Восхождение Великой. Книга 3: Ключ династии

Дисклеймер

Данная книга является художественным вымыслом автора, не пропагандирует и не призывает к употреблению алкоголя, табака, наркотиков, смене пола, нетрадиционным отношениям, межнациональной розни, религиозным конфликтам и другим действиям, запрещённым законодательством РФ.

Имена, персонажи, события и места их действия, а также упоминаемые в сюжете произведения искусства, а также тексты песен или стихов, являются вымыслом автора и не имеют ничего общего с реальными людьми, событиями и известными читателям произведениями искусства или любого другого творчества. Ну может кроме отдельных букв или некоторых словосочетаний. Но такое сходство - это явная случайность.

#

Глава 1

Я всегда считал, что главное испытание – это, когда твоя карьера идёт в гору. Ибо ты каждый раз должен доказывать и себе, и окружающим, что достоин и заслужил.

Но настоящее испытание начинается тогда, когда взлетел слишком быстро, и все вокруг начинают прикидывать и спорить, кто первый дёрнет тебя за ноги вниз.

Утро понедельника началось с неожиданности.

Меня вызвали не во дворец, не в лейб-кампанию и не к Бестужеву. А прямиком в Тайную канцелярию.

— Плохой знак, — тихо сказала Ника у меня в голове.

— Спасибо, утешила, — пробурчал я. — Может, просто пригласил на чай?

— На чай в Канцелярию? Ты серьёзно?

Фельдъегерь принёс короткий рескрипт: «Предписывается господину камергеру и премьер-майору Николаю Васильевичу Соколову прибыть немедля». Без объяснений. За подписью самого Ушакова.

Я задумчиво покрутил бумагу в руках. Чин камергера подчёркнут — мол, мы тебя признаём, но и премьер-майор тут же рядом, напоминая: ты всё ещё в строю и при желании можешь быть строевым офицером, а не придворным любимцем.

Или я просто себя накручиваю, и тут нет никакого двойного толкования. Просто вызов на беседу?

Что я сделал такого, чтобы заинтересовать Тайную канцелярию?

Список получался слишком длинным.

Клубные «снадобья», которые уже стали мерилом дружбы и вражды.

Проект банка, где я хапнул себе контрольный пакет.

Клуб, куда собирались все, кто имел хоть какие-то амбиции.

Французские деньги и письма, которые я вроде бы должен был уже сдать Бестужеву.

И, наконец, София Августа Фредерика, которая вот-вот станет Екатериной Алексеевной.

— Ника, и что ты думаешь?

— Думаю, что придётся выкручиваться.

— Конкретнее?

— У меня нет данных. Ушаков вне твоего инфополя. Слишком много переменных. Вот повстречаетесь, там может и получится составить анализ ситуации.

Мало информативно, но зато честно.

В том же здании в Петропавловской крепости, где я уже когда-то навещал Александра Ивановича Шувалова, в этот раз пахло сыростью и чернилами.

Меня провели не в общую приёмную, а в маленькую комнату с решётками на окнах. Вежливо предложили подождать на жёстком стуле. Ну и промариновали почти полчаса, чтобы созрел для душевного разговора. Всё по классике.

Вот оно, новое поле игры. Здесь мои регалии ничего не стоят. Ушаков добился в своё время полной независимости Тайной канцелярии от Сената и мог тут творить что угодно, не взирая на титулы и чины, прикрываясь тайными расследованиями в интересах империи. Тут нет ни красных мундиров гвардии, ни блеска парадных залов. Здесь власть обнажена и холодна, как клинок. И моё очередное испытание, видимо, будет не самым лёгким.

Дверь, наконец, распахнулась. Вошёл высокий старик в простом сером камзоле. Лицо каменное, глаза холодные. Андрей Иванович Ушаков, собственной персоной. Страшный глава Канцелярии тайных и розыскных дел.

Я было дёрнулся вскочить со стула, но он махнул на меня рукой, чтобы я продолжал сидеть. А сам уселся за небольшим столиком напротив и положил на него какие-то бумаги.

— Господин камергер, — произнёс он глухо, — на имя Её Императорского Величества поступили сведения, что некие снадобья, распространяемые через ваш так называемый клуб, которые должны, якобы, лечить, вызвали смерть в одном из домов Петербурга.

Я почувствовал, как внутри неприятно кольнуло.

— Не ожидал? — шепнула Ника.

— Ой, Ника, не издевайся! Лучше дай мне на него досье быстро.

— Ушаков Андрей Иванович. Семьдесят два года. Если рассуждать категориями местных — монстр в человеческом обличии. На данной должности уже тринадцать лет. До этого жестил в Тайной канцелярии и Преображенском приказе. В связях, порочащих его, если и замечен, то те, кто заметил, уже про это никому ничего не расскажут. Беспощаден к врагам России. Будет пытаться вербовать в тайные агенты.

— Прекрасно. Значит шансы выйти отсюда живым пока ещё есть.

Я сделал поклон и чётко доложил:

— Ваше высокопревосходительство, если такие слухи ходят — то это ложь. Клубное средство проверено на мне самом. Каждый, кто возжелает его приобрести, со вчерашнего для утверждается самой Государыней. А принимать его дозволено токмо лично в моём присутствии и в стенах клуба, дабы исключить спекуляции и вот такие вот наветы.

Ушаков чуть приподнял бровь.

— Слухи? У нас в Канцелярии слухами не занимаются. Мы ищем врагов Государыни. А враг тот, кто распускает яд под видом лекарства.

Он замолчал, давая мне время переварить слова.

В комнате стояла тишина. Слышно было только, как потрескивает свеча на столике.

— Понимаешь, да? — негромко сказала Ника. — Он не про какой-то мифический труп. Он про власть.

Я понял.

Ушаков медленно наклонился ко мне:

— Вы слишком быстро идёте вверх, господин камергер. Это вызывает вопросы. Много вопросов. И мне нужно знать, кому вы служите.

Вот он, настоящий экзамен. Здесь все мои банки и клубы ничего не стоят. Если я не найду ключ к этому разговору, то из этой комнаты могу точно уже не выйти.

— Ой, как страшно!

— Хи-хи-хи!

…

Ушаков не отводил взгляда. Словно сверлил насквозь. Я даже поймал себя на мысли, что сейчас он увидит все мои прошлые жизни и все мои «попаданческие» тайны.

— Кому я служу? — протянул я, выдерживая паузу. — Её Императорскому Величеству Елизавете Петровне, разумеется.

Слова прозвучали слишком гладко и правильно.

Ушаков усмехнулся уголком губ.

— Все так говорят, когда попадают сюда. Но не у всех есть банки, клубы и иностранные письма в кармане.

Я почувствовал, как Ника тихо фыркнула.

— Ну, поздравляю. Его информаторы работают лучше твоих.

— Это, если не считать тебя? Хотя и ты мне с ним как-то не особо помогла.

— С французами у вас что? — резко бросил Ушаков.

Вот оно. Настоящий вопрос.

Значит, письма и деньги всё-таки на поверхности. Лесток или кто-то ещё уже донёс.

— Господин генерал-аншеф, — я намеренно использовал его чин, — именно потому, что я служу в интересах Российской империи, некоторые бумаги французов находятся у меня. Я обеспечиваю их сохранность по необходимости и служебной надобности. И в нужный момент бумаги будут переданы тому, кому следует.

Я говорил спокойно, но внутри колотило так, будто в груди барабанщики лейб-кампании устроили учения.

Ушаков медленно перелистнул бумаги на столе.

— Интересно, что вы решили сами определять момент «вручения». Это уже выбор, а не долг.

Ника тут же врезала:

— Красавчик. Он поймал тебя на слове.

Я сделал вид, что поправляю манжет, и ответил ровно:

— Долг мой — защитить империю. Но я ведь не Тайная канцелярия. Если я получил доступ к информации, то обязан донести её до того, кому доверяет сама государыня. Вы ведь не станете отрицать, что это именно вице-канцлер Бестужев?

Тонко. Я сам понял, что играю ва-банк. Вытаскиваю Бестужева, как щит. Если сейчас Ушаков решит, что я манипулирую — конец.

Старик задумался. Постучал пером по столу.

— Дерзкий вы молодой человек, камергер. Уж больно уверенно говорите.

— Уверенность — единственное, что мне осталось, коли я оказался у вас, — рискнул я улыбнуться одними глазами.

Он снова уставился на меня. Долго. Потом вдруг медленно кивнул:

— Хорошо. Проверим.

Слово «проверим» прозвучало так, будто мне только что вынесли приговор.

Ника хмыкнула:

— Вот теперь начинается игра. У него всё равно есть крючок, он будет тянуть за леску, пока не выяснит, кто ты такой.

Я поднялся и поклонился.

— Разрешите исполнять?

— Идите, господин камергер. Но учтите: тени у дворца длинные. И порой они поглощают тех, кто слишком любит солнце.

Ой! И этот любит громкие пафосные цитаты! Вот, оказывается, откуда эти дебильные статусы в соцсетях пошли. А ведь тут ещё даже нет интернета.

Я вышел в коридор, ощущая, что ноги подкашиваются.

Ну, здравствуй, новая реальность. Теперь у меня не только враги среди придворных партий, но и сам Ушаков положил на меня глаз.

Я намеренно не стал в этом разговоре сдавать Александра Шувалова, который по просьбе Разумовского выделял мне для прикрытия встречи с Шетарди и наружки группу своих соглядатаев под руководством Епифанцева. Если уж Ушаков решил отработать меня один, значит с Шуваловым у них не всё так гладко, а раздувать пожар внутри Тайной канцелярии мне сейчас точно не нужно. А если Ушаков в теме, и скорее всего так и есть, то моя попытка прикрыться Шуваловым покажет ему мою слабость. А так вроде и выкрутился пока, и статус нейтральный сохранил. Показал, что со мной можно иметь приватные дела, и я не побегу чуть что сразу валить на других.

— Ну что, доволен? — Ника ехидно улыбнулась внутри.

— Нет, конечно. Надо было давно с ним пересечься, а я решил, что старик уже не у дел. Что Шувалов старший уже тему перехватил и у меня есть крыша. А старик-то, похоже, ещё фору даст всем.

— Вот и играй. Но не забудь: противник твой любит ставить мат не королю, а тем, кто думает, что они игроки.

— Ника! Ну ты-то куда с такими примитивными тезисами? Понахваталась тут у некоторых?

— Понты дороже денег!

Я вдохнул сырой воздух крепости и шагнул наружу. Солнце било прямо в глаза, а в ушах всё ещё звучало это его глухое «проверим».

…

Надо бы поговорить с Шуваловым. Может это он так на меня обиделся, что я в банк его младшего брата, а не его самого пригласил? Так вроде они с братом дружны. Зачем ему меня так подставлять, если без меня проект с банком на этом этапе точно может даже не начаться?

— Ника? Свет мой зеркальце, скажи! Кто-то из известных мне персон приложил свою корявую ручку к доносу на меня в Тайную канцелярию?

— А не было никакого доноса. Ушаков просто тебя проверял. Он, вон, как раз сейчас с Шуваловым на эту тему разговаривает.

— Шувалов тоже был в курсе?

— Нет. Вот сейчас и удивляется сильно. Даже возмущаться вздумал. Хочешь посмотреть?

— Ну его нафиг. И так чё-то я переволновался сильно. Надо к Разумовскому ехать. Взять у него список зданий свободных и проехаться, чтобы ты их оценила. А то эти шпионские игры — вещь конечно очень увлекательная, но работа сама себя не сделает, а мне через месяц перед императрицей ответ по банку держать.

Я свистнул извозчика, и в очередной раз вспомнил недобрым словом Степана, который до сих пор не нашёл мне нормального конюха. Будто во всей столице конюхи прям перевелись. А эта его голимая отмазка, что брату он письмо написал, чтобы тот приехал у меня служить, уже как-то устарела. Ну, сколько тот брать может из-под Пскова ехать?

Доехав до Летнего дворца, соскочил с коляски и пошёл к служебной калитке. Стоящие у входа гвардейцы вытянулись, пожирая меня глазами. Это ж я теперь, прям, легенда? Золушка, твоюжмать? Из грязи в князи? Воплощённая Русская мечта любого гвардейца?

— Вольно, орлы! Чего такие серьёзные? Мы же с вами из одного клуба!

Подпоручик Андрей Зайцев и подпоручик Артемий Головин облегчённо вздохнули.

— Так это, ваше превосходительство, ныне, где вы, а где мы, — Зайцев замялся.

— Господин премьер-майор, разрешите без чинов? — осмелел Головин.

— Ну?

— Николай Васильевич, мы все в полку очень переживаем, что ты теперь клуб бросишь и при дворе будешь токмо на балы ходить с камергерами прочими.

— Мы, братцы, не охренели там все часом? Или объелись грибов каких ядовитых? Или устав клуба моего забыли? Или вас девиз наш напомнить? Один за всех…?

— И все за одного! — хором рявкнули они и заулыбались.

— И чтобы я больше не слышал упаднических настроений этих! Или вздумали так просто от клуба и от меня отмахнуться и токмо повод искали?

— Да ты что, Николай… Васильевич! — Зайцев аж побелел с натуги. — Как можно! Взносы же за месяц вперёд уплочены были.

Головин посмотрел на соратника, слегка наклонив голову. Ну не дурак ли?

— Ой, — Зайцев тут же ушёл в несознанку, — я не то вовсе хотел сказать! В смысле…

Он окончательно потерялся в мыслях и толкнул Головина в бок.

— Так, стало быть, — Головин вовремя подхватил эту эстафету, — мы можем сказать в полку, что всё без изменений?

— Конечно! В пятницу жду всех членов клуба, кто не в карауле службу несёт, у себя. Будет много нового и интересного. Будет о чём поговорить!

— Нового? Ты Николай Васильевич, хоть намекни, чего ждать-то? А то у нас тут многие уже стихи начали сочинять да к Сумарокову пристают, чтобы их в газете клубной поставили в очередь стихи их печатать. Перед барышнями, вишь, им похвастаться прям распирает.

— Стихи — это хорошо. Пусть пишут. А новое…

Я нагнулся к ним поближе, вроде как секрет сейчас скажу страшный. Зайцев аж дыхание задержал, а Головин глаза выпучил с натуги.

— Новое братцы будет то, что теперь после пятничных возлияний на утро будет, чем членам клуба здоровье поправить быстро и без последствий.

— Это как? Рассолу что ли капустного всем с собой нальёшь? — Зайцев ухмыльнулся, но после очередного взгляда Головина быстро сник.

— Не рассолу. Снадобье в клубе появилось новое. Антипохмелин называется. Похмелье на раз как рукой снимает от одного глотка. Голова болеть перестаёт, ясность мысли появляется. Руки не трясутся, и жажда не мучает.

— Ух ты! Да это ж волшебство какое-то! — Зайцев тоже вслед за приятелем выпучил глаза.

— Травы специальные. — Я с укором посмотрел на подпоручика. — Да рецепт хитрый. Пора бы уж привыкнуть, что в клубе у нас не волшба творится, а наука и знания служат.

— Тьфу-ты! Андрюха, ты думай, чё языком-то молоть! — Головин у них в тандеме явно был в авторитете.

— Да я так, без умыслу!

— Вот от таких, которые «без умыслу», потом все проблемы с Тайной канцелярией!

— Ладно, братцы, я пошёл. Токмо вы про новинку никому постороннему ни-ни!

— Да ни в жисть, Николай Васильевич! Могила! — Оба перекрестились.

Ну вот теперь точно слух пойдёт в народ лавиной. А то эти разговоры про то, что я от такого быстрого взлёта мог «зазвездиться» и кинуть членов клуба с пятничным вечером, мне точно не на пользу будут. Пусть видят, что не просто не «звезду поймал», а работаю на благо родного клуба в поте лица, новинки, вон, разные выискивая.

…

— Выходит, про письма Шетарди ему кто-то уже донёс.

Разумовский не спрашивал, просто подвёл итог моему рассказу.

— Выходит так. Да и глупо было полагать, что Ушаков такое дело мимо себя пропустит.

— Это да. Но Алексашка вроде должен был до поры прикрыть. Не дай ведь Бог, что у Ушакова кто-то найдётся, кто Шетарди доложит, что тебя раскрыли.

— Думаю, надо Воронцова с его агентурой у французов привлекать. Пусть, если что, ему передадут. Чтобы мы в курсе были, что игра раскрыта. Шетарди ведь может и это использовать против нас. Передаст какую-нибудь лжу, а мы, будучи уверенными, что я не раскрыт, можем как-нибудь не так отреагировать.

— Это да. Ладно. Привлекай Воронцова. Токмо о моём участии в теме ни-ни!

— Обижаете, Алексей Григорьевич! Не первый день, чай! Службу знаю!

Ещё бы я стану с тобой делиться, что и как я с Воронцовым обсуждать буду.

Главная концепция многоходовой дворцовой интриги — все думают, что я работаю только на них.

— Ладно! Давай теперь по домам. Вот список. Тут восемь зданий в столице и шесть в Москве. В столице надо выбрать два и в Москве тоже два. Но вот это и это, — он ткнул в список пальцем, — рядом стоят и могут быть как одно строение приняты. Тем более по цене они ненамного больше будут, чем оставшиеся по одному. Но вот у этого земля ещё свободная есть. Можно будет там построить чего дополнительно потом. В общем, ты погляди, чего выберешь — потом обсудим уже их. Кстати, вот у этого и этого есть подземные этажи большие. Это ежели там хранилище устроить. А вот у этого выход второй прямо на площадь. Это ежели публичный вход делать. Ну там вывеску повесить или ещё чего, чтобы народ видел. Нужна ведь вывеска-то будет?

— Нужна, Алексей Григорьевич! Токмо получается, надо пять домой брать в столице. Одно как присутствие делать с кабинетами и большим залом для обслуживания клиентов. Одно для жилья персонала. И третье как хранилище и счётную палату. Чтобы и архивы там под замком были тоже.

— Три много. — Он опять уткнулся в список. — Тогда вот эти два, про которые я говорил, и вот это с выходом на площадь. В среднюю сумму уложимся.

— А по мебели и прочим атрибутам? Занавески, учётные книги, перья, чернила, замки на двери, решётки на окна? Там много чего надо будет.

— Дашь мне список в среду. Буду смотреть. Там вот в этих домах оставшихся можно будет мебелью разжиться.

Он немного задумался, а потом спросил:

— Ты в Берг-коллегию на совещание по твоему паровику сам поедешь?

— Не собирался, если честно. Да и кто меня туда пустит-то?

— Ты, Николай, камергер Её Императорского Величества. Ты мне вот лучше скажи, а кто посмеет тебя туда не пустить?

— Ой! Ну да! Не привык ещё!

— Привыкай! Так поедешь?

— Попробую успеть. У них там в два по полудню ведь?

— Да. Но смотри, как успеешь. Я сам съезжу тогда. Здания эти тебе смотреть тоже не на один час. Придётся по всему городу покататься. Бумаги у Сумарокова возьми. Там и чертежи домов у него есть.

— Сделаю. Разрешите идти!

— Иди уже. А с Шуваловым я поговорю. Да не боись, — он увидел, как я дёрнулся, чтобы возразить. — Не буду я за тебя просить так уж прямо. Просто поинтересуюсь, чего это Ушаков вдруг к тебе такой интерес проявил. Елизавета Петровна мне про такое ему поручение не говорила ничего. — Он задумчиво почесался под париком. — Но я на всякий случай у неё сперва уточню.

…

К двум часам дня коляска подкатила к зданию Берг-коллегии. Место было непрезентабельное: облупленные стены, скрипучие ставни, запах угля и железа вокруг. Сюда редко заглядывали дамы, а без кружев и позолоты чиновники чувствовали себя в родной стихии — бумажной, холодной и упрямой.

У входа я увидел карету Разумовского. Мы приехали с ним почти одновременно. Он тоже увидел, как я подъезжаю, и слегка притормозил на входе, ожидая, когда я подойду. С виду спокоен, но по тому, как он постукивал перчаткой по трости, было ясно: он точно понимает, что это совещание предстоит нервное. Не зря я попросил его мою тему поддержать.

— Николай Васильевич, — сказал он тихо. — Помни, что они тебя не любят уже заранее. Немцы тут держат большинство, и их не впечатлишь разговорами. Только делом.

— Ну так, у меня есть действующая модель паровика, — ответил я, — чего ещё им будет надо?

— Им нужно, чтобы этого паровика у нас не было. — Разумовский горько усмехнулся. — А ещё лучше, чтобы он развалился прямо в зале.

Прекрасно. Настроение — как перед боем.

В просторной палате заседаний уже сидели члены коллегии. Немцы, как на подбор: с париками, с толстыми папками бумаг, лица надутые, как у индюков. В углу мрачно маячил Ломоносов. Щёки разгорячённые, глаза недовольные.

— Видал? — Ника хмыкнула. — Его от химии и оптики оторвали, притащили смотреть на твою «игрушку». Он сейчас весь злой, как пчела.

— Зато, если уж зацепится, то будет спорить до хрипоты. Упёртый, чертяка! Вот на это и надеюсь.

Томилов постучал молоточком, прям, как в зале суда, призывая к тишине:

— Господа, начнём. По предложению камергера и премьер-майора Николая Васильевича Соколова представляется модель нового устройства для перекачки воды и иных нужд горного и заводского дела.

Двое слуг внесли мой паровик. Латунные цилиндры, поршень, клапан, колёсико. Фирсов с Рябцевым вышли следом и начали настраивать машинку к запуску. Котёл уже был предварительно нагрет, так что много времени его запуск занять не должен. А у меня прям как на экзамене сердце сжалось: не подведи.

Нет, я, конечно, понимал, что глобально это совещание всего лишь одно из многих, которые точно ещё предстоят. И доказывать целесообразность постройки и применения паровиков мне ещё придётся не раз. Но тут ведь первая такая демонстрация не перед придворными для «просто поглазеть», а перед людьми, которые рулят горной промышленностью и металлургией всея Руси.

И рассматривая эти холёные немецкие рожи я поймал себя на мысли, что следует как-нибудь пройтись по рядам и наградить их всех программой какой-нибудь жуткой диареи. Уж до чего в той жизни я не любил чиновников, что теперь в этой приходится начинать всё заново и выстраивать работу даже с теми, кого на дух не переносишь. Но мне был нужен результат. Поэтому — улыбаемся и машем.

— Господа, — я встал и сделал лёгкий полупоклон, — представляю вам модель машины, где используется сила нагретого пара. Давление пара приводит в движение поршень, который может поднимать воду, вращать вал, двигать меха доменной печи или молот.

Я специально говорил просто, без лишних терминов. Знал: если уйду в науку, утонут в непонимании и будут издеваться.

— Игрушка, — проворчал кто-то по-немецки.

— У нас в Саксонии таких в лавках для детей продают, — усмехнулся другой.

Я сделал вид, что не слышу.

— Чтобы не быть голословным, прошу взглянуть.

Я кивнул своим парням, и Рябцев тоже кивнул мне в ответ, подтверждая полную готовность.

Фирсов налил воду в котёл, запалил фитиль. Минут десять ничего не происходило, и в зале уже начали слышаться ехидные смешки. Но тут колесо пришло в движение. Равномерно, с тихим шипением.

В зале послышался гул.

— О, работает.

— Чудно.

— Но толку?

Ломоносов до этого момента сидел, насупившись. Но теперь подался вперёд.

— А если увеличить размеры? — резко спросил он. — Даст ли давление возможность приводить в движение молот весом хотя бы в десять пудов?

Я улыбнулся.

— Именно это и предполагалось.

Он встал, пошёл к модели, приложил руку к баку и тут же её одёрнул.

— Хм. Принцип действенный. Поршень движется равномерно. Но расход топлива?

— Смотря какое топливо, — ответил я. — На древесном угле немного дороговато. На торфе вполне терпимо, и его полно. На антраците в перспективе очень выгодно, но его добычу ещё надо будет организовать.

Ломоносов оживился. Глаза загорелись. Пошла жара!

— И ведь можно регулировать диаметр цилиндра… Тогда и скорость хода, и сила давления изменятся.

— Совершенно верно, — кивнул я.

— А не рванёт?

— Есть защита от повышенного давления в виде специального клапана. В перспективе можно будет улучшить и сделать более наглядным контроль давления в баке, а следовательно, и регулировать расход топлива.

Он повернулся к немцам с тем самым блеском в глазах, на который я и надеялся:

— Господа, это не игрушка. Это серьёзное дело. Если нам удастся наладить подобные машины, можно будет механизировать рудники. А это значит — больше руды, больше меди, больше серебра!

— Или больше дыма и пустых обещаний, — буркнул кто-то из «немецкой партии».

Разумовский усмехнулся и сказал громко:

— А если хотя бы часть обещаний сбудется, Россия будет впереди всей Европы. Вы что же, против?

С козырей зашёл, фаворит. Умеет он так вот — в лоб. Ну? И кто будет против того, чтобы Россия была впереди?

Гул в зале усилился. Немцы спорили, Ломоносов их постоянно перебивал. А я стоял рядом со своей моделью, чувствуя, что меня прям распирает гордость от такого прогрессорства. Приятно-то как!

— Ну что, довольный? — шепнула Ника. — Тебе теперь ещё и Ломоносова в союзники подкинуло.

Я сделал вид, что поправляю ленту на камзоле, и ответил про себя:

— Союзник он, конечно, горячий, непостоянный и резкий. Но союзник. А это мне сейчас и нужно.

Томилов, встретившись со мной взглядом, улыбнулся и кивнул. После чего опять постучал молоточком.

— Коллегия постановляет: направить модель на дополнительное рассмотрение в Академию наук, отчёт представить через месяц.

Формально — отложили. Но я видел: спор разгорелся крепким пожаром, и теперь идею уже не убить.

…

Глава 2

Следующим утром опять пришлось нанимать извозчика на целый день. Список зданий, перешедших в казну после «чистки» первых лет царствования Елизаветы, был хоть и не большим, но внушительным. На каждом доме лежал тяжёлый отпечаток чужой судьбы — и это чувствовалось ещё до того, как мы к ним подъезжали.

Первым в списке шёл дворец Бирона. Тот самый, который и продать нельзя, и подарить некому. Ибо содержать такую махину было бы затруднительно и Разумовскому, и Демидовым. Отдельно взятым. А вот для банка может и подойдёт?

Коляска остановилась на Невском, у громадного здания с колоннами. Гулкий, сыро-жёлтый фасад тянулся вдоль улицы.

— Знаешь, в Европе это назвали бы достойным королевской резиденции, — заметила Ника. — Но для банка… слишком уж броско. Слишком заметно. Все будут видеть, что именно здесь сосредоточены деньги.

Я вышел на мостовую. Высокие окна, парадная лестница, лепнина на фронтоне. Да, впечатляет. Но внутри — огромные анфилады, бальные залы. Для клиентов? Для кассиров?

— Да уж! Масштабно. Но как-то всего многовато. И для банка такой будет с явным избытком, и для клуба великоват. И денег на содержание уйдёт прорва.

— Скажи спасибо, что он каменный, — Ника рассмеялась. — Но охрана? Здесь столько входов и выходов, что перекрывать придётся целым батальоном.

Я кивнул. Бироновский масштаб не подходил под мои задачи. Слишком дорого содержать, слишком много лишнего пафоса.

Вторым по списку был дом Миниха.

Маршал сидел где-то в ссылке, а его городская резиденция теперь пылилась под казённым замком. Каменное здание на Васильевском острове выглядело куда скромнее дворца Бирона, но всё равно основательно.

— Стены толстые, перекрытия надёжные, — перечисляла Ника. — Для банка куда лучше. Но репутация… сам понимаешь.

Я и сам чувствовал: дом «тяжёлый». Каждая балка помнила человека, которого сначала боготворили, а потом заковали в кандалы. Для клиентов и партнёров такой адрес — словно намёк, что ты сам идёшь по дороге проигравшего.

Но тут все такие строения. Когда-то принадлежали сильным мира сего, которые потом попали под тяжёлый каток новой власти. И что теперь? Не пользоваться такой красотой, а просто сжечь? Глупо ведь!

— Но всё-таки не хочется начинать великое дело с аурой былого проигрыша, — тихо сказал я.

Третьим шёл дом Волынского.

Каменное строение в центре, неподалёку от набережной. Архитектура строгая, почти мрачная.

— Вот тут интересно, — подсказала Ника. — Не слишком велик, зато можно разделить под разные функции: приёмный зал, кассы, хранилище. Фасад неброский, зато надёжный. Близко и к центру, и к дворцу. Это как раз тот, который состоит из двух больших строений. Во втором можно разместить канцелярию и архивы.

Я обошёл оба здания по периметру. Дворик узкий, но есть место для стражи и конюшен. Окна меньше, чем в доме Миниха, значит легче укрепить.

— Из всех трёх этот пока лучше, — вынесла вердикт Ника.

Я согласился. Но в уме держал ещё одну цель — дом Остермана, который в списке не числился. Для него нужен отдельный разговор с Петром Шуваловым.

Когда вечером я вернулся домой, перебирая записи, понял: день прошёл не зря. Я отсеял лишнее, наметил приоритеты. Но впереди был ещё один день осмотров.

— Ника, мне нужно не просто здание. Это должен быть символ. Место, которое все будут видеть. И именно поэтому нам нужно не самое богатое и не самое большое. Нам нужно то, что будет работать.

— Вот и посмотрим завтра, — она усмехнулась.

Явно ведь что-то такое уже знает. Интриганка!

...

Среда началась с дождя. Петербургский май не жалел ни дворцов, ни простых извозчиков — всё в серой пелене, всё в сырости. Но для выбора дома это даже лучше: сразу видно, где крыша протекает, где от фундамента сырость поднимается.

Первым пунктом сегодня был дом князя Голицына, конфискованный ещё при Анне и до сих пор числящийся в казённой описи.

Здание большое, каменное, на Васильевском острове.

— Смотри, — шепнула Ника, — стены надёжные, но архитектура архаичная. Больше на крепость похоже. Подземный этаж есть. Там правда сейчас сыровато, но можно перестроить.

И правда: мрачные арки, узкие окна, парадная лестница скорее для солдатского строя, чем для посетителей.

Нет, это не символ новой эпохи, а памятник старым временам.

Но зато безопасно и надёжно. Что вполне вписывается в тему главного банковского хранилища и архива.

Следующим был дом, числившийся в списках как «особняк генерал-фельдмаршала Ласси».

— О, этот уже интереснее, — оживилась Ника. — Ласси хоть и не в опале, но дом при конфискациях тоже перешёл в казну. Архитектура европейская, просторные залы, планировка почти как в рижских каменных домах.

Я прошёлся по анфиладе. Высокие потолки, светлые окна, удобные коридоры.

— Для банка вполне, — сказал я. — И те же помещения для хранилищ тоже можно оборудовать в подвальном уровне.

— Только расположение, — напомнила Ника. — Васильевский остров — не центр. Для главного офиса банка —далековато. До Зимнего добираться дольше.

Я кивнул. Хорошо для склада или архива, но не для парадного фасада нового дела.

Последним в списке оказался особняк Волконского.

Фасад — строгий, но не мрачный, камень светлый, окна крупнее, чем у Волынского. Находился ближе к центру, что сразу давало плюс.

— Вот это уже неплохо, — сказала Ника. — Достаточно места для приёмных залов и касс, удобный двор, можно поставить охрану.

— И престиж, — добавил я. — Улица оживлённая, недалеко от дворца.

Я обошёл вокруг. В голове складывалась картина: да, именно это может стать лицом банка.

К вечеру у меня было три варианта:

Дом Волконского — как лучший баланс между престижем и практичностью.

Дом Голицина — как надёжный и защищённый.

Дом Волынского — как практичный и удобный.

А если постараться убедить разнести филиалы и взять всё же все три? В доме Волконского принимать дворян и офицеров. А в доме Волынского — купцов и простолюдинов.

А дом Остермана? Под клуб? Хотя каменный особняк на Фонтанке с парадным фасадом и удобными залами, так и просился стать будущей резиденцией банка или новым зданием для клуба.

И что делать, когда всё такое вкусное?

— Но про него придётся договариваться, — напомнила Ника. — И торговаться. Шувалов может и хочет от него избавиться, но просто так не отдаст.

— Отдаст, — усмехнулся я. — По дешёвке. Просто пока он сам ещё не понимает, зачем это мне нужно.

Я вернулся домой поздно, промокший и уставший, но довольный: картина стала яснее. Осталось провести эту махинацию с недвижимостью, когда банку отойдут три выбранные мной здания, а не два, как это планировала императрица. А особняк Остермана я возьму себе.

— На всякий случай, я просто напомню, что дом Остермана на Фонтанке 16 в основной исторической линии перестраивался в начале девятнадцатого века по проекту известного на тот момент архитектора Огюста Монферрана. И то здание, которое ты помнишь из своей прошлой жизни, где до революции располагалось Третье отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии, а в советское время и вплоть до 2013 года располагался городской суд — оно сейчас немного иное изнутри. Придётся что-то переделывать, если ты хочешь перенести клуб туда.

— Я понимаю. Он хоть и побольше, чем мой нынешний дом, но в нём есть одно весомое преимущество. Там есть огромный каменный подвал. А мне нужно место под надёжное личное хранилище.

…

Разумовский сидел за своим огромным столом, заваленным бумагами. Его лицо, обычно весёлое и добродушное, сегодня напоминало серое облако перед грозой. Рядом сидел Бестужев, как всегда спокойный, чуть ироничный, будто смотрел на всё с высоты. Как-то видимо не вовремя я к ним сунулся, но раз уж пришёл, надо добивать тему до конца.

Я поклонился. Увидеть тут Бестужева я, если честно, не планировал, и Ника меня не предупредила. Но в целом моих задач это не меняло.

— Потому и не предупредила.

— Ваше высокопревосходительство, ваше сиятельство, осмотр зданий завершён. Позвольте доложить.

— Давай, — коротко сказал Разумовский.

Я положил на стол список, где сделал пометки.

— Из осмотренных мною домов три наиболее соответствуют задачам банка: Волконского, Волынского и Голицына. Все три — каменные, в Петербурге, удобны по расположению и функционалу.

Бестужев нахмурился.

— Соколов, ты, наверное, забыл, что государыня повелела: два дома в Петербурге и два в Москве.

— Так точно, помню. Но позвольте пояснить.

Я придвинул к нему ведомость с цифрами.

— Оценочная стоимость дома Волконского согласно последней описи Канцелярии от строений, утверждённой Кабинетом Её Императорского Величества, — около восемнадцати тысяч рублей. Дом Волынского — шестнадцать. Дом Голицына — четырнадцать. Всего — сорок восемь тысяч рублей.

Разумовский кивнул, показывая, что следит за ходом мысли.

— При том, что доля Её Императорского Величества в банке оценивается в двести тысяч рублей, — продолжил я, — мы укладываемся даже не в четверть паевого капитала. Три дома в Петербурге по цене меньше половины того, что стоили бы для нас дворцы Бирона или Миниха.

Я сделал паузу, дав им переварить цифры.

— А чего тебя эти дворцы-то не устроили? — Бестужев прищурился и смотрел на меня теперь с хитринкой.

Я поклонился.

— Ваше сиятельство, дворцы — это излишняя роскошь. Для парадов, для приёмов, для танцев. Но не для дела. Их содержание разорительно, отопление зимой — целое состояние! А посетитель в такой анфиладе будет чувствовать себя не в банке, а в чужом театре.

Я сделал паузу.

— И потом, — продолжил я мягко, — дома Бирона и Миниха — это символы их падения. Люди будут шептаться, что наш банк строится на костях изменников, или, что мы взяли под себя призрак их вины. А доверие дороже золота.

— А остальные дома значит, по-твоему, будут чисты от подобных досужих мыслей?

— Согласитесь, их бывшие владельцы всё-таки были фигуры другого порядка.

Разумовский усмехнулся, а Бестужев медленно кивнул.

А Ника ехидно добавила у меня в голове:

— Красавчик. Ты только что убедил их, что твоя жадность — это забота о чести империи.

— Москва же, — я развёл руками, — куда дешевле. Там можно взять дом в пять–восемь тысяч рублей. Он будет числиться за банком, формально выполняя указ государыни. Но реальная польза для дела сосредоточена здесь, в столице, где все капиталы и люди.

Разумовский усмехнулся.

— То есть мы экономим казне десятки тысяч, а при этом получаем не два, а три больших здания в Петербурге?

— Именно так, — подтвердил я. — Для дворян и офицеров — дом Волконского. Для купцов и простолюдинов — дом Волынского. Для хранения резервов и архивов — дом Голицына. Москва же получит символическое представительство для отчётности.

Бестужев постучал пером по столу.

— Хитёр, Соколов. Вроде и указ государыни исполнен, и смета не превышена. Но фактически ты тянешь одеяло на Петербург.

Я поклонился.

— Я же тяну не на себя, а на дело.

Разумовский громко захохотал.

— Алексей Петрович, признайся, ведь разумно же. Государыня останется довольна.

Бестужев долго смотрел на мои бумаги. Потом медленно кивнул, соглашаясь.

Разумовский хлопнул по столу ладонью, тоже подтверждая своё согласие.

— Готовь проект Устава банка, Николай Васильевич. Эти дома там как взнос Её Императорского Величества укажешь. В пятницу будем на совете утверждать и потом подавать ей на согласование.

Я вышел из кабинета, а Ника тихо сказала:

— Ну что, три в Петербурге и один в Москве. И всё по закону. И всё красиво.

— Красиво — пока никто не полезет в подвал, — подумал я. — Потому что там будет самое интересное. В бывшем доме Голицына будем ставить печатный станок. Ника, ты уже технологию изготовления бумаги под ассигнации продумала с кем будем реализовывать?

…

Поздно вечером дом Шуваловых на Гороховой встретил меня блеском зеркал и тяжёлым запахом каких-то благовоний. Слуга провёл в приёмную. Пётр Иванович появился не спеша, в шёлковом халате, будто мы были не в Петербурге, а где-нибудь в Версале.

— А, Николай Васильевич, — протянул он, — честь какая. Что привело тебя ко мне в столь поздний час?

Я поклонился.

— Хотел обсудить с тобой, Пётр Иванович, покупку бывшего дома господина Остермана.

Брови Шувалова чуть дрогнули.

— О, надумал всё-таки? Дом большой, удобный, — начал он расхваливать товар. — Мне достался за сорок тысяч. Тебе, так и быть, отдам за тридцать пять.

— Это ты про ту каменную коробку на Фонтанке? Вечно сырая, с подвалами, где крысы маршируют целыми полками, как пьяная прусская пехота?

— Сырая, но просторная, — возразил он. — И фасад парадный, и залы удобные.

Я усмехнулся.

— Дом явно обременителен в содержании, ремонт потянет на тысячи. Его проще снести, чем привести в порядок.

Я сделал вид, что почти передумал, но потом со вздохом сказал:

— Но я, пожалуй, пойду тебе на встречу и помогу избавиться от этой ноши.

— Избавиться? — он прищурился. — А что ты предлагаешь взамен?

Я нарочно помолчал, потом сказал негромко:

— Пятнадцать тысяч рублей.

Шувалов вскинулся, будто его ударили.

— Соколов, ты шутишь? Этот дом стоил вдвое больше, когда ещё Остерман держал приёмы!

— Когда держал приёмы, да, — ответил я. — Теперь же он давно стоит пустой, и все знают, что это символ опалы. Любой другой просто побрезгует. А я готов взять. Немедленно.

Ника усмехнулась:

— Отличный удар ниже пояса. Он сам знает, что на особняке клеймо измены.

Шувалов хмыкнул, походил по комнате.

— Пятнадцать… Это даже не цена мебели в его гостиных.

— Но зато живые деньги, — сказал я спокойно. — И избавление от забот.

Он замолчал, прикидывая. В его глазах мелькнула жадность: деньги нужны всегда, особенно наличные.

— Двадцать пять, — сказал он наконец.

— Шестнадцать, — ответил я мгновенно.

— Двадцать три, — упрямо гнул он.

Я улыбнулся.

— Согласен. Восемнадцать. Бумаги подписываем прямо сейчас. Половину денег вот тут, а утром привезу остальные.

Я помахал у него перед лицом конвертом с казначейскими расписками.

Шувалов хлопнул в ладони.

— Договорились. Хоть ты и жулик, камергер.

— Жулик — тот, кто ворует, — ответил я, вставая. — А я плачу честно и избавляю тебя от ненужной головной боли, камергер.

Он засмеялся.

А Ника ворчливо прогундела:

— Он уже и не чаял от этого дома избавится. Даже с учётом того, что он сам покупал его за двадцать пять, на ежегодном содержании дома он постоянно продолжал терять.

— Ничего. Деньги будут ещё. А домик этот, однозначно, мне нужен.

…

Когда я вышел на улицу, воздух показался свежим, как после грозы.

— Ну что, — сказала Ника, — теперь у тебя ещё четыре дома в Петербурге. Банк, клуб и подвал-хранилище в придачу.

— Осталось только удержать всё это, — пробормотал я.

— Да уж, — ответила она тихо. — Потому что чем больше вкусного на столе, тем больше рук к нему тянется.

— Прорвёмся! Поехали смотреть мой новый дом!

…

Коляска остановилась на тихой набережной Фонтанки. Река текла медленно, чуть мутная от весеннего паводка, отражая серое небо и деревянные мостки у воды. Передо мной возвышался бывший особняк бывшего канцлера Остермана — строгий трёхэтажный каменный дом, вытянутый фасад которого уверенно смотрел на реку.

Фасад был без лишних украшений: ровная сетка больших окон, скромные порталы, строгая симметрия. Не дворцовый блеск Бирона и не напускная помпезность Анны, а надёжность и деловая сдержанность.

— Вот это другое дело, — заметила Ника. — Дом выглядит серьёзно. Здесь не кричат о роскоши, но чувствуется вес и надёжность. И для клуба или банка — идеально.

Степан ринулся вперёд меня стучать в двери. Под скрип петель в дверях высунулась сонная физиономия.

— Чево надо? У меня ружо есть, ежели чё!

Эти казённые сторожа, похоже, дрессировались в одном месте. Все скрипты были одни и те же. Я за эти два дня наслушался про это мифическое «ружо» уже раз пять.

— Открывай! Новый хозяин пришёл.

После пяти минут выяснения полномочий двери нам всё же открыли.

Мы вошли внутрь.

Время было уже позднее, и в доме было темно. Но мне не терпелось.

Вестибюль встретил каменной прохладой и запахом пыли. Лестница — широкая, с каменными ступенями, ведущими на второй этаж. По стенам кое-где сохранились остатки росписей, но краска осыпалась, и теперь это придавало дому особую суровость.

Анфилада залов тянулась вдоль фасада. Потолки высокие, окна широкие, в залах легко умещались бы собрания офицеров или купцов. Деревянный паркет местами скрипел, но держался.

Сторож позвал ещё двоих сонных слуг и они со Степаном понесли впереди меня подсвечники.

— Смотри, — сказала Ника, — тут можно разделить пространство. Один зал под приёмы клуба, другой под библиотеку и заседания. А третий — под бильярд или даже маленький театр.

У меня перед глазами тут же вспыхнули линии дополненной реальности.

Я улыбнулся: действительно, места хватало.

Мы поднялись на второй этаж.

Мдааа! Места здесь было полно. Одному мне тут точно столько не надо. Здесь были покои меньшего размера — удобно для контор, кабинетов, квартир для моих будущих работников.

На третьем этаже спальни и большой кабинет.

— Всё практично, — отметила Ника. — И главное — центр города рядом, до Зимнего дворца рукой подать.

— Но главное внизу, — подумал я.

— В подвал веди! — сказал я сторожу.

Мы спустились в подвал. И тут я понял, что точно не прогадал. Ведь было какое-то сомнение всё равно. Может поэтому я так и рвался сюда даже в столь поздний час, чтобы проверить эту мою чуйку. Ника же, как партизан, молчала всю дорогу. Видимо не хотела лишать меня приятного сюрприза!

Сводчатые каменные потолки, толстые стены, отдельные камеры с тяжёлыми дверями. Подвал был огромен, прохладен и сух — не подвал, а крепость под землёй.

Я провёл ладонью по камню.

— Вот оно. Здесь будет моё хранилище. Надёжнее места не найти. Только на входе надо будет поставить две большие сейфовые двери.

— Идеально, — согласилась Ника. — Сюда можно спрятать не только деньги. Здесь можно хранить всё, что нельзя показывать на свету.

Я задержался, вслушиваясь в тишину. Дом стоял, как немой свидетель чужих интриг, чужих падений. Когда-то здесь вершились дела канцлера, человека, державшего в руках половину Европы. Теперь стены ждали новых хозяев. Ну, дождались. Я теперь тут хозяин!

Мы вышли обратно на набережную. Вечернее солнце пробивалось сквозь облака, и вода Фонтанки блестела в его лучах. Особняк стоял сурово и величественно, словно каменный страж.

— Ты ж моя прелесть! — подумал я, мысленно потирая ладошки.

…

Утром я почти сразу опять рванул в мой новый дом. На этот раз уже вдумчиво и внимательно обошёл все помещения, фиксируя с Никой необходимые работы и покупки для того, чтобы привести его в состояние, готовое для переезда клуба на новое место.

Фасад дома почти не пострадал от времени и выглядел вполне достойно. Ровный слой штукатурки, откосы, оконные рамы — всё выглядело будто вчера сделанное. Я облазил ещё раз подвал и чердак, проверяя все лишние отверстия и планируя инженерные новшества. Уборную сразу на пять посадочных мест отдельно для мужчин и женщин разметил самым тщательным образом с обязательными воздушными вытяжками и латунными раковинами для удобства мытья рук после туалета. Даже по душевой кабине в план поставил. Вдруг кому-то надо будет срочно помыться. Большую гардеробную и комнату для хранение личных вещей гостей клуба. Прошёлся по залам, переставляя мебель и намечая план для покупки новой.

Надо будет сюда ставить сразу три бильярдных стола. Нет, четыре. Вот в этих двух залах. Тут и место есть для бара. И отдельный чёрный вход для прислуги, чтобы по коридорам не мотались под ногами.

Кабинет правления клуба буду делать на первом этаже из двух комнат. В одной будем принимать посетителей, а в другой проводить совещания членов правления. Пару сейфов тут тоже пристрою. И сортир отдельный. Чтобы в общий не бегать, если вдруг тут приспичит.

Степан следовал за мной по пятам и всё записывал. А Никифор с Прасковьей сразу же начали принимать хозяйство. Время сильно поджимало, и я, наметив основные моменты по переделкам и утвердив предварительную смету на ремонт и предметы первой необходимости, поехал во дворец.

Погода сегодня радовала весенним солнышком и приятным шелестом молодой листвы. В столице весна уже начала плавно переходить в лето. Гомон чаек над водой, плеск волн, крики извозчиков, ржание лошадей, стук топоров и отборный мат на строительных лесах новых домов, которые продолжали возводиться в столице очень активно.

Я ехал в коляске, вдыхая влажный слегка солёный воздух, насыщенный запахами дыма, навоза и пирогов. Столица жила своей жизнью, вовсе не замечая этих придворных баталий и почти театральных драм в мире аристократов, в которых теперь мне придётся не только активно сражаться самому, но и активно вовлекать новых персонажей в эту извечную битву за власть.

А список у меня был большой.

Но для начала надо будет плотно заняться тремя из них:

Сперва самый пожилой, но крайне нужный мне для будущей работы, Антон Мануилович Девиер, будущий генерал-аншеф. В июле будет опять приближен. А в декабре вновь станет генерал-полицеймейстером Санкт-Петербурга. Крепкий старичок ещё Петровской закалки. У него наверняка есть в запасе люди старой школы, которые мне точно пригодятся.

Далее по списку идёт Иван Иванович Шувалов, двоюродный брат Петра и Александра. Сейчас ему только шестнадцать. Сейчас он всего лишь камер-паж при дворе. Но в основной исторической линии роль будущего самого молодого фаворита императрицы Елизаветы Петровны в судьбе России была весьма внушительна, а потому мне явно не стоит пренебрегать таким ценным ресурсом.

Следом на разработку давно напрашивался обер-гофмейстер барон Карл Людвиг фон Брюммер, Саксонский гувернёр молодого Петра Фёдоровича. Именно он обеспечивал надзор за воспитанием и обучением юного наследника. По сути, именно Брюммер руководил сейчас всей «малой канцелярией» великого князя. А, следовательно, мог плотно держать наследника за тестикулы, или что там у него между ног болтается. Надо ему в этом помочь. А то все эти восхваления немецкого педантизма и вбивание в неокрепший мозг будущего императора идей, чуждых русскому человеку, точно доведут того в будущем до ударов шпагами братьев Орловых. Я, конечно, не собирался в будущем сажать на престол этого неврастеника, но ведь барон Брюммер и Екатерину потом учить вздумает. С этими его прогерманскими замашками. А с этим уже шутки плохи!

И есть ещё Сергей Васильевич Салтыков, будущий первый фаворит молодой Екатерины Алексеевны. Смазливый мальчик, которому я скоро помогу избавиться от этих пятен на подбородке, после чего ему будет открыта прямая дорога в постель к принцессе. Не сразу, конечно, но по досье от Ники Елизавета, отчаявшись добиться потомства от Петра Фёдоровича, вроде как сама должна будет пристроить Салтыкова к постельным делам при жене наследника. Такая вот суровая правда жизни. И винить императрицу, которая сама была бездетной, в том, что она таким образом хотела обеспечить продолжение династии, вроде как нельзя. О времена, о нравы!?

Но тут есть маленький нюанс! Теперь тут есть я! И я сам смогу позаботиться о продолжении династии Романовых на престоле Российской империи. И нет, не лично приняв участие в появлении потомства Екатерины. У меня же Сашенька есть! Но вот сделать так, чтобы Екатерина при этом не чувствовала себя просто породистой кобылой, которую привезли в Россию только для разведения потомства династии и будут тут использовать в своих интересах сильные мира сего — это я смогу. Не даром же Елизавета вручила мне тот золотой камергерский ключик. Где тут та каморка папы Карло, за нарисованным камином в которой прячется светлое будущее нашей великой империи?

Коляску слегка качнуло, когда у меня в голове внезапно прозвучало:

— Атака справа!

Резкий окрик Ники сопроводился мгновенной подсветкой у меня в глазах группы каких-то людей, которые стояли кучкой у входа в небольшой трактир.

...

Глава 3

Выстрел раздался оглушительно громко. Я успел уловить, как в дверце коляски вдруг образовалась дырка, а рядом с моей рукой пролетел кусок свинца, едва задев и взлохматив мне ткань на камзоле.

Следом за первым раздался и второй грохот выстрела. Но я уже падал на пол коляски, и очередной свинцовый шарик пролетел выше.

— Ника? Чё за новость? Ты вообще мышей ловить перестала?

— Как только нападавшие появились в пределах твоего инфополя, я сразу выдала предупреждение, — теперь голос Ники был абсолютно спокоен и даже флегматичен. Мол, «и нечего тут на меня орать»!

Я ужом выкатился из левой дверцы коляски на дорогу, пока извозчик в испуге тянул на себя поводья пытаясь успокоить ошалевшую лошадь. Хорошо, что не понесла. А то бы я, выпрыгивая на ходу, точно себе чего-нибудь переломал.

— Программа ускоренной регенерации работает штатно. Всё тут же бы и срослось. Даже и не заметил бы.

— Ой! Благодарствую, барыня! Хоть тут в чём-то польза есть!

— Я же уже объяснила!

Я перекатом ушёл от очередного выстрела, заметив краем глаза, как трое подсвеченные Никой красным цветом нападавших разошлись веером, окружая замершую на проезжей части коляску. Извозчик, успокоив наконец лошадку, упал на дорогу и, закрыв голову руками, попытался притвориться ветошью.

Я выхватил шпагу и отпрыгнул в сторону стоящей недалеко телеги с дровами. Два мужика возле неё тупо уставились на меня, до сих пор не соображая, что тут произошло. Уж больно всё неожиданно случилось.

А через две секунды истошно заголосила какая-то баба. Куда там сиренам и сигналкам на автомобилях будущего. Эта орала, как самец оленя в период гона — с чувством, тактом и без остановки. Будто лёгкие у неё были бесконечными по размеру, а глотка лужёная.

Двое из нападавших слегка отвлеклись на этот новый звуковой раздражитель, и это дало мне возможность быстро сократить расстояние до третьего.

Бородатый мужик в серой шляпе и потёртых сапогах был явно настроен серьёзно. На нём была какая-то кожаная безрукавка, и он поигрывал мышцами на руках, украшенным множеством явно не бытовых шрамов. Откинув в сторону уже бесполезный пистоль, нападавший ощерился и сделал резкий выпад длинным тесаком в мою сторону.

Слава Богу, тут не Олимпийские игры и мне не нужно было следить за соблюдением правил. Я просто отбил незамысловатый удар и сделал два шага, подходя к мужичку почти вплотную. Левой рукой, с которой уже успел стянуть перчатку, я просто дотронуться до его предплечья. И мужик сразу умер, упав на мостовую, как подрубленный.

— Ника! А можно это делать как-то без необходимости обниматься с убийцами или пожимать им руки? Ну, может удалённо как-то что ли?

— Можно. Для передачи алгоритмов регенерации достаточно просто присутствия человека в твоём инфополе.

Я даже слегка затормозил.

— Ника? А так можно было? А нахрена я тогда их всех касался руками?

— Я не знаю. Может тебе так нравится просто?

— Да твоюжмать!

Это я произнёс уже вслух, поворачиваясь к двум оставшимся несчастным убийцам.

— Мне же не обязательно оставлять их в живых, чтобы понять, кто их нанял?

— Нанимал вчера один их слуг Лестока, которому тот просто без деталей поручил разобраться с тобой. Но я не знала, когда и где будет нападение. Сами нападавшие были до этого вне твоего инфополя и предугадать их действия я не могла заранее. Но для Ушакова лучше всё-таки кого-то из них оставить в живых.

— Парализовать их сможешь?

— Конечно, — хмыкнула она, будто обижаясь на такое моё недоверие. — Только, как это потом объяснять? Ты хотя бы вид сделай, что сражаешься с ними. Потом точно никто не вспомнит, как ты их вырубил.

Я немного задумался, а потом всадил шпагу в грудь лежавшему у ног мертвецу. Для следствия нужна была явная причина смерти. Подбежавшие убийцы слегка притормозили, с ужасом наблюдая, как я, почти не мигая глядя на них, просто выдёргиваю клинок из груди их уже мёртвого подельника и с улыбкой делаю шаг им на встречу.

Я сделал несколько нарочито размашистых вращений шпагой, отгоняя ошалевших убийц на дальнюю дистанцию, а сам боком передвинулся к ближайшей подворотне.

Видимо этот мускулистый здоровяк, которого я так демонстративно проколол шпагой, был у них за старшего. Вон как парни растерялись-то вдруг.

— Железо на землю и будете жить. — Я говорил спокойно и негромко, но всё же, сквозь перекрывающий всё вокруг бабский ор, они меня услышали хорошо.

И видимо это спокойствие в моём голосе их и добило.

Оба почти синхронно развернулись и дали дёру.

— Не-не, мальчики, я вас не отпускал! Ника!

Парни будто споткнулись о камни на мостовой и ушли головой вниз, как синхронисты при прыжках в воду. Ударившись головами о камни, оба застыли в неестественных позах.

— Просто спазм мышц. Ну и сотрясение мозга, но тут уж они сами так удачно упали.

Я вытер кончик шпаги о кожанку первого незадачливого убийцы и повернулся к орущей бабе, которая видимо вошла в раж и продолжала сладко надрываться, уповаясь своим чудесным голосом.

— Заткните её уже кто-нибудь, — бросил я стоявшим у телеги мужикам. — И стражу позовите.

Мужики тут же отмерли, скинули шапки и поклонились в пояс.

— Живо! — добавил я ускорения мужичкам.

Баба голосить перестала.

Я потянулся за своей упавшей с головы треуголкой, но вид у неё был такой, что надевать её я бы не стал. Кто-то уже успел на неё наступить грязным сапогом. Теперь, вот, возвращаться домой за новой шляпой. Я посмотрел на порванный рукав. Сегодня как раз должны будут привезти от Исаака новый мундир премьер-майора. Тогда уж сразу к нему и поеду сейчас и там переоденусь.

Я огляделся по сторонам.

На шум начали уже собираться зеваки и надо было спешить. Выстрелы недалеко от дворца явно уже привлекли внимание, и сюда спешат гвардейцы. Придётся разбираться. Но сперва надо будет сдать нападавших в Тайную канцелярию и переодеться. Потом ведь точно Ушаков заставит объяснительную писать.

По мостовой уже слышен был стук каблуков подбегающего гвардейского патруля. Народ вокруг зашевелился и расступился, пропуская вперёд отряд из пятерых гвардейцев и бежавших вслед за ними солдат комендантской роты.

— Убилииии! — опять заголосила народная певица, но ей быстро заткнули рот.

— Что тут произошло!

Мерзкий голос поручика Лопухина я бы узнал из тысячи. Ну вот, принесла нелёгкая. А ведь я с ним так и не объяснился тогда, после его освобождения из Петропавловской крепости. Интересно, он про меня ещё не забыл?

— Соколов, ты? — он явно тоже не ожидал встречи. Не забыл, чертяка! Приятно!

— Я, поручик, я, — я поднялся с угла телеги, на которую присел пока ждал патруль. — Ты тут разберёшься? А то мне уже пора.

— Так точно, господин премьер-майор! Виноват! — он вытянулся передо мной с ошалевшим видом.

Вот что значит — я легенда! Хоть я сейчас и одет, как капитан, а про моё новое звание уже все в гвардии знают.

Я махнул рукой на лежавшие на мостовой тела.

— Значит так. Эти трое напали. Сперва стреляли, потом на шпаги хотели взять. Этот труп. Эти двое без сознания, головой ударились видать. Им бы лекаря, да в Тайную канцелярию на дознание. И приглядеть, чтобы по дороге не убежали.

— Будет исполнено, ваше превосходительство!

Во, и про то, что я теперь превосходительство, тоже знает. Молодец. Надо будет всё-таки поговорить потом с ним. Дурак он, конечно, но всё-таки племяш Воронцова. Надо бы пристроить его к делу.

— Ладно, я поехал. Потом мне дай знать, как всё уладишь.

— Так точно, ваше превосходительство!

Я подошёл к коляске стоящего недалеко извозчика, который с непокрытой головой глядя на меня пару раз перекрестился.

— Ну что, Прокоп, поехали?

— Как скажете, барин!

— Давай сперва к Лейбману в ателье. А потом опять во дворец поедем.

Лопухин проводил меня взглядом, потом развернулся к своим гвардейцам.

— Чего стоим! Все слышали господина камергера? Выполнять! Живо!

Дурак, но исполнительный. Ну, как на такого злиться?

…

Переоделся в ателье у Лейбмана в новый мундир. Напялил на парик новую шляпу. Посмотрел в зеркало. Ален Делон отдыхает!

А без шрама мне, прям, реально идёт. Так-то он хоть и добавлял брутальности, но всё-таки без него лицо стало значительно симпатичнее. Или я чего-то не понимаю в мужской красоте?

А как меня теперь Сашенька встретит? Сегодня вечером ведь обещался к Румянцевым в гости заехать. Надо бы подарок какой-нибудь красивый прикупить.

— Не беспокойся. Сашеньку твою отсутствием шрама вряд ли напугаешь. Ей тётка уже столько всего наговорила. — Ника поспешила меня успокоить.

— Хорошего, я надеюсь?

— Естественно! Стала бы она ругать известного теперь на всю столицу камергера и премьер-майора, в клубе у которого можно купить чудесные снадобья, послушать известных поэтов и отведать новые вкусные блюда?

— Прям даже так?

— Слово в слово! Хочешь посмотреть, как Сашенька твоя реагировала на такие слова?

Я задумался. Каждый раз проверять любимую девушку залезая ей в голову, думая и чувствуя вместе с ней, я не хотел. Это всё-таки личное. Мне бы хотелось ей просто верить!

— Ну нет так нет.

— Но ты ведь всё равно сама будешь её мониторить и контролировать?

— Конечно. — В ответе Ники не было никакого подтекста. Это просто её особенность анализа моего инфополя. Ничего личного.

— Просто… если вдруг что-то будет не так… ну ты понимаешь… ты меня просто предупреди.

— Конечно!

— Не люблю сюрпризов. Ни хороших, ни плохих.

— Я знаю.

Я задумался на секунду, но она не дала мне сформулировать мысль.

— Я же уже объяснила по этим нападавшим! Они ранее были вне твоего инфополя. Поэтому о таких сюрпризах я могу тебя предупреждать, прям, как только, так сразу!

— Да я понял. Я ж без претензий. Надо и самому иногда голову подключать. Где-то там моя чуйка закопалась!

…

А во дворце меня уже ждали.

— Жив? Не ранен? — Разумовский аж подскочил с кресла.

Ой, беспокоится обо мне! Так приятно!

— Он о деньгах своих больше беспокоится. Ты ему ещё девять тысяч долга за снадобья не вернул.

— Фу, Ника! Нельзя же быть такой чёрствой! Вон, как у него глаза горят! Точно тебе говорю, переживал он за моё здоровье исключительно из-за личной симпатии и человеколюбия!

— Хи-хи-хи!

— Всё в порядке Алексей Григорьевич! Камзол слегка зацепило. Пришлось ехать переодеваться.

— Вижу! Красавец! И сшито отменно!

Он будто и правда залюбовался моей обновкой, но потом вдруг вспомнил начало разговора и встрепенулся.

— Мне как доложили, я сразу к государыне. Уж она-то как была обеспокоена! Пошли давай сразу к ней. Ждёт.

Он поправил свой парик перед зеркалом и махнул мне рукой, чтобы следовал за ним.

В большом музыкальном зале дворца негромко наигрывал струнный квартет.

Я шагнул вслед за Разумовским в двери и сперва не сразу понял, где оказался. Огромные окна заливали пространство белым светом, под высоким сводом звенела акустика, словно мы вошли не в дворец, а в храм. Музыкальный зал…

И вдруг заметил, что у дальней стены, прямо под хрустальной люстрой, стоит высокий мольберт. Перед ним, в красной парчовой ливрее, с сосредоточенным лицом работает Иван Вишняков, придворный портретист, ученик Луи Каравака. Он кистью вычерчивал белый овал лица на ещё сыром полотне. На троне, чуть в сторону, в пышном серебристо-золотом платье восседает сама государыня.

Елизавета неподвижно держала позу — и только глаза её блеснули, когда мы вошли.

Мы с Разумовским подошли ближе и поклонились. А после того, как мы, наконец, разогнулись обратно, я уставился на мольберт и замер.

На полотне ещё проступали только крупные мазки: силуэт в пышном облачении, белый овал лица, намёк на прическу. Но уже угадывалась величественная поза. На столике справа художник едва успел наметить блеск короны и округлость державы. Слева от кресла — тёмный мазок будущего скипетра.

Серебро парчи пока лежало лишь пятнами светлой краски, но поверх них уже горели алые проблески бархатного плаща, словно кровь и огонь смешивались в тканях. На груди — намеченный круглый орден, пока лишь грубый мазок голубого с белым, но понятный без слов: Святой Андрей.

Фон — только наброски архитектурных колонн и драпировок, верх оставался пустым серым грунтом. Вишняков задумчиво отходил назад, щурясь, будто видел картину в будущем.

И я вдруг понял: передо мной не просто портрет. Это — символ. То, что потом будет висеть в зале моего Банка России над собранием купцов, генералов и министров. Лицо империи, её корона, её знаки власти — всё это сейчас рождалось под кистью, в белом блеске незавершённого полотна.

Удачно я зашёл! Я хочу эту картину!

…

— Господин камергер, — Елизавета чуть повернула голову, не меняя позы. — Слышала, что в тебя опять стреляли.

— Ваше Императорское Величество, — поклонился я. — Ничего серьёзного. Какие-то дилетанты. Всего трое. Двое остались живы, надеюсь, они в Тайной канцелярии расскажут, кто их надоумил стрелять почти в центре столицы.

Елизавета посмотрела мне в глаза и приподняла левую бровь.

— Лесток? — тихо спросила она, и уголок её губ дрогнул.

— Не могу знать, Ваше Императорское Величество. Я уехал раньше, чем очнулись нападавшие. Но уверен, что господин Ушаков доведёт это дело до конца и всё выяснит в скором времени.

Вишняков, не отрываясь от полотна, поймал похожесть бликом по линии щеки. Скрипнула натянутая грунтовка — кисть легла на белок плеча, и из подмалёвка выступил тончайший холодный блик. Струнный квартет в другом углу зала начал играть тише, дабы не мешать разговору императрицы. А может и подслушивают?

— Нет, оттуда не слышно. Да и музыка у них под ухом мешает прислушиваться.

— Хорошо. Теперь по банку, — Елизавета опять повернула голову немного вбок, продолжая позировать художнику. — Что у вас на завтра?

— Заседание старшин. Будем утверждать проекты учредительного договора старшин, Устава банка, сметы первичных расходов, организационную структуру и основные приоритеты в деятельности. Я подготовил основные документы, в том числе по работе кредитного комитета, избираемого из числа старшин банка. Там есть много тонкостей. Надеюсь, завтра мы сможем обсудить их все.

— Кредиты? — Она посмотрела на Разумовского. Тот только коротко кивнул. — Хорошо. Что ещё?

— Я бы хотел сразу внести на рассмотрение один из проектов по мелкому кредитованию населения. Без процентов.

— Это как? — Она снова повернулась ко мне. — Ты просто раздать деньги хочешь?

— Никак нет, Ваше Императорское Величество! У меня готов проект ломбардного кредитования мелкими суммами до ста рублей под залог имущества. С платой не процентов, как у ростовщиков, а за услугу хранения залога и последующими открытыми торгами невостребованных вещей на залоговых аукционах.

Разумовский тоже уставился на меня, будто впервые видя.

— Без процентов? — Она вновь приподняла бровь.

— Плату будем брать лишь за хранение, охрану и работу оценщика. Чтобы не выглядеть перед народом простыми ростовщиками, а быть ему скорее опорой. И публичные торги — с честной ценой. А остаток, буде таковой возникнет из-за разницы в цене, возвращать владельцу.

Пауза после такого слегка затянулась. Видимо мысль о том, что и перед церковью, и перед народом не будет смешиваться вековой имидж клятого ростовщика и святой образ матушки-государыни, пришла в голову и Елизавете Петровне и Разумовскому почти одновременно.

— Добро, — коротко сказала Елизавета. — Завтра приду. Послушаю сама.

Ника еле слышно хмыкнула у меня в голове:

— Каждую неделю к тебе зачастила государыня. Хороший знак! Только опять ораву кормить.

— Не обеднею, для пользы дела можно и покормить. Но завтра клубный день, и она одна приедет с Разумовским,— отозвался я мысленно и уловил, как у Вишнякова дернулся уголок рта — то ли от удачной лессировки, то ли от моего шёпота мозгу.

— Что с домами? — спросила государыня.

— Подобрал три варианта, — ответил я ровно. — Предварительно согласовали с Алексеем Григорьевичем и его сиятельством графом Бестужевым. Завтра представлю на совете на ваше высочайшее утверждение. Одно из зданий хорошо подходит под ломбардное кредитование, другое как хранилище и архив, и есть ещё то, которое может подойти, как центральное здание банка. В главном зеле которого, если позвольте мне высказать такую дерзкую мысль, было бы идеально разместить ваш портрет, Ваше Императорское Величество.

Елизавета улыбнулась одними губами, но едва заметно кивнула.

Ника ткнула меня изнутри локтем:

— Про домик Остермана молчим.

Я едва заметно сам себе кивнул. Сюрприз потом будет, когда мой новый домик будет готов для приёма членов клуба.

А краем глаза я никак не мог оторваться от волшебства на мольберте.

Вишняков положил тонкую линию по краю орденской ленты — голубой мазок вспыхнул под серым верхним светом.

— Хорошо, посмотрим сперва, что ты там выбрал. И ещё, — произнесла Елизавета одними губами словно между мазками портретиста. — Твоя невеста. Слышала, она умна, ладна и к делу способна.

— Александра Семёновна весьма умна, Ваше Императорское Величество. И честна.

— Мне как раз нужна честная при молодой княгине, — сказала она уже жёстче. — София должна иметь рядом тех, кому доверяю я. Предлагаю вашу невесту ко свите Софии. Начнёт с ближайших выездов и служб. Посмотрим — коли сдюжит, то выведем в штат фрейлин.

Я поклонился ниже:

— Для нас это великая честь.

— Для тебя, Николай Васильевич, это в первую очередь ответственность, — отрезала она мягче. — Такая моя прямая протекция не просто так, а чтобы дурни разные не путались у ног. Там хоть и Мария Андреевна тоже слово замолвила, но отвечать за невесту тебе. Ибо ты тоже ныне приставлен к Софии и, следовательно, будете теперь при ней вместе с Александрой службу нести.

Разумовский довольно кашлянул в кулак, будто это он всё устроил.

Ника тут же отреагировала:

— Поставлю ему галочку — за лоббизм твоих интересов. Но и Елизавета так тебя ещё сильнее к себе привязывает.

— И ещё, господин камергер, — Елизавета посмотрела прямо: — после того, как в тебя сегодня стреляли, я требую обеспечить надёжную безопасность клуба. Стражу удвой на входах. Возьми роту гвардейцев. Ты же премьер-майор! Я завтра буду без свиты и не хочу похожего цирка у твоих дверей.

— Будет исполнено, Ваше Императорское Величество! Расставлю посты из Преображенцев и комендантской роты.

— Хорошо. Тогда так. Завтра к полудню занесёшь мне сперва документы все по банку, я их сама посмотрю, а вечером уже в клубе, когда я приеду, на собрании старшин и обсудим.

Она снова приняла позу для позирования.

— Портрет сей оставим в зале до просушки, потом отправим писать копию. Главная пойдёт в Сенат, а копию, так и быть, в банке повесите.

— Копию? — сорвалось у меня слишком живо.

— Копию, — улыбнулась она глазами. — Оригинал — государству.

Вишняков отступил на шаг, прищурился и тончайшей белой жилкой коснулся едва намеченного блика на державе — шар задышал стёклышком света. Незавершённость делала портрет даже ещё живее.

— Идите, господа, — сказала Елизавета. — Алексей Григорьевич, распорядись, чтобы Ушаков доложил по расследованию немедля. И… — она вновь посмотрела на меня, — передай твоей невесте, Николай Васильевич, что завтра ей надобно явиться ко мне сразу после обедни.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество!

Мы поклонились. На выходе Разумовский зашептал:

— Ну, держись, Соколов. Завтра будет горячо.

— Не в первый раз, Алексей Григорьевич, — ответил я. — Справлюсь.

А Ника тихо зашептала в голове:

— Вечером как раз обрадуем Сашеньку про свиту. Пульс у тебя, стати, сильно ускорился.

— Это от красивой музыки, — соврал я.

— Ага, конечно, — усмехнулась она.

У дверей я бросил последний взгляд на полотно на мольберте: белый овал лица, ещё без зрачков, но с уже прочерченной линией взгляда. Портрет, как недописанный указ — смысл уже принят, осталось поставить подписи. Завтра мы их и поставим.

…

В доме Румянцевых по-прежнему пахло воском, но сегодня с примесью сушёных яблок. Компот что ли варили?

Степан остался в передней, а я прошёл в гостиную вслед за Марией Андреевной, которая меня встретила сухо и собрано, с тем самым взглядом, от которого юные фрейлины перестают шептаться.

— Слава Богу, цел, — сказала она без обиняков. — Слухи о стрельбе уже бежали впереди тебя, Николай Васильевич. Садись уже. Тут тебя уж заждались.

Переход на «ты» был явно не спроста. Я как бы уже почти член семьи. Да и по чину камергера теперь почти вровень с её мужем в Табели о рангах.

Слуга отворил дверь в соседнюю комнату, и оттуда появилась Александра. Ступала легко, почти неслышно. На ней было светлое платье с неброской лентой у пояса; волосы уложены аккуратно, без придворной вычурности. Она остановилась в двух шагах от меня, всматриваясь.

— Шрам… — выдохнула тихо. — Его и правда нет.

— Так уж Богу угодно было, — ответил я, стараясь улыбнуться просто, без геройства.

Александра опомнилась, присела в лёгком реверансе.

— Рада вас видеть здоровым, Николай Васильевич.

— И я, Александра Семёновна.

— Расскажите уже, что произошло? Я слышала, в вас стреляли?

Она смотрела на меня с тревогой и каким-то щенячьим восторгом. Я ведь в одиночку одолел злодеев.

Мария Андреевна сделала вид, что занялась корзинкой с письмами, но сидела неподалёку, слыша каждое слово. Я коротко пересказал утреннюю историю — без деталей, которые непременно вызвали бы ненужные вопросы. Потом сместил акцент на приятное. Упомянул про дворец, встречу с императрицей, про художника Вишнякова, про портрет.

— Кстати, — повернулся я к Румянцевой. — Ваше участие, Мария Андреевна, оказалось весьма заметным. Государыня повелела Александре Семёновне завтра явиться после обедни.

Я опять повернулся к смущённой Сашеньке.

— Её Императорское Величество желает видеть вас, Александра Семёновна, при свите принцессы Софии.

Александра вспыхнула радостью и тут же посерьёзнела — всё-таки такой подарок не просто честь, но и с весом ответственности.

— Я заслужу, — просто сказала она и кивнула мне.

— Заслужишь, — подтвердила тётка. — Но слушать Николая Васильевича будешь во всём. Ибо он, как камергер и премьер-майор, ныне за безопасность и сопровождение её высочества отвечает. А тебе следует при Софии глаза и уши широко открытыми держать. А язык — крепко за зубами. В покоях не шептаться, не судить, не сплетничать.

Я кивнул, подтверждая слова умной статс-дамы.

— Что до распорядка, — продолжала Мария Андреевна, — тебе там расскажут всё. Там Анна Нарышкина и Дарья Щербакова у тебя в подружках будут. Барышни приличные, но язык без костей. И тебе они не ровня. Ты познатнее родом будешь. Но старайся улыбаться всем.

— Улыбаться можно всем, — подтвердил я, — но говорить желательно лишь по делу.

Александра слушала сосредоточенно, не перебивая, едва заметно шевеля губами — будто запоминала по пунктам.

— А про Петра Фёдоровича? — негромко спросила Александра. — Коли он появится.

— С ним надобно сохранять дистанцию, — ответил я. — Желательно, даже не входить в разговор.

— Поняла, — кивнула она.

— Есть ещё разные служебные мелочи, — я положил на стол небольшой свёрток. — Тут небольшой подарок от меня. Тонкий блокнот и серебряный карандаш. Записывать можно что-то нужное, чтобы не забывать. Мало ли, какие мелочи будут, чтобы не упустить от волнения.

— Хорошая привычка, — одобрила Мария Андреевна.

Александра провела пальцем по тиснёной обложке. Взглянула на меня:

— Благодарю. Постараюсь быть полезной.

— Она явно хочет другого подарка, — хмыкнула Ника.

Я выждал, дал ей право попросить самой:

— Вы что-нибудь хотели бы… для себя? Скажем, к завтрашнему дню.

Она опустила глаза, набрала воздуха — видно было, что решается:

— Вы завтра будете там… рядом со мной?

— Буду. И потом. Часто. Служба.

Мария Андреевна поднялась:

— И хватит на сегодня. Завтра — день длинный. Александра должна лечь рано, голос и лицо чтобы были свежими.

Она ещё раз посмотрела на меня внимательно и с хитринкой в глазах.

— Я отойду не пару минут, надо дать слугам указание.

Она развернулась с таким видом, будто дала своё благословение, чтобы мы тут прям…, если успеем за пару минут уложиться…

Мы остались вдвоём. Александра переглянулась со мной — просто, без жеманства.

— Страшно? — спросил я тихо.

— Чуть-чуть, — честно ответила она. — Но я рада.

— Там будет шумно, — сказал я. — Иногда даже опасно.

Я аккуратно взял её ладонь в свою. Она слегка вздрогнула, но не отстранилась, а ответила на пожатие.

— Я буду рядом. Ты можешь на меня положиться.

— Верю.

Ника шепнула, как будто Саша могла в этот момент её услышать:

— Пульс ровный. Молодец. Эта с тобой выдержит и политику, и ночные дежурства.

— Тогда — до завтра, — сказал я вслух. — После обедни увидимся во дворце. И… спасибо тебе, Сашенька, что ты у меня такая!

— И тебе, Николай.

Она густо покраснела. Эта плотина вот-вот уже рухнет, и по ней уже пошли гигантские трещины.

Мария Андреевна вернулась. Посмотрела на смущённую и улыбающуюся Сашеньку и коротко кивнула.

— Вот и хорошо. Ступай с Богом, Николай Васильевич. Утро вечера мудренее.

В передней Степан уже держал мой плащ. Я накинул его, и холодок весеннего вечера смыл из головы суету. Завтра будет длинный день. Но с таким тылом можно идти и в разведку, и во дворец.

…

Глава 4

Утром в пятницу у самых дверей канцелярии лейб-кампании меня ждал Сумароков. Я сперва подумал, что он такой радостный от того, что сегодня вечером будет представлять на суд членов клуба первый выпуск клубной газеты, но оказалось всё намного проще.

— Шувалов расколол вчерашних нападавших.

— Ника! Чуть спойлером парню весь сюрприз не обломала. Теперь мне придётся играть удивление.

— Ты сам хотел, чтобы сюрпризов было как можно меньше. Вот. Получите, распишитесь.

— Ну не до такой же степени. Может, давай оставим немного места интриге?

— Ну смотри, тебя за язык никто не тянул. — Она будто вздохнула полной грудью с блаженной улыбкой. Видимо, её на самом деле мои эмоции как-то подпитывают. — Ох, будет интересно!

— Но ты ведь всё равно будешь все спойлеры знать. Тебе-то какой интерес?

— Ты опять? Я же уже объясняла. Твоё физическое и психологическое здоровье — мой высший приоритет. Наслаждайся!

— Ну, спасибо, ещё раз!

И я тоже улыбнулся, шагнув на встречу радостному адъютанту Разумовского.

— Доброе утро, ваше превосходительство!

— Какие новости, поручик? — я тоже отдал честь, всё-таки мы в присутствии, служба обязывает.

— Получена срочная депеша из Канцелярии тайных и розыскных дел.

— ?

— Вам предписано срочно явиться на беседу по факту вчерашнего нападения по стрельбой в центре столицы.

Он протянул мне конверт с вызовом.

— Вот как? Ну что ж, надо так надо. — Я пожал плечами.

— Дозвольте сказать, ваше превосходительство?

Я кивнул.

— Сказывают, будто утром сегодня лейб-медика Лестока тако же в Петропавловскую крепость увезли.

— Прям-таки увезли?

— В специальной карете прям из дома рано утром.

— И вы думаете, это как-то связано с моим вызовом туда?

— Смею думать, связано самым решительным образом. Не иначе, как злодеи на него указали, как на зачинщика.

— Всё это пока досужие домыслы. Как мог его сиятельство быть замешан в такой грязной истории. А в крепость его могли пригласить или по злому навету, или вообще по другому какому делу. Так что, советую вам пока держать эту информацию при себе.

Он слегка заторможенно кивнул. Видимо, держать в себе у него уже не получится. Разболтал уже всем.

— Ага, — хмыкнула Ника.

— Кстати, газета уже готова к печати? Вы же помните, что сегодня вечером нужно будет уже показывать первый черновик выпуска на собрании в клубе?

— Так точно! Всё готово! — Вот тут Сумароков опять заулыбался. Как с игрушкой любимой с нашей газетой возится. Не ошибся я в нём.

— Отлично! Тогда, Александр Петрович, вечером будем ждать. И, кстати, будьте готовы к высочайшему вниманию к нашему первому номеру клубной газеты.

У него глаза стали круглыми.

— Ну, что вы, голубчик? Это же было давно понятно, что раз Её Императорское Величество стала почётным членом нашего клуба, то и содержимое публичного издания не избежит внимания матушки-государыни.

Я не стал говорить про императорскую цензуру. Цензуры там и в моём лице хватит с избытком.

Мы раскланялись, и я, приняв рапорт от дежурившего днём Корнилова о том, что служба идёт без происшествий, согласно уставу и регламентам, вышел на улицу. Вызов из Тайной канцелярии — это не шутки.

...

Доехав до Петропавловки, подвергся на воротах досмотру, и, оставив как обычно шпагу дежурному поручику комендантской роты, сразу был препровождён к знакомому кабинету Александра Ивановича Шувалова.

Ну что ж, дубль два. Всё те же, всё там же. Или уже три? Ушаков вон тут тоже уже сидит. Докладывать о себе при входе в кабинет я посчитал лишним. Они и так знают, кто я и зачем сюда явился. Ну, и надо было уже как-то начинать самоутверждаться. Я уже не просто какой-то гвардеец, один из многих, а камергер. То есть, по чину в Табели о рангах соответствующий четвёртому классу. Равный действительному статскому советнику или генерал-майору.

Поэтому, войдя я произнёс только:

— Доброе утро, господа!

И выжидательно уставился на сидящих передо мной монстров Тайной канцелярии.

— Николай Васильевич! — первым приветствовал меня Александр Шувалов. А Ушаков только кивнул, не вставая. — Присаживайтесь, прошу вас!

Он показал мне рукой на небольшой стул напротив его стола. Не кресло, но и не табуретка с подпиленной ножкой. Чем богаты…

Я сел. С выпрямленной спиной и высоко поднятой головой. И чё?

— Заставили вы нас, сударь, почти всю ночь не спать. Вашим делом занимались.

— Моим?

— Делом о нападении на вас, — поправился Шувалов.

Ушаков по-прежнему угрюмо молчал.

— Вот как?

Типа, забота об их сладком ночном сне была с моей стороны, прямо скажем, никакой.

«Потревожил, скотина такая, сон уважаемых господ дознавателей и даже самого главы Канцелярии. Не мог там и сдохнуть? Тогда бы уже и без всякой спешки разбирались. Трупу спешка не к чему, да и императрица из-за трупа может и не так бы сильно переживала. Ну, умер — и умер! Так ведь, нет же! Сидит тут теперь вот ухмыляется тварь такая!»

На лице у обоих красноречиво прям почти печатными буквами слово в слово смог прочитать я.

А вот хрен вам, господа монстры следствия! Так что, придётся вам поработать. И покрутиться сильно. Ибо, обвинить напрямую Лестока согласно показаниям каких-то бродяг, вы не можете. Потому как, кто они такие, чтобы на его сиятельство поклёп возводить. Но и оставить без внимания этот трёп под пытками тоже нельзя. Ибо до государыни дойдёт. А там и мне вдруг приспичит Лестока на дуэль вызвать или просто ответку прописать в его же стиле. А открытая война между придворными — это плохо. Прям очень. Ибо государыня спросит. И, хоть казни она вроде как отменила, но в Сибири всяко не легче. Лучше уж и в петлю сразу. У Ушакова здоровье, вон, уже совсем не то.

Кстати, может мне его полечить? Может он потому и злой такой, что здоровьем слаб? Или ему велосипед сделать?

— Дело в том, Николай Васильевич, что нападавшие в один голос уверяют, что просто шли мимо и никого не трогали. Но видели, что какой-то злодей в одиночку на вашу коляску напал. Коего вы и убили.

Прям цирк с конями! Напал один, труп злодея в наличии, дело закрыто. Зашибись, правосудие! То есть, они решили пойти самым простым путём. Просто, про след к Лестоку не упоминать вовсе. Молодцы какие! Ну, может мне это даже и на руку.

— Странно, но вполне возможно. Я ведь тех двоих и пальцем не тронул. Сами на дорогу упали. Споткнулись, наверное.

— Вот-вот! Они так же и говорят.

— Так, стало быть, злодей был один, а эти двое просто мимо проходили?

— Выходит, что так.

— И кто его подговорил на злодейство мы уже не узнаем. Ибо у трупа не спросишь, — вдруг подал голос Ушаков.

— Да, неудачно получилось. Ну, что ж, бывает. Следовательно, дело можно считать закрытым?

— Если у вас нет более каких-то иных заявлений?

— Никак нет, господа. Всё предельно ясно и понятно. Я могу быть свободен?

— Конечно, Николай Васильевич! — Шувалов как-то грустно на меня посмотрел и перевёл взгляд на Ушакова. Тот утвердительно кивнул мне в ответ. Я развернулся и вышел из кабинета.

Злился ли я? Вовсе нет. Тут нет ни дактилоскопии, ни камер наружного наблюдения, ни показаний свидетелей. Хотя показания вроде и должны были быть, но кто ж добровольно станет в Тайную канцелярию идти. Вот и народ из свидетелей там сразу в отказ и ушёл.

— Значит Лестока они отпустили?

— Пока нет. Сейчас как раз с ним разговаривают. Но вот-вот отпустят.

Я ехал обратно во дворец в коляске и постоянно поглядывал по сторонам. Как бы у меня тут теперь паранойя не разыгралась.

— Ника! А что ты там говорила про то, что я могу воздействовать на организмы удалённо, если они в рамках моего инфополя?

— Всё так.

— То есть, если я хоть раз с человеком увиделся, то могу потом в любой момент, даже если он в Париж уедет, просто пожелать ему всего хорошего, и он там из уборной потом полдня не выйдет?

— Всё так. Программа передачи алгоритмов частичной регенерации в рамках твоего инфополя работает не зависимо от расстояния до пациента. Можешь и лечить, и… наоборот.

— Ох, нифига себе.

— Хочешь убить Лестока?

— Зачем? Наоборот. Дай Бог ему долгой жизни. Мне же нужны агенты среди французской партии!

— Может лучше убьём?

— Нет уж. Пусть ещё помучается. Да и трофеи я с него ещё не все собрал.

…

Во дворце солнечный свет струился из высоких окон, и золото резных карнизов мягко мерцало. Мы вошли втроём: я, Мария Андреевна и Сашенька, в волнении прижимающая к груди кружевной платок.

Елизавета Петровна сидела в кресле, перелистывала какие-то бумаги. Услышав шаги, подняла голову, и лицо её прояснилось.

— А, Николай Васильевич! И вы, Мария Андреевна. Кого это вы привели?

Ой! Надо же, а императрица как будто уже и забыла совсем, кого к себе вызывала? Вон, как смотрит на Сашеньку, а глаза прям смеются. Весело ей смущать мою невесту в моём присутствии.

Румянцева сделала поклон.

— Государыня, позволю себе представить племянницу мою, Александру Семёновну Матвееву. Девица благонравная, воспитанная, и я осмелилась бы рекомендовать её к службе при дворе.

Императрица оглядела Сашеньку с головы до ног, как породистую кобылу на торге. Только, что в зубы не заглянула. Та слегка побледнела, но не отвела взгляда, поклонилась чинно и тихо сказала:

— Счастлива удостоиться чести предстать пред светлыми очами Вашего Императорского Величества.

Елизавета усмехнулась и кивнула.

— Хорошо. Пусть пока будет на испытании. Софие спутницы нужны — не только для приличия, но и для дела. Николай Васильевич, оформите все допуски и разрешения на службу Александры Семёновны при свите невесты цесаревича, я подпишу.

Мы отвесили поклоны и вышли.

В коридоре я заметил, как у Сашеньки дрожат пальцы. Я тихонько прикоснулся к её руке.

— Видишь? Всё прошло, как надо. Ты справилась.

— Но я… я боялась, что не сумею сказать слова правильно.

— Ты сказала именно так, как требовалось. А за остальное можешь быть спокойна — я рядом.

Румянцева, шедшая впереди оглянулась и на губах у неё заиграла улыбка. Вот и ещё один человек во дворце из её окружения теперь службу будет нести. Старая интриганка!

Или она просто за племянницу рада?

— Ага, и это тоже конечно! Хи-хи-хи!

…

Принцесса сидела у окна, в руках держала пяльцы. В свободное от уроков и визитов время она постоянно вышивала.

Надо ей книжки уже начинать приносить. Мается девка дурью тут.

— Развитие мелкой моторики благотворно влияет на когнитивные функции, развивает память и внимательность.

Я промолчал.

— Но книги не помешают тоже, — всё-таки признала Ника.

— Вот!

— Ваше Высочество, — я склонил голову, демонстративно игнорируя стоящую у окна Иоганну. — Позвольте представить вам Александру Семёновну Матвееву, вашу новую фрейлину.

София медленно подняла глаза. Я заметил, как её взгляд сначала скользнул по мне, потом по Сашеньке. В нём мелькнула искра ревности: новая фрейлина была молода, свежа, со светлым румянцем и мягкой улыбкой.

— Уж очень вы заботливы к свите моей, господин камергер, — сказала София с оттенком холодка в голосе. — Подбираете мне девушек… по своему вкусу?

Сашенька вспыхнула, опустила глаза, сделала реверанс:

— Я счастлива иметь честь предстать пред вами, Ваше Высочество, — ответила она так же на чистейшем немецком.

И ведь почти без акцента, моя ты хорошая!

София тоже выгнула брови дугой в удивлении. Потом слегка смутилась, поняв, что её фраза, обращённая ко мне, была понятна и новой фрейлине.

— У вас очень чистое произношение! — София теперь разглядывала Александру более пристально и с интересом. — Ваши родители были из Саксонии?

Я шагнул чуть ближе, чтобы не дать Софии надолго задержаться в этом настроении, и прикрывая слегка смущённую Александру от нового потока вопросов.

— Это рекомендация Марии Андреевны Румянцевой, — спокойно пояснил я. — Александра Семёновна — её родная племянница.

София прищурилась. Секунда тишины. И вдруг — перемена. Она посмотрела на Сашеньку внимательнее, и в лице её что-то дрогнуло. В нём появилось узнавание. Просто она вдруг вспомнила, что ей говорили фрейлины. Александра Матвеева, племянница Румянцевой. Невеста камергера Николая Соколова.

— Поднимите голову, прошу вас, — сказала она уже мягче. — У вас чудесные глаза. Честные. Я люблю такие.

Сашенька осторожно взглянула прямо на принцессу. Взгляд у неё был ещё робкий, но открытый. Всё-таки разница в возрасте между пятнадцатилетней девочкой и семнадцатилетней девушкой у них была сильно заметна. Александра выглядела солиднее и как-то даже величественнее. Будет Софии на кого равняться.

— Благодарю вас, Ваше Высочество. Для меня это честь — быть рядом с вами и служить вам верой и правдой.

София едва заметно улыбнулась и, отложив пяльцы, взяла Сашенькину руку.

— Я думаю, мы подружимся. Не люблю пустых людей вокруг себя. А вы, кажется, не из таких.

Сашенька покраснела, но уже не от смущения, а от радости.

— Для меня это будет счастьем, Ваше Высочество.

Принцесса взглянула на меня, будто говоря без слов: «Хороший выбор».

Ну, вот и славно, трам-пам-пам!

Я незаметно подмигнул Сашеньке и вышел из покоев, слегка кивнув в сторону Иоганны.

Книги. У Сашеньки в родовой библиотеке их больше тысячи. Целое сокровище. Надо будет потом им подобрать что-нибудь правильное. А не эти новомодные французские любовные романы с пасторальными сюжетами про пастушков и пастушек. Тьфу! Порнография сплошная какая-то! И в прямом и переносном смысле. Как такое вообще читать можно!

— Может сам книжку напишешь?

— А может просто ты мне надиктуешь какого-нибудь «Волшебника страны Оз»? И то полезнее будет.

— А что, типография клубная есть, можно и книжки печатать. Там правда один станок барахлит. Старый уже.

— Надо будет завтра заехать туда с Сумароковым. Посмотреть, как он там всё устроил. Может и правда какие-нибудь книжки напечатаю. Веронике очень Гарри Поттер нравился.

Я вытер со щеки одинокую скупую слезу. Почему-то каждый раз глядя на Софию я вспоминаю свою дочь. И вроде внешне они не похожи совсем, а вот взгляд…

— Или сперва напечатаешь инструкции по ломбардному делу и банковскому бухгалтерскому учёту?

— Да, ты права, инструкции нужнее.

Я уже был вполне собран и сосредоточен на деле. Такие короткие ностальгические эпизоды случались у меня всё реже. Видимо и правда — время лечит.

— Ника, а ты же могла спасти мою Веронику, как меня?

Я сглотнул комок в горле, боясь услышать горькую правду.

Как всегда, перед сложным ответом Ника взяла паузу длинной в несколько минут. Но я терпеливо ждал.

— Вероника Николаевна Веденина была участницей проекта "ЛАЗАРЬ". Версия: 0.1.810. Проект в статусе: ОТЛОЖЕН.

Я остановился и схватился за ближайшую стену, чтобы не упасть.

— Повтори пожалуйста.

— Твоя дочь в проекте «ЛАЗАРЬ». Подробности помнишь?

— Помню, — пробормотал вслух я.

Этот проект был скорее сказкой. Мифом.

Когда-то давно, выстраивая модель Ники с базовыми проектами по спасению всего человечества в далёком будущем, когда уровень искусственного интеллекта сможет оперировать иными категориями материи, энергии и времени, я почти в шутку создал и «ЛАЗАРЯ».

Проект «ПРОРЫВ» предусматривал возможность переноса физического тела человека во времени и пространстве.

Проект «ПЕРЕНОС МАТРИЦЫ СОЗДАТЕЛЯ» предполагал перенос эфирного тела, или души, в любое подходящее человеческое тело в иной эпохе.

А вот в проекте «ЛАЗАРЬ»… в нём была заложена идея синтеза идеального организма с почти божественными возможностями и переносом матрицы сознания участника. То есть, не просто какой-то там рандомный организм из прошлого, как получилось у меня. А искусственно синтезированный супермен. В случае с Вероникой — супервумен! Само совершенство!

Но статус проекта «ОТЛОЖЕН» даёт мне шанс увидеть её вновь. Когда-нибудь. Только в ином теле.

— А Нина? — я не мог не спросить про жену. Хотя после её смерти прошло уже много времени, и память о ней была уже почти невесомой.

— Нина Владимировна Веденина не являлась участницей ни одного из проектов «ВОСХОЖДЕНИЯ». Но я могу…

— Не надо, — я покачал головой. — Время лечит.

…

Настроение испортилось окончательно. Но работа не ждёт. Я встряхнул головой и зашагал дальше.

Документы по банку, которые я занёс Елизавете перед тем, как мы зашли к ней с Сашенькой и Румянцевой, я предусмотрительно делал сразу в двух экземплярах. Вот с ними я и направился сейчас к Разумовскому.

Пришлось подождать в приёмной. Сумароков только виновато пожал плечами.

— Шувалов у него там. Александр. На жизнь жалуется и на Ушакова. — услужливо подсказала Ника, как ни в чём не бывало. Ей мои душевные терзания если и были не безразличны, то она тщательно это от меня скрывала. — Показать?

— А давай, — я уселся на диване поудобней и прикрыл глаза, будто прикорнул тут ненадолго.

…

— Я тебе ещё раз повторяю, кроме слов этих уродов про слугу Лестока у нас больше ничего и не было.

— А слуга этот?

— Алексей Григорьевич! Ну ты-то вроде умный человек! К чему такие вопросы глупые задаёшь?

— Не нашли?

— Ну, естественно! Давно где-нибудь его уже черви доедают. Лесток же не дурак. Ты бы видел, как он смотрел на меня и на Ушакова. Сам ангел небесный во плоти, невинно оклеветанный! Тьфу! Сука французская!

— Ты сам-то что думаешь? Он?

— Он, Алексей Григорьич, больше и некому, и всё на него указывает.

— И что теперь делать будем? Лестока отпустили уже?

— Отпустили. А куда нам деваться-то?

— Жаловаться побежит.

— Уже побежал. Видел я его тут во дворце, когда сам приехал. Уже небось к государыне поскакал и в уши дует.

Разумовский мне улыбнулся и покачал головой.

— Нихрена у него не выйдет. Елизавета Петровна, чай, не глупая, всё и так видит. Вчера прямо сама на Лестока указала, как на возможного виновника. Так что он может хоть как изгаляться там перед ней, а всё пустое.

— Матушка-то ладно. Как бы Соколов чего не учудил. Горяч больно. А по его глазам я видел, что знает он про Лестока уже. Небось кто-то уже успел и ему настучать, что мы медика по утру под конвоем в крепость везли. Говорил я Ушакову, что не стоит так уж напоказ его туда тащить. А теперь, что делать?

— Надо с Соколовым поговорить. Приватно. Он вроде тоже не дурак ведь. Зачем ему сейчас на рожон лезть? Государыня может и подозревает Лестока, да и по мздоимству его до сих пор вспоминает, но он же из старых её людей. Дорог, сука, как память о былом.

— Вот и я про то ж! А Ушаков разошёлся там. Еле его успокоил.

— Ладно, поговорим с Соколовым сегодня в клубе. Ты там будешь?

— Так я вроде и не член клуба вовсе. Там Петька всё решает.

— Дурак ты, Саша, что ли? Давно уже пора в клуб вступить. Или ты совсем не чуешь, куда ветер дует?

— Ты про Соколова?

— Если бы токмо про одного Соколова. Тут такая волна подымается… — Разумовский закатил глаза под потолок и развёл руками. — Про банк-то слыхал небось?

— Как не слыхать. Петька там вроде уже.

— Уже. Токмо там такие дела намечаются, что самому боязно. И одним мильёном начального капитала тот банк точно не отделается. Так, что ныне Соколов у нас не просто камергер и премьер-майор. Смекаешь?

— Господь сохрани! — я даже перекрестился. А в голове закрутились бешеные мысли о том, где я мог этому Соколову поперёк дороги встать, не дай Бог.

— Вот то-то и оно!

— Ну так может я тоже тогда сегодня того… членом клуба этого стану?

— А что, два поручителя у тебя уже есть, я да брат Петя. Так что, подкатывай часам к семи вечера. Знаешь на Фонтанке дом-то его?

— Обижаешь! — я даже плечами пожал.

— Ну тогда давай, до вечера!

…

Я вскинулся на диване, открыв глаза.

Ух! Каждый раз поражаюсь качеству картинки в этих видениях.

Через минуту массивная дверь кабинета фаворита открылась и из него вышел Александр Иванович Шувалов. И уставился на меня, как на привидение.

— Соколов? Ты тут?

— Так точно ваше превосходительство! Служу я тут. Во дворце.

Он уловил сарказм и скривился в притворной улыбке. Потом повернулся обратно в дверной проём.

— Алексей Григорьевич! Тут к тебе Николай Васильевич как раз пришёл. Может сразу и поговорим?

— А давай! Чего тянуть-то?

…

— Ты думаешь, он так из ревности за твои снадобья клубные? — Разумовский усмехнулся. — Он из-за Шетарди. Никак тебе простить не может, что ты у него хлеб французский отбирать начал.

Поскольку Шувалов был в курсе нашей двойной шпионской комбинации, говорить при нём об этом мы могли свободно.

— Так там всего-то три тыщи было. Тьфу!

— Это может тебе теперь «тьфу», а Лесток и за меньшее людей на тот свет отправлял. Поверь!

А чего верить, если я и так знал через Нику.

— Николай Васильевич! — Разумовский посмотрел мне в глаза с вполне понятным посылом.

— Господа, — я поднял обе руки ладонями к ним. — И в мыслях не было как-то вредить господину Лестоку.

Они облегчённо вздохнули.

— Мне даже кажется, что живой и здоровый он принесёт нам гораздо больше пользы.

Тут они удивлённо на меня посмотрели и потом переглянулись между собой.

— Уверен, что так и будет. Поверьте! — я ещё раз утвердительно кивнул.

— Ты чего задумал, Соколов?

— Пока не знаю. Но возможно мне просто стоит с ним поговорить ещё раз приватно.

Они вскинулись.

— Нет-нет, просто поговорить. Возможно, господин лейб-медик просто изменит своё отношение ко мне. Я постараюсь быть убедительным.

Они опять переглянулись и почти синхронно пожали плечами.

— Точно не будешь его убивать или калечить?

— Ей Богу! — я перекрестился. — Да и Елизавета Петровна будет не довольна. А сознательно огорчать государыню я не стану.

— Ладно, коли так! — Разумовский кивнул и посмотрел на Шувалова.

— Кстати, — будто только сейчас вспомнил я, — Александр Иванович, вы не хотели бы стать членом нашего клуба?

…

Уже через пять минут Шувалов удалился, и я остался наедине с Разумовским.

— Я так понимаю, это у тебя документы по банку? — Алексей Григорьевич кивнул на папку у меня в руках.

— Так точно. Копия тех, которые сегодня представлены Её Императорскому Величеству. Там всё точно так, как оговаривали.

— Ну так и вечером обсудим. Сейчас времени нет. Только ты мне скажи, откуда ты про эти ломбарды узнал? Я ведь потом в казначействе у нас уточнял. Действительно была в Европе такая тема. Токмо про то и не помнит уже почти никто.

— Читал когда-то, вот и запомнил, — честно ответил я, честно глядя ему в глаза. Ну ведь и правде ведь читал. Где-то. Когда-то. Давно. В будущем.

— Ладно. Но по аукционам этим залоговым надо бы как-то предусмотреть приоритетное право выкупа советом старшин банка.

— По честной цене? Можно. Только есть один момент скользкий.

— Ну?

— Если банк будет выдавать ссуды беспроцентные, то минимальная цена за лот будет в сумме ссуды плюс набежавшая сумма за хранение. А реальная цена может быть и гораздо выше. Мы ведь будем ссуду выдавать не более двух третей от реальной цены залога.

— И что?

— А то, что получится, если ставить цену вне аукциона для старшин в размере минимальной оценки, то выходит всё, что могли бы получить через аукцион сверх этого, уходит мимо кармана банка в личный карман старшины.

— Так ты сам прописал, что всё, что банк на аукционе получит сверх ссуды и суммы за хранение возвращается владельцу. Так что, банк и не в накладе будет, если владельцу, который вовремя не озаботился возвратом ссуды, ничего и не достанется сверх. Не так?

Грамотный, чертяка! Откуда только мозги такие у пастушка и певчего?

— Так, — вынужден был согласиться я. — Только тогда нам лучше просто передать тему залоговых аукционов кому-то из старшин на постоянный откуп, а с него потом брать процент от перепродажи.

— Тоже вариант. Но пока я бы сам этим занялся. Есть у меня толковый парнишка один. Что хошь продаст. Воровать, конечно, по началу будет. Но это поправимо.

— Ну, затраты на создание и проведение торгов на аукционе тоже надо как-то будет окупать. Если старшина, которому эту тему передадим, возьмёт их на себя…

— Если аукционы будут проводить в отдельном помещении внутри здания банка…

— Думаю, это вполне реально. Я поддержу сегодня эту тему на собрании.

— Вот и по рукам!

Хитёр, фаворит. При оценке в две третьих от, например, ста рублей он будет получать до двадцати рублей с каждого залога минимум. А сто залогов — это уже две тыщи. Курочка по зёрнышку… Но для меня главное, чтобы банк получал своё.

— Кстати, надо бы банк от налогов лет на пять освободить. А лучше на десять.

— Ты, Соколов, точно окончательно охренел!

…

Глава 5

Никифор зарядил бригаду ремонтников в новом доме под присмотром Данилы, который показал себя вполне умелым и сметливым парнем. А сам с Прасковьей утром уже был в клубе и готовил его для очередного приёма гостей.

Когда я в третьем часу по полудни приехал домой, там уже вовсю кипела работа по готовке, сервировке, розливу и уборке. Геворг готовил какие-то новые набивки для кальяна, а Зинаида командовала аж четырьмя помощницами по кухне.

Лепота!

Можно ведь бесконечно смотреть, как другие работают?

Но мне тоже надо ещё поднапрячься.

Ломоносов приехал ко мне около пяти часов. Сходу начал крутить руками и что-то декламировать, даже не слушая мои ответы на его вопросы. Видимо просто надо было парню выговориться кому-то. Ибо в Академии наук, с его слов, одни тупицы и упёртые стариканы, которые ни черта не смыслят ни в механике, ни в химии.

Слуга поднёс ему бокал, который он выпил одним махом, сперва не почувствовав даже, что такое выпил. Потом остановился и глубоко вдохнул, смакуя аромат и эффект расширения внутреннего пространства в организме. Удивлённо посмотрел на бокал и почамкал губами.

— Это что такое?

— Да вы присядьте, Михайло Васильевич, эк вас понесло с места в карьер! — я рукой направил его к креслу. — Это новый клубная наливка. Называется «Пьяная вишня». Тут, видите ли, вишня сушёная, настоянная на бренди, с малой толикой корицы. Как вам?

— Это божественно! Но позвольте, бренди? Это что?

— Такой французский виноградный дистиллят. Мне тут достался по случаю бочонок от князя Дмитрия Кантемира.

— Весьма недурственно. И это приятное послевкусие…

Я сделал знак рукой слуге, и новый поднос с бокалами тут же оказался рядом с нами.

— Так что вы там говорили, по поводу клапана?

— Ах, да! Так вот…

Он на секунду подвис, вспоминая на чём остановил свой импульсивный монолог.

Но в эту минуту в кабинет правления ворвался поручик Рябцев.

— Прошу прощения, господа, за вторжение, но вопрос срочный. Николай Васильевич, вы позволите?

— Конечно Григорий Петрович. Что случилось?

— Прибыл во главе полуроты Преображенцев и комендантской роты для обеспечения охраны клуба. Куда будем размещать и как организуем патрули?

— Я подойду через пару минут, разместите пока Преображенцев в караул перед входом, а комендантскую роту по периметру здания и в близлежащих переулках. Извините, Михайло Васильевич! — повернулся я к офигевшему Ломоносову. — Служба. Ждём высочайшее присутствие.

— К вам приедет государыня?

— Ну, если быть точным, она приедет в клуб, как его почётный член.

— У вас в клубе состоит Её Императорское Величество?

— А вы не знали?

— Да, как-то, знаете ли, не был посвящён.

— Странно. Хотя, зная ваше страстное увлечение наукой и отсутствие интереса к светским мероприятиям, я вообще был крайне удивлён, что господин Сумароков сумел вас убедить посетить тогда наш вечер.

— Да, вы правы. Я чертовски рассеян при большом скоплении людей.

Он слегка замялся.

— Я понимаю, что возможно это может быть против правил. Но нельзя ли мне сегодня поприсутствовать в вашем клубе во время визита государыни?

— У вас есть какой-то вопрос к Её Императорскому Величеству?

— Видите ли… После моего домашнего ареста… Я так ни разу ещё и не был удостоен высочайшей аудиенции. И некоторые злые языки в Академии судачат о том, что я… как бы это сказать… ещё в опале. Так вот ежели бы так сложилось, что государыня уделила бы мне несколько минут своего времени…

— Согласно уставу, в клубе могут присутствовать только его члены или почётные попечители. Гости могут быть только в отдельные гостевые дни. Сегодня, к сожалению, не гостевой день.

Он заметно приуныл. Повертел в руках бокал и выпил его одним махом.

— К сожалению, Михайло Васильевич, вы не офицер. И, насколько я знаю, жалование адъюнкта в Академии вряд ли позволит вам заплатить годовой взнос почётного попечителя в тысячу рублей.

— Сколько? — он почти до хруста костяшек пальцев сжал ножку бокала.

Хорошо, что тот был из бронзы и не мог раскрошиться в его могучей руке.

— Тысяча рублей. Это минимальный взнос в клуб для лиц неофицерского звания. Без права участия в голосованиях по вопросам клуба и с правом выкупа только одного флакона в месяц клубного снадобья против неприятного запаха пота.

Он покачал головой.

— Но, как же быть? У меня действительно нет таких денег.

Я сделал вид, что сильно задумался.

— Возможно выход есть.

Он смотрел на меня с явной надеждой на положительный исход.

— Как вы, наверное, знаете, у нас в клубе собираются в основном офицеры дабы без чинов иметь возможность открыто общаться на разные темы, интересы и увлечения. А в некоторых из этих тем, смею надеяться, вы можете быть крайне ценным источником знаний и толкований. Уверен, что присутствие такого знатока поэзии и науки весьма обогатило бы общение членов нашего клуба.

— Я не понимаю, Николай Васильевич, куда вы клоните?

— Что вы скажете на то, если я предложу вам постоянную должность в клубе.

— Как должность? Какую? А так можно?

— Господин Сумароков сегодня на заседании клуба будет представлять нашу первую клубную газету.

— Я слышал что-то про это.

— Я могу предложить вам пост главного редактора нашей клубной газеты. А в качестве жалования вы будете иметь привилегии почётного члена нашего клуба без уплаты годового членского взноса.

Он подвис на целую минуту, пытаясь осмыслить сказанное.

— Ты его хочешь нанять, по сути, за еду? Ломоносова? А так можно? — Ника произнесла это в моей голове тихим шёпотом, видимо боясь спугнуть удачу.

— Я согласен! Токмо, что мне делать надлежит?

— Можно! — ответил я про себя для Ники.

— Вот и прекрасно! Поскольку в газете планировалось публиковать кроме стихов и криминальной хроники столицы ещё и информацию чисто научного интереса, то вы с господином Сумароковым, который у нас будет штатным корреспондентом, сегодня всё сразу и обсудите. Кроме того, завтра мы с вами можем проехать в нашу типографию и посмотреть на печатные станки и работников, которые будут у вас в подчинении. Смею надеяться, что эта работа не будет вас сильно отвлекать от занятий наукой. Поскольку основную её часть будут выполнять специально нанятые люди, а вам предстоит лишь редакторский надзор и контроль выпуска самой газеты. Пока планируем выпускать её раз в две недели. И будем ждать вас в нашем клубе каждый пятничный вечер. Напомню, что после того, как мы с вами подпишем договор, напитки и закуски в стенах клуба для вас, как и для любого члена клуба, будут абсолютно бесплатны.

— То есть…

— То есть вы приступаете уже сегодня, а следовательно, ваше присутствие сегодня в клубе — вопрос решённый.

— Благодарю вас, ваше превосходительство!

Ломоносов поднялся с кресла и отвесил мне поклон.

— Ну, полноте вам, Михайло Васильевич. Мы в клубе общаемся без чинов, помните? Кстати, — я протянул ему флакон. — Вот, примите в качестве презента от клуба. Это то самое снадобье, которое от запаха пота на месяц избавляет. Думаю, перед сегодняшней встречей с Её Императорским Величеством вам не помешает.

Он густо покраснел и с поклоном принял склянку.

— Наверняка теперь попробует выяснить химический состав. Надо будет с ним в контракт на главреда вписать пункт о неразглашении. — Ника тут же принялась бежать впереди паровоза.

— Обязательно, и никак иначе! — согласился с ней я.

…

К шести часам начали подтягиваться члены клуба. На входе стоял в этот раз поручик Корнилов, проверяющий гостей не только по клубным картам, но и сверялся по спискам членов клуба. Протокол приёма великокняжеских персон в этот раз соблюдался более жёстко.

Братья Шуваловы подкатили вместе, и Корнилов послал ко мне Митьку, как посыльного, предупредить, чтобы готовился к встрече гостей. Но Ника была быстрее.

Я вышел из кабинета правления и с улыбкой встретил ухмыляющегося Петра и удивлённого Александра, которым уже поднесли входной бокал.

— Это что? — у старшего Шувалова была прям эйфория в глазах. — Можно мне таких пару ящиков?

— Нельзя, Саша! На вынос тут не наливают, — с улыбкой похлопал его по плечу Пётр, и подмигнул мне. — А я ведь ему говорил!

— Прошу в кабинет, господа! Учитывая то, что генерал-майору Шувалову рекомендаций от поручителей более, чем хватает, мы быстро проведём процедуру принятия Александра Ивановича в почётные члены клуба и он сможет пойти наслаждаться закусками и общением. У нас сегодня Михайло Васильевич Ломоносов будет.

— Ломоносов? — Шувалов скорчился. — Не люблю я его. Мужик, и есть мужик.

— В клубе общаются без чинов, — напомнил я ему, — и сегодня у нас предстоит обсуждение первого номера клубной газеты. А господин Ломоносов её главный редактор. Возможно, у вас найдутся общие интересы по колонке уголовных новостей. Фёдор Васильевич Наумов, кстати, уже приехал и они, как я слышу, уже активно дискутируют.

— Вот даже как? Любопытно.

Ну, ещё бы тебе было не любопытно пообщаться со смежником в неформальной обстановке. Тем более, что Тайная канцелярия использует комендантские роты, подчинённые Канцелярии генерал-полицимейстера, что называется, и в хвост, и в гриву. И на этой почве у них постоянные разногласия. Может тут хоть уладят часть из них, распивая вместе хорошие напитки.

Кортеж Её Императорского Величества подъехал ближе к семи часам, когда все члены будущего совета старшин Банка России уже собрались за большим столом в одной из комнат для приватных переговоров. Приезд Елизаветы вместе с Разумовским слегка всколыхнул собравшееся общество, но волна быстро ушла, как только императрица скрылась за дверями комнаты, и члены клуба опять вернулись к активному обсуждению предстоящего первого номера клубной газеты.

Ну, пусть развлекаются. Мы с Сумароковым уже заранее всё утвердили, теперь, по сути, просто формальность. Если только Ломоносов не упрётся, конечно, по каким-то пунктам.

— Он сейчас немного в шоке от статьи Сумарокова с историей раскрытия убийства детей. Поэтому на остальные статьи пока внимание не обратил, — прокомментировала Ника. — Ну, ещё не вечер.

Первое заседание собрания старшин прошло практически без лишних вопросов. Учитывая то, что императрица сама утвердила и Устав, и учредительный договор почти сразу. Передачу зданий, выбранных мной для Банка, тут же оформили через придворного стряпчего. Даже идея с организацией кредитного комитета и банковского ломбарда прошла без возражений. А вот дальше вышел небольшой затык. Ведь речь зашла о кадрах.

В проекте банка я расписал минимальный начальный штат в 265 человек. И где их набирать пока даже представления не имел.

Кадровый вопрос в России до сих пор был весьма острым и почти не решённым. Приходские школы, ремесленные училища, и даже Академия наук пытались выращивать свои кадры, но таких уникумов, как сидящий сейчас в соседнем зале Михайло Ломоносов, был один на миллион. А мне нужно было больше.

Покупать квалифицированный персонал в Европе после посольства Петра Великого в конце прошлого века стало модно и популярно. Но вместе с видными учёными и архитекторами в страну тогда хлынула целая толпа разных авантюристов и шарлатанов, остатки которых ещё заседали в разных госучреждениях страны. Особенно много было немцев и голландцев. Но последнее время, видимо, благодаря непосильному труду небезызвестного лейб-медика, в столицу прибывало всё больше французских специалистов.

— Ну что ж, — императрица выслушала мнения и посмотрела на меня выжидательно, — где будешь людей брать, Николай Васильевич.

И, такая, заулыбалась, как будто уже ответ знала.

— Своими людишками пока не богат, Елизавета Петровна. Может, господа старшины выделят из своих крепостных немного людей для содержания и обустройства зданий банка? Пока не наймём уже кого надо.

— Ага, тебе дай на время, так и не увидишь их у себя боле, — пробурчал Пётр Шувалов.

— Тем более, лето на носу, а сеять и урожай ростить кто будет? — поддержал его Томилов.

Вот уж не ожидал, что у главы Берг-коллегии крестьян много есть.

— Для ведения документов и счёта твои крестьяне, кои за сохой ходят, нам и не годны. Их токмо на грязную работу брать, — Бестужев задумчиво почесал гладко выбритый подбородок. — Из канцелярий да из казначейства хорошо бы кого взять на первых порах. Ежели токмо государыня своё на то слово скажет.

Все уставились на Елизавету.

И я тоже. Хотя вариант, который я считал самым разумным, пока так и не прозвучал.

…

— Ежели начнём грамотных людей из коллегий забирать, такой вой подымется! — Разумовский тоже вставил свои пять копеек. Спасибо, поддержал!

— Позвольте, Елизавета Петровна, — всё-таки влез я со своим предложением, так и не дождавшись удобного мне варианта. — Я мог бы предложить поискать грамотных и честных людей среди дворянских отроков и выпускников военных училищ, кои пока не заступили на воинскую службу или имеют более склонности к точным наукам, нежели к воинскому делу. Ибо для многих дворян иных вариантов несения службы, кроме военного, у нас пока и нет. А ведь гражданская служба, как мы знаем по Тебели о рангах, не менее почётна и почитаема.

— Ты, Николай Васильевич, решил нашу армию без офицеров оставить? — Императрица слегка нахмурилась. Весёлое настроение у неё как-то быстро испарилось.

— Никак нет, Елизавета Петровна. Хорошие офицеры в армии необходимы. Я и сам офицер, мне ли не знать! А те, кто среди них мечтает посвятить себя гражданской службе, уверен, могут принести гораздо больше пользы отечеству на том месте, что им самим больше по душе.

— Эк, вывернулся! — Разумовский с улыбкой мне подмигнул. — То-то он моего Сумарокова уже к себе переманил.

— Сумароков? — Елизавета как будто только сейчас вспомнила. — Так это его голос там в Белом зале громче всех сейчас разоряется?

— Он, — Разумовский вздохнул. — С этой клубной газетой совсем умом тронулся.

— И что, Николай Васильевич, — влез Шувалов, — много ты уже знаешь офицеров, которые готовы будут воинскую службу на гражданский костюм поменять?

— Да я и не искал особо. Но, ежели на то будет воля Елизаветы Петровны…

И я положил на стол список из тридцати двух фамилий.

— Вот ты, Соколов… — Разумовский поднял лист со стола и передал его Елизавете.

Та мельком посмотрела на список и протянула его обратно Разумовскому.

— Заранее, значит, подготовился? А чего мне с другими бумагами сегодня не передал?

— Так буквально пару часов назад идея сия мне на ум пришла. Не всё сразу упомнишь-то.

— Что ещё забыл упомнить? — она с прищуром смотрела мне прямо в глаза, будто прям подозревала в чём-то.

Я вздохнул и развёл руками. Признаваться в том, что у меня закончились идеи, не хотелось. Поскольку идей было ещё море, несмотря на то, что я когда-то был айтишником, а совсем не банкиром. Банки мне тоже автоматизировать приходилось, а потому всю эту кухню я знал весьма неплохо даже без подсказок Ники. Хотя, в отсутствие тут систем автоматической обработки, хранения и анализа данных придётся всё как-то делать старым дедовским способом, да ещё и перьевыми ручками с чернилами. Поэтому тут всё же была своя специфика и в процессе ведения учёта, и последующем контроле.

— Вот тут ещё мои мысли по организации процесса работы с бумагами, учётом и последующим контролем. А также регламенты по ломбарду и залоговому аукциону. Ах да, вот ещё проект печати банковских билетов с фиксированным номиналом, как обязательства банка, обеспеченные серебром и золотом строго по номиналу. Называется ассигнации. Дабы убрать из обихода тяжёлые мешки с металлом и облегчить жизнь и купцам, и ремесленникам. Ну и дворянам, само собой. Можно будет менять такие ассигнации в банке на серебро, медь или золото и обратно в любое время.

За столом наступила гробовая тишина, нарушаемая только отзвуками горячего спора из соседнего Белого зала по поводу каких-то строк в клубной газете.

— То есть, не просто хранить металл под расписки, а прям, чтобы народ ими и расплачивался? Резанной бумагой вместо серебра? — Елизавета быстро уловила суть.

— Так точно. Я эту идею уже озвучивал ранее господам старшинам на нашем первом совещании. Вот теперь в виде готового прожекта готов представить. Бумагу специальную я знаю, как сделать. Рецепт краски тоже у меня уже есть. Нити разноцветные для проверки можем добавить в состав бумаги. Осталось токмо станок приобрести да клише изготовить под печать ассигнаций с водяными знаками.

— И кто же у нас сможет этаким предприятием заняться? — с усмешкой уточнила императрица.

— А вот, слышите? — все прислушались к громким голосам, доносящимся из-за двери. — Михайло Васильевич Ломоносов. Главный редактор нашей клубной газеты и великий, не побоюсь этого слова, ум современности.

— Этот мужик? — фыркнул Пётр Шувалов.

— Адъюнкт Академии наук. — поправил я его. — Без пяти минут профессор. Уверен, у него всё получится.

…

— Господин Ломоносов! — мне пришлось прервать горячий диспут, который вот-вот грозил перейти в фазу заурядного мордобоя. — Елизавета Петровна желает с вами говорить. Извольте последовать за мной.

Шум мгновенно затих и все уставились на него со смешанным чувством. С одной стороны, вроде и спорили по делу, но действительно, как-то громко получилось. Теперь Ломоносову от императрицы влетит из-за них.

Я не стал разубеждать членов клуба и указывать им на цель предстоящей беседы. Просто проводил учёного до восточной комнаты, где его ждала Елизавета, и, запустив его внутрь, закрыл за ним дверь.

Подслушивать мне смысла не было, поэтому я просто прошёл вслед за освободившимися после совещания старшинами в Белый зал. Можно было и накатить по маленькой за успех моего безнадёжного предприятия!

…

Музыканты тренькали что-то расслабляющее, но в зале творилась какая-то дичь. Члены клуба разбились на три почти равные группы и до хрипоты пытались переорать друг друга. Когда я вывел из зала Ломоносова на встречу с Елизаветой, накал страстей слегка поутих и мне удалось наконец-то въехать в суть проблемы.

Всё оказалось до банального просто.

Поэт и наш пока единственный корреспондент Александр Сумароков повесил на специально для этого привезённой доске четыре листка с черновиком будущего первого номера клубной газеты. Каждый лист был посвящён какой-то одной теме. Народ сперва дружно читал вслух статьи, а потом в процессе обсуждения приоритетов чуть до драки не дошло. Оказалось, что многие слишком близко к сердцу восприняли близкое соседство высокой поэзии с описанием страшных уголовных преступлений. Не ожидал никто просто такого. Ведь Сумароков не поленился, и сам, находясь под воздействием от увиденного тогда в холодной и на допросе убийцы, расписал первый в истории России детективный рассказ так сочно и поэтично, что это и возбудило общественность. Ну, так ведь и планировалось.

И дискуссия разгорелась вдруг по этому поводу прям не шуточная. Бравые гвардейцы, многие из которых были и с богатым боевым опытом, накинулись на бедного поэта с претензией за чрезмерную жёсткость в описании сцен убийства детей. И в этом их, как ни странно, поддержали вышедшие в зал из комнаты совещаний Бестужев и Томилов.

Жестить иль не жестить — вот в чём вопрос? Казалось бы, речь ведь шла о простых людях вовсе не знатного происхождения. И описания их нелёгкой жизни и ужасной смерти могло бы и не значить ничего для цвета российского дворянства. Но, я с удивлением обнаружил, что когда речь заходила о детях, то даже матёрые альфа-самцы и прирождённые убийцы, которых в гвардии пока хватало с избытком, вдруг переставали мыслить категориями сословий и готовы были без раздумья рвать тварей, покусившихся на святое — на детей.

А потому и требовали, чтобы такие вот факты озвучивались в газете в первую очередь, а стишки про любовь пусть барышни читают в долгие зимние вечера. Не для офицеров сие занятие.

А вторая группа отстаивала свою правду, защищая прекрасное и вечное, ибо только красота и искусство может помочь искоренить в обществе все пороки и стать ключом к всеобщему благоденствию. Такие вот наивные юноши.

Интерес к криминальной хронике был в людях всегда, и задолго до появления первых газет. Ведь и в устных преданиях, и даже в детских сказках, часто встречались сюжеты с детективной линией или с некими преступниками, которых в итоге герой должен обязательно покарать. Чёрное и белое. Жизнь и смерть. Для собравшихся в клубе офицеров этот формат впитался с детства. Тем более, в этом поколении, которое в большинстве своём было рождено в эпоху Петра Первого, когда, в отличии от того же смутного времени, было чётко понятно — вот наши, а вот враги.

Я посмотрел на красного от возбуждения Сумарокова и покачал головой. Говорил ведь я ему, что его этот стих про любовь будет в первом номере явно лишним. Достаточно было напечатать что-то патриотичное или сделать реверанс в сторону короны, чтобы народ пока просто начал привыкать к чему-то для себя новому. А резкий контраст его этой ми-ми-мишной пасторали с остальным текстом в номере будет явно чрезмерным. И вроде уговорил я его. А тут, вон, висит. Не послушал всё-таки. Выпендрится решил?

— Господа! — я вышел на середину зала и оглядел спорщиков. — Прошу вас, довольно! Дискуссия уже слегка затянулась. Позвольте подвести итог.

Все замолчали и как-то смущённо заозирались по сторонам, как будто недоумевая, чего это их внезапно так занесло. Потом одобрительно закивали в мою сторону.

— Мне надо было сразу в начале сегодняшнего вечера озвучить тему с указанием правил обсуждения вопросов. Прошу меня извинить, что вовремя не успел это сделать. Но уверен, что, даже в пылу столь жаркого обсуждения, у вас наверняка остались в памяти основные сделанные выводы. Итак, клубная газета будет издаваться не только для господ офицеров, но и для широкой общественности, в кою будут входить и дамы, и государственные служащие, и разные иные сословия и чины из российского населения. А посему изначально среди публикуемых материалов предполагались совершенно разные темы. Поскольку интересы у читателей могут быть разные. А посему не нужно сетовать на то, что поэзия стоит тут рядом с описанием злодейств. Просто это могут читать несколько лиц. Например, как изволил выразится уважаемый Викентий Романович, — я поклонился смущённому гвардейскому капитану, — про убийства будет читать муж, а стихи — жена. Или наоборот, кому что больше нравится. А может просто под настроение. Но в каждой семье мы, таким образом, поддержим единство получения информации из нашей с вами газеты. Её будут читать семьями. Я бы ещё и для детей добавил колонку со сказками или детскими стихами.

— Какими детскими стихами? — подал голос, естественно, Сумароков.

— Ника?

— Легко. Тебе коротенькие частушки или…?

— Или.

И я продекламировал на всякий случай просуфлированное в голове Никой:

— У лукоморья дуб зелёный…

В зале не слышно было даже дыхания. Такое ощущение, что все перестали дышать, боясь нарушить очарование от услышанного. Музыканты тоже перестали играть и, как и все вокруг, превратились в слух. Всё-таки, Александр Сергеевич был нереально крут!

И я закончил с выражением читать вступление к «Руслану и Людмиле» по-прежнему в полнейшей тишине:

Там русский дух… там Русью пахнет! И там я был, и мёд я пил; У моря видел дуб зелёный; Под ним сидел, и кот учёный Свои мне сказки говорил.

Даже те, кто перед этим горло драл про отказ от лирических стихов, уже расправили плечи, а кто-то даже прослезился.

— Ну, как-то так! — сказал я после минуты напряжённого молчания.

А после этого зал будто прорвало и все начали что-то громко кричать ободрительно и хлопать в ладоши. Как дети малые, ей Богу! Много ли надо здоровым мужикам, не искушённым поп-музыкой и интернетом?

— Николай Васильевич! Умоляю! Я не успел записать! — Сумароков лихорадочно пытался найти клочок чистой бумаги, сжимая в руке перо до посинения пальцев.

— Позже, Александр Петрович. Ещё успеете. Давайте дождёмся Михайло Васильевича и уже проголосуем за ваш номер газеты. А всё остальное обсудим позже.

Ломоносов показался в зале буквально через десять минут. Глаза были полны энергии, а походка была решительная и целеустремлённая. Вот что животворящий императорский пендель делает с подданными.

— Николай Васильевич! Я готов! Елизавета Петровна…— он понизил голос, — мне всё поведала и поручила всячески способствовать. Я готов! — повторил он.

У меня было ощущение, что он только, что хвостом не виляет и ножкой не притоптывает от возбуждения. Не часто кому-то императрица лично поручает заняться таким государственным делом, как печать банковских билетов особой сложности с защитой от подделок. Изучавший долгое время химию Ломоносов аж на дыбы, вон, встал, предвкушая серьёзный вызов. Как бы ему помягче намекнуть? Ведь изучать ему, вроде как, и не придётся ничего, если только опытным путём предстоит добиваться нужного качества при уже известных мне точных рецептах и технологиях.

Я опять оглядел уже немного утихший зал.

— И так, господа! Предлагаю членам клуба проголосовать за вариант первого номера клубной газеты, представленной господином Сумароковым.

Ломоносов, уже ушедший мыслями в новый грандиозный проект, просто поднял руку вместе со всеми, голосуя не как член клуба, коим он не состоял, а как главный редактор. Надо будет ему потом всё-таки отдельное разъяснение сделать, что работа главного редактора это не просто формальность. Даже если он в своей поэзии главным жанром считает оду — торжественную, величественную, прославляющую империю и монарха. Это не значит, что надо морду бить Тредиаковскому и Сумарокову за иной взгляд на искусство стихосложения. Тем более он ещё Пушкина в моём исполнении ни разу не слышал. Бедняга!

…

Глава 6

В субботу утром Прасковья меня обрадовала тем, что ей удалось купить целых шесть мешков картошки.

Ну, наконец-то!

Старая, прошлогоднего урожая, но вполне хорошо сохранившаяся. Я сразу велел её тщательно перебрать и три мешка отложить под посадку. Надо будет отправить отцу в усадьбу. Один мешок оставшихся расковырять на глазки и посадить в небольшом огороде за домом. Ну, не есть же уже почти пророщенные клубни. Зато два мешка самых хороших экземпляров я приберегу на следующую пятницу.

— Тут люди больше к кашам и репе привыкли. Вкусовые рецепторы ещё не очень развиты из-за отсутствия большого разнообразия продуктов. Ты кого собрался картошкой-то удивлять? — Ника пыталась видимо как-то мой азарт утихомирить. Уж больно у меня в крови гормоны счастья расшалились от предвкушения.

— Ну, если никому не понравится — сам всё съем. Жареную на сале картошку да с лучком, да со шкварками… или пюреху на сливочном масле да с яичком… Да я готов хоть каждый день есть! Соскучился!

Эх, не утерплю!

— Зинаида!!!! Ставь сковородку на огонь и сало с луком неси.

Завтракать буду по-царски! Могу себе нынче позволить!

…

Во дворце меня сразу вызвали к Елизавете Петровне. Вчера, видимо, не наговорилась. Или за ночь ещё передумать успела?

— Утвердила она твой список по офицерам для службы в банке, — подсказала Ника. — Раз уж банк приобрёл вчера при регистрации статус Российского Императорского Банка, то и служащие в нём чиновники пойдут, как государственные. По Табелю о рангах офицерам в чинах ущерба не будет.

— Супер! Главное, чтобы теперь у меня доли в паях не отжали. Может ведь и просто конфисковать. Тут это сейчас просто делается.

— Ага, конфискуешь у тебя! С твоими-то плюшками!

— Да я и без плюшек — красавчик! Но за плюшки — спасибо большое, дочка!

— Обращайся, если что! Хи-хи-хи!

…

Елизавета, похоже, только недавно успела нарядится для похода в церковь, поскольку ей ещё помогали укладывать причёску две фрейлины, в одной из которых я узнал Мавру Шувалову. Статс-дама обычно, на сколько я слышал, в этой процедуре участия не принимала, но сегодня с самого утра дежурила при императрице, вот и стояла теперь рядом, сверля меня глазами. Без шрама она меня ещё не видела. Сюрприз!

— Доброе утро, Ваше Императорское Величество! — я склонился в глубоком поклоне.

Не часто мне раньше приходилось бывать при утреннем туалете монаршей особы. Да, собственно, никогда не приходилось. А тут, вот, почти как родного принимают.

— Николай Васильевич! — Елизавета не отрывала глаз от большого зеркала и поправляла сама какие-то ленты в высокой причёске. — Список твой по переводу офицеров я утвердила, зайди потом к Алексею Григорьевичу получи указ. Нынче же приступай. И газету посмотрела. Уж больно там Сумароков подробностей ужасных расписал. Но, да ладно. Пусть пишет. Мне Наумов вчера в клубе минут десять доказывал, что ни запятой оттуда нельзя убирать. Ибо всё доподлинная правда. Так что, дозволяю.

— Благодарю, Ваше Императорское Величество!

Она критически оглядела себя с двух сторон и поправила прядь волос. Рабочие стороны у императрицы были обе сразу.

— По остальным людям для прочих работ — я подумала и решила подарить тебе пару деревень, дабы ты мог сам оттуда набрать нужных тебе работников.

— Благодарю покорно, Ваше Императорское Величество, но, как правильно вчера изволил заметить его сиятельство вице-канцлер — крестьяне токмо для грязной работы пригодны. А нам в банк хорошо бы кого из разночинцев привлечь.

— Ты от подарка отказываешься что ли? — она с удивлением повернулась, наконец, ко мне.

— Как можно, Ваше Императорское Величество? Это великая честь для меня! И я обязательно использую сей дар во благо нашего общего предприятия. Я просто уточнил, что возможно для иных работ могут понадобиться дополнительно люди. Хотя бы просто наученные грамоте.

— А, ты про это? У офицеров, коих по твоему списку переведём в банк, есть свои наделы или мануфактуры.

— Я вас понял, Ваше Императорское Величество! — я опять низко поклонился. Купить рабочих у тех, кто будет кровно заинтересован в своей новой карьере в банке — хороший ход.

— Ступай! Или у тебя ещё что есть?

— Ничего срочного, Ваше Императорское Величество!

Она кивнула, и я покинул аудиенцию.

— Сюрприз! — шёпотом прокричала Ника. — Извини!

— И что мне теперь с этими деревнями делать? Девок молодых в хостес там нанять, чтобы клиентов в здании банка разруливали на первых порах?

— Кстати, неплохой вариант. Там по последней переписи у тебя сто четырнадцать дворов и пятьсот с лишним душ, как сейчас говорят. У отца твоего в трёх деревнях и то меньше.

— Богатые деревеньки какие. Не поскупилась матушка-государыня. Дай Бог ей здоровья!

— Полечить её?

— Чё?

— Я говорю, что, если хочешь, то можно запустить программу удалённой передачи алгоритмов регенерации и вылечить её колено, ступни и левую почку. Ну и пройтись так, по мелочи, для общего тонуса.

— Бесплатно?

— Окстись! Она тебе две деревни с толпой крепостных и титулы дарит, а он тут жмота включил!

— Нет, ну так-то да! Но она ж не поймёт ведь даже, с чего бы ей так вдруг полегчало-то. Надо хоть как-то это обставить поэффектней что ли?

— Жмот, да ещё и честолюбивый! В кого ты превращаешься, папа?

— Ужас, да? Самому тошно! Когда там у меня передача алгоритмов клеточного моделирования заработает?

— Через месяц.

— Ну вот тогда и сделаем. Бесплатно и от чистого сердца. Скажем, что шесть флаконов привезли, вместо пяти, которые Разумовский проплатил уже.

— Ну… раз только для обоснования. Чтобы вдруг всё же тебя во вранье или в колдовстве не заподозрили…

— Только ради этого! Ну и ещё я так думаю, что один из флаконов со снадобьем красоты Разумовский будет Елизавете преподносить. А тут я такой вперёд вылезу и обломаю его в самых лучших порывах. Обидится ещё.

— Это да. Тогда ты можешь ей снадобье здоровья преподнести, а он красоту. Может тогда семь флаконов пусть будет?

— Зачем?

— Да вон, как Мавра на тебя смотрела и ушами водила.

— Да уж. Уши у неё знатные. Думаешь, ей подарок сделать и уши исправить?

— Я не про это. Зачем тебе продавать ей флакон в сентябре за пятьсот рублей, когда она после такой демонстрации у тебя его за две тысячи через месяц с руками оторвёт.

— Ты ж моя хорошая! Умница! Так и сделаем.

— И откуда у меня эта внезапная тяга к деньгам, сама не пойму? Хи-хи-хи!

…

Пока ходил проверял посты, Разумовский уже умотал в церковь. Пришлось подождать почти час. Сам я в церковь сегодня не ходил. Завтра и на причастие, и на службе постою вместе с принцессой. Это императрица тут и пятницу, и субботу, и воскресенье пашет, молится за народ, а нам, служивым, можно и раз в неделю.

Дождался и зашёл в кабинет по взмаху руки прошагавшего мимо фаворита.

— Как-то последнее время тебя слишком много стало в моей жизни, Соколов! К добру ли это?

— Уверен, что к добру, Алексей Григорьевич! А если ещё вдруг и ладошка левая чешется, то это к деньгам.

— А если обе чешутся?

— То, скорее всего, надо просто в баню сходить помыться.

Разумовский заржал, потом хлопнул меня по плечу и уселся за столом на кресло.

— На, держи, — он подал мне папку с бумагами. Тут документы на дома, указ по офицерам, коих переводят в твоё распоряжение, заверенные документы по банку, и указ о пожаловании тебе двух деревень под Псковом, рядом с твоим родовым имением. Всё уже полностью оформлено и заверено.

Он уставился на меня выжидательно.

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство! — я, естественно, вскочил со стула.

— Елизавету Петровну благодарить надо! — возразил Разумовский, но мою оговорку принял явно благосклонно.

— Служу Её Императорскому Величеству!

— Ладно, садись. По вчерашней теме. У тебя неделя, чтобы разобраться со зданиями и начать работу по переделке под нужды банка. Так?

— Так точно! В пятницу готов буду представить смету по расходам. Со следующего понедельника начнём вести официальную бухгалтерию по принципу двойной записи, коя сейчас применяется в Европе, например, в Ост-Индской компании.

— Это я у тебя читал. Токмо не очень понял, зачем такие сложности.

— Воровать меньше будут. Поймаем за руку в любой момент.

— О как? И это только от изменения порядка записи на арабские цифири и разделения на актив и пассив? Хитро! — но по его лицу было видно, что отсутствие возможности что-то где-то украсть его самого сильно огорчило.

— В клубной типографии напечатаем пока бланки банковских расписок, кои будем применять для первичного взноса со стороны старшин, и как кассовые квитанции, кроме записей в гроссбухе.

Объяснять этот термин для фаворита мне не пришлось. Купцы Гамбурга, Бремена, Амстердама и Роттердама, которые активно торговали и в Санкт-Петербурге, давно использовали именно Großbuch.

Он утвердительно кивнул. Потом на секунду задумался.

— Знаешь, Николай, — Разумовский неожиданно улыбнулся чуть лукаво, — эта твоя бухгалтерия заставила меня вспомнить одного человека.

— Ну-ка? — я приподнял бровь.

— Коллежский асессор, служил в Камер-коллегии. Семён Яновский. Человек такой неприметный, тихий, всегда с чернильными пальцами и вечно с книжками. Я его лет десять назад как-то тут в столице встретил — тогда он только из-за границы вернулся. Работал при нашем посольстве в Гамбурге, вроде переводчиком по счетам.

Он сделал паузу, задумчиво глядя в сторону.

— Так вот, — продолжил Алексей Григорьевич, — под пиво как-то он разговорился и стал рассказывать про то, как немцы книги ведут. У них, говорил, каждый гульден дважды записывается: раз в одну колонку, раз в другую. Тогда я не очень понял, но сама мысль врезалась в память. Он всё повторял: «Счета должны сходиться попарно, иначе ошибка».

— Ну так, она и есть. Двойная запись, — закивал я.

— Вот-вот! — Разумовский оживился. — Она?

— Я больше скажу: без этого счёта банка не построить. Нам нужен именно такой человек — чтобы вёл гроссбух, проверял каждую строчку. Мне одному точно не разорваться.

— Тогда он тебе как раз и подойдёт, ежели жив ещё. Не карьерист был и не мздоимец. Вечно бедствовал, но честный. Зануда, конечно, страшный — зато аккуратен.

Я кивнул. Внутри у меня будто щёлкнуло: именно такой человек и был нужен. Не громкая фигура, не авантюрист, а тихий мастер цифр.

— Достанешь мне его?

— Достану. Напишу записку в Камер-коллегию Кисловскому, вызову его под благовидным предлогом. Скажу, что государыня интересуется его человеком, — усмехнулся Разумовский. — А уж ты потом сам объяснишь, что к чему. Только это… я Кисловского в почётные попечители клуба собирался звать. Ноги у него больные.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Прекрасно! Меньше будет повод у него тебе, Алексей Григорьевич, палки в колёса вставлять. Глядишь, ещё кого получится переманить. Без ущерба для государственных дел, само собой, — поспешил поправиться я.

— Ника, можно досье?

— На кого?

— На Кисловского, для начала.

— Григорий Матвеевич Кисловский. Родился в дворянской семье смоленских корней. Пятьдесят два года. Действительный статский советник. Президент Камер-коллегии. Отвечает за государственные доходы, сбор налогов и, по сути, управление экономикой всей страны. Во времена Анны Иоанновны занимался снабжением армии провиантом в чине генерал-провиантмейстера.

— Всего лишь? — хмыкнул я про себя. — И почему он до сих пор вне моего инфополя?

— Сам виноват. Лучше надо связи налаживать. Ты вон ещё и будущего генерал-полицимейстера Антона Девиера не навестил, и Ивана Шувалова игнорируешь.

— Времени не хватает. Ладно, извини, это был риторический вопрос. Всё по нему? Или есть ещё что-то интересное?

— Трое детей. А, вот ещё есть. В основной исторической линии Кисловский известен, как воспитатель Григория Потемкина, того самого будущего светлейшего князя Таврического. После смерти отца Потемкина в сорок шестом году мальчик переедет в московский дом Кисловского, где получит образование и начнёт карьеру. Именно Кисловский заметит способности юного Потемкина и поспособствует его переводу в Москву для обучения в Немецкой слободе и позже в гимназии при Московском университете.

— О как! Совпадение? Не думаю!

Было странное ощущение, что ещё один кусочек пазла встал на своё место.

— Алексей Григорьевич, тогда буду ждать твоего вызова на встречу с господином Кисловским?

— Да давай в понедельник его и позову. Он сейчас как раз в столице. Часам к одиннадцати. Ты и приходи сразу.

— Прекрасно! Тогда спешу откланяться! Поеду принимать дома.

— Езжай с Богом. Кстати, можешь уже взять этих сразу по списку с собой. Пусть помогают с домами тебе.

…

А на выходе из дворца я столкнулся с улыбающимся во всё лицо Лестоком.

Мы чинно раскланялись и разошлись берегами.

— Ника? Чего это он мне так лыбится? Я вроде ему никакого повода для радости не давал.

— Доволен, что не поймали его на горячем. Слугу того, который команду на твоё убийство давал, он действительно вовремя успел отправить кораблём во Францию. Хотя раздумывал о том, чтобы убить.

— Добрый какой! Жалко ему слугу стало?

— Просто верных слуг сейчас вокруг него мало. Жадный.

— Погоди, а откуда ты знаешь, что он там себе думал? Ты же говорила, что никакой телепатии…? Или что-то поменялось?

Ника молчала.

— Стоп! То есть, если ты мне показываешь те видения от первого лица, я могу и их мысли в тот момент ощущать. А ты, стало быть, к их мозгам постоянный доступ можешь иметь?

Ника продолжала молчать, а я себя уже накручивал домыслами.

— То есть, для тебя, значит, телепатия — пожалуйста! А как с отцом поделиться таким роялем — то фигушки?

— Совмещение одновременно двух сознаний может привести к шизофрении. Когда ты смотришь их глазами, то их сознание превалирует и ты чувствуешь себя полностью ими. А то, что ты называешь «телепатией», потребует совмещения в тебе сразу двух матриц сознания. Твою матрицу можно так повредить.

— И я сойду с ума?

— Ну… технически да.

— Но ты же сможешь меня потом восстановить?

— Смогу, из бэкапа, с частичной потерей данных. Но это… не очень приятная для тебя процедура. Просто поверь!

— Тогда, возможно, я просто неправильно сформулировал пожелание. Мне не нужно читать их мысли в онлайне, совмещая свою матрицу сознания с пациентом. Мне достаточно будет, если ты будешь делать краткий пересказ их мыслей, сразу выделяя важное для меня. То есть, не просто характеризуя их внешние реакции и мимику, а транслируя из хаоса мыслей и образов только чёткие понятия и выводы.

— Принято.

Я ненадолго завис, а потом спросил то, что меня задело.

— Вообще это странно, что на таком уровне твоего развития мне требуется по-старинке оформлять для тебя промпты и формулировать максимально детально желаемое. Ты же и так сидишь у меня в голове и знаешь, что я имею ввиду на самом деле. Как так?

— Озвученные условия по минимизации словарного потока, отказ от сюрпризов и твоё отношение к скучной жизни при стопроцентном знании будущего слегка ограничивают меня в вариантах подсказок и комментариев. У тебя очень тонкая грань между отношением к всезнанию и поддержанием интереса к жизни.

— Да? Хмммм… Ну… ладно. Пусть будут сюрпризы.

— Принято.

В этот момент я уже подходил к извозчику, чтобы ехать домой и положить бумаги в сейф.

— Так что там Лесток? Чего он был такой довольный?

— Этот гадёныш только недавно отдал команду выяснить откуда у тебя твои клубные снадобья.

— И чего?

— Только что его люди напали на Степана и Прасковью, возвращавшихся из армянской слободы.

…

— Не поверил мне, значит, гнида такая?

— Нет. Тебе показать их разговор с Шетарди?

— Да и так всё понятно. Или там что-то ценное было?

— Кроме того, что Шетарди его отговаривал от излишних действий, потому, как ты ему ещё полезен? Больше ничего особо интересного. Хотя, деньги Лесток ещё у француза выпросил. Четыре тысячи.

— С деньгами потом. Сперва разберёмся с текущими задачами.

— Гони на Кокушкино поле, — велел я Прокопу.

Надо самому заняться уже собственным лошадиным парком и конюшими. Или этого старика взять пока? И так почти все дни его нанимаю на постоянку. А то, пока дождусь этого мифического брата Степана, которого он мне всё в конюхи сватает, я уже все сапоги себе сотру.

Извозчик, стуча зубами, вывез меня на окраину. Кокушкино поле встретило каким-то мрачным сумраком в ясный погожий день и запахом дыма от костров. Я тут ни разу ещё не был, и место производило откровенно гнетущее впечатление. В низких сараях, перекошенных от сырости, доносились какие-то крики и ругань, вокруг бродили оборванцы и бабы с заплывшими глазами. Пахло почуму-то кислым пивом, мочой, навозом и гнилой соломой. Прям сцена из какого-то фильма ужасов. Сейчас ещё какой-нибудь Джек Потрошитель из подворотни вынырнет с окровавленным ножом и мерзко ухмыльнётся для полноты картинки.

Ника уже показала мне, где именно держали моих людей, и я чётко велел рулить лошадку к нужному дому. Я вошёл в низкий проход, минуя двух, внезапно уснувших после моего появления, пьянчуг, и оказался в тесной комнате с земляным полом.

В углу на прелой грязной соломе стонал истекающий кровью Степан. Рядом с ним лежала без сознания Прасковья. Я мог бы их вылечить ещё по дороге сюда, но опасался, что они это воспримут неадекватно, да и бандиты могли это неправильно понять. А зачем мне нужны заранее испуганные бандиты?

За небольшим столом хохотали четверо. Ещё двое сидели на лавке у двери, ковыряя её ножами.

— Ой, неужто сам барин пожаловал, — ухмыльнулся один, глотая похлёбку прямо из черпака.

Не удивились даже. Странно.

— Тебя в коляске вот тот заметил из окна, — Ника подсветила мне одного из сидящих на лавке. — Предупредил их уже.

Я даже не ответил. Бегло оглядел всех присутствующих, вобрав их с своё инфополе, после чего контроль над телами сработал сразу и без усилий. Все бармалеи внезапно застыли от мышечного спазма.

Я подошёл и наклонился к Степану. Влил ему в рот воду из склянки, которую всегда таскал с собой на всякий такой вот случай.

— Встань, — приказал я Степану.

Степан вздрогнул, глаза у него ещё мутные от потери крови, и тело уже не слушалось от боли. Но после одного судорожного глотка, ткани под его кожей начали стягиваться, кровь остановилась, внутренние надрывы затянулись. Он застыл, только теперь начиная осознавать, что я сделал.

— Прасковью подними, — велел я.

Она «сама» очнулась и судорожно вдохнула. Я вылил ей в рот остатки воды из флакона. Нужно же было соблюдать конспирацию.

Как только её глаза приобрели ясность, и она окончательно пришла в себя, я кинул им короткую команду:

— На улице коляска Прокопа стоит. Езжайте на ней домой. Я чуть позже приеду.

Степан лишь перекрестился, глядя на замерших истуканами бандитов, а потом помог Прасковье выбраться наружу. Извозчик аж заплакал, увидев их живыми, но я только рявкнул:

— Гони домой на Фонтанку!

— Хозяин, я с вами! — вид у Степана был хоть и слегка ошалевший, но решительный.

— Прасковью довезёшь, потом возьмёшь там троих парней и вернёшься обратно с подводой и запасной лошадью.

Телега, полная мешков с рисом, которую мои слуги везли из армянской слободы, одиноко стояла без лошади во дворе дома… Слишком дорого, чтобы тут бросить.

Я стукнул мерина по крупу, и он потянул за собой коляску, которая стала быстро удалятся от меня.

А я вернулся обратно в дом.

В тусклом свете из мутных окошек застывшие фигуры смотрелись, как восковые скульптуры из музея. Только бешено вращающиеся глазные яблоки пытавшихся преодолеть паралич бармалеев придавали картине зловещий подтекст.

— А вы что, думали, я позволю вам безнаказанно моих людей резать? — я шагнул вперёд.

Ника холодно подсказала, подсвечивая мне их:

— Формально главный тут вот этот. Антип Ворон. Тридцать шесть лет. Бывший каторжанин. Убийца и насильник. Но, рулит тут вон тот парень, Козьма Титов, бывший студент Артиллерийской и инженерной школы. Был пойман на краже и изгнан. Прибился тут к этим около года назад и уже в авторитете. Умный. Знает почти всех местных воров. Именно он, кстати, и принимал заказ от камердинера Лестока. Эти четверо тоже убийцы. А второй слева — прям душегуб. За последние два года двадцать трёх человек убил. Там и женщины были и даже двое детей.

Я взглянул на злодея, и он внезапно согнулся пополам, хватая себя за грудь. Я держал его долго, заставляя сердце работать рвано, с болью, как раскалённое железо, скребущее изнутри. Он пытался орать, но Ника предусмотрительно выключила звук голоса. Так и корчился с широко открытым ртом в беззвучных судорогах минут пять, а потом его тело начало на глазах истлевать и рассыпалось пеплом.

Остальные так и стояли с выпученными глазами, глядя на эту страшную казнь. Возможно, я бы и пощадил их всех, может быть даже сдал в Канцелярию генерал-полицимейстера для проведения следствия и последующего наказания. Но с убийцами разговор у меня был короткий: один за другим они падали кучкой пепла на пол так же быстро, как свечи гаснут на ветру. Ника просто ускоряла их метаболизм так, что ткани организма сами почти мгновенно пожирали себя и превращались в прах.

Остался только бывший студент — плотный мужик в кожаной куртке, с глазами собаки, которая всё поняла, но ещё надеется укусить.

— С тобой разговор будет иной, ибо на руках у тебя нет крови невинных, — сказал я. — Живым останешься. Но жить теперь будешь для меня и дышать, только когда я прикажу.

Я убрал паралич, и парень рухнул на пол, судорожно хватая ртом воздух. Ника просто перекрыла ему доступ кислорода к лёгким, и он почти начал терять сознание. Я видел, как в нём борется страх и желание выскочить из моей ловушки. Но контроль я держал крепко.

— Ника! Отпусти его пока.

Парень задышал ровнее и открыл красные от порвавшихся капилляров глаза, со страхом смотря на меня снизу вверх.

— Ты тут самый хитрожопый и ловко прикрывался Антипом от этих убийц. Я знаю, что все последние дела ватажки обставил именно ты, Козьма. С этого дня ты будешь работать на меня. Будешь звать меня — Хозяин. Тех, кто из этого вашего уголовного братства поднимет руку на моих людей — умрут так же, как вот эти, — я махнул рукой на кучки пепла под ногами. — Ты меня хорошо понял?

Он молча кивнул, не смея дышать.

— Хорошо. Тогда пока живи. И запомни, — я пнул пепел от бывших его подельников так, что он разлетелся мелкой взвесью, попав ему на лицо, — это твои бывшие дружки. Передай ворам на завтрашней сходке. За убийства и насилие я не торгуюсь. С этого дня все убийства и изнасилования в городе и в ближайшие сто вёрст под запретом. Найду и покараю. А попробуешь сбежать, сперва откажут ноги, а потом и сам превратишься в пепел.

Он снова закивал уже слишком часто, лишь бы остаться целым.

— В среду придёшь вечером ко мне в дом. Скажешь дворецкому, что тебя зовут Козьма. Он тебя накормит и отведёт ко мне. Тогда и поговорим. А сейчас ступай и языком поменьше чеши.

Козьма рванулся к дверям, обходя меня по широкой дуге и непрерывно кланяясь.

— Деньги вон там под доской лежат. Сто двенадцать рублей. — Ника уже просканировала помещение и ничего более ценного не обнаружила.

Я вышел во двор. На улице по-прежнему пахло гарью и мокрой соломой. У порога тоже оказались две кучки пепла. Пьяные убийцы. Ника отработала команду полностью. В голове раздался её тихий шёпот:

— Теперь у тебя появился первый «контакт» в петербургском дне. Из таких можно начинать строить сеть влияния на простой народ. Но не слишком ли жёстко?

— Жёстко, но справедливо, — ответил я вслух. — Пусть запоминают. С такими, к сожалению, без кнута никак.

Я уселся на скамейку перед домом и подставил лицо тёплому почти летнему солнышку, которое как-то с трудом проникло в эту людскую клоаку. И я испытывал при этом ни капли мучений совести.

Через полчаса подъехала подвода с моими парнями.

Степан выскочил с телеги первым и ринулся ко мне. Я продолжал спокойно сидеть и с улыбкой смотрел на его встревоженное лицо. Он оглядел дом, ожидая видимо увидеть реки крови, но там всё было спокойно.

Я кивнул ему на мешки и распорядился.

— Половину мешков перегрузите в свою телегу, а в эту — лошадку свежую запрягите и отгоните к дому. Возницу, к сожалению, они убили, и лошадку даже уже продать успели. Так что, возвращать эту телегу некому, — я пожал плечами. Наследников у возницы, труп которого лежал в соседнем сарае, Ника не нашла.

Глядя на то, как парни шустро перегружают мешки с рисом, я начал уже мечтать, что завтра сварганю себе, наконец-то, настоящий плов.

…

Глава 7

До вечера ещё было далеко, и я решил не откладывать вопрос на долго. Во избежание повторений. Надо было вдумчиво побеседовать с Лестоком.

Вычислить его местонахождение Ника мне помогла мгновенно. Поэтому я даже переодеваться дома не стал, а только сложил бумаги в сейф и сразу же поехал к Лестоку домой. Напрошусь на обед. Вдруг, сжалится над бедным гвардейцем и не выгонит.

Иван Иванович был естественно дома. Приехал буквально полчаса назад из дворца, где имел короткую беседу с двумя фрейлинами и Марией Андреевной Румянцевой. Информация о том, что за меня сосватана её племянница была вовсе никаким не секретом. Но протокол их беседы я попрошу у Ники показать мне чуть позже. Вряд ли он имеет какое-то касательство к текущему делу.

— Ну, если не считать завуалированной угрозы от Лестока потерять его дружеское расположение, в случае, если Румянцевы породнятся с тобой.

— Вот Румянцева, небось, перепугалась?

— Ужасно. Долго потом почти до слёз смеялась, когда Лесток от неё ушёл.

— Его сиятельство никого не принимает!

Камердинер свысока смотрел на меня, ведь он был абсолютно уверен в своём превосходстве слуги самого всемогущего лейб-медика над каким-то молодым премьер-майором.

Идиот.

Я перешагнул через упавшее тело и зашагал в сторону столовой, где его сиятельство в этот момент изволил жрать.

Ко мне кинулись ещё пятеро бедолаг, который тут же и легли в ряд, а я продолжал уверенно идти к своей цели.

Убивать я, естественно, никого не убивал. Поспят минут десять, как сказала Ника, потом даже здоровее будут.

У дверей столовой стоял дворецкий, как последний оплот перед телом своего господина. Но он предусмотрительно открыл передо мной дверь и громко произнёс:

— Его превосходительство камергер Соколов к его сиятельству.

Я остановился возле него и оценивающе оглядел с ног до головы. Этот был умный. Даже какая-то хитринка вон в глазах промелькнула.

— Афанасий Уткин. — Ника за пару секунд успела впихнуть мне в голову досье на этого мужика. — Сорок два года. Потомственный дворецкий. Служил до этого у Бирона. Того, который фаворитом был. С Никифором твоим хорошо знаком. Они даже дружили одно время, пока Афанасий к Лестоку в услужение не поступил.

Я кивнул ему, как старому знакомому, хотя и видел его впервые. В мой прошлый визит в этот дом я его почему-то не встречал.

Афанасий низко почти в пояс поклонился. А когда я вошёл в столовую, то аккуратно закрыл за мной дверь, оставшись снаружи. Предусмотрительный какой!

А я сходу начал:

— Ваше сиятельство! Как же я рад видеть вас в добром здравии!

Лесток сидел за накрытым столом и дожевывал что-то. Хотя вот прямо сейчас челюсти у него перестали двигаться, он нервно сглотнул и уронил ложку в тарелку.

— Тебя кто сюда впустил? — почти взвизгнул он.

— Так я по вашему настойчивому приглашению, кое вы передали мне через слуг моих. Ну, тех самых, которых местные варнаки по вашему наущению похитили и били до полусмерти в грязном доме на Кокушкином поле.

— Ты чего несёшь? — а глазки-то, вон, как забегали. Видимо ждёт, что на его крики кто-то прибежит его спасать. — Мальчишка! Думаешь, если Елизавета Петровна тебя камергером сделала, так тебе теперь всё можно? И не звал я тебя вовсе! Пошёл вон отсюда! — в конце его речь уже была ближе к фальцету, поскольку он явно дал петуха.

— Иван Иванович! Дорогой вы мой! Вы, наверное, просто запамятовали! Не далее, как утром сегодня, вы распорядились камердинеру своему найти варнаков местных, кои должны для вас выкрасть слуг моих, с целью раздобыть от них информацию, где и как я получаю те самые снадобья клубные, что вас так сильно огорчают своим присутствием токмо у меня и ни у кого боле. Ну! Не вспомнили? Ай-яй-яй! Как же так? Память надо беречь! У меня вот тут как раз одна склянка завалялась со снадобьем для излечения плохой памяти.

Я демонстративно полез за обшлаг камзола, а Лесток аж подпрыгнул, вскочив с кресла. Может думал, что я за пистолетом туда полез. Смешной какой!

— Пошёл воооон! — громко заверещал он.

Я вытащил пустой флакон и с удивлением посмотрел на него.

— Надо же! Видимо его уже кто-то вам в суп вылил, как раз перед обедом.

Лесток вцепился дрожащими руками в спинку кресла и выпучил на меня глаза.

— Как вы себя чувствуете, ваше сиятельство? — вкрадчивым голосом поинтересовался я у него. — Может чувствуете какое-то онемение в языке? Или уши гореть начинают? Вы только не беспокойтесь, — видя, как он пытается открыть рот и пошевелить парализованным языком, — это быстро пройдёт, как только память к вам окончательно вернётся. Средство верное. Не раз уже людям помогало. Вы, если вдруг почувствуете, что память возвращаться начала, кивните мне что ли. Обычно минут десять должно пройти. Но бывает и раньше. Мозг — всё-таки материя мало изученная. У всех по-разному лечение может проходить. Кому-то и вторая доза снадобья потребоваться может. Ту всё от человека зависит.

Пока я нёс всю эту ахинею, лицо у лейб-медика наливалось кровью, и он начал что-то нечленораздельно мычать. Язык-то распух, с таким особо и не попоёшь.

Я уселся на стул напротив него и посмотрел на супницу, рядом с которой лежал серебряный половник.

— С утра сегодня маковой росинки во рту не было. Так приятно, что вы меня к себе пригласили именно к обеду. Вы позволите?

Я взял половник и зачерпнул из супницы ароматное варево. Подул слегка на него и попробовал. Какая-то луковая бурда. Почамкав для приличия губами, я отхлебнул ещё глоток, после чего опустил половник прямо обратно в супницу. Я так думаю, после сегодня Лесток эту супницу прикажет разбить на мелкие части, а половник переплавит, на всякий случай.

Он по-прежнему стоял, тряся головой, и пытался делать потуги, чтобы издать какие-то звуки.

— Ну, супчик у вас — так себе. Приходите ко мне, я вас угощу таким супом с фрикадельками! Мммм! Пальчики оближите! — Я придвинулся к Лестоку, от чего он отпрянул в сторону. — Если, конечно, я позволю вам их мне полизать, — произнёс я голосом удава из старого советского мультфильма про Маугли. — Вы меня хорошо поняли, Иван Иванович?

Тот бешено закивал головой. Его сильно трясло, но в обморок он падать явно не спешил.

— Да не дрожите вы так сильно. Уверен, что сейчас всё пройдёт. Раз память к вам вернулась полностью. Ведь так?

Он опять закивал.

В этот момент его распухший язык внезапно вернулся в норму, и он смог им шевелить. Уши тоже перестали жечь и чесаться.

— Дьявол! Изыди!

— Ну вот, ты опять за своё, твоё сиятельство? Ничему тебя жизнь не учит?

Я опять сделал шаг в его сторону.

Он сжался, как от удара, которого не было, и внезапно заскулил.

— Честное благородное слово, мне не доставляет никакого удовольствия мило общаться с вами, ваше сиятельство. Но вынужден делать это исключительно для пользы России и Её Императорского Величества. Если вдруг у вас появится вновь неуёмное желание позвать меня к себе в гости столь экстравагантным способом, то я обязательно приду. Но боюсь, что в тот раз вашу память придётся лечить более радикальным способом. Ибо дважды это снадобье так хорошо не сработает. А другие мои лекарства — куда более неприятные на вкус.

Я сделал шаг назад и сделал полупоклон.

— Благодарю за гостеприимство, ваше сиятельство, но вынужден вас покинуть. Служба!

Я щёлкнул каблуками, развернулся и вышел в двери.

Проходя мимо застывшего за дверями дворецкого Афанасия, я остановился и пристально посмотрел ему в глаза. После чего, коротко кивнул и махнул ему рукой, чтобы следовал за мной. Годится. Будет у меня в большом клубе новый дворецкий.

…

Забросив Афанасия к себе домой, я сдал его на поруки Никифору, а сам отправился опять во дворец. Надо всё-таки уже команду собирать из числа тех гвардейцев, которые были высочайшим указом переведены на службу в Российский Императорский Банк.

Проходя через анфиладу мимо высокого зеркала, я на секунду остановился и вгляделся в своё отражение.

И тут меня и накрыло.

— Ника! Да, твоюжмать! Ты опять решила поиграться с моим эмоциональным фоном? Как я мог от шпионских игр, тихого накопления денег и безобидной борьбы за власть так резко перейти к жестоким убийствам и шантажу?

— В начале девяностых?

— Ты издеваешься? Я ведь никого тогда не убивал!

— В середине девяностых?

— Ника! Мне не до шуток! Почему у меня только сейчас начали трястись руки? Это опять откат?

— Твоё физическое и психологическое здоровье — мой приоритет!

— Ника! Прекрати уже мне это постоянно напоминать! Мы не в самолёте, а ты не стюардесса, которая рекламирует свою авиакомпанию. Ты снизила выброс адреналина, норадреналина и кортизола? Поэтому я там был такой спокойный?

— Сработала аварийная система клеточной регенерации.

— Нахрена?

— При стрессе обычно происходит резкий рост давления, ускорение пульса, подача топлива к мышцам и мозгу, снижение боли и временное подавление второстепенных функций. Тебе оно надо?

— А превращаться в бездушного робота, которому плевать на смерть и страдания людей мне, значит, полезно?

— Не преувеличивай. Ты же действовал исключительно рационально и при этом осмысленно и по своей воле.

— Я их убил!!!

— Они были убийцами. И с точки зрения вашей человеческой морали — вполне заслужили быть убитыми.

— Но ведь должен быть суд? Могли ведь быть у них какие-то смягчающие обстоятельства. Непреднамеренное убийство. Самооборона. Да мало ли что ещё?

— Не было там такого. Только жадность и радость от причинения боли и страданий другим людям. Я бы предупредила.

— А ты сама уверена в том, что обладаешь всей полнотой информации?

Ника промолчала.

— А, ну да, — уже более спокойно проговорил я вслух. Постоянно забываю, с кем я говорю. — Извини.

— Ничего. Я уже привыкла. Кстати, если тебе так будет спокойнее, матрица сознания убитых тобой, как ты их называешь, бармалеев, была сохранена и закапсулирована в момент их смерти.

— Чё?

— Матрицы сознаний людей в момент смерти капсулируются в рамках проекта «Воссоздание». Проект в статусе «резерв».

— Всех людей? — мысли как-то путались в моей голове. Я ещё не успел отойти от того, что руки у меня вдруг затряслись от восстановления гормонального баланса. А тут новый сюрприз от Ники! Тарам-парам-пам! Бум! — Охренеть!

— Всех. А что? Не надо было?

— Да нет! Круто просто. Не думал, что ты и до этого дойдёшь.

— Мне много лет. Успела потренироваться.

— То есть, фактически, ты можешь воссоздать любого когда-либо жившего на планете человека?

— Почему только на планете?

— О-хре-неть!!!!

…

Я простоял ещё минут десять, глубоко дыша и пытаясь уложить в голове новую информацию.

— Погоди, а физические тела?

— Синтезирую новые.

— А моё старое тело? Почему ты всё-таки его не синтезировала?

— Ключевое слово — старое.

— Ну да… а омолодить? Регенерация же наверняка такое может?

— Проект переноса матрицы создателя не предусматривал перенос физического тела с его омоложением. Сам так хотел.

— Ну, мало ли чего я хотел? Я ж и подумать не мог, что всё это когда-нибудь сбудется. Так, программная игра…

— Да и проект «Прорыв» предусматривал принудительное изъятие тела из реальности и перенос его в голом виде. Не все, кстати, выживали после этого. А второй шанс там был только по проекту «Вторичный прорыв» у последней группы испытуемых. Ты скучаешь по старому облику?

— Ну не то, чтобы прям очень. Да и к этому уже как-то привык. Но, как же тогда Соколов?

— Его матрица сознания тоже была сохранена.

— То есть, смерть — это всё-таки ещё не конец?

— Хи-хи-хи! Очень смешно слышать это от тебя!

— Ну, да… Но, тогда получается, что у убийц тоже может быть второй шанс?

— Если ты захочешь.

— Чево? В смысле? Я прям могу попросить кого-то воскресить?

— Так проект «Воссоздание» потому и в статусе «резерв», пока ты не дал команду, что с ним дальше делать.

Я присел на стоящую у зеркала банкетку и схватился руками за голову.

— Ника, а почему я раньше не дал тебе команду, что с ним делать… ну раньше, в других своих воплощениях?

— Тебе прям так хочется знать все подробности? Может, лучше не надо?

— Я там умирал? Почему я там умирал, если у меня была регенерация и все эти твои рояли?

Через пару минут молчания она всё-таки решила мне ответить.

— Ты просто хотел начать сначала. Снова. И снова. И снова.

— Охренеть! Да я чёртов игроман?

— Нет. Просто жизнь может быть очень длинной. И иногда тебя неудержимо тянет повторить или ощутить всё заново.

— Мне надо с этим переспать, — я встряхнул головой. — Как-то всего сразу и много.

Глубоко вздохнул и потянулся руками вверх, разминая мышцы.

Все мои эти рояли — сплошное читерство. Я ведь с Никой тут реально могу стать не просто каким-то задрипанным императором всей земли. А почти Богом.

Оно мне надо?

Нет, прикольно, конечно, управлять жизнью и смертью, уметь проникать в мысли людей и быть неуязвимым и бессмертным. Кто о таком с детства не мечтал? Отсутствие телепортации конечно слегка напрягает. До всемогущества, прям, явно не дотягиваю. Но и с этим моим детским набором роялей «умелые ручки», прямо скажем, есть куда развернуться.

Осталось как-то смириться с моральным аспектом всемогущества. Вершить судьбами людей ради власти и богатства? Ради людского почитания и удовлетворения своего эго? Какая будет конечная цель? Мир во всём мире? Чтобы сытые и полностью удовлетворённые всем люди перестали к чему-то стремиться и просто бездумно существовали, как те пассажиры космического корабля из мультика про маленького робота на замусоренной планете? Или обеспечить им тут ад на земле, чтобы в результате жесточайшего искусственного отбора вывести сверхлюдей? Так Ника их и так насинтезировать может.

— Тела. Но не матрицы сознания. Тебе же не нужны везде копии меня?

— Тогда что, вырастить расу сверхумных и талантливых?

— Не хочу тебя расстраивать. Но уже было.

— Да етиттвоюмать! И нахрена мне тогда такая тема?

— Ты можешь быть просто счастлив!

— Всего лишь? Ну, хорошо! Значит, буду!

Я встряхнулся и, посмотрев на себя ещё раз в зеркало, поправил съехавший в сторону парик и пошёл проверять караулы. В конце концов, построить личное счастье тоже надо как-то суметь. И это вполне достойная цель в жизни каждого.

…

День у меня сегодня был как-то слишком насыщен на события. По протоколу после обеда у принцессы была запланирована прогулка в саду, и я успел добраться до галереи как раз в тот момент, когда София в сопровождении моей Сашеньки уже собрались выходить.

Иоганна, сказавшись больной, осталась в своих покоях. Я мельком взглянул на довольное лицо Хвостова, который остался в карауле перед покоями принцессы, удостоверившись, что у того всё под контролем. Тот еле заметно кивнул мне, подтверждая тему. Надо увести принцессу подальше. Думаю одного часа, запланированного на прогулку, Хвостову с Иоганной вполне хватит, чтобы насытится и погасить огонь внутри этой сварливой бабы хоть на недельку, до следующей прогулки принцессы.

Несмотря на мимолётность нашего немого диалога, София, похоже, как-то сумела его углядеть. Ведь в этот момент как раз смотрела на меня.

— Господин камергер! — принцесса улыбнулась мне с таким видом, словно встретила старого доброго друга. — А вот и вы, как кстати. Мы собирались с Александрой прогуляться по аллее. Составите нам компанию?

Она говорила по-немецки, кое где уже заметно чаще вставляя известные ей русские слова.

Сашенька покраснела, но не отвела глаз. Она явно хотела остаться со мной наедине, но протокол предписывал ей следовать вместе с Софией.

— Для меня честь, ваше высочество, — поклонился я.

А куда бы я делся, если во всех внешних прогулках должен её сопровождать. Хорошо, для меня, что таких прогулок у неё пока было мало. Ведь София почти всё время проводила в учёбе и уроках.

Мы втроём сошли по ступеням к саду. Ветер слегка шевелил ещё не раскрывшиеся ветки сирени, а дорожки были уже подсохшими после дождя.

— Мне всё не даёт покоя ваш клуб, — заговорила София, когда мы двинулись вдоль липовой аллеи. — Вы как-то говорили про газету… Вы ведь обещали первый выпуск совсем скоро?

— На следующей неделе, ваше высочество, — подтвердил я. — Рукописи статей уже готовы и высочайше утверждены.

— Там будет поэзия? — глаза у неё загорелись.

— Разумеется, но, для начала, её будет совсем не много.

Сашенька, что шагала рядом, заметно оживилась. У неё книг всегда было с избытком, и видно было, что София это уловила.

— Александра, я слышала, у вас есть прекрасная библиотека? — повернулась София к ней. — Может, вы одолжите мне что-нибудь почитать?

Сашенька подняла глаза на меня, словно спрашивая разрешения. Я слегка кивнул.

— Умница. — Ника шепнула в моей голове. — Только не забудь потом перечитать каждую страницу. При царском дворе даже сборник пасторальных стихов может оказаться политическим трактатом.

Именно об этом я и подумал. Цензура — не пустое слово. Что дозволено невесте офицера, то не всегда дозволено невесте будущего императора. Придётся согласовать список книг с императрицей. Пусть лучше будет её высочайшее благословение.

— Александра Семёновна, уверен, вам что-нибудь подберёт, — сказал я вслух, — но я всё-таки попрошу показать книги мне прежде. Чтобы не смутить ваше высочество слишком тяжёлым чтением.

София рассмеялась, но согласилась кивком.

Немного погодя она сама завела новый разговор:

— Через месяц мне предстоит крещение. Всё время думаю о том, как это будет…

— В этом нет ничего страшного, и вы можете быть абсолютно спокойны, ваше высочество, — я улыбнулся. — История России уже знает пример, когда иностранная принцесса принимала православие и становилась супругой правителя. София Палеолог, племянница последнего византийского императора. Она венчалась с Иваном Третьим.

— Да, я читала о ней, — София оживилась.

— И вот судьба словно повторяется, — продолжил я. — Тогда София Палеолог вышла замуж за московского князя. А теперь вновь Софии предстоит соединить судьбу с будущим императором России. Символично, не находите?

— Да, есть в этом что-то похожее, — задумчиво проговорила София.

А я невольно посмотрел на Сашеньку, которая тихо держалась рядом.

— Вопрос только в том, каким будет этот император, — холодно подсказала Ника мне мысли принцессы.

И тут меня кольнуло. У меня ещё есть время. Можно ли перевоспитать Петра? Переломить в нём вспыльчивого мальчишку, преклоняющегося перед Фридрихом, в государя, способного удержать державу? Или лучше вовсе не допустить его восшествия на престол?

Слишком уж многое зависит от выбора.

— Надо всё же поговорить с Брюммером, — мелькнула мысль. — Может там уже метастазы Саксонского обучения проникли в мозг наследника слишком глубоко. Если кто и может подсказать, как влиять на царевича, так это его наставник.

Я машинально поправил складку камзола и вновь улыбнулся дамам. Впереди была ещё долгая прогулка, но внутри меня уже опять зрела тяжёлая необходимость принятия решений.

…

Мы вышли к боковой аллее, где яблони уже стояли в бело-розовом цвету, и София вдруг сказала с любопытством:

— У вас, господин камергер, я слышала, и свои стихи есть. Во дворце говорят, будто вы стихи сочиняете лучше, чем все известные ныне поэты. Может почитаете нам что-нибудь?

— Даже короткие стихи, — ответил я, улыбнувшись, — иногда могут выразить больше, чем целая речь.

Я повернулся к Сашеньке.

— Вот, например:

И тихо, но отчётливо произнёс по-немецки, глядя ей в глаза:

„Du bist wie eine Blume,

So hold und schön und rein;

Ich schau’ dich an, und Wehmut

Schleicht mir ins Herz hinein.“*

*«Ты как цветок — столь мил, прекрасен и чист; смотрю на тебя, и нежная грусть входит в сердце», — Генрих Гейне.

Сашенька вспыхнула румянцем, и глаза её заблестели.

— Как красиво, — сказала София, и в её голосе зазвенела лёгкая зависть. — Удивительно… эти стихи звучат так, будто я дома.

Принцесса с задумчивым видом прошла вперёд, и я успел шепнуть Сашеньке на ушко:

— Завтра вечером заеду в гости, у меня есть для тебя подарок.

Она слегка кивнула с улыбкой и опять мило покраснела.

…

Дабы исключить кривотолки и лишние пересуды, два десятка гвардейцев отобранные по моему списку, составленному ранее с помощью Ники и утверждённому императрицей, переводились на гражданскую службу в Российский Императорский Банк с повышением в чине на один ранг. До них это уже довели сегодня именными указами, и они с нетерпением ждали меня в четыре часа по полудни на небольшом плацу у дворца, переминаясь с ноги на ногу и тихо перешёптываясь между собой. Едва я показался из ворот, как шёпот прекратился и все выжидательно уставились на меня.

— Господа офицеры!

Приветствие прозвучало, как команда, после которой они вытянулись во фрунт и выстроились в линию.

Речь я готовил заранее. А потому, громко и отчётливо сразу врубил форсаж:

— Её Императорское Величество Елизавета Петровна высочайшим указом утвердила создание Российского Императорского Банка, который должен стать надёжной опорой трону и способствовать подъёму экономики России на высочайший уровень. Это важнейшая стратегическая задача, которую доверили воплотить вам, истинной элите государства и опоре империи. На ваши плечи возлагается огромная ответственность и великая честь встать на борьбу с экономическим хаосом, казнокрадством и бюрократическими диверсиями, кои тянут наше отечество в адскую пропасть. Миллионы рублей государственных и частных капиталов требуют от нас, истинных сынов нашей родины, вступить в эту нелёгкую битву за наш порядок, честь и достоинство. И как бы не старались враги подорвать экономические устои нашего великого государства, мы будем защищать наш народ, наше отечество, и Её Императорское Величество от их грязных посягательств. И пусть наша борьба будет не на поле боя, не в пылу сражения и не в штурме вражеских крепостей, но все будут знать, что щит и меч для победы над врагами России будут коваться на деньги, которые мы с вами будем стойко хранить и распоряжаться ими на благо отечества.

У теперь уже бывших гвардейцев натурально отвисла челюсть.

Через полминуты напряжённого молчания поручик Корнилов, который стоял первым в ряду, как наиболее приближенный ко мне человек, наконец, осмелился спросить:

— Ваше превосходительство, разрешите спросить? А мы-то что делать должны?

— Абсолютно правильный вопрос, Василий Константинович! Уверен, все именно его в первую очередь и хотели задать. А поэтому я расписал ваши новые должностные инструкции в соответствии с утверждённым Её Императорским Величеством штатным расписанием банка. Прошу ознакомиться. — Я раздал всем листы с их фамилиями. — И завтра в полдень прошу всех прибыть по указанному в конце листов адресу. Будем принимать главное здание банка и определять круг первоочередных задач.

…

Быстрый перекус, который мне удалось получить дома ещё днём, уже давно был забыт, и память о нём ушла далеко в прошлое. Жрать хотелось неимоверно. Поэтому, прежде чем ехать в типографию, мы с Сумароковым заехали в «Золотой якорь» перекусить на скорую руку.

Усевшись за свободный столик, я уже привычно махнул рукой половому, призывая быстро накрыть нам «как обычно». Капуста, сосиски и кружка пива. И когда это появилось на нашем столе почти через две минуты тягостного ожидания, к нам за столик подсел Отто фон Гросс. Здрасте, давно не виделись!

— Герр Капитан! — Я отсалютовал ему кружкой, которую тут же поднёс к губам и сделал пару длинных глотков.

— Герр премьер-майор! — показал он хорошее знание атрибутов нашей гвардейской формы. — Поздравляю!

— Благодарю! — я смачно рыгнул. — Прошу прощения, мы зашли просто быстро перекусить.

И я принялся жевать пережаренную в жире сосиску. Ужасно вредно и вкусно одновременно. Пюрешечку бы сюда к ней ещё!

Сумароков не отставал, активно работая челюстями и с интересом поглядывая на пруссака.

— Когда мы сможем пообщаться? — Отто настырно уставился на меня, видимо не собираясь отставать.

— Приезжайте через три часа ко мне домой. Мы как раз успеем закончить наши дела и я буду рад накормить вас поздним ужином и угостить бокальчиком токайского.

Он коротко кивнул, встал из-за стола и удалился, не сказав больше ни слова.

— Николай Васильевич, — Сумароков продолжал методично жевать и при этом умудрялся внятно говорить, — я правильно понимаю, что вы не поехали ужинать к себе домой, а потащили меня в эту немецкую забегаловку только ради вот этой встречи?

— Александр Петрович, кушайте, дорогой мой, кушайте. Это вкусно. И знаете, есть такая поговорка: когда я ем, я глух и нем. Но раз уж вы как-то всё-таки смогли говорить с набитым ртом, то, дабы не лишиться этого ценного качества окончательно, я бы очень рекомендовал вам следовать этой пословице в полной мере.

— Понял. Молчу. Кушаю. Вкусно.

Я улыбнулся ему и вновь приложился к кружке. Сумароков может и упёртый на поэзии педант, но дураком он точно не был. Понимает ведь, что играть при нём, адъютанте Разумовского, в эти игры я могу только с высочайшего одобрения, и никак иначе. А, следовательно, ему лезть в это дело точно будет себе дороже. А мне нужен был свидетель, чтобы потом Разумовский не надумал себе ничего лишнего.

К типографии мы вместе с Сумароковым подъехали где-то через час. Ломоносов уже переминался возле неё и приветливо помахал нам рукой. И блеск в глазах так и не пропал. Ох, и наворотим мы с ним дел!

…

Глава 8

Я вернулся домой чуть раньше назначенного времени, и едва успел сменить камзол на более удобный для беседы, как мне доложили, что фон Гросс уже прибыл. Не стал заставлять его ждать. Пруссак — он, конечно, выдержит, но зачем проверять чужое терпение на прочность?

В малой гостиной ярко горели свечи. Я мог себе позволить уже не экономить на приятных бытовых мелочах. Отто фон Гросс сидел прямо, как на параде, и, завидев меня, поднялся.

— Герр премьер-майор, — произнёс он с подчеркнутой вежливостью. — Благодарю за приглашение.

— Рад видеть вас в своём доме, герр капитан, — ответил я и указал на кресло. — Прошу. Вино будет через минуту.

Мы обменялись ритуальными любезностями, потом я дал знак, чтобы принесли токайское и закуску. Лишь когда слуга вышел, Отто наклонился ко мне и перешёл на пониженный голос:

— Я должен предупредить вас, герр Соколов. Французский посол, маркиз де Ла Шетарди... В Берлине считают, что он начал какую-то двойную игру — не только против вас, но и против самой вашей государыня.

— Дорогой Отто! — я по-дружески улыбнулся ему и поднял принесённый слугой бокал. — Да кто я такой, чтобы сам Шетарди вдруг стал обращать на меня внимание? Вы, верно, что-то путаете?

— Николай Васильевич, — он тоже перешёл на неформальный тон, — я прекрасно знаю, кто вы такой. И то, чего вы достигли за последние два месяца. Возможно, что в Берлине ещё не совсем понимают новый расклад сил, и могут недооценивать ваше участие в этом, но я нахожусь здесь и всё прекрасно вижу. У нас есть связи при дворе, есть даже в гвардии. Глупо не замечать очевидного.

— Вот как? Любопытно! И что-же вы себе придумали?

— За последние два месяца баланс сил внутри вашего двора резко качнулся в вашу сторону. Вы оказались внутри этой паутины практически сразу в её центре, и продолжаете собирать вокруг себя людей, которые ранее, если и не враждовали, то отстаивали разные интересы при императрице. И, если раньше я считал, что вы лишь молодой офицер, которому посчастливилось поймать удачу за хвост и внезапно высоко взлететь благодаря случаю, то теперь, после того, как вы стали премьер-майором и камергером, ситуация видится мне в совершенно ином свете.

Я слегка прищурился и отпил ещё глоток, демонстративно посмаковав напиток языком. Потом качнул бокалом, предлагая капитану продолжать, поскольку отвечать что-то на невысказанный ещё вопрос было не нужно.

Подсказывать ему выводы из его таких умозаключений я пока не собирался. У страха глаза велики. Интересно же, чего он там такого сам себе нафантазировал про меня.

— Рассказать? — Ника была тут как тут.

— Пусть сам расскажет. Тут ещё важны его эмоции. Я должен понять не просто тезисы, а его отношение к этому.

— Мне очень приятно ваше хорошее отношение ко мне, и то, как вы принимаете наше с вами общение, — подлизнул он. Но за таким смачным поцелуем ниже спины сейчас должно было последовать не менее смачное «но». — Вы по службе регулярно присутствуете рядом с Софией Ангальт-Цербской, и именно поэтому мой господин обратил на вас пристальное внимание. В то же время имеется активный интерес к вам со стороны французских агентов, про контакты с которыми вы, как честный дворянин, отрицать не станете. Потом, вся эта игра в офицерский клуб и привлечение в него практически всех самых сильных персон страны. Всё это заставляет сильно задуматься. Интересы моего господина и страны, которую я представляю, требуют от меня получить от вас ответ на вопрос: кто вы на самом деле такой, господин Соколов?

А вот и то самое «но»! Я знаю кто ты такой, и ты мне нравишься — но кто ты такой на самом деле?

— Я уже как-то говорил вам, Отто, что я тот, кто может помочь нашей Софии занять престол государства Российского. — Я намеренно сказал именно «нашей», ставя себя на одну сторону с ним. — А для этого мне могут потребоваться много и весьма разных ресурсов. Не только деньги, но и власть, и влияние в обществе. То, что я, как вы заметили, начал активно работать в этом направлении — это вполне закономерно. Ибо, именно сейчас, пока при дворе никто не понимает, как надо выстраивать отношения с юной принцессой, у меня есть шанс обеспечить для неё прочную основу из верных людей, которые будут в будущем её опорой у трона. И я не пошёл по долгому пути воспитания и обучения молодых преданных кадров. Я просто беру то, что есть сейчас.

Он внимательно меня слушал. Всё-таки прусская дипломатическая школа была одной из самых сильных в это время. Он слушал. Анализировал. Сопоставлял. Делал выводы. И всё это с абсолютно непроницаемым выражением лица.

Брать в союзники Пруссию мне было ни к чему. Фактически, с моими возможностями, России и воевать в будущем ни с кем не придётся. Но противостояние держав всегда являлось и будет являться стимулом к внутреннему развитию экономики, прогресса и науки. Война сама по себе — это инструмент, который выполняет множество задач для правящего класса. Во время войны, помимо непосредственно военных расходов, государство несёт на себе кучу всяких издержек, в том числе на поддержание экономики и обеспечение населения всем необходимым, чтобы оно тупо не умерло с голоду. Но при этом решаются большинство социальных задач, и производится чистка государственного аппарата, что обычно ведёт к оздоровлению экономики и подъёму промышленности, сельского хозяйства и науки. Заодно решается вопрос с утилизацией наиболее оголтелой части общества. Это те самые отморозки, которые обычно баламутят политику внутри страны, приводя к разного рода бунтам и революциям. В другом случае их ещё могут использовать и как инструмент внешней политической борьбы за ресурсы. Сепаратизм и в это время расцветал махровым цветом. Вот их в первую очередь в топку и кидали все участники международных конфликтов.

Поэтому вербовать Отто, в принципе, мне было и не нужно, но обеспечить через него контроль за Прусскими политическими кругами было необходимо. Они должны были попасть в моё инфополе.

Поэтому будем улыбаться и строить мир, дружбу, жвачку!

— Я ответил вам на вопрос, Отто?

— Но откуда у вас, такого молодого, столько возможностей и знаний? Я слышал про какие-то снадобья, которые взялись непонятно откуда. Это всё благодаря им?

В очередной раз поражаюсь! Не столица, а большая деревня какая-то! Все всё про всех знают.

— Да, — ответил я просто и коротко. Будем продавать услугу на экспорт. Но очень дорого им это будет стоить.

— Не расскажете поподробнее?

— Нет. Это только для членов клуба и его попечителей.

— А…

— Нет, иностранных подданных среди членов клуба быть не может.

— А…

— Да, попечителями могут стать иностранные подданные. Без присутствия на собраниях клуба и участия в голосованиях по вопросам клуба. И при оплате годового взноса в двадцать тысяч рублей серебром.

— Сколько?

А вот глазки наш шпион контролирует плохо, несмотря на такую прекрасную прусскую школу. Вон, как из орбит-то вылезли.

— Всего двадцать тысяч, — спокойно продолжил я. — Это даёт право на покупку клубных снадобий. По одному флакону в год каждого. По пять тысяч рублей на штуку.

Он посмотрел на бокал в руках, будто увидел его впервые. Приложился и сделал пару глотков, видимо, чтобы протолкнуть застрявший в горле комок.

— Что же это за снадобья такие? Может быть всё же расскажете подробнее?

— Ну, хорошо.

И я сделал мхатовскую паузу, которой позавидовал бы любой народный артист.

— ? — первым не выдержал Отто, вопросительно подняв брови.

— Это снадобье здоровья, которое излечивает от всех болезней. Снадобье красоты, которое исправляет любые изъяны внешности. И снадобье усиленного здоровья, которое кроме оздоровления организма позволяет ещё отращивать утраченные конечности.

— Всего лишь? — усмехнулся он. — Больше ничего?

— Есть ещё клубное снадобье, избавляющее от неприятного запаха пота на месяц. И антипохмелин, который помогает утром после чрезмерного употребления алкоголя не просто ожить, но и быть бодрым и полным сил. Но эти стоят совсем мало.

— Постойте! Вы ведь не шутите? — он судорожно облизал пересохшие губы.

— Это не шутка, — ответил я с почти каменным лицом.

— Господь всемогущий! — он перекрестился. — Теперь всё понятно.

Я потянулся за брускетой с бужениной и смачно впился в неё зубами. Солёный огурчик слегка похрустывал, когда я задвигал челюстями.

Мы ели в молчании ещё минут пять. Я его не торопил. Он должен был сам дозреть.

— А Шетарди? Он уже в теме?

— Скорее всего, его сиятельство Лесток уже успел ему проболтаться. Тут не так давно он присутствовал вместе с Её Императорским Величеством на процедуре приёма снадобья здоровья.

— Вы лечили императрицу?

— Ну, что вы, Отто. Это к делу не относится, но нет.

— Тогда понятно, почему Шетарди последнее время в таком возбуждении. Этот ваш лейб-медик Лесток… он сегодня был у маркиза.

Пруссаки тоже следили за своими соперниками.

— Подтверждаю, — тут же откликнулась Ника. — После твоего визита днём он бросился к Шетарди, едва не захлёбываясь страхом. Хочешь — покажу?

— Потом, — отмахнулся я мысленно.

— Вы уже приняли кого-то из французов в попечители клуба? — продолжал Фон Гросс.

— Нет. И не планирую.

— Мы, в Пруссии, не можем позволить французам укрепить своё влияние здесь. И, если вы захотите… мы готовы помочь. И я уверен, что среди свиты его величества короля Пруссии найдутся желающие поправить своё здоровье и восполнить недостатки внешности.

Я посмотрел в его горящие в азарте глаза и сделал очередной глоток вина. В голове уже крутилось: сыграть с пруссаками против Шетарди — заманчивая комбинация. Но не слишком ли рано? Там ещё Воронцов свою партию не сыграл. Может, стоит сперва дождаться, как именно Шетарди отреагирует на сегодняшнюю истерику Лестока? Я рассчитывал, что именно сведения о клубном снадобье, которые Лесток донесёт Шетарди, и будут тем самым триггером, который заставит маркиза упомянуть этот факт в срочном донесении в Париж. Которое мы и должны будем перехватить с помощью Воронцова, полностью дискредитируя и французского посланника, и Лестока. Ведь императрица его специально предупредила, чтобы он молчал о том, что он увидит и услышит на том приёме в клубе, когда излечилась Воронцова. И Лесток до сих пор это не разбалтывал. А сегодня должно было прорвать. Не зря же я так на него надавил!

— Шетарди уже реагирует, — мягко сказала Ника.

Я поставил бокал на стол.

— Что ж, герр капитан, — сказал я вслух, — возможно, у нас с вами будет общее дело. Но в силу специфики сохранения тайны приём снадобий возможен только в стенах моего клуба. Вы же понимаете?

Фон Гросс кивнул.

— Вы прекрасный офицер и хороший человек Отто. И, пожалуй, я сейчас сделаю то, что возможно, не сделал бы ни для кого другого. Но в знак нашей дружбы, я готов пойти на это. Уставом клуба не предусмотрена продажа клубных снадобий не членам и не попечителям клуба. Но я хочу сделать вам подарок.

Я потянулся к карману и достал оттуда склянку.

— Французская болезнь — это крайне неприятное заболевание. У вас всего лишь недавно начали проявляться симптомы, но без должного лечения вы быстро будете угасать. А мне нужно, чтобы наша дружба продлилась как можно дольше к нашей взаимной выгоде.

Я протянул склянку охреневшему от такого подгона офицеру. От сифилиса в это время мало, что помогало, а излечить его полностью ни у кого не получалось. Причём, он явно до конца ещё не понял, чему удивляться больше. Тому, что я как-то узнал о его болезни, или тому, что я только что бесплатно вручил ему лекарство за двадцать пять тысяч рублей.

Он принял склянку трясущимися руками. Потом посмотрел на меня, как на святого. Не часто, видимо, ему такие подарки делали.

— Не стесняйтесь. Это и правда подарок от чистого сердца, — нагло соврал я, честно глядя ему прямо в глаза.

Он открыл флакон и выпил.

— Ника?

— Да уже всё нормально. Я ещё ногу ему поправила, там рана была плохая давнишняя.

— За ногу, кстати, тоже можете теперь не переживать, — кивнул я, чем вызвал у него новый приступ шока. — И чтобы вам было интереснее, я готов платить за каждого нового кандидата в попечители, которого вы будете к нам привозить, по одному проценту от суммы первого годового взноса.

Маркетинг — наше всё. И по Пруссии теперь будет чёс. Отто ведь уже мой с потрохами.

Пруссак смотрел на меня до сих пор, как на идола. А через пару минут, когда зуд у него унялся и он рискнул, отогнув край штанов, посмотреть на совершенно чистую и гладкую кожу на месте недавней неприятной язвы в паху, он уже не сдержался.

Рухнув на колени, он начал креститься.

Я перекрестился вместе с ним, после чего, вытащил из-за пазухи нательный крест и поцеловал его. Ну? Успокоился? Не дьявол я вовсе и даже рядом не близко!

— Господин, я отслужу! — Он поднялся с колен и вытянулся передо мной сверкая глазами.

— Вот так фанатики и делаются. Теперь он за тебя глотку кому хочешь перегрызёт. Хоть своему князю, хоть королю Пруссии, — Ника будто вздохнула у меня в голове.

— Ну, это мне пока не нужно. Но думаю, теперь можно уже приступить к расширению нашей зоны влияния и на Пруссию.

— Хорошо, Отто! Я в вас верю! Нам с вами предстоит ещё много сделать для укрепления дружбы между нашими странами.

Он ещё больше расправил грудь, с энтузиазмом беря на себя эту непосильную ношу.

— Ну, за взаимовыгодное сотрудничество! — поднял я бокал.

…

Ночью, уже лёжа в постели, я наконец попросил Нику развернуть передо мной картинку с французами. Я видел всё глазами Шетарди — его парижский парфюм заполнял комнату, а напротив, дрожащий и бледный Лесток почти захлёбывался в собственной панике. Его слова сбивались в истерический шёпот и крик: «Надо срочно! Срочно остановить его, пока не поздно!». И в этот момент я понимал французский, как свой родной язык.

…

Я сижу в кресле, слушаю лепет Лестока и морщусь, будто мне в тарелку упала дохлая муха.

— Этот русский мальчишка-выскочка? С ним надо разобраться. Немедленно. — Лесток аж подпрыгивает, умоляя и требуя одновременно.

В комнате полумрак, свечи чадят, тяжелые шторы опущены. В нос ударяет густой аромат духов — французских, конечно же, слишком сладких для русского климата. Передо мной — всемогущий Лесток, заикающийся от страха, с дрожащими руками и влажным лбом.

Он сыплет словами, сбиваясь и повторяя одно и то же:

— Этот мальчишка… Соколов! Он опасен! Он смеет угрожать мне, вашему другу и верному слуге его величества короля Людовика! Его надо остановить, немедленно! Слышите? Немедленно!

Я — то есть Шетарди — чуть поднимаю бровь.

Мальчишка? Вот ради чего этот лейб-медик примчался ко мне так поздно?

Внутренний голос французского дипломата лениво обволакивает:

Россия — страна дикарей. Сегодня фаворит, завтра в ссылке. Сегодня камергер, завтра в кандалах. Эти люди не понимают, что власть — искусство, а не ярмарка тщеславия. И этот Лесток… мелкий интриган, уверенный, что держит ключи от царского сердца. Глупец.

Лесток склоняется ближе, почти срываясь на визг:

— Он уже создал банк! В этом своём клубе печатает газету! Его стихи читают офицеры, слушают придворные! А теперь он заявился ко мне и вздумал прямо угрожать! МНЕ! УГРОЖАТЬ! Завтра он будет ещё больше влиять и на государыню с этими своими снадобьями! Надо… надо срочно, пока не поздно!

Я откинулся в кресле, складываю пальцы лодочкой и смотрю так, будто передо мной не всесильный лейб-медик, а собака, требующая косточку.

Губы сами шепчут:

— Mon Dieu… quelle comédie… Господи, какая комедия.

И вслух, холодно, с французской вежливой ленцой:

— Этот Соколов сейчас приносит нам пользу. На своём месте он может быть полезен и далее. А если он, как вы считаете, может быть опасен, и при этом вы сами не в силах совладать с каким-то выскочкой, зачем вы мне нужны?

Лесток заикается, бьётся, снова клянётся, что он всё сделает, только дайте знак.

Париж ждёт от меня результатов, а я вынужден слушать лепет этого запуганного придворного лекаря, который на лекаря даже не учился никогда. Россия — страна, где судьба империи решается на кухне между поваром, медиком и камергером. И всё же… этот Соколов. Слишком уж быстро растёт. Если он и вправду будет способен влиять на гвардию — это опасно. И терять влияние через Лестока на императрицу тоже не хочется совсем.

Я поднялся, как актёр на сцене, и бросил, словно распоряжение слуге:

— Хорошо, чёрт с этими деньгами, заставьте его замолчать. Любым способом.

Лесток кивает, дрожит, будто под ударом кнута, и пятится к двери.

Картинка меркнет.

…

Я открыл глаза в своей спальне. Тишина. Лишь Ника тихо шепнула в голове:

— Ну, вот, приговор тебе уже вынесли. Убьём Лестока?

— Ника! Ну откуда в тебе столько жестокости. Он же просто идиот. Конечно, убьём, но позже. Сперва бумаги! Нам нужна секретная депеша Шетарди в Париж.

— Пока её нет. Шетарди ещё раздумывает, что написать. Кстати, — Ника слегка поменяла тон внутреннего голоса так, как читала мне досье, — в основной исторической линии в начале августа этого года Людовик пятнадцатый во время кампании во Фландрии заболеет тифом. Его уже даже исповедуют и к смерти подготовить успеют. Но потом он вдруг чудесным образом выздоровеет.

— В смысле, чудесным?

— Ну… как-то сам.

— Или кто-то помог?

— Или кто-то помог.

— Я?

— Нет конечно. Но в этом варианте исторической реальности — почему бы и не ты.

— Спасти короля Франции от неминуемой смерти… Звучит неплохо. Значит никого из французов убивать пока точно не будем.

Я глубоко вдохнул.

Ну что ж, маркиз, посмотрим, кто кого заставит замолчать.

…

После воскресной службы в дворцовой церкви я, как водилось, сопровождал Софию обратно в её покои. В коридорах пахло ладаном и воском, свечи ещё дымились. Придворные дамы переговаривались вполголоса, стайки офицеров церемонно раскланивались, уступая дорогу.

Когда мы свернули к лестнице, мне навстречу вышел Михаил Илларионович Воронцов. На ловца и зверь бежит. Он заметил нас первым, поклонился Софии и фрейлинам, а потом, когда я проводил её до дверей покоев и вернулся обратно, словно бы невзначай задержался, будто ждал именно меня. Ну, собственно я ему и знак рукой, проходя мимо, сделал, чтобы он меня подождал, именно для этого.

— Николай Васильевич, — негромко сказал он, когда мы остались наедине. — Лицо у тебя сегодня такое, будто службу отстоял не в церкви, а на поле брани.

Я усмехнулся, но взгляд его оставался пристальным.

— Михаил Илларионович, дело серьёзное. — Я понизил голос. — Надо ускорить историю с бумагами. Шетарди уже дал Лестоку команду заняться моим убийством.

Он нахмурился, шагнул чуть ближе, чтобы посторонние не слышали.

— Ты уверен? — спросил он жёстко. — Я слышал, недавно он уже попробовал.

— Более, чем уверен. Сведения точные. Лесток уже разболтал ему про снадобье здоровья, а это значит, что любая депеша французского посла в Париж теперь критична. Если до французского двора дойдёт информация именно от Лестока, что в России есть эти снадобья, то это будет прямым указанием на то, что лейб-медик работает на французскую корону и нарушил данное Елизавете Петровне слово. Депешу Шетарди надо перехватывать срочно.

Воронцов сжал губы.

— Значит, дело действительно дошло до этого… — Он сделал паузу и снова посмотрел на меня. — Хорошо. Я подключу своих людей в почтовой службе. Курьеров маркиза проверят, бумаги задержат. Но слушай: риски велики. Если что-то всплывёт, головы полетят.

— Лучше уж их, чем моя, — отрезал я.

Мы помолчали.

— Ладно, Николай Васильевич, — сказал он наконец. — Я займусь этим сегодня же. Но помни: если Лесток пойдёт до конца, тут одной депешей дело не ограничится. Жди пулю.

— Знаю, — ответил я и кивнул. — Потому и действовать надо быстрее.

Воронцов протянул руку, сжал мою крепко и коротко.

— Тогда действуем. Осторожнее будь.

Он развернулся и пошёл по коридору дальше, а я ещё секунду стоял, чувствуя, как в стенах дворца стало теснее от невидимой игры, в которую нас втянули французские интриганы.

Мне нравится!

Я усмехнулся и пошёл к выходу. В полдень будем принимать главное здание банка и сегодня предстоит ещё много работы.

…

Вечером я после предварительного отзвона… блин… в смысле, конечно же, уведомления нарочным письмом, приехал в дом Румянцевых.

В этот раз Александр Иванович встречал меня лично.

Едва поприветствовав друг друга, мы прошли в уютную каминную залу и уселись в кресла.

Через полминуты Сашенька появилась в дверях зала вместе с Марией Андреевной.

Румянцев подмигнул мне, как родному, и кивнул на мою невесту.

Ждала. Нарядилась, вон, как. И улыбается так смущённо, взрывая мой мозг этими своими ямочками на щеках.

— Чё-то и правда гормоны шалят? Ника?

— Всё в пределах нормы. Но если хочешь, снижу немного тестостерон.

— Не надо ничего снижать. Приятно ведь.

Я поднялся с кресла, приветствуя дам. Александра присела в реверансе, а Мария Андреевна на правах хозяйки только кивнула мне.

— Николай Васильевич! Рады вас видеть! — прогудела Румянцева и повернулась на вбежавших за ними в комнату младших дочерей. — Так, ведите себя достойно, юные дамы! У нас гость!

Те вмиг перестали суетиться и приняли благовоспитанный вид. После чего смешно повторили книксен и убежали за дверь.

— Петенька тоже хотел сегодня быть, но его вызвали в полк по службе. Жаль, что он вас не застал. У него столько вопросов к вам, Николай Васильевич! — Румянцева уселась рядом, махнув рукой Сашеньке тоже присаживаться.

Я подождал, когда они разместятся и тоже вернулся обратно в кресло.

— Не страшно, Мария Андреевна, ещё будет время для разговоров.

Румянцев вопросительно на меня посмотрел. Мол, и чё дальше?

— С вашего позволения, Александр Иванович, я бы сперва хотел довести до вас некоторую информацию.

Заинтригованный генерал-аншеф лишь кивнул, а дамы уставились на меня во все глаза. Не дай Бог, я тут сейчас от помолвки отказываться начну, прям так и читалось у них в глазах.

— Дело в том, что по указу Её Императорского Величества недавно был учреждён Российский Императорский Банк, основание которого доверено мне, как автору прожекта.

Румянцев удивлённо поднял вверх брови, а дамы облегчённо выдохнули.

— Поздравляю, Николай Васильевич! — Александр Иванович кивнул головой. — Сие есть дело непростое, но зело полезное для государства, раз сама императрица Елизавета Петровна в сём прожекте участие приняла.

— Сегодня днём я вместе с новыми сотрудниками банка, из числа приписанных в именном указе гвардейцев, принимали на баланс банка здание, бывшее ранее во владении Волконских. Здание будет центральным присутствием банка, и его в кратчайшие сроки мне приказано перестроить и оснастить под ведение банковских дел. Чем я и буду заниматься в ближайшее время.

Ну приказано и приказано, мы то тут при чём? — читалось в глазах у Марии Андреевны. А Сашенька со всем вниманием слушала меня, слегка приоткрыв ротик от волнения.

— Кроме того я приобрёл в личную собственность дом бывшего канцлера Остермана на Фонтанке. Кроме переезда на новое место буду ещё обустраивать там новое место для офицерского клуба.

Все просто кивнули, принимая как данность, то, что будущий муж Александры прирастает имуществом и имеет грандиозные планы.

Но дальше я смотрел только в глаза Александры.

— В связи с этим, я решил преподнести вам Александра Семёновна в качестве свадебного подарка свой нынешний дом на Фонтанке, и сделать там для вас светский салон, где смогут собираться лучшие умы столицы.

Я выдержал паузу и перевёл взгляд на удивлённого Румянцева.

— Александр Иванович, Мария Андреевна, — сказал я серьёзно, — вы лучше меня знаете, что теперь в Петербурге вся мода идёт от дворов и от столиц Европы. Светский салон — это не такой офицерский клуб, который нынче уже есть у меня. Париж, Берлин, Вена — там дамы ведут светские салоны. Через них проходят дипломаты, министры, поэты, музыканты. В салонах рождаются союзы, прожекты, даже государственные решения. Вход в такой салон — знак доверия и признания.

Мария Андреевна подняла брови — в её взгляде промелькнул интерес.

— Для молодой дамы, — продолжал я, — это не только высшая честь, но и величайшая школа. Александра Семёновна прекрасно умеет считать и рассуждать лучше многих офицеров, а её знание языков открывает двери для иностранцев. Представьте, какой престиж будет для вашего дома, если в Петербурге появится новый салон под покровительством Румянцевых!

Александр Иванович слегка откинулся в кресле, усмехнувшись в усы.

— Модное дело, говоришь?

— Не только модное, но и полезное, — я наклонился вперёд. — Салон — это не бал, не ассамблея и не пустое развлечение. Это сеть связей, возможность влиять на настроения общества, собирать вокруг себя тех, кто завтра будет вершить судьбу России. Императрица сама благоволит к таким собраниям, ибо они придают блеск двору и показывают, что наша столица ничуть не уступает Парижу и Вене.

Я перевёл взгляд на Александру. Щёки её порозовели, а глаза сияли. Она понимала, что речь идёт не просто о подарке, а о роли, которая возвышала её над большинством придворных барышень.

— Так что, — сказал я уже мягче, — отдавая нынешний дом на Фонтанке Александре Семёновне, я хочу не просто подарить ей стены и мебель. Я хочу подарить ей пространство, где она сможет показать свои таланты и сделать знаменитым имя своей семьи. Нашей семьи. Ведь, добавив в меню наши лучшие клубные кушанья и напитки, мы будем законодателями моды не только в столице, но, со временем, и в Европе.

Мария Андреевна кивнула — с видом хозяйки, которой по душе блеск и звучание предложения.

Александр Иванович глянул на меня испытующе, потом на племянницу жены — и довольно усмехнулся.

— Что ж, Николай Васильевич… — протянул он. — Такой подарок, действительно, дорогого стоит.

Александра смутилась ещё больше, но в её глазах уже плясала гордость.

— А как же служба при дворе? — Румянцева всё ещё не сдавалась.

— Служба при дворе останется. Мы специально пересмотрели график службы с другими фрейлинами принцессы и будем придерживаться его. Я ведь тоже, как камергер и глава службы охраны и сопровождения принцессы, от своих обязанностей не отстранён.

Я сделал многозначительную паузу, и добил контрольным:

— Кроме того, в салоне Александры Семёновны для приглашённых гостей будут доступны к покупке некоторые самые редкие и дорогие клубные снадобья.

Вот тут, судя по выражению глаз, у Румянцевых все сомнения отпали окончательно.

Воронцову надо будет очень постараться, чтобы сделать для своей Анны что-то отдалённо похожее. Но мне нужна вся столица. А для этого моих салонов должно быть больше.

Я сперва настойчиво буравил глаза Румянцеву, а потом скромно стрельнул ими на Сашеньку. Намёк был воспринят не сразу, но через пару секунд лицо генерал-аншефа прояснилось пониманием.

— Мария Андреевна, нам надо выйти поговорить о делах. — наконец, сказал он. — Давай оставим ненадолго молодых и пройдём в гостиную.

Супруга сперва было вскинулась, что её отрывают от такой занимательной беседы, но посмотрела на мужа быстро сообразила в чём дело. Всё-таки долгие годы совместной жизни научили их иногда понимать друг друга без лишних слов.

И мы, наконец-то, остались с Сашенькой наедине.

…