Восхождение волхва-Горностая

Зачин. Могила волхва не сдержит

Сказание первое. Волхв и бродяга

Спасибо группе «Мельница» за вдохновение

«Волхвы не боятся могучих владык,

А княжеский дар им не нужен.

Правдив и свободен их вещий язык

И с волей небесною дружен…»

А. С. Пушкин. «Песнь о вещем Олеге»

В тот день в столице княжества Лучеславского ходила ходуном земля. Дрожали тополя, трещали избы. Колокола звенели, глушимые лаем собак и ржанием шуганных коней. Народ носился туда-сюда, одни молились, вторые крестились, третьи бранились. И все пытались понять, отчего ж земля трясётся.

- Чем же мы Бога прогневали? – горевал люд. – Какая нечисть опять беснуется?

- Поди опять Туманный Царевич.

- Сплюнь! Хоть бы не он!

Набежала толпа к храму Святого Елисея, вместе с батюшкой молила Всевышнего не уничтожать итак натерпевшееся за век княжество. Тогда и поняли люди:

- Глянь-ка… Да ведь у церкви земля сильней всего трясётся!

Стоял народ, ждал, когда ж Русь дрожать перестанет. Разросшиеся у храма ромашки качались, клонили головы. И вот, прямо под ними вздыбилась земля. Будто гора расти начала, разбрасываясь комьями грязи, вырванными нежными цветами, да камнями в толпу. Забурлил поднявшийся бугор и разлетелся вдруг во все стороны сырой землёй.

Люди плеваться начали и глаза утирать. Из разорвавшегося бугра ударил в небо белый луч, всколыхнул облачные озёра и рассеялся. Утихла тряска, а на месте бугра яма осталась. Народ шептался, крестился, шеи вытягивал.

- Диво…

Луч белый из-под земли в небо устремился… Ужель и правда Господь балуется?

Кто посмелее был, подошёл к краю овражка, да тут же отскочил. Зеваки пригляделись и вдруг заохали.

Из ямы выбралась белая тень. Встала на краю, пошаталась, повесив голову, точно спала на ходу. Вновь зашептались люди, попятились. Да не уж то упырь? Днём, у церкви? А нечисть ли это? Может, то святой был? Весь белый, аж сияет.

Тут старики кричать начали. Те, кому довелось в Лучеславском княжестве больше семидесяти лет пожить, что-то вопить стали, ворчать, кто-то даже без чувств пал. А потому, что разглядели того, кто из ямы выбрался. Разглядели и узнали.

- Он… живой!

Перед народом стоял юнец. Гладколицый, худощавый и усталый. За спиной на ремешке висел посох деревянный, с вырезанным оберегом на конце. Оберегом, который люди уж не признавали, а то и вовсе забыли.

Рубаха у юнца была чистая, белая (хотя молодой только что из-под земли вылез) с ярко-красными узорами на вороте да рукавах. Рубаха длинная – до ступней, и подпоясанная.

Волосы были тоже белые. Не как у старцев седые, а как снег в горах, или шубка у горностая. Белые и длиннющие, густые и кудрявые, верёвочкой завязанные в хвост. А на конце волосы чернели, ну точно, как у горностая хвост.

Голова, увенчанная расшитым очельем, поднялась, и молодой открыл глаза, чёрные и блестящие. Он никого не узнавал. А старики узнали его.

То был последний волхв. Семьдесят лет назад, когда Лучеславское княжество ещё звалось Искорьским, едва-едва стали возводить церкви на Руси, а всех волхвов, служителей старых Богов, гнали на казнь. Старики, будучи детьми тогда, сами видели, как этого последнего, такого молодого, волхва похоронили заживо под храмом Святого Елисея.

А теперь, спустя семьдесят лет, живой, невредимый, несостарившийся волхв выбрался из могилы. Видно, чтоб мстить за искоренённых своих собратьев.

Юнец невинно осматривался, выглядел он, как потерявшееся дитя. Обернулся, увидел громадную яму, в которую едва не падал храм. Потом наконец разглядел ошарашенную и немую толпу пред собой. Глаза его сверкнули. Волхв, замявшись и словно устыдившись, улыбнулся, неловко поскрёб затылок. Потом прижал руку к груди, поклонился людям в одну сторону, в другую, в третью.

И всё, что он спросил у толпы в тот день:

- Это ведь… всё ещё княжество Искорьское?

Быль 1. Волхв-Горностай

С восстания из могилы волхва прошло… лет тридцать? Сам он не помнит. Да и не до того ему сейчас. О прошлом особо не думается, когда за тобой с топорами гонятся.

Волхв юркает в переулок, выскакивает на рынок и оглядывается. Дружинники князя старградского хороши в бою, но бегать им тяжеловато с топорами, луками и колчанами. В отличие от волхва, у которого из оружия только посох деревянный.

Крестьяне не спешат ловить старовера. Ругают его для приличия, но не трогают, хотя дружинники так и кричат:

- Лови волхва!

- Хватай язычника!

И вот вроде кажут на него пальцами крестьяне, кликают: «Вона он! Сюда!». А всё одно, сами вредить волхву не станут.

Ещё бы. Волхв, коего за чудные белые волосы с чёрным концом и за вырезанную на посохе деревянную фигурку лесного зверька прозвали Горностаем, всю прошлую ночь их деревню от нечисти защищал. Нынче повадились в деревню Полуночницы. Людей снов лишали, выскакивали по ночам из-за углов, кто-то от страха уже умереть успел. А в Старградском княжестве сёла и веси вниманием обделены, да и княжеской дружине с нежитью драться нелюбо. А волхв о горестях старградских селян был наслышан. Потому и пришёл.

Только вот в княжестве Старградском, как и в Лучеславском, волхва не жалуют. Язычники – та же нечисть, с которой, однако, дружине теперь бороться необходимо, а иначе – голова с плеч.

Вот и бегает теперь бедный Горностай по деревенским улицам от дружинников. Кому как, но он себя несчастным не считает. Вот, на деревянный забор прыгает волхв, неспавший всю ночь и весёлый, оборачивается к гулякам и нагонявшим дружинникам, кланяется низко.

- Живите по совести! Не унывайте и не пьянствуйте много! – с улыбкой говорит он людям напоследок. – От нечисти солью пользуйтесь. Или огнём, и то, и другое хорошо.

Ловко отскакивает в сторону от стрелы, пущенной дружинником. Люди охают в испуге и восхищении.

- Иди уже, колдун! – кричит кто-то из толпы. Этого смельчака потом найдут и выпорют за то, что язычника подначил бежать.

Есть и те, кто кулаком волхву грозит, плюётся и орёт: «Убирайся, бес! Изыди!». А кто-то кланяется ему в ответ и крестит на прощание.

Волхв снова кланяется, спрыгивает на другую сторону забора и бежит в рощу. Деревня, которую он зачищал от полуночниц, находится на самом отшибе Старградского княжества, совсем неподалёку от границы княжества Лагородского. Пробежав полверсты по заросшей тропе, юнец покидает рощу, в которой затерялась ругань уставших дружинников. Проскакивает мимо чёрно-белого мерного столба и заступает на земли Изяслава – князя Лагородского. Здесь, за границей, старградские вояки уже не тронут волхва. Не захотят гневить Изяслава.

Потому Горностай выдыхает, потягивается сладко и идёт по ухабистой дорожке меж золотых степей. Позднее лето уже. Скоро жатва начнётся. Будут в полях раздаваться песни удалые, загуляют в колосьях работники.

- До чего хорошо, Ёлонька, – вновь улыбается волхв. – Авось на жатву кто-нибудь из старградцев заглянет.

И убедится, что лагородцы живут бок о бок с волхвом в мире и согласии.

Обращается юнец не к воздуху, как думают многие прохожие, а к деревянной фигурке горностая, вросшей в его посох. Деревянный зверёк волхву не отвечает, но это и не нужно.

Мало, кто знает, что и в посохе этом, и в деревянном горностае заключено всё прошлое, через которое прошёл последний волхв.

До времён церквей этот юнец родился в племени Ростичей, что проживало в юго-западных землях теперешнего Лучеславского княжества. Ростичи были самым миролюбивым племенем из четырёх.

А Горностай был самым миролюбивым из совета волхвов. Да и что уж говорить, самым талантливым. Всеми премудростями кудесников он овладел в ребяческом возрасте. Потому посох, который выдавался волхвам уже в старческие годы, он получил в четырнадцать лет. На конце посоха был вырезан оберег Белбог – символ Белобога, которого больше других богов почитало племя Ростичей, почитало за свет и доброту.

Северо-западными соседями Ростичей было племя Нежичей. Жили они там, где ныне стоит княжество Старградское, а покровителем своим считали Перуна. Ну, каков Бог, таково и племя было – гордое, воинствующее и громогласное. Всё сражаться стремились. Забавы ради бросали вызов другим племенам. Да и сейчас не изменились, всё на Лучеславское княжество зуб точат.

Самым далёким племенем были Горане. О них волхв-Горностай вообще мало, что знал. Они занимали северо-восточные земли нынешнего княжества Снегирьского, что в горах, а за границами их владений открывался бескрайный ледяной Север. Горане почитали больше всего Морену и Ярило-Солнце. Потому что в горах шибко холодно было. Морена могла за ласку душевную метель унять и смерть придержать, а Ярило – согреть лучами весеннего солнца.

А на юго-востоке, в лесах Лагородского княжества, куда сейчас направляется волхв-Горностай, раньше жили Муряне. Неприступное племя, которое не поддавалось на подначки Нежичей, уважало Ростичей и не думало, не гадало о Горанах. На вершинах пантеона был у них Велес. Потому, наверно, племя никогда не тужило и не голодало.

В былые времена у племён не было князей. Горностай уж не помнил, почему и откуда вдруг начали государи появляться. Но помнил, как князь Елисей, ныне Святой, из-за моря привёз на Русь новую веру. Тогда стали рушиться святилища и капища, а волхвов отлавливали и отправляли на костёр.

Выжившие уходили на Север. На самом-то деле, Горностай не совсем последний волхв. Но считает себя таковым. Ведь бывшие его собратья, спрятавшиеся на краю света, обозлились на князей и небеса, и теперь ловят незадачливых путников, приносят кровавые жертвы, в надеждах возродить старых Богов. А кроме этого насылают порчу на княжества, точно хотят сгубить и князей, и бояр, и народ.

Горностай не считает боле их волхвами. Потому как и ему говорили, и он всегда повторял: «Взойди в обитель своего сердца и будь чистым в своих поступках – в этом заключается истинный путь волхва». Те, кто теперь прячется на Севере и жаждет мести, предали свой путь. И знать их Горностай не желает.

В дни воздвижения церквей последний волхв прятаться не стал. И хотя следование истинному пути волхва обернулось для него погребением заживо на… много лет (сколько точно, Горностай не знает), он об этом не жалеет.

Сколько ж лет прошло с того дня, как над Русью воспарила новая вера? Уж больше сотни, похоже. Хоть волхвов не осталось, а старые Боги забыты, его, последнего волхва, пускай и считают бесом в иных княжествах, в Лагородском – уже полностью приняли. Глядишь, ещё через десяток годков – и во всей Руси перестанут проклинать Горностая.

Впрочем, порой и не верят, что Горностай – волхв. Говорят: «Где борода твоя?». Вопрос какой точный. Ведь у волхвов духовная сила хранилась в волосах и бороде, потому и то, и другое, отращивали, как могли. У Горностая борода не растёт, ни щетинки не вылезет. Наверно потому, что бессмертный он, и не стареет, будто одними яблоками молодильными кормится. Дожил до семнадцати лет, там и взрослеть перестал.

Внешне, может, Горностай и не стареет, а вот внутренне уж как пень трухлявый. Сколько ни старался волхв вспомнить, что происходило в прошлом – не забылось только, что в память намертво вросло. Так и так, жил с волхвами, потом стали церкви возводиться, а что ж потом? За что в гроб его закинули? А кто в его племени раньше жил? Были ли у него друзья? Родные? Как он заклинания учил? Всё забылось, начисто. Помнил только любимую матушку. И собственное имя не забыл, хвала небесам. Только не называл его никому.

Забыл он и чем занимался после того, как из-под земли выбрался. Хотя всего лишь тридцать лет прошло – крохотный срок для бессмертного.

Последние лет десять Горностай перебивается в княжестве Лагородском, где люди уж не гонят его, а сами за помощью обращаются. Да и князь Лагородский благоволит волхву после одного случая. И этот случай юнец помнит.

Волхв тогда только-только прибыл в Лагородское княжество, а весь люд говорил о том, что у князя Изяслава сильно захворал… сын, али дочь?.. Дитя, значит, сильно заболело, ни один врач не мог вылечить кроху. Целители и другие ворожеи липовые к князю на помощь прийти боялись. Колдовство во времена церквей не приветствуется.

Горностай же не забоялся и явился на двор княжеский. К дитю привязалась ворогуша-мотылёк, а она в болезнях толк знает. Но волхва послушалась и отпустила кроху.

Князь Изяслав сказал тогда Горностаю просить любую награду, какая по душе. Волхв попросился только поглядеть на княжеские украшения. Долго-долго высматривал что-то среди ожерелий, бус и других нагрудных висюлек, но так и не нашёл. Тогда взял с князя обещания, если когда-нибудь по случаю отыщет он старый-старый деревянный амулет с узором в виде благородного оленя, отдаст этот амулет волхву. Вот уж это украшение Горностай не забудет никогда.

С тех пор князь Лагородский запрещает людям волхва обижать. Первое время сторонились Горностая, конечно, с улиц гнали, бывало, камень в его сторону бросали. Но потом привыкли. И теперь за то, что народ православный язычника приютил, княжество Лагородское считают проклятым, а князя Изяслава – околдованным окаянным бесом. Изяславу хватает мудрости, чтобы плевать на эти сплетни.

А сам Горностай наконец чувствует, что люди ждут его возвращения. Покидает золотые поля, заходит в крестьянские земли – лесные слободки, расположенные под Лагородом. Пробегает по сухим пыльным дорогам меж избушек, кланяется прохожим, спрашивает, не нужно ли помочь в чём.

- Да с чем, батюшка Горностай? – лишь улыбаются сельчане. – Всю нежить уж прогнал.

- Ну ладно. Кличьте, если что, – Горностай машет им рукой и выходит на пустынную тропу.

Будто зверёк мчит волхв мимо пролесков, а к вечеру добирается до столицы княжества Лагородского. Солнце к земле клонится, красит небо червлёными облачками, а народ всё гуляет, дивится купеческим товарам, да танцует под частушки уличных скоморохов. Колокола зовут на вечерню, разнося по округе гулкий звон. Горностаю нравится этот звук, и нравится думать, что звоны будоражат нечто в душах русских людей, задевают что-то, отчего сам волхв уж далёк и отстранён.

Князь Изяслав правит добросовестно. И Лагород, и всё его княжество богато, красиво и счастливо. На базарах прилавки ломятся от дорогих тканей, камений, посуды. Охотники и рыболовы всегда всё свежее на рынок несут – река совсем рядом, а леса с откормленной живностью – вокруг да около. Терема повсюду стоят. И все расписаны яркими узорами, цветами, картинами солнца или месяца ясного. Улицы украшены лентами разноцветными, да венками. Очень любят девицы венки плести, а девать некуда. Вот князь и решил, пусть город облагораживают – цветов в лесах не счесть. Не только терема крашены, самые крошечные избушки – и те глаз пестротой радуют.

А ещё церквей в Лагороде много. И хоть от взгляда на них душа Горностая не трепещет, как у православных, любоваться храмами волхву нравится. Построены церкви на совесть, с огромной любовью. Белокаменные стены их красивы, а купола Горностаю напоминают клиновидные шлемы. Порой это волхву кажется забавным, и он на месте церкви представляет богатыря-великана с золотым шеломом.

На славу лагородцы живут. Даже нечисть почти не заглядывает – с этим уж волхв разберётся. Но что смущало Горностая – именно эта нежить. Никогда она людей не любила, но до времён церквей – не досаждала племенам. Русский человек в мире жил и с Лешим, и с Русалкой, и с Полуночницей. Договаривались всегда, а порой – и помогали друг другу.

А сейчас боятся. Человек Лешего боится, а Леший человека не жалует. И не может волхв понять, почему же случилось это. Иль понимает, но признавать не хочет.

И думать не хочет. Потому просто идёт по живым вечерним улицам, кланяясь тем, кто кликает его и зовёт поводить хороводы. Опять, как и каждый божий вечер, направляется к прилавку с украшениями.

- Зайдём к Захару, Ёлка. Может, сегодня нам с тобой повезёт.

Горностай может забыть о чём угодно. Но только не о том, что нужно зайти в эту лавку.

- А, Горностай, опять ты, – добродушно отзывается купец – Захар, тучный, но шустрый и умелый, на удивление. Украшения у него – залюбуешься. Но волхва они не влекут. – Ну нету у меня твоего амулета. Нету.

- А из сегодняшних? Ничего нет? – Горностай кланяется купцу и оглядывает товары. Золото, малахит, яшма. А деревянных украшений почти нет.

- Ну нету, нету. Нашёлся бы, ты б об этом первым узнал.

- Всё равно дай погляжу. Может, ты не заметил.

- Ох, ну гляди-гляди, – усмехается Захар, когда волхв каждую побрякушку разглядывает. – Ты хоть помнишь, где потерял его?

- Не помню.

- А в каком веке потерял, помнишь? – говорит это купец в шутку, а потом вспоминает, что Горностаю и впрямь больше века.

- Не помню, Захар, не помню… Лет сто назад, может.

- Горе ты луковое. Аль думаешь, сохранился твой амулет? Деревянный ведь. Уж рассыпался в труху, наверно.

- Не рассыпался. Амулет этот века не уничтожат.

- Ох, Горностай, послушай, ты уж десять лет ходишь ко мне. Каждый, прости Господи, день!

- Не серчай. Авось приду к тебе когда-нибудь, а твои работники отыщут-таки мой амулет.

- А ежели ты обронил его в реку какую-нибудь? Что ж тогда делать будешь?

- В реку прыгну.

- Тебе этот амулет силу богатырскую даёт, что ль? Ты за него, кажись, душу готов продать.

- Силу не даёт. Душу, может, и не продам, но, если нужно будет весь мир босиком обойти, чтоб найти его, пойду.

- Эх ты, волхв…

Раз пять Горностай оглядывает прилавок. Нет амулета с узором оленя. Худые плечи опускаются, и волхв тяжело вздыхает. Где ж искать ему драгоценную вещицу?

Видя, что расстроен Горностай, Захар тянется к нему рукой через прилавок и хлопает по плечу.

- Ну, не горюй. Хочешь, я тебе сам этот амулет сделаю?

- Благодарю, Захар, – волхв улыбается, как любо ему добродушие купца. – Но не нужно. Не заменить амулет этот.

Купец тоже вздыхает и сворачивает этот разговор.

- Ну как, распугал нежить у старградцев, иль они сами тебя напугали?

- Распугал-распугал. А старградцы уж и не гонят меня. Пущай, на окраине это было, но скоро и по всему княжеству Старградскому слухи поползут, – Горностай упирает руки в бока, словно горд собой. – Скажут: «А волхв-то и не такой плохой». Вот радость для меня будет.

- И что ж, даже дружинники тебя не погнали?

- Дружинники пришли под утро. Погоняли, пошвырялись стрелами – и будет с них.

Захар хохочет кратко.

- Ну, коль не стали гнать до самого Лагорода, это, считай, победа.

- Сам знаю, – ещё шире улыбается волхв. – И не смейся. Скоро-скоро время моё придёт.

Горностай прощается с купцом, обещая зайти завтра, и уходит. Идёт по улицам, думая, как бы силы духовные возвратить. Всё потратил прошлой ночью на заклинания против Полуночниц, а теперь бродит и шатается. Наверно, сегодня в лесу стоит заночевать. Много там живности, да и деревья в себе силу хранят – поделятся с волхвом.

Горностай направляется к воротам княжества, а люди с ним здороваются и расспрашивают, как дела.

- Как поход прошёл? Утомила, наверно, путь-дорожка.

- Переночуй у нас сегодня, Горностай. А то, видно, опять ночью крыши над головой не будет.

- Спасибо-спасибо, – дружелюбно отмахивается волхв. – Я в лесу сегодня заночую. Подышу еловыми веточками, и завтра буду бодрее князя.

- Ну раз так…

- А ведь княже как раз с охоты возвращается. Из Золотого бору.

Вот и хорошо. Заодно и с князем поздоровается.

Горностай покидает шумные улицы, шагая к сосновому лесу. Князь часто в Золотой бор наведывается. Любит там и гулять, и охотиться. Вот и сейчас, у рядов ровных сосен бродят ловчие с птичьими тушками, за ними ходят уставшие кони и раззадоренные собаки. Один из псов замечает приближающегося волхва и несётся радостный навстречу. Тогда уж вся толпа видит Горностая. А волхв наконец находит князя в толпе ловчих.

Изяслав велик ростом и строен, борода тёмная аккуратно стрижена. Стоит государь со смиренным соколиком на руке, освещён вечерними красными лучами. У ног его – добыча: тушки куропаток и упитанный кабанчик. Хороший улов, по милости князя половина добытого уйдёт народу. В этом и есть Изяслав, мало кто из князей отличается такой любовью к своим людям.

- Привет тебе, княже, – Горностай подходит к Изяславу и кланяется.

- Здравствуй, Горностай, – кивает ему князь и, передав сокола ловчему, начинает готовить коня к отъезду. – С возвращением, стало быть. Как идут дела у старградцев?

- Всё благополучно. Правда, дружинники у них грозные, как соколики твои.

Волхв подходит к добыче. Всегда ему жалко убитых животных. Бывало, в их племени охотники тоже приносили лисицу, аль медведя, всегда маленький Горностай плакал. Охотники говорили, что таков путь лесным зверям предназначен, своей смертью они кормят человека, делают его сильней. А матушка успокаивала, что за каждой смертью новая жизнь приходит: одного медведя поймали, а у второго медвежата появились. И у людей так же.

А всё-таки, раньше всегда охотники прощения просили у убитой дичи. Потому и Горностай садится рядом с мёртвым кабанчиком, проводит ладонью по окоченелой морде и шепчет что-то. Потом и куропаток оглаживает, благодаря за то, что людям силу принесут.

- Все у них там грозные, до поры до времени, – Изяслав влезает на коня, ловчие забирают добычу. – На границе нечисть не беснуется?

- Никого на границе нет. Даже Полудницы в полях не гуляют.

- Это хорошо. Жатва скоро, людям спокойней будет работать, – князь смотрит на волхва со улыбкой. – А всё-таки, буду просить тебя на жатве присутствовать. Кто знает, откуда и какие бесы ещё повылезают.

- Само собой, на жатве буду, – улыбается в ответ волхв. – Всё одно поверить не могу, не уж то и правда из-за меня больше в Лагород нежить не заглядывает?

- Ну, а из-за кого ж ещё? Всех нечистых распугал… – вдруг Изяслав мрачнеет. – Если только на княжество наше не нацелилась тварь посильнее и не прогнала прочих бесов.

- Кто ж такой посильнее может к нам заглянуть? – Горностай тревоги князя не разделяет, беспечно треплет охотничьего пса по голове.

Изяслав задумчиво гладит шею коня, смотря в никуда.

- А, уж лучше и не поминать. Не то прикличем.

Волхв поднимает взгляд на князя, хмуря брови. И о ком это он?

- Не тревожься, княже. К любой нечисти подход найти можно.

- Это да… Дай-то Бог.

Дружинники и ловчие князя уж готовы. Изяслав берётся за поводья.

- Слушай, Горностай, сказать тебе всё хотел, – миг князь молчит. – Опасно тебе к границам ходить. Уж сколько лет прошло, а старградцы, да и лучеславские, всё от тебя шарахаются.

- Ну, это пока. Глядишь, ещё годок от них нечисть погоняю, авось и полюбят меня.

- Да сколько уж гоняешь, всё одно братья названные мои по крови княжеской лютуют на тебя.

- Пусть лютуют. Дела мои для людей больше слов князей значить будут.

Иному за такие слова от князя прилетело бы. Но Горностай ведь не пустомелит. Сам Изяслав видел, как за десять лет ненависть лагородцев к язычнику переменилась на милость.

- А коли убьют тебя?

Волхв на это лишь улыбается.

- Меня не так-то просто убить, княже, – и то верно. – Спасибо тебе, за то, что тревожишься. Но пока людям помощь нужна, в Старград и Лучеславль ходить не перестану.

Изяслав вздыхает, понимая, что на месте волхва поступал бы так же.

Они прощаются и расходятся: князь – к воротам, Горностай – в лес. Совсем уж вечереет, ветер закатный в кронах сосен шумит. Хорошо, что ночи нынче тёплые. Только б дождь не пошёл. А впрочем, пусть идёт, вода – это жизнь для всего.

Волхв присматривает уютную опушку и направляется туда.

- Всё у нас будет, Ёлочка, – говорит он с улыбкой. – И у людей всё будет. Надо только подождать.

Горностай подходит к старой сосне, гладит ствол, опирает на него посох.

- Набирайся сил, Ёлонька.

Сам садится под деревом, голову укладывает на выступающий корень. Чувствует, как струится в дереве жизненная сила. Коль сосна жадничать не будет – поделится с волхвом чуть-чуть.

Горностай наблюдает, как темнеет небо и загораются звёзды. В былые времена волхвы по звёздам будущее могли зреть. Путь по ним во мгле находили, предсказывали, холодные аль тёплые дни грядут. И Горностай это умел когда-то, но сейчас уж всё позабыл. Звёзды нынче для него – лишь светила, красивые, холодные и далёкие.

И вдруг звёзды тень закрывает. Проносится стремительно над волхвом и садится на ветку. Да так близко, словно и вовсе не боится. Горностай приглядывается.

Птица, большая чёрная. Глаза у неё тоже большие, светятся янтарём. И уши торчком.

Надо же. Филин прилетел.

Волхв машет любопытной птице, приветствует.

- Было б кушанье у меня. Да ничего для тебя нет, птичка. Не серчай.

А филин ему в ответ громко: «У-угу!». Раскрывает крылья, прыгает с ветки и улетает, роняя перо. Горностай перо ловит, в пальцах крутит. Вот так подарок. Оставит себе. Перо филина для оберегов защитных сгодится.

Горностай переворачивается набок, закрывает глаза и тут же забывает о чернокрылой птице.

Хотя странно. Обычно филины рыжие аль бурые бывают. А этот – чёрный.

Быль 2. Туман на реке. В душе туман

Когда дочь селянина допивает чарку с заваренным зверобоем, жар проходит, и девушка уж может ясно мыслить.

Горностай связывает целебную траву в пучок и передаёт пожилому крестьянину.

- Засуши и можешь подушку им набить. Зверобой и сны плохие отгоняет, а девице сейчас спать спокойно прежде всего нужно. И ещё, нить красную на руку ей повяжи. От сглаза защитит.

- Вот спасибо тебе, Горностай, – селянин берёт руку дочери и гладит. – А то ведь как мёртвая лежала, дышать не могла.

- Ветер впусти ненадолго, он болезнь унесёт, – волхв направляется к выходу, а крестьянин подскакивает, чтоб проводить.

Он предлагает Горностаю если уж не потрапезничать в их доме, то хоть кусок хлеба с собой взять. Волхв отказывается с благодарной улыбкой и выходит на улицу.

Северная лагородская деревушка стоит совсем близко к реке Лаге. Река вьётся вокруг всего княжества, перетекает в Лучеславские земли и уходит на юг. Широкая она, шире остальных рек, и часто люди думают, что Лага в себе чудищ речных скрывает. Русалки уж точно её облюбовали. Не просто так река стольких рыбаков утопила.

Горностай смотрит на речку с холма. На другом берегу Лаги лес раскинут, а деревьев не видно совсем, только кроны – туман утренний скрыл берёзы да осины. Парит над водой, точно хлопок пушистый.

- Экий туман, – говорит тихо волхв вышедшему крестьянину. – Густой какой.

Старик тоже глядит на реку. И бледнеет вдруг, как туман этот.

- Ох, не к добру. Не к добру туман.

- Почему? – беспечно лепечет волхв. – Туман от нечисти защитить может. Помню, раньше пастухи колдовать умели – туман напускали, чтоб дикие звери коровок не нашли.

- Да как бы этот туман самой нечистью напущен не был, – крестьянин в беспокойстве качает головой. – Иди в столицу, Горностай. И князя о тумане предупреди, уж на всякий случай.

- Какой такой случай?

- Иди, волхв, иди скорей. Бог с тобой, – селянин прячется в доме.

Горностай хмурится и спускается с холма, ступая на дорожку в Лагород. А взгляд всё от тумана оторваться не может.

Что ж скрывается в дымке этой? Ужель чудище?

- Ёлка, ты чувствуешь там кого-нибудь?

Сам волхв не чует в тумане нечисти, но на его чутьё полагаться дурно: почти все свои силы он растерял. А вот Ёлочка кое на что способна ещё. Но деревянная фигурка горностая на конце посоха сидит, оперев лапки на оберег Белобога, и молчит.

- Ну, коль не чувствуешь…

И волхв быстро забывает о тумане.

Дорога в Лагород коротка и легка. Утренняя прохлада и сырость лицо щекочут, а ветер гоняет хмарь. Пасмурный сегодня денёк.

В столицу Горностай приходит, когда Посадские дружинники в красных кафтанах уж вовсю по городу ходят. Посадские дружинники собраны князем специально, чтобы княжество объезжали, искали тех, кому помощь нужна, за порядком следили. Потому мало в Лагородских землях болезней, драк и краж. Да и благодаря этим дружинникам Горностай работу себе находит.

Нечем до ночи заняться волхву, и он идёт к одному из Посадских.

- Здравствуй, друг-воин, – Горностай кланяется Посадскому. – Как служба?

- Это, ты, Горностай? Здравствуй, – дружинник тоже кланяется волхву, потом продолжает разглядывать список какой-то. Наверно, с просьбами горожан да сельчан. Из-за того, что мало, кто на Руси грамоте обучен, люди сами подходят к дружинникам, если помощь в чём нужна, а те записывают. – Да вот, нет опасностей серьёзных, потому и просят глупости всякие. Кому кошку с дерева достань, кому мужа-пьяницу из канавы подыми. Тошно уж, выпроваживать таких приходится.

Горностай смеётся, тихо, но искренне.

- А для меня работёнки нет?

- Да куда уж тебе? Всё переделал, всех вылечил.

- Ну вот, что ж мне, без дела теперь слоняться?

Похоже, пора наведываться в другие княжества и пробовать там жить.

- Вылечил дочку крестьянскую? Зуб даю, сглаз на ней был, потому что за богатого замуж скоро выходит.

- Вылечил. Да, сглаз и был, – вздыхает Горностай. Что ж люди без зависти к другим никак жить не могут? – Интересно, кто у них там пастухом работает? Говорят, пастухи сглазить кого угодно могут.

Что же он сегодня пастухов всё вспоминает? То туман ему напомнит, то сглаз…

- А, точно, – волхв обращается к дружиннику. – На Лаге сегодня густой туман. А старик сказал, что это знак плохой. Просил даже князю доложить. Не знаешь, из-за чего?

Посадский поднимает глаза на Горностая, мутнеет лицом. Брови хмурит, потом вновь взгляд отводит.

- Туман, говоришь? Хм… – думает сколько-то, и опять на волхва смотрит. – Слушай, Горностай, вот работёнка тебе: сходи снова на Лагу. Погуляй, понаблюдай. Только осторожен будь. Не шуми особо. Если услышишь или почуешь что, уходи сразу. Как вернёшься, в терем к князю иди, расскажешь всё.

Совсем ничего не понимает Горностай. Что ж разволновались все так из-за тумана этого? Но кивает волхв, разворачивается и шагает в сторону реки.

Солнце, верно, над самой головой, не видно его из-за туч. Люди во дворы возвращаются с вёдрами пустыми и одеждой сухой. Побоялись воды набрать да постирать одёжу? Взгляды у них тревожные, перешёптываются, да слово одно из уст их всё раздаётся: «Туман».

- Куда ж ты, Горностай? – спрашивают волхва девицы с коромыслами. – На реку?

- На реку, милые девушки.

- Ох, не ходи. Туман там. Батюшка говорит, туман опасен.

- Я ненадолго. Поглядеть только.

Опасен туман. До чего любопытно.

Горностай выходит на поросший редкой травкой берег и спускается к реке. Ох, как близко уж дымка синеватая подступила. Леса на другом берегу совсем не видно.

Волхв встаёт у воды, прислушивается, вглядывается в пелену густую. Не чует он ничего. Туман есть туман.

- Ёль, видишь что-нибудь? – посох покорно висит на ремешке за спиной, фигурка горностая молчит. – И я не вижу.

Ветер притихает, робко рябь пускает по воде. Сырым воздух от тумана становится. Тихо как-то вокруг. Птицы даже притаились, не чирикают ничего.

И тут слышит волхв. На том берегу, за туманом, в лесу. «У-угу…». Тишь. И опять: «Угу». Расплывчато так, с эхом, потаённо, как туман этот. И всё чаще, чаще раздаётся.

У-угу! Угу! У-угу!

Горностай недоумевает. День уже почти. Чего это филины не спят? Бывает так, конечно, что днём они охотятся. Но почему их так много? Слышно, что далеко не одна птичка там в тумане угукает. Ведь филины – одиночки, других рядом с собой не потерпят. А там стая целая. Да ещё и к людям так близко, хотя тишину любят.

Может, их, как и волхва, туман сюда привлёк?

Забавные такие. Угукают и угукают. Горностай не удерживается, подносит раскрытую ладонь ко рту:

- Угу! – отвечает разболтавшимся птичкам.

Эхом его голос улетает в туман. И вдруг на весь лес громко: «Угу! Угу! Угу!». Совсем раскричались филины. Горностай смеётся от души, потом только вспоминает, что дружинник говорил не шуметь.

- Как думаешь, Ёлочка, это – оно самое, что я услышать или почуять должен был?

Оно, иль не оно, странно всё это. Лучше уж уйти отсюда.

Горностай покидает берег, выходит к пустынной дорожке и оборачивается на реку. Туман, кажись, прибывает потихоньку.

Волхв задумчивый возвращается в Лагород. У кого бы спросить, что за чертовщина происходит? Ведь как будто все лагородцы знают, а рассказать боятся – беду могут накликать.

- Снова к Захару зайдём, Ёлонька? Авось амулет нашёлся. А если и нет, то, может расскажет чего.

Но на пути к лавке его останавливает Посадский дружинник.

- Горностай, был на реке?

- Был. Странно там всё.

- А чего же к князю не пойдёшь и не доложишь?

Горностай хмурится недоумённо, потом вдруг прыскает и неловко прикладывает руку к голове.

- Запамятовал совсем.

- Ну ты даёшь, волхв! К Захару наведаться никогда не забываешь, а к самому князю пойти – так запамятовал.

- Иду уже, иду.

Хоромы Изяслава в самом центре Лагорода выстроены. Из всей красоты улиц, усадеб и избушек в княжестве, терем государя – первая из красот. Самый высокий, большой, самый расписной. Резьба на его стенах складывается в рисунки петухов, цветов, орнаментов разных. Балконы и крыши красные. А с крыш коники резные глядят. Заборы высокие двор княжеский окружают. Во дворе – шум да гам. С конюшен ржание коней доносится; с псарен – лай; позади терема клетки соколиные стоят, оттуда пищание птиц хищных раздаётся. Дружинники и слуги по двору ходят. Переговариваются о чём-то. Суматоха во дворе княжеском постоянна.

Горностай поднимается на крыльцо, кланяется гридням. Те открывают ему дверь и пропускают. Странно, но в коридорах дворца тихо. Свет только на брёвнах играется, да запах дерева витает. Волхв добирается до большой двери в княжеские палаты и осторожно открывает.

Зал просторный забит боярами, советниками и дружинниками. Горностай сперва не смотрит на них, любуется узорами в виде солнц на потолках. Потом, когда их тревожный гундёж и редкие выкрики начинают резать слух, волхв опускает взгляд и проходит вперёд.

Изяслав с сумрачным лицом сидит на троне, о чём-то говоря с воеводой. Дело, кажется, серьёзный оборот принимает.

- Доброго дня всем, милостивые, – обращается Горностай к боярам, те наконец замечают его. Затем волхв кланяется князю. – Здравствуй, княже.

Изяслав сдержанно встаёт с трона и подходит к Горностаю.

- Хорошо, что ты пришёл, друг, – князь кладёт руки на плечи волхву, и через его пальцы Горностай чувствует беспокойство Изяслава. – Говори всё, как есть. Что видел, слышал? Насколько туман густой?

Волхв кивает и говорит всё, как есть:

- Туман густой, на том берегу леса не видно. Нечисти я не почувствовал, и Ёль моя молчала, – Горностай кивает на посох за своей спиной, фигурка зверька всё ещё одеревенело сидит у оберега. – Тихо там поначалу было, птицы даже не пели. А потом вдруг филины ухать начали.

И, как филины, начинают охать бояре. Дружинники со скрытым испугом перешёптываются. Изяслав сдержан, но хмурится.

- Сколько филинов?

- Ну… Больше дюжины, может. Если не два десятка… На слух определял.

- Филины какого цвета были? Чёрного?

- Не видел. В тумане они все были… Хотя! – Горностай тянется к поясу, вынимая оттуда перо. – Я давеча в лесу ночевал, и ко мне филин прилетел, перо обронил. Может, из той же стаи был?

Волхв протягивает перо князю, тот берёт его, крутит в руке, рассматривает. И ведь правда, перо чёрное, с белыми отметинами. Обычные филины такого окраса не имеют.

Изяслав подзывает воеводу и нескольких бояр. Те тоже разглядывают перо.

- Ну, что думаете? – спрашивает наконец князь. – Его филины?

- Его, князь-батюшка! – сдавленно отвечают бояре.

- Его, светлейший, – подтверждает воевода.

- Кого «его»? – не понимает Горностай.

Изяслав склабится, рука его сжимается в кулак. Кажется, ударь сейчас он этим кулаком столб деревянный – весь терем обрушится.

- Эко не вовремя он к нам заглянул, – голос князя тих, но холоден.

- Да кто «он»-то? – снова спрашивает волхв, забирая перо.

- Нельзя его упоминать, Горностай. Не то привлечём, – Изяслав подходит к писарям и бирючам. – Указ нужно людям огласить: из домов лишний раз нос не казать. Пусть ведут себя тихо, дурного ничего не выкидывают. Священники пусть меньше времени на отдых тратят, а больше молятся. Авось, затаимся и переждём беду эту.

- Постой, княже, – волхв следует за Изяславом. – Давай хотя бы в общих чертах: мы о нечисти говорим сейчас?

- О нечисти, – следом князь обращается к воеводе. – Дружинники по всему княжеству пусть дозор несут. По отряду в каждый город, по группе в каждую деревню. И гонцов разослать нужно…

- Коль о нечисти, её ведь прогнать можно, – не унимается Горностай.

- Нет, друг, этого супостата ты сам из Лагорода не вытуришь. Это не Домовой, не Русалка, – по глазам князя ясно, что он не шутит. – В княжество наше идёт, считай, князь всей нежити.

Вона что. Князь всей нежити. Как бы напыщенно это не звучало, волхва этим не напугаешь.

- Княже, я ведь говорил, что к любой нечисти подход найти можно.

- Да, и к этому зверю подход есть: сидеть тише воды, ниже травы. Потому как никогда не знаешь, на что он разозлиться может. Лучше уж вообще не высовываться.

- Может, поговорить с ним нужно? Я ведь не зря миру волхвом служу. Моя это работа – с нежитью переговоры вести. Мне б отыскать его только.

- И думать об этом не смей. Кто знает, что он сделает с тобой, – Изяслав кладёт руку на плечо волхву, остужая пыл, и его, и свой. – Твоя работа сейчас такова: пока туман не уйдёт, и пока филины не улетят, оставайся в княжестве. Если осилишь, наделай оберегов, хотя бы простецких, и людям раздай. Реку заворожи. В общем, как можешь, защити княжество колдовством.

Горностай понимает, что Изяслава не переубедить. Потому смиренно опускает голову.

- Раз на то воля твоя, княже, то конечно. Сделаю всё, что в моих силах, – какое-то время волхв молчит и думает. – Одолжи мне для оберегов ткани, ниток и сена хорошего.

- Бери. Всё, что нужно, бери, – князь тоже вдруг задумывается. – А знаешь, так поступим. Знаю, не по душе тебе это, но пока всё не уляжется, живи у меня.

- Княже!..

- И не отговаривай. Ты мне сейчас под боком нужен. Сбежать удумаешь – поймаю и розгами высеку.

Горностай осекается. Розги-то ему не страшны, пока он из Лучеславского княжества в Лагород добирался, его не раз ловили и не только розгами секли, чем угодно могли «приголубить». Что под руку попадалось людям, камни ли, ветки, топоры ли, факела – всё уж на себе ощутил Горностай.

Но Изяслав редко к розгам прибегает, никогда почти. В исключительных случаях только. И раз сейчас он ими угрожает, значит всё куда серьёзнее, чем волхв думает.

- Ладно, княже. Будь по-твоему.

Изяслав кивает и успокаивается немного.

- Бери себе любую горницу и делай, что требуется.

Весь оставшийся день и вечер Горностай пробыл в княжеском тереме. Выбрать себе горницу он не решался, потому стряпчие сами отвели его в комнату. Она оказалась больше и краше, чем ожидал Горностай, и оттого ему становилось непривычно. Но делать было нечего, волхв уселся на мягкую постель, дождался стряпчих с тканями, клубками ниток, мешком соломы, ножницами и иголками. Со всем этим добром пересел за стол и стал корпеть над оберегами.

До сих пор корпит, хотя уж солнце за окном садится. Поначалу долго Горностай думал, что ж именно за обереги сотворить. Может, сделать что-то, чего филины не любят? А чего филины не любят, волхв не знает. Шум они не любят, но Изяслав приказал всему княжеству сидеть тихо и не высовываться, потому орущие обереги только хуже сделают.

Остановился на оберегах-куколках. Они для всех случаев подойдут. И так, до заката, не обедая и не ужиная, при мелькающем сиянии свечи Горностай плетёт куколок, то из тряпок, то из ниток, то из соломы. Простые они получаются, но с душой сделаны. Штук двадцать уж сплёл, двадцать первую плетёт.

- Нам бы с тобой, Ёлочка, разобраться во всём, – обращается он к стоящему у окна посоху. – Чего ж сидеть и молчать? А вдруг князя всей нежити это лишь сильней разозлит? Поговорить бы с ним, но сделать это подальше от княжества.

Тут в дверь робкий стук раздаётся. Горностай оборачивается. Кого в час такой принесло? Все уж спать должны. Дверь открывается, прежде чем волхв успевает ответить, в горницу заглядывает мальчонка, курносый, темноволосенький, с родинкой под веком правым. То ли глаз у Горностая намётан, то ли чуйка, то ли знатные люди издалека видны, но в мальчишке волхв тут же узнаёт маленького княжича.

Горностай улыбается удивлённо, а княжич закрывает дверь и застенчиво мнётся у входа.

- Доброй ночи, юный государь, – мягко говорит волхв. – Почему не спишь?

- Не хочу, – отвечает тихо княжич.

- И я не хочу. Но у меня на то причина: обереги делать нужно. А у тебя какая причина?

- Тебя хотел видеть, – княжич наконец поднимает глаза на волхва. – Ты ведь Горностай?

- Я. А ты княжич. Как зовут тебя?

- Мирослав, – юного княжича, кажется, сбивает с толку, что волхв не знал его имени.

- Зачем же хотел видеть меня?

- Батюшка рассказывал, что ты меня в младенчестве спас.

Значит, всё-таки, мальчика вылечил десять лет назад.

- Да, было дело… Тебе, получается десять лет уже?

- Угу. Я вырос. А ты, похоже, не поменялся никак.

- Почему ты так думаешь?

- Ты выглядишь молодо, и десять лет назад ты был бы ребёнком. Разве ты был ребёнком, когда лечил меня?

Горностай смеётся.

- Ты прав. И впрямь не изменился.

Княжич перестаёт стесняться, подходит и садится на кровать.

- Батюшка говорил, что звал тебя при дворе служить. Почему ж ты отказался?

- Ну, я служу не только твоему батюшке. Я служу всем людям на свете. И себе тоже служу. Что ж будет со мной, если я во дворе княжеском себя запру?

- Горница у тебя будет. Еда. Богатства.

- Для волхва мелочи всё это, как для тебя листья сухие.

- Мелочи? Неужели тебе дом не нужен?

- Весь мир мой дом. И сам себе я дом.

- Не понимаю.

- Да и я не до конца понимаю. Просто чувствую это.

Княжич хмурится. Похоже, злится из-за того, что не понимает. Но потом пододвигается ближе.

- У тебя есть имя?

- Есть. Ты ведь сам назвал его.

- Настоящее имя. Почему ты не раскрываешь его никому?

- А разве есть разница, как я называю себя?

- Матушка говорит, что имя – тоже оберег. А ты, получается, совсем безоружен?

- Ха, почему ж? – волхв хихикает. – Вот скажи, какой клинок опаснее: которым ты перед врагом машешь, или который спрятан, и враг о нём не знает?

Мирослав ненадолго задумывается.

- Наверно, который спрятан.

- Вот именно. Так и с именем. Не зная моего имени, враг не знает, как со мной сражаться.

- Всё равно не понимаю.

- Поймёшь когда-нибудь. Я это понял спустя много-много лет.

- Так значит это правда? Что тебе больше сотни лет?

- Правда.

- Ты жил среди язычников?

- Не язычниками они звались. Это священники придумали… Жил среди них, долго жил, им и являюсь до сих пор.

- А правда, что раньше мылись лишь раз в год?

- Что?.. Кто тебе додумался сказать такое?

- Летописцы так пишут.

Волхв не сдерживается и хохочет.

- Если бы правдой это было, племена вымерли б век назад.

- А правда, что раньше жертвы кровавые приносили, чтобы Богам угодить?

- Зачем тебе знать это?

- Просто батюшка мне про это не рассказывает. Диаконы говорят, что так всё и было.

- Ну, диаконам виднее. Кто ж из них не жил в то время?

- Вот поэтому у тебя и хочу узнать! Ты ведь в то время жил!

Горностай хмыкает, откладывает сделанную куколку и оборачивается на мальчонку.

- А вот ты сам скажи: я похож на того, кто приносил кровавые жертвы?

Мирослав смотрит внимательно в чёрные глаза, похожие на глаза горностая. Качает головой.

- Не похож… Но… отчего ж ты тогда последний волхв? Я думал, их казнили, потому что они людей в жертву приносили.

- Маленький ты ещё, чтобы спрашивать такое. Пока не подрастёшь, воспринимай всё, что в прошлом было, как должное.

- Это как?

- Ну, это значит, всё что произошло, должно было произойти обязательно, и никак иначе.

- Ясно… А ты всё произошедшее с тобой тоже воспринимаешь, как должное?

На это Горностай не отвечает. Интересно, это сорванец такой смекалистый, или от наивности детской спросил?

Понимая, что на это волхв не ответит, Мирослав переходит к другому вопросу.

- Раз тебе лет так много, почему ж ты не старый?

- Не знаю, – как ни в чём не бывало пожимает плечами Горностай. – Может, я благословлён. А может проклят.

- Скажешь тоже, «проклят». Жить так долго, не стареть и не умирать. Разве не здорово?

- Как знать, как знать.

Эти «полуответы» княжича только раззадоривают. Он спрыгивает с кровати, подходя ещё ближе.

- А посохом твоим правда колдовать можно?

- Можно. Но не каждому посох поддаётся, – видя, что мальчик собирается коснуться посоха, волхв мягко перехватывает его руку. – Нельзя другим трогать посох волхва. Можешь колдовство спугнуть. Или сам от колдовства пострадаешь.

Мирослав послушно убирает руку.

- А что у тебя за зверёк на посохе?

- Это Ёлка. Горностай мой.

- Неспроста тебя так называют. А она живая?

- Живая.

- А почему одеревенела? Или ты сам её сделал?

- Одеревенела, потому что хочет так.

- А пусть она настоящей станет. Пушистой.

- Не хочет она пушистой становиться. Хотела бы – бегала б уже по горнице.

- Ну ясно. Ты меня обманываешь. Это просто фигурка.

- Ты её обидел. Она теперь точно пушистой не станет.

- Дерево не умеет обижаться.

- Умеет, ещё как. Ты просто не видишь этого.

- Тьфу. Ты странный.

- А чего ты ждал, когда шёл ко мне? – смеётся Горностай, за ним и княжич.

И вновь на посох смотрит.

- А что за знак на конце?

Вот уж не хотел Горностай, чтобы княжич у него спрашивал это. Но что ж, врать теперь ребёнку?

- Это оберег. «Белбог».

- И что он означает?

- Означает вечное вращение жизни. Искание правды. Стремление к добру. Жажду творить. Много в нём заложено.

Княжич молчит, рассматривая символ. Потом поворачивается к волхву.

- Это знак кого-то из старых Богов?

- Угадал.

- Ну расскажи.

- Князь-батюшка подумает, что я из тебя старовера хочу сделать.

- Никого ты из меня не сделаешь! Расскажи просто.

Горностай вздыхает, берёт в руку солому, начинает плести ещё одну куклу.

- Это символ Белобога. Бога всего самого чистого и светлого, что есть в мире. Рождение, жизнь, добро, истина, созидание, всё это – его проявление.

- Ты служил ему?

- Служу.

- И что ж он, отвечает тебе?

- Если в мире всё ещё добро есть, и я его нахожу, значит отвечает.

Мирослав берёт стул и садится рядом, положив голову на стол.

- А кого из Богов ты ещё помнишь?

- Много кого. В этих лесах, например, твои предки когда-то давно молились Велесу. Он был Богом богатства и животных. И считалось, что место, где сейчас стоит Лагород, был благословлён Велесом. Сам ведь знаешь, какие здесь леса богатые.

Княжич кивает, не поднимая головы, водит пальцем по узорам на столе.

- Матушка говорит, что Бог один есть. Что он во всём един.

Горностай повязывает нити на соломенную куклу и бесшумно выдыхает.

- Когда я был маленьким, у племён тоже был единый Бог. Просто у него было имя – Род. И лиц у него было много, воплощений много.

- Но он ведь отличается от настоящего?

- Кто ж знает? В заморских странах Бог тоже властвует. Но зовут его и представляют люди по-другому. Не скажешь ведь ты, что их Бог – ненастоящий.

Княжич пожимает плечами и зевает. Волхв хмыкает.

- Не устал ли ты слушать от меня преданья старины глубокой?

- Не устал. Расскажи ещё что-нибудь.

- Что же?

- Расскажи, почему у тебя волосы белые, а концы у них чёрные?

- Сам бы знать хотел.

- А почему ты у батюшки взамен на моё спасение попросил амулет? Ни медный, ни золотой, а простой, деревянный.

- Он не простой. Он нужен мне.

- Зачем?

- А зачем ты браслеты на людях носишь? Иль рубаху, иль сапоги?

- Ну… а как без них-то?

- Вот и мне без амулета никак.

Мирослав фыркает, опять разговором загнанный в тупик.

- А правду говорят, что у тебя горе-память?

- Правду. Можешь не верить, но я порой забываю, как зовут твоего батюшку.

- А отчего у тебя так?

- Хе-хе, если б я помнил.

- А может это у тебя оттого, что ты много лет в гробу под землёй просидел?

- И про это ты знаешь?

- Угу. У наших нянек эта былина из уст в уста передаётся. Меня с сёстрами часто ей пугали.

- Ужель так страшно?

- Ещё бы. Пока только нечисть из гробов вставать может. Как же ты в гробу том оказался?

- Как-то, да оказался.

- А выжил как?

- Как-то, да выжил.

- Ну а выбрался-то как!?

- Как-то...

- Ну тебя, волхв. Совсем про себя не рассказываешь.

Горностай смеётся, не слишком громко, чтоб не разбудить никого.

- Ты ведь тоже про себя не рассказываешь.

- Потому что рассказывать нечего. Ты итак про меня знаешь всё.

- Ну, как же я могу знать про тебя всё, если ты сам ещё про себя ничего не знаешь?

- Чего-чего? – Мирослав складывает руки на груди, словно обижается на эти слова. – Всё я про себя знаю. Имя моё Мирослав, единственный сын князя Изяслава. Лет мне десять… Ну… кашу не люблю овсяную.

Волхва вновь на смех пробивает.

- Так ведь снаружи всё это. А что внутри у тебя, знаешь?

Княжич молчит, хлопая глазами.

- Вот-вот. Всю жизнь будешь сам себя познавать и удивлять, – Горностай берёт со стола тряпичную куколку. – Мы каждый день учимся, если не каждый миг. Я вот, например, сегодня узнал, до чего княжичи любопытные бывают. А много знать будешь – скоро состаришься. Потому иди-ка ты, Мирослав, спать и радуйся, сколько перед тобой ещё неизученного.

Он отдаёт куколку княжичу.

- Держи её при себе, и никто тебе не навредит.

Мальчик сжимает куколку, словно это единственный огонёк в беспросветной тьме. Поднимает взгляд на волхва.

- А правда, что к нам нежить страшная идёт?

Лицо Горностая не меняется, но слова эти из уст ребёнка его вдруг пугают.

- Этого я и сам не понимаю.

- Ты с ней справишься?

Волхв хмыкает, прикрыв глаза.

- А сам как думаешь?

Долго княжич глядит, не отрываясь.

- Думаю, справишься.

- Значит так и будет, – Горностай улыбается с благодарностью. – Иди спать, княжич.

Мальчонка смиренно уходит. А волхв продолжает куколок делать. Всё одно мысли теперь сна ему не дадут.

Быль 3. Филины чернокрылые. Нежить, что сильнее Лешего

Дни идут. По княжескому указу, люди в домах отсиживаются, всё реже на улицах появляются. Дружина караул несёт. Стоят на оградах Лагорода дружинники с воеводой, высматривают что-то. Охотники возвращаются из лесов бледные. Говорят, филинов там – тьма тьмущая. Хоть не видно в ветвях да туманах, а слышно – ох как! Дичь теперь в северных лесах добывать невозможно. Не видно ни черта, ещё и живность ушла, напуганная хищными птицами.

Горностай за сколько-то дней и ночей в тереме княжеском наклепал больше сотни куколок. Теперь ходит, раздаёт их людям. Мало, конечно, очень мало. Приходится отдавать по одной куколке на семью. Ну а жителям этого больше, чем достаточно

Лагородцы напуганы, бояре дрожат, князь в смятении. Один волхв не унывает и опасности не чует.

За эти же будни Горностай так и этак перо филина изучал. Пытался заговорить его на защиту. Да странно, никакие заговоры перо на себя не принимает. И кудесник просто повязал его на ниточку, носит теперь на шее. Авось пригодится.

Туман меж тем наступает. Быстро наступает и уходить не думает.

Намедни Горностай ходил к реке. Как и просил князь, пожаловал ворожить. Так ведь через туман пришлось добираться. Переступила хмарь реку, и к городу приближается. Волхв, конечно, назад не пошёл. Постоял сколько-то на берегу, послушал. И впрямь, не утихают филины. Всё ещё ухают.

Долго Горностай водил посохом по реке, символы вырисовывал, воду заговаривал. Заговорил, вроде. Прочая нечисть к Лагороду и за версту теперь не подойдёт. А остановит ли ту беду, что грядёт?..

Пошёл волхв по реке к востоку. Потому как нагрянул туман с севера, может, его обойти со стороны получится? Но оказалось, что туман уже стал княжество окружать и зажимать в свои неосязаемые тиски.

Что ж происходит, волхв не понимает. И не нравится ему это.

- Постой, Горностай!

Волхва окликает Посадский дружинник и бежит навстречу. Горностай останавливается, поправляя одолженную в тереме суму с оберегами.

- Привет тебе, служивый, – достаёт из сумы одну куколку и протягивает дружиннику. – Возьми на всякий случай.

- Благодарствую, у меня есть уже. Работа для тебя нашлась, Горностай.

- Да? – волхв с сомнением смотрит на ещё полную суму. – И какая же?

- Купцов сопроводить нужно. Они в Снегирьское княжество собираются, идти туда через Соболиный лес придётся. А там нечисти, говорят, хоть отбавляй. Ещё и туман с филинами. Боятся ехать сами.

- Опасно из княжества выезжать. Я думал, торговые пути пока закрыты.

- Не все. Если остановим торговлю, долго не протянем. Со Снегирьским княжеством нам никак нельзя разрывать связь.

Оно понятно. Горы, где и находится столица Снегирь, много, чем подпитывают другие княжества. Камень, руды, мясо и мех горных зверей – лишь малая часть того, чем богата родина племени Горан.

- Это всё купцы в подчинении Захара. Так что ты с ними поладишь. Через лес их только провести нужно, а там уж сами управятся, – продолжает дружинник. – Они у ворот сейчас. Поди к ним, коль согласен сопровождать.

Горностай кивает. Почему б и нет? Туман и филины ему не страшны. Авось, узнает чего нового об этой приближающейся беде.

Волхв отдаёт дружиннику суму, прося раздать оставшиеся обереги людям, а сам к воротам идёт. Когда добирается, ойкает от удивления.

Сколько ж купцов! Дюжина человек, ряженные и бойкие. Ходят, товары в телеги переносят, телеги три всего. Кони уж запряжены, вот-вот рысцой побегут. Так и не скажешь, что кто-то боится ехать. Все весёлые, кажись.

Волхв направляется к телегам и хочет поздороваться.

- Горностай? А ты чего здесь делаешь? – окликает его кто-то. Не из купцов.

Горностай поворачивается на голос. Оказывается, спрашивает его ещё один Посадский дружинник. Молодой совсем, ростом не очень высок, с самого волхва, в красном кафтане и сапожках. Горностаю кажутся знакомыми его прямые русые волосы, бледно-зелёные большие глаза и хмурое, немного детское, лицо. Волхв пытается вспомнить, где ж видел этого юнца, но тщетно.

- Здравствуй, – кланяется он дружиннику. – Нахожусь на поручении. А ты, юноша?

- Если ты здесь, чтобы сопровождать купцов, можешь уходить, – прямо отвечает Посадский. – Моя это работа.

- Правда? – лишь улыбается Горностай. – Здорово! Получается, ты тоже умеешь с нечистью сражаться?

- Может, и умею. Но не грязным колдовством.

- Ясно. Мне вот грязное колдовство тоже не даётся, только чистое разумею.

- Шутить думаешь, колдун?

- А почему бы и не пошутить? Смех нечисть отгоняет… Хм, странно, на тебя это не работает.

Юнец скалится и хватается за рукоять меча.

- Ну не злись, друг, не злись. Я ведь правда шучу, – Горностай приподнимает руки, намекая на перемирие. – Давай хоть познакомимся, перед тем, как махаться попусту.

- Забыл уже меня. Недаром у тебя память дырявая.

- Ну, просвети меня ещё раз, благочестивый, кем являешься.

Видя, что все угрозы лишь забавляют волхва, дружинник отпускает меч и складывает руки на груди.

- Ты, всё-таки, ходил к Фросе. А я ведь тебя предупреждал.

- Ага… А кто такая Фрося?

- И её уж забыл? Или всё ещё злишь меня, кудесник?

Горностаю становится не по себе. Не уж то на него когда-то нашло наваждение, он наведался к чужой невесте, а потом забыл? Если так и произошло, пусть на него сейчас обвалятся небеса.

- Ежели тебя ревность берёт… Я мало того, что не помню ни её, ни тебя, но у волхвов ещё и правила имеются. Близость и таинство мне чужды. С девицами я не гуляю, да и семью вряд ли когда заведу. Я б не преступил эти правила.

Лицо дружинника багровеет от злости.

- Тьфу ты! Сплюнь! Не дай Бог, чтобы ты… Думать даже не хочу! – он глубоко выдыхает. – Я говорю, ты к Фросе ходил, надеялся от сглаза вылечить. Свои бесовские заклинания на ней вымещал. А я ведь говорил тебе, в дом к ней сунешься – мечом порублю, колдун!

Тогда волхв наконец вспоминает. В тот день, когда с реки Лаги туман пошёл, Горностай наведывался в крестьянский дом – лечил девушку. Её сглазили, потому что она скоро замуж выходит за богатого.

А богатый, оказывается, этот самый дружинник. Он давеча предупреждал Горностая не соваться к Фросе, потому как колдовства не признаёт и считает, что все эти «бесовские учения» людям вредят.

Ну, слова эти у Горностая в одно ухо влетели, в другое – вылетели, он и не вспоминал о них.

Потому сейчас лишь улыбается, совсем не боясь холодного меча.

- Ох, наверно, сильно Фрося от «бесовских моих заклинаний» страдает.

- Не кривляйся, волхв. Знаю я все ваши колдовские хитрости.

- Раз знаешь, почему сам свою любовь не вылечил? Без моих заклинаний она б до сегодняшнего дня не дожила.

На этот раз дружинник ярится всерьёз. Вновь хватается за рукоять, блещет металл в пасмурном свете. Горностай кладёт руку на посох. Вообще-то, волхвов учили избегать драк, потому почти никогда не обучали мордобою. Оружие волхва – слово и заклинания, а не меч. Но вот Горностай кое-что умеет. Если слово бессильно, защититься и руками можно.

- Илья, ты опять поножовщину устроить решил? – наконец кто-то из купцов замечает намечающуюся свару. Торговцы разглядывают Горностая и тут же бегут навстречу. – Белены, что ль, объелся?! Зачем на волхва меч подымаешь? Уж так не терпится кого-то из добрых людей порезать?

Дружинника пытаются оттащить подальше, тот вырывается и, недовольно зыркнув на Горностая, топает к телегам. Волхв лишь жмёт плечами, поворачивается к купцам и кланяется.

- В княжество Снегирьское, господа, сбираетесь?

- В Снегирьское, друг, – поддакивают купцы. – Да только страшновато. В Соболином-то лесу – жуть, что творится.

- Да-да. Мы уж обереги понадевали, что ты раздал. И смеяться вон пытаемся. Смех, он ведь нечисть пугает, да?

- Молодцы, правильно всё делаете, – хмыкает Горностай и кивает на Илью. – А что ж это, Посадские дружинники тоже кудесничество разумели?

- Это? Не слушай ты его. Он напросился нас сопровождать. Ну, мы решили, пусть. Если помрёт – сам виноват.

Горностай щурится невольно от грубых слов. Илья не сахар, конечно, а всё-таки нельзя так о людях говорить. К тому же, свадьба у него скоро, умирать ему рано.

- Ладно, нам главное до темноты из лесу выйти, – говорит волхв. – Потому давайте скорей отправляться.

Купцы слушаются Горностая, загружают последние товары в телеги, выстраиваются на дороге вереницей. Волхв шагает к первой телеге, идти ему лучше в начале, чтоб защитить купцов, если что. Илья тоже стоит у первой телеги и хмуро глядит на Горностая. Торговцы кое-как рассаживаются в телеги, кто-то остаётся идти пешком. Наконец гнедая лошадка трогается, и вереница выдвигается в путь.

А путь пролегает на северо-восток. Там, где Лага отделяет Золотой бор от гряды равнин, на широких лугах расстилается Соболиный лес. Народ этого леса боится. Людей там много заблудилось и пропало. Вот и считают, что лес этот – любимый у Лешего. Тщательно он за порядком следит, охотников в свои владения не пускает, а тех, кто природу обижает, уж не выпускает из Соболиного леса.

В древности племена считали Лешего самым сильным духом из всей нечисти. Самым хитрым, опасным, но справедливым. В детстве Горностай не раз слышал, как Леший хозяйничает в лесах, видел его не раз, а как-то даже поговорить с ним удалось. Тогда волхв убедился, как мудр этот дух.

Но сейчас Горностай его не слышит. Ни в Золотом бору, ни в Соболином лесу, ни в рощах, нигде. Не хочется ему верить, что Леший умер, да и слишком могущественен дух. Скорее, это просто чуйка самого волхва притупилась сильно.

Раз случай такой выпал, авось сегодня Горностай его увидит?

Купеческий караван оставляет позади стены княжества и вьющейся дорогой добирается до стоящих частоколом Соболиных деревьев. А туман, между тем, проглатывает торговцев в свои серые хладные путы. Птицы притихают, остаётся только запуганный ветер, едва колышущий листья, да запах хвои.

Староста купеческой общины – Антип, зрелый крепкий мужик, наголову выше Горностая – идёт впереди вереницы, держа поводья и ведя лошадь. Как и подобает добросовестному старосте, он возглавляет караван. Впрочем, может ему просто интересна компания волхва. Потому как всё время поглядывает на него. Потом ухмыляется:

- Скажи-ка, волхв, ужель ты правда с любой нечистью справиться способен?

- С той, что уж видел – способен. А сколько ещё не видел – знают лишь небеса, – Горностай вглядывается в деревья, окутанные маревом. – Вот пример: кто туманы эти навевает, мне неведомо. А у людей спрашивать без толку – боятся. А чего ж бояться? Пара слов не разозлит нежить эту.

Купцы позади шушукаются встревоженно.

- Так ведь… Не представляешь ты себе, что этот нечистый сотворить может, – качает головой староста. И ему, кажись, страшно становится.

- А коль рассказать мне?

- Опасно, Горностай. А вдруг и впрямь его парой слов разгневать можно?

- «Вдруг»? – хмурится слегка волхв. – Вы ведь даже в словах собственных не уверены. Как можно утверждать что-то, если не знаешь ничего?

- Люди боятся его негаданности, – говорит вдруг мрачно Илья, идя рядом с другим боком лошади. – Потому как пёс знает, что не понравится ему в следующий раз, и на ком злость свою вымещать будет.

- Молчи-ка, Илья, – шикает на дружинника Антип, потом озирается по сторонам. – Вона… Кажись, на ветках притаились…

- Илья, как вернёмся из леса, расскажешь мне побольше? – Горностай выглядывает из-за лошади, смотря на Посадского.

- Ещё чего? – дружинник показушно вздёргивает головой. – Чтобы я колдуну помогал? Опять начнёшь свои заклинания дьявольские творить.

Волхв не отвечает ничего, прислушиваясь. Ветки скрипят. Похоже, на деревьях рассаживается кто-то.

И правда. Тотчас наверху где-то в тумане глаза яшмовые загораются. Там-сям-здесь. Много глаз. А потом тихонько:

Угу… У-угу… Угу…

Филины чернокрылые прилетели.

Телеги скрипят, лошади останавливаются, когда торговцы пятятся назад, за поводья тянут.

- Ну вот… Ну вот! Накликали! – дрожат купцы, от янтарных взглядов птиц пытаются в телегах спрятаться, крестятся и просят защиты у Бога.

- Не шумите, – шепчет им Горностай. – Филины шум не любят.

Тогда затихают купцы, но двинуться с места боятся. Филины ждут, глаз больших светящихся с людей не сводят.

- Ёлка, они злятся? – тихо спрашивает волхв, разглядывая птиц. Ждёт. Потом поворачивается к Антипу. – Ёль не чует в них злобы. Они просто смотрят. Идёмте дальше, пока они спокойны.

Староста, хоть потерян и тоже дрожит, но кивает и обращается к купцам.

- Продолжаем путь.

Телеги трогаются, вереница снова на ходу.

Илья усмехается.

- Ты, чего ж, от дерева узнал, что они не злятся?

- Не от дерева, – Горностай слушает дружинника лишь краем уха, всё ещё пытаясь понять интерес филинов к людям. – От Ёлоньки.

- А «ёлонька», коль не дерево, так камень?

- Ёлонька – не камень, – волхв хмурится, думая. Может, разумны эти филины? А если позвать их? – Горностай это мой.

- Чего? Так ты с посохом говоришь? – Илья хохочет, за что его тут же ругают купцы. Тому всё по боку. – Чего шипите? Вы хоть сами понимаете, что полоумному дали себя оберегать?

Угу! Угу!

Громче кричат филины. Спускаются к нижним веткам, крыльями хлопают. Купцы снова вздрагивают и пытаются восклицания свои подавить. Горностай тянет руку к посоху. Ужель разозлились птицы?

- Что ты заладил, Илья? – осекает дружинника Антип. – Сам бы чего полезного сделал. Только филинов и привлекаешь!

- О, я сделаю полезное, – Посадский хватается за рукоять меча. – Я избавлюсь от тумана, когда найду Чародея.

И староста, и купцы бледнеют, точно туман. «Замолкни, дурень!» – выкрикивают. А филины всё громче кычут.

- А, боитесь? Зато я не боюсь! – Илья вскидывает голову к кронам. – А ну, выходи, Чародей!

Филины уж не ухают. Они кричат скрипуче, спрыгивают с ветвей и начинают носиться прямо над головами людей, крыльями бить, перьями обсыпать. Купцы вопят и пытаются руками закрыться.

Волхв выхватывает из-за спины посох.

- Ёль!

Деревянная фигурка на конце вдруг светом заливается, а через миг спрыгивает с посоха белоснежный зверёк. Ёлка-горностай оббегает на раз-два всю вереницу. Хвостом с чёрной кисточкой виляя, рассеивает вокруг каравана белоснежные лучи. Филины света страшатся, порхают наверх и, рассевшись на ветвях, утихают, лишь изредка выдавая своё «Угу».

Ёлка возвращается к хозяину на плечо и обнимает шею хвостиком. Купцы, до поседения напуганные, отнимают от голов руки, осматриваются. Дивятся белым колдовским лучам, в обруч собранным вокруг каравана, потом глядят на волхва, и глаза их как блюдца становятся. Охают торговцы, похлеще филинов, на живого пушистого горностая пальцами указывают. Только что ведь деревянным был! Волхв их понимает, мало, кто Ёлоньку в действии видел.

- Так значит, нежить эту вы Чародеем зовёте? – без тени страха вопрошает Горностай. Наоборот, он улыбается – хоть что-то разузнал!

«Угу» – отвечают ему филины, видно, вместо купцов.

- Сидеть и пытаться переждать беду – это не дело. Чародею что-то нужно, потому он туман нагоняет и филинов посылает, – волхв убирает посох за спину, щекочет Ёлочку за ухом, умиляясь её курлыканью, потом с опаской на птиц глядит. Лишь бы они его меховую подругу не утащили. – Как бы там ни было, незачем тут истуканами стоять. Лучше продолжим путь. Куда нам дальше?

Вопрос обращён к старосте. Антип, оклемавшись вроде, осматривается по сторонам. С минуту оглядывается. Лицо его бледнеет, а глаза темнеют.

- Дорога… Дорога пропала.

Купцы переглядываются, гудеть начинают.

- Заблудились!

- И впрямь, дороги нет!

- Пропали! Пропали!

- Из-за тебя это всё! – купцы накидываются гурьбой на Илью, схватить пытаются. – Ирод!

- Из-за тебя заплутали! Ты Чародея разозлил!

- Ты разозлил, ты и расплачивайся!

Они в таком ужасе, что убить дружинника готовы. Илья, видно, тоже это понимает, и на лице его впервые проскальзывает страх.

Горностай вклинивается меж Посадским и купцами, ударяет землю посохом. От основания куполом расплываются белые лучи, отстраняя торговцев. Те приходят в себя.

- Прольёте кровь в лесу – разозлите ещё и Лешего. И самого Бога в придачу.

Стыдятся своей жестокости те, кто кресты на груди носит.

- Не бесконечен лес, выбраться из него можно, если идти, а не топтаться на месте и пытаться поубивать друг друга.

- Куда идти-то!? – восклицают торговцы. – Деревья одни вокруг, да туман ещё! И филины эти окаянные!

- Тихо вы! – рявкает на них Антип. – Развопились, как куры на насесте. Волхва слушайте!

Горностай кивает ему с благодарностью.

- Сперва рубахи наизнанку выверните и наденьте.

Купцы слушаются и переодевают верхние одёжи. Швы внутренние слабую нечисть отпугнут, хотя осталась ли тут таковая? Ну, если в лесу только Леший забавляется, ему по нраву придётся одежда шиворот-навыворот.

А вот Чародея этого… остановит ли вообще хоть что-нибудь?

- Илья, чего стоишь? – хмуро спрашивает дружинника Антип. – Выворачивай рубаху!

К Посадскому возвращается спесь, и он складывает руки на груди.

- Не буду.

- Лапоть есть лапоть. Чего Фроська в тебе, обалдуе таком, разглядела?

- Тише, – говорит волхв, пока не начался мордобой. – Дайте прислушаться.

Продолжать путь смысла нет. Если это – проделки Лешего, он будет водить путников кругами несколько дней и не выпустит, пока провинившиеся не раскаются.

Уж лучше б это был Леший.

- Что у вас за товары? – спрашивает Горностай старосту. – Хлеб и соль найдутся?

- Найдутся, – кивает Антип и оборачивается к купцам. – Чего встали? Хлеб-соль доставайте!

Торговцы хватают несколько буханок и открывают мешок соли. Волхв отламывает кусок от хлеба, посыпает его солью. Для призыва хватит, если Леший и правда здесь.

Горностай отходит в сторону к старой осине, кладёт хлеб у корней, прикладывает руку к стволу и закрывает глаза.

Через деревья волхвы могли связываться с хозяином леса, просить у него помощи, разговаривать с ним. И Горностай так умел. Только давно это было.

Сейчас волхв не чувствует ничего. Пытается услышать сквозь лесной шум хоть что-то. Но в глазах лишь темнота.

- Ёль, – зовёт он горностая, и зверёк с плеч перебирается ему на выставленную руку. – Я его не слышу. Попробуй ты.

Ёлочка тоже глаза закрывает, шёрстка её немного светиться начинает. Волхв чувствует, как верная подруга делится с ним силами.

- Ещё раз, – Горностай выдыхает и сосредотачивается. – Дух лесной, тебе поклон бью, о милости тебя прошу. Ответь мне, здесь ли ты?

Тишина. Ёлонька тоже не слышит ничего.

- Где же ты? Что с тобой случилось? – вновь пытается позвать Лешего волхв. – Неужели ты совсем леса покинул? Иль злишься на меня за что?

Не отвечает никто.

Горностай отнимает руку от осины и смотрит растерянно на Ёлочку. Та лишь моргает ему и ушками подёргивает.

- Не отвечает мне Леший, – говорит громче волхв.

- Ты, что ж, с Лешим говорить хотел? – спрашивает его с опаской Антип.

- Хотел. Он бы вывел нас из леса и от Чародея защитил бы.

- Ха! Леший не справился бы с Чародеем, – ехидничает Илья.

- Не справился бы? – Горностай тоже улыбается насмешливо. – В его власти все леса Руси, он черпает из них силу. Ему служит всё лесное зверьё и вся лесная нежить. Он может создать деревья, которые ни один меч не порубит. Почему же ты думаешь, что Леший не справится?

- Не справится, – повторяет Илья, но уже без ухмылки.

И волхв видит, что купцы соглашаются с ним. Антип кивает.

- Илья прав, Горностай, – говорит староста. – Не было ещё того, кто одолел бы Чародея.

Волхв смотрит на Ёлку. Та виляет хвостиком. Не врут купцы.

- Тогда Леший не отвечает мне по другой причине, – Горностай поднимает взгляд на филинов. – Он просто покинул этот лес. Как и вся остальная нечисть. Потому что… Потому что боятся.

Трудно в это верится. Леший веками живёт, ничего и никого не страшится. Но лес этот он оставил. Каким же чудищем нужно быть, чтобы запугать столь могущественного духа?

Горностай вздыхает, снимает со спины посох.

- Раз так, пойду искать путь сам, – волхв вбивает посох в землю, сажает на него зверька. – Охраняй их, Ёлочка.

- Погоди, куда ты? – останавливает его Антип. – Неужто оставишь нас тут?

- Я найду дорогу и вернусь. А вы оставайтесь с Ёлкой, она вас защитит. У неё сил больше, чем у меня.

- Заблудишься ведь, – купцы согласно кивают словам старосты. – А если Чародея встретишь?

- Оно и хорошо. Поговорю, попрошу людей не пугать.

- Я с тобой пойду, – выступает Илья. – Не словами с Чародеем разбираться нужно. Только мечом.

Горностай лишь жмёт плечами. Спорить некогда, да и дружинника не переубедить.

- Есть у вас ленты? Или нитки? – спрашивает волхв у купцов.

Ленты у торговцев отыскиваются. Горностай берёт несколько штук. И наказывает купцам:

- От Ёлочки не отходите. Она вам защиту сделала, в её кругах оставайтесь.

И уходит в туман. Илья шагает за ним, держась за ножны.

Итак, самый надёжный помощник для заблудившегося – это солнце. Да только туман столь густ, что ни одного лучика не разглядеть. Путнику с пустыми карманами и пустой головой остаётся только ждать, когда спадёт хмарь.

Но Горностай кое-что помнит из волховских хитростей. Деревья – вот, кто может рассказать многое кудеснику. А если точней – берёзы.

Мало берёз в этом лесу. Горностай идёт меж стволов и через каждые несколько саженей повязывает ленточку на ветку, чтоб потом вернуться можно было. Илья следует за ним и молчит. Молчит недолго и, когда вновь слышится скрип ветвей и хлопки крыльями, бросает:

- За нами следуют.

Горностай поднимает взгляд. Глаза янтарные наблюдают.

- Пускай следуют. Вместе веселей, – волхв опять опускает голову и всматривается в пелену. Вдыхает радостно, замечая белый ствол. – Нашёл.

Горностай бежит к берёзе.

- Чего нашёл? – дружинник следует за ним и останавливается подле дерева. – Ну и что? У берёзы, поди, ещё спросишь, как выбраться?

Волхв его не слушает, повязывает с нежностью на ветку ярко-красную ленту и кладёт руку на белый ствол.

- Красавица, милая, не оставь в беде. Подскажи, как на дорогу ровную выйти, как из леса выбраться?

- И как я только догадался?

Горностай ждёт немного, потом начинает водить пальцами по чёрным узорам на стволе. Так внимательно и усердно.

- Ну что ты на этот раз делаешь?

- Я читаю.

- Вона как? А я летаю. Жаль только ты этого не видишь.

Волхва его подковырки не колышут. Мало кому ведомо, что в узорах чёрных берёзы слова скрывают. Кто добр к берёзке, да умел достаточно, может прочесть в полосках тёмных послания деревца.

- Спасибо тебе, милая, – Горностай отстраняется от берёзы и поворачивается в сторону. – Идём туда.

- Может, ты специально хочешь нас в бурелом завести? – не унимается Илья.

- Я тебя с собой в лес не утаскивал. Возвратись к купцам, коль со мной идти боязно.

- Вот уж дудки. Если ты дурное задумал, я тебе задам.

Филины ухают громко, некоторые садятся на нижние ветки. Волхв хочет ответить что-нибудь дружиннику, но потом передумывает и продолжает идти.

Через несколько саженей в тумане показывается ещё одна берёза. Горностай вяжет и ей ленточку, водит пальцами по чёрным полоскам.

- Вон там дорога, – волхв продолжает идти. Дымка гуще становится.

Илья смотрит на кроны. Филины опять спрыгивают с веток и перелетают в ту сторону, куда движется Горностай.

- Так ведь они за тобой идут, – понимает дружинник и кладёт руку на меч.

- Не неси чепухи, – волхв ступает аккуратно, потому как совсем уж ничего не видно. Отодвигает ветки осторожно, и под ногами земля твёрже становится. – А вот и дорога.

Полдела сделано. Понять бы теперь, в какую сторону по дороге идти.

- Чепуху несёшь ты, весь день, – Илья выходит за Горностаем. – А филины и впрямь за тобой следуют.

- И что, теперь Чародеем меня назовёшь?

- А кто ж знает? – дружинник явно напрягается, меч из ножен наполовину показывается. – Его это филины. Его только и слушать станут, за ним следовать будут.

- Ну, коль ты думаешь, что я Чародей… – волхв смотрит на филинов. – …то они послушать меня должны.

Он протягивает руку.

- Спуститесь кто-нибудь один на землю.

Филины смотрят на Горностая, не моргают, угукают.

- Видишь? – волхв поворачивается к Илье и разводит руками. – Они меня не…

Тут один филин сбрасывается с ветки и садится на землю в паре шагов от Горностая. Тот чуть воздухом не давится. Дружинник застывает, глаза его наливаются ужасом.

- То-то ты мне не понравился сразу, – Илья скалится, как волк. – Отвечай за содеянное, нечестивый!

- Да подожди ты!..

Договорить волхв не успевает. Дружинник обнажает меч.

А филины вдруг кричат и бросаются с веток на Илью. Тот тоже вопить начинает. Горностай бежит к нему, не зная даже, чем отбиваться будет, посоха-то нет. Но путь ему преграждает та птица, что села на землю по его просьбе. Подпрыгивает, в ноги волхву тыкается, не пропускает к дружиннику.

- Стойте, не трогайте его! – выкрикивает Горностай.

И филины разлетаются. У одного хищника в мощных лапах – меч. Обезоружили Илью.

- Тьфу, чёрт! – ругается Посадский, перья выплёвывает, отряхивается. – Грязная бесовщина!

- Ты ранен?

- Не говори со мной, чудище!

Филин рядом с волхвом кричит на Илью.

- Ты и после этого оправдываться станешь? – рычит дружинник. – Что молчишь?!

- Сам же сказал не говорить с тобой, – Горностай потерянно глядит на птицу. – Я ведь правда не знаю, что происходит. Не знаю, почему они меня слушают.

- Зато я знаю. И просто так тебя из этого леса не выпущу!

- Ну, теперь, когда у тебя нет меча, а на моей стороне – филины самого Чародея, ты точно сможешь мне оплеух отвесить, да? – на это Илье ответить нечего, он лишь сильнее злится, а волхв продолжает. – Или ты можешь успокоиться, и мы попробуем-таки выбраться отсюда… А ведь кстати!..

Горностай присаживается рядом с филином и улыбается.

- А ты можешь меня к хозяину своему отвести?

Птица смотрит на него внимательно.

- Ты чего задумал, волхв? – дружинник хмурится, голос его тревожным становится.

Филин расправляет крылья и летит вдоль дороги в туман.

- Во дела, – Горностай срывается с места и мчится за филином.

- А ну стой! – Илья бросается следом.

Волхв его не слушает, убегая всё дальше в облачные тенёта.

- Ты, чего это, с Чародеем встретиться хочешь? – кричит ему на бегу дружинник.

- Ты ж думаешь, что это я Чародей. Вот сейчас и разузнаем всё.

- Да стой! Он же пришибёт тебя вмиг!

- А чего ты волнуешься? Сам только что с мечом на меня бежать хотел.

- А купцов кто защищать будет, если сгинешь тут?

- Сам и будешь защищать. Так ведь ты и хотел изначально.

- Нельзя тебе с Чародеем встречаться!

Горностай хмыкает и останавливается, поворачивается к дружиннику с усмешкой.

- И почему же? Какой ещё у тебя предлог найдётся, чтоб задержать меня?

Илья выдыхает и, кажется, хочет что-то сказать. Но не говорит, потому что дыхание у него перехватывает. Он с открытым ртом и распахнутыми от ужаса глазами смотрит на что-то позади волхва.

Горностай хмурится и оборачивается. Кроме тумана он не видит ничего. А потом решает поднять взгляд повыше, и тело его осыпается дрожью.

На него таращатся гигантские глаза-янтари, светятся и не движутся. Точно два закатных солнца с чёрными пропастями посредине. Туман облегает тело огромного чудовища, медленно проясняется голова и туловище, чёрные перья длинной с тополиную ветку, и клюв размером с медвежью лапу.

Мать честная… Никогда Горностай таких громадных филинов не видел.

Птица встаёт на лапы, становясь ещё выше, раскрывает крылья. Они закрывают небо, и словно ночь настаёт. Волхв лишь шаг назад делает, как филин кричит пронзительно. Остальные совы поддерживают его и тоже свистят. Горностай хочет уши закрыть, как гигантский филин вдруг хлопает крыльями, ветром сбивает волхва с ног. Всё, что может Горностай сейчас – закрыться рукой от ударов воздуха.

Туман отступает в стороны, ветер укладывается на землю. Волхв, открыв глаза, видит, что чудище пропало, а остальные филины, свистя и вскрикивая, улетают куда-то из леса в небо. Видать, летят за вожаком.

Подумав об этом, Горностай вскакивает на ноги и бежит вперёд, не отводя взгляда с едва открывшегося неба. И сперва не замечает, как выбегает из леса. Смотрит на пасмурный небосвод.

Ну точно. Все совы за гигантским филином полетели.

- Горностай! – окликает его позади Илья. – Фу ты, живой… Ты с дуба рухнул, али как?! Знаешь, что могло сейчас случиться?!

Волхв ему не отвечает, всё на птиц глядит. Дружинник подходит к нему и тоже высматривает стаю.

Горностай вдыхает глубоко.

- Да чтоб меня Перун-Громовержец!.. – вырывается у него, и волхв с восторгом смотрит на Илью. – А это?!.. Это и был Чародей?

Посадский его радости не разделяет.

- Да нет. Это, кажись… Свирель это был.

- Ась? Свирель?

- Да в былинах так сказано. У Чародея филин огромный на службе. И он его «Свирель» называет.

Горностай хмурится сперва, будто слов не понимает. А потом смеётся. Ну до чего потешно: звать гигантское чудо-юдо именем милой дудочки.

- Чего смеёшься, волхв? – Илья мрачнее тучи. – Коль Чародей своего главного приспешника сюда прислал, значит планы у него на Лагород.

Он прав. Но опасности волхв, почему-то, не чувствует. Глубоко вздыхает и смотрит вперёд.

А ведь они выбрались. Лес позади стоит. Впереди ухабами лежат луга. Дорога по ним бежит вдаль – к княжеству Снегирьскому. А там, на горизонте, горы растут крутые, снегом укрытые. Самый высокий хребет, дальше и выше всех хребтов, зовётся Кровавой горой. И он в небо упирается, пытается солнце поймать.

Горностая завораживают виды эти. И он побежал бы туда, но тянет его туман. Пока не разузнает, кому туманы принадлежат, из Лагорода не уйдёт.

- Давай возвращаться. Туман, кажись, отступил немного.

Видно, когда гигантский филин крыльями махал, тогда и разогнал дымку. Отчего он, интересно, закричал? Отчего увёл всех филинов? И куда?

Может, решил хозяина позвать?

Быль 4. Весточка от Чародея

- Фу ты, ядрёна вошь! Горностай, напугал до смерти!

- Так ведь постучал же. В дом не врывался. А кочерга тебе зачем?

Волхв улыбается невинно, стоя у дома Захара. Тот выглядывает с опаской из-за двери, сжимая кочергу в руках.

- Ты чего по улицам бегаешь? – беспокойно спрашивает его купец. – Все уж запертые сидят, а он, вон, гуляет, голубчик.

- А отчего ж мне не гулять? Погода какая хорошая, ни жарко, ни холодно, – Горностай беспечен, как всегда. – Я чего пришёл… У тебя…

- Амулета твоего нет. Нету! Ты ж сам моих обалдуев спрашивал.

Волхв вздыхает. Да, спрашивал.

В тот день, когда они с Ильёй вернулись в лес и вывели купцов к лугам, Антип в благодарность попросил Горностая взять из товаров всё, чего волхв только пожелает. Хоть золото, хоть меха, хоть камни драгоценные, ничего не жалко.

Ну, Горностаю было, чего просить.

- Вы ведь по всей Руси торгуете? Все княжества объезжаете?

- Все, друг, все. А бывает, и за моря плаваем, там торгуем, – Антип улыбается. – Что тебе привезти из-за границы? Скажи только.

- Когда украшения закупать будете, поспрашивайте торговцев, не имеется ли у них амулетов деревянных. Не знаю, говорил ли вам Захар…

- Да говорил, говорил, – кивает староста. – Старый деревянный амулет с оленем. Постараемся уж, Горностай. Будем искать.

На том и разошлись. Купцы поехали в Снегирьское княжество. Волхв с Ильёй отправились обратно в Лагород. Горностай так и не понял, чего Илью с купцами в лес потащило. Не уж то и правда хотел Чародея встретить и сразиться с ним?

Путь назад был лёгок. Странно, но туман тропу не скрывал, парил только в буреломе, по обе стороны от дороги. Потому быстро впереди показался град.

- А может всё-таки расскажешь мне побольше о Чародее, Илья? – с хитрой улыбкой просил Горностай.

- Не расскажу. Не доверяю я тебе, волхв.

- Ладно. А как бы ты с Чародеем справился, если говоришь, что даже Леший его не одолел бы?

- Не сравнивай меня с Лешим. Человек сильнее нежити.

- Оно-то может и да. Но ведь знать надо, в чём именно человек сильней.

- Чего?

- Я говорю, что сила в кулаках есть, в уме, и в душе. Ты хочешь использовать против нечисти силу, что в кулаках.

- Ну и что?

- А то, что против нечисти эта сила – самая никчемушная, – волхв хмыкнул и погладил согласно чирикающую Ёлку. – Не серчай. Но с той силой, что у тебя есть, ты бы даже Банника не завалил.

- Тебе, видно, жизнь недорога. Тоже ведь хочешь с Чародеем увидеться. А сам даже меч в руках удержать не можешь.

- Кто ж сказал, что не могу? – тихо кинул в сторону волхв, потом громче заговорил. – У меня, зато, другая сила есть.

- Колдовская и безбожная, – рявкнул Илья и зашагал быстрее. – Такой ты нечисть лишь подпитывать будешь.

Так их разговор и закончился.

Горностай же сдаваться не собирается. Разве ж можно так с нечистью бороться – сидеть, штаны протирать?

- Ладно, – смиренно кивает Горностай. – Захар, может хоть ты мне про Чародея расскажешь?

- Цыц! А ну тихо, остолбень! – ругается купец. – Вон, видишь, туман уж весь Лагород обхватил.

- Ну, обхватил и обхватил. Что ж страшного будет, если мне пару небылиц рассказать?

- Небылица – это думать, что с Чародеем, как с дружком милым, поворковать можно. А к нам сейчас настоящая беда идёт. И чем говорить о нежити этой, да призывать её, лучше уж пересидеть втихомолку.

Поспорить бы ещё с Захаром, да он волхву слово вставить не даёт, гонит.

- Иди, Горностай! Схоронись где-нибудь и перестань своими гулянками туманы волновать. А то ещё пуще нечисть разозлишь.

Вытуренный Горностай думает, у кого ж ему про Чародея вызнать. Туманы уж в Лагород просачиваются, улицы заметают дымом. Солнце лучи свои пролить не может на землю. Люди по избам сидят, носа не кажут и двери никому не открывают – боятся, что нежить в дома стучится. Охотники в леса всё реже ходят. Филины там ухают, дичь отпугивают и людей гонят.

Посадские дружинники по княжеству ездят. Границы охраняют. Всё туманом окутано. А Чародея нигде не видать.

Разузнать бы Горностаю хоть что-нибудь. Авось и придумается, как беду эту прогнать. Долго волхв, думу думал, ходил туда-сюда по улице, что на него уж из окон поглядывать стали.

- Кто ж посмелее в Лагороде есть?

Горностай идёт в одну сторону, потирая подбородок.

- Как думаешь, Ёлонька, кому не страшно будет про нечисть поговорить?

Идёт в другую сторону, складывая руки на груди.

- Да наверно только нас с тобой нежить не колышет.

Вновь поворачивается, шагая обратно.

- Ну, и сама нечисть рассказать может. Да никакой нежити тут вёрст за десять нет.

Опять бредёт в другом направлении, Ёлку на его плече всё это забавляет.

- Может, из других княжеств кто-нибудь да поведает? Но княже запретил Лагород покидать.

Горностай разворачивается и шумно вздыхает.

- Значит, остаётся искать здесь кого-то, кто по бесстрашию на меня похож. Кому нежить эта по боку. И кто ж это может быть?

Ёлка лишь глядит на него, да глазками хлопает. Потом подскакивает от неожиданности, когда колокола звонить начинают. Полдень уж.

И звон идею рождает в голове волхва.

Ну конечно! Служители церкви считают, что от лукавого нечисть пошла. Священники не боятся лукавого. А значит и нечисти не боятся. Значит, могут Горностаю рассказать что-нибудь.

Размышления странные, а шанс узнать что-нибудь появился.

Знать бы только, в какую церковь наведаться. Служители новой веры всё ещё с недоверием к язычнику относятся. Поди и вообще не впустят в храм, богохульством посчитают. Но должны же быть в Лагороде священники поумнее?

И Горностай вспоминает одного. Десять лет назад, когда волхв только в Лагород прибыл, зима разыгралась. Морозы были жуткие, метели сильные. Приютить волхва не хотел никто. Благо Ёлочка делилась с хозяином теплом. Но её тепло небесконечно, приходилось Горностаю укрытия искать.

В одну ночь ему так и не удалось найти тёплого места для сна. А тогда вьюга началась. Пришлось волхву с Ёлочкой искать пристанище в темноте и снежной мгле. Они добрели до церквушки. Но из-за метели Горностай бы её даже не заметил, если б не окликнули его.

Он увидел, что на ступеньках церкви стоит молодой священник. И зовёт его, язычника, которого никто не слушал и не принимал.

- Заходи, волхв, не то околеешь.

В ту ночь они с Ёлочкой быстро согрелись в свете восковых свечей. И до утра Горностай проговорил с отцом Сергием. Не так уж и много оказалось отличий между волхвом и православным священником. Цель у них одна на все времена – служить во имя добра.

- Это идея, Ёлонька, – кивает сам себе Горностай.

Отец Сергий должен что-то да рассказать.

Церковь, где он служит, стоит на берегу Лаги. Волхв часто туда наведывался. Но ни разу там не был с момента наступления хмари. Пора бы проверить старого друга. Только б с ним ничего не приключилось за эти туманные дни.

Горностай бежит по безлюдным переулкам к маленькой роще. Туман уж такой поднялся, что дальше собственной руки ничего не видно. Несколько раз волхв чуть не врезается в неожиданно появляющиеся деревья, но, чудом не набив себе шишек, добирается до высокого берега. Пахнет сырой осокой, прохлада гладит кожу, а блестящего плёса не видать. Река будто исчезла, превратилась в облака белые. И откуда-то из туманной паутины всё ещё слышится: «Угу… Угу…».

Белокаменная церковь сливается с дымными сетями. Только золотая маковка, точно свет солнечный впитавшая, не даёт храму во мгле раствориться. Волхв бежит в нетерпении к церкви и радуется, видя, что двери открыты, а внутри кроме батюшки нет никого. Останавливается на ступеньках, смотрит на выложенную мозаикой икону над дверьми. Люди сейчас, перед тем, как в храм войти, крестятся. Сам Горностай почти всегда забывал об этом. Да и жест запомниться ему никак не мог. Потому волхв просто кланяется и бежит внутрь.

- Отец Сергий! – восклицает он, не подумав, и тут же рукой рот зажимает.

Батюшка молится перед иконами. Даже ухом не повёл. Оно и верно, Горностаю знакомо это чувство. Давным-давно, когда он сам посылал молитвы Богам, для него мир переставал существовать.

А прерывать молящегося – край нахальства. Всегда это порицалось. Когда волхвы молились, их тоже трогать никто не смел.

Потому Горностай отходит на шаг назад и ждёт. Вдыхает благовония, рассматривает расписные потолки. Выглядит это… потрясно. Любоваться иконами можно вечно, но некоторые кажутся волхву странными. Хотя, и в былые времена многие идолы выглядели странно. А всё одно людей они околдовывали. И Горностай понимает, почему русский народ наполняет надежда и благоговение при виде икон.

…Как же всё это странно… Прошёл век – не так много для того, кто вечно жить может. Мало люди изменились, зато мир для волхва стал другим. Что б сказали сейчас его почившие собраться о людях, о мире, о вере, о жизни?

Пока волхв думает, священник крестится несколько раз, ставит свечу в кадило. Тёплый свет играет на его русых вьющихся прядях и короткой бороде. Огонь отражается в прищуренных глазах. Сергий идёт к задумавшемуся гостю.

- Здравствуй, брат Горностай, – его отрешённый голос пробуждает волхва. – Давненько тебя не было.

- Никак времени не находилось, такие страсти в княжестве происходят, – Горностай кланяется батюшке и улыбается. – Как я рад, отче, что с тобой всё хорошо.

- Что мне станется, я под защитой божьей, – он осматривает волхва с головы до ног. – А ты совсем отощал. Сколько ж можно себя голодом морить?

- Волхв должен быть голодным, – лишь хмыкает Горностай.

- Всё ж таки истязать себя так – грех. Обожди немного, – Сергий удаляется в алтарь. Возвращается оттуда с подносом, где лежат просфоры. – Бери. Ешь, ради Бога.

Горностай мнётся. Обычно он не берёт ничего у людей, как велит ему волховская скромность. Но считается, что всё предложенное священнослужителем, будь то благословение, аль еда – то предложено самим Богом. Отказываться от дара Божьего будет уж невежливо.

- Благодарю, отче, – Горностай берёт хлеб, отламывает кусочек и отдаёт Ёлочке, остальное убирает за пазуху.

Волхву необязательно есть, от голода он умереть не может. Но вкус еды ему по нраву.

- Ты по делу пришёл, али просто увидеться хотел?

- И то, и другое. Отец Сергий, выручи, к тебе только обратиться могу.

- Излагай, какова просьба твоя. Коль смогу – выручу.

- Волховской долг мне предписывает защищать людей от нежити. А сейчас, когда эта самая нежить по княжеству разгуливает, я себя беспомощным чувствую. Потому как совсем не знаю, кто этот нечистый, и как найти его. Люди мне не говорят ничего, боятся нежить прогневить, – Горностай складывает руки лодочкой и смотрит на Сергия, как ребёнок-попрошайка. – Прошу, отче, расскажи ты мне хоть что-нибудь. Что ж в Лагороде творится?

Священник отводит взгляд, смотря на икону Божьей Матери. В его глазах нет страха перед нечистью.

- Вестимо дело, что происходит: Чародей к нам пожаловал.

- Расскажи мне о Чародее всё, что знаешь.

- Немного я о нём знаю. Не интересовался. То, что филины и туманы в его власти – ты уж знаешь. А что ж ещё тебе сказать?

- Видел ли его кто? Как он выглядит?

- Да как человек обычный. Только настоящий ли это облик?

Верный вопрос. Сильная нежить перевоплощаться может.

- А насколько он сильный?

- Мне и самому неведомо. Слухи только были от прихожан, что он однажды целое княжество опустошил.

- Целое княжество…

Нехило. Столько городов и деревень разорить. Только какое именно княжество?

- А что его прогневить всё ж таки может?

- Никто не знает, Горностай. Потому и боятся его – на что угодно разозлиться может, – батюшка выдыхает. – Впрочем, нужна ли бесу причина, чтоб человека на дно опустить?

В этих словах Горностай сомневается. Нынешние люди заблуждаются, когда говорят, что нежить ненавидит людей просто так. Нечисть с древних времён не вредила людям без оснований. Леший проучит человека, если тот лес обижать будет. Русалки хватают лишь тех, кто их красоте противиться не смог. Полудницы прогоняют крестьян, потому как не принято в полдень под палящем солнцем работать.

Значит, и у Чародея предлог есть на людей страх наводить. Если только это не безмозглое и бездушное чудище.

- Почему ж он не явится никак? Туман напустил, филинов прислал, а сам не приходит.

- Может, ждёт чего. Видишь? Его неизвестность – самое опасное оружие.

- Да, – волхв опускает глаза, размышляя. – Может, его призвать получится…

- Не очерняй себя подобным, Горностай, – Сергий кладёт ладонь на белоснежную макушку. – Смирение и терпение – вот спасение наше. Господь защитит нас от нечистого.

Горностай вздыхает бесшумно. И батюшка туда же. Неужели только волхв думает, что ожидание хуже сделает?

Они разговаривают ещё сколько-то. Почти всё время Сергий, как и другие священники в княжестве, проводит за молитвами. Днём прихожан почти нет, зато вечером набегают толпами. Видно, боятся на ночь в домах оставаться – в церкви безопаснее.

Когда они прощаются, Сергий крестит Горностая. Хоть волхву этот жест далёк, но под ним он чувствует себя защищённым. Похоже на печати, которые он рисует на воде иль бересте, когда нужно преграду от зла создать.

Пусть о Чародее Горностай почти ничего не узнал, он рад, что наведался в церковь. Убедился, что старый друг в порядке. Да и просфора вкусная оказалась.

Но сидеть и ждать волхв не будет. Надо бы вернуться в княжеский терем и продолжить делать обереги... А можно несколько дел объединить.

Горностай бегом посетил хоромы Изяслава, набрал в суму ткани и клубков ниток. И со всем этим добром идёт сейчас к стенам Лагорода. Поднимается на стены кремля и просит дружинников, несущих караул, с ними побыть.

Дружинники разрешают ему остаться. И теперь волхв плетёт куколок, одновременно наблюдая за горизонтом. На котором всё одно не видно ничего из-за тумана.

- А чего ж вы высматриваете? – в конце концов спрашивает Горностай одного из служивых.

- Нечистого высматриваем. Кто ж знает, когда он прибудет? – дружинник выглядит уставшим. Оно ясно, каждый миг начеку быть непросто. – Коль филинов пустит на город, мы их хоть из луков постреляем.

Горностаю почему-то кажется, что стрелами этих филинов не одолеть. Но он не собирается людей пугать ещё больше.

Так проходит ещё сколько-то дней. Волхв наведывается на стены кремля, караулит вместе с дружинниками, плетёт куколок.

Ждёт не дождётся Чародея.

В людях всё сильней беспокойство растёт. Оттого, что ничего не происходит. Они продолжают в избах сидеть. Скоро уж осень, пора урожай собирать. А если Чародей до зимы их так держать решил? Голодом хочет Лагородское княжество заморить?

Дружинники на стенах кремля тоже выдержку теряют.

- Да чего ж он хочет? – спрашивает дрожащим голосом служивый у воздуха. – Чего он добивается от нас?

Горностай мычит что-то, скучающе кладя голову на каменную ограду.

- Может, он страхом питается? – уныло предполагает волхв. – Некоторая нечисть страхом человеческим лакомится.

- Да лучше б он уже напал, – сквозь зубы говорит дружинник. – Что же молчит он?

Горностай согласно кивает. Ему тоже бездействие Чародея надоело.

«Может, он просто невидимый?» – думает волхв и решает заняться кое-чем сегодня ночью. Потому что ночью вероятнее всего встретить нечисть.

Они с Ёлонькой знают заклинание, которое создаёт невидимую для нежити сеть. И стоит сети схлопнуться, волхв почувствует, поймал, или не поймал нечистого.

И вот, наступает ночь. Сменяется караул. Горностай предупреждает князя, что сбегать не собирается, а просто сходит к кремлю. И поднимается на стены.

- Скажи, друг, – обращается Горностай к дружиннику. – Можно мы с Ёлочкой оббежим кремль по кругу? Постараемся никого с ног не сбить.

- Весь кремль? – удивляется служивый. – Ты так до утра бежать будешь. Да и зачем тебе?

- Хочу наколдовать кое-что. Вдруг получится нежить наконец поймать?

- Ну… Беги, коль заняться тебе нечем.

Дружинник прав, сам волхв будет до утра по кругу бежать. Но с Ёлочкой, которая по скорости его превосходит во много-много раз, они быстро управятся.

Нужна нитка. Суму, которую Горностай носил днём, и в которой лежали клубки, он, разумеется, оставил в тереме. Придётся пользоваться тем, что под рукой. Волхв распускает верёвочку, которой связывал густые волосы в хвост, один конец привязывает к посоху на амулет Белобога. Сажает Ёлку на каменный пол и отдаёт ей в зубы второй конец. Верёвочка светится белизной и увеличивается в длине.

- Беги в ту сторону, я побегу в эту, – говорит Горностай Ёлочке, указывая направления. – Встретимся где-то на середине.

Молча соглашаясь друг с другом, они бегут в разные стороны. Белая верёвочка растягивается, разделяется на много волокон, и волхв видит, как над Лагородом тонкими ниточками начинает расти сетка. Простому человеку или нежити её не узреть.

Горностай бежит легко, бесшумно. Годы странствий, когда приходилось ускользать от рьяных дружинников, во многом пошли на пользу. Да и наблюдая за Ёлочкой, волхв кое-чему научился.

Но его пушистый горностай всё ж побыстрее будет. Вот, половину своего пути Ёлонька уж пробежала. Повернёт скоро и побежит навстречу хозяину.

Не вовремя Горностай думает, сможет ли его сеть удержать Чародея. Раз его таким сильным называют, поди вмиг выпутается? Ещё и разозлится за наглость такую. Волхв мотает головой, отбрасывая эти думы. Всё одно поздно уже.

Ёлочка сворачивает и, точно стрела, летит к хозяину. На столицу оседает неосязаемая для людей, но опасная для нежити ловушка. Белоснежные нити пролегают меж улиц, избушек и огородов. А верёвочка окружает Лагород.

Горностай останавливается, когда Ёлка чуть не врезается ему в ноги. Зверёк держит в зубах сияющую нить и немного устало курлычет.

- Готова? – Горностай отвязывает конец нити от посоха, наматывает на руку. – Раз. Два. Три. Тяни!

Волхв резко дёргает нить, а Ёль подпрыгивает, так же натягивая верёвочку. Сеть над княжеством уменьшается, сжимается и вдруг схлопывается где-то неподалёку от княжеского терема. Нить дрожит, дёргается, точно из ловушки кто-то выбраться хочет.

- Поймали… – Горностай сперва сам не верит в это. Потом весь сияет от радости. – Поймали кого-то! Умница, Ёлонька!

Он садит пушистую подругу на плечо и бежит к ближайшей лестнице. Держа в руке нить, мчится по ней в центр города. Кто ж такой попался в его ловушку? До сих пор выбраться не может!

- Ещё и у самого княжеского терема бродил! – Горностай ускоряется. – Только бы он не успел никому навредить.

Повороты и дорога приводят волхва к сердцу Лагорода. Вот улица, где хоромы Изяслава стоят. Тут повсюду нити натянутые висят и дрожат. Впереди волхв разглядывает нескольких дружинников с факелами, на всей скорости врывается в их группу и протискивается вперёд. Наконец он видит, кого поймала его сеть. И у Горностая возникает много странных ощущений. Одно из них похоже на то чувство, когда пробуешь прокисшее молоко.

- Проклятый колдун! Это твоих рук дело?!

Зачем-то сеть схватила Илью. Дружинники, пришедшие ему на помощь, до немоты перепугались. Ну, ясно дело. Они видят, как их брат по службе неистово дёргается в воздухе. Самих нитей они не видят. Но, замечая волхва, служивые с облегчением начинают бормотать.

- Горностай! У нас тут ни с того ни с сего…

- Илья в карауле был, а потом подлетел!

- Сделай что-нибудь, Горностай! Развей эту бесовщину!

- Что ты натворил, чёрт?! – кричит на Горностая Илья.

- Сам бы понимать хотел… - волхв совсем потерян. Касается натянутой нити, сеть сама начинает распутываться. – Почему она схватила тебя?

- Тебе лучше знать ответ! – Илья, наконец избавившись от светящихся пут, опускается на землю и недовольно потирает запястья. – Что ты вообще сделать хотел?

- Я хотел поймать Чародея. Вот и использовал это заклинание. Но оно…

- Ты хотел поймать Чародея вот ЭТИМ? – Илья указывает на ставшую совершенно обычной верёвочку в руках волхва. – Мне б твою самоуверенность.

- Прости, Илья, – Горностай виновато опускает голову. – Я думал, это заклинание только нечистого схватить может. Наверно, забыл, как правильно сеть использовать.

Илья, отряхнувшись, презрительно фыркает.

- Тогда лучше вообще забудь, как колдовать.

И уходит. Горностай никнет.

- Не кручинься, Горностай, – утешают его дружинники. – С кем не бывает.

- Да уж… С кем не бывает.

Волхв тоже уходит. Оказавшись наедине с Ёлкой на тёмной улице, он может говорить смелее.

- Мы с тобой точно знаем, Ёлочка, что сеть эта только нечисть ловит, – он гладит зверька по спинке. – Я не думаю, что Илья – и есть Чародей. Филины в лесу на него нападали всерьёз, и он от них даже отбиться не мог… Значит, Чародея в Лагороде и правда нет… А с Ильёй… Ладно, потом разберёмся.

И вопрос, где ж искать Чародея, так и остаётся открытым.

На самом деле, Горностай погрузился бы в смятение. Он не знает, что делать. И в тот момент, когда он почти согласился просто затаиться и ждать, его срочно вызывает к себе князь.

Под сопровождением встревоженного дружинника, невозмутимый волхв заходит в покои Изяслава. Ставни открыты, в них рвётся охлаждённый туманами ветер. Князь сидит за столом, смотрит тёмным взглядом на аккуратно обрезанную берестяную грамоту пред собой. Рядом лежит чёрное перо с белыми отметинами.

- Здравствуй, княже, – Горностай кланяется Изяславу, от его совсем безрадостного взгляда что-то начинает скрести на душе. – Что приключилось?

Государь встаёт молча и протягивает бересту волхву.

- Прочти.

Горностай супится и опускает глаза на письмо. Морщится, немного недовольный. Христианская письменность. За те лета, после восстания из могилы, волхв подучил заморскую азбуку, с чем ему очень сильно помог отец Сергий. Но с провальной памятью кудеснику до сих пор трудновато читать бегло.

И всё же он старается, вглядывается в бересту. Почерк ровный. Посланник с удовольствием выводил буквы.

«Завтра утром. В Золотом бору. Буду ждать волхва. Глаза его пусть будут завязаны. Если кто другой с волхвом придёт – изведу. Никого не хочу видеть, кроме волхва.

Уберу туманы, отгоню филинов. Но только после встречи с ним».

Волхв перечитывает несколько раз, потом смотрит на князя. Вся опасность происходящего до Горностая пока не доходит.

- Это от него, – объясняет Изяслав.

Быль 5. Царевич туманов и совиного пера

- Ты уверен, княже?

Изяслав кивает мрачно.

- Письмо принёс филин. Перо своё оставил, – князь сжимает кулаки. – Тебя хочет видеть Чародей.

Горностай ещё раз перечитывает. «Буду ждать волхва». Значит… точно его.

В покоях тишина летает. И рвётся вдруг из-за смеха волхва.

- Ну наконец-то! – восклицает радостно он. – И столетия не прошло. Что ж он так долго письмо это писал? Аль стыдился чего?

Горностай готов хоть сейчас на всех порах ринуться в Золотой бор. Но князь его останавливает:

- Чего ж смеёшься ты, Горностай? Не до веселья тебе сейчас совсем.

- Ну, раз ты так говоришь… – волхв прикладывает ладонь к голове. – Ох, горе мне, несчастному, горе! Во тумане красно солнышко, во печали бедный волхвушка. Взверещало моё сердце, взверещало зло-ретиво. В полях не нагулялся, водицы не напился – иду складывать буйну-голову.

Князь с дружинниками, видно, думают, что Горностай от участи грядущей ума лишился – аж причеты[1] по самому себе городит. А волхва всё это веселит. Он смеётся от их ошарашенных взглядов, но тут же спешит показаться серьёзным.

- Да брось, княже. Не первый раз на встречу с нечистью иду. Чего мне, каждый раз – и в слёзы?

- Не простая нечисть тебя зовёт. Давай думать, как поступить.

- Что ж тут думать? Пойду в лес, полюбуюсь хоть Чародеем этим… А, мне ж глаза завязать нужно. Ну, ничего, и без глаз много чего узнаю. Может, поговорю с ним.

- Да он же убьёт тебя! – срывается князь, но быстро усмиряет голос. – Это ж, как день ясно. Знает, что ты от нечисти людей защищаешь, вот и избавиться от тебя хочет.

- Перво-наперво, он написал, что видеть меня хочет, а не убить. А во-вторых, я не умру так просто, – и уже без улыбки Горностай продолжает. – А если нарушу условия письма, всё княжество на гибель обреку. Князь, думай о своих людях, а не об одном единственном волхве.

Изяслав осекается. Нечего ему на это ответить.

- Давай так, княже. Если вдруг чувствуешь, что в долгу предо мной, сделай одолжение: расскажи всё-всё, что о Чародее известно. Я должен понимать, насколько он опасен. Любое знание мне на пользу пойдёт.

Князь вздыхает, думает о чём-то, потом манит волхва за собой.

- Пойдём в библиотеку.

Горностай кивает и уверенно следует за государем.

Библиотека не так далеко от княжеских покоев находится, Изяслав и читать любит, и сам пишет часто. Двери разукрашенные открывают путь в маленькое княжество знаний. Князь просит писарей уйти, сам идёт к дальнему шкафу. Пока волхв любуется свёрнутыми на полках грамотами и пляшущей в воздухе пылью, Изяслав достаёт несколько пергаментных свитков и выкладывает на стол.

- Иди сюда, Горностай, – князь разворачивает один свиток. – Это – всё, что летописцы о Чародее знают.

Волхв в нетерпении приступает к изучению. Следующие несколько часов уходят на чтение и разговоры. Глаза и голова болят вскоре от изнурительного разбора тысяч христианских букв. Но в итоге, вот, что Горностай узнаёт…

Чародеев сложно отнести к нежити, потому как облик у них человеческий. Но и людьми их назвать не получится, ведь колдовство, которое подвластно им, опасней и сложнее, чем у волхвов было.

Сразу у Горностая вопрос возникает:

- В чём отличие между Чародеями и волхвами? Неужели только в том, что Чародеи сильнее?

- Скорее всего, в пути становления, – отвечает князь и ищет что-то в свитке. – Вот. Сказано, что волхвы почти всю жизнь обучались своим премудростям. А Чародеем можно стать гораздо быстрее, но нужно пройти душевные испытания… А что ж за испытания, одному Богу известно.

«Получается, я не так сильно от Чародеев отличаюсь» – думает волхв и продолжает читать.

Неизвестно, сколько всего существует Чародеев на Руси, но на всю страну прославились трое. И по их деяниям можно судить, что настроены они к людям враждебно.

Первая Чародейка – самая младшая. Похоже, появилась она уже после воцарения православия. Летописцы прозвали её Красной Метелицей. Живёт она в землях Снегирьского княжества, на самой вершине Кровавой горы. Появление её заморозило бывшую столицу и близлежащие территории вместе с жителями. Свои владения Красная Метелица окружила вьюгами, ветрами и снегами, и никого на Кровавую гору не пускает, а глупых путников превращает в статуи ледяные. Но сама Чародейка к людям не ходит, потому боле от неё никаких злостей не ждут.

Второй Чародей за свои деяния получил прозвище Княжич-Отступник. История его такова: однажды старградский князь Елисей-креститель взял на опекунство мальчика, который способности к колдовству имел. Князь вырастил его, как собственного сына, хотел, чтобы мальчик трон в будущем унаследовал. Когда взошло на Елисея озарение просветить Русь, прославить её в новой вере, и когда возвращался князь в Старград, чтоб крестить своих людей, юный княжич воспротивился этому решению. Чародей выступил против названного отца, настроил старградцев против Елисея и объявил войну тому, кто когда-то приютил его. Долго бы сражались отец и некровный сын, если б не пропал вдруг Княжич-Отступник. И, говорят, в исчезновении княжича виновен тот, кто уж почти сотню лет держит народ в постоянном страхе.

Его считают сильнейшим из трёх великих Чародеев. Боятся его и князья, и священнослужители, и простые люди. Всю Русь он мнит своими владениями, потому искоренил с земель своих Княжича-Отступника, а Красную Метелицу не выпускает с Кровавой горы. Прочая нечисть у него на посылках, а сам он мир духов возглавляет.

Побоялись сильнейшему Чародею давать прозвище злобное и уродливое, потому назвали чинно-благородно – Царевич туманов и совиного пера. Титул этот сразу раскрывает главные способности Чародея.

Туманы его с толку людей сбивают, блазню нагоняют. Иногда – и с ума сводят. А филины чернокрылые все приказы Чародея выполняют. По его велению могут врага растерзать.

В подчинении Царевича – гигантский филин, размером больше медведя. Немногие, кто сталкивался с Чародеем, слышали, как филина своего громадного он называет Свирель. Никому не ведомо, откуда это чудище явилось, но ходит про него одна легенда. Когда почти вся Русь, кроме нынешних владений Изяслава, обратилась к новой вере, на границах Лагородского княжества летала огромная сова. И прогоняла дружины княжеские, несущие благую цель – крестить лагородцев.

- Из-за чудовища Лагород последний обратился к Христу, – говорит князь. – Но как удалось обхитрить гигантского филина – неясно никому. Сказывают порой, что его усмирила Святая инокиня[2] Зоя. Только как хрупкой девице оно удалось?

Волхв сам воочию видел Свирель. И правда, сколько ж сил нужно иметь, чтобы усмирить такого зверя?

- Раз сейчас филин в подчинении у Чародея, может, он его усмирил? – предполагает Горностай.

Туман и филины – это далеко не все премудрости, которые разумеет Царевич. Говорят, есть у него пастуший рожок. И лишь заиграет на нём Чародей, как люди без чувств падают.

- На рожке он играл лишь несколько раз. И знаешь, случаи эти летописцев сводят с ума.

- В каком смысле? – спрашивает Горностай.

- Неясно, зачем это Чародею понадобилось, – поясняет князь. – Ты это время не застал. Тебя тогда уже…

«Похоронили» – завершает в голове волхв, но молчит.

- Тогда повадились на Русь половцы. Воевать с ними отправились лучеславцы. Так ведь битва не началась даже: затянуло всё туманом, и заиграл вдруг рожок пастуший. И воины русские, и половцы будто окаменели, на месте уснули… Как проснулись лучеславцы, перед ними лежали убитые кочевники. А в небе летел гигантский филин… Половцев двенадцать тысяч было. Всех перерезал.

- Двенадцать тысяч… – шепчет в изумлении Горностай. – А лучеславцев… Не тронул?

- Не тронул. Половцы, видно, и не поняли, как так вышло, что вся их армия полегла. Попытались во второй раз на Русь пойти. Всё повторилось. Когда в третий раз хан Сакз к нам войска повёл, Чародей усыпил всех, кроме самого хана. И заставил смотреть, как его воины один за одним падают мёртвые. Одного Сакза живым оставил…

Горностай кивает, читая строки, на которые указывает Изяслав.

Вновь проснулись люди русские от блазни. Видят – поле трупами вражескими усеяно. Полегли половцы от клинка туманного Царевича.

Лишь оставшийся в живых хан Сакз, окружённый мёртвыми своими воинами, стоял на коленях пред грозным Чародеем и молил о пощаде. Князь Святослав лучеславский ближе подошёл и услышал, как предостерегает хана Царевич туманов и совиного пера:

«Коль вновь с мечом на эти земли ступишь – обращу тебя пером, и с собой по свету понесу. Глядеть будешь, как я сжигаю твои степи, разоряю твои кочевья, искореняю весь твой народ. Каждого кочевника отыщу и отдам на растерзание моим филинам. А после ты навечно останешься никчёмным пером на земле и будешь вспоминать, как сам обрёк своих людей на смерть…».

Сел Чародей верхом на своего гигантского филина и исчез в небесах.

- С тех пор с войнами к нам никто не суётся, – заключает Изяслав. – «Прославил» Чародей Русь. Даже торговцы заморские теперь боятся к нам приезжать.

- Но ведь получается, что Чародей Русь от врагов защитил, – возражает волхв.

- Оттого и вопрос: почто ему это нужно было? Ведь и на Руси он много чего устроил, – князь разворачивает другой свиток. – Самый сильный удар пришёлся на Старградское княжество. Какое племя на этих землях проживало?

- Нежичи.

- Так вот однажды Царевич явился в Старград, и в тот день всё княжество просто опустело. Все сёла, веси, города, вся столица – всё княжество безлюдным стало. Не осталось на Руси коренных старградцев.

- Значит… всё племя Нежичей он…

- Истребил полностью… Неясно только, как он это сделал. Трупов не нашли, крови не было, дома целые стояли. Нежичи просто исчезли, будто их и не было.

- Как же тогда узнали, что это дело рук Чародея?

- Всё перьями совиными было усеяно. Думать об этом не хочется, но, похоже, филины съели старградское племя без остатка.

Горностай ёжится от ужаса.

- Ещё одно его громогласное деяние связано с княжеством Искорьским.

Волхв вздрагивает. Давно уже он не слышал это название.

- Неужели его из Искорьского в Лучеславское переименовали тоже из-за Чародея?

- Верно. Тогда Искорью правил родной сын Святого Елисея – Мстислав. А во главе духовенства, как и сейчас, находился митрополит Лука. Наслышан о нём?

- О митрополите Луке? – почему-то от имени этого у Горностая болит горло. – Если и наслышан, то забыл.

- Его называют посланником Господа, потому, как он уж почти век прожил. И когда умирал – всегда возрождался.

- А… умирал он…

- От рук Царевича. Чародей сражал его мечом не раз. Но всегда Лука восставал.

- Экое диво. Значит, Чародей священников не любит?

- Да что там не любит – ненавидит. В тот роковой день Чародей впервые с яростью порубил Луку. Даже хоронить было нечего… А после того, как погубил Луку, отправился к княжескому терему.

Вот, что в летописи про тот день писано:

Явился Царевич туманов и совиного пера к князю Мстиславу. И потребовал вдруг у него, бояр, дружины, у всего искорьского люда пасть ниц и вымаливать прощение у казнённых и давно уж ушедших в небытие волхвов. Хотел Мстислав покарать мечом Чародея, но тут же лишился ног. Пал князь, а молить прощения у проклятых язычников не стал. Гордо держались люди Искори, восхвалять отступников истинной веры отказались. Тогда спустил Царевич на город своих филинов. Те стали на дома лоскуты обожжённые бросать. Вспыхнула столица.

«Вы жгли волхва. А я буду жечь Искорь» – молвил Чародей.

Три дня и три ночи горела столица, пока не остался только пепел. Тогда Чародей покинул сгоревший дотла город. Долго страдали искорьские люди, отстраивали столицу. Вновь восстал великий город, названный теперь Лучеславлем.

Взволнованно сердце Горностая бьётся. Сам он не понимает, что чувствовать от этой истории.

- Так Чародей вмиг изничтожил два великих княжества. Одно опустошил полностью, у второго сжёг столицу.

- Наверно, он тоже язычник, – произносит волхв и почему-то в голосе его дрожь скользит. – Только похож на тех изменников, которые на Север сбежали.

- Люди сперва так же думали, – Изяслав разворачивает следующий свиток. – Пока не стало известно, что и на ушедших волхвах Царевич отыгрался.

Горностай раскрывает от удивления глаза и начинает читать.

Бесы-язычники, сбежавшие на Север, вновь похитили странников, чтоб жертвы кровавые приносить. На счастье, аль на беду, явился в тот день к волхвам Царевич туманов и совиного пера. И разрушил поставленные ими проклятые идолы и капища. Амулеты, помогавшие волхвам заклинания дьявольские творить и от нечисти защищаться, растащили по свету чернокрылые филины.

- Значит, Чародею вовсе чужда какая-либо вера, – заключает Горностай.

- Только лукавый без веры жить может, – качает головой князь.

Волхв молча не соглашается с Изяславом. Сомнительно, что Чародея дьяволом можно назвать.

- Иль вот ещё одно деяние. Его пока в летопись не занесли, – продолжает государь. – Случилось это не так давно, лишь несколько лет назад. Ты, наверно, не слышал ничего, боятся люди говорить об этом. Опять на Лучеславль удар пришёлся. Чародей окружил столицу туманом и страшное заклинание сотворил. Его филины обратились камнями, стали падать на Лучеславскую землю и оставлять такие огромные и глубокие ямы, что в них даже терем княжеский провалился. Почти похоронил Лучеславль под землёй.

- Во второй раз? Что ж ему Лучеславль так не угодил?

Князь не знает. Никому не ведомо.

Не раз князья лучеславские и старградские объединялись, чтоб войной пойти в мир духов и отомстить Чародею за княжества свои.

«Людей едиными делает ненависть. Коль я исчезну, вы пойдёте уже войной друг на друга. Так было, и так будет всегда» – лишь смеялся Царевич и разбивал войска князей.

- Это всё, что разузнали у нём летописцы, – князь вздыхает и откладывает свитки. – Всё ещё хочешь встретиться с ним?

- Хочу, – решительно кивает Горностай. – Узнать его мотивы хочу. И зачем я ему понадобился – тоже знать хочу.

Изяслав опускает голову. Ясно дело, что не остановить волхва этого.

- Коль нет иного выхода… Буду молиться за тебя, Горностай. Авось сжалится Чародей, – князь кладёт руку на его плечо. – Переночуй у меня в тереме, наберись сил. Твоих истинных способностей я не знаю. Может, ты единственный, кто Царевича остановить сумеет.

Волхв не сдерживает улыбки. Нет в его душе страха. Лишь теплота и щекочущее волнение.

- Спасибо тебе, княже.

Близится ночь. Тьма пеленает небо. Тихо в тереме становится. Горностай долго смотрит в окно. Любопытство так и гонит сны прочь. Что ж произойдёт завтра?

Волхв заставляет себя лечь в постель. Непривычно ему лежать в тепле на мягкой перине.

- Иди сюда, Ёлонька, – зовёт он пушистую подругу. Зверёк спрыгивает с посоха, забирается на кровать и сворачивается клубком у щеки хозяина. – Тебе страшно?

Ёлка что-то сонно курлычет в ответ. Не страшно.

- Интересно, сколько лет уж прожил Чародей? Застал ли он время волхвов? Может, не одни мы с тобой такие, Ёлочка? Не одни из прошлого явились…

Сопение пушистого горностая нагоняет дрёму. Часто волхва Ёлка так убаюкивает. Вопрошания, чувства мелькающие и мысли любопытствующие смешиваются в сновидения.

Снится Горностаю поле, усеянное самыми чистыми ромашками. Окружённый белоснежными цветами по степям гуляет мальчик-пастушок. И на рожке своём играет. Льётся средь лугов такая нежная и ясная мелодия, что просыпаться не хочется. Слушать хочется. Долго слушать.

Но всё же просыпается Горностай. И на душе у него такая тоска лютая. Боль так и грызёт сердце. А отчего – волхв не понимает. Такой сон хороший, но так горестно после него стало.

Горесть ни к чему сейчас Горностаю. Солнце уж всходит, скрытое космами туманными. Пора собираться. И идти в Золотой бор.

Расчёсывает волхв белоснежные волосы, надевает очелье не очень искусно, отчего некоторые пряди на лоб теперь спадают, верёвкой завязывает хвост. Обматывает ноги онучами, подпоясывает рубаху длинную.

Берёт посох и касается оберега Белобога.

- К тебе молвлю, Пречистый. Благослови дело мое правое, воодушеви сиянием своим, чтобы сотворил я на добро и радость свету белому.

Льнёт к оберегу лбом. Затем вешает посох за спину. Ёлка устраивается у символа Белобога и деревенеет.

- В добрый путь, – кивает сам себе Горностай и выходит из комнаты.

По терему уж ходят слуги, шепчутся, видно не проснулись ещё князь с княгиней. Свет, туманом запятнанный, едва коридоры озаряет. Волхв обещает самому себе, что солнце сегодня над княжеством взойдёт.

Подходит к дверям и хочет их открыть.

- Куда ты, Горностай?

Волхв оборачивается и улыбается.

- Доброе утро, юный князь, – Горностай кланяется Мирославу. – Иду миру служить.

- Ты идёшь к Чародею? – мальчик встревоженный подходит к нему и хмурится. – Не обманывай. Я слышал, как батюшка говорил вчера об этом.

- Я не собираюсь тебя обманывать. Верно, что к Чародею иду. Но ведь он пообещал убрать туманы и отозвать филинов, если встретится со мной.

- А если обидит он тебя?

- Ну, сам потом стыдиться этого будет. Как же можно обижать меня, такого белого и пушистого? – шутливо молвит Горностай. – Почему же он вообще обижать меня должен?

- Потому что злодей, – княжич топает ножкой.

- Не верь всему, что в грамотах писано, Мирослав. Много чего люди придумывать любят, – волхв приседает на колени и гладит мальчика по волосам. – Порой бывает, что под шкурой волка ягнёнок прячется.

Поднимается, вновь кланяется княжичу и, развернувшись, выходит из терема.

На облачных улицах – никого. Раннее утро обряжено прохладой и запахом тополей и лип. Золотой бор вытягивает ветви из мрачных туманов. И волхва опять встречает глухое «Угу».

Тропа ведёт Горностая вглубь леса. С ветвей на него взирают филины. Так смотрят, словно белого лебедя посреди зимы увидели. Следуют по пятам за волхвом.

Пройдя по лесу версту[3], Горностай останавливается на одинокой опушке. Дерево тут повалено. Волхв извиняется перед ним и садится.

- Место встречи Чародей обозначить поленился, – он улыбается филинам. – Значит, пусть ищет меня здесь.

Птицы в ответ ему: «Угу!». Решает Горностай послание перечитать, пока ждёт. Достаёт из рукава грамоту, разворачивает. Чернилами весточка написана. А чернила – дорогие. И думает волхв, почему пользовал Чародей дешёвую и везде-доступную бересту, а не дорогой пергамент? Но глупые эти думы испаряются, когда Горностай перечитывает послание.

- Вот я дурень непроходимый! – он ударяет себя по лбу. – Забыл, что глаза завязать нужно.

А чем их завязывать теперь? Волосы верёвочкой подвязаны, пояс тоже из верёвок и узлов сплетён. Всё время зажмуренным сидеть волхв не сможет. Разве что от рубахи рукав отрывать. Да жалко, долго ему эта рубаха служит, и узоры на рукавах заворожены. Что ж делать? Возвращаться в Лагород? Так не успеет уже. Чародей придёт на пустую опушку и разгневается.

Горностай хихикает нервно и обращается к филину, что ближе всех сидит.

- Друг, а ты не мог бы… слетать к хозяину своему и попросить что-нибудь, чем глаза завязать можно? – волхв с виноватой улыбкой почёсывает затылок. – Так и передай, мол, у меня память хуже, чем у кочерыжки.

Филин смотрит на Горностая, как на дурачка. Но всё ж хлопает крыльями и летит куда-то вдаль бурелома.

Волхв же тем временем касается деревянной фигурки горностая за спиной.

- Ёль, оставайся деревянной, но не засыпай. Твоими глазами смотреть буду.

Трюк такой им часто удавался. Друг другу они могли глазами служить. Правда, раз сейчас Ёлочка сидит внутри дерева, плохо видно будет.

Филин возвращается быстро, садится на поваленное дерево рядом с Горностаем. В клюве его – ткань чёрная.

- Благодарю тебя, – волхв берёт ткань, разворачивает. Платок, гладкий и мягкий на ощупь. Узоров на нём нет. И пахнет от него приятно – дождём и хвоей. – Где Чародей красоту такую достал? На славу, видно, живёт.

Горностай складывает платок и завязывает им глаза. Совсем ничего не видно, даже свет не пробивается сквозь ткань. Но Ёлочка рядом, и волхв чувствует её тепло. А вскоре – начинает видеть её одеревенелыми глазами.

И как же плохо видно. Темно, бесцветно, на глазах словно написали что-то, и чернила мешают смотреть. Горностай едва различает очертания чего-то вокруг себя, а дальше вытянутой руки – белиберда сплошная.

Впрочем, волхв не жалуется. Спасибо и на том Ёлоньке.

Горностай складывает руки на коленях и принимается ждать. Ветер тишину взъерошивает, ветки качает. Филины затихают. Потом хлопки крыльев слышатся: покидают филины деревья, улетают из леса. Много птиц улетает, прежде чем совсем тихо становится.

Волхв прислушивается. Кажется, даже ветер напуган и совсем не веет. Ёлка настороже, готова хозяина защищать. Горностай спокоен, но остаётся начеку.

И тут ему не по себе становится. Чувствует, как сердце у Ёлки быстрей забилось. Ничего он не услышал – ни шагов, ни шорохов, ни дыхания.

А перед ним уж силуэт стоит. Как он подошёл так незаметно? Неужто, как туман, подобрался бесшумно?

Горностай пока взгляд не поднимает, выжидает. Не чует он, что перед ним – величайшее создание из мира нежити. Нечисть всегда источает что-то: страх, злобу, боль, свечение тёмное, запах, неявный шум.

А Чародей тих. Страх, аль злоба от него не исходит. Стоит бесшумно, наверно, рассматривает волхва.

Горностай тоже пытается через глаза Ёлки разглядеть хоть что-то. Видит он полы кафтана, богатого, кажись, расшитого каменьями. Сапоги кожаные, ремешков на них много, для украшения скорее, чем для пользы. Уже ясно – недурно одет Чародей. Богаче, чем любой князь.

Царевич туманов и совиного пера приподнимает руку, Горностай разглядывает расписные опястья[4] и перстни драгоценные. Потом понимает, что рука к лицу его тянется, и вскидывает голову. Рука останавливается. Затем опускается, и Чародей раскрывает ладонь. Ждёт.

Ну ясно. Догадался, что как-то волхв видеть может. Иначе не стал бы молча руку протягивать.

Что ж делать теперь? Притвориться, что слеп Горностай? Продолжать сидеть неподвижно? Спросить у него чего-нибудь, может?

Выбирает волхв руку подать. Уж больно любопытно, что задумал Царевич, и чем обернётся всё.

Рука нечистого тёплой оказывается. И кожа у него мягкая – как у мо́лодца.

Чародей несильно сжимает чужую руку и тянет легонько на себя. Волхв встаёт послушно. Лица не разглядеть – сразу отворачивается Царевич и ведёт Горностая за собой. Через Ёлкины очи тот видит, что князь всей нежити вершка[5] на два выше него.

Шагов Чародея совсем неслышно. И верно, как туман движется. Но улавливает Горностай другой звук – звон еле слышный. Что ж за звон, никак волхв понять не может. Но от звука этого у него сердце быстрей стучать начинает.

Идёт Царевич неспешно, не торопит Горностая. Почему ж не скажет ничего? Не посмотрит снова на волхва? Вперёд идёт, стойко и уверенно.

Не нравится Горностаю его отчуждённость. Что ж это, они встретились, чтоб погулять просто? А если и так, всё одно волхву любопытно, хочется ему узнать получше Царевича.

Горностай сравнивается с Чародеем и поднимает на него скрытый платком взгляд. Лица не видно, потому как Ёлка повернуться не может. Но нечистый-то об этом не знает и должен как-то поступить в ответ на взгляд Горностая.

Волховский взгляд Царевича не колышет. Только на шаг он отступает, чтобы их плечи не соприкасались. Ишь, недотрога какой.

Думает Горностай вновь подойти, да передумывает. Прогневит Чародея – быть беде. Тогда решает по-другому проверить Царевича.

Его условием было – глаза завязать. Вот пусть вину на себя берёт. За то, что Горностай «случайно» оступается и удержаться на ногах уж не может.

Но упасть волхв не успевает. Чародей вмиг подхватывает его и медленно ведёт уже под руку. Оно и правильно, «ослепил» Горностая, так будь добр, веди сам.

Чувствует волхв, что дорога подниматься начинает. Где ж это они? Ветер тут свободней гуляет. Они лес покидают? Похоже, так оно и есть. Травами пахнет. И кузнечики стрекочут.

Сколько-то тропа вверх идёт, потом ровной становится. Похоже, Горностай с Чародеем теперь на холме каком-то. Хоть и не видит волхв, но чувствует, как резвятся ветра, и как широко, свободно тут.

Царевич вдруг останавливается, отпускает Горностая. Встаёт напротив. Глаза Ёлки улавливают, как нечистый что-то в руках держит. Что-то на верёвку похожее. И к шее волхва это приближает.

Ну вот. Привёл на холм, просто чтоб придушить.

Горностай не двигается. Чувствует, как напряжена Ёль, готова вот-вот на защиту броситься. Но мысленно говорит ей подождать немного.

Чародей накидывает верёвку через голову волхва и так оставляет. Душить не собирается. Просто надел что-то на шею Горностая.

Потом заходит ему за спину, тут уж волхв настораживается. Но всё ещё послушно ждёт. Сердце его заходится, когда Царевич платок начинает развязывать.

Лишь ткань спадает с глаз, Горностай резко оборачивается. Но на месте Чародея – туман густой. Пропал Царевич так же быстро, как и появился.

Ёлка «оживает» и прыгает на плечо хозяину, злобно курлыча и оборачиваясь по сторонам. Но опасности уж нигде нет.

Волхв поглаживает её и успокаивает. Щурит глаза, потому как от света отвык. Смотрит, как оставшийся от Чародея туман растворяется. Затем оглядывается.

Царевич привёл его на холм. Вон, отсюда виден Золотой бор. А ещё далече – купола церквей и крыши княжеского терема. Волхв удивлённо вздыхает, когда всё ясней и ясней виден Лагород. Солнце проглядывает из небесной мглы.

Правда. Убрал-таки Чародей туманы.

Поворачивается Горностай в другую сторону. Дыхание у него замирает. По ту сторону холма – луговина. Золотая, потому как колосистой пшеницей усеяна. Тропа спускается, бежит средь полей и исчезает в окружении изб, маленькой деревянной церквушки и мельницы на пригорке.

В той стороне, кажись, деревня, «Колосья» называется. Горностай туда один раз наведывался, по просьбе лагородцев. Боятся деревни этой, потому как мельниц там много. На берегах Лаги расставлены, и одна единственная ветряная где-то на отшибе.

Много баек про мельницы народ придумал. Мол, мельницы – храм нежити, там все бесы сбираются. На деле, нежить где угодно собраться может, хоть в доме, хоть в конюшне, хоть в бане. А мельницы нечистым нравятся, потому как одиноко там, да река близко.

Наведался в тот раз Горностай ко всем мельникам. Всё у них тихо-мирно. Предупреждали только на ветряную мельницу не соваться. Мало того, что не работает она. Так ещё, мол, чудовище там спряталось, не пускает никого.

Всё одно сходил на ту мельницу Горностай. Не было там никакого чудища. Просто тоскливо доски скрипят, и ветер воет.

Опустеют скоро Колосья. Люди из деревни уходят.

Зачем же Чародей привёл Горностая на этот холм? Полюбоваться природой? Право слово, чудно вокруг. Колосья пшеницы – особенно дивные. Но и только? Раз туман ушёл, значит добился Царевич того, чего хотел.

Ёлка курлычет над ухом, и волхв вспоминает. Чародей ему на шею надел что-то. Опускает Горностай голову. И ахает.

Амулет деревянный. Руками дрожащими волхв хватает его и рассматривает.

Круглый амулет, подвешенный на плетёный повороз[6]. Внутри амулета – символ Белбог. А на фоне его – олень стоит, гордо задрав голову и подымая копыто. Рога его разросшиеся за амулет выходят.

Горностай чаще дышит, проводит пальцами по амулету. Тот самый. Который подарила ему матушка, незадолго до своей смерти.

Матушка была холодна. Будто явилась с высоких снежных гор, ещё до появления Снегирьского княжества. Не похожа она была ни на кого из людей. Непокрытые волосы её были, словно пеплом усыпанные, коса обрезана, руки худые, щёки бледные. И глаза её были алые. Боялись простые люди матушку. Только волхвы не страшились её.

Матушка была холодна. Но с уст её срывались самые тёплые слова. Самые правильные слова.

- Знаешь, почему ты рождён способней других? – спросила она как-то сына. – Чтобы вести людей по пути Прави[7]. Чтобы возвращать заблудившихся к свету.

Отдав амулет, она сама обняла своё дитя, впервые за очень долгое время. Её объятия были для мальчика-волхва самой драгоценной милостью небес.

Матушка была холодна. Но её любовь к сыну была обжигающей. Мальчик чувствовал это, хоть редко доводилось ему касаться её руки.

И мальчик любил её так сильно, что, после смерти матушки, он впервые почувствовал ненависть.

В день, когда Морена забрала её в мир Нави[8], матушка улыбнулась сыну. И заплакала. Тогда она попросила своё дитя жить. Жить и не умирать.

Когда матушки не стало, мальчик ненавидел долго. Мир ненавидел. Хотелось, чтоб вернул мир матушку. Иль сгинул вместе с ней.

Но, исполняя последнюю просьбу матушки, маленький волхв продолжал жить. И хранить у себя последнее, что осталось от неё – амулет.

Как потерял он родную вещь, Горностай не помнит. Но помнит, что похоронили его уж без амулета. Горестно ему было в гробу без подарка матушки. А когда на свет волхв выбрался, тридцать лет искал, повсюду искал.

И вот, амулет в его руках. Горностай чувствует, будто рядом милая матушка. Наконец-то рядом она.

У волхва подкашиваются ноги, и он падает на траву, прижимая амулет к груди. Слёзы глаза ему щиплют, срываются с щёк на землю. Он снова смотрит на амулет, будто не веря, целует его, льнёт лицом к нему.

Ёлка урчит жалобно, лижет хозяину щёку.

- Прости, Ёлонька. Извини, – Горностай утирает слёзы и улыбается. – Я что-то… разошёлся.

Он поднимается, поправляет амулет на груди. Не может перестать улыбаться.

И ведь кто вернул ему амулет? Чародей. Которым все люди волхва страшили. А теперь Горностай ему всем обязан.

Волхв поднимает голову к небу, надеясь увидеть пролетающих там филинов. Но чисты небеса. Голубые, солнцем озаряемые.

- Куда же ты?.. Я ведь благодарить тебя должен! Вернись, прошу!

Ветер Горностаю ответом служит. Волхв опускает взгляд.

Почему ушёл Чародей? Где теперь искать его?

Горностай хмыкает. Коль нашёлся амулет, ныне время искать Царевича туманов и совиного пера. Не успокоится волхв, пока не отблагодарит Чародея.

[1] Причитание – жанр русского фольклора, в котором выражается горе исполнителя по поводу какого-либо события.

[2] Инокиня – древнерусское название монахини

[3] Верста – старинная русская мера длины, равная прим. 1 км.

[4] Опястье – элемент древнерусского костюма, украшающий низ рукава.

[5] Вершок – старинная русская мера длины, равная прим. 4 см.

[6] Повороз – кожаный шнурок или узкая лента.

[7] Правь – в славянской мифологии – мир светлых Богов.

[8] Навь – в славянской мифологии – мир тёмных Богов.

Быль 6. Всадник на пиру

Солнце сияет над Лагородом, когда возвращается Горностай. Но не до солнца ему. Волхв идёт, словно сам туманом объятый. Но туман этот – мягкий и тёплый. Искрится в душе Горностая радость. И не понимает он, что с радостью этой делать.

Люди из домов выходят. Дивятся. Пропала хмарь! Бог лучом солнечным одарил Лагородское княжество! Сбежал Чародей!

Народ в небо указывает, крестится, благодарит Всевышнего. Кто замечает Горностая – окликает:

- Взгляни, Горностай! Пропал туман-то!

- Сжалился Господь! Прогнал нечестивого!

Волхв им не отвечает. Не слышит даже. Чувствует только, как у самого сердца амулет висит. И греет его душу сильнее луча божьего.

К Горностаю подъезжают на конях дружинники.

- Живой!

- Ну слава Богу!

Они что-то ещё говорят, но волхв им не отвечает, смотрит под ноги, слушая, как стучит о грудь амулет, и улыбается. Дружинники, кажись, пугаются за него и ведут куда-то. Наверно, в терем княжеский.

Когда доводят Горностая до палат княжеских, тот всё ещё думает. Матушку вспоминает. А ведь этому амулету лет больше, чем самому волхву. Матушка не говорила, откуда у неё эта вещица. Но тоже амулет был ей, как мир, дорог.

Изяслав усаживает волхва на постель, трясёт за плечи, разбудить пытаясь. Рядом с князем – Мирослав лепечет что-то встревоженно. Горностай вдруг вспоминает:

- К Захару сходить нужно, – говорит он и хочет с кровати встать.

Изяслав удивляется, но радуясь, что очнулся Горностай, снова усаживает его на кровать.

- Погоди, не ходи никуда. Ты – сбегай за златарём, – князь оборачивается к одному из дружинников в комнате. Да и вообще в горнице как-то много народу собралось: и бояре, и дружинники, и няньки. Все о Чародее послушать хотят.

Князь выгоняет всех, кроме сына. Потом пытается у волхва вызнать что-то. Но Горностай опять в думы погружается и не слышит ничего.

На кой Чародею понадобилось возвращать амулет? Да и откуда он у Царевича? Авось надоел ему волхв, трезвонящий на каждом углу о диковинке этой, что решил нечистый сам амулет ему найти? Проще было от Горностая избавиться. Значит, другое у Чародея на уме.

Может, наложил он на амулет заклятие? Волхв не чувствует тёмных сил, да и Ёлка тоже. Чист амулет. Как и был.

Дружинник приводит Захара.

- Ну, что же ты, батюшка-Горностай? – купец хлопает ласково волхва по плечу. – Что с тобой?

- Похоже, Царевич чары на него наложил, – хмурится Изяслав.

- Горностай, проснись, – просит маленький княжич. – Ты же говорил, что не обидит он тебя!

- Да что ж с тобой, касатик? Зачем же ты звал меня? – снова спрашивает Захар.

Тогда Горностай взгляд на него переводит.

- Захар… Смотри, – волхв берёт амулет и протягивает его купцу. – Это он. Тот самый… За которым я к тебе десять лет ходил.

Не успевает Захар понять, как Горностай заливается смехом и вскакивает с кровати.

- Нашёлся! Нашёлся! – волхв, весь сияя, подбегает к князю. – Смотри, княже! Вот он! Тридцать лет… Я искал его тридцать лет!

Изяслав ошеломлён, не знает, что говорить, что делать.

- Тот самый, который ты попросил за моё спасение? – спрашивает Мирослав.

- Да! Гляди, Мирослав, – Горностай присаживается рядом с княжичем и показывает ему амулет. – Это он.

Мальчик берёт его в руки, рассматривает, а потом улыбается широко волхву, и они смеются уже вместе.

Князь, немного оттаяв от изумления, кладёт руку на плечо Горностая.

- Вот и славно. Где ж ты нашёл его?

- Так ведь это он мне отдал! Ты только представь, княже, он вернул мне мой амулет!

Тут же мрак проносится в глазах Изяслава. Он выпроваживает ничего не понимающих дружинников и Захара, потом снова поворачивается к волхву.

- Он? Чародей?

- Да, он!

- Чародей отдал тебе амулет? – дивится маленький княжич.

- Отдал! Правда, отдал!

- Горностай, расскажи по порядку. Что было, что он делал? С того момента, как ты в лесу оказался. Да не утаивай ничего.

Суровый его голос усмиряет чутка Горностая. Волхв садится на кровать, сжимая в руках амулет, и тараторит:

- Я ждал его в лесу, потом вспомнил, что глаза нужно завязать, а завязывать было нечем, попросил одного из его филинов о помощи, тот принёс мне платок, им я глаза и завязал, потом пришёл Чародей, отвёл меня на холм, который на окраине Колосьев, надел мне на шею амулет, развязал глаза и исчез, потом и туманы исчезли, а в лесу уж филинов не слышно было, – пересказывает на одном дыхании волхв и, окончив речь, шумно вдыхает.

Князь хмурится, ожидая ещё чего-то, Мирослав глазами хлопает.

- И всё?

- Всё.

- Как так? Всё?!

- Да всё-всё, княже! Клянусь. Ничего он со мной не делал, заклятия не накладывал, не пытал, убить не пытался. Проводил, амулет отдал, и всё тут.

Изяслав всё ещё смотрит на Горностая. Точно дыру прожечь хочет. Потом головой качает.

- Ничего не понимаю. Может, с амулетом не то что-то?

- Я бы почувствовал, княже, – уже серьёзнее говорит волхв. – Слишком дорог мне амулет. Будь он зачарован, я бы сразу понял.

- А зачем он на холм тебя потащил?

- Не знаю. Виды показать хотел? Я как пришёл спокойно на тот холм, так и ушёл. Ёлка там тоже никакого колдовства не учуяла.

- Бесовщина… Ладно, попрошу дружину сегодня объехать этот холм вдоль и поперёк, – Изяслав выдыхает, трёт лоб. – Слава Богу, обошлось всё. Я рад, что жив ты, друг.

- Спасибо, княже.

- Останься у меня на сегодня. Завтра народу объяснить нужно, почему туманы пропали, да филины улетели. Давай так, Горностай: о том, что не тронул тебя Чародей – ни слова. Иначе люди подумают, что он чего похуже задумал. А может, так оно и есть. В общем, глашатаи завтра объявят, что ты Чародея одолел. А ты поддакивай. Не будем в народе страх сеять.

Не нравится это Горностаю. Выставлять Чародея слабее волхва – как бы это бедой не обернулось. Да и корчить из себя витязя Горностаю не хочется. Но делать нечего, народ ведь и впрямь разволноваться может.

Изяслав решает устроить пир в честь того, что обошла беда стороной Лагородское княжество. Пир этот весь день идти будет. И на пиру славить станут Горностая.

Волхв не чувствует, что Лагород обошла стороной какая-то великая беда, её будто и не было. Но не Горностаю судить, он не ощущал на себе злодейств Чародея. Да и по этой же причине волхв не хочет, чтоб завтра его витязем каким-то выставляли.

На ночь Горностай остаётся в княжеском тереме. Долго ему не спится, сидит на постели, разглядывает амулет. Сохранился ведь, ни царапинки на нём нет. Только те, что появились на амулете, когда волхв в детстве его носил.

Ну вот почему Горностай не спросил у Чародея ничего? Почему молчал? Царевич тоже хорош, как воды в рот набрал.

А у волхва теперь вопросов больше. Ну ничего, отыщет он Чародея. И тогда потолкуют по душам.

Под глубокую ночь к Горностаю снова княжич пробирается. Садится рядом на постель.

- Расскажи про Чародея, – просит он волхва.

- Да я ведь и сам толком про него не узнал ничего.

- Ну, как он хоть вёл себя?

- Тихо вёл. Руку мне подал, помог идти… Кстати, рука у него живая. У нечисти обычно холодные руки, мёртвые.

- А как он выглядит?

- Я мало совсем видел... Богатый он, сапоги у него дорогие, кожаные наверно. Кафтан, нарукавники расшитые, перстни на пальцах… Ростом повыше меня будет. И ходит очень тихо… У него на груди звенит что-то, пока он идёт, а шагов не слышно совсем.

- Он молодой, али старый?

- Рука у него гладкая… Значит молодой.

- А говорил он что-нибудь?

- Ничего. Совсем. Да и я его, почему-то, не спросил ни о чём.

Мирослав смотрит, как Горностай амулет в руках сжимает.

- Зачем же он амулет тебе отдал?

- Кабы я сам знал. Чар на амулете нет. Взамен Царевич тоже ничего не попросил. Значит, просто так отдал.

Княжич молчит сколько-то.

- Может, он дружбу с тобой вести хочет?

- Дружба – это хорошо, конечно. Да ведь мы раньше не виделись никогда. С чего бы вдруг ему дружить со мной?

- Ну, ты-то его не видел. А он о тебе, наверно, давно наслышан. О тебе вся Русь знает, отчего б ему не знать?

- …Тут ты прав. А всё одно знать хочу, где ж он мой амулет нашёл.

Княжич поглядывает на Горностая.

- Что делает твой амулет? Он защищает от нечисти?

- Может, и защищает. Но это если правильно его использовать. А сам по себе он ничего не делает.

- Ничего? И на кой он тебе тогда?

- Княжич, если я спрошу у тебя, на кой тебе крест на груди, ты обидишься?

- …Наверно. Что ж я без креста делать буду?

- Вот и для меня амулет, как для тебя – крест.

Мирослав кивает немного стыдливо.

- Откуда про это Чародей знает?

- Про что?

- Про то, что амулет тебе так важен. Стал бы он отдавать его тебе, если б не знал?

Откуда – ясно дело. У кого только волхв не спрашивал про амулет этот. Волнует Горностая, что Чародей просто знает.

Прав ведь княжич. Отдал Чародей амулет просто потому, что знает, как дорога Горностаю вещь эта…

Утром глашатаи созывают народ перед княжеским теремом. Со вчерашнего дня всё успели приготовить: столы с лавками и троны для княжеской семьи расставлены на улице, ковры расстелены прямо на траве, новые венки по столбам да заборам развешаны. Стольники и чашники уж выносят посуду глиняную и деревянную. Оживляется центральная улица. Князь вместе с народом праздновать будет.

Изяслав вылавливает Горностая, который преспокойно хочет покинуть терем, и у которого из головы вылетело, что пир в его честь устраивают. Княже предлагает ему приодеться, да не соглашается Горностай.

- Рубаха для меня, как кольчуга, – лишь говорит волхв, но государь понимает и больше не донимает его.

Горностай неохотно подчиняется приказу следовать за глашатаем. Люд на улице толпится, кто-то уж палатки расставил, торговать начал. Оно и верно, чего б не поживиться, раз весь город в одном месте собрался?

Пока глашатай созывает людей и ждёт, когда толпа у подмостков соберётся, волхва окликает знакомый голос. Горностай оборачивается и улыбается.

- Здравствуй, отче! – он кланяется, когда отец Сергий ближе подходит. – Хорошо, что ты тоже пришёл.

- Ненадолго, скоро в церковь вернусь, – батюшка мягко улыбается в ответ. Одет он в простенькую тёмную однорядку, скромен, как и волхв. – Тебя проведать пришёл.

- Рад видеть тебя. Но неужели даже на пир не останешься? Не отпразднуешь со мной, за уход туманов и филинов вина хоть чуть-чуть не выпьешь?

- Не буду обременять себя питием и весельем. К вечерней службе подготовлюсь, народу много придёт, благодарствия Богу за спасение возносить будем, – Сергий хлопает легонько Горностая по плечу. – За тебя помолимся. Всё-таки, твоими руками Лагородское княжество спасено.

- Благодарю, отче. Но это лишнее. Не так уж много я для спасения сделал.

- Тем не менее, ты был готов пожертвовать собой ради людей лагородских. Жертвенность – то, что делает человека ближе к Богу. Жертвенность заложена в кресте.

Взгляд Горностая приковывает большой золотой оберег на груди Сергия. Порой волхву больно смотреть на того, кто распят на кресте.

- Не разгневаются ли прихожане на то, что ты за волхва молишься? – вновь кудесник на батюшку смотрит.

- Разгневаются скорее, если и слова о тебе не скажем.

Горностай посмеивается и кивает головой на бирюча.

- Зато сейчас столько слов обо мне наговорят.

- На праздник прибыли служители из окрестностей. Не серчай на них, если будут подозревать тебя в чём.

- Что ты, отче? Незачем мне сердиться на них, – волхв улыбается беспечно. – Пусть подозревают, коль хотят.

Так они прощаются, и отец Сергий покидает шумную площадь. Горностай восхищается его отрешением от мирского. Никакими земными пристрастиями этого человека не сломить.

Глашатай тем временем громогласно вещает народу волю государеву.

- Ликуйте, люди лагородские! Ныне окончена туманная осада нечестивого. Обошла беда стороной Лагородское княжество, отступила нежить. Посему князь желает пир горой справить, и весь народ созывает на празднество.

Люди галдят обрадованные. Пока все не разбежались наряжаться да прихорашиваться, бирюч зазывает на помост Горностая.

- Спасение славного Лагорода стоит за волхвом-Горностаем, выходцем из народа и верным другом нашего князя-батюшки. Прошлым утром Горностай отправился в Золотой бор, где поджидал его нечистый, сразил его волхв, развеял туманы и прогнал филинов. Славьте Горностая!

Люди ликуют, подбрасывают шапки в воздух. Волхв вспоминает, что подняться ему нужно. Немного смущённый восходит на подмостки и кланяется народу. Приподнимает руку, когда кричать ему начинают: «Славься, Горностай! Живи во век!». Толпа утихает, и говорит Горностай:

- Князя славьте, а меня попусту хвалить не нужно. Работа это моя.

- Как же ты нечистого сразил, Горностай? – спрашивают из гурьбы.

- Не простой враг-то. Княжества опустошает, не давится. Как ты Лагород отстоял?

Волхв сдерживается, чтоб не хихикнуть неловко. В том-то ведь и дело, что отстаивать ему ничего не приходилось. Что делать теперь? Народу врать?

- Всякая нежить чует свет в человеке. Чем ярче он, тем нечестивым тяжелее. Потому… перепалка наша недолго длилась. И на том совет вам мой, – Горностай протягивает руку к людям. – Продолжайте по совести жить. Тех, кто идёт по пути света нечисть не трогает.

- Не договариваешь ты чего-то, волхв, – проносится в толпе. Горностай понимает, кто говорит: та самая группа священников из соседних городов княжества. До сих пор многие из них с недоверием к язычнику относятся. – Низшие бесы и впрямь боятся тех, кто светом божьим одарен. А тот, про кого говорим мы, опустошал города, и не останавливал его свет сотен праведников. Хочешь сказать, против одного тебя он не выстоял?

- А коль в тех городах и вовсе не было истинных праведников? – кто-то насмешливо говорит из гурьбы. Все тут же оборачиваются и пытаются найти нагловатого храбреца.

- Важно не то, сколько людей, а то, насколько силён их дух, – спокойно поясняет Горностай. Хоть бы до драки тут не дошло. – Я прожил больше сотни лет, мой дух крепчает с каждым годом. Я повстречал всякую нечисть. И к каждой подход найти могу.

- А как же так вышло, что подход к сильнейшему из мира нежити ты нашёл за пару часов? Вчерашним утром ты отправился в Золотой бор, и этим же утром развеялись туманы, – продолжают священники. – Помнится, на границе Старграда ты всю ночь потратил на Полуночниц.

- Ну… Чародей оказался сговорчивей Полуночниц, – улыбается Горностай, и люди посмеиваются вместе с ним, хотя слово «Чародей» их припугнуло.

- «Сговорчивей»? Что ж ты, просто по душам с ним потолковал? – не унимаются священнослужители. – Ясно дело, не всё мечом решить можно. Но правда ли защитил ты Лагород? Где много слов, там мало правды.

- Поговорка эта вам больше подходит, – не успевает Горностай ответить – снова какой-то храбрец ехидничает. На этот раз волхв разглядывает, что подтрунивает над священниками всадник на чёрном коне. – Набросились на Горностая, когда сами пальцем о палец не ударили. Или вас так корёжит, что он способней вас? Так ведь перекреститься и сказать «изыди» – маловато, чтоб Чародея прогнать.

Толпа шептаться начинает, взглядами жечь всадника. Горностай хмурится недоумённо. Чего он так яро за волхва заступается? Да, впрочем, неважно, как бы тут мордобой не начался.

- Глуп и слеп тот, кто служителей истинной веры судить смеет, – гневаются священники.

- А по мне глуп и слеп тот, кто, дав обеты, пришёл сюда пьянствовать и набивать брюхо.

Молчание виснет над землёй. Храбрец сам себя в могилу загоняет. Заступление – дело благое, а всё же нельзя так к служителям Бога обращаться.

Горностай берёт посох, стучит раз им оземь. Зеваки вновь на волхва смотрят. От основания посоха белый свет разливается, словно кругами по воде, и над удивлённой толпой рассеивается. Люд охает и любуется разлетающимися искрами, поймать огоньки белые пытается. Когда затухает свечение, Горснотай смотрит в народ с редкой одухотворённостью.

- Во все века небеса больше всего не любили разлад между людьми. О какой борьбе против нечисти мы говорим, ежели друг против друга враждуем из-за пустяков? – волхв прикрывает глаза и прижимает ладонь к груди. – Сплочённость – вот что спугнёт хоть нежить, хоть лукавого.

Вновь шепчутся люди. Очарованы они таким Горностаем. Как святой выглядит.

Волхв улыбается, говоря более приземлённо:

- Да и праздник сегодня. Вместо того, чтобы браниться попусту – веселитесь. Своё время заботам, а сейчас отдайтесь потехам.

Гурьба кивает согласно и уж не смотрит ни на священников, ни на странного всадника. Волхв выдыхает. Обошлось вроде.

Час спустя столы уж прогибаются под блюдами. Рассаживаются бояре, дружинники. Выходит семья княжеская. Любо-дорого глядеть на них. Сам Изяслав бодр и весел, дети его красивы и держатся прямо, княгиня очаровательна. В отличие от других государей, которые жён и детей своих запирают в светлицах, не пуская на пиры, Изяслав все празднества, все горести, все дни с семьёй проводит. То-то люди Изяслава на славу живут, какова у правителя семья, таковы семьи и у народа.

Бьются кружки, стучит посуда. Стольники новые блюда несут. Скоморохи музыку играют, да пляшут. Свистит жалейка. С улиц зазывания купцов доносятся, Горностай видит палатку Захара. Девушки у прилавка теснятся, серёжкам и ожерельям дивятся. Веселится народ. Гулянья, как на Масленице, если не ярче.

Горностай любуется роднёй княжеской, сидя на углу дальней скамьи. Куда деться волхв не знал, потому решил тут затаиться. Да и здесь на столе вкусности стоят – калачи, пряники, ягоды – ну прелесть! Сидит Горностай счастливый, жуёт калач, отламывает кусочки и Ёлке отдаёт. Так бы весь пир с калачами просидел, да только подходит к столу недовольный Посадский дружинник, ведя за поводья лошадь.

- А, здравствуй… не серчай, имя твоё запамятовал…

- Глумишься, волхв?

- Вспомнил-вспомнил, здравствуй, Илья. Присядь, полакомись тоже.

- Сам калачи свои жуй. Ответь только сперва, как посмел ты не сказать мне, что к Чародею ходил?

- И что с того, что не сказал?

- Ты должен был сказать мне!

- Пошёл бы в лес сам?

- Да!

- Тогда Лагород обратился бы прахом, – жмёт плечами Горностай.

- Не тебе говорить это, колдун! Ты и нескольких часов в Золотом бору не провёл, потому что и не дрался вовсе с Чародеем, – Илья супится сильнее, рука его в кулак сжимается. – Авось сговорились вы с ним, вместе теперь бесноваться будете.

Волхв вздыхает тяжело. Берёт из миски горсть ягод и поднимается со скамьи.

- Лошадь у тебя красивая. Как зовут? – Горностай протягивает ладонь с лакомством кобыле.

Но не успевает лошадь и понюхать, Илья бьёт волхва по руке. Ягоды рассыпаются по земле.

- Знай, колдун. Какое бы злодейство ты ни задумал, тебе это с рук не сойдёт. Не в коня корм!

И, дёргая лошадь за поводья, уходит. Горностай расстроенно смотрит на ягоды. Жалко, вкусные были. Но, может, спустя время из этих ягод вырастут кустарники?

Хочет Горностай вновь усесться на скамью и продолжить свой калачной-пряничный пир, но замечает, как машет ему с центра двора князь. Зовёт.

Идёт волхв через людный двор, смеётся с ловко выплясывающих скоморохов, по сторонам глядит. На славу праздник. Видно, как счастливы люди, что Чародей их не тронул.

Тут сквозь гам Горностай слышит ругань Ильи. Потом разглядывает его рядом с тем странным всадником. До того любопытно волхву становится, что он забывает, куда и зачем шёл, и направляется к гурьбе ротозеев. Прислушивается.

- Чего ты хочешь от меня, полоумный? – рявкает Илья.

- Плату. За глумление над моим конём. Ты облил его брагой, – отвечает всадник. Чёрный конь тем временем вылизывает облитый бок. Брага ему, кажись, по вкусу.

- Чепуху мелешь! Ты сам в меня клячей своей въехал!

- Ты – кляча. А он конь. Который стоит дороже сотен твоих жизней. Ты хоть представляешь, на что обрёк себя, испачкав моего коня?

- Иди гуляй, дурной. Ещё бы я за дохлую кобылу не платил.

- Зачем тебе лошадь, если ездок из тебя никакой?

Эти слова ярят Илью.

- Повтори-ка.

- Зачем тебе лошадь, если ты и в седле не удержишься?

- Я тебе, бродяга, голову-то отрубить не побоюсь.

- На что тебе голова моя? Ну, отрубишь, а так ведь и останешься ездоком липовым.

Дружинник скалится и вскакивает на свою лошадь.

- Побороться со мной хочешь?

- А то! – чудной всадник седлает своего жеребца. – Если твоя лошадь дольше на дыбах простоит, и если в седле удержишься, так и быть, назову тебя ездоком, и долг прощу.

- Если ты с седла свалишься – продашь своего коня мне за щепки, – злостно смеётся Илья.

Люд отступает, давая соперникам место, но не уходит далеко: ох как интересно, чем обернётся всё. Горностай думает, не разнять ли их. Если кто с седла упадёт, так и руку сломать может, если не шею.

- Горностай, что ты тут застыл? – волхв почти подскакивает, когда ему на плечо руку кладут. Оборачивается и видит князя.

Гуляки тут же кланяются государю. Илья, видя Изяслава, колеблется, а с лошади не слазит. Всадник на чёрном коне и взглядом не удостаивает князя.

- Разнять их, может, княже? – говорит волхв. – На дыбах продержаться хотят.

Изяславу любопытно становится.

- На дыбах? Эко дело, – государь улыбается. – А пусть и на дыбах. Какой пир без борьбы?

- Давай, Илья! Покажи бродяге, на что дружина князя способна! – кричит кто-то из толпы.

Тут же подхватывают и дружиннику поддержку кликать начинают. Илья улыбается бродяге, горделиво и ехидно.

Да только такая же улыбка на лице чудака-всадника. Удила не дёргает, поводья не тянет, лишь гладит коня своего по шее. Жеребец фырчит, мотает гривой. И подымается на задние ноги. Держится, передними копытами по воздуху водит.

Люди ахают. Ничего бродяга не сделал. По шее просто погладил. А его конь уж на дыбах. И не опускается, всё ещё на задних ногах! А всадник за уздечку одной рукой держится. Не падает!

Илья хмурится, его улыбка рассыпается. Он тянет за поводья, лошадь качает головой, приподниматься начинает. Горностаю жалко становится кобылку. Больно ей от удил. Лошадка на задние ноги встаёт, пытается сбросить седока. Илья держится, но едва-едва.

А конь бродяги всё ещё на дыбах. И всадник, как к седлу прибитый. Всё громче люд шепчется да охает. Князь тих, диву даётся.

- Экий конь.

- И ездок хорош.

- Держись, Илья! Держись!

Но бурая лошадь мечется рьяней, поднимается-опускается на задних ногах, подскакивает. Дружинник цепляется со всех сил за узду, отчего больнее кобылке становится. Вновь она брыкается, встряхивает головой, и слабеют поводья: Илья отцепляется и срывается с седла. Со слабым криком врезается в землю. Лошадка отбегает подальше от седока.

Гудит толпа, головами качает. Чёрный конь преспокойно опускается на передние копыта, а бродяга усмехается.

- Потешил меня. Так и быть, долг прощу тебе.

Спрыгивает всадник с жеребца и подходит к Илье, застывшему и пристыженному.

- Видно, не наторел ты в езде ещё, – присаживается бродяга на одно колено и почти шепчет. – Не в коня корм, так?

Дружинник смотрит исподлобья на него. Колит у него в душе что-то. Чудной всадник поднимается и возвращается к жеребцу.

- Надо же… И откуда только такой взялся? – бормочет едва слышно князь.

Пока не удалился странник, Изяслав выступает вперёд.

- Скажи, бродяга, за сколько ты готов коня своего продать? – спрашивает государь с лукавой улыбкой. – За такого жеребца одарю тебя золотом – на всю жизнь хватит.

Всадник оборачивается, хмурится, сам смотря на князя, как на бродягу.

- Конь мой не продаётся, князь. А твоим стать может, если только сам захочет к тебе пойти.

- Это как же? – уж холоднее говорит Изяслав, тон наглого всадника его коробит. – Животина, а сама себе хозяина выбрать должна?

Бродяга поворачивается к коню.

- Хочешь князю служить?

Жеребец фыркает, разворачивается и идёт со двора, хвостом размахивая. Всадник улыбается и разводит руками. А потом направляется за своим конём.

Все, точно громом пронзённые стоят. Что ж это было? Не наваждение ли?

- Подлец какой, – шипит кто-то из дружинников. – Словим его, княже! Как смеет он говорить с так тобой?

- Не нужно, – тихо говорит Изяслав. – Коль Лагород покидает, так пусть идёт.

И люди смотрят вслед странному бродяге. Потом поглядывают на униженного Илью. Тот всё ещё на земле сидит.

Горностай выступает вперёд, наклоняется и протягивает руку дружиннику.

- Поднимайся, Илья.

Илья мрачно глядит на волхва. Потом встаёт сам, шагает к лошади и, грубо схватив поводья, уходит прочь. Горностай провожает его взглядом и вздыхает.

- Не тревожься о нём. Кто ж знал, что бродяга – всадник искусный? – князь хлопает его по плечу. – Идём-ка лучше со мной за стол. Нечего тебе в том закутке сидеть.

Они идут ко столу, где расположилась семья Изяслава. Видя Горностая, Мирослав вытягивает шею и улыбается, а дочери княжеские поглядывают на волхва с любопытством и смущением. Княгиня Вера не смотрит на него вовсе, взгляд её отстранён. И этим она напоминает Горностаю матушку. Волхв решает не заглядываться на княгиню, не то Изяслав поймёт неправильно.

Князь приглашает кудесника сесть на резной стул рядом с собой. Обедать подле государя на пиру – до чего почётно, каждый бы чувствовал гордость и уважение со стороны других гостей. Горностай же чувствует лишь грусть, потому как нет на столе поблизости ни ягод, ни пряников, ни калачей. Жаренные поросята и ягнята, лебеди и куры, осетрина, икра, хмельной мёд, брага, сбитень – ну любо-дорого, да не по вкусу всё это волхву.

- Ну, друг, пируй на здоровье. Сколь хочешь ешь, пей, веселись, – с улыбкой говорит Изяслав и берёт кубок золотой с мёдом. – За тебя пью.

Горностай оглядывает стол и, чтоб уж совсем не расстраивать государя, берёт хлеб ржаной да кружку сбитня. Пьёт и жмурится от удовольствия. Сбитень сладкий и пряный.

- Не серчай, княже, но не хочется мне ни мяса, ни птицы, ни рыбы, – немного виновато отвечает волхв. – Но, если позволишь, хочу Ёлоньку покормить.

- Делай всё, что душе твоей угодно, – кивает государь. – Слышал я, что зверь твой силой с тобой делится.

- Верно слышал. Потому еда ей нужнее, – Горностай протягивает руку к посоху, Ёлка спрыгивает на ладонь. – Полакомись, чем хочешь.

Зверёк забирается на стол, принюхивается. Княжеские дети разглядеть хотят получше пушистого горностая. Мирослав подманивает Ёлку птичьим крылышком. Она бежит к княжичу, отбирает лакомку и ест быстро-быстро. Дети Изяслава хихикают, осторожно поглаживают Ёлочку.

- Редкой красоты зверь. И откуда только он у тебя? – государь с улыбкой наблюдает за белоснежным горностаем.

- По случаю появилась, – отвечает беспечно волхв.

- По какому такому случаю? – спрашивает Мирослав.

На это Горностай молчит и отводит глаза.

- Поменьше любопытствуй, юный князь, – осекает сына Изяслав и поворачивается снова к волхву. – Коль есть не хочешь, может, хочешь чего-нибудь другого?

- Вообще-то, хочу, княже, – голос Горностая звучит неуверенно. – Поговорить хочу с тобой.

- Это завсегда, друг.

- Как бы… Княже, я собираюсь покинуть Лагород.

Изяслав молчит. Потом начинает хмуриться.

- Покинуть? Навсегда?

- Нет-нет, не навсегда, – машет руками волхв. – Да и не так далеко я собираюсь уйти… Прошлой ночью я думал кое о чём…

Как вернулся амулет к Горностаю, вспомнился день, когда матушка покинула мир. Её просьба вспомнилась.

- Дитя моё, – сказала она тогда слабым голосом, гладя плачущего сына по щеке. – Моё последнее желание. Исполни его, во что бы то ни стало. Живи, дитя моё. Так живи, чтобы жизнь лишь в счастье тебе была. Не мучай самого себя. Живи и не умирай.

Прошлой ночью Горностай думал о собственной жизни. Мало пока он потрудился над исполнением последней воли матушки. Толком он не жил. Почти век пролежал в гробу, а оставшиеся десятилетия бродил по княжествам, убегал от дружинников и князей, не ел, не спал нормально, о себе не думал. Пора бы немного остепениться и начать вести свою тихую смиренную жизнь.

А помимо того желание у него появилось – найти Чародея и отблагодарить.

Разумеется, ни о желании матушки, ни о намерениях вновь встретиться с Чародеем, Горностай не рассказал князю. Объяснил всё немного по-другому.

- Я подумал, что довольно мне бегать из захолустья в захолустье, просить у людей, чем поживиться, и спать в лесу. Мне пора взять всё в свои руки. Поэтому я решил, что отправлюсь в Колосья. Обустрою там свой дом и заживу спокойно. Да и люди точно будут знать, где меня найти и попросить помощи.

- Но почему Колосья? – не понимает Изяслав. – Ты ведь можешь жить у меня, служить при дворе? В чём разница?

- Княже, разница большая, – качает волхв головой. – Дружинники тебе служат, бояре служат, дьяконы, окольничие. Служат при дворе, потому что принадлежат тебе, так или иначе.

Опять Горностай собирается речи дерзкие толкать. Но князь простит ему это.

- А я не принадлежу тебе. Я принадлежу миру. Если на твоём дворе служить стану, то уж не волхвом звать меня будут, а кудесником княжеским, – волхв хмыкает и продолжает. – Да и с соседними княжествами может разлад у тебя произойти. Итак в Искори... То есть, в Лучеславле, тебя язычником считают. А ежели ещё и волхва на службу возьмёшь, так подумают, что желаешь старую веру возродить.

Хочет поспорить Изяслав, но знает, что тщетно. Волхв больше сотни лет прожил, мудрее он даже князей.

- Скажу тебе ещё раз: о людях думай, о семье. А не об одном единственном волхве.

Князь вздыхает и отводит взгляд.

- Делай, что считаешь нужным.

- Не огорчайся, княже. Всегда тебе помогать буду, навсегда другом твоим останусь. Да и недалеко я ухожу. Коль нужна будет помощь – пошли за мной гонца.

Изяслав уговаривает волхва переждать эту ночь в его тереме. А на следующее утро Горностай отправляется в Золотой бор и оттуда – на холм, за которым бежит дорога к Колосьям.

Быль 7. Чернокудрый Яр

По утру Горностай уже на холме. Покоя не давали опасения, что в лесу он до вечера плутать будет, пока не найдёт выход к луговине. Но этого не случилось. Почитав берёзовые узоры, волхв быстро вышел к опушке, где поднималась земля. А там и на бугор взобрался.

Стоит сейчас Горностай, высматривает тропу. Бежит дорожка меж золотых полей яровой пшеницы. Скоро жатва, скосят сочные колосья и повезут в деревню, молоть муку и хлеб печь. Будет Горностай рабочих охранять, потому как солнце ярое печёт, и могут Полудницы набежать.

Волхв с улыбкой вдыхает полной грудью. Пахнет ветер травами и стареющим летом.

- Идём, Ёлонька.

Горностай опускает взгляд на ноги. Лапти и онучи уж совсем потрёпанные. Как прибудет в деревню, сплетёт новые. А пока волхв выбрасывает изорванную обувь и шагает босиком по нагретой солнцем земле.

Спускается дорога в колосистое море. Горностай гладит рукой златую пшеницу. В древности, когда приходила пора сеять, первые зёрна в землю бросали волхвы и молились о богатом урожае. А потом люди пели, тешив Мать-сыру Землю.

Рад Горностай, что обычай этот мало изменился. До сих пор люди сеют, молятся и поют.

Сейчас в поле пусто. Один только волхв, да ездок с конём навстречу идёт. Отходит Горностай к краю тропы, чтобы пропустить всадника, да думает.

Как прибудет в Колосья, наведается на ту старую ветряную мельницу. Коль никто туда не ходит, станет мельница домом для волхва. Ежели убраться там, а ещё попробовать жернова починить… иль что там сломано?.. так ведь будет не дом – диво будет. Жить там, и молоть муку там же, потом и хлеб печь.

И как обживётся Горностай, тут же отправится искать…

Кажется волхву, что на миг поле златое облачается в белокурые ромашки, и средь чистых лепестков гуляет мальчик-пастушок.

Видение рассеивается, как ветер. До того тягостно, горько становится Горностаю, прижимает он руку к груди, пальцы в ткань впиваются. Дышать тяжело, и кричать хочется, а отчего – и небеса не знают.

Что ж это? Наваждение? Блазня? Чья? Откуда?

Меж тем, ездок на коне уж мимо волхва проходит. Ведомый непостижимым мороком, Горностай оборачивается и вскидывает руку.

- Друг, постой!

Останавливается чёрный жеребец. Всадник неподвижен, будто сомневается, его ли окликнули. Потом медленно оборачивается. Горностай узнаёт в нём вчерашнего бродягу, что на пиру людей изумлял.

Теперь волхв может чётко разглядеть бродягу, что и делает с неподдельным любопытством. Всадник оказывается столь же юным, сколько и Горностай на первый взгляд. Небогат, вроде, ездок, если смотреть на подпоясанную чёрную косоворотку с простенькими белыми орнаментами. А вроде и не беден, потому как сапоги носит. Шея его тканью чёрной обвязана. Не уж ранен?

По взгляду бродяги не скажешь, что ранен, иль больно ему. Чем дольше смотрит Горностай в лицо белое, тем сильнее растёт чувство гнетущее. Диковинно всадник выглядит.

Едины люди на Руси, а всё ж племена немного отличаются друг от друга. Ростичи, зачастую, светловолосы, лица у них чуть округлые, «мягкие», и взгляды волоокие, добродушные и наивные, как у котят. Горностай, например, истинный выходец из племени своего.

Муряне крепки телом, волосы у них русые, тёмные, как кора деревьев. В лицах их красивых всегда есть какая-нибудь диковинка. У Изяслава, например, горбинка на носу, отчего он на сокола похож. У других может узор из родинок на щеке сложится. Иль ещё чего поинтересней.

Горане отличаются сильней всего от остальных племён. Потому как живут в снежных горах, где постоянно бури воют, глаза их прищурены. И всегда глядят Горане лукаво и мило, как лисички пушистые.

Но тот, на кого смотрит сейчас Горностай, ни на Ростичей, ни на, Мурян, ни на Горан не смахивает. И оттого гнетёт душу.

Уж очень похож бродяга на Нежича. Суровым этот народ был, но до смерти красивым. Люди, словно небесами рукотворно созданные.

Так и этот ездок немерено прекрасен. Взглядом он похож на коршуна, аль ястреба, лик его бледный, резкий. Глаза раскосые[1] чутка, как у хищника, синие, точно васильки полевые. Подочи[2] тёмные. Ланиты[3] острые, и уста тонкие. А на устах – улыбка.

Отчего ещё он Горностаю Нежичем кажется – волосы. Курчавые и чёрные, как сажей пропитанные. Такие у Нежичей были, волосы, точно уголь, иль смола, и борода у мужчин такая же была.

У бродяги бороды нет, отчего он совсем молодым выглядит, а кудри в короткую косу собраны и на плече покоятся. Удивляется волхв. Раньше в племенах и мужчины, и женщины с длинными волосами ходили и так заплетали, ведь коса – оберег сильный. Но, с приходом церквей, мужчин стричь стали, неприлично теперь для них с длинными патлами бродить.

Всаднику, видно, начхать. И это Горностай понимает, сам с длиннющими кудрями.

Но вот, диво в чём: Нежичей искоренил Царевич туманов и совиного пера. Старградское княжество теперь другие племена населяют. Значит, либо юнец этот просто лицом удался, либо…

Тут понимает волхв, что уж долго глядит на ездока. Сам окликнул и сам молчит. А зачем окликнул, Горностай и не знает. Извиниться бы перед всадником и пойти дальше, но уж больно любопытно волхву становится, кто этот бродяга и почему вёл себя так вчера на пиру.

Ища причину начать разговаривать, Горностай опускает взгляд на смиренно стоящего чёрного жеребца. Волхв хихикает чуть неловко.

- Какой у тебя… конь дивный, – говорит первое, что на ум приходит.

Не лесть это. Конь дивный. Большой, высокий, шея длинная, ноги крепкие, копыта широкие. Грива густая, хвост тоже. Шерсть ночная, единственное пятнышко белое на груди, как звёздочка. А вспомнить, что вчера этот конь вытворял… Прав был бродяга, бесценен жеребец.

Всадник клонит голову и улыбается шире.

- Правда?

В голосе его уж нет вчерашней спеси, нет чванства. Звучит его голос мягко и юно.

Горностай кивает, улыбаясь в ответ. Бродяга слезает с коня и подводит его к волхву, даже не тронув поводья.

- Погладь, коль нравится.

Горностай хмыкает и смотрит в глаза спокойного жеребца. Яркие, яшмовые и мудрые.

- Если позволишь, – говорит волхв коню и протягивает руку. Жеребец нюхает человеческие пальцы и фыркает. Горностай гладит его по мягкому носу.

Бродяга наблюдает. Ему кудесник столь же любопытен.

- Ты ведь волхв? Горностай?

- Я, – кивает волхв. – Небось, много обо мне наслушался вчера?

- Наслушался. Ты, говорят, Чародея сразил.

- «Сразил» громко сказано, – Горностай вздыхает и глядит на ездока, чтоб не начал тот расспрашивать о встрече с Царевичем. – Я тебя тоже запомнил. Скажи, зачем ты с Ильёй покоцаться решил?

- Ясно дело зачем: он пролил брагу на моего коня.

- Обидно это, конечно… Но сразу на дыбы вставать? Опасно это было.

- Смотря для кого опасно. Не для меня уж точно.

- Ну ладно… А со священниками зачем пререкался, злить их начал?

- Они первые злить меня начали. И всё тут.

Горностай посмеивается тихо. Бродяга, как ребёнок, говорит.

- Да и разве неправду я о них сказал? – хмыкает всадник. Кажется, смех волхва ему по нраву.

- Экий ты лихач. Ни священников не боишься, ни дружинников. Ни даже князя.

- Я не служу князьям, чтоб бояться их, – жмёт плечами бродяга и глядит с лукавством на Горностая. – Да ведь и ты их не боишься.

- Есть такое. Стало быть, мы с тобой похожи.

Горностай увлечённо рассматривает всадника. Он на пару вершков выше волхва, телом чуть крепче. Что-то в нём Горностаю кажется знакомым. Не твёрдый стан, не уверенный взгляд. В глазах синих, в улыбке, в голосе нечто, что встречал уже кудесник. Странно. Даже с его дырявой памятью, волхв не забыл бы такого причудника.

- Куда путь держишь? – решает узнать Горностай.

- Не знаю. Куда-то, – усмехается ездок. – Идти мне некуда, вот и слоняюсь без дела.

- Раз так, не хочешь пойти со мной? Я иду в Колосья. Вместе веселей.

Глаза-васильки сверкают, и всадник опускает взгляд, словно стыдится чего-то. Тогда он видит босые ноги волхва, и хмурится. Хлопает коня по шее, и жеребец поворачивается боком к Горностаю.

- Залазь, – лишь говорит бродяга.

Волхв дивуется.

- Да брось ты. Что ж я твоего коня обременять буду?

- Ничего, не сломается. Залезай.

- Мне не больно, я часто босым хожу, правда.

- Залазь, не то насилу посажу.

Смотрит Горностай на бродягу с широко раскрытыми глазами. Потом вновь смеётся. То, как грозится ездок, похоже больше на: «Залазь, не то обижусь». Решает волхв, что нечасто даёт удача прокатиться на дивном коне, потому ставит ногу на стремя и устраивается в седле. Какой жеребец высокий – далеко до земли.

Бродяга вновь улыбается и шагает по тропе в сторону Колосьев. Конь – за ним, а ведь даже за поводья хозяин его не держит. Горностай покачивается, держится за седло. Давно он на лошадях не ездил. Благо, идёт жеребец спокойно и уж точно не хочет сбросить с себя волхва.

- Он сам за тобой идёт? – спрашивает Горностай.

- Сам. Ноги-то у него есть, – хихикает бродяга.

- Умный какой. Где коня такого раздобыл?

- По случаю достался.

Забавляется волхв. В таких ответах он себя узнаёт.

- Друг, я не видел тебя в Лагородском княжестве никогда. Скажи, откуда ты?

- Родом из Старграда, – отвечает юноша. – В Лагород решил наведаться, потому что слухи о Чародее пошли. Любопытно мне стало.

- Из Старграда…

- Смущает тебя это?

- Нет, вовсе нет. Просто… Неверно о людях судить, как об одном человеке, но обычно старградцы с недоверием ко мне относятся.

- Ну, потому я из Старграда ушёл. Недоверчивые там все.

Горностай опускает голову немного огорчённый.

- И что же за слухи о Чародее ходили?

- Глупые. В других княжествах считают: Чародей злится, потому что князь Изяслав язычника укрывает. Тебя, то есть, – в голосе юноши слышится насмешка. – То, что Чародей насолил сбежавшим волхвам, ещё не значит, что он староверов не любит. Он ведь и сам жил во времена до церквей.

- Правда? Значит, ему больше ста лет? – оживляется волхв.

- Скорее всего. Царевич на слуху со времён князя Мстислава, и уже тогда он обладал недюжинной силой. Значит, до того он должен был натореть в этой силе. Хотя бы лет… десять на подготовку потратить.

- Да? А в летописях значится, что Чародеи свою силу быстро получают.

- Получают быстро. Но развивать её нужно. Если не брать в тиски свою мощь, можно весь мир сжечь.

Горностай мычит задумчиво. Если по словам юнца судить, то до чего дюжие эти Чародеи.

- Как они появились?

- В грамотах написано, что Чародеем может стать случайный человек, в которого вцепилось древнее проклятье. Кто-то так и ходит с этим проклятьем, ничего не знает и лишь иногда задумывается, почему с ним, например, ветер разговаривает, – ухмыляется бродяга. – А вот превратить это проклятье в силу, стать настоящим Чародеем сложнее.

Любопытство снедает Горностая.

- А в грамотах написано, как становятся Чародеями?

Ездока потешает пытливость своего спутника.

- Сила может расцвести в один миг. Происходит это, когда проклятый человек испытывает непосильные простым людям муки. Так было и с Красной Метелицей, и с Туманным Царевичем.

Замолкает юноша. У волхва на душе скребёт что-то.

- Значит, чтобы обрести силу… человек должен испытать боль?

- Похоже на историю Христа, да? – хмыкает невесело бродяга. – Ну, чтобы справиться с такой силой, нужно обладать крепкой волей. А воля проверяется болью, – и вновь молчит. Какое-то время. – Бывают исключения. Как с Княжичем-Отступником. Он долго осваивал заклинания при княжеском дворе. И стал одним из сильнейших Чародеев. Хотя, даже так ему пришлось несладко.

- Да? Почему же?

- Сам посуди: Княжич был родом из Лагорода. И вдруг его вырывают из гнезда и увозят в Старград, потому что так было угодно князю Елисею.

Горностай хмурится. В той грамоте, что он читал, Елисей показан благородным родителем, приютившим беспризорного мальчика. Хотя было бы странно, если б князь-креститель обрисовывался неблагородно. Да и не вся та правда, что в летописях изречена.

- Откуда ты столько знаешь?

- Ну, много лет уж по Руси разъезжаю, много слухов ловил, много летописей читал. Оттого и знаю.

- По доброй воле ездишь, аль ради чего-то?

Бродяга отводит взгляд в поле, голос его тише становится.

- Я хочу кое-кого найти. Ищу уже очень много лет.

- Надо же… Сколько ж тебе лет?

Юноша поднимает голову, улыбчиво смотря на Горностая.

- А ты как думаешь?

- Хм… Я думаю, лет тебе семнадцать.

- Угадал. И в то же время не угадал.

Он смеётся с озадаченного волхва.

- Тогда так, телом тебе семнадцать, а душой ты века прожил, – хихикает Горностай.

- Пожалуй, так. Я чувствую, что изрядно постарел духом, пока бродил по свету.

Волхв кивает про себя и разглаживает перстами гриву жеребца. Проживший век с лишним, видавший, как меняется уклад людей, и наблюдавший смерти сородичей, Горностай более чем понимает, что имеет в виду бродяга.

- Скажешь своё имя, друг?

С именами у волхва всегда худо было. Не только потому, что он по щелчку мог их забыть. Неловко Горностаю спрашивать чужие имена, ведь собственное он не раскроет никому. До поры до времени.

Но юноша увлёк волхва, потому хочется кудеснику узнать о нём побольше. Имя тоже многое рассказать может.

Бродяга, глядя на Горностая, вновь улыбается, так светло, будто всю жизнь этого вопроса ждал.

- Зови меня Яр.

Дыхание в груди волхва замирает.

Древнее имя. Ещё когда поклонялись Яриле-Солнцу, называли детей похоже: Ярослав, Ярополк, Яромир, чтобы Бог солнечный им покровительствовал и защищал.

Редко сейчас встретишь носителя исконного русского имени. Нынче люди детей церковными именами нарекают, из-за моря привезёнными. На памяти Горностая с коренными именами только князь Изяслав и сын его Мирослав. Но то имена извечные, новую веру они не смущают.

А таких древних имён, как у юнца, уж и не произносят – о язычестве напоминают они.

Удивления своего волхв не показывает, лишь кивает с благодарностью за то, что доверил бродяга ему имя такое.

- А твоё? – спрашивает Яр.

- Моё имя? – тут же Горностай съёживается. – Люди зовут меня Горностаем, так что и ты можешь звать так же.

- А настоящее?

- …Не серчай. Не раскрываю я своего имени. Потому зови меня, как твоей душе угодно.

- Хорошо, – спокойно соглашается Яр. – Почему решил в Колосья наведаться, друже?

- Хочу обустроить там дом для себя. Как и ты, устал бродить по свету. Создам место, в котором можно отдохнуть после всех странствий.

- Благое дело. А не боишься?

- А чего бояться?

- У-у, там, говорят, чудища живут. Рогатые и зубастые, – Яр с усмешкой приставляет к голове руки, изображая рога.

- У-у, правда? – волхв в ответ изображает испуг. – А ты знаешь, говорят, по Руси ещё и Чародеи ходят, с глазами и руками человеческими. Как бы меня не отправили с одним из них разбираться.

Они смеются, как дети малые. Конь фыркает, словно бесится с их глупых забав.

- Мне вот что интересно, Яр. Ты сказал, что в Лагород направился, когда слухи пошли о Чародее. Ужель тебе не страшно было?

- Больше любопытно, чем страшно. Когда столько начитался и наслушался о ком-то, хочется его вживую увидеть.

- А расскажешь мне, чего такого ты о нём наслушался?

- Рассказать могу. Но зачем тебе?

- Может тогда я пойму, как мне встретиться с ним ещё раз.

Яр удивлённо вскидывает голову.

- Ты хочешь ещё раз встретиться с ним?

- Мне нужно кое-что сказать ему.

Юноша задумчиво опускает глаза. Потом улыбается.

- Тогда, я попробую помочь тебе найти его.

- Правда? – Горностай почти подпрыгивает в седле. – И как же ты мне поможешь?

Яр хочет молвить что-то, но позади кликают:

- Горностай! Постой, Горностай!

Волхв и бродяга оборачиваются. На всех порах к ним мчится лошадка, а верхом – мальчишка крестьянский. Тормозит резко, пыль поднимает.

- Здравствуй, – говорит Горностай. – Зачем звал?

- Ох, слава Богу! Уж несколько дней тебя ищу, а в Лагороде сказали, что ушёл ты. Хорошо, что нагнал тебя, – тараторит взволнованно мальчик. – Беда, великий волхв! У нас, в деревне, беда!

- Что за беда? В какой деревне?

- Светло-Заозерье. Под Лучеславлем! Уж несколько дней нечисть нас терзает.

- Что за нечисть?

- Не помню таких… На кошек больших похожи.

Горностай хмурится. Нечасто такая нежить людям показывается и никогда не нападала прежде.

- До княжества Лучеславского буду ещё неделю идти… Да и дорогу я уж забыл.

- Зачем идти, друже? – спрашивает с улыбкой Яр и хлопает жеребца по шее. – Коль позволишь, довезу тебя. Нет быстрее коня моего, к вечеру уж там будем.

Волхв смотрит на юношу с благодарностью.

- Тебя не затруднит?

- Тоже мне трудности. Потеснись немного, – юнец ловко вскакивает на коня вперёд Горностая и оглядывается. – На галопе скакал когда-нибудь?

- Ну… Честно, не помню.

Яр хмыкает и берётся за поводья.

- Тогда держись.

- Угу, – волхв оборачивается на мальчишку. – Следуй за нами, или передохни пока в Лагороде. Я постараюсь разобраться поскорей.

Чёрный жеребец трогается. Сперва бежит он рысцой, но уж через миг так разгоняется, что приходится Горностаю мёртвой хваткой в плечи Яра вцепиться. Продирается конь сквозь ветер, копытами неистово стучит. Поля и дорога в полотна мутные превращаются, быстрей стрелы летит жеребец.

Хочется рассмеяться Горностаю. Наверно, так чувствует себя Ёлочка, когда стремглав мчится. Чудо конь. С таким и впрямь весь свет объехать можно.

- Я не был в Светло-Заозерье с того дня, как покинул Лучеславль…

- Что ты говоришь? – кричит волхву Яр. Сквозь ветер едва слышны его слова.

- Я говорю, в Лучеславле давно не был! И дорогу к деревне уж забыл! Ты найдёшь путь, Яр?

- А, не волнуйся, друже! Не было ещё в жизни моей дорог, которых я б не исходил.

Горностай улыбается. Отчего-то верится юнцу на слово.

Пролетают степи, мимо проскакивают веси. Кто на пути встречается, так, наверно, и не понимает, что за чудо ветром мчится, да пыль подымает.

Волхв не замечает, как вечереть начинает. Воздух сыростью пахнет, на степь солнце червлёные лучи бросает. Чёрный конь вырывается к берегу озолоченного озера и замедляется, переходя на рысь. Дорога по лесистому увалу тянется, увал этот избами усыпан. Светло-Заозерье – деревушка немаленькая, под столицей всей Руси находится. Стоит она недалеко от озера и рощ, потому нежить тут весьма ожидаемый гость. Да только та нечисть, которую мальчонка описал, нежданная повсюду, ведь людям зло они не причиняют.

Чёрный конь останавливается и выдыхает. Яр спрыгивает на землю, Горностай – за ним.

- Утомился? – спрашивает юнец.

- Нисколько, – улыбается волхв, прибирая взъерошенные ветром волосы. – Даже не знаю, как благодарить тебя, Яр.

- Я знаю: позволь пойти с тобой, друже.

- Не испугаешься? Нежить, всё-таки.

- Испугаюсь. Но ты ведь меня защитишь.

Хитрое его ребячество веселит Горностая. Ясно дело, нестрашно Яру вовсе. И всё-таки волхв кивает:

- Держись рядом со мной.

Они бегут к деревне. Впереди на дороге выстроились сельчане: женщины, дети и старики. Качаются, охают, плачут и ругаются шёпотом. Мужчины, похоже, отстаивают деревню.

Когда видят Горностая, у одних в глазах надежда загорается, а другие хмурятся и браниться ещё пуще начинают.

- Поклон вам, добрые люди, – здоровается волхв.

- Горностай, наконец-то пришёл!

- Проваливай, язычник!

- Умолкни ты! Кто деревню нашу спасёт? Ты, что ли?!

- Уж точно не проклятый старовер!

- Просто скажите мне, сколько нежити сейчас в деревне, – перебивает их Горностай.

- Много, батюшка-Горностай! Где-то…

- Тысячи! Не справишься ты с ними, потому убирайся!

- Да что ты несёшь? Десятка два…

- А этот ирод ещё три десятка заклинаниями навлечёт!

- А может, вас нужно было оставить помирать? – громко заявляет Яр.

Люди, опешив, на юнца смотрят.

- Вы наверняка недели три ждали, пока вас нечисть жрала. И тут, когда помощь с неба валится, вы её отвергаете. Упрашивать вас надо: позвольте помочь – тоже мне честь! – Яр усмехается. – Кто ж ещё вас спасёт? Диакон? Князь ваш, может?

- Не говори так, Яр. Не злись, – осекает юношу Горностай и поворачивается к людям. – Пока не вернусь, вы в деревню – ни ногой. Пояса и украшения не снимайте ни в коем разе. Если вдруг эта нежить на вас нападёт – бегите к озеру. Они воды боятся.

- Незачем вода, – Яр поворачивается к чёрному жеребцу. – Посторожишь этих недотёп?

Конь фыркает, юнец кивает и улыбается Горностаю.

- Идём, друже?

- Идём, – волхв пускается мимо толпы вниз по склону.

Сперва еле слышно раздаются восклицания мужчин, удары чего-то металлического. Потом рявканья, на кошачьи похожи. И Горностай замечает, как по крышам нежить прыгает.

И правда, похожи на больших чёрных кошек. Только лапы и хвост у них длиннее и тоньше, шерсть пушистая очень, густая. Уши огромные. И морда немного крупней и грубей кошачьей.

Как и думал волхв. Коргоруши[4]. Они служат ведьмам, домовым и дворовым. Существа эти мирные, да и не любят друг с другом уживаться. А тут вдруг напали целой стаей на людей. Происходит что-то с миром духов.

Горностай, не останавливаясь, развязывает верёвку на волосах. Один конец наматывает на посох.

- Ёль, держи, – зверёк просыпается, хватает верёвочку, та светом наливается. – Оббеги деревню, щитом окружи, чтоб не ушла нечисть. И за одним сеть накинем, поймаем сразу всех.

Ёлка прыгает на землю и мчится по окраине села. Белая нить распадается на несколько частей и сплетается в сеть над крышами.

- Ого, а ты не промах, друже, – Яр удивлённо смотрит на скачущего пушистого горностая, и тянущуюся сияющую нить.

- Да брось, это Ёлкина заслуга… Там, кажется, раненый.

Волхв ускоряется. У избы, прислонившись к стене, сидит мужчина, прижимает руку окровавленную к боку. Похоже, бок ему прокусили. Рядом с мужчиной ещё два сельчанина.

Набегу Горностай срывает подорожник и садится рядом с раненым. Крестьяне, похоже, не ожидали, что волхв прибудет так скоро.

- Горностай… Нашёл тебя-таки Андрюшка, – говорит раненый.

- Как долго к вам нечисть наведывается? – волхв убирает руку сельчанина, прикладывает подорожник к ране и начинает пальцем выводить на листе символы.

- Да уж несколько недель.

Яр смеётся кратко. Прав он оказался.

- Что ж поделать, не хотели люди тебя в деревню пускать. Тяжело быть старостой этих дуралеев, – шипит раненый. Кровь под подорожником медленно сворачивается. – Пришлось втайне мальчишку послать за тобой.

- А где ж дружинники? – с ухмылкой спрашивает Яр. – Где ж эти соколики, которые людей защищать должны?

- Дружина князя защищает, – отвечает мрачно один из мужчин.

- Спустили бы тогда священника на нежить, коли волхва звать не хотели, – продолжает ёрничать юнец.

- Так ведь он вызвался. С нами от нечистых отбивается.

- Не дело это. Уходите из деревни, уводите всех и оставьте нечисть на меня, – Горностай убирает подорожник и оборачивается на других мужчин. – Старосту к озеру ведите, рану водой ему промойте и обвяжите. Поясом, аль другой тряпицей. И не возвращайтесь, пока я не закончу.

Тут замечает волхв движение совсем рядом. Не успевает и дёрнуться, а Коргоруша уже из-за кустов выпрыгивает. Прямо на Яра.

- Яр, берегись! – лишь вскрикивает Горностай.

А потом изумлённо глазами хлопает: Яр резко оборачивается, выставляет руку. И теперь крепко сжимает морду Коргоруши, не давая ей даже открыть рот. Нежить рычит угрожающе, дёргается, вырваться пытается. Юнец поднимает руку выше, с интересом разглядывает чудище.

- Забавные, – хмыкает он.

- Яр, осторожней, – волхв подходит к юноше. – Похоже, они выжили из ума.

Яр отталкивает Коргорушу от себя, та, шипя и пятясь, опять в кустах скрывается. Юнец оборачивается на сельчан и усмехается:

- Это от них вы несколько недель защищались? Да, обмельчало Искорьское княжество, даже витязей достойных не осталось тут.

- Ну будет тебе, Яр, – Горностай кладёт руку ему на плечо, потом обращается к ошарашенным мужчинам. – Уходите скорей. Не забудьте сделать, как я сказал.

Так всё и происходит. Один сельчанин уводит старосту, другой созывает остальных. Мужчины покидают деревню.

Коргоруши изрядно покорёжили Светло-Заозерье. Избы в следах от когтей, с дырами в стенах стоят. Нежить запрыгивает на крыши, вырывает древесину, пробирается внутрь и через окна ворует еду. Во дворах перья лежат, похоже, всю птицу домашнюю чудища уж стащили. Где-то на дорогах лежат раненые Коргоруши, зализывают удары от топоров и вил.

К Горностаю возвращается Ёлка с сияющей ниточкой в зубах. Деревня окружена защитой, а по улицам и на крышах сеть лежит.

- Умница, Ёлонька, – волхв поглаживает зверька, отвязывает нить от посоха и наматывает на руку.

- Что ты задумал, друже? – спрашивает с любопытством Яр.

- Одно заклинание. Оно разом поймает всю нежить в деревне.

- А эта ниточка не порвётся? Коргоруш много всё-таки.

- Да… Порваться может. Но будем надеяться… Подожди, Яр, – Горностай, будто стрелой пронзённый, смотрит на юнца. – Ты видишь эту сеть?

Яр кивает.

Ха, вот диво. Сеть эту ни люди, ни нежить не видит. Только кудесники и… кто-то с похожими силами и премудростями.

Тут волхв вспоминает, что сейчас, подтрунивая над сельчанами, Яр назвал Лучеславское княжество… Искорьским. Горностай и сам порой так называет древнее княжество. Но потому, что жил там очень долго, а к новому названию не привык.

Не то что бы Горностай легкомыслен. Он подозревает Яра с того самого дня на пиру. Подозревает, но опасным его не считает.

Да и сейчас можно его проверить. Нить схватит всякую нежить.

- Ну ладно. Будем надеяться, что не порвётся, – волхв вешает посох на плечо и смотрит на Ёлку. – Готова? Раз. Два. Три. Тяни!

Ёлочка подпрыгивает, Горностай натягивает нить. Сеть сужается и схватывает Коргоруш. Они дёргаются и вопят.

И мигом нить рвётся. Сеть таять начинает. Волхв расстроенно опускает плечи и оборачивается на Яра. Не похоже, что сеть вообще его задела.

- Ты в порядке? – спрашивает Горностай.

- В порядке. Порвалась?

- Угу. Ладно, нет времени плести новую, – белая нить исчезает, остаётся только верёвочка, которой волхв подвязывает волосы. – Попробуем поговорить с ними.

Горностай идёт по улице. Встревоженные сетью Коргоруши наконец его замечают. Они скалятся и долго смотрят на незваного гостя.

- Не гневайтесь, малютки-духи, – обращается Горностай к нежити. – Не простой смертный я – волхв. И ранить вас не хочу.

Не слышат, аль не верят словам этим Коргоруши. Рявкают по-кошачьи. Одна спрыгивает с крыши и к волхву мчится. Хватает Горностай посох, ударяет оберегом по земле – перед кошкой белая печать защитная возникает. Коргоруша врезается в неё, шипит и вновь отбегает.

Несутся на волхва ещё трое. Ёлка скачет вокруг Горностая и Яра, хвостиком машет. Печати теперь их окружают, и вновь не достают Коргоруши до людей.

- Ты как, Яр? – спрашивает волхв.

Вопреки происходящему, у юнца скучающий взгляд. На слова Горностая Яр оживляется и вновь на его устах улыбка видна.

- Ты такой сильный, друже.

- Скажешь тоже, – волхв хмыкает, потом смотрит на крадущихся рядом духов и вздыхает. – Что-то не то с ними. Они не в себе.

Больше Коргоруши не нападают, уж непонятно почему. Скалятся, подпрыгивают, но не подходят ближе. Боятся?

- Придите в себя! Вы сподручники, волхвам порой помогали, людей не трогали никогда. Что на вас нашло?

Не отвечают Коргоруши, рычат только.

- Они ведь должны узнать в тебе волхва, друже, – молвит тут Яр. – Попробуй заклинание более видное.

- Более видное? – задумывается Горностай. Может сработать. Волхв протягивает руку Ёлке. – Иди сюда, Ёль.

Чего-то мудрёного, кроме белого свечения, Горностай не разумеет. Но и это сгодится.

- Побольше света, Ёлонька, – волхв сажает зверька на оберег и поднимает посох повыше.

Шёрстка зверька сиять начинает. Пушистый горностай подпрыгивает, переворачивается в воздухе и рассеивает над нежитью лучи белые.

Кошки головы подымают, смотрят на свечение, осыпаемое Ёлкой. Кажется, вспоминают Коргоруши что-то. Глаза их безумные проясняются.

- Волхв… - произносит вдруг одна кошка.

Вслед за ней и другие начинают шептаться.

- Волхв…

- Волхв! Спустя столетие…

- Мы думали, всех волхвов убили люди, – одна Коргоруша подходит на шаг ближе, не сводя больших светящихся глаз с Горностая.

- Я жив остался. И другие… ушли на Север, – отвечает тихо кудесник.

- Те, кто на Север сбежал, уж растеряли всё, за что их волхвами звали… Где же ты был так долго, последний волхв? Духам тяжко без тебя.

- Простите, что пропал, – Горностай протягивает руку, подманивая Коргоруш подойти ближе. – Что происходит с духами? Никогда вы на людей не нападали.

Кошки съёживаются, страшно им подойти.

- Голодаем мы, волхв. Вымираем. Не осталось у нас боле хозяев. Всех домовых, всех ведьм люди извели. Не хотели хозяева против смертных идти, рассыпались в пыль. Мы одни теперь. Некому служить, нечего есть.

В старину люди домовых подкармливали, и к ведьмам за советом ходили. Не было разлада между миром духов и миром человеческим. Споры были, но уничтожить друг друга никто не пытался.

Сейчас бояться стали духов. Верят люди, что от лукавого духи пошли. Вот и не ведут с ними мира боле, гонят прочь.

Не могут без хозяев Коргоруши. Вот и звереют.

- Бедные вы, бедные, – Горностай садится на колени и снова протягивает руку. – Идите сюда, приголублю вас.

Кошки уши прижимают и подходят недоверчиво. Одна Коргоруша тыкается робко мордой в ладонь. Потом подходит ближе, трётся о волхва и мурчит. Другие духи обнадёживаются и к Горностаю льнут. Давно они ласку не чувствовали. Кудесник гладит их, шерсть взъерошивает. От неги кошки совсем растрогались, и чуть не плачут.

- Что делать нам теперь, волхв? Скоро все иссохнем.

- Разум уж терять начали от голода.

- А почему вы в человеческом мире ошиваетесь? – заявляет вдруг Яр. – Чем вам мир духов не угодил? Еды там предостаточно, хозяин найдётся.

Напрягаются Коргоруши, шерсть у них дыбом становится. Глядеть на Яра они боятся, головы понурили.

- Так ведь… Чародей… Он миром духов правит. Не пустит он нас.

- Ха! Какая трусливая нежить, – юнец ухмыляется. – Я б на вашем месте удачу попытал.

- А ведь правда. Ступайте в мир духов. Я уверен, Чародей не так страшен, как говорят о нём, – Горностай улыбается и касается амулета на груди. – Да и скоро путь в мир духов откроется, если память меня не подводит. Какой сегодня день, Яр?

- Шестица.

Волхв вздрагивает. Шестица… Очень долго он не слышал, чтобы кто-то до сих пор так субботу называл. Изменились в названии некоторые дни, в древности воскресенье называлось «седмица», а суббота – «шестица».

- Значит, сегодня, – говорит задумчиво Горностай. – Сегодня появится камень-три дороги, и откроется путь в мир духов.

Суббота, точнее шестица, считалась днём Чернобога[5], потому что именно в этот день сталкивались два мира, и нечисть наведывалась к людям. А ныне и простые смертные могут попасть в мир духов, наткнувшись на Вещий камень-три дороги. Впрочем, каждый раз люди молятся, чтобы камень этот стороной их обходил.

Думают Коргоруши, шепчутся меж собой. В конце концов решаются в мир духов идти. Стая направляется по улице и в воздухе исчезает – в обители Чародея теперь Коргоруши.

- Коль уходим, должны предупредить тебя, волхв, – говорит одна кошка на прощание. Горностай садится на колени и слушает. – Мы чувствуем… Вся нежить чувствует. Просыпается что-то в земле. Что-то разгневанное. И гнев его нам передаётся. Из-за этого гнева на людей бросаются духи. Кто движет нами – неведомо. Но пока злится это что-то, в опасности люди.

[1] Раскосые глаза – форма глаз, когда внешние уголки выше внутренних (тех, что ближе к переносице).

[2] Подочи – устаревшее название нижних век.

[3] Ланиты – устаревшее название щёк.

[4] Коргоруши (коловерши) – в славянской мифологии – существа-фамильяры, служащие ведьмам, домовым, дворовым.

[5] Чернобог – славянский Бог тьмы, зла, разрушения.

Быль 8. Двое с конём по междупутью идут

- Мм… Может, она говорила о Чародее?

- Вряд ли. Сказала бы прямо: чувствуем, как злится Чародей, – Яр вздыхает бесшумно. – Да итак всем ясно, что злится он.

- На что? – спрашивает Горностай.

- На людей, – юноша смотрит искоса на волхва. – А сам ты не злишься, друже?

- На что? – повторяет Горностай.

- На людей!

- За что ж мне злиться на них?

- Хотя бы за то, что сейчас произошло.

Волхв лишь хихикает. Подобное тому, что сейчас произошло, уже приелось Горностаю, и не колышет его.

Как покинули Коргоруши деревню, Горностай и Яр направились обратно на холм к людям. Сельчане уж не выглядели такими встревоженными, а дети и вовсе бегали вокруг чёрного коня, гладили его тут и там. Волхв думал, что разозлится на это Яр, но тот не обратил внимания на ребятню, как и жеребец его.

- Нечисть ушла. Вы можете возвращаться, – объявил Горностай.

Сельчане заохали облегчённо, в благодарностях рассыпались. Предлагали волхву остаться, переночевать, отужинать. А другие всё хмурились.

- Вот увидите, накажет нас Бог за то, что язычника в деревню пустили.

- Да мы благодарны должны быть Богу, за то, что Горностая нам послал, – отвечали добрые жители.

Волхв на все эти слова лишь улыбался.

- Не будет нежить злиться, если умилостивить её, – молвит он, понимая, что опасны слова эти. – Оставляйте немного еды для домовых и других духов, а они помогут вам в ответ.

Для многих сельчан эти слова прозвучали скорее так: «Угождайте бесам, если жить хотите». Но авось не забыли люди, что когда-то в мире с духами жили?

Кто-то кивал на совет, кто-то сомневаться начал, а кто-то в штыки слова волхва принял.

- Ещё бы мы чертам харчи последние не отдавали!

- Да не черти они, а духи! Что ж ты путаешь их?

Хотел было Горностай напомнить, что ненавидят небеса разобщённость людей, да не успел: послышался звонкий стук копыт и фырканье лошадей. Нагрянули в деревню дружинники лучеславские. Кто-то гонца отправил, пока занят был волхв.

Горностая это не удивило. Добродушные селяне испугались за волхва, но ещё больше испугались поперёк слово дружинникам сказать. Зато хмурые жители стали пальцем тыкать в Горностая.

- Вот он, служивые! Хватайте язычника!

Два дружинника спрыгнули с коней, направились к кудеснику. Тот вздохнул. Каждый раз одно и то же.

Думал он. Но между ним и служивыми встал Яр.

- Так вот чем вы за доброту платите? А ведь когда-то Ростичи самым милосердным племенем было, – бросил он толпе, потом обратился к дружинникам. – Ну а вы? Пока нечисть деревню разоряла, вы точно глухие слепцы, а стоило лишь волхву появиться – и вы тут как тут.

- С дороги, щегол! – усмехнулся один служивый. – Иль следом за волхвом на костёр отправишься.

Плохо дело. Понял уж Горностай, что горячий норов у его нового друга, потому не побоится он с воинами сразиться. Рука Яра схватилась за обмотанный тканью кинжал на поясе.

- Яр, стой! Не доставай клинок.

Юнец словно опомнился, обернулся на волхва. Приподнял руку, с кинжала слетела ткань. И понял Горностай, что не кинжал то вовсе был. В ладони Яра покоилась деревянная дудочка.

- О чём ты, друже? Это обычный рожок, – улыбнулся юноша. – Я и без клинка с этими вояками разберусь.

Дружинник обнажил меч и на Яра им замахнулся. И тут служивого со всей силы мощной грудью сбил чёрный конь. Задним копытом лягнул второго. Люди, точно ошпаренные стояли, на диво-жеребца смотрели.

- Ну спасибо, Сивка-Бурка[1], всё веселье обломил, – чуть расстроенный Яр поманил Горностая. – Садись, друже.

Волхв кивнул и запрыгнул в седло.

- Блюдите чистоту души и будьте праведны в помыслах и свершениях, – сказал Горностай людям на прощание. – Воздастся вам за доброту.

- Вперёд, – скомандовал Яр, оседлав коня.

Ринулся по дороге жеребец – вот путников словно и не было. Пытались дружинники догнать беглецов, да не поспевали их лошади за вороным конём.

Так и оторвались от дружинников лучеславских.

- Я бы усох от злости, если б за каждый такой раз гневался на людей, – хмыкает Горностай. – Моя работа – направлять их на праведный путь. А для этого самому нехилым терпением обладать нужно.

Молчит Яр на слова эти. Притих. Волхв решает не тревожить сопутника.

На обратной дороге они медленно идут. Когда уж рассвет макушку на горизонте кажет, Горностай понимает, что утомился. Долго его на коне укачивает, и, в конце концов, сам того не замечая, засыпает волхв, на спину Яра навалившись.

А просыпается Горностай, когда рассвет в закат превращается. Оживляется кудесник и трогает недремлющего Яра за плечо.

- Прости, Яр, меня в сон утянуло. Я тебя, наверно, утеснил всего.

- Что ты, друже? – отвечает юноша дружелюбно. – Если хочется, поспи ещё. Мы уж скоро приедем.

- Давай пешком пройдёмся? Коню твоему отдохнуть нужно.

Яр соглашается и слезает с жеребца. Горностай тоже спрыгивает на землю и потягивается сладко. Небо вновь в сапфиры ночные облачается, словно и не было дня.

Волхв ступает по остывшей земле, поглядывает с улыбкой на попутчика своего.

- Скажи, Яр, откуда у тебя рожок?

Юноша с вопросительным взглядом хлопает ладонью по поясу.

- Этот? С детства, – отводит глаза и продолжает тише. – Я был пастухом.

Удивляется Горностай. И не скажешь на первый взгляд. Нищие всегда пастухи. Маленькие дети пастухами могли стать, если только осиротеют. А люди считают, что пастухи с нечистью дружбу ведут, с Лешим договариваются, чтобы тот от хищников стадо защищал.

Но теперь понятна волхву неприязнь Яра к людям. Никогда пастухам легко не жилось.

Решает Горностай подбодрить юношу:

- Сыграешь как-нибудь для меня?

Яр взгляд в землю утыкает. Похож теперь не на бравого драчливого юношу, а на мальчика робкого.

- Сыграю. Как храбрости наберусь.

Хихикает волхв. Не уж то Яр таким скромнягой быть может?

- Друже, не смейся, – ещё сильней смущается юноша.

- Прости-прости. После того, как ты хотел с голыми руками пойти против дружинников, забавно слышать, что ты боишься играть для меня.

- Драться проще, чем играть для кого-то. Особенно для…

Яр осекается и умолкает. Горностай пытается понять, что хотел сказать попутчик. «Для незнакомца»? «Для язычника»? Не уж ему неприятно будет для старовера музыку играть? Неужели, новая вера запрещает?

Но вдруг замечает Горностай кое-что. Ворот косоворотки Яра распахнут, потому видна часть шеи, та, что тканью чёрной не скрыта. Все люди крестики на шее носят – символ новой веры.

У Яра на шее ничего нет. Не лезть бы в это дело Горностаю… Но до жути любопытно.

- Яр, не моя это забота, но… Я не наблюдаю у тебя креста.

У Горностая тоже нет креста, ясна причина. Но ведь Яра должны были крестить при рождении. Если и не родители, то односельчане.

- Ты о православном обереге? – юнец улыбается безрадостно и поправляет ткань на шее. – У меня нет повода, чтобы носить его.

Волхв наклоняет голову и спрашивает осторожно:

- Не веруешь?

- Как бы сказать, друже… Я не верю в тех Богов, о которых люди говорят. Ни в Бога-Отца, ни в старых Богов, ни в тех, в которых за границей люди верят, – Яр разводит руки и жмёт плечами. – Потому что я не видел ни одного из них.

До чего просто.

- Но я верю в того, кого видел. Кто поступал милосердно несмотря ни на что. В того, кто спас меня по-настоящему, – голос юноши полон нежности. – Только в него верую. Только его ищу столько лет.

Горностай смотрит изумлённо на спутника. Никогда волхв подобного не слышал.

- Значит, ты странствуешь, чтобы найти его… Он человек?

- Человек. Но непростой.

- И… что ты будешь делать дальше? Где будешь искать его?

Яр отчего-то смеётся тихо.

- Повсюду. Куда он пойдёт, там и буду его искать.

- Хотел бы… я помочь тебе. Мне известно, что значит «повсюду искать». Но пока могу только верить, что ты найдёшь его.

Юноша поднимает взгляд на Горностая.

- Спасибо, друже, – улыбается он. – Я тоже верю в это.

Пускай Яр странный и повздорить с людьми любит, Горностаю по душе улыбка его.

- Яр, почему ты назвал Лучеславское княжество «Искорьским»?

А всё же интересно, как он от вопросов таких увиливать будет.

- Так правильней, разве нет?

- Так-то оно так… Да ведь переименовали княжество.

- Переименовали. А всё одно «Искорь» красивей звучит, чем «Лучеславль».

Вновь смеётся Горностай. Ему так мило то, до чего прост Яр в суждениях.

- А почему субботу «шестицей» называешь?

- Потому же, почему и ты.

- Ясно… Ты напоминаешь мне меня самого.

Трудно, наверно, Мирославу было с волхвом общаться.

- Не могу я тебя напоминать. Ты добрый, друже.

- Так ведь и ты не злодей. Меня до деревни довёз. Со мной пошёл, чтобы людям помочь.

- Интересно с тобой, друже, потому и пошёл.

- Ха! Интересно со столетним волхвом, толкующим о свете и праведности?

- Конечно. Рядом с тобой всегда происходит что-то. То Чародей в город нагрянет, то Коргоруши на деревню нападут, – Яр улыбается и вдруг на дорогу указывает. – Или вот, например.

Горностай вперёд взгляд устремляет. На их пути распутье пролегает. Три дороги. И камень стоит. Большой, с надписями древними.

Волхв ближе к камню подходит, считывает надписи.

Налево пойдёшь – богатым будешь.

Направо пойдёшь – женатым будешь.

Прямо пойдёшь – смерть свою сыщешь.

Да, тот самый. Вещий камень-три дороги.

- Попались мы с тобой, друже, – усмехается Яр. Конь фырчит, точно вторит ему.

Вещий камень появляется каждую шестицу в случайном уголке Руси. До чего же удачлив Горностай, раз три-дороги-три-пути прямо перед ним очутились.

Обманка камень этот. В какую сторону ни пойдёт человек – в мире духов окажется. Даже если назад повернуть. Заперты оказались странники с конём, застряли на перепутье мира человеческого и мира духов.

Горностай вздрагивает. Так вот как Чародея найти можно! В мир духов попасть, где царствует он!

Но не сейчас. Нужно Яра с коньком в безопасное место отвести… если им вообще какая-либо опасность угрожает… А уж потом волхв следующей субботы дождётся и повсюду камень искать будет. Хотя, зная удачу кудесника, камень этот где-нибудь в непроходимых горах Снегирьского княжества появится.

- Не переживай, Яр. Выберемся, – волхв поднимает взгляд. – Звёзды видны. Хорошо.

- По звёздам нас проведёшь?

- Да, звёзды помогут выбрать путь. Камень можно обхитрить, если пройти наискосок.

- Между дорогами?

- Да. Междупутья. По ним можно стороной мир нежити обойти. Нужно только выбрать правильно, левое или правое междупутье.

- И какое правильное?

- То, которое ближе к Кол-Звезде, – Горностай руку поднимает и раскрывает большой и указательный пальцы, измеряет что-то.

- Надо же… Ты такой умный, друже. Откуда ты всё знаешь?

- Я как-то попался, когда убегал от дружинников. Так что выбраться можно, если действовать правильно… Ближе к Кол-Звезде… Или ближе к созвездию Коромысла... Аль Возницы? Память у меня хуже, чем у бочонка с квасом.

- Тогда используй не память, а чутьё.

- И то верно. Ёль, иди сюда, – на руку волхва прыгает зверёк. – Помоги с чутьём.

Ёлка головой вертит, высматривает правильное междупутье.

- Я тоже думаю, что левое, – Горностай останавливается между прямой тропой и тропой влево, потом оборачивается и протягивает руку Яру. – Возьми коня за поводья и дай руку. Нельзя по междупутью раздельно идти, не то потеряем друг друга.

Яр кивает, берёт поводья чёрного жеребца и подаёт ладонь волхву. Такой цепочкой они идут, свернув с дороги. Поначалу ноги ступают по разросшемуся лугу, спугивая светлячков.

И вдруг исчезает луг. Под ногами – узкая тропа, белым светится. А вокруг – одно небо, звёздами, точно жемчугом усеяно.

- Не отпускай, Яр. Мы уж по междупутью идём, – предостерегает Горностай, продолжая ввысь глядеть.

Шаги и стук копыт эхом в воздухе рассеиваются. Бежит дорога, вьётся, течёт, как молоко. Впереди расслаивается надвое.

- Мм… Отсюда к миру людей ближе всего созвездие… Девичьи Зори… Значит, направо, – рассуждает Горностай, ведёт Яра с конём направо.

Продолжает мчаться тропа белая, не исчезает ночное небо. Значит, правильно волхв дорогу выбрал.

Недолго этому Горностай радуется. Возникает на пути ещё три дороги.

- Как же там было… - кудесник пытается вспомнить волховское гадание. Когда возникало распутье пред странствующими волхвами, они определяли дорогу заговором. Который Горностай благополучно забыл. – Меж трёх… меж… Ммм…

- «Меж трёх дорог в проходке – выбирай посерёдке»? ­– заканчивает Яр.

Волхв оборачивается восхищённый.

- Да. Молодец, Яр, – улыбается и ведёт попутчиков вперёд. – Идём посередине.

Тропа продолжает белеть. Правильный путь.

- Откуда ты заговор этот знаешь? – спрашивает Горностай.

- Вычитал, друже, – невинно отвечает юноша.

Волхв улыбается чуть хитро, оттого что мало верит в искренность ответа.

А впереди – вновь распутье. И уже десяток, а то и больше дорог.

- Сеть… Число дорог равно числу звёзд в созвездии… Ха, смотри, как совпало, Яр, – Горностай несколькими дугами обводит пальцем звёзды над головой. – Созвездие Пастуха. Видишь, в одной руке у него дудочка, а в другой – ботало.

- Вижу, друже.

- Осталось только понять, какая звезда за какую дорогу отвечает… И какая всё ж из них правильная.

Думает, Горностай. Долго думает. Не встречал он таких загадок ещё. Как вообще можно отгадать правильно звезду, а потом определить, за какую дорогу светило отвечает?

- Друже, всё хорошо?

Горностаю впервые за много лет страшно ошибиться. Не за себя он боится, сам в мир духов к Чародею попасть хотел. За Яра и коника страшно. А если неверны подозрения волхва, и вправду юнец в обители нежити пострадает?

- Прости, Яр… Не могу понять, куда нам идти. Да и не чую ничего.

- Давай поменяемся? – спокойно предлагает Яр.

Горностай непонимающе глядит на него. Юнец ухмыляется по-ребячески.

- Я пойду вперёд и выберу путь. Доверимся моей удаче.

Волхв мычит задумчиво. Почему б и нет? Вариант не худший. Не хочется рисковать, но, если Горностай выбирать станет, удача против него обернётся.

- Хорошо, попробуем. Руки не расцепляем, я возьму поводья.

Яр становится на место волхва, Горностай перехватывает поводья и улыбается вороному жеребцу. Тот выдыхает шумно и смотрит на кудесника прикрытыми глазами. До чего невозмутимый зверь.

- Пусть это будет звезда, которая горит в сердце Пастуха, – рассуждает Яр. – Высотой она третья по счёту: сначала звезда в голове, потом на шее, и третья в сердце… Значит, и дорога тоже третья. Если считать слева направо… Пойдём сюда, друже.

Горностай забавляется с догадок юнца, но кивает, и путники идут по третьей слева тропе. Кудесник настороженно на дорогу смотрит, думает, как действовать, если всё плохо обернётся. Может, к нему, волхву, нечисть добрее отнесётся? Да и утешенные Коргоруши заступиться могут. А если Чародей разозлится, что в обитель его чужаки пробрались? Хоть и не по собственной воле.

Яр и конь – само спокойствие. Юнцу так вообще по нраву приключения все эти. Идёт беспечный вразвалку, даже напевает под нос что-то тихо-тихо. Ни забот, ни хлопот. Угоди они сейчас в мир нежити, Яр наверняка лишь бровь поднимет, и то для приличия. Хотя, и сам Горностай вряд ли себя по-другому поведёт.

Дорога белая вьётся в озере звёзд. И темнеет вдруг. По обе стороны тропы ковёр пшеницы вырастает. Ветер в звёздное пространство врывается, и исчезает междупутье. Двое с конём вновь на дорожке к Колосьям.

Яр оборачивается и так же беззаботно смотрит на волхва.

- Мы вышли, друже.

Горностай оглядывается. Пропал камень-три дороги.

- Надо же… Спасибо, Яр, – он благодарно улыбается юноше. – Без тебя мы бы не выбрались.

- Что ты, друже! Не благодари, мне просто повезло, – попутчик машет руками, словно испугавшись этой благодарности. – Это ведь ты нас вывел. Тебе спасибо.

Горностай лишь хмыкает. Не оставляет его ощущение, что Яр просто знал путь заранее.

Они решают ускориться. Садятся вновь на чёрного жеребца, тот рысцой бежит, к деревне их везёт. Исчезают за спиной поля пшеницы, растерявшие золото своё в тенях ночи. Ветер поднимается, с Лаги дует.

Колосья облюбовало широкое русло Лаги и несколько притоков, потому водяные мельницы здесь – на каждом шагу. А в самой высокой точке деревни – Ветряном пригорке – построена единственная во всей Руси ветряная мельница. Давно она уж сломана, но за то, что простояла много лет над вечной тишиной деревни, селяне так её и прозвали «Надвечной».

- Какой хочешь себе дом выбрать, друже? – спрашивает Яр, тревожа сонную тишину поселения.

- Мельницу.

- Мельницу?

- Да. Поехали на тот холм.

Горностай указывает на Ветряной пригорок, где и стоит одинокая мельница. Яр оглядывается на кудесника и улыбается удивлённо. Но ничего не говорит и направляет жеребца к холму.

Подниматься на пригорок тяжело, он оказывается круче и выше. Путники, пожалев коня, слезают на землю и взбираются пешком.

На пригорке гуляет ветер. А у громадины-мельницы не движутся лопасти. Горностай долго смотрит на величественную шатровку[2] под небом звёздным. Нежити бы здесь пиры устраивать, да нет в округе духов почему-то. Рядом с Надвечной дерево поваленное покоится, и стоит обросший кустарниками амбар. Тут переночевать можно, если внутри мельницы грустно всё.

Волхв оборачивается на Яра. Тот глядит озорно, но глаза у него сонные. Жеребец тоже осматривается вяло и устало вздыхает.

- Давай я погляжу, можно ли внутри мельницы заночевать, а ты посмотри амбар, – предлагает Горностай.

Яр соглашается и вместе с конём отправляется к старому покосившемуся хранилищу. Волхв же шагает к мельнице.

- Ёль, иди сюда. Дай свету.

Зверёк прыгает на руку хозяина, шубка белая сияние излучает. Горностай благодарит пушистую подругу, почёсывая ей за ушками. Хоть в потёмках не придётся бродить.

Дверь, кажется, готова рассыпаться от касания, но кудеснику удаётся осторожно её открыть. Взмывшая пыль ударяет ему в нос, и Горностай чихает. На пару с ним чихает несколько раз Ёлка, чем смешит волхва. Он вытягивает руку со светящимся зверьком, чтобы оглядеться.

Доски скрипят тоскливо, ветер стонет под крышей. В сердце светлицы стоит огромный вертикальный вал. Удивительно, что он ещё не рухнул и не утащил за собой всю мельницу. Вокруг вала горница вся щепками и посудиной завалена, лежит на полу перевёрнутая поломанная лавка и столик, сундук открытый стоит, внутри – широкое рядно[3]. Завтра придётся всё здесь разгребать. А на верхних этажах, кажись, дела ещё хуже.

Сейчас уставший Горностай не хочет думать о бардаке. Он примечает пустое местечко, как раз для того, чтобы соорудить постель. Достаёт из сундука тяжёлое, пропитанное пылью рядно и снова чихает. Ёлка ворчит недовольно.

- Ничего, на речке простирнём, и будет как новое, – молвит сдавленно волхв и решает вынести полотно на улицу и отряхнуть.

Выхлопнув всю пыль с рядна, и чудом не раскашлявшись, Горностай хочет дойти до амбара. Но Яр уже выходит оттуда вместе с вороным другом, на спину жеребца закинут набитый чем-то мешок.

- Там столько сена. Можно сделать соломенник, – говорит Яр, снимая мешок.

- Здорово. Считай, кровать у нас есть, – волхв складывает тяжёлое полотно и направляется обратно к мельнице. – Пойдём.

Едва он хочет открыть дверь, как осознаёт, что не слышит шагов за собой. Оборачивается и видит, что Яр так и стоит растерянный.

- Что такое?

- Ничего. То есть… Мне можно остаться с тобой, друже? – его тихий голос звучит удивлённо.

- Само собой. Ты сильно помог мне, так что, если не брезгуешь, можешь считать это место своим домом, – Горностай улыбается спокойно. – Оставь коня в амбаре, и пойдём.

Яр мнётся и отводит взгляд. Волхв ухмыляется хитро.

- Идём, не то насилу поведу.

Юноша удивляется ещё сильней, но потом смеётся. Горностай про себя задаётся вопросом, как он умудрился не забыть эту фразу.

Яр отводит коня в амбар, забирает мешок с соломой, и они с кудесником направляются на мельницу. Пока волхв раскладывает сено поудобней, юнец осматривается.

- Почему именно мельница, друже?

Горностай и сам не понимает. Мысль о мельнице пришла случайно.

- Ну, никто из селян не захочет здесь жить. Так что я никому не помешаю, поселившись тут, – разложив солому, волхв расправляет рядно. – А вообще, жалко. Такая большая и сложная постройка, а стоит без дела из-за боязни людей нежити.

Накрывает рядном солому и вновь глядит на Яра.

- Постель скромновата, конечно. Тебя не стеснит это? Ты, наверно, не привык к таким бедным жилищам.

На эти слова юноша лишь улыбается.

- Поверь, друже, из всех лачуг, что я видел, эта – самая уютная.

- Да? – кудесник думает: «Бедолага Яр!». – Как же ты жил до этого?

- Наверно, так же, как и ты. Почти не спал. Мне казалось, что за время сна тот, кого ищу, уходит от меня всё дальше.

- Ох… Яр…

- Не переживай, друже, – Яр садится на соломенник. – Теперь я точно знаю, что найду его. Потому могу спать спокойно.

Горностай выдыхает и кивает сонно.

- Тогда хорошо, – укладывается на «постели», мягкой и весьма уютной, сжимает в руке матушкин амулет и закрывает глаза. – Говорят, если долго искать что-то, оно само найдёт тебя…

Ёлка сворачивается клубком у щеки хозяина, и волхва начинает утягивать в сон. Давно Горностаю не было так тепло и спокойно.

Перед тем, как уснуть, он ловит шёпот:

- Так и есть, друже… Так и есть.

[1] Сивка-Бурка – волшебный конь из одноимённой русской народной сказки.

[2] Шатровка – разновидность ветряной мельницы.

[3] Рядно́ – грубая хозяйственная ткань.

Быль 9. Ветхая мельница путников-чудаков принимает

Сквозь широкие щели в досках проливаются солнечные лучи и щекочут Горностаю лицо. Ему хочется лениво валяться на соломеннике до скончания времён. А ведь раньше он подымался с первым лучом и первым криком петуха. Чего это сегодня его такая нега накрывает?

Яр, наверно, уж встал.

Стоит лишь вспомнить о чудно́м юнце, как волхв подскакивает. Ёлка сонно на него глядит, двигая ушами. Кроме неё на соломеннике никого.

Ушёл? Горностай поднимается и спешит к двери. Солнце, охваченное дымкой облаков, бросает на волхва свет – приходится щуриться. На мельничном дворе Горностай разглядывает фигуру в чёрной косоворотке и выдыхает с улыбкой.

Не ушёл.

- Доброе утро, Яр, – волхв подходит к юнцу.

- Здравствуй, друже, – Яр стоит у края пригорка и беспечно жуёт соломинку. Он немного растрёпан, ворот рубахи широко распахнут, а рукава засучены. – Хорошо отдохнул?

- Я-то хорошо. А вот ты… Чем занимаешься спозаранку?

- Весь двор зарос травой и ветки разбросаны повсюду. Решил немного убраться.

Волхв смотрит на громадный сноп сена и сложенные в кучу ветки и думает, когда этот худенький юнец успел скосить столько травы и убрать столько тяжёлых веток. Ладно «когда», главное – чем он скосил траву? Косы нигде не видать.

Горностай решает не обременять Яра этими расспросами, лишь с благодарностью улыбается.

- Спасибо, Яр. Даже неловко как-то. Не твоя это забота.

- Как же не моя? Ты ведь сказал, что я могу считать мельницу своим домом. Так что тебе придётся терпеть мою хозяйственность.

Волхв смеётся тихо. Потом осматривается.

Мельница высокая, почти небеса скребёт. Но черна и хлипка, а лопасти дрожат от ветра. Амбар выглядит целым, его большая дверь открыта. Внутри лежат мешки, может даже зерно осталось, одно ведро деревянное стоит. Но нет коня.

Горностай оглядывается. В кустарниках у края пригорка жеребец тоже не пасётся.

- Яр, а где твой конь?

- На водопой ушёл.

- Сам?

- Сам. Вода рядом, да и он не слепой, – ухмыляется Яр и указывает куда-то вниз холма.

Волхв подходит к юнцу и ахает. Красивый вид какой с этой стороны пригорка. Лага разливается так широко, приток от неё на север бежит. Из-под воды островок маленький показывается. Далеко на горизонте земли княжеств русских расстилаются, а ближе к востоку складываются в горы. Снегирьское княжество виднеется. До чего высоко оно. Но ещё выше – облака-великаны, кустистые и пухлые. Простор. Али свобода.

- Красота какая! Гляди, Яр! – Горностай, распростерев руки, ветер обнимает, вдыхает его летнее дыхание.

- Не то слово, друже… Красота.

Яр подходит к волхву, смотря на широту, открывающуюся с холма. Потом хихикает и указывает на тропку, что вниз к берегу мчится. По ней, размахивая хвостом, идёт чёрный жеребец. Но с такой высоты он кажется муравьём.

- Он такой смышлёный. Как зовут твоего коня, Яр?

Порой имя может повлиять не только на ум, характер, но и на всю жизнь.

- У него… странное имя. Не обессудь, друже.

- Что ты! Конечно нет. «Горностай» – тоже странноватое имя для человека, так?

Юноша улыбается, не очень искренне.

- Его зовут Свирель.

Волхв лишь хмыкает.

- Очень мило. Почему так?

- Слышал бы ты, какие звуки он порой издаёт. «Музыкальные».

Горностай смеётся. До чего, все же, потешно звать крепкого коня именем милой…

Ох…

- Я, пожалуй, тоже на водопой схожу, – преспокойно лепечет волхв.

Тропа довольно крутая, но Горностай спускается осторожно. И глаз не сводит с идущего навстречу вороного жеребца.

- Здравствуй, Свирель.

Услышав своё имя, конь ушами дёргает и подходит к человеку. Фырчит волхву в лицо тёплым воздухом, потом жуёт губами белоснежные волосы. Кудесник вновь смехом заливается и гладит жеребца по шее.

Когда конь уходит на холм, Горностай оглядывает его внимательно. Но не увидев ничего странного, направляется к реке.

Усаживается на берегу. Черпает в руки воду, умывается. Вновь черпает и пьёт. А потом давится и громко кашляет.

Его коня зовут Свирель!..

Стоит ли переживать об этом? Мало ли, какие совпадения случаются.

Да что волхв выдумывает, ей-богу? Какие уж тут совпадения?

Впрочем, не этого ли Горностай хотел? Именно этого. Осталось просто вывести Яра на чистую воду. А то обвинять юнца вот так в лоб будет нечестно.

Искупавшись в реке и сполоснув волосы, волхв возвращается на холм. Там он застаёт картину: Яр тычет пальцем в нос коню.

- Не умничай, – говорит.

Свирель в ответ разворачивается и бьёт хвостом по лицу юноше. Несильно, но, видно, неприятно.

- Козёл ты! – кричит Яр коню и утирает лицо. Жеребец ржёт, рысит к амбару довольный собой.

Горностай снова смеётся. А ведь в летописях всё так высокопарно сказано было.

- Яр, вы что, поссорились?

- Есть немного. Меня злит, что порой этот осёл умнее меня, – юнец вздыхает, смотря на гордого собой Свирель.

Волхв решает не уточнять, о чём таком они спорили.

- Я хочу спуститься к людям. Пойдёшь со мной? – спрашивает Горностай со скрытой надеждой в голосе.

- Спрашиваешь!

И они спускаются на полупустые улицы Колосьев. Людей мало, но все, кто встречается, приветствуют Горностая. Когда по деревне молнией проносится весть, что в Колосьях поселился волхв, сельчан становится всё больше. Они радуются, что в их деревушку, прослывшую обиталищем нечисти, прибыл кудесник.

Многие заглядываются на спутника Горностая. Особенно девицы. Ещё бы. Таких красавцев во всём свете не сыщешь. Но когда пытаются заговорить с Яром, он вдруг становится малословным.

- Ты, верно, не из нашего княжества? – спрашивают юношу.

- Да, – сухо отвечает он.

- Издалече, видно. А что же привело в наше захолустье?

- Судьба.

Посмеиваются селяне. Какая-такая судьба может привести видного юнца в полуживую деревеньку?

- А там, откуда ты, принято косы мужикам заплетать? – без злобы, но с шаловливостью интересуются парни.

- Там, откуда я, уже ничего не принято. Да и принимать некому, – со странным спокойствием молвит Яр. Остальным приходится гадать, что он имел в виду.

Горностай общается с хозяевами одного двора и просит одолжить на время всякое, что для уборки и починки мельницы сгодится. Но краем глаза наблюдает за сопутником.

Он не рад толпе ротозеев. Но хотя бы не грубит.

- А женат ли ты? – спрашивают вдруг.

Яр отводит взгляд и улыбается почему-то.

- Нет.

Девицы шептаться начинают. А парни – хмуриться.

- До чего сапожки хороши, – заглядываются девушки.

- Ты, юнец, из знатной семьи? – тут же вопрошают их отцы.

Горностай улыбается грустно. Не успел Яр в деревне показаться, так к нему уже сватаются.

- Не знаю, – бросает юноша.

- Но, видно, богатый.

- На голод не жалуюсь.

- Ты ведь дня два ничего не ел! – осознаёт Горностай и ахает. – Давай вернёмся. Не то без чувств скоро упадёшь.

Услышав слова волхва, девицы тут же собирают в лукошко разную снедь. Трое девушек в придачу несут весьма интересные подарочки: одна несёт рушник[1], вторая – гребень деревянный, третья – зеркальце медное.

И все подарки хотят Яру отдать.

- Зачем мне это? – спрашивает юнец равнодушно.

Горностай едва не прыскает. Яр, похоже, не знает, что подарки такие девушки лагородские будущим женихам дарят.

Девиц это не смущает.

- Возьми, авось пригодятся, – щебечут они.

Яр плечами жмёт, берёт все три подарка. И протягивает их Горностаю с улыбкой.

- Тебе, друже.

Волхв, как и девушки, смотрит на него с широко раскрытыми глазами. Потом прикрывает рот и делает вид, что закашлялся. На самом деле, он не может сдержать хохот.

- Спасибо, Яр, – Горностай вновь «кашляет», принимает подарки и кланяется девицам. – Спасибо, милые девушки.

Так, отблагодарив сельчан и распрощавшись со всеми, они возвращаются на холм. Итого у них на руках ведро с коромыслом, метла, несколько полотенец и инструментов по дереву – местный кузнец отдал даже ящичек с гвоздями, – ещё лукошко с кушаньем. Ну, и подарки.

Когда пыльные улицы деревни остаются позади, кудесник не удерживается – так весело смеётся, остановиться не может.

- Ну ты даёшь, Яр! – с трудом выговаривает Горностай. – Чтобы мо́лодец волхву рушник передаривал… Ха-ха-ха!

- Ну, раз тебя это веселит, значит, я всё правильно сделал, – Яр улыбается.

- Страшно представить, что люди себе надумают.

- Пусть думают, что хотят. Тебе эти подарки нужнее.

Пожалуй, нужнее. Для ворожбы сегодняшней пригодятся.

Едва они восходят на холм, и Горностай поднимает взгляд, ведро из его рук выпадает, а сам волхв чуть не валится с ног.

- Что такое, друже? – обеспокоенно спрашивает Яр.

Горностай молча указывает на мельницу.

На её крыше невозмутимо стоит чёрный жеребец и смотрит на людей с высоты.

- Зачем ты туда забрался? – спрашивает Яр, будто больше его ничего не смущает.

- КАК он туда забрался, Яр?!

Юноша молча разводит руками.

- Слезай давай, – кричит он коню.

Свирель фыркает, подходит к краю крыши.

- Подожди, он же ноги сломает!

Но конь уже прыгает. И спокойно приземляется, ничего не переломав.

- Не волнуйся, друже, он и не с таких высот прыгал.

Яр беспечно подхватывает упавшее ведро и направляется к мельнице. Горностай предпочитает подумать, что видел вещи и постраннее, потому идёт за юнцом.

Перво-наперво они заглядывают в лукошко с едой. На дне лежит свежий хлеб, творог в горшочке, мешочек с ягодами и пара деревянных ложек.

Горностай улыбается удивлённо. Не ожидал он такой щедрости от сельчан.

Но достаточно ли этого будет Яру? Ему, голодавшему несколько дней, это на зубок только.

Волхв пододвигает лукошко юнцу.

- Ешь скорее, Яр.

Тот смотрит на Горностая, нахмурившись.

- Мне еда ни к чему, – качает головой волхв.

- Без тебя и не притронусь к ней.

Кудесник выдыхает. Упрямый какой его сопутник.

Горностай берёт хлеб, осторожно отламывает два куска. Черпает ложкой творог и накладывает его на ломти. Сверху рассыпает ягоды. Получившуюся лакомку отдаёт Яру. Свой хлеб откусывает и жуёт с шутливой показушностью. Тогда юнец улыбается и тоже ест.

Быстро любые кривляния испаряются, мо́лодцы с удовольствием едят. Получилось даже вкуснее, чем казалось. Сварганив это кушанье ещё раз, уминают его за обе щёки. Оставшуюся снедь отдают Свирель, пусть тоже полакомится.

Отобедав, они принимаются за приборку. Несут с реки два ведра воды, одно для питья, второе для мытья полов и стен. Затем решают разделиться: Горностай убирается на мельнице, Яр работает с деревом, чтобы заделать дыры в стенах, и чинит сломанную скамью. Волхву это по душе. Так юнец не увидит, чем на самом деле занимается кудесник.

Яр уходит на улицу, Горностай первое время убирается по-настоящему: поднимает с пола и споласкивает деревянную посуду, метёт пол. Потом набирает в чарку чистой воды, подзывает Ёлку, чтоб помогала. Глубоко вдыхает и выдыхает, накрывает ладонью чарку.

- Мать Чиста-Водица, всякую нечисть уйми от приворота, оборота и лихого дела, – шепчет он, водя рукой над чаркой. Пальцы начинает свет белый обволакивать. – Поглоти нечистую силу в потоки свои. Правду расскажи, да лик истинный нечистого яви.

Сияние в воду сочится. Мгновения светится водица, а потом гаснет. И не скажешь, что заворожена.

- Вишь что, Ёль! Мы с тобой ещё хоть куда, – Горностай треплет пушистую подругу.

Совестно этой водой Яра поить. Но что ж делать?

Волхв с чаркой выходит на улицу. Яр уж настругал из того поваленного дерева досочек, все они ровные и гладкие на удивление. Похоже, не один Горностай скрылся с глаз спутника, чтобы пожульничать немного. Теперь юнец возится со сломанной скамьёй. Какое-то время кудесник с улыбкой наблюдает за ним, затем подходит.

- Держи, Яр. Жарко на улице, пить, наверно, хочешь.

Юнец тоже улыбается, откладывает топорик и берёт чарку.

- Спасибо, друже.

Начинает пить. Горностай смотрит внимательно. Яр допивает до дна и хмыкает.

- Вкусная. Заворожил, что ли?

- Угадал, – невинно лепечет волхв. – Попытался заговорить на здоровье и от усталости. Не знаю, насколько хорошо получилось.

Врать стыдно. Но признаться, что Горностай пытался обличить юнца, ещё постыдней.

Яр снова улыбается, непонятно – поверил словам кудесника, аль нет, – благодарит волхва и, отдав чарку, продолжает работу. Завороженная вода ему, что сок берёзовый.

Ладно, кудесник пойдёт другим путём.

- Яр, а можно мне Свирель гриву причесать? – просит он с щенячьим взглядом. – Такой у тебя конь красивый, нагладиться не могу.

- Конечно, друже, – юнец кивает. – Если упрямиться будет, дай ему по носу.

У Горностая вырывается смешок. «А Свирель потом в ответ даст по голове» – думает. И в нетерпении бежит к амбару. Жеребец дремлет стоя, но, услышав шаги, поднимает голову.

- Свирель, можно мне гриву тебе расчесать?

Свирель смотрит на волхва, прикрыв глаза. Во взгляде коня так и звучит: «Ну так, а гребень где?». Кудеснику даже неловко становится. Но, прикинувшись глупеньким, подходит к жеребцу и сперва гладит по морде. На взгляд и на ощупь – ничего необычного. Тогда Горностай тянется к гриве. Она жёсткая, но гладкая и блестящая. Если конь – фальшивый образ, то сделан очень искусно.

Достаёт волхв только до кончиков гривы. Дотянуться бы до корней, там могут быть осечки. Да только Свирель очень высокий. Кудесник обходит коня и запрыгивает верхом. Жеребец фырчит возмущённо. На нём даже седла нет, что этот человек себе позволяет? Но Горностай увлечённо перебирает в ладонях чёрные пряди. И у корней волос ничего странного, только пушок тёмный едва выступает.

Тогда кудесник слазит, заходит за коня и хочет взять за хвост. Этого Свирель не терпит. Разворачивается и резко фыркает волхву в лицо.

- Прости, – Горностай заводит руки за спину и смотрит на жеребца виновато. – Я подумал, хвост тоже нужно расчесать.

«Расчесать?» – возмущённым взглядом говорит Свирель. – «Ты меня ещё сильнее растрепал!».

И, наклонившись, взъерошивает губами волосы Горностая. Теперь они в расчёте. Конь разворачивается и, негодующе встряхивая головой, цокает из амбара. Волхв следует за ним. С улицы слышится озорное хихиканье Яра.

«Ах ты хитрец» – с добродушием думает Горностай.

Что ж, Свирель кажется обычным конём. Может, и его водой заворожённой напоить? Нет уж, Яр догадается. Он уже понял, что ту воду кудесник заколдовал.

Придётся действовать по-другому. Для отвода глаз, Горностай начинает протирать пол и стены. Ставит на расшатанный столик зеркальце. Заговаривает его на явление истинного обличья. Потом берёт гребень, тоже заговаривает. И дожидается Яра.

Когда юнец возвращается с починенной скамьёй, Горностай беспокойно смотрит в зеркальце.

- Яр, погляди в зеркало, пожалуйста, – просит волхв. – Мне кажется, я в нём видел что-то. Может, заблудший дух отразился? Но на моё видение полагаться нельзя. Посмотри ты, авось у тебя глаз намётан.

Яр подходит, смотрит в зеркало. Прекрасное бледное лицо в отражении никак не меняется, чудовищем юнец не становится. Зато вдруг глаза широко раскрывает.

- Вижу, друже. Вижу-вижу!

- Что? Что такое? – Горностай удивляется. Не ожидал он такого.

- Я вижу… прелестного волхва, – говорит восхищённо Яр, потом хмурится. – А рядом с ним какого-то оборванного бродягу.

Кудесник застывает, с каменным лицом смотрит на юнца. Тот долго держит серьёзный взгляд, но потом сдаётся и смеётся. Тогда Горностай улыбается солнечно.

- Ух ты, Яр, а я и не знал, что ты тоже волхв!

Теперь уже Яр с каменным лицом смотрит на волхва, а тот хохочет. Юноша вздыхает.

- Не переиграешь тебя, друже.

- А то, – хмыкает кудесник и берёт гребень. – Благо, похоже, мне просто показалось… Раз мы у зеркала столпились, вот, возьми, причеши волосы.

Яр принимает заколдованный гребень, расплетает косу. Сам Горностай отходит, зажигает лучину[2]. Потом, делая вид, что расстилает новый соломенник, смотрит на юнца из-за плеча. Смолистые локоны дрожат под гребнем, пока Яр их расчёсывает. Но никак не реагирует заворожённый предмет, не сжигает волнистые пряди, не светится даже.

Если у Яра ненастоящий облик, то ворожба Горностая и Ёлки просто неспособна как-то повлиять на него. А значит, новый друг волхва – ещё тот искусник-заклинатель.

Да только зачем ему понадобилось сходиться с каким-то волхвом, отвозить его в деревни, с нежитью помогать? А сейчас – так вообще мельницу поломанную чинить. Будто у грозы всея Руси дел больше нет.

Разузнать бы это как-нибудь. Да быстро юнец раскусит Горностая.

И вспоминает кудесник, на чём их разговор закончился до похода в Светло-Заозерье.

- Яр, а всё-таки, расскажешь мне, что ты о Чародее начитался? – решает хитрить Горностай.

- Что хочешь узнать? – юнец откладывает гребень и начинает заплетать косу. Этот вопрос никак его не встревожил.

- Может, что-нибудь о его прошлом? Какое оно было?

- Не думаю, что отрадным. В летописях говорится, что он «радел о людях», отчего и страдал.

Волхв кивает. Кому, как не ему ясно, что значит «радеть о людях».

- И из-за этого он стал Чародеем?

- Сказаний много. Где-то говорится, что он перевоплотился в Чародея, когда собственный народ истязал его до смерти. Где-то – что он возродился из пепла и уже тогда обозлился на людей, – голос Яра, ведающего эти жути, был слишком спокойным. – Чаще говорят, Чародеем он стал, когда потерял единственное, что было ему дорого.

Горностай смотрит на чернокудрого юнца. Горячий свет лучины и багряные лучи заката, сочащиеся в щели стен, будто кровью омывают Яра.

- Значит, причина его поступков…

- Месть. Всё просто.

- Да нет. Не всё просто, – кудесник хмурится. – Допустим, Старградское княжество он и правда опустошил из чувства мести. Но какие у него счёты с волхвами были? То он ради них сжигает Искорь, то настигает их на Севере.

- Волхвы разные, друже. Те, за которых он сжёг Искорь были праведными, жили и умирали ради людей. А те, кто ушли на Север – предатели, и зваться волхвами уж не достойны. Вот Чародей их и проучил.

Горностай замолкает. Об этом он не подумал. Если всё так, как рассказал Яр…

То теперь Горностай ещё сильней благодарен Царевичу туманов и совиного пера.

- Значит, он правда такой, каким я его представляю.

- И что же ты о нём думаешь? – любопытствует Яр.

- Думаю, он не тот, каким его люди описывают, – волхв с нежной улыбкой накрывает ладонью матушкин амулет. – Этот амулет мне вернул Чародей. Уж не знаю, откуда он у Царевича, ведь амулет я искал очень долго… Но теперь я благодарен Чародею до гроба. Поэтому хочу встретиться с ним ещё раз.

Яр тих. Горностай поднимает на него взгляд. Видно, что юнец хочет сказать что-то, но не решается. Тогда кудесник вопросительно клонит голову.

Может, это откровение куда сильней обличительных заговоров сработает?

Яр вдыхает.

- Друже, знаешь…

Голос юнца заглушает громкий топот и скрип двери. Первые мгновения Горностаю хочется громогласно проклясть судьбу за то, что прервала их с Яром разговор. Но потом волхв задумывается, кого могло принести на старую мельницу, кроме таких чудаков, как они.

В одночасье мельницу заполоняют лагородские дружинники. Расступаются, врывая в горницу свет едва родившейся ночи, и пропускают того, кого Горностай уж никак не ожидал увидеть.

В старую мельницу входит княгиня Лагородская. Супруга Изяслава – Вера.

Волхв протирает глаза, думая, что спит. Глядит на Яра, тот – тучи смурней. Значит, точно гости нагрянули.

Горностай выступает вперёд и кланяется княгине.

- А… Здравствуй, княгиня светлейшая. И вам всем доброй ночи, – приветствует вошедших изумлённый волхв. – Чем могу служить?

Вера осматривает кудесника холодным взглядом. Затем прикладывает руку к груди и кланяется в ответ.

- Волхв-Горностай. Твоё нахождение в нашем княжестве долгое время не вызывало у меня доверия. Но спасение моего сына и помощь, что ты столько лет оказывал лагородцам, доказывает чистоту твоих намерений, – говорит княгиня тихим голосом. – И хоть вера моя запрещает мне миловать язычников, князь Изяслав искренне заступается за тебя. Посему и я не стану сомневаться в тебе.

- Я… рад безмерно, – тянет Горностай, не понимая, к чему Вера клонит.

- Ныне я вынуждена просить тебя о помощи.

- Так бы сразу, – шепчет про себя волхв и выдыхает с облегчением. – С чем помочь?

- Пропал княжич Мирослав. Мне думается, его похитила нежить.

[1] Рушник – полотенце.

[2] Лучина – тонкая длинная щепка сухого дерева, предназначенная для растопки печи или для освещения избы.

Быль 10. Старый лесник. Янтарный котёл

- Как всё произошло?

Вера молча смотрит на одного из дружинников. Для матери, чьего сына утащила нежить, она держится стойко и достойно. Хоть в студёно-голубых глазах Горностай видит неуёмную тревогу, княгиня не даёт этой тревоге вырваться.

Дружинник ступает вперёд и рассказывает суетливо.

- Юный князь на конной прогулке был. А потом волки набежали, всех конюхов погрызли. Когда мы на подмогу прискакали, увидели только, как волки княжича уносят. Нагнать их мы не смогли – вся стая исчезла вдруг.

- Как волки выглядели? – спрашивает кудесник.

- Так это… чёрные, лохматые.

- Были у них ошейники красные?

- Чего?

- Ошейники красные, – повторяет Горностай. – И глаза красные.

- Не видно было… Что-то красное мелькало, да…

Волхв супится. Если это тот, о ком он думает…

- Волчий пастырь[1]? – Яр смотрит на Горностая.

Тот кивает растерянно.

- С чего бы ему княжича похищать? – хмуро молвит кудесник. – Он своим волкам людей не скармливает.

Скорее всего, хочет Волчий пастырь выманить князя. Да зачем? Выкуп требовать будет?

- Где княжича похитили?

- Поодаль от Соболиного леса, – отвечает дружинник. – Туда же волки побежали.

- Князь Изяслав уже там, – добавляет княгиня. – Просил передать, чтобы ты к нему направлялся.

Горностай кивает, потом с надеждой смотрит на Яра. Тот улыбается.

- Не спрашивай, друже. Вместе поедем.

- Волчий пастырь страшней коргоруш будет. Не хочу я тебя опасности подвергать.

- Страшней, аль нет, всё одно с тобой пойду, – качает головой юнец. – Да и у меня с ним счёты.

Ещё бы. Пастух и Волчий пастырь – хуже врагов не сыщешь.

Яр выводит Свирель из амбара и надевает ему седло.

- Прости, что снова тебя тревожим, – Горностай закидывает за спину посох, потом гладит коня по морде.

Дружинники заглядываются на дивного жеребца. Княгиня же отрешена от всего.

- Мы поедем вперёд, – заверяет гостей кудесник, потом к Вере обращается. – Не тревожься, княгиня. Найду я Мирослава.

Мелькает в её лице что-то тёплое. Благодарность. Она кивает, не сказав ни слова.

Так похожа на матушку.

Горностай вскакивает на Свирель позади Яра. Конь фырчит и пускается рысью вниз по склону, потом переходит на галоп.

- Значит, ты наслышан о Волчьем пастыре? – почти кричит сквозь ветер Горностай.

- Что-что?

- Ты наслышан о Волчьем пастыре!?

- Разумеется! Он с детства портил мне кровь.

Волхв поддерживающе хлопает юнца по плечу.

- Как думаешь, зачем ему княжич?

- Наверно, тебя хочет видеть, друже.

- А при чём тут я?

- При чём-то. Князь с княгиней ему не нужны. Но пастырь знал, что они к тебе за помощью обратятся. И ты пойдёшь искать княжича. Так всё и вышло.

Горностай хмурится. Волчий пастырь – нечистый не из простых и не из милосердных. Но людей он не трогал, пока те не трогали его волков. И с волхвами у него никогда счётов не было. А тут… зачем-то ему Горностай понадобился.

Неужели, как и Коргоруши, с ума сходить начал Волчий пастырь?..

Свирель мигом довозит путников до Лагорода, а оттуда – к дороге в Соболиный лес, и переходит на рысь. В ветвях гаркают птицы полуночные. Ветер тревожит сонные кроны. Ночные путы, непроглядные и вязкие, как смола, оплетают лес. Но вскоре сквозь ветви и стволы деревьев проясняется огонь факелов.

- Там, – волхв указывает в бурелом.

Свирель неохотно сходит с дороги, хрустит опавшими ветками. Становятся различимы фигуры людские. Они встревоженно оборачиваются на шум в чаще. Похоже готовят луки.

- Стойте, уберите стрелы, – приказывает Изяслав.

Горностай спрыгивает со Свирель и идёт навстречу государю. В буреломе стоят сколько-то дружинников с лошадьми и одной повозкой, и сам Изяслав.

- Здравствуй, княже. Нашли, куда волки направились?

- Тропу нашли заросшую. Думаем, по ней нечисть пошла, – князь хлопает кудесника по плечу. – Хорошо, что ты здесь, друг.

- Не беспокойся, княже. Не пропадёт Мирослав. Показывай, что за дорога.

Тропку едва видно, узкая она и травой поросшая.

- Придётся идти по цепочке, – заключает Горностай и оборачивается на остальных. – Я пойду впереди, вы смотрите по сторонам и прислушивайтесь. Яр, ты со мной?

- Ещё бы, друже, – юнец подъезжает на Свирель к волхву и протягивает руку, чтобы помочь забраться.

Теперь Горностай садится впереди – лучше дорогу видно. Подзывает Ёлку и просит освещать путь. Пушистый зверёк облачает шёрстку белым сиянием. Дружинники с князем тоже седлают лошадей. И вереница движется по безлунной тропе.

Волхв неотрывно смотрит вперёд, к каждому шороху прислушивается. Кроме стука копыт, стрекотаний редких насекомых и птичьего свиста ничего странного не слышится. Даже волчьего воя не раздаётся. Зато вскоре Горностай улавливает перешёптывания дружинников:

- Чего этот бродяга тут забыл?

- Это не тот ли, что на пиру заполошничал?

- Ага, он самый.

- Странный какой. Князю челом не бьёт, а княжича решил помочь отыскать. Видно, награду получить хочет.

Горностай вздыхает. Яр правда странный. Да, перед князем не преклоняется, но ведь и волхв не раболепствует пред Изяславом. К чему эти осуждения?

Горностай оборачивается осторожно и шепчет:

- Не серчай на них.

Юнец улыбается.

- О чём ты, друже?

Кудесник мотает головой и улыбается в ответ.

- Нет, ни о чём.

Тропка ухабами покрывается, вьётся меж сосен. Ёлка принюхивается, потом курлычет оживлённо и спрыгивает с коня. Бежит вперёд, размахивая хвостом.

- Нашла что-то? – Горностай вытягивается с любопытством, выглядывая пушистую подругу в низкой траве. Яр похлопывает Свирель по боку, чтобы тот пошёл быстрее.

Караван ускоряется, следуя за сияющим зверьком. Ёлка пробегает сколько-то, оборачивается, ждёт людей, и бежит дальше. И вскоре тропа расширяется, деревья расступаются, открывают веренице путь на крохотную опушку. А там лачуга деревянная стоит, маленькая, старая и почерневшая. Крыша её мхом поросла, маленькое оконце крыто плесенью.

Волхв просит Яра остановиться, спрыгивает на землю. Ёлка мигом забирается ему на плечо.

- Молодец, – хвалит Горностай пушистую подругу, потом разглядывает домик. – Это лачуга лесника?

- Кажись, да, – князь тоже слазит с коня. – Единственный лесник у нас в округе – Самбор. Его, видно, лачуга. Только давно его никто не видел.

- Хм, что же с ним стало? – протягивает Яр с неясным для других лукавством. – Наверно, волки съели.

Отдалённо Горностай понимает, к чему клонит юнец, но с выводами не спешит.

- Идём в дом, – приказывает Изяслав. Надеется, что сын его там.

Дружинники открывают дверь. Внутри лачужка выглядит ещё беднее. В ней – столик, устеленная соломой широкая лавка вместо постели, пара полок с сушёными травами, печка маленькая, бурдюк висит, и бочка с водой стоит. Княжича тут нет.

Изяслав опускает плечи, головой никнет.

- Не кручинься, княже, не конец ещё, – волхв садит Ёлку на пол. – Обнюхай всё, Ёлонька, может, тут подполье есть.

Зверёк тут же лучиком белым рыскает по всему дому. Дружинники тоже осматривают лачугу. Горностай подходит к Яру.

- Ты в порядке? Не устал?

- Что ты, друже? Отчего б мне устать?

- Как же, весь день с самого утра трудился.

- Ха-ха, друже, это и трудом не назвать. Не переживай за меня, я намного выносливей, чем выгляжу.

Волхв улыбается. «Скромничаешь, Яр. «Намного выносливей» – слабо сказано для тебя» – думает.

- Как считаешь, что случилось с лесником?

- Ничего, – юнец жмёт плечами и ухмыляется хитро. – Ответь, друже, чего не хватает в этом доме?

Кудесник оглядывается.

- Мм… Рогатины. Нужно же как-то от зверей защищаться.

- Да. И леснику неплохо бы иметь клюку. Но этого в доме нет. А ещё на дворе нет ни дров, ни другой растопки.

- Хочешь сказать, он ушёл за хворостом?

- И никакой бесовщины.

- Ха, – Горностай шутливо взъерошивает волосы юнцу. – Смышлёныш Яр.

- Легко быть смышлёнышем, когда видел, кто во дворе ходит.

Волхв вздрагивает и с удивлением на Яра смотрит. Тот хихикает. Горностай бежит на выход.

И верно. На улице тень маленькая бродит. Старик в лохмотьях складывает хворост рядом со стеной лачуги. Клюка у него имеется. А рогатины нет. В темноте он, сгорбленный и оборванный, на нечистого больше похож.

Волхв думает, как этот хромой и кашляющий лесник так незаметно, тихо и быстро вернулся. Подходит к кряхтящему старику.

- Здравствуй. Ты и есть лесник?

- Если глубоко в лесу живу, кто ж я ещё? Водяной, что ли? – отвечает скрипуче лесник, даже не оборачиваясь, продолжает хворост складывать. – Надо ж было выйти на часок-другой, так тут же князь со свитой завалились. Кобылы ваши почву лесную портят да кустарники топчут.

- Прости, что без приглашения. Будь милосерден, окажи нам помощь.

Самбор оглядывается. Из-за хмурости его лицо ещё сильней искажается в морщинах.

- Тьфу ты. Как сюда волхва занесло? Что ж тебе, нежити не достаёт, что ты в Соболиный лес сунулся?

- Как раз сейчас и не достаёт. Мне нужно найти Волчьего пастыря.

- А мне нужно хворост на зиму заготовить.

- Подождёт твой хворост, – раздаётся суровый голос князя. Он равняется с Горностаем. – Волки утащили моего сына. Потому, будь добр, Самбор, веди нас волчьими тропами.

При виде Изяслава, лесник слегка тушуется и, скрипя зубами, отбивает поклон.

- Давно я уж волчьими тропами не ходил, княже. А ежели заведу куда в бурелом? Так ведь все вместе сгинем.

- Ты будешь вести нас, пока не найдём Мирослава, – твёрдо пресекает его князь.

Леснику, кажись, хочется ответить едко. Но он лишь выдыхает.

- Как угодно.

Вновь собирается вереница. Когда дружинники хотят коней седлать, Самбор качает головой.

- Пешком пойдём. Нельзя коней брать.

- Это ещё почему? – князь хмурится. – Как мы без коней от волков защитимся?

- Если коней оставите, то и не придётся защищаться.

- Самбор прав, княже, – выступает Горностай. – Первым делом Волчий пастырь лошадей волкам скармливает. Если на его земли войдём пешими, он не будет так злиться. Тогда у меня, может, получится просто поговорить с ним.

Изяслав мрачен, но прислушивается к словам волхва.

- А если волки придут сюда и нападут на лошадей, пока нас нет?

- Если придут… Яр, а Сви… Светозар сможет защитить лошадей?

Яр прыскает, но делает вид, что просто кашляет. Кличка «Светозар» для чёрного, как Навь, коня – потеха.

- Светозар сможет защитить лошадей, – юнцу едва удаётся сдержать улыбку. Но, похоже, он благодарен Горностаю. А Свирель-Светозар возмущённо фырчит.

- Ты же помнишь, княже, что этот конь вытворял на пиру? – молвит Горностай, как ни в чём не бывало. – Ему и волки нипочём.

Изяслав недоверчиво косит на Яра и его чёрного жеребца «Светозара».

- Когда ты успел сдружиться с этим бродягой? – шепчет он кудеснику. Тот лишь невинно разводит руками. – Ладно, будь по-твоему. Привяжите лошадей и выдвигаемся.

Коней привязывают к столбам деревьев. Горностай гладит Свирель по морде.

- Ловко ты выкрутился, друже, – хихикает Яр тихо.

- Если б ты не придумал ему такое необычное имя, не пришлось бы выкручиваться, – шепчет в ответ волхв.

- Хорошая ли идея – оставлять коней?

- Волчий пастырь и впрямь может натравить волков. Если будем уважать его правила, удастся решить всё миром, – потом Горностай задумывается. – Но я, пожалуй, перестрахуюсь.

Подходит с милой улыбкой к леснику. Который, кажется, чем-то встревожен.

- Позволь, Самбор, воды у тебя набрать. Если путь-дорога долгая, не протянем без воды.

Лесник хмурится и не обращает внимания на вопрос Горностая.

- Что за паренёк с тобой? Не нравится он мне.

- Это Яр. Чем же он тебе не понравился?

- Выглядит диковинно. И он, и конь его.

- Ты для него, может, тоже диковинным кажешься. А конь… А что конь? Заморская порода, может быть.

- Вот тут бы и оставался со своей заморской породой.

- Яр пойдёт с нами, – говорит чуть твёрже волхв, потом вновь улыбается. – Ну так что, можно воды набрать?

Самбор вздыхает и разрешает. Горностай возвращается в лачугу, снимает с гвоздя бурдюк, набирает из бочки воды. И незаметно для всех заговаривает её на обличение нежити. Берёт бурдюк с собой.

Вереница, уже без коней, выдвигается за хромым лесником. Яр, оставив Свирель не привязанным, шепчет коню:

- Если свистну, беги к нам.

И нагоняет Горностая. Тот идёт сразу за Самбором, выглядывая дорогу. Её едва-едва видно за порослями.

Яр с ухмылкой наблюдает за тяжело дышащим лесником, раздвигающим ветки клюкой.

- Скажи, старик, как долго ты живёшь в Соболином лесу? – спрашивает юнец с детской любознательностью.

- А тебе дело какое?

- Да интересно просто. Как ты с Волчьим пастырем уживался? Я вот с ним с детства поладить не могу. Дашь совет, как подружиться с ним?

- В лес не суйся – весь совет.

Горностай хочет попросить лесника быть повежливей, но Яр машет ему рукой, мол: «Всё в порядке, обожди немного».

И продолжает донимать старика:

- А ты уверен, что мы по волчьей тропе идём?

- Ежели сомневаешься, веди сам.

- Могу и повести. Я знаю эту дорогу. И вовсе она не волчья.

- О чём ты говоришь, бродяга? – спрашивает князь.

- Дорога эта ведёт к Янтарному котлу.

Дружинники ахают и замедляются. Изяслав темнеет в лице. Горностай ничего не понимает.

- Брешешь, – сквозь зубы говорит государь.

- Неужели? – Яр лишь усмехается. – Пройдём дальше – узнаем.

- Что это значит, Самбор? – спрашивает Изяслав уже лесника.

- Я видел волков на этой дороге. И они направлялись к котлу, – поясняет старик. – Али боязно тебе, княже? Но ведь там твой сын.

- Следи за языком, невежда! – выкрикивают ему дружинники.

- Я не страшусь Янтарного котла, – молвит Изяслав. – Коль туда волки ушли, идём за ними.

- Что за Янтарный котёл? – волхв глядит то на Яра, то на князя.

- Как же, друже? – удивляется юнец. – Ты не слышал об этом?

Горностай мотает головой.

- Янтарный котёл появился давно, лет, может, девяносто назад.

Тогда ясно. Девяносто лет назад последний волхв уже был в могиле.

- Ты увидишь, что это, друже. Дивное место.

- Дивное? Оно гиблое, а не дивное, – хмурится князь.

Лес резко отступает. Почва под ногами превращается в голый камень. Яр берёт Горностая за локоть, останавливая. Потому что впереди земля обрывается.

- Ого! – вырывается у волхва.

Ого, правда. Янтарным котлом оказывается гигантская округлая пропасть. Неимоверно большая воронка, словно когда-то в это место дикий Волот[2] запустил валун. Края пропасти поднимаются к небу, а внизу всё скрывается темнотой. Стены воронки неровные, изломанные, то и дело с них откалывается камень и мчится во мглу. Ветер беспечно виляет над пропастью, а потом пугается чего-то и несётся на север. Там, за краем Янтарного котла, восстают горы княжества Снегирьского.

- Это место раньше было отрогом, который отошёл от горной цепи Снегирьского княжества, – объясняет невпечатлённый Яр.

- Целым отрогом?! – вскрикивает Горностай, глядя изумлённо на юнца. – Как вышло, что гора в яму превратилась?

- Ходят слухи, что жители этой горы занимались кровосмешением, – мрачно произносит князь. – Господь решил наказать их и обрушил на гору небесное светило.

Яр вдруг разражается хохотом.

- Чего смешного, бродяга? – голос Изяслава становится ещё суровей.

- Ну и чушь! – юнец, хихикая, кладёт руку на плечо волхву. – Не слушай эти бредни, друже. Всё намного проще. Гора превратилась в яму после битвы Княжича-Отступника с Туманным Царевичем.

- Макошь[3] превеликая! После… После битвы… – Горностай вновь оглядывает пропасть, не веря ни глазам, ни ушам. – Битва двух Чародеев обернулась… вот ЭТИМ?!

Давненько ничто так не удивляло прожившего больше ста лет волхва.

Сколько ж мощи должно быть в Чародеях, что они горы в пропасти превращают?

- Да вот это полная чушь! – возражает Изяслав. – Чтобы такую пропасть создать, нужны божественные силы. Чародеи, может, дюжие, но не всемогущие.

- То есть, ты, княже, веришь, что невидимый небесный тятя швырнул на землю звезду, потому что среди людей ходили какие-то дрянные слухи? – Яр ухмыляется. – Но тебе трудно поверить, что тут поколотились два Чародея, которых люди видели воочию?

- Я уже сказал, почему не верю, бродяга.

- Тогда мне жаль. Ты, князь, на свою беду, очень недооцениваешь силы Чародеев.

- Ну будет-будет вам! – усмиряет их Горностай. – Разве важно сейчас, как яма появилась? Девяносто лет прошло, всё равно правды не узнаем.

А всё же, верит волхв Яру.

- Закончились байки? – кряхтит лесник. Потом указывает на висящий над пропастью огромный каменный выступ. Тонкий, если так посмотреть. – Туда волки пошли.

Чем дальше ведёт их Самбор, тем сильней настораживается Горностай.

- Как бы земля под нами не провалилась, – говорит он словно невзначай. – Ты из-за обвалов Янтарный котёл местом гиблым назвал, княже?

- Не только. Когда яма появилась, она источала такой морок, гадкую чернь, которая травила тех, кто близко подходил.

- Чародеи сильно повздорили, – Яр усмехается. – Эта муть осталась после их заклинаний. Но она уж развеялась, всё-таки девяносто лет прошло.

- Яр, а ты знаешь, из-за чего Чародеи повздорили?

- Ну, из-за того же, из-за чего князья спорят. Захватить себе больше земли, не сойтись в целях. Или один оскорбил другого. Всё может быть.

- Так яростно драться, чтобы этот провал появился… – Горностай в бездну смотрит. – …причина спора серьёзной должна быть.

Яр молчит.

Они уж на середине выступа. Каменные стены трещат где-то внизу. Ветер носится, бьётся о людей, скинуть во тьму хочет. Самбор идёт еле-еле, но продолжает вести путников волчьими путями.

Горностай наблюдает. «Чего ж ты медлишь? И чего хочешь?» – думает.

И на думы его начинают мелькать тени. Впереди, позади, по краям воронки из-за деревьев показываются волки. Чёрные, ростом с коней. Глаза их заревом горят, на шеях бечёвки красные повязаны.

- Явились, – Самбор скрипит зубами.

Дружинники за мечи хватаются.

- Стойте! – Горностай поднимает руку, обращаясь к свите. – Они решат, что мы хотим напасть.

- Правильно решат, – цедит сквозь зубы Изяслав. – Где мой сын, чудовища?!

- Тише, княже! Не забывай, что мы над пропастью. Если нападут…

Один из волков кидается на лесника и сбрасывает во мглу. Горностай срывается с места, развязывает верёвочку на волосах.

- Ёль! – зверёк хватает зубами один конец и прыгает в пропасть. Верёвка белеет и растягивается.

Но быстро укорачивается, возвращая волхву его пушистую подругу. Нить не поймала Самбора. А его вопль уж утих.

Волки щерятся и бросаются на выступ. Кудесник берётся за посох, готовый драться. Но тут его запястье сжимает Яр и тянет за собой.

- Назад. Они хотят обрушить выступ.

И правда. Волки начинают неистово прыгать и царапать камень под собой. А их красные ошейники сияют. Похоже, волки тоже разумеют какие-то заклинания.

Выступ трескается.

- Все назад! – кричит Горностай свите.

И все устремляются обратно, к прочной земле. Несколько волков мчат им наперерез.

- Беги вперёд, Ёль, – волхв отпускает зверька. – Защищай людей.

Ёлка вырывается вперёд, машет хвостом, создавая белые печати и не подпуская волков.

Слышно, как позади начинает крошиться и рушиться выступ. Яр ускоряется, не отпускает руку Горностая.

Князь с подданными и Ёлкой добираются до края пропасти, выдыхают и оборачиваются на волхва с бродягой.

Те уж почти ступают на безопасную твёрдую землю. Но Горностай чувствует босыми ногами, как прямо под ним появляются трещины и ломается выступ. Вот-вот его коснётся пустота. Земля исчезает под ступнями.

Тут ладонь на его запястье сжимается сильней. Яр, в прямом смысле, закидывает волхва на край ямы. Кудесник, едва приземлившись на прочную землю, тут же вскакивает и бросается обратно к обрыву.

- Яр!

Но под юнцом остаётся лишь воздух. И он летит во тьму, поглощаемый смольной хмарью.

Горностай падает на колени у края и вновь протяжно кричит:

- Яр!

[1] Волчий пастырь – в славянской мифологии – лесной дух, вожак и защитник волков.

[2] Волоты – в славянской мифологии – раса великанов.

[3] Макошь – славянская Богиня судьбы.

Быль 11. Волчий пастырь. Ведание о Матери Нежити

Горностай стискивает зубы, поднимается. Вонзает посох прямо в каменную землю.

- Ёль, оставайся охранять. А вы не отходите от Ёлки.

- Постой! – окликает его Изяслав.

Поздно: волхв разгоняется и прыгает в пропасть. Ветер хлещет в ушах, становится темно. В полёте Горностай берёт верёвочку для волос. Трудно ему колдовать самому, без помощи Ёлки. Но он старается изо всех сил.

Верёвочка нитью белой обращается и по воле кудесника вьётся вокруг, пытаясь в темноте поймать что-то. Но возвращается к хозяину ни с чем. Не успел Горностай Яра схватить.

Волхв ждёт, когда земля приблизится, и он врежется в неё на всей скорости, переломав руки и ноги. Для него это будет не смертельно, но больно.

И вот дно пропасти виднеется. Горностай хочет зажмуриться, но тут видит, как со всех сторон воспаряет белый туман. Густыми комьями сбирается вокруг волхва, оборачивается большим ватным островком. Теперь удивлённый кудесник сидит на облачке, которое медленно спускается на дно.

Горностай хихикает и гладит рукой туман под собой. Рука проходит насквозь. Как же эта хрупкая дымка его держит?

Когда облачко парит на высоте меньше аршина[1] над землёй, волхв слезает и сдавленно шипит от холодной каменной земли под босыми ногами. Туман рассеивается, и Горностай слышит эхо шагов.

- Яр?

Юнец показывается в полумраке, шагает к кудеснику с невозмутимой улыбкой.

- Вот ты где, друже, – говорит так спокойно, будто не летел только что в пропасть. – Я уж стосковался без тебя.

Горностай облегчённо вздыхает и бежит Яру навстречу.

- Ты цел? Не ранен? Ничего не сломал? – волхв осторожно берёт его за плечи, оглядывает.

- Со мной всё хорошо, – мягко отвечает юноша. – Зачем ты прыгнул, друже? Ведь догадывался, что со мной ничего не случится.

- Даже если догадывался, всё одно волновался за тебя! – возмущается кудесник.

Яр отводит взгляд. Горностай вновь вздыхает, потом улыбается, смотря на друга во все глаза.

- Покажи ещё разок.

- М?

- Как ты с туманом управляешься.

Яр хмыкает немного стеснительно. Подымает руку, вокруг которой слетается белый дымок. Затем сжимается в крохотное облачко, и юнец что-то лепит из тумана, как из глины. Раскрывает ладони, с них вспархивает облачная птичка, быстро трепещет крылышками, наворачивает круги рядом с восторженным Горностаем, потом садится ему на вытянутые длани[2]. Волхв с ребяческой улыбкой смотрит на туманное создание.

Стрижик с длинными острыми крыльями. Чем-то знакома кудеснику эта птичка.

- Здорово, – шепчет в умилении Горностай.

- Ты не разочарован, друже?

- Чем, Яр? – волхв глядит на него и сияет. – Тем, что встретился с тобой, как и хотел?

Юнец (коль его ещё можно так называть) вновь глаза опускает, точно красна девица смущается чего-то.

- Мы обо всём потолкуем, как вернёмся домой, – Горностай похлопывает спутника по плечу. – Пока разберёмся с Волчьим пастырем.

Кудесник оглядывается, силясь разглядеть хоть что-то во тьме.

- Самбор упал куда-то сюда же. Нужно его поискать.

Они шагают по дну пропасти в случайную сторону. Горностай складывает ладони в лодочку и миг спустя выпускает в воздух белый маленький огонёк. Пользы от него поменьше, чем от сияния Ёлки, но хоть что-то. Волхв оглядывается увлечённо. Светлеющее небо кажется далёким-предалёким.

- Так значит… Тут ты сражался с Княжичем-Отступником?

- Да, было дело.

- Как вы так неаккуратно, Яр! Целую гору в яму превратить!

- Наша битва затянулась, и мы… разозлились чутка, – неловко посмеивается Яр, будто и впрямь оправдывается перед Горностаем.

- Из-за чего ж вы так повздорили?

Волхву тяжело верится, что Яр хотел вытурить соперника и забрать все земли Руси себе.

- Мне не хотелось того, что он собирался устроить. Как я и говорил, не сошлись в целях.

- И чем всё-таки завершилась ваша битва?

Яр хочет ответить, но вдруг где-то в пучине пропасти раздаётся хриплый кашель.

- Самбор, – заключает Горностай и бежит на звук.

Белый огонёк очерчивает лежащую на земле фигуру. Лесник живой.

- Сварог[3] всемогущий! Как же ты выжил? – волхв присаживается рядом со стариком.

- Где я? – протягивает он слабо.

- В Нави.

- Ну будет тебе, Яр. Самбор, ты упал в Янтарный котёл. Позволь оглядеть тебя. Наверно, очень много переломов.

- Чего?.. Янтарный котёл… Голова трещит…

- Старик, ты обучен заклинаниям? – ухмыляется Яр. – Упал, считай, с высоты небес, а до сих пор дышишь и даже ворчишь что-то.

- А сами то… что делаете тут?

- Так вот… тебя лечить хотели, – кудесник тоже хмыкает. – Да нечего лечить. На тебе и царапинки нет.

Самбор молчит.

- Как долго ты живёшь в Соболином лесу? – спрашивает вдруг Горностай.

- Пятьдесят лет.

- Почему в твоём доме нет оружия, чтобы от зверей защищаться?

- Я не живодёр, могу и без оружия обойтись.

- А откуда у тебя клюка? Интересная такая, с надписями какими-то.

- Это состав снадобий. У меня, как и у тебя, волхв, память короткая.

Горностай переглядывается с Яром. И они вместе чуть не катятся кубарем от смеха.

- Ладно уж, не кривляйся, Самбор, – говорит кудесник, всё ещё хихикая. – Чудо, но я помню, как выглядит клюка Волчьего пастыря. Так что верни Мирослава, и тогда поговорим.

Старик лежит неподвижно. Потом резко поднимается и хочет схватить Горностая. Тот отпрыгивает, снимает с плеча бурдюк и плещет воду в лицо Самбору.

Тот шипит, и вода тоже шипеть начинает. Лесника охватывает клубящийся дым.

Волхв отходит к Яру и видит, что тот руку держит на поясе. Точнее – на пастушьем рожке. Горностай кладёт ладонь ему на плечо и улыбается, мол: «Всё хорошо, не горячись».

Дым опадает, на месте старика теперь стоит крепкий высокий мужчина в волчьей шкуре. Он хмуро стряхивает капли заворожённой воды с чёрных растрёпанных волос и бороды.

- Сил у тебя поубавилось, волхв, – раздаётся низкий голос, похожий на волчье рычание. – Раньше одного твоего взгляда было достаточно, чтобы нежить истинный облик раскрыла. А сейчас прибегаешь к примитивной ворожбе.

- Ты от воды посыпался, тебе ли о силах говорить? – язвит Яр.

- Зачем ты похитил княжича и устроил всё это скоморошество? – спрашивает Горностай. – Если хотел меня видеть, мог просто прийти ко мне, там бы и покумекали обо всём.

- Вряд ли ты прислушаешься к моим словам, если от этого не будет зависеть чья-то жизнь. Да и времени у меня не было. Я знал, что пернатый Царевич ищет тебя. Нужно было действовать быстро, – Волчий пастырь вздыхает. – Откуда ж мне было знать, что ты уже снюхался с этим щенком?

- Не забывай, с кем говоришь, – угрожает Яр, потом смягчается. – Не выражайся при друже.

- Ты привёл нас к Янтарному котлу, чтобы разделить? – невозмутимо продолжает Горностай.

- И у меня почти вышло. Но ты вдруг сиганул за пастушонком. Скажи, малец, когда ты опять успел охмурить этого волхва?

- Опять? – Горностай поднимает бровь, глядит на Яра. Тот складывает руки на груди и ничего не отвечает. Кудесник качает головой, решая не придавать значение словам Самбора. – Не пытайся обличать Яра. Ему я верю больше, чем тебе.

- Да? А ты знаешь, кому веришь? Всё-таки, он – чудище пострашнее меня.

- Яр не чудище. Он мой друг, – отрезает волхв, хмурясь.

- Так ты мог о нём сказать лет эдак сто назад, – бесцветно бормочет Волчий пастырь, подманивает кого-то рукой. Из темноты выходят волки, окружают всех троих. – С тех времён много, что переменилось.

- Довольно тебе прошлое ворошить, – Яр выхватывает пастуший рожок, ловко перекручивает в пальцах и подносит к лицу. – Веди нас к княжичу. Иль хочешь, чтобы яма эта стала твоей гробницей?

Вороные волки, которые только что неистово рычали, съёживаются вдруг, скулят и отступают. Горностай с любопытством рассматривает инструмент в руках друга, но не видит ничего странного.

Волчий пастырь молчит. Потом примирительно поднимает ладонь.

- Постой, Яр. Убери рожок. Не играй.

- Тогда объясняй всё друже, а затем возвращай княжича, – Яр улыбается и опускает рожок.

Самбор сморит на ждущего волхва.

- Хотел забрать тебя и привести кой-куда, и всё тут. Потому и похитил княжича, знал, что ты на помощь к князю придёшь.

- И куда же ты хотел привести меня?

- Какая уж разница? Всё одно пастушонок не даст мне этого сделать, – Волчий пастырь машет рукой. – И даже не понимает, что своим упрямством может сгубить всё живое, будь то люди, или нечисть.

- Как раз наоборот, – прерывает его Яр.

- Что это значит? – волхв переводит требовательный взгляд с Яра на Самбора. – Сгубить всё живое? О чём толк?

- Слушай, пастушонок. Ясно, как день, что тебя счастье переполняет, – продолжает Волчий пастырь. – Потому-то и не чуешь ты, как гневается Матерь Сва[4].

- Чую. И не твоя это забота – гнев её усмирять, – хмурится Яр.

- Матерь Сва? – вздрагивает Горностай.

Он помнит истории волхвов из его племени. Былины о трёх божественных птицах: Сирин[5], Алконост[6]. И их прародительнице – Матери Сва. Все три считались посланницами Богов, посредницами меж Явью[7] и Правью.

И ни одну Горностай не застал. Матушка говорила, что священные птицы исчезли до того, как он родился.

И теперь, спустя столько времени, слышать о Матери Сва…

- Помнишь, друже, о чём говорили Коргоруши в Светло-Заозерье? Что вся нежить чувствует чей-то гнев.

- Так значит… Гневается Матерь Сва?

- Она, – Яр кивает и вновь мрачно глядит на Волчьего пастыря. – А он думает, что ты способен усмирить её. Поэтому хотел похитить и отвести к ней.

- Но он способен, – возражает Самбор. – И ты сам это знаешь, Яр.

- Почему бы не попробовать? – говорит Горностай, Волчий пастырь обнадёживается. – Вдруг я и правда способен?

- Нет, друже. Всё обернётся кошмаром, если ты попадёшься ей на глаза, – Яр качает головой и кладёт ладонь волхву на плечо. – Прошу, поверь мне.

Кудесник глядит потерянно на друга.

- Ладно. Я верю тебе, Яр.

Тот улыбается с благодарностью.

- От бездействия будет только хуже, – вновь встревает Самбор. – Гнев Матери Сва будет расти, и вскоре она обрушит злобу на людей.

- Я же сказал, моя это забота – усмирять её гнев. Не приплетай сюда друже, – бросает грозно Волчьему пастырю Яр. – Постарайся хоть немного воспротивиться её желаниям.

Самбор опускает голову.

- Тяжеловато противиться желаниям Матери Нежити.

С каждым мигом вопросов у Горностая возникает всё больше.

- Твой умысел провалился, – заключает Яр. – Веди нас к княжичу, и разойдёмся наконец.

Волчий пастырь устало вздыхает. Потом указывает клюкой куда-то в стену. И шагает в том направлении. Горностай и Яр следуют за ним.

В стене оказывается большой необтёсанный проход. Впереди пролегает пещера. Самбор идёт туда. Волхв зажигает белый огонёк, который взвинчивается под потолок, освещая дорогу.

- Так значит, Матерь Сва вы ещё называете Матерью Нежити? – спрашивает Горностай, заворожённо рассматривая пещеру.

- Угу. Когда-то давно гнев Матери Сва породил всю нечисть, всех духов. И Чародеев тоже.

- Гнев Матери Сва – и есть то самое древнее проклятье, о котором ты говорил?

Яр кивает.

- На что же она так гневается?

- На людскую жестокость, – отвечает Самбор. – На их бесчеловечность.

- Её гнев течёт в крови духов. И заставляет их ополчаться на людей, если те бесчинствуют, – подтверждает Яр. – В былые времена Матерь Сва напускала на людей своих приверженцев – Стрижей. Дюже сильные духи были. Гурьбой могли и кого-нибудь из прославленной троицы Чародеев сразить.

- Стрижи по воле Матери Сва прокопали эти пещеры, чтобы выбраться из-под земли на свет.

- Однако, – протягивает в изумлении Горностай и вновь окидывает взглядом пещеру. – Получается, Матерь Сва сейчас где-то под землёй?

- Под землёй. Затаилась и ждёт. А её Стрижи рыскают по Руси, – Волчий пастырь оборачивается на Яра. – Слыхал, ты со Свирель немало Стрижей порубил.

Яр лишь хмыкает безрадостно и переводит тему:

- Диво, что ты додумался, спрятать княжича здесь, – ухмыляется змеиной улыбкой мо́лодец. – Мне казалось, ты тугодум.

- Избавь меня от своих подковырок, – хладно отзывается Самбор. – Надулся на меня, как мышь на крупу. Может, полно нам браниться уже?

- Вона, как заговорил. Стоило мне чуток сильнее стать, так сразу «полно браниться». Учти, волчик, я помню каждую украденную тобой овечку.

- Яр, так ты правда был пастухом? – улыбается Горностай.

- Правда-правда, друже. Думаешь, почему я на Волчьего пастыря взъелся?

- Увёл век назад пару-другую овец, вот беда-то, – фыркает Самбор.

- Меня за каждую овечку знаешь, как секли? Потом на спине живого места не оставалось.

Горностай ёжится и сочувственно поглаживает Яра по спине.

- Было бы намного хуже, если б мои волки от голода стали нападать на людей.

- Нужно было просить еду у Лешего, а не воровать людских овец.

Леший как был, так и сейчас является покровителем всей лесной нежити. И Волчий пастырь – тоже его услужник.

Вспомнив об этом, Горностай обращается к Самбору:

- Скажи, пастырь, как давно ты видел Лешего?

- Недавно. Он покинул Соболиный лес, когда на Лагород опустился туман. Ушёл в дремучие леса.

- Яр, ты спугнул его?

- Спугнул? Ему стало худо вблизи людей. Он давно хотел уйти сам, – Яр жмёт плечами. – Я лишь этому поспособствовал.

Горностай печально опускает взгляд.

- Он ведь всегда близ людей жил. Помогал заплутавшим в лесах путникам, прогонял жадных охотников. Неужели тоже на людей обозлился?

Меняется мир нечисти. И настораживает это волхва.

- Пришли, – гулкий голос Самбора вырывает Горностая из дум.

Каменистый туннель заворачивает в сторону и упирается в тупик, образуя округлую пещерку. Лежат здесь волки, дёргают ушами и пристально на пришедших глядят. Под потолком факел горит. А у стены клетка деревянная стоит. Там на волчьей шкуре спит княжич Мирослав. Может, чарами околдован, может просто утомился.

- Открой клетку, – требует волхв.

Самбор послушно взмахивает клюкой – и клетка открывается. Горностай подбегает к княжичу, садясь на колени, прикладывает пальцы к маленькой ладошке, потом к шее. Дышит Мирослав, сердце его стучит. Волхв чует слабое заклинание, наложенное на мальчика.

- Дай угадаю, мальчонка так громко вопил, что ты решил наложить на него «Сон беспробудный»? – улыбается Яр, с первого взгляда разгадав, что за заклинание на Мирославе.

- Мальчонка наоборот был твёрд, не впадал в слёзы. Сказал, что «всё равно Горностай придёт его выручить», – отвечает Самбор. Кудесник хихикает. – А «Сон беспробудный» наложил, чтобы лишнего княжич не подслушал. Заклятие спадёт само, когда вы пещеры покинете.

Горностай выдыхает облегчённо, берёт Мирослава на руки и поднимается.

- Не похищай людей, если в будущем хочешь поговорить со мной, – наставляет он Самбора, но тому слова волхва, как шум листвы – безразличны.

- Чую шкурой, пастушонок, придёт день, когда ты не сможешь сдержать гнев Матери Сва, – говорит Волчий пастырь мрачно.

- Коль вмешиваться будешь, день этот настанет очень скоро, – злостно чеканит Яр.

- Ну хватит вам ругаться. Самбор, выводи нас отсюда.

Волчий пастырь хмур. Он глядит на своих волков, издаёт короткий свист. Два зверя встают услужливо и к хозяину подходят.

- Они вас выведут.

Горностай улыбается благодарно и отбивает Самбору прощальный поклон. Яр зыркает сердито на нечистого. И путники идут за семенящими волками по тесному туннелю.

- Давай я понесу княжича, друже? – предлагает Яр.

Волхв кивает и передаёт ему мальчика.

- Расскажи о Матери Сва, – просит кудесник.

- Что же тебе рассказать?.. Древняя божественная птица, создательница Сирин и Алконост. Служила Макошь-Пряхе Судеб. Долгое время была защитницей племён. Но потом что-то произошло, и Матерь Сва обозлилась на людей. Её гнев породил всю нечисть и наслал на некоторых людей проклятье, после которого многие стали Чародеями.

- Ты видел её?

- Не только видел. Она помогла мне стать сильней.

- …И какая она, Матерь Сва?

- Мм… Она прекрасна. И страшна.

Горностай улыбается. Кажется, когда-то давно он слова эти уже слышал.

- А почему её приверженцы Стрижами зовутся?

- А потому что выглядят, как стрижи. Только они намного-намного больше, – Яр высвобождает руку и поднимает ладонь над головой волхва как можно выше. – Вот такие примерно.

- Ничего себе! Насколько они опасны?

- Ну, в одиночку – настолько же, насколько опасен Леший. Но вот стаю было тяжеловато победить даже нам со Свирель, – Яр хмурится сперва, но потом улыбается Горностаю. – Но тебя они не тронут.

- Почему же?

- Потому что ты добрый, друже. В тебе нет ни капли жестокости.

Горностай вздыхает горько.

- Если б это было так, Яр.

- Я знаю, что это так. Мне кажется, ты даже ненавидеть не умеешь.

- Тут ты неправ. Хоть за всю свою жизнь я ненавидел лишь трижды, но ненависть эта была так сильна… Мне становится страшно оттого, что я могу испытывать подобное.

Волхв опускает голову и сжимает матушкин амулет. Сердце его немного утихает. Яр же глядит на Горностая во все очи. Даже волки повернули уши назад, словно желая услышать продолжение слов кудесника.

- Расскажи.

Волхв вздрагивает. По правде говоря, ему и самому давно хотелось поведать кому-нибудь о тьме, что настигала его в прошлом веке. Но, кроме безмолвной Ёлоньки, не было того, кто мог бы выслушать.

Яр же был в том времени. Он способен понять Горностая.

- Первый раз я возненавидел мир. За то, что он забрал у меня матушку, – волхв поглаживает деревянный амулет. – Когда появилась мой горностай Ёлочка, я возненавидел второй раз… Возненавидел жизнь.

Совестно было Горностаю признавать это, когда за спиной он чувствовал оберег Белобога. Того, кто мир и жизнь любил всем сердцем.

- А третий? – осторожно спрашивает Яр.

Волхв вздыхает тяжело, ведая о самом едком чувстве:

- В третий раз я ненавидел людей, – молчит. Снова молвит. – Только… Я совсем не помню, почему…

Горностай до сих пор ощущает явственно вкус отголосков этой ненависти. А причины не помнит.

Яр глядит на него, в глазах синих огонёк теплится, знакомый волхву огонёк. Что-то сказать друг хочет.

Но лишь неслышно выдыхает и одаряет Горностая улыбкой.

- И не вспоминай. К чему старое поминать, коли горькое оно было?

Горностай после недолгого молчания хмыкает.

- И правда.

Его душе теплей становится.

Волки неспешно бегут рысцой, дышат громко, порой тянут морды друг к другу, чтоб за ухо куснуть. Когда люди затихают, звери замедляются. Оглядываются.

И прежде чем Горностай успевает заметить, как воссияли алым их ошейники, пещера белизною наливается. Устилает взор снегами тёплыми, а потом рассеивается. И волхв теперь не в пещере стоит, и нет рядом ни Яра, ни Мирослава, ни волков.

На холме кудесник находится, под необъятным синим небом, ветер ему щёки целует. Вдали пролегает пред Горностаем милая деревянная Искорь, разрослась на увале зелёном и теперь стоит неприступно.

Горностай оборачивается, душу его трепет разит. Старое знакомое капище. Святилища в племени Ростичей всегда славились обширностью и красотой. Волхвы искорьские – те ещё мастера, нигде боле на Руси таких красивых идолов не вырезают… не вырезали.

Горностай не сдерживает улыбку, хоть и чувствует, как сердцу тягостно. Ступает к святилищу. В глаза ему бросается идол Лёли[8]. Стройный, резьбой цветочной украшенный. Лицо Богини весны юно, мило и добродушно. Только венок, венчающий её чело, уж завял.

Горностай кланяется Лёле, снимает венок. Срывает со травы колокольчик полевой и с нежностью пристраивает в древесных резных локонах.

- Сплету тебе потом новый венок, Лёлечка.

И вспоминает, что «потом» уж не наступит никогда.

Проходит Горностай дальше, лики старых Богов наблюдают. Злятся ли они на него, что не стал до последнего сражаться за них и противостоять новой вере? Иль наоборот благодарны за то, что продолжает добро в люди нести?

На капище Горностай видит других волхвов. Братьев своих. Кто из них помладше, борода ещё расти не начала, а кто уж в летах – старцы мудрые. Знает Горностай, что знаком был с ними когда-то. В их общине жил, с ними возносился к званию волхва. А сейчас уж ни лиц, ни имён не помнит.

Молодые волхвы улыбаются, машут Горностаю, к себе зовут, по родному имени его кличут. Тот качает головой и чрез силу улыбается им в ответ.

- Не зовите меня, братья. Знаю, что мертвы уж вы давно.

Разворачивается и уходит. Плохая примета – во сне за мертвецами следовать. Да только на обратном пути ещё сильней сердце Горностая сжимается.

Видит он милый облик, повёрнутый спиной к нему. Высокая, худосочная, волосы пепельные не покрыты и коротки. Она сходит с холма, отдаляясь от Горностая.

- Матушка, – выдыхает он.

Горло спирает. Он пускается бежать по мягкой траве. Матушка не оборачивается, не слышит сына, мычит про себя колыбельную. Горностай уж почти нагоняет милую матушку, вытягивает руку, чтобы обнять крепко.

[1] Аршин – старинная русская мера длины, равная прим. 70 см.

[2] Длань – устаревшее название ладони.

[3] Сварог – славянский бог небесного огня, отец Богов.

[4] Матерь Сва – в славянской мифологии – божественная птица, прародительница всех славян.

[5] Сирин – в славянской мифологии – божественная тёмная птица, чьи песни завораживают и сводят людей с ума.

[6] Алконост – в славянской мифологии – божественная птица, чьи песни наполняют душу людей счастьем и покоем.

[7] Явь – в славянской мифологии – мир людей и стихийных Богов.

[8] Лёля – славянская Богиня весны.

Быль 12. Доверие для Чародея

Но лишь касается Горностай её плеча, как матушка в пыль рассыпается. Небо темнеет, исчезает холм, старая Искорь. Теперь последний волхв в перелеске стоит. А рука его лежит не на матушкином плече, а на тонком деревце.

Кудесник убирает руку, берётся за амулет. Он ведь почти почувствовал тепло от плеча матушки. Но лишь миг – и она пропала.

Тяжесть сковывает сердце, слёзы застилают глаза и срываются на холодную землю.

- Горностай?

Волхв тут же старательно утирает слёзы и оборачивается с улыбкой.

- Мирослав, очнулся?

Встревоженный княжич подходит к кудеснику. Тот же осматривается.

Они вышли из грота. Пещера похожа на огромный бугор, точно кто-то большой давным-давно из-под земли вырвался. Янтарного котла не видать. Далековато их грот увёл.

- Ты, что, плакал? – спрашивает Мирослав.

- Показалось тебе, – отмахивается Горностай и оглядывается. – А где…

Тут же из пещеры появляется фигура.

- Яр! – радуется волхв.

- Друже, ты проснулся, – Яр улыбается, подходя к Горностаю. Потом, словно почуяв едва утихшую горечь друга, беспокоится. – Что случилось? Тебе нехорошо?

- Я в порядке. Просто, кажется, поддался наваждению. Что произошло, мне неясно.

- Опять этот Волчий пастырь, – Яр супится. – Приказал своим волкам навести блазню. Поэтому ты уснул на ходу, друже.

- А на тебя наваждение не подействовало?

Тогда Горностай вспоминает, что уж Яру никакая блазня не страшна.

- Я быстро проснулся. Довёл вас с княжичем до выхода. А потом вернулся и поквитался с этой шерстяной докукой.

На самом деле, всё было не совсем так. Сначала Яр и правда вернулся в пещеру.

- Я из тебя шкуру сделаю, – промолвил он Волчьему пастырю настолько спокойно, насколько мог.

- Погоди ты, пастушонок, на что тебе шкура облезлая моя?

- Если хотел заставить нас плутать, мог волков по ложному следу пустить. Зачем нужно было показывать прошлое?

- А сам как думаешь? Не кажется ли тебе, что пора волхву возвращать потерянные воспоминания?

Яр нахмурился.

- Ты же встречался с существом извне, – сумрачно сказал Самбор. – Тем, что и забрало воспоминания Горностая.

- …Это чудовище сказало, что, если вернуть воспоминания… друже помутится рассудком.

- И ты поверил ему?

Яр вдохнул, и дыхание застряло в груди.

- Я знаю, что там за воспоминания. И я не хочу, чтобы друже снова переживал их.

- Как же тогда он сможет противостоять существу извне? Без своих воспоминаний Горностай беззащитен.

- Я не позволю чудовищу приблизиться к друже! – вырвалось у Яра. Кулаки сжались. – Буду убивать каждый раз, как вижу.

Волчий пастырь хмыкнул печально.

- А ежели Горностай сам захочет вспомнить всё?

Тогда Яр опустил голову.

- Ежели так… Я сделаю всё, чтобы ему помочь.

Но об их разговоре с Волчьим пастырем он Горностаю не рассказывает.

- Далековато от Соболиного леса он нас завёл, – волхв оглядывается.

- Похоже, мы где-то на севере Янтарного котла, – предполагает Яр. – Пойдём на запад, тогда вернёмся к лачуге Самбора.

Горностай протягивает руку Мирославу. Мальчик смотрит немного удивлённо на улыбающегося волхва. После улыбается в ответ и сжимает ладонь кудесника.

- Что ж произошло? Почему меня волки похитили? – спрашивает княжич.

Горностай тушуется. Чем ответить на это мальчику? Что хотел Волчий пастырь кудесника видеть? Мирослав, по сути, никакого отношения к этому иметь не должен. А врать не хочется.

Яр берёт всё на себя:

- Волчий пастырь хотел у князя выкуп просить.

Волхв чуть не прыскает, подумав, на кой Волчьему пастырю золото. Но благодарно кивает другу.

- А я так и знал, что спасать меня придёшь ты, Горностай, – довольно заявляет княжич. – Но почему с тобой этот странный бродяга?

- Ну… После пира мы встретились и сдружились.

- А где конь твой чудный? – любопытствует Мирослав.

- И чего все только коня моего вспоминают? – Яр оборачивается с расстроенным по-детски лицом. – Друже, не уж то я никто без своего коня?

- Ну что ты, Яр! Выбрось чушь эту из головы!

- Да я просто тешусь, – юноша хмыкает, потом свистит громко в воздух. – Прибежит скоро… Ха, экий ты бегун, точно ветер.

Впереди показывается чёрный жеребец. Вряд ли он появился сразу же после свистка Яра – давно уж бежит навстречу. А рядом с ним лошадка белая рысит. Верхом на ней – княгиня Вера.

- Ты таки притягиваешь к себе княжескую семью, я погляжу, – говорит Яр, чеша Свирель по носу.

- Твой конь до редкости умён, бродяга, – княгиня останавливает свою лошадку. – Я оставила свиту охранять лошадей князя, а этот жеребец повёл меня за собой.

- Матушка! – Мирослав выпрыгивает из-за Горностая и бежит к Вере.

Лёд, под которым замуровано было лицо княгини, тут же трескается. Глаза её начинают дрожать. Она слезает с лошади и, севши на колени, крепко прижимает к себе сына.

Горностаю бы улыбнуться, вздохнуть спокойно, порадоваться за семью княжескую. Да опять сердцу горестно.

Он помнит, как и сам когда-то бежал так к матушке. Та порой гладила его по голове, порой и обнимала. Холод её тогда вмиг рассеивался.

Готов многое отдать волхв, чтобы снова повидаться с матушкой. Да поздно уж.

Яр смотрит на Горностая и явно чувствует грусть его. Думает, что бы такого сделать, чтоб отвлечь кудесника.

- Друже, подойти-ка, – подманивает его Яр и хлопает Свирель по спине, конь опускает голову.

Когда Горностай подходит, юнец шепчет:

- Утром ты ведь хотел найти в Свирель что-то, что выдаст его за филина?

В глазах волхва тут же интерес вспыхивает.

- Угадал. Но я так и не смог ничего найти, – отвечает он тем же шёпотом. – Ты слишком хорошо зачаровал его.

- Но кое-где я всё же просчитался. Глянь.

Юнец указывает на чёрное ухо. Кудесник тут же приближается к голове Свирель, долго разглядывает длинное ушко. Кроме топорщащейся оттуда шерсти Горностай в конце концов видит крошечные пёрышки, которые бывают у молодых птенцов.

Так это умиляет Горностая, что он едва не пищит.

- А для чего же ты Свирель в коня превратил? – шепчет он восторженно.

- Бродить на людях с конём не так заметно, как с огромной совой, – хмыкает Яр. – Я был рад, когда ты назвал Свирель дивным. Принял это за похвалу моим способностям к заклинанию.

- Считай, что так оно и есть. А сам ты, Яр, случаем, не зачаровывал себя?

Яр вздёргивает голову немного надменно.

- Мне незачем. Я итак красив.

- И не поспоришь, – волхв улыбается лукаво. – А до чего скромен.

Юнец посмеивается тихо.

- Я не чванствую, друже. Эти слова сказал тот, кому я доверяю больше всех на свете.

Хочет Горностай ответить, но со спины их окликают:

- О чём шушукаетесь?

Горностай оборачивается, надеясь, что не услышали княгиня с княжичем их разговор. Кланяется Вере и молвит удивлённо:

- Почему ты здесь, светлейшая? Опасно княгине одной ездить.

- Не столь опасно с таким хранителем, – государыня смотрит на Свирель. – Мы добрались до лачуги лесника и увидели, что лошади князя оставлены там. Один только жеребец не привязан. Потом вдали послышался грохот и волчий вой. И этот конь побежал на шум. А я – за ним… Должно быть, Волчий пастырь повержен?

Горностай и Яр переглядываются.

- Пожалуй, что так, – туманно отвечает волхв.

И княгиня улыбается ему.

- Слава Богу. За то, что уж дважды ты спасаешь сына моего, Горностай, буду благодарна тебе вовек. Скажи, чего желаешь ты? Какую награду?

- Мне просить нечего, княгиня, – волхв качает головой и глядит на Яра. – Да и благодарить Яра следует. Без него поиски бы затянулись.

- Не скажи, друже.

- Тогда чего хочешь получить ты, бродяга? – обращается Вера к молодцу.

Он хмурится, словно нелюбо ему принимать что-либо от семьи княжеской. Но потом смягчается.

- У князя с собой повозка была прихвачена. Коль не заденет это государя, хочу, чтобы сперва нас с друже довезли на ней до мельницы, а потом эту повозку отдали.

Горностай с Мирославом смотрят чуть удивлённо на Яра.

- Моя жизнь для тебя с повозкой сравнима что ли? – бормочет княжич.

- Не встревай, юный князь, – княгиня невозмутима. – Повозка, так повозка. Но сперва бы к государю вернуться.

И, как предлагал Яр, они выдвигаются на запад. Княгиня усаживает Мирослава вместе с собой на белую лошадку, Горностай вместе с Яром садятся на Свирель.

Медленно небо облачается в рассвет. Княжич засыпает в руках матушки. Волхва тоже клонит в сон, но понимая, что и Яр утомился, решает за компанию терпеть и не засыпать.

- Яр, а зачем нам повозка? – спрашивает кудесник в полудрёме.

- Так ведь удобней кататься вдвоём. Будем перевозить гостинцы, ну, или хворост, или сено. А сейчас отдохнём, пока будем ехать домой, – отвечает сонно юнец и треплет гриву коня. – Да и Свирель хочет осмотреться, поэтому, как вернёмся в Соболиный лес, я его отпущу.

- А зачем ему осматриваться?

- Хочет глянуть на Янтарный котёл. И проведать, не бродят ли ещё Стрижи по свету.

Горностай мычит что-то и уж хочет глаза закрыть, но тут слышит резвый топот копыт. Лошадка княгини и Свирель небыстро бегут, значит приближается кто-то.

Волхв выпрямляется и оглядывается. Видит табун целый, что к ним мчится. Верхом – всадники. Не Изяслав это.

- Княгиня, постой, – предостерегает Веру Горностай. – Не отходи далеко от нас.

Государыня останавливается и настороженно глядит на табун. Когда совсем близко ездоки подъезжают, лицо её вновь леденеет, и она крепче прижимает к себе проснувшегося Мирослава.

Горностай вглядывается в лицо того, кто, видно, главный среди всадников. И чем-то взгляд надменный этот знаком ему. Борода тёмная, кудри, очи почти белые и подбородок острый.

- Княгиня Вера лагородская, – протягивает незнакомец с недоброй улыбкой и отдаёт поклон государыне, не слезая с крепкого коня. – Экое диво – встретить тебя здесь, в глуши.

- И тебя тут не ожидал никто, князь Юрий старградский, – сумрачно говорит княгиня. – Перелески эти нашему княжеству принадлежат. Отчего же не предупредил, что заглянешь? Приём достойный устроили б тебе.

- Уж извини, светлейшая. Гнали кабанчика, а он за границу нашу заскочил. Пришлось заступить на земли Изяслава, – Юрий оглядывает ночных путников. – А где ж он? Отчего же он княгиню свою одну отпускает? Аль рассорились вы?

- Мы с князем Изяславом разминулись. Не серчай, но сейчас поприветствовать тебя он не может, – Вера одной рукой сжимает поводья. – А коль охота твоя окончилась, буду просить тебя, князь Юрий, покинуть наши земли. Нынче тут опасно, распоясался Волчий пастырь.

Князь старградский ухмыляется и смотрит на Горностая.

- А спустить на Волчьего пастыря Изяслав решил своего язычника ручного, – Юрий смеётся едко, вместе с ним и свита. – Где ж это видано, чтобы бес с бесом дрался?

- Горностай в одиночку сразил Волчьего пастыря, а ты с толпой одного кабана догнать не сумел, – бросает ему Яр. – Постыдиться бы тебе князь, а не хохотать.

Лицо Юрия темнеет, злобный взгляд вонзается в юнца.

- Храбрости тебе, холоп, не занимать. Только за храбрость платить надо, – князь поворачивается к дружинникам. – Голову с плеч невежде. И язычнику заодно.

Пара дружинников трогается. Горностай раздумывает, как бы разрешить всё без драки. Но тут дорогу старградцем преграждает княгиня.

- Горностай – верный друг нашей семьи. А этот юнец помог сразить Волчьего пастыря. Их я тебе трогать не позволю, княже, – от голоса её стального дружинники шарахаются. – Как и проявлять своеволие на земле Изяслава тоже не позволю.

Юрий смотрит удивлённо. И возмущённо. Потом смеётся:

- Распустил тебя Изяслав, княгиня. Многое тебе позволяет, – князь ухмыляется ядовито. – Баба мужику не указ, чтоб могла ты мне что-то позволять аль не позволять, княгиня светлейшая. Сиди в горнице тихо мирно, ты беды б не знала. Вот заберу тебя в Старград, дерзить боле не будешь.

- Стращай того, кто не смыслит ничего, – без тени страха отчеканивает Вера. – Не зазнавайся, князь старградский, с рук тебе это не сойдёт.

- Да не уж то? Мне ли не знать, что Изяслав о семье хлопочет, как петух о курах. Чего он только не сделает, чтоб тебя вызволить.

- Даже Волчий пастырь не такой подлый, как ты, – выкрикивает Мирослав.

- И сынка заодно.

- Постой, князь старградский, – говорит наконец Горностай.

Слезает со Свирель, медленно выходит вперёд, вставая между свитой Юрия и княгиней.

- Гнев твой из-за меня бушует. Зачем же им семью Изяслава травить, и с княжеством лагородским вражду разжигать? – волхв прижимает руку к груди. – Лучше уж на мне злость вымести. Забери в Старград, коль хочешь. Невиновна княгиня в том, что я сейчас здесь.

Отдавать себя на казнь кудесник не собирается. Но хитрить приходится.

Князь смотрит на волхва с презрением. Но хотя бы уж на Веру не глазеет.

- И не думай об этом, друже, – раздаётся голос со спины, и к Горностаю подходит Яр. – Никто не посмеет свою злость на тебе вымещать.

Беда. Как бы Яр себя не раскрыл.

Юнец вызывающе указывает на Юрия.

- А давай спорить, князь? Ты ж голову мою хотел. Так вот знай, что и удар мне нанести не сможешь!

Решил Яр на боевой нрав старградцев поставить.

И не просчитался. Юрий смеётся заливисто и слезает с коня.

- Да я бы тебя и иголкой заколол, была б она у меня.

- Яр, может, не надо? – шепчет волхв. Юнец ему лишь улыбается, мол: «Не тревожься».

Князь хватается за меч, вырывает его из ножен. Тогда раздаются удивлённые оханья дружины. А ночные путники изумлённо глядят. Один лишь Яр хмыкает беспечно.

Не понимает сперва Юрий отклика такого. Потом чует лёгкость в руке, смотрит на ладонь и сам выпадает.

Нет меча. Лишь рукоять и гарда. А клинка нет.

- Ну и ну, – хихикает Яр. – Что ж, ничего-ничего, княже, бывает. Видно, плохой день у тебя.

Князь свирепеет, рычит похлеще волков Самбора.

- Меч дай! – кричит одному из дружинников.

Тот за рукоять берётся, меч вытаскивает. И тоже клинка нет. Так начинают дружинники по очереди оружие обнажать.

Все мечи разбиты. Одни рукоятки остались.

Яр смеётся с удовольствием, Мирослав – тоже. Княгиня с Горностаем молчат. Но по правде говоря, волхву тоже хочется хохотом заливаться.

- Так всё и вышло: ни одного удара, – ехидничает Яр.

Для старградца, особенно для князя, ни с того, ни с сего лишиться меча пред дружиной и княгиней – позор ещё тот.

Юрий швыряет со всей злостью рукоять на землю и впивается взглядом, почти обезумевшим, в Горностая.

- Твоя работа, бес?

Так лучше. Пускай думают, что это волховские заклинания.

- Чего ещё от проклятого язычника ждать? Только грязным колдовством людей честных очернять можешь.

- Что-то не вижу я среди вас честных людей, – острит Яр. – Да и людей, вообще-то, не вижу.

- Озлобил, смерд, – князь бросается вперёд. – Я тебе голыми руками шею сверну!

Горностай по привычке хочет за посох схватиться, да вспоминает, что оставил его Ёлке. Яр в защите не нуждается, да переживает волхв всё одно.

Но приблизиться Юрий не может: врезается вдруг в знакомую кудеснику белую печать. Тогда же чувствует Горностай, как что-то на плечо ему взбирается.

- Ёлочка! – волхв слышит курлыканье около уха.

Вытягивает руку, Ёлка перебирается ему на ладонь. В зубах у неё – веточка маленькая. Зверёк бросает в длань веточку, та светится и обращается посохом.

- Спасибо, милая, – Горностай ласково гладит пушистую подругу. – Но если ты здесь, то…

И вновь слышится топот копыт. Свита Юрия пятится. Волхв выдыхает облегчённо. Княгиня улыбается наконец, а Мирослав восклицает:

- Батюшка едет!

Изяслав вместе с дружинниками своими и княгини вздымает пыль. Сравнявшись с путниками ночными, князь лагородский выезжает вперёд, встаёт перед Юрием, не слезая с коня.

- Здравствуй, брат старградский, – голос Изяслава неприветлив. – По собственной воле на земли мои заглянул, аль по случаю? Почему на людей моих бросаешься?

Яр фыркает неслышно. «"Твоих" людей?» – словно думает.

- Да вот, брат лагородский, хотел от гадости языческой земли твои избавить, – шипит Юрий и кажет на Горностая. – Он ведь и тебе, и семье твоей голову вскружил!

- Думаю, княгиня Вера уж говорила тебе, что Горностай нашей семье – друг, – Изяслав хмурится. – И сколь не было б моё уважение к тебе сильно, проявлять своеволие на лагородской земле я не позволю.

- Как не понимаешь ты, князь Изяслав? Ты защищаешь чудовище. Глянь, он в один миг обезоружил всю мою свиту, – Юрий косится на Горностая, которому Яр помогает на Свирель забраться. – А ты уж проникся к нему. Небось, минует ещё годок, и пойдёшь, Изяслав, с волхвом этим идолы проклятые ставить и жертвы приносить. Опять люди зверьми свирепыми станут.

- Как у тебя язык поворачивается говорить такое? – холодно молвит княгиня.

- Не страшись, князь старградский, – говорит мрачно Яр и запрыгивает на Свирель. – Хоть с идолами, хоть с церквями, а люди останутся зверьми свирепыми.

- …Ежели когда-нибудь предам родную веру, дам тебе убить меня, – Изяслав кладёт ладонь на рукоять. – А пока я лишь вижу, что хочешь ты меч поднять на невинного человека.

- Невинного? Брат лагородский…

- Невинного! – Изяслав вынимает меч. – А я не считаю братьями тех, кто невинных убивает.

- Хватит, княже! – не выдерживает Горностай. – Не разжигай вражду между лагородцами и старградцами из-за пустяков.

- Не сказал бы я, что это пустяки, Горностай, – Изяслав умолкает на миг, потом смотрит на княгиню. – Вера, лада[1] моя, князь старградский угрожал тебе и сыну нашему? Оскорблял тебя?

Коль разузнает государь, что Юрий из его жены хотел сделать себе очередную наложницу, разгневается и войну со Старградом устроит. Всё же, прав Юрий, Изяслав за свою семью горой встанет.

- Не угрожал, ладо мой Изяслав, – качает головой Вера. – Разозлился на потешки юнца этого, и будет с него. Пусть возвращается в Старград и не тревожит боле земли твои.

Горностай выдыхает бесшумно. Несмотря на глумления Юрия, княгиня поступает достойно и мудро. От обиды её зависят жизни людские. И она это понимает.

- Тогда зла на тебя не держу, брат старградский, – неискренне заключает Изяслав. – В следующий раз, коль захочешь Лагород навестить, хоть гонца мне пошли. Но не врывайся напролом в мои земли. Иначе не то подумаю.

Злость бушует меж государей. Но сдерживая её за поводья, братья по княжеской крови расходятся.

- Помяни моё слово, Изяслав, – бросает напоследок Юрий, поворачиваясь спиной. – Навлечёт язычник великую беду на Русь.

И скачет князь старградский с дружиной прочь.

Горностай опускает голову. Несильно его это обижает. Но до чего неприятно, когда клевещут на тебя пред теми, кто доверяет тебе.

- Не расстраивайся, друже. Собака лает, ветер носит, – Яр улыбается ему. – Дело твоё людям дороже любого княжеского слова.

Тогда обида начинает рассыпаться в песок прозрачный.

- Спасибо тебе, Яр.

Итак, всё разрешилось. После того, как Изяслав расцеловал княгиню и сына, Горностай рассказал всё что случилось. Раскрывать Самбора он не стал, соврал, что тот разбился, упав в Янтарный котёл (и в мыслях послал Волчьему пастырю извинения за сию клевету). Тут же прибавил, что Яра он «успел спасти своей нитью», потому как князь с нескрываемым удивлением смотрел на юнца.

Вера ведает князю желание Яра. Изяслав смеётся тихо и отвечает прямо как княгиня:

- Что ж, повозка так повозка. Малая плата за спасение наследного правителя Лагорода, – князь пересаживает засыпающего сына к себе. – Отдыхайте оба. Как разминёмся, довезёт вас Степан до Колосьев.

Горностай и Яр устраиваются в повозке. Лошади трогаются, вереница бежит, упиваясь рассветными лучами.

- Погляди внимательно, не летают ли ещё где Стрижи, – тихо просит юнец чёрного жеребца.

Свирель покачивает головой и скачет в сторону Янтарного котла.

- До чего же, однако, умён Светозар, – с улыбкой подмечает Изяслав. – Уж не знаю, что ты ему сказал, бродяга, но, видно, всё он понимает.

- Кто такой Светозар?

- Воистину, диво-ко… – осекается князь, сбитый с толку вопросом Горностая.

Тогда понимает волхв – сморозил что не то. Яр прыскает, но быстро давит смех.

- Светозар – это мой конь, друже.

- А… Совсем запамятовал! – невинно восклицает кудесник.

Благо, за ним уже закрепилась слава «великого забывалы», и князь ничего не подозревает.

- Не уж тебя правда Ёлочка привела, княже? – быстро переводит тему Горностай.

- Верно. Почуяла недоброе, посох твой в веточку превратила, повела нас к лачуге Самбора… Жаль старика, любил он лес, от леса, считай, и погиб.

Горностай и Яр переглядываются, едва улыбки сдерживают.

- Так вот, у лачуги свита княгини стояла. Сказали, мол: княгиня за конём вороным ускакала. И зверь твой волшебный повёл нас по следу.

- Какая ты умница, – волхв нежно щекочет Ёлку. Та жмурится и курлычет.

- Друже, не по душе тебе это будет, – сонно молвит Яр. – Но расскажешь мне, откуда горностай твой появился?

Щиплют душу воспоминания не исчезнувшие, но кудесник, понизив голос почти до шёпота, кивает:

- Коль хоть немного окупит это мой долг пред тобой, расскажу как-нибудь.

- О чём ты, друже? – в изумлении шепчет Яр. – Какой такой долг? Ты ничего мне не должен!

Тогда волхв озирается, убеждаясь, что никто на них не смотрит и не слушает. Решает подстраховаться, взмахом руки и простеньким заклинанием возносит над повозкой маленький невидимый купол. Под ним лишь Горностай и Яр, неведомо ото всех, могут слышать друг друга.

Горностай улыбается так светло, что друг его немеет.

- За это… – всё ещё шепча, волхв берёт в ладонь матушкин амулет. – …буду благодарен тебе вечность, Яр.

Юнец никнет, словно перед глазами у него стрелы прошлого вьются.

- Будет тебе, друже. Не говори так, – он качает головой. – Тебе уж неведомо, какой пустяк это по сравнению с…

- Не пустяк, Яр! Никакой не пустяк. Я так много был готов отдать за этот амулет, – Горностай прижимает амулет к груди и вновь глядит на юнца, точно на небо. – И ты вернул мне его. Спасибо тебе, Яр.

Тот давится воздухом и замолкает. Но вскоре спрашивает:

- Поэтому ты хотел встретиться со мной?

Волхв кивает.

- Я в необъятном долгу пред тобой. Прошу, скажи, как мне отблагодарить тебя? – видя, что Яр вновь мотает головой, кудесник его пресекает. – Иначе я веками буду чувствовать вину.

Это и впрямь ошарашивает Яра. Горностай затолкал его в бурелом мыслей, из которого, на самом деле, и кудеснику было б нелегко выбраться.

И всё же Яр находит выход. Шепчет с улыбкой:

- Тогда, если хочешь отблагодарить, просто доверяй мне.

Кладёт голову на согнутые колени и глаза закрывает, будто последние силы на слова эти потратил. Горностай наблюдает за ним. Быстро дрёма юнца одолевает. А ведь раньше вовсе спать не мог.

Небо розовеет. Птицы вести о новом дне разносят. Дрожит повозка, копыта стучат. Роса утром пахнет. На руках волхва лежит клубочком Ёлочка, подёргивается от прохладного ветра. Отчего-то рассвет этот кудесника счастьем одаривает, неохватным, неуёмным.

Доверие… Что ж…

Горностай мягко трясёт Яра за плечо.

- Яр… Яр…

Тот просыпается, моргает, осовелым взглядом смотрит на друга, потом улыбается.

Волхв хихикает, подсаживается ближе и прикрывает рот ладонью.

- На самом деле…

Он оборачивается с опаской, не смотрит ли кто, не подслушивает? Вновь обращается к Яру и шепчет:

- Меня зовут Ладмир.

Яр молчит. Улыбается шире и вновь закрывает глаза.

[1] Лада / Ладо – древнерусское ласковое обращение к супруге / супругу.

Быль 13. Грёзы о делах давно минувших дней

- Значится, Царевич туманов и совиного пера, – нараспев произносит Ладмир, пока обирает листья с веточек смородины и мяты. – По правде говоря, не представляю, как чествовать великого Чародея всея Руси.

- Для меня великой почестью будет, если ты продолжишь звать меня Яром, – с улыбкой отвечает Царевич, сидя на соломеннике.

- Нравится тебе твоё прозвище?

- Тьфу! Кличка раскудрявая, – фыркает Яр и вновь с теплотой на Горностая смотрит. – Твоё мне нравится больше, Рассветный Волхва.

Ладмир застывает на миг, хмыкает и продолжает отрывать листья.

Когда-то все племена были наслышаны об одарённом талантами маленьком волхве-Ростиче. Путники, простые селяне, воины и даже князья приходили, чтобы просить благословения у него. Если не являлся к ним Ладмир, начинали, как один, кликать: «Приведите волхва! Волхва! Волхва!».

Так эта последняя буква «а» и приклеилась к его званию. А «Рассветным» его прозвали, потому что на рассвете Ладмир родился.

И не думал Горностай, что однажды, спустя столько лет, кто-то вновь так его назовёт.

- Коль тебе это прозвище знакомо… – волхв оборачивается. – …значит, ты тоже больше ста лет прожил.

Яр кивает и, видя, как озаряется взгляд Ладмира, опять улыбку не сдерживает:

- Рад ты этому, друже?

- Я считал себя последним человеком, явившимся из прошлого. Все, с кем я сейчас дружен, из этого времени. И мне глаголить с ними, что дубу с росточком говорить, – Горностай неслышно выдыхает. – Думал, я один такой остался.

- Ты не один, друже.

- Знаю.

Ладмир выкладывает свежие листья на стол.

- Не изволит ли Яр-Царевич помочь приготовить мне взвар? – с улыбкой и прищуром он смотрит на друга.

Яр бодро подскакивает с соломенника, подходит к столу. Горностай пока отворачивается, набирает в глиняную корчагу воды. Когда опять поворачивается, листья на столе уж сухие.

- Ого. Наш пострел везде поспел, – Ладмир не без удивления смотрит на сушёные травы.

- Дай-ка, – Яр прижимает ладонь к корчаге. Пару мгновений спустя от воды идёт пар. – Вот.

- Спасибо, – волхв бросает сухие листья в кипяток, накрывает крышкой и оборачивает корчагу рушником. – Сколько же ты заклинаний ведаешь?

- Не так много, если сравнить с твоим мастерством.

- Ну скажешь тоже, – Горностай ставит на стол две чарки. – Если когда у меня и было какое-то мастерство, то лет сто назад. Сейчас могу лишь на Ёлочку да посох положиться.

Чародей замолкает ненадолго.

- А ты помнишь, из-за чего сил лишился?

- М-м, – мотает головой Ладмир. – Не помню.

Яр выдыхает.

- Яр, из какого ты племени? – вдруг оживлённо спрашивает Горностай.

- Нежичи, – так же беззаботно отвечает Царевич.

- Ха! Я так и знал, – душа волхва ликует и тут же никнет. – Но… отчего же ты тогда…

Сказать это вслух Ладмир не решается.

- Искоренил их всех? – догадывается Чародей. Горностай молчит, и Яр вновь молвит. – Племя это было опасным. Оно принесло немало бед Руси. Оно же, отчасти, виновно в истреблении волхвов.

- Да? Почему же?

- Елисей-креститель был Нежичем. Запамятовал?

Горностай осекается и опускает голову. И впрямь запамятовал.

- Мне нет дела до того, какому верованию следует Русь. Так что месть тут ни при чём. Просто, сеять беды – в крови Нежичей. Я знал, что они должны исчезнуть.

- Выходит, ты – последний Нежич?

- Выходит, что так. Я бы и сам ушёл в Навь вместе со своим племенем. Как никак и я склонен источать несчастья.

- Не говори так, Яр, – отчего-то голова Ладмира начинает кружиться.

- Извини, друже. Давай не будем говорить о Нежичах.

Волхв только за. Его глаза искрятся любопытством, когда спрашивает:

- А ты знаком с другими Чародеями?

- Из нашей прославленной тройки – с другими да, знаком.

- И что ты скажешь о них?

Яр думает, поджав губы. Жмёт плечами.

- Красная Метелица людей не жалует. Но если на гору к ней не подниматься, так она и не тронет никого, – в думах Царевич накручивает смольный локон на палец. – Для меня она просто… дитя. Девчушка девчушкой.

- В летописях сказано, что ты её с горы не выпускаешь, – хихикает Ладмир, уже понимая, что чушь это.

- Пф, – фырчит Яр. – Её силой с Кровавой горы не вытащишь.

- Ну, а Княжич-Отступник?

Царевич опять умолкает, затем как-то странно хмыкает.

- Бесталанный малый. И потому я им восхищаюсь. Он не чувствовал того, что я называю «слом».

- Те самые муки, благодаря которым расцветает сила Чародеев?

- Они самые. Княжичу-Отступнику пришлось наращивать свою силу самому, без всякого колдовства, без подачек судьбы. За это уважаю его безмерно.

- Так значит, он ещё жив?

- Конечно, жив. Это в летописях уж настрочили, мол: я убил его. На деле, мы лишь повздорили, и всё.

Думает Горностай: «Ничего себе, «лишь повздорили». Так уж повздорили, что у Янтарного котла и дна не видать».

- Яр… Получается, ты тоже через… «слом» проходил?

- Куда ж мне было деться… Проходил, – Яр головой качает, словно хочет от воспоминаний избавиться, потом с улыбкой на волхва смотрит. – Не будем о плохом толковать. Скажи лучше, друже, как ты понял, что я Чародей?

На вопрос этот Ладмир чуть смехом не давится.

- Ты уж не серчай, Яр, но скажу без обиняков: тебе не хватало лишь на лбу написать: «Я – Царевич туманов и совиного пера». Когда ты меня на холм привёл, я подумал, что ты показал место следующей встречи. Поэтому и пошёл в Колосья. Ну, и встретил тебя. Тогда первые подозрения и возникли, – наконец не сдерживается Горностай – смеётся. – Но как ты додумался до того, чтобы назвать мне настоящее имя твоего сподручника?

- Значит, вот так я облажался? – Яр корчит несчастное лицо, отчего Ладмир смеётся ещё пуще. – Друже, ну я правда не думал, что ты уже тогда знал о Свирель! Потому-то он на меня с упрёками набросился. Выходит, из нас двоих он и впрямь умнее.

- Ладно-ладно, не кори себя. Самбор говорил, что тебя счастье переполняет. Может, от этого счастья ты и думать обо всём забыл?

Яр запинается и опускает глаза. Потом хмыкает:

- Может быть.

Парит в мельнице тишина. Только ветер под крышей шумит.

- Друже, ты знаешь, почему я повстречался тебе?

Ладмир мычит что-то. Душу его слегка скребёт волнение.

- Догадываюсь, – наконец произносит.

- Не отталкивает тебя это?

- Не отталкивает. Вот только… – Горностай вздыхает, берёт на руки сонную Ёлочку и гладит. – Боюсь, бесполезен я для тебя, Яр. Я почти ничего не помню из прошлого. И тебя – тоже, хотя… кажется, мы с тобой виделись ещё очень давно.

- Ты никогда не будешь бесполезен, друже, – отрезает Чародей. – Помнишь ты меня, аль нет, не так уж это важно.

- Но я хочу вспомнить! Забытьё это мне не даёт покоя.

Кажется, восклицания эти расстраивают Яра.

- Не из приятных твои воспоминания. Не лучше ли отринуть их, чтобы душу не тяготили?

- Ох, Яр, я и сам знаю, что несладко мне в прошлом приходилось. Но на то мне воспоминания и нужны, чтобы по ним ошибки исправить и неудач боле не допустить.

- Не делал ты ошибок, друже! – Царевич хмурится, руку в кулак сжимает, что аж кожа белеет. – Люди дров наломали, ты же им помочь всегда стремился. Одна только боль в твоих воспоминаниях.

Он вдыхает глубоко и разжимает руку.

- Раз таково твоё желание… коль отыщется способ вернуть тебе воспоминания – помогу тебе во всём.

Взгляд Ладмира сияет.

- Спасибо, Яр.

Волхв разматывает рушник и набирает в деревянные чарки взвар. Одну передаёт Царевичу.

- Пойдём на улицу? – предлагает кудесник. – На воздухе взвар вкуснее.

На улице уж зарево алое бушует. Как путники вернулись из леса, улеглись спать, пронежившись на соломеннике до заката. И опять вот-вот ночь нагрянет.

- Ты не страшишься за Свирель? – Ладмир дует на горячий взвар.

- Чего за него страшиться? Он, в конце концов, гигантский филин, а не вьюрок подбитый.

Горностай мычит согласно. Потом вдруг смехом заливается, чуть не расплескав питие.

- Что такое?

- Я вдруг понял, как и зачем Свирель на крышу мельницы забрался.

Яр хихикает:

- Его привычка, ничего не попишешь.

- А ты правда верхом на нём летаешь?

- Правда. Иначе, зачем он мне такой брюзга?

- А можно поглядеть на Свирель-филина?

Чародей кивает с улыбкой и издаёт свист.

- Ты ведь уже встречал его? – спрашивает после.

- Встречал. Но мы недолго «разговаривали».

- Свирель говорил, что ты его напугал тогда.

- Это я-то его напугал? – Ладмир удивлённый брови поднимает.

- Точнее, ты его ошарашил. Мы вместе искали тебя очень долго… А потом ты вдруг перед ним появляешься. Разумеется, он не ожидал такого.

Горностай вспоминает тот день в Соболином лесу. Наверно, на совином Свирель тогда закричал что-то вроде: «Нашёлся, бзыря[1]!».

Небо синевой устилается. Солнца уж и краешка почти за горизонтом не видать. И вот макушку засыпающего светила накрывает тень громадная. А у тени глаза янтарные сиянием разят. Летит на пригорок гигантский филин, крыльями хлопает.

Ладмир дыхание затаивает. От ударов крыльями ветер поднимается. Свирель приземляется, вытягивается, уши перьевые поднимает, на Горностая глядит неотрывно. Волхв узнаёт тот же спокойный и мудрый взгляд, что и у коня был.

- Вот, – заключает Яр. – Свирель.

Филин голову поворачивает на Царевича с выражением в глазах, мол: «А то он не догадался!».

Ладмир зачарованный подходит ближе. Свирель выше его на два локтя[2]. Приходится волхву голову задрать, чтобы глядеть на диво-птицу. Перья филина смольные, с полосками белыми, и длинной с руку человеческую от плеча до кончиков пальцев. Лапы меховые и большущие, когти на них, как сабли чёрные. Глаза – два коло[3] сверкающих. И клюв острый. На груди одно перо выделяется – всё белое, словно от другой птицы филину досталось.

- Здравствуй, Свирель, – Горностай одной рукой держит полную чарку, вторую поднимает, но осекает себя. – А можно… Можно погладить тебя?

Пух на груди филина топорщится, и Свирель издаёт низкое глубокое «Угу». Ладмир, как дитя малое, чуть не пищит от восторга.

- Говорит: «Можно», – кивает Яр.

Волхв осторожно протягивает руку и поглаживает филина по клюву, который вдвое больше белой ладони. Потом счастливый Горностай, стараясь не пролить взвар, треплет перья, а Свирель с достоинством выносит эти «муки».

- Видел Стрижей? – мимо ходом спрашивает Царевич.

Вновь «Угу».

- Не видел… Ну и хорошо.

- Как ты понимаешь его? – удивляется Ладмир, уж почти лицом зарываясь в мягкие перья.

- Так же, как и ты Ёлочку понимаешь.

- А, – протягивает волхв и посмеивается. Веско сказано. – Ты, верно, утомился, Свирель. Иди отдохни.

Поняв, что с ним натискались, филин вальяжно шагает к амбару. Клювом открывает дверь и исчезает в темноте.

- Вот уж не думал…

- Что не думал, друже?

Ладмир оглядывается на горизонт и отпивает остывший взвар.

- …что когда-нибудь снова на душе так же радостно будет.

Тишине ответ поручен. И Горностая это устраивает.

- Яр, ты ведь всегда знал моё настоящее имя? – Ладмир, любуясь гаснущими рудыми облаками, попивает взвар.

- Знал. Конечно, знал… Меня тревожит, что ты скрываешь его. Неужели, ты стыдишься чего-то, друже?

- Ничего от тебя, Яр, не утаишь, – Горностай улыбается, хотя опять начинает на сердце печаль плясать. – Имя моё было опорочено. Как и честь моих казнённых собратьев. Покуда делами не очищу их и свою честь, пока не избавлю волхвов от тавра «бесов», никому боле не назову своего имени.

После слов этих Ладмир, как ни в чём не бывало, делает глоток ароматного взвара и блаженно щурится.

- Не вини себя ни в чём. Прошу тебя, друже.

Горностай выдыхает. Сказать проще, чем сделать. Он помнит, что тогда, сто лет назад, хотел помочь людям принять перемены, и с тем же отстоять честь волхвов.

А в конце концов везде проиграл. Как же тут не винить себя?

- Условимся, Яр: никто, кроме тебя, моего имени знать не должен.

- Обещаю… Почему же тогда мне ты своё имя назвал?

- Ты попросил доверять тебе.

И по правде говоря… Уверен Ладмир, что Яр его имени не запятнает.

- Ну а ты, Яр?

- Я?

- Ты доверишься мне?

Чародей улыбается, и, предвидя, что он собирается сказать, Горностай опережает:

- Тогда покажи, что ты под платком скрываешь.

Указывает на шею, обёрнутую тканью чёрной.

Оторопелый Яр касается дланью шеи. Взгляд у него, как у ягнёнка, загнанного волками в тупик. Но послушно развязывает узел и снимает ткань.

- Это ведь тот самый платок, который ты…

«…отдал мне глаза завязать» – хочет сказать Ладмир. Да только взглянув на оголённую шею Царевича, он все слова забывает, а полупустая чарка падает на землю.

На бледной коже след витиеватый темнеет, как от тугого ожерелья. Под кадыком виден отпечаток перевёрнутого полумесяца.

- Лунница[4] невольника… – шепчет Горностай, и Яр отводит взгляд.

Как молния Ладмира разит воспоминание об этом гадком заклинании. Больше ста лет назад совет волхвов запрещал пользовать Лунницу невольника. Но всё одно кудесники из племени Нежичей не пренебрегали окаянным колдовством.

Лунница невольника хватала в тиски волю несчастного жертвенника. Не в силах противиться её проклятой мощи, носитель исполнял все приказы того, кто наложил заклинание. Своруй, истязай, убей близкого тебе, аль себя – всё исполнит удостоенный Лунницы невольника.

Так старградские волхвы создавали для самых первых князей безропотных рабов.

Видя бурю в глазах Горностая, Яр вновь повязывает платок на шею.

- Это лишь след, друже. Самого заклинания уж давно нет.

Ладмир вдыхает с трудом, словно грудь у него прострелена.

- Прости, Яр, – он поднимает чарку и тупо смотрит на пустое дно. – Не нужно было мне влезать в это.

- Не извиняйся. Ты всё равно знал об этом. Просто забыл.

Горностай прикладывает руку к разболевшейся голове. Да как же он мог забыть про это?

- Ну вот, ты доверил мне самое сокровенное, я тебе – тоже, – беспечно лепечет Царевич. – Теперь мы равны.

- Да уж…

Куда там «равны»? Одно дело – раскрывать своё имя, совсем другое – раскрывать, что был рабом.

Но ныне краше всего то, что Яр прослыл первым страхом на Руси.

- Экое ты диво, Яр, – хмыкает Ладмир. – Как же я умудрился забыть о тебе?

- Всему виной день, когда ты с амулетом расстался.

Кажется волхву, что голос Царевича дрогнул. Горностай не удостаивает это вниманием и вопрошает в любопытстве искреннем:

- Как же ты нашёл мой амулет?

Яр улыбается и, чуть смущённый, смотрит на Ладмира исподлобья.

- Друже, ты ведь сам отдал мне его на сохранение.

[1] Бзыря – старинное русское ругательство, означающее гуляку, бездельника, шалуна.

[2] Локоть – старинная русская мера длины, равная прим. 45 см.

[3] Коло – древнерусское слово, означающее «круг».

[4] Лунница – древнерусское металлическое украшение в виде полумесяца.

Быль 14. Как на ниве огонь блуждает

Спускается на Ветряной пригорок темень, а в мельнице лучина горит. Ладмир сидит на лавке и плетёт лапоть. Ёлка дремлет у него на коленях. Вчера он заготовил лыко, и сегодня уж сплёл один лапоть. Второй плетёт. И как лыко, плетутся и путаются думы волхва.

- О чём призадумался, друже?

Яр сидит на соломеннике, прижавшись спиной к стене, и жуёт колосок. На вопрос его Горностай вздыхает. А то сам Царевич не догадывается, о чём кудесник призадумался?

- Ужель тебя так слова мои загрузили? Друже, не ломай голову.

- Да как не ломать? Амулет мне как жизнь дорог был всегда. Что же произошло, коль я снять его решился?

Яр молчит. Что-то нехорошее, видно, произошло.

Ладмир вновь вздыхает, поднимает взгляд на друга и улыбается.

- Но с хранителем я не прогадал.

- Если бы ты помнил, каким я был в тот день, не сказал бы таких слов.

- И каким же ты был в тот день, Яр?

Чародей отстраняется от стены и, сложив руки, кладёт голову на сжатые колени.

- Слабым.

- Но ведь я отдал тебе амулет. Значит, слабым тебя не считал.

Яр всё ещё съёженный сидит. И Горностаю тоскливо становится.

Они, чай[1], с Яром вместе тьму прошлого переживали. А ныне один Яр с воспоминаниями горькими остался, один терзается, а волхв и не гадает о том, что случилось.

- Оставил бы ты это дело, – произносит тут Царевич, и Ладмир смотрит на него в непонимании. Чародей кивает головой на лапти. – Я тебе лучше сапожки принесу.

- Ой да, не выдумывай, – посмеивается волхв и продолжает лапоть доплетать. – Завтра жатва, на поле босым не хочу идти.

Утром прискакивал гонец. От Изяслава просьбу приносил – быть завтра на нивах. В Лагородском княжестве все поля принадлежат князю. А посему – и всему лагородскому народу. После жатвы и обмолота зерна, урожай раздаётся поровну и по-справедливому в каждую семью.

- Скучновато там будет, – протягивает Горностай. – Полудницы, глядишь, и на шаг не подойдут – побоятся тебя, Яр.

Чародей издаёт горделивый смешок:

- Я могу скрыть солнце туманами, так что они и вовсе из мира духов не сунутся.

- Яр, а правда, что ты миром духов правишь?

- Как сказать… Я там самый сильный, потому другие мне не перечат и делают всё, что я скажу – это считается правлением?

- Ну… Некоторые князья считают это правлением. «Жить всласть – на то и власть». Но я не думаю, что ты, Яр, такой же.

- Правда?

- Правда. Ты же позволил Коргорушам отправиться в мир духов. Значит, ты, как-никак, заботишься о духах. В мире людей им жить всё сложнее.

Царевич лукаво клонит голову.

- А если я сделал это, чтобы они больше не досаждали тебе?

- Что ж, не так важно, зачем ты это сделал. Главное, что просто сделал.

Яр хихикает.

- Ты, друже, воистину невероятен. Даже прочитав летописи обо мне, умудряешься выставить меня в добром свете.

- Обо мне в летописях тоже сказано много, слухами земля полнится, отнюдь не благородными. Но ты в них не веришь. Вот и я попусту верить не буду.

До чего же, однако, их с Яром участи похожи. Видать, сама судьба велела им встретиться вновь

Поутру, едва небо розовеет, Яр запрягает обращённого Свирель в повозку и устраивается рядом с Ладмиром. Даже поводья не держит – конь сам везёт их к нивам. Они выезжают на дорогу, где встретились «впервые».

На жатву со стороны Колосьев и со стороны столицы идут крестьяне, нарядные, в белых рубахах. Сооружают навесы, прячут в их тени снедь и кувшины с водой. Посадские дружинники угощают их пирогами и мёдом – так Изяслав благодарит людей за предстоящую работу и воодушевляет на благой труд.

Сам князь тоже здесь. В день жатвы он объезжает всё княжество, где нивы золотятся, благословляет крестьян на страду. И обещает по окончании жнивы устроить пир. Обрадованному народу легче работается.

Тут же, у Колосьев – отец Сергий. Таков обычай, перед жатвой священник должен окропить поле и жнецов святой водой. Горностаю это напоминает древний обряд, когда первыми на золотые поля ступали волхвы и читали молитвы.

Ладмир спрыгивает с замедляющейся повозки и бежит навстречу знакомым, пока Яр избавляет Свирель от сбруи. В случае чего конь может защитить людей.

Изяслав с отцом Сергием замечают мчащегося к ним волхва, на их лицах появляются улыбки.

- Ну-ну, голову растрясёшь! Поспел, друг, поспел, – успокаивает его князь.

- Только ты остался, – священник окунает кропило[2] в сосуд со святой водой и обрызгивает Горностая.

Ладмир смеётся, утирая глаза, Ёлка на его плече фыркает и моет мордочку маленькими лапками.

- Твой друг так глядит, словно на тебя кровью окропил.

Волхв оборачивается на Яра, тот преспокойно снимает упряжку.

- Не злись на него, отче. Он просто… беспокойный.

Отец Сергий приглашает Горностая пройтись вместе по полю, чтобы освятить пшеницу. Они ступают в ворохи зрелых колосьев, священник орошает нивы водой.

- Слышал, ты столкнулся с князем Юрием.

- С кем?.. А, князь старградский. Да, пересеклись недавно, – беззаботно отвечает Ладмир, проводя рукой по нивам.

- Небось, опять издёвок наслушался? Не обижаешься?

Горностай поджимает губы. Юрий сперва лишился меча, как и вся его свита, проиграл спор Яру, а потом его прогнал Изяслав. Ещё неясно, кто над кем издевался.

- Собака лает, ветер носит, – повторяет волхв, как Яр сказал. – Не буду же я на каждого старградца и лучеславца обижаться.

- Тебе бы познакомиться с моим учеником Александром. Он тоже из Лучеславля, но так отличается от тамошних попов-лицедеев. Решил стать схимником[3]. Если убрать твои сотню лет, то вы с ним ровесники.

- Такой молодой – и уже схимник? – удивляется Ладмир.

Схимники чем-то похожи на волхвов. И теми и другими стать сложно, нужно иметь крепкую волю и способность к жертвенности. Потому часто как волхвами, так и схимниками становятся к старости.

Ладмир явился исключением, овладев волхованием к семнадцати годам. Тот, о ком говорит отец Сергий, видно, столь же талантлив.

- Мудрость и свет души не годами определяется. Ты и сам это знаешь.

Горностай кивает. Доля правды в этих словах есть.

- Например, митрополит Лука бессмертие обрёл в твоём же возрасте.

Горечь во рту собирается. Отчего-то в это тёплое утро волхва пробирает озноб.

- Отче, расскажи о митрополите Луке.

- Он стал высшем церковным лицом ещё со времён князя Елисея. Все, кто видел его, говорили, что похож он на Архангела Гавриила[4]. И я его видел. Скрывать не буду, и впрямь он, как ангел небесный. Мудрый человек. И милосердный… Ты ведь слыхал, как его ненавидит Царевич туманов и совиного пера?

Ладмир кивает, искоса на Яра глядит.

- Почему? – молвит едва слышно Горностай.

- Кто бы знал? На долю добрых людей всегда выпадают тяжёлые испытания. Но в том сила этих людей, что восстают они после ненастий. Лука всегда поднимался, хоть чародейский меч не раз его терзал, – Сергий кладёт ладонь на плечо волхва. – Мало нынче таких людей. Если б ты встретился с Лукой, вам было бы о чём потолковать.

- Пожалуй, – Ладмир вновь смотрит на Яра.

Может, расспросить его о митрополите?.. Потом как-нибудь… Отчего-то голова кружится, когда мысли повторяют имя Луки.

Волхв со священником возвращаются к дорогам. Горностай направляется к Яру, тот мрачен, но, завидев друга, светлеет.

- Всё хорошо? Ты невесел, – спрашивает кудесник. – Али обиделся, что я тебя оставил?

- Что ты, друже! Вовсе нет, – Царевич складывает руки на груди и отводит взгляд. – Просто… надумываю себе и сам огорчаюсь.

Ладмир клонит голову, пытаясь поймать взгляд Чародея.

- Ты на отца Сергия злишься?

- Не то что бы на него… Мне все церковники представляются твоими обидчиками.

- Ох, Яр, брось ты!

- Коли он тебя не обижает, я не злюсь.

Горностай вздыхает и с улыбкой хлопает Яра по плечу.

Крестьяне передают отцу Сергию серп. По обычаю, первые колосья должен срезать служитель церкви. Люди верят, что обряд этот удачу принесёт, и на следующий год уродится такой же богатый урожай.

Священник берёт серп, потом оглядывается на Ладмира.

- Горностай, поди и ты начаток сделай.

Волхв в изумлении раскрывает глаза.

- Я?

- Смелей, батюшка Горностай! – начинает поддерживать народ.

- Не стыдись!

- Ты, как и отец Сергий, достоин этого, – соглашается Изяслав.

Волхв мнётся неуверенно, оборачивается на Яра, словно ищет ответа у него. Царевич улыбается. Нет на его лице и тени злобы на людей.

Тогда и Горностай улыбается, кивает сам себе и подходит к Сергию. Кто-то из крестьян передаёт кудеснику серп.

Волхв и священник берут в руки колосья и срезают у самой земли.

Чует Ладмир, как проносится ветер над полем, хладный и неживой. Которым, обычно, от нечисти веет.

Настораживается Горностай, прислушивается. Не может учуять ничего. Верно, показалось ему?

Народ одобрительно галдит. Когда дружина утихомиривает воодушевлённых крестьян, князь благословляет их и благодарит за предстоящий священный труд. Солнце уже выглядывает из-за края земли, пора начинать жатву.

Изяслав со свитой удаляется. Отцу Сергию пора в церковь. Он вновь хлопает Ладмира по плечу.

- Бог с тобой, брат Горностай, – говорит волхву на прощание и растворяется в поднимающемся тепле утра.

Волхв чувствует подъём сил и радостный обращается к Чародею.

- Видишь, Яр! Люди измениться могут. Чуют добро и, рано или поздно, но всегда добром ответят.

Царевич улыбается. Но веры словам этим в глазах-васильках нет.

Люд выстраивается у златых стен пшеницы. Срезают под корень, в сноп складывают. Все на жатве – млады и стары, дети бегают за щенятами, пока родители не приструнят. Девицы хихикают, словечками перебрасываясь, парни за красавицами подглядывают. И впрямь, всех жатва собрала. Нынче даже волхв с грозой Руси – Чародеем – и те на нивах.

Солнце выше поднимается – снопов больше на земле собирается. Колосистое поле тает, в песнях удалых развеивается.

Жали мы, жали,

Жали, пожинали,

Жнеи молодыя,

Серпы золотые.

Горностай песни слушает, за детьми наблюдает, чтобы не проказничали много. Его внимание останавливается на одинокой девочке, в потрёпанной сорочке и распущенными тёмными волосами. Лица её из-за спины волхв не видит. Странно, что никто на девочку эту не смотрит. Дети её играть не зовут, взрослые не ругают за то, что волосы распустила. Ходит дитя одна.

Горностай подойти к ней не решается, занимается своими делами. Завораживает воду в кувшинах, чтобы та силы людям придавала. Думает, чем бы ещё заняться. Жать ему необязательно, наоборот крестьяне просят его силы сохранять, чтобы, если вдруг, от нечисти мог защитить. Но уж как день ясно, что не придёт нечисть – Яра испугается.

Тому тоже, кажись, скучновато. Но не предлагать же великому Царевичу туманов и совиного пера брать серп и жнецом заделываться.

- Яр, а ты смог бы всё это поле один скосить? – спрашивает в шутку Ладмир.

- Смог бы. В один миг. И ветром собрал бы колосья в снопы, – Чародей с улыбкой наклоняет голову. – Коль попросишь, всё поле враз скошу.

- Было б здорово. Да люди не так поймут. Испугаются колдовства.

- Можем сказать, что твоё это колдовство.

- Ну нет уж. Чтоб меня вместо тебя расхваливали? – волхв оживляется, выхватывает из чьей-то повозки ржавенький серп. – Да и не хочу я от людей отдаляться. Показывать, мол, я могущественней их из-за колдовства. Не так это вовсе.

Горностай выделяет для себя отдалённый участочек поля, присаживается и срезает колосья. Миг спустя к нему присоединяется Яр, орудуя острым блестящем серпом. Ладмир улыбается ему, а Царевич, подумав малость, отдаёт волхву новенький серп, а себе забирает поржавевший.

- Не пристало Чародею спину гнуть, – хихикает Горностай, качая в руке серп.

- Ну, не скажи, друже. И я когда-то простым человеком был.

- Ты и сейчас человек, Яр.

- Как знать. Но я рад, что ты так считаешь.

- Почему же ты так не считаешь?

- Хм… Человека, прошедшего «слом» и человеком уж трудно назвать. Чародеи после «слома» переполняются силой, неведомой смертному. И силу эту нужно выпустить. Красная Метелица после «слома» заморозила всю Снегирь-столицу.

- А ты?..

- А я… выпустил своё самое сильное заклинание, – Царевич грубо срезает пучок колосьев. – Не бери в голову, друже.

Ладмир глядит на него с тревогой.

- Знаешь, Яр… Разговор – он как живая водица, раны омывает и лечит. Когда я рассказал тебе… как сильно могу ненавидеть, мне стало легче. Может, и ты…

- Ты прав, давай потолкуем, – Яр озорливо смотрит на Горностая. – Я вот, например, до сих пор не знаю твоего отчества, друже.

Волхв огорчается скрытностью друга, но соглашается сменить тему.

- У меня матчество.

Батюшки у Ладмира не было. Долгое время мальчик даже не знал о существовании таких людей, как отцы. Матушка тоже молчала. И Горностай догадывается, почему. Коса матушки была обрезана. А на Руси косы обрезают либо душевнобольные девушки, либо вдовы.

- И чей же ты, друже?

- Ла́нович, – Ладмир с улыбкой вспоминает матушкино имя, похожее на широкие заревые поля. – А ты…

Волхв умолкает, вспоминая, что в детстве Яр был пастухом. Родители не бросили бы сына днями напролёт пасти овечек.

Яр улыбается, благодарный, что не стал Ладмир вопрос этот спрашивать.

Между тем, сноп их растёт. Горностай с Царевичем красиво укладывают охапки колосьев и обматывают их свяслом[5].

- Ну вот. Наш первый сноп, – волхв любуется проделанной работой. – Нужно его украсить, таков обычай.

Жаль, украшать нечем. Разве что пояс развязывать и на сноп вешать.

Яр оглядывается, проверяет – никто не глядит на них. Берёт несколько колосков, сплетает их в косичку, а та вдруг дымкой покрывается. Когда рассеивается туман, в руках Царевича лента покоится, широкая, мягкая, красная. Яр повязывает ленту на сноп.

Горностай улыбается восхищённо.

- Ух ты. Диво, – шепчет.

- Ничего такого, друже. Превратить филина в коня было труднее, – хмыкает Чародей. – Диво было бы, если б я из этой соломы человека сотворил. Но на такое, пожалуй, одна Матерь Сва способна.

- Правда? Неужели она может создать человека рукотворно?

- Может. И, как мне известно, у неё уже есть рукотворное дитя.

Ладмир представляет, как из колоска появляется настоящий живой младенец. Неспроста Матерь Сва, как рассказывал Яр, служила Макошь. Создавать рукотворно человека, судьбу его плести – то лишь Богине-Пряхе Судеб и сподручникам её подвластно.

- И что же сейчас с этим дитём?

Лишь спрашивает Горностай, позади шорох раздаётся. Подошла к молодцам та девочка в сорочке и волосами распущенными. Стоит, смотрит, а лица не видно – скрыто ряженой лисьей маской.

Волхв удивляется, Ёлка под ухом курлычет. Давно он масок не видел. Раньше на праздники люди делали маски из бересты, сам Ладмир тоже наряжался. Нынче церковь запрещает маски надевать, ибо «лишь лукавый лица менять может».

Отчего же тогда не смотрит никто на девочку? Даже отец Сергий не разглядел. При всей его мудрости и доброте, он не стал бы правилами церкви пренебрегать.

- Яр, ты видишь её? – настороженно спрашивает Горностай, не отводя взгляда от застывшей девочки.

- Вижу, друже.

- Что думаешь?

- Ничего, помимо того, что это чадо, похоже, несчастно.

Ладмир вглядывается в лисью маску. Красными линиями на ней выведен узор, отчасти знакомый волхву.

- Это… Родовик?

Символ Богини Макошь. Похож он на вращающееся солнце, означает перерождение людской души, сплетение человеческих судеб.

- Быть может, она связана с Матерью Сва?

- Быть может, – кивает Яр.

Горностай задумывается, поглаживая немного напряжённую Ёлочку, потом решает улыбнуться и помахать девочке рукой.

Она вздрагивает и робко машет в ответ.

Занятный дух. Нужно понаблюдать за ней. Что она будет делать, узнав, что волхв её видит?

- Все собираются на обед. Пойдём, Яр, – беззаботно молвит Ладмир.

Они возвращаются к своей повозке, достают соленный хлеб, отданный добродушными селянами, и кувшин с остывшим взваром. Ломают, жуют, Свирель и Ёлку угощают. Горностай глазком следит за девочкой. Она лишь ходит попятам, но близко не приближается. Беспечность волхва, наверно, с толку её сбивает.

Дожевав свой хлеб, Ладмир направляется к навесам, под которыми ещё обедают люди. У кого сильно спина болит, у кого жар поднялся, кто болячку получил, тем волхв помогает. И до сих пор приглядывает за девочкой в лисьей маске.

Пока Горностай помогает мальчику, перегревшемуся на солнце, выводит мокрой ладонью на его лбу символы, дух всё ближе подходит. Тогда волхв преспокойно спрашивает:

- Чья она? – и указывает на малышку.

Крестьяне смотрят, куда Ладмир указывает, да не видят ничего. В глазах их тревога загорается.

- Кто «чья»?

- Ну вот, девочка стоит в маске.

- Что ты говоришь, батюшка Горностай? Нету там никого!

И правда, остальные её не видят.

- Ёлонька, долечи молодца, – кудесник садит пушистую подругу на грудь удивлённого мальчика и встаёт. – Яр, защити людей, если случится что. Пожалуйста.

- А ты, друже?

- Пойду потолкую с ней. Вряд ли она со злым умыслом пришла. Вон, какая растерянная.

С этими словами Ладмир закидывает на спину посох и шагает к девочке.

Та мнётся, ладони сжимает, взгляд отводит. И лишь хочет Ладмир на колено присесть и поздороваться, девочка с места срывается, мчится в нивы. Потом останавливается и глядит на волхва.

Зовёт куда? Горностай послушно следует за девочкой. Та вдруг отпрыгивает в другую сторону и уже смелее наблюдает за кудесником. Ладмир в недоумении идёт за духом. Она вновь отбегает и хихикает.

- Ты хочешь поиграть в салочки? – догадывается волхв.

Лисья маска кивает радостно. Горностай улыбается немного печально. Похоже, девочка эта – блуждающий огонёк[6]. Умерла она рано, не наигралась, не набегалась. Живые дети её не видят, не с кем теперь веселиться. И вот наконец заметил её кто-то, в кой-то веки в салочки поиграть можно.

Но как дитя это с Матерью Сва сплетена? Авось расскажет, ежели погоняется за ней Ладмир?

- Ну смотри, я быстрый, – предупреждает с улыбкой Горностай, и девочка подпрыгивает задорно.

Ладмир мчится за ней, и восторженный дух бросается наутёк. Вот уж наверно странно это для крестьян выглядит – волхв за пустотой гоняется.

Юркая девочка, как лисица. Петляет кругами в колосьях, смеётся всё громче. Останавливается, ждёт, пока Горностай подберётся ближе, и опять увиливает. Как поймать её, ловкую такую?

Ладмир бросает взгляд на дальние нивы. Там пшеница ввысь растёт. Девочка в ней с головой скроется, да и Горностая невидно будет, если тот пригнётся. Авось удастся перехитрить блуждающий огонёк?

Волхв улыбается и бежит к хихикающей девочке. Будет её направлять, как овечку в загон. «Лисица» рвётся прочь, пытается в сторону отскочить, но Ладмир первее её оказывается. Не зря у Ёлочки учился. Так он молнией гонит блуждающий огонёк к «укрытию».

Девочка видит, что впереди золотые своды выше становятся. Идея волхва ей по нраву. Блуждающий огонёк ныряет в колосья, и остаётся лишь шорох, да смех-щебет.

Ладмир следует за ней, пригибается на всякий случай и замедляется. Салочки превращаются в странные жмурки. Вместо колокольчика у девочки – смех. А вот Горностай себя выдавать не собирается. Он осторожно распускает волосы, верёвочку зачаровывает и посылает в нивы. Верёвочка, как змейка, вьётся, шумит пшеницей. Девочка смеётся, путая шуршащую ниточку с волхвом, убегает. А убегает ведь как раз в сторону Ладмира.

Тот, кое-как сдерживая хихиканье, крадётся вперёд, а верёвочка всё шуршит. «Лисица» прыгает озорливо и, сама того не понимая, приближается к волхву.

Горностай чувствует – протяни он руку, и уже коснётся блуждающего огонька. Потому приказывает верёвочке резко дёрнуться. Девочка срывается с места, смехом заливаясь, но тут же врезается в Ладмира.

- Попалась! – он мягко хватает беглянку, та визжит, хочет выбраться, радостно смеясь. – Нетушки, не убежишь больше.

Блуждающий огонёк, наконец, сдаётся. Горностай чувствует, что его крепко обхватывают руками. Девочка обнимает волхва и трётся головой о белую рубаху.

Ладмир с улыбкой гладит её по мягким волосам. Даже после смерти осталась такой светлой.

Волхв присаживается на колени, смотрит на девочку. Сквозь лисью маску чувствует наивный взгляд.

- Ты и есть дитя Матери Сва?

Блуждающий огонёк вздрагивает. Мнётся и неуверенно кивает. Потом клонит голову, словно спрашивает, откуда Ладмир узнал.

- Как тебя зовут?

Девочка мотает головой и руками. Нет имени? Али сказать не может?

- Что ты тут делаешь?

Дух щупает рукой свою шею, из-под сорочки что-то достаёт. Перо сияющее на ниточке серебряной. Большое, златое, узоры на нём белые, вьющиеся, на орнаменты похожи.

Девочка протягивает перо волхву. Так настойчиво, как купец, предлагающий свой товар.

- Спасибо… Красивое.

Ладмир касается пера. И мысли его уносятся в буреломы воспоминаний.

[1] Чай – древнерусское вводное слово, выражающее вероятность, допущение.

[2] Кропило – приспособление для разбрызгивания святой воды.

[3] Схимник – монах, принявший схиму (торжественную клятву соблюдать особо строгие аскетические правила поведения).

[4] Архангел Гавриил – один из семи высших ангелов, тот, кто предсказал Деве Марии рождение Сына Божьего.

[5] Свясло – соломенный жгут для связывания снопов

[6] Блуждающие огни – в славянской мифологии – существа-воплощения неупокоенных душ, умерших не своей смертью.

Быль 15. Старина о деве Лане, сыне её рассветном и мудрецах-волхвах

Давным-давно, в Искорьских землях, среди племени Ростичей проживала великая кудесница по имени Лана. Простой народ её страшился, шептался за спиной. Слухи недобрые ходили: уж сколько лет жила Лана, а замуж так и не вышла, детей не родила. А идти и свататься к ней никто не решался. Многие хотели из племени её выгнать, ибо незачем ходить по земле тому, кто род не продолжает и замедляет коловращение великое мироздания.

Заступались за Лану мудрые волхвы. Видели они в ней силу, нарекали «одарённой троемирием»: Боги Прави наделили её милосердием и бесконечной верой в людей, Боги Яви сотворили ей облик прекрасный, от Богов Нави унаследовала Лана холод и стойкость. И все три мира одарили её силами ведовскими.

Коль болезнь настигала кого-то из племени, Лана лечила. Коль засуха поля уничтожала, Лана дождь зазывала. Коль приходили на Русь хазары[1], вместе с дружинами Лана изгоняла их.

Да только сколь даровитой ни была кудесница, каждый день, каждый час одолевала её грусть-печаль. Может, оттого, что время шло, люди вокруг неё старели и умирали, а она оставалась, бессмертием проклята. Может, оттого, что подруги милые её покинули. Может, оттого, что сердечного друга так и не нашла, оттого, что дитя с ним не завела. Но становилось ей хуже день ото дня. Начала Лана всеми правдами и кривдами смерть искать.

Но однажды премудрый волхв предсказал ей: «Сегодня ночью увидишь ты сон, и боле не захочешь о смерти думать. Коль до заката желанию умереть не поддашься, погляди, что за сон-то, да мне расскажи».

Стало Лане любопытно, дождалась она ночи и сна предсказанного.

И приснилось ей дитя белокудрое, с глазами, в коих сокрыты благословлённые Дивией[2] ночи, с улыбкой озорной, как у Ярилы-Солнца ясного. И с сердцем добрым. Чадо Белобожье – таков сон был.

* * *

Светлое крыльцо подметал тёплый ветер. Малыш Ладмир осторожно поднялся на ноги. Хотелось ему ходить. Шагнул босой ножкой по доскам гладким, покачнулся и тут же упал. От неудачи такой принялся хныкать, попытался матушку позвать, да слова ещё проговаривать не умел.

- Ну, что же ты неосторожно так, птенчик, – услышал Ладмир голос ласковый. – Мал ты ещё ножками ходить.

Хоть малыш ещё не видел ничего, но голоса различать уже умел. Не матушка с ним заговорила. Пестунья[3]. Она подхватила мальчика на руки, покачивать стала. Сидеть на руках Ладмиру было нелюбо, начал он брыкаться.

- Отпусти, Зарина, – другой голос зазвучал. Хладный. Матушкин. – Пущай учится.

Пестунья послушно опустила мальчика на крыльцо. Он, заслышав матушку, залепетал радостно, вновь поднялся на ноги. Спустя шаг опять упал. И опять захныкал.

- Коль добраться до меня хочешь, вставай, – молвила матушка.

Пришлось вставать. Ещё пару шажков сделал. Плюхнулся.

- Смелей. Ежели не встанешь, так один и останешься.

Ещё три раза шагнул Ладмир. И упал в руки матушки.

- Молодец. Вставай раз за разом. Только так к счастью придёшь.

С появлением сына ушла из сердца Ланы печаль. Ибо был он благословлён Белобогом. Благословлён усмирять горести, нести людям лад и мир. Так и назвала Лана чадо своё – Ладмир.

А чтобы миссию свою народу нести, должен был мальчик учиться. Потому, едва он говорить начал, решилась Лана показать сына волхвам. Старейшему-мудрейшему Беляю, что предводителем был племени Ростичей, да Вольге – тому, кто и предсказал Лане сон счастливый.

И вот стоял Ладмир в тереме светлом. Пред ним три трона возвышались, все занятые. В центре – Беляй-старейшина, седой, длиннобородый. Рядом – Вольга, крепкий и молодой, задорно глядящий. И на третьем сидел содруг Вольги – Богомил, тоже молодой, но сухощавый, щетина его едва виднелась, в отличие от благородной бороды Вольги, и волосы его темнее Вольгиных были. Да и глядел он на Ладмира хмуро. Мальчик же глазел лишь на его одинокую косичку среди прямых косм.

Матушка отошла к оконцу, и Ладмиру стало одиноко. И страшновато. Рассматривали его волхвы, долго и упорно.

- Ладмир, отчего ж у тебя волосы белые? – наконец спросил Вольга. – Прям как у старейшины нашего.

- Зарина говорит, белые оттого, что я ромашек наелся, – ответил смущённо мальчик. Вольга и Беляй тихо посмеялись. Богомил же хмурился до сих пор.

- Прямо сейчас что чувствуешь ты? – прохрипел Беляй.

Ладмир замялся и осторожно глянул на матушку.

- Страшно тебе без матери будет? – подал суровый голос Богомил.

Малыш кивнул. Хмыкнул Богомил и обратился к матушке:

- Коли так, оставь нас, Лана.

И мальчик беспомощно глядел, как матушка выходит из залы.

- Экий ты сухарь, Богомил, – прошептал Вольга.

- Стойкость волхва – в отрешённости. С малых лет ты должен понимать, что привязанность восхождению волхва препятствует, – продолжил Богомил. – Привязанность обращается страхом потерять. Когда теряешь, чувствуешь горе, а отражением горя становится ненависть. Ненависть – противоположность нашему священному пути. Она делает волхва могущественным против людей, но слабым против самого себя…

Свою речь он оборвал, увидев, как Ладмир сонно прикрыл глаза и невольно зевнул. Вольга прикрыл рот, сдерживая смешки.

- Неимоверное уважение к старшим, – фыркнул Богомил. – Любопытно, чему же ты научишься.

- Учитель Богомил говорит, что любить – плохо? – пробормотал мальчик, утерев глаза.

- Нет, Ладмир, вовсе не то говорит Богомил, – покачал головой Беляй и, прислонившись головой к посоху, взглянул на дитя из-под густых белых бровей. – Не плохо любить. В любви живут народы, сходятся люди, в любви рождаются дети и растут племена. В любви мы славим Богов, с любовью несём наш долг. Но у волхва любовь равна ко всем людям и ко всем Богам. Она неземная, не тяготящая сердце. С этой любовью он может спасти родича, а может и отпустить.

- Отпустить? – Ладмир склонил голову. Неясно ему было, как отпустить того, кого любишь.

- Отпустить. Волхв не горюет о смерти близких своих. Радуется, что ушли они к Богам. Не жалеет, что не сумел их спасти.

- А ежели я сумею? – глаза мальчика блеснули.

- Легко ли это? – вновь заговорил Богомил. – Если пред тобой выбор встанет: убить одного, чтобы спасти другого, как поступишь?

- Спасу обоих.

- А коли невозможно это?

- Возможно. Для меня возможно.

Богомил хмыкнул. А Вольга задумался о чём-то.

- Не страшись смерти, Ладмир. Не равняй её с хаосом и тьмою, – произнёс Беляй. – Природная это часть коловращения жизни. Без неё хаос и тьма наступит. В руках Богов Нави она сосредоточена, потому и порядок в мире царит. Жизнь не подавляет смерть, смерть не подавляет жизнь.

Старейшина показал на окно. Подоконник укрыли завялые ромашки.

- Взгляни. Цветы эти прожили свою жизнь, пора им смерть встретить. Предотвратить это нельзя. И так же с людьми.

Ладмир кивнул неуверенно. Подошёл к подоконнику и коснулся цветов. Рука его залилась светом, поделилась сиянием с ромашками. И теперь лежали они вновь белоснежные, свежие, с лепестками гладкими. Перво-наперво испугался мальчик, ничего ведь он не сделал, лишь рукой коснулся. Но потом просиял, увидев омолодившиеся цветы, и обернулся радостный на волхвов.

Те смотрели изумлённо на дитя.

В тот день Вольга сделал Ладмира своим учеником.

Ладмиру нравился Вольга. Он рассказывал о начальных заклинаниях незаунывно и не был так уж строг. Да что там, уроки их оканчивались примерно так:

- «Белой нитью» ты овладел, дитя. Теперича попользуй её. Можешь овить ноги Богомила, чтоб он начеку всегда был.

Или так:

- Когда захочешь от врагов по скорому скрыться – превращайся в горностая. Нет зверя опасней: ловкий, прыткий, ещё и кусается больно, паразит. Вот, погляди.

Превращался тогда Вольга в горностая, оставляя хихикаюшего Ладмира прятаться за деревом и наблюдать. Подбирался зверем к Богомилу, который раскрашивал идолы. Воровал Вольга кисть и давал стрекача. Правда, далеко ему убегать не приходилось – Богомил, даже не оглядываясь, выплескивал из рукава заворожённую на обличение воду. Окатывала она горностая, и вот уже тогда Богомил оборачивался, любуясь стоящим на карачках Вольгой с кистью в зубах. Из-за дерева раздавался взрывной хохот Ладмира.

Потом эти двое просили у Богомила прощения. А озорничать всё одно не переставали.

- Учитель Богомил ругается, – пробубнил как-то Ладмир, водя рукой над чаркой с водой.

Волхованием они занимались в берёзовой роще. Здесь протекал студёный ручей, кристальный, как слюда. А ветер пахнул сладко-горькой листвой.

- Он поборник строгого порядка. Я согласен с ним во многом. Но не в том, чтобы сковать тебя цепями с самого детства. Порядку и смирению ты научишься со временем, – Вольга игрался с водой, превращая её то в маленького зайца, то в крошечного медведя. – Если принуждать тебя к спокойствию, ты невольно начнёшь подавлять чувства. И это станет роковой ошибкой. Волхв не отвергает свои чувства, а живёт с ними в ладу и согласии.

Ладмир кивнул, мысли его где-то далеко летали.

- Учитель Богомил говорит, что я должен научиться порядку как можно быстрее. Потому что я благословлён.

- Одарение Белобога на тебе ясно видно. Но разве Бог света и радости хотел бы, чтоб ты замкнулся в вечной хмурости? – Вольга погладил мальчика по голове. – Всему своё время. К чему жать недозревшие колосья?

- Почему тогда учитель Богомил хочет начать их жать?

- Хм… Ну, вот представь, дитя, что есть у тебя конь… – Вольга создаёт из воды маленького коня. – …с такой силищей, способной землю надвое расколоть. А ещё он дикий и злющий. Что он будет делать, коль его в узде не держать?

- Раскалывать землю, – Ладмир поник, наблюдая за неистово скачущем и брыкающимся водным коньком. – Но ведь тогда учитель Богомил прав. Нужно сковать его в цепи и плетью учить.

- Эко невеверно. Да ведь разозлит это коня ещё пуще, вырвется он из узды и мстить начнёт, – направил Вольга дикого водного конька к лицу мальчика. Тот уж думал рукой укрыться, но взбешённый конь тут же распался на брызги. – Но вот ежели ты его ещё жеребёнком под бок себе заберёшь, растить и учить будешь в любви и ласке, ему уж и не нужна будет никакая месть.

Рассеянные на траве капли вновь собрались в коня. Уже смиренного и мудрого. Ладмир захихикал и погладил конька. Тот блаженно склонил голову.

- Тогда он и другом верным тебе станет, – Вольга направляет водного коня обратно в ручей. – Понимаешь теперь, Ладмир?

- Наверно…

- Ты осознаешь это в будущем. Наберись терпения, дитя, и не торопись.

На кивок мальчика Вольга улыбнулся. Потом вдруг вскинул руку.

- Сзади упырь!

Ладмир резко обернулся и выплеснул свою заворожённую воду. Потом стыдливо прикрыл рот, мысленно ругаясь на хохочущего Вольгу.

Богомил мог уклониться от плёснутой в него воды, но, видать, не стал этого делать намеренно. Теперь он, облитый, смотрел на мальчика полным мрачного укора взглядом, мол: «Вот, посмотри, что ты наделал, негодный».

- Отклика и сноровки тебе не занимать, дитя. А вот над чутьём поработать надобно, – смеялся Вольга. – Хотя, кто ж знает? Авось Ладмир в тебе нечисть почуял, а, Богомил?

- Всё играетесь? – Богомил нарочито утёр лицо. – Лана доверила тебе дитя на обучение, а не на забавы. Что скажешь ей, когда Ладмир вырастет неумёхой и невеждой?

- Неумёхой его не назвать. Вот, глянь, вода им была заворожена, а рану твою явила.

Услышав слова содруга, Богомил взглянул на свою руку, потом скрыл ладонь в рукаве. Ладмир успел лишь разглядеть на его коже след, похожий на укус кого-то огромного

- А невеждой, прав ты, стать никогда не поздно. Поэтому, Ладмир… – Вольга взглянул строго на мальчика. – …сейчас же извинись перед Богомилом.

Ладмир стыдливо опустил голову.

- Прости, учитель Богомил. Я провинился.

Хмурый волхв лишь бесшумно фыркнул.

- Не всё можно исправить извинениями, дитя. Лучше тебе усвоить этот урок с малых лет.

И, словно тут же забыв о мальчике, вновь обратился к Вольге.

- На сев не опаздывай. И дитя не задерживай.

День сева начинался рано утром. Волхвы, едва мелькнул первый луч зари, отправились на капище. Ладмир – вместе с ними. Молитвы Яриле-Солнцу о тёплых днях и Белобогу об удаче возносились, в дар волхвы принесли ранние цветы и немного зерна. И теперь путь лежал на поля.

Ладмир, наблюдал за пасущимися овцами на другом берегу реки, бегал по полю рядом с лошадьми, пока мужчины землю бороздили. В конце концов матушка его окликнула, чтобы не мешал рабочим. Хотя они, кажется, совсем не серчали на маленького волхвовского ученика.

Когда поле вспахали, первым на него должен был ступить Беляй, как самый старший, мудрый и чистейший из волхвов. Вольга отдал Ладмиру лукошко с рожью.

- Беги к старейшине. С ним сеять будешь.

Мальчик с лукошком направился к Беляю, тот забрал зерно, и они ступили на поле с босыми ногами. Чистота волхвов земле передавалась, значит, и урожай напитанным будет.

Старейшине тяжело было ходить без посоха. Но выпрямился Беляй во весь рост и стал зёрна разбрасывать. Ладмир потопал за ним, его оголённые ножки утопали в рыхлой земле. Мальчик поднял голову, попытался как можно дольше задержать взгляд на Яриле-Солнце, но быстро глаза стали слезиться.

- А коль Полудницы прибегут? – спросил Ладмир, утирая набежавшие от ярого света слёзы.

- Прибегут – с землёй жаром своим поделятся. Будет рожь в тепле расти, – ответил спокойно Беляй. – Духи людям на подмогу всегда придут, лишь уважение к ним проявить нужно.

- А ежели кто пострашней придёт? И злиться будет?

- Придёт, аль нет, да не к чему думать об этом. Ждать надо жизнь, добрую весть. А плохое ждать незачем.

- А кто всё ж пострашней прийти может? – не унимался Ладмир, заскучав от ходьбы.

- Кто… Страшней только хаос. Но он уж давно побеждён. Недаром Род мир разделил. Добро и зло порядок поддерживают и хаосу разыграться не дают.

Мальчик молчал, раздумывая над словами старейшего-мудрейшего. Он же вздохнул.

- Но коль прорвётся хаос, будет пытаться порядок нарушить. И пользовать для этого зло станет. Злом легче устроить то, что хаос добивается.

Беляй взял лукошко одной рукой, второй погладил Ладмира по волосам.

- Может, потому и был ты послан нам, дитя, благословлённое Белобогом? – спросил старейший то ли у мальчика, то ли у ветра. – Скоро мой час придёт, встречусь с Мореной-девой. Но пока жив, скажу тебе: по пути волхва следуй, людям добро неси, коль с даром таким родился. Но не возгордись избранностью своей. С даром, аль нет, все люди пред жизнью и смертью равны.

Как и предрекал Беляй, час его скоро настал. Когда тело его предалось огню Семаргла[4], а душа вознеслась к Богам, стали думать, кто племя возглавит.

Собрался поначалу совет волхвов-Ростичей. А затем прибыли в Искорь волхвы-Нежичи, Муряне и Горане. Тогда разговор свернул в другое русло.

Искорьское вече[5] с прибывшими гостями собралось у терема, где обычно и разрешались все вопросы. Но на этот раз стол, за которым всегда происходили обсуждения, вынесли на улицу, потому быстро подтянулся народ, слушая, о чём говорят вожди.

На это же собрание Вольга позвал Лану вместе с Ладмиром.

У стола обсуждений становилось всё теснее.

- Микула, как радостно видеть тебя! – воскликнул Вольга, увидев высокого хорошо сложенного Нежича, с угольными кудрями и красивой бородой.

Микула не был волхвом. Но был превосходным воином и нынешним вождём племени Нежичей. Несмотря на то, что между ним и Вольгой нередко происходили стычки, они, кажись, давно были знакомы, а кто-то их друзьями даже называл.

Микула с волхвами из своего племени подошёл к громадному столу. Кудесники-Нежичи не были старыми, одевались они в серые рубахи с чёрными узорами, а на поясах у них были мечи.

Хоть противоречило это волховскому порядку – мечи носить да воевать, – но Ладмир был в восторге. Тоже ему хотелось за меч подержаться, вес его почувствовать, махнуть им разок-другой. Он подбежал бы к вождю Нежичей, попросил бы меч, да испугался его грозного вида.

- Не похвастаюсь тем же, Вольга, – ответил бесстрастно Микула.

- Грубый ты сухой пень. Такой же, как Богомил, – Вольгу слова Нежича не задели, он повернулся к Мурянским гостям, поздоровался и поклонился. – Словен, доброго дня тебе. Где брат Рус?

Мурянское племя полагалось на двоих своих вождей – братьев Словена, прославленного волхва, и Руса – любимца народа. Кудесники Мурянские были похожи на Ростичей, мудрые и смиренные. Больше других волхвов знали они о лесе, духах лесных. А ещё любили венки носить.

Словен по возрасту был, как и Вольга. Но из-за хлипенького сложения своего, редкого для крепкого Мурянского племени, казался он моложе. Зато на щеке его темнело родимое пятно, похожее на птицу хищную.

- Приветствую тебя, Вольга, – Словен со сдержанной улыбкой поклонился Ростичу. – Рус остался в Лагороде с сыном. Дивий приболел.

- Семейный человек Рус. Похвально это, – с уважением молвил Вольга. После повернулся к троим единственным волхвам из племени Горан. – Экие гости нас посетили. А Держана-Златогорка к нам с гор спуститься поленилась?

Племя Горан слушалось ведунью Держану-Златогорку. Хоть частенько люди смеялись над этим племенем, ведь за женщиной они следовали. Однако у Горан, как и у Нежичей, племя возглавлял сильнейший. Никто ещё Держану-Златогорку в бою победить не смог.

Волхвы-Горане, одетые в красивые белые пушнины, лишь покачали головами:

- Держана защищает Снегирь-град от лавины. Распоясались горы.

- Ах, незадача. Без неё будет тоскливо, – с досадой протянул Вольга и подошёл к столу. – Но коль в сборе все, пора бы и покумекать.

Гул за столом стих, народ слушать стал.

- С уходом старейшины Беляя не оставляет Ростичей думушка, кто ж племя их возглавит, – начал Вольга.

- Ни к чему дума эта, – произнесла вдруг Лана, Ладмир прислонился головой к её боку. – Разумеется, народ выберет тебя, Вольга. Ты и сам знаешь. Так к чему племена другие созвал? Меня зачем пригласил?

- Для того то и пригласил тебя. Ведь от тебя ныне зависит всё, Лана-дева, – в голосе Вольги была слышна тревога.

Ладмир поднял взгляд на матушку. Она хмурилась.

- Говори, – отчеканила.

- Русь растёт, Лана. Племена ширятся, больше нас становится. Одному лишь старейшине трудно будет народ защищать. Потому Беляй меня сподручником своим сделал, ведь ему самому справляться тяжко было, – Вольга кинул взгляд на Ростичей, с недоверием посматривающих в сторону Микулы. – Да и с Нежичами нам пора бы перестать из-за пустяков браниться.

- Да как с вами, Ростичами, не браниться? – бросил Микула.

- Вот, видишь, снова-здорово, – отмахнулся Вольга и хотел продолжить.

- Чего ты перед ней, как баба крутишься? – не унялся Микула. – Удумал у девки выпрашивать. Прямо, по делу говори. Иль все вы, Ростичи, нюни такие?

Народ загудел. Ладмир тесней прижался к матушке. Вольга насупился, взглянув на Нежича.

- Напомнить ли тебе, Микула, почему не говорю прямо? Почему только Лана решение примет?

- Потому что ты, как и Горанин, за бабью юбку держишься.

- Горане потому и сильны, ведь стоят за той, кто тебе, Нежич, ни разу не проиграл, – выкрикнули волхвы-Горане.

- Всё у вас, не как у людей, вот на вас Боги и злятся, лавины сбрасывают.

- Тебе ли, Микула, говорить? – вновь выступил Вольга. – Твоё племя навлекло на Русь беду несколько лет назад. Из-за твоего племени исчезли Сирин, Алконост и Матерь Сва. И не тебе, Нежич, осуждать нас и обижать Лану!

- А что «беда»? Глядишь, она научила бы вас жить по-человечески, – Микула с усмешкой развёл руками. – Кабы не Лана…

Вольга стремительно подошёл к нему и, выхватив меч у одного их кудесников-Нежичей, наставил клинок на Микулу. Из народа стали раздаваться то охи, то крики, то науськивания.

- Да что ж они делают!

- Давай, Вольга, покажи Нежичу!

- Вольга, смирение! Волхву ни к чему меч! – твёрдо произнёс Богомил, до этого стоявший в молчании.

Его слова, кажись, немного смягчили Вольгу, но Микула уж начал свой меч доставать, потому Ростич вновь разгневался.

И вот едва они не скрестили лезвия, как потемнели небеса. Так быстро тучи солнце закрыли, сгустились в чёрные клубы. Звякнула ярым светом молния, а вслед ей гром пророкотал. Такой оглушительный, что затряслась земля. Люди уши закрыли, пригнулись, словно испугались, что и в них Перун молнию вонзит.

Но вот утих рокот. Вольга с Микулой мечи убрали медленно. Обернулись на Лану.

Та стояла с таким же ледяным взглядом, укрывая рукой вжавшегося в неё сына.

- Довольно кривляться. Курам на смех ваши тёрки, – дева взмахнула рукой, развеялись вмиг тучи. – Продолжай, Вольга. Не то до ночи свои кумеканья дотяните.

Вновь Ростич с Нежичем переглянулись. Взгляды их сгладились, совестно, видно, обоим стало.

- Извини, брат Вольга, – Микула обхватил пальцами переносицу, словно голова его заболела.

Вольга вздохнул глубоко.

- И ты меня прости, брат Микула. Зря на тебя сорвался.

Ростич вернулся к столу и обратил на Лану прежний беспокойный взгляд.

- Нам нужен порядок. Чтобы боле мы не стаями жили, а одним русским народом.

- Не тяни волынку. Ближе к делу, Вольга.

Почему-то Ладмиру казалось – матушка уже поняла, к чему волхв клонит.

Вольга кивнул и, смотря Лане в глаза, произнёс ровно:

- Руси нужны князья.

Мальчик поднял голову. Матушка не сменилась в лице. Лишь лёд в глазах её стал острей.

Народ шептался, то на Лану, то на Вольгу поглядывая. Волхв-Ростич молвил:

- Мы станем жить не племенами, а городами. Русь станет не разрозненной землёй, а страной единой. Будем строить терема, крепости, храмы для Богов наших. Наладим по-человечески торговлю со странами заморскими. И воевать попросту друг с другом перестанем.

- Думаешь, коль князья появятся, так сразу мир всеобщий наступит? – бесстрастно произнесла Лана.

- Людям нужен вождь, кто закон единый им даст, кто в жизнь их поведёт. Раздоры будут, но с порядком их легче сдерживать.

- Так всё же, властитель вам нужен, – Лана перевела взгляд на толпу. – Так уж хочется вам в узде жить, под сапогом княжеским почивать?

- Неверно толкуешь, Лана, – качает головой Вольга, люд ему вторит. – Князь властвует не на своё благо – на благо народа. Защитник он, а не изверг, не мучитель.

- Вот как? – она взглянула на волхва исподлобья, Ладмир почувствовал, как матушка притиснула его к себе крепче.

- Мы изберём князей сами. Править будут те, кто жил и живёт на нашей земле, – мягкий голос Вольги Лану не трогал ничуть. – Ежели помнишь, твои речи это были.

Дева всё смотрела глазами алыми, но студёными.

- За тобою слово, Лана, – заключил Вольга. – Тебе решать будущее наше.

И никто не восставал против слов Ростича. Все на Лану взирали в ожидании. Она опустила взгляд на сына. Очи её, кажется, дрогнули.

- Я не противлюсь воле народа, – сказала она в конце концов, поднимая голову. – Но коль не сбудутся слова твои, Вольга, милосердствовать не стану.

- Сбудутся, Лана, – Вольга улыбнулся. – Коль править будет кто-то такой, как Ладмир.

- Ладмира в князи?

- Меня в князи? – повторил за матушкой мальчик.

- А что? Народ любит милостивых. Как дитя подрастёт, будут просить его княжить.

Люд поддакивать начал. Лана же вновь взглянула на маленького сына.

- Как подрастёт, сам решит, станет князем, или нет, – отрезала дева.

На том и порешили. А вскоре стали князя выбирать. Вольга к Богомилу обратился. Он лишь отстранённо произнёс:

- Я не тот, кто может людьми править.

Потому, как самими Богами было предрешено, выбрал народ Ростичей на княжение Вольгу. Князем Нежичей стал Микула. Муряне избрали братьев Словена и Руса. Ну а Горане встали за княгиней Держаной-Златогоркой.

Так всё случилось. В Искори стал править волхв. В Старграде – воин. В Лагороде – кудесник и выходец из народа. А в Снегире – ведунья.

Ладмиру теперь приходилось несладко. Ибо, после становления князем, Вольга, взяв мальчика за плечи, поведал:

- Ныне, дитя, я не смогу обучать тебя полноценно. Приходи ко мне за советом, всегда рад тебе буду. Но теперь обучение твоё на новую ступень переходит. Тайны пути волхва тебе поведает Богомил. Посему передаю тебя в его руки.

На уроках Богомила исчезло всё озорство, лёгкость исчезла. По-другому всё стало. Сперва удивило Ладмира, что учеников у старшего волхва было немало.

- Волхв близок к народу. Как же ты будешь направлять людей, коль с детства не поучишься с ними? – тут же заметил учитель растерянный взгляд Ладмира.

Это мальчика обидело. Он ведь не сказал ничего! Лишь с приятным удивлением глянул на будущих волхвов и ведуний.

Те, между прочим, сами глазели на него. Но то по другой причине. Волосы им белоснежные приглянулись. Девочки тут же кудри его трогать стали, играться, на пальцы накручивать и приговаривать восхищённо:

- Диво-космы. От кого они тебе достались такие?

Что уж говорить, любопытство их Ладмиру не претило. Как раз наоборот.

- Волосы хранят жизненную силу человека. Девицы желают убить Ладмира? И так, и этак их крутите, – раздался твёрдый голос Богомила.

Тут же девочки отцепились испуганно, а Ладмир стал растрёпанные пряди прибирать.

- Почему коса оберегом является? – учитель провёл по своим свободным прядям, часть которых была сплетена в косичку. – Плетём мы её из трёх частей, одна прядь – Правь, вторая – Явь, третья – Навь. Символ троемирия защищает нас. Потому трогать свои волосы дозволяйте лишь тому, в ком уверены, что не сломает он защиту эту.

Все, как один, дети стали волосы поправлять.

- Отчего предки наши гребни придумали? – продолжил между тем Богомил. – Когда мы волосы расчёсываем – приводим в порядок течение жизненных сил. Оттого обрезать их – значит укорачивать жизнь свою.

Ладмир опустил голову. У матушки волосы обрезаны были. Неужели… Теперь жизнь её коротка стала?

Ничего боле мыслей мальчика не занимало. Пока Богомил рассказывал о лечебных травах, Ладмир думал. Долго думал о матушке, прежде чем учитель наконец заметил его, выпавшего из Яви. И удар деревянным прутом по голове мигов вырвал Ладмира из дум. Богомил ударил несильно, но обидно.

Вольга вот никогда своего ученика не бил. И передал одну простую мудрость мальчику. Как-то они из дерева изготавливали обереги. Ладмир ножиком орудовал и порезался случайно. Конечно, по нежности детской, расплакался. Вольга же сказал преспокойно:

- Вот и хорошо, Ладмир. Теперь ты знаешь, что такое боль. А потому не станешь причинять её другим.

Отчего же тогда Богомил боль причиняет? Неужели сам он никогда боли не чувствовал?

Обижаться долго мальчик не хотел. Ела его тревога за матушку. Но вот спросить у неё об этом Ладмир боялся. Может, Вольга рассказал бы чего, но далече идти бы пришлось до терема, ныне княжеского. Потому, когда вечером направились ученики со старшим волхвом на капища, мальчик нагнал идущего впереди Богомила.

- Учитель, а ты ведь был знаком с матушкой до рождения моего? Отчего она волосы обрезала?

- Зачем тебе знать это? – старший не взглянул на дитя. – Испугали слова мои?

Ладмир поник и угукнул.

- Тебе бояться нечего. Матушка твоя Мореной любима, смерть Лану стороной обходит. Дар это, али проклятие, никому неведомо. Но будь она простой смертной, час её давно пробил бы.

Мальчика эти слова до дрожи пробрали.

- А зачем всё же волосы она отрезала? Неужели…

…сама хотела свой час приблизить?

- Знаю, о чём думаешь. Но причина иная, – Богомил замолк на мгновения, будто воспоминания прочитывал. – То был знак скорби и верности. Вечной преданности. Обрезав косу, она показала всем людям, что боле не принадлежит никому, кроме того, кто почил ещё до твоего рождения.

- Кто?

- Пораскинь думами, авось догадаешься.

Ладмиру хотелось надуться. Но радовала его мысль, что не умрёт матушка. Жить всегда будет. А коли он – сын её, так значит и он не умрёт никогда! Как же Богомил может проклятием это называть? Счастье ведь это!

И счастьем этим переполненный, мальчик домой помчался. На отшибе Искори их с матушкой дом стоял. Изба на совесть срублена была, орнаментами в виде символа белобожьего украшена, со ставнями резными и изгородью ровной. На крыше её – конёк красовался. Ладмир часто любил на него забираться и во всадника играть.

Думал порой мальчик, кто избу эту выстроил. И почему они с матушкой тут жили, вдали от людей, считай, в одиночестве. Народ общинами вековал, семьями большими в одном доме, вместе трудились, вместе молились, вместе дни новые встречали. А матушка с Ладмиром, как чужаки, из племени изгнанные. Хотя, кажись, народ только рад был, что Лана далече от них водилась. Боялись они кудесницу.

Не боялась только пестунья Зарина. Жила с ними, порой за Ладмиром приглядывала. Матушке всегда улыбалась. Зарина была на солнце похожа, аль на нивы созревшие, с косой длинной и златой, и глазами звёздными.

Быстро мальчик обнял сидящую на крыльце и вяжущую кружево пестунью, побежал на задний двор, за которым луговина простиралась. С луговины этой цветущей матушка с травами возвращалась, заливаемая закатом пылающим. Ладмир помчался ей навстречу, влетел в неё, как птичка слепая, и обнял крепко.

- Осторожнее, – родительница положила ладонь ему на макушку.

- Матушка, а мы ведь будем жить вечно и не умрём никогда?

- …Не умрём.

- И не расстанемся тоже никогда? – хихикнул Ладмир, трясь головой ей о живот.

- …Никогда.

Душа мальчика была спокойна. О чём же ещё тревожиться?

Только вот после разговора этого стало Ладмиру казаться, будто матушка начала беспокоиться. Во взгляде её теперь сквозила задумчивость слишком явная. Всё реже говорила она. И словно хотела-таки сказать что-то. Важное, но непосильное для неё.

Думал Ладмир, расспросить ли её об этом. Гадал-гадал, с силами собирался. Когда собрался, матушка сама его позвала в светлицу.

- Подойди, дитя, – как сын приблизился, Лана присела рядом с ним. – Знаешь, почему ты рождён способней других?

- Ну… Я…

- Чтобы вести людей по пути Прави. Чтобы возвращать заблудившихся к свету.

- Угу…

- За это ты и вознаграждён бессмертием. Потому что бесконечен свет, но направлять его нужно. И тебе этот долг поручен.

- Мне.

- И поэтому… Поэтому и я дарую тебе благословение.

Со словами этими она сняла с шеи амулет свой старинный и надела его Ладмиру.

- Он будет защищать тебя от невзгод. И… если случится так, что вдруг потеряешься ты, меня не потеряешь ты никогда. Запомни, пока амулет носишь, я всегда рядом с тобой.

Мальчик заворожённо разглядывал дар матушкин. Оленя красивого рассматривал, рога его большие, символ Белбог. Казалось, что-то в амулете поменялось, не так стало. Но никак не мог Ладмир понять, что же.

Едва хотел дитя улыбкой осветиться и поблагодарить матушку, как она притянула сына к себе и обняла. Радость забушевала в сердце его, и мальчик притиснулся к Лане, хихикая.

Но отчего-то всё же тревожно ему было. Не чувствовал он, что матушку такая же радость наполняла.

Дни текли с этой тревогой. Обучение мальчика продолжалось. Что душой кривить, Ладмир оказался смышлёней других. Травы лечебные он запоминал быстро, заговоры осваивал мигом, созвездия учил налету.

Было даже такое дело: повёл Богомил учеников в рощу берёзовую. Почествовали они Лешего и к уроку приступили. Учитель заявил вдруг:

- Я спрятал ленту. Задача для вас сегодня – найти её.

И встал, откинувшись на ствол. Слова боле не обронил. Ну и принялись дети искать. На ветви глядели, может, к ним лента привязана была. Искали-искали – не нашли.

- Учитель, скажи хоть подсказку! – просить ученики стали.

- Подсказки вокруг вас, – лишь произнёс Богомил. – И точней, не подсказки, а ответы.

Дети переглядывались недоумённо. Ужели на чутьё их учитель проверял? Малы они ещё для этого!

Ладмир размышлять начал над фразой Богомила. Вокруг подсказки. Вокруг берёзы. Значится, в берёзах ответ сокрыт. Стал мальчик оглядывать стволы, кору трогать. Может, внутри деревьев что найдётся? Да не хотел Ладмир боль берёзкам причинять.

И тут он ладошкой по узорам чёрным прошёлся. Услышал, кажись, что-то. Провёл рукой ещё раз. Точно, шептался кто-то. Сама берёза шептала.

Ладмир зачарованный присел на колени, вгляделся в узоры.

- А это… ты разговариваешь? – спросил он у деревца.

Потом прощупал узоры вновь. Пальцы его шёпот на полосах чёрных прочли:

«Я».

- Ты живая? То есть… как люди, совсем-совсем живая?

Опять стал резво искать голос.

«Живая».

- А ты знаешь, где учитель ленту спрятал?

«Там же, где и всегда висела. На нашей старшей сестрице. Иди к югу».

По указанию берёзки Ладмир направился глубже в рощу. Трогал узоры, путь уточнял. И вот добрался до старого дерева. Высоко, на толстой ветке лента красная висела, на ветру качалась. Как-то не по себе мальчику стало. Но быстро забрался он на берёзу, стал развязывать ленту.

- Слезай, – услышал вдруг.

На миг показалось Ладмиру, что учитель всерьёз тревожится о нём. Но бесстрастное лицо старшего никакого беспокойства не выражало.

- Учитель, я нашёл! – радостно прощебетал дитя.

Как зверёк резвый, спустился на землю и протянул Богомилу ленту красную. Тот смотрел молча на неё сколько-то мгновений. Медленно поднял руку и забрал ленту.

- И как же? – спросил тем же хладным голосом.

- Я прочитал узоры на берёзах! Они так разговаривают. Учитель, ты знал? Знал об этом?

- Разумеется, знал, – лишь небрежно отмахнулся Богомил. – И ожидал, что ты со своим талантом задачу эту решишь сразу же, как в роще окажешься. Увы. Не стоило мне ждать от тебя большего.

И оставил поражённого словесной стрелой Ладмира.

Хуже дела складывались на врачевании. Это мастерство ученики познавали сперва на животных. Чаще, на домашних, если у кого из селян скот захварывал. Но порой лечили и диких, ежели находил Богомил в лесу раненную птицу, зайца, аль ещё какую зверушку. Выводя символы из заговоров на ране, волхвы отдавали существу часть своих сил. Потому для детей учиться врачеванию было трудно.

Ладмир же выдумал одну хитрость. В один день леча мышонка, с которым изрядно поигралась кошка, мальчик сорвал подорожник – растение целебное, хоть и хилое на первый взгляд, но хранящее животворящую мощь. Приложил Ладмир подорожник к ране и стал выводить заговор прямо на листе. Сил тратилось меньше, потому как растение под заговором начало свою мощь выделять. И мышонок исцелился мигом.

Богомил, наблюдавший за этим, лишь хмуро бросил:

- Ищешь лёгких путей, дитя?

Ладмир опять почувствовал укол обиды. И это вместо того, чтобы похвалить его за находчивость?

- А что плохого? Я вылечил его. Во врачевании чем быстрее, тем лучше.

- Лёгких путей во врачевании нет, Ладмир. Когда борешься за человеческую жизнь, быстрого решения не найти.

- Но я нашёл! Только что!

- Чтобы спасти мышь? Не смеши.

- Зачем учитель так говорит? В коловращении мира важна каждая жизнь! Даже маленькая мышка!

- В этом ты прав. Я лишь сказал, что человек от мыши отличается. В человеке всё намного сложнее устроено. И подорожником ты его не вылечишь. Волхв отдаёт ради этого частичку своей жизни. И не проявляет легкомыслие в деле этом, не действует спустя рукава.

- Я не легкомыслил и не спускал рукава!

- Твой поступок говорит за тебя.

На этом учитель развернулся, оставляя мальчика позади. Ученики, готовящие зелья целебные, с опаской посматривали на них обоих.

Ладмир быстро смахнул подступившие от обиды слёзы, отпустил напуганного мышонка и решительно встал.

- За что учитель так несправедлив ко мне? – воскликнул он.

Богомил оглянулся, видимо, удивлённый.

- А ты ожидал, что я буду хвалить тебя за каждый писк?

- За то, за что можно похвалить! Разве я не заслужил этого?

- Ты уже возгордился, без единого моего одобрительного слова. Что же случится, коль я похвалю тебя? – учитель посмотрел на мальчика сверху вниз. – Возомнишь себя равным Богам?

От слов этих у Ладмира перехватило дыхание. Как у Богомила язык повернулся сказать такое? Злость затуманила взгляд, и мальчик выкрикнул, не думая:

- Учитель завидует!

Ученики зашептались. Кто-то от ужаса пролил зелье на траву.

Казалось, Богомил хотел тут же ответить что-то, но неожиданное обвинение ученика выбросило его в далёкие мёртвые поля Нави. Он смотрел на Ладмира так, словно его, Богомила, пришибло Сварожьей кувалдой.

- Что?

- Ты завидуешь! – громко повторил мальчик. – Мне. Потому что я от рождения тебя способней!

Миг лицо учителя не менялось. А потом вдруг оскал появился, как у Волчьего пастыря. Богомил злостно сорвал с молодой берёзы несколько гибких ветвей. Ученики вздрогнули и попятились.

- Вставай.

От вида розог хотелось Ладмиру отступить на шаг. Но он сдержался, на колени так и не опустился.

- Не встану.

Взгляд Богомила потемнел.

- Вставай, – вновь прозвучал голос его тихим скрежетом.

- Не встану! Не буду вставать перед тобой!

Тогда же его хлёстко ударили берёзовые ветви. Мальчик успел закрыть лицо руками, потому теперь жгло запястья. Ему удалось не вскрикнуть, за что Ладмир себя похвалил.

- Седьмой год от роду, а ты уже смеешь возносить себя выше учителей, – Богомил с размаху ударил ещё два раза. Попытался зайти за мальчика, но тот раз за разом отворачивал от учителя спину. – Думаешь, раз родился у заклинательницы, так можешь позволять себе самолюбие?

Хлестнул ещё несколько раз. Розги задели лицо, и тогда Ладмир вскрикнул.

- Как не стыдно тебе называть себя талантливей других, когда сам ты этому таланту не поспособствовал? – ударил раз, второй, третий. – Волхвы совершенствуются десятилетиями, оттого их и можно назвать достойными. Ты же получил свои способности задаром и кичишься ими.

Богомил уж бил без остановки, не давая мальчику и вдохнуть.

- Потому ты ничуть не способной ни меня, ни одного из других учеников! Вставай сейчас же!

- Не встану! Не встану, не встану, не встану, ни за что не встану перед тобой!

Ученики вздрагивали от каждого хлеста. Девочки закрывали глаза руками, словно это их розгами секли.

Рукава уже порвались от ударов. Ладмир терпел, всхлипывал, но терпел. Не хотел поддаваться учителю.

И тут всё прекратилось. Мальчик стоял несколько мгновений, ожидая хлёста розог. Не было ударов. Ладмир приоткрыл глаза.

Богомил застыл с потрескавшимися ветвями в руке и смотрел на прибежавшего откуда-то напуганного ученика.

- Что ты сказал?

- За… Заклинательница Лана…

Ладмир выпрямился, со страхом уставившись на ученика. Богомил опустил руку, выронив розги. Чувство прогорклое, оголённо-болезненное, пронзило их обоих.

- Что? – острей повторил учитель.

- При… При смерти, – вымолвил с трудом ученик и залился слезами.

* * *

Вольга направлялся к дому на отшибе. Приказал свите остаться в стороне и не следовать за ним. Сердце его крутило, сжимало, разрывало. Высмотрев впереди избу, ускорился.

На крыльце сидел Богомил. В землю смотрел. Даже взгляда на содруга, точней уже на князя, не поднял.

- Ну… что? – с тревогой и слабой надеждой произнёс Вольга.

Богомил головой покачал, не отрывая глаз от земли.

- Не ест. Не спит. Не разговаривает. Не двигается, – безжизненно ответил волхв. – Выкарабкается ли он?

- Он должен. Ради Ланы. Ради всех нас. Даже ради Богов.

- Тяжёлая ноша для малого дитя. Тревожно мне.

- Ужель думаешь, что не справится он?

Богомил вздохнул тяжело, дыхание судорожным вышло.

- Справится. Он умеет противиться тому, что считает неправым… Только вот месяц уж прошёл, как Лану огню придали. Дитя ничуть не пришёл в себя.

Вольга уселся рядом на крыльцо и закрыл лицо руками.

- Ещё и Зарина пропала. Так, глядишь, легче было б Ладмиру свыкнуться. Да, видать, тоже не смирилась…

Князь прошипел и застонал, словно от боли:

- Ох, Лана… Как же так? Я предсказал тебе его рождение, и ты так стойко отринула смерть, даже после всего… Что же произошло? Почему же по итогу смерть сама выбрала тебя?

- Соберись. Старейшина Беляй говорил отпускать, не горевать о тех, кто к Богам ушёл, – Богомил положил руку на плечо содругу. – Ты должен быть примером для Ладмира. На кого сейчас ему ещё положиться?

Вольга выдохнул, голос его дрожал. Кивнул сам себе, поднялся и прошёл к двери. Открыл осторожно.

Дом был чист. Сюда порой приходили и ученики, и волхвы, чтоб проведать Ладмира, еды предложить, аль насилу накормить. Хозяйничал тут Домовой. Лана при жизни была к нему добра, да и сын её любил с ним поговорить. И сейчас Домовой это добро отдавал.

Вот и он сам. Маленький, пушистый, на зверушку чёрную похожий. Гладил по плечу съёжившегося Ладмира, сидящего в углу светлицы и уткнувшегося в колени с амулетом в руках. Домовой протягивал мальчику краюшку хлеба, поесть уговаривал. Но едва Вольгу завидел – юркнул под печь. Ладмир же не шелохнулся даже.

Сердце князя вновь скрутило болью. Хотелось ему обнять ученика, утешить хоть как-нибудь. Но не хотел того Ладмир. Подпускать никого не хотел. Видеть, слышать никого не хотел. Али не мог. Из-за горя.

Вольга сел на колени у порога. Не будет он близко подходить к мальчику.

- Здравствуй, дитя.

Тишина.

- Старый учитель решил тебя навестить, – заботливо молвил Вольга. – Ты уж прости, что не заходил к тебе долго.

Ладмир не шевелился. Пытался князь увидеть, что хотя бы дрожит он. Но ученик его словно в идол превратился, печальный и истощённый идол, сжимающий единственный свой оберег.

- Коль ты всё ещё слышать меня можешь, так послушай, – волхв выдохнул, слова ища. – Матушка твоя долгое время не чувствовала счастья. До того дня, как у неё появился ты. Рождение твоё будто заново её сотворило. И я всегда знал, что за тебя, дитя, Лана будет готова пойти на что угодно.

Всё то же молчание. Лишь Домовой под печкой шебуршал.

- Лана всегда была сильной. Она много раз испытывала то, что испытываешь сейчас ты. Но она находила в себе мужество вставать раз за разом. И ведь этому она учила и тебя, верно?

Кажется, для сжавшегося в углу мальчика все слова эти, как издёвка, звучали.

- И знаю я, что сила её тебе передалась. Что руки ты не опустишь. Верю, что и ты найдёшь в себе мужество подняться.

Пока он смотрел на застывшего Ладмира, Вольге и самому слова эти не к месту казались. Что уж ни говори, никакие слова горя мальчика не утешат. Ему голос нужен, просто напоминание, что не один он.

- Знай, что не оставит тебя племя твоё. Волхвы тебя не оставят. И я. Время излечит, хоть и много его понадобится. Только не отгораживай себя от других.

Князь перевёл взгляд на Домового робко выглянувшего из-под печи.

- Прошу тебя, пригляди за Ладмиром, – напоследок вновь к мальчику обратился. – Не забывай, что и матушка тебя не оставит. Хоть тела она лишилась, но не исчез её дух. Она тоже приглядит за тобой.

Поднялся, бросил на ученика взгляд прощальный и, вздохнув печально, покинул избу. Ладмир остался, осыпаемый пасмурной пылью, что сквозь окно слюдяное прорывалась.

Он слышал голос Вольги. Но вот слов его не разбирал. И не мог, и не хотел. Он хотел слышать лишь матушку, её слова разобрать. Что она сказала бы, узнав, какую боль чувствовал сейчас сын её? Наверно, просила б встать. А если бы поджидал обвал, встать после него снова.

Не мог Ладмир встать. Болело всё. От сердца зелье отравленное растекалось. Зелье потери. Пред глазами он видел огонь, который обращал прахом бездыханную матушку.

Она же обещала, что они не расстанутся! Она же сказала, что они будут жить всегда!

Что заставило её нарушить обещание?

Вольга не врал, матушка всегда была сильной. Холодный взгляд, стойкая душа не мешали ей раз за разом любить Ладмира, людей любить, мир любить.

Почему же тогда мир обошёлся так с ней? Коли не берёг он любви матушкиной, так пускай сгинет прямо сейчас.

Никогда ранее Ладмир ненависти не вкушал. До часа этого. Ненавидел он мир, какой он есть. Не желал боле видеть и слышать его. Не желал людей приветствовать, созданных миром этим, не желал пищу принимать, даруемую миром этим, не желал находиться в мире этом.

Проклинал он дни и ночи, тянущиеся друг за другом. Проклинал всех, кто тревожил его и в мир этот возвращал. Себя проклинал, что не был таким же сильным, как матушка.

Думал он о ней, лежавшей и бледной. Думал о том, как впервые заплакала она перед сыном. Но улыбалась она сквозь плач, утирала рукой слёзы Ладмира. А ведь она что-то попросила перед смертью.

Недели шли, а мальчик думал, о чём же его матушка попросила. Из-за рыданий он едва ли слушал её.

Как-то наблюдая за январской метелью за окном, которая как-то внезапно после тёплой весны началась, Ладмир спросил Домового, который печь растапливал:

- Домовёнок, как думаешь, о чём меня матушка могла попросить, перед тем, как уйти?

Домовой подскочил от испуга, опрокинув стоявшие у печи корыто, лопатку и кочергу, плюхнулся прямо в связку дров и оттуда огорошенный уставился на мальчика громадными жёлтыми кошачьими глазами. Ясно дело, отчего шарахнулся он. Ладмир впервые за год прошедший заговорил.

- Наверно, попросила трудиться и направлять людей на путь Прави, да? – сам себе ответил мальчик и снова на Домового посмотрел. – Вот ты бы мне перед смертью что сказал?

Дух ещё шире раскрыл глаза, осторожно вылезая из дров.

- Извини. За языком не слежу. Только ты не умирай, Домовёнок, ладно?

Со словами этими Ладмир утёр подкатившие слёзы и уткнулся в колени. Домовой подошёл к нему и уселся рядом. Треск дров и вой метели стачивал остро-болезненные мысли.

Потом вдруг опять весна наступила. Сквозь слюду лучи просачивались, и Ладмиру вспоминались дни, когда матушка возвращалась с травами. Ярило-Солнце на ней тогда тоже лучики свои рисовал.

Мальчик стал чаще спать. Раньше сны ему приносили лишь усталость, потому что видел он матушку. А когда просыпался, надежда его рушилась вновь и вновь. Сейчас же сны были чёрные и беспросветные, там не было никого и ничего. И Ладмир не боялся в них погружаться, ведь безобидные они.

И как-то в сон его ворвалось блеянье. Мальчик открыл глаза, от солнечного света пощурился. Слышал он чётко овечек. Где-то на улице мекали они радостно. Словно мир этот встречали, утра ему желали доброго. Словно жизнь эту любили больше всего на свете.

Захотелось Ладмиру поглядеть, отчего они счастливые такие. Поднялся, пошатался, с трудом до двери дошёл. Открыл, и лицо его облюбовал ветер тёплый, весенний. Мальчик оглядываться стал в поиске стада.

Блеяли они за рекой, внизу холма. Большое стадо, издалека были овечки похожи на огромное белоснежное облако, над землёй летящее. Бродили, траву едва взошедшую щипали, воду речную пили, ягнята гонялись друг за другом. Ветер носил игривые их восклицания с мелодией озорливой. Рожок пастуший за рекой играл.

Заслушался Ладмир. До чего весёлая мелодия. Видно, радовалось сердце пастуха. Найти бы его, расспросить, отчего счастлив он. Может, поделился бы с Ладмиром счастьем этим?

Долго наблюдал за стадом мальчик. А ведь овечки эти жизнь свою живут. С радостью, со всеми невзгодами. Мир не проклинают за то, что кто-то из стада их умер. Жить продолжают. И пастух тоже жить продолжает. Несмотря ни на что.

Тогда и вспомнил Ладмир просьбу матушки. Она просила его жить. Счастливо жить и не умирать.

Стало приятно ветер вдыхать. Думал мальчик о том, чтобы перейти реку и поблагодарить пастуха за то, что наполнил ему матушкину просьбу. Да овцы уже воды напились и отправились гулять дальше по полю, отдаляясь от берега.

Тогда решил Ладмир поведать другим о том, что вспомнил кое-что важное. Направился к граду, оттуда – к капищу. Волхвы должны быть там. И мальчик не прогадал. Находились у святилища не только искорьские волхвы, Вольга с Богомилом, но и Микула с парой своих кудесников. Отчего на капище Ростичей князья пришли? Наконец впервые за долгое время любопытство взыграло в Ладмире. Он ускорился, поднимаясь на холм.

- Сделаешь ты хоть что-нибудь, или нет?! – вскричал Микула.

- Успокойся, князь старградский, – сдержанно ответил Богомил. – Тебя вновь одолевает древнее проклятье. И твоему преемнику это никак не поможет.

Микула взбешённо задышал, приложил руку к голове, пытаясь успокоить свой гнев. Вольга сидел на одном колене, похоже, разглядывал кого-то лежащего перед собой.

- Мм… Это усилившееся проклятие Матери Сва, Микула. Отчего-то в твоём преемнике оно бушует даже сильнее, чем в тебе, – хмуро произнёс искорьский князь.

- Я понял, сам понял уже! Разве не под силу тебе совладать с проклятием?

- Ежели бы мог, мы б с тобой не вздорили постоянно.

Микула вдохнул, лицо его теперь исказилось в тревоге неуёмной.

- И что же… Что же тогда делать?

- Можно я попробую? – раздался тихий голосок, волхвы тут же обернулись.

Заохали удивлённо, увидев ожившего Ладмира. Богомил постарался сохранить бесстрастный взгляд, а Вольга привстал, в изумлении прожигая мальчика глазами.

- Ладмир…

Тогда же Богомил положил руку Вольге на плечо, чтобы тот пришёл в себя.

- Пусть попробует, – прямо сказал волхв.

Князья пропустили мальчика вперёд. Ладмир увидел, кого же одолевало «древнее проклятие».

То оказался малец лет четырнадцати. Волосы его были чёрные, но прямые, не кудрявые, как у чистокровных Нежичей. Выглядел он совсем слабым, бледным, дышал еле-еле. Внутри него чувствовал Ладмир что-то горькое и ледяное. То самое проклятие.

Мальчик сел рядом. Положил руку на грудь Нежичу. Свет от волос белых перекинулся на руку и заструился по пальцам. Ладмиру хотелось поделиться с мальцом осознанием сегодняшним своим. Осознанием, что жить надо, во что бы то ни стало. Что жизнь – ценный самый дар, который отдан был людям предками и Богами. Казалось, ежели не передаст он осознание это кому-либо, то погибнет, как и малец этот.

И, видно, сработало. Молодой Нежич дышать стал глубже, лицо его порозовело. Волхвы смотрели поражённо и восхищённо. Вольга заулыбался, в глазах Микулы надежда забрезжила.

Свет потускнел, и Ладмир убрал руку. Наконец молодой Нежич приоткрыл глаза, голубые, как озёра под небом июльским. Мерклым взором посмотрел на мальчика-волхва. И словно уж взгляд не смог отвести.

- Как твоё имя? – спросил Ладмир, голову склонив.

Малец вдохнул, горло его пересохло. Промолвил хрипло:

- Елисей…

Ладмир улыбнулся. Имя заморское.

- Красивое, – мальчик-волхв поднялся. – Живи, Елисей. Не умирай.

Мальчик-волхв направился к своим учителям. Микула присел рядом со своим преемником, оглядывая взволнованно.

- Учитель Вольга, учитель Богомил, – Ладмир отбил им поклоны.

Богомил не ответил ничего, задумчиво смотря на ученика. Вольга с улыбкой погладил мальчика по голове.

- Ладмир. Так радостно, что ты с нами вновь.

В скором времени Нежичи покинули Искорь. Волхвы остались прибирать капище. Пока не стал Вольга расспрашивать о времени прошедшем, о состоянии ученика, Ладмир полюбопытствовал первым:

- Кто это был с Микулой?

- Елисей. Преемник его, – пояснил Вольга то, что мальчик итак знал уже. – Микула сделает его князем после себя.

- Отчего же не родного сына?

- Нет наследников у Микулы. Его возлюбленная давно погибла. А Нежичи – закоренелые однолюбцы[6]. Потому боле Микула жениться не желает. Вот и сделал своим наследником Елисея.

- Мм, – промычал Ладмир с удивлением лёгким. Про однолюбцев он не знал. – А что за проклятие на нём было?

Вольга вздохнул. Похоже, больная это тема.

- Проклятие Матери Сва. Оно и сделало Нежичей враждебными к себе и другим, – видя интерес ученика, князь согласился пояснить. – Считается, что однажды племя это сильно прогневило Матерь Сва. Так яростно она возненавидела Нежичей, что ненависть её пропитала племя и в проклятие обратилась. Тогда и сами Нежичи ненавидеть стали, друг друга уничтожать. По сей день проклятие их травит, хоть и слабее.

Ладмир поник. Теперь он знал, что такое ненависть, как она сил лишает. Что же чувствуют Нежичи, окованные ею веками?

- Но ведь есть способ бороться с проклятием? – мальчик поднял взгляд на Вольгу. – У меня ведь получилось.

- Ты случай исключительный, Ладмир. Ежели мы позволим отдать тебя на поглощение проклятия, ты завянешь. Нежичи должны сами побороть свою ненависть. Раз сейчас они способны на это, значит со временем им удастся держать проклятие в узде.

Ладмир кивнул понимающе. Но как бы до наступления времени этого Нежичи не решились на более жестокие шаги, чтоб ненависть побороть.

После дня этого Ладмир вернулся в строй. Следуя желанию матушки, он продолжал жить, учиться, носить у сердца амулет её.

Отношение Богомила к ученику не сменилось. Учитель оставался отстранённым, ничего не говорил про годовое отсутствие мальчика. За что Ладмир, в общем-то, был ему благодарен.

Вольга стал чаще его навещать. Разговаривали они подолгу, порой бессмысленно, порой князь поучал мальчика. Как узнал Ладмир, да впрочем это и видно было, народ при княжении Вольги процветал. Еды людям хватало, урожай делился поровну, возводились терема и храмы для Богов, наладилась торговля. Создалась дружина, что помогала и князю, и народу. Да и в других княжествах, по словам Вольги, дела не хуже шли. Ежели опустить нередкие стычки Ростичей и Нежичей, то жизнь шла счастливым чередом.

Как-то Вольга навестил мальчика в очередной раз. На лице князя красовался свежий шрам от меча.

- Что с тобой? – спросил обеспокоенно Ладмир, хотя итак понимал, что могло случиться.

- Да вот. Снова с Микулой сцепились. Он давеча чуть до войны дело не довёл, – Вольга вздохнул. – Говорил, мол, «с чего вдруг столицей Руси стала Искорь? Чем Старград хуже?». Не припомню, чтобы мы наш град столицей объявляли. Благо, я его убедил выйти биться вдвоём. Там его пыл и утих.

Ладмир сорвал подорожник и, прижав к лицу князя, стал символы выводить.

- Богомил снова на тебя серчать будет.

- Знаю. Надо бы пореже за меч хвататься.

- Как же так вышло? Ты ведь волхв, Ростич, почему за меч вообще взялся?

- Да разве был выбор у меня? Время требовало защиту родных. Потому я и решился пренебречь слегка законами волховскими, – Вольга послушно давал себя лечить. – И сейчас время того же требует. Нынче я не только волхв, я князь. Народ свой буду и словом, и мечом защищать.

Он потрепал мальчика по голове.

- И тебе то же светит, если князем стать хочешь.

- Не припомню, чтобы я себя князем объявлял, – ответил Ладмир, подражая Вольге.

- Поверь, народ будет просить тебя им стать. И кто лучше тебя справится? Ты умён, силён, добродушен, разве нет?

Сильным назвать себя мальчик потрудился бы. Умным… Он перечил и перечит до сих пор Богомилу. Хоть тот и не прав, но стал бы умный ученик препираться с учителем? Добродушным?.. Может быть. Но недавно этот добродушный малый мир проклинал.

- Подумай обо всём. Мне тоже не суждено увидеть наследников, но тебя бы я преемником взял с радостью.

Вольга завести семью не мог из-за тех же волховских законов. Хотя раньше Ладмиру думалось, что для князя правила эти ослабнут. Но раз уж Вольга о преемнике заговорил, мальчик послушал и размышлять стал.

Пока размышлял, продолжались учения. Силы дитя довольно быстро пришли в прежнее состояние, а из-за скорого поглощения новых знаний, становилось мальчику скучно на размеренных занятиях Богомила. Хотелось Ладмиру новый досуг найти. И вот, надумав кое-чего, решил он с Вольгой поговорить.

- Ты хочешь мечом владеть? – удивился князь.

Мальчик кивнул.

- Неужели надумал о княжении?

- Не гожусь я в князья, учитель. Я должен направлять людей, а не править ими, – Ладмир улыбнулся и указал на ножны, креплёные к поясу Вольги. – А вот владеть мечом мне любо. Вдруг однажды и мне придётся защищать родных клинком, а не словом?

Согласился Вольга. С того дня стал мальчик познавать мастерство боевое. Меч давался мальчику тяжелей, но до чего же нравился Ладмиру блеск и скрежет металла, движения, замахи и удары, которые ему князь показывал. Потому усердия в деле этом дитя было не занимать.

- Любо смотреть на него, – сказал как-то Вольга Богомилу.

Оба наблюдали за Ладмиром, пробующим меч. Вместо белой рубахи до земли была на нём косоворотка красная, а волосы сплелись в косу, чтоб не мешались во время учения. Движения мальчик делал уверенно, умудрялся не растерять изящности своей, не перенимал грубых мужицких повадок. Таким мальчик всё больше походил на княжича.

- Привязанность, Вольга. Что я тебе о ней говорил? – отстранённо молвил Богомил.

- Помню, друг… Порой мне кажется, что путь волхва – не мой путь вовсе.

- Наберись терпения. Ты ещё молод для волховского восхождения.

- Не знаю, Богомил. Иногда я вовсе не как волхв думаю. О том, что хочется простого людского счастья, княгиню себе выбрать, сыновей и дочерей с ней завести. А иногда чувствую себя, как Микула. Разве могу вновь кого-то полюбить?

Богомил вздохнул тяжело.

- Будь Ростислав жив, он бы тебя уничтожил.

- У меня не было шансов даже после его смерти. Лана оставалась ему верна до самого конца, – Вольга горько усмехнулся. – А может, будь я смелее, поведал бы ей обо всём. Авось сложилось бы так, что Лана стала б княгиней, а Ладмир… выходит, сыном нашим.

- Язык попридержи, пока на тебя Лель с Полелем[7] небеса не обрушили.

- Ты прав. Погорячился.

Продолжили они наблюдать за мальчиком в тишине. Спустя время вновь подал голос Вольга:

- Кажись, Нежичи нашли способ бороться с проклятием.

- Что? – на этот раз Богомил удивился. – Правда?

- Похоже на то. На встречах наших Микула боле не срывается по любому поводу. Даже улыбаться стал. И волхвы его одухотворённо глядят, – отчего-то голос князя тревожен был. – Надобно как-то Старград навестить, убедиться во всём. А пока что будем Богам молиться, что начала миновать беда Нежичей.

- …Будем молиться, – повторил Богомил.

* * *

- А ты настоящий?

Ладмир свесился с ветки ясеня вниз головой и стал раскачиваться под щебет птиц и гулкие вздохи ветра. Солнце нынче сжалилось, лишь пригревало ласково, не палило с яростью.

Спустя столько времени Ладмиру-таки удалось поймать голос Лешего. И это не могло не радовать. Хоть не видел мальчик, где находится дух, но чувствовал присутствие, голос слышал.

- Разговаривал бы ты со мной, если б ненастоящим я был? – протяжно ответил глас, на шелест листьев похожий.

- А почему прячешься ты?

- Не прячусь. Я есть лес. Деревья, мхи, звери, даже свет, что сквозь листву пробивается – всё это я.

- А тело у тебя есть?

- Тело моё – стволы и ветви.

- А ты большой?

- Душой или телом?

Ладмир промычал задумчиво.

- И тем, и другим.

- Что для тебя есть «большой»?

- Ну… – мальчик стал в голове образы крутить. – Вольга для меня большой. И душой, и телом.

- Тогда нам будет трудно понять друг друга. Тот, о ком говоришь ты, телом маленький для меня.

- Ладно… Тогда кто для тебя большой?

- Мм… – на этот раз задумался Леший. – Наша Матерь.

- Матерь Сва?

- Да, Матерь всех Духов. Она большая.

- Телом или душой?

- И тем, и другим.

- Ясно… Ну а насколько же ты большой? – предвещая поучения духа, Ладмир добавил – Сравни себя с чем-нибудь, тогда я пойму.

- Сравнить… Что ж… Телом я большой, как два таких ясеня.

Ладмир окинул взглядом дерево, на котором качался.

- Ого… – протянул дитя. Ясень этот саженей десять в высоту. А уж два… – А душой ты большой?

- Это уже тебе решать.

- Мне?

- Тебе, – Леший усмехнулся. – Коли я тебя с ясеня сброшу, скажешь ли ты, что у меня большая душа?

- Ну… Сбросишь просто так, я скажу, что у тебя маленькая душа. А если я начну боль ясеню причинять, и ты меня сбросишь, у тебя будет большая душа. Может, не для меня, но для ясеня.

- О чём я и говорю.

- Угу… – по правде говоря, Ладмир едва-едва понимал, что сказал сейчас. – А моя душа для тебя большая?

- Покуда добр ты к лесу – большая.

- Выходит, души охотников для тебя – маленькие?

- Ежели порядок охотники не нарушают, жадности не поддаются и лишний раз зверя не убивают, то души у них большие, – рассудил дух. – Порядок таков, лес и звери кормят человека, человек кормит лес и зверей.

- А Волчий пастырь для тебя с какой душой?

- Пока сдерживает волков своих, чтобы те людей не ели – с большой. Когда ворует овец лишь для лакомства и пастуха обижает – с маленькой.

- А я слышал, что тебе пастухи по одной овце в жертву отдают, чтобы ты остальное стадо помогал защищать.

Смысл в этих слухах был. В пастухи брали либо калек, которые с другими мужчинами не могут трудиться, либо сирот, за которыми некому приглядеть. А как же калека, иль дитя, защитит стадо от волков аль разбойников? Только с поддержкой духов.

- У кого душа маленькая, те овец не любят, пасти их не хотят, вот и отдают, – ответил Леший. – У кого – большая, те каждую овцу берегут и добром своим помощь мою заслуживают.

Ладмир промычал под нос что-то, и, перевернувшись вверх головой, уселся на ветке поудобней.

- Широту души своей терять нельзя. Будь ты хоть волхвом, хоть князем, хоть пастухом, – продолжил дух. – И с этой душевной широтой относись к тем же волхвам, князьям и пастухам.

- Зачем же ты говоришь мне это? Я и сам знаю об этом давно.

- Знать-то ты знаешь. А сможешь ли ты осознать это?

- Какая разница, «знать» и «осознать»?

- Огромная. После ухода Ланы ты считал мир местом проклятым. В глубине души ты знал, что ошибаешься. Но не осознавал.

Ладмир съёжился. Слова Лешего царапали душу, словно лапами еловыми с иглами острыми.

- Зато стоило тебе пастуха услышать, как осознание это и нагрянуло на тебя. Ты не почувствовал?

Мальчик опустил голову, вспоминая утро весеннее, овечье блеяние и пение рожка пастушьего.

- …Почувствовал, – он слабо улыбнулся. – Нужно будет долг ему вернуть. За то, что осознать помог… Леший, а ты не знаешь случаем, что это за пастух был?

- За ягнёнком следуй.

- Что?

Боле голос Лешего не раздавался. Зато иное Ладмир услышал. Писк чей-то. Мальчик взгляд опустил.

У корней ясеня суетился и мекал ягнёнок белый. На человека смотрел, словно прося о чём.

- Привет, маленький, – Ладмир улыбнулся и спустился быстро. Дал ягнёнку себя обнюхать. – Откуда ты тут?

Барашек проблеял протяжно и ринулся вдруг прочь из леса. Потом остановился и обернулся на мальчика. Неладное приключилось.

Ладмир помутнел в лице и бросился за малышом. Животные беду всегда чуют. А коль ягнёнок этот один так далеко за помощью убежал… Совсем дела плохи.

Вёл его барашек к берегам. Увидев плёс реки дрожащий, Ладмир кинул на попутчика своего взор удивлённый. Этот малыш реку переплыл? Со своей шерстью тяжёлой как не утонул он?

Барашек, видно, вновь хотел в реку прыгнуть. Но мальчик живо подхватил его на руки. И правда, шерсть его мокрая была. Какой храбрый ягнёнок.

Одной рукой придерживая барашка, Ладмир выставил другую к реке.

- Мать Чиста-Водица, дай мне помощь и опору под стопами моими, проложи дорогу и пропусти сквозь чертоги свои.

Глубоко выдохнул мальчик и побежал к воде. Заговор этот ему удавался не до конца. Пройти по воде он мог лишь три шага. Но ежели на бегу зайцем проскакать, авось получится не промокнуть. Река не такая уж и широкая.

Ладмир с ягнёнком на руках прыгнул на гладь речную, отскочил кузнечиком, приземлился на хрусталь водный, вновь вперёд вырвался. На третий шаг вода продержалась под мальчиком лишь на миг и третий прыжок выдался маленьким. Но под ногами быстро возникло дно, потому Ладмир намочил лишь подол рубахи. Выбежал на берег и, отпустив барашка, помчался следом.

Здесь, на другом берегу, ромашками поросшем, мальчик увидел стадо большое. Овцы белые бродили, траву щипали. Заметив Ладмира, подняли головы, уставились на него в ожидании. Ягнёнок продолжил бежать куда-то, проскакивая под ногами старших сородичей.

Мальчик протискивался через столпившихся вокруг него овец. Пока вперёд шёл, заметил что-то странное на шерсти некоторых овечек. Странное и жуткое.

- У вас кровь на шерсти, – Ладмир наклонился к двум барашкам, чьи бока были испачканы. Судя по преспокойным взглядам животных, не их это кровь. – Похоже… Человеческая.

Поняв это, мальчик ускорился, едва поспевая за беспокойным ягнёнком. Стадо последовало за человеком.

Ягнёнок вёл мальчика к деревцу. Чем дальше шёл Ладмир, тем чаще встречались перепачканные овцы. Стало ему боязно. А коли поздно он пришёл на помощь?

Барашек прыгнул под дерево, где лежали ещё два грустных ягнёнка. Ладмир замедлился, разглядывая внимательно, к кому его малыш привёл.

Под деревом, прислонившись к стволу, в ромашках лежал спящий пастушок.

[1] Хазары – тюркоязычный кочевой народ, времён VII-X вв.

[2] Дивия – славянская Богиня луны.

[3] Пестунья – няня.

[4] Семаргл – славянский Бог огня.

[5] Вече – народное собрание в Древней Руси для обсуждения общих дел.

[6] Однолюб – человек, который всю жизнь верен одной своей любви.

[7] Лель и Полель – славянские Боги-близнецы; Лель – Бог любви; Полель – Бог брака и семьи.

Быль 16. Беспечные полёты, гуляния и дела

- Ладмир…

Повозка скрипит, наезжает на кочку и подпрыгивает. Ладмира тут же толчок этот вырывает из сна. Волхв распахивает глаза и небо розовое видит.

- Друже… Очнулся?

Ёлочка вылизывает щёку хозяина. Горностай подымается и встречается со взглядом Яра. Тот смотрит со светлой тревогой.

- Яр… Здравствуй, – молвит Ладмир, а потом хихикает. Сон длился так долго, что волхв будто много лет с другом не виделся.

- Здравствуй, – отвечает Яр с улыбкой. – Что с тобой случилось?

- А что со мной случилось?

- Ты лежал в нивах без сознания.

- В нивах… – Горностай прикладывает руку к голове. Пред глазами крутится всё, потому соображается плохо.

- Запамятовал? Ты увидел Блуждающий огонь и убежал следом.

- Да… Да, помню, кажется… Девочка в лисьей маске захотела поиграть со мной в салочки. Когда я её догнал, девочка подарила мне перо… Золотое перо.

Ладмир оживляется и хватается за пояс. И верно. Тут перо.

В тот раз, стоило ему пера коснуться, как он сознание потерял. А потом…

Потом он видел чётко воспоминания свои. Будто заново жизнь переживал.

- Яр… Знаешь, я ведь вспомнил, как повстречал тебя в детстве.

Лицо Чародея озаряется изумлением. И Ладмир пересказывает ему, что произошло.

- Я видел матушку… И своих старых учителей, – Горностай откидывается на борт повозки и улыбается. – Вольгу и Богомила… И первых русских князей… Я вспомнил детство.

Яр отводит взгляд.

- А как… со мной повстречался?..

- Ах, я лишь увидел тебя, и тут сон закончился, – Ладмир замечает, как Царевич улыбается с облегчением, и возмущается. – Нечестно, Яр! Я должен был вспомнить всё о тебе. Почему сон оборвался так не вовремя?

Яр жмёт плечами.

- Ты пробовал потискать перо ещё раз? Может, оно не всё тебе показало?

- Не знаю, – Ладмир немного угрюмо крутит перо в пальцах. – В нём ли вообще дело? Скорее, дело в той девочке… Только откуда у неё воспоминания мои? Да и кто она вообще?

Горностай выдыхает и берётся за голову.

- Что ж делать мне теперь? Видно, придётся вызывать её, пока снова не придёт, – волхв хмурится. – Правда… Не помню, пробовал ли я когда-нибудь вызывать мёртвых.

Ладмир мотает головой, надеясь от тяжких размышлений избавиться. Смотрит на друга. Тот закатом любуется.

- Яр, а ты помнишь, как мы с тобой встретились?

Царевич отвечает не сразу, заминается.

- Как не помнить… Помню, друже, конечно помню.

- Ох, – Горностай закидывает голову назад, будто стыдно ему другу в глаза смотреть. – Надеюсь, я не повёл себя грубо. Оказывается, я был весьма заносчивым в детстве.

- Заносчивым? Кто тебе такое сказал?

«Богомил» – едва не вырывается у волхва, благо он вовремя прикусывает язык.

- Я и сам это теперь понимаю. Старейшина Беляй говорил мне не гордиться своей пресловутой «избранностью». А в те годы, похоже, я советом его пренебрегал.

- Ты никогда не был заносчивым, друже, – не соглашается Яр. – Ты просто знал себе цену. Это разные вещи.

- Да уж… В то время я свою цену задрал до небес.

- Ну и что? – Чародей улыбается лукаво, удивляя Ладмира. – Ты стоишь этого. Цена твоя пробьёт небеса.

От похвалы такой у волхва заплетается язык. Если бы Яр умел в угодничество, Ладмир подумал бы, что друг ему льстит.

- Брось ты. Вздумал говорить мне такое, – Горностай отворачивается, смущённый.

Царевич смеётся.

- Ты же не думаешь, что я подмазываюсь?

- Ты не способен на такое, – повторяет свои мысли Ладмир. – Наверно, с детства у меня сохранилось знание, что ты честный, Яр.

- Тогда помни и впредь, друже: тебе я буду говорить лишь правду.

- По рукам, – хмыкает волхв. – В таком случае и я постараюсь не лгать тебе никогда.

Нынче осень на пороге, потому темнеет быстро. Когда небо зацветает тёмной сиренью, спутники добираются до Колосьев. Повозка покоряет Ветряной пригорок и останавливается на мельничном дворе. Ладмир спрыгивает на траву, потягивается сладко, потом хихикает, замечая в повозке их с Яром украшенный лентой сноп. Видать, милостивые селяне решили заранее отдать урожай грохнувшемуся в бессознание волхву.

Яр снимает упряжку со Свирель. Тот, окутавшись туманом, преображается в филина и взъерошивает перья. Ладмир восхищённо глядит на диво-птицу. Где всё же Царевич такое чудо раздобыл?

Яр замечает глаза горящие Горностая и кивает на Свирель.

- Хочешь полетать?

Ладмир поворачивается к нему.

- На Свирель?

- Можешь на мне. Но это будет труднее, – хмыкает Чародей.

- Нет, я не так хотел сказать… То есть… Свирель ведь устал за день, что ж я буду его…

- Ты говоришь «устал» про гигантского филина. Который сегодня весь день валялся в теньке. Так, Свирель?

Филин возмущённо ухает на него.

- Не волнуйся, – говорит Яр волхву. – Ему по нраву летать ночью. Да и ты для него столь же тяжёл, сколько для тебя тяжела Ёлочка.

Ладмир качает в руке пушистую подругу. Ёлонька весит не больше лучины.

- Ну… Если ты не откажешь, Свирель… – Горностай с надеждой глядит на филина.

Свирель вальяжно шагает к краю пригорка и, оглянувшись на волхва, угукает. Обрадованный Ладмир подбегает к нему. И видит на холке громадное чёрное седло, расшитое златыми и белёсыми орнаментами. Ремешки уходят под крылья, потому их вовсе не видно.

- Ух ты! – Горностай пробудет на ощупь седло. Какая необычная кожа. Не овечья и не бычья.

- Вообще-то, обычно он летает без седла. Но для тебя разрешил его надеть, – Яр поглаживает филина по клюву, потом уклоняется, когда этот клюв чуть не откусывает ему руку. – Можешь похвалить его за смышлёность. Все эти навороты и узоры Свирель придумал сам.

- Надо же. Какой ты умный, Свирель.

Филин посвистывает с недовольным видом, будто эта похвала ему претит.

- Яр, а почему седло такое большое?

- Чтоб мне не одиноко было, – ухмыляется Чародей, пернатый содруг скрипит на него. – Сюда уместится человека три… И могут даже долететь в целости и сохранности, но только если этот пустельга в настроении будет.

Яр с хихиканьем отпрыгивает от едва не клюнувшего его филина. Кажись, Свирель посчитал слово «пустельга» оскорблением.

- Не обижай его, – Ладмир гладит в филина по перьям.

- Поверь, друже, в сравнении с тем, что порой выдаёт в мою сторону Свирель, я его, считай, славословлю.

- Странная у вас дружба, – волхв мельком представляет, как Ёлочка бранит его на чём свет стоит. – Надеюсь, вы друг друга не презираете.

- Что ты, друже! – Яр по-лисьи щурится на филина. – Он для меня, как сын родной.

В ответ Свирель кычет, и Царевич досадливо охает, словно ему только что разбили сердце.

- Что он сказал? – интересуется Ладмир.

- Сказал, что станет отцеубийцей.

- О, Боги.

Чародей вновь улыбается.

- Не воспринимай всё это дурачество всерьёз. Мы со Свирель век знакомы. Сколь раз он помогал мне – всего не вспомнить и не счесть, – после слов этих в глазах-васильках вновь огонь ехидный возгорается. – Ощипать его и сварить совиную похлёбку – лишь малая цена за все те мучения, которые он принёс мне за эти годы.

Свирель угукает, и Горностай ожидающе глядит на Яра. Тот качает головой.

- Мне не найти мягких слов, чтобы раскрыть тебе суть сия красноречия, – Царевич спокойно подходит к филину, видно забыв его обещание стать отцеубийцей, и проверяет, как держится седло. – Впрочем, не обращай внимания на его характер. Свирель никогда не навредит тебе, друже. И даже если сорвёшься с седла, он всегда тебя поймает.

Ладмир хмыкает, чувствуя тепло на душе.

- Это ценно для меня, – потом с шутливым восторгом спрашивает – С чего вдруг я удостоился такой чести от тебя, Свирель?

Громкое «угу» волхв про себя расценивает, как: «Полно трепаться. Летишь ты, или нет?». Филин пригибается и вытягивает крыло в сторону Горностая.

- А? Ты хочешь, чтобы я…

- Забрался по крылу, – подтверждает Яр. – Не тушуйся. Ты ведь протягиваешь руку Ёлке, чтобы она забралась тебе на плечо.

Тоже довод. Ладмир осторожно ступает на крыло и чувствует под собой стальную опору. Это крыло, пожалуй, и топором не перерубить, но волхв всё одно поскорей подбирается к седлу. Устраивается в нём, подмечая, что сидеть тут весьма удобно.

- А если кто увидит Свирель? – доходит до Горностая только сейчас.

- Ночью? Уж вряд ли. А ежели и увидят, так что с того? Тебя они с земли не разглядят.

Оно и верно. Ладмир отбрасывает все тревоги и хватается за бортик седла.

- Держись, Ёлонька.

Филин делает несколько размашистых шагов и расправляет крылья. Горностай с улыбкой оглядывается на Яра, прежде чем чувствует вьющиеся ветра вокруг себя. Свирель взлетает очень мягко и за несколько хлопков крыльев врывается к облакам. Хладные потоки обливают Ладмира невидимыми волнами. Волхв придерживает ошарашенную Ёлочку и медленно познаёт чувство полёта, пропуская дыхание небес сквозь нутро. Ночная хмарь, окрашенная луной, рассыпается под ударами крыльев, пока дети Стрибога[1] несут филина и волхва вдаль.

Налюбовавшись облаками и луной, Ладмир бросает взор на проплывающие земли Руси. Восторг дрожью щекочет кожу. Волхв вдыхает, сердце быстрей бьётся от взгляда на широкие поля, нивы синие, бесконечные леса, реки-змейки. Церкви белеют даже в ночи, купола их светятся звёздами земными. Избы, как песок рассыпанный, а мельница на мотылька чёрного похожа.

Лагородское княжество объято владениями Лешего, а за лесным кремлём свеи каменные – горы Снегирьские – словно те же ветра навеяли. Царапают хребты небо, кровь облачную из него выцеживая. Скрывают горы за собой Север бескрайний, моря ледяные.

Значится, вот, что видел Яр, пока искал его. Красивы земли Руси, покуда душа спокойна. Но когда знаешь, что в землях этих затерялся друг твой… Ладмир оглядывается на мельницу, пытаясь с высоты рассмотреть Яра. Не видит. Тогда-то Горностаю страшно становится. А ведь Царевич искал среди великанов природы такую кроху – одного человека.

Ладмир вздыхает тяжело, ёжась от внезапно пробившей его зяби. Укладывается на седло и, вытянув руку, поглаживает филина по загривку.

- Свирель, спасибо, что помог Яру найти меня.

Из-за ветра слова волхва тихо звучат. Но филин восклицает скрипуче, значит, услышал Горностая.

Холод начинает Горностая пробивать, и он уж думает просить Свирель спуститься. Но тут принимается филин суетиться, крыльями хлопать, круги наворачивать. Вниз глядит куда-то и посвистывает.

- Что такое? – Ладмир вытягивается, силясь увидеть то же, что и содруг Чародея.

Роща там внизу. Листва её уж опала, то неудивительно – осень скоро. Но отчего-то Свирель именно эту рощицу заприметил, скрипит на неё теперь. Ветви тёмные острые к небу тянутся, словно молят о чём-то. Тогда понимает волхв. Роща завяла, иссушилась, от пожара будто. Земля там почернела, трава выцвела. Мёртвая природа – видать, это чьих-то рук дело.

- Дурной признак, – протягивает Горностай. Свирель ему в ответ: «Угу!».

Ёлочка курлычет, и Ладмир, оглядываясь, видит, как над филином воспаряет облачко тумана. Миг спустя облачко рассыпается, и в седло приземляется Яр. Горностай задумывается на мгновение, зачем же тогда Царевичу друг пернатый, коль и сам Чародей – ястреб тот ещё. Да выбрасывает глупые думы и ждёт, что Яр скажет о роще.

- Аспиды[2], – говорит. – Нехорошо.

- Аспиды? – переспрашивает Ладмир.

- Друже, я верну тебя домой. А мы со Свирель слетаем, осмотримся.

- Ну уж нет, Яр! Я лечу с вами, – упирается Горностай. – Если что-то угрожает людям иль природе, я не хочу оставаться в стороне!

Чародей вздыхает.

- И в этом весь ты, – он замолкает, будто задумывается. – Там может быть не на шутку опасно.

- Знаю. Но ты ведь меня защитишь.

Яр запинается, и Ладмир довольно подмечает, что правильные слова выбрал.

- Хорошо. Обещаю защищать тебя, друже, – Царевич кивает уверенно и устремляет взгляд на далёкую землю. – Летим, Свирель.

Филин снижается, орлиные круги наматывая, спускается к роще. Два хлопка крыльями – и Свирель мягко приземляется. Яр спрыгивает с седла, для Ладмира же филин выставляет крыло. Горностай скатывается по перьям, как по горке ледяной, и ребячески хихикает. Авось попросить у Свирель разрешения скатиться ещё разок? До зимы и горок далече, а побаловаться уже охота.

Но озорство быстро гаснет, когда Ладмир видит рощу вблизи. Мёртвые очерневшие деревья похожи на громадных засохших многоножек. Лысая земля усыпана иглами и сломанными ветками. Ветер здесь прогорклый, тяжело ему виться. И в воздухе пеплом едкость какая-то висит. Жизни тут не осталось.

Ёлка курлычет жалобно. Нехорошо ей в месте этом.

- Яр, ты сказал «Аспиды», – молвит Ладмир, оглядываясь и поглаживая зверька. – Они это устроили?

- Они. Некому больше. Мёртвые пустоши и земля очернённая – их это печать, – Чародей поворачивается к Свирель. – Осмотри рощу с высоты ещё раз. Ежели чего заметишь – дай знать.

Филин раскрывает крылья громадные и взмывает к небу.

- А кто же такие, эти Аспиды?

- Чудовища. Враги человеку, похлеще нас, троих великих Чародеев, – Яр ухмыляется недобро и направляется вглубь облезлой рощи. – Неразумные и жестокие твари хаоса. Для них главное разрушение. И с этим они прекрасно справляются. Всё живое гибнет, если ощутит прикосновение Аспида. Зато Чародеи пострадать от них не могут.

Горностай спешит за другом.

- Правда? Отчего ж?

- Трудно сказать. Может, проклятие Матери Сва, которое лежит на нас, неким щитом служит? Матерь Сва могущественна, одолеть Аспида ей не составит труда. Могущественно и проклятие её, и Стрижи-приспешники.

- А кто сильней, Аспиды или Стрижи?

- Мм… Я со Свирель сражал и тех, и других. Разница невелика, – Царевич замолкает на миг. – Только природе Стрижей я сочувствую. А вот Аспидов жалеть не собираюсь.

И боле ничего Яр не говорит, вперёд идёт, вглядываясь в ряды понурых клёнов. Ладмир идёт следом, чувствуя, как скрести сердце начинает. За что роща эта погибла? За что погибли звери, птицы, насекомые, духи малые? Почему же Ладмир не поспел спасти их всех? Волхв беречь должен творения матери-природы. Кем станет он, ежели долг этот отбросит?

Мысли дорогу сопровождают. Горностай от дум избавляется, лишь когда Яр заключает:

- Аспидов здесь нет, – Царевич хмурится. – Коль в другие княжества ушли, то выследить их не составит труда. А если сбежали в мир духов… Оно и к лучшему. Загоню их в ловушку и со свету сживу.

Ладмир смотрит печально на землю сухую.

- Откуда они появляются, Яр?

- Отовсюду. Захотят – появятся в мире людей, захотят – в мире духов. Приходят из пустоты. Из хаоса.

Видя омрачённость друга, Чародей смягчает голос и кладёт руку на плечо волхву.

- Не горюй, друже. Боле я не дам им бесчинствовать.

Ладмир кивает. Он и сам не позволит случиться подобному. Жаль лишь то, что уже пострадало. Ежели б был способ вернуть жизнь в место это…

Горностай оживляется. Старейшина Беляй как-то указал маленькому Ладмиру на ромашки засохшие, сказав, что пробил час их. А мальчик, вопреки словам старейшины, ромашки оживил.

Авось… и сейчас сработает?

Горностай подходит к дереву сухому. Руку протягивает и прислоняет к коре. Ёлка чирикает удивлённо. Яр в ожидании на волхва глядит.

Раньше Ладмир ощущал жизнь, что родником кристальным в нём била. Жизнью этой делился он с другими. Болезни и проклятия светом усмирял своим.

Пускай век прошёл, но… ведь до сих пор последний волхв жизнь ощущает. Может, точно воспоминаниям детства, пробудится в нём и способность былая?

Волосы светом озаряются, да совсем тусклым. Струится сила духовная к стволу мёртвому. Ёлка, повинуясь желанию хозяина, перебирается на вытянутую руку, шубка белая тоже сияет.

Ладмир глаза закрывает, на волховании сосредотачивается. Духовная сила уж до кончиков пальцев дошла. И чувствует Горностай, что справится.

Но лишь глаза открывает, как рушится уверенность. Сила его так немощна, что, запертая внутри тела, вырваться не может. А чёрный клён попытки волхва отвергает. Омертвелость дерева кольчугой отравленной стала. И с ней Горностаю не совладать.

Ладмир обречённо опускает руку.

- Минули те дни, когда я мог умирающих спасать.

Лишь бы не наступило время, в которое волхв и живых спасти уж не сможет.

- Не казнись, друже, – просит Яр. – Вина на тех, кто посмел лишить тебя сил. Но не на тебе. Никогда на тебе вины не было.

Горностай молчит. Если бы только Яр был прав.

- Верь мне, – словно прочтя мысли, продолжает Царевич. – Я обещал тебе говорить лишь правду.

Ладмир выдыхает и хмыкает невесело. Яр говорит правду. Загвоздка лишь в том, что правда эта – Яра собственная. Та правда, которую он бережёт и не даст никому искажать. Это его правда. Но не истина.

Горностай мотает головой, думы навязчивые выгоняя.

- Нужно как-то предупредить людей, – говорит волхв обыденно. – Чтобы они поторопились со сбором урожая. Не то вдруг Аспиды на нивы нацелятся, и голод наступит?

Говорить прямо – не дело. Народ перепугается, а это может на работе сказаться.

Потому следующим утром, придя на нивы, Ладмир вынужден привирать. Мол, предсказал вчера дожди и ранние холода, вот и стоит ускориться. А для правдоподобности Яр заклинанием нагоняет тучи. И без того усердные селяне прислушиваются, начинают работать ещё усидчивей. Ну, хотя бы, благодаря колдовству Царевича, их не мучает палящее солнце.

Голову Ладмира занимает не жатва. Думает он о девочке в лисьей маске. Откуда ж у неё воспоминания волхва? Почему есть только память о детстве, а об остальной жизни – нет? Что за перо она дала ему? Да и почему вообще решила подсобить Горностаю вспомнить?

Да впрочем, что гадать об этом попусту? Коль ответов не получаешь, придётся докапываться до них самому.

И Ладмир решает прибегнуть к не самому безопасному способу узнать эти ответы. Волхвы нередко проводили обряды с призывом мёртвых, да и простые люди этим не брезговали. Многие хотели коль не увидеться вновь, так послушать родных, попросить совета у предков.

Но проводить эти обряды, без страха навлечь на себя беду, можно было лишь четыре раза в год: во времена весеннего-осеннего равноденствий и зимнего-летнего солнцестояний. Считалось, что именно в эти дни обозлённые духи прорваться к людям не могут, а вот духи родичей наведаются. За десятилетия жизни волхвы поняли, что нечисть в любое время прийти может, даже в равноденствие, аль в солнцестояние. Но традиция приглашать предков в эти дни, угощать их и согревать у печки, осталась и сейчас, хотя церковь ругает людей за такое.

До осеннего равноденствия ещё несколько недель. А любопытство гложет Горностая уже сейчас. Авось, девочка в лисьей маске сама хочет снова к волхву прорваться, только путь ей нужно проложить?

Ладмир подходит к Яру, который сооружает навес.

- Яр, ежели я сейчас попробую Блуждающий огонь призвать, а вместо него явится какой-нибудь злой дух, ты сможешь его прогнать?

- Смогу, – кивает Чародей. – Где будешь проводить призыв?

Волхва забавляет, с какой обыденностью друг отвечает на просьбу помочь вызвать мертвеца.

- Пойдём к дороге. Разведём там небольшой костёр.

- Костёр? Зачем костёр? – на этот раз в его голосе не осталось беспечности.

- Духов привлекает свет и тепло от огня. Так им легче найти дорогу к людям.

- Ладно. Но позволь мне самому разжечь огонь.

- Буду тебе благодарен, – улыбается Горностай.

Они выходят на дорогу и шагают к развилке. Во время призыва не принято говорить, мол умершие либо испугаются, либо вовсе не услышат. Ладмир думает несколько иначе: предков и близких наоборот нужно завлекать словами. А с незнакомцами и чужими вести себя скромнее, не нарушать тишину.

Поэтому Горностай просит Яра вести себя, как мышка. Сам же волхв становится у развилки и рисует посохом на земле черту прямую: будто разделение мира людей и мира духов. Граница эта послужит указателем для духа.

Теперь время развести костёр. Ладмир набирает соломы, связывает её и кладёт у черты. Оглядывается на Яра. Тот мягко отталкивает волхва от связки, словно боится, что лишь загорится она – тут же на Горностая огонь кинется. Чародей плавно рукой ведёт, и солома вспыхивает. Ладмир улыбается ему благодарно. Потом думает мгновение и, вынув с пояса перо, выпускает его из руки. Оно медленно опадает прямо на черту.

Остаётся ждать. Маленькое пламя трепещет под ветром ленивым, дымок белый испускает. Хоть бы дым этот людей не напугал. Перо на земле покоится. Ждёт хозяйку свою.

Волхв смотрит на черту, не отрывается. Ёлка вскоре ждать устаёт, перебирается на посох и, деревенея, засыпает. Минуты плывут одна за другой, а к Горностаю так никто и не является. Ладмир уж начинает думать, что, может, Блуждающий огонёк Яра боятся? Потому и не приходит? Оборачиваясь на друга, Горностай прикусывает щёку, едва не заговорив с Царевичем. Совсем не хочется кудеснику выпроваживать Яра. Авось подождать ещё?

И в тот же миг ожидание его вознаграждается: пламя качается сильнее, а черта проведённая сияет золотом. Ладмир едва не подпрыгивает от восторга, видя, как над землёй тень белая восстаёт.

Да тут же расстраивается волхв, когда полностью обрисовывается гость. Пришла на зов его не малышка в лисьей маске, а девушка в сарафане белом, глазами бездонными, волосами, трепещущимися, как пламя.

Полудница любопытная. Видать, её огонь привлёк.

- Ох, – вырывается у огорчённого Горностая. И всё одно он кланяется духу. – Извини, милая. Не хотел тебя тревожить. Кое-кого другого ждал.

Полудница растеряна от слов его. Но кланяется в ответ. Потом кланяется Яру.

- Хозяин, – молвит сипло.

- Возвращайся, не пугай людей, – отвечает Царевич.

- А когда вернёшься ты в мир духов?

- Как захочу, так и вернусь.

- Мы чуем, что-то горькое в мир духов пробралось. Хозяину скоро вернутся стоит.

- Вот как появится это самое «горькое», тогда и вернусь, – непреклонно повторяет Чародей.

И тогда наконец Полудница скрывается. Ладмир вновь вздыхает, но, решая тоске не поддаваться, улыбается Яру.

- Гляжу, духи ждут тебя с нетерпением.

- Да… Надеюсь, за время моего отсутствия, они не разгромили собственный мир, – Царевич хмыкает и улыбается волхву в ответ. – Когда будет время твоё свободно, друже, я хочу пригласить тебя туда. Моих усилий ушло немало, чтобы сделать это место весьма славным.

Яр с притворной гордостью упирает руки в бока.

- Так что я хочу, чтобы ты сам увидел мир духов, а потом расхвалил меня как следует.

Ладмир смеётся.

- Ну, коли не побрезгуешь волхва принять, с радостью приду и погляжу на мир духов. Но много похвалы не жди. Я – привереда ещё тот.

- Договорились, – Царевич озаряется детским восторгом.

[1] Стрибог – славянский Бог ветра. Дети Стрибога – ветра.

[2] Аспид – в славянской мифологии – чудовище, гигантский крылатый змей.

Быль 17. Осенины, пир да скачки

Несутся недели, идёт в разгаре жатва. Дни Ладмира в период этот похожи, как один: ранним утром – на нивы, и до самого вечера глядеть за самочувствием рабочих. Высматривать нечисть уж заботы нет: пока на полях Чародей, никто из духов и близко не подойдёт.

Но вовсе Горностай не жалуется на единообразие. Каждый день они с Яром отходят в дальний край нивы и, неторопливо сбирая колосья в снопы, то и дело болтают о всяком.

Нынче жать людям проще. Яр каждое утро навевает тучи и ветер прохладный. Оттого быстрей и веселей работается. Селяне поют, восхваляют Всевышнего:

Как на ниве нашей сегодня пожинки,

Слава Богу!

Дремлет солнце-красно, веет ветер хладно,

Слава Богу!

Ладмир хихикает. Любопытно, что запели бы люди, узнав, кто на самом деле им ветер хладный навеял?

- Слава Яру! – нараспев вторит Горностай рабочим.

- Слава друже!

- А мне-то за что слава?

- Как же? А кто предсказал холода?

Девицы заглядываются на смеющихся молодцев. А то. Нечасто на нивах таких красавцев встретишь. Ладмир и сам недурён лицом, но вот на фоне Яра, столь хорошего-пригожего… О красоте этих двоих говорить – всё одно, что утёнка с соколом благородным сравнивать.

И каждый день, как наступает время обеденное, подбегают девушки к волхву и расспрашивают:

- Горностай, а откуда друг твой?

- Кем он приходится тебе?

- А есть у него суженая?

Ладмир уж и не знает, что делать с девицами этими и вопросами их.

- Коль гулять с ним хотите, так расспросите сами, – говорит волхв им.

- Ох, нет. Боязно подходить к нему.

- Точно. Холоден он. Вон, глядит как сурово.

Горностай оборачивается на друга. Вовсе Яр суровым не выглядит, улыбается.

- Нечего бояться. Он вас не покусает.

«Наверно» – думает волхв. Как ведут себя Чародеи, когда гневаются, Ладмир не знает. Может, и кусаются.

- Не откажи в просьбе, Горностай, – молвит одна девица и тут вручает ему цветок незабудки. – Отдай другу своему. Коль понравится цветок ему, пусть у сердца носит.

Ладмир выдыхает бесшумно. С каких пор он на посылках у юной девичьей любви?

Но, по доброте душевной, от просьбы волхв не отказывается и несёт цветок Царевичу. Вспыхивает в Горностае желание подурачиться. Он, как пава, подплывает к Яру и, скромно склонив голову, протягивает цветок.

- О, друг сердечный Яр! Не погуби надежду хрупкую, успокой сердце ретивое! Прошу, прими сей дар.

Чародей прыскает.

- Друже, как мило. Ты решил меня приворожить?

- Если бы, – Ладмир с напускной печалью отдаёт незабудку и следом смеётся. – Не хочешь дать кому-нибудь шанс встречаться с тобой?

- Кому же?

- Да есть кому. Готов поспорить, девушек, которые тоскуют по тебе, даже больше, чем твоих слуг филинов.

- Ну, зато мои филины приворотами не балуются.

Горностай удивлённо раскрывает глаза.

- Не уж на цветке и впрямь приворот? – он подходит к другу и вглядывается в лепестки.

- Слабый и весьма неумелый, но человека приворожить может.

- Вот проказница, – Ладмир оборачивается на девицу, что незабудку дала. – И я даже не увидел. Прости, Яр.

- Зачем извиняешься, друже? Не проси прощения за подлости других, – Яр беззаботно крутит цветок в пальцах, и приворот вмиг рассеивается. – Всё одно этот глупый наговор на Нежичей никогда не действовал.

- Потому что Нежичи – однолюбцы? – вспоминает Горностай давние слова Вольги.

- Скорее всего, – Яр выдыхает, немного удручённо смотря на незабудку. – Оттого не хочу я людским девицам шанс давать. Ежели полюблю человека, то навсегда. Он состарится и умрёт. А я останусь таким. Вечность жить с горем потери – даже врагу такое не пожелаешь.

- Яр…

- Мне не о чем горевать, друже, – Царевич ухмыляется. – У меня есть ты и Свирель. Вы оба бессмертны, как и я. По-моему, большего для счастья и не нужно.

И правда. Чего ещё желать бессмертному, как не такого же бессмертного друга?

- Так что смертные девицы пусть со смертными парнями встречаются, – Яр вновь глядит на цветок. – И не занимаются такими глупостями.

- И то верно. Даже церковников не слушают, хотя привороты уж давно запрещены.

- Ха, друже, установи на Руси хоть тысячу церквей, люди не перестанут любить заклинательство.

И это Ладмира радует. Ведь не только привороты, но и заговоры о здоровье, об удаче, о счастье, знания и мудрости о жизни, добытые благодаря заклинательству – всё это заслуга его казнённых собратьев. И коль помнят люди о ворожбе, значит, помнят и о волхвах.

- Авось, отдать цветок старику какому-нибудь? – хихикает Царевич. – Забудут тогда девушки о приворотах, пока от приставучего старика будут бегать.

- Не надо, Яр. Не становись подлецом.

- Я просто шучу.

И Яр возвращает устыдившейся девушке отчищенный цветок, говоря: «Привораживай того, кто в тебя влюблён». Ладмир не понимает, что имел в виду друг, потому как слова его обессмысливают существование приворотов.

После случая этого девицы боле не беспокоят волхва с Чародеем.

Жатва, между тем, подходит к концу. А значит – приближается праздник окончания урожая. Раньше назывался он Осенинами и выпадал на день торжества Авсеня[1] – осеннее равноденствие.

Сейчас другое имя праздник носит – Рождество Богородицы. Суть его от иного названия не меняется: после окончания тяжёлых полевых работ, сбирания богатого урожая и пополнения закромов просто недопустимо не радоваться. Вот народ и устраивает каждый год гуляния. Лучеславцы собираются у княжеского терема, ведь Изяслав варганит целый пир для людей. Всегда время это весело и беззаботно.

- Как будем справлять Осенины, друже? – спрашивает Яр.

Очередной день жатвы окончен. Волхв с Чародеем в повозке возвращаются на Ветряной пригорок.

- Хм… Раз уж работы кончаются, а на пиру моё присутствие не нужно, – Ладмир улыбается. – То как насчёт отпраздновать в мире духов?

Взгляд Яра озаряется.

- В таком случае и я пир затею, – говорит Чародей, сияя детским восторгом. – Что будешь есть-пить?

- Чем не пожадничаешь, то и буду.

- Ничем не пожадничаю. Скажи только, чего хочешь. Всё устрою.

- Всё-всё?

- Всё-всё. Хоть снедь княжескую, хоть блюда заморские. Что душе твоей угодно?

- Тут уж скорей, что животу моему угодно, – хмыкает Ладмир и задумывается. Ищет вокруг подсказки, чего такого ему испробовать хочется. Взгляд его застревает на закате, небе малиновом и солнце медово-золотом. – Хочу малиновый сбитень. И медовый пирог.

- Хорошо, – отвечает Яр, такой счастливый, словно это ему самому пир устраивают. Свирель требовательно фырчит, и Царевич вздыхает. – Ладно-ладно, договорились.

- Что он у тебя попросил?

- Бочку пива.

Ладмир давится воздухом.

- Бочку пива? А ему можно?

- А почему же нельзя? Тем более, обычно он требует по две, а сейчас как-то поскромничал. Неужели о здоровье задумался? Или не хочешь перед друже показаться пьянчугой, м, Свирель?

Свирель вновь фыркает, похоже, послав Яра к Баннику.

- А ты сам, друже, не хочешь хмеля испробовать?

- Ох, нет, Яр. Мне страшно даже представить, что со мной будет после опьянения, – Горностай качает головой и молвит с улыбкой – Давай лучше по утру пойдём на берег реки… В мире духов есть реки?

- Конечно есть.

- Тогда пойдём на берег с хлебом и будем встречать осень.

Ладмир мечтательно вздыхает. Прямо, как в старые времена. По утрам семьи выходили к водоёмам со свежим хлебом, брагой и другими подношениями, славили сентябрьское солнце, плели венки из ярких листьев, пели песни и встречали осень. Авось и сейчас такой обряд сохранился, да он волхву уж давно не встречался.

Но ничто не мешает Ладмиру самому провести этот обряд. И уже не в одиночку, а с Яром. Может, и духи подключатся. До чего тогда пышный праздник будет!

- Яр, а твои филины – тоже духи? – Горностай в любопытстве наклоняет голову.

- Сложно сказать. На самом деле, я и сам не до конца понимаю, кто они такие. Раз они живут в мире духов, наверно, их можно так назвать.

- Дай угадаю, они живут в лесу огромных и прочных, как сталь, деревьев?

- Угадал, – Чародей смеётся.

- Правда? А твои филины вьют гнёзда?

- Ну… Можно и так сказать. Только вот филинят они выводить не могут.

- А у Свирель есть своё гнездо?

Яр чуть не задыхается от хохота, Ладмир – тоже. Один Свирель возмущённо ворчит.

- Свирель не нужно гнездо. Он живёт, где ему вздумается. Чаще всего – в моих теремах.

- Ого. У тебя, выходит, княжество собственное? С теремами?

- С теремами. Да что в них толку? Они пустые и скучные. Родные и близкие там не обживаются, так что и мне там делать нечего, – не успевает волхв расстроиться из-за слов таких, как Царевич говорит – Вот ежели ты захочешь там прогуляться, они уже не будут скучными.

- Захочу. Как не захотеть?

Видать, Осенины выдадутся на славу. Остаётся лишь жатву закончить.

Быстро наступает последний день на нивах. Поля скошены, златые колосья собраны в снопы. Люди радуются и благодарят Бога, девицы водят хороводы и поют. Когда прибывает на сжатые нивы отец Сергий, люди складывают на землю серпы кругом. Обычай таков, орудие труда после долгой работы нужно освятить водой.

Ладмир с Яром далеки от народного веселья, сидят в своей повозке, о своём болтают. Но когда начинают последний сноп собирать и всей гурьбой украшать, зовут волхва:

- Горностай, иди и ты на дожинок[2] ленту повяжи, аль цветочек вплети!

Ладмир глядит на Царевича, молча зовёт с собой. Яр качает головой:

- Иди, друже. Я от людей далёк.

- Ну, как знаешь, – волхв вздыхает и, выбравшись из повозки, направляется к большому снопу.

Дожинок уж в лентах да венках стоит, облитый водой и киселём – то дань и благодарность плодородной земле. Ладмир срывает по пути одинокую сиротливую ромашку, берёт несколько пучков колосьев и, завязывая их в косичку, вплетает белый цветок. Получатся весьма мило.

Горностай хмыкает, довольный своей маленькой работой, и оборачивается на Яра. Становится волхву грустно, что друг в одиночестве, отстранённый от народа. Есть у Чародея на то причины, ведь не из добрых намерений на несчастных Лунницу невольника вешали. А всё же хочется Ладмиру, чтобы верил Царевич в людей…

Наконец урожай увозят на обмолот[3]. Селяне расходятся по своим хозяйствам. Волхв и Чародей возвращаются на мельницу, и Ладмир блаженно бухается на соломенник, твёрдо намереваясь проспать до полудня.

Но намерениям его сбыться не суждено. Утром раздаётся колотьба в дверь. Горностай успокаивает насторожившегося Яра и заспанно идёт к выходу. А там – гонец Изяслава.

Итак, послание от государя: явиться на княжеский двор ко дню Рождества Пресвятой Богородицы, ибо будет «пир на весь мир». Ладмир с кислым лицом оборачивается на Царевича. Тот, понимая, что Осенины в мире духов пропадают, понуро опускает плечи. Но печаль свою напоказ не выставляет:

- Не расстраивайся, друже. Мир духов никуда не убежит, – говорит с улыбкой. – И я тебя туда против воли не потащу.

- Пойдём вместе, Яр? – предлагает Ладмир. – Князь рад будет видеть и тебя. Ты ведь тоже помог ему Мирослава спасти.

- Мне нет дела, рад он будет, или зол, – бросает холодно Чародей. Потом смягчается. – Пойду, ежели ты пойдёшь. Буду смотреть, чтобы никто тебя на пиру не обижал.

- Вот и чудно. Не думаю, что там найдётся, кто мог бы меня обидеть, но спасибо тебе, Яр.

* * *

До пира остаётся совсем немного времени. Зато селяне уже успели устроить пышную ярмарку, выставили ларьки да палатки, выгнали на продажу скот, выкатили бочки с пивом. Ходят толпами, у прилавков собираются, поют, потешаются над скоморохами.

Ладмир с умилением смотрит, как маленький скоморох играет на жалейке, а вокруг него на задних лапах прыгает собачонка. Мальчик вытягивает ногу, щенок бежит по ней и оказывается в объятиях. Волхв посмеивается вместе с остальными гуляками.

- Может, и нам с тобой устроить представление, а, Ёлонька? – Ладмир щекочет зверька за ушком. Потом замечает озадаченный взгляд Яра. – Что такое?

- Ничего. Просто странно немного, – Царевич, прислонившись спиной к Свирель-коню, смотрит безучастно на танцоров и гусляров. – В Лучеславле и Старграде почти всех скоморохов и музыкантов истязали. Я думал, и в Лагороде самодурство царит.

- Ох, – Горностай чувствует, как кольнуло душу. – Неужели церковь и на скоморохов ополчилась?

- Ещё как. Увы, веселье теперь грех.

- Глупости. Не может такого быть.

Отец Сергий такого бы не сказал. Ответил бы что-то вроде: «Веселись, но в меру». И не стал бы на корню пресекать то, что людей радует.

- Но раз Лагород ещё не помешался, значит тосковать не о чём, – жмёт плечами Яр и меняет тему. – Чем бы ты хотел заняться, друже?

- А чем ты?

- Беспечной прогулкой. Но, согласись, звучит это скучно.

- Да отчего же? Пойдём, прогуляемся.

И они гуляют. Ладмир любуется одеждами и тканями, расписной посудой, особенно заглядывается на оружейные лавки, где на столах лежат мечи, топоры и копья.

- Ох, красота какая, – Горностай примечает меч с узорной рукоятью и голубоватым лезвием.

- Что, приглянулся, волхв? – ухмыляется торговец. – И правильно. Руду для меча этого добывали у вершины Кровавой горы. Совсем недалече от пристанища Красной Метелицы. Оттого цена его немаленькая.

Яр улыбается, смотря на восторженного Ладмира.

- Купить тебе его, друже?

- Что ты, Яр! На что же он мне?

- Ты уж не серчай, бродяга, – тихо посмеивается купец. – Но на меч этот ни тебе, ни волхву в жизнь денег не собрать.

Царевич стреляет в торговца хмурым взглядом и опять Горностаю улыбается.

- Я же вижу, нравится тебе меч. Отчего бы и не купить?

- Нравится, и только. Я уж давно в руки меча не брал. Что ж он будет без дела лежать?

- То, что он тебе нравится, уже достаточно, чтобы купить его, – Яр тянется к висящему на поясе чёрному мешочку (который до этого Ладмир даже не замечал), достаёт пару златников[4] и холодно обращается к купцу – Достаточно?

Что торговец, что Горностай застывают в изумлении. Заикание купца, в попытках промолвить что-то, Чародей расценивает, как «да», и небрежно швыряет плату ему чуть ли не в лицо.

- Можешь оставить себе эти жалкие блестяшки, – теперь ухмыляется Яр. – Ножны тоже дай.

И вот так они уходят от оружейной лавки. Довольный Яр и Ладмир, с мечом в руках и полным непониманием на лице.

- Яр, зачем?

- Да брось, друже. Он нагрубил, я поставил его на место. Всего то.

- Я не про то… Меч… Как бы…

- Просто прими его. Можешь считать это моим тебе подарком на Осенины.

- Тогда что мне подарить тебе?

- Твой приход в мир духов и станет подарком.

Неясен Ладмиру ход мыслей друга. Но раз так… то волхв позволит себе радоваться новому гостинцу.

Пока продолжают идти они, незнамо куда, волхв то и дело то качает меч в руке, вес прикидывая, то глядит на разукрашенные каменьями ножны, то клинком голубоватым любуется. Яр забавляется его счастьем, а прохожие всё посматривают на молодцев, то удивлённо, то завистливо.

От меча внимание Ладмира отлепляется, когда они проходят через лавки со снедью. Волхв пытается уловить каждый вкусный аромат. На прилавках стоят горшки с мёдом, корзинки с ягодами, горы выпечки. Яр следит внимательно за взглядом друга. Если на какой товар Горностай заглядывается, Царевич вновь и вновь повторяет:

- Купить?

Сколь не отказывает Ладмир, всё приходит к тому, что он слишком долго засматривается на прилавок с большими узорными пряниками. И толком не успевает ничего понять, как Яр расплачивается с купцом и передаёт пряник волхву.

- Я совсем распущусь из-за твоей щедрости, – почти несчастно восклицает Горностай.

- Распустишься из-за пряника? Не смеши, друже, – Чародей отводит взгляд, голос его звучит тише. – То, что ты называешь щедростью – такие крохи, на самом деле…

- Вот уж это я бы крохами не назвал, – Ладмир разглядывает огромный пряник. – Нечестно мне одному есть его. Возьми и ты, Яр.

- Не нужно, друже. Угощайся.

Упрямство Царевича не утихает, пока Горностай сам не ломает пряник на три части. Одну оставляет себе, вторую отдаёт Свирель, который лакомится без стеснений, третью протягивает Яру. Волхву он отказать не может и забирает пряник. Тогда Ладмир со спокойной душой смакует свой кусочек, сияя восторгом от сладкого медового вкуса.

Жуя пряник, они выходят к площади, по середине которой вырос деревянный столб. На его верху висят красные сапожки. Мужчины один за одним подходят, пытаются забраться. Да тяжело, столб гладкий и высокий. Потому до сих пор висят несчастные сапожки.

- Ёлонька бы забралась, – невзначай говорит Ладмир, почёсывая зверька. – Жаль, у людей нет коготков, как у тебя.

- Были бы у человека когти, не нужны были б мечи, – Яр отряхивает руки и разминает плечи. – А здесь и без когтей обойтись можно.

Когда столб пустует, Царевич невинным голосом спрашивает, можно ли ему попробовать. Мужики поглядывают на него с ухмылками. Яр подтянутый, но далеко не громила, с худоватыми руками ему будет тяжело взбираться. Но никто не запрещает ему попытать счастья.

Яр отходит от столба на расстояние. Выдыхает и срывается с места. Набрав скорость, подпрыгивает до середины столба, ногой отталкивается от дерева и вытягивает руку вверх. Зацепляется пальцами за верх, бодро подтягивается и усаживается на столб, закинув ногу на ногу.

Все стоят, поражённые. Свирель фыркает, сказав, наверно: «Тьфу, хвастун!». Ладмир размышляет, пользовал ли Яр какие заклинания, иль просто он ловкач, потом решает не думать и восхищённо хлопает Царевичу. Девушки шепчутся меж собой и хихикают, а парни недовольно переговариваются.

Яр берёт верёвку, на которую сапоги подвешены и спрыгивает с высокого столба. Подходит с улыбкой к Ладмиру.

- А ты ещё тот лихач, Яр, – хмыкает волхв.

- Порой жизнь учит и чему похлеще, – Чародей разглядывает сапожки. – Девичьи. Ещё и кожа овчина. Тебе не подойдут.

«Да ведь я и не просил» – думает Горностай и не успевает ничего сказать, как Царевич вдруг швыряет сапоги за спину. Те опять оказываются повешенными на столб.

- Пойдём-ка… Там, наверно, уж пир начинается, – поторапливает Ладмир Яра, пока ошарашенная толпа не испепелила их взглядами.

Они направляются к княжескому терему. Волхв не прогадал, ворота в княжеский двор уж открыты, выставлены длиннющие столы, с трудом держащие блюда различные. Народ угощается.

Другие князья называют великодушие Изяслава полоумностью. Мол, какой государь в здравом уме впустит простых людей во двор свой, устроит для них пир и будет делить с ними одну трапезу? Как ведь сорвётся народ, разворует терем, не подавится. Вот только лагородцы голодом не замучены, князю они доверяют, как отцу собственному и знают, что еду у них он себе загребать не станет. Потому и не срываются, не набивают себе животы, как безумные. А для отдельных невежд на дворе несут дозор Посадские дружинники.

Сам Изяслав в тереме не скрывается. Он вместе с семьёй и с народом. За охрану княжеской семьи отвечает воевода.

- Друг Горностай, – князь улыбается, завидев волхва. – Я уж боялся, ты решишь улизнуть.

Ладмир посмеивается. Так всё и было бы, если б государь не послал гонца.

- Как же я мог отказать княжеской семье? – Горностай кланяется Изяславу и Вере с детьми.

- Эй, бродяга! – вдруг кличет воевода. – Коня убери с княжеского двора.

Взгляд Яра темнеет, он смотрит на воеводу исподлобья. Свирель остаётся невозмутим.

- А ежели не конь это?

Слова эти Ладмира настораживают. Не уж Чародей решил себя выдать?

- Он – мой друг и товарищ верный, – говорит холодно Яр. – С чего бы я стану его прогонять?

- Не груби, Путята. Конь этот помог найти Мирослава. Пущай остаётся, – спокойно молвит князь и вновь глядит на гостей. – Веселитесь оба. Ешьте и пейте, сколь угодно душе.

Когда маленький спор закрыт, Ладмир вздыхает и подходит к другу с виноватым видом:

- Не сердись.

- Я и не сержусь. А ты, Свирель, сердишься?

Конь фыркает неоднозначно. Волхв гладит его по морде.

- Извини за это, Свирель.

Свирель тыкается ему в руки, не понимая, почему волхв просит прощения.

- Давай поедим, – предлагает Горностай. – Вон сколько вкусностей.

На самом деле, от обилия еды у него кружится голова. Неясно, за что взяться и что попробовать. Наедаться до отвала Ладмир не хочет. Потому первым делом тянет Яра к столу с кашами. Но и тут думает, что бы взять.

- Жаль нет берёзовой, да? – хмыкает Яр.

Горностай смотрит на него с улыбкой:

- Мысли мои читаешь?

В древности часто со внутреннего слоя коры соскребали заболонь и варили. Вкус у кушанья этого был, конечно, не восторг, но не из-за вкуса готовили берёзовую кашу. Берёзы хранят в себе редкостную природную мощь. Потому дары их, будь то сок иль заболонь, для кудесников – как живительное зелье.

- Увы, князья таким лакомиться не будут. Ну, пшеничная тоже неплохо, – Ладмир берёт миску и наполняет её кашей из большого глиняного горшка. – Налетай, Ёлочка.

Зверёк сперва пытается полизать прямо с ложки хозяина, потом усаживается на кромке миски и лакает кашицу.

- Ну а ты что будешь? – спрашивает Яр у коня.

Свирель издаёт странный лошадиный звук, выражая, видимо, недовольство.

- Что ты хочешь, Свирель? – повторяет Ладмир вопрос друга.

- Он хочет мяса.

На миг Горностай пугается. Потом вспоминает, что Свирель, вообще-то, филин, и для него питаться мясом естественно.

- Извини, рябчик, но люди перепугаются, если увидят, что конь мясоедничает.

Конь раздражённо фырчит. Сунув морду в миску Яра, живо поглощает всю кашу и тщательно облизывается. Ладмир посмеивается с друга, который смотрит на коня пустым взглядом.

- Теперь это только выбрасывать, – Царевич брезгливо ставит пустую миску на стол.

- Пойдём ещё что-нибудь попробуем, – Горностай садит умывающуюся Ёлку на плечо и тоже оставляет посуду. – О, там есть тюря!

Вот такой еды Горностай увидеть на княжеском пиру не ожидал. Похлёбка эта – блюдо простых людей. Покрошить хлеб в молоко или квас нетрудно, потому бедные семьи едят тюрю почти каждый день.

Изяслав, видно, знает, что похлёбка эта народом любима, решил включить в пир и её. В корчагу налит квас с покрошенной редькой, а рядом в большую миску насыпаны пшеничные и ржаные сухари.

- Лепота, – Ладмир берёт ендову[5], черпает квас и щедро насыпает сухарей. – Бери и ты, Яр. Еда, порой, чем проще, тем вкуснее.

- Мне ли не знать, друже, – улыбается Яр и тоже стряпает себе тюрю.

- Потом пойдём к выпечке. И ещё попробуем кулагу[6]. А потом… Потом…

Думать между глотками кваса Ладмир не успевает, потому так и не заканчивает свою мысль. Яр пробует похлёбку лишь пару раз, остальное отдаёт Свирель. Конь забавно хрустит сухарями.

Горностай так поглощён едой, что даже не замечает, как к ним подходит князь.

- Что же вы, мо́лодцы, такую скудную снедь вкушаете? – говорит с добродушной строгостью Изяслав. – Ни к чему побогаче даже не притронулись.

- Так ведь и эта еда богата, княже, – хмыкает волхв. – Главное знать, чем именно.

- Со словами твоими спорить не буду, – государь кивает на столы с мясом и рыбой. – Однако ж нечасто выпадает возможность отведать птицу, аль икру. Зачем же пренебрегать этим?

- Для меня возможность обидеть человека тоже выпадает нечасто. А ежели выпадает, я и ей пренебрегаю.

- Ну ты и сравнил, друг Горностай. Одно дело – человеку насолить, другое – блюдо подсолить и съесть потом. Да и слова свои ты сейчас угробил, – Изяслав отводит наигранно хмурый взгляд. – Твой отказ от угощений меня обижает ещё как.

Ладмир осекается. Да уж, князь его этим высказыванием загнал в угол.

- А ты только взгляни, – между тем продолжает государь. – Лебеди, осетрина, кабанчики. Иль ягнята. Полюбуйся, красавцы какие.

Горностаю любоваться ими не хочется. Жалко. Яр и вовсе сумрачным взглядом косится на жареных ягнят. Потом улыбается недобро.

- Ведомо мне, Христа называли Агнцем[7] Божьим, – говорит холодно. – Вам, людям набожным, не совестно ли резать и жарить ягнят?

Князь в ступор впадает. Даже ответить ничего не может, молчит. Да и Ладмир не знает, что сказать.

- Яр… – лишь молвит тихо.

Царевич вздыхает, взгляд отводит, словно устыдился.

- Найду нам что-нибудь сладкого, друже, – и с этими словами удаляется. Свирель медленно цокает за ним.

Ладмир расстроенно смотрит им вслед. Потом обращается к князю:

- Не серчай на него. Он просто… – что «просто» волхв и сам не понимает. – В общем, он не со зла.

- Кто он такой? – лишь вопрошает Изяслав, всё ещё с толку сбитый. – И откуда явился?

- Он из Старграда. Может, оттого нрав у него такой?

- А рода какого? Чьего племени?

- Так это… – Ладмир зажимается.

Скажет: «Нежич», опять указ будет издан по домам сидеть тише воды ниже травы. Но Нежичи, похоже, исчезли почти век назад. Оттого никто про них не помнит и не знает, как они выглядели.

- Ростич он, – выпаливает волхв в конце концов.

- Ростич? Вы с ним ни капли не похожи.

- Да он… полукровка. Ростич и… эм, я и сам не знаю… Может, Горанин. А может и вовсе заморских кровей.

- Надо же. И что, со всеми он так блажит? И с тобой тоже?

- Что ты, княже, нет! Он очень любезен. Наверно, мы просто нашли с ним общий язык.

- Видать, только с тобой он и любезен, – Изяслав хмурится. – Ты уж приглядывай за ним. Смутьянов к своим людям я подпускать не хочу.

Легко сказать, приглядывай за Чародеем. Но Ладмиру ничего не остаётся, как послушно кивнуть.

Горностай направляется искать Яра. Тот ждёт его у стола со сластями и передаёт мисочку с розовой кулагой. Ладмир, улыбаясь, принимает лакомство и начинает по ложечке есть. Тут же забывает обо всём, кроме ягодной сладости, и едва не пропускает мимо ушей слова Яра:

- Прости, друже. Я погорячился.

- Такой уж ты, Яр.

- Знаю, глупо ругать людей за то, что они едят, – Царевич откидывается на Свирель и складывает руки на груди. – Просто… Я всё детство был с овцами. Можно сказать, рос в стадах. Они заменили мне родных и племя.

Больше сласть волхву в рот не просится. Горностай глядит печально на друга. Теперь ясно, почему Яр писал весточку на бересте, а не на дорогом пергаменте[8].

- Оттого для меня съесть ягнёнка – всё равно, что съесть сородича, – Чародей вновь злобно косится на столы с мясом. – Если бы я предложил князю съесть своего брата, аль сына, он бы тоже взбесился.

Ладмир хлопает его по плечу.

- Давай уйдём. Прогуляемся ещё по улицам, развеемся, – лелея, молвит Горностай.

Они выдвигаются к выходу. Но и шагу не успевают ступить с княжеского двора, как их окликают:

- Вы двое, постойте-ка.

Обернувшись, молодцы видят идущего к ним воеводу с парой дружинников.

- Нас, вообще-то, трое, – цедит Чародей, кивая на Свирель.

- Ну-ну, скажи ещё, что коняга твой разговаривать умеет, – посмеивается Путята.

Яр переглядывается с конём, а Ладмир улыбки не сдерживает.

- Чем обязаны тебе, служивый? – интересуется Горностай.

- Авось познакомишь, Горностай, меня с другом своим?

У волхва вырывается нервный смешок. Уже и дружинники к Царевичу со знакомствами лезут.

- Это Яр.

- Не местный ведь, – замечает Путята. – Откуда родом?

- Из Старграда, – отстранённо отвечает Яр.

- Старградец? И на волхва зуб не точишь?

- Зачем же ты так о нём думаешь? – заступается Ладмир за друга. – Яр и мухи не обидит.

И пускай, что это не совсем правда.

- Верно. Мухи не обижу, – Чародей улыбается миг, потом пронзает дружинников соколиным взглядом. – Пока муха не обидит друже.

Служивые хмурятся недоумённо.

- Так и зачем я тебе понадобился? – продолжает Яр, как ни в чём не бывало.

- Да чистой воды любопытство, – спокойно молвит воевода. – Скажи, юнец, обучен ли ты делу военному?

- А тебе на что?

- Говорю ж, любопытно. Мы ни с лучеславцами, ни со старградцами уж давно мечи не скрещивали. Оно и слава Богу. Да душа по драке хорошей соскучилась. А со своими ребятами… – Путята указывает на Посадских дружинников. – …толку драться нет: знаю я все их приёмы да придумки.

- Вызываешь меня на бой? – прямо спрашивает Царевич.

- На дружеский бой. Потешиться, да накопившееся вытряхнуть. Я видел, как ты на дыбах продержался, Илюшку уделал. Стало быть, воин ты славный, – воевода хлопает по ножнам. – Оттого и спрашиваю: мечом ты владеешь?

Яр отводит глаза и поджимает губы, а Свирель издаёт звук, похожий на едкий лошадиный гогот.

- Да уж, влип, – говорит Царевич, видно, отвечая на какую-то подковырку от коня.

Путята с вопросом наклоняет голову.

- Не владеешь?

Яр разводит руки и жмёт плечами.

- Да. Мечом не владею.

Дружинники перешёптываются и посмеиваются.

- В этом нет ничего зазорного, – строго бросает им Ладмир. Вот именно, Яр был пастухом, откуда ему знать военное дело?

- Как посмотреть. Для старградца не владеть мечом – как не владеть ложкой.

- Когда-то и ты учился ложкой владеть, воевода, – волхв замолкает ненадолго, раздумывая о чём-то. – Коль тебе подраться хочется, почему же меня на бой не вызовешь?

Тишина взмывает. Дружинники глядят на Горностая, широко глаза открыв.

- Ты, Горностай, не серчай, – протягивает неуверенно Путята. – Но меч и колдовство я сейчас скрещивать не хочу.

- При чём тут колдовство? – Ладмир хмыкает и сжимает купленный меч. – Я и мечом не побрезгую.

Яр улыбается. Дружинники едва рты не распахивают. Воевода и сам немеет ненадолго.

- Вот уж не говори, что ты мечом владеешь.

- Можешь не верить. Но это правда, – волхв качает меч в руках. – Только я уж почти сто лет им не пользовался. Если проявишь милосердие и поможешь мне вспомнить основы мастерства этого, буду благодарен тебе, воевода.

- Друже, ты уверен? – спрашивает Яр, немного встревожившись.

- А почему нет, Яр? Не зря же ты мне меч купил, – Горностай вынимает клинок. Смотрит на него и начинает сомневаться. – Да жалко мне царапать его.

Волхв прячет клинок в ножны и кладёт в седло Свирель.

- Воевода, позволь у одного из твоих ребят меч одолжить, – просит Ладмир и улыбается по-лисьи. – А то мой сделан из руды с самой вершины Кровавой горы. Попрочней, верно будет. А как же равный бой выйдет без равных мечей?

Всё ещё недоверчивый Путята говорит одному дружиннику отдать меч Горностаю. Волхв сжимает рукоять, оценивает вес оружия.

- «Равенство», ты говоришь? – воевода достаёт свой меч с видом, словно собирается драться против младенца. – Ты ведь даже к мечу этому не привыкший.

- Ничего, я быстро учусь.

Ладмир втыкает посох в землю, посадив на оберег Ёлочку, перевязывает волосы высокий хвост и перекручивает меч в ладони. Надо же, хотя бы это руки помнят.

Яр мрачно смотрит на воеводу.

- Всё в порядке, – успокаивает друга Горностай. – Мне правда хочется вспомнить хоть немного о владении меча.

Переполох привлекает взгляды людей. Все изумлены. Сильней всего – из-за того, что видят волхва с мечом. Но, жаждая зрелищ, отступают, давая меченосцам место для драки.

Путята всё ещё неуверенно глядит на Ладмира. Но из любопытства узнать, правда ли волхв мастерству меча обучен, от боя не отказывается.

Горностай ждёт, когда решается Путята удар первым нанести. Люди ахают испуганно. Но волхв взмахивает клинком, отбивая лезвие соперника своего. Так и защищается первое время. Вспоминает основы, движения, правильную хватку оружия.

Воевода размазать Горностая не стремится. Выступает, скорее, как учитель его. Удары наносит размеренно, чтобы волхв успел защититься. И с нападениями старается не перегибать палку, ведь сложен крепче и выше Ладмира.

Люди смотрят, не моргая, то и дело ахая да охая.

Яр наблюдает, молча и неотрывно. За каждым замахом воеводы следит. За каждым шагом.

В скором времени Горностай начинает не только защищаться, но и уклоняться. Это даётся ему легко, немало трюков и повадок волхв подглядел у Ёлочки. Да и теперь тщедушный склад идёт ему на руку. Накаченным да коренастым особо не поюркаешь, не поизвиваешься.

Раззадорившись, Ладмир движется быстрее, а порой и сам наносит удары. Давно он не чувствовал запала такого. Почему же столько лет даже не пытался вновь взяться за меч?

Народ тоже оживляется. Подбадривает соперников, похлопывает, выкрикивает что-то.

Вновь удар – клинки сталкиваются, а звон их вдруг оглушает Горностая, искрами высекая смутные воспоминания.

Стоит он с обнажённым мечом пред тремя фигурами. У них – тоже клинки сверкают. Бой обещает ожесточённым быть. А его причина, память о которой усыпал пепел забвения, отчего-то сердце до крови терзает горящими плетьми.

От видения Ладмир тут же очухивается, но стоит в ступоре. Он вспомнил, с кем бился тогда. Но не помнит, почему.

И лишь когда раздаются восклицания людей и громкое ржание Свирель, волхв понимает, что воевода не ожидал его внезапного оцепенения. Приближается очередной удар, а клинок вот-вот полоснёт по лицу Горностая.

В один миг происходит слишком много. Ладмир чувствует, как меч его кто-то выхватывает, самого волхва прячут за спину, а потом разражается громовой лязг мечей. Народ опять вскрикивает. Али удар такой сильный пришёлся, что ветер поднял, али ещё чего, но пыль вздымается столь густая, что какое-то время Горностай не видит ничего.

Пыль уносится ветром, ложится вновь на дороги. Наконец Ладмир видит стоящего спиной к нему Яра, сжимающего рукоять меча. От лезвия осталась лишь половина, осколки покоятся на земле.

Как и воевода. Сидит, словно только что его повозкой сбило. И в руке у него – тоже сломанный меч.

Молчание взамен пыли витает меж людей. Ёлочка прыгает на плечо хозяина и с любовью вылизывает ему щёку. Свирель подходит и фырчит Горностаю в ухо, тот едва не подскакивает от неожиданности. Зато пробуждается вмиг. Сердце волхва стучит, то ли от нахлынувших кнутом воспоминаний, то ли от испуга получить по лицу, то ли от яростного удара Чародея.

Яр буравит воеводу взглядом. Словно готов спалить его заживо. Потом слегка оттаивает, когда подходит Ладмир и разглядывает сломанный меч.

- Семаргл-Огнебожич, – шепчет волхв в изумлении. Хотя чему тут удивляться? Яр вмиг обезоружил всю старградскую армию, даже пальцем не шевельнув.

Путята поднимается, ошарашенный.

- Ты ж сказал, что не владеешь мечом, – говорит сдавленно.

Царевич вдруг улыбается и с наигранной стыдливостью чешет затылок.

- Не владею, – потом протягивает в сторону воеводы рукоять. – Ты б назвал это «владеть мечом»?

Путята молчит, на свой разбитый клинок глядит.

- Как ты умудрился?

- Испугался за друже, – отмахивается Яр и обращается к волхву. – Что-то случилось? Ты ни с того, ни с сего застыл.

- Да, Горностай, что с тобой приключилось?

Ладмир посмеивается неловко.

- Да дурость одна. Поймал кой-какое видение из прошлого.

Яр тут же тревожится, и волхв машет рукой:

- Всё хорошо, правда, – улыбается беспечно. – Спасибо, что выручил, Яр.

Переполох утихает, и натешившиеся зрелищами люди расходятся.

- Ты уж прости, Горностай, – молвит Путята. – У меня и мысли не было вредить тебе.

- Не извиняйся. Кто ж знал, что всё так произойдёт? – Ладмир мотает головой. – Напротив, я бы поблагодарил тебя. Я и забыл, как здорово порой меч в руке держать.

- Не буду лукавить, мастерством своим ты меня подивил. От волхва такого не ожидал, – воевода ухмыляется немного горько, смотря на блестящие осколки на земле. – Пускай это стоило двух мечей, но душу мне бой потешил.

- Какова цена двух мечей? – спокойно спрашивает Яр. – Возместить убыток мне не в тягость.

- Не нужно, юнец, – отказывается Путята. Потом думает и добавляет – Денег не нужно. А вот услугу одну не окажешь?

- Какую же? – хмурится Царевич.

- Понимаю я теперь, соврал ты мне, что воином не являешься…

- Драться я не хочу, не проси.

- Дракой я уже назабавлялся. Другое мне любопытно стало, – воевода косится на Свирель. – И сам я видел, и князь-батюшка рассказывал, что конь твой – чудо. А насколько он быстрый?

- Быстрей любого коня на Руси.

- Вот и хочу убедиться. Ты как к скачкам относишься?

- Плохо, – фыркает Царевич. – Лошадей жалко.

Путята смеётся.

- А по рассказам кажется, что коняга твой для скачек и создан.

- Для жизни он создан, не для скачек, – Чародей складывает руки на груди. – Значится, ты теперича поскакать меня зовёшь?

- Догадливый какой.

- Так уж проиграть хочется? Мой конь тебя в два счёта обгонит.

- А вот это мы и поглядим, – раздаётся вдруг голос князя. Он становится рядом с воеводой. – Мало я видел, что у вас тут происходило, но коль вновь зрелища намечаются, то я их одобряю.

Яр вздыхает тяжело.

- Княже, может, без скачек обойдёмся? – говорит Ладмир.

- Ну, Горностай, всё ведь по-честному. Яр мечи дружинников поломал, придётся возмещать, – ухмыляется Изяслав. – А скачки – плата весьма достойная.

Да уж, государь, как и народ, зрелищами тоже не брезгует.

Яр смотрит на Свирель.

- Согласен на скачки?

Конь фырчит. Царевич кивает.

- И правда, надолго это всё равно не затянется, – садится верхом. – Где скакать будем?

Путята живо приказывает дружинникам привести его коня. Князь устанавливает путь: начало – от ворот кремля, потом по дороге до Золотого бора, вдоль лесной стены – к берегу реки, пробежать у Лаги до её поворота и возвратиться ко входу в город.

Изяслав зовёт Горностая с собой на стену кремля, чтобы с высоты наблюдать за наездниками. И хоть смысла в этом волхв не видит, ведь Свирель обгонит любого коня в два счёта, но князю не отказывает.

Всадники выстраиваются у ворот. Гнедой жеребец воеводы высок и крепок, но не виднее Свирель. Узрев соперника своего, начинает фырчать и смотреть настороженно. Подходит к надменно выглядящему чёрному коню, обнюхивает и, ворча по-лошадиному, бьёт копытом оземь. Уж не догадался ли, что Свирель – далеко не конь?

- Глянь-ка, – улыбается Путята. – Учуял достойного противника.

Яр смотрит скучающе. Почему он вообще дал собой помыкать? Да, впрочем, неважно, всегда приятно наказывать людей за их излишнюю любопытность. А черта эта в воеводе ключом бьёт. Вот пускай теперь глотает пыль.

- Как жаль, что для моего коня достойного противника не подобралось, – вздыхает Яр.

- Ну ты уж не спеши с выводами, – Путята на колкости юнца не обижается.

Ездоки сжимают поводья. Изяслав в предвкушении считает до трёх и громко кличет: «Вперёд!». Конь воеводы срывается с места, набирая скорость. Яр же зевает и сладко потягивается. Изяслав удивлённо смотрит на Царевича, а Ладмир хихикает.

- Ещё б нам князь не приказывал, когда выдвигаться, – Яр треплет гриву Свирель. – Готов ноги размять?

Конь фырчит.

- Тогда поехали.

Свирель начинает с беспечной рыси, потом мигом ускоряется и уж на галопе враз нагоняет Путяту. Опережает соперника и мчится к Золотому бору. Одна лишь пыль в глаза воеводы летит.

- Ох, вот-так диво! – Изяслав перегибается через стену, так что испугавшемуся Ладмиру приходится его придерживать. Князь же пытается ещё чётче наездников разглядеть. – Да что же это за порода такая?

- Старградская, наверно. Княже, ради всего святого, осторожнее, свалишься!

Волхв и сам понимает интерес государя. Наблюдать за Яром со Свирель – любо-дорого. Соратничество их – налицо. Чародей не позволяет себе бить коня ногой в бок, хлестать поводьями, как-либо болезненно торопить содруга. Это и не нужно, Свирель сам знает, что делать. Галоп его ровен, вымерен, не бешенный и неистовый, как у жеребца воеводы. Яр в седле держится уверенно, словно век уже ездой занимается… Ну конечно, так ведь оно и есть.

Ясно дело, Путята их в жизнь не догонит. Свирель вновь переходит на рысь, давая себе отдых. Так добегают до берега реки, и конь уж хочет вновь галопом мчаться, как вдруг останавливается и головой трясёт. Яр глядит куда-то в лес. Долго глядит, что уж слышится топот копыт соперника.

- Что такое? – вопрошает Изяслав. – Почему он встал?

Ладмир тоже недоумевает. Потом, опешив, распахивает широко глаза, когда Царевич и конь сворачивают с тропы и удаляются в дебри.

- Чего это он? – князь хмурится. – Неужели путь запамятовал?

Яр ведь не Ладмир, чтобы по щелчку забывать всё. Дело в другом. Похоже, Яр со Свирель что-то увидали в Золотом бору.

[1] Авсень – славянский Бог осеннего солнца.

[2] Дожинок – последний сноп.

[3] Обмолот – отделение зёрен от колосьев.

[4] Златник – золотая монета.

[5] Ендова – старинная русская посуда ладьевидной или округлой формы.

[6] Кулага – славянское ягодное лакомство на ржаной муке, напоминающее густой кисель.

[7] Агнец – ягнёнок.

[8] Пергамент изготавливали из шкур животных, чаще всего – овечьих.

Быль 18. Кувшинка – посох да лучинка

Гнедой жеребец воеводы уж по брегу несётся, а Яра со Свирель всё не видать. Ладмир переживать начинает. Не случилось ли чего? Может, пойти в Золотой бор, проверить?

Князь сумрачен. Что ж это за скачки с одним участником?

А Путята, верно, и вовсе не понимает, что соперник его пропал. Доезжает до речного поворота и устремляется обратно к кремлю.

- Ну, видать, провалился друг твой из-за своей выходки, – заключает Изяслав.

Горностай вжимает пальцы в стену, вглядывается в лес.

- Давай, Яр, – шепчет в воздух. – Уж не знаю, что задержало тебя, но ты не должен проиграть из-за этого!

Ветер стрелой несёт его слова к Золотому бору. И вот из еловых лап вырывается резвый конь, мчится чёрной молнией по берегу. Перепрыгивает толпу прихожан, уходящих со службы отца Сергия, широким галопом нагоняет ошарашенного воеводу. Лучом тьмы льётся Свирель вдоль стены кремлёвской. И, сравнявшись с воротами, тормозит, вставая на дыбы и брыкаясь, то ли от возбуждения, то ли пыл подавить свой пытается, то ли они с Яром поссорились о чём-то. Али просто конь покрасоваться хочет, что у него выходит отлично. Шерсть блестит булатом чёрным, грива развевается, копыта стучат звонко.

Яр поглаживает утихомирившегося Свирель по голове и поднимает взгляд. Изяслав, не в силах сказать что-либо, смотрит на всадника. Ладмир радостно машет другу. Царевич с улыбкой машет ему в ответ, потом, переворачиваясь в седле, спиной укладывается на шею коню и закидывает ногу на ногу, вальяжно дожидаясь своего соперника.

Путята удивлён не менее других, неспешно приближаясь на усталом жеребце к воротам. Удивлён, но, всё же, не расстроен, не устыжен.

- Отчего же ты позади меня вдруг оказался? – спрашивает он Яра с улыбкой.

- Решил усложнить нам с другом скачки. А то было совсем скучно, – Чародей беспечно покачивает ногой. – Ну а ты, натешил своё любопытство?

- Ох как натешил, друг. Конь твой – и впрямь диво-дивное. Да и ты сам – не промах. На таком скакуне удержаться… Ты ведь молод, когда успел обучиться езде такой мастерской?

- Жизнь требовала, вот и обучился, – Яр отворачивает взгляд, показывая, что не желает боле общаться.

К его счастью, со стены уже спустились Ладмир и князь. Царевич озаряется, видя друга и слезает с коня.

- Неужели тебе стало так скучно ехать простой круг, что ты в лесу нарезал ещё один? – хихикает Горностай.

- И это тоже, – Яр разводит руками. – Но вообще-то я увидел Русалок. Они уж слишком близко подобрались к людям. Вот и отвадил.

- А не врёшь? – Изяслав поднимает бровь. – Русалки в два счёта околдовать могут. А ты их взял – да отвадил?

- Способы отвода знать надо, и всё тут, – хмыкает Чародей. – Как бы там ни было, мой конь устал. Потому позвольте откланяться. Пойдём, друже.

Яр разворачивается, берёт Ладмира за рукав и тянет за собой. Волхв немного недоумённый, на ходу прощается с князем и воеводой. Ох, будь на месте Изяслава другой государь, он б в ответ на дерзость Царевича позвал бы палача.

Содруги благополучно возвращаются на шумные улицы Лагорода. Яр клонится к волхву и шепчет:

- На самом деле, друже, в Золотом бору были следы Аспидов.

- Как же это? Так близко к городу?

- Увы. Потому я должен тебя оставить. Ненадолго. Мы со Свирель разведаем всё и вернёмся.

- Я с вами, Яр!

Царевич кладёт руку ему на плечо, осекая.

- Мне боязно за тебя, друже. Ты же видел, что стало с деревьями? И то лишь от прикосновения этих чудовищ. А если тебя заденет… – Чародей качает головой. – Нет, не пойдёт. Оставайся в безопасности. Мы скоро.

Не успевает Ладмир начать перечить, как Яр запрыгивает на Свирель и покидает город. Горностай стоит посреди улицы, думая, что делать теперь.

Разозлиться бы и последовать за другом пешком. Но мудрые предки с последнего волхва беситься будут. Потому что такого бестолкового ученика воспитали. Яр ведь встречал Аспидов, знает про них много, и не хочет подвергать нерадивого друже опасности. А Ладмир, не зная об Аспидах ничего, хочет ринуться в пекло.

Наверно, нужно поступать мудро и смиренно. Чтоб не опозориться ни перед предками, ни перед Яром, ни перед собой.

Горностай вздыхает, выбрасывая из головы налетевшие от скуки размышления, и решает вернуться на княжеский двор. Там хотя бы еда осталась.

И вот, сидя за одним из столов и жуя ватрушку, Ладмир думает о том, что ему… как-то одиноко. Семьдесят лет в гробу и тридцать – на земле, он об этом не задумывался. А за последнее время, которое он провёл с человеком такого же прошлого, с разговорами и смехом, волхв вовсе не знал такого слова «одиночество».

А тут почему-то оно всплыло. Как речная тина. Мутная, холодная и неприятная.

Ёлочка курлычет и пытается оторвать от ватрушки кусочек для себя. Опомнившись, Ладмир отщипывает понемногу для подруги.

- Конечно, я не одинокий, – он щекочет за ухом зверька. – Ты же всегда со мной, Ёлонька.

С мыслёй этой становится легче. О чём тосковать? Ёлка тут, Яр со Свирель скоро вернутся. И Горностай бодрее жуёт ватрушку.

Думы об одиночестве улетают ещё дальше, когда к столу подходит молодой Посадский дружинник. Отчего-то происходящее Ладмиру кажется знакомым.

- Опять ты? – бросает юнец. – Почему ты вообще здесь? Оставался бы в Колосьях!

- Здравствуй, – отвечает беззаботно волхв. – А ты кто?

- Ты надо мной смеёшься?

- Нет, просто спрашиваю, кто ты такой есть.

- Ладно, мне всё равно, забыл ты меня или нет. Объясню тебе доходчиво: тут находится моя невеста. И я не хочу, чтобы она попала под влияние колдуна-демона.

- Мм, – Ладмир жмёт плечами и продолжает жевать ватрушку.

Дружинник смотрит на него злобно.

- Что «Мм»?! Я сказал тебе убираться подобру-поздорову!

- Ты сказал «колдун-демон». А я, вроде, простой волхв.

- Ты прекрасно понимаешь, что я сказал. Не заставляй меня обнажать меч перед невестой.

- Всё равно его обнажать придётся, когда детишек захотите, – посмеивается Горностай, потом, устыдившись, прикрывает глаза рукой. – Ох, Лель, что я несу? Не уж Осенины на меня так дурно влияют? Учитель Богомил меня давно бы высек, и за слова, и за то, что меч в руки взял…

Волхв снова глядит на дружинника. Тот едва не задыхается от взбешенности.

- Полагаю, ты сильно злишься, – с улыбкой лепечет Ладмир и выскакивает из-за стола, когда по доскам прилетает яростный кулак. Блюда на столе подскакивают. – Осторожнее, люди эту еду сбирали своими трудами.

- Ты, гнусный бес!..

- Илья!

Девичий оклик заставляет дружинника умерить пыл и лишь сжигать Горностая взглядом.

Идущая к столу русая девушка, довольно милая, невысокая, с крохотной россыпью веснушек и красной нитью на руке, хмурится, но не злобно. Коса её не скрыта платком, значит замуж девица ещё не вышла. Да как видно, до этого недалече.

- Ужель ты снова на Горностая ополчаешься? – журит Илью девушка своим высоким голоском. – Брось ты уже глупости эти. Стыдно, ей-богу.

Она улыбается Ладмиру и кланяется.

- Здравствуй, волхв Горностай. Отрадно снова видеть тебя.

- Здравствуй, – он кланяется ответно. – Мне было б ещё отрадней, если бы я тебя помнил, милая девушка. Прости уж за это.

- Не извиняйся, дорогой друг. Тебе не нужно помнить меня. Я лишь одна из лагородцев, кого ты по милости своей вылечил.

- Не любезничай с ним, Фрося, – отрезает Илья, обнимая девушку и отводя подальше от волхва. – И вообще я сказал тебе не подходить к этому проклятому колдуну.

Фрося скидывает с себя его руки.

- Вот с кем хочу, с тем и любезничаю. Да и на проклятого колдуна сейчас больше ты смахиваешь.

- Ах, так? Я тебя защитить пытаюсь, а ты…

- Защитить от того, кто спас меня, умник.

- Ладненько, вы тут бранитесь, а я пойду, – Ладмир уж отворачивается, чтоб сбежать.

- Нет-нет, Горностай, останься! – просит его Фрося.

- Вот именно. Уйду я. Так же будет лучше! – бросает хмуро Илья и удаляется.

Девушка смотрит ему вслед и вздыхает. Волхв тревожится.

- Вы уж… не ссорьтесь из-за меня, – говорит тихо. – Мне совсем не хочется семьи рушить.

- Ты не беспокойся. Даже если б ты хотел разрушить – не разрушил бы.

- Это хорошо. Семью нужно в любви создавать. Так завещали небеса, – Горностай поглядывает на уходящего Илью. – Надеюсь вы… по любви бранитесь.

- А как же. Илюша по-другому не умеет. От всего выдуманного и невыдуманного меня защищает, – Фрося хмыкает. – Ты на него не обижайся. Он долгое время жил в Лучеславле. Вот там и наслушался всякого о волхвах.

- Я бы сгорел, если б обижался на каждого лучеславца и старградца, – улыбается Ладмир. – Главное, чтоб ты на него не обижалась. И чтоб он сам научился не серчать по пустякам.

- Да как обижаться на дитятко этого? – девушка оборачивается, выглядывая в толпе жениха. – Он порой, как девица себя ведёт. Но Илюша – самый верный и милый из всех парней, что я встречала. За ним до сих пор другие девушки порой увиваются. А он даже в сторону их не смотрит.

- Похвально… А не замечала ли ты странностей за Ильёй?

К счастью, Горностаю наконец вспомнилась ночь, когда они с Ёлочкой пытались поймать Яра в сеть для нечисти. А поймали Илью.

- Каких таких «странностей»? – Фрося, видно, пугается.

- Ну, не знаю даже, – Ладмир задумывается, как бы Яр мог выдать себя, если б не раскрывал известного всем летописцам имени своего ближайшего соратника. Наверно, случайно показал бы свои способности. – Может, он мыслями предметы двигает. Или без древесины огонь разжигает.

Девушка странно и тревожно смотрит на волхва. Тот беспечно рукой машет.

- Да я так, не обращай внимания. Просто думаю, что это было бы так полезно в быту.

- А… Да, пожалуй, что так.

Наверняка, Яр сможет сказать точно, кто есть Илья. Кем бы этот юнец ни оказался, Горностай не чувствует в нём угрозы.

А вот что Ладмир чувствует, так это усталость от шумного пира, от шумного Ильи и от шумных разговоров. Потому прощается с Фросей и уходит со двора княжеского. Напоследок оборачивается, глядит на молодожёнов. Те, вроде, мирятся, девушка прислоняется к плечу дружинника, и капризный взгляд Ильи испаряется. С облегчением волхв выдыхает и направляется к выходу из города.

Что-то он там размышлял о мудром и смиренном поведении. Так вот, катись оно всё куда подальше. Ладмиру скучно, потому он идёт в Золотой бор, где Яр видел бесчинства Аспидов. Опасно, иль нет, не сильно это волнует тоскующего Горностая. И пускай учитель Богомил с другими мудрыми волхвами бесятся от такого безрассудства.

Довольно быстро Ладмир пешим ходом прибывает к лесным сводам. Мысль – где искать Яра в огромном Золотом бору – волхва не тревожит.

- Ёлочка, сможешь его высмотреть? – просит он пушистую подругу.

На малых расстояниях Ёлка горазда учуять нечисть если та излучает что-либо: невидимое для простых людей свечение, след иль неощутимый запах. В юности и Ладмир мог таким способом выследить духа. А ныне его чутьё, пропавшие навыки – всё это Ёлочка.

Пушистый горностай перебирается с посоха на плечо хозяина, принюхивается. Спрыгивает на землю и начинает прокладывать Ладмиру путь.

Горностай улыбается и спешит за зверьком. Вот Яр не обрадуется, когда непослушного друже увидит! А может наоборот. Кто этих Чародеев поймёт?

Ёлочка прыгает от сосны к сосне, с кочки на кочку. Оборачивается, проверяя, не отстаёт ли хозяин. И бежит дальше. Но вдруг, навострив уши, оглядывается, высматривает что-то позади Ладмира. Потом спешно забирается к нему на плечо.

- Что такое? – волхв следит за её взглядом.

Слышит топот копыт и обнадёживается. Но через мгновение огорчённо опускает плечи. Он уж подумал, что это Яр услышал их. Но вместо Свирель из-за лесного поворота выскакивает бурая лошадка и резко тормозит, поднимая рядом с Горностаем пыль.

- Здравствуй, – говорит Ладмир всаднику, отмахиваясь от пыли. – Кто таков будешь?

- Я не собираюсь терпеть твоих насмешек, волхв! – почти рычит Илья.

- Зачем же тогда преследуешь, коль так меня не терпишь? – волхв разворачивается, отпускает Ёлочку на землю. – Попробуй ещё раз. Поищи Яра.

- Ты что Фросе про меня наплёл? – сурово вопрошает дружинник. – Какие предметы, какие мысли, какой, к чёрту, огонь?

- Ну, ты ведь меня постоянно в чём-то подозреваешь. Почему мне нельзя подозревать тебя в ответ?

- Не смей сравнивать меня с собой! Ты – колдун! Ещё и язычник!

- А ты попался в сеть, которая одну лишь нечисть ловит, – не оборачиваясь бросает Горностай. – Может, ты даже «опаснее» меня будешь?

- Твоя дьявольская сеть только и делает, что честных людей ловит!

- Да? Почему же тогда она не поймала остальных дружинников?

- Откуда мне знать? Хотя нет, знаю – ты меня в недобром свете хочешь перед товарищами выставить.

- Делать мне больше нечего, – выдыхает Ладмир и, видя, как суетится и ускоряется Ёлочка, бежит за ней. – Нашла?

- И какой бесовщиной ты тут опять занимаешься?

- Тебе, Илюша, лучше уйти подобру-поздорову. Яр будет не очень рад тебя видеть.

- Как ты меня!?.. Ты, волхв, страх потерял!

- Уже довольно давно, – с игривым самодовольством молвит Горностай, продолжая следовать за Ёлкой. Зверёк прыгает в дебри. – Милая, ты уверена, что он там?

Не успевает Илья кинуть новую подковырку, как волхв скрывается в колючих кустарниках. Дружинник, опешив, выкрикивает:

- Ты куда попёрся?

Ответа не следует. Юнец, выругавшись про себя, спрыгивает с лошади, привязывает её к дереву и тоже ныряет в дебри.

Ладмир отталкивает острые ветки, пытаясь не потерять Ёлку из виду. С каждым новым сучком, врезающимся в лицо, Горностаю кажется, что делает он всё это зря.

- Ёлонька, ты немного увлеклась поисками, – сдавленно произносит он, по пути чуть не проглатывая пару листьев с хвойными иголками.

- Да куда ты идёшь, чёрт побери?!

- Я и сам не знаю, – сделав ещё пару шагов, Ладмир резко останавливается. – Пахнет озером… И кувшинками…

Миг спустя он осознаёт, в чём дело. Глядит вверх и устало опускает плечи. На высоких толстых ветвях развешаны облепленные тиной водоросли. Длиннющие и, кажись, крепкие.

- Ну вот…

Ёлонька смогла учуять нечисть. Только вот далеко не Яра.

- Что ещё за «ну вот»? – шипит Илья, пробираясь к волхву.

- Уходил бы ты, Илья, поскорей. Пока поздно не стало.

Не успевает Ладмир слов этих досказать, как водоросли раскачиваются и, точно змеи, бросаются с ветвей. Опутывают молодцев сетями, волхв с дружинником вскрикивают и вмиг оказываются подвешенными над землёй.

- Поздно стало, – выдыхает с досадой Горностай. – А у меня даже полыни с собой нет.

Илья ругается и дёргается, пытаясь выбраться.

- Не двигайся, сильней затянут, – говорит ему Ладмир.

Наплевав на совет волхва, Илья брыкается, пока водоросли не сжимают его чуть ли не до хруста костей. Болезненно шипя, он всё же замирает.

- Куда ты нас завёл? – хрипит дружинник.

- Перво-наперво, ты сам себя завёл сюда. Нечего было без повода идти за мной.

- Ах ты!.. – видать, Илья хотел пнуть Горностая, но не дотянулся бы, даже если б сеть позволила пошевелиться.

Дружинник сквозь боль силится дотянуться до меча.

- Во-вторых, русалочьи сети людским мечом не порубишь. Даже не пытайся, – спокойно продолжает Ладмир. – Перестань же ты двигаться! Ещё сильнее в тине измажешься.

- Эка печаль! – плюёт Илья, лягаясь, как заяц в силках. – Измажусь, и чёрт с ним!

- Русалки специально водоросли в этой гуще пачкают. Тина, если под кожу проникнет, человека ослабит и обворожит, тогда он и поддастся Русалкам.

- Ври больше! – огрызается дружинник, и всё же вновь замирает.

Ёлка суетится, бегает по веткам и водорослям, думая-гадая, как хозяина спасти. Начинает грызть склизкие путы

- Не надо, милая, – Ладмир шевелит пальцами, подзывая пушистую подругу к себе. Ёлочка перебирается к нему на руку. – У меня на шее перо филина. Возьми его и попробуй найти Яра по запаху.

Ёлка ловит запахи лучше других животных. Но её нюх сильно уступает чутью. Может, коль не учуяла она Яра, то унюхает?

- Дальше трёх вёрст не уходи. Коль не найдёшь – возвращайся, другой выход найдём.

Зверёк юркает на плечо хозяина, перекусывает верёвочку и выхватывает зубами перо.

- Будь осторожна, – говорит ей Ладмир. Ёлка прыгает по ветвям, скрываясь в листве.

- Ты сказал «перо филина»? – вдруг спрашивает Илья без ругани и прочего.

- Угу.

- И кого ты искал в Золотом бору?

- Своего друга Яра. Он ушёл сюда где-то час назад.

Илья глядит на волхва, как на дурака.

- Час назад!? И ты думаешь, он всё ещё не ушёл за тридевять земель отсюда?

- Ну…

Конечно, укор дружинника разумен. Однако дурость Горностаю можно простить. Во-первых – им овладела скука. Во-вторых – коль Яр на скачках забежал в лес совсем ненадолго, то и осквернённое Аспидами место недалече находится.

Только вот… Как Яр вообще место это с дороги увидел? Авось не увидел, а почувствовал его вёрст за восемь?

Ладмир хихикает нервно.

- Тут ты прав. Я сглупил не по-детски.

- Да ты, что, издеваешься?! На кой я тогда…

Он осекается и замолкает. Горностай глядит не него с малым любопытством.

- Я тебя за собой не тянул, – молвит в конце концов волхв. – Тем паче ты прямо сейчас можешь выбраться.

- Что ты мелишь? Как я выберусь, по-твоему?

- Не играй в дурачка. Тебе это сейчас не на руку. Уж не знаю, кто ты на самом деле, Илья, но человек ты непростой. Если вообще человек.

Новую хулу от дружинника заглушает заливистый смех. Со всех сторон хихиканье разносится да перешёптывания.

- В глаза им не смотри, – советует Ладмир Илье. – Может, тогда ты им наскучишь.

Светятся глаза белые из дебрей. Начинают качаться ветки, опадать листья. По деревьям прыгает кто-то и останавливается совсем рядом с «пленниками».

Сидят теперь на ветвях девицы молодые, смерти бледней. Волосы длинные, распущенные, кувшинки в локонах, сорочки тонкие, ноги босые[1]. Глаза светлые наблюдают за людьми.

- Поймали, поймали! – хихикают.

- Авось, съедим?

- Тьфу-тьфу, что говоришь? Людской парень невкусный.

- Тогда на что они нам?

- Да хоть речку порадовать. Самим потешиться, – одна из Русалок спускается на ветку ближе к Илье и улыбается хитро. – Этот девицей человеческой пахнет.

Духи вновь хихикают и стягиваются ближе к дружиннику. Другие Русалочки на кронах запевают сладко.

- Вот и проверим, насколько верный супруг.

Ладмир выжидает. Без толку с Русалками браниться.

- Пошли вон! – Илья дёргается, и Русалки отпрыгивают с громким смехом. Да тут же приближаются вновь.

- Не гони нас, милый. Ужель не любы мы тебе?

- Не кручинься ни о чём. Поиграйся с нами.

- Убирайтесь, бесстыжие! У меня невеста есть.

Девицы смеются опять.

- Да разве краше нас невеста твоя?

- Забудь. Чем одна невеста лучше нескольких?

- Она лучше вас всех вместе взятых!

Русалки охают громко, словно обижаются. Горностай удивлён приятно. Илья даже ворожбе духов не поддаётся, так уж любит Фросю.

- Верный молодец попался, – перешёптываются девушки.

- Побольше бы таких. Глядишь, не пришлось бы их топить.

- И что с ним делать тогда? Может, хозяину отнести?

- А может меня хозяину своему отнесёте? – говорит наконец Ладмир.

Русалки смотрят на него, словно только-только заметили.

- А на что ты хозяину нашему? Ты чистотой пахнешь.

- Да-да, безвинностью пахнешь. Хозяин таких не трогает.

- Зуб даю, ваш хозяин обрадуется, – улыбается Горностай.

Девицы переглядываются. Одна спрашивает лукавым голосом:

- Полынь, мята, аль петрушка?

Вот и русалочья загадка. Смертному человеку нужно отвечать «полынь», водяные девицы траву эту не любят, потому, если повезёт, уйдут обиженные, бросив напоследок: «Чур тебя, сгинь!». Если не повезёт – разозлятся сильно. Скажешь «петрушка» – ответят: «Ах ты моя душка!» и защекочут до смерти. «Мята» – «Здесь твоя хата!» и утащат под воду.

Волхвы иначе отвечали. Так, что очаровывали Русалок, и те тут же признавали кудесников.

- Кувшинка, – говорит ласково Горностай.

- Посох да лучинка! – отвечают девушки и смеются восторженно.

Вмиг забывают о недоумённом дружиннике и перебираются на деревья поближе к Ладмиру.

- Так ты волхв!

- Мы и не признали.

- Коль узнали, отпустите меня, – просит Ладмир.

- А вот нетушки! Никуда не отпустим!

- Хозяин тебя разыскивал сотню лет! Не убежишь теперь.

- Я и не собирался уходить. С хозяином вашим мы уж встретились, – хмыкает Горностай, затем смотрит искоса на хмурого Илью.

Похоже, нет смысла что-то скрывать от дружинника. Подозрения его о связи волхва с Чародеем правдивы, так зачем врать?

- Зубы заговариваешь! Не отпустим! – продолжают отказываться Русалки.

- Обождём, когда хозяин прибудет.

- Ладно, – смиряется Ладмир и улыбается хитро. – Коль всё равно ждём, расскажете побольше о хозяине своём?

- Что же рассказать тебе? Он ведь сам о себе не рассказывал ничего, – говорит одна Русалка, расчёсывая пальцами волосы. – Знаем мы только, что спаситель он для духов.

- До него в мире духов Аспиды свирепствовали, – продолжает другая, усаживаясь на ветке. – Нас поедали, изгоняли из дома в мир людей. Не было приюта духам.

- Но явился Чародей с филинами своими. Изничтожил всех Аспидов. Вернул духам дом. Тогда мы и стали величать его хозяином.

- Взамен за милосердие своё попросил одно: послать весть, если встретится духу волхв. Но время шло, рождались новые духи, а хозяин рыскал по свету. Семьдесят лет искал в мире людей. Двадцать – в мире духов.

- Двадцать пять.

- Нет, двадцать семь!

- Да ну, не путайте! Всё одно, слухи о тебе пошли только спустя век. Хозяин узнал, что ты – в Лагороде, и окружил княжество туманами, чтобы ты больше не сбежал.

Ладмир молчит. Сердце его затаённо и медленно начинают терзать думы, с каждым стуком всё больнее.

- И вот теперь ты в наших сетях. Хозяин будет счастлив!

- Нужно вернуться в мир духов, раструбить о радости такой! Поднимем на уши весь мир духов!

- Не надо заполошничать, – наконец раздаётся знакомый голос с земли. – Ещё чего доброго весь град разгромите.

- Яр! – выдыхает с восторгом Горностай. – Хвала Богам, Ёлочка тебя нашла!

Зверёк на руке Чародея курлычет. Сам Яр глядит на волхва с удивлением. Кажись, он не ожидал увидеть друже в сетях. Потому тут же переводит хмурый взор на Русалок.

- Хозяин! – восклицают девицы.

- А ну брысь! – беззлобно бросает им Царевич. Духи сбиты с толку, но тут же прячутся в кронах. – Друже, обожди немного.

В два счёта Яр забирается на дерево и начинает голыми руками рвать водоросли. Ёлочка мечется вокруг него.

- Что ты тут делаешь? – спрашивает Чародей спокойно, хотя Ладмир ожидал выговора.

- Извини. Мне стало тоскливо одному на пиру, – Горностай виновато улыбается. Друг помогает ему забраться на ветку и освобождает от последних тенёт. Ёлочка забирается к хозяину на плечо и лижет щёку. – Надеюсь, я не отвлёк тебя?

- Совсем нет. Аспидов не оказалось и тут. Похоже, дело в другом.

Они слезают с дерева.

- В чём же?

- Эй, а меня освободить не хочешь?!

Горностай совсем забыл. Что будет, когда Илья освободится и вернётся в город со знанием, кто на самом деле Царевич туманов и совиного пера?

Яр глядит на повисшего дружинника, как на мелкого паучка, запутавшегося в собственной паутине.

- Друже, мне показалось, кто-то пищал, или это комар у меня над ухом?

- Кто тут ещё пищит!?

- Да брось, Яр. Освободи его.

Царевич жмёт плечами, снимает с пояса пастуший рожок и, не глядючи, бросает в сторону Ильи. Что-то сверкает в кронах и перерезает сети. Дружинник с криком падает, а рожок возвращается к хозяину.

Ладмир решает пока не уточнять, что вообще произошло.

- Где Свирель?

- Вызвался благородно позаботиться о чужой лошади, – с улыбкой отвечает Яр и отряхивает рубашку волхва. Под чародейской рукой грязь от водорослей исчезает.

- В каком это смысле? – на вопрос Горностая раздаётся шелест, к молодцам выходит чёрный конь, в зубах держа поводья и ведя за собой лошадку Ильи. Кудесник прыскает с того, как потешно это выглядит.

- Ну вот, лёгок на помине, – хмыкает Яр и направляется к жеребцу. – Пойдём, друже?

- Как бы… Яр, есть одна загвоздка…

- И правда, куда ты так спешишь, Туманный Царевич? – слышится со стороны Ильи.

Яр невпечатлённо косится на дружинника. Потом снова обращается к Ладмиру.

- Друже, почему рядом с тобой ошивается этот горемычный Чародей?

[1] У русалок в славянской мифологии не было рыбьих хвостов.

Быль 19. Сказ о дружиннике-Чародее, совиной пушнине и клинке поющем

Ладмир оглядывается на Илью и глазами хлопает. Потом опять на Яра смотрит.

- Ась? Кто? – растерянно указывает на дружинника. – Илья? Чародей?

Яр с улыбкой руками разводит. Да и дружинник отчего-то в лице не меняется. Один Горностай стоит ошарашенный.

- Чародей. Хотя, для него это громко сказано, – Яр водит глазами по юнцу, как книгу читая его. – Неопытный, неоперившийся, через слом ещё не проходил. Обычный птенец с задатками.

- Послушай, Царевич. Наше знакомство не заладилось. Однако я знаю, какое место ты занимаешь среди Чародеев. И не хочу впасть в твою немилость, – поразительно спокойно молвит Илья. – Как насчёт перемирия?

Он протягивает руку Яру. Ладмир чуть воздухом не давится. Когда подменили Илью?

Впрочем, быстро дотумкавши[1], что да как, волхв вздыхает. Само собой, дружинник не стал бы искренне предлагать Царевичу перемирие (да и, кажись, вражды между ними никакой не было).

Даже Горностаю с его ослабленным чутьём легко разглядеть в протянутой руке Ильи каверзу – заклинание морока, которое вытягивает из врага силу.

Ясно, чего он за Ладмиром увязался. Ещё на том злосчастном пиру додумался, кто есть Яр. А потом прознал, что волхв дружбу с ним водит. И решился с помощью кудесника выследить Царевича.

Яр, глядя на протянутую ему руку пустым взором, как и друже, всё понимает. Отбить бы эту подлую ладонь, а ещё лучше – плюнуть в неё. Но имея почти княжеские повадки, хоть и кровь его далеко не знатная, Яр никогда не позволяет себе опускаться до такого.

А всё ж съехидничать хочется. Потому Царевич хватает висящую водоросль, сбирает с неё на длань тину и с наимилейшей улыбкой и щенячьими глазами крепко жмёт руку Илье.

Ладмир и не знает, что думать. С одной стороны – всё происходящее ужасно, с другой – рассмеяться бы в голос. Лица Чародеев – солнечного Яра и мрачнеющего Ильи – прелестней всех фресок, которые когда-либо видел Горностай.

Медленно и бесшумно звереющий дружинник всё ещё терпит склизкую тину в руке и, видать, ждёт, что заклинание ослабит Царевича. А Яр так и стоит сияющий, сжимает ладонь Ильи.

- Дружок, твоя околесица на меня не подействует, – щебечет старший Чародей в конце концов.

Илья не сменяется в лице. И тут резко выхватывает из ножен меч, замахиваясь на Царевича.

Раздаётся лязг, и в нарастающем беспокойстве Ладмир успевает подумать: откуда у Яра появился меч, если на поясе даже ножен не было.

Схватка двух молодцев страшит, расстраивает и восхищает волхва одновременно. Илья бьётся со всей яростью. Царевич же со скучающим видом отражает удары, держа меч одной рукой. Ясно дело, Яр во всём превосходит юного дружинника, но расслабленность старшего Чародея и его видное желание зевнуть вот-вот уморят Горностая.

Свирель невозмутимо подходит к Ладмиру и, мягко укусив за рукав, отводит подальше от соперников. Поучиться бы у этого коня спокойствию.

- Яр, не порань его, пожалуйста! – кликает волхв.

Тотчас меч Царевича исчезает, двумя пальцами Яр останавливает стремящееся к нему лезвие соперника и с улыбкой глядит на опешившего Ладмира.

- Как скажешь, друже.

Разгневанный Илья отходит на шаг. Потом усмехается едко:

- Гляньте-ка, Туманный Царевич подчиняется язычнику! Так вот, что ты представляешь из себя – «великий Чародей» в уздечке, осёдланный волхвом!

На эти слова Яр отводит взгляд и улыбается. Чем лишь сильнее злит Илью.

- Доставай своё дьявольское оружие и продолжай сражаться!

- Я сражался? А мне показалось – отмахивался от мух.

- Ты!.. Даже с таким чудовищем, как ты, я не буду драться нечестно! – дружинник выставляет меч в сторону Царевича. – Бейся!

Яр глядит на клинок, как на щепку. Поднимает руку и щёлкает по лезвию пальцем. Миг – и меч разлетается на осколки.

- Мне жаль труд кузнецов, – с притворной жалостью вздыхает Чародей. – Может хватит уже кому ни попадя в меня мечами тыкать?

Илья почти обречённо смотрит на несчастный вершок, оставшийся от лезвия. Склабится и выбрасывает рукоятку. Рассекает рукой воздух, за движением этим вспыхивает голубая светящаяся дуга и стремительно несётся к Яру. Да тут же тухнет, а Царевич и пальцем не пошевелил.

- Ну вот и на воре шапка загорелась, – молвит, и бросает исподлобья орлиный взгляд на дружинника. – Ты без конца оскорблял друже, хотя и сам колдовством не брезгуешь.

- Даже если и так, я своим колдовством не кичусь! Не делаю вид, что с его помощью людей выручаю. И я не язычник, не бесовское отродье!

Взор Яра темнеет с каждым словом юнца. Ладмир быстро подходит к другу, кладя руку ему на плечо и усмиряя распаляющуюся злость.

- Друже, а давай всем в Лагороде расскажем, что он – Чародей? – недобро улыбается Царевич. – Поглядим, как его люди примут. Поверят ли, что он – не бесовское отродье, что вот его колдовство хорошее. Посмотрим, останется ли с ним невеста.

Тогда лицо Ильи меняется, похож теперь на испуганного ребёнка.

- Что, думал, один ты на подлости способен? Что другие и пальцем тебя не тронут? – холодно продолжает Яр. – Только вот ни я, ни друже тебе вторую щёку под удар не подставит. В наше время у жизни был закон – как аукнется, так и откликнется. Иль как за морем говорят: око за око. По сей день я признаю лишь этот закон. Он справедливей, верно?

Ладмир не знает, кому обращён вопрос этот. Илья принимает слова на свой счёт:

- Справедливей, говоришь? – цедит озлобленно. – И что же тебе «аукнули» лучеславцы, что ты «ответить» им решил? За что несчастный город терпел твои зверства?

- Заслужили, – без жалости бросает Яр. – Я был к ним милосерден. Их стоило похоронить заживо на семьдесят лет. А лучше – на века.

- Хватит, – отрезает Ладмир, прикладывая руку к голове. Отчего-то боль пронзает виски. Ёлочка, чувствуя, что дурно хозяину, тычется мордочкой ему в лицо. Легче становится. – Я не стану никому рассказывать о тебе, Илья. Понадеюсь, что и ты обо мне с Яром молчать будешь.

- Не надейся! – огрызается дружинник. – Всем поведаю, что ты с чудовищем знаешься! Тогда Изяслав наконец глаза на тебя откроет!

- Не поведаешь, – слетаются туманы и связывают Илью верёвками дымными, дружинник двинуться не может. Яр медленно приближается к нему. – Ежели я тебе язык вырву.

- Яр, не надо!

- Ладно, – Чародей хмыкает, пропускает мимо ушей ругань юнца и закрывает ему рот теми же туманами. – Можно мне использовать это перо, друже?

Показывает совиное перо, которое волхв на шее носил.

- Так ведь… оно же твоё… – чуть не прыскает Горностай.

- Твоё теперича, – улыбается Яр и вновь поворачивается к Илье. – Ну что ж…

Сквозь глушащий туман дружинник бранит Царевича на чём свет стоит. И откуда у мальца столько бравады?

- Что ты хочешь сделать? – Ладмир подходит к другу, опасаясь за здоровье, иль вовсе за жизнь Ильи.

- Одну забаву, – Яр пожёвывает кончик пера и хихикает в предвкушении. – Свирель, помогай. Что написать?

Конь что-то фырчит.

- Нет, такое я писать не буду, – по его голосу кажется, что идея Свирель Чародею всё же по нраву. – Во, придумал.

Яр подносит перо к лицу дружинника и выводит на лбу какие-то буквы. Ладмир и Свирель наблюдают с интересом, Илья совсем оторопелый. Царевич, кажись, пишет какую-то фразу, которую Горностаю не разобрать. Зато Свирель показательно ржёт.

- Катись… яблочко, по серебряному блюдечку, – шлёт Чародей содруга. – Я считаю, это прекрасно.

- Ему не понравилось то, что ты написал? – в растерянности спрашивает Ладмир.

- Да, мягко сказано, – сдерживая смешки, Яр отходит от дружинника.

Туманы рассеиваются, Илья в недоумении стоит.

- Ты что со мной сделал? – голосит требовательно.

- Ничего, – жмёт плечами Царевич. – Просто больше ты не сможешь никому сказать, что я – Чародей.

Дружинник хлопает глазами, точно слов Чародея не разбирая. Поднимает руку, указывая на Яра.

- Ты – совиная пушнина… Чего?

- Чего? – повторяет Горностай за Ильёй.

Свирель ржёт, Царевич гордо сдерживается.

- Что за чёрт? – дружинник прикрывает рот рукой. Потом пытается снова сказать – Ты – совиная пушнина… Да какого?!..

- Яр, что это значит?

- Это значит, что теперь я для него – совиная пушнина, – невинно бормочет Чародей.

Ладмир думает, кто из них троих сошёл с ума. Потом смекает помаленьку.

- Ты применил заклинание? – начинает волхв издалека.

- Угу.

- Ты написал ему на лбу… «совиная пушнина»?

- Угу.

- То есть… Теперь всякий раз, как Илья попытается сказать «Чародей», вместо этого он будет говорить… «совиная пушнина»?

- Ага. И не только. Он не сможет назвать моё имя, не вымолвит мою раскудрявую кличку, не назовёт имя Свирель. И написать тоже не сможет. Ныне все эти слова для него – просто совиная пушнина.

- А-а… М-м… – Ладмир мычит, не зная, плакать аль смеяться.

- Да ты издеваешься надо мной?! – проверяя каждое имя и каждую кличку, Илья трижды произносит нещадные два слова. – Что б тебя…

- Поосторожней теперь подбирай слова. Коль захочешь оклеветать друже перед князем, сам себе выроешь могилу, – ухмыляется Яр. – Никто не скажет, что ты – в своём уме, пока толкуешь о совиной пушнине. Да и невеста твоя вряд ли за полоумного захочет выходить.

Да уж, забава. Жестокая, раз так поглядеть.

Илья, видать, растерял весь свой пыл. Смотрит на Царевича мрачней туч навьих.

- Чудовище.

- Не правда ли? – Яр выдыхает и молвит уж без злости и насмешки – Дам тебе совет, как младшему собрату по несчастью. Благодари Бога, коль веруешь, что через слом не проходил. И не испытывай судьбу. Потому что она нас испытывать любит.

- Не сдались мне советы твои, – кидает дружинник и проходит мимо Чародея с волхвом.

Идёт к своей заскучавшей лошади, хватает поводья и оглядывается сурово.

- Ни тебе, ни волхву не позволю на Руси творить мракобесие. Может и нескоро, но стану сильнее тебя!

- Жду не дождусь, – фыркает Яр.

- К тому времени ты возмужаешь. И станешь мудрей, – с улыбкой наставляет Горностай.

Илья сдерживается, чтобы не крикнуть волхву очередную грубость, вскакивает на лошадь и удаляется гордой рысью.

Ладмир вздыхает.

- Сегодня очень странный день, – подытоживает Горностай, не зная, что ещё сказать.

- Без таких дней было бы скучно жить, – Яр подталкивает его к коню. – Пойдём и мы, друже.

- Знаешь, у меня путаются мысли. Давай пройдёмся пешком, обсудим всё.

Царевич кивает, и молодцы шагают из дебрей.

- Как так вышло, что ты наплёл князю про русалок, а я их встретил по-настоящему? – Ладмир, наклонив голову, смотрит с прищуром на друга.

- Я почувствовал их присутствие. Но не было времени их искать. Да и незачем, – Яр поднимает взор на ветви. – А вот чего они тут забыли, ещё и неподалёку от места, где Аспиды побывали…

- А мы ждали хозяина! – раздаётся с деревьев. Русалки вновь в кронах показываются.

- Да, мы знали, что хозяин придёт сюда, рано или поздно.

- И сколько вы хотели меня тут прождать? Недели три?

- Всё одно меньше, чем ждать, когда же хозяин вернётся в мир духов, – грустно протягивает одна девица.

- Мы хотим, чтобы ты вернулся, – просит другая. – В мир духов чудовище пробралось.

- Я уже понял, – голос Чародея становится смурным. – Это и хотел тебе сказать, друже.

- Аспиды в мире духов? – настораживается Горностай.

- Пока лишь один. Но далеко неслабый, коль марево своё смог из мира духов в мир людей распространить. Победить его можем только мы со Свирель. Так что я и кобчик[2] проводим тебя и вернёмся в мир духов.

Русалочки радостно перешёптываются. Ладмир же плечи опускает. Грустно будет одному. Но восхищает волхва готовность Яра духов защищать. Да и людей, в общем-то.

- Только будь осторожнее.

- Само собой. Это не займёт много времени… А знаешь друже, так поступим, – Царевич светлеет в лице. – Совсем скоро шестица, откроются пути в мир духов. Я сделаю так, чтобы вещий камень появился на дороге к Колосьям. И ты сам придёшь ко мне. Хочешь?

- Хочу! – Горностай оживляется. – А в какую сторону мне пойти? Уж не направо ли?

- Ха-ха, неа. Прямо. Так ты быстрее попадёшь в стольный град.

- По рукам.

Они покидают Золотой бор, выходят на тропку к Колосьям. На земле – закат сиреневый владычествует, сжатые поля поит светом бледного зарева.

- Скажи, Яр, а как ты понял, что Илья – Чародей?

- Да уж намётан глаз. Ты ведь тоже знал, что он – не простой щегол.

- Случайно это вышло. Я тебя хотел поймать сетью, она лишь духов ловит. Но поймал Илью… А потом сеть и вовсе не задела тебя, порвалась сразу.

- Извини, – хихикает чуть виновато Яр. – Зачем же ты меня поймать хотел?

- Ну как «зачем»? Поглядеть на тебя, чародейного такого. Спросить, зачем ты туманами княжество окружил… Кстати, когда ты Лагород туманами окружил, почему так долго не показывался? Несколько недель весь люд ждал от тебя деяний. И я тоже.

Свирель регочет и фыркает.

- Смешно тебе, куропатка? – будто обидевшись, рявкает ему Яр. Потом голову вешает. – Ладно, и впрямь смешно.

Ладмир глядит непонимающе. Царевич, кажись, признаваться не хочет.

- Я боялся, друже, – и всё ж признаётся.

Волхв ждёт, что продолжит свой ответ Чародей. Не дождавшись, молвит сам:

- Чего же ты боялся?

- Боялся… – Яр выдыхает. – …что это окажешься не ты.

Ветер гонит тучи розовые. Видать, дождь скоро начнётся.

- Когда весть до меня дошла… даже когда один мой филин тебя увидал, я не верил до последнего. Не хотел разочароваться. И так долго собирался с силами, что даже Свирель это надоело. Он сам отправился убедиться, что ты – это ты.

Свирель пытается угукнуть на лошадином.

- Не кручинься, Яр, – только и может сказать Ладмир. Разве легко это, просто «не кручиниться». – Теперь мы точно знаем, где найти друг друга. Ты всегда найдёшь меня на мельнице. Я найду тебя в мире духов.

Царевич улыбается слабо. Тоска его волхва удручает. Думает кудесник, как отвлечь друга от мыслей печальных.

- Яр, а ты ведь сказал, что не владеешь мечом, – Горностай встаёт на пути Чародея, идёт с улыбкой спиной вперёд. – Врунишка.

- Ты про это? – Яр поднимает в руке пастуший рожок. – Так ведь не похоже на меч.

- Не юли, совиная пушнина, – хмыкает Ладмир. – Я видел, ты клинком сражался.

Тогда Царевич выставляет рожок в сторону. Из раструба с кратким лязгом и, как будто, с взвизгом рожка, в один миг вырывается чёрное лезвие. Изогнутое, с узорами серебряными, заточенное с одной стороны. А рукоять – так и осталась рожком пастушьим. Правду Яр сказал. Не меч это. По лезвию, скорей, на саблю похоже.

Горностай смотрит завороженно, слова все растеряв. Яр протягивает ему меч «рукоятью» вперёд, давая разглядеть получше.

- Ты как до этого додумался? – сдавленно шепчет волхв.

- Само так вышло, друже, – тем же шёпотом отвечает Царевич.

Ладмир мотает головой, словно глазам не верит. Выдыхает счастливо и чуть не трясётся от восторга.

- Яр, а можно подержать? Пожалуйста!

- Мм… Друже, знаешь…

- Пожалуйста! Я осторожно, ни царапинки на нём не оставлю, обещаю!

- Не в этом дело… Ладно. Только сам будь осторожнее.

Горностай, точно дитя радостный, аккуратно за рукоять берётся. Выставляет клинок в сторону. В руке рожок-сабля ощущается совсем иначе. Сама она лёгкая. Тяжесть находится где-то в середине лезвия, а не ближе к рукояти, как у меча. Колоть этим оружием трудно. Но зато рубить и сечь неистово – ещё как.

Ладмир не сдерживается, делает замах и рассекает саблей воздух. За полётом лезвия ветер следует, посвистывает. Хотя, нет, не ветер. То рожок пропел. Изумлённый волхв ещё пару взмахов делает. И правда, когда рубит сабля – рожок звучит.

Подносит Горностай клинок ближе к себе и лезвием смольным любуется. Что ж за руда это чудная? Наверняка прочная, но лёгкая.

Зачарованный Ладмир хочет на ощупь опробовать клинок. Но лишь касается лезвия, как всё тело и душу прошибает боль, гром и вопли.

Чудовище. Отродье. Никчёмный. Душегубец. Убийца. Умри. Проклинаем тебя. Ненавидим тебя.

Горностай болезненно вскрикивает, роняет меч и, скривившись, держится за раскалывающуюся голову.

- Друже! – Яр хватает волхва за плечи. Ёлочка спрыгивает с посоха, мечась на плечах хозяина. Свирель фырчит обеспокоенно, подходя к кудеснику.

- Всё хорошо. Со мной всё хорошо, – придушенно успокаивает всех троих Ладмир. Не без помощи Чародея медленно выпрямляется, терпя отголоски и удары в висках. – Порядок.

В глазах друга Горностай видит страх, губительней даже страха смерти. Сквозь боль кудесник улыбается и берёт Царевича за плечи в ответ.

- Правда, порядок.

Тогда страх медленно уходит, уступая лютой печали.

- Прости меня. Это моя вина, – Яр нехотя отпускает друже, поднимает с земли саблю и смотрит на неё с ненавистью. – О чём я думал, когда давал тебе этот прокля́тый клинок?

- Яр, не извиняйся. Я сам его взял. И поплатился за своё любопытство. Ты тут ни при чём.

- Я мог догадаться, что случится, если ты дотронешься до лезвия. Даже не предупредил тебя.

- Думаешь, если бы предупредил, я б не дотронулся до лезвия? – хмыкает волхв.

Слова Ладмира не утешают Чародея. Он, мрачнее тьмы, прячет лезвие и вешает рожок на пояс.

- Как по мне – потрясно, Яр! Пред таким клинком никто не устоит, – говорит волхв искренне. – Что же это за руда… эм, кричащая?

Яр вдыхает, кажется, голос его дрожит.

- Это… не руда, друже, – опускает взгляд.

- О как. А что же?

Наивный этот голос ранит Яра. И улыбает одновременно.

- Даже не знаю, как объяснить… Клинок этот создан из той силы, которую я высвобождаю в своём самом сильном заклинании, – Царевич хлопает по дудочке. – Эта сила сокрыта в рожке, а когда нужно – обращается лезвием.

Вновь Горностай немеет. Диво, что ж ещё сказать?

- С юности сражаюсь только этим клинком, на нём и обучался. Потому не способен драться обычными мечами, они в моих руках ломаются, – Чародей кивает на коня. – Даже Свирель скажет, что не видывал мечника более убогого, чем я.

Свирель фырчит согласно.

- Получается, когда ты на рожке играешь, сила эта тоже высвобождается? – горят глаза Ладмира.

- Угадал. Оттого мне и боязно играть для тебя. Не хочу тебе навредить, ежели удержать эту силу не смогу.

Волхв мягко улыбается и сжимает плечо друга.

- Не стану на тебя давить. Но ждать буду всё одно.

Проходят молодцы нивы сжатые, добираются до полей зелёных, с травами и цветами. Небо – раскаты облачные – роняет хмарь слёзы редкие, холодные. Вот-вот дождь разразится.

Ладмир тучами розовыми любуется, ветер, пахнущий дождём, вдыхает. Как дышится свободно.

- Яр, несколько лет назад ты на Искорь… то есть, на Лучеславль ополчился, почти под землёй его похоронил… Тогда ты тоже своё самое сильное заклинание использовал?

Яр не отвечает долго. Сожалеет, али вспоминает с ненавистью?

- Да.

Горностай молчит, глядит на небеса. Далёкие и бесконечные.

Трудно Ладмиру представить, какие бы чувства бушевали в нём от вести, что друг его в земле семьдесят лет покоился. Лежал живой в тишине мёртвой, в тесном гробу, без воздуха, без ветра, без неба, без дождя.

Ладмир вдыхает глубоко. Ступает в мокрую траву, разматывает онучи и снимает лапти.

- Знаешь, чего мне хочется сейчас? – молвит то ли небу, то ли Яру.

Дождь усиливается, прозрачной крупной солью сквозь полотна солнечных лучей орошает траву.

- Чего же? – спрашивает Царевич.

Горностай оборачивается на него с глазами сияющими.

- Босиком пробежаться под дождём.

Улыбается Чародею в ответ. И срывается с тропы в мягкие покровы вересеньских[3] трав.

Ёлочка спрыгивает с посоха, теряясь в зелени влажной. Но то и дело подскакивает, чтоб не терял её хозяин.

Ладмир смеётся. Грудь его ветрами наливается, рубаха мокнет, волосы упиваются росой небесной. И душа в покое ликует.

Оглядывается, чтоб друга поторопить, да нет Царевича позади. Ладмир озадаченно мотает головой, выискивая его. А Яр уж нагнал друже, бегут они плечом к плечу. Свирель рысцой беспечной рядом скачет.

Ленты лучистые им из-за туч путь прокладывают. Волхв чувствует, как трава ему ступни щекочет. Так и радость щекочет ему сердце.

[1] Дотумкать (просторечное) – додуматься.

[2] Кобчик – вид хищных птиц рода соколов.

[3] Вересень – славянское название сентября.

Концесловие. Ночью в шестицу снова встретимся

Бежал промокший Ладмир по траве зелёной, сквозь ромашек поросли. От бега уж дышать тяжело стало.

Думал всё об овечках с боками, испачканными кровью. Ягнёнок поторапливал мальчика блеянием.

Забежал дитя под деревце, где ягнята грустные лежали. И спал в ромашках пастушок.

Храбрый ягнёнок стал суетиться вокруг него, беспокоиться. Копытцем трогал, но не просыпался пастушок.

Ладмир присел рядышком, с улыбкой начал мальчика разглядывать. Маленький, годов ему было, наверно, столько же, сколько ученику волхвов. Одет он был, под стать пастуху, бедно, даже лаптей не носил. Только чёрная ткань, скрывающая шею, и простенькое очелье, сплетённое из белых верёвочек, глаз и привлекали.

Сам пастушок был чернокудрый, с личиком немного остреньким, как у соколёнка. Бледный, точно туман. Истинный Нежич. Только чего он в Искори забыл?

Ладмир наклонился к мальчику.

- Здравствуй, – потряс осторожно его за плечо. – Ау.

Не просыпался пастушок. Крепко спал.

Ягнёнок несильно боднул Ладмира, всё ещё прося о чём-то. Потом боднулся в руки спящего мальчика. Наконец волховской ученик заметил на дланях, сжимающих деревянный рожок, кровь.

- О, Боги, – выдохнул Ладмир, сердце застучало скоро-скоро.

Он взял незнакомого мальца за плечи, уложил на траву. Убрал ледяные окровавленные руки с живота, поднял край серой изношенной рубашки. Рана, словно от ножа, иль ещё чего острого, была несильно глубокая. А точней, выглядела она так, будто пастушка лечил кудесник, но так и не долечил.

Подорожника рядом не росло, зато ромашки – не менее во врачевании ценны. Потому Ладмир быстро сорвал несколько белых цветов, приложил к впалому животу пастушка. На коже вокруг раны начал маленький волхв выводить знаки.

Стала рана затягиваться. Когда в конец исчезла, Ладмир убрал высохшие ромашки и приложил ладонь к бледному лицу пастушка. Крови он потерял много. От волховского ученика не убудет, если он со спящим мальчиком жизненными силами поделится.

Свет белый облачил руку Ладмира, силы, как вода животворная, потекли по телу пастушка. Ягнята то бродили вокруг друга своего лежащего, то ластились к волховскому ученику.

Ладмир отнял руку от бледного лица, выдохнул и, усевшись рядом с пастушком, стал ждать, когда проснётся тот. Ждать и думать, отчего же ранен он был.

Думал недолго, когда задышал пастушок, судорожно, но слабо. Ладмир оживился и склонился над ним. Мальчик-Нежич с трудом открыл глаза, помутневшие, но красивые, словно васильки полевые. Взгляд осовелый приковался к волховскому ученику.

Ладмир не знал, что бы такого сказать мальчику. Успокоить ли, в лоб ли спросить, что случилось. Так и не придумав, ляпнул наобум:

- Какое у тебя… очелье дивное.

Не хотелось врать Ладмиру. Очелье выглядело аляповато. Но и обижать пастушка он не собирался.

Мальчик-Нежич, видать, и сам не знал, что сказать. Вымолвил едва слышно:

- Правда?

- Угу, – Ладмир устыдился своей лжи ещё больше.

- Спасибо… Я сам его сплёл.

Пастушок медленно приподнялся, шикнул от боли в голове. Погладил обрадованных ягнят. Потом посмотрел на маленького волхва, глаза его словно спали до сих пор.

- Ты меня спас? – спросил пастушок.

- Я.

- Понятно… А зачем?

- Ну… Потому что у тебя шла кровь… Наверно, поэтому.

- Кровь… – мальчик-Нежич глянул на свои руки, покрытые засохшей кровью. – Я испачкал овец?

Ладмир кивнул.

- У нескольких запачкана шерсть.

- О, нет, – пастушок поднялся на ноги и качнулся, едва не упав снова. Ладмир поддержал его, взяв за плечи. – Хозяева серчать будут.

- Пойдём к реке. Попробуем отмыть.

Молча согласившись, мальчик поднёс рожок к губам и сыграл, кратко и ясно. Овцы скучковались и побежали следом.

- Ух ты! Как они тебя слушаются, – маленький волхв восхищённо наблюдал, как овечки стройно вышагивают позади.

- Наверно… Кто ты такой?

- Я – Ладмир.

- Лад и мир? – наклонил голову мальчик-Нежич.

- Да. Я будущий волхв, благословлённый Белобогом, который спасёт людей от хаоса, – с улыбкой отчеканил Ладмир. – Я знаю больше всех заклинаний и владею мечом. А ещё князь Вольга хочет, чтобы я стал князем искорьским.

- Здорово…

- Ага. Но я этого не хочу

- Почему?

- Я не хочу править людьми. И не хочу раздавать им приказы.

- Почему? – опять вопросил мальчик-Нежич.

- Ну… Люди ведь не овцы, чтобы приказывать им и бить плетью за непослушание.

Пастушок оглянулся на стадо.

- Я никогда овец не бью. Может, потому они меня слушаются.

- Просто ты играешь для них красиво.

- Правда?

- Правда-правда, – улыбнулся ему Ладмир.

Чернокудрый мальчик опустил взор на рожок. Тогда и на его лице мельком показалась улыбка.

Мальцы приблизились к реке. Пастушок быстро нашёл овечек запачканных и, погладив их, повёл на берег. Окунул руки в воду, смыв кровь, умыл лицо. Ладмир устроился рядом, наблюдая.

- Как твоё имя?

Пастушок, зачерпнув воду в ладони, отпил, потом взглянул на маленького волхва с непониманием.

- Имя?

- Как тебя люди зовут?

- По-разному. Родичи называют «чудовищем» или «отродьем». Другие племена – «мальцом» или «пастушонком».

- Ну нет, это не дело, – помотал головой Ладмир. – Как тебя матушка при рождении нарекла?

- Не знаю… Я убил её, поэтому, наверно, никак…

- Убил? – вздрогнул маленький волхв. – Ты убил свою матушку?

- Все так говорят, – тихо произнёс пастушок с пустым взглядом, пустым голосом. – Говорят, что она умерла, потому что родился я. Значит, я её убил… Хоть и не помню этого.

Как ни в чём не бывало, мальчик-Нежич окунул руку в воду и начал отмывать кровь с боков овец. Те стояли преспокойно, жуя траву.

- Но ты ведь был совсем крохой, – прошептал Ладмир. – Не видел, не ходил, не разговаривал. Разве ты мог кого-то убить?

- Ну коль, меня называют душегубцем… Что из всего этого – моё имя?

- Ничего! Разве дал бы ты ягнёнку имя «душегубец»?

Пастушок бросил взор на резвящихся у воды ягнят.

- Нет. Они никого не губили.

- Вот и тебе такое имя не подходит, – Ладмир умолк ненадолго. Потом зажегся. – А хочешь, я дам тебе имя?

Мальчик-Нежич кивает молча. И маленький волхв начинает думать сосредоточенно.

- Коль ты Нежич, нужно воинственное что-то. А коль пастух, то к защитнику Яриле[1] обратимся… Чтобы ты всегда счастьем светился, как Ярило-Солнце светит.

Раздумав ещё немного, Ладмир тычет пальцем в грудь пастушку.

- Яр. Красивое имя, да?

* * *

Во сне Ладмир вздрагивает и просыпается. Ёлочка заспанно курлычет, свернувшись у его щеки.

- Яр… – произносит, но в мельнице ему отвечает тишина.

Волхв забыл даже то, что сам дал ему имя.

Приподнимается на соломеннике, оглядывается. Чистое убранство мельницы встречает поутру только их с Ёлонькой. Яр и Свирель отправились вчера ночью в мир духов.

А Горностай на ночь глядя от скуки крутил в пальцах перо златое, которое девочка в лисьей маске подарила. Так и уснул с ним в руке. Оттого, видать, и привиделись кудеснику воспоминания.

Покажет ли перо ещё что-нибудь? Вряд ли, ведь совсем сияние растеряло своё.

Ладмир вздыхает и покидает постель. Нужно спуститься к реке, воды набрать. Идёт волхв к выходу и останавливается резко, чуть не споткнувшись о белое что-то на пороге. Присаживается, разглядывает удивлённо.

Сапожки. Белоснежные, красными орнаментами расшитые. Из одного торчит свёрток берестяной.

Ладмир улыбается, достаёт его и разворачивает. Сердце его светлеет, когда видит кудесник родные черты и резы – письменность, которой владели волхвы сотню лет назад.

«Свидимся ночью в шестицу, друже. Надень, они красиво стучат по снегирьскому мрамору».

Горностай прыскает и хохочет громко, что Ёлочка на соломеннике подпрыгивает испуганно. Отсмеявшись, кудесник берёт сапожки и ещё раз оглядывает. Кожа мягкая, но, кажись, очень прочная. Точно не овчинная, не бычья. Да и с узорами мелкими она выглядит необычно.

Решается надеть. Обматывает ноги онучами и суёт в сапоги. Странно себя ступни чувствуют, после тонких лаптей и после босоты. Тесно, но теснота эта приятная.

Встаёт Ладмир, постукивает сапогом по доскам. Звук ему нравится. Стучит ещё раз. Ёлочка глядит на хозяина, склонив голову. Волхв делает несколько шагов и хихикает. Да сапожки и по дереву стучат неплохо. Начинает Горностай кругами ходить, наслаждаясь звуком. Ёлка спрыгивает с соломенника, ходит за человеком.

Навернув несколько кругов, Ладмир переходит на лёгкий бег, сам не зная отчего смеясь. Ёлке по душе игра такая, она бегает у ног кудесника, подпрыгивает и курлычет.

Предки по ту сторону, наверно, думают, что последний волхв умом тронулся. Ладмир останавливается и переводит дух. Пытается понять, что сейчас произошло. Ужель так он преисполнился, иль наоборот – так опустился, что радуется простому стуку сапожек?

Горностай прогоняет думы эти и выбегает на улицу. Рассвет взор его заполоняет. Как ленты пуховые, лучи сквозь облака пробиваются, оглаживают лицо Ладмира. Свежесть утренняя пахнет осенью и сеном. А над рекой, растекаясь вдалеке по княжеству всему, парит сиреневый туман.

То ли утренний. То ли чарами навеянный.

Горностай улыбается, зарёй любуясь. Завтра ночью шестица наступит. Завтра ночью Ладмир с другом встретится.

Свершение первого сказания

[1] В славянской мифологии считается, что Ярило защищает пастухов и стада от хищников.