Воспоминания о войне

Глава 1

Хомелев Владимир Александрович

Воспоминания

о Великой Отечественной Войне советского народа

1941-1945г.

«Каждое поколение живущих людей обязано заботиться, хранить и передавать, как драгоценную эстафету, своим детям и внукам память о тех героических делах, свидетелями, участниками и очевидцами которых они были при своей жизни…»

писатель Смирнов С. С.

ПРОЛОГ

Прошло 50 лет, как закончилась Отечественная война, самая жестокая и кровопролитная из всех войн в истории человечества. Она унесла более 26 миллионов человеческих жизней (теперь говорят о 30 миллионах) только советских людей: русских, украинцев, белорусов, евреев, грузин, казахов, татар и других народов, волей которых 30.12.22г. был создан Великий Советский Союз. В Белоруссии погиб каждый четвертый ее житель...

Война уходит вглубь истории. С тех пор выросло новое поколение людей, которое не видело и не пережило ее ужасов. Но помнит своих отцов и дедов, отдавших жизни во имя свободы и счастья. Ушли из жизни большинство участников войны. Кто остался жив — состарились и поседели. Придет время, когда и день «Победы» станет рабочим днем. Однако в Истории останется навсегда.

О войне много чего написано и много будут еще писать, но не маршалы, а рядовые ее участники и ветераны. Писать правду, горькую правду не понаслышке, а как очевидцы. Хотя многие события и факты остались за чертой нашей памяти невостребованными. На мой взгляд, правдивость и достоверность — важнейшие качества любого произведения. Не секрет, что и до сих пор не перевелись всякого рода «критики» как причин, так и неудач первых лет войны. И во всем винят только Сталина И. В. Особенно усердствует генерал Волкогонов, как историк, и рядовые обыватели, мало что знающие о войне, и то понаслышке. Кстати, у Волкогонова к Сталину имелись свои личные счеты. Многие критики просто впали в субъективизм. Проще свалить вину на одного человека, на вождя, чем разбираться в причинах объективного характера.

Почему я хочу писать об Отечественной Войне сейчас, спустя 50 лет после ее окончания? Потому что война — кусочек моей жизни, протяженностью четыре года, полных невзгод и лишений. Это были годы моей борьбы за выживание, за свободу и честь моего народа. И я обязан рассказать об этом хотя бы детям и внукам, родным и близким. И еще потому, что война была трагедией для моего народа, которому я старался служить честно все эти четыре года.

Писать раньше не хватало времени. У пенсионера оно появилось. Запомнить события помог дневник, сохранившийся у меня с 1945 года. Помогло и то, что всю войну служил в одной и той же воинской части — 2-ой артдивизион 333 артполка 152 стрелковой дивизии. Я участвовал в обороне Советского Заполярья и г. Мурманска, в освобождении Украины и Белоруссии, во взятии Кенигсберга и Берлина, в освобождении Чехословакии и Польши от немецко-фашистских захватчиков. Я пережил трагическое начало и победоносное завершение войны.

За героизм и мужество солдат и офицеров 333 артполк и 152 стрелковая дивизия стали именоваться: 333 ордена Кутузова, Гумбиненский артиллерийский полк и 152 Днепропетровская, ордена Ленина, Красного Знамени и Суворова стрелковая дивизия.

В боях с немцами за Смоленск и Ельню летом и осенью 1941 года на дальних подступах к Москве дивизия потерпела жестокое поражение и перестала существовать. В конце 1941 года в селе Криулино, под городом Красноуфимовском, ее сформировали вновь. С тех пор и до конца войны я оставался ее солдатом, занимая должность старшего фельдшера второго артиллерийского дивизиона, а с октября 1944 года должность фельдшера санчасти полка.

Моя дивизия провела не одну сотню боев. Участвовала в Белгородско-Харьковской операции летом 1943 года, в операции «Багратион» 1944 года, в Берлинско-Пражской 1945 года. Мы участвовали в освобождении от оккупации городов Змиева, Новомосковска, Днепропетровска, Минска, Слуцка, Бреста, Высоко-Литовска, Венгрува и многих других.

Мне выпала честь стать очевидцем и участником этих кровопролитных сражений. Так что писать было о чем, и есть о чем. И грех молчать об этом. Но раньше расскажу о своем детстве и юности, которые оборвала война.

1922 год

Родился я 4 июня 1922 года в глухой деревушке Мстишино, что в 18 км южнее г. Вологды по Пошехонскому тракту. По административному делению того времени она относилась к Емскому сельсовету, Вологодского уезда, Вологодской губернии. До войны 1941-45г. в ней насчитывалось всего лишь около тридцати дворов (домов).

Отец мой, Хомелев Александр Павлович, родился в 1873 в селе Рождественское, в семи километрах от деревни Мстишино. Родители его Хомелев Павел и Хомелева Евдокия были крепостными крестьянами у местного помещика. После манифеста Александра Второго от 19.02.1861г. получили земельный выкуп в деревне Мстишино и там поселились на постоянное место жительства.

Мать — уроженка деревни Волнино Осокина (Хомелева) Евдокия Васильевна, родилась в 1883 году в семье Осокиных Василия и Надежды, которые воспитали шестерых детей.

Примерно в 1902 году мои родители вступили в брак, затем вырастили и воспитали пятерых детей. В 1905 году родился сын Павел, в 1910 — дочь Сима, в 1916 — сын Александр, в 1922 — Владимир, а в 1926 — Дмитрий.

Деда и бабушку я не помню. Говорят, мой дед (по отцу) умер сравнительно молодым, ему не было и пятидесяти. Бабушка (мать отца) Евдокия Ивановна умерла в год моего рождения. В этом же году родители переселились в новый дом, построенный рядом со старым. А на месте старого сохранился пруд и береза, посаженная братом Александром еще в 1928-29 годах. С другой стороны дома тоже росла береза, ей теперь наверняка более ста лет. В 1947-48 году наш дом перестраивали заново, а пристройка с хлевом сохранились прежними. В 1960-61 году сестра Сима заменила соломенную крышу на драночную (дощатую). Старый дом по размерам был значительно больше нового, на повити располагалась горница (летняя комната) размером около 15 квадратных метров. Она служила хорошей спальней и защитой от комаров.

В отличие от соседних деревень наша располагалась не на холме, а в лощине. Может, поэтому у нас было больше грязи, особенно осенью. Лес прилегал к деревне с севера. С юга течет речка под названием Нурда, которая впадает в реку Ему, а та — в реку Вологду.

Нашу местность с городом Вологдой связывает единственная дорога — Пошехонский тракт, проходящий через деревни Котельников (Можайское), Нагорное, Токарево, Перьево и дальше на Коробово и городам Рыбинск и Ярославль. Осенью и весной движение возможно только для гужевого транспорта и пешеходов, автомобили не проедут. На дороге отсутствовало песчаное покрытие, и после дождей размякшая глина делала ее совершенно непроходимой. Правда, с 80х годов этот двадцатикилометровый участок заасфальтировали и добраться до города можно за пятнадцать минут. А раньше приходилось идти четыре-пять часов.

«Пошехонка» верно служила народу, связывая город с глубинными районами на протяжении многих сотен лет...

В 1933-35 годах нашу местность настиг большой голод. Он был следствием неурожая и политики раскулачивания, проводимой правительством Союза ССР в связи с коллективизацией сельского хозяйства. Голод охватил Кубань, Поволжье, Украину, центрально-черноземную зону страны. В те годы на дорогах процветали грабежи и разбои. Из рук голодных людей, купивших хлеб в городе, бандиты силой забирали последнюю буханку, которую ждали дома голодные дети.

В начале июня 1935 года ограблению подверглась моя мать, которая с братом Дмитрием несла несколько буханок хлеба. А чтобы его купить, нужно было прийти в город и отстоять в очереди всю ночь. Это произошло накануне праздника «Дмитриев день» 16.06.35г. в двух километрах от деревни Мстишино...

Хозяйство родителей относилось к типу середняков. Этому способствовала Октябрьская Социалистическая революция 1917 года, отменившая помещичье землевладение и отдавшая землю тем, кто ее способен обработать. У нас имелось около 9-10 гектаров пахотной земли и сенокоса, две лошади (старая и молодая необъезженная), две коровы и телка, овцы и, конечно же, куры. В семье хватало всего: молока, мяса, масла, творогу. Мы жили в достатке до 1930 года, пока отец и вся семья не вступили в колхоз. На общий колхозный двор свели всю живность, остались только куры. С той поры и до 1938 года семья находилась в полуголодном состоянии. До 1930 года, пока я не пошел в школу, сохранились самые хорошие воспоминания.

В семье работали все взрослые от рассвета до темна, привлекали и нас. Дети пасли овец, сгребали сено, ходили в лес за грибами и ягодами и т.п. Сначала я помогал сестре Симе и брату Саше пасти овец, потом стал делать это самостоятельно. В разгар весны и лета, пока не скошены травы и не убраны хлеба, овец пасли в лесу, на вырубках или «подсеках». Осенью — вокруг деревни. Работа эта нудная и небезопасная, особенно в лесу, где водились волки. Они нередко делали набеги на стада скота и на овец. Многих не уносили, две-три, а умертвляли много больше. Пастух для них не помеха. Ибо чуяли носом своим, что нет у него ружья. Летом 1939-40 волки совсем обнаглели. Нападали не только на овец, но и на коров. Искусали и исцарапали нашего теленка. Бедняга едва выжил. В облаву на волков в лес ушла тогда вся деревня и несколько мужчин с ружьями. В лес вошли полукольцом, гремели и барабанили кто чем может: сковородой, ведром, доской и двигались в сторону укрывшихся в засаде охотников. Но волки на охотников не пошли. Запах ружейной гари они, говорят, чувствуют издалека.

В детстве сестра Сима была моей постоянной няней. В трудную и опасную минуту она всегда оказывалась рядом. Помню, мне было 4-5 лет, когда пошел за деревню встречать родителей из церкви. Увлекся цветами, углубился в рожь и потерял из виду деревню. Стало страшно от одиночества, и я заплакал. Часто падал и стал идти в другую сторону. Сима нашла меня и за руку привела домой. Я не бегал на улицу дотемна, часто пугали волками и стариками (нищими) которые в мешках уносят детей. И я в это верил. Как только нищий появлялся в деревне, а их тогда ходило много, я сразу же, под любым предлогом, убегал домой. И это было днем. От своих товарищей, конечно, скрывал, что боюсь стариков. Возможно, они и сами догадывались о моем неожиданном и спешном удалении. И только в 8 лет, когда пошел в первый класс, этот страх преодолел. Ведь зимой не полезешь в глубокий снег, чтобы избежать встречи с нищим. А бежать домой обратно одолевает стыд.

В 1930 году мне исполнилось 8 лет, и я пошел учиться в начальную школу д. Богородское. В силу тяжелых природных условий особенно суровых зим и снежных заносов отдаленности школы от деревни на 3 км, детей меньшего возраста в школу не принимали. В те годы морозы -12 -25 считались обычными. Примерно в 1939-40 г. в 80 км от нас построили ГЭС на реке Шексне и образовалось Рыбинское водохранилище. Зимы заметно смягчились.

В 1933 г. нашу местность постиг большой голод. Для нашей семьи он продолжался и в 1934г. От голода и истощения люди пухли и умирали. Летом ели березовую кору, крапиву, клевер, колоб. Ловили голубей, отстреливали птиц, собирали яйца птиц, особенно чаек. Яйцо чайки по размеру пожалуй больше куриного и не уступает ему по вкусу. На варварство людей птицы отреагировали тем, что переменили место гнездования. Чайки перестали прилетать и гнездиться.

Чтобы выжить, родители продавали все или меняли вещи на хлеб. Сестру Симу буквально раздели. Ей уже было за 20 лет, одевалась прилично. Часто случалось так, что по несколько дней не принимали никакой пищи. Помню, однажды мама сказала: Володя, может, пойдешь собирать милостыню, кушать нечего. Меня охватило чувство стыда и унижения стать нищим, и я отказался. Мне тогда было 11 лет. Не готов был просить милостыню, ни воровать. Жизнь в нужде и впроголодь признаюсь, отбила желание посещать школу и учиться. Стал плохо учиться, уходить с уроков домой. Особенно не дружил с немецким языком. Оценки получал по письму в основном плохие schleht или sehr schleht. Хорошие не ставились. Когда маме донесли, что я ухожу с уроков и вместе с Архиповым Сашей гоняю птиц на речке Дунайке, она решила меня перевоспитать: поставила на колени, зажала ногами туловище и давай хлестать ремнем по заднице. Было больно, но она все хлестала и хлестала. Потом сделала передышку и говорит: обещай, что пойдешь в школу, проси прощения. А я все молчу и молчу. Затем еще немного добавила и отпустила. В школу я, конечно, пошел и больше не убегал с уроков. А учеба не шла. В 4-ом классе оставили на второй год. В 1935 г. пошел в 5 класс в с. Мазурино в 3х км от моей деревни. Там мое отношение к учебе резко изменилось. Пришло желание учиться, и не как-нибудь, а хорошо. Все это, видимо, результат улучшения материальных условий жизни и с возрастом пришло понимание самой жизни. С тех пор желание учиться, неважно где, не покидало меня всю жизнь.

Не дружил с наукой и школой мой младший брат Дмитрий 1926г.р. Были случаи, когда мама отправляла его в школу ухватом. Ни родители, ни школа так и не установили причины моего преждевременного ухода с уроков. Однажды на перемене я выругался матом, а сзади увидел учительницу. Понял, что она слышала, хотя замечания не сделала. Мне стало страшно стыдно, но почему-то не извинился. Потом показалось, что она меня недолюбливает и обходит вниманием. И это побудило меня избегать с ней встреч. Новый быт и культура в деревню пробивалась медленно. Мне было 12, когда впервые увидел город Вологду и городскую жизнь: железную дорогу, паровозы, везущие до полусотни вагонов, большие мосты, большие кирпичные дома, площади, автомобили, которых лошади в упряжках страшно боялись и вставали на дыбы. Огромные людские потоки по тротуарам и около вокзала. Все это было в диковинку и ново, вызывало много эмоций. В город привела меня сестра Сима, чтобы купить несколько буханок хлеба, которые продавали в порядке живой очереди и по одной буханке в руки. Нам тогда повезло. Купили 4-5 буханок и вечером того же дня вернулись в деревню, проделав за день около 40 км. В городе Сима водила меня за руку, чтобы не потерять друг друга. А я все глазел по сторонам и останавливался. В этом же году увидел впервые кино. В деревне его называли «живые картины». Кино немое, без звука. Был поражен тем, что живые люди и животные бегают по стенам и не падают. Некоторые старушки крестились, причитая: Господи, царица небесная, что же это такое! Намекали, что хорошего ждать нечего. В деревне тогда не было ни электричества, ни радио. Длинные зимние вечера коротали при лампах, а когда не было керосина, зажигали лучины.

Мне кажется, что деревенская жизнь никому из нас не была скучной. Надо привыкнуть. Традицией являлись деревенские посиделки. Молодые девушки собирались плести кружева то в одной избе, то в другой, поочередно. За девицами тянулись ребята. Зачастую там появлялся гармонист. Пели песни, частушки, иногда даже отплясывали. По воскресеньям и праздникам собирались так просто повеселиться, а кружева не плели. Нередко приходили парни из других деревень. Тогда заводились знакомства, рождались любовные истории. Женихи находили себе невест, а потом присылали сватов. В нашей местности почему-то не исполнялись такие танцы, как вальс, танго, фокстрот. Плясали под гармошку «русского» или «елизаровского».

Летом, в праздники, молодежь гуляла по улице деревни. Женщины рядами по 2-4, а мужики группами. Играла гармонь, и все плясали. На праздник приходили жители соседних деревень. Гостились. Например, в праздник «троицы» у нас гостили родственники из деревни Хохлово, а в «ильин» день 2.08. мы гостили у них. Религиозные праздники делились на общие и церковно-приходские. Общие для всех приходов: рождество, пасха, троица. Церковные: ильин день, Иванов день, Семенов день -13 сент., Дмитриев день -16 июня. Два последних праздновались в деревне Мстишино. Больше других мне нравилась троица, она не в числах. Я родился в 1922 году в троицу. И еще потому, что в этот праздник под окнами домов ставились молодые березки, дворы убирались от мусора и щепок. В избах и сенях мыли полы. Деревня принимала праздничный вид. Праздничное настроение приходило в дома жителей. Даже в голодные и в тяжелое лето 1933-34г. эта традиция соблюдалась и исполнялась в более скромном виде. Моя мама родом из деревни Волнино, там же жила вся ее родня, и потому она с отцом часто ходила туда в гости. Заодно посещали церковь в деревне Богородское. Хорошо помню, как однажды ходил с мамой в церковь. Мне было года 4. Это было летом, шли полевой тропинкой, босиком. Тогда многие шли до церкви босиком, а уж там одевали что-то на ноги. Не то так было принято, не то жалели обувь. Скорее последнее. Кое-кто шел в церковь в лаптях березовых. Людей в церкви было много. Батюшка Измайлов Александр отпевал молебен. В одной руке держал кадило, в другой крест, большой и золотой. Когда началось причастие и пришло время целовать крест, мама взяла меня на руки, батюшка дал мне просвиру, с виду похожую на пряник белого цвета. Не очень сдобная, но вкусная. Ел я ее всю дорогу, пока шел из Богородского. В 1933-34 г. церковь закрыли, а колокола сбросили и отправили в город. Наша школа располагалась рядом с церковью. Вся школа с напряжением наблюдала за этой процедурой. При падении большой колокол зарылся в землю до самых ушей, на которых раньше висел. Позднее помещение церкви превратили в колхозный склад. Кресты сняли. Теперь реконструировать ее нет надобности. Церковный приход обезлюдел. Хорошо, если там проживает 100 человек. На месте былых деревень остались пустыри. По закрытии церкви ее священнослужитель не был репрессирован, как многие другие. С его сыном Антоном я несколько лет учился в 7 лет. Школе в деревне Маурино. В войну 1941-45 г он погиб на фронте.

В детстве я любил природу и любовался ею. Приятно было ходить по лугам, где пахнет ромашкой и незабудкой, где растут колокольчики, а в ржаном поле - васильки. А как приятно в деревне раннее утро, роса на траве, жаворонок в небе поет свою трель и вдруг камнем падает на землю. Пахаря в поле всегда сопровождает стая птиц: грачей, ворон, галок. Вечером, за чашкой чая, приятно смотрятся белые росы по низинам лугов. Предвестники солнечной погоды. В народе говорят: погода тянет на ведро (день без дождя). В тихий, солнечный вечер, за околицей, если стать лицом в сторону леса можно завязать разговор самому с собой. Как аукнется - так и откликнется. А как радует весной прилет первых птиц. Сначала грач. Потом скворец. За ним чайки, журавли. Последними прилетают ласточки.

Я всегда радовался, когда в моей скворешне селились скворцы и огорчался, когда она пустовала.

В те годы многие жители деревни, особенно пожилые, жили не по часам, а по солнцу днем и по петухам ночью. Первые петухи пели как только стемнеет. Вторые глубокой ночью. А третьи – с началом рассвета. Оказывается, куры и петухи ночью совсем не видят. Бывает, что человек не может видеть окружающие предметы после захода солнца. Это называется куриной слепотой, и происходит от недостатка витамина «А». Я перенес и эту болезнь.

Летом, на селе трудовой день для многих начинается с восходом солнца и кончается с заходом. Не зря говорят, что человек работает от рассвета до темна. Раньше всех начинают работу женщины. Выдоив корову, они гонят ее на пастбище, как только пастух объявляет о выгоне. Одни барабанят в специальную доску на груди, другие играют на рожке приятные мелодии.

Косцы начинают рабочий день тоже рано и заканчивают косьбу, как только высыхает трава. Часов в 10 утра. Летом я с братом Дмитрием спал в летней комнате над хлевом (горнице) и хорошо слышал, как мама доила корову. Как пастух приглашал гнать на пастбище скот, и куриный переполох, когда они с повити вылетали на улицу. Петух вылетал в числе первых. Часов в 7-8 летом вставал и я, когда уже ощущал приятный запах пирогов из русской печи. Летом больше спал на сене, свежем, с множеством запахов, ароматным. А когда исполнилось 15-16, иногда уходил спать на сено до первого снега. Прихватив с собой подушку и одеяло, залазил в «нору» из которой высовывалась лишь голова. Даже после войны, когда приезжал проведать маму и сестру, часто отдыхал на сене. В тишине слушал, как высоко в небе гудят самолеты, держа курс на Вологду или на Москву, чем-то напоминающие войну. Однако они не возбуждали, как прежде, страха, и желания выбежать на улицу и где-то укрыться. Отдохнуть, помечтать было приятно. В летние каникулы все дети и подростки в деревни помогают родителям пасти скот, сушить сено и т.д.

Самостоятельно ловили в реке рыбу, собирали в лесу грибы, ягоды. Много времени проводили на реке Нурде, что в пяти минутах ходьбы от деревни. Родители солили грибы на зиму в деревянных бочках, в сыром виде после суточного вымачивания. Через месяц два они немного подкисали, просаливались, делались вкусными и съедобными (волнушки, рыжики, гладушки, грузди). Выловленная рыба съедалась в тот же день или подсаливалась. Холодильников тогда еще не было. Электричества тоже. В летние солнечные дни время проводили на речке. Купались часто и до озноба. Иногда брали с собой даже зимние пиджаки или чью-то фуфайку. Взрослые над нами не без ехидства смеялись.

В 30 годы в нашей речке, да и в других, водилось много рыбы, а в прудах караси. Сетями рыбу почти не ловили. Дороговато. Зато ловили рыбу вершами, острогами, силком и даже «мутью». Вершами ловили рыбу весной, как только речка очистится ото льда, а земля оттает и в нее будет можно вбить кол, чтобы поставить вершу (вроде Жака). Нужно перегородить речку в самом узком месте (русле), кольями в виде частокола, который удерживается перекладиной (бревном), закрепленным по обоим берегам реки. По средине русла оставлялось место для верши по ширине около 70-80 см. Щели между кольями закрываются еловыми ветками. Для рыбы нет другого прохода, как только идти в вершу, в ее хвост, откуда она уже не выберется. Ставить верши рискованно и небезопасно. Помню, ставил вершу, сооружая заездок (частокол) в 1938г. С трудом укрепил перекладину (переход) через реку Нурду, заканчивая вбивать колья вдоль перекладины, как вдруг поскользнулся на ней и упал в ледяную воду. Течение было сильное, меня понесло, но вовремя смог ухватиться за куст ольхи и выбраться на берег. Топор выронил из рук, и он затонул. Хорошо, что еще с восьми лет научился плавать. Не прошло и полчаса, как я почти голым лежал на русской печи, грелся и просыхал. Но и этот случай не перебил охоту довести работу до конца. Тем более что не простудился и не заболел. Позднее ставил верши несколько лет подряд, иногда даже по две. Чаще всего вылавливались щука, налим, реже окунь. И тут не обошлось без воров, которые поначалу трясли верши.

О русской печи хочется упомянуть особо и уважительно. Это был очаг тепла в любое время года, даже летом. Никакой камин ее не заменит. Топили ее каждый день, чтобы сварить кушать испечь хлеб и пироги. Она одновременно обогревала и дом. Приятно было полежать и зимой, в мороз и стужу или после дороги. Но отцу и матери всегда уступали место, иногда пристраивались рядом. У русской печи есть еще важное достоинство. Она использовалась как парилка, баня. Внутри, куда сажали хлеб и варили пищу. Печь устроена так, что не наклоняясь, можно сидеть и париться веником, мыть голову из чугуна или таза с водой, немного ополоснуться.

Летом в солнечные дни, когда дно речки свободно от водорослей и хорошо просматривается с берега, рыбу ловили так: налимов — острогой, щуку — силком. Налим, что называется, ведет себя как «добрый дядя». Менее пуглив, менее подвижен, чем щука. Прячется под корягами, бревнами или у берега под корнями деревьев. Щука, наоборот, быстра и хитра: способна переметнуться через сеть поверху. Ловить острогой проще. Силком много труднее. Нужны определенные знания и опыт. Петлей из конского волоса на конце шеста длиной 4-5 метров нужно было приблизить(подвести) к голове, в конце жабр, задернуть петлю с помощью веревочного шнура и выбросить рыбину на берег.

Можно ловить рыбу «мутью», в небольших и неглубоких омутах. С обеих сторон водоема раньше делают запруды, чтобы рыба не ушла в соседние. Затем мутят воду, чем доступно, палками по дну, ногами, мелкими деревьями. Видимо, от недостатка кислорода рыба высовывала из воды голову и ее тут же выбрасывают на берег. Такая рыбалка одному не под силу, если водоем большой. И невозможно, если дно песчаное.

Большими любителями рыбалок были мои приятели и соседи: Саша Архипов, Гена Задумкин, Сидоров Анатолий и другие. Когда погода была пасмурна и прохладна, мы ловили рыбу руками, под подмоинами у берега, под корнями деревьев. Только налимов. Опять же потому, что налим хотя и скользкий чтоб удержать в руках, но добрый и добродушный, когда его трогаешь легонько каким-то предметом неострым. Даже можно слегка пощекотать брюшко. Сначала я боялся обшаривать руками подмоины и норы у берега. В них можно натолкнуться на водяную крысу, жабу и т.д. Водяные крысы очень агрессивные, могут здорово покусать руку. Однажды Саша Архипов так искусно вынул из-под корней утенка, что перепугал меня. Он держал его за ноги, а утенок хлопал крыльями как петух, обдавая меня брызгами. А налимов ловили так: нащупаешь его руками и начинаешь подбираться к голове, можно пощекотать брюшко. Большим пальцем руки стараешься приоткрыть жабры, а указательным одновременно, как бы навстречу, просунуть палец в рот. Почувствовав, что оба пальца можно соединить движением навстречу друг другу, не мешкая сжимаешь пальцы, и тогда налим твой, любого размера. На всякий случай, для страховки, мы всегда держали в кармане металлическую вилку. В отличие от щуки и окуня, у налима во рту нет таких острых зубов. Есть лишь «щеточка», которая не причиняет травмы.

Любимая пора для детей — лето. В деревне это время сева и уборки хлеба, сенокоса. Для детей время отдыха после учебы, забав и развлечений. В те годы в деревне не было иных развлечений, как общение с природой, со всем, что окружало тебя и влекло: поле, богатое разнообразными цветами, речка, где можно искупаться и ловить рыбу. В конце лета в лесу уже росли грибы, поспевала земляника и малина на вырубках и подсеках. Лет до 12 эти места посещал, как и все ровесники, под надзором старших и родителей.

Родители сняли с меня опеку, и я мог самостоятельно и купаться и ловить рыбу, если удается. А вот в лес ходить не разрешали. Да я и сам не хотел, боялся волков. Более того, к нам иногда заглядывали и медведи. Поэтому даже взрослые предпочитали ходить в лес вдвоем. Мужчины этого правила не придерживались, летом волки на человека не нападали, но страха, нагоняли. Со мною был такой случай. Летом 1938 г. собирал грибы километрах в двух от деревни. Место мне не понравилось, и я стал пробиваться через кусты ивняка и березы в полусогнутом состоянии. Смотрел в основном себе под ноги. Когда вышел на узкую просеку, разогнулся. Куда двигаться? Шагах в 20 от меня стоял зверь не то волк, не то собака. По морде и хвосту — волк. По шерсти — тоже. Собаки при встрече с человеком в лесу обычно выдают себя дружелюбием. Виляют хвостом, приближаются или уходят за своим хозяином. А этот зверь стоит, уставился на меня и не двигается. Такое противостояние, мирное, продолжалось, примерно, минуту. В левой руке я держал палку, в правую взял из корзины нож. Не совсем надежный для защиты. Но все-таки. Наконец, зверь потихоньку стал уходить в чащу леса. Дома все решили, что передо мной был молодой волк.

Большой страх на людей волки нагоняли ночью, когда воют стаями. Тогда волосы поднимаются дыбом. Конечно, не у всех, а у тех, кто чувствует себя незащищенным. Их мелодию мне приходилось слышать не раз. Последний случай произошел в ноябре 1945г, когда глубокой ночью и один, возвращался домой из соседней деревни Хохлово. Чтобы как-то снять с себя напряжение, пришлось выстрелить из пистолета.

1929-33гг. вошли в историю СССР как годы сплошной коллективизации сельского хозяйства и ликвидации кулачества как класса. В нашей деревне первыми вступили в колхоз наиболее зажиточные крестьяне. Подали пример другим. И правильно поступили. Задержись на какие-то полгодика-годик, и их советская власть могла «раскулачить», конфисковать все имущество и выслать всю семью в отдаленную местность. На Север высылать было некуда. Вологда тоже север. А в Сибирь — запросто. Раскулачиванию в деревне Мстишино подверглась лишь одна семья Серебряковых. Конфисковали все имущество и дом с холодными постройками. На их базе колхоз создал ферму для всего скота деревни (коров). Личные вещи членов семьи тоже продали на торгах, в их же собственном доме. До сих пор мне запомнилась эта процедура: «Дамское платье – 5 рублей, кто больше, кто больше — продано!» И стучит деревянным молоточком.

Мои родители вступили в колхоз в 1930 году. Как и все, отвели на колхозный двор весь скот: две лошади, трех коров, всех овец. Остались только куры. Хозяйство поднялось на ноги после революции 25.10.1917г. И относилось по своему социальному положению к типу середняков. Я и мои братья всю жизнь в своих автобиографиях указывали, что родились в семье крестьянина-середняка.

Продолжение следует...

Глава 2

Осенью 1930 по деревне прошел слух, что местные власти при коллективизации допустили перегиб, нарушив указания ЦКВКПБ и лично Сталина, когда крестьянин отдавал в колхоз последнюю корову. Местные власти игнорировали статью т. Сталина в газете «Правда» «Головокружение от успехов». Молодые колхозники пытались самочинно исправить этот перегиб и однажды привели коров домой. Но через несколько дней отвели обратно на ферму. Мой отец такую инициативу не одобрял и к ней не присоединился. С тех пор и до 1938 года, т.е. 8 лет мы почти не видели и не пробовали молока. И только 17 апреля 1938 года молоко пришло в наш дом. Растелилась телочка, которую растили более двух лет. Пришла радость и новая жизнь. Ушло в прошлое время, когда жили впроголодь месяцами и не кушали иногда по несколько дней подряд. Я тяжело перенес на ногах ревматизм и малярию именно в те годы. Малярию я захватил в Усть-Вологодском, где жил дядя Вася, брат моего отца. Странная болезнь. День болеешь, день здоровый, хотя и ослабленный. Приступы проявлялись через день и сопровождались температурой за 39-40гр. Какая-то горькая микстура за неделю-две поставила меня на ноги. Видимо, хинин.

Теперь я удивляюсь, как я не бросил школу в то время, как это сделали многие мои ровесники. Есть пословица: «Не гони коня кнутом, а гони овсом». Крутые меры со стороны родителей побуждали идти в школу, а не учиться. Ходить в школу 8 лет за 3 км в дождь, снег и в пургу, по бездорожью и при морозах за 25, да еще в ветхом пиджаке и в дырявой обуви, когда в поле тебя продувает насквозь ветер — выдержит не каждый ребенок.

Зимой было полное бездорожье. Часто вдоль санной дорожки ставили вешки, с обоих сторон, чтобы не заблудиться и не увязнуть в снегу. К этому надо добавить, что идешь голодный, слушаешь учителя голодом и не знаешь, дадут ли вечером хотя бы корку хлеба.

В те тяжелые годы не каждая семья была в состоянии хотя бы дать милостыню. Может, я бы принял предложение мамы просить милостыню, если бы знал, в каком дому чужой деревни мне подадут. Да еще не будут донимать расспросами: откуда, кто твои родители и т.д. Подобного рода вопросы задавались всем нищим, и взрослым и детям. Тогда немногие из крестьян жили в достатке.

Отец мой до вступление в колхоз занимался отхожим ремеслом. Камнетесец. Тесал и обрабатывал камни для домов и подъездов в Вологде. И за счет этого поднял свое хозяйство в деревне. Тем более, что земля не продавалась и не покупалась. Советская власть делила земельный фонд по едокам, включая детей и стариков.

Мой тятя (так называли у нас в деревнях своих отцов) даже сделал ручные жернова, чтобы размалывать зерно на муку. Многие годы до войны 1941-45 мы мололи муку сами. Немало пришлось покрутить нелегкий камень и мне. За полтора два часа работы можно намолоть килограмма три муки. Этого хватало, чтобы семье напечь пирогов или хлеба на один день. В 30-40 годы отец возил молоко на молокозавод д. Богородское, что в 3км от Мстишино. В годы войны тоже работал на ферме, возил воду из р. Нурда.

Примерно в 1936 г. из-за недоедания у отца развился авитаминоз, и я заболел куриной слепотой. С заходом солнца утрачивал зрение, и тогда брал с собой и меня. В качестве проводника и помощника после вечерней дойки коров. Без меня он не мог доехать до молокозавода и тем более вернуться. Я помогал сепарировать молоко и ставить в телегу пустые бидоны. Дорогу от деревни до завода лошадь Зорька знала хорошо. Дорога единственная, колея наезженная. Опасение вызывало одно лишь место — мост через р. Дунайку, деревянный и без перил. Тут надо было править лошадью. Однажды, отвезя молоко, я отнес бидоны и вдруг обнаружил, что ничего не вижу. Где стоят лошадь с телегой? Отцу ничего не сказал, думал, что через некоторое время прозрею. Но не тут-то было. Выход пришел случайно. Я присел и попробовал смотреть не сверху вниз, а снизу вверх. И увидел ноги отца, телегу и лошадь. Остальную работу доделывал на ощупь. Перед мостом тятя сказал: бери вожжи и правь. И тут я раскрылся: не могу, тоже ослеп. И вот мы сидим и волнуемся. Хотя бы не подвела лошадь. Не подвела. Оставалось отыскать свою избу в деревне, выгрузить тару и отогнать в конюшню лошадь. Дом нашли по огоньку, горевшему в окнах. Наш огонек был четвертым слева. С тех пор я перестал возить молоко. Отец ездил с сестрой Симой.

Куриной слепотой мы продолжали страдать и дальше. Но недолго. Отцу, кажется, стало стыдно самого себя, а может, и мама повлияла. Оказывается, молоко — первейшее лекарство от слепоты! Да и не только от нее. А он, сидя, на лекарстве, болеет. Достаточно съесть полкило печенки или несколько дней выпивать по пол литра свежего молока — и избавиться от болезни. Поведение отца говорит о многом. Главным образом о его честности, порядочности и ответственности за свою репутацию перед обществом. Конечно, молоко принимал и сдавал по весу. Но разницу в пол литра можно было объяснить всегда. Оно выплескивалось в пути, при загрузке и выгрузке.

В 1938 году вышла замуж сестра Сима. Через год родилась ее дочь Тамара. Муж ее, Одинцов Николай Ильич жил тогда в д. Редкое, Емского с/с. Оттуда в 1941 ушел на войну и не вернулся. Пропал без вести. Тамара, видимо, его и не помнит.

В 1939 я окончил 7летнюю школу и поступил в Вологодскую областную политико-просветительскую школу в г. Череповце. Старший брат Александр учился в военном училище г. Ярославля. Брат Павел, 1905 г.р., не жил с родителями с конца 20х годов. Затем окончил высшую партийную сельскохозяйственную школу в г. Архангельске и работал редактором районной газеты. (ст. Вожега)

С родителями остался проживать младший брат Митя. До 1941 года я бывал в деревне только летом, в каникулы. Работал в колхозе и помогал родителям по хозяйству. Бывали дни, когда выкашивал за одно утро по 0,12-0,15 га, за что покойный бригадир Меркурьев Дмитрий Иванович ставил меня в пример другим подросткам. Пахать научился не сразу. Первое время плуг часто выскакивал из борозды или глубоко углублялся. Надо было приобрести навык держать его ровно. На северных суглинках пахать легче, чем на песчаных. Это для пахаря, а не для лошади. Помню такой случай.

В 1940 в Ильин день (2 августа) мы с Сашей Архиповым и Геной Задумкиным прогуляли почти до рассвета и не пошли по домам, а улеглись спать на сено в сарае, да еще сделали норы и укрылись с головой, потому что было прохладно. Бригадир Меркурьев обошел всю деревню и не нашел нас, чтобы идти в поле пахать. Но кто-то сказал ему, что мы вероятно в сарае. И вот, в часов семь утра он пришел в сарай и таким ласковым голосом говорит: Ребятки, вставайте, уже пора пахать. Ему никто не ответил. Он сказал: Я ведь все равно знаю, что вы здесь, поднимайтесь. И поднялись.

Мне здорово повезло в жизни, что стал студентом политпросветшколы, которая готовила работников домов культуры, клубов, библиотек. Но для работы в области культуры и просвещения считал себя негодным. Важно было получить общее среднее образование, которое на селе давалось немногим. Стипендия 200 рублей в месяц позволяла содержать себя материально, даже одеваться. На помощь родителей не приходилось рассчитывать. Я был безмерно рад своей судьбе. Довольны были и родители. Ведь, если бы учился в одном из техникумов, то стипендии в 45р. в месяц не хватило бы и на пропитание. Можно сказать, бог отблагодарил за все годы страданий.

В Череповце жил на частной квартире, кажется, на улице Красноармейской, а может, на улице Папанинцев, на берегу реки Ягорбы, притока Шексны. Дом принадлежал Ореховой Анне. У нее жили еще два студента. Комаров Вася и Мусинов Вася со станции Шарья. Школа обеспечивала нас койками, постельными принадлежностями и оплачивала жилье.

Уже на втором курсе наша жизнь омрачилась тем, что правительство приняло постановление о новом порядке обеспечения стипендиями. Она выплачивалась тем, кто имел за четверть и полугодие не менее 2/3 оценок хорошо и отлично. Я остался учиться. Однако большинство учащихся разъехались по домам.

Годы учебы дали хороший урок, как жить самостоятельно, независимо от родителей. Вселили уверенность в свои силы.

В те годы 1937-41 жизнь в стране била ключом. Жизнь мирная, созидательная. Большинство народа, особенно молодежь, верили Советской власти и партии большевиков. Т. Сталина считали подлинным вождем партии и государства. В печати и по радио пропагандировался советский патриотизм, любовь к Родине и готовность защищать ее. На многочисленных кружках на производстве, в школах, вузах и техникумах готовили людей к труду и обороне (значок ГТО), санитарной обороне (значок ГСО), противохимической обороне (значок ПВХО). Последние два значка я получил до ухода в армию.

Народное хозяйство страны переживало небывалый подъем. Укрепились колхозы. Трудодень стал оплачиваться. Широкое распространение получило стахановское движение, стимулировавшее рост производительности труда (шахтер А. Стаханов), многостаночного обслуживания (ткачиха П. Ангелина) и др.

Еще 5.12.1936 года была принята 1я конституция СССР (сталинская), подтвердившая полную и окончательную победу социализма в нашей стране. В 1937 состоялись первые выборы в Верховный Совет СССР.

Дух народа, его настроение и энтузиазм отражали песни и музыка того времени. «Москва-майская», «Широка страна моя родная». «…Донецкой степью вел т.Сталин от нищеты, насилья и оков. И в первый раз большое солнце встало над молодой страной большевиков.» А кто из нас не любил кинофильмы «Волга-Волга», «Свинарка и пастух», «Три танкиста», «Трактористы», «Депутат Балтики» и «Чапаев».

О проходивших в стране репрессиях по отношению к враждебным элементам сообщалось мало. О масштабах таких репрессий мало кто знал. Их впервые объявил 20 съезд КПСС.

1 сентября 1939 г. Германия напала на Польшу. Англия и Франция объявили войну Германии. Так началась Вторая Мировая война. Спустя две недели немцы вошли в Брест. Нависла угроза оккупации Западной Белоруссии и Украины, Бессарабии и Прибалтики. Советский Союз взял под свою защиту территории, незаконно отторгнутые от России в 1918-20 г. Иного выхода не было. Парламенты Прибалтийских государств обратились в Верховный Совет СССР в просьбой принять их в состав Союзных республик.

В марте 1940 закончилась скоротечная советско-финская война, показавшая неспособность Красной Армии к ведению эффективных наступательных операций. Наркома обороны Ворошилова К. Е. на этом посту сменил Тимошенко. Несколько месяцев спустя войска вермахта прорвали линию «Мажино», вторглись во Францию и принудили ее капитулировать. Английский экспедиционный корпус был тоже разбит и эвакуировался на острова. Так в Европе остались лишь две противоположные по идеологии силы: СССР – оплот социализма и фашистская Германия.

Всем становилось ясно, что избежать войны не удастся. О ней стали говорить везде, но больше шепотом. Мы, молодежь, восхищались победами немецких войск во Франции, на Крите, в Норвегии, на Балканах и т.д.

Когда СССР шел на компромисс с Германией, Сталин наверняка знал, что в результате репрессий 1938-39 Красная Армия недосчитывала более 40000 командиров и политработников, 3х маршалов из пяти, 7 командармов, 50 комкоров из 57, 154 комдивов из 186, всех 16 армейских комиссаров, 401 полковников из 456…

Не случайно в те годы усиленно готовились специалисты среднего и старшего комсостава в военных училищах и академиях. В прошлом и теперь считаю договор о ненападении с Германией единственным правильным решением отсрочить войну. Советское руководство продуманно шло на заключение этого непопулярного и унизительного пакта, чтобы выиграть время. К сожалению надо признать, что в военно-стратегических вопросах Гитлеру удалось переиграть своих западных и восточных противников.

Сейчас говорят, что СССР первым стал готовиться к войне с Германией, приступил к строительству на границе укреплений, оружейных складов и т.п. То есть бросил вызов Германии, и ей ничего не оставалось делать, как напасть.

Полемику по этому вопросу я вел в октябре 1994 года в поезде С-Петербург – Брест с одним молодым человеком лет 30. Он обвинял т. Сталина как агрессора №1. Тогда я процитировал моему оппоненту мнение авторитетного политика тех времен У. Черчилля: «В пользу Советов можно сказать, что Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германской армии с тем, чтобы русские получили время и смогли собрать силы со всех концов своей огромной страны. Если их политика и была холодно-расчетливой, то она была в тот момент в высокой степени реалистичной». Вырезку с текстом этого выступления я храню до сих пор.

Исход спора оказался непредвиденным. Мой собеседник полез на верхнюю полку и больше со мной не разговаривал.

В период учебы в г. Череповце ко мне приезжал старший брат Александр. К тому времени он окончил военное училище и служил на турецкой границе в г. Ленинакане. Это был 1940г. Учеба шла нормально. Получал стипендию. Требования преподавателей к нам повысились. До каникул оставалась одна четверть. Среди студентов пронесся слух, что военкомат начал отбор юношей в военные училища. Для этого требовалось подать заявление, пройти медкомиссию в военкомате. А затем сдать экзамены в училище и пройти мандатную медкомиссию. Почему-то военная служба манила меня. Может потому, что поддался влиянию кинофильмов того времени. Или потому что пришло время определить свое место на будущее. Имел желание поступить в артиллерийское или бронетанковое училище. Но там набор закончился. Пришлось делать выбор между пехотным и медицинским училищами. Подал заявление в последнее. Исходил из того, что эта специальность не только военная, но и гражданская. Может быть, она и дала мне шанс выжить в будущей войне. Признаюсь, опасался за свое здоровье – вдруг забракуют. Уж слишком много болел и перенес за свои 18 лет (корь, ревматизм, малярию, голодание).

Но все обошлось. В Киеве сдал экзамены и прошел медкомиссию. Получил 10 дневный отпуск для поездки домой. За это время побывал в г. Череповце, где получил причитавшуюся мне стипендию и попрощался с ребятами по курсу. Побывал в деревне у родителей. 30 апреля 1941 года приехал в Киев в военное училище. Оно располагалось на ул. Мельникова, на северной окраине города, рядом с кладбищем и заводом. Восточнее протекал Днепр. Настроение было приподнятое. Желание учиться – серьезное. 3 мая занятия начались. Накануне всех курсантов 4 батальона помыли в бане, постригли наголо, выдали военную форму курсантов военного училища.

Между тем обстановка в стране и за рубежом осложнялась. Вермахт стягивал войска на Советско-Польскую границу. Скрыть это было нельзя. СССР заявил ноту протеста. Гитлер ответил, что войска прибывают для отдыха от боев на западном фронте.

Мы жили в казарме на втором этаже. Первый этаж использовался для спортивных и учебных занятий. Училище возглавлял военврач 1 ранга Гаврось. Он носил в петлицах 4 прямоугольника или «шпалы». Это соответствовало званию полковника. Его заместителем был военврач 1 ранга Лидский. Заместителем по политической части – бригадный комиссар Фадеев. Он носил в петлицах одну звезду.

Нашим взводом командовал мл. лейтенант Кучаренко, лет 25. Он в совершенстве знал свое дело, строевую службу и уставы. Требовательный и строгий. Военной и санитарной тактикой занимались еженедельно. Часто практиковались марш-броски на 10-15 км и обратно с полной боевой выкладкой более 20 кг. (включая оружие и противогаз). Взводный любил успокаивать нас: тяжело в учении – легко в бою.

Ротой курсантов командовал капитан Середа. Это был кадровый офицер лет за 30, строгий, всегда подтянутый. Фамилию старшины позабыл, но хорошо его помню. Он был участник боев на р.Халхин-гол в Монголии и награжден медалью «За отвагу». Это придавало ему уважение и авторитет.

Моим командиром отделения был Цецко Иван Георгиевич, белорус. В военное лихолетье наши с ним дороги пересекались не раз. После войны судьба свела нас в один город, где жили рядом долгие годы.

До 22 июня 1941 училище жило спокойно, но напряженно. Не без труда вживались в распорядок, в дисциплину, в подчинение старшим по званию. Надо было пройти курс молодого бойца, изучить устав и т.д. В завершение принять устав на верность Родине. С 1939 его стали принимать индивидуально от каждого бойца, перед строем.

К условиям армейской жизни я оказался физически неподготовлен. Подтянуться на турнике мог раза два и с большим трудом. Но я оказался не одиноким. Какое-то время после отбоя пришлось наверстывать упущенное.

Многие предметы, например, анатомию, фармакологию и немецкий язык пришлось усваивать зубрежкой, которую раньше переносил с трудом. Потребовалась воля и настойчивость.

22 июня 1941 в воскресенье на стадионе города должен был состояться большой спортивный праздник, куда должны были пойти и мы. Поэтому еще с вечера подшивали воротнички, чистили сапоги и пуговицы и в предвкушении приятного и веселого праздника легли спать.

Утренний подъем должен был состояться позднее обычного на час, т.е. в 7 часов. В 4 часа несколько мощных толчков и взрывов потрясли нашу казарму. За окном слышались вой самолетов и пулеметная стрельба. Некоторые курсанты, и я тоже, проснулись. Кое-кто подходил к окну. Я, помню, с постели не вставал. Перевернулся на другой бок и продолжал спать до следующего налета авиации, более сильного. Хотя вой самолетов и бомбежка хорошо слышались через окно. Только около 7 часов утра дежурный офицер, а за ним дневальный по казарме каким-то сильным, злым голосом прокричали: «подъем, в ружье!» Некоторые курсанты стали ворчать, одеваясь, что де в воскресенье не дали поспать.

Построение состоялось во дворе училища. И хотя «мессершмидты» гуляли по крышам домов, все стояли в строю, как вкопанные, пока кто-то из старших офицеров не объявил, что это война. Однако, не разъяснил, с кем. В 9 часов утра с речью по радио к гражданам СССР обратился министр иностранных дел Молотов В.М. Он заявил, что Советский Союз подвергся агрессии со стороны Германии...

Глава 3

С того дня жизнь в нашем училище изменилась. Вводилось военное положение, началась мобилизация взрослого, в основном, мужского, населения. В училище строились укрытия, рылись траншеи. Занятия в училище не прекращались. Но сводились больше к учениям по военной и медицинской тактике, т.е. к вероятной защите города.

С первого дня войны немецкая авиация господствовала в воздухе над городом. Наши самолеты появлялись в небе нечасто и быстро сбивались немецкими истребителями. Мне не раз приходилось наблюдать воздушные бои наших «Мигов» с «мессершмидтами», которые завершались не в нашу пользу ввиду численного превосходства противника. Не помогало и мужество пилотов. Четко и слаженно работала наша зенитная артиллерия. Ее заградительный огонь был настолько плотным, что немецким бомбардировщикам не удавалось сбросить бомбы на цель. Главным образом на мост через Днепр и железнодорожный узел. В первые дни войны в бой с немецкими истребителями иногда вступали даже наши У-2 (кукурузники). Летчики явно жертвовали собой. Когда У-2 загорался, и летчик спускался на парашюте, немецкий пилот стрелял по нашему до самой земли. У фашиста было время потешиться, и ему никто не мешал.

Нам, курсантам, в то время было непонятно, почему наш первый в мире воздушный флот вдруг стал и малочисленным и не весьма боеспособным. Прапвды никто не говорил, она пришла сама, позднее.

Оказывается, в первые дни войны противнику удалось разрушить и вывести из строя все наши аэродромы и самолеты не только в пограничной зоне, но и в прифронтовой полосе. Однако ни в первые дни войны, ни в последующие месяцы врагу не удалось парализовать противовоздушную оборону Киева и разрушить железнодорожный мост, в то время единственный. Город жил и работал на фронт.

Через две недели после начала войны в городе поползли слухи о приближении захватчиков к Киеву. Об этом говорили и поступающие в город раненые. Нас привлекали для выгрузки их из автомашин. Из официальных источников стало известно, что танковые соединения немцев захватили Новгород-Волынский, Бердичев, Житомир и вышли к реке Иркень в 15 км от Киева. Крупнейшая группировка немецких войск, около 40 дивизий, прорвала оборону наших войск и оказалась на ближайших подступах к Киеву.

Занятия в училище прекратились. Четвертый батальон курсантов стал стрелковым. Получил вооружение в виде станковых пулеметов «Максим» и бутылки с горючей жидкостью против танков. Винтовки уже имелись. Я стал вторым номером в пулеметном расчете. Наша батальон занял оборону на юго-западной окраине города, недалеко от тюрьмы и железнодорожного вокзала. В сквере, на перекрестке улиц повзводно выкопали траншеи в рост человека и оборудовали пулеметные гнезда, из которых хорошо просматривались и простреливались все перекрестки улиц. Позади нас, помню, располагались продовольственные магазины. Не знаю, каким образом, но продавцы иногда подкармливали курсантов конфетами. Возможно, жалели, а может быть, думали, что придут фашисты и сожрут все.

В траншее и ровиках мы провели несколько тревожных ночей. Налеты немецкой авиации не прекращались ни днем ни ночью. Доставалось и нам. Несколько курсантов были убиты. Но тогда прорваться в город фашистам не удалось. Войска 5й и 26й армии и дружины народного ополчения отбросили противника на рубеж городов Фастов, Белая Церковь и Коростень.

Наш 4й батальон вернулся в училище. К занятиям не приступали, началось принятие военной присяги. Во дворе училища, рядом с траншеей поставили стол, построили взвод, и каждый индивидуально давал клятву на верность Родине. Кругом свирепствовали немецкие истребители, и не раз приходилось прыгать в траншею. Мероприятие затянулось. И на следующий день, на том же месте, взвод, по отделениям, принял присягу коллективно.

30 июня противник возобновил свое наступление на Киев, и 10 августа немцы ворвались в пригороды с юго-западного направления. Наш 4й батальон вернулся на прежние позиции и занял оборону. На прежнее место поставили своего «Максима». Пулемет был старенький, при больших переходах был неудобен, слишком громоздок. Приходилось переносить отдельно станок и ствол. Патроны подавались в ленте, такого же 7.62 калибра, как и винтовки.

Погода стояла солнечная, ночи теплые, и все мы спали на земле у траншеи или в ней, подбросив немного травы. По ночам кто-то постоянно дежурил у пулеметов, и выставлялась охрана. Отчетливо слышалась артиллерийская канонада и ружейно-пулеметная стрельба. Через пару дней фронт приблизился к городу. Немецкая артиллерия и авиация наносили удары по расположению наших частей. Вновь появились убитые и раненые из числа курсантов. К счастью, на этот раз наш «Максим» промолчал – врага остановили другие части.

Не могу не рассказать о случае, который произошел со мной в одну из этих ночей. Я заступил на дежурство у пулемета около трех часов ночи. Было темно. Я сидел, облокотившись правой рукой на станину, и через какое-то время с рассветом задремал. Сильный толчок в спину разбудил меня. Я мгновенно вскочил на ноги и повернулся. Передо мной стоял взводный Кучаренко. Он спросил: «Что спим?» Я промолчал, понял, что оправдываться бесполезно. А потом говорю: «Виноват, т. мл. лейтенант». А он мне и говорит: «Курсант Хомелев, ты представляешь, какой тяжелый проступок совершил и какое теперь время, ты поставил под угрозу наши жизни. За такие вещи можно расстреливать на месте». Я остолбенел, но все же сказал: «Виноват, т. мл. лейтенант, простите». Меня поразило то, что он не стал читать мне мораль о дисциплине, бдительности, военной присяге. И я понял: случись такое еще раз в подобной обстановке он исполнит сказанное, не доводя дело до военного трибунала.

Но к 15 августа 1941 г. враг был отброшен от города и на этот раз. В конце месяца на территорию нашего училища был подан товарный состав, и нам приказали погрузить в него все имущество училища. Приказ выполнили еще до рассвета. Курсанты шептались между собою: «возьмут нас с эшелоном или оставят здесь, в Киеве?» Нас взяли. Еще затемно паровоз тронулся. Оказывается, в товарных вагонах уже были приготовлены для нас стеллажи. В душе все мы радовались, что нас увозят от прифронтового города, куда-то далеко от войны и возможно, надолго. Но куда именно, никто не знал. Нас буквально выхватили из огненного кольца, иначе бы мы разделили участь многих армий юго-западного фронта во главе с генерал-полковником Кирпоносом и 128 офицерами его штаба. Вскоре кольцо вокруг Киева замкнулось. 19 сентября 1941г. Киев пал.

Теперь известно, что трагедия с юго-западным фронтом стала вследствие того, что генерал-полковник Еременко, как командующий вновь созданным Брянским фронтом, не выполнил приказа ставки остановить наступление на юг, в тыл юго-западному фронту. Несколько армий Брянского фронта, 37я и другие, оборонявшие Киев, оказались окружены, и лишь немногим удалось пробиться на восток. Некоторые наши части оказались в Брянских лесах, положив начало формированию партизанского движения.

Наш эшелон двигался медленно, часто останавливался даже в поле, подвергаясь бомбежкам и обстрелу. В таких случаях все выпрыгивали из вагонов и рассредотачивались вокруг состава. Только через сутки, когда проехали Конотоп, самолеты оставили нас в покое. В том же направлении, на восток, пешком и на повозках шло множество людей со своим скарбом и без него. Они убегали от войны.

Эшелон наш двигался окольными путями и медленно. Наконец, мы оказались в Свердловске. Все имущество выгрузили в здание бывшего лесотехнического института. В больших комнатах 2-го этажа поставили двухъярусные нары для сна и отдыха.

К нашему приезду в Свердловск обстановка на фронтах резко ухудшилась. Немецко-фашистские войска вышли на ближние подступы к Москве и Ленинграду, ворвались в Крым и блокировали Севастополь. Пал Киев. Сводки Совинформбюро каждый час приносили тревожные новости. Сам себя я часто спрашивал: сможет ли Красная Армия удержать Москву? И что будет, если враг возьмет ее? В конечном же счете твердо верил в нашу победу. Появление плакатов в городе «Родина-мать зовет!» воодушевило всех.

Здесь, в глубоком тылу, все стали работать для фронта, работать много и напряженно. Мы занимались ежедневно, по 10-12 часов. По воскресеньям разгружали оборудование и станки эвакуированных заводов и фабрик. Под открытым небом на площадках ставили и запускали станки, а уж потом возводили стены и крышу. А морозы стояли – 40 и более...

К тому времени враг местами приблизился к столице на 15-17 км, особенно в районе г.Химки. Никто не мог предположить, что в таких условиях в Москве 7.11.1941 пройдет традиционный парад. Сталин И.В., как Верховный Главнокомандующий, обратился к войскам с речью. Германия, говорил Сталин, истекает кровью. Она долго не выдержит такого напряжения. Еще несколько месяцев или полгода, быть может, год – и Германия лопнет под тяжестью своих преступлений. Он сказал, что на нас смотрит весь мир, как на силу, способную уничтожить фашистских захватчиков, на вас смотрят порабощенные народы Европы. Речь Сталина в то время имела большое морально-политическое значение. Всем нам было понятно, что блицкриг Гитлера провалился, и он не смог провести парад на Красной площади в этот день, как об этом трубила Геббельсовская пропаганда. В то тяжелое время Сталин, как сейчас известно, и сам сомневался в разгроме фашистов под Москвой и в остальном – он просто утешал народ. И рассчитывал на открытие второго фронта нашими союзниками.

8.11.1941 немцы захватили г.Тихвин и перерезали железную и автомобильную дороги, ведущие в Ленинград. Город оказался в блокаде. Битва за Москву затянулась, начались лютые морозы, к чему немцы оказались не готовы. И наступление 5.12 под Москвой оказалось для противника полной неожиданностью. И они были отброшены до 15-250 км. Это было самое серьезное поражение фашисткой Германии. И миф о ее непобедимости развеялся. У нас появилась не только надежда, но и уверенность в победе.

После этих событий в нашем училище стало как будто легче жить. Все душевно расправились и раскрылись. Но занятия продолжались в прежнем темпе. Стало больше практики, например, вынос раненых с поля боя, оказание первой помощи.

Помню, однажды мы наступали и должны были взять солидную горку. Снега по колено, а мороз минус 18. Короткие перебежки чередовались с ползанием по-пластунски. А обмундирование было летним: кальсоны, брюки, х\б, сапоги и шинель. Протоптались на снегу больше часа, но до вершины так и не добрались. Кое-кто поотмораживал уши и пальцы.

В училище прошел слух, что учеба приближается к концу, и скоро нам присвоят военные звания и распределят по частям Уральского ВО. И как раз в это время я заработал сам себе неприятность. Часто конфликтовал с некоторыми курсантами. С одним спал рядом на нарах. И вот в начале января 1942 мы снова поссорились, и в ходе ссоры я обозвал его «жидом». Это его задело, и он крикнул, как ужаленный: «Я буду жаловаться!» Но жаловаться не пришлось. Рядом оказался старшина роты, человек уважаемый нами и авторитетный, участник боев на озере Хасан с япошками. Он все слышал. И скомандовал нам слезть с нар. Стоя по стойке смирно, мы рассказали о причине ссоры, а когда мой сосед сказал про «жида», старшина взял под козырек и объявил мне: «Трое суток ареста!». И велел ложиться спать.

Утром я ждал ареста, но его не последовало ни в этот день, ни на следующий. Видимо, старшина либо забыл об этом, либо поменял свое решение.

Через неделю командование зачитало приказ о присвоении всем званий лейтенант медслужбы. Сразу же выдали совершенно новое обмундирование, вероятно, пошитое заранее, так как всем подошло по росту и размеру. Особенно мне понравилась шинель из отменного сукна и яловые сапоги. Но закончилось золотое для нас время. Теперь для каждого должна была сложиться своя жизнь и судьба.

Меня, Пономаренко Николая, Павлова Федора и других человек 10 временно откомандировали на работу в аптечный склад г. Нижнего Тагила. Свои месячные продовольственные карточки мы проели за две недели. И жизнь началась невеселая. Правда, нам выдали наперед зарплату комвзвода, а это 1200 рублей. Но без карточек продукты можно было купить только на черном рынке и по сумасшедшей цене.

И через две недели мы все написали коллективный рапорт об оправке нас на фронт, но ответа не получили. Но однажды братва натолкнулась на ящики со спиртом по 250-300г. и красным вином типа кагора. Первые дни этот товар выносили в карманах одежды. Охрана на проходной не обыскивала. Но потом стала. И мы перебрасывали бутылки через забор в снег, а потом подбирали. После этого администрация базы, видимо, сама стало просить начальство убрать нас. И нас отозвали.

И вот меня, Пономаренко Николая, Павлова Федора направили в 333 артполк 152 стрелковой дивизии, которая формировалась вторично в селе Криулино под Красноуфимском. Я попал во второй артдивизион на должность старшего фельдшера. Случилось так, что никто из нас всю войну не покидал нашего полка и дивизии до самой победы. А после расформирования вместе служили в г. Бресте.

В Криулино весь артполк располагался около деревни, в землянках. Нас одели в зимнее обмундирование: полушубок-дубленка, валенки, ватные брюки, теплое белье, шапка, рукавицы. Казалось, никакой мороз не будет страшен.

У нас еще не было пушек, тягловой силы, винтовок, но в феврале дивизия стала грузиться в вагоны. Мы понимали, что безоружных нас на фронт не повезут. Наш эшелон двигался по маршруту Ковров – Арзамас – Иваново – Ярославль. На вокзалах и станциях всюду виднелись плакаты и лозунги, призывающие бить и изгонять врага с родной земли: «Родина-мать зовет», «Бей фашистов», «Все для фронта, все для победы»...

Туда мы приехали 1 марта. И я подумал, не привезут ли нас в мой родной город Вологду, отсюда до нее было рукой подать, всего 200 км. И действительно, 3 марта 1942 мы прибыли в Вологду, а через пару часов были в г. Соколе, на 40км севернее. До родной деревни Мстишино оставалось 60 км на юг.

Наш 2й артполк расположился в деревне Слобода, и там получил 76 мм пушки и 122 мм гаубицы, тракторы НАТИ-5 для транспортировки, карабины для личного состава. Вооружены были только два дивизиона. Из-за отсутствия вооружения третий дивизион вплоть до 1944 года оставался резервным. Началась напряженная учеба личного состава.

Карабинов для всех не хватало. Качество их желало лучшего. Затворы и другие части требовали доработки. Их шлифовали кто чем мог, иначе можно разрезать или поцарапать руки. Но стволы были качественными и хорошо поражали цель.

В этот же день мне разрешили съездить к родителям и дали на это три дня. То, что придется идти пешком 20 км, меня не смущало. С 6 на 7 переночевал в Вологде у родственников Лукьяновых Александра Дмитриевича и Авдотьи Капитоновны. В голодные 33-35 годы они всегда помогали нашей семье. Бывало, я жи л у них неделями, чтобы не умереть с голоду. Утром 7го рванул по Пошехонке к Мстишино. День выдался солнечным и морозным. Проходя около кладбища «церковное», обратил внимание на гору совершенно голых мертвецов, сложенных в большой штабель, вокруг которого копошились люди. Это были те, кого еще живыми вывозили из блокадного Ленинграда, но в пути они умирали от голода и болезней. Я ужаснулся увиденному и долго стоял молча. Я не знаю, захоронили их или сожгли.

Встреча была волнующая и приятная, ведь дома я не был целый год. Многое изменилось. В деревне кое на кого уже пришли похоронки. Не было вестей и от мужа сестры Симы Одинцова Николая Ильича, которого призвали осенью 1941 и увезли на Ленинградский фронт. В дальнейшем он не отозвался и не вернулся к семье. Считается пропавшим без вести.

Родители сказали, что я повзрослел, стал командиром Красной Армии. Моя мечта осуществилась, но в какое тяжелое время. За два прожитых в деревне дня повстречался почти со всеми односельчанами, они приходили в дом родителей. Таков обычай. Узнал о судьбе товарищей. Побывал на скромном праздничном обеде женщин в честь 8 марта, на котором были человек 15, женщины и несколько стариков за 60 лет. Обед больше напоминал поминки, чем праздник. Не играла гармонь, не пели песен. Разговор шел в основном о проклятой войне. А вечером дядя Вася, участник двух войн: Русско-японской 1905 и Первой мировой 1924 г. Спросил меня: «Володя, ты мне объясни: как могло случиться, что вы пропустили немца к нам на задворки?»Этот вопрос задавали нам, военным, многие. Ответить мы не могли, потому что не знали сами и спрашивали друг у друга.

Утром я попрощался с родными. Прощание было грустным и напряженным. Особенно для родителей, у которых двое сыновей уже ушли на фронт. Теперь настала моя очередь. В первый раз в жизни я по-мужски обнял тятю, брата Дмитрия, дядю Васю. Мама пошла провожать за деревню. На улице присоединился Вячеслав Сидоров, мой друг детства. Он учился тогда в 10м классе. За деревней, перед лесной дорогой, что вела в Токарево и Нагорное, я стал прощаться со всеми. Онял маму и поцеловал. Обнялся с другом. Удаляясь от них, я шел почти задом и махал рукой. И услышал, как мать заплакала в голос и стала причитать: «Господи, царица небесная, убереги и сохрани его!» Я становился, обернулся и тоже заплакал. Мама еще больше расстроилась, и я вернулся к ней, чтобы утешить. Убеждал и успокаивал, как мог. Простились вторично. И едва не вернулся в третий раз. Но сумел овладеть собой.

Проходя по мосту мимо церкви, вновь увидел кучи человеческих трупов, совершенно голых. Их выгружали из товарных вагонов, чтобы предать земле. В деревню Слободу я вернулся удрученным и подавленным. Поселился на частной квартире, в месте с лейтенантом Романовым, командиром взвода связи. Через две недели он заболел сыпным тифом. В том году в Вологде тиф свирепствовал. Нам, медикам полка тогда пришлось нелегко. Вся работа сводилась к одному - борьбе со вшами. Через нее и расползалась болезнь. Там же в деревне Слобода, я получил личное оружие - карабин. Сам доводил его, шлифовал затвор, пристреливал. Правда, на фронте, в работе он мешал мне здорово. Зато карабин намного надежнее и безопаснее пистолета или нагана. Однажды, в 1943 году, этот карабин спас меня от осколочного ранения – осколок впился в ложе, а не в ногу. А мешал он мне потому, что слева висел противогаз, а справа – сумка с перевязочным материалом. Особенно трудно было ползти. Но до 1944 я с ним не расставался.

3 апреля 1942 полк погрузился в эшелон и выехал в направлении Архангельска. В вагонах с буржуйками, под стук колес шли разговоры: куда нас привезут? Мы ехали по новой железной дороге, проложенной через болота. Скорость местами не превышала 3-5 км. Полотно железной дороги колыхалось, зыбь настолько была велика, что казалось, будто вагон вот-вот опустится на дно глубокого болота. 9 апреля эшелон прибыл в г.Кемь.

Глава 4

Карельский фронт

Во второй половине апреля в Кеми была теплая погода, и было решено сменить зимнее обмундирование на летнее. Красноармейцы получили ботинки с обмотками. Для Кеми это нормально, но для Мурманска, который севернее на 400 км , и где весна приходит намного позднее – по меньшей мере дурость.

Переезд в Заполярье занял двое суток. Мы много думали о предстоящих боях но как это будет выглядеть, мало кто представлял. Никто почти не нюхал настоящего пороха. Фронтовиков среди нас почти не было. Немало ребят было призвано из мест лишения свободы, осужденных за хулиганство и другие незначительные преступления. А средний командный состав оказался моложе рядовых красноармейцев, и часто «отцами» командовали «дети». Костяк 152 стрелковой дивизии составляли жители Урала и прилегающих областей.

В бою место каждого солдата и офицера определено уставом. Оставить поле боя, отказаться стрелять, или выносить раненых никто был не в праве. Желание отсидеться в блиндаже или в траншее за кустом будет замечено и расценено как трусость или дезертирство. В бою каждый работает на виду, ощущает чувство локтя и поддержку сослуживцев.

Нас, медиков, в дивизионе было четверо. Кроме меня, в каждой батарее был один санинструктор.

Мое местонахождение в бою определял командир дивизиона или начальник штаба, чаще – во взводе управления, рядом со штабом. Пример действий артдивизиона – фильм «Батальоны просят огня».

На фронте все маскировалось. И батареи, и отдельные орудия.

Как защитить людей от снарядов, холода и снега там, где одни камни и сопки, где невозможно вырыть ни траншею, ни ровик. В этом была одна из главных причин разыгравшейся через несколько дней трагедии 152 с.д.

2 мая 1942 мы выгрузились на станции Кола около полудня. Стояла пасмурная погода с низкой облачностью. До того как началась разгрузка тракторов и орудий, появился сначала один, а потом и второй «мессершмидт». Они пролетали на бреющем над нами. Они не стреляли, и никто не открывал огня.

Около 16 часов, во время большого прилива воды в заливе, паром доставил нас на противоположный берег Кольского залива. До фронта оставалось около 70 км пути через тундру. Где-то справа уже гремела артиллерийская канонада. Это наши береговые батареи отбивали налеты немцев на Мурманск.

Дорога, по которой двигалась колонна 152 с.д. представляла собой коридор в сугробах снега. Высота его в некоторых местах достигала двух метров. Встречный транспорт мог проехать с трудом и не везде. По всему было видно, что зима здесь в разгаре. Куда ни бросишь взгляд, всюду сопки, камни-валуны, большие и маленькие, низкорослые деревья и кустарник, лощины забиты снегом. Позднее выяснилось, что по всей дороге от Мурманска до переднего края обороны – около 70 км – нет никаких жилищ, ни военных, ни гражданских, кроме 27 и 42 километра, где располагались штабы и командные пункты.

Сухой паек, который нам выдали на трое суток вперед, подходил к концу. Вся надежда была на кухни. Под вечер погода ухудшилась. Со стороны Баренцева моря подул сильный порывистый ветер с мокрым снегом. Похолодало. Двигаться по снежному коридору было все труднее. Шинели и брюки начали подмокать, образуя ледяную корку. А ветер, казалось, продувает насквозь. Все здорово устали. Пришлось находиться в движении с утра до 22 ночи без горячей пищи или хотя бы чая. А пурга усиливалась. Движение колонны замедлялось, пока она не остановилась совсем. Посреди тундры, в снежном коридоре. Даже при желании, никто не мог выйти из этого коридора, даже пешком.

Наконец, командир дивизиона Рябов дал команду о большом привале и ночлеге. У нас не было ни палаток, ни плащ-накидок, чтобы укрыться и переждать пургу. Разрешили снять брезенты с кузовов тракторов, но разводить костры было запрещено. Они могли демаскировать наше движение. Накормить горячей пищей не было возможности, нет дров и воды.

Лично меня наступавшая ночь страшила и пугала. Как ее скоротать, чтобы не обморозиться? А что ждет нас дальше? Ночь провели в снежных ямах, плотно прижимаясь друг к другу спиной или боками. Иногда приходилось вставать и делать разминку, чтобы не отморозить пальцы ног. Каждый, кто мог, спал минутами. Часто будили в целях профилактики обморожения. Ночь казалась томительно долгой.

Утром пурга уменьшилась. Дорога представляла собой хаотичное скопление людей и техники, и хаос этот пришел в движение и тронулся в сторону фронта.

К полудню погода снова ухудшилась. Дул встречный ветер, мокрый снег с мелким градом буквально заклеивал глаза и лицо. Кто-то сказал, что легче идти в противогазе. Многие и я последовали этому примеру с той разницей, что маску отключили от противогаза. Для лица наступило облегчение, но стекла потели так, что ничего не было видно, и дышать тоже было нелегко.

К вечеру 3 мая 1942 дивизион и полк вышел в район 42 км. Дороги Мурманск – Петамо, где располагались армейские и дивизионные подразделения. До передовой надо было сделать один переход. А личный состав настолько устал и измотался, что дальше идти не мог. Сухпайки кончились. Кухни не разжигались. Не было дров. У дорог рос только кустарник, и то был занесен снегом. Вместо горячего чая или хотя бы кипятка приходилось довольствоваться снегом.

Всех ждала новая холодная ночь. На этот раз командиры разрешили развести костры. Несмотря на нехватку дров, их развели посреди снежных ям. Небольшие костры вызывали у всех радость и надежду. Появилась возможность хоть немного подремать и заснуть сидя. На то, что капало за воротник и подмачивало снизу, никто не обращал внимания. Сон положил всех. О последствиях никто не думал. Но именно после этой ночи появились первые обмороженные. Для меня возникла дополнительная работа. Распространялись слухи о пропавших и замерзших насмерть пехотных полках. Бойцы погибали не от мороза, он был около 3-5 градусов, а от переохлаждения всего тела, при недоедании, бессонницы и других причин. Мокрая одежда даже при кратковременном сне в снегу довершала дело. Потому первым требованием медиков при привале у костра было разуться, растереть стопы и высушить портянки.

В ту ночь пурга обложила нас, как медведя в берлоге. Меня пугала безысходность и неопределенность нашего положения. Будет ли этому конец и когда. О прогнозах погоды никто из нас не знал. Утром 5 мая положение наше ухудшилось.

С 7 мая ветер немного стих, хотя все еще шел мокрый снег. Не ожидая, пока разгребут технику, дивизион стал пробиваться в сторону переднего края пешком, обходя на дороге пробки.

К тому времени число обмороженных и пропавших без вести в частях дивизии возросло настолько, что она оказалась на грани катастрофы. Такую оценку дал сам командующий 14й армией генерал Щербаков. На дороге появились спасательные группы из числа медработников, которые занимались поиском пропавших и засыпанных снегом бойцов. Они были обеспечены лопатами, носилками, термосами с горячим чаем и всем необходимым. С их помощью мне удалось отправить в тыл десятка полтора своих бойцов.

В конце того же дня у нас откуда-то появилась палатка и кухня. В палатке была печка-буржуйка, она принесла всем радость и удовольствие. Кухня варила обед, издавая блаженный приятный запах.

Начальник штаба дивизии уточнял у взводных людские потери, и вдруг кто-то из стоящих у входа крикнул: «Смотрите, смотрите!» И открыл вход в палатку. К нам по снегу полз красноармеец. В правой руке он волок за собой винтовку, в левой болтался котелок. Все время, пока приближался, говорил что-то невнятное и походил на психически больного человека, чем-то страшно напуганного. С трудом мы узнали, что он из 480 стрелкового полка. Он прошлой ночью потерял своих и уже двое суток ничего не ел. Возле печки он постепенно приходил в себя и все время дрожал. Несколько пальцев его правой руки были обморожены. Я предупредил повара, чтобы ему не обед не давали больше одной порции. После обеда я уснул мертвым сном прямо на мерзлой земле, покрытой лишь ветками деревьев.

Первую фронтовую ночь с 8 на 9 мая мы провели в снегу. Кусок брезента, снятый с повозки, немного защищал от ветра. Метель утихала. Небо стало проясняться, но похолодало до 10 градусов. Так что спать не пришлось. Но радовало то, что вместе с нами пришла кухня, возле которой можно было обогреться, пропустив горячей пищи или чая. Пару дней приносили даже по сто грамм водки.

По ночам противник нас не беспокоил. Шла лишь ружейно-пулеметная перестрелка с обеих сторон. Но утром наши укрытия подверглись мощному минометному обстрелу. Продолжался он минут десять, но и того хватило, чтобы переволноваться. Мины рвались в метрах 10-20. Я лежал, уткнувшись носом в снег. Для всех нас это была первая встреча с войной и смертью. Признаюсь, ощущения были не из приятных. Мне казалось, что следующая мина обязательно упадет на меня. И я закрывал голову руками.

Оказалось, что место для ночлега выбрано неудачно. Это был перекресток полевых дорог, и противник периодически обстреливал его. Мы подыскали более безопасное место у подножия сопки и скалы.

Нам казалось, мы одни обитаем в занесенной снегом тундре. Никакого движения частей или техники мы не видели. Впоследствии оказалось, что командующий Карельским фронтом генерал-лейтенант Фролов дал указания генералу Щербакову прекратить наступление. Так как единственный резерв армии – 152 с.д. утратила боеспособность на марше, понеся большие людские потери: 1200 человек были серьезно обморожены и госпитализированы. О погибших в пурге стыдливо назывались несколько человек, в то время как мы были очевидцами десятков замерзших бойцов и командиров...

Погода улучшилась, было солнечно, потеплело. Но на нас навалилась новая беда. Мы шли с передовой в тыл, навстречу полярному солнцу, лучи которого, видимо, отражались от белого снега. У людей началось сильное слезотечение, конъюнктивит, воспаление глазных век и ранняя степень ослепления. В отдельных случаях – временная потеря зрения. Помочь могли защитные очки, но их ни у кого не было. Хорошо, что снег быстро таял. И одновременно обнажалась трагедия пурги. Мы увидели четверых бойцов, сидевших в снегу спина к спине. На одном не было шапки, а вместо нее на голове сидел черный ворон. Вокруг прыгало еще несколько птиц. Сидящий на голове ворон озирался и громко каркал. Очень хотелось пристрелить эту птицу.

На 42 км нас разместили в деревянных бараках с печками и двухъярусными нарами. Прилично кормили три раза в день. Кроме того, вручили посылки: одну на несколько человек, с теплыми носками и рукавицами, которых у нас не было вообще, печеньем, консервами. В каждой посылке лежали теплые, задушевные письма с пожеланием здоровья и просьбой вести переписку. Некоторые бойцы охотно переписывались, особенно те, кто утратить связь с родными, оказавшимися на оккупированной территории.

Когда дорога Мурманск – Петсамо стала свободной, мы двинулись в тыл. На станции Лоухи, что южнее г. Кемь на 20 км, дивизия и наш 333 артполк остановились на отдых. Начались белые ночи. В округе было много маленьких ручейков с холодной прозрачной водой и множество комаров, которые не давали покоя. Впервые за два месяца выдалась возможность вымыться теплой водой под душем. В целях профилактики цинги наша кухня стала готовить хвойный отвар. В обед каждый должен был выпить стакан этого отвара. В дневное время мы изучали технику и приводили ее в порядок.

Мы делились личными впечатлениями о прошлом походе. Кто отправил дивизию на фронт, в Заполярье в летнем обмундировании, даже без рукавиц? Кто преступно-небрежно отнесся к ее возможной трагедии? Все сходились на том, что вся ответственность ложится на командование 26й и 14й армиях Карельского фронта. Уже теперь известно, что всю вину за трагедию возложили на начштаба дивизии полковника Каверина.

Впервые за полтора месяца представилась возможность написать письмо родным. И ни слова о трагедии в тундре. Потому что все конверты проверялись военной цензурой. Конверты мы делали сами – треугольники. И не заклеивали – все равно вскроет цензура.

Перед отъездом на фронт в дивизии произошел неприятный случай. Один красноармеец во время чистки карабина прострелил себе стопу. А военная прокуратура усмотрела умысел с целью уклониться от пребывания на фронте и возбудила уголовное дело.

А мы тем временем снова отправились на фронт. Лето набирало силу. В начале июля 1942г. расцветал кустарник, мох, лишайник, а на вершинах сопок еще лежал снег. Дивизион расположился на берегу небольшого озерца с ледяной водой, в котором водилась форель. Там мы построили себе жилища – землянки и жили до глубокой осени, пока не заняли огневые позиции на переднем крае обороны.

В длинную полярную ночь обмундирование не снималось, кроме шинели и шапки, огонь в печке-буржуйке поддерживался круглосуточно. Каждый взвод строил свою землянку.

Чаще всего я жил в землянке связистов. Их командиром был Соколовский Борис Анисимович, 1918 года, участник Советско-Финской войны. Человек простой, волевой и решительный. Требовательный и справедливый к подчиненным, за что его ценили и уважали. Я сблизился с ним и подружился надолго. Всю войну мы прошли рядом. Делили пополам и хлеб и табак, горе и радость.

Потом мы узнали о судьбе того красноармейца. Он поправился, и ему тотчас предъявили обвинение в преднамеренном членовредительстве. Ему грозила высшая мера наказания – расстрел, потому что преступление было совершено в военное время.

И в начале августа 1942 в часть приехал военный трибунал и состоялся открытый судебный процесс. Это происходило примерно в 30 км от края обороны. На открытой местности подобрали специальную площадку, на помосте поставили столики и стулья для судей и прокурора, и скамейку – для подсудимого. Эту нехитрую мебель трибунал, как видно, возил с собой. Защитника у подсудимого, мне кажется, не было. Полукольцом вокруг трибунала сидел, затаив дыхание, весь состав 333 артполка, кто на земле, кто на камнях.

После оглашения обвинения председатель спросил подсудимого, понятно ли ему суть обвинения и согласен ли он с ним.

- Нет, я не виновен. Выстрел произошел случайно, - сказал он. – Я этого не хотел.

После допроса подсудимого и свидетелей выступил прокурор и просил назначить высшую меру наказания - расстрел. Подсудимому предоставили последнее слово. На глазах у всех он неузнаваемо изменился не только в лице, но и в поведении. Побелел в лице и остолбенел. Прошло немало времени, прежде чем он с трудом и дрожащим голосом произнес, наконец, несколько слов: «Невиновен я, невиновен». До этого он вероятно, не сознавал тяжести обвинения и наказания. Духовно не был готов уйти из жизни. И потому взорвался и зарыдал как дитя. Просил поверить ему, сохранить жизнь и пощадить. Я искуплю ваше доверие, говорил он.

Не знаю, как другие, а я поверил в искренность его слов. Жалел, как человека. После ранения его бы признали годным к нестроевой службе. И могли бы перевести в должность заряжающего в орудийном расчете или ездовым в хозвзводе.

Самострелы в армии не были редкостью. Чаще по небрежности.

Как раз 28.07.1942 Сталин И. В. подписал известный всем фронтовикам приказ «Ни шагу назад». Думается, что приговор военного трибунала был рассчитан на укрепление воинской дисциплины и ответственности в войсках Карельского фронта.

После последнего слова подсудимого председатель ( кажется, в чине майора ) предложил ему сесть и сообщил, что суд должен посовещаться. Через пять-десять минут приговор был объявлен. Полк выслушал его стоя и находился в таком положении, пока приговор не был приведен в исполнение представителем контрразведки «Смерш» особого отдела 152 стрелковой дивизии.

Осужденного отвели немного в сторону, перед строем полка посадили на камень, а один из офицеров выстрелил из пистолета в голову сзади. Только один раз. Куда дели труп и похоронили ли его вообще, никто не знал.

Разговоры о справедливости наказания длились не одни сутки. Большинство считало его чрезмерно суровым. Однако вслух об этом не говорили. Осужденного лишили права на защиту. Господствовал обвинительный уклон. И это в какой-то мере передалось всем нам. Но и при всем этом многие не верили тому, что осужденный преднамеренно прострелил ногу. Мне хотелось бы знать, что сообщено было родителям. Скорее всего написали «пропал без вести»...

Глава 5

В конце августа 1942 в полку выступала народная артистка СССР Лидия Русланова. Исполняла русские народные песни «Валенки», «Оренбургский платок», «Лучинушка» и другие. Ей никто не аккомпанировал, а слушали с наслаждением. Каждая песня заканчивалась аплодисментами. На какое-то время забывалось, что рядом война.

Лето 1942 в Заполярье было теплым и сухим.

Через нас то и дело летели армады бомбардировщиков типа «юнкерс» под прикрытием «мессершмидтов». Зенитная и корабельная артиллерия защитить Мурманск не смогли, и деревянная северная часть порта выгорела полностью.

Наша 153 дивизия сменила на переднем крае части 14 с.д.

Линия фронта проходила по реке Зап. Лида. Нам противостоял 119 горнострелковый корпус немцев, а перед нами оборонялась 6я горнострелковая дивизия. Командовал корпусом генерал Шёрнер, тот самый, который в 1945 командовал Южной группой войск в Чехословакии и дрался до последнего солдата.

Война носила позиционный характер. Ночью передний край периодически освещался ракетами, иногда происходила ружейно-пулеметная перестрелка.

29 декабря наша артиллерия сделал огневой налет на противника, поздравила его с Рождеством Христовым. Противник на провокацию не ответил.

По ночам, в безоблачную погоду, приятно было всматриваться в дикую природу Заполярья. Кругом сопки, лощины, мелколесье, камни большие и маленькие, покрытые шапками снега. А в небе над головой играет северное сияние. Зрелище красивое и привлекательное. А вот стоять на посту часовым даже возле землянок в такие ночи опасно. Человека, если он не одел белый халат, видно издалека. Были случаи, когда финские лыжники и немецкие егери ночами проникали в глубину нашей обороны, наносили урон и брали пленных.

Жаловаться на питание нам не приходилось. К тому же, командному составу, начиная с лейтенанта, выдавался доппаек: консервы мясные и рыбные, масло сливочное и т.д. В декабре-январе 1942 вместе с горячей пищей один-два раза в неделю выдавали по 100 грамм водки каждому. Хочешь пей, хочешь – отдай другим. Чаще делали коллективные обеды или ужины. Обсуждали положение на фронте, особенно бои под Сталинградом и на Кавказе, куда прорвался враг. Но все верили в победу. После победы под Москвой ждали и победы под Сталинградом.

Суровый климат Заполярья и недостаток витаминов вызвали заболевания куриной слепотой и цингой. С наступлением ночи человек не видел совершенно. Среди личного состава из тех, кому за 50 лет, были случаи симуляции сердечных заболеваний. Принимая ежедневно много соли, они вызывали отечность голеней и симулировали серьезное сердечное заболевание, требующее временной госпитализации.

Явно больным, кроме отвара хвои выдавался экстракт черной смородины. Условий вымыться в бане, конечно же, не было. И не мылись в течении шести месяцев. Но белье менялось ежемесячно. По утрам у многих вошло в привычку умываться снегом.

А симуляторов куриной слепотой выявляли так: поперек дороги ложили предмет, обойти который нельзя, чтобы не запнуться и не упасть. Дневального или часового предупреждали, чтобы проверял поведение больного. В нашем дивизионе таких «больных» не было. Но в полку были. А распознать симуляцию в те тяжелые фронтовые годы было трудно. Единственным прибором у врача и фельдшера был фонендоскоп. Медики носили их в карманах. Рентгеновские аппараты, например, имелись в госпиталях, расположенных в глубоком тылу. Медработникам тех лет при постановке диагноза приходилось полагаться только на данные анамнеза и думать, много думать.

Самым главным внутренним врагом на фронте была вошь. Одолеть вошь значило победить такую болезнь, как сыпной тиф. Проводились проверки личного состава на вшивость: осмотр нательных рубашек поголовно у всех и дезинфекция одежды. В тундре, под Мурманском, у нас были специальные переносные дезинфекционные камеры, вроде шкафа с печкой внутри. Были и другие способы: паром в металлических бочках от бензина.

Помимо выступления Руслановой, нам удалось побывать еще не одном культурном мероприятии – просмотреть фильм «Александр Пархоменко», где главным героем являлся батька Нестор Махно. Действие картины происходило в местечке Гуляй-Поле. И кстати, это село наша 152 с.д. освобождала 7-10 ноября 1943 года. С тех пор я помню песню из того фильма, которую исполнял Махно: «Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить... С нашим атаманом не приходится тужить».

И вот 23.01.1943 года части 152 с.д. погрузились в эшелоны на станции Кола под Мурманском. Прощай, север, прощай, тундра! Все почему то думали, что везут нас под Сталинград или близко к нему. Наша дивизия оказалась в резерве главного командования. И стало понятно, что наша судьба решается в Москве.

Проезжая Кемь, я дал телеграмму родным в Мстишино, что примерно 29-30 буду в Вологде. Однако телеграмму родители не получили, и в Вологде меня никто не встретил. С разрешения начальства я посетил квартиру Сидоровых по улице Ворошилова, 71, недалеко от вокзала, где рассчитывал увидеть кого-то из родных. Это были родители Сидоровой Галины, которая в 1946 стала женой моего брата Александра.

Помню, одного из пожилых людей возле эшелона принял за дядю Васю, окликнул его. Он обернулся ко мне и ответил, что не дядя Вася. По-видимому, мою телеграмму военная цензура не пропустила и выбросила в корзину. И правильно поступила. Я почему-то до этого ранее не додумался.

В полдень эшелон отбыл по направлению на Ярославль. По дороге к эшелону пристроился «мессершмидт» и стал постреливать. Но на втором заходе его встретили два пулемета, расположенные в голове и хвосте поезда. Ему пришлось сматываться восвояси. В то время фронт проходил в районе города Тихвина. Самолеты противника часто бомбили и обстреливали эшелоны.

Около Ярославля мы встретили несколько эшелонов с немецкими военнопленными. Их везли на север, подальше от фронта. Теперь они должны были работать на нашу державу, которую сами же разорили. Из вагонов их не выпускали. Поэтому из любопытства выглядывали из окон товарных вагонов. Смотрели зло и враждебно. Неласково смотрели и мы. Попадись кто из них у вагонов и без охраны, наверняка бы лишили жизни.

С нашей стороны в их адрес постоянно сыпались реплики: «Гитлер капут»! и «Довоевались, еб вашу мать!» На что они охотно отвечали: «Я, я». Там же пришлось видеть их на марше и под конвоем. Их жалкий вид, летняя одежда ( даже в пилотках ), ботинки с деревянными подошвами у многих наводили тоску, а иногда и сочувствие их судьбе. Ведь они все же люди, хотя и враги. Временные, конечно. В истории такое бывало часто. И будет впредь.

Мы же были одеты в теплую одежду: ватные брюки, фуфайки поверх шинели или полушубки, зимние шапки и рукавицы. В такой одежде можно было лежать на снегу не один час. Будь мы так одеты в начале мая 1942 под Петсамо, в тундре, последствия снежного бурана были бы не такие трагические. Дивизия дошла бы до передовой, а не замерзла, как это случилось.

Оказывается, найти виновников трагедии не так-то просто. Конечно, виновата природа, стихия. Предвидеть ее в то время никто не мог. А командный состав дивизиона и выше тогда еще не знали замысла и целей наступательной операции 14 армии. Оказывается, командующий фронтом генерал Фролов В. А. спешил обрадовать Верховную Ставку о разгроме фашисткой группировки в Заполярье и о выходе на государственную границу СССР. Видимо, тут последует престиж, хвала, почести и награды.

Однако личный состав подразделений во всем винит Командование дивизии, армии и фронта. На деле же, когда теперь все рассекречено, виновник определился быстро и точно. Это командование 26й армии отправило дивизию в Заполярье в летнем обмундировании. Командование Карельского фронта ( генерал Фролов ) повинно главным образом. К тому же операция была подготовлена плохо и тактически неграмотно. Командование 152 с.д. не возразило этому решению. Вот что сказал сам командующий 14й армией генерал Щербаков: «Самый серьезный просчет фронтового командования заключался в промедлении, допущенном с вводом в сражение единственного резерва – 152 с.д. ... Если бы к 30.4.42 все части 152 с.д. вошли в состав 14 армии и были на линии фронта, я убежден, все свои задачи армия бы выполнила до снежной бури, и она стала бы нашим союзником, а не врагом». Но и он лукавит. Ясно одно: командование поинтересовалось боевой готовностью 152 с.д только тогда, когда ее замело снегом... Короче говоря, дивизию приняли сухо, как сироту. И за это она поплатилась сотнями человеческих жизней и тысячами обмороженных. Однако никто из состава командования не ответил за свою преступную халатность. Все списали на погоду. Да и кому нужны были такие «мелочи», когда страна находилась в смертельной опасности. Когда каждый день уносил не сотни, а тысячи жизней. Правду говорили: «Война спишет». И она списала многое из того, что жестоко и несправедливо.

В Москву наш эшелон прибыл ночью 1.02.1943 года. Стояли на станции Лефортово. Все интересовались, долго ли будем стоять, и на какой фронт нас повезут. Ждали отъезда каждый час, а простояли три недели. К тому времени судьба Сталинграда была решена в нашу пользу. Бои переместились на Дон и Кубань, на Украину. В середине января наши войска освободили Харьков.

За три недели мы помаленьку изучали Москву. Она выглядела хмурой и безлюдной. Днем даже метро казалось полупустым. Кругом патрули. Над Москвой болталось множество воздушных шаров на металлических тросах. Это аэростаты. Они защищали город от авиации. И небезуспешно. Вражеские самолеты натыкались на них ночью и падали. В темное время суток путь самолетам преграждали еще и прожектора. Их лучи брали противника в «фокус» и ослепляли. В это время зенитки били на поражение.

Мы нередко ездили в центр, к Кремлю, чтобы познакомиться с городом. Однако вскоре нас предупредили представитель военной комендатуры: впредь там не появляться. Так как одеты не по форме. Все были в полушубках и знаков различия, званий не видно.

Как раз в то время 6.01.43 Президиум верховного Совета СССР изменил многие воинские звания и ввел новые знаки различия. Были изменения в форме одежды и порядок ее ношения. Знаки различия в петлицах упразднялись. Вводились погоны для каждого вида войск. А гарнизон Москвы к тому времени уже перешел на новую форму одежды. Поэтому военная комендатура и не пускала нас в город, особенно в центр. В то время я имел звание старшего военфельдшера и носил в петлице три кубика. Это соответствовало званию старшего лейтенанта. С тех пор красноармейцев стали называть солдатами. В войсках и подразделениях вводилось единоначалие.

Институт комиссаров упразднялся. Комиссары стали именоваться заместителями командира по политической части. В результате авторитет командира поднимался, он становился единоначальником, его приказы были обязательны для всех, в том числе и для бывших комиссаров.

За период пребывания в Москве мне удалось сфотографироваться с моим однополчанином, лейтенантом Шварцманом, командиром взвода пятой батареи и сержантом Галлактионовым. От безделья часто посещали кино, шлялись по магазинам в поисках спиртного. Иногда удавалось выменять бутылку-другую за буханку хлеба. А с хлебом в Москве было туго. Выдавали только по карточкам на одного человека 250-300 грамм черного хлеба.

Наконец, судьба нашего 333 артполка определилась вечером 23.02.1943 г. В день 23 годовщины Красной Армии. Мы смотрели в клубе кинофильм, как вдруг прозвучала команда: «все, кто из военного эшелона, выходить строиться!» Это был отъезд. Поскольку нашего брата в клубе было много, сеанс пришлось приостановить. И тут же зазвучала песня «Темная ночь». Все вроде приостановились и выходили неспешно. Песня исполнялась впервые. И наполняла в сердцах и тоску и печаль, и вселяла уверенность в нашу Победу. А впереди нас, действительно, ждала степь, тяжелые ночи, рой пуль и снарядов, большие и малые «сабантуи», как писал Твардовский.

Немного позднее, в первых боях, все мы почувствовали, что в Заполярье намного безопаснее, чем в степях Украины. И сидеть бы там в теплых блиндажах и землянках всю долгую зиму, постреливать иногда в сторону противника, и уж вовсе не радоваться, что нас увозят с севера в сторону южную... Там, в тундре, оказывается, было легче выжить. Уже по маршруту движения эшелона: Коломна, Мичуринск, Тамбов, Воронеж, Острогожь становилось понятно, что едем на Украину. Эшелоны дивизии двигались один за одним, по пятам. Днем нигде не останавливались, потому что проезжали по прифронтовой зоне. По всему было видно, что еще несколько дней назад тут шли ожесточенные бои. Повсюду валялась обгоревшая и исковерканная техника, автомашины, танки, повозки, каски немецких солдат. А на снегу местами – большие, огромные пятна крови.

Иногда движение задерживалось из-за неисправности железнодорожного полотна. Отступая. Фашисты выводили из строя шпалы, которые в то время изготавливались из дерева. Они прицепляли к паровозу большой, специально изготовленный для этой цели плуг, и он ломал шпалы напополам.

Среди нас то и дело появлялись реплики: Хорошо наши поработали! Нарастала напряженность личного состава по мере приближения к фронту. Прорабатывались мероприятия по быстрой и безопасной выгрузке из эшелона тракторов и орудий, боеприпасов, лошадей и личного состава.

Глава 6

ЮГО-ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ

На рассвете 3 марта 1943 года эшелон прибыл на станцию Купянск. Здесь предстояла выгрузка, и она прошла четко и организованно. Эшелон превратился в улей, где каждый знал, что делать. Трактора сходили с платформ, цепляли орудия и вместе с расчетами уходили со станции. Не обошлось и без неприятностей. Некоторые трактора заводились не сразу, вызывая нервозность командиров. Они нередко посматривали на небо. Слышался гул самолетов, и он все время нарастал. Послышалась команда «воздух», что означало рассредотачиваться, ложиться на землю, искать укрытие. Группа немецких пикирующих бомбардировщиков выходила на эшелон, который стоял под разгрузкой. Но нам повезло. Бомбы поразили не наши вагоны, а какой-то порожняк. Серьезных потерь у нас не было.

Первый ночной привал с ночлегом дивизион сделал вечером того же дня в деревне Васильевке. Запомнилось это село тем, что мы впервые за год пребывания на фронте ( в Заполярье ) вошли в контакт с мирными жителями. Они встречали нас, как родных детей. Делились всем, чем могли, даже последним куском хлеба. И конечно, я не мог отказать в просьбе хозяйки дома, где ночевали, убить ее собаку. Уж больно она на нее обижалась. Видимо, собака ей здорово нашкодила. Помню, собака была рыжая, большая. И с расстояния примерно 100-150 метров я выстрелил в нее из карабина и ранил. А со второго – поразил насмерть.

В ночь с 6 на 7 марта 1943 года ночевали в селе Тенеевка, расположенного на левом берегу Северного Донца. До фронта оставалось километров 20, уже хорошо слышалась артиллерийская канонада. Не припомню, где, скорей всего в Москве, с нас сняли валенки и переодели в сапоги и ботинки. Полушубки тоже оставили. В марте на Украине началась оттепель, местами сходил снежный покров. Дороги превратились в месиво. Густая грязь из чернозема наворачивалась на колеса тракторов, орудий, повозок и на ноги людей. Двигаться было трудно. Местность степная, открытая, укрыться от авиации негде, поэтому нередко приходилось падать лицом и туловищем в грязь. Ведь каждому хотелось выжить.

Двигались больше ночью, но и ночами враг не дремал. Именно ночью он подверг нас бомбежке перед самой Тенеевкой, Змеевского района, Харьковской области. Несколько человек получили ранения.

9 марта мы получили боевое задание: двигаться в район деревни Большая Гамольша (?) и там занять оборону. Для этого предстояло переправиться на западный берег Северного Донца возле хутора Гайдары и продвинуться вдоль берега еще километров 15. В том же районе до ст. Тарановка должен был развернуться весь 333 артполк. К тому времени наши войска освободили Харьков, Белгород, Курск, Изюм и ряд других на подступах к Донбассу. Наша 152 с.д. перешла в подчинение 6-й армии Юго-Западного фронта ( командующий генерал-лейтенант Шленин И. Т.

Командиром 152 с.д. вместо полковника Вехина назначен генерал-майор Каруна. Начальником штаба дивизии подполковник Столяров А. М.

Нашим 333м артполком продолжал командовать майор Сластюнин, его зам по политчасти оставался майор Козлов.

Еще в Тенеевке нас информировали, что предстоит не наступать, а обороняться. Что вермахт 19.02.1943 перешел в контрнаступление из района Донбасса против наших войск в районе Харькова, которые наступали на г. Запорожье и Днепропетровск.

К середине февраля 1943 положение наших войск под Харьковом ухудшилось. Оказывается, противник нащупал брешь в обороне на флангах двух фронтов: левого крыла Воронежского фронта и правого Юго-Западного. 152 с.д. должна была заткнуть эту дыру и предотвратить наступление противника. Но было уже поздно.

К нашему прибытию в начале марта 1943 немцы создали перевес в живой силе и технике, расширили эту брешь и создали угрозу окружения Харьковской группировке наших войск. И 16 марта 1943 наши войска оставили город Харьков. Оставили город, чтобы закрепиться на левом (восточном) берегу реки Северский Донец.

В этой обстановке наш полк еще до рассвета 10.03.43 около х.Гайдары переправился через реку без потерь. Дальше нас с воздуха надежно укрывал лес. Стояла по-весеннему теплая, солнечная погода. Самолеты противника рыскали над лесом, как коршуны, иногда бомбили рядом с нами. Но ущерба не причинили. И все же в конце пути нас подкараулили. И все из-за нашей беспечности и неопытности на войне. Зачем было гнать колонну тракторов и орудий в деревню Б.Гамольша через чистое поле длиною более километра? Дело было к вечеру и можно было дождаться, когда стемнеет. Так безопаснее. И вот, когда колонна выехала в чистое поле, на нее навалились «мессершмидты». Они буквально утюжили нас, поливая пулеметным огнем с высоты 15-20 метров. Иногда казалось, что вот-вот заденет колесами за голову. Можно было увидеть надменную улыбку пилота. Всего их было, кажется, девять, и каждый сделал несколько заходов. В течении пяти минут невозможно было поднять голову. Все лежали на земле или на снегу, где он еще не растаял. По самолетам никто не стрелял. Из винтовок и карабинов - бесполезно. Пулеметов не было. Поэтому летчики вели себя нагло и безнаказанно. Я лежал на снегу в полушубке примерно в середине колонны. Таких мишеней, как я, было немало. Помню, когда лежал на снегу, все время разгребал его, чтобы в маленькой ямке защитить свою голову. Иногда закрывал ее руками, заранее зная, что все это бесполезно. Действовал инстинкт самозащиты. Закрыв глаза и ожидая чего-то смертельного и трагического, мысленно переносился в родную деревню, в отчий дом, к родителям, которые стояли перед глазами. На моем фронтовом пути это была первая смертельная опасность. Может, поэтому и перенес ее тяжело. В дальнейшем их было много, больших и малых, которые переносил спокойно.

Когда закончилась атака, на какое-то время стало тихо-тихо, каждый. вероятно, проверял себя, здоров ли, не перешибло ли чего. Затем послышалась команда «По машинам»! Первое, что я увидел – началось возгорание прицепа, где везли ящики со снарядами. Видимо, самолеты стреляли зажигательными патронами. Сразу же появились раненые. С одним пришлось повозиться. Он получил пулевое ранении в голень с переломом кости. Чтобы транспортировать его, нужно было наложить большую шину. А ее не было. Пришлось искать в деревне доску и приспосабливать вместо шины. Пока возился с ранеными, уже стемнело.

Поздно вечером в одном из домов, где разместился штаб дивизиона, командир собрал всех офицеров. К этому времени все три батареи заняли огневые позиции на западной окраине деревни Большая Гамольша. В доме, где разместился штаб, было тесно. У хозяйки было трое детей, и им тоже нужен покой, поэтому я решил переспать ночь в большой куче сена, что лежала во дворе. Тем более, что мороз был небольшой. На всякий случай я предупредил начальника штаба и часового во дворе. Уснул не сразу. Все думал за день завтрашний. Перед нашими позициями все было тихо. Только издалека, километрах в 5-7 слышалась стрельба. Туда, в сторону ст. Тарановка вчера ушли главные силы дивизии, чтобы удержать город Змиев. Слева от нас по берегу противника не было. Сзади нас местами начал разливаться Северский Донец. В случае отступления нам придется идти старой дорогой, если противник ее не перережет. Или по льду или вплавь. А как с техникой? Все это навязчиво лезло в голову.

Утром командир собрал офицеров и разъяснил депешу командования. Отступать на восточный берег С.Донца той же дорогой... Но тут же заметил, что горючего мало, поэтому на рассвете он направил в район Тарановки бензовоз, который должен доставить горючее часам к девяти. Но его не привезли.

Между тем в районе Тарановки шел ожесточенный бой. Перестрелка перемещалась в нашу сторону и в сторону города Змиева. А перед нашими позициями по-прежнему стояла тишина. Противника не было. И только около 11 часов, когда вовсю сияло солнце, дивизион начал отход по вчерашней дороге. Поле преодолели, рассредоточившись и на предельно высокой скорости. День вчерашний многому научил. Самолеты не появлялись. Лес вновь взял нас под защиту. Авиация противника работала левее нас по фронту. И там не утихал бой. Становилось ясно, что немцы собирались овладеть Тарановкой и Змиевым, выйти к реке и перехватить дорогу, не дать нам переправиться в Гайдарах, где сохранилась единственная переправа. Предвидя все это, наша колонна двигалась довольно быстро. И все же немцы опередили нас. Еще до въезда в Гайдары наша разведка донесла, что туда проникли автоматчики противника, и на улице идет бой. Немцы пока контролируют западную сторону хутора. На восточной окраине их пока нет. Командир дивизиона Данилов А.В. принял единственное и правильное решение: прорываться вперед через хутор к переправе, которая находилась примерно в километре от х. Гайдары. Если потребуется, под прикрытием тракторов и орудий принять бой. Было приказано всем орудийным расчетам спешиться или сесть на лафеты орудий и стрелять из карабинов по противнику. Не только по видимым целям, но и по предполагаемым. Тем самым заставить его убраться или нейтрализовать его действия, пока колонна идет по улице хутора.

Автоматов у нас в то время не было. Вступать в ближний бой с немецкими автоматчиками было и опасно и рискованно. Но иного выхода не было. Ведь война сплошь состоит из рисков.

Внезапное появление дивизиона и ружейный огонь застали немцев врасплох и вынудили отступить. Колонна повернула на переправу. В это время на ней уже создалась большая пробка. Кроме нас, на другой берег отходили и другие части. Немецкие бомбардировщики и штурмовики буквально утюжили нас. И только по какой-то счастливой случайности бомбы падали рядом с мостом, но ни одна в него не попала. Серьезных потерь мы не понесли, ранило несколько человек. Двух лошадей убило. Помогли наступающие сумерки.

Когда последние орудия были на переправе, начальник штаба предложил мне перейти на восточный берег. Уже не через мост, а сторонкой, по льду. Местами он был тонким и хрупким. Тоже пришлось рисковать. Еще при выезде их хутора на переправу выяснилось, что один орудийный расчет, вместе с трактором и 76 мм пушкой остался перед х. Гайдары. Испортился трактор и не заводился мотор.

После переправы дивизион рассредоточился в доме отдыха им. Орджоникидзе. А о судьбе орудийного расчета из семи человек не было известно более суток. И все мы серьезно переживали. И вдруг пришла неожиданная и радостная весть, что расчет нашелся. Переправился на наш берег и притащил орудие и боекомплект снарядов. Люди проявили мужество и смелость. Под носом немцев вывели из строя трактор, спрятав какую-то важную деталь в лесу, а орудие уволокли на себе и потом переправились по льду в нескольких километрах от наших позиций.

Через несколько дней, в середине марта, наш 2й дивизион занял огневые позиции около х. Омельченко, примерно в километре от штаба полка. 1й дивизион Фатьянова занял оборону возле дома отдыха. 3й дивизион в то время еще не имел матчасти ( орудий и прочего ) и личным составом не был укомплектован

Полностью и использовался как резерв. Стрелковые полки дивизии (480, 544, 646) заняли оборону впереди нас по всему восточному берегу С. Донца. Это по фронту около 10-12 км. В этом месте река делала петлю в западном направлении. Она как бы вклинивалась в оборону противника. Вроде полуострова. Мы были в невыгодном для обороны положении. Наши позиции подвергались артобстрелу с трех сторон. Более того, на другом берегу были солидные высоты, которые давали немцам возможность просматривать нашу оборону на большую глубину. Не случайно за неделю противник взял под прицел все дороги и перекрестки, где могли передвигаться войска. Засек и пристрелял плохо замаскированные нами командные пункты.

Между хутором и рекой, в лесном массиве, управление дивизиона оборудовало себе временные блиндажи, а месяца через два – настоящие, в три наката бревен землянки. В нашей штабной, жилось спокойно и безопасно. Если не угодит бомба или снаряд крупного калибра. В отличие от Заполярья, спали не на мерзлой земле, покрытой ветками и мохом, а на дощатом настиле, нары в два яруса. И прожили мы в ней до конца июля 1943.

В то время все понимали, что после Сталинграда и изгнания врага с Кубани, Дона и Сев. Кавказа ни одна из сторон не в состоянии предпринять большую наступательную операцию. Силы истощились, войска устали. Нужна передышка. К тому же снабжение наших войск продовольствием и боеприпасами ухудшилось. Рацион питания был настолько скудным, что приходилось затягивать ремни, чтобы удержать штаны. Наши тылы и базы снабжения войск остались далеко позади, км в 200-300 на востоке. Отступая. Фашисты уничтожали, увозили и угоняли все, что могли. В стране не было государственных продовольственных резервов, потому что все хлебные области и районы оказались оккупированы немецко-фашистскими захватчиками. Дефицит ощущался во многом. В хлебе, мясе, жирах, одежде, обуви и даже в табаке. В то время наша кухня варила борщ из конины и бурячков, добытых на месте. Бульон выглядел черным, очень жидким и имел какой-то непонятный вкус. Мясо припахивало потом. И не каждый съедал свою порцию. Не жаловались лишь татары, которых было мало. Конину добывали за счет раненых лошадей. О борще говорили: «крупинка за крупинкой бегает с дубинкой».

Надо отдать дань уважения местному населению, которое делилось с нами последним куском хлеба. Конечно, и мы делились с ними, чем могли.

Примерно к 1 мая продовольственное снабжение улучшилось. Офицерам стали выдавать дополнительный паек: мясные или рыбные консервы. Табак или папиросы. Съедали паек, в основном, коллективно, за 1-2 приседа.

Подразделения артполка перешли на новую форму одежды. Солдаты и офицеры одели погоны. Полностью избавились от зимнего обмундирования. Одели пилотки. Передышка дала возможность сменить белье, избавиться от вшей, помыться. Хоть и не в настоящей бане. Личный состав попусту без дела не шатался, каждый находился на своем посту и в постоянном напряжении, в ожидании какой-то опасности. Важное значение придавалось политико-воспитательной работе. Фронтовые и армейские газеты доставлялись регулярно и прочитывались. Слушались сводки Совинформбюро и сообщения ТАСС.

В землянке, особенно вечером, прокручивались пластинки на патефоне. В моей памяти и до сих пор сохранилась песня «Утес». Она поднимала моральных дух, вселяла надежду в победу нашего правого дела. Утес и Сталинград сливались вместе. По вечерам, когда собирались все вместе, делились впечатлениями о новостях, о гражданской жизни. Иногда рассказывали забавные истории. Из телефонных разговоров связистов с батареями всегда можно было знать, что происходит в зоне дивизиона и полка. И оценивать обстановку.

Высокие сосны надежно прикрывали землянку с воздуха. Немецкие самолеты-разведчики, особенно фокке-вульф, с бронированным брюхом, который все называли рамой, часто кружили над нами.

В течение марта и части апреля наша артиллерия отмалчивалась, терпела обиды. Не было полного комплекта боеприпасов. Каждое орудие могло сделать не более 10-15 выстрелов. Требовалось разрешение командира дивизиона, а то и полка. Противник же давил нашу оборону всеми доступными средствами. Снарядов и бомб не жалели.

Частые обстрелы и бомбежки научили нас многому: правилам поведения, бдительности и предосторожности, которые нигде не написаны. Со временем у каждого выработался инстинкт самосохранения. По орудийному выстрелу научились распознавать степень опасности. Шум или свист при движении снаряда или мины подкреплял наши предположения. Поэтому не всем пролетавшим снарядам «кланялись». Однако, тебе предназначенный снаряд часто падал бесшумно, а если и был услышан, то слишком поздно. И лишь случайность, счастливая секунда могли спасти от беды. А вот от мины немецкого шестиствольного миномета было достаточно времени, чтобы лечь на землю. Был слышен вой, напоминавший мычание осла. Между слышимым выстрелом и падением мины было около 5-7 секунд, в зависимости от расстояния, что позволяло среагировать на опасность.

С марта 1943, когда фронт стабилизировался, немцы начали тактику активной обороны. Постоянно вели разведку и подвергали бомбежке наши позиции. Часто наши артиллеристы не стреляли даже по целям, хорошо видимым без бинокля. Снаряды берегли только на случай прямой атаки противника.

В июне перед нашими позициями стали появляться совершенно нам незнакомые самоходные пушки «Фердинанд» и танки «Тигр». Наши 76мм пушки были не в состоянии пробить их лобовую броню. Они не просто появлялись показать себя, но и наносили удары по целям прямой наводкой. Как из ружья.

Но через какое-то время наша оборонная промышленность наладила выпуск 100мм пушки, которая пробивала их броню.

Глава 7

Опыт ведения войны, как и любого дела, приходил не сразу. И пока командиры и подчиненные познали все тонкости, много чего потеряли. Гибли люди, лилась кровь. Приведу случай, который мне хорошо запомнился. Я оказался и очевидцем и участником этой трагедии.

Произошло это в конце марта, в одном из домов Задонецких хуторов, на восточном берегу Сев. Донца. Там располагались наблюдательные пункты дивизиона и трех батарей. Они выявляли и пристреливали настоящие и будущие цели, корректировали огонь. И все наносили на топографические карты, выданные специально и только для данной местности.

В середине дня с наблюдательного пункта пятой батареи позвонили в дивизион, что есть раненые и нужна мед. помощь. Я взял свою санитарную сумку и направился туда, лесом, по проводу связи. Пройти надо было метров 500-600. Листвы на деревьях вокруг еще не было, и немцы хорошо видели, что делается вокруг и во дворе. Разведчики пренебрегли элементарной осторожностью, сидели и наблюдали открыто. И жестоко поплатились. Я тоже шел туда, как на прогулку, совершенно открыто. Во дворе дома из погреба выглянул командир батареи, коротко объяснил, что случилось, и вновь закрыл дверь. Это был типичный украинский дом, наполовину из дерева, наполовину из земли и соломы. Посредине – дверь в кухню, а справа и слева – по одной комнате. Когда я вошел в кухню, обе двери были немного приоткрыты. Слева доносился стон, и я направился туда. В комнате было темно. Единственное окно закрывала деревянная ставня. Раненые лежали на прикрытом соломой полу. Их, кажется, было трое. Один оказался раненым в голову и тяжело, даже бредил. Первую мою повязку он содрал. Наложил другую, более надежную. Перевязал еще одного раненого. На это ушло не менее 15 минут. Оставалось вызвать с батареи повозку и вывезти раненых, если позволит противник. Но раньше я решил осмотреть вторую комнату. И вдруг дом содрогнулся. Я упал на пол головой к русской печи, ногами к двери, рассчитывая. Что печь хоть немного защитит в случае прямого попадания снаряда. Разрывы снарядов буквально обложили дом. На меня сверху упало решето, потом пила, затем горшок, не то с фасолью, не то с луком. Минуты через три обстрел прекратился, но я не спешил вставать. Но надо было разобраться со всем до конца, есть ли еще раненые и оказать им медицинскую помощь. Через приоткрытую дверь я заметил, что на полу кто-то лежит или сидит. С трудом приоткрыл дверь наполовину. Ногами ко мне лежал сержант, командир разведки пятой батареи Щербаков. Я узнал его сразу. А рядом – солдат его отделения. Оба получили осколочные ранения в грудь и головы. Не проявляли никаких признаков жизни. Не разворачиваясь, я сделал несколько шагов назад, к той же двери и обратил внимание сначала на обувь, а потом на ноги человека, согнутые в коленях. Дверь дальше не открывалась, и я решил потянуть ее на себя, влево. И на какое-то время оцепенел и не поверил своим глазам. На стуле сидел боец, одетый в шинель и ботинки. Между его ног стоял карабин. Он держал его крепко обеими руками. Все было на месте, кроме головы. Вместо нее торчал окровавленный конец позвоночника. Меня охватил ужас. Хотелось бежать прочь. И я с трудом поборол страх и эмоции. Чувство долга перед товарищами и воинской присяге помогли. Пытался понять, как это случилось, где голова? В комнате ее не было. Зато стены и потолок были обильно забрызганы кровью и кусочками мяса. Под стулом, на котором сидел солдат, виднелась лужа крови. Характерно, но ни в одной из стен комнаты я не нашел дыры от снаряда. Пришел к выводу, что он залетел через окно и разорвался на голове.

Я вернулся в кухню и подумал, как уйти из дома незамеченным? Решил, что пробегу прежней дорогой. Но в это время во дворе разорвался один снаряд, потом другой, и все повторилось. И как только поутихло, стал уходить другим путем, вылез в окно со стороны противника, спустился к реке и мелколесьем пошел в штаб дивизиона, чтобы вывезти пострадавших.

Через какое-то время выяснились причины их гибели. Это пренебрежение правилами безопасности. Русская удаль к добру не приводила. Вокруг этого случая и его жертв шли разговоры не только в нашем дивизионе, но и во всем артполку. Маскировать от противника надо все, особенно орудия и наблюдательные пункты. А немцы выстрелили прямой наводкой, из самоходки или танка. И в какое время это произошло, до моего прихода или после, я не знал. Тела погибших похоронили с воинскими почестями недалеко от дома отдыха «Орджоникидзе».

Еще один случай произошел со мной в августе 1943, в разгар Орловско-Курской битвы, когда наша 152 с.д. прикрывала левый фланг войск Белгородского направления. Тогда снаряд угодил прямо в наше укрытие, траншею, перекрытую наспех мелким кругляком и землей. Разорвался на крыше, образовав большую дыру прямо у моих ног перед входом в траншею. Кроме меня, там в углу сидели два связиста с телефонным аппаратом. Среди них был Николаев и Лукашов Иван. Нам тогда повезло. Отделались испугом. А я получил кратковременную контузию.

К концу апреля 1943 природа благоухала. Деревья покрыла листва, потеплело, установились солнечные дни. Пришло время соловьиных песен, которых я никогда не слышал. Иногда казалось, что нет никакой войны. Только одиночные орудийные выстрелы да пулеметные очереди иногда нарушали соловьиные трели. Я нередко посещал командный наблюдательный пункт и любил слушать новости из первых рук. Однажды кто-то из разведчиков оторвался от стереотрубы и говорит: товарищ капитан, посмотрите, как какая-то стерва провожает немца! Кто-то глянул в бинокль и говорит: и правда! Вот бы садануть по ним хотя бы парой снарядов. Я тоже приложился к стереотрубе. От хутора, в сторону реки, девица шла под ручку с немецким офицером. На крутом высоком берегу, перед спуском к реке, они остановились. Как раз напротив переправы, где месяц назад нас бомбили «юнкерсы».

Унтер пошел вниз, к реке, к своим траншеям. А девица оставалась на месте и все время махала ему белым платочком. Затем развернулась и медленно пошла к крайним домам.

- Ну, и стерва, - сказал кто-то из наших. Ведь и не боится и не стыдится. И тут уже все стали просить командира. И не уговорили. «Они нам ничем не угрожают. Сводить счеты будете после войны».

4.07.1943 в моей жизни произошло важное событие. В штабе 333 артполка замком по политчасти майор Козлов вручил мне партийный билет. И я стал членом всесоюзной коммунистической партии большевиков. Партии, которая к тому времени по праву называлась организатором всех наших побед. И шел, я помню, в дивизию в приподнятом настроении с карабином за спиной и противогазом на левом боку. Шел лесом и на одной из полянок неожиданно попал под мощный артналет. Все произошло так быстро, что я бухнулся на землю, где стоял и с опозданием. Один из снарядов разорвался в нескольких метрах, и меня обдало песком. Рядом я увидел наполовину засыпанный песком ровик и подтянулся к нему на животе, надеясь спрятать голову. Поднявшись с земли, я почувствовал зловонный запах. Оказывается, своим коленом раздавил кучу человеческого кала. Воды близко нигде, кроме кухни, не было. Пришлось идти очищаться туда. Галлактионов, старший повар, помог в этом. И все смеялись. А потом и говорит: «Товарищ лейтенант, а чего у вашего карабина ложа поцарапана и осколок торчит?» И еще обнаружили, что один из осколков пробил коробку противогаза и привел его в негодность. С тех пор я избавился от противогаза навсегда, до конца войны. Кто-то из присутствующих сказал, что мне сегодня здорово повезло. И партбилет получил и невредим остался. С хозвзводом и кухней я был связан по службе. Там я держал средства индивидуальной химической защиты ( противоипритные пакеты ). Чемодан фельдшера с медикаментами и перевязочными средствами, свои личные вещи, иногда карабин и другое. Потом я был обязан контролировать качество продуктов питания и готовой пищи. И еще тогда в хозвзводе имелось тогда противотанковое ружье, из которого можно стрелять и по самолетам. А их тогда кружило много, много и разных марок. Меня это увлекло и стал помаленьку постреливать. Лучше всего подходила так называемая «рама», немецкий разведчик Фокке-Вульф. Большая мишени и небольшая скорость. Результаты стрельбы тогда трудно было определить. Стреляли многие, из разных видов оружия. Иногда самолеты загорались или уходили на большой скорости. И поди докажи, что пуля подожгла самолет. Но были случаи, что и доказывали. И тогда снайпер получал правительственную награду – орден, не ниже. Помню, противотанковое ружье постоянно висело на березе, рядом с глубоким ровиком. Патронов хватало. И когда самолеты пролетали невысоко и группами, стрелять было приятнее. При том условии, что они тебя не заметили. И вот однажды произошло нечто подобное.

Несколько немецких бомбардировщиков на высоте метров 200-250 шли курсом на хозвзвод. Я успел сделать лишь один выстрел по ведущему и изготовился ко второму. И вижу, как вся группа стала пикировать, как мне показалось, прямо на нас. Мне удалось выстрелить вторично и с большим для себя риском. Прыгнул в ровик и услышал, как осколки стригут листья и ветки березы. Оказалось, что самолеты атаковали не нас, а соседний объект. Там хранились боеприпасы. Каждый день нашего пребывания в обороне напоминал в чем-то день вчерашний. С восходом в небе появлялся разведчик-рама. Иногда два. И не торопясь начинал разгружать свою почтовую корреспонденцию, так как наши самолеты появлялись редко. Выбрасывались листовки, обращения и даже журналы. Их валялось на земле так много, что хватало каждому отправить естественные надобности в любое время суток. Немецкое командование призывало нас сдаваться в плен, обещая сохранить жизнь, или вступать в добровольческую армию под командованием Власова. Назывался пароль: штык в землю, руки вверх. Напоминалось прихватить с собой котелок, кружку и ложку. Видать, у Гитлера дела с посудой обстояли плохо. Кое-кто из наших попадался на удочку противника. Перебегали на его сторону. Ведь конца войны еще не было видно. О скорой победе никто не говорил, ни мы, ни противник. Каждая сторона готовилась к решающей смертельной схватке. И каждая верила в свою победу. Иначе и быть не могло. Сдача в плен и переход на сторону врага по законам СССР жестоко карались. И не зря. В сущности, это кара за измену Родине. И все равно такие преступления в действующей армии имели место. Чаще, мне кажется, из-за трусости или по малодушию.

Так, в мае 1943 в одном из пехотных полков нашей дивизии пропала часть боевого охранения. Без шума и выстрелов. И в нашей обороне образовалась ничем не прикрытая дыра. Ходили разные слухи. Говорили, что наших солдат ночью увела немецкая разведка. Другие говорили, что они сами сговорились и ушли добровольно. Тайное стало явным через 9 месяцев спустя. При форсировании реки под городом Николаевым старшина одного из наших стрелковых полков узнал в пленном власовце своего бывшего подчиненного и пытался устроить ему самосуд. Но о подробностях позже.

Гитлеровская пропаганда широко использовала в своих целях не только листовки и журналы, но и устраивало радиовещания на передний край обороны, призывая сдаваться в плен. Чаще всего тогда и там, где немцы имели превосходство.

Нам запрещалось подбирать и носить с собой листовки и журналы противника. И все же их прочитывали в одиночку и по секрету. Арттехник нашего дивизиона Лобастов всегда ходил с полной полевой сумкой журналов. Он мог читать и говорить по-немецки, так как ушел в армию с предпоследнего курса горного института. Прекрасно знал астрономию, Солнечную систему, звезды и т.п. И с удовольствием делился со всеми. Его за это никто не преследовал, потому что больше всего его интересовала наука. Новое немецкое оружие, а не политика. Иначе бы он разделили судьбу с Солженицыным А. , которого наша разведка арестовала прямо на передовой, а оттуда – в ГУЛАГ.

Помню, в одном из немецких журналов была напечатана большая статья генерала Власова, командующего русской добровольческой армией. Она называлась «Как я стал на путь борьбы с большевизмом». Она адресовалась, видимо, командному и начальствующему составу Красной армии. Говорилось, что у нас в стране партийная и государственная власть проявляет недоверие к командному составу, за ними устанавливается поголовная слежка, и эту роль выполняют комиссары частей и соединений. Такую политику Власов считал унизительной и связывал с ней все неудачи Красной армии. Здесь он попадал прямо в точку. Действительно, отсутствие единоначалия и персональной ответственности за отданный приказ причиняло делу большой вред. Не случайно Политбюро и Верховный признали существующее положение вещей ненормальным...

В том же журнале были помещены фотокарточки последнего русского императора Николая Второго на балконе дома Ипатьева в Екатеринбурге. На фото он с женой, дочерьми и сыном перед расстрелом. Вину за их смерть журнал возлагал на первого председателя ВЦИКа Свердлова Я. М.

В мае-июне 1943 произошли и другие изменения. Ликвидированы наркоматы. Их заменили министерства во главе с правительством – Советом министров. По существу, как и в армии, вернулись к дореволюционной структуре власти. Не дотянули только до государственной Думы. Но это вопрос будущего России.

Тогда же пленум исполкома Коминтерна объявил о своем роспуске. Он должен был облегчить работу прогрессивных сил по созданию единого национально-освободительного лагеря по борьбе с фашизмом. Именно в эти годы в оккупированной Европе стали возникать подпольные и легальные комитеты и фронты патриотических сил, независимых от партийной принадлежности и религиозных убеждений. Так, в июле 1943 в СССР был создан национальный комитет «Свободная Германия» под руководством немецких коммунистов Гика, Ульбрихта и других.

Июнь 1943 был напряженным. Все ждали нового летнего наступления немцев. Гитлер жаждал реванша за поражение под Сталинградом. Пропаганда Геббельса вовсю трубила, что возмездие наступит. Кичились новым оружием, которое у них появилось. Раздувался военный психоз.

Советское командование вовремя разгадало место будущей наступательной операции противника – Орловско-Курский выступ. Однако ее масштабы и время еще оставались тайной. Нужен был язык, живой немец. Конечно, чем выше рангом, тем лучше. Язык был нужен и нашей 152 с.д. которая держала оборону в района г.Змиева, на Северском Донце. С этой целью была попытка взять «языка» боем. Разведгруппа силами до роты и состоящая в основном из солдат и офицеров штрафных рот, после артналета атаковали высоты, занятые врагом на западном берегу. С нашего берега действия штрафников были видны как на ладони. Для их поддержки выкатили несколько орудий, чтобы стрелять прямой наводкой. Бой начался примерно в 10 утра. День был солнечный и теплый. Первоначально нашим ребятам-смельчакам удалось продвинуться вверх по берегу, почти до вершины. Но немцы стали бросать гранаты, которые катились вниз и взрывались. Наши наверх к немцам кидали свои «лимонки». Орудия наших 76мм пушек вели огонь по самой вершине крутого берега, отгоняя пехоту противника. Бой продолжался около часа. Наконец, появилась группа немецких штурмовиков, которые и положили конец драке. Берег превратился в бугры и ямы. Наступило затишье. Все, кто остался в живых, возвращались поодиночке и долго. Орудия, возле которых я все время находился, расчеты откатили в лес. Мимо нас то и дело проходили раненые, с повязками на руках, головах, пропитанными кровью. Наше командование решило не затягивать бой надолго, ибо он сложился не в нашу пользу. Скорее всего, что мы оставили немцам своих пленных, не получив взамен ничего, кроме напрасно пролитой крови.

Один из штрафников, проходя мимо, остановился и попросил закурить. Он был ранен в руку. Я раскурил ему махорочку. Он был сильно возбужден и едва сдерживал свои чувства. Потом в сердцах излил свою злобу примерно так: «Суки, нас гнали просто на убой! Как скот. А хрен с ними! Мне-то еще повезло. Отмылся. Жалко, что там наши ребята гибнут».

И я понял, что тот, кто остался на том берегу реки, оказался обреченным: ему нет дороги ни вперед, ни назад. Пойдешь к своим без приказа, посчитают трусом и дезертиром и вновь трибунал. Вести бой в одиночку нельзя. Вот и ждешь своей участи, затаившись в болоте.

И еще понял, что передо мной стоит офицер, оказавшийся в штрафной роте. Или в дисциплинарном батальоне за совершенное преступление. Наказание оно теперь искупил кровью. Вторично его туда уже не пошлют. Можно считать, свой срок отбыл.

Глава 8

Итак, операция не принесла желаемого результата. Пленного взять не удалось. И не случайно. На переднем крае обороны и в глубину ее немцы создали прочную систему укреплений. Огневые точки и блиндажи соединялись траншеями, местами двойными. Впереди колючая проволока с сигнализацией и минные поля. Ночью вся местность периодически освещалась ракетами. По фронту обороны не было «мертвых» участков и зон, которые противник бы не просматривал и не простреливал. Проникнуть туда незамеченными было непросто. Надо было до мелочей изучить систему обороны, сигнализации и связи, а уж потом идти на риск.

Командование разрешило комплектовать разведгруппы из добровольцев. В нашем 2-м артдивизионе первую разведгруппу возглавил ст. сержант Мельников, командир отделения разведки взвода управления дивизиона. Но вернулись ни с чем. На подступах к траншеям противника были обстреляны. Посчитали, что немцы обнаружили их и потому вернулись обратно.

Вторую разведгруппу возглавил ст. лейтенант Соколовский Борис Анисимович, командир взвода связи. Группу комплектовал сам и сам готовил операцию. В группу вошло восемь человек: Жирнов Вася, рослый и плотного телосложения. Его одели в немецкую форму и вручили немецкий автомат. Он должен был первым войти в контакт с фашистами. Он считался номером первым. Вторым был Соколовский. При встрече с противником они должны расстрелять из пистолета несколько человек, а одного взять в плен.

Еще в группу входили Буянов Коля и Федя Орлов. Оба – разведчики. И другие бойцы, в том числе Антоненко Иван - ординарец командира нашего артдивизиона майора Данилова А. В. , впоследствии погибшего в бою за село Гуляйполе, Днепропетровской области в начале ноября 1943 г.

Самым маленьким по росту был Орлов Федя, однако крепыш. Он ветеран 152 с.д. с Урала. Человек открытой души, веселый, смелый и решительный.

Соколовский несколько дней подряд изучал с наблюдательного пункта оборону немцев, особенно возле х.Гайдары, где она просматривалась и в глубину. Было отмечено движение немецкого солдата по одной и той же дорожке в одно время. Причем двигался он туда и обратно, что навевало мысль взять именно его в качестве «языка». Но ходил он только днем. И рядом с ним могли быть землянки или огневые точки противника, так что эта версия нуждалась в проверке не через бинокль или стереотрубу, а непосредственно на местности.

Еще в нейтральной зоне группа подверглась сильному пулеметному обстрелу. Некоторые бойцы предлагали вернуться. Полагая, что их обнаружили, но Борис приказал всем ползти вперед. Еще одна заминка произошла перед первой немецкой траншеей. Надо было выбрать момент, когда часовые, идя навстречу друг другу, начнут расходиться.

Бросок через траншею удался. Группа вышла на дорогу между х.Гайдары и Замостье-Змиев. Была ночь, в то время не слишком темная. На дороге появилась повозка с сеном, на которой сидели двое немцев. Решили не упускать возможности, хотя предполагали брать языка в другом месте. Один из разведчиков придержал лошадь за узду, другие прыгнули, чтобы стащить немцев за ноги и связать. Однако немцы проявили бдительность и не растерялись. Они подняли ноги, а один даже успел выстрелить, правда, вверх. Лошадь испугалась и шарахнулась, понеслась, увозя и фрицев. Разведгруппа осталась ни с чем. Вступать в перестрелку было бессмысленно и опасно. Надо было уходить, ведь немцы если не ночью, то на рассвете прочешут местность, да еще, как у них заведено, с собаками. А до рассвета времени оставалось в обрез. И он мог застать ребят в неподходящий момент около переднего края обороны.

Борис не спасовал и здесь. Он увел группу в другое место, километра на два в тыл немцев, с намерением пересидеть ночь в кустах или в пустом сарае. А днем попытаться выполнить задание. Но где ночью, в незнакомой местности, найти такое безопасное место, чтобы остаться незамеченными и днем? Группа спряталась в заброшенном сарае, заросшем бурьяном и крапивой.

С рассветом выяснилось, что рядом расположилась немецкая батарея, которая периодически стреляла по нашим позициям. Менять место укрытия и засаду было уже поздно. Решили брать языка здесь же, если кто-то из немцев подойдет или будет проходить мимо. Шли часы. И лишь после полудня по тропинке, что шла мимо сарая, неожиданно появился немец, унтерофицер. В руках он нес портфель и мел при себе оружие. Он шел со стороны переднего края обороны в тыл, на запад. Однако разведгруппа не решилась его брать. Она оказалась не готова к внезапному и согласованному броску. Побоялись, как говорил потом Соколовский, испортить дело. Ведь рядом, на батарее, немцы.

Решили его пропустить и взять на обратном пути. У всех была надежда, что «фриц» вернется. Интуиция не подвела. Через часа два он возвращался по той же тропинке, насвистывая, рвал цветочки, проявляя приподнятое настроение. И тут на него навалились сразу трое наших ребят. Не без труда повалили на землю. Но ему удалось на какой-то момент освободиться и встать на ноги. Соколовский выстрелил из пистолета ему по ногам, но промахнулся.

Фриц оказался человеком рослым и физически сильным. И все же ему заломили за спину руки, в рот затолкали пилотку. Повязали руки и ноги, заволокли в сарай и стали ожидать, когда стемнеет. К счастью емнцы на батарее никак не отреагировали на одиночный выстрел. Теперь важно было не дать обнаружить себя вечером, когда стемнеет, преодолеть немецкие траншеи и часовых именно в том месте у которому шли два дня назад. Иначе можно натолкнуться на боевое охранение противника и выдать себя. Разведчикам повезло и здесь. Удалось незамеченными проскочить через передний край обороны немцев и выйти на нейтральную зону. И все это выполнялось ползком, а иногда мелкими перебежками. Боевое охранение нашей пехоты уже ожидало появления разведчиков, пропустила их без всякого шума. Наоборот, помогло переправиться на свой, восточный, берег Северного Донца. Об этом наш дивизион узнал в полночь.

Все мы радовались успехам наших ребят, их мужеству. Для командования армии дивизии язык стал подарком, во время и ко столу. Сколько бойцов погибло ради языка - и вдруг все обошлось бескровно.

Переводчика в дивизионе не было, пригласили техника Лобастова и еще какого-то жидка из дивизиона. Вдвоем они неплохо справились с порученным делом. Поначалу немец отказался вообще давать какие-то сведения о себе и воинской части. Требовал подать ему начальник более высокого ранга, чем капитан - начальник штаба дивизиона. Когда командир вошел в землянку, мы все, как положено, Встали. Встал и фриц. А затем сел вновь на табуретку. Но Данилов дал понять, что надо встать. И тот поднялся. В короткой, примерно 40 минут, беседе немец дал сведения о себе и назвал, в какой части служит, кто ее командир. Что ушел он из поселка в батальон и при нем в портфеле находились пакеты, с которыми он еще не знаком. Не прошло и часа, как из штаба 152 стрелковой дивизии прибыла специальная автомашина с автоматчиками, которая забрала пленного и всю группу разведчиков во главе с Соколовским Борисом.

Утром следующего дня они вернулись с правительственными наградами. Соколовскому вручен орден отечественной войны 2й степени. От пленного были получены важные сведения, касающиеся подготовки вермахтом нового летнего наступления летом 1943 года в районе Курска, Орла и Белгорода. Немецкое командование все время придерживалось ведению боя из траншей, которые связывали блиндажи, огневые точки. Наступление пехоты велось цепями. У нас же до 1943 года преобладала тактика наступления отделением, взводом и ротам, более глубоко и эшелонировано.

В обороне траншеи не рылись, а рылся окопчик индивидуально каждым бойцом и солдатом. Что серьезно осложняло руководство боем, особенно в ночное время. Не было чувства локтя своего товарища, взаимной поддержки и выручки. Чувство одиночества и неуверенности могли сломить волю к сопротивлению врагу. Вызвать панические настроения или вообще оставить поле боя, особенно ночью.

Зато в ровике безопаснее, чем в траншее при бомбежке или артобстреле. Прямое попадание в него - явление редкое. Рядом с нашим расположением у хутора появилась даже иностранная часть, как я думал тогда о чехословацкой бригаде под командованием Людвига Свободы. Моя встреча с первым чехословацким офицером произошла неожиданно и не весьма дружелюбно. Шел я днем, уже нахоженной тропинкой, лесом из дивизиона в полк. На плече висел карабин. На небольшой полянке метрах в восьмидесяти от меня шел человек в немецкой форме одежды, в пилотке тёмно-синего цвета с кокардой, как у немцев.

И вижу, двигаются навстречу мне. Я машинально сбросил с плеча карабин и изготовил к стрельбе. Сдержало меня, видимо, то, что мой враг ничего не предпринимал в свою защиту, спокойно шел навстречу мне. Он имел при себе пистолет, но не прикоснулся к нему. На какое-то время я устыдился своему поступку и взял карабин на плечо. Проходя мимо, я виновато ему улыбнулся. И он мне тоже. Чехословацкая бригада провела свой первый бой по соседству с нашей 152й стрелковой дивизии около деревни Соколово. После войны в память о первом народном президенте Чехословакии товарище Готвальде Змиевский район переименовали в год в Готвальдовский.

Там же первое свое крещение приняла Первая Польская армия, так называемое Войско Польское, сформированное на территории СССР. Это произошло в начале августа 1943 года. Мощная артиллерийская подготовка наших войск по противнику 5 июля 1943 года нанесла ему большой урон. Некоторые генералы вермахта сочли нужным требовать отменить генеральное наступление на другой срок, чтобы пополнить потери. Однако Гитлер был неумолим. И всё же в ходе многодневных ожесточенных боев немцам удалось кое-где вклиниться в нашу оборону в 35 км. Кульминационной датой стало танковое сражение под Прохоровкой. Прохоровка - это железнодорожная станция на линии Белгород - Курск, 56 км севернее города Белгорода. Там 12 июля 1943 года произошло самое крупное встречное танковое сражение второй мировой войны между наступающими немецкими войсками и наносящими контрудар советскими войсками. В сражение с обеих сторон одновременно участвовало 120 тысяч танков и орудий. Гитлеровцы потеряли убитыми около десяти тысяч солдат и офицеров, да 400 танков и штурмовых орудий. Не добившись успеха, противник под ударами наших войск начал отход. 5 августа 1943 года советские вооруженные силы освободили Белгород.

Двумя днями ранее, 3 августа 1943 года началось наступление войск Воронежского и Степного фронтов и правого крыла юго-западного фронта, куда входила и 155 стрелковая дивизия, находясь в составе 6 армии. Кодовое название операции: «Полководец Румянцев». Операция являлась продолжением Курско-Белгородской битвы. Войсками воронежского фронта командовал генерал армии Ватутин Н.Ф. Степного фронта - генерал-полковник Конев И.С.

Наступление мы ждали и готовились к нему. Не был известен лишь день и час. Буквально за несколько дней до него вокруг нас понаставили столько артиллерии разных калибров, что, как говорят, плюнуть некуда. Более 200 стволов на каждом квадратном километре. Накануне нашему дивизиону и полку было приказано срочно, в течение ночи, освободить ранее занимаемые помещения: штаб дивизиона, блиндажи и землянки. И в течение двух ночей оборудовать другие, ближе к переднему краю обороны, на берегу Северного Донца. Чтобы надежно зарыться в землю и построить блиндажи, не было времени. Пришлось все делать наспех. Помню, связисты вырыли себе траншею в рост человека, напоминающую букву Г, оборудовали вход с одной стороны, и все это накрыли кругляком из сосен в два настила. Набросали веток и засыпали землей. Там поставили коммутатор связи, соединяя с батареями дивизиона и командными пунктами. Подобные укрытия не гарантировали безопасность в случае прямого попадания снаряда, и спасти могло только чудо. Но именно чудо и спасло нас спустя два часа.

В блиндаже нас оказалось трое. Двое связистов: Лукичев Иван и Николаев. Артиллерийская подготовка по позициям противника началась в 8 часов и продолжалась около двух часов. Это был кромешный ад. Работала наша артиллерия всех калибров, в том числе и катюши. Сотня орудийный выстрелов в минуту сливались в единый гул, канонаду, содрогалась земля, поднималась гарь, дым и копоть. Особенно после того, как противник открыл ответный огонь. Лес, который укрывал наши позиции, стал постепенно оголяться и падать.

Разговор друг с другом мог состояться или на ухо, или криком. Уже через несколько минут перекрытие в блиндаже стало подпрыгивать и болтаться. Содрогалось от разрывов рядом с ним снарядов и мин противника. За воротник гимнастерки и на голову то и дело сыпался песок.

Наконец, оборвалась телефонная связь с командиром дивизиона. Значит, оборвало провод и его надо идти восстанавливать. Когда телефонист ушел в этот клан огня и металла, я подумал про себя: «Не дай бог мне идти следом за ним. Точки 2й и 4й батареи расположены почти рядом с нами. Возможно, там уже появились убитые и раненые». И в этот момент блиндаж наш словно подпрыгнул, раздался взрыв наверху, волна ядовитого дыма ударила в нос и глаза. Ноги засыпало песком. Я искал облегчения, уткнувшись лицом в землю. Какое-то время я не смог сосредоточиться. Что же случилось? Проверку начал с того, что пошевелил ногами. За голову и руки почему-то не тревожился. Не почувствовал никаких болей, подумал, что все в порядке, можно вырезать и осмотреться. Никто из связистов не подавал голоса. Все они находились рядом со мной, в тупиковой части блиндажа, а снаряд разорвался у входа, где были мои ноги. Гробовое молчание нарушил разведчик Орлов, он крикнул: «Братья славяне, вы еще живы?» «Живые», - ответили мы, словно сговорившись. Не помню, как поступили связисты, остались там или ушли, но я приготовил себе другое убежище. Ровик в рост человека. Набросал на дно ветки деревьев и травы, и оставался в нем еще несколько дней до завершения наступательной операции.

Напряженный бой продолжался еще не один день. Последнюю точку поставила немецкая авиация. Немецкие пикирующие бомбардировщики несколько дней подряд атаковали наши позиции. Особенно досталось 4й батарее, появились убитые и раненые, много раненых. В числе их сам инструктор Мезенцев. Его обязанности пришлось исполнять мне. Никого из медицинских работников на батарее более не оставалось. Так продолжалось до октября 1943 года. Батарею еще не раз приходилось посещать ползком или короткими перебежками. Артиллерийская дуэль через реку Северный Донец продолжалась около недели, утихая только ночью. Только ночью можно было привести себя в порядок: умыться, разуться, нормально покушать и отправить свои естественные надобности. Днем я покидал свой ровик только для оказания медицинской помощи раненым. Конечно, все подразделения управления артдивизиона находились рядом. В середине августа 333 артполк получил приказ сняться с занимаемых позиций. Куда отходим, не объяснили. Отход начался еще затемно, перед рассветом. Для противника он не остался незамеченным, потому что передний край обороны постоянно освещался ракетами. И была видна ему вся наша оборона. Проскочить район боя до рассвета не удалось. И тогда вовсю заработала немецкая артиллерия. Позднее, уже в ржаном поле, рядом с хутором Омельченко на нас навалилось и авиация противника. За неделю ожесточенных кровопролитных боёв в районе города Змиева мы, артиллеристы, понесли серьезные потери в людях и технике. Лишились нескольких тракторов. Нуждались в ремонте отдельные орудия. Дивизион частично перешел на конную тягу. Первую дневку сделали в селе Благодатное, километрах в 12-15 линия обороны. Предоставилась, наконец, возможность расслабиться, снять напряжение, отоспаться в сарае на сене и даже живой природе, под открытым небом. Август 1943 года в тех местах выдался теплым и жарким. Дожди выпадали редко. Именно тогда, Благовещенск, я больше всего почувствовал и ощутил смысл своей жизни. Лишиться ее было так просто и легко. Жизнь и смерть в течение более недели витали над нами. Вроде они боролись друг с другом. От души, видимо, радовались все, что остались живы. И мне казалось тогда, что не иду, а лечу на крыльях. Готов был обнять первого встречного на улице и закричать во весь дух: «Я жив, жив я!» Сердце сжималось от радости. Хотелось поделиться с кем-то своими эмоциями, но с кем, если все, кто рядом с тобой, пережили то же самое, и все были повязаны одной судьбой. Тяжелые дни и ночи потом еще долго вспоминали в своем родном ветеранском кругу. Угоди снаряд в блиндаж по центру, а не у входа над моими ногами, вряд ли бы кто-то из нас выжил. Не хватило всего одного метра, чтобы оборвать жизнь сразу четырем. А ведь беду-то свою мы сами накликали. Как не странно. Зарывшись в землю за короткую летнюю ночь, у нас не нашлось времени посмотреть утром на свое укрытие. Оказывается, мы не замаскировали себя даже от наземной разведки противника, и утром он засек наш блиндаж, как новую цель, которую надлежало уничтожить. Нас опять наказали за халатность и беспечность. Мы не учли, что после длительной артиллерийской дуэли деревья станут голыми и наш блиндаж, засыпанный свежим песком, станет мишенью для немецких «тигров» и «пантер».

Стреляли прямой наводкой. Немецкое командование наверняка записало на свой актив потери противника. Не исключено, что командир и наводчик танка или самоходки получил в награду железный крест. Парадокс в жизни и на войне. Чем больше солдат убивает своих врагов, таких же солдат, как он сам, тем выше награду он получает. Так поступают все государства мира и их правители. Делают, прикрываясь именем Всевышнего. Какая мерзость.

За несколько дней кратковременной передышки в селе Благодатное личному составу артдивизиона представилась возможность привести себя в порядок. Хорошо обмыться, хотя и без бани и душа. Постирать, и заменить белье, гимнастерки и брюки, портянки и так далее. Прошли в подразделениях партийные и комсомольские собрания, на которых обсуждались итоги боев, мобилизация сил по изгнанию немецко-фашистских захватчиков. Питание стало нормальным, трехразовым. Даже махорочки и папирос всем хватало. Табачок снимал стресс, подарил душу солдата. И там, где собрались курильщики, особенно трое или больше, всегда шла оживленная беседа, появлялись новости. Выходит, табачный дымок объединял нас. Это немаловажно. Известный советский писатель Демьян Бедный первым заметил целительную роль табака и придал ему литературной облик. В те тяжелые военные годы на обложках спичечных коробок печатались его стихи: «не забыть нам годы боевые (фронтовые) и привалы у Днепра, развивались в кольца голубые дым махорки у костра... Эх, махорочка, махорка, подружились мы с тобой...»

Известно, что в конце 1930-х годов Демьян Бедный попал в опалу к властям, какое-то время не печатались его произведения. Но в войну его стихи воодушевляли фронтовиков.

Глава 9

Но недолго нам пришлось нежится в селе Благодатном, уже 14 августа 1943 года части 152 стрелковой дивизии форсировали реку Северный Донец в отдельных местах на участке фронта между городами Змиевым и Чугуевым.

Дивизионная разведка нащупала в обороне немецко-фашистских захватчиков ничем не прикрытый участок. 16 августа 1943 года, после полудня, в образовавшуюся брешь командование ввело один из пехотных полков. Нашему второму арт.дивизиону было приказано следовать за ним и поддерживать пехоту огнем двух батарей 76 миллиметровых пушек. Выдали сухой паек на трое суток. Все лишнее из вещей оставили в селе. Даже шинели, потому что стояла большая жара. Была задача: форсировать реку, выйти противнику в тыл и до рассвета следующего дня совершить глубокий рейд в условиях лесистой местности, перерезать железную дорогу от Змиева на Харьков и перекрыть пути отхода противнику.

Конечная цель - совместно с другими частями дивизии армии овладеть городом Змиевым. Важным опорным пунктом фашистов на подступах к городу Харькову. К тому времени нашу дивизию переподчинили 34му стрелковому корпусу 1й гвардейской армии. Колонна наша, состоявшая из пехоты, орудий и минометов на конной тяге, растянулась не менее чем на километр. Первые 2-3 часа, пока еще не стемнело, немецкая артиллерия постоянно обстреливали нас. Двигались медленно и с большой осторожностью. Ночью запретили курить и пользоваться спичками. Ездовым приказали подавлять желание лошадей ржать. В пути не раз останавливались перед перекрестками лесных дорог, пропуская отдельные машины противника. В бой не ввязывались, даже тогда, когда имели большие шансы на успех. На рассвете, когда еще не взошло солнце, лес кончился. Перед нами простиралось огромное поле, без единого деревца или домика. Лишь кое-где доспевали кукурузой и помидоры. Поля пересекала железная дорога Змиев-Харьков. Батальоны пехоты начали разворот из походного положения в виде колонны фронтом на юго-восток, в направлении города Змиева. Артиллерия противника молчала. Не появлялись и самолеты. День был солнечным и жарким, как предыдущие. Орудия нашей батареи еще не разворачивались к стрельбе, находились в походном положении. И вдруг кто-то крикнул: смотрите, смотрите, кажется, немецкая легковушка катит прямо к нам.

И действительно, метрах в 300-400 по полевой дороге к нам приближалась легковая автомашина черного цвета. Однако вскоре вдруг повернула влево, на запад. И помчалась параллельно железной дороге. Вся эта ситуация сложилась настолько быстро и неожиданно, что никто даже и не выстрелил. Все охали да ахали. Еще месяц назад за «языка» проливалась кровь, гибли солдаты, а тут он сам пришел к нам. Но опять же из-за ротозейства нам не достался. А ведь этот чин не ходил пешком, а ездил на автомашине, и его показания были бы намного ценнее. Ну, бог с ним. На фронте, на войне бывало еще и не такое. Произошедшее навело нас на мысль, что боевое охранение нашей колонны сработало очень плохо.

Настоящие бои разгорелись спустя часа два. Батарея дивизиона расположились прямо на плантациях помидор, которые к тому времени хорошо подрумянились и созрели. Мы кушали их прямо из кустов, которые лежали на земле, без всяких подвязок. Кушать их одна прелесть. Вечером 18 августа перед уходом на новый рубеж, повар приготовил из них отменный борщ. Утром 19 августа город Змиев был взят. Наша 152я стрелковая дивизия впервые удостоена была благодарность верховного товарища Сталина за успешные боевые действия и проявленные при этом героизм и мужество.

В течение примерно трех дневных ожесточенных боев мы вновь приблизились хутору Гайдары и городу Змиеву. Бои велись каждый день. Стало ощущаться превосходство нашей артиллерии. В авиации продолжало оставаться примерное равновесие сил. Это все мы чувствовали на себе. Наша пехота несла большие потери, местами казалось, что идем по своим трупам. Их не убирали и не вывозили по нескольку дней. При сильной жаре они быстро разлагаясь, сдувались до неузнаваемости, издавали зловонный трупный запах. Даже ночью, в прохладу, когда находились в ровиках, они вызывали у многих тошноту. В отличие от нас, даже отступая, противник не оставлял на поле боя убитых и раненых, всех выносили и вывозили. Ответ на это неоднозначный. Большое сопротивление немцы оказали перед селом Малая Гамольша, несколько дней пришлось топтаться на одном месте.

В этих условиях наша разведка должна была контролировать дорогу до выхода колонны на новый рубеж. Это означало блокировать все дороги, и вероятные подходы противника для контратаки. Да, трудно себе представить, появились перед нами не легковые автомашины, а танки или пехота противника. Не избежать бы нам трагического конца. Развернуть пушки стрельбе нужно время, а у нас его не было. Без артиллерийской поддержки пехота не смогла бы защитить себя. С нами трагедии не произошло. Командование задачу выполнило. Дорогу оседлали крепко. Пехота пошла вперед искать противника. Далее начали рассредоточиться для стрельбы. Немецкая артиллерия сразу же ранила несколько человек, в том числе санинструктора 5й батареи старшину Сомова, жителя города Сарапула. Он получил открытое осколочное ранение голени с переломом кости. Я перевязал всех раненых и тепло попрощался с Сомовым. Пожелал выздоровления и возвращения в часть. Однако, к нам он больше не вернулся.

Зрелище было приятным. Снаряды рвались по всей линии траншей, летели вверх бревна и доски, метались и падали солдаты, отдельные блиндажи горели, дымилась земля. Возмездие настигло оккупантов. Наша пехота подошла к траншеям противника, когда артподготовка закончилось, оказалось, там не осталось ни одного живого человека, кто мог бы защищаться. Но это казалось только нам, наблюдавшим со стороны. Когда наши орудия прекратили стрельбу, а пехота ворвалась в траншеи, чтобы добить неприятеля, а пыль и дым рассеялись, нам предстала такая картина: немцы мелкими группками и в одиночку уходили от траншей и убегали, отстреливаясь на ходу. Их по пятам следовала наша пехота, тоже ведя огонь. Расстояние между противниками составляло около 200 метров. Казалось, что немцам уйти живым не удастся. Затаив дыхание, многие из нас ждали развязки. И вдруг видим, что в процессе движения нашей пехоты, впереди нее, сзади немцев взрываются снаряды и мины. Обстрел нарастает, пехота залегла, а немцы тем временем уходят все дальше, в сторону рощи.

Командир полка закричал с дерева: «Ёб твою мать, какая сволочь стреляет по своим! Под трибунал отдам!» Каким образом он определил, что стреляла наша батарея, не знаю. Ему с высоты было виднее. И при том, он специалист, профессионал. Он оказался прав. На войне всякое бывает, и такое нередко. Могла быть ошибка при стрельбе, неверный расчет. В результате этого немцам удалось оторваться от нашей пехоты и укрыться в соседнем лесу. Но немногим.

Предстояли бои за Верхний Бишкинь. Вскоре последовала команда: «на передки», значит, артдивизион меняет огневые позиции и подтягивается ближе.

Воспользовавшись относительной стабильностью и за тишину командир дивизиона приказал оборудовать вход в какую-то баньку помыться, сбросить грязь и пот, которые накопились у всех за месяц непрерывных ожесточённых боёв. В овраге, недалеко от Северного Донца, вырвали небольшой котлован, и хозвзвод уже начал строительство. Установили будку для дезинфекции обмундирования и белья. Ведь вшей за это время прибавилось. Однако труды оказались напрасными. Утром следующего дня артполк выкатил пушечные батареи на опушку леса перед селом Малая Губа, чтобы совместно с пехотой атаковать противника, оказавшегося в лощине перед самой деревней. Орудиям по прямой наводке до траншеи немцев было метров 350-400. Все траншеи и блиндажи хорошо просматривались даже простым глазом. Дивизион занял свои огневые позиции быстро и скрытно, чтобы расстрелять противника, разрушить его укрепления буквально в упор.

Командир нашего 333 артполка майор Галкин прибыл к нам, чтобы лично командовал артиллерией. Свой наблюдательный и командный пункт устроил прямо на батарее, на сосне в гуще деревьев. Конечно, он видел все, что должно было произойти и произошло в то утро. К нему подвели телефонную связь. Кроме артполка стрельбу по противнику вела и полковая артиллерия дивизии. Так что плотность огня была довольно высокой. Артналет по противнику продолжался недолго, минут пятнадцать - этого было достаточно, чтобы разрушить и подавить его оборону. Ведь каждое орудие стреляло прямой наводкой, поражало наверняка. К тому времени обе пушечные батареи растеряли свои трактора и перешли на конную тягу... Две пары лошадей тащили одну 76-мм пушку. Это при нормальной погоде без дождя и грязи. Бывали случаи, когда впрягали и 8 лошадей.

Немцы отходили быстро, и наша пехота едва поспевала за ними. В конце дня над нами на большой высоте пролетели бомбардировщики противника. Мы даже удивились тому, что нас оставили в покое, когда орудийные расчеты растягивались по дороге метров на пятьсот. Командир дивизиона Данилов А.В. приказал дивизиону свернуть с полевой дороги в рощу, что на берегу глубокого оврага, и рассредоточиться. Однако в лесу укрыться не удалось, опоздали по времени. Раздалась команда «воздух» что означало: нависла опасность с воздуха. Бомбардировщики противника появились как-то незаметно, на высоте около 500-700 метров, двумя группами. Их было не менее 12. Мы стояли на опушке рощи и наблюдали за приближением бомбардировщиков. Хотелось угадать, определить место, куда они нанесут бомбовый удар, раньше, чем укрываться и прятаться. Долго гадать не пришлось. Самолеты взяли курс прямо на нас и пошли на снижение. Это означало, что они изготовились к бомбометанию. Вот вижу, что командир артдивизиона и несколько разведчиков и связистов бегут из рощи в чистое поле. Сразу и не сообразил, в чем дело, почему они так рискуют. Оказалось, что они нашли более безопасный выход: противник не будет бомбить пустое поле, если рядом, в лесу, скопилось живая сила и техника. А самолеты тем временем вошли в пике и выбросили что-то непонятное, вроде большой плетеной корзины, из которой, как яблоки, вывалились бомбы или мины небольшого калибра. Рядом с нами падали металлические бочки, издавая устрашающие звуки вроде сирены. Прикинув в уме, что все эти подарки упадут на нас, стал метаться от дерева к дереву, куда можно было спрятать хотя бы голову, которую я оберегал больше всего.

И, наконец, уткнулся носом между корнями двух деревьев. Но именно это место избрали для укрытия двое моих однополчан. Когда все кругом рвалось, громыхало, я не чувствовал их присутствия. Мины от миномета, как град, посыпались на нас, рвались на деревьях и на земле. Помню, я ждал конца своей жизни с закрытыми глазами. Мысленно видел перед собой родной дом в деревне Мстишино, две березы около него. Улицу, отца и мать, и многое другое. И все это промелькнуло в моей памяти за какие-то две минуты. Затем установилась гробовая тишина. Пришел в себя и почувствовал, что рядом со мною, с обоих сторон, голова в голову лежат еще двое наших. У сержанта топографического взвода Реутова из виска свистит кровь, выливаясь для меня. Едва я успел перевязать его, слева последовала команда «воздух». Все началось сначала. Вновь появилась группа бомбардировщиков. Раненых появилось много, очень много. Были и убитые. К тому времени в дивизионе медиков уже никого не осталось, кроме меня. Поэтому оказывал медицинскую помощь в первую очередь в тому, кто был рядом и получил серьезное ранение. Пришлось метаться из стороны в сторону, по вызову или без него, просто по стону...

Особенно запомнилась мне встреча с ездовым 5й батареи, кажется, Юсуповым. Скорее всего, что он был по национальности татарин и исповедовал ислам. Раньше он обращался ко мне за советом и помощью. Человек уже пожилой, лет 45, сухощавый. Русским языком владел слабо. Когда я подошел к нему, чтобы оказать медпомощь, то еще не подозревал о его безнадежности. Он стоял на коленях и молился, часто упоминая слово «аллах», водил обеими руками по лицу и наклонил голову. Вокруг него не осталось живой травинки, все выгорело и почернело. Рядом стояло орудие, поодаль лежали несколько убитых лошадей и трупы солдат. Вокруг него дымилась и дышала жаром воронка от мины. Его гимнастерка обгорела. Грудная клетка сильно травмирована. Я понял, что он доживает последние минуты, потому ничего не предпринимал. Наконец, он ткнулся лицом в землю. В моем дневнике о войне записано, что тогда дивизион потерял убитыми и ранеными 34 человека и пало 20 лошадей. До глубокой ночи я оказывал медицинскую помощь и эвакуировал раненых. Это был последний наш бой на берегах Северного Донца. По своим трагическим последствиям он не имел себе равных за все последующие годы войны.

Ночь прошла неспокойно и нервозно. Спал я в своем ровике совсем мало. Немецкая тяжелая артиллерия всю ночь вела по нам методический огонь, по площадям, на поражение. С восходом солнца всех убитых похоронили с воинскими почестями. В то же самое утро едва не оборвалась моя жизнь. Тяжелый снаряд от 150 миллиметровой пушки упал от меня метрах в двух-трех, я даже не успел лечь на землю, как передо мной вырос холмик из земли, а из него шел густой дым. В тот же момент воздушная волна ударила в лицо. Оказывается, произошел камуфляж, снаряд не разорвался на полную мощность. Заряду хватило силы только для того, чтобы поднять землю, но не разбросать ее. Поэтому я не пострадал. Случилось это 21 августа 1943 года.

Глава 10

152 стрелковая дивизия, действуя в составе 1й гвардейской армии Юго-Западного фронта получила задачу наступать фронтом на город Днепропетровск, обходя город Харьков. 23 августа стало известно, что город Харьков освобожден от фашистов. Преодолевая ожесточенное сопротивление врага за каждый населенный пункт, за каждую высоту, дивизия медленно продвигалась вперед. Фашисты уничтожали, угоняли все, что могли: людей, скот, хлеб. Преднамеренно сжигали деревни и села. Эту роль нередко выполняли власовцы из числа калмыков, чеченцев, татар и других изменников родины. И мы знали, если вечером горит село, значит фашисты уходят или уйдут утром. Специальные конные группы, с горящими факелами в руках, зажигали соломенные крыши домов и сараев. Хорошо запомнилось большое село Николаевка. Мы вошли в него на рассвете. Шли по улице, протянувшейся не менее как на километр. По обоим сторонам улицы на месте домов стояли одни обгорелые трубы. Пахло гарью. На улице ни одного живого человека. А между домами сохранились аккуратно сложенные в пирамиды арбузы, дыни, тыквы и другие овощи. Никто из нас к ним, естественно, не притронулся.

В то время Гитлер вовсю трубил, что сделает реку Днепр неприступным оборонительным восточным валом. Отступление своих войск объяснял сокращением своего фронта, но отнюдь не поражением. Однако после поражения под Сталинградом и Курском его пропаганде никто всерьез не верил. Даже собственные солдаты.

Сентябрь 1943 года на юго-западе Украины выдался дождливым. Догонять противника и вести встречные бои становилось всё тяжелее. Проселочные дороги настолько размыло, что они превратились в месиво. Грязь тащилась за ногами как тесто. Быстро не пойдешь и не поедешь. Времени для отдыха и передышки не оставалось. Днем или бои, а ночью настигали отступающего противника. Причем он уходил от нас на машинах, а мы догоняли пешком. У него была возможность отдохнуть за ночь и закрепиться на новом рубеже. Трудно поверить в то, что можно иногда спать на ходу секунду-другую, потом снова, и так наберутся минуты. Если ты промок, голоден и обессилен, согласишься на любой ночлег: на земле, в избе, в сарае и траншее. Особенно если при тебе есть плащ-палатка. Однажды я с кем-то из однополчан завалился в проливной дождь в ровике. На полу постелили большой сноп овса, натянули сверху плащ-накидку и, хотя были промокшими насквозь, не просыпались до утра. Поутру пар валил из ровика, как из медвежьей берлоге. За ночь одежда высохла. И никакой тебе простуды или насморка. Первым большим городом на пути от реки Северный Донец до реки Днепр стал город Новомосковск. Расположенный примерно в 25 километрах от городов Нижнеднепровск и Днепропетровск.

Бои за город велись не один день. Помнится, артдивизион занял огневые позиции прямо на арбузном поле. Наевшись их вдоволь, завалился спать в ровик, чтобы снять с себя напряжение, вызванное постоянным обстрелом противника. Разбудили, когда поступила команда ехать вперед. По соседству с нами на город наступала 195я стрелковая дивизия, которая отличалась в этих боях и стала именоваться Новомосковской. В город Новомосковск вошли с восходом солнца. Поначалу город казался безлюдным. Но вдруг, неожиданно выбежали на улицу несколько женщин с детьми. Заливаясь слезами, кричали: «Господи боже, ведь это наши пришли!» Одна из них ухватила меня за шею и стала целовать. Оказывается, все они уцелели чудом. А сидели в погребе, куда немцы забыли или не успели бросить гранату. Дивизия, продолжая наступление, в последних числах сентября 1943 года вошла в город Нижнеднепровск. А на правом берегу Днепра, напротив Нижнеднепровска, все еще оставался занятый врагом Днепропетровск. Его предстояло еще освободить. Город Нижнеднепровск запомнился огромным по тем временам заводом, полностью разрушенным немецкими захватчиками. Да и вокруг самого завода все лежало в развалинах. Артполк развернул свои огневые позиции на окраине деревни Сугаковки и Подгородное. И еще запомнилось, что на улице деревни на нескольких столбах с перекладиной не болтались трупы мужчин в гражданской одежде. Естественно, поначалу все мы восприняли это зрелище, как очередное зверство фашистов над советскими людьми. Оказалось, что это был самосуд партизан и подпольщиков над изменниками родины...

Подобного рода самосуды и суды могли покарать и ни в чём не повинных людей, особенно связанных с партизанами и подпольщиков, которые на первый взгляд сотрудничали с врагом, а на самом деле боролись с ними смело и мужественно. Разобраться во всем этом должен был суд праведный, а не самосуд. Раньше должны были работать органы СМЕРШ - советской военной контрразведки. Буквально на второй день после выхода к реке Днепр командир артдивизиона Данилов А.В., уже майор, приказал мне и старшине, чтобы после развода мы с ним соорудили баню. Стройматериала, кирпича и камня хватало, и дня за два соорудили настоящую парную русскую баню. Впервые с февраля 1943 года, то есть полгода спустя после города Москвы, всему личному составу 1го дивизиона представилась возможность выбраться теплой водой с мылом и даже попариться с веником. Освободиться, наконец, от вшей, которые в летнее время не покидали нас. Белье менялось месяц раз по возможности. Иногда и чаще. А вот гимнастерки и брюки не мылись все лето до полного износа. Они выцвели от пота и грязи. За несколько месяцев постоянных боев обувь снималась редко, портянки, обмотки почти не прослушивали и представляли из себя грязные тряпки, которым не помогало никакой стирка. Одновременно с мытьем в бане заменить заменялась нательное белье, заменялась изношенная одежда, обувь, портянки и так далее. Подвергались дезинфекции гимнастерки и брюки.

Первым, естественно, пошел мыться и париться наш командир дивизиона майор Данилов А.В., сибиряк. Человек в годах, кажется 1910 года рождения, то есть старше меня лет на десять-двенадцать. Человек требовательный, спокойный и справедливый. Несмотря на разницу в возрасте, между нами сложились доверительные отношения. Еще весной 1943 года под городом Змиевым он заболел малярией, и она долго беспокоила его. Хорошо помогали таблетки акрихин желтого и зеленого цвета. Помню, вручил ему таблетки и схему приема их на несколько дней, с определенными правилами. Какое-то время он чувствовал себя нормально, казалось, что выздоровел. Затем приступы лихорадки возобновились. Пришлось все начинать заново и убедить их пройти курс лечения до конца. Его ординарец Антоненко охотно согласился проконтролировать мои рекомендации.

Данилов на фронте не новичок. Он еще летом 1941 года получил тяжелое ранение. Его рассказ я выслушал с большим интересом. Пуля пробила его тело почти насквозь. Она вошла в область ключицы. Прошла по невральной полости между легкими и ребрами, захватила часть кишечника и вышла в паховой области, не повредив внутренних органов. Ранение подобного рода - редкость. В то же самое время осколок снаряда глубоко рассек его щеку и оставил после себя неизгладимый рубец, в какой-то степени обезображивающий его лицо. Там же в Сугаковке, в бане, командир проявил ко мне внимание, которое до сих пор я с благодарностью вспоминаю. Тогда я мылся вместе с ним и с начальником штаба дивизиона. Командир лежал на стеллажах из досок и пыхтел от удовольствия, когда его ординарец Антоненко плескал воду на камни в печени, подавая в жару. Похлестал веником по спине и ногам. Мы с начальником штаба сидели лестнице ниже. Мылись с большим удовольствием с мылом и горячей водой. И вдруг командир неожиданно спросил у начальника штаба: «А что, начальник, мы доктора нашего представляли к награде, или нет?» «Нет, не представляли», - ответил начальник штаба. «Тогда оформите наградной материал и принесите мне на подпись». Через несколько дней начальник штаба сообщил, что наградной материал на меня уже выслан. Представлен к ордену "Красная звезда". За вынос с поля боя не менее 30 человек раненых, давалось право командованию представлять нас, медиков, к награждению такими орденами. Конечно, я вынес и оказал помощь большему числу раненых. Чего стоил лишь один бой под Верхним Бишкиным. Их на пути от города Змиева до Днепропетровска был не один десяток.

Через три месяца, в конце декабря 1943 года, под населенным пунктам Лысая Гора, мне эту награду вручили. Наш отдых и подготовка форсирования реки Днепр растянулись на целый месяц. В этот период усиленно работали все части дивизии. Особенно дивизионные и армейские саперные части. Строились плоты и паромы, ремонтировались старые лодки, и все доставлялось ближе к берегу, к месту будущей переправы. Делалось все скрытно, и маскировались от воздушной и наземной разведки противника.

Попытки преодолеть водную преграду с ходу не имели успеха. Захватить и удержать плацдарм на правом западном берегу Днепра тогда не удалось. Не хватило ни сил, ни средств. Части дивизии понесли большие потери в личном составе и в технике. За два месяца непрерывных боев здорово устали и физически и духовно. Нуждались в отдыхе. Кроме того, нужно было восполнить поредевшие ряды новыми людьми, особенно в стрелковых полках. Сделать взводы, роты и батальоны вновь боеспособными. Это касалось не только одной пехоты. Большие потери понесли артиллеристы, связисты, медики и другие подразделения. Надо было серьезно поправить материальное техническое обеспечение войск. Так что период с конца сентября до конца октября 1943 года был передышкой между боями и периодом активной подготовки к форсированию Днепра и освобождение Днепропетровска.

Пришло пополнение и в артполк. В 4 и 5 батареи 2го артдивизиона вместо выбывших по ранению пришли новые санинструкторы - женщины. Я с облегчением вздохнул. Ведь два последних месяца приходилось работать одному. Буквально за 10-15 дней удалось очистить и отмыть от грязи и вшей весь личный состав. Люди преобразились на глазах и внешние и внутренне. Стали чистыми и жизнерадостными. Готовыми выдержать новые испытания во имя полного изгнания с родной советской земли немецко-фашистских захватчиков. К тому времени на пути к победе мы еще не прошли и половины его. Враг по-прежнему хозяйничал на правобережной Украине, в Крыму, Молдавии, Белоруссии и Прибалтике. Более того, еще не был полностью разблокирован город-герой Ленинград.

Надежда наша на открытие второго фронта союзниками по антигитлеровской коалиции еще в 1942 году оставалось иллюзией. СССР продолжал вести войну с армиями фашистов по существу один. Однако чаша весов склонялась в нашу пользу. Перед форсированием Днепра нашу дивизию передали в состав 46й армии, командующий генерал-лейтенант Глаголев В.В. С весны 1943 года командиром 152 стрелковой дивизии стал генерал-майор Каруна. Начальником штаба остался подполковник Столяров Александр Меркулович. Командиром нашего 333го артполка стал майор Галкин, заменивший майора Сластенина, который к тому времени уже командовал артиллерией 152 с.д.

Первой форсировала реку Днепр рота лейтенанта Евстафьева Т.А. В ночь на 19 ноября 1943 года она лодках и плотах высадилась на западном берегу Днепра около деревни Диевка 1-я, захватила небольшой плацдарм и закрепилась. Следом за ней высадились батальоны пехотных полков Беляева В.Х. и Тарасова И.И. С расширением плацдарма переправились основные силы дивизии. Это произошло в ночь на 21.10.43 года. Я переправлялся на плоте вместе с орудийным расчетом 76 миллиметровой пушки, всего нас было 7-8 человек.

Через реку был переброшен и закреплены над водой металлический трос , держась за которые, все мы медленно, уверенно подтягивались берегу. Примерно на середине реки оказался небольшой островок. Мы пришвартовались к нему и перекати лягушку. Затем вновь поставили его на плод и причалили к берегу. Вся эта операция заняла около часа. Ночь была темной. Место переправы не отмечалось. Поэтому многое приходилось делать на ощупь. К тому времени противник уже был оттеснен от берега и его осветительные ракеты ни нам, ни ему пользы не приносили. Хотя сама переправа противником обстреливалась постоянно. Вероятно, он взял переправу под прицел еще днем. Дивизион не имел потерь это главный успех. Еще до рассвета дивизиону удалось занять огневые позиции и окопаться. Утром разгорелся ожесточенный бой. Фашисты часто контратаковали нашу пехоту с помощью танков и самоходных орудий. Артиллеристы не раз подавляли своим огнем их контратаки. В траншеях противника, куда врывались наша пехота, дело доходило до рукопашных схваток. Командиры дивизионов и батарей полка все время находились в пехоте и оттуда координировали огонь наших батарей.

Утром 25 декабря 43 года части 152 стрелковая дивизия 46 армия освободили город Днепропетровск. В честь его освобождения 10 воинским частям присвоена почетная наименование Днепропетровская. Такой чести удостоена наша 152 стрелковая дивизия. Кроме того, имущество ее солдат и офицеров она награждена орденом красного знамени. Звание Героя Советского Союза получили 12 человек, в том числе командир 1 дивизиона Фатьянов. В боях за Днепропетровск оборвалась жизнь нашего командира дивизии генерал-майора Каруна Василия Петровича и многих других бойцов, командиров начальников. Вечная им память.

Гитлеровцы за время своего хозяйничанья уничтожили в городе свыше 30 тысяч советских военнопленных, 75002 жителей угнали в немецкое рабство. Город лежал в руинах. Разрушены все мосты, большая часть доменных печей, все металлургические и машиностроительные заводы. Известный публицист, член союза писателей СССР и ветеран 333 артполка Глебов Владимир Петрович написал песню «Марш 151 стрелковой дивизии». Она опубликована в газете «Приднестровский металлург» за 24 декабря 86 года. Там же ветеранов 151 стрелковой дивизии Кочуров Сергей Павлович в 1988 году написал песню, посвященную боевым действиям 152й стрелковой дивизии в сорок втором году: «Прощайте, скалистые горы». В ноябре 1988 года в городе Бресте посол Украины в республике Беларусь вручил большой группы участников освобождения Украины от немецко-фашистских захватчиков медаль «Участник освобождения Украины» в том числе и мне.

26 мая 2000 года в Брестской Крепости президент Украины Леонид Кучма вручил группе участников освобождения республики Украина медали защитника отечества. В том числе и мне. А четыре - героям Советского Союза, кроме того ордена Богдана Хмельницкого.

Развивая наступление, 152 стрелковая дивизия продвигалась на юго-запад и юг в направлении города в Кривой Рог и Никополь. 28-29 октября мы вошли в большое село Сурско-Михайловское. Жители его встретили нас на улице по славянскому обычаю, с караваем хлеба с солью, на полотенцах. Это были люди, которых гитлеровцы не успели и не смогли угнать за собой в Германию.

Радости и ликования людей, казалось, не будет конца. Там мы переночевали до утра. Отужинали в какой семье и даже немного выпили. Этому времени о спиртном и даже забыли. Во всяком случае с марта 1943 года его не употребляли. Дальнейший наш путь проходил через Алексеевку, Александровку, Ветровку и Смоленску, где шли ожесточенные бои. А по большому нам навстречу шли, в основном, женщины и дети. Кто-то вез, кто-то нес свой скарб, вещи и утварь. А вперемешку с этим людом наши солдаты вели на восток группы и колонны немецких военнопленных.

Пришлось стать очевидцем такого случая. Несколько женщин ворвались в колонну военнопленных, вытолкали из нее немца и стали избивать. Кто чем мог. Повалили на землю, пинали ногами. Для интереса остановились и мы. Выяснилось, что одна из женщин опознала в военнопленом фашиста, который не столь давно поджог в деревне ее дома и дома соседей, ее с детьми, под дулом автомата, гнал из деревни неведомо куда и зачем. Самосуд бабий наверняка бы закончился смертью оккупанта, не вмешайся в неё наш конвой. Когда фрица подняли на ноги, он вновь падал, идти не мог. Тогда его подхватили за руки другие пленные и буквально уволокли в колонну. Женщины смертницы еще продолжали грозить новый карой. Вот и разошлись наши пути.

Трудно сказать, как в дальнейшем сложилась их судьба. Понес оккупант наказание за содеянное на нашей земле или отделался синяками? Ведь сведения его бесчинств и насилия могли и не дойти до лагеря военнопленных и где-то затеряться. За неделю боев за населённые пункты Ветровка и Смоленка и большое село Гуляйполе, мы вновь подверглись жестокому испытанию. Не только пехота, но и артиллеристы несли большие потери от танков, самоходок и авиации противника. Вновь и вновь хоронили своих боевых товарищей. Так как танки «тигр» и самоходки «фердинанд» постоянно атаковали нашу оборону. Прямой наводкой расстреляли наблюдательный и командный пункт нашего артдивизиона. Он располагался в одном из сараев у опушки леса. Несколько разведчиков дивизиона получили ранения.

Глава 11

9 Ноября 1943 года дивизия овладела высотой на подступах к Гуляй-поле, родине атамана Нестора Махно. Она располагалась в лощине между высотами. Сложилось так, что сам Гуляй-поле оказалось на нейтральной полосе. С высоты с высот обстреливали мы друг друга, а по самому селу не стреляем. Но перед нами - как на ладони. Наша пехота постоянно атаковала противника и не раз овладевала его траншеями. Однако при поддержке танков противник вновь оттеснял нас. И так высоты в день по нескольку раз переходили из рук в руки. Пушечные батареи нашего дивизиона вели огонь прямой наводкой по пехоте и танкам противника. Это все можно было видеть простым невооружённым глазом. Наконец, немцы ввели в бой свою штурмовую авиацию.

Орудия прямой наводки не раз подвергались атакам с воздуха, но серьезного урона не понесли, так как и орудия батареи были хорошо рассредоточены на местности. В ночь с 13 на 14 ноября 1943 года, на высотах занятых противником, был убит наповал, почти расстрелян в упор, наш командир карты дивизиона майор Данилов Александр Васильевич. Тяжело ранен командир отделения разведки артдивизиона старший сержант Мельников. Они в темную ноябрьскую ночь шли на одну из высот, где располагался командный пункт дивизиона. И натолкнулись на пулеметную точку противника. И были расстреляны почти в упор. Похоронили своего командира на лужайке одного из домов села Гуляй-поле, по соседству с кустами молодых вишень. В деревянном гробу, изготовленным нашими же солдатами буквально за час. Похоронили со всеми воинскими почестями. Около гроба выстроился весь личный состав артдивизиона. Заместитель покойного по политической части капитан Козлович Василий произнес краткую речь. И мы дали клятву отомстить врагу за смерть нашего командира. В то утро 14 декабря враг, опасаясь окружения и полного разгрома, оставил занятые высоты. Пришлось догонять, наступая ему на пятки. По этой причине даже поторопились с похоронами, поставили на могилу деревянный крест и дали салют из личного оружия. Сих пор не приходилось мне побывать в Гуляй-поле. В семидесятых годах я долго переписывался с учащимися средней школы, имел приглашение погостить и побывать на братской могиле, да так и не собрался. Меня огорчило, что в списке похороненных в братской могиле Гуляй-поля солдат и офицеров нет фамилии Данилова А.В. Возможно, его и не перезахоронили.

21 ноября 1943 года мы освободили большой населенный пункт Александрово-Белово, а затем Смоленку и Конзавод. Фронтовое командование предоставило дивизии отдых, она нуждалась не только в воде, но и в пополнении. Пехотные полки не располагали и половиной своего личного состава. Месяц ежедневных, ожесточённых боёв на пределе своих возможностей вызвал и физическую и моральную усталость солдат и офицеров. Временно мы расположились на территории завода, где сохранились еще кое какие постройки. В артдивизион пришло пополнение.

После смерти Данилова его обязанности исполнял капитан Булгаков Александр Яковлевич, заместитель по строевой части. Сменился начальник штаба дивизиона, фамилию не помню. Но он был у нас недолго: под Лысой Горой через месяц его ранили в верхнюю треть бедра. Офицер соседней с нами части, будучи пьяным, в ссоре выстрелил из пистолета в начальника штаба дивизиона. И к нам он больше не вернулся. Очевидцами этого случая были Соколовский Борис и я. Офицер, который стрелял в начальника штаба, тут же заорал как сумасшедший: «полундра!» И тут же из землянки к нему прибежала еще человек пять солдат с автоматами. Он, вероятно, испугался возможных ответных мер с нашей стороны и решил подстраховаться. Но все обошлось без дальнейшего кровопролития.

Вскоре командиром 2-го артдивизиона стал ст. лейтенант Кулеш, погибший в боях за Берлин в конце апреля 1945 года.

3-й Украинский Фронт.

В конце декабря 1943 г. 152 с.д. оставила район Конзавода и вернулась в состав 46й армии, перешедшей уже в состав вновь сформированного 3-го Украинского фронта.

Перед нами ставилась задача совместно с 4м Украинским фронтом разгромить Никопольско-Криворожскую группировку противника, ликвидировать его плацдармы на реке Днепр в районе Никополя и Мелитополя. В состав №го Украинского фронта ( командующий генерал армии Малиновский ) входили 37, 46, 8я и 3я гвардейские, 5я ударная и 6я армии, которые вместе с 4м Украинским фронтом имели превосходство над противником в живой силе в полтора раза, по орудиям и самолетам в два раза, лишь немного уступая по количеству танков.

Нам противостояла 6я армия немцев из группы армий «Юг» в составе 17 пехотных, 4х танковых и одной моторизованной дивизии, численностью около 540 тысяч человек, 2400 орудий, 327 танков и самоходок и около 700 самолетов.

Главный удар наносила 8я гвардейская и наша 46я из района Лысая гора и Новониколаевка в направлении города Кривой Рог. Наступление фронтов началось 30-31.01.1943г.

Это наступление в день нового, 1944 года, было неудачным, если не хуже, едва ли не катастрофичным и трагическим. А было так.

29 декабря дивизия прибыла из района Конзавода, после небольшого отдыха и пополнения. И сразу включилась в подготовку наступательной операции. О ее начале не знали. По ходу подготовки чувствовалось, что начнется она через день-два. Мы подготовили огневые позиции, укрытия для личного состава, лошадей и техники. Работали все до пота, потому что погода стояла скверная, мороз чередовался с оттепелями, дождь сменялся мокрым снегом. Успела промерзнуть и земля. Стояла гололедица, а сильный ветер прошивал тебя до костей. В такой обстановка, да еще и при отсутствии стройматериалов, оборудовали лишь временные, холодные укрытия. Небольшие траншеи, прикрытые сверху брезентом или плащ-накидками. А вокруг – голая степь без единого деревца или домика.

Наступление поддерживала не только артиллерия 152 с.д, но и специальные артиллерийские части из резерва командования. В частности, реактивные установки «Катюши» и «Андрюши». Их огня фашисты особенно боялись. Снаряди «Андрюши» стартовали с земли прямо с деревянными упаковками (ящиками). На высоте 50-100 метров ящик разваливался сам по себе, а снаряд длиною около метра продолжал лететь. Его движение было видно до места падения, так как сзади снаряда горела красная лампочка или что-то, ее напоминающее. Скорее всего, реактивная жидкость. Зрелище приятное, а действие эффективное. Говорили, что впервые их применили под Сталинградом. И немцы грозились ответными мерами – применить отравляющие вещества, если мы не перестанем бросаться ящиками.

По соседству с нашим дивизионом стояло несколько таких установок. С большим любопытством и интересом я наблюдал за их работой. Ведь вся р.у. «Андрюша» состояла из автомашины с боевым расчетом человек 7-8, деревянной «бороны» и ящика со снарядами, к которому подсоединялся электрошнур от машины. Этим устройством, схожим с бороной, придавался определенный угол наклона, и снаряд уходил на цель.

Наступление пехотных полков началось около 9 часов утра вместе с рассветом, после мощной артподготовки продолжительностью в полчаса. Пехота продвигалась медленно, пока не очистила от противника его же траншеи.

В середине дня в дивизион поступила команда «на передки». Нужно менять огневые позиции и подтянуть их ближе к боевым порядкам пехоты, к тому времени продвинувшейся вперед до 3,5 и 5 км. Наступали цепью, в два эшелона.

Я шел со взводом связистов во главе с Соколовским Борисом. Они тянули за собой кабельную связь к новому месту расположения штаба. Место должен был указать следующий за нами начальник штаба. Когда до залегшей впереди пехоты оставалось метров триста, мы наткнулись на пустую немецкую землянку. Она очень нам понравилась. Имела сверху несколько накатов нетолстых бревен. Стены обшиты досками, дощатые нары, печка. Этим временным домом мы были рады. Наконец-то отогреемся и отоспимся в тепле хоть одну-две ночи. Единственным недостатком была входная дверь, обращенная в сторону противника.

Связисты начали подключать телефонные аппараты. Начальник штаба и Соколовский волновались: батарей еще не было видно. А цепь нашей пехоты впереди почему-то лежит на земле без движения, давненько. Они вероятно заметили что-то, что не могли видеть мы, и потому не продвигались вперед. Пехота лишилась огневой поддержки и потому проявляет нерешительность. Но в таком положении на голой земле долго не пролежишь. Окопаться пехота не могла. Потому что земля промерзла на солидную глубину, и простой саперной лопаткой укрытие себе не вырыть. Надо много времени. А день уже подходил к концу. Начинало темнеть.

Обстановка прояснилась, когда над нами пролетел сначала один, потом другой снаряд, разорвавшись в метрах 30 от нас. Затем обстрел наших позиций усилился. Стали слышны даже выстрелы. Из ближайшей к нам цепи пехоты донеслась команда: «Впереди танки, готовиться к бою!»

Впереди, на горизонте, виднелись темные предметы, которые двигались на позиции, занятые нашей пехотой. Мы стали считать их. Когда счет перевалил за 30, Соколовский приказал связистам сматывать связь. Танки продолжали двигаться на нашу пехоту широким фронтом и медленно. За их броней шли автоматчики. Танки вели огонь по нашей пехоте из орудий и пулеметов. И вот тут-то нервы у нашей пехоты не выдержали напряжения. Сначала побежали назад из цепи отдельные бойцы и небольшие группы, потом и вся цепь, которая находилась ближе к нам. Но цепь, расположенная ближе к противнику, лежала и не двигалась с места.

В это время появилось несколько орудий нашего дивизиона, которые стали разворачиваться для отражения атаки танков и пехоты противника. И повели огонь прямой наводкой. Но вот и вторая цепь пехоты стала отходить, и вскоре обе они слились вместе и уже приблизились к нам. Образовалось скопление солдат, похожее на неуправляемую толпу, которая поначалу шла, отступая назад, а потом обратилась в бегство. К ним присоединились и мы.

Незаметно наступил вечер, стало темнеть, видимость ухудшилась. Ориентироваться на местности стало трудно. В такой ситуации можно было не попасть в ту дыру в обороне немцев, которую мы сами же создали, а угодить прямо в лапы противника. Общим ориентиром, куда отходить, стала зона сосредоточения огня, которая просматривалась в темноте в виде перекрестного пулеметного огня трассирующими пулями. Нам всем предстояло попасть в его центр, фокус. Противник вел огонь и с флангов, к месту нашего единственного прохода. Его не обойдешь и не объедешь. Хочешь избежать окружения и плена – иди через это пекло, может, и выживешь. Через какое-то время наше отступление стало неуправляемым. Противник наступал буквально на пятки. И каждый стремился от него оторваться, обгоняя друг друга.

Поначалу, когда еще совсем не стемнело, командование дивизии пыталось предотвратить отступление. На нашем пути появилась большая группа автоматчиков. Она создала цепь, и приказано было остановиться под угрозой расстрела на месте. В какой-то мере положение немного поправилось. Но приказу подчинились те подразделения, которые отступали компактно, во главе с командирами. Все остальные, а их было намного больше, продолжали отходить на свои прежние позиции до начала наступления.

Я все время держался своих, связистов. В какое-то время мы попали под прицельный огонь противника. Около меня стали падать раненые солдаты, которым надо было помочь. Приходилось просить других, чтобы увели или унесли раненых. А время шло. Связисты ушли, и я остался один среди своих «чужих». И вот тогда я ощутил нечто большее, чем тревога за свою жизнь. Мелькнула мысль: а что, если ранят меня, да еще тяжело? Тогда наверняка не выберусь отсюда. Кто будет возиться со мною, если каждый находится в опасности, в толпе, которой никто уже не управляет? Все торопились вырваться из котла, который устроил нам противник. Особенно тяжело было преодолеть последний километр перед нашей линией обороны, откуда утром того же дня начали наступление. Именно в этом месте немцы пытались перекрыть нам пути отхода, часто контратаковали, вели непрерывно перекрестный пулеметный огонь. И им в какой-то мере это удалось. Подразделения нашей пехоты, которые подчинились требованиям заградотряда дивизии, не отступили и, проявив мужество, остались на месте, в степи. Поплатились своей жизнью. Танки и пехота противника постреляли всех, как куропаток.

Несколько дней спустя, во время второго, более успешного наступления дивизии, мы стали очевидцами этой трагедии. Солдаты лежали на земле цепью, лишь слегка окопавшись, чтобы спрятать голову. Лежали, как живые, держа в руках винтовки, за спиной вещмешки. Казалось: подай команду, и они поднимутся. Однако они были уже мертвы. Немецкие танки и пехота расстреляли их. За ночь, в мерзлой земле, они не смогли глубоко зарыться.

Командование дивизии, мне кажется, допустило ошибку и совершило большую глупость, не дав подразделениям пехоты отступить на прежние позиции, и заставило занять оборону в голой степи, на промежуточном рубеже. Оставило их в окружении противника. На второй день, 2 января 1944г. надо было контратаковать противника, чтобы высвободить своих, попавших в окружение, но командование не пошло на такой шаг. Посчитало их погибшими. Наша армейская разведка скорее всего тоже бездействовала. Иначе как объяснить тот факт, что группа наших солдат, тоже попавшая в окружение, 10 дней пряталась в скирде соломы на поле, в нескольких десятках метров от землянок противника? Им чудом удалось выжить.

10 января их обнаружили наши и вывезли на повозках. Я до сих пор помню их беспомощность и страдания. А выжили не все, потому что выпал снежок, он и дал им силу не умереть голодной смертью. По ночам они выползали из своих нор, чтобы насладиться вместо воды снегом.

Той ночью артиллеристы нашего дивизиона подожгли и уничтожили несколько танков противника. Расчеты двух орудий 4й батареи едва не погибли полностью. Однако орудия удалось спасти.

В ту ночь погиб мой фронтовой друг, командир взвода 5й батареи, ст. лейтенант Шварцман. Его фото я взял на память, сохранил до конца войны и в 1984 году передал музею 152 с.д. в деревне Эсхар Чугульского района, Харьковской области.

В ту новогоднюю ночь мало кто спал. До самого рассвета поодиночке и группами выходили из окружения наши бойцы. Долго не было сведений о судьбе наших орудийных расчетов, преградивших дорогу немецким танкам. Мы всю ночь с тревогой ожидали их возвращения. К сожалению, вернулись не все. В ту темную новогоднюю ночь в степи сложилась такая ситуация, когда рядом друг с другом блуждали и наши и немецкие солдаты, танки противника принимались за свои танки и мирно расходились.

Помню, сержант пехотного полка рассказал, как они приняли немецкие танки за свои, залезли на них и какое-то время даже ехали. Заметив, что танки ведут себя странно и двигаются не туда, стали присматриваться, нашли кресты и тогда спрыгнули с брони и убежали.

Глава 12

10.01.1944 с тех же позиций под Лысой Горой дивизия начала новое наступление в сторону д. Терноватка и взяли ее, но противник далеко не ушел, окопался на высотах рядом с деревней и часто контратаковал нас при поддержке танков и самоходных орудий. Однажды имели успех. Так, несколько немецких танков неожиданно ворвались на окраину Терноватки и немного потеснили нашу пехоту.

Танки, маневрируя между домами, атаковали с флангов нашу 4ю пушечную батарею. Расчеты двух орудий растерялись и драпанули, оставив противнику оба орудия. Расчеты даже не сняли с орудий замки, без которых нельзя вести стрельбу.

Командование дивизиона было потрясено случившимся. Командир батареи был вызван в штаб и ему сказали: «любой ценой через 2 часа вернуть орудия. Расчеты орудий пусть сами же искупают свою вину за трусость. Договаривайтесь с пехотой, она вам поможет». Конечно, и дивизион был готов помочь всеми имеющимися средствами. Пехота была заинтересована, чтобы вышвырнуть противника из деревни. Через 2-3 часа наши атаковали противника успешно. Оба орудия оказались целыми и невредимыми. Теперь уже пошли разговоры: «молодцы, ребята, вместо трибунала полагаются ордена». Командование дивизиона воспряло духом. Еще бы. Без трибунала тогда бы не обошлось.

В д. Терноватке задержались на несколько дней, так как пробиться через оборону противника дивизии не удавалось. Такое положение многих устраивало: ночью можно было поспать в теплой избушке, совсем как дома, у родной мамы. Разница в том, что спали не в постели, а на полу и не разуваясь. Кому как удобнее и безопаснее. И, конечно, шли разговоры и разборки вокруг событий, происшедших за 10 последних дней. К тому времени стали известны причины поражения 152 с.д. в наступательном бою 1 января. Оказывается, нашему противнику помог случай и не более. К исходу дня его положение оказалось катастрофическим. Наша дивизия прорвала оборону и успешно продвигалась вперед. Резервов остановить наше продвижение у немцев не было. В это время на марше у противника находилась танковая дивизия «Мертвая голова». И шла она недалеко от места наших боев, на другой участок фронта. Наступление ставило под угрозу ее передислокацию. И ей было приказано изменить маршрут и атаковать 152 с.д. Наше командование не могло предвидеть подобного рода осложнение, многократный перевес в танках в условиях степной местности, появившихся неожиданно, когда наша пехота не имела ни сил, ни средств, чтобы противостоять врагу. Это решило исход боя не в нашу пользу.

Итак, 11.01.1944 дивизия прочно укрепилась в Терноватке. Наступление приостановилось на неопределенный срок. Передышка была использована командованием дивизиона во благо здоровья и боеспособности. Командир приказал старшине хозвзвода Москвину организовать помывку личного состава управления дивизиона в бане. И мне тоже. Подыскали домик с теплой пристройкой и колодцем во дворе. Приспособили бочку для нагрева воды, пособирали, где могли, приличные ведра и тазики и начали мыться. Сначала старшие по должности, затем повзводно. Я пошел мыться последним, когда уже начало темнеть. Воды оставалось немного, не более двух ведер. Вымыл с мылом голову и намылил тело. И вдруг слышу, как над крышей пристройки пролетел снаряд и разорвался метрах в десяти. Затем второй, третий. Стоявшая на табуретке лампа из гильзы 45мм пушки подпрыгнула и едва не упала. Я лег на пол и прекратил мыться.

Одеваться не стал, решил выждать, что будет дальше. Бросив еще несколько снарядов, противник прекратил обстрел. Но, прежде чем продолжить мыться, я приказал солдату выяснить, что творится на улице и в деревне. Возможно, немцы вновь ворвались сюда. Солдат быстро вернулся и сообщил, что в деревне спокойно, а обстреляла нас немецкая самоходная пушка, возможно танк.

И я не спеша продолжил мыться. Сменил белье, отдал старшине грязное и вернулся в штаб дивизиона. Оказалось, что причиной артобстрела явился костер, на котором грели воду. Только его погасили – обстрел прекратился. Хорошо, что обошлось без жертв, а баня состоялась.

На ночь, после бани, хозяйка дома постелила на пол солому, и все мы улеглись в ряд друг с другом. В хате было тепло. От свежего белья слегка попахивало мылом «К», что давало гарантию, что вошь беспокоить не будет. Кое-кто снял шинель, но не раздевались. В холодных помещениях и землянках спали, прижимаясь друг к другу – так теплее. Нередко укрывались одной шинелью с соседом. Поэтому, когда у кого-то заводились вши, они сразу становились общественными. Не всегда, но очень и очень часто. А вот мыла «К» вши боялись и погибали, либо уходили к соседу. Со временем запах мыла в белье пропадал или выветривался, и тогда вошь приживалась вновь. Мыло в сочетании с периодической дезинфекцией всего обмундирования давало хороший результат. Обработка паром в металлических бочках широко применялась в полевых условиях на фронте. С помощью этих средств удалось избежать эпидемий сыпного тифа, переносчиком которого является вошь.

30.01.1944 началась Никопольско-Криворожская наступательная операция войск 3 и 4 Украинских фронтов. И продолжилась более месяца.

Наша 152 с.д. вновь вернулась в состав 6й армии, 3го фронта и вела наступление на юг, в направлении г. Апостолово. Навстречу нам, с юга на север, наступал 4й украинский фронт. Целью наступления было освободить города Апостолово, Никополь и Кривой Рог от немцев.

К тому времени резко потеплело, пошли дожди, наступила распутица и непролазная грязь. Но сравнительно быстро удалось сломить сопротивление противника, который, отступая, бросал большое количество техники: автомашины, орудия, танки. Бросал в основном из-за бездорожья. Преследуя врага, наша пехота срудом двигалась по черноземной жиже. Были места, где буксовали даже танки и гусеничные тракторы. Встал автотранспорт. Наш дивизион и 333 артполк двигался в основном на конной тяге черепашьим шагом. Одну 76мм пушку тянули 8-10 лошадей. Чернозем пластами наворачивался на колеса орудий. Расчеты то и дело сбрасывали его, иначе колеса не проворачивались. Нелегко было передвигаться даже пешком. На дороге жидкая грязь по колено, а на обочине густой чернозем тащится за ногами пластами. Еще тяжелее. Невозможно понять, кто в какую обувь одет. В сапоги или в ботинки с обмотками. Так шли вперед днями и ночами, с кратковременным отдыхом. Не сделали из орудий ни единого выстрела. И как бы ни было трудно, 5 февраля освободили г.Апостолово.

Трудно было и немцам. Они отступали фактически без техники, которую бросили и тоже шли пешком. В одном месте мы любовались брошенными танками и автомашинами, а потом долго смеялись, потому что на дороге были видны следы босых ног оккупантов. Их спасло то, что стояла облачная, нелетная погода. Светлые «окна» появлялись редко.

Такое окно появилось 4 февраля, когда мы шли по степи трое. Часть дивизиона тащилась сзади, а часть вырвалась вперед. И вдруг услышали пулеметные очереди и гул самолета. Видим: немецкий истребитель на малой высоте гонится за нашим У-2. Его тогда называли «кукурузником». Недалеко от нас, метрах в 300, самолет сел, летчик выскочил с каким-то мешком и стал убегать. «Мессершмидт» на какое-то время исчез, но потом вернулся и стал стрелять по самолету. Из любопытства мы остановились и даже немного приблизились к У-2. А «мессер» вновь вернулся и стал атаковать. Самолет загорелся, и фашист улетел. Летчик рассказал нам, что истребитель прилепился к нему уже давно и принудил к посадке. А он вез почту и пару ящиков патронов, потому что наземный транспорт стоит. Письма он вытащил, а патроны сгорели. В таких экстремальных условиях У-2 был незаменим. На них часто летали армейские генералы и транспортировались раненые.

По западному берегу Днепра у немцев еще сохранился коридор, по которому они спешно выводили свои войска из Никопольского плацдарма. Они опасались полного окружения. 5-6 февраля 152 с.д. потеснила противника ближе к реке Днепр и вошла в село Первомайское. Практически перекрывали пути отхода фашистам на юг. И для немцев не оставалось иного выхода, как атаковать нашу дивизию в районе Первомайского. И теперь уже для нас тогда создалась реальная опасность окружения. Главные силы противника оказались у нас за спиной, в 10-12 км от наших позиций. Командование знало о нависшей над нами угрозе: окружая противника, сами могли быть окружены. Но на войне часто приходится рисковать. Трагедию удалось предотвратить. Наши заняли Первомайское еще днем 7.02. Примерно в километре за селом закрепилась наша пехота. Сплошной линии обороны между нами и противником не было. И мелкими группками можно было выйти в тыл друг к другу. В тот день я чувствовал себя неважно, температурил. Видать, простудился. И в душе был рад, что буду спать в теплой избе и поправлюсь. Ночью, часа в два, все улеглись спать на полу. Лампу не гасили. Связист сидел у телефона. Нас разбудила ружейно-пулеметная стрельба на восточной окраине села. Она усиливалась и приближалась к нам. Иногда запускалась осветительная ракета. Это насторожило нас, все поднялись на ноги, многие вышли на улицу. Вышел и я. А на улице темень, за 3-5 метра трудно различить человека. И вдруг видим, что загорелся один из домов на улице. А стрельба не утихает. Оттуда в нашу сторону мчатся повозки пехоты, бегут следом за ними солдаты. И уже хорошо слышна немецкая речь. Только тогда мы поняли, что противник идет на прорыв, «ва-банк», чтобы утром соединиться со своими войсками. Связь оборвалась.

Начштаба Ерофеев приказал отключить телефон и сматывать кабель и отходить ближе к центру села. А немцы подошли совсем близко, перебегая от дома к дому. Они через крыши бросали в нашу сторону гранаты, как бы расчищая себе дорогу. Бросали гранаты и в оставленные нами дома. Видимо, страховали себя от выстрела в спину. Отходя назад, я натолкнулся на орудийный расчет 4й батареи, который выкатывал на дорогу улицы 76мм пушку, чтобы вести огонь по противнику в упор и остановить его. Я тоже пристроился в помощь им. И первые выстрелы возымели большой эффект. На какое-то время немцы притихли. Самое время добавить им еще – но кончились снаряды. Несколько домов загорелись, освещая улицу. Мне показалось, что расчет растерялся. Не знал, что предпринять. Ведь немецкие автоматчики в темноте могли подойти вплотную и расстрелять всех. Лично я такого поворота и опасался.

И вдруг заряжающий говорит: «А может, попробуем выстрелить снарядом от немецкой 75мм пушки? Они тут есть рядом». Поначалу все молчали, а потом кто-то сказал: «Давай, заряжай!» Ждали неприятностей от несовпадения калибров ствола и снаряда. А получилось здорово. Снаряд вышел прямо на цель и поразил ее. Пушка осталась целехонькой. Расчет оживился. И тогда началась настоящая работа.

По стрельбе стало очевидно, что противник отошел на задворки и огороды. Приутих, но может вновь появиться в любое время. К тому времени начало светать. Я поставил в известность расчет, что ухожу искать штаб 2го артдивизиона, связь с которым отсутствовала. В пути я встретил группу автоматчиков численностью 25-30 человек. Впереди ее шел военный высокого роста, худощавый, стройный. На шее висел автомат ППШ. Хотя было еще не совсем светло, но я сразу узнал в этом человеке подполковника Сластюнина, первого командира нашего 333 артполка, а ныне командующего артиллерией 152 с.д. Поравнявшись, я поприветствовал его, а он меня задержал и спросил, куда я иду. Я ответил, что иду с 4й батареи в штаб 2го артдивизиона. За плечами у меня висела сумка с санитарным красным крестом, поэтому он наверняка догадался, кто я. Потом сказал: «Лейтенант, ты пойдешь с нами!» «Есть идти с вами, товарищ подполковник», - ответил я и пристроился в хвост группы автоматчиков. По дороге прихватили с собой еще несколько попавшихся навстречу человек. И я понял, что предстоит решающий бой с прорвавшимся в деревню противником. Но каковы его силы, никто из нас не знал.

Думаю, что подполковник оценивал обстановку серьезной и опасной для дивизии, иначе зачем ему при такой должности лично брать на себя командование ротой автоматчиков, которая по числу бойцов равна взводу?

Около орудия 4й батареи группа Сластюнина развернулась в небольшую цепь, перешла на другую сторону улицы и перебежками от дома к дому и по огородам пошла на сближение с пехотой противника. Я следовал за ними, стремясь не оторваться и не потерять их из виду. Тем временем рассвело. И силы врага определились. В бой вступила наша пехота, в тылу которой оказался противник. Немцы были окружены и после непродолжительного, но кровопролитного боя предпочли сдаться. Из числа группы Сластюнина погиб один человек, лейтенант роты связи 333го артполка, фамилию не помню. Двое ранено. В бою за Первомайское в плен сдались около 120 немцев. Противник мог избежать трагического исхода, если бы не ввязывался в бой, а обошел бы село и в течении ночи мог соединиться со своими войсками западнее г. Апостолово. Однако у немцев могли быть свои расчеты. В случае взятия Первомайского в прорыв должна была вводиться более многочисленная и сильная группа войск, численностью до дивизии.

Итак, 152 с.д. выиграла бой и избежала окружения ценою серьезного риска.

Возвращаясь с места боя в свой дивизион, я заглянул в дом, где накануне располагался штаб. Оказывается, немцы через окно бросили в дом гранату. Тяжело ранили хозяйку в живот и печень. Я посоветовал отвезти ее на повозке в медсанбат в Апостолово. Не знаю, как сложилась судьба этой несчастной женщины в дальнейшем. В тот же день мы передислоцировались из деревни в поле. Там выкопали себе временное укрытие, вели бои и мерзли до 17.02.1944г. На следующий день прибыли на кратковременный отдых в г. Апостолово. Там приводили себя в порядок, подтягивали отставшую в пути технику и орудия, подвозили боеприпасы, которых, увы, почти не было. Готовились к новому наступлению на Николаев и Одессу.

Стало известно, что 22.02 войска нашей 46 армии совместно с 37 армией освободили от немецко-фашистских захватчиков город Кривой Рог. Никопольско-Криворожская операция успешно завершилась.

К тому времени в Ставке Верховного главнокомандующего была разработана новая наступательная операция войск 3го Украинского фронта. В ней предстояло участвовать и нашей 46й армии. Нам противостояла 6я немецкая армия. Та самая, которая подверглась разгрому под Сталинградом в ноябре 1943, которой командовал тогда генерал-фельдмаршал Паулюс. А также 3я Румынская армия. Целью нашей операции было разгромить противника в междуречьи реки Ингилец и Южный Буг.

6 марта 1944 войска 3го Украинского фронта перешли в наступление. В результате ожесточенных боев фронт 6й немецкой армии был прорван. А навстречу нам наступали наши 6-я, 28-я и 5-я ударная армии. Наша дивизия 12 марта вышла на реку Игилец и сходу форсировала ее. Русло реки было неглубоким, да и ширина небольшая. Но в то время она сильно разлилась. Затопились ложбины, а место переправы представляло из себя сплошное широкое озеро. Весенняя распутица еще не закончилась. Теплое южное солнце с каждым днем подсушивало землю. Степь начала оживать.

Мне повезло. Представилась возможность сесть верхом на одну из лошадей, которые везли 76 мм пушку. Переправа, как таковая, не строилась. Просто удачно был найден имевшийся брод. И это позволило не только пехоте, но и нам, артиллеристам, преодолеть реку пешком и на лошадях. Конечно, идти пешком по колено в холодной воде не хочется. Но на войне многое делается вопреки желанию, если не все.

На берегу реки мое внимание привлек один случай. Навстречу нам к переправе конвоировалась колонна немецких военнопленных. Среди них были и власовцы из русской добровольческой армии. Вижу, в колонну въехал на лошади старшина и стал стегать плеткой одного из военнопленных. Потом изловчился, схватил его за воротник и вытащил из колонны. Продолжая избивать, называть его предателем, сволочью и изменником Родины. И чуть было не застрелил его, но тогда уже вмешался конвой. Один из конвоиров потребовал прекратить расправу и сказал: «Нам приказано доставить по назначению и сдать всех пленных живыми. Мы в ответе за жизнь каждого. И не хотим идти под трибунал».

В злобе старшина выпалил: «Я дам расписку, что застрелил пленного, ( и назвал его фамилию ) как изменника Родины и дезертира!»

Немного успокоившись, он рассказал: «пленный – это бывший боец его роты, 544 стрелкового полка. В марте 1943 он и еще несколько человек его роты держали обороны на реке сев. Донец, около села Тенеевки. Ночью они дезертировали из боевого охранения. И вот теперь я опознал его в лицо. Мерзавец, из-за него я, взводный и ротный командиры имели большие неприятности».

Все, кто находился с ним рядом, конечно, сочувствовали ему, убеждая, что в тылу с ним разберутся.

Глава 13

Переправившись через реку, 152 с.д. стала развивать наступление в направлении станции Снигиревка. А конно-механизированный корпус генерала Плиева вышел в тыл 6й немецкой армии. К сожалению, у нас тогда не хватало сил и средств, чтобы окружить немцев. Двум немецким корпусам удалось выйти из окружения. А всего было окружено 13 фашистских дивизий.

В середине марта 1944 прорывавшиеся из окружения фашистские войска доставляли нам много хлопот и неприятностей. Как известно, в первые два года войны они не прибегали к тактике ночных боев, предпочитая наступать днем, после сытного завтрака. Тогда они чувствовали себя самоуверенными и непобедимыми и потому вели себя нагло, дерзко и жестоко. Другое дело год 1944. Попав в окружение, они выбирались из него в любое время, днем и ночью, шли напролом. Бои под Снигиревкой наглядный тому пример. Здесь была окружена и добивалась значительная группа войск противника около 13 дивизий. Сплошного фронта не было. Чувствуя безнадежность своего положения, немцы искали место, где можно с наименьшими потерями прорваться. Вечером, кажется 16 марта, дивизион занял оборону на окраине села неподалеку от Баштанки и Снигиревки. Впереди нас расположилась пехота. В придорожной посадке стояли несколько наших танков. Предстоял ночлег. Но никто толком не знал, где противник и откуда его надо ждать. Впереди нас степь, видимость хорошая до самого горизонта. Это порядка 12 км. А противника не видим. Исчез куда-то. Однако рано или поздно он должен появиться. Ведь мы стали на его пути.

И действительно, перед рассветом, большая группа немцев, целая колонна, ворвалась в деревню и атаковала нашу пехоту. Это началось от нас метрах в 300х. В момент все как будто бы взорвалось и загрохотало. Перестрелка не прекращалась до самого рассвета, пока в бой не вступила наша артиллерия и танки. Они принудили фашистов сдаться. И когда исход боя был очевиден в нашу пользу, на горизонте показалась голова другой колонны фашистов, командование которой, возможно, не знало о судьбе первой. Она двигалась тем же маршрутом, что и первая, по степи и бездорожью. Ей дали подтянуться поближе к деревне.

Первый удар нанесла наша артиллерия с расстояния примерно полкилометра. Затем перенесла огонь в хвост колонны, чтобы перекрыть путь к отступлению. Затем ее атаковали наши танки. Они давили гусеницами все, что попадалось навстречу: людей, повозки, минометы и даже пушки небольшого калибра. Бой закончила наша пехота, весьма малочисленная. По числу штыков полк можно было объединить в одни батальон. В том бою активно помогали пехоте даже наши артиллеристы из хозяйственных взводов дивизиона. Стреляли из карабинов по метавшемуся в поле противнику. В мои обязанности такая «работа» не входила. Хотя, признаюсь, был соблазн. Желающих убивать врага своего оказалось так много, что мое участие было излишним, неуместным, а главное, негуманным.

Из всех трофеев мне досталась пачка галет, изготовленных в Чехословакии еще в 1939 году, возможно, еще до начала Второй Мировой. В конце этого боя был ранен командир орудия 4й батареи сержант Мухин. Ближе к месту его ранения почему-то оказался фельдшер Пономаренко Николай Романович, он и оказал Мухину медпомощь до моего прихода. Сержант был ранен в спину или грудь. Пономаренко наложил ему тугую повязку и сообщил, что видимо, задето легкое. Мне осталось только поблагодарить Колю, с которым учился вместе в Киевском военно-медицинском училище и вместе служили в одном полку, а также позаботиться, чтобы Мухина отправили в медико-санитарный батальон.

Бои в районе Снигиревки продолжались в течении нескольких дней и носили упорный, кровопролитный характер. Немцы пробивались из окружения в сторону г. Николаева. Их ночные атаки на наши позиции повторялись все чаще и чаще. Но повсюду получали отпор.

Примерно 23.05.1944 мы вышли к реке у населенного пункта Христофоровка и форсировали ее. Беспрерывные бои, распутица и грязь, холод, бессонные ночи вконец измотали людей. Все ожидали часа, когда можно выспаться и отдохнуть в тепле. И такая возможность представилась. Не помню название села, где мы остановились, но представляю дом, в котором ночевал несколько ночей. Запомнился мне тем, что ночью меня атаковали вши, а утром следующего дня – собаки. Хозяйка дома, конечно, из самых добрых побуждений предложила мне спать на лежачок у печки, где было тепло. Постелила на него полушубочек, чтобы не надавить бока. Шинель свою я положил в голову, вместо подушки. На полу легли спать еще несколько человек наших солдат. Спал, как убитый, до самого утра. И сразу почувствовал, что как-то неестественно чешется шея и тело под рубахой. Первоначально подумал, что это работа клопов. Незаметно для посторонних удалось поймать одного из виновников. Это была обыкновенная вошь. Небольшая, тощая, видимо, еще не успевшая насытиться моей кровью. Пришлось встать и досрочно пойти в туалет на разборку. То, что увидел, поразило меня. Поверх гимнастерки и рубашки и под ними тоже везде ползали мелкие, беленькие вши. Казалось, нет выхода из беды. Я впал в тоску и уныние. В самом деле, как от них избавиться? Какими средствами? Мыла «К» при себе не было, не было и условий для обработки белья. Ведь не будешь сидеть голым, пока его постирают и высушат. И в любую минуту может последовать приказ двигаться вперед. Неужели, подумал я, еще много, много дней придется носить этих нахальных «гостей» у себя в штанах и за пазухой? И вдруг меня осенила мысль: а не пойти ли мне за деревню под видом прогулки? Может, удастся найти там местечко, скрытое от посторонних глаз, где удастся физически очиститься от вшей? Надежда была найти воронку от снаряда или траншею, где можно перетрясти одежду. А вокруг деревни чистое поле, ни единого деревца, ни единого кустика. С этими надеждами я вышел из уборной и направился к крыльцу дома. И вдруг из будки вскочила большая, лохматая, серого цвета собака. Она стала на дороге и оскалила зубы. Лаяла и оттесняла меня в сторону, ближе к дому. Цепь ее натянулась, и я с облегчением вздохнул. А в это время из конуры около крыльца навалилась на меня вторая собака и стала теснить в сторону первой. Терпение мое кончалось, едва не пристрелил обоих. Но сдержал себя от стопроцентной глупости. В квартире долго не задерживался. Предупредил, что иду прогуляться. Тем более, что утро и день обещали быть теплыми и солнечными. И мне повезло. Вскоре нашел заброшенную траншею. Осмотрелся кругом и приступил к работе. Первоначально очистил рубаху и гимнастерку, потом кальсоны и брюки. Шинель просто хорошо вытряс и осмотрел. На всю операцию «вошь» ушло около 40 минут. Правда, пока там стояли еще несколько дней, я дорабатывал упущенное.

Через несколько дней мы вышли на реку Южный Буг, недалеко от Ново-Петровки. Примерно 9.04 наш полк расположился в деревне Писки, где пробыли несколько дней и помогли местным жителям распахать свои огороды. На Украине уже шел сев. Но земля лежала необработанной, как сирота. Люди, в основном женщины и старики, обрабатывали ее вручную. Пахали и сеяли. У кого сохранился скот, в плуг впрягали коров и быков. У кого вообще не было ничего, объединялись и впрягались сами.

Немного погодя, на станции Зеленый Тай нас погрузили в эшелон и повезли на север, в Белоруссию. В то время фашисты еще хозяйничали не только в Белоруссии, но и в Прибалтике. Пришло время изгнать врага и с этой земли. Прощай, гостеприимная Украина. Свидимся ли когда? Здравствуй. Белоруссия, еще оккупированная врагом, но непокоренная! Мы освободим и тебя.

11-12 апреля эшелоны 152 с.д. начали выгружаться в г. Добруше и в районе его, Гомельской области. Наш артполк расположился в пригороде. 152 с.д. вошла в состав 28й армии, которая ранее вела боевые действия под Сталинградом и на Южном фронте. Командовал армией генерал-лейтенант Лучинский А. А. Так мы оказались в резерве 1-го Белорусского фронта, командующий генерал армии Рокоссовский К. К.

1-й Белорусский Фронт.

Тогда еще не было известно, что предстоящей Белорусской операции Ставка Верховного Главнокомандующего дала название «Багратион». Операция еще разрабатывалась. И окончательно принята Ставкой 23-24 мая, то есть после нашего прибытия в Белоруссию.

Там нашим войскам противостояла группа армий "Центр", которая насчитывала более 1 миллиона человек, 9500 орудий и минометов, 900 танков и 1350 самолетов. Но германское командование не разгадало направление главного удара наших войск, чем усугубило свое положение. Примерно в начале мая 1944 года 152 с.д. передислоцировалась в район поселка Озаричи, Гомельской области. Оттуда нам предстояло начать наступление. Там в условиях строгой секретности приступили к подготовке и проведению наступательной операции. Строили землянки и укрытия для расчетов и автомашин. Кстати, к тому времени наш артполк получил отменные американские автомашины "студебеккеры", с высокой проходимостью, что дало возможность избавиться от конной тяги и перейти на механизированную. Еще под г. Добрушем личный состав прошел санитарную обработку, вымылся в бане, сменил белье и перешел на летнюю форму одежды.

Противник вел себя спокойно. Наша сторона тоже не подавала повода для перестрелок. По фронту впереди нас простирались болота и мелколесье, через которое нам предстояло пройти и протащить орудия и автомашины.

Лично я предполагал, что вблизи от нашего дивизиона невозможно преодолеть болота и топи. Но это было мое заблуждение. Именно рядом с нашим дивизионом проложили дорогу, по которой потом прошла тяжелая техника: танки, орудия и конный корпус генерала Плиева. Строительство шло круглосуточно, без лишнего шума и стука.

Все ждали, что наступление начнется 22 июня 1944 года, то есть в третью годовщину нападения Германии на Советский Союз. А оно началось на рассвете 23го мощной артиллерийской подготовкой по переднему краю противника и в ее глубину. Длилась она около двух часов.

В течение суток дивизия продвинулась вперед на 5-6 км. Пехота при переходах через болота и топи применила впервые плетеные настилы и плетеные пластины. Последние надевались на обувь и давали возможность преодолевать трясины.

24.06 в прорыв ввели конно-механизированную группу и танковый корпус. Уже 27го танки перерезали дорогу, ведущую от Бобруйска на запад. Вслед за конниками через болото двинулись артиллеристы. Требовалось немало усилий и времени, чтобы вытащить на твердый грунт последние орудия. С орудиями возни было меньше, чем со студебеккерами. Помогали расчеты. А машины приходилось брать на буксир. Потом еще много было таких дорог с трясинами и без них.

Узкий болотистый участок, который противник держал под обстрелом, нам удалось преодолеть бескровно. Дорога выглядела как понтонный мост через болото. Движение только в одну сторону – вперед. В последующие дни наступление развивалось успешно. Мы едва поспевали за своей пехотой. Населенные пункты встречались редко. Окруженные лесами и болотами, они не представляли большого оборонного значения, потому нередко сдавались противником без боя. Зато на переправах рек, особенно реку Птичь, бои носили ожесточенный характер.

27.06 в районе Бобруйска была окружена большая группировка немецких войск. Два дня спустя ее ликвидировали. 29го освобождали город Бобруйск. Небольшой группировке противника, около 5 тысяч, все же удалось вырваться и лесами отойти в сторону д. Осиповичи. Она оказалась на пути движения нашей 152 с.д. и других частей 28 армии, которые наступали на г. Слуцк. В районе г. Барановичи немцы оказались в тылу нашего артполка и атаковали его. Отдельные разрозненные группы фашистов еще долго блуждали по лесам и, наконец, вынуждены были сдаться.

В первых числах июня стало известно, что 6.06.1944 войска союзников высадились на побережье Франции. Второй фронт против гитлеровской Германии в Европе наконец-то открылся. Но не в 1942 как это было обещано, а два года спустя. Это событие намного облегчало положение Советского Союза. Теперь фашистская Германия лишалась возможности перебрасывать на советско-германский фронт все новые и новые дивизии.

Тогда нашим союзникам на западном фронте, включая Англию, Францию, Африку и Италию, противостояло только 65 немецких дивизий. В то время как против советского Союза действовало 235 дивизий, включая войска сателлитов. Война медленно, но уверенно приближалась к границам фашисткой Германии. Правители стран-союзников Германии уже стали думать о том, как бы выйти из гитлеровской авантюры и из войны на его стороне. В победу Гитлера более уже никто не верил, даже его солдаты. Они уже стали не теми, что были в 1941-42г. Менее упрямыми и надменными, более сговорчивыми, особенно, если попадали в окружение. Гитлер чувствовал свою обреченность и потому продолжал вдалбливать в головы доверчивых людей, что еще чудо спасет Германию от поражения. Этим чудом должно было стать "оружие возмездия" – атомная бомба. Германские ученые были близки к осуществлению такой цели. Однако союзная и советская авиации сдерживали эти работы. Известно, что в 1943-44г. Ракета "Фау" причинила серьезные разрушения Лондону, пока английские ВВС не научились расстреливать их в воздухе. Все мы по-солдатски радовались победам союзных войск в Нормандии, Африке и в Италии. И тем более успехам наших советских войск. И тому, что скоро и Советская Белоруссия станет снова свободной.

27.06.1944г. войска нашей 28й армии освободили город Глусск, а 30.06 – город Слуцк. До сих пор помню бой нашей 152 с.д. за Слуцк. Вошли мы в него глубокой ночью. Было очень темно, видимо, из-за облачности. Город горел. Горели дома на улицах, по которым мы шли. Пахло гарью и дымом. Город, казалось, вымер, обезлюдел. В нем мы не задерживались. Теперь нам открылась дорога на Клецк и Ляховичи, что южнее Барановичей. Войска 1го Белорусского фронта в ночь на 3.07.44 обошли Минск с юга и соединились с войсками 3го Белорусского фронта ( командующий генерал Черняховский ). В окружение попала 105 тыс. группировка противника. 3 июля 1944 года Минск был освобожден. А с 5 по 7е ликвидирована и сама окруженная группировка. Противник потерял убитыми 70 тысяч и около 35 тысяч взято в плен, в том числе 12 генералов.

С 24.06 все время находились в движении. К тому времени мы продвинулись на запад на 220-250 км. Днем вели бои, а ночью преследовали отступающего противника. И безусловно устали. На лесных и проселочных дорогах нас нередко приветствовали партизаны и мирные жители. Местами валялись искореженные автомашины, мотоциклы, орудия и иная техника. У раскрытых сейфов – кучи служебных бумаг и всякого рода штабных документов, которыми никто из нас тогда не интересовался. Они наверняка уже прошли "партизанскую цензуру".

Хорошо запомнились бои на реках Птичь и Случь. Немцы оказывали упорное сопротивление, поэтому преодолеть эти небольшие водные преграды нам с ходу не удалось. Иногда приходилось часами лежать буквально в болоте. А чтобы защитить себя от осколков мин и снарядов, которые разрывались и на деревьях, устраивали своего рода шалаши из кусков дерева. Под себя, чтобы не лежать в воде, подкладывали ветки и мох. Гарантия на безопасность, конечно, была невелика. Но утешало и это. Хотя и плохая крыша над головой, но все же крыша. Лучше чем никакой. Как всегда, почему-то больше берегли голову. Без жертв не обошлось. Больше страдали связисты дивизиона, которые восстанавливали связь под интенсивным обстрелом противника. Помню, реку преодолели вброд, утром пришлось подмочиться. Но вода была теплой, а предстоящий день обещал быть солнечным и теплым, поэтому неудобств для себя не ощутили. Лесной дорогой, впереди нас, шла пехота. Примерно через час хода объявили привал. И все расселись по краю дороги. Без всякой команды многих потянуло на естественные надобности. Не то что во времена Суворова А.В. Говорят, он даже на это отдавал команду: "Поссать, - сказал Суворов и остановил войско". За компанию пошел и я. Не помню, кто из бойцов шел тогда рядом со мною, когда за одним из кустов, на траве, мы увидели лежащего немца. Лежал он на животе, уткнувшись лицом в землю. Его правая рука была на автомате. Сначала я подумал, что он неживой. Уж слишком доступное для людей место он выбрал для отдыха и сна. Но все же поставил на взвод свой карабин. А затем пнули немца ногой, предварительно забрав автомат. Он проснулся мгновенно, рукой ухватился за траву, не найдя автомата, резко повернулся к нам лицом. В то утро он был не единственным солдатом, что отстал от своих. Его взяла под свою опеку пехота. Скорее всего, от усталости и бессонницы он крепко заснул. Возможно, дезертировал и решил сдаться в плен. Все могло случиться. Во всяком случае тогда для нас он не представлял никакой ценности. Хватало пленных рангом выше, даже генералов. Поэтому отнеслись к нему лояльно, чисто по-человечески. Слегка посмеиваясь. Он, вероятно, тоже не сильно расстроился и переживал. Война для него закончилась намного раньше, чем для других. Судьба тоже определилась. Остался жив и есть надежда вернуться домой. А там впереди большая жизнь, новое, интересное.

Освободив Слуцк, наша дивизия в составе 28 армии развернула наступление в другом направлении, на северо-запад в сторону городов Несвижа и Барановичей.

4 июля 1944 года Несвиж был освобожден частями других дивизий 28й армии. А наша 152 продолжала наступление на Ляховичи и Барановичи.

5 июля войска 3го гвардейского стрелкового корпуса, куда входила и 152 с.д. освободили Ляховичи. Дивизия продолжила наступать в направлении Бытень, Иванцевичского района, Брестской области, Ивацевичи и Березы. Тогда нашей дивизии была передана 19я механизированная бригада полковника Ершова. В районе между Ляховичами и Барановичами ( расстояние около 20 км ) наша 152 с.д. была атакована танками и пехотой противника с тыла. Основной удар пришелся по 1му артдивизиону и тыловым подразделениям артполка: штабу, санчасти и другим. Медсестра Лепехина Лена, будущая жена старшего врача полка Чарина Зосима Васильевича получила тогда серьезное ранение. 1й дивизион стрелял тогда по прорвавшимся танкам прямой наводкой. Одновременно весь личный состав артполка вели бой с мотопехотой немцев. Оказалось, что противник, выходя из окружения, наткнулся на артполк и вынужден был вступить в бой. Поэтому немцы шли напролом. Не к своим, потому что их рядом на десятки километров не было. И если бы даже подмяли нас, из окружения бы не вышли, потому что перед нами у немцев не было сплошного фронта обороны. Мы боролись с отдельными частями противника.

Глава 14

После "минского котла" у немцев, оказывается, по фронту образовалась большая брешь, шириною около 400 км, которая значительное время оставалась неприкрытой. Поэтому наши войска могли свободно маневрировать, наносить удары не только по фронту, но и по тылам врага, перехватывать пути его отхода. Безусловно, и сами рисковали многим. Вот примерно в такой ситуации наша 152 с.д. оказалась под г. Барановичи. Поначалу казалось, что враг одолеет нас. Танки появились в тылу неожиданно. О нависшей угрозе приказ получили все три дивизиона полка. И они, естественно, перенацелили свои орудия на месте появления танков. Наши тыловые подразделения вступили в бой с мотопехотой немцев и на какое-то время придержали ее. А батарея 1го артдивизиона встретила танки мощным огнем. Несколько танков подожгли или повредили, а остальные скрылись в лесу. Следом за ними смоталась и мотопехота. Уйти им вряд ли удалось, тем более, что об этом узнало командование дивизии, которая имела в своем распоряжении механизированную бригаду. А артполк – дивизион самоходных артиллерийских установок.

Спасло от нависшей опасности нас не чудо, а собранность всех сил и возможностей. И конечно, мужество солдат и офицеров. Во многом помог нам и лес. В какой-то мереон защищал нас от прямого нашествия танков и пехоты. Случись это не в лесу, а в степи, как на Украине под Лысой горой 1.01.1944, трагедии было бы не избежать. Тогда нам помогла надвигавшаяся ночь.

Во время боев за город Барановичи 152 с.д. входила в состав 3го гвардейского стрелкового корпуса, куда так же входили 50я гвардейская и 54 с.д. 28 армии. Нашей дивизией командовал полковник Кузин А. Т. Непосредственно в Барановичи дивизия не входила. Она продвигалась южнее города в общем направлении на города Бытень, Косово и Ружаны Брестской области.

8 июля Барановичи были освобождены. 11 июля 19 мех. Бригада освободила г. Косово, в 15 км от г. Ивацевичи. 13. 07 войска 3го гв.с.к. освободили Ружаны, после чего повернули на юго-запад в направлении на Пружаны, Каменец, Брест.

Вокруг городов и поселков той местности было много болот и низин, и почти не было сухих проселочных дорог, где могла пройти тяжелая техника. Бои велись в основном вокруг единственной шоссейной дороги Ружаны – Пружаны – Брест. По ней, помимо нашего 3гв.с.к. продвигались и другие части 28 армии.

В город Пружаны наш артдивизион въехал днем 16.07 , когда там уже находились части 50 и 96 стрелковых дивизий и наши пехотные полки.

До города Бреста оставалось 85 км. В г. Пружаны мы не останавливались. Примерно на 25 км шоссе Пружаны – Брест в дер. Поддубно сделали первый за этот день большой привал, чтобы пообедать и отдохнуть. В деревне артдивизион остановился и рассредоточил автомашины с орудиями за огородами в небольшом лесочке. На главной улице деревни подразделения пехотных полков ( 480, 544, 646 ) уже обедали и чувствовали себя как дома. Войск скопилось много, особенно обозов. Погода стояла хотя и облачная, но сухая, без дождя.

Никому не приходило в голову, что придется пострадать и здорово - от своих. Над деревней, из облаков неожиданно вынырнуло около десятка наших штурмовиков Ил-2 и пошли на снижение гуськом, друг за другом. Немцы их здорово боялись за их огневую мощь и способность наносить большой урон. И прозвали их "черной смертью". Каждая машина имела на вооружении помимо пулемета еще и реактивную установку типа "катюша".

На высоте около 200-250 метров они образовали круг, как бы прикрывая друг друга с хвоста, и открыли огонь по нашей пехоте. Сначала реактивными, а потом из пулеметов. Несколько домов сразу же загорелись. Началась суета. Вверх полетели пилотки солдат. Многие, рискуя жизнью, не ложились, а стоя махали пилотками. Затем взлетели в небо зеленые ракеты. И только тогда обстрел прекратился.

Досталось и нам, артиллеристам. Пришлось бегать вокруг деревьев, то ложиться, то вставать. Хорошо, что все это прекратилось через пару минут. Дивизион не имел человеческих жертв. А в пехоте были убитые и раненые. Даже среди личного состава санитарной части одного из полков. Покидая д. Поддубно, самолеты сделали последний круг, не стреляя, и каждый делал крен на крыло, то вправо, то влево. Это у них называлось "принести извинения".

На фронте такое не редкость. То пилоты ошибаются. То артиллеристы, то танкисты. И все целятся в пехоту. Бедные люди, как им тяжело и трудно. Поэтому в пехоте никто надолго не задерживается и не приживается. Несколько дней, от силы недель боев, и тебя там больше нет – или убьют или ранят. А что касается виновников подобных ошибок, то за них почти не наказывали. Ведь они действовали не по злому умыслу. Добросовестно заблуждались и не иначе. Часа через два наш дивизион оставил деревню Поддубно.

В километрах семи от нее за деревню Щерчево уже шли бои, и там дивизион занял позиции около шоссейной дороги Пружаны-Брест. Хорошо представляю и теперь единственный домик около шоссе справа, а рядом – штабель деревянных брусьев, аккуратно сложенных в несколько рядов. На ночь в домике разместился штаб дивизиона, а я вырыл себе неглубокий ровик прямо возле штабеля и провел там всю ночь. Находиться в домике было небезопасно, потому что противник наше расположение знал и постоянно обстреливал из орудий и минометов. Утром наша пехота пошла вперед, а следом за нею выехали и мы. На пути к Бресту наиболее упорные и кровопролитные бои проходили за деревню Пелище и другие около нее. Они продолжались несколько дней, и лишь 21.07 сопротивление противника было сломлено. 22 июля в пять утра 152 с.д. овладела дер. Пелище. ( В школе деревни есть справка госархива г. Подольска, которую в 1984 нам предъявлял парторг колхоза ). Теперь посреди деревни на постаменте установлен танк Т-34, символизирующий ратные подвиги 152 с.д. и 19й мехбригады. В июле 1984 я сфотографировал возле памятника группу ветеранов 152 с.д. прибывших на празднование 40летия освобождения Бреста от фашистских захватчиков.

Двумя днями позже была освобождена деревня Черновчицы. Ее освободил 480й стрелковый полк нашей дивизии.

Дивизия вышла на рубеж деревень Курница, Велько, Скорбичи, Черновчицы и Черни. На левом фланге от нас наступала на Брест 55я Иркутско-Пинская дивизия, входящая в 61ю армию. В дальнейшем она сменила 152 с.д. и продолжила наступление на Брест. А мы получили приказ наступать на Высоко-Литовск и развернулись фронтом на северо-запад, где вели бои главные силы 28й армии генерала Лучинского А. А.

В бою за Черновчицы едва не угодил немцам в лапы зам. Командира 333 артполка майор Денисов Александр Васильевич. Эту историю он рассказал в одном из сараев, где разместился штаб артдивизиона. В 1942-43 он командовал 6й гаубичной батареей, и потому мы знали друг друга хорошо. Он пришел в сарай рано утром, и все, кто там был, встали приветствовать его. С виду он показался каким-то расстроенным, растрепанным и не совсем опрятным. Но он показал рукой, чтобы садились. На его голове, кажется, даже не было фуражки. Он не стал слушать доклад начштаба Ерофеева Михаила Михайловича об обстановке, а сразу же спросил, есть ли связь со штабом нашего полка. Не звонили ли сюда кто-либо и не спрашивали ли о нем. Начштаба ответил, что связь есть. Но никто не звонил и не спрашивал. Ну ладно, сказал Денисов, сел на сено и поведал нам, где он провел ночь, где и как потерял своего водителя Отса Васю, как чудом уцелел и оказался здесь. Оказывается, поздно вечером он ехал на американском джипе в один из пехотных полков. Поскольку пехоты в полках было мало, на проселочной дороге его никто не остановил и не предупредил об опасности. И лишь тогда, когда впереди увидел немцев, приказал водителю разворачивать машину, но было поздно. Немцы обстреляли ее и подожгли. Водителя убили наповал, а ему удалось выскочить и скрыться в кустах и зарослях. Немцы начали сплошную проческу, а местами даже прострел кустов. И все время говорили: "Русь, сдавайся". Был момент, говорил Денисов, когда казалось, что обнаружили. Дуло немецкого автомата едва не коснулось его головы, когда фашист раздвигал им кустарник и траву. В этот момент, говорил Денисов, я едва не выстрелил в него из пистолета. Вышел живым благодаря выдержке и терпению. К тому времени стало темнеть, и видимо поэтому немцы прекратили дальнейшие поиски. Возможно, торопились с отходом на другие позиции. Когда совсем стемнело, он ползком преодолел полосу обороны противника и оказался на нейтральной полосе. До утра пролежал на ней, а утром начал переговоры с боевым охранением нашей пехоты. Его пропустили, и он оказался у нас. В те же дни умер от тяжелых ран комсорг 1го артдивизиона Цыганков. Получил ранение парторг того же дивизиона Грищенко Николай Иванович. Имелись раненые и в нашем артдивизионе. Во время обеда, который доставила нам кухня, мы подверглись сильному артобстрелу, причем внезапно. Повар во время раздачи пищи в котелки получил ранение в бедро. Я отделался небольшим испугом. Видимо, помогло, что вовремя среагировал на шум и свист приближающихся снарядов. Успел сунуться головой и туловищем в ровик, около которого сидел, хотя ноги остались торчать наверху. Снаряд разорвался метрах в пяти от кухни, может, немного дальше...

Подробности событий военных лет мы, ветераны, нередко узнаем через десятки лет, хотя сами были не только очевидцами, но и активными участниками. Приведу пример.

25.07.1995 на встрече ветеранов 152 с.д в редакции газеты "Заря над Бугом", которую организовал сотрудник газеты и член комиссии по созданию районной книги "Память" Валерий Павлович Россихин стало известно, что 23.07.1944 дивизии было приказано прорвать оборону противника на участке Скорбицы, Курница. И, овладев западной частью Бреста, закрепиться на западном берегу Буга. В 12 часов начало атаки. Однако наступление на Брест было отменено. Дивизия получила приказ наступать на Высоко-Литовск...

Кроме того, в братской могиле дер. Черновчицы покоится прах воинов 480го стрелкового полка 152 с.д. и там же захоронен Отс Василий, бывший водитель майора Денисова А. В.

В июле 1994 года я передал для хранения в музей школы воспоминания бывшего разведчика 480 с.п. Дышука Николая Васильевича ( г. Днепропетровск, улица передовая, 324 ) о боях полка на территории Брестской области. Они были опубликованы в газете "Заря" с связи с 45-летием освобождения Бреста. Тогда, в июле 1989 мы, ветераны, фотографировались на память в дер. Черновчицы. В 1994 году там вместо старой построена новая братская могила с обелиском Родина-мать.

Глава 15

На пути наступления нашей дивизии на Высоко-Литовск мне хорошо запомнилась дер. Видомля. Она расположена на шоссе Пружаны-Брест, примерно 12 км севернее Черновчицы и в нескольких километрах от дер. Пелище Каменецкого района. Помню, шли пешком, вслед за пехотой, проселочной дорогой. По обеим ее сторонам стеной стояла созревшая, но еще не сжатая рожь. Было утро. Солнце едва поднялось. Веяло прохладой. Легко было идти. Впереди неожиданно началась автоматная стрельба.

Часть пехоты сразу же отделилась от колонны, развернулась в цепь и пошла вперед по ржаному полю. Наша разведка вероятно натолкнулась на немецкую. Но вскоре все затихло. Затем через какое-то время завязался настоящий бой. Противник применил артиллерию и минометы, в то время как наши еще не развернулись. Нам потребовалось еще несколько суток, чтобы оттеснить противника и овладеть г. Высокое. Помню, туда я въехал на "студебеккере" вместе с орудийным расчетом, в кузове. Тоже было утро. И погода хорошая, солнечная.

Дивизион расположился на берегу маленькой речки, протекавшей через город. И сразу же начали заниматься хозяйственными делами и туалетом: мыться, стирать, сушить и так далее.

Итак, мы вышли на западную границу СССР с Польшей. Противник отступил за реку Западный Буг, к городам Седлец, Венгрув и Вышкув.

А мы целый день до вечера приводили себя в порядок. Вечером того жедня меня вызвали на бюро 333 артполка. Слушалось в числе других моё персональное дело о том, что еще в мае 1944 до начала наступления я поссорился с парторгом артдивизиона (фамилию забыл) из-за газет, которые до меня не доходили, исчезали где-то. Я его в этом упрекнул вполне справедливо. В ходе ссоры и взаимных упреков я не сдержался в обиде и назвал его "нацменом несчастным". А парторг был казахом по национальности. Выходит, я выразил ему, как русский, свое расовое пренебрежение. А это уже вопрос не личный, а политический. О таком я даже не мог и подумать.

Но как говорит русская пословица: "слово – не воробей, вылетит – не поймаешь". Пропаганда национального неравенства и национальной розни запрещалась конституцией СССР и каралась уголовным законом. Еще задолго до бюро, после ссоры я понял свою глупость и просил у парторга извинения. Но он был неумолим и написал в партбюро рапорт, требуя меня наказать. На бюро я рассказал, как все было, просил прощения у потерпевшего т обещал впредь вести себя как товарищ по партии и коммунист. Бюро обошлось со мной лояльно, с пониманием, и ограничилось постановкой на вид и предупреждением. В личном деле ничего не записывали, даже самого обсуждения. Об этом я узнал уже позже, после войны.

Кроме нашей 152 с.д в освобождении Высоко-Литовска участвовала 54 с.д. генерал-майора Данилова. Нашей дивизией тогда командовал полковник Кузин. Нач.штаба оставался полковник Столяров Александр Меркулович. После войны он остался жив и проживал в г. С-Петербурге, по Тихорецкому проспекту, дом не помню.

В ночь на 29.07 наш дивизион оставил город Высокое и выехал на переправу через р. Западный Буг. Я ехал в кабине автомашины, дремал всю дорогу, а иногда и спал сидя. Место переправы через З.Буг было определено удачно. Мы переходили его вброд. А рядом американские "студебеккеры" тащили за собой 76 мм пушки и 122 мм гаубицы. Для удобства, чтобы не сушиться, я снял кальсоны и брюки. Воды хватало по грудь. Хотя погода стояла теплая и солнечная, вода мне показалась холодной. Лишь одна машина забуксовала, а потом и заглохла в воде. Подцепив ее на тросы, в работу включились другие и без особых усилий вытащили на берег вместе с орудием.

К полдню 29.07.1944 дивизион сосредоточился на окраине большого польского села, растянувшегося вдоль западного берега реки Буг. Противник не оказал сопротивления ни на переправе, ни после, вплоть до самого г. Седльца. Опасаясь быть окруженным, он спешно отходил.

Не помню названия села, но располагалось оно недалеко от села Вышкув, за которое пришлось вести бой. Жители встречали нас без восторга и радости. Наоборот, многие жаловались, что немцы у них забрали все. "Пшистко едно герман забрал" – говорили они нам. Однако мы в этом усомнились сразу же. Одна пане даже пришла с жалобой на наших солдат. Вот смотрите, - говорила она, показывая на забор, - как они рвут с забора вишни. Мол, рвут без разрешения и ее вконец разоряют. Никто из нас не стал вступать в полемику с хозяйкой. Обещали помочь. А бойцам, которые сидели на заборе, приказали слезть.

Не только в этом селе, но и в других, вплоть до Варшавы и Познани, нас никто не встречал с хлебом, солью и цветами, как бывало на Украине и в Белоруссии. И никто не жаловался, что красноармеец съел его арбуз или помидор. Люди сами, добровольно одаривали нас, чем могли. И не жаловались, что все Гитлер забрал. Нам и так было видно, что фашисты оставили им одни пепелища. Я не хочу сказать, что все поляки жадные и эгоисты. Скорей всего, к приходу Советов многих в Польше не радовал.

В г.Седлец дивизион въехал на машинах. Город уже был освобожден. На многих улицах и перекрестках стояли обгоревшие и перевернутые машины, орудия и даже танки. Всюду валялись какие-то бумаги. Местами еще дымились недогоревшие строения. Город казался пустым. Наш путь лежал на северо-запад в сторону Венгрува.

На подступах в нему бои ожесточились и продолжались не один день. Отдельные высоты и населенные пункты по нескольку раз переходили из рук в руки. Однажды наше положение казалось критическим. Стрелковый полк, который мы поддерживали огнем, был атакован большой группой танков типа "тигр" в сопровождении пехоты. Наши 4я и 5я батареи открыли огонь прямой наводкой и несколько танков подбили. А остальные все двигались и приближались к нашим позициям. Казалось, вот-вот ворвутся на батареи и тогда конец.

Но выручила из беды зенитная батарея, располагавшаяся недалеко от наших позиций. Кто бы мог подумать, что она в состоянии переломить исход боя! Почувствовав угрозу и для себя, зенитчики ударили по пехоте и танкам противника. В результате танки развернулись обратно, но уже без пехоты. Она буквально была расстреляна огнем наших батарей. Потери противника в живой силе многократно превосходили наши. Венгрув был взят.

152 с.д. в составе 3го гвардейского корпуса развернула наступление на Варшаву, которая была совсем близко.

В моей судьбе эти километры едва не стали последними.

Преследуя противника, в первых числах августа мы вошли в большое польское село, по которому протекала небольшая речушка. Во дворе одного из домов располагался пруд, а рядом с ним в русле реки – водяная мельница. Еще с вечера я постирал себе гимнастерку, почистил брюки и обсушился. Погода и обстановка позволяли.

Утром следующего дня перешли в одни из домов на западной окраине села, где на чердаке дома разведчики установили стереотрубу и оборудовали наблюдательный и командный пункт. Подключили телефонную связь. А сами расположились в сарае, где хранилось сено. Западнее нас, метрах в 600, виднелась небольшая деревушка. Мы считали, что она занята немцами и наблюдали за ней. А они за нами. Разведчики через стереотрубу выявляли цели, которые подлежали уничтожению. Противник редко беспокоил нас, а разведка на чердаке, видно, не очень стремилась отыскать цели. После полудня командир дивизиона, старший лейтенант Кулеш сообщил, что наша пехота выбила немцев оттуда, и нам нужно перебраться туда. Мне он тоже приказал идти с ними. Нас было человек 6-7, в том числе связист с рацией и трое разведчиков. Мы шли в деревню гуськом, друг за другом, разговаривали. Командир шел впереди. Когда миновали ручеек с зарослями ивняка и ольхи и оказались в чистом поле, по нам справа, метров с 250, ударил пулемет противника. Мы все разом упали на землю и поползли назад, отыскивать хоть какой-то бугорок, чтобы спрятать голову. А фашист все строчит и строчит. Командир говорит: "Отходим назад!" А до ручья, чтобы укрыться, еще метров 200. Каждый раз, когда кто-то из нас поднимал голову, обстрел усиливался. Кулеш говорит: "Давайте назад, ползком, только не все разом, по одному. Иначе мы можем тут пролежать дотемна." Все, кроме меня, шли налегке, а у меня была увесистая санитарная сумка с красным крестом. Его можно было различить даже издалека. Но фашисты на это не обращали внимания. Бомбили даже госпиталя и полевые санчасти. Сумка, да еще карабин мешали мне маневрировать на местности. Особенно ползти по земле. За ручьем все стали отходить прежней дорогой, по сжатому полю ячменя и картошке. Я решил, что лучше и ближе уходить напрямую, по стерне, где стояли аккуратно поставленные кучки ячменя. А поступил я так потому, что не хотелось ползти по картофельному полю, потому что ночью прошел дождь. И накануне постирал брюки и гимнастерку. И на тебе – опять лезть в грязь. На ячменном поле я пошел в полный рост, деревья меня уже не заслоняли, и я оказался мишенью. Неожиданно для меня сзади разорвался снаряд, потом другой. Я сделал длительную перебежку и залег у копня ячменя. Теперь снаряд разорвался впереди, а не позади меня. И тогда я понял, что нахожусь в хорошо известной артиллеристам "вилке" и, если не уберусь немедленно, последует залп на поражение меня одного.

Я резко повернул влево и бежал нагнувшись, пока не услышал выстрел орудия и характерный, известный нам, фронтовикам, шум приближавшегося снаряда. Он разорвался недалеко от кучи ячменя, под которой я лежал. Затем еще одна длинная перебежка, и я неожиданно появился перед своими. Они отходили по картофельному полю, были мокрыми и грязными.

Отдышавшись, я в сердцах пожаловался им: "Ну, и сволочь фриц! Зачем я ему понадобился, чтобы стрелять по мне из пушки?" Со злости хотелось показать немцам жопу, но подумал, а не наврежу ли себе?

Кто-то из наших сказал: "Не надо было дразнить их".

Итак, мы благополучно вернулись туда, откуда ушли. День приближался к концу. И надо было выяснить, в чьих руках находится злосчастная деревня и как действовать дальше. Чтобы снять нервное напряжение и усталость, я решил немного отдохнуть. Но противник взял под артобстрел наше расположение.

Рядом с сараем располагался погреб, а возле него – кем-то вырытый ровик с перекрытием наполовину. Я подбросил в него немного сена и лег спать. Проснулся от очередного сильного артобстрела. Чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Стоял в ровике, глубина которого была около метра, как над головой раздался взрыв, от которого все закружилось, зазвенело в ушах, и я оказался на краю ровика. На голову с крыши сыпалась мелкая черепица. На какое-то время я замер, ничего не соображал и не шевелился. Когда пришел в себя, перешел в сарай и показал на погреб, на краю крыши которого виднелась дыра. Досталось и разведчикам, что сидели на чердаке. Они катились оттуда кубарем. Хорошо, что кроме меня, никто не пострадал.

После этого мы вынуждены были убраться в более безопасное место.

Утром немцы оставили свои позиции, и мы двинулись следом за пехотой, догонять их. Так в битве за жизнь я вновь одержал победу. Металлический звон в ушах еще долго напоминал об этом.

На войне бывает немало случаев, когда противники сталкиваются друг с другом неожиданно и внезапно. Не исключение и наш случай с пулеметчиком. Причина – отсутствие достоверных сведений о противнике, его местоположении, численности и т.д. Такие данные имеет пехота. Наш командир не имел таких сведений, потому что утратил связь с пехотой. А его разведка оказалась не на высоте. В стереотрубу и бинокль можно просматривать местность на километры, а они, сидя на крыше сарая, ничего не заметили. Деревня, куда мы шли, возможно, была в нейтральной зоне. Возможно, передний край нашей обороны тогда еще не был прикрыт пехотой. И тут мы появились…

Более чем за месяц непрерывных боев 152 с.д. прошла более 700 км от Озаричей, Гомельской области до Варшавы. Ее полки и батальоны стали малочисленными и менее боеспособными. Зато не утратила своей силы артиллерия. И это давало возможность командованию продолжить наступление на Варшаву и Люблин.

Операция "Багратион", составной частью которой являлась "Люблинско-Брестская" наступательная операция, успешно завершилась.

13.07.1944 перешли в наступление войска 1го Украинского фронта – "Львовско-Сандомирская" наступательная операция. 2я танковая армия наступала на Варшаву вдоль правого берега Вислы. Туда же продвинулась наша 28я армия.

В первых числах августа 1944 к предместьям Варшавы прорвалась 2я танковая армия. Одновременно войска 1го Белорусского фронта вышли на реку Висла и местами форсировали ее, захватив плацдармы на ее левом берегу.

Однако в районе восточнее Праги (пригорода Варшавы) немцы нанесли нам мощный контрудар силами 5ти танковых и 2х пехотных дивизий. Войска 1го Белорусского фронта перешли к обороне.

Положение нашей дивизии резко изменилось. Ее сняли с фронта и передислоцировали в д. Щерчево Пружанского района на отдых и пополнение. Там же оказался и наш 333 артполк.

Варшава в это время была охвачена восстанием, которое начали руководители Армии Крайовой еще 1 августа с целью захвата власти в столице Польши еще до прихода туда Советской армии. Командование Крайовой готовилось к прибытию в столицу старого эмигрантского правительства во главе с Николайчиком. Этот шаг был предпринят без согласования с советским командованием, командованием Войска Польского, а также с антифашистскими организациями Варшавского подполья. Эмигрантское правительство поспешило утвердить свою власть, утраченную в 1939 году и одновременно оттеснить от власти польский Комитет национального спасения, как орган народной власти. Командование наших войск оказывало восставшим посильную помощь, сбрасывалось оружие, боеприпасы, медикаменты и т.п.

15.09. 1944 Войско Польское совместно с советскими частями форсировали Вислу и захватили плацдармы, но удержать их не смогли.

2 октября 1944 командование Армии Крайовой капитулировало. Фашисты жестоко расправились с патриотами. В ходе боев и террора погибли более 200 тысяч человек. Варшава почти вся лежала в руинах. В апреле 1945 я был очевидцем этой трагедии города. Наш полк и дивизию перебрасывали из-под Кенигсберга на Берлинское направление. Из вагона товарного поезда Варшава просматривалась не на один километр. Среди развалин трудно было найти хотя бы один уцелевший дом.

Возвращаясь к военным годам 50-летней давности и объективно оценивая политическую и военную обстановку того времени, у меня сложилось мнение, что у Советского правительства и Сталина интересы политические взяли верх над интересами военными, гуманными. И тогда становится понятной обида на нас тех поляков, которые, истекая кровью в бою за свою родину, так и не ощутили настоящей бескорыстной помощи со стороны СССР. Занятое в то время Советским правительством и Ставкой Верховного позиция не выдерживает критики.

Действительно, наши войска на протяжении 40дневных непрерывных боев понесли большие потери и утратили прежнюю боеспособность. И все же им удалось с ходу захватить и удерживать два больших плацдарма на западном берегу Вислы, откуда 14.01.1945 началась успешная наступательная операция ("Варшавско-Познаньская").

С начала августа 1944 Варшава сама по себе была готовым плацдармом. Она контролировалась повстанцами. И в это время от нее уходит вся 28я армия...

Отводится на пополнение и отдых. И больше туда не возвращается. А 2 октября командование Армии Крайовой капитулирует, убедившись, что серьезной помощи от советских войск не будет.

Наше почти 2-месячное пребывание в д. Щерчево закончилось. Такого счастья нам никто не дарил за все годы после начала войны. Прожить спокойно и тихо почти 60 дней без стрельбы, бомбежек и нервно-психологического напряжения – это настоящее счастье для солдата. Было время отдохнуть, расслабиться, написать письма и помечтать. Порадовать родителей, которые соскучились по тебе, что еще жив и здоров.

Пришлось пережить и такое приятное ощущение, когда на фронте ты вдруг становишься сторонним наблюдателем войны. Слушаешь сводки Совинформбюро и ТАСС, радуешься победам наших войск, а сам в этой "игре" не участвуешь. Но готов вновь вернуться туда же, где льется кровь. Без всякого приказа и принуждения. И чем больше ты находишься в тылу, тем меньше желание возвращаться обратно.

Именно в это время в деревне произошло событие, которое изменило мое служебное положение и место на фронте.

Командование медико-санитарной службы полка предложило мне перейти на работу из артдивизиона в санчасть полка на равнозначную должность. Я согласился с таким предложением. Однако уходил из артдивизиона без восторга. Ведь я прошел с ним дорогами войны два с половиной года. На моих глазах ушли из жизни многие командиры, сержанты и рядовые. На смену им пришли новые люди. Я знал многих, многие знали и меня. Большинство личного состава дивизиона, особенно "стариков" знал в лицо, по фамилии или имени. Сложились хорошие взаимоотношения со всеми, кроме парторга. И все же на перевод в полк согласился. Потому что устал физически и морально от постоянного нервного и душевного напряжения, от траншейной жизни, и что постоянно находишься под колпаком смерти.

Полк – это совершенно другое, а тем более санитарная часть. В мои обязанности в основном входило снабжать дивизионы медикаментами и перевязочными материалами. Тогда их насчитывалось уже четыре. Я занял должность, которую с января 1942 занимал лейтенант Павлов Федор Александрович, уважаемый мною человек, выпускник одного со мной училища. Ныне он живет в г. Светлогорске, улица Трудовая 32, Гомельской области, Белоруссия. Он и его супруга Антонина Кузьминична в 1993-94 дважды гостили у нас в Бресте. Два года назад я тоже посещал их.

Тогда же ушел из артдивизиона мой лучший фронтовой друг Соколовский Борис Анисимович. Он стал начальником штаба 3-го артдивизиона, которым командовал ст. лейтенант Райцин Давид Евсеевич. Ныне он подполковник в отставке, живет в Киеве, по улице Пожарского 8а, кв.166. Человек эрудированный и волевой. После войны он остался в кадрах армии. Он часто бывает в Бресте, встречаемся. В г. Бресте похоронена его дочь.

Глава 16

Служить в санчасти было намного легче. Сама по себе, она всегда находилась под боком штаба полка, располагалась в населенных пунктах. Там не было проблем, как скоротать ночь и не замерзнуть. Можно было залезть в спальный, "ватный" мешок и переспать на улице, даже зимой. Нередко даже спали вдвоем с санинструктором Павловым или санитаром Шакарем Иваном Ивановичем из г. Краматорска. По возрасту он был мне отцом, а на службе заботливым и внимательным человеком. Перед войной он работал на Краматорском металлургическом комбинате в должности зам. директора по хозяйственной и коммерческой части. Комиссией признан негодным к строевой службе в военное время и, видимо, потому оказался у нас. Ему было под пятьдесят. В таком же возрасте был ездовой санчасти, из-под Гомеля, по национальности еврей, его звали Аркадий, Аркаша. На редкость скромный, исполнительный и честный, но совершенно беззащитный человек. Мне и теперь кажется, что по своему характеру никогда не выстрелил в своего врага. Не мог и обидеть человека. В коллективе был сдержанным, тихим и немногословным. Чаще занимал позицию слушателя. Часто приятно улыбался. Его уважали все.

В 1942 году старшим врачом 333 артполка был Хлебников, врачом Мустафаев, видимо, азербайджанец. Он хорошо исполнял лезгинку. В 1943 они оба ушли на повышение должности. Чарин Зосим Васильевич пришел в полк на должность врача, через какое-то время вступил в должность старшего врача. По национальности он коми-пермяк. Мединститут закончил накануне войны, 1918 года рождения. Как и все северяне, немногословен. Прост и открыт при обращении с подчиненными. Не командовал, а требовал, больше учил и убеждал. Я уважал его и старался без напоминания исполнять все его указания и распоряжения.

В 1943 в медсанчасть пришла медсестра Лепехина Лена, уроженка Саратовской области, кажется г. Фурманово. Между Чариным и ею вскоре сложились особые ( любовные ) отношения, внешне мало кому заметные. Продолжались до конца войны и завершились образованием семьи. Ныне они проживают в г. Сыктывкаре, ул. Пушкинская, 66, кв. 22.

Передислокация 152 с.д. из д. Щерчево заняла двое суток. Мы преодолели расстояние до г. Мариамполя ( Литва ) за два ночных перехода. Пехотные полки, естественно, отставали. Чтобы скрыть от противника передвижение целой армии, двигались только ночью. Это не так просто. Машины шли друг за другом большой колонной, соблюдая интервалы безопасности, с выключенными фарами дальнего света. Дорогу освещали только подфарники. Иногда останавливались, ожидая отставших. Команды по колонне передавались вполголоса.

Прибыли на границу с Восточной Пруссией, когда до начала наступления 3го Белорусского фронта оставалось две недели. Оно началось 17.10.44 и мне запомнилось. Во-первых, потому, что война переместилась на территорию нашего заклятого врага – фашистской Германии. На границе с Литвой уже стояли новые указатели: "Вот она, проклятая Германия" или вроде таких, как "Папа, убей немца", "Отомсти за поруганную землю". Призывы аналогичного содержания, конечно, раньше всего появились в нашей печати, а уж потом оказались на границе с Пруссией. В свое время Илья Эренбург особенно содействовал такой пропаганде. И получил замечание "сверху". И правильно. Хоть и война омерзительна и жестока, неправильно духовно и нравственно возрождать в народе и пропагандировать кровную месть. Особенно опасно поднимать ее на уровень политики государства.

Мне также хотелось увидеть эту землю, ее людей. Как они поведут себя теперь перед нами, победителями? Как будут смотреть нам в глаза после того, как их солдаты и офицеры в концлагерях замучили миллионы ни в чем не повинных советских людей, а многих угнали насильственно, чтобы работали на Германию?

Да и знают ли они об этом всем?

Наступление 7.10.1944 запомнилось еще и потому, что я участвовал в нем уже в другом качестве: находился в полку, а не в артдивизионе. Наконец, вызывала восторг и сама наступательная операция. Я заранее был уверен, что она принесет нам успех и победу. А выглядела она примерно так: с утра было тепло и солнечно. Сотни орудий и минометов около часа потрясали и землю, и воздух. Кругом грохотало, наше укрытие ( блиндаж ) ходил ходуном. Пахло дымом и гарью. Чтобы объясняться друг с другом надо было орать или говорить на ухо. Тем более, что рядом стояла 6я гаубичная батарея 2го артдивизиона, из которого я только что ушел. Командовал ей ст. лейтенант Демидов. Когда смолкла артиллерийская канонада, ( в это время пехота старается ворваться в траншеи противника и овладеть ими ) в небе над нами, почти на бреющем пошли штурмовики ИЛ-2. Сверху их прикрывали истребители. Их было много, очень много. Как на параде, они шли волнами, одна за другой. Счет можно было вести на многие десятки. А под ними, на высоте около километра, шла большая группа, и не одна а несколько, бомбардировщиков типа "Петлякова" и других. Их тоже сопровождали истребители. И вот эта авиационная армада неожиданно навалилась на немцев. Такое я видел один раз в жизни, там, в Восточной Пруссии. То была демонстрация силы. Над передним краем обороны немцы открыли по бомбардировщикам мощный заградительный огонь. Разрывы зенитных снарядов хорошо просматривались рядом с самолетами. Но они шли и шли, не меняя своего курса. И вдруг один самолет задымился, пошел вниз, и от него отделилось что-то темное и круглое, над ним стал просматриваться купол парашюта. Он падал явно на территорию фашистов.

Здесь под Гумбиненом, я впервые за войну почувствовал и ощутил, что такое шрапнель. Снаряды и бомбы противника всегда разрывались на земле, поражая осколками. А тут снаряд разрывается в воздухе, у тебя над головой и тоже осыпает тебя металлическими осколками или чем-то наподобие их. Я просто растерялся, как от них скрыться. Если ляжешь на землю, то увеличишь риск быть пораженным. Такая же участь ждет тебя в траншее или ровике. Можно защититься под большим деревом. А где же ты его найдешь? И тогда я вспомнил и всерьез оценил каску, которую мы почему-то игнорировали всю войну. Противник применил шрапнель в то время, когда шла наша штурмовая авиация и бомбардировщики. Возможно, немцы стреляли по ним, а осколки падали на нас.

После нескольких дней ожесточенных боев Гумбинен ( ныне Гусев ) был взял. Помню, на обочине шоссе, в кювете, увидел трупы немецких солдат. Они лежали цепью, на животах, как в свое время, в таких же позах лежали наши солдаты после боя 1.01.1944 на Украине, под Лысой горой и селом Терноватка.

В Гумбинене не задерживались. Следующим городом на нашем пути стал Шталлупенен. Совершенно безлюдный, пустой. И даже на следующий день на его улицах мы не встретили ни одного человека, кроме дряхлой старушки, решившей, видимо, умереть на чердаке собственного дома.

Здесь мы впервые отведали продукты немецкого производства: консервы мясные, рыбные, овощные, колбасы и т.д. в том числе и домашнего производства. Первоначально боялись. А вдруг отравлены? А потом разобрались, что все эти продукты немцы готовили лично для себя, а не для врагов. Просто не смогли увезти с собой. Надеялись и на то, что еще со временем вернутся. Но судьба их сложилась так, что ни один житель Восточной Пруссии больше к своему родному очагу не вернулся никогда. По условиям Тегеранской ( 1943 г. ), Ялтинской и Берлинской конференций ( 1945 ) глав государств антигитлеровской коалиции Рузвельта, Черчилля и Сталина, часть земель бывшей Восточной Пруссии отошла Советскому Союзу. А часть – Польше.

С тех пор у нас не было проблем с питанием. И никто никогда не пострадал. Жизнь настала, что надо. Отменные дома и квартиры с мебелью и одеждой, кладовые и подвалы с продуктами, а иногда и вином – всему этому ты хозяин. Без права распоряжаться этим имуществом, за исключением удовлетворения своих личных потребностей ( пища, белье и не более ). Признаться, от нас ушли даже вши. Все от того, что перестали общаться с местным населением. Имели возможность сменить белье. В лучшую сторону изменилось питание в войсках. Водку зимой выдавали только солдатам и офицерам передовой линии, в ротах, батальонах и дивизионах. При переходе в полк я перестал пользоваться такой "льготой". Зато тыловым частям от полка и выше перепадала большая часть трофейных спиртных напитков, даже иногда цистерны и целые заводы. Конечно, они брались под охрану и доступны были не каждому.

Помню, в одной и емкостей винзавода, кажется, в Г. Прейсиш-Эйлау, утонул и погиб солдат. Вино черпали ведрами. Но через какое-то время его трудно было достать. Солдат потерял равновесие и нырнул в емкость…

В боях за Гумбинен и Шталлупенен наша 152 с.д. отличилась особо и были удостоены благодарности верховного главнокомандующего Сталина И. В. 333й артполк стал именоваться Гумбиненским и награжден орденом Кутузова 3й степени.

3м Белорусским фронтом в то время командовал генерал армии Черняховский И. Д. А с 20.02.1944 – маршал Василевский А. М.

Восточную Пруссию немцы превратили в глубоко эшелонированный укрепленный район. Каждый населенный пункт, фольворк ( хутор ) господский дом представлял из себя мощный очаг обороны. Подвалы имели бетонные перекрытия, окна построены по типу амбразур в дотах и использовались в этих целях. Такие огневые точки трудно подавить или разрушить.

В конце октября 1944 года санчасть полка разместилась в одном из таких господских домов. К нему примыкало еще несколько домов поменьше, кирпичных под черепичной крышей. И только один, меньше других, стоял на отшибе, как сирота, покрытый соломенной крышей. Оказывается, он строился позже других для русских, украинских и белорусских невольниц, насильственно вывезенных в Восточную Пруссию для работ на фермах частных землевладельцев. Это был первый и последний дом под соломой на всю Пруссию. Второго не встречал.

Отступая, немцы угоняли за собой не только коренных жителей, но и своих рабов – советских граждан, как дешевую рабочую силу. Однако мало кому удалось уехать дальше городов Пиллау, что на косе недалеко от Кенигсберга. Красная Армия перехватила пути отхода по суше и морем. Блокировала эти порты.

В одном из таких фольворков мы встречали 27 годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. Даже выпили за успехи на фронтах и за нашу скорую победу. А она находилась на пороге нашего дома. День за днем мы чувствовали ее приближение. И были уверены, что весной 1945 мы разделаемся с Пруссией, а затем и с Берлином.

Огромный фронт от Баренцева и Черного морей суживался и укорачивался на наших глазах за счет выхода из войны союзников гитлеровцев: Финляндии, Румынии, Венгрии, Болгарии и Югославии. И все дороги войны вели в одно место – Берлин. В логово фашистского зверя.

За праздничным столом мы делились впечатлениями о Пруссии, ее природе, быте и жизни народа. Не скрою, нравилось многое из увиденного, если не все.

Запомнился октябрь 1944, теплый и солнечный, конец "бабьего лета". Березовые рощи, одетые желтой листвой, луга, опутанные паутиной. Аккуратно распаханные поля. Асфальтированные дороги и многое другое, чего у нас на Руси видеть не приходилось. Видать, у них все строилось надолго, на века, расчетливо.

И я не могу не вспомнить свою вологодскую матушку-Пошехонку, что веками связывала Вологду с городами Рыбинском и Ярославлем. Где глухой осенью с трудом пройдешь пешком или проедешь на телеге.

И действительно, в те годы мы отставали от Запада в экономике, культуре производства и земледелия не менее как на 50 лет.

Шел разговор и о том, что не хватало немцам в жизни, если пошли войной на Россию. Наверно, рядовому немцу хватило бы и того, что есть, что достигнуто. Но вождям, вроде Гитлера, не хватало жизненного пространства на востоке, чтобы сделать Германию великой державой за счет славянских народов, которые подлежали истреблению.

В ноябре-декабре 1944 дивизия и артполк дислоцировались в районе Гумбинена. Фронт несколько стабилизировался. Шли бои местного значения. Шла подготовка к новому наступлению на г. Инстенбург и выход к побережью моря.

Противник чувствовал это и принимал меры к укреплению своих позиций. На отдельных участках обороны небольшими силами атаковал наши войска, стремясь занять более выгодные для себя позиции.

Однажды, перед рассветом, мы были разбужены сильным ружейно-пулеметным и артиллерийским обстрелом, примерно в одном километре от нас. Оказывается, наш передний край обороны был атакован женщинами из батальона "мстительниц за своих мужей". Атака была отбита, но не без труда и стоила жертв. Потом шутя, а то ли всерьез, прошел слух, что взято в плен несколько этих женщин ( это действительно имело место ),и что наши солдаты уговаривали командиров разрешить им поиграть с немками в "любовь". Но им не разрешили.

Вокруг этого случая еще долго ходили всякого рода шутки. Видать, не от хорошей жизни вермахт стал формировать, обучать и посылать на фронт женщин.

Осенью 1944 в Германии была объявлена тотальная мобилизация. Призыву подлежали мужчины от 16 до 60 лет и женщины-добровольцы. На восточном фронте против Красной Армии действовало около ста ополченческих формирований ( фолькштурм ). В основном же они несли патрульно-постовую службу в тылу.

Новый, 1945 год встретили в приличном особняке, скромно, по-фронтовому. Нашлось немного и спиртного. На это имели санкцию командования полка.

По традиции прошедших лет, по позиции противника ровно в 24 часа сделала огневой налет наша артиллерия, полковая и дивизионная. Он длился недолго, всего несколько минут. Потом все вышли на улицу и стреляли вверх из огнестрельного оружия, что каждый имел при себе. Через два часа немцы предприняли ответную процедуру. Разница во времени была как раз два часа. Однако она у них проявилась слабо и не шла ни в какое сравнение с нашей. Чувствовалось, что враг значительно слабее.

Теперь уже известно, что к тому времени мы имели численное превосходство: в живой силе – в два раза, по орудиям – в три раза, по танкам – в пять раз, по самолетам – в четыре раза.

Генеральное наступление войск 3го Белорусского фронта, куда входила 28 армия и 152 с.д. началось 13 января 1945 года. Накануне тылы нашего полка в том числе санчасть подтянулись ближе к передовой. Погода стояла скверная, холодная и туманная. Для самолетов нелетная. Периодами шел небольшой снег.

Несмотря на непогоду, мы пригнали свою повозку с имуществом своевременно и выгрузили в один из небольших домов недалеко от штаба артполка. К рассвету были готовы закончить работу по приему раненых. Ст. врача к тому времени с нами почему-то не было.

В это время ко мне подошла рядовая по имени Шура, повар полковой кухни, а на самом деле сожительница зам. командира полка по политической части подполковника Козлова, и передала его распоряжение освободить дом. Голодный и холодный после длинной дороги, я не сдержал себя и неожиданно выпалил: Я не могу выполнить его распоряжение, потому что нет других помещений.

Когда Шурка ушла, я вдруг подумал, что отказался выполнить приказ своего вышестоящего начальника. И это на фронте. Последствия для меня могут стать непредсказуемыми и ужасными. Трибунал и самое малое – штрафная рота. Все зависело от решения замполита Козлова.

И зачем, подумал я, ему понадобился занятый под санчасть дом? Для личных удобств его и Шурки или нечто более важное? Особенно повлияла на меня бесцеремонная выходка подполковника Козлова. Ведь мог бы вызвать для объяснения положения, а не передавать приказ через ППЖ (походно-полевая жена), которых многие из нас не уважали. Заодно и поинтересоваться, насколько санчасть готова к завтрашнему бою.

Так я мыслил после получения приказа и моего отказа выполнить его.

Тогда мне не хватило мудрости и рассудительности, чтобы выйти из кризисной ситуации. Нужно было пойти к нему самому, объяснить положение вещей, а заодно извиниться за дерзость. Я не сделал такого шага и получил новое приказание: явиться к нему лично. Он устроил мне разгон, грозил трибуналом и почти не выслушал моего объяснения. А потом встал со стула и приказал: немедленно отправляйтесь на командный пункт командира полка майора Кравченко, в его распоряжение."

Я понял, что пойду на передний край обороны, в пехоту, а там найду и комполка. Это от расположения пехоты противника метрах в 250-ти, может, немного больше.

Потом вызвал кого-то из связистов и в моем присутствии приказал: "Проводите лейтенанта на командный пункт командира полка Кравченко, сейчас же!" Я взял под козырек по стойке "смирно" и повторил свое желание выполнить его приказание. По дороге зашел в санчасть и прихватил санитарную сумку с перевязочным материалом. Без нее мне там нечего было делать. Ст. врача Чарина З.В. все еще не было. Сообщил, что отправляюсь на КП полка. Время было около 20 часов. Было темно, туман. Видимость впереди метров 15-20. Мой проводник оказался опытным солдатом. Днем раньше тянул связь на КП полка. По телефонному кабелю он привел меня к месту назначения минут через 20.

Противник вел себя неспокойно. Передний край то и дело освещался белыми ракетами. Становилось светло, как днем. Часто приходилось ложиться на снег и пережидать, когда ракета погаснет. Короткие пулеметные очереди то с нашей стороны, то со стороны противника сменяли друг друга. Перед самой траншеей нас окликнул часовой и потребовал пароль. Его мы назвали.

В небольшом, тесном блиндаже с мягким перекрытием находились майор Кравченко, командир взвода разведки полка, несколько разведчиков и связистов. Со штабом нашего и пехотного полка имелась телефонная связь. Кроме того, работала переносная радиостанция. Я сразу же доложил командиру о прибытии в его распоряжение по приказу подполковника Козлова.

Командир отнесся ко мне дружественно, о недомолвке со своим заместителем ничего не спрашивал и не подавал виду. Возможно, замполит и не сообщал ничего о нашей недомолвке, а просто проявил личную инициативу в целях безопасности на время проведения наступательной операции. Истинные мотивы его мне неизвестны до сих пор.

Глава 17

От блиндажа к месту наблюдения за противником проходила глубокая траншея. Там стояла стереотруба, через которую просматривалась оборона немцев. Ночью никто из нас не спал, да и негде было. Дремали сидя. Томительно ждали утра. 13 января 1945 г. На 9 утра была назначена артиллерийская подготовка. Все с нетерпением ждали телефонного звонка "сверху".

Первые залпы Катюш возвестили о начале артподготовки. К ним присоединились сотни орудий и минометов. Через наши головы к траншеям противника пролетали с шумом и визгом сотни и тысячи снарядов и мин.

Командир полка и командир разведки заняли место возле стереотрубы, наблюдая за ходом артподготовки. Тогда у нас на каждом квадратном километре стояло и работало около трехсот стволов. Около двух часов горела земля под ногами немецко-фашистских захватчиков. Любопытство брало верх. И все, кто был на КП полка, старались своим глазом увидеть, что происходит впереди нас. Не упустил возможность и я. Передний край обороны противника был изрыт разрывами снарядов и мин. Траншеи и блиндажи из-за дыма едва просматривались. Никакого передвижения солдат. Вроде нет там больше живых.

И вот поднялась и пошла во весь рост наша пехота. И тогда наша артиллерия перенесла огонь с переднего края немцев в глубину их обороны. Для тех солдат противника, кто остался жив, было лишь два выхода. Уходить в тыл от нашей пехоты и попасть под огонь наших батарей… Или сопротивляться, не уходя из траншей и блиндажей, если они уцелели, и тогда погибнуть. Была еще возможность сдаться в плен. Большинство так и поступило.

Не прошло и получаса после окончания артподготовки, как появились первые пленные. Кто-то из наших сказал тогда: Молодцы, братья-славяне, успеха!" В конце дня командир полка дал команду дивизионам занять новые огневые позиции. Вечером того же дня мы расположились в подвале дома, расположенного от прежнего КП примерно в трех километрах. Пока было светло, командир и разведчики вели наблюдение с чердака. На ночь спустились вниз, в подвал. Там мы были в полной безопасности.

В период ужина командир приказал своему адъютанту налить каждому по сто грамм спиртного. После ужина многие перешли на ночлег в комнаты дома, где даже нераздетому было холодно. Ночью я предпочел вернуться в подвал и там коротал ночь.

Утро 14.01 выдалось на редкость хорошим. Туман рассеялся, сияло солнце, потеплело. Подтянулись ближе к переднему краю и наши дивизионы. На занятом рубеже вновь разгорелся бой. На этот раз нашей пехоте активно помогала наша штурмовая авиация. Она наносила мощные удары по позициям противника. К концу дня пехота потеснила врага и продвинулась вперед на 3-5 км. Нам предстояло новое передвижение вслед за пехотой.

И тут произошла неожиданная для меня встреча с коллегой по Киевскому военно-медицинскому училищу Кецко Иваном Георгиевичем. Он оказался в этом же подвале, но в другом отсеке. Он разговаривал с одним из раненых, и я безошибочно узнал его по голосу. У него был чисто белорусский акцент, и он мне запомнился. На мой отклик он немедленно отозвался и подошел. Служил он тогда в 130 с.д. 28 армии. В этом подвале он организовал медпункт для раненых своего батальона. После войны он остался в г. Бресте, жил с семьей на улице Добрая, и мы с ним часто встречались. И конечно, вспоминали лихие годы войны. Теперь его нет в живых.

Наш разговор прервала команда майора Кравченко: "Собирайтесь, уходим!" Следом за ним я вышел на улицу. При луне я сразу определил, что около самоходной пушки стоит командир дивизиона самоходок капитан Фатьянов, Герой Советского Союза, получивший эту награду при форсировании Днепра, когда командовал 1м артдивизионом 33го артполка.

Он предложил командиру полка садиться. Приготовился к этому и я. Однако он сказал буквально следующее:" А вы, доктор, возвращайтесь к себе. Убить могут при вас и без вас. И ничем не поможете." "Есть возвращаться", - ответил я. Признаться, я не ожидал такого распоряжения и в душе был доволен подобным исходом. Стал вопрос, когда возвращаться: теперь или ждать рассвета? Вернуться в санчасть ночью, полем, по бездорожью, да еще через передний край обороны, где еще вчера шел бой, казалось мне шагом рискованным. Вполне возможно оказаться на минном поле одному, и тогда все может кончиться плохо. Оставаться на ночь не хотелось. Там, в санчасти, можно и обогреться и выспаться в тепле.

Решил поискать попутчиков из числа связистов, которые еще оставались. И нашел. Двое связистов будут возвращаться в штаб полка в связи с их заменой. Они должны были смотать кабель между КП комполка и штабом полка. Лучшего не придумаешь. И вот мы втроем двинулись в полк напрямую, полем.

Снегу было мало, а ночь лунная, светлая, поэтому шел уверенно. Не прошли и полкилометра, как под ногами шедшего справа раздался хлопок. Солдат запрыгал на одной ноге, а потом ухватился за травмированную. Все мы остановились и стали внимательно смотреть под ноги.

Оказалось, что взорвалась противопехотная мина, напоминающая толовую шашку (кубик). Рядом нашли еще несколько подобных "игрушек". Там же сняли с солдата сапог, и я перевязал рану. Пришлось возвращаться обратно в фольворк, откуда только что ушли. Раненый оказался на редкость терпеливым и спокойным. Повредило стопу с переломом кости. Предстояло поваляться в госпитале лишних два-три месяца. Связались по телефону со штабом полка и получили разрешение отправить раненого по прибытии повозки, а мне, если желаю, возвратиться в полк не ожидая утра.

Решил идти один. Почему эта мысль влезла в голову, не могу объяснить и теперь, спустя 55 лет. Начал с того, что вернулся на прежнее место, где лежали концы провода, и шел по нему. Где-то перед траншеями немцев провода не оказалось. Видимо, оборвало во время артподготовки. Возможно, сам я его потерял, так как смотрел не под ноги, а больше по сторонам. Опасаясь, как бы не встретить на пути немца, пролежавшего в блиндаже двое суток, а потом решившего, что пора догонять своих. Осторожность и осмотрительность нужны были и потому, что при мне не было такого более эффективного оружия, как наган. Поэтому в душе я хотел избежать любой встречи. Однако не удалось.

Сначала я услышал разговорную речь. Принадлежность ее разобрать было трудно. А затем увидел двух человек, которые приближались ко мне, но чуть левее. Я прыгнул в воронку от снаряда и вслушался в разговор. Кто они, наши или немцы? На всякий случай приготовился к выстрелу. Решил пропустить их, независимо от того, кто они есть. Если, думал я, они меня заметили, то сами будут выяснять, кто я. Оказалось, что шли наши, и они меня не видели. Слава богу, подумал я. Что все обошлось нормально. И прибавил шагу.

О своем возвращении с передовой заместителю командира полка Козлову докладывать не стал. Да и не обязан был делать это по Уставу. Спустя несколько дней, 22.01.1945 наши войска овладели Инстенбургом, важнейшим опорным пунктом противника на подступах к Кенигсбергу, столицы Восточной Пруссии.

Наша 152 с.д. получила благодарность от Верховного главнокомандующего И. Сталина. Бои носили упорный и кровопролитный характер. Об этом свидетельствует тот факт, что г. Инстенбург дважды переходил из рук в руки.

10 февраля дивизия заняла Прейсиш-Эйлау и получила вновь благодарность Верховного.

В середине февраля 1945 мне пришлось пережить два опасных для жизни события. Штаб полка и санчасть меняли место дислокации и весь день находились в движении. Шли пешком следом за повозкой. Вечером, когда уже стемнело, мы въехали во двор большого имения. Часть строений уже были заняты штабом полка и другими службами. Нам еще предстояло определиться и с работой и с ночлегом. Двор был заасфальтирован и не вызывал никаких подозрений. Тем более, что было темно. Когда я удалился от повозки метров на пять, то почувствовал, что падаю в пустоту и в силу инстинкта самозащиты выбросил руки в стороны, чтобы ухватиться за что-либо. И мне это удалось. При падении ударился грудью о бетонное кольцо колодца, край которого торчал выше земли на несколько сантиметров, а также успел ухватиться за него руками. И вот я завис. Чувствую, что на пальцах рук долго не провишу и вот-вот упаду вниз. Попытка подтянуться не получилась. И тогда я крикнул: "Помогите!" Кто-то взял меня за воротник шинели и вытащил из колодца. Кто был моим ангелом-спасителем, так до сих пор и не запомнил. Скорее всего, забыл. Перелома грудины не было, но болела она несколько месяцев. Все перенес на ногах и в медсанбат за помощью не обращался. Утром выяснилось, что колодец заполнен водой только на одну треть, поверху плавали какие-то доски. Глубины его хватило, чтобы утонуть человеку.

В январе 1993 у меня в гостях в г. Бресте был фронтовой друг Павлов Федор Александрович с женой Антониной Кузьминичной. Тогда он спросил меня, помню ли я тот случай. Федор тогда занимал должность ст. фельдшера 3го артдивизиона. Конечно, ответил я. Такое не забывается. Но только не помню, кто оказался рядом со мной и спас от беды. Скорее всего, это был Федор, но из скромности он не признался.

В конце февраля - начале марта шли ожесточенные бои за города Восточной Пруссии: Фридланд, Хайллигенбайл, Гросс-Егендорф и Центен. 152 с.д. медленно пробивалась на города Пиллау и Кенигсберг, к морю, чтобы рассечь группы армии "Север", изолировать друг от друга и разбить по частям.

Чувствовалось приближение весны. Морозы ослабли. Часто стояли густые туманы, которые мешали артиллерии вести прицельный огонь. Часто бездействовала и авиация. Все это было на руку противнику и во вред нам. Однако время торопило.

Войска 1го Белорусского и 1го Украинского фронтов освободили уже большую часть территории Польши и вышли на реки Одер и Нейсе, захватив плацдармы для наступления на Берлин.

Помню одну из мартовских ночей 1945г. Повозка санчасти ушла вперед еще с вечера, а мне приказано было ждать автомашину. В полночь на автомашине "студебеккер" (грузовой) приехал замкомполка по тылу майор Кукуруза. Он сообщил, что берет с собой меня и еще двух оставшихся солдат.

В доме при свете спичек он раскрыл топографическую карту этого района Восточной Пруссии и уточнил маршрут движения. Сам сел в кабину машины, а мы залезли в кузов. Дорога была прекрасная, асфальтированная, слегка прикрытая снегом. Было заметно, что по ней уже проходили машины. На развилке дорог майор вылез из кабины и объявил вслух, что поедем прямо, куда вел лишь один след автомашины. Машина шла на ближнем свете, не подфарниках. Через несколько минут мы въехали в лесочек. Перед нами взлетела вверх белая осветительная ракета. Водитель остановил машину. Видимо посоветовавшись с майором Кукурузой, стал ее разворачивать. Однако на узком шоссе ему не хватало места. Между деревьями пришлось немного спуститься в кювет. При выезде машина стала пробуксовывать, создавая вой и шум. И в это время по нам ударил немецкий пулемет. Все, кто был в кузове, выскочили на землю и легли у колес. Пулемет замолчал, а "студебеккер" еще сильнее взвыл на подъеме и, набирая скорость, скрылся за деревьями. Пришлось догонять.

Вернулись на прежнюю развилку дорог. Майор открыл дверцу кабины и, стоя на подножке, спросил: "Все живы, никто не отстал?" И добавил: "Еб твою мать, ну и влипли! Хорошо, что все живы и цела автомашина." Выяснять, почему приехали немцам по нос, и где была наша пехота, что не остановила нас, не было ни времени, ни желания. Все перенесли на потом.

На новом участке дороги мы были не одиноки. Шли другие машины. В пути следования нас догнала легковая автомашина, американский "виллис", на которой ехал замкомполка майор Денисов Александр. Мы оба хорошо знали друг друга. Увидя меня в кузове грузовика, он сказал: "А, доктор! Садитесь в мою машину, там еще есть место." И все тронулись. Близился рассвет. Видимость плохая. Поэтому двигались с небольшой скоростью, километров 60 в час. Чувствовалось, что едем вдоль переднего края обороны, потому что там взлетали осветительные ракеты и слышалась перестрелка. Вижу, майор Денисов повернулся к водителю и что-то шепнул. Машина сбавила скорость и стала выезжать на другую дорогу. В это время под ее передними колесами раздался взрыв. Машину подбросило, и она съехала в кювет. Мина взорвалась под правым колесом, где сидел Денисов. И мы поняли, что его ранило. Кроме Денисова, все вылезли из машины. Я перевязал ему правую ногу. Получила повреждение стопа в виде рваной раны и перелома костей. Легковая машина серьезно не пострадала. Ее взяли на буксир, а самого Денисова вместо полка отправили в медсанбат нашей 152 с.д. Сейчас не помню, вернулся он в наш полк в 1945 году уже после окончания войны, когда 333й артполк располагался в г. Берёза Брестской области.

Последним, сильно укрепленным пунктом на подступах к Кенигсбергу для нашей дивизии стал г. Центен (или Цинтен). Недалеко от него в г. Мельзаке (Польша) 18.02.1945 был убит командующий 3м Белорусским фронтом генерал армии Черняховский И. Д. В память о нем г. Инстенбург был переименован в Черняховск. А похоронен он в г. Вильнюсе. Командование фронтом принял маршал Советского Союза Василевский А. М. Получив эту печальную весть, его войска усилили свою активность и мстили врагу за смерть любимого генерала. Помню, в час его похорон была проведена на нашем участке непродолжительная артподготовка. Это вроде салюта по покойному. Из всех генералов и маршалов Черняховский был самым молодым. Ему было только 39 лет.

По мере приближения к Кенигсбергу и побережью Балтийского моря сопротивление противника усиливалось. В середине февраля сильнейшему обстрелу подвергся штаб нашего артполка. Несколько снарядов разорвались под окном дома. Был убит помощник начальника штаба полка. Несколько человек ранило. Среди них оказался и ст. врач полка капитан Чарин. Но ему повезло больше других. Осколок снаряда распорол борт его шинели на уровне груди и сердца. Но не повредил тела.

В феврале 1945 под г. Цинтеном я получил из дома письмо, в котором сообщалось о смерти моего отца. Не знаю почему, но вдруг появилось желание поехать на родину, во Мстишино, и проведать мать, которая оставалась дома одна в возрасте 62 лет. Четверо ее сыновей находились на фронтах Отечественной войны. Появилась мысль написать об этом рапорт на имя ст. врача и командира полка.

Однако, поразмыслив и оценив обстановку, решил, что это пустая затея и не нужно морочить голову ни себе, ни другим. Позднее даже устыдился самого себя. Известно, что в действующей армии, на фронте, не давали отпусков никому. Не иначе как под личную ответственность вышестоящих командиров мог кто-то получить не отпуск, а разрешение на побывку. Всего на несколько дней, исключая дорогу. Знал, что подобная ситуация не раз возникала и моих однополчан, но никто из них отпуска не просил. Более того, многие годами не знали о судьбе своих родителей, жен, детей и родственников. Все терпеливо ждали развязки, конца войны. Если всех обиженных судьбой, подумал я, отпускать, то и воевать станет некому. В дальнейшем до конца войны у меня не было желания простить об отпуске.

Немного позднее получил письмо от мамы, которая сообщала, что к ней приехали на жительство моя сестра Сима с дочерью Тамарой. И это обрадовало меня.

Зимой 1945 Ставка Верховного разрешила солдатам и офицерам действующей армии в Восточной Пруссии высылать домой, к родным, посылки за счет добытых трофеев (только вещи). Этим правом я воспользовался дважды и выслал два пальто, мужское и женское и еще кое-что по мелочи. Барахла хватало. Тем более, что города и фольварки остались совершенно безлюдными, и вернуться ли их жители обратно, не знал никто.

В начале марта 1945 полки дивизии продолжали вести бои, и некоторые части вышли к морю. Основные силы фронта вели бои за овладение Кенигсбергом. И его судьба была уже предрешена. И пришло время, как распорядиться войсками двух фронтов, которые не сегодня-завтра там уже будут не нужны. Поэтому в марте 1945г. была отведена в тыл 28 армия, куда входила и 152 с.д.

К тому времени войска 1го Белорусского и 1го Украинского фронтов заняли исходные позиции для наступления на Берлин. И мы все знали, что для нас нет другой дороги, как принять участие в историческом сражении за Берлин.

4.04.1945 полк стоял под г. Гумбиненом, ожидая погрузки в эшелон. В ту же ночь на платформы товарного состава погрузили все три артдивизиона и дивизион самоходных пушек. Личный состав разместился в товарных вагонах. Первым городом на пути стал Вильнюс, затем Белосток, Варшава и Познань. Эшелонам дивизии был дан зеленый свет. В пути останавливались редко. Дольше всего простояли в Варшаве, на пригорке, под парами, так как вокзал был полностью разрушен. И не только он, все кругом, как видел глаз, лежало в руинах. Это результат жестокой расправы фашистов с варшавянами, восставшими в августе 1944.

В Познань приехали на рассвете примерно 12 апреля. Разгрузились быстро, но выехали только на следующий день. Поэтому было время хоть немного ознакомиться с городом. В отличие от Варшавы он мало пострадал. Большинство жителей города, вероятно, не покидало его, потому что наступление наших войск было стремительным и быстрым. Да и уходить им было некуда. В Германии их не ждут, там своих беженцев хватало. Теперь известно, что в это время вся 28 армия находилась на марше. Главная автострада Познань-Бреслау-Барут была забита войсками, двигавшимися на реку Одер. Город и крепость Бреслау тогда находилась в окружении наших войск. Нам пришлось ее объезжать. Лишь 6 мая после падения Берлина, ее гарнизон капитулировал. Гарнизон насчитывал тогда около 40 тысяч солдат и офицеров.

Произошло интересное совпадение. Бреслау окружала наша 6я армия, куда входила наша 152 с.д. в 1943 году. Гарнизон Бреслау входил в состав той самой 6й немецкой армии, которой командовал генерал Паулюс под Сталинградом (до 1917 года - Царицын). С падением Бреслау прекратила существование и 6я немецкая армия.

Как известно, к тому времени фашистская Германия осталась без союзников. Под ударами наших войск еще в 1944 г. вышли из войны Финляндия, Венгрия, Румыния, Австрия, Болгария и Югославия. Англо-американские войска изгнали немцев из Италии, Франции и Бельгии, приближались к Берлину, до которого оставалось 60 км. Нашим войскам предстояло пройти 120. Нашим союзникам было легче. Им противостояло 60 дивизий, а нам – 214 дивизий и 14 бригад, численностью около миллиона человек.

В Берлинской завершающейся наступательной операции приняло участие три фронта. Все остальные фронта от Баренцева до Черного моря самоликвидировались, выполнив свои задачи.

Глава 18

1-й Украинский фронт.

Первым Украинский фронтом командовал генерал армии Конев И. С. Наступление на Берлин велось с востока и юго-востока. 1-м Белорусским командовал маршал Жуков Г. К. Фронт вел наступление правее, с востока и северо-востока. 2-й Белорусский фронт (командующий Рокоссовский К. К., генерал армии) наступал на Берлин с севера.

В распоряжении трех фронтов имелось 2.5 миллиона человек, 41600 орудий и минометов, 6250 танков, 7500 самолетов, а также часть сил Балтийского флота под командованием адмирала Трибуца В. Ф.

Наступательную операцию намечалось провести с 16 апреля по 8 мая 1945г.

Нашу 28 армию планировалось ввести в бой 20-21 апреля, по мере прибытия ее частей в район Форста, а затем и Барута. На направлении главного удара планировалось использовать нашу 28ю армию и 31ю армию. Предстояло форсировать реки Нейсе и Шпрее.

Из г. Познани полк прибыл к менсту назначения 19.04, когда войска фронта прорвали оборону противника и форсировали р. Нейсе. Приехали на автомашине штаба полка и все необходимое для раненых взяли с собой. Повозку оставили, и она передвигалась следом за нами с обозами полка.

На переправе через реку Одер внимание многих привлекли две огромные воронки, в которых мог бы поместиться деревенский дом. Оказывается, они образовались от разрывов снарядов ФАУ, а точнее, ракет, которые немцы запускали на Лондон в 1943-44гг. и причинили ему немалые разрушения, пока английская авиация не научилась сбивать их в воздухе. Ракеты, конечно, целились на переправу через реку Одер, но промахнулись всего на несколько метров.

Через реку Нейсе был построен понтонный мост. За ним сразу же обозначились следы большого сражения. Обгоревшие и искореженные деревья, изрытая снарядами и бомбами земля, и все это представало перед нами в виде большого и длинного коридора, и чем дальше в него углублялись, тем больше видели сгоревших и искореженных автомашин, танков, орудий и другой бронетехники.

Затем 152 с.д. сделала бросок из района Форста к г. Койне. Двигались вдоль фронта, в обход окруженной немецкой группы войск в районе Франкфурта-на-Одере и Губена. Нам противостояла 9я немецкая армия и другие части. Пытаясь прорваться для соединения с 12 армией, противостоявшей Советским войскам в Чехословакии и Австрии, немцы большими силами, беспрерывно, днем и ночью, атаковали позиции нашей 28й армии, введенной в бой 19-22 апреля 1945г.

В боях за Берлин 152 с.д. входила в состав 128 стрелкового корпуса, которым командовал генерал-майор Батицкий П. Ф. Дивизией командовал генерал-майор Рыбалко Г. Л. Кроме того, в корпус входила 161 стрелковая дивизия (командир – полковник Шацков А. Г.) и 130я стрелковая дивизия полковника Попова К. С.

В своих воспоминаниях о боях за Берлин маршал Конев писал: " 20.04.1945 я принял решение ввести в бой вновь прибывающую 28 армию генерала Лучинского А. А. Ей было приказано форсированным маршем на фронтовом автотранспорте, в ту же ночь, из района Фюрстенау двигаться вследза 3й гвардейской танковой армией генерал-полковника Рыбалко П. С. и с нею ворваться в Берлин…" (журнал Военная история 1965г. №5.)

Вечером 23.04 152 с.д. ворвалась на западную окраину Миттенвальда. А днем 24.04 она успешно отразила атаку войск франкфуртско-губенской группировки немцев, пытавшейся прорваться в Берлин и соединиться со своими войсками.

Естественным препятствием на пути к Берлину для нас стал канал Тельтов. Он представлял из себя водную преграду шириной 50 метров и глубиной 3 метра. Его берега облицованы гранитом. Преодолеть его с ходу танкисты не смогли. С рассветом 24.04 части 128 стрелкового корпуса вместе с танкистами начали наводить переправу на захваченные плацдармы. К концу дня саперы навели мосты, и переправа заработала.

Утром 25 апреля стрелковый корпус преодолел сопротивление противника, оттеснил от канала и стал продвигаться через южные пригороды Берлина к центру города. С этого дня бои в Берлине велись и днем и ночью.

24.04 войска 1го Украинского фронта встретились с войсками 1го Белорусского фронта, завершив окружение франкфуртско-губенской группировки противника и всей Берлинской группировки немцев. Уничтожение их продолжалось до 8 мая 1945г.

Командиру 128 с.к. генерал-майору Батицкому П. Ф. было приказано силами 61 и 152 с.д. наступать вдоль железной дороги от ст. Пристервег в центр города и овладеть Антгальским и Потсдамским вокзалами. Противник нашел участок в нашей обороне совершенно неприкрытый войсками в районе Барута. И с рассветом 26.04 пехота и танки противника начали наступление через леса севернее Барута на Лукенвальде. Общая численность группировки составляла около 50 тысяч человек. На какое-то время гитлеровцы перекрыли главную дорогу из Барута на Берлин, по которой доставлялись боеприпасы и продовольствие 28й армии и 3й танковой генерала Рыбалко. Создалось критическое положение.

29.04 противник вторично атаковал позиции 28й армии. Шел напролом в последней попытке вырваться из окружения и соединиться с 12й армией генерала Венке. Фашистам ценой больших потерь удалось приблизиться к Лукенвальду, пробив брешь в обороне 50й гвардейской стрелковой дивизии.

В результате трехдневных ожесточенных боев дивизии 3го гв. стр. корпуса разгромили прорвавшегося противника и взяли в плен 5.942 человека, большое количество техники и оружия. Потери противника были огромны. С франкфуртско-губенской группировкой было покончено. Для 28й армии были развязаны руки. Угроза с тыла устранена. Появилась возможность наступать на Берлин без оглядок назад.

Тем временем войска 128й с.к. продолжали вести бои в южной части Берлина, и в районе станции Савиньи встретились с войсками 2й гв. танковой армии генерала Богданова, 1го Украинского фронта.

2 мая 1945 года 152 с.д. 128го Гумбиненского с.к. очистила от противника района станции Савиньи и вышла на участок железной дороги между Савиньи и Шарлотенбургом. Части 28й армии выполнили свою задачу.

Накануне 1.05 Геббельс и Борман отклонили условия безоговорочной капитуляции, предложенные советским командованием. Боевые действия возобновились.

2 мая в 2 часа 50 минут немецкое командование предложило прекратить огонь и выслать парламентеров на Потсдамский мост, а в 6 часов 2.05.1945 гарнизон Берлина капитулировал. Сдался и командующий обороной Берлина генерал Вейндлиг. В плен взято 134 тыс. солдат и офицеров.

Теперь кажется пришло время рассказать о событиях, пережитых мною за период с 21.04 по 2.05.1945г , которые до сих пор сохранились в моей памяти. Многое, конечно, забыто. Забыто безвозвратно.

Вечером 21.04 артполк свернул с шоссе Барут-Цоссен на местную дорогу и выехал на большую поляну, вокруг которой рос молодой сосняк. Эта местность чем-то напомнила мне Белоруссию.

И вдруг перед автомашиной оказалась молодая козочка. Какое-то время она бежала впереди, потом метнулась влево, потом вправо и наконец понеслась по лесной поляне на опушку леса. Признаться, до того времени мне не приходилось видеть диких коз в лесу, на природе. Поэтому с удовольствием любовался ее грациозным бегом. И не только я, все, кто ехал в автомашине, произносили вслух: "Смотрите, козочка, какая красивая!" Оружие было у всех, но никто не выстрелил.

Тогда я подумал: война обошла ее стороной, теперь будет долго жить. А что ждет нас впереди, сегодня, завтра? Может быть, эта молодая козочка явилась для меня предвестницей жизни, а не смерти. Может, она и была моим ангелом-хранителем? Очень похоже.

В тот же день полк занял огневые позиции и начался бой. С того дня больше не приходилось ехать машиной, шли пешком следом за пехотой и танками. Вскоре нас догнала повозка санчасти, с которой уже не расставались до 3 мая 1945 года.

А наш карий мерин, впряженный в телегу, крутил вместе с нами по улицам и площадям Берлина. Здорово похудел, бедняга, от бескормицы, но выжил и вернулся домой с Победой. Вез нас потом от Берлина до Бреста, через Судеты.

22-23.04.1945 152 с.д. перерезала Берлинскую окружную автомагистраль и повела наступление вдоль нее на Миттенвальд, с задачей захватить Кенигс-Вустерхаузен и соединиться с войсками 1го Белорусского фронта.

Шоссе было запружено войсками. А навстречу нам из Берлина и пригородов шли толпы мужчин и женщин, стариков и детей разных национальностей, в том числе и немцев. Этому потоку людей, казалось, не будет конца. Шли в основном узники немецких концлагерей, освобожденные нашими войсками. Каждый держал в руках небольшой флажок своего государства, хотя форма одежды и ее цвет были одинаковыми. Их лица сияли радостью. Многие смеялись, другие утирали слезы от радости. Тех, кто не мог идти от истощения и болезней, вели под руки товарищи или везли на тележках. А некоторые несли в руках белые флажки. Это немцы, местные жители, таким образом выражали свое желание подчиниться новым властям и не сопротивляться. Лица их не выражали ни улыбки, ни радости, они опускали при встрече головы и отводили глаза. Только непонятно, что это – стыд или гнев. Время покажет.

Каждый из тех людей обязательно что-то нес, от флажка до перины. Местами вдоль дороги перья из перин носились в воздухе и кружились как снег. Твардовский, как никто другой, точно и образно описал эти события. Он был их очевидцем.

"И под грохот канонады на восток из мглы и смрада, как из адовых ворот, вдоль шоссе течет народ… На восток, сквозь дым и копоть, из одной тюрьмы глухой по домам идет Европа, пух перин под ней - пургой. И на русского солдата брат-француз, британец-брат, брат-поляк и все подряд, с дружбой будто виноватой, но

с сердечностью глядят. Бой идет святой и правый, смертный бой не ради славы – ради жизни на земле…" (Твардовский, "Василий Теркин")

Среди освобожденный узников лагерей оказался тогда бывший премьер-министр Франции господин Э. Эррио с супругой.

Там на шоссе, в Берлине, мне запомнился диалог между нашим солдатом или офицером и молодой украинкой, которая везла на тележке пожилую толстую немку. Везла под белым флажком. Как наши ребята вошли в контакт с девушкой, мне неизвестно. Обратил внимание в то время, когда ее спрашивали, кто эта женщина, фрау, и куда везете? Молодая барышня-хохлушка ответила им, что насильственно вывезена в Германию и работала у этой фрау более года. Она больная. Везу ее к родственникам за город. Ну и дура, девка, отвечали ей. Тебе что, мало, что унижали и называли быдлом, чтобы везти эту сволочь? Оставь ее! Пусть идет сама. Не унижайся хоть теперь, когда стала свободной.

Я не могу поступить так, как вы советуете, ответила она, тем более, что фрау серьезно больна.

Я оставил их, не ожидая конца разговора... И до сих пор мне кажется, что каждая из сторон по-своему права. Война разбросала в стороны миллионы людей. Одни попали в плен, других насильственно угнали в Германию, кого-то война согнала с обжитых мест и сделала беженцем, кто-то ушел в леса, к партизанам и взял в руки оружие, чтобы сражаться с врагом. А сколько людей погибло и пропало без вести? Сначала писали, что 20 миллионов, теперь говорят, что 26. Завтра могут назвать и больше. Ведь никто точно не подсчитывал и никогда не подсчитает. В то время у каждого из тех людей и у солдат тоже война что-то взяла и не вернула. Это была трагедия всего народа. И каждый из нас таил злобу на фашистов, на могилах своих товарищей по оружию клялся отомстить врагу.

В 1945 такая возможность мстить появилась наиболее вероятно. Могла пролиться кровь совершенно невинных людей, только потому, что они немцы. Противостоять этому было нелегко. В этом большая заслуга Советского руководства.

Немного позднее 152 с.д вышла в район улиц Берлина: Гильденбургштрассе, Регенсбургштрассе и примыкавшую к ним улицу Allee - видимо, аллея. В одном из домов по Гильденбургштрассе расположилась санчасть полка.

В огромном доме мы заняли на первом этаже всего несколько комнат. Мы стали сразу же в центре внимания его жильцов, которые не прятались от нас по подвалам, как было раньше, а охотно вступали с нами в контакт, даже заискивали в чем-то. Мне они все казались подозрительными, потому что относились к нам излишне вежливо и любезно. Некоторые из них свободно говорили по-русски. Помню, один мужчина убеждал меня в разговоре, что он никогда не поддерживал Гитлера и состоял членом не то итальянской, не то французской компартии. Обещал принести и показать свой партбилет.

Одна дама средних лет представилась русской эмигранткой 1918-20 годов. Она говорила свободно по-русски, даже без акцента. Между нами зашел разговор о власти в Германии, о фашизме и Гитлере. В политике тогда я был не силен. И моя собеседница удивила меня знанием этих вопросов. Гитлера и его окружение она осуждала сдержанно. О терроре и жертвах нацизма мало что знала или подавала только вид. Утверждала, что в германии, как и в СССР – социализм. Только свой, национальный. В подтверждение ссылалась на то, что капиталистов у них так мало, что можно всех посчитать на пальцах. Назвала Круппа и еще нескольких миллионеров того времени. Я подумал тогда, что в лице моей собеседницы имею дело с одним из членов немецкой национал-социалистической партии Германии, во главе которой стояли Гитлер и Борман.

Примерно 28 апреля 1945 г. между станциями Савинья и Антгальским вокзалом Берлина во 2м артдивизионе 333 артполка и ряде других подразделений произошла трагедия. На железнодорожных путях солдаты обнаружили несколько цистерн с метиловым (древесным) спиртом и посчитали, что он безопасен для употребления. Решили замочить скорую победу. Последствия массового отравления проявились только на вторые сутки после употребления в виде судорог и потери сознания. В то время от недостатка кислорода в крови наступало кислородное голодание организма. Спасти пострадавших можно было только путем замены крови или введения кровезаменителя. Ни того, ни другого в условиях фронта не было. Поэтому все они, а их было около полутора десятка, оказались обреченными на смерть.

На место трагедии, во 2й дивизион я приезжал вместе с медиками из медштаба дивизии, как представитель санчасти полка. Помимо медпомощи на месте, их интересовали сами емкости (цистерны), из которых набирался спирт. Взятие проб для анализа жидкости и устранение источника отравления.

Ст. врач направил туда именно меня потому что во 2м артдивизионе я прослужил почти всю войну, знал хорошо командный и личный состав, что облегчало выяснение обстоятельств отравления людей на месте.

Встреча с больными поразила меня. Помню, в большой комнате дома на полу лежало несколько человек, которые старались подняться на ноги. Среди них я узнал старшину 6й батареи Овчинникова. Он ползал по полу уже без сознания, скрежетал зубами и скреб пол пальцами рук, вероятно, от боли. Всех их мы отправили в медсанбат дивизии. К сожалению, как выяснилось потом, никто из них не выжил.

Уже после войны, будучи в г. Берёза, Брестской области, мой друг и однополчанин Пономаренко Николай признался, что тоже выпил тогда грамм сто разведенного спирта и ждал смерти. Но все обошлось. Для него выпитая доза оказалась неопасной.

Глава 19

Автомашина медсанбата с ранеными ушла совершенно в другом направлении города, и я остался один. Знал, что до санчасти недалеко. А как туда идти, да еще по пустым кварталам, да между развалинами домов, представлял себе не весьма четко. В дивизионе мне посоветовали идти напрямую, через какую-то площадь, а там, мол, совсем рядом. С таким предложением я согласился. Но почему пошел один, без провожатого, не могу понять до сих пор.

Время было за полдень, тепло, солнечно и сравнительно тихо. Канонада и перестрелка хоть периодами и слышались, но трудно было за домами точно определить место боя. Я чувствовал, что иду правильно. Вокруг не было никого. Примерно на середине площади или пустыря возникло желание поправить пилотку. И когда я поднял левую руку на уровень головы, почувствовал, что обожгло указательный палец. И одновременно спереди донесся глухой выстрел.

Инстинкт самозащиты сработал моментально. Упал на землю, а глазами впился в траншею, которая преграждала муть и находилась на расстоянии 100-150 метров. Стреляли в меня из нее, больше неоткуда было. Лежа на животе, я перевязал себе руку. И подумал: а что делать дальше? Ползти с наганом к траншее, чтобы застукать фрица, не решился. А вдруг он не один? И пока доползу, они меня раньше застукают. Выстрел был сделан из винтовки, а вдруг у них есть и автоматы? Главное, было неизвестно: один там или группа?

Спасение или выручка пришли неожиданно и нежданно. Ко мне сзади приближались двое наших солдат с автоматами. И вдруг раздался второй выстрел оттуда же, из траншеи. Я сразу же заметил, что у одного солдата по лицу течет кровь. Они оба устремились к траншее и одновременно обстреливали ее как бы с разных сторон. Прошло не более минуты, как наш враг поднял руки и вышел из траншеи.

Я сделал солдату перевязку. Ранение оказалось легким, касательным, в районе височно-теменной области. Пуля пробороздила кожу, не затронув кость. Когда я перевязал рану, солдат мне сказал: "Товарищ лейтенант, давайте мы его прикончим. Чего с ним одним возиться будем?"

Пленный стоял перед нами, опустив голову. Он не произнес ни единого слова. По годам ему было, видимо, за сорок, рост выше среднего, сухощавый. Винтовку свою он бросил в траншее.

Лично я не желал его расстреливать. Наоборот, уговаривал солдат не делать этого. Но они настаивали на своем, и я сдался. Только просил не делать этого здесь, на площади, публично, а завести в подъезд какого-нибудь дома. Так и договорились.

В подъезде одному из моих спутников захотелось напиться воды. Как раз в это время около колодца находилась женщина-немка. Солдаты приказали достать ведро воды. Оба солдата напились, и немка захотела набрать воды себе, но выпустила ведро из рук. Тот солдат, что был ранен, пнул ведро ногой, а женщина убежала в квартиру. Мы переглянулись друг с другом в ожидании исполнения решения. Немец никак не реагировал. Молчал. Возможно, догадывался, что решается его судьба, жизнь или смерть. Ему сказали: комм, то есть "иди" и указали в какую-то сторону. Когда пленный повернулся спиной и сделал несколько шагов, автоматная очередь прошила его спину.

Мне и теперь кажется, что мы обошлись с ним жестоко. Но как они обходились с нашими пленными? Они гибли миллионами. По документам Нюрнбергского процесса немецко-фашистские захватчики лишь на территории СССР уничтожили около 3.9 миллиона советских военнопленных.

2 мая 1945 года гарнизон Берлина капитулировал. Нам представилась возможность видеть своими глазами факт исторического значения. Вывод немецких военнопленных из одной станции Берлинского метро. Этот эпизод документально показан в кинофильме, кажется, "Падение Берлина". Я тогда стоял в нескольких метрах от проходившей колонны. Ее возглавляли немецкие генералы, затем шли офицеры согласно званиям, и все остальные. Для них тогда война кончилась. Для нас еще нет. Предстояло еще сделать бросок в Чехословакию, чтобы освободить ее от немецко-фашистских захватчиков и заставить Германию капитулировать.

Из всего, что можно было взять в качестве трофея в Берлине, я прихватил лишь карманные часы в футляре, карту Берлина и небольшой альбом для фото. В нем я в 1945-46 гг. описал свои воспоминания, которые использовал для написания этих мемуаров.

3 мая, возможно 4го, наш 152 с.д и вся 28 армия оставили Берлин и двинулись по автостраде в Чехословакию. Стояла отличная погода. Сияло солнце, обдавая всех теплом, цвели деревья, посаженные по обочинам шоссе. Сердце наполнялось радостью от того, что едем хоть и не домой, но в ту сторону, ближе к дому и не с пустыми руками, а с Победой, хотя и не окончательной. Все мы знали прекрасно, что до полной Победы остается всего несколько дней. На многие километры вперед, пока видит глаз, автострада представляла собой живой поток людей и техники. Колонна за колонной, полк за полком, все двигались на восток, не обгоняя друг друга, сохраняя определенную дистанцию. А навстречу нам, по проселочным дорогам, тоже шли войска. Это вели немцев-военнопленных. Местами виднелись груды трофейного вооружения. Наши пехотные полки не шли пешком, а ехали на автомашинах из самого Берлина. Такое удовольствие для них – редкость. А для командования фронтом – оправданный военно-тактический расчет. Не прошло и суток, как 28 армия, преодолев местами расстояние до 500 км, оказалась в Судетах и Чехословакии.

Если бы в начале войны наша армия обладала такой подвижностью и маневренностью, то наверняка победа пришла бы раньше, возможно, не дошла бы война и до Сталинграда.

Вечером 4 мая наш полк занял огневые позиции в Судетах. Утром, 5 мая, должно было начаться наступление 152 с.д. Еще до начала артподготовки стало известно, что противник оставил позиции и отступил в сторону Праги. Дороги заминировал. Местами устроил лесные завалы. Это были уже предгорья Карпат и известных в Европе курортов, в т.ч. Ойбинских.

Дороги оказались узкими, крутыми с опасными поворотами. Поэтому войска продвигались медленно.

Помню, вечером 8 мая штаб артполка расположился на ночлег в населенном пункте недалеко от курортного местечка Ойбин. В тот же вечер полковая радиостанция перехватила передачу из Берлина или из Москвы, что подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии перед войсками антигитлеровской коалиции. Отечественная война советского народа против фашистской Германии и ее союзников в Европе победоносно завершилась. Фактически это был и конец 2 мировой войне в Европе.

Радости нашей не было конца. Сначала все встали и кричали "ура". Начали обнимать и целовать друг друга. Потом все вышли на улицу. Началась стрельба из оружия вверх, кто какое имел. Говорили, что на батареях хотели стрелять и из пушек, но не оказалось холостых зарядов. Праздничный бум, шум и гам продолжались до тех пор, пока не распили последнюю бутылку спиртного.

Церемония подписания акта о капитуляции состоялась 8 мая 1945 года в 23 часа 30 минут в Карлсхорсте, восточном пригороде Берлина, в здании бывшего военно-инженерного училища. На церемонии присутствовали ведущие советские военачальники, в том числе маршал Советского Союза Жуков, со стороны германии акт подписал генерал-фельдмаршал Кейтель. Президиум Верховного совета СССР объявил 9 мая днем Победы, праздником.

Утром 9 мая, штаб артполка переместился на несколько километров вперед и расположился в курортном местечке Ойбин, Судетская область Чехословакии. Его жители приспустили на своих домах белые флаги, выражающие поддержку капитуляции Германии. Санчасть заняла весь второй этаж большого деревянного дома, который ранее использовался как ресторан и жилое помещение. Дом принадлежал судетскому немцу. Он с семьей давно уехал. Имущество охраняла женщина средних лет, по национальности скорее всего венгерка. Недалеко от нас, на шоссе, был организован пункт по сбору оружия от пленных. Их тогда приходило много. Некоторые шли без конвоя, самостоятельно, небольшими группами. Из оружия сбрасывалось в кучу все, от пистолета до миномета и легкой полевой пушки. Через несколько дней на том месте выросла гора оружия. Лица многих военнопленных светились улыбкой. Первый раз за всю войны я посетил офицерскую столовую, которую командование полка разместило на первом этаже дома. Кормили три раза в сутки, в горячем и холодном виде. Даже было меню для выбора блюд. Денег с нас за питание не брали. Да их еще и не было в обращении. Возможно, потом удержали из нашей зарплаты. Скорее всего, что нет.

Буквально в метре от дома проходила пограничная полоса, отделяющая Судетскую область от Чехословакии. На фото этого дома, которое у меня сохранилось, она хорошо просматривается.

Мы остановились там в разгар весны. Для меня это был райский уголок. Такую красоты природы я видел впервые в жизни. Жаль, что такая жизнь продолжалась недолго. Через месяц спустя мы уже шли пешком домой, в Россию. Сердце наполнялось радостью о предстоящих встречах с родными и близкими людьми. Знали, что жизнь там трудная и тяжелая. Кругом разруха. Однако это не пугало солдата. Он было готов начать жизнь даже на пустыре. Победа заслоняла все предстоящие трудности.

Уже впервые после войны в санчасти полка появились свои неприятности, которых никто не ждал. И это в то время, когда в полку началась "кампания" по представлению к правительственным наградам. Практически представляли всех, кто не имел их до этого. Я не представлялся к наградам с конца 1943. И естественно рассчитывал на то, что не буду обойден вниманием. Однако случилось так, что обошли.

Неприятность принесли профилактические прививки от тифа. Они в середине мая делались всему личному составу полка. Чистого спирта-ректификата у нас не оказалось, и ст. врач полка капитан Чарин распорядился использовать для стерилизации иггл "чистый" авиационный бензин. Иглы после прививки повторно не кипятились, а бросались в бензин. И через несколько минут использовались вновь.

С виду этот бензин действительно казался чистым, но на самом деле содержал небольшое количество технических масел. Инъекция делалась в подлопаточную область, подкожно. Через несколько дней у некоторых солдат и офицеров введенная сыворотка почему-то не рассосалась. Начался воспалительный процесс. Потребовалось хирургическое вмешательство в условиях медсанбата. Туда стали поступать больные, и это встревожило начальника медико-санитарной службы дивизии, и он пожаловал в артполк лично.

Он сделал большой разгон доктору Чарину. За нарушение медико-санитарных правил. Сам я при этом не присутствовал, понял из разговора с Чариным. Он сказал, что дело принимает нехороший оборот, и что от этого еврея (начсандива) надо чем-то откупиться. Вероятно, начсандив во всем обвинил Чарина. Почему он тогда пошел на такой риск с бензином и посчитал его чистым – непонятно до сих пор. При необходимости можно провести стерилизацию игл путем кипячения в воде. Конечно, потребовалось бы больше времени, но зато надежно от всякого рода осложнений.

В разговоре я сказал Зосиму Васильевичу, что готов передать в дар начсандиву отличное трехствольное охотничье ружье. Его центральный ствол был предназначен для стрельбы пулей, как у винтовки. В ложе ружья имелось место для хранения одного комплекта боеприпасов. После такого подарка гнев начсандива смягчился. Все разрешилось благополучно.

Вскоре после отъезда начсандива мне стало известно, что в медсанбате умер от столбняка ст. сержант взвода связи 2го артдивизиона. Фамилию его не помню. Знаю, что он украинец из Винницкой области. Знаю еще, что год назад он имел два ордена Славы. Помню, в Берлине, 28-29 апреля во время боя он пришел в санчасть и попросил перевязать руку. У него было легкое осколочное ранение одного из пальцев кисти. Рану я перевязал и предложил ввести противостолбнячную сыворотку. Он отказался и уговорил меня не делать этого. Кто мог подумать, что травма без сыворотки и инъекции станет смертельной. В то время от столбняка мало кто выживал. Я нарушил инструкцию Минздрава СССР обязательном введении каждому раненому противостолбнячной сыворотки. Я чувствовал свою вину перед ним и перед законом. Готов был ответить. Но такого вопроса передо мной тогда никто не ставил. Морально я и до сих пор чувствую себя ответственным за смерть уважаемого мною человека.

После таких служебных проступков ни мне, ни ст. врачу полка Чарину не приходилось рассчитывать на правительственные награды.

И напрасно мл. врач нашего полка ( новичок, фамилию которого я забыл ) убеждал доктора Чарина представить меня к правительственной награде. Орден "Красной Звезды" он, как и я, уже имел. Не исключено, что представления делались, но их заблокировали в полку или в дивизии.

Что касается меня, то замполит полка полковник Козлов вряд ли бы поставил свою подпись под моим наградным материалом. Мое неподчинение приказу освободить дом вряд ли было забыто.

Ни тогда, ни теперь я ни на кого не в обиде. Сам во всем виноват. Приказы не обсуждаются, а исполняются. Даже в том случае, если он кажется тебе незаконным и несправедливым.

В начале июня 1945 полк и дивизия покинули Чехословакию и направились домой пешком. Прошли города Ченстохов, Радом, Люблин, Брест и повернули на свои старые квартиры в дер. Щерчево, Пружанского района. Это были наши построенные тогда землянки.

Шли счастливые, довольные своей судьбой. Всех опьяняла победа, одна на всех.

Примерно 2.08.45 на подходе к Бресту, на одном из железнодорожных переездов мы около часа ждали, пока не пройдет поезд. Только после прохода третьего пассажирского состава шлагбаум открылся.

Оказывается, советская делегация во главе со Сталиным возвращалась домой с Потсдамской конференции глав великих держав. Три поезда один за другим с интервалами в минут 12-15 прошли от нас на расстоянии около 300 метров. В каком из них ехал Сталин трудно было определить. Скорее всего, что во втором.

В Брестской крепости сделали большой привал с ночлегом, около Кобринских ворот, ныне они убраны.

Глава 20

В деревне Щерчево санчасть расположилась в прежнем доме. Через несколько дней поползли слухи, что возможно, дивизию отправят на Дальний Восток, где ожидалась война с Японией. СССР выполнил свои обязательства перед союзниками, данные на Ялтинской конференции в марте 1945.

9 августа 1945 советские войска вторглись в Манчжурию. В тот же день США сбросили на г. Нагасаки вторую атомную бомбу. Первая поразила Хиросиму.

Стало очевидным, что 152 с.д. останется здесь, в Белоруссии.

В сентябре наш полк приступил к восстановлению и строительству квартир на территории бывшего монастыря в г. Березе. Пехотные полки заняли корпуса бывшей тюрьмы. Штаб 152 с.д. расположился в Березе, а штаб 128 с.к. в городе Бресте по улице Леваневского в нынешнем здании городских судов. В 1970-80 там работал Брестский горисполком.

В г. Берёзе вместе с начальником химслужбы полка Томилиным Костей мы сняли для жилья квартиру на Блуденских хуторах. Фамилия хозяина дома была Витязь Владимир, глухонемой и очень добрый человек. Он имел две дочери, в том числе Ольгу, которая проживает в поселке Первомайское (ст. Береза-Картузская) под фамилией мужа Езерского Николая.

Началась совершенно иная, однообразная и скучная жизнь. Скучная оттого, что сидели на одном месте днями, месяцами и никуда не переезжали, как было ранее. Стал тосковать о своей деревне Мстишино, о матери, о родных, которых не видел более трех лет. После смерти отца в феврале 1945 она осталась одна. Правда, вскоре к ней перебралась из д. Редкое моя сестра Сима с дочерью Тамарой. Ее муж, Николай Ильич, еще с осени 1941 не подавал весточки, не значился ни в живых, ни в мертвых. Пропал без вести. И маме и тяте я помогал материально всю войну. Еще в марте 1942 я выдал им аттестат на получение от меня ежемесячно 500 рублей из моего должностного оклада 1200 рублей в месяц. В то трудное и голодное время и эти небольшие суммы для них много значили.

Остальные суммы финансовая служба полка зачисляла на мою сберкнижку и отчисляла в госдоход в погашение облигации государственных внутренних займов. Так что еще оставалось не более 500 рублей в месяц. За три с лишним года, к отпуску 1945 все же собралась приличная сумма. Потом в ходе демобилизации, в 1947 г. было выплачено единовременное пособие за три с половиной года пребывания на фронте. Наверно, не менее 10000 рублей. Родители пользовались моим аттестатом почти четыре года. Иногда посылали небольшие переводы моему брату Дмитрию, который на Дальнем Востоке рядовым.

И вот в середине октября 1945 мне дали очередной отпуск на 45 суток.

Радости моей не было конца. Еще за несколько дней до отъезда я собрал свой фронтовой чемодан с барахлом, чтобы уехать, не теряя времени. Однако, не учел главного – сумею ли по воинскому требованию получить на вокзале билет и уехать в тот же день, когда мне удобно. Оказалось, чтобы получить билет на станции Береза-Картузская, надо было ждать несколько суток.

Я в этом убедился сразу же по приходу в билетную кассу вокзала. Время было около 17 часов. Людей было много, особенно военных, но билеты не продавались. Оставалась одна надежда – уехать скорым поездом Берлин-Москва, на который вообще не продавали билетов, и этот поезд шел переполненным.

Он уже стоял у перрона вокзала, и я принял решение уехать на нем любой ценой, любым способом. Война научила нашего брата многому, особенно настойчивости в достижении цели. Тогда я считал, что в жизни ничего невозможного нет. Иначе бы не решился на такой рискованный для жизни поступок.

Поезд стоял, но двери вагонов не открывались, никого из пассажиров не впускали. Я решил ехать на подножке вагона. В то время между вагонами не было сплошных тамбуров, переходы были открытыми и при необходимости можно было с подножки при остановке перебраться в вагон, если кто-то откроет дверь. Именно на это я и рассчитывал.

Но случилось то, о чем я не мог даже и подумать. Из двух зол пришлось выбирать самое скверное и опасное. На перроне, когда поезд тронулся, я стал на подножку вагона. В одной руке держал чемодан, другой держался за ручку двери или стояк, по которому пассажиры поднимались в вагон. Иногда чемодан ставил между ног на ступеньке. Минут через 30 езды, около Бронной Горы, я чувствовал, что устаю и далеко в таком положении не уеду. Стало темнеть, пошел мелкий дождь и похолодало. Из туалетного окна поезда, которое располагалось недалеко от подножки, меня, видимо, заметили. Вскоре окно приоткрылось, и в нем появился старшина. Затем он высунулся из него по плечи и говорит: "Товарищ лейтенант, влезайте, я вам помогу." И еще не дождавшись моего ответа говорит: "Давайте раньше свой чемодан". Его предложение помочь мне показалось настолько искренним и доброжелательным, что я согласился, не задумываясь о последствиях. Чемодан передать было проще. А как самому на ходу поезда оттолкнуться от подножки, ухватиться за край окна, подтянуться хотя бы до локтей, не сорваться под колеса вагона и дать возможность старшине за воротник шинели втащить меня в туалет.

Подумал и о другом: а что, если, получив чемодан, меня не пустят в вагон и закроют окно? На руках я долго не провисел бы. Можно было и вытолкнуть под колеса.

Но все обошлось благополучно. Всего за пару минут я оказался сначала в туалете, а потом в вагоне поезда. И я искренне благодарил старшину за внимание и помощь. Мое появление в вагоне никто из проводников даже и не заметил. Ночь продремал на чемодане, а утром пассажир – ст. лейтенант предложил мне свое плацкартное место. Итак, я оказался в Москве. До Вологды оставалось всего 500 километров.

В Москве на Ярославском вокзале я вновь столкнулся с теми же проблемами, что и в Белоруссии. Билетов нет в кассах, когда будут – неизвестно. Пришлось вновь проявить смекалку и настойчивость, чтобы уехать в тот же день. Поезд Москва-Архангельск через Вологду отходил через 30 минут. Он уже был подан на посадку. Билеты проводники проверяли у всех, даже у военных. Обратил внимание, что многие военные идут на посадку группами и не каждый предъявляет билет. Видимо, их проводил старший. И я не преминул воспользоваться этим. Пристроился к группе военных, впереди которой шел старший офицер, кажется, полковник. Все предъявляли билеты, а когда дошла очередь до меня, я замешкался, остановился, полез в карман с намерением предъявить на билет воинское требование и попытаться уговорить проводника пропустить в вагон. Но проводник не стал ждать предъявления билета и разрешил идти следом за остальными. Так я оказался в вагоне пассажирского поезда. Подсчитал, что через 18 часов буду в Вологде, в родном городе, в котором не был около трех лет.

Родителям и родным об отпуске не писал, хотелось сделать сюрприз и приехать домой неожиданно. Душевно я волновался, ночь спал плохо, часто выходил в тамбур, покурить. И там тоже думал о предстоящих встречах. Казалось, что не был дома целую вечность. Мысленно представлял, как будет проходить сама встреча. В дом будут приходить односельчане. Будут поздравлять с возвращением с войны живым и здоровым. Другие тоже поздравят, но со слезами на глазах, потому что их сыновья, мои ровесники, погибли на фронте или пропали без вести.

В нашей маленькой деревушке Мстишино, где до войны насчитывалось около 30 дворов, почти в каждом доме пролилась кровь. Например, у Серебряковых погибло двое, у Задумкина Н., соседа, тоже двое ( Василий и Геннадий ) и т.д.

Нашей семье повезло. На фронте были четыре брата. Все остались живы. Старший брат Павел вернулся с войны инвалидом 2 группы.

Хотелось поскорее узнать, как живет деревня. Да и не только деревня, а колхоз, сельсовет и город.

В Вологду поезд прибыл после полудня. На вокзале, конечно, меня никто не встречал. Однако, проходя по перрону, я внимательно всматривался в лица людей. Вдруг увижу знакомого человека? Уже на привокзальной площади у ларька, куда я подошел выпить кружку пива, встретил Сигова из д. Богородское, ранее работавшего мастером на маслозаводе, которому мы с отцом сдавали молоко в 1937-38 годах. За компанию с ним выпил 100 грамм водки. На ночлег пошел к нашим дальним родственникам по отцу – Лукьянову Александру Дмитриевичу и Евдокии Капитоновне, его жене. Они проживали на переулке Завражеском, почти на окраине города, недалеко от вагоноремонтного завода, где долгие годы работал Александр.

Мой приезд их очень обрадовал. Разговор длился до глубокой ночи. Вспоминали не только войну, но и трудные, голодные годы 1933-35, когда за буханкой хлеба еще с вечера занимали очередь. И как помогали они нам в те годы, чтобы выжить и не умереть с голоду.

Еще с вечера я предупреждал, что утром пойду в деревню Мстишино. Моей попутчицей стала их дочь Вера, лет 14-15. Она решила проведать сестру матери Варвару в д. Данилово, в одном километре от нашей деревни.

Погода стояла мокрая, а дорога, как всегда, грязная. По молодости расстояние в 18 км мы преодолели за 3-3.5 часа, без отдыха.

По мере приближения к деревне мое волнение нарастало. Я предвидел радость встречи и знал, что прольются слезы. Чтобы не привлекать внимания односельчан, шел намеренно не по улице, а задворками. Мне хотелось появиться дома неожиданно, и это получилось.

Даже проходя по крыльцу в сени перед кухонным окном, я ускорил шаг. В сенях перед дверью в дом приостановился и прислушался. Казалось, дома никого не было. Но, как только переступил порог, передо мной оказалась сестра Сима. Мы оба крепко обнялись и не произнося ни слова, она заплакала. И вдруг побежала в сени даже не закрыв за собой дверь. Стала звать маму, которая, оказывается, доила корову в хлеве. Вместо того, чтобы сказать спокойно: "мама, Володя приехал", она от волнения и радости запуталась в словах и выпалила: "Мама, Пано, Сано, Володя приехал!" Павел и Александр мои старшие братья, они тоже были на фронте. Я не стал ждать, пока мама придет в избу, а сам вышел в сени вслед за сестрой. Смотрю, мама карабкается по лестнице из хлева в сени и говорит: "Господи боже, кто же приехал?" "Это я приехал, мама", - сказал я. И подхватил ее за руку. Мы оба крепко обнялись, целовали друг друга молча и плакали. Когда мама малость успокоилась, она сказала: "Я всю войну молилась за всех вас. Видно, Бог услышал и помог." Я уже говорил о Задумкиных и Серебряковых, можно сказать еще о Меркурьевых, не вернулись домой трое. Погибли Коровин Коля, Архипов Исайя и другие.

Весть о моем приезде моментально облетела всю деревню. Спустя час-два в дом стали приходить соседи. Первой пришла соседка Задумкина Гранислава Васильевна, женщина общительная и веселая. На этот раз она плакала о сыновьях Василии и Геннадии. Каждый высказывал свое горе и скорбь не только о своих детях, но и о родственниках, знакомых, жителях соседних деревень: Данилово, Токорево, Хохлово, Волнино, Богородское и других. Многих мы знали по фамилии и в лицо, особенно молодежь, потому что учились в одной семилетней школе. Я тут же узнал массу новостей, касающуюся судьбы моих знакомых.

В деревне, конечно, было скучно. Молодежи моего возраста из мужчин не было почти никого. Многие еще служили. Зато девушек хватало. Часть свободного времени я посвятил заготовке дров.

Зима в 1945 году началась поздно, ей предшествовала распутица. Еще в середине ноября снега и морозов фактически не было. В это время я объявил маме и сестре Симе о своем скором отъезде. В порядке вежливости навестил дома всех жителей деревни, с детьми которых я дружил и учился в школе. Уговорил маму и сестру не провожать меня до Вологды. Зная, что приобрести билет будет нелегко. И действительно, пришлось добираться до Москвы тем же способом, что от Березы до Вологды, имея на руках лишь воинское требование на получение билета.

На станции Вологда днем мне удалось сесть на открытую площадку между пассажирскими вагонами, рассчитывая, что в пути удастся пролезть в вагон. Со мной рядом стояли еще двое мужчин. Один, как и я, держал чемодан между ногами. Когда поезд тронулся и начал набирать скорость, мужчина в гражданском пнул ногой по чемодану, и он полетел на перрон. Следом спрыгнул и сам. Военный тоже спрыгнул на ходу, следом за ними. Чем закончилась их схватка, мне увидеть не удалось. Вскоре я все же просочился в вагон. На следующий день уже был в Москве на Белорусском вокзале. Ситуация прежняя. Надежды уехать законно, по билету – никакой. Дело осложнялось тем, что на перроне вокзала стояли военные патрули, при них садиться на подножку было бесполезно. Все равно снимут. Казалось, нет никакого выхода. Толкаться в кассах вокзала, возможно, не одни сутки, пока не получу пассажирского билета.

И я стал думать, на подножку какого вагона прыгать, чтобы не проезжать по перрону перед носом у патрулей. И выбрал вагон ближе к голове поезда. Тогда патруль не в состоянии будет помешать мне уехать. Я так и поступил. Вскочил на подножку на ходу, пока скорость была еще небольшой. В руке держал чемодан, но он был пустым, что облегчало мое положение. Однако я не учел, что мороз в Москве достигал 5-7 градусов... И не предвидел, что поезд Москва-Брест двигается без остановок первые два часа. Свой просчет я почувствовал буквально через 20 минут. Чемодан хоть и пустой, но мешал здорово. По мере удаления от вокзала скорость возрастала. Ветер и мороз пронизывали насквозь все тело, обжигал лицо и добрался до ног. Надо было делать постоянную разминку, переступать с ноги на ногу, растирать лицо... Чемодан мешал здорово, и я его чуть не выбросил. Уже стемнело, а поезд все шел и шел, не останавливаясь.

И я стал настраивать себя, чтобы не дать расслабиться. Выдержу, выдержу, говорил сам себе. Ведь бывало и хуже. Наконец, поезд сделал первую остановку. Проводник открыл дверь моего вагона, кого-то выпустил. И с большим удивлением сказал: "Да ты, браток, никак с Москвы висишь на подножке! Ну что же, проходи". Я понял, что он не хотел брать ответственность за мою жизнь. И если бы проводник не сжалился бы надо мной, то возможно я сошел бы с поезда. Позднее проводник сделал мне отцовское внушение. Ничего не оставалось другого, как виновато выслушать, принести свои извинения и поблагодарить за внимание. Конечно, я объяснил ему, почему я пошел на такой риск. Чтобы прибыть в часть вовремя, у меня не было иного выхода.

Прибыв в часть, я рассказал обо всем моим товарищам. Мои однополчане поначалу усомнились и не поверили. Пришлось показать им свое требование на билет. Оно было целехонькое, без всяких отметок о выдаче билетов.

В июне 1946 наша 152 Днепропетровска, Орденов Ленина, Красного Знамени и Суворова стрелковая дивизия расформировалась в г. Берёза, Брестской области. В то время я находился в командировке, в Ташкенте, сопровождая эшелон с демобилизованными солдатами. После командировки мне полагался очередной отпуск.

В Берёзу вернулся в конце июля 1946, когда наш 333 Гумбиненский, ордена Кутузова артиллерийский полк тоже был расформирован. Никого из однополчан я не встретил. Поехал в г. Борисов, в штаб 28 армии и там получил новое назначение: в 42й гвардейский полк, 12й гвардейской механизированной дивизии, на должность фельдшера медсанвзвода. Дивизион дислоцировался в южной части Бреста, рядом с деревней Вулькой-Подгородской. Там я встретил, познакомился и полюбил мою будущую жену, 17-летнюю девчонку Тоню Лукьянчук.

22 февраля 1947 мы зарегистрировали брак. В том же месяце я демобилизовался из армии. Началась для меня новая гражданская жизнь. Без войны, без тревог. С тех пор Брест и Белоруссия стали для меня второй родиной. В Бресте родились моя дочь Зинаида и мой сын Геннадий. Начала жизнь наша семья.

Брест – Санкт-Петербург

1995 – 2002 г.г.