Воскреситель. Том 1

Глава 1

Ненавижу подниматься после нокдауна. Моё сознание возвращается слоями, и это крайне погано.

Сначала начинаешь слышать звук — ровный низкий гул, будто кто-то придавил пальцем клавишу органа и забыл отпустить. Потом на тебя резко обрушивается каскад запахов: пот, опилки, пролитый джин и старая кровь, въевшаяся в дерево так глубоко, что её уже не отскоблить. А потом приходит её величество боль. Левая скула горела огнём, правый бок ощущался как отбивная, костяшки обеих рук мерзко саднили. Хорошая такая боль, после доброй драки, говорящая, что ты ещё живой. Вот только я не помню, чтобы в свои шестьдесят пять мне приходилось вспоминать молодость и кулаками объяснять кому-то, что он не прав.

Эта мысль пришла мне первой, после того как сознание окончательно завелось, и лишь после этого я понял, что валяюсь на грязных досках.

Ну что ж. Действуем по порядку, как учили. Сознание есть — раз я задаю вопросы. Зрение двоится, но сходится за пару секунд, значит, сотрясение лёгкое, а скорее всего, вообще микро. Пальцы левой слушаются. Правой тоже. Шея поворачивается без прострела. Тошноты нет. Уже хорошо.

Пульс.

Два пальца под угол челюсти, и вот тут я впервые за этот вечер по-настоящему удивился.

Сто двадцать. После нокдауна. И ровный, словно мне снова двадцать пять.

У меня не бывает ровного пульса после нагрузки. У меня бывает одышка, перебои и полтора часа на диване с мыслью, что пора завязывать с лестницами.

Я открыл глаза.

Надо мной висел низкий деревянный потолок, закопчённый до черноты, с газовым рожком в проволочной сетке. Сетка была в засохших бурых брызгах. Кто-то когда-то долетел сюда головой.

— Встава-а-ай! — орали сверху. — Вставай, мертвечина!

Это, похоже, уже относилось ко мне.

Доски подо мной были противно липкие. Вокруг, за верёвками, в сизом от табака воздухе, колыхалась стена лиц. Мужики в кепках, мужики без кепок, две бабы с папиросами — назвать их женщинами язык не поворачивался. Какой-то тип в цилиндре. А у меня точно сотряс? Слишком сильно всё похоже на галлюцинацию. К тому же цилиндр в такой дыре смотрелся как жемчужина в котлете. Все орали. Половина орала, чтобы я встал. Половина — чтобы не вставал.

Мозг заработал, словно я начал операцию.

Факт первый. Это подвал.

Факт второй. В подвале ринг. Притом допотопный: ни мягких канатов, ни сетки октагона. Верёвки в три нитки, столбы из бруса, помост сколочен наспех и уже просел на один угол. Слева наверх уходила крутая лестница, и на ней тоже стояли — сидели на ступенях, как в театре на галёрке.

Факт третий. Справа, у стены, за столиком на скамье, сидел человек с книгой.

Не с записной книжкой, а именно с книгой. Толстой, в потёртой коже, из тех, куда записывают ставки, если верить фильмам про начало прошлого века. Он один во всём подвале не орал. Он сидел, положив на страницу карандаш, и смотрел на помост так, как смотрят на цифру, которая вот-вот изменится в неприятную сторону.

К чёрту, но такое стоит запомнить.

Я поднял руку, чтобы вытереть кровь с брови.

И осознал четвёртый факт. Рука была не моя.

Широкая кисть, короткие крепкие пальцы, костяшки сбиты и заново наросли буграми. Поперёк тыльной стороны — белый рубец от чего-то очень острого. Предплечье в жгутах, кожа молодая, с отличным тургором.

Я посмотрел на эту руку ровно столько, сколько мог себе позволить. Буквально секунду, а потом отложил вопрос в дальний ящик и встал.

Факт пятый. Я не просто поднялся. Не «выкарабкался, цепляясь за верёвки». Встал — одним движением, через колено, как встают в двадцать пять.

И самое главное чудо было в том, что мои колени не болели.

Я замер на мгновение, прислушиваясь к себе, и, честное слово, чуть не засмеялся. Левое колено, которое ныло на каждую перемену погоды последние пятнадцать лет. Правое, где мениск держался на честном слове и уколах. Их не было. То есть они были, но молчали. Как молчат детали, которые ещё не начали изнашиваться.

«Ну здравствуй, — сказал я телу. — Кто бы ты ни было».

И тут на меня пошли.

Факт шестой. Он сейчас ляжет.

* * *

Он был крупный. Не жирный — крупный, той костью, которую не наешь, а получаешь по наследству вместе с фамилией и бедностью. Голый по пояс, в холщовых штанах, руки замотаны какой-то тряпкой на манер бинта. На плече старый рубец, стянутый звездой, — так заживает то, что штопал не врач, а тот, кто оказался рядом.

Он шёл вперёд боком, левым плечом, руки держал низко, у пояса, подбородок задран. Стойка боксёра. Только не тех боксёров, которых я видел последние сорок лет. Вес назад, корпус развёрнут, локти в стороны.

Такую стойку я видел лишь на старинных гравюрах.

Странно, но ладно. Отложим и это: кажется, у меня бой, а много думать в бою — это неуважение к противнику.

Шаг вперёд — и он провёл хороший прямой левой. И так глупо открылся, что я ушёл, не напрягаясь.

И вот здесь случилось то, что мне очень, очень не понравилось.

Голова сказала: «Смени уровень, войди под руку, сделай проход в ноги, а потом забей его».

Тело сделало совершенно другое.

Тело шагнуло назад и в сторону, поставило вес на заднюю, подняло плечо и закрылось. Притом это было очень грамотно. Чистая работа, но так, как я не двигался ни разу в жизни. Чужой рефлекс. Отработанный до кости, вбитый годами тренировок и подобных драк, вот только они были не моими.

От удивления я пропустил второй удар. Несильно, вскользь, но пропустил, и это было неприятно.

Вот дерьмо.

— Третий! — надрывались от моего угла. — Третий, Эдди! Ложись, идиот! Сука, ляжь, тебе говорят!

В голове сразу нарисовалась картинка: так у нас тут договорняк, а я всё порчу.

Похоже, я должен лечь. Сейчас, в третьем раунде. Кто-то поставил деньги, кто-то расписал сценарий, а мне полагалось красиво упасть и не портить людям бухгалтерию.

Я скосил глаза на столик у стены. Человек с книгой положил карандаш и сложил руки. Вот у кого сегодня вечер не задался.

Отступил на полшага, глотнул воздуха и понял ещё одну занятную вещь.

Воздух не кончался.

Я стоял третий раунд в подвале, полном табачного дыма, после нокдауна, а лёгкие работали спокойно и глубоко, как мехи. Никакого жжения под рёбрами. Никакого свиста.

Ребята, а мне ведь интересно стало.

Мне скоро шестьдесят шесть, и последние три года я не оперировал. Не делал людям новые лица, не удалял жир, не творил чудеса с жуткими ожогами — а по ночам не штопал в подсобках тех, кого привозили с пулей в бедре и просьбой обойтись без больницы, по старой памяти. Лишь ассистировал, ставил диагнозы, орал на молодых, подписывал бумаги, которые другие потом резали. Руки. Дурацкий, тихий, необратимый тремор, который сначала видишь только на нитке, потом на скальпеле, а потом тебе вежливо говорят, что ты слишком ценен, чтобы стоять за столом. Двадцать девять лет практики, и всё это кончилось не инфарктом и не судом, как у некоторых коллег, а тем, что у человека начали дрожать руки.

А тут мне дают тело, которое не задыхается, и предлагают в нём немедленно лечь.

К чёрту такой расклад. Не люблю падать.

Я посмотрел на него как на пациента, делая экспресс-диагностику проблем.

Правое плечо выше левого — старая ключица, сросшаяся со смещением, и он бережёт её, сам того не замечая. Левую ногу ставит чуть шире, чем надо: колено. Дышит животом, глубоко, и после серии не восстанавливается — значит, либо курит с детства, либо лёгкие ему уже кто-то подпортил. Печень открыта. Печень у него открыта просто до неприличия — при такой стойке она всегда открыта, потому что локоть уходит в сторону.

Диагноз: мужчина лет сорока, если верить телу, а не лицу, тяжёлый физический труд, две старых травмы, дыхание в пределах, но с резервом плохо.

Прогноз неблагоприятный. Для него.

Он снова пошёл вперёд.

И я сделал то, чего в этом подвале, судя по всему, не делал никто и никогда.

Я всадил в него свой любимый лоу-кик.

Голенью, коротко, с разворотом бедра, в наружную поверхность его левого бедра — туда, где нерв идёт близко к кости и где через три таких удара человек просто перестаёт чувствовать ногу.

Звук вышел глухой и мокрый, будто уронили мешок с мукой.

Зал заткнулся.

Не весь. Но человек двести — заткнулись одновременно, и в этой тишине было отчётливо слышно, как он выдохнул сквозь зубы и качнулся.

Они не поняли, что произошло. Вот в чём штука. Они не увидели удара. Они увидели, как здоровый мужик ни с того ни с сего захромал.

— Это что было? — спросил кто-то в первом ряду, совершенно по-детски.

А я в этот момент занимался совсем другим.

Моя собственная голень горела так, будто я приложился ею об угол чугунной батареи.

Я отскочил, перенёс вес и, пока он тряс ногой, быстро провёл ревизию. И выругался. Вот же дерьмо! Надкостница. Классика боёв. Голень, которая никогда в жизни ничего не била, отбита о чужое бедро до кости и будет болеть две недели. И я это заслужил: в моей прошлой жизни на такие удары уходили годы — сначала мешок, потом лапы, потом чужие ноги, а потом тебе уже плевать, куда бить, если, конечно, ты выиграл лотерею и не словил саркому. Но важнее всего, что нужно каждый раз делать это по чуть-чуть, чтобы кость успевала утолщаться. А у этой кости ничего этого не было.

Расклад такой себе: повторить такой удар без серьёзного ущерба я смогу ещё два раза. Максимум три, если очень надо и если потом не придётся бежать.

Первый расклад в этом мире. Как интересно. Уверен, потом их будет много.

— Эдди! — визжали мне из угла. — Ложись, сволочь!

Я повернул голову к угловому и улыбнулся ему.

Не знаю, как это выглядело с моим новым лицом. Но человек в углу побелел и отступил от верёвок.

* * *

Он всё-таки был хорош.

Не техничен, а реально хорош. Он шёл вперёд после лоу-кика, на одной здоровой ноге, и бил, и что-то в его ударах было такое, чему не учат в залах: короткая, злая экономность человека, который дрался за еду.

Мы обменялись. Я пропустил двойку в корпус. Это было жёстко. Удары в печень всегда неприятны. И мне было больно, несмотря на то что печень у меня, в отличие от его, была прикрыта, и всё равно на секунду стало нехорошо. Он пропустил мою — во второй раз в то же бедро — и охромел уже всерьёз.

А потом он почти поймал меня.

Ударил правой, наотмашь, из-за плеча. Размашисто и грязно, но с такой массой, что, если бы дошло, я бы сейчас лежал и изучал ту самую сетку на рожке.

Не дошло: моё тело ушло само, быстрее, чем я сообразил. Неудивительно: тренировки я забросил в сорок пять, а всерьёз не дрался с тридцати.

Коротким скручиванием — не назад, не в сторону, как сделал бы я, а вниз и внутрь, пропустив кулак над ключицей, с одновременным поворотом корпуса, будто подныривая под что-то длинное. Я такого движения не знал. Я его никогда не делал. Оно было не про кулаки — я это почувствовал всем позвоночником. Так уходят от чего-то, что нельзя блокировать. От чего-то с остриём, которое хочет выпустить твои кишки.

«Значит, не всё так плохо, — мысленно сказал я телу. — Кое-что ты умеешь и без меня».

А мой противник на мгновение замер.

Вот прямо посреди размаха — замер, как человек, у которого в голове сложилась картинка, которой быть не должно.

Я это видел сто раз. В приёмном, в коридоре, у двери операционной. Так смотрят, когда узнают.

Он опустил руки.

Совсем. До пояса. Открылся весь, от горла до живота, и сказал — хрипло, с каким-то детским недоумением:

— Ка… капитан?

Но я его не знал и рефлекторно ударил.

Короткий удар локтем, почти в висок, потому что он стоял ко мне ровно так, как стоять нельзя, и потому что я дерусь до конца, а не до того момента, когда противнику стало любопытно.

Он качнулся, но не упал. Крепкий, чёрт.

Я вошёл в клинч первым и взял его за шею. Двумя руками. Ладони в замок на затылке, локти прижаты изнутри к его ключицам, его голова вниз, ко мне. Всё как когда-то учили.

И ударил коленом.

В корпус. Потом ещё раз в корпус. Потом коротко дёрнул его вниз и вбок — и в голову. И всё это время он продолжал пятиться, пытаясь вырваться.

Зал не просто затих. Зал загудел неправильно — тем низким, растерянным гулом, которым гудит толпа, когда не понимает, свидетелем чего является. Человека держат за голову и разбирают на части, а он не может ни ударить, ни вырваться, ни упасть. Так здесь не дерутся. Здесь дерутся лицом к лицу и отпускают, когда схватились.

А я не отпускал. И, чёрт побери, да. Мне нравилось.

Стоило признать это сразу, чтобы потом не удивляться. Мне нравилось. Не победа, не деньги, которых у меня не было, и не то, что я в чужом теле в чужом подвале. Мне нравилось, что руки держат. Что колено идёт туда, куда я его посылаю. Что расчёт совпадает с результатом.

Тридцать восемь лет назад мне это нравилось по молодости и дурости. Сегодня я знал ровно, что каждое такое колено делает с печенью, с диафрагмой, с сосудами шеи.

И мне всё равно нравилось.

Самое паршивое, что бывает с человеком, — это когда он перестаёт замечать, что ему нравится.

Он захрипел, рванулся, и я дал ему выйти — держать дальше было незачем, а зал уже всё понял и без меня.

И тут он сделал единственное, что умеет этот мир против такого, как я.

Он нырнул.

Ушёл вниз, широко, обхватил меня за ноги под коленями — нетехнично, зато с такой дурной силой, что помост охнул. Меня качнуло назад.

Борьба.

Я борьбу не люблю.

Никогда не любил. В двадцать три я проиграл три боя подряд людям, которые умели только валить и держать, и после третьего пошёл учиться валить сам — не потому, что полюбил, а потому, что иначе было никак. Много лет спустя я всё ещё считаю, что человек на земле — это человек, которого ногой может добить любой прохожий. А прохожие в этом мире, судя по публике, имеются.

Я отбил ноги назад. Резко, с провалом бёдер вниз, впечатывая его лицо в доски, — и вся его тяга ушла в никуда.

А его шея в тот же момент оказалась у меня под мышкой.

Я сомкнул руки и затянул стоя.

Никакой мистики. Плечо и предплечье пережимают сонные артерии с двух сторон, мозг остаётся без крови, кора отключается первой. Шесть секунд — при хорошем захвате. Восемь — если противник большой и злой.

Он был большой и злой.

На восьмой секунде его руки, рвавшие мои запястья, разжались и упали. Тело обмякло, стало вдвое тяжелее, и я опустил его на доски, придержав голову. Привычка.

Тишина стояла такая, что слышно было, как шипит газ в рожке.

Двести человек в подвале на Гиббет-Рич только что увидели, как один мужчина взял другого за шею и тот уснул. Без крови. Без удара. Просто — уснул.

Для них это была не борьба, а какое-то странное колдовство.

— Он его уморил, — сказал кто-то в первом ряду, тихо и очень отчётливо. — Господи Боже, он его уморил.

Я уже не слушал.

Потому что из-под его правого плеча по доскам толчками шла кровь.

* * *

Толчками.

Вот что важно. Не текла, а шла толчками, в такт биения сердца, и была очень светлая, а в свете газового рожка это выглядело почти красиво.

Повреждена артерия.

Я обернулся. Угловой столб, брус в ладонь толщиной, а из бруса на высоте локтя торчал гвоздь. Кованый, загнутый, которым когда-то крепили верёвку. Он был красным до самой шляпки.

Падая лицом в доски, он проехал по этому гвоздю подмышкой. Грёбаная привычка загонять противника в угол.

Так. Времени у меня минуты три. Может, четыре: всё-таки он здоровый бычара.

— Джин! — рявкнул я в зал. — Бутылку джина, быстро! Иглу! Сапожную, любую! Нитку!

Никто не двинулся.

Двести человек смотрели на человека, который только что заколдовал бойца, а теперь орал на них про иголку.

Я сунул колено ему под лопатку, перевернул на бок и вдавил пальцы в ямку над ключицей — туда, где подключичная проходит через борозду первого ребра и где её можно прижать к кости, если знаешь, куда давить. Фонтан ослаб, но не остановился. Поздно, порвано ниже.

— ДЖИН! — заорал я так, что сорвал голос.

Что-то ударилось о доски рядом. Бутылка, полная на четверть. Потом вторая.

— Иголку.

Через секунду на помост, кряхтя, влезла тётка с папиросой, лет пятидесяти, в шали, и молча начала выдирать из собственного корсета шнуровку.

— Не шнур. Нитку. Тонкую.

— Это и есть тонкая, миленький, — сказала она и вспорола зубами подол. — Вот. Шёлк. С юбки. Муж покойный привозил.

Я мог бы её расцеловать, но предпочёл бы женщину помоложе и симпатичнее.

Дальше пошла привычная работа.

Я хлопнул его по щеке — раз, другой, сильно. Он дёрнулся, втянул воздух со всхлипом и вернулся. Зрачки разъехались, потом сошлись. Мычит — значит, дышит.

— Лежи, — сказал я ему. — Не дёргайся, или сдохнешь.

Полбутылки джина на рану. Щедро плеснуть себе на руки. Джин был дрянной, сивушный, обжёг ссадины на костяшках так, что потемнело в глазах, и это было прекрасно, потому что градусов в нём было под шестьдесят, а мне сейчас нужно было ровно это.

Иглу над рожком, докрасна, остудить в джине. Нитку — в джин.

Развёл края раны пальцами. Он взвыл.

— Терпи, здоровяк.

Вот она. Плечевая, в верхней трети, стенка надорвана косо — гвоздь не перерубил, а вспорол вдоль. Лучший из возможных раскладов. Кровь толчками била мне в перчатку, которой у меня не было, — прямо в ладонь, тёплая, скользкая, живая.

Я зажал её пальцами выше разрыва.

И остановился.

На одну секунду. Одну.

Потому что мои пальцы держали чужую артерию и — не дрожали.

Я смотрел на свою левую руку, которая три года не могла удержать иглодержатель так, чтобы не позориться перед ординаторами, и эта рука лежала на живом сосуде ровно, как положенный на стол камень.

Потом. Всё потом. Когда оперируешь, все мысли должны быть только о работе.

Игла пошла.

Господь всемогущий, нет большего кайфа, чем оперировать людей. В этот миг ты царь и бог. Жизнь человека полностью в твоей власти, и я этим откровенно наслаждался. Да, мне говорили мозгоправы, что у меня какие-то отклонения в башке, но мне было плевать. Как и людям, которых я оперировал что официально, что нет. Я один из лучших, если не лучший.

Над помостом кто-то навис. Я не поднял головы — у меня в пальцах была артерия, — но краем глаза увидел книгу в потёртой коже, прижатую к боку, и хорошие ботинки не по месту.

— Это была моя ставка, — сказал человек с книгой.

Голос был спокойный. Такой спокойный, каким говорят люди, у которых внутри всё кипит, а показывать нельзя, потому что смотрят двести человек.

Косой разрыв на артерии шьют непрерывным швом, мелким, через все слои, и главное тут — не затянуть, иначе перекроешь просвет и оставишь человека без руки. Шесть стежков. Я считал вслух, потому что так привык и потому что счёт держит руку ровнее любой молитвы.

— Раз. Два.

— Ты меня слышишь, Эдди?

— Три. — Я не поднимал головы. — Слышу. Помолчите, пожалуйста, полминуты.

По залу прошёлся короткий смешок, в котором слышался лёгкий испуг.

— Четыре. Пять.

Я поднял на него глаза ровно на то время, пока перехватывал иглу.

Лет тридцать пять. Желтизна склер. Это у нас печень, и печень давняя, а не от вчерашнего перепоя. Дёсны отходят от зубов. Пальцы в чернилах, правый указательный с наростом от карандаша. Человек, который двадцать лет пишет и пьёт, и пьёт больше, чем пишет.

— Шесть.

Я отпустил пальцы.

И по краю шва проступила красная нитка. Подтекает. Мелко, но подтекает, а мелко подтекающий шов на артерии — это гематома, это сдавление, это через сутки труп.

И вот тогда я это и сделал.

Я не думал. Я вообще не понял, что делаю. Просто прижал ладонь к шву — и мне мучительно, до зуда в зубах, захотелось, чтобы там, под пальцами, стало плотно. Захотелось так, как хочется потянуться после долгой смены.

Что-то во мне сдвинулось. Будто под грудиной повернули кран.

По руке прошли тепло и лёгкие синеватые всполохи, которые были почти невидимы. Это было нечто странное, и это было не моё и одновременно моё, идущее откуда-то изнутри, и оно вышло через мою ладонь.

Твою мать! Ткань схватилась!

Я убрал руку. Шов стоял сухой. Края сомкнулись плотно и чисто, так, как они смыкаются на третьи сутки, а не через десять секунд.

Я посмотрел на свою ладонь.

Потом на шов.

Потом снова на ладонь.

— Ну хорошо, — сказал я вслух. — Это мы обсудим позже.

В голове было пусто и очень звонко, как бывает, когда из тебя вытекает пол-литра крови. Я списал это на сотрясение.

Тётка с папиросой уставилась на меня так, будто я у неё на глазах вынул из кармана живую птицу.

А вот человек с книгой смотрел иначе. Он смотрел на мои руки, и я видел, как в его голове карандаш перечёркивает одну строчку и начинает писать другую.

— Сорок фунтов, — сказал он наконец. — Ровно сорок. Столько я на тебе сегодня потерял.

— Печень.

— Что?

— У вас больная печень, — сказал я, перетягивая раненому плечо шнуровкой. Не туго, а так, чисто для страховки и самоуспокоения. — И проблемные дёсны. Даю года три жизни, если будете пить, как пьёте сейчас. Сядьте на молоко и овсянку — у вас будет десять лет, особенно если добавите свежих овощей. Зайдите завтра, я скажу подробнее.

Он молчал секунд пять.

— Ты мне должен сорок фунтов, — повторил он, но уже другим голосом.

— Я услышал вас и в первый раз.

Он ушёл. Я сел прямо на доски. Руки были по локоть в крови, и кровь уже подсыхала, стягивая кожу.

Я зашил его не потому, что пожалел.

Мёртвый он был мне не нужен. К тому же труп на руках — это полиция, а у меня, судя по тому, как на меня смотрели, и без трупа всё складывалось крайне увлекательно. Живой — это человек, который знает, кто я, где я и сколько мне тут все должны. К тому же он мне будет должен.

Он открыл глаза и нашёл меня взглядом. Долго всматривался, прежде чем попытаться говорить.

Губы у него были синие, и язык ворочался еле-еле, но сказал он внятно:

— Капитан Барроу.

Я молчал.

— Вы ж… — Он сглотнул. — Вас же схоронили, капитан. Я же сам нёс гроб.

Где-то наверху, на лестнице, разбилась бутылка. Кто-то выругался. Кто-то начал требовать деньги обратно.

А я сидел на липких досках, по локоть в чужой крови, и думал одну-единственную мысль.

Вот, значит, как меня зовут. Эдвард Барроу. Нормальное имя. Немного отдаёт могилой, но мне грех жаловаться. Я отхлебнул остатки джина из бутылки и усмехнулся оттого, что узнал, как меня зовут, от человека, который нёс мой гроб и которого я только что чуть не отправил в гроб сам.

Глава 2

Я проснулся оттого, что желудок пытался сожрать сам себя. Боль, холод, мешок, набитый чем-то колючим, — всё это отошло на второй план. Живот урчал и требовал своего.

Последний раз я так хотел есть в интернатуре. И то, подозреваю, вру.

Я поднял голову и сморщился от уровня удобств. Каморка квадратов на восемь, скошенный потолок, узкое окошко в инее, таз, кувшин, колченогий стол с табуретом и гвоздь в стене вместо шкафа.

На гвозде висели чужие штаны.

Снизу, сквозь доски, тянуло жареным салом, прокисшим пивом и плохо замытой рвотой. Прекрасное амбре для пробуждения. В моём доме по утрам пахло чёрным кофе и яичницей с помидорами.

Я усмехнулся, сел и начал самодиагностику.

Скула — отёк, гематома приличная, но ничего интересного. Голова не болит, и это лучшая новость: вчера был как минимум микросотряс. Рёбра справа ноют, больно только на глубоком вдохе — значит, ушиб, а не трещина. Терпимо. Костяшки разбиты, но тот, кто дерётся без перчаток, должен быть к этому готов.

Я пошевелил пальцами. Ровно. Ни намёка на тремор. И тут же улыбнулся как дурак: до чего же хорошо снова быть молодым. К чёрту недвижимость и клинику — заработаю ещё, мне не впервой.

Так, коллега, не отвлекаемся. Дальше по плану нога.

Я задрал штанину штопаных на коленях кальсон и выругался. Надкостница разбита, недели две будет ныть, как больной зуб. Вчерашний прогноз подтверждается.

И при всём этом ни малейшей разбитости. Вот что меня добило. Я спал часа четыре на мешке в нетопленой комнате после драки и сотрясения — и встал бодрым. В шестьдесят пять за такой вечер я расплачивался бы неделей в состоянии овоща.

— Так, — сказал я вслух. — Хватит радоваться. Работаем дальше.

В углу к стене был прислонён осколок зеркала размером с ладонь, в жестяной рамке. Я взял его и подошёл к окну, где света было чуточку больше.

И вот тут началось самое интересное.

* * *

Лицо я разглядывать не стал. Лицом займусь, когда будет время и что-нибудь покрепче пива. Сначала разберёмся с тем, что под ним.

Я полностью разделся и начал изучать своё новое тело.

Так, как осматривают пациента, которого привезли без сознания и без документов: сверху вниз, слева направо, ничего не пропуская. Только пациентом на этот раз был я сам, и это было куда веселее.

Первое. Левая сторона лица, шея, часть плеча покрыты старыми зажившими ожогами. Блестящая кожа без малейших признаков волос была неприятно натянута. Вот почему меня не узнали двести человек в подвале, а узнал один. В общем, красавчиком мне не быть, а в этой дыре найти ещё одного пластического хирурга будет той ещё проблемой. Отложим этот вопрос на будущее.

Второе. Переднюю поверхность левого плеча украшало круглое входное отверстие с ровными краями. Пуля, и серьёзного калибра: выходное под лопаткой было рваным. Штопал хороший хирург: края сведены, натяжения нет, рубец мягкий. Коллега, жму руку за такой профессионализм.

Третье. Правое предплечье, косой рубец от локтя до запястья, широкий, грубый, стянутый валиком. Это уже не хирург. Это явно какой-то фельдшер залатал прямо в поле тем, что было под рукой. И, судя по тому, как стянуло сухожилия, кисть потом разрабатывали месяца три, если не больше.

Четвёртое мне крайне не понравилось. На животе, левее и ниже пупка, был длинный вертикальный рубец со следами швов. Лапаротомия. Кого-то вскрывали на столе и собирали заново, быстро и грубо: стежки были редкие и очень неровные. Человек с такой раной выживал через раз, а в мире, где, похоже, нет даже базовых антибиотиков, — дай бог один из пятидесяти.

Этот парень выжил. Упрямый.

Пятое, шестое. Оба бедра, передняя поверхность — осколочные ранения. Множественные мелкие раны, неглубокие: рвануло перед ним, но далеко или слабо. Радовало, что хоть яйца не оторвало, а то была бы та ещё хохма.

Седьмое. На голени когда-то был перелом, сросся со смещением на пару градусов: я нащупал наплыв костной мозоли.

Семь ранений.

Я стоял голый в ледяной комнате с осколком зеркала в руке, считал чужие раны и присвистнул. Семь ранений, и ни одного в спину.

— Ну ты и дурак, — сказал я телу с большим уважением. — Мне такой подходит.

Я таких знаю. Их привозят раз за разом, и раз за разом одно и то же: всё спереди, всё от движения навстречу. Обычно это кончается на третьем или четвёртом разе. Торпеды долго не живут, но этот парень явно был не бандитом, а солдатом.

Глубоко вдохнув, я принялся за восьмое — его из-за странности я оставил напоследок.

Левое подреберье, чуть ниже края рёбер. Разрез сантиметров десять, идеально прямой, с ровнейшими краями, ушит частым аккуратным швом. Ни спешки, ни поля, ни фельдшера с трясущимися руками. Так работает человек, у которого есть время, хороший свет и инструменты, которые не стыдно показать.

Я провёл по рубцу пальцами, и что-то меня кольнуло. Чутьё, которое за двадцать девять лет практики привыкаешь слушать раньше головы. Я надавил.

Пусто. Брюшная стенка проваливалась под пальцами в объём, которого там быть не должно, будто оттуда что-то вынули и ткани просели.

Я прощупал всю дугу подреберья. Селезёнка на месте, край печени нормальный, желудок и поперечная кишка тоже никуда не делись. Всё, что я знал, лежало там, где ему положено. А вот того, чего я не знал, там больше не было.

И это было то самое место. Вчера, когда я прижал ладонь к чужой артерии и по руке пошло тепло, оно шло именно отсюда. Из-под грудины, чуть левее, из этой самой дыры.

Значит, там что-то было. И это «что-то» вырезали ровным разрезом в десять сантиметров, не торопясь, и зашили так, чтобы пациент выжил.

Я поймал себя на том, что держу два пальца под углом челюсти. Девяносто шесть ударов — у человека, который стоит на месте и разглядывает старый рубец. Впервые с момента пробуждения мне стало нехорошо всерьёз.

Убить может кто угодно. А вот разобрать человека и собрать обратно умеет только специалист.

И уж это я знал лучше многих.

В той жизни мне однажды привезли парня, из которого вынули то, за чем приходили, и зашили с той же профессиональной аккуратностью. Только его собирал мастер похуже, и он умер у меня на столе через два часа. Я потом долго не мог отделаться от мысли, что руки, которые его вскрыли, были куда твёрже моих.

Очень захотелось посмотреть операционный журнал. А ещё сильнее — на самого хирурга. Желательно в тихом месте и без свидетелей.

Ладно. Ладно, ладно, ладно. Это всё потом.

Я отложил зеркало и взялся за последнее.

* * *

Знаки.

Их я заметил ещё вчера, но списал на татуировку — на моряцкую или солдатскую дурь, какой в любом порту полно.

Тёмно-синие точки и короткие чёрточки шли по телу россыпью, без всякого рисунка. Точек около пятидесяти. И это «без всякого рисунка» держалось ровно до тех пор, пока на них не посмотрел человек, знающий анатомию.

Точка в локтевой ямке, слева и справа. Точка на шее, в треугольнике над ключицей, — там, где подключичная артерия ближе всего подходит к поверхности. Две на внутренней стороне бедра, прямо над бедренным пучком. По одной за каждым ухом, по одной на висках. Над яремной вырезкой. Под мечевидным отростком. Дальше по средней линии живота — с интервалом, который сначала выглядел случайным, а потом перестал.

Я сел на мешок с зеркалом и минут пять молча водил пальцем от точки к точке.

Тот, кто это ставил, не украшал меня, а скорее размечал, как мясник размечает свинью перед разделкой.

Для меня это выглядело как карта. Сосуды, нервные выходы, места, где под кожей нет ничего, кроме тонкой стенки и очень важного содержимого. Сорок из них я мог бы назвать по-латыни, да и сам поставил бы их почти там же.

Почти.

Потому что штук десять я не понимал совсем. Они лежали там, где по моей анатомии не было ничего интересного, и вот это беспокоило меня куда сильнее, чем те сорок, которые я понимал.

А ещё чёрточки. Они стояли не везде, а рядом с точками, короткими рядами, и складывались во что-то похожее на строки. Чужой алфавит. И, если я хоть что-то понимаю в почерках, писала его не очень уверенная рука.

— Значит, так, — сказал я вслух, потому что с собой полезно поговорить, когда больше не с кем. — Где-то есть люди, которые думают о теле так же, как я. Я их никогда не встречал. Зато они, похоже, встречали меня.

Интересно, кто кого найдёт первым.

За дверью скрипнула половица. Потом ещё раз, кто-то потоптался и наконец постучал — осторожно, костяшкой одного пальца.

— Капитан? — сказали из-за двери. — Не спите?

Я натянул чужие штаны с гвоздя. Хотя почему чужие? Уже свои.

* * *

Он принёс еду, и за одно это я был готов его полюбить.

В миске была каша с салом и половина луковицы. Ещё он принёс кружку пива, потому что воду в этом городе, как я вскоре узнал, пили только самоубийцы.

— Сэмюэл Хоббс, — сказал он и остался стоять в дверях. — Сержант. Хотя какой уж теперь сержант.

Днём он выглядел хуже, чем в подвале, и вчерашней кровопотерей это объяснялось только наполовину. Серый, с испариной над губой, он стоял, держась плечом за косяк, и делал вид, что так и задумано.

Я ел, смотрел на него, и то, что я видел, мне совсем не нравилось.

Лицо человека лет пятидесяти пяти. Глубокие носогубные складки, дряблая кожа на шее, седина в бороде клочьями, пятнами, как выгорает трава. Склеры желтоватые. Пальцы левой руки подрагивают в покое, и он об этом знает: держит кружку обеими ладонями, придерживая больной рукой из перевязи, и ставит её только на стол. А волосы на висках не седые. Их просто нет.

— Сколько вам лет, Хоббс?

Он моргнул.

— Тридцать шесть стукнуло на прошлой неделе.

Я жевал и считал. Тридцать шесть. Печень, кожа, волосы, тремор, характер поседения — я бы дал пятьдесят пять и не постеснялся бы написать это в карте. Хотя вчера на ринге он казался всё же моложе. Преждевременное старение, системное, с поражением печени. И это точно не алкоголь: при алкоголе нос говорил бы сам за себя.

Что-то его ело изнутри лет десять.

— Вы что-то принимаете? — спросил я. — Постоянно?

Рука сама полезла в карман, и он поймал себя на середине движения.

— Полковое лекарство, — сказал он. — Нам в полку давали. Перед каждым делом глотали. — И добавил быстро, будто я собирался спорить: — Всем неодарённым давали, капитан. Всем. Это не опий с Шёлкового берега...

— Покажите.

Он вытащил жестяную коробочку размером со спичечный коробок, помятую, с полустёртым клеймом. Внутри, в промасленной бумаге, лежали три тёмно-бурых шарика, каждый с горошину. Пахло от них горько, травой и чем-то железным.

В этом мире я пока не понимал ровным счётом ничего. Но я двадцать девять лет смотрел, как люди достают из карманов такие коробочки, и лицо у них при этом всегда одинаковое. Наркота под видом боевых стимуляторов. Или боевые стимуляторы с эффектом привыкания. В общем, разницы нет: эта штука его убивает, и очень быстро.

— Как часто?

— Как прихватит. — Он забрал коробочку и бережно спрятал. — Раз в неделю. Иногда чаще.

— А раньше?

— Раньше раз в месяц хватало.

Ну да. Конечно. Классика жанра.

Я доел половину и подвинул миску ему. Пора было переходить к главному: кормить меня он пришёл не просто так.

— Хоббс. Мне нужно, чтобы вы поняли одну вещь. — Я посмотрел ему в глаза. — Я ни хрена не помню.

Он замер.

— Как это?

— Так. — Я постучал пальцем по виску, по ожоговой стороне. — Голова постоянно болит. Иногда всплывает что-то кусками. Что-то есть, чего-то нет совсем. Иногда возвращается, иногда нет.

Это было враньё. Наглое и необходимое. Первое из многих, которые мне предстояло сказать этому человеку и всем остальным в этом городе. Я сказал его спокойно, глядя ему в лицо, и знал, что буду повторять его ещё год, два, десять. И да, мне прекрасно известно, что я беспринципный ублюдок, по словам тех, кто меня знает. Вот только принципы у меня есть, правда, очень мало.

Хоббс поверил мгновенно: у него разом опустились плечи. Похоже, он хотел в это поверить. Иначе пришлось бы признать, что человек, которого он хоронил, сидит перед ним и не желает его узнавать. Защитная реакция психики. Мне стало немного стыдно. Немного — вполне переносимая доза.

— Значит, вас контузило, — сказал он с огромным облегчением. — Это бывает, капитан. У нас Фицджеральда так же. Сидит, смотрит и не знает, как зовут. Вы хотя бы не пускаете слюни изо рта, как он.

— Твоя правда, сержант. Поэтому рассказывайте. С самого начала.

* * *

И он рассказал. Кусками, между ложками моей же каши, потому что сам он, судя по всему, забыл поесть.

Эдвард Барроу. Сын пивовара с Молт-лейн. Записался в девяностом, когда началось с Кордой, восемнадцати лет.

— Я тогда капралом был, — сказал Хоббс и вдруг усмехнулся, и от этой усмешки на десять секунд помолодел лет на пятнадцать. — Вас мне в отделение сунули. Пивоварский сынок, белый весь, сапоги велики. Я вас три месяца учил ложку правильно держать.

— И как?

— А потом вы меня обогнали, капитан.

Сказал он это без всякой злости, тем тоном, каким говорят про погоду.

Дальше пошли цифры, и цифры были такие, что я перестал жевать.

Девяносто первый — сержант. Медаль за доблесть, потом планка к ней, за второй раз. Девяносто второй — ротный старшина и знак отличия за храбрость. Потом новое безумство, закончившееся той самой раной с животом, и три месяца в госпитале здесь, в Эшмуте.

Я вспомнил редкие неровные стежки на животе. Шили, выходит, здесь, и хирург в тот день стоял у стола не первый час. Остальные рубцы я раскладывал по годам, как снимки в истории болезни, и места хватало всем.

Девяносто второй, к концу — производство в офицеры, по необходимости.

Девяносто третий — Альмейда. Пролом в стене, куда шли первой волной, и кордские маги на стенах.

— Какие маги?

Хоббс посмотрел на меня с жалостью, как на Фицджеральда.

— Всякие, капитан. Пятый круг — это щебнем сыпанёт шагов на двадцать раз-другой и выдохнется, таких у них было как грязи. Четвёртый кладёт взвод. А на Альмейде стояли двое из третьего круга. — Он помолчал. — От первой волны там мокрое место осталось.

Я перевёл для себя: пятый — автоматчик с одним рожком, четвёртый — пулемётный расчёт, третий — батарея вместе с сапёрами. Понятно.

— А у нас были вы. Ваш щит не каждый из третьего круга мог пробить, даже концентрируясь, — сказал Хоббс и расправил плечи так, будто щит держал он сам. Я мог держать щит, но вчера я лечил. Странно, но это стоит пока отложить в сторону в копилку остальным странностям.

Магов повыше, как я потом узнал, держали за линией и берегли, а в пролом шла пехота со щитовиками. Что там было дальше, Хоббс не видел, потому что лежал в другом месте с другой дырой. Но, говорят, капитан первым шагнул в пролом под своим щитом и удержал его. Его ранило, штурмовики ворвались в брешь, теряя людей, а он, раненый, вытащил из-под огня четверых.

Крест Короны. Из рук пэра лорда Гленвилла, который он вручил лично, при всех выживших солдатах и офицерах.

Капитан в двадцать один год.

Я сидел на мешке в нетопленой комнате с пустой миской в руках и чувствовал что-то похожее на гордость. За чужого, в общем-то, человека. Глупо. Но тело мне досталось хорошее, и с этим не поспоришь.

За три года — от рядового до капитана. Семь ранений. Высший крест империи.

А потом пять лет ничего.

— Почему? — спросил я.

Хоббс посмотрел на меня как на ребёнка.

— В смысле почему?

— Пять лет капитаном. Ни майора, ни своего батальона. Почему?

Он взял кружку двумя руками и поставил обратно, не отпив.

— Так вы ж из нас, капитан, — сказал он. — Из нижних чинов. Таким дальше не дают хода, и даже крест не помог. Без покровительства пролезть выше нереально, разве что ехать в колонии, что вы и сделали.

Тут он наконец посмотрел мне прямо в глаза.

— И мне не дают, — сказал он. — шесть лет от капрала до сержанта. Это, я так понимаю, мой потолок и есть.

Он снова взял кружку. На этот раз сделал глоток.

Я запомнил эту паузу. В таких паузах обычно и лежит то, от чего пациент в итоге умирает. А ещё я запомнил слово «потолок». Потолки я никогда не любил.

— А как же наша рота? — спросил я.

— Третья? — Он отставил кружку. — Третью в Нарае положили, капитан. Всю. Я не был, я тогда в лазарете лежал, с этим вот. — Он ткнул себя в бок. — Пришла бумага: погибли при исполнении. Рядовых там же и сожгли, по заразе. А вас — в гробу, на полковом кладбище, как офицеру положено. Меня с койки подняли нести, больше некому было из тех, кто вас знал.

— В гробу?

— Ага, в заколоченном. — Хоббс отвёл глаза. — Вскрывать не дали, врачи сказали, что тело могло быть заражённым.

Он замолчал, и я видел, как у него на лбу проступает мысль, которой там минуту назад не было. Он ведь нёс мой гроб. Сам сказал вчера.

«Ну, давай, — подумал я. — Ты почти дошёл».

Хоббс поднял на меня мутные, испуганные глаза.

— Капитан, — тихо сказал он. — А чего это он лёгкий был?

* * *

Обсудить это мы не успели: внизу грохнула дверь — так, чтобы наверху услышали.

По лестнице пошли шаги. Трое. Двое тяжёлые, один лёгкий.

— Это Кетч, — сказал Хоббс и начал неловко подниматься. — И не один.

— Сядьте.

— Капитан, их трое…

— Сядьте, Хоббс. И не вставайте, что бы ни происходило. У вас вчера была порвана артерия. И сейчас вы бесполезны как боец, но ваши знания мне пригодятся.

Он всё ещё сомневался, пока я не рыкнул:

— Сесть, сержант. Это приказ!

И он тут же сел — вот что значит муштра.

Дверь открылась пинком. Первыми вошли двое: один с расплющенным носом, второй с дубинкой из свинчатки, свисавшей с запястья на ремешке. Профессионалы. Вошли и разошлись в стороны, освобождая проход.

Потом вошёл Сайлас Кетч, и книга, разумеется, была при нём.

Днём он выглядел так же скверно, как я вчера и диагностировал. Желтизна склер, сероватая кожа, пальцы в чернилах. Хороший сюртук, хорошие ботинки — и обтрёпанные манжеты. Человек тратится на фасад и экономит на том, что под ним. Я таких в своё время повидал немало, и почти все они кончали одинаково.

— Доброе утро, — сказал я.

— Ты должен мне сорок фунтов, — сказал Кетч совершенно спокойно.

— У меня нет сорока фунтов.

— Я знаю.

И кивнул.

Вот это было грамотно: без разговоров и лишнего торга, сразу кивок. Я его почти зауважал.

Тот, что с расплющенным носом, ударил меня в живот.

Хорошо ударил, кстати. Коротко, без замаха, с шагом, снизу вверх — так бьёт человек, который делает это за деньги каждую неделю и любит свою работу. Меня сложило пополам, воздух вышел весь, до последнего, и секунды три я мог только стоять, упираясь ладонями в колени, и пытаться вдохнуть.

Уклоняться я не стал. У меня было примерно полсекунды на выбор, и я выбрал свою линию поведения.

Кетч пришёл за репутацией. Я сам полжизни брал наличными с людей, которые не любят расписок, и прекрасно знаю, зачем на самом деле приходят за долгом. Вчера при двухстах свидетелях он потерял сорок фунтов на бойце, который отказался ложиться. Если он не придёт и не возьмёт своё, послезавтра на Гиббет-Рич не станет букмекера Сайласа Кетча. Станет человек, которому можно не платить.

Ему нужно было, чтобы в трактире внизу слышали, как меня бьют. Ну так пусть слышат. Один раз мне не жалко.

Второй удар пошёл в голову, и вот его я уже не стал терпеть. Мне ещё пригодятся мозги, а после этих громил они не факт, что останутся.

Уйти под его удар, захватив запястье с дубинкой, вывернуть наружу и чуть вверх. Шаг, а когда его локоть встал в неудобное положение, коротко ударил свободной ладонью сбоку в сустав. Не сломал. Мог, но не стал. Хватило и вывиха: плечо вышло из сумки с мягким, очень неприятным звуком, и человек с дубинкой сел на пол и заорал.

Звук, признаюсь, был приятный. Но сейчас у меня деловой разговор.

Расплющенный нос пошёл на меня. Я поднял руку.

— Стоп, — сказал я. — Мистер Кетч. Через полторы минуты я и его положу, и тогда у вас будет два калеки, ноль фунтов и разговоры про то, что вы привели двоих и не справились. Давайте не будем устраивать сцены и терять лицо. Я признаю за собой долг.

На секунду в комнате повисла тишина.

Хоббс на табурете держался одной рукой за край стола. Кетч смотрел на меня. Карандаш он так и не достал.

— Что ты предлагаешь? — спросил он наконец.

— Сядьте, пожалуйста, — сказал я. — И дайте мне вправить вашему человеку плечо, пока оно не отекло. Потом поговорим.

* * *

Вправил я его за полминуты, в два движения, и бедняга даже не успел как следует испугаться. Потом я сел напротив Кетча.

— У вас проблема не в сорока фунтах, — сказал я. — У вас проблема вот какая.

И начал.

— Первое. Тот, с носом. У него на белке правого глаза лопнул сосуд, и это произошло далеко не сегодня. Он что, много кашляет по утрам?

Кетч молчал.

— Значит, кашляет. Второе. Тот, которому я вправил плечо. Оно у него вылетает не первый раз и будет вылетать каждый месяц, потому что сумка растянута. Через год он не поднимет руку выше плеча. Это ваш вышибала, мистер Кетч. Вы платите человеку, у которого через год будет одна рабочая рука. Мне продолжать?

Я сделал паузу, пока он не кивнул.

— Третье и самое важное. У вас в подвале дерутся человек двадцать постоянных бойцов. Двое-трое из них сейчас ходят с тем, от чего умирают через месяц-два, и вы об этом не знаете. И ставите на них деньги. А это потеря далеко не сорока фунтов.

— Интересно вяжешь, — ровным голосом сказал Кетч. — Я слушаю твои предложения.

— Я могу сказать, кто именно. Мне нужно четверть часа на каждого и посмотреть, как он дышит.

Кетч наконец достал карандаш. Писать не стал: взял двумя пальцами и начал катать, как катают сигарету, и это у него, судя по гладкости движения, было вместо размышления.

— Ты понимаешь, что я всё равно должен тебя выпороть, — сказал он. — Это вопрос репутации.

— Внизу уже слышали, как меня били и как ваш человек орал. Они решат, что орал я. — Я пожал плечами. — Репутация у вас останется, оспаривать не буду. Наоборот, всем буду говорить, что вы страшный человек, и это, кстати, недалеко от правды.

Карандаш остановился.

— Понедельник, — сказал Кетч. — Сорок фунтов в понедельник. И в тот же понедельник ты смотришь моих бойцов. — Он встал. — И, Барроу.

Я поднял бровь.

— Я видел, что ты вчера сделал с рукой Хоббса. — Он смотрел на меня так же, как вчера: как на строчку в книге, которую перечёркивают и пишут заново. — Я не знаю, что это было. Но я знаю, что за это платят. Подумай на досуге, кому.

Они ушли не прощаясь, и Хоббс выдохнул, когда захлопнулась за ними дверь, а потом отпустил край стола.

— Сорок фунтов, — сказал он. — Капитан, где мы к понедельнику возьмём сорок фунтов?

Хороший вопрос.

— А что тут вообще стоит сорок фунтов, Хоббс?

Он потёр лоб здоровой рукой.

— Лошадь хорошая. Или… — Он подумал. — Или год жить, если экономить.

Год жизни за одну сорванную ставку. Прекрасная страна. Мне здесь определённо начинало нравиться.

— Одевайтесь, — сказал я. — Мы идём гулять.

— Куда?

— На кладбище. Где-то же моей роте поставили камень. Хочу посмотреть на свой памятник.

* * *

Кладбище Святого Ботольфа лежало за каналом, на северном склоне, и от ворот было видно полгорода: чёрные крыши, лес труб и над всем этим низкое жёлто-бурое брюхо дыма, в котором солнце висело, как медная пуговица. Кажется, из-за вот такого дыма Англию и называли Туманным Альбионом, но это не точно.

Хоббса я взял с собой: камень без него я бы не нашёл, а оставлять его одного после визита Кетча не хотелось. Шёл он медленно, через квартал садился на тумбу отдышаться, и каждый раз я ждал, что не встанет. Вставал. Упрямство у них, видать, было полковое, одно на всех.

Я шёл и смотрел по сторонам глазами врача, и мне хотелось материться.

Дети босиком в октябре. Кривые ноги, явно рахит, и такой каждый третий. Женщина с базедовым зобом продаёт устрицы. Мужик в дверях харчевни кашляет тем самым кашлем, который ни с чем не спутаешь, и кашляет прямо в сторону прилавка. В общем, я бы не стал там ничего покупать. Город напоминал медленно умирающий организм.

И одновременно он был живым и наглым до невозможности. Орали разносчики. Проехала повозка. Мальчишка на велосипеде — на велосипеде, чёрт возьми, с огромным передним колесом! — пронёсся в ладони от меня и обматерил меня так изобретательно, что я даже позавидовал его словарному запасу.

На воротах кладбища висело объявление, написанное на дешёвой бумаге очень мелким шрифтом. А я прочёл его на ходу, и только через двадцать шагов сообразил, что прочёл. Без очков, которые носил с сорока двух лет.

Я остановился посреди дороги и засмеялся, и Хоббс посмотрел на меня с тревогой.

— Ничего, — сказал я. — Всё в порядке. Просто хорошее утро.

* * *

Камень стоял у северной стены, там, где земля дешевле.

Камень, надо сказать, был добротный. Не мраморный, конечно, — серый гранит, но большой, в человеческий рост, и надпись вырезали глубоко, не халтурили.

103-й ЭШМУТСКИЙ ПЕХОТНЫЙ

ТРЕТЬЯ РОТА

ПАВШИМ НА НАРАЙСКОЙ ЗЕМЛЕ

Дальше шёл список. Восемьдесят с чем-то имён, в четыре столбца, мелко. Я начал читать сверху, дошёл до конца третьего столбца, и там, предпоследним, стояло:

Э. БАРРОУ, КАПИТАН

Рядом, последним в столбце, — какой-то Т. Уэлш, рядовой.

Я постоял, глядя на своё имя.

Ощущения, если честно, были куда слабее, чем можно ожидать. Имя, рота и война достались мне вместе с телом, без единого воспоминания. Я смотрел на имя человека, чью печень и селезёнку сегодня утром прощупывал в собственном боку, и чувствовал примерно то же, что чувствуешь, читая чужую историю болезни: интерес и лёгкое профессиональное уважение.

А потом я начал читать даты.

Под каждым именем стояла дата. У всех восьмидесяти с лишним — одна и та же.

14 августа 1897.

У всех, кроме двух.

Я прошёл вдоль камня ещё раз, медленно, ведя пальцем по буквам, и нашёл обе. Второй столбец, восьмая строка. Четвёртый столбец, третья.

Дж. МИД, СЕРЖАНТ — 2 августа 1897.

А. ФЕРРИС, РЯДОВОЙ — 2 августа 1897.

На двенадцать дней раньше.

— Хоббс. Мид и Феррис — кто такие?

Он подошёл, прищурился на камень.

— Мид — сержант второго взвода. Здоровый такой, рыжий. А Феррис… не помню, капитан. Молодой кто-то.

— Почему они умерли на двенадцать дней раньше?

Хоббс пожал плечами — и поморщился, потому что забыл про плечо.

— Так война же. Кто когда помирает.

— Хоббс. — Я повернулся к нему и начал объяснять как ребёнку. — Восемьдесят четыре человека умерли в один день. Двое — за двенадцать дней до них. Если рота погибла в бою четырнадцатого, что случилось второго?

Он открыл рот и тут же закрыл.

— Не знаю, — сказал он наконец. — А бумаги не посмотреть, они закрытые.

— Закрытые?

— Ну да. Из колоний всегда закрывают дела. — Он потёр шею. — Говорят, дела Компании. Не нашего ума дела.

— Какой ещё компании?

Хоббс посмотрел на меня так, будто я спросил, какое над нами небо. Потом вспомнил про контузию и вздохнул.

— Имперской торговой, капитан. Всё, что за морем, принадлежит им. Корабли, фактории, свои полки, свой флот. Нарай они держат. Мы там, считай, за их товар и воевали.

— А бумаги армейской роты почему у торговцев?

— Так там всё у них. — Он пожал здоровым плечом. — Кто платит, тот и решает.

Интересно. Гробы не вскрывать, потому что там зараза. Бумаги не читать, потому что дела Компании. Два разных замка на одной двери, и оба повешены так, чтобы никто не заглянул внутрь. Любопытная эта компания, я бы пошерстил её архив.

Я запомнил обе даты и отвернулся от камня. И только теперь увидел само кладбище.

* * *

Минуты две я просто стоял и рассматривал. Со стороны это, наверное, выглядело как скорбь. На деле я проводил рекогносцировку.

Над свежими могилами — а свежих было много — стояли решётки. Кованые, тяжёлые, в палец толщиной, вмурованные в грунт по всему периметру и запертые на замок. На некоторых сверху ещё и каменные плиты лежали.

У ограды, на холме, торчала вышка. Настоящая деревянная вышка с крышей и лавкой, как на лесоповале. Сейчас пустая.

Возле дорожки из земли торчал вбитый колышек с обрывком проволоки. Я прошёл вдоль дорожки и нашёл ещё три таких. Проволока шла низко, в ладони от земли. Похоже на ловушку, но зачем?

А у восточной стены виднелась свежая глина, вывороченная повторно и кое-как заровненная. Кто-то тут уже копал и явно делал это не по правилам, а потом наводил порядок, причём второпях.

Решётки. Замки. Вышка. Ловушки. Сторож — и, судя по тому, как всё устроено, не один.

Никто в мире не тратит столько железа на то, что никому не нужно.

— Хоббс, — сказал я, не оборачиваясь. — А зачем решётки?

— От воскресителей, — буднично сказал он.

— Кого?

Он снова вздохнул.

— Воскресителей, капитан. Так называют тех, кто ворует свежие трупы.

— Зачем?

— Так анатомам же. — Он посмотрел на меня и вспомнил про контузию. — В театр, капитан. Где студентов учат. Они-то и покупают.

В моей голове тут же забрезжила идея.

— Почём?

Он подумал.

— Свежего, целого, да ещё и без болячек? Фунтов восемь берут. Если попадётся молодой, то могут и девять дать. — И добавил: — Потому и сторожей сюда берут с даром. Не всякий пойдёт.

Восемь фунтов.

Я посмотрел на решётку ближайшей могилы, потом на вышку, потом на свои руки.

Восемь фунтов. Сорок фунтов долга. Плюс жить на что-то. Значит, нужно пять тел. Пять за неделю. Шесть, если брать с запасом на то, что одного не довезём или забракуют.

Я стоял у камня с собственным именем, считал, сколько мне нужно выкопать мертвецов, чтобы дожить до срока Кетча, — и поймал себя на том, что считаю совершенно спокойно.

Вот это, пожалуй, стоило бы обдумать как следует. Но обдумывать было некогда: до понедельника оставалось шесть дней. И если совсем честно, мне впервые за долгие годы было по-настоящему интересно жить.

— Пойдёмте, Хоббс, — сказал я. — Мне нужна лопата и лучше если она будет деревянная...