Восхождение Великой. Книга 7: Европейский гамбит

Глава 1

Первое октября 1744 года.

Балтика встретила нас мокрым ветром в лицо и температурой плюс шесть. Мерзкая погода заставляла кутаться в плащ, скрывая лицо от мелких солёных брызг, которые окружали идущее под всеми парусами судно.

Я стоял на шканцах «Екатерины» в английском плаще на меху, купленном в Лондоне за неприличные деньги, и понимал, что деньги были потрачены правильно. Плащ грел.

И только я осознал этот факт, как в голове раздалось знакомое хихиканье.

Ясно. Можно было и подешевле плащ выбирать. Эффект был бы тот же.

— А как же понты? — ехидно поинтересовался я у Ники. — Ты посмотри, какой он красивый! В России такого не купишь!

Я провёл рукой по ткани.

— Очень смешно! — и Ника прекратила хихикать.

Рассвет над Финским заливом получился каким-то мрачным. Небо слегка посветлело, а вода осталась грязно-серой. Справа по борту тянулся низкий берег с чёрной щетиной леса. Слева, в полумиле, шёл наш караван.

«Екатерина» — впереди. За ней три купца. Два купленных через Шифнера: уже переименованные мной в «Надежду» и «Стрелу». И третий, зафрахтованная до Кронштадта шхуна «Мэри Роуз». В трюмах — станки в разобранном виде и семьдесят бочек с чем-то, что по бумагам проходило как «припасы аптекарские». Замыкали строй два английских военных корабля.

Но главный груз у меня ехал не в трюмах, а в твиндеках, и он был живой, хотя работорговцем я себя не чувствовал.

Сто шестьдесят три мастеровых из Гринвичского госпиталя — списанные на берег инвалиды флота, которым в Англии полагалось доживать на пенсию в восемь фунтов в год и умирать от скуки. Больше всего плотников и парусных мастеров. Был даже часовщик без трёх пальцев на левой руке. Плюс два завербованных банковских служащих. Контракты у всех одинаковые: пять лет с оплатой серебром и правом уехать по истечении срока. И печать посольства на каждом подорожном листе, потому что князь Щербатов сдержал своё обещание и позаботился обо всех моих людях.

* * *

Три месяца назад в той стране никто не знал, как меня зовут. А теперь два боевых корабля британского королевского флота провожали русский караван до Кронштадта, потому что в Лондоне нашлись влиятельные люди, которым было очень надо, чтобы я вернулся в Россию без проблем. И отказа от своей заботы о моём здравии они не принимали.

— Пять узлов, — сказала Ника. — К Кронштадту подойдём завтра к полудню.

— А почему не раньше?

— Потому что «Мэри Роуз» течёт, и капитан держит строй по ней. Он тебе про это не докладывает, чтобы не расстраивать.

— Сильно течёт?

— На три дюйма в сутки. Помпа пока справляется. До Кронштадта дойдёт, дальше надо чинить.

На баке заскрипел ворот: меняли галс. Над головой прошёл матрос, проворчал что-то матерное и полез на ванты.

Я потёр лицо ладонями. Двадцать четыре дня на русском военном корабле в 1744 году — это вам не тур на комфортабельном круизном лайнере по Средиземному морю с остановками в Монте-Карло и на Лазурном берегу в двадцать первом веке.

И всё-таки мы с Сашенькой возвращаемся домой с тем, за чем ездили в этот сумасшедший свадебный круиз.

У меня во внутреннем кармане, под камзолом, в кожаном футляре, лежали два листа. Собственноручное обязательство государыни Елизаветы Петровны, выданное в бытность её цесаревной, за пятьдесят тысяч рублей серебром. И список из сорока одного имени, писанный рукой вдовствующей герцогини Мальборо.

Первый лист я вёз, чтобы его сожгла государыня.

Второй — чтобы она же подписала.

* * *

По договору с Демидовым именно сегодня был крайний срок отгрузки всех десяти насосных паровиков из нашего совместного заводика в Петербурге к нему на Урал.

Ника отчиталась мне по факту отгрузки только когда мы уже вошли в Финский залив.

— Да всё в порядке, чего тебя зря дёргать было? — отмахнулась она. — Восемь ушли двадцать шестого сентября, в среду, в разобранном виде обозом на Москву. Девятый и десятый грузили в пятницу, двадцать восьмого. Отгрузку контролировал лично Прокопий Демидов. Рябцев довёл их сам до заставы и вернулся в ночь. По документам отгрузили с запасом в три дня.

— А почему на Москву, а не сразу в Невьянск?

— Так, а как иначе? По рекам вверх по течению тащить гружёные баржи? Тем более навигацию уже закрыли и ждут ледостава. Железной дороги прямой от Петербурга на Урал ты ещё не построил. Порталы не работают. Так что Московский тракт сейчас самая продвинутая трасса. А там, как морозы ударят, уже на санях дальше повезут по Сибирскому тракту.

— Какие порталы? — уловил я главное в её словах.

— Волшебные. Не бери в голову. Это шутка была. Хи-хи. Хи.

Шутка, значит?

Я постоял, глядя на воду.

— Что у него вышло с литьём? Цилиндры не трескаются?

— Фирсов перестал лить и начал ковать из полосы с проковкой шва. Выход годных поднялся с двух из пяти до четырёх.

Как-то я так увлёкся своими лондонскими похождениями, что совсем почти забыл о том, что в Питере Ника там тащит все мои незакрытые гештальты. Но, похоже, волноваться и не стоило.

— Не за что, пап! — услышал я в голове тихий голос.

* * *

Идиллию мерзкого морского утра нарушил вой.

Точнее, не вой, а то, что у этих двоих означало радость: низкий гулкий лай, от которого на корабле все вздрагивали каждое утро. Привыкнуть к такому было невозможно.

По шканцам в мою сторону нёсся Буян.

Семь пудов косматого счастья на четырёх лапах с хвостом, которым он за три недели сшиб с ног двоих матросов и один раз — боцмана. За ним, отстав на корпус, шла Находка. Поумнее кобеля, людей не сбивала, а обходила, глядя на них сверху вниз с выражением вежливого сожаления. Прям аристократка. Хоть и жутковатая.

Утром Степан их выпускал побегать по палубе, чтобы не застоялись. Матросы в это время благоразумно прятались или залезали на реи.

— Сидеть, — сказал я по-русски.

Буян, как ни странно, послушно сел. Даже сидя, он смотрел мне в подбородок.

Из-за грот-мачты показался боцман Нефёдов, увидел эту картину и остановился.

— Ваше сиятельство, — сказал он тоскливо. — Может, их всё-таки вниз?

— В трюме им тесно, Иван Кузьмич. Побегают пусть немного. С капитаном оговорено.

— Да я знаю. Так ведь и нам наверху тесно, — вздохнул боцман. — Вчера Прошка марсовый чуть за борт не сиганул, когда эта, — он кивнул на Находку, — ему в темноте в лицо дохнула. Люди говорят, эти звери точно не собачьей породы.

— А какой?

— Может, они эти, оборотни, прости Господи. — Он размашисто перекрестился. — Или из самого пекла наружу вылезли. Всех чертей там перегрызли, а теперь вот к нам прибились.

И он снова перекрестился.

Я засмеялся. Боцман посмотрел на меня укоризненно и пошёл дальше, обойдя Буяна по широкой дуге.

— На самом деле, — сообщила Ника, — матросы их не боятся, они ими хвастаются. Вчера вечером на баке Кошелев брал по деньге с человека за то, чтобы погладить Буяна.

— Кошелев брал деньги?

— Кошелев отрабатывал легенду. Матрос, который не берёт денег, когда есть такая возможность, — это странный матрос.

Обещание подарить Алексею Григорьевичу Разумовскому ирландского волкодава я дал ещё в мае. На балу у герцогини я наконец поймал за пуговицу графа Честерфилда, и он-таки написал герцогу Ричмонду в Гудвуд.

Ричмонд продал. Пару, кобеля и суку, за триста гиней. Я в Лондоне за эти деньги мог купить дом с прислугой, а если поторговаться, то и с садом.

— Милорд, — сказал я Честерфилду, когда узнал цену. — Он что, из золота их отлил?

— Он их ни за какие деньги бы не продал, граф, — ответил Честерфилд с явным удовольствием. — Вы первый, кому он уступил. По моей просьбе.

Мол, цените, граф, насколько я крут. Ну, я и заценил, чего уж там. Отдарился ему ещё побрякушками, которые остались у нас от той небольшой кучки подарков, которую нам с собой государыня выделила. То есть за государственные дары купил собак фавориту. Ничего необычного.

Вот только когда собак привезли на пристань за день до отплытия, я увидел совсем не то, что ожидал. Хотя и было у меня раньше подозрение, что подсунут не то, что нужно. Но вышло всё намного хуже. Морды у обоих седые, суставы больные. Кобель припадал на заднюю левую, сука дышала тяжело и часто. Двухсот шагов ни один из них не пробежал бы.

— Семь лет и восемь, — сказала Ника у меня в голове. — Для этой породы это старость. Ричмонд продал тебе то, что у него всё равно скоро сдохло бы, и взял цену племенной пары. Бизнес.

— То есть английский герцог кинул русского графа на триста гиней. Да ещё и Честерфилд считает, что оказал мне огромную услугу.

— Именно. Грузи на корабль.

Регенерацию она провела за первые четверо суток перехода, пока собаки лежали в отведённом им углу и тихо умирали от качки. Делала медленно, в несколько приёмов: слишком быстрое оздоровление могло стать поводом для лишних слухов. А так вроде как живительный морской воздух оказал лечебное воздействие на тварей.

На пятый день Буян встал, а к десятому по палубе носились два зверя биологического возраста примерно двух лет, с чёрными мордами без единого седого волоса и без малейшего представления о корабельной дисциплине.

— Алексей Григорьевич будет доволен, — заметил я, глядя, как Находка гоняет по шкафуту свёрнутый конец.

— Алексей Григорьевич точно будет в восторге. Они выше борзой на две головы и весят как три.

— И на разведение годятся?

— Годятся. Я и это поправила. Через год у него будет помёт, первая в России линия ирландских волкодавов. А там и порода станет в Петербурге знаком того, что человек вхож к фавориту.

Да. Понты с пропуском в высшее общество. За такое никаких денег отдать не жалко.

* * *

В половине восьмого с «Надежды» просигналили просьбу подойти.

Наш капитан поворчал, но лёг в дрейф, и через четверть часа к борту подвалила шлюпка. В ней сидел пожилой человек в синей матросской куртке, которого я помнил по Гринвичу.

Звали его Сэмюэл Барлоу. Пятьдесят один год, по гражданской специальности тот самый часовщик, а по военной — бомбардир. Левая рука без трёх пальцев — оторвало откатом орудия при Картахене. В госпитале он девятый год чинил всё, что тикало, за табак и дополнительную пайку. По трапу поднялся он сам, не прося никого о помощи.

— Ваше сиятельство, — сказал он по-английски. — Прошу простить. Дело у меня к вам.

— Слушаю, мистер Барлоу.

— Народ очень волнуется. Скажите прямо: нас везут на казённый завод или к вам?

Вопрос был не праздный и не про деньги. За время плавания они уже успели узнать, что казённый завод в России — это приписные и управляющий, который может и выпороть. А частное дело — это совсем другое.

— Контракт у вас с кем подписан? — спросил я.

— С вами. Но печать на контрактах стоит посольская.

— Значит, обе стороны отвечают. На казённый завод вас никто не отдаст, потому что вы не мои крепостные и не казённые люди. Вы служащие по контракту.

Барлоу подумал.

— А если ваш король решит иначе?

— Государыня, — поправил я. — У нас государыня-императрица. И если она решит иначе, вы первые об этом узнаете, потому что при нарушении контракта по независящим от сторон причинам у вас будет право уехать до истечения срока и получить жалованье вперёд за три месяца.

Мужик подвис.

— Они до сих пор не верят, что попали в сказку, — шепнула мне Ника.

— Мистер Барлоу, — сказал я. — Передайте людям, что я ничего не менял. Всё, что вам обещали на берегу и указано в контрактах, будет исполнено до последней строки.

Он кивнул, повернулся и пошёл к трапу. На полпути остановился.

— Ваше сиятельство. А правда, что у вас там зима восемь месяцев?

— Пять. Но вам понравится.

— Отчего же?

— Оттого, что в вашем госпитале топили два раза в неделю. А у нас топят каждый день.

Сэмюэл Барлоу усмехнулся и полез в шлюпку.

Про лечение, указанное в последних строках контрактов, он так ничего и не спросил. Словно боялся получить ответ.

* * *

Кронштадт открылся на следующий день к полудню.

Сперва из мглы выступили мачты на рейде, а за ними валы Кроншлота. На форте подняли сигнал, наш капитан ответил. «Мэри Роуз» отстала ещё на полкабельтова.

С брандвахты пришла шлюпка с таможенным офицером и лекарем. Лекарь в сопровождении помощников капитанов и боцманов обошёл все трюмы и объявил, что поветрия нет. Офицер удивлённо пересчитал калек в трюмах, но, сверившись с документами, вопросов задавать не стал.

Мистер Уиткомб и мистер Кибл, будущие служащие Императорского банка, особого интереса у проверяющих тоже не вызвали. Кибл ехал с матерью. Миссис Кибл весь переход просидела в каюте на «Надежде» с вязанием, но и к ней у проверяющего вопросов не возникло.

А вот особый интерес вызвали собачки. С точки зрения лекаря, их цветущий вид явно свидетельствовал о хорошем здоровье. Но жутковатая внешность просто приковывала внимание, и проверяющие надолго залипли, осматривая экстерьер будущих звёзд российского собаководства.

Дальше Кронштадта «Екатерине» хода не было: линейному кораблю через невский бар не пройти. Капитан доложил, что за нами с рассветом придёт адмиралтейская яхта, а купцы разгрузятся на лихтеры и потянутся в Петербург следом. Значит, ещё одна ночь на рейде. Последняя.

* * *

Вечером Сашенька, закутавшись в две шали, смотрела в тёмное кормовое окно, за которым мигали огни Кроншлота.

— Коленька, — сказала она. — Боюсь, государыня будет меня ругать.

— За что?

— Я по каждому подарку уже написала в доклад, как ты и велел. А если спросит, зачем я отдала соболью муфту той англичанке?

— Скажешь, что её муж с Рождества сядет в Адмиралтействе, а у нас торговля с ними намечается большая. Нужный человек!

Сашенька посмотрела на меня искоса.

— А я откуда это знаю?

— Ответишь честно, что от меня.

— А ты откуда?

— Душа моя! Тебе просто достался очень умный муж. — Я прижал её к себе и чмокнул в щёчку. — Иначе бы меня государыня в Лондон не отправила.

— Это я давно уже знаю! — Она улыбнулась и прильнула ко мне.

Через полчаса Сашенька уснула, отвернувшись к переборке. А мне не спалось.

Завтра предстояло отчитываться за Англию. Скорее всего, сперва перед государыней, а там уж кто первым поймает. А за последние две недели в Лондоне случилось столько, что я уставился в потолок каюты и начал перебирать в голове всё по порядку. А Ника помогала мне восстановить хронологию для будущего доклада императрице.

* * *

Великобритания, Лондон, двадцать шестое августа 1744 года, воскресенье.

С утра после бала у герцогини Мальборо Ника наконец ответила мне на вопрос, который я задал ей ночью в карете на Ладгейт-хилл.

— Склянку у доктора Хэммонда я подменила.

— Уффф! Слава Богу! В смысле, спасибо, Ника! И что в подменной?

— Ой, да чего там только нет. Я старалась. Пусть изучают.

Как потом доложила мне Ника, Хэммонд действительно выписал из Кембриджа химика, и тот нашёл в сухом налёте на стенках ртуть и мышьяк. А сверх того ещё четыре вещества, которые не отвечали ни на одну известную ему пробу. В заключении экспертизы он написал, что полный состав определить он не берётся.

— Бедолага три раза пробы переделывал, — доложила Ника с нескрываемым удовольствием. — Думал, реактивы испортились.

— Ты не перестаралась?

— Я всё рассчитала. Найди он что-нибудь известное — могли бы начаться споры на предмет целебного действия содержимого. А так он нашёл непонятно что, и что с этим делать, никто не знает. Хи-хи.

Похоже, британские учёные получили с моей подачи новую неразрешимую загадку бытия. Ну, деньги на науку им корона выделяет исправно.

Вспомнился старый анекдот про то, как пытливые британские учёные скрестили как-то слона и носорога. Не ради научного интереса, а так, чисто позырить.

Вот пусть и развлекаются с моими флаконами.

* * *

В понедельник двадцать седьмого вышла августовская книжка «Зрительницы». Первая часть «Бедной Даши» стояла в ней без имени: миссис Хейвуд взяла рукопись в четверг и успела вставить её в последний момент. Этого дня Сашенька и ждала, чтобы взяться за брошюры.

Тысяча экземпляров, отпечатанных Финчем, лежала у нас в «Белл-Сэвидже» стопками вдоль стены.

— Ты сам говорил, Коленька, — напомнила она за завтраком, — что у герцогини был весь Лондон. Вот с них и начнём.

Список гостей мы накануне взяли у герцогини, которая и не думала нам отказать в такой малости. Читать по-английски Сашенька не умела, но фамилии и имена, написанные латиницей, особого перевода не требовали.

С таким объёмом посылок справиться ей одной точно было не под силу, поэтому через модистку, которая подбирала Сашеньке очередное платье на выход, мы наняли двух местных девушек с красивым почерком, которые и занялись упаковкой наших посылок.

— Надо бы посыльных нанять ещё? — Сашенька посмотрела на полученную гору макулатуры и покачала головой.

— Душа моя, у нас вон сколько народу тут без дела мается. Давай Кошелеву поручим, и наши парни быстренько всё всем доставят.

— А как они адреса узнают?

— Так у мистера Оруэла уточнят. Ты не смотри на то, что они английского не знают. У них у всех язык хорошо подвешен. Найдут точно.

Она с сомнением посмотрела на меня, но спорить не стала. Кивнула только, и когда через минуту бот появился в дверях наших апартаментов, она уже уверенно начала раздавать указания.

К вечеру вторника Мейфэр был обойдён, а остаток Сашенька велела раздать в Сити, жёнам тех купцов, с которыми имел дело Шифнер.

— Коленька, а что ты улыбаешься? — спросила Сашенька, уже укладываясь спать.

— Радуюсь, душа моя. Ты у меня такая умница!

Вовремя сказанная похвала жене практически гарантированно обеспечивает приятное отхождение ко сну. Аксиома!

* * *

Во вторник я пошёл за Киблом.

Третий кандидат в Императорский банк. Уиткомб подписал контракт ещё тринадцатого, а Кибла я с девятого числа нарочно не трогал.

Я дождался его после конторы у ворот на Треднидл-стрит. Сильно осунувшийся и бледный мужик выслушал меня молча, не перебивая. Триста фунтов в год серебром и каменный дом в ренту.

— Благодарю, ваше сиятельство, — сказал он. — Но я не могу.

— Отчего же?

— У меня мать. Она больна, и я должен аптекарю на Бишопсгейте. Пока я здесь, я отдаю ему понемногу, и он отпускает ей лекарства. Уеду — так мало того, что мать останется без лекарств, так и аптекарь подаст в суд. Я не могу.

— Мистер Кибл, уже почти три недели вы ничего не должны аптекарю. Он разве вам не сказал?

Он побелел ещё сильнее и сунул руки в карманы сюртука. Похоже, аптекарь держал слово и ничего ему так и не сказал.

— Кто заплатил?

— Я.

— Зачем?

— Чтобы сегодня у вас не было этого довода. Мать вы можете забрать с собой. Уверен, лекарства в России будут даже лучше, чем вы можете себе позволить здесь. Можем даже включить полное выздоровление вашей матери в ваш контракт.

— Он тебя сейчас ненавидит, — сообщила Ника. — Но давление уже падает. Сейчас успокоится.

Через три минуты Кибл сквозь зубы проговорил:

— Это плохая шутка, ваше сиятельство.

— Мне все так говорят. Но я вовсе не шучу. Забирайте вашу мать с собой, а в России мы её вылечим.

В пятницу он подписал контракт у князя Щербатова под посольской печатью. Ника мне доложила, что миссис Кибл полдня плакала, а потом села вязать моей жене шаль. Хорошая старушка. Сашенька эту шаль потом не снимала весь переход.

Уиткомб, узнав, что едет не один, повеселел. На «Надежде» они с Киблом заняли одну каюту и до самого Кронштадта играли в шахматы. К окончанию плаванья счёт, по словам Ники, был восемнадцать на одиннадцать в пользу масона.

* * *

Двадцать девятого августа, в среду, к завтраку, Ника отчиталась про мой заветный подвал.

В хранилище дома на Фонтанке лежало то, чего в описи имущества клуба быть не могло: серебро Лестока и Шетарди, ящики с экспроприированной контрабандой и рухлядью, и много чего ещё интересного.

— Обход был позавчера, — сказала Ника. — Корнилов водил по дому землемера и чиновника от Главного магистрата. Три часа семнадцать минут. Прошли всё от ледника до чердака.

— А подвал?

— Тараска Дуда всё открыл и показал. Осмотрели. Ничего лишнего не нашли. Бумагу выдали Корнилову.

Я поставил чашку обратно на блюдце и ухмыльнулся.

— И почему я не удивлён? Дуда небось сам офигел?

— Я его предупредила, чтобы не удивлялся. Поэтому он и не удивился.

Выходило, что комиссия Трубецкого ничего не нашла, да ещё и выдала мне бумагу о том, что всё чисто. Теперь, если кто-нибудь заявит, что видел там ящики, спорить ему придётся с описью чиновника из сенатской комиссии.

— Алиби, заверенное государством, о том, что ничего краденого у тебя нет, — сказала Ника. — Цени.

— Ценю. Спасибо!

* * *

Слушание по делу графа Хиндфорда было в четверг, тридцатого.

Сам я туда не пошёл: сидел у Шифнера на Олд-Брод-стрит и считал с ним вместе фрахт по списку, составленному ему на покупку.

Но Ника мне транслировала, как в Королевской коллегии врачей на Уорвик-лейн отвечал Джон Кармайкл, третий граф Хиндфорд, точно по нашему уговору. Никого он не лечил, а только ввёз и продал иноземный товар, некий флакон с упомянутой жидкостью. Сам её не пробовал. В доказательство легли бумаги: расписка с закрытого петербургского аукциона и расписка о продаже купона её светлости.

Потом Хэммонд угрюмо зачитал заключение кембриджского химика.

— И что коллегия?

— Коллегия зависла, — сказала Ника. — Герцогиня жива. Значит, это не яд. Никаких заявлений от неё самой по факту мошенничества в торговой операции не последовало. А то, что один аристократ продал другому аристократу по обоюдному согласию и не признано сторонами мошенничеством — дело неподсудное. Человек от архиепископа уехал, не дослушав дебаты до конца. Ему обещали чудо, а зачитали список химических проб по экспертизе содержимого флакона. Скукота.

Дело закрыли в тот же день. Формулировку этого позора доктора Хэммонда потом долго цитировали по лондонским гостиным.

Вечером Кармайкл пришёл в «Белл-Сэвидж» с бутылкой контрабандного кларета, и мы распили её на двоих. Я его прекрасно понимал. Полдня отвечать перед всей медицинской Англией стоило ему и нервов, и седых волос. Я тоже на самом деле волновался, мало ли как тут сработает это хвалёное английское правосудие. И бутылка красного бордо зашла нам на двоих легко, как в сухую землю.

Ближе к ночи к нам спустился Александр Черкасов. Сел на край стула, как на экзамене, и выложил, что после слушания был у Хэммонда.

— Сам пошёл?

— Он позвал, ваше сиятельство. Ещё в коллегии, на выходе.

Ника мне ничего про это не сообщала. Я сам тут пока другими делами занят сильно был.

Я ждал рассказа про допрос нашего юного будущего главы Медицинской коллегии. А вышло иначе. Хэммонд повёл его к себе в анатомичку и предложил зимой ходить к нему на вскрытия ассистентом. Про волшебную склянку не спросил ни слова.

— А про Россию?

— Спросил, правда ли, что у нас лечат то, от чего здесь умирают. Я рассказал про то, что сам видел.

— Не врёт, — сказала Ника. — И очень хочет пойти учиться.

— Иди, — сказал я. — Доктор Хэммонд хоть и жуткий зануда, но грамотный. Учись у него всему, что покажет.

— А если он станет спрашивать про снадобье?

— Отвечай правду, как сегодня. Что видел сам и чего не знаешь.

Наверх Александр поднимался через ступеньку. Шестнадцать лет парню. Мне бы в шестнадцать такого учителя и такие перспективы.

А утром в пятницу, тридцать первого, к нам во двор въехал королевский курьер.

Его величество Георг Второй, до которого наконец дошли разговоры о том, как помолодела вдовствующая герцогиня Мальборо, примчался в Лондон и желал видеть русского графа. И нам с Сашенькой надлежало прибыть пред его светлые очи незамедлительно.

* * *

За кормовым окном начинало сереть. Сашенька спала, кутаясь в одеяло.

— Пап, — сказала Ника. — Спи давай. Завтра тебе понадобится свежая голова. И утром, пока мы ещё на «Екатерине», наденьте сразу всё чистое. На берегу переодеться тебе уже не дадут.

— В смысле, не дадут?

— Спи, говорю.

* * *

Примечание автора. Эта глава выходит бонусом — в один день с финалом шестой книги. Чтобы не пропустить продолжение, добавьте седьмую книгу в библиотеку: новые главы начнут выходить в декабре, а может и раньше, и портал пришлёт вам уведомление о каждой из них.