Воскресенье

Воскресенье

Воскресенье – не понедельник, но все еще прекрасный день для начала чего-то нового.

На Новый год одногруппница подарила мне какой-то дорогущий блокнот с плотными листами в бледную клетку. Супер – последняя тетрадь, валяющаяся под смятыми обертками и книгами в моем ящике, была исчерчена перпендикулярными синими линиями, причем настолько яркими, что это резало глаза. Какое извращенное представление о нормальном конспекте надо иметь, чтобы писать в таком?

Дешевая гелевая черная ручка. Ненавижу дешевые гелевые ручки – они противно скребут бумагу и при отклонении от определенного угла перестают выдавать чернила. Контуры слов выходили толстыми, неаккуратными – где-то со стержня на бумагу оседали крупные маслянистые капли, и меня дико забавляло размазывать их наконечником ручки по листу, делая написанное почти нечитабельным. Я пишу первое, что взбредет в голову, фиксирую случайные мысли, вихрем проносящиеся в голове – суть от меня уже ускользнула, но мне просто необходимо ее поймать, рассмотреть поближе, остановиться от ежесекундного бешеного бега и все-таки попытаться сформулировать то, что в моей голове уже успело осесть чем-то туманным и миражным.

В последнее время моя жизнь заключалась в попытке зацепиться за что-то, способное вытянуть на поверхность, и жадно хлебнуть свежего воздуха. Легкие будто разрывались от его недостатка, но это нельзя было назвать физическим дискомфортом. Сжималась какая-то часть подсознания, и в определенные моменты она настолько болезненно и плотно скукоживалась, вставая поперек горла, что хотелось выблевать ее вместе с содержимым своей черепной коробки. Возможно, меня тошнило – тошнило целиком, все тело ощущало ломоту, слабость, тошноту, и не столько от удручающих мыслей и плачевного положения.

Все-таки Сартр реально гений. До меня бы никогда в жизни не дошло, что руки, ноги, грудную клетку, зудящую голову может тошнить.

Понедельник

Понедельник – день для начала чего-то нового (потому что в воскресенье не получилось).

Половину своего выходного я провела в компании блокнота и ручки, наблюдая, как подсыхают чернила и вымеряя, через сколько секунд можно провести пальцем по строчке так, чтобы она к чертям не размазалась. Дешевая ручка, как и ожидалось, подкачала.

Другую половину дня, а если точнее, его небольшой промежуток между семью и девятью вечера, я вынуждена была подставлять свое обветренное лицо морозному ветру. Гомон шумных компаний часто заглушай вой моих собственных мыслей, и мне удавалось почувствовать себя даже немного счастливой, стоящей несколько выше всех остальных. Может, я сама создавала себе иллюзию относительно своей исключительности – казалось, что гипертрофированная раскованность или, наоборот, излишняя сдержанность, которые я пыталась прикрывать маской равнодушия к происходящему, возносят меня на какой-то если не пьедестал, то на полуметровый подиум. Но это было не столько равнодушие к вороху мелочных событий вокруг, сколько равнодушие к течению жизни в целом.

Юношеский максимализм? К сорока годам, когда я стану прозябать по девять часов день над попыткой наскрести себе на пожрать, меня не будут волновать такие вещи? Интересно, почему люди не думают об уходе из жизни? Как они терпят пустое существование, которое им нравится оправдывать стараниями на благо своего выводка? Может, они просто молчат, а по вечерам глушат зачатки рефлексии - назойливой, болезненной, словно мозоль в самом мозгу, - бутылочкой-двумя «Жигулей»? И живут не ради любимых, не ради реализации давно утраченных амбиций, а просто совершают длинные перебежки, от вечера к вечеру, старательно проматывая, пропуская сквозь себя события дня и не давая им оставить в себе отпечаток, в надежде прилипнуть маслянистыми губами к жестяной банке?

В целом такое оправдание могло быть представлено как смысл жизни в целом. Если «Жигули» способны лечить душу или хотя бы на время приглушать в людях желание накинуть петлю на шею, то пусть себе стоят на пыльных прилавках. Только есть ли смысл в исцелении души – вопрос другой, и дешевый лагер тут даже не при чем.

Вчера мы с Делей, как обычно, занимались обсуждением какой-то повседневной ерунды. Ради приличия я пересказала ей пару событий из своей жизни, с, естественно, должной эмоциональностью – чтобы у нее не возникло подозрений и вопросов по типу «тебе что, вообще насрать?» Ну, вообще не совсем.

Слушая Делю, я каждый раз все больше убеждаюсь, что отсутствие свободного времени и постоянное пребывание в кругу единомышленников, так же, как и ты, одержимых какой-то идеей и ищущих себе глупые оправдания, лишь бы продолжать крутиться в этом кипящем котле, глухими пробками затыкают все канальцы, сквозь которые в воспаленное подсознание могли бы просочиться неутешительного характера мыслишки. После такого наблюдения я даже не знаю, была ли у меня в жизни настоящая депрессия, или же это были просто долговременные упадки настроения ввиду игнорирования мной факта того, что человек, то есть я, существо, все-таки, социальное. Думаю, не было – подавленность имела свойство довольно быстро проходить либо сама собой, либо после нескольких взаимодействий с кем-нибудь не противным.

Девочка я умная, мне так в школе говорили, а потому и ставить себе диагнозы не буду. Плюс мое мировоззрение подернуто тонкой поволокой детерминизма и статей из молодежных СМИ – значит, доверять себе всецело я не могу.

За Делей я тоже наблюдала такое состояние, что с некоторой ревностностью заставляло меня осознавать отсутствие у себя исключительности. Периоды ее эмоционального упадка и подозрительной активности в социальных сетях совпадали с тем временем, которое она проводила в четырех стенах своей нехитро обставленной комнатки на диване с жужжащим ноутбуком на острых коленках. Раньше можно было оправдать все избытком свободного времени для самокопания, но что тогда происходит сейчас? Почему хочется отмахнуться от любого взаимодействия, от любого лишнего телодвижения, почему хочется замереть и вперить тупой взгляд в потолок? Мама бы сказала, что надо лучше кушать. Я, наверное, скажу то же самое.

Интересно, как все события моей жизни умудрились слиться в поток мгновений, утягивающих меня, словно камень, на какое-то темное, склизкое дно? А ведь внешне все хорошо, все очень даже окей, но я только и могу, что плыть навстречу чему-то, не брыкаясь, не сопротивляясь, не стараясь побороть сильное течение и выбраться на поверхность. Все тело обмякло, вместе с ним стал ватным, гибким и внутренний стержень – как будто сам позвоночник превратился в полую, гибкую резиновую трубку, напоминающую шланг. И эта трубка держала меня, и от любого дуновения или неловкого толчка ноги подкашивались, а тело безвольно сжималось в гармошку и с глухим грохотом падало на землю, обязательно пыльную.

– Везет тебе – в универ так редко гоняешь, мне почти каждый день приходится вставать к первой паре…

Неправда. Ты сама решаешь вставать к первой паре. Мой же выбор заключается в том, чтобы этого не делать. Ты помешалась на людях, окружающих тебя в тех стенах, привязалась к чувству вовлеченности в общее дело, привыкаешь к вниманию, имитации полезной деятельности и сама же таким путем пытаешься убежать от своих проблем. Все это мы уже проходили, но мне, чтобы укрыться от гнета действительности, простого помешательства будет маловато.

В ответ на реплику Дели я просто неопределенно пожимаю плечами, мол, да, не повезло тебе, бедняжка. Тяжело, наверное. А сама светишься изнутри – такое притворное сияние, не отражающее настоящего счастья, а только прикрываемое и подавляемое попытками лишить себя времени на размышления. К сожалению, ты слишком умна, Деля, чтобы совсем оградить себя от страданий, и мерцаешь так же, как трухлявые пни в лесу.

Она так же несчастна, как и я. Вообще мне кажется, что это такой общий удел для представителей человеческого рода – если сбросить весь флер из семьи, работы, хобби и увлечений, мировоззренческих установок, обнаружится, что за всем этим кроется голый обтесанный булыжник чистого непонимания и неприятия. Мы с Делей жуем чизбургер.

В этом месте слишком часто встречаешь знакомых, но в таком маленьком городе выбирать не приходится. Слишком много знакомых, слишком мал круг общения – члены, входящие в него, выбирались по какому-то неведомому мне качественному признаку, но при том его качественный состав все еще меня не устраивал. Хотя бы потому, что Деля натянула улыбку до ушей и полагала, что в университетской активности есть какой-то смысл. Ну конечно есть.

Мы с Делей доели чизбургер. Глядя на заряженную энергией и светящуюся радостью подругу, я пытаюсь понять – маска это или настоящее состояние. Не то, чтобы она умела или хотела скрываться, но все эти радость и уверенность в себе казались чем-то зачаточным, недолговременных, преходящим.

Что же, может, помешаться на чем-то – не так уж и плохо?