шуме. «…Все шли к Большому цирку…» - всплыла в памяти цитата. Я надавил ногой на песок. У выхода он был рыхлым. Я отошёл немного в сторону – здесь ступня уже не проваливалась.

За спиной продолжал говорить глашатай. Прозвучало имя Кастора. Зрители закричали громче. Я повернулся к противоположному выходу. Кастор появился из тени. Первым делом я взглянул на его щит. Большой, прямоугольный, он закрывал Кастора почти от плеча до голени. Мурмиллон – за полгода пребывания в людусе я уже усвоил классификацию. Сам Кастор был явно тяжелее меня: шире в плечах, с мощными ногами. Его имя мне назвали три дня назад. Теперь к имени добавилась внешность.

Кастор шёл спокойно. Щит держал низко, его меч указывал острием на песок. Под ноги он не смотрел – разглядывал меня. На полпути Кастор чуть поднял щит, подтянул его ближе к подбородку. Четыре боя, три победы – таков его послужной список. Одно поражение, которое не стоило ему жизни. Это тоже опыт, которого у меня пока не было. Я не помнил даже тех битв за Митридата, которые мне приписывали. Только проведённый в горах Афганистана год – вот и весь мой боевой опыт.

Кастор шагал к середине арены, не отрывая от меня взгляда. Я шёл ему навстречу. Между нами оставалось всё меньше песка. Судья до этого держался в стороне от центра арены. Теперь он шагнул вперёд, и Кастор остановился. Я тоже замер. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга поверх плеча судьи. Кастор вскинул руку, указал на меня мечом. Затем поднял щит и прикрылся им почти до глаз. Я выставил левую ногу, поднял свой щит и направил копьё под нижний край скутума.

Битвы за Митридата точно были – пусть и не на моей памяти. Ещё во время первых тренировок я заметил, что мои помолодевшие руки держали оружие со знанием дела. Уже тогда я орудовал копьём и мечом спокойно и уверенно. Да и шрамы у меня на боку появились явно не во время игры с котятами. Бывший владелец моего нынешнего тела немало тренировался с оружием. Об этом говорили и мозоли на руках. Я продолжил эту традицию уже здесь, в Капуе, пусть и не по собственному желанию.

Я смотрел на противника спокойно и уверенно, будто на тренировке. Только не слышал, как стучали по столбам деревянные мечи – вместо них гудела на трибунах толпа и отстукивала ритм в висках кровь. Кастор тоже не выглядел испуганным, хотя я и не видел его глаза за прорезями в шлеме. Судья перевёл взгляд с Кастора на меня. Потом отступил назад и в сторону – будто совершил балетное «па». Передо мной остались только Кастор и несколько шагов почти белого песка между нами.

Судья взмахнул палкой.

Скомандовал писклявым голосом:

– Pugnate!

«Сражайтесь», - мысленно перевёл я.

Кастор пошёл вперёд.

Глава 2

Кастор прятался за щитом. Над верхним краем скутума оставался только шлем, снизу мелькали ноги. Кастор наступал уверенно, короткими шагами, не выпускал меня из виду. Между нами лежала широкая полоса почти белого песка, истоптанного предыдущими бойцами. Ближе к середине арены песок был плотнее, на нём темнели почти затёртые следы. За спиной Кастора виднелся выход на арену, а выше, над невысокой стеной, поднимались ряды зрителей. Оттуда на нас валился непрерывный гул голосов.

Мурмиллон будто нарочно ломал «правильный» ход боя: наступал. Неторопливо, точно таран или бронетранспортёр. Я сместился вправо и ткнул копьём в его левую голень. Кастор опустил щит и принял на него удар. Я сразу отдёрнул копьё и ушёл на шаг вправо. Кастор повернулся за мной, не открывая корпус. Я снова ударил – выше: туда, где над щитом появилось плечо. Кастор поднял скутум, и наконечник снова стукнул в древесину. На трибунах закричали громче, словно оба неудачных удара уже решили исход боя.

Я отступал, но не по прямой. Уходил то вправо, то влево, заставлял Кастора каждый раз поворачиваться следом за мной. Пока между нами оставалась длина копья, его меч мне не угрожал. Кастор это понимал не хуже меня. Он не отбивал копьё гладиусом и не бросался вперёд. Просто закрывался и ждал. При этом неустанно наступал. Каждый принятый на щит удар давал ему ещё полшага. Судья двигался в стороне от нас, стараясь не оказаться на линии копья. Снова удар – я чикнул наконечником о медную кромку.

Мы постепенно смещались от середины арены. Я понял это по положению стены справа: она становилась всё ближе. Шум трибун менялся, будто двигался вместе с нами. Когда я уходил к одной стороне арены, оттуда начинали кричать громче. Потом я менял направление, и этот вал оставался за спиной. В шлеме все звуки сливались в низкий тяжёлый гул, поверх которого иногда прорывался особенно громкий крик и стук крови у меня в висках. Я снова нацелился Кастору в ногу. Он опустил щит.

На этот раз я не завершил удар. Резко поднял наконечник и ткнул им поверх края скутума. Кастор вскинул щит. Острие скользнуло по дереву и звякнуло о шлем. Толпа взревела так, будто я уже пробил сопернику голову. Кастор остановился. Между нами снова были метры белого песка. За плечом Кастора я увидел зрителей нижних рядов – там уже вскочили с мест, размахивали руками. Лица я почти не различал, только видел открытые рты. Кастор стоял неподвижно; прикрылся щитом.

Рисунок боя изменился. Вернулся в правильное русло. Большой щит вернулся в оборону. Как ему и полагалось. Жало копья плясало вокруг него, словно заглядывало за крепостные стены. Кастор поднял скутум и снова сделал шаг. Я ткнул его в плечо. Он принял удар на щит и рванул вперёд. Неожиданно. Словно выпрыгнул из засады. Сбил скутумом древко копья. Рванул вперёд – пространство между нами исчезло. Я попытался уйти влево. Поздно. Мелькнуло жало клинка Кастора. Гладиус вспорол мне бок.

Кожу под рёбрами словно ошпарили кипятком. Я выставил копьё, восстановил дистанцию. Почувствовал, как по боку потекли тёплые струйки. Кастор спрятался за щитом. Будто оценивал из засады вероятность победы. Я посмотрел вниз. Туника на боку потемнела от крови. Трибуны взвыли от восторга, словно после гола любимой команды. Я резко шагнул влево, повернул корпус: проверил, как отзовётся рана. Резкой боли не почувствовал – уж точно не такую, как тогда в Афгане.

Я ткнул наконечником копья в верхний край щита и сразу ушёл вправо. Кастор принял удар на скутум и шагнул следом. Я выставил копьё перед собой. Ещё один укол – теперь в плечо. Он снова поднял щит и пошёл вперёд, не дал мне разорвать расстояние. При каждом шаге он тяжело выдыхал сквозь зубы. Я слышал это даже сквозь рёв трибун.

Я отступил на полшага, увёл наконечник в сторону, ударил сверху. Кастор прикрылся и двинулся за копьём. Край скутума толкнул древко в сторону. Я крякнул от усилия, но удержал копьё и отдёрнул его к себе. Вот теперь я ждал этого момента. Я ещё раз показал укол в плечо. Кастор поднял скутум и шагнул ко мне. Я дёрнул копьё назад и сразу опустил наконечник ниже.

Под щитом открылась левая нога. Я ударил. Кастор опустил скутум... попытался, но не успел. Наконечник копья вошёл в тело выше поножи. Удар отозвался в ладони резким жёстким толчком. Кастор вскрикнул. Я рванул копьё на себя. Наконечник вышел из раны, Кастор захрипел и рухнул на колено. Щит ударился о песок, затем и вовсе на него лёг – будто оазис посреди желтовато-белой пустыни.

Толпа взвыла. Я отступил в сторону и снова направил копьё на Кастора. Сердце в груди бешено колотилось, дыхание сбилось. Я шумно втянул воздух, заставил себя посмотреть не на кровь, а на меч соперника. Кастор всё ещё сжимал рукоять. Он попытался подняться, зло рыкнул сквозь стиснутые зубы и оттолкнулся от песка. Раненая нога подломилась.

Кастор качнулся и снова рухнул на колено. Из-под шлема донеслось хриплое ругательство (не на латыни). Я сместился левее, чтобы щит не закрыл его целиком. Кастор развернулся вслед за мной и вскинул меч. Я ткнул вперёд копьём: угрожающе, нарочно не коснулся руки Кастора. И тут же перевёл наконечник ниже – на уровень его живота.

Кастор понял. Он опустил меч, прикрыл свободной рукой раненую ногу. Окончательно потерял равновесие. Колено вошло в песок. Он дёрнулся, пытаясь встать, и снова захрипел от боли. Я шагнул вперёд. Нацелил наконечник ему в грудь: на сердце. Кастор замер. Я тоже тяжело дышал. Во рту пересохло. Руки держали копьё крепко, но пульс бился даже в кончиках пальцев.

Трибуны ревели. Кастор несколько мгновений смотрел мне в глаза, держал клинок острием вверх. Я видел, как вздымается его грудь, слышал хрипы его дыхания и скрежет зубов. Потом его рука с мечом опустилась. Кастор отвёл её в сторону и вытянул указательный палец вверх. Пощады. Сорвался с места судья. Он встал между нами, палкой отвёл моё копьё в сторону.

Я отступил на шаг и выдохнул. Только сейчас я поднял взгляд над шлемом Кастора. Трибуны ревели. С ближних рядов мне что-то кричали, другие свистели, услышал я и имя Кастора. Я слушал звуки собственного дыхания, смешавшиеся с этим гулом. Судья повернулся к устроителю игр. Я замер напротив него, успокаивал сердце и дыхание.

Кастор всё ещё стоял на одном колене. Выронил меч. Без щита. Он хрипло втягивал воздух сквозь зубы. Кровь стекала по его голени и капала на песок. Как и у меня тогда, в Афгане. Я невольно взглянул на рану. Чудовищной она не выглядела. Уж точно не так, как моя – тогда, у дороги в горах. Врачи бы такую ногу сохранили – там, в далёком теперь будущем.

Судья отступил от нас и повернулся к ложе устроителя. Я опустил копьё. Кастор больше не пытался подняться. Он держал над головой руку с оттопыренным пальцем и смотрел на песок, словно рёв толпы прижимал его взгляд к арене. Устроитель встал с кресла. Несколько мгновений смотрел вниз, на арену, потом вытянул руку над барьером и развернул ладонь.

Судья кивнул.

– Missus! – объявил глашатай.

«Отпущен», – перевёл я про себя (ещё не избавился от привычки переводить латынь на русский).

От дальнего прохода к нам уже спешили двое служителей. Они подхватили Кастора под руки и помогли ему встать. Он попробовал опереться на раненую ногу, но тут же качнулся и повис у них на плечах. Ко входу в подтрибунное помещение его почти несли. Раненую ногу Кастор держал на весу. Кровь капала на песок, оставляя за ним на арене цепочку тёмных пятен.

Ко мне тоже подошёл служитель. На его лице застыла неискренняя улыбка. Он протянул мне пальмовую ветвь (такие я сегодня уже видел в руках других бойцов из нашего людуса). Я переложил копьё в левую руку, на которой висел щит. Взял ветвь. Свежий срез на ней был ещё влажным, от него пахло морской солью. Я повернулся к своему проходу под трибуны.

Трибуны не успокаивались, но теперь шумели уже по-разному. Слева и выше от меня хлопали и выкрикивали моё имя. Справа, у самого барьера нижнего ряда, свистели. Там стояли человек двадцать, тесно, плечом к плечу. Один перегнулся через барьер и проорал мне вслед, тыча пальцем. Говорил он быстро, половину слов я не разобрал, но два слова услышал точно: «деньги» и «Кастор».

Я остановился. Вспомнил вчерашний разговор с Бренном. Бренн мне объяснял: толпа не любила, когда проигрывали фавориты (на этих поражения многие теряли деньги – на неудачных ставках). На этот бой тоже ставили. И большинство поставили, похоже, не на меня. Новичок против гладиатора с тремя победами – выбор очевидный. Теперь эти ребята считали потерянные деньги.

В меня полетели предметы: тряпки, кожура – со стороны недовольной публики. Я поднял правую руку с пальмовой веткой над головой и показал недовольной части трибун средний палец. На пару секунд они заткнулись. Будто офигели от моей наглости. Но потом снова взвыли – громче прежнего. На верхних рядах засмеялись (похоже, ставки делали и на мою победу).

Судья крикнул мне вслед. Я не разобрал слов: их заглушил шлем и голоса трибун. Но слышал, как верхние ряды выкрикивали моё имя: «Сергиус!» Я мысленно повторил: «Сергиус Боспорец. Воин Митридата. Гопломах Батиата». Представил, как поржал бы над моим новым статусом Сашка Белов. Взмахнул пальмовой веткой – будто подал сигнал: голоса на трибунах стали громче.

***

С белого песка арены я шагнул в тень подтрибунного тоннеля и на несколько секунд почти ослеп. Под трибунами было прохладно и сыро. Пахло пылью и гнильцой. Гул арены добирался сюда приглушённым, проникая сквозь толстые стены. Оружейник ждал возле скамьи. Я протянул ему копьё. Он поднёс наконечник к факелу, осмотрел, вытер тряпкой и поставил древко к стене.

Я расстегнул ремешок под подбородком и снял шлем. Сдал его оружейнику. Убрал со лба влажные волосы. С наслаждением почесал давно зудевший затылок. Скривил кубы от болевого укола – напомнила о себе рана на боку. Я опустил на неё взгляд и подумал о том, что тунику не отстирать: следы крови на ней останутся подобно медали в честь моей сегодняшней победы.

– Сергиос, сядь, – сказала Меда.

Она подошла бесшумно. В одной руке держала свёрнутую ткань, в другой – небольшой глиняный кувшин. Я опустился на скамью. Оружейник снял с моего предплечья щит, расстегнул поножи и стянул их с голеней, затем размотал обмотки. Короткий клинок с пояса он забрал последним. Всё снаряжение разложил на прикрытом тканью полу, сделал пометку на восковой дощечке.

Меда подняла край моей туники.

– Подержи, - попросила она.

Я прижал ткань к груди. Повернул рану к свету – блеснули свежие капли крови. Меда смочила сложенный кусок полотна пахучей жидкостью из кувшина и прижала к ране. Бок обожгло. Я резко выдохнул сквозь зубы. Меда подняла на меня глаза (большие, тёмно-карие – в них отражалось чуть дрожавшее на сквозняке пламя факела).

– Уксус, – сказала она. – Потерпи.

Улыбнулась и сообщила:

– Сергиос, я сделала, как ты говорил. Ткань чистая. Руки вымыла.

Она говорила по-гречески. На этом языке я разговаривал только с ней. Знание языка мне достало вместе с новым телом и его моторными навыками. Но узнал я об этом только при встрече с Медой – до этого по пути к Капуе я слышал лишь незнакомую речь пленников и латынь охраны. Открытие случилось уже по прибытии в людус: когда меня осматривала лекарка.

Поначалу я даже не понял, что говорю на греческом. Меда тогда задала мне вопрос, я ответил – и лишь потом сообразил, что понял каждое её слово (что к тому времени стало непривычным). Слова на греческом приходили сами, как русские. С латынью мне так не повезло – похоже, бывший владелец тела ею не владел. Приходилось заучивать. Помогали Меда и Бренн.

Меда и стала первым человеком здесь, в далёком прошлом, с кем я смог нормально поговорить. От неё же я узнал почти всё, что в людусе знали о прежнем хозяине моего тела. На торгах меня назвали боспорским греком, воевавшим за Митридата (и угодившим в плен к римлянам). Так меня представляли покупателям. Не Сергей Ковалёв – «Сергиус Боспорец. Воин Митридата».

Понемногу я выяснил у той же Меды, что значит «боспорец». Боспорское царство находилось сейчас на территории известных мне Крыма и западной части Краснодарского края. Краснодарец – пусть не москвич (каковым я себя считал в прошлой жизни), но и не чужак. Точно не чистокровный грек: в этом я убедился, когда впервые увидел своё нынешнее отражение.

На вид мне сейчас было лет двадцать. Рост около ста восьмидесяти сантиметров (это я определил весьма условно). Жилистый, широкоплечий. Тёмно-каштановые почти чёрные волосы, карие глаза, смуглая кожа. Прямой нос и острые скулы. Лицо молодое, но уже не мальчишеское. На боку и на груди несколько рубцов – мой предшественник явно не отлёживался на печи.

Меда убрала ткань и осмотрела разрез. Провела пальцем по коже рядом с ним, не касаясь самой раны. Я снова посмотрел ей в глаза. Невольно вспомнил её рассказ о том, как она, с рождения бывшая свободной фракиянкой, угодила в рабство к римлянам. Свою историю Меда рассказала мне ещё в первый месяц нашего знакомства, когда была моей единственной собеседницей.

Муж Меды долгое время служил во вспомогательных римских войсках, командовал большим отрядом. Затем рассорился с римлянами: отказался воевать с соотечественниками. Решил, что римляне нарушили соглашение, посчитал договор о службе расторгнутым. Но его бывшие командиры рассудили иначе: объявили его предателем, дезертиром и разбойником.

Меда угодила в плен к римлянам вместе с мужем. Что было после этого, я примерно представлял: сам прошёл через невольничий рынок. Побеленные пятки, верёвка у пояса. Муж Меды очутился в Капуе, в людусе гладиаторов (прекрасный кандидат для увеселения публики – бывший военный, опытный воин). Меде повезло: ей посчастливилось остаться рядом с ним.

– Мышцу не задело, – сказала Меда. – Зашивать не буду. Подними руку, Сергиос.

Я выполнил её распоряжение. Меда обернула вокруг моего тела длинную полосу ткани и завязала её сбоку. Я опустил руку и осторожно выпрямился.

– Не мочи рану, - распорядилась Меда. – Завтра снова её осмотрю. Пока там не завелись эти твои… «микробы».

***

После меня на арену амфитеатра выходили другие пары. Я сидел в это время на скамье у стены и слушал трибуны. По одному только шуму иногда можно было понять, что происходило снаружи: долгий гул, внезапная тишина, а следом – взрыв криков. Наших объявляли ещё пять раз. Меда за это время дважды открывала свою сумку и уходила к вернувшимся с арены бойцам.

Когда всё закончилось, тренер собрал нас у выхода. Оружейник уложил снаряжение в повозку и сверил его количество со своими же пометками на восковой дощечке. Мул стоял там же, где мы оставили его утром, лениво отмахивался хвостом от мух. Назад мы пошли прежним порядком: повозка впереди, один охранник рядом с возницей, второй шагал за нами. Пальмовую ветвь я нёс в руке.

Солнце уже опустилось к крышам домов. Тени лежали у нас под ногами поперёк дороги. За нашими спинами из выходов амфитеатра валил шумный народ. От амфитеатра дорога шла между гробницами. Не кладбище – настоящая улица: фасады, ступени, скамьи у входа, имена, выбитые такими крупными буквами, чтобы их можно было прочесть с дороги.

Впереди появилась городская стена. Дорога вошла в городские ворота. За ними улица сразу сузилась и потемнела. Дома стояли в два и три этажа, верхние этажи нависали над нижними. Внизу света почти не осталось. Он лежал только на верхних этажах, карнизах и черепице узкими яркими полосками. Мы шли в прохладной синеватой тени. Кричали торговцы, перекликались выглядывавши из окон горожане, скрипели колёса, постукивали о камень копыта.

Шагавшая рядом со мной Меда сказала:

– Сергиос, ты говорил, что микробы живут даже на чистой руке.

Слово «микробы» она произнесла на русском, пусть и с ударением на первую гласную. Хотя это слово и состояло из двух греческих корней – я заметил это только здесь, в этой новой жизни. Тему микробов я поднял при обработке моей первой в этой жизни раны, которую лекарка хотела протереть грязной материей (мне только заражения крови не хватало).

– Есть, - ответил я. – На чистой коже в том числе. Они повсюду.

Меда показала мне свою ладонь.

– Тогда почему я не болею каждый день? – спросила она. – Ты мне так этого и не объяснил. Почему эти духи меня боятся?

Я улыбнулся, ответил:

– Объяснял. Но тебя мои объяснения явно не устраивают. Повторю. Мне не сложно. Дело в том, Меда, что пока кожа целая, микробам внутрь не попасть. Точнее, попадут. Но только в малом количестве. С таким числом твой организм легко справится. Если только не ослаблен после болезни. А рана для них, как открытая дверь. Туда они ломанутся в огромном количестве. Чей-то организм с ними справится. А чей-то не осилит такое число и падёт, как город при штурме.

Я взмахнул пальмовой ветвью.

Меда приподняла брови.

– Значит, тело с ними воюет? – сказала она.

Я снова улыбнулся: подобные вопросы она мне уже задавала не однажды – словно проверяла, помню ли я свои прежние рассказы или придумаю новые объяснения.

– Воюет. Пока хватает сил.

Слева улицу перекрыла широкая тень. Я поднял голову. Театр – действующий, не древние руины. Он стоял длинной каменной стеной, состоявшей из двух ярусов арок. Верхний ярус стены ещё освещало солнце, а нижний уже потемнел. Мы прошли вдоль театра. Справа улица осталась освещённой, слева от нас по улице тянулась сплошная прохладная тень.

– А кипяток? – спросила Меда. – Эти… микробы почему его боятся?

– Кипяток их убивает, - ответил я. – Не всех, разумеется, но многих. Поэтому воду для промывки раны лучше вскипятить, потом остудить. Тряпку тоже лучше прокипятить и высушить.

Меда хитро сощурилась.

– Микробы не видно, – сказала она. – Получается, что они всё же духи?

Я снова поднял руку, сказал:

– Не начинай снова. Про духов я ничего не знаю. Не приписывай мне шаманские способности. Микробы можно увидеть. Я тебе уже говорил. Нужно только специальное устройство: микроскоп. Там, у нас… китайцы такое давно придумали. Только не спрашивай снова, как микроскоп работает. Я тебе не Архимед. Ничего нового ты от меня не услышишь.

Меда рассмеялась.

– Не буду, - пообещала она. – Сегодня.

***

Повозка въехала во двор людуса и свернула к оружейной. Мы вошли следом. Возница поторапливал мула. Солнце уже скрылось за западной стеной, и половина двора лежала в тени. Я окинул двор взглядом. Деревянные мечи стояли в стойке под навесом. У ворот, как обычно, дежурили двое охранников. Возле оружейной – ещё двое (хотя раньше там дежурил только один).

У кухни было непривычно тихо, словно после ужина прошло много часов. Обычно в это время там шумели бойцы, толкались в дверях, ругались и спорили из-за очереди. Сейчас из кухни как обычно пахло кашей и горелым маслом, но очереди к котлу через дверной проём я не заметил. Пятеро ветеранов стояли перед входом, тихо переговаривались и посматривали во двор.

Ещё троих гладиаторов я заметил у стены, шагах в десяти от ворот. Один неспешно перетягивал ремень сандалии. Двое других будто бы нехотя беседовали и время от времени поглядывали на пересекавшую двор повозку. Группа бойцов построилась у стены – будто встречали вернувшуюся с мунуса процессию. Я отметил: на пальмовую ветвь в моей руке посмотрел только Бренн.

– …Сергиос, хорошо бы проверить…

Меда прервалась на полуслове, остановилась. Замер и мул, наткнувшись на будто бы случайно оказавшегося у него на пути бойца. Шагавший рядом с повозкой охранник прикрикнул на гладиатора – грозно, с оттенком пренебрежения в голосе. Я повернулся к примолкшей Меде, проследил за направлением её взгляда. Через двор к нам шёл муж Меды.

Шёл быстро, обходя стоявших у него на пути гладиаторов по широкой дуге. Смотрел на лицо своей жены. Крепкий, жилистый, шире меня в плечах. На вид: лет тридцать пять, максимум сорок. Тёмные волосы коротко острижены. Глаза глубоко посаженные, тёмные. Я невольно вспомнил, что у Джованьоли он был белокурым, длинноволосым и голубоглазым. Ошибся классик.

Муж Меды провёл взглядом по моему лицу – на мгновение наши взгляды встретились. Посмотрел он и на свою жену. Но к Меде не подошёл – перевёл взгляд на повозку. Мул недовольно всхрапнул. Возница привстал. Охранник снова прикрикнул на замешкавшегося у самой морды мула бойца. Тот примирительно вскинул руки, изобразил испуг.

Стоявшие у стены гладиаторы хохотнули. Веселья я в их смехе не уловил – скорее, нервозные нотки. Муж Меды не дошёл до нас два шага. Свернул к стоявшему около мула охраннику. Сунул руку под тунику…

В его правой руке тускло блеснул металл клинка. Меда отшатнулась. Её муж схватил охранника за плечо и дёрнул на себя. Охранник потянулся к мечу. Поздно. Спартак ударил его ножом в шею, под челюсть.

Глава 3

Хрипящий охранник вцепился в плечо своего убийцы. Преградил ему путь к повозке. На выложенный камнем двор хлынула густая тёмная кровь. Мир на мгновение замер, словно на фотографии. Краем глаза я увидел побледневшее лицо Меды. Испуг в её глазах не заметил. Или просто не успел заметить? Потому что посмотрел на вернувшегося с нами в людус охранника – того, что шёл от амфитеатра в хвосте отряда. Сейчас он словно потерял бдительность. Замер в шаге от Меды, в двух шагах от меня. Он потянулся к мечу: будто рефлекторно. Спартак дёрнулся к нему. Умирающий охранник блокировал его продвижение. Но не моё.

Я выронил пальмовую ветвь. Взял за ориентир выглянувший из ножен клинок. Увидел и лицо охранника – удивлённое, даже ошеломлённое. Будто наяву услышал рёв трибун, как днём во время боя. Заметил рывок Спартака, вцепившегося ему в руку охранника, движение во дворе (там будто бы брызнули в стороны потревоженные рыбы). Клинок вынырнул из ножен – наполовину. И тут же провалился обратно, когда я навалился всем телом на тянувшую его руку. Хрустнула под ногой пальмовая ветвь. Охранник хрипло выругался – такое слово на латыни я ещё не выучил. Он рванулся назад. Я подался за ним. Рана на боку откликалась болью.

Спартак уже был рядом. Он ударил охранника ножом под рёбра. Тот дёрнулся у меня в руках. Спартак ударил ещё раз. Охранник приглушённо пискнул. Я ощутил: сопротивление ослабло. Он потянул меня к земле. Я выпустил обмякшее тело – охранник упал между мной и повозкой. Топот ног, звон железа, предсмертный хрип – в стороне ворот. Охранник скрючился у моих ног. Над ним склонился Спартак. Вытащил из его ножен меч. Взглянул мне в лицо, словно зафиксировал мой образ в памяти. Тут же отвернулся. Спартак выронил окровавленный нож посмотрел на уже спешивших в нашу сторону от дверей оружейной охранников.

Он перебросил в правую руку меч, подхватил с земли круглый щит парму. Охранники шли в ногу, прикрывались щитами – небольшой, но ровный строй. От кухни к нам рванули пятеро бойцов – гладиаторы с тесаками и с длинными железными вертелами. Не успеют началу схватки. Спартак шагнул от повозки: навстречу охранникам. Меч держал низко, у бедра. На меня не оглянулся. Словно нарочно оставил меня позади, дал пространство для манёвра. Я почувствовал удары в висках, и в кончиках пальцев. Взглянул на скрючившееся у повозки тело. Шагнул к нему, вынул из ножен меч и подобрал щит. Краем глаза увидел, как стал на пути охранников Спартак.

Спартак встретил охранников в трёх шагах от повозки. Парму он держал перед грудью. Щиты скутумы закрывали охранников от подбородков до голеней. Первый охранник поднял меч и ткнул Спартака поверх щита – в плечо. Спартак отбил удар и отступил на шаг. Второй охранник шагнул вправо. Но атаковать не успел: я встал рядом со Спартаком и прикрыл его бок. Охранник повернул скутум ко мне. За щитом я увидел его голову, правое плечо и руку с мечом. Он резко уколол. Я сдвинул парму. Щит вздрогнул от удара. Нога поехала на камне, я едва удержался от падения (не песок). Под повязкой на боку напомнил о себе порез.

Первый охранник пошёл вперёд. Спартак сместился влево, скутум повернулся вслед за ним. Стена из щитов распалась. Второй охранник атаковал. Меч клюнул в край моего щита. Я сделал ответный выпад – охранник сдвинул скутум и шагнул вперёд. За моей спиной один из гладиаторов ударил о борт повозки. Мул заржал и рванул постромки. Охранник снова толкнул меня скутумом. Я подставил парму и повернулся боком. К повозке его не пустил. Та оказалась слева от меня. Я заметил: Меда замерла у колеса. Рядом с ней двое бойцов уже тянулись через борт к оружию. Охранник навалился на меня щитом. Я отступил ещё на шаг.

Слева охранник толкнул Спартака скутумом. Тот встретил удар пармой, шагнул в атаку, ударил краем щита по руке с мечом. Охранник отдёрнул руку – край пармы лишь скользнул по ней. Спартак ушёл влево. Охранник повернул щит за ним и открыл правый бок. Я дёрнулся туда, но второй отбил мой выпад щитом. Ткнул меня клинком в шею. Я отбил меч пармой, ответил. Попал по краю скутума. На миг показалось: я снова на арене. Охранник потеснил меня к повозке. Я отступил. За его правым плечом появились гладиаторы – пятеро. Не арена. Честного боя здесь не будет. Как и радостных воплей жующей жареный горох публики.

Первым к нам подбежал боец с длинным железным вертелом в руках. За ним – другой, с тяжёлым тесаком. Я ударил по краю скутума. Спартак повторил мой удар – оттянул на себя внимание противника. Скутум дёрнулся ко мне, из-за него выглянул меч. Боец с вертелом сорвал атаку: ударил охранника сзади под лопатку. «…Как куропатку на вертел…» - вспомнились слова Бренна. Охранник дёрнулся и вскрикнул. Скутум врезался краем в камни у его ног. Спартак шагнул вперёд и ткнул своего противника клинком в бок – попал в сместившийся скутум. Его противник вздрогнул: тесак обрушился ему на предплечье, кухонный нож чиркнул по плечу.

Охранник получил удар в шею (Спартак провёл показательный укол), выронил скутум, рухнул на колени и завалился набок. Другой охранник ещё держался – с вертелом в спине. Его снова ударили сзади. Мне в лицо брызнули капли крови. Охранник пошатнулся, рухнул к моим ногам. Я отступил к повозке, опустил оружие. Сердце отсчитывало секунды. Я опустил взгляд. Тёмная кровь растекалась у моих ног между каменными плитами. «Началось», - мелькнула у меня в голове мысль. Поймал себя на том, что вспоминаю, как эти события описаны в романе Джованьоли. Был ли там насаженный на вертел охранник?

Слева от меня тяжело дышал Спартак. По его виску стекали капли пота – не кровь. Спартак посмотрел на ещё хрипевших охранников (с тех уже стягивали доспехи, отобрали оружие), потом бросил взгляд в сторону оружейной (в дверь которой пока безуспешно ломились гладиаторы) и в направлении ворот (где схватка уже завершилась). Упёр рукоять меча в колено, шумно выдохнул. Взглянул он и на меня – кивнул, словно поблагодарил за помощь. Я ответил ему похожим кивком. Спартак ухмыльнулся, отыскал взглядом склонившуюся над раненным бойцом Меду. Резко выпрямился и с оружием в руках направился к суетившимся у оружейной гладиаторам.

Я посмотрел на повозку. Делёжка оружия завершилась почти мгновенно: вернувшиеся с мунуса гладиаторские комплекты разошлись по рукам бойцов (в том числе и подарившее мне первую победу на арене копьё). Я заметил на земле у повозки пальмовую ветвь. Та не походила больше не награду: растоптана десятком ног и пропитана кровью первых жертв восстания. Я подошёл к павшему от рук Спартака охраннику, расстегнул на нём пояс и снял его вместе с ножнами. Пустые ножны не привлекли внимание гладиаторов – дождались моего возвращения. Я спрятал в ножны меч, приладил пояс поверх своего. Мул шарахнулся от меня и натянул постромки.

Взгляд снова зацепился за лужу крови под охранником. Как там было у Джованьоли? Спартак атаковал римлян горящим факелом? Я переступил через лужу свежей крови и окинул взглядом двор. Восстание началось не по сценарию Джованьоли. Группа гладиаторов ломилась в дверь оружейной – скорее от отчаяния, чем в надежде на удачу: такую дверь лавкой или плечом не выбить. Наспех вооружённые трофеями бойцы столпились у перехода между корпусами людуса. Особого рвения прорваться к соседям не проявляли. Будто не верили, что коллеги из соседних корпусов поддержат бунт; или помнили об оставшихся там охранниках.

Створки ворот так и не заперли. Между ними лежали тела караульных – уже лишённые доспехов и оружия (один остался даже без сандалий). Там же я увидел и тело гладиатора. Тот замер на животе, ветер перебирал на его затылке рыжеватые волосы. Я невольно затаил дыхание. Но тут же сообразил: не Бренн. Потому что Бренна я нашёл взглядом у стены. Он плечом привалился к каменной кладке, словно отдыхал после схватки. В руке держал кухонный нож. Тяжело дышал и зыркал по сторонам, точно ждал нападения или отыскивал взглядом жертву. Заметил меня – махнул мне рукой. Крикнул – в шуме голосов я не разобрал его слов.

Бренн шагнул в мою сторону. Но пошатнулся, скривился и снова навалился плечом на стену. Словно опустошил под вечер кувшин неразбавленного вина и захмелел с непривычки. Снова махнул мне. Ткнул пальцем в сторону повозки. Я повернул голову – Бренн указывал на пальмовую ветвь. Его снова качнуло. Я заметил, как выпрямилась перевязавшая руку темноволосого бойца Меда. Она тоже посмотрела в сторону Бренна. Меда нахмурилась и поспешила к воротам – словно откликнулась на зов моего соседа по комнате. Бренн снова покачнулся, опустил нож. Только сейчас я заметил, что на земле рядом с его ногой блеснула лужица крови.

Около Бренна я очутился одновременно с Медой. Мне показалось, что пересёк я двор почти мгновенно. Меда поставила на землю сумку, приподняла на ноге Бренна промокший от крови подол туники – оголила украшенную кровавыми росчерками ногу. Рисунок на коже походил на гребень: почти горизонтальный порез (или прокол) и полосы-струйки, соединявшие его с сандалией. Бренн вздрогнул и выдал нервную фразу – не на латыни. Меда нахмурилась, придвинула к себе сумку. Я уловил знакомый запах: уксус. Он будто пробудил боль (напомнил о себе полученный сегодня на арене порез). Порез Бренна выглядел серьёзнее моего.

У меня за спиной громыхнул в дверь оружейной комнаты таран-лавка, прозвучал нервный хохот, и снова ожили притихшие было голоса.

Меда опустилась перед Бренном на колени.

Скомандовала:

– Брось нож.

Бренн разжал пальцы. Кухонный нож упал на камни.

Меда двумя пальцами раздвинула кожу у краёв раны. Я невольно наклонился ближе. Порез оказался глубже, чем мне показалось изначально (всё же прокол – клинком), внутри него темнела кровь. Бренн напрягся, но ногу не отдёрнул. Меда пару секунд рассматривала рану, провела ладонью чуть ниже неё по бедру. Затем достала из сумки сложенный кусок ткани и плотно прижала его к разрезу. Кровь проступила сквозь ткань. Меда надавила сильнее. Бренн стиснул зубы и привалился затылком к стене. Я смотрел на быстро темневшее полотно. Кровь сочилась из-под пальцев Меды, но не выплёскивалась толчками.

Меда вытащила из сумки второй кусок ткани, положила поверх первого и снова прижала к ноге Бренна ладонью. Несколько мгновений выжидала, только держала на ране ткань. Тёмное пятно расползлось почти до края верхнего полотна, потом будто замерло. Меда чуть ослабила нажим. Свободной рукой она достала из сумки небольшой кувшин с уксусом (знакомый кислый запах усилился ещё до того, как Меда сняла пробку). Первый кусок ткани Меда с раны не убрала. Смочила уксусом ещё один, отжала его на землю и положила на ногу поверх окрашенной кровью ткани. Бренн резко втянул сквозь стиснутые зубы воздух, сжал кулаки.

Посмотрел на меня и сообщил:

– Достал меня этот гад. Резвый оказался. Не ожидал от него. Сволочь. Что за невезение, Серг?

Он посмотрел мимо меня – на лежавшее около ворот тело охранника. Затем сместил взгляд на мёртвого гладиатора. Меда достала из сумки длинную полосу ткани – одной рукой, обвила её вокруг ноги Бренна выше колена, потом ещё раз – уже поверх сложенных кусков полотна. Третий слой повязки сделала туже, чем первые. Меда подтянула друг к другу концы повязки и завязала их сбоку бедра. Придирчиво осмотрела повязку. Бренн пошевелил ногой и тут же снова зашипел, заскрежетал зубами. Снова заговорил на родном языке – я примерно уловил смысл его слов: ругательства не потребовали перевода.

Меда выпрямилась. Сообщила, что рана глубокая, но артерии не задеты, и кость не пострадала. Нервно ухмыльнулась и заверила меня уже на греческом, что путь для духов-микробов в рану перекрыла. Бросила взгляд на ворота, нахмурилась. Сказала, что ногу сейчас лучше не тревожить – чтобы не возобновилось кровотечение. Бренн тоже посмотрел за ворота и хмыкнул. Меда словно попрощалась с нами взглядом и поспешила к толпившимся у перехода в соседнее крыло людуса гладиаторам – там я увидел затылок Спартака. Бренн проводил лекарку взглядом. Осторожно ступил на раненую ногу и снова вздрогнул.

Посмотрел мне в лицо.

– Ерунда, - сказал он. – Мясо быстро зарастёт. Это тебе не кость. С тобой-то, Серг, что? Кастор?

Он указал на мой бок.

– Порезался, - ответил я.

Проследил за Медой. Она подошла к столпившимся у перехода в соседнее крыло гладиаторам и скрылась за их спинами. Точнее, за спиной своего мужа, Спартака. Рядом со Спартаком я заметил Крикса и Эномая. Крикс говорил, показывал рукой в сторону перехода между корпусами. Эномай и Спартак слушали его речь. Крикс снова указал на переход, Эномай оглянулся через плечо на двор. Спартак посмотрел сначала туда же, потом в мою сторону: за ворота. Спартак, Крикс, Эномай – имена, раньше существовали для меня только на страницах романа Джованьоли. Полгода назад эти люди впервые предстали передо мной во плоти.

– Совещаются, - сказал Бренн. – Серг, ты-то хоть знал, что они затевали?

Я неопределённо повёл плечом.

– Мне почему не сказал? Я думал, Серг, что мы друзья.

Бренн снова скривил губы от боли. Склонился к земле и подобрал нож. Усмехнулся.

– Смотри, с чем пришлось драться, - сказал он и показал мне своё оружие. – Ты-то, я смотрю, уже и трофеи взял.

Бренн качнул головой.

– Везучий ты парень, Серг. Я уж подумал, завалят тебя там у повозки. Прости, предупредить не мог. И помочь – тоже. Меня к воротам отправили. С этой вот дрянью.

Он снова тряхнул ножом.

– Эномай этого гада завалил. А я вот подставился. Как сопливый новичок. Серг, что за невезуха сегодня? Пожрать толком не дали, ногу проткнули. Ещё и без нормального оружия остался.

Бренн покачал головой. Сунул руку за пазуху и достал расплющенную корку хлеба. Придирчиво осмотрел её, оторвал зубами небольшой кусок. Остатки протянул мне. Мой живот заурчал, но я от хлеба отказался.

Совещание у перехода в соседнюю часть людуса завершилось – об этом мне сообщил своими действиями направившийся к воротами Крикс. Его движение быстро подхватил весь двор: бойцы подбирали немногочисленные щиты, помахивали разномастным оружием, направлялись в нашу сторону. Крикс прошагал мимо – не взглянул ни на меня, ни на Бренна. Следом за ним в составе плотной группы из трёх десятков гладиаторов прошли Спартак и Меда. Эномай поравнялся с нами и остановился. Взглянул на перевязанное бедро, потом на лицо Бренна. Хлопнул Бренна по плечу и похвалил его за смелость при атаке на ворота.

Потом Эномай повернулся ко мне и изложил решение вождей. К соседним корпусам больше не прорываются. Оружейную оставляют: проникнуть в неё нереально. Забирают уже добытое оружие и уходят; сейчас. Из людуса наверняка уже ушли посланцы в Капую за подмогой. Каждая секунда промедления увеличивала риск встречи с погоней. Повозка остаётся во дворе: гладиаторы пойдут напрямик. Место сбора назначено у Везувия: все, кто отстанет или заблудится, пусть следуют туда. Эномай взглянул на окровавленную ногу Бренна. Снова похлопал того по плечу. Мазнул взглядом по моему щиту – направился к воротам.

– Не отставайте, – бросил он через плечо.

– Не отстанем, – пообещал ему Бренн.

Эномай покинул территорию людуса. Бренн проводил его взглядом, сунул остаток хлеба за щёку и оттолкнулся от стены. Шагнул и тут же опёрся о стену. Я обхватил его за пояс, подставил ему плечо. Бренн недовольно насупился, но всё же навалился на меня и шагнул к воротам (примерно так же и я уходил с поля боя тогда, в восемьдесят пятом – навалившись на плечо Сашки Белова). Мимо нас проходили гладиаторы. Они один за другим перешагивали через лежавших на земле мёртвых охранников и выходили наружу. Семьдесят восемь человек, как и в романе Джованьоли? Я взглянул на мёртвого бойца у стены – ушли не все. Остались в людусе и больше полуторы сотен гладиаторов из других корпусов – дорогу к ним спартаковцы не нашли.

Мы с Бренном вышли за ворота, пристроились в самом хвосте процессии. Расстояние между нами и спиной ближайшего бойца стремительно увеличивалось. Первые несколько метров Бренн ещё пытался идти сам. Потом смирился – повис на моём плече. Рана у меня на боку покалывала при каждом шаге, напоминала о сегодняшней победе. Но идти не мешала. Я обернулся. Через открытые ворота увидел двор: повозку, мула, тела на камнях. Там, возле колеса, осталась пальмовая ветвь, моя первая и последняя награда в гладиаторской карьере. Полгода тренировок – царапина на боку, недовольство трибун и бесполезная пальмовая ветка. Но день точно прошёл не зря. Я всё же узнал ответ на давно мучивший меня вопрос: когда начнётся восстание Спартака.

Полгода назад в трюме корабля я первым делом выяснил, что очутился в чужом теле и в другом времени (часть света и конкретное место в сравнении с этими открытиями тогда показались незначительными мелочами). Молодость и наличие обеих ног я посчитал однозначным плюсом новой жизни. Верёвки на руках и отвратительные бытовые условия – несомненным минусом. Первое время на мои расспросы никто не отзывался. Латынь не понимал я, по-русски не заговорил ни один из моих попутчиков. По пути от Путеол до Капуи я получал лишь визуальную информацию, которая не дала мне конкретных ответов. Хотя догадки пришли уже тогда: одежда и вооружение охранников, латынь, оливковое масло, запах рыбы и виноградники. Древний Рим.

Позже пришло понимание конкретной ситуации – когда я транзитом через невольничий рынок прибыл в людус и встретил Меду. Первым звоночком стало название: «людус Батиата». Я тогда пусть и не мгновенно, но всё же связал его с информацией из книги Джованьоли. Поэтому и вспомнил начало романа: «За четыре дня до ноябрьских ид (10 ноября) в 675 году римской эры, в период консульства Публия Сервилия Ватия Исаврийского и Аппия Клавдия Пульхра…» Год, имена консулов, людус Батиата. Вишенкой на торте стало имя мужа лекарки, которое она мне сообщила при том же разговоре: Спартак. И уже через полчаса я будто бы очутился внутри исторического романа: увидел в столовой темноволосого Спартака, усатого Крикса и украшенного сединой на висках Эномая.

В тот день я наблюдал за ними со стороны. Заученных латинских слов мне едва хватало, чтобы попросить у кухонных рабов кашу. Выражение «парни, я ваш фанат с детства» я мог сказать лишь на греческом, русском и английском (с арабско-лондонским акцентом). Тренировки, болтовня соседа по камере и запах гарума понемногу превратились в рутину, как и присутствие в моём корпусе людуса персонажей из книги Джованьоли (которой я зачитывался в детстве). С внешностью Спартака автор романа напортачил. Ошибся и с датой – в этом я убедился сегодня. До февраля мне предстояло получить ещё как минимум пару пальмовых веток (или потерпеть пару поражений на арене). Но Спартак в реальности февраля не дождался. Как теперь тебе верить, Джованьоли?

Глава 4

Парму я перекинул за спину. Правую руку Бренна положил себе на плечи, левой придерживал его за пояс. Впереди ещё виднелись спины гладиаторов, но расстояние между нами быстро росло. Бренн шёл медленно. За поворотом мы вслед за остальными свернули с дороги в поля. Я сразу нашёл глазами Везувий. Гора поднималась над горизонтом широкой громадой. Склоны расходились в стороны плавно, почти без резких изломов, а верх выглядел неровным и приплюснутым, с несколькими выступами и неглубокими седловинами. Нижняя часть горы уже тонула в вечерней дымке, поэтому гора словно начиналась прямо из неё: тёмно-синяя у основания, выше склон приобретал серо-сизый оттенок. Солнце замерло низко; обращённый к нему западный склон ещё ловил косой жёлтый свет, на другом склоне уже лежала густая тень, подчёркивавшая складки и ложбины. Верхняя часть горы казалась светлее склонов – сероватая полоса камня и голой земли проступала даже с такого расстояния.

Последние гладиаторы шли уже шагах в пятидесяти впереди нас, и расстояние продолжало увеличиваться. Мы двигались между полями. В середине июня хлеб в Кампании уже поспевал: на полях стояли высокие пожелтевшие колосья, местами почти золотые в вечернем свете. Через поля тянулись редкие ряды тополей. По их стволам поднимались виноградные лозы, перебираясь с дерева на дерево (под деревьями тоже росла пшеница). Я заметил: на некоторых лозах среди листьев уже виднелись небольшие зелёные гроздья. Несколько участков около дороги успели убрать – там вместо колосьев оставалась короткая светлая стерня, а дальше снова начинались ещё зеленоватые посевы. Поля вокруг нас не лежали отдельными ровными полосами: хлеб, ряды тополей с виноградом, сжатые участки и новая зелень постоянно сменяли друг друга по мере того, как мы уходили дальше от дороги. Длинные тени двигались вместе с нами, словно наглаживали замершие на полях колосья.

– Далековато до Везувия, - сказал Бренн.

– Дойдём, не потеряемся, - ответил я.

Бренн усмехнулся, отыскал взглядом гору.

– У меня дома таких гор нет, - сообщил он. – Высоко туда взбираться. Долго. С моей-то ногой.

– Мы не спешим. Заберёмся.

Бранн ступил на раненую ногу, скривил губы.

– Как думаешь, Серг, скоро за нами погонятся?

– У нас почти восемьдесят человек с оружием. Бойцы, а не кухонные рабы. Тут нужна серьёзная погоня. Такую за пару часов не организуешь.

– Эномай сказал, что Батиат отправил в Капую за подмогой.

Я дёрнул плечом – тем самым, на которое опирался Бренн.

Сказал:

– Что с того? В людусе осталось человек двадцать охраны. Их за нами не пошлют. Тем более теперь. А в Капуе нет военного гарнизона. Пока соберут людей – мы с тобой уже выспимся на Везувии.

Бренн усмехнулся.

– Хорошо бы, - сказал он. – Я бы ещё пожрал сейчас. Не поужинал толком. Из-за всего вот этого.

Бренн кивнул в сторону ещё видневшихся вдалеке стен людуса. Я тоже оглянулся. С расстояния людус уже слился в одно длинное строение. В нашу сторону смотрела почти глухая светлая стена; над ней тянулись красноватые черепичные крыши корпусов. Ворота отсюда казались тёмной узкой прорезью. Нижнюю часть стены закрыли поля и деревья.

– Я ещё в обед понял: будет что-то, - сообщил Бренн. – Видел, как Спартак, Эномай и Крикс шушукались. Они ж обычно со своими всегда ели. А сегодня уселись за одним столом, оглядывались. Я уши расставил. Интересно же. Думал, что про мунус говорят. А они…

Бренн на секунду замолчал, стиснул зубы: раненая нога чуть подломилась.

– …Про дела во втором корпусе говорили, - продолжил он. – Соседи, двое, ночью в свою оружейную залезли. Их там и взяли. Соседи из второго поэтому сегодня по камерам запертые сидели. Весь день. Потому нас и не поддержали. Допрашивали, наверное – тех двоих.

Бренн повернул голову, взглянул мне в лицо.

– Я-то не в курсе был. А у нас тут, оказывается, ветераны побег готовили. Серг, ты знал об этом?

– Мне не говорили.

– Вот и мне… только перед ужином сказали. Заметили, как я перед вечерней тренировкой подслушивал. Крикс обо мне всякую ерунду подумал. Как будто первый день меня знает. Эномай вступился. Сказал, что я точно не побегу докладывать охране. Он мне и разъяснил, что происходит. А то я уже такого навыдумывал, что голова кругом шла. В общем, они готовили побег. Давно уже. Наш корпус и соседние. Должны были все вместе рвануть: больше двухсот человек. Новичкам, понятное дело, ничего не говорили. Но нас с собой тоже взяли бы. Не сегодня – в следующем месяце: в Квинтилии. Те двое ночью потому и наведались в оружейную: проверяли охрану. Попались. Эномай сказал, что сразу никого не выдали, раз его и Спартака ещё не закрыли. Но… сам понимаешь, Серг. Никто долго не продержится, если со знанием дела подойти. Вот они и решили: сегодня.

Бренн снова наступил на раненную ногу и скрипнул зубами.

Я отметил: солнце опускалось всё ниже, и спины шагавших впереди гладиаторов рассмотреть было всё труднее. Фигуры беглецов постепенно сливались с тёмными полосами деревьев и вечерними тенями. Зато след на земле оставался чётким: десятки людей вытоптали землю, примяли траву по краям проходов, местами срезали углы через поля. Потерять такое направление было трудно. Да и Везувий всё ещё выглядел на фоне неба вполне чётким ориентиром.

– Эномай сказал, что собирались уйти в бега ещё после обеда, - продолжил Бренн. – Но Спартак придумал лучше. Это он придумал вас дождаться. Эномай так сказал. Не чтобы дождаться жену. Хотя лекарка нам точно пригодится.

Бренн опустил взгляд на свою исчерченную кровавыми полосами ногу и продолжил:

– Спартак умный, не зря и раньше был командиром. С чем мы в бега пойдём? На кухне боевого железа нет. Так… ерунда всякая. С такой ерундой только с охранниками во дворе и справимся. А дальше? Если встретим отряд побольше? Четыре меча, да два кухонных вертела – этим всех не вооружишь. А с вами на мунус восемь комплектов оружия увезли. Да у ваших охранников ещё два. С таким арсеналом уже и весь людус поднять можно было. Если бы прошли в соседние корпуса. Вот и ждали вас. Даже Крикс с этим согласился. Это мне тоже Эномай рассказал. Поужинали впопыхах. Ножи на кухне взяли. Сидели, как на колючках. Те двое, из второго корпуса, сколько бы продержались? Вы, как назло, задержались. Даже Спартак волновался – я видел. Он сам вызвался с охраной у повозки решить. Меня к воротам отправили. Вместе с Эномаем. А к оружейной мы нарочно сразу не полезли.

Бренн замолчал: отвлёкся на промчавшихся у самой земли ласточек. Я тоже проводил птиц взглядом и прислушался. Отметил, что кузнечики по краям полей стрекотали всё реже, но ветер всё так же шелестел колосьями пшеницы и листвой тополей.

– Жаль, что все не ушли, - сказал Бренн. – Но я рад, Серг, что тебя дождались.

Он улыбнулся и добавил:

– Я б измучился весь, пока б гадал: получил ты свою пальму, или Кастор тебя всё же проткнул.

Межа вывела нас на пологий подъём между двумя полями. До гребня оставалось около сотни шагов. Последние гладиаторы уже поднялись наверх, на несколько мгновений показались на фоне светлого неба и один за другим скрылись за холмом.

***

– …Серг, если раб сбежал от хозяина, и его поймали, - говорил Бренн, - это ещё не конец. Да, выпорют, шкуру спустят. Да, закуют в цепи и отправят на скверную работу. Но жизнь сохранят. Раб ведь имущество, он денег стоит. Кто такое имущество сломает? А мёртвый раб, что? Ненужный кусок мяса. Таким разве что поле удобрить.

След отряда гладиаторов тянулся по межам между полями и пока читался без труда. Солнце опустилось к горизонту; тени от деревьев вытянулись, свет стал мягче. Бренн кивнул назад, туда, где остался людус и Капуя.

– Нас с тобой, Серг, теперь это не касается. Взяли оружие, пролили кровь. Мы теперь не имущество. Мы – мятежники. Рим таких не любит. К Батиату нас не вернут. Точно тебе говорю. Нам теперь две дороги: прочь из Италии, или на крест. Распнут, если поймают. Но я им живым не дамся. Лучше уж дыра в животе. Я так считаю.

На раненую ногу Бренн уже почти не наступал – прыгал на одной, наваливался на моё плечо. Продвигались мы всё медленней. Везувий словно застыл на одном месте: мы к нему шли, но ближе он не становился.

– Я пока сидел там, во дворе, Серг, подумал. Лучше уж буду резать римлян, чем других бедолаг гладиаторов. Мне бы только нормальное оружие раздобыть. Не этот… хлам. Таким только мясо на кухне резать – уже на трупах, не на солдатах. Мне бы меч, Серг. Как у тебя. И щит – любой: хоть скутум, хоть парму. А там бы я уже…

Бренн врезался большой ногой в кочку, зашипел сквозь зубы: не жалобно – гневно. Впился кончиками пальцем в моё плечо. По моей щеке скользнула капля пота (с каждым шагом моя ноша казалась всё тяжелее, сил становилось всё меньше).

– А вообще, Серг, навоевался я уже, - сообщил Бренн. – Домой хочу, в Галлию. Найду своих. Вспашу землю, заведу скот. Хлеб посею. Он у нас растёт похуже, чем здесь, в Кампании. Но такой же вкусный. Хочу утром сам решать, что делать. Женюсь… снова. Детей нарожаем. Чтобы носились по двору, орали и веселились. Здорово же!

Бренн мечтательно улыбнулся – в его глазах отразились краски заката.

– Работать, есть, спать буду, - сказал он. – Напиваться с соседями. И драться буду. Но только когда сам захочу!

Бренн покачал головой и произнёс:

– Мне бы только из Италии выбраться. А там уже… дорогу найду. Там уже и до дома недалеко.

***

Сумерки сгущались. Везувий впереди почти потерял цвет и теперь лежал над равниной огромной тёмно-синей массой; отдельные складки склонов уже не различались, только неровная линия вершины ещё хорошо выделялась на условно светлом небе. На западе (за нашими спинами) оставалась широкая жёлто-оранжевая полоса, выше она переходила в бледную зелень, потом в густеющую синеву. Поля тоже менялись на глазах. Пожелтевший хлеб потемнел, зелёные участки почти сравнялись с ним по цвету, а ряды тополей с виноградными лозами превратились в длинные чёрные полосы.

Воздух вечером (после дневной жары) стал заметно прохладнее; от земли ещё тянуло накопленным за день теплом, пахло сухой пылью, пряной травой и созревшей пшеницей. Дневной треск цикад почти стих. Зато из травы по краям межи всё чаще доносился стрекот пробудившихся сверчков, впереди нас изредка перекликались встревоженные птицы. Над полями ещё время от времени мелькали ласточки – суетливые, точно опаздывавшие. Чем темнее становилось вокруг, тем отчётливее я слышал собственные шаги, тяжёлое дыхание и голос шагавшего рядом со мной Бренна и шелест колосьев на ветру.

В птичьи голоса вдруг вклинился человеческий крик – там, впереди. Правая рука легла на рукоять меча. Бренн замолчал, вскинул голову. Межа впереди тянулась между потемневшими полями к тёмной полосе тополей; дальше (за деревьями) я ничего не разглядел – только возвышавшийся над деревьями Везувий. Под ногами – примятая трава и десятки отпечатков сандалий. С пути мы точно не сбились. Мы обменялись взглядами, Бренн вынул из-за пояса нож. Я достал из ножен клинок. Мы не замедлились (и без того шагали неспешно). Минута, две, пять. За деревьями зазвучали человеческие голоса – всё ближе, всё отчётливее.

Через несколько десятков шагов до нас долетали уже не отдельные звуки, а обрывки человеческой речи. Слов я пока не разбирал. Бренн сказал, что один из голосов кажется ему знакомым. Наши – из людуса. Межа упёрлась в исчерченную колеями грунтовую дорогу. Впереди, на дороге, стояли люди. В сумерках лиц я ещё не различил, но узнал голоса. Нас заметили, но не всполошились. Гладиаторы. За их фигурами я заметил повозку – широкую, с высокими деревянными бортами. Над бортами повозки темнели свёртки, впереди в оглоблях стоял мул. Я убрал меч в ножны. Бренн спрятал нож за пояс.

Нас явно узнали. Но значимым событием наше появление не стало. Нас удостоили нескольких взглядов – пока мы с Бренном шли к повозке. Рядом с повозкой дорогу заполнила толпа: человек сорок. Я засмотрелся на них и едва не вступил в тёмную лужу. Кровь? Кровь. Рядом с лужей я заметил на дороге дорожку – источник крови оттащили в поле (там я его с дороги не разглядел). Я взглянул на совещавшихся у телеги гладиаторов. Спартак, Крикс и Эномай – эта торица стояла в окружении ветеранов и рядом с тремя незнакомыми мне людьми. Я прислушался к разговору. Бренн ухватился за борт телеги, разгрузил моё плечо.

Из разговора вождей с незнакомцами я понял, что отряд наткнулся на эту повозку на дороге случайно. Повозка принадлежала другой гладиаторской школе: четверых бойцов везли с завершившегося в Капуе мунуса в Нолу, вместе с ними ехали оружейник и раб, занимавшийся ранеными. Сопровождавшие повозку охранники оказали сопротивление, но схватка завершилась быстро. Оружие охранников стало трофеями отряда Спартака, как и оружие иногородних гладиаторов. В нагрузку к оружию отряд заполучил четверых новых бойцов и их спутников. Возницу я на повозке не увидел – о его судьбе ничего не узнал.

Нас заметил Эномай. Скомандовал, чтобы Бренна усадили на повозку. Пояснил нам, что эта дорога шла к подножию Везувия – куда отряд и направлялся. Я невольно вздохнул, Бренн радостно улыбнулся. Вожди восстания раздали бойцам распоряжения – споров и возражений я не услышал. Гладиаторы выстроились на дороге. На военный отряд они не походили, хоть многие и были при оружии. Мул недовольно всхрапнул. Тут же подналёг – повозка тронулась с места. Я пристроился рядом с её бортом. Без давления на плечо шагалось бодро, словно проснулось второе дыхание. Я поднял лицо и посмотрел на маячивший у горизонта Везувий.

***

По дороге мы шли ещё около четырёх часов. Поля и дорога впереди спрятались во тьму; Везувий исчез, и направление теперь задавали только дорога и маячившие передо мной спины бойцов. Отряд растянулся по дороге, разговоры постепенно стихли. Я держался возле поскрипывавшей повозки. Бренн сидел за бортом среди сложенных вещей, дремал. Изредка он поднимал голову, находил меня взглядом. Пару раз подбадривал меня шутками – смешными они мне не показались.

Около полуночи Спартак скомандовал остановку. Люди один за другим сходили с дороги и устраивались на сухой траве. Я снял парму и уселся на неё. Ноги гудели после долгого перехода. Бренн остался на телеге – отсюда он походил не на человека, а на груду вещей. Над полями светили звёзды; вдали они почти касались чёрной линии земли. Сверчки стрекотали в траве, иногда от дороги доносилось фырканье мула. Я лёг на спину, положил ладони под голову и посмотрел в небо.

Проснулся я от шума голосов. На востоке уже посветлело. Над краем равнины тянулась бледная серая полоса, выше неё небо оставалось тёмно-синим. В предрассветном свете обозначились дорога, трава по обочинам, повозка и лежавшие на земле люди. Впереди снова проступил Везувий – широкая тёмная громадина. Я сел, размял затёкшую спину. Поднялся. Бренн завозился в повозке, приподнялся над бортом. Звякнула упряжь, мул ударил копытами по дороге.

Я поправил на поясе ножны, перекинул парму за спину и подошёл к повозке. Там уже собралась треть отряда – остальные поднимались на ноги. От дневной жары не осталось и следа, по коже пробежали мурашки. Я зевнул и посмотрел в сторону Капиу. Город, разумеется, не увидел. Не заметил и движение в той стороне. Спросонья не вспомнил, как скоро Джованьоли в своём романе отправил за Спартаком погоню. Но погоня была – это точно. Я потёр глаза, потянулся, хрустнул позвонками.

Спартак скомандовал выступать. Мы снова двинулись к Везувию.

***

До нижних склонов Везувия мы добрались уже после восхода солнца. За последние часы гора выросла перед нами настолько, что приходилось задирать голову, когда смотрел на её вершину. Дорога пошла вверх, по склону между деревьями. Мул тянул повозку медленно, я шагал рядом с бортом и время от времени придерживался за него рукой на особенно крутых местах. Бренн оглядывался по сторонам, пользовался тем, что ему не следовало смотреть под ноги. Изредка он вздрагивал и кривил губы, когда повозка подпрыгивала на очередном камне. Возницу не обижал – его ругательства звучали в адрес неуклюжего мула.

Примерно через два часа после восхода Спартак остановил отряд. Мы вышли на широкий уступ склона. Через него проходила та же грунтовая дорога, но дальше она становилась заметно уже и круче. Слева от нас земля уходила вниз более полого; справа склон поднимался между деревьями и камнями. В нескольких шагах от дороги из-под камней текла вода. Вот к ней я и направился первым делом. Присел возле источника, набрал воду сложенными ладонями и напился. Вода была холодной – прогнала сонливость. Я умыл лицо, вернулся к повозке. Сидевший рядом с ней Бренн встретил меня взмахом руки – протянул небольшую круглую лепёшку.

– Откуда такая роскошь? – спросил я.

Не без труда оторвал зубами кусок толстой корки.

– В повозке валялась.

– Валялась?

– Там ещё сыр был, - уточнил Бренн. – Немного. Закончился по дороге.

Я жевал лепёшку, прислонившись к борту повозки, и оглядывал место, куда привели нас вожди восстания (уже признанные другими гладиаторами, насколько я заметил). Площадка вытянулась вдоль склона шагов на пятьдесят, а от дороги до её верхнего края расстояние было примерно вдвое меньше. Ровной её назвать было трудно: среди травы выступали камни, попадались участки голой сухой земли, кое-где наружу выбрались толстые корни деревьев. Выше склон становился круче. Да и растительность там была гуще и будто бы темнее. Там росли деревья и кусты, а между стволами виднелись выходы тёмного пористого вулканического шлака. Ниже деревья стояли реже, и через них открывалась равнина.

Отсюда я увидел поля, длинные полосы посадок, отдельные дома и дороги. Дорога, по которой мы пришли, пересекала площадку и дальше поднималась по склону, превращалась в узкую непроходимую для повозки тропу и скрывалась среди деревьев. Поэтому повозку и остановили здесь, на площадке рядом с дорогой. Распрягли мула. Бренн сидел на кочке, привалившись спиной к колесу. Другие гладиаторы разошлись по площадке. Ели, кто что нашёл, сидели в тени деревьев на траве или на камнях. Возле источника постоянно сменяли друг друга желающие напиться. Спартак, Эномай и Крикс держались вместе. Совещались, оглядывались по сторонам. К нам подошла Меда, занялась повязкой на ноге Бренна.

Ещё с лепёшкой в руке, я прогулялся чуть выше по склону к деревьям. Земля здесь была почти ровной, немного поднималась к стволам. После дождя вода в таком месте не задержится. Трава вокруг росла густая, камней попадалось меньше, чем ближе к дороге, и солнце сюда почти не добиралось. Я носком сандалии сдвинул в сторону крупные камни, мелкие собрал руками и отбросил под кусты. Потом прошёлся по земле ладонями, проверил, что осталось под травой. В двух местах торчали жёсткие корни; один я выдернул, второй обрубил мечом. Срубил несколько тонких покрытых густой листвой ветвей и отнёс их к выбранному месту. Толстые сучья обломал руками, ветви уложил на землю внахлёст, листьями вверх. Сверху набросал сухой травы, раскидал её по ветвям и примял ладонями. Лёг на это место, повернулся с боку на бок, нашёл под рёбрами спрятавшийся камень.

Вернулся к повозке – Меда уже завершила перевязку.

– Подъём, боец, - скомандовал я.

Подставил Бренну плечо.

***

Джованьоли снова подвёл. В его романе у Спартака на Везувии было три спокойных дня (это я вспомнил ещё ночью, пока шагал за повозкой). В реальности нам не дали и три спокойных часа. Изначально Везувий выбрали как место сбора беглецов. Об этом мне поведал Бренн. Ещё в людусе Эномай объявил: все, кто вырвется на свободу, направляются на Везувий – более заметного места в округе попросту не было. Эта же информация была и у бойцов из других корпусов людуса. На случай, если и им улыбнётся удача. Джованьоли им такую удачу не дал. Зато наградил спартаковцев тремя днями отдыха после побега.

Солнце ещё не взобралось в зенит, когда в пока не обустроенном лагере на склоне началась суета. Причиной для суеты стало появление одного из оставленных Спартаком на склоне дозорных. Он сразу же направился к вождям. Привлёк к себе внимание всех остальных. Лежавший на подстилке из травы Бренн тоже приподнялся, и повернул голову, проследил за дозорным. Я сунул меч в ножны (с полчаса потратил на его изучение – будто привыкал к новому оружию). Издали смотрел, как дозорный выдал Спартаку и Эномаю торопливый отчёт. Туда же спешил вернувшийся с разведки выше по склону Крикс. Спартак посмотрел в направлении Капуи.

– Вот и отдохнули, - произнёс Бренн.

– Похоже на то, - согласился я.

Встал, отряхнул с туники травинки. Бренн выудил из-под травяной подстилки свой кухонный тесак и тоже поднялся на ноги – тут же скривился от боли. Спартак вышел на середину площадки – на ногах был уже весь отряд. Спартак пробежался взглядом по лицам бойцов – мне показалось, что едва ли не каждый второй гладиатор при встрече с его взглядом вытянулся по стойке смирно. Примерно так же на нас смотрел лейтенант там, в Афгане, когда объявлял боевую задачу. В том, что задача сейчас будет боевой у меня не осталась сомнения (Эномай за спиной Спартака уже раздавал указания своим подручным – те в спешном порядке вооружались).

– Дозорные заметили вооружённый отряд, - сообщил Спартак. – Предположительно, это погоня из Капуи. Больше сотни человек. Направляются в нашу сторону. Это не легион. Но их больше, чем нас, и вооружены они лучше. Поэтому не расслабляйтесь. Слушайте команды. Эномай, бери три десятка бойцов и все большие щиты, перегороди дорогу. Крикс, возьми три десятка – спустись ниже по склону, держите открытый край. Остальные – со мной. Помните: это не арена. Биться будем не за пальму – за свободу.

Глава 5

Эномай проходил между бойцами, останавливался возле нужного человека, называл его имя или просто показывал бойцу рукой, куда становиться. Первых отобранных он отправил к себе за спину, и там постепенно собралась группа.

В первую очередь Эномай выбрал тех, у кого были большие щиты. Таких нашлось восемь человек. Потом пошли остальные – с мечами, копьями (некоторые, как и я, с пармами). Эномай остановился около меня и ткнул пальцем в сторону уже собравшейся группы.

– Сергиус, со мной, - сказал он.

Я обошёл Эномая и встал рядом с уже отобранными бойцами его отряда. Крикс тем временем уже собрал своих. Он вывел их к нижнему краю площадки, остановился там, указал рукой вниз по склону и скомандовал выдвигаться.

Сам Крикс пошёл первым – с пармой в руке. Я следил за его группой, пока последние бойцы из отряда Крикса не скрылись между деревьями. Возле Спартака оставалось чуть больше двух десятков человек. Он повёл их выше по склону.

Эномай повёл нас к дороге. Прошлись метров десять вниз. Там дорога стала шириной примерно в три метра. По обе стороны от неё росли чахлые деревья, но между ними и дорогой оставалось достаточно места, чтобы подняться по склону пешком.

Эномай остановился, посмотрел вниз, потом развернулся к нам. Сначала он вызвал вперёд восьмерых бойцов с большими щитами и поставил их в одну линию. Четверо перегородили саму дорогу, другие встали по краям, между деревьями.

Щиты закрыли не только дорогу, но и ближайшие проходы по склону. Остальных бойцов Эномай распределил за щитовиками. Часть отряда поставил вторым рядом, других отвёл к краям первой линии. Меня он отправил направо.

Я встал во втором ряду, ближе к правому краю. Справа от меня стал усатый гладиатор. Он то и дело сплёвывал себе под ноги. Щита у него не было (только копьё) – он хмуро посматривал на мою парму, будто бы с осуждением. И снова сплёвывал.

Эномай ещё не закончил расстановку: называл имена бойцов, приказывал сдвинуться вправо или влево, потом переходил к следующему. Среди деревьев ниже по склону показался верх шлема. За ним появился второй, затем третий.

Капуанцы поднимались всё выше, и вскоре над склоном стали видны верхние края щитов и наконечники копий. Потом показались плечи и руки бойцов, сами щиты. Первые капуанцы поднялись на открытое место, и я увидел их во весь рост.

Впереди двигались хорошо вооружённые воины: с большими продолговатыми щитами, в шлемах с нащёчниками, с короткими мечами. На нескольких поверх туник поблёскивали кольчуги. У многих в руках были пилумы (длинные тяжёлые дротики с железными стержнями-наконечниками).

В руках других капуанцев я увидел копья или мечи. Вооружённые люди продолжали выходить из-за склона, и вскоре перед нами было уже несколько десятков противников: с полсотни, не меньше.

– Держать строй! – заорал Эномай.

Бой начался без сигнала. Или сигнал был, но я его пропустил. Капуанцы метнули пилумы – не все. Я пригнулся и поднял парму. Толчка в щит не почувствовал. Но грохот услышал. Боец передо мной отшатнулся. Слева от меня вскрикнули.

Капуанцы двинулись на нас. Ударили по нашей первой линии. Загрохотали щиты, люди закричали. Первый ряд качнулся, но устоял. Я увидел противника в просвете между щитами. Там появился чужой щит нахмуренное лицо, рука с мечом.

– Держим строй!

Первый ряд качнуло на меня. Я отступил на шаг, но тут же вернулся на место. Перед глазами мелькали затылок бойца, край большого щита, чужой шлем. Капуанец в просвете опять ударил. Боец передо мной сдвинул скутум – щит в его руках дрогнул.

Справа ударили ещё раз. Первый ряд качнуло назад. Через секунду мы снова стояли на прежнем месте. Капуанцы давили щитами, кололи поверх них. В просветах мелькали лица, руки, мечи. Слева кто-то вскрикнул. Справа заорали: ругательства, на латыни.

Боец передо мной дёрнул щит навстречу удару. Я видел только его спину и часть лица капуанца напротив (серьёзное лицо, сосредоточенный взгляд). Щит содрогнулся, рука с мечом рванула мимо него подобно жалу. Капуанец вздрогнул от боли.

– Стоим!

Меня толкнули в плечо – слева. Я устоял. В просвете между щитами мелькнул наконечник копья. Боец первой линии отбил его и тут же получил удар щитом. Он отступил – я попятился вместе с ним. Вернулись. Смуглый капуанец снова ударил.

Боец впереди меня вскрикнул и упал на колено. Скутум опустился вместе с ним. В открывшемся просвете (в трёх шагах от меня) – чужие щиты. Прямо напротив – смуглый копейщик. Руку с копьём он вытянул вперёд. Тут же получил удар по запястью, клинком.

– Не спи!

Крикнули справа – громко: заложило ухо. Копейщик дёрнулся и попятился за спины своих. Мой сосед справа (из первой линии) подал щит влево и прикрыл просвет. Раненый оказался у меня под ногами. Рядом, плашмя, повалился его щит.

Сосед из второго ряда протиснулся мимо меня, подхватил раненого под мышки и оттащил назад. Я сбросил с руки парму. Поддел носком сандалии край скутума, подхватил его левой рукой и шагнул на освободившееся место – в первый ряд.

Справа загрохотали удары. Капуанец справа ударил щитом, мой сосед удержался и навалился на него. Рука с мечом выскочила слева из-за чужого щита, острие пошло мне в грудь. Я повернул скутум, клинок ткнулся в доски и скользнул в сторону.

Капуанец втянул руку, но отойти назад не сумел. Слева в него врезался мечник, которого потеснил мой сосед. Их щиты стукнулись друг о друга, один качнулся ко мне, второй развернулся боком. Слева снова блеснул меч.

Боец слева подставил щит. Бабах – как на тренировке в людусе. Капуанец справа качнулся – нанёс укол. Я ткнул его мечом в предплечье. Клинок ударился в кость. Капуанец дёрнулся, разжал пальцы. Меч упал к его ногам.

Слева снова заорал Эномай:

– Стоим! Строй!

Раненый попятился, сзади его дёрнули за плечо. Я увидел кровь на его предплечье и перекошенное лицо. Потом они исчезли за щитом. Справа с треском ударились доски щитов. Мой сосед справа отступил, а капуанец перед ним шагнул вперёд.

На мгновение он показался из-за щита. Я увидел его бок, край туники. Ткнул туда. Гладиус вошёл в тело легче, чем в дерево. Рука провалилась вперёд. Я выдернул клинок и спрятал его за скутум. Капуанец отшатнулся, спиной налетел на человека позади.

Его подхватили и потянули назад. Кровь на тунике и между пальцев. Растерянный взгляд. Щит скрыл его от меня. Слева железо клюнуло в мой скутум у самого края. Я повернул голову и увидел только клинок – тот возвращался за щит.

Боец слева качнулся вперёд. Капуанец передо мной закрылся щитом. Я дёрнулся вправо. Опоздал. Чиркнул клинком по деревянной кромке. Повернул скутум, поймал целившее в соседа острие копья. У правого плеча громко сплюнули.

– Не спи, молодой!

Мелькнула нога капуанца – справа. Он заигрался в атаку. Я выгнулся, ткнул мечом – в наружную часть бедра, чуть выше подола. Почувствовал боль в губе – треснула при ухмылке. Капуанец вскрикнул, рухнул на колено. Сосед толкнул его щитом.

Раненый опрокинулся назад. Не упал: придержали свои. Засучил по земле ногой – я отвлёкся на удар. Закрылся, успел. Капуанцы закрыли брешь. Молодой, не старше меня. Он сразу кинулся в атаку – я спугнул его: качнулся вперёд.

Вскинул скутум – чуть не лишился глаза. Сосед слева проворонил удар. Но тут же атаковал копейщика – тот оставил меня в покое, ушёл в оборону. Я слизнул с губы кровь. Стрельнул взглядом влево – сориентировался.

Мы сдали шагов пять – я заметил это по деревьям. Мелькнула мысль о том, что наступлю на парму. Если уйду ещё на шаг. Я повернул щит вправо, поймал укол капуанца краем скутума. Механическая работа. Как на предприятии.

– Ещё немного!

Эномай словно услышал мои мысли. Я выставил скутум, принял новый толчок и отдал ещё полшага: пятка проехала по сухой земле. Правый и левый соседи по строю качнулись вперёд. Укол вправо – полшага вернул.

Капуанец передо мной отдёрнулся и остался в двух шагах от меня, прикрывшись щитом. Справа мой сосед в помятом шлеме ещё держался ниже меня: его противник ткнул мечом, сосед отбил клинок и сам шагнул вперёд.

Слева боец принял укол на щит, отступил и оказался почти рядом со мной. Я повернул скутум чуть влево, чтобы не оставить между нами открытого места. Капуанец передо мной увидел движение и снова полез вперёд.

Он ткнул из-за правого края щита. Я поймал острие на скутум и ответил; гладиус скользнул по древесине. Справа появился другой меч – противник соседа сместился в мою сторону. Я повернул щит, принять укол.

Капуанец (напротив) шагнул ко мне. Его следующий укол пришёл снизу – вправо. Я опустил скутум, принял удар и почувствовал плечо левого соседа: того снова сдвинули назад. Переставил ногу выше по склону.

– Они почти выдохлись! Терпим!

Справа сосед в помятом шлеме вернул свой потерянный было шаг. Я заметил это по его плечу – оно снова оказалось почти на уровне моего. Он толкнул противника щитом и подался вниз. Я шагнул вместе с ним.

Слева боец остался чуть выше, строй передо мной перекосился: правый сосед впереди, я посередине, левый сзади. Капуанцы отступили, перед моим щитом стало свободно. Я перевёл дыхание.

Левое плечо ныло, рукоять скутума скользила в мокрой ладони. Сердце отсчитывало секунды: поторапливало их. В центре нашего строя витиевато выругались (появилось время на длинную фразу) – я снова потревожил рану на губе усмешкой.

Капуанцы пошли вперёд. Один оказался передо мной. Буднично ткнул вправо мечом – я прикрыл соседа краем щита. Спугнул противника клинком. Заметил, что копьё не добралось до моего левого бока – сосед слева не зевнул.

– Когда ж вы сдохните?! – рыкнули у меня за спиной. – Поднажми, молодой!

Я снова отбил укол. Справа загрохотали щиты, слева боец шагнул вниз и ударил щитом своего противника. Тот сместился вправо и плечом задел капуанца передо мной. Я воспользовался этим, ткнул в открывшийся просвет. Опоздал.

Капуанцы подходили, отходили, менялись перед моим щитом. Я проткнул ещё одного – в плечо, успел. Увидел перед собой другого. Слева снова появился смуглый копейщик. Он ткнул в мою сторону, дважды за пару секунд.

Первый укол ушёл в скутум, второй прошёл справа от края щита. Сосед подловил его руку. Копьё рухнуло мне под ноги. Капуанец отступил. Справа сосед в помятом шлеме выстрелил метко: в глазницу противника – кончиком клинка.

Я наступил на тело – капуанеца не оттащили. Идём вперёд? Капуанцы пятились – теперь они. Никакого геройства, без фехтования. Щит вправо. Укол вправо. Полшага вперёд: выровнял линию – без предварительной тренировки, на инстинктах.

– Режь их!

– За свободу!

Капуанец перед правым соседом повернул голову. Человек в помятом шлеме проткнул ему горло: изогнулся в выпаде. Противник захрипел. Потому что не вовремя посмотрел вправо: в сторону криков.

За его плечом повернулся ещё один щит. Потом второй. Я не видел, что происходило за деревьями, только заметил: чужие головы и щиты справа разворачивались туда. Капуанец передо мной тоже дёрнул головой. Я шагнул и ткнул.

Он поймал гладиус на щит, но теперь отступил сам. Правый сосед пошёл вниз, шагнул через ещё дрожащее тело. Новый противник перед ним попятился. Щит у него повернулся вправо. Давление капуанцов будто выдохлось.

Слева от щита открылся корпус – пояс, складки туники, бок под рёбрами. Я среагировал: шаг вправо, укол. Гладиус вошёл под рёбра. Капуанец дёрнулся и вскинул на меня взгляд. Я выдернул меч и вернулся за скутум.

Его лицо на секунду оказалось совсем близко – открытый рот, широко распахнутые глаза. Он поднял меч, но рука остановилась у груди. Потом он согнулся, попятился и налетел на капуанца позади. Тот оттолкнул его в сторону.

– Держать строй!

– Режь их!

Капуанцы отступали. Боец передо мной не бежал – пятился. Слева тоже отходили. Справа сосед в помятом шлеме пошёл вниз за своим противником. Я двинулся рядом. Левый боец остался чуть выше: там белобрысый копейщик ещё удерживал его на месте.

Бой двинулся вниз; не ровной линией. Справа мы двинулись уверенно, слева бойцы задерживались. Мой левый бок на пару секунд превратился в мишень. Я почувствовал под рёбрами холодок – обошлось: сосед слева догнал строй.

В строю капуанцев появились промежутки. Кто-то отходил быстрее, кто-то ещё сдерживал наш натиск. Капуанец справа от меня вдруг повернулся к нам спиной и побежал. Его сосед оглянулся. Потом рванул вниз по склону ещё один.

Капуанец передо мной пока лишь пятился. Он ещё раз ткнул в меня копьём из-за щита. Я принял укол. Капуанец сделал два шага назад, оглянулся через плечо и увидел бегущих. Лишь после этого он развернулся и выронил щит.

Впервые за время боя я увидел впереди панораму склона – уже не за стеной из щитов и шлемов. Между деревьями уходили капуанцы. Одни ещё пятились лицом к нам, другие уже бежали. Сосед в помятом шлеме ускорился. Я тоже прибавил шаг.

Эномай слева крикнул:

– Не бежать! Держать строй!

Я перешагнул через капуанца. Тот ещё вздрагивал, взрыхлял кончиками пальцев землю, харкал кровью. Брошенные щиты, копья. Блеснул на дороге металл клинка – гладиус. Я вспомнил о своей парме – с удовольствием сменил бы на неё сейчас тяжёлый скутум.

Туника на спине взмокла, побаливала губа. Левое плечо словно окаменело – завтра напомнит о себе, но пока не до него. Шаг, ещё один. В ногу с соседями. Не сговариваясь. Словно на параде. На параде победителей.

Рельеф растащил наш отряд по склону. Сердце работало в ритме марша. Левой, левой. Я уже не видел лиц капуанцев – только их спины, щиты и шлемы между деревьями. Некоторые ещё оглядывались – противники. Уже не бойцы: это я прочёл в их взглядах.

Сверху донёсся крик. Радостный, победный. Он будто бы подхлестнул капуанцев. Они роняли оружие, спотыкались о корни, едва ли не кубарем скатывались с поля боя, которое осталось за бойцами Спартака: за теперь уже бывшими гладиаторами.

Победа. Если не ловушка.

В победные крики вклинился голос Эномая:

– Не бежать! Держать строй!

Ему вторил Спартак:

– Строй! На дороге! Держите строй!

Мы прошли ещё с десяток шагов, когда Эномай скомандовал:

– Стоять!

Справа и слева от меня гладиаторы словно уткнулись в невидимую стену. Я среагировал чуть позже – прошел ещё полтора метра вниз по склону и тоже остановился. Проводил взглядом устремившихся вниз бойцов из отряда Спартака.

– Виромар, – сказал Эномай. – Подойди.

От группы остановившихся на левом фланге бойцов отделился мужчина лет тридцати пяти (ростом примерно с меня, с короткими тёмно-русыми волосами). Эдакий крепыш: широкие плечи, мускулистые руки, ноги коротковатые и мощные, как у штангиста.

Он развернулся и подошёл к Эномаю.

– Виромар, возьми десяток бойцов. Соберите наших раненых и доставьте их наверх, в лагерь.

– Понял.

Виромар кивнул и повернулся к гладиаторам. Сначала ткнул пальцем в двоих, стоявших ближе к Эномаю, потом подозвал ещё троих. Прошёл несколько шагов вдоль почти развалившегося строя, остановился напротив бойца в помятом шлеме и сказал:

– Ты тоже.

Потом его взгляд остановился на мне.

– И молодой.

Я подошёл к новому командиру. Виромар добрал ещё троих. Я снял с руки скутум и отдал его ближайшему бойцу (из тех, кого не выбрал Виромар). Моё плечо порадовалось такому решению.

Эномай окинул взглядом столпившихся на дороге бойцов.

– В три ряда! – сказал он. – Семь человек впереди! Становись!

***

Мы выстроились цепью и пошли вверх по склону. Проверяли всех лежавших, до кого доходили: своих и капуанцев. Подбирали раненых. Я закрывал глаза мёртвым. Мёртвых капуанцев было больше, чем мёртвых беглецов-гладиаторов. Особенно на том участке, где в бой вступил отряд Спартака (там тела лежали одно на другом).

Одного из раненых я узнал. Тот самый боец, который стоял передо мной в первой линии. Копейщик достал его в ногу, потом его оттащили назад, а я занял освободившееся место и временно присвоил его скутум. Мы нашли этого бойца выше по склону, у дороги. Он сидел, прислонившись к стволу дерева. Бледный. Прижимал ладони к наскоро перевязанной ране.

Его сразу же повели в лагерь. Я проводил его взглядом и зашагал к распластавшемуся на дороге телу: капуанец, мёртвый, молодой (с пушком вместо нормальной щетины на щеках). Итогом получасового боя для спартаковцев стали пятеро погибших и девять раненых. Семеро раненых держались на ногах. Двое идти сами не смогли – одного их них я доставил в лагерь, привёл к Меде.

Там же, около Меды, меня нашёл Бренн.

***

– …Я вон там, наверху стоял, - сказал Бренн. – Подумал: мало ли… не выстоите – так и помру с мечом в руках. То есть, с ножом. Мне ж ничего, кроме этого железного уродца не оставили. Вот я и… Ладно. Я вон там был. То кривое дерево видишь? Оттуда бы меня не сразу достали. Я бы им кровушку попил. Точно тебе говорю. Оттуда нормальный обзор на дорогу. Всё было, как на ладони. Вы уже сцепились с капуанцами, когда я забрался. Видел, как ты, Серг, в первый ряд вышел. Ловко ты щит подобрал. Видно, что воевал. Там, у Митридата, небось, у тебя таких сшибок не один десяток был. Ты двоих укокошил. Или троих – в третьем я не уверен: отвлёкся немного.

Бренн жестом фокусника извлёк из складок туники сушённый инжир и указал им в сторону дороги.

– Я тогда на Крикса засмотрелся. У него там места побольше было. Но дрались тоже лихо. Только не как вы. Там больше по-нашему было, по-гладиаторски. Капуанцы там нормально не построились. Многие полегли. Пока вы на дороге щитами бодались. Правильно, что два больших щита на песок не ставят. Скучное зрелище. Со стороны, конечно. Вы как те бараны взад-вперёд ходили. А Крикс капуанцам кровь пускал. Лихо, мастерски. Как на арене. Я потому и засмотрелся. Твоего третьего пропустил. Или не было третьего? Да какая разница. Всё равно ты молодец. Крикс бы не устоял. Там, на дороге. Я бы тоже… не знаю. Не с такой ногой.

Бренн вручил мне инжир – извлёк ещё один, будто из воздуха.

– Спартак со своими тоже поначалу… так себе бился. Я думал, продавят его. Нож приготовил. Ну… мало ли. Их далеко потеснили. Я думал уж, всё. А, нет. Остановились. Растянулись вон там. А потом гляжу… тех даже я не видел. Капуанцы тоже не заметили. А они как выскочат, да в бок им зашли. Там куча мала началась. Да ты, Серг, наверное, видел: там наши с десяток капуанцев за пару минут покромсали. Там они первыми и побежали. А кто бы не побежал? Побеждали… и раз: десяток трупов. Как? Почему? Я сверху смотрел. И то не сразу разобрался. А там… такое было! Такое на арену – все обоссались бы от восторга. Зрители, я имею в виду.

Бренн пожал плечами; он словно не заметил голодные взгляды стоявших рядом с нами бойцов из отряда Виромара – сунул инжирину в рот и с полным ртом пробубнил:

– Ну, а потом – всё. Те, у Спартака, побежали. Спартак вашим во фланг зашёл. Рубилова была знатная. Красиво резали! Как на бойне. Я ещё смотрю: вы со своими бодаетесь. Щитами толкаетесь, вперёд-назад ходите. А на фланге уже кровища хлынула. Хорошо! Капуанцы, как колоски падали. Раз, два… кровища, кишки – заглядение. У Крикса тоже дела пошли. Ещё бы! Там уже народ по дороге бежал. Сандалии по пути теряли. Кто б такое не заметил? Ваши вон, тоже увидели. Самые упёртые оказались. Бегите, думаю. Серг устал вам кровяху пускать. А они стоят. Как те бараны. Бодаются. И где таких только нашли? Диву даюсь.

Бренн сделал паузу, прожевал.

– Ну, а потом… всё, - сказал он. – Дошло, наконец. Тоже побежали. Там, внизу, ещё пытались драться. То одни, то другие. Зачем? Всё же понятно. Валили бы уже в Капую, не лезли бы к нам больше. Я чуть дальше прошёл. Вооон туда, к той скале. На одной ноге прыгал. Но интересно же. Смотрю: обоз-то они оставили. Там и не дрался никто – все сразу в Капую побежали. А наши в обозе уже хозяйничали. Так что пожрём сегодня. Не с пустыми же руками они нас бить пришли. Жратву наверняка привезли. На всю ораву. Так что и нам хватит. А то я гляжу: с провизией у нас беда. Так и пояса сегодня-завтра затянем. С собой-то мы ничего не принесли.

Бренн снова достал инжир.

Всё же посмотрел на стоявших рядом со мной бойцов, вздохнул.

– Ладно, - сказал он. – Не смотрите так. Поделюсь немного. Не здесь!

Бренн указал инжиром в сторону нашей стоянки и нехотя сообщил:

– Там у меня… немного еды осталось.

Обещание Бренна сплотило отряд не хуже приказа командира: мы дружно двинулись к сооружённой мною перед боем лежанке под деревьями (одиннадцать человек, включая Бренна – Виромар ушёл к Эномаю за дальнейшими распоряжениями и пока не объявился). Там я примостил около торчавшего из земли корня свою парму – мне её вернул тот самый усатый боец, по соседству с которым я начинал бой во втором ряду. Я вспомнил его имя: Требий. Его Виромар тоже рекрутировал в свой отряд. Места рядом с нашей лежанкой из ветвей из травы было предостаточно. Отряд разместился около неё без проблем. Бренн извлёк из травы свёрток из грубой ткани, развернул его и раздал бойцам подсушенные фрукты. Последнюю инжирину из свёртка он вручил мне. Демонстративно бросил ткань на траву – будто сказал: «Запас исчерпан».

Мы замерли в тени ветвей, неспешно жевали (растягивали удовольствие), посматривали на суетившихся в лагере людей. Повозки капуанцев уже подняли наверх – сейчас они стояли рядом с утоптанной площадкой, выбранной вождями восставших для совещаний. Мимо нас деловито сновали возвращавшиеся с дороги сборщики трофеев. Мы провожали их взглядами, то и дело негромко обсуждали появление в лагере всё новых связок оружия. Свою помощь мы не предлагали. Даже меня сейчас устраивало быть частью отряда с конкретным командиром – был приказ дождаться дальнейших распоряжений и мы его с удовольствием выполняли, смакуя сладковатый инжир. Я слушал ироничные реплики Бренна, разминал левое плечо, старался не тревожить трещину на губе (ставшую в минувшем бою моим единственным ранением).

Вернулся Виромар, присел рядом с нами. Получил от Бренна инжирину (где Бренн её взял, я не заметил). Окинул взглядом лагерь, походивший сейчас на растревоженный муравейник. Первым наше примолкшее сборище под деревьями покинул Требий. Не на долго. Он вернулся с охапкой ветвей, бросил её на уже вытоптанную траву в трёх шагах от лежанки Бренна. Там же примостил своё копьё. Уселся на ветки, вытянул ноги. Наблюдавшие за его манипуляциями бойцы отряда переглянулись и будто бы по команде встали. Через полчаса у нашего отряда появился собственный мини-лагерь. Перенёс сюда свои немногочисленные пожитки и Виромар. Двенадцать человек (включая Бренна) обособились от основной части отряда. И уже из этого затенённого участка под густыми кронами каменных дубов мы наблюдали за тем, как вожди восстания делили толпу на отряды и назначали командиров.

Глава 6

Вожди восстания наш отряд не беспокоили – в общих делах мы во второй половине дня больше не участвовали. Хотя получили свою долю от найденных в обозе капуанского отряда припасов: хлеб, изюм и инжир, немного сыра и кувшин разбавленного вина. До вечера мы занимались обустройством части лагеря, занятой нашим отрядом. Носили с верхней части склона ветки и жерди (стволы молодых деревьев), устанавливали навесы для спальных мест (по известным Бренну технологиям). Главными строителями стали Бренн и Требий – прочие получили роли сборщиков материалов, лесорубов и носильщиков.

На военный лагерь наша стоянка пока не походила. Хотя оружия вокруг стало заметно больше (спасибо капуанцам) – мечи или копья теперь были практически у всех бойцов. В нашем отряде только Бренн пока ещё довольствовался кухонным ножом. Все прочие были при оружии и даже со щитами – их сегодня собирали на поле боя, точно грибы после дождя. Как в своей книге вооружил на первых порах спартаковцев Джованьоли, я толком не вспомнил. Лишь вспомнил, что в книге численность отряда восставших росла, как на дрожжах. Нас же сегодня стало только меньше: похоронили погибших.

К вечеру лагерь поуспокоился – голоса стали тише: возбуждение после вчерашнего бегства и сегодняшней битвы спало. В нашем отряде разговоры тоже перешли к относительно мирным темам. На закате мы доедали остатки дневного рациона и слушали рассказы не умолкавшего Бренна о его детстве и юности – там, в Галлии. Часть этих рассказов я уже слышал (хотя тогда понимал едва ли половину слов). О некоторых событиях из его прошлого услышал сегодня впервые. Я вспомнил о своём прошлом: об Ирине (которая пока не только не умерла, но и не родилась), и о наших оставшихся в другом времени детях.

Только сейчас сообразил: вчера сам собой решился вопрос, мучивший меня на протяжении почти полугода. Бежать вместе со Спартаком, или добывать свободу иным способом? В том, что восстание будет, я давно не сомневался. Помнил и о его финале: шесть тысяч бывших спартаковских бойцов, распятых на крестах вдоль Аппиевой дороги (между Римом и Капуей). Оптимист Джованьоли тоже убил своего героя – будто признал: тут без вариантов. Зато история знала примеры получения свободы бывшими гладиаторами – путь трудный, почти невозможный, но всё же более реальный, чем победа Спартака.

О таких случаях мне рассказал Бренн – пересказал легенды о получивших свободу бойцах, ходившие среди гладиаторов. С его слов, добыть рудис (деревянный меч, символ гладиаторской свободы) было вполне реально. Несколько успешных лет выступлений на арене, много побед и любовь публики – рецепт не содержал конкретики, но в общих чертах был понятен: работай и заработаешь. Был ещё вариант с выкупом. Но Бренн его объяснил невнятно: с цифрами он не дружил, а потому я не выяснил у него точную сумму выкупа. Уклончиво ответила мне на этот вопрос и Меда; сказала, что точную сумму не назовёт никто.

Джованьоли обещал, что моё решение потерпит до февраля. Художественный вымысел, как оказалось. Либо и романиста обманули историки. Поэтому решение пришло само: и когда случится восстание Спартака, и приму ли я в нём участие. Открытым остался лишь вопрос итогов восстания – лично для меня. Гибель в бою, или крест? Был ещё вариант побега через Альпы. На который сам Спартак в романе (и в реальной истории) так и не решился. Вот только в Галлии или в Боспорском царстве лично меня никто не ждал. Мои родные места недостижимо далеко: их отделяло от меня не расстояние, а время.

Я уже достаточно пожил в новой реальности, чтобы понять: Римская республика сейчас – не худшее место на земле. Да и судьбу конкретного человека в настоящее время решало не место, а его статус в местном обществе. Для римлян я теперь был мятежником. Для прочих мест: просто чужаком. Пара чудесных дней на кресте, или годы жизни в чужих краях – выбор мне пока казался очевидным, хотя и неоптимальным. Это у Бренна там, в Галлии, была родина и родня. Моя родня пока не родилась. Леса в районе будущей Москвы вряд ли порадуют меня акведуками или римской медициной. Хотя… рыбалка там, наверное, неплохая.

Я слушал, как Бренн рассказывал о своей деревне, и вспоминал своё московское детство – в городе, который был не меньше нынешнего Рима. О римском гражданстве уже не думал, об Аппиевой дороге старался не думать. Чётко помнил, что историки и Джованьоли пророчили Спартаку череду побед и продвижение на север Италии (хоть в этом они были солидарны). Перебирал в голове варианты: промежуточный патрон, пенициллин, командирская башенка – даже моё знание устройства автомата Калашникова и память о местах залегания железной и прочих руд не гарантировало Спартаку победу над римскими легионами.

На закате разговоры в нашей части лагеря свернули в нормальное и привычное русло: обсуждали оружие и женщин. Вчерашние рабы уже почувствовали себя свободными; рассуждали о будущем, которое им теперь виделось состоящим их череды сражений с римлянами и полученных в этих сражениях трофеев. Представляли, что они непременно принесут добычу из Италии в родные края и обратят её в дома, плодородные земли и любовь прекрасных женщин. О крестах сейчас никто не говорил. Как никто уже не помышлял и о гладиаторской карьере – байки о боях на арене и о зрительских восторгах сегодня вечером не звучали.

Уже почти стемнело, когда нашего командира позвали в Эномаю.

Вернулся он примерно через полчаса и сообщил:

– Завтра утром пойдём вниз. За провизией. Спартак сказал. Так что не засиживайтесь. Выходим ещё затемно.

***

Темнота быстро усыпила вымотавшихся за день бойцов. Прошлой ночью многим поспать не удалось вовсе: дорога, ожидание погони. Теперь бывшие гладиаторы почувствовали облегчение (я это заметил в глазах бойцов из моего отряда). Враг разгромлен, никаких стен и замков, ночная прохлада и яркие звёзды в небе над головой. После вечерних бесед в мыслях вертелись приятные воспоминания из прошлого – в том числе и у меня. Я вспоминал, как в молодости ночевал вместе с женой и маленьким сыном в палатке (в Карелии на берегу Онежского озера). Потом увидел это и во сне. Ирина тогда купалась в темноте – с берега походила на русалку. Сегодня во сне я плавал в озере рядом с ней. Мы замерли под луной по центру озера, целовались.

Я открыл глаза – увидел склонившегося надо мной Виромара.

- Молодой, - сказал он. – Вставай. Пора.

***

Чёрная дорога-колея уходила под крутым наклоном вниз между деревьями. Под ногами шуршала сухая пыль, прибитая ночной сыростью. С ветвей падали редкие холодные капли росы. По обе стороны дороги темнели стволы и густой кустарник, а ниже, в просветах между стволами, угадывались бледные полосы полей. Мы шли вереницей – двадцать два человека, все с мечами или короткими копьями, при щитах (только пармы). Первым шагал Виромар. Именно его вожди восстания назначили главным для нашего сборного отряда фуражиров (командир второго отряда временно исполнял роль рядового бойца). Я шагал примерно в центре растянувшейся по дороге колонны. Виромара сейчас не видел. Прямо передо мной маячила широкая спина Требия. Я слышал треск насекомых в траве, шорох шагов… и как Требий то и дело сплёвывал себе под ноги.

Дорога спустилась с поросшего деревьями и кустарником склона, и повела нас между обработанными участками. Справа тянулись ряды тополей, обвитых виноградной лозой, слева в рассветной дымке зеленело поле. В стороне Капуи виднелись полосы пашни, разделённые невысокими каменными стенами. Солнце поднималось над равниной неохотно и неспешно. Тени от тополей лежали на земле длинными тёмными полосами. Поле, ещё одно поле. Виромар свернул с дороги на узкую тропу между виноградниками – будто знал, куда шёл. Тропа вывела нас к невысокому вытянутому холму. Мы поднялись на него и оказались у старой сухой каменной стенки, за которой начиналась давно не обработанная виноградная терраса. Внизу, шагах в двухстах, я увидел дорогу. Та огибала основание холма, шла между полями, потом поворачивала за холм и пропадала из виду. Здесь Виромар скомандовал остановку.

Виромар увёл нас от края террасы в ложбину между двумя заросшими травой, кустарником и одичавшим виноградом участками холма. Здесь мы полностью потеряли дорогу из виду – а дорога потеряла нас (точнее, здесь нас точно бы не увидели шагавшие по дороге люди). Виромар скомандовал не шуметь и не высовываться. Сам в компании командира второго отряда вернулся к каменной кладке – взвалил на себя функцию дозорного. Я в дозорные не рвался, перспектива любоваться на утреннее небо и греться на солнце меня вполне устроила. Я сел в сухую траву рядом с Требием, положил возле ног парму и прислонился спиной к тёплой земле откоса. Прочие бойцы отряда приняли похожие позы. Требий сунул в рот травинку… и тут же снова сплюнул: беззвучно. Я невольно пожалел о том, что с нами не пошёл Бренн: он бы сейчас наверняка угостил меня либо сушёным фруктом, либо коркой хлеба.

Рассветная дымка над равниной растаяла, на листьях винограда заблестели росинки. Позади нас поднимался Везувий. Отсюда он выглядел широкой зелёной горой. Нашу стоянку на склоне я отсюда не различал, да не особенно представлял, где именно она находилась. Невольно отметил, что поросший лесом Везувий мало чем походил на каменистые горы Афганистана – те, где случился тот памятный бой (в итоге лишивший меня ноги). Вчерашний бой резко отличался от перестрелок с душманами. Вчера мы бились лицом к лицу. На ум мне пришло слово «честно». Я поразмыслил и решил, что сравнивать вчерашнее сражение с «честной дуэлью» всё же неуместно. Я редко видел лица тех, в кого попадали там, в афганских горах, мои пули. Вчера же я рассмотрел каждую морщинку на лицах вражеских бойцов – тех, в чьи тела клевал мой клинок. Сегодня мне они не приснились – как и песок арены.

Я вытянул шею и посмотрел вниз. Внизу до самого горизонта тянулись поля и виноградники. Зелёные участки полей чередовались с уже подсохшими, желтоватыми. Между ними чуть петляли дороги, каменные ограды и ряды деревьев. Кое-где среди полей белели дома с красноватыми черепичными крышами. В той стороне, где находилась Нола, у самого горизонта белело большое пятно (постройки?). Капую отсюда я не увидел – даже полосу стен. Над полями носились ласточки: пролетали низко над зеленью, резко взмывали вверх и снова падали к земле. В кустах и лозах перекликались невидимые птицы. Солнце поднималось всё выше, трава вокруг начала подсыхать, ожили насекомые. Затрещали кузнечики, над лозами появились бабочки, а вокруг наших голов закрутила мошкара. Я отмахнулся от неё ладонью; Требий хлопнул себя по шее и тихо выругался, сплюнул себе под ноги травинку.

Виромар ещё на горе перед спуском конкретизировал нашу задачу. Наша цель – накормить отряд. Весь отряд: больше восьмидесяти человек. Одинокие полупустые повозки он велел игнорировать. Мешок пшеницы или пара кувшинов оливкового масла нам погоды не сделают, но заставят народ в округе насторожиться: весть о нашем мародёрстве быстро разлетится по окрестностям. Поэтому мы ждали «стоящую» добычу, которая отодвинула бы голод для засевших на горе людей хотя бы на пару дней. Что именно значило его определение «стоящая», Виромар не уточнил. Мы его не расспрашивали, поскольку он лично оправился на оценку добычи, проходившей по дороге мимо нашей засады. За минувшие полгода я уже пообвыкся с тем, что не отвечаю за всех и за всё вокруг: это не мой участок и не мои подчинённые. В этом была даже некая прелесть, подзабытая ещё со студенческих времён.

В ложбине мы просидели больше часа. Солнце уже припекало, Бренна с его необъяснимыми запасами продовольствия недоставало всё больше. Вода чуть выправляла ситуацию. Но всё же была плохой заменой завтраку. Несколько раз мне чудилось, что в стороне дороги поскрипывали колёса телег. Не только мне – я видел, что другие бойцы тоже открывали глаза и прислушивались. Но Виромар вслед за этими звуками не появлялся – я делал вывод, что под холмом проходила «нестоящая» повозка. Ласточки вконец охамели (или уже представили нас частью рельефа): ловили насекомых в метре над нашими макушками. О завтраке думал не только я – живот сидевшего рядом со мной Требия тоже мечтательно постанывал. Я невольно вспомнил, что римские императоры ели паштеты из соловьиных языков. А вот ели ли римляне ласточек – такую информацию в памяти не отыскал.

Виромар спустился в ложбину неожиданно, без предупреждения в виде скрипа колёс. Он тут же присел и пробежался взглядом по нашим лицам. Мы поняли его настрой без слов: потянулись за щитами. Две повозки, сообщил Виромар. Едут со стороны Нолы. Что везут – непонятно. Но груза немного. Зато много охраны: Виромар насчитал двенадцать человек с оружием – это помимо других сопровождающих повозку людей (всего примерно двадцать человек). За утро мимо нас прошли только пара почти пустых повозок – еды там не хватило бы даже на завтрак нашему отряду. Но этот вооружённый отряд явно шёл не с пустыми мешками. Виромар снова посмотрел на наши лица и сообщил, что добыча в повозках наверняка есть, и наверняка ценная – порожняком бы телеги с таким количеством охраны точно не погнали. Он решительно тряхнул головой, коснулся рукояти меча и вынес вердикт: будем брать.

Виромар раздал указания. Восьмерых бойцов он отправил вперёд – вниз по ложбине и дальше, за поворот дороги (туда, где она огибала холм и пропадала из виду). Поставил им задачу: пропустить обоз мимо себя и выйти на дорогу за его спиной. Ещё шестерых увёл командир второго отряда – этим предстояло спуститься ниже нас и перекрыть дорогу на пути обоза. Остальные (я в том числе) оставались на склоне.

– По моей команде, – сказал Виромар. – Не раньше. Встаёте из засады по одному, не кучей.

Он оглядел нас и добавил:

– И рожи сделайте пострашнее. Злые. Будто вас неделю не кормили, и вы уже решили, кого сожрёте.

Справа от меня хмыкнули. Виромар не улыбнулся.

– Я серьёзно говорю, - заявил он. – Их там двадцать человек, дюжина с оружием. Мы их уделаем, конечно. Но кого-то из вас я после этого на гору понесу. Ранеными или мёртвыми. А я ещё вчера натаскался тяжестей. Так что пойдёте сами. Поэтому скорчите рожи. Пусть посмотрят на вас и решат, что жизнь им дороже, чем чужие вещички.

Виромар снова окинул нас взглядом, развернулся и ушёл вниз по ложбине: к камням, за которыми просидел всё утро. Я поднялся, отряхнул с туники сухую траву и надел на руку парму. Требий сплюнул, повернулся в мою сторону и скривил рожу. Я невольно закашлял: подавился слюной. Потом усмехнулся и одобрительно кивнул – признал, что Требий выполнил приказ командира: рожу состроил жутковатую (похоже, в этом ему помог урчавший от голода живот).

Обоз мы услышали раньше, чем увидели его. Скрип колёс, голоса, цокот копыт и топот ног. Звуки шли справа, из-за холма, и приближались неспешно: на подъёме телеги едва двигались. Я сощурился – по траве промчалась тень чайки. Слева от меня заурчал живот Требия. Мой живот ответил на эту жалобу: вопросительно квакнул. Я оставил его вопрос без ответа. Заметил, как Виромар поднял руку. Мы прошли вниз, к краю террасы; залегли за старой каменной кладкой.

Обоз будто нехотя выполз из-за поворота. Две телеги, крытые тёмной тканью, запряжённые мулами. Впереди и по бокам шли люди – я насчитал двенадцать человек с оружием и ещё восьмерых без оружия. Часть бойцов были в плащах поверх туник, у двоих были шлемы. Мечи, щиты, копья – пилумы я не увидел. Шли они вразвалку: держались около телеги. По сторонам посматривали, но больше от скуки, нежели в поисках возможной опасности. Не легионеры – скорее, нанятая охрана.

Рядом с первой телегой шагал человек в чистой почти белоснежной тунике, без оружия. Он единственный не смотрел по сторонам, зато то и дело поглядывал на телегу. Обоз вошёл на участок дороги между холмом и полем – на колею перед ним вышли шестеро наших бойцов. Они шагнули на дорогу спокойно, без криков. Будто бы расслабленно опустили оружие, загородили обозу дальнейший путь. Обоз остановился. Мулы недовольно дёрнули ушами, возмущённо фыркнули.

Охранники обоза схватились за оружие. Обозначился командир: скомандовал построение. Бойцы обоза выстроились плечо к плечу – попарно, по обе стороны от телег. Панику я в их взглядах не заметил. Уверенности бывалых воинов в их движениях не почувствовал: многовато суеты. Фигуры воинов сопровождения напряглись. Бойцы явно сообразили, кого повстречали. Только пока не впечатлились количеством беглых гладиаторов, но заподозрили подвох: посматривали на придорожные заросли.

Посматривали не зря. Потому что на дорогу за их спинами вышли ещё восемь человек, вооружённых не хуже, чем охранники обоза. На беглых рабов они походили лишь небритыми физиономиями. Испуганными и нерешительными не казались. Выглядели не жертвами, а хищниками: вооружёнными хищниками с озлобленными физиономиями (тоже получили команду гримасничать). Строй охраны рассыпался – охранники завертели головами, но оружие не опустили.

Их командир сориентировался, снова выкрикнул команды. Его подчинённые завершили подсчёты врагов, приободрились. Разбились на два отряда: изготовились к бою на два фронта. Мулы повертели головами, точно определяли своё место в строю, фыркнули (грозные лица бывших гладиаторов их явно не впечатлили). Человек в белоснежной тунике спрятался за спины воинов, вцепился в борт телеги. За оружием он не потянулся. Выглядел скорее встревоженным, чем испуганным.

Виромар ещё немного выждал (будто мысленно сосчитал до десяти), поднялся во весь рост, расправил плечи. Мы тоже поднялись – по одному, как он и велел. Я выпрямился четвёртым, вслед за Требием. Поднял парму к плечу и встал у края террасы, шагах в тридцати над дорогой. Скорчил грозную мину. Представил, как мы сейчас смотрелись с дороги: восемь фигур с оружием в руках, лицами похожие на разъярённых от гнева и голода безумцев. Но тихих безумцев: на охранников мы смотрели молча.

Я сразу прикинул, что боя строя на строй не будет. Охранники не выстроили стену из щитов – не регулярная армия, и даже не слаженный отряд. Это сразу же понизило их шансы на победу. Хотя… шансов на победу у них не было вовсе (так мне показалось) – их окружили профессиональные бойцы (чья жизнь ещё недавно состояла из череды тренировок с оружием), а не сбежавшие с плантаций рабы. Охранники это осознали. Пусть и не сразу. Виромар дал им на это время.

Виромар спустился к кромке склона и заговорил:

– Кто окажет сопротивление – умрёт. Кто проявит сообразительность – уйдёт живым. Ваши жизни нам без надобности. Только ваше оружие и ваш груз. Положите оружие на телеги. Тогда мы вас отпустим. Живыми. Клянусь.

Охранники внизу переглянулись. Посмотрели на командира. Но первым заговорил не командир. Первым голос подал человек в белоснежной тунике. Обратился он не к нам – к охранникам. Латынь его была быстрая и правильная, я разобрал не всё, но главное понял: он требовал защищать телеги и перевозимый в них груз. Он говорил про «хозяина», про то, что с охранников «спросят», и ещё про некие записи. Он ткнул рукой в сторону второй телеги. И даже рассерженно притопнул ногой.

Ему ответил плечистый человек в шлеме – тот самый, кого я посчитал командиром охраны. Говорил он тихо, его слов я не слышал. Но заметил, как в такт его словам кивали охранники – то один, то другой. Командир оглянулся назад, на восьмерых вооружённых гладиаторов, стоявших на дороге; затем показал подбородком вверх, на нас. Пара охранников тоже подняли глаза и взглянули мне в лицо. Я грозно скривил губы; почувствовал, как рана на нижней губе треснула, и с губы скатилась капля крови.

Смотревшие на меня бойцы вздрогнули и опустили взгляды. Они и сдались первыми. Шагнули к обозу и положили на него оружие (аккуратно, как ценные вещи). Опустили головы, на других охранников не смотрели. Пока ещё вооружённые охранники взволнованно загудели – будто возмутились тем, что их отряд вдруг стал меньше. Или же обрадовались тому, что не стали первыми. Ещё один боец (худой парнишка) отнёс к телеге копьё и щит. Шагнул к уже безоружным коллегам – отделился от большей части коллектива.

Человек в белой тунике прикрикнул на него – в его голосе прозвучали истеричные нотки. Краем глаза я заметил, как нахмурился Требий – теперь уже всерьёз. Бывший копьеносец тряхнул головой и огрызнулся. Такую латынь я уже слышал – даже сам заучил пару таких слов, хоть и использовал их редко (не привык сквернословить). Обладатель белой туники едва не захлебнулся от возмущения. Даже выкрикнул команду, на которую никто из его охранников не среагировал.

Зато оружие в телеги бросили ещё четверо. Я слизнул с губы солёную каплю: кровь пролилась, но боя, похоже, не будет. Отметил, что Виромар удивил меня своим решением. При местных нравах было бы логичнее наброситься на врагов из засады, да перерезать им глотки – не вести переговоры. Подумал о том, решился бы я сам на подобный поступок, будучи командиром? Потому что по нынешним временам подобные действия командира могли и не понравиться подчинённым.

Мне они понравились: кровожадности я в себе не чувствовал (особенно после вчерашней сшибки стенка на стенку с капуанцами). Поредевший отряд охраны тоже не принял наши действия за проявления слабости. Бойцы с обречённым видом отнесли своё оружие на телеги. Последним это проделал их командир. Поверх щита он бросил и свой шлем, продемонстрировал нам блеск седины в слипшейся от пота тёмной шевелюре. Охранники отошли к краю дороги, стали плечом к плечу – снова единым отрядом.

Человек в чистой белой тунике всё ещё держался рукой за борт телеги. Громко грозил и «бунтовщикам», и «предателям». Но к оружию охранников не потянулся. Виромар скомандовал спуск. Мы сошли на дорогу – с оружием наизготовку. Теперь уже безоружные охранники встретили нас хмурыми настороженными взглядами. Стоявшие на дороге бойцы среагировали на жесты Виромара, подошли ближе. Оружие не убирали – без команды. Рассматривали безоружных противников, с любопытством посматривали на телеги.

– Что дальше? – спросил командир охранников.

Виромар взмахнул рукой – стоявшие на дороге со стороны Нолы бойцы расступились.

– Вы свободны, - сказал Виромар. – Уходите. Пленники нам не нужны. Мы рабами не торгуем.

Он посмотрел командиру охранников в лицо и добавил:

– Рабы могут остаться. Если не скучаете по хозяевам. Лёгкой жизни не обещаю, но гарантирую свободу.

Ушли почти все. Охранники из свободных пошли сразу, во главе с командиром: вниз по дороге в сторону Нолы. За ними потянулись и остальные: те, кто сидел в телегах и возницы. Ушёл и человек в белоснежной тунике. Он всё же убрал руку с деревянного борта; и даже сдержал ругательства (хотя эти ругательства будто бы сыпались из его взгляда). Его отпустили, хотя даже у меня чесалась нога поддать ему хорошенько для скорости. Бойцы проводили его хмурыми взглядами, но не ослушались приказа.

Остались двое: худой парнишка, который третьим положил копьё, и мужчина постарше, слегка сутулый, с рассечённой бровью. Они подошли к Виромару и назвали свои имена. Оба рабы. Причём парнишка – раб с рождения. Виромар кивнул и велел им ждать. Указал на телеги, поинтересовался, что там лежит. Я услышал фразу: «societas publicanorum» - в своём словаре такую не обнаружил. Лишь понял, что груз везли из долины Сарна в Капую. Виромар кивнул и махнул рукой. Бойцы полезли в телеги.

Сразу же нашлось то, за чем мы спустились с Везувия: лепёшки из муки, круги сыра, оливки, лук, мешочек с изюмом, несколько кувшинов с вином, оливковое масло, корм для мулов и вода. Я подошёл к телеге и взглянул на эти запасы. Выглядели они безумно привлекательно (мой живот немедленно запел им хвалебные оды). Но для восьмидесяти с лишним человек этой еды не хватит и на один завтрак. Наш отряд накормить – можно. Но тем, на горе, после нашей трапезы почти ничего не останется.

В другой телеге обнаружили два ларя: невысокие, из тёмного дерева, обитые железом. Тяжёлые – это я понял, когда сдвинувший один из ларей к краю телеги Требий озадаченно крякнул. Замок с ларя сбили найденным на обочине булыжником. Бойцы столпились у телеги, толкались плечами. Меня прижали к борту. Поэтому я заглянул в ларь одним из первых. Там лежали мешочки: небольшие, полотняные, пузатые, аккуратно уложенные рядами. Виромар развязал на одном горловину и высыпал на ладонь монеты.

Серебро. Монеты были разной сохранности: потёртые и новые вперемешку. При солнечном свете они выглядели совершенно буднично.

– Сколько тут? – спросил тихий голос у меня за спиной.

Виромар пожал плечами, сбил замок со второго ларя – те же мешочки; с серебром.

Требий взвесил один мешок в руке.

– Примерно шесть либр, - сказал он.

Опустил взгляд в ларь и сообщил:

– Тут таких десять штук.

– И во втором тоже десять, - сказал Виромар.

– Сто двадцать либр, - сказал я.

Тут же поискал в памяти вес одного римского серебряного динария – но подобной информации ожидаемо не обнаружил.

– Да тут!.. тысяч десять сестерциев! – сказали у меня за спиной.

– Скорее уж, десять тысяч динариев, - произнёс Требий.

Он снова потряс мешочком – звякнули монеты.

– Да ладно?! Десять тысяч динариев?! Не может быть!

Меня толкнули в спину, прижали к деревянному борту телеги. У правого и у левого уха заговорили одновременно. Я будто очутился у торговых прилавков на базаре.

Виромар забрал у Требия мешок, бросил его в ларь и захлопнул крышку.

Обернулся к бойцам и сообщил:

– Серебро – это прекрасно. Но нашу задачу динарии не решают. Жрать вы сегодня монеты будете?

В моё правое ухо хмыкнули.

– Очень даже решают, - сказал я.

Сразу задышалось свободнее: сзади и сбоку от меня отпрянули, точно от прокажённого.

Виромар нахмурился и спросил:

– Что ты имел в виду, молодой?

– Сергиус, - сказал я. – Меня зовут: Сергиус. А имел я в виду, то что и без того очевидно. За эти деньги мы купим еду. Для чего ещё они нам сейчас нужны? Карманы серебром ещё набьём, успеем: римляне нам его сами принесут вместе с оружием. А это серебро потратим на провизию. Это не гора золота, конечно. Но для нашего отряда и этого серебра надолго хватит.

Требий сплюнул на пол телеги.

Виромар нахмурился и спросил:

– Скажи мне, Сергиус, как нам пройти на ближайший рынок? Или торговцы приедут к нам на Везувий сами?

Он развёл руками. У меня за спиной хмыкнули.

Я кивнул, ответил:

– Приедут. Но не сейчас. Сейчас у нас торговцев уже полно.

Я тоже развёл руками.

– Вокруг полно вилл. Везде есть склады с провизией. И хозяева, которые за эту провизию переживают. Переживают потому, что не сегодня, так завтра мы к этим складам явимся. С голодухи. Они это понимают. Поэтому и будут сговорчивыми.

Я пожал плечами.

– Что ты имеешь в виду, молодой… Сергиус?

Виромар сощурился.

– Да это же очевидно, - сказал я. – Штурм этих вилл нам вполне по силам. У многих и укреплений никаких нет. Сжечь мы их тоже можем, в любое время. Если зададимся такой целью. И поля сожжем. Они ведь это понимают, разве не так?

– Ну, и что с того? – сказал Виромар.

Два десятка взглядов прожигали мне лицо, виски и затылок.

– Теперь у них есть выбор, - сказал я. – Только что появился. Они продают нам провизию за серебро… привозят сами, прямо на гору. Или к ним на поля придём мы. Уже не с деньгами, а с оружием и с огнём. Что они выберут?

Стоявший на повозке Требий хмыкнул.

Виромар приподнял брови и повторил:

– Действительно, что?

Он потёр небритый подбородок, посмотрел на ларь. Покачал головой и снова взглянул на меня.

– Сообразительный ты парень, мо… Сергиус, - сказал Виромар. – Вы, греки все такие: торговля у вас в крови. Огонь или серебро. Мысль интересная. Но… это не нам решать. К тому же… всё это нужно доставить в лагерь. Пока…

Виромар замолчал, бросил взгляд в направлении Нолы, куда ушили бывшие сопровождающие повозок.

Затем он обвёл взглядом собравшихся около телег бойцов и объявил:

– Возвращаемся в лагерь. Пусть Эномай решает.

Глава 7

В лагерь на Везувий мы вернулись с двойственным чувством: с одной стороны, привезли из утреннего похода дюжину комплектов оружия, две телеги с мулами двадцать мешков серебра и двух новобранцев (при этом не потеряв ни одной штатной единицы сводного отряда). С другой – задание командиров выполнили весьма условно: добытой провизии хватит только подразнить проголодавшихся бойцов отряда. Виромар нам не выделил ни крошки из найденных на телегах запасов. Словно не услышал возмущённые крики наших животов. Зато до самого склона мы ехали, а не сбивали о дорогу ноги.

В лагерь мы вошли с гордо поднятыми головами (для бывших гладиаторов добытая в походе сумма выглядела весьма солидно – они считали, что точно прогулялись не напрасно). Ещё по дороге мы заметили два сторожевых поста на склоне. Третий пост нас встретил уже у самого лагеря. Нас приветствовали, интересовались нашими успехами. Мы отвечали туманно: Виромар скомандовал пока помалкивать о серебре, а бывшие рабы невольно прислушивались к чужим указаниям (хоть ещё и не почувствовали себя настоящими солдатами) – важно кивали и загадочно ухмылялись.

Следом за повозками я к расположению вождей восстания не пошёл – отправился вместе с Требием и семерыми бойцами отряда (не задействованными в управлении повозками) к нашей стоянке. Там я ещё издали заметил внимательно следившего за нашим приближением Бренна и погасшее кострище у его ног. Солнце припекало нещадно – мысль о том, что Бренн согревался огнём, у меня не возникла. Я сообразил, что Бренн и кострище рядом с ним означало только одно: приготовление еды. Хотя я точно помнил, что выделенные нам продукты закончились ещё утром.

Запах жареного мяса мне показался плодом разыгравшейся фантазии и следствием нагулянного аппетита. Заметил, что такая фантазия пробудилась не только у меня: шагавший рядом Требий тоже принюхивался и сглатывал слюну. Бренн взглянул на оружие в наших руках (точнее, на отсутствие там какой-либо добычи), поинтересовался результатом нашего похода. Я ответил ему примерно так же, как сказал недавно стоявшему в дозоре воину: всё прекрасно. Бренн потребовал конкретику – попросил перечислить ассортимент добытых нами продуктов. Мы выдали ему весь список, только умолчали о количестве.

Бренн махнул рукой и сказал:

– Здорово. Только… пока нам это выдадут – от голода сдохнем. Голодные? Есть будете?

– Будем! – ответил ему хор голосов.

Бренн деловито кивнул, разгрёб охапку травы над появившейся за время нашего отсутствия ямкой-погребом и вынул оттуда солидного размера свёрток. Разложил на земле ткань – предъявил нам две местами обугленные заячьи тушки: килограмма полтора каждая.

– Вот, - сказал Бренн. – Не хлеб с сыром, конечно. Но… всё-таки.

Требий шумно сглотнул (будто не решился сплюнуть на землю рядом с аппетитно пахнувшими зайцами).

– Где ты их взял? – спросил он.

Бренн пожал плечами и ответил:

– Бегали тут… медленно. Вот.

Он потёр забинтованную ногу.

Требий покачал головой и серьёзным тоном сказал:

– Бренн, ты самый ценный боец нашего отряда.

– Так я вроде как… не в отряде… ещё, - произнёс Бренн.

Ему возразили сразу с полдюжины голосов.

А Требий заявил:

– Наш ты. И даже не надейся от нас сбежать.

Зайцев мы ели неспешно, словно опасались: еда закончится до того, как мы её распробуем. Два зайца на дюжину человек (Виромара и возниц мы держали в уме) – не слишком сытный обед. Но это обед, на который мы ещё четверть часа назад даже не надеялись (мечтали, что нам выделят на отряд лепёшку и кусок сыра из нами же добытых припасов). Недожаренное, но слегка подгоревшее мясо сейчас казалось деликатесом. А заготовленная Бренном вода из ручья – почти что вином (я будто бы даже слегка опьянел). Мы жадно обгладывали заячьи кости и прислушивались к болтовне Бренна – тот болтал почти без умолку.

Мы услышали от него о том, что Спартак расставил вокруг лагеря сторожевые посты (это сами увидели ещё по пути в лагерь) и скрытые дозоры. Узнали, что утром Крикс и Эномай поспорили в повышенных тонах – суть спора Бренн не выяснил. В лагерь утром явились две группы беглых рабов (не гладиаторы из людуса Батиата, которых здесь всё ещё надеялись увидеть – сельскохозяйственные рабы). Я мысленно отметил, что голодных ртов стало больше. А Бренн будто услышал мои мысли и сообщил, что едва ли не с ножом в руках защищал сегодня тушки добытых зайцев от «наглых прихвостней Крикса».

– Пригодилась мне эта железка, - сказал Бренн. – Никто не скажет, что я с оружием на своих бросался. Разве ж это оружие?

Зайцы превратились в кучку костей – к тому времени, когда вернулся от командиров Виромар. Он положил перед нами на пропахшую заячьим мясом ткань хлеб и кусок сыра. Принял из рук Бренна свою долю зайчатины. С подачи Требия заверил, что Бренн «несомненно» состоит в нашем отряде – полноценно вольётся в него, как только заживёт рана на ноге. Виромар понюхал подгоревшую зайчатину, восторженно закатил глаза. Попробовал мясо – одобрительно крякнул. Потом будто бы между делом поинтересовался, успели ли мы отдохнуть. Мы дружно насторожились, скрестили взгляды на лице командира.

– Ешьте, пейте, отдыхайте, - сказал Виромар. – У вас есть время до полудня. Потом мы снова спускаемся вниз.

***

Я удивился, когда увидел издали виллу, к которой нас повёл Виромар. Удивился тому, почему мы не пошли к ней утром, а отправились разбойничать на дорогу. Издали вилла походила на небольшой хутор: несколько построек покрытых черепичными крышами, окруженные невысокой оградой – скорее походившей на декоративный забор, нежели на крепостную стену. Штурмовать такую бы не пришлось: входи и бери, что хочешь (предварительно зарезав местных защитников, если те сами не разбегутся при виде покрытых щетиной лиц беглых гладиаторов). Работавшие в полях люди (рабы?) распрямляли спины и провожали наш отряд встревоженными взглядами. Они не убегали, тут же продолжали трудиться – словно появление отряда вооружённых беглых рабов не посчитали за достойный повод отлынить от сельскохозяйственных работ.

Вблизи вилла окончательно перестала походить на военное укрепление. Ограда доходила мне примерно до груди, и была сложена из неровного серого камня; за широким проездом открывался двор. Прямо напротив входа я увидел длинное одноэтажное здание с оштукатуренными стенами и красной черепичной крышей, справа к нему примыкали ещё пара зданий пониже. Вдоль двора тянулся чуть покосившийся навес на деревянных столбах. Под ним стояла телега, лежали корзины, связки жердей и (сельскохозяйственные?) инструменты. Слева за стеной я разглядел большие глиняные сосуды, часть которых была вкопана в землю почти по горлышко. Ни башен, ни ворот с окованными створками, ни другого намёка на оборону мы здесь не обнаружили. Обычный загородный дом с уклоном в сельское хозяйство, а не в рублёвский гламур.

Со двора нас заметили, когда до ворот оставалось идти шагов тридцать. Сами ворота оказались обычным широким проездом в каменной ограде, достаточно просторным для прохода телеги; две толстые деревянные створки сейчас стояли распахнутыми и были прижаты к стенам изнутри. Во дворе я увидел троих мужчин. Один возился возле телеги под навесом, двое несли большую корзину. Тот, что был у телеги, первым поднял голову. Замер, потом что-то крикнул остальным. Корзину тут же поставили на землю. Один из носильщиков попятился к дому, второй остался стоять посреди двора и смотрел на наши щиты и оружие. Из дверей главного здания выглянул ещё один мужчина, за ним – женщина. Работа во дворе прекратилась. Мужчина у телеги снова крикнул, уже в сторону дома, и через несколько секунд оттуда быстрым шагом вышел человек в чистой светлой тунике.

Мужчине в светлой тунике на вид было лет сорок пять. Невысокий, плотный, с загорелыми руками и коротко подстриженными волосами; одежда на нём была заметно чище, чем на остальных, а на его ногах я увидел сандалии. Похоже, управляющий. Он остановился шагах в пяти от ворот, пробежался взглядом по нашим лицам. За его спиной во дворе уже собралось человек восемь. Двое вышли из боковой постройки: рыжий тонкошеий парнишка держал в руке короткое копьё, мужчина постарше сжимал обеими руками длинную деревянную жердь с насаженным на неё железным крюком. У остальных оружия я не заметил. Женщина, появившаяся в дверях, сразу втянула обратно в дом двух мальчишек и захлопнула дверь. Под навесом забеспокоился привязанный мул, застучал копытом; из-за телеги выскочил пёс и с лаем рванул к воротам, пока натянувшаяся цепь не остановила его атаку. За дальней постройкой завизжала свинья. Местные сбились в кучу за спиной управляющего, смотрели на наше оружие.

Мечи оставались в ножнах. Мы остановились у ворот: замерли по команде Виромара. Я почувствовал: со стороны дома запахло кашей – примерно так же пахло в людусе из столовой. Только там к этому аромату прилагался запашок пригоревшего масла. Здесь вместо сгоревшего масла пахло свежим навозом (похоже, постарался стоявший под навесом мул). Виромар опустил щит, подпёр кулаком правый бок. Хмурым взглядом окинул настороженно замершие во дворе фигуры. Задержал взгляд на вооруженном копьём парнишке, хмыкнул и посмотрел на мужчину в светлой тунике, которого я мысленно окрестил управляющим. Управляющий выдержал его взгляд – его покрытое густым загаром будто бы стало чуть темнее (помрачнело от навеянных нашим появлением мыслей). Рыжеволосый парнишка судорожно сглотнул и склонил в нашу сторону наконечник копья. Наверное, он чувствовал себя грозным. Но я при виде сурового выражения на его лице невольно усмехнулся: мне вспомнился Кузнечик из фильма «В бой идут одни старики».

– Вы знаете, кто мы такие, - сказал Виромар. – Мы тоже знаем, что вы об этом знаете. Нам нужна провизия. Много. Потому что нас там, на Везувии, много. Еду мы с собой на гору не принесли. Это вы тоже знаете. Наверняка уже попрятали свои запасы. Думаю, вчера вы только этим и занимались. Мы могли бы их найти. Это вы тоже понимаете. Наш предводитель… Спартак, предлагает вам следующие условия. Сегодня до полуночи вы грузите на повозки провизию. Зерно: пшеницу или ячмень. Бобы, чечевицу, масло и сыр. Соль. Вино тоже возьмём. Всё это везёте к подножью Везувия. Туда, где вчера стоял капуанский обоз. Провизию мы у вас купим. За серебро. По тем же ценам, что вам предложат в Капуе.

Виромар ухмыльнулся.

– Мы здесь собрались, чтобы резать римских солдат, - сообщил он. – Рыскать в поисках ваших тайников мы не собираемся. Но и голодать не намерены. Вы находитесь у самой горы. Так случилось. Нравится вам это или нет. Поэтому к вам мы спустимся в первую очередь, когда почувствуем голод. В ваших же интересах, чтобы этого не произошло. Потому что больше мы с вами договариваться не будем. Мы спустимся и всё здесь сожжём. Завтра. Это вам не я обещаю. Так приказал Спартак. Так что выбор у вас простой. Вы либо сами отдаёте нам продовольствие и получаете за него серебро. Либо его принесут другие: ваши соседи, которые увидят ваши вытоптанные поля и сожжённые дома. И ваши тела.

Виромар прикоснулся к рукояти меча, повторил:

– Сегодня до полуночи. У дороги на Везувий.

Он взглянул на стоявшего по правую руку от него Требия и скомандовал:

– Уходим. Завтра утром вернёмся.

Виромар развернулся и неспешно зашагал по пыльной дороге. Я задержался у ворот – засмотрелся на обитателей виллы. За спиной управляющего зашептались. Люди переглядывались, косились в нашу сторону. Потом пожилой мужчина шагнул к управляющему (прочие притихли) и тихо заговорил – я не расслышал ни слова. Без умолку тявкавший на цепи во дворе пёс притих, словно его насторожила интонация в голосе Виромара и реакция на неё обитателей виллы. Удивлённо фыркнул мул. Дверь дома приоткрылась – из-за неё показалась детская голова. Я взглянул на лицо ребёнка. Управляющий заметил мой взгляд и тоже обернулся. Детская голова спряталась в доме. Пожилой мужчина снова заговорил с управляющим – его голос я услышал, уже повернувшись к воротам спиной.

– Стойте!

Я замер. Остановился и Виромар, он обернулся. Рядом с ним стали хмурые бойцы.

– Сколько нужно-то? – спросил пожилой. – Еды вам? Вы не сказали.

– Много, - ответил Виромар. – Купим всё, что привезёте. Цены мы знаем. Не обидим. Заплатим даже чуть больше, сильно торговаться не станем. С серебром у нас проблем нет. Сегодня утром на дороге два обоза с римскими монетами взяли.

Виромар снял с пояса кошель, развязал горловину и высыпал на ладонь с полдюжины монет (получил их от Эномая именно для подобной демонстрации) – серебро блеснуло на солнце.

– Серебра у нас теперь предостаточно, - сказал он. – Оружия тоже хватает. Но продуктов и терпения маловато. Поэтому срок вам до полуночи. Не явитесь с провизией или пожадничаете – пеняйте на себя: завтра здесь станет жарко.

Виромар взмахнул кошелем (указал на дома и поля) – приглушённо звякнули монеты. Заурчал мой живот; ставший за спиной у пожилого мужчины рыжеволосый паренёк услышал этот стон, вздрогнул и взглянул мне в лицо.

Наш командир ссыпал монеты в кошель и повторил:

– Ждём до полуночи. Или завтра снова увидимся. Только кошель я с собой не возьму.

Мы снова пошли по дороге – неспешно и по-хозяйски.

Шагавший справа от меня боец спросил:

– А если не привезут?

– Тогда мы завтра вернёмся, я не пошутил, - ответил Виромар. – Только вернёмся большой компанией. Приказ Спартака.

***

За пару часов мы обошли ещё два хозяйства. Пешком – я невольно пожалел, что нам не выделили для нынешнего мероприятия повозку и мула. Второе хозяйство оказалось заметно богаче первого: высокая оштукатуренная ограда, большой мощёный двор, два ряда хозяйственных построек и человек пятнадцать работников (которые собрались у ворот, чтобы посмотреть на нас и на наше оружие). Третье хозяйство, наоборот, едва ли тянуло на полноценную виллу (как я её себе представлял): низкий каменный дом, скромный навес, небольшой двор с телегой и несколько сараев. Навстречу нам с того двора вышли всего четверо мужчин. Виромар в обоих местах говорил почти слово в слово то же самое, что и при посещении первой виллы: продукты нужны к полуночи, примем зерно, бобы, масло, сыр, соль и вино, заплатим по капуанской цене. И оба раза (будто между делом) снимал с пояса кошель, развязывал его и перекатывал на ладони несколько серебряных монет.

По моим прикидкам, за эти два часа мы намотали по окрестностям Везувия километров пять: хозяйства стояли не вплотную друг к другу. Солнце уже перевалило зенит и припекало так, что ремень пармы намок у меня на плече, а по спине под туникой ползли струйки пота. Пыль на дороге давно высохла от утренней росы и поднималась из-под ног светлыми облачками. Все три виллы произвели на меня примерно одинаковое впечатление: брать их силой было бы нетрудно, а вот кормить восемьдесят человек за счёт одного такого хозяйства долго не получится. Поэтому затея с покупкой нравилась мне всё больше. Первым, как мне показалось, должен был приехать обоз из первой виллы: там спросили, сколько именно нам нужно еды, ещё до того, как мы ушли. Богатое второе хозяйство выглядело способным дать провизии больше всех, но его обитатели смотрели на нас, будто прикидывали, что выгоднее: заплатить продуктами или рискнуть и дождаться завтрашнего дня.

На обратном пути мы уже не слишком церемонились с чужой собственностью. Пару раз свернули с дороги: нарвали стручки бобов, потом надёргали с огородной полосы несколько луковиц. Требий собрал горсть уже налившихся колосьев, растёр их между ладонями и пожевал зёрна. Я тоже разжевал луковицу – запасся витамином «С» и немного заглушил голод. Слушал, как бойцы всерьёз обсуждали завтрашний поход к непокорным виллам: тем, откуда до ночи не пригонят к Везувию телеги с провизией. Я в обсуждении не участвовал, но слушал с интересом. Никто не сомневался, что приказ Спартака будет выполнен буквально: вернутся уже большим отрядом и показательно разорят хозяйства – чтобы «непокорные» виллы и окружавшие их поля стали наглядным предупреждением для их соседей. Говорили спокойно, деловито обсуждали, что именно и каким образом завтра уничтожат. Я со своими понятиями из будущего в их обсуждения благоразумно не совался.

На подступах к лагерю я снова заметил изменения: бывшие гладиаторы осваивали новые профессии. Изображали каменщиков – возводили около дороги баррикады из камней. Лесорубов – тащили вверх по склону срубленные деревца (благо капуанский отряд снабдил нас небольшим запасом инструментов). Дозорные нас встретили расспросами. Мы им охотно отчитались: вражеских отрядов по пути не встретили и намёков на их присутствие не заметили. Требий проворчал, что римляне не идиоты – малым числом к нам больше не сунутся. Я сообразил, что по дороге к Везувию мы вообще никого не встретили, словно после исчезновения обоза с серебром движение в нашем участке перекрыли – со стороны городов. На отчёт к руководству Виромар отправился в одиночестве. Я издали заметил, как он явился к Эномаю, обменялся с тем парой фраз и вместе они пошли к Спартаку. Я окинул взглядом лагерь – приготовление пищи нигде не заметил.

Не пахло едой и в нашем участке лагеря. Хотя я невольно надеялся, что Бренн нас снова встретит зайчатиной или хотя бы сходу предложит инжир. Еду в расположении нашего отряда я не заметил и не унюхал. Почувствовал лишь запашок уксуса – увидел Меду, присевшую у лежанки Бренна. Лекарка обрабатывала Бренну рану, поприветствовала наш отряд и меня (персональной улыбкой). Я вручил хмурому Бренну луковицу. Вторую (которую планировал съесть за компанию с приятелем) презентовал Меде. Лекарка поблагодарила меня на греческом. Завершила перевязку Бренна и велела мне оголить бок. О полученной на арене царапине я почти позабыл – покалывание в боку за минувшие сутки стали будто бы привычным делом (как сердцебиение или пульсация в висках). Меда сняла с моей раны повязку, обработала чуть покрасневшую кожу уксусом. Заверила, что заживление идёт нормально – воспаление не случилось. Поблагодарила за угощение и ушла к другим пациентам.

Бренн накинулся на нас с расспросами. Атаковал он на этот раз не меня (будто я откупился от него луковицей), а Требия. Я слушал, как Требий неохотно и неспешно отчитывался в результатах нашего похода и рассматривал возникшие в нашей части лагеря сооружения. Бренн днём явно не бездельничал и продолжил начатое нами ещё вчера строительство. Теперь под дубами стояли два низких навеса. Длинные жерди опирались концами на развилки стволов и вбитые в землю колья; от них к земле шли под наклоном ветви потоньше, прикрытые сверху несколькими слоями лиственных веток. Под навесами Бренн очистил землю от камней и корней и застелил сначала тонким хворостом, потом сухой травой и листьями. Получились лежанки на несколько человек каждая. Между навесами Бренн расчистил круг примерно в два шага шириной и обложил его камнями под костёр. Воткнул в землю пару раздвоенных жердей, на которые бойцы (и я в том числе) сложили щиты и прислонили копья.

Требий завершил рассказ, сплюнул себе под ноги.

Бренн потёр подбородок и спросил:

– Так и… кого завтра пошлют… вниз?

Пояснение «жечь поля и дома» не прозвучало, но все бойцы отряда его услышали.

– Так нас и пошлют, - ответил Требий. – Кого же ещё?

Глава 8

Солнце понемногу сползало к западному краю равнины. Из-под дубов исчезли яркие пятна света, стволы вытянули по земле длинные тени, а нижние поля за деревьями потемнели; только дальняя полоса равнины ещё блестела под низким солнцем. Дневная жара отступила, по склону потянуло прохладой. Мы расселись вокруг обложенного камнями круга, куда сложили сухие ветки. Огонь не разожги. Потому что ни котелка с варевом, ни мяса на прутьях, ни даже лепёшки (которую можно было бы запечь или подогреть) у нас не было. Бойцы один за другим посматривали на Бренна – с нескрываемой надеждой. Тихо постанывали пустые животы. Бренн насупился, игнорировал эти взгляды. Но явно нервничал: то и дело посматривал на пока заметную между деревьями дорогу, ведущую вниз по склону. Мы тоже дружно поворачивали в ту сторону лица, когда там слышались шаги или звучали голоса.

Никаких указаний относительного завтрашних «мероприятий» Виромар нам от вождей восстания не передал. Но мало кто сомневался, что Требий был прав: пойдём именно мы (не сомневался в этом и я). Весь сегодняшний день мы бились над добычей провизии – пока значительных результатов не добились. «Демонстрационный» кошель с серебром Виромар сдал (Эномаю или Спартаку – кому именно он не уточнил). Новый поход к виллам между полями никого особенно не волновал (кроме меня). Но отсутствие результата от наших сегодняшних усилий явно злило. Я невольно подумывал, что луковиц следовало надёргать больше. Да и бобы тоже пригодились бы, хоть поначалу я ими и побрезговал. Дважды за вечер вспомнили о зайцах. Бренн лишь отмахнулся и сказал, что «уже всё» - что бы это не значило. На дороге снова зашевелились – мы дружно напряглись. Невольно переглянулись, когда Виромара позвали к Эномаю.

Наш командир вернулся уже через пару минут.

– Берём оружие, - скомандовал он. – Спускаемся вниз.

Улыбнулся и сообщил:

– Приехали.

***

Уже во время спуска по склону Виромар сообщил нам подробности полученного от Эномая приказа: нашему отряду поручили охрану той самой площадки, куда прибыл обоз с продуктами. Наверх обоз не пропустят – его содержимое примут там, внизу. Оплатят по факту и доставят наверх: без нашего участия – нам досталась то ли охрана прибывшего обоза, то ли силовое сопровождение сделки. У подножия Виромар расставил нас по обе стороны дороги: четверых поставил ближе к повозкам, остальных развёл вдоль края площадки. Я стал справа от дороги, шагах в десяти от первой телеги, и только тогда рассмотрел приехавших.

Их оказалось восемь человек, и нескольких я узнал. Обоз прибыл из первой, ближайшей к Везувию виллы. Возле передней повозки стоял тот самый пожилой мужчина, который окликнул нас у ворот и первым спросил Виромара, сколько нужно еды. Рядом с ним держался рыжеволосый тонкошеий паренёк. Днём он встречал нас с коротким копьём в руках; сейчас копья у него не было, и без оружия парнишка выглядел заметно менее воинственно и будто бы стал ещё моложе (лет восемнадцать, не старше). Он тоже узнал меня, задержал взгляд на моём лице, затем посмотрел на стоявших вдоль дороги вооружённых бойцов.

Обе повозки были нагружены почти до бортов. На первой лежали поставленные в два ряда мешки; сверху них были пристроены две плетёные корзины с круглыми головками сыра и небольшой мешок, посыпанный кристаллами соли. Во второй я насчитал шесть больших амфор, перетянутых верёвками и переложенных соломой. Люди с виллы держались возле телег тесной кучкой. Возницы не отходили от мулов, пожилой мужчина то и дело оглядывался на склон, а рыжий паренёк посматривал то на меня, то на Требия – уже не пугливо, а с любопытством. По дороге к площадке спустились трое; в том числе – бородатый Эномай.

Эномай подошёл к пожилому мужчине – издали определил в нём главного. Заговорил с ним, негромко – слов я не разбирал. Потом развязали один из мешков. Эномай зачерпнул горсть зерна, растёр несколько зёрен между пальцами, заглянул в мешок и перешёл ко второй телеге. Там он осмотрел амфоры, проверил пробки на двух из них. Похоже, торговались: пожилой принялся что-то доказывать, а Эномай выслушал его и покачал головой, усмехнулся. Пока они препирались, рыжий паренёк отошёл от своих, сделал несколько шагов в мою сторону. Остановился, оглянулся на пожилого мужчину и всё-таки подошёл ко мне почти вплотную.

– Это правда, что вы сегодня взяли две повозки серебра? – спросил он.

Его голос сорвался, дал петуха; парень покраснел, но не отвёл глаза.

Я кивнул и будто бы изобразил эхо – повторил:

– Две повозки. Серебро.

Разговор у повозки закончился. Эномай ещё раз показал на мешки и амфоры, озвучил пожилому цену; тот кивнул – будто бы неуверенно, но всё же не сдержал улыбку. Эномай подозвал явившегося вместе с ним бойца, получил от него тяжёлый кошель и отсчитывать серебряные денарии прямо на ладонь пожилому. Делал он это не торопясь: чтобы монеты видели и люди с виллы, и наши бойцы. Пожилой следил взглядом за каждой монетой. Потом поспешно ссыпал серебро в свой кошель. Повернулся и жестом подозвал рыжего парня к себе. На дороге показались две наши повозки. Их спустили на площадку и поставили рядом с приехавшими телегами.

Из телег выбрались получившие назначение в грузчики бойцы. Полезли в телеги с вилл за мешками, корзинами и амфорами. Процесс разгрузки-погрузки я пропустил: следил за подступами к площадке. Прикидывал в уме объём полученной провизии. Пришёл к выводу, что на пару дней мы регулярным питанием точно обеспечены. Но это не отменило наш завтрашний карательный поход – лишь вычеркнуло из списка один адрес (адрес ближайшей к нашему лагерю виллы). Трофейные телеги пригодились – в том числе и подтвердили сказанные мною рыжему пареньку слова: уж очень внимательно телеги рассматривал получивший серебро пожилой мужчина.

Приёмку провизии завершили ударными темпами – командиры при этом никого не поторапливали. Посланцы вилы отправились восвояси – рыжий парень по пути обернулся, словно снова сфотографировал меня взглядом. Повозки покинули площадку: одни двинулись между полями, другие неспешно покатили вверх, к лагерю бойцов Спартака (я даже мысленно уже не называл наших бойцов беглыми рабами). С четверть часа спустя Виромар скомандовал окончание нашей сторожевой вахты. Мы бодро вернулись в лагерь. Ещё засветло разожгли костёр, и уже в сумерках по лагерю поползли ароматы свежеиспечённых пшеничных лепёшек.

***

Второй обоз мы встретили уже на сытый желудок. Обоз оказался поменьше прежнего – нашему отряду снова велели помелькать перед ним лицами и оружием, будто это была некая привилегия (хорошо хоть честь, таскать тяжести после сытного ужина досталась другим). Самый крупный обоз прибыл к горе примерно в полночь – я к тому времени уже задремал. Спустился с горы неохотно и согласился с претензиями, озвученными представителями нашего отряда (Эномаю следовало бы выплатить за провизию этого обоза полцены – удержать солидную компенсацию за наше беспокойство). Порадовался лишь тому, что утренний карательный поход не состоится.

***

Разбудил меня голос Виромара. Я открыл глаза, несколько секунд был уверен, что лежу в камере людуса. Приподнял голову, растеряно огляделся. Везувий. Небо над равниной уже посветлело, но солнце ещё пряталось за дальними холмами. Между стволами дубов лежала голубоватая тень, трава у меня под боком отсырела от росы, а восточный край неба наливался бледно-жёлтым и розоватым светом. Виромар ходил между нашими лежанками и поднимал бойцов одного за другим. Я уловил слова «подъём», «Спартак» и «тренировка» – решил, что спросонья они мне померещились (всё же с латынью я был пока на «вы»).

– Какая ещё тренировка? – пробормотал справа от меня Бренн.

Виромар выждал, пока мы усядемся и обретём осмысленные взгляды (я заметил, что подобным занимались и представители других отрядов, рядом с которыми прохаживались их командиры). Заявил, что сейчас у нас будет построение. Он использовал слово «contio», которое произносили всякий раз, когда гладиаторов выстраивали во дворе перед глазами владельца людуса или управляющего. Спросонья это словно пробудило во мне раздражение. Не только во мне: я заметил недовольство во взглядах всех бойцов нашего отряда. Мы неохотно выбрались из-под навесов, окинули недовольными взглядами зашумевший лагерь.

Сразу Виромар нас на построение не отправил – дал нам примерно полчаса, чтобы придти в себя и наскоро позавтракать. Утром на горе было прохладно, но огонь мы не развели. Поели вчерашние затвердевшие лепёшки и сыр. Настроение слегка улучшилось: я даже среагировал улыбкой на шутку Бренна – тот заявил, что сегодня мы установим по периметру лагеря палусы (деревянные столбы, у которых отрабатывали удары мечами гладиаторы) и начнём подготовку к ближайшему мунусу. Я отметил, что бойцы отряда невольно посмотрели на Виромара – проследили за его реакцией на слова Бренна. Виромар хмыкнул.

Он посмотрел на нас и сообщил:

– Сейчас Спартак вам сам всё скажет.

На свободном участке чуть выше нашей стоянки уже собирались остальные группы. Командиры ставили своих людей рядом с собой, оставляя между отрядами небольшие промежутки. В общем строю оказалось человек семьдесят с лишним (Виромар пояснил, что с постов и дозоров людей не сняли). Мы встали с правого края. Я зевнул, невольно поёжился: солнце пока не баловало теплом. Разговоры ещё стихли, когда появились Спартак, Крикс и Эномай (серьёзные, сосредоточенные). Вожди восстание прошли перед строем (будто продемонстрировали нам своё единство) и остановились в центре вытоптанной площадки.

Бывшие гладиаторы замолчали. Не среагировали на внушительный вид наших командиров лишь пробудившиеся птицы. Они взволнованно покрикивали – в их голосах читалось то же любопытство, которое я сейчас видел во взглядах замерших на нежданном утреннем построении бойцов. Стоявший слева от меня Бренн скрипнул зубами и перенёс вес тела на здоровую ногу. В стороне соседнего отряда пустили громкого петуха. Бойцы улыбнулись – командиры на эти улыбки не среагировали: Крикс и Спартак обменялись фразами – Спартак кивнул, шагнул вперёд (Крикс и Эномай синхронно отступили ему за спину).

Спартак обвёл взглядом снова притихший строй и сказал:

– Вы уже встретили людей Капуи, – сказал Спартак. – Они пришли сюда с оружием. Их было больше, чем нас. Они ушли отсюда без оружия, а многие вообще не ушли.

Стоявшие в строю бойцы зашептались.

Спартак выждал, пока снова станет тихо, продолжил:

– Драться вас учить не нужно. Почти каждый из вас умеет обращаться с мечом, копьём или щитом лучше большинства тех, кого против нас может послать Капуя. Нас этому научили. За чужие деньги и для чужого развлечения, но научили хорошо.

Справа от меня хмыкнули.

Хмыкнул и Бренн.

– Только не думайте, что после одной победы нас оставят в покое, – продолжил Спартак. – Эти люди считают вас своей собственностью. Собственностью, которую хотят вернуть. Они уже попытались. Позавчера. Не смогли. В Капуе уже знают об этом. Скоро узнают и другие. Даже в Риме. В следующий раз за нами пришлют больше людей. Когда и их разобьём, придут ещё отряды. Римляне проигрывают сражения. Такое случалось и раньше. Но они не смиряются с поражением. Быстро собирают новое войско. И нападают снова.

Теперь притихли даже птицы.

Спартак повернулся вполоборота ко мне и показал рукой вниз, туда, где за деревьями начиналась равнина.

– Здесь нам удобно. Есть вода, есть лес. Внизу поля с зерном и виноградники. Красота. Вольная жизнь, о которой мы мечтали. Никаких хозяев. Никакой арены. Теперь у нас есть серебро, оружие и еда. Вчера мы доказали ещё одну вещь: еду можно получить не только грабежом. Мы заплатили за неё, и ночью сюда приехали новые повозки. Приедут ещё. Но Везувий не станет нашим домом. Если останемся здесь надолго, римляне однажды приведут столько людей, сколько понадобится, чтобы окружить всю гору.

Он опустил руку.

– Тогда наша свобода закончится. Закончится провизия. А это значит…

Спартак прервался, выдержал паузу.

– …Это значит, что нам придётся отсюда уйти.

В соседнем отряде обронили короткую фразу – на незнакомом мне языке.

Спартак повернул в ту сторону лицо.

– Да, уйти, - повторил он. – Если мы не поставим себе целью просто славно погибнуть, как на арене: красиво, но без особого смысла. Но мы ведь ушли из людуса не ради этого. Мы все хотим крови римлян. Мы её получим в любом случае. Но не она наша главная цель. Поэтому мы с этой горы уйдём. Не обратно в Капую. Не искать другого хозяина. Не разбежимся по ближайшим лесам и виллам. Пройдём через Италию. Выйдем туда, где заканчивается власть Рима, где мы не будем беглыми рабами.

Спартак замолчал.

В строю тоже молчали – справа и слева от себя я слышал лишь чужое дыхание.

– Можно уйти сегодня, – сказал Спартак. – Нас здесь почти сотня. Мы можем собрать вещи, спуститься с горы и пойти по дороге на север. Через день кто-нибудь отстанет. Через два дня нам придётся искать еду. Потом нас заметят. Встретят как мятежников: с оружием в руках. Возможно, мы снова победим. Если выставят против нас малое войско. Среди нас появятся раненые, больные. К нам присоединятся новые беглецы. Но не все они будут умелыми воинами. Враги соберутся с силами. Подтянут легионы.

Спартак прошёлся вдоль строя.

– На арене мы дрались один на один, чаще всего, - сказал он.

Остановился.

– Хороший гладиатор сильнее римского солдата. Если один на один. Десять хороших гладиаторов могут оказаться сильнее десяти римлян. Но тысяча бойцов, каждый из которых дерётся сам по себе, не обязательно победит тысячу солдат.

В строе снова заговорили – взгляд Спартака вынудил строй замолчать.

– Почему римляне часто побеждают? – спросил Спартак.

Сам ответил:

– Не потому, что каждый из них великий воин. Я видел римских солдат. Среди них хватает слабых, неповоротливых и трусливых. Но римлянин знает своё место в строю. Он знает, кто стоит справа от него и кто слева. Знает, за кем идти. Получил приказ наступать – наступает. Приказали остановиться – останавливается. Приказали отходить – отходит вместе с остальными. Его товарищ делает то же самое. Поэтому десять солдат становятся десятком, сотня – сотней, а не сотней отдельных мечей.

Спартак провёл рукой перед собой, будто отделил одну половину строя от другой.

– Посмотрите на нас, - сказал он. – Сейчас нас мало. Я могу крикнуть, и каждый из вас меня услышит. Эномай может собрать своих людей голосом. Крикс своих. Но это пока. А если завтра нас станет вдвое больше? Если через месяц в нашем войске будет пятьсот бойцов? А если тысяча? Ни я, ни Крикс не сможем объяснить каждому бойцу его место в строю и его задачу. Наше войско будет большим, но неуправляемым. А римляне любят побеждать такие войска. Делали это много раз.

Спартак покачал головой.

– Мне нравится быть победителем. Вы тоже любите побеждать. Нам нужны победы, чтобы выжить. Поэтому с сегодняшнего дня мы перестанем быть толпой. Станем войском. Будем учиться. Не владеть мечом – этому вас уже научили. Мы будем учиться воевать вместе, плечом к плечу. Не как толпа – как армия. Как армия, которая победит римлян. Как армия, которая пройдёт по Италии и мечами проложит себе путь к свободе. Наша цель не славно погибнуть. Пусть славно погибают встретившиеся нам на пути римляне.

Бранн снова хмыкнул и кивнул – кивнул не только он: кивнули едва ли не половина слушавших Спартака бойцов.

– Но прежде вы должны понять одну вещь, - сказал Спартак.

Он снова оглядел строй.

Продолжил:

– Я знаю, что некоторые сейчас думают. Мы вырвались из людуса, перебили охрану, ушли от хозяев. А теперь Спартак поставил нас в строй и собирается приказывать, куда идти и когда останавливаться. Чем это лучше рабства у римлян?

Спартак выдержал трёхсекундную паузу.

– Лучше вот чем, – сказал он. – От Батиата вы уйти не могли. Отсюда можете.

Спартак показал рукой на ведущую к подножию горы дорогу.

– Хотите уйти сейчас, – произнёс он, - уходите. Хотите уйти вечером – никто вас не остановит. Хотите забрать своё оружие и искать свободы в одиночку – это ваше право. Здесь нет хозяина, который прикажет вас связать и высечь за побег.

Спартак опустил руку.

– Но тот, кто остаётся с нами, остаётся не для того, чтобы делать в бою всё, что ему вздумается. Потому что от его действий теперь зависит общая победа. Теперь мы бьёмся не ради пальмы. Мы бьёмся за жизнь и свободу.

Он повысил голос:

– Только превратившись из толпы в армию, мы получим шанс сохранить и то, и другое. Армия – единый строй, где каждый чётко понимает своё место и задачу. Именно в этом её сила. Поэтому: назначили на пост – стоишь, пока не сменят. Приказали держать место в строю – держишь. Приказали идти вперёд – идёшь вместе с отрядом. Приказали отходить – отходишь, даже если тебе кажется: ещё можно драться. Враг побежал – не бросаешься за ним в одиночку. Увидел добычу – не выходишь из строя ради красивого меча или кошеля. Товарищ рядом с тобой не должен обнаружить: ты исчез только потому, что увидел что-то интереснее.

Насмешливо чирикнула птица – я не заметил на лицах бойцов улыбки.

– Один боец увидел бегущего врага и погнался за ним. Второй побежал следом. Третий решил, что бой уже выигран. Через несколько мгновений на том месте, где стояла группа, останется дыра в строю. Римляне войдут в неё. И тот, кто первым побежал за лёгкой добычей, даже не узнает, почему погибли его товарищи. Потому что вскоре погибнет и сам: он перестанет быть частью армии, станет частью толпы. Свободный человек сам решает, с кем ему идти. Но если он решил идти вместе с другими… Он не может каждый раз заново решать, выполнять приказ или нет. Иначе вместе мы будем только до первого серьёзного боя.

Спартак отступил к Криксу и к Эномаю.

Снова посмотрел на нас и сказал:

– Вы уже разделены на отряды. Менять это разделение пока не будем. У каждого отряда есть командир. В бою вы слушаете именно его. Командир слушает того, кому подчинён его отряд. Если ваш командир погиб, вы должны знать, что делать дальше. Если приказ вам не нравится, спорить будете потом, после боя. Если останетесь живы.

Спартак заговорил чуть тише, словно перешёл к новой стадии монолога:

– Сейчас наш главный враг – это время. До появления врагов у нас его не так уж много. Я в этом уверен. Поэтому не будем его терять. Начнём тренировки уже сегодня, с самого простого. Я хочу, чтобы по сигналу каждый боец оказался рядом со своим командиром. Не искал щит по всему лагерю. Не спрашивал соседа, куда идти. Не бежал через чужой отряд. Задача такая: услышал знакомый сигнал, взял оружие, занял своё место в строю. Всё просто. Это первое.

Спартак тряхнул головой. Показал на склон.

– Второе: будем ходить. Не по дороге – по обычной местности: по камням, через кусты, в подъём, на спуск. Посмотрим, сколько времени понадобится, чтобы отряд из десятка человек превратилась в вереницу из десяти одиночек. Третье: выполнение команд в бою. Я вам скажу: враг справа. Или слева. Или впереди. И вы повернётесь к нему. Не когда каждый сам поймёт, что происходит. А по приказу командира. Потом будем наступать. Все вместе. Останавливаться вместе. Отходить вместе. Будем учиться не бежать за человеком, который показал вам спину.

Спартак посмотрел на лица бойцов первого ряда.

– Вы гладиаторы, - сказал он. – Вас учили видеть противника перед собой. Искать его ошибки. Заставлять его открыть ногу, руку или бок. Это хорошая привычка на арене. В строю… она часто убивает. Противник отступил на два шага, открылся. Тебе показалось: ещё шаг, ещё удар – и он мёртв. Ты сделал этот шаг. А боец справа не сделал. Между вами появилось пространство.

Спартак развёл руки на ширину плеч.

– Вот такое.

Он посмотрел на промежуток между руками.

– Обученным солдатам такого хватит, чтобы разрушить ваш строй. Вы убьёте одного. Но погубите весь отряд, или даже всю армию. Один такой промах может стоить общей победы. И многих жизней – вашей и ваших товарищей.

Спартак покачал головой.

– Поэтому я буду прерывать упражнения, - сказал он. – Буду указывать на ваши ошибки. Чтобы вы не повторили их в бою. Чтобы ваш отряд сохранил единство во время боя. Чтобы он выполнил приказ командира. Чтобы дань нам шанс на победу.

Спартак снова шагнул вперёд.

– Поймите ещё одно. Сейчас нас не так уж много. Я смогу заниматься с каждым из вас. Смогу объяснить вам ваши ошибки. Каждому. Но скоро… нас станет больше. Намного больше. К нам уже приходят люди. Будут приходить ещё. Каждый день.

Он указал на командиров отрядов.

– Тогда учить новых бойцов придётся вам, - сказал Спартак. – Не только нынешним командирам. Всем, кто начнёт тренироваться сегодня. Новый человек не явится к нам со знанием, где его место в строю. Это место ему придётся показать. Поэтому сегодня вы не просто выполняете мои приказы. Обязательно запоминайте, зачем я их отдаю. Чтобы в будущем растолковать это другим. Я всё подробно поясню. На первых тренировках эти объяснения будут особенно подробными.

Спартак повернулся к Эномаю и Криксу, заявил:

– Начнём с того, чего у нас пока нет: с порядка. Распустите отряды. Соберёте их снова по команде. Здесь же. Посмотрим, сколько нам для этого понадобится времени – в первый раз.

Крикс шагнул в сторону левого края строя. Эномай направился вправо: подал знак командирам подчинённых ему отрядов. Виромар повернулся к нам, махнул рукой.

– Слышали? – сказал он. – Расходимся. Вернётесь на это же место, с оружием – по моей команде.

***

Я словно вернулся в памятные по прошлой жизни армейские будни (не в Афган – в учебку). Спрашивается: что общего в учебке советской армии и в тренировках армии Спартака? Вчера вечером я бы ответил, что ничего. Сегодня на рассвете я заподозрил некое сходство. Уже после первого хаоса (общего построения по команде) это подозрение превратилось в понимание: сходство было. Знакомое «повторять, пока ноги сами не сделают раньше головы» появилось и здесь.

Я вспомнил, как противились такому «бессмысленному» методу обучения советские новобранцы. Вчерашним школьникам этот «малоинтеллектуальный» метод давался нелегко. Зато бывших рабов он не возмутил. Особенно им понравилось наличие выбора (это я заметил на примере бойцов из отряда Виромара): либо выполняй приказы командиров, либо свобода за пределами Везувия – это дало видимость самостоятельно принятого решения. После речи Спартака не ушёл ни один.

Беготня по лагерю продолжалась больше часа. За это время перемещение бойцов утратило вид броуновского движения, приобрело упорядоченность – даже я уже вычислил траекторию движения других бойцов и по пути к своему месту больше не врезался в чужие плечи и спины. Бренн участвовал в наших развлечениях недолго: Виромар заметил его вспотевший лоб и неуклюжие прыжки на одной ноге, скомандовал ему поход в расположение отряда – назначил дежурным по кухне.

Случился сегодня и марш по пересечённой местности. Спартаковский вариант такого марша мне показался детским лепетом в сравнении с советским. Мы ходили строем вверх-вниз по дороге, по поросшему кустами и деревьями каменистому склону. Вид строя поначалу теряли быстро – превращались в ту самую «вереницу из десяти одиночек». Меч на боку, парма в руке. Жаркое итальянское солнце над головой. Я порадовался, что не оставил себе тяжёлый скутум (Требию так не повезло).

На обед мы вернулись всё тем же строем – рядом с нами по склону прошёлся Спартак; он выдал Виромару ценные указания: громко, чтобы мы тоже мотали на ус. Не учебка – сержантская школа: подготовка будущих инструкторов. Я вскинул по команде щит, невольно поискал в памяти, что о подобных тренировках спартаковцев писал в своей книге Джованьоли. Вспомнил: в романе Спартак тоже копировал римскую подготовку. Ту самую, о которой Спартак говорил сегодня бывшим гладиаторам.

«Лечебное» голодание осталось в прошлом. Сегодня нас накормили обедом от души. Бренн будто бы почувствовал себя виноватым: подкладывал нам кашу, совал в руки ещё тёплые лепёшки. После обеда Виромар повел нас к подножию Везувия. Там продолжили тренировки: двигались и перестраивались по команде, наступали и отходили, не теряя (условно) строй. Спартак переходил от отряда к отряду, останавливал упражнения и указывал на ошибки. В его отсутствие тем же занимался Эномай.

Гладиаторам подобные занятия оказались вполне по силам. По сути, ещё пару дней назад тренировки от завтрака и до ужина были для них (и для меня) обычным делом. Вот только тогда тренировки проходили по принуждению. Сейчас их можно было пропустить: просто спускайся с горы и ступай, куда глаза глядят. Но глаза к вечеру всё больше смотрели вверх, на гору. Где Бренн уже готовил нам ужин. Наши фантазии осуществились вполне: в лагере мы первым делом почувствовали аромат свежеиспечённых лепёшек.

***

После ужина вожди восстания потребовали к себе «на ковёр» командиров отрядов. Ушёл и Виромар. Мы к тому времени лежали вокруг костра, смотрели на огонь и неспешно жевали изюм. Небо уже посерело, но темноты пока не было – густые тени пока собрались только под деревьями. Птицы над лагерем носились торопливо, спешили с завершением дел до темноты. Досаждали насекомые – мы привычно отмахивались от них, я то и дело похлопывал себя по шее и по рукам. Первую скрипку в разговорах отряда снова играл Бренн. Сегодня он изображал стратега: рассуждал над перспективой похода по Италии. В его воображении Спартак поведёт нас туда транзитом через Рим, где мы непременно прихватим мешки с золотом, красивую одежду и заглянем во дворцы, где обитали прекрасные «meretrix». Слово я услышал впервые – попросил у Бренна его толкование.

Бренн встрепенулся и сказал:

– О! Серг, ты не знаешь о meretrix? Как ты вообще жил без знания о них до сих пор?

Лежавший лицом к костру Требий усмехнулся. Бренн с воодушевление приступил к рассказу. Первым делом я уяснил, что meretrix – это разновидность проституток. Только в отличие от уличных scorta, многие meretrix были образованными (по местным нынешним меркам), относительно самостоятельными и зачастую имели высокий статус в обществе (особенно при наличии богатых покровителей). Бренн рассказывал об этих женщинах с мечтательным выражением на лице. С каким прежде не говорил даже о собственной родине. Я выяснил, что лично Бренн этих самых meretrix никогда не встречал. Но много слышал о них от других «опытных» товарищей. Он точно знал, что в Риме таких женщин много. И все они просто обожали гладиаторов – особенно бывших, которые получили вожделенный рудис (со слов Бренна получалось, что внимание meretrix гладиаторы зачастую получали вслед за рудисом).

«Опытные» товарищи слушали рассуждения Бренна с улыбкой. Но мечтать ему не мешали. Опускали лица к земле – прятали усмешки в тени (делать это становилось всё проще: тени сгущались).

Виромар вернулся. Не один – вместе с ним пришли два бойца из другого отряда, загруженные трофейным оружием и амуницией. Они сгрузили свои ноши в шаге от костра, ушли.

– Что это? – спросил Бренн.

– Наша доля трофеев, - ответил Виромар.

Бойцы словно ощутили прилив сил: привстали, вытянули шеи – присмотрелись к принесённым предметам.

Бренн печально вздохнул.

– Как делить будем? – спросил Требий.

– Поровну, - ответил Виромар.

Глава 9

– Предлагаю так, - сказал Виромар. – Сперва распределим оружие. Каждый получит именно то, в чём сейчас нуждается. С согласия других бойцов отряда, разумеется. Только не забывайте: многие из вас свою часть трофейного оружия после боя уже получили. Вам оно было необходимо. Помните: это была ваша часть добычи. А мы всё делим поровну.

Бойцы закивали – не синхронно. Некоторые взглянули в сторону прислонённых к жердям щитов (посмотрел туда и Требий, которому после боя с капуанцами достался скутум). Снова вздохнул Бренн (точно подумал о своём кухонном ноже). Виромар стоял по другую сторону трофеев, спиной к гаснущему небу. Костёр оставался между ним и нами, и оружие лежало как раз в полосе света: металл поблёскивал, кожа и дерево уже почти сливались с землёй. За Виромаром в сумерках угадывался край нашего навеса.

– Сперва щиты, - произнёс Виромар. – Я говорю свою точку зрения, а вы с ней соглашаетесь или возражаете. Если возражаете, то сразу поясняйте, почему. Договорились?

Теперь я кивнул вместе со всеми – на этот раз мы это проделали дружно.

– Нашему отряду выделили один большой и один малый щит, - сообщил Виромар. – Я сам на этом настоял. Как раз столько бойцов нашего отряда сейчас нуждается в щитах. Остальных мы щитами уже обеспечили.

Командир проигнорировал взгляд Бренна – его он «бойцом» пока не считал: Бренн был третьим, кому пока не вручили щит. Бренн промолчал, опустил глаза. Виромар назвал имена всё ещё остававшихся без щитов бойцов и предложил, кому какой щит достанется. Возражений не последовало. Два трофея обрели своих новых владельцев. Я прикинул, что носителей больших и малых щитов в нашем отряде осталось одинаковое количество, словно Виромар пока не определился, под какие конкретные задачи нас снаряжает.

Следующим Виромар взял из общей кучи копьё. Назвал моё имя: «Сергиус Боспорец». Посмотрел на лица бойцов (в его глазах отразилось пламя костра). Пояснил, что меч у меня уже есть, а с копьём я умею обращаться лучше многих. Напомнил мою гладиаторскую специализацию: гопломах. Упомянул моё участие в боях за Митридата (против римлян). Сказал, что для отряда будет полезно, если именно я обзаведусь копьём. Обвёл взглядом бойцов, выждал несколько секунд.

– Всё правильно, - сказал Бренн. – Сергу оно нужнее. Да и для нас толк с этого будет. Хороший копейщик нам не помешает.

Требий согласно кивнул – то же самое проделали ещё двое бойцов. Виромар протянул копьё мне. Я принял оружие, примерился. Копьё оказалось чуть выше моего роста, с прямым гладким древком толщиной примерно в два моих пальца и с длинным железным наконечником в форме узкого листа. Древесина местами потемнела от ладоней прежних хозяев, но трещин я на древесине не заметил. Я проверил баланс – чуть смещён назад: почти такой же, как у копья, с которым я не так давно выходил на арену.

Виромар вытер о тунику ладони и перешёл к следующему «лоту». На этот раз он поднял с земли неплохо сохранившийся после боя с капуанцами пилум. Назвал имя его вероятного будущего обладателя. Я от обсуждения достоинств кандидата уклонился. Обронил, что не возражаю и отнёс копьё к нашей оружейной стойке – установил его рядом со своей пармой. Невольно задержался около копья, провёл ладонью по его древку. Ухмыльнулся: пожалел, не прихвастну новой игрушкой перед Саней Беловым.

Вернулся к костру – там уже распределяли мечи. Точнее: меч. Виромар вынул из простеньких ножен короткий гладиус, продемонстрировал его бойцам отряда. Я заметил, как Требий спрятал улыбку под усами и ладонью. Увидел мечтательный блеск в глазах Бренна – Бренн уставился на меч и будто бы не заметил, что на его лицо сейчас смотрели все бойцы отряда. Посмотрели до того, как Виромар назвал имя будущего владельца гладиуса. На меч сейчас никто не претендовал – все уже был при оружии, кроме…

– Предлагаю, чтобы этот клинок достался Бренну, грозе местных зайцев, - сказал Виромар.

Бойцы отряда среагировали на его слова смешками и ухмылками.

Бренн широко распахнул глаза, поднял взгляд на лицо командира.

– Но… я же не участвовал в том бою, - сказал он.

Мне показалось: Бренн затаил дыхание.

– Поучаствуешь в следующем, - ответил Виромар. – С этим мечом.

Он повертел головой и спросил:

– Кто против? Говорите сразу.

– Дайте уже ему этот меч, - проворчал Требий и сплюнул на землю.

Виромар протянул меч Бренну. Тот схватил оружие обеими руками, будто боялся, что командир передумает. Сначала Бренн осмотрел ножны: деревянные, обтянутые потемневшей кожей, с бронзовой обоймой у горловины и такими же накладками на конце. Потом осторожно вытянул из них клинок: прямой, обоюдоострый, длиной примерно с моё предплечье вместе с кистью, заметно сужавшийся к острому концу. На железе я заметил царапины и несколько тёмных пятен, но зазубрин на кромках не увидел.

Бренн повертел меч, посмотрел вдоль обеих сторон клинка. Удовлетворённо хмыкнул и только после этого решительно загнал его обратно в ножны. Прижал полученное оружие к груди, радостно улыбнулся – будто получивший долгожданную игрушку ребёнок. Заразил улыбками бойцов отряда – те тоже заулыбались (я в том числе). Усмехнулся и Виромар. Он опять обтёр ладони о тунику, дёрнул головой и опустил взгляд на кучку трофеев. Поднял следующий лот – перевязь для меча с блестящей бляхой.

– Предлагаю отдать эту перевязь… - произнёс Виромар.

С ременной амуницией дела оказались не столь очевидны, как с оружием: из-за неё начались споры. Спорили бойцы весело и энергично, словно первейшей целью этих споров было развлечь участников. Пояса, ремни и перевязи обсуждались будто драгоценная добыча. К спорам присоединился даже Требий. А вот Бренн в них не участвовал, словно переживал за судьбу своего меча: будто его товарищи могли передумать и лишить Бренна «незаслуженного» трофея. Я тоже остался лишь зрителем.

Бойцы вдруг превратились в ораторов: сыпали доводами и контрдоводами. Я огляделся – похожие дебаты сейчас шли по всему лагерю. Отряд вдруг получил долгожданное развлечение. Ветер разносил над лагерем хрипловатые звуки голосов и запахи лепёшек, шелестел листвой деревьев. Уже затемно я оказался обладателем кожаного ремня (не нового, но целого и добротного). Требию досталась та самая «первая» перевязь. Виромар передал очередному счастливцу пояс и объявил делёж трофеев завершённым.

– Как это, всё? – подал голос Бренн. – А это?

Он указал на всё ещё лежавшую на земле объёмную темно-коричневую (сейчас почти чёрную) скатку из толстой шерстяной ткани. На этой скатке скрестили взгляды все представители нашего отряда. Посмотрел на неё и Виромар.

– Всё, - сказал он. – Этот плащ из тарентской шерсти уже поделён.

Виромар поднял плащ с земли, развернул. Плащ из плотного сукна с обшитыми краями. Открытый спереди, с блестящей (серебряной?) похожей на подкову застёжкой-фибулой. Даже при свете костра я заметил: вещь почти новая и явно дорогая.

– Ух, ты, - выдохнул Бренн.

Он опустил ножны с мечом, будто позабыл о них на время.

– Как это, поделён?

Виромар повернулся к задавшему вопрос бойцу и ответил:

– Этот плащ достался Спартаку. Как трофей.

Командир повернул в мою сторону лицо.

– Спартак передал свою часть трофеев Сергиусу Боспорцу, - сообщил он. – В знак признательности. За то, что там, во дворе людуса, Сергиус Боспорец спас ему жизнь. Держи, Сергиус. Это тебе от Спартака.

Бренн тихо присвистнул: не завистливо – скорее, восторженно.

Виромар прошёл мимо костра и вложил мне в руки шерстяной плащ.

***

Между чёрными кронами дубов я видел густо усыпанное звёздами небо; знакомые созвездия терялись на нём среди сотен более слабых точек, которых я почти никогда не видел дома. Через середину неба протянулась широкая белёсая полоса Млечного Пути, неровная, местами разделённая тёмными провалами. Над верхним склоном Везувия звёзды начинались сразу от зубчатой линии горы. Ни одного городского зарева не было достаточно близко, чтобы их заглушить. Я натянул на грудь лишённое грубого ворса сукно плаща – неожиданно ценный подарок от Спартака. Главная его ценность открылась именно сейчас, ночью, когда разогретая за день солнцем земля остыла, а южная жара Италии сменилась ночной прохладой.

Справа от меня посапывал Бренн. Сегодня он уснул счастливым. Моя жена наверняка бы при виде него повторила, что мужчины в любом возрасте остаются детьми, которые обожают игрушки. Меняются только сами игрушки. Ирина часто мне об этом говорила: каждый раз, когда я покупал новый автомобиль или обновлял компьютер. Интересно, сказала бы она это при виде моего нового копья? Я заметил, как по небу пронёсся метеор; Ирина считала, что заметить такое событие – к счастью. Я снова вернулся к не дававшим мне уснуть размышлениям: что именно для меня сейчас стало бы счастьем? Несколько дней назад главными моими вопросами было: останусь я в людусе или приму участие в восстании Спартака. А теперь?

В сравнении с восстанием, дорога к получению руниса выглядела относительно стабильной. Несколько лет успешных боёв (шанс погибнуть на арене не сильно превышал статистику автомобильных аварий в моём «родном» времени). Я слышал, как гладиаторы говорили о семи-десяти годах – за это время «лучшие» уже оказывались на свободе. Стать «лучшим» и обрести свободу и право находиться в Римской республике? Или сомнительная возможность сбежать через Альпы в Боспорское царство, а лучше и вовсе – в дикие леса, откуда Риму уж точно не выдадут беглых рабов? Оба варианта не выглядели привлекательными. Мысли метались в поисках третьего. А в голове вертелись строки из песни: «…Видишь там, на горе, возвышается крест…»

Я проснулся от запаха запечённого теста. Открыл глаза – Бренн уже хозяйничал у костра (с мечом у пояса). Я приподнял голову, заметил: чёрный край склона уже отделился от неба тонкой серо-голубой полосой, из темноты проступили стволы ближайших деревьев. Звёзды погасли. Солнца ещё не видно, но вершины деревьев уже темнели на фоне неба. Я понаблюдал за тем, как Бренн возился с лепёшками. Он отрывал от густо замешанного теста небольшие куски. Расплющивал их между ладонями в круг толщиной примерно с палец. Разгребал палкой красные угли, укладывал в очаг будущие лепёшки. Сверху присыпал их золой. Бренн уложил очередную партию, отряхнул руки. Почувствовал мой взгляд (или заметил, что я не храплю) – повернул в мою сторону лицо.

– Двое ушли, - сказал он (вместо «доброе утро»). – Только что.

Бренн указал рукой в направлении спускавшейся по склону дороги, добавил:

– Из Криксовых. Просто… ушли.

Он повернулся к костру. Ветер пошевелил волосы у него на макушке. Всхрапнул Требий.

Бренн повернулся, взглянул мне в глаза и спросил:

– Лепёшку будешь?

***

Лепёшку я съел ещё горячей, стряхивал с корки серую золу. Пока жевал, лагерь просыпался. Просыпались и бойцы нашего отряда – сегодня обошлось без командирской побудки: сказалась привычка к гладиаторскому режиму – подошло время для давно всем привычного похода к ларарию. Здесь, на Везувии, ларария не было (ближайший я видел на перекрёстке примерно в километре от склона). Но привычка осталась. Бойцы открывали глаза, но слышали не грохот отодвигающихся засовов, а потрескивание углей в костре. А вот запахи еды были почти привычными: Бренн взвалил на себя бремя готовки завтрака (словно отрабатывал полученный вчера гладиус) – ароматы лепёшек отгоняли сон и привлекали к нам завистливые взгляды бойцов соседних отрядов.

Виромар позавтракал одним из первых (поспешно, обжигая язык и руки). Будто чувствовал, что времени на завтрак ему дадут немного. Примчался посыльный от Эномая. Наш командир вытер о тунику руки и поспешил в расположение руководства. Говоривший с утра больше других Бренн сменил тему монолога: перешёл к обсуждению запланированных на сегодня тренировок. Отсыпал нам порцию мудрых советов (будто десяток лет прослужил в римском легионе), отмахнулся от посыпавшихся в его адрес шуток. Раздал очередную партию лепёшек и уточнил наши пожелания относительно грядущего обеда. Новый поток шуток прервало возвращение Виромара. При виде хмурого лица командира мы умерили поток красноречия и поинтересовались, что произошло.

– Скоро узнаете, - пообещал Виромар. – Сейчас будет общее построение.

***

С разных концов лагеря зазвучали команды к построению. Бойцы отреагировали на них уже почти привычно: подхватывали щиты и оружие, сходились в общий строй, становились на свои вчерашние места. Я взял парму и новое копьё, промчался по заученному маршруту, пристроился в строй рядом с Требием. Взглянул на Виромара – невольно представил, как тот сейчас достанет секундомер и проверит, уложились ли мы в норматив. Ощутил прелести копья – опёрся о древко. Требий сплюнул себе под ноги, примостил на землю перед собой здоровенный скутум (я снова порадовался, что и меня тоже не одарили большим щитом). Виромар прошёлся взглядом по нашим ещё сонным лицам, словно проверил наличие всего численного состава своего отряда. Выжидающе взглянул выше по склону, откуда спускались Спартак, Эномай и Крикс.

Вожди вышагивали решительно, точно задумали толкнуть мотивационную речь перед сегодняшней тренировкой. Я невольно вспомнил утренние слова Бренна – о тех двоих, которые на рассвете ушил с горы. Подумал: предвидел ли вчера Спартак этот уход? Или надеялся, что ничего подобного не случится? Спартак, Эномай и Крикс проследовали к тому же месту, где стояли перед строем вчера. Бойцы отрядов взглянули на свих непосредственных командиров – всё ещё ждали: строй вот-вот распустят, и повторится вчерашняя тренировка (суета, беготня по лагерю). Но командиры молчали, следили взглядами за обменявшимися короткими фразами Спартаком и Эномаем. Я посмотрел на мрачное лицо Крикса – решил, что причина его мрачности в тех самых сбежавших сегодня утром бойцах: ушли именно его подчинённые.

Спартак вскинул руку – голоса бойцов стихли.

Спартак прошёлся взглядом по строю и произнёс:

– Вчера я сказал вам, что наше спокойствие продлится недолго: Капуанцы не успокоятся. После первой неудачи Капуя пришлёт за нами больше людей. Не сотню, как в прошлый раз. Они хотят вернуть своё имущество. Или наказать мятежников – по-римски. Так вот: капуанцы спохватились быстрее, чем я ожидал. Сегодня утром мы получили вести из города. Сейчас, в это самое время, капуанцы собирают новый отряд. Вооружают людей, готовят припасы. Торопятся, не жалеют денег. Сколько именно они пришлют к нам бойцов на этот раз, пока не знает никто. Но говорят, что несколько сотен – точно. Вполне возможно, что к нам явятся из Капуи пятьсот бойцов, если не больше. Пятьсот хорошо вооружённых бойцов.

Строй возбуждённо загудел.

Спартак выждал, пока голоса стихнут, и продолжил:

– Они ещё не выступили. И вряд ли выступят завтра. Это хорошо. Значит, время у нас есть. Я думаю, что несколько дней. Если повезёт, то у нас будет неделя на подготовку.

Он повернулся и показал рукой вниз, в сторону равнины.

– В прошлый раз оттуда пришло немногим больше сотни человек. Они считали, что поднимутся на гору, разгонят беглых рабов и вернутся домой с победой. Вместо этого они оставили на Везувии своё оружие, а многие и погибли. Они нас недооценили. В этом была их ошибка. Второй раз такой ошибки они не сделают. Теперь в Капуе знают, что здесь не толпа безоружных беглецов. Они знают, что мы хорошо вооружены. Знают, что мы умеем драться. Поэтому и собирают большой отряд. Чтобы точно добыть наши головы.

Спартак прошёлся вдоль строя, рассматривал лица бойцов.

– Мы хорошие воины, - сказал он. – И мы уже почувствовали вкус победы. Нам он понравился. Здесь, на Везувии, он приятнее, чем даже на арене. Но нас всё ещё меньше сотни. Из Капуи к нам явятся больше пятисот. Пусть они и хуже нас дерутся – поодиночке. Но их будет намного больше, чем нас. Пока мы вырежем первую сотню, мы устанем. Вторую сотню победим тоже. Но следом встретим третью – уже уставшие, а может и раненые. Четвёртую и пятую встретим обессиленными. Пять сотен для нас – это много.

Спартак остановился.

– Значит ли это, что они победят?

Он посмотрел на наши лица – на мгновение я встретился взглядом с его глазами.

– Нет, - сказал Спартак. – Это значит только то, что мы не можем себе позволить драться плохо. Мы должны экономить силы, совершать меньше ошибок. Чтобы не только победить, но и сохранить наш отряд. Для этого нам и нужны тренировки. Опытные бойцы, натренированные биться вместе, воюют лучше, чем сбившиеся в кучу одиночки. Римляне это доказали. И мы используем это знание им во вред. Обратим его против самих римлян. Мы будем биться в строю: грамотно и уверенно. Не позволим забрать наши жизни и нашу свободу. После сотни придут пять сотен. Дальше явится тысяча. Потом ещё больше. Я вам об этом уже говорил.

Спартак прикоснулся к рукояти меча.

– Поэтому мы продолжим готовиться. Будем тренироваться. Не ради доходов Батиата, не ради восторгов толпы. Ради свободы и жизни. Наших свободы и жизни. Мы вольные люди, что бы об этом ни думали римляне. Мы отстоим свою свободу с оружием в руках. Мы, как никто иной, умеем сражаться. Научились побеждать противника один на один. Научимся сражаться и в строю. Вы уже представляете, как это делать. Скоро будете держать строй так же уверенно, как ещё недавно колотили палус. Люди из Капуи – не последние. Однажды мы продемонстрируем свои успехи и легионерам. Которых рано или поздно пришлёт Рим. И мы победим. Если продолжим тренировки.

Спартак выдержал паузу, вскинул подбородок.

Затем произнёс уже на полтона тише:

– Я повторяю то, что говорил вчера. Слушайте.

Он взмахнул рукой и указал на дорогу, уходившую вниз с Везувия.

– Сегодня утром двое уже ушли, - сообщил Спартак. – За ними не послали погоню. Их не вернули сюда под угрозой смерти и не связали. Мы не отправили их на крест: ни вы, ни я. Они свободные люди, как и мы, и выбрали свою дорогу.

Я бросил взгляд за спину Спартака: на Крикса – тот нахмурился.

Спартак покачал головой и сообщил:

– То же право есть у каждого из вас, у каждого из свободных людей. Кто считает, что это не его война, может уйти. Кто рассчитывает добраться домой в одиночку, может уйти. Кто считает, что свобода – это никогда больше не выполнять чужих приказов, тоже может уйти. Это ваше решение. Вы приняли его самостоятельно. Я не назову никого из вас рабом только потому, что вы выбрали не мою дорогу. Не нашу дорогу. Скоро мы будем сражаться. Победим мы или умрём – зависит от вас и от вашего решения. Врагов будет много. Они хорошо подготовятся и попробуют отомстить за прошлое поражение. Чтобы победить их, мы продолжим тренировки.

Он обвёл взглядом строй.

– Помните: выбора в бою уже не будет. Ваши действия в бою определят результат этого боя. В большом бою побеждают не одиночки. Победу в таких боях приносят стойкость, слаженные действия и чёткое выполнение приказов командиров. Армии побеждают только так, и никак иначе. А мы с вами пусть пока небольшая, но армия. Это мы уже доказали в прошлом бою. И докажем снова – тем самым сотням капуанцев, которые придут за нашими жизнями и свободой. Мы победим их, но только вместе. Если будем действовать чётко и слаженно. Не мне вам говорить, как важны тренировки. Поэтому мы их продолжим. Сегодня. И будем тренироваться столько, сколько сможем – до самой битвы.

Спартак замолчал.

Несколько мгновений я слышал только шелест листвы над головами и щебет птиц.

– Мы уже получили свободу, – продолжил Спартак. – Батиат больше не решает, когда нам есть, когда спать и когда выходить на арену. Но этого мало. Мало, для настоящей свободы. Пока римляне не смирились с нашей свободой, мы не можем опустить оружие. Каждый день, который капуанцы потратят на сбор своего отряда, мы потратим на подготовку нашего. Когда они поднимутся на Везувий, они встретят здесь не испуганных беглых рабов. Они встретят войско. Вооружённое и хорошо организованное.

Спартак отступил на шаг.

– Кто решил уйти, - сказал он, - пусть сделает это прямо сейчас. С оружием в руках, без нашего осуждения. Кто остаётся, остаётся с нами до конца боя и подчиняется своему командиру.

Он посмотрел на Эномая и Крикса, сказал:

– Командиры, командуйте.

Спартак повернулся к нам и объявил:

– Не будем терять время. Капуанцы уже готовятся. Подготовимся и мы.

Глава 10

После речи Спартака началась тренировка – мы снова носились с оружием в руках по лагерю, занимали свои места в строю (по команде командиров отрядов). Сегодня в наших действиях уже просматривался порядок: по команде руки сами хватали оружие, а ноги несли по знакомому маршруту на знакомое место. Спартак наблюдал за нашими действиями с возвышения, обменивался замечаниями со своими ближайшими помощниками. От него же следовали первичные команды, которые подхватывали Крикс и Эномай – передавали их командирам наших отрядов. Утренние лепёшки улеглись в животе (этому поспособствовал бег трусцой), сонливость отступила.

Беготня по лагерю стала разминкой (на этот раз, недолгой). После неё мы построились в колонны и отправились маршировать – по дороге, по заросшему деревьями и кустарником склону, у подножия горы. Вчерашняя тренировка прошла не зря: мои ноги сами выполняли приказы Виромара – не отвлекали голову от размышлений. В мыслях вертелись обрывки речи Спартака. Пятьсот человек из Капуи – это мотивационный образ или реальность? С учётом вновь прибывших (которых бойцами я называл сейчас лишь с натяжкой), спартаковцев было чуть больше сотни. Соотношение один к пяти – это мотивировало держать строй (причём, не только меня).

К вечеру гудели ноги – не руки, как это случалось в людусе. За весь тренировочный день я ни разу не вынул из ножен меч. Зато раз в десять превысил ту ежедневную норму шагов, на которой в прошлой жизни настаивал мой старший сын – чтобы я нагружал сердечные мышцы и не прирос ягодицами к дивану. Я видел, как устало рассаживались на свои настилы бойцы у соседних костров. В очередной раз подумал о том, что нам повезло с ранением Бренна – нога Бренна (по словам Меды) шла на поправку, но не спеша. И эта неспешность позволила нам завтракать, обедать и ужинать словно в ресторане – всю суету у костра взял на себя Бренн.

Третий день тренировок начался всё с той же беготни. Вот только теперь она не походила на хаос: осознанное движение бойцов уже просматривалось – это отметил и наблюдавший за нами с возвышенности Спартак. Утром расположение лагеря покинули трое (при том, что вчера под вечер к нам явились человек пять – беглые). Все трое были не из гладиаторов – прибившиеся к нам уже тут, на Везувии. Уход этой троицы я за потерю не посчитал. Выслушал рассказ всезнающего Бренна о том, что этих троих лишили оружия их же товарищи по отряду. Посчитали, что оружие было для них лишь авансом (не заслуженными трофеями), который они пока не отработали в бою.

Четвёртый день тренировок начался с появления новичков – не с бегства. Мне он запомнился тем, что мы приступили к «боёвке»: уже не только ходили по склонам, но и развёртывали отряд в шеренгу, теснили вниз по склону бойцов из другого отряда (те в свою очередь теснили нас). Бодание щитами на тренировке казалось весёлым делом. Я стучал наконечником копья по шлемам «противников» - помечал «убитых» и «раненых». Изредка менялся щитами с Требием и становился в первую линию – отрабатывал «щитовика». Вечером Виромара позвали к начальству – вернулся он в компании двух коренастых мужчин: новых бойцов нашего отряда.

Новички появились не только у нас – в лагере я замечал всё больше новых лиц, не примелькавшихся за полгода моего пребывания в людусе Батиата. Я всё ещё подсчитывал дни тренировок (Спартак предсказал, что капуанцы явятся к нам через неделю). На шестой день наш отряд пополнился ещё одним бойцов – беглецом из той самой Капуи. Вечером у костра он нам подтвердил слова командиров: капуанцы действительно собирают отряд. В этот отряд определили и нашего новичка. Но он решил, что сразится «на другой стороне». Сообщил, что среди рабов (особенно тех, кто умел обращаться с оружием) уже шептались: нужно идти на Везувий.

Спартак рассчитывал на неделю тренировок – мы её получили. На седьмой день после сообщения о сборах нового капуанского отряда наш отряд преступил к «сложным» манёврам: мы отрабатывали смену первой линии бойцов во время краткой паузы в бою (это помимо привычных маршей и толканий щитами). Как ни странно, но расторопнее других выполняли команды наши новички. Они не блистали инициативой, но команды Виромара выполняли чётко. Я пообщался с ними в обед – на эту тему. Узнал интересную вещь: расторопности им добавлял страх: они не слишком надеялись на победу в схватке «один на один» – видели спасение в «порядке».

– Всё правильно, - прокомментировал их слова Бренн. – Спартак ведь так и говорил: римляне поодиночке плохо дерутся. Но все вместе побеждают. Может, так и надо? Стой себе за щитом, да коли мечом. Как работа по палусу: несложно, но надёжно. С этим любой… новобранец справится. Если немного потренируется, конечно.

Сидевший справа от него Требий сплюнул на землю.

Бренн добавил:

– Так и силы сэкономим… сэкономите. Вам пятерых или шестерых капуанцев прирезать придётся – каждому. А если их ещё больше будет? Нет, уж. За щитом постойте. Так надёжнее. Старайся, не старайся – кошель тебе за геройство не подарят, тут не арена. Лучше уж вы их не спеша порежьте. Одного за другим, как овец. Эх!..

Он покачал головой и добавил:

– Опять всё веселье пропущу.

Требий хмыкнул и потянулся за лепёшкой.

Я стряхнул со своей лепёшки золу и подумал: «Завтра снова тренировка, или… начнётся?»

***

Утреннюю тренировку отменили, как и дневную. Об этом нам за завтраком сообщил Виромар. Он уже наведался с утра в расположение Эномая и вернулся к нам с новостями и распоряжениями вождей. Ночью примчался человек из Капуи (приехал верхом). Он сообщил, что капуанский отряд готов и выдвинется из города на рассвете. Подтвердил предыдущую информацию: против засевших на Везувии беглых гладиаторов на этот раз Капуя выставит отряд из более чем пятисот бойцов. Не регулярные войска – сборная солянка из свободных жителей, вольноотпущенников, наёмников и охраны крупных хозяйств (всех, кто имел тот или иной опыт обращения с оружием). Сами по себе эти бойцы не выглядели грозной силой. Но их количество…

– Значит, всё же идут, - произнёс Бренн.

– Идут, - подтвердил Виромар. – Большой обоз. Доберутся к нам не раньше завтрашнего утра. Даже если ночью… до утра не начнут. Так что сегодня мы отдыхаем, набираемся сил. Вечером устроим cena libera. Эномай пообещал нашему отряду кувшин вина.

– Как перед мунусом, - сказал Бренн.

– Как в последний раз, - пробормотал Требий. – Для кого-то он и станет последним.

***

Дневной отдых у меня превратился в чистку оружия. Потому что иного занятия я для себя не нашёл. Смывал грязь с пармы, счищал следы ржавчины с наконечника копья – будто готовился к выступлению на параде. Рядом со мной примерно тем же занимался Требий. Бренн свой гладиус начищал ежедневно – сегодня тоже протёр и с печальным вздохом вернул в ножны. Он уселся по правую руку от меня, растирал в муку полученное на наш отряд зерно. То и дело пробегался взглядом по лагерю, где время от времени возникали ссоры: звучала ругань, но до драк дело пока не доходило – сказывалось напряжение перед боем. Я невольно подумал о том, что уж лучше бы мы сегодня тренировались (только не так активно, как на неделе). В советской армии прекрасно знали: у солдат всегда должно быть дело (даже во время так называемого отдыха), чтобы у них не оставалось сил на общественно опасные глупости.

Вечером нам выделили кувшин вина – как и обещал Эномай. Одного кувшина на весь отряд не хватило бы, чтобы устроить попойку. Даже если бы там было не молодое вино, а коньяк. Но настроение оно нам слегка подняло. Появившиеся на небе звёзды будто бы повеселели: игриво подмигивали. Разговоры у костра от обсуждения грядущего сражения переместились к воспоминаниям о женщинах. Первой скрипкой в разговоре снова стал Бренн. Рассказал, как родители нашли ему жену – он тогда ещё «не обзавёлся пушком на щеках»; признался, что жена ему поначалу не понравилась – она ему показалась «тощей» и «глупой». Признался, что вскоре «распробовал» семейную жизнь. И даже смирился с выбором родителей. Особенно когда жена округлилась и подросла. Он улыбнулся и посмотрел на костёр – в его глазах заплясали огоньки пламени. Бренн вздохну и убрал с лица улыбку.

Рассказал, как к его селению в Галлии пришли римляне. Напали. Мужчины попытались отбиться, а женщины и дети побежали к лесу. Римская конница настигла их у ручья. Жену Бренна зарубили там вместе с другими беглецами. Бренн увидел их тела уже после боя, когда его вели мимо ручья со связанными руками. Сам момент пленения он не запомнил – даже не понял, с какой стороны пришёл удар. Очнулся уже с путами на руках. Почти ничего не соображал. Но до сих пор помнил лицо лежавшей около ручья жены: бледное и чистое – будто перед смертью её умыли. Бренн потрогал свой нос. Сказал, что там, около того ручья ему нос и сломали. Когда он зубами вцепился в ногу конного римлянина. В ответ на вопрос Требия пожал плечами: он так и не понял, почему его тогда не убили. Хотя и побили сильно – но не до смерти. Бренн замолчал, подбросил в костёр пару толстых сучьев. Над кронами дубов ухнула сова.

***

Я проснулся на рассвете: растолкал Виромар (меня и всех остальных бойцов отряда). Он сообщил, что к Везувию подходят капуанцы – об этом «только что» сообщили дозорные. Уже прибыл капуанский авангард, на подходе основные силы и капуанский обоз. Конкретные приказы Виромар пока не озвучил. Но отогнал своим сообщением сон. Мы спешно позавтракали заготовленными ещё вчера лепёшками и сыром. Напряжённо посматривали то в сторону дороги, то в сторону расположения командиров. Там и там замечали необычное для раннего утра движение. Обменивались короткими и почти бессмысленными фразами. Затягивали ремни, протирали намокшее под утро от росы оружие.

Пребывавший в мрачном настроении ещё с вечера Бренн насел с уговорами на Виромара: потребовал, чтобы его включили в отряд. Показательно ковылял на большой ноге – доказывал, что почти здоров. Виромар заявил, что Бренн с отрядом не пойдёт. Сказал, что Бренн не тренировался с отрядом – не имеет никакого значения, как он себя сегодня чувствует. Не среагировал на грубые возражения. Ответил, что Бренн отряду сейчас ничем не поможет, даже со здоровой ногой. Решительно покачал головой, пропустил грубости Бренна мимо ушей и пообещал: погубить ошибками «слаженный» отряд он Бренну не позволит. А погибнуть с оружием в руках Бренн сможет и здесь, в лагере – если победят капуанцы.

Скандал затих, когда нашего командира вызвали к Эномаю. Бренн проводил Виромара недовольным взглядом, скрипнул зубами. На его лице скрестились пропитанные сочувствием взгляды бойцов отряда. Но в поддержку желаний Бренна никто не высказался – лишь прозвучали пара утешительных фраз (Бренна совершенно не утешившие). Я скрутил подарок Спартака (плащ), оставил его на краю лежанки. В бою он мне точно не понадобится. Когда из боя вернусь – пригодится (выражение «если вернусь» промелькнуло в голове, но было мною решительно изгнано). Виромар вернулся трусцой. Придерживал рукой меч, хмурил брови. Умоляющий взгляд Бренна он проигнорировал. Скомандовал сбор и выдвижение «на позицию».

Мы стали по команде в привычном порядке – неделя беготни по лагерю всё-таки не прошла даром. Я оказался рядом с Требием, приподнял парму, сжал в руке древко копья. Виромар повёл нас к дороге. Я заметил, что с соседних участков снимались другие отряды: бойцы держали в руках щиты, над головами некоторых бойцов покачивались наконечники копий. Мы остановились – пропустили к дороге один из отрядов Крикса. Я повернул голову – краем глаза поймал взгляд Бренна. Бренн остался возле наших лежанок (на хозяйстве, но с мечом у пояса), он хмурил брови и смотрел вслед уходившему отряду. Его взгляд переполняли тоска и обида. Я невольно вздохнул, услышал команду. Плечо к плечу с Требием поспешил за Виромаром.

Виромар повёл нас вниз, следом за отрядами Крикса. Вскоре те свернули. А ещё через триста шагов впереди показались два отряда Эномая. Они уже сошли с дороги и расположились на склоне среди камней и кустарника. Бойцы повернули головы, взглянули на нас поверх щитов. Виромар не довёл нас до передовых отрядов шагов пятьдесят-шестьдесят. Скомандовал занять позицию. Мы привычно выстроились в две шеренги. Отсюда дорога была видна только на небольшом участке, а дальше её закрывал сам склон. Капуанцев я отсюда не увидел. Но и нас от них закрывал склон. Я прикинул: передовые отряды Эномая встретят их первыми. Мы оставались выше передовых отрядов и в стороне от дороги, словно притаились в засаде.

Командир не посвятил нас в план предстоящей нам битвы. Если Виромара в него вообще посвятили. Зато командиру сообщили задачу нашего отряда. Виромар пересказал её нам. Мы оставались в резерве – как я сразу и предположил. Должны были ждать на позиции и без приказа вниз не спускаться, даже когда маячившие сейчас впереди передовые отряды Эномая вступят в бой. Эномай выделил нам место во второй линии. Мы – отряд для усиления. Виромар пояснил, что когда понадобимся, к нему пришлют гонца и укажут, куда нас вести. До этого момента наша задача была простой: оставаться на месте, быть готовыми двинуться в бой по первой же команде. А ещё маячить под прямыми солнечными лучами – солнце уже поднялось над горизонтом.

Солнце поднималось всё выше, и тени от камней и кустов становились всё короче. Движение по дороге прекратилось. Отряды заняли отведённые им командирами позиции. Мы сейчас видели только спины двух передовых отрядов Эномая. Бойцы тех отрядов стояли лицом к дороге, местами скрытые за кустарником. Я замер за спиной Требия, время от времени приподнимал парму и утирал добиравшиеся со люба до бровей капли пота. Видел, как в первом ряду нервно переминались с ноги на ногу обладатели больших щитов. Тень от моего копья неспешно смещалась по земле, словно часовая стрелка. День обещал быть солнечным. Беззаботно чирикали на склоне в кустах птицы, мелькали в воздухе суетливые насекомые.

На край моей пармы приземлилась бабочка: крупная, с кремово-жёлтыми (почти белыми) крыльями. Сзади её крылья превращались в длинные тонкие «хвосты», рядом с которыми красовались голубоватые и красно-оранжевые пятна. Стоявшие справа и слева от меня бойцы с интересом уставились на бабочку, улыбнулись. Словно позабыли об уже собравшихся у подножья горы капуанцах. Бабочка тряхнула крыльями и упорхнула в направлении горной вершины. Мы дружно проводили её взглядами – обернулся даже Виромар. Командир вздохнул и снова отыскал взглядом маячившие впереди спины бойцов передовых отрядов. Навеянное полётом бабочки хорошее настроение развеялось. Я придержал левой рукой древко копья, вытер вспотевшую правую ладонь о тунику.

Снизу, со стороны подножья горы, донёсся протяжный звук трубы. Сердце ускорило ритм, словно заплясало под музыку. Впереди, в передовых отрядах один за другим поднялись большие щиты. Бойцы первой шеренги придвинулись ближе друг к другу, выровняли ряд; за их плечами копейщики опустили древки, направив наконечники вперёд. Раздался короткий командный окрик, но слов с такого расстояния я не разобрал. Прошла минута, прежде чем снизу снова послышались голоса. Сначала до нас долетал лишь неразборчивый гул, затем в нём выделились отдельные громкие крики. Шум быстро набирал силу. Я посмотрел на две неподвижные линии спин впереди, на щиты и покачивавшиеся над ними копья (всего полдюжины копий). Крики уже слились в сплошной шум.

Я невольно посмотрел на наконечник копья. Три месяца я в людусе отрабатывал именно бой с копьём (имитацией которого служил деревянный шест). Кастор стал первым, против кого я вышел с настоящим копьём. Случилось это совсем недавно, но будто мы давным-давно. Я ухмыльнулся: вспомнил, как рассуждал о том, что тыкать в человека железками – дикость (будто расстреливать людей из калаша – гуманнее). Представил, как явился бы сейчас сюда со своим отделением (тем, из Афгана) при полном боекомплекте. Усадил бы вон за тем здоровенным камнем Тарасова. Остальных бы разместил вон в тех кустах. Сам бы вместе с Саней Беловым поднялся суть выше по склону, откуда лучше просматривалась дорога. Сколько там явилось капуанцев? Хватило бы на всех патронов?

– Началось, - произнёс Требий и сплюнул. – Попёрли, гады.

Мысли об автоматах Калашникова исчезли. Я снова сосредоточился на реальности. Доносившиеся со стороны дороги звуки стали громче, а их источники всё ближе: там, впереди, явно начался бой. Я уже различал удары щитов, лязг железа, отдельные крики – зато птичьи голоса исчезли. Я сощурился. Рассматривал маячившие впереди спины бойцов. Схватку я по-прежнему не видел. Но она уже точно шла там, впереди: об этом говорили не только звуки, но и движение передовых отрядов – тех, за которыми мы наблюдали со своей позиции. Отряды то пятились, точно их выдавливал в нашу сторону противник, то возвращали позиции (снова отдались от нас на несколько шагов). Я видел мелькание наконечников копий над головами бойцов – некоторые наконечники указывали в нашу сторону.

От передового отряда отделилась фигура – я это заметил не сразу, а когда человек уже приблизился к нам на десяток шагов. Я присмотрелся: боец без щита, меч в ножнах, правая рука прижата к левому боку. Пара секунд – я рассмотрел его усы и испачканные кровью пальцы на правой руке. Боец пошатывался, словно в одиночку выпил кувшин неразбавленного вина. Он споткнулся, но устоял на ногах. Сперва сместился в сторону нашей позиции – потом его повело по дуге, и вектор его движения показал на дорогу. Бойцы нашего отряда поворачивали лица, провожали раненого взглядом. Раненый споткнулся – несколько бойцов в первой линии дёрнулись. Виромар скомандовал: «Стоим!» Требий шумно сплюнул. Раненый мазнул по нашим лицам взглядом и вышел на дорогу.

Звуки боя будто бы раздвоились. Они звучали примерно с одного направления: впереди. Но будто бы теперь имели два находившихся в разных местах источника – один остался на прежнем месте, а другой появился чуть дальше и немного левее. Я услышал, как стоявший рядом с Требием боец произнёс: «Крикс». Наш командир будто бы напрягся, бросил взгляд в направлении нового источника шума. И тут же повернул голову, посмотрел на сдерживавшие противника у дороги отряды Эномая. Мне показалось, что Виромар напрягся (будто взведённая пружина) – он явно почувствовал некие перемены в ходе битвы: той битвы, в которую мы пока не вступили. От сражавшихся перед нами отрядов Эномая вновь отделилась фигура. На этот раз она рванула в нашем направлении.

Человек пробежал только половину пути (выглядел он взъерошенным и будто бы слегка помятым). Замер, вскинул руку с мечом, и помахал нам. Виромар махнул ему в ответ.

Он тут же обернулся к нам и сказал:

– Наше время пришло. Соберитесь. Эномай вводит резерв. Идите за мной. Строй не ломать.

Нечто похожее мы за прошедшую неделю много раз слышали на тренировках. Там не было указания «вводит резерв». Но «идите за мной» и «строй не ломать» - в той или иной интерпретации звучали постоянно. Виромар развернулся и зашагал вниз по склону. Бойцы последовали за ним – в привычном походном построении (я снова оказался рядом с Требием). Ориентировался на спину Виромара. Но при этом не выпускал из виду и спины передовых отрядов Эномая. Бойцы тех отрядов словно почувствовали наше движение: тоже продвинулись вперёд – неспешно, не в нашем темпе. Но явно подвинули противника вниз по склону. Я приподнял парму, склонил копьё над головой шагавшего передо мной бойца. Сердце забилось чаще – будто бы поторапливало.

Мы почти дошли до сражавшихся у дороги бойцов. До них осталось шагов пятнадцать, когда один из отрядов Эномая начал отходить к нам. Не побежал – бойцы попятились, не поворачиваясь к противнику спиной. Тот самый манёвр, который мы отрабатывали на тренировках. Между ними и капуанцами появился просвет: всего пара шагов. Эномай выкрикнул команду. Отходившие бойцы разом подались в сторону. Виромар повёл нас в появившийся проход. Походный строй развернулся – по привычной команде. Я протиснулся вперёд и остановился там, где несколько мгновений назад стояли люди Эномая. Требий со скутумом стал передо мной. Первая и вторая шеренги подравнялись (чётче, чем на прошлой тренировке) – мы сдвинули строй до того, как опомнились капуанцы.