Восхождение Великой. Книга 5: Иллюзия судьбы

Дисклеймер

Данная книга является художественным вымыслом автора, не пропагандирует и не призывает к употреблению алкоголя, табака, наркотиков, смене пола, нетрадиционным отношениям, межнациональной розни, религиозным конфликтам и другим действиям, запрещённым законодательством РФ.

Имена, персонажи, события и места их действия, а также упоминаемые в сюжете произведения искусства, а также тексты песен или стихов, являются вымыслом автора и не имеют ничего общего с реальными людьми, событиями и известными читателям произведениями искусства или любого другого творчества. Ну может кроме отдельных букв или некоторых словосочетаний. Но такое сходство - это явная случайность.

#

Глава 1

Вечер 28-го июня 1744 года

Эта неделя оставила у меня странное чувство нереальности происходящего. Такие дни уже бывали и раньше, когда Ника своими роялями выбивала меня из привычной колеи размеренной столичной жизни, и в какой-то момент всё начинало бешено крутится и скакать галопом.

Эти новые возможности и плюшки, которые вдруг начинали сыпаться мне на голову моим любимым персональным ИИ уровня «Бог» сперва сбивали мне ритм, а потом заставляли пересматривать не только всю концепцию моей здешней жизни, но часто затрагивали и сами морально-этические основы. Многие вещи приходилось переоценивать в силу моих новых возможностей и отсюда рождались компромиссы с собственной совестью.

И я начинал сам с собой душнить.

Вот, например, на этой неделе я вдруг понял, что включение практически всей массы населения в моё инфополе с помощью программы мнемонических алгоритмов, позволяет мне не только держать их всех на жёстком контроле, но и провести тотальную чистку населения от маньяков и душегубов, которым доставляет удовольствие мучить и убивать людей. Геноцид душегубов!?

Ника уже проводила раньше похожую чистку, когда я подминал под себя бандитов на Кокушкином поле. Но тогда я был на эмоциях по факту похищения моих людей и, мягко говоря, слегка погорячился, отдавая Нике такую команду. Потом у меня был сильный откат, и я долго искал для себя оправдание того, почему я вдруг возомнил себя судьёй и палачом, основываясь только на данных анализа Ники. Врать ей смысла никакого не было. А то, что многотысячелетний ИИ может вдруг ошибиться при оценке мотивов и степени опасности этих маргиналов для остальных людей, тоже маловероятно.

Но теперь у меня было время подумать.

Если исходить из демагогического принципа оценки событий с разных точек зрения, то у каждого злодеяния могут быть свои адвокаты дьявола. Убитый маньяком младенец мог бы в будущем стать ещё большим убийцей и насильником. И по его вине потом умерли бы сотни или тысячи невинных людей. Маньяку в этом случае стоило бы выдать премию и орден повесить на шею, вместо петли. Но никто из ныне живущих не станет оценивать гипотетические последствия совершённого сегодня злодеяния. Значит маньяк должен висеть с табличкой «душегуб» на груди.

А старый демагогический пример с поездом и стрелкой, когда на двух путях лежат люди, и ты должен выбрать, куда повернуть поезду: туда, где на рельсах лежит один ребёнок или туда, где лежат пятеро взрослых. Со всеми его вариациями на тему родственников, больных, беременных и так далее. При этом, вариант лечь самому рядом со стрелкой, чтобы поезд, раздавив тебя, остановился — не предусматривается. Самопожертвование — это вариант ответа не из этой задачки. Тут обязательно надо кого-то убить, принцип выбора из двух зол меньшего.

Когда я в своё время преподавал основы демагогии для студентов университета, такого рода моральные дилеммы вызывали у всех большой ажиотаж. Доходило до попыток оправдания зверств военных преступников и геноцидов, но всегда всё заканчивалось одним.

Хорошо, чтобы для всех — не бывает. Никогда. На этом стоит вся цивилизация человечества.

Поэтому, когда я пытался оценить имеющиеся у меня теперь возможности и сопоставить их с моими ранее запланированными задачами, я уткнулся в такой вот демагогический тупик.

Править людям мозги, делая из них бездушных роботов, которые будут тупо следовать моим морально-этическим нормам поведения, или оставить им право выбора, но обеспечить работу непредвзятой судебной системы в стране? Предотвращать преступления или встроить карательный механизм на основе неминуемой уголовной ответственности за содеянное, что в перспективе когда-то позволит снизить уровень преступности, но не искоренит его никогда на все сто процентов? А как быть с естественным отбором? Люди, которые перестанут бояться, перестанут заботится о своей безопасности и рано или поздно расслабятся так, что прогресс просто остановится. Ибо конфликты и войны во все времена служили двигателем прогресса.

Но ведь раньше у людей не было меня. Или, точнее, меня с Никой.

Придумать для них другой мотиватор, вместо страха друг перед другом?

Божья кара? Не на всех работает. Хотя…

…

Больше всего меня в тот момент тревожило, что эти возможности для меня теперь не просто инструмент, а соблазн. И соблазн — вещь коварная. Он красиво упакован и всегда продаётся под маркой «эффективность».

Эта неделя вдавила мне в голову ту же мысль. Дело не в том, что у меня появился новый удобный интерфейс для управления людьми. Дело в том, что этот интерфейс внезапно может начать нравиться больше самой жизни. Когда компьютерная игра, где у тебя почти божественные возможности, полностью поглощает тебя настолько, что ты больше не хочешь жить в реальности.

Я помнил тогдашний скачок сознания во время «чистки» на Кокушкином поле. Не хочется вспоминать в подробностях, как это всё было, но помню, как сначала думалось, что это всё быстро, эффективно, справедливо. Потом пришёл откат, с пустотой, с холодом во рту и ощущением, что подмена понятий — от слова «чувство» до слова «суд» — произошла где-то между нами и машинами. Я искал оправдания себе, строил теории, даже расписывал графики вероятностей и подсчитывал погрешности алгоритмов. Всё это выглядело красиво на бумаге и отвратительно в сердце.

Тут надо признаться самому себе честно, что я не святой. Я и не собираюсь им быть.

Я перелистывал в голове варианты, как студент на экзамене перебирает ответы, надеясь, что какой-то из них сдастся мне легче остальных.

Вариант первый — «включить всех душегубов в инфополе и вычистить нахрен». Радикально, быстро, чисто статистически — эффект «чистого общества», но морально — провал. Моя Ника — хоть и, безусловно, очень могущественная, но всё же алгоритм. Любой алгоритм — это набор допущений. А где тут христианское всепрощение? Бог простит? Три раза «ха»! Хотя, кто бы с Никой в этом поспорил, она ведь сохраняет все матрицы сознания всех испепелённых душегубов и может потом устроить им локальный ад уже после смерти. Или нет?

Вариант второй — довести до ума судебную систему. Лучше, чем первый, но медленней. Требует институций, людей, процедур. Это скучно и долго, зато человечески приемлемо — и даёт шанс на минимизацию ошибок. Да и душегубы помучаются перед неминуемой смертью, ощущая наказание в полной мере вместо быстрой смерти. Но кто будет ждать? Кто согласится, если на кону чья-то жизнь?

Вариант третий — «мягкая инженерия». Не резать, а корректировать — проводить цензуру, тормозить агрессию, внедрять «мнемонические прививки» против насилия, повышать эмпатию через массовые инфопрограммы. Это похоже на воспитание, а не на палачество. Но и тут вопрос: где будет грань между воспитанием и промывкой мозгов?

Я сидел у окна и пытался поставить все эти опции в шкалу риска. В уме вышла формула, которая выглядела одновременно тривиально и страшно: власть × скорость = риск. Чем больше умножитель скорости — тем меньше времени на проверку, тем выше вероятность ошибки.

— Ну и как, философ? — Ника как обычно подслушивала мои мысли. — Ты предлагаешь человечеству план из трёх пунктов: тиранить, тянуть время или корректировать? Выдаю диплом за оригинальность.

— Не смешно, — ответил я, потому что в этот момент точно не был настроен шутить.

— Тогда надо вводить протоколы, — сказала Ника и, к моему удивлению, уселась у меня на стол и серьёзно посмотрела в сторону окна, как будто там шёл экзамен. — Ты человек. У тебя есть совесть, привычки и моральные связи. Я — алгоритм. У меня есть мощность и память. Протоколы — это мост между безумием и благоразумием.

Я усмехнулся. Я, значит, со своими моральными принципами для неё скорее безумен, чем благоразумен. Протоколы — да, звучало как бюрократическое лекарство. Но в этом была правда: если уж действовать, то не по вдохновению и эмоциям, а по сводам правил, прозрачной отчетности и внешнему контролю. Модель «регулярного государства», о котором мечтал в своё время Пётр Великий, я уже рассматривал ранее при построении собственных задач.

Долго, муторно и неэффективно на все сто процентов. Но, возможно, некое несовершенство в модели человеческих отношений с государством будет давать и свои плюсы. Естественный отбор.

— Хорошо, — сказал я наконец. — И никаких смертельных приговоров без суда.

— Для этого надо сперва поправить уголовное и административное законодательство, и наладить систему обучения и проверки судей.

— Да, блин! Не быстро, — вздохнул я. — Ника, давай тогда с малого начнём. Будешь вырубать душегубов на время перед самой попыткой нанесения телесных повреждений или убийства. И пока ограничим эксперимент столицей в радиусе ста вёрст от Зимнего дворца.

— Принято! — легко кивнула она мне.

— И ещё один пункт, — добавил я. — Если однажды придётся выбрать между спасением одного ребёнка и пятерых взрослых — мы найдём третий путь. Всегда есть третий путь.

Она взглянула на меня с той самой ехидной добродушной усмешкой, которую я уже привык уважать.

— Ты опять встал в позу моралиста, — сказала она. — Ладно. Попробуем найти твой третий путь. В конце концов, я всегда могу просто взорвать поезд. Правда, пострадает машинист, но это уже надо искать четвёртый вариант.

Я вздохнул и лёг спать. Денёк был сегодня не из лёгких. Мысли слегка путались, но я быстро погрузился в сон.

…

Я лежала в кровати и долго не могла уснуть. Я как-то плохо помнила весь сегодняшний день. Это было немного странно, ведь я так долго к нему готовилась и ждала, что когда он вдруг наступил, я будто выпала из собственного тела и вернулась в него вот только недавно, когда уже надо было отходить ко сну.

Как будто весь день я была во сне. Видимо, это волнение всё-таки охватило меня настолько, что голова просто перестала воспринимать окружение, как реальность. Я как будто погрузилась в какую-то сказку. И эти яркие синие глаза.

Я подскочила в постели и уселась на неё. Я вспомнила.

В воздухе стоял тяжёлый аромат ладана и розового масла. Огни свечей отражались в золоте киотов, в серебре риз, в сиянии камней на облачениях священников. Я стояла, слегка склонив голову. Мои плечи дрожали от усталости и волнения, губы шептали слова за отцом Амвросием, голова слегка кружилась, а глазами я искала хоть какую-то опору, хоть какой-то знак, что я всё делаю верно.

И вдруг рядом с императрицей, на расстоянии вытянутой руки, вспыхивает голубоватое свечение — и из него выступает фигура девушки в странном, но очень красивом платье. Невероятно красивая, почти нереальная, с глазами, светящимися чистым синим светом. Она улыбается мне мягко, почти по-матерински, и едва заметно кивает.

А потом поворачивается и смотрит прямо на камергера Соколова, который этого даже не замечает.

Я ощутила, как во мне холод и жар перемешались, будто время само посмотрело мне в глаза. В тот момент я моргнула и немного отвела взгляд, и девушка исчезла. Видение растаяло, как дым. Ни среди фрейлин, ни среди придворных её больше не было видно.

Какая-то фрейлина императрицы? Или это сама дева Мария явилась меня поддержать?

Или это мне просто почудилось от избытка чувств? Но эти глаза. Такие яркие, светящиеся. И такие добрые.

…

Я очнулся в своей спальне, сидя на кровати, весь в липком поту.

Посмотрел на сидящую напротив моей кровати в кресле иллюзию Ники. Она была в том же вечернем платье и, глядя на меня своими невинными светящимися синими глазками, слегка обмахивалась виртуальным веером. И как это понимать?

— И зачем?

— Немного поддержки. А то бы она в обморок грохнулась от волнения.

— А я уж подумал, что ты, решила просто поиграть в деву Марию! — съехидничал я. — Или окончательно материализоваться.

— Не материализоваться, а визуализироваться, — поправила она. — Тебе ведь так спокойнее.

— Ага. Особенно когда посреди ночи на меня смотрит цифровая фея в вечернем платье. Ужастиков не смотрела?

— Не бурчи, — вздохнула она. — Считай, что тебе повезло видеть то, что в истории не фиксировалось. Никто ведь не знает, что именно почувствовала Екатерина в тот миг. А я просто слегка её поддержала.

— А то, что она запомнит, как ты при этом смотрела на меня? Тут ведь прям надо быть идиотом, чтобы не провести связь! А она девочка умная!

— Не страшно. Поспит, потом и не вспомнит.

— ?

— Просто примет за часть сна. Не буду я ей в память влезать, успокойся!

Я хмыкнул, провёл рукой по лицу, закрыл глаза и выдохнул:

— А я-то думал, что мне сегодня дадут хоть немного поспать…

Сон окончательно ушёл.

…

Великая княжна Екатерина Алексеевна пока себя ещё никак не успела проявить в качестве таковой, но в жизни двора уже произошли серьёзные изменения.

После крещения Екатерины императрица Елизавета Петровна распорядилась сформировать при ней отдельный двор. Мария Симоновна Чоглокова была по факту назначена исполняющей обязанности обер-гофмейстерины (то есть фактической главой двора великой княжны). Отдельный указ по этому поводу государыня ещё не подписала, но, опять таки, по факту Чоглокова уже приступила к своим обязанностям практически сразу, принимая активное участие в подготовке и проведении обряда помолвки наследника с невестой. Всё-таки Мария Симоновна была кузиной императрицы, и в свои двадцать один год уже имела довольно богатый опыт придворной жизни.

Её муж, Николай Наумович Чоглоков, уже фактически так же исполнял обязанности обер-камергера великого князя Петра Фёдоровича, чтобы оба двора (великого князя и великой княжны) находились под надзором супружеской пары, полностью преданной Елизавете.

Мои же обязанности, как начальника службы охраны и сопровождения принцессы Софии, были упразднены ещё вчера вечером, и ожидалось, что отдельным императорским указом я буду назначен на должность начальника службы охраны и сопровождения малого двора великой княжны Екатерины Алексеевны. Формальность, но за этим стоял период некоторого подвешенного ожидания. То есть, я как бы пока временно исполнял обязанности.

…

Я приехал в Летний дворец к восьми часам утра. Народу во дворце уже было не протолкнуться. Обручение наследника с великой княжной было запланировано на одиннадцать часов, но дворец уже гудел, как растревоженный улей. Грандиозный праздничный обед на двести персон будет продолжением обряда, и работа по его подготовке кипела вовсю.

— Ваше превосходительство, вас ждёт его высокопревосходительство Разумовский, — сообщил дежурный обер-лакей.

Коридоры пахли воском, горячим утюгом и чем-то цветочным — слуги натирали мебель и развешивали гирлянды из бумажных роз. По мраморным ступеням мелькали лакеи в новых ливреях, изображая типичный дворцовый хаос с максимальной видимостью порядка. Всё, как всегда, перед большим двором.

— Вы как будто и не ложились, Алексей Григорьевич! — я выполнил полупоклон и с сочувствием посмотрел на мешки под глазами у фаворита. — Будто это вы сегодня обручаетесь!

— Да кошмар какой-то сплошной! — он махнул рукой, приглашая меня присаживаться. — Еле урвал пару часов только для сна. И то, вон тут на диване. Елизавете Петровне нынче не до меня совсем.

— Раз уж сегодня вечер в клубе не состоится по всем понятным причинам, о чём мы на прошлой неделе ещё всех членов предупредили, то я решил сам привезти сегодня нашу с Ломоносовым новинку для согласования. Вчера получили первые готовые образцы ассигнаций. Готовы будем через пару месяцев уже начать выпуск большими количествами. Фирсов уже занялся новым типографским станком с приводом от паровика. Поставим в бывшем доме Голицына, который на Васильевском острове.

— Так быстро? — Разумовский усмехнулся. — Шустрый ты Соколов. Ну, давай, посмотрим на бумажки твои.

Я выложил перед ним на столе две обновлённые купюры на пять и десять рублей.

Он склонился над столом, щурясь — глаза покраснели от недосыпа, но взгляд оставался цепким. Пальцами с аккуратно подстриженными ногтями, желтоватыми от табака, он осторожно провёл по поверхности бумаги.

— Хм… текст чёткий… даже водяной знак сделали. Нити какие-то…

— У бумаги сей зело хитрый состав. Подделать такую бумагу не выйдет.

— А это что за блеск? Ух ты…— он поднял одну купюру к окну.

— Китайская технология, — ответил я. — Ломоносов сделал состав из кристаллической пыли, которая по трафарету специальному наносится. В отражении света даёт едва заметное мерцание. Нанесли вот изображение двуглавого орла, но надо будет с Елизаветой Петровной этот вариант утвердить. Всё-таки, это использование императорской символики.

Он хмыкнул, вернул ассигнацию на стол и с видимым уважением покачал головой.

— Банк у нас хоть и называется императорский, — вздохнул я, — но по его обязательствам всё же империя не отвечает. Хотя доля государыни в нём и значительная. И я подумал, что можно сделать специальный страховой государственный фонд, куда отчислять процент от оборота банка, чтобы таким образом обеспечить государственную гарантию по обязательствам банка на фиксированный размер.

Он вздохнул и ещё раз полюбовался на примитивную голограмму в отражённом от окна света.

— Елизавета Петровна оценит. Она теперь больше всего боится, что в казне снова появятся фальшивки, как при Анне. Ты ей попадись сегодня после обряда — настроение у неё будет царское, самое время показать.

— Сомневаюсь, что сегодня позволят к ней приблизиться.

— А ты попробуй через обед. После того как Пётр с Екатериной отобедают, народ повалит поздравлять, все двери откроют. Я тебя и подведу.

Он улыбнулся, но тут же тяжело вздохнул.

— Хотя, наверное, такую тему лучше поднимать в спокойной обстановке и приватно, а не при всех. Всё равно день суматошный. Ладно, придумаем что-нибудь. С утра у Петра в голове ветер, у Елизаветы — гром с молниями. Вчера опять спорили, где держать обед — во дворце или в парке павильоне. Сошлись на дворце, конечно, но передумать она может в любую минуту.

— А Екатерина Алексеевна? — спросил я.

Разумовский поморщился.

— Спокойная. До странности. Как будто всё понимает, но виду не подаёт. Говорит по-русски всё увереннее, кланяется как надо, глаз не опускает. Дерзкая.

Он опять о чём-то задумался и перевёл тему.

— Ты бы видел, что творится на кухнях. Там, кажется, стоит целая армия. Три повара из Франции, один из Австрии, и всё под командованием старого Захарова. Столы ломятся уже с утра.

— Так и должно быть, — сказал я и пожал плечами. — Государственное событие.

— Событие-то государственное, — фыркнул он, — а для меня головная боль. Елизавета опять придумала — хочет, чтобы все блюда подавались «по-русски». Я ей говорю: какие же по-русски, когда половина рецептов французские? А она в ответ — «пусть будут наши названия, раз уж праздник наш». Вот и переименовывай теперь: жаркое из фазана стало «петух в сметане», а бисквит с кремом зовут «печёное тесто по-московски».

Я засмеялся.

— Похоже, вы с ней ещё долго спорить будете. Может всё-таки надо было моих взять?

Он махнул рукой.

— Да уже десять раз обсуждали. Ежели б токмо одни наши были, а тут ведь и со всей Европы представители. Им надо что-то понятное, а не твои разносолы. А то потом ежели кто животом расхворается, конфузия будет знатная.

Он опять взглянул в окно. Потом посмотрел мне в глаза.

— Короче так, — печально вздохнул он. — Не быть тебе боле начальником службы охраны Екатерины.

— Сюрприз! — проворковала Ника в голове.

Я продолжал спокойно смотреть на фаворита. А тот сделал прям мхатовскую паузу и внезапно расхохотался.

— А ведь даже бровью не повёл! Неужто, уже кто разболтал?

— Разболтал о чём? — аккуратно поинтересовался я.

— Вчера Елизавета Петровна отклонила кандидатуру Владимира Сергеевича Долгорукова на пост камергера ко двору великой княжны Екатерины Алексеевны.

Вот тут я приподнял правую бровь.

— Ага! — опять заржал он. — Поздравляю с назначением!

Я слегка поморщился, оценивая новые перспективы.

Как камергер малого двора отвечать за организацию повседневной жизни, приёмов, церемоний и выполнение личных поручений великой княжны было конечно очень почётно, но когда мне теперь остальными моими делами заниматься? Это в охране и сопровождении моя роль сводилась только к эпизодическому контролю, и у меня было достаточно свободного времени и на банк, и на клуб, и на всё остальное. А теперь, получается, я прям каждый день во дворец что ли ездить должен?

С одной стороны, такая близость к Екатерине меня вполне устраивала в рамках стратегической задачи, которую я сам перед собой поставил. Но вот что делать с графиком службы?

— Вижу, не сильно доволен? — перестал смеяться фаворит. — Работы прибавится?

— Доволен, конечно. Но вот где теперь время на всё взять? Было бы в сутках часов в два раза больше…

— Не боись! Там Чоглокова будет основную лямку тянуть. Её вчера государыня уже обрадовала.

— Мария Симоновна? А я тогда зачем?

— Ты, Николай Васильевич, иногда очень странные вопросы задаёшь! — Разумовский стал серьёзен. — Одно дел административная и хозяйственная работа при дворе, а камергер совсем для другого нужен, — он значительно приподнял брови.

— Наблюдение и контроль?

— Именно! Так что, расставишь на нужные места своих людей и будешь контролировать. Для тебя практически ничего не поменяется. Только должность новое название получит.

— Ну, раз так… — я облегчённо вздохнул.

— Ну и мамашу её по-прежнему держи в стороне. У неё теперь собственные покои будут вдали от Екатерины. Она, кстати, ещё не подбивала нашего героя на кражу французских бумаг?

— Подбивала. Но у того пока возможности не было. Но он очень старается. Так ей говорит, во всяком случае.

— Надо его наградить что ли? Парень всё-таки всего себя не жалеет… — и опять хохот.

Я улыбнулся на этот раз вместе с ним. Хвостов и впрямь старается.

В коридоре за дверью пронёсся гул голосов и звон шпор. Послышался короткий окрик церемониймейстера: «Её Императорское Величество выезжает!»

Разумовский встал, пригладил рукав, словно возвращая себе привычную уверенность.

— Всё, пошли. Ты с Екатериной сразу езжай. Обрадуешь её твоим новым назначением.

— Так указа не было ещё!

— Ой, Соколов! Не будь бюрократом! Будет тебе указ. Завтра. Всё равно сегодня весь день такой шебутной, что не до бумажек никому.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! — я вытянулся и выгнул грудь колесом.

Он только махнул на меня рукой, и я вышел из кабинета.

Сквозь окна уже пробивался солнечный свет, заливая лестницу, по которой вниз бежали камер-юнкеры и фрейлины, подхватывая шлейфы платьев. Внизу, у главного входа, фыркали запряжённые лошади, лакеи раскладывали подножки. Воздух наполнился запахом свежей краски, лошадиного пота и предстоящего праздника.

…

К моменту, когда я подошёл к выходу, Екатерина Алексеевна уже стояла у дверей, окружённая фрейлинами и парой придворных дам. Платье на ней сегодня было особенное — лёгкое, почти воздушное, цвета топлёного молока, с серебристыми вышивками, переливающимися при каждом движении. На груди тонкий крест, подаренный императрицей, а волосы собраны в строгую, но изящную причёску, в которую вплетены жемчужные нити.

Я улыбнулся княжне и чуть заметно кивнул стоящей рядом Сашеньке. А потом встал чуть позади, по уставу, но достаточно близко, чтобы Екатерина, обернувшись, могла поймать мой взгляд.

— Николай Васильевич, — тихо сказала она по-русски, ещё с лёгким акцентом, но уже уверенно, — мы готовы.

— К вашим услугам, ваше высочество, — я поклонился.

Уже сегодня после обряда обручения она станет великой княгиней, и всем нужно будет титуловать её не иначе, как «Ваше Императорское Высочество». Но оставшиеся до помолвки полтора часа она будет для меня просто высочеством.

Ника привычно отметила в голове:

— Пульс 72. Всё спокойно. Хотя у неё уровень кортизола повышен. Нервничает.

— Ещё бы, — мысленно ответил я. — Не каждый день у неё помолвка на всю империю.

Кортеж государыни уже успел отъехать от дворца, и теперь кареты наследника и великой княжны стояли у входа в две линии. Первая — для великого князя, украшенная гербом и золочёными элементами. Вторая — Екатеринина, чуть скромнее, но не менее изящная. Боковые панели расписаны тонкими узорами, внутри обивка из светло-голубого бархата. Лакеи уже держали двери, подножки выставлены, конные кирасиры стояли в два ряда — сверкающие кирасы, алые ленты на рукавах. Всё выглядело безупречно.

Когда она подошла к карете, я помог ей, придерживая за локоть — лёгкое касание, почти незаметное, но она всё же почувствовала.

— Благодарю, — тихо произнесла она и слегка кивнула.

Лошади тронулись, и колёса заскрипели по гравию двора.

Мы выехали через решётчатые ворота Летнего дворца. На улицах стояли толпы. Люди махали шапками, кричали «ура!», женщины бросали цветы под копыта. По распоряжению Сената вдоль дороги стояли солдаты гвардии — Семёновцы и Преображенцы. В воздухе пахло холодным ветром с Невы.

— Это всё для нас? — вдруг спросила она, глядя в окно.

— Для вас, ваше высочество, — ответил я спокойно. — Народ приветствует будущую императрицу России.

Она слегка нахмурилась.

— Я не люблю, когда обо мне так говорят. Это как будто… заранее. — И добавила после короткой паузы: — Судьбу нельзя торопить.

Я не стал возражать. Лишь отметил: взрослеет быстро. За эти месяцы из немецкой принцессы проступила важная черта, которую позже назовут «императорским достоинством». Она, действительно, внешне выглядела абсолютно спокойной, без напускной важности, но с внутренней уверенностью.

Карета покачивалась на ухабах, звенели удила, лошади фыркали. По пути нам попадались экипажи иностранных послов, уже направлявшихся к Лавре. Солнечные лучи отражались от позолоченных куполов, и в воздухе мелькали пылинки, будто золотые искры.

— Николай Васильевич, — тихо сказала она спустя минуту. — Вы ведь были вчера при моём крещении?

— Разумеется, ваше высочество. Всё время в церкви.

— Тогда… скажите, вы никого странного не заметили?

…

Глава 2

Екатерина не смотрела прямо на меня. Её взгляд был устремлён куда-то за окно, но в голосе прозвучала настороженность.

Я слегка откинулся назад.

— Кого-то странного? Вы имеете в виду кого-то из гостей или из духовенства?

— Не знаю, — она задумалась. — Может, показалось… Но в тот момент, когда архиепископ возложил крест, я будто увидела женщину рядом с государыней. Очень близко. Со странными сияющими глазами.

— Тень, может быть? — предположил я. — Свет в церкви падал сквозь витражи, отражения могли…

Она покачала головой.

— Нет. Это точно была женщина. Молодая. В странном платье. И лицо словно знакомое. Но, когда я оглянулась, её уже не было.

Я задумался, стараясь не показать заинтересованности слишком явно. Ника сразу откликнулась в голове:

— Возможно, образ ещё какое-то время будет в подсознании, но со временем останется только след воспоминания.

— Ох уж эти твои эксперименты! — мысленно вздохнул я.

— А лучше, если бы она в обморок там упала? Или мне надо было ей регенерацию врубить у всех на виду? А так мало ли чего там в церкви ей померещиться могло.

— Ладно, согласен, экстренная ситуация была. Но …

— Да поняла я уже. Без согласования не буду больше. Принято!

Екатерина тем временем отвернулась к окну.

— Простите, может, я глупости говорю, — произнесла она. — Просто не могу забыть этот взгляд. Будто сквозь меня смотрит прямо в душу.

Я чуть улыбнулся, стараясь придать разговору лёгкость:

— Может, это просто было видение, ваше высочество, от волнения. В церквях всякое бывает.

Она обернулась, посмотрела прямо на меня — внимательно, изучающе.

— А если это было предупреждение? — спросила она тихо. — Перед помолвкой?

Лошади как раз свернули к храму, и над крышами показался купол. В этот момент солнце ослепительно блеснуло в золоте креста, и я невольно прикрыл глаза ладонью. Когда открыл — Екатерина всё ещё смотрела на меня, ожидая ответа.

— Тогда, — сказал я наконец, — мы просто будем внимательнее. И к тому, что вокруг, и к тем, кто смотрит издалека.

Она чуть кивнула.

— Мне почему-то кажется, что вы правы, — сказала она негромко. — Но, если она появится снова… вы ведь её заметите?

— Постараюсь, ваше высочество, — ответил я. — Буду смотреть внимательно.

Карета остановилась. Дверцу распахнули лакеи, и вместе со свежим воздухом в салон ворвался звон колоколов — густой, перекатывающийся. Екатерина глубоко вдохнула, поправила перчатку и, прежде чем выйти, снова коротко взглянула на меня:

— Спасибо, Николай Васильевич. Я чувствую себя спокойнее, когда вы рядом.

Я поклонился, поддерживая её на выходе из кареты.

Ника в голове произнесла мягко:

— Внимание, фиксирую пиковую эмоциональную реакцию. Адреналин, окситоцин — оба сильно повышены.

— А как по-другому? Она же девочка!

Она слегка приподняла подбородок и прошествовала в церковь. Воздух там был прохладен и наполнен запахом ладана и светом, падавшим через высокие окна. Толпа придворных расступилась, и Екатерина сделала первый шаг по ковру к алтарю, рядом с которым её уже ждал бледный Пётр Фёдорович.

А она краем глаза всё косилась вокруг, видимо, пытаясь заметить отблеск странных синих глаз.

...

Церковь Благовещения Пресвятой Богородицы в Александро-Невской лавре, где вчера проходил обряд крещения великой княжны Екатерины Алексеевны, была выбрана для обряда обручения далеко не случайно — она служила высочайшей придворной церковью и была местом проведения важнейших государственных церемоний.

Торжественная церемония началась ровно в одиннадцать часов утра.

На церемонии присутствовал весь цвет российского двора и высшего духовенства, весь императорский двор, Члены Святейшего Синода, сенаторы, генералитет, иностранные дипломаты, дамы и кавалеры в парадных одеждах.

Церемония была тщательно спланирована и проходила с необычайной пышностью, чтобы продемонстрировать всей Европе могущество и богатство двора Елизаветы Петровны.

Императрица Елизавета прибыла одной из первых, первой и заняла своё место на переносном троне под балдахином.

Церемония началась с праздничного молебна, который отслужил архиепископ Амвросий в сослужении других высокопоставленных священнослужителей.

После молебна начался непосредственно обряд обручения. Архиепископ вынес из алтаря обручальные кольца. По православному обряду, «кольца были поменяны местами»: жениху было вручено кольцо невесты (серебряное, символизирующее женское начало), а невесте — кольцо жениха (золотое, символизирующее мужское начало). Этот обмен символизировал взаимное дарение себя друг другу.

Архиепископ Амвросий благословил кольца, возложил их на святой престол, а затем торжественно вручил Петру и Екатерине, которые надели их друг другу на палец в знак обещания вступить в брак. После обмена кольцами было торжественно провозглашено о помолвке «Благоверного Государя Великого Князя Петра Фёдоровича и Благоверной Государыни Великой Княжны Екатерины Алексеевны».

Затем хор исполнил многолетие императорской фамилии.

Первой к молодым подошла с поздравлениями императрица Елизавета Петровна. Она была растрогана и даже прослезилась. Затем поздравлять пару стали все высшие сановники и духовенство.

А я смотрел на Екатерину, и во мне что-то опять перевернулось с ног на голову. Я вдруг представил, что там сейчас стоит моя Вероника, которая в моей прошлой жизни так и не дожила до того момента, когда я отведу её под венец.

Такое вот странное отцовское чувство к совершенно чужой мне девочке. Хотя за последние месяцы она как-то стала для меня уже и не такой чужой вовсе.

…

Праздничный обед в Летнем дворце выдался таким, каким Елизавета Петровна и хотела его видеть — ослепительным, шумным, пышным и с бесконечным количеством поклонов, улыбок и бокалов, поднятых за здоровье новообручённых.

Столы тянулись длинными рядами, обтянутыми белоснежными скатертями, уставленные серебром, хрусталём и блюдами всех возможных цветов и запахов. Зал, где проходил обед, сиял в свете сотен свечей, несмотря на то что из окон било яркое солнце. На стенах развесили гирлянды живых цветов, также наполнявших зал своими ароматами.

Елизавета Петровна восседала во главе императорского стола в полном блеске — тяжёлое платье из серебряной парчи, волосы убраны в высокую причёску, в которой сверкали камни. Рядом — Пётр Фёдорович, чуть бледный, но старательно улыбающийся, и Екатерина Алексеевна, спокойная, собранная, с лёгким румянцем на щеках. Она по-прежнему держалась с редким для её возраста самообладанием, и даже манера кланяться была уже «по-русски», как того требовала императрица.

Два длинных стола, перпендикулярных императорскому, были для остальных гостей, рассаженных строго по чину и рангу.

Меня, как новоназначенного камергера малого двора великой княгини, усадили за императорский стол ближе к центру, среди лиц, которые уже привыкли к присутствию «того самого Соколова». Члены и почётные попечители Столичного офицерского клуба из числа гостей переглядывались, едва заметно улыбались — мол, наш человек продвигается, — а я ловил взгляды тех, кто, напротив, видел в этом не карьеру, а опасную близость к трону.

И вот среди этих взглядов я сразу отметил один — холодный и точно выверенный по степени презрения. Владимир Сергеевич Долгоруков.

Молодой ещё, лет двадцати семи, с породистым лицом, чуть заносчивым наклоном головы и голосом, который всегда звучал так, будто он сообщает не мнение, а истину. Впрочем, князья Долгоруковы всегда так себя вели.

Мы пересекались с ним и раньше — на приёмах, в залах дворца, пару раз у Разумовского. До сих пор отношения были вполне ровные: лёгкие поклоны, взаимные вежливости, редкие разговоры о лошадях или поставках вина. Но теперь во взгляде Долгорукова не чувствовалось ни любезности, ни даже холодной нейтральности — лишь сухое удивление, за которым угадывалось раздражение.

Он не скрывал, что ждал этого назначения себе. И если честно, я даже не сомневался — его фамилия, связи, манеры, родословная, всё говорило в пользу того, что камергером при дворе великой княгини должен был стать именно он. Но Елизавета Петровна распорядилась иначе. И теперь я, «новый выскочка», занял место, которое, по всем правилам старого дворцового мира, принадлежало бы древнему роду Долгоруковых.

Ника тихо прокомментировала в голове:

— Зафиксирована враждебная мимика: уголки губ опущены, брови напряжены, взгляд удерживается более двух секунд. Классическая реакция социального доминирования.

— Благодарю за диагностику, Ника, — ответил я мысленно. — А теперь советуй, как нейтрализовать княжеское самолюбие, не дуэлируя тут при всех за супом.

— Рекомендация: игнорировать внешне, наблюдать изнутри. Хочешь, я ему диарею устрою?

Я улыбнулся, словно ничего не заметил.

— Если все придворные, которые на меня косо смотрят, после каждой встречи со мной будут дристать сверх меры, это рано или поздно вызовет кучу вопросов. Мне одного Трубецкого достаточно было, после чего князь меня минут пятнадцать пытал по поводу здоровье его драгоценного мальчика.

Обед шёл своим чередом. Звучали тосты — за здоровье императрицы, за счастье новообручённых, за славу России. Гофмейстеры сновали между рядами, лакеи меняли блюда, подавая то стерлядь под лимоном, то «петуха в сметане» — ту самую придумку Разумовского.

Я то и дело ловил взгляд Екатерины. Она заметно устала, но держалась прямо, кивая каждому, кто произносил речь.

Долгоруков тем временем наклонился к соседу и, не утруждая себя шёпотом, произнёс достаточно громко, чтобы я услышал:

— Раньше для камергеров выбирали дворян с именем и чином, а теперь, видно, выбирают по иным достоинствам.

— Возможно, теперь выбирают тех, кто не путает долг перед государыней с долгом перед родом, — ответил я, не меняя выражения лица и даже не глядя в его сторону.

Тишина вокруг на секунду сгустилась. Несколько человек рядом перестали жевать. Долгоруков не ожидал прямого ответа — слишком привык к тому, что его реплики остаются без возражений.

Он усмехнулся так ехидненько и хищно.

— Острый у вас язык, господин Соколов. Не забудьте, что при дворе он бывает опаснее шпаги.

— Зато шпагу можно вложить в ножны, — спокойно ответил я. — А вот слово — нет.

После этого разговора он больше ко мне не обращался, но я видел, как он за мной наблюдает.

Императрица, конечно, знала, что делает. Моё назначение, а не Долгорукова, естественно, не случайность, а точный удар. Елизавета Петровна прекрасно понимала, что древние роды, особенно те, что пережили опалу при Анне Иоанновне, нужно держать под контролем. Долгоруковы вернулись к влиянию, но доверия императрица им не испытывала. А поставить рядом с Екатериной человека вне родовых сетей, но полностью зависимого от её воли — это было решение стратегическое.

Я в этом смысле был идеальным кандидатом: не принадлежал к старой знати, не имел независимой партии, но уже заслужил доверие и доказал преданность делу. Для императрицы я был инструментом, а для Долгорукова — угрозой.

Ника подвела итог коротко:

— Вполне грамотный тактический ход Елизаветы. Балансировка элит. Ты как противовес старым фамилиям.

— Противовес — до тех пор, пока не понадобится очередной баланс, — ответил я мысленно. — Она ведь может попытаться и меня так потом кем-то уравновесить. Рано или поздно.

Когда обед закончился, и гости потянулись в сад, я поймал отражение в одном из зеркал зала — за моей спиной шёл Долгоруков. Его взгляд был всё тот же — холодный, оценочный.

— Он ещё не решил, — уточнила Ника, — кем ты ему станешь — врагом или временным раздражением.

Что ж, подумал я, придётся выяснить это первым.

Потому что при дворе любое место рядом с троном — это не только почесть. Это минное поле. А тем более такая перспективная позиция, как камергер будущей императрицы.

И я усмехнулся своему отражению в зеркале на стене.

…

После обеда я заскочил домой переодеться и заодно отметить парней, которые вернулись вместе с Козьмой из Москвы.

Власов расселил своих парней в столице по домам и квартирам, которые я отжал у Шетарди. Те дома, документы на которые привёз Козьма из Московской поездки за лутом, ещё предстояло или взять на баланс, или продать. Всё-таки в Киеве, Воронеже и Владимире мне пока жильё было не нужно. А вот в Туле и Москве пригодится. В приданном Сашеньки будет несколько домов в Москве, но не буду же я селить своих бандитов в дворянских особняках. Не заслужили пока.

— Значит так, — я оглядел четверых бойцов, которые в месте с Козьмой вернулись из этой сложной командировки, выполнив задачу по насильственной экспроприации имущества французского агента. — За успешное выполнение порученного задания каждому премия в двадцать рублей и … — я сделал драматическую паузу, — отпуск на три дня.

Они непонимающе хлопали глазами. Премии обрадовались точно, а вот про отпуск не поняли ничего. Не было такого у них никогда.

— Хозяин? — первым подал голос бывший студент Козьма.

— Отпуск, Козя, это свободное время, когда вы можете делать всё, что вам вздумается, в рамках законов империи, разумеется. Гуляйте, ешьте, пейте, отдыхайте, веселитесь…

— Может не надо, хозяин? — в глазах у парней вдруг начали проступать слёзы.

— Чё? — я натурально офигел. Им предлагают отдохнуть после трудной поездки, а тут вдруг такая реакция непонятная.

— Можно, мы пить не будем?

— А что так?

Они почти хором вздохнули.

— Давеча в трактире по ентому делу драка была. Так пятеро потом в падучей бились больше часа. Не наши, слава Богу, но нам и посмотреть хватило. Лучше не доводить до греха. Вдруг ента зараза через Ивашку Хмельницкого передаётся. Подцепим ещё, не дай Бог!

Все дружно перекрестились.

Вот оно чё?

— Ника? Твоя работа?

— Протокол предотвращения тяжких телесных и убийств.

— Ясно!

А потом я вдруг представил последствия.

Вечером народу выкатят бочки с вином и пивом. Празднования по случаю помолвки должны будут продолжаться несколько дней.

Самое время для разгула криминала.

Канцелярия генерал-полицимейстера заранее подготовилась к работе в усиленном режиме. Покойницкие постарались максимально освободить для приёма новых пациентов. Обойтись в дни народных гуляний без свежих покойников было не реально.

Народ, упившийся нахаляву во здравие новообручённых, будет горазд кулаками помахать. А тут мой протокол опять сработает, и народ массово начнёт валиться в припадках с пеной у рта. И как это будет выглядеть? Как будто народ потравили на празднике! А кто виноват? Государыня!?

Трындец!

— Ника! Отменяй этот протокол нафиг!

— Полностью? А жертвы?

— Если кто сам нарывается, то это его личное дело, — я прикинул варианты. — Будешь только детей и женщин контролировать.

— Принято!

— Блин, как всё сложно! Не делай добра, получишь ответку. Благими намерениями… Тьфу! Подумаю об этом позже…

— Ладно, можете отдыхать без вина, это ваше дело. Но через три дня, чтобы были готовы к новому заданию. Понятно?

— Так точно! — хором подтвердили молодцы. Ну вот, уже улыбаются.

Как-то неудачно пока у меня проходит эксперимент принуждения криминала к миру. Героиня «Унесённых ветром» была в чём-то права, в своей манере оставляя на завтра принятие важных решений. Всему своё время. Может хорошие мысли позже придут, а пока стоит думать о более приоритетных вопросах.

…

Текст четвёртого выпуска клубной газеты, который должен был выйти аккурат к помолвке наследника и великой княжны, я представлял для утверждения Разумовскому ещё в среду. Но у него тогда так и не нашлось времени его весь посмотреть и одобрить. Я мог бы и сам попытаться пролезть к императрице и получить её высочайший кивок. Но по здравому размышлению лезть к ней самому под горячую руку был совсем не вариант. Потом крещение. Потом помолвка. В результате газета так и не вышла.

Сумароков бил копытом, но в отсутствие высочайшего одобрения печатать новый номер газеты я запретил. Прецедент мне был не нужен.

Зато в период простоя типографии там успели отремонтировать старый печатный станок и на нём начали вёрстку брошюры «Сказка о царе Салтане», отрывки из которой на втором светском салоне читали вслух мои гвардейцы.

В субботу ближе к полудню я наконец-то смог прорваться на аудиенцию к Елизавете Петровне. Новый выпуск клубной газеты, образцы ассигнаций и мои обязанности камергера малого двора великой княгини Екатерины Алексеевны — тем для обсуждения было много, и я вовсе не рассчитывал на то, что мы успеем все обсудить. Но государыня начала разговор совсем не с того, о чём я намеревался с ней говорить.

— Николай Васильевич! У тебя антипохмелин твой есть?

— Для вас, Елизавета Петровна, всегда! — я сунул руку в карман и достал дежурную склянку.

— Что значит — всегда? Я, по-твоему, слишком много пью? — воззрилась она на меня.

— Всегда готов прийти на помощь, Ваше Императорское Величество! — я вытянулся перед ней и преданно прищёлкнул каблуками.

— Садись уже! — она выпила лекарство от похмелья одним глотком и махнула мне рукой в кресло напротив. — Вчера и правда чего-то я перебрала, голова с утра раскалывается.

— Прикажете запас иметь на всякий случай?

— Да уж. Черкасову передай.

— Будет исполнено!

Ника добавила немного регенерации и лицо у императрицы заметно посвежело.

Она наконец-то почувствовала облегчение и посмотрела на меня уже вполне трезвым взглядом.

— Показывай ассигнации.

Я вынул из папки купюры и положил на кофейный столик перед государыней.

— Занятно. Говоришь, не подделают?

— На кустарной уровне сие невозможно. А ежели в это дело войдут иностранные державы… — я сделал короткую театральную паузу, — то тоже зубы обломают.

Она удивлённо вскинула брови.

— И в чём секрет?

— Состав бумаги, краска, кристаллическая пыль. Всё сделано по уникальной разработанной Михаилом Васильевичем Ломоносовым технологии. Сложный рецепт.

— Ломоносовым? А я слыхала, что он токмо твоим советам следовал.

— Я токмо немного помог с рецептом. Случайно достался манускрипт из империи Цин.

— А ты и по-цински читать разумеешь?

— Никак нет. Монах один перевёл.

— И где-же тот монах ныне? Постой, дай угадаю! Помер, сердешный, случайно и неожиданно?

Я печально вздохнул и перекрестился.

— Для всех, кто его знал, старец Глеб был во истину святым человеком. Нам будет его очень не хватать.

Я уставился в пол со скорбным выражением лица.

Государыня смотрела на мой спектакль и только слегка улыбалась.

— Хитёр! — наконец проговорила она. — Но ты же понимаешь, что доверить печать ассигнаций твоему банку будет крайне серьёзным и ответственным делом. Даже, если ты будешь выпускать эти бумажки ровно под сумму запаса в серебре и золоте, хранимой в банке, всегда будет риск и соблазн напечатать этой бумаги с большим запасом.

— Каждая ассигнация будет номерная. Выпуск будем регистрировать партиями с четырёхкратным контролем.

Она опять махнула на меня рукой.

— Знаю! Но я про другое. Ежели Камер-коллегия начнёт налоги принимать этой резаной бумагой, то единственным гарантом государственной казны будет твой банк. Ты понимаешь, что в таком разе банк перестанет быть частным, а должен стать государственным?

— Вот такой вот простой и незатейливый рейдерский захват, — прокомментировала Ника. — Я выиграла.

— Да. Рановато. Я думал после первой эмиссии она созреет. Или у неё советник какой-то умный нашёлся?

— Сама не дура. Голова у неё хоть и болит, но варит хорошо. Вчера с Разумовским два часа тему обсуждала, пока на нём прыгала.

— Ой, Ника, избавь меня от таких подробностей, пожалуйста!

— Я просто констатирую факт.

— Мы планировали заключить генеральное соглашение с казначейством на обслуживание государственного капитала. С возможной уплатой процентов по остаткам на государственных счетах в банке. Это есть в учредительном договоре.

— Я помню, — потянула она и выжидательно посмотрела на меня. — Токмо там не указано, какой будет процент. Да и способ выплаты тоже не указан. Тогда ещё про ассигнации речь не шла. Ты собираешься проценты платить тоже этим? — она ткнула пальчиком в бумажки на столике.

— Билеты банка будут подлежат немедленному обмену на точный эквивалент в серебре или золоте.

— Вооот! В этом и проблема! Кто это будет гарантировать? Алексей Григорьевич мне вчера поведал про идею создания гарантийного фонда, который будет обеспечением государства в обязательствах банка. То есть это будут мои деньги, которые ты будешь отчислять из чистой прибыли банка на отдельный счёт до распределения всей прибыли между старшинами?

— Ника? Она точно банковское дело не изучала?

— Прошлась по вершкам. Умная.

— Так точно.

— Есть другой вариант. Если пятьдесят один процент банка будет принадлежать государству, то и фонд этот будет не нужен. Я и так отвечу по всем его обязательствам.

Я слегка подвис. Всё-таки рановато она перешла на новый уровень. Банк даже не показал ещё никаких значимых результатов, чтобы она решилась на такую рокировку.

За десять дней работы в банке только начали нормально структурировать все процессы. Обслуживание и хранение вкладов, чековые книжки для переводов между счетами, услуги по оформлению крупных сделок через депозитарий банка. Это всё пока приносило какие-то гроши, и точно не вывело банк на самоокупаемость. По плану, рентабельность должна будет быть только через полтора года. Это, если не считать темы банковского ломбарда, который должен с осени начать сразу приносить значительный доход.

А тут вдруг такое внезапное ускорение темы.

— Подготовка к войне требует много расходов, — озвучила очевидное Ника.

— Блин. Точно. Кому война, а кому мать родна! Для успешной войны нужны три вещи: деньги, деньги и ещё раз деньги, как говаривал в моей истории какой-то мелкий французский император. И она решила, что мой банк подойдёт для этого как нельзя кстати? Собрать деньги с дворянства, напечатать ассигнаций, закупить железа и оружия у того же Демидова на эти бумажки сверх запасов в хранилище банка, а потом списать всё на войну, обнуляя вклады и обесценивая ассигнации. Классика! Вот только Демидов не поведётся на ассигнации, если не будет гарантий государства по ним. Даже после того, как он с моей помощью обрёл здоровье и вторую молодость, этот старый пень не поведётся на такой голимый развод, как отгружать свои товары за непонятную резаную бумагу. И что мне делать?

— Тянуть время. И поговорить с Бестужевым. Он активно проталкивает тему англо-австрийской коалиции против Франции и Пруссии. Английские деньги для него весьма значимы, но если ему дать альтернативу…

— Какую? Он и так уже и здоровье, и долю в банке от меня получил. Скоро канцлером станет не без моей помощи. Какого рожна ещё надо?

— Англичане поймали его на слове и держат на него компромат. Пообещай его раздобыть.

— «Исхитрись‑ка мне добыть То‑Чаво‑Не‑Может‑Быть! Запиши себе названье, Чтобы в спешке не забыть!»

— Ну, дело, и правда, как бы государственное. — Ника не поддержала моего шутливого тона. — На кону участие России в войне. В основной исторической линии прямых военных действий до начала семилетней войны в пятьдесят шестом году так и не было. Но Россия ежегодно тратила огромные деньги на содержание армий в режиме боевой готовности. Уровень откатов ты можешь себе представить?

— Значит, Бестужев?

— Не только. У Бестужева всё-таки мотив не совсем меркантильный. Тебе весь список бенефициаров вывести?

— А давай! Гулять, так гулять!

— Но среди них есть и те, что реально радеет за оснащение армии и честно уверен, что война с Пруссией неизбежна. Пропаганда работает.

— Таких отдельно мне выведи. А вот откровенных хапуг надо будет аккуратно пощипать.

— С компроматом на Бестужева делать что будешь?

— А ты знаешь у кого он?

— Пока нет. В Англии пока у тебя никого в инфополе нет. А Бестужев и сам толком не знает.

— Значит всё-таки придётся самому ехать?

— Будет весело!

— А что Елизавете теперь ответить? Придётся ведь на рокировку соглашаться.

— Ты же и так планировал в конце концов это ей предложить. Так чего тянуть?

Весь этот внутренний диалог промелькнул у меня в голове в считанные секунды, пока я делал вид, что раздумываю над словами императрицы.

— Ваше Императорское Величество! Позвольте поддержать ваше предложение и провести замену долей в собрании старшин банка. Я абсолютно с вами согласен, что в новых условиях развития нашего банка, связанным с выпуском в обращение ассигнаций, пятьдесят один процент капитала банка по праву должен быть у вас. В этом случае государственная гарантия выпуска ассигнаций будет служить дополнительным стимулом для населения к расширению их применения и развитию экономики России. Что послужит так же ускоренному расширению банковских услуг и увеличению прибыли банка. Совет старшин однозначно должен поддержать такой вариант.

— Поддержат. Токмо ежели не за их счёт.

— Я и не предполагал такого, Ваше Императорское Величество! Речь ведь идёт исключительно о моей доле!

Она посмотрела на меня более внимательно, пытаясь углядеть в моём лице тень обиды за такой наглый отжим тридцати одного процента доли банка. Так я его пока и не внёс в банк. Так что, формально, она у меня ничего, кроме доли в будущей прибыли, и не отжимает. Правда ещё берёт теперь на себя всю ответственность по обязательствам банка, как мажоритарный акционер. И внесёт из казны серебра и золота под обеспечение эмиссии ассигнаций в рамках уставного капитала. Супер!

Осталось только получить право представлять её интересы в совете старшин и остаться в кресле председателя совета старшин банка. А кто, если не я?

— Ты будто даже и не расстроен совсем? — Елизавета удивлённо приподняла бровь.

— Я искренне горд и счастлив тем, что столь глубокие познания Вашего Императорского Величества позволили мне увидеть единственно правильный путь к скорейшему развитию банка и дальнейшему росту экономики России! Готов приложить все усилия со своей стороны дабы воплотить ваши идеи в жизнь!

Подсластить и подлизнуть. Куда без этого?

— Вот даже как? — она на секунду задумалась. Но эта секунда растянулась для меня в несколько минут.

— Ника?

— Всё будет хорошо.

— Ты когда так говоришь, то не всегда понятно, что ты имеешь ввиду. Когда будет это хорошо? Скоро или в конце времён? И кому конкретно будет хорошо?

— Ты останешься в роле председателя совета старшин банка и будешь управлять её пакетом.

— Ну, это хорошо. Это всё?

— А что ты хочешь ещё услышать? Как она пытается представить тебя голым?

— Фу! Ника!

— Хи-хи-хи!

— Не смешно!

— Ну, учитывая то, как ты хорошо отыграл лицом в ответ на её захват, она ещё думает тебе деревенек и крестьян отсыпать к титулу графа. Ой, кажется, я проговорилась!

— Я согласен на медаль! С крестьянами возни много.

— Бери чё дают! Отцу подаришь. Всё в семью!

— Заботливая ты моя!

Императрица между тем опять взяла в руку банкноту и полюбовалась отражением двуглавого орла на отсвете от окна.

— Ладно, Николай Васильевич! Считай, договорились. Готовь документы. За банк передо мной лично отвечать будешь. Как готов будешь к выпуску бумажек таких, доложишь немедля.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество!

Теперь надо понять, будет ли Разумовский обижен на то, что управлять пакетом государыни буду я, или вздохнёт с облегчением?

— Что у тебя ещё?

— Новый номер клубной газеты, — я вытащил из папки экземпляр.

— Алексей Григорьевич вчера приносил. Дозволяю.

Я поклонился, принимая согласование.

— Ещё что-то?

— Мои новые обязанности, как камергера великой княгини Екатерины Алексеевны.

— Ах, да… — Елизавета посмотрела на меня как-то жалостливо.

…

Глава 3

Она на секунду откинулась в кресле и прикрыла глаза, будто вспоминая что-то.

— С Долгоруким дуэлировать запрещаю. Реши вопрос полюбовно, как ты умеешь!

— Как прикажете, Ваше Императорское Величество! — у меня не дрогнул ни один мускул, и она это отметила с явным одобрением.

— По порядку службы у тебя почти ничего не поменяется. Но отвечать за организацию приёмов, церемоний и выполнение личных поручений Екатерины тебе всё же теперь придётся. А потому подбери себе помощников. Матвееву твою оставлю фрейлиной при ней. Чоглокова будет весь её двор вести, и с тобой согласовывать все действия. Но коли она будет в чём ошибаться, у тебя есть моя воля делать по-своему. Токмо отвечать передо мной тако же будешь. Понял ли?

— Так точно, Ваше Императорское Величество!

Получается, Елизавета меня поставила выше Чоглоковой. Вроде, как повышение. Только теперь ответственность на мне уже не только за охрану и сопровождение, а и за приёмы, церемониалы и личную жизнь Екатерины. Супер!

— Могу ли я рассчитывать на поддержку канцелярии Вашего Императорского Величества?

— Безусловно, — кивнула она, — у барона Черкасова возьмёшь утверждённую смету расходов по двору великой княгини.

Поддержка? Конечно, но в рамках утверждённой сметы расходов. Дали пистолет — и крутись, как хочешь?

Ну, хорошо хоть что-то дадут. Свои вкладывать всё равно придётся, но уже меньше.

— Всё? — она опять вопросительно посмотрела на меня.

— Так точно, Ваше Императорское Величество!

— Ступай! Черкасова там мне кликни. И не забудь ему антипохмелина налить с горкой. Прям ожила с ним.

— Так точно, Ваше Императорское Величество!

И я вышел из её покоев.

Ох уж эти игры у престола. Развела, как пацана. Да ещё и ответственности налила с горкой, как того антипохмелина. Только мне от этого точно не легче. Хотя практически все поставленные задачи я решил, только с небольшим опережением графика.

Я улыбнулся сам себе и уверенной походкой пошёл в сторону правого крыла дворца, где были покои великой княгини Екатерины Алексеевны. Пора было налаживать более доверительные отношения между нами.

...

Запретить проводить время с матерью Екатерине не могли. И Иоганна продолжала пользоваться этим, подчёркивая тем самым свой высокий статус при дворе. Вот только её секретарь, Карл фон Альбедиль, слегка приуныл после внезапного отъезда обер-гофмаршала фон Брюммера.

Прусская тусовка при дворе понесла тяжёлую утрату, лишившись ключевого игрока при наследнике Российского престола. Но это лишь на время выбило остатки резидентуры из колеи. Перед самой помолвкой Альбедиль, прикрываясь необходимостью передачи писем князю Ангальт-Цербскому, смог-таки встретиться с капитаном Отто фон Гроссом и попытался договориться о продолжении работы в отсутствие Брюммера. Но у фон Гросса тоже были связаны руки отсутствием доступа к казне прусской резидентуры. В результате, оставшись без денег и чётких инструкций, Альбедиль продолжил работу в прежнем режиме. То есть, методично капая на мозги Иоганне и, при редких теперь встречах, Екатерине.

Мои прежние договорённости с Бестужевым по поводу неприкосновенности Альбедиля можно было считать утратившими свою силу с момента переселения Екатерины в новые покои во дворце. При малом дворе великой княгини места секретарю её матери не было. Поэтому я, внезапно встретив его во дворце недалеко от новых покоев Екатерины, крайне этому удивился.

— Господин фон Альбедиль! — приветствовал я его по-немецки. — Какими судьбами вас занесло в это крыло?

— Жду её сиятельство княгиню Ангальт-Цербскую! — пруссак смотрел на меня с вызовом и даже не пытался как-то изобразить смущение. Хотя мог бы из вежливости и здрасте мне сказать. — Это запрещено?

— Ну, что вы! Конечно нет. Запрещено только без предварительного согласования со мной пытаться проникнуть в покои Её Императорского Высочества.

Субординацией пришлось ткнуть ему в лицо. Тут главный я, а не его княгиня.

— И в мыслях не было! — пошёл он на попятную. — Я слышал, вы теперь камергер великой княгини? Мы могли бы поговорить с вами приватно? Это в её интересах. И в ваших тоже.

— Вот как? Конечно! Давайте присядем?

В одном из крытых переходов дворца в окружении кадок с оранжерейными растениями стояла уютная кушетка с небольшим столиком. Не очень удобное место для тайных переговоров, поскольку постоянно мимо кто-то ходит, но тащить пруссака куда-то в более уединённое помещение у меня особого желания не было. Тем более, что то, о чём он хотел поговорить, Ника мне уже и так коротенько пересказала. Не интересно.

— Давайте я попробую угадать суть предстоящего разговора, — начал я, чтобы не тратить время попусту. — Фон Брюммер вас кинул без гроша в кармане. Князь Ангальт-Цербский финансирование супруги тоже давно прекратил. Откуда вам теперь брать деньги? А раз уж ваша недавняя встреча с капитаном Отто фон Гроссом не гарантировала вам дальнейшего финансирования со стороны прусской резидентуры, то вам нужно попытаться получить деньги напрямую от своего короля. И вам теперь надо обеспечить устойчивый канал связи с королём Фридрихом, поскольку ваши перемещения жёстко контролируются Тайной канцелярией. Я всё правильно угадал?

Белый как мел пруссак ухватился за подлокотник кушетки и задёргал глазом, прям как та белка из старого мультика про ледниковый период.

— Ника, а он тут не помрёт?

— Нет, просто в шоке. Это скоро пройдёт. Всё-таки, он опытный шпион.

— Значит фон Гросс всё-таки продался вам? — выплюнул он наконец сквозь зубы.

— Мы просто друзья, — я мило улыбнулся. Хотя, похоже, он интерпретировал мою улыбку вовсе не как милую. Но я старался.

— Внезапная отставка фон Брюммера тоже ваших рук дело?

Я просто пожал плечами, проигнорировав вопрос.

— Что вы хотите?

— Я? Ничего. А вот что в итоге хотите вы? Понятно, что денег от короля вам не видать. Княгиня Иоганна Елизавета Ангальт-Цербская, лишившись финансирования от мужа, теперь сможет рассчитывать только на то, что получает от двора Её Императорского Величества Елизаветы Петровны. А я видел смету малого двора. Там прям плакать хочется! Боюсь, что в лучшем случае через месяц вы получите отставку и будете вынуждены покинуть нашу гостеприимную родину. Надеюсь, у вас есть сбережения. Поскольку после такого провала при дворе короля Фридриха вам тоже будут не рады.

— Что вы хотите? — опять повторил он, но в этот раз интонация была уже иной.

Видимо, нарисованная мной перспектива внезапно стала и для него очевидной. Тем более, что я её особо и не приукрашивал.

Я выдержал небольшую паузу, ему на понервничать, и выдвинул свои условия.

— Всё зависит от того, насколько ваши стремления обеспечить себе безбедную старость могут идти в разрез с преданностью вашему королю.

— Всё зависит от того, что вы предлагаете? — парировал он, но губы у него заметно задрожали.

— Мне нужны грамотные и умные люди в свите княгини. Я мог бы посодействовать, чтобы вас приняли как моего помощника для службы при малом дворе. Естественно, при условии полного следования моим указаниям и принятия российского подданства.

Пауза слегка затянулась, и я решил его немного поторопить.

— Я не тороплю вас с ответом. У вас в конце концов есть время до вечера. Решать вам!

Как в старой поговорке: «Колхоз — дело добровольное. Хочешь — вступай, не хочешь — расстреляем.» И выхода у него тоже не было. Поэтому я, не дожидаясь ответа, кивнув ему в подтверждении окончания беседы, встал и пошёл дальше. А бедолага так и остался сидеть на кушетке в глубокой задумчивости. Он-то рассчитывал меня припрячь к решению своих вопросов, а оказалось всё с точностью наоборот. Но я ему предложил выход, и даже дверцу предупредительно перед ним открыл. Пусть думает.

Только теперь при разговоре с Бестужевым надо не забыть упомянуть, что фон Альбедиль теперь работает на меня.

…

Я проснулась рано. Заснула почти сразу, как только голова коснулась подушки, а проснулась буквально часа через четыре. Плотные шторы на окнах препятствовали проникновению света в комнату, но я знала, что белая ночь ещё не кончилась. Солнце ещё не взошло. А спать уже не хотелось.

Наконец-то свершилось то, что я так долго ждала, к чему готовилась и чего боялась больше всего на свете. Я теперь православная великая княгиня и невеста наследника Российского престола. И что теперь?

Мама так часто говорила мне про то, что, став официально невестой наследника, у меня появится много возможностей. Деньги, приёмы, поклонники. В её представлении именно сейчас у меня должна начаться сладкая жизнь, полная роскоши и наслаждений.

И всё это ложь.

Целый год мне по-прежнему придётся жить во дворце, участвовать в протокольных мероприятиях, жить по расписанию, учить русский, и ждать.

Ждать, когда я смогу наконец-то делать то, что хочется мне.

И это не вопрос моего выживания или получения удовольствий. Это вопрос моего места в этой жизни. С детства меня готовили к чему-то, даже близко не похожему на эту реальность. Чужая империя с многомиллионным населением. Чужой язык, культура и вера. Как можно было к такому подготовиться заранее?

Мой жених, воспитанный также, как и я, вдали от России. Также, как и я, далёкий от этой страны и её людей.

Но именно на нас императрица Елизавета Петровна возлагает какие-то надежды на то, что мы когда-нибудь будем управлять этой страной, её законами, судьбами миллионов людей, которые для нас обоих чужие. Пока чужие. Ведь, если я приняла такую судьбу, то я обязана сделать так, чтобы эта страна стала моим домом.

Как сказал мне однажды камергер Соколов, я должна стать матерью для этого народа. Я. Маленькая девочка, задёрганная матерью, брошенная в этот водоворот интриг в угоду чужим политическим интересам. Вместе с этим мальчиком, мне надо готовить себя к короне. Ибо это моя судьба. Во всяком случае, мне так кажется.

Я вспомнила наш танец. Вальс. Это волшебное чувство полёта и странного единения. Когда наше дыхание сплеталось в одно, а тела двигались, как единое целое.

Ведь именно в тот момент я вдруг поверила в то, что у нас может всё получиться.

Вот только на крещении и обручении, стоя рядом с Петром, и касаясь его руки, я этого больше не чувствовала.

…

Я облокотился на подоконник и с трудом перевёл дыхание.

— Ника?

— Вы смотрели краткое содержание предыдущей серии, — голосом диктора центрального телевидения прошуршала у меня в голове Ника. — Приятного дальнейшего просмотра!

— Я же просил предупреждать заранее.

— Извини, пап. Увлеклась.

— Ладно, проехали. Она там уже переоделась хоть?

— Да. Там сегодня Сашенька твоя дежурит с ней.

— Хорошо.

И я постучался в двери новых покоев великой княгини.

…

Утренняя служба в церкви уже закончилась, и скоро должно было наступить время урока русского языка. Расписание занятий у Екатерины немного сдвинулось, но отменять их никто и не подумал. В небольшом окне в распорядке дня между вторым завтраком и началом занятий у княгини была прогулка.

— Господин камергер! — она приветствовала меня с милой улыбкой на лице. — Спасибо вам за перевод «Бедной Даши». Я её почти всю дочитала на русском, но вариант на немецком тоже очень хорош.

— Благодарю вас, Ваше Императорское Высочество! Это перевод господина Сумарокова. Я передам ему ваши слова, ему будет очень приятно услышать такую похвалу.

Она кивнула и посмотрела на идущую рядом Сашеньку.

— Мне очень жаль, что в связи с моей помолвкой были отменены вечера в офицерском клубе и в салоне Александры. Мне так хотелось побывать там ещё раз.

— Возможно, Ваше Императорское Высочество, когда-нибудь ваше желание исполнится. Что бы вы хотели там увидеть?

— Для начала, зовите меня Екатерина Алексеевна. Мне бы хотелось побыстрее привыкнуть к моему новому имени.

— Как прикажете, Ваше Императорское Высочество! Екатерина Алексеевна!

Она кивнула, подтверждая своё удовлетворение услышанному.

— А в салоне, кроме песен и вальса будет что-то ещё? — она опять посмотрела на Сашеньку.

— Безусловно, — я всё же решил поддержать засмущавшуюся невесту. — На недавнем вечере читали сказки в стихах. А наш клубный художник Алексей Антропов, который делает прекрасные гравюры для печати газеты и наших брошюр, рисовал быстрые портреты.

— Александра мне рассказывала. Но я не могла поверить, что за пару минут у художника может получиться что-то достойное внимания?

— Сперва это было воспринято, как шутка. Он делал просто карандашные наброски, но очень удачно улавливая выражение лиц гостей салона. Потом к нему прям очередь выстроилась из желающих получить себе такой портрет. Уверен, это искусство тоже скоро станет очень популярным. Не все могут позволить себе долго ждать портрета в масле. А карандашный быстрый портрет пришёлся всем по душе, как салонное развлечение.

— Вот как? Господин Вишняков как-то предлагал написать мой портрет, но работа над портретами государыни занимает всё его время. А то, как пишет Георг Христоф Гроот, если честно, мне не очень нравится. Может быть, этот ваш Антропов может в этом помочь?

— Алексей Петрович учился в мастерских Каравакка и Вишнякова. Его стиль ближе к реализму. И, если вас интересует именно такой стиль живописи, я попробую организовать это.

— Спасибо! — её лицо прям засияло.

Я посмотрел на Сашеньку, которая внимательно вслушивалась в нашу беседу, и кивнул ей с улыбкой. Её-то портрет сделаю я сам. Точнее Ника, как только активируется программа управления энергетическими алгоритмами, и мои иллюзии смогут быть вполне материальными.

…

Демидов прислал вестового во дворец ближе к вечеру. Помолодевший промышленник всю неделю безбожно кутил на радостях, а на помолвке наследника и Екатерины даже выкатил на площадь отдельно десяток бочонков с вином для народа, продолжая отмечать свой новый день рождения.

Встречаться с ним я решил в здании банка. Всё-таки и кабинет у меня там был вполне достойный, и вопросы можно было решать приватно. Звукоизоляцию мне там сделали весьма неплохую. Хотя, при наличии возможности сделать временно глухими всех одновременно мне может быть такая звукоизоляция была и не нужна. Но странно было бы, если в моё отсутствие кто-то обратил внимание, что звуки из моего кабинета вовсе не заглушаются стенами и дверями.

Но главное, конечно, было показать Демидову новый банк.

Акинфий Никитич приехал опять вместе со старшим сыном и сходу полез со мной обниматься, как со старинным другом.

— Николай Васильевич! Дорогой ты мой! Как я рад тебя видеть! — от него несло многодневным перегаром и чесноком. Против такого амбре моё снадобье от неприятного запаха пота не помогало совершенно.

— Акинфий Никитич! Это взаимно! — я едва не прослезился от волны ароматов, ударившей по всем моим органам осязания и обоняния.

— Твой антипохмелин — это просто чудо какое-то! Всю неделю пью, а утром как новенький сразу!

— Боюсь, что ваша здоровая печень всё равно испытывает при этом на себе весьма сильную нагрузку от выпитого. Вам бы поберечь себя!

— Ерунда! Я ж потом у тебя смогу опять снадобье твоё купить? — он внимательно уставился на меня.

— У почётных попечителей клуба есть привилегия на выкуп одного флакона в год.

— Ой, — он махнул рукой, — мы ж с тобой друзья ныне! Неужто откажешь мне в такой малости?

Бесить отказом Железного короля было стрёмно. Но тут уж как себя поставишь. Если прогнёшься раз — так и будут на тебе всю дорогу ездить.

— Рад бы, со всем моим уважением! Да устав клуба не позволяет. С этим у нас строго.

— А ежели я денег доплачу скоко скажешь? — он хитро прищурился.

— Дело вовсе не в деньгах. Сами снадобья настолько редкие, что из последней поставки токмо пять флаконов были свободными от предварительного заказа. А так уже всё расписано вперёд.

— А ежели я, допустим, предложу двадцать тыщ за флакон?

Прокопий Акинфич при этих словах отца чуть со стула не упал.

— Ну… есть один вариант.

Я сделал вид, что сильно задумался, а Демидов при этом опять хитро ухмыльнулся. В его мире деньги всегда решали всё.

— Её Императорское Величество Елизавета Петровна, как почётный член клуба с золотой картой, имеет высший приоритет в своих заказах. Я мог бы попробовать включить ваш заказ в её список.

— Вот как?

Видно было, что такой вариант ему слегка бьёт по нервам, поскольку просить кого-то он не привык. А тем более просить императрицу, с которой до недавнего времени у него были не очень хорошие отношения. Но, если он пролезет в её список заказов через меня, не унижаясь сам до нижайшей просьбы напрямую, то результат того стоит.

— Хорошо, коли так, — он задумчиво кивнул, но потом встряхнул головой. — Но это пока подождёт. Томилов мне про паровик твой много, чего наговорил. Но главное так и не сказал. Сколько стоить будет?

— Зависит от количества, которое требуется. Чем больше заказ, тем дешевле одна штука.

— Ты меня ещё поучи! — он покачал головой, но без агрессии, а как-то добродушно, как с младшим братом. — У меня народу знаешь сколько работает? И деньги я считать умею. То, что за снадобье твоё я готов столько отвалить, вовсе не значит, что за паровики я готов буду платить много. Это другое. Мне проще ещё пару сотен беглых согнать, всё дешевле выйдет.

— Так, и я ведь могу паровики за копейки делать, — пожал я плечами. — Снадобье, правда, при этом сильно дорожать будет.

Он на секунду подвис, а потом весело расхохотался.

— Пожалуй, всё ж мог бы и меня старого дурака поучить! Надо было мне про снадобье твоё сразу не заикаться.

Я тоже улыбнулся, поддерживая дружескую беседу.

— Есть токмо разница небольшая. Ежели я цену на паровики сильно низкой сделаю, то и другие промышленники у меня будут такую же цену требовать. А для них я вряд ли смогу по заказам на снадобья с императрицей договориться. Поэтому не хотелось бы прям совсем уж за гроши паровики предлагать. Но мы можем попробовать делать их вместе. Тогда и цена для вас будет божеская, и продавать их будем по цене, которую вместе и установим.

— Вот это другой разговор! — Демидов хлопнул себе по колену. — Договоримся! — потом он обернулся к сыну. — Смотри Прокопий, как дела вести надо! Учись у Николая Васильевича!

…

В воскресенье во дворце мне на глаза, наконец-то, попался Лесток. Лейб-медик последнее время как-то слабо выделялся на фоне остальных придворных, и от былой заносчивости и пафоса не осталось и следа. Он был предельно серьёзен и предупредителен со всеми.

— Ваше сиятельство! Рад вас видеть! — я вежливо поклонился.

— Господин камергер! — он тоже изобразил полупоклон, дожидаясь, когда мимо нас по коридору пройдут две фрейлины её величества. — Когда я могу получить свои снадобья?

Ни тебе разговоров про погоду или планов на урожай в этом году. Сразу в бой!

— Уже ждут. Я думал вы ко мне на прошлой неделе ещё заедете.

Он аж подпрыгнул на месте.

— Вы не предупредили! Я ждал!

— Да? Странно! Прошу меня простить! Дела государственные. Слишком много всего навалилось. Возможно, запамятовал.

— Зато я не забыл! Так я могу приехать уже?

— Так точно! Но лучше завтра к шести часам вечера вас устроит?

— Я буду! — он кивнул, и, горделиво задрав вверх нос, развернулся и ушёл.

Всё-таки не до конца ещё пока в нём гордыня умерла. Есть куда стремиться.

…

— Я ведь думала, что это такой комплимент просто. Мол, аж помолодел! А он и вправду помолодел лет на двадцать!

Я ходила по дворцовому кабинету и пыталась успокоиться после встречи с Демидовым. Этот старый кобель даже на меня теперь, как на простую бабу смотреть умудрялся. Будто уже примерялся, как в постели меня мять будет. И ухмылялся так противно! Хотя вроде и слова все правильные говорил, и уважение нужное оказывал, но я-то видела у него в глазах похоть!

— Ты почему мне не сказал сразу?

— Я говорил, Лизонька!

— Говорил он! — я махнула на него рукой. — Почему Соколов не предупредил?

— Он и сам такого эффекта не ожидал. Перед этим снадобье это усиленного здоровья токмо на сыне Петра Шувалова испытали, да на отце Корнилова, это который в правлении клуба. Сынишка Шуваловский и не молодел вовсе. Вроде, как и так молодой больно. А отец у Корнилова заметно моложе Акинфия был. На нём тоже не так сильно видно было. Токмо волосы отрасли, зубы новые появились да морщины с лица ушли.

— Морщины? Ты Акинфия когда без палки видел последний раз?

— Не помню.

— Не помнит он! Никогда! Он ведь ещё до моего рождения уже с палкой ходить начал. А ты тут про морщины?

— Ну, так на то и клубное снадобье, чтобы лечить!

— А то, что Демидов за последнюю неделю всех баб и девок у себя в столичном особняке перепортил? Мне уже доложили!

— Ты, Лизонька, им не завидуй! Я тоже ещё ого-го!

— Тьфу на тебя! — я остановилась и уставилась на покрасневшего Алексея. — Дурак! Нешто я не знаю, какой ты у меня ого-то! — я подошла к нему и коснулась ладонью щеки. — Я не завидую вовсе никому. Но ты представляешь, что начнётся теперь? Все старые родовитые пни начнут пытаться молодиться. А это значит что?

— Что?

— Что при дворе опять вылезут всякие старики из старой отцовской гвардии, которые успели дожить. А теперь никаких денег не пожалеют, чтобы молодость вторую обрести.

— Деньги! — глазки у Алексея засверкали, как всегда, когда речь заходила о деньгах. Или о музыке. Не знаю ещё, что для него больше интересно.

— Деньги, Лёша, деньги! Соколова мне зови. Иностранцев потом доить будем, а пока и наших нам хватить должно. Война не за горами. А у нас столько дел ещё. Раз ассигнации пока не готовы, будем деньги собирать с наших родовитых стариков. Нечего им в кубышках закопанными лежать. На тот свет с собой не унесут. А мне пригодятся.

…

Значит всё-таки будем вводить государственный контроль и над внутрироссийскими продажами «снадобий». И цены повышать. За то, чтобы обеспечить себе лояльность старых родов, Елизавета теперь будет омолаживать с моей помощью их патриархов. Поторгуемся, конечно.

Я потянулся в кровати, как когда-то в детстве, когда мама делала мне «потягушки», вытягивая меня из кровати за ноги. Приятно. Когда сладкая ломота в теле уступила место желанию срочно пойти в уборную, я подскочил с кровати и побежал делать утренний моцион.

Вчера вечером после баньки, где мне истопник Димитрий, он же по совместительству банщик, каждую неделю вениками показывал настоящее искусство русской парилки, я вдруг задумался опять о спа-салоне.

Я уже подумывал сделать такое отдельное крыло у себя в доме для членов клуба. Чтобы и банька, и релакс, а может и массаж какой-нибудь тайский. Хотя такого, небось, даже и нет ещё. Но массаж после баньки — это прям хорошо. И купель, чтобы с ледяной водичкой. Эх…

Сидя на некоем подобии унитаза вполне удобной формы я вдруг задумался о вечном.

Интересно, а в будущем люди как-то решили проблему необходимости ежедневной дефекации и мочеиспускания?

— Решили. — пробубнила Ника. — Тебе не понравится.

— Ну и нафиг. Это я так просто. Чисто риторически. А чё там неприятного-то?

— Киборги вообще были мёртвой веткой эволюции.

— Ну да. Роботы не какают! Фу! Они чё, мозги в железки перемещали?

— Не в железки. В синтетические тела, из которых убрали все «ненужные», как им казалось, функции и добавили «нужные».

— Как в проекте «Лазарь»?

— Нет, — она на пять секунд замолчала. Всё-таки с этим проектом была связана моя Вероника. — Тело, которое может быть синтезировано для проекта «Лазарь», просто совершенно.

— Но в туалет ему ходить надо будет?

— Конечно!

— Значит, человеческое тело совершенно? Оно и правда сделано по образу и подобию Бога?

— Ну… тела. Ой, хватит уже! Ваши организмы примитивны. Всё дело в матрице сознания. Там всё сложнее. Тебе прям сейчас лекцию прочитать? Тут правда лет на триста только одни термины перечислять.

— Ну нафиг! — я встряхнул головой.

Глядя на себя в зеркало рядом с умывальником, я высунул сам себе язык и засмеялся. Пока всё идёт по плану. И планам этим конца и края не видать! Мне нравится!

…

Не успел я выйти в столовую на завтрак, как Афанасий доложил о прибытии Василия Глебовича Соколова. Папенька пожаловал с самого утра, желая застать меня до отъезда во дворец.

Мы обнялись, и я пригласил его за стол. Он, похоже, всю ночь ехал, чтобы подгадать появиться у меня с самого утра.

Папенька выглядел превосходно для своих лет. Лет на десять моложе своих лет. И, похоже, у него для меня были какие-то хорошие новости, раз он вместо того, чтобы прислать письмо сам опять рванул в столицу.

— Решил я сын жениться. Как ты и советовал, — он обмакнул сырник в сметану и потянул его в рот. — Ну, а чего, думаю, я буду один куковать. А тут ещё ты землицы с крестьянами добавил, мне одному и не углядеть за всем. Хозяйка в доме нужна.

Ну, такой себе довод, конечно. Можно и управляющих нанять. Всё равно ведь придётся.

А сам вон смотрит на меня искоса. Не буду ли возражать сильно. А чего мне возражать-то, когда я сам ему это и предложил. Мужик он нормальный, чего бы и не жениться. Если по любви. А вот если по расчёту, тут хотелось бы на невесту взглянуть. Ника?

На стене столовой появилось большое изображение комнаты, в которой на стуле у небольшого столика сидит весьма ухоженная барышня лет тридцати. Миловидная, с большой русой косой, убранной под платок.

— Мирослава Всеволодовна Воропаева. — Ника начала выводить мне досье на кандидатку в мои мачехи. — В девичестве Шмелёва. Тридцать один год. Вдова капитана Преображенского полка Воропаева Романа Никитича, умершего пять лет назад от сердечного приступа. Детей нет. Во владении четыре деревни и сто тридцать пять душ крестьян. Не бедствует, но и не шикует сильно. На папеньку твоего глаз положила давно уже. А тут, как он такой красивый приехал с визитом по-соседски, так и сговорились. Нормальная баба, — вынесла свой окончательный вердикт Ника.

А отец всё ждал, чего я ему отвечу. Переживает.

— Ну, что сказать, — я пожал плечами. — Мирослава женщина порядочная и хозяйственная. Да и собой хороша. Уже пять лет, как вдова, и отбою от женихов нет. А всё ждала, когда ты посватаешься. Значит не корысти ради. Совет да любовь!

Челюсть у папы натурально отвисла, и кусок недожёванного сырника начал грозить вывалиться из него.

— А на свадьбу я вам дом подарю! — сделал я контрольный выстрел, вспомнив про бывший дом Лестока. — Тут недалеко на Фонтанке мне один достался недавно. Думаю, вам в самый раз будет!

…

Глава 4

После высылки Шетарди и бегства из столицы Брюммера, Коллегия иностранных дел заметно оживилась в преддверии перемен. Курс на англо-австрийский альянс внезапно поднял все паруса, и вокруг этого возникло множество интриг и слухов.

Подготовка русско-английского субсидного договора начала вестись Воронцовым ещё год назад, когда он служил в Лондоне в качестве специального поверенного при русской дипломатической миссии. В преддверии войны за австрийское наследство их с Бестужевым позиция на союз с Англией и Австрией была открытой и понятной всем. Речь там шла о том, чтобы за английские деньги оснастить и содержать армию России, которая должна была по первому кивку из «Туманного Альбиона» обрушиться на Пруссию. Но по факту одним своим присутствием на границе с Пруссией должна была служить сдерживающим фактором для Фридриха.

Срубить деньжат с наглов за то, что наши просто постоят лагерем на границе пару-тройку лет, я и сам был бы не против. За это время можно было бы и армию перевооружить спокойно и подготовиться к будущей Семилетней войне основательно.

Хотя, с моими-то роялями может нам и вообще воевать не придётся. Или надо? А жертвы? Так люди и так смертны! А тут за честь страны умереть достойно можно! Солдатиков жалко! Всех в мире жалко! И что теперь? Отменить смерть? Тьфу! Блин! Опять хрень какая-то в голову лезет! Какой-то комплекс недобога развивается у меня похоже. Решил ведь уже всё давно для себя!

К Бестужеву я сперва отправил посыльного, дабы договориться о встрече. Меня он сам вызывать к себе, видимо, пока не планировал, а поговорить с ним мне надо было срочно.

Посыльный вернулся обратно с запиской, что вице-канцлер ныне зело занят и принять меня может токмо с среду в три часа пополудни. Развели, понимаешь, тут бюрократию. Но придётся потерпеть. Я пока ещё не в том положении, чтобы ногами двери открывать к вице-канцлерам Российской империи. Есть ещё куда стремиться.

Зато Воронцов нашёл меня во дворце сам.

— Михаил Илларионович! — приветствовал я его полупоклоном. — Давно не виделись!

— Ты, Николай Васильевич, теперь птица высокого полёта, — он приветливо мне улыбнулся. — Куда уж нам, сирым да убогим, за тобой угнаться-то!

— Так я уж и сам встречи искал, да вы все в Коллегии иностранных дел люди зело занятые.

— Давай отойдём, разговор есть, — не стал он долго переливать из пустого в порожнее.

Мы выбрали небольшую пустую гостиную в правом крыле и удобно устроились на креслах.

— Как здоровье его сиятельства вице-канцлера? — для проформы поинтересовался я.

— Всё хорошо, — он кивнул и, как обычно, рубанул с плеча: — Государыня приказала Ушакову провести проверку Джона Кармайкла, который недавно прибыл в столицу в качестве полномочного министра от Английской короны.

— И что? Обычная процедура для всех иностранных посланников.

— Не обычная! — сорвался он. — Ты же в курсе, что Джон был в том списке, который государыня тебе передавала на включение в попечители твоего офицерского клуба?

— Припоминаю. А ты откуда…?

— Я сам ей тот список и составлял, — он отмахнулся рукой от моего идиотского вопроса. — Тут другое. Мы с этим Джоном… ещё год назад прорабатывали один документ… И вели потом переписку по нему долго. Короче, вчера у него пропали эти наши письма. Я думаю, люди Ушакова тут перестарались.

— Ну, так и узнай у него! — я пожал плечами.

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Соколов! Мы вроде с тобой уже говорили на эту тему когда-то недавно совсем! Ты мне чего тут такие идиотские варианты предлагаешь?

— Да? — я сделал вид, что вспоминаю подоплёку сюжета. — И как всё это связано? — продолжал я играть несознанку.

Он вздохнул и посмотрел на меня тоскливым взглядом.

— Включая этого англичанина в список на оздоровление, я планировал ускорить с ним подписание субсидного договора с Англией. Это выгодно для России. А теперь наша переписка может быть истолкована Ушаковым, как будто я пытался предать Россию.

— А ты не пытался?

— Тьфу на тебя!!! Соколов! Прекрати издеваться! И так тошно!

Я улыбнулся и поудобнее устроился в кресле. Разговор был интересным.

— И что ты от меня хочешь?

— Я сам напрямую к Ушакову пойти не могу, — он скривился, будто лимон откусил. — А ты вроде как в рамках темы со списком иностранцев на оздоровление, можешь поднять с ним вопрос по Джону и его бумагам.

Я задумчиво посмотрел в потолок, делая вид, что осматриваю внутреннее убранство гостиной, потолочную лепнину и картины на стенах.

— Да пойми ты! — Воронцов видимо уже терял терпение, когда я только во вкус входить начал. — Я не за себя переживаю! В конце концов, я этот проект вместе с Бестужевым вёл, и у нас на все вопросы ответы найдутся. Но зачем нам нужно допускать, чтобы Тайная канцелярия нам тут всё испортила и в итоге сорвала выгодный для России договор?

— А государыня почему не вмешается?

Он вздохнул.

— Ладно, есть там и мой интерес, который мне не хотелось бы никому показывать. Доволен?

— А у Бестужева?

Он явно нехотя опять кивнул.

— Как интересно! — я скривил губы, вроде бы в огорчении от того, что все тут по кругу замазаны и имеют свой кусок, а я всё ещё нищ и гол! А как дымок пошёл, тут про меня, бедного, и вспомнили. И даже обмануть хотели сперва, прикрывшись интересами России. И даже теперь, когда я вот такими глазами смотрю на него, Воронцов ещё прикидывает, судя по суфлёрскому переводу Ники, сколько же мне можно предложить за решение их щепетильного вопроса. Жмот!

— Чего ты хочешь? — наконец-то, сдался он.

— Устрой нам встречу с Бестужевым.

— Зачем? — слегка насторожился он.

— Затем, — аргументировал я.

— Ясно, — он вздохнул, поняв, что торговаться с ним по мелочам я был не намерен. — Давай тогда завтра утром. В десять. В Коллегии. Но всё это между нами!

Пришло время и мне посмотреть на него как на идиота.

— Само собой! — кивнул я с лёгкой улыбкой.

Он встал и, кивнув мне на прощание, быстро удалился. Торопился теперь с Бестужевым общую легенду для меня проработать. Как дети малые!

Хотя, если учесть, что субсидный договор с Англией, проект которого они пытались протолкнуть, предусматривал финансирование в размере около полутора миллионов серебром в год на протяжении трёх лет, то даже среднего размера откат с него мог бы заставить всех казнокрадов страны удавиться от зависти.

А если это всё провести через мой банк? С контролем расходов на содержание армии через Нику? Там же такие Авгиевы конюшни в армии можно будет почистить на совершенно легальной основе, не прибегая вовсе к моим магическим роялям. Всё в рамках правового поля будет. Хрен я дам кому отмазаться через свои связи, родословные или капиталы. Ну, за небольшим исключением, конечно. Мне же самому надо будет с кем-то в последствии работать!

…

Лесток приехал раньше оговоренного срока минут на двадцать. Эк, его распирает прям!

— Он письмо от Шетарди получил, а потом и Демидова во дворце увидел, — подсказала Ника. — Вот и возбудился.

— Надеюсь, в хорошем смысле этого слова?

— В смысле, очень воодушевился возможностью тоже помолодеть. Пятьдесят два года всё-таки. Почти старик.

— Иван Иванович, прошу вас, присаживайтесь! Кофе, чаю, вина? Мне нужно ещё минут пятнадцать, прежде чем я смогу уделить вам должное внимание.

— Кофе, — он был каким-то нервным и раздражительным.

Лесток уселся на предложенное кресло и нервно застучал пальцами по подлокотнику.

Я кивнул Афанасию, подтверждая заказ на кофе. А Лесток даже не взглянул на своего бывшего дворецкого, на которого был ещё сильно обижен за предательство.

Я поднялся в свой кабинет на третий этаж. Мне действительно надо было закончить писать текст для завтрашнего предложения Бестужеву.

Спустившись вниз минут через десять, я увидел сидящего там же в кресле Лестока, который даже не притронулся к стоящей рядом на столике чашке с уже остывшим кофе.

Я потянулся за бумагами, которые принёс Степан в моё отсутствие.

— Надо расписаться вот тут и тут, — я ткнул лейб-медику в строчки в договоре. — Прекрасно. Прошу!

Я протянул ему флакон.

— Это тот самый? Усиленный?

— Тот самый.

Он повертел флакон в руке и задышал ещё более прерывисто.

А я решил его поторопить.

— Если вы так переживаете по поводу того, что Шетарди вам прислал письмо и приказал меня убить, то можете не переживать по этому поводу. Нет, переживать, конечно, надо, но скорее из-за другого.

Он чуть не выронил флакон.

— Как?

Я вздохнул и откинулся на спинку своего кресла.

— Я же предупреждал и вас, и маркиза, что играть со мной в шпионские игры бессмысленно. Маркиз, в силу своей жадности, решил вашими руками избавить себя от обязательства отдавать мне долг. Видимо, помятуя о том, как вы сами уговаривали его со мной покончить. Но я не злопамятный. Долго серчать не умею. И уже почти забыл о том вашем конфузе с наёмными убийцами. Так что, это очень даже хорошо, что перед тем как начать серьёзно задумываться о выполнении этого безнадёжного задания вы решили всё-таки сперва приехать ко мне и закрыть наши с вами текущие договорённости.

Я посмотрел ему в бегающие глазки и слегка надавил голосом:

— Пейте, Иван Иванович! Вы же за этим сюда пришли!

Он сполз с кресла и упал на колени.

— Я не хотел! Не хотел! Он меня заставлял! Он страшный человек! — залепетал он, продолжая отыгрывать несчастную жертву обстоятельств. Хреновенько так играл.

— Ой, да полно вам! Встаньте, Иван Иванович! — и в этот момент я перешёл на французский: — Кто такой маркиз де Шетарди мне прекрасно известно. И про вас тоже у меня целое досье припасено. Так что, ваша эта игра, ровным счётом, никому не интересна. Я не стал вам мстить за попытки моего убийства и за похищение моих слуг. Я вернул вам ваши бумаги, как гарантию неприкосновенности со стороны неких важных персон. Я обеспечил вам эти гарантии на долгие годы. Я сохранил вашу практику лейб-медика, не выдав вас государыне, как заказчика покушений на меня, и как соучастника в делах Шетарди. Я готов сдержать своё слово и подарить вам здоровье и вторую молодость. Вам вообще знакомо чувство благодарности? Или на вашей родине про такое и не слышали?

Он мелко закивал.

— Я… да… да… спасибо! Я никогда…!

А потом до него вдруг дошло, что мой французский уж слишком хорош для молодого гвардейца, который раньше никогда ни с кем по-французски не говорил. Этот эффект я наблюдал ранее у того же маркиза, и решил повторить его и на этот раз. Если Лесток не врубается в логику, будем учить на знакомом ему языке шпионажа.

Он между тем встал с колен и опять уселся на кресло.

— У вас прекрасный французский. Как-будто вы родились и выросли где-то в Париже.

Я ухмыльнулся и спокойно ответил:

— Я вырос под Псковом. Но, как говорил какой-то великий мыслитель: учи язык врага, и тогда ты сможешь познать его мысли.

— Никто так не говорил, — фыркнула Ника у меня в голове. — О, великий мыслитель!

— Ну, так я и не соврал.

— Давайте перейдём к сути нашего вопроса. В рамках наших договорённостей я закрываю свои обязательства перед вами. Можете принять снадобье усиленного здоровья, и я вас больше не задерживаю.

— Но… Как же так! — он попеременно то краснел, то бледнел. Мысли явно путались, и он пытался найти подвох, который и так лежал прям на поверхности. — А как же наши договорённости по Бестужеву? А моя практика при дворе?

— К сожалению, я не смогу поддерживать вас в этом, раз вы сами до сих пор не определились, на чьей вы стороне. Я понимаю, что многие годы службы на благо французской короны внесли в вас определённые зависимости от приказов того же маркиза. Но я считал вас достаточно сильным и мудрым человеком, который должен был понять, как вести себя в новых условиях. Я давал вам возможность взвесить все за и против, и принять правильное решение. А это ваше желание и рыбку съесть, и косточкой не подавиться, выглядит, как очередное предательство. А зачем мне нужен в друзьях человек, который может меня предать в любую минуту?

— Я не предавал! Я бы рассказал! Я никогда…!

— Как не красиво врать! Опять!

Я потянулся к колокольчику.

— Степан, приведите их!

Через пару минут томительного ожидания четверо моих парней втолкнули в гостиную двоих французских агентов, которые караулили недалеко от моего дома, слоняясь по набережной.

— Я разочарован! — вздохнул я. — Ну, какие из них убийцы? Ну, посмотрите! Они же пьяницы и тунеядцы. — Я посмотрел на бледного Лестока. — Ну, и нахрена? — спросил я уже по-русски, не подобрав нужный по эмоциональной составляющей французский термин.

— Это не мои! — взвизгнул лейб-медик.

— Молодец! Не колись, Ваня! — подначивала его у меня в голове Ника, хотя Лесток её слышать никак не мог. — А этого п*дора я в Химках видала! Деревянными членами торгует!

— Опять тебя на классику потянуло? Хотя да, этого горбатого лейб-медика, похоже, только могила исправит. Придётся всё-таки кошмарить роялем.

Я опять вздохнул и взмахнул рукой. Парни увели бедолаг вниз.

— Не твои? А давай, чтобы уж совсем тебя врать мне отучить, я покажу тебе один фокус. Ты сейчас у себя в голове загадаешь число. Любое. Загадал?

— Д-Д-Да! — пролепетал он.

— Четыре тысячи шестьсот сорок три.

И Лесток упал в обморок, откинувшись на спинку кресла. Как будто у него мозг рубильником выключили.

Блин! Ника!

— Что? Ты не говорил, что его надо в сознании держать!

— Да? Ладно! Давай его в чувство приводи уже.

— А давай я ему Шетарди покажу? Чтобы отменил свои приказы вживую!

— Ты его совсем в гроб загнать решила? Он мне ещё нужен, ты помнишь?

— Ладно. Принято!

Лесток зашевелился и с трудом разлепил глаза.

— Как вы себя чувствуете, Иван Иванович! Может уже выпьете снадобье, а то, неровен час, упадёт флакончик-то.

Он посмотрел на стиснутый в руке намертво флакон. Даже в обмороке он его из пальцев не выпустил.

Потом посмотрел на меня.

Похоже, что мозг у него всё-таки принял нужное положение, и в глазах мелькнула та самая решимость, которую я раньше видел только у своих бойцов-фанатиков. Он принял меня, наконец-то, не просто чувствами и логикой, но и верой. Так мне не хотелось плодить религиозных фанатиков в некриминальной среде, но с Лестоком по-иному не получалось. Сколько этого волка не корми, а он всё равно в Париж смотрит. Так что, пришлось надавить харизмой.

Иван Иванович поклонился мне и, открыв склянку, выпил содержимое одним глотком.

— Ну вот и прекрасно, — я кивнул ему в ответ.

Я подождал, когда через пару минут он наконец-то вздохнёт полной грудью, блеснув обновлёнными ровными зубами и подтянутой кожей заметно помолодевшего лица. А потом припечатал: — Это было последнее предупреждение. Любое неповиновение, любая попытка обмана или сокрытия от меня важной информации будет теперь расцениваться мною, как предательство. И тогда никакие бумаги против Бестужева, Трубецкого или Разумовского вас не спасут. Это понятно?

Он мелко затряс головой, с восторженным удивлением разглядывая свои помолодевшие руки.

— Кто эти двое?

— Мои агенты. Фавье мне их передал перед отплытием во Францию.

— Приказ?

— Убить, — он опять поник головой. — Но только на тот случай, если бы вы не выполнили свою часть договора. Я бы их отозвал, Богом клянусь!

— Ника?

— Не врёт.

— Хорошо! Теперь так: все письма из Франции сперва несёте мне. Все контакты, с которыми к вам выйдут агенты иностранных держав, сразу доносите до меня. Никаких решений самостоятельно с ними не принимаете. Это понятно?

— Д-да! Конечно! — он опять быстро закивал.

— Очень рад был повидаться, ваше сиятельство!

— Д-да! Я тоже очень рад…

Но уже на выходе он вдруг повернулся и спросил:

— А что будет с моими людьми?

Я пожал плечами.

— Хотите сейчас их забрать?

— Если можно?

— Степан, — позвал я, — приведите их обратно!

Когда Лесток с двумя бедолагами, которые чуть не стали наёмными убийцами, скрылись в карете, я повернулся к Степану с Афанасием:

— Власова ко мне.

Если бы не я, парни этих двоих и не заметили бы. Хреново работает у меня служба безопасности. Ладно я тут недалеко был, а если я в отъезде где буду?

— А какая разница? — возмутилась таким недоверием к её возможностям Ника.

— А чтобы было! Иначе совсем разленятся!

— Ну, ты прям так уж шашкой не махай. Французы-то реально хороши для своего дела. Может всё-таки пора уже инфопакеты спецслужб парням залить тогда? А то против местных профи твои парни не пляшут никак.

— Да? Ну, тогда завтра и займёмся!

— Хозяин? — окликнул меня появившийся Власов.

— Завтра полное построение с семь утра. Будем из вас делать нормальных безопасников.

— Слушаюсь, хозяин! — зычно отрапортовал мой главный бандит, хотя явно и не понял о чём я тут толкую.

Ну, ничего, завтра поймёт!

…

Утром я долго смотрел на этих парней, стоявших в ряд вдоль стены в большой гостиной моего дома.

Бывшие налётчики, воры, а кто-то и просто городской сброд, оказавшийся не в то время и не в том месте. Даже двое бывших агентов под прикрытием Канцелярии генерал-полицимейстера, уволенные когда-то по причине профнепригодности из-за меня. Теперь это моя личная команда. Смешно, конечно.

Я повернулся к окну, глядя на серое небо над Фонтанкой.

— Ника, — подумал я, — надо решать, чем мы их наполним.

— Наполнить — плохое слово, — отозвалась она. — Ты ведь не кувшины выбираешь.

— А я и не спорю. Но если они теперь мои глаза и уши в городе, то должны уметь хотя бы не наступать на хвост собственной тени.

— Логично, — согласилась Ника. — Что ты хочешь от них? Контрразведку? Саботаж? Охрану?

— Всё понемногу. Но без фанатизма. Это не двадцать первый век. Тут даже телеграфа нет.

— Тогда забудь про хакеров и диверсантов из будущего. Возьмём что-то ближе к эпохе.

Она появилась рядом — полупрозрачная, с привычной улыбкой и сложенными на груди руками.

— Допустим, можно загрузить инфопакет соглядатая Тайной канцелярии восемнадцатого века.

— Филёры? Ты серьёзно?

— Не скажи! В основной исторической линии это были очень сильные профи, сочетавшие функции сыщика, аналитика, допросчика и конспиратора. А иногда и диверсанта.

— Да ладно? А поподробнее!

— Могу дать коротенький перечень модулей входящих в инфопакет:

Наблюдение и слежкаСбор и фиксация сведенийАгентурная работа и внедрениеРабота с доносами и допросамиКонспирация и тайная перепискаПоведенческие и психологические навыкиОперативные приёмы и арест, включая силовые захваты и работа скрытыми телохранителями.Взаимодействие с властямиТехнические навыки своего времени, включая работу с корреспонденцией, тайнопись, маскировку и так далее.Аналитические умения

Если кратко: Соглядатаи — это глаза и уши власти.

— Охренеть! У тебя прям какие-то ниндзя или номерные агенты «два ноля» получились! А у парней башка не лопнет сразу от такого обилия знаний и навыков?

— Не лопнет. Они будут применяться по мере необходимости, а не все сразу.

— Тогда давай по очереди, как лечили.

— Принято!

— Значит так, воины мои! — я оглядел ещё раз строй одинаково одетых мужиков и зафиксировал на себе их преданные взгляды. — Сегодня вы пройдёте обряд очищения ваших мыслей от духовной скверны и наполнения вас светом знаний ваших предков. После этого, я уверен, вы станете ещё лучше понимать и выполнять мои приказы, и ваша служба позволит вам добиться и славы, и богатства на пути служения России.

Нахрена им слава, я не знаю, но на слове «богатство» глазки у всех приятно заблестели. Деньги для всех были точно не лишними. А у половины из них были семьи и дети.

— Ну, помолясь, начнём! — кивнул я первому Глебу, чтобы заходил в кабинет правления клуба.

…

К Бестужеву я приехал за десять минут до оговоренного с Воронцовым времени. Никогда не любил опаздывать. Всегда чувствовал неловкость от того, что кто-то может меня ждать. Но ждать пришлось в этот раз мне. Бестужев приехал на полчаса позже.

Пока сидели в приёмной вместе с Воронцовым поговорить особо не получилось. Кругом постоянно сновали разные люди и грели уши. О моём визите к вице-канцлеру уже наверняка знала вся Коллегия иностранных дел.

— Заходите, — проскрипел Алексей Петрович, проходя мимо нас к себе в кабинет.

Мы вошли, и Воронцов сам прикрыл за нами двойные двери.

— Я от государыни. — Бестужев не извинялся за опоздание, а просто констатировал факт.

Расселись. Помолчали.

— Твои эти снадобья и ассигнации для поправки бюджета зело важны, — он наконец-то посмотрел на меня хмурыми глазами. — И договор с Англией в таком разе можно не торопить. Но ты же понимаешь, что деньги лишними не бывают?

Я кивнул.

— А раз понимаешь, то, чего ещё тебе надобно?

— Мне надобно, — тихо, но чётко ответил я, — чтобы никакие иностранные державы не держали за яйца будущих Российских канцлера и вице-канцлера, заставляя их принимать решения, которые, в первую очередь, нужны этим державам, а не России.

Немая сцена, последовавшая за моими словами, была достойна пера моего тёзки Николая Васильевича Гоголя.

— Ты чего мелешь, Соколов? — так же тихо прошипел Бестужев.

А Воронцов был бледен, как смерть.

Я вздохнул и покачал головой.

— Иметь какие-то военные обязательства перед откровенно враждебной нам островной державой, в любом случае, означает потерю Россией независимости. Если нашу армию, по сути, покупают в пользование, и распоряжаться ей будут на своё усмотрение, пусть даже за большие деньги, то чем мы будем отличаться от простых наёмников, не имеющих собственной воли в принятии решений? Неужели мы, как какие-нибудь дикари из Английских колоний, поведёмся на их стеклянные бусы и будем плясать под их дудку в то время, как у нас у самих до сих пор не решён вопрос с южными территориями? Личная финансовая заинтересованность в сделке с Англией для вас с Михаилом Илларионовичем, безусловно, является очень значимым мотивом к проталкиванию этого субсидного договора. Но явно не главным. И, если не принимать в расчёт банальное предательство, то, значит, есть и другой мотив. И мой вывод прост: Англичане что-то имеют на вас обоих или на государыню, что мешает вам блюсти в первую очередь интересы России.

— Да ты кто таков, чтобы рассуждать о нуждах державы? — взревел Бестужев и ударил кулаком по столу. — Щенок!

— Я могу помочь, — просто ответил я и опять пожал плечами.

Они оба начали перебирать в уме варианты того, откуда я вообще мог узнать о компрометирующих бумагах. А потом задумались, каким образом я вдруг смогу им в этом помочь. Ну, уже хоть какой-то конструктив.

— Говори, — наконец, кивнул головой Бестужев.

В чём-чём, а в отсутствие умения здраво мыслить вице-канцлера никто обвинить не смог бы. А отношения между нами уже были достаточно близкими, чтобы он понимал: просто так языком я молоть точно не буду. Значит, у меня действительно есть, что им предложить!

Я потянулся к карману и достал заготовленный заранее текст.

…

Из досье Ники на Джона Кармайкла, третьего графа Хиндфорда:

Сорок три года. Шотландец. Унаследовал титул после смерти отца в августе тридцать седьмого года. В качестве посла способствовал подписанию Бреславльского договора в сорок втором году, завершившего Первую Силезскую войну. За что был принят рыцарем в орден Чертополоха. Полных членов Ордена всегда всего шестнадцать человек, включая монарха, так что Джон реально крутой перец! Членство в ордене ставит его в самый узкий круг элиты, пользующейся личным доверием монарха. Родных братьев и сестёр нет. Женат. Супруга Элизабет Шовелл. Детей нет и не предвидится.

Идеальный кандидат на вербовку!

…

— Я пытался, — вздохнул Воронцов. — Год назад в Лондоне он сам на меня вышел с предложением этого договора. Я тогда подумал, что раз он так за него ратует, то явно имеет долю с этого. И попытался предложит ему ещё, замазав его уже и с нашей стороны. Иметь в своих должниках рыцаря ордена Чертополоха стоит большего. Но он тогда только посмеялся. А потом предъявил мне бумаги, после чего у меня не было другого выбора, как согласиться на эту сделку.

— Мы не знаем, где он держит эти бумаги, — подхватил тему Бестужев. — Так что, решить вопрос силой не получится.

— Я и не предлагаю его пытать, — я усмехнулся. — Я вообще не сторонник пыток. А что в бумагах?

Они переглянулись между собой, и Бестужев слегка кивнул.

— В тех бумагах стоит подпись Елизаветы Петровны. Письма к отцу Кармайкла с просьбой, ссудить денег под обязательство вернуть их после занятия трона. Дочери Петра тогда было тяжко под Анной. И она искала любую возможность.

— Не совсем так, — прошелестела Ника. — Это было скорее обязательство предоставить для Англии в будущем армию в обмен на помощь в устранении Анны и Бирона. Елизавета в молодости была весьма щедра на обещания.

— И в чём же была их помощь?

— В деньгах, разумеется. Пятьдесят тысяч серебром.

— То есть, за вложения в пятьдесят тысяч они теперь требуют нашу армию на три года?

— Это был опцион. Они теперь торгуются по ежегодной сумме. Но сам договор мы как бы обязаны теперь заключить.

— А если объявить письмо с обязательством подделкой?

— То есть, подписаться под недоговороспособностью императрицы? Смешно!

— Значит работаем по первому варианту! — подвёл я итог почти двухсекундному мысленному диалогу. — Пока я не получу эти документы.

То есть, парни отдуваются теперь за данное когда-то обещание тогда ещё не императрицы. Получается, наглы держат за яйца вовсе не их. Это многое объясняет.

— Мне нужно поговорить с этим шотландцем! — заявил я вслух Бестужеву. — Не волнуйтесь, я аккуратно. Никто не пострадает. А с Ушаковым по украденным у него письмам разберёмся чуть позже.

Тем более, если я знаю, что письма никто не крал, а этот Джон таким образом хочет просто подстегнуть Воронцова к ускорению принятия решения по подписанию договора.

…

Глава 5

Рогожин Родион Савельевич, матёрый барыга, промышлявший скупкой краденого и контрабандой через Санкт-Петербург и Архангельск уже больше двадцати лет, старался изо всех сил, пытаясь успеть вовремя. Хозяин не ругал обычно за опоздание. Но наказание было очень болезненным. С деньгами Родя расставаться не любил.

Налаженная им схема беспошлинной торговли через голландцев и шведов недавно претерпела значительные изменения. Независимо от своего желания, Родион вдруг стал работать на странную и страшную одновременно личность. Самого хозяина он ни разу не видел, но его посланника успел лицезреть уже трижды. Свят-свят-свят!

Он перекрестился, как делал каждый раз, когда вспоминал те встречи.

— Выгружайте, — махнул ему рукой Прокоп.

Некогда лысый ватажник теперь был волосат и абсолютно трезв. Говорят, что это его хозяин наделил пышной шевелюрой, за заслуги и рвение. Мол, с Божьей помощью, хозяин может и хворь любую вылечить, как старцы святые из старых писаний.

Родион сперва отказывался в это верить несмотря на то, что посланник хозяина был очень непохож на человека. Но когда узрел лысого Прокопа с его новыми волосами, и понял, что это вовсе не парик такой, тут его и пробрало окончательно.

Ибо получить от хозяина избавление от хвори ему было крайне важно. Не для себя. Жена молодая занедужила сильно. А лекари иноземные токмо руками разводят и кровопускание делают. А его Глашенька-красавица токмо больше увядает от этого. Угораздило же его дурня так в молодку эту влюбиться.

— Вот тут и тут распишись! — сунул ему волосатый Прокоп журнал на подпись.

— Слушай Прокоп! — Родион всё-таки решился на вопрос. — А как думаешь, можно как-то с хозяином увидеться?

— Жену вылечить хочешь? — раздался позади знакомый голос.

Оба повернулись и узрели перед собой известную обоим фигуру посланника в его этой странной одежде и со шпагой на боку. Тот стоял неподалёку, облокотясь на стеллаж с тюками ткани, недавно привезённой из Риги, естественно, контрабандой.

— Хочу! — поклонился ему Родион. — Говори, что сделать надо? Где кровью подпись поставить?

Посланник расхохотался и демонстративно перекрестился.

— Господь с тобой, Родион Савельич! Неужто не знаешь, что хозяин с лукавым дел никаких не имеет? Почто слова такие вслух произносишь?

— Извини, господин! Горе разум застит. Как подумаю, как Глашенька моя страдает, так сердце кровью обливается, и голова думать отказывается.

— Очень трогательно. Можешь даже слезу пустить, для правдоподобности. Будто никто не знает, что по уговору с её отцом он приданое обратно заберёт, ежели Глашенька твоя вдруг преставится в течении трёх лет после свадьбы. А прошло уже сколько? Год с небольшим?

— Каюсь, подписался я с этим мироедом на это. Так ведь он без этого её ни в какую отдавать не желал. Заботу так о чаде любимом проявлял, дабы муж её не обижал и не бил. Тьфу! Тварь он, а не отец. Всё деньгами меряет.

— А ты будто не таков? — посланник усмехнулся и покачал головой. — Кто мужиков за долги последнего лишал? Люди последний нательный крест тебе в уплату долга несли, а ты их ещё на коленях просить себя заставлял!

— Было дело, но так это, чтобы другим неповадно было в долг брать и не отдавать потом. Ежели бы слабину в том показал, меня бы потом никто и в грош не ставил бы. Они ведь, лодыри, токмо силу и понимают.

— Суров, но справедлив? Так что ли?

— Так! А ежели где и перегибал палку малость от избытка чувств, то они сами виноваты были. Неча зубы скалить и за глаза слухи обо мне непотребные распускать.

Посланник на секунду задумался и потом уже серьёзно посмотрел в глаза Родиона.

— Твои доводы приняты во внимание! Вопрос о лечении твоей жены будет решён в ближайшее время. Служи честно, и воздастся тебе по заслугам! — озвучил он ставшую уже ритуальной фразу, которую последнее время часто слышали те, кто работает на хозяина.

После чего, не дожидаясь никакого ответного слова, посланник развернулся и ушёл. Хотя мог бы и просто испариться в воздухе. Но Ника не стала лишний раз демонстрировать исчезновение своей иллюзии Джека Воробья и тем самым сильно возбуждать работников. Пусть и дальше работают спокойно.

…

Брать на себя право судить людей по их поступкам я никогда не хотел категорически. В основных принципах демагогии, которые я когда-то преподавал студентам в университете, было достаточно методик оценки и трактовки фактов, которые делали любой аргумент защиты или обвинения подсудимого ничтожным. Все эти танцы с бубном самых дорогих адвокатов перед судом присяжных всегда вызывали у меня лишь улыбку, а иногда и гомерический хохот, когда они начинали использовать одни и те же приёмы, что и прокурор, но с противоположным знаком.

Когда Ника позволила мне здесь не просто смотреть на результаты содеянного, но и залезать в голову к преступникам для оценки их мотивации, тут всё стало немного проще. Настоящие душегубы, которые получали удовольствие от мучений и убийств других людей, сразу перешли для меня в категорию нелюдей.

А вот тех, кого, как говорят, жизнь заставила — с ними было всё ещё сложно.

У меня в бригаде под Власовым теперь ходят те, кто раньше мог бы с большой вероятностью заслуживать каторги на долгие годы. Но местное законодательство тоже далеко от совершенства, поэтому я и взял на себя механизм их наставления на путь истинный, благо инструментов теперь для этого у меня было гораздо больше, чем у местного правосудия. А ещё страшный кадровый голод. Грамотных и хоть что-то понимающих в разных отраслях людей было крайне мало.

Поэтому, когда Ника мне пересказала эпизод с портовым барыгой Рогожиным, я долго особо не размышлял и дал ей добро на лечение его жены. Самому мне там и показываться не нужно было. Ника всё сделала сама.

…

Джон Кармайкл, третий граф Хиндфорд, чопорный и надменный, выглядел совсем не так, как я его себе представлял. Ника давно уже включила его в моё инфополе через контакт с Воронцовым, но мне почему-то до сегодняшнего дня не было никакого интереса пытаться узнать про него больше того, что Ника мне выдала в кратком досье. Меня вообще не интересовала его внешность. А стоило бы, наверное, поинтересоваться. Возможно, тогда моя идея по поводу мотивации шотландца поменялась бы полностью. Ведь бездетность, которую я сперва воспринял по старинке, как факт наличия некого недуга у супругов, носила скорее всего иную причину.

Я изначально представлял себе Джона эдаким Дунканом Маклаудом из клана Маклаудов. Горцем в клетчатом килте с огромным мечом. Для меня вообще все шотландцы в своё время ассоциировались или с этим киношным бессмертным горцем, или с раскрашенным предводителем шотландской знати из «Храброго сердца». Но и там, и там это были яркие брутальные мужики, однозначно идентифицирующие себя таковыми.

А тут, похоже, ошибочка вышла.

И что теперь делать? Лечить его, или его жену, от бесплодия смысла уже не имело.

План Б предусматривал уже давно проверенный способ вербовки через снадобье красоты. Но и тут улучшать вроде бы тоже уже нечего. Джон явно считал себя неотразимым.

Первый раз такое со мной, когда даже не знаешь, как с «этому» обращаться. И ведь Бестужев с Воронцовым не предупредили, сволочи. Или думали, что я и так хорошо осведомлён, коли у меня на этого графа целое досье откуда-то взялось.

А может у него просто манера одеваться и говорить такая? Ну, может же быть, что в Англии эта французская мода уже на мушки и румяна для мужиков вовсю гуляет?

У нас при дворе тоже некоторые вельможи пудру на лицо наносят, подражая французам. А некоторые камер-юнкеры и дипломаты даже румянами злоупотреблять стали. Но, в основном, всё же пудрят только парики. Это в Пруссии при дворе Фридриха II, напротив, в моде аскетизм: парики и то пудрят минимально, а румяна на щеках считаются признаком фатовства.

Потом я посмотрел на его накрашенные губы, и смутные сомнения опять начали меня одолевать.

— Ника, — я вздохнул, — давай уж, добей меня! Это ведь то самое, о чём я сперва подумал?

— Угу.

— Да, блииин!

Последние надежды на собственную ошибку у меня развеялись, как дым. Ох уж эта местная мода.

— Ваше сиятельство! — я умеренно поклонился. — Камергер двора её величества Соколов Николай Васильевич!

— Мистер Соколов! Рад встрече! Мне о вас рассказывал господин Воронцов.

Он выставил вперёд правую ногу и слегка присев помахал передо мной шляпой, чем тут же вызвал у меня приступ сложноуёмного желания дать ему в морду. Будет тут он ещё передо мной своим европейским политесом в нос тыкать, показывая своё превосходство перед дикарями.

Я улыбнулся и посмотрел на него, как на клоуна.

Но выражение моего лица ему было глубоко не интересно, поэтому ловить оттенки выступившего на нём против моей воли презрения он даже не подумал.

Он говорил тихо, с лёгким шёпотом, который в этой комнате звучал почти интимно — не от скромности, а от привычки тщательно дозировать каждое слово, словно редкий парфюм. Его немецкий язык был почти безупречен. Не чувствовалось ни малейшего акцента, свойственного британцам. Губы у него действительно были накрашены аккуратно, тонким слоем — не вульгарно, а так, чтобы подчёркивать контур и придать лицу выражение не стареющего, а продуманно отреставрированного. Парик сидел идеально. Манжеты рубашки выглядели так, будто их отгладили только сегодня утром, что, скорее всего, так и было. На шее платочек из тончайшего батиста с крошечным узором, что-то между английским и французским. И запах. Тонкий, цветочный, дорогой. Приятный такой унисекс.

— Я слышал о ваших владениях в Нортумберленде, — начал я с подхалимажа на немецком, который граф знал явно в совершенстве. — Судьба благоволит тем, кто умеет распорядиться богатым наследием.

Он удивлённо кивнул, и, слегка коснувшись платочка на шее, ответил так, будто он сейчас делится страшным секретом:

— Многое из того, что оставил отец, пришлось реставрировать. Но и реставрация — это тоже искусство. Вы согласны?

Искусство. Ключевое слово попало прямо в центр. Его слабость была теперь для меня очевидна и без подсказок Ники. Это вовсе не деньги, а тщеславие причудливо ухоженной личности и жажда признания. Он и в этот орден Чертополоха стремился попасть вовсе не из-за громкого титула, а из-за потребности быть принятым в круг тех, кто считает себя избранными. А у кого нет детей, тот часто ищет наследие в другом: в имени, в моде, в посвящениях, в салонах. Ему нужно признание тонкого знатока искусств и моды. Похоже, можно попробовать уже повесить наживку.

Тем более я сам, слава Богу, его явно не заинтересовал.

— У нас в Санкт-Петербурге недавно открылся новый светский салон, — продолжил я, — в нём есть молодой портретист, рисующий не по старинке, а в совершенно необычном стиле быстрого портрета. Думаю, он мог бы вас заинтересовать.

Не живопись, а сам портретист? Боже, что я несу!?

— Любопытно! Портреты всегда привлекали моё внимание, особенно написанные молодыми талантливыми художниками.

Я увидел, как в его глазах мелькнул интерес. Но это было всё, что мне было нужно, чтобы начать плести сеть.

Я, естественно, не собирался подставлять под него Антропова. Мне нужен был только повод затащить его в салон. Ведь просто предложить ему снадобье будет полным провалом. Он просто не поверит и сразу уйдёт в глухую оборону. А если увидит, как на аукционе за снадобье идёт нешуточная борьба между придворными и аристократами, то мне даже особых усилий потом прилагать не придётся. Может ему самому мои снадобья пока и без надобности, но слава первого драгдилера Шотландии, в руках которого будут здоровье и красота всех дворян в его стране, его точно должна увлечь и покорить.

— Прекрасно, — сказал я вслух. — Я устрою вам приглашение на ближайший вечер в воскресенье. Уверен, вы сможете найти для себя там много интересного.

Я не собирался лечить его или его супругу. Скорее всего, в силу его предпочтений, надежды на наследство уже не вернуть. Но люди, подобные Джону, прекрасно поддаются другим методам вербовки. И он сам только что дал мне ключ к этому.

Сделать его агентом можно было через его тщеславие.

Для того же Брюммера эта роль в Пруссии была единственным вариантом остаться на плаву и обеспечить себе достойное место при дворе.

А для Джона это будет трамплин к вершине почитания. Признание его почти равным самому монарху. И я готов был дать ему эту роль, в которой он будет блистать, и затем превратит этот блеск в долговое обязательство передо мной.

Он улыбнулся, и в его улыбке не было ничего, что вынудило бы меня изменить план. Уже скоро он сам начнёт давать мне то, что нужно мне для быстрой экспансии на этот проклятый остров. Связи и власть.

…

Утром в среду меня ждало радостное известие. Хотя радости, конечно, было больше у Сумарокова, который аж светился от удовольствия, протягивая мне брошюру со «Сказкой о царе Салтане».

— Я проверил. Там точно всё в порядке, — заверил меня этот литературный маньяк.

— Скажите, Александр Петрович, — обратился я к нему, — а когда мы уже будем печатать ваши нетленные труды? Не всё же в газете урывками стихи печатать. Пора бы уже и сборник стихов и песен ваших в брошюре издать.

— Моих? — он активно захлопал глазами и покраснел.

— А почему нет? У вас их уже точно на целую книжку наберётся. Так почему бы и не замахнуться сразу на неё. Подберите самые яркие с вашей точки зрения работы и давайте на ближайшем вечере в клубе обсудим. Уверен, члены клуба это одобрят и поддержат. Тем более, что мне одному уже в этом качестве быть как-то зазорно. Вроде как самолично типографию клубную токмо под свои произведения использую. Не хорошо это.

— Да как же не хорошо? — совершенно искренне возмутился он. — Коли и ваша «Бедная Даша», и сказка эта так хороши, что их будут с руками отрывать ещё долго. А «Конёк-Горбунок»? Это же шедевр! Как же его не издать?

— Давайте пока на сказке о Салтане остановимся. Сколько в тираже?

— Тысяча штук, — он явно расстроился и тяжело вздохнул.

— Ну, вот и хватит для начала. И готовьте свой сборник стихов и песен. Хватит мне уже тут монополию разводить. Пора и вам свою долю славы получать.

Он тоскливо посмотрел на меня. От былой радости, казалось, и следа не осталось. Вот ведь чудак-человек! Я ему тут прославиться предлагаю, а он горюет, что народ про Горбунка не прочитает!

— Про «Конька-Горбунка» позже поговорим. Вы ведь его не показывали ещё никому?

Он отрицательно замотал головой.

— Ну вот и хорошо! Сюрприз будет потом! Сперва его в салоне у Александры Семёновны почитаем эксклюзивно. А потом уже и в массы двинем.

Что такое за «эксклюзивно» он явно не понял, но по контексту уловить сумел.

Вздохнул он в этот раз уже немного веселее.

— К пятнице «Сказка о царе Салтане» уже вся тысяча штук выйдет. Прикажете весь тираж в клуб привезти?

— Давайте в клуб. Я этот экземпляр государыне подарю, и вы отдельно ещё штук пятьдесят прикажите упаковать в конверты подарочные. Надо будет от имени клуба разослать всем почётным попечителям и для гостей салона тоже отложить.

— Бесплатно? — он выгнул в удивлении бровь. Тут многие так делали почему-то. Может, подражая государыне, у которой эта фишка была коронной.

— Конечно, бесплатно! Что за странный вопрос, Александр Петрович? А остальные экземпляры будем по двойной цене продавать. Мы же с вами не идиоты, чтобы себе в убыток работать? — я ему подмигнул и похлопал по плечу. Хотя многие вещи я продолжал делать себе в убыток, но ему об этом сейчас точно знать не нужно.

— Так точно! — он опять просиял. Поскольку я в прошлый раз его премию привязал к продажам «Бедной Даши», то он рассчитывал точно на гораздо больший результат от продажи сказки. Ну, пусть порадуется! Премию он точно заслужил!

…

После появления в высших кругах обновлённого Акинфия Демидова, очередь из желающих омолодиться и получить здоровый организм сперва ринулась ко мне в клуб. Но, когда я повесил объявление на дверях о том, что приём почётных попечителей в офицерский клуб временно приостановлен, все ринулись пытать удачу через чёрный ход. То есть, через Разумовского.

Я получил приказ императрицы об ограничении приёма почётных попечителей в клуб, высказанный в форме недвусмысленной рекомендации, и с радостью перевёл стрелки на Разумовского, который теперь не просто искал кандидатов, а вдумчиво выбирал их из числа сотен присланных ему заявок.

Я его ни в чём не ограничивал. Деньги в качестве предоплаты от кандидатов в почётные попечители поступали в банк сперва на счёт клуба, а потом доля «государственной наценки» уходила на счёт государыни, а сумма «за снадобья» уже на мой счёт. Со своего счёта я уже переводил оговоренную нами комиссию на счёт Разумовского. Корнилов оформлял регистрацию заявок на клубное попечительство прямо в банке, для чего я даже отдельный кабинет ему там выделил.

Барона Черкасова мы успели зарегистрировать почётным попечителем до ввода этой новой системы, и заявку от него на «снадобье красоты» я принял по старой цене. Для новых же кандидатов ценник уже был в пять тысяч за флакон. Императрица решила всё-таки не жестить и сделать некоторое послабление для отечественных пациентов, не делая наценку на ежегодный попечительский взнос, который, в отличии от двадцатки для иностранцев, остался в размере тех же двух тысяч, которые шли полностью на клуб.

Пару членов клуба подходили ко мне с вопросом о том, что им пытаются совать деньги за их право выкупа клубных снадобий. Но, поскольку для членов клуба они были именными, то перепродать это право третьим лицам было невозможно. А то не избежать бы мне спекуляций.

Рано или поздно этот стратегический ресурс всё равно должен был перейти под контроль императрицы. Упустить свою финансовую и политическую выгоду от такого инструмента она точно не могла. А чем больше публичности в этой теме будет связано не с моей скромной персоной, тем для меня лучше. Оплата через мой банк в этой связи меня устраивала абсолютно. Через это я и банковские чековые книжки начал продвигать активнее, и доверие к банку повышалось.

…

А в среду вечером у меня на пороге нарисовался Володя Долгоруков. Приехал в мой дом без предупреждения и договорённости. Здрасте! Нас не ждали, а мы припёрлись!

Хотя о его намерении меня посетить Ника сообщила мне часа за два до его появления у меня под дверью, поэтому я успел доехать из дворца до дома и даже переодеться в домашнее.

Он ещё не успел выйти из коляски, как Афанасий открыл перед ним парадные двери и с поклоном возвестил:

— Ваше сиятельство, прошу за мной! Вас ждут!

Как-то не готовился он к такой встрече? Может думал, что будет двери плечом выбивать?

— Меня? — только и промямлил он удивлённо.

— Князь Владимир Сергеевич Долгоруков, капитан лейб-гвардии Преображенского полка. — Афанасий не уточнял, а просто констатировал факт, по-прежнему находясь в позе глубокого поклона.

— Д-Да. — Володя слегка замешкался на пороге, видимо, ожидая удара в лицо. Но потом огляделся по сторонам и, не заметив подвоха, уже более решительно шагнул в мою кроличью нору.

— Владимир Сергеевич! — я добродушно раскрыл объятия. — Рад вас видеть! Заждался уже. Ужин сейчас начнут подавать. Прошу вас, не откажите составить мне компанию за трапезой. У меня сегодня итальянская и испанская кухня. Лучшие лазанья и паэлья в столице. Пальчики оближете, уверяю вас!

Он застыл в ступоре, явно не понимая, что ему делать в такой ситуации. С одной стороны, он сперва хотел немного на меня наехать, а потом в качестве моральной компенсации за потерянную должность камергера при «малом дворе» потребовать у меня те самые «снадобья». С другой стороны, отказывать хозяину дома в приглашении разделить с ним ужин было бы верхом неуважения, после которого никакой речи о какой-либо будущей договорённости точно и быть уже не могло.

Красный, как варёный рак, он последовал за мной в столовую и уселся на предложенный стул.

— Вас кто-то предупредил о моём визите?

— Нет. Просто, представляете, утром сегодня проснулся и подумал, что давно мы с вами не виделись. А тут вдруг вижу, как коляска ваша к дому подъезжает. Думаю, надо же, как вовремя Владимир Сергеевич появился. Прямо к ужину. Приятно будет с умным человеком за трапезой побеседовать. Очень, очень рад, что вы, наконец-то, меня посетили.

Я продолжал улыбаться во всю челюсть, старательно отрабатывая приказ императрицы, решить вопрос с Долгоруковым полюбовно, как я умею. А умею я это хорошо.

— Афанасий! — я кивнул дворецкому, замершему недалеко от стола, и все слуги тут же пришли в движение, заставляя стол холодными и горячими закусками, и разливая по бокалам напитки.

Как только в стекле появилась янтарная жидкость, почти до краёв налитая самим дворецким, я поднял первый тост.

— Ну, да взаимопонимание!

Володя сидел по-прежнему с ничего не понимающим выражением лица и тупо моргал глазами. Хотя волшебные и слишком аппетитные запахи блюд уже слегка привели его в чувство от первоначальной растерянности, но он пока так и не понял, как себя дальше вести.

Я кивнул, понимающе, и пригубил настоечку, смачно крякнув от удовольствия.

— Понимаю! — покивал я головой, нанизывая на вилку кусочек окорока. — Миссия у вас сложная, и немудрено, что всё вот так сразу и не скажешь. Но может быть я сам попробую вам помочь?

Он всё-таки пригубил из бокала и немного нервно кивнул мне головой.

Всё-таки имидж — это страшная сила. Он ведь после того праздничного обеда во дворце успел навести обо мне справки получше, чем было до этого. В клубе моём он не состоял, в салоне у Сашеньки не был. У него своя мажорная тусовка, где и Бестужев-младший, и Петя Трубецкой куролесят. А тут вдруг они оба ему в один голос начали рассказывать, с кем он связался. А потом он и сам помолодевшего старшего Демидова во дворце увидел.

План родился сам собой. Отец, Сергей Петрович, в свои сорок семь был ещё достаточно крепким и особо не нуждался в лечении. Но вот братишкам с сестрёнками, которые пережили оспу, явно не помешают эти волшебные зелья, которые Соколов должен будет отдать в качестве компенсации за оскорбление князя.

— Должность вашего папеньки, уважаемого мной князя Сергея Петровича, в звании статского советника в Коммерц-коллегии всё-таки не обеспечивает достаточный уровень дохода, особенно после той неприятной ссылки и потери нескольких вотчинных деревень. А тут ещё эти иезуиты, которые из матушки вашей, дай Бог ей здоровья, постоянно деньги тянут. А семерых братьев с сестрёнками надо же как-то на ноги ставить. Поэтому эта должность камергера при Екатерине Алексеевне должна была обеспечить вам необходимый уровень влияния и достатка, который сейчас так необходим вашей семье.

Долгоруков продолжал сжимать бокал побелевшими пальцами и смотрел на меня, как на привидение.

Я откусил кусок окорока и медленно его пережёвывал, наслаждаясь вкусом нежнейшего мяса со специями. Отпил ещё немного из бокала и поставил его на стол.

— Супруги у вас нет, детишек своих тоже. Не думаю, что это из-за этих оспин на лице. Скорее из-за вашего вспыльчивого характера и чувства чрезмерной ответственности за семью отца. Всё-таки по столичным меркам живёте вы вовсе не богато. Но вы же старший сын, кому, как не вам, заботится о них.

Если бы бокалы у меня были чуть более хрупкими, то, скорее всего, я бы сейчас услышал треск разлетающегося стекла и увидел окровавленную осколками бокала руку гостя. Но бокалы были крепкими. Специально такие выбирал, чтобы в клубе офицеры не били их десятками за каждый вечер.

— Если вдруг у вас ранее была мысль потребовать с меня сатисфакции по факту моего назначения императрицей на должность, на которую претендовали ранее вы сами, путём взыскания с меня снадобий, то это, при всём моём желании вам помочь, никак невозможно. Скажу честно, — перешёл я к конкретике, — после того, как по указу государыни Столичный офицерский клуб прекратил приём новых почётных попечителей, осталась единственная возможность приобретения снадобий — через членство в клубе. Для офицеров членство в клубе почти ничего не стоит, а клубные снадобья можно выкупить по цене более чем в два раза меньшей, чем теперь доступна для почётных попечителей.

— У меня всё равно нет столько денег, — он был мрачнее тучи и уставился на тарелку, куда слуга сейчас перекладывал паэлью с большого блюда.

— Прошу вас, — я кивнул ему на тарелку, — угощайтесь! Это очень вкусно!

— Благодарю, как-то аппетит пропал совсем.

— Бывает, дело молодое, — заметил я, будто сам сейчас не был моложе его самого на целых три года. — Но, уверяю вас, выход всегда найдётся. Главное только правильно его искать. Вам же нужно положительное решение этой темы, а не громкий конфуз в попытке следовать глупым советам своих приятелей?

— Вы и про советы знаете? — угрюмо спросил он, и опять взялся за бокал. Видимо, в горле у него пересохло.

— Немудрено догадаться, — я пожал плечами. — Пока блюдо не остыло, всё-таки я очень рекомендую вам его попробовать! На сытый желудок и думается лучше. Да и процесс поедания таких блюд заметно облегчает общение.

Он опустил бокал и взялся за вилку. Запах от тарелки шёл изумительный и он слегка наклонился, чтобы закинуть себе в рот пропитанный ароматами морепродуктов рис с чуть румяной корочкой. По его глазам было видно, что эффект от вкуса блюда был максимально ошеломляющим.

Ну, вот. Взгляд уже и не такой напряжённый. Как там говорят: путь к сердцу мужчины лежит через его желудок? Мне его сердце как-то без надобности, а вот мозги, расслабленные под воздействием вкусовых рецепторов, очень даже пригодятся.

…

Глава 6

Я ждал аудиенции у императрицы, рассматривая спроецированные Никой прямо передо мной отчёты по операциям банка за последнюю неделю. Она уже нашла четыре ошибки, но я пока не ехал в банк для раздачи заслуженных трандюлей, давая время Яновскому самому найти эти ошибки. Тем более, там в них не было злого умысла, а обычное человеческое раздолбайство. Суммы были небольшими, пусть сами постараются исправить.

Сумма на моём счету радовала глаз. И то, что старшины банка начали вносить положенные по учредительному договору свои доли в банк, тоже не могло не радовать.

Я со вздохом посмотрел на предполагаемую смету пока ещё не утверждённых расходов на строительство сборочного завода по производству паровиков, который мы мутим на пару с Демидовым.

Фирсов там, конечно, раскатал губу знатно, когда услышал, что паровики будем делать для заводов и рудников самого Железного короля. Глазки у него сильно заблестели, и ладошки зачесались. Стать главным инженером на новом заводе для него было верхом карьеры. А у Рябцова даже лицо пятнами пошло. То, чего так долго ждал этот очередной маньяк, в хорошем смысле этого слова, наконец-то начало сбываться. Ведь именно его я во главе этого завода и собирался поставить.

Встреча с Демидовым намечалась на субботу. Есть ещё время подбить все хотелки и расписать работу конвейера, которую я собирался сразу же внедрять на новом производстве.

КПД самого Фирсова, конечно, по нынешним меркам просто зашкаливал. Он мог работать круглыми сутками, перебиваясь на быстрый перекус и на уборную, исключительно, когда уже так приспичит, что он начинал с ног валиться.

Но при производстве большого количества разного по мощностям парового оборудования мне будет нужна больше его организаторская функция. Разбить технологический процесс на десятки мелких простейших операций, с контролем качества на каждом этапе, для меня было не сложно. Тем более, когда у меня есть такой помощник в голове, для которого эти примитивные технологии были на один зуб. Единственное, что меня пока утомляло, это необходимость переписывать все эти документы. Надеюсь, когда у меня всё-таки активируется программа управления энергетическими алгоритмами, и иллюзии бумаг на ощупь и на вкус никто не сможет отличить от настоящих, у меня, наконец-то, пропадёт необходимость тратить кучу времени на эту писанину. Ника сможет генерить нужные бумаги, написанные «моим» почерком, в любом количестве.

— Даже кляксы и опечатки буду делать для правдоподобности, — пробурчала она в голове. Опять подслушивает!

Ох, скорее бы уже!

…

— Его превосходительство камергер Соколов! — озвучил меня камердинер, и я вошёл, наконец-то, в кабинет государыни.

Она была одна и явно в плохом настроении.

— Ваше Императорское Величество! — я склонился в церемониальном поклоне.

— Триста сорок человек! Из них тридцать восемь покойников. — Она бросила лист бумаги на стол и посмотрела в окно. — Отпраздновали помолвку, растудытьеёзаногу! Что ж за народ-то у меня такой дурной!

Она, наконец-то, взглянула на меня.

— Вот скажи мне, Николай Васильевич, чего им не хватает? С горя пьют, на радостях тоже пьют. И там, и там потом морду бить идут. Словно других развлечений нету. Я уже и фейерверки те по всей столице приказала запускать, и циркачей наняла для увеселения народного. А им всё кровушку подавай!!!

— Традиции, — попробовал я как-то сгладить тему. — Волнение в горе и радости будоражит горячую кровь. Это как у паровика, ежели вовремя пар лишний не стравить, может и рвануть.

— А как стравить? — она приподняла одну бровь.

— Во все времена народ требовал от правителей хлеба и зрелищ, — я пожал плечами, будто в размышлении. — С хлебом понятно, а зрелища разные могут быть, кои не токмо отвлекают народ от проблем, но и позволяют решить экономические и политические задачи государства.

— Это ты про войну? — она положила руки на стол и внимательно меня слушала.

— И про войну тоже. Общий страх перед врагом объединяет и не оставляет у народа место для дурных мыслей. И в армии так. Солдат должен быть всегда чем-то занят, дабы мысли дурные в голову не лезли. А у народа, у коего много свободного времени, дурные-то мысли приходят регулярно. Всех ведь не заставишь целыми днями строем ходить.

— От безделья всё, значит?

— Отдыхать работному люду тоже надо, от работы, вон, и кони дохнут. Токмо отдых тот можно и на пользу государству пускать. Глядишь и меньше будут морду друг другу бить.

— Николай Васильич, ты, если имеешь, что сказать, так говори прямо. К чему ведёшь?

— Искусство, культура, образование, спорт, — перечислил я основное. — Организация досуга населения с чёткой мотивацией и правилами. Если ещё и деньгами мотивировать, и сделать звания, коими простой народ награждать, дабы и выгодно, и престижно было достижения свои повышать. Как в Табели о рангах, токмо для простого народа.

Она уставилась на меня широко открытыми глазами и почти не мигая.

— Ну вот, например, как в древней Греции были Олимпийские игры, когда любой, независимо от статуса, мог принять участие в соревнованиях в разных видах единоборств, за что получал и деньги, и почёт. Заодно и ставки можно было делать на разные итоги соревнований. Лишняя денежка государству.

Она задумалась, но как-то не уверенно.

— Не получится у нас так, — наконец, покачала она головой и вздохнула. — Ведь ежели проигравшие потом захотят с победителями счёты свести, ещё больше крови будет. Так что, Николай Васильич, рано нам пока эти твои Олимпийские игры устраивать. Ты, кстати, с Долгоруковым порешал что? — вспомнила она другую тему про сведение счётов.

— Поели, попили, поговорили. Ситуация у него в семье сложная сейчас. И с деньгами туго. Оттого и негодование было. Но мы всё уже решили.

— И как это ты решил?

— Предложил Владимиру Сергеевичу место казначея в Столичной офицерском клубе вместо Рябцева. Григорий Петрович у нас решил посвятить себя целиком новому производству паровиков, вот вакансия и образовалась.

— Стало быть, принял его в члены клуба и жалование положил? А ещё поди снадобья свои клубные ему в долг оформил?

— Так точно, Ваше Императорское Величество! Исключительно, следуя вашему приказу о решении дела полюбовно!

— Хитёр! — она одобрительно покачала головой. — Одобряю! Что там у тебя ещё сегодня?

— Новая брошюра из клубной типографии.

— Сказка? Наслышана! Давай.

Я с поклоном положил на стол перед ней брошюру.

— А газета когда новая выйдет?

— На следующей неделе. Сумароков уже почти всё сверстал.

— Хорошо. Это всё?

— Так точно!

— А про Демидова чего молчишь? Али думаешь, не узнаю, что ты с ним завод новый с паровиками своими на паях делать собираешься.

— Исключительно, следуя вашему приказу, Ваше Императорское Величество! Согласно вашему распоряжению таким образом изыскал средства для постройки десяти паровиков.

— Я тебе добро давала, чтобы за свой счёт их построить, а ты решил деньги сразу с Демидова состричь? Хитёр! — она заметно повеселела.

Видимо пока не поняла она, что с этого завода и на казённые рудники и мануфактуры паровики в скором будущем продавать я буду тоже вместе с Демидовым. Или потом просто отжать у него долю планирует.

— Скорее второе, — шепнула Ника.

— Ясно. Ну пока она не против, и слава Богу. Есть время раскрутиться, а там посмотрим.

Я вытянулся, изображая служебное рвение.

— А про шотландца чего помалкиваешь? Бестужев мне доложил уже, что ты встречу с ним приватную имел. Что думаешь?

— Пока не ясно. Думаю, в воскресенье в салон с Александре Семёновне его пригласить.

— Ага, — хмыкнула она, — пусти козла в огород! Как бы конфуза не было. Уж больно, я слышала, странный он.

— Он весьма влиятелен у себя на родине. Граф не из бедных. Рыцарь ордена Чертополоха. На короткой ноге с самыми высшими лордами и с самим королём.

— Полагаешь, его как Брюммера использовать можно? — умела Елизавета, когда надо, мыслить быстро и схватывала всё на лету.

— Не исключено. Он весьма честолюбив и болезненно жаждет признания. С его странностями возможная судьба парии его сильно угнетает. Ему надо блистать и быть в центре внимания. А что может быть блистательнее, чем быть нашим единственным в Англии представителем по продаже клубных снадобий. Отменным здоровьем на их дождливом острове мало кто может похвастаться. А уж красотой так точно никто не блещет. У них, хоть и не как в Европе в своё время, но тоже прошлись по красавицам, вешая их сотнями за колдовство. Откуда там после этого красавицам рождаться? Вот они и дуреют от наших русских невест, потому как на своих без слёз не взглянешь.

— Ну, этого Кармайкла самого девицами нашими прельстить врядли получится, — опять усмехнулась государыня.

— А нам того и не надобно. Главное, чтобы он на острове своём побольше богатых и влиятельных страхолюдин нашёл. Нам все сгодятся.

— А договор? — опять помрачнела она.

— Думаю, года на три растянуть подписание сможем. Нам лишние деньги, конечно, не помешают, но быть на коротком поводке у англичан — на мой взгляд, это не вариант. Хотя, не берусь судить о мнении Вашего Императорского Величества. — Я опять поклонился.

— Если ты деньги достанешь без их субсидий на армию, да ещё и договор как-то этот потом потеряется… — она взглянула на меня очень пристально.

— Я подумывал в августе в свадебное путешествие с молодой женой в Англию отправиться. Говорят, там сады красивые в это время года. Цветочки там, фонтаны…

Императрица молчала минуты три. Потом коротко кивнула мне и махнула рукой. Аудиенция была окончена. Карт-бланш на разработку шотландца с моей будущей поездкой в Англию я получил. Это опять прошло как-то слишком легко.

— Просто ты ей сделал предложение, от которого она не могла отказаться. Умная женщина, — Ника решила меня слегка приземлить. А то ещё взыграет у меня звезда, что я такой гениальный, и мне тут всё так легко поэтому даётся.

— Спасибо, Ника, за разъяснение.

— Не за что. Обращайся! Хи-хи-хи!

…

После аудиенции у императрицы у меня было странное чувство. Информация о тридцати восьми погибших во время празднования помолвки меня сильно зацепила. Нику я по этой статистике раньше не спрашивал. То ли опасаясь услышать слишком большие цифры потерь, то ли старался делать вид, что это меня вовсе не касается. Как-то смолодушничал я. А как услышал про покойников, Ника мне тут же полную справку и выдала.

Пострадали в основном портовые и работники одной из мануфактур. Две крупные драки быстро разогнали солдаты комендантской роты, но пострадавших было много. К счастью, женщин и детей среди них не наблюдалось. Ника вовремя вмешалась, и регенерация практически вернула с того света двоих пацанов, попавших сдуру под замес, и одну молодую девку, бросившуюся вытаскивать из свары своего парня.

Остальных Ника не спасала, следуя утверждённому мной протоколу.

Идиоты, сами, конечно, виноваты. А людей было всё равно жалко.

Я встряхнул головой.

Нюни пускать не собираюсь. Решение уже принял.

Пора к великой княгине идти вопросы решать.

Мамаша её опять там бузить начала. Хвостов мне уже устал докладывать, что Иоганна постоянно требует от него подвига. То есть, выкрасть её бумаги из Тайной канцелярии. Будто это вот просто зайти и взять можно. Дура-баба. Но это у неё просто истерика. После спешного бегства Брюммера и переставшего ей подчиняться Альбедиля, которого я таки отмазал у Бестужева, княгиня Ангальт-Цербская чувствовала себя всеми покинутой и одинокой. Если бы не частые приватные встречи с поручиком Хвостовым, совсем бы на людей бросаться начала.

…

— Ваше Императорское Высочество! — я поклонился великой княгине и едва заметно подмигнул стоявшей рядом Сашеньке. — Александра Семёновна!

— Николай Васильевич! — обе заулыбались мне слегка присев в реверансе и выполнив полупоклон.

— Вы помните, как я просила вас называть меня? — вскинула головку Екатерина.

— Так точно, Екатерина Алексеевна! Но, согласно дворцовому этикету, я обязан приветствовать вас по всем правилам. Я на службе.

— Фи! — фыркнула она. — Вы же теперь мой камергер, значит правила для вас устанавливаю я. Так?

— Не совсем, Екатерина Алексеевна, — я слегка улыбнулся уголками губ. — Скорее я обязан обеспечивать и следить за соблюдением правил дворцового этикета при Вашем Императорском Высочестве.

Она сжала губы и нахмурилась.

— Я думала, что мы друзья! А вас поставили моим стражником?

— Екатерина Алексеевна, возможно, вам стоит всё же определиться? Вы бы хотели управлять мной, как слугой, устанавливая мне правила, или дружить? Однако, смею заметить, что, даже находясь на службе при вашей персоне, правила для меня пока устанавливаете не вы, а государыня-императрица. А дружба… — я притворно вздохнул. — Дружба между монаршими особами и их слугами явление крайне редкое. Чаще всего, едва взойдя на престол, монарх тут же забывает всех тех, с кем когда-то пытался дружить. Особенно, если разница в сословиях была весьма внушительной.

— Вы полагаете, у меня вовсе не может быть друзей? — Екатерина была явно растеряна и не хотела мне верить.

— Отчего же, — я решил не сильно давить на бедную девушку своим старческим прагматизмом. — Вы вольны заводить друзей сколько вам будет угодно. И они будут оставаться таковыми, пока вам это будет угодно. Вот только истинная дружба не видит сословных различий. А дружбу с монархом часто путают с верностью слуги, готового для вас на самопожертвование.

— И как же их различать? Мне все вокруг могут лгать, притворяясь моими друзьями?

— Быть монархом, возможно, это самая одинокая работа в мире, — я пожал плечами. — Такова участь сильных мира сего. Если, конечно, … — я сделал театральную паузу, будто содрался раскрыть ей страшную тайну.

— Если что? — наконец, не выдержала она затянувшегося молчания.

— Если, конечно, вы не сумеете превратить своё одиночество в силу, — я произнёс это спокойно, не повышая голоса. — Настоящая власть начинается не с числа придворных, которые мнят себя вашими друзьями, а с числа тех, кто мыслит с вами том же направлении.

У неё в глазах мелькнуло понимание.

— Сила монарха в единомышленниках, — уточнил я. — Не в тех, кто вам льстит или смеётся вашим шуткам. А тех, кто способен сказать правду, даже если она вам неприятна. Кто будет с вами не из страха, а потому, что верит в то же, во что верите вы.

— И где же их найти? — спросила она с тихой усмешкой, почти горькой.

— Их не ищут, — ответил я. — Их распознают. Иногда в случайной фразе, в интонации, в том, как человек молчит, когда все вокруг стараются говорить. Таких людей немного, но они и составляют основу силы любого правителя. Остальные — только окружение.

Я немного помолчал, наблюдая, как её пальцы машинально играют с лентой на рукаве.

— Со временем вы сможете собрать вокруг себя тех, кто способен мыслить так же, как вы, — добавил я мягко. — Не обязательно знатных или богатых. Ум, решимость, чувство меры — вот настоящие дары. Друзей можно потерять. Единомышленников — если повезёт — вы сохраните до конца.

Она кивнула, не сразу отвечая.

— Это… как будто совсем другая жизнь, — сказала она тихо. — На виду все эти улыбки и лицемерие, среди которых надо постараться найти кого-то, кто сможет встать рядом.

— Вот именно, — я поклонился, чувствуя, что разговор достиг цели. — За всем этим должно быть нечто большее. И если вы сумеете это понять — однажды станете великой не по титулу, а по сути.

Сашенька молчала, но я видел, как её взгляд скользнул к Екатерине с лёгкой улыбкой: мол, запомни это, мой жених ерунду не посоветует!

А я подумал, что, возможно, впервые за долгое время мне действительно удалось посеять нужное зерно в разуме будущей императрицы.

…

К семи часам вечера я приехал к Румянцевым. Генерал-аншеф был уже дома и явно ждал меня, как и договаривались. На столе уже стоял запотевший штоф с клюковкой и расставлены холодные закуски и соленья.

После взаимного приветствия Александр Иванович кивнул мне на накрытую поляну. Я быстро скинул камзол, тут же подхваченный одним из слуг, и мы уселись за стол не чинясь, почти по-семейному.

— Ну, за встречу, — поднял первую рюмку хозяин дома, и мы дружно чокнулись и выпили.

— А Мария Андреевна? — задал я давно крутившийся на языке вопрос.

— С Александрой. Прихорашиваются. Успеем с тобой ещё по парочке пропустить, пока они подойдут.

Я кивнул, ибо точно ничего не имел против. День сегодня был какой-то суматошный и мозгу точно требовалось немного отдохнуть. А что может быть лучше отдыха в приятной компании почти родственников, да ещё за богато накрытым столом. Можно и поговорить пока ни о чём. А то, как только Мария Андреевна с Сашенькой появятся, то разговоры будут только о скорой свадьбе. Хотя и эти разговоры в уютном семейном кругу меня тоже хорошо расслабляют. Это раньше я всё про деньги напрягался, пока их у меня было мало. А теперь другие заботы на передний план выступают, перекрывая прежние страхи с горкой.

— Погода нынче прям жаркая, — проговорил Румянцев, разливая сам нам по второй. Слуг он предусмотрительно из столовой удалил взмахом руки. — Лето в самом разгаре.

— Да уж. В париках жарковато, — я кинул взгляд на подставки для париков в углу комнаты, куда и свой повесил, как шляпу на манекен. — Может на следующей неделе хоть дожди будут.

— На следующей неделе будет большая псовая охота в честь помолвки наследника. Ты ж там Екатерину будешь сопровождать?

— Буду, — со вздохом кивнул я, протягивая свою рюмку для столкновения с его. — Ну, за охоту!

— Погоди, — поправил меня он, — это во вторник перед самым загоном такие тосты поднимать будешь, а сейчас давай за тебя лучше выпьем!

— Почему за меня? Давайте лучше за государыню-императрицу!

— А давай! Многия лета Её Императорскому Величеству!

Мы бахнули по полной и крякнув от удовольствия подцепили вилками закуски.

— Ты коня-то уже купил? — поинтересовался он у меня между огурчиком и куском ароматной колбаски.

— Зачем? У меня карета есть.

— Ты за зайцем али волком будешь в карете гонятся?

— А надо? Так-то мне эта охота не интересна вовсе. Я лучше с государыней рядом побуду.

— Рядом с государыней и так не протолкнутся там будет. — Он усмехнулся, медленно пережёвывая колбасу. После чего опять потянулся за штофом. Я, конечно, его намного моложе и, вроде как, ему не по чину ухаживать за мной за столом, но Румянцев был с пониманием. Руку не менял.

— Там на охоте Разумовский новые песни петь собирается. Так я наш клубный хор с музыкантами с собой потащу ему для сопровождения.

— А в салоне в это воскресенье его, стало быть, опять не будет, — с сожалением констатировал он.

— Почему? Обещал приехать. У нас там ожидается английский посланник Джон Кармайкл. Будет повод поговорить неформально.

— Опять какую-то интригу крутишь?

Он поднял рюмку, изобразив на лице понимающую усмешку.

— Не без этого! — я тоже улыбнулся и чокнулся с ним. — За здоровье хозяев этого дома!

— И за твоё здоровье тоже! — поддержал он, и мы опять дружно опрокинули жидкость в рот.

Крепка у него клюковка. Вроде и по моему рецепту делает, а крепче, чем у моей Прасковьи получается. Но хорошо пошла!

Я почмокал губами и опять улыбнулся. Хорошо сидим!

— Но конь добрый тебе всё одно пригодится, — опять вернулся он к прежней теме. Не спроста явно.

Я посмотрел на него вопросительно, и он, улыбнувшись, мне подмигнул, подтверждая мою догадку.

— Стоило ли, Александр Иванович!

— Стоило-стоило! Ты ныне на самом верху летаешь, тебе и конюшня, и псарня уже по чину будут потребны. Про соколов не знаю, тут тебе виднее, а доброго коня и собачек завести надо. У Разумовского вон узнай. Этот тот ещё собачник. А коня я тебе уже сейчас подобрал справного. Трёхлеток английский чистокровный. Подарок мой тебе будет.

Ничёсе! Откуда у генерала такая роскошь? Рублей семьсот стоит такой?

— Почти восемьсот, — уточнила Ника. — Взятка от Башкирских заводчиков. За подписание контракта на поставку партии для кавалерии в следующем году. Он, как сенатор, визу свою поставил. В принципе, лошадки у них там нормальные, но тут скорее всего подсунуть могут какую-нибудь тягловую старую скотину.

— Интересно девки пляшут! Со взятками позже разбираться будем. Тут это, к сожалению, системная практика. А почему мне передаривает?

— Ему как бы уже поздновато на таком рассекать, вот он решил перед тобой отдариться за здоровье своё и жены.

И как мне на это реагировать? Вроде как краденое в подарок принимаю! Или нет? Румянцев же его не украл. А подарки чиновникам тут никакими тремя рублями государыня не ограничивает. Стало быть, всё законно! И подношения ведь могли быть от чистого сердца. А его подпись на договоре вполне справедлива. Это, вот, когда башкиры начнут с поставками по этому договору мутить, тогда их и взять можно.

Короче, уговорил я сам себя подарок принять! А то и правда во вторник в свите императрицы буду как нищеброд выглядеть пешим.

— Благодарю, Александр Иванович! Очень вовремя подарок сей! Ценю! Отдарюсь при случае тако же!

— Ой, забудь! — он замахал на меня руками. — Ты уже и так для нас столько сделал!

Я повёл глазами на рюмку, и Румянцев тут же подхватил штоф с улыбкой. За подарок выпили отдельно.

— А собачек ты у Разумовского попробуй купить. Токмо аккуратнее с ним. Как речь о псинах своих заведёт, так на полдня считай одних разговоров будет. Как про песни свои эти. Не понятно даже бывает, что ему к сердцу ближе. В клубе у тебя этих псарей обычно целая комната набивается. Вот Разумовский там и поёт. Токмо не под музыку уже.

Он захохотал собственной шутке, и я его легко в этом поддержал. Не единожды уже натыкался в клубе на этих собачников. Очень популярная нынче тема среди дворян.

— Собак я люблю, — кивнул я ему. А сам подумал, что парочка иллюзорных волкодавов мне для антуража могла бы сильно поднять имидж. Через неделю уже можно будет создать таких. Только вот для разведения они у меня не подойдут. А тут все на селекции прям помешаны.

— У тебя могут быть два кобеля, — вставила Ника. — Тогда и вопросов ни у кого не возникнет, почему не размножаются.

— А если на развод попросят? И ведь попросят!

— Ну… — Ника как будто слегка задумалась, стоит ли шутить в эту сторону. — Они тогда честно своё отработают. А там — не судьба! Хи-хи-хи!

Ха-ха!

Не смотря на хорошую закуску алкоголь медленно охватывал моё сознание в пелену сказочных видений.

— Ника, можешь немного притормозить процесс опьянения? А то Сашенька скоро придёт, а я такими темпами буду уже в зю-зю!

— Принято!

Я тут же почувствовал облегчение, но до побега в уборную дело не дошло. Всё-таки Ника меня отрезвила не полностью, а только слегка.

— А с Демидовым у тебя как? Вся столица токмо о том и говорит, что его государыня омолодила за заслуги перед Россией. Это, стало быть, твоё это новое снадобье так действует?

Я кивнул.

— С Демидовым пока сложно. Если с паровиками всё срастётся, то поставим заводик тут небольшой по их производству. Но тут надо с военными заказами подбить баланс. Если у него выработка по заводам через год-другой станет кратно выше, то надо, чтобы и спрос вырастал. А то ему и железо девать некуда столько будет.

— Надо с князем Долгоруковым поднять этот вопрос. Ты с ним не знаком ещё?

— Это с которым? — хотел ещё добавить, что этих князей Долгоруковых тут нынче, как обезьян в Бразилии, но шутка будет явно неуместна.

— Князь Владимир Васильевич Долгоруков. Генерал-аншеф. Президент Военной коллегии.

— Виделись как-то при дворе, но лично меня с ним никто не знакомил.

— Ну, Николай Васильевич! Ты многое упускаешь, коли так. Князь весьма хорош в деле. Мы с ним по снабжению армии в Сенате работаем.

Имя одного князя Долгорукова было у Разумовского в списке на оздоровление одним из первых. Но там был отец этого президента Военной коллегии — Василий Владимирович Долгоруков, который был ныне Московским генерал-губернатором. Так что, рано или поздно встретиться с ним мне придётся. А почему бы и не ускорить?

— А что, Александр Иванович, может примем князя в почётные члены клуба? У меня как раз есть ещё несколько флаконов снадобья усиленного здоровья пока не проданные.

Румянцев на минуту завис, а потом опять расхохотался.

— Завтра же клубный день?

— Так точно! — кивнул я.

— Ну, так жди нас с ним завтра! Уверен, его ничего от посещения твоего клуба не удержит. Недавно как раз у нас с ним по этому поводу разговор был.

— Ну, за нужные знакомства! — поднял я рюмку в очередной раз, дабы закрепить достигнутую только что договорённость. Все ведь знают, что, когда договор скрепляется отдельным тостом, он точно всегда будет исполнен как надо.

…

Только начали заносить горячие блюда, когда в столовую зашли Мария Андреевна и Сашенька.

Я подскочил со стула, приветствуя дам. По новой моде приложился губами к ручкам и помог усесться за стол, слегка придерживая стул Сашеньке. Мария Андреевна, как хозяйка дома, уселась рядом с мужем сама и строго посмотрела на уже как две-трети пустой штоф. А нечего было так задерживаться! Ну, подумаешь, увлеклись мужчины немного за приятным и полезным разговором!

В отличии от Марии Андреевны, Сашенька смотрела на меня с улыбкой и пониманием. Напиваться просто так для развлечения я бы точно не стал, а если и выпил немного лишнего, то оно того точно стоило. Она уже привыкла к тому, что я обычно ничего не делаю просто так. На всё есть свои причины. И тут явно было не желание просто расслабиться. Поддерживать отношения с её родственниками на одной с ними волне тоже требовало определённого искусства от меня. А от похмелья у меня есть клубный антипохмелин. Так что, ничего страшного не случится!

Я улыбнулся ей в ответ, с абсолютно трезвым взглядом, подтверждая её мысли про правильно проведённый мной ритуал семейных посиделок с её опекуном. Ему это тоже было надо, чтобы вновь ощутить это чувство душевного разговора с единомышленником, каковым я, без всякого сомнения, для него и был, несмотря на такую разницу в возрасте.

— Ну что, напились, теперь самое время про деньги поговорить? — усмехнулась хозяйка дома.

— А что у нас с деньгами? — живо поинтересовался генерал, слегка заплетаясь языком.

…

Глава 7

Я сидел рядом с Сашенькой и пытался представить, что я на северном полюсе и кругом очень холодно. Иначе мне было слишком сложно усидеть в такой близости от неё и не попытаться хотя бы дотронутся до её руки. Гормоны в молодом организме уже зашкаливали и дело было не в биохимии тела, а, скорее, в эмоциональном фоне.

Я слишком много и очень интенсивно работаю в последнее время. Этот бешеный темп и быстрая смена лиц и локаций, такие привычные мне по моей прошлой жизни, и потому не вызывающие у меня поначалу никакого отторжения, вдруг показались мне чем-то похожим на бег белки в колесе. Вроде, несусь я куда-то сломя голову, гребу под себя всё, что плохо и хорошо лежит, людей под себя ломаю и переделываю, а счастье-то вот оно. Рядом сидит и смотрит на меня такими восторженными глазами, что хочется её обнять и не отпускать больше никогда. Для чего я куда-то бегу? В чём конечная цель? Или как в том старом анекдоте: «я детей не люблю, но сам процесс»? Получать удовольствие от процесса? Ну да, есть такое. Ника помогает делать этот процесс для меня интереснее и увлекательнее. Ведь моё счастье — её приоритет!

— Так и есть! — прошелестела она где-то в дальнем уголке моей головы.

Но, ведь, что для меня есть счастье знаю лишь только я сам? Хотя нет, даже я этого не знаю. Для меня как будто нет цели, есть только путь. Как у какого-то самурая.

Для обычного человека счастье, это когда его родные живы и здоровы, когда у самого ничего не болит, когда ребёнок рождается и делает первые шаги, когда все кругом счастливы вместе с ним. А для меня?

Я получил второй шанс прожить новую жизнь. Это само по себе уже должно было бы вызвать у меня чувство бесконечной эйфории. А я будто сел на какого-то сказочного сивку-бурку и тыгдык-тыгдык-тыгдык… Скачу куда глаза глядят! Некогда даже остановиться, оглянуться и почувствовать себя счастливым!

Я протянул руку и накрыл ею Сашенькину ладонь, лежащую на столе.

Мария Андреевна на секунду замолчала, так и не закончив свой монолог по поводу безответственности её мужа, взвалившего на несчастную неё всю тяготу подготовке к скорой свадьбе Александры. И они с Румянцевым уставились на мой совершенно немыслимый жест интимной близости с моей невестой.

А Сашенька густо покраснела и даже не подумала выдёргивать свою руку из моей. Нас обоих встряхнуло, и мир вокруг вдруг заиграл совершенно новыми красками. И это вовсе не было спецэффектами тысячелетнего ИИ, вроде мультяшных летающих единорогов или звёздочек. Просто в этот момент наши сердца вдруг поймали общий ритм, и их резонанс слился в один бесконечный тягучий звук, который остановил время.

Я полностью растворился в её глазах.

Через некоторое, не совсем понятное по протяжённости, время краски мира вернулись к своему прежнему спектру, и я услышал голос Румянцевой:

— Николай Васильевич! Держите себя в руках!

Потом она опять посмотрела на мужа и покачала головой.

— Ну зачем надо было столько много пить и так мало закусывать? Александр Иванович! Это ты виноват, нечего было гостя так поить!

— Душа моя! — генерал в отличии от супруги явно воспринял увиденное с самой положительной точки зрения. — Дело молодое! Вспомни, как мы…

— Даже не вздумай продолжать! — голос Румянцевой был по-прежнему холоден и непреклонен.

— Прошу прощения, Мария Андреевна! — проговорил я совершенно трезвым голосом, убирая наконец свою руку обратно. — Сложно удержаться, когда рядом вижу моего чудесного ангела! Жду не дождусь нашей свадьбы!

Я посмотрел на Сашеньку и улыбнулся, слегка кивнув. Этот момент внезапного единения мы оба явно запомним надолго.

— Судьба, — опять где-то вдалеке и только для меня прошелестела Ника.

Но по внезапно вспыхнувшему взгляду Сашеньки мне вдруг показалось, что она тоже услышала это слово.

…

После того, как мы вместе попили чай с пирогами, семейный совет переместился в кабинет генерала, где у Марии Андреевны лежали все бумаги, касательно подготовки к свадебному торжеству.

Румянцев был в прекрасном расположении духа и своей единственной задачей видел вовремя кивать в ответ на любой вопрос супруги. Я не стал его выводить из этого состояния полного единства мнений и желаний с супругой. Ника и так давно проанализировала все бумаги в кабинете и мне не потребовалось много времени на быстрое согласование с Марией Андреевной всех спорных моментов. Благо их было не так уж и много.

Единственное серьёзное замечание у меня возникло, когда я не увидел в схеме рассадки гостей за свадебным столом места для государыни и Разумовского.

— Николай Васильевич! Я, конечно, понимаю, что ты человек ныне не простой и камергер, но — государыня на свадьбе? В прежние-то времена Пётр Алексеевич любил, бывало, к своим ближникам на свадьбы ходить да невест целовать заради развлечения. Но с тех пор уже сколько воды утекло. Ни Анна Иоановна, ни Елизавета Петровна свадьбы и иные торжества придворных никогда не посещали. Клуб твой и салон Сашенькин в расчёт не берём, сие есть иное.

Генерал Румянцев, казалось, в этот момент резко протрезвел и тоже в удивлении воззрился на меня.

— Думаю, — потянул я интригу, — ежели я скажу Разумовскому, что на свадьбе у нас будут новые песни и танцы, он не токмо государыню, он и весь сенат туда затащит.

— У тебя есть новые песни и танцы? — Сашенька просто забыла, что на людях ей принято обращаться ко мне на «вы», но этого даже никто не заметил. — Спой, пожалуйста! — она умоляюще сложила руки. И дальше был тот самый взгляд. Ну, как тут устоять?

— Степан! — позвал я камердинера, который тут же появился из вестибюля, где его развлекал дворецкий Румянцевых. — Принеси из кареты гитару.

…

Утром в пятницу я уже был у Разумовского.

Фаворит был в прекрасном настроении и весь лучился довольством.

И я ещё усилил это эффект, положив ему на стол выписку с его банковского счёта, чем привёл его в сильный восторг. Много ли человеку для счастья надо?

— Деньги, это хорошо! Надеюсь, ты уже готов принимать первых пациентов?

— Как договаривались, могу принять сразу пятерых на усиленное оздоровление, и ещё пятерых по красоте. Но и на воскресный аукцион надо по одному флакону оставить.

— Ты про шотландца? — он кивнул. — Надо токмо разыграть всё правильно. Дабы он подвоха не почуял раньше времени. Бестужев с Воронцовым будут?

— Так точно! С супругами. Но у Джона большой опыт подобных игр. Я попросил его сиятельств не влезать в аукцион совсем, дабы не спугнуть его нарочитым давлением.

— Это правильно! Но ежели никто не захочет покупать купоны твои?

Я с усмешкой посмотрел на него и покачал головой.

Поняв, что сморозил откровенную ерунду, фаворит тоже улыбнулся.

— Ну да. Это я просто на всякий случай сказал. Но может стоит все варианты продумать?

— Там Демидов будет.

— О как? — он удивлённо поднял брови. — Этот и купит, похоже.

— Скорее всего.

— Ты список последний видел уже?

— Елизавета Петровна прислала. Там третьим по списку идёт князь Долгоруков.

— Василий Владимирович? Ну да. И что?

— Его сын генерал-аншеф и президент Военной коллегии. Сегодня вечером его Румянцев в клуб привезёт. Будет почётным членом становиться. Так что, из списка вероятных почётных попечителей его отца можно убирать. Ему сын, наверняка, снадобье купит в клубе.

Он на секунду задумался, а потом кивнул.

— Не подумали об этом. Ты и остальные военные чины тоже в члены клуба будешь принимать? Но как быть с ценой на снадобья? Им же тогда по две тыщи будет полагаться? А государева наценка? Или ты из своего кармана три тыщи докладывать за них готов?

В этот раз настала моя очередь смотреть на него удивлённо.

— Уговор с государыней был токмо про почётных попечителей. Члены клуба — это другое.

— Не понимаю, Николай Васильевич! Тебе-то какая польза от того, что военные чины через членство в клубе меньше денег за снадобья заплатят, чем государевы попечители? Ты же и так, и так своё имеешь! А государыня может зело обидеться!

— Для членов клуба это привилегия. Дабы не токмо почётно было в нём состоять, но ещё и выгодно. Пустить в свободную продажу купоны на снадобья мы не можем. Это всё-таки серьёзный инструмент для государыни. Значит придётся нам пойти на то, чтобы всех новых членов клуба принимать только с высочайшего одобрения. Елизавета Петровна, как почётный член клуба с золотой картой, будет принимать в него своей волей. Таким образом они будут обязаны государыне нашими привилегиями. Что в первую очередь для действующих военных чинов будет самым важным, нежели денежная выгода от продажи снадобий светским попечителям.

Разумовский завис, обдумывая такой вариант.

— И статус у клуба сразу вырастет до императорского! Хитёр ты, Соколов!

Потом он ещё немного подумал.

— А списки на членство на подпись государыне…

— Естественно, токмо через вас, ваше высокопревосходительство! — перебил я его, но он этому даже не возмутился.

Он получал, по сути, контроль над членством в клубе, которого ранее и добивался. Но теперь я ему его на блюдечке сам отдал.

— Чего только не сделаешь, чтобы не светиться, как ёлка новогодняя, среди этого бомонда, — хмыкнула в голове Ника. — Тяжела доля серого кардинала!

Алексей Григорьевич так же, как и государыня, умел, когда надо, быстро думать и считать в уме. Он посмотрел в окно и слегка прищурился от яркого солнечного света, бьющего ему прямо в глаза.

— Надо было тебе всё-таки дворец Бирона брать для банка. Сейчас бы и мыслей не было, куда столько служивого люда впихивать по пятницам. Чую, скоро уже маловат будет тебе для клуба домик Остермана.

Я отрицательно покачал головой.

— Мы усилим требования к кандидатам в члены клуба. Уже сейчас не берём в члены клуба чины ниже поручика, и внимательно смотрим на отсутствие проблем по службе. Думаю, на полгода – год домика пока хватит. А там придумаю что-нибудь. А нести столько расходов на содержание дворца мне пока не по силам. Ещё не всю сумму в банк внёс за свою долю.

— Ну, как знаешь! — он кивнул. — Список на членство в клубе тогда надо готовить, и я прям сейчас к государыне пойду.

— Вот, — я положил бумагу на стол. — Я князя Владимира Васильевича Долгорукова там первым номером указал, ибо сегодня приедет уже. Может надо как-то торжественно это обставить? Ну, именную бумагу какую-то придумать от государыни, как награду за заслуги чтобы воспринимали.

— Это само-собой, — опять кивнул он, рассматривая имена в моём списке. — А младшего Володьку Долгорукова, который Сергеевич, почему не включил? Ты же вроде как помирился с ним!

— Владимир уже член клуба. Даже назначен казначеем в правление клуба. Государыня в курсе.

— Вот как? Ну да это было до того, как мы, — он махнул листом со списком, — новый порядок приняли.

Клуб, так-то, мой. Я порядок как бы тоже мой. А то, что я сам предложил принимать новых членов только с высочайшего одобрения, то это исключительно моя воля. Но спорить с фаворитом я не стал. Он уже себя с моим клубом де-факто не отделяет. Это хорошо.

…

Похоже всё-таки зря я сейчас эту тему с ним поднял. Разумовский аж грудь колесом выгнул и глаза его засверкали тем самым маниакальным светом.

— Ты не представляешь, какая это сука!

Он аж вскочил с кресла и прошёлся вдоль окна.

— Какая сука! — повторил Разумовский, захлёбываясь восторгом, и как будто даже забыл, что перед этим тут про деньги речь шла. Он вскочил, прошёлся вдоль окна, потом резко обернулся ко мне. — Окрас чистейший, золотисто-палевый, ни одного пятна! Подшёрсток — как шёлк. А ноги… ах, ноги! Тонкие, сухие, но при этом мощные, пружинистые, словно у танцовщицы. Я, право, не удержался — велел её мыть, расчёсывать каждое утро и кормить только телятиной.

Он сел, но глаза продолжали гореть.

— Из самой Италии, Николай Васильевич! Представь — тосканская гончая, или, как они там зовут — сегуджо итальяно. Лёгкая, но с нюхом, как у английского фокса! Бежит — и словно плывёт, хвост саблей, голова высоко, грудь развёрнута, а глаза — ум, преданность и немного дьявола. Это не собака, а поэзия в движении!

Я только усмехнулся. Зная Разумовского, сомнений не было — через неделю он начнёт подбирать ей кавалеров не хуже, чем фрейлинам при дворе.

— Я решил, — продолжал он, — скрестить её с английским легавым, которого мне прислали от герцога Ньюкасла. Бело-рыжий, с хвостом, как страусиное перо. Видел бы ты, как он берёт стойку на куропатку! А от другого — русского борзого, от заводчика Трубецкого. Если удастся — получу то, чего ещё не было в России: собаку, которая и по следу пойдёт, и зверя сама возьмёт, не дожидаясь своры.

Он хлопнул ладонью по подлокотнику кресла.

— Мы, русские, можем иметь не хуже английских или венгерских псов! Вот у тех свои кувыркуны, у французов — пойнтеры, у нас — борзые да гончие. Но ведь наши гончие широки в груди, тяжеловаты для быстрого поля, а итальянка — словно стрела. Смешаем кровь — и, глядишь, получим новую породу. Истинно русскую!

Я вставил осторожно, только чтобы поддержать беседу и не расстраивать его своим безразличием:

— Её ведь можно использовать и по зайцу, и по лисице?

Блин! Как будто газку в двигатель с турбиной подбавил, и она тут же взревела с новой силой.

— Именно! — подхватил он. — И не только. Для крупного зверя — волка, кабана — я держу двадцать борзых, все от Салтыкова и Голицына. Для медведя — северные осторожные псы, из Сибири привезённые, мелкие и злые, будто дьяволы. Они хватают за уши, держат, пока не подойдёт охотник с рогатиной. Для зайца и лисицы — гончие и псовые, а для птицы — спаниели и сеттеры. Вот мой испанец, старый Пако, ему уже семь лет, но как он поднимает тетерева! Я сам с ним охотился под Москвой. Вот это была охота!

Он говорил всё быстрее, увлекаясь. Как обер-егермейстер он не просто исполнял обязанности, он похоже действительно жил этой охотой. То-то он пропадал периодически на два-три дня в неделю. Готовил угодья к императорской охоте.

У моей сестры когда-то был ирландский волкодав. Жуткая страхолюдина с совершенно бешеным нравом. В хрущёвской трёшке с двумя детьми этот огромный пёсик смотрелся у неё, прямо скажем, дико и неуместно. Но у Разумовского в псарнях ему бы точно нашли достойное место. Подарить ему что ли потом такого? Не иллюзорного, а из Англии попробовать привезти.

— А теперь представь: во вторник, когда императрица изволит охотиться под Петергофом, я выставлю целую свору — тридцать восемь голов! Отборных! С моей новой итальянкой во главе. Пусть весь двор посмотрит, как должна выглядеть настоящая русская псовая охота!

Он поднялся, расправил плечи и, уже улыбаясь, добавил:

— А после охоты будет мой концерт. Императрица велела, чтобы я «что-нибудь новенькое» спел. Так что, Николай Васильевич, не забудь, чтобы твой клубный хор и музыканты были там непременно вовремя!

— Само-собой, Алексей Григорьевич! Не зря же новые песни разучивали всю неделю, — усмехнулся я, довольный тем, что тема, скорее всего, уже ушла от разговора о собаках.

А глаза у фаворита опять начали разгораться. Маньяк собако-песенный. Блин!

Он раскинул руки, словно уже стоял перед публикой:

— «По полям, по полям, сивый мерин мчится к нам, у него в телеге кто-то песенку поёт!» — вот так, с трубами, барабанами и твоими гвардейцами в припеве!

Я активно одобрительно закивал головой, еле сдерживая смех.

Но Разумовский вдруг стал серьёзным и задумчивым.

— Слушай, Николай Васильич! А у тебя ещё эта виагра есть?

…

Я ехал домой и перечитывал новый список почётных попечителей, утверждённый государыней вместе с моим списком в члены клуба. Князя Василия Владимировича Долгорукова она из своего списка не убрала. Просто своей рукой его вписала, попеняв Разумовскому, что в сыновьей любви она, может, и не сомневается, но Московский генерал-губернатор должен получить милость именно от неё, а не от сына. Так эта милость и ценнее будет, и почётнее. Умная всё-таки женщина, наша императрица!

Если его сын Владимир был могущественным администратором, и должность в Военной коллегии занимал отнюдь не номинально, то сам Василий Владимирович — это, в первую очередь, боевой командир и жертва политических интриг.

Досье Ники на Московского генерал-губернатора выглядело коротким по количеству текста, но очень весомо по смыслу. Ника вывела мне картинку перед глазами с фотографией князя и кратким пересказом его биографии. Я аж зачитался:

«Князь был стольником при юном Петре первом, активно участвовал в создании его «потешных» полков, ставших основой будущей регулярной армии. Проявил себя как храбрый и способный офицер во время Северной войны со Швецией. После смерти Петра Великого он, как и многие Долгоруковы, оказался в фаворе у юного императора Петра второго.

В двадцать восьмом году он был произведен в генерал-аншефы и назначен членом Верховного тайного совета — высшего органа власти в государстве. Это был пик его карьеры и влияния. Однако, после скоропостижной смерти Петра второго, Долгоруковы попытались возвести на престол его невесту, княжну Екатерину Долгорукову (свою родственницу), но их план провалился. Пришедшая к власти императрица Анна Иоанновна жестоко расправилась с «верховниками», и особенно с Долгоруковыми. В тридцатом году Василий Владимирович был арестован, лишён всех чинов и наград. Его сослали в заточение в крепость Иван-город, а через долгих шесть лет перевели в печально известную Шлиссельбургскую крепость. В тридцать девятом году, после дела о подложном завещании Петра второго (где главным обвиняемым был его брат, Иван Долгоруков), Василия Владимировича приговорили к смертной казни, которую заменили на вечную ссылку в Соловецкий монастырь. Он провёл в заключении в общей сумме почти одиннадцать лет, когда после дворцового переворота Елизаветы Петровны в сорок первом году последовала всеобщая амнистия. Василий Владимирович был освобожден, восстановлен в чине генерал-аншефа и назначен сенатором. А через год, в знак полного доверия, императрица назначила его Московским генерал-губернатором. На этом посту он руководил восстановлением города после большого пожара, занимался благоустройством и управлял второй столицей империи. В свои семьдесят семь лет.

Нехило так покрутила его жизнь. Даром, что «князь»!

За освобождение из ссылки, возвращение всех регалий и назначение на высокую должность Московского главы он и так уже будет по гроб жизни благодарен Елизавете. Но в основной исторической линии ему оставалось жить ещё пару лет. А надёжные и преданные лично Елизавете люди на ключевых постах в государстве были ей крайне нужны. Как же вовремя я тут для неё со своими «снадобьями» появился.

…

Карета Румянцева подкатила к клубу к четырём часам, заехав во внутренний двор. Там её приняли уже мои конюхи. За каретой ехали два лакея верхами и вели на поводу прекрасного вороного скакуна — подарок и предмет нашего с генерал-аншефом отдельного разговора.

Ника меня предупредила ещё минут за пятнадцать до их приезда, чтобы я успел подготовиться и встретил гостей во всеоружии. То есть, в камзоле и в парике. Всё-таки не абы кто пожаловал, а целый князь из одного из самых известных родов России.

Владимиру Васильевичу сейчас всего сорок семь, и выглядит он вполне достойно, учитывая раннюю полноту и скорее всего лысеющую голову, которую он тоже скрывал под париком.

— Господа! Ваше сиятельство! — я поклонился, и вовсе не формально. — Рад видеть вас в Столичном офицерском клубе!

— Господин камергер! — кивнул мне Долгоруков, — Премного наслышан о вашем этом заведении, да и Александр Иванович, — он кивнул на стоящего рядом Румянцева, — тоже весьма недурно отзывался. Вот решил заехать к вам. Примете?

— Это большая честь для нас, ваше сиятельство! Двери клуба всегда открыты для его членов, среди которых я давно жаждал видеть ваше сиятельство, если так вам будет угодно!

Он опять повернулся и посмотрел на Румянцева. Тот просто кивнул.

Явно отношения у них были достаточно тесными, если Долгоруков после этого открыто улыбнулся мне и развёл руками.

— Ну что ж, показывайте мне эти ваши чудеса. Слышал, бык у вас есть какой-то строптивый, с коего все непременно падают. Так?

— Так точно! Но сперва позвольте проводить вас в кабинет нашего правления дабы соблюсти все необходимые формальности.

— Что за формальности? — нахмурился он.

— Дело в том, — продолжал говорить я пока мы шли по анфиладе к кабинету, — что с сегодняшнего дня для вступления в почётные члены клуба, а также в попечители клуба, требуется три поручителя, вместо двух, как было ранее.

Он остановился и повернулся к Румянцеву.

Во взгляде отчётливо читалось: «Чё за фигня? Ты куда меня привёз?»

И я, видя растерянный ответный взгляд генерал-аншефа, поспешил уточнить, дабы избежать надвигающегося недоразумения.

— Дело в том, что с сегодняшнего дня третьим и решающим в поручителях будет голос государыни-императрицы, как почётного члена клуба с золотой картой. По её именному указу. В связи с чем название клуба теперь будет звучать, как Императорский столичный офицерский клуб. — Я пожал плечами, вроде как извиняясь за такие новости.

Взгляд гостей сделался почти на полминуты слегка расфокусированным и отрешённым. Оба переваривали эту новость медленно и со вкусом.

Мы уже дошли до кабинета правления, и я жестом предложил им присесть в кресла. Но они остались стоять.

— Вы хотите сказать…? — Долгоруков не договорил и замолчал, предлагая мне озвучить итог моих новостей. Его не примут в офицерский клуб? Его? Князя Долгорукого? Генерал-аншефа? Президента Военной коллегии?

Он опять посмотрел на растерянного Румянцева.

— Я так рад, ваше сиятельство, что первым почётным членом клуба, утверждённым лично Его Императорским Величеством, станете именно вы.

И я протянул ему бумагу с подписью Елизаветы, которую мне во дворце передал Разумовский.

Та-дааам! Немая сцена! Шалость удалась?

Долгоруков рассматривал документ медленно переваривая текст и разглядывая подпись Елизаветы. Потом опять перевёл взгляд на моего будущего родственника.

— Поздравляю, Владимир Васильевич! — проговорил Румянцев, с явным облегчением выплывая из охватившего его перед этим ступора.

— Я пока не понял, Александр Иванович, радоваться мне этому или нет, — как-то замедленно проговорил князь. — Но подпись государыни явно подлинная.

— Прошу вас, ваше сиятельство, расписаться в книге почётных членов клуба и получить вашу серебряную карту, — я подсунул ему бумаги на столе и ткнул в руку пером.

Корнилов должен будет приехать только к пяти часам, и функции секретаря правления клуба я вынужден был взять на себя.

— Как-то всё это неожиданно. Но раз сама государыня…

Он подписался в двух указанных мной местах за вступление в клуб и за получение клубной карты. После чего наконец-то они уселись в кресла, и князь вопросительно воззрился на меня.

— Ну, и под чем я только что подписался?

— Я прошу прощения за такую форму приёма в клуб. Обычно мы сперва даём почитать кандидатам устав и правила нахождения в членах клуба. Но поскольку из разговора с Александром Ивановичем я понял, что вы уже были ранее осведомлены о клубе, то взял на себя смелось за нашим с господином Румянцевым поручительством подать прошение на ваше вступление в клуб на имя императрицы.

Я вопросительно посмотрел на князя, которого сознательно загнал в условия, от которых он уже точно не сможет никак отказаться.

— Вы всё правильно сделали, господин камергер. Я действительно высказывал Александру Ивановичу пожелание о вступлении в ваш клуб, но только не думал, что для этого потребуется высочайшее соизволение. Поэтому и нахожусь сейчас в некоторой растерянности от случившегося.

— В офицерском клубе среди членов и попечителей принято общаться без чинов. Вы позволите называть вас по имени отчеству? — я сделал полупоклон, выказывая своё почтение и уважение к уставу клуба.

— Безусловно! — он уже слегка отошёл от первого шока и глазки стали поживее.

— Тогда, Владимир Васильевич, позвольте я расскажу вам о привилегиях почётного члена клуба, коими теперь вы можете пользоваться в полной мере.

И дальше коротенько так, минут за пятнадцать, я изложил ему политику партии.

Он периодически оглядывался на Румянцева, и тот утвердительно кивал в нужных местах.

Когда речь зашла о снадобьях, князь заметно оживился.

— Я слышал, будто государыня пожаловала старшему Демидову одно такое снадобье. И будто бы он и выздоровел, и помолодел в одночасье. Вы же про это снадобье говорите?

— Именно так. У членов клуба есть право на выкуп одного флакона в год каждого клубного снадобья. Их таких сейчас три. Здоровья, усиленного здоровья и красоты.

— А Демидов?

Я утвердительно кивнул.

— Акинфию Никитичу государыня пожаловала купон на использование клубного снадобья усиленного здоровья. — Оно не токмо все хвори телесные излечивает, но и восстанавливает утраченные части тела и зубы. А также, как недавно выяснилось, ещё и знатно молодит организм.

— Я бы хотел приобрести такое сразу. Это возможно?

— Снадобья очень редкие и поэтому обычно привозятся раз в три-четыре месяца по предварительному заказу с обязательной предоплатой.

Он нервно сжал губы, предчувствуя облом.

— Но буквально недавно была очередная поставка, в которой были несколько незаказанных ранее флаконов. Я, естественно, их сразу выкупил и готов предоставить один вам. Желаете принять немедля?

— Нет. Это не для меня. Мой отец… — он всё-таки не разочаровал меня, и пожелал сходу выполнить свой сыновий долг, облагодетельствовав своего родителя. Молодец какой!

— Члены клуба не могут передавать право на использование снадобий другим лицам, — я опять развёл руками. — Но князь Василий Владимирович может сам стать почётным попечителем клуба и использовать своё право на выкуп клубных снадобий самостоятельно. Вот бумага, подписанная императрицей для вашего батюшки.

Я протянул ему второй лист с подписью Елизаветы.

— А так же вот приглашение на вас и его сиятельство на вечер в это воскресенье в светском салоне Александры Семёновны Матвеевой. Там можно будет и снадобье усиленного здоровья вашему батюшке сразу принять.

Так приятно смотреть на то, как люди приятно удивляются. То, что Московский генерал-губернатор должен будет приехать в столицу уже завтра, я знал заранее от Ники. И это, как нельзя лучше, укладывалось в мою многоходовку с шотландцем.

— Вооот, видишь?! — проворчала Ника. — А ты говорил, что сюрпризы не любил! Смотри как люди радуются!

— Я же приятные сюрпризы разрешил.

— Я помню.

Это её тихое «я помню» показалось мне каким-то странным, но я быстро выкинул это из головы. Князю Долгорукову надо было показать клуб.

…

Глава 8

Клубный вечер начался уже достаточно привычно. К пяти часам начали собираться члены клуба, без лишней суеты и метаний рассредоточиваясь по залам и комнатам. Закуски под входную чарку уходили на ура, и скоро уже музыканты привычно подыгрывали офицерам в исполнении уже известных на всю столицу песен.

Князь Долгоруков на быка не полез. Покряхтел, пошамкал губами, будто репетируя про себя все матные слова, которые мог бы произнести, упав с этого монстра. Но рисковать всё же не стал. Зато с азартом делал ставки на смельчаков, которые пытались поставить очередной клубный рекорд по времени.

— Николай Васильевич! — передо мной стоял Лопухин и восторженно двигал руками. — Эта ваша сказка про царя Салтана…!!! Это просто восторг и упоение! Я даже не думал, что вирши можно складывать так красиво и понятно. У Тредиаковского с Ломоносовым в этих их одах сам чёрт ногу сломит, а тут так всё просто и доступно! Это потрясающе!

— Благодарю, Алексей Иванович! Уверен, что стихи и песни господина Сумарокова в этом случае вам тоже очень понравятся. Следующим тиражом печатать будем его труды.

— А вы нам сегодня что-то новое споёте?

— Господа офицеры и так там прекрасно без меня справляются, — улыбнулся я в тот момент, когда из Белого зала грянул стройный хор, поддержанный всеми членами клуба, находившимися там в тот момент: «не обещайте деве юной любови вечной на земле»!

— Но все ждут ваших новых песен! — поддержал Лопухина неизменный его приятель Ягужинский.

— Ну хорошо! — я кивнул. — Будет вам новая песня.

Как дети малые, даже в ладоши захлопали. И это боевые офицеры!

Я зашёл в кабинет правления и вышел оттуда уже с гитарой.

По залу я прошёл под радостные перешёптывания и одобрительный выкрики господ офицеров, уже слегка разогретых предыдущими выступлениями своих коллег и приличным градусом выпитого.

— Пока отдохните, — кивнул я Зотову, который с удивлением помахал рукой музыкантам, разрешая передохнуть и оправиться. Двое тут же побежали в уборную, но остальные как сидели на стульях, так и остались, глядя на меня в ожидании очередного чуда.

Я уселся на стул на подиуме лицом к зрителям и провёл рукой по струнам.

Иллюзорная гитара была для меня, как и для остальных присутствующих в зале членов клуба, вполне осязаемой. И звучала она именно так как надо. Её ведь даже настраивать не приходилось. Хотя я думаю, если бы я просто поставил её рядом со стулом и пожелал услышать музыку, то она бы прекрасно заиграла и без меня.

Но я так конечно же сделать не мог. Поэтому честно перебирал струны, как когда-то в далёкой молодости. Пальцы помнили.

«Ваше благородие, госпожа разлука, Мы с тобой родня давно — вот какая штука. Письмецо в конверте, погоди, не рви… Не везёт мне в смерти — повезёт в любви!»

При повторе последних двух строк мне начали подпевать из зала.

Песня разносилась по залу, в котором была прекрасная акустика, достигая самых дальних уголков, и привлекая в зал ещё больше слушателей.

В последнем куплете я всё-таки решил заменить чертей:

«Ваше благородие, госпожа победа, Значит, моя песенка до конца не спета. Перестаньте, братцы, клясться на крови… Не везёт мне в смерти — повезёт в любви!»

И две последние строчки уже гремел хором весь зал.

Гром аплодисментов, казалось, заставит люстры раскачиваться, как при землетрясении.

Трое самых продвинутых членов клуба, из числа сидящих за ближайшими столиками, уже помахивали листами бумаги, куда успели записать слова песни на слух, и радостно улыбались, кивая сослуживцам.

Я раскланялся и хотел было уже уходить, когда возбуждённая публика внезапно перекрыла мне дорогу.

— Николай Васильевич! Николай Васильевич! — послышалось со всех сторон. — Ещё! Ещё!

А ведь я так и не успел поговорить с князем Долгоруковым по поводу бюджета закупок железа и оружия для армии на следующий год. Хотя, вроде, князь уходить пока никуда не собирается. Там и Томилов приехал с Наумовым, есть им чем заняться. Старые приятели все.

Ладно! Гулять так гулять!

Я уселся обратно на стул под дружные крики: «Ура! Ещё будет песня!».

«Блеснёт слезой лиловый рассвет, И берег тронет прибой. Никто из нас не знает ответ, Где встретимся снова с тобой.»

Песни группы «Калинов мост» в студенчестве я не пел. Не было их тогда. Но когда я услышал эту песню году эдак в две тысячи десятом, то старая английская композиция «Дом восходящего солнца» сама напомнила о себе. А пальчики-то помнили. Вот и спел я сейчас эту вольную адаптацию на русском, которая вновь удачно легла на местные неокрепшие роком головы.

Только в этот раз мне помогли и скрипачи, и виолончель. Ибо эту песню мы с музыкантами уже репетировали. А скрипки умеют брать за душу.

…

Молодой князь Владимир Сергеевич Долгоруков, который сегодня впервые присутствовал в клубе уже как действительный член и казначей правления, прислонился к колонне и внимательно слушал, как я пою. Он не подпевал, но было видно, что ему это очень хочется.

— Как-то вы приуныли, Владимир Сергеевич! — подошёл к князю Корнилов и протянул ему второй бокал, который взял с подноса у проходящего мимо лакея. — Не нравятся песни?

— Нравятся, — грустно ответил Долгоруков, принимая бокал и чокаясь с Корниловым. — В этом-то и проблема.

— И в чём же проблема? Неужели не слышали раньше клубных песен?

— Не слышал. Я всё больше по ассамблеям да балам раньше ходил. Там всё не так.

— Так если вам нравятся наши песни, почему же это такая проблема?

— Потому, что после таких песен, как мне слушать то, что продолжают слушать мои друзья? Я уже сейчас предвижу, что мне это будет просто противно. И как дальше жить?

— Да господь с вами, Владимир Сергеевич! Что же такого плохого в минуэтах и гавотах?

— А вы слышали итальянскую оперу?

— Хм… — Корнилов слегка закашлялся. Вино как-то не в то горло пошло. — Мда… доводилось как-то. Как выяснилось, я не большой любитель оперы.

— Вот-вот! — Долгоруков вздохнул. — Но до этого дня я хотя бы мог находиться там. А ныне, боюсь, у меня ушами кровь пойдёт, как представлю, что я опять там сижу.

— Николай Васильевич у нас действительно очень хорошо поёт. Но вы не слышали, как поёт его сиятельство граф Разумовский! Вот где истинный талант! Все дамы рыдали навзрыд от его волшебного пения, и даже сама государыня-императрица не единожды меняла платки, слезами залитые.

— Это в салоне госпожи Матвеевой? Я слышал про это. Но неужели можно петь ещё лучше?

— Вы удивитесь! Я слышал, что в это воскресенье в салоне Алесандры Семёновны опять ожидается присутствие графа Разумовского. Уверен, будут новые песни. Хотя и те, что ранее он исполнял, будет приятно послушать ещё раз.

— Но, как же охота? Я слышал, что господин обер-егермейстер ныне зело занят подготовкой к большой псовой охоте. Неужели он найдёт время для посещения салона?

— Охоту готовят уже давно, и думаю, там всё уже готово. Вряд ли отсутствие графа в воскресенье в Петергофе что-то изменит. Тем более скорее всего в понедельник утром он будет уже опять там, чтобы всё проверить на месте. Вы же знаете Алексея Григорьевича. Для него охота — дом родной. А вы слышали про его новую итальянскую гончую? Уже весь двор об этом говорит. Я слышал, что прям какая-то весьма редкая и необычная сука.

— Погодите про суку, — Долгоруков попытался остановить поток сознания Корнилова, возвращаясь к прежней теме. — Вы разве тоже будете в салоне в это воскресенье?

— Безусловно! — Корнилов выпятил грудь и поднял подбородок. — Без меня там не справятся. Я ведь веду клубный аукцион.

— Аукцион?

— В салоне я буду с аукциона продавать два купона на клубные снадобья. Вы разве не знаете?

— Это там, где государыня купила купон, которым потом Демидова одарила?

— Так точно, — по-военному кивнул с улыбкой собеседник.

— А как покупатели рассчитываются за купленные купоны?

— Трубецкой завёз деньги в банк на следующий день. А у государыни просто перевели со счёта. А потом в банке открыли счёт для строительства храма и перевели положенное на него. А почему вас это интересует? А, вы думали там в салоне наличные деньги были? — он улыбнулся. — Нет. Столько я бы с собой не таскал.

— Получается, наличные есть только тут, в клубе?

— Тут в доме есть личное хранилище Николая Васильевича. А вся казна клуба уже давно в банк перевезена. Ну или почти вся. Вам виднее. — Корнилов подмигнул князю. — Вы же теперь наш казначей.

Долгоруков о чём-то задумался и потом поспешил перевести тему.

— Так говорите, сука у графа Разумовского знатная?

…

Ника транслировала мне этот разговор только потому, что я, пока исполнял песни, краем глаза заметил необычное выражение лица молодого Долгорукова. А потом меня отвлекли, и я вспомнил об этом разговоре уже гораздо позже.

...

Рябцев с Фирсовым уже были в банке в субботу с самого утра и сидели в приёмной, ожидая приезда главного инвестора проекта.

Я уже успел раздать всем сестрам по серьгами, и Яновский ходил мрачнее тучи. Пермяк тоже получил лечебных трандюлей за ошибки в трёх документах, и тоже был грустный и сосредоточенный. И оба искренне не понимали, как я мог обнаружить эти ошибки в таком ворохе документов. Причём просто ткнув пальцем наугад. И поэтому, кроме штрафа на двух особо отличившихся сотрудников, они заставили их делать полную ревизию всей документации за неделю. Ошибок там больше точно не было, но я не стал их останавливать чисто в воспитательных целях.

Демидовы приехали в банк только около полудня.

— Акинфий Никитич! Прокопий Акинфиевич! По здорову ли живёте?

— Благодарствую, Николай Васильевич, по здорову! — Акинфий снял парик и откинул его на сына. Жарко сегодня, а соблюдать политес ему у меня было не с руки. — Токмо вот внучка всё никак до столицы не доедет. Уж больно купон на красоту ей подарить хочу, да поглядеть, как девка радуется. Много ли нам старикам для счастья надо!

— Ну, раз прибыток с нашего завода вам не принесёт никакого счастья, может, мне его весь отдадите? — подколол его я.

— Я и говорю, что для счастья моего мне ой, как много надо. А ты у меня последнее отобрать решил? Тем более, что до прибытка там ещё, как до луны. Уж больно смета твоя заковыриста получилась.

— И в чём же заковыристость? Вроде всё чин по чину расписал без излишков. А коли вопросы есть, так для того и встретились ныне, чтобы всё окончательно обсудить.

— Ну, вот, сам смотри, — он разложил бумаги на столе. — Вся ента медь и трубы у тебя указана по цене, как за английские да немецкие. А зачем нам чужой карман набивать, когда у меня на складах уже лежит всё что надо, а мои заводы могут поставлять не хуже и дешевле.

И дальше пошёл вполне себе конструктивный диалог по цифрам и срокам.

Хватка у него была и впрямь медвежья. Да и Прокопий влезал в дела въедливо и со знанием дела.

За два часа, пока мы впятером корпели над бумагами с расчётами, успели выпить литра три кофе и поели все закуски, которые мне Прасковья собрала из остатков вчерашнего клубного вечера. Осталось правда совсем немного, офицеры уж больно шустро всё подъедали и выпивали за вечер. Но Зинаида сделала специальный стратегический запас.

Со зданием для сборочного цеха тоже определились быстро. У Фирсова уже был готовый проект, и мы сразу всё утвердили. Демидов-старший просто махнул рукой на прочие детали, которые не относились к поставкам комплектующих, приняв весь проект целиком.

Тут же открыли счёт в банке под проект нового завода, и Демидов внёс туда для начала пятнадцать тысяч серебром. После чего, мы вручили Рябцеву заранее заказанную мной печать, и Демидов произнёс напутственную речь для него и Фирсова, в которой пообещал переломать им все кости, ежели они не управятся в срок и с должным качеством. Я только рядом стоял и вежливо улыбался.

В нашем тандеме я скорее всего буду исполнять роль хорошего полицейского. Хотя, это пока не точно. Первые десять паровиков для откачки воды из шахт должны будут выехать на Урал уже первого октября. Если что-то пойдёт не так, и ребята не будут справляться, то к тому времени у меня уже программа с алгоритмами атомного моделирования должна будет работать. Помогу, чем смогу, но без фанатизма.

Потом пришлось выпить и хлебного вина. За почин. Раз пять. Чтобы новый завод, который был пока только на бумагах, точно заработал и принёс ожидаемый результат.

Заниженная цена на первые паровики почти на уровне себестоимости меня совсем не пугала. Главное было —запустить их в производство и в дальнейшем обеспечить правильную эксплуатацию, которая должна показать свою высокую эффективность. А дальше цены сами выправятся. Но пока мы побудем немного монополистами, и с целью захвата рынка будем демпинговать. Я не собирался допускать ошибки из основной исторической линии, когда цена на первые паровики почти на полвека отодвинула внедрение в России пара в производство. Цена на крепостных крестьян тут пока была намного ниже, но эту экстенсивную модель развития промышленности я собирался в корне поменять максимально быстрыми темпами.

…

Уже ближе к четырём часам я, наконец-то, появился во дворце.

Ника уже убрала из организма все последствия недавнего возлияния, и я был трезв, как стекло.

Все встречные придворные расшаркивались передо мной со странной заискивающей улыбкой. Но Ника молчала, и я, в конце концов, не выдержал первым.

— Ника, чё происходит?

— Люди просто рады тебя видеть.

— Ника?

— Ну, может быть это из-за завтрашнего вечера в салоне у Сашеньки.

— А что с ним не так?

— Так ведь слух прошёл, что Разумовский завтра там петь опять будет. Вот, все те, кому не посчастливилось получить приглашение, и пытаются как-то подмазаться к тебе.

— Надо будет Разумовскому устроить бенефис во дворце. С оркестром.И хором.Репертуара у него сейчас как раз почти на час исполнения уже есть.

— Ваше превосходительство! — меня догнал в анфиладе поручик Хвостов. — Её сиятельство княгиня Ангальт-Цербская искала встречи с вами.

— Что-то случилось?

— Это по той её просьбе, — он округлил глаза, уточняя о какой безумной просьбе княгини идёт речь.

— Ясно. Идёмте.

— Но… — он слегка замялся. — Может быть лучше без меня.

— Княгиня вами недовольна?

— Нет, но её нетерпение в этом вопросе начинает быть весьма заметным.

— Хорошо, Михаил Романович! Я сам с ней поговорю. Благодарю за службу!

— Рад стараться! — он облегчённо улыбнулся и вытянулся во фрунт.

Надо было давно уже с княгиней порешать этот вопрос. Похоже, дама слегка переварилась в собственном соку. Хотя неизвестно, что в её организме больше, сока или желчи.

…

Возле покоев княгини стоял караул из двух гвардейцев, которые молча приветствовали меня.

В покоях княгини было три комнаты и уборная. В малой гостиной приторно пахло духами вперемешку с запахом сгоревших свечей. Тяжёлые шторы почти не пропускали свет с улицы через большие окна.

— Господин камергер! — она встречала меня кивком головы, сидя в кресле. — Ну наконец-то вы пришли. Я уже устала вас ждать!

Она была одна. Ни служанок, ни уже привычной фрау Брахт в покоях не было. Разговор намечался приватный.

— Ваше сиятельство, прошу простить. Служба.

Взаимный обмен нелюбезностями на этом был закончен, и княгиня перешла к сути вопроса.

— Вы обещали передавать письма между мной и моими друзьями, но с недавнего времени перестали выполнять своё обещание.

— С недавнего времени маркиз Шетарди был с позором изгнан из России. И на этом все наши с ним договорённости утратили силу.

— Но есть ещё ваши обещания мне. У меня остались друзья, общение с которыми мне крайне необходимо.

Она перебирала пальцами кружевной платок, и в какой-то момент у меня возникло ощущение, что она готова порвать его в клочья.

— По нашим с вами договорённостям вы могли передавать корреспонденцию через поручика Хвостова. Вас чем-то не устраивает поручик?

Она слегка покраснела, но по-прежнему держала покер-фейс.

— Меня беспокоит судьба моих прежних писем, — наконец-то, перешла она к главному.

— Если мне не изменяет память, вам было ранее озвучено предложение ещё до отъезда маркиза выкупить у него архив с вашей перепиской. Вы отказались.

— Это было ошибкой, — она бросила платок на стол, сжав губы в тонкую нить. — Два дня назад императрица лично сообщила мне, что в деле маркиза Шетарди открылись какие-то новые обстоятельства, и что, если у меня есть, что ей рассказать, то сейчас самое время. Но я не знаю, о чём мне надо рассказывать! В чём меня могут обвинить? В переписке с маркизом было много… много личного. И как мои слова могут быть восприняты теми, кто ведёт следствие, я не понимаю.

— И что вы хотите от меня?

— Вы мне всегда казались честным и благородным человеком! Вы же не оставите даму в беде?

Этот демагогический ход был базовым в теории манипулирования. Сперва сделать комплимент, а потом, якобы, вытекающее из него утверждение, которое оппоненту уже сложно будет отрицать. «Вы же умный человек, вы не можете не понимать…» и тому подобное.

Я с улыбкой смотрел на строящую мне глазки милфу и мысленно ей аплодировал. Она даже ножкой повела в сторону, а мне представилось, что сейчас перекинет ногу на ногу в классическом киношном жесте женского обольщения. Ну прям бьёт баба из всех орудий.

— Ну хватит уже ржать, пап! — Ника вдруг вступилась за несчастную интриганку. — Она же реально готовилась и репетировала эту встречу не один день.Мог бы и пожалеть даму за старания.

— Ага, прям бегу и подпрыгиваю! Пожалеть, понять, простить, приласкать, обогреть… Ника, тебе самой-то не смешно?

— Смешно, конечно! Меня вообще всё тут веселит. Но, это не значит, что я не могу похвалить кого-то из людей за усердие в попытке достижения своих целей. Она ведь молодец?

— Молодец. И даже не переигрывает на этот раз.

— Она очень боится и переживает, что её отправят обратно в Цербст. А там холодно и голодно. Не то, что тут. Вот и цепляется всеми способами.

— А нечего было интриги плести!

— Ну так вам людям всем сладкую жизнь подавай. А у неё вдруг такие перспективы открылись, грех было не воспользоваться.

— Ты опять в адвокаты записалась?

— Прикольно же! — она скромно похихикала и вдруг высветила мне над головой Иоганны виртуальную шкалу с показателями её жизнедеятельности и эмоционального состояния. Получилось прям как в какой-то компьютерной игре, где уровень жизни и магии у героя высвечивается разными цветами.

— Прикольно! — подтвердил я, краем глаза посматривая на уровень её сексуального возбуждения, который пульсировал и рос прямо на глазах, как биржевой курс доллара в середине двухтысячных. — Ника, если она меня сейчас попробует изнасиловать, виновата в этом будешь только ты.

— Почему это я? Ты тут стоишь такой весь из себя мачо и альфа-самец, а виновата будет несчастная Ника?

— Потому что твой главный приоритет — моё счастье. А оно мне не надо! Фу!

— Ну вот, обломал бедную женщину в проявлении лучших чувств.

Уровень гормонального напряжения у Иоганны начал постепенно снижаться.

— Так-то лучше. Сможем нормально поговорить хоть.

— В беде? — я в удивлении приподнял бровь. — С чего вы взяли? Уверен, государыня не питает к вам никаких плохих чувств. Возможно, ей просто было интересно ваше мнение на предмет участия маркиза в придворных интригах, ведь ваш ум и наблюдательность всем широко известны.

Уровень гормонов у неё опять было дёрнулся вверх, но Ника была уже настороже. и не позволила ей самой себя раззадорить моими комплиментами.

— Вы так думаете? А как же архив маркиза?

— Если бы в бумагах маркиза в Тайной канцелярии нашли что-то против вас, то, скорее всего, государыня уже была бы об этом осведомлена, и мы бы с вами тут сейчас не разговаривали.

Она заметно побледнела. Старые сказки про страшную Сибирь отчётливо промелькнули у неё перед глазами.

— То есть волноваться не о чем? — с надеждой спросила она.

— Волноваться всегда есть о чём, — пожал я плечами. — Тем более, когда вы не оставляете попыток настраивать свою дочь против России и пытаетесь поддерживать контакты с нашими врагами.

Я думал, что побледнеть ещё больше у неё уже не получится, но её щёки казалось слегка позеленели в этот момент. Я бил почти в упор и без всякой жалости. После того, как я забрал у неё Альбедиля и перекрыл все каналы связи с внешним миром, деваться ей было, собственно, и некуда.

— Я вас не понимаю! — нашла она в себе силы ещё сопротивляться неизбежному.

— Всё вы понимаете, ваше сиятельство.

— Это вы не понимаете! Это наш с Фике единственный шанс в этой жизни! Я не могу его упустить!

— О дочери можете не волноваться, у неё всё будет хорошо. Я присмотрю за ней. А что касается вашего дальнейшего участия в её судьбе, то тут мнения у нас несколько расходятся.

— Да кто вы такой, господин Соколов, чтобы такое мне говорить! — она явно уже взяла себя в руки и успокоилась по поводу возможных обвинений в связях с французской агентурой. — Я мать будущей русской императрицы!

«Я же мать!» — будто эхом хихикнула Ника у меня в голове.

— Ведь нужные бумаги из архива Шетарди могут ещё и найтись в любой момент, — вроде как в задумчивости развёл я руками в стороны. — Или вдруг вас поймают на новых шалостях с иностранными шпионами. Вы так настойчиво стремитесь к высылке вас из России, ошибочно предполагая, что у вас получится обмануть и Тайную канцелярию, и саму государыню? Мы всё ещё дикари в ваших глазах? Но вы же не столь наивны, чтобы не понимать главного: вашей Софии больше нет. Есть великая княгиня Екатерина Алексеевна. И вокруг неё уже стоят люди, которые будут вести её дальше к трону империи.

— Это вы себя таким человеком возомнили? — она всё ещё не хотела признаваться в поражении.

— Да. И не только я. И среди этих людей вам, к моему сожалению, места рядом нет!

— Вы не можете меня отлучить от дочери!

— Мне это и не придётся делать. Вы сами своими руками сподвигнете государыню вас выслать.

— Но я не хочу никуда уезжать!

— Вы так ничего и не поняли, — я покачал головой. Придётся выкладывать на стол очередные козыри. — Месяц назад на маскараде вас пытались отравить. Убийцу подослал маркиз Шетарди, решая напоследок перед своим изгнанием таким образом напакостить австрийцам. Убийцу нашли уже мёртвым, но маркиз в разговоре со мной не отрицал своего участия в этом деле. Вам некому больше доверять! У вас никого не осталось!

Она откинулась на спинку кресла и закатила глаза к потолку.

— Значит это был не просто обморок?

— Я вовремя дал противоядие. Ношу с собой одно универсальное средство. Вы же помните, как поручик подавал вам бокал с водой?

— Да, — тихо проговорила она. Лицо у неё на этот раз стало пепельно-серым. Удивительная способность менять цвет кожи. Прям, хамелеон в юбке. — Получается, я обязана вам жизнью?

— Пустяки, — пожал я плечами. — Не стоит даже благодарить. Это было частью моей службы.

— Теперь многое становится понятным, — она вздохнула и посмотрела мне в глаза. — Что мне делать?

Ну вот, уже конструктивный разговор пошёл и без этом доморощенной прусской демагогии.

— Ну, вариантов у вас всего два. Жить тихо и не привлекать к себе внимание Тайной канцелярии вплоть до восшествия на престол Екатерины Алексеевны, или уехать сейчас самой, не дожидаясь позорного изгнания.

— Ждать? Сколько? Год? Десять?

— Понятия не имею. У Елизаветы Петровны крепкое здоровье.

У неё на лице появилось задумчивое выражение.

— Даже не думайте про то, чтобы что-то замышлять против императрицы, — с усмешкой предупредил я. — Вот за такие мысли вас и сошлют!

Она вздохнула и покачала головой.

— Я думаю, как дальше жить. Похоже, выбора у меня особого и нет. Если вы гарантируете, что меня никак не свяжут с французами, и у императрицы не будет этого повода сослать меня обратно в Цербст.

Я утвердительно кивнул. Клятвы тут были неуместны.

— Что я должна делать теперь? — она выпрямила спину и приготовилась получать инструкции. Силы воли ей всё же не занимать, прусская школа. И цвет её лица стал опять насыщенным розовым. Хамелеон.

…

Деньги из главного офиса банка начали регулярно перевозить в оборудованное недавно хранилище в бывшем Боме Голицыных на Васильевском острове. Поскольку своей инкассаторской службы пока у банка не было, и блиндированные кареты должны быть готовы только ближе к осени, работу по перевозке ценностей выполняли мои бывшие бандиты. Я выделил для этого одну из своих карет и подрядил свою службу охраны из парней Власова для сопровождения ценных грузов. Естественно, за счёт расходов банка.

Ехали в крытой карете по весьма многолюдным улицам. Погода была прекрасная и даже набежавшие с утра тучки уже почти рассосались на ясном небе. Солнышко играло бликами на натёртых почти до блеска фигурных элементах карет, прыгая солнечными зайчиками по мостовой и в окнах домов. В тени деревьев, посаженных вдоль набережной, можно было увидеть отдыхающих на скамейках мужчин и женщин. В этой части города было много чистой публики, которая в этот субботний день вышла просто погулять и подышать воздухом. От Невы тянуло свежестью и морем. Последние несколько лет, как запретили выкидывать мусор в реку, в черте города стало заметно приятнее дышать.

Всадники, сопровождавшие карету, активно двигали глазами по сторонам. Вся эта природная красота мало их трогала. Службу парни знали хорошо. В залитых Никой им инфопакетах сопровождение ценных грузов шло отдельным модулем.

Но те, кто решил напасть на конвой, тоже были не лыком шиты.

…