Воскресший Архимаг: Ссылка для неудачника

Глава 1. Пробуждение

Боль была первой, кто встретил меня в этом мире.

Она вбивала свинцовые гвозди в виски, отзываясь тупой, пульсирующей вспышкой при каждом ударе сердца. Во рту стоял сухой, мерзкий вкус дешёвой сивухи, гари и копоти. А в груди — там, где у нормального мага с рождения струится и переливается чистая стихийная энергия, — гудела мёртвая, леденящая пустота.

Я тяжело разомкнул веки. Зрение прояснялось медленно, неохотно выхватывая из сумеречного полумрака детали чужой обители. Выцветший дубовый потолок, покрытый паутиной трещин, идущих от массивного кованого крюка. Тёмные стены, драпированные потемневшими от сырости и времени гобеленами.

На одном из них едва угадывался вышитый потускневшей золотой нитью герб — оскаленная пасть огненного льва.

Герб… клана… Гордеевых.

В ту же секунду грудь обожгло яростной, фантомной болью — словно объятый пламенем клинок Святослава Гордеева снова с хрустом пробил мои рёбра насквозь. Дыхание перехватило, горло сжал судорожный спазм, а сердце забилось в сумасшедшем, рваном ритме. Волна дикой, всепоглощающей ненависти захлестнула разум. Кровь закипела в венах, в ушах зазвенело от ярости, а перед глазами вспыхнули кровавые картины той роковой ночи: ревущее пламя, вопли умирающих подданных, хруст ломающихся костей и торжествующая, садистская ухмылка Святослава…

Память с жестокой точностью прокрутила кошмар той предательской бойни: Замок Соколовых — древняя цитадель «Белый Пик», пятьсот лет стоявшая нерушимым оплотом на границе Северных Пределов. Перемирие. Святослав Гордеев лично целовал родовой крест, давая священную Клятву Крови на дипломатическом пиру… А через час пиршественный зал заполнился удушливым ядовитым дымом «Семян Мрака», мгновенно запечатывающим магию. Гордеевы ударили в спину. Безжалостно. Подло. Они резали беззаботных гостей, выжигали стихийным огнём детские спальни, уничтожали всю ветвь древнейшего рода Империи. Я помнил, как сам, истекая кровью и задыхаясь от яда, высвободил последний резерв и заживо заморозил троих их старших магистров. Помнил, как Святослав с садистской ухмылкой вонзил мне в грудь артефактный Клинок Солнечного Пламени, соревнуясь в силе с моей угасающей ледяной аурой.

«Как?! — пальцы мёртвой хваткой впились в изношенное покрывало, ногти с треском скользнули по ткани. — Почему я вижу ЭТО?! Это не чертоги моих предков! И уж точно не родовая усыпальница Соколовых… Я ведь умер! Я отчётливо помню пламенный клинок Святослава у себя в груди! Помню, как от жуткого, потустороннего жара его магии дымился и плавился в стеклянную крошку камень под ногами… Я не мог выжить!»

Я попытался резко сесть, чтобы вырваться из этого кошмара, но тело отозвалось вязкой, тупой слабостью. Мышцы казались налитыми свинцом, суставы ныли от долгой неподвижности, а пальцы рук слегка подрагивали — верный, недвусмысленный признак хронического, беспросветного пьянства. Внутренности скрутило тошнотворным спазмом при первой же попытке удержать равновесие на краю кровати.

В воздухе висел удушливый коктейль из перегара, махорочного дыма и немытого тела. Вокруг царил абсолютный, запустелый хаос: валяющиеся на некогда дорогом персидском ковре пустые графины, расколотые хрустальные бокалы, зачерствевшие корки плесневелого хлеба и брошенный в углу засаленный камзол. Это была не спальня наследника великого рода. Это была нора человека, окончательно опустившегося на самое дно.

С трудом спустив ноги на холодный пол, я на дрожащих, негнущихся конечностях подошёл к ростовому зеркалу в резной бронзовой раме и взглянул на своё отражение.

Из мутного, покрытого пылью и следами от пальцев стекла на меня смотрел юноша лет восемнадцати. Спутавшиеся, давно не мытые тёмные волосы, болезненно-бледная, почти восковая кожа, глубокие синяки под глазами и забитый, животный взгляд человека, привыкшего ждать удара от каждого встречного.

Я замер. Дыхание снова перехватило, а к горлу подступила удушливая паника. Я поднял руку и коснулся щеки — отражение в точности повторило движение.

«Нет… Это бред. Сон. Морок! Чёртова магия иллюзий?!» — разум отказывался принимать происходящее. Я взглянул на свои ладони — тонкие, белые, с обломанными ногтями, без единой боевой мозоли.

Где моё тело воина?! Где мои руки, привыкшие к тяжести боевого меча?! Где моё ядро Архимага 9-го Ранга, способное одним повелительным жестом вызывать снежные бураны, за считанные секунды сковывать льдом судоходные реки и обращать в ледяные статуи целые вражеские полки?!

Я — Ярослав Соколов! Великий Князь Северных Земель, Генерал-Фельдмаршал Пятого Легиона Хлада, прозванный врагами «Северным Демоном»! Мужчина, чьё имя заставляло трепетать соседние королевства! Как я мог оказаться в этой истощённой, жалкой оболочке?!

В этот момент чужая память обрушилась на меня тараном, сминая сознание и вызывая дикую, разрывающую боль в затылке. Меня закружило в водовороте чужих образов, звуков, страхов и бесконечного, глубокого унижения.

Иван Гордеев. Младший сын Святослава Гордеева — главы одного из самых жестоких, могущественных и богатых кланов на юге империи. Того самого Святослава, который предал мою семью!

Парень родился бездарем. В пятнадцать лет он не сумел зажечь даже скромную искру пламени на Обряде Инициации. В роду Гордеевых, где сила и владение стихией Огня возведены в абсолютный культ, Иван стал позором, проклятием и любимой игрушкой для истязаний со стороны старших братьев — Алексея и Дмитрия.

Перед глазами вспыхнула чёткая, отвратительная картина из памяти мальчишки: пышный обеденный зал, хохот знатных гостей, глумливый смех слуг и старший брат Алексей, с ухмылкой заставляющий пятнадцатилетнего Ваню пить из золотого кубка мерзкую, жгучую настойку на дурман-траве.

«Пей, Ванюшка! Тебе всё равно магом не быть, так хоть веселить нас будешь!»

А дальше… дальше память парня нахлынула вязким, унизительным кошмаром. Дурман мгновенно выжигал разум и лишал остатков контроля. Из-за ядовитой дряни у парня начинались дикие, реалистичные галлюцинации: ему казалось, что стены залы рушатся, а из каменных плит вылезают огненные твари с пастями, полными зубов.

Ваня в ужасе визжал, отмахивался от пустоты, падал на колени и со слезами умолял о пощаде, забиваясь под пиршественные столы.

Алексей и его дружки заходились от хохота. Они подливали масла в огонь: поливали корчащегося на полу юношу остатками вина, бросали в него обглоданные жирные кости и приказывали стражникам подбадривать шута пинками. Пятнадцатилетний княжич ползал в грязи, хрюкал по приказу братьев, ловил руками невидимых бабочек и плакал от безысходного страха, пока пирующие давились от смеха.

Когда же действие дурмана отпускало, парня накрывала дикая, разрушительная похмельная ломка. Разум разрывала паранойя, а магические каналы судорожно сжимались от яда. Чтобы заглушить этот бесконечный жгучий стыд, дикий страх перед братьями и фантомных тварей, всё ещё мерещившихся по углам, Ваня начал хвататься за графин. Он пил дрянную сивуху не от хорошей жизни — он бежал в алкогольное небытие от ежедневного ада. И родня с садистским удовольствием за этим наблюдала, радуясь, как младший сын планомерно превращается в безобидное, слюнявое ничтожество.

Память мальчишки стихла, оставив во рту горький, тошнотворный осадок чужого позора.

Я отшатнулся от зеркала и бессильно опёрся о резную раму.

Какая сумасшедшая, дьявольская ирония. Магия или сама Смерть швырнула мой дух не просто в чужое тело — меня заперли под крышей злейшего врага. В отпрыске того самого ублюдка, который пустил весь мой род под нож! И этот выродок прямо сейчас позволяет старшим сыновьям морить и стравливать собственного младшего ребёнка…

Как я вообще оказался здесь? Почему именно он? Случайное совпадение? Древняя магия рода, сработавшая в момент моей смерти? Или сама Судьба совершила этот немыслимый финт? В этом ещё только предстояло разобраться.

Но сейчас в голове билась лишь одна мысль: я заперт в теле затравленного пьяницы, которого родные братья планомерно сводят в могилу ядовитой дрянью!

Хотелось взвыть, заколотить кулаками по каменным стенам. Но закалённый в десятках кровопролитных войн разум взял верх над подступающим безумием. Если я прямо сейчас поддамся панике и сдамся, меня просто тихо дотравят и выбросят в канаву.

Хватит с этого тела пустых слёз прежнего хозяина — закалка воина уже заставляла меня крепко сжать зубы.

— Вы думали, что окончательно уничтожили всех Соколовых? — тихо произнёс я. Голос звучал сипло, сорвано, но в нём больше не было скулящего страха Ивана. — Что ж… Не знаю, какая сила вернула меня к жизни, но ваш заклятый враг теперь под вашей крышей. И я лично заберу все долги. До единого медяка. До последней капли крови.

Я закрыл глаза, сделал глубокий вдох и привычным усилием воли направил внутренний взор на проверку магических каналов этого тела.

Картина была паршивой. Хуже не придумаешь. Все основные каналы забиты шлаками, токсинами и ядом дурман-травы. В левом плече — застарелое, уродливое повреждение от стихийного удара: старший брат изволил так пошутить пару лет назад, нанеся магический ожог и покалечив сустав. Но главное — магическое ядро было цело! Оно не было уничтожено, как думали его родственники; оно просто спало, заблокированное слоем ядовитой дряни.

«Восстановить его будет адски непросто, — оценил я ситуацию профессиональным взглядом генерала. — Потребуются недели жесточайшей медитации, боли и очистительных практик. Но фундамент есть. А значит, есть и шансы».

Дверь в спальню распахнулась от резкого пинка чужой ноги, даже без формального стука.

На пороге стоял Прохор — личный слуга старшего брата Алексея. Здоровый, плечистый мужик с наглым, заплывшим жиром лицом, привыкший годами безнаказанно издеваться над беспомощным, молодым господским сыном, не способным дать отпор. В руках лакей небрежно держал деревянный поднос с тарелкой остывшей, подгоревшей каши и кувшином дешёвого пойла.

— Чего разлёгся, Ванюша? — буркнул Прохор, с грохотом и звоном бросив поднос на заваленный мусором стол. — Поднимайся давай. Алексей Святославович приказал допить всё до последней капли и на глаза ему сегодня не показываться. У него важные гости из столицы — нечего тебе своей похмельной рожей позорить род перед знатными людьми.

Слуга развернулся к выходу, даже не удостоив меня взглядом, но я спокойно и чётко сказал:

— Постой.

Прохор замер на месте. В этом единственном, брошенном невзначай слове не было привычной для Ванюшки скулящей дрожи — в нём прозвучал сухой, повелительный металл, который заставил слугу остановиться вопреки собственной воле.

Он медленно обернулся, насупив густые брови. На его грубом лице смешались крайнее изумление и нарастающее раздражение. За годы службы Прохор привык видеть перед собой лишь забитого, трясущегося слизняка, а не человека, способного отдавать приказы. Слугу удивил сам тон, которым к нему обратились, хотя никакой реальной опасности в полуживом, измождённом юноше он не видел и всерьёз его не воспринимал. Но сам факт внезапного неповиновения подхлестнул его спесь: нужно было немедленно жестоко подавить этот бунт и снова вбить мальчишку в грязь, пока тот не возомнил о себе лишнего.

— Чего тебе ещё? — ухмыльнулся Прохор, делая шаг в мою сторону и демонстративно поправляя массивный кожаный ремень. — Ты давай пей, что дают, а то я Алексею Святославовичу доложу, что ты бунтуешь. Он быстро тебя на конюшне плетьми выпорет, как в прошлый раз.

Я медленно поднялся с кровати. Каждый шаг давался с колоссальным трудом, ноги подрагивали, а в голове ухала пульсирующая боль.

— Кто дал тебе право входить без стука в комнату княжича, холуй? — ровным, ледяным тоном спросил я, смотря ему прямо в глаза.

Это хлёсткое слово — презрительное клеймо для угодливого, выслуживающегося перед хозяевами слуги — прозвучало в тишине спальни как резкий щелчок кнута.

Прохор опешил, словно оглушённый внезапным ударом. На какую-то долю секунды его охватило дикое, иррациональное оцепенение. В глазах мальчишки, где раньше всегда плескались лишь рабская трусость, боль и мольба о пощаде, сейчас не было ни единой капли человеческой слабости. Там стояла глухая, тяжёлая, ледяная уверенность. Это был взгляд человека, привыкшего повелевать, отдавать приказы и карать за неповиновение. Из самых глубин сознания слуги поднялся животный, подсознательный страх — так забитая дворняга чует присутствие раненого, но всё ещё смертельно опасного хищника. По спине Прохора пробежала волна холодного пота.

Но уже в следующее мгновение этот укол испуга сменился обжигающей, ослепляющей яростью.

Собственная минутная слабость показалась Прохору унизительной, а обидное прозвище так задело его жалкую натуру, что уязвлённая гордыня тут же взяла верх. К заплывшему жиром лицу прилила горячая кровь, в висках застучал бешеный пульс. Слизняк! Пьяный, никчёмный выродок, которого старшие братья держали вместо дворовой собаки, посмел открыть на него рот?! Посмел выказывать спесь и говорить барским тоном с ним, личным слугой самого Алексея Святославовича?!

Смятение и неосознанный трепет мгновенно переплавились в садистскую жажду расправы. Прохора передёрнуло от злобы. Ему захотелось не просто сбить паршивца с ног, а буквально растоптать, вбить его тяжёлым сапогом в паркет и силой заставить скулить, вымаливая прощение, чтобы раз и навсегда стереть из памяти этот жуткий, нечеловеческий взгляд.

— Ты совсем от пойла мозги пропил, сучонок?! — рявкнул слуга, теряя остатки терпения, и замахнулся широким, тяжёлым кулаком.

Он рассчитывал легко сбить меня с ног, как делал это десятки раз до этого.

Но я не стал уворачиваться. Слабое, полуживое тело Ивана протестовало против каждого резкого движения, мышцы горели огнём, а перед глазами на миг вспыхнули тёмные круги от нехватки кислорода. Но взяла своё жёсткая военная выдержка. Сжав зубы и подавив подступающую тошноту, я собрал всю доступную волю в кулак и поднырнул под его замах.

Я занёс левую руку для точечного удара, но в этот момент застарелый шрам на плече от стихийного удара брата тут же откликнулся вспышкой пронизывающей боли. Мышцы стянуло, а сустав на секунду просто заклинило.

«Чёрт! Рано…» — сжав зубы до хруста и сдерживая вырывающийся стон, я мгновенно перестроился.

Используя инерцию падающего вперёд Прохора, я точечно и жёстко ударил двумя пальцами правой, здоровой руки ему в область сонной артерии и шеи, перекрывая дыхание.

Слуга захрипел, глаза его вылезли из орбит, и он потерял равновесие. Из последних сил я сделал короткую подсечку, заставляя его с грохотом рухнуть на паркет.

Прежде чем Прохор успел опомниться и позвать на помощь, я с трудом удержал равновесие и с силой надавил сапогом ему прямо на кадык. Нога слегка подрагивала от перенапряжения, а левое плечо пульсировало сухим, жгучим огнём, но я не позволил себе показать хоть каплю слабости.

Снизу, из-под моего сапога, Прохор видел меня совсем иначе. В его взгляде больше не было злобы — там застыл животный, суеверный ужас.

Перед ним стоял не могучий витязь и не грозный маг. Напротив, выглядел я жалко и жутко. Измождённый, хрупкий мальчишка с болезненно-восковой коже, у которого от дикого перенапряжения судорожно подрагивали колени, а грудная клетка ходила ходуном от удушливого дыхания. От меня не веяло настоящей магией, но от всего моего облика — от побелевших пальцев, от холодного пота на висках и, главное, от мёртвого, леденящего взгляда — несло самым настоящим, беспросветным безумием.

Прохор видел: этот полутруп держится на ногах и давит его к полу исключительно на непонятно откуда взявшейся, дикой силе воли. Было в этом что-то противоестественное, неправильное. Словно само тело Ванюшки уже давно умерло, но какая-то жуткая, потусторонняя сила заставляет эти истощённые кости двигаться и подчиняться.

В голову слуги закралась дикая, леденящая кровь мысль: «Безумец… Сбрендил! Да в него же нечистый вселился! Бес из пекла сожрал его душу!»

— Слушай меня внимательно, мразь, — тихо, на самой грани слышимости сказал я. — Ещё раз войдёшь сюда без стука… или принесёшь в мою комнату эту ядовитую дрянь… Я лично перережу тебе горло. А твоим хозяевам скажу, что ты напился и упал шеей на стеклянный кувшин. Понял меня?

Слуга испуганно и часто закивал, беспомощно глотая воздух и сипя.

Я медленно убрал ногу с его горла.

— Убери этот мусор. Принеси мне чистой, ключевой воды, кусок свежего жареного мяса и нормального горячего чая. У тебя десять минут. Время пошло.

Прохор подскочил с пола, словно ужаленный, судорожно схватил поднос с кашей и кувшином, и пулей выскочил в коридор, даже забыв прикрыть за собой дверь.

Едва за ним закрылась дверь, я обессиленно опёрся о край дубового стола. Сердце бешено колотилось в грудной клетке, а из груди вырвался рваный вздох — эта короткая, двухсекундная стычка выжала из слабого тела абсолютный максимум. Но первый шаг на этом долгом пути был сделан.

Я подошёл к окну, выходящему на величественные внутренние башни замка Гордеевых, и хищно оскалился, смотря на развевающиеся флаги врага.

— Ну что, Гордеевы… — тихо выдохнул я. — Добро пожаловать в ад.

Глава 2. Больше не жертва

Едва я успел произнести эти слова, как ноги окончательно подогнулись. Двухсекундная стычка со слугой и короткий всплеск эмоций выжали из слабого тела последние силы.

Опираясь о деревянную раму, я медленно отступил от окна и опустился на дубовый стул возле стола, тяжело и рвано дыша. Сердце колотилось в грудной клетке, как пойманная птица.

Десяти минут Прохору не потребовалось. Он вернулся через шесть. Слуга запыхался, его тяжёлые надбровные дуги взмокли от пота, а поднос в широких ладонях слегка дрожал, из-за чего кувшин тихо звякал о края. Вместо заказного горячего чая и жареной вырезки слуга притащил то, что успел сграбастать с господского стола: краюху свежевыпеченного ржаного хлеба, кусок остывшего отварного мяса и глубокий глиняный кувшин с ключевой водой.

На этот раз, помня о распахнутой настежь двери, Прохор предварительно притворил её, осторожно постучал двумя пальцами по дубовой панели и остался ждать за дверью, уткнув взгляд в пол.

— Поставь на стол и иди прочь, — ровным тоном произнёс я, даже не поворачивая головы от столешницы.

Услышав разрешение, Прохор с облегчением выдохнул. Затем он нажал на тяжёлую кованую ручку, осторожно толкнул массивную дубовую дверь от себя и тихо переступил порог. Быстро пройдя к столу, он с тихим стуком опустил поднос на деревянную столешницу. Взгляд слуги на секунду задержался на моём ссутуленном силуэте, а затем метнулся к тёмному пятну на ковре и черепкам разбитого кувшина из-под сивухи. Перед ним всё так же сидел тот самый жалкий, истощённый мальчишка — с восковой бледностью и тёмными кругами под глазами. Но что-то в его облике непреодолимо ломало привычную картину. Впервые за все годы плечи княжича были расправлены, спина оставалась сухо и жёстко прямой, а короткая команда прозвучала с такой будничной властностью, будто отдавать приказы для него было естественнее, чем дышать. Внутри слуги шевельнулся ползучий, суеверный страх.

Выполнив приказ, он попятился обратно к выходу, но у самого дверного проёма замялся, переминаясь с ноги на ногу и не решаясь взяться за ручку.

— Насчёт… насчёт Алексея Святославовича, — тихо пролепетал слуга, уткнувшись взглядом в потёртый паркет коридора. — Если спросит, почему не пили…

— Скажешь, что я в пьяном бреду махнул рукой, выронил кувшин, а потом отключился, — я посмотрел на него холодным, тяжёлым взглядом. — И черепки убери. Ты ведь не хочешь проверить на своей шкуре, насколько глубоко этот глиняный черепок входит в сонную артерию?

Слуга сглотнул, мгновенно побелел, прочитав в моих глазах реальную готовность убивать, быстро сгрёб черепки и испарился за дверью.

Едва за Прохором закрылась дверь, я поднялся, задвинул массивный дубовый засов и вернулся к столу.

Судя по доносившемуся снаружи топоту копыт и громким командам, Прохор успел столкнуться со старшим братом прямо во дворе, когда тот въезжал во главе отряда. Но Алексей вряд ли побежал бы ко мне мгновенно. Имея за плечами опыт десятков кампаний, я без труда восстановил наиболее вероятный ход событий: прибывший из рейда командир первым делом пойдёт смыть грязь, раздать приказы по трофеям и отчитаться перед главой клана. Услышав от холуя, что пропойца-брат «в отключке», Алексей явно решит, что тот всё равно никуда не денется, и отложит визит на потом. Сейчас я никому не был нужен. Пока в глазах Гордеевых я оставался бревном, валяющимся без чувств, у меня было время. Не меньше полутора часов, которые являлись моим единственным ресурсом.

Припав к кувшину, я с жадностью напился. Холодная ключевая вода обожгла пересохшее горло, смывая отвратительный горестно-кисловатый привкус сивухи и яда. Опустошив кувшин наполовину, я взялся за еду. Истощённое тело Ивана требовало калорий: я буквально за несколько минут проглотил кусок отварного мяса и ржаной хлеб. В желудке разлилось долгожданное тепло.

Только после этого я сел на ковёр в центре комнаты, скрестив ноги, и зажмурился. Еда и вода немного вернули тонус, но главное сражение предстояло провести внутри.

Чтобы вернуть себе хотя бы малую часть сил Соколовых, требовалось провести первичную чистку магических каналов.

Техника, которой меня обучили ещё в юности, называлась «Игла Хлада». Суть её проста: спрессовать крошечную крупицу магии в игольно-острый сгусток и импульсом протянуть его по забитым ядом каналам, счищая шлаки. Процесс адски болезненный, но рабочий.

«Главное — не потерять сознание, — мысленно приказал я себе. — Сердце и так работает на пределе».

Я успокоил пульс и начал аккуратно собирать по телу микроскопические искры энергии. Через полчаса непрерывной концентрации в районе солнечного сплетения сформировался крошечный, размером с песчинку, ледяной кристалл.

Холод. Родная стихия Соколовых.

— Начнём, — шепнул я, направляя «иглу» в главный канал, ведущий к правой руке.

Боль обрушилась мгновенно. Казалось, будто внутри жилы заскребли острыми лезвиями. По лбу градом пошёл пот, зубы сжались так, что во рту появился солоноватый вкус крови от прикушенной губы. Тело задрожало, но я продолжал толкать кристалл вперёд, счищая скопившуюся годами отраву и настойку из дурман-травы.

Спустя тридцать минут этой адской пытки кристалл наконец вытолкнул сгусток тёмной дряни из канала и растворился.

Я попытался вновь собрать энергию, чтобы пробить следующий путь на левой руке, но в груди предупреждающе кольнуло. Истощённое сердце не выдержало бы второй такой процедуры подряд — риск получить сердечный приступ прямо на ковре был слишком велик. Придётся на сегодня ограничиться одной жилой.

Зато результат проявил себя мгновенно.

Как только главный правый канал освободился от ядовитых шлаков, высвободившаяся чистая магия Соколовых хлынула по нему свободно и ровно. Отката не последовало — наоборот, по руке и плечу разлилось приятное, живительное тепло. Очищенный поток начал стремительно вымывать сивушный яд из тканей: тупая ломота в мышцах спала, в пальцах появилась твёрдость, а ватная слабость в ногах уступила место упругой уверенности.

Я легко, без прежнего оханья и дрожи в коленях, поднялся на ноги. Сжал правую руку в кулак — ни намёка на прежний тремор. Тело всё ещё оставалось истощённым, но теперь оно меня слушалось, а лёгкие наконец задышали полной грудью.

Умывшись холодной водой из кувшина, я сменил засаленную рубаху на чистую из тёмного сукна.

После этого я подошёл к столу, опустился на дубовый стул и упёрся локтями в деревянную столешницу, подперев голову руками. Мой собственный разум Магистра из погибшего рода Соколовых оставался ясным, но забитые токсинами нейронные связи этого тела раньше не давали нормально сфокусироваться. Судьба сыграла со мной странную шутку, поместив дух чародея в тело отпрыска моих заклятых врагов, но я намерен использовать этот шанс. Теперь, когда очищенный канал позволил беспрепятственно поднять пласты памяти прежнего хозяина тела, я прикрыл глаза и погрузился в чужие воспоминания.

Поначалу передо мной всплывал лишь мутный хаос: пьяный угар, унижения и животный страх. Но я начал просеивать этот мусор. Оказалось, прежний Иван был идеальной «невидимой мухой на стене». Ни отец, ни Алексей никогда не считали пьяного парня за угрозу и обсуждали дела прямо при нём, пока тот валялся в углу с кубком или дремал на скамье. Для них он был просто пустошью, декорацией.

Среди пьяных обрывков я нащупал ключевое воспоминание двухмесячной давности.

В тот вечер Алексей со своим отцом пили импортное вишнёвое вино в малой зале, а Иван сидел в тени, обнимая очередную бутылку сивухи. Старшие Гордеевы смеялись и вслух зачитывали документ из Столицы.

«Император сожрал нашу сказку без остатка! — хохотал тогда Алексей, ударяя кубком по столу. — Государь лично направил нам благодарственное письмо! Оплакивает „погибшего брата по оружию“ Ярослава Соколова и скорбит по его роду. Считает, что на них напали степные кочевники! А нас нахваливает за то, что мы примчались на выручку, перебили нападавших и удержали южные земли от разорения!»

«Не расслабляйся, Алексей, — строго остужал его отец. — Прошло почти два года с момента присоединения южных владений. По законам Империи, Иван — младший княжич нашего рода. Ему от рождения принадлежит личная доля во всех родовых землях и новых захваченных территориях. Чтобы имперская канцелярия закрепила серебряные рудники Соколовых исключительно за нашей старшей ветвью, Иван должен лично оттиском своего перстня-клейма подписать отказ от родовой доли. Иначе столичные чиновники признают эти земли спорным внутриклановым имуществом и заберут бумаги».

Я распахнул глаза и медленно вынырнул из глубин чужой памяти обратно в реальность комнаты. В груди всё закипало от ледяной ярости.

Двухлетний срок закрепления земель за кланом истекал буквально на днях. Гордеевы травили Ивана, надеясь, что тот сдохнет, и его доля перейдёт старшим. Но раз парень всё ещё жив, рано или поздно с него потребуют печать.

«Так, стоп… А где вообще родовое клеймо?» — нахмурился я. Память прежнего хозяина на этот счёт выдавала полную пустоту: в беспросветном пьяном угаре парень совершенно не помнил, куда делся его личный перстень.

Подойдя к старому сундуку в углу комнаты, я откинул тяжёлую крышку и начал обшаривать кучу слежавшегося хлама в надежде отыскать перстень. Кольца на дне не оказалось, зато под ворохом грязной ветоши пальцы наткнулись на что-то холодное и тяжёлое. Я вытащил на свет короткий трофейный кинжал в простых кожаных ножнах.

Память подсказывала: год назад Иван из личной паранойи прятал здесь оружие от слуг.

В этот момент со двора донеслись громкие крики и рокот голосов. Подойдя к окну, я приоткрыл створку. Внизу на плацу стоял Алексей. Держа в руках папку, он уже шагал к проходу в башню, как вдруг невзначай вскинул голову к моему окну — и замер, никак не ожидая увидеть меня умытым и стоящим на ногах.

— Эй, Ванюша! — рявкнул он на весь двор, нахмурившись. — Ты чего там вылупился?! Спускайся живо во двор! Отцу нужны бумаги, живо ставь своё клеймо!

Я отступил от окна. Вот теперь всё прояснилось: кольцо искать не нужно, оно у них, а Алексей собрался именно за личным оттиском.

Закрепив кинжал на пояснице под складками широкой суконной рубахи, я отодвинул засов и вышел из покоев.

Спустившись во внутренний двор, я услышал громкий смех дружинников, только что встретивших гостей. В их разговоре мелькнули слова «столичный ревизор» и «Императорская Канцелярия уже в замке».

И вот тут вся картина окончательно сложилась в единый мозаичный узор: проверка из столицы прибыла прямо сейчас, времени на уговоры у Гордеева нет, и оттиск перстня нужен брату незамедлительно.

Когда я ступил на брусчатку, разговоры на секунду утихли. Воины привыкли видеть младшего княжича спотыкающимся, от него обычно разило сивухой за три шага, а взгляд был уставлен в землю.

Сейчас я шёл с прямой спиной, держа руки свободно, но готовый в любую секунду сорвать сталь с поясницы, и смотря прямо перед собой.

— Ого, — хмыкнул Алексей, перешагивая через лужу и двигаясь ко мне навстречу. В руках он держал кожаную папку с гербовыми печатями. — А наш пьяница сегодня, похоже, решил умыться? И даже не качается! Прогресс, Ванюша.

Он остановился в шаге от меня, окинув цепким взглядом. В его глазах мелькнуло подозрение — слишком уж разительно отличалась моя осанка.

— Давай сюда руку, — Алексей небрежно вытащил из папки документ и привычно крутанул на своём мизинце мой личный перстень-клеймо, отобранный у Ивана ещё год назад якобы «чтобы в кабаке не проиграл». — Напитаешь артефакт магией и подпишешь отказ от доли с южных рудников. Отцу нужны деньги на новую сотню гвардейцев, а от тебя всё равно никакой пользы.

Я посмотрел на бумагу, затем встретился с ним взглядом.

— Нет, — спокойно сказал я. — И верни мой перстень, Алексей. Ты носил его слишком долго.

На вымощенном камнем плацу установилась полная тишина. Дружинники перестали точить клинки и уставились на нас.

— Чего-о? — переспросил Алексей, слегка наклонив голову, словно не расслышал. — Ты что там пискнул?

— Я ничего не буду подписывать, Алексей, — так же ровно повторил я. — Все вопросы по имуществу я отныне буду решать лично с отцом. Пусть отправит ко мне слугу, чтобы назначить встречу.

Лицо старшего брата мгновенно налилось багровой кровью. В его глазах вспыхнула дикая, неуправляемая ярость.

За этим коротким отказом и прямым требованием вернуть перстень для Алексея рушились все планы. Во-первых, прямо сейчас на него смотрели два десятка дружинников — закалённых воинов, уважавших только силу. Если старший княжич спустит такую дерзость пьянице-посмешищу, его авторитет командира будет уничтожен.

Во-вторых, в его голове мгновенно сработал холодный расчёт: отказ Ивана задерживал передачу серебряных рудников Соколовых. Без его личного магического оттиска чиновники приезжей Канцелярии посчитают земли спорными и не выдадут грамоту на владение. А без грамоты серебро с рудников не продать: отец не получит казну, а сам Алексей лишится обещанных денег на новую сотню гвардейцев.

Но главное — Алексей привык к абсолютной безнаказанности. В его представлении Иван был ничтожеством, собакой, которую можно было пинать годами. Старший брат решил, что у пропойцы просто прорезалась дурная алкогольная спесь, которую нужно выбить немедленно, пока тот не дошёл до отца и столичных ревизоров.

«Ишь, мразь, права передо мной качает и перстень требует! — закипело в разуме Алексея. — Сейчас я сломаю ему пару рёбер, опалю рожу огнём, и он будет на коленях ползать по плацу, умоляя приложить палец к перстню и обмакивая бумагу в собственную кровь!»

Движимый спесью и желанием устроить показательную расправу перед дружиной, он даже не подумал усомниться в своих силах.

В его правой ладони с сухим треском вспыхнул оранжевый сгусток огня. Дружинники подались вперёд, предвкушая привычную кровавую расправу.

Я сфокусировал взгляд на пламени, мгновенно собравшись и приготовившись к стычке. Разум Магистра работал с ледяной отчётливостью, сразу выдав трезвый расклад сил.

«Не обольщайся, — жёстко напомнил я себе, чувствуя, как внутри натягивается струна готовности. — Перед тобой боевой Подмастерье Огня с полным резервом и тренированным телом. А у тебя — истощённая туша заморыша, отравленные жилы и всего один прочищенный канал. В лобовой магической дуэли он снесёт тебя за пару секунд».

Но отступать или скулить я не собирался. В бою побеждает не только объём резерва, но и опыт, тайминг и умение бить в уязвимые точки. У меня был очищенный канал на правой руке для одного точного ледяного импульса, спрятанный за спиной трофейный кинжал и колоссальный опыт десятков войн. Если брат решит атаковать — я приму этот бой и заставлю его дорого заплатить за каждый шаг.

Я едва заметно сдвинул стопу, вставая в устойчивую позицию для броска, и перевёл ледяной взгляд с огня прямо в глаза Алексея.

— Ну давай, Подмастерье, — с холодной ухмылкой тихо произнёс я, готовясь к неизбежной стычке.

Глава 3. Свои правила

Оранжевое пламя в сжатом кулаке Алексея густо налилось багровым, почти кровавым оттенком, пульсируя в такт его бешеному сердцебиению. Воздух, между нами, мгновенно раскалился, поплыл густым маревом и задрожал, донеся до меня сухой, удушливый запах палёной шерсти, раскалённого добела металла и озона.

На вымощенном серым камнем плацу повисла звенящая, плотная тишина, прерываемая лишь гудением магического огня. Два десятка закованных в броню дружинников Гордеевых, стоявших вдоль крепостной стены, слаженно подбоченились. На их обветренных, шрамированных лицах читалось предвкушение привычного, любимого зрелища. Никто не собирался вмешиваться. Они ждали, что прямо сейчас жалкий, вечно пьяный младший княжич задрожит, выронит своё нелепое оружие, с размаху упадёт на колени прямо в весеннюю грязь и тонко заскулит, умоляя старшего брата о пощаде.

Я лишь сдержанно перевёл дыхание, нащупывая пальцами правой, здоровой руки резную рукоять скрытого кинжала, спрятанного за спиной под складками поношенного кафтана. Левое плечо, покалеченное старым стихийным ударом, противно заныло от напряжения, но я заставил себя проигнорировать эту боль.

«Так, быстро и холодно считаем расклады, — мысли потекли с той ледяной, математической чёткостью, которая была привычна мне при чтении штабных карт перед заведомо безнадёжной битвой. — Что у меня есть в арсенале прямо сейчас? Очищен лишь один крошечный, изъеденный ядом малый канал в правой руке. Этого ресурса хватит максимум на один тонкий ледяной импульс или на микроскопический, скользящий щит. Дальше — абсолютная, звенящая пустота в резерве, дикая боль в отравленных жилах и слабое, совершенно нетренированное тело конченного пьяницы, у которого сейчас от нехватки кислорода дрожат колени. Против меня — маг Огня средней руки, боевой Подмастерье с полным резервом, раздутым эго, ослепляющей спесью и десятком матерых воинов за его спиной, готовых по первому же знаку командира добить выжившую жертву».

Я чуть сместил вес на носках сапог, проверяя сцепление с мокрой брусчаткой.

«Главное правило этой грядущей стычки: мне ни в коем случае нельзя серьёзно калечить Алексея. Если я пролью его кровь первой или нанесу глубокую, проникающую рану, то из обороняющегося жертвенного барана в глазах закона мгновенно превращусь в бунтовщика и нападающего. Дружина изрубит меня на месте за секунду, и никакой Святослав даже разбираться не станет — просто спишет всё на несчастный случай во время пьяной семейной драки. И тем более мне нельзя выпускать наружу магию льда: если „бездарный калека“ из клана потомственных огневиков вдруг ударит на глазах у всех чужеродной стужей, меня живым с этого плаца не выпустят. Значит, работаем только чистой техникой и сталью. Моя задача — выстоять исключительно на контратаках, сбить его огненные замахи, заставить его подставиться самому, используя его же ярость, и прижать к земле. Показать зубы, показать силу, но не дать суровому родовому закону ни единого формального повода обвинить себя в нападении».

— Ты совсем страх потерял, щенок? — прошипел Алексей, медленно, с наслаждением поднимая в вытянутой руке гудящий, разгорающийся сгусток огня. В его расширенных зрачках читалась чистая, садистская радость человека, дорвавшегося до безнаказанной расправы. — Забыл, с кем разговариваешь, выродок? Одно моё движение — и твоя бледная рожа превратится в спечённое, обугленное мясо, а голодные псы на псарне будут с радостью доедать твои уши.

— Ударь, — ровным, совершенно лишённым эмоций тоном произнёс я.

Я сделал чёткий, выверенный шаг навстречу, намеренно сокращая дистанцию и не давая ему времени на долгий разгон тяжелых чар.

— Ударь на глазах у всех воинов рода, Алексей, — мой голос звучал негромко, но в наступившей тишине каждое слово падало на камни как свинцовая гиря. — Давай. Убей безоружного, абсолютно трезвого сына своего главы. Покажи своей дружине, как ты невероятно силён против того, кто даже не может ответить тебе заклятьем. Покажи им всем свою истинную доблесть.

— Ах ты сопляк! — взвыл Алексей.

Он мгновенно потерял остатки контроля от такой ледяной, расчетливой дерзости. Кровь бросилась ему в лицо, и он ударил.

«Корпус полностью открыт, наклон туловища влево, вес тела бездумно перенесён на переднюю ногу, — сухо и отстраненно зафиксировал мой разум движения противника. — Бьёт слишком привычно для сытого, избалованного стихийника. Широко, размашисто, вкладывая уйму маны и рассчитывая исключительно на убойную температуру пламени, а не на точность или тактику ближнего боя. Работаем строго на уклонение и смещение вектора удара».

Первый огненный хлыст рванул по воздуху с оглушительным, сокрушительным свистом, оставляя за собой шлейф чёрного дыма. Натренированное в сотнях смертельных схваток сознание генерала сработало на автопилоте, заставляя неповоротливое тело Ивана подчиниться: короткий, невероятно экономичный уход вправо по диагонали, с легким подседом.

Раскалённая багровая струя прожгла воздух буквально в сантиметре от моего уха. Жар был такой силы, что невыносимо запахло палёным волосом, кожа на щеке мгновенно вспыхнула болезненным сухим жаром, а за моей спиной с сухим грохотом взорвалась и разлетелась в щепки пустая деревянная бочка у стены башни.

Дружинники в первом ряду синхронно ахнули. По рядам суровых воинов пронесся удивленный шепоток. Никто из них не ожидал, что «пьяный заморыш», который ещё вчера не мог ровно пройти по коридору без опоры на стену, сместится с линии убийственной атаки с грацией, экономичностью и скоростью элитного боевого фехтовальщика.

— Стоять, тварь! — в бешенстве зарычал Алексей, понимая, что промазал по неподвижной мишени на глазах у своих подчиненных.

Он крутанулся на месте, посылая следом сразу два багровых огненных шара размером с человеческую голову, плотно перекрывающих траекторию моего отхода.

«Бьёт дуплетом, пытается загнать меня в угол к массивной каменной кладке. Левый шар идёт чуть выше, в грудь, правый ниже, по коленям. Второй раз уклониться чисто за счёт слабых, нетренированных ног этого тела я не успею — в икрах просто не хватит силы. Придётся гасить скользящим рикошетом».

В последнее мгновение я коротким движением подцепил носком сапога ком мокрой грязи из лужи на брусчатке, мазнул им по широкому лезвию своего тяжёлого меча и с железной жёсткостью выставил клинок перед собой строго под углом в сорок пять градусов к траектории полёта огня.

Первый сгусток пламени врезался в стальную плоскость с оглушительным, резким треском. Холодная вода и грязь на металле мгновенно вскипели и взорвались, приняв на себя первый термический удар и обдав моё лицо обжигающим паром, но заданный геометрический угол сработал идеально, как по учебнику тактики: не встретив прямого сопротивления, огненный шар лизнул наклонный клинок по касательной и с рёвом ушёл рикошетом в брусчатку плаца.

Взрыв разбросал вокруг горящие, шипящие угли, один из которых намертво въелся мне прямо в левое плечо. Ткань на рукаве кафтана моментально обуглилась, кожу обожгло острой, пронзительной болью, но разум генерала даже не зафиксировал эту рану. На настоящем поле боя боль — это лишь лишний информационный шум, который нужно жёстко игнорировать, если хочешь выжить.

— Что, бегаешь как портовая крыса?! — взревел Алексей, окончательно распаляясь от вида моей дымящейся одежды и выступивших капель крови.

Он остановился, поднял обе руки к хмурому весеннему небу, и над его головой начала с нарастающим, жутким гулом формироваться густая, пульсирующая сфера ослепительно-белого, концентрированного огня. Камни брусчатки под его сапогами пошли мелкими трещинами и почернели от дикой температуры. Воины в первых рядах поневоле шатнулись назад, закрывая лица ладонями от невыносимого жара и грязно бранясь.

Это была тяжеловесная, площадная техника уровня Магистра. Ослепленный собственной яростью и уязвленным самолюбием, старший брат собирался впечатать меня в плац и спечь до состояния угля вместе с куском замковой стены, совершенно не заботясь о последствиях и случайных жертвах среди своих же людей.

«Ошибочка, сынок, — мстительно и холодно подумал я, не сводя глаз с его открытой фигуры. — Главная заповедь любого боевого мага, которую вбивают палками на первом году службы в Легионе: никогда не задирай локти и не раскрывай корпус во время долгих, пафосных приготовлений. Мой резерв пуст, но чтобы сбить ему концентрацию и разрушить плетение, серьёзное ранение не нужно. Достаточно одного крошечного, точечного импульса в нервный узел».

Пока брат с рычанием концентрировал огненную мощь, широко растопырив локти и полностью открывая незащищённую печень и подмышечные артерии, я сорвался с места. Не прочь от него, пытаясь убежать от радиуса взрыва, а прямо на него, стремительно сокращая дистанцию до физического контакта.

Превозмогая дикую, наваливающуюся слабость и предательскую дрожь в коленях, я на долю секунды опередил его финальный замах. Моя правая рука метнулась за спину, выхватила трофейный кинжал и тяжёлым, литым навершием рукояти я нанес короткий, хлыстообразный удар ему по чувствительному лучезапястному суставу.

Резкий, точечный физический удар по нерву мгновенно сбил тонкую настройку его чар. Ослепительный огненный шар над его головой потерял стабильность и детонировал раньше времени, с оглушительным грохотом обрушив на нас обоих волну палящего, удушливого жара, черной гари и каменной пыли.

Воспользовавшись тем, что Алексей ослеп от собственной вспышки, потерял защитный пламенный покров и оглох от хлопка, я сделал жёсткую, подсекающую армейскую подножку под его опорную ногу. Перехватив его второе, судорожно дергающееся запястье, я сбил закипающее на его пальцах пламя, с силой швырнул старшего брата на острые камни и намертво прижал плоскую, холодную сторону лезвия кинжала прямо к его вздувшейся, бешено пульсирующей шейной артерии.

Чтобы он не успел опомниться и снова раздуть огонь из внутреннего резерва, я жестким, давящим упором стального лезвия в точку на шее перекрыл ему доступ воздуха и заблокировал любые движения.

Никакой пролитой крови. Никакой лишней, неконтролируемой агрессии. Только чистый, профессиональный контроль над ситуацией и полное, унизительное демонстративное превосходство.

Алексей глухо зарычал, как пойманный в стальной капкан дикий зверь, но беспомощно замер, спиной ощущая острые камни брусчатки, а на горле — холодную сталь и плотный силовой зажим. Он тяжело дышал, с ненавистью глядя на меня снизу вверх.

— Прекратить! — раскатистый, полнокровный, пропитанный тяжелой властью рык мгновенно разнёсся по всему плацу, легко перекрывая гул ветра.

Этот голос заставил сжаться и втянуть головы в плечи даже самых бывалых десятников дружины.

От главных ворот замка быстрыми, тяжёлыми, вминающими грязь шагами шёл Святослав Гордеев — бессменный глава клана, могущественный Архимаг Огня. И по совместительству — главный убийца моей семьи. Архитектор резни Соколовых.

Его широкие плечи укрывал плащ, седеющая, аккуратно подстриженная борода топорщилась от гнева. На нем была тяжёлая литая броня, а его взгляд из-под густых бровей был способен плавить гранит. От него исходила такая волна подавляющей магической силы, что воздух вокруг его фигуры искажался.

Остатки искрящихся чар в руках поверженного Алексея мгновенно погасли, подчиняясь ауре главы рода. Но старший брат всё ещё тяжело, со свистом дышал, тщетно пытаясь вырваться и брызгая слюной под моим жестким контролем.

Я выдержал паузу ровно в секунду. Затем абсолютно спокойно, без малейшей суеты разомкнул хватку, убрал кинжал обратно за пояс под складки кафтана и легко поднялся на ноги, сделав два подчеркнуто вежливых шага назад.

— Ты совсем с ума сошёл, Алексей?! — гаркнул Святослав, мощным прыжком подскочив к нам.

В его обычно сдержанном, дипломатичном голосе сейчас звучала не просто отцовская досада, а настоящий, обжигающий гнев.

— У нас в замке высокопоставленные гости из столицы! На верхних балконах стоит виконт и прямые посланники Имперского Совета! А ты, наследник рода, устроил здесь дикие огненные пляски посреди плаца и пытаешься сжечь родного брата на глазах у всей дружины?! Ты какими мозгами думаешь, будущий глава клана?!

— Отец! Этот пьяный кусок дерьма отказывается ставить клеймо на бумаги! — рявкнул Алексей.

Он с трудом, пошатываясь, поднялся с земли, судорожно пытаясь отряхнуть испачканный, прожженный кафтан, и указал на меня дрожащим от бессильной ярости пальцем.

— Он дерзит! Он первый выхватил оружие, подставил меня под удар и напал!

— Я своими собственными глазами видел, кто именно здесь размахивает боевыми чарами и жжёт замковое имущество, а кто с одним кухонным кинжалом мастерски удерживал твои атаки, не пролив при этом ни единой капли крови, — холодно произнёс Святослав, обрывая оправдания старшего сына.

Он перевел взгляд на меня. Глава клана бросил невероятно внимательный, цепкий взгляд на мой дымящийся рукав, на глубокий, сочащийся кровью ожог на плече и на то, как абсолютно спокойно, выпрямив спину и опустив руки вдоль тела, я стоял перед ним.

Святослав медленно повернулся ко мне всем корпусом. В его тяжёлом, обычно равнодушном к судьбе младшего сына взгляде проскользнула тень глубокого, неподдельного удивления. Перед ним стоял не привычный, забитый пьяница с трясущимися руками, вечно прячущий глаза. Перед ним стоял человек с безупречной военной выправкой, который только что прошел через смертельный шквал боевых заклинаний высшего порядка и даже не моргнул.

— Иван, — произнёс Святослав низким, рокочущим грудным голосом, словно пробуя моё имя на вкус. — Ты… трезв?

— Абсолютно трезв, отец, — ответил я, сдержанно и скупо, с достоинством равного наклонив голову. — И отныне буду трезв всегда.

— И почему же ты отказываешься подписать отказ от доли с рудников? — в голосе главы мгновенно прорезались стальные, деловые нотки. Он явно сдерживал гнев, чтобы не устраивать лишних сцен перед столичными визитёрами, но требовал подчинения. — Твоё содержание и так стоит казне огромных денег. Твои выходки портят нам репутацию. Ты не приносишь клану Гордеевых абсолютно никакой пользы, лишь убытки.

«От доли с рудников Соколовых? — с ледяной, обжигающей внутренности яростью подумал я. Я заставил себя дышать ровно, не позволив дрогнуть ни единому мускулу на лице. — От земель, богатства и древнего наследия моего истреблённого рода? Вы подло уничтожили мою настоящую семью, вырезали моих близких, отравили детей, а теперь хотите, чтобы я руками этого слабого тела сам, добровольно подписал вам юридическую передачу всех прав на моё же серебро?»

— Именно поэтому я больше не намерен проедать вашу казну, отец, — предельно спокойно парировал я, глядя прямо в его тяжелые глаза, не отводя взгляда. — Отдать свою законную, имперскую долю за бесценок и продолжать жить в этом замке на ваши подачки, ожидая удара в спину от братьев — это глупость. Я прошу выделить мне в самостоятельное управление земли с портом на юге и пару прилегающих старых шахт. Я сделаю их доходными и буду сам себя содержать, не требуя из клановой казны ни медяка.

Алексей, услышав это, ядовито скривился и громко, презрительно фыркнул, привлекая внимание дружины:

— Южный порт ему захотелось! Да тебя там в первый же день гильдейские купцы обдерут до нитки, свяжут и выкинут в море кормить рыб! Ты и дня не прокомандуешь, пропьёшь все налоги за неделю и опозоришь нас перед южными соседями!

Святослав не стал кричать на старшего сына. Он лишь медленно, тяжело выдохнул, покачав головой, и посмотрел на меня с холодным, беспощадным отцовским прагматизмом:

— Южные земли? Стратегический регион, который держит главный торговый морской тракт нашей провинции? Вань, ты один день не попил сивухи и почему-то решил, что внезапно стал великим управленцем и стратегом? Тебя любой портовый стражник на три буквы послать может, а ты собрался целым регионом командовать. Я не стану рисковать колоссальными ресурсами и репутацией клана перед Советом ради твоих очередных похмельных фантазий. О юге даже не заикайся.

— Тогда дай мне то, что клану Гордеевых абсолютно не нужно и приносит одни бесконечные убытки, — я не отступил ни на миллиметр, плавно подводя его к своей истинной цели. — Дай мне «Чёрную Бастию».

На плацу установилась полная, абсолютная мёртвая тишина. Кажется, даже суровые дружинники перестали перешёптываться, переваривая услышанное, а знатные гости на верхних балконах замка притихли, прислушиваясь к странному торгу.

«Чёрная Бастия» была проклятой, мертворождённой обузой на самом краю суровых северных рубежей. Это был заброшенный, полуразрушенный временем и набегами сторожевой форт в сутках тяжелого пути от замка. Нищие, обозленные деревни, разбитые тракты, старосты, которые давно не платили ни копейки налогов. Эта земля была постоянной, ноющей головной болью для казны клана, ежемесячно тратившейся на скудное содержание символического гарнизона. Отправка туда считалась ссылкой хуже каторги.

Святослав медленно, с искренним подозрением прищурился, сканируя меня взглядом, словно пытаясь найти подвох.

— «Чёрную Бастию»? — глава клана глубоко нахмурился, в его грудном голосе послышалось явное сомнение. — Эту развалину? На кой-чёрт она тебе сдалась? Там даже крысы от голода дохнут, а деревенские старосты последний раз платили подать серебром три года назад. Ты там за месяц с голоду сдохнешь или местные тебе глотку перережут.

— Я прошу её именно для того, чтобы доказать свою полезность и показать результат, — четко ответил я, сцепляя пальцы за спиной в классической стойке офицера. — Дай мне «Чёрную Бастию» и ровно три месяца времени. Если к концу этого срока я не принесу в казну клана Гордеевых первый полноценный налог — наш договор аннулируется. Я лично, при свидетелях добровольно подпишу полный отказ от всех прав на рудники Соколовых и любое другое имущество, официально отрекусь от фамилии Гордеевых и навсегда уйду из ваших земель бродягой.

Я сделал паузу, позволяя ему осознать выгоду.

— А если я принесу налог и налажу там жесткий порядок — Бастия официально остаётся за мной как личный форт, вопрос об отказе замораживается, а мои законные права на рудники Соколовых признаются моей личной, неделимой собственностью навсегда.

Святослав долго, мучительно молчал, взвешивая в уме каждое моё слово. Глаза Архимага слегка сузились. Для него, как для политика и циничного дельца, эта сделка выглядела абсолютно идеально с любой точки зрения. Сбыть со счетов бесполезного, вечно позорящего род сына. Сэкономить солидные средства на его ежедневном содержании. Навсегда избавиться от убыточного северного форта. Да ещё и с железобетонной гарантией получить юридически чистый, заверенный Имперским Советом добровольный отказ от богатейших рудников Соколовых всего через три месяца! И всё это без всякого лишнего шума, без силой выбитых в подвалах подписей и без скандалов перед ревизорами.

— Хорошо, — тяжело выдохнул глава клана, решив вопрос раз и навсегда. — Сделка принята. Три месяца, Иван. Ни днем больше.

— Отец, позволь мне добавить ему людей в дорогу, — немедленно вызвался Алексей, подходя ближе.

На его обожжённом лице появилась мерзкая, предвкушающая злорадная ухмылка. Он явно хотел отомстить за то унижение, когда я умыл его перед его же воинами.

— На севере нынче неспокойно. Я пришлю к нему своего верного Прохора. Мужик крепкий, надёжный, проследит, чтобы Ванюша… случайно не потерялся по дороге и не свернул шею в овраге. И какого-нибудь мальчишку-слугу в придачу, чтобы было кому в Бастии за лошадьми дерьмо убирать.

Святослав коротко, равнодушно кивнул и, больше не сказав ни единого слова и потеряв ко мне всякий интерес, развернулся. Он зашагал обратно к дверям замка, торопясь к ожидающим его столичным гостям.

Для Алексея же это был идеальный, как ему казалось, тактический ход: приставить ко мне своего абсолютно верного, купленного с потрохами холуя Прохора. Того самого Прохора, который ещё вчера по его приказу методично подсыпал мне яд в сивуху.

Я развернулся на каблуках и ровным, чеканным шагом пошёл к своему отдельному флигелю. Спину жгло от невидимых взглядов. Я едва сдерживал сухой, рвущий грудь кашель от острой боли в обугленном левом плече. За спиной оживленно шептались потрясенные дружинники, а Алексей прожигал мне вослед ядовитые, обещающие скорую и мучительную расправу взгляды.

Но я знал главное. Я выжил. Я блестяще выиграл этот раунд. Я вырвал у главы клана юридически оформленную землю, официальный статус наместника и абсолютную, недосягаемую для братьев свободу действий. А что касается шпиона Прохора, который должен стать моими «кандалами»... Пусть едет. В глухих, холодных северных лесах на долгом пути к «Чёрной Бастии» несчастные случаи происходят слишком часто, чтобы кто-то в столице начал задавать вопросы.

Вернувшись в свой холодный флигель, я бросил на стол выданную писарем карту северного уезда и бегло пробежался взглядом по схемам «Чёрной Бастии». Уголки моих губ дрогнули в хищной, холодной усмешке.

Бездари. Столичные казначеи списали этот форт в утиль только потому, что не умели считать дальше собственной тарелки. Никто из них даже не потрудился сопоставить розу северных ветров, рельеф узкого скального ущелья и старые отвалы породы у замковых стен. Они сидели на золотой жиле и неприступном бастионе, но по собственной глупости довели его до скотского состояния.

Что ж, тем лучше для меня. Мне не нужны чудеса — мне вполне хватит их непроходимой тупости, моих знаний и железной дисциплины.

Я погасил свечу, погружая комнату во тьму. На рассвете мы выезжаем. И клянусь бездной, эти три месяца клан Гордеевых запомнит навсегда.