Восхождение

Прелюдия

<-_->

«Руководство к жизни, которую вам забыли предоставить» - так гласила надпись на полке над моей головой. Кажется, эту книгу – как и множество других – купили родители Лазаря ещё несколько лет назад, наверное, когда он ещё был ребёнком. Разумеется, это мистическое Руководство никто так и не открыл за столько времени. Возможно – жаль.

Лазарь подкатил к моему диванчику столик, на котором стояла чашка с чаем. Я не спускался вниз, чтобы не остаться в итоге в одиночестве – Лазарь уже не хотел ничего съедобного в эту позднюю минуту, а безделье он принимал за моветон (т.е. можно не ждать, что он составит мне компанию). Однако ж мы любим с ним пить что-нибудь вместе: каждый раз, когда я прихожу к нему домой, мы собираемся на его кухне и варим чёрного, ароматизированного чаю литрами. Это может продолжаться по пару часов, причём в несколько приёмов. Его семья относится к нашим странностям с юмором, разве что желательно, чтобы пили мы не на голодный желудок и не алкоголь. Но на праздники…

Была ночь, и было темно: я уже валялся на своём лежачем месте, периодически посматривая на то, чем занимался Лазарь за своим рабочим местом. На самом деле он даже не знал, насколько его возня за компьютером может показаться медитативной: Лазарь либо играл в какую-нибудь очередную аркаду, либо отвечал своим друзьям в соцсетях (иногда, когда я издевался над ним, мы начинали переписываться в диком, смешном и забавном порядке, игнорируя, что легче просто повернуть голову и поговорить вслух), либо пытался читать какую-нибудь книгу, которых у него было очень много. Когда я видел увлечённость лучшего друга, мне становилось по-своему хорошо. Ведь он был стабильно увлечён, а на увлечённых людях стоит мир, ведь так?

С минуту в комнате стояла тишина, которая периодически нарушалась стуком его клавиатуры. В какой-то момент свет от настольной лампы исказился, так как Лазарь повернулся ко мне своими большими, больными и усталыми глазами.

- Ты уже допил, Артём? – спросил он севшим голосом, - ты мог бы мне и сказать, если что.

Он начал вставать, кряхтя и бубня что-то нечленораздельное. Это была забавно, учитывая, что он не был толстым, больным и битым, чтобы поведение калеки хоть сколько-нибудь было обоснованным. На самом деле у него была достаточно хорошая физическая подготовка для человека, систематически прогуливающего уроки физкультуры.

Его комната - фигурка шахматного коня, г-образной формы, прятала от входа мой диван. Но его компьютерный стол был виден прямо с места входа, поэтому неудивительно, что он постоянно отвлекался от своего компьютерного занятия. Наверное, он постоянно нервничает, ожидая, что в любой момент его любимая мама может зайти и резко захотеть объяснить несчастному, в чём именно он неправ.

- Ты не хочешь есть? – дежурно спросил меня Лазарь, когда он взял кружку со стола.

Я недоумённо посмотрел на него.

- В час ночи?

Лазарь флегматично всмотрелся в прелесть моего лица.

- Моё дело предложить, - пожал он плечами и начал тихо, как только возможно в позднее время, спускаться по лестнице на кухню.

Я представил, как глупо бы выглядела встреча Лазаря, идущего с пустой чашкой в руке, с его отцом, который идёт воровать в холодильнике мороженое или колбасу. Как мне показалось, это была бы очень занимательная сценка, учитывая, насколько серьёзным при всей своей детскости оставался Лазарь и насколько лёгким на подъём был его отец, продолжая сохранять на своих плечах всю ответственность за себя. Как жаль, что я не смогу объяснить Лазарю, почему мне так сильно нравится эта идея: я уже вижу, как он посмотрит на меня максимально суровым взглядом, после чего ответит близкое к «я ничего не понял» и вернётся к своим делам (даже если это такое кокетство).

Находясь с ночёвкой в этом доме, мне становилось как-то спокойно. Компания семьи Лазаря была особенной: они с любовью и по-отечески относились ко мне, разрешая оставаться у них даже по несколько дней подряд, как бы не было это бестактно. Иногда мне казалось, что у нас с ними практически родительские отношения; но очень быстро я вспоминал, что, собственно, я в любом случае лишь их гость. Поэтому… я старался не злоупотреблять их гостеприимством.

Комната, в которой я находился, была плоть от плоти своего хозяина. Лазарь очень давно, ещё до моего первого пришествия к нему в гости, повесил картинки, распечатанные на простом чёрно-белом принтере, связанные с теми или иными рок-группами прошлого века, на стенах. Особенно он любил альбомы Iron Maiden, собственно, как и саму группу. Как подтверждение, под такими импровизированными попурри/коллажами стояла электро-гитара, подаренная ему на день рождения года три назад. Как он потом узнал, она была недорогой копией известной американской или японской модели – разве возможно это всё запомнить? – но в целом он был доволен подарком и никогда не высказывал претензии супротив оригинальности гитары. Он часто, когда я приходил, играл на ней несложные соло-партии из известных (только ему) песен, иногда рассказывая какие-то тонкости музицирования, которые я всё равно не смог бы понять, даже постарайся. Иногда он старался даже что-то сочинять, но без особых успехов.

Было приятно вспоминать, как мы проводили время прошедшие года три. Мы с ним познакомились совершенно случайно, встретившись в коридоре и начав обсуждать музыку, даже несмотря на то, что я понимаю в ней мало, если не ничего, а Лазарь – тайный фанатик, практически – религиозный миссионер. Пару месяцев мы встречались лишь в школе, но в один момент начали собираться у него дома, страдая самыми разными глупостями: играли, читали книги вместе, обсуждали музыку и обсуждали новости, от которых невозможно было изолироваться (не забывая при этом, конечно, казаться как можно более глубокомысленными, ведь мы с ним уже не дети, а старшеклассники). Сколько раз мы старались начать какой-нибудь общий проектец: роман, песню, видеоигру… По крайней мере нам стоит начать с самодисциплины.

Лазарь тихой сапой вернулся за своё место и продолжил что-то усердно набирать, сильно нажимая на клавиши.

- Что делаешь, Лазарь? – уже чувствуя сонливость, спросил я у него.

- Как ты думаешь? – без агрессии, но приглашая к ребусу, ответил вопросом на вопрос он.

Он повернул голову на пол-оборота, смотря на меня.

- Ты с кем-то переписываешься? – закономерно спросил я; я ждал, по крайней мере, что он не просто так ломал клавиатуру, как дурак.

- Ну… в принципе, ты прав, - без лишних рассуждений Лазарь повернулся обратно. Я понял, что всё не просто так, и начал шутливо давить на него.

- И кому же? – подтрунил я.

Он задержал паузу.

- …Не имеет значение, - явно Лазарь чуть занервничал, сжавшись всем телом в стул.

Я улыбнулся.

- Тогда я понял. Можешь не отвечать.

Кажется, Лазарь то ли облегчённо, то ли обречённо вздохнул, но явно расслабив позвоночник в частности и всё тело в целом.

- …Спасибо, - сказал он и продолжил набирать текст на компьютере.

Я решил не отвлекать его и лечь уже спать.

- Передавай ей «привет» и «спокойной ночи». И почему вы оба не спите?

На мгновение он замер. Однако реакция была крайне быстрой, я бы даже сказал – молниеносной, и вот, уже спустя всего мгновение, он расслабился.

- Бессонница, чувак. Бессонница... Спокойной ночи.

- Спокойной ночи, - ответил ему я в ответ, чувствуя то ли радость, то ли зависть по отношению к Лазарю.

Всё же он зря пытался казаться таким суровым. Его серьёзность, на самом деле, толщиной в лист бумаги.

I

Я шёл домой, напевая песни русского рока. Я провёл вместе с Лазарем всё утро, пока не понял всеми фибрами души, что мне пора идти. Он не особо настаивал против, лишь проводил меня, пройдя метров двести от своего дома. Он бы наверняка прошёл со мной прямо до дома, не будь у него младшей сестры, которую нельзя было оставлять одну надолго. По крайней мере он мне говорил мне так, а я верил, ведь как тут не поверить?

Меня зовут Артём, я обычный парень. Ничем не примечателен и не интересен: не курю, не пью, ругаюсь матом лишь в состоянии большого негодования и в шутку над кем-то тонкотелом, пассионарность проявляю редко, куда чаще – по ночам. Кажется, что я даже бесталанен и ничего не могу предложить людям вокруг. Иногда от этого становится пусто, иногда – даже приятно, как если бы я следил за собственным (без)пределом безнадёжности. Меня спасало в собственных в глазах, что мне всего семнадцать лет и в таком возрасте стоит даже гордиться бездарностью и безыдейностью, однако…

…

…Родители попросили меня перед возвращением зайти и купить в магазине яиц и картошки для завтрака, поэтому, прежде чем завернуть на свой переулок, я пошёл вверх по улице в сторону ближайшего супермаркета. Тротуар был изломан, стар и искрошен, оббит сотнями ног, проходивших по нему уже как, наверное, тридцать лет. Я не знаю, когда в последний раз их восстанавливали на нашей улице Чапаева, но на моей памяти это не делали никогда. Сплошным рядом меня скрывали кроны самых разных деревьев, в том числе – сирени, расцветающие в такой майский день прекраснейшими запахами, от которых становится особенно хорошо, даже романтично, в силу возраста даже сентиментально. День был светлым и чистым, но ещё не жарким, из-за чего моё настроение чуть-чуть, но улучшилось.

И хотя мне больше нравится прохладный дождь с красивыми, драматическими тучами по всему небу, я всё равно почувствовал расслабление и спокойствие, чему радовался.

По дороге я не встретил ни одного знакомого, хотя по этой улице, кажется, живёт или жило как минимум три моих нынешних или бывших одноклассника. Часто я вижу, как люди занимаются в своих грядках цветами, прямо под окнами, или сидят на скамейках, разговаривая с соседями, или дети играют на них же в мяч, или общается молодёжь (иногда слишком крикливо). Однако всё это происходит преимущественно вечером и желательно – по выходным. Мой городок маленький, в нём даже сложно найти совершенно незнакомого тебе человека, поэтому люди живут здесь так, как невозможно жить ни в одном большом городе мира, каким бы депрессивным, деградировавшим, вымершим он не был. Тем более – хах – наш город вовсе не был депрессивным.

А если что-то и было депрессивным, то уж точно не сам город. Думаю, проблема было вообще не в городе…

…Как я узнал по новостям, ещё дома у Лазаря, сегодня убили очередные несколько сотен человек в результате массированных антитеррористических операций. Думая о таком большом количестве террористов, я начинаю бояться, чтобы они случайно не оказались соседями или даже – в виде шутки - мною самим.

…Именно с такими мыслями стоит радоваться жизни, как мне кажется! Или по крайней мере – солнечному дню, который в мае действительно по-особенному прекрасен.

…Я подошёл к большому красно-зелёному зданию известного бренда супермаркета. Он открылся пару месяцев назад, своим стеклянно-паркетным дизайном он казался на фоне наших старых и маленьких домиков с двориками под машину, гараж и иногда – детский велосипед и бассейн, каким-то аляповатым, небрежно накинутым посередине проспекта. Однако большие супермаркеты удобны и относительно дешевле лавочек (возможно, что это даже объективный экономический закон!), поэтому неудивительно, что сюда ходили люди, и ходили много.

Мне становится неуютно в больших магазинах, поэтому я постарался как можно скорее закончить, неуклюже собрав все товары, которые мне заказала мама. Большие и дикие переулки супермаркетов вызывают во мне смятение, так как тяжело сообразить, что из всего этого обилия вещей и штучек мне взаправду необходимо. А говорят, что в больших городах есть гипермаркеты… А как же тогда люди чувствуют себя в больших городах?

«А чёрт его знает. Наверное, как уставшие фонарики». Я вспомнил характерные строки.

Последний кораблик остыл Последний фонарик устал, а в горле сопят комья воспоминаний.

Я не мог удержаться и начал бубнеть себе под нос. Подойдя к кассе, я начал делать это лишь тише, но не менее суще. Передо мной стояли две красивые девушки с бутылками кока-колы и алоэ-лимонадом, разговаривавшие и шутившие друг с другом и кассиршей. Они обратили внимание на меня и даже повернулись и поздоровались, чего я совсем не ждал.

- Привет, Артём - неожиданно произнесла та, что расплачивалась у кассы, кивнув мне. Я узнал её, это была моя одноклассница, её звали Алина.

- Здравствуй, - потуплено-сконфуженно-неловко ответил я.

Я не ожидал увидеть её, даже скажу, что, наверное, такая встреча была для моего утра худшей участью. Хотя, одновременно с этим, мне было приятно увидеть её так неожиданно и нежданно.

Мы с ней были в хороших отношениях ещё с младших классов, однако к сегодняшнему дню мне было совершенно нечего сказать ей. Как, впрочем, и ей мне. Собственно, она и не горела желанием разговаривать, а была занята совсем другими вещами. Например, своими покупками. Я не знал девушку, с которой Алина стояла, поэтому могу предположить, что они подруги, сейчас они вместе гуляют и им не хочется тратить особо много времени на меня. Ну, зато справедливо. Да и хотел ли я сегодня разговаривать с кем-то? А гулять с кем-то?

Спрошу иначе – с кем я вообще хочу гулять в ранние дневные часы, при хорошей погоде и удачном марафете?

Расплатившись, они вышли и направились дальше по улице, в обратном от дороги домой направлении. Пока я пробивал пакет, пачку яиц и мешок картошки, я ненароком задумался о случившейся встрече, поглядывая на неё через окно, однако ни к чему конкретному прийти не мог. Я начал вспоминать о своём прошлом, и мне постепенно становилось печально. Не спасала даже доброжелательность кассирши.

На улице было всё так же светло, солнечно и ярко. Я с секунд пять посмотрел на небо и тихо побрёл домой, продолжая напевать строки:

Волчий билетик — на то, чего не было, Чайный пакетик в разбитый стакан.

II

Я завернул за угол и пошёл в сторону дома. Примерно здесь по вечерам (а иногда и по утрам) любила собираться различная братия, распивая различные алкоголи и распевая друг другу нервы. Иногда доходило до рукоприкладства, отчего заходить за этот поворот было страшно (особенно потому, что он до последнего остаётся в тени, прикрытый магазинчиком мясных изделий, был эдаким кулачным закоулком).

Однако, как только ты начинал идти дальше по улице, сразу становилось спокойнее. Правее тротуара, шириной метров на пятнадцать, длиной – метров на сто пятьдесят, находился реденький подлесок, в котором любили (по крайней мере во времена моей бурной молодости) играть дети. Правда, по ночам он уже начинает пугать и вызывает панические атаки у мнительных, но, на самом деле, причин для этого не было – никаких происшествий, на моей памяти, не было, а деревьев, высота которых была бы хотя бы немного выше пяти-семи метров, было так мало, что они никаким образом не могли перекрыть одну часть улицы от другой.

Если начнёшь кричать – всё будет слышно, если будешь усиленно махать рукой – увидят все вокруг. Другой вопрос – какая будет реакция?

Вдоль тротуара высилась на четыре или пять метров саманная стена, окрашенная в приятный белый цвет, однако с потрескавшейся штукатуркой. Да, она выглядела старой, хотя и внушительной. За стеной находилась большая стоянка самых разных машин, в первую очередь грузовых. Раньше здесь было лесопильное предприятие, но его закрыли, как говорят, после несчастного случая: рабочего из-за несоблюдения техники безопасности просто взяло и разрезало на две части пилами. Хотя, скорее всего, это ближе к байке, а на самом деле предприятие банально разорилось. В новых экономических условиях появилась необходимость в массовых грузоперевозках, и кто-то экстренно задумался о том, чтобы переоборудовать хорошее пространство под автостоянку.

Как бы то ни было, иногда по ночам фуры проезжали по нашей небольшой улице, вызывая большой шум и недовольство местных жителей. Правда, они старались проезжать с той же, «подлунной» стороны улицы, с которой шёл я сейчас домой, так как здесь куда меньше домов, а значит – неприятностей.

Спустя метров двести начинались домики-дворики. Буквально два дома, и я оказывался возле своих родных серебристо-голубых ворот. Они напоминали все ворота поблизости, наверное, в первую очередь своей неряшливостью, учитывая, что жили все небогато, а ремонт делать… нужно. Поэтому их красили много, заменяли – редко.

Однако у всех, включая и нас, и наших соседей, есть приятные глазу внутренние дворики. Их стараются открывать солнечному свету, засаживать деревьями (если есть место – даже садиками), а иногда и огородами, из-за чего летом можно было ловить, доставать или нагло рвать фрукты и ягоды, смотреть на цветы и сидеть за столом, который обычно стараются ставить прямо возле дома или на веранде, если было место и желание.

За таким столом очень здорово вечерами собираться всей семьёй, к слову!

Сейчас начало мая, поэтому и у нас во дворе было приятно находиться. Однако зимами, или, точнее, в то недолгое время, пока ещё не начали падать первые снега, а уже опали все деревья и промёрзла земля, бетон и песок, находиться во дворике не было никакого желания, даже неприятно. Поздняя осень, конечно, крайне депрессивное время. Как хорошо, что сейчас – начало мая.

Я прошёл через скрипучие двери и прихожую в первую комнату – кухню. В этот момент мама сидела за столом и смотрела на нашем небольшом кухонном телевизоре какой-то очередной дамский сериал, в смысл которого я старался не вникать.

- Привет, мам, - поднял ей руку я, снимая с себя ветровку и обувь. В голове оставались всё те же грустные воспоминания, поэтому и тон был соответствующий.

- Привет, Артём, - безэмоционально ответила она мне, продолжая смотреть передачу. На столе перед ней стояла кружка с чаем, кажется, что она только проснулась, хотя, наверное, скорее правильнее будет сказать, что она долго разгонялась сегодня.

Обычно так происходило только по выходным. По будням, собираясь на работу, она вставала сильно раньше меня и будила в школу, иногда выжидая, пока я встану и начну собираться, по десять минут, стоя прямо над моей душой и высказывая всё открыто, что меня ждёт, если я сегодня опоздаю. Да, моя мама – суровая женщина.

Она до сих пор была очень красивой, хотя ей уже почти сорок лет. Она сама, в моменты эмоциональности, часто любила говорить, что я очень похож на неё, и, наверное, это должно быть мне в плюс. Она несколько потолстела за последние лет пять, но всё ещё сохраняла хорошую фигуру; она сильно уставала, отчего я часто видел её бледной и раздражённой, особенно как только оказывалась домой. У меня были такие же, как у неё, каштановые волосы, древесные, темноватые, и сине-голубые, холодноватые глаза, с характерным суровым прищуром.

Хотя ни она, ни я часто не пользовались им.

Я вымыл руки в ванне и вернулся к маме. За те несколько минут, что я отсутствовал, она не двинулась ни на нанометр, только выражение лица стала чуть более расслабленное. У неё уже последние несколько месяцев не сходили синяки и мешки под глазами, скорее всего из-за того, что ей приходилось много нервничать за свою работу. Как она объясняла, работала она с документацией, финансами, что-то вроде бухгалтера, но с необходимостью отвечать ещё и за логистику, и за своевременность отчётности. Мне всегда казалось, что у неё слишком много полномочий для такой маленькой зарплаты.

- Ты опять смотришь это? – спросил я, косясь на экран телевизора. В этот момент происходила какая-то больничная сцена, наверное, почти что слезливая (я искренне не понимал логику происходящего на экране).

Она повернулась ко мне и пыталась, видимо, придумать какой-то ответ. Сначала, видимо, она хотела выругаться, но в итоге сменила гнев на милость и с иронией во взгляде произнесла сокровенное:

- Цыц! – после чего вернулась к художественному действу. На такие аргументы я всё.

Я вышел в коридорик, который вёл в комнату родителей и общий зал. Здесь у нас места немного: всё, что здесь стоит – это старый, советский шкаф, в котором мы оставляли летом свои куртки и другую тёплую одежду, а зимой – вентиляторы и другую неиспользуемую технику.

Как я и ожидал, в этот обеденный час общий зал был занят отцом. Он как раз лежал на диване, смотря телевизор с чувством полного морального удовлетворения.

- О, Артём! – папа воодушевлённо обратил на меня внимание, - давно приехал?

- А? – попытался я подыграть, - кто здесь?

Я попытался показать испуг жестикуляцией, и, кажется, возымел эффект. Он хохотнул, продолжая смотреть телевизор.

- Поня-я-я-ятно, опять что-то намешали, враки… - после чего папа оставил меня в покое.

…Я ограничивался признанием того, что он заслужил отдых в свой законный выходной, поэтому поспешил оставить его в покое и пошёл в свою комнату.

Моя комната находилась прямо за диваном. Я прошёл через старую дубовую дверь (по ощущениям она больше походила на чугун), в свою маленькую комнатку. В ней было места под всё ровно столько, сколько нужно: у стены слева стояла большая кровать, справа – компьютерный стол, за которым я читал, ел и весело, с задорчиком проводил своё время, вдоль стен – два стеллажа с книгами, праздничными столовыми приборами, бумагами, которые необходимо было хранить в отдельных раздвижных полочках, если только они резко не понадобились, повседневной, выходной и всеми другими видами, одеждой. Прямо над кроватью стояла вешалка под какие-то вещицы, которые хочется, может быть, снять и повесить именно здесь, а не в прихожей (куртку? пальто? сапоги? меня?), да под рюкзак, чтобы он не валялся на полу. Крайне удобно, надо признать, мама была права. Не зря тащили за триста километров. В собранном виде.

Свободное пространство составляло небольшой квадрат три с половиной на три с половиной, по которому я любил резко встать и начать ходить, если мне надоедало что-либо читать, писать или… плакать (шутя, разумеется!). Или я любил отжиматься на этом полу, по которому расстелили красно-чёрный ковёр, чтобы у меня было меньше причин остудить себе ноги. Поддерживая так свою форму, я мог сохранить глубоко в душе надежду, что редкие приступы физической нагрузки смогут позволить мне когда-нибудь получить приличную фигуру, хорошую физическую форму и здоровье. В жизни, однако, вечно встречаются разочарования.

Над кроватью находилось большое окно, выходившее на задний двор, поросший подростом и подлесьем, крайне красивый и приятно пахнущий летними вечерами деревом и какими-то цветками, которых я всё равно не видел из дому. Кажется, он выводил на параллельный нашей улице тупик, через который, при желании, было ближе идти к городскому стадиону. Однако мы старались даже не думать об использовании этого сложного перехода, потому что, говоря честно, попросту забросили его. Однако мне было приятно, что у меня есть такие виды: когда я вставал с компьютерного места, я мог присесть на кровать и просто вглядываться вдаль, получая удовольствие.

…В принципе, именно это я делал и прямо сейчас. Прекрасный весенний день, от которого хочется петь. Кажется, что не может быть никаких причин для того, чтобы в такие моменты грустить, быть подавленным.

И мне не было тоскливо. Но внутри скрывалось какое-то странное чувство, неудовольствие, которое вызывало дискомфорт и тревогу. Наверное, я не хотел уходить от Лазаря и оставаться один в этой комнате. Мне хотелось поскорее избавиться от неожиданного одиночества.

III

…Уверенной походкой мнительного человека я направился в сторону первого этажа. Наш урок проходил на третьем этаже, но мне хотелось встретиться на этой перемене с Лазарем. Мне всё равно было скучно, а с ним, по крайней мере, можно будет поговорить о разном.

В голове у меня проносились всякие дрянные строчки дурацких песен. А иногда и не строчки, а мотивы, и тогда я начинал вышагивать под ритм каких-нибудь убойных слов, на вроде

Another one bites the dust,

Another one bites the dust!

«Кажется, что кто-то взаправду превращается в песок» - сказал я сам себе, немного грустно, сначала посмотрев в одном из зеркал рядом с лестницей, а затем – на угол школьного коридора, под которым уже собралась, наверное, вековая труха. Если, конечно, можно говорить о веке. Возможно, что я и вовсе не знаю о тех, кто прямо сейчас рассыпался в ничто, и это… хорошо?

…Наша школа была построена около полувека назад. За это время она переживала много бурных событий, что привело к нескольким капитальным ремонтам. Особенно часто таким стали грешить последние лет десять. «Наверное, теперь дети стали слишком буйными, что аж ломают стены, потолок и карнизы» - скажет какой-нибудь наивный или озлобленный на молодых человек. «Опять кого-то надурили» - скажем умудрённый жизнью муж. Или жена… Так и живём!

Однако, как бы то ни было, наша школа была ещё ничего. И хотя на лестничных пролётах летом становится невыносимо жарко, а зимами – нестерпимо холодно - к бетонным стенам, покрашенным в умиротворяюще синий цвет, аж притронуться невозможно, - коридоры то узкие, то – настолько широкие, что становятся местами-временами безмерными, а классы из-за чрезмерного увлечения ремонтом когда-нибудь начинают казаться чересчур аляповатыми, всё же мне приятно учиться в таком месте.

На первом этаже было толпливо. Многие уже уходили домой, но некоторые – почти как и я – пришли пообщаться или потолкаться о чём-нибудь важном (я бы даже сказал – высоком). В такой ситуации я нашёл – во многом неожиданно - две контрольные личности, которые, видимо, ждали моего пришествия.

Первой был, разумеется, Лазарь, я увидел его, ещё спускаясь с лестницы. Он стоял возле коридорика в правое крыло школы, где, видимо, у него был только что – то ли ещё будет! – урок. По его отстранённому, преисполненному виду я понял, что он ждал меня.

Однако, как только я спустился на грешную землю, передо мной появилась ещё одна знакомая, но в целом неожиданная, фигура. Ко мне вдруг ни с того и ни с сего подошёл мой одноклассник Паша в красивом приглаженном костюмчике.

- Привет, Артём! – поприветствовал он меня не без озорства в голосе.

Я уже порядком напрягся, хотя и не был против него. Когда-то мы с ним были практически близкими товарищами, даром, что не пили после субботников. Только эти времена ушли куда-то далеко: он стал носить строгие костюмы, разговаривать о бизнесе и мечтать, так сказать, о «высоком».

- …Привет, Паша. Мы разве не здоровались?

Для справки уточним, что на часах был десятый час дня.

- А я разве присутствовал? – рассмеялся он, протягивая мне руку для рукопожатия.

…Ну да, май месяц на дворе. Надо понимать, что в условиях стремительно приближающегося выпускного посещаемость занятий стремительно проваливается в яму. Ну, по крайней мере Паша сегодня присутствует, и то здорово.

- …Запамятовал, - рассеянно ответил ему я.

Он кивнул.

- А ты не знаешь, где все? – спросил Паша, имея в виду, видимо, своих друзей.

Я хотел что-то ответить – хотя, по хорошему, я не знал, где они сейчас – но мне было тяжело это сделать: вокруг нас становилось всё шумливей и шумливей, поэтому мы – Паша почему-то остался при мне – пошли в сторону правого крыла, где нас – хотя точнее сказать, меня – ждал Лазарь.

Он стоял перед входом в один из кабинетов, где в лучшие времена у нас проходят занятия технологии. Напротив двери находилась стеклянная – застеклённая скорее - стенка, возле которой обычно собиралась самая разная толпа. Здесь был полумрак, так как источники света были тусклыми, стояли далеко, иногда разбивались или имели функцию окончиться. Вот и было здесь удобно поговорить, вот и стоял здесь Лазарь, озирался по сторонам.

Он уже давно знал Пашу, что меня порядком удивляло. Паша, конечно, был достаточно популярной личностью в пределах нашей небольшой школы, но всё же, как по мне, не настолько, чтобы о нём знали школьники на несколько лет младше него.

Хотя, возможно, что я просто ограниченный дуралей, не понимающий какого-то нового, особенного механизма коммуникации современных школьников. Всё может быть.

Лазарь и Паша пожали друг дружке руки, после чего они, видимо, переключили весь интерес к моей персоной. Точнее, конкретно один.

- Ну что, Артём, как там твои записи? – явно с издёвкой пошутил Паша.

…Кажется, любой наш диалог начинается с этого дежурного вопроса. Когда-то он особо заметил, что я люблю, сидя на уроках, что-то усиленно – скорее ускоренно – писать, зачастую даже не обращая внимания, что ко мне обращаются учителя или окружающие люди. Когда-то я сгоряча признался, что занимаюсь художественно-литературными штудиями, он как-то особенно запомнил и стал всегда в первую очередь узнавать насчёт моих успехов. Я не стал ему признаваться, какими именно идеями полнилось моё сознание, потому что зачастую сам с трудом понимал, чем же я всё время занят. Иногда кажется, что ничем.

…Иногда мне начинает казаться, что он хочет стать моим литературным агентом. Ну, или работодателем, что в общем и целом, наверное, аналогично. Тем более, что мы почти никогда не затрагиваем непосредственно художественную сторону вопроса. И я почти никогда не рассказывал, почему я вообще что-то пишу. Причины уходят в сторону, когда за дело берутся люди с такими чистыми костюмами, как у Паши.

- Ты спрашивал у меня несколько дней назад. Неужели что-то должно было сильно измениться?

Я искренне не понимал Пашин юмор. Возможно, что это и не юмор вовсе.

- Ну почему же и нет. Ты же говорил, что хотел закончить какую-то повесть, разве нет? Ты так и не сказал, о чём ты пишешь вообще, Артём! А казалось бы – увлечён…

В этот момент Лазарь, приподнявшись с бежевой школьной стенки, на которую опирался, отошёл, держа в руке телефон. Видимо, был какой-то важный звонок. Очень уместно, кстати.

Я думал, что ответить ему на его вопрос, и не нашёл ничего лучше, кроме как…

- …О несправедливости, Паш, - без тени пафоса ответил я, скорее сдерживая желание добавить про «автобиографическое», - по крайней мере, как это понимаю я. И я…Я буду всё переписывать, - сожалеюще признался я, - работа требует… корректировки.

Паша рассмеялся.

- Я надеюсь, меня добавляешь в повесть? – кажется, ему нравилась его ирония.

Как будто он не знал, что я и взаправду могу добавить его в одно из своих повествований.

- Конечно. В отрицательных ролях, - и шутки в моих словах было только часть.

- Шик! – немного наигранно улыбнулся Паша.

Мне показалось, что разговор о литературе исчерпан, однако, конечно же, Паша что-то хотел от меня. Не ради же хохмы он стал разговаривать со мной.

- Слушай, Артём, я давно хотел спросить тебя кое о чём, да всё не успевалось.

- О чём же? – я был даже несколько удивлён, что уж тут говорить.

- Ну вот ты занимаешься литературой, пишешь что-то. А какие у тебя вообще планы на будущее-то? Расскажешь?

От такого вопроса я, право, несколько опешил. Мне даже стало как-то неловко на него отвечать прямо.

- А ты-таки зачем спрашиваешь? – я не знал, понял ли он мою иронию, да и не рассчитывал на это.

- Ну как же, - он несколько выпрямился и приподнялся, будто подготавливаясь к чему-то, - ты, Артём, один из самых умных сверстников из тех, кого я знаю. Мне кажется, что твои мысли будут по крайней мере интересными. По крайней мере – мне любопытно. Ну и почему бы мне не искать материалов для своего собственного исследования людского?

Он подмигнул на последних словах. Видимо, хотел вызвать у меня приступ смущения. Что же, когда-то подмигивания от людей вокруг вызывали у меня безудержный восторг, потому что подмигивание выглядит забавно, особенно если ждать его не пристало.

Я был удивлён такому вопросу. Во-первых, мне стало боязно из-за того, что он назвал меня «одним из самых умных», что, конечно, льстит, но при этом и – обязывает. Во-вторых, мне стало боязно из-за того, что я знал, что самым честным ответом будет гробовое, я бы даже сказал - кромешное молчание. Ибо планов у меня не было совершенно.

Кроме, разумеется, самого святого и, по существу, единственного плана человека, причём любого; только о нём я предпочитал не просто не говорить, а даже и не думать, дабы не провоцировать в других и в себе лишнюю, беспочвенную депрессию.

- Я не знаю… Наверное, рассчитывал продолжать писать. Может, даже профессионально, но это уже – как пойдёт… Если честно, мне особо нечего сказать. Зачем нужны планы, которые никогда не исполнятся?

Он улыбнулся во все зубы.

- Так уж и не исполнятся? – кажется, у него был какой-то подозрительный прищур, хотя, возможно, что мне просто показалось.

- Я же не могу знать, что со мной даже через неделю будет. Как можно говорить о чём-то далёком?

Он как-то по-особенному, будто с хитрецой, покосился на меня.

- Неужели у тебя даже целей нет, для которых нужны планы? Мне казалось, что ты куда более пассионарный, – думаю, он не верил мне до конца, хотя, кажется, начинал потихоньку разочаровываться во мне.

…Конечно, я не был так же, как и он, практичным и деятельным человеком. Но всё-таки казаться обывателем, плывущим по течению, мне тоже не хотелось. Тем более я сам чувствовал, что у меня не могут отсутствовать цели. Придерживаясь принципа «первая мысль – самая правильная», я ответил ему самое первое, что мне пришло в голову.

- …Я бы хотел быть порядочным человеком, - от бесхитростности своего ответа мне даже самого себя было жалко; однако лучше бы я уже и не сказал.

Пашу, конечно, такой ответ не устроил.

- Порядочный человек – не профессия, - посмеиваясь с моей наивности, аль глупости – у умного-то и глупость! – заметил Паша.

- Ну почему же… - задумался я вдруг; мне даже показалось, что я понял, что можно понять под «порядочным человеком» как профессией…

…Но развить мысль всё же не успел. Как мне показалось, оно даже и к лучшему…

- …Мне казалось, что ты можешь даже управлять людьми, - вдруг заявил Паша, - ты-то, в отличие от многих, куда более активен и сознательный. Успехи бы тебя только ждали. Была бы воля…

Только на этих его словах я услышал от него уважение в мой адрес. Что было совершенно удивительно и даже непривычно, однако и как-то неестественно.

Лазарь всё не возвращался, разговаривая по телефону. А я глубоко задумался над Пашиными словами. Кажется, они меня даже зацепили, хотя, если честно, я относился к ним по большей части как к лести.

- Зачем мне управлять людьми? – с явной претензией спросил я.

А у меня правда была претензия: зачем мне управлять людьми?

- А-хах, - хмыкнул от смеха Паша, - ну, это же власть и почёт. Деньги, в конце концов. Что за вопросы?

Я ещё больше погрузился в себя, соотнося слова Паши с моими внутренними убеждениями и мыслями.

- А зачем мне власть, почёт, и деньги?

Мои слова ещё и оттого рассмешили его, что прозвучали с явным вызовом, будто намекая – «зачем мне уже нужны все эти вещи по типу денег, удовольствий и власти», будто я, как Титан, воспарил над всеми ними. Учитывая, что я самый обычный, ничем не примечательный школьник, подобное высокомерие – или то, что могло им показаться – не могло не вызвать улыбку.

- Всё же я знал, что ты ответишь как-нибудь интересно, - и хотя Паша продолжал стоять и посмеиваться, явно обдумывая и получая удовольствие от нашего разговора, было видно, что интерес его исчерпан.

- А какие у тебя планы? – спросил Пашу я для проформы, хотя уже и так мог понять, что он мне ответит.

- У меня, к сожалению, претензии к жизни куда более приземлённые, - улыбнулся он, явно посматривая куда-то в толпу за моей спиной, - я бы не хотел умереть с голоду, поэтому пойду работать там, где платят. Как-то так.

- А если конкретнее? – спросил я, чувствуя, что Паша всё равно уже уходит восвояси.

- Инженером хочу быть, - сказал он, после чего исчез среди толпы людей, видимо, выискивая среди них друзей.

Лазарь же будто с концами пропал. Я подождал его несколько минут в гордом одиночестве, но так и не дождался его. Прозвенел звонок, и я стал подниматься обратно к себе в класс. Настроение было не то, чтобы ужасным, скорее – задумчивым. Да, определённо, мне было о чём подумать.

…Я тоже не хотел умереть с голоду…

IIII

...После уроков я и Лазарь шли домой. Я хотел проводить его прямо до калитки, чтобы получить лишнюю возможность, с одной стороны, пройтись, а с другой – поговорить с ним.

Он, правда, кажется, был не очень доволен такой перспективой. Мы вышли из школы достаточно рано – около второго часа дня – однако он уже к тому времени выглядел уставшим и чем-то озабоченным, даже встревоженным. Разумеется, я не мог оставить верного друга – верного Санчо Панса – в таком состоянии.

- Случилось что-то нехорошее, Лазарь? – спросил я его.

…Это при том, что я сам оставался тем временем порядком подавленным как рутиной, так и Пашей, который зачем-то, так сказать, задел несколько струн.

Он с секунду подумал и ответил мне:

- Да ничего такого. Юля странно оборвала диалог. Кажется, я даже услышал, как у неё забрали телефон.

- Кто?

- Родители, как я понял, - флегматично ответил он.

Мы как раз переходили через мостик. Под нашими ногами как раз пролегала городская река, за несколько десятилетий обмелевшая. Вокруг нас расцветала листва и пахло цветами и пылью. Было блаженно.

Однако даже такая ясность погоды и климата не могла повлиять на мои глубокие аналитические познания.

- Она оставалась дома сегодня? Вместе с родителями?

- …Заболела, наверное, - отстранённо ответил Лазарь.

Логика безупречная, конечно.

- А что, она болезненная? – подозрительно спросил я.

- Да я бы не сказал, -бесхитростно ответил Лазарь, смотря куда-то на небо.

Мне было боязно за Лазаря, хотя бы потому, что он, как мне начало казаться, в последнее время уделял слишком много внимания Юле. Любовь слепа, конечно, но почему бы не прозреть кому-то другому, кроме меня? Например, им двоим?

Тем более, что я точно знал о проблемах Лазаря с родителями на почве слишком бурного увлечения девушкой. В первую очередь потому, что на неё у него уходит примерно половина суток, из-за чего Лазарь начал чувствовать проблемы со сном и общим самочувствием. Временами он становился чересчур рассеянным. Как, например, сейчас.

Мы молча шли по пыльной улице неподалёку от центра. С правой стороны отсвечивало Солнце, грело наши унылые пуза. Не было никаких причин чувствовать себя плохо. Осталось только найти каких-нибудь цветков и насмотреться на них до дохлости. Тогда я буду считать, что день прошёл не зря.

Хотелось бы распространить это чувство и на моего друга.

- Как твоя работа, Лазарь? Как успехи?

…Буквально полгода назад он меня огорошил сокрушительной новостью, что он собирается писать симфоническое действо. Это было для меня тем более шокирующе, что ранее он мною в любви к академической музыке не уличался. За эти полгода прошло, правда, очень много разного, в том числе и знакомство с Юлей, а также – начало подготовки к его выпускным экзаменам. Это не говоря о том, что он – как молодой музыкант с дипломом одной лишь музыкальной школы – был ещё не готов к такой, как мне показалось, сложной и масштабной задаче.

- Пока никак, - признался Лазарь, - я уже, если честно, и не особо хочу что-то писать.

Такие признания не могли не поразить меня.

- Почему?

- А зачем оно нужно? – просто ответил он.

Я опешил, не зная, что ответить. Если проблема и существовала, то была куда глубже, чем я мог подумать.

- Ты будто стал апатичнее, Лазарь.

- Может быть, - признался он, - но зачем делать вещи, в которых нет никакого смысла?

- Ну… Незачем, конечно, - я посмотрел наверх, на небо.

«По хорошему, у ничего нет смысла» - задумался я, но не стал произносить эту мысль вслух. Мне же лично хватало и её собственного осмысления.

…Можно было уже увидеть машину его семьи, поэтому, как понятно, наша встреча подходила к концу.

- Ты сегодня занят? – спросил я.

- В целом – да. Надо побыть с сестрой, мне хотелось лечь пораньше. Ну, и ещё по мелочи есть дела.

...Конечно же, я прекрасно понимал, какие именно «мелочи» он имел в виду. Временами мне казалось, что Лазарь пытается меня ненароком «отшить». В смысле – отвязаться. И если такие разведданные верны, то у меня появляется логичный вопрос – где я поступил неправильно, что оно всё складывается таким образом?

- …Ты-таки покажешь её фото? – решил напоследок абсолютно бездарно пошутить я.

Лазарь посмотрел на меня исподлобья, изучающе.

- Может быть. Надо, для начала, у неё фото попросить.

Мне показалось, что он так пошутил. Но он был слишком суров для шутника. Поэтому я решил ретироваться.

- Ну что же, до встречи тогда, Лазарь.

- До встречи, Артём, - он кивнул и тихо зашёл через калитку домой. Я пару секунд постоял, посмотрел на окна его дома – я всегда удивлялся, насколько у них большой и чистый, красивый дом – и пошёл в обратную сторону, к себе домой. Мне было о чём подумать после сегодняшнего дня. Да и не только после сегодняшнего, причин сомневаться в жизни у меня, на самом деле, хватит.

…Такие ситуации, как с Лазарем, заставляли печалиться. Мне было хорошо известно, что бывает, когда человек теряет интерес к другому человеку. Искренне не хотелось, чтобы и Лазарь также потерял интерес ко мне. Но я совсем не знаю, что мне для этого нужно делать.

…И всё это – на фоне всех тех новостей, всего того контекста, на который я был вынужден обращать внимание изо дня в день – в семье, городе или стране. И так Лазарь оказывался одним из тех кусочков паззла, который заставлял меня не на шутку тревожиться за собственный разум, за себя как такового, если можно вообще так говорить.

Vi

-_-

У нас проходил урок обществознания, тема – международное право. Я почти не слушал, однако ненароком тема сегодняшнего занятия оказалась для меня интересна.

Один из моих одноклассников откуда-то сзади, с последних мест, сидя пересказывал содержание одного из параграфов, который всем нам был задан к сегодняшнему дню. Слушать такие вещи – то ещё удовольствие, однако мне пришлось обратить внимание на ответ, когда были произнесены, слово в слово, написанные в учебнике утверждения:

- Высшая цель, - одноклассник сделал особое ударение на этом слове, - современного сообщества государств в лице Организации Объединенных Наций заключается в том, чтобы… поддерживать мир и международную безопасность… принимать меры для предотвращения угрозы миру... сотрудничать в разрешении международных проблем… и поощрять уважение прав и основных свобод человека…

Вслушавшись, я понял, что что-то не так. Очень быстро до меня дошло, что именно, но я не стал выкрикивать, но дал право закончить однокласснику его ответ, после чего поднял руку и спросил у нашего бедного преподавателя, которого, наверное, совсем не хватало на меня:

- Что такое, Артём? – она посмотрела на меня как-то нетерпеливо, отчего я на секунду даже потерял дар речи, но быстро сориентировался.

- Я хотел спросить насчёт ООН, - я вдохнул перед тем, как добавить голосу иронию, - почему она не исполняет те принципы, которые сама же провозглашает?

Вопрос был, по-видимому, не совсем уместен, особенно для преподавателя.

- С чего ты это взял, Артём? – она, кажется, было непередаваемо удивлена от такой резкой мысли, о которой, на самом деле, я думал уже очень давно.

Задолго до того, как я начал писать повести и прочую дрянь.

- Ну как же. Сегодня же по новостям показывали… - я поглядел по сторонам, однако не увидел никого, кто понял мою недосказанную мысль.

Уверенность в собственных идеях сильно упала, когда я увидел, что никто не знает, что сегодня по этим новостям-то показывали.

- Начали бомбить колонну с беженцами. Репортаж из Ближнего Востока. Утром же об этом рассказывали…

А до этого – бомбили кварталы Дамаска. А ещё до этого – аэропорты и системы ПВО. А до этого – резали и убивали. А до этого…

- Это ужасно, конечно, Артём… но причём здесь ООН? – спросила учительница, как будто искренне не понимая, о чём я говорю.

А я – не понимал, почему претензия не вызывает никакой мгновенной реакции у аудитории. Мне казалось, что меня вообще не слышат, а рокот сзади намекал, что люди настроены к моим замечаниям неодобрительно.

- Так ведь бомбят те же страны, что и состоят в ООН! – мне казалось, что это противоречие просто не может не броситься в глаза.

Наша учительница – которая казалась мне достаточно мудрой и умной женщиной – на секунду замолчала, чтобы ответить мне наилучшим, наипоследовательнейшим образом.

- Артём, нужно понимать, что политика – вещь сложная. ООН – организация международная и влиятельная, но она не может повлиять на политику отдельных стран, кроме как ввести санкции и предупредительные меры… К сожалению, в реальности от войны ещё невозможно избавиться, как бы не хотелось обратного…

Кто-то вдруг сказал, что война – в принципе вещь неуничтожимая, кто добавил – что ещё и «естественная», после чего в классе начался небольшой спор и гам на тему «Быть или не быть войне?». Я уже не слушал их, я сделал вывод, который меня совершенно не устраивал:

- То есть ООН – бесполезная организация…?

Вопрос улетел в пустоту, и было бессмысленно проговаривать его громче. По сути – он риторический, но никто не хотел проговаривать это вслух.

И если так, то что мы здесь сегодня учили, а главное - зачем?

-_-

«Если очень упорно биться головой об стену – она сломается. Только что – голова или стена?» - мне показалось, что желчная ирония этих слов была достойна запечатления даже в бумаге. Я – как человек с пробитой головой и облупленными стенами – мог её отчётливо понять. Ведь для того, чтобы понять, что это такое – человеческая голова, её нужно перед этим порядком покалечить на большой скорости.

…Прямо как всегда – уже, наверное, год третий, - я сидел и делал свои записи, сидя за третьей партой, возле окна. Чтобы не слушать шума вокруг, я сидел в наушниках и слушал какой-то меланхоличный пост-панк:

Ночь укрывает твое лицо Будто тайна забытого дня Знаю, что это больше не сон Знаю, что ты больше не для меня

«Ух!» - так и думалось в голове, стоило услышать эти душещипательные, гусеничновырывательно-выворательные строки. Мне всегда нужно было слушать что-то подобное, когда меня захватывали жуткие образы, глухие идеи. Сейчас был похожий случай.

Я не хотел отвлекать своей персоной Лазаря, ведь сейчас он, наверное, разговаривает по телефону с Юлей. Если бы я отвлёк его, то чувствовал бы себя неловко, и в итоге всё равно бы не смог высказаться ему. Мне, конечно, сильно не хватало его, но я пытался высказаться хоть каким-то образом, хоть каким-то способом.

…

…Удивление и смятение уже успели смениться на холодную уверенность. Я знал, что мне давно требовалось взяться за что-то серьёзное, но не знал, за что. Однако в условиях нынешней внешней политики международногородящего сообщества составить критический отчёт о работе ООН… Чёрт, да ведь не в одних о-о-о-шках проблема!

…Да, я вновь занялся – не без претенциозности – литературным трудом. Я занимаюсь им на постоянной основе, разве что могу не всегда знать об этом. Я, как любой здравый графоман, увлекательно и с душой занимаюсь всеми смежными формами жизнедеятельности. И вот – одна из них.

Однажды я писал биографические справки о наших земляках, героях Войны. Когда-то я брал мини-интервью – по сути, я задавал всего по парочке вопросов нескольким моим преподавателям, - в котором позволял им высказаться насчёт современного образования и их работы. Именно тогда я, например, узнал от преподавательницы английского языка, что лучше бы я пошёл в бизнесмены, а не в учителя, но я, если честно, не собирался идти ни туда, ни сюда. Однажды я хотел – по большей части в шутку – рассказать про нашего мэра, уехавшего прямо посреди «рабочего дня» - или рабочего года? каким образом идёт подсчёт рабочего времени у мэров? – в Южную Грецию или где-то недалеко от Балкан. Разумеется, с собой она прихватила несколько хлопчатобумажных бюджетных мешков, «наверное, чтобы было куда собрать кроссовки» - подумалось мне ещё в самый первый раз, когда я в общих чертах узнал про эту историю. Интересно, что данный сюжет всё-таки был издан в нашей газете, но уже не моими силами. Произошёл, так сказать, рэкет.

Что же, я получал удовольствие от такой работы. Через описание дурацких или не очень событий мне становилось самому легче свыкаться с какими-то неприятными для меня жизненными неурядицами, которых так много, что о всех них и не скажешь, да и, наверное, нет смысла, если учесть, что они безобидны и сейчас мною совершенно не вспоминаемы. Я сделал несколько интересных заметок и статей. Они по-своему уникальны и особенны, особенно – для их автора. Однако, разумеется, как и всё, имеющее характерный личностный оттенок, они всегда чем-то похожи друг на друга. И я даже знаю, чем: абсолютно точно, что они подавляют и шокируют неискушенного читателя – а искушённого шокируют ещё больше! – своей целенаправленной, последовательнейшей и исключительнейшей бездарностью.

…Хоть я и не уважаю жанр мемуаров, а всё-таки последняя мысль стоит того, чтобы я заплакал из-за неё на несколько сотен страниц! Обязательно посвящу этому немного времени в будущем! Надо только разобраться со всеми моими нынешними проблемами.

…Паша, вместе с другими своими товарищами, тем временем сидел и разговаривал за соседней партой. Кажется, разговор зашёл о рэпе, в котором я – профан, поэтому их речи казались мне загадочными письменами, выбитыми в слово. И да, им явно было интересно друг с другом, так как я даже через музыку – пусть и не особо громкую – слышал их смех и крики. Сегодня Паша был также хорош, как и всегда. И они все были хороши. Не в сравнении со мной Паша был уверен в своих силах и возможностях. Как, наверное, и каждый из его друзей, сильно похожих на него. Паша не казался слабым, поэтому и не вызывал жалости.

Разве что я не знал – как и он не знал – каким в итоге людьми мы с ним в конце концов окажемся. Говоря начистоту, такие мысли вызывают во мне тревогу, хотя и не совсем понятно, почему.

…Прямо за окном под ветром колыхались верхушки лип. Облака изображали какие-то боевые сцены, асфальтовые дорожки блестели и сверкали, и только жучки с обратной стороны стекла пытались пробиться к какому-то внутреннему спокойствию в окружающей их анархии. Кажется, что образ такого жучка был мне чем-то близок, хотя, казалось бы, я не живу при анархии.

Как бы то ни было. Находиться дальше в кабинете мне совсем не хотелось. В такой прекрасный весенний день нужно всеми силами постараться, чтобы не расплакаться при виде пейзажа. Я, конечно, не настолько сентиментален, чтобы рыдать из-за веточек и листочков, разве что может сердце замереть. Однако я не мог продолжать сидеть на месте.

…Человек – неважно, большой или ещё не очень – прямо как жук, ищет дыру в плотном стекле, чтобы спрятаться от палящего Солнца. Ему приходится постоянно решать, как он найдёт её, каким способом пройдёт через неё – прогрызёт, пробьёт или перетечёт. Вместе с тем приходится выбирать, каким именно жуком ты являешься. В каком-то смысле это – уникальная человеческая возможность.

…Завернув за угол, я чуть не задел несколько девушек. Только молниеносным движением я отпрыгнул в сторону, не дав им свалиться на меня. Падение было бы как минимум смешно, как максимум – унизительно.

Двух из них я не знал, что было, конечно, неудивительно. Однако третья – Алина, так сказать, старая знакомая. Её подруги фыркнули и зло посмотрели на меня, а она, справедливости ради, отнеслась к моей неуклюжести куда более благосклонно.

- Всё в порядке, Артём? – мне было приятно, что она задала этот вопрос, особенно с учётом того, что я мог её убить.

- Да, конечно. Я не пришиб вас? – виновато спросил их я.

Не слушаю возможные шептания подруг, Алина ответила за всех:

- Да нет, конечно. Мы сами кого хотим пришибём, - после чего, кивнув рукой, пошла в сторону коридора, из которого я только что выскочил.

…Обычно мы с ней вообще никогда не пересекаемся, в том смысле, что не разговариваем и даже не здороваемся. Иногда я сожалею об этом. Особенно вспоминаю младшие классы, когда мы – как и многие другие, справедливости ради – дружили и были ближе друг к другу. Иногда мне было жаль, что время прошло, и теперь к тому самому состоянию невозможно вернуться.

Что уж говорить про других людей, которые вообще окончательно потеряны для меня, ведь сейчас они либо живут где-то очень далеко от меня, либо – не живут вовсе. Если я жук, то мне очень недостаёт других жужелиц вокруг себя.

VI

Большая светлая комната. С трёх сторон – окна с выходом на наш городской центр (достаточно камерный, надо признать). Где-то сбоку, по правую руку от меня – небольшое, ещё советское фортепиано «Красный октябрь». Обычно оно простаивает без дела, но сегодня – именно такой случай. Я сидел за большим белым столом, рядом со мной – ещё шесть человек, с той или иной степенью увлечённости слушающие учителя. Сам я сидел и вникал в его слова с интересом, хотя иногда и укладывал голову на стол и глядел в окно, будто желая заснуть. На самом деле это не так, просто я устал после школы, и позволял себе – возможно, зря – некоторые вольности.

Мы находились в одном из кабинетов нашего дома культуры. Старого здания, прошу заметить: когда-то мне рассказывали байки, что открыли его ещё при царе, пусть и в последние годы империи. Это хотя бы потому не может быть правдой, что в начале XX века вообще не было никакого города, только село, которое станет транспортным узлом спустя несколько десятков лет после революции. На деле же дом культуры – обычное советское здание в стиле ампир, только теперь перекрашенное в более тонкие, я бы даже сказал – нежные цвета, по типу лазурного, бежевого и сиреневого. На входе – большие витриноподобные стёкла, ростом – в полтора меня (я, правда, не отличаюсь особым ростом). Внутри – ряды стульев с синими подлокотниками и синими сидушками, деревянными столиками, на которых можно, при желании, играть в шахматы или нарды (и то и то пользуется спросом, правда, в основном только среди стариков). Мы же сидели на втором этаже, где, среди служебных помещений, находились кабинеты, в которых проводились творческие занятия с детьми и молодёжью. В отдельных из них было место для танцев, театр или даже игру на музыкальных инструментах. Иногда могли читать лекции или проводить публичные занятия, правда, проблема была в том, что лекторов на весь город было совсем ни о чём. Мало.

Каждую неделю – или хотя бы раз в две – я прихожу сюда вместе с другими детьми, подростками и юношами, чтобы посвятить от двух до четырёх часов своей жизни нашему местному печатному изданию, послушать и воспринять доклад, который нам подготовил главный редактор.

За него выступала – говоря строже, она им являлась, - женщина средних лет по имени Екатерина Владимировна. Её фамилия – Стебелёва – в той или иной степени была известна всему нашему городу, хотя бы потому что она участвовала в большинстве сколько бы ни было крупных и важных мероприятиях по типу праздничных парадов, встреч с ветеранами, работниками труда или приезжими гостями, будь это какой-то актёр или фокусник. Екатерина Владимировна – грузная женщина, с ясным взглядом, короткой причёского цвета блонда, большим носом и больными ногами. Внешне она вызывала доверие, казалась серьёзным человеком, а когда-то, скорее всего, была ещё и очень привлекательной.

Периодически она, оказавшись в упадке сил и настроения, начинала смотреть на всех своих «студентов» пренебрежительно и раздражённо, однако, справедливости ради, такие моменты происходили не постоянно (хотя в последнее время - участились), а за внешней видимостью неприязни и расстройства скрывались уважение и сочувствие, участие к её «птенцам».

...Она ведёт что-то вроде курсов писательского и журналистского мастерства для молодёжи. Разумеется, бесплатно, хотя, разумеется, муниципалитет мог оставлять ей какие-то выплаты, хоть и малые. Мы же со своей стороны становились, по сути, внештатными сотрудниками «Б.-енских вестей», пиша для издания статьи, колонки или даже публикуя художественные произведения, правда, редакторы во главе с Екатериной Владимировной делают такие публикации с большой неохотой.

…За три года нашего «кружка» я прослушал множество различных советов разной степени актуальности и полезности, начиная от вреда канцелярита – а также чрезмерных и ненужных монологов, если они ничем не обоснованы – и заканчивая описанием разных методов письма. Однажды она даже заставила меня написать текст при помощи потока сознания: я сделал рассказ на десять страниц, про одинокого мужчину, потерявшего любимую и почувствовавшего себя лишним в своём пустом и ненужном доме. «Поток» начинался, когда в момент тончайшего состояния психики, близкого к ранимости и сентиментальности, он увидел галлюцинации и решил, что бог над ним надсмехается и даже отвернулся от него. После таких сюжетов Екатерина Владимировна на долгое время оставила меня в покое, видимо, «поражённая» содержанием моего творчества, таким образом давая мне возможность остыть от излишнего творческого пыла. Я лично был против, но ничего не стал говорить, ведь я был не главным героем наших встреч.

…Например, прямо сейчас она сидела и разговаривала с одной девочкой 15 лет и обсуждала, каким образом следует писать длинные и разухабистые статьи. Это было нужно, потому что у него появилась идея – рассказать про местный церковный приход. Аня была дочерью нашего городского духовника, поэтому неудивительно, что ей захотелось, так сказать, дать небольшое слово и минуту славы отцу. Екатерина Владимировна, не являясь верующей, однако всё-таки поддержала такую интересную идею, тем более, что Аня ей нравилась, хоть и не давала для этого больших внешних поводов. Я был в этом уверен, наверное, потому что она тоже казалась мне милой, хотя иногда и слишком тягостно скромная.

…Я сидел и думал, как бы рассказать уже о своих «творческих задумках» - на деле же выходил нелепый вздор, глупость и вообще лучше пошёл бы копать землю, – и пытался сохранять невозмутимость, когда замечал, как милая белокожая девушка, сидящая напротив меня, периодически бросает на меня неловкий взгляд. Это Рита, и она, похоже, приходила к нам, чтобы можно было после лекционной части поиграть на фортепиано. Её игра уже была полноценной традицией. Я, правда, не знаю, насколько оно настроено, однако Рита не жаловалась и даже умудрялась что-то наиграть. Она очень странно, но c забавной интонацией разговаривала, из-за чего я не мог при случае не улыбаться, стоило только оказаться как-то рядом. Понимая, что над человеческой речью не смеются – особенно когда проблемы не в человеке, а в собственной башке – я старался отворачиваться и не смотреть ей в глаза. Правда, я вообще редко кому смотрю в глаза. А ей уж тем более, учитывая, что они у неё, справедливости ради, были очень красивыми.

Зная, как много я могу терять, я всё же искусно сменял внимание с одного угла комнаты на другой. Что же, может, мне бы и стоило показать хоть какой-то интерес, однако – говоря начистоту – я стеснялся, а значит – бог со мной!

«Зато будет о чём жалеть спустя несколько лет!» - подошёл к делу я по-философски. И правда…

Слева от меня сидели какие-то парни, смеющиеся из-за какой-то шутки. Они мне казались манерными, поэтому я несколько сторонился от них. Они любили одеться в странную принтованую одежду, с большими надписями всякого надрывного содержания, которая временами доводила меня до шока. Я бы молчал, ограничься они меланхолическими и «грустно-подростковыми» наклейками, но мне стало совсем уже тошно, когда в один день старший из них – кажется, его зовут Артур, но покаюсь, ведь я не запомнил за столько лет его имя! – пришёл в серенькой футболке с надписью про юность и фотографией сгоревшего Белого дома. Спросите у меня, в чём дело, и я вам не отвечу, в чём дело. Вполне возможно, что я – простой дурак и ничего не понимаю. Точнее – так и было, но я совершенно не мог это признать.

…Однако, надо признать, работали они не хуже меня, разве что появлялись очень редко, очень надолго пропадали, чтобы очень ненадолго осчастливить всех своими аналитическими юморесками в форме анекдотов. Да, работали они не хуже меня.

Однако рано или поздно всё заканчивается, в том числе и очередь. Екатерина Владимировна подошла ко мне и посмотрела, чем же я буду её радовать на этот раз. Я неловко улыбнулся ей, потому что мы, на самом деле, были друзьями, пусть и сами этого не понимали. Судя по её суровому взгляду без тени улыбки, можно сказать, что она-то уж смутно, но подозревала, что мы с ней – друг и друг.

- Ну что, Артём…? – она вопросительно посмотрела на меня, ожидая ответных действий.

Ждать долго не пришлось.

- У меня есть прекрасная идея, которая вам обязательно понравится! – заявил я, чувствуя себя прекрасно, если говорить начистоту.

Некоторые, как я видел, улыбнулись от моего жизнерадостного тона – особенно люди напротив – что было неудивительно. Несмотря на то, что последние дни были если уж не отвратительными, то по крайней мере дурными, мне всегда становилось веселее, когда я, в нашей компании подающих надежды словистов, получал голос.

Екатерина Владимировна любила насупиться, однако была и не прочь посмеяться, когда шутка обещала быть смешной.

- Я вся внимание.

Мне пришлось собраться с мыслями. Я даже на мгновение посмотрел на Риту, но та, к моему счастью, смотрела куда-то в даль.

- Пару дней назад, - справедливости ради, я уже забыл, в какой именно, - мне пришла в голову идея разоблачающего, критического материала.

Екатерина Владимировна сомнительно скривила губами.

- Предлагаешь разбор? Чего?

Я открыл свою черновую тетрадь – считайте, что ежедневник, - и передал её Екатерине Владимировне. Здесь было всё, что мне получилось найти за этот короткий промежуток времени: в первую очередь я указывал на простейшую мысль, которая была достаточно «политкорректной» - никакие международные институты не позволяют расширить и защитить наши свободы, не позволяют спастись от войны, голода и болезней.

(Признать такую мысль было для меня совершенно грустно, по-хорошему, она не выходила из моей головы совершенно, всё время маяча где-то на подкорке, вдалеке, даже сейчас).

...Она пролистала мои записи с каменным лицом. Она хранила молчание, поэтому мне казалось, что в комнате – гробовая тишина, что было, конечно же, не так. Хотя никто и не решался дико шуметь в её присутствии.

Она посмотрела практически всё, что я написал – или вообще всё, что я, говоря честно, запамятовал, хоть и следил за её чтением непрерывно. На секунду подержав тетрадку в руке, главный редактор городской газеты «Б.-енские вести» вернула её ко мне со словами:

- Это всё интересно, Артём. Но печатать такое нельзя, - после чего Екатерина Владимировна посмотрела на меня, следя за реакцией.

…Она была бы, наверное, бурной, не будь я в здравом уме и в умном здравии. Что-то мне изначально подсказывало, что моя идея, так сказать, мертворождённая. Единственно – было обидно, что со мной, в отличие от других, разговор оказался слишком коротким.

- Хорошо. Почему?

- Что же… - главный редактор сделала паузу, собираясь с мыслями, - газета, как и любое СМИ – вещь куда больше, чем симпатии одного человека. Даже если мне нравятся чьи-то идеи, я не могу пропускать их, если они противоречат форме и подаче издательства.

- То есть вам понравилось? – неожиданно для самого себя спросил я.

Она ничего не ответила, лишь пристально прищурила глаза. Вот только, кажется, своим взглядом, выражением лица она мне давала понять то, что не могла сказать прямо по целому ряду причин.

- Не валяй дурака, Артём! Лучше займись каким-нибудь полезным делом. Если нет заданий – обращайся, я их тебе найду.

Я ненароком почувствовал, как меня хотят отправить работать на шахту.

- …Спасибо, конечно… Но я, пожалуй, пока сам подумаю.

Она кивнула. Уже отворачиваясь, она вдруг спросила у меня:

- Кстати, а где твой дружок, Артём?

Очевидно, она имела в виду Лазаря, с которым я ненароком несколько раз посещал её занятия. Мне было неловко говорить о нём, а вспоминать – так тем более, плюс – и немножко больно.

- У него сейчас дела, он не в состоянии приходить, - ответил я, сожалея, что мне приходится говорить – как мне кажется, - неправду.

- Очень жаль, мне казалось, что он был очень способным, - после чего она повернулась и заговорила с одним из парней рядом со мной.

Конечно, я не спорю, что Лазарь – способный и умный парень. Однако, если говорить начистоту, он не приходил сюда больше, чем три раза, в то время как я был уже как три года регулярным посетителем литературных встреч. И за всё это время меня никогда даже близко не называли способным. Что уж врать, такие вещи очень и очень задевают. Кажется, это меня взаправду укололо.

VII

Когда я проходил через комнаты нашего дома, я ничего не смог увидеть. В том смысле, что, с одной стороны, было пусто и затемно, а с другой – горестно.

Всякий раз, когда я оказываюсь один дома, мне становится совершенно печально. Я смотрю на наши старенькие стенки, и я будто задыхаюсь: как от ностальгии, так и от тоски. С ними – стенами - связана не только радость.

Правда, справедливости ради, я почти никогда никаких стен не вижу. Круглые дни – а в выходные ещё и безвылазно – я сижу у себя в комнате. Моя комната – моя крепость, и я не хотел бы выходить из неё, ведь за ней – опасно и могут ударить дубинкой. Или по крайней мере оставить с опустошёнными карманами.

...Вот и сейчас я сидел и думал. Пытался написать о сегодняшнем дне, но получалось скверно:

«Я сидел за первой партой. Из окна в меня бил луч света, такой сильный и яркий, что я непроизвольно жмурился. И даже несмотря на то, что свет отдавал тепло, самому мне отдать ему в ответ было нечего. А вместе с ним…»

Я закрыл глаза, чувствуя, как глазной нерв сжался в спазме. Хотя, наверное, сжался даже не он, а я сам. Всё, что я писал, вызывало у меня отвращение и чувство обречённости. Я не знал, как бы я мог отдать тепло свету – что это вообще значит, «отдать в ответ» свету «тепло»?! - но куда важнее мне было не дописывать, кому именно я хотел отдавать это своё треклятое тепло.

…

«Я знаю, моё дерево

Не проживёт и недели.

Я знаю, моё дерево,

В этом городе обречено»

Я включил одну песню и глядел в окно, глядел на заросли за ним.

«Я знаю, моё дерево

Скоро оставит меня.

Но пока оно есть

Я всегда рядом с ним

Мне с ним радостно,

Мне с ним больно.

Мне кажется, что это мой мир,

Мне кажется, что это мой сын»

Мне надоело слушать музыку. Мне вообще надоело бодрствовать, поэтому я лёг спать.

***

…Однако через пару часов, когда родители пришли с работы, я уже бодрствовал и глядел всеми силами в потолок, прожигая в нём дыры.

В доме стояла гробовая тишина. Минут тридцать разговаривал на непонятных знаменьях телевизор, но и он смолк. Стоит мне заговорить, и вороны сойдутся со всех комнат, «попросив» - сиречь заставив – замолчать. С той же причиной можно даже не пытаться включать музыку.

Однако я дышал в полную грудь, думая о том, насколько прекрасна тишина, даже гробовая и зловещая. Не подумайте за сентиментальность, но ведь и правда, в полной тиши любой звук станет куда более многозначительным и громким. В этом безусловно есть поэзия.

Вдруг я услышал стук из-за стены. Это, видимо, стучала мама, лежавшая в соседней комнате. Похоже, ей что-то было нужно от меня. И, как обычно бывало, нужен я ей был как можно скорее.

Я вышел из комнаты и оказался в зале. Папа лежал и спал, как засыпают уставшие работники после тяжёлого рабочего дня – крепко, даже не сняв одежды и не прикрывшись одеялом. Я думал, что, может, стоит помочь папе, но всё же не стал будить его.

Я как-то особенно сильно ощутил, что, проснись, он больше и не заснёт вплоть до вечера. Не хотелось лишать его того удовольствия, которого, кажется, никогда не может ему хватить. Он всё время кажется уставшим, часто - измождённым. Чем-то он напоминал этим то меня, то маму. Очень странное и очень, как по мне, угнетающее наблюдение.

Мама лежала в полумраке, на кровати, к которой уже, наверное, год никто не подходит, кроме неё. На стенах – маленькие иконки святых, имён которых я даже не знаю, возле ног – минеральная вода и какой-то мелодраматичный роман. Я не знаю, читала ли она его сейчас или нет. Скорее всего – нет.

Она мне показалась совершенно измотанной, отчего мне стало совсем жалко её. Она, кажется, то хотела лечь спать, то – привстать и посмотреть на меня. Но она ограничилась только тем, что повернул свою голову в мою сторону.

- Принеси «Корвалола», Артём. Пятьдесят капель.

В этот момент, глядя на неё, кажется, я понял, что такое старение.

- Всё нормально, мама?

- Очень устала. Всё будет хорошо.

Я очень понадеялся, что она права. Чувствуя, насколько нелеп, я пошёл на кухню, чтобы набрать воды из чайника, добавить туда успокоительного (половину указанной «нормы», ведь я знаю, что иначе маме будет только хуже, начнёт болеть сердце, поднимется давление и т.п.) и вернулся.

Я встал рядом с ней, опёрся об стол возле её кровати – старый, из какого-то красного дерева – и подождал, пока она всё выпьет, чтобы сразу отнести стакан обратно.

Мама, правда, не стала меня сразу отпускать.

- Как твои дела, сынок?

Она посмотрела на меня с такой проницательностью, да ещё с той же не сходящей вуалью усталости, что что-то внутри сначала затрепетало, так как невозможно не проникнуться к матери нежностью, когда она узнаётся, как твои дела.

…Но вместе с тем почти сразу же я ощутил внутреннюю пустоту, понимая, что не могу рассказать всего. Ведь я и сам не понимал, как у меня дела, но мне явственно казалось, что слишком не очень.

- Удовлетворительно, я думаю. Ну, по крайней мере – не жалуюсь.

И это правда, хотя это не значит, что жаловаться мне не хочется.

Она недоверчиво посмотрела на меня. Думаю, она и без моих признаний могла примерно понять, что на самом деле мне чувствуется. Как-никак, но она, во-первых, женщина достаточно умная, а, во-вторых, видела меня каждодневно на протяжении всей моей жизни, и, вспоминая меня молодого со мной теперешним, совсем несложно сложить нетрудную арифметику.

И мне показалось даже, что прямо на моих глазах на её плечи упал ещё один тяжёлый груз. Хотя, может, мне и показалось.

Как бы то ни было, она спросила у меня совершенно не то, что мне хотелось в принципе обсуждать и обговаривать.

- Как отец? Ты разговаривал сегодня с ним?

Стало тяжелее, на секунду, а, может, и надолго. Ну, всё равно, если бы воздух уплотнился, а свет – перемешался с патокой и исказил все цвета в какую-то фантасмагорическую сторону.

Мягко говоря, я не любил говорить с матерью об отце, как и с отцом о матери. И на то были свои причины.

- Нет, конечно. Когда я проснулся, он уже спал. Как и ты, видимо, тоже спала.

- Ах, ну да, - промолвила она, видимо, вспомнив, что я в минуту их возвращения ещё лежал и спал, - да и зачем тебе что-то рассказывать мне… Не вижу смысла.

Я ненавижу, когда она так говорит. Хотя бы потому, что так моё сердце из раза в раз разбивается.

- Мам… Перестань. Зачем мне врать тебе?

- Оставь, - она отвернулась от меня к стенке, не произнося больше ни слова.

Мне было больше нечего сказать. Я, говоря начистоту, даже не совсем понимал, как реагировать в таких случаях на обиду матери, которая не хочет, чтобы её сын разговаривал с папой, который обычно лежал в соседней комнате. Прямо как и мама.

Понимая, что добиться продолжения разговора бессмысленно, я повернулся и вышел на кухню, помыл кружку и вернулся к себе в комнату. Чувствовал я себя отвратительно, но ещё отвратительнее я себя чувствовал, когда увидел, что папа уже не спит и пристально смотрит на меня, вошедшего в его зал.

- О чём это вы там говорили, Артём? – он пытался поддерживать добродушный тон голоса, но я прекрасно знал, чего он не говорил, но что мне стоило понять.

- Ни о чём, пап. Доброе утро, - последние слова не были насмешкой, скорее – мягкой иронией, но она, к сожалению, никаким образом делу не помогла: отец разочарованно вздохнул и начал вставать с дивана.

- Знаю я, как вы ни о чём не говорили, - можно было легко понять по его обиженному тону голоса, что он ни капельки не верил мне; как я понял, он направился на кухню, чему я, на самом деле, был более чем рад.

Ведь это значит, что в ближайшее время – хотя бы в несколько минут – они не будут ссориться и не будут высказывать друг другу взаимное недовольство. Хотя, наверное, сегодня от этого никуда не деться.

Как и нельзя от этого отделаться минимум в пять из семи дней недели. Подобные статистические подсчёты не могут не довести до нервного срыва, если ты не привыкший.

…Кажется, что раньше, стоило им начать ссору, я мог настолько расстроиться, что впадал в прострацию, начинал истерить в своей комнате и даже мог разрыдаться, зная, что они так и продолжат ссору. Но, чем старше я становился, тем терпимее – или, скорее, отстранённее – я относился к родительским разборкам. Со временем перманентные вещи создают какой-то особый, чисто философский настрой и фон мысли. Тут было похоже.

Как бы не хотелось обратного, но их брак не был счастлив. Я даже не знаю, когда именно они разочаровались друг в друге. Возможно, что ещё до моего рождения, но скорее всего, судя по моим собственным воспоминаниям – когда мне было примерно лет семь или восемь. По крайней мере до этого ссоры и споры не происходили на постоянной основе, а я мог в большинстве случаев спать спокойно, ничего не слыша.

И, казалось бы, дело житейское. Но я – как, наверное, и они сами - совершенно не понимал, почему они до сих пор терпят существование друг друга, несмотря на то, что совершенно не могут выдерживаться не только характер друг друга, но даже привычки и повадки. Обстановка между ними зачастую настолько накалена, что достаточно одной лишней немытой тарелки или неубранной водолазки, чтобы один из них начал вспыхивать от негодования, палить в сторону Другого.

Единственное, что им оставалось – казаться если не образцовой, то по крайней мере добропорядочной семьёй. Но, на самом деле, получалось у них, конечно же, скверно. И даже если внешний наблюдатель мог подумать, что в нашей семье дела идут относительно густо. Но ближайший родственник – любой из них, кстати уже давно не держал с нами контакты – сразу бы увидел всю неприглядную часть нашего быта, все те признаки невозможности продолжать совместную жизнь, во многом – даже такую мелочь, как сожительство. О чём говорить, если они уже несколько лет как ложатся спать не просто на разных кроватях, но в разных комнатах!

Думаю, что единственная причина сохранения status quo – я. Вот только, как бы я не объяснял, но они не понимали, что я бы лучше жил с кем-то одним из них – да хоть с каждым поочерёдно! – но не видел, как они целенаправленно и скрупулёзно мучают друг друга из-за того, что оба они, в конце концов, несчастны, хотели бы иной жизни, не в маленьком городе в глуши России на мелкой работёнке, а где-то в другом месте, где бы они чувствовали себя нужными.

Но уже бессмысленно ждать изменений. Вот уже через несколько месяцев я и вовсе уеду из дома, и, скорее всего, они вообще больше никогда друг с другом не пересекутся, если только – через меня, чему я уже во многом рад. Рад, но не полностью.

…

…Ведь мне уже не вернуть детства таким, каким я его мог получить и каким бы я хотел его помнить. Оно не плохое – было бы глупо жаловаться на полноценный дом и быт, без страха голода, холода и изоляции – но всё такое же странное и извращённое. Мне искренне казалось, что я мог и должен был жить совсем в другом мире, но кто-то или что-то – а может, и кто-то, и что-то – лишили меня этого. Только я совершенно не понимаю, что могло быть виной моих лишений.

…Чтобы не думать обо всём этом, а также – не слышать их возможных окриков – я надел свои старые наушники, открыл первую попавшуюся музыку – это был очень кстати квинтет Шостаковича, который я включил прямо с Прелюдии – и посмотрел на улицу, к уже привычному виду моих деревцев, которые особенно мягко, в такт музыке, колыхались и сгибались.

Мне стало одновременно хорошо – я бы даже сказал, поэтично – но, одновременно с этим, и очень, очень одиноко. Пустота внутри никуда не исчезла и, казалось, только расширялась. И куда же мне от себя же деваться?

VIII

- …Артём, ты со мной сейчас вообще? – настороженно спросил Лазарь, всматриваясь в мои глаза.

Я даже и не знал, что я мог бы ему ответить на такие прямо поставленные вопросы.

- М-м-м? Я разве куда-то уходил? – попытался пошутить я, но, как обычно оно происходит, получилась шутка неудачной.

Лазарь недоумённо поглядел на меня.

- Ты никак не реагируешь на мои слова уже минут десять, - было явно видно, насколько он недоволен мной.

…А что я мог ему ответить? Сегодня закончились мои последние экзамены, через неделю или около того – я даже не запомнил точную дату – пройдёт мой выпускной вечер, и – всё. Я свободен. Вот и думал я об этом полноприятнейшем событии, если не говорить – боялся его. Искренне и полностью. Но Лазарь не был настроен подстраиваться под моё настроение, у него было слишком много историй, которые случились за последний месяц с ним и Юлей. Точнее сказать, случились эмоции между ними: о чём-то конкретном Лазарь говорить не желал. Куда больше он – очень стыдливо и при этом воодушевлённо, я бы даже сказал – возбуждённо, рассказывал о том, что чувствует к ней, насколько она была хорошей, милой и прекрасной.

И то, насколько явственно Лазарь не решался выразить свои чувства прямо, говорило, кажется, о них даже больше, чем дозволено любому слову. И от этого мне становилось совсем дурно.

<-_->

Ведь чем больше Лазарь говорит о милой девушке, которая, плюс к тому, являлась его девушкой, тем хуже становилось мне от сравнения нас друг с другом. Ведь я тоже хочу любви, как бы не старался всем видом показать обратное.

Но чего же именно я хочу? Я, наверное, и не смогу так уж прямо ответить. Как бы то ни было – хотелось чего-то, похожего на студёный ветер в затхлой комнате. Считайте это метафорой, я – затхлая комната.

И чем больше я смотрю на Лазаря, вижу его умонастроение и воодушевлённость, граничащую с романтизмом. Мне кажется, что именно этого мне не хватает в жизни – осмысленности. Кажется, влюбиться – самый красивый способ добиться одухотворённости. По крайней мере – внешней.

Вот только я не настолько удачлив, как Лазарь, и найти действительно близкого человека у меня не получается. Справедливости ради, я и не стараюсь искать насилу.

Тем более, что мне страшно и подумать, в ка3кую Бездну я попаду, стоит мне отдаться романтическому влечению, когда появится возможность. Получится ли остаться самим собой? И разве не видно некоторое лицемерие во всех этих… А впрочем - к чёрту! Единственное, что можно сказать наверняка – я абсолютно точно завидую Лазарю, и, кажется, даже не особо хорошо получается скрывать свою зависть.

Правда, я всеми силами стараюсь сдержать себя, не выдать чего-нибудь лишнего. Всё же я не хочу желать ему и Юле чего-нибудь плохого. Всё же мне хочется перемен по-доброму…

Как бы то ни было – разговор не об этом.

<-_->

- …Я просто задумался, - ответил Лазарю я, немного виновато, - сам понимаешь, есть о чём подумать.

Он посмотрел на меня, видимо, о чём-то сам думая.

- С тобой же всё хорошо, Артём? – он спросил как будто бы отстранённо, но я хорошо знал, что на самом деле Лазарь взаправду волнуется.

Я был ему благодарен, но не знал даже, что ответить.

- Стараюсь, чтобы было хорошо, Лазарь. Правда.

Я посмотрел на другую сторону улицы и вдруг понял, насколько мои слова неискренни.

- Я очень надеюсь, Тёма, что ты перестанешь вешать нос перманентно, - слабо улыбнулся он.

- Как не вешать, Лази… Как не вешать.

Мы шли с ним по нашему городу, родной для меня улице Чапаева, по которой я обычно иду в магазин за продуктами. Был предвечерний час: над нашими головами, где-то далеко, за крышами домов, заходило за горизонт Солнце, но ещё было светло. Ветерок колыхал ветки деревьев, приятно обдувал наши лица.

Мы хотели просто погулять, тем более, что родители Лазаря очень хотели, чтобы их сын наконец-то вышел на улицу и отвлёкся от интернет-общения. Собственно, на самом деле они даже знали, с кем именно у него идёт таковое общение. Как бы не был недоволен он, его мать была неумолима, а против таковой неумолимости у него уже совсем приёма не было.

Но, как бы то ни было, мы вместе встретились, чтобы спокойно пройтись и поговорить, если нужно – излить друг другу душу. И хотя Лазарь был взволновал – явно ему было неуютно оставаться без «компании» Юли, родной души, если угодно – он всё же старался именно что отвлечься и посвятить всё время только мне одному.

Получалось, если честно, плохо, и я видел это. По его лицу бегали тёмные глаза, всё время стремясь куда-то вниз, под ноги, или вовнутрь, куда-то в душу. Не буквально, конечно, говорю о том, что он будто думал про себя, что будет рассказывать по приходу домой ей. И всё же Лазарь разрывался, и я был благодарен, что он хотя бы не ставит точку в дилемме.

- О чём ты думаешь, Артём? Что тебя тревожит?

Тяжко оставлять человека без внимания, когда он волнуется за тебя, даже когда говорить ему ты ничего не можешь. Однако я всё же попробовал.

- Всё тоже самое, как и до этого. Думаю о том, что скоро придётся уезжать. Чувствую себя совсем одиноко. Чувствую себя пусто.

Было странно, что такой здоровый лоб, как я, признаётся в вещах, близких к неприличным для почти взрослого человека, практически подростку – пусть и другу. Но мы уже даже успели привыкнуть и больше не чувствуем неловкости в связи с этим. Тем более, что очень скоро и он будет стариком, как и я.

- Ты всё также не доверяешь мне, Артём? – серьёзно спросил Лазарь. Кажется, он был настроен даже слишком решительно для этого вопроса.

Я не мог не улыбнуться.

- Может, если бы не доверял тебе, то я бы совсем пропал, - ответил ему, - если бы не было тебя, то, наверное, я бы совсем ни с кем не смог выговориться.

И я, и он немного улыбнулись. Хотя бы потому что мои слова – чистая правда.

- Всё такой Свирель. Я бы даже сказал – Свиристель.

- А ты всё такой же Канарей, - ответил ему я.

Свиристель и Канарей – наши позывные, сложившиеся совершенно естественно и даже как-то незаметно. И каждый раз, когда мы вспоминаем о них, мы не можем не развеселиться, хотя бы немного. Это всё равно, что вспомнить колыбельную, которую тебе пела мама в детстве, или мультфильм, который ты смотрел по вечерам, когда оставался один дома.

Мы прошли через нашу улицу в сторону центра. Прошли мимо нескольких домов, которые когда-то, по счастливой случайности, были очень важны для меня, но, благодаря какой-то удаче или несчастью, ставшие теперь по большей части лишь воспоминанием.

…Вот – дом моего старого друга, вместе с которым я ездил на велосипедах в магазин за хлебом, мороженым и чипсами. Себя я даже не уверен, что вспомню его имя. Вон там – дом дедушки, который когда-то учил меня игре в шахматы. Кажется, он уже несколько лет, как умер, но я до сих пор не забрал у него свой учебник по шахматной теории. Наверное, я вообще не желаю забирать у него эту книжку.

Да и вообще, мне всё ещё жаль, что я перестал к нему ходить на занятия. Это определённо самые досадные части моих воспоминаний.

Мы прошли мимо похоронного бюро – совершенно неестественно приличное, даже выхолощенное, место – и направились в сторону местных закоулков. Мест, где можно спокойно сидеть и хоть пить пиво с вином и не бояться, что тебя заметят. На самом деле даже не стоит бояться, что меня найдут, по большей части, всем безразлично, чем занимаются подростки вечером на лавочке за углом, за поворотом.

Мы не хотели пить, мы лишь любили лазить на самые разные странные места. Не столько попадаться на неприятности, сколько – находить новые места, искать возможности в очередной раз прогуляться по городу.

Я видел, однако, что Лазарь как-то особенно задумался. Даже если мы говорим о чём-то несущественном – мы любили обсуждать всякий шлак, видеоигры либо какие-нибудь последние новости, лишь бы выговориться лишний раз – но в один момент он как-то слишком пристально, нервно замолчал, будто вслушивался или ждал, когда я скажу что-нибудь ещё. Мне стало неуютно.

- А ты доверяешь мне, Канареич? – спросил у него я, пытаясь пошутить, а на деле…

…Сам он прекрасно понял, что это за «на деле».

- Артём, если бы не ты, то я бы был худшей версией себя, - тяжело ответил он, - вот только я не уверен, что сейчас я – лучшая из возможных.

- Неужели я заразил тебя хандрой? – посмеялся я горько.

- Скорее я тебя заразил чем-то… нехорошим, - Лазарь говорил особенно задумчиво, - ведь, получается, что это я виноват в том, что ты сейчас опустошён.

Меня резануло от его слов.

- Не из-за тебя, Лазарь, - честно сказал ему я, - у меня своих причин много. Из банального – я очень устал после экзаменов.

Он вновь на секунду замолчал.

- Мы оба знаем, что я слишком мало времени посвящал тебе. Увлекаюсь с Юлей. Мне должно быть стыдно.

- И тебе стыдно? – я был даже удивлён.

- Да, - просто ответил он, - во многом – да.

Я опешил. Ветерок пробежался по моей спине.

- Не стыдись, - очень глупо начал я, - ты не обязан меня развлекать. У тебя свои интересы есть.

Он почти что споткнулся, но вовремя вернул равновесие.

- Может быть… Это очень сложно, Тёма. Но всё же я несправедлив.

Если честно, меня не очень устраивают разговоры, заключающиеся в обоюдном самобичевании. Есть в них какая-то… ложь? Я попытался уйти от них на что-то более приятное.

- Но тебе же хорошо с ней?

Он посмотрел на меня самыми честными своими глазами, которые он только умел припрятывать.

- Да. Очень. Даже, наверное, чересчур.

- Чересчур? – удивился я.

- Мне кажется, что так на самом деле не бывает. Где-то должен быть подвох.

Несмотря на тревогу в его словах, мне стало будто даже забавно.

- Может, всё же лучше не портить себе настроение лишними сомнениями?

Лазарь раздражённо вздохнул:

- Может быть.

- Нет, ну я же серьёзно, - попытался оправдаться я, - разве у вас есть поводы сомневаться друг в друге?

Он вновь задумался. Секунда, две, три. Солнце, тем временем, уже уходило. Наступал вечер, а мы могли лицезреть закат.

- Мы хотели встретиться в августе. Может быть, даже в нашем городе, здесь. Она пообещала приехать.

Я был несказанно удивлён таким новостям.

- Это звучит здорово. Я очень рад за тебя.

И хотя внутри никуда не девался всё тот же червь зависти, я был искренен. Хоть кому-то из нас будет хорош и легко на душе.

- Я надеюсь, что вы познакомитесь, - воодушевлённо ответил он, - она говорила, что ты ей очень интересен.

- Вот как, - я даже не знал, как реагировать на его слова, - ты рассказывал ей обо мне?

- Да… Но ничего крамольного. Только про то, кто ты такой для меня, - в его голосе было слышно странное напряжение; оно показалось мне подозрительным, но я не стал придавать большой роли какому-то там тону голоса. Уж если и узнавать, то совершенно другие вещи.

- А кто я для тебя?

Лазарь повернул голову наверх, смотря на плавающие над нами облака.

- Друг, конечно же. А что, нет?

- Нет, почему же, - посмеялся я, - я так, решил проверить на всякий случай. Вдруг наши отношения перешли на новую ступень.

Лазарь насмешливо ухмыльнулся и повернулся ко мне.

- М-да… Хоть ты и серьёзный человек, а временами – такой откровенный клоун!

…Мы пошли дальше. Мы были на окраине города. Вокруг нас – старые, обшарпанные домишки, больше похожие на избы из сказок. Они, наверное, и были ими, хотя и непонятно, откуда они взялись. Избы из сказки со мной в главной роли. Она бы была, конечно, особенно трагикомедической.

Хотя, конечно, говорить так было некорректно. За каждым из этим домом – ровно такие же люди, в чём-то наверняка похожие на меня. И у них права на главную роль было бы не меньше, чем у меня. Даже трагикомедийность никуда бы не исчезла. Хотя, возможно, всё же комедия отошла бы в сторону.

Мы вышли к границе города. Вокруг нас был камыш и сухой травянистый настил, вдалеке – лесополосы, где-то рядом – местная речка, за последние лет сорок обмелевшая и почти иссякшая. Воздух пылен, но свеж. Настроение стало сонное, даже несмотря на то, что мы ещё не устали. Наверное, всё дело в обстановке, окружающей нас атмосфере.

- Здесь очень красиво, - сказал я, смотря на небо. Я почувствовал печаль, я всегда её чувствую, смотря на красивые вещи; ничего не могу с собой поделать.

Кажется, что мой друг смотрел куда-то туда же. По крайней мере он абсолютно точно – меня было не обмануть – молчал. Наверное, мы думали сейчас о слишком разном – даже модус наших мыслей наверняка сильно отличался. Однако было что-то такое, что позволяло нам сейчас стоять рядом и чувствовать особое единство, которое невозможно подделать.

- …Да, определённо, - тихо произнёс Лазарь, - пойдём домой?

Кажется, он спешил. Я кивнул, зная, что расспрашивать его бессмысленно.

Через несколько минут мы уже шли обратно. И чем дольше мы шли, тем сильнее вечер переходил в сумрак.

VIIII

…Ночами наш город преображался. Теперь за углами скрывались мириады теней, которые теперь выглядели угрожающе. Луна над головой зияла, я брёл в полубреду вместе с Лазарем куда-то в сторону дома, хотя, кажется, что мы с ним уже заблудились. Или просто не хотели возвращаться домой.

- …Артём, пошли в магазин, - сказал заплетающимся языком Лазарь.

Мне было совсем не до магазинов. В голове пульсировало, я брёл последние несколько часов, как в бреду. Я расстегнул все пуговицы с рубашки, но мне всё ещё было жарко. Кажется, мне не стоило сегодня пить.

И я не хотел больше подливать Лазарю. И он, кажется, начинал подозревать это.

- Угомонись, Лазарь, - надрывным голосом сказал ему я.

Сейчас мне было совсем горько говорить вообще о чём-либо. После выпускного вечера я уже шёл в опустившуюся ночь, и она мне казалась совершенно непривлекательной. Я бы даже сказал – удручающей.

…И хотя мы были совсем недалеко от центра – по сути, на одной из прилегающих к главной площади улиц – вокруг нас не было ни души. Все выпускники, по всей логике вещей, должны были быть слышны на несколько сотен метров вокруг. Но ничего не было. Только мы, два нетрезвых дурака, бродили вокруг.

- …Что значит – угомониться? – подозрительно спросил он меня, - а зачем же тогда было звать меня с собой?

- Угомонись, то есть – прекрати пить. Когда я звал тебя, я хотел, чтобы мы побыли вместе… Поговорили, а не попили.

…А теперь приходилось следить по сторонам, чтобы рядом никого не было и чтобы мы не совершили какой-нибудь глупости.

Он ничего не ответил. На душе моей было совсем горестно и пусто. Хотелось найти какой-нибудь камень и пинать его, причём пинать не пять, десять минут, а ближайшие несколько лет, вплоть до Белого моря.

Сегодня прошёл мой выпускной вечер. Вышел он, что ни сказать, отвратительно. Всё культурное мероприятие я сидел или стоял в одиночестве, ни с кем не разговаривая, ни с кем не шутя. Праздник жизни прошёл мимо меня, и мне было совершенно горестно от этой мысли. Я был рад, конечно, что я вообще не был выброшен из коллектива и смог прийти сюда, но никакого удовольствия здесь меня не ждало, жизнь моя, если где и проходила, то не по этой магистрали.

Не желая сходить с ума, я встретился с Лазарем и пошёл гулять. Я мог бы остаться и отпраздновать в каком-нибудь местном ресторане, который бы сняли под нас. Но мне совершенно не хотелось продлить мои мучения, я думал, что вместе с другом мне будет поспокойнее.

Я ошибся. Кажется, я только отвлёк его своей обоснованной просьбой побыть вместе в такой «важный» вечер. Сейчас же, через два часа наших телодвижений Лазарь был не настолько терпелив и сдержан. Потихоньку он сходил с ума. А вместе с умом у него начинала пропадать и доброта с терпением. Я ощутил это на себе молниеносно.

- А о чём нам говорить, Артём?

Кажется, он был разозлён, что меня совершенно озадачило.

- В смысле – о чём? Ты бредишь?

Мои колкость была неуместна, и я быстро в этом убедился. Но разве не очевидно, о чём именно я хотел бы поговорить со своим другом сегодня…!

- Уж я точно не бре…шу, - с трудом выговорил Лазарь, - ты же прекрасно знаешь, что я хочу домой. Мы уже освободились?

- Освободились? Лазарь, я прошу тебя – останься со мной, мне нужна твоя помощь!

Кажется, я был достаточно прям.

- Какая помощь тебе нужна? – мрачно, будто исподлобья спросил он меня.

Я уже понял, что ждать от него помощи бессмысленно. Это было обидно и больно, но я не стал усугублять конфликт.

- Забудь, Лазарь, - я уставился на асфальт под своими ногами, - мне только непонятно, что ты здесь делаешь.

Он замолчал. Тишина длилась несколько тягостных минут. Мне казался ответ очевидным – вот же, тебя просто заставили выйти ко мне! – но он молчал и думал.

- Вышел и вышел. Были свои причины, Артём. Разве я мерзавец, чтобы меня ненавидеть?

Как мне показалось, его ответ был каким-то уклончивым, таким, будто он был сбит с толку, и не мог решить, какой ответ, лежащий на языке, будет правильным.

- Не мерзавец. Но временами мне кажется, что ты живёшь не сам. Ты будто зависимый, Лазарь.

Где-то вдалеке горели белесыми огнями фонари. Это был один из продуктовых магазинов, которые работали и в позднее время, после того, как все дети уже остались дома.

Лазарь, услышав меня, отреагировал очень остро. Ведь он понимал, о чём я говорю, о ком идёт речь.

- Разве я виноват, что человек так важен для меня? Это уже плохо?!

Несмотря на то, что он постепенно переходил на повышенные тона, я улыбнулся.

- Нет, не виноват, конечно же. Но мне кажется, что тебе больше никто и не важен. Совсем.

- Вот оно что? А мне кажется, что проблема не во мне, а в твоём эгоизме.

Лазарь был пьян. И даже в трезвом состоянии не отличался особой щепетильностью. Однако стоило ли это оправдания?

- Когда это я стал эгоистом, Лазарь?

- Не стал. Ты ведёшь себя… прямо сейчас, как он, - он был неуклюж, что на словах, что и в ногах, чуть не упал, - если бы ты понимал меня, то относился бы терпимо к моим… отношениям.

- Чувак… - я пытался совладать со своими эмоциями, чтобы не высказать чего-то лишнего, чтобы при этом все накопившиеся чувства смогли вылиться во что-то понятное даже нетрезвому человеку, - раньше мы были куда ближе, чем сейчас. Иногда ты слишком тотально игнорируешь меня. Иногда мы говорим только о Юле, как будто и нет других тем для разговоров.

«И иногда мне тебя не хватает» - вертелось у меня в голове, что я не хотел говорить, зная, насколько это жалко и нелепо будет выглядеть.

- Разве я виноват, что с ней так интересно?

(И «о ней», видимо, тоже).

- А со мной – не интересно?

Он смотрел на меня пристальнейшим взглядом. Он колебался, и одного этого было мне достаточно, чтобы разочарованно выдохнуть, воскликнуть:

- Ну так с этого и надо было начинать.

Мне казалось, что разговор исчерпан. Однако Лазарь, кажется, всё же нашёл, что ему хотелось ответить. Его голос дрожал, мысль гуляла из стороны в сторону, однако пламенный жар негодования проявлялся в неуёмной агрессии, сквозившей через весь его небольшой монолог:

- Да, Артём, мне интересно с Юлей. Я разговариваю с ней. Я разговариваю с ней много. И говорю, потому что мне становится хорошо. Мне не нужно придумывать ответы, не нужно поддерживать, когда самому не хочется никого видеть. Я просто закрываю нашу переписку, и полностью свободен от кого-либо. Я не могу быть с ней неучтивым. И она похожа на меня, я могу не искать повода для разговора, потому что я могу с ней говорить так, как говорю с самим собой. И я хочу говорить с ней постоянно, бесконечно. Ты понимаешь, о чём я, Артём? А?

…Мне было неловко слушать все эти мысли. Похоже, они скапливались у него в голове очень долго, и вот - я оказался их катализатором. Я не стал говорить о том, что Лазарь начал казаться мне каким-то нездоровым человеком – это будет излишне. Вместо этого я ограничился дежурными словами:

- Да, Лазарь, я понимаю, о чём ты.

- Великолепно. И я буду счастлив, Артём, если ты не будешь, по возможности, мешать мне.

- Как тебе будет угодно, - я не стал смотреть ему в глаза, не хотел разбираться, как он сейчас выглядит, какое у него выражение взгляда, как себя чувствует.

Как мне кажется, переглядки в таких ситуациях приведут только к ухудшению ситуации.

Мы шли вразнобой ещё минут пять, не говоря ни слова, будто не обращая внимание на присутствие друг друга. Но это было не так, поэтому обоим становилось невыносимо тягостно. Поэтому, как только перед нами возник перекрёсток, я повернул в обратную Лазарю сторону, даже несмотря на то, что дом находился совершенно не по этой дороге. Он, однако, не стал возражать, он вообще ничего не сказал, будто подражая мне.

…Весь этот день – такая нелепость. Какая-то грустная ошибка, которая, однако, свершилась. Мне не хотелось плакать, мне не хотелось биться в истериках, мне хотелось рычать, прямо как зверь, прямо как вздёрнутый пёс.

Чем больше я думал – тем больше чувств у меня возникало внутри.

Рано или поздно я всё же начал рычать, стиснув зубы. Хотелось что-нибудь сломать, хотелось даже обрушить асфальт, по которому я ходил, прямо как Хендрикс ломал об пол свою гитару, но заборы и окна так и остались целы. Может, я и струсил, но возможно – я не хотел расстраивать совершенно незнакомых мне людей.

Животная ярость закончилась примерно перед домом. Здесь я уже чувствовал себя вновь пусто и горько, разве что теперь меня еле держали ноги. Хотелось спать. Поэтому я не стал усугублять ситуацию. Внутри все спали, поэтому и я пошёл спать. Сначала я хотел снять с себя рубашку и брюки, которые за этот день мне уже полностью опостылели и чувствовались не как одежды, но как верёвки и рубцы; однако, начав развязывать галстук, я понял, что у меня нет сил даже на это.

Я свалился на кровать так, как был, не снимая форму, и уже через несколько минут провалился в глубочайший, горький, разбитый, горячечный сон.

X

В следующие три недели не происходило ничего важного. Единственное, что вообще заслуживало внимания – это окончание моего поступления в университет. Теперь я мог с абсолютно честным лицом смотреть в потолок и чувствовать себя никчёмным. Конечно, на деле я не смотрел и не чувствовал, но периодически появлялось желание начать. По вечерам, перед сном, даже появлялась такая возможность. Однако меня хватало лишь на смешки, издёвки над своей неумелостью.

Я старался не обращать внимание на то, что одним контактом в телефоне стало поменьше. По большей части мне даже удавалось это сделать, но временами, когда я оставался один в комнате, в других комнатах выключался свет, а я ложился в кровать, на меня накатывала волна грусти, печали и страха. Мне было жаль, что мне совсем не с кем поговорить перед сном, но куда страшнее было представлять, что в будущем ничего не изменится.

И поэтому я так и жил, как и раньше, стараясь не терять связи с людьми, которых я уже знаю и о которых я, наверное, не хотел уже забывать. Сидел, много писал, скорее - пытался писать, только успехов особых не было. По сути, мне оставалось всего несколько недель в этом городе, поэтому неудивительно, что я уже, по сути, доживал их. Даже если и происходило падение эффективности труда, то хотя бы потому, что я постоянно сидел и думал о банальных вопросах, которые, наверное, ставятся перед любыми юношами, которые уходят в большую жизнь – quo vadis?

«За окном – большой солнечный диск, оставляющий после себя бесконечно длинные, блёсткие полосы, за которыми, кажется, тянется всё живое» - записал я, и, довольный, как можно подальше удалился.

***

Здание Дома культуры и не собиралось меняться, пока меня не было. Всё такое же старое, всё такое же памятное – оно останется памятником для меня и таких же, как я. Я даже сам не заметил, как полюбил его, хоть здесь и подавали слишком жёсткую воду и постоянно намеревались выгнать всех тех, кто не занимается делом. Если я шлялся по коридорам слишком долго, то меня тоже выгоняли, чтобы было не повадно. Всё это запомнилось и кажется сейчас не более, чем шуткой, даже если первоначально мне казалось совершенно иначе.

Я зашёл в уже привычный кабинет. Сегодня, в такой ясный и жаркий июльский день, мало кто захотел тратить время на литературные штудии: два неизвестных парня, которые, видимо, пришли сюда в первый раз (либо бывали в такое время, что я просто не мог с ними пересечься) и что-то обсуждавшие, преимущественно между собой; Аня, писавшая за столом о чём-то мне неизвестном – хотя можно было догадаться, конечно; - и Рита, сидевшая за пианино и игравшая какие-то аккорды, благо, что консонансные.

Разумеется здесь была и Екатерина Владимировна. Она сидела отдельно ото всех, пила чай и периодически смотрела в окно, следя за движением прохожих своим пристальным, страшным взглядом. Услышав, как кто-то зашёл в комнату, она повернулась в мою сторону, не скрывая удивление.

- Здравствуйте, Екатерина Владимировна.

Она было поднесла ко рту печенюшку, но было забавно наблюдать, как она пыталась как можно быстрее изучить меня.

- А мы тебя уже и не ждали.

- Хотелось прийти ещё раз на занятие, - попытался я… оправдаться? – извиняюсь, что опоздал.

- Мы уже закончили, как видишь, - безучастно сказала Екатерина Владимировна, возвращаясь к своему чаю.

Я уже и сам понял это. Было видно по настроению людей, по их поведению, что их ничего уже не держало, даже приличие, и уйти они могли в любой момент. Но не уходили. Кого-то извне мы могли бы даже заинтересовать, хотя, конечно, можно было легко понять, в чём дело.

Я подсел ближе всего к Екатерине Владимировне, поближе к Ане. Она пыталась продолжить писать что-то, истово прикрывая её руками. Кажется, она начала краснеть, когда поняла, что я смотрю на неё. Наверное, разговаривать с ней было бы сейчас неправильно, только бы зря напряг и без того неловкого человека.

…А жаль, я так, кажется, никогда и не разговаривал с ней по существу. Да и много с кем не разговаривал, с кем хотелось бы. Многих из этих людей уже даже и нет в нашем кружке, за что себя и корю периодически. Но это уже грустное, не надо о таком…

Рита отвлекалась от пианино, пока я заходил и садился за стол. Только после того, как наши взгляды пересеклись, она могла без зазрения совести вернуться обратно к игре. Это, на самом деле, забавно, насколько закрытой была местная аудитория. Какими мы тут, в большинстве случаев, были интровертами. Даже я сам, на самом деле, зачастую вёл себя, как странный и нелюдимый глэк. Нас спасала только личность главного редактора.

Она, правда, тоже сейчас молчала. Уникальная минута, на самом деле.

…

…Я и сам не знал наверняка, что я хочу здесь сделать. Цели было две, на самом деле: 1) попрощаться со всеми, кого встречу, в том числе и с Екатериной Викторовной; 2) сходить сюда ещё хоть раз и прочувствовать, почему я так тянулся сюда все эти несколько лет. Справедливости ради, я и сам не до конца понимал, насколько здесь мне становится спокойнее.

Вот и сейчас мне стало легче, когда я смог посмотреть на наше дневное небо через уже привычные белые окна. Бежевые узорчатые стены казались уже привычными. Наверное, это идиллия.

Наверное, стоило бы запомнить на всю жизнь этот интерьер: ребята сзади, разговаривающие тихо о чём-то своём, Аня, которая занята тем, чтобы всеми силами не смотреть на меня, Рита, играющая простенькие мелодии на пианино – такие, чтобы, обратив на них внимание, тебе становилось только спокойнее, - наш преподаватель, жующая злаковое печенье, и я, ещё молодой и красивый, в каком-то смысле любящий и эту комнату, и эту обстановку, и этих людей. И да, я всё-таки взаправду запоминал его на всю жизнь.

- …Так что же, ты уезжаешь? – вдруг спросила Екатерина Владимировна своим привычным скрипучим голосом.

- Да, конечно. Где-то через месяц, - я откинулся на спинку стула, рассматривая облака за окном.

Никто ничего не говорил ещё минуты две. Опять застыл янтарь. И никто не ожидал, что крышка пианино закроется с таким громким грохотом: Рита встала с места и подошла к Екатерине Владимировне. Я мог смотреть на неё в пол-оборота.

- Я пойду уже, наверное. Вам ничего не нужно от меня?

- Нет, конечно, – рассеянно ответила наш главный редактор, - свободна. До свидания.

- До свидания, - кивнула Рита.

Вдруг она повернулась ко мне.

- Пока, - тихо сказала она мне.

Я был очень удивлён. Пару секунд я смотрел на неё, собираясь с мыслями. Было приятно собираться с мыслями.

- Пока, - только и смог сказать я.

Я ведь даже не знаю, что и сказать. Она молча кивнула и тихо вышла из кабинета. Было немного грустно вот так вот прощаться, возможно, что и навсегда. Скорее всего навсегда.

…

- …Надеюсь, я была тебе полезна, - с насмешкой вдруг бросила Екатерина Владимировна.

- Так я же у вас вырос здесь, - рукой я провёл по кабинету, - время забирал, по сути.

- Брось! – рассерженно посмотрела она на меня, - мне было бы совсем тяжело, если бы я не проводила для вас занятия.

Она без стеснения покосилась на меня. Задумалась.

- Думаю, ты сам поймёшь, о чём я, - полу-загадочно ответила она.

- Наверное, вы правы, - я не смог сдержать улыбки и смешка.

Представил, как я бы через несколько лет держал бы такой же кружок для детей. Было бы забавно, я думаю. Что бы могло мне помешать?

- Что же, если будешь проезжать мимо – заходи. Будем рады всегда.

- Спасибо, - как разиня ответил я, не зная, как и отвечать, хоть и понимал, что Екатерина Владимировна будет говорить что-то такое хотя бы из банальной вежливости.

- Ты же и дальше будешь писать?

- Да, по крайней мере – мне хотелось. Не знаю только, насколько получится.

- Обязательно продолжай, - ответила она, - когда ты стараешься и трудишься, у тебя получается хорошо.

Я не ожидал неожиданной и лестной похвалы. Было настолько приятно, что к моему лицу начала резко приливать кровь.

- Вы никогда не говорили о том, что у меня получается.

- Ну правильно, - флегматично произнесла она, - иначе бы ты возгордился и перестал слушать остальных.

- Наверное, вы правы, - согласился с ней я.

- Я надеюсь на твоё благоразумие. Уже всё же не ребёнок. Если и дальше будешь писателем, то оставайся беспристрастным.

- Да, я понимаю, - ответил я, в голове повторяя простую мысль: а ведь я и правда уже не ребёнок…

Кажется, что за окном так ничего и не изменилось. А мне показалось, что Солнце горело в эту минуту чуть ярче, чем раньше.

***

Я вернулся домой ближе к вечеру, когда уже почти наступили сумерки. В доме, как я мог ждать, уже давно были родители. Особенно я это понял, когда прошёл через порог: на всю кухню разносился запах чего-то жаренного. И вкусного, определённо вкусного.

…Мама смотрела телевизор и следила за плитой. На сковороде готовились параллельно друг другу котлеты и зажарка к какому-то супу – борщу, скорее всего. Она активизировалась, когда я прошёл через дверь.

- А я всё думала, вернёшься ты или там и заночуешь, - подчёркнуто издевательски высказалась вслух она.

Я решил ничего не отвечать, лишь дал ей понять своим ироничным взглядом, что такие шутки я категорически осуждаю.

- Устал? – спросила она у меня, когда я снял с себя ветровку.

- Ну типа, - уклончиво ответил я.

- Тогда – садись, - безапелляционно сказала она.

Я не стал противиться и молча сел напротив неё. Через десять секунд я уже мог спокойно, с чувством собственного достоинства, с упоением кушать котлетки с пюрешкой. От такой еды я получаю особенное, нескрываемое удовольствие.

Она села напротив меня, практически не отрывая взгляда. Сначала я старался не обращать на неё внимание, а затем – почувствовал-таки себя неловко. Я постарался начать разговор, чтобы избавиться от маминого проницательного взгляда, чтобы она не просто смотрела на меня и мои харчи.

- Как дела на работе? – попытался начать говорить я.

Она тяжело вздохнула.

- Ну а как могут быть дела, - она на секунду отвернулась, - сам знаешь – тяжело.

- Устаёшь? – теперь уже я спрашивал об усталости.

Круговорот.

- Хочу увольняться, Артём, - серьёзно ответила она.

На фоне на телевизоре шёл какой-то бесконечный мелодраматический сериал. Я не следил за ним, мне было совершенно неинтересно, что в нём происходит. Я подозревал, что матери было не сильно интереснее моего.

- Ты давно хотела увольняться, - я не мог не заметить этого: такие разговоры идут уже, кажется, не первый год.

- Не могу никак решиться, - в её голосе звучала грусть и тоска, - непонятно, куда потом идти работать. Нужно искать.

Мне хотелось как-нибудь поддержать её, но что я могу понять в том, о чём она говорит? Мои слова прозвучат слишком абстрактно, чтобы оказывать хоть какой-то утешающий эффект.

Кажется, она была не против. Сама прекрасно понимала, с кем сидит и разговаривает.

- Какой же ты уже взрослый, Артём! – воскликнула мама, достаточно неожиданно, чтобы я обратил на них внимание, и достаточно умилительно, чтобы я засмущался.

- Разве? Кажется – такой же, как и раньше...

Я не стал договаривать – «такой же малолетний дебил». Просто я сам не верил, что «такой же, как и раньше».

- Нет, ну ты, конечно, ещё маленький, - будто согласилась со мной мама, - для матери дети всегда остаются детьми. Вот и ты такой же…

Она улыбнулась и потянулась ко мне через весь стол. Выглядело это, во-первых, нелепо, во-вторых – угрожающе опасно, потому что мог перевернуться стол.

- Мама! – прикрикнул я на неё; в голове та же интонация прозвучала куда более угрожающе, а на деле вышло тявканье.

Она ничего не ответила, а просто засмеялась, заливаясь смехом и смотря на меня. Через десяток-другой секунд, правда, уже отвлекаясь на плиту и телевизор. Лично я был не против, чтобы к моей персоне было как можно меньше внимания.

…Вдруг дверь открылась, и на кухню прошёл папа.

- О, Артём! Давно приехал? – он заулыбался, увидев меня.

Надо было как-то шутить, но мне, если честно, уже было нечего сказать.

- Как видишь, папа, - я попытался ответить добродушно, но, как мне показалось, вышло не очень.

…Однако отец ничуть не напрягся, даже, кажется, наоборот.

- Как твои дела, Артём? – спросил он.

Я ещё никогда не помню, чтобы рассказывал ему что-то больше, чем ничего. Кажется, началось это ещё с детства.

- Да жаловаться не на что. Всё хорошо?

…В целом я не врал. Хотя в частностях… Ну, мало ли что происходит в частностях…

Папа поглядел на моё место за столом. Я понял, что это значит, без прямого ответа и вопроса. Я никогда не помнил, чтобы он садился за любое из других мест, и чтобы мама не садилась напротив него. Это была уже, в каком-то смысле, традиция.

- Я пойду, наверное, к себе есть, - сказал я вслух, вставая со стола с тарелкой в руках.

- Сядь и доешь, - суровым, безапелляционным голосом ответила мать.

«Ладно» - подумалось сразу же. Я попытался доесть поскорее, чтобы не заставлять папу стоять над нами, мучить, так сказать, свои ноги и душу.

Я думал, что он вернётся обратно, однако – нет. Так и остался здесь, стоять и смотреть на нас.

- Как твоё настроение, Артём? – продолжил он.

- Жаловаться не на что, - я глубоко задумался, - разве что скоро буду жить один.

…Несмотря ни на что, об этом даже думать горестно. Наверное, на моём лице это было хорошо видно.

- Ну ничего, - папа улыбнулся, - тебе всяко будет полезно немного пожить одному. Не навсегда же.

Я попытался улыбнуться в ответ, но, если честно, я сам чувствовал, как делаю это вымученно, с большим трудом.

- Ладно, я доел уже. Спасибо большое, мама, - сказал я, вставая со стола и убирая тарелку в раковину.

- Да пожалуйста, - как-то безучастно ответила она.

Я не стал докапываться и просто вернулся к себе в комнату. Отец и мать остались одни в комнате. Они были сегодня куда более спокойными, чем обычно. Я очень надеялся, что они не станут устраивать ссору и сейчас. Мне, если честно, было бы совершенно невыносимо тяжко, если бы они начали кричать на весь дом, как оно периодически происходит.

…Я прошёл в комнату, достал все свои записи, которые брал в журналистский кружок, включил лампу и начал перелистывать, пока у меня включался компьютер. Временами я даже получал удовольствие от своих трудов. Удивительная ситуация.

***

В один день я получил новое сообщение, которое вызвало у меня совершенно особенную реакцию.

«Привет, Артём. Мы можем с тобой встретиться?». На секунду я даже не знал, что мне ответить. Я начал колебаться, и не знаю, что бы я решил, если бы не увидел, что человек продолжил набирать сообщение.

«Я бы хотел попросить при встрече извинение. Может, встретимся у меня?». Я был неслыханно рад этим словам, хотя у меня всё равно не складывалось в голове, как так получилось, что Лазарь решился написать мне спустя почти месяц после нашей ссоры.

Я наскоро собрался и пошёл к нему домой. Обстановка, кажется, ничем не изменилась: всё также его мама сидела на кухне и разговаривала по телефону, а отец – в подвале, куря и выпивая бутылочку коньяка; всё также в доме было доброжелательно ко мне, даже если доброжелательность для этой семьи стоила больше, чем обыкновенное усилие над собой.

Лазарь был вместе со своей сестрой на втором этаже. Они сидели за компьютером и играли в компьютерную игру-песочницу. Ей было очень весело, она радостно кричала на весь второй этаж, а он, по большей части, что-то бубнил себе под нос, для меня – стоящего в десяти-пятнадцати метров от него - почти неразборчиво.

- Здравствуйте, ребята.

Оба они дёрнулись и повернулись, посмотрели через плечо. Настасья – милая девочка семи лет – явно засмущалась и произнесла что-то невразумительное, стараясь как можно скорее повернуться обратно к монитору. Лазарь же явно задумал что-то другое.

- Настя, можешь, пожалуйста, спуститься на первый этаж?

Она, разумеется, была недовольна таким «предложением», однако настойчивый взгляд Лазаря – а также обещание продолжить игру через час – заставил её, с большим недовольством, всё-таки спуститься вниз.

Когда она ушла, он будто обмяк, разложившись на стуле. У него был виноватый взгляд, правда, я с трудом мог понять, что именно его гложет. Наверное, то, что через час он не освободится для сестры.

- Привет, Артём.

Сначала мне показалось, что он всю ночь не спал, так как действия, реакция и общий тонус тела показывали, что он еле двигается и еле соображает. Однако, когда мы сели друг напротив друга – он за компьютер, а я – на уже привычный для себя диван, - я понял, что всё дело не только в недосыпе.

- Артём, как ты? – спросил он у меня немного хрипло, явно подбирая слова, с которых он хочет начать разговор.

- Да неплохо, - начал я достаточно уверенно и даже будто весело, - по крайней мере – живу, как умею.

Лазарь посмотрел на меня пристально, немигающими глазами, будто не знал, что и сказать. Мне даже показалось, что у него пересохло горло, по крайней мере у него непроизвольно начал двигаться кадык, будто при сглатывании.

- Прости меня, Артём, - на этих словах его взгляд стал непроницаемым, будто он смотрит куда-то в пустоту, а не в меня.

Наступила короткая тишина. Я никогда не помнил, чтобы Лазарь так прямо и без увёрток извинялся, особенно – после нашей ссоры. Куда чаще мы просто забывали о конфликте, и я ждал, что сегодня будет точно также…

Однако, похоже, мне нужно было придумать достойный ответ.

- За что ты извиняешься? – я спрашивал больше для того, чтобы успокоить его, но мне и вправду было интересно, о чём он думал всё это время.

Он же находился в смятении.

- Но ведь я же предал тебя, Артём! Что ты за вопросы такие задаёшь?

Он присел на стул, прижал голову руками и подавленно смотрел на меня. Видимо, он ждал, что я буду злиться, злорадствовать, делать что-то похожее, по крайней мере. Однако для злорадства нужна злость и ненависть, а я не чувствовал к нему ни того, ни другого.

По большей части, мне казалось, что ему не за что извиняться, потому что сказал в своё время только правду. Что-то об этом я и хотел ему сказать.

- Разве ты не сказал правду, Лазарь?

Определённо, он колебался. Хоть он и был сложным человеком, но он никогда не был лжецом. Вот и сейчас ему было совершенно нечего сказать, отчего чувствовал бесконечные, неисчерпаемые страдания.

- Вот и не стоит мучать себя за то, что ты не хочешь соврать.

- Я… Я даже не знаю, что мне сказать… - он посмотрел на пол, собираясь с мыслями, - я ошибся, Артём.

Я пожал плечами.

- Значит, ты признаёшь свои ошибки. Разве это плохо?

Лазарь отвернулся куда-то в сторону.

- Мне от этого легче не становится.

- Не мучайся зазря, - попробовал отвлечь его я, - ты же не мерзавец, чтобы истязать себя.

Он вгляделся в меня немигающим взглядом.

- Не знаю, Артём. Я вообще ничего не знаю. Ни в чём не уверен.

- Разве был бы ты так любим, будь ты мерзавцем, Лазарь?

Он дёрнулся.

- Я думаю, что нет. Совсем нет.

В его словах было совсем мало энтузиазма. Я сразу понял, что это неспроста.

- Лазарь…? – неуверенно спросил я его.

Он поднял. Мы посмотрели друг другу в глаза. Я, кажется, всё понял, о чём он так не хотел мне говорить, но что стоило бы ожидать.

- Юля?

Лазарь еле заметно кивнул и вновь упёрся взглядом в пол. Я был, наверное, шокирован, хоть и вполне сохранял самообладание. И, к моему собственному сожалению, я мог легко продолжить логическую цепочку мотиваций, событий и действий, которые в итоге и привели меня сюда.

- Артём… - попытался что-то сказать Лазарь.

- Да? – я пытался собраться с мыслями, но не переставал следить за ним.

А Лазарь, кажется, чувствовал себя отвратительно. Я определённо видел, как у него начали вдруг наворачиваться слёзы. Чего совершенно никогда не было раньше, ни разу за эти годы нашей дружбы! В чём же дело, от бессилия ли эти слёзы, или – от страха?

- Ты же не думаешь, что я позвал тебя из-за Юли? – мне было больно слышать Лазаря.

Однако, подражая ему, я не мог сказать неправду. Что же я думаю? Что же, разве не очевидно, что позвал он меня из-за Юли? Я не сомневался, что это так.

…Но только ли из-за неё? В этом я уже не был уверен. И всё больше и больше смотря на полумёртвое лицо Лазаря, я понял, о чём он сейчас думает. Не знаю, магия ли это в моём исполнении, или мне крупно везёт, но…

Я был почти уверен: единственное, чего хочет сейчас Лазарь - чтобы я не стал соединять их расставание и его извинения в одну логическую цепочку. Чтобы… не стал сравнивать важность и ценность этих двух событий?

Может, он не хотел, чтобы я почувствовал себя на вторых ролях? Вот только – совсем малая жалость – именно это я и чувствовал. Не просто чувствовал – понимал!

Вот только это не значит, что я чувствовал обиду. Мне кажется, что даже наоборот: именно сейчас я ощутил, что Лазарь, возможно, именно сейчас пытается измениться, пойти на такой поступок, на какой, наверное, ни разу не шёл, и оставлять его одного перед выжженной землёй было бы – мягко скажем – неправильно, не по-дружески. А он всё равно был для меня другом.

Я напряжённо глядел Лазарю в глаза. Кажется, он уже давно хотел провалиться сквозь землю, но продолжал смотреть на меня. Что же, как ни гляди, а он – упрямец.

- Можешь встать, пожалуйста? – попросил я Лазаря, специально достаточно неожиданно.

Он послушно встал, ожидая всего, чего угодно. Стоя удобнее ударить человека, легче в него плюнуть, куда проще начать топтать и пинать. По крайней мере – не сложнее, чем сидящего на стуле. Он ожидал любое из этих продолжений. Ответил ли бы когда-нибудь я в такой ситуации ударом, плевком или пинком?

Что же, может, когда-нибудь и ответил бы, однако я поступил бы совсем иначе.

…Артём с идиотским погонялом Свиристель, молодой неудачник, зачем-то вылупившийся на свет в этом маленьком, но по-своему милом городе Б., шёл вперёд, растопырив руки. Лазарь не сразу понял, что я задумал, но уже через мгновение он всё равно до всего догадался.

…Обняв его, я почувствовал облегчение. Будто с плеч свалился небольшой груз. Стало… проще?

- По крайней мере – ты искренен. Мне так кажется.

- Это точно, - как мне показалось, он плакал.

Но я решил не проверять и оставить друга в покое. Да…

Я ощутил какое-то новое, ни с чем более ранним чувством не сравнимое. Оно было похоже на катарсис: кажется, что я отпустил часть внутреннего груза, который мешал мне успокоиться, будто держал на нынешнем своём положении. Обмани меня Лазарь, или даже прямо сейчас заколи ножом, я бы всё равно признал, что всё идёт так, как надо.

В конце концов, я мог со спокойной совестью признать, что до сего дня не совершал никаких поспешных решений, которые могли бы опустошить меня, сделать несчастным. Спасибо Лазарю, что не оставил меня. Но ещё больше спасибо, что он провёл меня к чему-то новому.