Восьмая жена Синей Бороды

Глава 1

Осень в окрестностях Ольстена чудо как хороша! Разумеется, речь идет только о начале осени, когда небо еще не решило, что пора укутаться в серые плотные тучи, а дороги не развезло так, что в грязи намертво вязнут колеса редких телег. Это потом в дом проникнет сырость, и старушка Ханна будет заставлять надевать на ночь длинные колючие чулки и повязывать голову пуховым платком. Энни будет каждый раз сопротивляться и ворчать, зная, что спорить с Ханной бесполезно и в конечном итоге ей придется смириться. Ханна боится сквозняков. А Энни боится обидеть Ханну.

Но это все будет после. А сейчас можно наслаждаться теплом и чудесным видом на деревенские домишки, рассыпанные как горох среди золотистых полей и садов. Отсюда, с горы, все казалось крошечным и похожим на искусные игрушки, виданные Энни в городе на ярмарке в прошлом году.

Несмотря на запрет отца, Энни часто бродила здесь. А сегодня притащила с собой Катарину, двоюродную сестру, которую тетушка Маргарет привезла в гости неделю назад. У старушки Ханны удар бы случился, узнай она, где гуляют девочки. Ханна пугала Энни, что в лесу рыскает огромный зверь, который пожирает глупых, молоденьких девиц. Но Энни была уверена, что это очередные сказки кухарки.

Да, иногда кто-то и правда пропадал. Тогда отец мрачнел, запирал ее в комнате, рявкнув, чтоб сидела и не высовывалась, а сам, прихватив старенькое ружье, отправлялся вместе с деревенскими прочесывать местность. Каждый раз, жадно припав к оконному стеклу, девочка всматривалась в темень, разбавленную светом факелов. Толпа мужчин, вооруженных топорами и вилами, медленно удалялась в сторону леса.

Служанка Грета, припадающая на одну ногу, за что в поместье ее прозвали Хромоножкой, утверждала, что никакого зверя нет. Иначе где-то да нашли бы останки пропавших. Она считала, что девушки просто сбегают в город в поисках лучшей жизни. Она и сама бы сбежала, да кому она рябая и колченогая нужна!

Энни больше доверяла мнению Греты. Было странно, что зверь нападал только на женщин, причем исключительно на молодых. Она ни разу не слышала, чтоб пропала какая-нибудь старуха, рискнувшая отправиться в лес за ягодами или травами. Но, если поразмыслить, зверя можно было понять. Мало кто захочет давиться жесткой старушатиной.

Энни в лес тянули не малина и ежевика. Ее целью был замок, расположенный в низине, будто на блюде в оправе густого леса. В любую погоду серый старинный замок казался неприветливым и мрачным. С излюбленного места Энни замок был виден как на ладони, зато ее саму от посторонних глаз скрывали кусты орешника. А крутой каменистый спуск, практически обрыв, давал чувство защищенности. Поговаривали, что у хозяина замка с десяток злобных псов. Снизу им ее не достать. Впрочем, сколько раз Энни не была здесь, ни собак, ни хозяина замка она не видела. Энни казалось, что замок и вовсе нежилой. Но смелости проверить свою догадку ей недоставало. Единственное, что она позволяла себе с завидной периодичностью приходить на свое место и любоваться замком. Или рисовать его. Как сейчас.

Ее благодушного настроения не разделяла Катарина, всеми средствами выражая разочарование. Она ожидала увидеть мраморный дворец с колоннами, башнями, фонтанами, окруженный модным геометрическим парком, а не каменное здание с темными окнами-бойницами, стоящее как пугало посреди скошенного луга.

Катарина жаловалась на то, что растерла ноги в кровь, что сбила носы хорошеньких туфель, что порвала о ветку новое дорогое платье. И вообще зачем она поверила провинциалке, которая настоящих замков никогда не видела? Зачем тащилась в такую даль? Лучше бы сидела на кухне, уплетая выпечку кухарки и слушая ее сказки.

Казалось, ничто не может прекратить поток ее стенаний, но хрустнувшая позади ветка оборвала ее на полуслове.

Обе девочки невольно вздрогнули, но оглянувшись, они вздохнули с облегчением. Это были мальчишки — Жан и Франц. Жан — поздний и единственный ребенок Ханны, которого та годовалым отняла от груди, чтобы выкормить хозяйскую дочку. Франц, долговязый сын кузнеца, неизменный товарищ в проделках Энни и Жана.

— А вот вы где! Мы вас обыскались. Думали, что вас сожрал зверь! — радостно закричал Жан.

— Не. Зверь сожрал бы только Катарину, — девчонка мгновенно насупилась, раздумывая, какой бы колкостью ответить, но продолжение фразы вызвало у нее улыбку, — потому что она красивая. А от одного вида Лягухи у него бы случилось несварение.

Ноздри Энни раздулись от праведного гнева, она подскочила с места, сняла с ноги тяжелый башмак и размахнулась, метя Францу в голову, но потом передумала и снова нацепила его на тощую ступню, изъеденную цыпками.

— Да какое несварение? — подхватил Жан. — Он бы сдох на месте в страшных корчах.

Накривлявшись, ребята присели рядом с девочками, но на почтительном расстоянии от Энни. Мало ли, вдруг ей придет в голову зарядить затрещину в ответ на такую удачную шутку. Впрочем Жан решил предусмотрительно задобрить подругу, протянув ей горсть фундука.

— Держи, Лягуха.

Энни ссыпала орехи в карман. Дома расколет камнем. Нечего зубы портить. Местный зубодер Стефан Крейц показывал ей свою коллекцию зубов, которую бережно хранил в деревянной шкатулке. Все они были завораживающе отвратительны — желтые, коричневые, с черными пятнами, а то и с дырами, с длинными, корявыми корнями. Крейц даже милостиво разрешил поиграть ими пятилетней малышке, пока ее отец в соседней комнате истошно орал, удерживаемый дюжими помощниками зубодера. Прошло семь лет, а картина все еще была свежа в памяти Энни. Так что нет, Жан. Грызи свои орешки сам.

Тем временем Францразгрыз орех и протянул обслюнявленное ядрышко Катарине. Она колебалась недолго. Вспомнив, как Франц назвал ее красивой, она приняла подношение с достоинством знатной дамы. Энни поморщилась от отвращения.

Приободренный Франц придвинулся поближе к Катарине и, указав рукой на замок, спросил:

— Знаешь, кто там живет? — и когда девочка мотнула головой, зловеще понизил голос: — Синяя Борода!

— Неужели его так зовут?

— Нет, конечно. Но местные только так его и называют. За глаза, конечно. Потому что на глаза ему предпочитают не попадаться.

— На это есть причины?

— О да! За замком есть сад. В саду шесть прекрасных яблонь. И под каждой зарыты кости его жен. Говорят, садовник недавно посадил седьмую яблоньку. Как только она подрастет Синяя Борода женится в седьмой раз.

— Как в страшной сказке, — с восхищением прошептала Катарина и захлопала ресницами, придвинувшись к Францу.

Энни вставила два пальца в рот и сымитировала рвотный позыв. Жан заржал, и тут же был награжден предостерегающим взглядом Франца.

— Да-да, он собственноручно закапывал каждую жену. Возможно, даже живьем.

— Враки все! — не выдержал Жан. — Маманя была в церкви на поминальной службе и в гроб заглядывала, на жену его смотрела. На кладбище его жены похоронены, а не под яблонями.

Но Франц не унимался:

— А еще говорят, что он ловит девушек в лесу, того-этого их, а после уволакивает в свое подземелье и подвешивает на железные цепи.

— Что-такое «того-этого»? — поинтересовалась Энни, а щеки Катарины вспыхнули румянцем.

— Тебе, Лягуха, пока это знать не обязательно. Нос не дорос,- он больно щелкнул ее по носу.

В отместку Энни ухватила его за нос и дернула вниз.

— Ты всего на три года меня старше. Это не повод задирать свой шнобель!

— А вообще это его лес. Говорят, он карает всех, кого поймает тут, — вяло заметил Жан.

— Точно! — подхватил Франц. — Как же я мог забыть?! Он отсекает им головы, тела скидывает в колодец, а головы складывает в кучу прямо у стены замка.

— Где? — выдохнула Катарина.

Франц вытянул шею, озираясь:

— А, вот, смотри. Серой рогожей завешана.

— Чушь все это! Никаких голов там нет! Врать ты горазд! — вспылила Энни.

— Пока никто не докажет, что я не прав, я прав! — ухмыльнулся Франц.

И с этим отвратительным самодовольством, Энни никак не могла смириться. Она не особо бережно засунула рисунок в карман передника, завернула уголек в лист лопуха и отправила туда же и вскочила, подбоченясь:

— А я и докажу! Принесу тебе «голову».

— Дерзай!

— А вот и...

Энни не договорила. В подтверждение своих намерений она сделала шаг вперед и топнула ногой, и с ужасом поняла, что почва под ее ступней поехала вниз. Слишком близко она подошла к краю, но кто ж знал, что он может осыпаться. Теперь она неслась в потоке мелких острых камней, лежа на спине и судорожно хватаясь руками за мощные корни в попытке остановиться или хотя бы замедлиться. Сзади доносился визг Катарины, смешивавшийся с ее собственным воплем. Один башмак слетел и дожидался ее внизу. Другой еле-еле держался на кончиках пальцев. В завершении своего эпичного спуска Энни приложилась задницей о валун.

Поднявшись, она как ни в чем не бывало отыскала башмак и нацепила его на ногу, поправила одежду, отряхнулась. Руки и лодыжки саднили от царапин, задница болела, но она улыбнулась и победоносно взглянула на ребят:

— Ловко я спустилась, да?

Они все стояли у края и с тревогой смотрели вниз. Это не могло не порадовать ее. Но вся радость сошла на нет, когда она увидела, как Катарина жмется к Францу. Он обнимал ее и успокаивал. Фу, Катарина! Как так можно? Это же Франц! Он же придурок! Энни чуть не плюнула с досады.

— Поднимайся, — замахал руками Жан. — Мы тебе поможем.

Энни скептически посмотрела на склон. Сланец будет крошиться и осыпаться под ногами. Подняться она не сможет.

— Вот еще! Не для того я спускалась. Ждите! Скоро принесу вам «голову»!

— Дура! Вернись! У него собаки! — крикнул Франц.

Беспокоится. И все-таки это приятно.

— Размечтались! — нагло улыбнулась она. — Признайся, что соврал, может, и вернусь.

Где-то в глубине души Энни затаилась надежда, что сейчас Франц скажет, что пошутил, и она поищет пологое место и вернется к ним. И не нужно будет никому ничего доказывать. На самом деле ей не хотелось никуда идти. Франц вынудил ее своим бахвальством. То, что она вступила в спор, подразумевало, что она докажет Францу, что он лжет. Обязательно докажет. Когда-нибудь. Но не сегодня.

Франц молчал. Не хочет упасть в грязь лицом перед Катариной? Даже ценой того, что его подругу детства сейчас растерзают собаки хозяина замка? Ну и пусть ее разорвут! Прямо здесь, на его глазах! И будет он до конца жизни просыпаться по ночам в холодном поту, мучаясь от чувства вины. Да! Пусть так и будет.

Энни решительно повернулась в сторону замка. Оглянувшись в последний раз, она надеялась увидеть на лице Франца раскаяние или сожаление. Но он о чем-то говорил с Катариной. Жан попытался спуститься, но камни угрожающе посыпались из-под его ног, и он попятился.

Энни медленно брела к замку, надеясь, что ее окликнут, что найдут безопасный спуск и догонят ее, вернут. До замка было еще далеко. Это сверху казалось, что вот он, как спелое яблоко на протянутой ладони — подойди да возьми. Между тем сгущались сумерки. Скоро совсем стемнеет, и тогда Франц не увидит, как ее порвут на клочки сторожевые псы, как она махнет ему на прощание рукой с намеком: это ты, злодей, во всем виноват. Я тебя благородно прощаю. А ты страдай!

Но он этого не увидит.

А значит, ее смерть будет бесславной и бессмысленной.

Слеза потекла по ее щеке, и Энни размазала ее грязной ладонью.

Ну его к демонам!

Она возьмет то, что спрятано под рогожей, вернется и швырнет это к ногам Франца.

Главное, не нарваться на прислугу или охрану. Хуже всего, что поляна была голой, ни единого чахлого кустика, чтоб спрятаться. Ее фигурку, маячившую посреди луга, могли заметить издалека из окон. Белый передник виден даже в сумерках. Натравят собак, и поминай как звали.

Чем ближе подбиралась Энни, тем сильнее она убеждалась в том, что замок пуст. В поместье ее отца кипела жизнь: с восхода солнца и до глубокой ночи туда-сюда сновали работники, с заднего двора, где располагалась ферма, доносились мычание коров, блеянье овец и петушиный крик. Здесь же все застыло в гнетущем безмолвии.

С каждым новым шагом ее ноги почему-то становились слабее. Вся она сгорбилась, съежилась, инстинктивно стараясь стать незаметнее. Оказавшись у стены, Энни прислонилась к ней и наконец отдышалась. Удары собственного сердца отдавали в ушах. Жилки на висках пульсировали, а ладони вспотели. Ее никто не окликнул. Ей не пришлось объясняться и оправдываться. Но вместо облегчения она испытывала смутную тревогу. Ей понадобилось несколько минут, чтобы успокоиться и двинуться дальше.

Теперь она кралась вдоль стены как заправский воришка. Вот и та куча, на которую ткнул пальцем Франц. Под серой рогожей вырисовывались округлые очертания. А если Франц прав? Нет. Тогда бы на всю округу несло тухлятиной. Энни раздула ноздри и втянула прохладный воздух. Пахло прелью.

Энни присела на корточки перед кучей и, осторожно протянув руку, коснулась грубой ткани. Нащупав что-то круглое и твердое, покрытое противной слизью, Энни взвизгнула и одернула пальцы. Может, там черепа? Целая гора черепов. Энни нервно сглотнула. Хотя чего она боится? Не укусят же они ее. Она досчитала до трех и рывком подняла край рогожи. Увидев, что там, она расхохоталась. Капуста! Как она могла подумать, что Франц сказал правду!

Энни выбрала самый маленький, не тронутый гнилью кочанчик и пустилась в обратный путь. Уже было совсем темно. На небе зажглись первые звезды. Сейчас отец хватится ее, и ей ой как достанется. А во всем виноват этот придурок Франц. Она костерила его на все лады, всеми ругательствами, что слышала от дворни. Увидит его — и все ему выскажет в лицо. А еще лучше — просто кинет капусту к его ногам, гордо улыбнется и скажет: «Я же говорила! Вот, Франц, твоя голова!»

Картина будущего унижения Франца так увлекла ее, что она не сразу услышала шорох сзади. Оглянувшись, она вскрикнула и выронила капусту. Оскалив зубастую пасть, на нее смотрела огромная черная собака. Прыжок — и Энни в один миг оказалась на лопатках, прижатая мощными лапами к земле.

Прямо над ее лицом нависла широкая черная морда. С огромных клыков стекала слюна и капала на щеки и шею Энни.

Энни дернула головой. Страшные челюсти тут же клацнули, и раздалось предупреждающее рычание. Девочка застыла, боясь лишний раз пошевелиться. Собака подняла морду вверх и несколько раз громко залаяла. Энни зажмурилась, ожидая момента, когда острые зубы вопьются в ее шею.

— Хок, кто у нас тут сегодня?

Голос принадлежал мужчине.

Пес отрывисто гавкнул.

— Воришка, говоришь?

Энни услышала чьи-то торопливые шаги.

— Брось гадость, Хок!

Пес с явной неохотой переместился на землю, и Энни смогла вдохнуть полной грудью. Она заставила себя открыть глаза и увидела над собой уже не собаку, а человека.

— Странное дело, обычно Хок перегрызает нарушителям границ горло в два счета, а ты до сих пор жива, — задумчиво произнес он. — Давай тогда знакомиться, — он протянул ей ладонь и когда она, секунду поколебавшись, приняла ее, рывком поднял девочку с земли.

Энни поправила платье и передник, отыскала в траве башмаки и капусту.

— Меня зовут герцог Дезмонд Уэйн, — с интересом наблюдая за действиями девочки, представился мужчина. — Я хозяин этого замка.

Энни исподлобья посмотрела него. Одет не роскошно — кожаная охотничья куртка, штаны из мягкой кожи и высокие грубые сапоги. Каков замок, таков и хозяин. Так сказала бы Катарина.

— Грета. Из Ольстена, — шмыгнув носом, она изобразила неуклюжий реверанс.

— И что же Грета из Ольстена здесь забыла?

— Я пришла за капустой, — она покосилась на кочан.

— В Ольстене так плохо обстоят дела с капустой и мне пора готовиться к нашествию голодных и озлобленных селян?

— О, нет! Вы можете быть спокойны! Я шла совсем не за капустой, а за головой.

Он удивленно хмыкнул:

— За какой головой?

— Обычной. Человеческой. Какая попалась бы, ту и взяла бы. Но головы не было, пришлось брать капусту.

— И зачем тебе понадобилась голова?

— Мне она не нужна. Это для друга.

— Ему своей не хватает? — расхохотался герцог.

— Временами, — проворчала Энни. — Он утверждал, что вы храните головы под стенами замка. А я решила доказать всем, что он врет.

— То есть тебе не понравилось, что он порочит мое доброе имя?

— Нет. Мне не понравилось, что он придумывает бредни. Нужно иметь птичьи мозги, чтобы хранить головы прямо на улице. Их растащат собаки. Налетят жирные зеленые мухи. И запах будет стоять похуже, чем от вашей тухлой капусты.

— Ты абсолютно права, дитя.

Он помолчал, внимательно рассматривая ее.

-Грета из Ольстена, коль ты оказалась моей гостьей, я просто не могу отпустить тебя в таком виде. Добро пожаловать в мой замок!

Энни попятилась.

— Мне очень жаль, но меня ждут друзья.

— Где же они? — герцог оглянулся по сторонам.

— Там, в лесу, — Энни неопределенно махнула рукой.

— Грета, я настаиваю, — его голос стал тверже.

За спиной девочки негромко зарычал пес. Энни обреченно вздохнула — не убежать.

Сейчас они окажутся внутри, и он своими лапищами свернет ее тонкую шейку.

Но вместо того, чтобы кинуться убивать Энни, как только за ними захлопнулась тяжелая кованая входная дверь, Дезмонд крикнул во весь голос:

— Вилма!

И тут же на лестнице подобно призраку возникла женщина в черном платье под горло и в белом накрахмаленном чепце.

— Вилма, проводи мою гостью на кухню, покажи, где умыться и дай ей кусок ягодного пирога с молоком. Девчонка явно голодна.

Вилма почтительно кивнула, медленно спустилась и, оказавшись рядом с Энни, жестом велела следовать за ней.

Позади Энни слышала цоканье когтей страшного пса.

В кухне Вилма поставила на стол медный таз, плеснула туда воды, рядом положила полотенце и отошла в сторону, наблюдая, как Энни старательно оттирает грязь с ладошек.

Энни вытерла лицо и руки пахнущим луговыми травами полотенцем. Убрав его от лица, она увидела, что Вилма исчезла. Но она вскоре появилась с щеткой в руках и принялась чистить платье гостьи.

Энни вспомнилась Ханна. Как бы ни ругала она девочку, выдергивая репей из ее волос, как бы ни былинарочито грубы ее движения, от нее веяло добротой и теплом. От этой женщины, несмотря на ее аккуратность и осторожность, сквозило холодом, а во взгляде ее застыла пустота.

Энни попыталась разговорить ее, но она молчала.

Закончив с платьем и фартуком девочки, Вилма достала из ледника пирог и отрезала девочке щедрый кусок. Затем налила ей кружку молока с вечерней дойки.

Сама от себя не ожидая, Энни накинулась на еду. Все-таки за весь день во рту не успело побывать ни крошки.

Энни вздрогнула, когда в ее ногу что-то ткнулось. Это был Хок. Глаза чудовища смотрели на нее жалобно, и Энни отломала кусок пирога и положила на ладонь, зажмурившись, чтобы не видеть, как Хок отгрызет ее руку. Но Хок бережно взял кусочек с ее ладони, проглотил, а потом благодарно облизал ее пальцы.

После того, как пирог исчез с тарелки, а молоко было выпито до последней капли, Вилма забрала пустую посуду и поманила Энни за собой в приемную залу. Энни озиралась по сторонам, разглядывая роскошные гобелены со сценами охоты, искусные пейзажи в богатых резных рамах, тяжелые бархатные занавеси с золотистыми кистями, скрывающие ниши. Такого богатства в их поместье не было. Ее отец создавал окружение добротными, но простыми вещами.

Хозяин замка сидел в глубоком кресле у камина. Второе кресло было свободно. На него он и указал:

— Присаживайся, Грета.

Энни несмело села на самый краешек сидения, боясь запачкать своим платьем бархатную обивку. Возле ног девочки тут же плюхнулся Хок.

— Эх ты, предатель, — шутя пожурил его Дезмонд. — Раньше с ним такого не случалось.

Энни молчала, комкая край передника. В отблесках пламени герцог казался ей по-птичьи хищным, пугал ее.

— Твое лицо кого мне напоминает, — отхлебнув из бокала, украшенного драгоценными камнями, задумчиво произнес он. — Чья ты дочь?

— Кухарки Ханны, — пролепетала Энни.- Батюшку своего никогда не видела.

Уши ее тут же загорелись от стыда. Она не любила врать. Но не потому, что считала, что это плохо, а потому что ее лицо сразу выдавало ее. Но она понадеялась, что в полутьме ее собеседник ничего не заметит.

Дезмонд тем временем с любопытством разглядывал девочку. Его взгляд задержался на ногах и руках, покрытых свежими ссадинами и синяками.

— Что с тобой случилось?

— Я сорвалась с обрыва, когда шла к вам, — нехотя призналась Энни.

— Так сильно торопилась?

Энни поджала губу и вздернула подбородок. Быстрее бы он закончил расспросы. Ей еще тащиться обратно в такую даль.

Не дождавшись ответа, Дезмонд поднялся с места и покинул залу. На секунду Энни подумала, что это прекрасная возможность улизнуть, но тут же вспомнила о псе, караулящем ее.

Дезмонд вернулся с бутылочкой и глиняной чашкой. Вытащив пробку, он отлил в чашку немного мутной настойки. Запахло травами.

— Немного пощиплет, — предупредил он и, намочив тряпицу в жидкости, коснулся длинной воспаленной царапины на руке.

Энни зашипела и дернулась.

— Потерпи, назавтра от твоих ранок не останется и следа.

Когда он закончил с предплечьями, то опустился на колени и хотел заняться ногами, но Энни резко подтянула ноги к себе и натянула платье до кончиков пальцев, зыркая на герцога как испуганный зверек.

— Хорошо. Значит, отдашь эту бутылочку матери, и пусть она обработает ссадины. Да ты вся дрожишь. Замерзла? Подожди, я сейчас вернусь.

Как будто она действительно могла не дождаться его.

Он опять скрылся в арке, а Энни посмотрела на окно. Темно, хоть глаз выколи. Интересно, как там Жан, Франц и Катарина. В лесу ночью опасно. Хищники выходят на охоту. Возможно, выйдет и тот, кого называют зверем. Энни всхлипнула.

Дезмонд тем временем принес фарфоровую кружку и подал ее Энни. Питье на вид напоминало травяной чай. Пахло приятно.

Энни обхватила кружку руками, но пить не решалась.

— Не бойся. Пей. Я сам собираю травы и хорошо знаю их действие. Природа щедро делится со мной своими секретами.

— Бывают такие секреты, которые лучше не знать, — почему-то Энни вспомнила фразу, которую часто произносила Ханна.

— Тоже верно, — улыбнулся Дезмонд.

Энни сделала небольшой глоток. Вкус был нейтральный, но запах обволакивал ее и успокаивал. С каждым глотком становилось теплее и уютнее. Страх куда-то отступал.

— Спасибо, очень вкусно, — Энни протянула герцогу пустую кружку. — Мне пора домой. Да и ребята меня заждались.

— Где они тебя ждут?

— В лесу, на горе.

— Грета, девочка, если они умные, они уже давно ушли домой, проводить время в лесу ночью не лучшая затея.

— Они не уйдут! Я бы не ушла!

— Это я понял. Давай я довезу тебя до дома, и если твоих друзей не окажется, ты все расскажешь взрослым и вы пойдете их искать.

— До дороги в Ольстен. Я не хочу, чтобы поползли слухи.

-Так и быть.

Дезмонд взял газовый фонарь, и вывел ее на улицу, придерживая за локоть, чтоб она не споткнулась. Энни было хорошо и спокойно, несмотря на страшные тени, отбрасываемыедеревьями на освещенную луной поляну. Даже тревога о друзьях улеглась. Герцог Уэйн прав — они, скорее всего, уже давно дома.

Дезмонд вел ее к заднему двору, где располагались хозпостройки. У конюшни он попросил ее подождать, а через несколько минут вывел оседланного и взнузданного жеребца.

— Каталась на лошади?

— Чуть-чуть. В телеге, — зачем то добавила Энни.

— Тебе понравится, — он подхватил ее и усадил на холку жеребца.

Энни инстинктивно вцепилась пальцами в гриву. Дезмонд усмехнулся и ловко запрыгнул в седло, успев поймать потерявшую равновесие девочку.

— Ну-ну, спокойно. Мы еще с места не тронулись, а ты уже падаешь.

Энни вертела головой, осматривая постройки и пытаясь увидеть, где же те шесть яблонь, о которых говорил Франц.

К удивлению Энни, они вскоре выехали на дорогу.

— Здесь есть дорога? — в голос высказала свои мысли она. — Я думала, что замок со всех сторон окружен непроходимым лесом. Так говорят.

— А как ты думаешь сюда доставляется провизия? Конечно, дорогой можно воспользоваться не всегда. В сезон дождей здесь большая грязевая каша, в которой вязнет транспорт.

Дезмонд не гнал лошадь, заботясь об удобстве маленькой наездницы.

Когда показались огни Ольстена, Энни закричала:

— Все, стойте, стойте! Дальше я сама.

— Ты точно дойдешь?

Он натянул поводья, и жеребец остановился, недовольно всхрапнув.

Дезмонд спрыгнул с седла и, подхватив Энни за талию, снял ее с лошади.

— И скажи матери, чтобы больше тебя не отпускала в лес ни одну, ни с ребятами. В лесу не безопасно. Мало ли что может случиться.

Энни кивнула и вдруг заголосила:

— Нет! Нет! Там же моя капуста! Я оставила ее на кухне!

— Грета, не стоит так печалиться из-за какой то капусты.

— Нет! Вы не понимаете. Они мне теперь не поверят. Скажут, что я испугалась.

Дезмонд расхохотался и снял с пальца перстень.

— Это фамильный перстень. На нем мои инициалы. Если вдруг кто-то из этих шалопаев посмеет сказать, что ты врушка, просто покажи им этот перстень и скажи, что ни каких голов герцог Уэйн не хранит.

Энни ошарашено смотрела на массивное кольцо, лежавшее у нее на ладони.

— Я не могу его взять. Оно очень дорогое.

— Если ты делаешь дорогой подарок от души, тебе воздастся сторицей. К тому же когда отпадет надобность кому-то что-то доказывать, ты сможешь мне его вернуть, если захочешь.

Он сжал ее ладонь в кулак, заставляя принять дар.

Энни нашарила в кармане свернутый рисунок и протянула герцогу.

— Я же говорил, что воздастся сторицей, — усмехнулся он, и уже через пару минут до Энни донесся цокот копыт.

Путь до Ольстена лежал среди полей, ощетившихся стерней, и был не так близок, как того хотелось Энни. Со стороны леса и с реки тянулся густой туман, стелился по полям, подбираясь к дороге. От холода в голове Энни начало проясняться. Вернулись страхи. Вдруг с ее друзьями что-то случилось, а она так легко поверила человеку, которого видела впервые в жизни. Кольцо в кулаке запекло, обжигая, будто говоря, что она поступила неправильно. Она представила, как будет рыдать Ханна, потеряв единственного сына, как тетушка Маргарет упадет в обморок от горя, а отец Франца будет смотреть на нее презрительным взглядом, в котором будет ясно читаться: ты предала их всех.

Спотыкаясь и размазывая слезы по щекам, Энни припустила по дороге, надеясь, что ее друзей еще можно спасти.

Добежав до границы селения, она остановилась. Ноги не желали ее слушаться, будто на каждую повесили по огромной железной гире. В боку кололо, дыхание сбивалось, а сердце рвалось наружу, бешено колотясь о ребра.

Почти добредя до поместья, она остановилась. За оградой мелькали огни. Доносились крики. Что там за суматоха? Что произошло? Сейчас она войдет и увидит то, что оставил зверь от ее друзей. Слезы не останавливаемым потоком полились из ее глаз.

Она заставила себя сделать несколько шагов и сдавленно вскрикнула — кто-то схватил ее за руку и потащил в заросли ивняка.

— Ты где была? — напали на нее сразу с трех сторон.

— За головой ходила. Вы куда делись? Вы бросили меня одну!

— Энни, ночью в лесу оставаться опасно, — зашипел Франц. — Мы тебе ничем не смогли бы помочь. А так мы могли бы позвать на подмогу взрослых.

— Могли бы, да не стали, — злобно прищурилась Энни.

— Мы надеялись, что ты вернешься, — Жан виновато улыбнулся. — Но мы уже собирались выходить, а тут ты как раз.

— Как я вовремя!

— Я им давно говорила рассказать дяде, что тебя нужно искать, — затараторила Катарина, — но Франц сказал, что если ты умерла, то тебе уже все равно раньше или позже тебя найдут. А если не умерла, то ты и сама придешь.

— Ну спасибо.

— Сама-то хороша. Не особенно ты и торопилась. Тащилась как кляча, да по сторонам башкой вертела, — буркнул Франц.

Слова Франца резанули Энни по сердцу. Кляча, ага.

— А вдруг меня пытали, пока вы тут в кустах отсиживались?

— По тебе прямо видно, какая ты вся пытанная-презапытанная. Меня вруном называла, а сама отсиделась в укромном закутке и домой неспешно пошла. А мы тут места себе не находим.

— Франц прекрати, — даже Жан заметил, что Франц перегибает палку.

— А вот и не угадал. Та гора, где померещились головы, лишь куча прелой капусты. Я даже взяла один кочан, но забыла его на кухне, пока меня кормили ужином.

— Ну конечно! Еще и ужином ее кормили. Лягуха-брехуха, — не унимался Франц.

— Не веришь? Смотри! — Энни нащупала в кармане кольцо и сунула под нос Францу. — Это перстень герцога Уэйна. Он дал мне его, чтобы дуракам показывала, тем, что сказки про него сочиняют.

— Все конечно очень интересно, но давайте обсудим это потом. Дядя волнуется.

Правоту Катарины признали все, и, не сговариваясь, вылезли из своего укрытия и направились к воротам.

Не доходя до ворот, Франц развернулся в обратную сторону.

— Ну, мне домой пора. Расскажете завтра, как обошлось.

— Месье, вот они! — крикнул кто-то, и тут же с крыльца слетела Ханна, держа в руках полотенце.

— Где вы были? — ее взгляд метался от одного детского лица к другому.

— Мы загулялись в окрестностях, — промямлил Жан.

Ханна скрутила на конце полотенца тугой узел и. размахнувшись как следует, огрела Жана.

— Гуляли они! Ах ты собака приблудная, свинья шелудивая, гуляли они! Месье Шарль с ума сходит, а они гуляли. Я тебе покажу сейчас, как гулять! — она замахнулась снова, но Жан проворно отскочил в сторону и бросился наутек.

Ханна помчалась за ним, стегая его полотенцем по спине.

Мужики одобрительно качали головами, полностью поддерживая методы воспитания Ханны, даже советы давали.

— Дрыном ему ввали.

— Не, хворостиной получше будет.

Переживая за Жана, девочки не заметили, как к ним подошел месье Шарль де Рени.

Его голос звучал холодно и негромко, но на его фоне померкли крики толпы:

— Ничего не могу сказать Катарине, зато могу сказать тебе. Ты разочаровала меня. Неделю будешь сидеть дома. Никаких прогулок, никаких друзей.

Глава 2

Ханна внесла два ведра с нагретой водой в комнату и исчезла за тканевой ширмой, скрывающей деревянную лохань. В камине пылали дрова, но в комнате чувствовались зябкость и сырость. Послышался плеск наливаемой воды, и Энни слезла с подоконника и поплелась к Ханне. Иначе она раскричится.

— Ты что ползешь как гусеница? — Ханна уже включила режим ворчливой старухи.

— Да иду я, иду.

Оказавшись перед строгой кухаркой, Энни, уставившись в пол, принялась спешно развязывать передник. Пальцы не слушались.

— Божечки, передник уделала, платье уделала, — всплеснула руками Ханна, а потом помогла Энни с никак не поддававшимся девочке узлом.

Продолжая ругаться, Ханна сняла передник, ослабила шнурки на вороте платья и, велев Энни поднять руки, сама стащила его.

— Где же вас черти носили, позвольте полюбопытствовать? Этот молчит, та губы дует, хоть от тебя добьюсь ответа?

— Мы гуляли.

— Оно и ежу понятно. Где?

Энни вцепилась тонкими пальцами в борта лохани и залезла внутрь. Села, прижала ноги к подбородку.

— Гуляли где, говорю? — прогромыхал прямо над ухом голос Ханны.

— То там, то сям.

Ханна хмыкнула и стала расплетать жидкую, светлую косу нарочито небрежно.

— Ай, больно же! — вскрикнула Энни.

— А батюшке твоему не больно? За сердце хватался, потом за ружье, потом снова за сердце.

Энни виновато вздохнула.

— Когда сеньора Маргарет приедет, она твоему отцу всю кровь выпьет, если Катарина расскажет ей, чем вы тут занимались. Меня не жалеешь, хоть батюшку пожалей.

Ханна зачерпнула воду и вылила на макушку своей маленькой госпожи. Волосы облепили неприятными сосульками лицо Энни, вода попадала в глаза и нос. А когда Ханна взялась за мыло, Энни не сдержалась и захныкала:

— Щиплет! Ай! Ой!

Энни жмурилась изо всех сил, но от пены не было никакого спасения. Ханна же к ее невыносимым мучениям относилась равнодушно и продолжала яростно намыливать волосы и растирать покрасневшую кожу. Энни молилась про себя, чтобы экзекуция закончилась как можно быстрее. И только когда Ханна стала поливать ее чистой водой, Энни поняла, что пытка завершена.

Энни вылезла из лохани, оставляя на полу лужицы. С ее слипшихся волос ручейками стекала вода. От холода на коже появились пупырышки. Энни обхватила себя за плечи, пытаясь согреться. Вид ее был настолько жалок, что Ханна сменила гнев на милость.

Она накинула на дрожащие плечи Энни и бережно промокнула воду, стараясь не касаться синяков.

— Подралась с кем-то?

— Упала, — и, увидев недоверие в глазах Ханны, Энни поспешно добавила: — Несколько раз.

Ханна покачала головой:

— Я постираю вещи.

Она нагнулась за небрежно брошенными на полу вещами, и только когда она дошла до двери, Энни осенило, и она, чуть не свалив ширму. Бросилась за кухаркой:

— Ханна, Ханночка, верни мой передник?

— Зачем это? — Ханна подозрительно прищурилась.

— Там кое-что мое в кармане...Орешки.

Ханна отдала передник, наблюдая за ней. Энни тем временем нащупала кольцо и схватила его в кулак вместе с орехами.

— Орешки, говоришь? Уж не в лесу ли вы их набрали?

Энни потупилась, а Ханна затолкала ее в комнату и зашипела:

— Мать твою задрал Зверь. И на смертном одре она взяла с меня обещание, что ты никогда не пойдешь в лес. Зверь учует тебя, он будет искать тебя, Эниана, и не успокоится, пока не найдет.

— Мама так и сказала? — Энни испуганно пятилась назад от грозно наступающей на нее Ханны.

— Именно так. Господь свидетель.

— Ты нарочно пугаешь меня.

— Думай, что хочешь! Но в лес путь тебе заказан. Костьми лягу, богу душу отдам, а в лес тебя не пущу.

Все, что Энни знала о матери укладывалось в одно слово: красивая. Энни подолгу смотрела на портрет сеньоры Эмилии де Рени, висящий над камином в гостиной. Она гордилась, что эта прекрасная дама, держащая в руках цветок бессмертника, ее мать. Иногда ей казалось, что мать улыбалась ей, когда она пересказывала ей вечером события дня, не замечая сочувствующих взглядов прислуги. Повзрослев, Энни перестала это делать, но все равно, каждый раз, проходя мимо, смотрела на картину.

Энни совершенно не помнила мать. Она умерла, когда девочке минул годик. О причинах смерти в поместье при Энни не говорили. Когда Энни начала задавать вопросы, где ее мама, взрослые либо отмалчивались, либо говорили, что она отправила на небеса. Потом Ханна обмолвилась, что ее загрызли дикие звери в лесу. А теперь оказалось вдруг, что зверь был один. Тот самый зверь. И матери удалось каким-то чудом добраться домой.

— Как это случилось? Ханна я уже выросла. Я смогу понять.

Ханна пожевала губу и воровато оглянулась по сторонам, будто боялась, что ее могут подслушать.

— Ее привез кузнец, отец Франца. Он ехал с ярмарки. Ему практически ничего не удалось продать, да и вырученные деньги у него украли. Он подсчитывал убытки и думал, что сегодня самый худший день в его жизни. Он задумался, и не сразу заметил, что из лесу на дорогу бросилась женщина, прям перед его повозкой. Якоб чудом успел увести телегу в сторону и остановился. Женщина упала в грязь. Больше она не поднялась. Якоб бросился к ней и когда перевернул ее, то к своему ужасу узнал госпожу Эмилию. Все ее лицо, одежда и тело были измазаны грязью и кровью. И он не мог понять ее это кровь или чужая. Когда лекарь осмотрел ее, оказалось, что кровь не ее. На ее теле не было ран. Но было много синяков, и несколько ребер было сломано. Ее тело горело. Она металась в бреду и только и говорила о чудовище, звере. Но ничего такого, что помогло бы его найти.

— Я не пойму, ты говоришь о звере, как о человеке. Кто это?

— Да кто бы ни был! Сущность у него звериная. С тех самых пор и стали пропадать в лесу девушки. Зверь ищет тебя, Эниана.

Ханна посчитала свою миссию по запугиванию исполненной и направилась к двери.

— И не ложись в постель с мокрой головой. Высуши волосы у камина. И не вздумай меня обмануть, — она погрозила узловатым пальцем. — Приду, проверю.

Как только за Ханной затворилась дверь, Энни поспешила к своему тайнику. Она обнаружила его случайно три года назад. Украшением комнаты был камин. Он был облицован керамическими плитками. На каждой красовался определенный узор: огненно-красный тюльпан, диковинная птица, либо грозный лев, окруженные замысловатым орнаментом. Больше всего Энни впечатляли сказочные птицы с головами юных девушек вместо птичьих и огромными похожими на раскрытые веера красочными хвостами. Как-то она заметила, что на одной из плиток у дивной птицы в хвосте не шесть перьев, как у остальных, а семь. Энни пересчитала перья еще раз и внимательно осмотрела со всех сторон камин в поисках похожих плиток. То, что такая плитка единственная, навело Энни на мысль, что здесь скрывается какая-то тайна. Она рассмотрела узор в поисках подсказок, но лишнее перо было единственным отличием. Сдаваться Энни не собиралась. Она ощупала плитку, водила по ней пальцами и так и эдак, но к разгадке тайны необычной плитки ее это не приблизило. Тогда Энни постучала по ней, уже особо ни на что не надеясь. И тут плитка немного выдвинулась вперед. Сдержав победный крик, Энни осторожно потянула плитку на себя. Не каждый день везет отыскать самый настоящий тайник. Этот был похож на небольшой выдвижной ящик. К тому же он оказался не пустой. Внутри Энни нащупала какой-то предмет. Это была шкатулка, искусно выточенная из белой кости. Подняв резную крышку, Энни увидела белый завиток детских волос, перевязанный тонкой ленточкой, и простую тонкую цепочку. Сначала Энни хотела показать находку отцу и похвастаться своей сообразительностью, но потом она смекнула, что если бы ему полагалось знать о тайнике, он бы знал. А раз он жил в неведении столько лет, то спокойно может обойтись без этого знания и дальше.

Энни привычно трижды постучала по тайной плитке и достала шкатулку. К цепочке и локону успели прибавиться плоский круглый камень с дыркой, найденный Жаном у реки в прошлом году, почти черный зуб с единственным длинным извилистым корнем, позаимствованный из коллекции зубодера, и голубое перышко лазурной сойки. Энни положила в шкатулку подарок герцога Уэйна, но потом, подумав, достала цепочку и, пропустив ее через кольцо, надела на шею. Вдруг получится встретить герцога, тогда она ему и вернет подарок.

После Энни достала из сундука свежее белье, стянула с себя мокрое полотенце и надела сорочку. Желая успеть до прихода Ханны, Энни вычерпала из лохани мутную воду с хлопьями серой пены. Наполнив ведра, Энни вынесла их по очереди в коридор и поставила их у двери. Затем протерла пол и, как и просила Ханна, села у камина, наклонив голову и расправив волосы завесой, и задумчиво наблюдала, как огонь жадно пожирает поленья.

Так ее и застала Катарина, как мышь пробравшаяся в ее комнату.

— Почему ты не спишь? — услышав скрип половиц, повернулась к гостье Энни.

— Разве я могу уснуть, не узнав подробности?

— Да нечего рассказывать. Я взяла капусту из той кучи, на которую указал Франц, а потом на меня напала огромная собака.

— Тебе не следовало туда ходить. Все и так знали, что Франц сочиняет на голубом глазу. Только тебе могло прийти в голову доказывать то, что всем и так понятно.

Энни хмыкнула.

— Я просила их пойти за тобой и остановить тебя. Самой бы мне не хватило на это духу. Но они сказали, что ты не дура и вернешься. А потом начало темнеть, а ты все не возвращалась. Единственным верным решением было позвать взрослых.

— Они не пошли за мной, потому что испугались.

— Они проявили благоразумие.

— А если бы меня разорвала собака?

— То вряд ли кто-нибудь из них смог бы тебе помочь.

— Хорошо хоть герцог оказался не таким чудовищем, как его описывают.

— А каким он оказался? — Катарина уселась поудобнее, настроившись слушать.

— Ну, он оказался человеком, — пожала плечами Энни. — У него было ровно две руки, две ноги и никаких рогов и хвоста.

— А подробнее? Он красив? Какого цвета у него глаза?

— Он не урод, — Энни задумалась. — Моложе Зубодера и даже моложе отца Франца. Руки у него изящные такие и пальцы длинные, и под ногтями грязи нет.

— Рассказчица ты конечно та еще, — разочарованно протянула Катарина. — Уж про его ногти я хотела бы узнать в последнюю очередь. Расскажи хоть, что вы с ним делали.

— Он напоил меня чаем и отвез домой.

— Он не рассердился на тебя за капусту?

— Думаю, нет. Во-первых, у него ее предостаточно, а во-вторых, я ее забыла у него на кухне.

Неизвестно, что еще спросила бы Катарина, если бы не внезапно появившаяся Ханна. Увидев на полу лужицы воды, она заворчала:

— Ведра вынесла, а полы вытирать старушка Ханна должна.

— Я вытирала их.

— Чем так вытирать, лучше не вытирать вообще.

Катарина хоть и жила в гостях у дядюшки неделю, но так и не привыкла к такому поведению прислуги. В их городском доме и кухарки, и горничные были безупречно вышколены. Мать без сожалений порола их за малейшую провинность и расставалась с ними, как только видела, что их ресурс исчерпан.

Продолжая брюзжать под нос, Ханна вытерла пол, но не ушла, как того ожидала Катарина, а распахнула дверь и встала возле нее, как часовой.

— Маленькой госпоже пора спать, — это адресовалось Катарине, но она сделала вид, что не услышала служанку.

Но настойчивости Ханне было не занимать.

— Завтра приедет ваша матушка, и она не обрадуется, узнав, что вы не соблюдаете ваш режим.

Катарина нехотя вышла из комнаты — ей еще нужно было столько всего узнать. Ханна убедилась, что Катарина скрылась за дверями своей спальни, и только потом отправилась в крошечную каморку у кухни, которую она делила с Жаном.

Если Катарина любила понежиться в кровати, то Энни, напротив, вскакивала, как только солнце касалось лучами ее щек и ресниц. Закутавшись в одеяло и переступая босыми ногами по холодному полу, Энни подошла к окну и чуть не задохнулась от возмущения. По дорожке к воротам, закатав штанины и закинув удочку на плечо, спешил Жан. За забором его поджидал Франц. Мальчишки перекинулись парой фраз и, зубоскаля, поспешили к реке. А ведь они еще позавчера договаривались, что пойдут на рыбалку вместе. Ух, она им этого не простит!

Позабыв о холоде, Энни скинула с плеч одеяло, на ходу сунула ноги в башмаки, натянула мятое платье и — поскакала вниз по лестнице.

Да они о ней даже не вспомнили! И никакого сожаления и бесконечной грусти на их рожах замечено не было.

И когда ей до свободы оставалась считанная пара шагов, путь ей преградила будто из-под земли выросшая фигура Ханны.

Спустись Энни минутой раньше или минутой позже, ей бы удалось улизнуть. Ханна поставила ведро с молоком на пол и встала в дверях, сложив руки на груди.

— Ханночка, милая, пропусти, пожалуйста, они же сейчас уйдут, — пропищала Энни.

— Помнится мне, вчера вечером батюшка запретил тебе покидать дом.

— Он погорячился. И уже забыл об этом.

— Нет.

Ханна была непреклонна и стояла как монолитная, бездушная глыба.

— Но Жан же ушел. А он тоже наказан.

— Жан вчера получил свое.

— Так накажи и меня. Отхлестай полотенцем. Только быстренько.

— Я бы с радостью, но господин такое не одобрит.

— Так нечестно.

Энни поняла, что спорить с Ханной бесполезно, топнула ногой и шмыгнула на кухню. Между тем Ханна, пройдя за ней, перелила молоко в кувшин, излишки вылила в кружку и с ломтем еще горячего хлеба протянула ее Энни.

— Ханна, — Энни отхлебнула молоко и слизала белые «усы» над губой, — скажи, а правда у герцога было шесть жен? И почему они умерли?

— А тебе пошто?

— Да так, интересно.

— Болели они. Так говорят.

Энни вспомнила дорогу к замку, которую нещадно размывает дождями в сезон дождей. Наверное, болели они как раз тогда, когда лекарь к ним не мог добраться. Но что-то герцог был не особо острого ума, раз шесть смертей не навели его на мысль обосноваться в другом месте. Хотя чего пререживать, если всегда можно взять новую жену.

— Значит, он их не убивал... И не хоронил под яблонями, — разочарованно протянула Энни.

— Да конечно нет! Я сама вот этими глазами видела жен его в гробах в церкви. Не всех, но последние четыре точно. И так они были прекрасны! Будто спали сладким сном. И вообще хватит болтать! Скоро тетушка твоя приедет, а мне нечего и к обеду подать. Гастон принес уток, — Энни покосилась на три окровавленные тушки в углу. — Хочешь послушать про герцога Уэйна, ощипай их, тогда и поговорим.

Энни еще раз покосилась в угол, собрала крошки со стола, отправила в рот, схватила самое спелое из корзины и смылась из кухни.

— То-то же, — хихикнула кухарка, — Ханна на всех управу найдет.

Энни слонялась из комнаты в комнату, изнывая от скуки. Отец таким образом наказывал ее впервые. И если бы на нее не давило бремя наказания, она бы заперлась в библиотеке и читала бы книги о дальних странах, дивных зверях и птицах и смелых воинах.

Но, чувствуя себя несчастной узницей, Энни страдала и мешала слугам, сбившимся с ног, чтобы успеть привести в порядок дом к приезду тетушки Маргарет.

Энни выглянула во двор. Подъездную дорожку мели метлами. Гастон собирал лошадиные лепешки и откидывал их подальше, чтобы запах не смутил гостей.

В доме две девушки, нанятые в помощь Хромоножке, сметали паутину по углам, выбивали гобелены и протирали пыль.

Сама Хромоножка, задрав тощий зад выше головы, с усердием терла ступени.

— Грета, а почему жены герцога Уэйна так часто умирали? — застыв у подножья лесьтницы и наблюдая за работой Греты, поинтересовалась Энни.

— Затрахивал он их до смерти, — выпалила Грета, не подумав. Одновременно думать и работать у нее не получалось.

— Что? — переспросила Энни.

— Упахивал он их работой, — поняв, что сморозила лишнее, выкрутилась служанка.

— А разве у него нет прислуги? — не поверила Энни.

— И прислугу упахивал.

Энни собиралась уточнить, как именно он это делал и зачем, но Грета, уже вываливающая язык от усталости, не была склонна к беседам.

— Вам бы, госпожа, — лучше подняться к себе в комнату и не путаться тут под ногами.

— Не хочу топтаться по чистому, — буркнула Энни и направилась к входной двери.

Грета то ли не знала о наказании Энни, то ли ей было наплевать, куда ушла девчонка — лишь бы отстала, но она не стала ее задерживать.

Энни же оббежала дом вокруг и припустила к конюшням. Никто ее не остановил. Никому не было до нее дела.

Оказавшись в загоне, она тихонечко позвала:

— Грачик! Грачик!

Ответом ей было негромкое ржание. Из денника выглянула черная лошадиная морда.

— Грачик, а я тебе яблочко принесла.

Энни достала из кармана наливное яблоко и поднесла жеребцу на открытой ладони. Конь осторожно, одними губами коснулся ее кожи, принимая подношение.

— Ну вот, молодец.

Грачик ответил сочным хрустом.

— А меня заперли дома, — пожаловалась она, — представляешь? Просто за то, что я гуляла по лесу. Это несправедливо, Грачик. Лучше б высекли. Тебя тоже сегодня не выводили гулять? Небось ноги уже затекли. А до тебя никому дела нет. Все ждут тетушку, будто она сама королева. Но мы с тобой сможем прогуляться.

Энни открыла дверь в денник.

— Ты же хочешь прогуляться?

Грачик хотел. Он стоял смирно и позволил себя взнуздать, но когда Энни собралась оседлывать его, забил нетерпеливо копытом, зафыркал.

— Ну ладно, Грачик. Не хочешь, не надо.

Энни повесила седло на место, отыскала взглядом небольшую грубо сколоченную из бревен скамейку и притащила ее в денник.

Грачик терпеливо ждал, пока маленькая хозяйка вскарабкается на его спину. Про Грачика говорили, что он злой и норовистый. Безбожно врали. Ну подумаешь, кого-то грызанул пару раз, кого-то лягнул в живот. И что? Ходят теперь к нему с опаской, ждут подвоха. Впрочем, Грачик всегда давал им новый повод посудачить о своем дурном нраве. Чтоб не расслаблялись. Но с хозяйкой он вел себя как самое чистокровное и благородное животное. Она доверяла ему, а он не мог не оправдать доверие. Ну а еще она часто забегала к нему и рассказывала что-то, попутно угощая яблоками, а яблоки Грачик очень любил.

Вырвавшись из конюшни, Грачик и Энни не стали утруждать себя открыванием ворот, а перемахнули через изгородь, которой был огорожен задний двор. Энни направила Грачика к окраине селения. Там простирались луга, сочные и зеленые летом, и блеклые и пожухшие теперь.

За лугом звенела под шатром из сплетенных ветвями крон деревьев мелкая речушка. Вода была в ней прозрачной и ледяной в любое время года.

Грачик часто останавливался здесь на водопой. Если Грачик был под седлом, то Энни спешивалась, опускалась на колени, черпала воду пригоршнями и глотала ее так же жадно, как и разгоряченный быстрой ездой жеребец.

Ниже по течению была заводь, как раз там деревенские часто ловили рыбу.

По пути Энни попались возвращавшиеся с рыбалки Жан и Франц. Жан оглянулся, не веря, что Энни хватило наглости нарушить запрет отца.

— Тебя, Жан, дома ждут утиные тушки. Так что поторапливайся! — радостно крикнула ему Энни.

Жан почесал затылок и резко сбавил скорость.

Поносившись по лугу, Энни направила довольного Грачика домой. Как бы она ни бахвалилась, на душе все равно скребли кошки. Что если отец узнает, что вместо того, чтобы смиренно сидеть в комнате и думать о своем поведении, она разъезжает по окрестностям на Грачике?

Большой ошибкой Энни, было то, что вместо того, чтобы вернуться домой тем же путем, она поехала по главной дороге. Слишком поздно она увидела экипаж, въезжающий в ворота. Ее точно заметили и поворачивать назад не было смысла. Кучер проворно спрыгнул с козел и открыл двери. Из крытой повозки вышла чета Дамери — тетушка Маргарет и ее муж Леонард. Все-таки они были не столь богаты, чтоб иметь еще и лакея.

На крыльце гостей встречали месье Шарль и Катарина. Причем отец, завидев Энни на Грачике, побагровел. Энни повезло, что он не захотел устраивать представление для посторонних.

Энни перекинула ногу и скатилась по боку Грачика на землю.

— Доброго дня, тетушка Маргарет и дядюшка Леонард, — проворковала Энни и сделала книксен. — Я отведу Грачика и вернусь к вам.

Маргарет поджала губы. К столь эффектному появлению племянницы она не была готова. Она не сказала ни слова о своем впечатлении. Для этого еще будет время.

Энни заметила, что на тетушке черное дорожное платье и черная шляпка с вуалью, но не придала этому особого значения.

— Гвидо, отведи Грачика в конюшню и позаботься о лошадях гостей, — приказал месье Шарль болтающемуся неподалеку конюху. — А ты быстро домой и приведи себя в порядок, — процедил он сквозь зубы, смотря тяжелым взглядом на свою дочь.

Энни казалось, что под его взглядом на ее одежде образовались прожженные дыры.

Привести себя в порядок означало надеть праздничное голубое платье из тонкой шерсти и заплести волосы, с чем Энни справилась без посторонней помощи и довольно быстро.

После обеда гости с хозяином заняли сиреневую гостиную. Начало разговора Энни не слышала. То, что за ней послали специально, наводило на мысли о том, что ничего хорошего ждать не приходится.

Графиня де Дамери сидела откинувшись на спинку кресла и нервно обмахивалась веером. Ее супруг Леонард занял софу. А месье Шарль расположился в кресле в дальнем углу и сидел будто на иголках. Щеки отца были багровы, а тетки, напротив, бледны как алебастр.

— Дитя мое, — приветливо улыбнулась графиня, — как ты живешь здесь, в этой глуши? Не обессудь, но ты похожа на простолюдинку. И немудрено. Ведь ты живешь на ферме. Расскажи-ка мне, чему ты научилась.

Чутье подсказало Энни, что графиня вряд ли хочет услышать, что она научилась лазать на самые высокие деревья за птичьими яйцами, скакать стоя на спине Грачика и давать кулаком в нос зарвавшимся мальчишкам, а еще на празднике урожая она могла переплясать выпивоху Гастона.

— Святой отец учит меня арифметике, истории и философии, а еще я умею читать и писать, — кротко ответила она.

— Положим, знать счет, чтение и письмо — полезные навыки и могут пригодиться при ведении домашнего хозяйства. Но история и философия? Зачем женщине забивать голову тем, что ей никогда не пригодится? Скажи, Эниана, учили ли тебя шитью и игре на музыкальных инструментах.

Энни просияла:

— О да! Я умею играть, — она достала из кармана маленькую дудку и наиграла простенький мотивчик.

Тетушка поморщилась.

— Эниана, ты должна понимать, что тебе пора подумать о замужестве. Каждый благородный господин желает иметь в женах благонравную особу, способную усладить его слух игрой на музыкальных инструментах, радующую кротостью и безупречным воспитанием. Я вижу, что воспитанием твоим здесь совершенно не занимались. Я не виню твоего отца. Он делает все, что в его силах, но многое ускользает от него. Если бы была жива твоя матушка, разве такой она хотела бы тебя видеть? У меня остановилось сердце, когда ты скакала без дамского седла на лошади. Для женщины это неприемлемо. Как такое вообще могло прийти тебе в голову? Твой отец полностью разделяет мое мнение. Ради твоего же блага ты поживешь у нас с Леонардо, пока мы не подыщем тебе подходящего мужа. Еще не поздно сделать из тебя приличную даму.

— А меня вы спрашивать не собираетесь? — она переводила взгляд с одного лица на другое, ожидая поддержки отца. Но отец молчал.

— Дитя, ты не в полной мере осознаешь, что лучше для тебя. Я делаю это ради Эмилии. Мне больно видеть, в кого превращается ее дочь.

Последние слова летели уже в спину Энни, бегущей из гостиной. Она споткнулась на лестнице. Забежав в комнату, она, кряхтя и охая, подтащила тяжелый платяной сундук к двери, забаррикадировав ее.

Через какое-то время пришел отец, стучал в дверь, говорил, что не сможет обеспечить ей достойное будущее, что Маргарет права.

Энни сидела на сундуке и плакала.

Глава 3

Утром стучала в дверь Ханна, грозилась, что выломает ее. Потом приходил отец, уговаривал открыть дверь. Потом опять приходила Ханна, выманивая Энни ароматным гусиным пирогом.

Энни плохо выспалась. Она так и уснула на сундуке, и теперь ее спина болела.

Размяв затекшую шею, Энни, проковыляла к окну. Несколько секунд подумала, с трудом открыла заржавевшую щеколду и распахнула створки окна. Затем взобралась на подоконник и посмотрела вниз.

Слева, рядом с бочкой для сбора дождевой воды стоял возок с соломой. Если пройти чуть по крыше, то можно обеспечить себе мягкую посадку.

Энни осторожно спустилась с подоконника и начала осторожно переступать по черепице. Скупые солнечные лучи, еле пробивающиеся сквозь тучи, не успели осушить следы от ночного дождя. Энни так и не поняла, что было виной тому, что она оступилась. То ли она отвлеклась, то ли черепица в этом месте оказалась расколотой. Да и не так это было важно теперь, когда она стремительно катилась на животе вниз по скату крыши, судорожно пытаясь зацепиться хоть за что-то. Последней промелькнувшей мыслью ее было — добралась ли она до спасительного воза. Через мгновение она взвыла от резкой боли в ноге. Хотя ей несказанно повезло, и грохнулась она в солому, но щиколоткой она задела борт телеги. Место ушиба сразу же распухло и покраснело. Энни пошевелила пальцами, подвигала стопой — вроде все работает. Немного порыдала, рассматривая странный глянцевый оттенок ушибленной щиколотки, а потом решила, что пора бы продвигаться в сторону крыльца. Голод пересилил боль, и Энни, охая, сползла с телеги и поковыляла в дом, подволакивая больную ногу.

На ее счастье, на кухне никого не было. Стащив со стола большой кусок пирога и вдоволь напившись воды прямо из ведра, Энни прошмыгнула в пустой коридор, осмотрелась по сторонам и поднялась по лестнице. Уже в холле второго этажа ее настигли мужские голоса. Как Энни поняла из обрывков фраз, донесшихся до нее, мужики собирались выламывать дверь. Энни, боясь быть застигнутой, юркнула в ближайшую гостевую спальню. Захлопнув за собой дверь, она поняла, что именно в этой комнате разместились Маргарет и Леонард. Приникнув ухом к двери, она услышала, как рядом прогромыхали размашистые тяжелые шаги. Потом все стихло. Только Энни собралась выглянуть наружу, как послышался тихий перестук каблуков и чьи-то легкие быстрые шаги.

Выругавшись любимым выражением Франца, за которое Ханна надрала бы ей уши, она бросилась под кровать.

— Эта девчонка просто отвратительна, — вымученно произнесла тетушка Маргарет.

— Ты уверена, что справишься? — Энни слышала, как Леонард принялся мерить шагами комнату.

— Отдам ее в пансион или монастырь, да и дело с концом. Старуха настаивала на опеке, а как именно я должна позаботиться о ее внучке она не уточняла, — хохотнула Маргарет.

— Она настолько ненавидела Шарля?

— Не то слово. Она считала его виновным в смерти Эмилии.

— А если Шарль откажется отдать тебе дочь, то все денежки старушки Генриетты перейдут девчонке сразу после замужества?

— Именно. Слишком жирный кусок, не находишь? Эта деревенщина не сможет ими с умом распорядиться. Деньги работают только в правильных руках.

Энни услышала, как кто-то из них плюхнулся на кровать. Затем к нему присоединился второй. Послышалась какая-то возня. Тетушка Маргарет задышала часто и прерывисто, будто ей не хватает воздуха.

Энни тоже его не хватало, потому что она зажала рот и нос, боясь чихнуть. Грета, оказывается, плохо справлялась со своими обязанностями, не утруждая себя мытьем полов под кроватями. Здесь был толстый слой пыли и паутины, напоминающий ковер.

— А что если что-то пойдет не так? — в голосе Леонарда появились странные мурлыкающие нотки.

— Завещание у меня... Ах, м-м-м... Заедем к стряпчему, покажем согласие от Шарля... Ах, не кусайся, негодник! Девчонку по пути завезем в монастырь. Там ее наставят на путь истинный.

— Будет невестой Христовой. Не такая уж плохая участь.

Возню прервал настойчивый стук. Буркнув проклятье, Маргарет поднялась с кровати и, спешно приведя себя в порядок, открыла дверь.

— Эниана пропала! — говорила Ханна. Судя по дрожащему голосу, она была не шутку встревожена. -В комнате ее нет. Окно растворено. Вы не видали ее?

— Нет, — не менее взволнованно ответила Маргарет. — Мы поможем ее искать.

— Грачик в конюшне. Но Шарль боится, что она может уйти пешком в лес.

— Какой ужас! Надо скорее найти девочку!

Она вышла за дверь. За ней с неудовольствием, ощущавшемся в каждом шаге, последовал Леонард.

Немного подождав, Энни выползла из-под кровати, отряхнулась от пыли и паутины и наконец позволила себе чихнуть, предусмотрительно, зажав рот рукой.

Нужно было, не теряя времени, найти эту бумагу. Но куда тетушка Маргарет могла ее положить? Энни осмотрелась. В углу стоял дорожный сундук. Энни потянула за его ручку. Заперто. Чем бы его открыть? Энни бросилась к туалетному столику и перетрусила содержимое всех шкатулок и коробочек. Обнаруженные пилочку для ногтей, ножницы, заколку и кисточки Энни сгребла в подол передника и побежала к сундуку. Энни терпеливо пробовала предмет за предметом. Первыми были отложены ножницы, они оказались слишком большими для замка. Потом к ним присоединилась пилочка, увы, слишком маленькая. Усердно орудуя ею в замке, Энни погнула ее кончик. Кисточки и вовсе были бесполезны. Последним предметом, на который Энни возлагала надежды была прекрасная заколка, длинная и острая как спица, увенчанная изящным цветком с лепестками из темно-синих камушков.

Энни вставила острие в скважину, провернула заколку вокруг своей оси и услышала еле различимый щелчок. Тогда Энни взмолилась:

— Господи, тетушка Маргарет хочет, чтобы я стала твоей невестой. Но зачем тебе такая невеста. Я глупая и характер у меня как у ослицы. Так говорит Ханна. А Ханна, сам знаешь, ерунды не скажет. Ты точно заслуживаешь лучшего. Тебе будет очень обидно иметь такую невесту. Я неряха, и манеры у меня очень-очень дурные, и играть могу я только на дудочке. И еще я иногда вру. А если бы я умела врать хорошо, то врала бы часто. Подумай, пожалуйста, нужно ли тебе такое наказание.

Энни провернула заколку еще раз. Вновь раздался щелчок, теперь погромче. Крышка сундука откинулась.

Вновь раздался щелчок, теперь погромче. Крышка сундука откинулась, явив ворох одежды в траурных тонах. Энни перебирала нижние юбки и платья, сюртуки и сорочки, но ничего похожего на завещание не находила. Единственное, что она нашла путного — бархатный мешочек, набитый монетами.

Энни уже успела отчаяться, но не могла позволить себе сдаться. Она снова перещупала одежду, теперь уже тщательнее, и вдруг, ей попался небольшой твердый предмет. Путаясь в складках ткани, она извлекла из сундука черный тубус. Дрожащими пальцами она раскрыла его и вытащила плотно скрученный свиток из пергамента. Энни прочла название документа — завещание, как и называла его тетушка Маргарет.

Подписан документ был витиеватой подписью герцогини Генриетты Сент-Виларской. Под этим царственным росчеркомзначились более скромные подписи пяти свидетелей и духовного отца. Энни понятия не имела, как зовут ее бабушку. Более того, она не знала, что у нее есть бабушка. Отец никогда о ней ничего не рассказывал. Но в разговоре четы де Дамери звучало имя «Генриетта». Значит, это именно то, что нужно Энни.

Энни быстро засунула завещание за корсаж платья, справедливо рассудив, что оказавшись по соседству с куском гусиного пирога в кармане передника, завещание измажется жиром.

В тубус Энни запихнула свою свирельку, предварительно протерев ее от жира о подол платья. По крайней мере, так он не будет пустым, и тетушка не догадается, что завещания там уже нет, если, конечно, не надумает его открыть.

Далее тубус отправился в сундук, предварительно старательно замотанный в нижнюю юбку. Энни как могла расправила вещи в надежде, что тетушка сама не помнила, как и что у нее лежало. Затем захлопнула крышку сундука. Хитрый механизм замка сработал, и сундук снова оказался заперт, как ни в чем не бывало.

К досаде, Энни заметила на замочной скважине царапины. Она точно не могла сказать, были ли они результатом взлома или существовали до того, как над замком потрудилась Энни.

А вот заколка была основательно погнута. Такое не заметить просто невозможно. Выровнять спицу никак не получалось, становилось только хуже. Потому Энни засунула ее в карман, а остальные орудия взлома разложила по шкатулкам на туалетном столике.

Покончив с заметанием следов, Энни приоткрыла дверь и осторожно выглянула. В коридоре было пусто и тихо — видно, все бросились на ее поиски. Энни с сожалением посмотрела в сторону выбитой двери, которая теперь сиротливо опиралась на стену, и, не теряя ни минуты, поскакала на кухню. Там она выбросила заколку в ведро для отходов и прикрыла листьями капусты. Избавившись от улики, Энни вернулась в спальню, уселась на кровать и принялась за пирог. За этим занятием и застала ее Катарина.

— Дядюшка, дядюшка, — закричала она. — Энни здесь, она дома! Не нужно никуда идти! — и добавила, уже тихо, обращаясь к Энни: — Тебе не стыдно? Мы прочесывали окрестности, с ног сбились, а ты...

— А я ем! — перебила ее Энни, дожевав последний кусок и облизав пальцы.

— Где ты была все это время?

— Здесь и была.

— Неправда! Когда выломали дверь, комната оказалась пустой! Тебя здесь не было.

— Может, вы просто плохо искали?

Вскоре в комнату влетел сам граф Шарль. Багровые щеки и нахмуренные кустистые брови не сулили ничего хорошего.

— Это уже переходит все границы. Маргарет права. Я не справляюсь с твоим воспитанием. Лучше будет, если о тебе станет заботиться женщина.

— Обо мне заботится Ханна.

— Она кухарка и вырастит из тебя кухарку.

— Отец, тетушку волнует только наследство. Получив его, она избавится от меня.

— Не неси вздор! Да, Маргарет сказала мне сама, что бабушка Генриетта оставила ей некую сумму на твое содержание. Ты даже представить не можешь, сколько стоят эти платья, чулки, ленты, кружева! Кроме того, она наймет тебе хороших учителей. А это баснословные деньги!

— Вот она и сдаст меня в монастырь, а деньги заберет себе!

От негодования у графа Шарля на висках набухли и запульсировали жилки. Но он сдержался, только покачал головой и вышел, бросив напоследок:

— Теперь ты будешь сидеть в комнате до самого отъезда. Ханна, — обратился он к кухарке, жмущейся к дверному косяку, — позови Оливера, пусть заколотит окно и дверной проем.

Энни свернулась в комочек на кровати и зарыдала, но даже ее громкие рыдания не могли заглушить звука забиваемых гвоздей в ее свободу.

Вечером того же дня особняк сеньора Шарля де Рени всполошил вопль тетушки Маргарет.

Она собиралась надеть к ужину сапфировую заколку, придававшую ее траурно-печальному виду особую изысканность и элегантность, но не нашла ее.

Она по нескольку раз пересмотрела содержимое своих многочисленных шкатулок, обшарила ящички туалетного столика, осмотрела половицы на предмет щелей, в которые могла бы провалиться ее заколка, заставила Леонарда ворочать туда-сюда матрас и даже залезть под кровать. Так и не обнаружив заколку, она решила, что ее украл кто-то из слуг.

Естественно, она не преминула сообщить об этом Шарлю, причем голосила при этом так, что сеньор де Рени чуть было не заткнул уши. Если бы не его воспитание, он бы непременно так и сделал. Но вместо этого он успокаивал свояченицу как мог, собственноручно накапал в кубок с вином лавандовые капли и преподнес ей, попутно убеждая поискать пропажу получше, так как за все годы работы никто из слуг в воровстве замечен не был.

Однако часом позже утомленная истерикой Маргарет усмотрела в волосах Хромоножки странное поблескивание. Она вцепилась дикой кошкой ей волосы и вырвала с клоком волос свою заколку.

Хромоножка рыдала и божилась, что ничего не крала.

— Очистки свиньям я выносила... вот... вытряхнула я все из ведра... вот... гляжу, блестит что-то на солнце. Ну, я кинулась смотреть, что это. А то вдруг подавятся поросята. Мало ли. Разгребла листья капустные, скорлупки яичные, а там красотища такая...вот. Поломанная, правда, вся, гнутая. Вам, господам, носить такое не подобает. Потому и выкинули ее. А мне в самый раз. Так я рассудила. А о том, что у вас что-то потерялось, и не знала я. Я ж на дворе скотину кормила. Только пришла. А вы накинулись на меня. Разве б стала я эту штуку в волосы себе цеплять, если б знала, что вы ее ищете? Я ж не глупая. Я бы на заднем дворе ее припрятала. Ни в жизнь бы не отыскали, — простодушно призналась она.

— Так может ты и сломала ее лишь для того, чтоб потом можно было оправдаться? — Маргарет сложила руки на груди и велела Леонарду пригласить Шарля.

— Нет, что вы! — отчаянно замотала головой Грета.

Когда в гостиную вошел Шарль, губы Маргарет изогнулись в довольной ухмылке.

— Месье Шарль, вы говорили, что у вас в доме нет воришек. Вот полюбуйтесь, кто украл мою вещь, очень дорогую, между прочим, — она показала графу де Рени заколку. Между лепестками цветка запутался пучок русых волос Греты. — Она во всем мне призналась. Она убирала в гостевой спальне и позарилась на чужое украшение. А потом придумала историю, что нашла ее в помойном ведре! В помойном ведре! Вы только подумайте! Кто выбросил бы вещь, за которую даже в таком состоянии, заплатят больше, чем стоит все ваше имение?!

В справедливости последнего утверждения граф де Рени очень сомневался, но возражать не стал.

— Да, я не брала я вашу заколку, вот! То есть брала, но не из комнаты. Я даже не... — Грета хотела сказать, что она не заходила сегодня в гостевую спальню, но побоялась, что хозяин поругает ее за то, что она отлынивает от своих обязанностей.

— Что «не»? — строго спросил граф.

— Ничего, — виновато потупилась Грета, — Но пусть Господь покарает меня, если я сказала в чем-то неправду.

— Покарает, не сомневайся. Уж я об этом позабочусь, — заверила ее Маргарет. — Месье Шарль, я требую, чтобы вы немедленно отрубили воровке руку. Можно и обе.

Грета побледнела.

— Хозяин, как же так? Я и так несчастная, хромаю на одну ногу. А если я еще и без руки останусь, как же я с работой справляться буду?

Шарлю не хотелось лишаться дармовой служанки, работающей за кров и еду, но и гостью он обидеть не мог.

— Месье Леонард, вас не затруднит сопроводить Грету в кладовку и запереть дверь на задвижку? — А я распоряжусь, чтобы Ханна накрыла на стол. После ужина я накажу Грету.

— Правильное решение, — улыбнулась Маргарет. — От вида крови у меня всегда портится аппетит.

До Греты наконец дошло, что с ней собираются делать и она заревела, как корова, почуявшая, что ее ведут на убой.

Шарль поспешно вышел из гостиной, предоставив Леонарду право самому разобраться с причитающей Гретой. Все-таки Шарль был человеком с добрым и мягким сердцем.

Обо всем происходящем Энни рассказал Жан.

— Не верю я, что Хромоножка стащила эту заколку. Она, конечно, всегда была странной, — Жан покрутил пальцем у виска,- но она не воровка.

Энни призналась ему, что это она брала заколку, чтобы открыть сундук, и вкратце передала ему разговор четы де Дамери.

— Жан, я должна все рассказать отцу. Иначе из-за меня пострадает Хромоножка.

— Тогда тебя точно упекут в монастырь. Месье Шарль никогда не простит тебе того, что ты взламывала чужой сундук.

— Что же тогда делать?

Жан пожал плечами.

— Отец никогда не отрубит человеку руку! Он просто попугает Грету. И все обойдется.

— Оливер уже установил чурбан.

— Жан, — Энни вцепилась пальцами в доски, которыми была заколочена дверь, будто была в силах оторвать их вместе с гвоздями, — скажи отцу, что это я! Пусть рубит руку мне!

— Ты в своем уме?

— Но я же виновата. Меня и должны наказать.

Энни выглянула в окно. Доски мешали обзору, и пришлось прильнуть к щелям, чтобы увидеть, как привели Грету. Она вырывалась и плакала. Ее толкнули к чурбану, и она упала на землю, подобралась и поползла на коленях к Маргарет, заламывая руки в мольбе.

Маргарет отступила от нее на шаг, будто от чего-то мерзкого.

Тогда она поползла к отцу Энни, хватала его за ноги и долго целовала его башмаки. Граф де Рени отвернулся.

— Жан, умоляю тебя, беги туда быстрее. Расскажи все отцу, пока не поздно! — закричала Энни. — Скорее, Жан!

— Только не опоздай, — шептала она, слушая, как разносится по коридору стук его железных подметок.

Жан прибежал вовремя. Оливер, с трудом поднявший отчаянно упиравшуюся Хромоножку, уже тащил ее в сторону чурбана. Но в тот момент, когда Жан открыл рот и стал говорить, активно жестикулируя, застыл на месте. И Хромоножка застыла. Все остальные тоже демонстрировали явное замешательство. Катарина отошла к поленице. Присев на одно из валявшихся на земле бревен, она спрятала лицо в ладонях.

Сердце Энни сжалось от страха. Сейчас отец пошлет за ней, потом ее руку положат на чурбанчик, на котором обычно рубили кур и гусей. И все... Больше Энни никогда не сможет скакать на Грачике и лазать по деревьям. На ее ресницах проступили слезы. Зато может в монастырь ее не возьмут. Энни слышала, что послушницы проводят время в молитве и усердном труде. Хотя может ее отправят бродить по улицам с коробкой для сбора пожертвований, надеясь на то, что калеке больше дадут. И Энни стало так жалко себя, что она разрыдалась в голос.

Но почему-то никто даже не взглянул в сторону ее окошка. Вместо того тетушка Маргарет схватила Жана и стала трясти так, что его голова болталась, как набитый соломой тряпичный куль.

Ханна увела Грету подальше от чурбана, и теперь та стояла за ее спиной и пугливо жалась к ней. Сама Ханна широко расставила ноги и сложила мощные руки на груди, наблюдала, как Маргарет треплет ее сына.

Энни видела, как шевелятся губы отца, как тетка отпускает Жана и начинает что-то доказывать, размахивая руками, как Оливер повел Жана к плахе.

Энни запоздало поняла, что сейчас произойдет.

— Нет! Нет! — закричала она, хватаясь за доски, которыми было заколочено окно, с такой силой, что в ее кожу мгновенно впились занозы. — Это я! Я виновата!

Но ее никто не слышал.

Жан стоял, заложив руки за спину, и спокойно рассматривал всех, будто ему было совершенно все равно, что с ним сейчас произойдет.

Оливер понуро, еле передвигая ноги, побрел за топором, надеясь, что хозяин передумает и окликнет его.

И когда он возвращался назад, ему наперерез бросилась Ханна. Грета попыталась ее удержать, но схватила лишь воздух. Ханна мощью своего налитого соком тела снесла с ног дюжего Оливера и встала, закрывая собой сына. По ее лицу и позе было ясно, что она уложит любого, кто попытается к ней приблизиться. Ханна заговорила, гневно, яростно. Маргарет что-то выкрикивала, но Ханна не смотрела в ее сторону. Ее лицо было обращено исключительно к хозяину.

В конце концов отец Энни поднял руку, оборвав Ханну, и зарядил длинную, монотонную речь.

Маргарет на глазах обмякала и съеживалась. Зато на лице Ханны отобразилось облегчение.

Оливер, потирая ушибленную голову, снова исчез из поля зрения Энни, а когда возник вновь, в руках у него была плеть. Жан сам, без понуждения, улегся на чурбан, и тут же по его спине пришелся удар.

— Раз, — считала Энни. — Два. Три. Четыре. Пять.

Отец ее оказался милостив. Слишком милостив.

Ночью Энни не могла уснуть. Жан пострадал из-за нее. Его кожу вечером жег кнут, а ее сердце обжигал стыд. Она ворочалась, не находя себе места на кровати, и тихонько всхлипывала. На улице начался дождь. Энни слышала, как тяжелые капли бьют по черепице, как журчит в водостоке вода, наполняя бочку. В порывах ветра ей чудился тихий голос, спрашивающий: ты спишь? Спишь?

Энни не сразу поняла, что слышит не ветер, а вполне реальный шепот.

Подскочив на кровати, она уставилась в темноту. Когда глаза к ней привыкли, Энни различила, что в дверном проеме чью-то фигуру.

— Жан! — вскрикнула она от радости.

— Тсс! — зашипел он.

Энни бросилась к двери. Жан протянул ей сквозь доски руку, и она вцепилась в нее, изо всех сил сдерживая слезы.

— Жан, почему ты не сказал, что это я? Это было бы честно. А если бы они отрубили тебе руку?

— Мать сказала, пусть тогда рубят ей, раз она воспитала вора. Но в таком случае ни каплунов, ни запеченной дичи, ни ее пирогов отцу твоему по понятным причинам больше не едать. Конечно, тетка твоя орала, как ворона. Но жареные каплуны оказались для твоего батюшки дороже праведного возмездия.

— Но тебя же отстегали!

— Ой, Оливер бил вполсилы. Знал, что иначе мамка из него назавтра весь дух вышибет.

— Ты все равно настоящий герой! — она ласково погладила его руку.

— Тетка твоя сказала, что больше ни дня здесь не останется. Тебя увезут, да?

— Да.

— В монастырь?

— Скорее всего. Я ей не нужна. Ее интересуют только деньги.

— С чего ты решила?

— Я же все слышала.

— Сбеги.

— Как? Окна и двери заколочены. А я не смогу оторвать доски.

— Что-нибудь придумаю, Лягуха. Жди завтра моего знака.

Вместо ответа Жан поднял с пола миску с куском заветренного капустного пирога, к которому Энни так и не притронулась:

— Можно я заберу? А то я так и не поужинал.

Энни кивнула.

На следующее утро Энни проснулась от шума. Тит орудовал ломом, срывая доски с дверного проема. Это могло означать лишь одно — ее заточение закончилось.

Вскоре в комнату вошла Маргарет. Она была уже в дорожном наряде.

— Дитя мое, мы сегодня уезжаем. Примерь-ка старое платье Катарины. Если оно не подойдет тебе, то Грета прямо сейчас подгонит его по твоей фигуре, — Маргарет протянула ей блекло-голубой сверток.

— Но мне нужно собрать вещи.

— Не нужно, — тетушка улыбнулась. — У тебя будет все новое.

— Я могу попрощаться с друзьями?

— С кем? С этим ворьем? Ну уж нет. Тебе пора становиться настоящей леди. А они, если ты им по-настоящему дорога, поймут, что так для тебя лучше.

— А с Грачиком можно попрощаться?

Тетушка устало покачала головой. Ей надоело объяснять очевидные вещи.

— Эниана, не стоит терять время. Надевай платье.

— А позавтракать хотя бы можно?

— Нет. Иначе тебя укачает в дороге.

Маргарет взглядом указала на платье, которое девочка все еще мяла в руках, и Энни пришлось напялить его.

— Ну вот! Какая же ты красавица! Полюбуйся! — Маргарет подвела Энни к зеркалу во весь рост и встала за ее спиной, улыбаясь.

Ничего красивого Энни в отражении не увидела. Платье еще больше подчеркнуло ее худобу. Ткань на рукавах растянулась и топорщилась на локтях. Теперь Энни была похожа на несчастную сиротку.

— Нравится? — поинтересовалась Маргарет. — Тебе очень идет. Даже подшивать ничего не надо.

Маргарет подхватила Энни под локоть, будто хотела полностью контролировать каждое ее движение. А надежда Энни на спасение таяла как воск.

Тит и Оливер уже спускали сундук четы де Дамери по лестнице.

Маргарет отпустила локоть Энни, но лишь для того, чтобы вцепиться в ее ладонь ледяными пальцами.

Ханна, отец, Катарина, Леонард и Хромоножка стояли на крыльце. Энни искала глазами Жана, но его нигде не было.

Энни рванула к отцу. Цепкие пальцы Маргарет разжались. Отец сгреб ее в объятья.

— Я буду скучать по тебе, доченька. Это ради тебя. Ты сама все поймешь, когда станешь старше.

Не успел отец отпустить ее, как Ханна смяла ее своими ручищами, прижимая к грязному, пропахшему жиром и луком фартуку.

— Девочка моя, не позволяй никому сломать себя, — горячо зашептала она на ухо.

— Хватит уже, — рявкнула Маргарет. — Дождь начинается. Я не хочу, чтобы мы увязли на дороге.

И снова длинные, как паучьи лапки, пальцы вцепились в плечо Энни, притягивая девочку.

Энни осмотрела весь двор в поисках обещанного знака от Жана. Может, он его подавал, да она не заметила.

— Шевелись. Ты еле волочешь ноги, — прошипела Маргарет, и ее острые пальцы буквально впились в кожу девочки.

Вот уже кучер распахнул дверь кареты, а Леонард и Катарина забрались внутрь. Еще миг и Маргарет затолкает Энни в повозку.

Но тут о дверцу что-то стукнулось. По стеклу медленно оплывала грязевая лепешка. Не успела тетушка удивиться, как следующая щедрая порция грязи попала ей прямо в лицо. Маргарет вскрикнула и принялась протирать глаза.

Как только Энни почувствовала, что ее никто не держит, тут же припустила прочь со двора. Оглянувшись, она увидела, что ошеломленные провожающие озираются по сторонам, пытаясь вычислить таинственного стрелка.

Опомнившись, Маргарет завопила:

— Эниана! Держите ее!

Энни задрала платье, чтоб не мешало бежать, и улепетывала со всех ног. За ней гнались Леонард, Тит и Оливер. Леонард грозил тростью и что-то кричал Энни. Ветер свистел в ее ушах, потому до нее доносились только отдельные звуки.

Оторвавшись на значительное расстояние, Энни укоротила платье, безжалостно оторвав большую часть подола. Ткань была настолько поношенной и хлипкой, что с треском рвалась от малейшего усилия.

Воспользовавшись передышкой, Энни посмотрела на преследователей и с долей злорадства отметила, что Леонард уже сошел с дистанции. Он стоял согнувшись и опершись руками на полусогнутые колени. Оливер и Тит все еще бежали за ней, но без былого усердия.

Дорога нырнула в небольшую рощицу. Дальше она протянется между чередой пологих холмов до деревушки Руан. В Руане Энни никого не знала, поэтому она решила сойти с дороги и неприметными тропками добежать до ольстенских полей. Хлеба уже давно сжали, солому стащили в высокие стога, да так и не развезли по подворьям.

Скрывшись за деревьями, Энни осторожно выглянула, чтобы проверить, гонятся ли за ней. Оливер и Тит шли прогулочным шагом, переговариваясь и смеясь. Потеряв где-то Леонарда, они совсем забыли об Энни.

Добравшись до поля, Энни выбрала стог подальше от опушки рощи и, вырыв в нем нору, свернулась в ней клубком как маленький зверек. Она дала себе обещание не засыпать, чтобы ее не застигли врасплох. Если отец поднимет на поиски деревенских, то они ее рано или поздно здесь обнаружат. Поэтому нужно быть начеку, и при малейшем подозрительном шуме менять укрытие или бежать. Мелкий накрапывающий дождик и умиротворяющее мычание коров, доносящееся с пастбищ, сделали свое дело. Веки Энни стали тяжелыми. Она погружалась в сон и с трудом из него выныривала. Обводила мутным взглядом пространство и опять засыпала.

Каким-то шестым чувством она почувствовала, что кто-то здесь есть. Вот только заставить себя открыть глаза она так и не смогла, до тех пор, пока к ее руке кто-то не прикоснулся. Она вздрогнула, сквозь сон ей показалось, что ее тело несется куда-то в пропасть. И когда она, распахнув глаза, в сумерках увидела лицо своего отца, то слабо улыбнулась.

— Нашел?

— Я почувствовал, где ты.

— Ты отведешь меня к ним?

— Нет. Они уехали. Чтобы оформить опеку им достаточно моего согласия и завещания. В ближайшее время они заедут к стряпчему, а за тобой пошлют, когда закончится сезон дождей.

— Ты точно уверен, что мне с тетушкой Маргарет будет лучше? Она хотела отрубить руку! Ребенку! Вряд ли она сможет научить меня чему-то хорошему.

— В монастыре бы тебя научили.

— Ты знал, что она на самом деле так хочет поступить?

— Да, мы обсуждали и этот вариант. Немного смирения тебе не помешает. Иначе не получится устроить твою судьбу. Я же не вечен.

— Не надо ничего устраивать. Я не хочу покидать Ольстен. Мне хорошо здесь.

— Ты просто не видела другой жизни, и тебе не с чем сравнивать.

— И не хочу. У меня есть ты, наше поместье, старушка Ханна, Жан, Грачик. Этого вполне хватает, чтобы чувствовать себя счастливой.

Граф де Рени ничего не ответил, просто прижал дочку к груди и погладил по растрепанным волосам.

Глава 4

Энни не стала показывать завещание отцу. Во-первых, тогда ей пришлось бы рассказать, каким образом оно к ней попало. А во-вторых, что если отец, желая обеспечить ей безбедную жизнь, начнет подыскивать ей жениха. С такими денжищами она становилась завидной невестой. И даже ее дурное, по словам тетушки Маргарет, воспитание не убережет Энни от замужества.

Энни мечтала, когда вырастет, выйти замуж за Франца. Ну и что, что он сын кузнеца. Отец, когда она сдуру сказала ему об этом, объяснил, что так не принято. Если у тебя есть титул, то муж тоже должен быть титулован. Иначе произойдет мезальянс. Он произнес это слово как ругательство.

Ну и пусть, мезальянс. Подумаешь! Зато Франц красивый, веселый, сильный. А если увидеть его за работой, то просто залюбуешься! Его мускулы на руках красиво бугрятся, а лицо становится серьезным и сосредоточенным, когда он бьет молотом по заготовке, поднимая в воздух сноп золотистых искр.

Наследства бабушки хватит на большую кузню и красивый просторный дом, и даже на ферму. Можно тихо и мирно прожить свою жизнь с любимым мужем и детишками и ни в чем себе не отказывать. Этих денег хватит и ее детям, и внукам, и даже правнукам.

Как бы там ни было, Энни понимала, что с завещанием нужно что-то делать, но что именно она не знала. Единственным человеком в Ольстене, который мог разбираться в подобных документах, был отец Дарион. Энни посещала его трижды в неделю. Граф де Рени договорился с ним, что тот обучит Энни грамоте. Выписывать преподавателя из ближайшего города старому графу было не по карману. Дарион же согласился обучить девочку за приемлемое пожертвование приходу.

Быстро освоив чтение, арифметику и письмо, Энни упросила отца Дариона учить ее и другим наукам. Боясь, что отец не одобрит ее рвения, она умоляла Дариона не рассказывать графу де Рени, что уже научилась тому, что требовалось. Свои просьбы она подкрепляла дарами — то притащит на порог дома священника ведро свежевыловленной мелкой рыбешки, то наберет для него корзину самых спелых и красивых яблок, то упросит Ханну напечь ягодных пирогов. Все же отец Дарион был человеком из плоти и крови и не мог долго противостоять ее напору.

Нужно сказать, что он сумел дать понять отцу, что Энни требуется продолжать занятия, не прибегая к обману.

Он говорил графу де Рени, что Энни очень старается и делает определенные успехи, с таким постным лицом, что граф де Рени приходил к совершенно противоположному выводу.

Обучение растянулось на три года. Но так как отец Дарион платы с графа де Рени больше не просил, тот не задавал вопросов, почему процесс обучения настолько затянулся.

Даже когда Энни проговорилась отцу, что они с отцом Дарионом читают книги по истории, географии, философии, граф де Рени махнул рукой. Читают и читают. Все равно женские мозги не приспособлены к запоминанию такой сложной информации. До замужества все успеет выветриться.

Энни же тянулась к знаниям, как росток к солнцу, и Дариону это нравилось. Он давал ей книги о далеких странах, о заморских животных, о путешествиях по океанам и воздуху, об исчезнувших цивилизациях.

Иногда он говорил странные вещи, например, что их мир один среди сотен тысяч других миров, отличающихся друг от друга, но подчиняющихся единым законам развития. В такие моменты Энни втягивала носом воздух, чтобы уловить запах спиртного. Не может же трезвый человек, тем более священнослужитель, говорить такую крамолу. Миры представлялись ему замкнутыми сферами, точь в точь, как бусины на четках, нанизанными на одну нить. По его теории, сферы тесно соприкасаются друг с другом, но разумные существа, находящиеся внутри каждой даже не подозревают об этом, потому что их сознание сковывает крепкая скорлупа предрассудков и догм. А кто-то неведомый перебирает эти четки в пальцах, может, для развлечения, а может у него есть другая цель — например, посмотреть справятся ли жители мира с поставленной перед ними задачей, о существовании которой они и не догадываются. Возможно, что и четки не одни.

Такие речи завораживали Энни. Если бы такое несли Франц или Жан, она бы хохотала до упаду и крутила пальцем у виска. Но это же был отец Дарион.

В его домишке, примыкающем к задней стене храма, большую комнату занимала библиотека, где и проходили занятия. Вторая комната, совсем крохотная, служила ему и кухней, и столовой, и спальней. Энни видела мельком часть ее обстановки, когда туда открывалась дверь. Отец Дарион позволял Энни читать книги в свое отсутствие. Так в ее руки попал томик «Диалога» Галилео Галилея в кожаном тисненом переплете. Страницы были не отпечатаны, а исписаны каллиграфическим почерком.

— Здесь говорится, что Земля не неподвижна и что она вращается вокруг Солнца. Вы читали это? — спросила она едва вошедшего в помещение отца Дариона.

— Я это переводил, — спокойно ответил он.

— И как вас еще не сожгли на костре? — возмутилась Энни.

— Дитя мое, — в его глазах блеснули хитрые искорки, — если меня сожгут на костре, в наш прекрасный Ольстен, находящийся на самой окраине страны, пришлют священника очень нескоро. А когда пришлют, им, скорее всего, окажется немощный старик, довольно консервативных взглядов, считающий, что юным дамам, да и вообще дамам, не следует утруждать себя чтением. Вы поняли мою мысль? — он забрал у нее книгу и унес в другую комнату.

Об этом разговоре она не рассказала ни Жану, ни Францу. Она им, конечно, доверяла, но не тогда, когда дело касалось вопроса жизни и смерти других людей. Разболтают вдруг кому-нибудь, что их священник самый настоящий еретик. Отец Дарион молодой, очень приятный внешне, интересно читает проповеди и рассказывает ей на занятиях так складно, что заслушаешься, и люди его любят и уважают. Ну кому будет лучше, если его отправят на костер?

Через два дня после отъезда тетушки Маргарет, Энни пришла к отцу Дариону. Он сидел на бревенчатой скамейке у входа в свое жилище и был занят тем, что строгал заготовку под миску для церковной кухни. По вечерам здесь раздавали еду нуждающимся. Дарион говорил, что в больших городах нищих гораздо больше. Здесь, в Ольстене, за едой приходили несколько местных забулдыг, да несколько пришлых из соседних деревень.

— Что-то случилось, дитя? — он понял, что Энни чем-то озабочена, едва взглянув на нее.

— Да, — Энни вытащила из кармана свиток и протянула святому отцу. — Я хочу, чтоб вы взглянули на это и сказали, что мне делать.

Дарион отложил болванку и, взяв из рук Энни пергамент, принялся читать.

— Откуда это у тебя?

— От тетушки Маргарет.

— Она сама дала его тебе?

Энни виновато покачала головой.

— Нет. Я сама взяла его. Тетушка Маргарет хотела отправить меня в монастырь. А мне этого очень не хотелось. Поэтому я сбежала, а тетушка уехала, — сбивчиво рассказала она.

— Бесспорно, так лучше для монастыря.

Энни промолчала, немного уязвленная его замечанием.

— И почему ты не показала завещание графу де Рени?

— Потому что я не хочу, чтобы он из благих намерений как можно скорее выдал меня замуж.

— Понятно. Я отвезу это завещание указанному в нем распорядителю, и он в кратчайшие сроки сделает все, что нужно. Ведь если наследники так и не предъявят права на наследство, то все имущество отойдет Господу нашему в лице Святой Церкви. К очень большому неудовольствию тетушки, которая тебе совсем и не тетушка.

— Я запуталась. Почему моя тетушка мне не тетушка?

— Ты читала завещание?

— Ну, так. Я много чего не разобрала, — призналась Энни. — Почерк у моей тетушки еще хуже, чем у вас в той книге, что вы переводили.

Уголки губ святого отца чуть заметно дрогнули.

— С той, кого ты называешь тетушкой Маргарет, у тебя нет кровного родства. Она невестка твоей бабушки, — посмотрев на сведенные на переносице брови девочки, отец Дарион терпеливо объяснил: — Она жена старшего брата твоей мамы. У тебя был родной дядя, но он умер задолго до твоего рождения.

— А это завещание... Вы его отдадите тому человеку? Рас... распорядителю?

— Нет. Ты можешь оставить его у меня или же забрать сразу после того, как я найду указанного в нем человека.

— Благодарю вас, отец Дарион. А вы можете еще кое-что сделать для меня? — она покраснела, понимая абсурдность своего вопроса. — Правда ли, что герцог Дезмонд Уэйн хоронил своих жен в саду своего замка?

— Кто тебе такое сказал?

— Да так... Люди болтают.

— А почему тебя это интересует?

— Вы же сами говорили что-то про скорлупу, про предназначение, вдруг мое предназначение в том и состоит, чтобы узнать, что скрывает герцог Уэйн? Разве вам совсем неинтересно, почему о нем ходят такие слухи?

— Мне нет.

— Вот потому что всем неинтересно, и остаются неразгаданными многие загадки.

— Подожди немного, — отец Дарион поднялся со скамьи, занес завещание в дом и вышел через время уже без него. — Пойдем, — он направился по тропинке, ведущей к церковному кладбищу. Он не оглядывался. Он знал, что Энни идет за ним.

Кладбище располагалось за невысокой каменной оградой. Дорожки кладбища были засыпаны палой листвой. Летом здесь цвели жасмин и шиповник, а теперь кусты и деревья стояли почти голые. За кладбищем хоронили тех, кто сам наложил на себя руки, и нераскаявшихся преступников. Говорили, что только чертополох да другие сорные травы должны былиукрывать их могильные холмы, но Энни видела, что и за их могилами вопреки традициям кто-то ухаживал.

Наконец отец Дарион остановился, и Энни увидела шесть мраморных изваяний — шесть прекрасных печальных девушек, застывших в разных позах. На невысоких постаментах под фигурами на позолоченных табличках были выбиты их имена и годы жизни. Скульптуры образовывали полукруг. У ног каждой девушки стояла мраморная ваза с цветами.

— По велению герцога Уэйна вазы не должны пустовать никогда. В них всегда должны быть свежие цветы. Этим занимается смотритель кладбища.

— А зимой?

— А зимой здесь стоят ветви снежной ягоды.

— А если смотритель не найдет их?

— Однажды бывший смотритель поленился идти за ветками в лес. Тогда разыгралась жуткая метель. Но герцог как-то узнал, что его наказ не был исполнен и приказал наказать смотрителя — высечь на площади. И когда смотрителя выволокли на лобное место и раздели донага, в самый последний момент явился слуга от герцога и показал решение о помиловании. В тот же вечер смотритель наложил на себя руки. А на его могиле, — отец Дарион показал куда-то в сторону за ограду, — вырос куст снежной ягоды. Теперь его могила служит напоминанием другим смотрителям о том, как важно исполнять свои обязанности.

— А вы уверены, что жены герцога похоронены именно здесь, а не под яблонями в саду?

— Да. Я провожал души последних трех в небесное царство, читая над их телами молитву.

— И вы уверены, что герцог не убивал их?

— Энни, обвинение в убийстве — серьезное дело, в котором уж точно нельзя полагаться на слухи. Тем более я не видел ни следов удушения, ни синяков, ни пятен от яда. Они были прекрасны, будто прилегли вздремнуть.

— Но вы же не видели их без одежды? Или все-таки видели?

Отец Дарион закашлялся.

— Я имею в виду, что все эти следы могли скрываться под тканью.

— Это исключено. Всех умерших уже много лет осматривает доктор Норрис и дает заключение о смерти, чтобы исключить глубокий сон. И если бы на телах были бы обнаружены повреждения, он бы непременно сообщил бы об этом стражам порядка.

— А куда потом деваются эти заключения?

— Доктор отдает их мне, чтобы я мог передать их души в руки Господа, а затем я отдаю их смотрителю кладбища для того, чтоб он мог захоронить тела.

— А мы можем на них взглянуть? Хоть одним глазком?

— Нет, Энни, это уже слишком. Кажется, я уже достаточно удовлетворил твое любопытство.

Дни тянулись своим чередом. До тех пор, пока дорога не превратилась в грязевую кашу, Энни бегала в лес на свое место.

Однажды в кустах что-то мелькнуло. Энни испугалась, что это волк, замерла на месте, не в силах пошевелиться, и вспомнила, как дышать, только тогда, когда увидела, что это собака.

— Хок! Хок! — радостно закричала она, обнимая огромную косматую голову.

— Где же твой хозяин? — она огляделась, но никого не увидела. — Или ты гуляешь один? Хороший мальчик! — Энни потрепала его за шерсть. — Будешь? — она достала из кармана половину кружка колбасы, завернутую в капустный лист, и отломала добрый кусок. — Угощайся.

Хок проглотил кусок в один прием и с жалобным видом наблюдал, как Энни поедает свою долю.

— Шама голодная, не дам, — пробубнила она с набитым ртом, и, проглотив, то, что было, спешно запихнула в рот остатки колбасы, чтоб не дразнить собаку.

Дожевав колбасу, она протянула собаке капустный лист, но та, принюхавшись, брезгливо отвернулась.

— Как хочешь, а съем, — пожала Энни плечами и сгрызла листочек, измазанный жирным колбасным соком.

— Все! — она вытерла руки о фартук, и Хок понял, что у нее больше ничего нет. Он все же посидел с ней немного для приличия, а потом ушел по своим собачьим делам.

С того дня она встречала Хока в лесу почти каждый раз, как туда приходила. Она приносила ему лакомства, а он с благодарностью их съедал, а потом они играли, гонялись друг за другом между деревьями или просто сидели у края обрыва.

С Хоком ей было не страшно. Она верила, что он справится с любым зверем. Еще бы! Ведь у него такие лапищи, зубы как ножи и когти как огромные рыболовные крючки. Причем Хок взял в привычку провожать Энни, доводя ее до кромки леса, считай до дороги.

Но ни разу Энни не встретилась с его хозяином. Уж она бы узнала у герцога, как ему стало известно, что смотритель не заменил засохшие ветви снежной ягоды и почему решил пощадить его в последний момент. Кроме того, нужно же было вернуть Дезмонду Уэйну его кольцо. Хотя, если честно признаться, с каждым днем она все больше привыкала к нему и не хотела с ним расставаться.

Однако, несмотря на то, что с самим герцогом она так и не встретилась, Энни знала, что он где-то рядом. Каждый раз на ветке орешника, что рос над обрывом, с которого она тогда скатилась, ееждали то нитка незатейливых бус, то шелковая лента, то зеркальце. И хотя подарки были пустяковые, Энни нравилось находить сюрпризы.

Так продолжалось до тех пор, пока осень окончательно не вступила в свои права, заливая Ольстен бесконечным дождем. А потом пришла зима. Зимой Энни в лес не ходила. У нее хватало дел неподалеку от дома — кататься по скованной льдом поверхности реки, лепить снеговиков, играть в снежки с ребятами. Энни ждала весну.

А весной случилось страшное — исчезла Гвенья, дочь водовоза.

Гвенью нашли.

Слух об этом распространился быстрее, чем телега с ее телом подъехала к дому доктора Норриса. Поэтому у забора его добротного дома уже толпились ротозеи, в числе которых была и Энни. Она протолкалась в первый ряд, орудуя локтями, чтобы ничего не пропустить. Первым, что увидела Энни, когда повозка завернула к воротам, были синие ноги, торчащие из-под мешковины. Вся мешковина местами была пропитана чем-то вишнево-красным.

Отец Гвеньи обвел хмурым взглядом толпу, спрыгнул с телеги.

— Любопытно, да? — с презрением выплюнул он. — Тогда смотрите! — и сдернул мешковину.

Энни оглушил бабий визг, раздавшийся сразу с нескольких сторон.

Больше Энни в лес не ходила.

Глава 5

Сезон дождей закончился, отшумели бураны, отзвенела капелью весна. Начиналось лето. Но от тетушки Маргарет не

было никаких вестей. Граф де Рени каждую субботу ходил на площадь встречать почтовый дилижанс, но уходил ни с чем. Наконец, он сам написал графине де Дамери, дескать, не пора ли забирать на воспитание Эниану. Через месяц пришел ответ.

Оказавшись дома, граф де Рени вскрыл ножом конверт, уселся в кресло, нацепив на нос очки, и приготовился читать. Шарль перечитал письмо два раза, но так ничего и не понял. Текст казался несуразным, а тон письма обвинительным.

Тогда он предположил, что могло произойти что-то, что осталось ему неизвестным.

Он позвал Энни и показал ей письмо. Энни залезла в кресло, подобрав ноги, и приняла самое невинное выражение. Пахло жареным — разбирательством и возможным наказанием. В то же время ей было интересно узнать, напишет ли тетушка Маргарет про найденную свирельку.

Граф де Рени поправил на носу очки, прокашлялся и начал читать, даже с некоторым подобием выражения:

— Дорогой, месье Шарль! Я расцениваю ваше письмо не иначе как издевательство над моей несчастной персоной. Пребывание в вашем доме обернулось настоящим кошмаром для меня. Мало того, что нашей семье не было оказано должное внимание, так еще меня обворовали, причем дважды. Я догадываюсь, что вы прекрасно знаете о совершенном в отношении меня злодеянии.

Если вы хотите сохранить добрые отношения между нашими семьями, вам надлежит вернуть то, что с вашего попустительства или с вашей подачи было у меня украдено. И только тогда я смогу взять на себя все заботы о вашей дурно воспитанной дочери.

В противном случае я предупрежу всех своих знакомых о том, что с вашим семейством дел иметь не стоит.

Надеюсь на ваше благоразумие.

— Не знаешь, что бы это могло значить? — граф де Рени испытующе посмотрел на дочь поверх очков.

Энни пожала плечами.

— Мне кажется, она считает, что ты у нее что-то украл. Но я-то тебя знаю. Ты очень благородный человек. Тетушка ошибается, — она подошла к отцу и обняла его. Граф де Рени обнял ее в ответ и добродушно улыбнулся.

Спустя пять лет

Говорят, лет пятьсот назад ярмарка в Сент-Клере была самой крупной в стране, на нее съезжались не только местные ремесленники, но и заморские купцы. Так было до тех пор, пока жив был дворянский род, положивший начало ей. Как только род зачах и последние его представители перестали топтать землю, зачахла и ярмарка. Несмотря на то, что ярмарка потеряла свое былое значение и размах, она оставалась самым значимым событием в году для всех близлежащих городов и селений.

Эниана была как-то на такой ярмарке в детстве. Это был единственный раз, когда отец согласился взять ее с собой. Граф де Рени боялся отпускать Эниану в такой дальний путь даже под присмотром хороших знакомых. Теперь же он решил, что его дочь достаточно повзрослела для таких путешествий. Кроме того он лелеял тайную надежду, что Эниана соблазнится большим городом и перестанет твердить о том, что хотела бы всю жизнь провести в тихом Ольстене на их ферме.

Дочь не разгадала его скрытого умысла и обрадовалась предложению отправиться в Сент-Клер в компании кузнеца, Франца и Жана. Естественно, граф де Рени взял с Якоба клятвенное обещание беречь Эниану как зеницу ока.

Ханна снабдила Эниану провизией на всю компанию, а граф дал ей кошель, набитый монетами. Пусть девочка ни в чем себе не отказывает, купит модных нарядов, шелковых лент и кружев, а то наденет простенькое платье и ходит по окрестностям как крестьянка. Говорит, что красоваться ей здесь не перед кем. Местные уже принимают ее за свою. А по соседним городам поползли слухи, что граф де Рени держит собственную дочь за прислугу. Шарль догадывался, кто стоит за этими сплетнями. Но на каждый роток не накинешь платок. С такой репутацией останется его девочка старой девой. Не такой судьбы он бы хотел для своей единственной дочери. Так что пусть посмотрит, что Ольстеном земля не ограничивается, что существуют не только грубоватые селяне, но и симпатичные, благородные молодые люди.

В путь выдвинулись на трех повозках. Первой была карета графа де Рени с Титом за кучера, две остальные — телеги Якоба, загруженные готовой продукцией, инструментами, заготовками, каркасом и тканью для торгового шатра. Телегами правили Жан и Франц, время от времени кого-нибудь сменял Якоб. Эниана вместо того, чтоб ехать с комфортом в карете, сидела рядом то с Францем, то с Жаном. Тит злился, что ему не с кем и словом перекинуться, и радовался, когда ему удавалось заманить Якоба к себе.

До Сент-Клера было три дня пути. Ночевали под открытым небом, съехав подальше от дороги. Благо, август выдался теплым и не дождливым. Якоб чурался постоялых дворов. На то было две причины — ему не хотелось расставаться с деньгами, и он не доверял хозяевам, полагая, что они, что-нибудь утянут из его товаров, пока он будет отдыхать в комнатах.

Когда наконец вдали показались разноцветные палатки торговцев, разбросанные словно горошины вдоль крепостной стены башни Сент-Клер, Эниана не смогла сдержать восторженного вздоха. Столько людей, кажущихся с высоты холма муравьями, она не видела на площади Ольстена даже в большие праздники. Она вытягивала шею, стараясь оценить масштабы мероприятия. По дороге им попадались такие же ремесленники, спешащие занять более выгодное место. Эниана махала им рукой и улыбалась, ощущая с ними единство.

4.2

Когда повозка выехала на площадь, Эниана зажмурилась. Ей показалось, что лошади резво вклинившись в толпу, непременно кого-то задавят. Ее оглушил разноголосый шум, а от буйства красок зарябило в глазах. С крепостной стены, с деревьевсвешивались разноцветные длинные флаги, которые радостно трепал теплый ветер. В узких проходах между торговыми рядами толпились нарядно одетые люди. И Эниана подумала, как хорошо, что она в телеге, иначе ее бы здесь просто затоптали.

Жан и Франц бывали здесь каждый год, поэтому на их лицах не было ни следа восторженности.

Якоб был недоволен. Обычно он приезжал за несколько дней до открытия ярмарки, занимал лучшее место и никуда не торопясь обустраивал его. Эта ярмарка длилась уже вторую неделю, и теперь мало того, что ему придется ставить палатку на отшибе, да еще не было уверенности, что горожане не успели скупить нужное у конкурентов.

В этот раз ему пришлось выгрызать место чуть ли не с боем. Выбор стоял между плохим и самым худшим, в низине, куда, если б начался дождь, стекала бы вся вода. Гончару, заприметившему то же место, что и Якоб пришлось умерить свой пыл. Гончар был с женой, а за спиной Якоба стояли весьма крепкие Франц, Жан и Тит. Поэтому все закончилось словесной перепалкой и безоговорочной победой Якоба.

Однако, то, что Якоб занял место в конце ряда, давало и некоторые преимущества. Можно было оставить телеги неподалеку и не переживать, что кто-нибудь стащит добро или сведет коней. Этим себя Якоб и успокаивал.

Кроме того, свободное пространство позволяло разместить походную кузницу и подзаработать не только на продаже готовых изделий, но и на мелком ремонте.

Эниана стояла в стороне, пока Якоб, Франц и Жан сгружали на землю материалы для устройства палатки. На нее не обращали никакого внимания и тогда, когда стали вбивать в землю колья, натягивать на них ткань и закреплять ее бечевкой. На этом этапе к ним присоединился Тит.

— Может, где-то что-то подвязать? Может, поддержать? — то и дело спрашивала Эниана.

Якоба ее реплики выводили из себя.

— Пойди прогуляйся лучше, — но увидев, с какой радостью она рванула в гущу толпы, поспешно крикнул: — С Жаном иди!

Жана возможность слинять только обрадовала. Уж если Якоб припашет, то припашет, а заплатит гроши. Ведь Жан помогает по дружбе. А Эниана расстроилась. Ей бы хотелось, чтоб рядом с ней был Франц. Тогда можно было бы представлять, что у них свидание. Детская влюбленность никуда не делась. Ей нравилось в нем все — и темные курчавые волосы, и пронзительно синие, как ясное зимнее небо глаза, и его бесшабашность, и даже едкие замечания в ее адрес, на которые она всегда отвечала не менее язвительно.

Чтобы не потеряться в людском потоке Эниана и Жан взялись за руки. Им пришлось протискиваться сквозь толпу, их толкали локтями, им наступали на ноги. Но Энни счастливо смеялась. А глядя на нее, начинал улыбаться и Жан. Энни таскала его от лавки к лавке. Она ничего не покупала, но зато нахваливала и примеряла все подряд. При этом Жан не стоял с видом великого мученика, а включался в ее игру. У прилавка тут же образовывалась очередь. Торгаши, очарованные непосредственностью юной девушки, предлагали ей хорошие скидки, а когда она отказывалась, дарили небольшие подарки. Энни рассыпалась в благодарностях и, смеясь, принимала брошки, искусственные букетики для волос, заколки, ленты, даже сладкие булки. Последним Жан был искренне рад. Гуляя с Энни, он порядком проголодался.

Эниана же не чувствовала ни голода, ни усталости. Нагулявшись по торговым рядам, она потянула Жана в ту сторону ярмарки, откуда доносились звуки музыки. Петляя по рядам, они вскоре вышли на площадку, окруженную деревьями. Там, в их тени, стояли длинные столы и лавки. Те, кому не хватило места за столом, сидели прямо на траве, попивали вино и ели запеченное мясо. Далеко за едой им ходить не было нужды. Здесь же на вертелах жарили свиные туши. Варили в больших котлах похлебку. В палатках продавали вино, коньяк и сидр. Повсюду сновали дети, держа в руках, яблоки в меде, насаженные на заостренные палочки.

Жан сглотнул голодную слюну, посматривая в сторону столов, но Эниана увлекла его в круг зевак, наблюдающих за танцами. Музыканты играли простенький веселый мотивчик, как раз под такой ноги сами срываются в пляс. Энни отдала Жану корзинку с надаренными мелочами и влилась в группу танцующих. Не зря в Ольстене считали, что перетанцевать Энни невозможно. Вскоре Жан услышал одобрительные хлопки, свист и выкрики: «во дает девка!». После такого Жан не мог стоять спокойно на месте. Он сунул корзину в руки стоявшего рядом бородача и присоединился к Энни. Пусть видят, что он тоже не пальцем деланый.

Они кружились, прыгали, скакали, хлопали в ладоши. Они не замечали никого вокруг и смотрят только друг на друга, ловя каждое движение. Это был необъявленный поединок. И зрители это почувствовали — и парень, и девушка настроены серьезно и сдаваться не собираются. Лучшим может стать только один. То и дело раздавались выкрики в поддержку то одного, то другого. Те, кто плясал на пятачке в тот момент, когда пришла Энни, давно присоединились к зрителям, освободив место для маневров неугомонной парочки. В какой-то момент Жан подхватил ее как пушинку и приподнял за талию. Когда он опускал ее на землю, то невольно засмотрелся на ее разгоряченное лицо, на сверкающие от азарта глаза, на приоткрытые губы, которые сейчас так близко, что можно запросто...

— Да целуй ты ее уже! — выкрикнул кто-то из толпы.

Это отрезвило Жана. Он улыбнулся, чтобы скрыть неловкость. Убрал ладони с ее талии, взял Энни за руку и потянул ее с танцевальной площадки.

— Пойдем отсюда. Натанцевались, — хриплым голосом буркнул он ей.

Эниана не поняла, отчего с Жаном произошла такая перемена. Только сейчас ему было весело, как и ей, а теперь идет с каменным лицом, глядя прямо перед собой.

Она потянула его за рукав:

— Жан, не стоит переживать. Ты из-за того, что кричали эти дурачки?

— Мы забыли твою корзину.

— И бог с ней. Мне ничего не нужно из того, что там было. Я брала только для того, чтобы не расстраивать торговцев отказом. Но ты ведь не из-за этого расстроился?

— Я просто устал.

— Так давай посидим. Купим чего-нибудь вкусного.

Эниана остановилась у лотка с колбасками и взяла две порции с тушеной капустой. После того, как Жан расправился с тем, что было на его тарелке, и съел половину колбаски подруги, его настроение улучшилось. Эниана вернула пустую посуду усатому, добродушному торгашу и получила назад ее стоимость. Потом потащила Жана туда, где собралась большая толпа. Оттуда периодически доносились взрывы хохота. Может, так Жан взбодрится.

— Там весело, — тянула она его за рукав. — Что это?

— Какое-то представление.

Протиснувшись сквозь толпу, Эниана увидела большой деревянный посмост. На помосте стояли ящики с гнилыми яблоками. Человек в алом костюме, пошитом на старинный манер, раздавал яблоки за монеты.

— Пять яблок за один денье, налетай, разбирай! — выкрикивал он. Но и без того торговля шла бойко. К нему со всех сторон тянулись руки с медяками, и он едва успевал отоваривать желающих. Только когда ящики опустели, галдеж и давка прекратились. Однако покупатели не собирались уходить. Они застыли у помоста и чего-то ждали, держа яблоки кто в руках, кто в подоле рубахи, кто в шапке.

— Достопочтенные сеньоры! — крикнул человек в алом костюме. — А теперь пришла пора посоревноваться в меткости.

Из-за серой замусоленной ширмы вышел человечек в зеленом блестящем трико и узкой зеленой рубахе. Эниане он чем-то напомнил маленькую пугливую ящерку — он так же вертел головой и озирался по сторонам. При этом человечек глупо улыбался.

Когда в него полетело первое яблоко, он увернулся и при этом улыбнулся виновато. Когда увернулся от второго, то показал язык. И в тот же миг яблоко прилетело прямо в его голову. Он вскрикнул, схватился за ушибленное место и запрыгал на месте. Толпа разразилась хохотом. Теперь в человечка полетел град яблок. Человечек вертелся, отскакивал, бегал по помосту. Каких-то попаданий ему удавалось избежать, а когда яблоко достигало цели, он корчил грустные рожи и причитал на все лады. В конце концов он споткнулся на яблоке и растянулся на сцене. От его безрезультатных попыток подняться, люди хватались за животы и вытирали выступившие слезы.

Энни встревоженно взглянула на Жана. Почему-то она боялась, что увидит на его лице улыбку. Но его лицо было непроницаемо.

— Ему же больно, — прошептала Эниана.

— Это его заработок, Энни.

— Почему они все смеются? — Эниана окинула негодующим взглядом толпу.

— Они заплатили за развлечение. Имеют право.

Когда человек-ящерка уполз за ширму, перед зрителями снова предстал человек в алом.

— А теперь, драгоценные дамы и господа, вашему вниманию случай из жизни, — объявил он. — Отбор у короля.

На сцену вышел разряженный толстяк в деревянной короне и в залатанной накидке, изображающей мантию. Он шел величественно и надменно, что совершенно не вязалось с его образом. Массовка, изображающая придворных, в числе которых была и ящерка из прошлого номера, при приближении короля жмурилась и прикрывала глаза руками.

— Солнце! Солнце! — восторженно перешептывались они.

Король остановился, и сразу перед ним в ряд выстроились девушки.

— Кто? — грозно рыкнул король.

— Мы претендентки в фаворитки, — пискнули они.

Спустя мгновение раздался топот ног, такой, что казалось — доски помоста треснут. В конец строя с лету вписался высокий толстый мужчина с густой косматой бородой. Тем не менее, он был облачен в дамское платье, треснувшее под мышками.

— А ты кто? — король изобразил удивление.

— А, я это... Фаворитка я.

— Кто ж тебя пустил сюда такую?

— Меня никто и не задерживал. Кстати, вам предстоит ремонт ограды и стены дворца. Теперь у вас там дыры с мой рост.

— И чем же ты лучше остальных? — задумчиво произнес король.

— О, вы посмотрите на моих соседок, они плоски как сельди, а я рельефна, — актер провел рукой по накладным грудям.

— Да, вижу две горы и холм огромный.

— Огромный, да еще какой, подушка, что всегда с тобой, — перешел на рифму бородач.

— Но борода твоя...

— От дедушки досталась. Я вся в него.

Внезапно обстановка на сцене перестала быть фривольной. Девушки-фаворитки изменились в лице и бросились в рассыпную. На помост поднялись несколько человек в мундирах. Первым повязали короля, ему заломили руки и потащили вниз. Бородач не давался, он убегал от представителей закона, активно лягался, задирая юбку и сверкая голыми волосатыми ногами. Но и его тоже скрутили, хотя он продолжал сопротивляться. Даже оказавшись полностью скрученным, он выражал свой протест, смачно харкаясь.

Эниана с ужасом смотрела по сторонам. Люди продолжали смеяться. Для них это было продолжением представления, этакой импровизацией.

Среди скалящихся лиц она заметила одно, не похожее на остальные. Мрачное, хищное. Птичий профиль показался ей смутно знакомым. Да нет, не может быть. Ему здесь просто нечего делать.

Между тем началась сумятица. «Мундиры» прочесывали толпу, не церемонясь с теми, кто попадал под руку. То тут, то там раздавались крики и ругань. Жан схватил хлопающую глазами Эниану за руку и потащил прочь.

— Что это было? — спросила она, когда они удалились на безопасное расстояние.

— Не знаю, может эти ребята в трико когда-то успели набедокурить или выступление не понравилось.

— На месте короля я бы тоже обиделась.

— Актерам такая обида дорого обойдется.

— Пойдем к нашим, а то скоро стемнеет.

— Тебе не терпится начать работать? Думаю, они втроем в лавке и без нас управятся. Давай еще прогуляемся. В Ольстене такого не увидишь.

Они медленно побрели по площади, переговариваясь.

— Знаешь, мне показалось, что я заметила здесь герцога Уэйна.

— И что?

— Что он здесь забыл?

— Думаешь, он сидит как сыч в своем замке? Приехал человек развеяться. Может жену с собой взял. А может, наоборот сбежал от нее.

Несмотря на то, что день клонился к закату, людей на ярмарке меньше не становилось. Наоборот, народ стекался потоками по всем тропинкам и дорогам, словно реки в бурлящий океан. Скорее всего, горожане и селяне успели справиться со своими делами и решили провести остаток дня на гуляниях.

Вскоре Энни заметила небольшой балаганчик, возле входа в который собралась приличная очередь. В основном это были богато одетые женщины средних лет и совсем юные особы. Все ожидающие дамы заметно нервничали, теребили в руках платочки, закусывали нижнюю губу, обмахивались веером. Мужчины, заложив руки за спину, мерили шагами пространство перед балаганом. Выходили же из шатра либо с мечтательным видом, либо с воодушевленным выражением лица. Энни, прищурившись, прочитала надпись над входом: мадам де Руж, потомственная гадалка.

— Жан, пойдем!

— Вот еще!

— Смотри сколько людей. Там точно что-то интересное происходит.

— Ага, обман за ваши же денюжки.

— Я никогда не была у гадалок, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Жан сдался. Втайне он надеялся, что непоседливая Эниана не выдержит стояния в очереди, и они скоро уйдут отсюда. Сначала Эниана особо не скучала, разглядывая господ. Но когда она, закрыв глаза, могла сказать, какого цвета башмаки у сеньора в сером парике, и сколько жемчужин в ожерелье полной дамы, стоять ей стало невмоготу. Она последовала примеру мужчин и стала бродить кругами и зигзагами, смущая своим поведением благовоспитанных дам.

Но на предложения Жана бросить все, она упрямо качала головой. Одно хорошо, очередь перед ней таяла, а за ней росла, и она тешила себя мыслью, что тем, кто занял за ней, стоять еще долго.

Наконец вышел мужчина, за которым занимала Эниана. Он улыбался глупо и широко. Но как только Энни оттянула полог, в щель протиснулся неизвестно откуда взявшийся Жан.

— Ты куда? — зашипела Энни.

— Туда! Думаешь, я тебя пущу, не зная, что там происходит? Посмотри, эти люди явно не в себе. А ты и так у меня дурочка!

Энни плюнула с досады на землю. Дамы поморщились и осуждающе покачали головой. Энни демонстративно развернулась к ним спиной, чтобы не видеть их постных рож. Жаль, что она не могла заткнуть уши, потому что до нее сразу же долетели нелестные комментарии, произнесенные нарочито громким шепотом.

Жан вышел быстро:

— Она шарлатанка, — хмуро заключил он. — Может, не стоит тратить целый су?

Энни дернула плечом, не позволяя Жану прикоснуться к себе, и скрылась внутри.

Первое что увидела Энни, был стол, на котором хаотично располагались черепа животных и птиц вперемежку с павлиньими перьями и амулетами из разноцветных камней. Над всем эти великолепием возвышалась женщина в ярком тюрбане и восточном халате из золотой парчи.

Повинуясь жесту хозяйки шатра, Эниана села на краешек стула. Стул был гораздо меньшего размера, чем тот, на котором царственно восседала мадам де Руж. К тому же, одна из его ножек была короче остальных, и сидящему стоило больших усилий сохранять равновесие.

«Как все продумано», — похвалила про себя сообразительность гадалки Эниана.

— Что привело тебя, дитя? — раздался скрипящий, прокуренный голос.

— Хочу узнать, что меня ждет, — ответила Эниана и удивилась тому, как слабо и робко прозвучал ее ответ.

Мадам де Руж положила обе ладони на лошадиный череп и прикрыла глаза.

— Вижу, любит тебя человек один. Из твоего окружения.

Эниана заметила, что гадалка слегка откидывает голову назад, чтобы наблюдать за ее реакцией из-под опущенных ресниц.

— Любит? — переспросила Эниана.

— Любит, любит. Правда, признаться не может тебе, мается, боится, что ты отвергнешь его. Не признавался же еще?

— Нет.

— Значит, жди. Признается. Свадьба будет у вас. Вижу. Деток много. Один, два, три четыре. Два мальчика и две девочки. Красивые такие, прямо, как ты. Хорошо будете жить, в ладу. Ругаться будете, конечно, но как без этого. Так же быстро и мириться будете.

— Благодарю, — улыбнулась Эниана.

— С тебя один су, деточка. Не мне платишь, судьбу задабриваешь, чтоб все так, как я сказала, получилось.

Эниана достала из кошелька один су и вложила в протянутую ладонь гадалки. Как только пальцы Энианы коснулись горячей и сухой кожи провидицы, между их ладонями словно проскочил разряд молнии. Эниана отдернула руку, но мадам де Руж вцепилась в нее мертвой хваткой, сжимая до боли. Лицо провидицы исказила страшная гримаса, ярко накрашенный рот искривился, голова затряслась так, что тюрбан слетел на пол, а по плечам женщины рассыпались седые, плохо прочесанные волосы. Глаза мадам де Руж закатились, и на Эниану уставились пугающие белки.

— Зверь идет за тобой. Он знает каждый твой шаг. Он тебя не отпустит. Погубишь ты всех, кто тебя любит. Сама не спасешься. А может и спасешься. От тебя зависит.

Эниана изо всех сил пыталась вырвать свою руку из костлявой лапы старухи. Старуха тянула ее на себя. Тело провидицы затрясло крупной дрожью, а изо рта потекла слюна. Пальцы ее разжались, и она рухнула на пол со страшным грохотом. Падая, она зацепила несколько черепов, которые весело поскакали по полу.

Энни выбежала из шатра ни жива ни мертва. В руке она сжимала свой су.

— На сегодня сеанс окончен. Можно расходиться, — срывающимся голосом объявила она и, махнув рукой Жану, поспешила убраться подальше от балагана мадам де Руж.

Глава 6

Жан с удивлением смотрел на побледневшую Энни. Она шла в быстром темпе, будто боялась погони. Крылья ее носа часто раздувались, она с шумом втягивала воздух, тщетно пытаясь успокоиться.

— Что она тебе наговорила?

— Ерунду какую-то. А потом ее затрясло, и она упала.

— Ты доконала бабку, — вздохнул Жан и потер переносицу.

— Да нет же! Я и рта не раскрыла! Она сама... доконалась.

— Твои навыки совершенствуются. Ты уже научилась доводить людей до могилы, не раскрывая рта, — рассмеялся Жан.

— Ну почему сразу до могилы? — буркнула Энни. — Она просто упала. А я не стала ей помогать, потому что очень испугалась ее. Этот загробный голос, глаза... Вот, полюбуйся, — она показала Жану свежий синяк на запястье.

— Может, и хорошо, что ты ей не помогла. Так вероятность больше, что с ней все будет в порядке.

— Дурак.

— Лягушка.

— Лучше скажи, что же сказала тебе гадалка, что ты назвал ее шарлатанкой.

— Как и тебе. Ерунду какую-то.

— Ну скажи, а.

— Ладно, — нехотя согласился Жан. — Сказала она, что мне нравится девушка. Что мы поженимся и будем жить долго и счастливо.

— И что? Хорошее же предсказание. Почему сразу шарлотанка? Все женятся рано или поздно. Так что это предсказание точно сбудется.

— Не сбудется, — угрюмо ответил он.

— Почему?

— Потому что эта девушка никогда на меня не посмотрит.

— Это почему же? — возмутилась Энни. — Знал бы ты, какой ты красивый, видный, веселый, сильный, ты бы такое не говорил! И что это за цаца от тебя нос воротит? Дочка пекаря Анхелика? А может, Мирта? Или Вивьен? — Эниана перебрала всех, кого считала красавицами, потом миловидных и уже дошла до дурнушек, но Жан качал головой и улыбался.

— Не старайся, я тебе все равно не скажу.

— Хоть намекни. А она красивая?

— Очень.

— Значит, точно Анхелика. Или Вивьен. Почему же они тебе не отвечают взаимностью? Радоваться должны, что нравятся тебе. Или? — Эниану осенила догадка. — Или эта девушка просто не знает, что нравится тебе?

— Да.

— Ну вот! Я же говорила, что знаю толк в этих делах, — Эниана широко улыбнулась.

— Ты? — Жан скептически поднял бровь. — Откуда?

— Да я столько книг о любви прочла! Так что можешь смело консультироваться у меня. Послушаешь моих советов, и уже к следующему лету обзаведешься женой.

— И что ты мне посоветуешь?

Эниана так увлеклась идеей позаботиться о счастье Жана, что не заметила в его глазах смешливых искорок.

— Ну, для начала нужно как можно больше времени проводить на глазах у объекта любви. Иначе когда же твоя избранница сможет хорошенько тебя рассмотреть, если ты все свободное время торчишь рядом со мной?

— Ты права.

— Запоминай. Когда ты будешь неподалеку от нее, нужно смотреть на нее так, чтоб она мучилась догадками, смотришь ты на нее или нет.

Жан потянул ее за рукав и заглянул в лицо:

— Так, что ли? — его левый глаз скосился к переносице, а правый закатился вниз.

— Ого! Как это у тебя получается? — восхитилась Энни.

— Так ты одобряешь?

— Если ты будешь так смотреть на возлюбленную, то до смерти останешься холостяком.

— Хорошо. Какие еще будут советы?

Энни задумалась.

— Тебе нужно быть или томным страдальцем, вздыхать и смотреть долгим взглядом в Ее сторону или, наоборот, дерзким, самоуверенным, немного надменным.

— А обычным быть нельзя?

— Обычным будешь тогда, когда начнется «они жили долго и счастливо». Какая романтика может быть с обычным?

За болтовней Энни не заметила, что они добрались до палатки Якоба. Покупателей уже не было и довольно давно, судя по тому, что мужчины и их недавний враг-гончар расслабленно делили трапезу, расположившись в стороне у телеги. Видимо, как только наступили сумерки, люди из торговых рядов переместились на площадки с танцами, представлениями, едой и питьем. Даже сюда доносились звуки музыки и редкие выкрики.

— Нагулялись? — поинтересовался Якоб. — Садитесь есть.

Энни скользнула взглядом по Францу. Устал, бедненький.

— Я не голодна. Я бы уже легла спать.

— А я поем, — Жан присел к костерку, рядом с которым на камнях стоял котелок с жидкой кашей.

Якоб неохотно поднялся и проводил Эниану в палатку.

— Тит принес тебе досок, чтоб не просквозило с земли. Вот одеяло. Отдыхай. Отцу скажи, что ночевала в «Хромой собаке». Поняла?

Эниана кивнула, и, пожелав доброй ночи, устроилась на жесткой лежанке.

Глава

Утро разбудило Эниану громкими, знакомыми звуками — стучал молоток по заготовке. Она приподнялась на локтях и осмотрелась. Якоб стоял у прилавка и показывал покупателю кухонные ножи. Судя по образовавшейся очереди, его товар пользовался спросом. Немудрено, руки у Якоба были золотые. Жители соседних деревенек приезжали в Ольстен только ради искусного кузнеца. Даже несколько знатных господ из города были постоянными клиентами Якоба. К гордости Энианы, про Франца говорили, что совсем скоро по уровню мастерства он сровняется с отцом.

Энни сладко потянулась и зевнула, потом спешно пригладила волосы и выбралась наружу. Сразу же на нее нахлынули звуки проснувшейся ярмарки — гомон прохожих, цокот копыт, скрип колес. Франц, сосредоточенный и прекрасный как греческий бог, на потеху собравшимся зрителям ковал подкову. Жан был на подхвате, раздувал меха, держал заготовку, пока Франц орудовал молотом. Франц умел работать красиво. Каждое его движение было выверенным, ни единого лишнего шага или взмаха руки. Энни завороженно, как и десяток других обступивших его людей, смотрела, как раскаленный в пламени походного горна до бело-золотистого цвета металлический прут под ударами молота, остывая, краснеет, как осыпается пепельными чешуйками окалина. Франц раз за разом помещал заготовку в пылающий горн, вытаскивал ее и наносил точные удары, придавая форму полукруга. Затем нанес зубилом бороздки, проделал пробойником отверстия для гвоздей и опустил подкову в воду. Вода в бадье зашипела, зафыркала, поднялась с поверхности густым, молочным паром. Завершив представление, он улыбнулся и предложил приобрести подковы в лавке отца:

— Такая покупка всегда будет впрок, даже если у вас нет лошади. Все же знают, что подковы приносят удачу.

— А вы сможете для меня выковать подкову на удачу, — выкрикнула юная дама из толпы.

— И для меня выкуйте, — вторила ей другая.

Это разозлило Эниану. Видно же, что девушки из зажиточных семей. Что они вообще забыли в ремесленных рядах? И дались им эти подковы!

— Жан, составишь мне компанию? Я хочу позавтракать, — эти наглые дамочки, заглядывающиеся на ее Франца, испортили ей настроение, и теперь Энни хотелось поскорее уйти отсюда, чтобы не видеть ни Франца, ни их.

— Я помогаю Францу, — пожал плечами парень.

— Тит! Подмени Жана, пока нас не будет.

Тит с недовольным видом оторвался от игры в кости с гончаром — вчерашним врагом, сегодняшним другом. Гончару тоже это не очень понравилось. Теперь придется встать за прилавок вместе с женой, а она и сама неплохо справлялась.

— Ага, пока не будет, в ночь опять заявитесь, а мне горбатиться, — ворчал Тит.

— Все, проблема решена, — обратилась она к Жану, игнорируя возмущения Тита.

Жан снял тяжелый кожаный фартук, всучил его Титу и махнул рукой Якобу, мол, мы ушли.

— Куда пойдем? — спросил он у Энни.

— Сначала купим чего-нибудь вкусненького — я жутко хочу есть, когда злюсь. Потом можно будет прогуляться.

Перекусив, Эниана заметно подобрела. Ну скует Франц для этих девушек подковы, ну поулыбается им, дело пятнадцати минут, а завтра вернется он в Ольстен и даже не вспомнит о них. А она будет рядом с ним. От нее так просто не отделаешься.

Когда они с Жаном бродили по площади, Эниана обратила внимание, что на балагане мадам де Руж сменилась вывеска. Она перехватила взгляд Жана.

— Она ведь просто перехала? — с надеждой в голосе спросила у него.

— Да, конечно, — без особой уверенности ответил Жан.

— Диковинки доктора Бруно, — прочитала она. — Давай зайдем. Звучит интересно.

В балагане изменилось многое — пропал массивный стол с магической атрибутикой, пол теперь не устилал цветастый ковер. Зато появились стеллажи, уставленные колбами. Пахло не удушающими благовониями. Теперь здесь пахло пылью и смертью.

Энни подошла к самому ближнему стеллажу. В плотно закупоренных стеклянных банках в мутноватой жидкости плавали органы. Энни узнала мозг, печень, сердце. В некоторых банках органы были не целиком, а фрагментарно, повернуты срезом к зрителю.

— Это внутренние органы, — пояснил Жан. — Животных каких-то, наверное.

— Да знаю я, — огрызнулась Энни, — будто я Ханне никогда с готовкой не помогала. Только я думаю, что они принадлежали человеку, — она достала длинную пыльную банку и сунула под нос Жану. В банке была рука — кисть и часть предплечья. Жан невольно отшатнулся.

Энни повертела банку, рассмотрела со всех сторон и собралась поставить на место, но тут над ее ухом раздался негромкий мужской голос. От неожиданности Энни чуть не выронила банку на пол.

— Полегче, пожалуйста. А лучше отдайте экспонат мне, я сам его поставлю на место.

Эниана посмотрела в сторону говорящего. Это был мужчина приятной наружности, уже начинающий стареть, но старение в его случае носило благородный оттенок. Серебристая седина и морщины были ему к лицу. Черный бархатный костюм с тонким серебряным галуном придавал мужчине вид строгий и значительный.

— Это человеческая рука, — сказала она, протягивая банку.

— Вы необыкновенно проницательны, мадемуазель, — мужчина почти любовно принял ее и поставил на место. — Причем эта рука довольно свежая. Пару месяцев назад ее отрубили какому-то вору.

— Вы доктор Бруно?

— Опять в точку, мадемуазель.

Эниана улыбнулась.

— А эти органы мужские или женские? — поинтересовался Жан.

Доктор Бруно внимательно посмотрел на банки.

— Эти женские.

— Вчера тут была мадам де Руж, а сегодня вы, — задумчиво произнес Жан.

— О, нет. При всем желании, нет. Процесс бальзамирования занимает очень долгое время. Это кропотливая работа.

— А вы знаете, что с ней стало?

— С ней случился удар. Бедная женщина. Мне бы так хотелось взглянуть на ее мозг. Вероятно, там обширное кровоизлияние. У нее была очень напряженная работа. Общение с большим количеством людей очень изнашивает организм. Говорят, что именно поэтому мадам де Руж курила восточные смеси и пила все, что горит. Ее легкие и печень заняли бы достойное место в моей коллекции. А вы ее знали? — спохватился доктор, опасаясь, что наговорил лишнего.

— Очень недолго, — уклончиво ответила Эниана. — А у вас тут не так много посетителей.

— Что есть то есть. Мужчины заходят в анатомические театры позубоскалить вместо того, чтобы сделать выводы о своем образе жизни. Дамы слишком впечатлительны, если они появляются у меня, то обычно падают в обморок. Ближе к входу я выставляю самые безобидные экспонаты. Но даже вид бальзамированного сердца вызывает у них головокружение и тошноту. Поэтому будьте внимательны к своей спутнице, — назидательно произнес доктор, обращаясь к Жану.

Дальше экспонаты и правда стали более жуткими. Нога больного оспой, рука прокаженного показались Эниане не такими ужасающими по сравнению с коллекцией младенцев. Им отводился целый стеллаж. Эниана хотела отвернуться и не могла отвести взгляд. Прямо на уровне ее глаз стояла банка с двухголовым младенцем. С третьей полки на нее единственным глазом смотрел ребенок-циклоп. Внизу разместился ребенок с раздутой головой и крошечным тельцем.

О каждом экземпляре доктор мог рассказывать долго — о том, как родился ребенок, живым или мертвым, и если живым, то сколько прожил.

Эниана едва заметно дернула Жана за рукав и мотнула головой в сторону выхода. По ее бледному лицу Жан догадался, что еще немного, и Энни пополнит статистику падающих в обморок.

Жан громко прокашлялся.

-Извините, что перебиваю, доктор Бруно, вы очень хороший рассказчик, и экспонаты у вас, что надо, но у нас дела, — он достал из кошелька монеты и протянул доктору.

— Какая жалость, что вы спешите. Столько всего интересного осталось. У меня богатый костный материал. Может, глянете одним глазком?

— Спасибо, но мы действительно очень спешим, — поддерживая Эниану, Жан двинулся к выходу.

— Но вы ведь еще зайдете, правда? — с надеждой в голосе поинтересовался доктор Бруно.

— Всенепременно, — заверил его Жан, а Энни слабо качнула головой и улыбнулась.

Оказавшись на улице, Жан поволок Энни к ближайшей скамейке. И как только он усадил ее, она тут же уронила голову на его плечо.

— Может перекусим? — спросил он ее.

Она тряхнула головой и промычала что-то невнятное, но и без слов было ясно, что ответ отрицательный.

— А я бы перекусил.

На свежем воздухе Эниане стало лучше, дурнота отступила. Возможно, этому способствовал травяной отвар, который Жан успел раздобыть, пока Энни сидела, уткнувшись головой в колени.

Приняв глиняную, еще теплую чашку от Жана, Энни скривилась.

— Ты чего? Торговка сказала, что это проверенное средство от дурноты.

— Считай, что мне оно уже помогло, — Энни вернула чашку.

— Но ты даже не пригубила.

— Если бы я пригубила, я бы рассталась не только с тошнотой, но и с тем, что съела на завтрак. Неужели ты не чувствуешь, чем несет от этого варева?

Жан поднес чашку к носу и принюхался.

— Травками пахнет, — пожал плечами он.

— Нет, Жан, пахнет тиной болотной, плесенью и тухлыми яйцами.

— Ничего подобного! — Жан заметно расстроился, ему столько сил стоило отыскать лавку с целебными снадобьями, а Энни нос воротит, причем в прямом смысле.

— Ну и пей его тогда!

— Мне он без надобности, — Жан выплеснул отвар в траву и уставился на Энни, надеясь увидеть на ее лице хоть каплю сожаления.

Она же удивленно хмыкнула:

— Странно, что трава от этой дряни не пожухла. Но, возможно, должно пройти какое-то время.

Ее реплика разозлила Жана. Глиняная чашка с размаха полетела в дерево и раскололась.

— А посуду жаль, — вздохнула Энни, — можно было вернуть ее в лавку и получить назад деньги. Но наш богач Жан привык швыряться деньгами.

— Я смотрю, тебе уже намного лучше стало, раз язвить начинаешь?

— Да! Ты полностью исцелил меня, мой друг. Пойдем гулять! — она протянула Жану руку, и только он ухватил ее, как она подскочила со скамейки.

Обида отпустила Жана быстро. Он уже не дулся, его внимание переключилось на состояние Энианы. За ее показной веселостью он видел то, что она старалась скрыть. Впечатления от посещения анатомического театра все еще не отпускали ее. Одно дело рассматривать требуху в банках, и совсем другое маленьких уродливых младенцев. Бабы они такие. Чувствительные. Все на себя примеряют. Сейчас, небось, думает, как это девять месяцев носить под сердцем, ждать, а потом родить вот такое. Или вообще не разродиться. Жан не был девственником и знал не понаслышке, что там да как у женщин устроено. И по размерам некоторых экземпляров доктора нетрудно было догадаться, что и для матери все закончилось весьма плачевно.

Потому Жан сам потащил ее в гущу людей, собравшихся под раскидистым дубом. На сей раз Энни не проявляла привычного энтузиазма и довольно вяло следовала за Жаном. Виновницей сборища была ворона. Большая, черная, с умно блестящими глазками-бусинками. Она важно расхаживала по небольшому, застеленному мешковиной столику и поглядывала на людей, склонив голову набок.

— Работаем, Карга, работаем, — поговаривал немолодой мужчина в поношенной шляпе и забрызганной чем-то бурым рубахе.

Тогда Карга брала протянутую кем-нибудь монету в три денье, отдавала ее хозяину, доставала из плетеной корзинки свернутое трубочкой предсказание и относила заплатившему. Если человек не умел читать, то подключался хозяин и озвучивал написанное. Никто не мог сказать, чем руководствовалась ворона в выборе предсказания. Часто она брала первую попавшуюся бумажку, а бывало и такое, что перерывала клювом всю корзинку, будто выискивала что-то определенное. Но в том, что ворона эта не простая ни у кого не оставалось сомнений. Если ее пытались надурить и давали монетку в один денье, то Карга клала денье на стол и стучала по нему клювом два раза. Только после того, как человек оплачивал всю сумму, Карга приступала к выполнению своих обязанностей.

Иногда ворона отказывалась работать, тогда хозяин с отборной бранью замахивался на нее, но она успевала отскочить в сторону и даже клюнуть его.

Энни тоже протянула вороне монетку. Карга долго копала в корзине, пока наконец не выбрала предсказание. Энни развернула бумажку и прочитала: «Сегодня вас ждет неожиданная встреча». Энни вежливо поблагодарила ворону, и та каркнула в ответ.

Но когда вороне протянул деньги Жан, ворона вместо того, чтобы вытащить предсказание для Жана принялась расхаживать туда-сюда, хлопая крыльями и надрывно каркая. На крики хозяина Карга не обращала никакого внимания, и он, устав ее запугивать, долбанул ее кулаком. Ворона вскрикнула. Столько боли и отчаяния было в том крике, что Эниана решила, что нельзя оставаться в стороне.

Тем временем мужик в шляпе грубо сунул трепыхающуюся ворону в клетку и убрал ее под стол, буркнув:

— Отработала на сегодня, — и добавил другим тоном, обращаясь к зрителям:

— Мадам и месье, у нас тут заминочка произошла. Но не спешите расходиться, — он нагнулся и достал откуда-то снизу большую корзину, прикрытую откидной крышкой, — здесь два крольчонка — черный и белый. Вытаскиваете не глядя белого — вас ждет удача, черного — быть беде. Всего один день.

— Погодите, месье, вам не кажется, что вы плохо обходитесь со своей птицей?

— Послушайте, мадамочка, тяните кролика или идите своей дорогой и не мешайте мне работать.

— Я выкуплю у вас Каргу, — заявила Эниана.

Мужик заметил, что его перепалка с девушкой вызывает больший интерес, чем кролики в корзине, обвел толпу хитрым взглядом и громко расхохотался:

— И сколько же вы мне можете предложить?

Он красноречиво осмотрел ее скромное платье безнадежно устаревшего фасона.

Эниана достала из поясного кошелька деньги и пересчитала их:

— Пятьдесят су.

— Да ты смеешься над стариком. За пятьдесят су я и пера моей драгоценной Карги тебе не продам.

Эниана вздохнула и полезла за корсаж платья.

— Думаешь, если покажешь мне титьки, я отдам тебе ворону? — мужик захохотал, и толпа ответила ему веселым гоготом.

Не обращая внимания на сальные реплики, полетевшие откуда-то сзади, Эниана достала из-за корсажа кошелек.

— Здесь шестьдесят ливров. За эти деньги лошадь можно купить. Отдашь мне свою ворону?

Она пересыпала серебряные монеты из руки в руку, следя за жадно загоревшимися глазами мужика. Он разрывался между желанием так легко разжиться деньгами и желанием унизить эту нахалку, посмевшую его учить жизни.

— Знаешь, что, мадамочка, — он почти вплотную приблизился к ней, дыша ей в лицо перегаром и сырым луком, — никто и никогда не учил старого Хельмика, как ему жить. Так что забирай свои деньжонки и чеши отсюда подобру поздорову. А я сам разберусь, что мне делать со своей вороной. Если захочу, сверну ей шею, и никто мне даже «мяу» не скажет.

Энни не понимала одного, почему Жан молча наблюдает за этим, почему не скажет ни слова в ее защиту. Она повертела головой по сторонам, но Жана нигде не было. На Энни нахлынула паника: куда мог подеваться Жан и почему он исчез, не предупредив?

— Испугалась, мадамочка? — раззявил рот, полный гнилых пеньков, Хельмик.

И тут раздался свист, особый свист, знакомый Энни с детства.

— Да, — пролепетала Энни и бросилась прочь под счастливое улюлюканье. Кто-то даже успел хлопнуть ее по заднице. Но Энни на это даже не обратила внимание. Ей нужно было как можно скорее добраться до Жана, которого она уже видела вдалеке.

Вскоре до нее донесся истошный вопль Хельмика:

— Ворона! Куда делась моя ворона?!

Глава 7

Когда Энни добежала до Жана, он ни слова ни говоря схватил ее за руку и увлек ее за собой. Они неслись, петляя между торговыми рядами, то и дело налетали на людей и частенько получали в след отборные ругательства. Каргу болтало в клетке как матроса в сильный шторм.

Наконец они покинули душные многолюдные ряды и теперь бежали по зеленому лугу. Когда они совсем выдохлись, то повалились на траву.

— Жан, зачем ты это сделал? — дыхание Энни после бега было частым и прерывистым.

— Ты ж хотела ворону, настолько сильно, что готова была отдать за нее пятьдесят су.

— Обижаешь! Я чуть не выложила за нее шестьдесят ливров!

— Шестьдесят ливров! — Жан округлил глаза. — Сумасшедшая!

— Я и не думала, что у тебя такие задатки, — Энни приподнялась на локте, сорвала колосок и пощекотала Жану кончик носа. — Воришка!

Жан перехватил ее руку и погладил пальцы.

— Ты так умело отвлекла внимание, что грех было этим не воспользоваться.

— И что теперь? Наверное, этот Хельмик ищет ворону по всей ярмарке. Не можем же мы как ни в чем не бывало прогуливаться там с клеткой.

— Ты права. Нам нужно в город. Купим там ящик или коробку для вороны.

Энни с готовностью поднялась с земли. Ну пойдем тогда в город, пока не стемнело. Ты знаешь город.

Жан неопределенно махнул рукой:

— Бывал там как-то. Думаю, сегодня там будет тихо. Народ гуляет на ярмарке.

— Не боишься, что у городских ворот нас будет поджидать Хельмик? — Эниана поежилась от такой перспективы.

— Вряд ли он догадается нас там искать.

До городских ворот Эниана шла с опаской, внимательно вглядываясь в фигуры прохожих. Внутренне она была готова дать деру в любую секунду. Жан, видя ее напряжение, почти открыто насмехался над ней.

Энни вздохнула спокойно только тогда, когда они миновали ворота, так и не нарвавшись на Хельмика, жаждущего расправы.

Теперь она вертела головой по сторонам не для того, чтобы высмотреть Хельмика. Ее поразил город, и она смотрела во все глаза на мощеные брусчаткой улицы, на возвышающиеся в несколько этажей дома, на яркие витрины, в которых были выставлены такие сласти, каких она отродясь не видывала.

Сладости манили Энни. Она напрочь забыла о Хельмике и о том, что им как можно скорее нужно раздобыть коробку для Карги. Жан посмеивался, наблюдая, как она загоняла торговцев, тыкая пальчиком то на один, то на другой, то на третий десерт. Она отошла от прилавка счастливая, с полными руками бумажных пакетиков, перетянутых яркими ленточками.

— Нам надо бы поторопиться, Энни.

Но он не договорил, потому что Эниана сунула ему в рот анисовую пастилку.

— Вкусно, да?

Энни сгрузила Жану половину пакетов, так чтобы ей было удобно пробовать накупленное. Она откусывала каннеле, тут же заедала его макароном, следом отламывала кусочек хрустящей вафли и отправляла в рот. Жану перепало несколько засахаренных каштанов в тот момент, когда он собирался вновь поторопить Энни.

— Этот мильфей просто божественен, — простонала она, облизывая крем с пальцев. — Как думаешь, если я объясню его вкус Ханне, она сможет испечь такой? Надо купить и... — она не договорила фразу и понизила голос практически до шепота: — Жан, оглянись незаметно назад. Мне кажется, эти люди наблюдают за нами.

Жан резко оглянулся, игнорируя недовольное шипение Энианы. Возле лавки зеленщика стояли трое мужчин и расслабленно переговаривались.

— Тебе кажется, — заключил Жан.

Но чувство, что за ними следят, не отпускало Энни. Она даже перестала щелкать миндальные орешки и старалась незаметно поглядывать назад. Когда они повернули в один из кварталов, Энни краем глаза увидела, что мужчины спешно идут по улице.

— Жан, — пискнула она. — Они идут за нами.

— Они просто идут. Расслабься.

— Если они свернут следом за нами, ты поверишь мне?

Пройдя немного, Энни посмотрела назад, уже не таясь. Мужчины шли за ними.

— Жан, прибавь шаг.

Мужчины тоже ускорились.

— Бежим! — вскрикнула Энни.

Жан побежал, подчинившись ее приказу механически, и только потом по приближающемуся топоту понял, что Энни права. Они мчались по незнакомым улочкам, тщетно стараясь найти выход к городским воротам. Энни растеряла все свои сладости, у Жана тоже в руках осталась только клетка с вороной. Преследователи загоняли их как зверей, выматывая и направляя в ловушку.

Когда беглецы свернули в очередной проулок, то поняли, что совершили ошибку. Проулок оказался тупиком. Путь вперед преграждала высокая каменная стена, у которой кучей нагромождался хлам — бочки с лопнувшими ободами, сломанные стулья, доски, черепки и булыжники. Путь назад отрезали преследователи. Теперь Энни рассмотрела их хорошо. Они были гораздо моложе Хельмика, но старше Жана. Двое крепких, кряжистых, и один щуплый, похожий на хорька. По выражению их лиц было ясно, что намерения у них отнюдь не благие. Звать на помощь было бессмысленно. Дома, между которыми они оказались, были нежилыми. Об этом нетрудно было догадаться по заколоченным досками окнам.

— Чего вы хотите?- крикнул им Жан, поглядывая на дюссак, болтающийся на поясе у одного из троицы. — Вам нужна ворона? Забирайте! — он поднял над головой клетку.

— Далась нам твоя ворона! — прогоготал один из крепких мужиков, как раз тот, у которого был дюссак. — Нам нужно то, что у твоей девки в корсаже!

— Деньги? — спросил Жан.

— И деньги тоже.

Мужики заржали. А крепыш с дюссаком продолжил:

— Слышь, вижу парень ты хороший, иди погуляй пока. У нас город большой, красивый, а вы как никак не местные. Здесь есть на что поглазеть. Пойди, прикупи чего-нибудь, а мы с мадамкой твоей потолкуем немножко.

Жан сделал вывод, что этот тип — главарь шайки. Говорил только он, а остальные переглядывались и подгавкивали. Их трое, они вооружены. А Жана только голые руки. Он перевел взгляд на перепуганную Энни. Она лихорадочно изучала кучу мусора в поисках того, чем можно защититься.

— Прости, — сдавленно произнес он и медленно пошел вперед.

Сердце Энианы ухнуло вниз. Он бросает ее. Бросает! Как тогда в детстве!

— Жан! Пожалуйста, Жан, — взмолилась она, но он даже не обернулся. Она смотрела в его удаляющуюся спину, и на глаза наворачивались слезы.

— Верное решение, дружище. От девки твоей не убудет, — сально усмехнулся главарь.

Жан поровнялся с ним и улыбнулся:

— Конечно, верное.

То, что произошло дальше, было столь стремительным, что Эниана не сразу поняла, что случилось.

Жан прошел мимо главаря и как только заступил ему за спину, резко развернулся и размахнулся клеткой с Каргой. Клетка угодила главарю в голову. Он тяжело рухнул на мостовую. Жан кинулся на второго крепыша. Тот сумел увернуться от клетки, но получив ногой в пах, согнулся пополам, корчась от боли. Жан повернулся туда, где стоял третий, но Хорек к тому времени успел незаметно переместиться и огрел Жана булыжником по затылку. Клетка с голосящей Каргой, звеня, покатилась по мостовой. Жан пошатнулся и упал как подкошенный.

Крепыш подскочил к нему и пару раз пнул бесчувственное тело ногой в живот, вымещая злобу.

Хорек подбежал к лежащему на земле товарищу, присел на корточки и потормошил его, затем достал из-за пояса фляжку и плеснул в лицо. Главарь дернулся, приподнялся и осоловело огляделся, схватившись за ушибленное место. Хорек помог ему подняться на ноги и дотащил до стены. Главарь опустился на землю, привалившись спиной к стене, и жестом указал на фляжку. Хорек с готовностью протянул ее, и главарь сделал несколько больших глотков.

— Этого не трогать, сам с ним разберусь. Развлеките даму, а я пока чутка оклемаюсь.

Тем временем крепыш, скалясь во весь рот, направился к Энни. Она успела вооружиться. И дожидалась его, держа доску наперевес. Крепыш остановился напротив нее на безопасном расстоянии, широко расставил руки и сделал вид, что собирается забежать со стороны.

— Бу! — рявкнул он и залился хохотом, когда Эниана отскочила, размахивая доской.

— Куколка, ты такая грозная! Иди к папочке, папочка любит таких козочек как ты.

Он снова метнулся к ней, и когда Эниана, зажмурившись, размахнулась доской, он с легкостью выхватил ее и откинул в сторону:

— Эта палка тебе больше не понадобится. У нас есть другая, такая же большая и твердая.

Крепыш схватил Энни и поволок к стене. Энни отчаянно сопротивлялась, дергалась и визжала, норовя выцарапать глаза на этой красной испитой морде.

— Козочка, — прохрипел он, вжимая Энни в стену, — люблю, когда так трепыхаются. Кричи, козочка, кричи. Тебя не услышат. В этом районе живут одни шлюхи и негодяи.

Хорек уже стоял неподалеку. Засунув руку в штаны и подкатив глаза, тихонько постанывал.

Главарь же, сидя у стены, опустошал фляжку, следя за Жаном. Увидев, что тот начал приходить в себя, откинул фляжку и направился к нему.

— Сейчас тебе немножко помогу очухаться, — он ударил Жана ногой. — Бодрит? Ну так получай еще! — он продолжал колотить его, нанося удары куда придется. — Это тебе за то, что посмел ударить меня, — заметив, что Жан вот-вот снова провалится в беспамятство, главарь присел перед ним и шлепнул по щекам, приводя в чувство. — Э-э-э, нет, так дело не пойдет. Мы еще не поквитались за то, что ты обманул меня. Я бы мог перерезать тебе глотку, но это будет слишком легкая смерть. Дорога тебе так твоя девка, да? Знаешь, что я придумал. Сначала ты полюбуешься, как мы доставляем удовольствие твоей бабе, а потом уже... — он провел большим пальцем по горлу.

— Смотри, как она кричит. А Этьен еще до дела не дошел. Что будет после, боюсь себе представить, — он схватил Жана за окровавленные волосы и подтянул его вверх, укладывая на себя. — Смотри, гаденыш, смотри. Под тобой поди так не извивалась.

Этьен тем временем зарылся в горловину платья носом, вызвав тем самым новый визг Энни.

— Козочка, ты так вкусно пахнешь, я бы съел тебя всю, — словно в подтверждение своих слов, он укусил ее через ткань.

Энни истошно завопила.

Внезапно что-то звякнуло. Какой-то прохожий задел клетку с вороной.

— Простите, господа, я такой неловкий, — он нагнулся и поставил клетку в сторону. — Ваша ворона немного потрепалась. Но, могу вас заверить, что причиной тому не моя неосторожность.

— Ты еще кто такой? — взревел главарь.

— Герцог Уэйн. А вы кто будете?

— Не твое собачье дело. И ты бы это... титулами не прикрывался. Мы и с титулованными, и с простыми одинаково общаемся. Перед смертью все равны.

— Согласен. А вы тут отдыхаете, господа?

— А что незаметно, — усмехнулся Этьен. — Можешь рядом с Полем постоять. И заняться тем же. Хочешь, можем и тебе козочку оставить?

— Нет, не стоит.

— Проваливай тогда отсюда! — главарь отшвырнул Жана и поднялся.

— Нет.

Рука Уэйна легла на гарду рапиры.

— Вот значит как, — криво усмехнулся главарь, хватаясь за дюссак. Но он даже не успел размахнуться, только заметил, как блеснул клинок, и в ту же секунду на груди его расплылось красное пятно. Он упал рядом с Жаном, уставившись на него неподвижными глазами.

— Знакомство было коротким, — подытожил герцог Уэйн.

Следующим расстался с жизнью Поль, так и не успев, вытащить руку из штанов.

— Я безоружный, — лепетал он.

— Не повезло тебе, — покачал головой Уэйн.

Пока Уэйн расправлялся с его дружками, Этьен достал нож и приставил к горлу Энианы, прикрываясь ей как щитом.

— Бросьте оружие, герцог. Иначе этой сладкой девочке конец.

— А мне-то что с того? — хмыкнул герцог. — Я ее впервые вижу. Убьешь ее, а потом я убью тебя. Очень не люблю тех, кто мне грубит.

Гримаса злобы исказила и без того некрасивое лицо Этьена. Он зарычал, толкнул Энни на герцога и бросился прочь.

Герцог подхватил чуть было не упавшую Эниану.

Этьен далеко не убежал. Метательный нож уложил его на мостовую.

— Не люблю, когда уходят, не попрощавшись. Как вы себя чувствуете, Грета?

— Вы узнали меня?

— Почти сразу. С нашей последней встречи вы стали немного выше.

— Жан! — опомнилась Энни, вырываясь из рук герцога. — Жан! — она подбежала к нему и упала перед ним на колени. — Господи, что они с тобой сделали? — Энни осматривала окровавленную голову друга, его разбитое в сплошной синяк лицо, и боялась прикоснуться к нему, чтобы не причинить еще большую боль. — Он живой? Он будет жить? — она с надеждой заглядывала в глаза герцога.

— Да. С ним все будет хорошо.