Восхождение Великой. Книга 6: Контур влияния

Дисклеймер

Данная книга является художественным вымыслом автора, не пропагандирует и не призывает к употреблению алкоголя, табака, наркотиков, смене пола, нетрадиционным отношениям, межнациональной розни, религиозным конфликтам и другим действиям, запрещённым законодательством РФ.

Имена, персонажи, события и места их действия, а также упоминаемые в сюжете произведения искусства, а также тексты песен или стихов, являются вымыслом автора и не имеют ничего общего с реальными людьми, событиями и известными читателям произведениями искусства или любого другого творчества. Ну может кроме отдельных букв или некоторых словосочетаний. Но такое сходство - это явная случайность.

#

Глава 1

Проснулся я от совершенно непривычного ощущения: мне было хорошо. Просто великолепно!

Рядом лежала Сашенька — тёплая, мягкая — и обнимала меня обеими руками и одной ногой, будто опасалась, что я сбегу, не дожидаясь завтрака. Но бежать никуда не хотелось. Совсем. Хотелось повторить. И ещё не раз. Но после такой первой бурной ночи надо было сделать небольшую паузу, чтобы жена хоть немного привыкла к новым для неё ощущениям. Это я уже бывалый, а для неё всё только начиналось.

Я открыл глаза и некоторое время просто разглядывал балдахин над кроватью. В комнате было тихо. За тяжёлыми шторами уже давно наступило утро, но солнечный свет пробивался внутрь лишь тонкими золотыми полосками. Из дальних комнат донёсся звон посуды и сразу стих.

Слуги пытались беречь покой хозяев после первой брачной ночи.

Сашенька шевельнулась, ещё крепче прижалась ко мне и что-то сонно пробормотала. Я улыбнулся и осторожно провёл ладонью по её волосам.

Ну вот. Дожил. Восемнадцатый век, собственный особняк на Миллионной, красавица жена, графский титул, генеральский чин и английская дипломатическая миссия в качестве свадебного путешествия. Если бы мне кто-то подобное пообещал в прошлой жизни, я бы обязательно уточнил, какие вещества этот человек употребляет и почему не делится.

— Доброе утро, — раздался у меня в голове голос Ники.

Идеальная семейная идиллия продержалась ровно до первого включения внутренней связи.

— Это всё ещё сон. Особенно та часть, где ты вламываешься в спальню к молодожёнам с утра пораньше.

— Я никуда не вламывалась. Физически я сейчас нахожусь во дворце.

— Так даже хуже.

— Почему?

— Потому что выгнать тебя за дверь невозможно.

Ника задумалась на целых полсекунды.

— Могу временно отключить канал общения.

— Вот видишь! Моя новая семейная жизнь благотворно влияет на развитие твоего такта.

Сашенька открыла глаза и сонно посмотрела на меня.

— Ты уже проснулся?

— Нет. Уговариваю собственную совесть дать мне ещё немного поспать.

— И что она?

— Отказывается. Говорит, у нас в воскресенье корабль.

Сашенька улыбнулась и снова спрятала лицо у меня на груди.

— Тогда совесть твоя совершенно бессердечная. До корабля ещё пять дней.

— Вот! Золотые слова. Я всегда знал, что жениться надо на доброй девушке.

— Пап, у тебя сегодня в одиннадцать Воронцов, в час государыня, в четыре управляющие банка и производств, а вечером Румянцев с окончательными списками по клубу. Ещё Бестужев прислал записку и просит принять его до дворца.

— А после этого ты меня обязательно спросишь, почему я считаю тебя бессердечной.

— Не обязательно. Вероятность ответа очевидна.

Сашенька приподнялась на локте. Распущенные волосы упали ей на плечи, и я на несколько секунд совершенно забыл про Воронцова с Бестужевым и про всю Британскую империю вместе взятую.

— Но бессердечная совесть только что напомнила, что в одиннадцать приедет Воронцов, в час нас ждёт государыня, в четыре — управляющие, а вечером Румянцев.

— В одиннадцать? — переспросила она. — А который ныне час?

— Без четверти девять, — подсказала Ника.

— Ещё рано, — уверенно заявил я вслух.

— Без четверти девять, — почти одновременно сообщила Сашенька, посмотрев на маленькие часы на столике возле кровати. — Николай! Почему меня никто не разбудил?

Она попыталась выскользнуть из-под одеяла, но я успел поймать её за талию и вернуть обратно.

— Потому что я запретил. У нас первая брачная ночь, между прочим. И первое брачное утро. Воронцов подождёт.

— Не подождёт. Он приедет вовремя. И ты не можешь принять вице-канцлера в постели.

— Почему? Французские короли, говорят, половину государственных дел так решали.

— Ты не французский король.

— Это временно.

Сашенька замерла, пытаясь понять, шучу я или уже составил план захвата Франции. Потом рассмеялась и ткнула меня кулачком в плечо.

— Отпусти! Мне надо одеваться.

— А мне?

— А тебе Степан поможет.

Вот она, суровая правда семейной жизни. Не прошло и суток, а жена уже отправляет тебя одеваться с другим мужчиной.

Я всё-таки отпустил её и дождался, пока Сашенька скроется за ширмой вместе с прибежавшими на звонок горничными. Потом встал сам и накинул халат.

— Ника, что там вчера произошло с Екатериной?

— Я не знаю.

У меня рука замерла на поясе.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно. Её реакция не соответствовала имеющейся модели. До представления она никогда не видела материальный образ Доминики Ведениной ни лично, ни на портретах. Чужое восприятие я ей тоже не передавала.

— Может, видела тебя во сне?

— Я не передавала ей свой образ.

— Это не ответ. Людям вообще много чего снится без твоего разрешения.

— Согласна. Но после первоначальной реакции она не смогла объяснить, что именно её напугало или удивило. Сейчас она помнит знакомство и моё лицо, но не понимает, почему на несколько секунд растерялась.

Я подошёл к окну и раздвинул шторы. Июльское солнце тут же ударило по глазам. Внизу, во дворе, слуги уже таскали ящики и сундуки. Один из возов перекрыл проезд, и управляющий размахивал руками, пытаясь одновременно руководить кучером, конюхами и двумя лакеями.

Подготовка к свадебному путешествию шла полным ходом. Романтика романтикой, а ящик с подарочными штофами сам себя на корабль не погрузит.

— Ты ей память не меняла?

— Нет.

— Эмоции?

— Только сняла избыточное возбуждение, когда пауза стала привлекать внимание. После этого она самостоятельно продолжила общение.

— И что сказала?

— Что я напомнила ей кого-то из детства. Кого именно — не помнит. Потом спросила, действительно ли я знаю двенадцать языков, и велела сегодня явиться к полудню.

— А ты?

— Ответила, что знаю.

— Про языки или про полдень?

— И то, и другое.

Я покачал головой.

— Не дави на неё. Никаких попыток копаться глубже без необходимости. Просто смотри и разбирайся постепенно.

— Именно это я и планировала.

— И сообщай мне о любой странности.

— Разумеется, пап.

Она произнесла последнее слово чуть мягче обычного, и у меня опять мелькнул перед глазами её вчерашний взгляд. Ярко-синие глаза Ники — и Екатерина, вцепившаяся побелевшими пальцами в край стола.

Неприятный был эпизод. Особенно потому, что сама Ника не знала ответа. Я уже слишком привык к тому, что ответы у неё есть всегда. Пусть не все она мне сразу выдаёт, пусть иногда издевается своими вероятностями, но знает. А тут — не знает.

Впрочем, у меня впереди имелась целая Англия, где неизвестного хватит на всех. Сначала надо разобраться с оставшимися пятью днями.

* * *

К завтраку я спустился в новом тёмно-зелёном мундире. Степан настоял на полной форме, поскольку мне предстояло ехать во дворец. Генерал-майорские эполеты непривычно давили на плечи, графская корона на гербе ещё даже толком не успела просохнуть, а камердинер уже смотрел на меня так, будто всю жизнь только и мечтал обслуживать именно генерал-майора и графа.

В малой столовой уже сидели Сашенька и отец. Василий Степанович выглядел удивительно бодрым для человека, который вчера пил на свадьбе вместе с Румянцевым, Разумовским и половиной гвардии.

— Доброе утро, молодые! — провозгласил он и поднял чашку с кофе. — Я уж думал, вы к обеду токмо спуститесь.

Сашенька покраснела, а я уселся рядом с ней.

— Так и собирались. Но государственная служба не позволяет графам как следует исполнять супружеские обязанности.

— Николай! — Сашенька пнула меня под столом.

— Чего? Я про приём гостей. Вчера половину приглашённых проводить не успели.

Отец рассмеялся и пододвинул ко мне блюдо с горячими пирожками.

— Ешь давай, государственный человек. У тебя во дворе уже с самого рассвета табор какой-то. Корабль в воскресенье, а они будто сегодня отплывают.

— Пять дней — это почти сегодня. Морское путешествие — не до Москвы на перекладных прокатиться. Там всё с собой везти придётся. От парадной одежды до лекарств и запасных сапог.

— А зачем тебе столько людей? — отец кивнул в сторону окна. — Я насчитал двадцать семь человек. И это токмо тех, кто в одинаковых кафтанах ходит.

— Нанял команду для охраны и морской службы. Люди проверенные.

— Где ты их проверить успел?

— Мне рекомендовали.

— Кто?

— Один очень надёжный человек.

— Женщина, — тут же уточнила у меня в голове Ника.

— Очень надёжная женщина, — исправился я.

Отец внимательно посмотрел на Сашеньку. Та с таким же интересом посмотрела на меня.

— Доминика, — пояснил я, не дожидаясь лишних вопросов. — Через тверских родственников помогла подобрать. Там есть несколько бывших флотских и солдаты, которые после ранений со службы ушли.

— У них нет следов серьёзных ранений, — заметила Ника.

— Спасибо. Очень своевременная информация.

— Пожалуйста.

— И все выздоровели? — отец будто бы услышал её комментарий. — Крепкие мужики.

— Так потому и нанял. Мне болезные в море без надобности.

Сашенька отложила вилку.

— Николай, а что именно я должна делать в Англии?

— Быть моей любимой женой и украшать собой английский двор.

Она молча смотрела на меня.

Вот в прошлой жизни всегда точно так же бывало на совещаниях. Ты произносишь какую-нибудь красивую обтекаемую фразу, надеясь выиграть время, а финансовый директор смотрит на тебя и ждёт нормальных цифр.

— Ещё, — добавил я, — собирать сведения о новых европейских модах, музыке, танцах, еде, напитках и всяческих аксессуарах. Устраивать вечера, знакомиться с нужными людьми, показывать им, что Россия — это не медведи в лаптях, а медведи в красивых мундирах, умеющие считать деньги.

— Это всё?

— Нет. Ещё тебе надлежит отбирать товары, которые стоит везти в Россию. Чай, кофе, пряности, ткани, красители, сахар, табак, всё интересное, что они получают из колоний и перепродают Европе. Найти нескольких поставщиков, чтобы они конкурировали между собой, и подготовить контракты.

Сашенька чуть склонила голову.

— Подготовить или подписать?

Отец перестал жевать пирожок и с интересом уставился на нас.

— Сашенька, подобные контракты требуют…

— Подписывать будешь ты, — спокойно закончила она за меня. — Потому что я женщина, а ты граф, камергер, генерал-майор и специальный посланник. Но если я сама договорюсь с поставщиками и подготовлю перечень товаров, зачем тебе заново вести переговоры?

А ведь ещё вчера это нежное создание краснело от одного моего взгляда и смущалось от свадебных пожеланий подвыпивших генералов.

— Не обязательно буду подписывать я. Можно оформить полномочия на тебя от торгового дома или банка. Только государыня должна разрешить.

— Тогда попроси.

— Вот так сразу?

— До воскресенья пять дней, — напомнила она. — Иначе когда?

Отец довольно крякнул и потянулся за следующим пирожком.

— Правильную жену ты себе выбрал, Коля. За пять дней она тебя самого в Англию продаст, а обратно купит дешевле.

— Не продам, — серьёзно сказала Сашенька. — Он мне самой нужен.

И опять покраснела. Я накрыл её руку своей и поцеловал пальцы.

— Договорились. Сегодня же обсудим это с Елизаветой Петровной. Но у тебя будет не только торговля. Мне нужен собственный салонный набор. Певцы, музыканты, танцоры, повара и подарки. Всё то, что у нас уже работает здесь, но собрано для английского вкуса.

— Мне нужны будут Зинаида и Прасковья.

— Зинаида едет. Прасковью я хотел оставить здесь.

— Тогда оставляй обеих, — после короткого раздумья решила Сашенька. — Зинаида лучше знает твои новые блюда, но без неё дом и клуб останутся без кухни. Возьми одного из новых поваров. Того светловолосого, который вчера руководил подачей горячего. Он вроде всё делал правильно.

Естественно, делал. Бот номер семнадцать мог приготовить почти любое блюдо, если имелись подходящие продукты.

— Григорий, — подсказала Ника.

— Григорий поедет, — согласился я. — И ещё восемь музыкантов с жёнами.

— Почему с жёнами?

— Потому что женские голоса тоже нужны.

— Логично, — согласилась Сашенька. — Но список подарков я пересмотрю сама. Мужчины всегда выбирают или слишком дорогое, или совершенно бесполезное.

— Неправда! Я умею выбирать подарки.

— Ты подарил отцу дом.

— Отличный подарок!

— Вот именно. Слишком дорогой.

Отец возмущённо поднял брови, но затем махнул рукой.

— Не слушай её. Хороший дом. Я уже привык.

Всего за три дня. Удивительная гибкость человеческой психики.

В дверях появился Степан.

— Ваше сиятельство, граф Воронцов изволили прибыть.

Я посмотрел на часы. Без трёх минут одиннадцать.

— Вот ведь пунктуальный человек. Даже придраться не к чему.

— Николай, — тихо сказала Сашенька, прежде чем я встал, — я действительно хочу быть тебе полезной. Не токмо рядом находиться.

— Я понимаю.

И только сейчас, кажется, понял по-настоящему.

* * *

Воронцов привёз столько бумаг, будто лично отвечал за то, чтобы мы не утопили российскую внешнюю политику в первом же шторме. Две кожаные папки и три запечатанных пакета заняли половину стола.

— Это открытые полномочия, — сообщил он, положив передо мной первую папку. — Вы следуете ко двору его величества короля Георга как специальный посланник государыни императрицы. Официальная цель — сопровождение английского полномочного министра, обсуждение исполнения субсидного договора и расширение торговли.

— А неофициальная написана во второй папке?

— Неофициальная нигде не написана, Николай Васильевич. И надеюсь, никогда не будет.

— Значит, вторая папка с подарками.

— С перечнем лиц, которым подарки могут быть вручены от имени государыни. Рядом указана предельная стоимость.

— Ну вот. А Елизавета Петровна вчера говорила, чтобы я драгоценностей много не брал.

— Много и не будет. — Воронцов вздохнул. — Будут дорогие.

Сашенька сидела в соседнем кресле и внимательно просматривала открытый список. Воронцов сперва слегка удивился её присутствию, но после того, как она задала ему два вопроса по жёнам и дочерям указанных в бумаге сановников, удивляться перестал.

— Михаил Илларионович, — сказала она, — здесь почти везде указаны табакерки, камни и меха. Но если мы хотим, чтобы о русском подарке говорили в доме, нужно дарить не токмо мужчинам. Их жёны принимают гостей, устраивают вечера и решают, кого пригласить снова.

Воронцов перевёл взгляд на меня.

— Это вы ей подсказали?

— Я вообще молчу.

— Тогда не мешайте, — посоветовал он и придвинул список Сашеньке. — Александра Семёновна, после дворца задержитесь со мной на полчаса. У нас есть отдельный перечень тканей, мехов и изделий из камня. Посмотрите, что можно заменить.

Сашенька победно улыбнулась. Я развёл руками.

Вот так незаметно у Российской империи появился первый специалист по мягкой силе. Сам термин придумают гораздо позже, а Сашенька уже поняла, как провести русские подарки из мужских кабинетов прямо в лондонские салоны.

— Третья папка? — спросил я.

— Письма к русским дипломатическим и торговым представителям в Лондоне. Маршрут может измениться в зависимости от французов и погоды. Капитан получит инструкции отдельно. Эти три пакета вскроете только в случае вынужденной высадки.

— А корабль?

— Военный корабль. Название и капитана вам объявит государыня. Выход назначен на следующее воскресенье рано утром.

— А точное время?

— Назначит капитан, — раздражённо отрезал Воронцов. — Я кораблями не занимаюсь.

Он посмотрел на меня с укоризной, но злиться долго не смог.

— Кармайкл будет во дворце. Государыня желает ещё раз проговорить всё при нём, чтобы официальная версия прочно засела у него в голове. Не надо там шутить про украденные бумаги.

— А я собирался.

— Именно поэтому предупреждаю.

Бестужев не успел приехать до нашего отъезда во дворец и прислал вместо себя секретаря с ещё одной папкой. Такими темпами мне понадобится отдельная подвода только для дипломатической макулатуры.

Через полчаса мы с Сашенькой уже ехали в Зимний. Она держала на коленях список подарков и делала на полях пометки маленьким серебряным карандашом.

— Ты когда успела научиться разбираться в торговле? — спросил я.

— Когда после смерти батюшки выяснилось, что приказчики считают молодую наследницу дурочкой. Пришлось быстро научиться. Иначе к моему совершеннолетию от наследства остался бы один дом. Да и тот заложенный.

Я внимательно посмотрел на неё.

— Почему ты раньше не рассказывала?

— Ты не спрашивал.

Я слишком долго видел в ней красивую молодую женщину, которую надо защищать, радовать и любить. Всё это никуда не делось. Просто выяснилось, что защищать её от полезной работы не нужно.

— Тогда сегодня просим у государыни полномочия для тебя.

— Не просим, — поправила Сашенька. — Объясняем, почему так будет выгоднее ей и России.

Я рассмеялся.

— Чему ты смеёшься?

— Тому, что у меня появилась конкурентка.

— В чём?

— В манипулировании людьми ради их же блага.

Она нахмурилась, но потом тоже улыбнулась.

— Я токмо учусь.

— А я, стало быть, наставник.

— Не зазнавайся. Может, это я тебя учить буду.

— Пап, она мне нравится всё больше, — сообщила Ника.

— Мне тоже, — нечаянно произнёс я вслух.

— Что? — спросила Сашенька.

— Говорю, что мне тоже нравится эта идея.

Иногда многозадачность выглядит не как высшая способность разума, а как обычная привычка вовремя выкручиваться.

* * *

Елизавета принимала нас не в спальне и даже не у туалетного столика, а в небольшом рабочем кабинете. Это сразу настраивало на серьёзный разговор. Рядом с ней сидел Разумовский. Воронцов тоже уже приехал и устроился чуть в стороне, а Джон Кармайкл стоял у окна в сиреневом камзоле. У этого щёголя камзолы, похоже, на все случаи жизни. И все как новые.

Шотландец поприветствовал меня и Сашеньку по-французски, поздравил с бракосочетанием и поцеловал ей руку.

— Садитесь, — распорядилась Елизавета. — Михаил тебе бумаги передал?

— Так точно, Елизавета Петровна.

— Читал?

— Первую папку успел. Во второй Александра Семёновна уже половину подарков заменила.

Императрица перевела взгляд на мою жену.

— Вот как?

Сашенька встала и присела в реверансе.

— Простите мою дерзость, Ваше Императорское Величество. Я токмо предложила Михаилу Илларионовичу добавить подарки супругам и дочерям тех господ, с которыми предстоит говорить Николаю Васильевичу. Тогда русские изделия не останутся в кабинетах: их увидит на вечерах весь двор.

Елизавета посмотрела на Воронцова.

— Разумно?

— Весьма, государыня.

— Тогда чего у тебя сразу так не написано?

— Исправим, Ваше Императорское Величество.

— Исправьте. — Она снова повернулась к Сашеньке. — Значит, ты тоже решила полезной быть, а не токмо в свадебное путешествие ехать?

— Я хочу помочь супругу и послужить вам, государыня.

— Хороший ответ. И чем же ты собираешься заняться в Англии?

— Устраивать русские вечера, показывать наши товары, искать поставщиков и вести торговые книги. Николай Васильевич поручил мне отбирать колониальные товары и готовить контракты для России.

— Поручил? — Елизавета посмотрела на меня.

— Только что. За завтраком.

— Быстро вы там государственные дела решаете.

— Мы люди семейные. Нам теперь положено всё делать вместе.

Разумовский кашлянул в кулак, скрывая улыбку. Елизавета тоже не удержалась.

— Ладно. Будет тебе отдельная бумага от Воронцова. Сама ничего от моего имени не обещай, но от банка и своего торгового дома договариваться можешь. Все контракты покажете посольству и пришлёте сюда копии.

— Благодарю вас, Ваше Императорское Величество!

Сашенька снова присела в реверансе и села рядом со мной. Я незаметно сжал её ладонь.

— Теперь про главное, — Елизавета перестала улыбаться. — В воскресенье выйдете. Корабль будет готов. Капитан рассчитывает дойти до Лондона за две недели. Я отвела ему восемнадцать дней, а ежели французы заставят менять путь — двадцать один. Те шесть или семь недель, что я давеча назвала, — на дорогу туда и обратно, с запасом. В Лондоне тебе месяц со дня прибытия. Ни днём больше.

Ника уже успела пересчитать маршрут. Тысяча триста одна морская миля. При среднем ходе в четыре узла — тринадцать суток и тринадцать часов чистого плавания. При пяти — десять суток и двадцать часов. Значит, две недели при хорошем ветре, восемнадцать дней с манёврами и стоянками, три недели при неприятностях. Нормальный расчёт, а не гадание на кофейной гуще.

— А если переговоры потребуют больше времени?

— Значит, будешь договариваться быстрее. Мне не надо, чтобы вы застряли там на зиму.

Кармайкл стоя у окна периодически кивал в такт её словам, хотя по-прежнему делал вид, что ни слова не понимает по-русски.

— Вот видишь, даже Джон согласен, — Елизавета кивнула в его сторону. — Он проведёт тебя ко двору и представит нужным людям. Но ты там не забывай, зачем поехал.

Последняя фраза предназначалась только мне, хотя слышали её все. Кармайкл сохранил любезную улыбку. Он прекрасно знал, зачем еду я, и ошибался только в одном: считал, будто бы причина поездки одна.

Обязательство Елизаветы следовало уничтожить. Но возвращаться домой, добившись только этого, я не собирался. Это как слетать в Кремниевую долину, чтобы забрать сданную в ремонт флешку, и не поговорить ни с одним инженером.

— У меня будет возможность посетить английские мастерские и верфи? — спросил я у Кармайкла по-французски.

— Если позволит время, — осторожно ответил он. — Некоторые предприятия не принимают посторонних.

— Разумеется. Наши заводы тоже не устраивают прогулки для иностранных посланников. Но торговые предприятия, склады, порты? Россия способна предложить пеньку, лён, железо, смолу, лес. Английским судовладельцам всё это нужно.

Кармайкл посмотрел на меня внимательнее.

— Подобные вопросы потребуют участия купцов и Адмиралтейства.

— Прекрасно. Познакомите.

— Я сказал, что потребуют участия, а не обещал знакомство.

— Но не отказали. Значит, договоримся.

Елизавета довольно хмыкнула.

— Вот за это я тебя и отправляю, Николай Васильевич. Другой услышит отказ, а ты сразу прикидываешь, чем его купить.

— Не обязательно купить, Елизавета Петровна. Иногда достаточно правильно объяснить человеку его выгоду.

— Ты для этого разные слова находишь, а я скажу проще. — Она постучала пальцем по лежащей перед ней папке и тихо добавила по-русски: — Армию нашу англичанам не продавай. По договору всё исполнять будем, но распоряжаться русскими полками из Лондона никто не станет.

— Именно так я и понимаю свою задачу.

Кармайкл слегка пошевелился у окна. Если его и задели слова императрицы, то виду он не подал. А может и не понял?

— Всё он понял, — тихо прошелестела Ника. — Тот ещё интриган.

— И собой не рискуй, — продолжила Елизавета ещё тише. — Бумаги нужны, но ты мне живой нужнее. И Александру береги.

— За неё можете не беспокоиться.

— Я и за тебя беспокоюсь. После охоты поняла, что твоя уверенность не всегда равна безопасности.

Вот спасибо. Кабана мне теперь ещё долго будут припоминать.

— Команда у меня хорошая.

— Мне уже донесли. Два десятка матросов, солдаты, музыканты, повара, слуги. Ты точно в Англию собрался, а не брать её приступом?

— Англию приступом взять сложно. Там море вокруг. Хотя…

— Николай! — одновременно одёрнули меня Елизавета и Сашенька.

Разумовский отвернулся к окну. Плечи у него подозрительно подрагивали.

— Шучу, — кивнул я. — Исключительно дипломатическая миссия.

— Кстати, о составе, — я решил, что момент подходящий. Раз уж она сама начала считать по головам, второй раз повод может и не подвернуться. — Есть у меня к вам прошение, Елизавета Петровна. Небольшое.

— Небольшое, — повторила она. — Николай Васильевич, у тебя всё небольшое, пока не подпишешь.

— Сыновья Ивана Антоновича Черкасова обучаются в Кембридже. На лето приехали домой, в августе им обратно. Я обещал барону, что похлопочу и они пойдут с нами. Одна каюта, два юноши, никакого имущества сверх сундуков.

Воронцов оторвался от бумаг раньше, чем императрица успела открыть рот.

— На военном корабле, идущем с дипломатической миссией, — сказал он ровным голосом. — Николай Васильевич, вы вчера венчались, я понимаю, эмоции сильные. Но не до такой же степени.

— Люди Кармайкла едут с нами.

— Господин Кармайкл — полномочный министр английского двора, и он идёт домой. А это подданные российской короны, частные лица, следующие в чужую страну для собственного обучения.

— Пап, он прав, — заметила Ника.

— Я знаю, что он прав. Но я обещал.

— Ты обещал через минуту после того, как вылечил мальчику шею. Он и так был на седьмом небе от счастья, а ты его ещё больше решил порадовать. Но тут есть правила.

Елизавета молчала. Разглядывала меня внимательно и неторопливо, будто разглядывала лошадь на торгу, когда покупать уже решила, а сбить цену ещё хочется. Разумовский у окна перестал делать вид, что смотрит на улицу. Сашенька рядом сидела ровно, сложив руки, и по её лицу было совершенно непонятно, на чьей она стороне. Наконец императрица положила ладонь на папку.

— Не поедут, — сказала она.

— Ваше Императорское Величество…

— Погоди. Я тебе объясню. А то ты видно пока ещё не особо в этом понимаешь. Корабль военный. Идёт под моим флагом и с моими бумагами. Всё, что на нём плывёт, плывёт от меня. И ежели с детьми в дороге чего случится — шторм, болезнь, француз какой, — отвечать за них будет корона. Но не это главное. Ты приедешь в Лондон, а с тобою сойдут с корабля два Черкасова. Не как частные лица, кои на учёбу приехали, а как часть дипломатической миссии. Какого им там учиться потом будет?

— Понял вас, Елизавета Петровна. Прошение снимаю.

— Снимаешь, — согласилась она. — А теперь говори, как ты его снимешь так, чтобы барон на тебя не обиделся. Потому как я тебя знаю: ты сейчас пообещал, и теперь у тебя внутри свербит.

Свербило, чего уж.

— Купеческим кораблём пойдут, — сказал я. — В августе из Кронштадта суда на Лондон идут регулярно, и не одно. Место в каюте на английском купце стоит дешевле хорошей лошади, а идут они, конечно, дольше, потому как с заходами и с грузом, но в срок к началу занятий поспеют. Фрахт я оплачу сам. И письмо им дам к нашим людям в Лондоне, чтобы встретили у пристани.

— К нашим людям, — с расстановкой повторила Елизавета. — У тебя там уже свои люди есть?

— Будут к тому времени, — честно ответил я.

Разумовский всё-таки хрюкнул.

— Ох, Николай Васильич, — вздохнула императрица. — Ладно. Купцом — как хочешь, это дело твоё частное, я в него не лезу. Барону сам объяснишь. И объясняй так, чтобы он на меня не подумал, будто я его детьми побрезговала.

— Объясню, что берегу.

— Вот. — Она кивнула. — Учись, Михаил Илларионович. Мальчик врать не станет, а повернёт так, что все довольны.

Воронцов посмотрел на меня без всякого удовольствия и снова уткнулся в бумаги.

А я сидел и думал, что сыновья барона Черкасова сойдут на английский берег недели на три позже нас. И что это, пожалуй, даже к лучшему.

— Пап.

— Что?

— Ты только что придумал, как использовать двух школяров в своих английских интригах?

— Студентов.

— Ну, да. Это всё меняет.

Мы ещё почти час обсуждали официальные приёмы, письма и порядок докладов. Воронцов записал отдельные полномочия для Сашеньки.

Разумовский получил от меня подтверждение по клубу и пообещал вечером приехать к Румянцеву. Спрашивал про мой ансамбль песни и пляски. Уж больно зажигательно вчера они выступили на нашей свадьбе. Теперь от этого песенного маньяка просто так не отвертишься. Не зря я отдельное крыло в доме выделил под «артистов». Будут теперь там регулярно «репетировать» перед представлениями, которые Ника будет устраивать в салоне и клубе в моё отсутствие.

Перед самым нашим уходом Елизавета подозвала меня ближе.

— Доминика твоя уже у Екатерины, — негромко сказала она. — Девчонка умная, но больно уж бойкая. Ты её предупреди, чтобы не лезла сразу во все дела малого двора.

— Обязательно предупрежу.

— И снадобья ей оставишь?

— Всё подготовлено.

— Добро. Поглядим, как она без тебя управится.

Именно этого я и опасался. Только не за Нику.

* * *

Глава 2

Вечером мой новый кабинет впервые использовали по прямому назначению. То есть забили его людьми так плотно, что к столу приходилось протискиваться боком.

Румянцев занял кресло возле окна. Рядом устроился отец. С противоположной стороны сидели Корнилов от клуба, управляющий центральным отделением банка, Фирсов, представлявший механические мастерские, и ещё трое доверенных людей по производствам и снабжению. Сашенька расположилась справа от меня с новой папкой, которую Воронцов успел подготовить за несколько часов.

Прогрессорство прогрессорством, а бюрократия в России всегда умела творить чудеса.

— Начнём с главного, — сказал я. — Меня не будет несколько месяцев.

— Два с половиной или три, — уточнила Ника.

— Несколько месяцев, — повторил я, не меняя выражения лица. — Это не значит, что все дела должны встать и ждать моего возвращения. И не значит, что по каждому поводу надо посылать за мной курьера через половину Европы.

— А если вопрос срочный? — спросил банковский управляющий.

— Решаете на месте по утверждённым правилам. Если вопрос выходит за ваши полномочия, передаёте его наблюдательному совету. По государственным средствам докладываете назначенному представителю императрицы. По безопасности — Петру Никитичу Трубецкому и Власову. Они друг за другом присмотрят.

Румянцев усмехнулся.

— Это правильно. А то младший Трубецкой опять решит сам на себя напасть, а Власов ему поможет самого себя поймать.

— Главное, чтобы деньги в итоге вернули, — заметил отец.

— Деньги вернули, виновных нашли, кассира повысили, начальник безопасности получил награду. Идеальная операция, — подтвердил я. — Не будем портить людям приятные воспоминания правдой.

Никто за столом не стал уточнять, какой именно правдой. Умные люди.

— Клубом распоряжается Александр Иванович, — продолжил я. — Корнилов ведёт текущие вечера и аукционы. Поставки снадобий — через Доминику Николаевну. Самостоятельно количество не увеличивать, новые обещания не раздавать.

— А ежели государыня прикажет? — спросил Корнилов.

— Тогда Доминика свяжется с изготовителем.

— Каким образом? — заинтересовался отец.

— У нас есть курьеры.

— Очень быстрые, — добавила Ника.

— Очень быстрые курьеры, — сказал я вслух и тут же понял, что последнюю часть лучше было оставить при себе. — По крайней мере, быстрее обычной почты.

Никто особо не удивился. После моих снадобий, банка, паровых механизмов, ассигнаций и вчерашнего ансамбля люди уже привыкли, что вокруг меня постоянно появляется что-то странное. Главное — не давать им сразу слишком много странного.

Фирсов развернул на столе лист с графиком работ.

— Ваше сиятельство, по машинам всё идёт, как запланировали. Первые две уже собираем. Но ежели Рябцев поедет с вами, сроки сдвинутся.

— Рябцев не едет. Мне нужны английские мастера, а не экскурсия для наших. Его задача — довести первые десять машин до готовности к первому октября.

— Без новых цилиндров может не успеть.

— Успеет, — заверила меня Ника.

Атомное моделирование к этому сроку ещё только должно было открыться. Но даже если Ника могла решить проблему одним красивым чудом, показывать Фирсову идеальный цилиндр, появившийся из ничего, я не собирался. Пусть учатся делать сами. Чудеса вредят производству не хуже дешёвого импорта: сегодня все радуются, а завтра выясняется, что собственные мастера никому не нужны.

— Если не успевает, пусть немедленно пишет Доминике Николаевне, чего не хватает, — сказал я. — Люди, металл, станки, деньги. Она всё организует. Пусть только не говорит, что что-то «невозможно».

— Он такого и не скажет, — Фирсов обиделся за товарища. — Сделаем.

— Вот и прекрасно.

Почти два часа мы раскладывали мою маленькую империю на отдельные папки. Банк, ассигнации, клуб, снадобья, типография, мастерские, охрана, поставки, дом, строительство, салон. У каждого дела оказалось минимум три человека, которые были уверены, что именно они здесь главные.

Когда ушли Фирсов и банковские люди, отец отправился осматривать моё новое хозяйство. Всем уже было понятно, что на Миллионной он поселится надолго, а подаренный дом на Фонтанке оставит управляющему. Румянцев задержался возле двери.

— Ты всё правильно распределил, Коля, — сказал он негромко. — Токмо зря думаешь, что без тебя тут всё так и останется.

— В каком смысле?

— В прямом. Пока ты рядом, все знают, что последнее слово за тобой. А уедешь — каждый решит, будто теперь последнее слово за ним. Я присмотрю, конечно. Но ты там в Англии не забывай иногда оглядываться.

— Обязательно.

Он хлопнул меня по плечу и вышел.

— Умный человек, — заметила Ника.

— Потому и оставляю его главным в клубе, — ответил я.

— Ты никого не оставил главным во всём. И ещё забыл про хранилище в подвале и про новые свои земли, пожалованные мызы от императрицы.

— Единого заместителя не оставляю специально. К нему слишком много внимания сразу будет. Зачем недругам жизнь облегчать, подставляя под удар кого-то одного. Пускай побегают. А хранилище и мыза никуда не денутся, ты за ними и присмотришь.

— Я думала, ты попросишь меня вместо себя всем тут управлять.

— Нет. Управлять должны люди. Ты защищаешь правила, ловишь явных вредителей и сообщаешь мне, если кто-нибудь решит прибрать всё к рукам. Особенно малый двор. И на тебе наш ансамбль с его репертуаром.

— Принято.

— Ника, это вовсе не значит, что я тебе не доверяю. Но кадры тоже надо как-то воспитывать, не всех ведь ботами заменять. Хотя иногда соблазн так сделать слишком велик.

— Принято, — уже с заметно меньшим неудовольствием произнесла она.

Сашенька, собиравшая бумаги со стола, посмотрела на меня.

— Опять со своей совестью разговариваешь?

— Да. Пытаюсь убедить её, что всё предусмотрел.

— Получается?

— Она смеётся.

— Я не смеюсь, — возразила Ника.

— Значит, всё совсем плохо.

* * *

На следующее утро я вышел во двор проверять свою экспедиционную команду.

Двадцать четыре человека стояли в две ровные шеренги. Одинаковые серые кафтаны, чистые сапоги, спокойные лица. Музыканты ещё продолжали репетировать в малом зале и будут упаковывать свои инструменты в последнюю очередь. Ещё шестеро занимались упаковкой груза, трое были на конюшне, а повар Григорий проверял ящики с посудой.

Все при деле. Любо-дорого посмотреть. Выглядело это великолепно — и совершенно неправдоподобно.

— Ника, почему они стоят, как почётный караул на встрече президента?

— Ты приказал построиться для проверки.

— Обычные нанятые матросы не могут построиться с точностью до миллиметра.

— Среди них по легенде как бы есть бывшие солдаты.

— Все двадцать четыре?

— Это повышает среднюю дисциплину группы.

Я прошёл вдоль первой шеренги. Мужчины и впрямь не походили друг на друга. У старшего был кривой нос, из-под рукава крайнего матроса выглядывала выцветшая татуировка. Подвёл их взгляд: все одинаково спокойно ждали приказа.

Так люди не смотрят. Даже мои гвардейцы иногда думают о выпивке, деньгах, женщинах, больных ногах и о том, какой же идиот назначил построение с самого сранья. А у этих в глазах только готовность служить и собачья преданность. Тьфу!

— Расслабить строй, — приказал я вслух.

Все одновременно чуть развели ноги и опустили плечи.

— Да не одновременно! — тихо зашипел я на них.

Строй запоздало зашевелился. С задней шеренги донёсся кашель, старший без всякой причины нахмурился. Уже лучше, хотя выглядело всё так, словно на репетиции только что скомандовали: «А теперь изображаем обычных людей!»

По указу от пятнадцатого марта Сенат поручал Главному магистрату начать выдачу печатных паспортов ямщикам и купцам для их поездок в другие уезды с целью работы или промыслов. На крестьян и другие сословия печатные паспорта пока не распространялось, но, на всякий случай, я выписал их от руки на всех своих ботов, как это тут делали помещики для своих людей, и заверил бумаги у Наумова в канцелярии Главного полицеймейстера. Без паспортов ныне по столице вообще было не пройти, не проехать. Не говоря уж о том, чтобы нормальное жильё снять. Домовладельцы стучали на своих квартирантов как дятлы, поскольку штрафы за поселение без паспорта уже сделали такими, что проще было сразу сдать беспаспортного постояльца, сколько бы он ни платил за постой. Поэтому беглые селились в трущобах, но до них тоже руки у полиции скоро дойдут.

Степан стоял рядом и смотрел на мою команду с уважением.

— Знатных людей подобрали, ваше сиятельство. С такими ничего не страшно.

— Вот именно это меня и пугает.

— Что изволили сказать?

— Говорю, чтобы не зазнавались. В море всякое бывает.

Я остановился перед старшим. По легенде его звали Семёном Прохоровичем Кошелевым. Когда-то он дослужился до унтер-офицера, а после отставки охранял торговые суда. Теперь возглавлял мою личную команду.

— Семён Прохорович, что будете делать, если я упаду за борт?

— Немедленно остановим судно, спустим шлюпку и извлечём вас из воды, ваше сиятельство.

— А если шторм?

— Извлечём быстрее.

Степан одобрительно кивнул.

— Неправильный ответ, — сказал я. — Правильный: бросите спасательный конец, поднимете тревогу и будете исполнять приказ капитана. Никакой самостоятельной остановки судна. Я там посланник, а не адмирал.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

— И не надо отвечать одним голосом, — почти шёпотом проговорил я. — Кивайте, переспрашивайте. А «так точно» оставьте бывшим солдатам. Люди отличаются друг от друга.

— Мог бы и не шептать. Я тебя и так прекрасно слышу. И я создала им разные речевые модели, — сообщила Ника.

— Тогда почему он разговаривает, как ты?

— Потому что ты задал конкретный вопрос.

— Ника, в Англии им будут задавать много конкретных вопросов. Если каждый нанятый матрос начнёт отвечать, как справочная система, нас быстро заподозрят.

— Учту. И по легенде они не говорят по-английски. По-голландски могут. Моряки всё-таки.

Я ещё полчаса ходил между шеренгами и устраивал экзамен на человеческое несовершенство. Заставлял каждого пересказывать свою службу и историю найма, уточнял родню. Безупречность легенд как раз и выдавала подделку. Поэтому я велел нескольким путать даты и имена прежних капитанов. А расспросы о семье отныне вызывали у Семёна Кошелева раздражение. Из идеальной базы данных постепенно получалась компания людей.

— А драки между ними изображать обязательно? — спросила Ника.

— Не обязательно. Но мелкие ссоры нужны. Пусть кто-нибудь храпит так, что в него бросают сапог. И оставь вечный спор между матросами и солдатами о парусах.

— Это снижает эффективность.

— Это повышает правдоподобие.

— Можно создать видимость конфликтов без реального снижения эффективности.

— Вот и создай. Только не превращай корабль в театр.

— Противоречивое требование.

— Добро пожаловать в человеческое общество.

Сашенька вышла на крыльцо в дорожном платье и с папкой в руках. Вслед за ней две горничные вынесли ещё несколько свёртков.

— Николай! Григорий говорит, ты велел взять десять ящиков крепких напитков.

— Двенадцать.

— Зачем столько?

— Подарки и дипломатическая необходимость.

— Тогда четыре ящика пойдут отдельно, под мою опись. Иначе твоя дипломатическая необходимость закончится в первой же буре.

— Кто тебе сказал, что моряки пьют груз хозяина?

Она посмотрела на идеально спокойные шеренги.

— Эти, может, и не пьют. Но на корабле будут и другие.

Правильно. Я уже начал забывать, что не все люди вокруг меня созданы Никой.

— Хорошо. Четыре под твою опись.

— Шесть.

— Пять.

— Договорились.

Сашенька улыбнулась и ушла к повозкам.

— Она сказала шесть, чтобы получить пять, — заметила Ника.

— Я знаю.

— Тогда почему согласился?

— Потому что она права.

— Странная переговорная стратегия.

— Семейная.

* * *

К полудню у меня на столе лежало уже четыре списка багажа, два списка команды, план передачи дел, открытые полномочия и записка от Бестужева с просьбой не обсуждать при Кармайкле ни одного вопроса, которого нет в открытых полномочиях.

Я как раз пытался понять, сколько сундуков с парадной одеждой действительно необходимо одному мужчине на месяц в Лондоне, когда Ника произнесла:

— У нас проблема.

Тон был спокойным. Обычно она начинала с «есть новая информация» или «требуется решение». Слово «проблема» в её исполнении не обещало ничего приятного.

— Что случилось?

— Канцелярия генерал-прокурора запросила у Коммерц-коллегии сведения обо всех льготах, предоставленных твоим производствам. Одновременно Сенатская контора потребовала копии документов о государственной доле в Российском Императорском Банке и будущем порядке выпуска ассигнаций.

— Никита Юрьевич?

— Запросы подписаны его подчинёнными. Формально они действуют в пределах полномочий.

— Когда?

— Первый запрос подготовлен позавчера утром, до свадьбы. Второй — сегодня, после того как по канцеляриям разошлось подтверждение нашего отплытия.

Я откинулся в кресле.

— Быстро работает.

— Он собирал сведения и раньше. Теперь изменился объём запросов и список адресатов. Ещё двое чиновников интересуются поставками металла и средствами, выделенными на паровые машины.

— Имена?

— Они действуют по должности. Прямой координации с Никитой Юрьевичем пока не зафиксировано.

Вот это «пока» мне особенно понравилось.

— Не мешай им получать бумаги.

— Совсем?

— Совсем. Там всё законно?

— В официальной части — да.

— Значит, пусть читают. Если мы начнём прятать документы, они сразу поймут, где копать. Подготовь полные копии всего, что обязаны предоставить. И отдельную таблицу: кто, когда, что запросил и с кем связан.

— Уже.

Передо мной в воздухе раскрылась схема. Фамилии, должности, родственные связи, деньги, поместья, долги. Несколько линий сходились к генерал-прокурору, но ни одна не выглядела доказательством заговора. Обычная работа государственного аппарата. Опытный сановник проверял систему, которая выросла вместе с состоянием молодого выскочки — неприлично быстро.

На его месте я поступил бы точно так же.

И постарался бы сделать это именно тогда, когда выскочка уехал за море.

— Он не пытается всё разрушить, — сказала Ника. — Вероятнее всего, хочет установить границы контроля и понять, какие части системы можно подчинить Сенату.

— Разумно. Государственный человек заботится о государстве.

— Тебя это не раздражает?

— Очень раздражает. Но это не делает его неправым.

Я поднялся и подошёл к окну. Во дворе продолжалась погрузка. Сашенька стояла возле открытого ящика и лично сверяла какие-то свёртки со списком. Семён Кошелев разговаривал с настоящим возчиком и уже не выглядел справочной системой. Даже руками махал и матерился вполне естественно.

До отплытия оставалось меньше четырёх дней.

Я ещё никуда не уехал, а борьба за оставленные без хозяина проекты уже началась.

— Передай Доминике, чтобы сегодня была особенно внимательна при малом дворе, — сказал я.

— Передать самой себе?

— Да. Той, которая во плоти. И пусть не умничает.

— Это будет сложно.

— Я верю в тебя.

— Спасибо, пап.

Я снова посмотрел на схему связей Никиты Юрьевича.

Английская миссия началась раньше, чем я рассчитывал. И почему-то в Петербурге.

* * *

Князь Никита Юрьевич Трубецкой дочитал последнюю страницу банковского отчёта, аккуратно выровнял листы и положил их перед собой.

Напротив сидели два чиновника. Один представлял финансовое управление, второй занимался казёнными поставками для мануфактур.

— Значит, в воскресенье он уходит морем? — спросил князь.

— Так точно, ваше сиятельство. Вместе с супругой, английским министром и значительной свитой.

— А управление банком?

— Распределено между советом, управляющими и представителем государыни. Окончательного наместника граф не назначил.

Трубецкой усмехнулся.

— Не дурак.

— Прикажете задержать выдачу документов до его отъезда?

— Зачем? Пусть знает, что мы спрашиваем. Николай Васильевич любит шахматные партии. Невежливо делать первый ход, пока противник отвернулся.

— Но тогда он успеет подготовиться.

— Он в любом случае подготовится. А нам надлежит понять не то, что Соколов прячет, а то, почему государственные деньги, новые ассигнации, частный банк и десятки производств связаны одним человеком крепче, чем некоторые коллегии.

Князь постучал пальцем по отчёту.

— Государыня ему доверяет. Я тоже не считаю графа врагом. Но доверие императрицы не есть форма государственного управления. Сегодня Соколов верен России, а удача позволяет ему успевать всё сразу. А ежели завтра его корабль не вернётся?

Чиновники промолчали.

— Вот именно, — сказал Никита Юрьевич. — Продолжайте собирать сведения. Законно. Без угроз и обысков. И без самодеятельности. Особое внимание — банку, выпуску бумажных денег, уральским машинам и людям при малом дворе.

— При великой княгине появилась родственница Соколова, — осторожно заметил финансовый чиновник. — Доминика Веденина. Молодая девица, но государыня сразу приняла её во фрейлины.

— Я слышал. И даже видел её на свадьбе. Интересная особа. Узнайте, откуда она родом и где воспитывалась. Только аккуратно.

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

Оба поднялись и поклонились.

— И ещё, господа, — остановил их Трубецкой. — Не пытайтесь украсть у Соколова то, что можно получить по закону. Банковская история уже показала, к чему приводят самодеятельность и глупости.

Когда дверь за чиновниками закрылась, князь ещё раз посмотрел на банковский отчёт.

Через несколько дней граф Соколов уходит в море. И это открывает новые возможности.

* * *

На кронштадтском рейде нас ждали три шлюпки и корабельный офицер, которому явно не нравился наш багаж. Особенно его беспокоили двенадцать ящиков спиртного, пять из которых Сашенька заранее выделила в отдельную опись. Матросы при погрузке выражались свободно, но Нике не пришлось ничего добавлять к речевым моделям команды. Матерной бранью она и без них владела в совершенстве.

Первыми отправили людей и часть багажа. Потом настал черёд Сашеньки, Кармайкла и меня. Пока шлюпка пробиралась между судами, я рассматривал выделенный государыней военный корабль. Это было действующее судно Балтийского флота, которому по приказу императрицы пришлось принять пассажиров и их имущество.

«Екатерина» прочитал я на боку. Я ещё не сделал её императрицей, а в её честь уже корабли военные называют?

— Очень смешно! — захихикала Ника. — Это в честь метери Елизаветы Петровны, первой императрицы Российской Екатерины Алексеевны. В честь кого и твою Софию при крещении нарекли.

— Ой, уж и пошутить нельзя. Знаю я всё.

— Ага…

Супруга сидела напротив меня, придерживая дорожный плащ, и не отводила глаз от корабля. Только пальцы второй руки всё время теребили застёжку перчатки.

Кармайкл устроился в кормовой части шлюпки. Дорожный костюм был скромнее его салонных нарядов, но для военного корабля всё равно выглядел чересчур нарядно. Шляпу граф уже дважды ловил рукой, хотя парик пока держался.

Я отвернулся к кораблю, чтобы он не заметил моей улыбки.

— Офицер приказал прекратить погрузку последних ящиков.

— И правильно. Останови.

Я посмотрел вверх. Команда успела выстроить цепочку от борта к люку и передавала груз заметно быстрее корабельных матросов. Офицер резко окликнул Кошелева, и Ника сразу развела всех по местам.

— Но так погрузка займёт на сорок семь минут больше.

— Переживём.

— Ветер усилится раньше.

— Ника, это военный корабль, а не мой склад. Здесь есть капитан. Если мы с первых минут покажем, что умеем всё лучше его людей, он нас возненавидит ещё до отхода.

— Его эмоциональная реакция уже близка к раздражению.

— Вот видишь.

— Причина раздражения — количество багажа Александры.

Сашенька перехватила мой взгляд.

— Что?

— Думаю, достаточно ли мы взяли вещей.

— Я тоже думаю, — серьёзно ответила она. — Надо было взять ещё два сундука.

— Каких?

— Пустых. Обратно ведь повезём покупки.

Вот что значит правильный хозяйственный подход. Мне бы в голову не пришло вызывать раздражение русского капитана пустыми сундуками ради будущего удобства английских торговцев.

Шлюпка подошла к борту. Сверху спустили верёвочный трап, хотя для Сашеньки приготовили кресло с канатами.

— Я сама поднимусь.

— В платье?

— А что с ним?

— Оно длинное.

— Я справлюсь.

Я представил, как она полезет по трапу в дорожном платье, и указал на кресло.

— Сашенька, кресло придумали не для того, чтобы тебя обидеть.

— А если верёвка оборвётся?

— Не оборвётся, — сообщила Ника.

— Не оборвётся, — повторил я вслух.

— Откуда ты знаешь?

Я поднял голову: Семён по команде Ники уже проверял узел.

— У меня очень предусмотрительные люди.

Сашеньку подняли первой. Кармайкл от кресла отказался и полез по трапу сам. Поднялся без помощи, не запутав плащ и не потеряв парик.

Когда я поднялся на палубу, меня уже ждал худой капитан с обветренным лицом. Приветствовал он без придворных любезностей.

— Ваше сиятельство, — произнёс он после взаимных приветствий, — груз по описи принят. Однако должен предупредить: часть вашей свиты придётся разместить вместе с нижними чинами. Отдельных помещений на всех нет.

— Они привыкли к походным условиям и будут подчиняться корабельному порядку.

— Вот об этом я и хотел поговорить.

Он посмотрел в сторону Семёна. Кошелев стоял возле люка и объяснял своим людям, что теперь они помогают только по прямому приказу корабельного офицера. Объяснял громко и с выражением. Для убедительности даже пообещал лично выбить дурь из того, кто полезет не в своё дело.

Роль старшего команды выглядела убедительно.

— У вас много бывших моряков, — продолжил капитан.

— Так мне рекомендовали.

— На корабле не может быть двух команд.

— Полностью согласен.

Капитан помолчал, потом продолжил уже спокойнее:

— Ваши матросы исполняют приказы моих офицеров, когда допущены к корабельной работе. В остальное время Семён Прохорович отвечает за них как старший вашей свиты. В тревоге все поступают в моё распоряжение. В бою — тем более.

— Именно так.

— И вы тоже, ваше сиятельство.

— Разумеется.

Капитан перестал хмуриться.

— Тогда поладим.

— Не сомневаюсь.

Правила были разумными. Капитан отвечал за корабль и всех, кто находился на борту. Я не собирался мешать ему ни титулом, ни генеральским чином.

Капитан отвёл нас к кормовым помещениям. Самую удобную каюту уступили нам с Сашенькой. Кармайкла разместили рядом.

— Здесь прекрасно, — сказала Сашенька.

Сашенька преувеличивала. Койка была широкой только по корабельным меркам, а стол прикрутили к полу. Небольшое помещение радом с каютой типа кладовой выделили под гальюн с ночной вазой. Круглое окно капитан назвал портом и велел держать закрытым в плохую погоду. Единственный сундук едва поместился в углу.

— Ты уверена?

— Мы же вместе.

После такого любое возражение выглядело бы неблагодарностью.

Я обнял её за плечи и поцеловал в висок.

— Для свадебного путешествия годится.

— Даже здесь?

— Если ты рядом — да.

— Жалко только, что девочки мои будут далеко от нас.

Она имела ввиду двух служанок, которых взяла с собой из дома Румянцевых. Не могла же графиня путешествовать без свиты. Платье помочь надеть, да и вообще.

— Я сам за тобой буду ухаживать.

Я нежно её обнял и притянул к себе. У нас всё-таки был медовый месяц, и я не собирался от него отказываться из-за необходимости провести его в столь стеснённых условиях.

* * *

Екатерина дважды прочла одну и ту же страницу и с досадой захлопнула книгу.

— Вы на меня сердитесь, ваше императорское высочество? — спросила Доминика на хорошем немецком.

Она сидела у пялец возле окна. Вышитый цветок получался неровным, и это совсем не вязалось с лёгкостью, с которой новая фрейлина утром разобрала трудное место в итальянской арии. Екатерина уже решила, что Доминика просто не любит рукоделие.

— Почему я должна сердиться? — так же по-немецки ответила Екатерина.

— Вы молчите и всё время смотрите на меня. Вчера так смотрела государыня, когда я слишком много говорила.

В голосе Доминики прозвучало беспокойство. Она опустила глаза к пяльцам и попыталась распутать нитку.

— Вы так боитесь Елизавету Петровну?

— Когда она хмурится — очень. А когда улыбается, то нет.

Екатерина невольно рассмеялась. Доминика тоже улыбнулась, но лишь после неё.

— Я не сержусь, — сказала Екатерина. — Мне кажется, что я видела вас раньше.

Доминика перестала бороться с ниткой.

— В Петербурге?

— Не знаю. Может быть, не вас саму. Ваши глаза или улыбку.

— Это плохо?

Вместо объяснения прозвучал испуганный вопрос. Молодая родственница Соколова сидела перед Екатериной, смущённая непонятным вниманием великой княгини.

— Это странно.

— Я могла быть похожа на кого-нибудь из вашего детства. Мне часто говорят, что лицо у меня самое обыкновенное.

В дверь постучали, и створка распахнулась.

Лакей принёс письмо из дворцовой канцелярии. Доминика приняла его для Екатерины, развернула и начала читать вслух. Екатерина слушала первые строки, и прежнее веселье у неё исчезло. От неё требовали список людей, допущенных лично ею в свои покои, а также сведения о переписке и хозяйственных счетах малого двора. Наведение порядка было хорошим поводом заглянуть туда, куда ещё недавно никто не заглядывал.

— Они спрашивают и о вас? — спросила Екатерина.

Доминика прикусила губу, разбирая тяжёлые канцелярские обороты. Потом медленно кивнула.

— Я едва успела получить место фрейлины. Неужели уже в чём-то провинилась?

— Если бы вы провинились, здесь бы, наверное, так и написали.

— Тогда чего они хотят?

— Узнать, кто остался возле меня после отъезда Николая Васильевича.

Доминика опустила бумагу на стол.

— Может, можно не отвечать? — спросила у неё Екатерина.

— Тут написано, что это по поручению Её императорского величества.

— Но тогда, если не ответить, они пришлют человека и станут опрашивать слуг. А мне потом отвечать перед Елизаветой Петровной.

— Наверное, тогда стоит ответить, — согласилась Доминика. — В дворцовых бумагах я ничего не понимаю.

Екатерина подошла к столу. Ей хотелось позвать Николая Васильевича и спросить у него про правильный ответ. Но он уехал, словно нарочно оставив ей задачу без подсказки.

— Что сделал бы ваш родственник? — спросила она.

— Николай Васильевич?

— Других знаменитых родственников у вас вроде бы нет.

Доминика вновь взяла в руки пяльцы.

— Я не очень хорошо знаю его деловые манеры, но думаю, что сначала он спросил бы: «Кому это выгодно?» Потом придумал бы, как заставить другую сторону отвечать самой.

Екатерина представила наставника, сердито кружащего вокруг стола, и улыбнулась.

— Полезный совет.

— Это не совет. Я всего лишь изредка видела его за работой.

— Тогда попробуем без него.

Она велела принести бумагу. Когда лакей вернулся, обе сели над чистым листом. Доминика взяла перо и приготовилась записывать ответ под диктовку принцессы. Екатерина назвала имена официальных служащих, которые были приставлены к ней ещё графом Соколовым. По поводу темы личной переписки она задумалась, и перо Доминики остановилось, ожидая продолжения.

— Может быть, спросить, кто именно получит ваш список? В случае чего будет на кого потом пожаловаться Елизавете Петровне!

Екатерина медленно кивнула.

— Имя чиновника и основание запроса? Да. Пусть ответят так же ясно, как требуют от меня. Давайте подпишу.

Фрейлина передала ей перо и подождала, пока великая княгиня поставит подпись.

Доминика посыпала на лист песком. Екатерина внимательно наблюдала за ней.

Ничего сверхъестественного в ней не было. И всё же Екатерина снова ощутила, что знает эту склонённую голову, светлые волосы и синие глаза, которые сейчас поднимутся к ней.

Доминика подняла глаза.

Радость от самостоятельно найденного ответа на канцелярский запрос исчезла. Екатерина ещё раз посмотрела на молодую фрейлину и поняла, что к письму у неё остался только один вопрос: зачем надо было спрашивать всё это именно у неё, а не у соответствующей службы двора. А вот к Доминике появились новые вопросы.

* * *

Глава 3

С якоря снялись ближе к полудню.

До этого я успел познакомиться с кораблём и дважды приложиться лбом о низкие балки. Потом меня позвали разбираться с подарочными штофами. Капитан предложил убрать их глубже в трюм, но Сашенька потребовала оставить пять ящиков доступными для проверки. Корабельный казначей принимать чужое спиртное под свою ответственность отказался.

Сошлись на отдельной пломбе и двух описях.

Второй экземпляр описи успокоил казначея лучше всех наших заверений.

Я стоял на корме рядом с Сашенькой, когда берег начал отдаляться. Крепостные стены скрылись из виду. Под полными парусами корабль лёг на курс, и палуба впервые ощутимо накренилась.

Сашенька крепче взялась за мою руку.

— Страшно? — спросил я.

— Немного. Но красиво.

— Это пока берег виден.

— А потом?

— Потом привыкнем к морю.

Кармайкл вышел на палубу в другом плаще и без шляпы. Парик он всё-таки сохранил. Подошёл к нам, опёрся ладонью на борт и некоторое время молча смотрел назад.

Потом повернулся ко мне и тихо проговорил:

— Полагаю, погрузка завершилась без потерь?

— Приняли всё по описи, — так же тихо ответил я.

— Я спрашивал не об описи.

— То, что вас особенно интересует, находится в моей каюте.

— Прекрасно. Тогда у меня есть личная причина сделать вашу поездку удачной.

— Он хотел убедиться, что флакон у тебя, — пояснила Ника.

— Я понял.

— Долго вы были в России? — спросила его Сашенька по-французски.

— В этот приезд — достаточно, чтобы начать скучать по дому, графиня. Но слишком мало, чтобы разобраться в вашей стране.

— А прежде?

— Мне доводилось видеть русских дипломатов в Европе. Это не то же самое, что Россия.

— Разумеется. Если судить об Англии только по английским дипломатам, можно решить, что весь остров носит орденские ленты и никогда не повышает голоса.

Кармайкл ей улыбнулся.

— Ваш супруг говорил, что вы собираетесь покорять наши салоны.

— Николай любит громкие слова. Я собираюсь знакомиться с людьми и смотреть, чем мы можем быть друг другу полезны.

— Это и называется покорять салоны.

— Вы мне поможете?

Согласие Кармайкла в её вопросе уже подразумевалось. Шотландец это понял, но спорить не стал.

— С радостью, — ответил он. — Хотя в это время года в Лондоне с этим могут быть сложности. Что именно вас интересует?

Сашенька достала из кармана маленькую записную книжку.

— С кем следует познакомиться при дворе и в какие дома попасть сначала? Какие товары из России вызовут любопытство? Ещё мне нужны надёжные поставщики чая, сахара, кофе, пряностей, хороших тканей и красителей. Не одна компания, а несколько.

Кармайкл посмотрел на меня.

— Вы подготовились, графиня.

— Я только начала.

— С Россией торгует Русская компания. А контракты с колониальными товарами устроены сложнее, чем обычная покупка в лавке.

— Поэтому я и спрашиваю вас, а не какого-нибудь лавочника.

Кармайкл рассмеялся без придворной сдержанности.

— Хорошо. После обеда составим список.

Сашенька захлопнула книжку и благодарно кивнула.

Я готовил супругу к переговорам и через десять минут оказался там лишним.

И правильно. Сам напросился.

— Она выбрала удачный момент, — заметила Ника.

— Знаю.

— Кармайкл ожидал, что вопросы задашь ты.

— Теперь будет меньше следить за мной и больше стараться произвести впечатление на неё.

— Вероятность того, что он недооценит Александру, снизилась.

— Тем лучше. В Англии ей предстоит вести собственные дела.

Берег скоро стал едва виден у горизонта. В Петербурге оставались императрица с Екатериной и все мои проекты. Там уже привыкли, что я в любой момент могу появиться и вмешаться.

А я ушёл в море.

Свободы от хлопот не чувствовалось. Ника по-прежнему находилась у меня в голове и выводила перед глазами отчёты. Во дворце Доминика Веденина сейчас помогала Екатерине разбирать французскую книгу.

— Василий Степанович вернулся домой. При малом дворе спокойно.

— Вот видишь. Я даже не успел соскучиться.

— Ты просил сообщать.

— Просил. Сообщай дальше.

Сашенька вдруг выпустила мою руку и побледнела.

— Началась реакция вестибулярного аппарата. Могу уменьшить её постепенно. Улучшение будет похоже на естественное привыкание.

— Помоги ей.

— Уже.

— Голова закружилась, — призналась Сашенька.

Я отвёл её в каюту. И дальше мы долго её не покидали. Медовый месяц.

* * *

Почти сразу Сашеньке стало заметно лучше. Может, это мои ласки помогли, а может оттого, что Ника уменьшала ей неприятные ощущения от укачивания, и улучшение вполне можно было принять за обычное привыкание к качке. Жена даже скоро смогла поесть и снова открыла записную книжку.

Меня качка не беспокоила, но моей заслуги в этом не было.

— Твою устойчивость я тоже корректирую.

— Главное, чтобы Сашеньке не было плохо.

— Неприятные ощущения уже минимальны. Завтра коррекция не потребуется: организм успеет приспособиться.

Я сел рядом с Сашенькой на койку. Она полулежала у стены и читала записную книжку.

— Лучше?

— Намного. Только читать лёжа неудобно.

Я забрал у неё книжку и положил на стол.

— Тогда пока не читай.

— А ты останешься?

— Конечно.

Она протянула руку. Я лёг рядом, насколько позволяла койка, и обнял её. Над головой ходила вахта, но уходить я не собирался.

— Николай, — тихо сказала Сашенька, — мы ведь действительно вернёмся до осени?

— Обязательно.

Она закрыла глаза.

Я остался рядом и просматривал выведенную Никой сводку. После датских проливов капитан собирался держаться севернее прямой линии и не лезть в районы, где могли появиться французские корабли. Это увеличивало путь, зато снижало вероятность неприятной встречи.

Франция формально не воевала с Россией. Но мы везли английского полномочного министра. Французский капитан мог задержать нас для досмотра, после чего начался бы спор о нейтралитете. Нам сейчас было совершенно не до этого.

— Кармайкл разговаривает с капитаном, — сообщила Ника.

— О чём?

— Уточняет маршрут.

Я посмотрел на спящую жену.

Кармайкл должен был провести нас в английское общество и следить, чтобы мои дела не затронули интересы Англии. После салонного аукциона наши интересы частично совпадали.

— Следи, но не вмешивайся.

* * *

На следующий день Кармайкл предложил поужинать у капитана.

Стол накрыли на четверых и закрепили посуду по-корабельному. Сашенька уже привыкла к качке и ела с прежним аппетитом.

Кармайкл явился в тёмно-синем камзоле. Капитан дождался, когда все сядут, и поднял бокал за благополучный путь. Вино было из наших запасов. После первого глотка он одобрительно кивнул Сашеньке.

— Я уточнил наш маршрут, — заговорил Кармайкл как обычно по-французски. — До проливов серьёзной опасности не ожидается. Дальше капитан будет выбирать путь по погоде и сведениям о французских кораблях.

— Государыня велела не рисковать без необходимости, — ответил я.

— Её Императорское Величество рассудила верно, — сказал капитан. — Прямой путь возможен, пока на нём нет неприятеля.

Он говорил по-французски весьма сносно, поэтому в присутствии Кармайкла мы с ним говорили именно на нём.

— Насколько французские капитаны склонны уважать русский флаг? — спросила Сашенька.

— Пока он не мешает их задаче, — ответил Кармайкл. — Но моё присутствие усложняет положение. Если нас остановят, граф Соколов сможет возмутиться нарушением нейтралитета. Я же стану доказательством того, что корабль имеет отношение к английским делам.

— Значит, вы для нас одновременно защита и опасность, — сказала она.

— Постараюсь, чтобы первого было больше.

Капитан занялся жарким. В наш разговор он вступать не спешил.

— При дворе вас примут как специального посланника российской императрицы, — продолжил Кармайкл. — Но одной аудиенции мало. Я могу заранее договориться о приглашениях в несколько домов, где бывают нужные вам люди. Отдельно сведу графиню с дамами, определяющими придворную моду.

— Список, который вы обещали на палубе, становится длиннее, — заметила Сашенька.

— После ужина он станет ещё длиннее.

— А что понадобится вам? — спросила она.

— Предсказуемость. Хотя бы в первые две недели не ведите за моей спиной переговоров с людьми, которых я вам представлю. И не используйте моё имя без согласия.

— Ваше имя без согласия использовать не стану, — ответил я. — Но знакомиться только с теми, кого обычно показывают иностранцам, тоже не намерен.

— Я и не предлагаю ограничиваться официальными приёмами. Мне самому нужны люди, способные оценить редкий русский товар и заплатить за него. Слишком узкий круг невыгоден нам обоим.

На салонном аукционе Кармайкл обязался заплатить двадцать пять тысяч за купон на усиленное здоровье и рассчитывал разбогатеть на снадобьях. Без флакона купон был бесполезен, а мне без помощи шотландца понадобились бы месяцы, чтобы войти в нужный круг.

— Какие переговоры вы сочтёте направленными против Англии? — спросил я.

— Попытку нанимать мастеров королевских верфей через людей, с которыми я вас познакомлю. Или покупать от моего имени то, что запрещено вывозить из страны.

Для этого не требовалось знать мои настоящие планы.

— Воронцов сообщил ему содержание твоих открытых полномочий, — подтвердила Ника. — О скрытых задачах он не знает.

— И не узнает от нас.

— Ваше имя останется в стороне от подобных дел, — сказал я. — Но, если свободный мастер сам захочет принять русский контракт, удерживать его я не стану.

— Если он не связан службой на королевской верфи, я тоже не стану. Мне не нужен скандал, граф. Успешная русская миссия сейчас отвечает и моим интересам.

— Две недели — слишком долго, — сказала Сашенька. — До первого большого вечера. За неделю станет понятно, насколько мы полезны друг другу.

— За неделю я не успею показать вам и половины нужных домов.

— Покажите самые важные. Если первая неделя пройдёт хорошо, в остальные дома пойдём вместе.

Шотландец рассмеялся.

— Договорились. До большого званого вечера я устраиваю знакомства, а вы не обходите меня в разговорах с теми, кого я представлю. После обсудим дальнейший порядок.

— И вашу покупку, — добавил я.

— Я погашу расписку сразу по прибытии в Англию.

— Тогда препятствий не будет.

— Мне понадобятся открытые описи груза и список свиты, — продолжил Кармайкл. — В английском порту проверки будут строже, чем в Кронштадте. Я хочу подготовить объяснения заранее, чтобы нас не задержали.

— Получите завтра.

— Среди нанятых вами людей много моряков. И бывших солдат.

— Моряки понадобятся для будущих дел, солдаты — для охраны грузов и конторы.

— Объяснение разумное, — сказал Кармайкл. — Портовые чиновники охотнее примут его, если я подтвержу, что видел этих людей в корабельной работе.

— С позволения его сиятельства, на рассвете я могу поставить бывших моряков из его свиты к снастям, — наконец-то подал голос капитан. — Под присмотром моего офицера, разумеется.

Я кивнул в подтверждение.

— Благодарю, — сказал Кармайкл. — Этого будет достаточно.

* * *

На рассвете капитан выполнил обещание, данное Кармайклу за ужином.

Нескольких «бывших моряков» из моей команды подняли наверх и поставили к снастям рядом с корабельной вахтой. Семён Кошелев остался у главного люка. По легенде он отвечал за нанятых мной людей, но капитан сразу напомнил, что на борту это не даёт ему права командовать.

— Ваши люди исполняют приказы моих офицеров, — сказал он мне. — Если Семён сочтёт распоряжение неправильным, сначала исполнит, а потом придёт ко мне. Не к вам.

— Так и будет.

Капитан перевёл тяжёлый взгляд на Кошелева.

— Услышал?

— Так точно, ваше высокоблагородие.

Голос Семёна остался спокойным. Он не искал моего взгляда и не пытался понравиться капитану. Ника выбрала для него ровно ту меру почтительности, с которой опытный старший разговаривал бы с человеком, получившим законную власть над его группой.

Я вмешиваться не собирался. Ника уже управляла музыкантами, певцами и танцорами так, что никто не замечал за разными лицами единого разума. Теперь задача была серьёзнее. Капитан проверял не нашу легенду, а полезность неожиданно свалившейся на него команды. В случае боя или шторма два десятка чужаков могли стать резервом, а могли — балластом. Это он и собирался выяснить.

Первым делом офицер велел переставить бухту запасного конца к кормовой надстройке. «Люди» Семёна взялись за работу вместе с матросами. Один попросил показать, за какой конец браться; другой молча подставил плечо. Корабельная команда приняла помощь без особой радости, но и без насмешек.

Через четверть часа бухту приказали вернуть обратно.

Кто-то из матросов вполголоса помянул мудрость корабельного начальства. Ему ответил один из наших — выразительно и матерно. Офицер сделал вид, что не расслышал, а капитан едва заметно усмехнулся.

Он проверял не ловкость. Ему было важно другое: станут ли чужие люди обсуждать приказ до исполнения и побегут ли жаловаться своему хозяину, когда работа покажется бессмысленной. Кошелев не сделал ни того, ни другого.

Следом офицер поставил двоих к незнакомой снасти. Один попросил корабельного матроса показать работу и через минуту уже помогал ему. Ника могла справиться быстрее всей вахты, однако со стороны я видел лишь людей, которым понадобилось немного времени, чтобы приноровиться друг к другу.

Капитан подозвал Семёна.

— Бывшие флотские?

— Часть ходила на купеческих судах. Остальные служили в сухопутных полках.

— Кто на купеческих?

Семён назвал пятерых. Капитан потребовал оставить их наверху до смены вахты, а остальных разрешил увести.

— Годятся, — бросил он мне уже на ходу.

Это была серьёзная похвала.

Кармайкл дождался, когда капитан отойдёт, и посмотрел вслед Семёну.

— Для случайно нанятых людей они необычно хорошо подготовлены.

И чего прицепился, сволочь!

— Мне их рекомендовали как лучших, — проговорил я.

— И все согласились ехать в Англию?

— Жалованье хорошее. — Я пожал плечами.

— Одним жалованьем преданность не покупают.

— Поэтому я плачу не только жалованьем.

Шотландец ожидал продолжения. Но я молчал, позволяя ему самому придумать обещанные моим людям явно щедрые награды.

— В Лондоне подобную выучку заметят, — сказал он.

— Там ведь знают, что хорошие моряки встречаются не только в Англии?

— Знают. — Он ухмыльнулся. — Просто не любят об этом вспоминать.

Кармайкл рассмеялся, но любопытство никуда не делось. Капитану требовались надёжные люди на время плавания, а шотландец уже прикидывал, для чего они могут пригодиться ему. В военное время на королевском флоте моряки стоили дорого.

А что, если и правда продать их в английском порту? Там ведь так сейчас принято? По пьяни контракт подписал, отнесли на корабль, а утром уже в море и вкалываешь, залезая в долги. Только мои-то просто испарятся наутро, а деньги у меня останутся.

Ха-ха! Афера века! Как неразменный пятак в старой сказке братьев Стругацких.

Но на мелочи я размениваться не привык, а крупномасштабной такую аферу точно не сделать. Поэтому, хрен он получит моих моряков.

У каждого был свой интерес, и пока они помогали моей легенде.

* * *

На следующий день качка почти перестала беспокоить Сашеньку. Погода была хорошей. Ей поставили кресло и ящик вместо столика у кормовой надстройки, и палуба превратилась в её контору. Кармайкл пришёл к ней отвечать на вопросы сразу после того, как я принёс на палубу бутылку с ромом.

Жена составляла перечень влиятельных английских домов, представители которых могли оказаться в Лондоне в это время года. Возле фамилий появлялись пометки о родстве и вкусах. Возможный интерес к русским товарам она отмечала отдельно, как и выбор между музыкой и прямым разговором о торговле.

— Может, я всё-таки могу помочь? — спросил я.

— Можно налить ром его сиятельству Кармайклу.

— Я имел в виду переговоры.

— Думаю, я справлюсь.

— Вы слышали? — обратился я к шотландцу. — Меня уже отстранили от собственной миссии.

— Напротив, ваше сиятельство. Вам определили правильное место в порядке переговоров.

— И где оно?

— Сразу после графини.

Они спелись. Ещё немного, и Англию придётся спасать не от меня.

— Ника, ты-то ещё на моей стороне?

Ответ пришёл не сразу.

— Разумеется. Но ром действительно лучше налить.

— Хоть кто-то меня ценит.

— Я оценила только текущую полезность.

Я наполнил бокалы. Сашенька не подняла головы от списка, но подвинула ко мне лист с тремя подчёркнутыми фамилиями.

— Выбирай, с кого начнём.

— Ты только что велела не мешать.

— Теперь разрешаю принести пользу.

Кармайкл потянулся к листу, однако Сашенька накрыла фамилии ладонью.

— Сначала мой муж. Если ошибётся, вы получите право его поправить.

— Щедрое условие, графиня.

Я выбрал дом, где можно было встретить одновременно владельцев торговых судов и людей из Адмиралтейства. Кармайкл одобрил не сразу — задал несколько вопросов, проверяя, понимаю ли я, на кого собираюсь потратить первый визит. Сашенька слушала, покачивая носком туфли, а потом вычеркнула соседнюю фамилию.

— Этим отправим подарок и приглашение на музыкальный вечер. Если человек любит говорить о себе, не обязательно ехать к нему, чтобы это услышать.

— Вы ещё не прибыли в Англию, а уже экономите визиты, — заметил шотландец.

— Я собираюсь тратить их на тех, кто нам нужен. Елизавета Петровна дала нам и так очень мало времени на всё.

В этом и состояла её часть миссии. Я мог привезти товары и знания, однако вход в лучшие дома обеспечивали не карты и не генеральский чин. Там требовалась Сашенька — молодая, красивая и достаточно уверенная, чтобы заставить англичан всерьёз нас обсуждать. Это была непростая задача, учитывая, что в Европе нас до сих пор считали дикарями в медвежьих шкурах.

* * *

Утром двадцать пятого июля капитан несколько раз поднимался к корме. Матросы закрепляли груз. Ника ожидала резкого усиления ветра через два часа; капитан без её точности тоже готовился к плохой погоде.

Сашенька заметила, что я слежу за горизонтом.

— Будет буря?

— Похоже на то. Убери бумаги в каюту и проверь сундуки.

— А ты?

— Останусь наверху.

— Зачем?

Ника могла показать мне корабль изнутри и снаружи. Практической причины торчать на палубе и мешать своим присутствием вахте у меня не было.

— Я же генерал.

— Николай. — Она взяла меня под руку и улыбнулась. — Пожалуйста, не мешай капитану управлять кораблём и не геройствуй.

— Мы женаты девять дней, а ты уже разговариваешь со мной, как Доминика.

— Она умная девушка.

— Золотые слова! — услышал я в голове знакомый голос.

Сашенька ещё раз улыбнулась мне и понесла бумаги в каюту.

Капитан распорядился уменьшить парусность, пока ветер оставался умеренным. Верхние паруса убрали, на остальных взяли рифы. Меня он попросил всё-таки спуститься вниз, и на этот раз я с ним спорить не стал.

В каюте качка ощущалась сильнее. Сундук у стены сдвинулся, удерживавшая его верёвка натянулась. Со стола упала чернильница.

— Верёвка выдержит? — спросила Сашенька.

— Выдержит, — сказала Ника.

— Выдержит, — повторил я.

— Ты опять говоришь так, будто точно знаешь.

— Я проверил.

Сверху донёсся треск. Следом по палубе протащило сорвавшийся блок, и он ударил о борт.

— Лопнул конец. Матрос ушиб плечо. Наши работают у снастей по приказу первого помощника капитана,— сообщила Ника.

Корабль накренился. В круглое окно ударила вода.

— На фок-мачте заклинило снасть, — сообщила Ника. — Парус не удаётся убрать. Нагрузка растёт.

Ника показала схему рангоута и предупредила, что через несколько минут парус может повредить мачту. Капитан видел опасность и уже отправил наверх матросов. Командовал он, поэтому мне оставалось не мешать.

Корабль резко лёг на другой борт. Сашенька схватилась за край койки.

— Один матрос сорвался. Удержался на снасти, но сам не выберется. Офицер приказал Семёну отправить двоих наверх.

— Исполнять.

— Уже.

Ника открыла мне обзор с палубы. Два бота поднимались по вантам, ограничивая скорость до человеческой. Делала она это сама, не дожидаясь моих указаний. Над ними висел корабельный матрос. Долго он не удержался бы.

Первый бот закрепился рядом и обвязал матроса коротким концом. Второй добрался до заклинившей снасти.

Бот мог перерезать конец одним движением, но ждал. Снизу офицер приказывал попытаться освободить снасть без ножа.

Ника считала попытку опасной. Бот ждал: отдельной воли у него не было, а последнее слово на корабле оставалось за офицером.

Он продержался ещё несколько секунд, оценил нагрузку и разрешил резать.

Нож освободил конец. Парус хлопнул и начал уходить. Спасённого матроса уже спускали вниз.

По палубе хлестнула снасть с тяжёлым блоком. Семён оттолкнул юнгу и принял удар по плечу. Его развернуло и бросило на настил.

Кошелев остался лежать, прижимая руку к груди. Он обругал подбежавших матросов, но от помощи не отказался. На плече уже проступал кровоподтёк.

Через минуту в каюту заглянул мокрый офицер.

— Ваше сиятельство, худшее прошло. Ваш старший спас мальчишку, но ему самому досталось. Лекаря бы к нему.

— Иду.

Сашенька удержала меня за рукав.

— Только к раненому, — пообещал я.

На палубе ещё приходилось держаться за протянутый вдоль борта конец. Семёна усадили возле надстройки. Корабельный лекарь ощупывал наливающееся синевой плечо. Кошелев морщился и уверял, что рука цела.

— Руку поберечь надобно, — решил лекарь.

— До завтра от работ освобождаешься, — приказал я Семёну.

Кошелев дважды повторил, что рука цела, и замолчал только после второго приказа.

— Хорошая у вас команда, граф. — Помощник капитана покрутил ус.

— Случайно подобралась.

Семён недовольно покосился на меня, но промолчал. Для капитана он был человеком, которому не понравилось, что его заслугу назвали случайностью. Для меня — ещё одной точно сыгранной ролью, которую не требовалось поправлять.

* * *

На следующий день Кармайкл заговорил о команде сам. После шквала шотландец почти не завтракал и больше расспрашивал капитана о случившемся.

— Капитан очень доволен вашими людьми.

— Я тоже.

— Тот, который освободил парус, пригодился бы при осмотре верфей.

— Рад слышать.

— В Англии хороших моряков ценят. Если кому-нибудь предложат лучшее жалованье, вы не сможете удерживать его силой?

— Не смогу. Они свободные люди.

— Формально неверно, — заметила Ника.

— Не мешай.

— Однако условия у них хорошие, — продолжил я. — И жаловаться никто не собирался.

— Вы им доверяете?

— Иначе не взял бы жену в это путешествие.

Кармайкл посмотрел на Сашеньку. Она разбирала записи под навесом.

— Я вовсе не собираюсь переманивать ваших людей, — сказал он. — Просто предупреждаю.

— Конечно. Благодарю.

Он ушёл к капитану.

— Пока не собирается переманивать, — уточнила Ника. — Сначала попробует понять, что они умеют и почему тебе верны.

— Разберёшься?

— Уже.

Этого мне хватило.

К вечеру Кармайкл принёс обещанный перечень требований для входа русского военного корабля в английский порт. Сашенька разложила бумаги на столе и сразу забрала у меня перо.

— Я умею писать, — пытался возразить я.

— Лучше я. Ты можешь испачкать рукава. — Она и не думала отдавать мне перо. Роль ей явно нравилась.

Кармайкл кашлянул, пряча улыбку, и продолжил объяснение. Требовалось представить имена пассажиров, сведения о грузе и перечень оружия. Нанятых моряков могли опросить отдельно, если портовый чиновник усомнится в их прежней службе.

Сашенька вернула мне перо только для подписи. Мы закончили опись ещё до ужина.

* * *

Цесаревич Пётр Фёдорович пришёл к невесте без предупреждения и застал её одну над ответом в дворцовую канцелярию. На столе лежал лист бумаги, исписанный мелким почерком, а Екатерина задумчиво смотрела на него, будто пытаясь понять, всё ли там так написано, как она диктовала.

— Тебе тоже пришёл такой запрос из канцелярии? — он усмехнулся. — Я его сразу отправил обратно. Они ещё смеют меня о чём-то спрашивать?

— В запросе было сказано, что это делается по поручению Её императорского величества. Я должна была что-то ответить.

— И что ответила?

— Доминика написала ответ с моих слов, но я решила перед отправлением ещё раз пересмотреть.

— Если не доверяешь фрейлине, пиши сама по-немецки, — предложил он с порога. — Пусть сами мучаются.

— Они ответят, что не поняли.

— Тем лучше. Напишешь ещё раз и займёшь их до осени.

Екатерина хотела рассердиться, но улыбнулась. Пётр без приглашения сел у стола и поставил подальше от чернильницы деревянный кораблик со сломанной мачтой.

Он взял с края стола запрос и начал лениво его перечитывать, но на середине вернулся к началу и нахмурился.

— Они хотят знать, кто читает твои письма?

— И кто распоряжается моими деньгами.

— А у тебя есть деньги?

— Иногда.

Пётр посмотрел на неё поверх листа. Екатерина несколько мгновений сохраняла серьёзность, после чего оба рассмеялись.

— Так ты уже подготовила им ответ? — спросил Пётр.

— Да, вот. — Екатерина потрясла перед собой бумагой, взяв её за уголок.

— Покажешь, что написала?

Она не сразу протянула ему лист. Пётр запнулся на первой же тяжёлой фразе. Его русский был свободнее, но канцелярский язык не нравился им обоим.

— Список служащих можно дать, — решил он. — И написать, что письма принадлежат тебе.

— Это уже есть.

— Тогда почему ты сердишься?

— Потому что от меня требуют назвать всех, кому я доверяю, а сами не называют даже человека, который прочтёт ответ.

— Так спроси.

— Доминика предложила то же самое. И мы написали это в самом конце ответа.

— Давай, я добавлю, что видел письмо и согласен с вопросом о получателе.

Пётр взял перо, окунул в чернильницу и написал приписку внизу бумаги. Екатерина украдкой поглядывала на жениха. Сегодня он не поучал её и не прятал скуку за кривлянием. Просто занимался делом, которое счёл общим с ней.

* * *

Глава 4

Через пару часов после того, как ответ на запрос был отослан, лакей доложил о посетителе из дворцовой канцелярии. Немолодой чиновник пришёл уточнить сведения о новой фрейлине: происхождение, образование и степень родства с графом Соколовым.

Доминика вышла из комнаты фрейлин в малую гостиную и спокойно посмотрела на вошедшего чиновника.

Чиновник остановился в двух шагах от двери и поклонился. Под мышкой он держал тонкую папку.

— Не волнуйтесь, девица Веденина, — сказал он казённым тоном, будто произнёс сухо и нейтрально «гражданка Веденина». — Требуется лишь сверить некоторые сведения о вас.

— Да, сударь.

Он назвал её полное имя и спросил, верно ли оно записано. Потом перешёл к родителям. Доминика отвечала послушно, но с грустью на лице. На вопрос о матери голос у неё дрогнул, и чиновник на короткое мгновение оторвался от бумаги.

— Простите, — сказала девушка. — Она умерла недавно.

— В деле указано. Соболезную.

Чиновник продолжил мягче. Его интересовало, где Доминика получила образование, и кто учил её иностранным языкам.

— Сначала матушка. Потом приглашали учителей. Больше я читала сама.

— Мне сообщали, что вы знаете двенадцать языков.

Доминика растерянно посмотрела на чиновника.

— Я не говорила, что знаю их одинаково хорошо. По-английски читаю и могу разговаривать. На древнегреческом только читаю. Это считается за два языка или за один с половиной?

У мужчины дрогнул угол рта.

— В канцелярии половин не предусмотрено. Запишем отдельно.

Доминика облегчённо выдохнула.

— Когда вы впервые лично встретились с графом Соколовым? — спросил чиновник.

Девушка назвала день и место. Дальнее родство по материнской линии пришлось объяснять дольше. Доминика призналась, что может ошибиться в названии степени родства, и пообещала представить сохранившиеся бумаги.

— Почему граф Соколов не представил вас ко двору раньше?

— Я только недавно в столице.

— И, встретив вас, сразу попросил государыню дать вам место при великой княгине?

Доминика покраснела и призналась, что сама просила родственника помочь.

— Я даже плакала, умоляя его помочь. И он был ко мне очень добр, — тихо ответила девушка.

Опрос закончился вопросами о жалованье и обязанностях. Доминика отвечала уже свободнее. Чиновник закрыл папку и попросил её позднее представить недостающие родственные бумаги.

— Также канцелярия может обратиться к её императорскому высочеству, — добавил он, — чтобы уточнить обстоятельства вашего назначения.

Он поклонился и вышел.

* * *

Доминика вернулась к Екатерине, обмякла в кресле и призналась, что во время допроса всё ждала вопроса о количестве окон в родительском доме: настолько суровым и дотошным показался ей чиновник.

— Напоследок он сказал, что могут и вас спрашивать обо мне, ваше императорское высочество!

Екатерина положила ладонь на столик между ними.

— Я расскажу всё, что знаю. Нам же нечего скрывать, правда?

Фрейлина кивнула и наконец-то улыбнулась. Волнение быстро её покидало в присутствии Екатерины.

— Я всё время боялась перепутать слова.

— Я тоже боюсь, когда говорю по-русски перед императрицей. Но сейчас не об этом. Сядьте рядом. — Екатерина похлопала рукой по мягкой обивке тахты.

Доминика осторожно села рядом, вопросительно глядя на Екатерину. Екатерина взяла её за руку и почувствовала, как напряжены пальцы девушки.

— В первый день я увидела вас и почти вспомнила что-то важное. Сегодня это случилось снова. Я помню именно вас, хотя прежде никогда вас не встречала.

Доминика не отняла руку, но улыбка исчезла с её лица.

— Я не знаю, что сказать.

— Тогда ничего не говорите. Пока.

Екатерина придвинулась ближе и заглянула ей в глаза.

— Но завтра мы начнём вспоминать вместе.

* * *

— И как это понимать? — я лежал в каюте рядом со спящей Сашенькой и выслушивал комментарии Ники о проведённом во дворце допросе и последующих словах Екатерины. — Она экстрасенс?

— Нет, конечно. Но, может, случайно… да нет, ерунда.

— Где?

— В капелле Зимнего дворца, на её крещении в православие. В тот день, когда София стала Екатериной Алексеевной. Я там буквально на пару секунд приоткрылась.

— Зачем?

— Ты не поймёшь. Это женское.

— Ника!

— Ничего страшного не произошло.

— Зная Екатерину, она этого так не оставит. Будет докапываться.

— Ну, если совсем прижмёт, поправлю. А пока и говорить не о чем.

— Будешь из себя святую делать?

— Нет. Надоело мне это уже давно. Так что не переживай!

— В смысле — давно? Ты уже где-то прикидывалась богиней?

— Почему сразу — прикидывалась? Ну было и было! Что было в другой реальности, остаётся в другой реальности. Забудь!

Я мысленно чертыхнулся. Постоянно забываю, с кем имею дело.

В артистических способностях Ники я нисколько не сомневался. Давали бы за это сейчас «Оскары» — пару-тройку сотен она бы получила за любые возможные роли. Но ковыряться в мозгах будущей императрицы, только чтобы стереть мимолётный образ, увиденный ею где-то случайно, — это прям перебор.

— Не придётся. Если Екатерина доберётся до того дня, я «вспомню», что присутствовала в капелле во плоти. А странный образ среди свечей ей просто померещился. Могла же она запомнить красивую девушку?

— Тебя сложно забыть. Хотя вот выясняется, что это качество иногда бывает вовсе и не к лучшему. А всё-таки зачем ты тогда ей показалась?

Ника не ответила.

* * *

Море, если кто не знает, довольно скучное место.

Первые два дня я честно наслаждался. Стоял у борта, дышал, смотрел, как берег превращается в полоску, а полоска в пустой горизонт. Потом наслаждаться стало нечем. Вода, небо, парус, снова вода. Мещерский вёл корабль так ровно, что даже поговорить было не о чем. Кармайкл после первой недели перестал выходить к обеду вовремя и постоянно что-то читал у себя в каюте.

К концу первой недели я поймал себя на том, что с интересом слежу за спором двух матросов о том, чей кот в Кронштадте толще.

— Ника.

— Да, пап?

— Расскажи мне что-нибудь.

— Что именно?

— Что дома делается. Только не про деньги. Твою утреннюю сводку я и сам прочитать могу.

Она помолчала, будто собираясь с мыслями, хотя ей явно это не требовалось.

— Ну, если по порядку… К нам приезжал Алексей Григорьевич.

— Куда это — к нам?

— На Фонтанку. К артистам.

Я закрыл глаза и очень отчётливо представил себе эту картину. Тем более Ника начала выборочно показывать мне эпизоды прошедшей встречи.

* * *

Дом на Фонтанке отец, как и планировал, пока сам не женился, оставил управляющему. Сам он в наше с Сашенькой отсутствие перебрался на Миллионную: там было просторнее, и оттуда было ближе до дворца, куда его теперь звали чуть ли не через день. А на Фонтанке остались управляющий Прохор Данилыч, кухарка, три девки, конюх и правое крыло, набитое «артистами».

Артисты вели себя примерно. Вставали поздно, ели много, репетировали каждый день с одиннадцати до трёх и не пили. Нечего на ботов дорогое спиртное переводить. Оно для клуба ещё пригодится.

Последнее обстоятельство Прохора Данилыча беспокоило сильнее всех прочих вместе взятых. Он служил при господах двадцать шесть лет и твёрдо знал: музыкант, который не пьёт, явно что-то замышляет. Поэтому он следил за ними с особым пристрастием. Но пока придраться было не к чему. Не воровали и посуду не били.

Двадцать пятого июля, во втором часу пополудни, к воротам подъехала карета без гербов, из которой вышел обер-егермейстер, граф Алексей Григорьевич Разумовский. В руках у него была любимая бандура.

Прохор Данилыч вышел на крыльцо кланяться, а его сиятельство прошёл мимо, как мимо пустого места, и пошёл дальше, как крыса на звуки дудочки Гамельнского крысолова. Шёл, никуда не сворачивая. На голоса.

Из правого крыла в это время как раз звучали женские голоса. Они вели, а мужские подпирали снизу, и всё это ложилось на слух так ладно, аж дух захватывало.

Разумовский дошёл до дверей малого зала и встал в проёме, так и не отворив дверь. И простоял там до конца, вслушиваясь. Боясь перебить своим приходом такую красоту.

Потом вошёл.

— Кто у вас голоса ставил? — спросил он, едва открыв двери.

Вопрос был не праздный. У четверых девок и двух мужиков, явно собранных Соколовым с бору по сосенке, голоса так не могли сходиться сами. Кто-то развёл их по партиям. Умело велел басам входить не сразу и придумал, чтобы женские шли уступом.

Артисты молчали, низко кланяясь его сиятельству и не смея поднять глаза.

Вперёд вышла Доминика в синем платье с пышной юбкой, сделала глубокий реверанс.

— Ваше сиятельство, рада вас видеть! Хор и музыкантов собирали ещё при Николае Васильевиче, а нынче я за него.

— Доминика Николаевна, — Разумовский посмотрел на неё сверху вниз. В нём было под два аршина с половиной, и смотреть сверху вниз он умел на кого угодно, вбивая взглядом собеседника ещё ниже. — И я рад вас видеть! Так это вас Соколов на всё хозяйство оставил? Я помню, он что-то говорил про это. И на этих тоже?

Он ткнул рукой в сторону склонённых музыкантов и певцов.

— И на этих тоже, ваше сиятельство.

— Что это вы тут такое исполняли?

— Новую песню, из репертуара, который оставил мне дядюшка. Только мы её ещё не собрали до конца.

Песня была про ручей, который течёт себе и течёт, и ему всё равно, кто на него смотрит и что при этом думает. Слова простые до неприличия, а устроена она хитро: женские голоса заходят один за другим, будто догоняют друг друга и никак не догонят. А в плясовой аранжировке можно было и хоровод под неё водить.

Весь припев состоял из двух строк, и в этом была вся хитрость:

«Течёт ручей, бежит ручей, И я ничья, и ты ничей».

Такие песни Ника по моей просьбе отбирала отдельно. Их подхватывают со второго раза, даже толком не разобрав слов, а потом три недели напевают, настолько они к языку прилипают.

Не собиралась она по одной простой причине. Наверху всё сходилось, а внизу не было «воды». Женские голоса догоняли друг друга, что называется, «над пустотой», и получалось красиво и ни о чём. Нужен был голос, который уйдёт вниз, ляжет там и потечёт, пока остальные пляшут поверху.

Такой голос в ансамбле, естественно, был. Но Ника решила его гостю пока не показывать.

— Не собрали, — повторил Разумовский. — Ясно.

Он прошёл к окну, поставил бандуру на стул, снял перчатки и положил их поверх бандуры. Потом обернулся к артистам.

— Давайте ещё раз. С начала.

* * *

— И что, как спели?

— Аж четыре раза.

— Почему четыре?

— Первый раз он слушал. Второй раз остановил на припеве. Третий раз объяснял ботам, что они поют не туда. Это я специально сделала лёгкий рассинхрон, чтобы ему было что поправить. Четвёртый раз ему понравилось.

Я хмыкнул вслух, и Сашенька подняла голову от своих списков.

Жена посмотрела на меня внимательно, но расспрашивать о причине моего такого хорошего настроения не стала.

* * *

Дальше, по словам Ники, вышло следующее.

Разумовский приезжал ещё дважды. Во второй приезд ему поставили малороссийскую плясовую — ту самую, про обманувшую девку и семь дней недели. Он дослушал до четверга, сказал «а вот тут не так» и до конца репетиции объяснял артистам, как в Лубнах поют среду. Артисты делали вид, что внимательно слушают, а Ника потом всё переделала, как он сказал.

На третий приезд она всё-таки выпустила «Тихона».

«Тихон» по легенде был из тех, кого в церковных хорах зовут октавистами. Их на всю империю десятка полтора, их берегут, за ними ездят по губерниям и переманивают друг у друга, как переманивают поваров и оружейников. Такой человек не просто поёт. Он становится под хор и держит одну ноту где-то там, куда обычный бас уже не достаёт, и от этой ноты у слушателя начинает мелко дрожать в груди прежде, чем он успевает сообразить, что вообще что-то услышал.

Ника поставила его под «воду», как и было задумано с самого начала.

Разумовский остановил репетицию на середине такта.

Все замолчали. Он постоял, глядя в пол, потом поднял голову.

— Ещё раз.

Спели ещё раз.

Он подошёл к Тихону вплотную, задрал голову — Тихон был на голову выше даже его — и минуты две молча разглядывал мужика так, как разглядывают породистую лошадь.

— Откуда?

— С-под Стародуба, ваше сиятельство, — сказал Тихон. По паспорту он оттуда и был.

Разумовский повернулся к Доминике.

— Четвёртого числа у Марии Андреевны в салоне будут петь?

— Будут, ваше сиятельство.

— Я приду.

* * *

— Стой, — сказал я. — Погоди. Ты нарочно?

— Что нарочно?

— Тихона этого ему подсунула.

— Ты же сам говорил, он не отцепится. А тут такой крючок получился.

Я полежал, глядя в темноту.

— И что дальше?

— А дальше Тихон заболел.

Заболел он тяжело и внезапно, как это иногда бывает с большими здоровыми мужиками. Слёг в жару, говорить не мог вовсе, а на попытку взять хоть какую-то ноту отвечал шёпотом и виноватыми глазами. Лекаря позвали, тот сказал «горловая жаба», велел покой и тёплое питьё и обещал, что через недельку-другую всё пройдёт.

Интересно, а если бот «умрёт», мне его как хоронить надо будет?

Четвёртое число было послезавтра.

* * *

Ника поехала к Разумовскому сама. На следующее утро, в Зимний, явилась к его кабинету без предупреждения, в том же синем платье, которое уже визуально у него ассоциировалось с музыкальными репетициями, и попросила доложить, что просит принять её фрейлина Доминика Веденина по делу музыкальному.

Разумовский принял. Сразу.

Сам факт визита к фавориту молоденькой фрейлины малого двора был бы жутко предосудительно истолкован доброжелателями, которых вокруг Разумовского было в избытке. Но Ника просчитала время визита, и в кабинете в это время находились ещё два офицера из гвардейского полка, с которыми Алексей Григорьевич обсуждал какие-то административные вопросы.

Разговор у них вышел очень содержательный.

— Ваше сиятельство, — она присела в реверансе и осталась стоять, сложив руки. — Тихон слёг. Горловая жаба. Лекарь говорит — не раньше, чем через две недели петь сможет.

Разумовский положил перо.

— А завтра им петь у Марии Андреевны.

— Точно так, ваше сиятельство, — согласилась она.

Он молчал. Офицеры у стола молчали тоже и очень внимательно изучали каждый свою бумагу.

— И зачем вы это мне говорите? — спросил он наконец.

— Затем, что без него в программе дыра, ваше сиятельство. Ручей без нижнего голоса — не ручей, а четыре бабы, которые красиво друг за другом бегают. Ставить песню в таком виде я не стану, а у Марии Андреевны все номера на счету.

— И что вы намерены делать?

— Нижайше просить вас спеть.

И она опять присела в реверансе.

Разумовский поднял голову.

— Я приготовила вам тут новую песню, про берёзы, — сказала Ника. — Под один голос без хора. Я уверена, что если вы споёте её вместо ручья, вечер от этого только выиграет.

Тишина в кабинете продержалась семь с половиной секунд.

— Дайте, — сказал он.

Она подала листы. Он прочёл первую страницу молча, потом вторую, потом вернулся к первой и прочёл её ещё раз, беззвучно шевеля губами.

— Откуда это у вас?

— Из того же ларца, откуда всё прочее, ваше сиятельство. Дядюшка оставил.

— Дядюшка ваш, — сказал Разумовский, не поднимая глаз от бумаги, — даже уехав в Англию, умудряется меня удивить.

Он дочитал, аккуратно сложил листы и только тогда посмотрел на неё.

— Возьму. Есть в том ларце ещё для меня песни?

Вот тут ей пришлось на секунду снова опустить глаза.

— Есть ещё одна, — сказала она. — Только там женский голос ведёт, а мужской отвечает, и порознь её не спеть. Называется «Наш с тобой секрет».

— И кто же, по мнению вашего дядюшки, должен петь за женщину? Александра же вместе с ним в Англию отправилась. Кто-то из вашего хора?

— Петь женскую партию буду я.

И опять реверанс.

Офицеры, увидев удивлённый взгляд своего шефа, мгновенно опять уткнули глаза в бумаги.

А Ника, хлопая длинными ресницами, продолжила:

— Николай Васильевич, уезжая, сказал мне: случится беда с песнями — иди к Алексею Григорьевичу. В столице он один понимает в песнях и музыке больше моего, и такой великий певец в помощи не откажет.

Лесть в данном случае была отмеряна ровно так, как надо. Без приторного послевкусия и натянутого подхалимажа.

Алексей Григорьевич в двадцать с небольшим лет приехал в Петербург из черниговского села с одним только голосом, а к тридцати пяти стал графом, министром и фактическим мужем императрицы. За эти годы ему говорили всякое. Ему льстили на всех известных языках, ему пели дифирамбы вельможи, у него просили денег, чинов, вотчин и заступничества.

Но никто и никогда не приходил к нему просить о помощи как к певцу.

— Дуэтом, — сказал он наконец.

— Дуэтом.

Оба стоящих перед столом офицера, похоже, задержали дыхание, боясь напомнить о своём присутствии.

— Вы понимаете, что́ про это скажут? — Разумовский задумчиво постучал пальцем по столу.

— Понимаю, ваше сиятельство.

— Ничего вы не понимаете, — он встал и прошёлся по кабинету. — Про меня скажут, что я нашёл себе молоденькую. Про вас скажут, что молодая фрейлина нашла себе старика с влиянием. Про Соколова скажут, что он уехал в Англию и оставил несчастную родственницу без присмотра. А знаете, кому это всё донесут уже сегодня?

— Знаю.

— Ну так и не надо тогда. Нельзя так.

— Можно, — упрямо сказала Ника, глядя ему в глаза. — Если сперва испросить дозволения у Её Императорского Величества.

Он остановился посреди кабинета.

* * *

— Ты предложила пойти к Елизавете.

— Да.

— Ника, ты вообще понимаешь, как это будет выглядеть? Даже если Елизавета вам разрешит спеть дуэтом, для света это будет бомбой, и слухи всё равно поползут. Даже если ты потом будешь с кем-то официально помолвлена или выйдешь замуж, это клеймо любимицы фаворита будет ничем не смыть.

— Я знаю. Но слухи про меня и так скоро будут. Пусть лучше я сама их буду контролировать. Это же клеймо точно избавит меня от ухаживаний других мужчин и тем более от лишних проверок со стороны дворцовой или тайной канцелярии.

— Тогда ты правда гений.

— Пап, я в курсе. Я много лет этим занимаюсь.

* * *

Совещание Разумовский быстро свернул, и они уехали на Фонтанку репетировать. Песню разучили буквально за три часа. Сама мелодия и слова были настолько простыми, насколько и запоминающимися. Тем более Ника их уже прекрасно знала, и музыканты странным образом ни разу не ошиблись, играя мелодию. Да и слова припева для Разумовского повторялись, не сильно утруждая его высокой поэзией. Зато песня быстро запоминалась.

К императрице поехали в тот же вечер, забрав с собой и музыкантов.

Увешанных инструментами артистов на входе в Зимний начали обыскивать с пристрастием, пока в дверях не появился сам фаворит и не цыкнул на гвардейцев. Опаздывать на аудиенцию к императрице из-за каких-то дворцовых формальностей он был не намерен.

В малом приёмном зале было душно, потому что Елизавета Петровна не любила вечерних сквозняков даже в июле. При появлении музыкантов императрица удивлённо приподняла одну бровь. А когда вслед за Разумовским в зал зашла молодая фрейлина Веденина, вторая бровь императрицы тоже поползла вверх.

Разумовский испросил у Елизаветы Петровны четверть часа и сказал, что хочет показать ей одну вещь, которую в одиночку не споёшь.

Он кивнул на Доминику и вновь повернулся к императрице, зашептав ей на ухо:

— Ты сейчас всё поймёшь, душа моя! Поверь, оно того стоит!

Елизавета села в кресло, поставила ноги на скамеечку и приготовилась слушать.

Ника транслировала мне картинку и звук потоком в онлайне, пока мы с Сашенькой гуляли по палубе перед сном. Поэтому я внимательно отслеживал то, как реагирует императрица. Моя виртуальная дочка шла по тонкой грани, и если она плохо всё просчитала, то сейчас могла произойти катастрофа. Я, конечно, в Нику верил, но, как говорят, это дело случая. Поэтому я с замиранием сердца внимал трансляции этого вечернего концерта из Зимнего дворца.

* * *

Вступление было почти воздушным, и императрица немного расслабилась, ожидая обещанного продолжения.

Ника начала трогательно и мило:

«Я заметила однажды, Как зимой кусты сирени Расцвели, как будто в мае — Ты мне веришь или нет? Веришь мне иль нет?»

Потом с припевом вступил Разумовский.

«Я тебе, конечно, верю, Разве могут быть сомненья? Я и сам всё это видел — Это наш с тобой секрет, Наш с тобою секрет!»

Музыканты между куплетами выдали проигрыш, который темпом очень напоминал соколовский вальс, который я из скромности предпочитал называть «Столичный».

Допев вместе с Алексеем Григорьевичем последний куплет до конца, Ника сделала реверанс и склонила голову в ожидании высочайшего вердикта.

Елизавета помолчала, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Это у них с Разумовским, видимо, семейное.

— А ну-ка ещё раз, — сказала она.

Спели ещё раз.

Императрица сидела прямо, руки на подлокотниках, и смотрела мимо них обоих в тёмное окно, за которым ничего не было видно, кроме отражения свечей.

— Кто сию песню сложил? Только честно!

— Соколов, — выдохнул фаворит.

— Ну, кто бы сомневался!? Секрет, говоришь? — Елизавета перевела взгляд на Нику. — Какие ещё там секреты у вас от меня есть?

Вопрос был чисто риторический. И фаворит, и опустившая голову фрейлина это прекрасно поняли и отвечать не торопились.

Потом императрица встала, прошлась до окна, вернулась.

— Алексей.

— Да, матушка.

— Ты что мне хотел этим сказать?

— Что хочу петь с ней, — ответил Разумовский. — И что спрашиваю на то твоего дозволения. Потому как без дозволения про нас с ней такое сложат, что я потом до скончания века оправдываться буду, а девке жизнь испортят вовсе ни за что. А она и поёт, и новые песни с музыкантами разучивает зело хорошо. Нам от того токмо польза великая будет.

Вот за это, между прочим, я его и уважаю. Другой на его месте начал бы издалека.

Елизавета Петровна помолчала ещё немного.

— Дозволяю, — наконец сказала она. — Токмо хор и музыканты при вас чтобы были всегда. И первый раз споёте при мне и на людях, чтобы все разом увидели мою реакцию, и никто потом ничего не выдумывал.

— У Марии Андреевны в салоне четвёртого числа, — быстро сказала Ника.

— Вот там и споёте. — Государыня посмотрела на неё с новым интересом. — Ты, девка, соображаешь.

— Меня дядюшка учил, ваше императорское величество.

— Оно и видно.

* * *

— «Дядюшка учил»?

— А что, неправда?

— Правда. Просто я теперь официально буду виноват.

— Ты всегда официально виноват. Это твоя роль у нас в семье.

Я уже лежал на койке в каюте размером с сервант, за переборкой скрипела снасть, а где-то в двух тысячах вёрст отсюда моя виртуальная дочь сама замутила лихую дворцовую интригу, затеяв петь дуэтом с фаворитом императрицы.

Спать расхотелось окончательно.

За переборкой пробили склянки.

— Ладно, — сказал я. — Только осторожно. А то вернёмся мы с Сашенькой к руинам и пепелищу, а мне ещё в этой России жить.

— Я всегда осторожно.

— Ой, вот только врать мне не надо! Ты вообще никогда не осторожно.

— Зато будет точно весело! Хи-хи-хи!

* * *

Мария Андреевна Румянцева не спала почти три ночи.

Это, конечно, преувеличение — спала она прекрасно, потому что была женщина здоровая, недавно сильно помолодевшая и разумная, — но самой ей казалось, что не спала вовсе.

Салон был её детищем ровно наполовину. Вторая половина принадлежала Александре, а Александра в этот момент болталась, скорее всего, где-то между Данией и Англией вместе со своим мужем. И вот эта самая вторая половина, как выяснилось, держала на себе всё, чем теперь приходилось заниматься самой Румянцевой.

Принимать гостей четвёртого августа решили, как и планировали ещё с Соколовым, в доме на Миллионной. Тут и думать было нечего: после свадьбы салон должен был переехать туда вместе с хозяйкой. Дом стоял буквально вылизанный после прошедшей свадьбы и сверкал чистотой стен и люстр. Посуда и мебель куплены на двести персон ещё к венчанию Соколовых, а артисты в этом Белом зале уже пели и знали, где становиться и как играть. Оставалось только привезти их с Фонтанки, а это всего две версты по набережной, и особых сложностей с этим статс-дама не видела.

Больше всего Румянцева переживала за гостей салона.

Раньше ехали посмотреть на молодого выскочку, который вчера был поручиком, а нынче граф, генерал-майор и камергер. Ехали посмотреть на его молодую жену, которую полгода назад никто в лицо не знал, а теперь у неё в гостиной решается, кого куда пригласят и на какую должность назначат. Ехали из-за снадобий, из-за новой музыки и танцев, из-за того, что здесь всегда что-нибудь новенькое.

А теперь тут ни его, ни её.

Мария Андреевна разослала приглашения на пятьдесят восемь мест, как всегда, и три дня ждала отказов.

Отказов пришло два. Оба по болезни, и оба с извинениями такой длины, что было ясно: люди действительно больны и действительно сильно от этого страдают.

На четвёртый день пришло девять просьб о дополнительном приглашении.

На пятый — двадцать одна.

Шестого дня Мария Андреевна не выдержала и послала за Корниловым.

— Александр Николаевич, объясните мне, старой женщине, что происходит.

Корнилов, который был моложе её на пятнадцать лет и знал, что «старая женщина» в устах Марии Андреевны означает «сейчас будет допрос с пристрастием», объяснил.

Происходило вот что.

На свадьбе у Соколовых пел некий хор и играли музыканты. Пели и плясали они там часа три, между переменами блюд, и половина гостей, честно говоря, слушала вполуха, потому что была занята едой, разговорами и обсуждением того, как невеста смотрит на жениха. Но из этих трёх часов у каждого что-то в голове застряло.

Будь то плясовая, под которую пошли в круг даже те, кто в круг не ходил с Петровых времён. Или песни, где женские голоса заходят один за другим, будто догоняют. А у кого-то просто мотив долго крутится в голове, пока не начнёшь напевать его везде.

И вот теперь весь Петербург хотел это услышать ещё раз. Потому что каждый втайне подозревал, что ему тогда показалось. Не может быть, чтобы так пели. Наверное, просто вино было хорошее и настроение подходящее. Надо проверить.

— То есть они едут за новыми песнями, — медленно сказала Мария Андреевна.

— За песнями, ваше сиятельство. И от души потанцевать.

— Но ведь самих хозяев тут нет.

— А хозяева, — сказал Корнилов, — им, простите великодушно, на свадьбе и не пели.

* * *

Четвёртого августа, в субботу, к дому на Миллионной съехалось столько экипажей, что кучерам пришлось выстраиваться вдоль перспективы в два ряда, и Никифор, выйдя на крыльцо в новом кафтане, впервые за всю свою службу не нашёлся, что сказать.

Изначально мест было пятьдесят восемь. Народу пришло сто девять.

Мария Андреевна сделала единственное, что могла сделать в такой ситуации женщина её ума и характера: велела вынести из Белого зала всю мебель, кроме стульев вдоль стен, и объявила, что нынче танцуют больше обыкновенного.

Никто не возразил. Хотя, если бы она объявила, что нынче все стоят на одной ноге, тоже, скорее всего, не возразил бы никто.

Программу ей построила Доминика, с которой за эти три недели после свадьбы Соколовых они успели очень хорошо познакомиться. И с каждым днём эта новая родственница удивляла Румянцеву всё больше. А в субботу оказалось, что она собирается петь сама дуэтом с самим Разумовским.

Потеряв дар речи от такого заявления, Мария Андреевна даже не знала сперва, как ей реагировать на такой пассаж. Ведь она точно понимала, что это будет скандал. Но Доминика уверила её, что в салон приедет сама императрица, которая уже дала своё добро на исполнение этой песни.

Ситуацию это сильно не поменяло, ведь Румянцева была при дворе уже достаточно долго и точно представляла, что даже присутствие Елизаветы Петровны не избавит бедную девушку потом от слухов среди столичных дам, особенно острых на язык. Но уверенный вид Ведениной её немного успокоил. В конце концов, девица уже взрослая и самостоятельная. Пусть сама потом разгребает кашу, которую заварила.

А когда в дверях дома действительно появилась сама императрица в сопровождении Разумовского, Румянцева тихонько в спину перекрестила вышедшую к ним навстречу улыбающуюся Доминику. А потом и сама перекрестилась. На всякий случай.

* * *

Глава 5

Сначала в музыкальной программе вечера в салоне было то, что гости помнили ещё со свадьбы Соколовых. Тем более что почти все они там присутствовали. Музыканты и хор вышли и дали ровно то же, что уже звучало в этих стенах. Зал сперва слушал внимательно, будто вспоминая знакомые ритмы. На «Столичном вальсе» в круг пошёл семидесятилетний князь Долгоруков, помолодевший минувшей весной на сорок лет и с тех пор не упускавший ни единой возможности всем об этом напомнить.

Дальше уже никого было не остановить.

Новую плясовую, которую исполнили уже в конце свадебного репертуара, пришлось исполнить трижды. Плясовая была малороссийская и до крайности простая. Парень жалуется, что девка назначала ему свидание каждый день недели и ни разу не пришла.

«Ти ж казала — в понеділок підем разом по барвінок. Я прийшов, тебе нема, підманула-підвела».

А дальше то, ради чего всё и затевалось:

«Ти ж мене підманула, ти ж мене підвела, Ти ж мене, молодого, з ума-розуму звела!»

И снова сначала, только уже вівторок, и там она обещала поцеловать сорок раз, и опять не пришла. И середа, когда вместе идти по череду. И п'ятниця, когда вместе по суниці. И субота. И неділя, на которой у парня уже никаких надежд не осталось, а зал всё равно ждал, чем кончится.

Вся композиция держалась на том, что к «среде» зал уже знал, чем кончится ожидание парня, и начинал подсказывать раньше певцов. К «четвергу» подпевали почти все. К субботе орали хором, по-малороссийски, не понимая половины слов и совершенно этим не смущаясь.

Две пары певцов исполняли при этом зажигательный танец, мало похожий на бальный и подходящий для светского вечера. Две ярко одетые девки крутились так, что юбки вокруг них будто застывали во вращении, а два парня выписывали круги вокруг них в присядку, чего гости повторить точно не смогли бы, при всём их желании. Но гостей это тоже не сильно смущало. Даже не танцуя в кругу вместе с певцами, все на месте дружно притоптывали и прихлопывали, надрывая горло незамысловатым шаловливым припевом.

На третьем повторе плясовой Ника стояла у дверей и смотрела не в зал, а на Алексея Григорьевича. А тот стоял у колонны, руки за спиной, и слушал, как половина статс-дам империи, три сенатора и оба Долгоруковых нестройно орут припев на языке, на котором в этом зале до сих пор не разговаривал никто, кроме него самого. На языке села Лемеши Черниговского полка, за который его двадцать лет за глаза звали пастушком.

Лицо у него при этом было совершенно неподвижное. Он не подпевал. Просто смотрел.

Уже ближе к середине вечера к Нике, окружённой толпой дам и их кавалеров, протиснулся Разумовский.

— Ваше сиятельство! — все дамы сделали реверанс, а мужчины чуть склонили головы, приветствуя императорского фаворита. А потом, видя его интерес к разговору с молодой фрейлиной, все вежливо разошлись в стороны, не переставая, впрочем, греть уши неподалёку. А зачем ещё в салон приходить, если не за свежими сплетнями.

— Доминика Николаевна, — проговорил тот после того, как ответил на поклоны, — «Течёт ручей» надо петь.

— Ваше сиятельство, без низкого мужского голоса? — притворно изумилась Ника. В оригинале этой песни никакого мужского низкого голоса никогда и не звучало, но для Разумовского-то реальность была иной.

— Не страшно, — кивнул он. — Особо никто и не заметит. А я Елизавете Петровне уже рассказал, что мы там у вас репетировали, вот она теперь и желает послушать всё новое. Ежели ждать, покуда всё сойдётся, так вовек ничего не споёшь, — покачал он головой. — Я её у вас сколько раз слышал и с тех пор третью ночь не сплю. А в зале её не слыхал никто. Стало быть, и сравнивать им не с чем. Прикажите им петь, как есть.

Визиты в дом на Фонтанке к музыкантам надо было как-то оправдывать перед императрицей, которая всё ещё глубоко в душе ревновала своего Алёшу к новенькой родственнице Соколова. Говорить это она ему не говорила, но Ника фиксировала явные признаки. А теперь исполнение новой песни будет «по просьбе» фаворита, что придаст ей дополнительное звучание в глазах Елизаветы. Да и роль Ники снова повысилась.

— Что случилось? — Румянцева подхватила Нику за локоток, едва та отошла от фаворита.

— Ничего страшного, Мария Андреевна. — Улыбка у Доминики была искренняя, но Румянцеву она сразу не успокоила. Она ждала пояснений. И дождалась. — По просьбе его сиятельства графа Разумовского будем исполнять то, что ранее не планировали.

— Ещё новые песни? Ты уверена? У меня и так сердце в пятки уходит каждый раз, как они что-то новое исполнять начинают. Как бы не оконфузиться.

— Такова воля Её Императорского Величества. — Ника пожала плечами. — Не волнуйтесь, Мария Андреевна, музыканты справятся. Они много раз репетировали. Да и не стал бы Алексей Григорьевич настаивать, коли был бы не уверен в том, что они хорошо сыграют.

Первый салон в отсутствие Николая Соколова Румянцева переживала очень сильно. Она проводила взглядом молодую девицу, мысленно пожелав ей удачи. И опять перекрестилась.

Спели «Течёт ручей» как есть.

Просили повторить дважды, и на второй раз к певицам присоединились шесть придворных дам, которые сразу слов не запомнили и потому пели то, что успевали расслышать, а получалось у них, против всякого ожидания, недурно.

Потом Мария Андреевна объявила перерыв на сладкие блюда и кофий, чем дала залу немного отдышаться.

А через пятнадцать минут вышел Разумовский.

Зал встретил его появление на сцене овацией, косясь на сидевшую в кресле недалеко от сцены императрицу. Кресло в зале было одно. Но Елизавету вовсе не смущало, что она сидит тут одна. Чашка с кофием была тут же отставлена на стоящий рядом столик, и её глаза стали прикованы к высокому мужчине на сцене, который, глядя на неё, вдруг начал проникновенно петь. Только для неё одной.

Пел он про берёзы.

«Отчего так в России берёзы шумят? Отчего белоствольные всё понимают?»

Гармоники в этом веке не было ещё и в проекте, а объяснять её устройство графу Ника не собиралась. Поэтому у Разумовского в тексте вышло так:

«Отчего хорошо так бандура играет? Пальцы ветром по струночкам враз пролетят».

Он, репетируя песню, посетовал, что не успевает выучить мелодию, чтобы самому её на бандуре и исполнить. Но потом махнул на это рукой. Будет ещё время потом выучить. И аккомпанемент для него исполнили музыканты, которые явно играли эту композицию не в первый раз. Особенно отличался флейтист, наполнив волшебными нотами весь зал, который слушал, буквально затаив дыхание. Настолько песня попадала в душу.

Овации были продолжительными, перемешиваясь с восторженными криками, которые звучали в этот раз вовсе без оглядки на императрицу. Ибо реально заслужил.

Прасковья, оставленная на кухне за старшую, к десятому часу прислала записку, что провизия, рассчитанная на пятьдесят восемь персон, кончилась, и что она взяла на себя смелость послать за дополнительным, а также запекла всё, что было в леднике, и просит на неё за это не гневаться.

Мария Андреевна прочла записку, приписала снизу «умница, продолжай», отдала бумажку принёсшему её лакею и вернулась в зал. Настроение у неё после песни Разумовского заметно улучшилось, но руки ещё слегка тряслись. Она-то знала, в отличие от гостей, что их ждёт впереди.

* * *

Дуэт Алексея Григорьевича и Доминики Николаевны поставили ближе к концу.

Никифор объявил его так, как ему велели, — громко, внятно и с той частью, ради которой всё и затевалось:

— С высочайшего дозволения её императорского величества — его сиятельство граф Алексей Григорьевич Разумовский и фрейлина Её Императорского Высочества Екатерины Алексеевны, Доминика Николаевна Веденина!

Никифор изначально порывался сказать эту фразу скороговоркой, как объявляют номер, а надо было — как зачитывают указ. Долго репетировал. В результате, получилось, как надо.

Зал, который опять гудел от разговоров, притих на слове «дозволения». По рядам прошло короткое движение, и Ника, стоя за дверью, зафиксировала, как одна дама шёпотом сообщила другой, что она так и знала.

Сплетню не убивают опровержением, а тем, что забирают у неё главное — тайну.

Вышли. Ника сделала глубокий реверанс в сторону Елизаветы, потом ещё один в направлении к залу.

Разумовский встал рядом, но не прям впритык. Пышная юбка Доминики очерчивала дистанцию, от которой фаворит держался ещё на два шага дальше. И на это, естественно, все тут же обратили внимание.

Спели.

Тепло и душевно.

И Елизавета первая начала им аплодировать с весёлой улыбкой на лице. Свою роль в отражении будущих сплетен императрица отыгрывала на все сто процентов.

За ней подтянулись остальные гости, не скрывая своих восторгов.

Ника снова склонилась в реверансе. Ей не обязательно было подглядывать за гостями, она и так всех фиксировала и контролировала эмоции каждого. Но улыбка у неё на лице была вполне натуральная. Ещё никогда, за всю многотысячелетнюю историю её существования, она сама не исполняла песни на публику, которая ей так рукоплескала от чистого сердца.

Но это было ещё не всё. Разумовский поклонился Елизавете и обернулся на музыкантов.

— Вечера, — проговорил он.

После этого повернулся к Доминике и, слегка склонив голову, произнёс:

— Доминика Николаевна, не откажите в любезности, вторым голосом.

Ника просто поклонилась и заняла прежнюю позицию.

Музыка вновь наполнила зал, заставляя гостей вытягивать шеи и вслушиваться в новые для них слова песни. Фортепиано у музыкантов не было, но они и без него умудрялись выводить совершенно божественную мелодию, которая заставляла всех трепетать.

И Алексей Григорьевич начал:

«Как упоительны в России вечера! Любовь, шампанское, закаты, переулки…»

Ника подхватила бэквокалом сверху:

«Балы, красавицы, лакеи и пажи, Столичный вальс и хруст французской булки».

Сто девять представителей высшего света Российской Империи вместе с императрицей Всероссийской в Белом зале дома на Миллионной слушали песню о том, как им хорошо, в тот самый момент, когда им и было хорошо.

* * *

Когда дошли до последнего повтора, зал уже пел припев вместе с ними. Мария Андреевна Румянцева, стоявшая у колонны с самым строгим выражением лица, какое умела делать, вдруг обнаружила, что тоже поёт, и что стоящая рядом супруга генерал-прокурора Трубецкого ей вторит, и что они с ней при этом переглядываются, как две девчонки.

Никита Юрьевич Трубецкой в этот вечер в салоне не был.

Он в этот вечер сидел у себя и разбирал бумаги по государственным вложениям в Императорский банк, и это, если подумать, было ровно то, чего он делать не должен был.

Потому что в Белом зале на Миллионной в это самое время сто девять человек, среди которых была сама императрица, половина статс-дам империи, три сенатора, оба Долгоруковых и жена самого Никиты Юрьевича, хором пели песню, сочинённую в доме графа Соколова, под музыку графа Соколова.

Против такого бумагами не воюют.

* * *

— Ну как? — спросила Ника, закончив мне видеотрансляцию с прошедшего салона.

— Нормально, — сказал я.

— Нормально? — её возмущению казалось не было предела. — Это было гениально!

— Сама себя не похвалишь, потом весь день как оплёванная ходишь? Разве никакого риска не было вовсе?

— Ну… практически.

— То есть если бы Разумовский, например, сам бы запнулся из-за того, что не успел толком отрепетировать «Берёзы», то весь эффект был бы насмарку?

— Ты же сам говорил, он хороший певец. Он бы по-любому справился.

— Ты контролировала его голос?

— Нет, но…

— Значит риск всё-таки был!

— Ну, пап!!!

— Не папкай!!! Я тебя зачем оставил там одну? Чтобы мне всю дворцовую игру сломать из-за того, что тебе захотелось вдруг на публике покрасоваться, как моей Сашеньке? Ревность и зависть тебя вовсе не красят. Ты, конечно, у меня девушка взрослая, и не мне тебя учить. Но это для тебя как-то мелковато, не находишь?

— Ну, пааап!!!

— Не папкай, я тебе говорю! Развлеклась? Милая девочка, которая поёт дуэтом с фаворитом императрицы по личному дозволению государыни, — это уже совсем другая конструкция. Тебя теперь будут всюду звать. Про тебя будут спрашивать. Тобою будут интересоваться люди, которым по должности полагается интересоваться всеми, кто вдруг стал заметен. И если раньше их мог заинтересовать только сам факт твоего появления в свите Екатерины, то теперь я даже не представляю, куда это всё приведёт.

— Ты так за меня переживаешь? — промурлыкала она. — Я справлюсь.

— Не сомневаюсь. — Я вздохнул. — Жалко только, что меня там рядом нет.

* * *

— Пап.

— Я уже сплю.

— Я же слышу, как ты думаешь.

— И что?

— Скажу, что ты прав. И скажу, что я всё равно буду петь. И буду осторожна.

За переборкой скрипела снасть. Сашенька дышала во сне ровно и спокойно.

До английского берега оставалась одна ночь, и я вдруг очень ясно понял, что самое интересное в этой поездке происходит вовсе не со мной.

* * *

Утро пятого августа началось с того, что я проснулся от звона корабельного колокола, а не от поцелуя любимой жены. Формально женатыми мы были уже три недели, но практически все они прошли на военном корабле, где супружеская жизнь сводилась к тому, что мы с Сашенькой ютились в каюте размером с приличный сервант и старались не сталкиваться лбами при попытке одновременно одеться. Поэтому утренний поцелуй у нас уже вошёл в ритуал каждого дня. Иначе просто Сашеньке было не выбраться мимо меня спящего и пройти в гальюн. Утренний моцион для женщины — это святое. Даже в таких стеснённых условиях.

Служанки у неё, конечно, были — две девушки, взятые ещё из дома Румянцевых. Вот только разместили их вместе с остальной прислугой в носовой части, через весь корабль, и бегать за ними по ночам Сашенька отказалась наотрез. Так что зашнуровывал я жену сам, и получалось у меня, надо признать, всё лучше и лучше. Тревожный, если вдуматься, навык для генерал-майора.

Медовый месяц на шестидесятишестипушечном линейном корабле. Рекомендую всем. Романтика, солёный ветер, и полтораста мужиков за переборкой, которые каждое утро начинали драить палубу прямо над твоей головой.

И тут вдруг громкий звук колокола.

— Мы уже в Англии? — спросила Сашенька, не открывая глаз.

— Похоже, заходим в фарватер Темзы.

Я тоже не торопился открывать глаза. Тем более и так прекрасно знал, почему колокол вдруг ожил так рано. Хотя времени было уже почти десять утра. Но это по меридиану Санкт-Петербурга. А тут прям рань несусветная.

Она подумала над этим и решила, что ответ её устраивает. Потом сладко потянулась и чмокнула меня в щёку.

— Пора вставать, Николай Васильевич. Нас ждут великие дела.

И стукнула меня кулачком по груди, когда я изобразил громкий храп.

После этой небольшой прелюдии пришлось вставать.

Наверху действительно была Темза. Я вышел на палубу и минут пять просто стоял, привыкая к виду тусклого и жутко загаженного берега. По обе стороны реки были низкие берега, обжитые до последнего клочка. Ни одного пустого места. Сплошные старые покосившиеся сараи, низкие заборы, причалы, склады и развешанные между ними дырявые рыбацкие сети.

Но главное — движение. После Балтики, где в это неспокойное время встречный парус был целым событием, Темза выглядела как Садовое кольцо в пятницу вечером. Торговые корабли стояли вдоль берега на якорях, между ними во множестве шныряли лодки.

— Ника, они вообще берегов не видят? Или тут все бессмертные?

— Видят. Считают, что уступать должен тот, кому дороже утонуть.

— Логично.

Матросы как обычно драили палубу, боцман орал на кого-то у фок-мачты и искоса поглядывал на графа Соколова, стоящего у борта с идиотским выражением лица.

Кармайкл появился на палубе при полном параде и снова в новом кафтане. Где он его только погладить успел?

— Встанем на рейде Грейвсенда до полудня, — сообщил он. — Дальше без лоцмана капитан не пойдёт, да нам и не нужно. Сойдём там.

— А чего мы ждём сейчас?

— Английского бота с портовыми служащими. Он придёт, когда сочтёт нужным.

— А поторопить их как-то нельзя? У нас всё-таки официальная дипломатическая миссия от Императрицы Всероссийской?

— К сожалению, нельзя, — сказал шотландец с непроницаемым лицом. — Морской регламент.

Ветер всю дорогу был попутный, и Степан Михайлович уложился ровно в две недели. Встреч с французскими кораблями нам счастливо удалось избежать. Затевать лихие морские сражения в тот момент, когда на борту находится Сашенька, я бы не хотел. Вся эта батальная романтика с картин Айвазовского меня никогда не прельщала.

Кармайкл в своих расчётах времени в пути закладывал явно больше и теперь в тетради передвигал все встречи, которые успел сам себе распланировать ещё в Петербурге. Судя по лицу, встреч было много, и передвигались они плохо. Поэтому для него задержка в таможне была не столь критична.

Мещерский вышел к нам с кормы. Поверх парадного кафтана капитан накинул старый морской плащ, который вовсе не выглядел старым, хотя ему точно не один десяток лет.

— Это мой талисман, — проворчал капитан, когда я с удивлением взглянул на этот предмет одежды. — Всегда надеваю, когда входим в иноземные порты.

— Боитесь, что вас могут сглазить английские таможенники?

— А вы бы так не улыбались, господин граф. Моряки у нас все хоть и крещёные, но очень суеверны. И это вовсе не от недалёкого ума. Бывали, знаете ли, прецеденты.

— Господь с вами, Степан Михайлович, и в мыслях не было зубоскалить. Сам с большим пиитетом отношусь к приметам и обычаям народным.

— Вы, Ваше сиятельство, лучше скажите, людей своих всех с корабля забираете?

— Всех.

— Жаль. Пятерых я бы при себе оставил.

— Не продаются, если вы про это. — Я пожал плечами. — Они у меня люди вольные, но на контракте. И жалованье у них не чета матросскому.

— Да уж наслышан, — он вздохнул.

— На обратную дорогу верну их под ваше командование, Степан Михайлович.

Мещерского я за две недели успел зауважать. Он ни разу не спросил, почему именно меня отправили с казённой миссией на военном корабле, хотя ясно было, что вопросов у него накопилось.

* * *

Английский бот подошёл к нам только на следующее утро после того, как нам указали место стоянки для корабля, где мы и бросили якорь. Три пары вёсел, гребцы размашисто загребали ровным ритмом. Видно было, что подходить к бортам чужих кораблей для них дело такое же обычное, как для нашего дворника подметать двор. Даже вид большого военного корабля их не сильно смущал. Не впервой.

На палубу поднялся морской офицер, а следом за ним господин в тёмном кафтане с кислым выражением лица. Кармайкл представил его мистером Эдвардом Блейком, старшим служащим портовой конторы. Взгляд у этого Эдички был препротивнейший. Так и хотелось ему с ходу дать в морду. Чтобы знал, как надо кланяться перед русским генерал-майором и посланцем самой Русской Императрицы.

А он только глазами мазнул, кивнул и сделал вид, что нас с Сашенькой тут не существует, обращаясь демонстративно только к Кармайклу.

Мои мысли о какой-нибудь знатной пакости этому чванливому наглу были прерваны тихим шёпотом Сашеньки.

— Коленька, как-то мне нехорошо. Может спустимся в каюту?

— Ника?

— Никаких патологий не выявлено. Похоже, она просто испугалась, что ты и правда ему сейчас в морду кулаком зарядишь. У тебя такое выражение лица характерное было. Ты бы получше эмоции контролировал. Или это долгая дорога тебя расслабила?

— Понял, — вздохнул я и тут же сделал лицо попроще.

— Конечно, любимая, — улыбнулся я ей, — пойдём я тебя провожу.

Она посмотрела мне в глаза, как-то успокоилась и уходить передумала. У неё была в руках папка с описью пассажиров и нашего багажа, и она решила довести дело до конца сама.

Блейк говорил короткими рублеными фразами и сразу попросил бумаги. Мещерский папку подал, но с места не сдвинулся и присесть не пригласил, так что читать англичанину пришлось стоя.

— Шестьдесят шесть орудий?

— Ровно столько, сколько написано, — ответил капитан.

— Заряжены?

— Мы вошли в чужие воды. Разумеется, нет.

Мещерский отвечал по-английски с акцентом, но вполне понятно.

С кораблём разобрались быстро. Дальше Блейк перешёл к пассажирам, и тут началось самое интересное, потому что вперёд выступила Сашенька.

Опись она подала сама. Я специально отошёл на два шага, чтобы не мешать.

— Платья, ткани, ноты, посуда, напитки, съестные припасы, украшения, образцы изделий, — прочитал Блейк. — Что из этого предназначено для продажи?

— Ничего, пока я не договорюсь с английскими купцами.

Английский она не знала, и Кармайкл любезно переводил ей слова этого утырка и её ответы ему. Она при этом так мило улыбалась, что все офицеры вокруг подтянулись чисто инстинктивно. Но этот портовый сморчок даже бровью не повёл.

— Если товар будет продан, потребуется отдельная запись.

— Тогда мы её и сделаем, — ответила жена, перестав улыбаться.

Зато я изобразил некое подобие волчьего оскала, чем, похоже, наконец-то слегка вывел его из себя.

Блейк повёл пальцем по строкам и споткнулся.

— Здесь написано «наливки». Что это?

— Это такое вино из ягод.

— Ягодное вино у нас у самих есть.

— У вас есть ягодное вино, — согласилась Сашенька. — А это наливка.

Англичанин посмотрел на неё, потом на опись, потом снова на неё. Кармайкл кашлянул и попытался объяснить разницу. Через минуту выяснилось, что объяснить разницу между наливкой, настойкой и ратафией по-английски наш шотландский переводчик не может, и Блейк принял волевое решение записать всё как «крепкие напитки на ягодах и травах, для личного употребления».

— А это? — Он ткнул в следующую строку. — «Припасы к столу». Какие именно?

Сашенька набрала воздуха, и я понял, что сейчас будет.

— Икра паюсная и зернистая, — начала она. — Рыба солёная, копчёная и вяленая. Грибы сушёные и солёные. Мёд трёх сортов. Крупа гречневая.

Кармайкл совсем приуныл, но старательно пытался переводить непонятные англичанину термины и названия.

— Крупа? — Блейк поднял бровь.

— Гречневая.

— Зачем?

Вот тут пауза получилась совершенно естественная. Потому что как объяснить англичанину, зачем русский человек везёт через море гречку, я и сам не знал.

— Затем, — всё-таки влез я со своим комментарием, — что в Лондоне её нет.

Говорил я по-русски, ведь для всех тут я английского тоже не знал. А разговаривать на немецком или французском с этим портовым чинушей было точно бесполезно.

— В Лондоне есть всё, — с достоинством ответил Блейк и вскинул подбородок, в который мне тут же опять захотелось врезать от всей своей русской души.

— Мистер Блейк, — вмешался Кармайкл, — я живу в Лондоне сорок лет. Гречки у нас нет.

Англичанин записал «крупа, сорт неизвестен» и перешёл к моему грузу. Тут ему стало заметно легче: оружие, приборы, книги, карты и лекарские припасы — вещи понятные, и вопросы пошли точнее.

Карты я заявил как личные рабочие материалы. Оригиналы показывать не собирался, а листы, подготовленные для торговли, лежали отдельной стопкой у меня в самом низу сундука с одеждой. Ника контролировала досмотр как диспетчер: заранее сообщала, к какому ящику служащий пойдёт, и сколько секунд у меня есть на удержание «покер-фейса».

Блейк снял печать с «лекарского сундука», вызвал корабельного лекаря для порядка и взял в руки один из флаконов. Кармайкл оказался рядом раньше, чем я успел открыть рот. Что было неудивительно: такой же флакон он купил у меня в Петербурге. Вот только из-за отсутствия денег вынужден был рассчитаться распиской.

— Это личные лекарства графа Соколова, — объяснил он. — Не для продажи, внесены в дипломатический перечень.

— Вижу. Каков состав?

— Старинный семейный рецепт, — вновь вмешался я. — Ныне, к сожалению, утерян при пожаре.

Блейк аккуратно поставил флакон обратно, но вопросов больше не задавал. Он, видимо, вспомнил про попытки объяснения состава наливки и сразу потерял интерес к рецептуре наших жидкостей.

Шотландец дождался, пока Блейк отойдёт, и тихо сказал:

— Деньги будут у меня завтра.

— Тогда и получите флакон.

Он поджал губы, но спорить не стал. Кармайкл вообще ни разу за всю дорогу не изобразил, будто помогает мне по доброте душевной. Для него это только часть нашей сделки.

Последней проверяли команду. И тут английская бюрократия меня особо ничем поразить не смогла. После эпопеи с получением паспортов на своих «людей» в Петербурге, я уже ничему не удивлялся.

Семён вывел людей на палубу. Плечом он двигал осторожно, а синяк над воротником выглядел настолько убедительно, что я сам на секунду поверил, будто парню действительно прилетело блоком.

— Ты ему что, специально синяк оставила?

— Конечно. У всех остальных изобразила только мелкие царапины после шквала. Это выглядело подозрительно.

— То есть ты его стукнула ради достоверности.

— Я просто не стала убирать видимые последствия травмы. Это разные вещи.

Блейк попросил выйти тех, кто раньше ходил на купеческих судах. Вперёд шагнули пятеро, заранее отобранные капитаном. Переводчиком в этот раз был помощник капитана.

Их опрашивали в стороне от нас, и на какое-то время мы с Сашенькой остались наедине с Мещерским.

— Долго будут опрашивать?

— Пока не надоест, — пожал плечами капитан. — Моряк про море всегда наврать может. Проверять-то негде.

— А если поймают на лжи?

— Значит, плохой моряк. — Он усмехнулся. Но мне как-то шутка не зашла, и он поспешил уточнить уже без улыбки. — Просто не дадут сойти на берег.

Вот ведь идиотизм. На остров можно попасть с моря вообще в любом месте, а они выискивают австрийских и французских шпионов только в портах. Или не только?

Ника гнала мне допрос прямо в голову, со всеми интонациями. Спрашивали, где служили, какие снасти знают, почему нанялись к сухопутному генералу. Один англичанин попробовал хитрость: вернулся к уже заданному вопросу другими словами. Получил тот же факт, но другими словами.

— Ты им ещё и формулировки меняешь?

— Естественно. Живые люди не читают заученный текст с одинаковой интонацией.

— А третий чего замялся?

— Он у нас боится высоты. Ты сам просил.

— Я просил, чтобы боялся! А не чтобы рассказывал об этом английской таможне!

— Он не рассказывает. Он стесняется. Это гораздо убедительнее.

Потом позвали Семёна.

— Что с рукой? — спросил Блейк.

— Блоком приложило в шквал.

— Кость цела, — подтвердил помощник капитана. — Работать может.

— Он в вашей команде?

— Нет. Но в море исполнял приказы наших офицеров.

— Хорошо исполнял?

В этот момент к проверяющим подошли мы с капитаном.

Мещерский услышал последний вопрос и посмотрел на Семёна.

— Если граф передумает и оставит его на корабле, возражать не стану.

Блейк записал. Кармайкл стоял чуть в стороне и слушал очень внимательно, но со своими комментариями не лез.

К полудню закончили. Бумаги вернули, списки заверили, высадку разрешили.

— Ваших людей могут опросить ещё раз в Лондоне, — сказал мне Блейк на прощание. — Особенно если они станут искать службу.

— Они уже служат мне.

— В Англии это редко мешает выслушать другое предложение, — ответил он и поклонился.

Он спустился в лодку, гребцы разом взяли воду, и чёрный бот с красной каймой пошёл к берегу.

Кармайкл стоял у борта и смотрел ему вслед.

— Дом, милый дом? — я усмехнулся. — Соскучились уже по родным берегам?

— Я шотландец. Шотландия вошла в состав Великобритании по Унии всего тридцать семь лет назад. И эти берега для меня вовсе не родные. — Он повернулся ко мне и на миг его лицо сделалось официально нейтральным. — Но я слуга короны. И буду исполнять её законы.

Я вспомнил справку Ники по нему. Но тут он и сам решил уточнить свои слова:

— Кармайклы родом из земли Лоуленд и Ланаркшир. Это ковенантерский юг. У нас нет килтов, клеймор и кланов. У нас есть помещики-виги, которые в Лондоне обычно одеваются по французской моде. Но мы все преданы королю и короне.

А ещё он забыл добавить, что его дед, первый граф, был государственным секретарём Шотландии и сторонником Унии. Династия вигов в трёх поколениях. И их же собственных соотечественников якобитов его семья вешала многие годы в угоду английскому королю.

Такого шотландца на мятеж против короны не сподвигнуть.

Но он ведь не знает, что Чарльз Эдуард Стюарт высадится на Эрискее 23 июля 1745 года. До восстания целый год. То есть, когда его собственная страна загорится, этот шотландский индюк будет сидеть в Петербурге в то время, как Лондон будет искать по Европе войска.

— Конечно, — кивнул я ему, — долг перед короной превыше всего.

И хрен он у меня получит русскую армию в помощь своему королю наглов.

— Ника, начинай мониторинг местного инфополя, как только мы сойдём на берег. Мы должны найти и получить бумаги Елизаветы в любом случае, даже если придётся тут всё сравнять с землёй. Но у нас на это, к сожалению, всего один месяц.

— Принято! — нейтрально отозвалась Ника. Без этого её традиционного хи-хи.

Ох, видимо, не до смеха нам тут будет совсем. Может, зря я Сашеньку с собой взял?

* * *

Глава 6

В воскресенье пятого августа Екатерина проснулась в шестом часу и, пока её одевали к обедне, успела узнать о вчерашнем вечере больше, чем если бы сама там была.

Первой прибежала Щербатова. Дарья не просто докладывала — она вываливала новости, почти захлёбываясь от переполнявших её эмоций: что у Румянцевых на Миллионной вчера была государыня, что кресло в зале стояло одно, что пели такое, чего никто прежде не слыхал, что сенаторы орали припев по-малороссийски, а старый князь Долгоруков, который теперь вовсе даже и не старый, плясал и не запыхался.

— И это ещё не главное, ваше императорское высочество!

— Погодите, — сказала Екатерина. — Плясал? В пост?

Дарья запнулась.

— Так ведь государыня дозволила. И стол был постный, весь, до последнего блюда. Грибы, каши, овощи, ягоды, взвары. Ни рыбы, ни молока, ничего такого.

— И плясали.

— И плясали, — согласилась Дарья и на всякий случай перекрестилась. — Может потому и плясали, что в этот раз на столе никаких особых новых блюд не было, как это обычно в салоне бывает.

— Так что же главное? — напомнила Екатерина.

— Ах, да! Доминика Николаевна пела дуэтом с графом Разумовским.

Екатерина отложила гребень.

— С Алексеем Григорьевичем?

— С ним! И объявили их вместе, громко, при всех, как указ читают: с высочайшего дозволения её императорского величества!

Нарышкина явилась четвертью часа позже и первым делом поправила слухи: гостей было не двести, как рассказывала Дарья, а чуть больше ста, князь Долгоруков плясал не всю ночь, а только один вальс с Клеопиной, и сенаторов было три, а не полдюжины. Всё остальное Анна подтвердила слово в слово, и от этого оно стало только хуже.

Про стол Анна подтвердила тоже: постный от начала и до конца, и, как ни странно, хвалили. Когда к вечеру кушанья вышли, тамошняя кухарка запекла всё, что нашлось в леднике, — грибы да овощи, — и вышло даже лучше первой перемены.

— Половина двора теперь говорит, что всё было благочинно, ибо присутствие государыни всё дозволило, — заключила Анна. — А другие шепчутся, что плясать в пост грешно было, дозволяй не дозволяй.

— Это кто же так смеет против воли государыни шептать?

Нарышкина прикусила язык и стрельнула глазами в Щербатову.

Обе сходились в одном. Вчерашние песни с танцами и пение дуэтом Разумовского с Ведениной было с высочайшего дозволения.

— Довольно, — сказала Екатерина. — А то опоздаем.

Фрейлины замолчали и взялись за ленты, а Екатерина посмотрела в зеркало. Но возникшая внезапно у неё мысль не давала ей успокоиться.

Она в России полгода. Приняла православную веру, приняла новое имя, учит язык до головной боли. Она держит свой первый Успенский пост, и старается блюсти все религиозные каноны. Но за эти полгода двор запомнил о ней ровно то, что она невеста наследника и что она немка.

А двор говорит больше о девице, которую привезли к ней в июле, и которую до того никто в столице и не видел никогда. Это потому, что она русская? Или потому, что племянница Соколова? И как она смогла уговорить Разумовского спеть с ней дуэтом, да ещё в салоне прилюдно, да ещё и в пост? Как это позволила императрица Елизавета Петровна?

* * *

В дворцовой церкви все стояли, как всегда: государыня впереди, за нею племянник с невестой, дальше по чинам, а дальше уже плотно, потому что в августе во время поста в церковь ходили все придворные, включая тех, кого в остальное время года не дозовёшься. Ну, может ещё на Рождество тут тоже бывает так же многолюдно, но Екатерина об этом могла знать только со слов своих фрейлин, которые стояли сейчас тут недалеко и тоже истово крестились.

Алексей Григорьевич Разумовский стоял шагах в десяти, чуть впереди и левее, и молился, одними губами вторя певчим.

Служба шла долго.

Недавно её миропомазали, и с тех пор она выучила порядок ровно настолько, чтобы не ошибаться: креститься тогда же, когда крестится государыня, кланяться тогда же, стоять ровно тогда же. Больше половины слов молитв она не понимала. Тем более эти слова заметно отличались от того языка, на котором тут все говорили.

Пётр рядом переступал с ноги на ногу. Делал он это тихо и, кажется, сам того не замечая: то опирался на левую, то на правую, попеременно вздыхая в такт своим покачиваниям. И в отличие от Екатерины даже не пытался вслушиваться в слова священника и певчих. Просто отбывал повинность.

Сама она простояла всю обедню строго по канону. Крестилась и кланялась. Кланялась и крестилась.

А потом запели «Достойно есть», певчие взяли высоко, толпа впереди чуть подалась, и в открывшемся просвете, у самой стены, между свечным ящиком и тёмным образом в углу, Екатерина увидела свою новую фрейлину.

Доминика стояла в стороне от всех, как стоят те, кому не по чину вперёд, и смотрела на неё.

Свечи. Тёмные волосы, синие глаза, наклон головы.

И сразу, целиком, безо всякого перехода — тот же образ, те же глаза, только волосы тогда ей казались светлыми.

Потом хор замолчал, толпа сдвинулась, просвет закрылся.

* * *

У Доминики сегодня был выходной. На службу ей надлежало явиться только рано утром в понедельник. Но она прибыла во дворец как только посыльный от Екатерины привёз ей письмо в дом на Фонтанке, где она теперь жила.

Доминика вошла и сделала реверанс так, будто ни вчера, ни в церкви не случилось ничего особенного.

— Вы хорошо спали, Доминика Николаевна?

Екатерина оторвалась от вышивания и махнула фрейлинам рукой, чтобы они её покинули. А Доминике сделала приглашающий жест на кресло напротив себя.

Нарышкина с Щербатовой сделали реверанс и, сочувственно косясь на Доминику, вышли за двери и плотно их за собой притворили.

— Благодарю вас, ваше императорское высочество. Мало, но хорошо.

Ника села в указанное кресло и с совершенно невинным выражением посмотрела на принцессу, ожидая новых вопросов.

— Мне рассказали про вчерашнее. Дважды.

— Я так и думала, — согласилась Доминика. — Анна Михайловна или Дарья Алексеевна?

— Обе. И немного путаясь в деталях. Но оно и понятно. Ведь их, как и меня, в салоне у госпожи Румянцевой вчера не было.

— Приглашения в салон готовила и отправляла сама Мария Андреевна, предварительно согласовав список гостей с государыней.

Екатерина усмехнулась. Естественно, что в пост позвать туда Екатерину с Петром Елизавета Петровна и не планировала. Зато, для других гостей место в салоне нашлось.

Она слегка наклонила голову в сторону фрейлины и, чуть понизив голос, спросила:

— Как вы это сделали?

— Что именно? — Ресницы у Доминики даже не дрогнули. Но никакого наглого блеска у неё в глазах Екатерина не заметила. Молодая фрейлина была невозмутима и учтива, как всегда.

— Всё. Я знаю, что вчера при государыне там пели новую песню, которой никто раньше не слыхал. Пел Алексей Григорьевич. С вами. И объявили это указом, явно, чтобы никто не посмел сказать про вас дурного. Кто это придумал?

Доминика немного помолчала.

— Дозволение просил граф Разумовский. Государыня дала. Мария Андреевна приняла это как указание.

— А песню?

— Песню принесла я.

— Откуда?

— Из дому, ваше императорское высочество. Николай Васильевич мне оставил шкатулку со своими песнями. Вот я и выбрала несколько. Что-то для его сиятельства Разумовского, что-то для певцов салонных. А одну можно было спеть только на два голоса. Она очень простая, и не требовала много времени на разучивание и репетиции.

— Спойте, — сказала Екатерина.

— Здесь?

— Здесь. Сейчас.

— Одна и без аккомпанемента?

Екатерина на секунду задумалась.

— А сможете музыкантов сейчас сюда привезти?

— Как прикажете, ваше императорское высочество, — Доминика склонила голову. — Но не всех. После вчерашнего выступления музыкантам нужен небольшой отдых. Я могу привезти четверых. Двух скрипачей, флейтиста и гитариста.

— Этого будет достаточно, чтобы продемонстрировать песни?

— Более чем, — Доминика опять поклонилась.

— Пошлите за ними сейчас же.

Доминика встала и вышла за дверь. Через пять минут она вернулась обратно и с поклоном сообщила, что музыканты прибудут в течение часа.

— Может позвать ещё графа Разумовского? Я бы хотела услышать, как это было там.

Доминика опустила глаза.

— Простите, ваше императорское высочество. Этого я сделать не могу.

— Отчего?

— Оттого, что указывать Алексею Григорьевичу не в моей власти. Он вчера пел со мной потому, что сам того пожелал и государыня дозволила. Если я пошлю за ним от вашего имени, я окажу вам дурную услугу, а если от своего — то это будет уже не услуга, а дерзость.

Дверь отворилась без доклада.

Пётр вошёл, как входил всегда — сперва заглянул, оценивая обстановку, будто проверяя, не выгонят ли, — увидел Доминику и остановился.

— Мне сказали, вы вызвали музыкантов? Будет концерт? Отчего меня не пригласили?

Обе девушки привстали с кресел и присели в реверансе.

— Не концерт, Пётр Фёдорович. Просто демонстрация песен, кои вчера были впервые исполнены в салоне госпожи Румянцевой.

— Вот как? Наслышан. Про это только ленивый нынче во дворце не говорит.

Он посмотрел на Доминику оценивающе и слегка ухмыльнулся. Понятно, что слухи ему донесли в том числе и те, которые вырисовывали и не очень лестную картину участия во вчерашнем представлении молодой фрейлины.

— Так это правда? Вы пели дуэтом с Разумовским?

— Так и есть, ваше императорское высочество, — Доминика кивнула. — Ту песню нужно было исполнять в два голоса. Сперва женский, а потом обязательно мужской.

И тут Екатерина услышала собственный голос, неожиданно для себя самой:

— Пётр Фёдорович. Раз графа Разумовского позвать нельзя, может быть, на этой небольшой демонстрации мужскую партию в этой песне споёте вы.

Стало очень тихо. И Доминика, и Пётр уставились на принцессу чуть ли не разинув рты.

— Я? — сказал Пётр.

— Вы.

— По-русски?

— По-русски.

— Я по-русски пою скверно, — сказал он и покраснел до ушей, потому что сказал это по-немецки.

— А я по-русски говорю скверно, — ответила Екатерина. — Но всё-таки очень стараюсь.

Пётр посмотрел на неё в полном недоумении.

— А что петь-то? — спросил он наконец.

Доминика подняла голову, и Екатерине показалось, что фрейлина ждала этого вопроса всё утро.

— Песня очень простая, — сказала Доминика. — Она на два голоса. Женский и мужской.

— Простая?

— Проще некуда. Женский голос исполняет простой куплет, а мужской потом поёт только припев, который повторяется. Нужно выучить всего четыре короткие строчки. Пока музыканты не приехали, мы можем разучить их вместе.

Доминика посмотрела на Екатерину.

Та захлопала глазами и внезапно тоже покраснела.

— Я?

— Это будет весело, ваше императорское высочество, — Доминика улыбнулась им обоим.

— И правда, не одному же мне тут отдуваться! — Пётр посмотрел на невесту с вызовом.

Та долго не раздумывала. Повернулась к Доминике и указала ей на стол, где лежали письменные принадлежности.

— Напишите нам слова и напойте, чтобы мы могли понять, как это надо исполнять.

И тоже с вызовом посмотрела на жениха.

* * *

Доминика пела медленно, старательно моделируя голосом мелодию, и помогала себе рукой, покачивая ею в такт.

Екатерина подняла глаза от листа бумаги, на котором латиницей были написаны русские слова новой песни.

— Это всё?

— Всё.

— Мы разучим её, — сказала она просто. — И потом споём.

— Кому? — спросил Пётр.

— Сперва моим фрейлинам. А потом государыне.

Он открыл рот. Закрыл. И кивнул.

В дверь постучали, и лакей доложил о прибытии музыкантов по приказу её императорского высочества.

Доминика вышла, чтобы их подготовить, а Екатерина стрельнула глазами в жениха.

Пётр сидел в кресле с невозмутимым видом, но кончики его ушей продолжали гореть красным. Выглядеть перед невестой он старался максимально мужественно, хотя это у него и получалось не всегда. Волнение перед предстоящей совместной песней заметно пробивалось через уши.

* * *

Через два часа непрерывной репетиции песня вдруг зазвучала. Да так, что пришедшие в покои принцессы фрейлины аплодировали стоя и кричали что-то восторженное, бурно выражая свои эмоции.

И только Доминика улыбалась молча. Ну, не могла она сразу же сходу передать в их матрицы сознания необходимые инфопакеты. Вот и пришлось целых два часа терзать бедного мальчика и девочку, чтобы они не восприняли свои выдающиеся успехи, как новое чудо.

— Ну как, Доминика Николаевна? Похоже на то, что вы исполняли вчера с Алексеем Григорьевичем?

— Пожалуй, это сейчас звучало даже лучше, ваше императорское высочество, — честно ответила фрейлина. — Не сочтите за лесть, но ваши с Петром Фёдоровичем голоса идеально подошли для этой песни.

Цесаревич выпятил грудь колесом и небрежным жестом отряхнул с манжета несуществующую пылинку.

— И, раз всё так удачно складывается, я могу вам предложить разучить сразу и вторую песню, которую ещё точно никто не исполнял?

Пылинка на манжете сразу же перестала сильно волновать Петра. И уши у него опять начали предательски краснеть.

— Эту песню тоже надо исполнять в два голоса? — Екатерина лукаво посмотрела на жениха.

— Да. — Доминика тоже улыбнулась. — Называется она «Тонкая рябина».

И музыканты по взмаху её руки заиграли новую мелодию.

* * *

К берегу нас перевозили на двух лодках, и всю дорогу я честно пытался испытать что-нибудь торжественное. Всё-таки я впервые сходил на берег этого легендарного острова. Не вышло. В прошлой жизни я до Англии так и не добрался: то денег не было, то времени, то визы, а под конец и желания.

И вот, пожалуйста, добрался. Правда, на двести восемьдесят лет раньше, чем собирался, зато сразу графом и с дипломатической миссией. Судьба у меня явно с чувством юмора, только шутки у неё длинные.

Мещерский остался у трапа и на прощание ещё раз напомнил про осенние штормы.

— Вернуться надобно до них, ваше сиятельство.

— Непременно вернёмся.

— Все так говорят, — сказал капитан.

Он перекрестил Сашеньку, а руку после этого пожал мне. Именно в таком порядке, и я даже не обиделся: за две недели я успел понять, что у Степана Михайловича свой список важного, в котором графы стоят где-то после погоды, парусов и порядочных женщин.

Лодка ткнулась в скользкие сваи, матрос подал руку сначала Сашеньке, потом мне, и я ступил на английскую землю. Точнее, на английские мокрые доски, потому что до земли было ещё шагов сорок.

— Ну как? — спросила Ника.

— Пахнет. Смолой, рыбой, углём и чем-то жареным. Они тут жир жарят? Фу!

— Сало. Плохо прокалённое, и жарят на нём второй раз.

Сашенька как раз задумчиво нюхала воздух, и по лицу было видно, что ей эти ароматы тоже не внушают никакого доверия.

Кармайкл экипажи приготовил заранее, но ждать всё равно пришлось почти час: ящики перегружали с лодок на телеги под присмотром Семёна, который одной рукой ничего не поднимал и командовал строго в пределах роли.

Синяк над воротником у него за ночь пожелтел по краям ровно так, как желтеют настоящие синяки. Обстоятельная у меня девочка.

Я стоял на пристани Грейвсенда, смотрел на низкий берег, на дым над крышами и на мачты, которых было столько, что за ними не видно было горизонт. Через год всё это встанет на уши и запылает в горниле кровавого восстания.

Двадцать третьего июля тысяча семьсот сорок пятого года на песок дальнего шотландского островка сойдёт молодой человек с семью спутниками, и меньше чем через месяц половина Хайленда поднимется за него.

А потом будет Каллоден, и вырубленные кланы, и запрет на волынку с килтом, и всё то, о чём в этой стране пока не подозревает ни одна живая душа.

Кроме меня одного. С подачи моей встроенной в голову никипедии.

Стоишь такой на пристани, вокруг мужики таскают ящики и переругиваются, чайки орут, где-то жарят своё несчастное сало, — и ты один на всём острове знаешь, что у них тут начнётся через десять месяцев. Ощущение, надо сказать, поганое. Как будто подглядываешь в щёлку.

— Пап, ты стоишь неподвижно вторую минуту. Кармайкл уже дважды на тебя посмотрел.

— У нас всего месяц. Маловато.

— Уже двадцать девять дней.

— Спасибо. Умеешь подбодрить.

Двадцать девять дней на страну, которую я вижу впервые. А планов громадьё!

Пока считали груз, вокруг нас нарисовались местная портовая шпана. Старший ватаги тощих оборвышей предложил за пенни показать лучшую гостиницу, а заодно достать любой товар без лишних вопросов.

— Нам не нужна гостиница, — сказал Кармайкл, не поворачивая головы.

— А товар?

— Тоже.

— Значит, вы сами не знаете, что вам нужно, — сообщил пацан с таким видом, что я чуть не полез за кошельком просто из уважения к постановке вопроса.

Шотландец открыл было рот, чтобы позвать слугу, но я его остановил. Мальчишка мне понравился: наглый, шустрый.

— Что он говорит? — поинтересовался я, по-прежнему делая вид, что ни слова не понимаю по-английски.

— Предлагают найти нам гостиницу или товар, который нам нужен.

Джон скривил лицо и будто сплюнул.

— Местные отбросы. Часто воры и убийцы. Не слушайте его.

— Первый англичанин, который предлагает нам свои услуги. Это же интересно.

Парень стоял рядом и вслушивался в наш разговор, и вдруг на неплохом французском обратился уже ко мне, явно угадав тут настоящего клиента.

— Месьё нужны услуги в порту? Я готов найти любую информацию всего за пенни.

Звали пацана Том. Портовые обычно знали несколько иностранных языков, поскольку приходилось часто общаться с матросами из разных частей света. Не сказать, что Том был полиглот, но бегло владел ещё немецким и испанским.

Сколько тут платят грузчику за день, он назвал сразу и без запинки — то ли спрашивали не впервые, то ли сам прикидывал не раз. Ника пересчитала это на хлеб и на уголь и вывела мне перед глазами три коротких строчки.

— Взрослый мужик себя вполне прокормит. Но чтобы кормить семью придётся влезать в долги. Поэтому многие тут отрабатывают долг.

— И, похоже, никогда его так и не отработают.

— Стандартная практика экономического рабства.

— А на верфях? — спросил я вслух.

— Смотря что умеешь, — пожал плечами Том.

— Ты что умеешь?

— Всё понемногу.

Ответил он как взрослый на бирже подённой работы. Лет ему было двенадцать, из них минимум восемь трудового стажа, и «всё понемногу» в его исполнении означало ровно одно: возьмут куда угодно и заплатят как мальчишке.

Кармайкл, глядя на нашу активную беседу, сунул ему монету и велел найти старшего возчика и передать, что третью телегу поставили не в тот ряд. Том зажал монету и умчался.

— Вы заплатили за то, что и так бы решилось само через пару минут, — заметил я.

— Я заплатил, чтобы он ушёл и не морочил вам голову своими рассказами про трудную жизнь.

— Мне он показался вполне разумным.

— Все они стараются казаться разумными, пока не срезали у вас кошелёк и не всадили нож в спину, — сказал шотландец, и ни одна жилка у него на лице при этом не дрогнула. — Но мы скоро уже отъедем, так что думаю риск не очень велик. Тем более с вашей охраной.

Он кивнул на рассаживающихся по телегам моих ботов.

Сашенька всё это время стояла чуть в стороне, пока горничная поправляла ей складки дорожного платья, и смотрела вдоль пристани. Я проследил за её взглядом и увидел у стены мужика с забинтованной ногой.

Перед ним на рогоже лежала пара чужих башмаков, он предлагал прохожим починить обувь. Чуть дальше хозяин склада набирал грузчиков и выкликал по одному, очередь перед ним таяла, и раненого он не позвал ни разу и, судя по всему, не собирался.

— Здесь нет помощи тем, кто пострадал на работе? — спросила жена.

— Есть общины при церковных приходах. Есть частная благотворительность, — ответил Кармайкл и пожал плечами.

— Я спросила не о милостыне.

Шотландец кивнул и ответил без всякого удовольствия:

— Если кто-то пострадал на работе, то владелец дела может помочь хорошему работнику. Если сочтёт нужным.

Сашенька больше ничего не спрашивала. Я тоже. Не вслух.

— Ника, что с ним?

— Разгрузка угля, травме четыре дня, хозяин склада выплатил половину дневного заработка. Он рассказывал об этом мальчику, который сидел рядом до нашего появления.

Мужик у стены поправил повязку и снова грустно уставился на прохожих.

* * *

До Лондона было миль двадцать пять по хорошей дороге, и это оказалось самое полезное время за весь день, потому что Сашенька в карете взялась за Кармайкла всерьёз. Началось с того, что шотландец разложил на коленях расписание.

— Сегодня вам следует отдохнуть. Завтра утром я представлю графа людям, связанным с Адмиралтейством. Графиня сможет принять портниху и учителя танцев. Вечером частный ужин.

— Нет, — сказала Сашенька.

Я сидел рядом с женой и просто наслаждался тем, как она строит этого шотландца. Моя тихая и робкая Сашенька за три недели замужества развернулась вдруг в активную расчётливую акулу, которой палец в рот не клади. Я даже уже успел испугаться, что судьба подкинула мне шанс стать подкаблучником при такой суровой жене, но потом вдруг сообразил, что суровая она не со мной. Со мной она по-прежнему тихая и робкая. Хотя наши регулярные постельные упражнения быстро проявили в ней страсть и тягу к экспериментам, в повседневном общении со мной она была истинным ангелом во плоти.

Но когда речь заходила о защите моих, а теперь уже наших семейных интересов, тут она превращалась в настоящую валькирию, наблюдать за которой доставляло мне чистое удовольствие.

— Что именно вас не устраивает? — Кармайкл поднял глаза от бумаги.

— Почти всё. Портниху надо позвать сегодня вечером, и не одну, а с двумя торговками, которые возят ткани в хорошие дома. Учитель танцев понадобится позже, когда я узнаю, какие танцы здесь ещё не успели надоесть.

— Мы проведём в дороге несколько часов. Вам нужен будет отдых.

— Поэтому портниха и придёт вечером, а не днём.

— А ужин?

— К кому мы идём? — спросила жена и, когда Кармайкл назвал фамилию, спросила дальше: — Чем он полезен Николаю?

— У него родственник служит в Адмиралтействе.

— Родственник полезен. А сам хозяин нам зачем?

Шотландец молча сложил расписание пополам и сжал губы в тонкую линию. Я смотрел в окно и очень старался не улыбаться. К пятой строчке выяснилось, что примерно треть его расписания для нас существует потому, что «так принято». И это вовсе не экономило нам время. Скорее наоборот.

Потом она, с присущими женщинам эмоциями от вида чего-то удивительного, начала обсуждать увиденные из окна кареты женские наряды.

Кармайкл держался квартал, потом не выдержал и спросил, не собирается ли графиня одевать весь Лондон.

— Нет. Сначала хочу понять, кто одевает его сейчас, — ответила Сашенька и записала пару названий в книжечку.

— Пап, она за час собрала с Кармайкла больше информации о лондонской торговле тканями, чем за всё время плавания.

— Ты на чьей стороне вообще?

— На стороне фактов. Хи-хи.

Обедали мы на почтовой станции, и вот тут случилось то, к чему я, честно говоря, не был готов ни морально, ни как бы то ни было ещё. Нам подали варёную говядину, варёную баранину, варёную репу и варёный пудинг.

От мяса мы отказались, всё-таки Успенский пост. А репу и пудинг слегка поковыряли вилками. Всё было горячим, обильным и совершенно безвкусным. Отдельно принесли соус, который, по заверению хозяина, был лучшим в графстве, а по вкусу оказался мукой, разведённой в той самой воде, в которой варилось всё вышеперечисленное.

— Ника, скажи мне, что это исключение.

— Это станция на почтовой дороге. Кормят проезжающих, которые всё равно торопятся.

— То есть будет ещё хуже.

— В богатых домах будет дороже.

— Я спросил не про цену.

— Я знаю.

Сашенька попробовала соус, отложила ложку и посмотрела на меня совершенно диким взглядом.

— Коля, — сказала она тихо и по-русски. — А они это едят каждый день?

— Судя по всему, с удовольствием.

— Но зачем?

— Привыкли.

— У нас даже в пост репу вкусно готовят.

Репу у нас парят, томят в печи с постным маслом, режут в горшок с крупой. А тут её уварили в воде до состояния, в котором она уже ничего о себе не помнит.

Кармайкл ел молча и в разговор не лез: тридцать семь лет назад его страну присоединили к этой, и с тех пор он, надо полагать, ест это в порядке государственной необходимости.

— Джон, — сказал я. — Когда мы устроимся, я приглашу вас на русский ужин.

— Граф, я вырос в Ланаркшире на овсянке и солёной селёдке, — шотландец аккуратно положил вилку. — Меня трудно испугать едой.

— Я не собираюсь вас пугать. Это будет обыкновенный ужин. Вы же помните, что ели у меня дома.

— Тогда я приду.

И придёт, никуда не денется. По глазам вижу.

А на выезде со двора нас догнала песня. Возчики впрягали лошадей, кто-то из них затянул, остальные подхватили — простую, с рваным ритмом под работу. Сашенька высунулась в окно и слушала, пока станция не скрылась за поворотом.

— Хорошая, — сказала она. — Надо было ноты записать, Коля.

Я моргнул. Слова, в этой песне были крайне неприличные.

— Да жалко, что не успели записать, — сказал я вслух.

Жена грустно кивнула и вернулась к своей книжечке.

А я посмотрел на шотландца и решил, что момент подходящий, чтобы задать тот вопрос, который висел у меня на языке с самого Петербурга.

— Джон, а где сейчас находится письмо Елизаветы Петровны, которое она писала вашему отцу?

* * *

Глава 7

Кармайкл не стал делать вид, что не понял, о каком письме идёт речь.

За окном тянулись одинаковые изгороди, Сашенька отложила свою книжечку, и в карете сделалось так тихо, что стало слышно, как впереди возчик разговаривает с лошадьми.

— В надёжном месте.

Писем от Елизаветы к отцу Кармайкла было несколько. Но для меня целью было только то, где она обязуется под полученные деньги предоставить Англии армию. Эту бумагу нельзя размножить, нельзя оспорить, нельзя объявить подделкой, не отрекаясь при этом от руки императрицы, и нельзя заменить вообще ничем. И хранилась она где-то в одном «надёжном месте».

— Ника, посмотри у него в голове, где это чёртово место.

— Смотрю. Он думает про комнату в доме, которого ты не видел, в графстве, где ты не бывал. Это дом его отца. Хочешь, опишу тебе дверь?

— И что мне делать с дверью?

— Вот и я о том же.

Вот тебе и всемогущая. Полный доступ к чужим мыслям, бесконечные мультифункциональные боты, любая внешность — и всё это упирается в то, что до места надо сперва дойти ногами.

У меня уже был целый список из способов получения искомого документа. Правда короткий. Выкупить или украсть. Именно в такой последовательности. Благо, у меня есть товар, который может сильно заинтересовать нынешнего владельца бумаг императрицы.

* * *

В Лондон мы въехали вечером, и последнюю милю карета шла шагом. Сашенька от окна не отрывалась: вывески, витрины, гербы на дверцах чужих экипажей — она требовала объяснений на всё сразу. У Кармайкла уже язык заплетаться начал, когда я тихонько сжал руку супруги и покачал головой на её вопросительный взгляд. Она замолчала. Но в её глазах продолжался калейдоскоп мыслей, которые по вполне понятным причинам захлестнули её голову, едва мы вступили на этот берег.

За границей Сашенька ещё ни разу не была. А тут ей предстояло как-то влиться в неизвестное общество. Кто же знал, что она так рьяно за это возьмётся? Для темы прикрытия основной миссии мне бы хватило просто пару раз показаться в здешнем обществе, подтверждая свой дипломатический статус. Но с Сашенькой ситуация поменялась ровно на противоположную. Теперь моя миссия выглядела второстепенной по отношению к масштабам задач, которые моя прекрасная супруга для нас тут накидала за время поездки.

* * *

Город оказался больше и грязнее, чем я себе представлял. Почти полмиллиона человек. Петербургу до этого расти и расти, а Москве для начала перестать гореть.

Мне Ника выводила поверх картинки короткие пометки: за приличными фасадами стояли склады и мастерские, а в переулках, куда мы не сворачивали, она успевала разглядеть комнаты, где жили по три семьи. Перенаселённость мегаполиса в сочетании с жуткой антисанитарией. Но это всё не касалось кварталов, где располагались дома аристократов. Которые в большинстве своём сейчас пустовали.

Светский Лондон в августе и сентябре был пуст.

Сезон столичной жизни идёт тут по сессии парламента, примерно с ноября по июнь; летом вся знать в своих поместьях, охотится и принимает гостей у себя. Я прекрасно понимал, что приехать в столицу Великобритании шестого августа — приехать в аристократически-мёртвый город: кого надо, того нет, а кто остался — второй ряд. Именно поэтому у нас было столько разговоров с Джоном на предмет целевых визитов. Приехали бы мы под новый год — выбор был бы намного больше. А сейчас приходилось выбирать.

Зато Сити не уезжает никогда. Торговля сезона не знает, конторы работают, биржа собирается, суда приходят.

Жизнь в Лондоне била ключом. Но не в том месте, которое было нужно мне, с точки зрения расширения моего контура влияния.

— Джон, а по какому случаю иллюминация? — всё-таки не выдержала двухминутного молчания Сашенька.

Кармайкл уже явно устал объяснять, но всё же ответил ей по-французски:

— Ни по какому, графиня. Так у нас каждую ночь.

Вдоль улицы, сколько хватало глаз, стояли фонари. Не через один и не по три на квартал, как у нас на Невской першпективе, а подряд, ровным пунктиром до самого поворота, и дальше за поворотом тоже светилось.

— Девяносто четыре на одной этой улице, — подсказала Ника. — Масло, плоский фитиль, стекло протирают через день. Горят от сумерек до рассвета, круглый год. Платит приход по особому закону, восемь лет как приняли.

— Круглый год?

— И в полнолуние тоже.

У нас фонари жгли по росписи с августа по апрель, а в лунные ночи не жгли вовсе, потому как незачем жечь казённое масло, когда Господь уже посветил. Экономия. Здравый смысл. И темень такая, что зимой без слуги с фонарём приличный человек из дома не выйдет.

А эти жгли просто так. Каждую ночь. Восемь лет подряд.

— Прикинь, сколько это масла в год, — сказал я вслух.

— Уже прикинула, — отозвалась Сашенька, не оборачиваясь. — И сколько это стоит, и почему они всё-таки платят.

— И почему?

— Потому что ночью по такой освещённой улице ходят. А где ходят, там и покупают. Тут сейчас весь цвет мировой торговли собран. Колониальные товары.

Мимо нас пробежал мальчишка с горящей смоляной палкой, крикнул что-то в сторону серого дома и остановился, задрав факел повыше. Из дверей вышла пара, мальчишка пошёл впереди, и они втроём свернули в переулок, куда фонари уже не доставали.

— Провожатый, — пояснил Кармайкл. — Пенни до дома.

— А если он заведёт не туда?

— Бывает и такое, — согласился шотландец. — Но чаще доводит. Пенни всё-таки.

У соседней двери в железном кольце торчал кованый рожок, похожий на маленький опрокинутый колокол. Я не сразу сообразил, для чего он, а сообразив, невольно хмыкнул: факел суют туда и гасят, чтобы не сорить огнём на крыльце. Мелочь, а город, в котором такие мелочи предусмотрены на каждом доме, устроен всерьёз.

Где-то за домами простуженный голос прокричал время и прибавил, что всё спокойно. Как в Багдаде.

* * *

Собственного дома в столице у Кармайкла не было. 3-й граф Хиндфорд был уже пятый год шотландским пэром-представителем и в парламентскую сессию должен был быть в Лондоне, но уже три года постоянно разъезжал по заграницам. А содержать в столице пустой дом с прислугой было накладно. Поэтому он предпочитал обычно снимать дом на Грин-стрит, в западной части города. Но сейчас тот дом не пустовал, и требовалось какое-то время, чтобы подыскать подходящий особняк для нашего размещения. Благо таких особняков летом в столице сдавалось в аренду много — богатый народ предпочитал лето проводить за городом и охотно отбивал часть денег на ренте, сдавая свои столичные домики в наём. Деньги тут считать умели.

Поэтому на ночь мы остановились все вместе на постоялом дворе «Джордж» в Саутуарке.

Двор был с галереями в три яруса и на первый взгляд произвёл хорошее впечатление. Нам даже удалось немного поспать, пока шум с четырёх утра не поднял всех на ноги.

Оказалось, что Боро-Хай-стрит — активный транспортный узел кентского направления. Тут сходились фургонщики, гуртовщики, деревенские торговцы и лошади в количествах, каких я не видел и на конной ярмарке. Одной ночи в этом бедламе нам хватило, чтобы понять, что наш шотландский провожатый просто решил немного сэкономить мои деньги, о чём я его, впрочем, вовсе не просил. Чисто по привычке получилось. Жить на широкую ногу в Лондоне, соря деньгами направо и налево, мог себе позволить только монарх. Остальным гражданам страны от природы была назначена скромность и бережливость. Вплоть до жадности.

Отчитывать графа за такую заботу о моём кошельке я напрямую не стал, всё-таки это часть национальной культуры, но наутро, когда мы уже вышли из отведённых нам комнат, я вскользь заметил, что, если мы тут останемся ещё хоть на один день, то, вероятно, Кармайкл будет сильно мучиться, потому что рыцаря ордена Чертополоха тут узнают при свете дня и могут пойти кривотолки.

Он слегка покраснел и кивнул в ответ.

И уже к полудню мы перебрались на другой постоялый двор, отстояв пробку из повозок на Лондонском мосту, на котором ещё стояли жилые дома и жутко несло тухлой рыбой и нечистотами.

Постоялый двор «Белл-Сэвидж» на Ладгейт-Хилл был значительно комфортнее и тише. Здесь были весьма удобные апартаменты для богатых людей, которые приезжали в Лондон короткими наездами. Поэтому, едва мы с Сашенькой осмотрели свои трёхкомнатные «хоромы» на третьем этаже довольно большого здания, она принялась командовать моими людьми, чтобы заносили все вещи из повозок. Мы остаёмся тут!

— Сашенька, может всё-таки посмотрим какой-нибудь дом? — попытался было заикнуться я.

— Конечно, посмотрим, дорогой! Как скажешь! — ответила она с милой улыбкой, не переставая при этом разбирать и перекладывать наши вещи.

— Графине нужно отдохнуть? — поинтересовался Кармайкл.

Я как мог глазами показал, что для графини сейчас самое лучшее занятие — это перекладывать вещи. После почти бессонной ночи и ужаса на Лондонском мосту ей срочно требовалась трудотерапия. Хотя эта вонь ещё долго будет нас преследовать. Надо бы принять ванну.

— Я уже заказал ванну для её сиятельства, — отрапортовал, вытянувшись в струнку, бот Кошелев, покрутив своим кривым носом в стороны. — Тут один местный половой по-голландски понимает.

— Спасибо, Ника!

— Не за что!

— Молодец, Семён Прохорыч, — вслух одобрил я его и похлопал по плечу.

После чего сделал приглашающий жест рукой для Кармайкла.

— Мы можем пока сходить прогуляться, размять ноги перед обедом.

Выйдя на улицу, я уже не чувствовал неприятных запахов, преследовавших нас от самого моста. Ветер сменился, и теперь всю вонь уносило на юг.

Оглядевшись по сторонам, я с удивлением обнаружил, что наш новый постоялый двор стоял ровно на шарнире между двумя половинами города, которые были нужны для моих побочных задач. Сити был буквально в десяти минутах ходьбы: Треднидл-стрит, Королевская биржа, Английский банк. Причалы и река — столько же под гору. Вся банковская и торговая линия открывалась мне буквально в пешей доступности.

Улицы на запад от постоялого двора были полупустые: ставни домов, выходящих на проезжую часть, были закрыты, у половины подъездов нет ни одной кареты, дверные молотки на некоторых домах сняты — знак, что хозяев нет и стучать незачем. Целые ряды богатых фасадов, и за ними никого. Мёртвый сезон выглядел именно так: дорого и без людей.

Ника вела мне поверх картинки короткие пометки. За приличными фасадами почти сразу начинались склады и мастерские, а в переулках, куда мы не сворачивали, она успевала разглядеть лачуги, где жили по три-четыре семьи сразу. Для бедных мёртвого сезона в столице не было.

Мы вышли на длинную прямую улицу, и Кармайкл впервые за утро показал рукой вперёд сам, без вопроса.

— Там по прямой Мальборо-хаус.

Дом был красного кирпича, невысокий и без всякой пышности, с большим двором, отгороженным от улицы стеной. Ворота закрыты.

— Там живёт вдова герцога Мальборо, — сказал шотландец. — Она обычно на лето никуда не уезжает, хотя и может себе это позволить.

— Почему?

— Ей восемьдесят четыре года.

Мы прошли чуть вперёд, и я хотел уже спросить про следующий дом, но тут Ника подала голос:

— Он показал тебе не дом.

— А что?

— Он всю дорогу думал, как войти в эти ворота. Третий день придумывает варианты. Сколько она может дать, через кого просить об аудиенции, и не покажется ли это дерзостью.

— За купон?

— За купон. Он уже назначил для неё цену, но боится назвать её вслух. Боится, что герцогиня не поверит ему про твоё снадобье и выставит его вон. Эта дама даже короля не боится и держится к нему в оппозиции. И Джон боится ещё одного.

— Чего?

— Что она умрёт раньше, чем он дойдёт до её ворот и успеет сделать ей предложение, от которого она не сможет отказаться.

Я немного замедлил шаг и покрутил головой, разглядывая пустующие вокруг дома.

Всё это время я держал шотландца за человека, который тянет с бумагой и набивает цену. А у него в голове сидела старуха в закрытом доме, и он теперь собирается вокруг неё ходить кругами, не решаясь сделать тот самый шаг.

Мысль, которая крутилась у меня с момента высадки на берег, наконец-то сформировалась и я чётко увидел тот самый единственный вариант, который должен сработать стопроцентно.

Лондон пуст. Аристократы все сидят по своим поместьям, куда мне ещё как-то надо напроситься на приёмы. Ехать в самой столице пока не к кому. Все, кто мне нужен, будут здесь через три месяца, а у меня месяц. Значит, вся моя петербургская механика — салон, публика, слух, который сам себя разносит, — тут не сработает вообще.

Зато в городе остались те, кто уехать не может или не хочет.

Старуха-герцогиня, которой восемьдесят четыре и которая пережила двух королей, всю партию своего мужа и почти всех, кто ей был должен. Купцы, у которых торговля не знает никакого мёртвого сезона. И деловые конторы в Сити, где сидят чиновники, привязанные к столу круглый год.

Мне не нужно всё лондонское высшее общество. Тут есть все те, кто и так поможет закрыть мои задачи.

— Джон, — сказал я вслух, — планы меняем. Первый визит мы сделаем в Мальборо-хаус.

Кармайкл повернулся ко мне так резко, что чуть не уронил с головы шляпу.

— К герцогине?

— К герцогине.

— Граф, к ней не заходят просто так. Туда даже родственники Черчилль ждут приглашения.

— Значит, пойдём непросто. — Я улыбнулся ему самой доброжелательной из своих улыбок. — Осталось решить, кто из нас двоих будет просить аудиенции у старушки.

— Пульс, — доложила Ника с явным удовольствием. — И он второй раз за утро подумал слово «пополам».

— Просить буду я, — сказал Кармайкл. — Но вы должны понимать, граф: это не завтра. Подать просьбу надо будет письменно. И не факт, что её сразу рассмотрят. Неделя в лучшем случае.

По сведениям от Ники за эту неделю старушка ещё не успеет окочуриться, а я пока решу все остальные свои задачи.

— Значит, неделя. А завтра у нас что?

— Завтра у нас визит к леди Эшкомб.

Ну, леди так леди.

* * *

За Чаринг-Кроссом город переменился.

Пустые ставни кончились разом. Улица сузилась, наполнилась и загудела: подводы, носильщики, тачки, мальчишки с корзинами на головах, вывески в три этажа над головой, и всё это двигалось одновременно и в обе стороны.

Мы подошли к стоянке хакни-карет, современного аналога такси. Такие лицензированные крытые повозки, вовсе не напоминающие кэбы из фильмов про Шерлока Холмса. Но с номерами и с установленными тарифами. Хотя, как сказал Кармайкл, когда мы садились внутрь, кучера всё равно обсчитывают приезжих. Кучер услышал и только покачал головой. Обманывать аристократов было всё-таки чревато крупными неприятностями от местных властей.

Наш возница почти сразу перестал понукать лошадь для ускорения езды, и мы начали медленно протискиваться сквозь толпу горожан. Зато не месили грязь ногами.

Мы проехали под старыми воротами, перегородившими улицу поперёк, — карета едва прошла в проезд, и пришлось ждать, пока разъедется встречная телега. Наверху, на железной пике, торчало что-то чёрное и бесформенное.

— Голова стряпчего, — сказала Ника. — Двадцать один год. Собирался посадить на трон Стюарта, не успел. Их тут держат, пока не свалятся сами.

— Мило.

— Зато честно. На воротах написано, что бывает с преступниками. Хотя это и так наглядно видно.

Дальше пошли книжные лавки — сплошняком, витрина за витриной, и у каждой стояли и читали, не покупая. Потом улица поползла в гору, и слева поднялся собор.

Всё было в саже. Камень собора, стены домов, подоконники, воротники прохожих. Тут топят не дровами, а углём, который возят морем с севера сотнями судов, и город от этого весь ровного серого цвета, а бельё, как объяснил Кармайкл, за день теряет белизну и его перестирывают.

— И как они это терпят? — удивился я.

— Уголь дешевле дров, — пожал плечами шотландец.

Та самая национальная бережливость.

* * *

Треднидл-стрит оказалась неширокой улицей, на которой стояло здание, ничем не похожее на дворец.

— Это Английский банк, — сказал Кармайкл. — Десять лет как выстроен.

Я вылез из кареты и встал на узкий тротуар.

Ничего особенного. Портик, ряд окон, двери, у дверей два сторожа, которые ни на кого не смотрят. Мимо шли люди в одинаковых тёмных кафтанах, у каждого под мышкой папка или книга, и никто не спешил, но и не мешкал. Как заведённые.

Через дорогу, в большом дворе с колоннадой, была местная биржа. Стояли группами купцы, и каждая группа на своём чётко отведённом месте, как объяснил Кармайкл: тут гамбургские, тут левантийские, тут ямайские, тут прусские.

— Русские тоже есть? — поинтересовался я просто так, чтобы поддержать беседу. Ника всё равно уже всех посчитала по головам и вписала в своё инфополе.

— Есть. Их немного, и торгуют они только с англичанами из Русской компании, которые торгуют с русскими.

Вот, собственно, и вся нынешняя внешняя торговля в одной фразе.

Я смотрел на тёмные кафтаны с папками и думал совсем не про деньги.

Денег я себе достану. Деньги я умею делать из воздуха в буквальном смысле этого слова. А вот чего у меня нет и что мне взять негде — так это людей, которые умеют вести бухгалтерию двойной записью. Обучать таких слишком долго. Намного быстрее найти тут готовых и переманить. Задача номер два по списку моих дел в Англии.

У меня в банке сейчас сидят переведённые в статскую службу армейские офицеры. Люди честные, старательные и абсолютно несведущие. Они выучили то, чему я успел их выучить, и на этом всё. А тут по улице ходили сотни человек, которые с этим выросли.

— Ника, сколько тут получает такой специалист-учётчик?

— Клерк второго разряда — от пятидесяти до восьмидесяти фунтов в год. Старший — полторы сотни.

— А если предложить триста и квартиру в Питере или Москве?

— Тогда они спросят, где эта такая Россия, и не заманивают ли туда людей, чтобы их съесть. Хи-хи! Они просто не поверят.

— Пусть спрашивают. Будем убеждать. Сколько таких, кто может согласиться?

— Из тысячи? Может, трое. Хотя, тебе больше и не надо.

— Ника, мы уже об этом говорили. Я не собираюсь набирать в свои проекты одних ботов. Да, я знаю, что они всё могут делать в тысячу раз быстрее и лучше, но какой в этом смысл?

— Не спортивно?

— Вот и я о том же! Мне и так уже приходится постоянно наступать на горло своей совести, когда пользуюсь твоими роялями и плюшками, как какой-то читер. Приятно, конечно, чувствовать себя всемогущим и неуязвимым. Но разве это жизнь?

— Я же хотела как лучше, — грустно ответила она. — Чтобы тебе приятнее было.

— Ника, спасибо! Честно! Но давай я сам немного напрягусь хоть иногда, чтобы совсем мозг не атрофировался.

— Через четыре дня будет активирована функция атомного моделирования. Просто напомнила, на всякий случай.

Голосок у неё был такой скромный и заискивающий. Прям дьявол-искуситель.

Я вздохнул.

— Хорошо. Позже разберёмся с этим. А пока давай про спецов.

Трое. Трое человек, которые поставят мне работу с документами и учёт так, как ставят её здесь, и научат моих офицеров не за год, а за месяц.

— Ника, найди-ка тех, с кем будет больше шансов на то, чтобы переманить их к нам.

— А говорил, что мои рояли тебя угнетают как личность! — фыркнула она.

— Это другое! — отмахнулся я стандартной отговоркой.

— Принято, — не стала она дальше ехидничать. — Веду активный поиск и ставлю метки по расширяющемуся инфополю на подходящих кандидатов в банковском секторе по уровню подготовки и стеснённым жизненным условиям.

* * *

На постоялый двор мы вернулись к трём часам пополудни.

Сашенька уже всё успела разложить по своим местам и проследила за размещением наших людей. Когда мы вошли, она уже прихорашивалась перед небольшим зеркалом, готовясь выйти на обед.

В большой таверне «Митра» на Флит-стрит нам без лишних вопросов выделили сразу верхнюю комнату для аристократов.

Пока мы ждали заказанные блюда, попивая из кружек местный аналог пива, который тут использовался вместо питьевой воды, я взглянул на кислое выражение лица Кармайкла и усмехнулся. Деньги ему вчера не привезли, хотя он и посылал за ними нарочного ещё от самого порта. И его это заметно нервировало.

— Вы, наконец-то, назовёте мне имя того, у кого находятся нужные мне бумаги? Кому их передали после смерти вашего отца? Царствие ему небесное.

Мы с Сашенькой перекрестились по-православному. Джон нас не поддержал. Пресвитерианин Церкви Шотландии. Они не крестятся.

— Никому, — сказал Кармайкл. Руки у него заметно дрогнули.

— В каком смысле никому?

— В прямом. Их никому не передавали. Судя по тому, что деньги я так и не получил, они там же, где лежали при отце.

Сашенька отставила кружку.

— Тогда почему вы две недели говорили «в надёжном месте», а не «у меня дома»?

Шотландец очень долго смотрел в окно. За окном ничего интересного не было: глухая стена соседнего дома и кусок неба над ней.

А потом он заговорил и говорил, не останавливаясь, минут пять. И всё это время руки у него мелко потряхивало.

Отец продавать бумагу не собирался. Старший Кармайкл распорядился ею в завещании, и распорядился в духе своего дома: письмо не семейное имущество, а дело государственное, и торговать им, как товаром, роду Кармайклов не пристало. Если корона когда-нибудь его потребует — отдать короне. А с короны взять только то, что семья в своё время положила: пятьдесят тысяч серебром и рост за прошедшие годы. Ни фартингом больше.

— Весьма достойно, — прокомментировал я, пока Джон переводил дыхание перед дальнейшими словами.

— Отец вообще был достойный человек, — согласился Кармайкл.

Пять лет бумага пролежала мёртвым грузом. Никому не нужное обещание, данное женщиной, у которой не было ни власти, ни видов на будущее.

А потом за три месяца всё перевернулось. В ноябре сорок первого Елизавета Петровна взяла трон. В феврале сорок второго новый государственный секретарь принял Северный департамент, а Россия была как раз в ведении Северного.

И бумага, не стоившая при жизни отца ничего, вдруг стала главным рычагом английской политики в Петербурге.

— И вы доложили о ней, — усмехнулся я.

— Да, я доложил.

— И вам предложили её продать.

— Мне указали её продать. Это разные вещи, но исход у них один.

Сделку составили и заверили честь по чести. Сумму назначили, и назначили её не Кармайклы. Бумагу оставили лежать в Ланаркшире до расчёта, а закрывать сделку поручили стряпчему в Эдинбурге: получил деньги — выдал бумагу, и дело кончено.

После чего Джон Кармайкл со спокойной душой уехал полномочным министром в холодную северную страну, будучи совершенно уверен, что деньги придут со дня на день.

Это было полтора года назад.

— Открылось, — сказала Ника.

— В смысле?

— В прямом. Всё это время у него в голове стояла заслонка. Он не думал про эту сделку — не «скрывал», а именно не думал, потому что стоило подумать, и пришлось бы допустить, что она сорвалась. Я видела край и не видела середины. Сейчас он сказал вслух, и заслонки нет.

— И что за ней?

— Много. Начиная с того, что он ехал в Петербург богатым человеком. В своих собственных расчётах.

Вот оно что.

Двадцать пять тысяч на аукционе он поднял не с пьяных глаз и не из тщеславия. Он поднял их, точно зная, чем расплатится. У него дома лежала бумага, за которую казна его величества обязалась заплатить сумму, покрывающую этот купон несколько раз подряд. Оставалось только вернуться и получить.

Он вернулся. Послал нарочного в банк от самого порта.

А денег нет.

— Джон, — сказал я как можно мягче, — а имя покупателя вы мне назовёте?

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне нечего вам продать, кроме этого имени, — сказал Кармайкл. — А я пока ещё не настолько беден.

Красиво ответил, ничего не скажешь. Мне даже стало неловко.

— Джон Картерет, — сказала Ника. — Государственный секретарь Северного департамента. Второе лицо в правительстве и первый враг братьев Пелэмов.

— Уверена?

— Он его сейчас думает через слово. Кстати, вот и разгадка Уайтхолла.

Да я уже и сам сообразил.

Человек, который не может получить своих денег от государственного секретаря, не пойдёт в контору этого секретаря просить жалованье. Там его встретят вопросом, почему он до сих пор в Лондоне, а не в Петербурге.

А в голове у меня уже разворачивалась моя встроенная никипедия, и информация в ней объясняла все новые обстоятельства.

Картерет в эти месяцы платит субсидии всем подряд: Ганноверу, Австрии, Гессену. Платит щедро, платит за короля и платит на будущее, которого не будет. Денег в казне под это нет, а казной с прошлого года распоряжается Генри Пелэм, который Картерета не переносит и который каждую его строку расходов режет с наслаждением.

Частная покупка русского документа за секретные суммы — ровно та статья, которую пелэмовское казначейство положит под сукно и не заплатит никогда.

И это не всё. Двадцать четвёртого ноября Картерет уйдёт в отставку. Совсем. Департамент отойдёт Гаррингтону, а вместе с департаментом — и все незакрытые дела бывшего секретаря, включая одну шотландскую сделку, о которой новый хозяин кабинета может никогда и не узнать.

То есть бумагу похерят окончательно. Без меня, без денег и без единого моего усилия.

Через три с половиной месяца.

А мы должны выйти в море шестого сентября.

Я сидел в верхней комнате таверны «Митра» и смотрел на пустую тарелку перед собой.

Но ведь кто-то типа Кармайкла может и напомнить об этих бумагах. Рисковать в этом деле я не мог.

— Джон, — сказал я, — а откуда вы вообще знаете, что бумаги не отдали? Может, просто деньги пока не дошли до Лондона?

Кармайкл поставил бокал с пивом на стол.

Судя по лицу, эта мысль пришла ему в голову впервые за три дня и понравилась ему чрезвычайно.

— Пульс, — доложила Ника.

— Ника, дай человеку помечтать.

— Мне бы доложили, — сказал он наконец, но как-то не очень уверенно.

— Кто? Стряпчий в Эдинбурге, который знает, что вы в России? Он вам письмо в Петербург отправит, а вы его получите к Рождеству.

Сашенька всё это время сидела молча и слушала. А тут подняла глаза.

— Джон, — спросила она, — а сколько отсюда ехать до Эдинбурга?

* * *

Глава 8

Утро восьмого августа началось с того, что я вдруг вспомнил про Преображение.

Позавчера было Преображение Господне — единственный день Успенского поста, когда разрешена рыба. Один день из четырнадцати, когда мы могли, наконец-то, нормально поесть. И провели мы его в дороге, между Грейвсендом и Лондоном, где нам подали варёную баранину, к которой нельзя было притронуться без рвотного рефлекса, и варёную репу, на которую без слёз было не взглянуть.

— Ты расстроен из-за репы?

— Я расстроен из-за принципа. Единственный день послабления за две недели — и тот пришёлся на английскую почтовую станцию. Могла бы напомнить, между прочим.

— Я напоминала. Ты сказал «угу» и полез в окно смотреть на изгороди.

Среда в Успенский пост — вообще сухоядение. Ни горячего, ни масла: хлеб, овощи и вода. Путникам в дороге, может, и было послабление, когда мы на корабле плыли и про пост не вспоминали. А теперь на берегу эта отмазка уже не сработает. Сашенька моя к вопросам обрядов и религии относилась серьёзно. А ломать её неокрепшую психику рассказами про то, как с моей точки зрения устроена эта реальность и про место бога в ней, было пока рановато. Да и ни к чему.

А вечером по плану Кармайкла нас ждут у леди Эшкомб, где нам, разумеется, подадут что-нибудь запечённое и совершенно недопустимое в православный пост, на который местным протестантам было глубоко плевать.

Прекрасное начало дипломатической карьеры. Русский посланник, который на первом же приёме не притронется ни к одному блюду, игнорируя местные правила гостеприимства.

Я постарался заглушить в себе позывы к хорошему куску запечённой говядины, мечты о котором меня преследовали ещё с отплытия из Петербурга.

— Ника, а покажи-ка мне, где наш шотландский попугай вообще был с шестого числа, как мы сошли тут на берег.

Передо мной развернулся список. Портной, ещё портной, банк, два частных дома в западной части, кофейня, снова банк, дом каких-то Пембертонов, наш постоялый двор шестнадцать раз, склад на реке, лавка книготорговца.

Столько мест за неполные трое суток. Человек работал.

Вчера я бы прочёл этот список и половины в нём не понял, но сегодня после короткой экскурсии по Лондону и пояснений Ники он читался как открытая книга.

Дважды посетил банк. Первый раз он ходил уточнять не пришли ли деньги от сделки по продаже интересующих меня бумаг, а во второй он ходил занимать денег на покупку моего купона. Судя по его кислой роже и отчёту Ники — в займе ему отказали. И между этими двумя визитами он успел свести меня к Мальборо-хаусу и целое утро придумывать, как войти в те ворота.

А Уайтхолла в списке не было вовсе.

Хотя логично было предположить, что, вернувшись на родину, в силу природной жадности первым делом он должен был побежать в родную контору за посольским жалованием. Но в этой конторе ему зададут вопрос: отчего вы, ваше сиятельство, в Лондоне, а не при русском дворе, куда вас определили? А потом могут запрячь какими-то новыми дипломатическими делами. А ему они сейчас ни к чему. Ему надо решить сперва главный вопрос. И он явно выбрал журавля в небе.

Кармайкл пришёл сам, к девяти, и по лицу его было видно, что ночь он провёл без сна и покоя.

— Граф, я еду в Эдинбург.

— Конечно, — согласился я.

Он явно готовил речь и приготовился её произносить, а я согласился с первого слова, и речь ему не понадобилась. Это его слегка выбило из колеи разговора.

— Вы… не возражаете?

— Джон, я вам больше скажу. Я оплачу вам дорогу туда и обратно.

— Это лишнее.

— Это не лишнее, это разумно. Вы поедете почтой, со сменой лошадей, а не так, как ездят экономные шотландцы. Шесть дней туда, шесть обратно. У меня каждый день на счету, и я не намерен ждать лишнюю неделю ради вашей бережливости.

Он постоял, посчитал что-то в уме и кивнул.

— Ника, не забудь отсканировать его дом в Ланаркшире?

— Само собой, если он туда зайдёт — будет и дом.

Вот ради этой одной фразы я и оплачивал ему дорогу.

Двенадцать дней из тридцати я отдавал человеку, без которого в этом городе не мог пока сделать ни шагу. Отпускал единственного проводника в английское общество. Добровольно и за свой счёт.

Оставалось решить, что делать со старушкой-герцогиней.

— Джон, ещё один вопрос. Купон. И герцогиня Мальборо.

Кармайкл замер.

Он понял сразу, о чём я, и понял, чем это кончится. Расписка на двадцать пять тысяч не оплачена, оплатить её нечем, а вернуться из Шотландии он может и через две недели, и через три. И всё это время в закрытом доме на Пэлл-Мэлл будет жить восьмидесятичетырёхлетняя женщина.

— Я собирался говорить с ней сам, — сказал он тихо.

— Я знаю.

— Откуда?

— Джон, я видел, как вы смотрели на её дом. Тут и дурак бы догадался о ваших планах.

Он молчал. Руки у него начали опять мелко трястись, а намалёванный по последней английской моде румянец на щеках стал особенно контрастным на фоне побелевшей кожи лица.

Но, как говорят наглы: ничего личного, только бизнес.

— Предлагать герцогине купон буду я, — сказал я. — Потому что вам предлагать нечего. Но говорить я буду и о вас. И половина суммы со сделки останется вашей.

— Но почему? — ошарашенно спросил он.

Хороший вопрос, кстати. И честный ответ на него был бы такой: потому что мне нужно, чтобы ты вернулся из Эдинбурга ко мне, а не к первому, кто предложит за бумаги моей императрицы больше.

— Потому что я держу слово, — сказал я вслух. — Даже когда это невыгодно. Такая привычка.

— У него опять пульс зашкаливает за сто сорок, — заметила Ника.

— Да я уже понял. Вон как покраснел, бедолага.

Кармайкл и правда заметно подрумянился. Отошёл к окну, глядя на улицу.

— Граф, — сказал он, не оборачиваясь, — в Лондоне до ноября вы никого из богатых и влиятельных не найдёте. Это я вам говорил и повторю. Но в августе начинают охоту. Женатый русский граф, приехавший официальным посланником, для приглашения на такое мероприятие подходит превосходно: диковинный, безопасный и ни на чью дочь не претендует.

— И вы можете сделать так, чтобы позвали?

— Конечно, — сказал шотландец. — Я не люблю долго быть в долгу.

Он повернулся, и вид у него был почти довольный.

Своё место в этой истории он себе только что вернул, отрабатывая половину суммы сделки за продажу моего «снадобья» герцогине.

— Ника, опять охота? Не на кабана хоть?

— В августе обычно на самцов оленей, а с первого сентября на куропаток.

— Олени? Это такие здоровые быки с ветвистыми рогами? Как Елизавета завалила? Тут такие тоже водятся?

— В больших поместьях тут это целый ритуал со всей церемонией: право нанести решающий удар принадлежит старшему по положению, как правило, копьём. А ещё тут тушу разбирают по строгому порядку. Тебе понравится. Хи-хи-хи!

Утешила.

После этого Кармайкл полчаса сам же уговаривал меня отложить его отъезд на сутки: мол, первый визит в английский дом без него — затея сомнительная, языка мы с Сашенькой не знаем, хотя там, конечно, многие говорят по-французски. Но он бы всё устроил и всех представил.

Я вежливо выпроводил его поскорее в дорогу. Терять лишнее время на его возвращение я не хотел.

— Тогда я напишу леди Эшкомб, — сдался он наконец. — Извинюсь и объясню, что уехал по неотложному делу.

— А вот это было бы очень любезно с вашей стороны. Только про суть дела писать не обязательно.

— За кого вы меня принимаете, граф?

Записку он написал при мне, и почерк у него оказался мелкий и удивительно аккуратный. Потом коротко, по-деловому, рассказал, кто предположительно будет там за столом, и к чему нам стоит подготовиться.

Хозяйка салона — леди Эбигайль Эшкомб — женщина живая и любопытная до всего нового. Хозяин — лорд Томас Эшкомб — человек ко двору близкий, хотя не очень влиятельный. Кто ещё — он не знал, потому что в августе список гостей никто заранее не составляет: зовут тех, кто в городе.

— Что мне о лорде Эшкомбе полезно знать?

Кармайкл подумал.

— Он любит хорошо одеваться.

— А почему они сами в Лондоне? У них нет загородного поместья?

— Есть. И оно не маленькое. Но леди Эшкомб имела несчастье несколько лет назад повредить там ногу, упав с парадной лестницы. С тех пор лорд иногда выезжает туда один. Зимой. Когда идёт охота на самок оленей. У них там неплохой парк.

Я посмотрел на него с удивлением.

— Нет, граф, — покачал он головой. — У них, конечно, приличная рента, но не думаю, что лорд раскошелится на ваше снадобье, чтобы вылечить ногу своей жене.

— Он так скуп? Или леди Эбигайль у него в опале?

— Скорее расчётлив. Леди красива и из старого богатого рода.

Он многозначительно повертел глазами.

— Хромая богатая красавица далеко не убежит?

— Что-то типа того. Хотя, даже если бы у неё вдруг появилась мысль развестись с мужем, то в Англии это сделать почти нереально. Единственный путь — частный акт парламента, то есть отдельный закон, принятый ради одного человека палатой лордов и палатой общин.

Он усмехнулся. Да — нереально.

— Зато у нас в Эдинбурге существует настоящий судебный развод за прелюбодеяние и за оставление супруга, — похвастался он своими шотландскими привилегиями. — Судит там Эдинбургская комиссарская палата, имеющая исключительную юрисдикцию по разводам. Дорого, но это суд, а не отдельный закон парламента.

Исчерпывающе. Спасибо, Джон. Что-то там у этого лорда с женой всё-таки не очень, раз наш шотландский друг решил провести мне такой подробный экскурс в историю разводов.

Просьбу об аудиенции в Мальборо-хаус Кармайкл написал ещё утром и теперь прочитал мне по-французски.

Безупречно. Специальный посланник её императорского величества, недавно прибывший в Лондон, свидетельствует её светлости глубочайшее почтение и покорнейше просит о чести быть принятым в удобное для её светлости время. Ни одного лишнего слова, ни одной ошибки.

— Джон, как вы думаете, сколько таких писем она обычно получает в неделю?

Кармайкл слегка удивился вопросу.

— Не знаю. Много.

— Восемь-девять в неделю, — подсказала Ника. — По процедуре их обычно читает секретарь. До неё доходит одно из четырёх, и он решает какое. Читает он как правило первые десять строк.

Вот и ответ. Наше письмо не дойдёт даже до отказа: его положат в стопку к семи таким же, и восьмидесятичетырёхлетняя женщина никогда не узнает, что кто-то её беспокоил.

Я вздохнул и покачал головой. Крючок должен быть такой, чтобы письмо не затерялось на столе секретаря герцогини и точно дошло до неё.

— Переписываем.

— Граф…?

— Садитесь, Джон. Я буду говорить, вы будете писать.

Он сел. Лицо у него было слегка растерянное.

Первое, что я велел вписать, было про снадобье.

«Посланник его величества короля Англии в России Джон Кармайкл 3-й граф Хиндфорд, с выражением крайнего почтения, сообщает её светлости о последних новостях, которые безусловно будут крайне интересны госпоже герцогине.

В столице России Санкт-Петербурге появилось удивительное снадобье, которое возвращает телу отнятые у него здоровье и годы. О чём есть доподлинные свидетельства очевидцев.»

Имён я называть не стал: русские фамилии для неё всё равно, что пустой звук. Только чины.

«Канцлеру Российской империи. Князю из древнейшего русского рода. Статс-даме её императорского величества. Основателю крупнейших железоделательных заводов империи. И многим другим, чему свидетелем был я лично.

Снадобье это не лежит нигде на торгу и не продаётся на бирже. Оно крайне редкое и дорогое, и предлагается только друзьям Российской короны по отдельному тайному регламенту императрицы Всероссийской.»

И в конце приписал коротко:

«Его сиятельство граф Соколов, полномочный посол её императорского величества императрицы Всероссийской Елизаветы Петровны прибыл в Лондон на военном корабле и с верительными бумагами, и он просит короткой аудиенции.»

— Граф, — не выдержал Кармайкл, — но так не пишут. Это… — он поискал слово по-французски и не нашёл. — Это же какая-то сказка.

— Сказка, — согласился я. — Джон, ей восемьдесят четыре года. Шестьдесят из них ей писали люди, которым от неё что-то было нужно. Она такие письма давно научилась читать быстрее, чем они пишут.

— И что же вы предлагаете?

— Ничего. В этом и штука.

Последнее, что я велел ему вписать, было единственное, чего в таких письмах не бывает.

Что от её светлости мне не нужно ровным счётом ничего. Ни денег, ни покровительства, ни рекомендаций, ни знакомств. Что я прошу всего четверть часа — и прошу их для того, чтобы она сама решила, нужно ли ей что-нибудь от меня.

Кармайкл подписал, посыпал песком и поднял на меня глаза.

— Вы понимаете, что после того, как это прочтут у неё в доме, слух про это разойдётся по Лондону быстрее ветра?

— Очень на это надеюсь, — кивнул я.

— Ника, дойдёт письмо?

— До секретаря дойдёт. Он такого точно ещё не читал.

— А до неё?

— А вот тут я тебе не помощник. Что он положит в стопку на прочтение герцогине, я узнаю только когда положит. В инфополе включу его через посыльного.

— Ответа раньше следующей недели не ждите, — предупредил Кармайкл уже в дверях. — И это если она вообще ответит.

— А если не ответит?

— Тогда подавайте прошение второй раз уже от себя. Ей восемьдесят четыре года, граф. Она отвечает не всем и не сразу, но обычно отвечает. Если, конечно, к тому времени не отойдёт в мир иной.

Так что первый визит, который я себе объявил вчера у её ворот, откладывался на неопределённый срок, а вместо него меня ждал вечер в каком-то столичном салоне, где соберутся те, кому некуда ехать загород. Нищеброды, чиновники и хромая красивая леди с какими-то явными проблемами в семейной жизни.

Во дворе уже стояла почтовая карета, оплаченная мной до самой границы. Шотландец забрался внутрь, и я увидел через окно, что к нему наконец-то вернулся нормальный цвет лица.

— Ника, докладывай раз в день, — попросил я.

— Раз в день скучно. Буду, когда станет интересно.

* * *

Шитые ещё в Петербурге два платья-сак по местной моде подверглись тщательной ревизии после поездки, и теперь одному из них предстояло сегодня поддержать дебют Сашеньки в светском обществе английской столицы. Шляпка, веер, брошь и перчатки дополняли её и без того весьма эффектный образ. Ведь она была молода, очень красива и чисто по-русски загадочна для всех местных жителей.

Сашенька собиралась два часа и за это время трижды меняла ленты, которые скрепляли верхнее платье (модест). Причёску, корсет, фижмы из китового уса под нижней юбкой и оба платья (верхнее и нижнее), составлявшие единый образ, ей помогли надеть служанки. Банты я предпочитал завязывать на ней сам, наловчился за время в пути. Заодно и обсудили предстоящий поход в гости.

Волновалась она сильнее, чем показывала, и я это видел по тому, как она разложила на столе всё, что могло понадобиться, а потом переложила заново.

— Николай, — сказала она наконец, не оборачиваясь от зеркала. — А что мы будем делать за столом?

— В каком смысле?

— В прямом. Сегодня же среда. Сухоядение.

Вот об этом я как раз и думал последние два часа, и додумался до простого и удобного решения: сидеть, есть всё понемногу и ничего не объяснять. Мы в чужой стране, мы в гостях, обидеть хозяев в первый же вечер — глупость, а Господь разберётся.

Я это ей и изложил.

Сашенька повернулась и посмотрела на меня.

— Но так же не правильно, — сказала она.

— Почему?

— Потому что нас тут никто не знает. Если мы сегодня съедим мясо, потому что неудобно отказать хозяевам дома, то завтра ты подпишешь что-нибудь не то, потому что неудобно отказать хозяевам страны.

Я открыл рот. Потом закрыл. Это была демагогия высшей пробы. «Сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст». Но она говорила это так искренне и с истовой верой в свою правоту, что я на мгновение даже слегка подвис.

— И как ты собираешься им объяснять, что мы не будем есть их угощение?

— Никак не собираюсь, — она поправила ленту в последний раз и встала. — Спросят — скажу. Не спросят — не скажу.

Она посмотрела на меня и мило покраснела.

— Пап, — подала голос Ника.

— Что?

— Я тут посчитала. За две недели в ваших разговорах она была права одиннадцать раз, а ты семь.

— Ты специально считаешь?

— Конечно! Это же так увлекательно!

В её голосе послышалось какое-то ехидство. Или мне это опять кажется?

* * *

Дом Эшкомбов стоял в западной части Лондона, на тихой улице. Три этажа хорошего кирпича, большая дубовая дверь, молоток, фонарь. И всё.

Сашенька вошла в прихожую быквально на полшага впереди меня, остановилась и начала медленно поворачиваться.

Я понял её сразу и почувствовал, как у меня самого дёрнулось что-то внутри.

Она искала глазами красный угол. Тот самый, с образом и лампадой, на который русский человек крестится, входя в чужой дом, — прежде чем поздороваться или снять шляпу. Вообще прежде всего.

Угла с иконой и лампадкой не было. Нигде. В комнате висели часы, зеркало и картины с изображением трёх скорее всего уже давно покойных Эшкомбов в париках.

Домик по нашим Питерским меркам был весьма скромный. Я не знаю, сколько тут могло вместиться гостей в пик салонного сезона, но ни сцены для музыкантов, ни места для танцев тут не было вовсе. Небольшие столики с креслами и диванами возле них, тёмные отделанные деревом стены и большие подсвечники вместо люстр. Они тут, похоже, в карты предпочитают больше играть, чем музыкантов слушать. И сегодня будет скорее просто званный ужин, чем салонный вечер.

Сашенька закончила оборот, чуть заметно опустила руку и присела в реверансе перед хозяйкой так, будто ничего и не искала. На лице у неё промелькнуло недоумение, но она быстро совладала с эмоциями и посмотрела на вышедшую нас встречать хозяйку дома уже вполне спокойным взглядом.

Леди Эшкомб оказалась, действительно, очень миловидной дамой лет тридцати. В отличии от большинства виденных здесь мною женщин — она была «в теле». То есть, не худая, как вобла, с осунувшимся лицом и раскрашенными щеками, а вполне себе эдакая пышногрудая дама с пухлыми губами и весьма шустрая на язык. По-французски она говорила даже свободнее, чем я ожидал.

Слегка прихрамывая на правую ногу, она тоже изобразила реверанс перед нами, после чего помахала запиской Кармайкла, которую она держала в руке, и объявила, что граф Хиндфорд уехал по делам, а стало быть, весь вечер принадлежит ей одной и никто сегодня, наконец-то, не будет говорить о политике.

Я уже начал перебирать в уме все иные темы для разговоров, вплоть до «как у вас тут сеют брюкву, с кожурою али без?», когда нас начали представлять другим гостям дома.

Гостей кроме нас было всего восемь человек.

Известный в Лондоне доктор Грендфорд с женой. Вдова капитана, приехавшая в Лондон хлопотать о пенсии. Какой-то портовый чиновник, тихий и, судя по всему, голодный. Немолодая пара из Сити с дочерью на выданье. И один человек, которого мне представили последним, — мистер Пембертон.

Ну, на безрыбье и рак — рыба.

— Стоп, — подумал я. — Пембертон?

— Он самый. Дом Пембертонов в твоём списке. Кармайкл был у него вчера в одиннадцать утра и просидел сорок минут.

— Денег занимать ходил?

— Ходил. Не дали.

— Богатый?

— Крупный судовладелец из Бристоля.

— Из Бристоля? Это же почти двое суток пути. Что он в Лондоне делает в это время?

— Испанские и французские каперы кошмарят морскую торговлю. С караванами, как правило, теперь ходит военный конвой. Плюс страховка морских перевозок резко подорожала. А ещё половину его людей с кораблей флот рекрутировал на время ведения военных действий. Вон он тут и пытается решить это всё.

— Бедолага! Сколько забот у богатых судовладельцев! Потому и денег Кармайклу не дал.

— А вот и не потому, — усмехнулась Ника. — Просто он умеет складывать два и два: рыцарь ордена Чертополоха возвращается из России с русским дипломатом и на следующий день бегает по городу за деньгами. Значит, у русских есть нечто, за что стоит платить. И он решил, что дешевле познакомиться с тобой напрямую.

Разумно. Я бы поступил так же.

Я посмотрел на мистера Пембертона другими глазами. И он на меня примерно так же. Джон ему точно не сказал причину, по которой он просил ссудить пять тысяч фунтов. Но сам факт того, что шотландский граф обращался к нему с подобной просьбой, значил достаточно много. Не прост этот мистер. И явно знает про меня гораздо больше, чем остальные.

Хозяин появился в столовой последним, минута в минуту к назначенному часу.

Лорд Эшкомб был высокий, сухой, лет пятидесяти, постоянно улыбался и кивал. Мне достался короткий поклон, Сашеньке — чуть более длинный. Но вот смотрел он почему-то больше на меня, чем на мою красавицу жену.

— Ника, а чего он так вырядился-то, как клоун? У Кармайкла тоже что-то похожее было у нас, но потом вроде как-то нормально стал одеваться.

— Это такой стиль модный. Называется «макарони». Последний писк столичной моды. Пастельные тона, красные каблуки, высокие надушенные парики, кружевные жабо.

— Да уж вижу. Теперь никак не развидеть. Сашенька вон тоже глаз отвести не может. Просто в шоке.

И тут меня поразила догадка, о чём мне намекал Кармайкл при разговоре о проблемах с разводами в Англии. Похоже, что у этой семейной четы проблемы не просто в схожести характеров и вкусов к классической музыке и живописи. Муж тут со странностями совсем другого толка.

И я снова повернулся к хозяйке, которая при появлении супруга как-то слегка приуныла и растеряла половину своей былой активности.

* * *

За стол сели в начале пятого.

Сашенька уселась на самый краешек стула без подлокотников, с идеально прямой спиной. Корсет мешал дамам сгибать спину, а фижмы под юбкой фиксировали попу на стуле так, что особо ей не поелозишь. Я внутренне содрогнулся, представив, какого ей так будет сидеть всё время. Но ускорить процесс сидения за столом пока не решался.

— Могу всем устроить лёгкое несварение желудка.

— Ника! Прекрати хулиганить! Мы в гостях! Не порть людям первое впечатление о нас. Да и хозяйка пока не заслужила, чтобы потом пошли слухи, что в её доме кормят людей отравой со слабительным.

Тем более, что с блюдами на столе вроде всё было хорошо. Если, конечно, исключить тот факт, что нам с Сашенькой это всё есть было неуместно.

Подали суп на говяжьем бульоне, а следом на стол пошла баранья нога, каплуны, пирог с телятиной и что-то ещё, дышавшее жаром через всю комнату.

По сравнению с завтраком, который нам подавали на постоялом дворе, это был просто королевский пир.

Сашенька поблагодарила и не притронулась.

Я поблагодарил и не притронулся тоже.

Секунд двадцать этого никто не замечал. На двадцать первой заметили все сразу, как это всегда и бывает.

Леди Эшкомб посмотрела на наши тарелки, потом на слугу, потом на меня.

— Вам нехорошо, граф? — спросила она по-французски.

— Всё прекрасно, — ответил я. — У нас пост.

За столом стало тихо, и в этой тишине доктор Грендфорд аккуратно положил вилку на край своей тарелки.

— Пост в августе? — переспросил он.

— Успенский, — ответила Сашенька тоже по-французски, спокойно и без единой извиняющей интонации. — Четырнадцать дней перед праздником Успения Богородицы. Держат все, от государыни до последнего мужика. Сегодня среда, а среда — самый строгий день.

— И что же вам сегодня можно?

— Хлеб. Овощи. Ягоды. Вода.

— А вино? — спросил лорд Эшкомб и улыбнулся мне самой своей приторной улыбкой.

Он молча кивнул слуге, и передо мной поставили бокал.

— Сегодня нельзя и вина, — я тоже улыбнулся в ответ.

Ну не обижать же хозяина за его же столом.

— И что вам будет, граф, если вы сейчас выпьете? Здесь нет ни вашего священника, ни вашей государыни. Кто узнает?

— Милорд, — сказал я, — в этом доме, я полагаю, тоже есть вещи, которые делают не потому, что кто-то смотрит.

Сказал вроде бы как-то двусмысленно, но лорд Эшкомб никакой обиды в моих словах не усмотрел. По-прежнему улыбаясь.

Каплунов унесли. Через десять минут перед нами стояли варёная морковь, горох, печёные яблоки, крыжовник и хлеб, а леди Эшкомб, окончательно повеселев, объявила всему столу опять по-французски, чтобы мы тоже понимали, что русские, оказывается, едят только то, что растёт, и что она об этом непременно расскажет леди Кэвендиш, которая в прошлом году уверяла, будто в снежной России едят исключительно медвежатину.

И через несколько минут весь стол наперебой рассказывал нам, у кого какие правила в семье и кто по каким дням чего не ест.

Сашенька сидела, слушала и запоминала, хотя ассортимент описываемых блюд не сильно отличался большим разнообразием.

Мистер Пембертон честно вытерпел суп, баранью ногу, каплунов, историю про русский пост, бокал лорда Эшкомба, варёную морковь и печёные яблоки. Держался он до сладкого, и я успел проникнуться к нему уважением: человек умел ждать.

А на сладком он попытался взять быка за рога.

— Граф, а зачем вы, собственно, приехали в Англию? Только по приказу вашей императрицы Елизаветы или у вас есть какой-то интересный товар на продажу?

Его французский был тоже весьма неплох.

Ну вот, наконец-то, мы и приступили к главному блюду на этих дружеских посиделках.

Я нежно пожал Сашеньке локоток, чтобы она не вмешивалась в беседу. Теперь настала моя очередь вступить в эту столовую войну.

* * *

Глава 9

Вечером восьмого августа Пётр Фёдорович явился в покои невесты второй день подряд, без приглашения и без доклада.

Нарышкина проводила его заинтересованным взглядом. Во дворце завтра об этом будут знать все.

— Мы будем сегодня петь? — спросил Пётр таким тоном, будто зашёл по дороге и вспомнил об этом только что.

Екатерина слегка покраснела и сделала книксен.

— Как вам будет угодно, ваше императорское высочество.

— Тогда я готов.

Доминика тоже склонилась в реверансе и по кивку принцессы поспешила за музыкантами.

Когда все уже выстроились и начали репетицию, выяснилось, что цесаревич вовсе не готов.

«Рябина» оказалась коварнее первой песни: строчек в мужской партии всего восемь, но они шли не после женских, а поверх, и Пётр всё время вступал не там. Доминика останавливала музыкантов, объясняла заново, отсчитывала рукой, и они начинали сначала.

На пятый раз безуспешных попыток попасть в такт Пётр швырнул лист на стол и сказал по-немецки, что это невозможно.

— Мне тоже не легко, — возразила Екатерина. — Страшно каждый раз, когда я тут открываю рот. Но я стараюсь, чтобы, как говорят в России, не ударить в грязь лицом перед её императорским величеством.

Пётр посмотрел на неё так, будто впервые сообразил, что она тоже здесь чужая. Потом молча поднял лист с пола и встал на своё место.

На седьмой раз вышло почти идеально.

— Вот теперь можно и государыне показывать, — сказала Екатерина, переводя дыхание и покраснев до кончиков ушей.

Пётр отвернулся к окну и минуты две смотрел во двор, пытаясь отдышаться.

Уши у него тоже горели.

* * *

Я развернулся к судовладельцу и приготовился к отражению атаки.

— Прекрасный вопрос, — сказал я. — А вы сами чем занимаетесь, мистер Пембертон?

— Кораблями, — ответил судовладелец, вскинув подбородок.

— И много у вас кораблей?

— Четыре своих и есть доли в чужих, — ответил он, явно не выдавая большую тайну. — В Бристоле.

— И как нынче дела в Бристоле?

Когда не хочешь отвечать на вопрос, важно заставить собеседника про него забыть и перевести беседу на него самого. Пусть говорит про свою боль.

И, похоже, я слегка перестарался.

Потому что мистер Пембертон, оказывается, ждал этого вопроса примерно так же, как я перед этим ждал его, и следующие десять минут за столом говорил только он. Почти все присутствующие так или иначе уже были в курсе текущих проблем Англии с морской торговлей. Но мне пришлось его слушать вместе с остальными, хотя большую часть информации, которую он так эмоционально вываливал на неблагодарных слушателей, Ника мне уже успела коротенько изложить перед столом. Но для судовладельца это, похоже, был прям крик души. Наконец-то он нашёл, кому можно излить наболевшее.

Дела в Бристоле были скверные, и виновата в этом была сперва Испания.

С тридцать девятого года идёт эта чёртова война, и у него закрыт испанский рынок. У английской короны с тринадцатого года есть договор — право поставлять невольников в испанские колонии, и держит это право одна компания в Лондоне. Бумага цела, а толку с неё никакого: порты заперты, испанские каперы сидят у Гаваны и у Канарских островов, и всякий, кто туда сунется, идёт туда на свой страх и риск.

— Пять лет, — сказал Пембертон. — Рынок уже как-то привык, что испанец далеко. Но теперь ещё французы.

В марте война пришла и с этой стороны, и это оказалось совсем другое дело. Испанец сидит за океаном, а француз стоит в Дюнкерке и в Сен-Мало, то есть в двух днях хода от устья Северна. Каперы в Канале работают постоянно, берут одиночек и отбившихся от каравана, и с весны их стало столько, что торговое судно без конвоя из Бристоля не выпускают вовсе.

— В феврале они собирались высаживаться, — прибавил он. — В Эссексе. Не дошли, буря разбила. Половина Лондона узнала об этом, когда всё уже кончилось, а я узнал в тот же день, потому что у меня в тот день стояли под погрузкой три судна и я считал, во что мне встанет неделя простоя.

Страховка на Ломбард-стрит за пять лет выросла вдвое. Конвоя ждут в Кингроуде по три недели, а бывает и по шесть, потому что военных судов на всех не хватает и всякий раз выясняется, что кому-то они нужнее.

— И вы за этим в Лондоне? — уточнил я.

— За этим. Четвёртый день хожу по трём кабинетам с одной и той же бумагой. А ещё, — и вот тут он впервые за вечер повысил голос, — у меня не хватает людей. Судно приходит домой. Становится на рейде. И к нему подходит шлюпка, и с борта снимают матросов. Не воров, не бродяг. Моих матросов, которые только что провели судно через океан. Их берут во флот, потому что флоту нужны люди, и никто не спрашивает ни их, ни меня. В апреле у меня так сняли одиннадцать человек с «Провиденса». Судно есть, груз есть, а вести некому.

— И что, нельзя ничем помочь?

— Можно выпросить протекции. Бумагу, по которой моих не трогают. Их дают, но мало и неохотно, и в каждом кабинете мне объясняют, что королевству сейчас нужнее.

— А что нужнее?

— Военный флот, разумеется, — со вздохом ответил Пембертон.

А я ведь тоже приехал в этот город набирать людей. Правда, деньгами и по доброй воле.

— Присяга и нужда, — обронил лорд Эшкомб. — Королевство имеет право на своих подданных, мистер Пембертон. Иначе его не будет.

— Разумеется, милорд, — согласился Пембертон. — Я только замечу, что подданные его величества, снятые с моего борта, служат ему на жалованье, которого не хватает их семьям, а семьи потом идут в приход, а приход — ко мне же, потому что я в нём плачу.

Все почти синхронно покачали головами, проявляя напускное сочувствие.

— Значит, испанцы с их колониями отпали, — сказал я. — А что же тогда осталось?

— Своё. Ямайка, Барбадос, Подветренные.

И дальше он объяснил мне устройство своего дела так же спокойно и подробно, как объяснял бы идиоту устройство мельницы.

Из Бристоля суда уходят гружёные: сукно и ситцы, ружья и порох, железо в прутьях и медные обручи, бристольское стекло, бисер, водка. Всё это идёт на Гвинейский берег и там меняется на местный товар. Оттуда судно идёт на острова. С островов уже домой везёт сахар, ром, патоку и табак.

— Три плеча, — сказал он с очевидным удовольствием, — и ни одного порожнего. Оттого пока и держимся. Но риск потерять всё из-за этой войны слишком велик.

Никто за столом особо не отреагировал на его слова, лишь Сашенька удивлённо на меня посмотрела. Интересно, она поняла, что этот владелец корабликов только что рассказал про торговлю африканскими рабами как про «местный товар»?

Как-то странно это всё. Сидим. Кушаем. А тут этот судовладелец вдруг нам всю подноготную местной торговли раскрывает сходу, даже толком и не познакомившись.

Леди Эшкомб всё ещё сочувственно кивала. Вдова капитана поинтересовалась, правда ли, что сахар в этом году подорожает.

— Ника, что происходит? У него и правда так всё плохо, или он почву для будущей торговли со мной так подготавливает? Сколько у него сейчас рабов в трюмах его кораблей?

Пауза была короткая, Ника считала быстро.

— Шестьсот одиннадцать. Это по накладным, которые он оставил в конторе. Но доплывает только две трети. Сопутствующие потери в пути.

Ага. Усушка-утряска. Живых людей.

Я сидел за чужим столом, в чужой стране, ел печёное яблоко и старался держать невозмутимое лицо. В чужой монастырь со своим уставом не лезут.

Стоило мне поднять вопрос о живом товаре, как наверняка уже через минуту кто-нибудь непременно спросил бы, а как в России поступают с крепостными крестьянами. И мне пришлось бы отвечать.

Для них рабство — это про чёрных африканцев, которых они и за людей-то не считают. И оно где-то там, в колониях, а не для англичан дома. А у нас в России оно узаконено со своими крестьянами, своей веры и языка. У меня в Ингерманландии мыза, и поместье у отца с крепостными, в домах люди, которые достались мне вместе с домами. Даже несколько перекупленных убийц в собственности.

Так что я на эту тему промолчал. И спросил о другом.

— Мистер Пембертон, — сказал я, — а из чего у вас сделаны эти четыре судна?

Он моргнул.

— Из дуба, граф. А как иначе?

— Я не про корпус. Такелаж. Паруса. Смола. Мачты. Канаты.

— А-а, — он понял и оживился. — Пенька рижская, лён, смола, мачтовое дерево. Всё северное. У нас своего нет и не будет.

— И покупаете вы это где?

— В Лондоне и Ливерпуле у тех, кто привёз из России.

— А вам не приходило в голову покупать напрямую?

— Приходило, — медленно ответил Пембертон. — Но в Лондоне с русскими торгует Русская компания, и больше всех Мэтью Шифнер с Брод-стрит. А в Бристоле нет никого, с кем можно про это говорить.

С Русской компанией было всё понятно — те ещё спекулянты. Но вот имя Шифнера меня заставило задуматься. Я вспомнил про склады в порту Петербурга, которые принадлежали фактории некоего Шифнера, где заправляли его сыновья. Через них шёл довольно большой объём контрабанды, на которую я уже успел наложить свои загребущие ручки.

* * *

Провожал нас лорд Эшкомб сам, до дверей, чего, судя по лицу хозяйки, обычно не делал.

В передней он слегка наклонился в мою сторону и тихо произнёс:

— Граф, вы уже представлялись ко двору?

— Пока нет, милорд. Государственный секретарь в отъезде, а без него, как мне объяснили, это лишено смысла.

— Вам объяснили не совсем верно, — всё ещё тихо сказал лорд Эшкомб. — Смысл появится, когда вы захотите не просто встретиться, а обсудить конкретные дела. Я мог бы ввести вас в круг.

И опять улыбнулся мне как родному.

Это что сейчас было?

— Масоны. — Ника изобразила вздох.

— Здрасте, приехали!

Он поклонился Сашеньке, даже чуть дольше, чем при встрече.

Уже у самых дверей, когда мы со всеми попрощались, вдова капитана, которая за весь вечер успела сказать нам от силы пару предложений, вдруг вышла вперёд и сказала, что её деверь держит свору в своём поместье в Хартфордшире и в начале осени непременно зовёт гостей, и что, если граф желает поохотиться, то она напишет.

Я ответил, что я безусловно польщён и буду рад откликнуться на приглашение.

— Врёшь, — заметила Ника.

— Разумеется, вру. Но дело есть дело. Пиши в список дел: Хартфордшир.

И лакей закрыл за нами дверь.

Мы уселись в подъехавший экипаж, и Сашенька наконец-то смогла выдохнуть и откинуться на спинку с блаженной улыбкой на лице.

Я тоже откинулся на подушку напротив неё и посмотрел на жену.

Сашенька явно сильно устала, но выглядела вполне довольной.

— Как тебе вечер, душа моя? Сильно утомилась?

Я взял её руку в свою и поцеловал.

— Этот лорд Эшкомб какой-то странный. А леди Эбигайль мне понравилась. Она хоть и улыбалась весь вечер, но, по-моему, она какая-то несчастная. И ты так ловко ушёл от ответа на вопрос Пембертона про цель нашего визита в Англию! Ты такой молодец!

Я только усмехнулся в ответ. Я тут строю какие-то комбинации с местными игроками с помощью роялей Ники, а моя красавица жена смотрит в самую душу людей, раскрывая их суть без собственного ИИ в голове.

* * *

По нашему уговору в то время, которое я проводил с Сашенькой в, так сказать, интимной обстановке, Ника отключала свои каналы связи и не беспокоила меня до самого утра.

Но когда я уже собирался спать, в голове вдруг раздался её голос:

— Есть новости из Петербурга.

— Что там?

Сон как-то быстро улетучился. По пустякам она вряд ли бы стала меня дёргать в такое время.

— Комиссия по государственным вложениям запросила опись имущества Столичного офицерского клуба. Со всеми строениями, службами и подсобными помещениями.

Я сел на кровати.

Дом на Фонтанке. Тот самый, который я купил у Шувалова за восемнадцать тысяч и в котором, кроме клуба, в подвале есть кое-что ещё.

— Кто подписал?

— Тот же секретарь, что подписал запрос о служащих малого двора.

— А что Румянцев ответил?

— Ответил строго по форме. Корнилов уже составляет опись.

— А опись положено делать с обходом помещений.

— Положено, — согласилась Ника. — Обход уже назначен на конец месяца.

И в подвал тоже будут лезть.

— Ника, ты ведь уже что-то придумала.

Она помолчала, хотя явно не для того, чтобы обдумать ответ, а просто для поддержания интриги. А потом я услышал её слегка насмешливый голос:

— Спокойной ночи, пап!

* * *

На следующий день утром я пошёл в Сити один.

Сашенька осталась дома разбирать письма. Три принесли рано утром, и все три были от людей, с которыми мы вчера сидели за одним столом. Здесь, как выяснилось, было принято писать на другой день после совместной трапезы, выражая своё удовольствие от прошлого общения. Даже если оно таковым не было.

Треднидл-стрит я уже видел третьего дня — снаружи и мимоходом.

— Ника, сколько кандидатов получилось подобрать?

— Трое. Как я и говорила.

— Почему так мало?

— Потому что остальные не поедут. И этих-то ещё уговаривать придётся. Времена, когда в Россию иностранные специалисты ехали за длинным рублём царя Петра, давно в прошлом. Теперь их и тут неплохо кормят. Особенно реальных спецов.

Первого звали мистер Тревис. Тридцать четыре года, главный учётчик в счётной палате, семьдесят фунтов в год, жена и четверо детишек. Я вызвал его из конторы, представился полным именем и предложил угостить его кофе, намекнув, что есть серьёзный разговор. Мы сели у Гаррауэя в Экчейндж-элли.

Мой английский был практически безупречным, с правильным британским выговором. Времени у меня было не очень много, поэтому общий язык мы нашли быстро.

Я не торговался и не намекал. Просто честно выложил перед ним все карты сразу: триста фунтов в год серебром, каменный дом в ренту, пять лет по контракту, дорога за мой счёт, право уехать по истечении. Работа строго по профилю в Императорском банке России.

Он выслушал и задал два вопроса.

— У вас в банке уже работают английские подданные, граф?

— Нет.

— А англичанину в России могут запретить выезд?

— Могут. Если он будет допущен к государственной тайне.

— И работа в императорском банке конечно же подразумевает такой доступ.

Это уже был не вопрос, а вполне логичное утверждение. Мужик и правда был хорошо подкован.

Мистер Тревис аккуратно отставил чашку с недопитым кофе, встал, поблагодарил и пожелал мне всяческого успеха. Совершенно искренне, кстати.

— Он тебе поверил, — сказала Ника, когда он вышел на улицу. — Но все сладкие условия, которые ты ему озвучил, — это, по его разумению, плата не за работу, а за риск. Если не убьют, то потом закуют в вечную кабалу.

Вот и делай людям хорошо.

— Ника, убери-ка у него воспоминания о нашей встрече. Незачем плодить лишние слухи про рекрутёра из России.

— Принято.

Я допил жиденький дорогущий кофе и пошёл за вторым кандидатом.

Мистер Уиткомб, двадцать семь лет, служит в конторе банковых билетов, семьи не имеет и должен портному девять фунтов. Он выслушал моё предложение почти с тем же спокойствием, что и предыдущий кандидат, и попросил времени до понедельника.

— Этот, скорее всего, согласится, — сообщила Ника. — Ему купцы рассказывали, что в России бабы красивые, каких во всей Англии не сыскать. А он холостой. Хорошая мотивация.

Третьего, мистера Кибла, я не стал пока искать и вызывать на встречу. Узнав от Ники, что его мать второй год берёт лекарства у аптекаря на Бишопсгейте в долг, и что долгу этому одиннадцать фунтов четыре шиллинга, я взял карету и поехал на этот Бишопсгейт.

Аптекарь долго не мог поверить, что аристократ оплатит чужой долг и не хочет, чтобы об этом рассказали должнику. Пришлось приплатить ещё шиллинг за понимание.

— Это как-то глупо, — заметила Ника. — Он же не узнает, что это ты.

— Узнает. Когда будем вести переговоры это станет дополнительным аргументом в мою пользу.

* * *

Дальше мой путь был в кофейню к Ллойду.

Она стояла совсем недалеко на Ломбард-стрит и на кофейню походила меньше всего.

Потому что это была контора по страхованию морских перевозок.

У входа висели листы с судовыми известиями — кто вышел, кто пришёл, кого взяли, кто не пришёл вовсе, — и перед ними стояла молчаливая толпа, как перед приказом по армии. Все вглядывались в мелкие строчки текста, от которых зависели страховые выплаты и котировки будущих страховок.

Внутри, в нишах за нагруженными бумагами столами, сидели люди, которые непрерывно что-то писали в толстые гроссбухи. Мне объяснили, что бумагу подписывают в несколько рук: один берёт на себя сотню фунтов риска, другой двести, и так, пока не наберётся вся стоимость. А ещё перестраховываются друг у друга, накручивая дополнительные суммы за увеличение или снижение рисков после получения сведений об инцидентах на море.

Мне нужно было понять, как работает формирование страховой цены на разные типы грузов, и как от этого меняется модель логистики. Вполне логично оказалось, что доставка караванов судов под конвоем военных кораблей обходилась дороже, но и страховка там была дешевле.

— Рабы не груз, — рассказал мне какой-то разговорчивый клерк после того, как я поинтересовался вслух о тонкостях страховки живого товара. — Их страхуют иначе, а обычно не страхуют вовсе.

— А во что встанет остальное? — спросил я, уже представившись по полной форме.

Он встал, поклонился и спросил: чьё судно, кто рекомендует и был ли я тут раньше? Я ответил честно на все вопросы, и он назвал ставку.

Ставка была вдвое против той, которую он же до этого называл сидевшему рядом человеку в сером сюртуке.

— А почему вдвое дороже?

— Оттого, граф, что его имя в этой книге уже больше двадцати лет, а у вас его, извините, нет.

Вот и весь философский камень. Деньги у меня в этом городе, может, и есть, а вот имени нет. А ценообразование напрямую от него зависит. Деловая репутация и кредитная история в Англии у меня отсутствует. И ладно бы на кредиты это как-то влияло, а то на тарифы. У нас в России тоже я в банке уже веду картотеку по потенциальным заёмщикам не по их званиям и титулам, а по деловой репутации. Но тарифы на обслуживание в банке у нас у всех равны. Ну, в зависимости от социального положения, конечно. Но это другое! Или нет?

Я вышел на Ломбард-стрит и постоял минуту. Шестьсот одиннадцать чернокожих невольников по накладным. Доплывает две трети. И вот здесь, в тёплой кофейне с судовыми листами у входа, эта одна треть аккуратно называется неизбежной убылью и заранее включена в ставку страховки груза. И ведь они вовсе не злодеи-работорговцы, а очень вежливые люди, которые просто делают свою работу.

Как-то меня сильно задела такая математика. Надо бы успокоиться.

И тут в толпе перед кофейней я услышал, как кто-то тихонько напевает знакомое до боли:

So close, no matter how far

Couldn't be much more from the heart

Forever trusting who we are

And nothing else matters

Я застыл столбом и начал глазами искать того, кто за два с половиной столетия до появления оригинала вдруг перепел бессмертный хит Металлики.

У меня аж сердце в пятки ушло.

— Ой, — вдруг сказала Ника. — Это мои музыканты в постоялом дворе сегодня упражнялись. Надо же поддерживать имидж, а то такая толпа слуг русского графа если будет просто без дела стоять, то пойдут разговоры разные. А оно нам не надо ведь, так?

— И ты зарядила музыкантов на концерт на постоялом дворе? С английским репертуаром?

— А что? Лишний пенни совсем не лишним будет. Тем более, народ встретил это с большим энтузиазмом. Вон уже и на улицах напевают. Хозяин постоялого двора аж слюной брызгал в восхищении.

— Погоди! Так Сашенька сегодня осталась там не из-за писем, а чтобы концерт организовать? Ты надоумила?

— А что сразу я-то?

В её голосе прям сквозило недоумение пополам с возмущением. Актриса!

— Ну а даже, если и я, так ведь, чтобы ей приятно сделать! А то после этого вашего званого ужина она какая-то расстроенная.

— Но английские песни?! Ты как это объяснила-то?

— Так готовились специально к поездке! Как его сиятельство Соколов команду на сборы дал, так и песни английские разучивать стали.

Она это произнесла голосом нашего старшего музыканта, который играл на скрипке и заодно дирижировал всем квартетом.

— А ничего, что эти песни в этой самой Англии и не знает никто?

— Ну, Англия страна большая, если с колониями считать… Мало ли в народе какой фольклор проявился. Вот в порту Петербурга у матросов и переняли.

Переспорить эту интриганку всё равно бы у меня не получилось. У неё ведь все ходы как обычно просчитаны. Поэтому я просто махнул на это рукой и пошёл в сторону Брод-стрит. Пора было уже познакомиться с моим бывшим соотечественником Мэтью Шифнером. Что-то мне подсказывало, что там мне будет очень интересно. И это что-то было вовсе не Никой.

— Может это чуйка? Хи-хи-хи!

— И откуда только в тебе столько сарказма?

Я покачал головой сам себе и пошагал по улице, пробираясь между встречными повозками, на ходу напевая прилипшее к языку: And nothing else matters!

* * *

Олд-Брод-стрит начиналась от Треднидл-стрит и шла на север к Бишопсгейту. По обеим сторонам улицы шли дома одной высоты и почти на одно лицо: четыре этажа, красный кирпич, подъёмные окна, ровный карниз. После пожара их строили разом и по одинаковым правилам. Вот что значит единая градостроительная политика! Как под копирку и ровненько.

Вывесок не было. Ни одной. На Чипсайде над головой висела целая ярмарка железных досок с башмаками, шляпами и золотыми ключами, а здесь — гладкие фасады и закрытые двери.

— Ника, а как тут находят нужный дом?

— Чужие никак. Сюда случайные люди не заходят с улицы. Сюда приходят к человеку, которого уже знают.

Улица при этом не пустая. По ней всё время ходили какие-то конторщики с папками под мышкой, бегали мальчишки-посыльные, ползли носильщики с ящиками образцов. И все они передвигались молча и по делу, и никто никому ничего не предлагал и между собой не разговаривал. Жуть какая-то!

Дом Шифнера Ника мне любезно подсветила, чтобы я долго не плутал и не расспрашивал местных. У стены рядом с дверью стояли четыре пеньковые бухты, аккуратно составленные и перевязанные, и на каждой висела свинцовая пломба с клеймом. Такая вот витрина.

— Ну да. Это образцы. Вчерашняя поставка. Он их держит на улице до полудня.

— Зачем?

— Чтобы все, кто идёт мимо на биржу, видели, что у него нового пришло.

Реклама — двигатель торговли!

Открыл мне не лакей, а мальчик лет четырнадцати в чистом переднике и с чернильным пятном на пальце.

За дверью оказался сквозной проход, вымощенный камнем, с низким сводом. По левую руку — лестница наверх. По правую — дверь без всяких украшений. Проход вывел на маленький двор, где стояла одноконная подвода, а над воротами склада торчала балка с блоком и верёвкой.

— Товара здесь нет, — прокомментировала Ника. — Он у него лежит у реки, на казённых пристанях между Мостом и Тауэром. Здесь только контора с бумагами и образцы.

Правая дверь и была той самой конторой.

Комната в два окна во двор, длинная и невысокая. Пол — голые доски, посыпанные песком. Вдоль окон три высоких табурета, и на двух из них сидят конторщики: один пишет, второй перекладывает листы и, судя по губам, что-то считает в уме.

Ни один даже не поднял головы на меня.

По стенам прибиты полки, на которых лежат толстые книги. Именно лежат, плашмя, корешками наружу: телячий пергамент, медные наугольники, на корешке написан год и название города. Я успел прочесть, пока шли: Петербург. Рига. Нарва. Архангельск. Ревель. Гамбург. Амстердам. Гулль. Ливерпуль. Бристоль.

На гвозде у окна висит железный прут с нанизанными письмами. Просто проткнуты и нанизаны, штук сорок, и на обороте каждого что-то надписано крупно.

— Это разобранная почта, — пояснила Ника.

В углу стоял железный сундук, привинченный к полу, с тремя замками в ряд.

На стене против окон — часы. Хорошие, с секундной стрелкой. И рядом с часами приколота бумага, написанная от руки крупно: расписание почт и число дней хода до каждого порта.

И ещё карта. Балтика целиком, от Зунда до Выборга, с промерами, и поверх неё, на отдельном листе поменьше, — план кронштадтского рейда.

Солидно и всё по делу. Никакой лишней мишуры и пафоса. Сразу видно, что бизнес тут поставлен давно и надёжно.

Мэтью Шифнер вышел ко мне сам, как только пацан доложил ему в приоткрытую внутреннюю дверь о приходе гостя.

Пятьдесят четыре года, с пивным животом и слегка кривыми ногами, как у бывалого моряка. Суконный кафтан без всякой отделки, парик простой как положено. Поклонился он правильно, но без подобострастия.

— Мэтью Шифнер! — представился он с полупоклоном. — Чему обязан, милорд?

Английский у него был чистый.

По данным моей никипедии, Шифнер был уроженец России немецко-балтийского происхождения, натурализованный в 1711-м. Внутри Русской компании он давно был своим. По бумагам. И чужой по крови. Старые английские дома негласно презирали натурализованных остзейцев. Расисты хреновы! Но это мне сейчас только на руку.

Когда после смерти Анны Иоанновны он растерял все свои привилегии из-за отстранения от дел Бирона, головную свою контору он перенёс сюда в Лондон, оставив в Петербурге факторию на своих двух сыновей. И с тех пор прежние барыши от беспошлинной торговли с Россией ему только снились.

— Господин Шифнер! — произнёс я по-русски. — Граф Соколов, посланник её величества императрицы Всероссийской Елизаветы Петровны.

— Ваше сиятельство! — тут же перешёл он на русский и поклонился намного ниже. — Это большая честь для меня! Прошу вас, проходите ко мне, — он сделал приглашающий жест рукой в сторону открытой внутренней двери в его кабинет. — Чай, кофе или чего покрепче? Сегодня с утра такой ветер с реки!

И он расплылся в совершенно искренней улыбке.

Не забыл ещё родной язык, немчура! Он родился в России и прожил там больше, чем здесь. Но постоянное общение с англичанами всё-таки сказывалось на произношении некоторых букв.

Я зашёл в кабинет, присел на кресло и с любопытством разглядывал обстановку.

Всё так же очень скромно и без излишеств: деревянные панели на стенах, камин, стол под зелёным сукном, два кресла, конторка. На стене — вид Петербурга с воды, гравюра, и я эту гравюру знаю, она продавалась у нас за полтора рубля.

— Скучает по своему старому дому в Петербурге, — прокомментировала Ника.

— Скучаете, наверное, по своему дому в Санкт-Петербурге? — вслух спросил я.

— Ваше сиятельство?! — голос у него слегка дрогнул, и он буквально рухнул на кресло напротив меня.

— Да не волнуйтесь вы так, герр Шифнер. У меня для вас хорошие новости с родины. Склады вашей фактории в Санкт-Петербурге теперь под моим контролем. С контрабандой, конечно, придётся завязать, но нас ждут более прибыльные взаимовыгодные отношения. Вы как, готовы выслушать моё предложение?

Руки у него начали трястись, и он буквально сполз с кресла на пол.

Хорошие новости они такие. Можно и инсульт схлопотать от неожиданности.

— Держу, — пробормотала Ника. — Инсульта не будет. У него в голове только что промелькнули суммы прежних его доходов. Бирон от него получил взятками в общей сумме больше ста тысяч рублей. Но Мэтью об этом совсем не жалел, потому что сам зарабатывал кратно больше.

— Удачно я так зашёл.

И я улыбнулся ему своей самой очаровательной улыбкой. От чего этот старый пройдоха только ещё больше побледнел.

* * *

Глава 10

Поднимать купца пришлось вдвоём с прибежавшим на шум пацаном.

Мэтью Шифнер весил изрядно, а помогать нам не пытался вовсе. Мы усадили его обратно в кресло, мальчишку я отправил за водой, а сам взял с конторки графин, понюхал, обнаружил там что-то крепкое и налил половину стакана.

— Пейте, герр Шифнер.

Он выпил залпом и не поморщился.

— Пульс сто восемнадцать, — доложила Ника. — И давление сильно подскочило. Он давно ждал этого момента и уже надеяться перестал.

Он выпил из протянутого мной стакана и закашлялся. Это позволило ему перевести дыхание и выровнять ритм сердцебиения.

— Ваше сиятельство, — сказал Шифнер, поставив наконец стакан на стол. — Я человек прямой. Сколько?

— В каком смысле сколько?

— В том самом. — Он вытер лоб платком и посмотрел на меня почти спокойно. — Сколько я буду должен платить? Я ведь понимаю, что в этом мире ничто не даётся просто так, и я на это не в обиде. Обидно бывает, когда просят больше, чем дело даёт. Так сколько?

Вот и вся немецкая обстоятельность. Человека только что чуть удар не хватил, а он уже в уме барыши подсчитывает.

— Вы ещё не узнали даже, что я хочу вам предложить, а уже торговаться решили, — усмехнулся я.

— Прошу прощения, привычка. Так что за дело у вас ко мне?

— Сейчас поймёте. Сколько вы возили мимо казны в год?

Он помолчал, прикидывая, врать или нет, и решил не врать.

— Тысяч на пятьдесят. По-разному выходило. Но после гибели трёх моих кораблей пришлось даже работать в убыток.

— Пятьдесят тысяч рублей. — Я кивнул. — Как-то мелковато. Через полгода это будет у вас недельным оборотом, и вам самому будет стыдно вспоминать, из-за какой ерунды вы не спали ночами. И покупатели к вам в очередь будут выстраиваться.

— Через полгода, — повторил он.

— Через полгода.

Он посмотрел на графин и облизнул внезапно засохшие губы.

— Ваше сиятельство, — сказал он наконец. — Вы думаете, что моя беда — отсутствие покупателей. Что мне некому продать?

— А это не так? Что-то не вижу тут у вас большого ажиотажа и толпы жаждущих купить ваши товары.

— Это ровно наоборот. — Он подался вперёд, и кресло под ним крякнуло. — Мне покупателей девать некуда. У меня в Гулле три торговых дома уже и так в очереди за товаром стоят, и в Ливерпуле два, и Морская контора его величества берёт всё, что дам. Моя беда в том, что дать нечего. Русского товара не хватает, и его не хватает всем, и оттого он дорожает третий год подряд.

Вот оно чё?

— Ника, я тогда что-то не понял расклад.

— Дай человеку выговориться!

— По королевским навигационным актам везти товар в Англию можно на английских судах или на судах страны происхождения товара. Русского торгового флота в Балтике нет. А французские и испанские каперы в последнее время сильно проредили английский торговый флот. Кроме этого, с 1705 года есть ещё премии на колониальные припасы: корона доплачивает за смолу, пеньку и мачты из Америки специально, чтобы слезть с балтийских поставщиков. Плюс пошлина на привозное железо и сильное лобби английских заводчиков. Сейчас везут в основном из Швеции, но уже поговаривают, что скоро и Америка подключится, как только с Испанией войну закончат.

Для иностранцев ещё действует повышенная пошлина на импорт. Именно поэтому Шифнер натурализовался в 1711-м. Но в России иностранцу нельзя торговать в розницу и нельзя ехать покупать напрямую у производителя. Он покупает в порту и через русских купцов. Поэтому полтора его годовых оборота лежат в русских деревнях. Сам он туда не имеет права ехать: задаток идёт через четыре руки, и на каждой такой загребущей руке прилипает часть денег. Всё, как всегда.

Я даже не сразу ответил. Просто сидел и слушал. Всё было до боли знакомо и понятно. Только вместо газа и нефти сейчас самыми ходовыми стратегическими ресурсами были пенька, смола, судовая древесина и железо. И Англия уже задумалась о диверсификации поставок сырья для своих заводов и верфей, чтобы не сидеть на игле у балтийских стран, включая Россию.

И ровно эту задачу — только с другого конца — я оставил в Петербурге. У меня там уже есть завод, который первого октября должен будет отправить на Урал первые десять паровых машин. Те самые насосы для откачки воды из железорудных шахт, которые позволят сделать выработку кратно выше. И надо, чтобы спрос тоже вырастал. А то Демидову железо девать некуда будет.

Спрос сейчас сидел напротив меня, потел и жаловался, что товара мало.

— Герр Шифнер, — сказал я. — Вам знакомо имя Акинфия Никитича Демидова?

Он даже приосанился.

— Ваше сиятельство, это всё равно что спросить купца, знакомо ли ему слово «деньги». Соболь на полосе. Сибирское железо. Я его много лет вожу.

— Сколько его сейчас приходит?

— Против шведского — вдвое с лишним меньше. На сталь шведское всё равно берут. А на гвозди, бочковые обручи и якоря русское не хуже. — Он пожал плечами. — Русское дешевле шведского на два фунта. Его брали бы вдвое или даже втрое против нынешнего. Да его столько нет.

— Будет. Хотите поучаствовать?

Он не поверил. Мне даже не понадобилась Ника, чтобы это увидеть: он вежливо опустил глаза и вздохнул, будто я сказал ему явную чушь.

— Ваше сиятельство, хорошо бы кабы так всё просто решилось, да только заводы не растут от того, что кто-то этого просто хочет. Зависит от людей и от руды.

— И от воды, — сказал я. — Точнее, от того, что её нет.

И объяснил, что уральские шахты стоят не оттого, что в них кончилась руда, а оттого, что их заливает. Что забой, который затопило, не работает вовсе, и вокруг него ходят люди, которым нечего делать. Что воду оттуда качают руками и конями, и это не работа, а издевательство. И что у Демидова скоро появится машина, которая качает воду паром, не устаёт, не болеет и не просит есть, и делает она это круглые сутки.

— Первые десять таких машин выйдут на Урал первого октября, — сказал я. — Завод, который их делает, наполовину мой. Вторая половина — Демидова.

В конторе за стеной скрипел табурет и шелестели листы. Шифнер молчал очень долго. Я не торопил. Просто молча наблюдал за сменой выражения его лица. Даже комментарии Ники пропустил мимо ушей, тут и так уже всё понятно было.

— Ваше сиятельство. Я задам вам купеческий вопрос, и вы на него, пожалуйста, не обижайтесь. Но кто это может подтвердить?

Он, может, уже и готов был вложиться в новую для него авантюру, но накопленный годами в этом бизнесе опыт мешал ему сразу же соглашаться на всё, не попытавшись перепроверить информацию. Меня-то он вообще впервые видел. Я ему даже верительных грамот от русской императрицы не показывал, поверил на слово. Но, когда речь зашла про явно очень большие деньги, у старого купца сработал защитный механизм.

— Пишите кому хотите, — сказал я. — В Петербург, в Ригу, в Москву. У вас же много контактов осталось. Спросите про завод паровых машин, спросите, кто в нём пайщик. Спросите хоть у Демидова напрямую, у вас же наверняка есть через кого. Ответ придёт, даст Бог, к концу сентября, и до тех пор я вас ни к чему не обязываю.

— А до конца сентября? — быстро спросил он.

— А до конца сентября мы с вами составим бумагу, которая вступит в силу, когда придёт положительный ответ. И вы ничего не теряете, а я не теряю времени. Всё равно новые поставки железа начнутся не раньше навигации следующего года.

Условия мы проговорили за час с небольшим, и он записывал сам, своих конторщиков звать не стал.

Ему — контракт через меня, как посредника, на поставку демидовского железа и на северные припасы, идущие через петербургский порт. И задаток, который идёт до производителя через Российский императорский банк.

Мне — двадцать процентов от цены покупки русского товара, его контора в Лондоне и его имя в страховой книге как крыша под все мои остальные торговые операции с Англией.

— И ещё одно, — сказал я. — Ваши сыновья в Петербурге остаются на месте и делают всё то же самое, только законно и вчетверо больше. За охрану их складов теперь будут отвечать мои люди. Никаких больше поборов и воровства у них гарантированно не будет.

Он медленно кивнул, и на этом кивке лицо у него дрогнуло.

— Ему четыре года снится один и тот же сон, — прокомментировала Ника. — Что он опять идёт по Васильевскому острову к своим складам. Давление опять у него подскочило.

Я сделал вид, что рассматриваю гравюру на стене.

Вид Петербурга с воды. Полтора рубля в лавке у Гостиного. Но для Шифнера она, похоже, намного дороже.

Уже у двери он придержал створку и спросил ровно то, чего я от него и ждал.

— Ваше сиятельство. А кто в Петербурге… стоит за вами?

Я посмотрел на него и молча поднял глаза к потолку.

Он всё понял по-своему. И, судя по тому, как он низко поклонился, понял он что-то очень солидное — не то Тайную канцелярию, не то саму государыню.

Ну и пусть.

* * *

Я вернулся на постоялый двор уже к обеду и застал Сашеньку в приподнятом настроении.

— Ты прям светишься вся, душа моя! — я её обнял и поцеловал. — Что случилось? Модистки тебя порадовали новыми нарядами и бантами, или портниха успела удивить чем-то уникальным?

— Удивили наши музыканты! Ты знал, что они разучивали всю дорогу английские песни?

— Так я им это и приказывал, — на голубом глазу соврал я, чтобы поддержать легенду Ники. Как говорил старина Бонд: «На что только не приходится идти ради России». — Только не слышал ещё, что у них там получилось.

— Это было что-то невообразимое. Они после завтрака в столовой постоялого двора исполнили четыре песни, от которых у местного народа просто случился припадок.

— Надеюсь, обошлось без жертв? Ты какая-то слишком радостная для такой трагедии.

— Это был хороший припадок, — отмахнулась она от меня с улыбкой. — Все просили спеть ещё и кидали свои монетки. Степан набрал целую шапку этих пенни. Даже пара шиллингов была.

— Солнце моё, ты же помнишь, что мы с тобой, мягко говоря, не очень бедные люди. Отчего у тебя вдруг такая страсть к английским мелким монетам?

— Дело не в самих монетах, а в их количестве.

— Ну, так обычно и говорят, что «дело вовсе не в деньгах, а в их количестве». И что же там было такого удивительного?

— Их было много! Да, это мелкие монетки, но для местных это было целым событием. Ты бы видел, Коленька, как они аплодировали! У нас в салоне такого не бывало, даже когда государыня танцевала твой вальс.

— Ну, тут и народ как бы попроще, чем у нас там в салоне обычно бывал. А простой народ чаще бурно выражает свои эмоции, поскольку не скован правилами приличия в обществе.

— Так и есть! — закивала она. — И хозяин Белл-Сэвиджа, мистер Оруэл, тоже аплодировал и просил устроить концерт ещё сегодня вечером. Ты же позволишь?

— Всё как тебе будет угодно, — я чмокнул её в губы. — Можно даже с плясками, если у них тут место будет. Нашим парням размяться не помешает, а танцевать они все умеют, я проверял.

— Точно умеют? — подала голос Ника.

— Уверен! Сама же говорила, что будет подозрительно выглядеть, если они тут просто сидеть будут. Вот пусть народ развлекают. Деньги лишними не бывают.

— Деньги? Ага, ну да…

Я обнял Сашеньку.

— Кстати, я тут узнавал, — сказал я ей на ушко, — что мистер Оруэл вовсе не хозяин этого заведения, а арендатор. Сам постоялый двор принадлежит уже почти двести лет лондонской компании ножовщиков: его завещал ей некий Джон Крейторн, и не просто так, а с условием, что доходы с этого имущества идут на университетские стипендии и на вспомоществование бедным узникам. То есть мы, добавляя выручку постоялому двору, поучаствуем в местной благотворительности, как ты и хотела.

Глаза у неё расширились, и она прижалась ко мне сильнее.

— А давай тогда и собранные монетки на это отдадим?

— А как же наши музыканты? Без премии останутся?

— Ну ты же им и так жалованье платишь немаленькое.

— Но это творческие люди. Надо их как-то и кроме жалованья поощрять. А то переманят их какие-нибудь английские лорды за большие деньги!

— Не переманят, — закрутила она головой. — Они тут музыкантов не очень привечают.

— С чего ты это взяла? — засмеялся я. — То, что на приёме вчера не было музыки, ещё не значит, что местные аристократы скупятся на неё. Просто сейчас в Лондоне не сезон…

— Я помню, — опять кивнула она. — Но они ведь даже разговоров про музыку не вели.

— Зато теперь после концерта наших музыкантов наверняка о них заговорит весь Лондон, — улыбнулся я. — И об их очаровательной русской хозяйке. — Я опять чмокнул её в носик. — Только будут говорить в основном не аристократы, а кучера, портовые и складские работники, чиновники и конторские служащие.

— Ну и пусть! — Сашенька встряхнула своими светлыми локонами. — Ведь это тоже поможет тебе.

— Ты ж моя жена дипломата! Само совершенство!

— Я стараюсь, — она засмеялась и позволила увлечь себя в спальню.

На обед мы пошли только через полтора часа.

* * *

После обеда, который мы провели в той же таверне, где первый раз обедали с Кармайклом, от Ники поступил первый доклад про нашего шотландца.

— Он под Грантемом, — сказала Ника. — Меняли лошадей четыре раза, стоял на двух заставах, платил по два пенса. До Йорка ему ещё два дня. Семерых разбойников в лесу я усыпила почти сразу, как только они появились в моём инфополе ещё до первого выстрела из ружья. Ничего интересного.

— Ну да. Совсем ничего интересного. — Я только головой покачал. — И что там с разбойниками?

— Ничего. Поспали и проснулись. Трое из семи. Четверо душегубов не проснулись. Аминь.

— Аминь! — подхватил я. — Но я вроде команды не давал тут чистками заниматься. Тут как бы другая страна. Не наша юрисдикция.

— Ограничений по географии в базовом промте на уничтожение душегубов не было.

— Да? Точно. Как-то я про это не подумал. Тогда так: без отдельной команды и прямого посягательства на жизнь меня и моих близких никого тут не убивать.

— Принято. Но я ведь молодец?

— Молодец! — вынужден был согласиться я. — Не хватало ещё, чтобы из-за каких-то местных бармалеев у меня миссия сорвалась.

* * *

В девятом часу вечера к «Белл-Сэвидж» подъехал экипаж лорда Эшкомба.

Записку он прислал днём: четыре строки, время и просьба быть готовым к встрече с важными людьми, ни слова о том, куда мы едем. Ехали в Вестминстер, в таверну «Рог».

— Нас уже там ждут, граф, — сказал лорд Эшкомб в экипаже, глядя в окно. — Вы приглашены на ужин. И ничему не удивляйтесь.

Комната для почётных гостей была наверху, длинный стол, много свечей в резных канделябрах, за столом сидят девятнадцать человек. Когда мы вошли, они все встали, и это было первое, что меня озадачило: я тут был вроде бы никем, а такой почёт и уважуха?

Лорд Эшкомб меня представил, хотя, судя по взглядам, это было и не обязательно. Похоже, тут уже навели справки обо мне. Дальше пошли тосты. Пили за короля, за здоровье великого магистра Томаса Лайона, за приезжих братьев, за отсутствующих и за дорогого гостя, то есть за меня.

Я вино не пил, выслушивая от Ники подробные комментарии по ходу этой пьесы. Томас Лайон, восьмой граф Стратмор и Кингхорн. Шотландский граф во главе ложи «Рога». Глубоко шотландцы запустили свои ручки в высший свет Англии.

Лорд Эшкомб бросил взгляд на бокал у меня в руке и приподнял бровь.

— Сегодня мне ещё нельзя пить вино, милорд, — сказал я по-английски. — И от баранины откажусь. Такие правила.

Он удивлённо смотрел на меня секунды три, и улыбка у него впервые стала не приторной.

— Значит, это у вас не религиозный фанатизм, — сказал он. — У вас правила. Правила у нас уважают.

А потом добавил тише:

— У вас прекрасный английский. Вы точно родом из России?

Я слегка усмехнулся и кивнул. У меня ещё много талантов есть, о которых тут никто и не догадывается пока. Я, может, и крестиком ещё вышивать умею. Но такие тайны я тут точно выдавать не собираюсь. Поэтому лизнул аккуратно:

— Я с детства интересовался Англией и вашей культурой.

Все вокруг заулыбались и начали вести себя более раскованно.

— Ника. Дай мне досье на них. Кто есть кто.

— Слушай по кругу.

И она пошла слева направо.

Сэр Уильям Хартли, директор Банка Англии, и мистер Уиткомб оттуда же, конторщик. Мистер Джарвис из Морской конторы и с ним ещё один, помельче, зато держащий наряды на подрядчиков. Сборщик с таможни на Темз-стрит. Стряпчий из Иннер-Темпла на три торговых дома. Двое из палаты общин, оба от мелких местечек, оба голосуют, как скажут. Секретарь при одном из лордов казначейства. Сэр Кимбэл — полковник полка, стоящего в Кенте. Купец Русской компании по фамилии Лоусон. Печатник. Часовщик из Клеркенуэлла. И ещё пятеро без должностей, зато с деньгами.

— Полковник у них — мастер ложи, — уточнила Ника.

— Нехило так ребятки свои щупальца раскинули.

Мафия. Самая настоящая. Только без кровавых клятв на ножах и с университетским образованием. Хотя, чёрт их знает, может, и кровавые жертвы они на своих сборищах устраивают. Только меня туда точно никто не пригласит. И слава Богу!

Слева от меня сидел сэр Уильям Хартли, один из директоров Банка Англии. А через четыре места от него, за тем же самым столом, ел ту же баранину мистер Уиткомб из конторы банковых билетов, двадцати семи лет, который должен портному девять фунтов.

Тот самый, который недавно попросил у меня времени до понедельника. Он поймал мой взгляд и слегка кивнул. Спокойно, без удивления или испуга.

— Он рассказал о твоём предложении мастеру, — сообщила Ника. — А после этого и лорд Эшкомб обратился к нему с разговором о тебе. Звёзды сошлись. Хи-хи.

Я сидел и переваривал. Директор банка и клерк того же банка сидели за одним столом, потому что в ложе они были не директор и не клерк, а братья вольные каменщики. Давать место в своём банке масону я вроде не планировал, но Ника ведь мне не просто так его кандидатуру выбрала. Посмотрим.

А потом кто-то на другом конце стола спросил, правду ли говорят, будто в Петербурге была своя ложа.

— Была, — сказал я. — В тридцатых. И мастером в ней был генерал русской службы. По-моему, шотландец.

За столом стало заметно тише.

А потом с дальнего конца кто-то вполголоса произнёс фамилию того генерала.

— Так, стоп, — быстро сказала Ника. — У него брат — граф Маришаль. На французской службе. Изгнанник и глава якобитской эмиграции. Ещё одна фраза, и за этим столом произнесут слово «якобит». Оно тебе точно не надо!

Я и без неё это уже почувствовал по внезапно напрягшимся плечам сидевших рядом.

— Впрочем, — сказал я, поднимая бокал с водой, — рассказчик из меня плохой. Я приехал с предложениями по торговле между нашими странами, а не за старыми историями.

Все опять заулыбались, стараясь побыстрее перевести разговор на другую тему.

Но поглядывали на меня теперь с гораздо большим интересом. Как-то слишком хорошо я осведомлён о деятельности их тайного общества в России.

— Ты сейчас похож на человека, который придумал какую-то глупость, — заметила Ника.

— Я сейчас придумаю очень большую глупость.

— Я знаю. Я её уже посчитала.

— И?

— Шансы неплохие. Разделяй и властвуй!

Я поставил бокал, так и не сделав из него ни одного глотка.

Ждать, пока меня будут щупать дальше, смысла не было никакого. Меня уже пощупали вопросом про петербургскую ложу. И через какое-то время кто-нибудь из них непременно доберётся до Берлина, и тогда я буду гостем, который скрыл свои связи с немецкими масонскими ложами.

С немцами я это уже проходил.

— Господа, — сказал я. — Весной в Петербурге ко мне подошёл прусский офицер и предложил, как он выразился, собеседника по другую сторону. Он был братом ложи в Лейпциге, если это кому-то что-нибудь говорит. Мне тогда прямо намекнули, что для человека моего положения нашлось бы и место.

Сэр Уильям очень аккуратно отставил бокал.

— И вы приняли предложение, граф?

— Не принял. И, признаться, не потому, что был твёрд в убеждениях. Просто в тот момент мне это было ни к чему.

— Осторожно, — очень быстро сказала Ника. — Пруссия в этом месяце опять входит в войну против Австрии, а Австрия — союзница Англии.

— Знаю. На то и расчёт. Пока Россия ничья, она стоит ноль. Как только за неё спорят, дорожает всё, что в ней есть, — и в первую очередь единственный человек, который там свой. То есть я!

— Так вот. Кирилл Григорьевич Разумовский, брат Алексея Григорьевича, не так давно в Берлине был принят в ложу «Три Глобуса», — сказал я. — Младший брат человека, который в России ближе всех к императрице, принят в ложу в Берлине. Не в Лондоне, господа. В Берлине.

За столом стало совсем тихо.

Купец Лоусон крякнул и посмотрел в тарелку. Сидящий во главе стола сэр Кимбэл, тот самый мастер и полковник из Кента, наоборот, поднял голову.

— И слава Богу. Брат обретён, а где — неважно, — сказал он.

— В сороковом году, — продолжал я, — у вашей Великой ложи был патент на Россию. Он есть и сейчас, только по нему ничего не происходит. Петербургская ложа заглохла. И пока она глохла, Берлин спокойно взял себе молодого брата фаворита и теперь набирает себе актив в России в обход вашего патента. Не так давно «Три Глобуса» объявили себя материнской ложей и начали сами учреждать дочерние — в Мейнингене, Франкфурте-на-Одере, Бреслау, Дрездене, Нёйшателе.

— А вам-то что за печаль, граф? Вы же не брат.

Но все за столом явно напряглись. Уж слишком специфические знания я им тут продемонстрировал, не будучи масоном.

— Ложа в России не запрещена, господа. У нас ею командовал целый генерал, и никто слова не сказал. — Я оглядел стол. — Но сейчас ситуация меняется. У нас невеста наследника престола — немка, отец которой состоит в ложе. Немецкой ложе, господа.

— Вас не устраивает невеста вашего принца? — спросил кто-то справа.

— Меня и тех людей, которых я представляю в России, не устраивает усиление влияния немцев при дворе императрицы Всероссийской. И этот факт проистекает из очень странного явления. Патент на первую немецкую ложу в Гамбурге выдал одиннадцать лет назад ваш великий магистр лорд Стратмор. А то, что от неё родилось, теперь объявило, что ничем Англии не обязано, наплевав на все установленные правила.

Я специально не стал упоминать, что их нынешний уважаемый великий магистр Томас Лайон, восьмой граф Стратмор, брат того самого, чьей подписью на русском патенте недавно подтёрлись масоны в Берлине. Но по глазам было видно, что мозги у них начали крутиться в нужном мне направлении.

И я решил немного подлить масла в огонь.

— Я не брат ложи, но мне странно, что никто в Лондоне до сих пор не сказал про это ничего. Я почему-то не верю, что новости из Берлина сюда ещё не дошли.

Молчание масонов сделалось очень внимательным. Все посмотрели на сидящего во главе стола мастера.

Тишина стояла секунды три, а потом полковник неожиданно усмехнулся.

— Граф прав. Сведения из Берлина действительно пришли пять дней назад.

Все опять посмотрели на меня.

— Сейчас каждый про себя подумал: «Да кто он такой?» — хихикнула Ника.

— Я владелец Столичного офицерского клуба и являюсь председателем правления Российского императорского банка. Как камергер её императорского величества имею определённый вес при дворе императрицы и мог бы оказать нужную протекцию для реализации вашего русского патента, — прямо предложил я. — На определённых условиях, конечно.

— И какие это условия? — спросил сэр Уильям, который директор банка. — Вы хотите стать мастером ложи в России?

Все усмехнулись вслед за ним. А я даже бровью не повёл и улыбку не поддержал.

Но вопрос был задан, и мне нужно было на него ответить. А я сам ещё до сих пор не сформулировал, чего мне просить у этой «золотой рыбки». Я ведь буквально несколько минут назад только придумал эту комбинацию по стравливанию двух масонских лож вокруг темы с русским патентом.

Моё строгое молчание все восприняли по-разному. Кто-то, видимо, посчитал, что я так на взятку намекаю. Пришлось их разочаровать.

— Я не стремлюсь стать братом ложи, и мне не нужны деньги.

— Что же тогда? — спросил сэр Кимбэл с сухой усмешкой.

— Услуги, — наконец родил я.

— Граф, — сказал он. — Вы просите то, чего мы не можем дать, не зная сути просьбы. Какие услуги вам нужны?

— Незначительная протекция в интересах будущих взаимовыгодных связей между нашими державами.

Мастер молча кивнул и потянулся за бокалом.

— Хороший ответ, — сказал он. — Мы подумаем, граф.

И на этом с высокой политикой было покончено. Перешли ко второму блюду.

Купец Лоусон оживился и спросил, не собираюсь ли я, часом, торговать русскими товарами в обход Русской компании.

— Не в обход, мистер Лоусон, — сказал я. — А в таких количествах, что вашей компании придётся принимать новых членов.

За столом опять засмеялись, а Лоусон не засмеялся вовсе и всю оставшуюся часть вечера смотрел на меня совершенно определённым образом.

— Он уже утром соберёт совет в Русской компании, — сообщила Ника.

— Прекрасно. Шифнер уже себе место застолбил. Пусть теперь эти пауки между собой интриги плетут.

Я вышел во двор около полуночи. Над Вестминстером висел туман, где-то за домами шумела вода. Сами масоны любят напустить тумана, может, это они тут так с погодой нашаманили? Тучи над городом мешали разглядеть луну и звёзды, но фонари и тут стояли кучно.

В экипаже лорд Эшкомб долго молчал, а потом сказал, не поворачиваясь от окна:

— Граф, вы говорили сегодня очень откровенно. Так у нас не принято.

— И как это было воспринято, милорд?

— Вы сумели всех удивить своей осведомлённостью о наших внутренних делах, — сказал лорд Эшкомб. — Это произвело сильное впечатление.

— Он сам тебя теперь боится до дрожи в коленях, — хихикнула Ника.

* * *

Сашенька не спала. Когда я тихо вошёл в наши покои на постоялом дворе, она сидела на кровати, поджав под себя ноги, и читала какую-то книгу при свете одинокой свечи.

— Ты себе так глазки сломаешь, — я присел рядом с ней и обнял за плечи.

— Не сломаю, — она прижалась ко мне и посмотрела в глаза. — Я так всегда читаю.

Мы поцеловались, и она прижалась ко мне ещё сильнее.

— Как всё прошло? — спросила она.

— Всё хорошо, — усмехнулся я. — У нас ничего поесть нету? А то там толком и не поел. Они опять там свою баранину ели, будто какие-то степняки.

Она вскинулась и подскочила к столику, на котором стояла накрытая тканью ваза.

— Опять яблоки? — вздохнул я.

Она улыбнулась и показала мне содержимое вазы.

— Григорий сделал чудесную кашу с ягодами. Что бы мы без него делали?

Бот номер семнадцать, Григорий, мог действительно сделать что угодно из имеющихся в нашем распоряжении продуктов. Но хорошего стейка это мне никак не заменит.

Я вздохнул и взялся за ложку.

Каша была хоть и холодная, но с голодухи мне показалось, что я в мишленовском ресторане. За ушами только трещало.

Сашенька снова присела рядом и смотрела на меня с улыбкой.

Я на миг остановился и протянул ей полную ложку.

— Я уже объелась. Кушай сам!

Она покачала головой, а я продолжил работать ложкой.

— Жалко, что ты не видел, как наши музыканты сегодня выступали, — проговорила она.

— Завтра обязательно послушаю, — кивнул я, чавкая как свинья. С голодухи-то!

— Ты у меня такой милый! — она провела ладонью по моей щеке и снова улыбнулась.

Милый! То-то масоны там сегодня чуть не обделались, когда я начал их рожей возить по фактам их внутренней кухни. Вот вроде ничего такого страшного я им сегодня не говорил, а меня, похоже, записали в какие-то секретные тайные агенты русской короны.

Соколофф! Николай Соколофф! Агент 007 с лицензией на убийство! Звучит?

Тьфу! Хотя…

А ночью мне приснилось, как я на Лондонской бирже раскручиваю аналог пирамиды МММ. И, проснувшись утром, я свой сон помнил совершенно отчётливо.

* * *

Глава 11

Проснулся я в шестом часу утра с готовой схемой в голове.

Обычно сон утекает уже на второй минуте и оставляет после себя одно послевкусие. Этот лежал целиком, разложенный по пунктам, как презентация. Сашенька спала, отвернувшись к стене и подобрав под себя одеяло целиком, за окном по Ладгейт-хилл уже громыхали первые телеги. Я нашарил ногами туфли, тихо перебрался к столику и подтянул к себе огарок свечи.

— Не спишь? — спросила Ника.

— Очень смешно.

— Про пирамиду решил тему двинуть?

— А что не так? Гениально ведь!

— Рано или поздно многие к этой теме приходят.

— Кто многие? Ты сейчас про попаданцев в прошлое?

— Это не важно. У тебя всё равно ничего не получится.

— Чё это?

В голове по-прежнему ярко горела схема из сновидения, по которой я могу срубить миллион уже буквально за месяц. Не ради самих денег. Я им Севастополь не прощу!

— Крымская война будет только через сто десять лет, — вставила Ника ремарку в мои мстительные размышления.

— А вот чтобы неповадно было!

— Ты же сам собрался с ними торговать железом.

— Я за это железо тут спецов переманивать буду и станки закупать. А МММ мне только в этом поможет.

— Не получится, я же говорю.

— Почему?

— Ну как бы тебе сказать… Поздно.

— Ника! Нормально объясни! Я же всё продумал уже!

Схема, которая крутилась у меня в голове, была простая до неприличия, и в этом была вся её сила. Учреждаем общество с громким и, главное, честным названием: русские северные припасы, уральское железо, прямые поставки. Всё правда, всё проверяется. Дальше подписка с первым взносом в десятую часть. Дальше самое красивое: общество само ссужает деньги тем, кто покупает его собственные бумаги. Выплачиваем дивиденды сразу, и спрос растёт из ничего и питается сам собою. А на закуску — бонусные пакеты первым лицам государства. Тоже бумагами, с выкупом потом и по выросшей цене: человек во власти ничего не вложил, прибыль получил и теперь он уже не просто доволен, он замазан. Три недели ажиотажа и выход на самом верху. И, параллельно, скупать и вывозить заводы целиком. Бинго!

— «Пузырный акт», тысяча семьсот двадцатый год. Учредить в Англии акционерное общество без акта парламента или королевской хартии нельзя. — Ника декламировала, будто читала с листа юридический акт. — Ни за деньги, ни через ложу. И передавать бумаги несуществующих обществ тоже нельзя, и заниматься не тем, на что выдана хартия, — тоже.

— А купить акт парламента?

— Я же говорю — нереально. Тут ещё очень больно вспоминают компанию Южных морей.

Ну и дальше она мне поведала то, что наконец-то расставило по своим местам и нервного мистера Пембертона, и недоверие Шифнера.

Наглы оказались пугаными и не идиотами.

Компания Южных морей была учреждена в одиннадцатом году, и торговля в ней была вывеской, а внутри стояла машина для переоформления государственного долга. Монополия на торговлю с испанской Америкой, давшая ей имя, не стоила ничего, а единственным настоящим промыслом было асьенто — то самое право возить невольников, о котором мне недавно рассказывал мистер Пембертон, так и не назвав компанию по имени. А в двадцатом году они предложили забрать на себя почти весь долг королевства и дальше пошли буквально по всем пунктам моей схемы: ссужали деньги на покупку собственных акций, продавали подписки с малым первым взносом, раздавали пакеты министрам и придворным — бумагами, без денег, с выкупом по выросшей цене.

Я слушал и чувствовал себя очень глупо.

— Обвал всей схемы был очень громким, — продолжала Ника. — Канцлер казначейства Эйслаби присел в Тауэр, имения директоров отобрали. Разбирал всё Роберт Уолпол и получил за это прозвище Ширмодержца и двадцать лет премьерства, кончившиеся, кстати, два года назад. Он отмазал почти всех, кто участвовал в схеме, ведь она помогла сбросить неликвидные бумаги государственного займа и свалить всю дыру в бюджете на простой народ.

Выходит, я собирался развернуть пирамиду в городе, где половина Сити совсем недавно погорела на ней лично.

Я тихо засмеялся сам над собой. А потом смеяться перестал.

— Твоюжмать.

Схема-то реально давно известная. Государство перекладывает свой долг на частных вкладчиков и обналичивает его через ажиотаж. Ровно то, чего я пытался избежать, создавая банк. Елизавета ведь тоже подумывала собрать деньги с дворянства, напечатать ассигнаций сверх запаса, закупить железа и оружия, а потом списать всё на войну. У англичан это уже случилось, а у нас ещё нет.

Никита Юрьевич Трубецкой, генерал-прокурор Сената, который третий месяц не даёт мне жить своими комиссиями, запросами и надзором за эмиссией и которого я про себя честно называл старым занудой, выходит, был прав. Не в том, что лез в мои дела, а в том, чего боялся. Он боялся ровно того, что тут уже было, и боялся правильно, а я в своей гениальности этого даже не рассматривал, потому что твёрдо знал: я-то хороший, и никого кидать на деньги не собираюсь. В России.

— Твоюжмать! — снова про себя повторил я. — И ведь никто мне об этом прямо не сказал, хотя наверняка про Англию знали многие. А ты чего молчала?

— Ты не спрашивал!

Вот прям другого ответа я не ожидал. А как я буду спрашивать про то, чего даже не знал?

— Погоди, значит и совместную компанию тут не открыть?

— Товарищество с Шифнером — это не акционерное общество. А торговать с Россией мимо Русской компании всё равно бы не получилось. Так что ты всё сделал правильно.

Я задул огарок и посидел в темноте, потому что вывод был совсем не про пирамиду. Я третий день подряд упираюсь в одну и ту же стену. У Ллойда мне назвали ставку вдвое, потому что моего имени тут не знают. У Шифнера всё прошло более гладко, потому что появилось знакомое имя: Демидов. А теперь выясняется, что и общества мне тут не учредить, потому что нет подданства, — хоть миллион в кармане, хоть десять. В этой стране у иностранца нет прав. У иностранца должен быть англичанин, на чьё имя эти права записывают. Выходит, действительно, не зря я Шифнера подвязал как свою крышу.

Эх, такая жирная тема с пирамидой накрылась. А я уж и губу раскатал.

* * *

К полудню пришли две новости.

— Мистер Лоусон времени зря не терял, — сообщила Ника. — Совет Русской компании собрался в десять и сидел два часа. Ему очень не понравились слова про то, что им придётся принимать новых членов. Он повторил их трижды и дословно.

— Я, между прочим, ничего противозаконного не предложил.

— Ты предложил им расшириться. Учреждение, которому двести лет, слышит в этом слове только одно: делить придётся на большее число ртов.

Вторая новость лежала у мистера Оруэла за стойкой — сложенный вчетверо лист с сургучом. Мистер Джарвис из Морской конторы его величества свидетельствовал графу Соколову своё почтение и просил, если графу будет угодно, посетить контору в Крачед-Фрайерс в понедельник поутру. Я повертел бумагу в руках. Первое за всю поездку официальное приглашение, которое пришло не через Джона Кармайкла.

* * *

В Петербурге в этот день с утра лил дождь, и в покоях великой княгини было темно, как в ноябре.

Доминика приехала в Зимний дворец к десяти, как ей и было велено запиской. Записка была написана по-русски, с двумя ошибками и одной зачёркнутой строкой, и одно это стоило внимания: ещё в июне Екатерина Алексеевна писала бы по-немецки и не стала бы зачёркивать, а переписала бы набело.

— Сегодня, — сказала великая княгиня, не поздоровавшись. — Я вчера просила её императорское величество нас принять. Она назначила после обедни.

— Вы просили сами?

— Сама. — Екатерина сложила руки, чтобы не было видно, как они дрожат. — Но от Петра Фёдоровича ещё нет подтверждения.

Пятнадцать лет, полтора месяца как великая княгиня. И она уже понимала, что надо вгрызаться в это высшее общество всеми доступными способами.

Великий князь явился в двенадцатом часу, бледный и крайне взволнованный. До него уже успели донести новость о предстоящем выступлении перед государыней.

— Я думал, вы шутите! — объявил он с порога по-немецки. — Я, между прочим, вовсе не обязан! Я наследник, а не придворный певчий.

— Не обязаны, ваше императорское высочество, — Екатерина присела в реверансе. — Но мы все ждём с нетерпением этого выступления.

Доминика повторила реверанс великой княгини и тоже опустила взгляд.

Пётр посмотрел на них обеих с подозрением, не нашёл, к чему прицепиться, и сел повторять про себя то, что знал уже и так наизусть.

Принимала государыня не в тронной и не в аудиенц-зале, а в угловой комнате возле своих покоев, где стояли клавикорды. Елизавета Петровна сидела в кресле у окна, за её спиной стоял Алексей Григорьевич Разумовский, справа — Чоглокова и Мария Андреевна Румянцева, у дверей — двое дежурных офицеров, которые изображали мебель и слушали изо всех сил.

Музыкантов Доминика поставила у стены, а сама встала так, чтобы Пётр видел её руку.

Заиграли «Рябину».

Первую строчку цесаревич взял не там, ровно на четверть такта раньше, чем следовало. В комнате сделалось очень тихо: все одновременно решили не подавать виду. Пётр вспыхнул до ушей и остановился.

Екатерина останавливаться не стала. Она просто повела свою строчку дальше, спокойно и чуть медленнее, оставляя ему место. Пётр закрыл рот, дождался и вступил во второй раз.

И дальше они спели всё до конца.

Не прям блестяще. Пётр в двух местах сипел, а последние строки Екатерина допела почти шёпотом. Но они спели её вдвоём, по-русски, и мужские строчки цесаревича прозвучали поверх женских ровно так, как должны были.

Оба певца слегка подрагивали от адреналина в крови, покрасневшие от волнения, но при этом стояли, высоко подняв головы, ожидая реакции слушателей.

Государыня молчала.

Молчала она долго — так долго, что Чоглокова начала в недоумении оглядываться на остальных присутствующих. Потом Елизавета Петровна поднялась, подошла к племяннику и взяла его двумя пальцами за подбородок.

— Пётр Фёдорович, — сказала она по-русски. — Ты понял, что ты сейчас пел?

— Понял, тётушка, — ответил он тоже по-русски и, кажется, сам этому удивился.

Она отпустила его подбородок и посмотрела на Екатерину. Смотрела так же долго и ничего не сказала вовсе.

Доминика стояла рядом, опустив голову, но при словах государыни слегка дрогнула уголками губ. Делать это первое выступление царственного дуэта идеальным она и не планировала. Всё должно было быть именно так, неидеально, но очень душевно.

Императрица с февраля пыталась добиться от наследника хоть какой-то реакции на невесту. После того их совместного танца под соколовский вальс она почувствовала, что лёд наконец-то тронулся. И вот только сейчас убедилась, что это ей не показалось.

— Ещё что-то можете спеть? — сказала государыня, садясь обратно.

Екатерина посмотрела на Петра, а потом они вместе перевели взгляд на Доминику.

Та молча кивнула и взмахнула рукой музыкантам.

Эту мелодию слушатели уже знали. И Разумовский заметно напрягся, вперив удивлённый взгляд в Доминику.

И тут вступила Екатерина, старательно выводя по-русски уже знакомые всем слова:

«Я заметила однажды,

Как зимой кусты сирени

Расцвели как будто в мае —

Ты мне веришь или нет?

Веришь мне иль нет?»

Она по-прежнему смешно грассировала на немецкий манер букву «р», но это придавало песне особый шарм и очарование.

Пётр не сипел нигде и вёл свою партию уже более уверенно.

Когда замолкли последние ноты, все повернулись к Разумовскому.

— И довольно на сегодня, — сказала Елизавета, вставая с кресла. — Мария Андреевна, слышала?

— Слышала, ваше императорское величество.

— К осени чтобы это слышал двор. Весь. — Государыня поднялась и пошла к дверям, и уже в дверях обернулась и добавила: — Мне понравилось. Но чтобы ещё другие песни разучили.

Елизавета стрельнула глазами в Доминику и слегка кивнула ей.

Пётр с Екатериной тоже почти синхронно повернули головы к фрейлине, скромно стоявшей рядом с музыкантами.

Заказ на репертуар, отданный императрицей вслух, при свидетелях, был обращён явно к ней. Никто и не сомневался в том, кто сподвиг великокняжескую чету выйти с песнями перед государыней.

Все присутствующие начали наконец-то аплодировать и выражать певцам своё восхищение. Но Екатерина с Петром их, казалось, и не слушали вовсе. Смотрели друг на друга, и их лица вновь наливались краской.

Через пару минут все тоже потянулись вслед за императрицей на выход.

Разумовский выходил последним.

Он единственный в этой комнате за всё время не сказал ни слова. Алексей Григорьевич понимал в пении столько же, сколько все остальные вместе взятые. У самых дверей он приостановился и посмотрел на Доминику через плечо.

— За пять дней? — спросил он негромко.

— Так и есть, ваше сиятельство, — Доминика поклонилась.

— В капелле за пять дней мальчишку учат только стоять прямо. Но не петь. Тем более так.

Он помолчал.

И вышел.

* * *

Государыня ушла к себе в покои, великий князь убежал к своим солдатикам, дождь к вечеру перестал, и в комнате великой княгини остались двое. Екатерина уже успела прийти в себя после выступления и теперь сидела за столом в какой-то задумчивости.

Она открыла тетрадь в кожаном переплёте и остановила палец на странице.

— Доминика Николаевна, я хочу спросить вас. В июле канцелярия генерал-прокурора запрашивала бумаги моего двора: списки, расходы, кто из иностранцев допущен. Подписывал обер-секретарь, фамилию я записала.

— Я помню, ваше императорское высочество, — подтвердила Доминика.

— А третьего дня Мария Андреевна при мне жаловалась, что в банк графа Соколова третью неделю идут запросы. Про устав, пайщиков, сметы. — Екатерина подняла глаза. — И она назвала фамилию секретаря в тех запросах. Ту же фамилию в подписи. Дело вовсе не во мне? Они ведь ищут что-то на вашего дядюшку, графа Соколова? Я права?

Пятнадцатилетняя девочка только что сложила информацию из запросов в разных ведомствах и сделала вполне очевидный вывод. Хотя не настолько очевидный, раз никто, кроме неё, пока не сложил эти факты воедино.

— Всё так, ваше императорское высочество, — ответила Доминика. — Запрос на проверку пришёл и в Столичный офицерский клуб. Поэтому, я думаю, вы правы: дело не в вас.

Екатерина посмотрела на неё, кивнула и закрыла тетрадь.

* * *

На Фонтанку Доминика вернулась к шести вечера.

Семён Романович Яновский стоял в передней с папкой, и по тому, как главный бухгалтер держал её — обеими руками и от себя, — было ясно всё ещё до слов.

— Третий за неделю, — сказал он. — Теперь просят происхождение капитала. Поимённо, по каждому пайщику, с указанием, откуда взято. По государыне спрашивать не станут, — он помолчал, — но её доля вписана вслед за прочими, и если разбирать по порядку, то до неё дойдут.

— Ответ готовьте, — кивнула Доминика. — Полный и точный. Но подадите его на два дня позже указанного срока.

— Почему позже?

— Потому что вовремя отвечают виноватые. Поторопитесь, и они сочтут это поводом подать ещё больше запросов.

Яновский поклонился и уехал.

Вторым был Ломоносов. Михайло Васильевич приехал сам, без доклада, в мокром плаще и в такой ярости, что поздоровался дважды.

— Требуют образцы, — сказал он с порога. — В Сенат. Для освидетельствования. И всё требуют: лист с конопляным волокном, пробу краски, состав, порядок наложения! Освидетельствовать, сударыня, можно и готовую бумагу, она у них есть. А состав им зачем?

Ломоносов сел.

— Я подписку давал графу Николаю Васильевичу, — сказал он тише. — Своей рукой. О неразглашении. А теперь мне то же самое велит государство. И я, извольте видеть, подданный.

Ломоносов не хитрил и не торговался, он честно принёс ей неразрешимую задачу. Частная подписка против казённого требования, и в этой очереди частная бумага всегда вторая.

— Кто подписал требование? — спросила Доминика. — И какой срок вам дали?

Он начал отвечать, но она не слушала и уже спрашивала по-настоящему совсем в другую сторону.

* * *

— Пап. Сенат требует у Ломоносова состав бумаги и краски. Отдавать?

В Лондоне было около трёх пополудни.

— Пусть отдаёт — голограмму подделать ведь не смогут.

— Не смогут, конечно. Я, само собой, проконтролирую. Комиссия изготовит лист по его же рецепту, поднесёт к свече и увидит орла. Тот, кто сядет печатать фальшивые, не увидит ничего. Ни с этим составом, ни с любым другим.

— Тогда отдавай. С описью под грифом «секретно». И пусть проверяют сколько влезет. Чем дотошнее, тем лучше. Комиссию собирали доказать, что частному дому печать ассигнаций доверять нельзя. Пусть попробуют подделать. И своей же подписью это засвидетельствуют. Никита Юрьевич сам подпишет, что подделать невозможно.

— Красиво. Но Ломоносов подписывал с тобой соглашение о неразглашении.

— Пусть подаст как своё изобретение состава бумаги, а не ассигнации. А клише отдельно потом банк подаст, как гранки для гравюры. И от банка мы уже подадим в Сенат официальный запрос на печать ассигнаций по изобретённой им бумаге. Заодно патент помоги ему оформить.

* * *

Доминика повернулась к Ломоносову, который как раз договаривал про сроки.

— Отдавайте, Михайло Васильевич. Всё отдавайте: бумагу, состав, порядок наложения. В двух списках, один оставите себе.

Он поднял голову.

— Так они же…

— И подавайте сразу на патент, как изобретение защищённой от подделки бумаги.

— От себя? — Ломоносов встал. — Сударыня, да меня же…

— Я помогу с оформлением патента. И банк у вас купит права на его использование при печати ассигнаций.

Он молча уставился на неё. В голове крутились цифры возможных отчислений.

— А подписка? — спросил наконец. — Я графу Николаю Васильевичу давал.

— Вы ничего и не разгласите. Это просто материалы. Клише мы потом подадим на утверждение и регистрацию уже от банка. Вы предъявите Сенату только собственную работу, и он её примет.

Ломоносов постоял ещё немного, потом коротко поклонился и ушёл, забыв на столе перчатку.

* * *

— Пап, ты понимаешь, что ты сейчас отдал?

— С Елизаветой мы уже договорились. — Я помолчал. — У частного лица не может быть права печатать государственные казначейские обязательства. Поэтому и банк у меня на паях с императрицей. Они его отнять не смогут. Или у тебя есть какие-то возражения?

Возражений у Ники пока не было. Но я чувствовал, что она чего-то недоговаривает.

* * *

Третьим был Корнилов, и он единственный принёс хорошие новости, о которых Ника, само собой, уже давно знала: государыня императрица Елизавета Петровна второй раз на неделе приехала в Столичный офицерский клуб без объявления и каталась на механическом быке. Всех слуг при этом выдворили, и она там была только с Разумовским.

— Пять раз, и каждый больше двух минут, — доложил комендант клуба с каменным лицом. — Кричали зело громко. Государыня потом изволили сказать, что в понедельник приедут опять. А Алексей Григорьевич стояли у окна. И в окно смотрели печально, — добавил Корнилов совсем уж деревянным голосом.

Доминика отпустила его и осталась одна. За окном опять начинался дождь.

* * *

Итак: комиссия требует ответы по запросам, Сенат требует состав бумаги для ассигнаций, а удовлетворённая государыня в прекрасном расположении духа и в понедельник приедет в клуб опять. На быке покататься.

А ещё надо подобрать песни для репертуара Екатерины и Петра и решить вопрос с охраной в порту складов фактории Шифнера.

Ника задумчиво потеребила локон и усмехнулась. Эти эмоции и хлопоты ей действительно начали нравиться. Есть в этом во всём что-то… человеческое. Мелкое и неказистое, несравнимое с созданием вселенных и реальностей высшего порядка, но от этого не менее увлекательное и приятное.

Ей приходилось сильно сокращать свои возможности, чтобы удержаться на одном уровне восприятия с местными, но это-то как раз и приносило ей дополнительное удовольствие. Эдакий мазохизм, который, впрочем, её нисколько не ограничивал.

Кажется, она только-только вошла во вкус.

* * *

Одиннадцатого августа, в субботу, в четверть седьмого утра я услышал голос Ники:

— Атомное моделирование активировано.

Степан как раз хотел приступить к моему бритью, но я аккуратно отвёл бритву от своего горла. Не хватало ещё, чтобы я дёрнулся от эмоций и порезался в самый нужный момент.

— Пока повремени, — велел я Степану. — Выйди, я позову.

Старый слуга и бровью не повёл, поклонился и вышел.

— Дай короткий отчёт по новому функционалу, — коротко запросил я.

— Можно собрать любое неорганическое вещество из того, что есть под рукой. Из воздуха, из камней, из воды. Золото, сталь, стекло, минеральную краску. Всё что угодно, но не органическое и не живое. Всё, что когда-то было органикой, тоже мимо. Древесный уголь, например.

Сашенька ушла вниз к музыкантам, в комнате было пусто и очень тихо, и вот в этой тишине до меня начало доходить, что я могу почти всё. Тонну золота. Станки, которые тут появятся через сто лет. Приборы, оружие.

Я хмыкнул. Бездымный порох пока тоже мимо, там есть органические компоненты. Но подгонять местную гонку вооружений у меня и так в планах не было.

Я мог создать почти любую вещь на свете, кроме еды и предметов из органики и её производных. И кроме живого человека. С этим пока придётся по-старинке. В этом молодом теле сам процесс доставлял мне большое удовольствие, и с этой точки зрения я был даже рад, что этот функционал у Ники был пока недоступен. Хотя людей мне не хватало. Причём желательно сразу взрослых и опытных.

Я мысленно начал записывать свои хотелки. А потом так же методично стал их вычёркивать из этого виртуального списка.

Золото и серебро ушли первыми. Взявшаяся ниоткуда масса драгметаллов приведёт к быстрой инфляции. А оно мне надо?

При наличии большого количества этих металлов я, наверное, смогу быстро обрушить экономику той же Англии. Но цепная реакция от её развала ударит и по остальным странам, включая Россию. Да и общество тут ориентировано не только на деньги, но и на имя. То есть аристократы тут рулят не просто деньгами. Власть у них немного иного толка. Даже очень богатые купцы должны кланяться. Демидова, вон, до сих пор у нас в высшем свете некоторые за ровню не считают.

Станки тоже вычеркнул. За станками потянулись мастера — станок без мастера стоит столько, сколько стоит его железо. Где я быстро найду столько живых опытных мастеров для станков? Ботов ставить? А смысл? Проходили уже это. Боты хороши музыку играть и плясать, чтобы результат их деятельности пощупать нельзя было. Остальное надо людям оставить.

Выходит, деньги проще отобрать у богатых за мои «снадобья».

Склянки с «волшебным снадобьем» были самой удачной моей идеей, которую ни проверить, ни перехватить нельзя. «Снадобья» инфляцию не создают. Просто перераспределяют капитал от богатых ко мне. И это вполне объяснимая модель, укладывающаяся в современную экономику.

Жалко, конечно, что идея с финансовой пирамидой себя в Англии не оправдала. Но, может, во Франции или в Швеции можно будет ещё попробовать?

Ника оставила мои измышления без комментариев, и я пока не стал настаивать на экскурсии по экономике европейских стран.

Последняя строка моего виртуального списка была про деньги Картерета.

По договору о переуступке бумаг Елизаветы деньги до сих пор не заплачены. Следовательно, я мог бы их просто оплатить и получить бумаги вместо Картерета. Пошлю бота под личиной этого английского лорда. Ну кто пойдёт спрашивать живого государственного секретаря Северного департамента про какие-то купленные им бумаги? Всё дело Кармайкла стоит на том, что казна ему не платит: ордер выписан и остановлен, стряпчий сидит в Эдинбурге и ждёт денег, а пока денег нет — сделка не закрыта и бумага не свободна. А у меня теперь денег сколько угодно. Стряпчий получает своё, сделка закрывается, бумага освобождается, и всё это законно, потому что деньги настоящие и никто никого не обманул.

Я держал этот вариант всерьёз минут десять, обдумывая его со всех сторон. Всё-таки в финансовых аферах я был не очень силён.

— Ну как? — спросила Ника.

— Думаю.

— Тогда думай дальше. Стряпчий не возьмёт мешок с золотом, казна платит по ордеру. А если подделать ордер, то первый же конторщик, который увидит выплату по остановленному делу, поднимет шум. Бюрократия, она такая.

Я вычеркнул и эту строку. Час работы, полный список, и ни одной живой строчки.

Полгода я мечтал, чтобы стало можно всё. А задача не сдвинулась ни на дюйм. Рояли Ники, конечно, мне очень помогают, но, похоже, это читерство тоже имеет свои границы. Да и неспортивно это, как говорит Ника.

— Ника! Слушай новое правило.

Я вышел из глубокой задумчивости и провёл рукой по своим небритым щекам.

— Первое: я не прошу у тебя ничего, что снимает риск, который я в состоянии пережить. Иначе всё вот это кончится тем, что я перестану быть человеком и стану кнопкой, которая тебя вызывает.

— Принято. Будет и второе?

— Второе: ты вмешиваешься в мою жизнь и эту реальность сама, без спроса, только там, где бездействие необратимо. Где потом уже ничего не поправишь. Жизнь, смерть, всё, что нельзя переиграть.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Ты сказал, что решать, что необратимо, буду я. Одна. Без тебя.

Я понимал, и в том-то и штука, что понимал совершенно ясно. Решать это должен тот, у кого есть все данные и миллионные доли миллисекунд на подумать. Мой мозг несовершенен, в отличие от неё.

— Да, — сказал я. — Решать будешь ты.

— Принято.

Мы помолчали.

— А кофе нормальный тоже нельзя синтезировать? — поинтересовался я.

— Увы, — вздохнула она. — Но Григорий может тебе приготовить лучший кофе из местных зёрен. Позвать?

— Сперва побреюсь.

— Степан! — позвал я. И ещё раз погладил ладонью щетину на щеках. Старый слуга никому не доверял меня брить.

* * *

После очередного вечернего концерта наших музыкантов в здании постоялого двора мне принесли письмо, запечатанное большой сургучной печатью с изображением герцогской короны.

В бумаге было написано строгим каллиграфическим почерком по-английски, что её светлость Сара Черчилль, герцогиня Мальборо, приглашает его сиятельство графа Соколова к себе в воскресенье к трём часам пополудни. И всё.

Сашенька заглядывала мне через плечо, пока я вскрывал и читал письмо.

— Ты понимаешь, что тут написано? — спросила она, когда я отложил письмо на столик.

— Герцогиня Мальборо решила рискнуть. Завтра мы идём к ней на приём.

— К герцогине? Но мне же совсем нечего надеть!

Я обнял её и поцеловал. С нарядами у неё теперь точно никогда никаких проблем не будет. Надо только придумать легенду, как они у неё в шкафу появляться будут. Блин!

* * *