Воспоминания под пистолетом

Роман

ПРЕДИСЛОВИЕ

Когда взялся писать данную книгу о пройденной мной и другими людьми жизни в крайне трагический период для нашей великой страны, я долго думал: в какой форме её писать? То ли на основе реальных фактов и событий, но дав своим героям вымышленные фамилии и имена, как делают отдельные авторы, чтобы быть свободными в их характеристике, или написать от своего имени в форме воспоминаний? Я понимал, что в первом варианте можно давать характеристики персонажам смелее, отмечая их реальные и даже негативные поступки и черты характера, особенно – основного героя, а если писать от своего имени в форме воспоминаний, то основным героем становлюсь сам и возникает риск поставить себя под огонь жёсткой критики читателя. Однако, в таком случае теряется предназначение замысла. Поэтому я выбрал второй вариант: события, факты, фамилии и действия реальных лиц, причастных к ним, не изменять. А что касается себя, то продолжаю придерживаться клятвы, данной себе ещё в четвёртом классе учёбы в школе: быть всегда честным и справедливым в любом деле в любых условиях, к чему бы это не привело, как бы это не оценили окружающие меня люди. Ведь одной из моих целей написания моих книг: оставить объективный материал для изучения и определения читателем, какой поступок в той или иной, к чему может привести, и учесть их в своей жизни.

Если книга читателю в чём-то и в каком-то смысле поможет, или просто интересно читать и размышлять, значит, моя цель будет достигнута…

Для контакта (желающим) – sidrak26@mail.ru

Я учился в армянском секторе смешанной – русско-армянской средней школы в поселке Черниговский Апшеронского (тогдашнего Армянского) района Краснодарского края. Русский язык в классах армянского сектора впервые начинали изучать в 3-м или 4-м классе.

Первым директором нашей объединенной школы был Кабанцов Александр Яковлевич, любимец учеников и населения. Подробно о нем напишу позже.

Еще во второй половине 30-х годов, когда учеников в школе стало много, по решению районного руководства построили новое двухэтажное здание в центре поселка и русский сектор школы перевели туда, а в старой школе остались только учащиеся армянского сектора. Признаться, стало, как-то скучновато.

Директором армянской школы стал Степанян Макар. После нашего общего любимца Кабанцова он сразу произвел впечатление нелюдимого жесткого, неконтактного и высокомерного человека, во всяком случае, для меня.

В те годы в мире происходили большие, по тем временам, международные события. Это: война наших войск с японцами в районе озера Хасан, затем – в районе озера Халхин-Гол, а потом – с финнами. А параллельно продолжалась агрессия фашистской Италии в Абиссинию. Все эти события бурно обсуждались учащимися старших классов во время перемен между уроками. Я вообще любил слушать беседы старших, а при беседах об указанных событиях – даже пытался принимать в них участие. Поэтому, я всегда во время перемен вертелся вокруг беседующих старшеклассников, и я постепенно, хотя годами и ростом выглядел среди них как малыш, стал членом активной группы «политиков».

Основную часть этой группы – старшеклассников составляли ученики, которые организовали кружок любителей армянской поэзии. Руководителем этой группы в 40-41 учебном году был десятиклассник Аведис Кочканян, который, заметив мои попытки сочинять стихи, включил меня в этот кружек.

Между членами литературного кружка и директором школы, как потом я узнал, был конфликт. Директор, по мнению членов кружка, был мало искушен в поэзии, но хотел, чтобы кружек работал под его руководством, на что кружковцы не шли. Вскоре мое первое стихотворение на армянском языке было напечатано в районной газете после предварительного обсуждения его в школьном кружке любителей поэзии, но без согласования с директором.

Это происходило в последние месяцы учебного года в 1941-м году.

На следующий же день после выхода в свет номера газеты с моим стихотворением я во время большой перемены был вызван в кабинет директора, где директор учинил мне допрос.

- Почему ты без согласования со мной послал свое стихотворение в газету? – Сходу задал он мне вопрос.

- Товарищ Степанян, (по-армянски так обращаются к старшим по возрасту и уважаемым людям), стихотворение было обсуждено на заседании кружка, это может подтвердить Аведис. – ответил я ему, после чего он вызвал в кабинет Аведиса, который через несколько минут, постучав в дверь, зашел в кабинет директора.

- Я разве не предупреждал вас, чтобы Вы без моего ведома не посылали в газету стихи? – Задал директор вопрос Аведису, как только он зашел в кабинет, не предлагая ему, как и мне, до этого, сесть.

- Вы же всегда заняты, а мы не можем каждый раз откладывать заседание кружка. – Дерзко начал Аведис. – Тем более, что вы пишете прозу, а стихами не занимаетесь. (Я понял, что Аведис решил охарактеризовать писательский дар директора мягче, чем это он делал раньше, когда он высказывал сомнения в писательских способностях директора вообще) – Поэтому посчитали, что стихи мы можем обсуждать и без вас. – Завершил Аведис, продолжая стоять у двери.

Директор заерзал на стуле, встал с него, стал у угла своего рабочего стола и, глядя пристально на Аведиса, изрек:

- Можете идти, но впредь я вам запрещаю это делать. – Разрешил Аведису уходить, возвращаясь к своему стулу за рабочим столом, а Аведис, повернувшись в пол оборота к двери, задержался, глядя на директора косо.

- А мы не собираемся вас спрашивать какие стихи, о чем, как их писать, когда и куда посылать. Извините! – Сказал Аведис, поклонился и вышел.

Я удивился дерзости Аведиса и в нерешительности продолжал стоять, но, видя, что директор ко мне не обращается, тоже вышел, как бы, считая, что его распоряжение уходить касается и меня.

После этого случая я был в тревоге за Аведиса. Ведь все знали, что он сын человека, который до сих пор не вступил в колхоз и в опале перед властями, хотя вся семья работала в колхозе.

Позже до окончания учебного года я написал еще два или три стиха, как началась Великая Отечественная война. Аведиса и всех членов кружка после вручения им аттестатов зрелости, а директора школы – несколько позже мобилизовали в армию.

Начались для меня напряженные и суетные дни, месяцы и годы.

Я стихами, поговорками, статьями на хозяйственную, бытовую и общественно-политическую тему занимался только спорадически, и писал на эти темы в различные печатные издания бессистемно, и в рукописи.

Потом, не имея возможности приобрести новой печатной машинки, купил старенькую машинку после ремонта, на которой перепечатывал рукописи с мучениями и пересылал в различные издания. Их к обработке принимали с большей охотой,но, все же, многие из них тоже потерялись…

И вот в 1987-м году, будучи уже на пенсии, продолжал работать по основной должности, но, имея больше свободного времени, чем раньше, когда работал на полторы ставки, продолжал читать различную литературу, анализировать свои старые записи и делать новые. Решил описать реальные события, пережитые мной, систематизировать свои старые записи, статьи в различные газеты и написать книгу: «Мои мысли на ходу». А когда на 80-м году своей жизни оформление этой книги подходило к концу, я вышел, наконец, на полный отдых, т.е. оставил врачебную деятельность. Появилась масса свободного времени для раздумывания о мной пройденной жизни. Перебирая свои старые дневники, записи, статьи в различные газеты в прошлом в своем архиве, вспоминая различные интересные эпизоды из пройденной мной жизни, почувствовал необходимость оформления их книгой, параллельно с завершением первой книги, в виде автобиографической повести на память и на суд своим внукам и другим молодым людям из подрастающего поколения.

В различные периоды моей жизни, начиная с юношеских лет, я часто в пределах своей в те времена компетенции размышлял о событиях, которые происходили в нашей стране, принимал участие в различных дискуссиях частных и официальных на самом низовом уровне. Меня волновали причины негативных явлений, кто и в какой степени в них виноват. Видя, что происходит в низах практической жизни, я не всегда соглашался с односторонним обвинением во всех негативных явлениях руководство страны, в частности в раскулачивании и высылке крестьян, в других довоенных и послевоенных репрессиях. Хотелось писать о своих некоторых соображениях, но такой возможности тогда не было, а в годы перестройки начал делать записи своих воспоминаний и готовить их к изданию в виде книги. Вначале печатал на той же «задрипанной» печатной машинке, но на ней это было утомительно и неудобно, ибо трудно было параллельно вносить изменения в текст, редактировать уже напечатанное без зачеркивания и лишнего «бумаготворчества». И вот, однажды, за несколько месяцев до окончательного оставления работы в 2005 году, мои сыновья, видимо, помня о моих невзначай высказываниях, на мою радость мне сделали сюрприз: подарили поддержанный компьютер...

Я взялся за работу... Работал и днем и ночью... Все, что было в старых записях в различной форме, стал собственноручно вводить в компьютер, одновременно оформляя содержание художественно без необходимости печатать их повторно с целью представления редактору для обработки и подготовки к изданию.

Я не претендую на высокую оценку моей книги как литературного произведения. В то же время подчеркиваю, что в них ничего не выдумано, ничего не приукрашено, ничего не утаено и не наговорено. Описаны лишь реальные события и действия реальных людей на самом низовом уровне с учетом хозяйственной, общественной, административной жизни страны в те годы, быта и традиций людей без изменения их имен, фамилий и рангов (за исключением одного-двух отрицательных персонажей, чтобы не обидеть их потомков).

Я надеюсь, эта книга заинтересует часть молодежи, живых моих современников и историков. Послужит им полезным материалом для изучения нашей истории…

ДОПРОС

В конце июня 1947-го года я заканчивал прерванную во время Великой Отечественной войны учебу в средней школе в поселке Черниговский тогдашнего Армянского района Краснодарского края. По результатам учебы и общественной деятельности в школе за последние три года я был кандидатом на золотую медаль, и все предыдущие экзамены сдал на оценки отлично. Оставался последний экзамен по предмету физика…

За домом в тени тутового дерева готовился к нему, когда после полудня посыльный сельского совета принес и вручил мне под роспись повестку из сельского совета с предписанием явиться туда сегодня в 21час. Я удивился и переспросил посыльного, почему именно сегодня, перед последним моим экзаменом, и почему на ночь глядя. Но он заявил, что не в курсе дела, что его дело повестку вручить, а почему вызывают, там скажут. Уже повторение материала к экзамену пошло ненормально. Содержание прочитанного в книге смешивалось с догадками о причине неожиданного вызова в совет. Время до срока явки провел кое-как, и к указанному в повестке времени пришел в совет, обратился к секретарю, а он, молча с таинственным выражением лица, показал на дверь в коридоре против своего кабинета в открытую дверь своего кабинета. Я постучался и вошел туда, не дожидаясь ответа. Там сидел молодой человек в форме старшего лейтенанта МВД. Он взял протянутую мной повестку и любезно предложил садиться. Уточнив мои анкетные данные, дал мне несколько листов и предложил написать подробную автобиографию. Но сначала дал мне лист с отпечатанным на нем текстом, предложил прочитать и под ним расписаться. Там было написано, что я обязуюсь о разговоре здесь никому не сообщать, и, что я, в случае нарушения этого обязательства, буду подвергнут лишению свободы на три года. Он спросил, все ли я прочитал, и все ли понял. Я подтвердил, что понял, расписался и вернул ему лист, а он лист положил в сейф, закрыл его и вышел.

Долго он обратно в кабинет не возвращался. Когда закончил писать, примерно через полчаса, я открыл дверь и, заметив, что он на крылечке курит, сказал ему, что уже написал. Он зашел, сел за стол, пробежался по тексту, вздохнул и заявил, что написано очень коротко. Исписанные листы положил в сейф, а мне дал другую пачку листов. Приказал написать подробнейшим образом, указав на некоторые отрезки жизни, которые надо особенно подробно описать, а сам опять вышел. Я расстроился и хотел попросить, чтобы он тот экземпляр мне вернул, но, догадавшись о его маневре, промолчал. На этот раз пришлось писать гораздо дольше. Когда заканчивал писать второй экземпляр, уже часы-ходики на стене показывали более 23-х часов. На этот раз он сам заглянул в кабинет и спросил, много ли осталось писать. Я ответил, что заканчиваю, и написанные первые страницы положил на его половину стола. Он, не садясь за стол, начал их просматривать. Читал довольно долго. Взял первый экземпляр из сейфа и стал рассматривать то первый, то второй экземпляры. Затем их скрепил и положил в сейф, а мне дал новую пачку листов и сказал, что я не достаточно подробно написал. Потребовал, чтобы я более подробно описал: почему мы переехали из Каткова в поселок Черниговский; чем занимались и я, и родители во время оккупации и после оккупации; как я попал на учебу в школе повторно; как складывались мои отношения с учителями в последние годы учебы в школе; почему мне отказали в приеме в кандидаты в члены партии, и как я отреагировал на этот отказ. Меня поразило, что ему известны и такие факты. Я был уже на грани срыва и ему сказал, довольно пристально посмотрев на него, что во втором экземпляре об этих периодах я написал, но он неумолимо указал на новую кипу листов и сказал: «Под-роб-не-е». Закрыл сейф и вновь вышел из кабинета, не закрыв за собой дверь.

На этот раз я закончил писать около половины второго часа ночи. Он взял исписанные листы, из сейфа вытащил остальные, сравнил и начал задавать вопросы. Т. е., у них это, кажется, называется уточняющим допросом. Почти по каждому важному этапу задавал дополнительные вопросы, и каждый раз я терялся в догадках, неужели по поводу данного вопроса я вызван к представителю МВД. После каждого моего ответа он пытался доказывать, что я, якобы, говорю неправду и хочу что-то скрыть от него. Параллельно вел записи допроса. Особенно долго и скрупулезно стал допрашивать о школьных делах перед выпускными экзаменами. Я начал в общих чертах рассказывать, не вдаваясь в детали, но…, когда в это время он открыл сейф и вытащил оттуда какие-то бумаги, я заметил среди них наше коллективное заявление учащихся нашего класса на имя директора школы Себуга Ншановича Чугуряна, я решил об этом рассказать подробно. В заявлении было сказано, что мы отказываемся от сдачи экзамена по химии нашему преподавателюхимии и классному руководителю Галстяну и, что просим назначить к нам экзаменатором по химии преподавателя этого предмета русского сектора школы Абеляна. Мы заявление написали, посоветовавшись предварительно с завучем школы и секретарем первичной партийной организации Корманукяном. Старшему лейтенанту подробно рассказал о причинах появления коллективного заявления. Но, оказалось, что его не это интересовало. Следовательдобивался выяснения, кто автор этого заявления. Я честно сказал, что не помню. Он уже сам достал заявление и, показав его мне, спросил, чьей рукой написано и чья первая подпись. Я ответил, что писал я, так как наиболее грамотно мог написать я и, раз я написал, то я и расписался первым. А он: «Кто тогда первым предложил написать его?». Я вновь ответил, что не помню, и уточнил: «Галстян угрожал нам, что он «не пропустит нас через своё сито», не указывая на кого-либо персонально. А мне нечего было бояться его «сита» как отличнику, и мне не было резона проявлять инициативу для написания такого заявления. А кто из других сказал, не помню. По существу, после его такой угрозы почти любой мог проявить инициативу». Следователь настоятельно добивался от меня, чтобы я указал конкретного инициатора, называя фамилии им подозреваемых лиц. Я вновь ответил, что не помню, кто первым предложил написать заявление, что инициатором мог быть любой из нас, будучи в крайней степени возмущенным заявлением и вообще поведением нашего, к сожалению, классного руководителя. В том числе и я, как прежний комсомольский лидер, переизбранный лишь в связи с предстоящим уходом из школы, возмущался таким заявлением преподавателя.

Следователь продолжал настаивать, чтобы я назвал конкретного инициатора написания заявления, доказывая, что я как отличник не мог забыть, кто, все же, первым сказал, иначе, мол, какой я отличник. Тут же он достал пистолет, положил на стол и сказал, что если я не назову инициатора сейчас же, то он откроет камеру предварительного заключения, посадит меня туда, и не выпустит, пока не вспомню фамилию инициатора. Я уже взбеленился. Проявилась во мне «дурная» былая решительность. Еле сдерживая себя, я ему заявил, что рассказал ему чистую правду, что он заставляет меня врать, что комсомол и партия меня учили всегда быть правдивым, и таковым останусь в любом случае. А если же он это сделает, т.е. меня сегодня посадит, и я завтра последний экзамен не сдам или сдам неуспешно, и пропадут мои десять лет кропотливой учебы, то он будет за это отвечать. Он хладнокровно мне ответил, что я могу получить другие десять лет, что «там у меня будет время для освоения другой профессии». В то же время дал лист с записью протокола допроса, предложил прочесть и подписать. Я внимательно все прочитал и заявил, что такой документ я не подпишу. Там были названы только три фамилии возможных инициаторов написания заявления: Калайджян Аревалуйс и Язычьян Сарик, которых преподаватель Галстян необоснованно не допускал к выпускным экзаменам, и Матосян Артем. На мой вопрос, почему он так написал, если я конкретно никого не называл, он ответил: «подпиши, подпиши». Я еще раз категорически заявил, что такой протокол я не подпишу. Тогда он, будто от мух отмахиваясь, предложил, чтобы я то, что считаю написанным неправильно, зачеркнул и сверху написал так, как я считаю правильно. Я все сделал, как полагается, внизу написал: «Исправлено так-то моей рукой», расписался и отдал документ ему.

Уже было около трех часов ночи. Он меня отпустил и приказал, чтобы я завтра после экзаменов, не заходя никуда, явился к нему сюда же для продолжения беседы. Повторил, что за разглашение этого разговора я несу уголовную ответственность, и разрешил мне идти. Я пообещал и, не попрощавшись, ушел.

Домой – расстояние три с лишним километра – дошел, не почувствовав ни времени и ни расстояния.

Почти всю ночь, да не почти, а вообще не спал. До утра обдумывал, к чему он может еще завтра придираться, о чем из моего прошлого и из прошлого моих родных и близких может спрашивать, как мне на это отвечать, чтобы, вдруг, невинных людей не подвести, невольно никого не подставить…

ОТКУДА ЯЗЫЧЬЯНЫ?

Обдумывая варианты возможных завтра еще вопросов старшего лейтенанта, у меня пошли размышления о подробностях нашей родословной, услышанных от дедушки по материнской линии, от отца и других стариков.

Фамилия наша Язычьян происходит от турецкого слова «языджи» – писарь или полевой. К сожалению, в последующие годы, особенно в период паспортизации в России и в Советском Союзе, нерусские национальные фамилии часто искажались при попытке их писание приспособить к правописанию русского языка. Так, есть вариант: Язычьян, Языджян, Языджан, Язычан. Например: фамилия моего старшего брата Михаила – Языджан, младшего брата Вагаршака – Языджян. Ясно, что через много лет это затруднит установление родственных связей между будущими поколениями рода.

Кстати, на мой взгляд, если мыслить в масштабах тысячелетий жизни, установить и проследить родословную для людей более 6-7-го поколения не так уж легко и нет особой необходимости. Но я решил попытаться это сделать в пределах 4-5 поколений нашего родословия. Возможно, кто-то захочет в будущем проследить ту или другую её ветвь, или использовать это в научных целях, в целях доказательства единства и переплетений судеб и связей людей не только под одной фамилией, но и их биологическое родство, включающее родословную и по материнской линии.

А если в поисках родословной идти и по этой линии, то выявятся и многие родственные переплетения между людьми разных наций, рас и, тем более, религиозных верований. Следовательно,возникнет мысль о бессмысленности вражды между народами.

Одной из моих фантастически иллюзорных размышлений по этому вопросу и желаний в юношеские годы в этом и заключалось, чтобы девушки выходили замуж за молодых людей, а парни женились на девушках не своей национальности, чтобы через годы произошло полное смешение наций… и таким путем ликвидировалось сама основа межнациональной розни…

Поиск родственников, даже далеких, особенно характерен для нас, армян, ввиду разбросанности по всему Миру, особенно после геноцида армян в Османской империи в 1915 – 1922 годах. Многие ищут родословные по фамилии, что, я считаю, неправильным. Дело в том, что, например,фамилия Язычьян, широко распространена и среди далеких по этническому происхождению людей, есть она и среди армян: трапизунских, джаникских, сасунских и других армян западных регионов исторической Армении, но эти этнические группы армян отличаются отдельными деталями традиций, языка и обрядов, что делает родство этих однофамильцев маловероятным. В то же время, эта фамилия не встречается среди армян, выходцев из теперешней Армении - восточной части исторической Армении. Они больше других отличаются от остальных групп особенностями языка и отдельных деталей обрядов и традиций.

Кроме того, по рассказам моих родственников и других стариков, многие Язычьяны до их перемещения в Россию и другие страны имели другие фамилии (особенно в конце 19-го и в начале 20-го веков), например, бывшие Тахмазяны, Зейтуняны и другие, переехавшие из Турции, стали Язычьянами. Такое изменение, по словам рассказчиков, происходило следующим образом. Был приближенный к турецкому паше богатый армянин Язычьян, который, еще до геноцида армян в 1915-м году, способствовал оформлению документов пожелавшим покинуть Турцию армянам. Так как надо было объяснять основание ходатайства, он говорил, что они – его родственники, а родство же в Турции определялось по фамилии, поэтому тот друг пашидокументы этим армянам оформлял на свою фамилию, а в новой стране эти перемещенные лица записывались, согласно документам, по новой фамилии, т.е. – Язычьян. Так что, если кто-то, не обязательно Язычьяны, пытается определить свои отношения друг к другу только по фамилии, то глубоко заблуждается.

Отношения между людьми должны строиться не только и не столько, по родственным связям, сколько по принципам: взаимного уважения, взаимной терпимости, готовности к взаимопомощи и к состраданию, к компромиссу и взаимному прощению, к взаимной выручке и дружбе, независимо от национальности, расовой и религиозной принадлежности, обрядов, традиций или политических взглядов.

МЕСТО МОЕГО РОЖДЕНИЯ

Если вам, когда-либо, придется ехать из города Туапсе в город Сочи на машине или на поезде, когда за санаторием «ВВС» будете проезжать через соответствующие мосты над небольшой речкой, посмотрите налево. Далеко в горах среди нескольких, покрытых лесом сопок,вы увидите большего размера и выше остальных сопку, тоже покрытую лесом. Она - последняя срезана скалистым обрывом почти на всю ее высоту, как срезанный многослойный в форме пирамиды торт, крапленый сверху зеленого цвета украшениями в виде кустарников и невысокого леса, со свисающими от макушки в разных направлениях зелеными лианами.Слева от вас между сопками мимо этого обрыва в ущелье протекает небольшая, но довольно коварная в период ливней речка, впадающая в море под железнодорожным мостом. На обоих крутых берегах этой речки когда-то располагалась деревня из группы домов села Каткова. Там на левом берегу речки ближе к морю от описанного обрыва на небольшой ровной площадке косогора находилась начальная школа из четырех или пяти комнат, а вблизи школы было несколько крестьянских домов. На правом берегу речки, на уровне обрыва была отдельная группа домов. Там, незадолго до моего рождения, мои родители купили у некоего Усакова (или Ушакова, или Усачова – никто из живых не помнит) дом. В том доме я и родился 6-го июня 1926 года четвертым ребенком в семье крестьянина-середняка, как тогда определяли социальный статус крестьян. Но в том доме я себя не помню.

НАШ ВНОВЬ ПОСТРОЕННЫЙ ДОМ У МОРЯ

Вскоре мои родители приобрели участок земли на левом берегу речки, рядом с участком земли старшей сестры моего отца тети Гроп недалеко от шоссейной и железной дорог, проходящих по берегу моря, и там они построили новый дом, после чего с семьей переехали туда. Я помню себя лишь с момента переезда в тот новый дом. Там и происходили некоторые из моих многочисленных приключений в раннем детстве, которыехорошо помню, и опишу ниже.

Весь наш домашний скарб тогдашнего крестьянина-середняка поместился на одной повозке быков и повозке – одна конке.

Не помню, почему в момент нашего приезда к новому дому я раньше всех оказался на высоком пороге дома и оттуда наблюдал, как все остальные члены семьи пытались помочь застрявшей на подъеме от речки нашей единственной лошади вытащить одноконную повозку с домашним скарбом. А потом, когда лошадь, все же не смогла вытащить повозку, начали вещи снимать с повозки и вносить в дом. Когда я эти детали рассказываю, старшие, удивляясь, говорят, что мне тогда не было еще и трех лет.

Рассказывают, что я родился слабеньким ногами вперед и с завернутой вокруг шеи пуповиной, поэтому мама долго меня не отлучала от груди. Помню, как мама еще долго давала мне грудь. И через какое-то время, после нашего переезда в новый дом, сосок маминой груди смазывали перцем, чтобы меня отучить от груди.

Мне запомнилось, как однажды в те же дни я оказался спящим у края нашего огорода под кустарниками у опушки леса, и мама, разбудив меня, и, ведя меня за руку домой, хлыстала меня и плакала, а я не понимал, почему она плачет и, в то же время, бьет меня. Оказалось, что я потерялся, и меня искали всей семьей и по реке, и по дороге в старый дом, откуда мы переехали. Недалеко от дома, у соединения балки, пролегающей через наш огород, с речкой, течением воды образовались водопад и довольно глубокая яма, заполненная водой. Отец лазил в этой яме по пояс в мутной воде и ногами прощупывал дно, не утонул ли я там. После этого запомнились мамины слова: «ни шагу от порога». Но, бедная мама, сколько раз я еще потом терялся, и сколько раз она, находя, хлыстала меня по попе своей шершавой ладонью и плакала…а отец ни разу ни тогда, и ни позже, когда я повзрослел, ни только не наказывал, но даже не ругал. Я помню, он всегда, только жалел и меня, и остальных детей, чтобы ни случилось. Но не помню, чтобы он ругал маму за ее наказания нас. Он каждый раз, когда мама нас наказывала, старался найти повод, чтобы куда-то уйти.

Наш новый дом состоял из трех отсеков с земляным полом: спальная, хлев и между ними марон – кухня. В спальном отсеке спали мы всей семьей. Там у одной из стен – почти вплотную к стене – стояла каменная печь с прямым дымоходом на чердак и крышу дома. У стен этого отсека стояли три кровати: одна – для двух старших братьев, одна – для сестры и одна – для родителей и меня. Я помню, что мама спала с краю кровати, а отец – у стены, а я всегда спал между родителями в объятиях мамы, но потом оказывался между стеной и отцом… и тогда, просыпаясь, через отца вновь перебирался к маме – опять в ее объятия.

Меня отделили от родителей и стали ложить спать со старшими братьями спустя много лет.

Конструкция кроватей была такова: четыре распиленных кругляка высотой около 0,6 метра с прибитыми на них перекладинами из досок или грубо тесанных, но ровных палок, на которые были прибиты продольные плотно сложенные друг к другу доски. На досках циновки, а на них самодельные матрасы из шерсти или ваты. Простынь и пододеяльников, как правило, не было. Постель утром сворачивали в рулон и оставляли у изголовья кровати, чтобы днем, играясь на кровати, постель не топтали. Один комплект постели мама хранила в сундуке специально для почетных гостей, и мы этим комплектом никогда не пользовались. Каждый вечер, прежде чем ложиться в постель, обязательно мыли ноги.

В противоположном от спальной в крайнем отсеке находился хлев для коров, быков и лошади в зимнее время. Туда можно было входить и с улицы и со стороны среднего отсека. Средний отсек и хлев были отгорожены один от другого лишь двумя горизонтальными рядами толстых прутьев без двери и калитки, так что проходили в хлев и обратно, пролезая между горизонтальными прутьями. Вместо потолка в хлеве была решетка тоже из деревянных прутьев, на которые складывали сено для скота на зиму. В среднем отсеке не было потолка совсем, у стены – против входа с улицы находился специально устроенный очаг – «пураг» или «очах» на джаникском диалекте армянского языка, над которым висела цепь – «кэлембур» на джаникском диалекте, верхний конец которой привязан к стропиле крыши. На нижнем конце «кэлембура» двойной крюк для подвески котла для варки пищи нам или корма скоту, при необходимости.

Конструкция очага такова: в самом низу под горящими дровами широкий плоский огнестойкий камень, вокруг и выше которого тоже огнестойкие камни только со стороны стены. А сверх них сложено несколько рядов таких же камней для защиты стены от возгорания.

Хлеб караваем в этом очаге пекли так: на предварительно разогретый костром и, затем, очищенный от золы плоский камень раскладывали каштановые или другие не ядовитые листья, на них складывали заранее приготовленное тесто, сверху тесто опять накрывали листьями. Все это накрывали горячей – отложенной заранее золой и сверху вновь разводили костер на непродолжительное время. Через определенное время пробовали специальной палкой твердость образующейся корки каравая. Если корка соответствующей твердости, то огонь гасили. Каравай освобождали от не догоревших кочерыжек, углей и золы, очищали от остатков сгоревших листьев, и большой каравай хлеба готов. Если на корке каравая оставалась зола, то ее сдували и каравай заворачивали в сырое полотенце, чтобы она не высыхала. Вкусный и горячий хлеб готов. Между прочим, или тогда мы другого не знали, или так и есть, мне кажется, я более вкусного хлеба позже никогда не ел.

Хлеб лепешкой пекли на «садже». Для выпечки лепешек имелись: треножник – «кескерек» и большой съемный диск на нем из толстого железа – «Садж». «Садж» клали на «Кескерек» над огнем. Из готового теста из кукурузной муки готовили овальные лепешки и клали на горячий «Садж». Как только лепешка с одной стороны была готова, т.е. коричневого цвета, ее переворачивали и допекали обратную сторону. Выпечка хлеба лепешкой тоже требует мастерства. Если края лепешки не разгладить и не выровнять, то эти неровные места нормально не испекутся, а лепешка будет не вкусная.

Остаток горящих углей, после окончания пользования «очахом», закрывали горячей золой для их сохранения и разведения огня в следующий раз. Если к следующему разу угли оказывались погасшими, то кто-либо из детей ходил к соседям за огнем, ибо спички у нас бывали очень редко, и часто приходилось обойти нескольких соседей, чтобы найти огонь. Электричества не было вовсе. Пользовались керосиновой лампой. Иногда, чтобы утром был огнь для разжигания «очаха», керосиновую лампу полностью не гасили, оставляя до утра лишь еле горящее пламя. Но и это было проблемно, ибо керосин доставать было не легко. У нас было много пчел, и мы часто пользовались самодельными восковыми свечами.

Чердак большого – спального отсека со стороны средней комнаты не был обшит. Поэтому, если в среднем отсеке – в «Мароне» горел огонь в «очахе», то дым распространялся по чердаку спального отсека, и его крыша снизу была закопчена до черноты.

Пороги в проемах дверей были высокие. Особенно высок был порог проема наружной двери. Так что в то время через порог с улицы я своими короткими ногами не переходил, а перелазил с трудом, иногда ложась на живот.

Недалеко от дома имелся небольшой сарай с «вагонами», изготовленными из стволов молодых деревьев, для сушки табака и высокими деревянными дорожками на тоже деревянных столбиках перед сараем для выгона «вагонов» на солнце с нанизанным на шпагаты и развешанным на них табаком. Эти «вагоны» каждый день утром выкатывали на дорожки для сушки на солнце, а вечером загоняли в сарай, чтобы ночью не отсырели от росы. В переменно дождливую погоду приходилось иногда это делать не один раз в день, чтобы использовать солнце максимально. Для легкого скольжения вагончиков дорожки сверху смазывали воском. Готовый сухой табак на шпагатах связывали в «галанки» и вывешивали за специально устроенные перекладины под крышей сарая над «вагонами». А зимой табак снимали со шпагата, сортировали по качеству и «папушковали» – связывали в «папушки». Затем эти «папушки» аккуратно складывали в «денк» – специальный формовочный ящик. потом, снизу и сверху прокладывали по три рейки с каждой стороны и плотно притягивали эти рейки друг к другу шпагатами, чтобы связка не развалилась. В таком виде табак сдавали на заготовительные пункты. Процесс очень трудоемкий с большими факторами вредности для здоровья.

Между сараем и домом находился амбар для кукурузы в початках. Амбар стоял на высоких столбах с защитными дисками от крыс и мышей. Под этим амбаром находились: курятник и закуток для наших трех собак, одна из которых белая овчарка с кличкой – «Дыман» – самая сильная в поселке. Рядом с амбаром и табачным сараем, с использованием столбов сарая и амбара, был устроен летний загон для скота. Мы имели одну пару быков: черной и красной масти. Кличка красного – «Алтун» (красный – золотой), а кличку черного не помню. Кажется «Араб». Но помню, что черный был сильнее, а красный – «Алтун» - резвее. Их с трудом обгоняли упряжки лошадей, когда ездовые устраивали гонки. Кроме быков имели еще: одну лошадь, буйволицу и двух коров, несколько ульев пчел. У нас были еще: повозка для быков и одноконка – для лошади, плуг и борона.

Наш дом и хозяйственный двор располагались на ровной площадке у левого берега речки. За речкой по не широкой ровной полосе между речкой и крутым склоном высокого хребта, поросшая густым кустарником и невысоким лесом, проходила дорога для гужевого транспорта, постоянно покрытая в сухую погоду в летнее время обильной желтовато-серой пылью, но окруженная обильной зеленой травой по краям. Рядом с проезжей дорогой с обеих сторон стояли несколько деревьев грецкого ореха. Там, под этими деревьями, вскоре после нашего переезда в новый дом, мы вместе с семьей тети Гроп сфотографировались. Эта фотография сохранилась.

От нашего дома до речки было не более 40-50 метров. Через ту речку на высоте около полутора метров от русла речки было брошено от одного берега на другой толстое ольховое бревно, стесанное сверху, и с перилами с одной стороны.

Речка была мелководная. Протекала между разного размера и формы базальтовыми валунами и мелкими разной породы и разного цвета камнями. Она никогда не высыхала, а зимой и при обильных дождях бушевала, как настоящая река. В таких случаях вода, иногда, бурным течением уносила это перекинутое через речку бревно, и приходилось обустраивать переход вновь.

Ниже по течению по левому берегу речки почти прямо у шоссейной дороги было только два дома, в том числе и дом тети Гроп. А остальные дома были расположены выше нашего дома по течению речки и тоже по левому берегу. Только на расстоянии почти километра начиналась группа домов по правому берегу речки.

ЗМЕИНОЕ ГНЕЗДО

Вскоре, после нашего переезда в новый дом, родители стали наводить порядок во дворе. Очищать от остатков строительных материалов и мусора. Там, в частности, оставались не использованные в стройке и сложенные в штабеля толстые бревна. Однажды родители решили их переложить в другое место. Старшие братья и сестра помогали родителям, убирая щепки и другую сорную мелочь вокруг них. Я, разумеется, больше мешал им. Тут же крутились и собаки, вынюхивая землю в поисках чего-то съестного. То и дело после откатки бревен выползали из под них черви, и собаки кидались на них. Вдруг, когда перекатили одно из нижних, лежащих на земле бревен, под ним оказалась большая черно-белая змея. Мы все, в том числе и родители, отскочили. А змея зашипела и стала ползти под следующее бревно, но наша белая овчарка «Дыман», неотлучно стоящая рядом с отцом, схватила ее за шею и стала душить и бить по бревну и по земле, мотая головой, а отец помог ей добить змею.

Остальные бревна стали перекатывать осторожно и не напрасно. Между оставшимися двумя бревнами оказалось еще две змеи, поменьше размером, и несколько совсем маленьких змей, которых собаки с участием отца тоже убили.

После окончания уборки мама набрала в очаге жар на лопату и, посыпая на жар порошок серы, обошла вокруг дома и весь двор. Дело в том, что тогда считалось, что змеи боятся запаха дыма горящей серы и уходят…

МЕНЯ КУПАЕТ ТЕТЯ ГРОП

Помню, однажды мама стала меня купать, посадив на краю досок кровати у печки посреди комнаты. Когда она намылила мне голову хозяйственным мылом (другого, видимо, не было), мои глаза «загорелись» и я начал кричать и вырываться из ее рук. В то время недалеко от нашего дома жила семья тети Гроп. Когда мама меня купала, тетя зашла в наш дом, то ли на мой крик, то ли случайно. Она любила меня больше, чем остальных племянников потому, что я был больше всех похож на ее брата – моего отца. Возможно, поэтому на мой крик она и зашла к нам. Она забежала в тревоге и спросила маму: «Что случилось?». А я, услышав ее голос, еще больше стал кричать и плакать.

- Ой, мой хорошенький! Что тебе они сделали? – начала тетя причитать, отстранив маму и обливая меня водой. – Сейчас мы быстро скупаемся, и дам тебе конфетку. Вот она у меня в кармане.

Я голосить перестал, но продолжал хныкать, икая и поглядывая в карман тети уже освобожденными от мыла, но еще «горящими» глазами.

Она быстро меня искупала, вытерла и одела в поданную мамой одежду. А я все время заглядывал в карман тети. Она меня уложила в постель и сунула руку в карман.

- Ой! Не хороший воробей! Пока моего любимого сыночка я купала, он украл конфетку, что принесла я ему, и улетела. Ничего, я завтра еще куплю и принесу тебе, мой хороший. А сейчас ты спи. Воробей же тоже, наверно, был, бедный, голодный, правда? А завтра я принесу две конфетки: одну тебе, одну воробушке. Хорошо? Теперь спи…

Когда я проснулся, тети не было, а на следующий день тетя принесла мне две конфетки и сказала, чтобы я воробушке конфет не давал, так как она одну конфетку воробушке уже сама дала.

После этого я отказывался от маминых услуг и требовал, чтобы меня купала тетя Гроп, в ожидании конфет и ласк.

Бедная мама. Будучи занятой работой в огороде и домашними заботами, не находила времени на всякие нежности и педагогические «фокусы». И поэтому приходились ей постепенно отучать меня от хитрых капризов, применяя иногда вперемешку и ласки, и шлепки. А к тому же вскоре тетя Гроп уехала, и не от кого было ждать конфет…

ВОРОВСТВО.

Я думаю, что это было в июле или августе1929 или 1930 года, ибо это было вскоре после нашего переезда в новый дом в селе Каткова. Кукуруза еще не была убрана, и кукурузный амбар на высоких столбах был пуст.

Не помню, кто был в компании еще кроме моих старших братьев и сестры, но она была довольно большая. Они хотели украсть пустотелых кабачков у соседей, живущих рядом с соседями Кеворковыми, для использования их при купании в море как воздушные круги. Меня с собой брать не захотели, но я пошел следом. Вокруг стеблей кукурузы была редкая, но уже довольно высокая трава, проросшая после последней прополки, и мои ноги запутывались в них. Поэтому я еще был на полпути, как старшие с несколькими кабачками уже бежали назад, а за ними пожилая хозяйка того дома. Старшие: братья, сестра и двоюродные сестры пробежали мимо меня, и ушли далеко по кукурузному полю в сторону нашего дома. А я, сразу не поняв, в чем дело, остановился, и, только, увидев бегущую за ними тетку, тоже повернул назад… но было уже поздно… мои ноги продолжали запутываться в траве еще больше, чем тогда, когда я догонял старших, и я упал. Женщина дала мне пинка, сделала еще несколько шагов, но, почему-то не стала дальше догонять убегающих, а вернулась к себе. Я тоже вернулся к себе домой. Дома никого не было. Я вышел во двор и там услышал голос сестры из кукурузного амбара. Я поднялся по наклонному широкому лазу к двери амбара, но мне старшие не открыли, только сказали, чтобы я никому не сказал, где они находятся. Я сел на лазе и время от времени им говорил, что никого нет, и просил, чтобы меня тоже пустили туда. Я, сидя на ступеньках в амбар, уже задремал, но проснулся на шаги соседки. Она с палкой в руках стояла передо мной и спросила: «где остальные?» и тут же стала подниматься по ступенькам по лазу. Я, тут же ответил, что «Они не в амбаре». Она меня толкнула ногой и поднялась к двери амбара. Но беглецы молчали и ей дверь не открыли. Тогда она пригрозила рассказать родителям и ушла,а вечером от мамы больше всех досталось старшему брату Камсару…

ОТЕЦ – ПЕРВЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОЛХОЗА.

В первые же дни сплошной коллективизации сельского хозяйства всей страны, по-моему, весной 1930-го года (хорошо не помню) наше сельхозимущество: недвижимое и движимое (быков и лошадь), отец сдал в колхоз, и его избрали председателем колхоза. Хотя скот и имущество считались уже колхозными, но они находились по домам у их бывших хозяев, в том числе и у нас, так как колхозных дворов еще не было. И наши быки, хотя продолжали находиться у нас в хлеву, но уже были не наши. Если ездовые их били, я на них кричал и угрожал, что расскажу отцу, что они наших быков обижают, а отец заберет быков назад. Когда же на нашу подводу грузили большие тяжести, а наши быки все ровно тянули хорошо, я гордился ими. Но когда они, все же, застревали, а ездовые их били, то за это я возмущался, и заявлял ездовым, что отец их никогда не бил, что наши быки тянут воз и без того, чтобы их били.

Вскоре нашу лошадь мы утром обнаружили мертвой посреди речки выше от нашего дома по течению речки, сваленной на бок с большим камнем на шее. Говорили, что это дело цыган, но, я думал и думаю не так. Цыгане бы ее лучше продали кому-либо. Я думал и думаю, что это сделали: или личные недоброжелатели отца, или враги коллективизации

Помню, как, однажды, огородили забором пространство перед нашим табачным сараем, используя деревянные «рельсы» на столбах для сушки табака на «вагонах». Потом там появилось много коз, кур и свиней, а несколько дней спустя, они исчезли. Как потом, по истечению многих лет, узнавал из бесед отца с друзьями, что впервые дни организации колхозов собирали в колхоз и мелкий скот, и птицу у вступивших в колхоз семей, а после статьи Сталина «Головокружение от успехов» раздали их, исправляя ошибки. Позже я узнал, что мой отец являясь первым председателем нашего колхоза имени Молотова тогдашнего Лазаревского сельского совета Туапсинского района, сопротивлялся обобществлению мелкого рогатого скота, свиней и кур, но не потому, что он понимал ошибочность этих мероприятий, а потому, что еще не было колхозного двора и негде было содержать собранную живность. Но тогда, несмотря на возражения отца, по инициативе секретаря партийной ячейки колхоза Шишманяна Седрака решением партийного актива и активистов колхоза заставили отца выполнить решение большинства. А, не имея еще колхозного двора, отец организовывал обеспечение сохранности собранных коз и птиц в нашем дворе.

Как я потом узнал, в начале группы строений села по правому берегу речки выше нашего дома находилась усадьба одного из наиболее богатых в селе людей – Цатуряна Овеса. Сам Цатурян Овес был раскулачен. А в его усадьбе и было позже размещено объединенное колхозное хозяйство.

ЯГНЯТА.

Однажды, моросил скудный ранний весенний дождь, а я играл в средней комнате дома – в «мароне» – приоткрытых дверях. Вдруг занебольшой речкой перед нашим домом по дороге прошла большая отара овец, и следом за ней шли незнакомые люди в необычных для меня мохнатых шапках, а также мохнатых «крылатых» широких шинелях без рукавов. Потом я узнал, что эти «шинели» называются бурками, а шапки – папахами. Через некоторое время после того, как отара прошла, я вновь услышал блеяние овцы и побежал к речке. Там, на безводной части русла речки, под оголенными корнями дерева увидел овцу с двумя совсем маленькими ягнятами и побежал обратно домой с криком: «Я нашел хузиков!». Хузик – это на джаникском диалекте армянского языка –маленький ягненок. Вместе с братьями и с сестрой побежали и привели барашку с только что родившимися ягнятами домой. В течение недели я только и занимался ягнятами, но однажды утром пришли к нам двое из тех людей в папахах, которые гнали барашек. Оказывается, отец сообщил хозяевам барашек в соседнем адыгейском ауле о нашей находке, и они пришли их забирать. Я так привык к маленьким красивым курчавым ягнятам, что, узнав, зачем гости пришли, обнял ягнят и расплакался навзрыд, прося отца маленьких ягнят не отдавать. Хозяева ягнят, глядя на меня, что-то друг другу сказали на непонятном для меня языке, и одного ягненка дали мне на руки. Я понял, что его оставляют мне, и перестал плакать, обнял ягненка и стал с ним отходить, но отец меня остановил и заставил поставить ягненка рядом с его матерью. Я опять захныкал. Тогда отец пообещал мне купить другого такого же ягненка. Я перестал хныкать, но недовольный отошел в угол «марона». Гости пообедали, еще о чем-то поговорили с отцом, и стали прощаться. Один из гостей подошел ко мне, погладил меня по головке, подал мне свою руку, сказал: «молодец» и что-то еще на непонятном мне языке и они ушли, захватив с собой овцу с двумя ягнятами. Я не помню, как я их провожал, но вскоре о гостях и ягнятах забыл…

Была уже глубокая осень. Я наблюдал за рыбами в речке и, когда проголодался и пришел домой покушать, во дворе у стены дома увидел привязанного большущего – в мой рост – барана. Во всяком случае, таким тогда он показался мне, четырех - пятилетнему мальчику. Вошел в дом, а там за столом сидели: мой отец и уже мне знакомый дядя в папахе, но без «шинели с крыльями». Оказывается, этот барашек, привязанный у стены дома, был один из найденных мной ягнят. Но мне уже не интересно было с ним играть. Он был большой, рогатый. Когда я зашел в среднюю комнату – «марон», там сидели отец и мужчина в папахе. Как только я зашел, гость поднялся, взял меня за руку, подвел меня к барашку и что-то сказал, но я не понял. Отец тоже что-то сказал, но я и этого не понял. Потом мне рассказали, что дядя гость привез барашка мне и благодарил за то, что я весной нашел ягнят, а теперь он выполняет свое обещание: вернул мне одного из тех ягнят. Отец отказывался барана принимать, но гость сказал, что по их обычаям необходимо добро отблагодарить, чтобы оно принесло еще добро, тем более, что это связано с ребенком, а ребенка никак нельзя обижать. Некоторое время гость побыл у нас. Они беседовали с отцом, пока мама приготовила поесть, а потом, как поели, вместе ушли, оставив барана. Они шли рядом, а гость вел свою лошадь за уздечку. У речки они попрощались за руку. Мужчина в папахе красиво вскочил в седло, еще раз рукой помахал отцу и мне и поехал вброд. А отец вернулся к переходу через речку и пошел на работу.

Я барашка погладил, но он стоял безучастно – в отличие от ягнят не играл и не реагировал на мое касание. Скоро я о нем забыл…

Я ТОНУ.

Однажды, в те годы к нам приехал какой-то молодой человек наш далекий родственник старше и моего старшего брата Камсара. Дома были только мы – братья, соседский мальчик и он с другом. Не помню, почему не было дома старшей сестры. Возможно, все было бы иначе, если бы она не отсутствовала. По чьей-то инициативе старшие ребята затеяли глупую игру. Разделились на две группы и, расположившись на кроватях у противоположных стен спальной комнаты, начали бросать друг в друга подушки. Я, находясь на земляном полу между кроватями, пытался успевать подавать упавшие на пол подушки на кровати той и другой стороне, но все время путался какую подушку, куда возвращать. Доигрались до того, что некоторые подушки порвались и в комнате разлетались перья, будто снег шел и я весь в «снегу». Наконец устали, навели кое-какой порядок и затеяли более спокойные игры. Инициатором был старше всех далекий родственник. Один из вариантов игры был: кто больше съест перца, тому он даст украшение со своего ремня. А на кожаном нешироком его ремне висели всякие бронзовые побрякушки: кинжал, сабля, наган и т.д. Мне очень хотелось выиграть наган, и назвался первым. Вероятно, мое участие не предусматривалось. Но не успели решить, кому первым начать, как я откусил перец, заранее приготовленный и лежащий на столе… будто мне в рот сунули каленое железо. Я заорал. Начали мне промывать рот, успокаивать, вытирать, смазывать маслом, но во рту все ровно горело. А когда терли, горело еще больше. Я, наконец, немного успокоился и потребовал свой наган, взявшись за него, но родственник не стал его отрезать. Тогда я погрозился рассказать маме обо всем, что они делали, если он не отрежет мне завоеванный приз, продолжая навзрыд плакать. А он добродушно предложил мне успокоиться и немного поспать, чтобы слезы высохли, и ими не намочил наган. А мне, действительно, не хотелось, чтобы наган портился и согласился. Я перестал плакать, а Камсар меня уложил на кровати. Не помню, сколько времени я проспал, но когда проснулся, дома никого не было, в комнате было убрано. Я вспомнил, что они говорили о море и, полагая, что они именно на море и пошли, решил тоже пойти туда, но дверь была заперта. Не помню, каким образом, но мне удалось выбить доску, прикрывающую лаз на стене у очага в средней комнате, и пошел к морю. Я очень боялся змей, но со слов старших знал, что они в воде кусать не могут. Поэтому к морю пошел по речке, не выходя из воды. Когда шел, увидел на плоском камне подальше от берега речки повыше на косогоре в кустарниках, как сцепились красная и черная змеи. Я из разговоров знал, что черная змея злая и ядовитая, а красная – нет. Стал я и наблюдал, кто победит. Победила красная, и я более смело пошел к морю. На берегу моря увидел, что старший брат и компания на берегу моря. Одни купаются в воде, а другие на берегу загорают, но среди них далекого родственника с оригинальным ремнем не было. Я, боясь, что меня поругают за самовольный выход из дома и приход на море, к ним не подошел, а пошел к воде самостоятельно в стороне – правее от них. Море было спокойное, волны еле-еле плескались по песчаному вперемешку с мелкой галькой берегу. Я впервые зашел в морскую воду. С начала – по колено. Потом – чуть дальше, еще, и… провалился под воду. Начал барахтаться… и, видимо, кричал, и, поэтому был услышан. Пришел в себя на песке, когда старший брат Камсар мне читал мораль, тряся меня за ноги вниз головой. Когда мы шли домой, я спросил его, где тот дядя, что обещал мне наган. Он ответил, что тот живет далеко, и уехал домой.

- Почему он меня обманул? Я все равно маме скажу. – сказал я, посмотрев снизу вверх на брата. А он, ведя меня за руку, просил, чтобы я маме не рассказывал о том, что случилось дома днем, и сейчас – на море, так как она будут переживать, а за это пообещал заказать у цыган для меня маленький топорик, о чем я его ранее просил. Я маме ничего не рассказал, а он через некоторое время принес мне маленький икрасивый детский топорик, с которым я не расставался много лет. Хочу подчеркнуть, что брат Камсар позже ни раз возвращался к вопросу о порядочности, и наставлял меня, чтобы я никогда и ни при каких обстоятельствах не был ябедой. Это стало одним из определяющих моментов в моем характере на всю жизнь.

ПЕРВОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ.

Моя сестра Вартуш в том же новом нашем доме в селе Каткова училась в первом или во втором классе и, однажды, она читала стихотворение на русском языке, чтобы выучить его наизусть. Я за нею повторял, не понимая сути. Она возмущалась, что ей мешаю, а когда одну две строки наизусть я повторил, она заинтересовалась, и давала возможность за ней свободно повторять. В результате, я стихотворение выучил наизусть раньше нее. Полностью его содержание не помню. Но там были слова: «Трам да трам, трам да трам, расступись по сторонам. Аэроплан летит в тумане…» (дальше не помню). Смысла содержания стиха я не понимал, но мне казалось, будто аэроплан летит, а наша собака «Дыман», задрав голову, смотрит не него.

Директором начальной школы села Каткова тогда был Чугурян Себуг Ншанович – друг моего отца. Он часто приходил к нам в гости и, однажды, узнав о моих достижениях, каждый раз, когда бывал у нас, просил меня повторять это стихотворение и каждый раз, после исполнения, давал мне 5 копеек. Однажды даже меня попросили это стихотворение декламировать с веранды дома Даракчянов, служащей сценой на торжественном собрании, посвященном 7-му ноября, проходящем на площади перед их домом. Помню, что я тогда заработал бурные и продолжительные аплодисменты, и, главное, редкие тогда, кулечек конфет.

ОХОТУ ОТМЕНИЛИ.

Село наше было не большое, а дома находились в лесу или рядом с лесом. Почти в каждую ночь бывали нападения волков на скот. Поэтому многие крестьяне держали ни одну собаку. У нас было три собаки: белая смесь овчарки и дворняжки – «Бобик», черно-белая сучка – «Секил» и белая овчарка «Дыман». «Дымана» боялись все собаки в селе. Это все время задевало некоторых любителей собак.

У нас по соседству жила большая семья Кеворкова Ованеса. Он армянин, но фамилию изменил. Настоящая его фамилия была Чайлиян. Якобы служил в казаках и поменял фамилию. Его особо задевало то, что в селе не было собаки, сильнее нашего «Дымана». Поэтому он специально из Туапсе привез мохнатого большого пса и пошел слух о том, что лидерству собаки Язычьяна «Дымана» конец. Действительно, вид нового пса Кеворкова, назовем его «Мохнатый», был довольно внушительный. Рост почти такой же, как и у нашего «Дымана», но толстый, мохнатый, тупорылый, цвет шерсти рыжевато-коричневый. Хозяева его держали во дворе. У Кеворковых тоже, кроме этой собаки, было еще две. Так, что у них тоже, как и у нас, были три собаки.

Однажды накануне старший сын дяди Ованеса Кеворк и мой отец решили пойти на охоту с собаками, и в следующий день утром рано Кеворк со своими собаками пришел к нам. Пока отец собирался, собаки во дворе сцепились. Все мы вскочили из постелей во двор и наблюдали большую собачью драку. Отец и Кеворк пытались каждый оттягивать своих собак, но им это не удавалось. Клубок собак покатился к речке. Тогда Отец полил их водой с ведра, после чего, было, они разбежавшись, но тут же вновь сцепились. Они разделились попарно, как бы по ранжиру. Ясно, что «Дыман» и «Мохнатый» дяди Ованеса сцепились между собой. Остальных, все же, удалось разнять и растащить. Двух наших собак «Секил» и «Бобика» мама загнала в комнату. «Дыман» и «Мохнатый», таская друг друга, сцепились над небольшим обрывом речке. А две собаки дяди Кеворка, освободившись от двух наших меньших собак, кинулись к речке в помощь «Мохнатому», но дядя Кеворк и отец, отгоняя их, побежали за «Дыманом» и «Мохнатым». Они ужи покатились с обрыва в неглубокую воду, и там «Дыман», схватив своими челюстями шею «Мохнатого», давил его голову в карчи. Отцу и дяде Кеворку еле удалось разнять собак, раздвинув пасть «Дымана» от шеи соперника.

Дядя Кеворк взял своих собак и ушел к себе домой. Охоту отменили, а «Дыман» вновь стал «хозяином» села.

Вскоре, когда передали совхозу колхозные земли, на которых были построены дома колхозников, в том числе и наш, и Кеворковых, семья последних переехала в город Туапсе, а мы переехали в 6-ю бригаду в дм Кавалджяна Карпо недалеко от дома Усакова, в котором я родился.

Я У ДЕДУШКИИ У ДЯДИ.

В 1931-м году летом я заболел малярией, и меня отвезли к дедушке в хутор «Верхняя Хобза» Сочинского района, чтобы в поселке Вардане, где был фельдшерский пункт, делать мне уколы против малярии. Дедушка ежедневно садился на свою вороную – черную как уголь лошадь, брал меня в свои объятия или сажал на круп лошади, привязывал к своей спине и отвозил к фельдшеру в Вардане на пресловутые больнючие уколы.

Дом дедушки находился на западной окраине в хуторе «Верхняя Хобза». Стоял он на небольшой равнине косогорья над крутым спуском к лощине далеко внизу. Посредине той лощины зияла как зеркало синяя поверхность воды, окруженной болотными растениями, постепенно переходящими в обычную луговую траву на довольно большой постепенно возвышающейся к горам площади. Из окна нового недостроенного дома дедушки я любил наблюдать, как хуторской скот далеко внизу от меня пасся на том лугу. Особенно нравилось, когда бодались молодые и зрелые быки. Иногда приходилось часами дожидаться ихнего состязания, и жалел, что, как правило, бодания быстро заканчивались.

Однажды заметил, как какая-то корова полезла к водяному зеркалу, то ли пить, то ли за сочной травой, и погрузла передними ногами. Стала барахтаться, чтобы выбраться обратно, но чем больше барахталась, тем больше грузла вглубь. Вдруг, появился мужчина, видимо, пастух. Он стал махать руками с противоположной стороны болота, вероятно, пытаясь отгонять корову к суше, но безуспешно. Наверно по поднятой им тревоге, вскоре сбежалось туда много людей. Как не пытались они вытащить корову, она исчезла в пучине, и люди постепенно разошлись, долго размахивая руками.

Бабушка в тот день вечером затеяла с дедушкой спор о том, почему бы ни собраться всем мужчинам и не отгородить это болото, подчеркивая, что это не первый случай, когда скотина тонет в этом болоте. А дедушка: «А, что и это должен я один делать? Теперь они колхоз. Пусть делают. Мне нужно дом достроить».

- Да! Достроишь! – Вдруг жестко повернулась бабушка к нему, оставив штопанье рубашки дедушки. – Тебя на завтра опять вызывают в совет. Наверно опять о вступлении в колхоз.

В следующий день дедушка меня отвез на той же лошади в Вардане к фельдшеру, но после укола обратно к себе не привез, а оставил у дяди Арута - старшего брата отца, жившего тогда там. А через несколько дней дедушку посадили, о чем расскажу позже.

Некоторое время я жил у дяди Арута, чтобы продолжить уколы против малярии. Дядя Арут работал в коммуне. А в коммуне был такой порядок: никто дома не готовил пищу. К завтраку, к обеду и к ужину повара столовой коммуны били по висячему куску железа, и все коммунары с семьями приходили кушать. Однажды дядя Арут, взяв меня и своего сына на год моложе меня Ардавазда за руку, вел всю семью в столовую. Я обратил внимание на то, как под навесом женщины ногами месят тесто, и спросил дядю, почему они тесто месят ногами? Это меня удивило, так как мама тесто месила всегда только руками. Он объяснил, что нас коммунаров много и нам нужно много хлеба, хлеб делают из теста,для чего нужно много теста, а много теста руками месить трудно. Мне неприятно было кушать в столовой хлеб из такого теста, но все кушали и, глядя на них, ел и я, ибо некуда было деваться. «Голод – не тетка».

Я У ТЕТИ АЙКУШ.

После того как дедушку посадили в тюрьму, бабушка и все члены семьи разъехались в разные города, а дома осталась только младшая дочь Айкуш, так как ей надо было закончить учебный год в 7-м классе. Чтобы не быть ей одной, она, вскоре, ранней весной 1932-го года, приехала к нам и забрала меня к себе.

Когда я был у тети Айкуш, она утром, уходя в школу, меня оставляла у соседей. У соседей тоже был мальчик постарше меня. В комнате у них игрались, кто как. Вдруг он расстегнул штаны, написал на меня и убежал. В ответ я тоже приготовился и стал догонять его, но не догнал, ибо он старше меня и бежал быстрее, да еще и с уже подтянутыми штанами, а я пытался догонять его с приспущенными трусами и, с занятыми направлением «шланга» руками. Словом, онубежал на улицу. Мне стало обидно, хоть плачь. Раздумывая, как ему отомстить, вышел в переднюю комнату по ходу на выход. Там в углу заметил большую деревянную чашку, накрытую салфеткой. Приподнял салфетку и увидел, что там тесто, готовое к выпечке. Чтобы чем-то отомстить обидчику, откинул салфетку, написал на тесто и вновь накрыл ею тазик. И тут же, не дожидаясь возвращения обидчика с улицы и прихода тети со школы, убежал к себе домой. Когда тетя Айкуш пришла домой, я спал на солнцепеке на ступеньках нового дедушкиного недостроенного дома. Тетя спросила, почему я не дождался ее, и, не уточняя ответа на свой вопрос, отомкнула замок, и мы вошли в дом. Она, собираясь растопить печку, попросила меня пойти принести тазик, уточнив, что он под домом. Я вернулся и сказал, что там тазика нет. Она возмутилась, и сама пошла. Принесла большую белую с побитыми участками, запыленную остатками золы, чашку и, показывая ее, упрекнула меня: «Ты что, ее не видел под домом?». Действительно я его видел под домом, но не знал, что он называется тазиком…

Вскоре учебный год закончился, и тетя меня увезла обратно в село Каткова, а сама уехала к дяде Саркису в город Ереван. Я же о случае с тестом родителям, тете и сверстникам рассказал впервые через много- много лет.

МОЙ ДРУГ ДЕТСТВА АНДРЕЙ.

Это было в 30-м или 31-м году, когда нам обоим с моим первым в жизни другом детства Андреем Даракчян было по 4 или по 5 лет.

Часто мы с ним бегали по пыльной гужевой дороге босыми ногами, поднимая облако пыли. Однажды, когда мы в очередной раз бегали по дороге, шаркая ногами, чтобы как можно больше поднимать пыль, вдруг, он закричал, схватил руками окровавленный большой палец ноги и, подпрыгивая на одной ноге, ушел на травянистую обочину дороги, одновременно ругая меня недозволенными словами, и у нас произошел такой, примерно, разговор.

- Ты, твою мать, не видел, что там камень?

- Откуда я мог знать? – я искренне оправдывался. – Он же был в пыли.

- Да! Я знаю тебя. – Продолжал он сгонять в слезах зло на меня. – Вчера мы с тобой здесь бегали, и ты бежал с этой стороны. Почему ты не споткнулся, и не ударился?

Я продолжал оправдываться, пытаясь доказывать ему свою непричастность к его несчастью.

- Да, да. Я тебя знаю. – Продолжал он свое обвинение в мой адрес, размазывая лицо грязью из смеси пыли и слез. – Ты знал, что на этой половине дороги находится этот камень и потому, сегодня ты бежал по другой стороне…

- Ты дурной что ли, Андрей? – Возмущался я, чуть не плача от обиды за несправедливое обвинение. – Откуда я мог знать, что под пылью лежит этоткамень?

- Я знаю. Ты, наверно, сегодня утром специально положил там камень и засыпал пылью, а сам побежал по другой стороне. Да! Я вспомнил! Я видел, как ты утром один бегал. Наверно тогда и положил этот камень. – Вдруг, окрыленый своей выдумкой, кинулся на меня, и мы хорошо измазались смесью из пыли, нашего пота и крови из его раненого пальца.

Кончилось все тем, что почти месяц – пока не зажила рана на его пальце, не дружили. А дружба восстановилась тогда, когда однажды я, бегая по той же дороге мимо его дома один, тоже ударился ногой об камень, правда, не на том месте… и камень отбросил от дороги. А он, сидя под деревом грецкого ореха перед домом, это увидел, и подошел ко мне с сочувствием и злорадством…

- А почему ты это не сделал тогда? А когда сам ударился, чиистишь дорогу. – Ехидно заявил он, когда я вытащил камень из пыли и отбросил в кусты…

- А не ты ли, в отместку, положил этот камень сегодня перед твоим домом, видя, что сегодня без тебя я начал бегать, а?

- Да нет! Клянусь! – Стал он оправдываться, осматривая мою ногу, с которой я стряхивал пыль, чтобы проверить, нет ли крови.

- Да, ничего, крови нет! – Торжественно он заявил и побежал по пыльной дороге, а я побежал вдогонку, и мы вновь подружились…

Не уж-то у некоторых взрослых людей, особенно у руководителей, продолжится эта детская болезнь в течение всей их жизни?

Я ВПЕРВЫЕ В ШКОЛЕ.

Окрыленный выученным стихотворением и аплодисментами за его декламацию я скоро научился также писать и читать. После этого, иногда, вместе с братьями и сестрой стал ходить в школу, но вольнослушателем: когда хотел, выходил, заходил. Но я не помню, чтобы меня не пускали учителя в класс, если после самовольного выхода из класса, заходил туда вновь…

Помню два потешных случая в дни моих посещений школы.

Первое. В школе были два брата: ученики Устьян Ншан и Овсеп. Они оба ходили на руках, особенно – Овсеп. Он на руках ходил почти так же свободно, как и на ногах. Однажды он на спор стал на руки, а ребята меня посадили ему между ног, и он пронес меня от здания школы до большого каштанного дерева в конце пришкольной площади около 60 – 70 метров и назад к дверям школы. Не помню, на что они спорили, но он с честью спор выиграл.

Второе. В школе детям бедняков давали бесплатно стакан чая и два печенья. До коллективизации мы числились середняками, и тогда нам это не полагалось, а теперь, когда мы вступили в колхоз, и из середняков перешли в бедняки, то сестре и братьям уже паек давали. Но мне все равно не полагалось, так как я официально не считался учеником, и мне чай и печенье не давали. Поэтому мне выделили чай и печенье сестра Вартуш и братья Камсар и Мисак из своей доли. Однажды я выделенную имидолю быстро съел и запил чаем, но не наелся. Тогда поднялся на скамейку и громогласно потребовал, чтобы «мне дали еще и чай, еще и печенье». Одни посмеялись, а другие серьезным тоном заявили, что я не школьник, мне не положено, хватит того, что сестра и братья дали. Я, конечно, обиделся, считая это не справедливым. Но ничего не оставалось, как смириться. Но на следующий урок не пошел, ушел домой, не дождавшись окончания занятий старших.

ЩЕНОК И «ДЫМАН».

Однажды, играясь во дворе, перед будкой для собак под амбаром увидел маленького белого собачонка и закричал на весь двор, что я видел «малюсенькую собачку». Хотя мать щенка - «Секил» была рябая, но сам щенок был чисто белый пушистый. Не было сомнения, что он от нашего «Дымана». Ибо, вряд ли к нашей собаке, при наличии во дворе самой сильной собаки в селе, мог пристать другой кобель.

Однажды, когда новый щенок еще был маленький, и мы ночью уже были в постели, волки завыли совсем близко, а собаки зычно загавкали, и во дворе тут же началась потасовка, быки и коровы начали хрипло мычать. Отец выбежал на улицу, за ним вышли и мы всей семьей, подняли гай, подзадоривая собак. Клубок из собак и волков покатился к речке, а отец побежал за ними с факелом в руке, но трудно было в сумерках разобраться, где собаки, а где волки. Клубок по воде перекатился за речку, и их рычание удалилось от нашего двора. Вскоре стало тихо, и собаки вернулись, но среди них «Дымана» не было. Отец с факелом пошел за речку и долго звал его, но вернулся в отчаянии, что, наверно, собаку волки загрызли и унесли. В тревоге и в жалости за такую мощную и умную собаку долго не могли уснуть. Утром отец, как обычно, в первую очередь вынес корм собакам. У порога лежал «Дыман», грустный, весь искусанный, с одутловатой мордой. На зов отца попытался подняться, но опять лег. Сутки ничего не ел. Отец пригласил ветфельдшера, полечили. Не прошло и двух недель, как он полностью выздоровел. Перед нашим домом за речкой проходил высокий лесистый хребет. На склоне этого хребта Камсар и его товарищи, когда, однажды к вечеру, пригоняли домой коров, обнаружили останки разложившегося волка. Не было сомнения, что это была работа нашего «Дымана». Много ли прошло времени после этого не помню. Но это было перед нашим переездом в шестую бригаду, когда «Дыман» неожиданно исчез. Сколько мы не искали и не спрашивали, не нашли, и никто его не видел. По истечению нескольких месяцев, когда мы уже переехали вновь в другой дом в шестой бригаде колхоза, отец в одном из далеких колхозных полян недалеко от себя увидел «Дымана», проходящего через поляну, и позвал его по кличке. Но тот только на миг остановился, посмотрел в сторону отца, и вошел в лес. Потомобнаружили его труп у шоссейной дороги, недалеко от нашего бывшего дома. Позже мы, вспоминая этот эпизод с «Дыманом»всей семьей, терялись в догадках, и не могли понять, почему он ушел из дому и почему не подошел к отцу, встретив его тогда на поляне? Все же отец считал, что он обиделся на ослабление внимания к нему после рождения щенка.

МЫ ВНОВЬ ПЕРЕЕЗЖАЕМ.

Осенью 1930-го или весной 1931-го года земли, на которых располагались дома и хозяйства крестьян, живущих в нижней – ближе к морю части села, передали совхозу. Поэтому все, жившие там крестьяне, разъехались, а построенные ими там сооружения, в том числе и нами, перешли совхозу, а мы переехали в вышеописанный район села, недалеко от дома Усакова, в брошенный дом Кавалджяна Карпо, высланного или уехавшего самостоятельно куда-то. Потом я узнал, что моя тетя Гроп с семьей уехала в поселок Черниговский Армянского района, а Кеворковы – в г. Туапсе. В итоге мы из недавних середняков в одночасье стали настоящими бедняками. Но за то все колхозное было «наше». Действительно, мне по-детски казалось, что, раз самым главным в колхозе является мой отец, то действительно все колхозное «наше», хотя, когда мы переехали из теперь совхозных земель, быки ночевали уже не у нас, и мама масла на хлеб клала реже. Даже собака у нас осталась одна. Та часть села, куда мы переехали, теперь – после создания колхоза называлась: «Шестая бригада». Наш «новый» дом состоял из двух комнат: кухни и «спальной». В этом доме, в отличие от прежнего, уже имелся потолок и в кухне, так как местность уже была значительно выше над уровнем моря, и зимой бывало холоднее, чем на совхозных землях у моря.

Весной 1932 года коммуну в селе Вардане Лазаревского (тогда – Сочинского) района, членом которой была семья дяди Арута, ликвидировали. Поэтом оттуда дядя Арут с семьей в составе 7-ми человек переехал к нам. Они вместе с отцом приделали к нашему двухкомнатному дому пристройку. Кстати, меблировка этих двух, так называемых, комнат была такая же, что и в прежнем доме на совхозных землях. Через некоторое время к нам из села Якорная Щель того же Сочинского района приехал и младший брат отца Кеворк с семьей в пять человек, и некоторое время жили три семьи вместе в уже трехкомнатном доме. К зиме того же года дядя Арут уехал с семьей в Туапсе, где и жил до конца своей жизни. Там же живут его дети и внуки. Вскоре и дядя Кеворк перешел жить к соседям.

В этом доме мы жили до осени 1933 года. Все это время, с 1929 по 1933 год отец работал председателем колхоза. За это время отец трижды был арестован и сидел под следствием в ГПУ. Два раза за то, что не подписывал документы на раскулачивание лиц, не подлежащих раскулачиванию по их имущественному положению, а секретарь партийной ячейки Шишманян Седрак писал клеветнические донесение на отца в ГПУ, что, мол, «председатель колхоза Язычьян Агоп – зять кулака и защищает кулаков, срывает выполнение плана сплошной коллективизации». В оба раза, после разбора и выяснения ложности доносов, отца освобождали и возвращали опять на свою должность: первый раз – через 7 дней, а во второй раз – через 12 дней.

Отец свой отказ от подписи о раскулачивании тех двух семей объяснял тем, что они по своему имущественному положению даже не середняки, что они тяглового скота как не имели до коллективизации, так и не имеют сейчас. А сам отец до коллективизации давал им своих быков и плуг бесплатно, чтобы они могли вспахать свой около полгектара участок земли. Сравнивая себя с ними, отец заявлял, что, почему-то, его самого не только не раскулачивали, а избрали председателем колхоза, так как он весь свой сельхозинвентарь, быков и лошадь сдал в колхоз как коммунист и сознательный человек, а эти люди – бедняки, но пока не созрели сознанием, и потому не идут в колхоз. В ГПУ, после проверки фактов, с ним соглашались и возвращали его на прежнюю должность.

Но перед освобождением отца на этот – второй раз, в ту же ночь, когда он должен был вернуться домой, на рассвете настоящие, по существу, враги колхозного строя или личные враги отца подожгли табачную сушку с целью пришить это ему. Но, видимо, отцу чутье «подсказало» и он после освобождения из КПЗ ГПУ отказался возвращаться на прежнюю должность без объяснения сути ареста колхозникам работником ГПУ. Его просьбу там учли, и возвращался отец домой вместе с представителем ГПУ.

Когда отец и представитель ГПУ в 4 часа утра подходили к нашему дому еще на совхозных землях, сушка уже полыхала. Мы всей семьей, кроме мамы, стояли перед порогом дома, а я – на высоком пороге, чтобы лучше видеть, и наблюдали за охваченным пламенем недалеко от нашего дома сушкой. Колхозники, в том числеи мама моя пытались гасить пожар, а отец, пробежав мимо нас, бросил чемоданчик на землю перед домом и, даже не поздоровавшись с нами, объяснив что-то представителю ГПУ, побежал вместе с ним к горящей сушке.

Обвинить отца в поджоге сушки не смогли, ибо он вернулся в село вместе с представителем ГПУ. Тогда попытались в поджоге сушки обвинить маму, но и это не удалось. Однако опасность для отца еще не миновала.

Называющиеся большевиками, но, в сути, враги страны рассчитывали, что уже август месяц, сушку восстановить быстро отцу не удастся, табак пропадет, и председателю колхоза припишут, кроме сопротивления раскулачиванию, еще и саботаж. Но отец был не из тех, за кого принимали его враги. Он обратился к лесничему с просьбой отпустить лес для срочного восстановления табачной сушилки с гарантийным письмом об уплате леса после сдачи государству первой партии табака. Но лесничий – старший брат секретаря партийной ячейки Шишманян Агоп отказал в его просьбе. Тогда отец, будучи отчайным человеком, собрал молодых ребят, в том числе секретаря комсомольской ячейки Даракчяна Карапета, Язычьяна Мелкона (настоящая фамилия тоже Даракчян – брат Карапета, отданный в примаки нашему однофамильцу) и несколько других комсомольцев, вместе с ними самовольно вырубили лес, восстановили сушилку, спасли табак. Но лесничий – брат секретаря партячейки Агоп подал на отца иск в суд.

Тогда за самовольную вырубку леса карали очень строго. Но тяжба тянулась долго. Тем не менее, до середины сентября 1933-го года, все же, отец продолжал работать председателем колхоза.

АРЕСТ И ПОБЕГ.

Вскоре после нашего переезда в «новый» дом в шестой бригаде задолго до ареста отца в третий раз меня отдали в круглосуточный детский садик около колхозной конторы, не далеко от которой раньше мы жили. Садик размещался на первом этаже одного из домов раскулаченного Цатуряна Овеса. Комнаты второго этажа этого дома использовались под разные нужды колхоза. Второй в усадьбе Цатуряна дом был одноэтажный, и в нем располагалась контора управления колхоза. В третьем небольшом домике размещалась кухня для детского садика.

В то время, по своей наивности, я думал, что девочки не писают, раз они это не делают, стоя, как мы – мальчики. Поэтому, однажды, во второй половине дня одна девочка пошла в уличный туалет, и я решил уточнить свои сомнения, пытаясь подсматривать через щелку встене дворового туалета. Это заметила заведующая садиком тетя Назик Даракчян – мать моего друга Андрея. Она меня «арестовала» – закрыла под замок в отдельной свободной комнате на втором этаже садика. Я пытался выбраться из комнаты, а мои друзья у окна снизу мне, сочувствуя, подсказывали, как мне спуститься, но для меня было слишком высоко, и боялся рисковать. Скоро заведующая садиком позвала детей на послеобеденный сон. Она зашла и ко мне, развернула постель, приказала лечь в постель и мне. Смирившись с моим арестом, скоро уснул. Когда проснулся, солнце уже клонилось к закату. Из окна моей «арестантской» комнаты был виден выход из колхозной конторы, и я наблюдал, когда уйдут домой отец и моя старшая сестра Вартуш. (Она летом помогала няням в садике). Я видел, как сестра ушла домой. Через некоторое время ушел и отец, не заходя ко мне. Хотя садик был круглосуточным, но я часто назойливо отпрашивался у заведующей садиком – тети Назик или убегал с ними домой без разрешения, и, наверно, поэтому они и сегодня не дали мне знать о своем уходе. Уже солнце садилось, но ко мне никто не заходил. Однако, мои друзья по садику, оказывается, обо мне думали. Они притащили доску и приложили ее к окну, тихо, чтобы только мне было слышно, крикнули снизу. Я открыл окно, и по доске спустился и… на свободе. Я, обойдя здание садика задворками, вышел на дорогу и пошел домой, надеясь догнать отца. Но, как не шел быстро и не бежал, его все не было видно. Я уже устал, и бежать не мог. Шел и думал, как я один пойду всю дорогу? Идти дальше или вернуться? Ведь идти почти 2 километра и все время по лесу, скоро будет темно. Я все время колебался в раздумье, но шел вперед. Вернуться было стыдно от друзей, и боялся, что опять поместят меня в изолятор. Раздумывал и шел. Шел все быстрее и быстрее. Вскоре услышал шум водяной мельницы, и несколько успокоился. Появилась надежда, что в случае чего зайду к мельнику – безрукому дяде Сетраку. Но когда подошел к мельнице прямо у дороги справа, через открытые двери мельницы дяди не было видно, и прошел мимо без остановки, а, пройдянесколько десятков метров, когда шум мельницы остался позади, послышались голоса людей и лай собак далеко впереди. Я знал, что там, в глубине поляны слева по ходу не далеко от дороги, живут Папазяны. Их младший сын тоже ходил в садик. Он остался в садике. Две их большие собаки тихо загавкали, не приближаясь к дороге. Стало вновь веселей, а, проходя мимо их усадьбы, опять стал думать, может зайти к ним и остаться. Но в раздумье не мог остановиться и, в то же время, боясь нападения собак, пошел мимо забора их приусадебного участка дальше. Опять дорога вошла в лес, и стало темнее. Собаки время от времени неуверенно кратко лаяли. Я знал, что дом Папазянов находится, примерно, на половине пути от садика до нашего дома и ускорил шаги, почти бежал, обходя в сумерках песчаные камушки на проезжей дороге,боясь задеть их и поранить свои босые ноги. Но, несмотря на мои усилия, бег у меня не получался: устал, и хотелось остановиться и отдохнуть, но… остановиться боялся…

По дороге, не доходя до нашего дома 200-300 метров, слева у дороги был большой сверху плоский гранитовый валун. Всегда путники около этого валуна останавливались. Тяжелые заплечные мешки или другие тяжести ставили на него и, стоя, не снимая груз с плеч, отдыхали. Проезжая дорога проходила мимо этого валуна над высоким обрывом над речкой справа от валуна. Так что в этом месте лес прикрывал дорогу только со стороны горы – слева, а справачистое небо с Востока освещало дорогу, а далеко внизу обрыва шумела речка. Там дорога оказалась более освещенной свободным от тени деревьев небом. У того валуна встретился мне мужчина с мешком за спиной (не помню, я забыл его имя). Он приостановился и спросил, почему я так поздно один иду? Я осмелел, но ничего не ответил и пошел дальше, зная, что наш дом уже недалеко. Но тут же завыли шакалы. Я из разговоров старших знал, что шакалы на людей не нападают, но, все же, стало страшновато, и попытался ускорить шаги, но уже было тяжело идти. Когда вышел из леса и шел по проезжей дороге между нашими огородами, стало светлее. Оказывается, уже Луна выходила из-за гор, заявляя об этом неярким заревом под редкими облаками. На подходе к дому меня встретила наша собака, ноне «Дыман». Его у нас уже не было давно, еще до нашего переезда в данный дом. Собака, слегка завизжав, подошла и облизала мои голые колени, обтерлась обо мне и отошла на свое место в углу дома. Я зашел в дом, а дома никого нет. Услышал голоса в огороде через дорогу и пошел туда. Родители вместе со всей семьей обламывали там кукурузные початки. Почему-то я не стал к ним подходить, а сел на ступеньках лаза через забор и стал ждать, когда они пойдут домой. Не помню, сколько я их ждал, но проснулся на возглас мамы: «Это что такое?». Никто меня не ругал. Отец меня взял на руки рядом с мешком с початками кукурузы тоже на руках и пошли домой. Я замерз и дрожал. Рубашка была мокрая то ли от росы, то ли от пота. Дома мама меня раздела, растерла медовым уксусом, как всегда в таких случаях делала она, переодела в сухую одежду, накормила горячим, и уложила спать, читая все время мне мораль, не добившись от меня объяснения, почему я в такой поздний час ушел из садика. Утром я попросил у мамы маленькую кружку меда, чтобы угостить в садике моих друзей – освободителей из «КПЗ», разумеется, вновь, не сказав никому о причине моего позднего вчерашнего явления домой, и мы с отцом, как обычно, пошли на его работу и в мой садик с кружкой меда у меня в руках. В садике заведующая садиком – приемная мать моего друга Андрея Даракчян – тетя Назик мне ничего не сказала. Видимо, ее информировали отец или мои спасатели. На завтрак была мамалыга из обычной кукурузной муки, и заведующая из моей кружки с медом на мамалыгу каждому из ребят клала по ложечке меда. Мне не понравилось, что она мед клала всем детям одинаково, поэтому я встал, и властно заявил, кому я принес мед, перечисляя моих спасателей, и потребовал, чтобы она мед давала только им. Заведующая прочитала мне мораль и сказала: «Мед или всем, или никому. А если никому, то мед унесешь домой, и дома будешь кушать сам». Не дожидаясь моего ответа или реакции, разлила мед всем детям на мамалыгу поровну. Мне сначала было обидно, что она не выполнила мое требование, но промолчал. Зато потом я несколько дней ходил королем, так как все дети ко мне относились как к герою…

ПРЕСТУПЛЕНИЕ В ТУАПСЕ.

Я хорошо не помню, весной 1931 или 1932-го года погостила у нас тетя Гроп и, уезжая обратно в поселок Черниговский, взяла меня с собой, а по пути мы в городе Туапсе заехали к нашим знакомым – к приятелю отца Чугуряну Себугу Ншановичу, к бывшему директору начальной школы села Каткова. А тогда он уже был директором армянской семилетней школы города Туапсе, расположенной в двухэтажном доме по левой стороне улицы имени Красной Армии над крутым склоном возвышенности.

У Чугурянов мы задержались несколько дней. Я за это время успел уже познакомиться с некоторыми местными ровесниками, и, однажды с ними затеяли игру. Ниже здания школы на косогоре росли деревья, в том числе и инжировое. Оно состояло из двух стволов, идущих прямо от земли на расстоянии один от другого не более полуметра. Я не помню, где мы достали булыжники, но суть игры заключалась в том, чтобы эти булыжники катить с горы так, чтобы, они полетели между этими стволами инжирового дерева. Соревновались не только в меткости, но и в скорости – кто быстрее спустится вниз за брошенным булыжником и вновь, поднявшись наверх, покатит его сверху так, чтобы булыжник проскочил между стволами инжирового дерева. Среди нас был один неуклюжий мальчик. Он был старше меня и некоторых других мальчиков, но всегда отставал и не попадал между стволами дерева. Чтобы мы не могли катить свой булыжник раньше него, он, поднимаясь по косогору позже нас, проходил между теми стволами дерева. Мы несколько раз его предупреждали, чтобы он этого не делал. Но он упрямо повторял нарушение договоренности.

Я всегда один из первых успевал подниматься с булыжником. Очередной разна точку броска булыжника поднялись мы сразу вдвоем с одним из мальчиков, и я, чтобы опередить его, не глядя вниз, кинул булыжник…и тут же увидел, что тот неуклюжий мальчик опять лезет между стволами дерева. Я крикнул: «Ой!». Но булыжник уже был не в моих руках. У меня в глазах потемнело, а тот мальчик, наверно, не успел даже услышать мой крик, как булыжник пришелся прямо ему в лоб… и мальчик покатился вниз следом за булыжником… Я побежал в школу. Директор жил в здании школы на втором этаже. Тетя Паранцем – жена Чугуряна, не будучи в курсе дела, как обычно предложила пообедать, но я отказался и сел на скамейку за столом вдоль стены у окна, смотрящем на море. Не знаю, сколько времени прошло, но проснулся потным на солнцепеке у окна на крик и угрозы. Когда с трудом открыл глаза, в дверном проеме против меня стояли: тот неуклюжий мальчик с забинтованной головой и его отец, который угрожал мне милицией и арестом, а мальчик в такт угрозам отца хныкал. Я по-русски тогда понимал плохо, если вообще считать знанием русского языка декламацию того стиха о нашем «Дымане», но суть понял, исходя из понятных мне слов: арест и милиция. В коридоре я видел остальных мальчиков, которые, что-то говорили то по-русски, то по-армянски. Включилась в разговор и тетя Паранцем. Вскоре все ушли, а я остался.

Я боялся, что скоро милиция придет, и меня арестуют. До вечера никто не пришел. Тетя Гроп пришла поздно и, по моей просьбе, мы с ней утром рано поездом уехали в поселок Черниговский, где она уже больше года жила с семьей после того, как переехала из села Каткова.

САМАЯ КРАСИВАЯ ДЕВУШКА.

В поселке Черниговском мне не совсем понравилось. Горы были далеко от полей, река, в отличие от села Каткова, была очень большая, и я не мог свободно по ней ходить, не говоря о купании, друзей не было. Тетя Гроп меня не оставляла одного и часто брала с собой на колхозные поля, где много женщин и совсем молодые девушки занимались прополкой распускающегося вторыми-третьими листьями табак или кукурузу. У меня не оставалось свободного времени для самостоятельного свободного гулянья как в Каткове. Но, вскоре появилось у меня приятное увлечение. Среди тех женщин и девушек я заметил, на мой вкус в пределах моих детских понятий, самую красивую девушку, какую ранее я не видел. Еезвали Арек. Я еще не знал, кто она такая, но меня привлекала ее необычная для меня красота. Собирая по поручению тети Гроп траву-плетенку следом за женщинами после прополки кукурузы или табака, я старался больше собирать траву из тех рядов, которые прополола та девушка. Продолжал за ней следить и тогда, когда все отдыхали в тени большого дерева с широкой кроной. Я, стараясь показать свою ловкость, лазил на то дерево, хитроумно цепляясь, то за одну, то за другую ветку, то руками, то ногами, извиваясь между ветками. Одни женщины предупреждали, что я могу упасть, и предлагали слезть с дерева, а Арек восхищалась: «Смотрите, какой еще маленький, а как ловко лезет по дереву!». А я, чтобы еще больше ей нравиться, старался лезть выше, хотя уже появлялся у меня страх высоты. Вскоре у меня руки и ноги слегка затряслись, и мне тогда так хотелось, чтобы та девушка сказала: «Хватит! Выше не надо!». Я посмотрел вниз… она, и все женщины показались мне маленькими, все разговаривали между собой, и никто на меня не смотрел…

Я незаметно спустился, тетя Гроп связку собранной травы закрепила лямками за моей спиной, и я пошел домой.

Мои с детской любовью восхищения красотой той девушки и мои старания ей нравиться продолжались недолго. Побывав в гостях у тети Гроп еще несколько дней, вместе ней же вернулся к родителям в село Каткова, и вскоре забыл о той девушке, совсем не полагая, что вскоре я еще раз увижу ее, но уже в другом амплуа…

ПАЛЕЦ АРДАВАЗДА.

Когда старший брат отца Арут с семьей переехал из Вардане к нам в шестую бригаду, они с отцом решили пристроить к дому две комнаты, так как двум семьям в имеющихся двух комнатах было очень тесно. Для этого они привезли лес. Лес бревнами лежал перед домом. Мы со своим двоюродным братом Ардаваздом игрались на этих бревнах, кто, как и кто, чем. У меня был, подаренный братом Камсаром топорик и с ним я не расставался, и никому не давал, в том числе и двоюродному брату – Ардавазду.

Мы обе семьи не только жили вместе в одном доме, но и кушали вместе. Однажды, когда мы обе семьи в очередной раз вместе кушали, Ардавазд быстро-быстро поел, побежал к бревнам, взял мой топорик и начал им «тесать» бревно. Меня это задело. Я тоже быстро доел свою порцию, прибежал к бревнам и потребовал у него топорик, но он его не давал. Я все же отнял у него топорик и начал тесать бревно сам. А он поставил ногу на бревно и сказал: «А бревно наше, не дам тебе его тесать». Я ему: «Убери ногу! Бревно и ваше и наше». А он продолжал ногу держать на бревне, на том месте, где я тесал. Я ему опять: «Убери ногу! Ударю!». Он: «Попробуй». Я: «Я еще раз говорю, ударю!». Он опять: «Попробуй!» и держит ногу на том же месте. Я ударил…. Хотел ударить рядом, но попал по пальцу. Не знаю, возможно, он сам пододвинул ногу, но я отсек ему часть ногтя с кончиком большого пальца левой стопы. Он закричал. Кровь хлынула на него и на меня. Взрослые выскочили из-за стола и побежали к нам. Я бросил топор и побежал в лес недалеко от нашего дома. Я этот лес – каштанник за короткий период нашего проживания там хорошо изучил и знал, где прятаться. Там, под вековыми каштановыми деревьями, было много больших курганов из крупных базальтовых камней. Я потом узнал, что это – древние, будто черкесские, захоронения. Там накануне осенью много раз собирал каштаны. Участок этих захоронений назывался – «Мезарлух» (не знаю, на каком языке). Я побежал через «Мезарлух» и на половине противоположного спуска к описанному выше плоскому камню под старым упавшим деревом с крупными лопухами вокруг него спрятался. Сначала все были заняты Ардаваздом, а потом некоторые побежали за мной. Но я уже был в лесу и спрятался под выше указанным деревом и лопухами. Искали меня долго. Кто-то из родственников, которого я не узнал, видя только его ноги, не видя меня, прошел рядом со мной. Я слышал мамин голос. Она обещала не наказывать и просила вернуться домой. Но я не поддавался и молчал. Потом услышал: «Он, наверно, пошел в садик, или к отцу» и голоса исчезли. Я вскоре уснул, а когда проснулся, уже время шло к вечеру. Мне хотелось, чтобы они возобновили поиски и меня нашли, ибо все шло к ночи. Но никто больше не звал и в «Мезарлух» не приходил. Скоро стемнело, и я вышел из «убежища». Медленно поднялся в «Мезарлух». Страшно боялся, что ночью из курганов поднимутся страшные духи умерших, о чем ни раз рассказывали. Поэтому проходил мимо курганов, сторонясь от них как можно дальше, но их было много и не далеко один от другого так, что мне приходилось все время лавировать между ними, чтобы ни к одному из них не оказаться ближе. Наконец, вышел на опушку леса. Некоторое время там постоял, наблюдая за домом через небольшое поле между нашим домом и каштанником, но около дома не было видно никого. Мне хотелось, чтобы кто-либо меня увидел. Но, как я не хотел, чтобы кто-то вышел из дома и посмотрел в мою сторону или, чтобы каким-то образом дать знать, что я здесь, никто не показывался. А самому выйти на поляну, и подойти к дому мне было и стыдно и страшно, и хотелось, чтобы меня увидели и позвали. Около дома стояли коровы, вернувшиеся из леса. О! Радость! Мама вышла доить корову, кто-то держал теленка, чтобы он не мешал доить его мать, но понять, кто его держит, я не мог узнать на таком расстоянии. Надеялся, что скоро кто-то посмотрит в сторону леса и заметит меня. Но никто на мою сторону не смотрел. Так и хотелось крикнуть: «Я здесь!». Но не решался. Не помню, сколько я там стоял в раздумье. Но потом, когда почти стемнело, и я, окончательно думая, что скоро духи выйдут из курганов, к тому же стали шакалы голосить, вышел из леса и пришел домой. Дверь была открыта, и свет от керосиновой лампы освещал меня, когда я подошел к открытой двери. Все сидели за низким круглым армянским столовым столом и ужинали. Вдруг все, один за другим, ахнули, и мама первая вскочила… я думал, без пощечины не обойдется, но мама Ардавазда – тетя Зартар опередила ее, обняла меняи сказала: «Правда, ты не хотел? Скажи, правда? Ничего, скоро рана заживет. Садись, покушай». Она меня в своих объятиях посадила за стол. А я, садясь за стол, и одновременно поискав глазами, заметил Ардавазда на кровати. Он лежал на кровати, и, как только мы встретились взглядами, посмотрел он на меня волком из-под сдвинутых бровей. А нога его лежала на кровати с кровавой повязкой на большом пальце левой стопы.

Прошло после этого много лет, но рана у бедного моего брата так и не зажила, как следует. Однако дружба наша продолжалась. Я все время, и сейчас чувствую себя перед ним виноватым. А он ни разу не упомянул об этом случае, хотя, когда я иногда к ним приезжал, тетя Зартар в шутку ему напоминала его слова вскоре после того случая с обещанием: «Пустить собаку с цепи, когда я к ним приеду», а он, стесняясь, каждый раз, молча отворачивался и уходил…

БРАТ ВАГАРШАК.

27-го мая 1932-го года родился мой младший брат Вагаршак. В те годы давали ли декретный отпуск, не помню. Но, так или иначе, не помню, чтобы мама долго оставалась дома по уходу за новорожденным. Однажды в конце июля тоже она была на работе. Ребенок побаливал и, пристегнутым, лежал в люльке-качалке,и, то и дело, пищал и плакал. С продольной перекладины люльки-качалки, над лицом ребенка свисала привязанная к этой перекладине веревка – приспособление для привязывания оригинальной соски следующей конструкции. Хлебную мякоть смачивали послащенным соком и заворачивали в тряпку. Этот комок привязывали к висящей с перекладины веревке так, чтобы комок мог доходить лишь до рта ребенка, но, никак, не больше, даже на сантиметр, чтобы ребенок не проглотил комок до гортани и не задохнулся. Когда ребенок стал сильнее капризничать, сестра Вартуш положила ему в рот оригинальным образом приспособленную соску и ребенок начал сосать ее. А Вартуш поднялась на инжировое дерево перед домом. Мама работала не далеко и Вартуш с дерева громким криком сообщила маме, что ребенок капризничает и, чтобы она пришла. Мама пообещала вскоре придти, а ребенок притих…

Я играл во дворе, а Вартуш осталась на дереве и ела скороспелый инжир. Через некоторое время мама пришла, зашла в дом и тут же с криком и угрозами в наш адрес выбежала из комнаты с посиневшим ребенком на руках. Вартуш, воспользовавшись занятостью рук мамы, быстро спустилась с дерева, и убежала в каштанник в сторону «мезарлуха». Мама привела ребенка в порядок. Соседи прибежали на крик мамы, потом кинулись, нет Вартуш, и побежали тоже в каштанник, уговаривая ее вернуться, обещая не наказывать, что с ребенком все нормально. Но Вартуш уже была далеко и не вернулась. Долго ее искали весь-день с участием соседей, но не нашли. А поздно вечером она пришла сама. Потом рассказывала, как пряталась, как уснула и как, когда проснулась, рядом оказалась большая змея. Только, испугавшись ее, она рискнула вернуться домой. Словом, мы могли на третьем месяце жизни брата потерять и его и единственную нашу сестру. Меня мама не ругала, но я чувствовал себя тоже виновным…

ДЕТИ «ГУБЕРНАТА».

С первого сентября для старших братьеви сестры началась учеба, а мама с утра до вечера работала в колхозе и даже в обед домой не приходила. Уход за братиком на время отсутствия старших оставался за мной. Мне, кроме ухода за ним, надо было его в обед относить к маме на кормление грудью. В тот день колхозницы, в том числе и мама, ломали табак и нанизывали его на шпагаты в сарае «Губерната». Был в селе такой не совсем нормальный ленивый мужчина. Он дома ничего не делал. Круглый год ходил по селу и то одним, то другим нанимался колоть дрова, копать землю в огороде, чтобы его покормили. За то, что ходил по селу то к одним, то к другим, его называли губернатором, а на джаникском жаргоне армянского языка укорочено – «Губернат». А настоящая фамилия была Папазян (имени не помню). Помню, однажды, ранней весной он принес нам целое ведро «колбас» (есть такое съедобное раннее кустарниковое растение) и поменял у мамы на кукурузную лепешку хлеба. Девичья фамилия его жены Язычьян. У них было трое детей: двое сыновей и одна дочь.

Мой братик Вагаршак родился гигантом и быстро рос. Поэтому он был для меня очень тяжелым. А дом «Губерната» от нашего дома был на расстоянии около 200 метров и пока ребенка доносил туда по косогору, я несколько раз отдыхал. Принес однажды ребенка, отдал маме в сарае, а сам зашел в дом. Дом «Губерната» состоял из одной комнаты и передней – «очаклух» с земляным полом без потолка, почти как наш последний дом в шестой бригаде. Только передняя без потолка и без одной наружной стены. Там у стены горел еле коптящий костер. Над ним стоял треножник, а на нем, описанный ранее, «садж». Рядом с костром стоял деревянный тазик с готовым тестом из кукурузной муки. Недалеко от костра спал с ночи в дневной одежде на циновке, укрытым не понятно чем, старший сын «Губерната» Арменак (по слухам, тоже ленивый). У костра возился более активный младший сын Кивор в балахоне из самотканого серовато-белого материала до пяток, как у арабов. Я сел в углу на чурбан и стал наблюдать. Вскоре «Садж» нагрелся и Кивор положил на него сформированное между своими ладонями тесто и стал поправлять краями ладони бока лепешки. На шипение теста на горячем «садже» Арменак зашевелился, будто, не просыпаясь, повернулся к костру. Одним верхним – правым глазом он посмотрел на «садж» и вновь глаза закрыл, будто уснул. Вскоре Кивор ножом приподнял лепешку для проверки ее испечённости и перевернул ее, а Арменак вновь открыл один глаз и тут же закрыл, делая вид, что продолжает спать. Меня, что-то заинтриговало, в ожидании, чего-то…. Тем временем, Кивор, чрез некоторое время, опять ножом приподнял край лепешки. Но не успел он решить снять лепешку или оставить еще, чтобы хорошо испеклась, как Арменак мигом вскочил, схватил лепешку с ножа, которым Кивор приподнимал лепешку от «саджа» и, перекладывая с одной ладони на другую, чтобы не обжечься, выскочил во двор и исчез. А Кивор, молча, начал соображать над формированием следующей лепешки… Я от души расхохотал, валяясь на соломе, подстеленной на земляном полу недалеко от костра, где сидел в ожидании, когда мама закончит кормление ребенка.

Мама уже звала, чтобы я взял братика после кормления… а мне так хотелось пронаблюдать, что случится со второй лепешкой… ибо знал, что Арменак одной лепешкой не наестся…

УРОЖАЙ КУКУРУЗЫ.

В том же 1932-м году, из-за продолжительной летом засухи, урожай был очень плохой. Кукурузные початки в том году, в отличие от прошлого года, были очень маленькими и с редкими зернами. Но все же надо было урожай, какой есть, собирать. Привозили кукурузу из колхозных полей в колхозный двор рядом с конторой правления колхоза на повозках, а мы – дети садика помогали выгружать урожай, какой он есть. Для смеха мы каждый качан, будто из-за тяжести его, держали вдвоем с обеих сторон, раскачивали и, пыхтя, сбрасывали с повозки в амбар. Одновременно хохотали, смеясь над скудостью урожая. Глядя на нас, улыбались и взрослые колхозники, но на их лицах за улыбкой можно было заметить и грусть о будущем... Для нас несмышленых детей это были смешные игры, а пожилые колхозники, безусловно, понимали, что нас ждет зимой и весной следующего года…

Я РИСУЮ СТАЛИНА.

Как-то отец оставил дома газету, и я пытался ее читать (я начал читать и писать с пяти лет). Мне понравился портрет Сталина в фуражке-картузе на первой странице газеты, и мне захотелось его срисовать. В обед отец зашел домой с каким-то другим начальником, и они обратили внимание на этот, срисованный мной портрет Сталина и похвалили меня, что я хорошо сумел срисовать портрет. Незнакомый мне мужчина спросил меня, знаю ли я дедушку, который живет недалеко от нас и каждый день со своими несколькими козами на привязи ходит мимо заборов пасет их в бузине. Я этого дедушку хорошо знал. Они с бабкой жили вдвоем, и мне казалось, что у них детей нет. Я ответил, что знаю и дедушку и бабушку. А он тогда спросил, смогу ли я нарисовать этого дедушку с козами. Я согласился. К вечеру рисунок был готов. А на следующий день с отцом его передал тому дяде. Потом я узнал, что мой рисунок был помещен в колхозной стенгазете, как карикатура на единоличника, не желающего вступать в колхоз.

СБОР КАШТАНОВ.

Понимая предстоящий голод, родители нас ориентировали на усиленный сбор каштанов. Рядом с нашим домом на расстоянии, около 200 метров находился выше описанный каштанник с древними захоронениями в виде курганов – «мезаров» из кусков базальтовых камней. По названию тех курганов этот участок леса тогда назывался «Мезарлух». Я о них уже писал. В любое свободное время утром, днем и вечером при малейшем свободном от остальных делвремени ходили туда собирать каштаны. Больше всего свободного времени бывало у меня. Я туда ходил рано утром, когда братик еще спал в люльке, а после возвращения сестры и братьев из школы – вместе с ними. Собранные каштаны каждый день ошпаривали в большой специально для этого устроенной печке во дворе, чтобы они не зачервивели, и дополнительно сушили, рассыпая их на чердаке дома. За осень мы заготовили столько каштанов, что всю зиму и весну почти не ощутили голода. Когда не стало муки из кукурузы (пшеничной муки у нас вообще не было), сухие каштаны размельчали, и на мельнице размалывали в муку. Из такой муки пекли каштановые лепешки в смеси с различными травами. Между прочим, я помню тот приятный вкус тех лепешек и ныне.

Больше всего мне запомнились мои сборы каштанов в те последние годы жизни в селе Каткова. Во-первых, когда мы переехали из совхозных земель в шестую бригаду колхоза, я каштаны видел впервые, так как там, где мы жили до этого на берегу моря, каштанов не было, а во-вторых, мне понравился сам сбор каштанов, да еще и крупных, которые были в том каштаннике. Помню, что я был жадный на их сбор. Старался собирать, как можно больше, а потом нести бывало тяжело. Особенно помучился в первый раз. Пошел я тогда в каштанник после того, как все ушли из дома: одни на работу, другие – в школу, а братик уснул. Ранее мама специально смастерила сумку с лямками по мне. Не помню, где-то, наверно, на 4-5 килограммов. Сумку в каштаннике оставил в стороне. Собирал каштаны в передник и по мере наполнения передника ссыпал их в сумку. Сумка наполнилась под завязку. Связал ее и пытался взять за плечи, но не тут-то было. Я и так, и эдак, но ничего не вышло. Ссыпать собранные каштаны никак не хотелось. Могли сложенные в кучу каштаны забрать другие сборщики, которые, время от времени, тоже появлялись на том участке. Тогда с большими мучениями сумку потащил к колее дороги, поставил ее на край колеи, сам влез в колею, чтобы сумка была повыше, а я – пониже. С трудом надел лямки на плечи, но, пытаясь подняться, покатился в колею. С трудом перевернулся, стал на четвереньки, поднялся и пошел. Пришел домой, а братик уже плакал…. Сбросил сумку, дал ему соску: кусок хлеба, смоченный в сладкой воде и вложенный в марлю, сам покрошил хлеба в мацун, поел, и собирался нести его к маме, но, вдруг, мама зашла в комнату. Она в тот день работала недалеко и на обед забежала домой…

Увидев под завязку полную сумку с каштанами и мой измученный вид, пожалев, сказала, чтобы я каштанов помногу не собирал, а сама, покормив ребенка и быстро перекусив, ушла на работу.

МОИ ПРЕДКИ И РОДНЫЕ.

По линии отца и мамы достоверно известно, что фамилия их предков не изменялась. Изменялась фамилия двух братьев мамы и искажены фамилии моих двух братьев, о чем будет сказано ниже.

МОЙ ПРАДЕД переехал в Россию из Малой Армении – из Джаника или из Сасуна. (Отец называл и то и другое). Это на северо-востоке современной Турции. Одновременно он принял российское подданство и получил от Царя земельный надел в селе Полковничий Туапсинского (тогда – Шапшугского) района Краснодарского (тогда Азово-Черноморского) края. Это, предположительно, происходило (мне удалось установить с точность плюс-минус 3-4 года), в конце 50-х или в начале 60-х годов 19-го века. Я так думаю, исходя из того, что мой прадед привез своего младшего сына, моего деда Кеворка из Турции в 7-ми летнем возрасте, а умер он в возрасте 50-ти лет в 1907-м году и похоронен в селе Полковничье. Как звали моего прадеда, к моему большому сожалению, никто не знает. В свое время не интересовались, а теперь тех старших родственников, кто смог бы уточнить, нет в живых. Но мне помнится, что, якобы моего дядю Арута – старшего его внука назвали так в честь его дедушки – моего прадеда. И сейчас, как и тогда, у многих народов так называют первенца, если он мужского пола.

Он – Мец Арут (теперь его так и назовем Мец Арут – Большой Арут на джаникском диалекте) с собой привезсвоего младшего семилетнего сына Кеворка (Кивора – на диалекте джаникских армян). Остальные старшие его дети,часть остались в Турции, часть приехали в Россию одновременно, а часть позже, и все они поселились в разных регионах на побережье Черного моря от Анапы до Сухуми. О них сведений не осталось, так как отец остался сиротой рано и о них не слышал, а остальные его старшие братья и сестры о них не рассказывали, а сейчас, жаль, никого из старших нет. Я только помню, что отец мой рассказывал, как в начале 20-х годов он, узнав о приезде из Турции своегородного дяди, ездил его встречать в Сухуми, но тот решил остаться там и, ввиду отсутствия тогда соответствующих транспортных связей между Сухуми и Сочинским побережьем, контакты с ним не продолжались…

Мой прадед Мец Арут и мой дедушка Кеворк всю жизнь, после приезда в Россию всей семьей, жили в селе Полковничий. Там они и похоронены. Там же похоронена и моя бабушка. Со слов моего отца ее девичья фамилия Роганян, имя не помню, да и отец, вряд ли помнил.

После смерти моей бабушки в 1900 году моего 3 летнего дядю Кивора отдали в приемыши бездетному брату жены моего дяди Арута Зартар – Мукаляну Агопу, и поэтому его фамилия, и фамилия его детей стала Мукалян. В 1907 году умер и дедушка, в результате мой отец остался полным сиротой, и воспитывался с переменами то у своего старшего брата Арута, то у старшей сестры Гроп.

МОЙ ДЕДУШКА по материнской линии Цатурян Минас Артынович родился в 1872 году в Турции. Ему было 8 лет, когда его отец с еще одним сыном Карапетом, моложе его на несколько лет, приехал в Россию из тех же мест Малой Армении, откуда и мой прадед по отцу. Следовательно, они в России, примерно, на 15-ть лет позже, чем предки моего отца. Про моего прадеда по материнской линии подробностей, к сожалению, не знаю. Знаю лишь, что он, якобы, прожил долго – 115 лет и умер, без, даже единого, седого волоса. Поселился он в селе «Верхняя Хобза» Лазаревского района города Сочи (тогда – село «Короб тех» Сочинского района) Краснодарского края. Там они жили до 1931-го года. Мой дедушка Минас был до самозабвения трудолюбивым, прогрессивно мыслящим и деловым человеком. Поэтому среди братьев и сестер был самым имущим. Благодаря всему этому, он рискнул послать своего старшего сына Саркиса, а потом и Вагаршака на учебу в город Тбилиси (тогда – Тифлис). То, что он имел, было заработано своим трудом и трудом своей семьи: моей бабушки, не менее трудолюбивой и экономной, и их восьмерых детей. Такой большой семьей они жили в небольшом и не благоустроенном доме. Он первым в селе начал строить нормальный с современной для того времени планировкой дом, но в1930-м году началась коллективизация. Он один из первых вступил в колхоз, однако, отказался сдавать в колхоз все сельхозимущество, оставляя себе, его часть на долю взрослых членов семьи на случай образования каждым из них в ближайшее время своей семьи. Власти настаивали на сдачу в колхоз всего имущества, но он не только не подчинился этому, а, убедившись позже в бесхозяйственности в колхозе и в варварском отношении колхозников к сданному им имуществу, забрал обратно и ранее сданное в колхоз имущество и животных, и вышел из состава колхоза. Одновременно продолжал достраивать начатый дом. Я, находясь у них на амбулаторном лечении от малярии у фельдшера в селе Вардане, был свидетелем споров между бабушкой и дедушкой. Бабушка настаивала не продолжать строить дом, раз отношения с властями испортились, а дедушка считал, что он ни у кого ничего не украл, никого не эксплуатирует и имеет право строить для такой большой семьи вместо старого, разваливающегося, новый дома. Дом состоял из четырех изолированных комнат, кухни и сплошного коридора под кровлей из оцинкованного железа. Разумеется, это раздражало и завидующих соседей и местную власть. Вскоре, когда к жилью была подготовлена лишь одна комната нового дома, а часть семьи жила в старом доме,власти сочинили и пришили дедушке дело о его, якобы, отказе от вступления в колхоз и антиколхозной агитации и, как я узнал много лет спустя, дедушку засудили, и посадили на пять лет. Меня уже некому стало возить на лошади на лечение и меня забрал к себе в село Вардане старший брат отца Арут. Семья дедушки распалась. Бабушка уехала в Ереван к старшему сыну Саркису, работавшему первым секретарем Кировского райкома ВКП(б) г. Еревана, дети – в Тбилиси к другому сыну Вагаршаку, работавшему в театре им. Руставели. Дом и имущество не были конфискованы. Поэтому часть имущества оставалась дома, а часть забрали с собой уехавшие бабушка и их дети: тетя Майром и мы. Скот разобрали оставшиеся в окрестных селах родственники, в том числе и мы.Дом остался бесхозным. Некоторое время, до окончания учебного года, там жила младшая дочь дедушки – Айкуш, а по окончанию седьмого класса в 1932 году уехала и она в Ереван. А дом колхоз присвоил. Затем был он разобран и перенесен в село – «Нижняя Хобза». В настоящее время он используется под общежитие в совхозе «Вардане». Дедушка в 1935 году вернулся из тюрьмы (говорили, якобы, убежал) и приехал к нам в поселок Черниговский Армянского района, где жил, в основном, с нами, а иногда у тети Майром. Некоторое время он жил в колхозе Матвеева недалеко от станицы Белореченской. В последние годы жизни жил у нас в поселке Черниговском. Умер в мае 1942 года, и там же он похоронен.

МОЯ БАБУШКА по материнской линии Цатурян (урожденная Пилосян) Элмас (отчество, к сожалению, не знаю) родилась в1872 году. Приехала в Россию, примерно в тот же период, когда и дедушка и тоже из Малой Армении. В 1935 году, вскоре после приезда дедушки Минаса, к нам в поселок Черниговский из Еревана приехала и бабушка. У нас их прежние споры о причинах рассеивания семьи продолжались. Мне, как и прежде, жалко было дедушку. Тем более, что он вернулся из тюрьмы больным: его мучили астма и головные боли. Бабушка была очень аккуратная, тоже трудолюбивая, но в то же время слишком строгая и властная. Дедушка с более мягким характером, не выдерживал ее назойливые претензии за развал семьи и хозяйства, и часто, после очередного спора, уходил к своей дочери Майром в поселке Кушинка за 12 километров от нас. И ему и бабушке больше нравилось у нас, поэтому через некоторое время он возвращался, а бабушка уходила туда. Так периодически они менялись. Дедушка, наконец, не выдержал и уехал в село Матвеева около станицы Белореченской и там работал сторожем, живя у некой вдовы. В 1938-м году на дядю Саркиса был донос о том, что, якобы, он сын кулака, и связан с троцкистской группой, поэтому он был на грани объявления его врагом народа. Одним из аргументов было то, что и сейчас его родители увиливают из колхоза. Дядю вызывали в ЦК ВКП(б) на комиссию к секретарюЦК ВКП(б) Щербакову. По пути в Москву дядя побывал в Сочи, где взял документ о том, что их семья не была раскулачена, и даже имущество не было конфисковано. К нам дядя Саркис заехал, чтобы наладить отношения между своими родителями, о ненормальности отношений которых тоже было сказано в доносе. Дядя своих родителей заставил сойтись. Они вступили в колхоз в селе Матвеева и стали жить там вместе. О дяде напишу потом. Здесь лишь отмечу, что, как только началась ВОВ, учась в аспирантуре при ЦК ВКП(б), ушел в ополченцы. Бабашка в конце 1941-го года уехала в Ереван.

МОЙ ОТЕЦ Язычьян Агоп Кеворкович среднего роста, сухопарого телосложения, с «буденовскими» усами, с прямым носом. Родился 15-го мая 1892-го года в селе Полковничий. После смерти матери в 1905 году и отца – в 1907 году воспитывался у старшего брата Арута и у старшей сестры Гроп (попеременно). Батрачил, нанимаясь пастухом и на прочие работы. Через несколько лет после смерти бабушки старшие братья и сестры отца и он вместе с ними переехали одни в поселок Вардане, а другие - в поселок Якорная Щель, где проживали родственники жены дяди Арута – Мукаляны. Отец в восемнадцатилетнем возрасте решил учиться. В школу учитель его не принял, объяснив свой отказ его возрастом и тем, что он отстал от годовой программы. После настоятельной просьбы отца учитель сказал, что его примет в первый класс, если утром наизусть перечислит русский и армянский алфавиты. Отец всю ночь не спал, чтобы выполнить условия учителя. Ему поочередно помогали его друзья по интернату. В следующий день он был зачислен в школу, но, по истечению нескольких дней, вынужден был покинуть школу по материальным причинам. Однако этого было достаточно, чтобы далее он самостоятельно научился грамоте и свободно читал и писал на армянском и русском языках. Правда ему это удавалось делать с многочисленными ошибками (у меня хранится его собственноручное письмо мне). Затем он в советский период выучился на агронома и работал на ответственных работах в колхозе: бригадиром и председателем колхоза, зональным агрономом и на других должностях, о чем, если успею, опишу позже.

В1914 году, когда началась первая мировая война, старший брат отца Ншан как Российский подданный служил в Царской армии унтерафицером, а мой отец и его старший брата Арут, тоже как подданные России после начала войны были призваны в Царскую Армию. Они оба воевали на турецком фронте. Отец, кстати, принимал участие в освобождении города Ван в 1915 году, где они продержались 3 дня, и отступили по непонятным для солдат царской армии и местных армянских отрядов причинам. В 1917 году после ранения в голову штыком долго лечился в госпитале в Баку, а после выздоровления был направлен в 113-й полк 66-й дивизии, который в 1918-м году был переброшен в город Новороссийск для подавления там революционных сил. Там полк в почти полном составе перешел на сторону большевиков. Остатки полка двигались следом за знаменитым отрядом Ковтюха. В районе села Тенгинка полк отделился и пошел через перевал на северный Кавказ. Там он присоединился к отряду Кочубея.

В период временного захвата Кубани и Причерноморья частями белой армии и отрядами грузинских меньшевиков был в партизанских отрядах. В этот период, бывая периодически дома, женился на дочери моего дедушки по материнской линии Цатуряна Минаса Артыновича – Цахик в конце 1918 года. Работая в своем хозяйстве и на строительстве железной дороги, одновременно по 1922-й год принимал участие в ликвидации различных антисоветских банд. За активное участие в боях в партизанском отряде имел именную винтовку, которую сдал только в конце 1922-го года. Получив надел земли от государства, с положения бедняка вырос до имущественного положения «середняк».

В 1925 году с семьей переехал в село Каткова, где купил вышеописанный дом Усакова (Ушакова). Жизнь в этом доме я не помню. Помню только наш переезд в новый дом недалеко от моря у шоссейной и железной дорог, рядом с домом старшей сестры отца тети Гроп, где и происходили мои некоторые приключения, которыеописал выше в моих отдельных воспоминаниях и дал характеристику тому нашему дому и хозяйству.

Все время нашей жизни в селе Каткова с 1929 по 1933 год отец работал первым председателем колхоза имени «Молотова». За это время трижды был арестован и сидел под следствием в ГПУ, о чем будет сказано подробнее ниже.

После третьего оправдания отца он решил уехать из Туапсинского района. Как мы уехали, уважаемые читатели, читайте в рассказе: «Ночной побег из Каткова»

Отец в течение всей оставшейся жизни, уже в поселке Черниговском Армянского района Краснодарского края проработал на различных рядовых и руководящих должностях: ездовым, бригадиром, агрономом колхозным и зональным, председателем колхоза. Об этом рассказ в других главах.

МОЯ МАМА Язычьян Цахик Минасовна (урожденная Цатурян) родилась в 1894-м году в селе «Христофор» Сочинского района Краснодарского края. После замужества в 1918 году переезжала и делила горе и радости с отцом, кроме того периода, когда отец был в рядах Красной армии и в партизанских отрядах. Мама моя была особая женщина и мама. Конечно, каждая мама для своих детей – особая, но моя мама для меня была и есть – неповторимо особая. Она среднего роста, полного телосложения с толстыми голенями формы ножек фортепиано, но неугомонно подвижная, настоящая трудоголик, неоценимо заботливая о своих детях, о муже и о тех, кто нуждается ее помощи, независимо от того, просили об этом люди или эту необходимость видела мама сама. Это подтвердят люди, кто, хотя бы мало-мальски, ее знал и знает. Кем бы и где бы она ни работала, ее рабочий деньна производстве продолжался 15-16 часов, а в остальное время надо было заботиться о нас: сначала о четырех, а потом – о пятерых детях, о своей матери и об отце. Причем, мы всегда бывали: обстираны, чисто и аккуратно одеты, вовремя накормлены. А что стоили для нее те бессонные ночи, когда кто-либо из нас болел, особенно я, принесший ей своей с рождения болезненностью и неугомонностью бед больше, чем все остальные ее дети вместе взятые? В колхозах объем выполненной работы оценивался установленной на день нормой, и он назывался «трудодень». А мама моя за год вырабатывала 700-800 и более трудодней. Следовательно, ежедневно выполняла 2-3 дневные нормы при высоком качестве работы. Все время она была стахановкой: сначала – лучшим табаководом, а затем – лучшим животноводом колхоза и района. Она была неграмотной, но, имея большой опыт работы в животноводстве, частозаменяла ветфельдшера, или помогала ему при сложных случаях. Поэтому не случайно, что она участница первой сельскохозяйственной выставки в Москве 1939 года. Теперь эта выставка называется ВДНХ. При этом, я не помню случая, чтобы она соседям или коллегам отказывала в оказании помощи в чем-либо днем и ночью при любой погоде. Она мужественно перенесла гибель нашего старшего брата Камсара в первые дни Великой Отечественной войны на границе.

Не могу я не отметить еще одну черту мой мамы. Она очень искусно умела заботиться и выхаживать больных. Отец мой после возвращения из баталий гражданской войны был болезненным. Но, тем не менее, он всего себя отдавал производственной и общественной работе, а к своему здоровью относился безалаберно. Поэтому мама для него готовила особые блюда и старалась, чтобы его ненормированный характер работы не отражался на полноценности его питания и на его здоровье.

Я помню хорошо период его деятельности председателем колхоза с 1930 по 1933 год. Отец уходил на работу рано-рано утром и приходил домой очень поздно. И, когда бы он ни приходил, мама поднималась из постели, растапливала примитивную дровяную печь или очаг, разогревала заранее приготовленную специально для него пищу и готовила для него на утро завтрак и набор продуктов с ним на обед. Причем, ему, как кормильцу семьи и больному, выделяла более калорийное и вкусное блюдо. Я, то ли с детской смекалкой, то ли ввиду своей особой привязанности к отцу, утром вместе с отцом просыпался и «наблюдал» за завтраком отца, стоя у стола, держась с еле достающими к столу пальцами за его край. Разумеется, отец от своего блюда выделял долю и мне. Это происходило почти каждое утро. И каждый день, куда бы отец утром не уходил, я следовал за ним на расстоянии, и он замечал меня уже далеко от дома. Ясно, я заявлял, что обратно идти один боюсь, а отцу некогда возвращаться, и он бывал вынужденнымбрать меня с собой. Потом отец меня с кем-либо возвращал домой, а бывало, с ним на лошади обходил разбросанные по горам колхозные бригады. Часто колхозники шутили в адрес отца: «Наш председатель ходит с охраной», «Наш председатель ходит с помощником», «Наш председатель готовит себе замену» и т.д. В такие дни возвращались с отцом домой поздно вечером, и я опять вступал с отцом в долю во вкусной пище, правда, приготовленной мамой уже на двоих. В итоге мы с отцом оба одинаково пользовались дополнительной особой добротой и заботой мамы. Иногда она делала мне замечания, что отцу мешаю кушать, нонесерьезно и не наказывала. Я думаю, причина такого мягкого отношения ко мне была в том, что и я не отличался крепким здоровьем. Кстати, по этой же причине мама меня кормила грудью до 3-х с лишним лет. Мама знала, что, если бы она и запрещала мне быть в доле с отцом в приеме пищи, все равно бы, отец выделял бы мне часть своей доли и брал бы меня с собой. Иногда я возвращался домой с синяками или со ссадинами и царапинами то на лице, то на различных участках тела. Дело в том, что часто, когда я переходил по переходу-бревну через речку перед нашим домом, наша большая белая собака породы овчарка с кличкой «Дыман» обгоняла меня именно на нем, и, почему-то, проходила вперед, как правило, со стороны перил, и сталкивала меня в речку или в кустарники на берегу речки. Травмы бывали незначительными, так как переход был невысокий – где-то на один-полтора метра высотой, и я, даже при синяках не плакал, чтобы отец, идущий недалеко впереди, раньше времени меня не заметил. Я не помню, чтобы он меня в таких случаях ругал или возвращал домой, он только журил обычными своими словами: «Гойд гокин» –твоего отца душу. А обработку царапин, если бывала она необходима, проводил на работе.

МОЙ СТАРШИЙ БРАТ Язычьян Камсар 1919 года рождения. После окончания 7-го класса с 1935 года работал в колхозе. В 1939-м году в весенний призыв в армию не попал. Дело в том, что в 1938-м году стали требовать от армян и греков оформления российского подданства, а отец категорически отказывался, доказывая, что ему не требуется такое оформление, ибо российское подданство оформлено еще его дедом, но неграмотные работники местной власти требовали повторного его оформления. Отложение призыва в армию Камсара очень обидело. Он плакал по настоящему, умоляя отца оформить гражданство повторно. А отец отказывался от повторного его оформления, заявляя, что это будут позором для своих предков, служивших в царской армии. А в те времена не подданных царю лица в армию не призывались. После долгих поисков, Отец нашел у родственников свою старую официально оформленную в свое время фотографию в период службы в Царской Армии вместе с братом Ншаном, и представил властям (правда боялся, что может попасть в немилость им из-за офицерских погон, ордена «Георгиевский Крест» и еще какой-то медали у брата, но пронесло). Однако, пока власти разобрались, уже закончился и осенний призыв, и брата провожали в армию 31-го декабря 1939 года одного со всего района. Он служил в городе Ломжа (теперь в Польше) в полку, как узнали много лет спустя, Терских Казаков Чингарской им. Буденного С.М. Казачьей пограничной дивизии 6-го Сталинского корпуса 10-й армии. Последнее письмо, написанное братом 18.06.41г., получили 26-го июня 1941 года, когда уже война колыхала во всю. После войны получили сообщение о том, что он пропал без вести в Великой Отечественной войне.

МОЯ СТАРШАЯ СЕСТРА Вартуш родилась в 1921 году поселке Якорная Щель г. Сочи. В 1927 году, когда мы уже жили в селе Каткова, она заболела паршой волосистой части головы, что отразилось на ее последующей судьбе. Здесь отмечу момент, доказывающий, что тогда крепостное право, по существу, еще продолжалось. В близких городах и селах врачей не было, поэтому ее надо было отвести в Майкоп на облучение рентгеновыми лучами. Мама ее вести не могла, будучи неграмотной, а отца, даже председателя колхоза, не отпускали. По настоянию фельдшера собрали заседание правления совета, где показали членам совета голову сестры и тогда только разрешили отцу отлучиться для поездки в Майкоп, где можно было провести ее лечение. В последующем тоже лечение проводили нерегулярно и, в результате, она осталась почти без волос на голове. Из-за этой болезни больше всех в нашей семье мучилась она. Каждое ее купание и мытье головы было страшным мучением для всей семьи. Мама каждый раз густым гребешком снимала грибковый налет с кровоточащей, иногда, обнаженной под налетом кожи. Она каждый раз бедная навзрыд плакала, пытаясь вырваться с зажатия между ног мамы, а мама, и плакала и ругала ее. Мы – братья мучились, жалеючи её. Помню даже, как однажды ей удалось вырваться от мамы. Она обнаженной головой убежала в лес, и долго не могли её найти. Она продолжала болеть и после нашего переезда в поселок Черниговский. Там уже мы были ближе к городу Майкоп, где был рентгеновский аппарат, и удалось её вылечить облучениями, но она осталась почти полностью лысой. Волосы остались лишь по краям волосистой части головы. В школе запрещали носить платки на голове, а без платка с лысой головой она стеснялась от других учащихся. Находились бессердечные нахалы, которые насмехались и, даже срывали с нее платок. В итоге, она, закончив 8 классов, учебу бросила, хотя она ей давалась легко. Позже окончила курсы бухгалтеров. Работала на различных должностях. А во время войны дважды была призвана на трудовой фронт: В первый раз на таманский полуостров в 1941-м году, а второй раз в 1942-м в Лазаревском районе г. Сочи, когда фронт стоял под Туапсе. Подробнее об этом читайте ниже в разделе «Украденная награда». В1947 году вышла замуж за Магуляна Агопа Давыдовича.

МОЙ СТАРШЕ МЕНЯ БРАТ Языджан (фамилия искажена) Михаил (Мисак) родился в1923 году в поселке Якорная Щель г. Сочи. В семье он был самым смелым и самым шаловливым и, пожалуй, по состоянию здоровья тоже был самым крепким. Родители и старшие рассказывали, как он в возрасте меньше года, будучи дома без надзора, съел кусок хозяйственного мыла и запил керосином. Родители, родственники и соседи сутки были в тревоге, в ожидании нехороших последствий. Но ничего с ним не случилось, и, даже, к фельдшеру не обращались. Он был смел и бесстрашен, ночью мог самостоятельно идти в лес и куда угодно. Был, как сказал, был шаловлив. Я думаю, такой характер у него выработались не случайно. Помню, как часто родители и родственники говорили, что он очень похож на своего дядю Арута и дедушку Минаса. И в то же время, при нем рассказывали, какими те в молодости были шаловливыми. В частности, рассказывали, будто когда сватали старшую сестру дедушки, двенадцатилетний дедушка был против выдачи сестры за этого молодого человека. И, чтобы, сваты отказались от его сестры, он пошел на отчаянный шаг: невеста обязана была, по обычаю, из специального кувшина сливать воду на руки сватам, держа в правой руке полотенце. И вот когда она выполняла этот ритуал, из кувшина в жмени гостей вывалились кусочки кала. Сестра бросила кувшин и полотенце и убежала, а за ней и брат ее Минас. Отец дедушки, догадавшись, что это – проделки сына Минаса, кинулся за ним, но тот убежал. Скандал уладили несколько дней спустя. А о дяде Арут рассказывали, как тот цыплят купал и высушивал их на горячем «садже». Ясно, они погибали. Пытался то же самое совершить и с наседкой, но та убегала, и ему никак не удавалось это сделать. Тогда он со слезами жаловался родителям, что маленькие цыплята спят, а большой цыпленок не хочет спать. На детском лексиконе джаникского диалекта звучит так: «Битун (все) джуджи (цыплята) баджи (спят), а мец (большой) джуджи (цыпленок) чи (не) баджи (спит)». Обычно, такие рассказы происходили при вечеринках, когда взрослые после питья сухого самодельного виноградного вина, уже бывали навеселе, и давали немного вина и Мисаку. Тот, ясно дурачился, проявляя детские шалости, а взрослые смеялись над его выкрутасами. Мне вина не давали, так как я считался от рождения слабеньким, и, поэтому, меня оберегали. В итоге Мисак вырос шаловливым, неусидчивым и, даже, драчливым, в школе учился плохо, хотя был достаточно способным. Часто и в школе шалил и дрался, оставался на второй год. Я его догнал в учебе в шестом классе и перешел в седьмой, а он оставался в шестом. А в конце следующего учебного года из 7-го класса, после очередной драки, в которой виноваты были его напарники, а не он, выгнали из школы его, так как он не выдал напарников. А раз других виноватых нет, обвинили его как давно известного драчуна. Он стал работать в колхозе трактористом и на разных работах.

Чтобы читателю объяснить, какое имеет значение для формирования черт характера ребенка и в дальнейшей его судьбе пример своих предков и форма преподнесения ему этих примеров, к уже рассказанному о брате коротко поясню, как, на мой взгляд, в основном формировался мой характер. Мне говорили, и, действительно, так и есть, что я очень похож, в отличие от остальных братьев, на своего отца и на старшего маминого брата – дядю Саркиса. В то же время, очень часто с восхвалением рассказывали: об их порядочности в отношениях с окружающими, об их успехах в жизни, достигнутых, благодаря их большому трудолюбию, о чем рассказано в соответствующих разделах. Разумеется, я стремился, чтобы, раз похож на них внешне, быть таким же и в жизни…

Кроме этих его отрицательных черт у Мисака были и положительные черты характера. В частности он был смелым, ничего и никого не боялся ни днем, ни ночью. За это часто его хвалили. А я, в отличие от него, был боязливый. Но больше боялся показать свою боязливость… поэтому, даже боясь и дрожа, шел на выполнение того, о чем бы для меня страшном не просили. Постепенно моя эта боязливость переросла в осторожность и предусмотрительность…

26-го июня 1941 года, когда в обед за столом отец прочитал письмо старшего брата Камсара, вдруг Мисак откинулся от стола, ударился головой об пол и выбежал из комнаты. Три дня его не было. Мы все были в тревоге. Но потом оказалось, что они со своим другом по дракам Евакри Биджосяном пешком, через перевал, пошли в военкомат в поселке Шаумян проситься на фронт добровольцами. Однако им отказали: Михаилу – по возрасту, а Евакри – по причине отсутствия у него советского гражданства (его отец приехал в Россию из Турции в 1918-м году в период геноцида армян в Турции). А в октябре, неожиданно для родителей и нас всех,Мисака вызвали в военкомат, вручили мобилизационную повестку и по истечению несколько дней мы проводили его в Красную Армию. Потом узнали, что он в своем свидетельстве о рождении тройку искусно изменил на ноль, и он оказался рождения 1920 года. Теперь он, по паспорту 1920-го года рождения. После призыва он пешком прошел от Майкопа до Сталинграда, а потом, обратно вгород Прохладный – недалеко от г. Армавира. Туда к нему мы с мамой ездили по специальному разрешению властей зимой 1942 года. О той нашей поездкерасскажу в специальном рассказе: «Мы едем к Мисаку». О его приключениях до, во время и после войны, как-либо, если успею, напишу подробно. Сейчас лишьуточню, что он, после курсов в городе Прохладном, попал в роту связи и разведчиков при штабе маршала Тимошенко и отмечу, что этот рассказ будет очень интересным и поучительным для потомков.

МОЙ МЛАДШИЙ БРАТ Языджян (фамилия тоже искажена) Вагаршак родился в 1932-м году в селе Каткова. Он родился гигантом и, в отличие от нас остальных вырос ростом, как и брат Камсар до около 175 сантиметров, но менее атлетического телосложения, чем Камсар. Он заразился от Вартуш тоже паршой волосистой части головы, но его удалось вылечить, уже находясь недалеко от города Майкопа. Однако он тоже остался лысым, правда, в меньшей степени, чем Вартуш. Но, будучи занятым лечением болячки, отстал от сверстников в учебе, а потом, как переросток (он еще и быстро рос), постеснялся сидеть с малышами. К тому же его обижали постоянные непедагогические подходы к нему со стороны его учительницы Галстян – жены классного руководителя нашего класса, о котором расскажу позже. В итоге онбросил учебу с пятого класса.

НОЧНОЙ ПОБЕГ ИЗ КАТКОВА.

После неоднократных обращений лесничего Шишманяна Агопа в суд с иском к отцу за самовольную вырубку леса, отца неожиданно в середине сентября 1933-го года арестовали в третий раз. Он вновь сидел в ГПУ, как и раньше в городе Туапсе, но теперь уже в течение более месяца.

В 1933-м году виды на урожай были не плохие, но, тем не менее, наученные голодом в прошлом году, со средины сентября начали заготавливать каштаны за счет скороспелых сортов в «мезарлухе». К тому же отца не было, и не знали, чем завершится третий его арест. Хотя, по примеру прошлых арестов и оправданий его, и на сей раз, надеялись на скорое его возвращение домой. А в первых числах октября пошел слух, что отца действительно вновь оправдали, и что скоро вернется домой, и день за днем ждали его появления. Но, почему-то он не приезжал…

Вдруг, в середине октября, когда мы день за днем ждали возвращения отца домой, к нам неожиданно приехал муж тети Гроп дядя Арут Демерчян из поселка Черниговский.

Я здесь вынужден просить извинения у читателя и временно прервать хронологию моих воспоминаний, чтобы кратко рассказать о моем тогда «новом» дяде – муже тети Гроп для исключения одного таинства для читателя, о котором я узнал, спустя 25-ть лет.

До неожиданного приезда дяди Арута Демерчян к нам в село Каткова я его не видал, так как, когда мы переехали из дома Усакова в новый дом рядом с домом тети Гроп, его дома уже не было. Говорили, что его забрали и посадили в тюрьму.

Оказалось, что его настоящая фамилия Сельвиян. А тайну, как он стал Демерчяном, рассказал мне, спустя более 25-ти лет, когда я уже с семьей жил в Туапсе и он приехал к нам в гости.

Тогда после ночного отдыха в следующий воскресный день он меня повел на юго-восточный склон возвышенности, где в настоящее время телевышка, и показал мне место, где его в 1929-м году расстреливали…

Тогда он со своим напарником Варелджяном Мануелем на побережье покупали скот, перегоняли на Кубань через перевал и продавали. Тогда уже был запрет ношения оружия, но они его не сдавали для защиты от бандитов в пути. По доносу сельчан о том будто они торговали не только скотом, но и патронами, их арестовали. Затем, в кратчайший срок приговорили к расстрелу. Повели их к указанному дядей месту в лунную, но пасмурную ночь, заставили выкопать ямы, будто, для расстрела других. Когда уже заканчивали капание, дядя шепнул Мануелу: «Бежим». Но тот на это сразу не среагировал. Тогда дядя еще раз ему шепотом повторил, что если бы мы эти ямы капали для других, то те другие были бы тоже здесь. Еще раз шепнул: «Эти ямы для нас. Не дури! Бежим!». – И тут же дал ему хорошую пощечину, его толкнул, а сам кинулся в кусты, и почти покатился вниз к улице Уральской. Следом бросился и Мануел. Охранники открыли бешеный огонь, но темнота и кусты их спасли. Добравшись до сортировки железнодорожной станции, сели на первопопавший поезд и уехали.

Дядя через некоторое время оформил новые документы, поменял фамилию на Демерчян и вступил в колхоз в поселке «Черниговский», куда и переехала тетя Гроп с семьей, а теперь он приехал к нам в село Каткова, как потом я узнал, помочь нам оттуда уехать.

Мама и все, кроме меня, знали, что он в тюрьме еще до переезда тети Гроп из села Каткова. А я, узнав, что он мой дядя, но, сначала не зная ничего о побеге, разумеется, думал, что он приехал погостить у нас.

Но оказалось, что готовился наш тайный побег, для организации которого и приехал дядя Арут, о чем он по секретусообщил маме, как только вчера прибыл к нам.

Накануне моросил осенний нудный мелкий дождь. А сегодня еще днем после обеда сестра Вартуш взяла младшего братика Вагаршака и пошла к дяде Кивору недалеко от станции «Чемитоквадже», чтобы ночью, когда мы будем тайно уходить, он, вдруг заплакав, не поднимал шума. А если по дороге днем, кто спросит, куда она, на ночь глядя идет, должна была сказать, что ребенка несет к тете Зартар, живущей около станции «Чемитоквадже», чтобы отучить его от груди матери.

А поздно вечером к нам пришли и те же молодые ребята: Даракчян Карапет и его брат – Язычьян Мелкон, знакомые читателю тем, как они помогали отцу в восстановлении табачной сушилки после пожара. Они помогли маме и дяде Аруту собрать вещи. А вещей, кстати, было столько, что можно было нести двум-трем человекам на себе. Ведь кровати-то из обычного дерева и их с собой не брали… мы вместе с молодыми ребятами после полуночи в дождь вышли из дома, нагруженные домашним скарбом, а я на плечах у дяди Карапета с накинутой сверху фуфайкой и тихо, без шороха, пошли на станцию. К нашему приходу туда дядя Кивор и его жена – тетя Зартар привели и Вартуш с Вагаршаком. Вскоре, мы на «матризе» уехали в Туапсе. И в ту же ночь ранним утром приехалив Туапсе.

А дядя Арут и мой старший брат Мисак следом за нами до рассвета наш скот, в том числе наши корову и телку, коров тети Гроп и тети Майром, оставленных нам на сохранение при их переезде, погнали в лес, будто пасти, а фактически они погнали их через перевал в поселок Черниговский.

Я тогда не знал причину нашего бегства, но потом выяснилось. Оказывается, в ГПУ вновь отца оправдали, но он категорически отказался вернуться в село Каткова. Тогда они ему предложили должность заведующего «Табак союзом» – базой приема табака от колхозов в Туапсе. Отец пообещал решение о своем согласии на это сообщить после того, как семья приедет в Туапсе. Мой старший брат Камсар учился тогда в армянской школе в Туапсе и жил у директора школы Чугуряна. Отца выпустили в день нашего приезда. Мы всей семьей одну ночь переночевали у Чугуряна, который работал директором армянской школы и жил в самой школе. Ночью отец и Чугурян долго спорили, но я тогда не понимал, о чем. Узнал, спустя много лет. Оказывается, Чугурян настаивал, чтобы отец согласился принять «Табаксоюз» и остался в Туапсе, а отец категорически отказывался от предложений его и районных властей. Чугурян предлагал хотя бы оставить Камсара продолжать учебу. Но отец, особенно мама, отказывались, так как он только что переболел тифом, еще был слаб, и боялись оставить одного у чужих, хотя он себя у Чугурянов не чувствовал чужим. Утром рано, еще темно, Чугурян, продолжая возмущаться нашим отъездом, и отказом оставить Камсара для продолжения учебы, с нежеланием шумно открыл сплошной от стены до стены засов выходной из школы двери, так же с нежеланием попрощались, и мы со всей семьей уехали на поезде в поселок Черниговский. Но по пути еще нас ожидали приключения.

На станции «Комсомольская» делали пересадку на товарный поезд, идущий до станицы Апшеронской. Не знаю, ходил ли там пассажирский поезд. Но, если и ходил, отец не стал его ждать, и решил ехать первопопавшим транспортом, и решил воспользоваться подошедшим товарным поездом. Вещи уже были сложены на товарную платформу для перевозки леса, а сами укрывались от нудного моросящего холодного осеннего дождя и прикрывали вещи, когда, вдруг, подошли двое военных в длинных шинелях с нашивками на рукавах, задержали поезд и предложили выгрузить вещи с платформы, а отца отвели в сторону. Мама думала, что запрещают ехать на грузовом поезде, и сама себе говорила: «Надо было ждать пассажирского поезда». Еще не все вещи были сняты с вагона, как эти военные, вместе с отцом, быстро подошли обратно к вагону, помогли вещи вновь погрузить на платформу, угостили нас конфетами и печеньями, дали поезду отправление, попрощались с отцом за руку, помахали нам руками. Мы в ответ тоже помахали им ручками и поехали, обрадованные добротой военных.

Укрывая нас от дождя, мама спросила отца, что хотели военные? Оказывается, они были посланы властями Туапсе вдогонку, чтобы задержать и вернуть отца в Туапсе как дезертира из колхоза. Но у отца, оказывается, была справка о том, что он принят в члены колхоза им. «Шаумяна» Армянского района Краснодарского края. Эту справку отцу привезла тетя Гроп в ответ на заявление отца, переданного туда через нее же во время свидания, будучи еще в КПЗ ГПУ. Отец, в оправдание, что он не дезертир, что с должности председателя колхоза, добровольно едет рядовым колхозником, показал военным эту справку. Военные, прочитав справку, спросили отца, может ли он эту справку дать им? А отец спросил в ответ: не задержат ли его в пути без неё? Получив от них гарантию, что дальше в пути никто нас не задержит, отец отдал эту справку им для оправдания, почему они его не вернули в Туапсе. Таким образом, благодаря мудрости, решительности и дальновидности отца, в то смутное время, мы оказались не в Сибири, как многие в то время в подобной нам ситуации, а в поселке Черниговском «свободными» колхозниками. Правда, уже не только середняками, обедневшими из статуса середняков до статуса бедняков, а «полноправными» нищимы. Наше «счастье» было в том, что мы, во всяком случае, я не понимал, что мы нищие, и почему?..

После этого, в течение двух лет, были письма от Туапсинского райкома партии в адрес райкома партии Армянского района с требованием, вернуть нас обратно, но ответ был всегда однозначный: Язычьян Агоп и его жена Язычьян Цахик помогают наладить новое для района табаководство, и райком партии не может их возвращать в Туапсе, тем более что они оба активные колхозники…

ДЯДЯ КИВОР И ТЕТЯ ЗАРТАР.

Я не могу не остановиться особо о судьбе дяди Кивора. Он был самым младшим в семье его родителей. Когда его мама в 1900 году умерла, ему было всего три года, и он остался на попечении жены старшего брата Арута и старшей сестры Гроп, хотя его отец – мой дедушка Кивор был еще жив.

У жены старшего брата Кивора Арута – моей тети Зартар Мукаляна Агопа, жившего в поселке Якорная Щель, не было детей, и трехлетнего Кивора отдали ему в приемыши, и он стал Мукаляном Кивором Агоповичем. Он вырос крепким трудолюбивым парнем. Он понравился местному кузнецу Мгдесяну Багдасару, и тот взял Кивора к себе в молотобойцы. Кивор вскоре сам стал искусным кузнецом и Багдасар решил его женить на своей дочери Зартар. Но дочь любила некого сельского щеголя бездельника. Несмотря на упорство дочери, Багдасар выдал свою дочь за Кивора и взял его в примаки.

Мы дети трех родных братьев – двоюродные братья и сестры в течение многих лет не знали о деталях женитьбы дяди Кивора, а его жена – младшая тетя Зартар, как и её тезка - жена его старшего брата Арута к нам относилась тепло, и мы её любили так же, как и старшую тетю Зартар.

У всех трех братьев и их жен был общий принцип взаимоотношений и отношений к племянникам и племянницам. Как поучительный пример для читателей опишу один эпизод.

В тот же период, когда из поселка «Якорная Щель» приехал к нам и дядя Кивор с семьей, мы три семьи трех братьев некоторое время жили в том, уже четырех комнатном доме. Питались вместе, не считая, кто, сколько вкладывает в расходы на это. Старший сын дяди Кивора Седрак и мой брат Мисак, однажды, играли около остатков после стройки бревен и на какой-то почве подрались. Отец мой вскочил и, с ходу угрожая своему сыну, побежал за ним, но тот убежал. А дядя Кивор, попросил своего сына Седрака подойти к нему, говоря ему сочувственно жалостливые слова и осуждая Мисака. А когда Седрак подошел, дядя взял его за ухо, и покрутил его, причитая ему: «Думаешь, я не видел, кто, в чем виноват?». Я знал из разговоров старших, что мой тезка и кузен – плакса, но видел, что в данном случае, по-моему, Мисак был больше виноват, однако промолчал, помня наказ старшего брата Камсара – не ябедничать. А мой отец и его братья в подобной ситуации, в первую очередь искали вину и наказывали своего, не вмешиваясь в чужую семью. Я думаю, поэтому, сколько помню, они, живя вместе одной семьей почти год, ни разу не поссорились не из-за детей и не по другой причине. Этот принцип стал основой взаимоотношений между собой и между родственниками в нашей семье на все времена.

Когда дядя Кивор с семьей приехал к нам в село Катково, он, живя на землях колхоза, отказывался вступать в колхоз, поэтому ему земельного надела не давали, хотя его жена – тетя Зартар (младшая) работала в колхозе. Он ежегодно делал корчевку для посева и после сбора первого урожая с очищенной площади приспособленный к посевам земельный участок отдавал колхозу безвозмездно. Такие тогда были дикие кабальные условия для крестьян не желающих вступить в колхоз.

Несмотря на уговоры отца, дядя Кивор отказался вступить в колхоз и стал работать кузнецом по найму и в совхозе. Когда в сентябре 1933 года отца арестовали в третий раз, и он сидел в КПЗ ГПУ, на заседании правления колхоза решали вопрос об отдаче дяди Кивора под суд за саботаж колхоза. Как потом отрывисто рассказывала мама, в состав членов правления колхоза входили она, тетя Зартар и наша соседка. Как только перешли к обсуждению вопроса о дяде, мама и соседка, ссылаясь на поздний час (дома дети), ушли, чтобы не принимать участие в этом решении. Предложили сделать то же самое тете Зартар. Тогда остальные члены правления, будучи в меньшинстве, не смогли бы принимать решение. Но тетя Зартар, почему-то осталась. Не знаю, каким образом, но, когда мы совершили ночной побег из села Катково, дядя Кивор был в КПЗ под следствием за отказ вступить в колхоз и саботаж, но мы не знали деталей причин такого поступка тети Зартар, а узнали о них, спустя много лет.

В 1934 году зимой, когда мы жили в поселке Черниговском, вдруг дядя Кивор в каждую субботу вечерами стал приходить к нам, и оставался у нас до раннего утра понедельника, помогая нам по хозяйству. Я узнал, что он находился в заключении и работал кузнецом на строительстве узкоколейной железной дороги от станции Самурская до станицы Мезмай через Гуамское ущелье и от поселка Черниговский до Кушинки – через Волчьи Ворота. Иногда, если он не приходил к нам вечером в субботу, то в воскресенье утром рано, пока мы еще спали, он уже бывал у нас и занимался хозяйством во дворе или огородными делами.

Через некоторое время из разговоров моего отца и дяди Кивора, к которым я всегда прислушивался, открыв рот, над чем всегда старшие смеялись, узнал, что, в связи отсутствием кузнеца в колхозе, отец договорился с местными властями, чтобы дядя Кивор дал согласие вступить в наш колхоз в качестве кузнеца и оставшийся срок заключения проработал кузнецом в колхозе. Мы все очень обрадовались этой возможности. Но Дядя заявил, что даст на это согласие при условии, если тетя Зартар – его жена согласится тоже приехать в поселок Черниговский и жить там, но тетя на это согласие не дала. Причем она была осведомлена о том, что в таком случае дядю выпустят из тюрьмы. Мы были поражены жестоким поступком тети. Моя мама и тетя Гроп шептались, рассуждая между собой о каких-то возможно истинных причинах такого поступка тети Зартар.Они осуждали её поступок, но в то же время пытались найти хотя бы частицу смягчения её вины, так как тетя Зартар не просто отказывалась приехать к мужу, а объясняла свой отказ тем, что она не надеется на его опору в будущем, подтверждая своенравный упрямый характер дяди Кивор. И действительно, и в те дни и позже я ни раз слышал от многих старших, да и сам по-детски замечал, что дядя Кивор был добрым и физически сильным человеком, но со своенравным упрямым характером. Правда, от отца такой характеристики о своем младшем брате никогда не слышал, он вообще не любил осуждать людей, тем более, родственников. Но и тогда я не знал самой причины неправильного, на мой детский взгляд, поступка тети, из-за которого дядя оставался в неволе, и где-то в глубине моего сердца стал тлеть зародыш ненависти к тете Зартар, которую до этого любил искренно так же, как и остальных теть...

Дядя Кивор, узнав об отказе тети Зартар переехать жить в поселок Черниговский, отказался от предложенного местными властями варианта, и вскоре был этапирован на строительство железных дорог на Дальнем Востоке. Оттуда после событий в районе озера Хасан в 1938 году получили извещение о пропаже его без вести, и мы предположили, что он, видимо, после начала пограничного конфликта с самураями был мобилизован и погиб в составе штрафного батальона...

Несмотря на затаенное в глубине души мое обвинение тети Зартар за её поступок, вследствие чего наш любимый дядя ушел из жизни раньше времени и на чужбине, я, как и вся наша семья относился к тете Зартар и её детям (особенно к детям – как осиротевшим) даже теплее, чем раньше.

А о самой сути неискренней любви тети Зартар к дяде Кивору, которая меня терзала всю жизнь, я узнал спустя еще много-много лет.

Когда получили сообщение о пропаже дяди Кивор, тот человек, в которого была тетя Зартар в молодости влюблена, уже был женат, и имел семью. Тетя Зартар вышла замуж за соседского адыгейца, но вскоре они разошлись, и до конца своей жизни она прожила одиноко вместе со своими дочерьми. За все это время у меня, как и у всех родственников с тетей Зартар продолжались самые теплые родственные отношения. Так же добры и внимательны к нам были и тетя Зартар и её родственники, особенно её отец Багдасар и брат Мисак. А её мать и сестры, которые, видимо, были не сторонницы замужества Зартар за моего дядю, к нам, как мне казалось, относились несколько сухо, смотрели на нас как бы свысока. А суть причины того ненормального, на мой взгляд, последнего поступка тети Зартар к своему мужу для меня прояснилась в день её похорон 31 декабря 1990 года.

Перед закрытием крышки гроба, укладывая всё необходимое в таких случаях в гроб, кто-то из родственниц спросила младшую дочь тети Мусик (Лену): «Косынку положили?». Она небрежно сказала, чтобы та спросила того, кого это интересует».

После похорон удалось выяснить следующее. Еще до того, как отец тети Зартар, вопреки её желанию, выдавал замуж за своего трудолюбивого (в отличие от того любимого дочерью «Бездельника») молотобойца – моего дядю Кивора, тот парень подарил тете Зартар красивую по тем временам косынку. А тетя, подчинившись воле своего отца, вышла замуж за моего дядю, но, спрятав от родителей, сохранила подарок от своего любимого парня до конца своей жизни, почти 70 лет... И незадолго до своей смерти попросила свою старшую дочь Гаяне, с которой в основном жила, положить эту косынку вместе с ней в гроб, когда она умрет...

Я понял, что тетя Зартар, соблюдая семейные отношения со своим навязанным отцом мужем – с моим дядей Кивором в рамках принятых в то время общечеловеческих понятий приличия, сохранила любовь к тому парню, которого она впервые полюбила...

И после этого слишком запоздалого установления истинной причины столь сложных отношений между тетей Зартар и дядей Кивором, сыгравших немаловажную роль в судьбе дяди, так тяжело потрясшей нас в свое время, я продолжаю хранить память о тете Зартар так же высоко, как о дяде Киворе...

Однако, уважаемый читатель, вернемся к произошедшим в нашей семье и в обществе событиям в те годы, связанным со мной и с нашей семьей.

ОТЕЦ ПОВТОРНО ВСТУПАЕТ В ПАРТИЮ.

Туапсинские районные партийные и административные власти после долгой переписки, наконец, оставили отца в покое, но его партийного дела не переслали, и отец выбыл из рядов партии автоматически. А он по своим убеждениям не представлял себя вне партии. Ему пришлось через год повторно вступить в кандидаты партии и пройти положенный в то время длительный испытательный срок, предусматривающий: добросовестную работу на производстве, активное участие в общественной жизни, знание и усовершенствование знаний теории Марксизма-Ленинизма, программы, структуры и устава партии постоянно и так далее.

Мне хорошо запомнились те вечера, когда у нас проходили споры и диспуты по истории партии и по другим теоретическим положениям учения Марксизма-Ленинизма с друзьями отца, которые часто гостили у нас вечерами или с ночевкой.

Наконец, за год или два, хорошо не помню, до начала Великой Отечественной войны отец морально и психологически заметно воспрял, вновь став членом ВКП(б).

Я В ПЕРВОМ КЛАССЕ.

В1933-м году, сразу по приезде в поселок Черниговский мы жили в третьей бригаде колхоза имени «Шаумяна» на хуторе «Поповский» у тети Гроп. Хотя учебный год давно начался, мне еще не было восьми лет, меня послали в школу в первый класс. В классе ученики были рассажены в два ряда: передовики и отстающие. Учителем был Аристокес Мхитарян. Меня он посадил за парту в ряде отстающих учеников, так как уже был конец октября, и программа первой четверти завершалась. В конце второго урока учитель пригласил меня к доске и, стоя спиной к доске, начал диктовать буквы, чтобы их я написал мелом на доске. Передо мной ученики передового ряда буквы писали частями. Например, армянская буква «а» пишется как русская буква «ш». Даже ученики ряда передовых эту букву писали так: сначала писали вертикальные палочки, а потом их соединяли горизонтальной черточкой внизу, и получалась армянская буква «а», т.е., русская «ш». А я все это написал, не отрывая руки от доски, как пишут уже во втором-третьем классах, так как я в селе Каткова в течение 2-3 лет был «вольнослушателем» школы и свободно читал и писал. Но писал мелкими буквами. Учитель повернулся к доске и заявил: «Ай, тха!» (Ай, мальчик! на литературном армянском языке) Что ты это пишешь мелко как цыплячий помет?… Но меня он тут жепересадил за первую парту ряда передовиков. Однако в ноябре начались холода, пошел снег, и я не стал ходить в школу, так как мы жили от школы далеко – за 3 с лишним километра, а у меня не было зимней обуви…

БАРАБАН БЕЗ «ГОЛОСА».

6-го ноября 1933-го года отец был приглашен на торжественное собрание, посвященное 16-й годовщине Октябрьской революции, которое проходило в длинном коридоре школы. У дверей кабинета директора школы была установлена временная сцена, на которой стоял небольшой стол, за ним стояли четыре стула. В коридоре против сцены были установлены длинные скамейки для участников собрания. Часть из них были скамейки, стоящие в обычные дни у стен коридора школы, а часть были скомбинированы из грубо струганных досок и табуреток под ними по краям и посредине их. Примерно так, как подставки под нашими кроватями в Каткове. Между сценой и скамейками слева у стены коридора сидели музыканты: зурначи (играющий на восточном духовом инструменте), давулджи (барабанщик на большом джаникском барабане) и кемечеджи (скрипач на трехструнной джаникской скрипке – «кэмэчэ»).

Все скамейки были заняты, и поэтому многие стояли у стен коридора. Я стоял между ног отца в третьем ряду и, чтобы видеть, что творится на сцене, приходилось подаваться то влево, то вправо, в зависимости от движения голов впереди сидящих. Люди, сидящие на скамейках впереди и сзади, разговаривали, каждый о своем наболевшем. А я пристально смотрел на сцену, так как я такую сцену видел впервые, и следил за каждым, кто, то ли дело, мелькал на ней. Вдруг все притихли… из дверей кабинета директора школы вышли четыре человека: одна женщина и трое мужчин, среди которых я знал только директора школы, но его фамилию, имя и отчество тогда еще не знал. Из них трое, в том числе и директор школы, сразу сели за стол президиума, а один, мужчина среднегороста, стройного телосложения, симпатичный, в гимнастерке защитного цвета, перехваченной широким ремнем, остался стоять за столом президиума. Он поздоровался с присутствующими с поклоном, поздравил присутствующих с 16-й годовщиной Великой Октябрьской Социалистической революции. Музыканты сыграли непонятную еще мне музыку и, когда музыка прозвучала, он заявил: «Прошу лиц, лишенных права голоса, покинуть собрание!». Я все время зачаровано смотрел на мужчину в гимнастерке, но, когда он это сказал, стал оглядываться, кого это касается…и не касается ли нас, но отец сидел неподвижно, и я успокоился.

Несколько человек встали и стали уходить. Встал и стал уходить и давулджи – барабанщик. Мужчина в гимнастерке сказал: «Дядя Киркор, это вас не касается!». Барабанщик в этот момент оказался между мной и мужчиной в гимнастерке. Он поднял огромный барабан и лишил меня возможности видеть мужчину в гимнастерке. Мне хотелось, чтобы он быстрей прошел и дал мне возможность продолжать любоваться мужчиной в гимнастерке, но старик с барабаном остановился, тонкой палочкой постучал по ободку барабана, чем извлек глухой звук, и, обращаясь к мужчине в гимнастерке, сказал: «Саак мончес (Саак сынок), слышишь? Звука нет». Мужчина в гимнастерке еще раз попросил барабанщика вернуться на свое место и остаться. Пообещал, потом разобраться в этом недоразумении. Тогда барабанщик, опустив барабан, тихо ответил ему: «Товарищ Матосян, из уважения к твоему отцу Артыну и к тебе останусь, но это не справедливо», и вернулся на свое место. А те несколько человек так и ушли.

Позже я узнал, что этот мужчина в гимнастерке был Матосян Саак Артынович – секретарь РК ВКП(б) Армянского района Краснодарского края.

ПИСЬМО СТАЛИНУ.

Позже узнал, что барабанщика, действительно восстановили в правах. Он был малограмотным человеком, но активным гражданином страны. Считал своим долгом вмешиваться в ее жизнь.

В те годы председателем Армянского райисполкома был такой же малограмотный человек – Аракелов. Однажды он проводил зональное собрание граждан и на нем заявил: «Товарищи! Мы освободили вас от эксплуатации, откапиталистического ярма, и вы теперь свободные люди, полноправные члены колхозного хозяйства». На эти его слова неграмотный старик, барабанщик Киркор с места негромким голосом уточнил: «Товарищ Аракелов! Вы правильно сказали, что мы раньше несли капиталистическое ярмо. Но то ярмо было деревянное с деревянной боковиной и можно было его сбросить или поломать. А теперь вы нас заковали в железное ярмо да с железной боковиной с закрученной гайкой так, что не сломать и не сбросить его». Зал собрания загудел смехом и тревожным гулом. Но, и в этом случае пронесло смелого старика. Однако, через некоторое время тот же старик рискнул и написал письмо Сталину, в котором употребил нормальное на джаникском диалекте армянского языка выражение, звучащее по смыслу на русском языке так: «Уважаемый товарищ Сталин, если Вы не понимаете в сельском хозяйстве, то спросили бы у стариков». Один из представителей местной власти, которого позже негласно окрестили кляузником-доносчиком, сделал дословный перевод этого письма и он получился такой: «Уважаемый товарищ Сталин, если у тебя ума не хватает в сельском хозяйстве, то спросили бы у стариков». Вскоре старик исчез. И никто не знает о его судьбе до сих пор…

СБОР «ФИЛИСА» ЗИМОЙ

Вскоре, после переезда в новый дом семьи Тулумжяна Богоса, кстати, бывшего члена боевого отряда С.М. Кирова на Северном Кавказе и не раз встречавшегося с ним, нам безвозмездно дали его дом. И мы еще до середины ноября 1933-го года от тети Гроп перешли туда. Дом с турлучными стенами, с глиняной мазкой и с земляным полом состоял из двух комнат, кухни и кладовой. Наша мебель ничем не отличалась от той, какая у нас была в Каткове. Матрасы состояли из льняного чехла, наполненного сеном. Одеяла без пододеяльников, с несколькими слоями латок на рваных местах. Мы жили впроголодь, хотя тетя Гроп, в пределах своих возможностей, помогала нам, а из колхоза иногда давали аванс в виде кукурузы или картофеля.

Глубокой осенью, когда сильно похолодало, и пошел снег, колхозники не успели собрать остатки табака, и эти остатки посохли на корню. Эти иссохшие остатки табака назывались «филисом». Правление колхоза приняло решение: организовать сбор «филиса», и за сдачу его колхозу давали пшеничную муку. Родители работали в колхозе от зари до зари и не могли этим заниматься. Брат Камсар учился от нас далеко в селе Кубано-Армянском, где была семилетка, а у нас была только начальная школа. Он там жил в интернате и домой не приходил. Поэтому сбором «филиса» занимались только: сестра Вартуш, брат Мисак и я. Но по утрам, когда они бывали в школе, этим я занимался один. У меня обуви не было. Табачное поле находилось через дорогу от нашего дома на расстоянии 100-150-ти метров. Я босыми ногами бегом пробегал по снегу это расстояние, быстро-быстро собирал «филис» вместе с застрявшим на нем снегом в мешок и прибегал домой с «горящими» ногами, а нагревал их у печки, отчего они еще больше «горели». Вартуш и Мисак, когда возвращались из школы, сбором занимались сами, а мне запрещали с ними ходить. Ругали меня, узнав о моей инициативе, и родители. Но мне очень нравились блинчики и оладьи из пшеничной муки, как и сейчас, и я иногда повторял свои походы по снегу… Удивительно, что тогда я, будучи, как считали родители, слабого здоровья мальчиком с рождения, не заболел.

Не помню глубокой осенью 1933-го года это было или ранней весной 1934-го года, мимо нашего дома, то и дело проходили одинокие и с детьми люди, одетые кое-как и попрошайничали или просились на работу за оплату им в виде обеда или куска хлеба. У некоторых из них лица и ноги были опухшие – как водяные. Взрослые хуторяне говорили, что эти люди из голодных краев Украины и Кубани. Хотя мы сами жили впроголодь, но делились с ними, чем могли. Запомнился мне мальчик, который, съев кусок данного ему мамой кусочка кукурузной лепешки, долго облизывал свои пальчики, которыми только что держал хлеб. Помню, как в тот период отец с согласия мамы приютил женщину с малым ребенком 4-5-ти лет, но вскоре ее муж приехал, забрал их и они уехали из поселка. Летом и осенью 1934-го года массовые хождения голодных попрошаек прекратились.

РОДЫ У ДОРОГИ.

Весной 1934-го года, не помню, в каком месяце, но помню, что снег был только на сопках и местами в низинах в тенистых местах или, где были сугробы. Сама проселочная дорога, которая проходила мимо нашего дома, была свободна от снежного покрова, но на ней была слякоть. Поэтому, кто шел пешком, старались идти по краям проезжей части, где земля была покрыта уже прорастающей густой травой. Однажды в первой половине дня, когда родители были на работе, я был дома один и, сидя у окна с юго-восточной стороны комнаты, грелся на раннем весеннем «скупом» солнце, наблюдая за воробьями, прыгающими во дворе и на дороге с места на место в поисках пищи. Вдруг группа воробьев разлетелась, и я заметил, что их напугали две женщины, идущие мимо забора за проезжей частью улицы по траве. Одна из них, постарше, поддерживала молодую женщину. Против нашего дома они остановились. Старшая женщина схватила двумя руками молодую, и вместе с ней повернула за забор, а та расставила ноги и обеими руками растянула платье вперед и назад. Я заинтересовался и стал более внимательно наблюдать, и приоткрыл окошко. Что-то полилось у молодой женщины между ног, и она, вдруг резко закричала и упала на руки сопровождающей женщины. А та с трудом потащила молодую женщину через прореху забора в сторону поляны, где мы зимой собирали «филис», за кусты дикого орешника. На их ветках висели только весенние «сережки», а листьев еще не было, поэтому мне было видно, что там, за орешником, делается. Старшая женщина, поддерживая молодую одной рукой, сняла свою фуфайку, постелила на землю у корня орешника и положила на нее продолжающую голосить молодую женщину. Сама встала на колени со стороны ног лежащей женщины и, что-то наговаривая, копошилась. У меня на мгновение появилась мысль, может пойти помочь ей… но вдруг раздался детский, зычный крик… тогда только я догадался, что молодую женщину старшая вела в больницу рожать, но до больницы не довела. Старшая женщина стала быстро заворачивать «крикуна» в какие-то тряпки. Тут же, видимо на крик нового человека, прибежала женщина из соседского дома, подняла крик. Вскоре подошла колхозная подвода, то ли случайно проходящая, толи вызванная, и родильницу увезли, но, почему-то, не в больницу, а домой.

Через много лет я узнал, что тогда родился сын сестры Снимщикова Ивана, о котором мне еще придется вспоминать не один раз…

Вспомнил. Той же весной я неожиданно в поселке встретил ту красивую девушку, которую впервые и видел летом 1932-м году, когда был в гостях у тети Гроп. Она шла мне навстречу. Была такая же красивая, как тогда, но значительно пополнела. Она была бледная и с животом. Встреча произошла внезапно, и мы быстро разминулись, хотя у меня было желание посмотреть на нее подольше…

Позже я узнал, что она замужем за молодым человеком Матевосом Янукяном, с которым читатель еще успеет познакомиться…

ВТОРОЙ РАЗ В ПЕРВЫЙ КЛАСС.

Наступила весна, и я вновь пошел в школу. Теперь учителем первоклашек был Хачатурян. Он после первого же урокаповел меня в учительскую и поинтересовался, почему я до этого в школу не ходил, а в конце учебного года пришел. Выяснив ситуацию и, уточнив, сколько мне лет, предложил «летом попасти гусят и только осенью придти в первый класс». Одноклассники всей группой, толкая друг друга, вошли в учительскую и, перебивая друг друга, стали доказывать, что я пишу, читаю и арифметические примеры решаю лучше них, и просили разрешить мне закончить учебный год. Но учитель остался, неумолим, и я пошел «пасти гусей»…

Осенью все пошли в школу, а я отказался. Прошла уже неделя учебного года. Отцу прислали записку, чтобы я пришел в школу, но я из-за нанесенной мне учителем обиды в конце прошлого учебного года опять отказался идти в школу.

На следующий день после обеда пришел к нам новый учитель первого класса, уже пожилой с седой Норадян Ованес Арутюнович. Дома был только я. После недлительного разговора он мне понравился, и я пообещал ему на следующий день прибыть в школу.

Необходимости готовиться в школу не было, ибо для этого у меня все было приготовлено с прошлого года. О том, что я со следующего дня иду в школу, в хуторе знали мои ровесники с вечера. А утром они группой собрались около нашего дома и ждали меня. Я почувствовал, что каждый из них хочет, чтобы я шел с ним. Но я вышел и подошел к Тахмазяну Ардашесу, родителей которого мама считала нашими далекими родственниками. Но потом оказалось, что он страдает ночным недержанием мочи, и от него несет неприятным запахом. На обратном пути я шел вместе с Вардкесом Давидян, он, на мой взгляд, был наиболее аккуратным и привлекательным. Однако, это не понравилось Ардашесу, и они чуть не подрались. А на следующий день мама мне прочитала мораль за то, что я с Ардашесом не дружу. Видимо он сам или его мать пожаловались моей маме. После этого я старался не обидеть ни того ни другого. Признаться, мне Ардашеса было жаль, ибо он был хорошим парнем, ко мне был очень внимателен. Он был выше и сильней всех, и всегда меня защищал. Во всяком случае, не хуже Вардкеса, но запах мочи от него отталкивал.

Я учился успешно, даже в текущих оценках редко опускался ниже пятерки. Был одним из наиболее дисциплинированных учеников школы. И учителя меня сразу полюбили. Меня всегда ставили другим в пример, но бывали и отклонения, о которых почитаете ниже…

САМЫЙ СЛАДКИЙ НАПИТОК.

Не помню, то ли первого, то ли второго мая 1935-го года, после того, как мы всей семьей побывали на площади хутора на массовых играх или на митинге, в обед сели за низкий «армянский» круглый обеденный стол. Отец впервые поставил на стол пол-литровые бутылки с желтоватой жидкостью. Я знал, что раньше напитков на стол у нас не ставили. Компот из диких сушеных груш или кислиц мама давала иногда в конце еды, наливая его в стаканы из кастрюли, где его варила накануне. Тот компот бывал темно-коричневого цвета без добавления сахара. Если на праздники на стол ставили самодельное домашнее вино, то оно бывало темно-красного цвета в кувшине или в четверти. Так называли трехлитровую стеклянную бутыль. Но его наливали только взрослым. А тут на столе в начале трапезы появились бутылки с содержимым светло-соломенного цвета, и к тому же всем поставили стаканы. Неужели это новое вино, которое можно пить и детям?… Не помню, сколько было бутылок, но помню, что когда отец разлил их содержимое по стаканам, и каждому из нас досталось по граненому стакану, а в одной из бутылок осталось еще больше половины. На бутылках было написано, видимо, название напитка, но я еще не умел читать по-русски, и подумал, что это разлитый в бутылки компот. Но я подумал, если это компот, то почему налили его до еды? Все ждали разрешающего начать кушать сигнала отца. Я тоже с нетерпением ждал этого, чтобы попробовать незнакомый напиток. Наконец отец поднял свой стакан и объявил, что это ситро, его можно пить и детям. Все взяли стаканы… взял свой стакан и стал сначала – осторожно, а потом – жадно пить и я. Во рту ощутил необычно приятно щекочущий, неиспытанный мной никогда ранее, по-особому сладкий вкус… остановившись на миг, я выпил содержимое стакана залпом раньше всех. Отец, посмотрев на меня, налил мне еще из оставшегося в бутылке напитка до половины стакана, а я опять осушил стакан. Мне хотелось еще попросить, но постеснялся, а отец же не проявил инициативу в третий раз. Но после того, как пообедали, в бутылке еще немного сока оставалось, а никто больше, вроде, не захотел пить, отец весь остаток сока разлил мне и младшему брату Вагаршаку, и мы с ним завершили трапезу с дополнительным удовольствием…

После этого, какие бы сиропы и другие сладкие напитки не пил, мне кажется, они не такие сладкие, как тот напиток, который тогда назывался «ситро», и его тогда впервые с таким неописуемо большим удовольствием я выпил…

МОЛНИЯ И ДРЕВНИЙ ДУБ.

Летом 1935 года дедушка Минас после тюрьмы жил у нас. Недалеко от нашего дома на поляне у дороги одиноко стоял древний толстый дуб с двойным стволом. Один ствол был высоченный, а второй чуть ниже. В селе этот дуб называли «Черкес цар» – черкесских времен дерево. На поляне около этого дуба я пас нашу свинью с поросятами и, сидя под дубом, наблюдал за ними. Но на солнце меня разморило, я лег и вскоре уснул. Проснулся от грохота грома и увидел дедушку, с трудом, опираясь на палку, идущего ко мне. Он меня поторопил, и мы пошли домой, оставив свинью и поросят на поляне. Не дошли мы до дома, как полил шквальный дождь и, одновременно с громом, сверкнула молния, будто рядом бомба разорвалась. В дом вошли мы уже мокрые. Забежали во двор и свиньи. Через несколько минут дождь прекратился, я выгнал свиней и, шлепая по мокрой и теплой траве, а местами – по луже, пошел за ними. Вдруг заметил изменение на поле. Верхняя часть малого ствола дуба была рассечена, а часть лежала на земле. Вокруг полно было обломанных веток. От верхней части обломанного ствола дуба до самой земли его кора была распорота на ширину 5-10 сантиметров, а у самого корня земля была расковыряна, будто там палкой что-то в земле искали. Я вернулся домой и сказал дедушке об увиденном. Он, посапывая от астмы и опираясь на палку, вышел во двор. Посмотрел на дерево и, повернувшись ко мне, сказал: «Ты во второй раз родился, внучек. Никогда при дожде под дерево не становись, тем более – под дуб и одиноко стоящий».

ПОРОСЕНОК СПАСАЕТ МНЕ ЖИЗНЬ.

В том же году ранней весной свинья тети Гроп опоросилась и родила тринадцатого – последнего слабенького поросенка, которому у матери не хватало соска. Тетя предложила мне пасти вместе с нашими свиньями и их свинью с поросятами, а в оплату пообещала этого тринадцатого поросенка. Я согласился. С первого дня я взял этого поросенка под особую опеку. Когда матка ложилась кормить поросят, этот тринадцатый поросенок оставался без соска. Я отталкивал какого-либо поросенка и прикладывал его к самому молочному соску. А когда поросята паслись, собирал сочную траву и подкармливал его отдельно от остальных поросят.

Постепенно он так привык к этому, что, как только я садился или ложился, он тут же бежал ко мне, толкал меня своим рыльцем, чтобы я его кормил сочной травой или чем-либо другим – я иногда его кормил даже и хлебцами.

Однажды этот поросенок меня спас от несчастья. В поисках хорошей травы для свиноматок и поросят я их погнал к «мельничной балке» около дома Авжияна Закара на поляну с сочной травой. Свиноматки и поросята, не бегая, охотно паслись в одном месте, а я, при отсутствии необходимости беготни за ними, скоро лег в обильной траве на солнце уснул. Проснулся от того, что поросенок своим пятачком толкал меня в лицо. Он толкал меня и хрюкал, и я проснулся. Я думал, что он опять что-то просит. Раньше, когда он не к месту «нахальничал», я, как правило, проснувшись, его наказывал и отгонял. И на сей раз, я его отогнал, но он не отставал. Тогда я, проснувшись, сел, протер глаза и осмотрелся. О! Ужас. Мое сердце в пятки ушло. На расстоянии не более трех-четырех метров прямо на меня ползла черная большая змея. Я вскочил, взял свою пастушью палку и быстро погнал свиней с поляны, не рискуя схватиться со змеей. После этого я этого тринадцатого поросенка еще больше полюбил и еще больше стал подкармливать.

К осени этот поросенок, оказался полнее и больше всех остальных. Пришли покупатели поросят. Разумеется, они захотели купить моего поросенка. Тетя продала его, а мне пообещала подарить другого. Сказала, что у меня рука счастливая и другой поросенок у меня вырастет хорошим. Под конец торга остался самый худой и невзрачный поросенок, который и достался мне. Я не обиделся на тетю, так как она меня искренне любила, и всегда угощала чем-то особенным и делала подарки. Никогда мне не отказывала, что бы и о чем быее я ни просил. К сожалению, тот второй поросенок, как ни старался я, не окреп и неожиданно стал плохо кушать и вскоре погиб. Дедушка сказал, что он, вероятно, отравился оттого, что мы, наверно, когда-то кормили его из окисленной медной посуды, не помыв её, как следует.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ТАКУИ.

В конце мая или в начале июня 1935-го года на колхозном поле сажали табак. Пропаханное поле неглубокими канавками разделяли на прямоугольники на всю длину данного поля шириной 50-ти метров, оставляя между ними промежутки шириной до 2-2,5 метров для проезда на подводе при сборе табака. Поперек прямоугольников специальным устройством, с упряжкой в него лошадью, с четырьмя вертикальными деревянными «ножками» с промежутками между ними 50-60 сантиметров, в зависимости сорта табака, прокладывали неглубокие канавки. Затем в этих канавках специально выделенные работники при помощи заостренной палки – «сиврич» делали в земле дырки на расстоянии 25-30 сантиметров одна от другой для посадки табачной рассады, одновременно заливая эти дырки водой. А за ними одни раскладывали рассаду у каждой дырки, а другие эту рассаду с корнями вкладывали глубоко в те дырки и осторожно сжимали землей при помощи такого же, но с короткой рукояткой «сивричей», соблюдая особую технологию: надо было больше уплотнять землю у корней рассад, не травмируя ее шейку.

Раскладывание рассады, как правило, входило в функции детей. Это делалось до или после занятий в школе, а в выходные дни и на каникулах – весь день. Однако не все родители своих детей брали на поле на такие работы, и поведение таких родителей часто становилось темой осуждения в полевых дебатах о степени сознательности и умения таких родителей воспитывать своих детей. Моя мама всегда меня брала с собой на поле, да и сам я любил работать с мамой, как дома, так и на колхозных работах. Заметив мою старательность, бригадир Авжиян Ншан в том же году в июне заказал у цыган специально для меня маленькую тяпку для прополки табака, и мне выделял наиболее чистый от сорняков участок для прополки. Мне у девятилетнему мальчику, удавалось, иногда, самостоятельно прополоть до 0,01 гектара площади, о чем написали в колхозной стенгазете. Хотя иногда, проходя мимо моего участка, мама и ее подружки, жалея меня, старались мне помочь, срывая на ходу один-два сорняка или, прополов два-три табачных саженца, но это было потом, когда вырос табак до уровня необходимости его прополки.

А однажды в период посадки табака женщины и мужчины, из-за какого-то суеверия или из-за жары, затеяли обливание друг друга водой. В разгар этого веселья пришла к нам председатель сельского совета Такуи Калайджян со своей немногочисленной свитой. Она была выше среднего роста, солидная, правильного телосложения, но довольно полная и рыхловатая женщина с аккуратно зачесанными, сплетенными в косы и скрученными в клубок на затылке волосами каштанового цвета. Она приветливо поздоровалась со всеми, а колхозники, ответив на ее приветствие, продолжали обливание друг друга. Мама, пытаясь ответно облить того, кто очередной раз облил ее, случайно облила и председателя сельского совета…

Все ахнули и замерли, а кто-то похвалил маму и громко засмеялся, подумав, что сделала это она специально. Такуи в растерянности стояла в прилипшем к корпусу и к бедрам тонком просвечивающем мокром платье, расставив руки и глядя то на маму, то на себя, пытаясь освободить свои бюст и бедра от прилипшего к ним платья.

- Извините, Такуи! Милая! Я не вас хотела облить, но урожай будет еще выше. – Сказала мама и старалась стряхнуть с платья Такуи брызги грязной воды, пытаясь своим головным платком сушить мокрую одежду, и отделяла ее от тела председателя, стараясь прикрыть ее от окружающих.

Такуи, не сказав ничего и не попрощавшись ни с кем, повернулась и ушла вместе со своей свитой.

Праздник был омрачен, и до конца дня колхозники рассуждали, что будет с мамой. А с мамой ничего не было. Никуда, против предположения многих колхозников, ее не вызывали и не допрашивали… но ее на время сняли с Доски почета и исключили из списка ударников…

Осенью разразился скандал. Такуи, имея мужа, оказалась беременной от любовника, и, чтобы скрыть свою беременность, обратилась к повитухе, которая попыталась подпольно сделать ей аборт, при котором Такуи умерла от кровотечения. Повитухе дали 5 лет лишения свободы, но с учетом преклонного ее возраста выпустили из тюрьмы полтора года спустя.

ШМЕЛЬ.

В начале июня1935-го года у нас в огороде фасоль выросла и начала плестись по близко стоящим растениям. Надо было у корней фасоли устанавливать жерди для их плетения по ним. Мой старший брат Камсар пошел за такими жердями в лес недалеко от поселкового кладбища по мельничной балке. Она называлась мельничной потому, что, когда нужна была вода для водяной мельницы, расположенной внизу у реки, недалеко от дома тети Гроп, перекрывали эту балку и воду направляли к этой мельнице. Там, в этой балке Камсар и собирался заготовить жерди для плетущейся фасоли и меня взял с собой для помощи. В густом диком орешнике он рубил двух-трех годовалые жерди и их очищал от веток, а я их вытаскивал на дорогу и складывал для связывания в пакет. Был теплый солнечный день, и я был в легкой рубашке без воротника. Вдруг мне показалось, будто Камсар палкой сильно ударил меня по затылку… и у меня в глазах потемнело. Воздух стал казаться зеленовато-сине-желтого цвета, земля стала из-под ног уходить, и я упал… куда-то. Пришел в себя на миг на плечах Камсара, когда он нес меня по полю к нашему дому. Воздух продолжал мне казаться разноцветно-темным и… вновь все исчезло. Стал приходить в себя на следующий день. Сначала, будто лежал на мокрой вате, утыканной колючками, потом падал в обрыв, и тут же мама на лету ловила меня и брала на руки, но, почему-то, на ее руках будто лежала та же колючая и мокрая вата… потом «иглы» исчезали…

Постепенно в течение нескольких дней мое состояние нормализовалось. Выяснилось, что «ударил» меня по затылку не Камсар, а шмель, ужалив, как потом выяснилось, меня в область 7-го шейного позвонка. Оказывается, меня окутали в мокрые простыни с листьями ольхи и смоченные попеременно медовым уксусом, кислым арьяном и мацуном, а мне казалось, что я лежу на мокрой вате с колючками

Теперь, когда случаются беседы о потусторонней жизни, я привожу как пример этот первый случай моего «пребывания» на «том свете» и говорю, что там никого нет, и никто там не встречает и не распределяет грешников и праведников между «адом» и «раем». И советую: живите в миреи дружбе, берегите себя и друг друга, продлевайте как можно больше единожды данную вам вашими родителями жизнь ЗДЕСЬ. Там ничего нет. Нет там и самого «Тама»…

ПОСЛЕДНИЙ ЕДИНОЛИЧНИК.

В поселке жил наш далекий родственник Кочканян Калуст, которому было более пятидесяти лет, но сильный и отчаянный человек. В селе его уважали за его отчаянность и острый юмор. Особенно его уважали еще и за то, что он искусно удалял зубы, безотказно и бесплатно, хотя власти ему не разрешали этим заниматься. Но в поселке зубного врача не было, в связи с чем и не особо запрещали. Вся его семья вступила в колхоз. Даже теща его Язычьян – Котог Мом (старушка Котог), как ее звали по-армянски, в возрасте около ста лет помогала колхозу, а сам он отказывался туда вступить. Согласно дополнительному разъяснению из Центра, кто в колхоз не вступал, тому разрешали делать корчевки на неосвоенных участках земли, пользоваться ею только один сезон – в год корчевки, а на следующий год сдавать этот освоенный участок колхозу. Кочканян так и поступал. Но районные власти требовали сплошной коллективизации. Тогда ему предъявили претензии за то, что он эксплуатирует наемный труд, заставляет своих детей и жены работать на корчевке после работы в колхозе, лишая их положенного отдыха для плодотворной работы на следующий день в колхозе.

Его вызвали в сельский совет на «агитацию». Председателем сельского совета был Гайтян Левон, высокого роста симпатичный молодой человек атлетического телосложения, в селе пользовался уважением. А секретарем партийной ячейки был Пастаджян Карапет: настоящий коротыш с кривыми ногами и с головой в форме кирпича, с выпуклыми как у лягушки глазами. Он был общепризнанным кляузником со зловредным характером, поэтому его никто не любил.

- Здравствуйте, дядя Калуст! Садитесь к столу. – Предложил дяде Калусту председатель сельского совета, кода тот вошел в кабинет.

- Сынок Левон (уважительное обращение к человеку моложе себя), я спешу. Скажи, зачем пригласил? – Спросил дядя Калуст, ответив на приветствие председателя и приближаясь к предлагаемому ему стулу у рабочего стола председателя.

Председатель вышел из-за своего рабочего стола, поздоровался с дядей Калустом за руку, вежливо усадил его на стул, вернулся к своему рабочему месту и тоже сел.

Как только дядя Калуст сел, в дверь зашел секретарь партячейки.

- Товарищ Кочканян, когда прекратите эксплуатировать своих детей и жену? – начал свою «агитацию» секретарь. – Сам измучился с постоянными корчевками и семью мучаешь.

- Пастаджи, пусть тебя все это не волнует. – Не совсем уважаемых людей называли не по имени, а по фамилии, тем более, что «пастаджи» звучит несколько унизительно – кашеед. – Семья у меня здоровая, я их не заставляю, а сами они работают. Сам я тоже работаю, закон не нарушаю, налоги плачу. А что еще тебе надо? – дядя Калуст решительно закончил свой ответ и встал.

- Да, не торопитесь, дядя Калуст. Садитесь, поговорим. Вы тоже садитесь, Карапет Иванович. – Обратился председатель к секретарю, указывая на второй стул у стола против посетителя.

- Сынок, Левон! О чем говорить? Я в колхоз не пойду! Как хотите! – дядя Калуст, нехотя вновь сел на прежнее место.

- Вы все же напишите заявление, что к новому году – после сбора урожая вступите в колхоз. – Умоляюще просил его дядя Левон. – Понимаете, нам надо ответить, что у нас сплошная коллективизация завершена. – Добавляя объяснение, пододвинул председатель к дяде Калусту лист бумаги и подал ручку, после чего придвинул ближе и керамическую чернильницу с измазанной в чернила воронкой.

- Нет! Не буду писать! – решительно заявил дядя Калуст, вновь встал инаправился к выходу…

Но из соседней двери вышел Ашикарян Назарет: самый высокий в поселке ростом, возраста Левона, сильный человек. Он подошел к столу председателя и встал в угрожающей позе, а председатель, посмотрев то на дядю Калуста то на Назарета, обратился к первому с просьбой сесть на место и по-хорошему написать заявление…

Дядя Калуст рванулся к двери, но Назарет взял его за руку, скрутил ее за спину Калуста и посадил его на стул. Но дядя Калуст, будто усмирившись, резко вскочил, хитрой подсечкой сбил с ног Назарета, выскочил в незакрытую на ключ выходную дверь из кабинета и ушел.

Прошло несколько недель, и дядю Калуста вновь пригласили в сельский совет. Он не имел права не явиться туда, ибо могли его обвинить в неподчинении власти. Поэтому он пошел туда в указанное в повестке время. Постучал в дверь, открыл ее настежь и встал в дверях, оглядываясь вокруг.

- А-а? Заходите, дядя Калуст! Проходите! Что стали в дверях? – с улыбкой обратился к посетителю председатель.

- Нет! Сынок мой, Левон! Я сегодня не один. – Сунул дядя Калуст правую руку за пазуху во внутренний карман стеганки и показал рукоять слегка вытянутого из кармана из ножен охотничьего ножа. – Я не хочу скандала. Скажи, зачем вызывал, сынок, и я уйду.

Ладно! Дядя Калуст. Идите. Потом поговорим…Дядя Калуст ушел. Он так в колхоз и не вступил. В поселке о его посещениях сельского совета ходили легенды.

Когда началась Великая Отечественная война, вслед за старшим сыном дяди Калуста Агопом, призванным в Красную Армию год назад, призвали в армию и второго его сына Аведиса. Вскоре дядя Калуст сам пришел в сельский совет, чтобы попрощаться с председателем сельского совета Левоном Гайтяном, которого тоже мобилизовали. Он, прощаясь с Левоном, сказал, что с сегодняшнего дня работает в колхозе, но заявление напишет, когда он – Левон и его дети вернутся с фронта с победой…

К сожалению, Левон с фронта не вернулся. Не вернулся и старший сын дяди Калуста Агоп. А второй его сын Аведис вернулся больным. Сам дядя Калуст продолжал работать в колхозе, так официально и не вступив в его члены…

Я ОТКАЗЫВАЮСЬ ИДТИ В ШКОЛУ.

Ранней весной 1936-го года я уже учился во втором классе. Началась четвертая четверть учебного года. Учеба у меня шла, как и раньше, нормально. Я даже в четверти получал высшие оценки, но однажды… Я и сейчас не понимаю, да и тогда не мог объяснить, почему я так поступил?..

Утром хлеба в доме не было. Но бабушка вскипятила молоко, нашла где-то высохшие корки хлеба, накрошила их в горячее молоко и получилась отличная еда. Я это ощущал по запаху и видел, косо поглядывая в сторону чашки с молоком и крошками размякшего хлеба в нем. Однако я отказался это есть, и, заявив, что голодным в школу не пойду, школьную сумку бросил на стол и вышел во двор.

Сколько ни умоляла бедная бабушка, что ею приготовленное блюдо вкусное и очень полезное, сколько ни пробовала его ложкой сама, пытаясь убедить меня во вкусности блюда на практике, я продолжал отказываться от завтрака, и оставался во дворе…

Вдруг на подводе с лошадьми подъехал к дому старший брат Камсар…

- Почему ты не в школе? – спросил он, переступая через забор по ступенькам крестообразного лаза.

Я сказал, что в доме хлеба нет, я голодный. А бабушка тут же уточнила ситуацию и показала ему чашку с молоком и размокшими хлебцами в нем. Брат ничего не сказал, дал мне двадцать копеек и предложил мне взять школьную сумку и быстро идти в школу, но я отказался. Он вновь ничего не сказал и пошел за дом. Я думал, что он пошел в туалет. Но из-за дома, где был маленький лесочек, он вернулся с тонким кизиловым прутиком в руках. Взял сумку, надел мне на плечо и предложил бегом идти в школу, чтобы не опоздать. Но я продолжал упрямиться. Он меня вместе с сумкой переставил через забор на дорогу, сам перешел по ступенькам, взял меня за левую руку и, направляя на дорогу, спросил: «Идешь в школу?». Я ему: «Не пойду». А он хлестнул прутиком по моим голеням. Я подпрыгиваю, он меня переводит на два шага вперед, я упираюсь, он прутом, я подпрыгиваю, он меня переставляет…. Я не плакал, но и добровольно не переступал ногами. Так мы прошли около ста метров, почти дошли до угла большой площади посредине поселка перед конторой сельского совета. С площади выходили председатель совета Гайтян Левон и секретарь партийной ячейки Пастаджян Карапет. Увидев их, я начал плакать. А Пастаджян сказал Камсару: «Ты что, не читал постановление Молотова о запрете порки детей?». Камсар ему: «Ты касайся своих детей». Но бить все же перестал. Я тоже перестал плакать, но сказал, что хочу пойти к отцу. Он растил табачную рассаду в парниках недалеко от дороги в низине у реки. Камсар не стал возражать, и мы пошли к отцу. Мы еще не дошли до парников, как нам навстречу шел отец. Отец, уточнив в чем дело, дал мне двадцать копеек, не смотря на слова Камсара об уже данных им мне 20-ти копейках. Отец, не обратив внимания на уточнения Камсара, посоветовал сказать учительнице, что в доме не было хлеба, поэтому я опоздал в школу, и показал тропу мимо парников для сокращения пути. Но я сказал, что пойду мимо табачных сараев. Они не стали возражать. А я надеялся там встретить брата Мисака, который утром рано пошел в центр поселка за пшеничным хлебом. Камсар и отец пошли в сторону дома, а я на встречу с Мисаком.

Недалеко от табачного сарая, по пути к висячему мосту, я встретил Мисака. Он шел с двумя большими круглыми каравайными буханками пшеничного хлеба, какие тогда пекли, за неимением формочек. От одного из них уже был съеден достаточно большой кусок. Он, уточнив почему я в слезах, отломил большой кусок от ополовиненной буханки, и я пошел в школу. Перешел через висячий мост у лесопильного завода, пошел не в школу, а сначала в центр. Зашел в магазин, купил конфеты и пряники на сорок копеек. Получилось достаточно много, так как для того времени сорок копеек были для школьника немалые деньги.

Постоял немного съел конфетку и пряник. Потом подумал, что уже, вероятно, заканчивается второй урок и для чего я должен идти в школу? Решил пойти вниз по реке на окраину поселка к «Нижурису», чтобы посмотреть, как идет стройка узкоколейного железнодорожного моста для лесовозов, и в какой стадии его строительство. Пошел, детально посмотрел стройку, параллельно жуя конфеты и пряники. Поверх свай уже были проложены балки, а на них местами проложены доски для прохода рабочих. Рабочие не стали мне возражать, и я перешел через него. Понаблюдал, как забивают паровым молотом сваи и, не спеша, пришел домой.

Когда я пришел домой, уже был обед, но сестра Вартуш и брат Мисак, которые учились во вторую смену, были еще дома. Вся семья, кроме меня, обедала за низким обеденным столом. Никто ничего не сказал. Только Камсар посмотрел на меня мрачным взглядом. Отец пододвинул табурет мне, чтобы я сел за стол, но я без остановки прошел в другую комнату и остался там. Вскоре уснул, и, когда проснулся, никого дома не было.

После этого каждое утро собирался в школу медленно, чтобы быть уходу не раньше, чем для меня завтрак будет готов, ибо, если я был бы готов к уходу в школу раньше, я бы уходил без завтрака…

Я всю жизнь не только не в обиде на брата Камсара, а наоборот. Я часто мысленно возвращаюсь к своему прошлому и думаю, кем бы я стал, и как бы сложилась моя судьба, не поступи Камсар так в ответ на мое неожиданно проявленное упрямство. Кстати, это был единственный случай, когда Камсар меня наказывал и единственный случай, когда была необходимость мне напоминать о том, что надо идти в школу…

ПЕРВАЯ НОВОГОДНЯЯ ЁЛКА.

Хорошо не помню. По-моему это было в последних числах декабря 1936-го года, когда объявили, что первого января в нашем поселковом клубе будет елка, и там будут давать учащимся начальных классов подарки прямо с елки, и что подарки будет вручать Дедушка Мороз. Но, чтобы заслужить подарки, надо подготовиться и исполнить танец или песню индивидуальноили коллективно, или же декламировать стихотворение.

Я слышал об этом загадочном для меня Дедушке Морозе впервые и не знал, как он выглядит. Но думал, раз он будет давать подарки, значит он хороший Дедушка…

Началась усиленная подготовка во всех начальных классах. Октябрята отдельно, пионеры отдельно. Не помню, в какой был группе я, но хорошо помню, как готовился с усердием и с нетерпением ждал неизвестное для меня мероприятие. Из шушуканий старших, в том числе родителей и некоторых учителей, мы – ученики узнали, что ранее этот праздник не проводили: то ли запрещали, то ли он был отменен, то ли Деда Мороза не было.

В конце декабря я видел, как на подводе мимо нашего дома провезли пушистую зеленую большущую елку. Такую елку вблизи я видел впервые. Я догадался, что она и будет стоять в клубе на Новый год.

31-го декабря объявили, чтобы 1-го января в 11-ть часов все учащиеся начальных классов, нарядно одетые и с костюмами для выступлений, были в школе, откуда мы пойдем на елку в клуб.

Мне, наверно, как и многим детям, хотелось как можно быстрее видеть наряженную елку, как она выглядит? Но накануне клуб был закрыт, и никого туда не пускали, а с 01-го января, когда мы группами зашли в клуб и встали полукругом вокруг громадной, почти до высокого потолка клуба елки, моему изумлению и восхищению не было предела. Каких только игрушечных зверей, птиц, конфеток и прочих украшений не было на елке, от ее макушки и до самых нижних веток.

За нашими спинами стояло, кроме наших вожатых, еще много учащихся старших классов и родителей.

Заиграла музыка, и со стороны сцены клуба из какой-то двери вышел «Дед мороз». Мы по команде зааплодировали. Дедушка Мороз поздоровался с нами и поздравил всех с Новым годом, пожелал здоровья и успехов в учебе, послушания родителям и учителям, уважения ко всем взрослым людям. Снегурочки почему-то тогда не было. Я тогда и не знал, что она должна быть. Дедушка Мороз объявил, что он всем подарки принес, снял со спины громадный мешок с подарками,поставил его рядом с другими мешками, стоящими под елкой, и с помощью своих помощниц – наших вожатых стал раздавать подарки в кулечках из старых газет. В кулечках оказались конфеты, в том числе подушечки без обверток и пряники в разном ассортименте в одинаковом количестве.

После раздачи подарков Дедушка Мороз объявил, что сейчас начнутся выступления участников художественной самодеятельности школы и они за каждое свое выступление получат дополнительный подарок из тех, что висят на елке, которых он ночью туда повесил…

Тут такое началось…. Появился лес рук желающих выступить. Руки подняли и те, кто в период подготовки к празднику отлынивал от репетиций. Видимо, очень их привлекли игрушки и яства на елке.

Концерт прошел шумно и интересно, длился очень долго. Продолжался до последней игрушки, даже с самых верхних веток, которые доставали при помощи клубной лестницы. Мне за два исполненных стихотворения достались матерчатый зайчик и большой пряник-белка…

И после зимних каникул еще долго в школе были разговоры о том новогоднем празднике: кто как выступил, кто что выиграл, кто был Дедом Морозом.

А вопрос, кто был Дедом Морозом, для меня так и остался тайной. Одни говорили, что Дедом Морозом был наш директор Кабанцов Александр Яковлевич, другие это отрицали, не называя, все же, других имен. Но я не помню, чтобы в тот день наш директор нам показывался… а где же тогда он был в такой большой праздник?!

РАННЕЕ КУПАНИЕ.

Это было ранней весной в конце марта или в начале апреля 1935 или 1936 года. Начальные классы учились в первую смену. В конце последней перемены между уроками мне захотелось в туалет по-большому. Я побежал туда, но туалет был занят, и тут же зазвенел звонок на последний урок. Я решил, что пойду после урока, и побежал на урок. После последнего урока опять туалет был занят. Еще несколько учеников ждали очереди. Я решил, что пока дождусь очереди, я успею дойти до леса за висячим мостом. Это около километра. И пошел быстрыми шагами, почти бегом. Но минута за минутой обострялись позывы. Я старался держаться и ускорял шаги. Но чем больше ускорял шаги, тем больше тянуло внизу живота. Я шел по территории лесопильного завода среди штабелей бревен и досок и стал искать уголок для укрытия и облегчения, но боялся, что кто-либо увидит, и опозорюсь… Наконец, на выходе из территории завода, уже не выдержал и пошел в промежуток между штабелями… но не успел расстегнуть брюки…

Теперь осталось только быстрее и незаметно перейти мост, а там…

Мост перешел. Но надо было привести себя в порядок, чтобы никто не заметил позора, когда буду идти по хутору. Я уже, не особо спеша, проходя по слани за мостом, разглядел рукав реки со стоячей водой после недавнего паводка, где, надеялся, что вода будет теплее. Выбрал, на мой взгляд, скрытый участок рукава, разделся, брюки постирал, расстелил на уже немного теплых камнях, а сам лег тоже на камни, одетый до пояса и ждал, когда отсохнут брюки.

Не знаю, сколько времени прошло, но, вдруг, услышал женский голос:

- Сукин щенок! (Так у нас ласково обращаются к мальчику за шалости). Почему ты так рано купаешься? Еще холодно. Быстро одевайся! – услышал я голос женщины, стоящей на малой висячей кладке через рукав реки.

Я ответил, что вода там теплая, но пообещал сейчас же одеться и присел, укрывая нижние части тела. Вскоре надел еще сыроватые брюки и пошел домой. Вечером мама уже знала о моем купании от той женщины, и мне пришлось ей признаться во всем... и я вместо наказания получил сочувствие…

БРАТ В ЗАПАДНЕ ОГНЯ.

Это было, наверно, летом 1935-го года. Я давно освоил выполнение домашних дел. Умел убирать, варить, печь. Мама однажды приготовила опару из кукурузной муки и поручила мне к обеду испечь лепешки, пожарить картошку. Я не помню, где были старшие: сестра, братья и бабушка. Дедушка тогда жил на хуторе «Красный Дагестан». Уже лепешки испек целую стопку. Почистил картошку, нарезал сала, положил на сковородку на печке и начал резать картошку. Конфорки печки были открыты, и сало начало дымить. Печка стояла перпендикулярно к стене и параллельно ко второй стене так, что со стороны, где она была параллельна к боковой стене, между печкой и стеной проход был такой, что два человека не могли разойтись. В том углу стоял брат Вагаршак и пытался мне чем-то помочь. Когда сало начало дымить, я решил конфорки поставить на место, чтобы сало жарилось медленнее. Сковородку взял чиплейкой и отодвинул ее, и… сало от пламени из прорези плиты вспыхнуло. Тогда я резко оттянул сковородку, она сорвалась с чиплейки и упала на пол. Сало продолжало гореть. Вагаршак прилип к стене, стараясь быть подальше от огня. Я, чтобы погасить огонь, плеснул в сковородку кружку воды…. пламя отделило меня от Вагаршака…. кто-то кинул на сковородку фуфайку или что-то другое не помню. Оказывается, соседка, проходя мимо, увидела все происходящее через открытую дверь и забежала к нам… спасла брата от беды.

Я все же пожарил картошку. Все убрал в комнате и на печке, как мог.

В обед мама пришла с соседскими женщинами, которые никак не хотели верить, что все приготовленное – моя работа. В случившемся пожаре я маме не признался. А вечером, когда пришла она с работы, спросила, почему я промолчал о пожаре. Я понял, что та женщина, спасшая нас, ей все рассказала. Тогда только я ей признался, но объяснил, что пожара не было. Только сало в сковородке вспыхнуло. Она повторила наставление, которое давала мне не раз раньше, но не ругала, а пожурила, чтобы я был осторожным, а Вагаршака к печке не допускал, когда буду на ней готовить пищу…

ПИРОЖКИ В СУНДУКЕ.

С питанием в те годы было очень плохо. Питались мы по скудной норме. Поэтому после того, как мама нас кормила, она оставшуюся пищу закрывала на замок в сундуке, или в кладовке, чтобы мы до положенного времени к ней не прикасались. Ключи от замка доверяла, почему-то, только мне. Однажды она приготовила много пирожков с картофелем, покормила нас, а остальные спрятала в сундук. Ключи, как всегда, дала мне. К обеду до прихода мамы Мисак пристал ко мне, чтобы я дал ему ключи от сундука, чтобы взять оттуда пирожки, и клялся, что возьмет только один пирожок. Я долго отказывался, но потом мне стало его жалко, и сказал ему: «Ключи я тебе не дам, но достать пирожки из сундука помогу». Я знал, что петли дверей сундука ослаблены и крышку его чуточку можно поднимать. Но не настолько, чтобы можно было рукой пролезть туда. Можно было одному крышку поднимать, а другому большой иглой, которой нанизывали табак, проткнуть пирожок и вытащить его в узкую щель. Так мы и сделали. Когда достали один, Мисак попросил достать еще один, якобы второй для меня, но я отказался. Мама вечером исчезновения одного пирожка не заметила…. А, возможно, подумала, что я сам его съел, и промолчала, потому, что я был слабоват здоровьем, и мне кое-что прощалось. Об этом случае я рассказал маме и всем спустя много лет.

ПЯТЫЙ БРАТ В СЕМЬЕ.

Не помню, в каком году: в 1934-м или в 1935-м, но помню, что это было тогда, когда мы еще жили в доме Тулумжяна в третьей бригаде колхоза имени Шаумяна в поселке Черниговском. Когда в начале сентября начался учебный год, к нам приехал мужчина с сыном. Из разговора отца с ним, мы узнали, что он старый приятель отца. Там, где они живут, школа только начальная, а сын его уже учится в пятом классе. К тому же недавно его мать умерла, и он, если мои родители согласятся, должен жить у нас и учиться в нашей школе. Как потом, я узнал, приятеля отца звали Маделян Вагаршак, а сына – Ервант. Парень был одет так же бедно, как и мы. Так что впечатления чужого сразу не произвел. Только, когда отец сразу, не спрашивая мнения мамы, дал согласие на то, чтобы этот мальчик жил у нас, я, почему-то, в первую очередь подумал, с кем же он будет спать? Свободных кроватей и свободного места, чтобы поставить дополнительную кровать, у нас не было. А нас самих в семье было девять человек вместе с бабушкой и дедушкой. Правда, старший брат Камсар учился в селе Кубано-Армянском почти за десять километров от нашего хутора, и приходил домой, в основном, на выходные, живя там в «интернате». Неужели, подумал я, мне или Мисаку придется спать на полу, а нового парня положат на место кого-то из нас?

Отец мальчика, в отличие от сына, мне не совсем понравился. У него веки были навыкате, а конъюнктивы красные и утолщенные. Как потом я узнал, он переболел в детстве трахомой, и ее последствия остались на всю жизнь. Не знаю, по этой или по другой причине, он все время часто-часто моргал, одновременно морща кожу щек и лба даже тогда, когда что-то жевал. Поэтому, это вызывало у меня и раздражение, и смех. Я еле сдерживал себя, чтобы не засмеяться вслух, и неудержимо, как у меня часто бывало. Правда, он позже не раз бывал у нас и оказался приятным человеком, и будто, стал его недостаток тоже не таким уж смешным.

Я не помню, на каких условиях остался у нас новый наш «брат», но я не думаю, чтобы его и наш отцы говорили о какой-то плате. Во всяком случае, разговора об этом я не слышал, хотя я, по своему характеру, пристально следил за разговором отца и гостя. Гость ушел, не оставшись на ночь, а Ерванта уложили в постель вместе с моим самым старшим братом Камсаром –«валетом»

Ервант, действительно, по своему поведению, стал нашим пятым братом. Ничем мы его не отделяли от себя, и он не чурался. Наоборот, он, видимо, стараясь понравиться моим родителям, особенно очень строгой бабушке, порученное нам дело спешил выполнять сам, опережая нас.

Однажды, когда субботним вечером только сели всей семьей ужинать за низким армянским обеденным столом, бабушка вдруг заметила, что нет запаса воды, и сказала, то ли Камсару, то ли Мисаку, чтобы сбегали на реку недалеко от нашего дома и принесли свежей воды. Ервант вскочил раньше всех, схватил чайник и побежал. Бабушка ему крикнула вдогонку: «Сынок! Крышку чайника оставь! Потеряешь её…», но Ервант, то ли не услышал, то ли не обратил внимания, побежал, не оставив крышку.

Через некоторое время он вернулся, поставил чайник без крышки рядом с ведрами на низкую полку в кухне и вышел во двор, и почему-то долго за стол не возвращался. Отец вышел во двор, но его там не оказалось. Подумав, что он, возможно, пошел в туалет и скоро вернется, мы продолжали кушать. Но его долго не было. Мы еще сидели за столом, когда отец вновь вышел во двор, но Ерванта там не было. Внимательно осмотревшись, отец обнаружил его на чердаке коровника. Он там лежал на сене. Отец позвал его в дом кушать, но он отказался. Мы, кроме бабушки и дедушки, уже закончив ужинать, тоже выбежали во двор. Но, как ни просили мы его, он неспустился и не вернулся за стол.

Через некоторое время, когда мама продолжила попытку выяснить, на что он обиделся, почему не хочет кушать, и уговаривала его спуститься и поужинать, бабушка вышла из дома во двор, голося в адрес Ерванта:

- Шон лакед! (Собачий сын – ласкательно на джаникском жаргоне). Я же сказала тебе, крышку не бери! – а потом, еще более смягчившись. – За это отказываешься кушать? Быстро спустись! «Загр у мар!». – у нее было такое, нам непонятное нейтрально осудительное выражение, не знаю, на каком жаргоне или языке.

Ервант в тот вечер, как ни просили почти всей семьей, так и не спустился ужинать, и позже Камсар отнес ему кушать на чердак коровника. Он и в следующий день отказывался спуститься с чердака и от пищи, но перед стыдящими и ласковыми нотациями бабушки не устоял, и в воскресенье ужинали мы всей семьей.

Позже Ервант рассказал, как потерял крышку чайника. Он, чтобы набрать воду почище, залез на два шага в глубь реки, поскользнулся и в спешке про крышку забыл. Когда спохватился, крышка была уже далеко, а лезть за ней, боясь сильного потока, не рискнул. Узнав эти подробности, бабушка еще раз поругала его, но опять не за потерю крышки, а за то, что из-за этой мелочи, отказывался от ужина…

Ервант у нас прожил полный учебный год и ушел к отцу, когда тот в центре поселка построил небольшой домик и привез туда свих остальных детей, моложе Ерванта.

Через много-много лет, при каждой встрече с Ервантом, мы со смехом вспоминаем о том случае с крышкой чайника…

МИСАК «КАВУРМУ» НЕ ЕСТ.

У нас было принято, что свиней или других домашних животных били глубокой осенью или зимой и, ввиду отсутствия холодильников, из их мяса делали заготовку (это – жаренное в собственном жире мясо), которое на джаникском диалекте армянского языка называется «кавурма». Она тепла не боится до определенной степени, и в прохладном помещении можно её сохранить и летом. Во время обеда к мамалыге мама понемногу каждому клала этой кавурмы. Но старший брат Мисак всегда заявлял, что он не любит и не хочет кавурмы, и отказывался от нее.

Кавурму готовили таким образом. Мясо вместе с жиром резали на небольшие куски и в чане жарили до определенной степени готовности и горячим разливали в конусообразные кувшины с узким дном и широким верхом. В таких кувшинах и хранили кавурму.

Однажды мама пошла в кладовку за очередным кувшином и…

- «Это что такое?» - услышали мы ее удивленно возмущенный голос из кладовки, и тут же она с почти пустым кувшином подошла к столу. Оказывается, когда мама ложкой хотела отобрать сверху немного кавурмы, ложка провалилась, а верхняя часть кавурмы толщиной два-три сантиметра обломилась и упала на дно кувшина.

Начался разбор, кто мог это сделать? Мисак (Михаил) отпадает, так как он кавурму не любит и не ест. Остаемся: я, Вартуш, Камсар и наш пятый брат Ервант. Камсар редко бывает дома. Вартуш вне подозрения. Я еще не потерял доверия... Я заметил, что больше всех покраснел Ервант. Но он ел кавурму вместе снами за столом и никто его не обделял. Видимо, мама тоже заметила, что он изменился в лице, и сказала: «Ладно, поели и поели» -видимо, чтобы еще больше не загонять в краску Ерванта. Но догадки и подозрения, возможно, продолжались бы, если бы не дедушка, который, оказывается, знал что это – Мисака фокусы, но он тогда промолчал, а рассказал много дней спустя.

Мама нам кавурму давала по норме, Мисак, отказываясь от кавурмы при всех за столом, тайком, когда дома никого не было, кувшин обогревал снаружи, переворачивал его на столе, обрезал кавурму с нижней части конуса, а верхнюю, широкую часть, которая не падала на дно кувшина, клал на место.

Как потом Ервант признался, он покраснел, когда мама показала кружок кавурмы и спросила: «Чья эта работа?», подумав, что, в первую очередь заподозрят его. Я заметил, что он таким мнительным остался на многие последующие годы…

ПЕРВЫЙ ПОХОД НА «ЛАГО-НАКИ».

Ранней весной 1936-го года маму из полеводческой бригады перевели на работу дояркой на молочно-товарную ферму колхоза, и, однажды, в начале мая она сказала, что в этом году в конце мая колхозных коров погонят на альпийские луга – на «Лаго-Наки». Я давно полюбил горы, еще тогда, когда мы жили на черноморском побережье, и там я с отцом ходил пешком, и ездил на его разъездной лошади по полям, разбросанным по ущельям гор. Мне особенно нравилось, когда мы на лошади поднимались на сравнительно невысокие перевалы, переходя с одного поля на другое. А теперь, узнав о возможности побывать на высоких настоящих горах и, боясь, что мама меня не возьмет с собой, тут же сказал, что и я хочу с ней. Она ответила, что с ней поедут я, и мой младший брат Вагаршак.

Из нашего заречного хутора «Поповский» была видна только часть альпийских лугов, куда мы должны были вскоре подниматься. Поэтому я в течение оставшихся до отправки туда нескольких дней, будучи в школе, на каждой перемене между уроками любовался этими высоченными, далекими горами, живя грезами о том, как мы будем через несколько дней подниматься на них. А они неописуемо красивые. Тогда я еще не знал саму сущность красоты тех гор. Я их познал после пребывания на них каждым летом семь лет подряд. На всю жизнь осталась у меня в памяти красота этих гор. Они как бы являются продолжением длинного лесисто-скалистого хребта, начинающегося почти от предгорных равнин Кубани, покрытых лиственным лесом. А сам этот хребет похож на громадное с длиннющим корпусом фантастическое чудовище с приспущенным на северо-востоке хвостом, упирающимся в знаменитое Гуамское ущелье, отделяющее Кавказский хребет от Кубанской равнины. Будто караван одногорбых верблюдов, идущих в полкорпуса один за другим, а впереди каравана кибитка с высоким куполом высотой выше горба следом идущего верблюда. Этот купол, покрытый густым лесом, через лесистую впадину упирается в основание горы Жит №1, с которой начинаются альпийские луга «Лаго-Наки». Юго-западный крутой склон хребта – «брюхи верблюдов каравана», покрытый сплошным смешанным хвойным и лиственным лесом, вкраплен обрывистыми скалами прямоугольной формы, окруженными каждая в отдельности густым лесом. Склон как бы усеян несколькими рядами, ровно выстроенных горизонтально расположенных серых прямоугольников, отделенных один от другого полосой леса. Кстати, еще в те годы говорили, что англичане хотели бы купить этот хребет для выработки цемента из его вулканических скал, но наше правительство, якобы, им отказало, планируя построить там свой цементный завод. Заслегка снижающимся участком вершины этого хребта вновь начинается подъем, образующий конусообразную вершину с небольшой «лысиной» на макушке и с группой деревьев посредине лысины, как челка у запорожских казаков. Эта гора называется «Жит-1». За ней как наклоненный ромб с гораздо большей «лысиной», покрытой лугами другая гора. Эта гора называется Жит-2. Вершина этой горы в свою очередь своим южным склоном, несколько круто опускаясь, переходит на третью гору, как бы опираясь на её приспущенный хвост «индюшки» без головы и шеи, у которой юго-западный бок до половины склона покрыт альпийскими лугами, а ниже начинаются кустарники, переходящие сначала в хвойный, а затем лиственный лес. Эта гора называется Жит-3. Эту гряду вершин еще можно сравнить с тремя разновозрастными слонами, идущими в южном направлении один за другим с «вожаком» впереди. Нижние части западных склонов этих трех вершин покрыты хвойным лесом, а еще ниже – смешанным лиственным лесом. На этом участке леса в те годы были выпущены несколько зубров для размножения. И они, надеюсь, там есть и сейчас. Гора Жит-3, постепенно возвышаясь, на своей южной оконечности круто обрывается, образуя северную стену глубокого ущелья между собой и северным крутым обрывом горы «Деникин». Между двумя последними горами по глубокому – до километра – ущелью с отвесными сторонами протекает, начавшись под горой «Фишт», река Цица, впадающая в реку Пшеха, протекающую через поселок Черниговский, разделив его на две неравные части: центр по левому берегу и два хутора: Поповский и Церковный – по правому берегу. Эта же река Пшеха далее протекает через другой большой населенный пункт, разделив его тоже на две части: казачью станицу Самурская и хутор-станцию Самурская. Гора Деникин со своими вертикально срезанными скальными стенами, как бы подпирая, упирается в возвышенность с ровной широкой горизонтальной поверхностью усеченного конуса, полностью лишенного леса, с ровными и «гладкими» лугами на склонах, разделенного на западном склоне широкой и глубокой трещиной от самого верха и почти до самого низа, наполненной вечным снегом. Это плоскогорье вместе с его западным склоном называется Нагайчук. Против горы Нагайчук под углом 60-70 градусов лежит хребет, как одногорбый верблюд, наклонившийся на западе над рекой на водопой, с мохнатой головой и шеей и лишенной растительности спиной. Этот хребет называется Мессо, а продолжение этого хребта в виде горба называется Чашка. Между возвышенностью Нагайчук и Чашкой далеко видна знаменитая гора Фишт, а вблизи между горами Нагайчук и Мессо расположено ровное пространство со многими небольшими кратерами, обложенными вулканическими камнями,теряющимися местами в высоких разнообразных травах и частично покрытыми обильным мхом и чаем-чебрецом. Там, у самого северного склона хребта Мессо имеется знаменитый родник Холодный с холодной, вызывающей сумасшедший аппетит водой. По температуре воды этого родника и названо описанное ровное пространство между горами Нагайчук и Мессо – Холодный. Ниже – между хребтом Мессо и густым смешанным лесным массивом лежит альпийский луг с названием Шумич. Он так назван по названию холодной шумной горной речки Шумич, которая вытекает из подножья луга несколькими обильными родниками и бурным каскадом шумных водопадов скатывается до начала подъема на альпийские горы, где впадает в знаменитую речку Серебрячку, названную так по химическому составу ее воды. Т.е., по высокому проценту содержания там серебра. Поэтом вода этой речки на перепадах в солнечную погоду опалесцирует – принимает молочно-голубоватую окраску. А там, где река течет тихо, при внимательном и долгом наблюдении можно еще заметить мелкие мигающие блики на дне. Это обычно не видная царская рыба – форель, которая, временами переворачиваясь, мелькает своим белымбрюшком.

И вот эти несколько дней моих трепетных ожиданий прошли, и в один из солнечных дней во второй половине мая рано утром дойное стадо с телятами и всякой необходимой для жизни в горах утварью в сопровождении пастухов, доярок и нескольких помощников, выделенных на время перегона, двинулось в сторону описанных гор.

Оказалось, что с нами идут в горы: Авжиян Арут – охотник, знающий хорошо дорогу, его жена Настя – доярка с двумя сыновьями: чуть моложе меня Алексеем и чуть моложе Вагаршака Борисом. Я их до этого хорошо не знал, так как мы жили в разных хуторах, но вскоре мы подружились, и эта дружба продолжалась и в последующие многие годы. Бориса посадили на подводу рядом с Вагаршаком, а мы с Алексеем помогали взрослым гнать скот. Гнали скот два дня. Я впервые был в глухом лесу так далеко от села, и впервые мне поручали такое ответственное дело: пронаблюдать, чтобы ни одна корова и ни один теленок не отставали и не ушли в сторону от дороги. Алексей, почему-то, больше ходил по проезжей гужевой дороге и больше поглядывал на деревья, а я лазил вглубь леса, стараясь проследить, чтобы телята не отставали.Впечатлений было множество. В первый день к вечеру мы дошли только до подъема в гору у подножья горы Жит-1, и остановили скот на ночлег. Телят пустили к матерям, и они, насытившись, разлеглись. Разлеглись и усталые коровы, и собаки. Несмотря на весеннее тепло в поселке, здесь, под горой, было довольно прохладно, и мужчины, в том числе и с нашим с Алексеем участием, развели три громадных костра, окружив ими лежачий скот для отпугивания волков и медведей, и один костер посреди табора для женщин и детей. Но, несмотря на такую предосторожность, всю ночь собаки почти не спали, реагируя на малейший шорох и треск в окружающем лесу.

Утром рано доярки надоили молока на завтрак и пустили телят к коровам досасывать оставшееся молоко. Позавтракали и вновь в путь. Здесь я впервые познал некоторые тонкости погона скота по сложным дорогам. Мы поднимались по крутому склону горы Жит-1, а потом должны были пройти по обратному склону горы Жит-2 и, пройдя по восточному склону горы Жит-3, спуститься по каменистому склону в лощину в «теле» горы Жит-3.

Самым сложным был подъем по склону горы «Жит-1». Весь подъем был каменистым и с несколькими узкими проходами и с крутыми скалистыми обрывами с обеих сторон. Оказывается, поэтому, надо было пускать боязливых коров вперед, чтобы они, в случае нападения на них бодливых коров, шли вперед, а не назад. При другом раскладе движения стада боязливые коровы в страхе от впереди идущих бодливых коров, разворачиваясь, могли на узком месте прохода под напором следом идущих коров свалиться в обрыв.

Еще одно правило. Коров надо гнать впереди, а телят следом, так как телята стремятся догнать матерей, а коровы вспоминают о своих детенышах только тогда, когда их вымя наполняются молоком. И в это время, чтобы коровы не разворачивались и не бежали к своим детенышам, через определенное время, необходимо телят пускать к ним.

Предстоял непрерывный подъем по еле видной каменистой тропе, а местами – по скале, в лесу: сначала лиственном вперемешку с самшитом, а затем – еловом общей протяженностью более пяти километров. Двигались, не спеша, и осторожно. Даже коров и телят не торопили, а только подбадривали голосом, будто прося их быть осторожными.

Хотя дорога несколько дней тому назад была проверена, впереди стада шел самый опытный пастух – разведчик Богос Зейтунян вместе с Арутом Авжияном, иногда применяя приманку для коров. Меньше, чем на половине подъема, всю утварь с повозок перегрузили на лошадей и на спокойных и сильных коров, а сопровождающие ездовые с быками и пустыми повозками-передками повернули назад.

Я, хотя, как и вчера в ожидании похода, был в приподнятом настроении, заметно устал и все время смотрел вверх в поисках просвета – выхода из леса, зная, что там и начинаются альпийские луга, и там будет отдых. Алексей тоже шел более уныло, чем вчера и в начале подъема. Но все, не спеша, двигались, не останавливался и я. Пастухи знали и предупреждали, что на таком подъеме торопить скот нельзя, но нельзя и останавливаться, ибо животные могут разбрестись.

Борис периодически то сидел на шее отца, то шел рядом с ним, а брат мой Вагаршак был надежно привязан между вьюками на самом спокойном и осторожном коне с кличкой «Костик». Я, как и мама, молчал, но был в тревоге за Вагаршака, хотя ведущий караван вьючных лошадей Матевос Янукян, замечая нашу тревогу, в отдельных сложных местах вел «Костика» за уздечку. Тогда я не знал о степени осторожности и «мудрости» этого коня. В этом я убедился позже, через много лет, когда с дядей Матевосом я ходил в другие альпийские луга: Шумич и Холодный в качестве его помощника. Мы тогда для проверки «мудрости» Костика пустили его одного с двумя бидонами на его спине. Мы знали, что самая относительно ровная и не каменистая тропа по сравнению с остальными тропами проходит между двумя деревьями, стоящими так близко друг к другу, что одновременно с обоими бидонами пройти между ними лошадь не может. Пустили тогда коня и стали наблюдать. Он подошел к деревьям, остановился, приблизил бидоны к дереву, и как только одним бидоном коснулся дерева, чуточку отошел назад, боком провел за одно дерево один бидон, просунулся чуть дальше и, отклонившись в другую сторону, провел через промежуток деревьев и второй бидон, и пошел дальше.

Сейчас же, дядя Матевос, наверное, еще не был так уверен в «мудрости» и осторожности Костика, как потом он не раз в этом убеждался. Видимо, поэтому он от «Костика» далеко не отходил.

Главный чабан Богос Зейтунян далеко впереди крикнул, чтобы скот не торопили. Оказывается, он уже достиг самого выхода из леса, а там по почти голой и скользкой скале, надо было коров пускать по одной, чтобы они не сталкивали друг друга в пропасть. Кроме того, дядя Богос, оказывается, еще и вел учет прошедших на луга коров и телят.

Наконец вышли на лысину Жит-1. Но та лысина оказалась не совсем лысиной. Она предстала нам покрытой высокой густой разного сорта сплошной травой в рост человека и выше.

Когда весь скот был уже на лысине горы «Жит-1», дядя Богос распорядился погнать скот без остановки до относительного «низкотравья», так как здесь телята не могли находить своих матерей для подкрепления сил. Но мне не терпелось посмотреть вниз, откуда мы поднялись, и, обернувшись, я взобрался на ближайший вулканический валун, чтобы возвыситься над густыми травами на много выше моего роста. Какая неописуемо красивая панорама под ногами с высоты более 1500 метров над уровнем моря? Далеко в дымке я увидел наш поселок с почти слитыми друг с другом домами, а еще дальше: еще, еще, еще населенные пункты, окруженные сплошным лесом и полями, но я их названий еще не знал. Прямо у подножья вершины, по склону которого мы только что поднялись, выше по течению реки Цицы на небольшой поляне видно было несколько домов, кажущихся очень маленькими. Потом мне объяснили, что это – домики егерей, охраняющих заповедник. Влево на западе ниже нас ряд лесистых вершин, отделяющих наш поселок от поселков Кушинки и Режета, которых не видно из-за вершин. Эти вершины, слева, ближе ко мне, на юго-западе через ущелье упирались в гряду вершин Лаго-Наки, по двум из которых нам предстояло еще пройти…

Пока я любовался красотой природы впервые с такой высоты, стадо, доярки, чабаны и вьючные лошади удалилась от меня около полсотни метров, и мама уже меня окликала. Я спрыгнул с валуна и, пробивая в высокой траве себе путь, побежал вдогонку колонне. Остановились у первого родника со специально устроенными лотками – «азвонами» для водопоя скота. Я сначала удивился, что «азвон» стоит с большим наклоном к уклону горы, а вода с него не выливается… а потом убедился, что это был обман зрения за счет уклона горы. После получасового отдыха и легкого обеда вновь тронулись в путь. До места нашей дислокации на все лето надо было еще пройти около 15-ти километров. Предстояло пройти по восточному склону гор Жит-2 и Жит-3, а потом спуститься по скалистому крутому спуску в громадную лощину в виде глубокого гроба без крышки. Этот «гроб» своей головной стороной упирался в лес далеко внизу на юго-западе над скалистым высоким – почти километровой высоты обрывом, который отделял эту лощину от горы Деникин с таким же обрывом. А ножная часть этого «гроба» – на северо-востоке должна была принять нас в свое лоно. По скалистому и крутому склону ножной части этого «гроба» мы и должны были спуститься и пройти до головной части его, где на окраине леса располагались приготовленные для нас балаганы. Мы там и должны были провести все лето.

Но сейчас мы шли по восточному склону горы Жит-2. Я гнал скот по склону выше, а дядя Богос – ниже. Я шел в высокой траве, пробивая местами себе путь с трудом. Вдруг, мои ноги запутались в траве, и я упал. Такие падения для меня были не впервой. Но на этот раз сразу рот наполнился кровью. Поднялся и, пощупав лицо, обнаружил, что кончик носа раздвоен и лоскут висит на верхней губе. Я прижал лоскут к носу, поднялся на вулканический валун и позвал дядю Богоса. Он, оказывается, следил за мной и заметил, что я исчез и смотрел на мою сторону, и, увидев мое окровавленное лицо еще до моего крика, бежал ко мне. Концом рубашки вытер мне лицо, достал свой табачный кисет, размял сухой табак до порошкового состояния, засыпал им рану и кончик носа прижал к своему месту и наложил повязку вокруг головы не знаю, откуда взятой тряпкой. Еще раз вытер лицо, и мы опять погнали стадо, но дядя Богос запретил мне выходить за пределы старой тропы. На следующем водопое скота, где все собрались на обед, заметив меня с повязкой на лице, мама пару раз воскликнула «ах-вах», но дядя Богос успокоил ее и уверил, что ничего страшного нет, что на молодом быстро зарастет. Действительно, только один раз сделали нормальную перевязку, опять с табачным порошком, когда были уже в балагане, а через неделю повязку сняли. На месте той раны и сейчас имеется еле заметный рубчик. Разрезан был нос травой-резухой.

Без особых проблем прошли мы все оставшееся расстояние, без происшествий спустились и по почти голому – свободному от трав спуску ножной части «гроба»». На середине лощины располагалась стоянка чабанов скота-молодняка, которые на две недели раньше пригнали свой скот сюда. Чтобы скот не смешивать, чабаны молодняка погнали свой скот на западный склон «гроба», а мы без остановки погнали свой скот по противоположному склону, обходя их балаганы и ночную стоянку скота. Спустились к своей постоянной стоянке уже на заходе Солнца. Там мама и Вагаршак вместе с остальными остались до конца лета, в том числе и я, но, вскоре, мне пришлось вернуться временно домой…

Почти аналогичным образом состоялся поход на эти же альпийские луга «Лаго-Наки» и в 1937-м году, но мы тогда отправлялись не из хутора «Поповский».

Я С БАБУШКОЙ.

В то лето на Лаго-Наках я остался около двух недель. Дело в том, что в том году впервые при школе организовали летний пионерский лагерь за счет средств колхоза и предприятий поселка и хуторов, откуда дети учились в нашей школе. В пионерский лагерь пошли мои старшая сестра Вартуш и старший брат Мисак, а бабушка, практически, оставалась одна, так как отец, работая бригадиром в колхозе, целыми днями дома не бывал, а старший брат Камсар работал в бригаде по прокладке дороги из нашего поселка в поселок Кубано-армянский, и домой приходил очень редко. Поэтому бабушка попросила, чтобы меня вернули из «Лаго-Нак» домой. Я никак не хотел уехать из полюбившихся мне гор, но ничего не оставалось, как подчиниться, тем более, что, после объяснения причины моего возвращения, мне самому стало бабушку жалко.

Как только вернулся домой, бабушка, обычно суховатая в ласках, обняла меня, обласкала, и тут же, заметив, видимо, мое недовольство, сразу сказала, что она для меня сделает пионерский лагерь дома, пытаясь меня успокоить.

Действительно, она установила настоящий лагерный режим для меня и, вынужденно, для себя. Утром вставали почти с Солнцем, кормили кур, свиней, умывались, и, вместо утренней физзарядки, шли, пока не жарко, в огород и пололи то кукурузу, то фасоль, то еще что. Около 8-ми 9-ти часов возвращались домой. Пока она разжигала печку и готовила завтрак, я собирал дровишек во дворе или в лесочке за домом. После завтрака она мыла посуду и убирала в доме, а мне предлагала немного отдохнуть и почитать, если хочу. Как только она управилась, опять уходили в огород и крутились в огороде. Она время от времени мне предлагала отдохнуть, а иногда давала, какое-либо, легкое задание, чтобы я передохнул и не уставал. Между 12-ю и 13-ю часами прямо с огорода шли к реке недалеко от дома. Ходили на реку так поздно, так как высокий и крутой обрыв с нашей стороны прикрывал реку от солнца, и вода нагревалась в реке поздно. Бабушка сидела на берегу, пока я скупаюсь минут 20-30. Меня она вытирала насухо, я в кустах менял трусы, а потом в роднике под обрывом у реки брали питьевую воду и возвращались домой. Я пока занимался своими делами, она готовила обед. После обеда и я, и она отдыхали. Мой отдых назывался сном, а ее занятием по дому. После отдыха до 17-ти часов я ходил на колхозные поля, где женщины пололи растения, и, после прополки, скапливалась разносортная трава, особенно молочный ползунок (мы называли «Пахех»). Я эту траву сортировал, освобождал от земли и приносил домой для свиней. После этого опять занимались в огороде, а потом снова на речку вместе, вместе возвращались домой, и это все превратилось в автоматизм. Я уже без ее распоряжений знал, что за чем надо делать. Иногда она меня отпускала на полчаса – час на поляну в центре поселка, где сельские ребята, не включенные в лагерь по разным причинам, днями игрались. Ну, так хотелось мне тоже быть там неограниченное время…

ПОИСКИ КОШКИ.

Однажды наша кошка исчезла. Ждали несколько дней, надеясь, что она появится сама, но уже пятый день ее не было. Я предложил самим искать ее и назвался идти сразу после завтрака. Бабушка согласилась, и я пошел…

Играясь на поляне, вспомнил о кошке около 17-ти часов…. Вернулся домой весь измазанный и голодный. Войдя во двор, увидел, что в огороде вместе с бабушкой кто-то тоже занимается прополкой и, время от времени, останавливаясь, мило беседуют. Я обрадовался, что, возможно, нагоняй будет мягче. Подошел, не спеша. Хотел доложить, что кошку не нашел, но бабушка меня опередила. Спросила своим обычным зычно строгим голосом: «Где кошка?». Я ответил, что не нашел, поглядывая на незнакомого человека.

- А ты искал? – Продолжала бабушка и тут же. – Ты, наверно, вспомнил о кошке, когда проголодался. Пошли будем обедать. – Резко закончила, редкую для нее, удивительно мягкую нотацию, и мы пошли в дом

Оказалось, что гость – мой младший дядя Нерсес. Только, что приехал он из Еревана. Он почти на два года моложе своего племянника – моего старшего брата Камсара. Словом, благодаря его приезду, я легко отделался после даже единственного нарушения режима, установленного моей очень строгой, но и очень внимательной и заботливой бабушкой Элмас…

Вскоре из лагеря вернулись Вартуш и Мисак и мы с дядей Нерсесом с очередным рейсом доставщика колхоза дядей Матевосом ушли на «Лаго-Наки». Нерсес очень хотел видеть свою старшую сестру – мою маму, которую он не видел уже много лет…

Побывал дядя Нерсес на «Лаго-Наках» только две недели. Очередным рейсом доставщика он вернулся в поселок, а я остался с мамой до конца сезона, а спустились с гор в конце августа.

ТАБЛИЦА УМНОЖЕНИЯ

Осенью 1936-го года мы переехали в четвертую бригаду – в хутор Церковный в очень старый дом. По свидетельству старожилов тот дом является вторым со дня основания поселка Черниговск. Этот дом освободила семья Дудукчяна Калуста. Они недалеко от своего того старого дома построили новый из двух секций вместе с тестем Калуста Биджосяном Ншаном, и перешли жить в тот дом.

С соседскими ребятами мы сразу подружились и в школу ходили, как правило, все вместе. До школы, находящейся на противоположной окраине поселка было около 4-х километров. Поэтому мы утром и в обед выходили из дома заблаговременно, а по дороге, особенно – в обед, затевали всякие мальчишеские игры. Однажды за такими нашими играми, сидя на пеньке, наблюдал уважаемый в хуторе дядя Аракел Парталян. Когда, наигравшись, все собрались уходить, он спросил: «Сегодня у вас математика есть?». Некоторые ответили, что есть. А он тут же спросил, знаем ли мы таблицу умножения, и предложил нам способ решения таблицы на пальцах. Но все отказались от его услуг, и ушли, а я остался, хотя у меня по математике проблем не было.

Меня он похвалил за любознательность, посадил рядом с собой и с удовольствием показал следующую методику, которую ранее я не знал: «Каждому пальцу обеих кистей дается определенная постоянная цена: мизинец – 6, под мизинец – 7, средний – 8, указательный – 9, и пуд – 10. Теперь, если задача: 6 умноженная на 7. Палец с ценой 6 – мизинец прикладываем к пальцу с ценой 7 – под мизинец. Те пальцы, который касаются друг друга и все ниже их оцениваются по 10, значит, здесь мы имеем три пальца по 10, т.е.: 3х10=30. А оставшиеся свободными выше этих пальцев умножаются: число пальцев одной руки на число пальцев другой руки. В данном случае: 3х4=12. В итоге 30+12 =42. Т.е. 6х7 = 42. Таким же образом и другие числа. Допустим: 8х7. Здесь число приложенных друг другу пальцев и оставшихся ниже их равняется 5-ти, то есть: 5х10=50. Выше их осталось два пальца на одной и три пальца на другой кисти, т.е. 2х3=6. Итого 50+6=56.

Таким способом можно пользоваться только для вариантов умножения от числа 6 до числа 10 в разных вариантах сочетания.

Позже я много раз спрашивал об этом методе многих больших математиков. Оказалось, что они, зная высшую математику, такую простую вещь не знали.

Я благодарен тому доброму дяде и всю жизнь помню его светящиеся от радости глаза за то, что тогда хоть один из группы детей согласился его выслушать, и ему удалось передать свои знания, хоть и элементарные, другим.

КОЛХОЗНЫЕ САБОТАЖНИКИ.

В те же годы отца назначили бригадиром колхоза, и мне запомнился курьезный случай с колхозными саботажниками. Только хорошо не помню, саботажники были из бригады отца или Снимщикова Ивана, который, кстати, был русский, но по-армянски говорил лучше, чем на родном языке.

В бригаде были два колхозника, которые часто не выходили на работу, ссылаясь на то, что болеют. Днем оставались в доме, ссылаясь на боли то в почках, то в спине, то что-то еще. Но по ночам работали в своих огородах.

Однажды утром подогнали к их домам подводу с ящиком, наполненным сухим сеном, чтобы отвести их в больницу, но они, вдруг не захотели туда ехать. Тогда им объяснили, что колхоз и советская власть не могут позволить, чтобы так длительное время люди болели и оставались без лечения, что если руководство колхоза оставит их без внимания и заботы, его обвинят. Словом, «убедили» их и они согласились.

На сено в ящике подводы настелили их домашнюю постель в полном комплекте: матрас, простынь, подушки и одеяло. Положили их – больных в постель головами вперед (иначе нельзя – это же не похороны!) и повезли.

Ездовому был дан соответствующий инструктаж. По пути в больницу, проезжая реку «Пшеха» в брод, будто быки не послушались, повернули левее, и затянули подводу в глубокий участок реки так, что вода поднялась до постели «больных». «Больные» вскочили, схватили постель на руки и стали на края ящика, спасаясь от воды. Но ездовому, все же «удалось» угомонить быков и выехал на тот берег реки и поехал дальше. За рекой остановился, «больные» вновь разместились на подводе и поехали.

Приехали в амбулаторию рядом с больницей. Там, как обычно больных было полно. Обычно, когда больных доставляли туда на подводе, прежде, чем их снимать с подводы, врач обязательно осматривал их, чтобы, если они госпитализации не подлежат, не было необходимости грузить их обратно на подводу. Но ездовой, (по моему, это был Демерчян Тигран), согласно инструктажу, предложил им снять постель с подводы, помог им это сделать, и с запиской – направлением от бригадира пошел к врачу. Врач вышел к «больным», поздоровался, бегло их посмотрел, извинился, что очень много больных, поэтому их осмотрит детально чуть позже, и, вероятно положит в стационар, а ездовой уехал.

Вскоре врач освободился. Измерили температуру одного и другого больного, послушал каждого и сказал, что они в стационарном лечении не нуждаются, к тому же больница переполнена, выписал им рецепты на лекарства для лечения дома и их отпустил…

Еще и двенадцати дня не было. Что им делать? Не идти же через весь поселок с постелью на плечах…

Давно амбулатория закрылась, Солнце скрылось за западные от поселка хребты, а «больные» ждали темноты, чтобы не стать посмешищем, возвращаясь домой из амбулатории с постелью на плечах после доставки их туда как тяжелых больных.

Домой вернулись они ночью в надежде все произошедшее сохранить в тайне, но об этом узнали не только родственники, беспокоившиеся о них целый день, но и весь поселок. Следующий день им пришлось выйти на работу, но упросили бригадира давать им легкую работу на период назначенного «лечения». А через день в колхозной стенгазете появилась статья с карикатурой о колхозных саботажниках.

К сожалению, я не помню фамилии саботажников, но, если бы и помнил, не стал бы их называть, чтобы не обидеть их потомков.

МАМА – УЧЕНИЦА «ЛИКБЕЗА».

В том же год 1936-м году осенью, когда мы переехали в четвертую бригаду колхоза в хуторе «Церковный» после тяжелого рабочего дня на животноводческой ферме, маме сообщили, что с завтрашнего дня, согласно решению ЦК ВКП(б) все неграмотные лица вечером в каждую субботу должны приходить в выделенное для этого колхозное помещение для учебы грамоте – ликвидации безграмотности – «ЛИКБЕЗ».

Мама, конечно, сразу ответила категорическим отказом. Объясняла свой отказ чрезмерной занятостью колхозными и домашними делами. Но ее мягко предупредили, что могут за отказ от учебы могут наказать. Мол, ликвидация безграмотности – важная государственная задача, что каждый советский гражданин должен научиться читать и писать, хотя бы, написать заявление и расписаться. Пошел слух, будто, при оценке качества трудовой деятельности будут учитывать степень грамотности.

У нас в семье была неграмотная только мама. Она приходила с работы не раньше 9-10-ти часов вечера. Мы с сестрой Вартуш умели выполнять домашние дела, и к ее приходу многие домашние работы, как правило, бывали выполнены. Часто после ужина начинались потешные занятия по ликвидации неграмотности мамы, чтобы наша семья могла называться семьей не только ударников в колхозном труде, но и в учебе по ликвидации неграмотности. Но у мамы учеба шла очень туго. Бедная рисования двух-трех букв, уже засыпала после тяжелого трудового дня. После почти полугодовых занятий – к концу учебного года научилась написать свое имя. Но в место своего имени «Цахик», все же писала «Цагик» с крючковатыми буквами, что вызывало смех. Но все же ее сняли вычеркнули из списка неграмотных…

КОРОВЫ НЕ ДОХНУТ И МЫ БОСЫЕ.

Мы в те годы в теплое время года и даже до морозов всегда ходили без обуви, а в холодное время мастерили вместо обуви пасталы из кожи-сырца. Глубокой осенью 1936-го или 1937-го года (точно не помню), однажды, с утра еще было относительно тепло, и я пошел в школу босиком. Кстати, не потому, что так хотелось, а потому что, во-первых, не было во что обуваться, а во-вторых, если бы и была обувь, то надо было ее экономить – беречь для более холодных дней. После второго урока пошел первый редкий неуверенный и парящий в воздухе как пух и, будто, не желающий падать на землю, снег. Директор школы Кабанцов Александр Яковлевич ростом значительно выше среднего, красивый стройный мужчина, любимец учащихся стал обходить классы и учеников с босыми ногами отправлять по домам. Он пользовался у учеников и их родителей высоким уважением. Вел себя просто. Часто с нами на переменах играл в снежки. Ученики его не боялись, но если он проходил по длинному – на всю длину школы коридору, они все становились у стен коридора, а он своим ровным широким плавным шагом с еле заметной улыбкой на лице проходил, будто не замечая этого почета. Зашел и в наш класс. Осмотрев ноги учеников, он распорядился мне выйти из класса и побежать домой. Я вышел из класса в коридор, а там оказалось много ребят таких, как я, но многие – из ближних домов и из центра села, относительно ближе к школе, а нам, зареченцам, идти около четырех километров. Наших – из заречных хуторов Поповского и Церковного было, кажется пять или шесть человек. Среди нас только мой старший брат Мисак был в чарохах (это пасталы из кожи-сырца без волос), а остальные босые. Его тоже директор послал домой потому, что он, хотя в чарохах, но – на босую ногу (без чулок). Когда мы, собравшись в коридоре школы, выжидали момента уменьшения снегопада, чтобы тогда только идти, директор, закончив обход классов, подошел к нам и спросил, почему мы не вяжем чарохи. А Мисак ему: «Александр Яковлевич, коровы не дохнут». И он это не случайно так сказал. Дело в том, что тогда власти не разрешали, даже свою корову зарезать, если она здорова, ибо тогда государству не поступало бы масло и другие налоги. Если и разрешали здоровую старую корову зарезать, то шкуру полагалось обязательно сдавать государству. Только шкуру сдохшей коровы можно было различными уловками оставить себе.

На шутку Мисака Кабанцов улыбнулся и нас поторопил побежать по домам. Мы вышли на крыльцо школы и никак не решались идти под снег. Вдруг Мисак скомандовал: «Босяки! За мной!» и побежал. Он, конечно, хоть и без носок, но в чарохах, а мы, абсолютно босые – побежали за ним. От школы до центра больше полкилометра пешеходная дорога была покрыта досками (называлась слань). Местами доски были сорваны и скособочены. Мы побежали по этому дощатому тротуару – слани, так как, хотя снег и шел, но на досках еще его не было, ибо от тепла досок он еще таял. Не пробежали и полста метров от школы, как моя правая нога поскользнулась по скособочившейся, уже довольно холодной доске и… так обожгло подошву ноги, что мне показалось, будто каленым железом провели по ней или чем-то порезался. Но останавливаться было нельзя. Я мельком посмотрел на подошву и, убедившись в отсутствии крови, побежал дальше. Относительно легко мы все добежали до центра поселка и решили сделать передышку в столовой ОРС-а – Отдела Рабочего Снабжения. Мисак нас посадил за стол, всем взял по стакану чая и по прянику. Поели, попили и побежали. Добежали до моста узкоколейной железной дороги. Там всегда зимой и летом имелся сухой песок для мотовозов при их буксовке на рельсах. А зимой его еще и грели, чтобы на рельсах не замерзал. Зашли мы в будку сторожа этого песка и сунули ноги в песок. Но... ооой… ногам стало не легче, а хуже. Недолго посидев, побежали опять. Уже снега стало больше. В хуторе поповском двое пошли в свои дома, а мы побежали дальше. Но я уже плохо понимал, что я делаю. Снега уже было по щиколотку. Мисак и Андрей Парталян пошли вперед, а я уже не бежал, а шел, или казалось мне, что шел. Кто-то меня схватил и понес. Я заметил, что он в сапогах и ступает по слякоти мокрого снега. Оказалось, что Мисак добежал домой и сказал, что я отстал и за мной побежал гостивший у нас мой троюродный брат Кивор Минасьян. Я уже не понимал, что со мной дома делают… На следующий день утром отец по снегу, который был уже выше колен, на себе меня отнес в больницу около школы. Впервые я заболел двусторонним воспалением легких и несколько дней лежал в больнице без сознания. Когда начал приходить в себя мне казалось, что меня, кто-то сдавливает грудь и не дает мне ни выдыхать и ни вдыхать, а с кончиков пальцев рук и ног дул ветер – выходил воздух. Это было мое очередное пребывание «на том свете», где, как и в тот раз после удара шмеля, я никого не видел…. После выздоровления тетя Гроп меня ругала за то, что, проходя мимо ее дома, я не зашел к ней. Хотя это ничего бы не изменяло. До нашего дома от ее дома оставалось лишь около двухсот метров. Дело в том, что мимо ее дома, видимо, я шел уже не в полной памяти. Если бы не такое состояние, я бы, при моей любви к тете и ее любви ко мне, непременно бы зашел к ней, но были бы последствия лучше или хуже, сказать трудно.

НОВЫЙ ДРУГ ПИЛОС.

Весной 1937-го года в доме нашего соседа Биджосяна Ншана, кроме его сына Евакри и внука Ншана, с которыми мы уже давно подружились, появился еще мальчик с необычным для меня именем – «Пилос». Фамилия «Пилосян» мне было знакомо: я знал, что фамилия моей бабушки по матери Элмас – Пилосян, но что бывает и имя Пилос, я не знал. Пилос ростом немного был выше и Ншана и меня. Был сухопарым, стройным, подвижным, дерзковатым, но не зловредным парнем. Он сначала держался от меня и от Ншана немного обособленно. Вначале он больше бывал со своим старшим братом Евакри, хотя тот был значительно старше, но вскоре мы подружились, и нас стало трое друзей…

Из отрывистых разговоров узнали, что у Пилоса родители умерли. Что отец Евакри Ншан родной брат его отца, а Евакри его двоюродный брат. Этого было достаточно, чтобы у всех нас, кроме неосознанной детской дружбы появилась и жалость к нему как к сироте. Особенно это я заметил у моей мамы, когда Пилос часто бывал у нас и мама угощала его специально, если даже мы уже до его прихода к нам поели и не было повода, чтобы накрывать на стол и для него, как делалось для обычных гостей.

Позже о новом друге рассказывали легенды одна другой интереснее. Оказалось, что он остался без матери в раннем детстве, а потом умер отец. До двенадцати лет жил у разных родственников в разных селах Армянского района. А однажды, узнав, что у него есть родной дядя Биджосян Ншан, который живет в поселке «Черниговском» Армянского района, Пилос решил его найти, и в поисках добрался в станицу «Апшеронскую», где его увидел в оборванной одежде случайно оказавшийся там Евакри Биджосян. Евакри вбеседе с ним узнал, что тот ищет своего дядю, отца Евакри Биджосяна Ншана, что, следовательно, этот мальчик в оборванных штанах и рубашке есть его двоюродный брат, и, объявив Пилосу, что его дядя Биджосян Ншан его, Евакри, отец, привез мальчика – своего двоюродного брата себе домой. Они с Евакри были как родные братья: Пилос обожествлял Евакри как старшего, а Евакри оберегал Пилоса как единственного любимца…

МОЕ ПАЛЬТО НЕ МОЕ.

Однажды школе выделили для особо нуждающихся учеников одежду и обувь. Я как нуждающийся и как круглый отличник был в числе первых. Мне выделили пальто и ботинки. Хотя это называлось «выделили», но выделяли не бесплатно, а для приобретения за деньги, а у нас на пальто денег не хватило. Пальто не взяли и некоторые другие нуждающиеся учащиеся, но не знаю, то ли из-за отсутствия денег, то ли не подходило размером, и это пальто купили наши соседи – родители моего друга Ншана Дудукчяна. В итоге, мне достались только ботинки. Я был рад и ботинкам, но мне очень было обидно, за пальто. Оно мне понравилось очень: подходило по размеру, нравился цвет и материал, меховой воротник. Мне было и обидно, и, в какой-то степени, радостно, что оно, хотя и досталось не мне, но не кому-то, а моему другу Ншану. Мой друг Ншан был единственным сыном у родителей и был немного разбалован и безалаберный в отношении ношения одежды. Часто валялся на земле и на снегу в пальто и, когда таким образом он пачкал пальто, мне было обидно, что он не бережет его… Мне и в последующие годы учебы в школе не посчастливилось иметь нормальное пальто, а он носил его долго – до своего выроста из него.

ПЕРВЫЕ МОИ БОТИНКИ.

После покупки мне выше описанных ботинок я впервые мог пойти в школу не в чарохах – в пасталах из кожи-сырца, а в ботинках… и самое главное, как и многие другие, особенно, как и мой друг Ншан, мог кататься на льду и по утрамбованному снегу…

Рядом со школой находилось не высокое плоскогорье, и от него по крутому спуску проходила дорога для гужевого транспорта, а рядом с ней учащиеся проторили тропу для катания: летом – на самодельных колясках, а зимой – на самодельных санях, лыжах или прямо в обуви. Я завидовал другим учащимся, у кого были лыжи или ботинки, и мог кататься. Я же в чарохах этого делать не мог. А самодельные сани каждый день 4 километра таскать было накладно. В следующий же день после покупки ботинок в школу пришел рано и еще до занятий решил «испытать» ботинки… и вместе с матерчатой сумкой из ситца с тетрадями и книгами пошел на «каток». Накануне резко похолодало, а ночью пошел небольшой снег – вдобавок к старому. Я внизу оставил сумку, а сам поднялся вверх и стал на старую лыжню и прокатился. Первые несколько метров проехал нормально, но потом… ноги пошли вперед, а тело откинулось назад. Я пришел в себя лишь в следующий день в больнице к концу дня.

Это было мое третье пребывание на том свете, где опять ничего и никого я не видел. На следующий день после моего возвращения в сознание, мама в очередной раз пришла в больницу и зашла ко мне в палату. Она обрадовалась улучшению моего состояния, села на край кровати, стала гладить мой лоб своими шершавыми ладонями и улыбалась, но я на ее замученном и тревожном лице прочитал ее мысли: «Сколько же ты меня еще будешь мучить?». Ведь я принес ей забот и хлопот больше всех в семье вместе взятых…

Потом я вспомнил, почему мои ноги тогда пошли вперед и я не смог балансировать. Оказалось, что склон от плоскогорья смотрит на Юг, и наканунепосле обеда солнце растопило снег на лыжне, а ночью сначала растопленный снег обледенел, следом пошел небольшой снег. Обледеневший участок лыжни был прикрыт снегом, и я не мог его видеть, чтобы сарентироваться.

В ПЕРВЫЙ РАЗ Я ПЬЮ ВИНО.

В первую или вторую осень после нашего переезда в хутор Церковный отец и старшие братья Камсар и Мисак ремонтировали коровник. Понадобилась им пила, которой у нас не было, и отец меня послал к соседям – Биджосянам за пилой. Я пришел к соседям. Их сын Евакри по моей просьбе принес из сарая пилу и дал мне, а мне захотелось воды. Они недавно вырыли новый колодец, и все хвалили воду из их колодца. Мне хотелось, и пить, и интересно было попробовать хваленую воду, и я попросил у Евакри воды. Он мне предложил вместо воды вина из графина с вином на полке. Я не возразил. Он налил стакан красного вина, и я выпил. Мне вино очень понравилось, так как оно еще было в стадии браги и приятно было пить. Евакри спросил, хочу ли я еще вина? Я ответил утвердительно и выпил еще стакан. Он опять: «Может еще?». А я: «Давай». Очень уж приятно было пить сладкое… Я впервые пил такой приятный напиток. Я выпил и четвертый стакан один за другим. Обратно пилу уже нес… не я, а Евакри, а меня он вел под руку. Когда пришли к нашему дому, я уже не помнил, почему отец меня упрекает, если пилу принес. Евакри пилу дал моему отцу, а меня под руку повел в наш дом. Это происходило в выходной день в первой половине дня, а поздно вечером, когда я начал приходить в себя, дома было много людей и между собой шумно разговаривали. Некоторые сидели на кровати, на которой спал я. Дядя Ншан Минасьян, заметив мое шевеление, вполоборота повернулся ко мне, и произнес: «Ого, уже проснулся. Ну, как?». Я встал на кровати по стойке смирно и громко, как при декламации, заявил по-армянски, что «Я буду помощником Сталина!». Все захохотали и почти хором сказали «Молодец!». А я, послушав от радости, некоторое время, разговоры присутствующих, вновь лег и уснул. Почему-то после этого у меня появилось отвращение к вину и ко всякому спиртному вообще.

ОСУЖДЕНИЕ УЧИТЕЛЯ.

В 1936-м году закончилось строительства пристройки к старому зданию нашей школы, и с первого сентября она из начальной школы стала средней – десятилетней школой. Благодаря чему много стало и учащихся, приехавших из соседних поселков и хуторов. Приехало много новых учителей старших классов армянского и русского секторов.

Особенно много учителей приехало из Армении. Сразу мы заметили большой контраст между особенностями обращения к ученикам со стороны учителей из России и учителей из Армении, и контраст между обращением учителей из Армении между собой и с учениками. Учителя из Армении сначала все вели себя с учащимися насторожено жестко и официально, а потом одни стали излишне мягкими как равные с учениками, а другие, если и были ранее мягче, то стали крайне жесткими, а часть из них остались на уровне строгих правил педагогического такта на все последующие годы. К последним относился один из моих наиболее уважаемых и запомнившихся на всю жизнь учителей Чилингарян Варшан Степанович.

Среди новых учителей был некий Чечикян Цолак. Он преподавал математику в 5-7-х классах русского сектора. Был до злости строгим. Однажды его обвинили в нанесении раны девочке пятого класса за то, что, якобы, та вела себя на уроке неподобающе и, как правило, не занималась решением математических примеров и задач, и учитель, в сердцах, взял ее ручку, бросил на ее парту и попал по тыльной стороне кисти. Слухи пошли разные. Одни говорили, что он со злости ручкой проколол кисть девочки, другие говорили, что он со злости кинул ручку на парту и случайно попал на тыльную часть кисти. Но, так или иначе, состоялся суд, и ему дали три года лишения свободы.

Одни считали, что ему дали срок справедливо, а другие это связывали с тем, что несколько месяцев назад его мать осудили на 5 лет по 58-й статье. После смерти А.М. Горького пошли слухи, что его отравили члены какой-то группы врагов народа, а мать учителя была шеф-поваром в столовой леспромхоза – ОРС-а и, якобы, она хотела отравить директора леспромхоза.

После истечения срока их заключения ни учитель, и ни мать его до и после войны в поселок не вернулись.

ЗАШИТЫЕ КАРМАНЫ.

В конце учебного года третьего класса меня премировали сатиновым материалом. Мама сшила из него шаровары без карманов и на следующий день собиралась сшить и рубашку. Мне не понравилось, что она в шароварах карманов не сделала. После школы я взял шаровары, остаток материала и пошел к тете Гроп. Попросил, чтобы она приделала к шароварам карманы и сшила мне не рубашку, а курточку с манжетами, с поясом и кармашком на груди с левой стороны, какие я видел у других старших ребят. Тетя Гроп все сшила так, как я хотел. Поздно вечером я вернулся домой в новом костюме, а старая одежда – под подмышкой…

Мама ахнула и стала ругать за то, что я испортил материал. Особенно возмущалась из-за карманов.

- Карманы для лентяев. Кто любит ходить «руки в брюки». – Пыталась обосновывать она свое требование о том, чтобы в брюках не было карманов.

Утром карманы моих брюк были зашиты. В тот же день после школы я опять зашел к тете Гроп. Она вновь раскрыла карманы брюк и обшила их как полагается, а сама пошла со мной к нам.

- Цахик! Почему ты мальчику зашиваешь карманы? – вежливо обратилась тетя к маме. – Если ребенок что-то найдет, куда он спрячет без карманов? Если ты дашь ему денег на то, чтобы в буфете школы купить пряники или конфеты, куда ему спрятать деньги? В руках, что ли, чтобы другие ребята у него отнимали? Ты понимаешь это, гайс? – с умалением тетя пыталась убедить маму в ее неправоте. (Гайс – это невестка наджаникском жаргоне армянского языка.)

- Я не хочу, чтобы мои дети росли шалопаями – «руки в брюки». – Пыталась мама оправдываться.

Они еще долго беседовали между собой о моем костюме, о воспитании и о других проблемах, но мои карманы остались не зашитыми…

ВСТРЕЧА С ВОЛКОМ.

Однажды зимой после занятий во второй смене, когда было уже темно, шли домой с большой группой учащихся. Снега было выше колена взрослого человека, притом был трескучий мороз. Хотя Луны не было, но было относительно светло от белого снега. У дороги, не доходя до дома тети Гроп, имелась заводь от ручейка – ответвления от мельничной балки, которая всегда зимой превращалась в каток. Как только мы подошли к этому, уже образовавшемуся катку, все побежали на него и стали кататься кто в ботинках, кто в чарохах. А я не пошел кататься, так как был впервые в жизни в новых ботинках и не хотел, чтобы они быстро износились… Я стоял на глубокой неширокой тропке и на месте переступал с ноги на ногу, пытаясь не замерзнуть. Вдруг заметил, что по глубокой снежной тропе со стороны дома тети Гроп идет ко мне их собака серого цвета с еле заметными рябинками, очень злая, но меня она знала, и я, надеясь на это, ее не боялся. Но она, не доходя до меня около двух метров, вдруг оскалилась. Я позвал ее по кличке: Каблон! Однако, она остановилась, еще больше оскалилась, не рыча… Я уже хотел позвать ребят на помощь, считая, все же, что это он Каблон. Но кто-то из ребят, опередив меня, крикнул: «Волк!», и ребята побежали ко мне. Волк прыгнул с тропы вправо в снег и ускакал, выпрыгивая из глубокого снега. Как только я услышал, что это волк, у меня колени задрожали. Это была моя первая встреча с волком с глазу на глаз.

На следующий день узнали, что в ту же ночь, видимо, тот же волк задрал чьих-то коз в хуторе Поповском недалеко от моей встречи с ним.

ГОЛОВОЙ ОБ БРЮХО КОНЯ.

В 1938-м году к первому мая закончили строительство поселкового стадиона и после первомайского митинга на стадионе начали проводить спортивные мероприятия, в том числе военно-спортивные соревнования по скачкам на лошадях и искусству владения кавалерийским оружием. Когда начались скачки с рубкой жердей саблей, я увидел на другой половине стадиона брата Камсара, и решил перебежать к нему через трассу скачек. Вдруг, одновременно с взрывом тревожного шума над стадионом я ударился головой обо что-то мягкое и теплое… первое, что увидел – переступающие ноги лошади и то, как дядя Макар Лукашов соскочил с нее. Он был мужем дочери нашего соседа Авжияна Карапета Маник. Он, на мой взгляд, был самым симпатичным, спортивно сложенным, высоким, стройным и веселым мужчиной в поселке. Он взял меня на руки и спросил, не болит ли чего. Убедившись, что у меня все в порядке, поставил меня на землю и слегка толкнул, как перекатывают пойманный мяч следующему игроку, и я побежал дальше. А дядя Макар вскочил на лошадь и поскакал. Он, оказывается, заметил, что я неожиданно выскочил на трассу, и еле успел сдержать лошадь. Остановка лошади и мой удар об ее брюхо произошли одновременно. Поэтому я не упал и не был травмирован. К сожалению, ему не присудили первого места, на что он уверенно претендовал. А я долго был предметом обозрения в тот день и в последующие дни то ли за геройство, то ли за необдуманную детскую шалость, а для некоторых, возможно, за глупость. А дядя Макар, когда бы ни встречал меня, спрашивал: «Ну, как?», показывая на голову… Он в июне 1941-го года был мобилизован в числе первых и, к большому сожалению моему и многих сельчан, погиб на фронте.

РЕКОРД ЛОБЬЯНА КИВОРА.

Не помню точно, в каком это было году, но помню, что это происходило в тот период, когда председателем колхоза имени «Шаумяна» в поселке был Лобьян Оганес. Его жену, если не ошибаюсь, звали Марта. Они жили рядом с нами, и между нашими семьями сложились очень хорошие родственные отношения.

У них было трое детей: два сына и дочь Арзук. Самый старший сын Артын был на год моложе и ростом немного ниже моего брата Камсара. Камсар уже бросил учебу, а Артын учился. Но, несмотря на это, они были неразлучными друзьями. Артын, как и Камсар, был очень добродушный, уравновешенный и мягкохарактерный. А Кивор, второй сын Лобьяна, хотя и был моложе брата, но ростом был выше его, с развитой мускулатурой, более решительный и эмоциональный, но не менее добродушный и дружелюбивый парень.

Он в мальчишеских драках особо не участвовал, но в школе его боялись и уважали все, как ребята русского, так и армянского секторов. Если где-либо происходила драка, она тут же прекращалась, как только появлялся Кивор.

В те годы, как правило, все учащиеся принимали участие в колхозных работах во время летних каникул. Но дети относительно состоятельных колхозников больше времени проводили в играх в футбол и в купании на реке, в ловле рыб, прочем безделье. На одном из собраний членов бригады, на территории которой мы с семьей Лобьяна жили, колхозники возмутились тому, что их дети трудятся в бригаде, а сын председателя Кивор отлынивает от работы и показывает плохой пример остальным детям. Не работали в колхозе дети и других колхозников, ровесники Кивора, но, почему-то, прицепились некоторые злопыхатели, именно к Кивору, хотя, несмотря на его рост и телосложение, ему было всего 14 или 15 лет. Видимо, причина была в его росте, телосложении, да еще и в том, что он – сын председателя колхоза…

Вероятно, вечером после собрания у них с отцом дома состоялся серьезный разговор. Поэтому, на следующий день утром, раньше всех колхозников, Кивор с тяпкой в руках вышел на табачное поле, расположенное против нашего дома. Сразу начал прополку табака. Женщины изучающе поглядывали на него, а некоторые, жалеючи, предлагали не спешить, мол, быстро устанешь. А он так быстро и аккуратно работал, не повреждая стебли и листья молодых ростков табака, что колхозники стали удивленно наблюдать за его работой, не давая, уже, рекомендаций. А Кивор работал непрерывно, не реагируя на рекомендации и призывы окружающих передохнуть, не останавливаясь даже на миг.

Дневная норма прополки табака была 7 соток для взрослых, а Кивор, не останавливаясь ни на минуту, до обеда не только выполнил дневную норму, а еще и перевыполнил ее на одну сотку. Тут же он бросил тяпку и ушел на реку.

Со следующего дня и в последующие дни, на работу в поле не выходил. Пошел слух, что он заболел после купания в реке в тот день. Действительно, на следующий день он чувствовал себя ненормально, и только к вечеру вышел на поле в центре хутора играть в футбол.

Тем колхозникам, которые называли Кивора лодырем, видимо, стало стыдно, и больше о его уклонении от работы разговоров не было. А оставалось лишь восхищаться его работоспособностью. И спустя много лет, часто вспоминали хуторяне о его рекорде.

Вскоре Лобьяна Оганеса перевели председателем колхоза в поселок Тубы, а дети остались в поселке Черниговском у родственников, ибо в поселке Тубы не было средней школы.

Дружба между Артыном и Камсаром продолжалась вплоть до ухода Камсара в армию. Артына взяли в армию через год после Камсара, в 1940-м году. А Кивор к этому времени вырос выше среднего роста, еще больше возмужал, стал степенным и серьезным атлетического телосложения, физически сильным и красивымюношей. Успешно окончил десять классов, и призвали его в армию сразу по окончанию школы, как только началась Великая Отечественная война. К сожалению, Кивор, как и Камсар, погиб на войне. Артын вернулся после войны раненым.

САЛЬТО С АМУРА.

Я очень хотел научиться ездить на лошадях так, как ездил дядя Макар, и часто выжидал момента, когда взрослые мужчины, работающие ездовыми на лошадях, в обед нам предложат попасти лошадей и искупать их в речке. Желание было проскакать на лошадях, но я и побаивался…

Несколько раз ездил на более спокойных лошадях, в том числе и на знаменитом Костике. Несколько раз на нем проскакал и галопом. Обошлось. Я заметил, что когда лошадь скачет на подъем по косогору, удержаться на ней и сдерживать ее порыв легче. Я начал это испытывать на более резвых лошадях. Несколько раз падал с них и заметил, что лошади на человека, упавшего с нее, не наступают. В течение месяца уже стал рисковать садиться на самых резвых и молодых лошадей в колхозе: Кудрявчика и Амура. Самый резвый был Кудрявчик, но он скакал мягко и легко, поддавался управлению уздечкой, а Амур скакал грубее, и трудно было им управлять. Его можно было остановить только, упрев мордой в стену или высокий забор. На Кудрявчике я уже пробовал скакать. Теперь решил испытать Амура. Несколько раз мне удавалось его удерживать на подъеме по косогору из реки после купания.

И вот как-то, уже уверенный в себе, после очередного купания Амура в реке, пустил его во весь опор, намереваясь не задерживать его и на верху подъема, а, если и не удержу его, то упереть его в стену табачного сарая на площади.

Мой Амур как будто и сам обрадовался отпущенной уздечке и моим подтруниваниям по брюху, и мы летели во весь опор и на подъеме. Уже были на самом верху подъема, как вдруг из-за кустов на повороте внезапно с грохотом появился трактор…. Это было неожиданно, и для меня, и для коня. Конь уперся передними ногами и отскочил в сторону от трактора. Я через гриву и голову Амура полетел на землю и покатился. Ободрал голую кожу спины и живота. Я встал, встряхнул с себя землю и песок. Тракторист остановил трактор, подошел ко мне. Убедившись, что ничего серьезного не случилось, пошел к своему трактору. Следом прискакали остальные ребята на своих лошадях. Увидев мое состояние, слезли с лошадей, посочувствовали и повели своих лошадей ездовым. А Амур, вопреки моим ожиданиям, далеко не убежал. На поляне за 30-40 метров от меня и трактора то фыркал, поглядывая на трактор и на меня, то задирая голову, то наклоняя ее, путаясь в длинных поводках уздечки. Ездовые, увидев произошедшее, посочувствовали мне, посмеялись и спросили, буду ли я на этого коня садиться в следующий раз. Я коротко ответил «да», а ониподошли, поймали коня, и повели запрягать. После этого я уже не боялся ездить на любой лошади…

ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА ПЕРЕД РАССТРЕЛОМ.

Это было в конце августа или в начале сентября 1937-го года, когда отец работал кочегаром на табачной сушилке после того, как мы год назад переехали в хутор «Церковный». Я во второй половине дня отцу принес кушать. Он подправил бревна в громадной длинной топке и, сев под навесом перед топкой, принялся есть, а я любовался горением дров, сидя под деревом за навесом, и время от времени поглядывал на отца, чтобы не прозевать окончание приема им пищи, так как надо было идти домой выполнить очередное задание мамы.

Вдруг отец перестал кушать, положилложку в эмалированную чашку с супом, отложил недоеденный кусок кукурузной лепешки, и, поднявшись, прошел мимо меня в сторону гужевой дороги, проходящей мимо сушилки.

- О! Мир тесен! – воскликнул он, встречая идущего к сушилке старика с посохом.

Тогда только я заметил, что тот старик, видимо тоже узнав отца, уже повернул с проезжей части дороги на тропинку к сушилке. Они обнялись после крепкого рукопожатия, и отец потянул гостя под навес, и приказал мне быстро сбегать домой за второй ложкой, за хлебом и супом. Старик мне сразу понравился. Почти белые с соломенным оттенком волосы на голове и в бороде, напоминающей бороду «дедушки Калинина». Он был в обычных для того времени знаменитых чарохах. В чистой белой рубашке под армянским сюртуком, с легкой шапочкой в одной руке, с тросточкой в другой. Довольно бодро он шагал рядом с отцом, когда я побежал выполнять распоряжение отца. Я вслед услышал его голос: «Нет, Агоп, не надо!», но я побежал, так как когда я на миг оглянулся, отец мне сделал рукой знак: «Иди».

Расстояниеот сушилки до нашего дома было не более 100 метров. Когда я вернулся с заказом, они мило беседовали, не коснувшись остатка порции отца, и только когда принесенную порцию я сложил на ранеерасстеленное на доске полотенце, они оба начали есть, продолжая делиться своими воспоминаниями.

Мне хорошо запомнился следующий эпизод из их воспоминаний.

Еще до коллективизации мой отец и несколько его соседей решили перегнать свой скот, в основном буйволов, на Кубань через перевал и поселок Тубы, где в то время жил сегодняшний гость – Одабашьян Саак. Потом я узнал, что его в обиходе называют – «Кэлун Саак», то есть, Саак «лысого». Его отец был лысый.

Когда они, преодолев перевал, прибыли в Верхний Тубы (поселок Тубы состоял из трех поселений: верхнего, среднего и нижнего), уже вечерело, и отец со своим скотом решил остаться на ночь у своего знакомого в Верхнем Тубы, а остальные погнали свой скот дальше.

Отец был попутчиками определен как старший группы, и только у него была именная винтовка со времен Гражданской войны.

Спустя некоторое время, один из прошедших дальше товарищей вернулся к отцу, и сказал, что в среднем поселении их скот арестовали и не отпускают без выкупа. На вопрос отца, кто арестовал, он ответил, что фамилию не знает, но думает, что среди них старшим является совсем седой старик.

Отец просил передать седому старику следующее: «Старший группы Язычьян Агоп передает старшему поселка привет и просьбу, чтобы он скот отпустил, а расчет будет произведен утром».

Скот был отпущен, и те ребята, раз остановка в среднем поселении произошла по недоразумению, продолжили путь до нижнего поселения и остановились на окраине поселка.

Утром отец встретился с тем стариком, и они познакомились. Оказалось, что у них – у моего отца и Одабашьяна Саака – имеются общие знакомые. Отец согласился с доводами старика о том, что прогон такого большого количества скота через поселок, где есть внутренние пастбища, уличные кустарниковые и другие посадки, надо было согласовать предварительно, и предложил старику компенсацию за нанесенный, пусть даже малый, ущерб. Однако старик отказался от всякой компенсации. Больше того, организовал завтрак отцу и его напарнику, угостил вином и проводил до окраины среднего, как оказалось, основного поселения Тубы.

Прошло время, и после начала коллективизации к отцу прибыл работник ГПУ и потребовал рассказать о том случае ареста скота. На старика был написан, вероятно местными сексотами, донос, будто он, как старший поселка, берет налог за прогон скота через поселок, в том числе,он арестовал скот граждан из Черноморского побережья, и отпустил только после выплаты ему большой суммы старшим группы перегонщиков скота. Правда, фамилия старшего не была указана.

Отец не подтвердил клевету. Больше того, отметил проявленное стариком гостеприимство.

Тогда, в беседе под навесом табачной сушилки, они вспомнили и об этом. Меня обрадовало, что симпатичный дедушка Саак подтвердил, что показания отца тогда ему помогли, но были и другие доносы, да еще и в колхоз он не захотел вступить, в результате, все равно посадили.

Оказалось, что года нет, как он вернулся из мест заключения, а сейчас опять вызывают в НКВД. Он показал отцу повестку.

Они вспоминали и рассказывали друг другу пережитое. Мне все это было так интересно, что я забыл о подготовке уроков на завтра.

Уже стало темнеть. Отец распорядился, чтобы я сбегал домой и предупредил маму, что сегодня у нас почетный гость, а дедушка тут же запротестовал и категорически заявил, что сегодня он никуда не пойдет, и останется со своим старым другом на всю ночь.

Тогда я пошел домой, и мы с мамой принесли ужин на двух человек, самодельную циновку из соломы и матрас. От матраса старик отказался категорически, но мама не стала нести назад.

Утром я ушел в школу. А когда вернулся из школы, сразу пошел к отцу, но понравившегося мне симпатичного дедушки уже не было…

Много позже узнал, что его вновь посадили, и что из поселка Тубы вместе с ним большую троцкистскую группу арестовали. Некоторых осудили на длительные сроки, а некоторых, в том числе Саака Одабашьяна, расстреляли.

СЫН РАССТРЕЛЯННОГО КУЛАКА.

В 1938-м учебном году в школе среди учащихся из периферии появился необычный ученик. Он учился в восьмом классе, но был старше других одноклассников. Был не общительным, в скромной одежде, а с глубокой осени он стал носить изношенную фуфайку. На переменах между уроками, стесняясь своего положения, всегда стоял в уголочке, и ни с кем не общался. Ясно, что в таких случаях начинаются скрытные пересуды о причинах необычного поведения того или иного учащегося. Мне стало его жалко, кода узнал, что он младший сын того симпатичного седого старика, который осенью был в гостях у отца и провел с ним всю ночь под навесом табачной сушилки. Оказалось, что когда того деда первый раз раскулачили, его сына Танела отчислили из школы. А вновь разрешили учиться, когда появился закон: «Сын за отца не отвечает» и теперь он продолжал учебу с ребятами намного моложе себя. Поэтому он чувствовал себя так неловко и казался странным для остальных учащихся.

Он все же успешно окончил десять классов и вместе с выпускниками 10-го класса в 1941-м году был мобилизован в армию и на фронт.

К счастью, остался жив, но в свои родные края не вернулся и остался жить на Украине, поженившись там - на украинской красавице.

ПЕРВЫЕ «ВРАГИ» НАРОДА.

Учебный год в1937-м году начался печально. В то время на лицевых страницах тетрадей были напечатаны различные рисунки к сказкам и портреты видных ученых, писателей, военных и политических деятелей.

На первом же уроке, первого сентября, учительница предложила достать из сумок все тетради. Когда выполнили ее распоряжение, она предложила отобрать тетради, на лицевой странице которых есть портрет маршала Тухачевского. Когда тетради были отобраны, она распорядилась, чтобы мы замазали его портрет чернилами. Признаюсь, мне не хотелось этого сделать, потому что мне нравился его портрет – Тухачевский на портрете был красивым «дядькой»… но раз было так надо, распоряжение выполнил и я. Когда же это было выполнено, учительница предложила отобрать тетради с рисунком «У лукоморья дуб зеленый». У меня такая тетрадь тоже оказалась. Учительница предложила внимательно присмотреться и найти портрет Тухачевского под тем дубом. Я долго искал, но не нашел. Тогда во всеуслышание заявил: «Я его не нашел», после чего учительница подошла, взяла мою тетрадь, среди всяких штрихов и закорючек «нашла» воображаемый портрет, якобы лежащего под дубом маршала, обвела его карандашом и показала остальным ученикам, чтобы они все, таким же образом, зачеркнули или замазали тот воображаемый портрет. Таким же образом по распоряжению учительницы обошлись с рисунками и портретами в книгах.

Забегая вперед, чтобы не возвращаться к этой теме повторно, хочу сообщить читателю, что к таким методам уничтожения «врагов» народа позже мы возвращались не раз, и так «ликвидировали» многих. Мне больше всех нравились люди в военной форме. Поэтому, позже - весной 1938 года мы «расправились» с маршалом Блюхером, вновь его нашел под «Дубом у лукоморья» рядом с Тухачевским. А в следующем учебном году «расправились» ис самым лютым «врагом» народа маршалом Егоровым.

На тетрадях и в книгах остались портреты маршалов Советского Союза Ворошилова и Буденного. А через некоторое время вообще было запрещено на тетрадях печатать портреты…

НАШИ ПЕРВЫЕ ДЕПУТАТЫ.

Наш поселок когда-то был захолустным хутором. Вернее, там были завоеванные казаками у горцев поляны, используемые как сенокосы или пастбища для скота. Первыми поселенцами из армян в этих местах были Пашяны, Авжияны и Янукяны, которые в конце 19-го века, переехав из Западной Армении на северном побережье теперешней Турции в Россию, поселились сначала на черноморском побережье России, а позже переехали через перевал Кавказских гор и поселились на свободных казачьих полянах. Поляны, где они поселились и построили первые в данной местности дома, назывались Церковной и Поповской. По всей вероятности, это были владения церкви, стоящей тогда в казачьей станице Самурской и попов, обслуживающих прихожан той церкви. Когда мы в 1933-м году приехали из села Каткова и поселились у тети Гроп в хуторе Поповском, расположенном ближе к центру поселка, эти части поселка так и назывались: Церковный и Поповский, хотя они входили в состав большого поселка Черниговский, являясь уже лишь его частью

Первые в этих поселениях дома: Янукянов – в хуторе Поповском и Пашянов – в Церковном к нашему приезду еще продолжали использовать как жилье. Сам Пашян был раскулачен. От первого дома Авжиянов в хуторе Церковном были только развалины. Рядом с этими развалинами стоял второй по времени постройки рубленный дом с закопченным от дыма в очаге (на подобие нашего первого дома в селе Каткова) чердаком.

Следом за этими поселениями появились поселения на косогоре по левому берегу реки против хутора Поповского. А все остальные строения, в том числе: северо-восточнее балки, пересекающей теперешнюю улицу им. Малхасяна, и всего центра поселка, появились намного позже. Те места, где сейчас находится центр поселка, были болотистыми, покрытыми высококронным лесом. Туда в те времена люди ходили на охоту, в том числе на кабанов и оленей.

Даже в период Гражданской войны бои между отрядами красной Армии и белоказаков шли в хуторах: Церковном и Поповском, и за владения ими.

Застройка теперешнего Центра теперешнего поселка, и все строения участков вокруг центра на равнине и хуторов вокруг поселка происходили в двадцатые-тридцатые годы прошлого века, когда, одновременно со строительством узкоколейной железной дороги в поселке Черниговском над высоким обрывом на левом берегу реки Пшеха построили большой по тем временам лесопильный завод.

Его оборудование привезли на санях-волокушах и установили в поселке еще до окончания прокладки узкоколейной железной дороги. Сначала завод лесом обеспечивали местные крестьяне с помощью своего гужевого транспорта. Но они не могли обеспечить завод сырьем в полном объеме. И завод в полную мощь начал работать, когда узкоколейная железная дорога была построена до поселка, и началось строительство новых веток этой дороги от поселка в сторону лесных участков вокруг поселка. Появились новые рабочие места, и хлынул поток работников лесной промышленности. Вскоре лес вблизи поселка был вырублен, а доставлять его из далеких участков по бездорожью было проблематично и, порой, невозможно.

В 34-35-м годах начали и в 1936-м году закончили продолжение железной дороги в трех направлениях. Сначала от станции Самурской через станицу Самурскую и скалистое Гуамское ущелье до станицы Мезмай в подножье Кавказских гор протяженностью около 20-ти километров, в строительстве которой, кстати, принимал участие мой дядя Кивор – младший брат отца, находившийся в заключении за отказ вступить в колхоз. Одновременно с этим начали строить железную дорогу от поселка Черниговского до 50-го лесного квартала протяженностью около 7-ми километров через реку Пшеха по балке Мельничной, а годом позже начали прокладывать более перспективную ветку, протяженностью около 15-ти километров по горам до рабочего поселения, названного потом Каменкой.

А с весны 1937-го года начали прокладывать по левому берегу реки Пшехи самую длинную ветку узкоколейки от поселка Черниговского» в сторону поселков: Кушинки, Режета и в перспективе – Тубы через ущелья первые и вторые Волчьи Ворота с ответвлением от данной основной ветки в хуторе Веркнем Черниговском по мосту через реку Пшеха на ее правый берег с двумя там ответвлениями: в сторону Балки Пашяна и в сторону первых Волчьих Ворот по правому берегу реки.

Одновременно с этими работами привезли и установили на заводе более мощное оборудование и расширили ассортимент выпускаемых заводом древесных полуфабрикатов. Даже поговаривали о строительстве гидроэлектростанции с устройством плотины на первых Волчьих воротах после окончания вывоза леса из низовий выше этого ущелья. Появилось у людей региона неописуемое высокое чувство радости от перспективы обогащения и улучшения условий жизни людей.

В итоге, число населения поселка, особенно его рабочая часть, за несколько лет увеличилось в несколько раз за счет миграции к нам жителей северных регионов страны, в основном из Мордовии.

Словом, всё вышесказанное и привлекло кандидатов в депутаты в наш когда-то захолустный поселок, превратившийся к тому времени уже в новый промышленный центр с большойперспективой за голосами в поддержку своих кандидатур перед первыми выборами в Верховный Совет СССР по новой, Сталинской Конституции страны в ноябре-декабре 1937-го года.

Готовились к этой встрече слуг народа, как тогда их называли, все службы поселка, в том числе и школа.

Сначала приехал кандидат в депутаты в Верховный Совет СССР Кущ (имени не помню, по-моему, Леонид). Мне запомнился он с золотой звездой героя Советского Союза и орденом Ленина, но другие свидетели говорят, что у него был только орден Ленина. Но, тем не менее, мы его встречали как героя. Он был невысокого роста, коренастый, в полувоенной форме защитного цвета. Встреча состоялась на новом, только что открытом спортивном стадионе. Народу было много – стадион был полон. Он выступил с только что устроенной временной трибуны с краткой речью. Его приветствовала и группа пионеров, в том числе и я, самый маленький ростом в группе. А после митинга он решил побывать в школе, на заводе и еще кое-где. Народу он понравился и будто сразу влился в давно знакомый ему коллектив. Когда он сошел с трибуны и пошел по стадиону, народ окружил его, и каждый хотел быть к нему ближе, а я случайно оказался рядом с ним, но между ним и мной сзади шел его телохранитель в военной форме. Я хотел отойти, чтобы не мешать телохранителю, а Кущ вдруг взял меня за руку. Тогда телохранитель отстал. Мне приятно было идти рядом с таким великим человеком. Я шел рядом, стараясь идти с ним в ногу, глядя на него и его ордена снизу вверх. Но многие стремились сблизиться к нему, а он старательно здоровался со всеми, и в такие моменты он отпускал мою руку, а потом опять брал ее. Однако, вскоре толпа меня оттеснила, и я уже шел за ним вдогонку далеко сзади, и потом так близко больше его не видел.

Спустя несколько лет я слышал, будто ему в тот приезд понравилась симпатичная девушка, работавшая у нас в конторе управления леспромхоза бухгалтером, и он на ней женился.

Несколько дней спустя, объявили, что к нам едут еще два кандидата Болдырев и Малкин. Говорили, что Малкин какой-то начальник краевого масштаба, а Болдырев – то ли работник министерства здравоохранения то ли сам министр здравоохранения СССР или РСФСР. Я тогда не разбирался в этих чинах. Сказали, что они будут ехать к нам со стороны крупного в то время промышленного города Нефтегорска через поселок нашего Армянского района Кубано-Армянский. Там дорога проселочная и местами трудно проходима. Несколькими днями раньше послали на ту дорогу группу людей, чтобы попытаться хоть как-то привести ее в проходимое состояние.

Наша школа находилась на окраине поселка и при въезде в поселок, депутаты должны были проезжать мимо нее. Мы в тот день почти не занимались. Руководство поселка, школы и района, в том числе и соседней станицы Самурской, входящей в соседний Апшеронский район, ждали гостей около школы. Народу было полно и вокруг школы, и на дороге, многие, в том числе и я, сидели на заборах, а некоторые даже разместились на ветках большого дерева рядом со школой. Многие встречали с цветами. А один садовод, по-моему, это был Авжиян Арут – местный мичуринец с нашего хутора Церковнго, держал ветку от своего детища-дерева с несколькими сортами фруктов.

Наконец «разведчики» на плоскогорье выше школы дали сигнал, что едут. Все пришло в движение. Две или три (не помню) машины быстро спустились с плоскогорья и остановились около школы. Их окружили местные руководители. Из машин вышли сначала военные, видимо, телохранители, а следом двое солидных среднего роста мужчин в плащах и шляпах. Поприветствовали встречающих, сняв шляпы, а с руководством местной власти – за руку. А потом вновь сели в машины и поехали в центр поселка. За ними хлынула вся масса зевак, а для учащихся зазвенел звонок на урок.

Я их больше не видел. Говорили, что после собрания в поселковом клубе они побывали на лесопильном заводе, к кому-то зашли на квартиру, а на обратном пути, все же, в школу зашли.

Дальнейшей судьбы кандидата в депутаты Куща я не знаю. Он к нам больше не приезжал. А о двух остальных: Малкина и Болдырева вскоре узнали, что они, якобы, оказались «врагами народа», как тогда часто объявляли об отдельных больших руководителях страны…

С увеличением числа населения поселка увеличилось и число учащихся, и в последующие годы после выборов построили в поселке двухэтажное, правда, деревянное здание для школы, и разделили армянский и русский сектора школы. Это разделение школ лично мне не принесло особой радости, ибо вскоре наш директор – любимец учащихся Кабанцов перешел от нашей армянской школы в новую школу, а последующие директора не пользовались у учащихся таким большим уважением…

Забегая вперед, скажу, что потом обе школы вновь объединили, но директором объединенной школы стал уже другой человек, так как Александра Яковлевича перевели на другую руководящую работу.

УЧИТЕЛЬНИЦА НИНА ПАВЛОВНА.

Мы, учащиеся армянского сектора, начали изучать русский язык в третьем или четвертом (не помню) классе. Первой учительницей русского языка у нас была Нина Павловна Парталян. Она – русская по национальности, жена местного молодого человека Вагенака Парталяна. Она говорила чисто по-армянски, была небольшого роста, полненькая, с почти постоянно улыбающимся круглым лицом, с ровной походкой с приподнятой головой и с ровно зачесанными русыми волосами. С первого дня мы учились писать буквы и наизусть учили алфавит русского языка, а половину каждого урока она читала нам книгу «Как закалялась сталь» Николая Островского. Она своим четким чтением, будто, дополнительно к своей красоте, привлекала внимание всех учеников к содержанию книги. Мы всегда ждали ее чтения с нетерпением, и когда она начинала читать, в классе бывало так тихо, что «было слышно, как муха пролетит»...

Мне Сережа Брузжак сразу не понравился, так как я, подозревая его в предательстве своего друга Павла, который насыпал махорку в пасхальное тесто батюшки, и у меня зародилось сочувствие к шаловливому Павлу. Ведь что-то подобное было и в моей жизни, когда я жил у тети Айкуш… и тут же хотел высказать вслух свое негодование в адрес Сережки, но сдержался. Потом они оба: и Сережка, и Павел мне понравились. Особенно понравился Павел, и я мысленно дал себе слово, постараться самому быть таким, как он…

Несколько месяцев спустя по нашей просьбе Нина Павловна прочитала нам отрывки из романа писательницы Войнич «Овод», который упоминался в повести «Как закалялась сталь» и на примере которого Павел воспитывался. А после отрывков из него я пытался воспитывать себя в духе и Артура. Тренировал себя выдерживать боль. Неоднократно на уроке лезвием безопасной бритвы резал кожу своей кисти до крови и терпел, за что учителя меня не раз ругали. Та же Нина Павловна на очередном уроке, когда читала отрывок из «Овода», догадавшись, почему я это делаю, объяснила, как надо воспитывать силу воли и выдержку. Только после ее объяснения, я этого делать не стал.

Русский язык я полюбил с самого начала его изучения. Благодаря моей первой учительнице русского языка Нине Павловне он стал моим вторым родным языком, не полагая в то время. Я не предполагал в то время, что он будет в будущем для меня языком, на котором я буду не только говорить и писать, но и мыслить…

«ДЯДЯ! НЕ ДУРИ!».

В 1938-м году на лето скот нашего колхоза подняли не на гору Жит-3, куда ходили прежние два года подряд, а на участок Шумич альпийских лугов Лаго-Наки. Я там был почти официальным помощником мамы по обработке молока. Помогал сепарировать молоко ручным сепаратором, помогал варить сыр, носил воду из самого истока речки Шумич, которая находилась ниже цеха по крутому косогору на расстоянии около 50 метров. Так что приходилось, неся воду по крутому подъему, два-три раза передохнуть. В отдельные дни, когда пастух телят занимался заготовкой дров или отсутствовал еще по какой-либо причине, мне приходилось и телят пасти.

На этом же участке Лаго-Наки так же, как и мы, впервые пасли скот колхоза села Маратуки нашего района, а пастухом был мужчина Одабашьян Танел, фамилия матери которого – Язычьян и, поэтому, хотя он сам был старше меня в два-три раза, называл меня дядей.

За время пребывания на этом участке я еще не побывал на хребте Мессо. Однажды этот мужчина – мой «племянник» погнал скот на склон того хребта, и я отпросился у мамы пойти с ним. Мы скот направили на вершину хребта, а сами решили в обход скота подняться туда и, дождавшись скота, завернуть коров и погнать их вниз по другому участку. Мы шли на расстоянии один от другого метров тридцать, но друг друга не видели из-за высокой травы. Время от времени лишь перекликались.

Вдруг мой «племянник» Танел стал монотонно произносить: «Дядя, не дури!», «Дядя, не дури!» Я думал, что я что-то делаю не так, и поэтому он так мне говорит. Я его окликнул: «Что случилось? Что я делаю?». Он всё повторял. Я поднялся на вулканический валун, чтобы его видеть и выяснить, в чем дело, что ему не нравится из того, что я делаю? Ой!… Ужас…. Чуть впереди между нами на плоском валуне громадная медведица с двумя медвежатами мурлычет и плюется, сталкивая медвежат с валуна, а они лезут опять на него. Медведица передней часть туловища и головой качает из стороны в сторону, постепенно отступая задом к краю плоского валуна, шлепая медвежат. У меня колени затряслись, а мой «племянник», посмотрев на меня на миг, приложил указательный палец к своим губам, не двигаясь с места и глядя на медведя, продолжал: «Дядя, не дури!», неменяя интонации. Я еле держался на валуне в тревоге за возможные последствия. Но медведица, наконец, решительно столкнула медвежат с валуна, сама спустилась задом с него, и они исчезли в высокой траве… я продолжал стоять на валуне, пока «племянник» не подошел ко мне. Дальше мы пошли вместе.

Потом он рассказал, почему он говорил: «Дядя, не дури!». Дядя по-армянски «Кери», и медведя джаникские армяне зовут «Кери». «Племянник» к медведице так и обращался: «Кери» – «Дядя».«Племянник» – дядя Танел дополнительно объяснил, что при встрече с медведем, особенно с медведицей при медвежатах, нельзя двигаться и суетиться, надо стать и тихо с ним «разговаривать». Оказывается, медведь – умный зверь. Убедившись, что у тебя нет агрессивных намерений, потихонечку уходит. Что и случилось на тот раз.

Пока мы не вышли из лесистой части подъема на вершину хребта, я старался далеко от «племянника» не отходить, хотя и не хотелось показывать ему, что чего-то боюсь…

НЕУДЕРЖНЫЙ СМЕХ И ПРОВОКАЦИЯ.

В пятом классе мы начали изучать немецкий язык. По существу, для нас, джаникских армян, это был третий не родной язык. Дело в том, что армянский литературный язык для нас, джаникских армян, почти как иностранный. В быту мы говорим на почти непонятном для ереванцев джаникском жаргоне, а их признанный литературным язык для нас тогда был новым.

Преподавателем немецкого языка к нам назначили Николая Ивановича Абрамова. Человек высокого роста, стройный, правильного телосложения, всегда аккуратно одетый с четко выделяющимися стрелками выглаженных брюк, всегда в обуви, начищенной до блеска в любую погоду. Мы всегда удивлялись, как он мог пройти по грязным улицам и прийти в школу без единой капли грязи на обуви даже в ненастную погоду. Походка у него была плавная, ровная и прямая. Лицо круглое с курносым носом с запавшей переносицей, с еле заметным рубчиком на ней. Ко всем он обращался на «Вы», даже к нам – ученикам 5-го класса. Никогда, при любых обстоятельствах, я не видел, чтобы он повысил голос при обычном разговоре или при споре. Можно было заметить, что он возмущается, только по легкому покраснению кожи лица.

В первые дни после его прихода к нам пошел слух по школе, что его жена, заподозрив его в измене, выгнала его из дома, нанося удары ему чиплейкой (это устройство для держания сковороды, которое такназывают в простонародии), и к нему пристала кличка «Чиплейка».

У меня с раннего детства была нехорошая черта. По малейшему поводу я мог безудержно и длительно смеяться. Любой окрик или запрет продолжения смеха не помогали. Поэтому маме всегда говорили, что она, видимо, меня носила в утробе и родила, смеясь, хотя она всегда говорила, что она родила меня тяжело.

У нас в классе учился ученик на два года старше меня, искусный насмешник Петрос Авжиян.

Я, как и русский, немецкий полюбил сразу, и у Николая Ивановича тоже стал любимчиком. Сидел один за первой партой. Класс был устроен так, что учитель заходил в класс с затылка учеников и прямо шел к доске и, дойдя до нее, поворачивался к ученикам и тогда только здоровался.

И на этот раз Николай Иванович зашел в класс, дошел до классной доски, повернулся к нам, поздоровался, мы ответили и сели, а он повернулся к доске и, как обычно, на доске стал писать по-немецки задание. В это время Петрос крикнул: «Чиплейка»… Все засмеялись, но, как только Николай Иванович повернулся к классу, все замолкли, а я никак не мог прекратить смех.

- Язычьян, перестаньте смеяться! – сказал он и повернулся к доске.

А Петрос опять: «Чиплейка». Я продолжаю смеяться. Николай Иванович повторил предложение и повернулся к доске. Петрос повторил кличку. Я продолжаю смеяться. Я не помню, после которого повторения провокации Петроса, Николай Иванович предложил мне выйти из класса и повернулся к доске. Все повторилось. На мое удивление Николай Иванович резко повернулся к классу, схватил меня за левую руку и, молча, потянул, чтобы выгнать из класса. Я успел сильно схватиться за парту правой рукой. Он потащил парту вместе со мной в проход между рядами, но дальше не смог и оставил. Он предложил мне парту оттянуть на место, но я сел за парту по удобней, не выполнив его просьбу, обидевшись, почему-то, на учителя за то, что он, не выяснив основного виновника, наказывает меня. Тогда он сам поставил парту на место. Класс, удивленный моим необычным и неожиданным для всех поведением и неудачной попыткой почти двухметрового Николая Ивановича выгнать меня из класса, тихо гудел. Но Николай Иванович, не обращая на это внимания, продолжал вести урок. Я перестал смеяться. Но при очередном повороте учителя к доске Петрос повторил провокацию. Я засмеялся… но не успел опомниться, как я был схвачен Николаем Ивановичем за оба плеча. Я попытался, обхватив ножки парты ногами, препятствовать учителю завершить свой замысел, но безуспешно. Видя, что Николай Иванович меня несет как щенка за подмышки, оторвав мои ноги от пола, я стал вытанцовывать, как при парных танцах, не оказывая ему сопротивления.

После урока Николай Иванович пригласил меня в учительскую. Посадил в углу отдельно от остальных учителей и спросил, почему я так поступил, ведь, мол, я хороший ученик. Мне было так стыдно, что я не мог ничего объяснить. Сказать, что, зная мою слабость, меня провоцировали, значит выдать Петроса, чего я не хотел, да еще тогда надо было назвать значение клички, которая вызывала смех.

Я сказал: «Уважаемый Николай Иванович! Это у меня с детства. Если я засмеюсь, потом мне очень трудно остановиться». Рассказал и о том, что мою смешливость связывали с веселостью мамы в период беременности и родов. Я извинился перед ним и пообещал, что этого я больше не допущу.

Он ничего больше не спросил, сказал, что верит мне, и отпустил.

Петроса я предупредил, что если он подобное на уроке Николая Ивановича или на уроках других учителей повторит подобное, спекулируя на моей слабости, я скажу моему брату Мисаку и его другу Евакри, которых боялись в школе все, и ему попадет от них.

Что касаетсянаших отношений с Николаем Ивановичем, я как был его любимчиком, так и остался, а он как был для меня одним из наиболее уважаемых учителей, так и остался и до начала войны, и после возвращения его домой после войны, когда я возобновил учебу в восьмом классе. Теперь мы были не просто ученик и учитель, а были еще и друзьями… Друзьями остались на всю жизнь...

ЖИВЫЕ ЛЕГЕНДЫ О ДЯДЕ АГАЕГЕ.

По выходным дням во второй половине дня после домашних работ или по вечерам в рабочие дни, как правило, молодые ребята и девчата, да и пожилые люди, собирались на большой поляне между домами в хуторе Церковном и организовывали спортивные различные игры. А когда уставали, они группируясь отдельно пожилые и молодые, мальчики и девочки, и рассказывали о различных событиях из своей жизни или об услышанных от друзей и знакомых интересные истории.

О физической силе нашего соседа дяди Агаега в проселке шли легенды, поэтому, когда в один из таких встреч мой старший брат Камсар предложил рассказать о двух историях своей жизни, связанных с тем силачом, все заинтересовались и замолчали. Многие из других групп, услышав имя Агаег и обещание Камсара рассказать о нем, подошли ближе к нему.

Мой старший брат Камсар после окончания 6-ти классов от учебы в школе отказался и стал работать в колхозе. Его перевели ездовым на паре лошадей Орлике и Кудрявчике недавно. А до этого он работал ездовым на быках, и часто на пару с нашим соседом Агаегом Партальяном – младшим братом того человека, который учил меня таблице умножения на пальцах.

Историю первая. Как-то, когда Камсар еще работал ездовым на быках, а летом в мельничной балке воды не стало и из-за этого водяная мельница не работала, бригадир посылал его и другого молодого ездового на двух подводах в село Режет, чтобы они отвезти туда кукурузу на помол. Камсар заявил категорически, что поедет, если только на второй подводе поедет дядя Агаег. Бригадир, догадавшись о причинах требования Камсара, согласился.

Накануне пошел дождь, и без того скалисто-грязная горная дорога после дождя стала еще более трудно преодолимой. К тому же один из быков Агаега был слабее и на трудных местах отставал. Несколько раз колеса подвод оказывались в глинистых ямах. В таких случаях Камсар толкал подводу или вагой пытался поднять колесо из ямы, а дядя Агаег, свое плечо подставлял ярму слабого быка, и таким путем вытягивали подводу из западни.

История вторая. С дядей Агаегом как-то возили строительные кряжи из далекого леса в районе балки Брусовки. Когда кряжи укрепили на передках подвод, Камсар пошел в глубь леса рубить палку для крепления кряжа на передке закруткой и, вернувшись, с удивлением сказал дяде Агаегу, что мимо них, вероятно, только что прошел медведь, а они за работой не услышали, как он прошел. Дядя Агаег спросил, почему он так думает. А Камсар: «Он недалеко в кустах недавно наложил. Еще пар идет». Агаег: «Где?». Камсар показал. А Агаег: «Да! Не бойся... Это – я! Только что сходил, когда ты ушел за палкой»

Рассмеялись все слушатели, хотя в хуторе знали о силе и мощи дяди Агаега

- Не знаю, как я мог не догадаться, что такой мощный человек и мог наложить ту «медвежью» кучу»? – сам себе задал вопрос Камсар.

ПОЗОРНЫЙ ПОСТУПОК.

Однажды, уже в пятом или шестом классе, я совершил непорядочный поступок, о чем я не могу не рассказать. Ребята затеяли глупую игру – плевали друг на друга и убегали. А пострадавший,догоняя обидчика, накапливал во рту слюну и, догнав, в ответ плевал на обидчика. Я участия в этой игре не принимал, однако один из учеников плюнул на меня и убежал. Я его не догнал. Тут прозвенел звонок на урок. Я набрал во рту слюну, забежал в класс и у двери ждал обидчика. Как только дверь открылась, я из полного рта плюнул. Ой!.. Ужас… в дверях оказался один из моих наиболее уважаемых и любимых учителей – Норадян Ованес Арутюнович. Он уже преподавал нам географию и был нашим классным руководителем. Я чуть не сгорел со стыда. Я не успел прийти в себя, как он, молча, достал из кармана носовой платок и, вытирая лицо, сказал, видимо боясь возможного нервного потрясения у меня: «Ничего, Седрак, ничего. Ты не меня хотел…». Успокоил меня и, не дожидаясь моего извинения, ушел. Позже, когда я повзрослел, не раз вспоминал этот случай, и каждый раз терзал себя за то, что тогда я не извинился в ответ на его доброту, не обнял его и не поблагодарил за такое благородное прощение моего грубого, хотя и несознательного и незлостного проступка. Но тогда для нас, детей спартанского и грубого воспитания, эти нежности и благородства казались дикостью.

Я и сейчас, через много лет склоняю свою голову перед его педагогической и просто человеческой мудростью.

Почему я этот случай описал? Потому, что тогда были и другие учителя, были они и в последующие годы, которые, даже при меньших шалостях, зная о не злостности, а случайности проступка, не только не прощают, а наоборот, раздувают его на всю школу и требуют непременного разбора и наказания виновного.

Кстати, Ованес Арутюнович часто пытался убедить нас в необходимости соблюдать разные этические, эстетические и гигиенические правила, разъясняя их суть. Я впервые от него узнал, почему носовой платок надо носить в левом кармане. Он объяснял, что левая рука человека всегда чище правой руки. Вот еще одна его рекомендация, суть которой я полностью осознал лишь многие годы спустя. Однажды он на одном из уроков нам объяснил, что если руки моешь с мылом, то обязательно надо хорошенько мыло смывать, а если этого не делать, то лучше руки или вообще не мылить, или мыть без мыла, смывая с них лишь грубую грязь. Он объяснял, почему надо дышать носом, почему в холодную погоду лучше не разговаривать, почему именно, когда ешь, нельзя разговаривать, почему нельзя разговаривать, если идешь в гору или быстро и так далее.

Не могу не написать еще об одном. В поселке ходили слухи, что этот учитель раньше был попом. А когда пришла советская власть, он сам поднялся на церковную колокольню и сбросил колокол на землю, и стал работать учителем в обычной школе.

Иногда он сам об этом упоминал, когда совпадала тема урока, и объяснял, что он, неся службу, не раз убеждался в надуманности религиозных догм, но не уходил из церкви, боясь наказания паствы.

А я тогда из его рассказов не все понимал. Запомнил лишь одно, что он считал нечестным со стороны служителей церкви внушение прихожанам обязательного соблюдения поста, грозя адом для нарушающих его, а сами в период постов ели то же, что и в обычные дни, лишь скрывая это от населения. А когда в декабре 1936-го года сказали, что у нас в клубе поселка будет новогодняя елка, он сам нам объяснил, что раньше установку елки увязывали с религиозным обрядом, поэтому и стали елку запрещать, а теперь это будет обычным праздником.

ДВЕНАДЦАТЬ НА ДВОИХ.

Однажды на зимних каникулах, где-то в 1938 – 1939 году, пошел слух, что моего брата Мисака и его друга, сына нашего соседа Биджосяна Евакри арестуют. А было вот что. Они во время каникул пошли в центр поселка. По дороге недалеко от узкоколейной железной дороги на бугорочке катались на санях ребята из русского сектора школы. Тогда часто происходили стычки между хулиганистыми учениками русского и армянского секторов школы, и частыми их участниками со стороны армянского сектора бывали те же Мисак и Евакри. Русских ребят, катающихся на горке, было много, и, казалось бы, Евакри и Мисаку следовало пройти мимо, чтобы не рисковать ввязаться в конфликт, но они подошли к группе тех ребят и включились в их игру. Ребята приняли их в игру, хотя и сдержанно. До включения в игру Мисака и Евакри был порядок, согласно которому, кто хочет кататься с горки, должен принять сани внизу, поднять их наверх и ехать вниз. Так и поступали Мисак и Евакри. Но, вдруг Миша Шапачанский, один из самых больших драчунов в школе, сел в сани, поднятыенаверх Мисаком, и покатился вниз, но обратно не поднял. Мисак сел на сани другого парня, покатился вниз, и, разворачивая сани, чтобы их вернуть тому парню наверху, задел, видимо специально, ногу Миши. Тот ударил Мисака. Мисак – его. Кто-то Мисака схватил сзади, вывернул руки назад, и начали его бить кто чем. Евакри ушел. Мисак пытался освободиться, в отчаянии возмущаясь, что друг покидает его в такой момент. Но Евакри этим временем пробовал одну штакетку, вторую и, наконец, нашел одну слабо прибитую, вырвал ее, выпрямил рукой гвоздь, развернулся… Мисак сразу был освобожден, тем временем вооружились и русские ребята чем попало. Начался рукопашный «бой без правил». Это происходило у дороги, потому вскоре собралась группа мужчин. Один из них бросил клич: «Их двое, а вас двенадцать. А ну-ка посмотрим, кто кого?» Евакри и Мисак, боявшиеся до этого вмешательства взрослых, развернулись вдоль и вширь. Вскоре русские ребята разбежались.

К счастью Мисака и Евакри, все свидетели подтвердили, что в драке были виноваты не они. А Мисак и Евакри русским претензии не предъявили, так как «хозяева» катка пострадали больше. Поэтому дело до суда не дошло.

ФУФАЙКА ДЕДУШКИ.

Мой дедушка, хотя и болел после возвращения к нам из тюрьмы, оставался таким же неугомонным трудоголиком, как и до тюрьмы. Когда он периодически жил у нас, старался, как мог, принимать участие даже в огородных делах. И, если даже в жару шли в огород полоть или по другим делам, он обязательно на себя накидывал свою незаменимую фуфайку. И еще я заметил, что он быстро работать уже не мог, но садился на отдых редко и ненадолго. Он говорил: «Работящий человек в перерыве между работой не должен остывать. Не должен допускать, чтобы пот на его теле успел высохнуть».

Однажды я спросил, а почему он, даже сидя на солнце во время перерыва, накидывает на плечи фуфайку. А он мне: «Внучок, а почему не спрашиваешь, почему я шкурку беру с собой?»

Ну, это – я вижу: чтобы на сырую землю не садиться. - Молодец! А фуфайку беру с собой, чтобы во время перерыва накинуть ее на плечи.

- Ведь и так жарко. А от фуфайки еще жарче станет, я удивился. - Нет. Человек простуживается, когда резко меняется температура. Работая в жару, тело разогревается, а когда прекратил работу и сел отдыхать, даже на солнце, при малейшем ветерке оно остывает. А, как правило, человек простуживается со стороны спины. Поэтому всегда надо беречь спину.

В последующем я не раз убеждался в том, что мой дедушка, как и многие его современники, будучи даже неграмотным, но умудренный жизнью, умел предупреждать заболевания, вынужденно выполняя тяжелые работы в неблагоприятных условиях, кстати, не уповая на Бога, не веря в него и, не надеясь на него. Но я и многие другие люди, к сожалению, не придерживались и не придерживаемся элементарных правил предупреждения различных заболеваний, а ссылаемся на всякие внешние причины, гены и даже Бога, который, якобы, не помогает, а карает за не поклонение ему.

КУВШИНОМ ПО ГОЛОВЕ.

Летом, где-то в середине июля 1938-го или 1939-го года (не помню), когда был на «Лаго-Наках» с мамой, как и в прежние годы, я соскучился по домуи по купанию в реке, и спустился с гор в поселок. В том же году или годом раньше впервые создали, так называемую «Легкую кавалерию» для охраны колхозной и государственной собственности. Задача была ясна. В эту кавалерию принимали только с пятнадцати лет. Разумеется, я не был членом этой организации, но я добровольно ей помогал. В колхозе летом организовывали общее питание. Один раз в день на каждого члена семьи работающего колхозника давали обед, состоящий: или только из первого блюда или из соуса, заменяющего и первое, и второе блюда. Однажды я взял кувшин и пошел к табачному сараю за обедом. Проходя мимо колхозного сада, увидел, что Мамикон Варелджян, который был на год с лишним старше меня, но не состоял, почему-то, членом «Легкой кавалерии», сбивает зеленые яблоки в колхозном саду. Я ему предложил прекратить сбивать яблоки, объясняя, что это воровство, даи яблоки еще зеленые. А он: «Тю…», и толкнул меня, заявив, что это не мое дело. Я его еще раз предупредил, но он опять замахнулся палкой, чтобы кинуть ее и сбивать яблоки. Я схватил палку и пытался вырвать ее у него. Но он, будучи старше и сильнее меня, палку вырвал и замахнулся на меня, а я, не раздумывая, кувшином ударил его по голове. Кувшин разлетелся на куски, а в руках у меня осталась только его ручка. Он закричал, а я бросил ручку кувшина, и без соуса на обед побежал подальше от сарая, так как на его крик выбежали оттуда люди и направились к нам. Я прибежал домой и спрятался в огороде. Отец пришел домой и позвал меня, но я не отзывался и не выходил из убежища. Я слышал голос жены соседа Биджосяна – «Биджос Мом» – «Бабка Биджос» на джаникском диалекте, которая упрашивала не прятаться, мол, она видела все и убеждена, что я не виноват. Но я не поддавался. Потом я услышал голос отца: «Наверно он с Матевосом ушел в горы», и все успокоились. Из моего убежища я слышал, как ребята на поляне между домами рассуждали о том, кто виноват, упоминали милицию, прокурора…. Вечером, когда еще солнце не село, я вышел к забору нашего огорода и, не выходя на поляну, стал подслушивать разговор ребят. Часть из них оправдывали меня, осуждая Мамикона, некоторые настаивали, что я не член «кавалерии» и я не имел права вмешиваться в это дело, тем более – бить его. Ободрившись, что не все меня осуждают, я вышел к ребятам на поляну, где сидел и Мамикон. Он косо посмотрел на меня, но с места не встал и ни слова не произнес. Но любители интриг затеяли разбор уже при мне. Часть ребят были на моей, а часть на его стороне. А некоторые, хитро ухмыляясь, нейтрально заявляли, что прокурор разберется. Я не боялся разбора, считая, что, правда – на моей стороне, но мне уже не хотелось оставаться в селе, и в следующее утро с попутчиками ушел в горы, так и не насладившись купанием в реке…

КАМСАР СОБИРАЕТСЯ ЖЕНИТЬСЯ.

Моего старшего брата Камсара в весенний призыв 1939 года вместе со сверстниками в Красную Армию не взяли по причине отсутствия у него советского гражданства. Дело в том, что по решению Советского Правительства ото всех лиц армянской национальности требовали оформления советского подданства (гражданства), но мой отец отказался оформлять такое подданство, доказывая отсутствие этой необходимости для него. Он это обосновывал тем, что русское подданство принял еще его дед во второй половине 19-го века, когда он вместе с семьей из Турции приехал в Россию и тогда же принял российское подданство, что его отец, он сам и его два старших брата служили в Царской армии. Что, мол, в царское время неподданных России лиц в Царскую армию не брали. В этом он признался, хотя в те годы было опасно признаваться в своей причастности к службе в Царской армии. Но ему не поверили.

В результате, призыв Камсара в Красную Армию оставили до особого распоряжения. Тогда отказ в призыве в армию по любой причине считался для призывника позором, поэтому Камсар слезно просил отца оформить гражданство повторно, как требуют власти, чтобы не отстать от сверстников, но отец считал, что такой поступок будет унижением для него и для своих братьев и предков. Отец настаивал на том, чтобы искали документы в архивах. Однако руководство местной бюрократии, в том числе «друг» нашей семьи Пастаджян, считали этого недостаточным и требовали оформления гражданства, даже обвиняя отца в непартийном подходе к важному вопросу, угрожая партийными выводами. Но отец так и не оформил российское гражданство повторно. Поэтому Камсара вместе с его сверстниками не взяли в армию.

Камсар, после ухода своих сверстников в Красную Армию, обиделся на отца и резко изменился в своем отношении ко всему. Работал ездовым на лучших лошадях колхоза «Орлике» и «Кудрявчике», но по утрам долго спал. На зов отца не поднимался с постели. Тогда отец, будучи бригадиром, сам лошадей запрягал и подгонял к нашему дому, а Камсар, нехотя, поднимался и шел к лошадям. Лошади часто простаивали. Камсар был ростом выше всех из братьев, атлетического телосложения, симпатичным и привлекательным для всех, особенно для девчат, парнем. На него и раньше вешались девчата, а теперь он стал возвращаться домой почти всегда заполночь или к утру, и все это вновь отражалось на его работе.

Однажды в первых числах сентября того же года во второй половине дня я возвращался из школы. Около «Мельничной» балки, где мы с Камсаром когда-то заготавливали хворост для вьющейся фасоли, и где ужалил меня шмель, увидел лошадей Камсара, запряженных в подводу. Они с хрустом ели обильную траву, растущую у края опушки леса, медленно таща за собой подводу. Я подумал, что брат где-то здесь недалеко, что он отошел по надобностям, и стал лошадей направлять так, чтобы колеса подводы не зацепились за деревья.

Вскоре Камсар вышел из низкорослого ольховника вперемешку с орешником, подтягивая и застегивая брюки. Ничего мне не сказал, будто он знал, что я его жду. Предложил сесть на подводу, сел сам и мы поехали. Мы не отъехали и полста метров от того места, откуда вышел Камсар, как оттуда же вышла соседская девушка Анна, стряхивая с себя прилипшие листья…

Вскоре у нас в доме пошло шушуканье о том, когда справлять свадьбу? Справлять ли свадьбу? Достойна ли эта девушка Камсара, и быть невесткой в нашей семье, если она до свадьбы допускает такие поступки?… Я еще не понимал что к чему, но понял, что раз Камсара в армию не берут, надо его женить. Однако сообщили, что мама должна ехать на первую Всесоюзную сельхозвыставку в Москву, и в связи с этим решение этого вопрос женитьбы отложили до возвращения мамы из Москвы.

МАМА НА ПЕРВОЙ ВСЕСОЮЗНОЙ ВЫСТАВКЕ,

НАМ РАЗРЕШАЮТ СТРОИТЬ НОВЫЙ ДОМ.

Осенью 1939-го года вместе с делегацией Краснодарского края маму за высокие показатели в колхозном животноводстве направили в Москву на первую Всесоюзную Сельскохозяйственную выставку. Вернулась она из Москвы с большими впечатлениями. Шутка ли, неграмотная женщина из захолустного поселка на Всесоюзной Выставке в Москве. Она становится на эскалатор метро, и не сама идет своими ногами, а эскалатор ее везет, или поднимает, или опускает. Поезда под землей ходят один за другим с сумасшедшей скоростью, двери вагонов сами закрываются и сами открываются… в городе неописуемой красоты здания, знаменитый Кремль… мавзолей Ленина… сам Ленин… как живой… лежит. Она с восхищением рассказывала о встрече с Микояном, который выступил перед ними полуторачасовой речью. Рассказывая обо всем увиденном с восхищением, все же, она выражала сожаление о том, что их группа не успела на встречу со Сталиным, который выступал перед предыдущей группой делегатов. Встречалась она в Москве и со своим родным младшим братом Саркисом Арутюняном, который ранее, будучи секретарем ЦК Армении, был причислен к «врагам народа», а потом оправдан, и теперь учился в аспирантуре при ЦК КПСС. Привезла мама красиво оформленную планкарту выставки. Эта карта передавалась из рук в руки на колхозном собрании-встрече мамы с колхозниками, когда она приехала из Москвы. Районное руководство организовывало встречи мамы и с колхозниками других колхозов второй части района.

В том же году по специальному решению райисполкома нам разрешили построить новый дом из четырех комнат с кухней и верандой. В то время строить дом больше трех комнат не разрешалось. А нам разрешили строить такой дом, учитывая ветхость старого дома, высокие трудовые показатели мамы и всей нашей семьи, активность родителей в колхозе и многочисленность семьи (с нами жили дедушка и бабушка). В ту же зиму начали строить новый дом.

В том же году к 7-му ноября решением правления колхоза в честь праздника и за высокие трудовые показатели в течение ряда лет маме подарили из колхозного стада полуторагодовалую телку.

СХВАТКА С РЫСЬЮ.

У нас в колхозе была группа охотников, которые с наступлением осени и зимой пропадали на охоте в лесах. Этим особенно увлекался садовод Авжиян Арут: молчаливый, выше среднего роста, с крадущейся медленной кошачьей походкой, косноязычный – вместо буквы «ч» произносил букву «ц». Он на охоту, как правило, ходил один. Однажды пошел слух, что на охоте, когда он делал свои туалетные дела и был без ружья, внезапно на него бросилась рысь, и он в борьбе с ней один на один победил. Снял шкуру с рыси и принес домой. В наших краях до этого такой зверь не встречался, и сельчане, не веря, насмехались и рассказывали всякие байки. А некоторые с восхищением рассказывали о ранее проявленных дядей Арутом ловкостях при встречах со зверями. Мы же с его старшим сыном – Алексеем были друзьями по ежегодным походам на Лаго-Наки, и однажды я спросил его, правда ли, что его отец в схватке убил рысь? Он был парень с юмором. Серьезным тоном ответил: «Конечно, правда! Ее шкура у нас дома. Хочешь, пойдем покажу?»

Кто мог отказаться от такого удовольствия, особенно – после стольких разговоров об этом подвиге? Я согласился. И прямо по пути из школы пошли мы к ним.

- А большая бывает рысь? – спросил я, когда, повернув с проезжей дороги, вошли в большой сад, часть которого его отец при коллективизации сдал колхозу, а часть – в пределах положенной нормы как приусадебный участок, оставалась им.

- Конечно большая! Сейчас увидишь. – Сказал Алексей мне, глядя на меня сверху вниз, он был выше меня ростом.

Дом их стоял на середине косогора. Поднялись мы к нему по тропке гуськом. В дом зашел он первым, а в первую большую комнату пропустил меня вперед. На полу лежала большая медвежья шкура с полураскрытой пастью, направленной в сторону входа. Такую шкуру я видел впервые, хотя живого медведя видел не раз.

- Так это медведь, Алексей! – с удивлением высказал я, надеясь, что поймал его в лживой шутке.

- Ты, что? Это такая рысь. Кавказская. – В серьезном тоне уточнил он.

Я хотел возразить ему и посмотрел ему в лицо, чтобы видеть его реакцию, и за его спиной на стене увидел распятую пятнистую шкуру рыси головой вверх. Алексей засмеялся, заметив, что я понял его шутку.

Шкура была довольно большая. Она была мастерски выделана. Не были сохранены только глаза. На кончиках ушей торчали длинные пучочки черных волос длиной 6-8 сантиметров.

- Молодец дядя Арут! Одолел такого зверя. – Восхитился я. – Расскажи, как он ее поборол? – Обратился я к Алексею.

- Пойдем сейчас к нему в сад, он сам расскажет.

Спустились в сад, нашли отца Алексея где-то в далеком углу сада, где стояла их пасека, и вот что он на мою просьбу рассказал.

- Целый день ходил в поисках зверя, стараясь наступать так, чтобы ни шороха не было слышно, но ничего не нашел. За рекой Цица в самом началеподъема в гору Лаго-Наки Жит–1 решил покушать. Развернул сумку, достал еду, закусил, сумку закрыл и завязал. Захотелось в туалет по большому. Сумку оставил под деревом, под которым кушал. Отошел от места, где сидел и обедал метра на три, брюки расстегнул и опустил. Сел на корточки лицом в сторону подъема, готовый делать свое дело и… не поверил своим глазам… на толстой горизонтальной ветке дуба, на расстоянии 15-20-ти метров от меня в сторону гор, почти надо мной лежит громадная кошка. Вспоминая рисунки кошачьих в книгах детей, решил, что это – рысь. Она неподвижно смотрела на меня… Удивился увиденному. Ведь в наших лесах ни разу не видел и не слышал, чтобы кто-либо их встречал и убивал. Хорошо, что ружье не оставил у сумки, а взял с собой, как положено охотнику, и как я всегда делаю. Что оставалось делать? Не поднимаясь и не подтягивая брюки, медленно протянул руку, взял ружье, плавно снял затвор с предохранителя, медленно поднял ствол, прицелился и выстрелил… Зверь прыгнул на меня. Я отскочил в сторону, а тот, упав на землю, посунулся по опавшим листьям. Я, вскочив со опущенными брюками, мгновенно второй курок двуствольной централки поставил в боевое положение, чтобы выстрелить еще раз, а рысь… лежит на земле, и не двигается. Оказалось, что попал я в неё с первого раза, но она то ли просто упала после попадания пули, то ли успела прыгнуть, уже раненым. Словом, пришлось себя привести в порядок и только потом снимать шкуру с неё…

Послушав дядю Арута и узнав, как в действительности происходил его «поединок», еще раз убедился, на какую фантазию способны люди…

КАМСАРА ПРОВОЖАЕМ В АРМИЮ.

Через два месяца после возвращения мамы из Москвы отец все же нашел у родственников фотографию, где он сфотографирован вместе со своим старшим братом Ншаном, унтер офицером Царской армии с георгиевским крестом и еще какой-то медалью, и фотографию со своим другом в солдатской форме Царской армии. Но побоялся в правлении показывать фотографию с братом – офицером, а показал фотографию с товарищем, похожим на русского человека, хотя и тот был армянином с Черноморского побережья. Положил ее на стол и предложил теперь или найти документы в архиве, или подтвердить отсутствие необходимости повторного оформления подданства России.

Не прошло и месяца, как отцу подтвердили отсутствие необходимости оформления гражданства и, ожидая день за днем повестки о призыве Камсара в армию, вопрос о его свадьбе отпал сам по себе, и отложили ее до возвращения Камсара из службы.

В связи с тем, что призыв Камсара ранее был отложен, теперь 31-го декабря 1939-го года из села провожали в армию только его одного, и все сельчане были у нас на вечере в честь провода моего любимого старшего брата Камсара…

Он был в восторге, будто весь мир принадлежал ему, и счастливей его не было никого на свете…

Накануне в течение нескольких дней шел снег, а потом дождь, и образовался небывалый паводок. Решался вопрос, будет ли возможность его отправить в эти дни, и поэтому родители решали, когда организовать проводы. Камсар заявил, что хоть пешком через горы в обход разбухшей реки, хоть вплавь, сегодня он должен уехать. Организовали большой вечер. Сначала вместе с радостью брата радовался и я, но когда в конце вечеринки к полуночи началось прощание, почему-то я вдруг не выдержал и стал навзрыд плакать, спрятавшись в углу комнаты, чтобы не показывать ему свои слезы. Ведь мы по-особому тепло любили друг друга, особенно я его. Прощаясь со всеми персонально, видимо в суматохе, он забыл обо мне, а я постеснялся своих слез и не осмелился подойти к нему. Когда слезы вытер и вышел из укрытия, он, попрощавшись со всеми, лихо вскочил на своего любимого Кудрявчика, а друзья уже на лошадях в темноте светили фонарями, отъезжали от дома. Вдруг Анна вырвалась к Камсару, прильнула к его ноге в стременах и протянула ему платочек… а мы с моим любимым братом так и расстались, не попрощавшись. Всю жизнь я это переживание в сердце ношу. Всем односельчанам запомнилась та ночь, когда провожали Камсара, так как река «Пшеха» ни разу, ни раньше и ни позже так не разливалась. Железнодорожную насыпь по низине до моста размыло, и смельчаки-друзья Камсара на самых резвых колхозных лошадях, пройдя почти вплавь, около трехсот метров, доставили его до железнодорожного моста и вовремя успели к отправлению поезда. А у поезда провожали только несколько друзей, которые, отправив лошадей у моста назад с напарниками, сами пошли с ним до станции…

Почему-то, вспоминая картину прощания Анны с Камсаром, я долгое время был уверен в том, что, вопреки мнению отдельных родственников она дождется Камсара и будет нашей невесткой…

МИСАК «МУЗЫКАНТ».

Все в нашей семье, кроме мамы, имеют хороший музыкальный слух. Правда, сестра Вартуш и брат Мисак только хорошо пели, но играть на музыкальных инструментах не умели. Мисак часто пытался научиться играть на «кяманче», но, ведя смычком, умел только извлекать раздражающие слух шумы. Причем он это делал часто. Он занимался и учился плохо. Больше нам мешал готовить уроки всякими способами, в том числе своей «музыкой». Это он делал в отсутствие родителей. А нашими с Вартуш просьбами, не мешать готовить уроки, пренебрегал. Иногда даже, назло, начинал больше мешать всякими изощренными способами. Мама, зная об этом, не раз просила отца принять к нему меры, но отец, как я говорил, нас никогда не наказывал и не ругал, какую бы проказу не творили. Мама, думая, что отец не верит ее информации, просила, чтобы он проверил поведение Мисака внезапно тогда, когда дома нет родителей.

Однажды отец позавтракал и сказал, что он сегодня будет на полях за рекой, чтобы по этому в обед его не ждали и ушел…

Как только дверь за отцом закрылась, Мисак посмотрел в окно, выходящее на дорогу. Убедившись, что отец скрылся за забором, вернулся, взял скрипку, сел на деревянную кровать, которая при движениях издавала зычный скрип, и начал извлекать из скрипки душераздирающий хрип, одновременно вызывая скрип кровати, раскачиваясь…

Вдруг дверь открылась… и в дверном проеме показался отец. Мисак мигом вскочил, бросил скрипку и выскочил мимо отца в дверной проем так, что ладонь отца только вдогонку коснулась его затылка, а Мисака след простыл. Это был единственный случай, когда отец пытался наказать Мисака…

ВСТРЕЧА СТАРЫХ ДРУЗЕЙ.

В 1940-м году в июле на короткое время я спустился с Лаго-Нак в село помогать дома сестре, а мама с моим младшим братом остались в горах. Однажды во второй половине дня к нашему дому подъехали двое мужчин на лошадях. Отец был дома – приходил на обед. Я отцу сообщил о пришедших. Он, не доев обед и вытирая губы и усы, вышел во двор. Вдруг он, громко приветствуя гостей, кинулся к ним, поочередно обнял каждого и пригласил их в дом. Оказалось, что они те пастухи, которые вКаткове забирали у нас овцу с ягнятами. Они поочередно обняли и меня после уточнения, что я тот мальчик, который нашел тогда овцу с ягнятами. Сестра Вартуш, по указанию отца, стала обновлять стол, а отец и гости, сев на скамейки перед домом, разговорились, выясняя, кто как прожил в прошедшие годы. Гости рассказали, как они нашли отца. Они пасут своих овец тоже на Лаго-Наках на участке Чашка - выше нашей стоянки между горами Нагайчук и Фишт. За продуктами ездить до своего аула за перевалом далеко, поэтому решили спуститься сюда. По пути на участке нашей стоянки в Шумичке увидели балаганы животноводов, решили их проведать и, заодно, уточнить дальнейший путь. Там один из гостей и узнали мою маму. Они, оказывается, встречались в прошлом году в Москве на сельскохозяйственной выставке в составе краснодарской делегации. Она и рассказала им, как найти отца. Гости, одновременно с беседой, выкладывали на стол масло и свой адыгейский сыр. После обеда они с отцом ушли в центр, набрали продуктов, а отец снабдил их овощами из бахчевого поля своей бригады. Ночь переночевали у нас и утром рано ушли в горы. Потом связи с ними прервались, но после тех добрых отношений отца с адыгейскими чабанами у меня обо всех адыгейцах осталось на всю жизнь впечатление как о добрых и благодарных за добро людях.

ДЕТСКИЕ ДЕНЕЖНЫЕ ОТНОШЕНИЯ.

У моего отца наряду со многими положительными и некоторыми отрицательными чертами по ведению домашнего хозяйства была еще особая черта. Куда бы мы ни переезжали, он в первую очередь весной или осенью сажал виноград и фруктовые деревья по периметру приусадебного участка, вокруг дома и дворовых пристроек. А если таковые были до этого, то их обновлял и дополнял.

И в этот раз, когда мы переехали в дом Дудукчяна Калуста в хуторе Церковном он дополнительно к имеющимся посадил много винограда и фруктовых деревьев, и вскоре у нас образовался большой сад, который мог быть дополнительным материальным подспорьем для семьи, но мы не были привычны «делать деньги» из урожая приусадебного участка. Поэтому, хотя в сороковом году мы материально уже жили довольно не плохо, но с наличными деньгами было туго, ибо родители деньги на трудодни получали только по итогам работы в конце года. Я видел, что некоторые наши соседи почти постоянно торгуют виноградом и другими фруктами и бахчевыми на базаре. Этим у них занимались взрослые. Поэтому у моих сверстников, как и у меня, денег на карманные расходы, или не бывало, или они бывали в скудном количестве. Меня это тяготило.

Глядя на соседей, я решил «делать деньги». Как только начинали созревать фрукты и виноград, набирал их в определенном количестве и выходил из дома в школу в обед раньше времени. На небольшом базаре в центре поселка их продавал. Я вскоре стал заядлым торговцем. Приходя на базар, я сразу громко заявлял: «Я опять пришел! Принес только что сорванные фрукты! Продаю дешево!» Многие покупатели уже знали, когда я приду на базар, так как у меня фрукты были свежими – только что сорванными, и продавал дешевле, чем другие торговцы, сидящие с утра до вечера. Правда, некоторые постоянные торговцы косились на меня за сбивание цен, но молчали. Ведь небольшое количество моего товара быстро заканчивалось и особо менять постоянные цены базара не могло.

В результате, у меня стали всегда водиться карманные деньги, хотя и в небольшой сумме. Правда, иногда отец мешал мне в моих делах: он работал бригадиром в центре поселка и, зная, что в обед я бываю на базаре с фруктами, приходил туда со своими друзьями. По своей обычной, не всегда уместной, на мой взгляд, щедрости, угощал своих друзей всем тем, что я приносил продавать. Я иногда в шутку заявлял и ему, и его друзьям, что «угощать можно дома, и сколько угодно, а принесенное на базар бесплатно не бывает». Иногда и сам отец, и его друзья, тоже в шутку, платили некоторую сумму за съеденное, но, как правило, если какая-то выручка уже у меня была, я отказывался от их платы.

Разумеется, основную часть выручки я отдавал маме, но кое что оставлял и себе. Так что у меня бывали карманные деньги чаще, чем у моих друзей и одноклассников.

У нас в заречном хуторе Поповском были два Амаяка. Фамилия одного Думанян, а другого Кочканян. С Амаяком Кочканяном мы учились в одном классе, хотя он был старше меня на два года, а Амаяк Думанян тоже был старше меня на два года, но учился только на один класс выше меня.

Однажды после школы мы шли домой с Амаяком Думаняном, и в беседе возник вопрос денежных отношений. Я хотел напомнить собеседнику о его долге, но постеснялся задать прямой вопрос, а сказал, что его тезка Амаяк Кочканян две недели назад у меня занял три рубля, пообещал вернуть через день, но до сих пор не возвращает, обещая все время вернуть завтра. Тогда собеседник Думанян с осуждением и эмоционально заявил: «Я так не люблю, когда люди долг не возвращают в обещанное время!»

Я тогда ему сказал: «А помнишь? Ты же тоже у меня занял пять рублей месяц назад, но еще не вернул!»

- Ааг! Считай, что я их уже вернул! – ответил он, смеясь…

Выходило, что на возврат долга Амаяком Кочканяном можно было еще надеяться, а тут – прощай денежки! «Запей их водой холодной!», как принято говорить в подобных безнадежных случаях…

Яне помню, до сих пор вернули они мне свои долги или нет, но даже,

если и нет, я им прощаю…

Ведь к большому моему сожалению Амаяк Кочканян погиб вместе со своим отцом на фронте, а Амаяк Думанян, к счастью, вернулся с войны здоровым, и заслужили они прощения и большего долга…

МИСАК И МАТЕМАТИК ГЕВОРКЯН.

Мисак был старше меня на три года и на три класса выше, но в шестом классе я его догнал, и мы стали учиться в одном классе. Поэтому я был свидетелем многих его поступков, вызывающих возмущение учителей. Пару его поступков хочу описать.

Особенно часто у него бывали стычки с учителем математики Геворкяном, который с первых дней начала работы в нашей школе, с 1936-го года завоевал репутацию очень строгого учителя. Однажды он решил Мисака выгнать из класса, схватив его за руку, но Мисак ему поставил подножку, и тот стал падать. Тогда, чтобы учитель не упал, Мисак схватил его в свои объятия и поставил на ноги, а сам сел на свое место за партой.

После этого Геворкян не позволял вольностей по отношению к Мисаку. Но, как-то в очередной раз после перемены Мисак и Андрей Парталян в класс зашли с большим опозданием. Но они зашли в класс так, будто не они опоздали, а учитель раньше времени пришел в класс – почти бегом проходили к своим партам. Геворкян решил их остановить. Но Мисак, не останавливаясь и проходя мимо учителя, мигом ударил головой по классной доске и послышался страшный треск не столько от удара, сколько от треска доски. Доска треснула пополам. Мы все ахнули. А Геворкян кинулся к Мисаку:

- Мисак джан! Что случилось? Ари теснем (подойди, посмотрю – ласкательно). – Но Мисак прошел за свою парту и сел как ни в чем не бывало.

С Геворкяном после этого они даже подружились.

Но, к сожалению, как ни уговаривал я Мисака, не связываться с другими его «друзьями», с которыми он шалит, объясняя ему, что шалят-то они вместе, а потом «друзья» быстро отстраняются, оставляя виновным его одного даже том, к чему он не имел отношения. Но он не слушал меня, заявляя «дурак думками богат»…

В результате, в следующем учебном году в седьмом классе его исключили из школы.

ОХОТА НА ДИКИХ КАБАНОВ.

В том же году в средине лета к нам на поляну Шумич Лаго-Нак пришел уже известный читателю охотник Назарет. У него было ружье – централка, что меня удивило, так как район Лаго-Наки входил в заповедную зону, и там запрещалось находиться с оружием. А Назарет, больше того, вечером меня спросил, хочу ли я сегодня с ним пойти в ночь на кабана. Я не только согласился, а еще обрадовался случаю. Ведь я об охоте на диких зверей слышал много историй, а сам ни разу на охоте не был вообще. О запрете на охоты здесь и возможной встрече с егерями я только подумал про себя, но напоминать Назарету не стал, думая, что он об этом знает и, возможно, имеет соответствующее разрешение.

Вечером после ужина засветло мы оделись теплее, учитывая ночное похолодание, и пошли на противоположный от хребта Мессо более пологий склон, покрытый смешанным: еловым, сосновым и лиственным лесом. Дядя Назарет ружье надел стволом вниз, а сверху длинный летний плащ, и я понял, что он не так уж открыто идет на охоту. Шли мы медленно. Он ступал как кошка и мне показывал, как надо ходить в лесу, чтобы не пугнуть зверя. Удалились мы в глубь леса около полукилометра. Подошли к болотистому месту, где увидели по следам, что вчера или раньше дикие кабаны валялись и «принимали ванны». Обошли это место стороной, но дядя Назарет все время поглядывал на деревья вокруг болотистого места. Ходил и поглядывал на деревья довольно долго и, наконец, мне показал дерево и рогатину на нем на высоте примерно 5-7 метров, где я должен был, поднявшись, сидеть так тихо, чтобы не было слышно ни шороха. Тут же он показал дерево, на котором будет он сам. Предупредил, что если будет где-то чесаться или будут кусать комары, ни в коем случае шумно не чесать и громко не бить комаров – можно их тихонько придавить.

Поднялся я на указанное Назаретом дерево, пристроился на отходящей от основного ствола ветке у рогатины так, чтобы не упасть, а дядя Назарет поднялся на свое дерево. Мне он не был виден из-за густых веток. Начало темнеть, и через некоторое время взошла Луна, и болотистая яма стала в сумерках плохо видна. Я задумался, как дядя Назарет будет целиться в темноте. Но потом я узнал, что у него для этого было приспособление – фонарик. Началось тревожное ожидание и борьба с комарами. К тому же, почему-то, у меня пошли фантастические мысли: а вдруг придут не кабаны, а медведь, и решит он подниматься именно на мое дерево… и как я тогда дам знать дяде Назарету, не поднимая шума, чтобы не отпугнуть кабанов, а потом подумал, что если придет раньше медведь, то кабаны уже не придут, значит, тогда можно и кричать дяде… начал сам себя успокаивать и более пристально наблюдать за ямой, куда предполагался приход кабанов. Одновременно начал думать, для чего дядя Назарет меня взял с собой, и что я мог сделать с этого дерева без ружья? Решил, все же позже спросить об этом дядю. Ждали долго. Луна уже была видна через вершины хвойных деревьев. Меня стало клонить ко сну, и я стал приспосабливаться, чтобы, если усну, не упасть с дерева… и, вдруг…

- Седрак, слезай! – услышал я голос дяди Назарета под моим деревом.

Я слез и почувствовал, что ноги окоченели. Потянулся, размялся и тут же, будто автоматически, задал только что перед спуском с дерева возникший вопрос.

- На всякий случай, Седрак! – наклонился он из-за большой разницы в нашем росте, обняв меня за плечи. – Я как-нибудь расскажу тебе, какие чрезвычайные происшествия могут случиться на такой охоте…

К полуночи мы вернулись в балаганы без добычи.

На следующий вечер мы пошли в лесистую часть спуска хребта Мессо к знаменитой речке Серебрячке. Дядя Назарет таким же образом определил, кому на каком дереве сидеть и дожидаться, с учетом направления ветра. Ждали недолго. Только начались сумерки, я услышал тихий шорох, еле слышные визги поросят и хрюканье свиньи. Мимо моего дерева прошла свинья с несколькими поросятами. Мне трудно было их считать, так как они шли по кустам, и уже было темно. Их было видно только тогда, когда они проходили освещенные луной участки под деревьями. Я с нетерпением ждал выстрела… но шорох и хрюканье удалились за дерево дяди Назарета, а выстрела не последовало… но я молчал, теряясь в догадках: то ли продолжать наблюдать и молчать, то ли уже можно сойти с дерева.

- Седрак, спускайся! – услышал я неожиданно голос дяди Назарета, и, спустившись, спрыгнул на землю с последней ветки.

- Что случилось? – я спросил, стряхивая с себя застрявшие на мне куски коры.

- Пошли домой. – Ответил он в сердцах. – И на сей раз не судьба, значит. – Закинул он ружье за плечи. – Как я мог таких этих семь малых поросят лишить своей матери и оставить на погибель? – терзался он. – Ведь осенью у меня или у кого-либо будет в восемь раз больше шансов небесполезно сходить на охоту…

Дядя Назарет мне понравился. И после его объяснений, почему он не стрелял, я представил, что будто он стрелял и убил свиноматку, и тех еще маленьких поросят оставил без матери, и те, визжа, разбрелись по лесу в поисках защиты. У меня чуть слезы не потекли.

Вернулись мы в тот раз в балаганы рано. Наши скотники: доярки и пастухи после трудового дня еще, как обычно, травили анекдоты и сказки.

- Ты, Назарет, молодец. – Похвалил дядю Назарета пастух Филипп Бибков, когда я рассказал о том, что только что произошло в лесу. – Если бы все охотники рассуждали так, как ты, в лесах бы дичи было больше.

На следующий день дядя Назарет вернулся в поселок, так и не рассказав, в связи с какими возможными случаями меня брал с собой на ночную охоту, ибо вечером мы были уставшими, и за другими разговорами я не стал всех прерывать, чтобы задать ему свой вопрос, а утром рано он ушел. Однако о сути его слов «на всякий случай» я догадывался…

БАБУШКА ОТ НАС УХОДИТ.

В начале августа 1940-го года я вернулся из «Лаго-Нак» домой на несколько дней. Бабушка и дедушка были у нас. Они обычно у нас или у тети Майром вместе бывали редко, или если и бывали, то ненадолго, так как всегда спорили между собой о своей совместной жизни в прошлом. Бабушка постоянно упрекала дедушку в том, что он в свое время, вопреки ее советам, вышел из колхоза и начал строить дом под железной крышей, за что дедушку посадили, и поэтому семья распалась, все члены семьи разъехались, все имущество растеряли. Бабушка была властная женщина и все свои претензии высказывала не в форме воспоминаний и сожалений, а в форме упреков и осуждения своего мужа и ненависти к нему за его, по ее мнению, неразумные поступки в свое время. А дедушка вел себя внешне спокойно, но тайком мог всплакнуть и время от времени пытался в чем-то возражать или что-то объяснить. Я любил и бабушку, и дедушку, но считал, что бабушка не справедлива в своих постоянных упреках больного человека за прошлые дела, тем более, что со слов мамы и отца, знал о невиновности дедушки. Да и в моей памяти сохранилось кое-что из того, что я слышал из их споры тогда, когда жил у них, будучи больным, до ареста дедушки. И тогда, по моим детским соображениям, я был на стороне дедушки. Ведь он сам строил для своей семьи такой красивый дом, какого в деревне не было ни у кого, я гордился и им, и его домом. В тот вечер, когда я вернулся из Лаго-Нак, вновь разразился между ними скандал. Оказалось, что бабушка пришла к нам от тети Майром три дня назад, и ежедневно вечерами между бабушкой и дедушкой начинался спор, который перерастал в скандал и слезы у дедушки. Всему этому были свидетелями брат Мисак и сестра Вартуш. А сегодня, когда дедушка опять стал плакать и просить Бабушку успокоиться, обещая завтра уйти, Вартуш и Мисак стали возмущаться и просить бабушку не обижать дедушку. Я молчал. Бабушка заявила: «Уходи куда хочешь», - добавив оскорбительное слово в адрес дедушки, и легла спать на противоположной от дедушки койке. Дедушка продолжал тихо плакать, сидя на краю своей кровати, поставив ноги на табурет, тяжело дыша и тихо пыхтя. Тут Мисака и Вартуш прорвало. Они взяли чашки и кастрюли и стали по ним стучать ложками, чтобы не дать спать бабушке в отместку за наносимые дедушке обиды. Мне жалко было и бабушку, с которой я в последние годы проводил времени больше всех, и дедушку. Но жалость к беспомощному дедушке взяла верх. Подключился к посудному шуму и я. Бабушка, было, запротестовала, но мы продолжали…

Не помню, в тот же вечер или на следующий день, бабушка взяла свою постель и ушла к соседке, которая жила через два дома от нас. На следующий день после ухода бабушки дедушка, как мы не просили его оставаться, тоже ушел к тете Майром за 12-ть километров пешком. Вартуш, видимо, поняв ошибку и боясь маминого наказания, в тот же день, когда ушел дедушка, пошла и попросила бабушку вернуться домой, но та отказалась.

Вскоре с гор спустилась мама на короткое время. Она, узнав об уходе бабушки от нас, несмотря на наши объяснения, поругала всех и пошла к бабушке, чтобы вернуть ее домой, но та отказалась и попросила маму, чтобы я зашел к ней. Мама об этом сообщила мне, и от себя просила, чтобы я пошел к бабушке и уговорил ее вернуться домой.

В тот же день я пошел к бабушке с горячим супом и блинчиками, которые передала мама. Бабушка сидела на постели, расстеленной на полу. Обрадовалась моему приходу, приняла передачу и предложила сесть около себя. Поинтересовалась моим здоровьем, обстановкой дома, но ни одним словом не промолвилась о том, что произошло в тот вечер. Я обратил внимание на то, что вокруг ее постели на полу густо сложены листья фасоли. На мой вопрос, почему она окружила постель ими, она охотно рассказала. Оказывается, у хозяйки много клопов. Когда они лезут к ее постели, то липнут к листьям фасоли и такие листья вместе с клопами она бросает в печку. Я спросил: «А почему это нельзя делать не на полу, а на кровати?» - и тут же осекся, поняв, что вопрос нелогичен. Ведь клопы живут в щелях кровати, и фасолевыми листьями вокруг кровати от них не оградишься. Хотя я тут же сказал ей, что я все понял, она то же самое повторила мне. После непродолжительной беседы она предложила мне идти домой, пообещав сегодня же вернуться к нам. Я взял кое-что из вещей, чтобы ей было легче нести остальное, и вернулся домой. Тут же Вартуш пошла к ней, чтобы помочь нести оставшиеся вещи, и вскоре они вместе пришли домой. Я ни разу не спрашивал, и она не говорила, и до сих пор не знаю, по каким соображениям она именно меня просила зайти к ней, чтобы она могла решить, вернуться домой или нет…

Мы позже не раз с осуждением себя и переживанием вспоминали тот неприятный случай, хотя бабушку и позже не оправдывали в ее поведении по отношению кдедушке.

Я РАЗГОНЯЮ ЧЕРТЕЙ

В том же году зимой решили ткать материю из катушечных и всяких других ниток вручную. В старом домашнем хламе кое-что из деталей станка нашли, кое-что нашли у соседей, кое-что смастерили сами и заказали, приобрели нитки и начали ткать. Мне это дело понравилось, и я стал бабушке помогать. Но одна проблема постоянно не давала нам работать. Плотно натянутые в качестве основы ткани нитки часто путались. Мы с бабушкой мучились, разматывая их часами каждый раз. Бабушка видела причину запутывания ниток в том, что нам мешают черти за какие-то наши грехи и, чтобы этих чертей разогнать, под натянутые нитки клала жар в ведрах. И правда, это помогало. Она говорила, что черти всегда огня боятся. Я уже кое-что соображал и объяснил бабушке свои предположения о том, почему это происходит. Дело в том, что станок стоял у стены под окном. Окно одинарное. В комнате почти постоянно топится печка, а на печке всегда что-то варится, начиная от пищи для нас, кончая варевом для свиней и коровы с телкой. Из окна идет холод. Образуется конденсат. Нитки мокнут, прилипают друг к другу и путаются. Печка, все же, не всегда топилась, и не всегда бывал жар, и нитки опять путались. Я бабушке объяснил причину. Она сразу согласилась, но тут же сказала, что в том-то и дело, что черти боятся жара. Тогда я оттянул станок от окна, окно завесил одеялом, жар убрал из-под натянутых ниток и начал ткать. Весь день мы с бабушкой работали попеременно, а нитки не запутались ни разу. После моего повторного объяснения причины запутывания ниток бабушка сказала: «Нас, неграмотных, можно обманывать как угодно»...

Я переспросил ее, не думает ли она, что я тоже ее обманываю?

- Да нет, сынок. – Сказала она. – Я не тебя имею в виду. – Но в то же время не сказала, кого она имела в виду…

ДУШИ ЛЮДЕЙ УМЕРШИХ.

Дедушка по материнской линии однажды рассказывал о таком случае, произошедшем в их селе.

Деревенский поп и пастух однажды заспорили. Поп говорил, что на кладбище скот гонять нельзя, а ночью – и людям туда ходить не следует. Поп это объяснял тем, что, мол, скот помешает духам умерших общаться, а ночью они могут напасть на приходящих туда людей.

Конечно, у попа, говорил дедушка, кроме пропаганды наличия потусторонней жизни, чему и сам он, наверное, не верил, были и благие намерения: чтобы скот днем, а злые люди ночью не портили могилы их бывших недругов, похороненных там. Но спор однажды разгорелся серьезный. И пастух, заявил, что он там бывал не раз, в поисках коровы ночью и ничего подобного не видел. Разговор происходил при многих людях. В разгар спора пастух заявил, что сегодня же он пойдет на кладбище и переночует там, а поп его предупредил, что он может потом заболеть «дурной» болезнью. Но пастух подтвердил свое решение, заявив, что он духов и болезней не боится.

- Мы, – продолжил дедушка, – особого значения этому не придали, но несколько дней спустя, поп с семьей уехал из села.

Потом пошел слух о причинах отъезда попа, пастух кое-что уточнил. А суть была в следующем.

После спора, как только стемнело, пастух взял маленький свой таган, муку кукурузную и пошел на кладбище. На окраине кладбища развел небольшой костер, забил в землю с двух сторон костра две свежесрубленные деревянные рогатки, перекинул на них через костер перекладину, повесил на нее таган с водой. Когда вода закипела, и пастух начал варить мамалыгу, что-то в кустах зашуршало. Пастух сначала не обратил внимания, но потом, когда он услышал мурлыканье подобное голосу человека, окликнул: «Кто там?» Ответа не последовало. Но шуршание куда-то переместилось, и мурлыканье стало сильнее. Пастух повторил: «Кто там? Не стесняйся, подходи, сейчас мамалыга сварится, гостем будешь». Шуршание на некоторое время прекратилось, но потом на каком-то непонятном для пастуха языке заговорил «загробный» голос в угрожающем тоне уже среди крестов над старыми могилами. Пастух спокойно сказал: «Не дури» – и повторил приглашение. Но угроза повторилась и ближе к нему появилась белая глыба меняющая формы, освещенная светом костра, и тут же развернулась в ширину, будто взмахивая крыльями, и прошла мимо…в сторону другой группы могил.

Пастух, долго не думая, схватил свою пастушью палку, в два прыжка догнал видение и начал дубасить. Видение - в кусты, а пастух следом, стараясь, все же ударами не убить видение. Вдруг видение заорало ясным человеческим голосом, прося пощады. Пастух сорвал с него саван… а под ним оказался батюшка… он попросил пастуха никому об этом не рассказывать, а пастух пообещал это сделать при условии, что батюшка уедет из села, что и сделал поп. Потом пошел слух, что пастух выставил такие требования в связи с тем, что якобы поп погуливал с его женой, когда тот днем бывал в лесу, но пастух, не подтверждая эти слухи, рассказал истину…

ДЬЯВОЛЫ НА ДОРОГЕ.

Однажды, когда дедушка вернулся к нам от тети Майром, а бабушка пошла к тете Майром, я вечером в беседе с дедушкой рассказал историю о «чертях», путавших нитки на нашем домашнем ткацком станке. Дедушка посмеялся, удивляясь наивности бабушки и некоторых других людей, и рассказал одну историю из своей жизни.

Прежде, чем рассказать обещанную историю, сообщил, что он тоже когда-то верил всяким предрассудкам и, якобы, явлениям чертей и духов, о которых рассказывали отдельные его друзья. Но пару раз ему приходилось убеждаться в том, что это их фантазии и воображения, вызванные страхом, или пересказ услышанного от других, или же сами заинтересованные рассказчики, как в том случае с попом, устраивают «доказательства», и дедушка начал свой рассказ.

- Это было еще до революции. – Начал он. – Однажды, в субботний день вечером зашел к нам в гости мой кум Шагмел Оганес. Мы посидели, побеседовали, поиграли в карты «66», а когда ему надо было уходить, пошел сильный дождь. Я ему предложил, пока дождь не перестанет, поиграть еще. Дождь вскоре перестал, и кум заспешил домой. А он жил от нашего дома недалеко - на расстоянии около ста метров, но тропа шла в зарослях кустарников и высокого папоротника. Я его проводил до калитки, а сам вернулся домой. Он был пуглив и верил всяким чудесам. Но я не думал, что – настолько. Я еще не успел раздеться, как он вернулся, запыхавшись, и говорит: «Минас, черти загородили мне дорогу!». «Да глупости», - я ему говорю. А он мне: «Не веришь? Пойдем, покажу». Ничего не оставалось мне кроме, как пойти. Как только мы прошли около сорока метра, он остановился, и сказал, что он дальше не пойдет. Время от времени между густыми облаками выглядывала серповидная Луна. Он остановился и в полумраке прерывистого лунного света показал мне «чертей», наклонившихся друг к другу с обеих сторон тропы, перекрывая проход. Я пошел вперед и просил его, чтобы, как только, по его мнению, я дойду до «чертей», он мне сказал. Я прошел низкий кустарник и вышел на маленькую поляну, заросшую с обеих сторон высоким папоротником.

- Вот, вот, вот! Перед тобой! – крикнул он, когда я подошел к группе высоких кустов папоротника с обеих сторон тропы, наклонившихся друг к другу крест на крест от тяжести дождевой воды и слегка качающихся от слабого ветра. Я одним махом сбил их своей палкой и позвал его, чтобы он подошел и посмотрел на «чертей». Он осторожно и медленно подошел и долго щупал сбитые стебли папоротника, не веря, что они и были «чертями». Я все же проводил его почти до его дома и вернулся к себе…

ОТЦА ДЯВОЛЫ КИНУЛИ В ВОДУ.

Отец наш с нами по душам общался редко. Но иногда вечерами, когда вся семья бывала в сборе, и у него дела на работе шли нормально, или приходил домой навеселе, что бывало у него очень редко, он включался в наши беседы и рассказы. А они у нас происходили часто. Дело в том, что у нас электрического освещения не было, а керосин был в большом дефиците. Поэтому мы старались выполнять домашние задания и подготовку к урокам при дневном свете. А если и надо было захватить для этого поздний вечер, то после их завершения занятий оставляли гореть только одну маленькую лампу для экономии керосина. А при таком свете можно было только сказки рассказывать друг другу до сна. Темы бесед и рассказов возникали самые разные.

Однажды в один из таких вечеров, когда возникла очередная дискуссия о предрассудках, поверьях и о существовании духов, дьяволов и чертей, отец рассказал, как дьяволы бросили его в речку.

Это случилось давно – в 1922-м году. Старший брат Ншан после своего возвращения с германского фронта по болезни продолжал болеть. Состояние постепенно ухудшалось, и кто-то сказал, что в Сочи какой-то врач делает хорошее лекарство для таких больных, как он. От их села напрямую через горы до Сочи около 20-ти километров. Отец вызвался пойти за лекарством пешком.

В обратный путь с лекарством он вышел ближе к вечеру, и на половине пути уже стало темно, и тут же началась гроза. Но ему ничего не оставалось кроме, как идти. Дорогу он знал хорошо. Однако, когда спустился в очередное ущелье, оказалось, что обычно сухая балка уже наполнена водой. Зная, что балка не широкая, и он может перепрыгнуть на другой берег, он решил дождаться молнии, чтобы рассмотреть, куда можно прыгнуть. Скоро молния сверкнула, он определил место и решил тут же прыгнуть, но… тут же гром загремел и вновь молний сверкнула…о… ужас. Недалеко от противоположного берега стоит человек в белом саване с распростертыми руками. Инерция разгона погасла, и отец упал в воду. Зная, по слухам, что всякие духи и черти боятся воды, он решил оставаться в воде, дождаться очередного блеска молнии и разглядеть, кто там стоит. Скоро очередная молния блеснула... и оказалось, что это было осиновое дерево, недавно расколотое на три части оригинальной формы.

Отец домой пришел ночью мокрый, но лекарство сохранил. Зато, если он раньше сомневался в существовании дьяволов, чертей и духов, то теперь был убежден, что все это мифы и выдумки.

ВОЕННЫЕ УЧЕНИЯ.

Где-то в ноябре-декабре 1940-го года, что-то стали часто говорить о возможной войне. Сначала говорили о возможной войне с Германией, а потом стали говорить вообще о войне. Скоро начались учения гражданского населения вечерами после работы, а потом и по выходным дням. Отец, как участник гражданской войны, был инструктором рукопашного и штыкового боя. Мужчиныначали говорить и спорить о различных приемах рукопашного боя и на работе, и у нас дома. Регулярное проведение этих занятий с перерывами продолжалось вплоть до весенних полевых работ, а потом прекратилось. И как-то стало спокойнее, будто уже нет опасности войны.

Но однажды вечером, только Солнце село и начались сумерки, мы начали играть в прятки на поляне, как вдруг как из-под земли, тихо появились на поляне пятеро верховых: трое в военной форме с винтовками и наганами на ремне, а двое в гражданской одежде. Они остановили лошадей, и мы осторожно подошли к ним, но не близко. К седлам каждой лошади были привязаны кожаные и брезентовые сумки и скатки шинели. К седлам двух лошадей, на которых сидели лица в гражданской одежде, были привязаны несколько, каких-то длинных предметов, завернутых в брезент. Военные спрыгнули с лошадей. С теми, кто оказался рядом, поздоровались и спросили, как проехать в поселок «Тубы» и сколько километров до него. Старшие ребята ответили, что далеко, что сегодня лучше здесь ночевать, а ехать завтра, но они, пошептавшись между собой, заспешили, видимо, понадеявшись на уже показавшуюся из-за гор Луну. Трое военных браво вскочили на лошадей, и все пятеро всадников, не спеша, уехали. Нас заинтересовало и обеспокоило это таинственное появление и исчезновение военных. На следующий день не удалось уточнить, кто они были. Но в поселке стали тревожиться о войне опять…

ВОЙНА. И ПРОЩАНИЕ С КУДРЯВЧИКОМ

Хорошо не помню, какого числа июня 1941 года это было. Но война уже шла. В тот день после последнего накануне экзамена за 7-й класс с напарником Суреном Варелджяном в колхозномполе далеко от села по пойму реки на «поляне Пашяна» помогали пожилым колхозникам в прополке – культивации кукурузы в качестве погонщиков. Мы после обеда вновь запрягали лошадей к культиваторам,когда рассыльный из правления колхоза прискакал на лошади, и сообщил, что в связи с началом войны, необходимо всех лошадей привести на стадион на призывную комиссию. Мне кажется, это сообщение нас больше воодушевило, чем озадачило, и мы по распоряжению взрослых быстро лошадей распрягли, вскочили на их мокрые от пота спины и поскакали, оставив «осиротевших» стариков одних с культиваторами…

Я скакал на своем любимчикеКудрявчике, самом резвом и быстром в колхозе коне, а Сурен – на Орлике, тоже быстром, но тяжеловатом. Скакали во весь опор, сначала по лесной дороге, а потом – по поселку, удивляя лихой скачкой по деревне сельчан, которые возмущались нашим «издевательством» над лошадьми.

На стадионе полно было лошадей и людей. Работали несколько призывных комиссий по определению годности лошадей к использованию их в боевых условиях. Моего Кудрявчика, после его осмотра, предложили отвести на край стадиона, где подковывали годных для призыва лошадей, а Орлика забраковали и сразу отпустили, но Сурен, держа его за уздечку, стоял в стороне и не уходил. Я был горд за Кудрявчика, но в то же время еле удерживал себя от слез, представляя предстоящее расставание со своим любимчиком. Кстати, и любимчиком моего брата Камсара, который работал на этой паре коней до своего ухода в армию полтора года назад. Я не торопился выполнять распоряжение и, держа за уздечку Кудрявчика, стоял недалеко от Сурена, наблюдая за ним и за Орликом…

По стадиону прозвучало распоряжение: «Признанных годными лошадей повести в северный угол стадиона для их подковки».

Я еще раз посмотрел на Сурена и Орлика и повел своего Кудрявчика, держа его за поводок как можно ближе к уздечке, насколько позволял мой рост. Он, будто чувствуя торжественное расставание, особенно четко, а может, это мне казалось, шагал рядом со мной и, временами, фыркал, мотая головой. Я стоял рядом с ним до тех пор, пока не закончили его подковывать. Потом отвел, привязал в ряду уже подкованных лошадей, дал ему «затерявшуюся» в моем кармане запылившуюся конфетку-подушечку, поцеловал его в лоб, подтянувшись и наклонив уздечкой его, будто необычно легко поддавшуюся голову и ушел. Не хотелось оглядываться, чтобы не заплакать, но не выдержал... Пройдя несколько шагов, повернул голову… голова Кудрявчика тоже была повернута в мою сторону… меня потянуло назад… но я ускорил шаг… боялся, что в растерянности вернуться или идти вперед вот-вот ноги подвернутся и я упаду…

Не подходя к Сурену, я ушел со стадиона? не понимая, что и почему я так поступаю…

Не доходя до брода через реку, Сурен догнал меня на Орлике. Сошел с него и предложил поехать на нем вместе. Я отказался, поблагодарил и пошел на узкоколейный железнодорожный мост, а Сурен, постояв немного после моего ухода, вскочил на «Орлика» и пошел напрямую вброд.

ЧУДАКОВАТЫЙ ГРУЗЧИК ИЛЬЯ.

За несколько лет до начала Великой Отечественной войны у нас в поселке появился чудаковатый мужчина. Его звали Илья. Он был ростом выше среднего, пожалуй, даже высокого роста, круглолицый, атлетического телосложения, работал вездесущим грузчиком. В поселке появился неожиданно в период иммиграции в поселок новой рабочей силы лесной промышленности. Грузил и выгружал всякие грузы, какие прибывали на станцию или отправлялись со станции. Обладал необычной силой, чему все удивлялись, и, иногда, когда поднимал он тяжести, собирались вокруг люди как на зрелище. Он свободно брал два мешка муки в обе подмышки и носил, а однажды я был свидетелем, как он выгружал с железнодорожной платформы рельсы один. В свободное время он всегда околачивался на железнодорожной станции. Как правило, с раннего утра до поздней ночи сидел на перроне под навесом на стуле вразвалку, чаще – нога на ногу. Был общительным. Всегда его окружали зеваки: взрослые и дети. Со всеми находил тему для разговора, но беседовал с людьми как-то в отвлеченном от собеседника состоянии, как будто разговаривал в пространство, временами, кратковременно, фиксируя взгляд на том, или другом собеседнике. А в свободное от общения с людьми время, а иногда и при беседе с ними и для них читал газеты. Читал грамотно, четко и быстро. Знал несколько языков. Одевался несколько неряшливо. Всегда бывал подвыпившим, но пьяным я его ни разу не видел. Иногда он исчезал и отсутствовал несколько месяцев и потом вновь появлялся, и вновь продолжался тот же его распорядок.

Когда началась война, он в тот же день исчез. Говорили, будто его поймали на плоскогорье выше школы в момент фотографирования поселка и гор в окрестностях, будто при обыске у него дома (хотя мы думали, что у него не было своего дома) нашли топографические карты местности, нарисованные вручную и еще что-то.

Одни люди в поселке говорили, что он, якобы, оказался немецким шпионом, и его арестовали. А были и такие ребята, которые высказывали предположения о том, что он возможно в поселке выполнял специальное задание органов, а после начала войны направили на разведзадание в тылу немцев.

Словом, слухов и предположений было много, но, так или иначе, в течение войны и после войны тот загадочный и чудаковатый грузчик в поселке не появлялся, и сведений о нем, куда он делся, нет до сих пор.

ТРИ ДРУГА.

В хуторе Поповском поселка Черниговского были три друга, о которых не могу не написать. Это были Агоп Кочканян, Овсеп Янукян и Эскендер Минасьян. Дома их родителей были недалеко один от другого. Часто в таких случаях молодые ребята-ровесники – не особо дружны из-за соперничества, но они, наоборот, были хорошими друзьями, что замечали все соседи. Возможно потому, что они в свое время из-за отсутствия средней школы в поселке Черниговском уехали в райцентр – поселок Шаумян и продолжали учиться там. Они там жили в интернате, как тогда называли общежитие при школах, и домой приезжали только на зимние и летние каникулы. Поэтому с ними я не контактировал. Знал, что они на год или два были старше моего старшего брата Камсара.

Слышал, что Агоп писал стихи, и, якобы, лучше, чем Аведис. Аведис писал больше на тему любви, патриотизма, связывая с вождем, а Агоп – больше о природе и любви.

Об Овсепе знаю еще меньше, но помню его свадьбу в 1939-м году, на которой Камсар играл на армянской «кяманче». Он одновременно играл на «кяманче», пел и танцевал, как «без костей», как характеризовали сельчане его умение исполнять танцы. Помню, что Камсар в конце свадьбы сильно опьянел, и его увели домой. Я впервые и в единственный раз видел его таким пьяным.

Эскендера помню чуть больше, чем Агопа и Овсепа, так как летом после окончания им десяти классов он работал учетчиком на «Лаго-Наках». За время его работы там мне запомнился один случай. Однажды совсем маленький жеребенок упал в расщелину вечного ледника посредине западного склона горы Нагайчук, разделяющего ее сверху донизу на две, почти равные части. Эскендеру надо было побывать на месте и актировать гибель жеребенка для его списания. Он попросил меня составить ему компанию как знающего те места и как свидетеля и помощника. Утром, когда собирались в путь, мама положила нам продукты в дорогу. Половину того, что мама положила, он выложил, чтобы не было лишней тяжести. Я его предупредил, что мы будем обедать у Холодного родника, что там вода вызывает очень сильный аппетит, и того, что он берет, окажется мало. Он остался при своем мнении и после моего предупреждения, и мы пошли без дополнения провианта. Он остался при своем мнении и после моего предупреждения, и мы пошли без дополнительного провианта.

От балаганов в Шумиче до Холодного родника около 7-8 –ми километров в гору с перепадами. До родника дошли за два с лишним часа. Оставалось пройти еще столько же тоже на подъем, правда, не по пересеченной местности. Решили пообедать. Сначала выпили воды. Я, зная эту воду, набрал только полстакана, а он – полный, но не смог выпить и половины. Вода чистейшая, вкусная, но до «жжения» во рту холодная. Съели провиант весь. Он выразил восхищение вкусом воды и выпил еще полстакана. Немного посидели, и, смотрю, он поглядывает в сумку: «нет ли еще, чего-то пожевать?». Там, конечно уже было пусто. Немного помялся и говорит мне: «Может сбегаешь в балаган?» Я отказался, напомнив о своем предупреждении и объяснив, что пока вернусь, уже будет вечер.

- Ладно! Я пошутил. – Начал он собирать свою сумку уже без провианта.

Я открыл свою сумку и достал вторую половину того, что нам готовила мама… Хорошо – досыта поели и продолжили путь.

Поднимаясь по крутому западному склону Нагайчука, где-то на уровне меньшем, чем одной трети высоты, мне показалось, будто мы попали в какое-то фантастическое поле. Я там был впервые, хотя наблюдал за этой горой на расстоянии уже второе лето. Вся почти ровная поверхность склона покрыта густой на многолетнем перегное травой, как на перине, и в два этажа: внизу зеленая трава, а выше – будто специально посеянные дикие пионы одного – красного цвета, одной яркости, одной высоты от «перины», одной, примерно, степени раскрытия… До самого ледника ни одного вулканического валуна и более или менее большого камня.

Жеребенок оказался в расщелине почти на самой верхней оконечности ледника. Мы с трудом его разглядели, с опаской подходя к краю раскола ледника. Жеребенок лежал на большой глубине, и достать его было невозможно. Решили описать увиденное состояние жеребенка и составить акт по возвращению в балаганы.

Обратно спускались, перекатываясь на «перине» по склону горы, ложась перпендикулярно к спуску как бревно. Так было и приятнее и легче. Но я знал, что почти в самом низу склона имеется очень глубокая, до пол ста метров, яма, якобы, с костями на ее дне падавших туда в разное время животных и, даже людей. Поэтому предупредил Эскендера об этом, и мы старались быть осторожными и спускаться в стороне от этой ямы. В то же время подошли близко. Яма была обозначена воткнутыми вокруг в землю палками. Когда мы вернулись в балаганы, вечерняя дойка была уже закончена и мама, не умея писать, продиктовала Эскендеру, сколько молока сдала каждая доярка и сколько сыра она сделала за день, сколько масла сливочного сбито…

Осенью этих трех друзей призвали в армию. Кем и где они служили, не знаю. Знаю лишь, что Эскендер выучился на военного фельдшера. Это знаю, благодаря одному из его последних писем родителям в первые месяцы войны, о чем слух в поселке распространился быстро. Он писал, что только что перевязал своего раненого друга Овсепа и отправил его в госпиталь. На этом и закончились сведения об этих трех друзьях…

ПИСЬМО КАМСАРА.

Брат Камсар служил в городе Ломже. Мы писали письма по адресу: полевая почта № 12 ил 20 (точно не помню). Знали, что он служит в пограничной казачьей части, подробностей тогда мы не знали. Потом мне удалось узнать точный его адрес, о чем я уже писал.

26-го июня всей семьей обедали за низким круглым «армянским» деревянным столовым столом, когда почтальон – молодая девушка принесла нам письмо и отдала отцу. Письмо оказалось от брата Камсара.

Мы все, как по команде, прекратили есть. Даже и младший брат, девятилетний Вагаршак, глядя на нас, положил ложку, сначала облизав ее. Под письмом была указана дата отправления – 18 июня, за четыре дня до начала Великой Отечественной войны. Так что оно было написано еще в мирные дни. Он писал, что на дивизионных соревнованиях по вольной борьбе занял в своей весовой категории первое место, и наградили его перед строем портсигаром с выгравированным на ней именем, а на полковом смотре выправки коней и умении в джигитовке тоже перед строем получил он именные часы. В конце письма писал, что демобилизация, возможно задержится. После многоточий было написано: «Скоро пойдем на учения и, возможно, долго не будет от меня письма, не беспокойтесь, как только вернемся, напишу».

Как только отец закончил читать письмо, старший брат Мисак вдруг шлепнулся на земляной пол, то ли споткнулся, вставая из-за стола, то ли голова закружилась, и выскочил из комнаты. Отец вышел за ним, но он уже бежал к соседям. Три дня его не было. Мы не стали поднимать тревогу, так как соседи сказали, что они со своим другом Евакри Биджосяном поехали или пошли через горы в военкомат в районный центр в поселке Шаумян проситься добровольцами в армию. Вернулись они четыре дня спустя с отказом. Мисака не взяли по возрасту, а Евакри (он был старше Мисака на год с лишним) – в связи с отсутствием у него российского гражданства.

МЫ С МИСАКОМ ДОСТАВЩИКИ.

Несколько дней спустя после сообщения о начале войны, доставщика продуктов на Лаго-Наки и молочной продукции оттуда Янукяна Матевоса мобилизовали в армию. Доставщиком назначили Мисака, а меня – его помощником на время летних каникул, так как он, хотя и был старше меня, но дорогу и некоторые особенности этой работы пока не знал.

Кроме того, он, будучи очень смелым, во всех отношениях, лошадей боялся. За все время нашей совместной работы доставщиками решался садиться только на самую смирную и умную лошадь Костика. Однажды в середине августа после того, как сдали продукты в кладовую колхоза и воодушевленные чем-то (не помню), мы, вскочив на лошадей: он на своего Костика, а я на Амура поскакали по одной из улиц поселка. Мой, известный читателю, Амур был из всех лошадей самым «сумасшедшим», трудно поддающимся управлению в скачке.

Мы с братом уже скакали во всю прыть и вдруг заметили, что впереди на дороге в пыли играют малые дети, заняв всю ширину дороги…, Мисак своего Костика сумел придержать, а мой Амур мне не поддавался. Я знал, что лошадь на людей не наступает, но рисковать и пустить коня сквозь группу детей не мог. Мысли работали с бешеной скоростью... Справа от проезжей части улицы были вырыты окопы в два ряда поперек улицы. Я мог только там проскочить, минуя играющих на дороге детей. Видя, что конь не поддается натягу уздечки, направил его на окопы, продолжая попытку остановить его. Но прямо у окопов, потеряв надежду остановить его, ослабил уздечки, взялся за его гриву и поддал ногами ему под брюхо…

Я не заметил, как мы с ним пролетели через два окопа… и я чудом удержался в седле, схватившись за передний выступ седла. Удалось его остановить только у реки. Через несколько минут брат подъехал почти шагом на своем Костике, неодобрительно мотая головой, с суровым, ошеломленным моим рыском видом лица, но до ругани дело не дошло.

Мы с братом доставщиками работали до последней декады августа – до спуска скота с Лаго-Нак. Мисак стал работать трактористом, а я с первого сентября пошел в восьмой класс.

МИСАК УШЕЛ В АРМИЮ ДОБРОВОЛЬЦЕМ.

В середине октября брата Мисака вызвали в военкомат и вручили повестку о мобилизации в армию. Оказалось, что он все же в начале октября еще раз побывал в военкомате, предъявил им свое свидетельство о рождении, где он искусно тройку превратил в ноль, и дата его рождения стала 20-м. В военкомате, я думаю, заметили исправление, но согласились его взять в армию, тем более, что в военкомате лежало его прежнее заявление с просьбой призвать его добровольцем.

Пышных проводов не было. Накануне собрались у нас близкие друзья Мисака и соседи, посидели за скудным столом, а утром всей семьей на железнодорожном вокзале проводили его вместе со многими другими более старшими мобилизованными. Почти у всех уезжающих были довольно большие мешки, наполненные продуктами и одеждой, а у Мисака был небольшой вещевой мешок. Наши соседи поглядывали на нас и на вещмешок Мисака с удивлением, а некоторые прямо упрекали нас, что мальчику мало дали продуктов на дорогу. Каждому, конечно, мы не могли объяснять, что это не наша инициатива, что он сам отказался брать много продуктов и одежды. Сказал, что в армии он голодным не будет. На упреки некоторых соседей мама вынужденно повторяла слова Мисака.

Я заметил, как мать одного молодого человека тайком повесила ему на шею крестик, а маленький предмет, завернутый в тряпочку, положила ему во внутренний карман и на ухо шепнула: «Всегда их держи при себе, всегда помни о них, они тебя спасут».

Я не верил всяким предрассудкам и талисманам, но про себя все же пожалел, что мы нашему Мисаку ничего подобное не дали, на всякий случай. Хотя я знал, что он тоже подобным вещам не верит, и не взял бы, если бы ему и предложили.

После объявления посадки началось на перроне замешательство: вопли, слезы, объятия провожающих с отъезжающими, последние пожелания и наставления родителей и пока остающихся дома старших друзей уезжающим. Поезд дал сигнал и тронулся в гуле рыданий сквозь слезы, и пожеланий: вернуться с победой. Кто-то крикнул: «Привези голову Гитлера!», а кто-то из вагона отъезжающего поезда ответил: «Голову таскать тяжело, привезу ухо его!». Кто-то крикнул в ответ с перрона: «Пусть он сдохнет со своими ушами! Вернитесь сами живыми и здоровыми!» Поезд уже скрылся за семафором, но провожающие продолжали смотреть ему вслед, а с поезда махали чьи-то руки…. Наконец все постепенно молча и грустно стали расходиться, кто куда…вернулись домой и мы всей семьей…

Я БРОСАЮ УЧЁБУ.

После мобилизации брата Мисака в армию забрали на трудфронт отца и сестру Вартуш рыть противотанковые рвы где-то на Кубани или под Ростовом.

Я дома остался старшим мужчиной. Настроение было не учебное. Радио и газеты сообщали тревожные сведения с фронта, и мы думали: сегодня – завтра и нас мобилизуют, и я, оставив учебу, стал официально работать колхозником. Работал на разных работах. Учителя несколько раз приходили к нам домой и уговаривали меня и родителей, чтобы я продолжил учебу, доказывали отцу, вернувшемуся с трудфронта, что я отличник, что мне обязательно надо учиться, обещали освободить меня от платы за учебу. Отец оставил решение на мое усмотрение, а я остался колхозником…

В колхозе я пошел почти по стопам брата Мисака. Работал прицепщиком на тракторе, ездовым на быках и лошадях. А следующим летом, когда скот погнали вновь на Лаго-Наки, опять помощником доставщика.

ЗАГОТОВКА ДРОВ НА ЗИМУ.

Младшая сестра мамы Айкуш жила в Ереване и работала в ДОСААФе летчиком-инструктором. В ноябре 1941-го года мы получили письмо, что она родила дочь и заболела. Бабушка, жившая у нас, собралась ехать к ней, но одна боялась. Поэтому подготовили соответствующие документы и на меня, но выезд отложили до того, пока я не заготовлю маме дрова на зиму. Для этой цели отец взял разрешение на быков и подводу, и я поехал на быках в лес за дровами.

Я за свою довольно долгую жизнь пережил много трудных дней и сложных ситуаций, и для выхода из них приходилось прилагать много физических и умственных усилий со всякими хитроумными выдумками и приспособлениями, но этот день в моей памяти стоит обособленно. И сейчас, когда вспоминаю свое прошлое и дохожу до этого случая, то иногда ночами долго не могу уснуть, размышляя о том, нельзя ли было все сделать иначе, чтобы легче выйти из создавшегося положения. Итак, в лесу начался дождь со снегом, но откладывать заготовку дров, значило откладывать и отъезд бабушки, а там тетя больна и одна с новорожденной, ибо ее мужа мобилизовали в первые дни войны… Я выбрал валежники и сухостойный лес и начал под дождем рубить и пилить. Заготовил достаточное количество бревен, но грузить их на подводу один не мог. Рядом была водяная мельница. Она называлась «Мельница Пашяна» по фамилии ее владельца, которого в тридцатые годы раскулачили. Пошел я туда и попросил мельника помочь мне погрузить на повозку хотя бы три тяжелых бревна, но он отказался оставлять мельницу без присмотра даже на час. Я долго его просил и умолял, но он даже начал ругаться, что я ему мешаю работать. Проклиная и осуждая его за бессердечность про себя, но ничего ему не сказав, я вернулся к заготовленному лесу. Дождь со снегом уже почти перестал. Недолго размышляя (долго размышлять было некогда – скоро день к концу), начал сооружать эстакаду, используя природный ландшафт. Мне важно было погрузить на повозку три самых тяжелых бревна. Их сумел погрузить, используя принцип рычага, ваги, качели и эстакады. Остальные бревна погрузил вручную. Погруженные бревна стянул цепью и закруткой. Быков запряг в повозку, и тут же расслабился, и меня потянуло к отдыху, но уже день шел к вечеру, и надо было торопиться, ведь до дома ехать около двух километров. Я, усталый, потный и мокрый, сел на бревна и погнал быков. Уже в пути почувствовал, что мерзну, но согреваться было нечем. Приехал домой, дрова разгрузил, быков погнал в колхозный двор и по пути зашел к маме в домике для обработки молока рядом со скотным двором. Меня трясло. Сел перед бурлящей печкой греться, но уже и без печки «горел». Мама сразу заметила, что я болен и распорядилась немедленно идти домой. Пришел домой уже в жару. Следом пришла мама, раздела меня, обтерла уксусом, надела новое сухое белье, дала выпить молоко с медом, дала выпить немного уксуса и укутала в одеяло, но меня продолжало трясти. Дальше я не помню…. Два дня был я без сознания в бреду. Вызванный на дом врач определил, что у меня двусторонняя пневмония, и меня положили в больницу. Бабушка отказалась уехать, уже не потому, что боялась ехать одна, а потому, что не хотела оставлять меня в таком тяжелом с неопределенным исходом состоянии.

Через неделю мне стало несколько лучше, и бабушка, все же поехала в Ереван одна. А я и после выписки из больницы долго еще лечился домашними средствами вместе с больным дедушкой за компанию…

В ПОИСКАХ ДЕЗЕРТИРОВ.

В первые же дни после начала войны некоторые сельчане призывного возраста, получив повесткувоенкомата с приказом прибыть туда в указанный срок для отправки в армию, не явились. Не явились и после повторного вызова. При проверке милиции в домах их не оказалось. Тогда они были объявлены в розыск как дезертиры. Таких лиц оказалось по 2-3 человека из нескольких сел второй части района. В том числе и из села Кушинки и поселка Черниговского.

Районным отделом милиции был создан отряд по их розыску и поимке. В отряд были включены и местные жители из сел, в том числе мой отец и наш зять Янукьян Гомпарц, которые потом рассказывали, как происходили поиски и арест этих дезертиров.

В частности, отец рассказывал, что его удивила беспечность руководства отряда милиции при движении к предполагаемому месту лагеря дезертиров. Отряд шел по тропе гуськом без разделения его на разведку, арьергард и фланги.

- Дезертиры так могут нас перебить еще до обнаружения их укрытия, или уйдут из укрытия раньше, чем мы его обнаружим. – Доказывал отец.

Но руководитель отряда ухмыльнулся.

- Товарищ Язычьян. – Взял он за плечо отца. – Спасибо за предупреждение! Но вы рассуждаете исходя из Вашего опыта поимки бандитов в прошлом. А мы, во-первых, ловим не бандитов, а дезертиров, во-вторых, примерно, знаем место их нахождения. Оно еще далеко. Когда подойдем, перестроимся. А что касается сторожевых постов, я думаю, они сегодня их не выставят. Ведь ночью выпал снег, и они больше боятся обнаружения их лагеря по следу постового. Самое главное, они не бандиты, а лишь спасают свою шкуру. Поэтому они не заинтересованы обнаружить себя раньше времени выстрелом по нам. Постовой у них может быть только для своевременного сигнала для смены места их укрытия. Так что не беспокойтесь, отец, никто в нас, особенно в вас, стрелять не будет. – Отпустил он руку отца и прошел вперед. – Вы нам больше нужны как проводники и понятые. – Завершил он свое объяснение, обернувшись.

Как отец рассказал, слова молодого командира отряда (он впервые назвал его фамилию – Чистяков) подтвердились. Когда они подошли к предполагаемому месту, командир разделил отряд на три части и они окружили медвежью берлогу, постепенно сужая кольцо и перекрыв пути ухода.

Когда окружили укрытие и предложили сдаться добровольно для смягчения наказания, все дезертиры, один за другим, выбежали. Сначала создавалось впечатление, будто они собираются сдаваться, но тут же они рассыпались в разные стороны, надеясь укрыться в густых кустарниках и в густом молодом ельнике, запорошенных не глубоким мокрым снегом, не предполагая, что их укрытие надежно окружено со всех сторон.

Как рассказывали отец и наш зять Гомпарц, задержали тогда всех, кроме одного – Гамаляна Седрака Артыновича, далекого родственника нашего зятя по материнской линии, который, как оказалось, накануне ушел добывать продукты. Его новое укрытие потом нашел наш зять и в беседе один на один уговорил сдаться добровольно, что он и сделал.

Не помню, кому какое вынесли наказание, но помню, нескольких осудили, а некоторых мобилизовали на фронт. Знаю точно, что Гамалян Седрак, об отце которого еще будет речь, погиб, а самый молодой из них дезертиров Парталян Кач из села Кушинка вернулся после войны домой живым и здоровым.

О нем идет легенда. Он учился в нашей школе в поселке Черниговском и был членом кружка любителей поэзии, и, между прочим, помню, он писал хорошие стихи и обладал отличным музыкальным слухом. Отлично пел. Наш зять рассказывал, будто когда отряд милиции окружил укрытие дезертиров и все разбежались, он зацепился за ежевичную лозу и упал. Там же, почти рядом с укрытием, поднимаясь после падения, сочинил и запел свою новую песню, в момент исполнения которой, и был задержан.

К сожалению, после войны мне не доводилось с ним встречаться, а ту его песню, сочиненную и исполненную при задержании, часто исполняют в шутку и с юмором.

Приведу ее на армянском языке русским шрифтом для понимающих по-армянски, а для понимающих по-русски – дословный и смысловой перевод – на русском языке русскими буквами:

«Ёт-ут гоки дурс энк недвум мек нех цакицэ.

Ах, энкернер, кянкэ танкэ амен баницэ!»

Перевод дословный и смысловой:

Семь-восемь живых выскакиваем из узкой дырки.

Ах, друзья, ничего же нет дороже самой жизни!

Этот куплет и я иногда вспоминаю и исполняю при описании трудных положений жизни или при воспоминаниях о своих школьных товарищах…

МЫ ЕДЕМ К МИСАКУ.

В начале января 1942-го года мы получили письмо от Мисака, где он сообщал, что находится в Урупских военных лагерях в районе города Прохладного недалеко от города Армавира и, что с ним там находится и Митя Скоморохов. Это сын Дмитрия Скоморохова, год назад переехавшего в наш поселок из поселка Тубы. Мисак просил сообщить об этом и родителям Мити, и чтобы, если можем, мы приехали. В тот же день по поручению мамы я пошел к Скомороховым, чтобы сообщить о письме Мисака, а мне на встречу шла Митина младшая сестра. Она сказала, что идет к нам и хорошо, чтоменя встретила. Сообщила о Мите, от которого они получили аналогичное письмо. Я ей сказал, зачем я шел к ним, и вернулся домой. Хотя я чувствовал себя после болезни еще не совсем нормально, но настоял на том, чтобы с мамой поехал к брату и я. Прошло почти две недели, пока мы получили от властей соответствующие документы и пропуска. В середине января поехали вместе: я, мама и отец Мити, дядя Митя.

Была холодная снежная зима. Широкие бесконечные, сколько глаз видел, поля были покрыты глубоким снегом. Из снега торчали стебли кукурузы с сухими листьями и с висящими на стеблях в шелухе початками. Видно было, что некому в колхозах и совхозах собирать даже готовый неплохой урожай. Приехали в город Армавир после полуночи. Там мы должны были сделать пересадку до станции Прохладной. Мы с дядей Митей сразу обратились к дежурному военной комендатуры, чтобы он помог нам приобрести билеты, а тот, разобравшись с документами, объяснил, что мы наших в тех лагерях уже не застанем, ибо лагерь расформирован, и личный состав лагеря завтра утром будет в Армавире. А я, думая по своей деревенской наивности, что это для ответа коменданта имеет значение, ему уточнил, что моего брата, возможно, в части зовут не Мисак, а Михаил, ибо, мол, в последнем письме в обратном адресе своё имя он писал Михаил. Но офицер, не обратив на мое уточнение внимания, на наши мольбы подсказать, как нам своих родных солдат найти здесь: он, немного подумав и посмотрев на маму, на меня и на дядю Митю, тихо сказал: «Утром в 9 часов будьте на улице, которая проходит мимо вокзала».

Мы провели ночь на деревянных лавочках, временами просыпаясь, чтобы не пропустить рассвета и прохода колонн войск. Утром вышли из здания вокзала намного раньше времени, чтобы не прозевать прохода колонн войск. Было холодно – до скрежета шагов пешеходов, но мы не хотели возвращаться в здание, и то прохаживались, то топтались на месте, чтобы не замерзнуть. В десятом часу утра показались колонны солдат, и мы стали пристально просматривать каждую шеренгу. Минут десять уже шли колонны, но мы никого не заметили. Дядя Митя предложил выкрикивать имена Мисака и Мити, и мы начали поочередно с небольшими промежутками кричать то «Митя!», то «Мисак!». Колонна была такая большая, что будто не было ей ни конца и ни края. Она двигалась быстро маршевым шагом. Вдруг почти одновременно: «Митя! Папа!». Митя вышел из колонны, обнялись с отцом на ходу и пошли рядом с колонной быстрым шагом, чтобы не отстать от колонны. Мама продолжала смотреть на колонну, а я побежал за ними, одновременно продолжая оглядывать колонну в поисках Мисака, и спросил у Мити, где Мисак. Он на ходу ответил, что Михаила здесь нет, что его вчера перевели в другую часть. Я крикнул: «В какую? Куда?» Но они уже были далеко, а у меня ноги сразу ослабли, и я отстал от них и не слышал, что он ответил.

Я вернулся к маме, чуть ли не плача, передал ей слова Мити. Она шмыгнула, носом, вытерла слезы, и мы пошли в здание вокзала. Я пошел в комендатуру станции, чтобы попытаться, узнать (наивно), в какую еще часть перевели курсантов военного лагеря, но комендант ничего не мог ответить…

Дядю Митю мы дождались аж к обеду. Он тоже ничего уточнить не мог, так как, оказывается, и сын его – Митя не знал, куда перевели Михаила. Рассказал, что в строю зачитали фамилии, вывели из строя кого назвали, в том числе и Михаила, и куда-то повели. Даже не успели они друг с другом попрощаться…

При помощи военного коменданта приобрели билеты и ночью же сели в обратный поезд, а через день были дома…

МОЯ ПЕРВАЯ СТРОЙКА.

В марте 1942-го года я уже чувствовал себя лучше, но выходить на работу в такой холод врач еще не рекомендовал. Глухая стена нашего старого дома находилась с южной стороны, и к обеду солнце ее хорошо обогревало. Поэтому и воздух там к обеду бывал теплым. Там можно было рискнуть поработать. По предложению дедушки и под его руководством у описанной стены между домом и коровником из лесопильных отходов – обаполов (боковые остатки кряжей при их распиле) соорудил в одном ряду: курятник, гусятник, свинарник и крольчатник. Все отсеки были устроены так, что для кормления живности не было необходимости туда входить. Но для меня абсолютной новостью была конструкция свинарника, предложенная дедушкой. Ее особенность была в следующем: корыто для корма свиней установлено в стене так, чтобы корм для них можно было туда наливать, не открывая входную дверь и не входя во внутрь помещения. А свиньи не могли ногами становиться в корыто. Пол, как и во всех отсеках, устроен с уклоном к дверям и к корытам, а впереди дверей снаружи кормушек устроена канава вдоль фасадной стены. Так что нечистоты можно было выгребать туда и оттуда убирать, жидкие отходы и промывные воды при уборке стекали в эту канаву. В отсеке же свинарника пол был разделен невысоким барьером из деревянной рейки на две части. Барьер отставал от корыта настолько, чтобы задние ноги свиней, при поедании ими корма из корыта, не доходили до барьера. Площадь за барьером выстилали сухой соломой. Суть, как дедушка объяснил, в том, что свиньи, хотя с их названием связывают неряшливость, как подчеркнул дедушка, свою постель не пачкают. Такое устройство обеспечивало постоянную сухость подстилки свиней. Однажды, после окончания стройки, председатель колхоза Минасьян Кивор, побывав у нас в гостях и увидев наше с дедушкой для поселка новшество, привел колхозных животноводов и показал, как надо устраивать помещения для скота, особенно для свиней.

ПРЕДСКАЗАНИЕ ДЕДУШКИ.

Это было в конце марта или в первой половине апреля 1942-го года. День был облачный, сырой с частыми дождевыми тучами. Снега уже не было, но было еще довольно прохладно. Я еще после перенесенной пневмонии на работу не ходил. Дедушка лежал на кровати и пыхтел со своей хронической пневмонией с астматическим компонентом, а я готовил нам обед. Вдруг послышался необычный гул самолетов непосредственно над селом. Я выскочил на улицу. Тут же земля задрожала, и один за другим загрохотали взрывы так, что окна зазвенели, а гул самолетов стал зычным. Я успел на миг увидеть между дождевыми тучами один громадный двухмоторный, летящий довольно низко, самолет, который удалился в сторону Кубанских степей, а над 48-м и 49-м кварталами леса появилось несколько сине-голубых облаков. Многие выбежавшие на улицу селяне, каждый по-своему, объясняли друг другу, что случилось. Оказалось, что три немецких бомбардировщика, убегая от наших истребителей из района Туапсе, сбросили свой смертоносный груз, куда придется, чтобы, облегчившись, уйти от преследования наших «чаек». Несколько бомб не взорвались. Потом приехали саперы и извлекли их из земли. Одна бомба оказалась на глубине трех метров, а другая наполовину торчала из земли. Они были длиной около полутора-двух метров. Погибла одна корова, а пастух отделался испугом. На месте одной, взорвавшейся бомбы, образовалась воронка диаметром более10-ти и глубиной около 5-ти метров с образовавшейся лужей на дне. На расстоянии 20-30 метров из земли торчало бревно диаметром около 30-ти сантиметров, будто специально заготовленное для того, чтобы быть вбитым в землю взрывной волной. Оно так и осталось навечно. Эти детали я видел на следующий день после бомбежки, когда приехали саперы и многие селяне, с ними и я, поднялись в лес на место бомбежки.

А сразу после бомбежки, когда самолеты улетели, и я вернулся домой, дедушка сидел на кровати. Как только я зашел в комнату, он, видимо заметив мой испуг, сказал: «Сыночек, не бойся. Раз он столько пришел по воздуху, то придет и по земле, но здесь же найдет и могилу свою». Он, видимо исходил из того, что и в 1918-м году иностранные, в основном английские, легионеры были на Черноморском побережье, о чем он не раз рассказывал, но они были выдворены. Дедушка вскоре – в мае умер. Фашистские войска пришли в поселок Черниговский и там же нашли свою могилу. То есть, они дальше нашего поселка не смогли пройти. Жаль, что дедушка не дожил до этого, чтобы убедиться в точности своего предсказания. Последнюю ночь перед смертью дедушки я почти до утра просидел у его постели, и он, видимо предчувствуя свою смерть, мне рассказывал о многих житейских премудростях, исходя из своего опыта или услышанного. Многие из них позже легли в основу моих размышлений, а частью в отдельных случаях я руководствовался ими сам, и они меня часто выручали и помогали мне в сложных ситуациях.

НЕКОТОРЫЕ ПРЕМУДРОСТИ ОТ ДЕДУШКИ.

Не женись на девушке (женщине) со следующими характеристиками.

1. Старше себя – она всегда будет считать себя вправе диктовать свою волю тебе как младшему, а возникающее противодействие приводит не к подчинению мужу, а к конфликту, который не желателен главе семьи. Следовательно, компромисс для погашения конфликта со стороны мужа неизбежен, а результат – еще более униженное положение мужа.

2. Старшая в семье – она чаще привыкла не только заботиться, но и постоянно командовать младшими и требовать непременного подчинения их своей воле, а результат тот же, что и в первом пункте.

3. Очень красивая и кичится своей красотой – она постоянно будет спекулировать этой красотой, будет постоянным объектом соблазна (не помню, чьи слова: «красивой женщиной, как и большим городом, легче овладеть, чем после овладения удержать»), и ты будешь вынужден идти на постоянные уступки ее воле.

4. Не очень красива, но, считая себя красавицей, излишне красуется в обществе – она, пожалуй, навяжет мужу большие хлопоты и унижения; она будет: много времени уделять макияжу и любованию собой, менее заботливой о семье, на замечания мужа будет дерзка и строптива, в то же время будет неравнодушна к комплиментам посторонних в ее адрес (нет хуже случая, чем тот, когда женщина себя считает красавицей и умницей при отсутствии этих качеств у нее).

5. У нее было, или есть много поклонников – в таком случае ты будешь под постоянным сравнительным аналитическим наблюдением, и каждый твой неосторожный поступок породит невидимую притягательную нить к одному из ее бывших или настоящих поклонников, у которых она не замечала то, чтозаметила у тебя; а если, не дай бог, ты заметил это и запротестовал, то та нить может постепенно превратиться в притягивающий к поклоннику аркан…

6. старая дева – она может быть слишком разборчива или слишком строптива, вследствие чего, возможно, она ранее и не сумела найти партнера для создания семьи; кроме того, она, привыкшая к одиночеству и самостоятельности, будет и далее стремиться не быть зависимой, а это, какому мужу и главе семьи понравится?!

7. моложе себя больше, чем на 6-8 лет (за исключением тех случаев, когда мужчина и женщина уже в возрасте – за 40 лет) – разные: требования и интересы в жизни, страстность и темперамент, она хочет продолжать веселиться, а муж уже устал и т.д.

Завершая свои рекомендации, дедушка отметил, что они – не догмы. Ими надо руководствоваться, учитывая другие положительные и отрицательные черты каждой владелицы вышеприведенных особенностей. Нередко бывает так, что наряду с описанными вариантами у любой из владелиц в сочетание с отрицательными чертами могут быть большая мудрость и культура общения с людьми вообще и с мужчиной и женщиной – в частности. Тогда все описанные опасения могут свестись на нет. Но, увы… - это бывает очень редко. Мне очень хотелось услышать мнение бабушки как оппонента, по каким признакам выбирать мужа, но, к сожалению, она в то время с нами не жила. Была она в Ереване, и мне удалось с ней встретиться только через много лет. К тому же с ней у нас таких откровенных разговоров на эту щепетильную тему не было, вероятно потому, что ее эта тема не волновала… Тогда ей уже было 73 года. Но вернее, ее мнение было бы полезнее больше не мне, а ее внучкам и правнучкам…

ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО ОТ ДЯДИ НШАНА.

Дядю Ншана Етумяна, мужа сестры моей мамы – Майром, мобилизовали почти следом за моим братом Мисаком. Тетя жила с детьми в селе Кушинке и иногда проходила пешком 12 километров к нам проведать дедушку. Однажды она пожаловалась, что уже больше месяца от мужа нет писем, а в последнем письме писал, что он и в армии охотник, что уже уложил 52-го немца. Мы поняли, что он в армии снайпер. Неграмотная, как и мама, тетя интересовалась, насколько такая служба опасна, но никто из нас не мог ей ответить, ибо мы сами были в этом профаны. Однако дедушка все же, видимо для утешения, сказал, что на войне везде опасно, но дядя, наверно, непосредственно в боях не участвует. После такого неопределенного объяснения тетя вряд ли могла успокоиться. А еще через месяц она получила извещение о гибели дяди Ншана.

МОЙ ДРУГ АНДРЕЙ БОГОСОВ.

Летом 1939-го года в Туапсе организовали ФЗУ – фабрично-заводское училище и подбирали кандидатов для учебы. Я не помню, почему я не попал в число кандидатов. Попал туда мой одноклассник АндрейБогосов, сын колхозного свиновода Агопа Богосова. Его отец – по национальности армянин, но фамилию поменял. С Андреем мы учились в одном классе, хотя он был на год старше меня.Я ему очень завидовал, и даже интересовался, почему именно его одного взяли из всей школы. Помню, как говорили, что туда принимают предпочтительно детей рядовых работников, а мой отец, все же был бригадиром. Мать Андрея русская – сестра Снимщикова Ивана. Видимо, поэтому волосы у него были русые. Он любил форсить и часто кичился тем, что у него светлые и мягкие волосы. Он это объяснял тем, что всегда волосы обрабатывает специальным одеколоном, а мы этого не делаем. Действительно, мы тогда не пользовались одеколоном, не придавая этому значения, а от него всегда пахло разными ароматами.

Летом 1940 года Андрей приехал на каникулы в морской форме, и форсу было… как тогда говорили, «в оба кармана». Он старался быть от нас подальше. Больше общался с девчатами, щеголяя расклешенными черными брюками из сукна, несмотря на летнюю жару, бескозыркой и курткой с отложным синим широким воротником. В душе он был не вредный. Когда он оставался с нами без девчат, с охотой рассказывал о своей учебе и жизни в училище. В том же году летом в районной газете о нем была напечатана большая статья, где говорилось, как сын свиновода стал таким нужным для страны специалистом, что это возможно только в нашей советской стране, где полноправными хозяевами страны являются трудящиеся.

В 1941 году, когда началась война, Андрей на каникулы не приехал. Рассказывали, что он уже проходит практику на судах, ремонтирующихся на судоремонтном заводе. И вдруг… в сентябре или в начале октября, получили извещение о том, что он погиб при бомбежке в Туапсе. Якобы, в стоящее на ремонте судно, на котором работал Андрей, попала авиационная бомба, и судно перевернулось. Многих тел, в том числе и Андрея, не нашли.

Мы – все его друзья – провели панихиду вместе его родителями и родственниками, попрощавшись с ним мысленно.

Я – ТРАКТОРИСТ.

С началом весенне-полевых работ в марте 1942 года меня назначили прицепщиком на тракторе, а трактористом был Иван Снимщиков, вернувшийся из армии после тяжелого ранения на фронте. Кстати, ранение у него было уникальное: прямо в анальное отверстие с разрывом некоторых внутренних органов. А случилось это, по его рассказу, так: на фронте он был связистом-корректировщиком у артиллеристов, однажды, после выполнения очередного задания, ему приказали отступить – вернуться в штаб, и при отступлении в нагнувшемся состоянии и случилась эта беда. После возвращения из госпиталя домой он отдыхал меньше месяца, и, как и до мобилизации, стал работать трактористом, хотя выглядел больным. Был он бледен, слаб и долго не мог сидеть на сиденье трактора, а водил трактор, часто, стоя. Поэтому иногда доверял мне баранку, благодаря чему я вскоресамостоятельно мог выполнять работу тракториста. К тому времени начались частые тренировочные полеты курсантов-летчиков на двукрылых самолетах, прозванных во время войны – «Кукурузниками».Они базировались в тогдашней станице Апшеронской (тогда она еще не была переименована в город). Курсанты, вылетая оттуда на «Кукурузниках», пролетали над нашим поселком до Волчьих ворот, а иногда и дальше – до поселков Кушинка и Режет – за Волчьими воротами. Возвращаясь на базу, и пролетая над нашими колхозными полями, где начинается Кубанская равнина, иногда курсанты делали «выкрутасы» – элементы пилотажа. Тогда же часто к нам на поле приходил хуторской «трепач-фантазер» Лева Демерчян и то просто катался на тракторе, то пытался помочь вместо меня Ивану Снимщикову.

ЛЕВА – НАШ «МЮНХАУЗЕН»

До войны в каждое воскресенье молодые и пожилые люди собирались на поляне в центре нашего хутора и затевали спортивные игры. А свободные от игр, или уставшие от них, занимались трепом: рассказывали об услышанных от кого-то историях, или сами сочиняли различные истории. А с началом войны эти сборы стали очень редкими и в них участвовали лишь подростки, так как все, непризванные в армию люди были, заняты на работе от зари до зари, а старикам вовсе было не до этого. Но мы, молодые, все же иногда собирались и теперь – во время войны. И однажды на таком сборе наш «Мюнхаузен» Левон Демерчян, который был моложе меня на два года, рассказал такую байку. Мы знали, что он хороший трепач-фантазер. И я, и другие ребятазнали его недавнюю «травлю». Он рассказывал, что, якобы однажды, их собака «украла» его велосипед, привязал на сиденье велосипеда корзину, в неё посадила щенят, сама села на велосипед и катала щенят за их домом. А Лева искал свой велосипед у соседей, подозревая, что его сосед – Павлик Снимщиков пошутил, взяв велосипед, так как тот часто это делал. И вот он и на этот раз рассказал очередную байку: якобы вчера над колхозным полем самолет несколько раз кружил, давая какие-то сигналы, летчик что-то руками показывал трактористу дяде Ивану, а тот понял, что летчику нужен разводной ключ для устранения неполадки в моторе самолета, и кинул ему нужный инструмент. Но летчик только с третьего раза сумел схватить брошенный ключ и, исправив мотор, ключ вернул, а сам полетел дальше, сделав несколько кругов в знак благодарности дяде Ивану.

Все засмеялись. А я, напомнив ему его треп о собаке, смеясь до слез, сказал ему, что я с дядей Иваном работаю прицепщиком, но такого не заметил. А Лева как ни в чем ни бывало сказал: «Ты, наверно, в это время занят был зачисткой плуга от накопившегося на нем сорняка…».

Он знал, что никто его байки всерьез не принимает, но всегда свои выдумки рассказывал так серьезно, что некоторые начинали иногда верить и вступали с ним в дискуссию. И однажды, через некоторое время после смерти моего дедушки, он рассказывал, что, якобы, старые люди узнают о предстоящей своей смерти и падают в обморок, будто умерли, чтобы их дух, побывав на том свете, посмотрел, куда его поместят: в ад или рай. Если в раю есть место, только тогда умирают, а если в раю места нет или туда очередь большая и поэтому ему предлагают место в аду, то они возвращаются, а умирают позже.

- Ну, Лева! Знай трёпу меру! – уже без смеха я обратился к нему.

- Трёп, говоришь? А почему твой дед три раза в обморок падал, будто умер, а через день только умер?

- Ты был около него? – спросил я.

- Я там не был. Но помнишь, дядя Гомпарц рассказывал, когда вы с ним делали гроб для дедушки?

Тут я от души засмеялся.

- Да, Гомпарц шутил. Он тогда спросил меня: «Правда, что дедушка три раз в обморок падал?». Только он спросил не до, а – после смерти. – Уточнил я. – Гомпарц тогда в шутку так и спросил: «Правда, что дедушка после смерти три раза в обморок падал?» Я тоже тогда сразу не понял шутку, но потом, когда понял, засмеялся, несмотря на траур.

- Для Левы не имеет значения: до или после, - посмеялся Ншан Дудукчян.

ГИБЕЛЬ ОРЛИКА.

Однажды утром, когда я пришел в колхозный двор, там, около табачного сарая собралось много людей, они окружили мерина Орлик – напарника призванного в армию Кудрявчика. Он стоял, растопырив ноги, глаза навыкате, время от времени переступал с ноги на ногу. Я подошел и из разговоров понял, что он утром рано по росе пасся в клеверном поле, а затем, в кукурузном поле, поел свежую, молочной спелости кукурузу в початке, после чего и расперло его. Обычно такое бывает с крупным рогатым жвачным скотом: с быками и коровами. Но в данном случае мужчины это объясняли сочетанием росистого клевера, свежей кукурузы в початке. Мужчины судачили, как быть. Мне было жалко друга моего любимчика Кудрявчика. Я знал, что отец в таких случаях быков и коров спасал, проколов им живот, и, подойдя к нему, шепнул ему на ухо об этом. Он промолчал. А рядом стоявший мужчина, услышав мой шепот, сказал, что быки и коровы – другое дело.

Каждый, что-то предлагал, но конкретно ничего не делали, боялись возможного обвинения в непрофессиональном вмешательстве и ждали ветфельдшера, а его все не было. Решили погонять Орлика, как делали, когда случалось такое с быками. Начали гнать его по полю за уздечку поочередно, в том числе и я. Вскоре мне предложили замену, но я хотел продолжить сам, считая, что обязан ему больше в память о моей любви к его напарнику, хотя уже устал. Отдал повод другому, но мужчины распорядились прекратить гонку. Как только остановили коня, его ноги задрожали и он, пытаясь лечь, упал на бок. Ветфельдшера все не было. Вдруг отец сказал: «давайте я попробую помочь ему через задний проход». Намылил правую руку до плеча и залез рукой выше локтя… Вышло довольно много воздуха с незначительным количеством каловых масс, и конь вскочил. Решили его еще поводить, надеясь так его растрясти. Опять поочередно его водили, в том числе и я. Даже старались, чтобы он бежал, чтобы кишечник активизировался, но нет. Когда в очередной раз передавали его другому гонщику, он вдруг опять упал, лег на бок и не стал даже силиться подниматься. К этому времени пришел зоотехник, выполняющий и функции ветфельдшера. Он осмотрел Орлика и с сожалением сказал, что он знает, как прокалывать живот быков и коров, а лошади – нет, что у лошадей устройство кишечника иное, чем у быков и коров.

Тем временем Орлик стал хрипеть, глаза еще больше выкатились, и ноги перестали дергаться…. У меня покатились слезы… и я, наклонив голову, ушел к своим лошадям…

ПИСЬМО О КУДРЯВЧИКЕ.

По селу прошел слух, что Хартян Дертат – бывший бригадир пятой бригады колхоза в хуторе Верхнем Черниговском, мобилизованный в первые дни войны, прислал письмо, где сообщал, что он воевал на Кудрявчике и недавно попрощался с ним. Меня это заинтересовало. Как это он с ним попрощался? Что дальше случилось с Кудрявчиком, что с самим дядей Дертатом? Никто из тех, кто пересказывал этот слух, подробностей не знал. А родственников дяди Дертата я не встречал, чтобы попытаться уточнить у них. Они жили далеко от нас, в другом хуторе на расстоянии около трех километров и мы с ними редко общались. Старший сын дяди Дертата – Гамаз, с которым мы учились в одном классе, тоже в школу не ходит, и после начала войны мы ни разу не встречались. Но, однажды, все же, около колхозной конторы я встретился с ним, и попросил рассказать подробнее о письме отца. Оказывается, отец Гамаза, дядя Дертат, с Кудрявчиком со дня формирования кавалерийского полка воевал в Крыму и с ним не расставался. Но, когда попали в окружение немецких войск, и оставалось спасение только морем, было предложено всем убить своих лошадей, и кто как может: на судах, на баржах или вплавь переплыть Керченский пролив. Дертат обнял Кудрявчика за щеку, и… застрелить не смог. Отпустил его на волю... Дядя Дертат закончил письмо прощальными словами: «Письмо передаю связному, сам бросаюсь в море вплавь…

На мой вопрос, не получали ли позже еще письмо, Гамаз коротко и трагически тихо сказал: «нет» и, попрощавшись, ушел. Мы с Гамазом были друзьями, знал его по школе как немногословного, но серьезного, порядочного и дружелюбного парня, и на его скоропалительный уход не обиделся, понимая, что ему трудно было продолжать этот разговор, а, возможно, был он очень занят…

ПОЕЗДКА В МАЙКОП И ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОЛХОЗА.

В первой половине мая 1942-го года колхоз снарядил две подводы в конной упряжке в город Майкоп за керосином для тракторов. Я попал в помощники к Мумджяну Серопу, Ваган Парталян – в помощники к Хартяну Агопу. Общим руководителем группы был Хартян Агоп в возрасте около 30 лет. Я до сих пор не знаю, почему он не был мобилизован в армию, а его старший брат Арут с конца 41-го года уже был на фронте. Мы ехали по еще незнакомой мне дороге через станицу Безводную. Все знали, что этот регион, начиная от станицы Самурской до станицы Курджибской, был одним из самых захолустных, покрытый глухим густым дремучим лиственным лесом, прерываемым местами отдельными безлюдными полями. Шли в то время слухи, что в тех лесах много дезертиров и грабителей. Но мы, опасаясь возможных нападений бандитов, в то же время особенно не боялись их, ибо в то время мы все были в настроении боевого бесстрашия. В то же время мы знали, что у нас ничего соблазнительного для бандитов нет, кроме лошадей. А те были бракованные по здоровью, а для мяса не годились по возрасту.

Станица Безводная названа так в связи с тем, что там нет ни речки, ни родниковой воды. Станица большая, расположена на двух склонах большой лощины, дома стоят один от другого на большом расстоянии. На всю станицу имелись, если не ошибаюсь, два артезианских колодца, а во дворе каждого дома имелся колодец для сбора и хранения дождевой воды.

Саму станицу Безводную и дремучие леса прошли засветло. Ночь нас застала у небольшой чистой речки Курджибки, что гораздо ниже самой станицы Курджибской. Вода в речке чистая, а дно покрыто камнями и галькой желтого, белого, серого цветов вперемешку с редко встречающимися камушками, похожими на алмазы, которые мы в то время использовали для изготовления «Крисал». В отсутствия спичек при помощи этих камушков, специально изготовленного куска стали и особо обработанной дратвы извлекали огонь. Остановились на поляне недалеко от речки. Лошадей стреножили, чтобы далеко они не уходили, а сами, подобрав себе камушки для «крисал», разместились под подводами, не разводя костра. Только Агоп разместился на своей подводе, на свободной от бочек ее части.

Ночь была ясная без единого облака. После полуночи лошади стали необычно громко фыркать. Мы, и без того спавшие тревожно, проснулись один за другим… над деревьями на невысокой возвышенности показывалась луна. Агоп, лежавший на подводе, встал и направил взгляд в сторону леса. И я, привстав, последовал его примеру рефлекторно. Со стороны ближайшего леса двое мужчин с ружьями недалеко один от другого, шли в нашу сторону. Ваган и Сероп уже были на ногах, когда те двое подошли к нам. Они были в сборной одежде в сапогах и солдатских шапках. Не дойдя до нас три-четыре метра, остановились и поздоровались по-русски. Мы ответили и замолчали на миг в ожидании чего-то. Они тут же спросили, кто мы, что везем, куда следуем? Агоп, как старший группы, ответил, а мы молчали. На их вопрос, когда мы собираемся назад, Агоп, не задумываясь, сказал, что не раньше чем через два дня. Я посмотрел на Агопа, готовый уточнить, что – завтра, но промолчал, догадавшись о замысле его ответа. Пришельцы ушли, пожелав нам спокойной ночи.

Мы оставшуюся ночь почти не спали. Утром рано лошадей напоили, сами поели и продолжили путь. Не знаю, то ли потому что ранее Мумджян в основном работал ездовым на быках, а на лошадях мало, то ли из-за моей постоянной увлеченности лошадьми, но как только мы заехали в город, Агоп разрешил вести лошадей мне. Но все равно впереди ехал он сам.

На базе мы оказались одними из первых. Быстро оформили документы, получили керосин и направились в обратный путь. Решили остановку на ночь делать или за станицей Безводной, или в самой станице, боясь повторной встречи с той ночной парой с ружьями. Ведь теперь они могли у нас забрать и керосин, и лошадей, чтобы керосин доставить туда, где могли бы его реализовать.

На западном подъеме лощины в станице Безводной встретился нам наш председатель колхоза Минасьян Кивор. Он на старой разъездной кобыле ехал к руководству колхоза станицы, чтобы договориться о заготовке сена на полянах станицы для нашего колхозного скота. Мы рассказали ему о нашей ночной встрече с неизвестными вооруженными людьми и предложили подождать его, чтобы обратно он поехал вместе с нами, учитывая опасности ночных путешествий в регионе. Но он сказал, что задержится, ждать его не надо. Похвалил нас за нашу оперативность и предложил продолжить путь, но, видимо заметив пену в промежностях и на шеях лошадей, посоветовал лошадям дать отдых.

Я председателя любил, как и колхозники, как хорошего руководителя. Ведь при нем в течение последних 4-5-ти лет колхозники стали стабильно ежегодно получатьот 5-ти до 10-ти рублей и по 1-2 килограмма кукурузы и картофеля на один трудодень, не считая всякой бахчевой продукции на зиму, кто, сколько хотел почти по себестоимости. В последние годы сеяли в колхозе свою пшеницу и получали ее на трудодни. Мне он был дорог еще и как наш родственник и друг нашей семьи. Поэтому я всю ночь и следующий день был в тревоге за него, пока не увидел его в следующий день на колхозном поле…

УСМИРЕНИЕ КОНЯ АРАПА.

В конце июня 1942-го года вместе со мной и моим напарником Мамиконом поднялся на Лаго-Наки мой двоюродный брат Аведис Киреджян с заданием председателя колхоза подобрать молодого коня из табуна, усмирить и спустить с гор в колхоз для разъездов.

Табун наших лошадей был на самом верху горы Нагайчук – на плоскогорье, на высоте около 2500 метров над уровнем моря. Мы с Аведисом и Мамиконом на лошадях поднялись на Нагайчук, и нашли табун. Среди них был молодой конь с кличкой Арап, которую получил из-за цвета черной как сажа шкуры. Я знал этого коня еще до выгона табуна на Лаго-Наки. Его пытались усмирить еще тогда, но он был как дикий. И у нас тогда ничего не получилось. Попытались и здесь, на плоскогорье его поймать, но он не давал даже приблизиться к нему. Тогда решили табун или часть табуна спустить вниз, где есть загоны, и там его поймать. Я сказал Аведису, что поймать-то поймаем, это мы сделали и в селе, но усмирить тогда не удалось, удастся ли сейчас? Аведис заявил, что еще не было коня, которого бы он не усмирил. Так и сделали. Спустили табун с Нагайчука в Шумич и в загоне сумели его поймать. Надели крепкую уздечку и дополнительно привязали за шею длинный аркан, которого прикрепили к железному кольцу уздечки внизу у морды коня, чтобы аркан не сползал по шее к ее основанию, ибо, если это случится, коня не удержать. Табун чабаны погнали обратно на плато Нагайчука.

Я вспомнил, что весной, когда пытались усмирить Арапа, Аведис тоже принимал участие в этом, и тогда Аведис пытался его усмирить битьем. Я сказал ему, что на сей раз нужно попробовать взять коня не битьем, а лаской. Для этого пошел и принес из балагана сахар. Но Аведис посмеялся и предложил съесть сахар мне самому, тем более, что он получен на талоны.

Держа коня за аркан, открыли ворота загона. За аркан держали двое. Как только ворота открыли, Арап выскочил и побежал, но аркан его остановил. Арап попытался встать на дыбы. Мы тут же аркан натянули и поддерживали в натянутом состоянии, отпуская постепенно. Арап встал на четыре ноги и согну в дугу шею. Отпустили аркан, и он побежал по кругу, пытаясь освободиться от аркана, приседая на задние ноги, готовясь к следующей стойке на дыбы. Не вышло. Начали аркан постепенно натягивать. Договорились, что мы будем аркан удерживать, а Аведис будет постепенно подходить и попробует погладить коня, а при удобном случае даст ему кусок сахара и вспрыгнет на него, схватив поводок уздечки. Аведису удалось после нескольких осторожных подходов и удачных попыток дотронуться ладонью до шеи и лопаток Арапа. Одновременно он протянул кусок сахара «Арапу», но тот, обнюхав его, отказался брать в рот. Этого мгновения было достаточно, чтобы Аведис оказался на спине коня. Арап вставал то на дыбы, то на передние ноги, подбрасывая свой круп. Мы пытались удерживать разъяренного коня, а Аведис старался удержаться на его спине, пытаясь приспособиться к движениям туловища взбесившегося коня, но все же он оказался на земле. Загнали Арапа вновь в загон. Положили на него седло. Стал он дрыгаться и биться, но седло удалось закрепить, и вновь выпустили коня, удерживая его за аркан. Что только он не выделывал, чтобы освободиться от седла, бегая на аркане по кругу. Он уже пропотел, и чувствовалось, что он, как и мы, достаточно устал. Аведис еще раз решил рискнуть, но без седла. Пришлось еще раз загнать коня в загон, чтобы снять седло. Теперь, как и в первый раз, Аведис постепенно приблизился к нему. Договорились, что если Аведис удержится на спине коня после дыбы, аркан отпускаем. Мы так и сделали… Арап сразу взял курс по лощине Шумича на Нагайчук, и они из нашего вида исчезли. Мы встревожились, и я пошел ловить своих лошадей, чтобы поскакать за ним. Я уже поймал своего Амура и собирался надеть на него уздечку, как вдруг у леса примерно на половине косогора хребта Мессо появился Арап с Аведисом на спине.

Аведис направил Арапа вниз в лощину и уже в лощине подтянул аркан, придерживая переступающего с ноги на ногу коня, накрутил аркан на шею Арапа. Я понял, что раз Аведис подтянул аркан он, пока не собирается сойти с коня, и действительно… укрепив последний виток аркана на шее коня, всадник поддал ему ногами по брюху, отпустив поводок. Они помчались по лощине на второй круг.

Вернулись оба потные. По густо обросшей конским щавелем лощине Арап шел уже шагом, покрытый белой пеной, и постоянно фыркал, мотая головой из стороны в сторону, то вверх и вниз, будто на кого-то злился и искал виновника своего усмирения и усталости и сочувствия к себе.

Решили Арапа больше не отпускать. С уздечкой и арканом, прикрепленным к шее и уздечке, привязали его к столбу на поляне, где была обильная трава, чтобы утром не искать и не ловить его снова.

На следующий день утром все вместе спустились с Лаго-Нак домой обрадовать председателя колхоза…

ЭВАКУИРОВАННАЯ РАИСА.

Бывало, что Мамикон возвращался из Лаго-Нак один, а я оставался там помогать маме в обработке молока. В тот раз воздушный транспортер воды, устроенный кустарно Иваном Снимщиковым, был сломан, и мама вынуждена была таскать воду вручную ведрами из истока речки Шумич по ступенькам на крутом подъем до 50-ти метров. Поэтому я на один рейс остался на Лаго-Наках, чтобы помочь маме.

За день я отремонтировал транспортер. С нами была эвакуированная из Белоруссии молодая девушка лет двадцати пяти. Звали ее Раиса. Она помогала маме только в обработке молока, коров доить не умела. Да и необходимости в этом не было. Кроме мамы были еще двое доярок, которые справлялись со своей работой. Правда, Раиса иногда включалась в дойку коров, чтобы научиться и этому искусству. Она была общительная и приветливая. Особой красотой она не отличалась, но черты лица были правильные, ростом немного выше меня, стройная, не особенно полная, с умеренно пышным бюстом, волосы прямые, соломенного цвета, свободно распущенные, голени, в отличие от многих местных девчат, не толстые.

В том же году на Лаго-Наки прислали учетчиком молодого колхозника, больного туберкулезом колхозника Андрея Б., чтобы, он одновременно с работой поправил свое здоровье.

Однажды Раиса, объяснив, что она в горах впервые, выразила желание подняться на возвышенность хребта Мессо. Они с учетчиком, оказывается, ранее договорились, что утром на следующий день после выполнения основных работ, поднимутся туда. Утром при мне они советовались, что брать из продуктов с собой. Так как учетчик тоже в горах был впервые, я ему рассказывал, что брать с собой и как подняться на гору, как спускаться с нее, чего остерегаться. Вдруг, выслушав меня, посмотрев на Раису и взяв ее под руку, он притянул её к себе и грубо произнес: «Вот мы пои…ся!». Меня передернуло от такого откровенного хамства. Мне стало не по себе. Я удивленно и сурово посмотрел на учетчика. Раиса, освободив свою руку от руки учетчика и оттолкнувшись от него, дала ему хорошую пощечину и отошла от него. Я, не глядя на Раису, от стыда ушел к маме в отсек для обработки молока. Раиса следом пришла к маме и попросила отпустить с ней меня. Мне мамаразрешила, и мы с Раисой, одевшись по-походному, пошли по давно мне знакомым местам. По дороге я рассказывал Раисе о горных премудростях. А когда мы вышли на поляну в редком сосновом лесу и проходили мимо того вулканического валуна, о котором я писал в одном из моих воспоминаний, рассказал ей о том, как я там встретил медведицу с медвежатами, когда они грелись на солнце. В деталях рассказал об эпизоде «Дядя не дури». Я удивился, что она не выразила никаких признаков страха, когда я это рассказывал. Обычно, даже местные девчата, да и некоторые мальчишки, выражают тревогу при таких рассказах, тем более, когда рассказываешь на том месте, где это происходило. Это вызвало у меняразмышления: или она смелая, или не представляет, насколько это страшно. Я больше был склонен к первой мысли, так как она шла смело, будто разбиралась в горных премудростях, охотно делилась своими впечатлениями, и сама задавала вопросы. Примерно на половине склона закончился сосновый лес, и начались кустарники вперемешку с высокой, местами в рост и выше роста человека, травой. Раиса была немного выше меня ростом, и ей было легче преодолевать травянистые заросли, поэтому, иногда она пыталась помочь мне выбираться из гущи трав, беря меня за руку в трудных местах. Мне было стыдно из-за этого. Я понимал, что должен ей помогать в таких местах я, а не она мне, но стеснялся дотронуться до нее…

Так мы почти через час не заметно оказались на вершине хребта. На хребте трава была пониже и росла на мягкой почве. Местами мы ходили, будто по перине, покрытой длинным густым травянистым ворсом. Пройдя около километра по хребту, решили расположиться на обед.

Хотя дул легкий постоянный горный ветер, но небо было без облаков и голубое, как тихое штилевое море. Солнце пекло спины через одежду, как включенный в электросеть рефлектор, и стало жарко. Я снял куртку, она – жакет, постелили полотенце, разложили на нем скудный запас продуктов и сели поесть. Пока ели, она рассказала, как она в Минске сначала училась, а потом работала на молокообрабатывающем заводе. Когда началась война, она эвакуировалась, а их завод не успели эвакуировать. Потом она попала на юг, где распределяли их по колхозам, где имелось животноводство, и ее направили в наш колхоз. А у нас, ее направили в помощницы к моей маме на Лаго-Наки. Она рассказала о своих переживаниях: о гибели своей матери и младшего брата во время бомбежки, об отсутствии вестей от отца и мужа, ушедших в армию в первый же день войны, от старшего брата, служившего до войны на границе. Эпизод с ее братом особенно тронул меня своим сходством с судьбой моего старшего брата, и я чуть не прослезился. Рассказывая обо всем, Раиса время от времени платочком вытирала оскудевшие слёзы, видимо от неоднократных воспоминаний, перестав жевать. Чем больше она рассказывала о пережитом, тем больше мне становилось ее жалко. Мне хотелось как-то пожалеть, утешить ее. Хотелось обнять за плечи, откинуть пряди светлых волос, которые врассыпную свисали с ее головы на уши, лицо,шею, и своими, слегка скрученными концами касались ее кофты голубого цвета, прикрывающей ее умеренно пышные груди. Меня от этого сдерживала какая-то внутренняя сила запрета касаться ее…. Слушая ее рассказ, я тоже время от времени переставал жевать, а она, в такие моменты, предлагала мне продолжать трапезу, переставляя ко мне еду. Случайно, за этим занятием коснулась она своим упругим теплым плечом моего плеча…. Это ее прикосновение, будто сначала сковало, а потом раскачало мое сердце, словно силящееся вырваться из груди… чуть не помутилось в моей голове. Такого я никогда ранее не ощущал… меня распирало и мгновениями тянуло к ней… но ее переживания, моя жалость и искреннее к ней уважение, смешанное со стеснением и страхом перед чем-то ответственным, сдерживали меня, временами вспоминал школьную одноклассницу Ашхен, которая мне очень нравилась, и я почти на каждой перемене, а иногда, и на уроке, сидя за ее партой, дергал за ее косички…, но здесь потерялась та решительность…

Когда мы поели, собрали остатки пищи в сумку и лежали на траве на некотором расстоянии один от другого, она, лежа на спине и глядя в небо, сказала: «Седрак, ты хороший, порядочный парень, но ты слишком молодой и стеснительный…» Я не понимал, что скрывается за этими ее словами, не знал, что ответить и как поступить…. Поднялся и пошел собирать цветы. А цветов там было множество самых разных видов и оттенков. Собрал громадный букет, и принес ей. Она еще лежала на спине, прикрыв глаза от солнца своими руками. Ее красивое тело, будто по расчетам выточенное, погрузло в толстую «перину», покрытую разными травами и цветами…. Я подошел и положил букет на ее грудь…она, не торопясь, открыла глаза, и, вяло села. Поблагодарила и начала что-то плести из принесенных мной цветов, спрашивая о моем прошлом. Я, стараясь избегать встречи с ней взглядами, коротко рассказал о себе, а потом предложил ей обозреть красивую давно знакомую мне панораму гор вокруг нас. Рассказал ей о каждой из них в отдельности: Жит-1, Жит-2 и Жит-3, Деникин, Нагайчук, плато Холодный родник, теперь уже видные с этого места горы Чашка, Фишт и другие. Показал на западе далеко внизу утопающий в лесах поселок Тубы, а за ним далекие такие же, как наши, горы с альпийскими лугами. Одновременно рассказывал ей об их достоинствах и о возникновении названий некоторых из них. Объяснил, что за теми горами на западе находится Черное море….

Она внимательно меня слушала и что-то мастерила из цветов. Наконец она закончила свое изобретение и положила на голову мне и себе разноцветные пышные короны, и рассмеялась, любуясь своим изобретением. Сама встала и предложила продолжить путь…. Мы пошли рядом с коронами на головах.

На спуск мы пошли по склону хребта, не покрытому уже лесом на уровне плато Холодный родник.Спускаться было не легче, чем подниматься. Я ей разъяснил технологию спуска «по спирали», объясняя и практически показывая, почему нельзя по крутому склону спускаться напрямую. Здесь больше я помогал ей, чтобы она не покатилась кубарем с горы. Каждое мое прикосновение к ее упругому телу вызывало у меня трепет, скованный в густые путы запрета… лицо мое, я чувствовал, горело, и я старался не смотреть на нее, чтобы не выдать себя…. Мы все же довольно быстро спустились в лощину Шумича к балаганам, успев к вечерней дойке коров.

Пастухи и доярки, видя нас, идущих вместе, но на некотором расстоянии один от другого, почему-то, многозначительно хихикали еле заметно под нос, косо поглядывая на нас. А учетчик посмотрел на нее, потом на меня хмуро и «упрекнул», почему я не под руку Раису веду… Я терялся в догадках: то ли они в чем-то подозревали нас, то ли насмехались надо мной…. А я считал, что упрекать меня или подозревать нас в чем-то было глупо. Ведь она была старше меня. Ей было далеко за двадцать, а мне было еще только-только 16….

В ту же ночь, когда все уже спали, чья-то рука коснулась моей щеки. Я открыл глаза, но в темноте ничего не было видно. Услышал прерывистое дыхание, и еле слышный шепот Раисы… она сказала: «Это я, не бойся, я добрая, не злая. Ему дала пощечину за хамство. Ты не такой. Ты же хороший. Не бойся. Не стесняйся» … и нежно обняла меня и стала целовать в щеку…. Я нежно откинул ее распущенные мягкие волосы с лица и, нерешительно, тоже обнял ее, а потом прижал ее к себе… Она была в той же голубой кофте и юбке, но без спортивного трико. Мои руки сами потянулись к пуговицам кофты Раисы… она расстегнули их сама, и мое лицо погрузилось… в райское тепло между ее мягкими и теплыми грудями… я их нежно прижал к своим щекам… расцеловал поочередно. А потом… они коснулись моей груди, а ее губы охватили мои…, и мы слились воедино…

Меня охватила неудержимая дрожь, будто мы с Раисой на мягкой траве на Мессо в окружении массы разных цветов… мне хотелось раствориться в ней… и превратиться в нее…. Вдруг онарасслабила руки, сказав: «Ой, уже утро!», откинула одеяло и вскочила…. Я тоже вскочил, протянул руки, пытаясь удержать ее…. Затарахтели ведра… доярки шли доить коров. Я проснулся. Сразу не понял, что произошло. Потом… поняв, пожалел, что все пережитое было сном…. Некоторое время продолжал лежать, ощущая что-то неладное... Воспользовавшись тем, что в балагане уже никого не было, поменял трусы, а днем их постирал в истоке горной речки Шумич…

После этого, каждый раз, когда с Мамиконом или я один поднимался на Лаго-Наки, тайком, не заметно от Раисы, искал ее среди всех…. Если видела меня она, сама свободно подходила ко мне, здоровалась за руку и находила, что спросить. Я всегда чувствовал в таких случаях какую-то неловкость. В то же время с каждой встречей с Раисой во мне росло что-то еще мне непонятное,что-то между чистой юношеской, неосознанной любовью и уважением…, но я никак не мог преодолеть свое внутреннее волнение и колебание…

При последнем моем подъеме на Лаго-Наки ее там не было. Доярки мне сказали, почему-то сочувственно, что она ушла с военными, прошедшими вчера через Лаго-Наки и сделавшими короткую остановку в лощине у балаганов.

Об этом случае я никому не рассказывал, боясь, что люди будут смеяться надо мной. Одни – над моей нерешительностью, а другие – примут это за небылицу….

В последующие годы моей жизни я иногда вспоминаю наш совместный с Раисой тот короткий поход на гору Мессо. И каждый раз я мысленно переживаю те неописуемые чувства эмоционального блаженства и сладости общения в период пребывания наедине с женщиной (девушкой) впервые… при возрастном табу касаться ее тела…

Каждый раз думаю, не обидел ли я тогда, по своей неопытности, эту женщину, пережившую столько страданий, но сохранившую, на мой взгляд, свою моральную чистоту?…

Я – ОДИНОКИЙ ДОСТАВЩИК.

В летний сезон содержания колхозного стада на Лаго-Наки в 1942-м году мы с Мамиконом проработали лишь около двух месяцев. Его в конце июля или в первых числах августа спешно призвали в армию (он старше меняна полтора года). Кстати, я не могу не подчеркнуть, что Мамикон оказался очень спокойным, дружелюбным и добродушным человеком. После того случая с «Кувшином по голове» мы с ним подружились и ни разу не вспоминали о том обоюдном по-детски глупом поступке.

Я остался доставщиком один, ибо в селе, более или менее способных мужчин для выполнения этой работы, не осталось. Рейсов пять я сделал один. В первых числах августа вернулся я с гор с мамой. Ей разрешили спуститься в село, чтобы сделать на зиму различные заготовки, в том числе и заготовку знаменитой армянской «турши» из молодой фасоли в стручках, баклажанов, зеленого болгарского перца и других овощей. По пути с гор мы заехали к нам домой. Мама осталась дома, а я с лошадьми и грузом поехал в контору колхоза сдавать доставленные молочные продукты. В селе и около колхозной конторы шли тревожные разговоры, что немцы взяли Ростов-на-Дону. Ребят 1925-го года рождения забрали в армию и пешком повели в Майкоп. Через пару дней я вновь поехал в горы за продукцией и, когда еще через пару дней спускался по косогору мимо рабочих бараков хутора Папоротного, я обратил внимание на серый надземный туман далеко на равнине на фоне чистого ближе к нашему поселку неба. Меня это удивило, но когда подъехал к колхозной конторе, понял, в чем дело, ибо там был аврал. Председатель колхоза Минасьян Кеворк спросил меня, смогу ли я сегодня еще раз подняться в горы и завтра доставить очередную партию продукции. Он это выразил не в форме приказа, а в тоне умоляющей просьбы, и на ухо шепнул, что это нужно для партизанского отряда. У меня сердце заколотилось. Днем я не боялся идти один, но ночью еще не приходилось подниматься в горы одному. Я знал о медведях не понаслышке, а видел их своими глазами. Было страшновато, но мне было стыдно признаваться, и, не задумываясь, сказал: «конечно, могу». Обещание дано, надо выполнять. Лошадям дал час на отдых и кормежку, и около 18-ти часов отправился в путь на двух лошадях. Я лошадей не гнал, но торопил, не останавливая их ни на минуту. Остановки были только на водопой лошадей при переходе речек. Доехал до речки Серебрячки в сумерках. Оттуда начинается крутой5-ти километровый подъем. А примерно после четверти части подъема начинается густой хвойно-еловый лес. Зная, что на высоте темнеет позже, но там все же будет уже темно не только за счет наступившей ночи, но и густого елового леса, быстро заготовил длинные сухие ветки, связал их в пучки для факела и погнал лошадей. На мое счастье вскоре засветила луна, но под лесом все ровно было не совсем светло. Я больше надеялся на знаменитого моего коня Костика, о котором в селе шли легенды (я о нем уже рассказывал). Не сомневаясь в его осторожности и «мудрости», пустил его вперед, а сам сел на менее осторожного Амура. Поднялись мы на поляну Шумич около 24-х часов. Пастухи и доярки давно уже спали, и удивившись моему быстрому ночному возвращению задавали вопрос за вопросом. Кое-что рассказал за устроенным для меня поздним ужином. Заглянула в мужскую комнату, где ужинал, и эвакуированная Раиса, поприветствовала меня, и немного послушав мой рассказ, ушла, помахав мне ладонью…

После короткого сна утром рано – опять домой. Мой брат Вагаршак просился со мной, но, не имея указаний от мамы, я его оставил там, в горах с остальным персоналом.

БЕЖЕНЦЫ В ПОСЕЛКЕ.

Я спустился в село около трех часов дня. А поселка не узнал. Весь поселок и хутора вокруг поселка были заполнены всякого вида скотом: коровы, быки, молодой рогатый скот, овцы, козы, лошади, повозки, запряженные лошадями и быками, лошади и другой скот, вьюченные всякой домашней утварью. Все это вперемешку с людьми: мужчины, женщины, дети, старики на всех дорогах, на полянах. Одни двигаются, а другие расположились в тени деревьев и отдыхают или едят, одни дети – пешком, другие – на руках или на плечах родителей или старших братьев и сестер, одни босиком, другие в обуви. За многими следовали собаки, а некоторые вели их на цепи. у некоторых на руках были даже кошки. Вся эта лавина поднимает пыль, превращая ее в серый туман над поселком. Я начал пробиваться через всю эту лавину. Как назло, по пути в гору мой Амур, по моему недосмотру ночью, повредил спину под седлом, и я на обратный путь взял кобылицу, что вскоре навязало мне кучу бед, это отразилось на всей моей оставшейся жизнь.

По дороге, не доходя до центра, где находилась контора колхоза, на поляне у реки под лесопильным заводом на мою кобылицу напали жеребцы из табуна эвакуированных лошадей. Я пытался их отогнать, не слезая с моего Костика, но жеребец из табуна эвакуированных ударил мне по правой стопе своим задним копытом, и моя нога сразу опухла. Груз с лошади сполз на землю. Я, не обращая внимания на боль в ноге, слез с лошади, но ничего б не смог сделать, если бы двое мужчин из числа эвакуированных не помогли. Они отогнали жеребцов, подняли груз на лошадь, и я, поблагодарив их за помощь, поехал дальше.

РОКОВОЙ ПОДАРОК СЕСТРЫ.

В конторе продукты сдал, а председателю о ноге ничего не сказал. Отец о чем-то с председателем договаривался, но я не стал интересоваться. Когда вернулся домой, меня ожидала радость. Сестра Вартуш вернулась с курсов бухгалтеров в Адлере. Она по пути заехала к дяде Арут в Туапсе, и в райцентр село Шаумян, а оттуда пешком через перевал пришла домой. Привезла мне в подарок офицерские брюки из диагонали. (Почему они оказались роковыми, я расскажу позже). Я их сразу надел, зная, что завтра иду в горы и неизвестно, кто куда попадет. Поэтому же мы старались все новое надевать на себя. Дома отец сказал, что завтра я должен опять на лошадях подняться в горы к брату Вагаршаку, а он сам поднимется к нам днем позже. Больше ничего не объяснил. Вечером с мамой договорились, что она возьмет эвакуационное удостоверение и будет вместе с сестрой Вартуш следовать в село Кушинка, где живет мамина сестра Майром, а сам отец со мной и моим младшим братом Вагаршаком там или, где-либо еще их найдет. Сестра Вартуш заявила, что она на ночь дома не останется, а уйдет в Кушинку сегодня же, и пешком с попутчиками она отправилась туда с намерением там ждать маму.

Утром со мной в горы попросился младший брат Мамикона. Сурен. Отец ему не отказал, а я даже обрадовался. Мы с Суреном на тех же лошадях утром поехали на Лаго-Наки. На следующий день туда прибыл и отец с заданием председателя колхоза перегнать скот в тыл, в село Тубы. В тот же день поздно вечером с таким же заданием, но уже, видимо, от органов власти, прибыл на Лаго-Наки и Авжиян Мисак. Они с отцом стали готовиться к перегону скота в село Тубы через невысокий перевал по ущелью, где начинается речка Серебрячка. Весь следующий день они определяли путь и план перегона скота, и движение людей с имуществом на следующий день рано утром.

ПРЕДАТЕЛИ НА ЛАГО-НАКИ.

С раннего утра после дойки коров все начали собирать и упаковывать вещи, но вдруг появились какие-то военные в бриджах работников НКВД. В тот же день, следом за их появлением, со стороны Майкопа появилась немецкая «Рама». Она развернулась над хребтом Мессо и, не спеша, улетела. Все встревожились. Кто-то сообщил, что, якобы, видел, как с немецкого самолета спустились парашютисты, значит – десант. Отец и дядя Мисак стали торопить пастухов с перегоном скота, но тут появилась новая группа из села с ружьями и их старший – Авжиян Нерсес. Он заявил отцу, что его – отца Советская власть кончилась, что в селе новая власть, которая им поручила гнать скот в село. Он подкинул свое ружье в руке и заявил, что сопротивление бесполезно. Назревал конфликт. Военные в бриджах работников НКВД заняты были своими заботами, и вскоре ушли в сторону Холодного родника, где, якобы, сбросили немцы десант. Однако один из них с двумя шпалами в петлицах попросил отца и дядю Мисака пройти с ним к лесу. Там они долго беседовали, после чего отец и дядя Мисак ни во что не стали вмешиваться. Оказывается, этот военный, уточнив, что у отца и дяди Мисака нет никаких документов от властей поселка, а пришедшие с оружием, посоветовал в скандал не ввязываться. Представители «новой власти» (потом они стали полицаями) нам с отцом разрешили взять нашу корову с телкой и одну лошадь с жеребенком, учитывая, что я хромой и на этой лошади ранее работал. Сурен взял злополучную кобылицу, и мы, не дожидаясь следующего дня, стали спускаться с Лаго-Наки. Мы с отцом и братом уже были у крутого скалистого узкого спуска в лес, как вдруг на возвышенности у небольшого кратера началась потасовка. Мы остановились. Оказалось, что Авжиян Нерсес отнимал у Сурена лошадь. Сурен с окровавленным лицом продолжал удерживать лошадь за уздечку, но Нерсес ударил его по рукам и вырвал уздечку, а Сурен с ревом и с проклятиями в адрес Авжияна Нерсеса и его попутчиков нас догнал. Попытки отца и мои убедить новых хозяев вернуть Сурену лошадь, на которой он ранее работал, ни к чему не привели. Мена больше всего удивило то, что вместе с «представителями» новой власти был мой одноклассник и друг по школе наш сосед тезка Сурена – Авжиян Сурен, с родителями которого и с семьями старших его многочисленных братьев и сестер мы дружили Этот тезка Варелджяна Сурена в дела не вмешивался и стоял далеко от меня на небольшой скалистой вершине. У меня мелькнула мысль обратиться к нему, но, видя, что он никакой власти не имеет, я не стал это делать, и мы ушли, взяв с собой и плачущего Сурена. А Авжиян Мисак, который тоже имел задание о перегоне скота без на то документов, остался в горах вместе со своей женой Оскек, работавшей дояркой.

БЕГСТВО НАШЕЙ АРМИИ.

Только спустились к речке Серебрячка, где заканчивается крутой спуск с Лаго-Нак, начался нудный холодный дождь, что редко бывало в это время года. Когда дошли до балки «Брусовка», где были легкие балаганы, все были мокрые до нитки. Только хотели развести огонь, чтобы согреться, как оказались в окружении кавалеристов в плащ-накидках и под бурками. Обратил внимание, что их в лесу много. Один из них под черной буркой, как потом отец рассказал, командир кавалерийского полка, отозвал отца в сторону. Я сразуиспугался за отца, но тут же у всадника под буркой заметил петлицы со шпалами и успокоился. Вдруг я вспомнил, что мой старший брат Камсар служит тоже в кавалерии, и стал всматриваться в лица окружающих нас военных в надежде на чудо... увидеть его среди них... Военный под черной буркой и со шпалами на петлицах минут десять с отцом беседовал, а потом, предупредив, чтобы мы о них никому не говорили, ушел, а за ним пошла вереница конницы в сторону села «Цица». Отец нам сказал, что, по словам командира, в нашем поселке за речкой уже немцы, а после уточнения, что мы живем не по ту, а по эту сторону реки Пшеха, командир выразил сомнение в точности своих сообщений и ускакал. Мы не стали связываться с разведением огня и заторопились, не обращая внимания на дождь. Решили до уточнения обстановки в хуторе завернуть в сторону рабочего поселка Каменка, мимо которого за хребтом должен был проходить и кавалерийский полк. Вскоре дождь перестал, но он был настолько сильным – проливным, что даже маленькие балки превратились в речки. В рабочем поселке в бараках встретили наших односельчан, убежавших из села еще вчера.

С горем пополам мы вчетвером переночевали и утром решили двинуться, в село, найти маму, у которой должны были быть пропуска на эвакуацию, и решить, как быть дальше. Мы со стороны Каменки по косогору уже почти поднялись на возвышенность, где расположен хутор Папоротный, как услышали стрельбу. Это была стрельба из автомата и крупнокалиберного пулемета поочередно. Позже я научился различать звуки стрельбы. Мы продолжили идти. Не доходя до большой поляны, на окраине которой находились бараки хутора, наткнулись на сплошной поток беженцев и военных. Они двигались, кто пешком, кто на лошадях, раненные шли пешком или ехали на подводах, запряженных лошадьми или быками, с оружием и без оружия. Они, вынужденно выходя на окраину поляны (другого пути не было), почти бегом уходили вновь в невысокий лес, кто как мог. Мы с трудом обошли этот поток по кустам и тропам и быстро отошли от потока подальше вниз за поляну в кусты за одиночный дом. Я понял, почему отец это сделал, потом, когда немцы вскоре начали обстрел войск и беженцев на открытом участке дороги на верхней окраине поляны. Решили переждать обстрел, спрятавшись за домом в нижней части поляны на расстоянии от потока людей около полутораста метров. Время от времени выглядывали и смотрели на то место, куда падали снаряды противника. На перекрестке дорог на Каменку и на Брусовку военный на лошади, видимо какой-то начальник, пытался регулировать движение, чтобы не произошло столпотворение и не прекратилось движение, а главное, чтобы на открытом участке дороги не задерживались. Этот участок немцы начали обстреливать почти прямой наводкой с возвышенности за рекой Пшехой, протекающей посредине поселка. Снаряды пушек со свистом пролетали через наши головы и взрывались вокруг и в центре перекрестка. Вдруг лошадь под тем регулировщиком вмиг исчезла в дыму, а всадник сам полетел на высоту, наверно с двухэтажного дома, кусками. Снаряд попал, видимо, в бок лошади…

Не дожидаясь конца обстрела, мы по кустам спустились к баракам хутора Пятидесятого квартала, который находился в низине в лощине недалеко от истока Мельничной балки. Там оказались почти все жильцы из нашего хутора Церковного. С ними была и мама.

Это было 18.08.42г. Мама рассказала, что председатель сельского совета Пастаджян эвакуационного пропуска-удостоверения не дал: они сами наспех убегали, и Пастаджян сказал, что удостоверения дадут по дороге в селе Кушинке, и мама без документов не рискнула уйти. Тем более, что все рассказывали, как беженцы сталкивали подводы друг друга с дороги в обрыв, чтобы, хоть и бы без вещей, прорваться за Волчьи Ворота.

Кстати, я до сих пор не понимаю, почему этот узкий проход в ущелье между высоченными, как ножом обрезанными с обеих сторон реки скалами, называют Волчьи ворота, когда он должен называться иначе. Ведь его название на джаникском диалекте армянского диалекта «Кар богаз», то есть, «кар» – камень, «богаз» – проход. Следовательно, правильнее его называть не Волчьи ворота, а Каменный проход, или Скальный проход

Мама рассказала, что за последние два дня все колхозное имущество растащили. Из сельчан погиб только Парталян Аракел, и то, якобы, по своей глупости – решил еще раз пойти в колхозный двор и взять что-либо еще, когда немцы входили в хутор со шквальным обстрелом улиц. Немцы в тот же день почти маршем прошли за Волчьи Ворота в село Кушинку. Так что те беженцы, которые прорывались туда, сталкивая застрявший транспорт в обрыв, не много выиграли…

После того, как мы спустились в хутор Пятидесятый квартал, налетели тучи и вновь пошел дождь. Обстрел утих на некоторое время. Но к ночи небо прояснилось, и начался кошмарный артиллерийский обстрел подъема в горы, который сопровождался освещением прожекторами, расположенными на сопках на левом берегу реки Пшеха, уже занятых немцами. Все беженцы, из нашего хутора и некоторые, отставшие от отступающих войск, собрались в трех бараках, которые были защищены возвышенностью от прямого попадания немецких снарядов. К счастью, за ту ночь никто не был ни ранен и не убит. На рассвете задержавшиеся в бараках и вокруг них военные ушли.

К утру стало тихо. Будто и войны не было. Во второй половине дня группа немецких солдат прошла по балке по хутору почти строем с автоматами на брюхах, они посмотрели на нас – беженцев, постояли и также, почти строем, ушли обратно в сторону поселка. А к полудню, когда более подробно пообщались хуторяне между собой, я узнал, что здесь же находятся недавно призванные в армию мой двоюродный брат Аведис Киреджян и Мамикон Варелджян. Оказывается, когда отряд призывников пешком передвигался из Майкопа в сторону станицы Ярославской, то чуть не попал в окружение немецких войск, и командование отряда разбежалось. А призывникам ничего не оставалось, как разойтись по домам. Они добрались домой буквально перед приходом немцев. Там же был и друг моего брата Мисака Евакри, которого не взяли в армию из-за отсутствия советского гражданства.

МАРШАЛ С.М. БУДЕННЫЙ.

Позже мы узнали, что, якобы, маршал С.М.Буденный прилетел в село Тубы, и командному составу наших бегущих войск досталось от него. Мы знали, что немцы сразу сходу прорвались за ущелье Волчьи ворота в село Кушинка и к его прилету в Тубы немцы там хозяйничали. Рассказывали, будто маршал ночью послал в ущелье Волчьи ворота немногочисленный отряд наших войск, около 80-ти автоматчиков и пулеметчиков, которые перекрыли немцам путьк отступлению, окружили и уничтожили их. В результате, якобы, ни один оккупант из целого полка немецких войск из Кушинки обратно к своим не вернулся. Пошел слух и о том, что причина отступления немцев был в том, что тот кавалерийский полк, который нам встретился в лесу по пути из Лаго-Наки в поселок, имитировал удар в тыл немцам в районе хутора Цицы, угрожая им окружением. Потом прошел слух, что многие кавалеристы из того полка погибли в том бою. Вскоре все же уточнили, чтонемцы ушли на левый берег нашей реки в центр поселка, а в наших хуторах Поповский и Церковный опять наши.

Появилась надежда, что фронт стабилизируется, и скоро к зиме наши погонят немцев вспять, и мы начали обстраиваться в бараках основательно.

Я УЗНАЮ НАШЕГО КАБАНА.

Вскоре начались ожесточенные бои, как в направлении хутора Каменка, так и в наших хуторах. Но мы в бараках Пятидесятого квартала оказались в нейтральной зоне, и мы слышали только канонады пушек, бомбежек и пулеметные очереди. Иногда снаряды пушек с шорохом или со свистом пролетали через нас и рвались где-то в горах. Мимо нас эвакуировали отдельных раненных наших военных на носилках. Через день вновь все затихло. Прошел слух о страшной трагедии наших войск у реки Пшехи между центром поселка и двумя нашими хуторами. Дело в том, что левый берег этой реки, разделяющее

й наш поселок на две части, высокий и обрывистый, а правый берег низкий и покрыт неширокой полосой леса и кустарников. За этой лесистой полосой расположено колхозное открытое широкое поле. Командование наших войск, сосредоточив батальон в лесной приречной полосе ночью, хотело внезапной атакой взять лесопильный завод на той стороне реки в центре поселка. Но немцы обнаружили их, осветив прожекторами, и прямой наводкой с обрыва обстреляли. Кто не погиб при атаке, погиб при вынужденном отступлении через открытую часть поля. Весь наш пехотный батальон, якобы, погиб тогда на правом берегу реки в лесной полосе и на «Длинной поляне», как называлась она тогда.

В результате этой неудачной попытки наших войск атаковать немцев в центре поселка, немцы опять заняли наши хутора, но на рассвете следующего же дня немцы отступили за реку в центр поселка.

Мы с мамой решили рискнуть пойти в хутор, поискать какие либо остатки из нашего имущества.

Пришли в хутор и прошли к нашему дому окольным путем, прячась за дома, за кусты и деревья. Наши солдаты под деревьями, за домами, под заборами занимались, кто чем. Мы с мамой подошли к дому со стороны нашего огорода. Перед домом солдаты бумагами обшмаливали какого-то кабана, а у стены дома сидел офицер со шпалами в петлицах, и что-то записывал в тетрадь на коленьях. Мы поздоровались с ними и прошли в дом. В доме все окна и двери были выбиты, деревянные кровати побиты, везде валялись измазанные тряпки от одежды, от постели. Посредине комнаты старшей сестры Вартуш стоял бельевой сундук, на котором был установлен ручной пулемет. Я попросил, если можно, открыть сундук, чтобы посмотреть, есть ли там что-либо. Солдат тут же открыл его, но там ничего не оказалось. Мама сказала, что нам тут делать нечего и вышла из дома, а я – за ней. Выходя из дома, я обратил внимание на то, что перед домом что-то не так, как было раньше. Присмотрелся и заметил, что большая яблоня сорта «мельба» с широкой низкой кроной, стала намного ниже – почти без стволовой части, а ветки кроны касаются земли, а рядом большая воронка от бомбы. Оказалось, что бомба, взорвавшись рядом у корня яблони, вырвала дерево и будто аккуратно посадила обратно на край воронки. Меня это заинтересовало, но я остановился лишь на миг и пошел дальше. Проходя мимо осмаливаемого кабана, заметил, что на его спине вдоль хребта глубокая рана, и я крикнул: «Мама! Наш кабанчик!» Мама приостановилась и сказала: «Да. Он». Дело в том, что за несколько дней до прихода к нам фронта наш кабан залез в огород, и мама пыталась его выгнать. Не догнав его, мама бросила маленький топор, сделанный по заказу Камсара для младшего брата Вагаршака, и угодила им по хребту кабана.

Следом за моим криком и маминым подтверждением, что кабан наш, офицер, сидевший у стены дома и занятый записями, вскочил, разбросал не догоревшие бумаги и предложил нам забрать своего кабана. Мама заплакала и сказала на ломаном русском языке: «Сын, нет, кушай сам. Мой два сын тоже армия» - и медленно пошла за дом. Я уточнил, что это я маме сказал так не для того, чтобы забрать нашего кабана, и последовал за мамой. Но офицер остановил меня и сказал, что он сейчас напишет расписку, чтобы после войны нам его компенсировали. Как не отпирались и я, и мама, он меня задержал, написал расписку и повел штаб в соседнем доме Авжияна Карапета поставить печать. Начальник штаба оказался на передовой линии фронта над обрывом у реки на рекогносцировке. Офицер дал мне расписку, посадил около штаба, и приказал часовому, чтобы он меня не отпускал, пока на расписку не поставят печать. Я минут десять посидел, но начальника штаба не было, и попросил часового меня отпустить. Он улыбнулся и промолчал, а я побежал… догнал маму у соседей, и мы с ней ушли в лес.

Несколько лет назад, когда стало модно критиковать всё наше прошлое, я прочитал книгу какого-то недоброжелателя нашей армии (не запомнил фамилию, кажется Злобин). Там было описано, якобы, какой-то командир танковой части нашей армии, отступая от немцев, на переправе растолкал с понтонного моста эвакуированных вместе с их подводами, нагруженными домашним скарбом. Читая ту книгу, я вспомнил тот случай с нашим поросёнком и поступок того офицера на передовой… и тут же написал письмо в газету, по-моему, «Известия» с возмущением и негодованием за эту клевету. Я писал, что, даже не исключая, что такой случай и был, то я не сомневался и не сомневаюсь в том, что тот офицер получил за это сполна, ибо за такие действия в то время расстреливали на месте. Ведь, такое обобщение отдельного преступного поведения преследует цель чернить систему, а это называется клеветой… и не меньшим преступлением, чем приведённый пример. К сожалению, в той боевой ситуации я не думал, что когда-либо появятся клеветники на нашу армию, и я не запомнил фамилию того офицера и его расписку…

Я В ПЛЕНУ У НЕМЦЕВ

. Через два или три дня (не помню) узнали, что немцы вновь заняли наши хутора, и, побывав там несколько дней, опять ушли за реку Пшеху в центр поселка, а в наших двух хуторах: Поповском и Церковном наши войска. Еще через день утром мы с мамой решили еще раз пойти домой и, если что еще осталось из закопанного в землю, взять. По окольным дорогам прошли и вошли в хутор. Было тихо, будто и войны нет. Но когда пригляделись, увидели, что под каждым кустом, - за каждым домом и сараем – люди с оружием. Пришли к нашему дому. Дома никого не было. В саду под деревьями солдаты, кто чистил винтовку, кто сушил портянки. Мы зашли в дом. Дома в комнатах замусорено, часть постели и оставшейся одежды разорваны, измазаны и разбросаны. Мы с мамой начали наводить порядок. Но не прошло и получаса, как начался шквальный обстрел из винтовок, автоматов и пушек. Мы спрятались под кроватью. Обстрел как начался внезапно, так и внезапно прекратился через десять – пятнадцать минут. Мама осторожно выглянула в дверь, а там уже не наши, а немцы… Мама закрыла дверь, и мы притихли, но тут же невысокого роста не совсем молодой солдат с автоматом наготове толкнул дверь и вошел. «Зольдат, зольдат», - на меня стал показывать. Мама стала руками и словами объяснять, что я не солдат, я ее сын. Он: «Корош, корош» - сказал, сел за стол и показал на банку на столе, в которой на дне было немного меда и пара погибших ос. Я, не зная по-немецки ни названия меда, ни названия ос, повел плечами. Вдруг опять автоматная очередьи взрыв снаряда или бомбы рядом с домом. Мы с мамой опять полезли под кровать, а солдат тоже же следом за нами…, но не поместился и тут же выскочил из дома на веранду, и начал палить из автомата. Я тоже рискнул и выглянул. Оказалось, что наши тупорылые «Чайки» низко кружились над поселком, бомбили и стреляли, а немцы пытались их сбить выстрелами из винтовок и автоматов. Стрельба прекратилась, и солдат мне скомандовал: «ком», - приглашая меня своим указательным пальцем. Как ни просила мама меня не брать, солдат, слегка толкнул и повел меня по территории колхозного животноводческого двора, заставляя залезать во всякие закоулки, прыгать на сваленных кучах сена и половы. Повел во двор соседа дяди Ншана Биджосяна. У него дома оказалась старушка – тетя Оскег. Под виноградным шалашом стояла корзина. Солдат взял ее, дал мне и показал, чтобы я сорвал виноград. Корзина еще не была полная, когда он мне скомандовал идти дальше. Когда вышли со двора, он повернул направо, а я протянул ему корзину, и показал, что мне надо домой – налево. Он решительно скомандовал: «Ком, ком. Нах пан». Мне оставалось только подчиниться. Повел он меня во двор Парталяна Аракела. У них дома никого не оказалось. Заставил меня и там сорвать виноград другого сорта. Когда я рвал виноград в усадьбе Аракела Партальян, заметил, что мои верхние брюки порваны, в разрыве видны диагоналевые офицерские брюки, подаренные сестрой перед приходом немцев, которые я надел под старые брюки, чтобы не потерять. Тогда только я заподозрил, прочему немец меня ведет к «пану». Вот тебе и подарок, подумал я, но что-либо изменить было уже нельзя. Подошел к нам другой немец, видимо какой-то начальник. Он остановил солдата, что-то спросил у него, показывая на меня, и нас отпустил. У него был аккуратный военный пиджак с широкими и глубокими отворотами манжет рукавов, за такой отворот на левом рукаве была сунута топографическая карта. Они о чем-то между собой поговорили, показывая на меня, и мы с «моим» солдатом пошли дальше. Когда мы направились по прямой дороге в сторону хутора Поповского и центра поселка, я заподозрил, что он меня ведет в штаб как пленного. У меня появилась надежда на тетю Гроп, мимо дома которой мы обязательно должны были пройти. Думал, если ее на улице не окажется, попробую позвать. Между двумя хуторами был небольшой смешанный лес, а рядом с дорогой, не доходя до этого леса, был (и сейчас есть) старинный дуб с широкой, но не высокой кроной. Мы только подходили к этому дубу, как нам навстречу появилась машина с военными в открытом кузове. Тут же солдат-связист, тянущий рядом с дорогой полевой провод, отматывая его с висящей на боку катушки, побежал к приближающейся машине, показал на небо. Машина круто повернула назад и встала под описанным дубом. Я осмотрелся и заметил, что «мой» солдат исчез, и рядом со мной никого нет.Шесть штук наших тупоносых «чаек» кружили низко над поселком. Одна из них изрешетила тот дуб, под которым спряталась машина с немецкими военными. Следя за полетом самолетов, чтобы не попасть под их обстрел, я побежал в лесок между двумя хуторами и присел у корня первого попавшегося дерева, глядя в небо. Не заметив, что под деревом еще кто-то есть, приседая, подбородком ударил по пояснице немецкого солдата, но уже не «моего», а другого. Он дал мне тумака и показал другое дерево. Я обрадовался, что он не стал меня задерживать. Чтобы определиться, как поступить дальше, осмотрелся вокруг. Увидел, что два немца спрятались под стеной колхозного курятника и тоже следят за полетом самолетов. А чуть дальше несколько других немецких солдат стоят в траншее круговой обороны, то ли красных, то ли белых, времен Гражданской войны, и стреляют автоматами по самолетам, пытаясь их сбить. Поняв, что я их не интересую, дал деру, не обращая уже внимания на полеты самолетов, побежал в сторону кукурузного поля соседа. Добежав до громадной высоты дуба у забора огорода, остановился под ним, осмотрелся и, убедившись, что самолеты еще далеко, побежал дальше. На середине огорода, засаженного кукурузой и тыквами под кукурузой, со стороны дома дяди Карапета раздалась автоматная очередь, и повалились кукурузные стебли рядом со мной. Я прилег в углублении между рядами. Передохнул, и вскочил. Но тут же опять автоматная очередь и хохот. Я обратил внимание, что корзину продолжаю с собой носить. Решив, что им нужна корзина, ее оставил в стороне, сам подтянул ноги и, резко прыгнув в сторону и вперед, побежал. Повторной стрельбы не было. Перебежал через улицу, зашел домой, а дома мамы нет. Огородами пробежал к соседям. Не дошел еще до их дома, как два солдата, перепрыгивая через частокол забора, окликнули меня, но я, сделав вид, что не слышу, побежал дальше и забежал на кухню соседей. Там оказались: мама, хозяйка дома – тетя Оскег и ее родственница. Меня они сразу спрятали в бомбоубежище под кухней, но там мне долго сидеть не пришлось. Те два солдата подошли к кухне и стали требовать, чтобы я вышел. Тетя Оскег (шухарная старушка была) соорудила из нарезанного табака-самосада и обрывка газеты «козью ножку» и попросила у солдат прикурить, покрыв их, между делом, матом по-русски. Один из солдат взял ее «козью ножку», положил себе в карман, а ей дал сигарету, а она им опять матом и заявила: «Какой солдат? Мой мальчик» - и позвала меня. Когда я подходил к двери, она прикуривала сигарету от их зажигалки. А солдат, вместо сигареты, в шутку поджег ей нос, а она повернулась к ним задом и подкинула юбку. Солдат дал ей пинка по заднице, и они ушли. Я тут же ушел в лес, а мама задержалась…и вместе с тетей Оскег пришла к нам в лес на следующий день.

МЫ С БРАТОМ ПОТЕРЯЛИ РОДИТЕЛЕЙ.

Мы в бараках «Пятидесятого квартала» обосновались стабильно. Там была наша корова, наша лошадь с жеребенком, кое-какая домашняя утварь. Прошло много дней. Узнали, что немцы за речкой в центре поселка, а хутор Поповский и наш хутор Церковный продолжают оставаться в руках наших войск. Время от времени к нам в Пятидесятый квартал приходили и наши, и немцы. Немцы приходили со стороны хутора Каменки, а наши – со стороны нашего хутора или из леса со стороны гор. Немцы чаще всего приходили утром и угоняли коров. Сначала мы не обращали внимания на то, почему они приходят по утрам, а потом поняли: им надо было скот застать дома, до выгона его в лес. А наши, даже будучи голодными, не брали у нас скот дома и не угоняли из леса, хотя они это могли сделать незаметно для нас. Пошли разговоры о том, что фронт остановится надолго. У приходящих к нам военных спрашивали, как нам быть: оставаться на месте или эвакуироваться? Они объясняли, что дальше Волчьих ворот прохода нет и, что скоро немцев погонят. Уже в течение прошедших почти полутора месяцев никто из представителей местной власти к нам не приходил и не интересовался нашим положением, не давали информации или совета, как нам быть. Однажды мы увидели лесничего из села Тубы Абьяна Арута, который сопровождал отряд наших военных как проводник. Я его ранее не знал, но знали его старики. Он им сообщил, что никого из руководства нашего поселка в Тубах не видел, а слышал, что, якобы, они находятся в хуторе Хнцоруд (Яблонник) в начале села Тубы недалеко от левого берега реки Пшехи. Он объяснил, что без специального пропуска никого за Волчьи ворота не пропустят, и пообещал по возвращению в «Тубы» сообщить нашему сельскому руководству о нас.

Довольно долго фронт стоял стабильно. В отдельные ночи происходили стычки между разведывательными отрядами с обеих сторон, и мы с отцом и мамой вместе с некоторыми соседями решили пройти в село и, раз фронт стабилизируется, посмотреть, что сохранилось и что можно найти и выкопать из закопанного и спрятанного ранее имущества. Пошли мы отдельными группами окольными путями, чтобы не нарушать маскировку. Ведь на возвышенностях противоположной стороны реки стояли немцы. Пришли мы домой, представились военным как хозяева дома. Они обрадовались нашему приходу и нам дали возможность привести в порядок большую комнату, которая была в наиболее сохраненном состоянии. В то же время предупредили, что на ночь не рекомендуют здесь оставаться. Уже дело шло к вечеру, когда начался шквальный обстрел из многих видов оружия. Началось страшное сражение. Такое я видел впервые. Удалось заметить, что немцы шли не со стороны центра поселка, где стабильно они располагались, согласно информации, а почти с тыла наших со стороны вершины Лысачки за рекой Пшехой и Волчьих ворот. Наши войска спешно начали отступать, отстреливаясь на ходу, а мы спрятались в неглубоком окопе, выкопанном нашими солдатами в одной из комнат нашего дома. Бой продолжался недолго. Немцы привели к нашему дому двенадцать наших обезоруженных солдат и, после недолгого разговора с каким-то начальником, повели к грушевому дереву у спуска к роднику и расстреляли. Я убедился, что разговоры о том, что немцы представителей какой-то национальности щадят, миф. Среди этих двенадцати расстрелянных по внешнему виду были и славяне, и люди с кавказскими и монголоидными лицами. В хламе бумаг обнаружил рулон (как туалетная бумага), исписанный армянским шрифтом. Некогда было смотреть подробно, о чем я жалею всю жизнь. Там были и стихи, и проза. Не стирается из памяти еще одна картина. В середине жаркого боя осторожно выглянул я в окно и заметил, как мимо окна с винтовкой наготове в полусогнутом положении с каской на голове пробежал солдат с монголоидными чертами лица. Позже я подумал, возможно, он и был тем солдатом с монголоидным лицом среди расстрелянных наших солдат.

В хуторе стало много немцев, но на нас они внимания не обращали. Отец мне предложил попытаться уйти в лес, так как он слышал, что немцы из центра поселка уже собирают молодых ребят и увозят в Германию. К тому же там, в лесу, оставался брат Вагаршак. Было опасно его – десятилетнего мальчикаоставлять одного. А сами они пока останутся здесь. Я, не долго думая, побежал огородами по знакомому пути через двор соседа Биджосяна. В его огороде около колодца впервые в жизни я увидел громадный танк с длинным стволом. Пройдя дальше, около его дома увидел страшную картину. Вокруг дома валялись врассыпную трупы в форме различного ранга военных. Я не считал, но их было много. Все они были в летней выгоревшей от солнца форме, в кирзовых сапогах, без головного убора, лежали лицом вниз, головами в направлении дома Биджосяна. Видимо там был штаб, и они бежали туда за чем-то. Там же, во дворе дома, в растерянности в окружении двух немецких солдат стояли хозяйка дома – тетя Оскег и еще двое местных пожилых мужчин и одна женщина. Немцы меня задержали и, включив в группу тех мужчин, заставили хоронить убитых военных. Мы их хоронили в траншеях, выкопанных хозяевами и нашими солдатами под виноградником, не снимая с них ничего. Я заметил, что все они застрелены в затылок. После завершения захоронения я сразу отошел, будто сначала – мыть руки, а потом – в туалет, и прошел дальше. Мимо забора другого соседа вышел к невысокому лесу и по тропке поднялся на плоскогорье, где после недавней вырубки леса собирались приспособить землю под сельхозкультуры. Затем спустился в Мельничную балку, которая оставалась нейтральной зоной. Еще засветло пришел к баракам Пятидесятого квартала. Оказалось, что там слышали только канонаду стрельб, но туда немцы не приходили. Все спрашивали, что произошло в хуторе? Я коротко рассказал то, что видел. К вечеру по той же балке, по которой пришел из хутора я, прошла мимо наших бараков далее в лес группа наших солдат с автоматами. Они на носилках несли двух раненых, на короткое время остановились, спросили, были ли немцы здесь и после нашего отрицательного ответа хотели идти, но к этому времени сестра моего отца – тетя Зайтар принесла котелок молока (нашу корову немцы еще не успели забрать). В первую очередь дали попить раненным, а остаток допили сами и, поблагодарив, пошли дальше в сторону гор. На следующий день родители не пришли. Не было их и в последующие несколько дней. В хутор идти стало опасно. Но отдельные смельчаки иногда пробивались. Однажды в эти дни пришел к нам Иван Снимщиков, но он о наших родителях ничего не мог сообщить – его дом находится далеко от нашего дома. Он только сообщил, что в хуторе немцы, что там все спокойно, но вход и выход в хутор закрыты. Сам он долго не задержался и ушел в направлении нашего хутора. По истечению нескольких дней бои вновь возобновились. На этот раз уже и в стороне хутора Каменки и в нашем хуторе. Мимо нас транспортировали много раненых со стороны Каменки, а со стороны нашего хутора в нашу сторону движения ни раненных, ни солдат не было. Бои продолжались не более двух часов, и все стихло. Временами слышались лишь одиночные и групповые кратковременные стрельбы из автоматов и пулеметов. Узнали, что в нашем хуторе опять наши войска, но туда никого не пускают. Я надеялся, что родители скоро появятся…, но два дня ожиданий прошли напрасно. Надеялись на то, что вездесущий в те дни Иван Снимщиков вновь появится и что-то сообщит о ситуации в хуторе, но вскоре прошел слух, что его наши арестовали и повезли в Тубы. Мы с братом Вагаршаком остались одни без родителей, хотя и были среди родственников и односельчан. Я вступил в роль старшего между нами. Ведь разница в годах на шесть лет в том возрасте имела значение. Не могу не подчеркнуть, что брат это понял сразу и все время беспрекословно слушался меня, благодаря чему в последующем не раз нам удавалось избежать трагедии.

ЗАГОТОВКА ПРОДУКТОВ НА ЗИМУ.

Пожилые односельчане стали поговаривать, что, видимо, придется здесь зимовать, ибо в тыл наших войск без пропуска не пускают, выдавать нампропуска некому, а продвинется ли фронт за зиму куда-либо, не известно. Поэтому мы – все беженцы начали готовиться к зиме, кто как мог.

Однажды большая группа мальчиков и стариков около 10-ти часов утра пошли собирать уже спелую кукурузу на частных, но теперь – бесхозных огородах в нейтральной зоне за хутором Папоротным. Собирали быстро, одни собирали початки, очищая их от шелухи, а другие – с шелухой. Я брату сказал не тратить время на очистку початков от шелухи, объяснив, что так соберембыстрее, и что шелуха будет нужна для постели. Работали, не оглядываясь вокруг. Уже почти набрали груз, как вдруг вокруг и среди нас оказались немецкие солдаты в темно-синей форме с автоматами. Нас они собрали и вывели на поляну около бараков ниже того места, где снаряд разнес на куски лошадь с кавалеристом в день нашего возвращения из Лаго-Наки, посадили «в кучу», а сами расселись вокруг. Они, оказывается, преследовали коварную цель. Не прошло и пяти минут, как со стороны Майкопа появилась группа немецких пикирующих бомбардировщиков. Я насчитал 28 самолетов. Они, не торопясь, выстроились в ряд по три самолета, и началась варварская непрерывная беспрепятственная бомбардировка сопки «10-10» – Оплипень напротив нас за рекой Пшехи, так – что от места, где мы находились (мы тоже на вершине) все было видно как на ладони. Бомбардировка продолжалась довольно долго. Немецкие солдаты злорадно восхищались и нам говорили: «Сталин капут! Рус капут», - показывая на сопку.

Было очень обидно, что ни один из наших истребителей до самого конца бомбардировки немцами наших позиций на сопке «10-10» так и не появился. А я, так хотел этого...

Как только беспрепятственная варварская бомбардировка закончилась, немцы нас отпустили, а сами поспешно ушли в сторону хутора Каменки. Многие из нашей группы пошли по огородам догружаться кукурузой. Сколько я ни отговаривал их, ссылаясь на подозрительно поспешный уход немцев, многие меня не послушались. За ними направился и брат, но я его быстро остановил, и мы, взяв свои неполные мешки, побежали вниз к нашим баракам. Мы только успели зайти в барак, как начался кошмарный артиллерийский обстрел всей возвышенности вокруг хутора Папоротного и спуска оттуда к нашим баракам. Мы все забежали в подвалы бараков. Думали, что многие из тех, оставшихся догружаться, погибли или ранены. Как только канонада прекратилась, мы вышли из укрытий и побежали к спуску от Папоротного к нашим баракам. Там на дороге и в кустах валялись целые и разорванные мешки с вывалившимися початками кукурузы. Одни собирали рассыпавшиеся початки кукурузы, другие, взяв уже свои разорванные мешки, шли нам навстречу. К счастью, жертв не было, не было и серьезных ранений. У отдельных односельчан были только маленькие царапины. Но этот поход стал для нас наукой, и еще долго не рисковали за урожаем.

Тогда в нашем таборе беженцев сам собой, без всяких руководящих команд, выработался порядок. Рисковали, когда были вынуждены. Когда рискованные вылазки заканчивались подобно последнему случаю, то несколько дней никто не рисковал. И на этот раз почти неделю никуда за пределы нашего хутора не выходили.

НЕ УДАВШАЯСЯ МЕСТЬ.

В тот же день, когда происходила бомбежка немецкими самолетами сопки «10-10», через час-два после её окончания со стороны Черного моря появились три тяжелые наши двухмоторные бомбардировщики. Мне показалось, что они летели очень медленно, с хриплым звуком мотора, как у перегруженной машины, идущей в гору. Они шли клином: средний – впереди, а два – чуть позади с обеих сторон. Мы решили, что они летят в Майкоп бомбить аэродром, с которого прилетели недавно те немецкие пикирующие бомбардировщики. Мы уже кое-что понимали в военных делах, и началась дискуссия о том, почему наши самолеты именно сейчас летят. Эвакуированный пожилой человек с костылем, видимо бывший военный, предположил, что наши рассчитывают застать немецкие самолеты на аэродроме, так как они еще не успели заправиться и взять бомбы для следующего рейса. Мы – молодые, скучковавшись вокруг этого мужчины, высказывали каждый свои догадки, когда пожилой человек, прервав беседу, почти закричал: «Мессер! О чем думают наши? Почему их послали без прикрытия? Он же их сейчас пощелкает как семечки!» И действительно, присмотревшись, и я заметил маленькую, еле заметную точку впереди наших самолетов. «Мессер» сходу сбил впереди летящий самолет, который задымил и, накренившись вправо, полетел в сторону Лаго-Наки, и тут же из него вывалились три точки, которые спустя несколько секунд, стали качаться под куполами парашютов. «Мессер» тут же сбил второй самолет, пытавшийся развернуться. Он, задымив, полетел в сторону станицы Самурской. От него тоже отделились три точки, а потом стали качаться под куполами парашютов. Третий самолет успел развернуться, но «мессер» и его сбил короткой очередью. Этот самолет, оставляя за собой облако черного дыма, полетел в сторону Волчьих ворот. От него тоже начали спускаться три парашютиста. Мы стали радоваться, что летчики приземлятся на нашей территории и останутся живы. Но… «Смотри, что он делает, гад?», - вырвалось у меня. «Мессер» быстро развернулся и дал очередь по летчику под куполом парашюта. Ребята начали еле слышными голосами просить остальных летчиков: «Быстрей, быстрей», - а пожилой человек, как бы в поддержку нам повторял: «Тяни, тяни часть строп!».«Мессер» хладнокровно расстрелял сначала трех летчиков из последнего самолета, а потом летчиков из второго самолета, видимо заметив, что они снижаются в лесу выше Каменки, где тоже была нейтральная зона, и там могли быть наши войска или партизаны.

Начались грустные рассуждения: то о беспечности и бездарности нашего военного командования, то об отсутствии у них хорошей технической оснащенности и возможности противостоять до зубов вооруженному врагу…

НЕМЦЫ ЗАБИРАЮТ СКОТ.

Несколько дней спустя, ранним утром, нас – односельчан разбудили немецкие солдаты. Нескольких молодых ребят, в том числе и меня, заставили привязать коров и повести с ними. Как только поднялись на хутор Папоротный и за поляной вышли на тропу в невысоком лесу, коров забрали, а нас отпустили. Мы и этому были рады, ибо думали, что поведут немцы нас с собой. Я мысленно попрощался с нашей коровой. Это была та телка, которой премировали маму за доблестный труд в честь 7-го ноября в 1939-м году. Я, не оглядываясь, побежал, тревожась за брата. Если бы меня не отпустили немцы, то он остался бы один… но обошлось.

Было обидно за наших солдат и от души было жалко их. Ведь они тоже нас навещали в нейтральной зоне. Мы видели, что они очень истощены, но у насничего не забирали.

Видя, что немцы могут постепенно забрать весь скот, мы начали его резать сами. Устроили своеобразную складчину. Если зарежем чью-то телку, раздаем всем. Закончим это мясо, бьем другой скот. Таким образом, мы дошли до моей лошади и ее жеребенка. Впервые я попробовал конину. И, между прочим, мне она понравилась. Только мясо кобылицы было кисловато-соленое.

Остались только козы. Они паслись свободно, и никто их не трогал, так как немцы их мяса не ели, а наши солдаты соблюдали дисциплину… но, видимо и среди них нашлись смельчаки, или подействовал принцип: «голод – не тетка» но козы исчезли из леса, неведомо для нас…

Я ЧУДОМ УЦЕЛЕЛ.

Мы с братом жили в однокомнатной квартире с кухней в длинном бараке на косогоре так, что наша комната была на относительно невысоких столбах. А дальше, через коридор две квартиры были на высоких, до трех метров столбах, где жили эвакуированные с Кубани. В одной квартире расположились хромой старик и старушка, а во второй – женщина с дочкой не старше 6-ти лет. Молодые ребята, как правило, коротали время у нас. Единственным развлечением были карты. Я их только и успевал рисовать, ибо они были сделаны из простой бумаги, и быстро выходили из строя.

Какой-то умник настроил односельчан на то, чтобы печки топили днем, а не ночью, мол, немцы увидят, что в хуторе живут гражданские лица раз топят печки днем, и не будут обстреливать Я пытался возразить, объясняя, что, наоборот, при появлении дыма немцы будут стрелять, думая, что это дымит полевая кухня военных, но многие не соглашались со мной и продолжали утром затапливать печки.

Однажды утром, около 10-ти часов ребята собрались у нас, развернули низкий круглый армянский обеденный стол и стали играть в карты. Я сказал им, почему-то, чтобы они сегодня у нас не играли, и добавил, что, как только у нас собираются играть, немцы начинают обстрел. Но никто не захотел меня слушать, хотя я несколько раз повторил свою просьбу. Они продолжали играть, а я стоял у окна и рисовал карты на подоконнике. Не прошло, наверное, и полчаса, как раздался сильный взрыв. Я почувствовал удар по лбу. Посыпались стекла окна. Меня откинуло от окна на спину плашмя на пол, я заметил, как стол подскочил над полом, а ребята, сидящие за столом, как лепестки лилии, откинулись от стола и упали на спины, как бы поддерживая ногами подкинутый стол. Но стол, цепляясь за их ноги, вновь упал на пол. Они тут же вскочили и начали выбегать из комнаты, переступая через меня. Брат наклонился ко мне и безмолвно смотрел на меня. Я на миг растерялся, но тут же пощупал лоб, видимо инстинктивно думая о ране на нем. Лоб оказался сухой, и я, вскочив, скомандовал Вагаршаку: «Быстро в подвал». Взял его за руку и бросился к двери, а там Мамикон, взявшись растопыренными кистями вытянутых рук за дверную коробку, корчился. Оказалось, что он не переносит вида крови, а противоположная по коридору квартира, где жил пожилой человек с бабкой, разнесена в пух: старик и прах. Старик мертвый окровавленный висит, зацепившись за столб, поддерживающий квартиру, а бабка мертвая лежит под домом. Я толкнул Мамикона, освободив его руки от боковин дверной коробки, и он, спотыкаясь, покатился по ступенькам, а все, оставшиеся в нашей комнате, один за другим выскочили на улицу. Под домом недалеко от трупа бабки лежал труп женщины, которая с дочерью жила тоже напротив нас по коридору. Она перед обстрелом девочку отвела под дом по-маленькому. Сама погибла, а дочь, еще не одетая, плакала и подтянутой юбкой размазывала слезы по лицу. Какая-то женщина схватила девочку и побежала вместе с нами в подвал. Обстрел продолжался недолго. Вышли из подвала, и я внимательно осмотрел окно и всю комнату. Выяснилось, что первый снаряд упал и взорвался прямо перед окном, где я рисовал. Окно было изрешечено, стекла валялись на полу, оконная рама лежала у стены. Видимо, взрывной волной меня отбросило раньше, чем осколки снаряда попали в окно и в меня, в результате чего, и никак иначе, я остался невредим. Второй снаряд пришелся в угол барака, где была расположена комната эвакуированных стариков.

Других жертв не было. Погибших похоронили в лесочке, а девочку взяла другая эвакуированная женщина.

осле этого случая люди убедились, что днем печки топить не следует. Выяснили, что в это утро многие затапливали свои печки, и мы предположили, что немцы осуществили обстрел, увидев дым. Поэтому приняли негласное решение запретить топку печей в дневное время, а костры не разводить ни днем, ни ночью.

РАЗВЕДКА В ПОИСКАХ РОДИТЕЛЕЙ.

Прошло много дней, а сведений о том, что делается в хуторе, не было. Старики решили рискнуть и пробраться в хутор, если даже арестуют военные. Решились на такую вылазку односельчане Парталян Ахаег и Авжиян Карапет. К ним присоединился и я. Это было в конце сентября .или в начале октября. Был ясный безоблачный тихий теплый день, листья деревьев начинали желтеть, но упорно держались на ветках деревьев. Время было после полудня, когда мы отправились в путь. Я на всякий случай брата предупредил, чтобы он, если я, по какой либо причине, задержусь или не вернусь, не отходил от тети Зартар и двоюродных братьев Агана и Аведиса. Мы медленно спустились по «мельничной балке», оглядываясь вокруг, реагируя на каждый шорох в кустах. На уровне поляны Авжияна Закара повернули влево по тропе вверх на плоскогорье, за которым был наш хутор. Когда мы поднялись на плоскогорье и приблизились к дому Авжияна Арута, первому дому на окраине хутора, старики опять совершили опрометчивый поступок. Они посчитали, что, если немцы, расположенные на возвышенности за рекой, увидят нас в гражданской одежде, и стрелять не будут. Дядя Ахаег снял верхнюю сорочку и шел впереди нас в белой нательной рубашке. До дома односельчанина Авжияна Арута оставалось не более тридцати метров, как, лежащие в кустах наши военные покрыли нас семиэтажным матом и приказали надеть рубашку и лечь. Дядя Ахаег мигом накинул верхнюю сорочку на свою спину, и мы легли в траву у обочины тропы. Невидимые нам военные приказали немедленно проползти в кусты, одеться и по кустам пройти к дому, где, как я уже понял, они находились. Мы приказание военных выполнили четко. Там, в доме, вокруг дома под деревьями и в кустах оказалось много солдат и офицеров. Два офицера коротко допросили нас, потом стариков ввели в комнату, а меня оставили на улице. Меня продолжали допрашивать, но вскоре нас всех спустили в полуподвал. Дом стоял на косогоре, и стена со стороны немцев была заложена всякими подручными материалами. Направляя нас туда, офицер сказал, покрыв нас еще раз матом, что благодаря нашему старанию, сейчас будет весело, добавил, чтобы мы хорошо спрятались, а сам зашел за металлический столб, поддерживающий дом. И… началось. Из-за реки прямой наводкой стали стрелять из различного калибра пулеметами так, что от камней искры летели. Я готов был раскидать камни и влезть в землю. Залез за бочку с водой, хотя она сама и вода в ней были грязные, и от них воняло. Я никуда не смотрел, стараясь как можно тесней прижаться в угол за бочкой, чтобы ни один сантиметр тела не выступал за край бочки. Обстрел как начался неожиданно, так и неожиданно прекратился. Сразу стало тихо, но некоторое время все не вылезали из своих укрытий. Наконец решились. Офицер с раненной и перевязанной левой рукой, подвешенной косынкой за шею (видимо ранение было легкое) спустился к нам. Я думал, что он сейчас опять дядю Агаека покроет матом, но он вместо этого только сказал: это по вашей вине» и предложил нам подняться в дом. Когда поднялись и вышли за дом, спрятавшись от немцев, там оказались еще два солдата с легкими ранениями и уже перевязанные. Я, извинившись и показав наш дом у реки, объяснил офицеру с перевязанной рукой, что мои родители должны быть дома, что я слышу лай нашей собаки. А он мне заявил, что там никого нет. Я стал слезно просить, и повторил, что я же слышу лай собаки, что, если разрешат, сам могу пройти, что знаю, как туда пройти незаметно. Или офицеру стало меня жалко, или ему самому захотелось проверить, есть ли там люди, но он согласился. По укрытиям мимо заборов офицер повел меня к нашему дому. Когда до нашего дома, который стоял прямо на передовой линии над обрывом, оставалось пройти мимо еще трех домов, он остановил меня, объяснив, что дальше мне идти нельзя, а сам пошел. Меня поручил солдату, который лежал в неглубоком окопе вполовину под домом с ручным пулеметом наготове с дулом, направленным в сторону дороги в хутор Поповский, по которой недавно меня немец вел в плен, и где мне, благодаря нашим самолетам, удалось убежать. Прежде чем офицер отошел, я его попросил, чтобы он посмотрел подвал в кухне нашего соседа, объяснив, что родители могут быть и там. Офицер ушел, а я сел около солдата, лежащего за пулеметом. Я обратил внимание, что за домом на жердочках сушатся брюки, трусы, рубашки. Словом, весь его солдатский походный гардероб. Я тогда только заметил, что он лежит абсолютно голым на половине шинели, и укрыт ее второй половиной. Мне стало его до слез жалко, и комок в горле не позволил, что-либо у него спросить, хотя тянуло меня выяснить, как его зовут и откуда он. Пока я освободился от «комка» в горле и уже раздумывал, как и что спросить солдата, офицер вернулся и сказал, что там никого нет и нет никакой собаки. Мне стало обидно и неудобно за то, что, выходит, я обманул офицера… Офицер, видимо, заметил мою неловкость, и сказал, что мне, наверное, очень хотелось слышать лай собаки. Он положил правую руки на мое правое плечо, и мы с ним, чуть ли не обнявшись, пошли обратно по тем же закоулкам к дому Авжияна, укрываясь от наблюдателей немцев на возвышенностях за рекой. На всю жизнь мне запомнились распущенные прямые темно-русые волосы и снисходительная улыбка того офицера, когда он говорил о кажущемся мне лае собаки. Почему-то, вспоминая о нем, я тут же вспоминаю своего погибшего на фронте старшего брата Камсара...

Когда мы с раненым офицером вернулись к дому Авжияна, не задерживая нас долго, другой офицер, видимо старший группы, повторно прочитал нам мораль в отношении недавней демаскировки, и велел идти. Предупредил, чтобы шли только в кустарниках, не выходя на тропу.

Мы пошли так, как офицер нам приказал. Но и здесь мы допустили ошибку. Теперь она была уже и моя. Дело в том, что в кустах шли вразброс и быстро. Я догадался о нашей ошибке после, когда в Мельничной балке нас настигли три немецких самолета, и начали нас бомбить и обстреливать на бреющем полете. Я понял, что когда мы шли в кустарниках вразброс и быстро, создавалось впечатление массового перехода или бегства, или переброски раненых после недавнего обстрела. Ведь с возвышенности за рекой все было видно как на ладони. Когда в балке нас нагоняли самолеты, мы прятались то под валуны, то под выщербленные водой корни деревьев и шли только тогда, когда самолеты делали круг за пределами балки. Они летели очень низко, и иногда мне казалось, а, возможно, так и было, что я видел лица летчиков. Создавалось впечатление, что они что-то ищут или нас считают. Правда, они бросили только несколько небольших бомб или мин, несколько раз постреляли впереди и позади нас и улетели. Словом, к вечеру дошли мы до наших в хуторе «Пятидесятом» и «обрадовали» односельчан рассказом об увиденном и пережитом…

ДРУГ НШАН РАНЕН.

Спустя день или два после нашего возвращения из последней разведки в село, в солнечный и теплый безоблачный день, во второй его половине, недалеко от бараков рядом с родником за балкой, откуда все брали питьевую воду, раздался единственный взрыв. Сразу поднялся крик и шум, многие побежали к роднику. Побежал и я. Там сначала лежал, а потом поднялся и попытался идти нам навстречу мой друг Ншан Дудукчян. Правая штанина на уровне колена с внутренней стороны была разорвана и вся в крови. Мы подбежали, взяли его под руки и привели в его барак. Рана оказалась серьезная. В ее глубине торчал осколок, конец которого был еле заметен. Народные «умельцы» пытались его удалить, но у них не получилось, и стали рану лечить всякими травами. Ншан ни разу не уронил, ни капли слез и не издал ни звука стона, ни сразу после ранения, ни тогда, когда пытались удалить осколок и при перевязках его.

МЫ УХОДИМ.

Уже был конец октября, но стояли относительно теплые и сухие дни. Наши солдаты стали чаще приходить к нам и говорили, что скоро здесь будут большие бои и советовали куда-либо уехать, и старики начали рассуждать, как быть.

Несколько дней спустя, вечером предупредили всех, чтобы утром рано все были готовыми к уходу. На вопрос, как же без пропусков, старики отвечали: никуда не денутся, такую массу пропустят.

Рано утром все с вещами, сколько могли на себе нести, собрались и пошли. Ншана на носилках несли его дядя Евакри Биджосян и мой двоюродный брат Аведис Киреджян. До рассвета поднялись по косогору, и вышли на дорогу, ведущую к хутору Папоротному по хребту, а выше этого хутора дорога на Лаго-Наки и в Тубы, где наши. Но… колонна повернула налево, пересекла дорогу и стала спускаться к лощине, где немцы. Я пытался уточнить, куда идем и почему не пошли по дороге к Папоротному, но никто ничего не ответил, и мне предложили не шуметь. Уже было светло и я, оглядевшись, не обнаружил взрослых и детей из барака, стоявшего выше нас. А впереди колонны далеко внизу косогора в сторону расположения немцев кто-то шел с белым флажком.

В меня вкралась тревога. Стал представлять, что может быть с нами, с братом? Отец же коммунист, хотя среди идущих, мне казалось, злых на отца людей нет, и они не выдадут нас. Но, все равно, на один миг возникло желание вернуться. Даже на минуту остановился, но брата рядом не оказалось. Он шел впереди с сестрой моего отца, тетей Зартар. Ничего не оставалось делать… и я пошел со всеми…

Потом выяснилось, что, то ли кто-то выдал наш уход полицаям, то ли среди нас был провокатор, но рассказывали, что повернули людей с дороги на хутор Папоротный в сторону хутора Каменки, где были немцы, откуда-то появившиеся полицаи.

МЫ В ПЛЕНУ У НЕМЦЕВ.

В лощине нас встретили полицаи и немцы, и повели нас в хутор Каменка. Там я увидел нашу корову – подарок маме от колхоза. У меня появилась смесь переживаний – грусти и радости. Я позвал ее по кличке, она, будто не услышала. Видимо, ее кличка уже была другая, а то, что она была еще живая, так это потому, что, судя по полному вымени, она ещё доилась…

После непродолжительного разбирательства нас в сопровождении двух полицаев и двух немцев пешком повели в сторону хутора Цици. В двух местах останавливали и показывали разлагающиеся трупы партизан. Один из них запомнился в синих диагоналевых бриджах войск НКВД. Гнетущее впечатление…. К вечеру дошли до станицы Самурской и нас распределили по домам на ночлег, а утром собрали на центральной площади.

Там я среди полицаев узнал трех знакомых: Хартяна Агопа, работавшего звеноводом в бригаде отца в колхозе; Ашикаряна Арсена, вернувшегося недавно с фронта раненым, и Авжияна Арута, садовника колхоза, в доме которого мы с двумя стариками побывали в последней разведке в селе. Я как-то и удивился, что они стали полицаями, и обрадовался, что они мне хорошо знакомы, хорошо относившиеся к нашей семье люди. Из них я посчитал более близким Хартяна, ведь он почти в каждое утро завтракал у нас, получая наряд-задание на день от отца, а у отца был характер такой, что если сосед к нам заходил даже после обеда или завтрака у себя, отец обязательно предлагал ему поесть у нас. В ожидании выражения радости у Хартяна нашей встрече я подошел к нему. Я был уверен, что родители где-то у наших войск, но знал, что тетю Гроп немцы при отступлении с хутора Поповского угнали в центр поселка Черниговска,Поэтому я спросил его о ней. Но он почти как собака, гаркнул на меня и показал в толпу из моих попутчиков, которую полицаи пытались по требованию немцев превратить в строй. Будто мне дали пощечину с полного размаха… тут же в глаза попался Арсен, и я, как бы продолжая свой вопрос, обратился к нему, еле сдержав слезы от нанесенной Хартяномобиды. Он тихо сказал: «Я сегодня видел твою маму. Никому не говори. Если можешь, уходи»…

ОЧЕРЕДНОЙ ПОБЕГ ИЗ ПЛЕНА

К этому времени полицаям удалось соорудить что-то наподобие строя из моих попутчиков, а перед ними на расстоянии 4-5 метров стоял какой-то немец с овчаркой у ног. Я подошел к нему и сказал на всплывшем в памяти немецком языке в объеме моих школьных знаний: «Майне муттер ин Черниговка. Битте их ком Черниговка». Не знаю, понял ли он что-либо, но овчарка гавкнула, а кто-то меня оттолкнул, и я отошел. Уже определенно решил убежать. Но обнаружил, что рядом нет брата. Строй уже сломался, и все произносили слово «лагерь». Почему-то это звучало в положительном смысле как пионерский лагерь, ибо мы еще не имели понятия о немецких лагерях. Я в окно школы увидел, что брат в здании школы, куда собирали будущих «лагерников», и рукой через окно знаками зовет меня. Подойдя к окну, и, скрипя зубами, приказал ему немедленно выйти из школы. Он тут же между ног часового, стоявшего у двери школы с растопыренными ногами, проскочил и вышел. Уже наши вещи вместе с вещами остальных будущих «лагерников» лежали на выделенных для этого подводах. Я хотел подойти к Арсену и спросит о моих вещах, но увидел, что он без подводы. Поэтому еще раз унизился и подошел к Хартяну Агопу, попросил, чтобы он взял, хотя бы, наши вещи на свою подводу и отвез в Черниговск, а я, мол, туда сам доберусь. Он вновь грубо гаркнул и показал на школу, куда собирали «лагерников». Окончательно прокляв его, я на ходу сказал двоюродному брату Агану Киреджяну, чтобы наши вещи на подводах взял себе, и мы с братом ушли. Мы были вынуждены пройти мимо школы. Я приказал брату, идущему впереди меня, пройти мимо двери школы, не останавливаясь, если даже кто и остановит, и идти в дом, где утром мы с ним завтракали у бывшей нашей соседки Бутенко Наташи и там ждать меня. Он четко выполнил мое распоряжение. Я рассчитывал, что Наташа нам составит компанию по пути в поселок Черниговский, но она решила по какой-то причине отложить возвращение в Черниговск, и посоветовала обратиться к Авжияну Аруту. Рассказала, как найти его дом. Мы с братом обрадовались. Ведь жена дяди Арута, тетя Настя вместе с моей мамой много лет работала дояркой, и мы с ее детьми Алексеем и Борисом каждое лето проводили вместе на Лаго-Наки и крепко дружили. Хотя я на площади видел дядю Арута с повязкой и знал, что он полицай, но я знал и то, что он очень – до наивности добродушный человек, и надеялся на его помощь.

Дом дяди Арута мы, по подсказке нашей соседки, нашли легко. Они жили в каком-то сарае, обособленно стоящем в саду. Посредине единственной комнаты стояла печка-буржуйка. Дома были тетя Настя и дети. Дяди Арута не было. Старший сын Алексей, на помощь которого я и надеялся, был в трусах, хотя в комнате было довольно холодно. Оказалось, что у него лишь одни брюки, которые были постираны и сушились. Тетя Настя скудно, тем что имели, нас покормила. Мы с Алексеем подержали брюки над буржуйкой, немного подсушили, и он взялся нас проводить. Довел он нас с братом до железнодорожного семафора и сказал, что дальше не может идти. Сказал, чтобы мы шли только по железной дороге и никуда не сворачивали. Если кто-то будет окликать, посоветовал не обращать внимания и идти, лучше гуськом по колее.

Мы с братом поблагодарили Алексея, попрощались с ним и пошли, как он и посоветовал, гуськом, я – впереди, а брат – следом.

От указанного семафора до центра поселка Черниговского около семи километров. Около половины этого расстояния мы прошли, не встретив никого, но вскоре далеко впереди я увидел людей непосредственно на колее дороги. На расстоянии было видно, что они копошатся. Я напомнил брату, чтобы он не стал на них обращать внимания. Когда подошли совсем близко, я их узнал. Один из них Богос работал в колхозе в бригаде моего отца, второй – бывший начальник станции (фамилии не помню), а третьего не помню совсем. Тем не менее, выйдя из колеи на боковую дорогу, продолжили идти, не обращая на них внимания. Они работали, не обратив сразу на нас внимания. Но только мы с братом их минули, как один из них с удивлением почти крикнул своим напарникам: «Это дети Язычьяна Агопа!» Я даже не оглянулся и продолжил идти. Но один из них нас остановил и сказал, что мы одни не сможем пройти в поселок, предложил часок посидеть и с ними продолжить путь. Мы послушались и с ними через час были в поселке. Они стали расходиться по своим домам, но нам никто из них не рассказал, где нам искать родителей, и не пригласил к себе. Они от нас оторвались, и далеко впереди шел только бывший начальник станции. Мы с братом остались одни. Опять я шел впереди, а он следом. Я раздумывал, куда теперь идти, не зная, где родители, тетя. Вдруг брат криком остановил меня. Я оглянулся и увидел, что нас зовет отец, он звал нас справа, а я на правое ухо глухой и не слышал…

В ПОИСКАХ ПРИЮТА.

Отец и мама жили в барачном здании, где ранее принимали от колхозов табачную продукцию – «Табаксоюз». То, что у них было из домашних вещей, вполне можно было нести на себе. Они давно собирались уехать куда-либо, так как отец день за днем ждал ареста. Уже был неприятный разговор у него с начальником полиции Тахмазяном Гибранесом. Тот в двадцатые годы занимался бандитизмом, и отец тогда принимал участие в его задержании. После тюрьмыони случайно оказались в одном поселке Черниговске, куда приехал Гибранес за три или четыре года до войны после освобождения из тюрьмы и стал начальником пожарной охраны лесопильного завода, а теперь – с приходом немцев стал начальником полиции в поселке.

Отъезд родителей задерживало отсутствие сведений о месте нашего с братом нахождения. Они терялись в догадках, находимся ли мы еще в нейтральной зоне, в Пятидесятом квартале или сумели перебраться на Черноморское побережье, где у нас были близкие родственники. Поэтому в тот же вечер было решено следующим утром уехать. Вечером наш сосед в хуторе Церковном Ашикарян Арсен – полицай, который мне сообщил в станице Самурской о месте нахождения мамы, оформил нужные документы и утром помог уехать на товарном поезде в станицу Апшеронскую (ныне город Апшеронск).

В станице Апшеронской мы поселились у давних приятелей моего отца Клименко. Имя его забыл, жену звать Мария. Семья Клименко и мои родители были знакомы и дружили еще со времен, когда мои родители жили в селе Каткова, где Клименко работал на станции Чемитоквадже путевым мастером, а его жена Мария работала фельдшером-акушеркой. Кстати, она у мамы принимала роды, когда мама 06.06.1926г. меня рожала. Я не знаю, как отец их нашел, но то, что они были очень рады нашему появлению, у меня не было, и нет сомнения. У них оказался и мой друг Ншан, раненный в хуторе «Пятидесятый квартал». Его взялась лечить тетя Мария. Мы жили у них только неделю. А уехали не потому, что они нас торопили. Дело в том, что нам на чем-то надо было жить, и я по-особому мелко резал табак, утаенный отцом, и продавал на базаре. Однажды там ко мне подошел бывший заведующий хозяйством нашей школы Парталян Мисак и спросил, что я тут делаю и где отец. Я сказал, что не знаю, где отец. А он: «Сынок, молодец! Передай отцу, что вчера в Черниговске полицаи арестовали и увезли в Майкоп Парталяна Вагенака и еще какого-то коммуниста. А Гибранес сегодня приехал сюда, ищет твоего отца»…

Я мгновенно, но незаметно собрал остатки табака и бегом домой. Дома я все рассказал. Тетя Мария сказала, что никакие полицаи к ним не зайдут, так как у них живет немецкий офицер. Мы несколько успокоились, но, в том, что нам надо уехать не было сомнения. Тогда же тетя Мария, вернувшись из центра станицы, изумленно рассказала отцу, о том, кого она только что увидела. Когда она шла по железнодорожному пути, ему навстречу шел в немецкой офицерской форме человек, в котором она опознала старого знакомого с того времени, когда они жили на Черноморском побережье, Минасьяна (имя она забыла). Она его окликнула, но тот прошел мимо. А, когда она еще раз окликнула, назвав его, тот сказал, что она ошиблась, и, не останавливаясь, ушел. Тетя Мария убежденно доказывала сама себе и отцу, что она не ошиблась, напоминая отцу, что он должен его помнить того человека, хотя Минасьяны жили не в Каткове, но отец никак не мог вспомнить того человека. Много лет спустя, в какой-то газете я читал о неком нашем разведчике под этой фамилией и думаю, не тот ли это был офицер? Но для меня это так и осталось тайной.

В тот же вечер отец и хозяин Клименко в огороде за домом долго о чем-то беседовали, а потом зашли в дом и дядя Клименко в завершение разговора, сказал: «Агоп, я тебя не гоню, но раз ты так решил, сделай так, как я тебе посоветовал». Он, оказывается, знал, что далекий родственник отца и их приятель Навон Дертат живет в станице Черниговской недалеко от железнодорожной станции Комсомольской, и посоветовал попробовать найти убежище у него.

Как не хотелось уходить от таких приятных людей и от своего друга, но отец на следующий день утром переоделся в старую одежду железнодорожника, прикрыл лицо кашне, и мысо скудным нашим домашним скарбом пришли на железнодорожный вокзал и на товарном поезде отправились далее на Кубань.

Сошли с поезда на станции Комсомольской. От станции до станицы около трех километров, но с вещами и по грязному бездорожью шли долго. Пришли к родственнику отца дяде Дертату уже вечером, было почти темно. Дядя Дертат и его жена нас встретили приветливо. Двое их девчат стеснительно косо поглядывали на нас. Оказалось, что они еле-еле сводят концы с концами. Питались кормовой свеклой, сваренной в смеси с кукурузной крупой. Правда, был арьян, но и того было мало, так как корова плохо доилась. Между отцом и дядей Дертатом состоялся откровенный разговор. Отец сказал, что он не хочет стать им обузой и постарается где-то устроиться работать. Дядя Дертат ему ответил, что как они, так и мы будем выкарабкиваться. В течение нескольких дней они ходили по своей и по соседней станице Николинской в поисках работы, но утешительного не нашли ничего. Какие-то знакомые или, просто, добрые люди, каждый по- немного, дали отцу около полпуда кукурузы в зерне.

Как-то вечером, после скудного ужина сидели старшие за столом и вспоминали свое прошлое и родственников. Вдруг Дертат, вспоминая своих знакомых, тех, кто живет в ближайших населенных пунктах и может нам помочь, упомянул Нагабедяна Аршака, который живет в хуторе Петровском. Мама сразу включилась в беседу и переспросила. Дядя Дертат повторил, мама еще раз уточнила, и решили, что он – Аршак – маминдвоюродный брат по материнской линии…

У дяди Дертата была пара лошадей и телега. Хотя лошади настолько были худые, что еле сами ходили, дядя их запряг, чтобы скудный домашний скарб наш мы не несли на себе более 15 километров.

Хутор Петровский находится на отшибе от магистральных дорог, на плоскогорье в более трех километрах от шоссейной дороги между станицами Белореченской и Пшехской в сторону города Майкопа. Шоссейная дорога была не мощеная, и мы почти все время шли по грязи. До подъема на плоскогорье дошли уже затемно. Дорога на подъеме была проселочная с липкой грязью, и местами, после дождя лошади грузли в грязь по колено. На половине подъема лошади встали, и, как мы ни подталкивали телегу, они вытащить ее не смогли. Тогда Дядя Дертат и отец нас с мамой оставили, взяли брата Вагаршака, и пошли за помощью к дяде Аршаку…

Дождь продолжал моросить, и как ни пытались мы с мамой, обнявшись, согреться и укрыться от дождя, все же достаточно намокли и замерзли, пока не вернулись «гонцы». Они вернулись вместе с дядей Аршаком с другой парой лошадей и с керосиновым фонарем. Дядя Аршак осветил лицо мамы, и они обнялись. После кратких воспоминаний дядя поздоровался за руку и со мной, а мама хотела еще что-то спросить, но дядя, обняв маму еще раз, сказал: «Подробности – дома», - дал мне фонарь, чтобы я им светил. Перезапрягли лошадей, и лошади дяди Аршака легко вытащили телегу из «западни» и мы довольно быстро доехали до дома дяди.

Взрослые мужчины остались во дворе, чтобы отвести свежих лошадей хозяевам, а лошадей дяди Дертата разместить в сарае, и выгрузить вещи. На наш шум из дома дяди вышли две женщины: молодая и пожилая, которые сразу нас пригласили в дом. В трехкомнатной хате было очень тепло. Видимо дополнительно подтопили к нашему приходу. На печке что-то варилось, и молодая женщина что-то помешивала. Как я понял, там варилась мамалыга из кукурузной муки. Потом узнал, что женщина – дочь дяди Аршака и ее зовут Шагник. Мама и жена дяди Аршака Томом сразу узнали друг друга и, после объятий и приветствий, мама начала уточнять, кто из их родственников, где остался, и как они оказались из Черноморского побережья на Кубани. Но тетя Томом сказала: «Об этом потом, сначала снимите с себя мокрое и переоденьтесь» Мы еще переодевались, а тетя Томом начала отвечать на вопросы мамы. Оказалось, жена дяди Аршака Томом – троюродная сестра моей мамы по отцовской линии, то есть дочь двоюродного брата моего дедушки Минаса. Через некоторое время мужчины тоже зашли в дом, и дядя Аршак торжественно, как со взрослым, повторно поздоровался со мной, повторно обнялись они и с мамой. Отпуская маму из объятий, он сказал, что теперь хорошо узнал ее…

На наш шум проснулись, уже уснувшие мой брат Вагаршак и внук дяди Аршака, который был моложеВагаршака года на два-три, Арут. Познакомились и с Арутом, все сели за заранее приготовленный стол, а Шагник стала раскладывать тарелки с мамалыгой перед каждым, кто сидел за столом. В каждой тарелке посредине мамалыги в искусно выделанную ямочку было налито пережаренное сливочное масло, от которого шел, давно забытый мной, упоительный запах.

Дядя Аршак оказался рядом со мной и, прежде чем начинать есть, он спросил, сколько дней я собираюсь у них жить? Не дожидаясь моего ответа, добавил: «Если несколько дней, то можешь всю мамалыгу съесть сегодня, а если долго, то половину оставь на завтра…» Я понял шутку и сказал: «Бог даст, каждый раз мы с вами за столом, как и сегодня, будем сидеть рядом и тогда я голодным не останусь…» Он искренне засмеялся, обнял меня за плечи и сказал: «Молодец! Не пропадешь! Живи, сколько хочешь!»…

На следующее утро проводили дядю Дертата обратно. Я до сих пор не знаю, как дядя Аршак узнал о трудном материальном положении семьи дяди Дертата, или это у него родовая традиция – гостя пустым не отпускать, но, тем не менее, как долго дядя Дертат не отпирался, дядя Аршак положил на его подводу больше пуда кукурузной муки, почти мешок семечек. Дядя Аршак и отец проводили его до шоссейной дороги…

В тот же день мы встретили старых друзей по нейтральной полосе фронта в хуторе Пятидесятом. По соседству с домом дяди Аршака во времянке одних местных сельчан жили Варелджяны с семьей, в том числе и с моими друзьями братьями Мамиконом и Суреном. Мы с ними вновь продолжили наши дружеские отношения.

Первое впечатление о материальном благополучии семьи дяди Аршака было не совсем правильным. Они тоже имеющиеся у них ресурсы расходовали строго из расчета дожить до нового урожая. А теперь надо было рассчитывать и на нас. Кроме того, отец откровенно признался дяде Аршаку, что он коммунист, его ищут, и могут найти. Если его найдут у Аршака, то дядя Аршак и его семья тоже могут пострадать. Так как, то же самое могло случиться с любым, у кого бы мы ни поселились, отец попросил, чтобы дядя взял разрешение у местных властей отгородить уголок в табачном сарае на окраине хутора, и мы перейдем жить туда. Нам такое разрешение дали. Мы с отцом в ближнем мелколесье нарубили турлуков и ими выгородили под сараем комнату примерно 3 на 5 метров, выкопали яму перед сараем, замесили там смесь глины и половы, замазали стены, нашли буржуйку, соорудили двухъярусные кровати из тех же турлуков и стали там жить. Почти каждый день приходилось мазку повторять, так как ночью мазка замерзала, а днем от тепла размораживалась и рассыпалась. Приходилось вновь кипятком оттаивать глину, размешивать ее с половой голыми ногами и мазку восстанавливать. Бедная мама… в основном эту работу выполняла она.

Так мы стали независимыми жильцами хутора. Дядя Аршак и тетя Томом часто приносили нам , или передавали с дочерью Шагник и с внуком Арутом продукты или готовую пищу. Но, конечно, мы не могли допустить, чтобы стать им обузой. Нанимались на всякие мелкие работы и ходили часто просто побираться…

НА КРАЮ ГИБЕЛИ.

Большая проблема была с поваренной солью. Сок из армянской турши или других солений не выливали, а собирали по каплям, выпаривали его и использовали для соления приготовляемой пищи. Какая была радость, когда вдруг в хуторе появились люди, которые на телеге привезли соль и стали продавать в центре села на школьной площади. По поручению мамы побежал туда и я. Купил соль и принес домой. Мама тут же воспользовалась ею для соления супа. По злой случайности (или – по счастливой, ибо несчастье могло быть массовым) сразу же мама налила суп мне, и я с охотой поел его в достаточном количестве. Наверное, не прошло и полчаса, как началась у меня рвота, непроизвольный жидкий стул, слабость, и я потерял сознание. Очнулся у дяди Аршака, не знаю, в тот же день или – следующий. Меня к ним отнесли из-за отсутствия необходимых условий у нас в постоянно сыром закутке под сараем. Промывали мне желудок, очищали кишечник и давали пить кислый мацун. Несколько дней я был в постели. Слух о случившемся со мной облетел весь хутор сразу, и все, кто купил эту соль, еевыбросили. Она оказалась селитрой.

ТЯЖЕЛАЯ УТРАТА.

В конце ноября к нам пришли тетя Гроп и ее муж дядя Арут узнать есть ли возможность перевести к нам свою семью, и, получив согласие отца и мамы, ушли. Я не интересовался, откуда они должны были перевести семью. А несколько дней спустя я решил пешком пойти в станицу Апшеронскую, проведать друга Ншана. Зная, что за один день я туда не дойду, решил выйти из дома после обеда, рассчитывая переночевать у дяди Дертата в станице Черниговской, а на следующий день добраться до места. Спустился с плоскогорья и заметил, что около барака у шоссейной дороги моя двоюродная сестра Зартар – дочь тети Гроп собирает щепки и дровишки. Я обрадовался и подошел. Узнал, что они со всей семьей в бараке, что тетя Гроп заболела и идти дальше не может. Поэтому решили сегодня здесь переночевать. Я помог сестре собрать разбросанные дрова и мы пошли в барак. Там были: дядя Арут, который возился с огнем, рядом с разводимым огнем лежала тетя Гроп, укутанная в пальто и одеяло. Она тяжело стонала и бредила. Дочери тети: старшая Аревалуйс и младшая Вартуш возились с двумя малыми детьми Аревалуйс. Я сложил дровишки у костра и присел к тете. Она взяла мою руку в свою ладонь, перестала стонать и спросила: Почему у тебя такие холодные руки» и сказала: «Подойди к огню, погрейся, а то простудишься». Я решил остаться ночь с ними. Всю ночь тетя кашляла и стонала, временами бредила. Почти никто всю ночь не спал, а рано утром дядя Арут пошел в хутор за подводой, чтобы повезти тетю, а я пошел уже не через станицу Черниговскую, а напрямую в станицу Апшеронскую по щебеночному шоссе.

Пришел я туда уже вечером. Все радостно удивились моему неожиданному появлению. Обменялись новостями. Ншану было немного легче, но рана никак не заживала, и он очень похудел. Его мать тетя Байдзар все время сидела у кровати единственного сына и молчаливо страдала, почти не роняя ни слова. Тетя Мария рассказала, что тот офицер, что у них жил, ушел неделю назад со слезами, сказав на прощание, что уезжает на передовую, и вряд ли еще они встретятся. Она мне на ухо шепнула, что новый офицер неприятный человек, какой-то нелюдимый, сердитый, старше ушедшего молодого офицера и по званию, и по возрасту.

Побыл я в гостях два дня и решил обратно уехать на поезде. Пришел на вокзал и заметил, что там много немецких военных: и рядовых, и офицеров, хотя я в их чинах не разбирался. Рядовых и начальников различал только по степени роскошности их формы. Попытался я уточнить время отправления поезда у русских лиц, которые тоже ждали его, но все они были как-то немногословны, и отвечали неохотно и неопределенно. Я прикинул, что пешком по прямой шоссейной дороге засветло могу дойти до станицы Пшехской, и, если будет уже темно, то у кого-либо переночую, и пошел пешком по тому же щебеночному шоссе.

Примерно на полпути я чуть было не пожалел, что пошел пешком. Навстречу по шоссе сначала пошли мотоциклисты. За ними пошли какие-то причудливые быстроходные машины на гусеничном ходу, а за ними – много машин с крытыми брезентом кузовами. Кузова машин сзади не полностью были закрыты. Я, боясь вызвать подозрение, осторожно, чуть повернув голову, посмотрел в след уходящим машинам и заметил, что в кузовах машин полно военных. Следом за машинами шли опять мотоциклы с пулеметами наготове. Я сначала испугался, но, взяв себя в руки, вышел на боковую от шоссе дорогу и, будто не обращая внимания на происходящее на дороге, продолжал идти. Невольно, видимо, ускорил шаги и дошел до Пшехской еще засветло, домой попал уже к ночи.

Дома меня ждала трагическая новость. Оказывается тетя Гроп в том бараке, где я их оставил четыре дня назад, несколько часов спустя после моего ухода, еще до возвращения дяди Арута с подводой, скончалась. Похоронили ее на следующий же день в хуторе Петровском…

Я каждый раз, вспоминая об этом, корю себя до сих пор за то, что тогда не вернулся к родителям, не поднял тревогу, чтобы доставить тётю к ним, где бы мама, как ранее спасала в селе многих больных без врача, в том числе и меня, спасла бы и выхаживала и тётю…

Семья тети Гроп больше недели прожила с нами в той нашей конуре в углу табачного сарая колхоза. Позже они перешли жить во времянку знакомых дяди Арута хуторян.

.

ПЕРВЫЙ ГРАММОФОН.

Я не могу здесь не сказать несколько слов в память о тете Гроп. Она была малограмотная, но очень боевая, разносторонне развитая женщина, большая мастерица в портняжном деле, в рукоделии и в кулинарии, даже и плотничала, когда было нужно. Когда мы были еще маленькие, старалась нас приучить к культуре. В поселке Черниговском она первая приобрела граммофон и почти каждую субботу вечерами, особенно в зимнее время, организовывала у себя дома для нас танцы, игры и учила, в пределах своих знаний, манерам этики и культуры поведения. К этим вечерам обязательно стряпала конфеты или другие, редкие для того времени, яства. К этим мероприятиям часто подключала своего мужа – дядю Арута, хорошо игравшего на армянской скрипке – «кяманче», хотя он не всегда это делал с охотой. Чтобы он не отказывался принимать участие в культурных мероприятиях, она часто на себя брала и мужскую работу, разумеется, злясь на него за его «ленивость». Однажды в субботний день по пути из школы, зная, что сегодня очередной раз будет вечер, я зашел к тете спросить, не нужно ли ей в чем-то помочь. Тетя, посчитав приглашенных детей, определила, что для их размещения нужен второй стол. Попросила дядю Арута быстренько его сбить, но тот отказывался, доказывая, что «хватит и одного стола». Она разругалась, попросила меня помочь ей, и мы с ней за два часа до сбора гостей смастерили новый примитивный стол. Это все происходило с 36-го по 40-й – 41-й годы, вплоть до начала Великой Отечественной войны.

НОЧНОЙ «ГОСТЬ»

Однажды, в конце декабря 1942г. или в начале января 1943г., хорошо не помню, ночью в дверь нашей конуры под табачным сараем в хуторе Петровском кто-то осторожно постучал. Отец зажег керосинку из гильзы снаряда и осторожно приоткрыл дверь конуры, держа в руках с вечера заготовленный небольшой пакет снадобья, считая, что опять пришли местные партизаны, с которыми, как потом он рассказал, был связан давно. Мы: мама, младший брат и я, проснувшись, из постели наблюдали за тем, что происходит у двери. Оказалось, что пришли не партизаны. Пришелец, трясясь от холода, на ломаном русском языке попросил зайти, и отец тут же его впустил в дверь. Перед отцом стоял жалкий человек, обросший, в обвисшей и оборванной шинели. Его голова и ноги были обмотаны лоскутами разных тряпок.

Мама вскочила с кровати, накинула на себя кое-как одежду, пальто, приговаривая: «Он же замороженный, наверно убежавший пленный».

- Да, да. Плен. – Сказал пришелец, дрожа всем телом и еле шевеля губами.

По просьбе мамы отец принес чистый снег, и мы потерли ему ноги, руки, уши и лицо… (Потом я узнал, что этого делать не рекомендуется, но тогда в народе так было принято, да и другого ничего не было).

Когда начали его раздевать, оказалось, что вся его одежда и голова «нафаршированы» вшами и гнидами…

Мама развернула мероприятия, которые в таких случаях опытные хозяйки проводят. Растопили буржуйку, нагрели воду, отец раздел пришельца и остриг ножницами голову и все покрытые волосами участки тела, отгородив его от нас наскоро приспособленной ширмой. Всю его одежду со вшами выбросили на мороз, а волосы кинули в буржуйку. Отец его искупал, и одели его в наши шмотки. Пока отец его купал, мама приготовила чай из терновых веток, считавшийся тогда для нас деликатесом. Когда пришелец немного согрелся, разговорился. Оказалось, что он действительно сбежал из немецкого плена.Услышав нашу армянскую речь, когда мы разговаривали между собой, он тоже попытался что-то сказать по-армянски, но нам не все было понятно. Оказалось, что он азербайджанец из Карабаха. Я тогда еще не знал, что языки карабахских и джаникских армян не похожи, как между собой, так и оба не похожи на литературный армянский язык, хотя все мы можем кое в чем друг друга понять.

- Я плохо знай армянски, но армян хорош чоловик, – сказал он, отпивая чай из обхваченного двумя кистями стакана. – Меня сусед Сурен – хорош чоловик, но гаворит не как ви.

Он оживился, стал более разговорчив. А когда отец, узнав, что пришелец азербайджанец, перешел на ломаный турецкий (он участник Русско-Турецкой войны 1914 года), разговор между ними пошел как между родственниками.

Оставшуюся ночь мы уже не спали. К сожалению, фамилию и имя этого человека точно не помню. Помню, что или фамилия, или имя были связаны с Рашидом, потому что позже, когда слышал я о Рашиде Бейбутове, у меня это ассоциировалось с тем пришельцем.

Пришелец у нас прожил почти месяц. Мама всякими самодельными мазями подлечила его отмороженные ноги, залатала шинель и одежду, мы с отцом смастерили ему чеботы. Он из дома не выходил, чтобы сельчане его не видели.

Однажды он отцу сказал: «Ты, твоя жинка, сыны очен хорош чоловик, не обижай, я хочем домой», - но отец предложил ему не торопиться.

В ПАРТИЗАНСКОМ ОТРЯДЕ.

На следующий день на рассвете к нам пришли три человека из местных партизан. Одного из них я узнал. Он как-то ночью приходил к отцу. Они нам сообщили, что немцы зашевелились и собирают молодежь в Германию, и они меня вместе с молодыми ребятами хутора взяли к себе в отряд. После нашего прибытия в отряд пошел редкий снег, заметая наш след на старом невысоком снегу, чему партизаны обрадовались.

Отряд находился в лесу за 3-4 км от хутора на западном склоне возвышенности между хуторами Петровским и Тверскм. По редколесью на плато возвышенности проходила проселочная дорога, за 100 – 200 метров от дороги начинался редкий кустарник, а дальше продолжался густой высокий дубняк вперемешку с другими видами деревьев.Через приблизительно полста метров в глубине этого леса начинался западный спуск плоскогорья. У опушки леса в кустах находился постоянный пост наблюдения. Партизаны все друг друга знали, но каждый возвращающийся должен был назвать свою кличку и кличку одного из руководителей отряда (не фамилию, а именно кличку). Там мы, подростки, более десяти человек находились около двух недель, но нас пока ни на пост наблюдения, и ни на другие задания не направляли. Однако однажды, за 2-3 дня до отступления немцев, дали мне и моему другу Сурену поручение: пойти в хутор (или колхоз, не помню) Матвеев у реки Белой и сообщить следующее: «Задание отменяется, объект необходимо сохранить». Нас особенно маскировать под бродяг не было необходимости. Мы и без маскировки выглядели именно так. Только надели за спину заплечные сумки, вложили в них по куску черствого хлеба и чеснок, и утром рано пошли. Переходя шоссейную дорогу между станицами Пшехской и Белореченской, мы видели, что немцы на машинах, на лошадях, пешком маршем движутся в сторону станицы Белореченской. Мы сначала раздумывали, как пересечь шоссе, но потом догадались, что немцам не до нас, и мы по одному – недалеко один от другого – как беспризорные перешли дорогу. Никто из драпающих немцев и не собирался нами заниматься. Пришли мы по адресу. Сообщили пароль и сказали о задании. Как потом выяснилось, группа должна была в предстоящую ночь взорвать железнодорожный и шоссейный мосты, чтобы затруднить отступление немцев. А теперь, когда основная масса немецкой техники ушла, надо было мосты сохранить для наших наступающих частей. Но в ту ночь немцы сами, после отступления своих частей за реку, взорвали эти два моста.

Мы вместе с Суреном в тот же день к вечеру вернулись в отряд, а на следующий день рано утром из партизанского отряда наблюдали, как цепь наступающих наших солдат беспрепятственно быстро двигалась по покрытому снегом полю между станицей Пшехской и рекой Белой. В бинокль было хорошо видно, что это наши, следовавшие за поспешно убегавшими немцами.

Вскоре вернулась группа партизан с ночного задания, и все стали собирать вещи. Нас отпустили домой.

Между прочим, по пути домой, уже предвкушая нашу победу над фашистской Германией, вспомнил невольно услышанный разговор двух подвыпивших немецких солдат на базаре в станице Апшеронской, когда там, как помнит читатель, я продавал табак и узнал, что полицаи ищут моего отца. Один из тех немецких солдат в окружении местных зевак хвастал тогда, что они – Германия – скоро, как только закончат с Россией, пойдут на Америку и тогда весь мир будет их. Тогда будет «корош порадок». Пытался он обрисовать глобус обеими руками и показать большим пальцем правой руки, какой будет во всем мире «корош порадок». Шагая к дому по свежему снегу, мысленно подумал, живой ли тот солдат?.. О чем мечтает он теперь?..

ОСВОБОЖДЕНИЕ.

Я пришел домой к полудню. Когда пришел домой, «ночного гостя» у нас уже не было. Отец сообщил, что он сегодня утром, как только узнал, что немцев уже нет, ушел.

Пообедав кое-как, мы с мамой тут же начали собирать оставшийся годным домашний скарб, а отец пошел к дяде Аршаку. Через некоторое время отец, дядя Аршак и его внук Арут пришли помочь нам перенести вещи к дяде Аршаку. Мы с вещами пошли к ним и остались жить у них.

Целый день со стороны станицы Пшехской канонады стрельбы не было слышно. Но со стороны Майкопа после обеда началось, будто землетрясение. Непрерывно трясло землю. С небольшими перерывами продолжалось это и ночью. Мы со своими ограниченными знаниями предположили, что это была канонада «Катюш» и пушек попеременно. Утром стало тихо, будто и войны не было, и снег как будто белее стал, а январское солнце стало лучше греть…

ВОЗВРАЩЕНИЕ.

На следующий же день утром после сытного и торжественного завтрака мы все, каждый в отдельности, попрощались персонально с каждым из наших родственников, взяли за плечи свой скудный скарб, сколько могли нести на себе, и пошли пешком домой напрямую через станицы Пшехскую и Апшеронскую.

У дороги от станицы Пшехской до станицы Апшеронской видели только несколько обгорелых немецких машин, один танк, будто готовый к эксплуатации, несколько мотоциклов, побитых и обгоревших. По всему даже несведущему человеку можно было предположить, что эти трофеи – не признак больших боев в этих местах, а признак бегства захватчиков в страхе быть вот-вот застигнутыми или окруженными. Обгоревший же транспорт без механических повреждений, видимо, оставлен самими немцами, ввиду отсутствия горючего для дальнейшего следования, и чтобы он не достался нашим войскам, ими же подожжен.

В станице Апшеронской рядом с проезжей частью улицы на тротуаре было сложено много наших авиационных бомб. Проходя мимо, я сказал отцу: «бомбы». А стоящий радом со штабелем бомб пожилой солдат с пышными усами, в тулупе и в шапке-ушанке с опущенными, но не связанными ушками, торжественно и бодро объявил с кавказским акцентом, подняв левую руку, свободную от автомата: «Это нэ бомби, а гостинцы Гитляру!».

Время от времени навстречу шли колонны военных. Я обратил внимание на то, что солдаты теперь в добротной, хорошо подогнанной форме, маршируют бодро, в отличие от тех, кого я видел на передовой в нейтральной зоне при последней «разведке в хутор», когда фронт стоял в нашем поселке.

Мы переночевали у наших старых приятелей Клименко, которые нас встретили, как и прежде, радостно. Там же находился мой друг Ншан с никак еще не заживающей раной на внутренней поверхности правого колена. Его в немецком госпитале, после последнего моего пребывания у них, оперировали и удалили из правого коленного сустава большой черного цветазубчатый осколок размером, примерно, 4 на 1 сантиметр. Друг мой уже с палкой ходил, но еще больше лежал, чем ходил. Нога в коленном суставе не сгибалась.

На следующий же день утром рано продолжили путь по узкоколейной железной дороге пешком по шпалам в свой поселок Черниговский. Мосты через реку были сожжены и подорваны, а вместо них местами были устроены временные переходы, а местами проложены обходные тропы. Прошагали мы 30 километров и к вечеру 23 января 1943-го года дошли до нашего хутора.

В нашем поселке и, особенно – в нашем хуторе, снега было почти до сорока сантиметров, а местами приходилось переходить через большие сугробы. Снега у нас было больше, чем в других населенных пунктах Кубани, ибо наш хутор находится под горами с вечным снегом. Снег был подтаявший с редкими следами на нем, но без обычных в прошлом проторенных в снегу троп к каждому дому. Только одна тропа между двумя хуторами была более или менее протоптана.

Наиболее разрушенным в хуторе оказалось наше хозяйство. От нашего нового дома, который до прихода немцев оставалась только обмазать, чтобы туда вселиться, сейчас не было и следа. Унесены были для сооружения окопов даже плоские крупные камни под нижними балками, что стояли вместо фундамента. От нашего старого с рублеными стенами дома, кстати, второго дома в поселке со дня его основания в конце 19-го века, остались только две стены. Вместо других двух стен была большая яма от бомбы, упавшей на угол дома. От крыши дома оставалась ее продырявленная часть, еле держащаяся над сохранившимися стенами. Перед домом – та яблоня, которая была «пересажена» бомбой, и мы ее видели еще при одном из наших с мамой посещений хутора во время фронта, так и «сидела» под снегом своим укороченным и воткнутым в землю стволом, опираясь ветками о землю, будто для устойчивости. Не было следов сарая и коровника. Вместо забора со стороны реки, где, видимо, проходила передовая линия фронта, был ряд блиндажей, на расстоянии один от другого по 4-5 метров, перекрытых стройматериалами от нашего нового дома, от сарая и коровника. Стройматериал от нового дома был частично обгоревшим, и мы определили, что он сгорел от зажигательного снаряда или пули. Дело в том, что, не планируя уже продолжения стройки, мы летом, накануне приближения к нам фронта, в доме сложили сено на зиму, и во время боев, видимо, в сено попал зажигательный снаряд или пуля, и сено в доме загорелось.Стройматериал, использованный для блиндажей, для новой стройки не годился, ибо он был распилен уже по другим размерам. Посредине нашего приусадебного участка, где родители перед приходом немцев закопали армянскую маслобойную бочку с пшеницей, была большая воронка от бомбы, а бочку с пшеницей так и не нашли.

Мы видели, что многие хуторяне в своих домах уже несколько дней. Видели, что некоторые из них и в тот день, когда мы только вошли в хутор, и в последующие несколько дней ходили по чужим дворам и уносили оттуда различные предметы. При встрече одни радовались, а некоторые старались проходить мимо не узнанными, но мы с ними тоже здоровались, давая понять, что мы их узнали, а они, холодно отвечая, быстро проходили. Приходилось не раз призывать их к совести. На всякий случай, я старался запоминать, кто, что и откуда нес. Это потом помогло и нам, и другим хуторянам кое-что из своих вещей вернуть себе.

Но вскоре, как только возвратившихся односельчан стало больше, это мародерство стало редким явлением, и его уже можно было называть воровством. Мы с отцом, мамой и братом постояли у сохранившихся двух стенах дома и висящей над ними изуродованной половиной крыши… и… направились к дому соседа Биджосяна Ншана, с трубы которого шёл дым…

Дома были хозяин и жена – тётя Оскек. У них узнали, что районный центр теперь находится за рекой – в центре нашего поселка, ибо бывший районный центр – поселок им. Шаумяна во время затяжных боев разрушен до основания. Тогда я понял, что есть еще и другие поселки и люди, которые не в лучшем, чем мы, положении.

Тетя Оскек угостила нас скудным ужином, и мы переночевали у нее, практически не раздеваясь, лишь сняв мокрую обувь и посушив и вновь надев чулки, ибо у нее тоже не было ничего из постели. Хорошо хоть было в комнате натоплено.

ВРЕМЕННОЕ ЖИЛЬЁ.

На следующий день отец пошел в сельский совет для регистрации нашего возвращения, а, когда после обеда вернулся, мы со своим скарбом ушли в хутор Поповский в дом нашего дальнего родственника, умершего еще до войны, Янукяна Пайлика, так как его семья с возвращением задерживалась где-то в Тульском районе. Его дом полностью был сохранен, и мы стали там временно устраиваться.

Первым надо было решить вопрос с топливом и питанием.

Вопрос с топливом решили относительно легко. Лес был рядом, и там сухого валежника было достаточно. После выяснения, что на данном участке леса мины отсутствуют, мы с младшим братом занимались сбором топлива, а отца сразу включили в работу в районном земельном отделе, заведующим которым был теперь бывший председатель нашего колхоза Минасьян Кивор.

Самым сложным оставался вопрос питания. Первую неделю обходились теми скудными запасами, которыми нас снабдили дядя и тетя Нагабедяны в хуторе Петровском, а в следующие дни, начав засыпать бомбовую воронку в доме, под конец работы, с братом, отбивая землю ломом, обнаружили кадушку, в которой было около двух пудов пшеницы. Пшеницу нашли, но не на чем было ее молоть.

Помог случай. Как-то мама вручную стала из найденной шинели мне шить брюки. Я вспомнил, что в первый день нашего прибытия в хутор, старик, прошедший мимо нас, нес на плечах завернутый в мешок предмет, похожий на ручную швейную машинку. Я давно хотел пойти к нему и проверить, не наша ли это машинка, но, занятый массой других первоочередных забот, об этом забыл. Пошел к тому старику Думаняну и прямо спросил, где он взял швейную машинку? Он сразу признался, что нашел в блиндаже около нашего дома. Я имел привычку на наших предметах расписываться. И дедушке сказал, что если эта роспись на дне машинки есть, то она наша. Он сам проверил и, убедившись, что там роспись моя есть, безоговорочно машинку вернул. Но я, не взяв машинку, подошел к стоящей в углу ручной мельнице-дробилке – «эргонк» на джаникском жаргоне армянского языка, чуть наклонился и пристально стал осматривать ее. Я не успел спросить, где он нашел «эргонк», как он сказал: «эргонк тоже там нашел, только в блиндаже рядом». Я сказал старику, что и машинка швейная, и «эргонк» наши, а он не стал протестовать, и я в три рейса швейную машинку и две детали ручной мельницы принес домой. Это были первые находки из нашей домашней утвари после нашего возвращения домой.

Проблема с мукой на какое-то время была решена. Но и я, и родители понимали, что до нового урожая еще больше полугода, и надо было о питании позаботиться, не откладывая ни на один день. Но мы ещё не предполагали, какие впереди нас ждут проблемы с питанием… и как мы впроголодь будем восстанавливать колхозное хозяйство и свой дом… и даже заготавливать лес для восстановления Краснодара…

ИЗ РАССКАЗОВ ПИЛОСА.

Вскоре встретил племянника Биджосяна Ншана – Пилоса. От него узнал, что после станицы Самурской, откуда нам с моим братом удалось убежать от немцев, их пешком по этапу повели в станицу Безлесную. По дороге питались тем, что подносили им обозревающие их колонну люди, которые, видимо, и сами, особо не имея питания, бросали им то кабачки, то кормовую свеклу. Ели их сырыми, но они казались невероятно сладкими и вкусными.

По дороге за станицей «Усть-Лабинской» Евакри отошел в терновые кусты отлить, и вернулся с охапкой красных тридцатирублевых советских купюр, и рассказал, что там, в кустах, лежит целая связка этих купюр. Они все оказались насквозь прогрызенными грызунами.

В станице Безлесной они поселились у учительницы, которая проводила занятия с местными молодыми ребятами и девчатами в соседнем доме, но часто на много дней исчезала и возвращалась со свежими новостями. Она просила Пилоса и его товарищей, часто игравших поблизости от того дома, где она проводила занятия, что, если кто-то из военных появится, больше шуметь…. Но после ухода немцев Пилос ушел к себе домой в поселок «Черниговский» и не знал о дальнейшей судьбе той их хозяйки.

Как только немцы ушли, наши передовые части забрали в армию всех подлежащих призыву молодых людей, уже не разбираясь, имеют они гражданство или нет. Оттуда же попали в армию и мой двоюродный брат Аведис Киреджян, имеющий советское гражданство, и Евакри, не имеющий его. К сожалению, Евакри не вернулся с фронта.

ПО ЗНАКОМЫМ МЕСТАМ.

По «беспроводной» информации узнали, что по лесам, где немцев не было, можно ходить свободно, не боясь мин, и мы, воспользовавшись этим, решили походить по заброшенным во время войны огородам в лесах в поисках остатков кукурузы и картофеля.

Пошли по знакомым местам с Суреном, взяв с собой лопаты и по мешку, и решили начинать с хутора Пятидесятый квартал, где мы проводили время, когда стоял фронт в нашем поселке. Пошли мы туда не по обычной дороге – по Мельничной балке, а по полям, использовавшимся рабочими леспромхоза под огороды. К сожалению, до «Пятидесятого квартала» ничего не нашли. Спустились мы туда со стороны вершины на юго-западе, и еще сверху увидели, что нет бараков, в которых мы жили, а на их месте громадные штабеля военного снаряжения, вокруг которых около десятка солдат, каждый чем-то занимался. Подошли ближе и стали осматривать место и вспоминать, где что было. Вдруг сержант простуженным охриплым голосом окликнул солдата, занимавшегося каким-то делом довольно далеко от основных штабелей: «Мамед!» Хотя вызываемый солдат был от нас далеко, мы поняли, что он, судя по имени, не русский. Солдат то ли не услышал хриплый негромкий голос сержанта, то ли хотел ответить после того, как поставит ящик со снарядами на штабель, не откликнулся сержанту, а сержант повторил: «Мамед!» Солдат продолжал работать, не отвечая на зов сержанта. Мы были почти рядом с сержантом, и нам было слышно, что тот зовет, но Мамед был далеко и до него, видимо, хриплый голос сержанта не доходил. Сержант опять крикнул, но солдат не отреагировал опять. В то же время он взял пустой ящик и направился в сторону сержанта. Когда солдат подошел ближе, сержант ему сказал: «Мамед! Е. твою мать! Сколько можно тебя звать?» Солдат, не спеша, подошел с ящиком к штабелю, поставил его на место, повернулся к сержанту, подошел к нему вплотную и ему: «Не хорошо, товарищ сержант. Что ты е. твою мать, е. твою мать. Если я да тебе е. твою мать, хорошо получается?» Сержант промолчал. Меня так и тянуло сказать сержанту, что он не прав, но они не стали дальше ругаться. Сержант дал Мамеду новое распоряжение, и тот пошел обратно на край склада, а мы пошли искать картошку дальше. В этот день мы так и не нашли картошки. На обратном пути набрели на блиндаж, где среди хлама нашли грязные простыни, мужское белье и изношенные, но еще целые мужские ботинки. Находки поделили между собой и вернулись домой.

ПЕРВЫЙ КОНЬ КОЛХОЗА.

На следующий день с соседским другом Пилосом Биджосяном в поисках чего-либо съестного и трофеев пошли в сторону 48-го квартала, чуть в стороне от проезжей дороги, на водяную мельницу, которая когда-то принадлежала раскулаченному в годы коллективизации Пашяну, поэтому в его память люди эту мельницутак и называли: «Мельница Пашяна». Балка, на которой стояла эта мельница тоже называлась: «Балка Пашяна». 48-й квартал охватывал большой участок леса от левого побережья Балки Пашяна на склоне безымянной вершины, протянувшейся от Волчьих ворот до речки Серебрячки, протекающей между горами Лаго-Наки и этой безымянной вершиной, покрытой густым и высоким смешанным лесом. В начале крутого подъема на склоне указанной возвышенности у правого берега балки когда-то была добротная хижина лесника. С ориентировкой на эту хижину мы и шли. Но сначала пошли к мельнице. Она оказалась на месте и целой. Больше того. С ее крыши шел скудный дым. Зашли внутрь. Там был старик из хутора «Верхний Черниговский», который копошился, пытаясь наладить и запустить мельницу в работу. Мы поздоровались и спросили: «А есть, дядя, что молоть? А что, хотите запустить мельницу?» а он: «Будет, ребята», - не прекращая своего занятия. Мы поняли его озабоченность и не стали его отвлекать. Пошли дальше по балке.

Чем выше в гору, тем снега было больше. Не доходя до хижины лесника, издалека заметили около неё крупную лошадь рыже-коричневой масти. Она щипала мягкие ветки с кустарников. Услышав наши шаги, вздрогнула и отскочила. Немного отбежав, остановилась и стала пристально смотреть на нас. Мы подошли ближе, но она не стала дальше отбегать. Заметили, что лошадь не кобыла, а мерин. Решили пока его оставить в покое, и зашли в хижину. Там обнаружили использованное постельное белье, ношеные солдатские брюки и рубашки, ношенные, но годные, солдатские ботинки и портянки. Все перебрали, отобрали часть годных вещей, наполнили мешки. Попытались поймать коня, но он не поддавался, а погнать его в хутор с грузом за плечами не удалось. Оставили это назавтра, и пошли домой уже не через мельницу по балке, а напрямую, через «Хатун- поляну» на возвышенности по правому берегу балки.

Я шел впереди, а Пилос следом. Не доходя до поляны, вдруг у корня большого дуба я увидел сидящего солдата в шинели и в шапке-ушанке с ушками вниз, но не завязанными под подбородком. Мы подошли ближе. Глаза солдата были открыты, но не мигали. Сидел он у самого корня дуба, упершись спиной в ствол дерева, ноги чуть подтянуты к животу, а винтовка «в объятиях» стволом вверх, кисти рук всунуты в рукава шинели. Я и раньше видел мертвых людей, но он сидел в настолько естественной позе, что я, чуть было, не протянул руку, чтобы поздороваться с ним…, но заметил, что глаза его серые и запавшие в глазницы. Вдруг мои колени, почему-то, затряслись, и я чуть не присел… солдат был мертв. Видимо он погиб, замерзнув. Мы обошли его, и пошли домой.

На следующий день я чувствовал себя неважно, и, чтобы сообщить в военкомат о мертвом солдате, пошел не сам, а передал это через отца.

На следующий день после обеда, несмотря на мое некомфортное состояние, мы с моими друзьями Пилосом и Суреном пошли за тем конем. Поймать его нам не удалось. Тогда мы начали его гнать в сторону хутора, но он все время рвался обратно к дому лесника. Несколько раз пришлось по глубокому снегу возвращаться к дому лесника, но все же с большим трудом, удалось пригнать его в хутор. Он стал первой тягловой силой колхоза.

У меня плохое самочувствие продолжалось. Не проходили общая апатия, боль в спине и ногах, появился небольшой кашель. Мама и соседская бабка Оскек – (Биджос Мом) посчитали, что я простудился. Они делали мне всякие процедуры, в том числе растирание тела и ног медовым уксусом. Даже такую, от которой я сначала отказывался, но они все же заставили подчиниться. Суть этой процедуры в следующем: горячий жар с горячей золой клали на лопату, я наклонялся над ним лицом вниз, слегка и понемножку опрыскивали они эту горячую смесь водой, а я в это время делал вдох, втягивая образующиеся пары. Состояние несколько улучшилось, но до комфорта было далеко. Между прочим, вечером рассказал о том, как я испугался в лесу, увидев мертвого солдата. Мама, услышав мой рассказ, решила, что причина моего состояния – испуг, и посоветовала мне побывать на том месте еще раз.

Как-то, несколько дней спустя, мы с Пилосом пошли по тем же местам. Там, конечно, солдата уже не было. Я, как и посоветовали мне мама и тетя Оскек, дотронулся рукой до ствола дуба в том месте, куда упирался солдат, немного постоял, и мы ушли. Немного походили по бивакам в лесу. Нашли еще кое-что из трофейных вещей и вернулись домой. Действительно, позже я почувствовал себя несколько лучше, но дрожь и боль в ногах, и общая слабость долго еще не проходили.

*

Я НЕ СТРЕЛЯЮ В ДЖЕЙРАНА.

Постепенно состояние мое становилось лучше, и я продолжил работать в колхозе. Но однажды вновь пошел снег, и мы с Алексеем Авжияном, надеясь на свежие следы дичи, решили пойти на охоту, попробовать добыть мясо. У нас уже были карабины и автоматы с достаточным количеством соответствующих патронов.

Оделись тепло, взяли кое-какой провиант, каждый по несколько обойм патронов, закинули карабины за плечи и чуть свет уже были в лесу. Снега добавилось не более 10-ти сантиметров, но этого было достаточно, чтобы отличить свежий след от старого.

Выше и в стороне от лесничей хижины пошли врозь на видимом расстоянии один от другого. Хотя снег не вызывал шума, ступали осторожно, шли, не спеша, разглядывая каждый обсыпанный снегом куст и, особенно, кусты густо растущего елового молодняка. Дело в том, что под такими кустами иногда и снега не бывает, и там может быть лежбище зверей, чаще – кабанов.

Шли долго и, чем выше поднимались, тем больше было снега и тяжело было идти. Алексей шел от меня левее и несколько выше (он выше меня ростом и легче было ему идти). Вдруг раздался выстрел и прямо на меня скачет красавец наших лесов – джейран (мы косулю так называем), увидев меня, на миг остановился и вновь побежал в гору. Я сразу вскинул карабин, но тут же вспомнил давний рассказ отца и мигом обратил внимание на то, что у джейрана нет рогов, значит она – самка, и… опустил карабин.

- Ты что! Почему не стрелял? – Закричал Алексей, направляясь в мою сторону. – Я поздно заметил его и не успел хорошо прицелиться и не попал. Он же прямо на тебя шел. – Он оправдывался и упрекал меня.

- Ты разве не заметил, что она самка и время года – начало февраля? – загадочно спросил я его.

- Ну и что? Ну, ты и интересный, все же…

Мне пришлось ему рассказать о табу для нашего рода, рассказанном моим отцом. А суть его в следующем. Мой прапрадед, когда-то еще в Турции пошел на охоту и убил косулю. Она оказалась беременной, и два малыша погибли вместе со своей матерю, а когда прадед вернулся домой, узнал, что жена родила мертвого первенца. После этого он дал зарок своим потомкам не убивать безрогих джейранов - косуль, независимо от времени года, и особенно в зимнее время, когда они, обычно, могут быть беременны.

- Я не знал, что ты такой верующий с предрассудками. – Насмехался Алексей надо мной, и мы пошли дальше, уже мало уверенными, что найдем какую-либо дичь после первого выстрела. Однако продолжали соблюдать правила охоты.

Зимний день короткий и мы, потеряв надежду на успех, закусили запасом провианта и начали палить из карабинов по сойкам и дятлам. Вдруг незаметно для нас оказался рядом знаменитый охотник, член истребительного батальона, известный уже читателю Ашикарян Назарет. Мы обрадовались встрече, надеясь, что он возьмет нас с собой и мы еще сумеем поохотиться с искусным охотником. Но вскоре пришлось нам разочароваться. Он нас поприветствовал, спросил, удалось ли убить кого. Получив отрицательный ответ, вежливо попросил наши карабины. Я подумал, что он хочет проверить, правильно ли поставлен регулятор прицела и безропотно дал свой карабин ему посмотреть. Он взял карабин, осмотрел его, вытащил из кармана карандаш и бумагу и что-то записал на бумаге, а карабин вернул мне. Потом взял карабин Алексея и вновь что-то записал и вернул ему его карабин. Я продолжал ждать его комментарий о прицеле, а он сказал, чтобы завтра до обеда винтовки были сданы в истребительный батальон. А сам пошел в гору, хотя день близился к вечеру.

Тогда только мы поняли, что мы теряем карабины. Но нас это не совсем расстроило, ибо у нас были еще спрятанные винтовки. Да и в лесу было полно ненайденных винтовок.

Вернулись домой без дичи и, по существу, без карабинов. На следующий день Алексей зашел ко мне и сказал, что карабины можно сдавать не в истребительный батальон, а дяде Калусту Кочканяну в нашем хуторе, что мы и сделали.

*

ВОССТАНОВЛЕНИЕ КОЛХОЗА.

В колхозе появилась первая проблема. Надо было кормить коня. Сараи и коровники некоторых колхозников были в свое время покрыты кукурузными стеблями и соломой, а теперь они были разворошены и не выполняли функцию крыши. По согласованию с хозяевами этих зданий разбирали эти перекрытия на корм коню.

Вскоре работники истребительного батальона, с участием колхозников, в том числе и моего отца, пригнали в колхоз несколько коров и привезли сено бывшего колхоза, отнятые у полицаев, которые все это перед самим приходом немцев растащили из колхоза. Забот нам прибавилось.

Заведующей молочно-товарной фермой назначили мою маму. Она была и дояркой, и обработчицей, и заведующей фермой, и телятницей. В последующие дни число коров достигло двенадцати.

Пока поля были покрыты снегом, особых работ в колхозе не было. Мы с отцом, воспользовавшись этим, начали восстанавливать наш дом, используя оставшиеся материалы разрушенных зданий бывшего колхозного скотного двора и сарая. Но эта работа затянулась до самой осени, ввиду нашей занятости к весне колхозными делами. Мы этим могли заниматься только урывками: вечерами и в редкое свободное время от работ в колхозе.

Видя мои склонности и вспоминая мою первую стройку, меня включили в строительную бригаду колхоза. В бригаде все, кроме меня были старики. И самым молодым среди них был бригадир – мой дядя Минасьян Ншан пятидесяти лет. А самому старшему Делигявуряну Агопу было около 70 лет. Всего в бригаде было 7 человек. В первую очередь мы занялись устройством помещений для коров и единственной тягловой силы – коня.

Через некоторое время нам, строителям, как исключение, начали давать по полкилограмма хлеба на день. Потом стали, время от времени, давать муку вместо хлеба по талону. А муку эту мы сами, колхозники доставляли в поселок на себе из бывшей тыловой базы армии. Я дважды попал в такой отряд. Эта база армии находилась на перевале Кавказского хребта между поселками Лазаревским на черноморском побережье и поселком Тубы Армянского района на высоте более полутора тысяч метров над уровнем моря. Расстояние от нашего поселка до этой базы составляло около 30 километров, в том числе около 5 километров подъема на перевал. Каждый рейс занимал двое-трое суток. Из доставленной муки каждому из тех, кто носил её, давали определенную для, не помню сколько, но это был мизер. Остальную часть по талонам раздавали ответственным работникам руководства района,бывшим «партизанам» и использовали для спецстоловой, где питались те же ответработники и тоже по спецталонам. Спецталоны на муку и для питания в спецстоловой давали только тем лицам, кто не был на оккупированной территории. Я приносил по 30 и больше килограммовкаждый рейс. Таким образом, когда я попадал в бригаду, мы имели возможность кушать лепешки из различных смесей со следами пшеничной муки. Иногда давали макуху, которую смешивали с мукой или с травой, и пекли лепешки. Иногда находили оставшуюся в земле из прошлогоднего урожая и замерзшую картошку, которую тоже смешивали с мукой. Вскоре мука на военной базе закончилась, и перестали ее давать.Стала выручать появившаяся ранняя трава – крапива, из которой лепили лепешки, смешивая с небольшим количеством макухи, если она бывала, или с замерзшей картошкой для склеивания травы. Потом появилась ботва картофельная. Но люди, не зная о ее ядовитости при несоблюдении технологии использования в пищу, стали отравляться. Оказалось, что прежде, чем из нее печь лепешки, надо было ботву один раз прокипятить, воду отжать и лишь тогда из жмыха испечь лепешки, смешав с клейким веществом или без него.

Учитывая создавшуюся голодную обстановку, стали разрешать колхозникам, одному от семьи, уходить на Кубань и зарабатывать или обменивать трофейные предметы: белье, одежду и всякое другое на зерно. Один раз и я был в таком походе. Компания была довольно большая. Помню, со мной были: Пилос Биджосян, Кивор Парталян и еще несколько ребят, которых я не запомнил Мы дошли пешком до станицы Безлесная. Это около 200 с лишним километров от нашего поселка. Там я нашел старшую сестру отца Зартар с семьей, с которой мы расстались в станице Самурской, когда нам с моим братом Вагаршаком удалось бежать из немецкого плена. Там мы с племянником нашего соседа Биджосяна Пилосом нанялись чистить колодец. Очистили два колодца и заработали по пуду пшеницы и по пуду кукурузы в зерне. Обменяли трофеи на зерно и подсолнечные семечки. Заработали тачку и вместе с остальными односельчанами, в том числе с тетей Зартар и ее семьей, отправились в обратный путь через станицу Ладожскую. Сделали круг, ибо мост через реку Кубань был только там.

Из станицы Апшеронской позвонили в правление нашего колхоза, чтобы нам навстречу прислали военную охрану из истребительного батальона, ибо по пути в районе станицы Самурской банда часто отнимала зерно у людей, идущих с ним с Кубани. Охрана встретила нас на пятнадцатом километре узкоколейки между станицей Апшеронской и нашим поселком, и мы без столкновения с бандой добрались домой.

Радости родителей не было предела… ведь кроме продуктов, привел домой и семью тети Зартар кроме Аведиса, которого мобилизовали наши наступающие воинские части…

В этом нашем походе на Кубань был потешный случай с Кивором Парталян. Когда мы шли по адыгейскому аулу, и местным жильцам предлагали обмен трофеев на пропитание в дороге, вдруг Кивор влюбился в адыгейскую девушку, и стал настаивать, чтобы мы попросили родителей и её взяли с нами, или, мол, он останется здесь. Мы сначала думали, что он шутит, а он: или то или другое и всё. Убедившись, что он всерьез настаивает, пообещали ему решить этот вопрос на обратном пути, а обратно пошли по более укороченному пути, минуя тот аул. А он всю дорогу и дома нам выказывал свою обиду, считая, что мы это сделали специально. Позже мы ни раз, вспоминая этот случай, в шутку подтрунивали его, а он, мыкая, только улыбался…

*

ОТЦА ИСКЛЮЧИЛИ ИЗ ПАРТИИ.

Однажды отец пришел домой грустный. Он вообще был не очень-то дома разговорчив, но в тот день был особо молчалив. Мои попытки окольными разговорами добиться выяснения причины его плохого настроения ни к чему не привели. Да и редко он бывал дома, а, если и бывал, то все заняты были хозяйством, и на разговоры по душам времени не было. Только несколько дней спустя, когда был у нас в гостях старый друг нашей семьи, бывший председатель нашего колхоза, а теперь председатель РАЙЗО Минасьян Кивор, из их разговора я понял, что отца недавно исключили из партии. Потому и было у него тогда плохое настроение. Причину исключения выставил бывший председатель сельского совета Пастаджян Карапет, по вине которого мы не смогли эвакуироваться. Я, услышав их разговоры, подключился и спросил отца, рассказал ли он на собрании о том, что на оккупированной территории был связан с партизанским отрядом. На мой вопрос гость, такой же, как и отец молчаливый, только улыбнулся, посмотрев на меня. Я напомнил отцу, что недавно, когда я ездил к дяде Аршаку в хутор Петровский, встретил на товарном поезде члена партизанского отряда, с которым держал отец связь, и где мы – молодежь были в последние дни оккупации. Объяснил, что он работает в железнодорожном депо станицы Белореченском кондуктором, что мы друг друга узнали, и он спрашивал об отце.

- Может мне поехать туда и взять подтверждение? – спросил я отца, посмотрев то на отца, то на гостя, в поисках поддержки.

Дядя Кивор, выслушав, сказал: «А почему бы и не поехать, Агоп?» А отец, вздохнув, взмахнул кистью лежащей на столе руки, сказал: «Бесполезно. Обвинение Пастаджяна Карапета в невыполнении поручения о перегоне колхозного скота из Лаго-Наки в Тубы объяснил и докажу, что основная вина его самого, ибо сам он не дал документов на право перегона скота по назначению. Вследствие чего находившиеся там работники НКВД не смогли нас поддержать – защитить от предателей и помочь выполнить поручение. А где возьму партбилет? Ведь Пастаджян Карапет, понимая свою вину в отношении перегона скота, основной упор в предложении об исключении меня из партии сделал на потере мной своего партийного билета».

Я знал, что все наши документы были зарыты в углу комнаты нашего старого дома, куда угодила бомба. Когда немцы родителей угоняли при последнем отступлении из нашего хутора, отец сумел туда спрятать и свой партбилет. После возвращения, даже просеивая землю в воронке бомбы в разрушенной комнате нашего старого дома, из всех документов нашли только мое свидетельство о рождении.

После недолгого продолжения разговора на эту тему отец сказал: «Пусть будет так… я остаюсь с партией и без партийного билета».

- Агоп, ты погорячился. – Как обычно тихо сказал дядя Кивор. – Почему ты на вопрос Пастаджяна, почему не эвакуировался, не ответил, что по его вине, что он не дал не только документа на право перегона скота, но и пропуск на эвакуацию?

- Ты, Кивор, знаешь, что я кривить душой и врать не умею. Так и было, как я сказал. – В сердцах ответил отец.

- Это так. Я тебя знаю, Агоп. Не всегда прямота – в пользу. – Посмотрел дядя Кивор на отца. – Что касается своевременной выдачи эвакуационных пропусков, в том числе и по перегону скота, виноваты мы все: и я, и Пастаджян как председатель сельского совета. – Вскинув голову, откинулся на табурете от стола, стуча пальцами правой кисти по столу, глядя в никуда. – Тогда много было совершено ошибок. Главная ошибка в том, что мы никак не ожидали такого быстрого приближения фронта. – Устало вздохнул дядя Кивор. – Еще одно наше заблуждение, Агоп. – Посмотрел он на отца. – Отловив в лесах некоторых дезертиров, подумали, что у нас уже нет врагов, а пришли немцы, они вылезли как крысы из нор. Ведь тот же Авжиян Нерсес был неплохим бригадиром в колхозе, не раз мы его поощряли как хороший организатор, а пришли немцы, стал одним из наиболее злых полицаев, прислужников немцев.

Мама уже накрывала на стол ужинать тем скудным, что имели. После ужина отец пошел провожать дядю Кивора, и долго его не было, а я никак не мог успокоиться в своих раздумьях…

Я думал тогда и часто, возвращаясь к партийной дисциплине, все время думаю об этом. Если член партии попал в руки врага и свой партбилет, могущий стать для врага основанием безоговорочного его расстрела, спрятал, чтобы спастись и продолжил борьбу с врагом другим способом, и продолжал эту борьбу, то почему не должны верить в его преданности делу партии?

*

ГЛУПОЕ СОСТЯЗАНИЕ.

Однажды в конце марта утром собрались мы, подростки: Сурен, Пилос, Саркис Папазян и еще несколько парней у конторы бригады и ждали бригадира, чтобы получить наряд на день, но бригадир задерживался. Тогда еще в лесах оставалось много брошенного оружия, и многие даже на работу ходили с винтовками. И в то утро несколько ребят пришли с карабинами. На хозяйственном дворе бригады местами уже снег растаял, и в пробивающейся траве блестели серые известковые камни. Мы устроили соревнование, кто быстрее будет производить выстрелы и точнее попадет по тем камням.

Потом Демерчян Лева побежал к себе и принес артиллерийский снаряд, поставил на высокий столб бойком к нам. Решили попытаться попасть по бойку и понаблюдать реальную последовательность взрыва с момента попадания по бойку. Поконались перехватом палки, как делали при установке очереди в играх и я оказался третьим. Первый Саркис Папазян промахнулся…

Вдруг со стороны хутора Поповского прибежал старик Богос Тулумжян, запыхавшись и крича на ходу, еще не доходя до нас. Мы ранее его таким разъяренным и кричащим никогда не видели.

- Что вы тут делаете? Сукины дети! Люди идут на работу, а над их головами пули свистят. Мало они настрадались во время боев у ас? Надо же знать, куда стреляете!

Мы, конечно, сразу прекратили стрельбу, поняв, что пули рикошетом, отражаясь от земли, летели далеко, достигая другого конца хутора

Признаюсь, мне стало стыдно, что я не догадался о такой возможности. Мы все один за другим извинились. Тогда только я подумал: хорошо, что дядя Богос так быстро прибежал, пока еще никто из нас по бойку снаряда не попал…

- Сдайте все винтовки! – распорядился дядя Богос, когда подошел к нам ближе, и ребята стали протягивать ему винтовки. – Не мне, а в милицию. – Сказал он и, повернувшись спиной к нам, ушел обратно, мотая головой, что-то бубня под нос…

О снаряде ему ничего не сказали и хорошо, что он и сам его не заметил… а Лева, как только дядя Богос ушел, унес свою «ценность» обратно к себе.

ВОЗВРАЩЕНИЕ СЕСТРЫ ВАРТУШ.

После нашего с родителями возвращения домой долго не было вестей не только от находившихся на фронте братьев Камсара и Мисака, но и от сестры Вартуш, которая ушла пешком в село Кушинку за два-три дня до прихода немцев в наше село, и мы были в растерянности, что с ней могло случиться? Только в марте того же года, когда мы вернулись домой после оккупации, получили от нее письмо. Она сообщала, что из Кушинки пешком через перевал перебралась на Черноморское побережье в поселок Якорная Щель к тете Зартар, жене младшего брата моего отца – Кивора. Там она была мобилизована и все время работала в «Военмостстрое» в Лазаревском районе, где и продолжает работать, и иногда бывает у тети. Обещала скоро вернуться домой. Однако вернулась домой только в средине апреля того же года.

Ее назначили бухгалтером и техническим секретарем райкома комсомола. У нее была справка о работе в «Военмостстрое» в тылу наших войск, которую она сдала в общий отдел райисполкома, и ее включили в число питающихся по льготе в специальной столовой, откуда иногда часть из своего пайка приносила домой нам. Но это продолжалось чуть больше месяца. Когда в очередной день пришла она в ту столовую, ей сказали, что ее в списке нет, и отказали в предоставлении обеда. Когда она обратилась к секретарю райисполкома, та ответила ей, что лицам, оставшимся на оккупированной территории, льготы не положены.

- Я же не была на оккупированной территории. Я же сдавала вам справку. – Возмутилась сестра.

- Спросите у товарища Пастаджяна Карапета Ивановича. – Ответила секретарша.

Пастаджян в то время был инструктором или заведующим общим отделом райисполкома. И, когда сестра Вартуш обратилась к нему, он пообещал разобраться, но так и не восстановили ее в списке лиц, питающихся в спецстоловой по льготе. Вартуш, видимо убитая горем недавнего исключения отца из партии, и, возможно, боясь, что что-то еще ему припишут, не стала дальше жаловаться.

БОРЬБА ЗА СПРАВЕДЛИВОСТЬ

Вскоре начались весенние полевые работы, и меня из строительной бригады перевели на полевые работы, где впервые я столкнулся с грубыми фактами несправедливости, и, по своей наивности, был на грани ареста из-за предпринятой мной формы борьбы.

В колхозе, как выше описал, тягловой силы не было, поэтому в качестве тягловой силы использовали коров. На этих 12-ти коровах мы прокладывали борозды (не пахали, ибо не хватало времени и сил коров) и по бороздам по одному (для экономии) раскладывали кукурузные семена и затем вручную засыпали их землей.

Чтобы коровы могли вечером давать молоко, в течение дня, в основном когда засыпали зерна землей вручную, отпускали их на выпас, чтобы вечером могли дать молоко.

Однажды я заметил, что вечером ко времени дойки коров, какие-то мальчики и девочки с бидончиками приходят на ферму и берут молоко. Я у мамы выяснил, что это дети работников райкома, райисполкома и других руководителей районного масштаба (в то время райцентр располагался у нас). Я понял, почему иногда для детского яслей-садика молока не хватает. Ради справедливости хочу отметить, что, как я потом узнал, детей третьего секретаря райкома ВКП(б) Матосяна С.А. и заведующего РАЙЗО Минасьяна К.К ни разу не видел, чтобы они приходили на ферму за молоком.

Со следующего дня по моему предложению (я был негласным звеньевым в группе пахарей) мы (нас было восемь человек) в обеденный «перерыв» коров загоняли в лес и там их доили. Основную часть молока относили в детский сад-ясли, предупредив заведующую Забунян Маник и совсем молодую Авжиян Майром: ни, ни, ни… Ясно, что они молчали, ибо и им доставалось молоко. Хотя молока набиралось мало (что возьмешь с тягловой коровы?), но иногда и нам по глотку доставалось.

Мама стала жаловаться, что молока коровы дают мало. Я оправдывался тем, что работы много и на выпас коров времени остается на много мало. Она сказала, что обратится к председателю, чтобы он на нас не нажимал из-за плана, чтобыбольше времени оставалось на выпас коров. Хорошо, что она это высказала вслух. Я ее просил этого не сделать, боясь разоблачения, и сам признался ей во всем. Она меня поругала и сказала, чтобы я больше этого не делал, пояснив, что «кто его знает, не донесет ли кто-либо из звена по злобе, и пообещала, что о детском саде дополнительно позаботится сама…

КОМАНДИРОВКА НА КУБАНЬ.

Еще не закончили посевную, как выяснилось, что выделенного государством колхозу зерна не хватит не только на так называемое «общее питание», но нет уже и семян для посева.

Для доставки выделенного по краевой разнарядке зерна на все эти нужды командировали нас с Андреем Парталяном в какой-то колхоз за станицей Ярославской северо-восточнее Майкоп за более 150 километров от нашего поселка. К этому времени в колхозе появилась новая тягловая сила, но опять «тихоходная» – у бывших полицаев отняли двух буйволиц. Мы с Андреем снарядили повозку на этих буйволицах и поехали.

Нас предупредили, что мы не позже, чем через неделю должны вернуться, чтобы закончить посевную, поэтому мы останавливались только на ночлег. Вторая ночь нас застала между станицей Апшеронской и Майкопом. Мы заехали на поляну недалеко от шоссе, выпустили буйволиц пастись, сами поужинали и улеглись. Не стали буйволиц ни привязывать, ни накладывать путанки на их ноги, рассчитывая, что после такой усталости они никуда далеко не уйдут. Рано утром проснулись, а буйволиц нет. Искали в округе до 2-3 километров. Нигде их нет. Хотя Андрей был старше меня больше, чем на год, но он был очень далек от ездовых и других хозяйственных дел, поэтому старшим был назначен я и все документы были оформлены на меня. Вокруг был густой дубняк. Андрей был очень медлительным парнем. Я, полагая, что буйволицы пошли назад домой и надо их догнать и вернуть, распорядился, чтобы он, на всякий случай, еще раз обошел вокруг подальше от стоянки, спустился в глубокую балку, а я побегу по дороге назад. На всякий случай посмотрел следы вокруг шоссейной дороги, но их не обнаружил. Особенно поэтому я решил, что они пошли назад по булыжнику, не оставляя следов.

Я быстрым шагом, почти бегом, пошел по шоссе назад, поглядывая вокруг. Вскоре заметил, что меня догоняет машина – полуторка. Поднял руку. Шофер притормозил и предложил сесть в кабину, но я, объяснив ситуацию, сел в кузов для лучшего обозрения округу. Почти доехал обратно до станицы Апшеронской, но нигде буйволиц не было. Остановил машину, поблагодарил шофера и пошел назад, поглядывая назад, чтобы не прозывать догоняющую меня машину, ибо, чтобы пройти километров двадцать пешком, требовался день. Счастье мне улыбнулось. Тогда часто ходили машины и все больше – военные. В те времена была негласная традиция взаимной выручки – не оставлять человека на дороге. Догнал меня американский «Студобекер» На мой сигнал шофер нажал на тормоза… Я сел вновь в кузов и поехал, продолжая наблюдение вокруг. Вернулся к стоянке около 10-ти часов без буйволиц. Андрей спал на подводе. Он доложил, что в балке буйволов не нашел. Выхода не было. Я помнил с самого детства повадки буйволов, еще с Каткова. Решили еще раз спуститься в балку и тщательно пройтись по ней, полагая, что они могли искать воду и болото, чтобы поваляться. Пошли мы вниз к балке врозь на расстоянии слышимости, чтобы могли друг другу сообщить, если обнаружим буйволиц. Не отойдя от дороги и полста метров, я обнаружил следы парнокопытных. Но для радости этого было мало, ибо это могли быть следы и не наших буйволиц…. Мы их обнаружили в яме в русле балки, наполненной грязной водой, Андрей утром не дошел до них метров 200. Я его пожурил за то, что он поленился еще немного поискать, но в то же время, чувствуя и свою вину, не стал продолжать нотации. Запрягли буйволиц и продолжили путь. На въезде в Майкоп нас задержали на КПП на два часа, пока не разобрались в наших документах, насмехаясь одновременно над нашей тягловой силой. К тому же, пока мы доехали до Майкопа, у бедных буйволиц копыта потерлись до крови по шоссейной дороге, покрытой булыжником, и, бедные, двигались, хромая.

Перед въездом в Майкоп на заградительном посту внутренних войск нас задержали. Долго нас мурыжили допросами, кто мы, откуда, куда едем, хотя я старшему поста старшине показывал документы. Основная проблема, как я понял, была в том, что у нас с Андреем не было паспортов, а были нестандартное командировочное удостоверение, наряд от крайисполкома о выделении нашему району зерна и справка сельского совета о том, кто мы такие без фотографий. Пока нас, то одного, то другого в отдельности старшина допрашивал и куда-то звонил, и говорил о нас, солдаты и прохожие окружили наших буйволиц и смотрели на них как на диковину, надоедая нам своим любопытством о природе этих животных, охая и ахая, жалеючи их, заметив израненные копыта.

Наконец подъехал на виллисе лейтенант, поговорив со мной, куда-то позвонил, вернул наши документы и отпустил нас. За постом рядом с шоссейной дорогой была грунтовая дорога на видимом расстоянии. Я тут же повернул буйволиц на ту обочину, чтобы хоть немного беречь копыта бедных животных. Садясь на подводу, оглянулся и заметил, что лейтенант, который только что нас отпустил, посмеиваясь, смотрел нам вслед...

За Майкопом стали ехать не по шоссе, а по боковой не мощеной дороге, а временами, просто по полю, чтобы беречь ноги буйволиц. Ведь еще предстояло пройти большое расстояние туда и обратно.

У нас на дорогу было скудное количество продуктов – картофельно-травяных лепешек, а денег не было и вовсе. Лепешки кончились к обеду следующего дня нашего путешествия за Майкопом. Перешли на «подножный корм» путем попрошайничания, объясняя ситуацию каждый раз, когда проходили по населенному пункту. Одни что-либо давали, другие отказывали, объясняя свое положение, мол, сами еле сводят концы с концами.

Наконец к вечеру заехали в станицу Ярославскую. Знали, что колхоз, где мы должны получить зерно, находится в километрах 5 за ней. Не зная, будут ли населенные пункты до колхоза и какая обстановка будет в отношении продуктов там, надо было запастись продуктами на ужин здесь – в данной станице. Андрей все время отказывался попрошайничать, а ел больше меня. Я несколько раз пытался лишить его выпрошенной мной пищи, чтобы приучить его к умению выживать, но он продолжал отказываться принимать в этом деле участия. И на этот раз тоже был вынужден доставать пищу я. За время немецкой оккупации и после оккупации – в период первых групповых походов на Кубань в марте-апреле я имел опыт выбора домов, где можно надеяться, что-то получить. Андрей погнал буйволиц, а я пошел по домам. Шел так, чтобы, пока вступлю в разговор с хозяевами, Андрей проезжал мимо этого дома, чтобы я мог показывать на нашу подводу и буйволиц, объясняя наши страдания и нищету, и куда мы едем. Многие люди, не только из тех домов, в которые я обращался, но и из соседских с удивлением смотрели на наших буйволиц, для них – диких существ. А некоторые вспоминали, что у них тоже когда-то были такие животные. В итоге подаяния давали не только в том доме, куда я обращался, но и другие, узнав наше положение. Побывав, таким образом, в нескольких домах, кусками собрал около двух килограммов хлеба. Вернулся на подводу. Только в конце станицы Андрей спросил: «С чем же будем хлеб кушать?» Я в последнем доме на выходе из станицы заметил, что относительно молодая женщина с ведром в руках вышла из коровника и пошла в дом. Моя первая задача достать хлеб была выполнена, но не менее важная задача была, с чем его глотать. Догадываясь, что она идет с молоком после вечерней дойки коровы, я схватил солдатский котелок, соскочил с подводы, подбежал к калитке в заборе ее двора и спросил, нельзя ли нам молока. Она сказала «минутку» и вошла с ведром в дом. Затем подошла к плетеной из тонких веток с сухими листьями калитке с глиняным кувшином. Я подставил советский солдатский котелок, а она в него вылила молоко с толстым слоем сливок сверху. Я поклонился, поблагодарил и пошел… она долго и пристально смотрела мне вслед, видимо, ожидая оплаты и не поняв, почему я, не заплатив, ухожу, а потом, вероятно увидев на какой подводе и с какой тягловой силой я еду, и, поняв, в чем дело, промолчала, еще долго наблюдая за нами. А я обернулся, еще раз поклонился, правую ладонь приложил к сердцу и пошел догонять Андрея.

Догнав Андрея, вновь его предупредил, что если он в следующей станице не выпросит хлеба у кого-либо, я ему ни хлеба, ни молока не дам. Но он так и ни разу не пошел, ни за хлебом и ни за молоком.

Приехали мы в колхозный двор в центре станицы. Я сразу зашел к председателю колхоза и предъявил документы. Тот, просмотрев их, сказал, что товар мы получим завтра утром, так как ночью опасно в дороге, а оставаться груженным здесь тоже опасно, ибо у него сторож один на весь двор. А двор большой и разбросан. Я вышел, чтобы сказать об этом Андрею, а тот, чтобы ускорить погрузку, уже все наши вещи выгрузил, и они лежали на земле. Тут я заметил, что одно – двух месячный теленок, облизываясь, отходит от нашего котелка с молоком. Рядом стояла худая старушка, у которой будто кроме одежды, натянутой на кости, ничего больше не было. Она стояла, опершись на самодельный сучковатый с набалдашником костыль. Я спросил ее, не ее ли облизывающийся теленок? Она ответила, что нет. Но тут же начала его гнать домой. Я попросил ее, чтобы она компенсировала выпитое теленком молоко. А та «уточнила», что у них корова не доится, и продолжала уходить.

- А теленок-то чей, если ваша корова не доится? – спросил я ее, ухмыляясь.

- Я сказала, что теленок не наш, значит не наш. Надо было молоко на землю не ставить. – И погнала теленка дальше.

Наблюдающие за этой картиной колхозники от души рассмеялись. Ничего не оставалось и нам, кроме как поддержать общий хохот.

- Ну, что? – спросил я Андрея. – Теперь что будем кушать?

Спасибо председателю колхоза. Он организовал нам ужин. Затем мы расположились на колхозной площади. Буйволицам опутали ноги, чтобы далеко не убежали. А корма для них было достаточно по краям площади. Сами устроились на подводе, как и в прежние ночи, отказавшись от предложенного председателем ночлега, чтобы не терять буйволиц.

Утром рано – до восхода солнца пришел кладовщик, отпустил, что было положено по наряду, и мы отправились в обратный путь.

До Майкопа доехали без происшествий за сутки. Впереди были три проблемы: копыта буйволиц, бандитский участок между Майкопом и станицей Апшеронской и бандитский участок, самый опасный, между «15-м километром» от станицы Апшеронской и нашим поселком Черниговским.

Первый опасный участок мы вынуждены были пройти без чьей-либо помощи, на свой риск. Поэтому мы все спланировали и прошли днем. Но там не было боковой грунтовой дороги, и буйволицы потерли копыта до крови, буквально хромали, бедные. Из станицы Апшеронской позвонили, чтобы нам навстречу послали транспорт и охрану, а сами поехали, как могли. Половину оставшегося расстояния до места договоренной встречи – «15-й километр» мы проехали, почти, за 6 часов. Нам навстречу приехали на добротной конной упряжке. Пока мы с Андреем были в командировке, оказывается, эту упряжку тоже отобрали у семей бывших полицаев.

Приехавших нам навстречу сопровождало вооруженное автоматами отделение солдат из 12 человек во главе с сержантом из истребительного батальона. Груз с нашей подводы перегрузили на новую подводу и поехали по обводной дороге через лес. Дальше узкоколейной железнодорожной станции Самурской ехать по лесу было опасно. Там была большая банда. Поэтому все зерно перегрузили на вагонетку и покатили по железной дороге, а подводы пошли пустыми по лесу, в том числе и Андрей на буйволицах.

Я, двое приехавших навстречу мужчин и два солдата толкали вагонетку, груженую зерном. За семафором на подъеме было трудно вагонетку толкать, и невольно несколько замедлили ход. Сержант нас поторопил, немного помог и вышел за колею. Там густой невысокий лес вплотную подходил к полотну железной дороги. Впереди и сзади нас с обеих сторон железнодорожного полотна шли солдаты с автоматами наготове. Впереди идущие солдаты уже были на верху подъема, где лес отступал от полотна. Вдруг, с левой стороны полотна из леса, мимо которого передние солдаты прошли, загремела автоматная очередь. Солдаты мигом залегли и ответили тем же. Начали стрелять и те солдаты, которые помогали нам толкать вагонетку, и ее ход еще более замедлился. Я спрятался за противоположную от стрельбы сторону вагонетки и изо всех сил толкал. Но ход вагонетки не ускорялся после отхода солдат. Сержант кинулся к лесу, скомандовав на ходу солдатам, вернуться к вагонетке. Они начали нам помогать, держа автоматы наготове. Продолжая толкать вагонетку изо всех сил, я, все же не стерпел и осторожно оглядел пространство слева от полотна. Сержант, стреляя на ходу по лесу, бежал за опушку, видимо, чтобы перерезать путь отхода банды. Остальные солдаты, поочередно, постреляв лежа по лесному массиву, вскакивали, не переставая стрелять, перебегали…. Стрельба быстро удалилась, а мы, уже не замечая своей усталости, старались как можно быстрее и дальше угнать вагонетку с грузом от опасного участка. Наконец все утихло. Но солдаты и сержант появились только через 15-20 минут. У одного солдата один рукав был порван, а из царапины на коже скудно сочилась кровь. Он сказал сержанту с грузинским акцентом: «Он би нэ ушел. Или я убил би, или поймал би, если би не зацепилса за сучек». А сержант ему: «А, возможно, если бы не сучек и ты не упал, то он бы убил тебя». Посмеялись и разошлись по своим местам. Сержант выделил еще двух солдат нам в помощь толкать вагонетку. Далее уже опасности было меньше: во-первых, самый опасный и лесистый участок прошли, а во-вторых, вряд ли бы бандиты сегодня еще раз рискнули напасть.

Еще через час мы были дома. Скоро подъехали Андрей на повозке с буйволицами и второй мужчина на конной повозке.

Председатель колхоза Авжиян Хачик даже не поблагодарил нас…. Охарактеризую его потом.

Несколько дней спустя Андрея Парталяна, Мамикона Варелджяна, Гамаза Хартяна и еще нескольких ребят старше меня неожиданно призвали в армию. Их забрали внезапно и проводы не организовали. Видимо, это произошло потому, что у всех хозяйство было разрушено, царила нищета и было не до проводов.

*

АРЕСТ ПОЛИЦАЯ

К концу мая 1943-го года, когда стало тепло, и вода в реке опустилась, часто люди из хуторов Поповского и Церковного через временную кладку в обход не ходили, а переходили реку вброд напрямую чуть ниже лесопильного завода.

Накануне задержки полицая Авжияна Нерсеса нас, несколько человек молодежи пригласили в истребительный батальон, дали нам винтовки, показали, как ими пользоваться, хотя мы уже достаточно были натренированы на разных марках огнестрельного оружия и были в этом «профессора». Долго нам не говорили, по поводу чего нас собрали. Лишь около 22-х часов каждому отдельно дали участок наблюдения и поочередно отпустили на свой участок. В моей группе оказались Варелджян Сурен и Папазян Саркис. Нам дали участок пешеходных троп со стороны станицы Самурской. Лежали в кустах на расстоянии видимости друг от друга. Всю ночь просидели и пролежали, но никто не проходил. А утром – новость об аресте Авжияна Нерсеса. Я, зная отдельные подробности его задержки, почему-то почувствовал нашу виновность, полагая, что его прозевали мы… но оказалось, что это не так.

Отец поздно ночью после заседания правления колхоза, около 24-х часов и шел домой из центра поселка. Небо было облачное, и рыхлые, но частые облака то прикрывали, то освобождали диск луны, разгоняя ночную мглу. Он перешел реку вброд, надел брюки, обулся и рефлекторно прошел в кусты по легкой нужде. Только, закончив свое дело, обернулся, чтобы выйти на тропу и идти дальше, как к противоположному берегу подошел мужчина невысокого роста, не по сезону тепло одетый, сел на камни и стал снимать обувь. Отец решил остаться в кустах и приблизиться к предполагаемому месту выхода того мужчины из воды. Пришелец снял брюки, огляделся назад и на противоположный берег реки и вошел в воду. Когда он вышел на берег, отец заподозрил, что это Нерсес, но точно определить не мог, так как тот был обросший бородой. Но то, что пришелец по поведению таинственный человек, отец не сомневался. В то же время отец рассудил, что это кто-то из еще не задержанных полицаев: Нерсес Авжиян, Агоп Хартян или Арсен Ашиккарян, но Арсен ростом значительно выше. Оставались двое. Подождав, когда уйдет пришелец подальше от реки, отец разделся, и перешел реку обратно. Пошел в штаб истребительного батальона, попросил часового пропустить его к дежурному, а когда зашел вместе с дежурным, то увидел, что там сидит наш зять – муж племянницы отца, моей двоюродной сестры, командир истребительного батальона, шурин Авжияна Нерсеса Янукян Амбарцум.

- Гомпарц (Амбарцума армяне по-свойски называют так), по-моему, сегодня ты имеешь возможность поймать своего любимого зятья. – По-свойски назвал отец командира истребительного батальона.

- Да? Где же он? – то ли вопросом, то ли, выражая радость, вскочил Амбарцум. А после пояснения отца своих сомнений, скомандовал:

- В ружье! Начиняем с «зятя». – Сказал он и схватил свой висящий тут же на стене автомат «ППША».

Через два часа после встречи отца с пришельцем у реки, отряд из пяти человек под командованием самого начальника батальона вместе с отцом, прошагав около 2-х километров, в хуторе Поповском окружили дом бывшего полицая Авжияна Нерсеса. Амбарцум постучал в дверь. Ответила его сестра – жена Нерсеса. А Амбарцум, назвав сестру по имени, попросил открыть дверь, но та попросила подождать, пока оденется. Но почему-то она одевалась долго. Тогда начальник, уже назвав сестру официально, предупредил, что дом окружен, о попытке побега речи не может быть…

Дверь осторожно открылась. Амбарцум оставил солдат у двери, а сами с отцом зашли в комнату.

- Нерсес, не дури, дом окружен. – Еще раз повторил Амбарцум, кивкомголовы спросил сестру: где он? И направился в комнату, куда показала тоже жестом жена Нерсеса.

- Сидеть! Не двигаться! – скомандовал Янукян, видя, что зять уже одетый по-походному, сидит на табурете.

- Гомпарц, ты не мог подойти через час? – спросил Нерсес шурина, показывая на приготовленную походную сумку у выхода из комнаты, где он сидел, поглядывая на солдат, уже зашедших в комнату с автоматами наготове.

- Встань, песа – зятек (по-армянски). Руки назад. – Сказал Амбарцум в жалеючи мягком тоне.

- Гомпарц! Не надо. Я сам пойду. – В покорном тоне произнес Нерсес. А командир батальона – его шурин ответил ему: «Такой порядок, Нерсес». По команде командира солдат завязал руки арестованного за поясом и повели его в КПЗ.

Нерсес потом рассказал, что собирался перейти через перевал и пробраться в Абхазию, где, по слухам, прятались Хартян Агоп, Ашиккарян Арсен и совсем молодой полицай, который был старше меня всего на год или два, Калайджян Гамаз.

Мы с моими друзьями перестали переживать о том, что, возможно, мы прозевали задержанного, когда узнали, что тот в поселок пришел не со стороны станицы Самурской, где был наш пост, а со стороны села Кубан-Армянска.

На следующий день село загудело вестью о задержке одного из наиболее злостных полицаев села Авжияна Нерсеса, а несколько дней спустя, вызвали в НКВД меня, Сурена Варелджян, отца моего, Авжияна Мисака и несколько других свидетелей зверств, творенных полицаями, и лично Авжияном Нерсесом.

Разумеется, мы все четверо рассказали честно все, что каждый из нас видел из зверств, творенными под руководством Нерсеса и других полицаев. Его долго не держали в НКВД. Переправили в Краснодар, где шло следствие по делу большой группы задержанных полицаев и старост сел, служащих немцам в период оккупации. Вскоре узнали, что часть из них приговорили к высшей мере наказания. Одних – через повешение, а других к расстрелу, а часть приговорили к разным срокам тюремного заключения. Авжияна Нерсеса приговорили к 10-ти годам лишения свободы. Всех – с конфискацией имущества.

*

ПРИЗЫВНАЯ КОМИССИЯ И СЛУЖБА.

Дома, когда после ночи я пришел туда, меня ждала повестка о явке в районный военный комиссариат.

В тот же день к 10-ти часам пришел в военкомат. Там собралось 29 человек со всего района. Часть из них были мне знакомы – мои ровесники, в том числе мои ночные напарники в совместных с истребительным батальоном рейдах . Сделали перекличку, выяснили, кто явился, кто – нет, и начали по одному приглашать на комиссию в кабинете военкома. Очередь дошла и до меня. Зашел. Предложили сесть, и военком спросил год рождения. Я ответил: 06.06.1926-го года. Военком и председатель сельского совета Лабашкина переглянулись. Военком спросил, почему в списке написано, что 1928-го? Я ответил, что написано там неправильно. Он спросил, чем я докажу, что написано неправильно. Я ответил, что у меня есть свидетельство о рождении, и могу его представить. По их требованию я сбегал домой и принес свое свидетельство о рождении, единственный документ из всех наших документов, сохранившийся после военных действий в нашем поселке. Передал свидетельство военкому, он его внимательно просмотрел и передал остальным членам комиссии. В списке против моей фамилии исправили прежнюю запись 1928 на 1926. Когда изменяли эту запись, мне удалось заметить, что в списке год рождения всех остальных написан 1928-й год…. Я удивился. Ведь все те, кого я знаю из присутствующих, или мои ровесники, или на полгода – год старше меня. Я, помня наставления старшего брата Камсара – не ябедничать, промолчал и никому ничего не сказал, тем более, что у меня не было никаких оснований доказывать иное. Мне мое свидетельство о рождении вернули, и я вышел. Меня так и тянуло спросить всех, с каких пор они оказались моложе меня, но я посчитал, что это ни к чему и промолчал и здесь, ибо не требовалось, чтобы я что-то доказывал, можно было только выразить удивление… но и это ни к чему…

После того, как все призывники побывали в кабинете военкома, комиссия еще некоторое время заседала. А затем все члены комиссии ушли, а военком построил нас всех во дворе и объявил, что с завтрашнего дня начинаются для нас призывные учения, что мы завтра должны явиться, по возможности, добротно одетыми и с небольшим вещевым мешочком. Будем находиться на казарменном положении, т.е. без отлучки домой. В конце пояснения военком представил нам молодого лейтенанта как командира учебного взвода, после чего предложил мне выйти из строя. Я, помня школьные занятия и стараясь выполнить приказ четко, вышел из строя и стал лицом к строю. Военком подошел ко мне и объявил строю: «Помощником командира взвода назначаю курсанта Язычьяна Седрака Агоповича. Сбор завтра в десять ноль-ноль в поселковом клубе». Спросил, все ли понятно? И, получив утвердительныйответ, скомандовал: «Разойдись!», и мы ушли по домам.

На следующий день в указанное время все 29 призывников, уже – курсантов были в поселковом клубе, зал которого был нашей казармой со всеми деталями уставного порядка воинского подразделения. Наш командир взвода был совсем молодым симпатичным парнем. После тяжелого ранения и лечения был признан временно ограниченно годным к воинской службе. Скоро узнали, что его прислали в наш военкомат, так как у него не осталось родных и родственников, к которым бы он мог поехать на побывку и, за одно, реабилитацию, и он сам пожелал поработать при военкомате. Он не был строгим. Вскоре, убедившись в моей исполнительности и в, хоть и ограниченных, но некоторых знаниях военного дела, задавал тему и оставлял ее выполнение на моей совести, а сам иногда со стороны наблюдал, а иногда – вообще уходил домой отдыхать. По истечению несколько дней пошли собирать военные трофеи, и нашли танкетку. Пригласили специалиста из тыловой части, расположенной за поселком, который привел ее в рабочее состояние, дали нам водителя танка из воинской части и на этой танкетке мы сами собирали по заданию военкомата трофеи. Очень много мы собрали неиспользованных снарядов пушек и минометов, как наших – советских войск, так и немецких, прострелянные гильзы от всяких снарядов, патроны, винтовки, автоматы, пулеметы, покореженные минометы и орудия. Все найденное переносили на себе на места складирования, а потом перегружали на транспорт для перевозки на базы временного их хранения.

В середине мая, когда сбор трофеев, в основном, был завершен, в промежутках работ по их сбору, начали проводить практические занятия по преодолению препятствий, передвижению по-пластунски, маршировке с винтовкой и без винтовки, атаке обороны противника, стрельбе по мишеням, маскировке, преодолению атаки танков и т.д.

В июне нас послали на лесозаготовку для восстановления Краснодара. Это была работа менее опасная, чем сбор снарядов и другого военного инвентаря, но не менее тяжелая. Дело в том, что при том скудном пайке, что давали нам, призывникам, выполнять норму в 7-8 кубометров леса в день было не просто, не легко, а мучительно тяжело. Хотя я как помкомвзвода осуществлял руководство и контроль работы всех, норма распространялась и на меня. Я мог бы, ссылаясь на необходимость четкого контроля, иногда и увиливать от полного выполнения своей нормы. Это мне позволялось, лишь бы общая норма была выполнена. Но я фанатично придерживался своего обычного принципа: «Руководитель должен во всем и всегда показывать пример подчиненным и не должен чураться черновой работы». Поэтому, выполняя организационные и контрольные функции, старался не отставать в заготовке леса от остальных ребят. Но сам уставал до помутнения сознания, и ребят становилось очень жалко. Я видел, что они иногда идут на мелкие хитрости, но я старался этого не замечать. Ведь бывала жара до 40 и больше градусов на солнце, и некоторым ребятам становилось плохо от непрерывной работы в такой изнурительной жаре.

Приемщиком леса был представитель правления «Леспромхоза». Поэтому практически мухлевать было невозможно. Единственный выход был в том, что снабжение пилами и их заточку обеспечивали специалисты «Леспромхоза». В каждом дереве было полно осколков. Как только пила попадала на осколок, вызывали пилаточа, а пока он затачивал пилу, можно было в тенечке отдохнуть. Пилы на осколки попадали довольно часто, а пилаточ был только один. При подсчете выполнения нормы простой по этой причине учитывался. Правда, в таких случаях, премию и дополнительный паек не давали, но зато и не обвиняли в «саботаже»…. Потом стали на время точки пил давать им замену и «лазейка» кончилась. Теперь, когда пилаточа звали, он приходил с запасной пилой, и, пока он точил затупленную пилу, мы должны были работать запасной пилой.

Все же мне улыбнулось счастье. Офицеру военкомата, видимо по снабжению, надо было поехать в Туапсе за пайками для работников военкомата. С ним в помощники нужно было давать двух человек. То ли офицер сам выбрал, то ли военком решил так, исходя из большего доверия к нам, или с учетом уровня нашей грамотности и исполнительности, в помощники выделили меня и моего товарища Парталяна Вагана. Я обрадовался. Ведь почти неделя отдыха и еще побуду у дяди Арута. В следующий день до вечера пешими переходами и на вагонетках до станицы Апшеронской, оттуда на поезде мы доехали до станции Комсомольской. В полночь сели на поезд на Туапсе. На подходе к станции Туапсе в наш вагон зашла патрульная группа заградотряда в морской форме во главе с морским офицером. Они вели с собой арестованного с завязанными за спиной руками, который все время просил: «Развяжите руки, мне больно, я не виноват». Стали проверять документы. Дошли и до нас. Мне показалось, что наш старший лейтенант, ровно как мямля, не умел вести разговор с патрулем. Он что-то под нос, еле слышно мямлил. Он сверх кителя был одет в прорезиненный плащ без погон. Только тогда, когда офицер патруля, проверяя его документы, задал ему какой-то вопрос, он развернул плащ, доставая еще документ, и невольно показал ему погоны на кителе. Да и мы, вписанные в командировочное предписание, были одеты кто во что попало и вызывали, видимо, у патруля подозрение. Словом, утром в Туапсе, вместо военкомата, мы попали в военную комендатуру. Задержанного с завязанными за спиной руками отделили от нас и под конвоем повели его в глубь двора. Нас с Ваганом оставили на улице, а старшего лейтенанта офицер в морской форме повел во внутрь здания комендатуры. Долго мы с Ваганом сидели перед комендатурой. Там были и другие задержанные военные, и свободные от задания моряки, в том числе матросы. Один из моряков долго надо мной «издевался».

Он спросил меня, кто я по национальности. Я ответил, что я – армянин. Он спросил, знаю ли я по-армянски. Я ответил, что знаю. Тогда он уточнил, знаю ли я по-русски. Я подтвердил, что знаю и по-русски. Тогда он предложил перевести армянское слово «чидым» на русский язык. Я ответил: «Не знаю». Он: «Как, ты не знаешь? Е. твою мать! Только что говорил, знаешь и по-армянски, и по-русски». Я ему ответил: «Армянское слово «чидым», по-русски значит, не знаю». Он: «Ты что? Опять обманываешь?» Довольно долго помучил он меня с этой игрой слов. Потом моряк спросил меня, могу ли я по-армянски сказать «огурец упал в колодец»? Я тут же честно сказал: «Хыярэ энкав хуин». Он мне: «Что ты ругаешься тут, хулиган!» В заключение издевательства он спросил меня как по-армянски курица. Я ответил, как есть: «Гав». А он мне: «пошел!». Вокруг расхохотались. Засмеялся и я, так как понимал, что все это время он добродушно шутил. Почему-то он шутил со мной, а Вагана не трогал…

Наконец старший лейтенант появился, но почти уже к обеду и мы еле успевали получить пайки, а времени побывать у дяди не оставалось. В итоге, ни в гостях у дяди не побывал и отдых не получился. В тот же вечер мы поехали тем же путем назад.

В конце июля, объявив, что наш призыв в армию откладывается до особого распоряжения, распустили нас по домам.

Я вновь стал работать в строительной бригаде. Восстанавливали старые хозяйственные колхозные здания и строили новые.

*

РАБОТА В СТРОИТЕЛЬНОЙ БРИГАДЕ.

После окончания призывной учебы по предложению нашего далекого родственника Минасьяна Ншана, знавшего о моих умениях плотничать и столярничать, опять меня включили в общеколхозную строительную бригаду, но, при необходимости, перебрасывали в тот или другой участок, где имел место прорыв, учитывая мои некоторые другие навыки.

В строительной бригаде я всегда работал в звене бригадира дяди Ншана, и мне бывало легко внедрить всякие новшества в методики выполнения работ. Обычно говорят, что облегчение в работе ищет ленивый, но я, не относясь к такой категории людей, всегда искал пути облегчения работ, экономии материалов и времени на выполнение необходимого объема работ. Так, когда мы стелили полы, доски выпрямляли топорами под ниточку (не было циркулярки), а потом строгали рубанком и фуганком, вследствие чего до 20-30% досок уходило на щепки. Я предложил доски не тесать и не фуганить, а выравнивать топором только сучковатые места и прикладывать их одна к другой вогнутыми и выгнутыми сторонами и выравнивать по кривизне пилой с крупным разводом, приближая доски одна к другой после каждого прохода пилой на всю длину досок. В результате зазор между досками постепенно уменьшался по кривизне без их выпрямления. Оставалось только расклинивать их для сжатия одна к другой до исчезновения между ними щелей. Дяде это понравилось, и он потребовал, чтобы все остальные строители применяли эту методику уплотнения досок при укладке пола, но дядя Богос Тулумджян все время придерживался своего старого метода выпрямления досок с большим их расходом, ссылаясь на неумение работать пилой с большим разводом.

В строительстве корпусов в основном использовали материалы старых разрушенных колхозных зданий, но не всегда они подходили к новым зданиям, и не всегда их бывало достаточно. Поэтому, приходилось часто тесать бревна из новых кряжей. Для того, чтобы их ровно тесать, старики длинный шпагат смачивали в известковой смеси и, натягивая и отпуская его, делали метку на кряже. Но часто метка бывала неровной в вогнутых участках кряжа. Я же делал так. Укрепив кряж скобами в наиболее ровном и выгодном для выпрямления варианте, топором делал вырубки разной глубины на всю длину кряжа с учетом его кривизны и, ориентируясь по ним, тесал, периодически контролируя глазами, насколько ровно тешу. Экономилось время, и развивался глазомер мастера.

Для кровли зданий использовали пихтовую дрань, а под нее прибивали латы из осинового молодняка, ровно обтесанные с обеих сторон. Однажды пошли в лес на заготовку этих лат. Нашли участок ровного и соответствующей высоты молодняка. Старики начали изготавливать тиски следующим образом. Посредине небольшого куска бревна выпиливали вырез, изготавливали клинья, кончик латы в корневой части тесали с обеих сторон и этот участок клали в вырез. Затем клиньями латы сжимали для их фиксации, и потом только начинали тесать. Но в процессе тесания часто клинья отходили, ослабляя крепость сжатия лат, и приходилось опять их забивать. Я раньше заготавливал латы для покрытия кровли разрушенного дома и тогда еще этим способом не пользовался. Сказал дяде, что я буду тесать латы без такого станка. Кратко рассказал суть моего метода и пошел в лощину ясеней. Со мной пошел и он. Суть метода в следующем. Сначала, осмотрев дерево и определив, куда лучше свалить его для обеспечения ровности латы, надо рубить с противоположной стороны направления падения без подрубки. Дерево упадет, но останется на корню, удерживаясь на недорубленной части ствола над землей, которая служит креплением ствола в определенном положении. Далее топором рубят верхние ветки, а затем с одной и другой стороны до конца. Отрубают негодную для лат верхушку дерева и начинают тесать одну сторону дерева с макушки в сторону корня, а оттуда в сторону макушки тешу другую сторону латы. Когда с обеих сторон лата потесана, одним ударом топора прорубается оставшаяся недорубленной часть ствола дерева у корня. В результате полуфабрикат латы падает набок, и нижние ветки становятся доступными для их рубки. После их порубки лата готова для использования. Таким методом мы с дядей до конца рабочего дня изготовили по 50 с лишним готовых к использованию лат, а остальные пять мужиков изготовили по 20-25 штук.

Преимущество моего метода: не требуются тиски и возня с креплением ствола в тисках. Ствол на нижних ветках до окончания тесания держится на небольшой высоте, что спасает топор от возможного попадания по камням и отупения его лезвия. Вытаскивать из гущи растений потесанные латы легче, чем с ветками, как делали старики.

Я потесанные латы из массива леса по мере их готовности не вытаскивал, но вел им счет. И однажды в конце рабочего дня, когда я собрал свои латы из лощины, недосчитался шести лат. Я знал, что один из мужчин вороватый. Проверил его кучу лат и заметил, что среди них есть мои латы. Дядя ему предложил переложить те латы в мою стопку, а тот категорически отказался, доказывая, что в его стопке только его латы. Тогда я взял его топор, сравнил лезвие его топора с лезвием моего топора. Лезвие его топора имело дефект в месте удара по гвоздю. Позвал его к его стопке. Еще раз спросил его, не вытаскивал ли он из лощины мои латы по ошибке? Он даже возмутился, что я его пытаюсь обвинить в воровстве. Я показал лезвия топоров бригадиру – дяде Ншану, а он, просмотрев их, сказал:

- Как тебе не стыдно? Когда ты, наконец, отвыкнешь от хитрости и воровства? – вернул он топоры каждому из нас. – Отбери латы, не имеющие знака твоего топора, и переложи в стопку Седрака. – Распорядился бригадир, предупредив, что если еще раз повторится, он оштрафует его на трудодень.

- Я не понимаю, как можно так поступать? – тихо под нос возмутился самый тихий старик Тулумджян Богос, участник Гражданской войны, служивший в отряде С.М. Кирова.

Закончив разбор скандала, мы с дядей старались убедить стариков, чтобы они тоже пользовались моим методом, но, как не старались их убедить, они и в последующие дни продолжали работать по-своему.

Иногда, когда мы работали на особо тяжелых работах, кроме хлеба для супа дополнительно к крупе или макарон, давали мясо, и когда варили суп, старались разделить мясо на равные части по числу рабочих и потом в порцию супа каждого клали отдельно кусок мяса.

Однажды в обед дядя разливал суп, а я разрезал хлеб на равные части на каждого. Вдруг дядя мне говорит: «Седрак, я же сказал, чтобы, пока не разложу мясо всем, не начинать кушать». Я, удивленно, сказал, что я режу хлеб, я даже ложку в руки не брал. Дядя оглядел всех и:

- Ну, когда же ты оставишь свои подлости? – он обратился к жующему кусок мяса из моей тарелки, к тому же строителю, который крал латы. Дядя хотел взять кусок мяса из чашки нечестивца и переложить в мою чашку, но я отказался. Только сказал, что я возмущался, что его сын совершает такие поступки, а оказывается, что он в отца пошел.

А один из самых старых строителей, сильно глухой Калайджян Вартон, не поняв суть дела, сказал: «Что, нашему самому молодому мяса не досталось, что ли?» - и хотел свою порцию переложить мне, но от этого тоже я отказался…

*

ДОБРО В ОТВЕТ НА ЗЛО.

Тогда же, после того, как пообедали, курящие строители, отойдя от стола, покуривали, а некурящие просто отдыхали, дядя Ншан, видимо заметив мое обозленное настроение поведением дяди моего обидчика, обратившись ко мне, сказал, чтобы я не обижался на пожилого человека. «Будем надеяться, сказал он, что после разговора с ним этих стариков, - показал он на самых старших в бригаде, - в другой раз так поступать не будет». И, вздохнув и крякнув, рассказал историю из жизни их семьи.

Его отец – Минасьян (забыл, как он его назвал, назовем его Хачиком) приехал из малой Армении в первые годы резни армян с двумя своими сыновьями: Ншаном – нашим теперь бригадиром и Кивором, теперь заведующим РОЙЗО, и поселился в хуторе Верхнем Черниговском, где мы и работали в тот день. Вскоре молодые обзавелись семьями, но жили в одном доме одной семьей. Занимались табаководством, и после его сушки и соответствующей обработки на вьючных лошадях отвозили в Туапсе, а там сдавали купцам.

Однажды, еще задолго до коллективизации, ранней весной, в сезон посадки табака, вечером после тяжелого трудового дня всей семьей на веранде дома ужинали. Ели мацун с крошеным в него кукурузным хлебом из одной большой эмалированной чашки, стоящей посредине низкого круглого «армянского», как мы называли, стола. Вдруг отец Ншана положил ложку и предупредил всех, что сейчас он пригласит в дом человека и чтобы его распоряжения, касающиеся того человека, выполняли безукоризненно. Ншан уточнил, что их это удивило, ибо они распоряжения отца всегда выполняли своевременно и старательно.

Отец Ншана поднялся из-за стола и направился к реке, рядом с берегом которой, проходила дорога от других поселений, расположенных выше по течению реки. Прекратили есть все, сидящие за столом, наблюдая за действиями отца. На дороге стоял мужчина с осликом на поводке с большими корзинами на седле и разговаривал с местным молодым человеком. Видно было, что приезжий чем-то интересуется, кого-то ищет.

Отец подошел к ним, после общего приветствия, поздоровался с приезжим за руку, обнял его, и, взяв за поводок ослика, повел его к себе. Привязал ослика перед домом, посадил гостя за стол. После ужина гость заторопился, заявив, что ему надо еще успеть добраться до хутора Церковного, достать табачную рассаду и утром рано выйти в дорогу, чтобы засветло быть дома, аж в селе Гунайке. А отец сказал ему: «Хозяин, пригласивший гостя в дом, должен проблемы гостя решать сам», - и, предложив остаться на ночь, стал расспрашивать о делах домашних.

Утром вновь гость заторопился, но, когда он выходил из гостиной, стол с завтраком был накрыт. После завтрака гость вышел во двор, а там стоял ослик, навьюченный полными рассадой корзинами.

- Ой! Хачик! Какое чудо? Как ты так рано успел? Какой ты хороший человек! Чем я обязан тебе за такое внимание? – обратился гость к хозяину, ошеломленный чудом. А отец ответил: «О чем ты говоришь?» - и, взяв ослика за поводок, повел его за двор, а следом за ним последовал и хозяин ослика.

Тем временем мать Ншана и все члены семьи накрыли на стол и ждали возвращения отца, чтобы начинать завтракать, но он, доведя гостья и ослика до проезжей дороги у реки, встал там и долго о чем-то с хозяином ослика говорил, размахивая руками, а ослик мотал головой вверх и вниз, отмахиваясь от ранней мошкары в такт словам и взмахам рук отца, будто подтверждая их верность.

Беседа отца с гостем и, как показалось, с осликом длилась долго, но никто не начинал завтракать, хотя уже было пора выходить на поле.

- Что это за гость был, что ты уделил ему такое внимание? – спросила мама отца, когда он вернулся к столу, но отец предложил начать есть, пообещав все рассказать после завтрака.

А после завтрака объяснил, что в прошлом году осенью, когда возвращался из Туапсе с солью и другими покупками после сдачи табака, к вечеру добрался до поселка Гунайки. В том селе, как и почти во всех селах, посредине поселка в окружении домов, есть поляна. Когда отец подъехал к той поляне, день клонился к ночи. Там, на поляне играли дети, а сельчане, в том числе этот мужчина, сидя, кто на траве, кто на всяких подставках, играли в карты. Отец поздоровался с играющими в карты и наблюдающими за игрой, снял груз с лошади, привязал поводок лошади к передней ее ноге, чтобы она далеко не уходила, а сам сел рядом с наблюдающими и включился в беседу.

Солнце давно уже село. Мужчины постепенно расходились по домам, но никто не предложил ему пойти к нему на ночь. Видимо, каждый уходящий надеялся на то, что это сделает последний собеседник, а таковым оказался этот мужчина, которого только что проводил отец. Однако тогда и он встал, пожал отцу руку и пошел домой. Тогда отец подозвал, еще продолжающих на поле игры мальчиков, заплатил им по двадцать копеек, чтобы подняли груз на седло лошади. Они просьбу отца выполнили, помогли ему сесть на лошадь сверху груза, и отец поехал дальше. Переночевал он на окраине того же поселка у старого знакомого.

- За что же ты ему уделил такое внимание и так долго благодарил у реки, размахивая руками, чуть ли не обнимая? – спросила отца с упреком и с ехидцей мама.

- Учил я его уму-разуму и человеческим отношениям. – Ответил отец.

- И обо всем этом надо было так долго говорить, чтобы и завтрак остыл? – продолжала упреки мама.

- А, думаешь, такому так быстро внушишь добрые дела и высокие человеческие понятия? – с юмором ответил отец. – Мне же надо было в заключение, не выдержав, вспомнить матом и маму его, и бабушку и всех его предков, породивших его таким…

- Я думаю, именно он такое сделал с тобой и с твоими предками, только без слов. – Не могла никак угомониться мама. – Он хоть за рассаду заплатил?

- Нет! – резко ответил отец. Чувствовалось, что он уже злится, но было не понятно: на маму или на того гостя.

- Ничего, жена! Не обеднеем. – Встал отец, давая знать, что разговор на эту тему окончен. – Он и в гробу, вспоминая все случившееся, будет в десятки раз переворачиваться, проклиная свою мать и всех предков за такое воспитание, данное ими своему потомку…

- Запомни, и ты все это. – обратился дядя Ншан к моему обидчику. – А ты Седрак, не переживай. Жизнь все и всех поставит на свои места. – постучал дядя Ншан по моему плечу, взял свой топор и пошел к стройке, а мы все члены бригады последовали за ним... Обидчик мой встал с чурбака и пошел за нами последним...

*

ПЕРЕЕЗЖАЕМ В СВОЙ ДОМ.

Между работами в колхозе, утром рано и вечерами, медленно, но систематически заготавливал материал и восстанавливал старый разрушенный наш дом. К концу ноября 1943-го года одна комната нашего старого дома была готова под жилье. С помощью кирпичника колхоза сам поставил там печку у одной из стен комнаты, и мы из временно занимаемого дома Янукяна Пайлика переехали в свой дом. Как и до войны, он был с земляным полом и с маленькими одинарными окнами. Поэтому ночью, когда печку не топили, окна с внутренней стороны покрывались толстым слоем льда с пупырышками на нем, как множество только зарождающиеся опята. А днем, когда становилось тепло от солнца или от печки, лед таял, и вода текла по стене. У трех стен стояли так называемые кровати простейшего устройства: перекладины над чурбаками у изголовья и у ног, на них – не строганные доски, а на досках – сено или солома, на них матрац или просто какая-либо тряпка. На одной кровати спали отец и мать, на второй – мы с братом Вагаршаком, а на третьей – сестра Вартуш. К следующей осени пристроил я еще две комнаты из турлука, тоже с земляным полом для уже взрослой сестры и для себя.

*

ПРОШУСЬ В ВОЕННОЕ УЧИЛИЩЕ.

Еще в сентябрь 1943-го года мы – призывники полагали, что осенью нас возьмут в армию, но вновь нас оставили до особого распоряжения. Одних по брони, других по другим причинам. Мне официально сказали лишь, что я пока здесь больше нужен. Я заявил, что раз меня в армию не берут или не посылаете, хочу учиться в любом варианте: вечерами или днем с отработкой нормы после или до занятий в школе, но получил отказ. Тогда официально написал заявление в военкомат с просьбой направить меня в военное училище. Вскоре направили меня на медицинскую комиссию в город Майкоп. Я знал, что на правое ухо не слышу, и как не пытался это скрыть, мне это не удалось. Медсестра заметила, что я свое левое ухо закрывал пальцем не полностью, и взялась закрывать его сама. В результате, мне в направлении в училище отказали. А пока проходил комиссии, учебный год начался и я продолжил работу в колхозе на разных работах: то в строительной бригаде, то в кузне молотобойцем, то просто заменял при прорыве ездовых.

*

КОМАНДИРОВКА В КРАСНОДАР.

В первых числах ноября 1943-го года вызвали меня в райвоенкомат и направили в командировку в Краснодар для доставки какого-то пакета к 7-му ноября. Предстояла поездка со многими пересадками, так как тогда прямых поездов не было. Из нашего поселка до станицы Апшеронской шел пешком, а далее – от станции Апшеронской – поездами с пересадками на станциях: Белореченской, Армавира и Кавказской. Самая трудная пересадка была на станции Кавказской. Только что закончилась эпопея «Малой земли» и движение военных и гражданских лиц было большое, до неописуемых размеров. Я на станции Кавказской не мог ни достать и ни компостировать билет даже через военного коменданта. Это было в ночь с шестого на седьмое ноября. А я уже опаздывал. Ибо пакет должен был быть на месте до конца рабочего дня шестого. Поезд отправлялся во второй половине ночи. Тогда вагоны были с неприкрытыми ступеньками. Так что можно было становиться на ступеньки и ехать, держась за поручни вагона. Как только поезд отправился, я вскочил на первые попавшиеся ступеньки и поехал. Хотя осень была относительно теплая, ночью было холодно. К тому же ветер был встречный и усиливался еще и ходом поезда. На ступеньках соседнего вагона стояли трое таких же «зайцев», как я. Один из них с погонами капитана перешел на «мои» ступеньки. Он был в шинели и в перчатках, с маленьким чемоданчиком, а я – с заплечным мешочком, без перчаток. Руки мои вскоре замерзли. Я обхватил поручень одной рукой и кисти засунул в рукава легкого пальто, но это мало помогало. По предложению капитана поднялись на крышу вагона, легли у дымохода котельной вагона друг к другу плотно, и стало нам несколько комфортнее.

- Товарищ капитан, - обратился я к соседу. – Я, ладно, только призывник, а вы-то офицер, имеете право на плацкартный билет, а едете таким образом…

- Ты что призывник? Мы же едем на плацкартном вагоне. – с шуткой ответил он, и добавил. – Война иногда всех равняет, призывник…

Так мы, беседуя, взаимно подбадривая, и обогревая друг друга, к девяти часам утра доехали до станции Краснодар. Взаимно поблагодарив за компанию, разошлись.

Я в Краснодаре был впервые и долго блуждал, пока нашел здание краевого военкомата. Оно было расположено в угловом здании между главной улицей города Красной и перпендикулярной к ней улицей. Многие улицы были в развалинах домов и засыпаны разным мусором, кирпичами и их обломками, собранными местами на обочины улицы. По центральной улице проходили строем солдаты и матросы. Перед входом в здание военкомата стояла группа старших офицеров в морской и сухопутной форме. Я не знал, кто из них старше по званию, поэтому, не обращаясь ни к кому, попросил разрешения пройти, и, не дождавшись ответа, направился к дверям входа. Но капитан, стоявший рядом, тут же меня одернул и спросил, кто я. Я был и без того как оборванец, а после бессонной ночи на крыше вагона на холоде, утром еще не умывшись, наверное, не внушал доверия. Разобравшись, капитан меня провел в подъезд мимо стоящих офицеров на расстоянии 2-3-х метров, и в подъезде показал окошко, куда надо сдать пакет. Я сдал пакет, а дежурный расписался за его получение, отметил командировочное удостоверение, и я пошел к выходу. Однако меня остановили и повели по коридору к черному ходу. На выходе мне навстречу шел тот мой ночной попутчик – капитан.

- Ага! Опять встретились! Едем обратно тоже вместе? – почти воскликнул я, обрадовавшись, но он сказал, что задерживается, и я, выразив своесожаление, пожелал ему успехов и ушел…

Между железнодорожной и автобусной станциями был базарчик, где женщины продавали всякое съестное, в том числе и пирожки. Я взял пару штук пирожков, отошел к невысокому дереву и ел. Там же стоял и ел пирожки парень по виду намного моложе меня. Я спросил, куда едет и когда будет поезд. Он ответил, что поезд будет ночью, а сам он едет в станицу Хадыженскую и поедет на попутных машинах. Уточнив, как можно ехать туда и зная, что от станицы Хадыженской до станицы Апшеронской недалеко, я решил составить ему компанию. В тот же день вечером я был в станице Апшеронской, но мотовоз, который ходил до 15-го километра, уже ушел. Оставаться на станции не хотелось, и я пошел пешком по знакомой и не раз пройденной пешком дороге. Около полуночи, пройдя 30-ть километров, был дома и на следующий день доложил дежурному военкомата о выполнении задания, хотя и с опозданием на один день не по моей вине. Дежурный меня похвалил, и я ушел домой.

УКРАДЕННАЯ НАГРАДА.

Вскоре, после окончания эпопеи «Малой земли» и полного освобождения Кубани и Северного Кавказа от фашистов стали составлять списки, подлежащих награждению медалью «За оборону Кавказа», куда должна была быть включена и моя сестра Вартуш. Однако перед отправлением этого списка в Краснодар он попала в руки Вартуш, и там она не обнаружила своей фамилии. Она вновь запротестовала. Вновь был ответ: «Спросите Пастаджяна». Председатель райисполкома Ремезов тоже пообещал ей разобраться. Однако моя сестра Вартуш, проработав в «Военмостстрое» 6 месяцев с сентября 1942-го года до средины апреля 1943-го года в прифронтовой зоне, перетерпев за это время всякие бытовые лишения, голод, жару, холод, опасности получить травму и лишиться жизни,под почти ежедневными бомбежками, оказалась лишенной заслуженной награды. В итоге она была лишена и последующих юбилейных наград участника войны. Зато одна из ближайших родственниц «истинного» коммуниста – «партизана», но, по существу, прятавшегося в пещерах в тылу Красной Армии, чтобы даже не слышать взрыва бомб, получила и медаль «За оборону Кавказа», и последующие юбилейные медали за то, что в глубоком тылу лишь проедала солдатский паек, как и ее родственник – «партизан».

В тот период обозленная подлым поступком Пастаджяна сестра Вартуш рассказала, что происходило в селе Кушинке, куда она прибыла за несколько дней до прихода немцев в наш район.

Перед уходом из поселка Черниговского председатель поселкового совета Пастаджян эвакуационного пропуска ей не дал, считая, что еще не время. А из села Кушинки она выехать дальше не могла без такого пропуска. Председатель же сельского совета села Кушинки, такой же бюрократ Гатченко отказывал ей в пропуске, считая, что она не житель Кушинки, и он не имеет права давать ей такой документ. Через село в те дни сплошной лавиной проходили войска и эвакуированные со всем домашним скарбом и животными. Уже второй день немцы периодически бомбили село и его окрестности, где были скопления войск и эвакуированных. Основная часть местного населения уже покинула село, а тетя Майром – мамина сестра, у которой остановилась сестра, не могла выехать, так как Вартуш не давали пропуска на переезд.

17-го августа во второй половине дня начались артиллерийский обстрел, и бомбежка села, где находились наши войска и остатки эвакуированных, после чего началась усиленная перестрелка в самом селе. Вартуш и тетя Майром с ее детьми находились в своем окопе под домом. Вдруг все стихло, и когда через несколько минут они осторожно выглянули, в селе ходили немцы. Они собирали трупы немецких солдат. Вартуш замотала голову старым платочком, замаскировавшись в старушку, чтобы немцы ее не трогали. А многих других, оставшихся в селе людей, в том числе старшего пятнадцатилетнего сына тети Майром Кивора, немцы заставили нести раненых и трупы немецких солдат к горе, а потом их отпустили. Ночь прошла спокойно, но утром рано вновь началась сильная перестрелка, а потом опять все стихло. В село вернулись наши войска, и началась обычная жизнь. Из ближайших лесов стали возвращаться в село эвакуированные и местные жители, и вновь начался ажиотаж эвакуации.

Вартуш тоже вновь обратилась в сельский совет, но председатель Гатченко уже в который раз отказывал ей выписывать пропуск. После очередного отказа в пропуске она стояла перед зданием совета и навзрыд плакала, когда, по счастливой случайности, откуда ни возьмись, подошел к зданию совета начальник УНКГБ Армянского района Чистяков Евгений Петрович.

- Что случилось? Почему плачешь, девочка? – спросил он, взяв Вартуш за руку выше локтя. Выслушав ответ, повел ее, продолжая держать за руку, в кабинет председателя сельского совета, который выходил оттуда со всеми документами.

- Гатченко! Почему не выдаешь девочке пропуск? – резко спросил он председателя, назвав его фамилию и завершив свой вопрос смачными русскими словами.

- Она же не кушинская. – пролепетал председатель.

- Немедленно выдайте девочке все необходимые документы и устройте в надежную группу на ближайшем транспорте. – Приказал Чистяков бюрократу, вновь покрыв его смачным русским словом. – Проверю! Ты знаешь меня! – крикнул он на ходу и побежал дальше в гуще беженцев.

- Евгений Петрович, к тому же у меня уже нет бланков. – Попытался оправдаться Гатченко.

- Пиши от руки! – повторил Чистяков, завершив распоряжение повторением смачных слов и предупреждением, что он обязательно проверит.

Председатель быстро распаковал связку документов, выписал пропуск и побежал, позвав Вартуш следовать за ним.

Но Вартуш побежала в обратную сторону, к дому тети, где тетя Майром ждала ее с четырьмя детьми. Вновь появились немецкие самолеты, но они теперь бомбили не село, а лесные близлежащие массивы. Сестра тетю и детей нашла в подвале. Воспользовавшись временным затишьем, они вышли на дорогу и со своим домашним скарбом за спинами, кто сколько мог, и дети и взрослые, пошагали по дороге вместе с отставшими в селе беженцами в сторону перевала…

Таким образом, благодаря решительности и благородству Чистякова, Вартуш не попала на оккупированную немцами территорию, а оказалась на побережье Черного моря у нашей тети Зайтар – у жены младшего брата нашего отца Кивора.

ПЕРВЫЙ УРОЖАЙ.

Осенью 1943-го года собрали неплохой (для тогдашнего состава колхоза) урожай кукурузы и картофеля. Я был членом ревизионной комиссии, поэтому хорошо помню, что было собрано: 68 тонн кукурузы (в початках) и около 100 тонн картофеля. По решению правления колхоза 28 тонн кукурузы и 40 тонн картофеля оставили на, так называемый, неделимый фонд: на семена, на корм скоту, на питание детей детских садов и яслей и на одноразовое питание колхозников в обед во время весенних полевых работ.

Весной 1944г. кукурузы и картофеля из неделимого фонда осталось с гулькин нос. Опять надо было ехать за выделенным фондом куда-то на Кубань.

Я потребовал ревизии. Ревизию назначили, но меня в комиссию не включили. Однако все же выяснилось, что 20 тонн кукурузы и где-то около 30-ти тонн картофеля «поели»коровы и свиньи, хотя было видно, что все это миновало их желудки, ибо у них оставались кожа и кости, а некоторых коров держали на подвесках. Зато первые лица руководящего состава района за зиму откормили и забили по 1-2 кабанов.

На собрании колхозников комиссия объявила, что нарушений расходования неделимого фонда не обнаружено. Будто после переборки картофеля в примитивных хранилищах списано гнили больше пяти тонн, кукурузы мышами и крысами съедено столько же. Я на собрании выразил сомнение в реальности этих цифр. Критиковал практику включения в различные авральные полевые работы бухгалтеров, когда они, будучи загруженными, не всегда принимают участие в работах ревизионной комиссии, часто члены комиссии составляют акты списания ценностей задним числом, а в состав комиссии, почему-то, включают лишь одного члена ревизионной комиссии и, как правило, ее председателя. Фактически получается не акт ревизионной комиссии, а акт при участии одного ее члена в лице председателя. А одного члена комиссии можно или уломать, или ублажать, или «убедить» в реальности данных акта, тем более, постфактум. Создается впечатление о том, что руководство колхоза делает это специально для запутывания учета расходов материальных ценностей.

Конечно, колхозники не поверили в объективность данных отчета председателя колхоза и председателя ревизионной комиссии. Но они, шепчась между собой, открыто об этом не выступили, даже после моего выступления. Но брожение шло и после собрания.

Чувствовалось, что у колхозников полное разочарование в возможности получения реальной доли результатов своего труда в колхозе, хотя бы, в конце года.

В результате, весной 1943-го года колхозники, не имея техники и тягловой силы, будучи полуголодными, по утром рано без особых требований и напоминаний выходили в поле и изо всех сил работали, а с поля уходили, только выполнив дневную норму. А весной 1944-го года уже при наличии техники и тягловой силы, надо было подгонять каждого из них, чтобы он вовремя выходил на работу, и обязательно дневную норму выполнял. Все выполнялось уже, как правило, не по доброй воле, а под страхом наказания по законам военного времени. Каждый колхозник старался находить заброшенные в глухих лесах поляны, и карчевать новый, неучтенный клочок земли для посадки для себя дополнительно различных сельхозкультур, не надеясь получить их осенью в колхозе.

Я ВСТУПАЮ В КОМСОМОЛ.

В феврале 1944г. я вступил в ряды ВЛКСМ с намерением бороться против всего происходящего, будучи уверен в том, что это делается только в низах, что в верхах об этих безобразиях не знают. Через некоторое время комсомольцы колхоза, а их было пока всего 7 человек, выбрали меня секретарем комсомольской организации, и я с большими надеждами начал борьбу более организованно. Но… Безрезультатно. Колхозники старались утром попозже приходить на работу, а уходить с работы пораньше, ибо им надо было работать на своих подпольных участках. Осенью, исходя из опыта прошлого года, начали массовое хищение урожая с полей на корню. Теперь, если и удавалось созданной комсомольской группой поймать расхитителей, то они насмехались над нашей наивностью… и напоминали нам о том, куда ушел собранный и сданный в колхозные амбары в прошлом году урожай.

Однажды даже поймали одного бригадира с зерном на подводе, но он сказал, что он везет пшеницу в колхозный амбар, хотя для доставки зерна в колхозный амбар он должен был ехать в обратном направлении. А то, что он вез зерно поздно вечером и без документов из тока, где молотили пшеницу, во внимание не приняли. Видимо, он вез эту пшеницу высокопоставленному начальству района.

Я МОЛОТОБОЕЦ В КУЗНЕ.

В феврале-марте 1944-го года началась активная подготовка к весенним полевым работам. Надо было подготовить сельскохозяйственный инвентарь к этому времени заранее. Меня из строительной бригады перевели молотобойцем в колхозную кузню.

Кузнецом был, по его же рассказу, один из трех братьев знаменитой фирмы «Трех братьев Жилиных». К сожалению, его имени и отчества не помню. Он был искусным кузнецом, чуть выше среднего роста сильным мускулистым мужиком около 50-ти лет. Он был малоразговорчивым человеком, но мне открыл многие секреты кузнечного дела.

Я молотобойцем работал впервые и не знал порядка разделения труда. Поэтому, мне казалось, что он меня перегружает, перекладывая часть своих функций на меня. Например, чтобы горн разгорелся и железо раскалилось до бела, я должен был тянуть ручку меха. А когда раскаленное железо он клал на наковальню, то он малым молотком лишь указывал место, куда мне надо было наносить удары молотом, а когда он остывшее железо всовывал в горн, мех должен был тянуть опять я, пока не разгорятся угли в горне, и не раскалится железо. Он в это время отдыхал. Все это повторялось. Хотя мне казалось, что это несправедливо, и я очень уставал, тем более, что работали полуголодными, но в пререканье с мастером не вступал. Но однажды, все же, ему сказал: «Дядя, покурили бы, что ли? Чтобы я тоже немного отдохнул». Он ответил, что он не курит более семи лет. Предложил мне отдохнуть и рассказал, почему он бросил курить.

Это было тогда, когда он работал кузнецом в фирме Жилиных в 1937-м году. Тогда, неожиданно, одного искусного кузнеца арестовали и осудили на пять лет за антисоветскую агитацию. А брат его был адвокатом и в Гражданскую войну служил в Красной Армии и некоторое время в Царицыне общался со Сталиным. Он добился встречи со Сталиным и спросил его: «Иосиф Виссарионович, во многих газетах часто печатают ваш портрет. Люди эти газеты используют на что угодно: и хлеб заворачивают, и, извините, в туалетах бросают. Это разве преступление? И за это разве следует сажать людей в тюрьму?» Сталин, якобы, удивился и спросил: «Кого же за это посадили?» Адвокат ответил, что посадили за это его брата, что его обвинили в том, что, якобы, он на кузне молотком бил по его – Сталина портрету и ругал Советскую власть. Сталин ответил, что, если ваш брат ругал Советскую власть, то это преступление и без ударов по портрету Сталина.

Тогда адвокат пояснил, что его брат, как и он, большевик, участник Гражданской войны, что у брата молотобойцем работал молодой кузнец-ученик, который, считая себя уже готовым для работы кузнецом-мастером самостоятельно, хотел занять его место. А брат однажды оторвал кусок газеты, скрутил самокрутку, и закурил. А оставшаяся часть газеты лежала на наковальне с портретом Сталина снизу. Кузнец курил, постукивая по газете, не предполагая, что с той стороны куска газеты портрет Сталина. А молодой кузнец написал донос на брата адвоката в НКВД, приложив тот кусок тайком взятой газеты.

Якобы Сталин возмутился и сказал адвокату, что если тот докажет, что

портрет действительно был снизу, то брата его освободят. И после повторной экспертизы вещественного доказательства – клочка газеты кузнеца выпустили.

Мой кузнец завершил рассказ, уточнив, что после этого случая многие кузнецы фирмы бросили курить.

Несколько раз было желание спросить его, не с ним ли произошло то, что он рассказал, но в то время это выглядело бы допросом. Он проработал у нас около трех месяцев и уехал. А я некоторое время продолжал попытки совершенствовать приобретенные навыки кузнеца, пока вновь не перевели меня в строительную бригаду, где работал вплоть до начала страды уборки пшеницы.

КОСОВИЦА ПШЕНИЦЫ.

К весенним полевым работам колхоз подготовился довольно активно. К весне уже были отремонтированы два трактора, три плуга к ним, была уже и живая тягловая сила: быки и лошади, хотя и плохо откормленные. В результате, посеяли не только обычную для нашего колхоза до войны кукурузу, но и пшеницу. На нее выдался неплохой урожай.

Нашу строительную бригаду из семи человек перебросили на косовицу. Кроме нашей бригады создали еще бригаду, состоящую только из молодых, колхозников, а в нашей бригаде строителей молодой был только я, остальные все были старше 50 лет.

Накануне косовицы я на кузне изготовил несколько ступ для отбивания кос, и после обеда на стройке под руководством нашего бригадира – моего дяди Ншана Минасьян мы отбили косы, наладили специальные устройства над косами, которые называются «пальцами». Они служат для сбора и удерживания скошенных стеблей пшеницы до укладывания их в ряд. Вышли в поле вечером около 18 часов. Покосили примерно по 10 соток. Хотя все, кроме меня, знали искусство косовицы, но дядя повторил всем порядок, которого завтра мы должны придерживаться. Я и ранее знал, что косить надо не правой рукой, а левой. А правая рука, помогая левой руке, должна, в основном, регулировать высоту и глубину захвата скашиваемой части стеблей пшеницы. Усилиям же обеих рук косарь должен помогать поворотом всего своего туловища. Движения должны быть плавными и переступать нужно ногами вперед в соответствии движениям рук и туловища. Словом, руки, ноги, туловище косаря и коса должны быть как единое целое и движения должны быть непринужденными. Особо надо обратить внимание на отвод и уровень подъема косы на отводе, чтобы тяжесть косы с ее пальцами при снижении к корням стеблей облегчала их скашивание. А коса должна срезать стебли пшеницы на высоте не ниже и не выше 10-15 сантиметров от земли. Я впервые познал особенности косовицы пшеницы и ее некоторое отличие от косовицы клевера и других видов трав.

Договорились, что останавливаемся на перерыв только вместе, а отдыхом в промежутках между общими перерывами должна служить только очистка косы от прилипшей травы к косе и подточка ее оселком. Кто устает, уступает свою полосу догоняющему косарю, и таким образом поочередно каждый становится ведущим, ибо впереди идущему всегда несколько тяжелее. Общий длительный перерыв только во время приема пищи по сигналу поваров общепита. Обеденный перерыв – с 13 до 15 часов, если не будет пасмурно, а если пасмурно – обычный кратковременный обеденный перерыв и косим до вечера.

На следующий день чуть свет мы были в поле. В этот, первый день косовицы, мы покосили по 53 сотки при норме 35 соток на каждого, и нам стали давать вместо 500 граммов по 800 граммов хлеба и соус картофельный с «запахом» мяса без нормы. А на третий день норму хлеба для нас подняли до килограмма.

Бригаде молодых оставили обычную норму: полкило хлеба и порцию соуса, так как они даже норму не всегда выполняли. Сколько не объясняли и не предлагали мы им наш метод, они делали перерывы по полчаса и более через каждые 1-2 часа. Причем в период перерыва отлеживались в тени деревьев. Ясно, что после такого длительного перерыва и отдыха приходится долго раскачиваться…

На следующий день мы покосили по 67 соток, а на третий день – по 75. Об этом было напечатано в районной и краевой газетах. Члены бригады молодых стали оправдываться в своем отставании тем, что нам дают две нормы питания, а им дают – обычную орму…

На четвертый день нашей бригаде попался участок полегшей пшеницы с плетущимся сорняком, и мы покосили только по 63 сотки. Да еще я сплоховал. В этот день в период большого обеденного перерыва с бригадой молодежи пошел на речку искупаться и там задержался из-за несчастного случая. Мы с ребятами уже искупались и собирались уходить, когда к высокому противоположному берегу реки подошел мужчина в морской военной форме с маленькой лет четырех девочкой, видимо дочерью. Как потом выяснилось, мужчина в военной морской форме был в отпуске по ранению. Он достал из сумки противотанковую гранату (мы уже знали кое-что о них), что-то с ней сделал. Мы поняли, что он собирается глушить рыбу, и задержались, чтобы помочь ему собирать оглушенную рыбу. Он с гранатой в руке размахнулся… и бросил её. Но она… взорвалась в воздухе перед ним. Когда скудный дым рассеялся, увидели, что мужчина и девочка лежат на земле лицом вверх. Мы быстро перебежали по реке на тот берег и увидели страшную трагедию. Живот и грудь мужчины были раскрыты и разорваны, а у девочки, почему-то, толькокожа лица была частично скальпирована и маленькое сердечко оголено. Мне показалось, что оно еще пульсирует. К сожалению, об оказании им помощи речи не было, ибо и моряк, и девочка уже были мертвы.

Мы, уже имея опыт, догадались, что мужчина, рано разжал кисть, и граната сорвалась у него из рук. Мы знали, что противотанковая граната, в отличие от «лимонки», взрывается мгновенно после срыва чеки. Так или иначе, граната разорвалась в воздухе, перед моряком, ибо обе кисти рук были лишь разорваны, но не оторваны от предплечий.

Вскоре прибежали фельдшер с санитарной сумкой и медсестра, но было уже поздно. Пришли родственники и зеваки. А мы вернулись на косовицу, но работа для меня уже под впечатлением трагедии не клеилась. К вечеру я стал себя чувствовать неважно, а дома вовсе заболел. Болела спина, знобило, появился кашель. Видимо простудился, залезая в воду, будучи потным, без предварительного постепенного остывания. Мама напоила меня молоком с содой и медом, растерла грудную клетку медовым самодельным уксусом, положила на спину горячий кирпич. Повторила все это и в течение следующего дня. Через день общее состояние стало лучше, но спина еще болела, и трудно было нагибаться. Узнал, что косовицу уже закончили и вновь стали заниматься строительными делами. Мне сообщили, что бригадир – дядя Ншан уехал и мне надо выйти на работу. *

РЕМОНТ МОЛОТИЛКИ.

Еще не выздоровев, вынужденно вышел на работу, в связи с неожиданным выездом бригадира строительной бригады дяди Ншана. Косовица была уже закончена. О причине отъезда дядисразу не знал, не знал и куда он поехал.

Мне поручили возглавить строительную бригаду на время отсутствия дяди Ншана, и тут же председатель колхоза Авжиян Хачик сказал, что молотилка все время ломается, надо срочно ее отремонтировать, чтобы скошенную пшеницу спасти от дождя и гниения.

Я бригаду оставил старику Калайджяну Вартону, дав план-задание бригаде на день, а сам пошел на ток в поле, где колхозники пытались урывками молотить скошенную и сложенную в скирды пшеницу.

Тракторист Снимщиков Павлик, моложе меня на год или больше, мне сказал, что уже два дня он мучается. Только немного исправит молотилку и покрутит полчаса, час, и тут же она опять ломается. Мы с ним каждый в своей области и вместе занялись налаживанием работы молотилки. Ввиду отсутствия специального материала, пользовались тем, что находили и приспосабливали по месту. Как только наладим, начинали молотьбу, а мы наблюдали за работой молотилки и трактора. Час-два поработает молотилка, и вновь поломка. Я обратил внимание, что основная проблема в том, что ломались старые деревянные подвески решеток просеивания пшеницы. Потесал новые рейки и вместе с Павликом заменил ими старые подвески. Но, поработав не более двух часов, опять вынуждены были молотилку остановить – опять поломка. Я решил, пока молотилка после замены поломанных подвесок работает, заготавливать другие, чтобы после повторной поломки иметь готовые рейки для быстрой замены, чтобы молотилка как можно меньше простаивала. Получалось так: пока мы устраняем неполадки, колхозники отдыхают. Как только мы с Павликом отремонтируем молотилку, колхозники начинают молотьбу, а мы с Павликом наблюдаем за работой молотилки, сломалась молотилка, опять мы ремонтируем, а колхозники отдыхают. И так, днем и ночью два дня подряд без сна. Я понял, что основная причина в том, что подвески молотилки сделаны из деревянных досок и, будучи не гибкими, от тряски ломаются. На третий день во второй половине дня после очередного начала работы молотилки я взял топор, ножовку и пошел в лес. Разыскал, вырубил и принес кизиловые жерди. За вечер и ночь их обтесал, сделал дырки для болтов подвески, поставили с Павликом их на место, скрепили соединения проволочной тесьмой, завели трактори включили молотилку. Молотилка заработала. В течение часа мы с Павликом наблюдали за работой молотилки.Убедившись, что звук работы молотилки ясный, я, будучи уверенным, что теперь работа молотилки будет устойчивой, предложил Павлику остановить трактор, чтобы люди позавтракали, и тогда начинать работу. И Павлик, и бригадир полеводческой бригады Янукян Арменак согласились. Мне было не до завтрака. У меня глаза безудержно смыкались. Я прилег у основания скирды. Рядом лег и Павлик…

Помню, что когда мы с Павликом легли, уже было около 10 часов утра, я лишь услышал приглашение на завтрак, а кто-то сказал: «Пусть немного поспят. Дети, бедные, три дня не спали».

Не знаю, сколько мы с Павликом спали, но я услышал какой-то крик на фоне разговоров, шума, возражений и уговоров. Хочу проснуться, но никак не могу. Солнце светит мне в глаза. Кто-то говорит: «Пусть спят, три ночи не спали». А кто-то матом кроет кого-то и называет саботажниками. Я с трудом открыл глаза и вижу перед собой громадную фигуру председателя колхоза Хачика Авжияна, продолжающего крыть нас матом вперемешку с политическими обвинениями.

- Стройбригаду оставил, они не знают что делать, а сам сюда пришел спать? Почему молотилка стоит? Встать, когда с тобой говорят! – истерическим криком закончил он свое обвинение меня, стоя передо мной на расстоянии 3-5 метров.

Павлик уже был на ногах и пошел к трактору (бедный, вынужден был быть тише воды и ниже травы, из-за нехороших слухов о его отце). А я, лежа, выслушал председателя, поднялся, пошел к молотилке, где врассыпную лежали мои инструменты, собрал их, сложил в свой ящик для инструментов, накинул на себя куртку и пошел с поля…

Когда я отошел от тока метров на 20-30, председатель в приказном тоне крикнул: «Вернись! Язычьян!» – но уже мягче. Видимо, его убедили в том, что мы с Павликом три ночи не спали, и пока не поспим, даже есть не могли, и понял свою ошибку. Кто-то звал меня и просил вернуться и позавтракать…

Но мне надоели хамства и грубость председателя, потому я, молча и не оборачиваясь, продолжил свой путь. Догнал меня бригадир полеводческой бригады и попросил вернуться, объясняя, что я молод, так нельзя, могут меня посадить… но, убедившись, что я не вернусь, потребовал отдать инструменты. Но я ответил ему, что инструменты не колхозные, а мои и, я уже не колхозник, и ушел.

По пути зашел к дяде Ншану, чтобы инструменты с собой домой далеко не таскать, тем более, что часть из них дядины. Дядя Ншан оказался дома. Он, удивленный ранним моим уходом с работы и, заметив по моему лицу неладное, поздоровавшись в ответ, спросил, что случилось. Я, ничего не объяснив, лишь сказал, что в колхозе работать не буду. Он предложил мне сегодня отдохнуть, а завтра придти на работу. Я ушел, не пообещав выполнить его просьбу, и не посчитав уместным спросить, куда он уезжал, а он сам не сказал об этом ничего. А вечером мама и отец собрались к дяде Ншану, и я только тогда узнал от них о несчастье с его сыном Хачиком…

Я знал, что один из пяти его сыновей, находившихся на фронте, Хачик переведен в наш район для разминирования бывших боевых полей. Оказывается, он недавно подорвался на мине где-то в горах, и дядя поехал его хоронить. Но похоронил лишь отдельные клочки одежды и фрагменты тела. Мы тогда еще не знали о гибели еще двух сыновей дяди.

Узнав о таком большом горе, я не мог не выполнить дядину просьбу, и на следующий день утром рано пришел к нему, выразил ему и тете Лусиан соболезнование, взял инструменты и, как обычно, вышел вместе с дядей на работу.

Молотилкой больше заниматься не пришлось, ибо она ни разу до конца молотьбы не ломалась. Признаюсь, у меня было двоякое чувство. С одной стороны, мне хотелось, чтобы она ломалась, чтобы тот хамоватый председатель вынужден был вновь обратиться за помощью, а с другой – могли меня обвинить в некачественном выполнении ремонта. Хотя, так никто из руководства колхоза не оценил ни мою смекалку, ни наш с Павликом труд.

«ЛЕЧЕНИЕ КОСЫНКОЙ».

На третий день после ремонта молотилки и скандала с председателем я серьезно заболел. Сильно болела поясница, правую ногу стянуло, и я не мог свободно двигаться. У отца часто такое состояние бывало, когда он поднимал тяжелое или простуживался. В таких случаях он долго лежал спиной на горячих кирпичах или на специально устроенном для таких случаев лежаке за печкой в другой комнате. Ему это помогало. Я тоже попробовал такой метод, но не помогло. Я продолжал ходить на работу. Боясь, что меня обвинят в саботаже после скандала с хамоватым председателем. На работе я не мог полноценно выполнять строительные работы, и мне давали работы по резке гвоздей из стальных телефонных проводов, сидя за колодкой. Но я не мог даже нагнуться, чтобы поднимать отлетевшие обрезки провода для гвоздей. Другие члены строительной бригады собирали эти обрезки и складывали на вторую колодку, чтобы я мог их доставать и выпрямлять.

Однажды я пошел к врачу. Тогда работала у нас единственный врач Мария Сергеевна Вартанян. Она, осмотрев меня, сказала, что у меня все за счет недоедания, но на всякий случай дала какие-то растирания. Лечение не давало улучшения. Тогда один из стариков бригады посоветовал мне пойти к старушке в селе Кушинке, уверяя, что она мне поможет. Я забыл ее имя. Бригадир разрешил мне на следующий день не выходить на работу, и я утром рано пошел к названной целительнице. С трудом прошел расстояние до села Кушинки10 километров. Дома той старушки не было. Я, по совету соседей, ее нашел на берегу речки «Кушинка». Она на каменистом берегу речки собирала на зиму дрова, нанесенные рекой в период ее разлива. Как только я подошел к ней и поздоровался, она, не отвечая на мое приветствие, предложила сесть рядом. Я выбрал плоский камень и с трудом пристроился поближе к ней. Целительница вздохнула, сняла «коди» (так называется большая косынка, свернутая по диагонали, которая обвязывается на поясе старушки) из-под кофты, что-то прошептала, повертела ею над моей головой, держа за один угол «коди». Затем, продолжая шептать, обхватила ею меня в поясе. Потом пальцами левой кисти взялась вновь за кончик угла косынки-коди, противоположного первому, растянула её. Один конец «коди» держала пальцами левой кисти и натянула его до своего локтя, у локтя щепоткой правой кисти сложила «коди» в складку указательным и большим пальцами, отпустила первый кончик от щепотки левой кисти, сложив обе половины «коди», сравнила их длину. Кончики коди не совпали. Т.е., две половинки его оказались разной длины. Еще раз повторила. Вновь разной длины. Повторила процедуру в третий раз. Опять такая же история. Каждый раз шептала в разной тональности. Наконец, сложила коди на свои вытянутые под длинной юбкойноги и сказала, что у меня очень запущенный и тяжелый случай. Надо «процедуру» повторить 12-ть раз через два дня, и назначила день и час следующего приема…

Пока она выполняла сложную процедуру, я еле сдерживал себя, чтобы не засмеяться и не прекратить лечение, но выдержал. Поблагодарил старушку. Спросил, чем я обязан ей за услугу, а она ответила: «На твое усмотрение, но после выздоровления». Я еще раз поблагодарил ее и ушел.

Больше, конечно, к ней я не ходил. Вскоре кирпичи и растирания помогли, хотя боли не полностью прошли, но я уже мог работать. Правда, в наклоненном положении долго находиться не мог и вынужден был чаще делать перерывы.

Кстати, если бы я выполнил предложение целительницы и ходил бы на все 12 процедур, моё выздоровление посчитали бы результатом её манипуляций с «коди» и таинственно шептания.

БЛАГОРОДНЫЙ ПОСТУПОК.

У нас в бригаде строителей был Делигавурян Агоп – самый старший по возрасту среди членов бригады. Ему было уже около 70 лет, но был еще бодр, и выглядел довольно, молодо. Был он среднего роста, ходил ровно, хотя с уже заметной вырисовывающейся легкой горбинкой спины. Носил короткие аккуратно подстриженные усы. Был безобидным немногословным с легкой незлой с хитрецой улыбкой стариком с чувством тонкого юмора. С нами наравне он трудился, хотя бригадир и все мы старались ему не давать особо тяжелые работы.

Он часто нам рассказывал интересные и поучительные случаи из своей жизни. И вот одна из этих историй.

Это, по его словам, имело место еще до войны. Сосед решил женить своего сына и попросил Агопа как почетного и уважаемого в человека принять участие в сватовстве девочки из соседнего села, и в договоренный субботний день они пошли для сговора.

В те времена у джаникских армян был такой обычай. После положительного завершения сговора избранница должна была полить воду сватам на руки, чтобы они помыли руки перед небольшой трапезой, которую, по обычаю, предлагал хозяин гостям в знак своего согласия с положительным результатом сговора.

И вот, когда сговор состоялся, невеста вышла из соседней комнаты и вручила отцу жениха собственноручно вышитое полотенце, символ своего согласия выйти замуж за его сына. Затем начали накрывать на стол. В те времена в армянских семьях пользовались луженым медным кувшином оригинальной формы: высокий, слегка конусообразной формы, с относительно узким горлышком, с длинной лейкой, начинающейся почти от дна самого кувшина и заканчивающейся на уровне его узкой части горлышка, и с ручкой на противоположной от лейки стороне. Невеста взяла такой кувшин в правую руку, налила в него воды. Взяла полотенце,собственноручно вышитое, накинула его на свое левое предплечье, с мыльницей и с мылом в ней на левой ладони пошла к гостьям на крыльце дома.

Тогда была еще одна деталь церемонии. Невеста при сливании воды на руки гостей должна была, слегка наклонившись, присесть на корточки. Когда невеста подошла к гостям, они уже были готовы к мытью рук с закатанными рукавами. Она с улыбкой, стараясь соблюдать все детали церемонии, подошла к гостям и присела на корточки, чтобы слить воду им на руки. Но при приеме невестой соответствующей позы… ой ужас… у нее звучно пукнулось…

Она, бедная, резко выпрямилась, чтобы убежать, куда глаза глядят… Рассказчик показал своей левой рукой, как тогда он тут же схватил ее правую руку с кувшином и громко, чтобы все услышали, сказал: «Извини, доченька, меня – старика! – и, повернувшись ко всем гостям, продолжил. – Не удержал! В последнее время у меня бывает».

Невеста, догадавшись о доброй хитрости старика, вновь приняла соответствующую позу, и стала сливать воду, но пунцово красное лицо девушки выдавало её волнение, которое каждый из присутствующих мог понять по-своему…

Сговор завершился успешно с веселым роскошным бурным застольем, с соответствующими тостами и пожеланиями в адрес молодых и всех участников сторон. Согласовали и установили дату свадьбы.

Когда гости расходились, невеста с особо теплой улыбкой провожала старика Агопа. А после свадьбы дяде Агопу, как она его стала искренне называть, подарила собственноручно сшитую и богато вышитую рубашку. А позже, когда бы и в какой бы компании не встречались, она оказывала своему спасателю особое внимание. Своего же первенца, в его честь, назвала Агопом…

Я ПОД ПОДОЗРЕНИЕМ.

Началась подготовка к уборке и сушке табака, одного из основных видов производства колхоза. Форсированно ремонтировали старые и строили новые тепловые сушилки, табачные сараи и пути передвижения табачных вагонов для выгона их на солнце для сушки табака в хорошую погоду.

Я заметил, что после инцидента с председателем колхоза работники НКВД стали частыми гостями на стройках, и больше они крутились вокруг меня и выполненных мной работ. Однажды, даже напрямую сам начальник НКВД Дунцев во время перерыва заявился к нам. Поздоровался, не подав руки никому, и прямиком подошел ко мне, взял мой топор, осмотрел и спросил, почему я топор не точу, а работаю тупым топором. Я ему ответил, что мы все топоры точим ежедневно в конце рабочего дня, готовя их к следующему дню.Но мы используем старый – вторичный материал, а в нем много и осколков, и гвоздей, которые не всегда снаружи заметны. Он мне в ответ: «А вы не думаете, что бревна, которые тешете топором с зазубринами, быстрее гниют?»

Я поднялся, сказал ему: «Товарищ майор, мы погнием раньше, чем эти бревна». Взял свой топор и пошел работать. А начальник осмотрел еще пару топоров, делая вид, что не только мой топор проверял, и ушел.

ЛЕЧУСЬ ПЧЕЛАМИ.

Я продолжал работать. Старался не отставать от других членов бригады, но нет-нет, да спина давала о себе знать, а правая нога от ягодицы до голени по задней части ноги часто ныла, и стягивало её, не давая полноценно работать. Старики часто бросали сочувственные реплики в мой адрес и вновь предлагали довести до конца назначенный целительницей курс, хотя они знали мое мнение об этом из моего рассказа о процедурах старушки.

Однажды, не помню кто, мне сказал, что он слышал, что хорошо помогает от радикулита, если кусают пчелы, но у нас пчел не было. Во время боев улья были разорены, а пчелиные семья улетели.

Я решил искать в лесу семьи улетевших пчел. В хуторе были старики, которые промышляли этим. Я стал прислушиваться к их рассказам о том, как они находят пчел в лесу, хотя они старались не выдавать секретов их поиска и находки. К услышанным у стариков секретам я логическим мышлением добавлял детали о поведении пчел. Их же у нас до войны было около 10-ти семей.

Во время обеденного перерыва уходил в ближайший лес с заранее заготовленной «приманкой»: мох, замоченный с вечера мочой в банке. Можно, конечно, использовать медовый или сахарный сироп, но их не было. Они появились потом. Это делается так. Приготовленную таким образом баночку ставил на солнечный участок леса или поляночки в лесу. Сидел рядом и наблюдал. Вскоре пчелы прилетают набирать мочу. Как только набрали, они поднимаются вертикально вверх, и, поднявшись выше вершин деревьев, стрелой летят в том направлении, где находится их гнездо в дупле дерева. Беру баночку с приманкой и иду в том направлении, куда полетела пчела, внимательно осматривая каждое дерево. Пройдя полсотни метров, вновь ставлю на солнечный участок приманку. Если я отклонился или, не заметив, проскочил дерево, где живет семья пчел, то новая пчела-разведчица мне подскажет, в каком направлении далее искать. Пеленгуя, таким образом, находил пчелиные семьи в дуплах деревьев.

Потом с любителями из бригады или с другими ребятами находили время и приходили, валили дерево, выпиливали дупло, выкачивали мед, ловили матку и укладывали ее в сетку и клали в ящик. К вечеру все пчелы собирались в этот ящик. Ящик забирали домой, а пчелиную семью с маткой помещали в улей. Таким путем я восстановил нашу приусадебную пасеку в семь пчелиных семей.

Главное, я избавился от своих болей в пояснице и ноге. А произошло это таким образом. Кто мне помогал пилить деревья и собирать мед и пчел, надевали на голову сетку, а штанины внизу завязывали, чтобы пчелы не кусали, а я специально «поддавался» пчелам, защищая лишь лицо. В первое время я от укусов пчел сильно опухал, и было больно, но постепенно не только не ощущал особой боли, но и не опухал.

степенно я перестал мучиться от болей. Особенно ощутил уменьшение

болей после отравления «дурным медом». Так мы называли ранний мед, при употреблении которого человек впадает в своеобразно дурное состояние. Местные старики считали, что ранней весной раньше всех растений цветет кустарник «радада», называемый так местными стариками. Он ядовит. Часто травились его цветами овцы. Пчелы тоже ранней весной бросались на эти ярко желто-оранжево-коричневые цветы. Поэтому ранний мед бывал ядовитым. Для читателей я постараюсь описать, как мы с моим другом Ншаном Дудукчяном отравились. Однажды во время обеденного перерыва я нашел пчелиную семью. Так как дерево было большое, я отпросился с работы на послеобеденное время. Вместе с моим другом Ншаном мы спилили то дерево. Оно треснуло на уровне дупла, где была расположена пчелиная семья. Дерево только еще падало, а пчелы начали нас штурмовать. Мед стал течь из дупла струей. Быстро подставили два ведра под струи. Оглушили пчел дымом, выпилили дупло, сняли оставшиеся целыми полные медом соты, нашли матку, вложили ее в сетку и поместили в приготовленный ящик, его оставили рядом с дуплом, поели мед из сот вдоволь, взяли ведра с медом и пошли домой с намерением вечером, когда будет темно, вернуться за пчелиной семьей.

Далеко от хутора, когда проходили по поляне Авжияна, мне показалось, будто земля под ногами качается: то вертикальна, то горизонтальна, а я стою горизонтально, но не падаю. Я успел сказать Ншану, что мне плохо, поставил ведро с медом, стараясь принять правильное положение над землей.

Когда это происходило, солнце еще было высоко над горизонтом, а когда я пришел в себя, уже светила луна, а Ншан лежал рядом со своим ведром. Рубашка моя была сырая, и я озяб. На траве была роса. Тут же начал шевелиться и Ншан, но сразу не смог подняться из-за хромой ноги.

Мы не удивились случившемуся, так как были наслышаны о «дурном меде» еще до войны. Взяли ведра с медом, и пошли домой. Я боялся, что после того, как пролежал в росе, вновь заболею, но не только не заболел, а после этого день за днем боли в спине и ноге становились все меньше и меньше.

Ту пчелиную семью мы забрали только на следующий вечер. Семья была очень большая. Я ее поместил в двуярусныйулей, но она не осталась. Как только через неделю матку я выпустил из сетки, семья улетела. Я не догадался обрезать крылья матке, как обычно делают, чтобы она не увела семью.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ОБМАНЫВАЕТ.

Когда после уже упомянутого инцидента с председателем колхоза на следующий день, несмотря на болезнь, я вышел на работу, дядя Ншан пообещал договориться с председателем, чтобы тот отпустил меня в школу. Дело в том, что без документа об отпуске из колхоза никуда не принимали, ни на учебу, ни на другую работу. Дядя мне сказал, что председатель обещал рассмотреть этот вопрос осенью…

Подошел сентябрь. Кстати, председатель – тридцатипятилетний комсомолец, над которым за глаза все смеялись, так как в партию его не принимали, а из комсомола он сам не выходил. В то же время все удивлялись, почему такого, как лошадь здорового мужчину не мобилизуют в армию. В середине сентября я сам обратился с заявлением к председателю. Он поставил мне условие сделать вагонетку для перегона табачных вагонов с одной дорожки для вагонов на другую, ибо кузнеца в колхозе не было и некому было эту работу выполнить. Я сам нашел среди металлолома трубы. Один, без помощника скрепил их заклепками на кузне, чтобы достаточно удлинить и использовать как оси колес вагонетки, изготовил деревянную часть вагонетки, установил её на колеса. Пригласил председателя на испытания. Но он разрешения так и не дал, заявив, что органы его обвинят в роспуске колхозников в военное время.

В таком же положении оказался и тракторист Парталян Багдасар. Мы с ним на следующий же день пошли в школу, но директор школы Норадян виновато отказался нас принять и попросил принести ему справки об отпуске из колхоза. Вечером мы с Багдасаром пришли к председателю попросить справки. Там оказался первый секретарь райкома партии Григорян. Мы решили обратиться к нему. Он сказал, что скоро они собираются открыть вечернюю школу и тогда нам разрешат учиться в вечерней школе. Тогда Багдасар сказал ему: «Товарищ Григорян, даже сейчас нам ночами надо заниматься другими делами, а пока вы откроете вечернюю школу, нам надо будет заниматься уже женами». Секретарь засмеялся. Он вместо «комсомол» говорил: «комсол». И после смеха сказал «Вы же комсолы, сукины дети» - и ушел.

У ПРОКУРОРА ГЕВОРКЯНА.

После встречи с первым секретарем райкома партии мы с Багдасаром вновь пошли в школу. На этот раз директор сказал, что он не хочет нас выгонять из школы, но и зачислять в школу не имеет права, и вновь предложил принести справки, чтобы нас зачислить в школу законно...

Вечером дома лежала повестка в районную прокуратуру. На следующий день в указанное время прибыл я туда. Пригласили меня в кабинет главного прокурора района Геворкяна.

После оформления формальностей он спросил меня, почему я не являюсь на работу в колхозе. Я ответил, что хочу учиться.

Он произнес мне целую речь о ситуации в стране и в завершение сказал, что два моих брата на фронте, отец и мать стахановцы, старшая сестра работает в колхозе, а я, почему-то, не хочу помочь Родине.

Выслушав его речь и упреки, я заявил: «Я как раз хочу помочь Родине лучше, получив образование, а для этого я хочу не терять время. Потому и попросился в военное училище, но медицинская комиссия по состоянию моего здоровья не пропустила.

Он сказал, что скоро откроют вечернюю школу, и я смогу продолжить там учебу. На это я ответил, что пока откроют вечернюю школу, у меня может уже отпасть охота к учебе, что я готов выполнять норму выработки в колхозе после занятий в школе, но должен учиться. Я повторил, что готов выполнить дневную норму хоть вечером, хоть ночью, но должен учиться. Потом категорически заявил: «Завтра же я буду в школе, а если выгонят меня из школы, пусть люди скажут, что Седрак хотел учиться, а его выгнали из школы». Я замер в ожидании его реакции на моё категорическое и дерзкое заявление в решительном тоне, боясь, что она будет жесткой.

После небольшой паузы прокурор спросил: «Почему бы ни договориться вам с председателем колхоза, чтобы он дал справку?»

Я уловил штрих склонности к согласию со мной и объяснил ему, что председатель колхоза ставил условия для получения соответствующей справки, но после того, как я выполнил поставленные им условия полностью, он не выполнил своего обещания. Поэтому, сказал я, обращаюсь к вам как к прокурору, принять к председателю меры. Рассказал о поступке председателя на молотильном току. Затем, осмелев, добавил, что я работы не боюсь, что он, возможно, читал о рекордах на косовице пшеницы. Потом, умоляя, просил его поверить, что я действительно хочу учиться, что он может удостовериться у всех учителей, как я учился до войны…

Вдруг он сказал: «Хорошо! Иди, учись. Но учти, если будешь увиливать от учебы или будешь учиться плохо, тогда я тебя арестую».

Я от радости растерялся, не зная, как мне поступить, как благодарить его, обнять его или просто, сказав спасибо, уйти. В какое-то мгновение продолжал сидеть в раздумье. Но он меня опередил. Встал, обошел стол, подошел ко мне, за руку попрощался со мной и пожелал успехов и уже почти вслед сказал: «Только не забудь условия!»

Я ВНОВЬ УЧУСЬ В ШКОЛЕ.

Почему-то после моего посещения прокуратуры или еще по какой другой причине, не стали препятствовать учебе и Багдасара. И со следующего дня, на две недели позже начала учебного года мы вместе с Багдасаром, после трехлетнего перерыва в учебе вновь стали законными учащимися 8-го класса Черниговской средней школы.

Не прошла и неделя, как состоялось отчетно-выборное собрание школьнойкомсомольской организации. На нем не поддержал и высказал сомнение по моей кандидатуре в члены комитета комсомола второй секретарь райкома комсомола Казанджян Кивор. Он недавно вернулся из армии после ранения и был кооптирован, как тогда говорили, в члены бюро райкома комсомола, и короткое время работал вторым секретарем. Свое предложение он мотивировал тем, что я находился на оккупированной немцами территории. Но комсомольцы единогласно избрали меня не только членом комитета комсомола школы, но и его первым секретарем.

В том, что комсомольцы не поддержали сомнительное высказывание второго секретаря райкома комсомола, я думаю, сыграло не только то, что он своей ссылкой на факт моего нахождения на оккупированной территории комсомольцев разделил на два класса: надежных и ненадежных, абольшинство населения, в том числе и молодежь не одобряли такую позицию. Во всяком случае, такое настроение я замечал среди большинства населения в нашем поселке. Основными причинами, я убежден, были два фактора. Первый, это то, что он в своем вступительном докладе показал свою неграмотность. У нас тогда трибуны для докладчика не было. Я, как столяр-плотник, сделал ее своими руками позже. Поэтому секретарь свою вступительную речь читал с листа стоя, а потом электрический свет погас, что часто тогда бывало. Мы зажгли керосиновую лампу. Теперь он вынужден был сесть за стол президиума собрания, где горела керосиновая лампа, и читать, сидя при тусклом свете. Читал он с трудом с запинаниями, ведя пальцем по тексту. Все это выглядело комично. Второй фактор это то, что почти все комсомольцы знали меня и до оккупации, и в период моей работы в колхозе после оккупации, когда они бывали на колхозных полях, оказывая помощь колхозу, и видели меня и на полях и в кузне, и на стройках колхоза. Наконец, оничитали в районной газете о рекордах на косовице пшеницы бригады косарей колхоза, в числе которых работал и я. Тем не менее, после избрания комитета и избрания меня собранием первым секретарем комитета комсомола второй секретарь райкома остался на первом заседании комитета до конца и поздравил меня.

После собрания я сразу включился в серьезную учебу и активную комсомольскую работу. Мы разделили функции между членами комитета комсомола, каждому было предложено в недельный срок представить конкретный план работы каждого сектора для утверждения на заседании комитета. Члены комитета были предупреждены, что несвоевременное или некачественное исполнение намеченной по плану работы будет предметом обсуждения на комитете или на общем комсомольском собрании. Это все было сделано на первом заседании комитета в присутствии второго секретаря райкома комсомола.

Несмотря на непорядочность, проявленную председателем колхоза по отношению ко мне, я вместе с учителями как первое большое внешкольное общественное мероприятие, организовывал помощь учеников старших классов школы колхозу в уборке урожая кукурузы, табака и картофеля. Мы заготавливали топливо для школы, помогали в ремонте школы, разрушенной в период стояния фронта в нашем селе. Впервые построили школьную уборную из двух секций: мужской и женской. В результате и учащиеся, и учителя освободились от необходимости прятаться по нужде в кустах по берегу балки недалеко от школы, устраивая взаимную охрану… и т. д.

В учебе для меня особых затруднений не было, хотя я заметил, что мне гораздо труднее стало запоминать тексты стихотворений. Особые затруднения ощутил по истории, так как учебников не было и надо было внимательно слушать рассказы учителя, делать записи, дома их повторять и на следующих занятиях пересказать. На уроках первой четверти я никак не мог переключить мышление на школьный лад...

Для установки стропил крыш больших зданий требуется не менее трех строителей. А я, когда работал на стройках колхоза, постоянно размышлял и пытался выработать способ установки стропил крыши здания двумя строителями, чтобы освободить рабочие руки для других работ. Такие мысли меня сопровождали иногда и на уроках, а когда очнусь, бывало, и вспомню, что я на уроке, учитель уже рассказывал другую часть темы. Связь в рассказе учителя терялась. Это особенно отражалось на освоенииистории. В итоге, у меня в первой четверти все четвертные оценки были отличные, а по истории – «неуд», т.е., «плохо». Я объяснил учителю истории (он же завуч) причину «неуда», и просил оценку за первую четверть мне не выставлять. Предлагал ему поинтересоваться у преподавателя истории русского сектора Арутюняна Мушега, какие у меня бывали оценки, когда он преподавал нам историю до войны. Хотел еще сказать, что Арутюнян с высшим образованием и рассказывал нам тему без записей, а вылишь с учительским образованием и читаете по записи, но не хотел его обидеть и последнее уточнение не сделал. Он все же выставил мне большую двойку. Я никогда, ни с одним учителем ранее не вел разговоров об оценках. Но в данном случае…

Мы, по моей инициативе, на общешкольном комсомольском собрании подводили итоги учебы за каждую четверть. Я боялся конфуза на этом собрании. С этим была связана моя просьба к учителю истории. Доклад об итогах учебы за первую четверть делал завуч школы. Он почему-то в своем докладе умолчал о моем «неуде». Это меня не только не успокоило, а наоборот, я посчитал это его запоздалым снисхождением ко мне, унижением для меня. После доклада я выступил первым. В конце своего выступления я высказал удивление, что почему-то докладчик о моей неудовлетворительной оценке по истории не сказал, и, объяснив ее причину, дал слово, что в последующем, как и было в период моей учебы до войны, у меня и по истории будут оценки только отличные. Разумеется, о своей просьбе к учителю ничего не сказал. И это сделал, в первую очередь для того, чтобы не обозлить учеников против учителя и, в то же время, не унизить себя.

Я учился в армянском секторе школы, а учебников истории на армянском языке не было. Поэтому я со второй четверти учебник истории на русском языке брал у учащихся русского сектора школы. Читал на русском языке, переводил и рассказывал наармянском, и часто учитель видел, что я рассказываю некоторые подробности, о которых он сам на уроках не рассказывал. Вследствие чего он иногда менялся в лице.

В результате проведенной организационно-воспитательной работы среди учащихся численность комсомольцев к концу учебного года выросла с 17 до 75 человек. По данным учебной части школы дисциплина и качество учебы повысились. Комитет комсомола стал пользоваться авторитетом не только среди учителей и комсомольцев, но и среди несоюзных учащихся, включая пионеров и октябрят. Дирекция школы и классные руководители часто стали обращаться в комитет комсомола с просьбой об оказании им помощи в учебно-воспитательной работе.

В зимние месяцы было больше свободного личного времени, и у меня вновь появилась возможность выражать внутренние свои переживания, как и до войны, в стихах, и я начал сочинять стихи. Я их сочинял на армянском языке, но печатать не было возможности, так как армянские шрифты нашей типографии во время войны были потеряны. Поэтому некоторые из стихов от руки писали лишь в стенной газете школы и колхоза. К сожалению, они так и потерялись. Я тогда им особого значения не придавал, поэтому потерялись и черновики.

УЧУСЬ САПОЖНИЧАТЬ.

Учебный 1944 год начался не с первого сентября, как обычно, а с первого октября, в связи с необходимостью оказания помощи школьным коллективом колхозу в уборке урожая. Плюс к этому, я пришел в школу, как выше описал, с опозданием большим, чем на неделю. Я в колхозе на работу ходил в «чарохах» из кожи-сырца. Но теперь, когда я начал учиться в школе, да еще комсомольцы оказали мне такое высокое почетное доверие, избрав меня своим вожаком, мне было неудобно ходить в этих чарохах, хотя я умел их шить довольно красиво.

В поселке работал сапожником Калайджян Степан. Он был старше меня больше, чем на год, но его в армию не брали. Причину не знаю до сих пор. Он работал тогда единственным в поселке сапожником. Он шил красивую обувь, в том числе и очень модные в то время хромовые сапоги. Я, конечно, рассчитывать на хромовые сапоги не мог. У меня не было ни материала и ни денег, чтобы их у него заказать. С ним у нас сложились приятельские отношения, хотя я ревновал к тому, что он стал дружить с девушкой – с младшей сестрой упомянутого выше погибшего в Туапсе Богосова Андрея - Байцар, недавно женился на ней. Меня это обидело, ибо с этой девушкой дружил мой брат Мисак. Даже было у них намерение, если память мне не изменяет, пожениться перед тем, как Мисаку идти в армию. Тем не менее, у меня ревность не перерастала в неприязнь, так как от Мисака уже больше двух лет не было известий, и мы не знали, жив ли он.

Я решил научиться у Степана сапожному делу, чтобы сшить себе обувь. В школу и из школы моя дорога проходила мимо его сапожной мастерской над обрывом у реки. Иногда я выходил из дома в школу раньше, а иногда из школы заходил к нему и наблюдал за его работой. Между разговорами предлагал свою помощь. А затем он сам начал мне давать черновую работу и подсказывал, что как делать. Кроме того, я внимательно наблюдал за его работой по кройке, и кое о чем спрашивал. Вскоре я почти освоил технологию сапожного дела. Вместе с моим другом Ншаном смастерили колодки и сшили по паре классической в то время обувь: «Сухум-Сочи» из голенищ изношенных кирзовых солдатских сапог и старых автомобильных покрышек. Из голенищ – верх, а из старых покрышек – подошвы. В такой обуви я закончил десять классов…

Меня даже стали сельчане просить шить для них «Сухум-Сочи», и я мог кое-что заработать и даже составить Степану «конкуренцию», но я был загружен учебой и общественной работай. Мне с большим трудом удавалось выкраивать время для восстановления разрушенного дома и на другие домашние работы…

СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ.

Хотя я пошел учиться, а мои старые друзья по соседству, Пилос и Ншан не учились, но старая наша дружба продолжалась. Вскоре мне удалось Ншана уговорить продолжить учебу. Его правая нога после ранения в хуторе Пятидесятом во время войны так и осталась неподвижной в коленном суставе, и я хотел, чтобы он получил специальность для облегчения своего существования в будущем. А Пилос некоторое время походил в школу и не стал далее учиться. Но дружба тройки продолжалась.

Особо сблизились мы с Ншаном. Мы с ним собрали колеса от передка плуга, и пытались на них натянуть резиновые ободки и использовать для машины-самоката с педалями, которую почти удалось смастерить. Но потомубедились в ее бесперспективности этого занятия и все разобрали.

Ншан учился в седьмом классе, а я в восьмом. Хотя он был хромой, но по памяти довоенной старался кататься на коньках и на лыжах. И это ему удавалось, как и до войны, лучше, чем мне. Он из «моего» бобрикового пальто вырос, и его не носил, хотя оно у них каким-то образом сохранилось.

Настолько мы с ним были близки в дружбе, что не могу не рассказать читателю один эпизод.

Самым вкусным и полезным для здоровья деликатесом в то время был «мацун» – квашенное кипяченое молоко, да и в настоящее время он остается столь полезным для здоровья продуктом. Наши дома с Ншаном были рядом. Их дом стоял дальше, и по пути в школу всегда он, выходя из своего дома раньше, по пути заходил ко мне. Не всегда к его приходу я бывал готов. Иногда я обедал при нем, и, как правило, он к своему обеду дома добавлял и у меня из моей доли, оставленной моей мамой для меня. В тот раз тоже, когда он зашел ко мне, я только что покрошил кукурузные лепешки в мацун, положил и ему ложку, и предложил составить мне компанию. Он заявил, что уже пообедал и нет желания есть ещё... но как только я первую ложку крошева с мацуном повел ко рту, он плюнул в чашку, схватил свою ложку и стал есть… А что оставалось мне? Я сморкнулся в мацун с крошевом, помешал и стал тоже есть. Мы с ним, дружно работая деревянными самодельными ложками, ту эмалированную чашку быстро опустошили. А в завершение, я её облизал, и, схватив свои матерчатые сумки с книгами и тетрадями, мы пошли в школу…

К сожалению, Ншан, окончив семь классов, бросил учебу, и я из зареченских ребят-старшеклассников один продолжил учебу. Несмотря на это наша дружба с Ншаном и Пилосом продолжалась и в последующие годы…

КОНФЛИКТ С ОТЦОМ.

Я уже писал, какая моя мама была заботливая и внимательная к отцу, благодаря чему отец, будучи, после возвращения с Гражданской войны больным, выздоровел без врачей, и даже не помню, чтобы он лечился у врачей. Я уже писал и о нем, какой он был справедливый, рассудительный, мудрый и человечный человек. Не помню, чтобы он маму обижал. Да и по отношению к нам, детям, не помню, чтобы он кому-либо из нас дал, даже легкую, пощечину. А когда, бывало, мама нас наказывала, мы видели, что это ему не нравится, но он ее не ругал, а уходил, чтобы при нас ей не возражать и не конфликтовать. Но у него были и отрицательные, как и для любого человека черты. Первое: он, получая зарплату, деньги маме не приносил, а таскал в кармане. Когда же необходимо было, что-то купить, денег не оказывалось, хотя он не пьянствовал и не загуливал. Маме это не нравилось, и она часто тихо возмущалась. Второе: он домашнему хозяйству почти не уделял времени, он всего себя отдавал колхозным и общественным делам. Мама и мы просили его, чтобы он, будучи то бригадиром, то агрономом и даже председателем колхоза, выписывал наряд на подводу и быков летом, чтобы на зиму заготовить дрова, но он этого не делал. Он считал, что в летнюю пору нельзя транспорт отрывать от колхозных работ по подготовке колхозного хозяйства к зиме. Поэтому, как правило, мы за дровами для топки печки ездили в лес глубокой осенью, или зимой, когда были и снег и мороз. А когда зимой надо было печку топить, а дров не было, он для топки использовал специальные прутья для плетущейся фасоли, которые мы сохраняли, чтобы не выполнять трудную работу по розыску в лесу и заготовке их ежегодно. Мама и мы в таких случаях возмущались и упрекали его за то, что из-за несвоевременной, по его вине, заготовки топлива летом, мы вынуждены заготавливать эти прутья ежегодно.

И вот однажды, зимой 1944-го года снежным утром я собирался в школу, а отец пошел в огород, принес этих прутьев и стал рубить их дома прямо на недавно уложенном мной, хоть и примитивном, полу. Мама опять начала возмущаться.

- Почему опять прутья рубишь? Ведь летом опять ребенок вынужден будет искать и заготавливать их, – имела в виду меня. – Вечно летом ты не думаешь о дровах, а зимой портишь заготовленные на несколько лет прутья. Ему же дом надо ремонтировать, по хозяйству заниматься, учиться.

- Не кричи! Хватит! – возмутился отец, продолжая рубить прутья.

- Аууу! Что ты делаешь? – возмутилась мама, увидев, что отец, рубя топором прутья, порезал доску только что сложенного мной пола. – Ты мне душу измотал. Когда я освобожусь от этих мучений? – причитала она, продолжая кухонные дела.

Я понимал, что отец так воспитан, и сколько не возмущались и мама, и мы до этого, он не изменялся. Его в первую очередь заботили общественные и колхозные дела. В то же время он маму упрекал, что она сама также больше уделяла времени колхозным делам. Я понимал и мамино возмущение. Она, бедная, по пятнадцать часов ежедневно отдавала колхозным делам, но не оставляла без внимания и нас: мы в поселке были обеспечены материнской заботой намного лучше, чем дети в других семьях. Но… вдруг…

- Заамоллчи! А то топор у меня в руках. – Крикнул отец, отбросив кусок отрубленного прута, и замахнувшись топором на мать.

Этого я никак не ожидал от отца. Ранее я ни разу его не видел таким злым и агрессивным не только по отношению к маме, но и вообще. Но, тем не мене, это меня вывело из равновесия. Когда он эту угрозу высказал, я с портфелем уже выходил из комнаты, но остановился. Вернулся к отцу, продолжая держать сумку с книгами в правой руке, левой рукой взялиз его правой руки топор, причем, он его отпустил, как только я коснулся топорища, будто сам его отдавал. Я, стиснув зубы и сжав губы, тихо, но твердо сказал: «Отец. Если еще раз я такое увижу или услышу, угрожающий топором в этом доме жить не будет, кто бы он ни был. Маму обижать я никому не дам!» Откинул топор в угол за печкой и ушел. Выходя из комнаты, заметил ошеломленные взгляды и отца, и мамы. По дороге, обдумывал произошедшее, мне стало не по себе за свой столь резкий поступок по отношению к отцу. Я знал, что он всегда был сдержанным человеком, что не было таких обстоятельств, которые бы вывели его из равновесия, и тут мама как никогда резко на него кричала, хотя и к месту. Мне хотелось вернуться домой, убедиться, что все в порядке, и извиниться перед отцом, но на это наталкивали меня только мысли, а ноги несли все быстрее, зная, что опаздываю на занятия в школе…

Позже, ни вечером, ни потом к случившемуся не возвращались ни я, ни отец, ни мама, но отец после этого, во всяком случае, при мне, ни разу не повышал голос на маму…

ЛЮБОВЬ И СМЕРТЕЛЬНЫЙ РИСК.

Только на отчетно-выборном собрании комсомольской организации школы я узнал, что в прошлом учебном году первым секретарем комитета была ученица выпускного 10-го класса Назик. Я сразу заметил на ее лице признаки неудовольствия оттого, что первым секретарем избрали не ее, а меня, но они старалась своим поведением себя не выдавать, а потом, при обсуждении тех или других вопросов, старалась показать, что она обсуждаемый вопрос знает, и старалась всегда вносить коррективы. Я на это не только не обижался, но, наоборот, поощрял ее активность в пример другим членам комитета. Однако когда мы бывали один на один, то часто и крепко спорили по отдельным серьезным вопросам.

Она была моего роста, если в туфлях без высоких каблуков. Стройная и правильного пропорционального телосложения, с правильными чертами лица с чуть острым небольшим носом и с таким же подбородком, с постоянно серьезным выражением лица, но при разговоре всегда у нее была легкая еле заметная приветливая улыбка и при этом с маленькими ямочками на щеках.

Иногда после заседания комитета или собрания мы с ней задерживались после ухода остальных. А заседания у нас тогда бывали довольно часто, ибо мы занимались не только школьными, но и хозяйственными и культурными общепоселковыми вопросами. Я всегда в таких случаях, по долгу мужчины провожал ее до самого дома, где она жила на квартире, к тому же это было по пути в мой хутор за рекой. Постепенно выяснилось, что у нас с ней совпадают мнения не только по общественно-политическим вопросам, но и почти во всех бытовых, любовных, семейных и прочих вопросах. Вскоре наши отношения молчаливо переросли из деловых в любовные. Я впервые почувствовал постоянную внутреннюю тягу чаще быть с ней наедине, но она, поддерживая наши теплые отношения, вела себя сдержанно, допуская, со временем, лишь теплые объятия и поцелуи на прощанье после провожания. Постепенно я настолько влюбился в нее, что у меня появлялись мысли жениться на ней и учиться заочно, но меня сдерживало то, что у нас не было вечерней школы. Чтобы она могла оценить меня объективно, и не обманулась, я при каждом удобном случае старался ей показывать свои реальные черты характера: решительность, принципиальность, справедливость, порядочность, честность в работе и в отношениях с людьми, независимо от их материального и социального положения и их отношения ко мне, и бесстрашие.

Однажды комсомольское собрание закончилось поздно – около 23 часов. Это было где-то в конце марта или в начале апреля1945-го года. Накануне, после резкого потепления в течение нескольких дней пошел дождь. Когда собрание закончилось, дождь продолжал слегка моросить. Мои друзья один за другим предложили мне оставаться у них. Ведь мне предстояло идти почти пять километров по бездорожью и местами по лесу. Но я, поблагодарив их, отказался от их предложения, заявив, что у меня есть фонарик, а леса я не боюсь. К тому же, дальше всех остальных ребят по пути жила Назик, и провожать ее сподручней было мне. Кроме того, я не мог допустить, чтобы я пошел ночевать к друзьям, а провожал Назик кто-либо другой.

Последними из всех ребят отделились от нас с Назик Ремизов Виктор и Мануков Артем. Они вновь повторили свое приглашение к себе на ночевку, а Назик тоже предложила мне согласиться с ними, сказав, что она оставшиеся полста метров дойдет сама. Ребята предложили проводить Назик вместе, а мне потом вернуться к одному из них, но я опять поблагодарил их за внимание, попрощались, и мы с Назик продолжили путь.

Подошли мы к квартире Назик, постояли немного, Назик предложила остаться у нее, но я поцеловал ее и пошел. Она, постояв на миг, глядя мне вслед, вызвалась проводить меня и, несмотря на мои возражения, мол, кто потом ее обратно будет провожать, догнала меня, я взял ее под руку и мы пошли вместе.

Пришли к реке. Расстояние от квартиры Назик до реки метров полста, не больше. Левый берег реки, к которому мы подошли, обрывистый, высотой около десяти метров. На этом месте до войны стоял узкоколейный железнодорожный мост из деревянных конструкций, который во время войны был сожжен и взорван. А на его месте над сваями, сохранившимися на обоих берегах реки, натянуты были канаты и устроен висячий мост - кладка. От левого берега реки, где мы стояли, до ближней к нам сваи, где начиналась кладка, была насыпь, образованная нанесенными рекой корягами, камнями и песком, высотой почти до уровня кладки. Чтобы добраться до кладки, надо было спуститься по обрыву по тропе и пройти по этой насыпи.

Мы стали над обрывом, я посветил фонариком на кладку. Река бурлила мутным потоком. Кладка висела боком на двух канатах, и доски местами висели почти вертикально, а в двух местах посредине кладки вообще отсутствовали на расстоянии 2-3 метров. Нижние части имеющихся досок, крепленные к канату, качаясь, временами касались бурного потока реки. Верхние канаты, обычно служащие одновременно поручнями и дополнительными креплениями, качались повыше.

Назик категорически потребовала вернуться к ней домой, и переночевать у нее. Но я заявил, что маму не предупредил о том, что сегодня не вернусь, и она будет волноваться, что поэтому я пойду. Она не успела возразить или что-либо предпринять, как я, мигом поцеловав ее в щечку, уже спускался по тропе к насыпи. Она крикнула вслед, что она будет здесь, пока я не перейду на тот берег…

Я поднялся на кладку над первой сваей. Посветил Назик фонариком. Она помахала рукой….Первые 5-6 метров легко прошел по покосившимся доскам. Затем, подойдя к участку, где доски отсутствовали и были лишь канаты, расстегнул ремень и перекинул его через верхний, свободный от досок канат, застегнул ремень и начал перебираться по канатам, упираясь ногами на нижний канат и держась за третий – верхний. Там, где доски сохранились, расстегнул ремень, а, пройдя их, опять повторил операцию с ремнем. Так дошел до сваи противоположного берега, где заканчивалась сама кладка. Дальше, к другой горизонтальной невысокой слани на столбах над низиной, шел наклонный спуск, тоже настеленный досками. Стал в начале изуродованного висячего моста над дальними от левого берега сваями и посветил фонариком Назик. Она продолжала наблюдать за моим рискованным переходом. Мы помахали друг другу руками, я крикнул ей, чтобы она шла домой, но без надежды, что она услышит меня из-за шума бурлящей реки, ибо я тоже ее голоса не услышал, и начал спускаться с кладки.

За кладкой была низина между руслом реки и старой щебеночной насыпью нефункционирующего железнодорожного полотна, где на столбах была проложена дощатая слань. Фонариком посветил и увидел, что там, через слань, течет вода, а местами над продольными рельсами доски слани отсутствуют. Меня обрадовало то, что вода над досками и рельсами была не выше, чем по щиколотку, и было видно, как перекатывается она через них. Я вытащил одну дощечку, ею, щупая доски и рельсы, прошел на насыпь. Еще раз посветил фонариком на противоположный берег, но никого не увидел. Около часа ночи был дома. Оставленный мамой ужин был уже холодный, но я его съел, не разогревая.

На следующий день утром в школу пошел через давно восстановленный железнодорожный мост против хутора «Верхний Черниговский» выше по течению реки, пройдя около 12-ти километров обходного пути. После уроковпошел к той кладке один. Увидев состояние кладки днем, и представив себе, что случилось бы, если бы при моем ночном переходе река несла дерево, что часто бывает при больших разливах реки, у меня ноги, признаюсь, затряслись…

Оказалось, что Назик там утром была и тоже посмотрела состояние кладки днем, и при встрече сказала: «Ты сумасшедший». Больше мы к этому вопросу не возвращались. А я остался жить у моей двоюродной сестры Аревалуйс – жены командира (начальника) истребительного батальона Янукяна Амбарцума надолго, пока кладкуне восстановили… А домой приходил лишь на выходные дни, пройдя 12 километров через железнодорожный мост в хуторе Верхний Черниговский.

НА ГРАНИ ПРОВАЛА И АРЕСТА.

Первого мая 1945-го года после торжественного собрания в поселковом клубе, на котором выступал и я, давали концерт самодеятельности школы. В программу входил короткий спектакль о партизанском отряде, где я, боец партизанского отряда, будучи раненым, спасаю санитарную инструкторшу, тоже раненную и взятую немцами в плен. Подоспевшие члены отряда нам помогают, и мы берем в плен самих немцев. Освобождаем командира партизанского отряда (нашего учителя армянского языка Хастяна Аршака Кеворковича) из немецкого плена.

Мы удостоились бурных аплодисментов. Потом начались индивидуальные выступления участников самодеятельности. А я спустился со сцены и сел на свое забронированное место в зале в первом ряду рядом с начальником районного УМГБ Чистяковым Евгением Петровичем. После нескольких номеров я заметил, что на сцене произошла какая-то заминка. Ведущая вышла на сцену и объявила очередной номер, но объявленная «артистка» не вышла. А спустя некоторое время вышел на сцену ученик шестого класса армянского сектора Аведис Ханджян с платочком на голове, завязанным через темя под подбородком, и спел песню о Сталине на армянском языке: «Ай, Сталин, джан Сталин…» голосом девушки. Он спел отлично. Он вообще хорошо пел. Зал загудел от аплодисментов и смеха. Я опешил…

Ведь эту песню должна была спеть ученица. Аведис продолжал еще петь, когда я вскочил и быстро прошел на сцену. Тут же меня догнал, а на ступеньках на сцену обогнал и раньше меня поднялся на сцену Чистяков.

Он был без формы, но начальника УМГБ, разумеется, все знали в лицо. Его появление на сцене всех привело в смятение. Занавес закрыли. Некоторые «артисты» вышли из-за кулис. Он, обозревая всех, спросил: «Кто ответственный за концерт?» Я из-за его спины ответил, что я отвечаю за все. Он сказал: «Завтра зайдете ко мне в двенадцать часов. Концерт можете продолжать» - и пошел со сцены.

Я пожурил ребят за самовольную инициативу. Аведис, сконфуженный, оправдывался, что не сам он вышел на сцену, а его попросила ведущая, ввиду опоздания той девушки, которая должна была выступить с этим номером.

Несколько успокоившись, что теперь хоть знаю, что случилось, я спустился в зал и сел на свое место рядом с Чистяковым. Он, наклонившись ко мне, тихо спросил, кто этот парень. Я ответил также тихо: «Да хороший парень…» Он предложил завтра захватить с собой и его.

На следующий день в указанное время мы с Аведисом прибыли в УМГБ. Там оказался завуч нашей школы, секретарь территориальной партийной организации Корманукян. Я спросил его: «Вы здесь по нашему поводу?» Меня удивило, что, не ответив на мой вопрос, он начал Аведису и мне читать мораль. Я не успел ему что-либо сказать, как его позвали в кабинет Чистякова. Я боялся за Аведиса, ибо он иногда проявлял чисто детские шалости, поэтому завуч мог на него наговорить. Я давно заметил, что он молчаливый и трусливый доносчик, какими такие люди и бывают обычно.

Вскоре завуч вышел. Не успел я у него что-либо спросить, как позвали меня в кабинет. Начальник поздоровался со мной за руку и, предложив сесть, спросил, выяснил ли я что-либо? Я ему детально рассказал все.

- Евгений Петрович, убедительно прошу вас поверить мне, – обратился я к Чистякову по имени-отчеству, так как он опять был без офицерской формы и капитанских погон, – что все произошло только с добрыми намерениями. Ведущая концерта не хотела, чтобы один из основных номеров остался неисполненным, и попросила Аведиса выручить, зная, что он одинаково хорошо поет и мужским, и женским голосами, а Аведис решил спеть голосом опоздавшей девушки. И, по-моему, у него получилось неплохо.

- Я согласен. Спел он неплохо. Но к чему он надел платок?

- Он посчитал, что так будет естественнее, раз поет голосом девушки. – Объяснил я и продолжил. – Ведь он мог отказаться исполнить этот номер. Но раз его попросила ведущая, то он, болея за коллектив, выполнил просьбу, не полагая, что это будет воспринято частью зрителей зала комично, хотя там ничего комичного не было. И сам Аведис исполнил песню серьезно, без, намека на комичность. Я так считаю. – Сказал я в завершение.

Начальник слушал меня, не прерывая, а когда я сделал паузу для обдумывания, что еще сказать, спросил: «Как он учится и как с дисциплиной?»

Не зная, какую характеристику Аведису дал завуч, решил ответить кратко. Сказал, что Аведис комсомольские поручения выполняет четко и своевременно, что он принимает активное участие в художественной самодеятельности школы,что серьезных нарушений дисциплины не замечено. Во всяком случае, со стороны учителей обращений в комитет комсомола для обсуждения его поведения не было. А что касается учебы, то все ученики, пришедшие из периферийных школ, у нас учатся слабее, но среди них Аведис не из отстающих.

Больше вопросов он не задал. Поднялся из-за стола, протянул мне руку и сказал: «Лав, Седрак! Все же на некоторое время возьмите его под особый контроль».

Я тоже встал, пожал ему руку. Обратил внимание на его стремление, кое-что говорить по-армянски (лав – это по-армянски значит хорошо), и это я оценил как отсутствие к нам претензий и, задержавшись на мгновение, спросил, надо ли Аведису заходить, уточняя, что он здесь. А он, слегка махнув рукой, сказал: «Нет, не надо».

Я вышел из кабинета сдержанно довольным. Аведису детали нашего с начальником разговора не рассказал, но на заседании комитета с активом дал соответствующую оценку этому случаю и предупредил, чтобы в будущем все были бдительными и осторожными.

ПЕРВАЯ МОЯ «НАУЧНАЯ» РАБОТА.

Сколько я себя помню в сознательный период своей жизни, у меня было постоянное критическое отношение к правильности изготовленных кем-то предметов. У меня фабричных детских игрушек не было. Для меня игрушками были предметы, изготовленные родителями, старшими братьями и соседями. Всегда мне казалось, что можно было бы их сделать иначе, и пытался изменить их форму. А позже, когда учился, стал сомневаться в доказанности установившихся догм, существующих законов, теорем и правил. Искал пути прихода авторами к таким выводам и их достоверность, искал новые, возможно, лучшие варианты способов этих доказательств. Видимо, с этим и были связаны следующие, известные читателю, мои некоторые поступки в детстве, и рациональные предложения в период моей работы в строительной бригаде колхоза. С таким характером моего мышления были связаны и мои наивные попытки, проверить правильность различных математических теорем и законов физики в годы учебы в школе.

И вот однажды, когда в школе по предмету физики изучали закон сохранения энергииДжоуля и Джоуля-Ленца, я решил проверить их правильность, и, если мне удастся, предложить новый вариант. И это я решил проверить в домашних условиях. Уже в полночь, когда все дома спали, я растопил печь в той же комнате, на печку поставил большую кастрюлю, наполненную определенным количеством воды, с улицы принес снег и его растопил одинакового количества с водой в кастрюле. Воду в кастрюле довел до кипения – до 100 градусов. Измерив температуру снежной воды, начал её добавлять в кипяток до тех пор, пока температура воды в кастрюле не достигнет 50 градусов.

Все это происходило в той же комнате, где спали и родители и брат. В комнате было и жарко и влажно от пара, но все молчали, считая, что я занимаюсь серьезным делом.

Наконец, исходные данные получены, и я еще 2-3 часа сидел за столом при керосиновой лампе, «выводя формулы и проверяя их правильность»…

Конечно, родители не только не возмущались, а, наоборот, они восхищались, что их сын ни просто отлично учится, но и «занимается научной работой», так как я объяснял им, что с какой целью это делаю…

ГЛУПОСТЬ В ПОРЫВЕ ЛЮБВИ.

В течение учебного года не раз мы с Назик при встречах один на один после занятий, вечерами между страстными объятиями и поцелуями, при любой погоде, не обращая внимания на холод и ветер, снег и дождь, вели разговор о наших дальнейших отношениях. Я настаивал на том, чтобы она после 10-го класса продолжила учиться в техникуме или в институте, а когда я закончу 10 классов, мы поженимся. Однако она каждый раз с сожалением, как мне казалось, выражала сомнение в искренности моих слов и заявляла, что скоро после окончания школы она уедет, а я начну дружить с другими, более молодыми девушками. «Смотри, мол, сколько их красивых и гораздо моложе, и ты забудешь меня». Я каждый раз клялся в вечной верности ей и выражал готовность жениться даже сейчас, если бы в поселке была вечерняя школа…

После неоднократных возвращений к этому вопросу договорились, что она два года будет учиться в техникуме или в институте, а я этим временем окончу 10 классов, и тогда сыграем свадьбу. А учебу продолжим заочно, очно или в вечерних учебных заведениях, решим тогда.

В знак верности ей и искренности своих слов, однажды решил сделать то, что сам осуждал, когда это делали другие. В частности, назвал глупостью, когда узнал, что сделал татуировку мой друг Ншан. А теперь у него попросил тушь, связал две иглы между собой, срисовал фотографию Назик на своё левое предплечье, и по нему прошел иглами, смоченными тушью… Хотя старался обработать иглы и кожу водкой, рука опухла. Воспалительный процесс проходил долго, но я татуировку не показывал Назик, боясь осуждения. Тем более, что отечность кожи никак не проходила и рисунок оставался еще неясным. Только потом все, кто знал Назик и нашу дружбу с ней, с восхищением отмечали, что рисунок очень похож на нее…

КОМАНДИРОВКА В ЕРЕВАН.

В июне 1945-го года после экзаменов за 8-й класс, не дожидаясь выпускных экзаменов десятых классов, я решил поехать в Ереван, где находились наши родственники по материнской линии. Одновременно райком партии дал мне письмо в адрес властей Армении с просьбой оказать нашему району шефскую помощь в решении трех важных проблем. Первое: необходимо было выделить нам типографские армянские шрифты для районной газеты. Второе: надо было рассмотреть вопрос выделения полосы в республиканской литературной газете для печатания стихов наших начинающих любителей поэзии. И третье: рассмотреть вопрос выделения нескольких мест в высших учебных заведениях Армении для выпускников армянских секторов школ нашего района на льготных условиях, учитывая их особое положение. Дело в том, что учащимся армянских секторов наших школ трудно поступать в русские институты наравне с выпускниками русских школ, ввиду изучения ими в школе всех предметов на армянском языке, и трудно поступать в армянские институты наравне с учащимися Армении, ввиду недостаточного знания литературного армянского языка.

Поездка моя получилась хлопотная и интересная. Чтобы хоть частично окупить стоимость дороги, зная, что в Ереване мед и сливочное масло дороже, чем в России, в станице Белореченской купил по 10 килограммов меда и сливочного масла по цене, по-моему, двести рублей мед и по столько же масло. Ехал со многими пересадками. Самая сложная и потешная пересадка бала в Сухуми. Народу было столько, что мне пришлось рискнуть подать чемоданы показавшемуся порядочным человеку в вагон через окно, а самому пробиться в вагон уже без вещей тоже через окно. Тогда окна вагонов открывались вниз до конца.

Как только оказался в вагоне, сразу с вещами поднялся на самую верхнюю третью полку и стал наблюдать, что происходит внизу.

Каких только пассажиров не было! Можно было догадываться о том, кто есть кто по тому, кто что вез. Ехали или с Сухумского базара домой, или на Тбилисский базар. Те, кто успели найти в вагоне место и сесть, дополнительно занимали места для знакомых и родственников, которые еще лишь пытались пролезть в вагон, хотя неизвестно было, смогут ли они войти в вагон вообще. Вошедшие в вагон располагали свои вещи: чемоданы, мешки, сумки, корзины и всякие связки – не только на пол и предназначенные для них полки, но и на места, предназначенные для пассажиров. В корзинах, мешках и связках были поросята, куры, гуси, утки, кролики и другая живность со связанными ногами и крыльями, даже кабанчик с запутанными ножками в углу у входа в вагон хрюкал и кто-то ругался с его хозяином.

В этом хаосе появился пожилой мужчина с небольшим портфелем и без других вещей. Прошел в купе, на верхней полке которого я лежал. А на нижней полке сидел тоже пожилой обросший бородой мужчина, по разговору или грузин, или абхазец. (Я их языка не знал). Обросший мужчина рядом с собой на нижней полке поместил корзину с двумя гусями. Мужчина с портфелем подошел к нему и попросил корзину поставить на пол, чтобы он мог сесть.

- Иди, да! – сказал ему мужчина с бородой, показывая растопыренной кистью в никуда перед своим лицом.

- Я вас прошу, корзину поставьте на пол, я хочу сесть. – Повторил свою просьбу вежливо мужчина с портфелем, а тот повторил свои слова и жест.

Тогда мужчина с портфелем возмущенно, но негромко произнес: «Мы е..ли вас!», - взял корзину с гусями, поставил его на пол между сиденьями, а сам сел на освободившееся место.

- Слюшай, так не хорошо-о-о! – сказал старик с бородой, слегка повернув голову к своему «обидчику», и добавил: «Ми тоже е..ли нас…», -стараясь достойно обидеть обидчика…

Мне от диалога этих двух мужчин, особенно – от ответа мужчины с бородой было смешно, но я без компаньона только улыбнулся тихо.

Несколько часов спустя, мужчине с портфелем, видимо не понравились разноколорные запахи и шум внизу, и он поднялся ко мне на освободившееся место на противоположной полке третьего яруса.

Когда познакомились и разговорились, выяснилось, что этот мужчина с портфелем специалист какого-то крупного завода города Краснодара, который был эвакуирован, а теперь, после наладки работы завода, едет за семьей в Ереван. В разговоре он спросил: «Как ты думаешь, почему армяне разбросаны по всему миру, а грузины живут компактно?» Я ответил, что Армения, находясь на торговом пути между западом и востоком, была лакомым куском и постоянно подвергалась нашествию. Кроме того, Армения, а затем и Грузия в течение нескольких веков начала нашей эры были единственными, принявшими христианскую религию в окружении стран, в которых было враждебное христианству язычество. А позже в этих странах в седьмом веке появилось не менее враждебное христианству мусульманство. По этим причинам эти два народа и две страны со времен принятия ими христианства живут в состоянии вражды с соседними странами. Особенно это проявилось после нашествия сельджуков. С того времени армяне, не выдерживая постоянных гонений, уезжали из своей страны. И самое массовое бегство армян из своей страны произошло в период организованной правительством Османской империи резни – геноцида армян с 1915 по 1922 годы. Поэтому армяне, покидая свою родину, приспосабливались к жизни на новых местах. А Грузия подвергалась такому нашествию меньше. И если и бывали нашествия со стороны южных мусульманских стран, то агрессоры должны были сначала с боями пройти Армению. Так что Армения и армяне всегда были щитом для братской единоверной Грузии и грузин, и чаще всего там армяне находили убежище, спасаясь от уничтожения. Поэтому грузины меньше разбросаны по миру и живут компактно.

Он, согласившись со мной частично, сказал:

- Нет, друг. Ты видел, как вел себя этот мужчина? – показал он на мужчину с бородой, сидящего на нижней полке. – Такие люди разве могут ужиться среди других народов? Оттуда их сразу выгонят.

- Во-первых, они там вынуждены будут приспосабливаться и так, как у себя, поступать не будут. – Возразил я ему. – Во-вторых, любой человек среди чужих ведет себя сдержаннее, а у себя, если он грубого эгоистического воспитания человек, как этот старик, чувствует себя хозяином и считает, что ему все дозволено. А вообще, среди всех народов есть много и культурных и вежливых людей, и, к сожалению, хамоватых эгоистичных.

- В том-то и дело, что надо, чтобы эти люди пожили среди других. – Сказал он, пытаясь не согласиться со мной.

Я не мог ему конкретно в чем-то возразить, не зная еще бытовой жизни Армении. Поэтому высказал ему свое иллюзорное давнишнее мнение о том, что, чем большее число людей разных национальностей будут жить совместно, тем выше будет уровень их культуры. Так как каждый из них, перенимая положительные черты друг у друга и стараясь не ударить лицом в грязь перед соседом в знании культуры, повисит свой культурный уровень.

Закончив свой монолог, я посмотрел на него, и заметил, что он спит… Уснул, и я. Спали долго. Пересадка в Тбилиси обошлась относительно легко. С тем мужчиной с портфелем в новом поезде не встретились. Видимо он или остался в Тбилиси, или сел в другой вагон.

Я вновь ехал на самой верхней полке вагона, почти все время спал, а на станциях прямо через широко открывающееся окно покупал грузинские «пури», а остальное, с чем их есть, собой имел

На станции Кировакан в наш вагон сели отец и сын с музыкальными инструментами. Они тоже поднялись на самую верхнюю полку соседнего купе и стали, поочередно петь и играть на армянской кяманче песни знаменитого армянского композитора-барда средневековья Саят-Новы. Я впервые слышал такое душевное и привлекательное исполнение песен и музыки Саят-Новы с одновременным музыкальным сопровождением на кяманче его же образца. Мне кажется, позже такого исполнения мне не приходилось слышать. К сожалению, они вскоре сошли, не доезжая до Еревана.

В ЕРЕВАНЕ.

Железнодорожный вокзал Еревана, в отличие от моих ожиданий, особых впечатлений на меня не произвел. Строительство здания еще не было завершено. Более величественным представлял я и скульптуру героя эпоса «Давид Сасунский». Читая эпос, я представлял Давида Сасунского и его коня великими громилами. Но в жизни они показались обычными человеком и конем, но самоотверженно стремящимися к цели…. И сам город мне показался не таким большим, как я представлял. Мимо привокзальной площади проходила довольно широкая улица Таманцинери (Таманцев), названнаяв честь Армянской Таманской дивизии, созданной на Таманском полуострове Кубани в период Великой Отечественной войны. Улица была асфальтирована, и по ней ходил трамвай до центральной площади им. Ленина и дальше. Пересекающие ее некоторые другие улицы были тоже асфальтированы, но только не более половины квартала в обе стороны, а остальные части их были с твердым щебеночным покрытием без асфальта.

Тетя Айкуш и бабушка Элмас жили в собственном недостроенном на улице имени писателя Нар-Доса, дом №3. Дом был недостроен в связи с мобилизацией в начале войны мужа тети Айкуш Тушикяна Мусика. Этот район города назывался «Шилачи» в честь того, что когда-то там был торговый центр, где прихожанам варили рисовое блюдо на бульоне, наподобие плова, но несколько жиже его, которое называлось шила. Отсюда – «Шилачи» – мастер по варке «Шилы». На вокзале взял такси и без проблем нашел дом родных. Дома в районе «Шилачи», в том числе и дом тети, были без крыш, что вызвало у меня удивление, ибо я до этого домов без крыш не представлял.

И тетя, и бабушка были радостно удивлены моему внезапному появлению. Бабушка, несмотря на свой преклонный 73-летний возраст, оставалась, как и раньше, бодрой, стройной и подвижной, аккуратной и чистоплотной, не поменяла и свой строгий характер. Она, как и раньше, свою самую большую радость выражала лишь легкой «улыбкой губами» и еле заметно глазами, а все остальные части лица оставались «безразличными». Я и раньше ни разу не видел, чтобы она от души смеялась до слез «всеми частями лица». Мне очень понравилась моя самая маленькая почти уже четырехлетняя сестричка Эсвира, которая была под постоянной опекой бабушки. Она была маленькой кругленькой подвижной и веселой со светлыми волосами девочкой. Мне вскоре стало ее жалко, так как для нее был мучительным процесс плетения бабушкой ее косичек. Бабушка при этом держала ее между своих ног. А Эсвира, будучи живого характера девочкой, ясно, долго не могла стоять в одном положении. Да еще не в мертвом же пространстве происходило плетение косичек, а вокруг жизнь продолжалась: какие-то звуки, события, и девочка реагировала на них поворотом своей головки. В таких случаях бабушка резко окрикивала девочку: «Гыйт! Зкхум!», - и поворачивала ее головку в прежнее положение… ясно, что Эсвира, бывало, расплачется, вытирая ручками слезы и еще больше мешая бабушке, а бабушка повторяла обычное при возмущении своё: «Гыйт!» и вновь поправляла головку девочки. Во всем остальном, я видел, что бабушка была такая же заботливая по отношению к своим внукам и внучкам, какую я знал ее до войны.

Жили они небогато. Тетя работала контролером на рынке и получала паек за мужа, а бабушка получала паек за трех сыновей: старшего Саркиса, среднего Вагаршака и младшего Нерсеса, находившихся на фронте.

В течение первых же дней моего пребывания в Ереване начал попытки выполнить поручения нашего районного руководства. В первую очередь был в редакции литературной газеты. Там даже удивились, что существует в России Армянский район. Предложили оставить им письмо, пообещав дать ответ, а в министерстве высшего образования сослались на совет министров и предложили тоже оставить письмо и пообещали ответ дать письменно.

Оставался вопрос шрифтов для типографии. В первый день посещения типографии меня погоняли по кабинетам, но так и не решили вопрос без директора типографии, который был где-то на совещании. Типография была недалеко от проспекта Сталина, на котором жила моя тетя Анаида – жена моего дяди Саркиса Арутюняна, бывшего секретаря ЦК КП(б) Армении. Дядя находился тогда еще в армии. Я решил вечером зайти к тете. Когда я к ней пришел, дома были ее сын Эдик и ее мама. Бабушка Эдика оказалась очень приветливой, гостеприимной, разговорчивой и заботливой женщиной. Несмотря на свой преклонный возраст (на вид – старше моей бабушки) и свою полноту, она двигалась довольно живо, хотя утиным шагом. Она так забеспокоилась, будто к ним пришел почетный человек, и мне даже неудобно стало. Она, расспрашивая обо всем и обо всех, тут же приготовила поесть, усадила меня за стол и сама села, продолжая спрашивать о жизни в России, о родственниках, хотя она их еще ни разу не видела. Я был довольно голодный, но старался есть медленно, а она все подкладывала то одно, то другое съестное.Мне очень понравилась жаренная в масле мелкая картошка целиком. Я впервые ел жаренную таким образомкартошку. Потом узнал, как это делается: мелкая картошка чистится от кожуры и целиком жарится в обильном подсолнечном масле так, что картофелины плавают в нем.

Вскоре пришла тетя Анаида Тушикян. Она также встретила меня радостно. Я ее тоже видел в первый раз. Хотя у нее на лице все время была улыбка и выражение радости встречи, она была более сдержанна в выражении эмоций. У нее был, можно сказать, изучающий педагогический взгляд. В беседе осторожно спросила о цели моего приезда, и я ей кратко рассказал. Она тут же позвонила по телефону кому-то и, положив трубку, сказала мне, чтобы я завтра зашел к директору типографии. А что касается других двух вопросов, она сказала, что раз письма приняли, то ответят обязательно. Оказывается, тетя занимала немаленькую должность в республике. Она была секретарем парткома консервного треста Армении.

На следующий день мы с двоюродным четырнадцатилетним братом Эдиком пришли в типографию. В приемной директора нам сказали, что он будет после обеда. Мы вышли в коридор. Услышав в глубине коридора шум типографских машин, я решил пройти туда и посмотреть их работу. Став у двери в печатный зал, наблюдал за работой станков. Мужчина в измазанном в черный цвет фартуке, проходя мимо нас, спросил по-армянски, что мы хотим. Я начал ему объяснять. Заметив по моему акценту, что я не местный, спросил подробности.

- Ари, ари эстех (иди, иди сюда). Аман унес? (посуда есть?), – снял он грязные рукавицы, взял меня за руку и повел в наборный зал. Начал отрывать от рулона полоски плотной бумаги и дал нам с братом разрезать их на куски. Сделали мы из них кулечки. А он насыпал в них, порознь каждого вида шрифтов, не считая. Мне стыдно было спрашивать, хватит ли, но он сам спросил, какого размера газета. А после моего уточнения сказал, что хватит на три таких. Набралось веса около 10-ти килограммов.

Я поблагодарил старика, спросил, чем обязан.

- Ай, ахперс, цавэд танэм, вочинч чи аржи! (Брат мой, твою боль я возьму, ничего не стоит). – Сняв перчатки, пожал мне руку и пожелал успехов.

Обрадовавшись успешно решенным хоть одним вопросом, не чувствовал тяжести довольно тяжелого груза.

Со следующего дня после получения шрифтов решил начать реализацию привезенных для оправдания расходов на дорогу масла и меда. С маслом решил вопрос легко. Часть съели сами, часть понемногу раздал родственникам. А с медом я ходил на колхозный рынок около недели. За неделю продал не больше килограмма. Рядом со мной ежедневно продавал мед молодой человек. Он однажды целый бидон меда распродал рано и поинтересовался, почему мой мед не продается, и спросил: «откуда мед?», «почем продаешь?» Я сказал, что из предгорий Кубани, продаю по 250 рублей.

- Вах! Что ты говоришь…. Можно попробовать? – спросил он. Я налил ему в блюдце. Он попробовал и воскликнул: «Да вы что? Отличный мед!»

- Можете налить мне в эту кружку? – спросил он, показывая кружечку емкостью не более 200 граммов. Я налил ему меда полную кружку.

Местные люди мед продавали по 300-350-ть рублей за килограмм. Он меня предупредил, чтобы я тоже дешевле не продавал, но первому покупателю чуточку можно уступить, и ушел с кружкой меда.

Не прошло и 20-ти минут, как подошел покупатель, и спросил цену меда. Я, боясь, назвал так, как велел сосед. А покупатель спросил, можно ли по триста. Я помялся и сказал 325-ть. Я видел, как торгуются соседи, и решил перенять их метод. Покупатель заколебался, и будто собирается уходить… я сказал: «Ладно, давай. Сколько?» Отвесил ему полкило. Не прошло и пяти минут, как подошли двое. Им сказал 350-ть. Словом, в течение менее двух часов мед продол по 350-ть рублей за килограмм, исключая первого покупателя. Под конец подошел тот молодой человек, и мы продали содержимое кружки тоже, долив в банку последнему покупателю.

Я спросил соседа, какой процент я должен ему за услугу. А он: «Вочинч, энкерс» (ничего, друг мой), - сказал и ушел, ничего не объяснив, как он сумел ко мне привлечь покупателей. Я же потом, изучая премудрости и секреты рынка, догадался, что он, видимо, с этой кружкой меда ходил по рынку. Выискивал ищущих мед покупателей и будто невзначай им рекомендовал мой мед, тут же предлагая попробовать его из своей кружки и хваля его

После этого я начал помогать тете Айкуш в ее домашних хозяйственных и коммерческих делах. Она утром у крестьян из сел, привозящих на базар товар для продажи, закупала по оптовой цене фрукты, а я относил их домой, а вечером, когда их колхозный рынок закрывался, на вечернем неофициальном базаре в «Шилачи» около дома тети продавали их уже дороже. Вскоре заметно улучшилось материальное положение и семьи тети Айкуш, и кое-что прибавилось у меня. Тетя Айкуш стала поговаривать о том, чтобы я оставался в Ереване, и продолжил учебу здесь.

Однажды, когда мы с бабушкой были один на один, она затеяла разговор о результатах выполнения мной задания руководства нашего района, и, в частности, о моей учебе в одном из институтов Еревана после окончания 10 классов, если вопрос о льготах для выпускников наших школ будет решен положительно. Она буквально сказала следующее: «Седрак, сынок,я хочу тебе дать один совет, но ты пойми меня правильно. Никак не думай, что я не хочу, чтобы ты остался у нас жить. Но я не советую тебе оставаться учиться в Ереване. Я тебя знаю. Ты здесь жить не сможешь и хорошего воспитания не получишь».

Я внимательно выслушал и ответил ей убедительно, что я давно решил продолжать учебу в России. А в памяти всплыли несколько случаев, когда она возмущалась поведением местных жителей в моем присутствии. Я почти за месяц жизни в Ереване не видел случая, чтобы продавцы в государственных магазинах давали сдачу нормально, чтобы в очередях люди вели себя спокойно, и не было скандала и взаимных оскорблений. Я нигде не видел такой явной демонстрации богатыми своего высокомерия и унизительно пренебрежительного отношения к бедным, как здесь. Однажды я в самую жару был на колхозном рынке. Мнен захотелось пить. Там же мальчики с десятилитровыми стеклянными баллонами со сладкой красного цвета водой ходили по рынку и кричали: «Кахцр сары джур» (сладкая холоднаявода). Я ближайшего мальчика остановил, заплатил, не помню, кажется десять копеек, он налил, я стал в стороне и пил воду. Следом за мной подошла к мальчику полная очень богато одетая женщина, с пышным шиньоном на голове. Она следом за мной дала мальчику деньги, и мальчик налил ей воду тоже. Я выпил воду, стакан вернул мальчику и пошел. Не прошел я и десяти шагов, как какой-то мальчик громко закричал и заплакал. На рынке начали почти все кричать и чем-то возмущаться. Я остановился и оглянулся на шум. Тот мальчик, у которого я покупал и пил воду, стоял мокрый и плакал, а вокруг – большая, растекающаяся по асфальту красного цвета лужа и осколки баллона. Рынок разделился на два лагеря. Торговцы стыдили и нападали на ту женщину с шиньоном и кричали, что она, «анамот» (бесстыжая), из-за пяти копеек чуть не убила мальчика, а покупатели нападали на мальчика, что «они все такие: то не доливают, то сдачи не дают». Я сначала подумал, не со мной ли связан скандал, но, послушав шумные выступления сторон и, убедившись, что у них чисто «свои» дела, пошел с мыслями возмущения поведением той женщины, анализируя возгласы. Пусть даже мальчик не долил воду, или не додал несколько копеек сдачи. Но разве это повод к тому, чтобы разбить баллон на голове мальчика или недолитым стаканом, лишив мальчика возможности заработать копейку на жизнь?

Одно положительное, что сразу бросалось мне как россиянину в глаза, это то, что в трамваях и автобусах ни один молодой человек не сидит, если хоть один пожилой человек стоит при занятости всех мест. Но зато при посадке то же самое, что в очередях…

Я не хотел бабушку расстраивать еще больше своим подтверждением ее мнений, поэтому не рассказал ей о виденном безобразии на колхозном рынке. А сказал, что везде и у всех народов есть свои положительные и отрицательные особенности в общечеловеческом понимании, что я здесь заметил большой контраст между высококультурными людьми и людьми с самой низкой культурой, с инстинктом выжить самому, чтобы не случилось с другими. И это действительно так…

Я не рассказал бабушке еще один случай человеческих отношений, удививший меня, но характерный не только для Еревана. У тети жила квартирантка с сыном, который учился в художественном училище и готовил дипломную работу, у него был друг, который готовился к презентации своего первого небольшого сборника стихов. Этот молодой поэт рассказал о себе такую историю. Его зовут Ардашес Исаакян. Несколько лет назад он добивался публикации своих стихов в литературной газете Армении, подписываясь полностью Ардашес Исаакян и принося стихи в редакцию самолично. Ему все время отказывали, указывая на те или другие недочеты. Ему надоело каждый раз выслушивать при непосредственной беседе необоснованные, на его взгляд, нравоучения и рекомендации, являющиеся поводом для отказа. Он стал стихи посылать по почте, подписывая А. Исаакян. С первого раза напечатали стих, а он начал писать и писать. Набралось у него довольно большое число напечатанных стихов. Однажды редакция газеты печатает в газете большую статью, в которой поздравляет знаменитого армянского писателя Аведика Исаакяна с новым вдохновением и возвращением в поэзию после успешной длительной пробы своих сил в жанре прозы и сообщает ему через газету, что скоро выйдет его сборник новых прекрасных стихов…

Преклонных лет писатель звонит в редакцию и заявляет, что он от прозы не отходил, и у него нет никаких новых стихов.

В редакции находят истинного автора и вызывают его в редакцию.

- Эти стихи вы писали? – спрашивают его.

- Да, я писал. – Отвечает он и показывает свой паспорт.

- Почему не полностью писали фамилию, имя и отчество? – спрашивают его.

- А какое это имеет значение? Стихи-то мои. В этом есть сомнение? - вопросом на вопрос отвечает Ардашес.

- Да нет сомнений, что они ваши стихи и неплохие, но мы должны знать подробности об авторе, прежде чем печатать его труды. – Пытались дать разъяснение своим вопросам члены редакции и предложили написать подробную автобиографию.

Молодой поэт выполнил их предложение, а редакция напечатала подготовленный сборник стихов под его именем, и скоро должна была состояться его представление читателям.

Я не могу не описать еще одну особенность восточного базара, которая меня ошеломила, и все чуть было не закончилось для меня скандалом.

В конце срока моего пребывания в Ереване мне надо было выполнить заказ моей сестры Вартуш – купить женские туфли. Пошел на толкучку. Проходил по рядам сложенных на полках и на земле различных товаров, в том числе и обуви самых разных размеров и моделей, мужской и женской. Мне на вид понравились женские туфли, сложенные на земле. За ними стоял мужчина средних лет. Я наклонился, взял туфли, рассмотрел и поставил на место, и, на всякий случай, спросил, сколько стоят. Хозяин ответил: «четыре сто». Я промолчал и пошел дальше, как у нас так поступают, если цена не устраивает. Но не тут-то было…

- Ара! Куда идешь? Скажи свою цену! – схватил меня за руку хозяин, переступив через ряды обуви.

- Нет, не надо. – Сказал я, и попытался освободиться и идти дальше.

- Скажи! Сколько даешь? Я вижу, тебе надо. Уступлю. Подожди!

Туфли мне не совсем понравились, и я спрашивал цену лишь для того, чтобы ориентироваться в ценах базара и чтобы сейчас освободиться из рук торговца, я сказал: «Они мне не нужны»

- Если тебе они не нужны, то что ты их берешь в руки, еще и спрашиваешь цену? Гёт веран! – толкнул он меня, только тогда отпустив мою руку.

Я тогда не знал, что обозначает «гёт веран». И хорошо, что не знал. Иначе мог ввязнуть в больший скандал за оскорбление.

А туфли мы купили на следующий день вместе с тетей Айкуш.

Перед отъездом домой я еще раз побывал в редакции литературной газеты и в министерстве высшего образования Армении. Там сказали, что решение еще не принято, что ответ они вышлют по почте.

Вскоре, после почти месячного пребывания в Ереване, я выехал обратно, и с теми же пересадками добрался домой на четвертые сутки. С того времени в нашей районной газете «Берки гамар» («За урожай») начали печатать статьи и стихи на армянском языке.

УЧИТЕЛЯ СААКЯН И АРУТЮНЯН.

Я не могу не написать несколько строк о двух учителях, приехавших на работу в нашу школу в числе большой группы учителей из Армении в 1936-м году, когда школа перешла из разряда начальной в разряд средней. Особенно об учителе Саакяне, которого долго искал в Ереване в эту поездку.

Об учителе Арутюняне Мушехе уже кратко я упоминал. Он в период первых дней работы у нас показался самым строгим среди всех приехавших из Армении учителей. Но буквально через неделю мы поняли, что он один из самых простых и добрых до наивности людей. Он – детдомовец, сирота, потомок погибших в период геноцида армян в Османской империи 1918 – 1922-го годов, член ВКП(б) с большим стажем. Был убежденным холостяком, но всегда был чисто и аккуратно одетым. Постоянно ходил в брюках «полугалифе» и сапогах, сам был невысокого роста, правильного телосложения с подтанцовывающей походкой. Не знаю, где он служил в войну, но он вернулся в поселок в 1944-м году к началу учебного года в военной форме, в хромовых сапогах и «полугалифе». Он, как и до войны, преподавал историю. На уроках он рассказывал материал, не заглядывая в тетрадь. Одна рука, как правило, в кармане галифе, подбородок вскинут, а глаза, как и при любой беседе, прикрыты со слегка дрожащими веками. Выставляя оценки при ответах ученика за текущий, четвертной и годовой материалы, никогда не связывал их с поведением ученика и с оценками по другим предметам.

Наиболее простым, непосредственным, веселым и общительным с учениками был Саакян Мкртыч. Он был выше среднего роста, стройный, всегда аккуратно одетый в строго выглаженный костюм с галстуком. Преподавал математику. Обычно он говорил нормальным голосом, но когда объяснял материал, говорил так громко, что во всем коридоре школы от края до края, особенно в соседних классах, его голос был слышен, и иногда, другие преподаватели в шутку и всерьез тихо жаловались на это. Любой материал он рассказывал и писал решение на доске, и два, и три, и больше раз, пока ученики на его, всегда заключительный после объяснения вопрос: «Все ли поняли?», не ответят положительно. Он объяснял материал у доски, особенно при повторных объяснениях, отклоняясь в сторону от доски, чтобы всем было видно написанное, показывая обеими вытянутыми вперед руками на соответствующие цифры, будто собирался делать «мостик» на полу рядом с классной доской. Он страдал базедовой болезнью, и в таких случаях у него глаза становились более выпученными. А иногда они у него заливались кровью, и в таких случаях мне становилось жалко любимого учителя, я про себя, молчаливо возмущался непониманием учениками элементарного, на мой взгляд, материала. Я уже рассказывал, что уровень базы знаний учащихся, пришедших в нашу школу из других сёл, был значительно ниже. В их числе был ученик из села Кушинки Чомурян Атик – добродушный парень ниже среднего роста с острым юмором.

И вот однажды, в первые дни учебы в восьмом классе, когда я еще не бросал школу, в связи войной, учитель Саакян объяснял теорему. Закончив ее разбор на доске, он спросил у класса, положив мел на бордюр классной доски и вытирая пальцы стиральной тряпкой, «Поняли?».

Нет. Товарищ Саакян. Не поняли. – Ответил Чомурян.Учитель еще раз разъяснил теорему с особым ударением на сложные, по его мнению, моменты и вновь спросил, обращаясь теперь уже непосредственно к Чомуряну, назвав его:«Гаркели Атик джан» – «Уважаемая душа, Атик».

- Сердцем уважаемый, товарищ Саакян! Поняли, но не все и не совсем полностью. – Умоляюще произнес Атик, привстав за партой.

- Ынкер Саакян (товарищ Саакян), я ему потом объясню. – Вырвалось у меня, но тут же понял свою ошибку. А учитель, не обратив внимания на мою реплику, с еще большим акцентом в голосе на важных моментах теоремы, надавливая мелом на доску с более сильным усилием, стараясь больше детализировать разъяснение теоремы, рассказал материал еще раз. Теперь онвсе время глядел на Атика, и больше, чем раньше, отклонялся от доски, чуть ли не падая, делая перерывы между каждым важным моментом, завершил очередное пояснение и вновь спросил, уже персонально Атика.

- Теперь почти понял. А остальное Седрак объяснит. – Уже не от имени всего класса, а от себя ответил юморной Атик.

- Ладно, после урока задержись, Атик джан. – Сказал учитель и перешел к следующему разделу темы.

У Саакяна была такая же добрая, аккуратная, внимательная и скромная жена Астхик. У них детей не было. Однажды у Саакянов появилась маленькая косуля. Они ее держали у себя дома, а днем выпускали во двор и в огород. Мы часто ходили любоваться ею. Она была маленькая с тонкими ножками и без рогов. Легко давалась ласкать. О появлении у них этой нежной красавицы рассказывали по-разному. Одни говорили, что им её подарил какой-то охотник, а другие, мол, она зимой, когда выпал большой снег, сама забрела в их огород. Они очень аккуратно ухаживали за красавицей, как за ребенком, и это, показалось мне, еще больше вызывало уважение к этой бездетной, но дружной семье.

В начале войны Саакяна в армию не взяли, видимо по выраженной базедовой болезни. А когда я бросил учебу в октябре 1941-го года, он особо беспокоился обо мне. Он несколько раз приходил к нам домой и просил отца не отрывать меня от учебы. Обещал, что, если у нас трудно с деньгами, то 150 рублей в год, которые мы обязаны платить за учебу, он заплатит сам. Отец, объяснив, что проблема не в деньгах, а в моем самостоятельном решении, оставлял ответ за мной, а я каждый раз оставался неумолим, считая, что я в настоящее время, когда мои два брата на фронте, должен работать в колхозе до возможного вскоре призыва в армию и меня.

После окончания учебного года в 1942-м году, когда приближался фронт к Кубани, Саакяна и его жену я ни разу не встречал. А после войны они в поселке не появлялись. Говорили, что они тогда уехали в Армению. Когда летом 1945-го года я был в Ереване, пытался через адресный стол и министерство просвещения Армении найти своего любимого учителя, но так как я не знал его отчества, этого сделать не удалось. По двум адресам, которые мне дали, оказался не он, а те, кто жил по этим адресам, не знали ничего ни о Мкртиче, ни о его жене Астхик…

ИНФОРМАЦИ О БЫВШИХ ПОЛИЦАЯХ.

На пересадочной станции Сухуми на обратном пути из Еревана я сидел на перроне в ожидании поезда до Сочи. Неожиданно ко мне подошла вплотную женщина и спросила: «Ты сын Язычьяна?» Мне показалось, что я тоже ее видел где-то раньше, но, будучи не уверенным, я ответил вопросом: «Почему вы так думаете?»

- Не бойтесь. Я отца твоего хорошо знаю. Он хороший человек. – Села она на лавочку рядом, заговорив доверительно. – Только скажи, ты который сын? Самый младший?

Я в шутку ответил: «Чуть старше».

- А? вспомнила. Камсара брат. Если не самый младший, то Мисак или Седрак? – она повеселела и села ближе. - От Камсара есть вести? – спросила она.

Когда она заговорила о Камсаре, я уже доверительно ответил ей, что нет сведений ни от Камсара и ни от Мисака. Я понял, что подозревал правильно, вспомнил, что она – жена нашего довоенного заведующего поселковой пекарней. Наш Камсар часто, работая в последние года до призыва в армию почтальоном, меня брал с собой, и чтобы в громадной очереди за хлебом не стоять, заходил в пекарню и непосредственно там покупал пару круглых буханок и отправлял домой. Я высказал свои уточнения вслух, а она подтвердила, и предложила пересесть на край скамейки, чтобы нас никто не слышал.

Еще раз она повторила, что нашу семью она очень хорошо знает как самую порядочную, и она нам всем доверяет. Но почему-то спросила, умею ли я хранить тайну. Я подтвердил. Тогда она попросила передать в НКВД адрес, где прячутся служившие полицаями у нас во время немцев. О! Какая радость для меня!!! В их числе назвала негодяя Хартяна Агопа, который в станице Самурской отказывал мне в помощи удрать от немцев. Но мне было жаль, что с ним был Ашикарян Арсен, который по существу спас и нас с братом из плена, и родителей от ареста. Но как сообщить об одном, а о другом – нет? О ком бы ни сообщить, арестуют обоих…

Я дал слово выполнить ее просьбу, и она еще раз попросила сообщить только в НКВД, и ушла, попросив передать привет родителям.

После долгих раздумий в дороге я решил сообщить информацию, и составил план оправдания Арсена. По прибытии в поселок пошел в отделение НКВД. Начальника Чистякова на месте не оказалось. Его временно замещал Гуртий. Я ему сообщил переданный мне адрес и изложил свое мнение о них обоих. Несколько дней спустя, узнаю, что этот Гуртий… муж сестры жены Арсена Гильян. С одной стороны, я успокоился, что они предпримут меры, чтобы Арсен не пострадал, а с другой – встревожился, что они, спасая Арсена, уберегут и негодяя Агопа…

Но, так или иначе, Арсена и Агопа не поймали. А читателю рекомендую имя Арсена запомнить, так как с его именем еще встретимся...

ГЛУПОСТЬ И СЛУЧАЙНОСТЬ.

В пути домой из Еревана, с очередной пересадкой в Сочи, я ехал в Туапсе. Опять лежал на верхней полке вагона и, свесив голову, любовался плеском волн почти штилевого моря.

Тогда, как я ранее описывал, окна вагонов открывались вниз до предела. Было в вагоне очень жарко, поэтому окна вагона были полностью открыты. Поезд, называвшийся «Матризом», шел небыстро. У окна в коридоре вагона молодая женщина держала полуголого ребенка, по виду в возрасте около полугода, держа его ладонями за подмышки. Ребенок подпрыгивал, упираясь ступнями в нижнюю планку до предела открытого окна. Я удивился беспечности молодой женщины, и несколько раз намеревался предложить ей не делать этого, но все время надеялся, что мать все же сама одумается и прекратит опасную игру с ребенком. Наконец, меня опередил стоящий рядом средних лет мужчина выше среднего роста с редкой сединой в висках довольно пышной шевелюры. Он стоял в коридоре через окно от этой женщины. Он подошел к женщине, что-то ей сказал и опять отошел на свое место, но женщина, сделав почтительный поклон в сторону мужчины, продолжала игру…

Я уже хотел крикнуть женщине, но вдруг в один миг ребенок… исчез в окне…

Поезд резко остановился. Многие пассажиры слетели со своих полок. Я ударился об переборку по ходу поезда. Поднялся шум, раздались крики. Та женщина с истерическим криком упала на пол вагона. Когда я соскочил с верхней полки, соседние женщины и мужчины пытались привести в сознание ту беспечную женщину. Многие пассажиры выбежали из вагона, за ними и я…

Все бежали к хвосту поезда, пытаясь опередить друг друга… я увидел того мужчину с начинающейся сединой у висков, идущего нам навстречу с ребенком на руках, стряхивая и сдувая песок и пыль с его лица и полуголого тела…

Непонятно было, то ли ребенок плачет, то ли продолжает смеяться, дрыгая своими пухленькими ножками…

Оказывается, ребенок угодил на верхушку кучи сухого мелкого песка, заготовленного у железнодорожного полотна для ремонтных работ.

Люди, бежавшие навстречу мужчине с ребенком на руках, один за другим спрашивали его: «Живой? Не ушибся?» Кто-то назвал того мужчину Кириллом Степановичем. А в толпе пошло шушуканье: «Керопьян. Хирург из Краснодара».

Матери ребенка, видимо, сообщили, что ребенок жив, и она уже была в сознании. А когда спаситель вошел в вагон с ребенком, она, со слезами радости кинулась к ребенку. Взяв его в свои объятия левой рукой, обняла правой рукой спасителя ребенка и поцеловала его несколько раз в обе щеки. И только после этого стала многократно поцеловывать ребенка во многие точки его тела, осматривая и проверяя, правда ли он живой и невредим, будто не веря словам спасителя…

До самого Туапсе в вагоне только об этом случае и шли дебаты. Спорили о том, как случилось, что ребенок не только остался жив, но и невредим. А завершил дебаты пожилой мужчина в очках. Ссылаясь на законы баллистики, он вероятные обстоятельства счастливого исхода несомненной в таких случаях трагедии объяснил следующим образом: «Поезд шел на подъем с замедленным ходом, и падающий ребенок, по счастливой случайности, пришелся на макушку снижающейся части наклона кучи песка и, в завершение, песок оказался сухим и без твердых предметов в месте падения и скольжения ребенка по наклонной нетвердой поверхности песка».

Спаситель ребенка, которого знающие его звали Керопьяном, скромно продолжал стоять у того же открытого окна вагона, где он стоял до трагедии, и поглядывал время от времени в сторону женщины, матери спасенного ребенка, сидящей в коридоре вагона на откидной скамейке. А та после каждого варианта аргументации причин счастливого завершения трагедии, виновато поглядывала на участников дебатов, нежно и слегка прижимая к груди заснувшего наконец на широких бедрах матери ребенка…

ПИСЬМО ОТ МИХАИЛА (МИСАКА)

Дома меня ждала неприятная новость. Домой вернулся один из наших соседей, который до недавнего времени был в плену и, якобы, после пребывания в карцере, заболел туберкулезом. В причинах своего пребывании в карцере он обвинял нескольких ребят из нашего района, бывших в плену вместе с ним, в том числе и моего брата Михаила. Будто они сотрудничали с немцами и сообщили немцам, что он коммунист, после чего, якобы, и посадили его в карцер. Соседи и отдельные представители власти стали к нам относиться недоброжелательно. Я не хочу называть его фамилию. Условно назовем его Ашотом. Он давно умер, и расстраивать его потомков не хочу. Но тогда меня этот слух озадачил. С одной стороны, он меня радовал, что брат где-то жив, а с другой, неужели он в числе предателей? Несколько раз намеревался сам зайти к нему и побеседовать, уточнить слухи, ибо одни говорили, что Михаил сотрудничал с немцами, другие, что он служил у них. Но никак не мог выбрать время, да и не очень хотелось вмешиваться в это дело. Считал, что на это есть соответствующие органы. Они пусть и занимаются. В то же время не было у меня сомнения в том, что эти слухи дошли и до соответствующих органов. Меня озадачивало их молчание. Или они этим слухам не придают значения или негласно уточняют их. Я старался не придавать значения этим слухам и продолжать свою активную общественную деятельность, но в душе осело чувство какой-то вины и неполноценности лишенного части своих прав вмешательства в борьбупротив проявления отдельными лицами негативных поступков и за справедливость при решении различных вопросов. Особенно беспокоило меня то, что скоро начало учебного года и отчетно-выборное комсомольское собрание, как себя вести в должности первого секретаря комитета комсомола школы?..

Вдруг. Ой! Какая радость…. За неделю до начала учебного года получили письмо от Михаила. Он писал, что жив и здоров, что наши войска его освободили из плена в Чехословакии и в настоящее время он продолжает служить в рядах Советской Армии в Чехословакии. В письме была его фотография в военной форме рядового солдата. Нашей радости в семье не было предела… появилась надежда на появление вести и от Камсара… а через несколько дней получили от Михаила большую посылку с ношенными, но чистыми и добротными вещами, что было кстати к началу учебного года и к зиме.

Слух о письме и посылке от Михаила распространился в поселке со скоростью молния. Почти каждый сельчанин, не имеющий вестей от своих фронтовиков, приходил к нам или при встрече интересовался, не пишет ли Михаил об его родных…

До нас дошел слух о том, что появление письма от Михаила особенно озадачило Ашота – автораслуха о сотрудничестве Михаила с немцами. Говорили, что он начал менять содержание своих рассказов, будто он неуверен точно в том, что Михаил был замешан в его наказании, но раз пущенный ложный слух обелить так же трудно, как и смыть с себя моральную грязь. Я тут же написал Михаилу большое письмо о нашей бескрайней радости, что он жив и здоров. Написал, что я всю войну переживал о нем и о Камсаре, о том, что я мечтал об их возвращении живыми, пусть даже без рук и без ног, дав себе слово взять на себя заботу о них и в таком их состоянии… сообщил также и о рассказах Ашота о нем, заверив, что мы ничему не верим.

ПЕРВАЯ РАЗМОЛВКА.

В последние дни каникул в конце августа приехали в поселок бывшие выпускницы 10-го класса Назик, Кеян Азнив и выпускник Торосян Ардашес. От Ардашеса узнал, что они с Назик уже сдали экзамены и поступили в сельскохозяйственный техникум в станице Пашковской недалеко от Краснодара. Ардашес меня спросил, продолжаю ли переписку с Назик и, получив утвердительный ответ, посоветовал не верить ее излияниям в письмах, но от ответа на мою просьбу уточнить свои сомнения уклонился. Я это отнес за счет того, что в школе сам Ардашес, как мне казалось, пытался допускать вольности с Назик, но она, часто грубо, даже с издевкой, отвергала его.

Однажды Назик и Азнив предложили совершить коллективный выход на речку. Ардашес к тому времени уже уехал к родителям в село Шаумян, и мы были только втроем. Обе девушки были красивыми, симпатичными, общительными и умными. Во время учебы в школе обе принимали активное участие в общественной работе. Назик, как я уже писал, была вторым секретарем комитета комсомола, а Азнив членом редколлегии и, умея хорошо рисовать, красиво оформляла каждый номер стенной газеты. Азнив была несколько полнее Назик и более сдержанной. Обе учились в школе хорошо. Их семьи во время войны, чувствовалось, не так сильно пострадали, как наша, и они жили богаче – обеспеченнее, чем я, но и одна и другая старались не давать мне повода для размышлений об этом. Они были одного возраста, и между ними была крепкая дружба и откровенные отношения. Во всяком случае, мне так казалось, и я полагал, что Азнив в курсе наших отношений с Назик. Поэтому после взаимной информации, кто как провел дни после школы, перешли на разговор о житейских планах каждого. Я знал, что у Азнив не сложились отношения с женихом, который, вернувшись из тюрьмы, сватался к ней, но я все же спросил ее об их отношениях, а она ушла от ответа и перевела разговор о наших с Назик отношениях и о моих планах. Я еще раз убедился в том, что она умная девушка и делает разведку для своей подружки. А вообще, с чем черт не шутит…, возможно, еще какие-то у нее мысли. Я обрадовался, что разговор пошел на конкретный лад, и, посмотрев поочередно на обеих, ответил, что раз нет у нас вечерней школы, я должен обязательно закончить 10 классов дневной школы прежде, чем жениться. А после можно учиться и заочно, не объяснив, почему заочно.

- Мужчинам можно не два, а и пять лет ждать, а девушку кто возьмет через два года, когда она уже превратится в старушку? – включилась в разговор Назик.

Но я отпарировал, что если любовь настоящая, она останется таковой как после двух, так и после пяти лет, тем более, что нас-то еще возраст особо не подгоняет…

Азнив сказала, что это будет хорошим испытанием, а для тех, кто его выдержит, будет основанием крепкой и дружной семьи, на что я ответил согласием, а Назик – молчанием.

Разговор далее продолжался вокруг да около. Чувствовалось, что «повестка дня исчерпана…» и вскоре мы еще раз искупнулись, оделись и ушли каждый к себе, договорившись завтра здесь же встретиться, если погода будет пляжная.

В ту женочь пошел дождь, поэтому пляжной встречи на следующий день не получилось. А вечером на узкоколейной станции я попрощался с Назик и Азнив надолго…

НОВЫЙ ДИРЕНКТОР ШКОЛЫ.

После возвращения из Еревана я решил восстановить и отделить третью комнату нашего дома, чтобы иметь возможность заниматься ночами, не мешая остальным членам семьи. Я уже давно переживал, что не могу пригласить к себе в гости друзей и подружек. А сколько раз хотелось пригласить и Назик к себе?.. Но стеснялся это делать…

Ввиду отсутствия строительного материала решил вывести стены из турлука. Однажды к вечеру пришел домой со связкой турлука из леса, и заметил, что перед нашим домом сидят и беседуют отец и старый приятель отца, бывший директор начальной школы в селе Каткова, а позже – директор армянской средней школы в городе Туапсе Чугурян Себуг Ншанович. Он же был первым учителем, который оценивал мои декламации в Каткове, когда мне было четыре года, одаривая меня пятью копейками после каждой декламации.

Я очень обрадовался, узнав, что он не просто гость, а будущий директор нашей школы, что он приехал на разведку, чтобы решить, дать согласие на это в краевом отделе народного образования или нет. Боясь, что он вдруг не даст согласия на это, я начал описывать школу и пытался убедить его в том, что все будет у нас хорошо. Вдруг он спросил, откуда я знаю, что у нас будет хорошо? А отец, не дожидаясь моего ответа (он любил хвалить своих детей), сказал, что я секретарь комитета комсомола школы, и Себуг Ншанович многозначительно улыбнулся. Хотя я хотел ответить ему совсем другое, но, повторив, что у нас все будет нормально, пошел заниматься работой, чтобы не мешать их беседе.

Уже в первые дни после начала учебного года они зашли к нам со всей семьей: тетя Паранцем и их дети: Клара, Жирик, Эдик и Рафик. Мы их приняли как старых друзей и желанных гостей, как могли по тем тогдашним нашим возможностям. Дружба между родителями и дальше продолжалась, а между их детьми и мной сложились не такие тесные отношения, как между нашими родителями. Дело в том, что Клара была немного старше меня, а мальчики были, наоборот, намного моложе и вели себя слишком не серьезно. Такие люди мне не нравились и не нравятся, а искусственно строить хорошие отношения с ними лишь потому, что с их родителями отношения мои и моих родителей хорошие, я не мог. Лицемерить не умел и не научился…

НОВЫЙ УЧИТЕЛЬ ХИМИИ.

С нового учебного года нашего преподавателя по химии Абеляна перевели в русский сектор в связи с тем, что к нам прислали преподавателем по химии тбилисского армянина Галстяна, который владел русским языком плохо. Поэтому его назначили преподавателем химии в армянском секторе, а Абеляну оставили часы по химии только в классах русского сектора.

Мы сразу почувствовали, что Галстян химию знает не хуже, чем Абелян, но он не вызвал у нас особой симпатии. Говорил он, шепелявя. Вел себя высокомерно. Лицо было искривлено правосторонним «фациалисом» – парезом лицевого нерва. Свое отношение к ученикам он строил в зависимости от положения их родителей и в зависимости от отношения к нему данного ученика. В этом я убедился уже во второй четверти учебного года, когда заметил, что он оценки ставит неадекватно ответам того или другого ученика. А вскоре появился анекдот о степени его знания русского языка до назначения его нашим классным руководителем.

Тогда он был классным руководителем другого класса, где учился Парталян Рафик. Рафик был порядочным простым деревенским парнем, но, как и многие деревенские парни вообще, был чрезмерно шаловливым и подвижным. Хотя он учился на среднем уровне, из-за его шаловливости его классный руководитель Галстян поставил о нем вопрос на педсовете, где после информации о поведении Рафика другие учителя задали ему вопрос, какие он принимал меры к воспитанию Рафика как классный руководитель и как педагог вообще, на что он ответил: «Я много с ним работал, разговаривал. Я даже с его матом говорил», - чем вызвал у преподавателей тихий хохот. Он имел в виду: «С его матерью говорил».

Когда этот анекдотический случай стал известен учащимся, авторитет Галстяна среди них окончательно пошатнулся. Он, видимо, это почувствовал и стал каким-то особо нелюдимым по отношению к учащимся. А вскоре я узнал, что и жена его, учительница начальных классов, к учащимся относится так же, как он. Но, ослепленные тогдашним понятием величия авторитета учителя, никто, ни ученики, ни их родители претензий не предъявляли. А чем обернулось все это для них, опишу позже.

ОТЧЕТНО-ВЫБОРНОЕ СОБРАНИЕ.

Хотя в школе появился новый директор – старыйзнакомый моего отца, мой покровитель с первых же дней моего познания Мира, от которого в то время я получал по пять копеек за каждую декламацию стихотворения, с первых же дней нового учебного года в школе, ощутил какую-то пустоту. Меня на каждую перемену тянуло в тот класс, где училась в прошлом году Назик…

Меня теребило ее отсутствие, неопределенность при нашей последней с ней встрече, и неуверенность в том, что она будет ждать окончания моей учебы в школе, но с первых же дней учебного года я окунулся в учебу и общественную работу, продолжая достраивать наш дом. К тому же в первой декаде сентября 1945-го года, в связи с выбытием трех из пяти членов комитета первичной комсомольской организации школы решением бюро райкома ВЛКСМ было разрешено провести отчетно-выборное собрание. К этому времени число членов ВЛКСМ школы выросло с 17 в начале прошлого учебного года до 75, к началу данного учебного года. От имени пяти бывших членов комитета отчитались о проведенной за год работе двое: Матосян Артем и я. Работу признали удовлетворительной и избрали новый состав комитета из семи членов. При распределении обязанностей между членами комитета вновь меня избрали первым секретарем комитета. Вторым секретарем избрали Бутенко Сашу, третьим секретарем Магулян Елену, техническим секретарем Иванову Любу, заведующимполитико-массовым сектором Матосяна Артема, членами комитета – Левченко Федора и Ремизова Виктора (на фото его нет).

Составили план, и комсомольская работа в школе вновь закипела, и я в заботах по дому, учебе и в общественной работе день за днем все реже и реже возвращался к воспоминаниям приятных дней, проведенных с Назик. К тому же я стал ощущать пристальное внимание к себе со стороны девушек старших классов. Они, видимо, после убытия Назик, заметили мое одиночество, и я ощутил особое внимание к себе со стороны некоторых из них. Немало было красивых, умных и стройных девушек Но девушки армянского сектора, в отличие от девушек русского сектора, были более сдержаны и ершисты, а девушки русского сектора вели себя вольно и были общительнее, вечерами ходили на танцы в поселковом клубе.

Я упорно держал дистанцию со всеми. Во-первых, я на танцы вообще не ходил, ибо мне было не до них. Во-вторых, еще не умел танцевать русские танцы, а научиться не мог. Чтобы чему-то научиться, надо пробовать не один раз, но этому мешал дефект моего здоровья с рождения. Дело в том, что я на правое ухо абсолютно не слышу, а кто танцует русские и бальные танцы поймет, как неудобно, когда, партнерша во время танца тебе в ухо что-то говорит, а ты не слышишь. В итоге, чтобы слышать ее, я должен был поворачивать к ее губам свое слышащее левое ухо, «сбивая» ее нос, и переспрашивать, что она сказала, или еще хуже, отвечать невпопад… Поэтому я танцевал только армянские танцы, а русские не танцевал даже в школе, когда сам организовывал школьные вечера. Я старался это компенсировать другими формами проявления общительности, но замечал, что девочки подозревают меня в излишней официальности и недоступности. Тем не менее, как девушки, так и мальчики продолжали ко мне относиться с уважением. Я боюсь выглядеть нескромным, но мне казалось тогда, что как учащиеся, так и учителя ко мне относились с большим уважением…

Однако не прошло и больше месяца, как решался вопрос о моем дальнейшем пребывании в комсомоле…

СТРОГИЙ ВЫГОВОР.

В середине октября 1945-го года в течение двух дней шли дожди, и река наша разлилась. Колхозный молодой скот пасся левом берегу реки на полях, где уже был убран урожай. Почему-то пастухи решили непременно вечером перегнать молодой скот на правый берег реки, на базу животноводческой фермы недалеко от нашего дома, не дожидаясь снижения уровня воды в реке. Я после занятий в школе был дома и, услышав тревожные крики у реки, побежал туда. Потоком реки начало уносить телят в сторону коловорота на повороте реки влево под обрывом, где явно могли телята утонуть. Многие мужчины кинулись спасать скот. Кинулся и я. Спас я трех телят. Но когда пришли в себя и начали снимать с себя одежду, заметил, что в моем грудном кармашке куртки нет комсомольского билета. На следующий же день я заявил в райкоме ВЛКСМ о его потере. Первым секретарем райкома комсомола был тогда муж моей двоюродной сестры Аревалуйс – Янукян Амбарцум. Несмотря на мои объяснения и подтверждения свидетелей, как я потерял комсомольский билет, мне объявили строгий выговор с занесением в учетную карточку. В частной беседе с зятем Амбарцумом я высказал уму свое возмущение и недоумение таким решением. А он ответил, что существует положение, согласно которому, новый билет или не выдается и его владелец исключается из комсомола, или, чтобы выдать новый билет, должен объявляться строгий выговор с занесением в учетную карточку, что мне и сделали лучший вариант, учитывая мою хорошую работу.

Я невольно вспомнил историю с исключением отца из партии за то, что он закопал партийный билет, чтобы избежать своего расстрела немцами, а позже бомба угодила на это место, разрушив дом, уничтожила и билет, хотя отец во время оккупации, рискуя собой и семьей, помогал партизанам.

ДРАКА В ШКОЛЕ И ЕЕ РАЗБОР.

В средине декабря выпал первый снег. Учащиеся старших классов во время большой перемены затеяли, как и бывало всегда, игру в снежки между классами. Я помнил, как до войны при таких «боях» снежками, когда группы образовывались из учащихся одной национальности, иногда возникали конфликты, принимающие межнациональный характер. Я помнил и то, что тогда, чтобы такого не бывало, наш тогдашний директор Кабанцов Александр Яковлевич старался быть в гуще игроков то на стороне группы русских, то на стороне армян. Теперь же учителя во время перемен больше бывали в учительской и не было той довоенной непосредственности отношений учителей с учащимися вне уроков. Я же в тот день по какой-то причине не был в школе.

На следующий день я узнал, что вчера во время такой игры произошла большая драка между старшеклассниками армянского и русского секторов. С той и другой стороны принимали участие и комсомольцы.

Помня довоенный опыт, предложил директору Себугу Ншановичу и секретарю партийной организации (он же завуч) Корманукяну провести комплекс мероприятий, начиная с разбора на комиссии и комсомольского собрания, чтобы предотвратить повторение таких явлений в школе и за её пределами. Они, особенно Корманукян, категорически возразили и даже запретили разбор этого случая, чтобы, мол, не разжигать национальную рознь.

Категорически не согласившись с ними, я составил план конкретных мероприятий, и представил новому первому секретарю райкома комсомола Роличу, который не только дал согласие, но одобрил и посчитал обязательным разбор этого случая и проведение намеченных мероприятий.

Я проинформировал членов комитета комсомола о моей беседе с первым секретарем райкома комсомола, после чего они тоже поддержали намеченные мероприятия. Ознакомил директора и завуча школы с содержанием разговора с секретарем райкома комсомола и с тем же планом, попросил их вместе с учителями принять участие в собрании, где будет обсуждаться данный вопрос.

К тому времени комсомольская организация уже насчитывала 72 члена. Присутствовали все комсомольцы и классные руководители классов, учащиеся из которых были причастны к драке. Не было директора, ввиду его командировки.

По всем правилам демократии избрали рабочий президиум. Докладчиком был я. Изложил суть дела, исходя из предварительного разбора на заседании комитета. Предложил комсомольцам быть в своих выступлениях честными, откровенными, объективными в изложении фактов, и предлагать конкретные мероприятия, чтобы предотвратить в будущем подобные случаи. Напомнил, что стыдно допускать в нашей школе межнациональные конфликты, когда наша Родина только что одержала победу над злейшим врагом, в первую очередь благодаря братской дружбе между всеми народами страны. Приводил примеры, как часто в бою солдаты разных национальностей в нашей Армии спасали друг друга, жертвуя собой, независимо от национальности спасаемого. В завершение напомнил, что наша цель, в первую очередь не наказание кого-то, а в том, чтобы разобраться в причинах случившегося и предотвратить повторения этого в будущем.

В процессе выступлений подтвердился вывод комитета комсомола о том, что формально драку начал Аведис Ханджян. Он стал бить сына одного из районного масштаба начальников Николая за то, что тот в снежок вложил кусок стекла. Снежок этот попал в ухо Аведису и нанес резаную рану. Николай на комитете сначала вообще отрицал факт вложения стекла в снежок. Но на комитете мы не стали обострять обстановку и обоим объявили по строгому выговору без занесения в учетную карточку. А здесь, на собрании, когда Виктор Ремизов, сын председателя райисполкома подтвердил, что именно снежком Николая было порезано уха Аведиса, Николай признался. Но все же пытался оправдываться, объясняя, что, он стекло в снежок специально не вкладывал, что оно могло туда попасть «случайно», когда он старался как можно быстрее и больше изготовить снежков для «отражения противника». Но он при этом обвинял Аведиса: «Это же не повод для драки и избиения меня».

- Если бы ты сразу не оправдывался, а извинился, то Аведис, я думаю, безусловно, не стал бы лезть в драку. – Репликой возразил Виктор.

Меня удивило, что ни завуч, ниодин из учителей учитель не выступили. Одни из них сидели на поставленных специально для них скамейках, а другие стояли у стены рядом с дверями, будто готовые в любую минуту уйти.

На собрании за строгий выговор Аведису проголосовало подавляющее большинство, а в адрес Николая в выступлениях поступало два предложения: выговор и строгий выговор. Поэтому на голосование должны были поставить оба предложения. До голосования я попросил слова и вновь попытался объяснить, что для предупреждения дальнейшего обострения отношений между ребятами мы решили на комитете объявить одинаковое наказание, так как вина обоюдная и трудно определить, кто больше виноват, да и такой цели мы не преследовали, что наша цель предупредить повторение таких поступков в будущем. Председательствующий поставил на голосование предложения в порядке их поступления. За выговор проголосовали 32 комсомольца. Следом проголосовали за строгий выговор 28 комсомольцев, а воздержавшихся не было. Выходило, что 12 человек из присутствующих не принимали участия в голосовании, чего не должно быть.

Я вынужден был попросить слова и объяснить порядок голосования вновь. Переголосовали. Та же картина. Я вновь разъяснил, что каждый комсомолец при голосовании должен выразить свое отношение к каждому предложению, то есть: за, против, или воздержался, что каждый из этих вариантов подтверждается поднятием руки, а не молчанием. Поэтому предложил голосовать поименно по списку с целью выяснения, кто из комсомольцев проявляет бесхарактерность и мешает принятию правильного решения и тем самым мешает укреплению дисциплины в школе.

Завуч подошел ко мне и угрожающе сказал, что я безобразничаю, и предложил объявить перерыв для беседы со мной. Я ему заявил, что за работу и правильное решение собрания в конечном счете ответственность несу я и по разрешению председательствующего взял список комсомольцев, объяснив, что буду читать фамилии и против каждой фамилии буду ставить плюс – строгий выговор, минус – выговор, а ноль – это воздержался, согласно ответу названного комсомольца. Между прочим, сказал, что я никому не навязываю мнение, как голосовать, но хочу знать, кто из комсомольцев нуждается в персональном разъяснении порядка голосования или, кто не хочет воспользоваться законным правом, высказать свою позицию по любому обсуждаемому вопросу.

Классные руководители наблюдали за происходящим, молча с тревогой на лицах, а завуч подходил то к одному, то к другому из них и на ухо что-то шептал, поглядывая одновременно на меня.

Результат голосования по предложениям в адрес Николая: за строгий выговор, как и Аведису, – 44 голоса, а за выговор – 28, воздержавшихся – 0. В результате постановление комитета комсомола по важному вопросу было утверждено. По моему предложению председатель собрания объявил перерыв, но комсомольцы еще были на своих местах, как завуч мне во всеуслышание заявил, что завтра он доложит в райкоме о безобразиях, творимых мной, и меня снимут с должности секретаря. Я ему тут же ответил, что не держусь за эту должность, но я тоже в райкоме кое о чем расскажу.

После перерыва следующие вопросы повестки дня решили быстро.

На следующий день в конце занятий завуч мне передал, что нас с ним приглашают в райком партии. К указанному времени мы были там. Нас встретил на первом этаже у двери своего кабинета первый секретарь райкома комсомола Ролич, и мы втроем поднялись на второй этаж. Там секретарь приемной пригласил нас в кабинет первого секретаря райкома ВКП(б), и мы зашли, пропустив Ролича вперед. Первый секретарь райкома партии Григорян встретил нас, выходя из-за своего рабочего стола нам навстречу, поздоровался с каждым из нас за руку и предложил сесть.

- Что натворили, комсол? Расскажите! – обратился он ко мне, после того, как по его предложению, мы расселись.

Я рассказал ситуацию, показал план мероприятий, согласованный с первым секретарем райкома комсомола, утвержденный комсомольским собранием. Объяснил, почему я вынужден был идти на такое поименное голосование по списку.

- Принимать решение тоже нелегко, но выполнять его еще тяжелее. А как? Вы готовы выполнять все, что написано в вашем плане? – Показал он на лежащий перед ним план.

Я ответил, что раз комсомольцы сами приняли решение, значит, готовы и выполнять свое решение. Особенно ему понравились мероприятия по организации дежурств комсомольцев в школе и организации совместных с комсомольцами завода дежурстввечерами в клубе и в центре поселка. Причем, мы в постановлении особо подчеркивали ответственность комсомольцев и то, что ответственность за беспорядок несут не только те комсомольцы, которые творят беспорядок, но и те, кто, заметив этот беспорядок, не принимает мер по его устранению.

- Я слышал, что ты на переменах читаешь Ленина. Не у него ли ты читал о поименном голосовании? – спросил он меня. Но я ответил, что я об этом у Ленина не читал.

- Ну, что ж, комсол. – сказал он, поднявшись из-за рабочего стола. Я тоже поднялся со стула. Он подошел ко мне. – Желаю успехов тебе и всем комсомольцам! – Пожал первый секретарь мне руку.

Я понял, что, раз он со мной попрощался, мне надо уходить, хотя завуч и первый секретарь райкома комсомола продолжали сидеть на своих местах. Поблагодарив первого секретаря Григоряна за пожелание, я вышел. Но решил задержаться в приемной, одеваясь медленно, чтобы подслушать, какой разговор будет после меня.

- Вы же секретарь партийной организации, педагог, завуч и заместитель директора. Вместо помощи ребятам… – Я услышал голос первого секретаря райкома и ушел. Я понял, что наш завуч проходит партийный ликбез…

На следующий день на перемене мы со вторым секретарем комитета комсомола Бутенко Сашей и с членами комитета Артемом Матосяном и Левченко Федором стояли в углу большого коридора школы и беседовали, вспоминая позавчерашнее собрание и, по их просьбе я рассказывал о разговоре в райкоме партии с первым секретарем райкома. Наш завуч, выходя из учительской и идя по коридору, вдруг повернул в нашу сторону. Подойдя к нам обычной своей подтанцовывающей походкой и сдержанно улыбаясь, сказал мне, что если мне дадут возможность, то я, наверное, и на съезде партии выступлю. Меня удивил его вопрос и сомнение…

- А почему бы и нет. – Выразил я удивление его сомнению. – Мы разве не такие же люди, как те, кто выступает там? – тоже улыбнулся ему, а он, похлопав меня по плечу, своеобразно боком откланявшись, ушел.

Несмотря на поддержку первого секретаря моих действий, я все время переживал, насколько правильно я поступил с голосованием по списку.

Позже я узнал, что, оказывается, В. И. Ленин когда-то при принятии решений по крайне серьезным вопросам, как исключение, применял такое поименное голосование по списку, и если на собрании в какой-то степени, я сомневался в своей правоте в применении этого метода голосования, то, узнав, что и Ленин прибегал к нему, успокоился. Я окончательно понял, почему первый секретарь не только не стал меня ругать за применение крайней меры в порядке голосования, а многозначительно улыбался и одобрял мои действия, только спросив, не у Ленина ли я читал о поименном голосовании.

ПЕРВЫЕ ПОСЛЕВОЕННЫЕ ВЫБОРЫ.

Не помню точно, но, по-моему, это было в конце 1945 года или в первые месяцы 1946-го года, но помню, что было зимой и было много снега. Объявили, что будут выборы депутатов в Верховный Совет СССР. Меня включили в состав участковой избирательной комиссии и одновременно руководителем группы агитаторов по нашему избирательному участку, куда входили два автономно расположенных за рекой хутора: Церковный и Поповский.

Агитационную работу проводили как на избирательном участке, дежуря там наряду с членами избирательной комиссии, так и на местах: на работе и по домам в вечернее время. Для неработающего населения поочередно назначали место сбора избирателей в одном из близко стоящих друг к другу домов. И там агитаторы проводили беседы на самые разные темы: по Конституции СССР, о структуре Верховного Совета СССР, о текущем международном положении, об экономических успехах до войны и после нее, о правах и обязанностях избирателей, о правилах голосования и т.д. Электрического света не было, поэтому пользовались керосиновым фонарем или самодельной коптилкой. Ее, как правило, изготавливали из гильзы стреляного снаряда следующим образом: сплющивали ее верхнюю часть, вливали в нее керосин и вставляли туда самодельный фитиль. Горение регулировали сжатием краев гильзы, чтобы не было образования копоти.

Ввиду того, что я был и членом участковой избирательной комиссии, и руководителем группы агитаторов, я не только сам выполнял, но и агитаторов заставлял выполнять функции и агитаторов, и членов избирательной комиссии. Так агитаторы, кроме агитационно-разъяснительной работы по месту жительства и работы избирателей, занимались и уточнением их списков. Не только проверяли их наличие в списках, но и уточняли правильность записи их фамилии, имени и отчества

Я уже писал, что центр поселка расположен на месте когда-то болотистого участка леса. Осушительные работы не были проведены в достаточной мере, и на многих участках были устроены проходы – слани из досок, прибитых к толстым балкам, положенным на землю под доски вдоль или поперек них. Во многих местах балки и доски со временем прогнивали или исчезали в сухое время за ненадобностью неизвестно куда, и в дождливую погоду люди в эти места вынужденно кидали все, что в руки попадало: камни, кусок доски, чурбаки чтобы, наступая на них, продолжить путь, или обходили эти места стороной. Когда долго дождей не бывало, по тем местам протаптывали сухую тропу, а камни, куски досок и чурбаки вновь исчезали. Потом, во время дождя, вновь откуда-то появлялись.

Ходили по такой слани в магазины, в контору леспромхоза, к различным предприятиям и учреждениям, в том числе и в больницу, и в школу, и взрослые, и дети – ученики начальных классов, приучаясь к виртуозным прыжкам и преодолению препятствий по пересеченной местности.

И вдруг, появились рабочие с пилами, с топорами, с гвоздями и молотками рядом с разбросанными вдоль слани по всем направлениям обрезными дубовыми досками. Очистили всю слань от снега и от старых покореженных досок и проложили новую слань. Обновили дощатый настил полностью и перед поселковым клубом. Появились даже новые направления слани. И все это было выполнено в течение нескольких дней в мороз и в снегопад…

Потом объявили, что завтра приедет кандидат в депутаты в Верховный Совет СССР Супрунов Валентин Кузьмич – профессор Кубанского имени Красной Армии медицинского института. Мне дали его анкетные данные и краткий текст, который я должен был зачитать.

Супрунов приехал примерно к обеду на специальной дрезине по железной дороге со стороны станицы Апшеронской вместе со своей свитой. Его встретили на вокзале узкоколейной железной дороги руководители райкома партии, райисполкома, предприятий и учреждений района и поселка. Мы, группа комсомольцев и пионеров, наблюдали за всем происходящим, стоя несколько в стороне. Супрунов на меня произвел приятное впечатление. Красивый мужчина средних лет, выше среднего роста, с ровной плавной походкой, в бобриковом пальто тёмного цвета с черным широким каракулевым воротником, в черной каракулевой шапке-ушанке с завязанными сверх шапки ушками, несмотря на скрипучий мороз. После краткого, еле слышного нам приветствия первого секретаря райкома партии Григоряна, гость поздоровался за руку с ним и с некоторыми другими членами его свиты, и тут же направился в сторону поселкового клуба. Вся встречающая кандидата масса людей хлынула за его свитой, обходя слань, пользуясь твердостью снега, и раньше свиты достигла площади перед клубом, готовая встретить гостя там. Но Супрунов прошел мимо клуба, и мы догадались, что он направляется в школу. По сигналу завуча школы и секретаря парторганизации Корманукяна я обошел свиту кандидата стороной и поспешил в школу, чтобы подготовить учащихся к встрече.

В школе на открытой веранде Супрунова встретил и приветствовал директор школы Чугурян Себуг Ншанович. Тот пожал директору руку, а директор через живой коридор повел кандидата в зал школы, где не было куда яблоку упасть. Там тоже мгновенно сделали живой коридор и маленькую свободную площадку перед ним. Супрунов поздоровался с собравшимися в зале преподавателями и учащимися. Тут же группа пионеров, подготовленная старшей пионервожатой Александрой Голованевой, салютовала кандидату, а одна из них завязала ему на шею пионерский галстук. Супрунов обнял ее, и, наклонившись, пожал ей руку, поприветствовал остальных пионеров группы и, повернувшись ко всем, помахал рукой, а директор жестом руки показал в сторону своего кабинета, но Супрунов по пути зашел сначала в два первых попавшихся класса, затем в учительскую, и только потом вошел в кабинет директора. Там он побыл совсем мало, даже директор не успел закрыть за собой дверь, как он вышел опять к публике. Обратившись ко всем, спросил: «Очень тесно вам в этом здании?» Разноголосо ответили учителя и некоторые ученики, что очень тесно. Пообещал помочь со строительством нового здания школы, поблагодарил собравшихся за теплый прием и внимание, пожелал всем здоровья и успехов в учебе и направился к выходу. На веранде попрощался с директором за руку, помахал выходящей за ним публике и ушел в сопровождении своей свиты. За ним хлынули все учащиеся на пришкольную заснеженную по колено площадь. У калиткиеще раз гость попрощался с директором за руку, помахал нам рукой и направился в центр поселка. Мы долго еще наблюдали за удаляющимися гостями, пока они не скрылись во мгле усилившегося снегопада.

Через некоторое время по распоряжению директора группа учителей и я направились в поселковый клуб на планируемую встречу с кандидатом в депутаты. Потом мы узнали, что Супрунов после школы посетил лесопильный завод, контору леспромхоза, райком партии. А сама же встреча Супрунова с представителями избирателей состоялась в поселковом клубе.

Встреча была недолгой. Кандидат выступил с речью об экономическом и международном положении страны, о поставленных партией перед народом задачах по восстановлению разрушенного войной народного хозяйства, об уже достигнутых некоторых успехах, об известных ему проблемах района, и пообещал помочь в их разрешении. Выступили несколько человек в поддержку его кандидатуры и дали каждый свои наказы и просьбы. Председатель райисполкома Ремезов просил ускорить продолжение строительства узкоколейной железной дороги от поселка Режет до рабочего поселения Шпалорез выше поселка Тубы под горным перевалом, разделяющем Северный Кавказ и Черноморское побережье в районе поселка Лазаревского. Директор леспромхоза (фамилию забыл) просил расширить лесопильный завод. Одним из последних выступил я. Согласно предварительно врученным мне текстом, что я от имени молодых избирателей поддерживал кандидатуру Супрунова, добавил, что от имени учителей, учащихся нашей школы и от имени всего населения второй части района, где формируется число учащихся нашей школы, просил добиться строительства нового здания для нашей школы. Он ответил на вопросы из зала и, поблагодарив за поддержку его кандидатуры и теплый прием, пожелал населению здоровья и дальнейших успехов. Пообещав помочь решить ряд злободневных проблем района, в том числе упомянув о строительстве в перспективе гидроэлектростанции на Волчьих воротах, о строительстве нового здания школы, о шоссейной дороге между нашим поселком и поселком Нефтегорск и о других проблемах, на той же дрезине уже вечером засветло уехал обратно в станицу Апшеронскую.

Не могу не отметить, что из обещаний Супрунова в последующие годы были выполнены: строительство здания школы, расширение лесопильного завода с созданием паркетного цеха в нем и доведение строительства узкоколейной железной дороги до рабочего поселения Шпалорез. Продолжение же ее до Черноморского побережья до сих пор остается делом перспективы. А необходимость строительства шоссейной дороги между поселками Черниговский и Нефтегорск отпала, так как несколько поселков на этой трассе распались в годы хрущевского великого переселения народов из неперспективных поселений, бывший национальный Армянский район расформировали, его вторую часть присоединили к Апшеронскому району, и шоссейную дорогу в поселок Черниговский проложили от районного центра. Улицы поселка засыпали гравием, и отпала надобность прокладки дощатой слани. А о строительстве гидроэлектростанции на Волчьих воротах вообще забыли, даже – в перспективе.

Небезынтересно читателю знать, как проходили тогда сами выборы. Голосование начиналось в день выборов в 6 часов утра. Задолго до этого агитаторы расходились по адресам своих избирателей и их будили, чтобы они ровно в шести приходили на избирательный участок. Мне пришлось будить семью старика Янукяна. Его фамилия была Янукян, но его звали «Черкес Баб» (черкесский старик). На мой стук он открыл дверь и впустил меня в дом, и тут же стал искать спички, чтобы зажечь керосиновую лампу, но долго не мог ее найти. У меня был электрический фонарик, который мне прислал недавно старший брат из армии. Я им посветил старику, чтобы он нашел спички. А он: «Ог, мончес (сынок), молодец! Зажги лампу», - и поднес фитиль керосиновой коптилки лампы к фонарику, чтобы его зажечь… я с трудом сдержал смех, чтобы не обидеть его, и объяснил, что от этого фонарика лампа не загорится…

Избирательные участки закрывались лишь в 24 часа, даже если все сельчане проголосовали раньше. Объясняли это тем, что вдруг кто-то из избирателей другого села, находясь в лесах в районе наших хуторов, задержался и придет в ближайший наш избирательный участок. В таком случае он не должен быть лишен своих избирательных прав…

По нашему избирательному участку все 100 процентов избирателей проголосовали за кандидатуру Супрунова Валентина Кузьмича. Хотя он был в списке единственным кандидатом, в бюллетенях не было других разных записей, которые иногда на других избирательных участках попадались. За такую агитационную работу и организацию выборов нашу участковую избирательную комиссию и агитколлектив похвалили.

Несмотря на проведенную среди избирателей разъяснительную работу о порядке голосования, на отдельных избирательных участках, в том числе и на нашем участке, все же, происходили анекдотичные случаи.

Так, рассказывали, будто на каком-то участке избиратель, заходя в кабину, садился на стул и голосовал поднятием правой руки, и сидел, пока очередные избиратели не торопили его, чтобы и им голосовать. На другом участке, якобы, избиратель, бросив бюллетень в урну, наклонялся над ней, тихим голосом, чтобы другие не слышали (голосование же тайное...), шептал в разрез урны, что «он согласен». А были и такие, кто внизу бюллетеня расписывался с указанием своей фамилии или без нее…

КНУТ И ПРЯНИК.

У нас на хуторе Поповском жил старик преклонного возраста Гамалян Артын. Жил он в центре хутора недалеко от знаменитых трех невысоких ширококронных старых дубов, под которыми, как правило, по выходным дням собирались односельчане на долгие беседы и различные игры. А перед домом Гамаляна лежал громадный толстый ствол другого дуба, о котором я писал ранее, когда описывал, как я под ним чуть было не погиб от молнии еще до войны. Тот дуб до войны стоял далеко от площади, и кто-то во время войны его спилил, а ствол его ездовые на быках приволокли к дому старика. Старик стесал площадку сверху ствола, идля удобства сделал ступеньки к той площадке. Когда бывала теплая погода, старик Артын сидел на этой площадке и грелся на солнце.

Этот старик в свое время был контрабандистом, и десятки раз, с 1915-го по 1918-й год в период геноцида армян в Османской империи, перевозил на катере из Турции в Россию, на северное побережье Черного моря армян-беженцев.

Мой путь из школы домой в хуторе Церковном проходил мимо его дома, и он часто, греясь на солнце и, видя меня с газетами в руках, просил посидеть рядом и рассказать, что происходит в мире.

Я же в те годы, зная, что мне придется учиться в русском институте, выписывал и читал от корки до корки газеты «Правда» и «Советская Кубань» вслух, «ломая язык», чтобы научиться говорить по-русски без акцента.

По просьбе старика читал газеты по-русски и местами переводил на армянский язык, ибо он плохо знал русский.

Однажды, когда я очередной раз читал по-русски и ему рассказывал по-армянски, он, вздохнув, произнес: «Эээх! Сынок. Пятьсот лет при помощи кнута османы заставляли нас забыть свой язык, но не смогли, а эти за такое короткое время сумели это сделать при помощи пряника…» Я спросил его, какой вариант он предпочитает. А он ответил: «Какая разница, хотя пряник лучше, но, дай бог, чтобы этот пряник не заплесневел…»

Позже, когда решались проблемы, связанные с межнациональными отношениями в различных коллективах, в регионах и в стране в целом, я каждый раз вспоминал слова старика Артына о кнуте и прянике и старался, чтобы в любых условиях не применялся кнут и не допускать, чтобы «пряник заплесневел»…

НЕУМЕСТНЫЙ СМЕХ.

У нас был учитель Чилингарян Варшан (Вагаршак) Степанович, который преподавал математику и физику. Среднего роста стройный мужчина с ровной, несмотря на довольно пожилой возраст, походкой, с пышной с проседями и с волнистыми волосами шевелюрой, круглолицый. Всегда ходил с приподнятым подбородком, и ровно впередсмотрящим взглядом. На урок всегда приходил с тетрадями, с журналом и книгой, прижатыми подмышкой согнутой в локте левой рукой, придерживая их передний край кистью. Всегда бывал серьезным. Я ни разу не видел, чтобы он даже улыбался. Я его эмоциональное состояние определял только по выражению глаз и по еле заметному движению губ. Был он очень строгим, справедливым и внимательным. У него была толстая тетрадь с трудно решаемыми задачами в ней. Были и такие, которые не были решены. Иногда он меня приглашал к себе домой, и мы вместе пытались их решать. Иногда же эти задачи давал решать и в классе. Причем, в таких случаях он диктовал задачу всем и предлагал быть честными: каждому решать самостоятельно, а сам решал на доске и просил с доски не списывать, объясняя, что это в интересах каждого, так как на доске у него в процессе решения могут быть неточности, а списывание пользы не даст, тем более, что он за решение этих задач оценки ставить не будет.

И вот однажды он нам продиктовал задачу, а сам начал решать ее на доске. Вскоре я задачу решил. Перед моей партой сидели: мой друг, член комитета комсомола Артем Матосян и девочка Тахмазян Тигрануи, они симпатизировали друг другу и часто время проводили вместе. И тогда они, на уроке вместо решения задачи шушукались, и время от времени хихикали. Я несколько раз их просил этого не делать, но они нет-нет да тихонько повторяли. А у Чилингаряна решение на доске не получалось, и он то стирал записанное решение, то повторно писал и опять стирал. Я их толкнул в спины и тихо, но строго потребовал, чтобы они прекратили смех. Они притихли, а я, видя, где учитель допускает описку, и далее из-за этого результат не получается, обратился к нему, чтобы подсказать, но тут прозвучал звонок на перемену.

- Да! Я уже заметил. – Сказал он мне. – А ты можешь на мои уроки после этого не приходить. – Заявил он жестко Артему, проходя мимо их с Тигрануи парты.

На перемене я прочитал мораль влюбленной паре и объяснил, почему их, хоть и тихое, хихиканье оскорбило учителя. Они оправдываться, пытаясь доказывать, что они не знали, что у учителя решение задачи не получалось. Это меня еще больше обозлило. Ведь они не понимают, что вдвойне не правы: мешали учителю и ученикам решать задачу и проявили нетактичность по отношению к учителю. Объяснив степень их нетактичности, предложил Артему в начале следующего урока, который тоже вел Чилингарян, но по физике, подняться и извиниться перед ним.

Зазвенел звонок. Все расселись на свои места. Зашел Чилингарян. Тогда было принято, если два или три урока подряд вел один и тот же учитель, то ученики встречали его стоя только в начале первого урока, а на следующих уроках, когда он заходил в класс, так не вставали. Но Артем встретил Чилингаряна стоя и на втором уроке, однако, он не успел и рта открыть, чтобы извиниться...

- Садись! Ложные ваши уважения мне не нужны! – Резко произнес Чилингарян, сопровождая взмахом руки свое требование. – Быть на моих уроках или нет, решай сам. – Уже спокойнее сказал он.

Класс замер, и до конца урока, было слышно», как муха пролетит, а на следующей перемене многие, кто не был в курсе дела, спрашивали: «Что с нашим уважаемым учителем?»

Пришлось мне на большой перемене провести с классом беседу об этике поведения, о неуместном смехе и о том, как такой смех может обидеть человека.

Это происходило в пятницу. В субботу уроки Чилингаряна прошли нормально. Артема, правда, он не спрашивал. По субботам вечером я иногда приходил к Чилингаряну решать задачи. В ту субботу тоже попросился, на что он дал согласие. Взял с собой и Артема, но его предупредил, чтобы никаких упоминаний и извинений по поводу случившегося в классе не было.

Пришли мы с Артемом к Чилингарянам еще задолго до вечера. Он принял нас радушно. Жена, одетая в чисто старинном армянском стиле, тут же сообразила нам чай, а сама ушла в соседнюю комнату, мы попили все вместе чай и начали решать задачи.

Мне было трогательно радостно, что Чилингарян не только не вспомнил инцидент и не стал читать Артему мораль, а наоборот, он больше занимался с ним, чем со мной. После решения задач он много рассказывал из своей студенческой жизни. Рассказал, как один студент, чтобы попусту не гулять, а подготовиться к экзаменам, обрил только половину головы а половину оставил, чтобы стыдно было выходить из дома. А вторую половину обрил только в день экзамена, и многое другое.

Ушли мы от Чилингаряна уже затемно. Он нас вежливо проводил и предложил не стесняться, как только появятся затруднения, заходить без предварительного согласования.

Таким образом, не только инцидент был исчерпан, но мой по-особому высокоуважаемый учитель Чилингарян своим очередным высоко благородным отношением к своему вчерашнему «обидчику» убедил меня еще раз в том, что он является великой души человеком, педагогом от природы.

ИЗМЕНА.

При нашей последней разлуке с Назик договаривались, что первое письмо напишет она, ибо в беседе поговаривала о возможном ее переходе на учебу в институт, и я не буду знать, где она будет находиться в ближайшее время и по какому адресу ей писать. Но долго от нее не было письма, хотя учебный год давно начался и адрес уже должен был быть известен.

Я написал письмо на адрес техникума с выражением беспокойства долгим её молчанием, не случилось ли чего? Но вновь долго не было ответа. Написал письмо в адрес техникума на имя Ардашеса Торосяна, зная, что и он учится там. В конце первой четверти, наконец, от Назик получил письмо, в которое была вложена моя фотография, подаренная в свое время ей, и краткая записка с просьбой извинить за долгое молчание, и с просьбой оставаться друзьями… но, почему-то, предложение больше не писать…

Вскоре получил краткое письмо и от Ардашеса, где он выражал свое сожаление о том, что я не поверил ему при последней встрече, что у Назик есть жених, что они фактически живут вместе и скоро у них будет ребенок. Далее он пытался меня успокоить, уверяя в том, что я еще встречу настоящую любовь…

Я, в порыве гнева, порвал письма и Ардашеса и Назик, и фотографии: и Назик, и свою, возвращенную Назик, о чем потом пожалел. Старался все выбросить из головы и включиться в учебу и общественную работу, но до конца учебы в школе и позже не верилось, что Назик пошла на разрыв наших чистых юношеских отношений достаточно осознанно и не исключал, что она со временем может жалеть о разрыве наших отношений…

ВОЗВРАЩЕНИЕ С «ТОГО СВЕТА».

В холодную зимнюю январскую ночь 1946-го года я вернулся домой после комсомольского собрания в двенадцатом часу ночи. Мама, как обычно, оставила мне ужин на моем рабочем столе в моей комнате, и, так как в моей комнате не было печки, поставила ведро с горящими углями, чтобы обогреть комнату. Я поел, лег в постель и, лежа в постели, готовил уроки на следующий день…

Еще до рассвета я стал чувствовать, что мне холодно и воняет водкой, долго не мог прийти в себя и понять, где я нахожусь, почему в спальне родителей, почему в тамбуре и в комнате полно народу и многие плачут? Потом определил, что я в постели родителей. Присел и хотел подняться, но тут же упал опять в постель. Не понял, то ли уложили, то ли сам упал. Полежав немного, вновь присел и, уже сидя, помню, произнес первые слова: «Ааа? Это «цэо».

- Ложись, сынок, поспи. – Еле произнесла мама в слезах, укладывая и укрывая меня одеялом, проверяя плотность его прилежания к каждому участку моего тела…

Когда я по-настоящему проснулся, и немного пришел в себя, уже было светло. У нас были две женщины, которые помогали маме приводить в порядок в моей комнате и в доме вообще после тревожной ночи. Сидели за столом отец и дядя Ншан Минасьян. Как я понял, ждали врача, а отец ему рассказывал, как это все случилось, и как он меня спасал...

Оказывается, около 2-х часов ночи мама, как она рассказывала потом, услышала грубый храп. Окно спальной комнаты родителей выходило к коровнику близ ее стены. Мама, заподозрив, что корова отвязалась и бодает телку, разбудила отца и попросила, чтобы он пошел и проверил, что делается в хлеве. Отец долго не вставал, убеждая маму, что он корову привязал хорошо, и она не могла развязаться. Но храп не только продолжался, а еще более усиливался. Тогда отец после настоятельных просьб мамы, все же, оделся, подошел к окну, прислушался. Как будто в коровнике было тихо, но он все же решил пойти и проверить, ибо снега навалило много и, возможно, поэтому у окна не было слышно…

Между спальней родителей и моей комнатой был тамбур. Проходя в тамбуре мимо дверей моей комнаты, отец услышал, что храп идет из моей комнаты. Толкнул дверь, а она не открывается. Применил усилие, дверь только чуточку поддалась, но не открылась. Через образовавшуюся щель между дверью и боковым стояком дверной коробки просочился скудный дым и запах гари. Отец крикнул маме, чтобы она вставала, а сам вышел на улицу, разбил окно и влез в мою комнату... Оказалось, что я уперся головой в дверь, и поэтому она не открывалась. Отец вытащил меня из комнаты на открытую веранду и, стоя по колено в снегу, начал делать искусственное дыхание. Мама начала плакать и звать на помощь. Прибежали соседи, сначала самые ближние, а потом – почти весь хутор. Кто-то из соседей побежал в больницу за пять километров по глубокому снегу…

Оказалось, что ведро с углями стояло недалеко от кровати, а я, читая лежа на кровати, угорел. То ли в конвульсиях после угара, то ли, уснув и во сне поворачиваясь, столкнул одеяло на ведро с углями. Оно загорелось и добавило угарного газа. Видимо, у меня все же заработала защитная реакция, и я хотел выйти из комнаты, но упал у двери, уткнувшись головой в дверь. По всей вероятности, это и спасло меня, что частично дышал чистым воздухом из щели под дверью.

В то время врача у нас в поселке еще не было. Заведовал больницей фельдшер, и к 12-ти часам, когда он из больницы добрался до нас, я уже был на ногах и хотел собираться в школу, хотя голова еще кружилась. Осмотрев меня, фельдшер распорядился, чтобы не менее трех дней я оставался дома, и для профилактики пневмонии дал какие-то таблетки. Мама накрыла на стол, чем могла, а отец поставил на стол вино в графине и наполнил им стаканы. Дядя, поднимая стакан с вином, в шутку сказал мне: «С возвращением с того света. Кстати, никого из наших умерших там не встречал?» Я ему также в шутку ответил, что никого там не видел. Дядя, поняв шутку, продолжил: «Слава богу, что обошлось! Здоровья тебе». Я поблагодарил. После застолья фельдшер еще раз повторил мне наставление, и они вместе с дядей ушли.

НЕУДАЧНАЯ ОХОТА.

У нас по соседству жил лесничий Черкашин Илья Иванович. Год назад его перевели на работу к нам из поселка Тубы. Они с отцом с первой их встречи подружились. Оказалось, что они во время Первой мировой войны на турецком фронте воевали рядом. Отец был в пехотной части, а Черкашин – в казачьей сотне.

Черкашин часто рассказал отдельные эпизоды своей службы, но мне запомнились два случая. Один из них был в 1915 году. Полк казаков, в котором служил потомственный казак Черкашин, двигался по Армянскому нагорью в подмогу воюющим там русским войскам. Когда проходили по горной дороге над глубоким ущельем, поступила команда спешиться. Командир стоял над обрывом и каждому казаку предлагал посмотреть в глубокую пропасть, где люди, связанные за шею друг к другу, висели в обрыве как свекла на веревке для сушки. В ущелье кружилась тьма ворон, которые, то садились на трупы, то взлетали опять. Их, трупов, насчитали около 400 боеспособного возраста армян. Каждому казаку командир говорил: «Посмотрите, какие зверства творят османы, и соответственно готовьтесь к битве, ради спасения оставшихся в живых наших единоверцев». Их сотню в пункте назначения включили в общевойсковой корпус, которым командовал генерал, немец по национальности.

Второй эпизод произошел, когда уже воевали год с лишним. В частях шли брожения и сталичастыми неподчинения командирам. Рядом скорпусом русских войск на левом фланге за сопкой были позиции армянских добровольческих частей под командованием национального героя Армении генерала Андраника. На противоположной возвышенности за лощиной были позиции турок. В один из погожих дней утром на рассвете оттуда пошла в атаку лавина пеших войск, и было слышно, как они кричат: «Это вам не турки, а ара-а-абы идут». Русские войска готовились к отпору, но почему-то снаряды русской артиллерии рвались не в рядах атакующих, а где-то на вершинах, где были единицы турецких войск. В этот момент из-за сопки появился белый конь с Андраникм на нем. Прискакал Андраник к батарее и крикнул командиру батареи: «Куда стреляешь? Гад!»

- Куда мне скомандовал мой командующий, туда и стреляю! – показал на генерала возмущенный командир батарей.

- Стреляй бегло по спускающимся в лощину туркам! – скомандовал Андраник, а сам поскакал к командующему корпусом. – Предательство! - закричал он на генерала.

Русскими войсками командую я! – Закричал командующий на Андраника в ответ, а тот вновь закричал: «Предательство!» и хлестнул нагайкой за спиной генерала, задев его шинель.

Командир батареи, видя, что происходит, дал уже подготовленной батарее нужную команду, командир казачьей сотни послал часть своей сотни в лощину в тыл уже поднимающихся к позициям русских турок и арабов, то же самое сделала конница Андраника с левого фланга. В результате атака турок не только была отбита, но большое число турецких солдат было уничтожено и взято в плен.

Через некоторое время казаки узнали, что царь Николай пригласил к себе генерала Андраника. Они думали, что приглашение связано с награждением его за одержанную победу. Тем временем наместник царя на Кавказе Воронцов дал распоряжение станционным, чтобы Андраник не ехал к царю без встречи с ним.

Когда Андраник заехал к наместнику царя, тот предложил ему вернуться на фронт, не объяснив причину вызова царя.

Как ни старался наместник не давать огласке причину вызова Андраника к царю, казаки узнали, что его царь вызывал к себе не для поощрения, а длянаказания по жалобе командующего. Андраник среди казаков в то время пользовался большим уважением и любовью за его храбрость и уважительное отношение к солдатам и казакам Царской армии. Как объяснил Черкашин, в первую мировую войну казаки допускали иногда такие вольности, как морские пехотинцы во вторую мировой войну. Тогда, как хладнокровно описал наш сосед, как только казаки узнали, что по доносу командующего царь хотел наказать, а не наградить Андраника, захватили командующего, согнули два молодых дерева, привязали его ноги к макушкам деревьев и разорвали его.

Честно признаться, я сразу усомнился в том, что казакам это осталось безнаказанно, но тут же я вспомнил случай, которому я был сам свидетелем. А было это так. Когда осенью меня командировали в краевой военкомат, и я на станции Белореченской ждал своего поезда, подошел со стороны Сочи и остановился на короткое время эшелон с моряками. Тут же какой-то милиционер вел мимо вагонов арестованную «мешочницу». Женщина, увидев моряков, крикнула им: «Сыночки! Мой сын тоже моряк, но не знаю, где он сейчас. Я вынуждена как-то прокормить трех малышей, а меня вот арестовали…»

Тут поезд тронулся, и молодой милиционер не успел опомниться, как с проходящего вагона два здоровенных моряка в бескозырках схватили его за шкирку в две руки, затащили в «телятник» и крикнули: «Не беспокойтесь, бабушка! Он научится воевать, но с врагом, а не со старушками!»

После продолжительных бесед и обеда со стаканом вина Черкашин напомнил отцу: «Где мы кабана-то убивать будем?» Я только тогда догадался, для чего он пришел к нам со своей централкой. Оказывается, отец попросил его помочь разделывать нашего откормленного с осени кабана. Отец по рекомендации гостя пошел и выпустил кабана на волю, ибо Черкашин сказал, что по традиции охотников нельзя дичь убивать в неволе. Когда отец зашел в комнату и, стряхивая с себя снег, сказал, что кабан перед домом, Илья Иванович дал мне свою централку и объяснил, куда я должен целиться, чтобы убить кабана наповал. Он меня любил. Часто, когда он к нам заходил и отца дома не бывало, мы долго беседовали на разные темы. Он был хорошим собеседником и любил, когда я комментировал прочитанные в газетах материалы.

Я взял централку, вышел на нашу открытую веранду. Снега было выше колена. Перед домом снег уже был протоптан. На протоптанное место я кинул початок кукурузы кабану под нос, чтобы он, беря початок, наклонил голову, а я мог прицелиться в указанную Черкашиным точку: между глаз чуть ниже пересечения линий, перекрестно соединяющих корни ушей и глаза кабана. До этого стрелял много раз из самых разных трофейных орудий, в том числе из военных винтовок и из централок, но стрелял по мишеням, по птицам и диким животным в лесу. А по своему домашнему животному еще не приходилось. Руки, почему-то, дрожали. Возможно, еще и по причине недавно перенесенного отравления угарным газом.

Словом, кажется, прицелился правильно, и нажал на курок…

Кабан взвыл, стал на дыбы и побежал в огород по глубокому снегу, окрашивая снег в красный цвет, оглушая все вокруг своим визгом. Дядя Черкашин выскочил на веранду первым. Ничего не сказав, взял у меня централку и побежал за кабаном в огород почти по пояс в снегу. Я и отец, выбежавший тоже следом, прошли за дом и смотрели, чем закончится моя неудачная охота.

Дядя Черкашин обогнал кабана, стал посмотреть вокруг (Я понял – он смотрел, чтобы не попасть по прохожим) и выстрелил. Кабан свалился и полностью укрылся слоем снега. Мы с отцом подошли, и втроем еле притащили тушу кабана на веранду.

Когда я внимательно посмотрел, оказалось, что перед моим нажатием на курок кабан поднял рыло, а я этого не заметил. В результате, пуля попала ниже уровня глаз, в рыло, минуя мозг...

РАССКАЗ ДЯДИ НШАНА О РУССКОМ ГОСТЕПРИИМСТВЕ.

Уважаемый читатель, я уже рассказывал о бригадире строительной бригады колхоза Минасьяне Ншане Кеворковиче, с которым я работал на стройках колхоза после освобождения нашего поселка от немецкой оккупации.

Отец и мать дяди Ншана в годы геноцида армян в Османской империи в 1915 – 1918 годах, спасаясь от уничтожения, потеряв своих старших детей, убежали в Россию вместе с двумя сыновьями: младшим – Кеворком и старшим, уже женатым Ншаном с его женой.

Между нашей семьей и семьей дяди Ншана сложились теплые родственные отношения еще до войны, когда они вскоре после нашего приезда в поселок Черниговский переехали в хутор Поповский того же поселка из хутора Верхний Черниговский. Кроме того, что, как я узнал позже, с моим отцом и дядей Ншаном приятельские отношения были и ранее, оказалось, что девичья фамилия жены дяди Ншан Язычьян, и мы посчитали, что она наша родственница в каком-то поколении. Поэтому дружеские и родственные отношения сложились между нами и их девятью детьми. Жену дяди Ншан звали Лусиян (Светоч). Казалось, что её имя соответствует характеру, будто от неё исходили свет и тепло солнечных лучей и в пасмурную погоду... Она была небольшого роста, худенькая, постоянно слегка улыбалась... Я много раз бывал в их семье и иногда оставался у них на ночь. За все это время ни разу не видел на её лице недовольства тем, что я к многочисленным их детям предоставляю ей лишние заботы, ни разу я не слышал от нее крика или ругани в адрес своих детей за какие-либо шалости или даже детские проступки. Часто я от неё слышал такие слова с сочувствием и сожалением: «Ауу! Почему ты так сделал (сделала)?»

Дядя Ншан так же, как и тетя Лусиян относился как своим детям, так и ко мне очень тепло. Я чувствовал, что они очень хотели, чтобы я положил глаз на их младшую дочь Гильян (Цветочек), которая была моложе меня годов на пять. Была красивая, симпатичная с мягким покладистым характером, умная девочка. Но я смотрел на неё, исходя из наших отношений со всей их семьей, как, по меньшей мере, на двоюродную сестру и подспудно считал такое сближение с ней недопустимым. Однако дядя продолжал меня любить и после моего ухода из строительной бригады и мою выдержку дистанции с Гильян. И тогда, когда я ночью отравился угарным газом, он одним из первых прибежал к нам, а в последующие дни, пока я не поправился, почти каждый день меня навещал. И в тот день неудачной моей охоты зашел дядя Ншан к нам, когда отец и Черкашин Илья Иванович завершали разделывание туши кабана при моей попытке, будучи еще слабым, помочь им в этом.

По нашим обычаям еще до окончания разделывания туши отрезали часть туши, или внутренности и отдали хозяйке, чтобы она до окончания разделки пожарила к столу.Причем, как потом я узнал, какую часть туши отрезают в таких, случаях зависит от материального положения и степени щедрости хозяина. Ведь тогда холодильников не было, поэтому из основной части туши готовили «Кавурму» на длительное хранение. Поэтому хозяйке передавали внутренности: сердце, печень, почки, легкие, которые невозможно было долго хранить и на «Кавурму» не годились. А богатый и щедрый хозяин эти внутренности раздавал бесплатно соседям, а для первой трапезы отрезал мясо из шейного отдела или из грудинки.

Я тогда этих тонкостей не знал, а Илья Иванович, как главный мясник-обвальщик отрезал и передал маме все внутренности кабана, а отец (не знаю почему, то ли знал, что я внутренности не люблю, то ли и сам он не любил их), отрезал и кусок от грудинки, и передал его маме...

Пока тушу кабана разделали и частями повесили в холодной кладовке, стол для трапезы был уже готов. На столе было и жареное мясо, и суп, и компот, и арьян, и мацун. Конечно, было и сухое вино...

После нескольких тостов с добрыми пожеланиями друг другу, дядя Ншан, подчеркнув, что он не знает какой вариант правильнее, заметил, что русские на стол накрывают не так, как мы – армяне. Он вообще был для своего времени грамотным и бывалым человеком. Главное, что я еще тогда замечал, был наблюдательным человеком. В подтверждение своему замечанию он рассказал поучительный случай из своей жизни в недавнем прошлом.

Еще до коллективизации они: дядя Ншан и его сосед Хартян Левон глубокой осенью нагрузили на подводу тюки табака и повезли их в Майкоп для сдачи государству в обмен на деньги и товар, как тогда полагалось. Расстояние от Верхнего Черниговского до Майкопа было большое и за один день пройти было невозможно. Поэтому, обычно выезжали к обеду из расчета переночевать в станице Самурской, на следующий день проехать сквозь опасные лесистые места через станицу Безводную, и, если засветло не успеют до Майкопа, то переночуют в станице Курджибской.

И вот, однажды, они: дядя Ншан и его сосед Левон на нагруженных до предела подводах прибыли в станицу Самурскую. Старые знакомые дяди Ншана их приняли как обычно тепло и, не пытая их долго разговорами, накрыли на стол. Сначала на столе стояли пустые тарелки, ложки и хлеб. Как только гости помыли руки, вытерли их поданной дочерью хозяина полотенцем и сели за стол, хозяин прекратил свои расспросы гостей об их житье-бытье, наполнил себе и гостям стаканы самогоном, а хозяйка налила в тарелки русского горячего борща. Хозяин пожелал гостям приятного аппетита и залпом выпил свой стакан до дна, наклонился над своей тарелкой, а гости последовали за ним, «не досушив» свои стаканы. Левон быстро опустошил свою тарелку, а хозяйка спросила его: «Добавить?». Тому, видимо, очень понравился борщ и кивнул головой, а хозяйка наполнила его тарелку до прежнего уровня. Левон осушил тарелку и во второй раз. А дядя Ншан от предложенной хозяйкой добавки отказался. Хозяйка мигом убрала пустые тарелки и поставила на стол котлеты с волшебным притягательным запахом... и картофельное пюре, пережаренное в масле с луком с не менее ошеломляющим ароматом, сложенные раздельно в двух общих для стола тарелках. Хозяин, тем временем, добавил самогона гостям и налил себе до половины стаканов, сказав, будем, выпил. Последовали за хозяином и гости, тоже теперь, как и хозяин, осушив стаканы. Левон уже пожалел, что борща поел две порции, но, все же не отказался от положенных хозяйкой ему в тарелку двух котлет и двух ложек пюре. Пока хозяйка ухаживала за Левоном, дядя Ншан положил себе две котлетки и ложку пюре и быстро тарелку опустошил. Левон же котлеты с трудом проглотил, а пюре не доел... Пока хозяйка убирала со стола, её дочь по сигналу матери поставила на стол тарелки с пирожками, с блинчиками и оладьями. Посредине стола поставила глиняный кувшин с компотом и каждому поставила пустые стаканы... Но Левон уже ничего есть не мог, хотя аромат от пирожков с капустой и картофелем (он видел их содержимое, наблюдая за дядей Ншаном, как он уплетает пирожки) «тянули» его руку к себе, но переполненный его желудок запрещал это делать... Он еле отпил половину компота, налитого в его стакан хозяином...

Всю ночь Левон мучался не столько с переполненным желудком, сколько за то, что он не смог попробовать все блюда, поданные на стол.

Утром рано поднялись, чтобы продолжить путь, но во дворе было по колено снега, и на подводах продолжить путь через горы было рискованно. Надо было спешить и домой, ибо снегопад усиливался, и позже на колесных подводах и домой невозможно было бы добраться.

Пока гости запрягли быков, хозяйка подогрела остаток с вечера борща и пригласила их за стол. Хозяин, пожелав гостям приятного аппетита за стол не сел, и занялся очисткой открытой веранды от снега. Дядя Ншан свою тарелку быстро осушил и не отказался и от предложенной хозяйкой добавки. А Левон от добавки отказался. Хозяйка поставила на стол тарелку с тремя котлетами и немного картофельного пюре рядом с ними. Левон взял одну котлету и немного пюре и положил вилку. Дядя, спросив Левона, не хочет ли он еще котлет и, получив отрицательный ответ, взял обе котлеты и остаток пюре. Быстро их, поев, поблагодарил хозяев за очередное гостеприимство, пригласил хозяина к себе в гости на зимнюю охоту и стал прощаться со всеми, кто из членов семьи ранним утром был на ногах. А Левон в некоторой растерянности медленно поднялся и последовал примеру дяди Ншана, повторяя его слова благодарности за гостеприимство...

По пути домой Левон долго молчал, а потом, вдруг, крикнул дяде на передней повозке.

- Слушай Ншан! Этот русский народ, все же хитрый.

- Почему ты, Левон, так думаешь? – Отвернувшись, спросил его дядя.

- Почему они всё, чем собираются угостить гостей, сразу не кладут на стол?

- Левон! У каждого народа своя культура. – Не отворачиваясь на опасном участке дороги, громко крикнул дядя другу. – Тебе надо было не уткнуться в стол, а посмотреть немного вокруг. Тогда бы ты видел, на столе у плитки стоят тарелки с другими яствами...

Помолчав некоторое время, на безопасном ровном участке дороги дядя отвернулся к своему другу.

- А почему ты утром отказался от предложенной хозяйкой второй порции борща?

- Оставлял место для всего того, чего лишился вечером. – С сожалением хмыкнул Левон.

На последние слова дяди Ншана отец засмеялся, а Илья Иванович, покрутив свои седые, и поредевшие усы, слегка улыбнулся. А дядя повторил те же слова, которые, как он уточнил, сказал он Левону тогда: «На будущее знай Левон! Среди всех народов есть и скупые и щедрые, и добрые и злые люди, но у этого казака я бывал в гостях ни раз и раньше. Они очень гостеприимны и добрые люди. Ты Левон, не бери грех на душу...»

На улице непрестанно валил снег и старики, не спеша никуда, продолжали делиться воспоминаниями о своем прошлом, а я ушел в свою комнату подчитывать темы пропущенных по болезни занятий.

КОНФЕРЕНЦИЯ РАЙКОМА КОМСОМОЛА.

В конце января того же года меня второй раз избрали делегатом на районную отчетно-выборную комсомольскую конференцию. Как оказалось, на ту конференцию был избран делегатом от комсомольской организации колхоза и мой старый «друг» – председатель колхоза Авжиян Хачик, который уже вышел из комсомольского возраста, но еще оставался в рядах комсомола. Тогда было такое положение, согласно которому член ВЛКСМ оставался в рядах комсомола и после выбытия из комсомольского возраста до его выбытия из руководящих органов комсомола. А Авжиян был на то время членом пленума райкома комсомола, избранного на прошлой конференции. При неизбрании его в руководящие органы на данной конференции он автоматически выбывал из рядов комсомола.

На конференции я выступил с кратким отчетом о проводимой в школе организационно-воспитательной работе и подверг критике руководство колхоза, включая бюро комсомольской организации за бесхозяйственность и расхлябанность. Отметил, что в зимнее время под табачным сараем пусто, а колхозный инвентарь: молотилки, тракторы, повозки, плуги и прочее находятся под открытым небом – под дождем и снегом ржавеют и гниют. Под открытым небом их ремонтируют, вынужденно прекращая работу при осадках. То же самое происходит и с санями, которые летом и в неснежную погоду осенью и весной стоят на сырой земле без подставок, и их лаги гниют. Обвинил во всем этом и председателя сельского совета Пастаджяна, переведенного недавно на эту должность из аппарата райисполкома, подчеркивая, что его контора находится рядом с правлением колхоза и табачным сараем, и все сказанное происходит повседневно на его глазах.

Особо остановился на фактах неэкономного расходования корма скоту, которое я наблюдал, бывая часто на работе у мамы на скотном дворе. Подчеркнул, как из-за отсутствия решеток над яслями, половина вложенного в ясли сена и другого сухого корма, заготовленных летом с большим трудом, вываливается из яслей на пол под ноги скота. Затем, смешиваясь с испражнениями скота, превращается в непригодное для корма месиво и выбрасывается вместе с навозом, кстати, приводя и его в негодное для удобрения состояние.

Я выразил готовность организовать работы по устранению указанных недостатков в период летних каникул при условии выделения руководством колхоза материалов и частичной оплаты труда старшеклассников, кто пожелает включиться в эту работу.

Меня проводили с трибуны конференции бурными аплодисментами, но я тогда еще не знал, во что обойдутся они в недалеком будущем…

Моего же «друга» тихо вывели из списка членов ВЛКСМ как выбывшего из его рядов по возрасту.

В ПРИЕМЕ В ПАРТИЮ ОТКАЗАНО.

В конце мая 1946-го года первый секретарь райкома комсомола Ролич при очередной нашей встрече меня спросил: «Не пора ли тебе вступить в кандидаты партии?» Я ответил, что я готов, если бюро райкома комсомола считает, что пора. Тогда он предложил мне написать заявление. На следующем же заседании бюро райкома комсомола мне дали рекомендацию на вступление в кандидаты в члены ВКП(б). Дали мне еще две положенные по уставу рекомендации: одну – завуч школы и секретарь территориальной первичной партийной организации Корманукян и вторую – заведующий земельным отделом райисполкома, бывший перед оккупацией, председатель колхоза нашего поселка Минасьян Кеворк, как имеющий положенный большой партийный стаж.

После подготовки всех документов пригласили меня на партийное собрание территориальной первичной партийной организации, которое проходило в кабинете председателя сельского совета. Зайдя в здание сельского совета, где было определено место проведения собрания, в приемной председателя увидел нашего учащегося 9-го класса комсомольца Текнеджяна Мкэра. Я знал, что он моего года рождения, или даже старше, но, почему-то, писался на два года моложе, учился плохо, до войны ни раз оставался на второй год, а в течение учебы в последний год его не раз обсуждали на комитете за неудовлетворительную учебу. Спросил я его по поводу чего он здесь, а он ответил, что вступает в партию, чем меня удивил. Я уточнил: «В кандидаты, наверно?» Он помялся, видимо, понял мою иронию, и согласился: «Да, в кандидаты» Мне стала понятна степень его подготовленности для вступления в кандидаты партии не только по учебе, но также теоретически и по знанию устава партии. Но меня больше удивило, что он это делает, минуя комитет комсомола школы. Для меня так и осталось тайной, как он оформил документы для вступления в партию, и за какие заслуги его приняли в ее члены.

Первым вызвали на собрание меня. Мои анкетные данные прочитал секретарь парторганизации Корманукян. По требованию председателя сельского совета Пастаджяна Карапета Ивановича я рассказал свою автобиографию. По его же требованию рассказал о труде В.И. Ленина «Что делать». Затем ответил на вопросы его сына Ивана Карапетовича, преподавателя военного дела в школе, в том числе и о том, чем я занимался в период оккупации, и на другие вопросы.

Перешли к прениям. Первым выступил Пастаджян старший, человек почти карликового роста, с головой в форме кирпича, с крысиными глазами в торце этого кирпича, его за глаза называли «Кирпичеголовым». Постоянно ходил он в галифе, и поэтому казался ростом еще ниже. Он, напыжившись, сидя, произнес вначале пространную хвалебную речь в мой адрес. Он почти дословно сказал следующее: «Я знаю Седрака еще октябренком. Они жили рядом с нашим домом. Когда я вечером с работы шел домой, он шел в школу на репетицию. Он всегда принимал активное участие в общественной работе и будучи пионером, и сейчас. Учится он хорошо. Но о его старшем брате идут нехорошие слухи, будто он был в плену и служил немцам, а Седрак в своей автобиографии об этом ничего не сказал. Поэтому, я считаю, что он еще не созрел для принятия в нашу партию».

Следующим выступил Пастаджян младший, которого я знал по школе еще до войны. Он ростом, возможно был чуть выше отца, с большим, чем у отца самомнением и апломбом, с более правильной, чем у отца, формой головы, с лягушачьими глазами и более густой, чем у отца шевелюрой. Говорили, что он всю войну просидел где-то в органах МВД и непосредственного участия в боевых действиях в Великой Отечественной войне не принимал. Он, все же, в отличие от своего отца, говорил не сидя, а встал и начал с апломбом большим, чем у отца. Сначала охарактеризовал меня тоже положительно. Добавил, что он знает меня по школе еще до войны, когда он учился, как отличника и активного общественника и добавил следующее: «Но сейчас он, работая первым секретарем комитета комсомола школы, допускает аполитичные действия. Например, в комсомол принял сестру полицая Азнив Кеян, а племяннику партизана Размику отказал в приеме в комсомол. Что касается его брата Михаила, конечно, брат за брата не отвечает, но совпадение этих двух фактов меня заставляет воздержаться от дачи согласия на прием его в партию».

Я знал, что Размик (кажется, так его звали) – двоюродный брат Ивана Карапетовича, сын брата его отца, а, говоря о нем как о племяннике партизана, он имел в виду партизана своего отца. А каким его отец был партизаном, знали в поселке все, и насмехались над ним. Очевидцы рассказывали, что «штаб» партизанского отряда находился в хуторе Хнцоруд (Яблоновка) в селе Тубы в 10-15 километрах от передовой в тылу наших войск. Когда, случалось, немцы бомбили этот хутор, он просил местных охотников: «Неужели вы не знаете такой пещеры, где можно спрятаться, чтобы не было слышно взрывов бомб?», имея в виду, возможность спрятаться туда.

На вопрос председательствующего Корманукяна, есть ли еще желающие выступить, последовало гробовое молчание. Меня крайне удивило молчание самого председательствующего – завуча школы и секретаря территориальной партийной организации, предложившего первым мне подать заявление о принятии меня в кандидаты как созревшего для этого и давшего мне рекомендацию. Он как жалкий трус побоялся даже два слова сказать, чтобы отстоять свою рекомендацию, не понимая, что этим самым, в первую очередь показал свою непоследовательность, бесхребетность, лживость и лицемерие.

Старший Пастаджян предложил голосование провести без меня, и председательствующий, даже не поставив это предложение на голосование, попросил меня выйти, пообещав о принятом решении мне сообщить.

Я понял, что мне не светит вступление в ряды партии в данной партийной организации. Не могу сказать, чего было больше во мне обиды или злости. Ведь я шел в партию не ради карьеры, а по своим убеждениям. Хотя вспоминал, иногда наше прошлое, как мои родители, став в годы НЭПа середняками, после коллективизации в течение нескольких лет по прихоти псевдокоммунистов, как я считал, превратились в бедняков, а по существу – в нищие. Но я не только не злился на партию, а считал, что надо ей помочь избавиться от лиц, подобных шишманянам и пастаджянам. Тем более, что после всех пережитых трудностей в последнее время перед войной и теперь после войны, мы стали жить лучше. Каждый достигнутый страной успех меня радовал, и я считал себя в доле тех достижений.

После предложения выйти, поколебавшись на миг, как поступить, я попросил слова и сказал буквально следующее: «Я понял, что у вас нет намерения, принять меня в кандидаты партии, но выслушать мои ответы на прозвучавшие обвинения в мой адрес вы обязаны. Первое, товарищ Пастаджян Карапет Иванович, мой брат после освобождения из плена служит в тех же рядах Советской Армии, в которых служил до попадания его в окружение и плен. Мне не Вам объяснять, что если бы та клевета, которую вам сплетники-лжецы передали, имела место, то мой брат был бы в тюрьме, а не в армии. Вам, руководителю советского органа, я полагаю, не к лицу руководствоваться сплетнями. Но, если когда-либо будет доказано, что мой брат служил моему врагу, то, не беспокойтесь, я приму достойное комсомольцу решение и без вашей лжеинформации. Второе, товарищ Иван Карапетович, вы член партии и работаете в той же школе, где учится ваш двоюродный брат. Вы дали ему рекомендацию в комсомол. Почему же не соизволили придти на заседание комитета комсомола, где рассматривали вопрос о приеме его в комсомол, чтобы выслушать мнение членов комитета о нем и чем обосновали они отказ в приеме его в комсомол. А отказал в приеме его в комсомол не я один, а комитет комсомола единогласно, это решение комитета утвердило и комсомольское собрание, причем, тоже единогласно, так как ваш брат неоднократно разбивал стекла окон школы и плохо учится. Каждую четверть он заканчивает с одним или большим числом двоек, а в конце года учителя подтягивают его оценки, чтобы не остался на второй год, зная, что он ваш родственник. Кстати, вы, зная об этом, дали ему рекомендацию в комсомол. Что касается, Иван Карапетович, того, что мы приняли в комсомол сестру полицая ученицу Азнив Кеян, то это смотря, чьей сестрой ее считать. Так, чьей же сестрой вы считаете Азнив? У нее три брата: один – младший Сраб, который старше меня всего на один или два года, был полицаем, а два старших – Себу и Самсун вернулись с фронта ранеными и груди в орденах. Повторяю, чьей сестрой вы ее считаете? Она училась хорошо, примерного поведения, член редколлегии стенной газеты, и всегда художественно красиво оформляла ее, благодаря чему наша стенгазета на конкурсах всегда бывала в числе первых. Я полагаю (у меня язык не повернулся сказать «товарищи коммунисты»), исходя из вашего молчания, что выдумки и клевету отца и сына Пастаджянов здесь принимаются за чистую монету, и вы, слушаясь их, не собираетесь меня принимать в кандидаты в члены партии. Но я остаюсь преданным своей стране гражданином». Я достал свой паспорт и показал им, завершая свое заявление словами: «Что касается вступления в партию, то я и сейчас считаю себя с партией, будучи активным комсомольцем, но я буду членом партии. А примут меня в члены партии настоящие коммунисты».

Не дожидаясь реакции присутствующих коммунистов и президиума собрания, не откланявшись и не произнеся ни одного слова больше, вышел. В приемной Мкэр, ожидающий своей очереди, что-то спросил, но я не понял и, даже не останавливаясь, ушел.

На следующий день, когда мы с моими одноклассниками Артемом Матосяном и Овсепом Магуляном на перемене в зале школы беседовали, подошел к нам завуч своей обычной вытанцовывающей походкой «руки в брюки» и выразил сожаление о том, что мне вчера отказали в приеме в кандидаты партии. И, одновременно положив ладонь мне на плечо, предложил «как-нибудь наладить свои отношения с пастаджянами». Я ему сказал: «Я с клеветниками и шкурниками не умею налаживать отношения. Жаль, что Вы их настолько боитесь, что молчаливо перенесли свое унижение и ни слова не сказали в защиту своей рекомендации. Коммунисты так не поступают. Ведь вы еще и секретарь партийной организации». Он от вины порозовев, в своей обычной манере вертляво откланялся и ушел одна рука в кармане, вытанцовывая и криво наклонив голову.

Для комсомольцев долгое время темой гласных и закулисных рассуждений было недоумение, за какие заслуги приняли в партию Текнеджяна Мкэра, и почему, неожиданно для них, отказали в этом мне… но каждому не объяснишь, что в партии есть коммунисты и есть члены партии – прилипалы-шкурники, использующие партийный билет как «хлебную карточку»…

ВОЗВРАЩЕНИЕ МИХАИЛА.

После окончания учебного года в начале июля 1946-го года нас, учащихся 8-х и 9-х классов, отправили в военный лагерь в Ново-Кубанскую станицу на Кубани. На железнодорожной станции Белореченской мы три друга нашего 9-го класса, Артем Матосян, Овсеп Магулян и я, по разрешению сопровождающего нас офицера военкомата, прохаживались по перрону.

Только что отправился поезд, идущий в южном направлении. С него сошел единственный пассажир, которому помогали выгрузить из вагона вещи, и обнимая, прощались с ним едущие дальше пассажиры в военной форме. А оставшийся на перроне пассажир в военной солдатской форме, среднего роста, плотного телосложения, махал попутчикам в вагоне уходящего поезда, стоя рядом с двумя большими чемоданами и большим, выше его пояса, широким серого цвета мешком. После того, как последний вагон скрылся за поворотом, солдат придвинул свои вещи друг к другу и стал обозревать перрон, видимо в поисках знакомых людей. На перроне было очень мало народу. Мы почти одновременно заметили друг друга, и я, удивив своих друзей внезапным порывом, побежал к брату Михаилу… обнялись крепко. У меня потекли слезы радости, и тут же хотелось спросить: «А где Камсар?..» - но я сдержался. Я, не веря, что это все – реальность, изучающе оглядывал его. Не терпелось спросить о слухах и сплетнях, уточнить их, но разум подсказывал, что для этого еще будет время…

Он раскрыл один из чемоданов и угостил всех нас оригинальными печеньем, конфетами и шоколадом. Спросил, какими судьбами мы здесь? Как ответ на его вопрос загудел подходящий наш поезд на Армавир по второму пути. Я быстро сказал ему, что едем в военный лагерь, что буду через месяц, и мы с друзьями перебежали перед подходящим поездом на второй путь.

Домой я попал не через месяц, а раньше. У меня и еще у одного мальчикаиз русского сектора школы на медицинской комиссии через неделю после прибытия в лагерь обнаружили грибковое заболевание и отправили нас домой.

Дома узнал, что Михаил на следующий же день после прибытия домой был у автора сплетен о себе, Ашота. На мою просьбу рассказать, как прошла встреча, Михаил отказался делиться подробностями. Только сказал, что встреча произошла при многих родственниках и соседях, что Ашот прослезился, извинился и просил, чтобы Михаил не рассказывал об истинных событиях, произошедших в лагере в немецком плену. На мою просьбу рассказать мне за под клятву сохранить тайну, он отказывался это делать. Но, когда я ему сообщил, почему меня не приняли в партию, он, попросив молчать хотя бы до смерти Ашота, который был уже в предсмертном состоянии, и кратко рассказал следующее.

Михаил служил в разведроте при штабе одной из воинских частей армии маршала Тимошенко. Когда летом 1942-го года командующий юго-западным фронтом маршал Тимошенко в составе целой армии попал в окружение под городом Таганрогом, сам он со своим штабом вылетел в Москву, части армии в окружении разрозненно несколько недель воевали против врага, находясь в окружении. А однажды незнакомый Михаилу полковник собрал уцелевшие разрозненные подразделения из разных частей, построил, и перед строем произнес речь о необходимости организоваться и бороться с врагом до последней капли крови. Закончив речь, повернулся на 180 градусов и пошел к лесу, открывая кобуру пистолета на ходу. Все догадались, в чем дело, а впереди стоявшие офицеры крикнули: «Товарищ полковник!» - и побежали к нему, но тот успел выстрелить себе в висок. Из окружения выбраться так и не смогли и в одной из перестрелок попали в плен.

Повели немцы пленных колоннами пешком по Украине на запад. С каждым часом и днем присоединялись новые колонны пленных, и их собралось тысячи и тысячи. Вывели их в открытое поле в несколько гектаров, огороженное колючей проволокой. Каждый пленный ходил по бескрайнему полю, огороженному колючей проволокой, называя себя и свой район, село, город в поисках земляков. Михаилу удалось найти нескольких земляков, в том числе: Ованеса Парталяна, Агана Ханджяна, Ншана Зейтуняна и Ашота. По возрасту самым старшим был Ованес, на несколько лет моложе него был Ашот, и моложе Ашота – Аган. А самыми молодыми были Ншан, а затем – сам Михаил. Все они были рядовыми, а Ашот, будучи офицером Красной Армии, успел переодеться в солдатскую форму. На гражданке – до его мобилизации на фронт – он работал на руководящих должностях. Он в лагере почему-то держался обособленно. Однажды самые молодые Михаил и Ншан спросили дядю Ованеса, который приходился Ашоту родственником, почему Ашот чурается их, а тот сказал, что и сам не знает, почему, но догадывается, что Ашот, видимо, боится выдачи его кем-либо. Ведь он член партии. Тогда ребята удивились, почему надо их бояться, ведь они сами, мол, комсомольцы. Они дали дяде Ованесу клятву и просили передать Ашоту, что они его не выдадут, и в последующие дни они старались всегда быть ближе к нему. Но тесного сближения тот не проявлял. В первые дни немцы пленных не кормили, и они обходились тем, что имели в своих вещмешках. Вскоре запасы закончились, и многие пленные стали есть траву, а потом выкапывали из земли корни трав и ели их. Несколько дней спустя, пошел дождь, и оголенное от травы поле превратилось в грязное месиво, но зато в образовавшихся в лощине водоемах появились лягушки. Сообразительные пленные, в том числе и Михаил, ловили в этих водоемах появившихся там лягушек и ели как деликатес. Но вскоре лягушек не стало. Зато за проволочной оградой лагеря немцы установили большие чаны. Туда привозили почти немытую картошку, сваливали ее в эти чаны, заливали водой из любого ближайшего водоема, варили и раздавали пленным в котелки. Если кому попадалась лягушка, то это считалось деликатесом и счастьем. Потом стали иногда привозить хлеб в виде небольших булок и прямо с машин вокруг ограды бросали в толпу. Не всем каждый раз доставался хлеб, и стихийно установился между самими пленными внутренний порядок, согласно которому один пленный мог брать одну булку. Нарушителю часто устраивали самосуд в виде сечи. Ованес, самый пожилой среди земляков, часто оставался без хлеба, а Михаил всегда проявлял ловкость и успевал поймать лишнюю булку для него, но его доля хлеба иногда уменьшалась. Потом заподозрили, что это делает Ашот. Он был человеком крупных габаритов, и маленькой порции хлеба ему не хватало, и ребята стали ему понемногу отделять из своей доли. В сентябре по ночам стало прохладно, и Ованес заболел. Земляки за ним ухаживали и на ночь брали его в середину группы, чтобы он не замерз. Однажды у него пропала шинель. Заявили охране о пропаже. При расследовании немцы заподозрили, что ее украл Ашот. Тогда, узнав об этом подозрении и считая, что за это Ашота строго накажут, да еще, если узнают, что он коммунист, то ему не миновать расстрела, его родственник Ованес и земляки заявили, что шинель нашлась. Ашот потом признался, что он действительно шинель взял и продал ее. Извинился, сказал, что он не знал, что шинель чья-то из наших ребят, а ее поменял на хлеб. Несмотря на такой поступок, земляки не отвернулись от него, хотя прежнего сочувствия не проявляли и выделение ему дополнительной долидобытого съестного прекратили. Вскоре его родственник Ованес умер. Некоторое время спустя Аршак сам заболел, и положили его в изолятор, а лагерь расформировали. Михаил, Ншан и Аган попали в один эшелон на запад, а Ашот остался в изоляторе в том же лагере и с ним связи потерялись.

Вот почему Ашот забеспокоился, когда узнал, что Михаил жив, служит в армии и скоро вернется домой, и истина прояснится?

Михаил попросил меня никому о поступках Ашота в плену не рассказывать. Во всяком случае, хотя бы, пока он жив. А вскоре по поселку пошел слух, что Ашот по приезде подарил Пастаджяну трофейные часы, а Пастаджян, на основании, якобы, проведенной Ашотом подпольной работы в плену, и пережитых им в плену страданий, вследствие выдачи его как коммуниста, обещал восстановить его в партии. Но Пастаджяну не удалось выполнить обещанное. Поэтому Ашот требует от него возвращения подаренных часов.

Я не спрашивал брата, какие у него награды, а он сам их нам не показывал. На гимнастерке справа был только гвардейский значок. Но однажды он перебирал свои документы, а я за тем же столом готовил уроки и невольно увидел две грамоты. Попросил посмотреть. Он дал мне посмотреть все документы. Меня особо заинтересовал один документ, где было указано, что после освобождения из плена он прошел комиссию СМЕРШ и вновь, как и до плена, допущен к совершенно секретной службе, но теперь – по репатриации…

Я брата попросил хорошо беречь эти документа, так как знал, что когда-либо я буду вступать в ряды КПСС, и они тогда будут мне нужны для ответа таким клеветникам и карьеристам, как отец и сын Пастаджяны.

РАССКАЗЫ ПАРИКМАХЕРА

После окончания Великой Отечественной войны в поселке Черниговском

появился парикмахер Чамурян Степан. Сельчане его называли Чомур Степон и он к такому обращению к нему привык Он сразу стал знаменитостью не столько как специалист по парикмахерским делам, сколько благодаря его оригинальным рассказам, подобным, а иногда и лучше «Барона Мюнхгаузена».

Парикмахерская, где работал Степон, располагалась в отдельном домике, рядом со станцией узкоколейной железной дороги, и у него часто сидели не только ожидающие своей очереди клиенты, но и пассажиры, ожидающие поезда – «Кукушку», как его окрестили местные жители еще со дня строительства железной узкоколейки в конце 20-х и в начале 30-х годов.Приходили к Степону и люди, проводящие свободное время в центре поселка, чтобы послушать его рассказы. Поэтому у него в парикмахерской всегда бывало много народа и весело. Больше всего люди смеялись не от самих рассказов Степона, а над его умением оригинально вклинивать в них фантастические небылицы без малейших намеков на его лице на то, что его добавления – выдумки. Он в процессе формирования прически клиента искусно переходил с темы на тему, почти без остановки между ними. А иногда на интересных местах рассказа, когда надо было доказывать правдивость своей фантазии или для лучшего запоминания слушателями, приостанавливал стрижку, виртуозно работая ножницами впустую над головой клиента и обращаясь к присутствующим, а клиент терпеливо ждал. А если клиент спешил и торопил его, обращаясь к нему с претензией в виде остроты в адрес Степона, то Степон тут же ему отвечал тоже остротой, и продолжал свой рассказ, или переходил на новую тему, связанную с претензией клиента. Иногда такие перепалки кончались скандалом со стороны капризных клиентов, но Степон всегда на это реагировал спокойно, и говорил: «Разве я тебе плохо сделал? Смотрите, товарищи! А рассказывал я все в первую очередь для тебя. Скажи спасибо, что послушал до конца. Не забудь глубокий смысл рассказа. Хочешь? Повторю, если забыл» Как правило, все заканчивалось общим хохотом клиента и присутствующих, и рукопожатием по инициативе Степона.

У Степона в парикмахерской на стене висела «Книга жалоб и предложений». В описанных выше скандальных случаях Степон, после горячего рукопожатия с недовольным клиентом, показывал тому на эту книгу и уточнял: «Ты посмотри! Там нет ни одной жалобы, только благодарности! Пожалста! Можешь писать и ты… но не забудь, что через месяц опять придешь», - завершал он свое уточнение хитрой улыбкой. А хохот клиентов повторялся…

Иногда заходил к нему и я, и как клиент, и как любитель слушать его оригинальные рассказы. Их было множество, но сохранились в моей памяти не все. Изложу лишь некоторые из них так, как они мне запомнились.

№1 НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ ПРОФЕССИИ

- Вот, молодой человек может подтвердить, – показал Степон на меня, как только я зашел в парикмахерскую, чтобы постричься, – что профессия человека передается по наследству. Он скоро окончит школу, будет учиться в институте и получит новую профессию. А его врожденная специальность – земледелие, так как его отец – земледелец. Если он учиться дальше не будет, то по наследству останется земледельцем. К сожалению, не все ученые и руководители это учитывают. Так, вот я об этом примере и рассказываю. – Перевел взгляд от меня на прежних слушателей. – Недавно ночью моя хозяйка (жена) пожаловалась на боли в животе. Я о другой причине, кроме начала родов, подозревать не мог, так как она была беременна, и по моим подсчетам,была пора ей рожать. Во второй половине ночи отвез ее в больницу, а утром пришел сюда на работу. Я же дисциплинированный работник и не мог играть с авторитетом моего генерала армии Баграмяна Ивана Христофоровича, который на прощание дал мне такую хорошую характеристику о хорошем боевом исполнительном солдате и о классном парикмахере, и на прощание вручил мне об этом грамоту. И вот, в следующий день утром только начал обработку первого клиента Киракоса, моего кума (хорошо, что попался свойчеловек, иначе могла бы появиться первая жалоба), как дежурная станции прибежала и мне: «Степон, позвонил главный врач Владимир Маркович и срочно требует тебя в больницу». Я извинился перед Киракосом, оставил его с незаконченной стрижкой и побежал, не чуя ног. Не доходя до больницы сто метров, слышу там такой крик!.. Такой шум!..Я ускорил бег, а бегать меня хорошо научила война, и тогда, когда драпали от немцев, и тогда, когда гнались за ними с 1943-го года. Еле дыша в тревоге, забежал в больницу. Смотрю, Владимир Маркович, понимаете, сам главный врач больницы, оставив всех остальных больных, с новорожденным ребенком – с моим сыном на руках ходит по коридору с одного конца на другой, пытаясь убаюкиванием успокоить его. Как он увидел меня, протянул ребенка мне и говорит: «Степан, мы не знаем, что с ним. Родился нормально. Через два часа отнесли к матери, она дала ему грудь. Жадно пососал он грудь, еле оторвали от матери и тут же начал кричать, и никак не можем его успокоить. Никак не можем понять: то ли еще не наелся, то ли отца хочет видеть. Опять относим к матери, а он все равно кричит». Я взял ребенка с рук Владимира Марковича, а он не успокаивается и продолжает кричать и пытается вырваться из моих рук. Тут я обратил внимание на то, что ребенок не из рук хочет вырываться, а, протянув правую руку, стремится в воздухе пальцами что-то ловить. Я понял, что ребенок что-то просит. У меня уже была подготовлена к его рождению побрякушка. Она оказалась у меня в кармане. Я вытащил её из кармана и дал емув руку. Но он даже не посмотрел на нее и кричит. Тогда опять сунул руку в карман в поисках еще чего-то. В руки попались ножницы. Хорошо, что в спешке я их не оставил в парикмахерской. Вытащил ножницы из кармана, дал их ребенку в его растопыренные пальцы. Он взял их и сразу заулыбался. Владимир Маркович удивился. А я ему говорю: «Владимир Маркович, надо же учитывать, что он сын парикмахера!» Словом, ребенка отдал няне, а сам побежал на работу. Там же человек сидит и ждет окончания стрижки. Пришел и вижу, мой кум сидит и покуривает. Кинулся, ножниц нет. Я же оставил их сыну. Иначе он бы не успокоился. А зайти по пути домой и взять запасные ножницы забыл. Я же не знал, что забыл их в руках сына. А возможно хорошо, что забыл. Иначе бы сын продолжал капризы, и пришлось бы опять бежать в больницу. Но парикмахер высшей квалификации должен уметь постричь человека и без ножниц. Киракоса я достриг при помощи бритвы и расчески…

№2 ВЕЛИКАЯ УТКА

Однажды осенью в воскресный день я взял мою собаку «Доберман Пинчер» и пошел на охоту. Ходили мы с собакой до обеда, соблюдая все осторожности охотника. Поднялись мы аж на Пилипень, оттуда спустились к Волчьим воротам, но ничего не нашли. На обратном пути на Лысачке (это так называется поляна на хребте) у родника решил пообедать и собаку покормить. Только развернул сумку, смотрю, утки полетели. Я схватил двустволку и сходу выстрелил по головной утке. Она не сразу упала, а, кувыркаясь, полетела в сторону поселка, и я потерял ее из вида. Собака забеспокоилась и побежала в ту сторону, куда и утка полетела, кувыркаясь. Я походил еще немного и, не находя больше дичи, тоже пошел домой.

Спускаюсь к дому, смотрю... стена дома красная. Думаю, что же случилось? Подошел к калитке, вижу... во дворе жена и дети по локоть в крови разделывают утку в большом корыте. Оказывается, подстреленная мной утка, падая, ударилась об угол стенки нашего дома. Собака прибежала, смотрит, утка громадная лежит у стены. Домашние, оказывается, услышали удар об стенку дома и выглянули в окно, но, не видя ничего, успокоились. А жена потом услышала скрип об дверь и вышла… смотрит собака тащит утку к двери. Такой большой утки я раньше не встречал. Разделали утку. Половину её раздали соседям, сами неделю всей семьей питались дикой утятиной

№ 3 АРМЕЙСКИЙ ПАРИКМАХЕР

Во время войны в начале службы я в свободное время подстригал товарищей –сослуживцев и однажды после того, как подстриг комбата, он сказал, что я буду батальонным парикмахером. А я ему говорю: «Мне стыдно, товарищ майор. Скажут, увиливает от службы». А он потребовал приостановить стрижку и так возмутился и такую мораль почитал мне! Говорит: «Рядовой Чомурян, вы, наверно еще плохо знаете военную службу. Во-первых, солдат должен заниматься тем, чем командир прикажет ему заниматься. Во-вторых, парикмахерить в армии тоже служба, а войсковой парикмахер – это одна из главных фигур в армии. Представьте себе, что завтра идем в наступление и освобождаем город от врага. Какое впечатление произведет на население освобожденного города наша армия, если ее солдаты будут не побриты и не пострижены?»

На следующий день прислали мне шесть человек, чтобы я их научил парикмахерскому делу для полка. Вскоре командир батальона перед строем объявил мне благодарность и одновременно упомянул, как я недооценивал роль парикмахера в армии. Мы же в боевых действиях принимали участие наравне с остальными солдатами, а своей профессией занимались только между боями или службой – в обороне.

Я за время службы в армии подготовил, наверно, больше тысячи классных парикмахеров. Не каждому солдату в грамоте за доблестную службу, наряду с боевыми заслугами, указывают о заслугах по парикмахерскому делу…

№4 НА ОХОТЕ С ДЯДЕЙ САРКИСОМ

Демобилизовался я в сентябре в прошлом году. Дома кушать было почти нечего. Перебивались, как говорят, с хлеба на воду. Дядя Саркис предложил пойти на охоту, хоть зверя убить, и хоть мясо будет. Я с удовольствием согласился. Но взял он только одно ружье-централку (у меня еще не было своей централки). Я его спрашиваю: «А я что буду делать без ружья?» А он дал мне централку и спросил, стрелял ли я с нее. Я улыбнулся, но ничего не сказал. Думаю, если я скажу, что в армии меня в снайперы не назначили лишь потому, что я был высокой – небывалой квалификации парикмахером, не поверит. Централку я молча взял, накинул за плечо рядом с сумкой, со скудными харчами в ней, а что в прошлом году могло быть в сумке из харчей, вы знаете, и пошли. Оказывается, в лесу у него был спрятан со времен войны здесь карабин и патроны. Карабин с патронами он взял себе, и пошли дальше. Ты эти места знаешь, – обратился он к одному из очередных клиентов, – это между Лаго-Наки Жит-3 и Деникин. По ущелью шли как раз в том месте, где с обеих сторон отвесные скалистые обрывы. Местами промежуток между ними настолько сужается, что можно с одной стороны ущелья прыгнуть на другую сторону. Идем осторожно, тихо, осматриваясь, в основном вокруг, надеясь напасть на кабана, ибо дядя знал, да и я не совсем новичок в этих делах, что в таких местах мало вероятности встречать козу, оленя или жарана. Они больше любят просторные места. Там мог, кроме кабана, быть и медведь, но об этом дядя почему-то в разговоре не упомянул. Но я, все же, временами поглядывал и вокруг, и вверх. А высота ущелья метров в полтысячи. Так, что внизу почти темно, а когда смотришь вверх, шапка с головы падает, а видна между обрывами только светлая полоска неба. В этом месте я вверх не смотрел. Думаю, какие могут быть звери на небе? Больше поглядывал по сторонам. Вдруг дядя выстрелил и меня толкнул. Мы оба упали в мелкий кустарник, а мимо нас пролетела громадная туша. Если бы дядя меня не толкнул, она могла угодить в нас и охота обвернулась бы трагедией. Оказывается, дядя заметил, что с одной стороны обрыва на другую прыгают дикие козы, и выстрелил. Одна из них полетела вниз, и, опасаясь, что она угодит по нас, он толкнул меня, и сам отскочил в противоположную сторону. Подошли к месту падения и посмотрели, а там из земли торчат только рога козы. Туловище в жиже в яме, наполненной гумусом и водой. Вытащили козу из жижи, обмыли, разделали её. Наполнили мешки мясом, а шкуру отдельно свернули, и дядя добавил ее к моему грузу как молодому и пошли обратно. Делать уже было нечего, так как коза оказалась громадной, и груз еле несли вдвоем. Худо-бедно наши с дядей семьи и соседи на месяц были обеспечены мясом. В отношении охоты, мой отец говорил, что нельзя быть жадным, что охота больше, чем тебе надо, это – убийство, а убийство – наказуемо… наказывается или властью, или Богом… Мы же все живем под его наблюдением, хотя я не верю, что он есть, но нельзя жить без веры…

Когда парикмахер закончил рассказ, я, знающий все места на Лаго-Наки еще в довоенные годы, хотел спросить его о том, где они нашли такое узкое ущелье? Но мне не хотелось умалить эффект фантазии и, тем более, вступать в споры с искусным рассказчиком…

№5 МУЖСКАЯ СИЛА

- Я вам скажу, ребята. вы еще молоды и многое еще не знаете. Не знаете и то, что называется мужской слабостью. – Прервал Степон дискуссию молодых клиентов. – Понимаете? Есть мужчины, которые хотят, но не могут, а есть, которые могут, но не хотят, не хотят именно с данной бабой. Ведь многое в хотении мужчины зависит от бабы или, даже, его жены. Иногда смотришь бабу… лицо, как у нарисованной куклы, а ножки… талия… и вся фигура, будто выточены на немецком цейсовском токарном станке, и она думает, что этого достаточно, чтобы она нравилась мужчине. Конечно, у таких как вы, здоровых, но еще не обтесанных молодых мужчин и без всего этого все горит, и все стоит, лишь бы была баба. Но для повседневной жизни серьезного человека в семье этого мало. Баба должна не только и не столько внешне быть красива. Она должна уметь ублажать мужчину, тем более своего мужа, своей мимикой и улыбкой, своим поведением, вниманием, лаской и угождением. Причем это она должна делать повседневно на работе, в быту, дома и в постели. А ты что ухмыляешься, охламон? – он обратился к одному из клиентов, стоящему у двери и хитро с ехидцей улыбающемуся. – Это все, что я рассказываю о женщине, касается и мужчины. – Продолжил Степон, приостановив на миг работу и оглядев всех сидящих в зале. – Чтобы и у женщины появилась тяга к мужчине, он должен быть не мене привлекательным, и внешне и душой. Кстати, и чисто выбритым ежедневно. То, что говорят: «Мужчина для женщины должен быть чуть красивей обезьяны», - это не правда. Так говорят лишь самоуверенные нахалы, представляющие женщину как средство для получения удовольствия. Половые отношения между мужчиной и женщиной должны строиться на основе взаимной любви. Ну, хотя бы – взаимной симпатии, согласия и тяги друг к другу. Иначе – это мужской онанизм с применением теплого органа женщины. Муж и жена, если они любят друг друга, должны искать и находить взаимную гармонию в отношениях между собой и в повседневной жизни, и в постели. Если днем жена ругается с мужем и называет его как угодно, унижая его достоинство, то у него ночью с вечера до утра аппарат будет все время в положении стрелок часов на уровне «полшестого». Разве у такого мужчины мужская слабость? Нет! У него жена или не любит его, или не умеет поддерживать мужскую роль мужа. Ну, конечно, жена будет ему грубить и унижать, если он не помогает жене, и, больше того, пьянствует, зарплату домой не приносит, или приносит остаток зарплаты после пьянки в честь получки или еще в честь чего-то. Поэтому, в первую очередь, муж должен не давать повода, чтобы жена ему грубила. Тогда и жена будет мужа крепко обнимать в постели. Тогда у мужа аппарат заработает и жена захочет. В результате и он, и она будут довольны. – Сделав перерыв, продолжил.

- Я вам расскажу один случай об одной семье моих знакомых. Я не хочу их назвать, хотя они живут в соседнем селе, но могут переехать в наше село или кто-то из вас их знает. Семья порядочная. У них двое детей. Все живут дружно и мирно. Но они – муж и жена работали в разные смены. Часто совпадало так, что он должен был после ночной смены отдохнуть с утра, а она перед вечерней сменой должна была отдохнуть после обеда. Один ребенок идет в школу с утра, а второй – после обеда. Я не знал об этих проблемах в их семье. И однажды проходил мимо их дома и услышал, как сосед умоляюще просит жену быстро зайти в дом. Она находилась в огороде. Я подумал, что случилась какое-то несчастье, и как раз я проходил мимо их калитки, и спросил его: «Что случилось?» Он стоял в выходных дверях в нижнем белье. Тут же я заметил, как жена, оставив начатую работу в огороде, побежала домой. Я уже взялся за калитку, спеша на помощь. У нас же так принято – нельзя проходить мимо, когда человеку нужна помощь… А он мне еле слышным шепотом сказал: «Да иди, Степон, куда шел! Ты не нужен!» И я пошел…

- Откуда ты знаешь, для чего муж звал жену в дом? – Хитро хихикнул

один из любопытных клиентов.

Мастер посмотрел на хитреца с удивлением вопросу и продолжил рассказ.

- Несколько дней спустя сосед сам рассказал о своих семейных проблемах, и как они, взаимно согласовывая, и учитывая ситуацию, стараются угождать друг другу. Оказывается, дочь – десятиклассница скоро со школы должна прийти, а сына перед школой послал в магазин под маркой «за хлебом». И решил воспользоваться небольшим промежутком, чтобы с женой провести необходимое для супругов время в постели. Признавшись во всем, сосед рассказал, что у него начались проблемы с потенцией из-за больших промежутков между близостями с женой, а она стала что-топодозревать и нервничать. Он рассказал, что однажды рискнул и жене откровенно и честно рассказал о своем подозрении, о причинах, появившихся у него проблемах. Они решили попытаться выше рассказанным способом ублажать друг друга в супружеских делах. И, как уверял сосед, «Дела пошли лучше».

- Так, что, друзья мои – молодые, - остановил мастер стрижку и обозрел молодых клиентов, - часто: мужская сила зависит от умения жены всячески ублажать его и в повседневной жизни и в постели, а темпераментность жены зависит от постоянной внимательности и ласковости мужа к ней. А внешняя красота жены, стройность и симпатичность мужа в семейных делах – второстепенны. Семья, где эти последние факторы ставят на первом место, не долговечна и она или обречена на постоянные семейные скандалы или на несчастья для них самих и для их детей.

№6 НЕ ПОНЯВ, НЕ БОЛТАЙ

Охотники говорят: «Не увидел, не стреляй». А я вам расскажу случай, когда надо: «Не поняв, не болтай». – Начал однажды Степон свой очередной поучительный рассказ, на время, остановив стрижку, оглядев всех ожидающих очередных и работая ножницами впустую над ухом сидящего на стуле клиента.

Однажды в выходной день утром рано решил пойти на ближнюю охоту на зайца. Шел по узкоколейке мимо забора огорода моих кумовьев. Вы знаете, он расположен на косогоре выше железнодорожного полотна, идущего в сторону Режета. В верхней части огорода стоит кумовьев дом с окнами в сторону полотна. Вдруг кума открыла окно с моей стороны нараспашку и крикнула мужу: «Завен! Смотри! Он опять пригнул в огород и фасоль топчет!» Я понял, что в огород прыгнул так рано заяц, и в ответ крикнул ей: «Кума! Подожди! Я сейчас его маму… (в джаникском жаргоне такое выражение обычная деталь) и тут снял ружье с плеча, чтобы стрелять. В зайца-шкодника... в это время кум отвечает жене: «Лусик. Пусть ребенок утром порезвится в огороде, это ему полезно, будет хорошим хозяином»… Присмотревшись, я увидел, что в огороде не заяц, а их младший сын.

Не знаю, услышала ли мои слова кума? Увидела ли она меня? Но я согнулся в три погибели ниже забора, и без шороха прошел дальше…

*

Наш знаменитый парикмахер пересказывал еще много других своих фантазиях и реальных поучительных случаях из своей жизни, но я, к сожалению, был свидетелем не всех из них, а многих забыл.

А теперь вернемся к воспоминаниям из школьной жизни.

НА ЗАГОТОВКЕ ЛЕСА.

В 1946 году с начала учебного года почти каждое воскресенье, как и в прежние годы, организовывали воскресники – работы по заготовке топлива для школы на зиму, по заготовке леса для восстановления Краснодара и по оказанию колхозу помощи в уборке урожая.

Однажды, в конце сентября все учителя и все старшеклассники школы шли на заготовку леса в 47-й квартал Черниговского лесничества. Шли по шпалам узкоколейной железной дороги выше мельницы Пашяна по правому берегу реки Пшеха в сторону Волчьих ворот. против хутора Верхний Черниговский. Было солнечное, но довольно прохладное утро. В процессе нашего общего движения получилось так, что оказались в одной группе, отделенной от основной массы идущих на расстоянии нескольких шагов мои друзья по классу Артем Матосян, Овсеп Магулян, я и завуч Корманукян. У нас возник очередной откровенный разговор на житейскую и политическую темы. Вернулись также и к тому злополучному партийному собранию, где мне отказали в приеме в кандидаты партии, и я, между прочим, сообщил завучу о документах моего брата Михаила, подтверждающих клеветнический характер заявлений «коммунистов» (в кавычках) отца и сына Пастаджянов. Он некоторое время молчал, а я спросил его, могу ли требовать пересмотра решения того партийного собрания? Он уточнил, что это возможно только через год, и не пересмотра, а нового рассмотрения с новыми рекомендациями.

- Тогда скажите, пожалуйста, товарищ Манукян (мы в обиходе его называли так – без приставки «Кор»). – приостановился я, и остановились все. – Разве это правильно? Не придет ли когда-либо такое время, когда будут такие установки считаться неправильными? – продолжал я свои аргументации, не давая ему своим непрерывным продолжением своих вопросов прерывать меня, а мимо нас стали проходить следующие за нами учащиеся и учителя, поглядывая на нас. – Ведь сам Сталин в своих работах говорит, что марксизм- ленинизм не догма, а руководство к действию, следовательно, возможно придет такое время и такая ситуация, когда новое поколение, учитывая новые условия, посчитает для того времени теперешние решения, даже некоторые мнения Сталина и других философов и партийных деятелей, не совсем правильными?

- Тсссууу. – Произнес завуч, прикладывая указательный палец к своим сложенным почти трубочкой губам.

- А что я говорю осудительного? – то ли с удивлением, то ли с вопросом обратился я к нему. – Ведь я почти дословно повторил слова Сталина, высказанные им в своей книге «Вопросы Ленинизма». – Я был не уверен, что источник назвал правильно.

Завуч ухмыльнулся, сделав знак рукой, что надо идти, и мы продолжили идти, догоняя опередивших нас людей.

К «диспуту» на политическую тему в этот день больше не возвращались, но молчаливое завершение его по инициативе моего оппонента вызвало у меня опасение, что я подал ему новый повод для сомнения в моей политической благонадежности…

ГИБЕЛЬ СУРЕНА.

В конце апреля 1947-го года в воскресный день после обеда дома занимался уроками на понедельник, и вдруг молодые ребята, и наш зять – новый председатель колхоза Янукян Амбарцум с двумя солдатами пробежали мимо нашего дома в сторону Волчьих ворот. На мой вопрос, что случилось, ответили, что Сурен погиб. Сурен был моим школьным другом до войны. С ним мы были вместе в период оккупации, были в партизанском отряде и однажды с ним выполняли задание партизанского отряда. У нас с ним во многих житейских и политических вопросах, в вопросах морали мнения всегда совпадали, поэтому мы с ним во взаимоотношениях были откровенны. После войны он в школу не пошел и работал трактористом, освоив эту специальность с помощью других трактористов со стажем без специальных курсов. Я его уговаривал продолжить учебу, зная его способности по совместной учебе в одном классе в короткий период до войны, но он, ссылаясь на материальные трудности в семье, продолжал работу в колхозе. Несмотря на расхождение дальнейших путей жизни, крепкая дружба между нами продолжалась.

Я бросил книги и тетради и вместе со всеми побежал к месту трагедии. Она произошла на поляне Пашяна на правом берегу реки Пшехи против хутора Верхний Черниговский. Это почти два километра от нашего дома.

Оказалось, что в его руках взорвался снаряд. На месте взрыва недалеко от обрыва у берега реки была еле заметная яма. А рядом с ямой не было никаких останков тела. Туловище оказалось на камнях за рекой на расстоянии около 70 метров, на ветках небольших деревьев на берегу реки вверх и вниз по течению висели отдельные фрагменты тела и обрывки одежды. Голову найти не удалось. Предположили, что она упала в реку, и течением ее унесло. Долго искали, но ее так и не нашли.

Павлик Снимщиков, с которым Сурен работал, рассказал обстоятельства, при которых Сурен глупо погиб. Они вели трактор и очищали плуг от скопления сорняка на нем поочередно. На очередном повороте, когда Сурен вел трактор, а Павлик был на плуге, вместе с пластом показался довольно большой артиллерийский снаряд. Сурен почему-то обрадовался, остановил трактор, попросил Павлика вести трактор, а сам взял снаряд и пошел к берегу реки. Он мог обрадоваться, вероятно, тому, что нашел источник тола для глушения рыбы, так как к тому времени уже иссякли трофейные запасы взрывчатки.

Павлик уже был на расстоянии около 70-100 метров от Сурена, когда, оглянувшись, он заметил, что Сурен сел около их вещей, взял снаряд между ног вертикально бойком вверх и что-то пытался делать с молотком в руках. Павлик не раз разбирал снаряды и знал, как осторожно надо это делать, и ни в коем случае не молотком. Он остановил трактор и закричал: «Сурееен! Не надо!» Но тут же раздался взрыв и Сурен исчез в дыму… Павлик запнулся, вновь прослезился, и, сделав глоток, сказал, что только видел, как тело Сурена полетело через реку, и упало на камни…издав глухой звук, будто последний выдох…

Похоронили собранные фрагменты его тела на хуторском кладбище почти всем селом. Его родители жили настолько бедно, что даже поминки не устроили.

БОЛЬШАЯ ДРАКА 2-ГО МАЯ.

В связи с предстоящим окончанием большинством членов комитета комсомола учебы в школе во второй половине апреля 1947-го года состоялось отчетно-выборное собрание первичной комсомольской организации школы, на котором, в связи с уходом из школы, освободили от обязанности члена комитета комсомола Бутенко Сашу, Иванову Любу, Артема Матосяна и меня. Первым секретарем нового комитета комсомола избрали бывшего члена комитета Левченко Федю. После передачи дел я полностью переключился на подготовку к выпускным экзаменам, будучи кандидатом на золотую медаль. Поэтому после официальной части празднования 1-го Мая, поделившись еще раз со сменившим меня Федей опытом организации работы комитета комсомола, вернулся домой.

Поздно вечером вернулся домой и брат Михаил. Он с возмущением рассказал о мелких стычках между пьяными ребятами, особенно между ребятами армянской и русской национальности. Такие стычки бывали часто до войны, и их участником часто бывал и мой брат Михаил. Но после пережитого им в войну и длительного времени относительного спокойствия даже для темпераментного участника драк между ребятами до войны Михаила это показалось дикостью. Он рассказывал о своей дружбе в армии с сослуживцами самой разной национальности, с которыми бывал не раз в боях и в плену. Они не только не враждовали, а наоборот, все они друг друга считали своими, выручали и спасали друг друга как своих. Он теперь с возмущением удивлялся, что неужели совместно пролитая кровь в защиту Родины не научила людей ничему, и тут на мелочах не спор, а драка с мордобоем. Причем между соседями, между теми, кто войну и нюхом-то не почувствовал.

Я знал, что второе мая обычно проходит более бурно, и, принимая во внимание горячий темперамент брата, предложил ему на следующий день на маевку не ходить, на что он согласился. Однако на следующий день после обеда из центра поселка передали, что вчера, 1-го мая поздно вечером двое ребят: один армянин Размик, а второй русский Николай, побили нашего зятя Амбарцума. Кстати, к тому времени часть районных учреждений уже переехала в бывший райцентр в село имени Шаумяна, где и был райцентр до войны, а Амбарцум пребывал в период подбора ему работы в нашей – второй части района. Брат Михаил стал тут же собираться с намерением пойти найти этих драчунов, разобраться и наказать. Подключились к нему наши соседские ребята, мои друзья: Ншан Дудукчян с хромой ногой и Пилос Биджосян. Я стал их уговаривать не идти в центр, объясняя, что сейчас там много пьяных. В результате, может возникнуть драка не с обидчиками, а с другими. Тем более, что наш зять – работник районного масштаба, и, по всей вероятности, обидчики его, возможно, уже арестованы и нечего нам их искать. Дебаты шли долго. Но мне так и не удалось их уговорить. И к вечеру, после долгих рассуждений, брат меня, как и раньше в подобных случаях, назвал «думками богатым философом» и собрался в путь. Но все же брат пообещал в драки не ввязываться, пока не найдут тех двух обидчиков Амбарцума. Мне ничего не оставалось, как самому тоже собраться и идти с ними, чтобы постараться удержать их от необдуманных поступков.

Пришли мы в центр уже в сумерки. Выпивших и изрядно пьяных было много. В клубе шли танцы под аккордеон. Еще раз уговорились, что ищем только тех двух обидчиков: Размика и Николая, сына кирпичника. Я даже предложил брату и друзьям, чтобы они в клуб не заходили, а я сам пойду проверю. Если там обидчиков нет, то вообще туда не зайдем и пойдем их искать в других местах. Но они не согласились со мной, и, пообещав еще раз не ввязываться в конфликт, пошли в зал, где шли танцы. А меня, обрадованный встречей остановил Федя Левченко, и мы на покрытой досками площадке между двумя крыльями здания клуба продолжили по его инициативе вчерашнюю беседу об организации комсомольской работы. Не прошло и двадцати минут, как вдруг музыка прекратилась и с шумом несколько девочек выбежали на улицу.

- Федя, пошли со мной! – крикнул я своему собеседнику и побежал в танцевальный зал. В большом холле перед входом в основной зал клуба мне навстречу повалила толпа, в том числе один из моих друзей Пилос, который таскал за шкирку какого-то парня, крича ему: «Пошли, пошли на улицу». Видно было, что тот парень был пьяный, и схватился за меня, чтобы удержаться. Я отделил его руки от себя, а Пилосу предложил отпустить парня и остановиться.

- Подожди. Я ему покажу армяшку. Только на улице. – Зло возразил Пилос на мою попытку их разнять, и потащил парня на площадку перед клубом. Следом повалил народ, и вместе со всеми вытолкнули на площадку и меня.

На площадке Пилос успел навесить парню хорошую оплеуху, а вокруг него самого тут же образовалась «копна» друзей-мстителей. Пилос только успевал прикрывать свое лицо от ударов окружающих, отбиваясь от нападающих ногами и локтями. Я громким призывом: «остановитесь» и, расталкивая нападающих, пытался угомонить всех, но меня никто не хотел слушать.

Вдруг из вываливающейся из зала клуба толпы появился Михаил и крикнул: «Стоп! Стоп! Разойдись!», - но и на его крик никто не отреагировал. Тогда, одновременно с повторением крика, он как таран вклинился в «копну» вокруг Пилоса, пытаясь его освободить от нападающих. Вдруг «копна» развалилась: кто упал на пол, кто отлетел с окровавленным носом, кто без зуба, кто взялся за бок. Посредине развалившейся «копны» стояли спина к спине только Михаил и Пилос. Мне показалось, что у Михаила не было ни одной точки тела, которая бы не принимала участия в нанесении ударов, чтобы рассеять «копну»

- Вы, что, звери или люди? – крикнул Михаил, стоя рядом с Пилосомстойкой готовности к отпору на случай повторного нападения. И тут же какой-то парень в морской форме, ростом выше Михаила на целую голову сбоку схватил Михаила за лацкан его пиджака и повернул лицом к себе.

- Что ты тут безобразничаешь? – крикнул тот на Михаила. Я знал Михаила озверевшего, в драках еще до войны. Я его увидел вновь таким. Но понял, что его служба в разведроте напрасно не прошла. Он снял пиджак с отпоротым лацканом, кинул его сестре Вартуш, которая стояла рядом и в слезах просила брата остановится, и уйти домой.

- Кто ты такой? Что ты хочешь от меня? Ты разобрался, кто виноват? – обратился Михаил к верзиле, подходя к нему вплотную.

Я подошел к Михаилу, тихонько на ухо напомнил наш уговор и попросил уйти. Но в это же время моряк тыльной стороной своей кисти дал Михаилу касательную пощечину (правда, мне показалось, легкую). Я не понял, что дальше произошло. Верзила оказался на моих руках с окровавленным ртом, а Михаил развернулся к собравшейся вокруг как на зрелище толпе, где стояли и многие работники поселкового масштаба, в том числе и наш зять Амбарцум, отомстить за которого и приходили Михаил и мои друзья, и спокойно сказал:

- Предлагаю прекратить драку! Вы все видели, кто виноват в драке.

Все остановились. По существу в драке участвовали: Пилос, сторонники парня, оскорбившего Пилоса, составившие потом «копну» вокруг него и моряк-верзила, вмешавшийся в драку по своей глупости. Пилос после развала «копны» с опухшей губой стоял в стороне, так как его уже никто не трогал, и наблюдал за «концертом». Моего второго друга Ншана нейтрализовали в углу между двумя крыльями здания на площадке два солдата из местной воинской части и отпустили только после предложения Михаила прекратить драку. Разбороняющими были: два этих солдата, секретарь комсомольской организации лесопильного завода Голованев Николай, появившийся, не знаю, откуда, я и Михаил, превратившийся потом в невольного участника драки. К моему большому сожалению и удивлению, только что избранный первый секретарь комитета комсомола школы Федя Левченко, на которого я очень рассчитывал в оказании мне помощи в усмирении дерущихся, не только не пошел со мной на мой зов, но его вообще не было видно даже среди созерцателей. А он мог бы сыграть большую роль в, так как его стал в последнее время уважать и Михаил после того, как он узнал, что Федя брат его друга Ивана и мой товарищ. Меня возмутило и то, что среди толпы было много солидных людей с полномочиями поселкового и районного масштаба, но они были пассивными наблюдателями. Лишь спорили между собой о том, кто из участников драки, в чем виноват.

Когда все угомонились, Михаил неожиданно для меня быстрыми шагами направился в сторону строящегося рядом с клубом здания вместе с Пилосом и Ншаном. Я последовал следом за ними с целью: с одной стороны, удержать их от повторной драки, а с другой – боялся тайного нападения на них сзади.

Между зданием клуба и вновь строящимся зданием была большая круглая яма после замеса там глины для штукатурки нового здания, наполненная водой после недавнего дождя, а рядом с этой ямой стоял столб для телефонного или электрического провода. У этого столба стоял в летней морской форме молодой человек с девушкой. Я знал, что эта пара давно там стояла и никакого участия в драке не принимала. Вдруг, Михаил подошел к этой паре и с ходу… тот моряк оказался плашмя в яме с водой.

- Михаил! Что ты делаешь? Причем этот парень? – крикнул я ему, догнав его и взяв за руку. Я подумал, что он этого парня принял за того верзилу.

- Я знаю! Понял! – Зло ответил Михаил и повернул обратно на площадь перед клубом. Потом выяснилось, что он этого моряка принял за другого парня в морской форме, который, когда Михаил разваливал «капну» вокруг Пилоса, сзади нанес удар Михаилу по голове, а Михаил, как он потом объяснил, не может простить подлые удары…

Когда Михаил со своими «телохранителями»: Пилосом и Ншаном уходили обратно к площади, я заметил, что из-за здания клуба идут ребята с ножами. Я услышал в их разговоре: «Сейчас мы им покажем». Нескольких ребят из этой компании я знал по совместным дежурствам по поселку. Увидев меня, они остановились.

- Ребята! Разве можно так? – обратился я к ним. – Нам с Николаем еле удалось угомонить драчунов, а вы теперь с ножами… спрячьте ножи, прошу вас. Или отнесите лучше обратно домой. Если брат узнает, что вы пришли с ножами, я не смогу его остановить, и не знаю, чем все кончится. Прошу вас, унесите ножи обратно домой. – Повторил я свою просьбу.

- Ладно. – Заверили они. – Если больше драться не будут, мы драться не начнем и ножи применять не будем.

Я понял и обрадовался, что последнего инцидента с кавалером у столба эти ребята не видели, и вместе с ними пошел на площадь.

На площади Михаил вновь обратился ко всем присутствующим:

- Кто желает продолжать драку, давайте уйдем подальше от клуба, и не будем мешать молодежи танцевать. – Взял он у Вартуш свой пиджак, накинул его на плечи и направился в сторону конторы леспромхоза подальше от клуба, а за ним направилась часть толпы.

Я шел в замыкающей части толпы, пристально наблюдая за лицами, подозреваемыми в возможном возобновлении драки или совершении подлости. Полы пиджака Михаила ветром распахивались как будто крылья. Вдруг большой кусок кирпича попал в распахнутую полу пиджака и упал рядом у ног Михаила. Михаил остановился. Остановилась вся толпа, следующая за Михаилом. Все на миг замерли в ожидании, чем закончится новый инцидент. Михаил наклонился, поднял кирпич и обернулся к толпе. Я бросился к нему – между ним и толпой, боясь неприятных последствий…

- Подло же! – сказал он, неожиданно для меня спокойно, остановившись и обернувшись к следующей за ним толпе. – Хотел бы знать и видеть этого трусливого подлеца. – Немного постоял, отбросил кирпич и пошел дальше.

Я подозревал, кто бросил кирпич в Михаила, (кирпич полетел из-за моей спины), но я промолчал. Во-первых, я точно не видел этого негодяя, во-вторых, этот инцидент последствий не имел. А, укажи я на подозреваемое в броске кирпича лицо, драка могла тут же возобновиться с новой силой. Постепенно, по мере удаления от клуба, толпа поредела, и, не доходя до конторы леспромхоза, осталось ограниченное число молодых ребят, в том числе: Голованев, Михаил со своими напарниками и два солдата. По моему предложению они остановились для выяснения причины конфликта.

Пилос рассказал, что он стоял в стороне и наблюдал, кто, как танцует. Очередной танец еще не закончился, когда он показал на пару и сказал, что она лучше всех танцует. А рядом стоящий пьяный парень ногой толкнул его и сказал: «Эй! Армяшка. Что ты понимаешь в русских танцах?» Пилос попросил его публично извиниться или выйти из зала для разбора. Тот отказался и повторил сказанное в более грубой форме. Тогда Пилос схватил обидчика за шкирку и руку, потащил на улицу на разборку.

Пилос, рассказав это, стал в стороне. Обидчика Пилоса не было. За него пытался оправдываться стоявший в стороне молодой человек, слегка качающийся под продолжающимся хмельком, видимо, дружок обидчика. Он сказал, что тот был пьян и пошутил. Мог бы извиниться, если бы он знал, что это обидит товарища.

- А ты, что? Оправдываешь его? Ему что трудно было извиниться, узнав, что сказанное товарища обидело? – остановил защитника Голованев.

Мы пытались разобраться в причинах конфликта и рассуждали, как надо было поступить обеим сторонам, чтобы избежать драки…

Вдруг Пилос схватился за ухо и закричал. Михаил тут же оттолкнул всех и кинулся к нему.

- Кто ударил? – обратился он к Пилосу, окидывая всех грозным взором.

Все стояли неподвижно и молчали. Я видел, что это сделал тот же парень, который только что пытался защитить обидчика Пилоса. Но он так технично, быстро это сделал и стал, как ни в чем не бывало, что никто, кроме меня, не заметил. Возможно, видел и Голованев, но он молчал. Я видел, что с Пилосом все нормально, ни крови, ни царапин нет, поэтому, опасаясь, что если я сейчас укажу на подлеца, то все возобновится в худшем варианте и без крови не обойдется…

Еще некоторое время поговорили о честности и подлости, и Михаил, заявив, что при такой трусливой подлости не хочет беседу продолжать, предложил идти домой. Михаил с Пилосом и Ншаном ушли, а я, пообещав их догнать, задержался.

Когда брат с друзьями был уже далеко, я спросил Голованева, видел ли он, кто ударил Пилоса, хотя я был почти уверен, что он не видел подлеца, потому что Николай стоял к нему боком, но мне хотелось уточнить, потому и спросил. Он ответил, что если бы заметил этого негодяя, то сам бы его проучил.

- Коля! – обратился я к Голованеву. – Хорошо, что ты не видел. Я не знаю, как ты хотел негодяя проучить, если бы ты видел, как он Пилоса ударил. Но я сейчас вам всем его покажу, а вы сами без меня решите, как с ним поступить. – И я обратился к виновнику. – Как тебя зовут? – Николай. – Ответил негодяй. – Так вот, Николай, ты низменный человек, в отличие от твоего высоко культурного и порядочного тезки. – Указал я рукой и полуоборотом головы на Голованева. – Ты представляешь, что бы здесь произошло, если бы я сказал моему брату о твоем подлом поступке? Я бы тогда не смог удержать их от возмездия. Ты мог бы быть мертвым, а твои возможные заступники были бы хорошо побиты, а мой брат и его напарники были бы в тюрьме. Ты хоть теперь понял безрассудность и преступность своего поступка? А теперь, Коля, – обратился к Голованеву и оставшимся ребятам, – сами решайте, как вы будете поступать с виновником сегодняшней драки и с автором подлого поступка при мирной нашей беседе. Но имейте в виду, что такие люди, как этот негодяй и тот обидчик Пилоса, могут разрушить дружбу между молодежью поселка, созданную с таким трудом за последние годы.

- Как ты мог так поступить? Паршивец! – Взял Голованев своего тезку за ворот, чуть приподняв того на уровень своего высокого роста, чтобы посмотреть ему в лицо. – Ты как на работе, так и на улице.

- Это без меня. – Остановил я Колю Голованева за руку и, не дожидаясь их дальнейшей разборки, попрощался с каждым из собеседников за руку, кроме Николая-подлеца, и ушел догонять своих.

Догнал своих – Михаила и друзей на давно восстановленном после войны узкоколейном железнодорожном мосту. Они, заждавшись меня, шли назад.

- Что ты задержался? Мы уже шли тебя выручать. – Встретил меня первым Пилос.

- За меня не бойтесь. Я могу один, когда угодно и где угодно в поселке ходить, и уверен, что меня никто не тронет. – Сказал я, и мы пошли домой, рассуждая о том, надо ли было сегодня приходить в центр, не следовало ли им меня слушаться, чтобы избежать сегодняшней драки и так далее.

О том, что я видел, кто Пилосу нанес удар по уху исподтишка, но скрыл это от них, признался несколько месяцев спустя, объяснив, что могло бы случиться, если бы я тогда поступил иначе.… Конечно, рассказал им и о том, какой разговор у меня состоялся с оставшимися ребятами. Но, опять-таки, не назвал имени этого негодяя, хотя Пилос настаивал на этом, упрекая меня в нечестности и в недружелюбии. А ведь скажи ему, кто это сделал даже несколько месяцев спустя, это было бы поводом новой драки при удобном случае. Объяснил им, что по принципу «око за око и кровь за кровь» не только не будет в поселке межнациональной дружбы, но будет постоянная вражда. Именно ради того, чтобы этого не было, я не стал показывать на подлеца, ударившего Пилоса. Тем более, что особого вреда здоровью Пилоса он не нанес. А если этот инцидент станет предметом разбора на суде и наказания виновника в судебном порядке, то там я обязательно подтвержу этот подлый поступок негодяя…

ПЕРВЫЙ ВЫПУСКНОЙ ЭКЗАМЕН

У нас в выпускном 10-м классе армянского сектора было всего 12 учащихся, в том числе трое мальчиков. Примерно столько же учащихся было и в 10-м выпускном классе русского сектора, но там был только один мальчик.

Первого июня к 8 часам пришли мы всем классом на первый экзамен. Зашли в класс, и расселись по партам в ожидании учителей – экзаменаторов. Первый экзамен был сочинение по родному армянскому языку. Зашла экзаменационная комиссия с некоторым опозданием и в сопровождении директора школы Чугуряна. Он же преподаватель родного армянского языка. Мы все встали, как обычно, ответили на приветствие учителей и сели.

Директор школы с волнением и, чувствовалось, с вынужденным, с трудом выдавливанием слов из объявил: «Калайджян Аревалуйс и Язычьян Сарик, вы к выпускным экзаменам не допущены, так как вам годовые оценки за 10-й класс по химии выставлены неудовлетворительные».

Нас всех это объявление бросило в шок, ибо названные ученицы как раз по химии были одними из лучших в классе. Почти одновременно мы хором выдохнули: «Как!» - а Аревалуйс и Сарик истошно закричали на всю школу: «Почемууу!?» - и истерически громко заплакали.

- Товарищ Галстян! – обратился я к преподавателю химии. – Они же знают химию не хуже меня. Почему не допускаются они к экзаменам?

- Потом, потом разберемся. – вместо преподавателя химии ответил директор, уводя взгляд от меня и от остальных учеников.

Девочки истерически закричали и заявив, что это не справедливо, что они не выйдут из класса и будут сдавать экзамены. Уговоры директора и его обещания разобраться, но потом, а сейчас освободить класс, не помогли. Недопущенные к экзаменам девочки продолжали плакать, кричать, заявляя, что никуда из класса не пойдут. Тогда директор предложил нам, допущенным к экзаменам учащимся, перейти в другой свободный класс, и мы, нехотя, растягивая время, вышли из данного класса, перешли в другой. Я по пути в другой класс пытался выяснить у преподавателя химии Галстяна причину случившегося, но он уходил от ответа. Этим временем оставленные в классе девочки следом бегом догнали нас и заняли место за партой в классе, куда мы направлялись. Директор, чуть ли не плача, уговаривал девчат покинуть класс, обещая им разрешить им сдавать экзамены потом, но они, уже не рыдая, но в слезах, с криком заявили, что никуда не уйдут.

Я все время думал, что же могло случиться за последнее время, чтобы Галстян не допустил этих девчат к экзаменам, и вырвалось у меня:

- Товарищ Галстян, у них же хорошие оценки были по химии, почему вы выставили им годовой неуд? – выпалил я, волнуясь и задыхаясь.

- У них за май по два неуда, оценки повторения годового материала являются решающими. – Ответил он, порозовев изрядно.

Директор школы жестом прервал наш с Галстяном диалог и объявил, что сегодня экзамены отменяются.

- Завтра на экзамены прийти всем. – Объявил он и, не попрощавшись, ушел. За ним вышли остальные учителя, и мы – учащиеся.

Я шел между Галстяном и завучем Корманукяном, разговаривая с ними в попытке доказать необоснованность отстранения двух девочек со средним уровнем учебы от выпускных экзаменов, и время от времени оглядывался назад на идущих следом учеников.

Вдруг, заметил, как одна из скамеек, стоявших у стены коридора школы, опускается… на голову Галстяна. Я подставил локоть под скамейку и моим одноклассникам Артему и Овсепу, идущим следом, суровой мимикой и поворотом головы без слов показал поставить скамейку на место и продолжал беседу с учителями, не изменяя темпа разговора и шагов. Однако замешательство все же было замечено, но я надеялся, что сути никто не понял.

На следующий день все двенадцать выпускников на первом экзамене написали сочинение по родному армянскому языку без эксцессов. Для меня так и осталось, пока, тайной, почему двух неплохо успевающих в течение предыдущих трех лет девочек первоначально не допускали к выпускным экзаменам, и почему вдруг директор, после скандала своей властью отменил первоначальное решение. Я был уверен, что причина не в директоре, а в нашем классном руководителе и преподавателе химии Галстяне, но сути не знал. Девочки же, почему-то, уходили от ответа на мои и остальных учащихся вопросы…

УЧИТЕЛЬНИЦА РУССКОГО ЯЗЫКА.

К тому времени, как я вновь пошел в школу, мной было принято решение, что буду учиться в России и в русском институте. Даже хотел пойти в русский сектор, пусть и на класс ниже. Потом решил, что русский язык постараюсь познать в совершенстве, и учась в армянском секторе. Но вскоре убедился, что не так-то легко будет это сделать. В этом меня убедили два каверзных случая.

Русский язык с восьмого класса нам преподавала учительница Клавдия Дмитриевна Гермасенко, среди учителей одна из наиболее эрудированных, культурных и педагогически грамотных преподавателей. Среднего роста с несколько не пропорциональной фигурой – с умеренно широкими бедрами при относительно маленьком бюсте. Выглядела моложе своих лет, всегда одевалась аккуратно, чисто и скромно. У нее была одна дошкольного возраста дочь. Муж погиб на фронте и повторно замужем не была, вела себя высоко морально. Не помню, чтобы она на кого-либо повышала голос или с кем-либо из мужчин флиртовала. Она мне как человек понравилась тогда, когда мы встретились еще до того, как я повторно пошел в школу учиться. Она, однажды, с учащимися помогала колхозу в полевых работах, а я работал рядом с тем полем на колхозной стройке. В перерыве полевых работ подвела Клавдия Дмитриевна детей ко мне и попросила рассказать детям, что и как мы строим. Тогда я вспомнил, как она впервые пришла в школу за год или два до войны. Была тогда самая молодая учительница. Даже говорили, что стала преподавать после педагогического техникума. Когда пришел я в школу учиться повторно и на первом же уроке она начала писать мелом на доске, я очарованно обратил внимание на ее исключительно ровный красивый почерк, какого я не встречал ранее ни у кого из учителей.

Вскоре она задала нам на уроке написать краткое сочинение на свободную тему. Я избрал наиболее знакомую мне тему – описание природы. Моя же жизнь прошла в деревне, в лесах и горах. Описал, как мы были на экскурсии в лесу, и на следующий день Клавдия Дмитриевна мое сочинение вернула мне, многозначительно улыбаясь, после раздачи всех остальных. Я взял свое сочинение, надеясь на хорошую оценку. Посмотрел, а оценки нет. Но в предложении: «После экскурсии ученики в классе описивали все, что видели они вчера в лесу» слово «описивали» жирно подчеркнуто красным карандашом… и ниже написано: «Не уж-то?» и стрелкой показано на это слово «описивали». Других замечаний не было. Я хотел, спросить у Клавдии Дмитриевны, что это значит, но, как обычно, обдумывая, что это может значить, воздержался. А она, «пережевывая» слюну и проглотив ее, слегка сжад тонкие губы, многозначительно посмотрела на меня, но тоже промолчала. А, когда звонок прозвенел, она задержалась. А я всегда не спешил выбегать из класса, и в этот раз тоже все остальные ученики вышли из класса раньше меня. Когда все ученики вышли, она тихо мне сказала: «Вы поняли описку? То, что вы написали, делают в туалете» и ушла, слегка, теперь уже явно улыбаясь…

Это была не описка, а ошибка, ибо я написал так, как считал правильным. Но промолчал, согласившись с учительницей, что это – описка. Но на всю жизнь это запомнил...

Второй раз она меня вежливо поправила при более грубой моей ошибке.

Весной 1945-го года мы, учащиеся всей школы и учителя стали учить наизусть новый гимн Советского Союза. Это происходило под руководством нового заведующего РАЙОНО (забыл его фамилию, кажется Абелян). Для этого за полчаса до начала занятий, каждый день, когда бывала хорошая погода, он приходил в школу, выстраивал учащихся и учителей во дворе школы, и сначала по куплетам учили наизусть слова гимна, а потом – мотив. Не помню, на первом или втором распеве, рядом со мной стояла Клавдия Дмитриевна. А когда в тот день распев закончили, и шли в классы, она подошла ко мне близко, и тихо сказала на ухо: «Не разорил, а озарил». Оказалось, что я, не имея текста гимна, делал смысловойперевод с армянского языка на русский язык по слуху и считал, что смысл слов: «И Ленин нам путь озарил» таков: «И Ленин нам путь расчистил». Я, сразу поняв свою оплошность, тихо поблагодарил Клавдию Дмитриевну, а она промолчала...

Эти два случая меня убедили, что для меня русский язык сложный и еще далеко и далеко до его познания в совершенстве. В то же время эти случаи укрепили прежнюю мою симпатию к Клавдии Дмитриевне и уверенность в том, что она и поможет мне достигнуть этого…

С первых дней почувствовал, что она тоже ко мне относится с симпатией. Такая взаимная симпатия сохранилась навсегда. Я всё время чувствовал её неодобрение моей дружбы с Назик еще с восьмого класса. Только не мог понять, почему? То ли знала что-то недоброе о ней, то ли по женской ревности. О том, что она меня ревновала к Назик, я думал, исходя из следующего: хотя она старше меня, но всего на четыре года, и еще молодая цветущая, довольно красивая женщина; давно без мужа, но вела скромный образ жизни; чувствовалось, что она ко мне неравнодушна и симпатизирует; заметно было, что ей приятно общаться со мной, для чего она использовала малейший повод на уроке и на переменах. Когда со мной она разговаривала, или я отвечал урок, ее тонкие ровные не накрашенные губы увлажнялись, часто глотала слюну; а при обсуждении образов героев изучаемых романов и поэм добивалась дачи оценки отношений между женскими и мужскими персонажами от меня чаще и глубже, чем от остальных учеников. Особенно почувствовалась ее симпатия ко мне после пресловутого разбора драки в школе на комсомольском собрании и оценки результатов этого собрания в райкоме партии, о чем сразу же тогда узнала вся школа. Я уже был почти взрослым человеком и понимал положение Клавдии Дмитриевны как свободной и еще молодой красивой женщины. Но, несмотря на взаимные симпатии, в наших отношениях с ней обоюдно соблюдалась дистанция отношений между учеником и учительницей.

В начале последнего учебного года к нам приехала младшая двоюродная сестра Клавдии Дмитриевны Женя на должность старшей пионервожатой. Мы с Женей часто общались по общей работе, и я в отношении Клавдии Дмитриевны ко мне заметил какое-то изменение. Я терялся в догадках, то ли стала ревновать меня к сестре Жене, хотя повода не давал, то ли она стремилась сблизить нас с ней, но видела, что я держу с ней дистанцию, чувствуя разность наших характеров. Женя позже вышла замуж за недавно демобилизованного из армии электрика, секретаря комсомольского комитета лесопильного завода, моего товарища Голованева Николая. А в наших же отношениях с Клавдией Дмитриевной ничего не изменилось.

ЭКЗАМЕН ПО СОЧИНЕНИЮ НА РУССКОМ.

Вследствие всех описанных обстоятельств и посчитал я не случайным явлением то, что за час до начала экзамена по сочинению на русском Клавдия Дмитриевна доверилась мне, сказав темы сочинений.

Я тут же всему классу передал это, а Артему и Овсепу дал свое сочинение, написанное в течение года по теме «Патриотизм в Советской литературе», по которому в свое время я получил «отлично», чтобы быстро прочитали и, если успеют, сделали записи. А сам стал у двери со стороны зала, предупредив, что если кто будет идти, стукну по двери. Не прошло и получаса, как из соседнего класса вышел преподаватель химии Галстян и тут же, неожиданно для меня, схватился за ручку двери и вошел в наш класс так, что я не успел вовремя дать сигнал. Он вырвал из рук Артема мое сочинение и стал уходить. Сколько мы не просили и не требовали вернуть мое сочинение, он оставил его у себя, лишь пообещав вернуть после экзаменов. Однако не вернул.

Надо было выручать моих друзей Артема и Овсепа, которые были слабы в русском языке. Быстро договорились, как быть.

Начали писать сочинение. Спустя час после начала экзамена Артем попросился в туалет и быстро вернулся. Следом пошел и вернулся из туалета Овсеп. Затем попросился в туалет я. Взял их сочинения, быстро пробежал, исправил ошибки, положил на место и вернулся в класс. Следом поочередно они повторно попросились в туалет и вернулись с исправленными черновиками своих сочинений…

Я был уверен, что напишу сочинение грамотно, но Клавдия Дмитриевна, прохаживаясь по классу и проходя мимо меня, незаметно, дважды указала на два места в сочинении. Повторно проверив, я нашел описку и исправил. А в другой строке не нашел ошибки и посчитал, что все правильно. Однако, потом оказалось, что, описывая Павку Корчагина, слова «облик» и «образ» повторил в одном предложении. Но на месте, в нашей школе, посчитали, что для национальной школы это не ошибка, и поставили оценку «отлично».

Тогда я еще не знал, что дальше произойдет, и был доволен, что, несмотря на подлость учителя Галстяна, мне удалось выше описанным способом выручить своих друзей, но впереди еще предстояло сдавать пять экзаменов…

ЭКЗАМЕН ПО МАТЕМАТИКЕ.

В то время существовало положение, согласно которому, вскрыв конверт с заданиями для письменной работы, учителя сами должны были решить их и только тогда предлагать на выпускной экзамен.

Утром мы все пришли вовремя. Ждали начала экзаменов больше часа, но учителя из кабинета директора не выходили. Мы уже начали волноваться, но вдруг вышел из кабинета директора преподаватель математики Чилингарян, подошел ко мне, как будто случайно, дал мне листок и сказал: «Попробуй решить и принесешь мне» - и прошел дальше.

Я зашел в пустой класс. На листке убористым подчерком Варшана Степановича был написан большой сложный пример по математике. Оказывается им, трем математикам русского и армянского секторов, не удалось его решить. Я его решил, примерно за полчаса, и отнес решение в кабинет директора. Через некоторое время повторно вышел в коридор Варшан Степанович, вернул мне мое решение и сказал, чтобы все решали этот пример так, как решил я. А еще через полчаса, с задержкой почти два часа, экзамены начались.

Моя задача оставалась прежней: выручить слабых в математике двух моих друзей, но уже по другой методике.

Я довольно быстро решил все задачи, в том числе и тот пример, и начал готовить шпаргалки для друзей. Но преподаватель химии Галстян все время неотлучно стоял перед моей партой и наблюдал, как я пишу… Я резко бросил ручку на стол и откинулся на спинку парты. Директор встал из-за общего стола комиссии, подошел ко мне и спросил, что случилось. Я сказал, что не могу думать, когда над головой стоят. Тогда он взял Галстяна за локоть и повел к столу комиссии.

Вскоре я дал Артему условный сигнал, что «шпаргалка готова», и у него «перо поломалось», а у меня «нашлась» лишняя с полой трубкой ручка – с одной стороны перо, а с другой – карандаш. Тогда такие комбинированные были ручки из жести, свернутые в трубку, соединяющую обе наконечники с пером и карандашом. Я, с разрешения комиссии, передал Артему свою «лишнюю ручку», а тот извлек из ее трубки то, что ему требовалось…

Через некоторое время к нему подошел тот же Галстян. Я услышал его просьбу к Артему, чтобы тот обязательно черновик приложил к чистовику и сдал их вместе. Я, незаметно, показал Артему кулак: «Смотри мне!»…

Как только все сдали свои работы, и вышли из класса, я потребовал и взял у Артема свой черновик. Мы стояли в коридорев ожидании выхода членов комиссии и рассказывали друг другу, кто как решил задачи. Наконец комиссия вышла, а Галстян прямиком направился к Артему и, возмущенно спросил:

Почему черновик не сдал? – взял он Артема за руку.Как? Я сдал. Посмотрите хорошо. – Ответил ему Артем. Конечно, я знал, Артем сдал свой черновик и поэтому спокойно наблюдал, чем закончится их диалог.

- Ладно! – прошипел Галстян сквозь зубы, сжав искривленные хроническим воспалением лицевого нерва губы. – Но вы через мое сито не пройдете! – заявил он, помахав пальцем на всех, намекая на предстоящие экзамены по его предмету –химии.

Я старшему лейтенанту КГБ на допросе сказал правду. Действительно не помню, кто первым сказал о заявлении, об отказе сдавать экзамен по химии ему – Галстяну. Но помню, что, будучи еще не полностью уверенным в подлости Корманукяна, старшему лейтенанту не сказал, что мы с Артемом подачу коллективного заявления согласовывали с ним, чтобы его не подводить. А в действительности было так. О том, что не следовало ему давать экземпляр заявления, убедился, когда вручил первый экземпляр заявления директору школы Чугуряну.

- Что ты делаешь? – Вышел он тогда из себя, как только я передал ему заявление, чего я у него ранее не замечал. – Вы понимаете, что вы делаете? – уже имея в виду всех подписавших заявление. – Кому-либо еще сказали? – спросил он, будто, успокоившись.

- Мы посоветовались с Манукяном, и он одобрил. – уточнил я как оправдание. – Копию по его просьбе вручили и ему. – Завершил автоматически, поняв, что это мы сделали неправильно.

- Эээх… Седрак, Седрак. Значит, посоветовались? – сказал он уже спокойно, но в тоне отчаяния, сожаления и упрека. – Теперь может случиться, что экзамены придется сдавать в Адлере, ибо нигде больше поблизости в России армянских школ нет. Ладно. Иди. Я решу. – вздохнул он. – Экзамен по химии будете сдавать здесь и своему преподавателю.

- Тогда, уважаемый Себуг Ншанович, у меня к вам от имени класса есть просьба: – рискнул просить его, чувствуя убийственную неловкость за совершенную глупость. – Мы знаем, что вы собираетесь в командировку в Краснодар, и в те же дни назначен экзамен по химии. Просьба перенести этот экзамен в те дни, когда вы будете на месте и лично на экзамене присутствовать.

Я тут же, между прочим, сообщил директору, что Галстян перед экзаменом по сочинению на русском вырвал у Матосяна Артема мое сочинение и до сих пор не вернул, и высказал свое подозрение на затеваемую Галстяном интригу.

- Хорошо. Я решу. Все будет в порядке. Передай остальным, чтобы успокоились. – сказал он уже спокойно, и я ушел.

Все ждали моего возвращения от директора на пришкольной площади. Я им кратко передал содержание нашего разговора директором, на что все отреагировали по-разному, но, после детальных рассуждений и моего высказывания о моей убежденности в том, что Себуг Ншанович человек слова, все согласились с мной высказанными директору условиями и в тот же день, еще до того как мы разошлись, появилось распоряжение директора о переносе экзамена по химии на неделю позже.

Несмотря на частичное удовлетворение наших требований, возмущение из-за прямой угрозы нам со стороны нашего классного руководителя у всех не погасло, и кто-то предложил каким-то образом отомстить ему, но не сказал как.

- А что, если мы все на экзамене по химии будем отвечать плохо и посадим его в копаемую им же яму для нас? – предложил я. – А чтобы вы не сомневались в том, что я не поступлю иначе, на его экзамене пойду отвечать первым я.

Все согласились со мной. Но я строго предупредил, чтобы все к экзамену подготовились особо тщательно, ибо мы потом, после выставления нам вынужденно низких оценок, будем требовать переэкзаменовки…

Если бы я тогда знал то, что узнал потом, почему преподаватель Галстян не допускал Аревалуйс и Сарик к выпускным экзаменам!…

ЭКЗАМЕН ПО ХИМИИ.

В день экзамена по химии, как только мы все сели за парты, я первым поднял руку, чтобы, как договорились, взять экзаменационный билет первым, но Галстян вызвал к билетам трех других учащихся. Как только вышел отвечать первый, я вновь поднял руку, но он вновь пригласил другого ученика. Таким образом, наша договоренность была нарушена. Меня он вызвал к столу с билетами после всех. Было уже ясно, что я последний и без поднятия руки. Это было нарушением моих прав – права экзаменуемого. Но я не стал возмущаться. До меня все отвечали на вопросы в билетах так, как могли. Первой и лучше всех ответила ученица Кеян Гроп.

Я заподозрил, и потом это подтвердилось, что она выдала Галстяну нашу договоренность, по причине чего он меня допустил к столу с билетами в последнюю очередь. Но я все равно решил отвечать на вопросы билета плохо. Но он и здесь вышел из «западни». Только я успею прочитать вопрос и произнести одну фразу ответа, он предлагал перейти к следующему вопросу. Последний вопрос был о получении солей. Я заведомо взял не те растворы для получения солей, но он и здесь меня прервал,взяв у меня экзаменационный билет, сказал: «Молодец. Ты свободен».

Все с тревогой ждали меня в коридоре у двери класса, где проходили экзамены. Они были в растерянности, почему у нас не получилось так, как договаривались. Одна девочка даже спросила меня, почему я не пошел к столу с билетами первым, видимо, не заметив, что я все время просился, поднимая руку. Я удивился, что она не заметила, как я все время поднимал руку. В то же время ничего не сказал, а предложил всем, кто желает, пойти послушать, какой разговор будет между членами экзаменационной комиссии. Вышли во двор школы и, пригнувшись, прошли к цокольной стенке под окном экзаменационного класса.

По поводу оценок остальных учеников особых споров не было. Но мне оценку «отлично» поставил только Галстян, а два других учителя, в том числе и преподаватель химии русского сектора Абелян, поставили мне оценку «хорошо». Он сказал, что и это он поставил с натяжкой. Но все же два члена комиссии настаивали выставить мне итоговую оценку «хорошо»

- Не согласен! – закричал Галстян. – Как я могу согласиться ему, лучшему ученику по химии за все годы, поставить оценку «хорошо»? Если ему не ставить «отлично», то кому еще я могу поставить такую оценку? Он все три года по химии ниже, чем «отлично» оценок не получал.

- Не кричите, товарищ Галстян. – Остановил крик Галстяна Абелян. – Ведь Язычьян, по существу, ни на один вопрос билета не ответил

а для получения соли взял совершенно другие растворы. Надо быть объективным, уважаемый Галстян.

- Это заговор! – истерически опять закричал Галстян.

-Успокойтесь все! – спокойно прервал их спор внештатный инспектор КРАЙОНО, преподаватель математики русского сектора Морозов Николай Петрович, обращаясь, вероятно, к Галстяну и Абеляну.– Вы как преподаватель данного предмета имеете право выставить общую итоговую оценку. – видимо, он уже обращался только к Галстяну. – Решайте сами с учетом успеваемости ученикав течение учебного года и высказанных рекомендательных мнений членов экзаменационной комиссии.

- Я так и сделаю! – уже спокойно, но подчеркнуто произнес Галстян.

-Хорошо. Прошу вас всех подписывать протокол. – Услышали мы бас директора школы Чугуряна, и мы, пригнувшись, чтобы нас не заметили учителя, отошли от окна вдоль стены.

ПОСЛЕДНИЙ ЭКЗАМЕН

Следующие после химии экзамены прошли без эксцессов. Последним по расписанию был экзамен по физике. На него я прибыл утром после изнурительного допроса и бессонной ночи удрученным. Как ни старался я не выдавать свои внутренние переживания, все же, видимо не удавалось скрыть свое душевное состояние от окружающих, и каждый, здороваясь, удивленно спрашивал, что со мной.

Я не имел права говорить даже о факте вызова меня на допрос к представителю КГБ, не говоря уже о содержании допроса. Поэтому я только говорил, что плохо ночью спал и больше ничего. Но я чувствовал, что никто не верит мне, и все добивались, чтобы я признавался, что произошло. Особенно сочувственная озабоченность моим состоянием чувствовалось со стороны учителей, но я не мог ничего сказатьили объяснить даже наиболее доверенным из них, как и близкому моему другу Артему.

Неожиданно для меня, до начала экзамена подошел ко мне преподаватель физики и математики русского сектора школы, назначенный внештатным инспектором крайоно на время экзаменов Морозов Николай Петрович, взял меня за плечо и повел в свободный класс.

- Мне можешь ничего не говорить. – Сказал он. – Я все знаю. Скажи, какой билет ты знаешь хорошо?

- Николай Петрович, я все билеты знаю хорошо. –Ответил я.

- Сидрак, глупости не говори. Я знаю, что говорю. – Властно сказал Николай Петрович и ткнул пальцем на 8-й экзаменационный билет, дал учебник физики и сказал, что этот билет будет лежать с левого края билетов, а сам ушел. У меня не было никакого настроения читать книгу, но вопросы билета все же прочитал. Они показались легкими, и я книгу даже не стал открывать.

Когда я зашел в класс, уже первые трое учеников были вызваны к столу, и Кеян Гроп взяла билет, «предназначенный» для меня. Морозов в лице изменился и дал мне сигнал, чтобы я вышел из класса. Я незаметно показал ему, что нет необходимости, а он, помотав головой, показал мимикой: «Смотри сам». Я принципиально руку не поднимал и не просился к столу за билетами для ответа и оказался последним. Билет попался легкий. Вернее, я, как и весь материал, ответы на вопросы данного билета знал. Как только начал отвечать, по сочувственно озабоченному лицу и глазам одного из моих наиболее уважаемых и любимых учителей, преподавателя математики и физики Чилингаряна, которому и отвечал, понял, что он или знает, или догадывается, что со мной могло случиться. Он не давал мне углубляться в ответах на вопросы и предлагал переходить к ответу на следующие вопросы.

-Абрес («будь здоров» или «будь жив» по-армянски)! – сказал он на армянском языке, взяв у меня билет. И я из последнего экзаменационного класса вышел последним, поставив точку после выпускных экзаменов…

Не дожидаясь объявления результатов экзаменов, попросил моего друга Артема составить мне компанию и пойти в сельский совет, как требовал от меня старший лейтенант вчера, отпуская меня в три часа ночи после допроса.

Размышляя о том, Какие он может сегодня задать вопросы, я шел так быстро, что не замечал, как Артем еле успевает за мной…

НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ.

Пришли мы в поселковый совет. Кабинет, где меня в прошлую ночь допрашивали, был закрыт. Спросил секретаря совета Малхасяна Самсуна, где старший лейтенант?

- А он, по-моему, уехал. – сказал он, не отрываясь от работы за столом.

- Как уехал? – с удивлением возмутился я. – Он же сказал мне сегодня после экзаменов прибыть к нему. А ничего не оставил он для меня и ничего не сказал? – продолжал допытываться.

- Я ничего не знаю. – поднял секретарь голову от стола. – Посмотрите. Если поезд еще не ушел, возможно, успеете его увидеть. – Показал в сторонужелезнодорожного вокзала узкоколейки.

Мы с Артемом почти бегом пошли к вокзалу, но не успели и половину расстояния пройти, как поезд дал гудок и тронулся…

Я и теперь ничего Артему не сказал, хотя он все время повторял: «Да ты скажешь, наконец, что случилось?» Только на его очередной вопрос сказал: «Пойдем, позвоним твоему отцу». Его отец, Матосян Саак Артынович, работал третьим секретарем Армянского райкома партии и, разумеется, курировал народное образование. Кроме этого, он с той первой нашей встречи на торжественном собрании в ноябре 1933 года оставался для меня таким же величественным человеком до сих пор и был не только для меня, но и для нашей семьи и многих других людей самым уважаемым и доверительным в районе человеком.

Пришли мы на почту. Телефонистка соединила с отцом Артема сразу.

- Дядя Саак, здравствуйте! – представился я по-армянски в трубку, несколько дрожащим голосом, волнуясь и сдавливая «комок» в горле.

- Что случилось? – спросил Саак Артемович, поздоровавшись тоже, как мне показалось, с тревогой, видимо по голосу заметил мое волнение. – Как экзамены?

- Все нормально, дядя Саак. Сегодня сдали последний экзамен. Но скажите, пожалуйста, там никаких нет разговоров о нашей школе и о ходе наших экзаменов?

- Да нет. Все спокойно. Поздравляю с успешным окончанием учебы в средней школе! А что случилось?

- Ничего, дядя Саак. – сказал я. – Только прошу вас, если возникнут какие-либо вопросы, не принимайте никаких решений, пока не встретитесь со мной.

- Я понял. Не беспокойся. Все будет в порядке.

- Артем тоже здесь, со мной, рядом. Дать ему трубку?

- Хорошо. Передай ему привет. Пусть он позже позвонит домой. – Видимо он на работе был очень занят.

Я попрощался и хотел повесить трубку, но он спросил, куда я собираюсьпоступить для продолжения учебы, а я ответил, что еще не решил. Он еще раз пожелал успехов, а я поблагодарил за пожелания и повесил трубку.

Артем вновь поинтересовался о тайне, и я пообещал ему все рассказать когда-нибудь позже…

Тревожное состояние мое несколько смягчилось, хотя я еще был далек от обычного своего оптимизма…

АТТЕСТАТЫ ЗРЕЛОСТИ.

После последнего экзамена директор выехал в крайоно и вернулся печальный. Оказалось, что в крайоно был донос о якобы имевших место нарушениях порядка проведения выпускных экзаменов в нашей школе. В связи с этим письменные работы всех кандидатов на медаль были перепроверены. В результате, я вместо планируемой золотой медали получил серебряную медаль, а трое девчат русского сектора: Бутенко Саша, Иванова Люба и Полякова Галя, кандидаты на серебряную медаль, получили простые аттестаты зрелости.

В моих рабах придрались к злополучному примеру по математике, который не могли учителя долго решить, а я решил. Оказалось, что условия примера были неправильными, и в других школах этот вариант был снят с экзаменов. Эта ошибкавыявлялась при обратной проверке данных ответа, но ни учителя, ни я этого не сделали. Проверяющие специалисты крайоно сказали, что отличник должен был это заметить, и за мою письменную работу по математике вместо школьной оценки «отлично» поставили «хорошо». По русскому сочинению тоже поступили так, из-за повторения в одном предложении слов «облик» и «образ». Раз по русскому сочинению – «хорошо», то и по литературе поставили оценку «хорошо». В результате из всей школы я оказался первым за все время существования школы медалистом, хоть и серебряным.

Вся эта история быстро стала известна среди выпускников, и их родителей. Мы, выпускники, хотя точно не знали, но уверенно подозревали, кто мог быть автором клеветы и ложного доноса и виновником этих глубоких перепроверок в крайоно. Потом наши подозрения подтвердились, но о них потом.

Я мог бы попытаться выяснить, кто этот или эти негодяи, но тогда я должен был сказать директору о моем пребывании на допросе, о не разглашении которого я дал подписку, и не знал еще, чем все это закончится. Однако я принял решение на выпускном вечере «культурно» дать соответствующую оценку тем, на кого падает моё, почти уверенное подозрение.

ВЫПУСКНОЙ ВЕЧЕР.

На ближайшую субботу назначили выпускной вечер. Все выпускники обоих, армянского и русского секторов, собрались решать, как будем проводить вечер, и как будем благодарить родителей и учителей. Кстати, не могу не отметить теплую, искреннюю и доверительную дружбу между учащимися, особенно – между выпускниками обоих секторов школы.

Хотя выпускники русского сектора были в курсе событий в нашем классе перед экзаменами и в период экзаменов, девочки без утаения чего-либо во всю разоткровенничались, и девочки русского сектора стали выяснять у девчат армянского сектора детали того, что происходило у нас на экзаменах. А после насыщения информацией стали предлагать варианты проведения выпускного вечера. Решили сделать так, чтобы на вечере каждый учитель получил не стандартную общую благодарность, а давать краткую характеристику каждому из них с нашей точки зрения. Предложили выступить от имени обоих секторов мне, для этого каждый выпускник из русского сектора тут же написал кратко свое мнение о каждом своем учителе, а я должен был это обобщить и использовать в своей благодарственной речи от имени всех выпускников. Договорились также, что после торжественной части во время неофициальных тостов и индивидуальных общений каждый скажет, что желает любому учителю индивидуально или во всеуслышание.

Торжественный вечер был назначен на ближайшую субботу. Мы, конечно, тогда не имели больших материальных возможностей, и вечер наш планировался скромный, в смысле угощения. Выпускников всего было 23. Армянского сектора – 12 и русского сектора – 11. Родителей было мало, так как не все пожелали принять участие, а часть были или больные, или преклонного возраста. Из учителей были приглашены только те, кто был причастен к учебе выпускников за все время их учебы в нашей школе, и выпускники пожелали их пригласить на торжество. Были также приглашены жены и мужья преподавателей, если они тоже преподаватели школы. Набралось всего около полусотни человек. Выбрали самый большой класс. Столы были расставлены П-образно. Предусмотрено было рассаживание для торжественной части так, чтобы все сидели лицом к центру: выпускники и учителя друг против друга, а родители – у изголовья П-образной формы стола лицом к учителям и выпускникам.

Столы были накрыты заранее всем тем, что кто мог принести из домашних заготовок. Из выпивки было только домашнее армянское вино.

Мы, выпускники, решили каждому учителю преподнести букет из живых цветов, а подозреваемому в доносе в крайоно и виновнику скандалов в начале и в период экзаменов выпускников армянского сектора Галстяну девочки приготовили особый букет.

Открыл вечер краткой речью директор. Затем он вручил аттестаты зрелости и памятные подарки, давая характеристику каждому выпускнику. Мне, одновременно с аттестатом и серебряной медалью в порядке памятного подарка вручил книгу И.В.Сталина: «Вопросы Ленинизма» с надписью: «Лучшему выпускнику 10 класса Черниговской средней школы…»

Затем он пожелал выпускникам счастливого пути и успехов в дальнейшей жизни на выбранных ими поприщах в различных отраслях страны, поздравил родителей с получением их детьми аттестатов зрелости – путевки в самостоятельную жизнь. В завершение он, в шутку и всерьез, добавил: «Вы много трудились и терпели, пока ваши дети получили эту путевку, но родителям тех из них, кто пожелает учиться дальше, предстоят еще терпение и нелегкий труд, пока они не закончат следующую ступень учебы. Желаю им терпения и успехов и в этом многотрудном деле! Всем желаю здоровья и успехов!»

Очередь дошла до благодарственного выступления выпускников. Хотя с директором школы было согласовано, что от имени всех выпускников буду выступать я, но для сведения всех я сделал оговорку об этом и начал персональное благодарить учителей, давал краткую характеристику каждому, кто преподавал в классах и армянского и русского секторов, а продолжил об остальных. У стены за нашими спинами стоял ряд букетов, предназначенных персонально каждому преподавателю. После завершения краткой речи о каждом преподавателе, назначенная выпускница брала соответствующий букет, преподносила названному преподавателю и, вручив ему букет, целовала его, независимо от того, из какого сектора был преподаватель или преподавательница.

По договоренности в завершение своего выступления последним я должен был сказать благодарственную речь особого содержания в адрес нашего химика и классного руководителя Галстяна и вручить ему особый букет. Это было задумано для того, чтобы не испортить ход основной части торжества. Но, когда я, пропустив Галстяна, обратился к директору с особо теплой речью в его адрес как к моему первому неофициальному учителю еще с моего пятилетнего возраста в селе Каткова, персонально преподнес ему пышный букет и под бурные аплодисменты вернулся на свое место, Галстян с женой уже выходили из зала торжества…

Среди букетов был один особый букет: самый маленький с частично увядшими листьями. Я должен был вручить Галстяну этот букет и без всяких благодарностей, извиниться, сказав: «Извините, товарищ Галстян, не все ученики приняли участие в составлении букета вам, потому он оказался таким». Но задуманное до исполнения не дошло. Потом прошел слух, что та же Кеян Гроп, якобы, выдала ему и этот наш план…

Я очень хотел подобное сделать и в отношении завуча за передачу нашего заявления в КГБ, но тогда я мог бы попасть под статью за нарушение своей подписки о неразглашении тайны моего допроса.

Следом за мной выступили несколько выпускников русского сектора с краткими уточнениями к сказанному мной персонально в адрес некоторых своих учителей.

Потом выступили несколько родителей с благодарственными тостами в адрес всех и персонально некоторых преподавателей.

Когда торжественная часть и тосты закончились и начали убирать столы для танцев, кто-то из девчат вынесла особый букет из помещения. Как ни старалась она это сделать незаметно, все же пошло шушуканье…

Учителя и некоторые родители подходили к выпускникам и персонально поздравляли их с получением аттестата зрелости. Некоторые из них особенно горячо поздравляли, загоняя в краску, меня с получением медали.

Вечер прошел отлично. Никто и не заметил, что одна из приглашенных пар ушла еще до конца торжественной части. Не в настроении был и завуч. Он, вероятно, исходя из заметной сравнительной краткости и сухости моей речи в его адрес, почувствовал «чье масло он съел».

Тогда не было еще традиции гуляния после выпускного вечера до зари, но разошлись мы около 3-х ночи. До конца с нами остались директор Себуг Ншанович, хотя он больше сидел в своем кабинете вместе с преподавателем математики и физики русского сектора Морозовым Николаем Петровичем; и завуч Корманукян вынужденно задерживался, но он сидел в учительской один.

Мы танцевали до упада армянские и русские танцы под музыку на аккордеоне армянском кяманче, причем танцевали и русские, и армянские танцы все: кто умел, и кто не умел. Особенно старались освоить армянские танцы девочки русского сектора, а некоторые из них давно умели их исполнять, и сейчас старались показать класс их исполнения как на сцене. Один только Клейменов Саша из русского сектора, который у нас учился только в десятом классе, оставался, как и в течение учебы, малообщительным, больше стоял в стороне и раньше всех ушел.

Зная, что вместе уже вряд ли когда-либо соберемся, мы все прощались долго. Крепко обнимались и целовались, пожимали друг другу руки по несколько раз, высказывая самые добрые пожелания, обещая переписываться, и не забывать друг друга, некоторые девочки даже прослезились… и быстро убежали после объятий, видимо стесняясь своих слез или, не выдерживая боль разлуки…

Услышав шум прощания, пришли технички школы убирать помещение. А мы продолжали прощаться в коридоре. Вышли к нам из кабинета директор Себуг Ншанович и Николай Петрович, и началось бурное прощание с ними, повторные благодарности и пожелания…

Они нас проводили до выхода из школы. Когда вновь повторно пожимали руки с благодарственными словами каждому из них, у двери учительской показался завуч, но почему-то он остался стоять у двери. Я не знаю, заметил ли его еще кто-нибудь, но я сделал вид, что его не увидел, раз он не стал подходить к нам, и вместе с остальными выпускниками вышел из длинного зала школы…. У калитки из двора школы я остановился и оглянулся. На веранде здания школы, освещенной электролампой, стояли директор, Морозов и уже подошедший к ним Корманукян.

Помахали мы им еще раз, и пошли в сторону центра поселка при лунном свете, напевая популярную в то время боевую прощальную песню: «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону…», а потом – разошлись по своим домам, продолжая песню каждый в одиночку или своей группой…

ВЫБОР ИНСТИТУТА.

Хотя тревога в ожидании новой повестки о явке в КГБ на продолжение допроса теперь уже в райцентре сохранялась, я стал решать проблему продолжения учебы в институте.

По тогдашнему положению о выпускниках-медалистах я имел право поступать в любое высшее учебное заведение без вступительных экзаменов, и у меня были ответы-приглашения на мои запросы из многих высших учебных заведений Москвы, Ленинграда и Харькова. Но для решения, куда подавать заявление и поехать учиться, мне надо было знать, на какую материальную помощь родителей, брата и сестры могу рассчитывать. Для этого вечером следующего же дня по моей просьбесобрался семейный совет.

Прежде всего я сказал: «Я буду учиться дальше обязательно. В любом из вариантов: вечером, работая днем, днем, работая ночью или вечерами. Но, чтобы решить, где и каким образом учиться, мне надо выяснить, на какую помощь с вашей стороны я могу рассчитывать. Поэтому прошу без стеснения сказать откровенно. Я не обижусь ни на кого, так как знаю материальное положение нашей семьи».

Я умел ремонтировать часы-ходики и часы-будильники, швейные машины и всякую мелкие тогдашние бытовые агрегаты и в поселке этим занимался, выполняя в свободное время различные просьбы знакомых и соседей бесплатно. Поэтому думал устроиться часовым подмастерьем у какого-либо часового мастера или в другую мастерскую, но об этом варианте родным ничего не сказал.

- Почему спрашиваешь, если знаешь? – спросил после небольшой общей паузы брат Михаил. –Я пока сам учусь, а когда окончу курсы и буду работать шофером, помогу, сколько смогу. Но это будет через полгода.

- Муку и картошку – сколько хочешь, а денег не обещаю. – Виновато и тихо сказал отец, посматривая то на меня, то на маму и Михаила. – Ты сам знаешь, что осенью мы не только денег не получаем, но еще остаемся в долгу за полученные летом авансом продукты на пропитание.

Я знал, что даже кукурузную муку и картошку они могли мне выделять не так уж много из скудного объема, получаемого осенью на трудодни.

Моя сестра Вартуш с мая того года была замужем за братом моего одноклассника Овсепа Магуляном Агопом и была у нас в гостях в честь моего окончания школы. Они с мамой молчали. Но у мамы глаза наполнялись скудными слезами, и она, шмыгая носом, время от времени вытирала слезы своим неразлучным самотканым передником серо-бежевого цвета. Я не сомневался, что она тогда вспоминала, как ее брат – мой дядя Саркис в 12-ти летнем возрасте в 1918-м году уезжал вместе с сельским учителем в Тбилиси учиться, и дома перед их отъездом происходил подобный разговор.

Я уже хотел поблагодарить и за ту их готовность помочь мне учиться дальше, но меня опередила сестра.

- Седрак. – Сказала она, сделав глотательное движение, чуть ли не плача. – Я теперь замужем и не могу самостоятельно решать вопрос помощи, как раньше, но по возможности я не обижу тебя, а цифру назвать сейчас не могу. – Вытерла она слезы платочком и встала из-за стола, делая вид, что хочет накрыть на стол ужин, хотя время ужина еще не подошло.

- Сосед! Можно к вам? – раздался голос нашего соседа Черкашина одновременно с открытием сестрой двери на выход в прихожую. – Ага! Вот хорошо, что вы все дома. – Зашел он в комнату, подкручивая свои пышные казачьи усы. Мы все встали. Сначала он за руку поздоровался с отцом, потом с Михаилом и со мной, поклонился маме и сестре. – О! И ты здесь? – Воскликнул он, увидев стоящего в стороне в углу младшего брата Вагаршака. А тот, вскочив вместе со всеми, как только зашел сосед, и подходя к старику, уже подавал ему табурет. Сосед поздоровался и с ним за руку, но сразу не сел.

- Я, возможно, не вовремя. Я прошу прощения, вижу у вас семейный совет. – Видимо, он это определил по нашим озабоченным лицам. – Но я зашел только поздравить моего уважаемого соседа, вашего Седрака, с успешным окончанием школы с медалью, уже с документом зрелого человека, хотя он давно зрелый. – Сказал он, взяв мою правую кисть еще раз в обе свои мозолистые кисти и потом, охватив меня в свои пахнущие ароматом леса объятии. И, не садясь, еще раз извинился и хотел уйти, но отец продвинул табурет ближе к столу.

- Садись, Илья Иванович. – Сказал он гостю. – В такой день гость не должен так просто уходить. У нас же праздник, с чем и вы поздравили. А поздравленья в такой день без ответного угощенья не бывает.

- Ну, что решил? Куда едешь дальше учиться? – спросил меня гость, садясь на табурет и поблагодарив отца.

- Да вот, решаем. – Ответил я. – На какую помощь я могу рассчитывать от родителей, чтобы решить, где и как учиться.

- У вас хорошая и дружная семья, надеюсь. – Сказал он, обозревая всех сидящих. – Все вопросы решите успешно.

- Это так. – Сказал я, опережая отца, который, как я с опозданием понял, тоже хотел что-то сказать. – Но совет мудрого человека не помешает более рациональному решению проблемы. Я имею в виду вас. – Кивнул ему головой.

Минорное настроение у нас исчезло. Вскоре уже с армянским вином говорили тосты, а наш сосед стал невольным участником решения нашей семейной проблемы. Он, догадавшись из скупых, но откровенных ответов на его вопросы, какую проблему мы решали до его прихода, обратился ко мне и сказал:

- Седрак! – Илья Иванович сделал долгую, чем обычно, паузу. – Я тебя немного знаю. Ты сможешь осилить учебу в любом институте, и любую профессию освоишь, но надо подумать в первую очередь о своем здоровье и о здоровье своих родных. Ведь будешь мучиться сам и будут мучиться они, чтобы достаточно помочь тебе, а это бесследно не пройдет. Дай бог, чтобы такое не случилось. Но, если в этих мучениях и лишениях ты или кто-то из родных серьезно заболеет, то не рад будешь и учебе, и специальности. Я советую тебе поступить в любой институт не далеко – в городе Краснодаре. Оттуда ты можешь в любой праздник или другие выходные дни приезжать домой, и брать из дома продукты, раз они не могут тебе помочь деньгами. Там моя внучатая племянница закончила винодельческий факультет пищевого института. Хороший институт. Но там есть и медицинский институт. Ясоветую тебе поступить туда. Ведь с твоим характером можно угодить куда угодно, извини, и в тюрьму. – Я удивился, откуда и как он изучил мой характер, что на эго ссылается. – А врач – везде врач. Но, извини, все же решай сам, завершил он свой монолог, приближая стакан к своим губам.

Илья Иванович выпил стакан вина, отказался от предложенного отцом второго стакана, объяснив, что идет к начальству. Пожелал еще раз мне успеха, где бы я ни учился, извинился, пожелал еще раз успешного решения всех наших проблем, встал и стал уходить, несмотря на уговоры отца, чтобы он не спешил.

Мы вместе с отцом и Михаилом проводили гостя до калитки. Я еще раз поблагодарил Илью Ивановича за советы. За руку с ним все попрощались и, когда он направился в центр поселка, мы вернулись в дом.

Я, исходя из услышанного от родственников о возможной от них помощи, и сам без совета доброго соседа уже ориентировался на Краснодар, а после его обоснования своего совета я остановился на варианте учебы в этом городе. Но там большого выбора не было. Было тогда более или менее солидных только три института: педагогический, пищевой и медицинский. О педагогическом и пищевом институтах я не думал вообще, хотя мысли о литературной деятельности, хотя бы параллельно с какой-то другой профессией, меня постоянно сопровождали. Наиболее солидным институтом, на мой взгляд, был медицинский, и я решил поехать туда на разведку. Но прежде я решил объездить своих родственников на Черноморском побережье.

СТАЛИН У «ДЕВУШКИ С КУВШИНОМ».

Утром на рассвете, приехав на попутной машине из станицы Апшеронской, я сел в пассажирский поезд на станции Хадыженской. В вагоне общего класса. Куда я сел, все места были заняты. Многие еще спали, в том числе и на нижних полках. Я осторожно примостился у ног спящего на боковой полке пассажира, а когда поезд отправился, вскоре задремал после бессонно проведенной ночи в ожидании поезда, просыпаясь при толчках время от времени, или когда пассажиры проходили мимо меня.

На станции Навагинской наш поезд остановился, но двери его не открывали, хотя стояли довольно долго. На той станции нас обогнали без остановки три поезда с несколькими вагонами каждый, с небольшими временными промежутками между ними. Двери вагонов нашего поезда открыли после прохода трех указанных поездов. После тех поездов другие поезда нас не обгоняли. На станцию Гойтх наш поезд прибыл около 8-ми часов утра после непродолжительной остановки на станции «Пшиш». Здесь пассажиров оказалось довольно много. Один из них, сев в наш вагон, ошеломленный с выпученными глазами, объявил на весь вагон, что он только что видел Сталина. Многие пассажиры вскочили с мест, обернулись к нему лицом и, рассматривая его, с удивлением стали задавать тому уточняющие вопросы, а некоторые с ехидцей опровергали сообщение, подозревая проявление галлюцинации у сообщившего невероятную новость человека. Я совсем проснулся и стал тоже прислушиваться.

Он клялся, что и сам не верил своим глазам, но что он действительно видел Иосифа Виссарионовича, правда, уточнял он, видел его через стекло выходной двери из зала станции на расстоянии около 20-30-ти метров, а когда пассажиры несколько утихомирились, начал рассказывать детально.

- Пришел я из райцентра – поселка имени Шаумяна на станцию Гойтх заблаговременно, еще ночью, зная, что этот поезд проходит здесь рано утром. – Стал он эмоционально рассказывать, как ему посчастливилось увидеть Сталина. – В маленьком зале ожидания все скамейки были заняты, и я уткнулся в углу за голландской печкой и вскоре уснул. – Показал он на маленькое здание вокзала на перроне против нашего вагона. – Когда на грохот прибывшего поезда проснулся, в зале было пусто, никого из пассажиров, ожидающих поезда, не было. Думая, что прозевал поезд, вскочил и подался к выходной из зала двери, а она прикрыта. Вдруг, не поверил глазам своим… на перроне около статуи «Девушка с кувшином» на расстоянии 20-30-ти метров от вокзала стоит Сталин в своей обычной форме и набирает воду из струи из лейки кувшина статуи. Я, ошеломленный, замер у двери. Колени затряслись, и в растерянности не знал, как быть. К счастью, Сталин долго не стоял, отпил воду из стакана и тут же вернулся в вагон и поезд тронулся. Я даже пожалел, что не удалось рассмотреть его как следует. Как только поезд со Сталиным отошел, со всех сторон перрона и пригорков вокруг станции сбежалось много военных с автоматами, сели в стоящий на путях с несколькими вагонами состав, и тот тронулся, проследовав следом за поездом Сталина…

Несмотря на детальный рассказ очевидца, одни с удивлением, поверив рассказчику, все же задавали уточняющие вопросы, как выглядел Сталин, во что он был одет, а некоторые продолжали высказывать сомнения в правдивости его рассказа. Появились и знатоки порядка передвижения Сталина по дорогам страны и пересказывали отдельные детали, как они происходят. А один сказал: «Наверно ты, молодой человек, очень хотел видеть нашего вождя, и тебе он приснился» и ехидно рассмеялся.

- Да какой смысл мне вас обманывать? – возмутился сомнениям пассажиров рассказчик. – Во-первых, я не молодой, а прошедший войну с начала до конца, уже с сединой. Что видел, то и рассказал. Хотите верьте, хотите нет. Это ваше дело. Я вас не заставляю поверить, и платитьмне за сообщенную новость. Я рассказал то, что видел. Хотя и мне сейчас кажется, что это для меня был как сон.

Почти до самой станции Туапсе продолжались споры о том, как происходит процесс передвижения Сталина по стране, могло ли быть так, как рассказал пассажир…

Что касается меня, то почему-то я поверил искренности рассказа незнакомого пассажира. И, конечно, рассказывал родственникам наряду со многими личными и семейными новостями и об этом, когда побывал у них в Туапсе и в Абхазии.

Вернулся домой, спустя более недели.

*

НЕОЖИДАННЫЕ ДОКУМЕНТЫ.

На обратном пути заехал в райцентр в поселке им. Шаумана, чтобы сниматься из комсомольского учета. Когда я пришел в райком, только начался обеденный перерыв, но первый секретарь Ролич был на месте. Он меня встретил радостно: вышел из-за своего рабочего стола, пожал мне руку, взаимно обнялись, поздравил он меня еще раз с успешным окончанием учебы, поинтересовался, куда я поступил учиться. Мы с ним побеседовали недолго, так как я очень спешил, чтобы в тот же день успеть добраться домой, где у меня было ещё много дел до поездки в институт, о чем сказал первому секретарю. Тогда он сам достал из сейфа мою комсомольскую учетную карточку, сделал соответствующие отметки в ней и, вручив её мне, вдруг спросил: «А характеристику мы вам давали?». Я ответил, что нет.

- Ох,секретаря нет, да и машинка поломана. – С сожалением стукнул он слегка кулаком об стол, тут же взял бумагу, от руки написал, подписал, заверил печатью и, встав, торжественно вручил её мне, - понадобится, - сказал. Еще раз обнялись мы, пожелал он мне успехов, и я ушел...

Ксерокопию этой характеристики прилагаю к воспоминаниям. Кстати, ровный и ясный почерк уже говорит об открытости и порядочности хозяина его. Такого я мнения о Роличе до сих пор.

Вернулся домой и, выполнив в течение оставшихся до поездки в институт времени запланированные дела, за день до отъезда в Краснодар я зашел в школу попрощаться с директором Чугуряном и другими учителями, кто будет на месте. Но директор оказался в отпуске и в школе был завуч, временно исполняющий обязанности директора Корманукян. Читателю уже известно, какие у меня с ним сложные отношения складывались в период моей учебы в школе. Он встретил меня доброжелательно, встал из-за стола, подошел ко мне и протянул мне руку. Но я, приняв его руку, между прочим, сообщил, что зашел попрощаться, и собирался уйти, но он меня остановил и спросил, давал ли мне директор характеристику. Читатель помнит, какие у меня отношения складывались с завучем в период учебы... Поэтому, не надеясь на положительную от него характеристику, я ответил, что такой характеристики от директора я не получал, но, у меня есть она от первого секретаря райкома комсомола. Однако он ничего не сказал, не пожелав даже ознакомиться с тойхарактеристикой, предложил мне посидеть, показав на стул рядом с его рабочим столом, сам сел на свой стул, взял двойной лист тетради и начал писать...

Я не стал возражать и, молча, сидел против него, даже не двигаясь, углубившись в свои размышления с догадками, что же он напишет, с учетом нескольких неприятных эпизодов наших с ним отношений... Он тоже, не отрываясь от листа «в одном дыхании» исписал почти всю страницу двойного листа тетради. Подписал, поставил печать. Встал и своей вытанцовывающей жеманной походкой вышел из-за стола, левой рукой протянул мне документ. Я не стал читать, обратив только внимание на то, что его почерк не менее ровный, чем у Ролича. Причем текст, и тем и другим, написан в одном дыхании без черновика и долгих раздумий... Не зная, что там написано, я пожал ему руку, поблагодарил за характеристику, и хотел уйти, но он задержал мою руку...

- Седрак! Ты молодец! Желаю успехов! Не забывай школу, нас...

Я поблагодарил его за внимание, пожал ему руку и, пообещав не забыть и школу и учителей и друзей, ушел. Зашел я в учительскую, где оказались лишь два учителя русского сектора, а том числе наш преподаватель немецкого языка Абрамов Николай Иванович Я с ним поздоровался за руку, а с остальными – поклоном. На вопрос Николая Ивановича ответил, что еду в Краснодар с намерением поступать в медицинский институт, попрощался с ним опять за руку, остальным поклонился и ушел.

Я еще не знал, что написано в характеристике, но уже одно лишь то, что он написал её по своей инициативе, и тепло попрощался со мной, меня глубоко тронуло, и у меня сложилось о нашем завуче такое мнение. Видимо, он в душе добрый и неплохой человек, но его трусливость и боязнь перед начальством толкает его на пресмыкание перед людьми, власть имущими, вплоть до предательства порядочных людей и даже своих доброжелателей ради спасения своей шкуры. Эти мысли сдержали меня от более теплого прощания, и, двукратно пожав его кисть, еще раз поблагодарил, пожелал ему здоровья и ушел.

Мне не терпелось узнать, что же он написал в характеристике... но после выхода из школы встретились знакомые ребята, и не хотелось при них читать её. Прочитал её только дома...

А когда дома прочитал объективную исключительно положительную егохарактеристику обо мне, усомнился в моих выводах о нем... Вспомнил, что во истину «трус – опаснее врага», и вдруг мне стало его жалко и потянуло меня к повторной встрече с ним, чтобы поговорить по душам о политике, о житие-бытие, и человеческих отношениях между людьми вообще, но на это времени уже не было...

Ксерокопию этой характеристики тоже прилагаю...

ПОСТУПАЮ В КУБАНСКИЙ МЕДИЦИНСКИЙ.

На повторном семейном совете решили, что мне по экономическим

соображениям все же придется учиться в Краснодаре, и я решил поступить в медицинский институт.

Почему – в медицинский? У меня было желание служить в армии по двум соображениям. Первое – мой дед, отец и его братья, мои старшие братья служили в армии, поэтому и я хотел следовать их примеру, и, причем, хотел стать кадровым офицером. Второе – я просился в военное училище еще во время войны, когда по брони отложили мой призыв, но тогда не взяли меня в училище по причине моей глухоты на правое ухо, а теперь я рассчитывал, что, будучи врачом, могу служить в армии и при таком дефекте здоровья. Конечно, учел и мнение соседа Черкашина.

Когда я уже принял решение, куда поехать поступать в институт, вдруг вспомнил, что Назик училась в сельхозтехникуме в станице Пашковской, и где-то за «колючей проволокой», появилась возможность встретить ее там или в Краснодаре – мало ли по какой необходимости она может приехать в город?…

Я знал, что едет в Краснодар поступать в педагогический институт и выпускница русского сектора Саша Бутенко. Тогда автотранспортная связь с Краснодаром была плохая, и мы с Сашей решили воспользоваться самолетом. В то время из Апшеронска в Краснодар летали двукрылые «Кукурузники», и мы на одном из них за 40-45 минут прилетели в аэропорт Краснодара. В 10-ть часов утра уже были там. Но с транспортом от аэропорта до Краснодара тоже было нелегко, надо было ждать рейсового транспорта долго, и мы решили позавтракать в аэропорту.

РЯЖЕНКА С ХОЛОДКОМ.

Посредине привокзальной площади аэропорта был небольшой сквер из невысоких, со скудными кронами деревьев, и трудно было спрятаться от жгучего солнца. Хотелось что-то холодного. Женщины из ближайших хуторов под теми деревьями, сидя группами, каждая по-своему, хвалили свою молочную продукцию: молоко, ряженку с холодком, варенец, и другие. Саша взяла варенец. А мне очень хотелось холодного, и я взял ряженку с холодком. Пристроились в скудной тени под редкой кроной небольшого дерева и, стоя, стали есть чайной ложкой, не спеша, а я ел с особым наслаждением, так как ряженка действительно, несмотря на довольно сильную жару, отдавала холодом. Я спросил Сашу, как варенец, не холодный? Она покачала головой, но сказала: «нормальный». Я похвастался, что у меня ряженка холодная и предложил попробовать.

- Я знаю. – Сказала она, но пробовать отказалась, косо улыбнувшись.

А я продолжал утолять голод, наслаждаясь холодом ряженки. Уже в банке оставалось ряженки совсем мало, и при очередном наборе её ложкой вдруг показалось что-то серо-коричневое… я расковырял… О! Ужас! Лягушачья лапа на самом дне банки…

Еще не проглоченный остаток ряженки изо рта выплюнул в банку и решительно шагнул к той тётке, у которой я купил ряженку, но Саша, поняв в чем дело, остановила меня.

- Подожди, Сидрак! Что случилось? – Я показал ей лягушачью лапу. А она. – Ты что, не знал? А я думала, что ты знал и сознательно просил такую ряженку. Иначе я бы подсказала.

Я в сердцах выбросил банку с остатком ряженки в недалекие кусты, ибо тогда мусорок не было, и, подойдя к водопроводному крану, стал полоскать рот.

- Шош вы не казалы, шо вы таке не любетэ? – жалеючи обратилась ко мне женщина, у которой я покупал ряженку, видимо следившая за моей реакцией, пошла она и подняла банку из кустов. – Хиба так можно? – то ли, улыбаясь, то ли, возмущаясь, сказала она мне, возвращаясь мимо меня к своим еще непроданным банкам ряженки. Дождавшись рейсового маленького автобуса, поехали в Краснодар, а в городе каждый пошел в свой институт.

Тогда администрация медицинского института располагалась на улице Красной, № 1. Я написал заявление, сдал документы, а мне дали справку, что у меня приняты перечисленные документы и я зачислен студентом первого курса без вступительных экзаменов как обладатель серебряной медали.

Институт не гарантировал предоставление общежития, поэтому сразу пошел искать в городе и забронировать частную квартиру, чтобы к началу учебного года уже знать, куда приехать с вещами. Квартиру, по объявлениям на столбах и стенках нашел совсем не далеко от института на улице Комсомольской, 44. Это, как я потом узнал, был дом какого-то богатого человека, репрессированного после революции. Дом состоял из большой прихожей, от которой открывались двери в одно- и двухкомнатные отсеки. Таких отсеков было четыре. Каждый отсек назывался квартирой. В одной однокомнатной квартире жила мать репрессированного, а в другой – под № 1, которая и была указана в объявлении, жила старушка Ефросиния Марковна. Она меня долго рассматривала и расспрашивала, откуда я? В каком институте буду учиться? Где и как буду питаться? Я ответил на все её вопросы и подчеркнул, что у меня денег на столовую не будет, поэтому я буду привозить продукты из дома и готовить буду сам. После этого она показала топчан, где я буду спать, и свою кровать за переносной ширмой. Она работала швеёй на дому, поэтому у окна стояла ножная швейная машинка, а рядом с ней, тоже у окна – мой маленький рабочий стол. Готовили в большом общем зале, где у жильца был свой стол и свой керосиновый примус. Она показала шкафчик с замком в коридоре, где я мог бы хранить продукты. Старушка показалась мне добренькой, и я согласился с условиями. Она сказала, что я могу её называть тетей Фросей. Потом, когда я уже учился в институте, она призналась, почему она тогда детально и удивленно меня рассматривала, и расспрашивала. Я тогда этим вещам не придавал значения. Но, оказывается, она обратила внимание на мой внешний вид. Я был, хотя и в чистой, но изношенной майке без рубашки, в суконных брюках и сандалиях на босую ногу.

Как только мы договорились с тетей Фросей об условиях, я побежал на трамвай, чтобы выехать за город и уехать домой на попутных машинах. А опыт такой у меня уже был с осени 1943-го года. На улице Красной, где тогда ходили трамваи, встретил Сашу. Узнал, что она тоже документы сдала, но домой не едет, а остается готовиться к вступительным экзаменам. На мой вопрос она ответила, что квартиру нашла. И мы попрощались.

ПОДГОТОВКА К СТРОИТЕЛЬСТВУ ДОМА.

Мне давно было неловко и стыдно, что наш дом в поселке самый неблагоустроенный и самый старый, некрасивый дом. Мне порой хотелось пригласить в гости своих друзей и девушек. Мне ведь пошел уже 21-й год, и вскоре надо было подумать о создании своей семьи. Хотя понимал, что вряд ли и после института я буду жить и работать в этих местах, но невесту, а потом – жену пришлось бы привести в отцовский дом. И, вообще, мне было жалко оставлять родителей в таком старом доме.

А дом наш действительно был очень старым, вторым домом со дня основания поселка в конце 19-го века.

Первый дом, который был расположен в нескольких десятках метров от нашего дома ближе к реке, давно не существовал, и я не знаю, как он выглядел. А наш дом был выстроен по способу рубленых стен из обтесанного от коры кругляка. Во время Великой Отечественной войны почти весь был разрушен, и восстановлен мной кое-как из такого же материала и турлука.

Вернувшись из Краснодара после сдачи документов в институт домой, воспользуясь отсутствием необходимости тратить время на сдачу вступительных экзаменов, предложил отцу и брату свои услуги: построить им новый дом своими руками в период каникул, и начать это в течение оставшихся до выезда в институт дней.

Мое предложение для отца было настолько неожиданным, что я впервые увидел на его лице радостную улыбку при беседе со своими детьми…

В тот же день отец взял в сельском совете справку-разрешение на строительство дома как основание на выписку строительного леса, и на следующий день мы с братом Михаилом и лесничим Ильей Ивановичем Черкашиным пошли в лес, заклеймили строительный лес. А на завтра с братьями и отцом до и после их работы в колхозе ежедневно ходили в лес, спиливали и трелевали стройматериал для каркаса дома в хлыстах. За две недели мы успели заготовить и складировать почти весь материал на каркас дома.

Довыезда на учебу оставалось более трех недель, и на семейном совете я предложил эти оставшиеся дни использовать на заготовку драни для кровли дома. Драни заготавливали из пихты. Тогда пихту для драни отпускали только при наличии разрешения строительства дома. Мы решили использовать уже имеющегося у отца такого разрешения и выписать билет на рубку пихты, рассчитывая часть заготовленной драни из нее продать для других расходов по строительству. В то время это практиковали, ибо так просто для продажи драни пихту не отпускали.

Пихту выписывали в пойме реки Пшеха выше поселка Тубы под перевалом, куда в 1943 году колхозники, в том числе и я, ходили на военную базу за мукой.

На следующий день попросил своего одноклассника – брата нашего зятя Овсепа Магуляна составить мне компанию, на что он согласился и мы с ним, взяв с собой все необходимое: походную одежду, инструменты и продукты на неделю, еще через день утром отправились в путь. До поселка Режет доехали на «кукушке», а дальше пешком. Только в пути вспомнил, что забыл взять веревки, столь необходимые для работы в лесу. От поселка Режет пошли пешком, прошли по знакомой мне с 1943 года, когда ходил на перевал на военную базу за мукой, дороге по берегу реки Пшеха через вторые – верхние Волчьи ворота в поселок Тубы. Поселок этот состоит из трех частей – ова (равнин): Нижняя, Средняя и Верхняя. Я знал, что в Среднем ова живет моя двоюродная сестра Сирануш, которая замужем заХанджяна Ардавазда. Время двигалось к обеду, и я решил попробовать занять веревки у них. Они жили в старом доме недалеко от колхозного двора, без ограды. Дверь была открыта, поэтому, подав голос, зашел в комнату без стука. В большой комнате стояли две железные кровати. На одной постель была неубрана, а одеяло была наспех отброшена к стене, а на другой – сидели двое детей около 4 и 2 лет, видимо только что проснувшиеся и протирали кулачками глаза. Я поздоровался с ними и спросил, где родители, но они с испуганным от внезапного появления незнакомого человека видом, молча, смотрели на меня, а старший – показал рукой на дверь, мол, они ушли...

Я им улыбнулся, надеясь, что этим их успокоил, вышел.

Вспомнил, что здесь живет ученик 8-го класса нашей школы Нерсес Одабашян. С ним мы в школе особых дружеских отношений не имели, но решил раздобыть веревки у него.

На мое счастье он оказался дома. Он узнал нас с Овсепом сразу, и радостно приветствуя, пригласил в дом, подтянул с угла низкий армянский обеденный стол и предложил сесть на табуреты рядом с ним. А сам стал доставать глубокие алюминиевые чашки и раскладывать их на столе каждому из нас. Я сказал ему, что мы, собственно, не голодны, что нам нужны веревки. Но он, молча, будто меня не слушал, достал лепешки кукурузного хлеба, затем разложил к каждой чашке самодельную ложку из самшитового дерева, пошел в кладовку и принес кувшин с мацуном. Разлил в каждую чашку по одному половнику мацуна, добавил туда арьян из деревянного кадка почти до краев чашек, и предложил покушать, кроша хлеб или на покус – по желанию. Поинтересовавшись, как он проводит каникулы, я повторил свою просьбу, объясняя для чего нам веревки нужны, что мы их вернем на обратном пути. Но он, только ответив кратко, что занимается домашними делами и помогает колхозу, и, кивнув головой, предложил кушать.

Нерсес свою трапезу закончил чуть раньше нас и, предложив нам посидеть, вышел на улицу. Через некоторое время он вернулся с мотком из нескольких кусков веревок. Исходя из своего опыта, я заметил, что эти веревки ходовые – используемые для привязывания коров ночью повседневно, спросил: чем он будет привязывать корову и телку вечером, мы же не раньше, чем через неделю их вернем?

- Это – мои проблемы, – улыбнулся он и вновь исчез в сторону кладовки. А через минуту вернулся с кувшином мацуна и предложил нам на дорогу...

Я был тронут таким высоким вниманием молодого человека, которого я знал только как ученика нашей школы и нас не связывали никакие дружеские отношения до этого. Я тепло поблагодарил его, крепко пожав его кисть и плечо обеими руками, и мы с Овсепом ушли.

Лесничий Абьян Арут, который должен был мне выписывать и клеймить пихту, жил на верхней поляне поселка Тубы. До него мы дошли, когда Солнце уже клонилось к западу. Прочитав разрешение на строительство дома, рекомендательное письмо бывшего лесничего в Тубы Черкашина Ильи Ивановича и записку моего отца, спросил, все ли у нас есть для работы и жизни в лесу? После того, как я ответил утвердительно и подчеркнул, что мы торопимся, ибо мне надо всё успеть сделать до поездки на учебы, он посмотрел на Солнце и заторопился...

Дошли мы до пихтового леса по пойме одного из правых притоков реки Пшеха примерно через 2 или 3 часа. Дядя Арут как знаток леса быстро нашел и клеймил два больших дерева, рассказал порядок рубки и кое-что еще о порядке работы и жизни в лесу. Хотя я все это давно и хорошо знал, но ничего об этом не сказав, не стали его задерживать, ибо пожилому человеку еще надо было пройти более 10 километров, хотя летний день позволял ему дойти домой засветло. Я поблагодарил его за всё, и мы попрощались. Лесничий умеренным и осторожным шагом, наступая на небольшие вулканические валуны в маловодном русле горной реки, перешёл на левый берег притока реки Пшеха и направился к себе.

Мы с Овсепом в первую очередь соорудили балаган, на что частично и требовались веревки, и еле успели засветло поужинать.

За почти неделю мы с Овсепом обработали два пихтового дерева на «ганти». Технология их изготовления такова. Ствол дерева распиливается на брусья длиной 1,1 - !,15 метра. Затем эти брусья раскалываются на 6, 8, 10, 12 и больше частей, в зависимости от толщины ствола дерева, отбрасывая сучковатые участки. Каждая из этих годных для драни частей называется ганти. Ганти удобны для дальнейшего раскалывания их на драни, и для их переноса. Ведь их надо переносить к руслу реки, а когда наступят осенние паводки, – сплавить их по реке в нужное место, в данном случае – к нам домой.

Мы с Овсепом за неделю всю эту работу выполнили. Сложили ганти в штабеля у реки, накрыли ветками, чтобы они высыхали равномерно, и вернулись домой.

На обратном пути зашли к лесничему дяде Аруту, доложили о выполненной работе, а он пообещал проследить, чтобы нашу заготовку никто другой не брал. В Среднем ова зашли к Нерсесу, вернули ему сохранившиеся и годные куски веревок. Он опять нас угостил теми же арьяном и кукурузными лепешками с добавлением в крошево мацуна. Мы его поблагодарили за выручку и гостеприимство, и в тот же день к вечеру были у себя дома. Позже узнал, что этот Нерсес внук расстрелянного в 1937 году Кэлун Саагака Одабашьяна, о ком рассказано выше.

Дома Овсеп пообещал отцу и Михаилу осенью показать место заготовки ганти, если будет такая необходимость, так как он ехать учиться пока не собирался.

За оставшиеся до выезда дни мне удалось успеть потесать около трех десятков балок для основания и стоек будущего дома.

Чтобы заготовленный для стройки материал не гнил, тесаные бревна сложил в штабеля на лагах, а сверху накрыл старой дранью, чтобы не мокли под дождем и снегом и, воодушевленный началом выполнения своей мечты, в последних числах августа был готов к выезду на учебу со спокойной душой, с чувством выполненного долга. В предварительно согласованный день с Сашей Бутенко утром, нагрузившись всякими продуктами до предела, выехали на кукушке в станицу Апшеронскую.

Там еще с довоенных времен был грунтовый учебный аэродром для малой авиации, которую стали использовать для перевозки пассажиров в Краснодар. Воспользовавшись этим, мы с узкоколейной железнодорожной станции добрались на тот аэродром и на вездесущем двукрылом двухместном «кукурузнике» вылетели в Краснодар… в неизвестный и пока почти загадочный для меня новый мир, готовым кпреодолению любых трудностей для достижения поставленной перед собой цели…

Я и раньше, бывая на вершинах Лаго-Наки Кавказских гор, имел возможность понаблюдать нашу матушку – землю Кубани с высоты, и на самолете уже летал один раз, почти два месяца назад, но в первый раз летели мы с Сашей на «кукурузнике» в закрытом салоне фюзеляжа. А теперь летели на двухместном «кукурузнике, но в двух одноместных одна за другой кабинах с открытым верхом, так, что можно было наклониться за борт и с высоты 200-500 метров наблюдать леса, поля, реки, дороги, дома, поселки и людей, снующих на полях и улицах городов и поселков. Это было для меня чем-то восхитительно новым. К сожалению, шум пропеллера и мотора самолета не давали мне возможности поделиться своими чувствами восхищения с кем-либо непосредственно в процессе внутреннего переживания этих ощущений. А в тот момент самая близко находящаяся попутчица Саша сидела в переднем после пилота отсеке в единственном там кресле, и она не только не слышала меня, но повернуться ко мне не могла…

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Итак: выпускные экзамены закончились, аттестат зрелости получен, документы сданы в институт, и без экзаменов я зачислен студентом Кубанского медицинского института имени Красной Армии, по существу начато строительство нового дома для отца. Но ожидание возможного повторного вызова на допрос к старшему лейтенанту или к следователю МВД другого ранга меня все время преследовало. Каждый раз, вспоминая об этой возможности, обострялось у меня желание выяснить истинную причину непедагогического поступка нашего классного руководителя Галстяна…

Забегая вперед, скажу только, что всю жизнь я жалею, что тогда, перед первым выпускным экзаменом, мои одноклассницы: Сарик Язычьян и Аревалуйс Калайджян ни мне, как до недавнего времени секретарю комитета комсомола школы, ни директору не признались, по какой причине преподаватель химии Галстян их, учениц выше среднего уровня успеваемости, вдруг неожиданно для учащихся и, как тогда я догадывался, для директора, не допускал к выпускным экзаменам. Если бы они тогда признались, то сценарий всего описанного был бы, возможно, совсем иным. Но об этом – потом…

Впереди была еще целая эпоха интересной и сложной жизни в условиях постоянной и вечной борьбы за справедливость в различных областях жизни. Это будут: учеба в институте, работа в родном селе, женитьба, служба в рядах Северного Военно-Морского флота СССР, возвращение в родной город Туапсе, пребывание в разных странах, и переживания в годы назревания распада и самого распада великой моей страны СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК…

Все это, не менее интересное, опишу, если успею...

У кого возникли вопросы или замечания и пожелают связаться с автором, контакты: mail sidrak26@mail.ru

При перепечатывании полного текста или части его, а также при использовании содержания в других целях, ссылка на автора обязательна

С.А.Язычьян 2006г. Туапсе.

******