Восхождение Великой. Книга 2: Алгоритм империи.

Дисклеймер

Данная книга является художественным вымыслом автора, не пропагандирует и не призывает к употреблению алкоголя, табака, наркотиков, смене пола, нетрадиционным отношениям, межнациональной розни, религиозным конфликтам и другим действиям, запрещённым законодательством РФ.

Имена, персонажи, события и места их действия, а также упоминаемые в сюжете произведения искусства, а также тексты песен или стихов, являются вымыслом автора и не имеют ничего общего с реальными людьми, событиями и известными читателям произведениями искусства или любого другого творчества. Ну может кроме отдельных букв или некоторых словосочетаний. Но такое сходство - это явная случайность.

#

Глава 1

6 апреля 1744 года. Пятница. Вечер.

Второй пятничный вечер офицерского клуба на Фонтанке я начинал не в зале с вином и музыкой, а в небольшом кабинете на первом этаже моего дома, куда приводили кандидатов на вступление в клуб, чтобы не мешать отдыху и разговорам уже действительных членов клуба.

Я сидел за столом вместе с Корниловым и Рябцевым, которых я на прошлой неделе выдвинул в правление клуба, что и было принято всеми его членами тогда же единогласно. На столе лежала книга для записей, стоял подсвечник с пятью горящими свечами и несколько чистых карт клубного образца.

Недалеко на комоде в коробке я положил склянки с клубным зельем от запаха пота. Всем членам клуба в качестве привилегии была доступна покупка двух флаконов в месяц по два рубля за штуку. И практически все члены клуба уже этой привилегией воспользовались.

За дверью уже слышался приглушённый шум гостей, но здесь царила сосредоточенность.

— Ну что, отец, — шепнула в голове Ника, — как в старые добрые времена? Начнём принимать экзамен!

Первым ввели подпоручика Семёновского полка Ивана Ладыжевского. Двое поручителей — добродушные здоровяки из его же полка, которые в прошлый раз одними из первых вступили в клуб, в один голос уверяли, что человек он «надёжный и товарищ верный».

— Смотри внимательнее,— подсказала Ника. В голове послышались строчки из досье кандидата: карточные долги, привычка занимать и отдавать с задержкой.

— Клуб не место для игроков, которые играют в долг и забывают отдавать долги вовремя, нарушая данное слово, — сказал я спокойно. — Слово члена клуба твёрже алмаза. В приёме отказать.

Ладыжевский покраснел, поручители удивлённо переглянулись и пожали плечами. Этим двоим, наверняка, он долги отдавал вовремя.

— Николай Васильевич?

В клубе все общались без чинов, а потому и возмущение поручителей было высказано во вполне дружеской, но категоричной форме.

— Господа? Чтобы не было недоразумений и недомолвок, хочу вас предупредить, что у правления имеются свои достоверные источники информации о кандидатах в члены клуба. А потому все суждения выносятся не просто на основании рекомендаций поручителей, но и при выполнении требований к кандидатам, с которыми вы наверняка успели ознакомиться при вступлении в члены клуба на прошлой неделе.

— Но позвольте…

Подпоручик весь красный пытался что-то возражать, но как-то не очень уверенно.

— Иван Поликарпович Ладыжевский, двадцать три года, гвардии подпоручик Семёновского полка, двадцатого февраля этого года проиграл в карты подпоручику Лазоревскому двенадцать рублей тридцать шесть копеек и два гривенника. С обязательством отдать в течении трёх дней. Долг до сих пор не погашен, и господин подпоручик с того времени этим долгом манкирует. Про карточные долги с предыдущих лет в общей сумме сто шестьдесят восемь рублей с копейками я сейчас говорить и не буду. Просто их много.

— Но, Николай Васильевич! Откуда? — оба Семёновца смотрели на меня широко открытыми глазами и открыв рты.

А на подпоручика было просто страшно смотреть. Он был бледен до зеленоватого оттенка и вдруг начал истово креститься.

— Я же сказал, господа, у правления есть свои достоверные источники информации о кандидатах в члены клуба.

Я посмотрел на Ладыжевского и слегка наклонил голову, прищуривая глаза. Вроде как разглядывая его насквозь.

— Иван Поликарпович? Вы принимаете условия отказа от вступления в клуб? Или мне зачитать ещё про то, как вы нечестно поступили с дочерью купца Маркина…

— Не надо! — почти взвизгнул подпоручик. — Достаточно! Прошу меня простить, господа, мне надо уйти.

Он развернулся к двери и пулей вылетел в неё на почти сведённых судорогой ногах. Колени тряслись так, что его шатало из стороны в сторону.

Семёновцы проводили бывшего своего товарища тяжёлым взглядом и вновь обернулись к нашему столу.

— Господа?

Я вопросительно посмотрел на них и кивнул головой, подтверждая, что к ним самим претензий правление не имеет. Про косяки своего сослуживца они не знали.

Но правила есть правила.

Когда за ними тоже закрылась дверь, Корнилов с Рябцевым повернулись ко мне.

Спокойный покер-фейс, с которым они всю эту сцену сидели рядом со мной, за мгновение испарился и они с выражением крайнего шока уставились на меня.

— А вы как думали? Я тут всех, кого-ни-попадя, принимать буду? Нам такие друзья вовсе не друзья!

— Но откуда?

—Мы тут не в бирюльки играем! Серьёзным делом занимаемся! И без дополнительной информации о кандидатах мы можем очень неприятно сесть в лужу и опорочить наше доброе начинание. А нам слухи про непристойное поведение и нарушение устава членов клуба не нужны. Иначе всё это скоро обесценится и превратиться в фарс.

— Николай! Ты абсолютно прав, и мы с Васей, — Корнилов подтвердил слова Рябцева кивком, — нисколько не против. Но откуда такие точные сведения?

— Ну, что сказать? Талант у меня такой, нужную информацию добывать. С Божьей помощью. Привыкайте!

Я демонстративно перекрестился.

— Ну, спасибо, конечно, за комплимент. Но может не стоило прям так уж религию упоминать? — Ника скромно попыталась указать мне на явное попрание религиозных норм.

— Время сейчас такое! Без Божьей помощи никуда! И чувства верующих я вовсе не оскорбляю!

— Главное, не переборщи! А то, вон, как парни на тебя смотрят.

— Следующий!

…

Следующим был поручик Преображенского полка, Михаил Хвостов. Молодой, смущённый, но держался прямо.

— Храбр на учениях, долги не замечены, дисциплину уважает,— прозвучал в голове шёпот Ники.

— Годится, — произнёс я. — Возражения есть? — Я оглянулся на своих поручиков, сидящих с открытыми ртами после первого конфуза. — Возражений нет. Принимаем.

Корнилов записал в журнал данные нового члена, а я подписал и выдал Хвостову членскую карту после того, как заслушали от него клятву соблюдать устав клуба. и он с поклоном вышел — лицо горело от гордости.

Зал за дверью жил своей жизнью, но после конфузии с подпоручиком Ладыжевским среди поручителей прокатился ропот. И вместе с ним — уважение: видно было, что пустыми рекомендациями тут не пройти. Пару человек даже развернулись и ушли сами.

В этот вечер приняли троих и отклонили двоих. Каждый выходил из кабинета с другим лицом: одни — довольные, другие — мрачные. Но главное — устав клуба отныне казался крепче любых дружеских протекций.

Я подписал протокол приёма новых членов, забрал у Корнилова журнал записей и положил его в комод вместе с оставшимися флаконами зелья.

— Надо будет сейф купить. А то мало ли, найдутся такие, как вон те, которые Лестока обокрали. Слыхали? — Рябцев сказал это вроде как вполне серьёзно, но на лице прям цвела голливудская улыбка.

Оба поручика уставились на меня. Ага! Щаз! Прям детективное агентство на базе клуба откроем, и я буду своими тайными знаниями все преступления века раскрывать? И так, вон, Разумовскому его адъютанта Шубина сдать пришлось, как соглядатая Воронцова. Как бы мне это боком не сыграло и не поссорило меня с Воронцовым.

— Разумовский будет молчать, — откомментировала Ника мои невесёлые мысли. — Но вот, если вдруг они все вместе решат, что ты можешь легко компромат находить на них на всех — это будет не очень хорошо.

— Что? — спросил я у вопросительно глядящего на меня Рябцева. — Понятия не имею, кто это мог сделать!

— Николай! После того, что мы сегодня тут с Васей увидели, ты точно способен всё, что хочешь, узнать!

— Кстати, Николай? — вступил в разговор и Корнилов.

— Вы, друзья мои, хрен с редькой не путайте! Одно дело про гвардейцев, которые кандидаты в члены клуба, информацию собирать. А другое дело, как в Тайной канцелярии, кражи распутывать и воров искать.

— Ну, видали мы, как ты с Шуваловым-то и с его служилыми людьми разговоры ведёшь. Оттуда информация по гвардейцам-то?

— Ты на Тайную канцелярию работаешь? — Рябцев заметно напрягся.

— Скорее, это она на меня работает. — Я как мог убедительно усмехнулся и подмигнул ему.

Вроде успокоил.

Хотя, вон, в глазах уже теперь другой блеск у них появился. Того и гляди, и правда, теперь меня в новые фавориты императрицы запишут с допуском ко всем дворцовым тайнам.

…

В тот момент, когда мы уже собирались закрыть приём и отправиться к Белый зал, дверь кабинета открылась и на пороге возник Пётр Румянцев.

Я заранее предупредил лакеев на входе, пропустить беспрепятственно некоего молодого полковника с именем Пётр Румянцев, который прибудет без членской карты и без поручителей.

В секундной паузе, которая возникла сразу после открытия двери, я успел сориентироваться и приветливо раскинул руки в стороны.

— Пётр Александрович!

Затем я повернулся к поручикам.

— Господа! Позвольте вам представить полковника Воронежского пехотного полка Петра Александровича Румянцева!

Оба поручика почти синхронно кивнули. Вопросов лишних от них не последовало.

Мы поздоровались с новым кандидатом в члены клуба и после того, как я озвучил правлению клуба, что поручителями у молодого Румянцева выступают я сам и генерал-аншеф Румянцев, буквально через две минуты мы уже пожимали руку новому нашему товарищу.

— Тоже по два рубля?

Молодой Румянцев смотрел на флаконы с зельем и краснел.

Видимо, свободных денег у него сейчас после уплаты членского взноса в клуб не осталось совсем.

— Пётр Александрович, — я, видя замешательство будущего генерал-фельдмаршала решил прийти на помощь, — вы можете взять флаконы, а деньги отдать в течении месяца. Членам клуба принято верить на слово!

— Благодарю, Николай Васильевич! Непременно. В следующую же пятницу всё отдам!

Он ухватился за флаконы и, пожав нам руки, вышел в дверь.

— А что, так можно было?

Корнилов смотрел на закрывшуюся дверь и говорил как бы сам с собой вслух.

— Ну а почему нет? Мы же должны доверять членам клуба, не так ли? Слово — крепче алмаза! Так?

— Пожалуй, рановато мы тут закончили всё. Сейчас, как Пётр эту информацию там до всех доведёт, тут у нас ещё человек десять окажутся сразу, которым денег не хватило на зелье.

— Не страшно. Пусть привыкают.

— А, ежели кто не отдаст за месяц?

— Ничего страшного. Просто умрёт.

Поручики уставились на меня в шоке.

— Шучу! Просто лишим клубной карты. Гриш, ты же записал в журнале долг на Румянцева?

— Конечно.

— Надо будет отдельный журнал для денежных вопросов завести. Будешь казначеем клуба?

— Я? — Рябцев даже сглотнул ком, подступивший к горлу.

— Ну, с деньгами ты точно лучше меня разберёшься! — хохотнул Корнилов.

— Ну, это самое! Коли доверите, то могу!

— Вась, доверим ему? Единогласно! Поздравляю!

— Завтра же сейф поедем покупать. Николай, а деньги?

— Дам денег, конечно. А ты в журнале запишешь не только этот мой взнос, но и все предыдущие затраты на клуб. Правлению клуба ведь и оплата за дополнительную службу причитаться должна. Вот и начнём, помолясь, дело сразу правильно вести. Бюджет на месяц я тебе завтра напишу.

— А мы то с Гришкой думали, что просто помогаем тебе в интересном деле. А тут ещё и денег можно получить? Ну ты, Николай, и хитёр!

Корнилов похлопал с улыбкой меня по плечу.

— Может тогда я буду казначеем? — он подмигнул Рябцеву.

— Не-не. Уже поздно. Меня же выбрали единогласно!

Мы дружно рассмеялись и пошли в Белый зал.

…

Среди свечей и вина, уже гудела толпа офицеров. Они пока кучковались по привычке со своими сослуживцами, ещё не привыкнув к тому, что в клубе все равны.

— Господа! — я поднял бокал, дождавшись наступления тишины. — Приветствуем новых членов нашего клуба! Ура!

Все дружно прокричали «Ура» и застучали бокалами.

И именно в этот момент раздался шум у входа — прибыла сама императрица.

Лакеи в дверях едва не попадали в обморок, но устояли видимо лишь из страха получить страшное наказание от меня любимого. Ведь предупреждал всех, что сегодня будет особый вечер, и чтобы слуги не ударили в грязь лицом.

Она вошла в зал не в платье, а в мундире полковника Преображенского полка. Толпа сразу стихла. За ней следовали Бестужев и Разумовский.

Я успел занять место в стороне и приготовиться: теперь начиналась не просто встреча клуба, а проверка на то, чего стоит созданный мною порядок.

…

— Ваше Императорское Величество! — я склонился в глубоком поклоне.

— Ой, брось ты, Николай Васильевич! В клубе же без чинов быть полагается. Так что сегодня я не императрица и даже не полковник Преображенского полка, а просто один из офицеров Русского воинства. Так ведь, Алексей Григорьевич! — Она обернулась к Разумовскому.

— Согласно уставу клуба, матушка, как полковник гвардии можешь даже претендовать на членство в клубе. Так ведь, Николай Васильевич?

— Истинно так, Алексей Григорьевич! Даже поручителей долго искать не придётся.

Все дружно рассмеялись моей удачной шутке.

— Тогда пойдём сразу и вступим. Чего тянуть-то? — Елизавета Петровна вопросительно взглянула на меня.

— Извольте, Елизавета Петровна, пройти в кабинет правления клуба. — Я сделал приглашающий жест рукой в сторону нужной двери.

Императрица сходу приняла условия игры и последовала за мной. Корнилов с Рябцевым чинно замыкали нашу малую процессию.

— Вот тут и тут.

Я указал пером, где ей стоит в журнале поставить подпись под записью о новом члене клуба. Ритуал надо было соблюсти, дабы показать серьёзность процедуры и, следовательно, самого нашего клуба.

— А почему мне золотую карту дал, а не как всем чёрную?

Императрица уставилась на золотистый прямоугольник, который я ей протянул в конце ритуала. На нём, действительно, вместо золотистых букв на чёрном фоне были чёрные буквы на золоте.

— Для офицеров женского пола у нас в клубе только такие.

Я показал ей на расписанный на большом листе устав клуба, который висел на стене. Там действительно была строка о том, что для офицеров женского пола полагается выдавать золотые членские карты.

Я развёл руками, мол, правила такие. Все вокруг прекрасно знали, что в армии больше нет женщин-офицеров, кроме императрицы, а потому лишь слегка ухмыльнулись, прекрасно понимая подоплёку.

— Ох, и хитёр ты, Николай Васильевич! — Императрица, притворно хмурясь, погрозила мне пальчиком. Но потом вполне по-дружески улыбнулась и задала следующий вопрос. — А зелье от запаха где? Могу же теперь купить?

— Согласно уставу клуба, — я опять же кивнул на лист на стене, — владельцам золотой карты полагается десять флаконов в месяц бесплатно! Прошу, Елизавета Петровна, принять привилегию клуба!

Я протянул ей шкатулку со склянками, которую заранее подготовил и хранил тут же в комоде.

Она открыла шкатулку и внимательно осмотрела содержимое. На каждом флаконе, запечатанном сургучом, стояла печать клуба и была привязана на бечёвку бирка с надписью: «Индийское снадобье. Раз в месяц». И моя личная подпись.

Наконец, одобрительно кивнув, она посмотрела на членов правления клуба, которые стояли перед ней на вытяжку.

— Благодарю, господа! А теперь, возможно, кто-то покажет мне, чем же так интересен наш клуб?

— Наш! Слышал? Уже «НАШ»!

— Слышал. Ника, ты вместо фиксации очевидностей давай помогай теперь тему с Разумовским разрулить. А то, видишь, он с каждой минутой всё смурнее делается, видя, как Елизавета радуется.

— Решим. Лишь бы она его сама спеть не попросила.

— Я сам всё покажу! — Разумовский вылез вперёд и повёл императрицу в зал.

— Ну вот, он опять решил инициативу сам перехватить. Пусть. А ты пока Бестужевым займёшься. — И Ника подсветила мне скромно стоящего в стороне вице-канцлера.

…

— Ваше сиятельство!

Я поклонился вице-канцлеру, едва дверь за императрицей и Разумовским закрылась.

Корнилов и Рябцев поклонились вслед за мной.

Бестужев кивнул и продолжил спокойно с улыбкой смотреть на весь этот спектакль.

Вице-канцлер не был офицером. Это был сугубо гражданский чин, но в «Табели о рангах» соответствовал генерал-аншефу в военной службе. И теперь Бестужев явно хотел посмотреть, как я выкручусь в таком интересном казусе. Принять в члены офицерского клуба я его не мог. А не принять — умалить его достоинство, ведь он прибыл по моему приглашению, которое сам у меня и выцыганил. Интриган старый!

Ну, начнём!

— Ваше сиятельство, признавая ваш огромный вклад в дело развития государства и щедрый вклад на нужды нашего клуба, по решению правления клуба, позвольте предложить карту почётного попечителя с номером один. Данная карта, при условии соблюдения Устава клуба, будет не просто служить вам для входа на все клубные мероприятия, но и обеспечит вас всеми привилегиями, как члена клуба, кроме права голосования при выборе членов правления.

Я с поклоном передал конверт с серебряной картой Бестужеву. В присутствии членов правления эта процедура выглядела вполне официально и достойно.

Он так же с улыбкой мне кивнул и молча принял конверт.

— Хитёр ты, Соколов! — тихо, как бы про себя, проговорил он, чтобы слышал только я. А потом, уже громче, чтобы и поручики услышали, добавил: — Я принимаю карту попечителя и клянусь соблюдать устав клуба. — Потом уже опять тише только для меня: — Если только меня тут петь заставлять не будут.

После чего опять ухмыльнулся и вышел в дверь.

…

— Николай?

Оба поручика явно были в шоке от концентрации такого количества событий на миллисекунду времени сегодняшним вечером. То ли ещё будет!

— Он дал на клуб две тысячи.

— О как?

Поручики впали в некоторую прострацию, видимо прикидывая в голове, что им теперь придётся вместе со мной тут такого делать, чтобы как-то отработать эти деньги.

А мне же надо было как-то легализовывать деньги Лестока (теперь уже мои). Значит покажу часть из них для моих соратников-правленцев, как вклад Бестужева.

— А номер один — это зачем?

Рябцев из моей торжественной речи всё-таки смог уловить какие-то детали.

— А чтобы другие попечители потом между собой могли посоревноваться в щедрости. Мы же не офицеров в клуб можем только как попечителей принимать. Женщин кстати тоже, помнишь, Вась, говорили с тобой на эту тему. В перспективе.

Корнилов кивнул.

— Ну так вот, я и придумал, как их щедрость поощрить. Будем делать карточки клубные для почётных попечителей разного цвета, в зависимости от размера их ежегодного пожертвования на нужды клуба. И привилегии разные хитрые придумаем для них. Естественно, при условии соблюдения ими устава клуба. Кроме голосования членов, естественно.

Парни опять зависли, обдумывая новую для себя реальность.

— Это ж какие деньжищи-то будут!

— Воооот! — Я с улыбкой на них посмотрел и похлопал по плечам, чтобы быстрее вернуть в реальность. — А для этого нам надо и петь, и стихи читать, и состязания устраивать, на лучшую песню и стих. И другие разные конкурсы и активности для членов клуба делать.

Судя по мутнеющим глазам, они опять начали было заливать мозги объёмом нерешаемых с их точки зрения задач, когда я вновь похлопал их по плечам.

— Отставить ссать! Всё продумано! Я потом покажу! А теперь, господа члены правления первого самого лучшего клуба Российской империи, вперёд! Нас ждут великие дела!

…

Члены клуба, едва завидев, что мы покинули кабинет правления, сбились в кучки и уставились на меня, ожидая очередного объявления.

— Господа! Мы уже поднимали бокалы за новых членов клуба. Надеюсь, это станет нашей доброй клубной традицией. Но сейчас позвольте поднять бокал за ещё одного члена клуба, который сегодня сделал нам честь, присоединившись к нашему братству.

Все повернули головы на вошедшую в этот момент из Восточной комнаты в Белый зал императрицу в сопровождении Разумовского.

— Елизавета Петровна, как полковник лейб-гвардии Преображенского полка, сегодня почила наше собрание своим присутствием и стала почётным членом клуба. Виват, господа!

— Виват!

Звон бокалов перекрыл громогласное приветствие императрице из почти тридцати лужёных глоток бравых гвардейцев.

Разумовский тоже не отставал.

Когда все выпили, я вновь взял слово.

— А теперь, господа, позвольте представить вам первого почётного попечителя нашего клуба, вице-канцлера Российской империи Алексея Петровича Бестужева-Рюмина!

Все опять подняли бокалы и дружно отсалютовали вице-канцлеру.

Разницу между статусом «почётного гостя» у Воронцова и «почётного попечителя» у Бестужева пока, естественно, не все уловили. Но, судя по ухмылкам на лицах членов клуба, скорее всего подозревали, что такие разные термины введены мною не спроста.

Далее вечер продолжался уже почти ровно.

Кто-то играл в карты, кто-то в бильярд. Императрица вернулась в Восточную комнату, пытаясь перепробовать за вечер все имеющиеся у меня сладкие ароматы в кальяне. Геворг, который там прислуживал ей и Разумовскому, выглядел, как довольная, но уже загнанная лошадь. Нижняя губа уже не тряслась, но глаза были навыкате от стресса.

Бестужев умудрился выиграть две партии в бильярд и ходил теперь довольный, пробуя разнообразные канапе, которые специально для него подносил мой Степан, и запивая их токайским. От шампанского он отказался сам. Видимо отвращение ко всему французскому в нём определило и предпочтение в выборе вина.

В какой-то момент Елизавета прислушавшись к негромким звукам музыки, которую издавали клубные музыканты, и, видимо, вспомнила про то, что ей Разумовский рассказывал про мою песню.

Выйдя из Восточной комнаты, она оглянулась по сторонам, нашла меня глазами, а потом демонстративно повернувшись к своему фавориту громко произнесла:

— Алексей, а спой нам. А то как-то хочется песен. Уверена, господа меня поддержат.

Все взгляды обратились на Разумовского. Он как-то замялся и ссутулился.

— Елизавета Петровна… я же только церковные песнопения знаю. Здесь… как-то невместно.

Повисла тишина. Кто-то уже начал перешёптываться.

— Только попробуй спеть лучше её любимца, — ядовито подсказала Ника. — И можешь сразу заказывать себе панихиду.

Я шагнул вперёд.

Разумовский заметно напрягся, и было видно, что он уже сто раз пожалел, что рассказал Лизе про то, как этот Соколов тут пел.

— Елизавета Петровна, если позволите, — сказал я спокойно, продолжая называть её по имени отчеству, подчёркивая приверженность уставу клуба, — вместо песен я бы хотел сегодня прочитать стихи. Для разнообразия.

Елизавета прищурилась, но улыбнулась и кивнула.

Ну, держитесь все!

Прости меня, Александр Сергеевич! У тебя в этой реальности в будущем наверняка будет ещё много хороших произведений. А мне сейчас нужнее!

Гвардейцы вокруг зашушукались и стали выстраиваться полукругом, желая послушать новое развлечение.

Я поднял голову, дождался полной тишины и начал с выражением и пафосом читать кусок поэмы Пушкина «Полтава» про Полтавскую битву.

«Горит восток зарёю новой.

Уж на равнине, по холмам

Грохочут пушки. Дым багровый

Кругами всходит к небесам

Навстречу утренним лучам.

Полки ряды свои сомкнули.

В кустах рассыпались стрелки.

Катятся ядра, свищут пули;

Нависли хладные штыки.»

Читал я долго, благо, что подсказать в голове текст, который я сам помнил весьма поверхностно, было кому. Ника расстаралась!

Закончил я под оглушительную тишину:

«Пирует Пётр. И горд, и ясен

И славы полон взор его.

И царский пир его прекрасен.

При кликах войска своего,

В шатре своём он угощает

Своих вождей, вождей чужих,

И славных пленников ласкает,

И за учителей своих

Заздравный кубок подымает.»

И демонстративно поднял в конце свой бокал, показывая, что можно рассматривать завершение поэмы, как тост.

Никто поднимать бокалы вслед за мной не стал.

В зале стояла гробовая тишина.

— Ну вот и всё! Трындец тебе теперь! — в этой тишине тихий голос Ники у меня в голове прозвучал, как набат.

Затем раздались хлопки.

Сперва редкие, будто неуверенные. Но потом все постепенно начали просыпаться от транса, и овация захлестнула весь зал.

По щекам Елизаветы текли слёзы.

И плакала не одна она. Почти у половины офицеров в клубе были мокрые щёки.

Разумовский тоже рукоплескал вместе со всеми и на его лице уже не было никакого прежнего недовольства. Он раскраснелся и хлопал ладонями так, будто пытался разжечь ими огонь.

Я ещё раз отсалютовал бокалом в сторону офицеров и поклонился императрице. Клуб постепенно превращался не только в место для отдыха, но и в инструмент. Инструмент влияния, которым я очень хорошо умел пользоваться.

А через полчаса в зал вошёл Воронцов. И сходу, отыскав меня глазами, не замечая, казалось, больше никого вокруг, он направился прямиком к моей скромной персоне.

…

Глава 2

Вчерашние мои мысли про роль Ники в моей второй жизни и её возможные многократные пробные версии я всё-таки решил не развивать. А смысл? Ну были у Ники эксперименты с переносом моего сознания в прошлом. Удачные или нет — какая теперь разница, если я про них ничего не помню. Но, однако, одна мысль у меня в голове засела плотно: я действительно могу эту реальность менять. Менять историю. Не основательно, а так, по мелочи. Чтобы не портить основную историческую линию, оставляя за собой козыри послезнания исторических событий. Поэтому я и решил сегодня не сдерживаться и вдарить стихами Пушкина по неокрепшим мозгам туземцев. Гений Саша Пушкин потом ещё стихов напридумывает, а мне реально сейчас нужнее.

Елизавета подозвала меня к себе и долго с придыханием говорила, насколько она впечатлена услышанным. Я скромно потупив взор улыбался и поддакивал в такт, периодически бросая взгляды на красного, как варёный рак, Разумовского. Впрочем, никакого негатива от него не исходило. Фаворита и правда сильно зацепили стихи. Всё-таки, что бы так ни говорили завистники, личность он был творческая и на поэзию реагировал соответственно.

Воронцов вошёл быстро, с тем уверенным видом, будто весь зал ему принадлежал. И только шагнув вглубь, среди густой толпы гвардейских мундиров он заметил императрицу. Елизавета стояла рядом со мной чуть в стороне, и хоть на ней был мундир полковника Преображенского полка, но не заметить сияния её лица было невозможно.

Воронцов остановился, побледнел, а затем резко покраснел. Склонился чуть ли не в полупоклоне и зачастил извинениями:

— Ваше императорское величество! Простите… я не заметил… то есть… позволено ли мне здесь?..

Елизавета улыбнулась мягко, но глаза её блеснули сталью.

— Здесь сегодня все равны, Михаил Илларионович, — она подчеркнула слово, напоминая ему, что никакой чин не выше правил клуба. — Вы же, как я слышала, почётный гость клуба? Прошу вас, чувствуйте себя свободно.

Толпа офицеров тихо зашумела, ловя каждое слово. Воронцов же ещё больше сконфузился, но сделал вид, будто всё так и задумано.

— Да-да, конечно! Прошу прощения! Николай Васильевич! — поспешно обратился он ко мне. — Мне бы… мне бы переговорить с вами… дело срочное…

— Ага, вот и клюнул, — ехидно подсказала Ника. — Давай, отец, теперь выжимай всё по полной.

Я сделал полупоклон императрице и Разумовскому, как бы извиняясь, что вынужден прервать беседу с ними и ненадолго их покинуть, и отвёл Воронцова в сторону, к нише у окна.

— Внимательно вас слушаю, Михаил Илларионович?

Воронцов понизил голос:

— Николай Васильевич… то снадобье, которое вы дали… оно действительно чудесное. Но двух флаконов… — он замялся, — недостаточно. Выручите. Мне нужно хотя бы двадцать… нет, тридцать.

Я сделал вид, что удивлён и слегка оскорблён.

— Михаил Илларионович, у нас ведь строгий порядок: почётному члену клуба, как и почётному гостю — не более трёх флаконов в месяц. Нарушим правило — и весь устав потеряет вес.

Он замотал головой.

— Я готов заплатить! Сколько угодно!

Эк его жена припёрла!

— Деньгами? — я покачал головой. — Простите, но деньги тут не главное.

Воронцов напрягся. Я видел, как он судорожно ищет, что ещё предложить.

— Ну… услуги? Поддержка? Я ведь могу…

— Поддержка, говорите? — я чуть прищурился. — Скажу прямо: теперь, когда её императорское величество сама состоит в клубе, оказывать мне помощь — звучит, мягко говоря, скромно.

Воронцов покраснел ещё сильнее.

— Но я… — начал он, и тут Ника тихонько подсказала:

— Жми, отец. Он уже готов. Скажи, как тогда прорабатывали, что нужны не связи, а инструменты.

— Граф, — перебил я его. Хотя графом по законам Российской империи он пока формально и не являлся, поскольку был пожалован графом Священной Римской империи грамотой императора Карла VII буквально три недели назад, а в России подтверждение ему этого титула будет только в июне. И на этом я тоже скоро ещё успею сыграть. И я продолжил, глядя на его раскрывшиеся в удивлении глаза. — Вот что. Если вы хотите получить особую привилегию, вы должны сделать вклад в дело, которое укрепит наш клуб и принесёт пользу всей гвардии.

Он поднял брови.

— Какой вклад?

Я сделал паузу, словно обдумывая, и произнёс:

— Газета. Печатное слово. У нас есть «Санкт-Петербургские ведомости», но, скажем прямо, это скучная бюрократическая бумага. А вот если появится приложение… небольшой листок, в котором будут печататься стихи, рассказы, наставления… это станет голосом офицерства. И вы, граф, могли бы помочь нам с типографией.

Он заметно оживился:

— Типографией? Это можно устроить… У нас ведь на Аптекарском острове есть мастерские… Я мог бы поговорить…

— Вот и прекрасно. — Я улыбнулся. — Вы помогаете нам с печатным словом — мы решаем вопрос со снадобьями. Но, чтобы всё выглядело чинно, вы станете у нас не просто почётным гостем, а почётным попечителем клуба номер два.

— Попечителем?

— Да. У вице-канцлера Бестужева — карта номер один. У вас будет вторая. Карта особая, с правом на особые привилегии. В том числе на дополнительные флаконы. Но… только при условии, что газета действительно выйдет и станет делом клуба.

Он задумался, потом решительно кивнул.

— Договорились.

— Тогда завтра мы составим протокол, — добавил я, — и внесём вас в журнал. А флаконы… получите первые десять. Остальное — по мере выполнения условий.

— Хитёр ты, Соколов! — пробормотал он.

— Учусь у лучших, граф.

Мы обменялись рукопожатием.

Ника тихо фыркнула:

— Поздравляю, отец. Ты только что очень задёшево купил себе инструмент завоевания четвёртой власти.

Я лишь усмехнулся про себя, продолжая держать на лице серьёзную мину.

Когда мы с Воронцовым вернулись в зал, императрица уже успела осушить бокал вина и явно пребывала в хорошем расположении духа. Её глаза всё ещё блестели слезами, но на лице играла улыбка.

— Николай Васильевич, — громко обратилась она прямо ко мне, — мы тут с Алексеем Григорьевичем рассуждали, что стихи, которые вы читали… они должны быть услышаны не только этими молодцами. Вся Россия должна ими гордиться!

Зал дружно одобрительно зашумел.

— Елизавета Петровна, — я почтительно склонился, — это честь для меня великая. Но как донести до всей России? В наш клуб могут войти не все…

Она вскинула голову:

— А вот напечатать! Пусть в «Ведомостях» выйдет. Чтобы и офицеры, и простые люди знали, какие у нас героические традиции!

— Ах, матушка, — поспешил вставить Разумовский, — именно об этом я и думал. Ведь печатное слово — великая сила. Я бы сам хлопотал о том, чтобы стихи Николая Васильевича увидели свет.

— Поздно, Лёша, — ехидно хмыкнула Ника у меня в голове.

На Воронцова было страшно смотреть, но я делал это краем глаза.

Он пребывал в натуральном шоке, поскольку его не было в клубе, когда я читал стихи и он откровенно не понимал, о чём сейчас говорит императрица, но чётко понимал, как я его развёл на типографию.

Я сделал вид, что скромничаю:

— Алексей Григорьевич, если вы соизволите, мы могли бы при клубе завести небольшую газету. Не только стихи, но и наставления для молодых офицеров, поучительные истории от бывалых и заслуженных воинов… Всё то, что будет укреплять дух армии и народа.

В зале послышалось одобрительное гудение. Молодые офицеры тут же зашептались: «Вот бы и мои строки напечатали!», «А наставления — это ж, как учебник будет?!»

Елизавета хлопнула в ладоши:

— Великолепно! Делайте, Николай Васильевич. Я сама распоряжусь, чтобы вам помогли с бумагой и печатниками.

— Видите ли, Елизавета Петровна, буквально только что, — я сделал полупоклон в сторону охреневающего Воронцова, — Михаил Илларионович, который сегодня стал почётным попечителем нашего клуба, предложил мне основать клубную типографию, где начать печатать такую газету. И я, как председатель, безусловно принял это предложение, как идущее на пользу не токмо членам клуба, но и всему отечеству.

— Вот как?

Елизавета с одобрением посмотрела на расправившего плечи Михаила Илларионовича и кивнула.

— Весьма похвально, что вы тоже неравнодушны к стихам, кои возвеличивают нашу армию и поднимают дух воинов наших.

Воронцов нихрена не понял, поскольку никаких таких стихов и не слышал вовсе, но гордо выпятив грудь пафосно ответил:

— Безусловно, Елизавета Петровна! А как может быть иначе! Все мы за отечество наше радеем, прилагая все силы.

После чего посмотрел на меня и так же чинно кивнул.

— Тем паче, что ехал сюда сегодня, специально, чтобы поддержать Николая Васильевича в этом начинании.

— Вот ведь, как выкрутил! Учись! — Ника даже изобразила восторженное поцокивание несуществующим языком.

— Ага! Это ему у меня ещё поучиться надо будет!

Я повернулся и императрице, всем своим видом показывая, что всё о чём мы говорим сейчас вместе с Воронцовым — есть чистая правда.

— И мы, как члены клуба, высоко оценили вклад Михаила Илларионовича, как почётного попечителя клуба, в основание клубной типографии в размере трёх тысяч рублей.

На лице Воронцова, который уже было праздновал очередной свой дипломатический триумф, внезапно большими буквами всплыло слово: СУКА!

Но давать заднюю было уже поздно.

Еле сдерживая поток матерной брани, он ещё раз вежливо повернулся к императрице, и в ответ на её удивлённый и одновременно восхищённый взгляд склонил голову в почтительном поклоне.

— Браво, Михаил Илларионович! Не ожидала от вас подобной щедрости, но в силу того, что стихи господина Соколова произвели сегодня на всех такое незабываемое впечатление, я, пожалуй, готова буду поддержать вас в этом вашем благородном порыве.

Она повернулась к Разумовскому.

— Алексей Григорьевич!

— Так точно, матушка, уже записал. Три?

— А давай четыре тысячи. Всё-таки у меня ныне золотая карта клуба. А это дорогого стоит!

— Охренеть! — голов Ники был тихим и как будто вовсе не немного удивлённым. — А вот это поворот. Да за такие деньги можно и не одну типографию открыть. Тебе только что подкинули корону четвёртой власти. Лови! Может сразу деньги печатать начнём? Это же почти то же самое!

Воронцов после этих слов расцвёл опять, как бутон лотоса. Во его взгляде уже читалось: «Хрен с ними, с деньгами, вот стану вице-канцлером, ещё больше наворую!»

Бестужев, всё это время молча стоявший в стороне, наконец сделал шаг вперёд. Его голос звучал мягко, но с той самой холодной сталью, что умели слышать только опытные придворные:

— Елизавета Петровна, конечно, права. Но позволю себе заметить: каждое печатное слово — это политика. Газета при клубе, если она будет распространяться широко, станет влиять на умы не хуже самых громких указов. А потому, Николай Васильевич, — он пристально посмотрел на меня, — вам придётся быть осторожным.

Я выдержал его взгляд.

— Именно поэтому, Алексей Петрович, каждый номер будет выходить только при соблюдении устава клуба. А значит, там будет место лишь для честного слова офицеров.

Зал взорвался одобрительными возгласами.

Бестужев слегка мне улыбнулся, но в глазах его мелькнуло: «Хитёр, Соколов, чертяка!».

— А ты, отец, — прошептала Ника, — только что создал первую независимую прессу в империи. И сделал это так, будто сама императрица тебя об этом попросила. Так вот он какой — гений маркетинга!

Я кивнул Елизавете и скромно потупил глазки, признавая её пожелание, как императорский указ.

…

Петя Румянцев весь оставшийся вечер ходил за мной хвостом. В восторженных глазах будущей легенды русской армии застыло немое обожание. Он всё повторял про себя запомнившиеся куски поэмы и потом пытался агитировать нескольких офицеров, так же по кусочкам собиравших воспоминания, чтобы напасть на меня с требованием написать, или на худой конец, повторить им стихи под запись.

Стыдно ли мне было за такой наглый плагиат гениального творения отца русской поэзии? Конечно нет. Во-первых, Пушкин ещё даже не родился. Во-вторых, я решил для себя по намёкам Ники, что данная реальность — лишь точная копия основной исторической линии Земли. То есть, я нисколько не поврежу своими точечными уколами ткань мироздания, и даже, если передавлю тут тысячу бабочек, ничего глобального с этим миром не произойдёт. Поэтому идеи прогрессорства со вчерашнего вечера мне жгли руки. Я даже представлял, что с идеей парового двигателя пристану к Михайло Ломоносову и мы с ним вместе двинем Россию-матушку по пути прогресса к мировому господству.

Тьфу! Лезет же всякая ересь в голову. Токайское что ли палёное?

— Нормальное у тебя токайское. Просто медные трубы начали дудеть в уши, вот тебя и заносит помаленьку не туда… — Ника ехидно шелестела в голове, но я чувствовал, что ей и самой приятно такое внимание к моему плагиаторскому талантищу.

Или она испытывает те же эмоции, что испытываю я? Поэтому и желает мне счастья, чтобы самой им напитаться? Симбионт хренов! Питается моими чувствами? Ника!

— Пожалуй концентрацию этилового спирта в крови следует срочно понизить. Иначе так и договориться можно до абсурда. Вон, на тебя уже и императрица посматривает как-то странно.

— О-ба-на! Ника! Чё-то я какую-то херню начал думать. И в глазах как-то начало подрагивать. Какое там слово у тебя есть, чтобы мне детокс сделать?

— Пусть будет слово «детокс»? Пойдёт?

— Ника! Детокс!

И в буквально через пару секунд я вдруг почувствовал страшную тягу посетить передвижной кабинет, который дворцовые прибыльщики притащили ко мне в дом ещё на прошлой неделе.

— Твоюжмать! Предупреждать же надо!

Скрывая всю гамму чувств на мгновенно протрезвевшем лице, я рванул медленным шагом через весь зал к уборной. Бежать не мог. Невместно. Ещё подумают Бог знает что!

Так и доковылял, еле сдерживая позывы. И когда уже дождался освобождения кабинки и начал процесс освобождения мочевого пузыря, смог, наконец-то, расслабиться и спросил Нику:

— Что это было?

— Детокс. Вывод из организма элементов распада этилового спирта. Через почки, само собой.

— А предупредить не могла?

— Ну извини. Ты отдал команду, не поинтересовавшись побочными эффектами.

— Значит так. Теперь, если вдруг я в следующий раз буду просить что-то такое сделать, ты сперва проанализируй возможные последствия и предупреди заранее о негативных вариантах. Что такое «негативные» надо объяснять? Или мой любимый сверхразум сам догадается?

— Догадается. Принято.

Ну и ладушки.

Уже в более расслабленном состоянии я мысленно прошёлся по организму и понял, что абсолютно трезв. Надо с этим токайским поаккуратнее быть. А то с третьего бокала, вон, чуть не вынесло. Не хватало ещё при императрице тут отчубучить чего. А ведь и правда уже хотел даже «Шальную императрицу» забабахать «а капелла». Тьфу! Вот что алкоголь творит с неокрепшим мужским сознанием.

Судя по звукам, раздавшимся за дверями кабинки, к ней подошёл носорог. Настолько его сопение перекрывало шумы из Белого зала.

— Воронцов тебя дожидается.

— Тоже пописать хочет?

— Ага! И ещё нагадить тебе в руки. Готовься!

Я подтянул кальсоны и открыл дверцу кабинки, уткнувшись носом в разъярённый взгляд Михаила Илларионовича.

— Капитан! Что ты себе позволяешь? Ты понимаешь вообще, над кем вздумал так шутить?

Губы у него дрожали, и на лбу даже выступили капли пота. Переживает вон как! Наверное, из-за денег? Ну, сейчас мы у него систему ценностей слегка подрехтуем!

— Я ни над кем не шутил, Михаил Илларионович! Да и не посмел бы никогда шутить над будущим вице-канцлером Российской империи.

Мой взгляд был абсолютно серьёзен и всё выражение лица свидетельствовало о решимости и твёрдой позиции.

— Что?

Воронцов слегка опешил, и глазки у него забегали.

— Позвольте приватно?

Я взял его под локоток и повёл в сторону кабинетов для разговоров, к курилке, проще говоря. Первая же из них была свободна, куда я его и затащил.

Закрыв за нами дверь, я жестом предложил ему присесть на стоящий у стены диван, а сам подошёл к столику с курительными принадлежностями.

— Раз уж у нас с вами, уважаемый Михаил Илларионович, идёт такой душевный и доверительный разговор, то, возможно, я мог бы дополнительно отблагодарить вас да столь щедрый вклад в клуб кое-какой интересной для вас информацией.

Губы у Воронцова перестали дрожать и пересохли. Как и горло. Он что-то проскрипел, а потом заозирался в поисках графина с водой. Или не с водой.

Посмотрев на его теперь слегка побледневшее лицо, я взял со стола графин и налил в стакан ему воды.

— Что за информация? — наконец смог он выговорить, отхлебнув почти половину стакана одним глотком.

— О, на мой взгляд, эта информация стоит намного, — я сделал внушительную паузу и ещё раз посмотрел ему в глаза, — намного дороже. И о степени её достоверности вам точно волноваться не стоит.

— Да говорите же уже, чёрт вас подери, Соколов!

— В конце июня высочайшем указом вам подтвердят подаренный не так давно Карлом титул графа Священной Римской империи.

Воронцов только кивнул. Это был не такой уж большой инфоповод для него. Вполне ожидаемый. Так что, я добавил уже чуть тише, всем своим тоном намекая на страшную государственную тайну.

— А в середине июля вы станете вице-канцлером.

Воронцов уже ждал похожей фразы и видимо удивился только столь близкому сроку.

— А Бестужев?

— Бестужев будет канцлером.

— Ну да, само собой. — Как бы про себя пробормотал он. Потом посмотрел на меня с лёгким вызовом. — И я должен тебе поверить? Кем ты себя возомнил, капитан? Кто ты такой?

— Ну вот, опять началось? Михаил Илларионович! Слово члена клуба твёрже алмаза! Вы не забыли? Разве я вам когда-нибудь врал? Вспомните про клубное снадобье! Вы же сами ко мне сегодня за ним пришли, а сперва ведь и не поверили!

Я сделал вид оскорблённого и обиженного. Ещё не хватало тут Воронцова на дуэль вызвать за оскорбление чести и достоинства.

— Ну смотри, Соколов, коли соврал…!

— Михаил Илларионович! Со всем уважением, если в стенах этого дома вы позволите себе усомниться в слове члена клуба, то ваша карта почётного попечителя вместо того, чтобы помочь вам быстрее получить должность вице-канцлера, может отойти и другой кандидатуре.

«Причём не кандидатуре попечителя, а кандидатуре на должность вице-канцлера», — добавил я про себя, но он это ясно прочитал в моих глазах.

— Да что ты так сразу, Николай Васильевич? И в мыслях не было. Просто, это всё так внезапно, вот и переживаю. Ты же понимаешь? — отыграл он назад, с притворной улыбкой.

Да, до Разумовского ему ещё далеко. Оскара я бы ему за такую игру не вручил.

— Ничего страшного, Михаил Илларионович! Уверен, что со временем ваше доверие к членам клуба и лично ко мне будет таким же незыблемым, как и доверие Её Императорского Величества к вашим собственным словам.

Он посмотрел на меня опять, как кролик на удава. Если я уже оперирую такими понятиями, как доверие императрицы, то насколько я вообще высоко летаю? Ведь я будто провёл чёткую связь между доверием императрицы к нему лично и его доверием ко мне. Вот и думай теперь!

— За деньгами можешь заехать ко мне в понедельник, — уже более решительно сказал Воронцов. — Хотя нет! Тебе их привезут сюда. Не зачем тебе с такими деньгами по городу ездить самому.

Вежливый и внимательный какой сразу стал, сволочь!

И мы с ним вернулись в Белый зал вместе, продолжая мило улыбаться друг другу.

…

У бильярдного стола двое семёновцев спорили хоть и негромко, но так, что половина зала их слышала.

— Я тебе говорю, генерал-полицимейстер сам ведёт дело! — уверял один. — У Лестока ведь украли не какие-нибудь безделицы, а бумаги. Там и письма, и деньги… всё припрятанное.

— Ха! — фыркнул другой. — Да что с того? У Наумова теперь забот хватает, ему не до бумаг лейб-лекаря.

Я остановился рядом, делая вид, что поправляю кий.

— Господа, — вмешался я, — вы про ту самую кражу?

— Да, и генерал-полицимейстер, Фёдор Васильевич, говорят лично ведёт расследование. — Семёновец явно гордился своей осведомлённостью. — Слухи, вон, уже по всему городу гуляют, что Лесток поднял шум, вот и пришлось начальству подключаться.

В голове тут же отозвалась Ника:

— Если Наумов ведёт дело, то можно попробовать к нему подойти. Старик педант, но осторожный. Да и не долго ему в генерал-полицимейстерах осталось служить.

Я кивнул, улыбнувшись офицерам:

— Ну, коли сам генерал-полицимейстер взялся, значит, не простая это кража. Видно, бумаги у Лестока были занятные.

Семёновцы переглянулись и хмыкнули.

— Вот, если бы Девиер был, — заметил третий, стоявший недалеко гвардеец. — Мне отец рассказывал, что при нём порядку гораздо больше было.

— Это который был первым генерал-полицимейстером в Санкт-Петербурге? Его же в Берёзов при Петре втором или при Анне сослали за взятки?

— Он самый. Но говорят, матушка Елизавета Петровна его помиловала и вернула из ссылки. Теперь в свете снова показывается. Крепкий ещё старикан.

— М-да… если его обратно на должность поставят, нам всем мало не покажется. У него ведь рука тяжёлая.

Я поднял бокал.

— За то, чтобы полиция довела дело до конца!

Все чокнулись, а я мысленно заметил:

— Ника! Как-то я совсем упустил из виду главного копа в Питере. Пожалуй, самое время познакомиться поближе с этим Фёдором Васильевичем. Да и с Девиером тоже.

— Антон Мануилович Девиер. Сейчас ему шестьдесят четыре года. Действительно был первым генерал-полицимейстером Санкт-Петербурга с восемнадцатого по двадцать седьмой годы. Крепкий профессионал. Но при Петре втором, якобы за взятки, сослан в Берёзов в ссылку вместе с семьёй. Семнашку там отмотал. Недавно откинулся и теперь не при делах. Но пятнадцатого июля его генерал-аншефом пожалуют. А в декабре и снова, как ты говоришь, главным копом станет.

— Я прям фигею от твоего базара. Прям урка натуральный. Или это так воровская романтика на тебя влияет? Понравилось деньги красть?

— Вот ещё! Это я так, для антуража. Чтобы интересней было. Хи-хи-хи!

— И опять это пятнадцатое июля! Императрица там прям расщедрится. Всем сестрам по серьгам раздаст. Раз пошла такая пьянка, как бы и мне подсуетиться к этой дате, что ли? Глядишь, и мне обломится ещё что-нибудь ценное!

Вечер был в самом разгаре, но у меня уже собралось столько новых козырей для большой партии.

…

Пётр Румянцев всё-таки решился подойти ко мне уже почти под конец вечера.

— Пётр Александрович! А что же папенька ваш? Все так ждали его сегодня.

Я специально не стал говорить так, как будто генерал-аншефа Румянцева желал тут видеть исключительно я. Вчера весь вечер с ним провёл, мне хватило. Но вот показаться ему тут в присутствии государыни-императрицы, чтобы и сам он ещё раз проникся степенью моей близости со власть имущими, мне бы это было полезно.

— Отца сегодня пригласили к генерал-полицимейстеру Наумову. Как сенатор, курирующий судебную систему, отец не мог отказаться. Но он очень желал быть сегодня в клубе. И, как же много он потерял, не услышав эти удивительные стихи, кои вы так прекрасно декламировали давеча.

Он опять покраснел от волнения.

— Николай Васильевич! Я и, вот, господа офицеры, — он кивнул на стоящих за его спиной гвардейцев, — просим вас записать сии стихи и позволить нам их распространить среди сослуживцев и родственников. Естественно, со ссылкой на ваше авторство!

Все офицеры дружно закивали, подтверждая слова молодого Румянцева.

— А что, господа, может быть, я и иной стих вам сегодня почитаю перед тем, как завершится сегодняшний вечер?

В их глазах вспыхнул фанатичный блеск.

— Тебе мало поклонников? Или ты решил их добить сегодня окончательно. Вон уже волна пошла, все прислушиваются, даже императрица опять идёт к тебе.

— Ника, не гунди. Я, конечно, понимаю, ты старая и всё такое. Но давай сегодня дадим этим молодым офицерам насладиться шедеврами русской поэзии.

— И императрице.

— И ей тоже.

Я вышел к камину и легонько постучал ногтем по бокалу.

— Господа, вероятно я могу несколько злоупотребить сегодня вашим вниманием, но по просьбам некоторых господ офицеров, хотел бы прочитать вам ещё одну поэму, но уже про более отдалённые от нас времена.

В зале воцарилась тишина, и все затаили дыхание, предвкушая новую интригу дня.

Я нашёл глазами императрицу и изобразил полупоклон, как бы спрашивая её разрешения. И, когда она с улыбкой кивнула мне, я начал рубить по ушам и сердцам слушателей словом гениального поэта.

Как ныне сбирается вещий Олег

Отмстить неразумным хазарам:

Их села и нивы за буйный набег

Обрек он мечам и пожарам;

С дружиной своей, в цареградской броне,

Князь по полю едет на верном коне.

…

Глава 3

Как обычно говорят: «И утром он проснулся знаменитым?».

Пока, слава Богу, только в очень узких гвардейских кругах.

Я прибыл во дворец ближе к десяти утра. Караулы уже развели и мне оставалось только проверить посты и зафиксировать отсутствие происшествий этой ночью.

Рябцев, который ушёл с половины вечера, чтобы заступить на ночное дежурство во дворце, встретил меня недовольной гримасой.

— Опять я всё самое интересное пропустил? Говорят, ты там стихи опять читал?

— Гриш! Успеешь ещё стихов наслушаться, не переживай. На вот деньги возьми.

— Зачем?

— А кто сегодня за сейфом хотел ехать сам?

— Аааа! Точно! Совсем забыл с этими твоими стихами.

Он принял кошель с монетами и опять с тоской на меня посмотрел.

— Не грусти! Скоро напечатаем первый номер нашей клубной газеты со стихами, начитаешься ещё!

— Парни в караулке уже шляпы все себе от зависти обкусали. В члены клуба уже очередь. Поручителей ищут, и даже деньги им предлагают за поручительство. Как бы кто не соблазнился.

— Деньги, говоришь? А ведь в уставе у нас этот пункт отсутствует. Могут и брать за поручительство. Не доглядели. Кто ж знал, что народ так повалит. Да и дом у меня… — хотел сказать «не резиновый», но потом счёл это выражение явным анахронизмом, — не большой для такой толпы.

— И что делать? Если в следующую пятницу к нам, то есть к тебе, в клуб, полроты придёт записываться?

— После того, как у нас членом клуба сама государыня стала, боюсь, дело одними гвардейцами не ограничится. Так что, ты давай сейф покупай быстрее, да побольше возьми.

Рябцев усмехнулся, но потом опять погрустнел.

— А с толпой-то что делать? Развлекать твоими стихами долго получится?

— Ну, планку я, конечно, своими стихами задал высокую, но и своих стихоплётов наверняка в гвардии наберётся достаточно. Сделаем фестиваль поэтов.

— Чего?

— Объявим, что в эту пятницу все желающие члены клуба могут продекламировать свои лучшие стихи по очереди. Тот, чьи стихи признают лучшими, получит какой-нибудь ценный приз.

— Флакон клубного индийского снадобья? Вполне себе достойный приз.

— Думаешь?

— Уверен! Про него уже слухов не меньше по дворцу ходит. Кстати, тебя Шувалова Мавра опять спрашивала. Ты когда уже с ней встретишься?

— Да вот сегодня и собирался.

— Я видел её, когда караулы давеча менял. У себя на половине она.

— Ну, я пошёл тогда!

Рябцев вздохнул и размашисто меня перекрестил.

— Ну, с Богом!

…

На эту половину дворца раньше я не заходил. Только в видении про Корнилова его глазами смотрел когда.

Постучавшись в покои фрейлин, где они обычно вышивали крестиком (или чем они там ещё занимаются в свободное от службы государыне время?), я дождался ответного разрешения на вход и открыл дверь.

В скромно, по сравнению с общим убранством комнат в Летнем дворце, обставленном помещении находилось три женщины. Которые сейчас расстреливали меня глазами. Меня узнали сразу. По моему шикарному украшению на правой щеке, спутать меня с кем-то из других гвардейцев при дворе было сложно. Такая вот у меня легко узнаваемая внешность. Страшненький я.

— Прошу простить, дамы, — я поклонился, — гвардии капитан Соколов, честь имею!

— Аааа! Николай Васильевич! — Шувалову тоже я узнал естественно сразу. — Проходите, голубчик, мы как раз тут с подругами разговор про ваши вчерашние стихи ведём.

Да как так-то? Как тут слухи, по сотовой связи что ли передаются? Или они все в одной группе «Дворцовые сплетни» в мессенджере сидят?

— Корнилов утром, когда смену караула принимал, с кузиной поделился.

— Вот ведь трепло какое, а не друг! Хотя, кого я обманываю, я же вроде так и задумывал.

— А ещё Елизавета Петровна сегодня утренний туалет начала с «твоих» стихов. Так что все фрейлины в курсе.

— Да блииин!

Я слегка уголком губ усмехнулся и ещё раз выполнил поклон.

— Мавра Егоровна! Польщён. Но, правда, стоит ли упоминать о таких мелочах? Всего лишь небольшая проба пера…

— Не скромничайте, капитан! Во дворце все уже в курсе вчерашнего фурора в вашем этом клубе. Если даже её величество лично почтила своим присутствием…

— Её императорское величество вчера изволили не просто почтить нас своим присутствием, но и, как полковник лейб-гвардии Преображенского полка, была принята в почётные члены офицерского клуба.

Елизавета, видимо, в разговоре со своими фрейлинами сегодня утром эту незначительную деталь упустила. Но я тоже умею нужные слухи разносить.

— Но у вас же мужской клуб? — С места поднялась вторая фрейлина, в которой я уже узнал Анастасию Владимировну Некрасову. Кузина Корнилова.

— У нас «офицерский клуб», — поправил я её.

— Понятно. — Дамы заметно приуныли.

— И всё же, — после небольшой паузы на вздохи разочарования продолжила статс-дама Шувалова, — мы бы с удовольствием тоже послушали ваши стихи.

— К сожалению, дамы, я бы с удовольствием почитал для вас свои стихи в любое другое время, но ныне служба. — Я опять чинно поклонился.

И вызвал этим целую волну негодования.

Отказать фрейлинам императрицы в такой малости? Ну и наглец!

Но я так значительно посмотрел в глаза Шуваловой, что умудрённая дворцовым опытом женщина мгновенно всё поняла.

— Дамы, вы не оставите нас с капитаном ненадолго. Мне надо сказать ему пару слов приватно.

Фрейлины уже до этого многократно обсуждавшие варианты того, как им заполучить индийское снадобье из клуба Соколова, только кивнули и резво удалились.

— Ника! Они же будут подслушивать?

— Конечно!

Шувалова махнула рукой, приглашая меня присесть на небольшую козетку, предназначенную обычно для беседы тет-а-тет с небольшим столиком посередине.

— Я понимаю, Николай Васильевич, что вы на службе, и времени у вас немного, но у меня к вам сугубо деловой разговор.

— Слушаю вас внимательно, Мавра Егоровна.

А в голове уже промелькнули картинки с горами золота и обнажёнными красавицами. Чем там ещё обычно совращают молодого мужчину?

— Сколько вы хотите за это ваше индийское снадобье?

Фу! Всё-таки банальные деньги?

— Мавра Егоровна! Клубное индийское снадобье весьма редкое и доставляется к нам в очень ограниченных объёмах. На сегодня у нас установлено ограничение по продаже членам клуба по два флакона в месяц. Почётным гостям и почётным членам клуба — по три флакона.

— Я же спросила не про это.

— Я понимаю. Но тут дело не в сумме денег.

— То есть совсем никак не купить?

— Ну почему же? — я немного наигранно развёл руками. — Лично для вас вариантов есть несколько.

Она уставилась на меня не мигая, видимо, боясь пропустить хоть слово.

— Пётр Иванович, как генерал-майор, может вступить в члены клуба, если, конечно, найдутся два поручителя из числа действующих членов. Но с этим, я думаю, особых проблем у него не будет.

Она фыркнула и скривила губы.

Заставить её мужа сделать что-то, что он сам не хочет, было сложно. Хотя она ведь пока и не пробовала его убедить. Он ведь не знает, небось, ещё, что сама императрица в этом клубе почётным членом уже состоит.

— А какие иные варианты?

— Дело в том, что для почётных попечителей клуба бесплатно предоставляются уже по пять флаконов в месяц. И почётным попечителем может стать любой человек, и не только офицер.

— Вот как? И что же для этого нужно?

— Сущие пустяки. Клятва соблюдения устава клуба и деньги на ежегодный взнос.

— И какова сумма взноса?

— Не менее тысячи в год.

— Однако! Не менее?

Она тяжело вздохнула, видимо прикидывая, сколько она сэкономит, если купит себе такой абонемент на право покупки антипотного зелья.

— Для попечителей, чьи вклады будут более тысячи, уставом клуба предусмотрены дополнительные привилегии.

Она вопросительно приподняла одну бровь.

— У нас будут отдельные закрытые мероприятия, куда будет ограниченный доступ. А также скоро ожидается поставка ещё нескольких редчайших снадобий, имеющих оздоровительный эффект. Мы сможем лечить любые болезни.

— Вы собираетесь привезти из этой вашей Индии панацею? — Шувалова откровенно заулыбалась шутке.

А я не улыбался. Ведь я вовсе не шутил. Надо же будет потом мои частичную регенерацию и клеточное моделирование правильно ввести в обиход. Почему не через снадобья? Проверенный способ всегда лучше. Да и украсть не смогут. Я ж туда простой воды буду лить. Ну ладно, прокипячу, конечно, сперва!

— Вы же шутите?

— Отнюдь, Мавра Егоровна. Слово члена клуба — твёрже алмаза.

— Господи! — Она истово перекрестилась.

К вопросам здоровья она относилась очень внимательно. Досье Ники по Шуваловой в этом отношении было весьма подробным.

Я тоже вслед за ней перекрестился.

— И сколько надо сделать взнос, чтобы потом иметь возможность приобрести эти ваши снадобья?

— Две тысячи в год. За право выкупить один флакон. Флакон будет стоить всего пятьсот рублей.

Она чуть с козетки не упала. С открытым ртом так и сидела минуты две.

— Хорошо, Николай Васильевич! Я поговорю с мужем. Уверена, мы примем решение скоро.

— Не сомневаюсь, Мавра Егоровна. Но количество снадобья, как я уже сказал ранее, весьма ограничено, поэтому и почётных попечителей у клуба будет не так и много, да и сумма, как вы понимаете, не для всех такая позволительна.

Потом я слегка понизил голос, чтобы слушательницы за дверью ничего не услышали, и почти шёпотом добавил:

— Но после того, как Петра Ивановича летом произведут в генерал-поручики, уверен, вопрос про деньги в вашей семье надолго перестанет быть на первом месте. А здоровье, как вы знаете, ни за какие деньги не купишь. Пока не купишь.

Мне, наверное, никогда не надоест смотреть на то, как люди удивляются хорошим новостям. Правда сразу после услышанного, как правило, наступает период недоверия, но потом они вспоминают весь наш разговор и те слухи, которые уже ходят вокруг клуба, и почти сразу наступает стадия принятия. Особенно, когда я всем своим видом и поведением говорю, что стадия торговли тут не уместна.

Шувалова как бы заторможенно мне поклонилась, считая нашу беседу законченной.

Да я и сам уже вроде всё что надо сказал, пора и честь знать.

Встал, поклонился и вышел в дверь, оставив зависшую статс-даму размышлять над моим совсем нескромным предложением.

Я не жадный. Но денег, как и власти, много не бывает. Тем более, когда речь идёт о формировании надёжной основы для восхождения будущей Великой императрицы.

…

От покоев фрейлин далеко отойти я не успел.

Я заметил знакомую фигуру ещё издалека. Лопухин. Лицо красное, глаза горят. Вот только этого мне сейчас не хватало.

— Капитан Соколов! — выкрикнул он в полголоса, но так, чтобы услышали и офицеры у дверей, и парочка фрейлин, вышедших из соседних покоев вслед за мной и стоявших теперь чуть поодаль. — А ну-ка объясни нам, отчего это мой дядя, Михаил Илларионович, деньги на твои прихоти выделяет?

Я остановился, не спеша.

Ну вот, дождался. Сейчас будет спектакль.

— Алексей Иванович, — спокойно сказал я, — вопросы к дяде задавайте дяде. Он у вас человек взрослый, сам решает, куда и на что тратить.

— Ах вот как? — он шагнул ближе и схватился за эфес шпаги. — Значит, ты пользуешься тем, что входишь в доверие, а потом? Нечестно деньги выманиваешь!

— Ой, началось, — тихо прошептала Ника в моей голове. — Держись, только не убей его первым.

Я и не собирался. Убить племянника Воронцова — это не просто скандал, это крест на клубе и на всех моих планах.

— Алексей Иванович, — сказал я тише, но так, чтобы слышали все вокруг, — вы сейчас рискуете своей честью.

— Честью? — он уже вытащил шпагу. — Тогда защищайся!

Ну что ж… пусть думает, что меня прижал. Играть в жертву так играть.

Я лениво вытянул шпагу и едва отбил первый выпад. Лопухин бил зло, но без техники. Через минуту стало ясно: или я кончу его, или дам ему себя достать. Второе было безопаснее для меня в перспективе.

— Осторожней, отец, — подала голос Ника. — Если он попадёт тебе в глаз, то регенерация потом вызовет массу вопросов. Но если войдёт аккуратно куда-нибудь в туловище — то ничего страшного.

Ну, спасибо, доктор Айболит. Не страшно ей! А мне каково, когда в тебя железом тычут на полном серьёзе? Но голову всё-таки надо поберечь.

Я специально оставил щель в защите. И Лопухин с радостным оскалом, наконец-то, вогнал клинок мне под рёбра. Воздух из лёгких вышел сам собой, я сел на пол, прижавшись спиной к стене. Было больно. Очень.

Фрейлины завизжали. Гвардейцы рванулись ко мне.

— Ты с ума сошёл?! — кричали они на ошалевшего Лопухина.

А я лежал и думал: ну вот, теперь императрица будет в бешенстве. Но какой отличный способ прорекламировать Шуваловой оздоровительные возможности редких индийских зелий из моего клуба. Главное — не перегнуть, и встать не раньше двух дней.

— Ну, за два — так за два, — шепнула в голове Ника. — Кровь сейчас остановлю, но не полностью, чуть подрегулирую. А ты постонать не забудь, чтобы выглядело натурально. А как лекарь прибежит, я опять кровушки подбавлю.

— Живодёрка. И не жалко тебе меня совсем?

— Жалко! Но образ тяжёлой раны должен быть достоверным.

Я застонал для приличия и сплюнул немного крови. Всё. Театр окончен, занавес.

Лопухина уже держали за руки двое гвардейцев. Фрейлины рыдали и шептались, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Слух о «храбрости и чудесной стойкости капитана Соколова» с этого момента уже жил своей жизнью. Хотя, как бы меня потом гвардейцы «рукожопым» не прозвали. Лопухина-то ведь я на поединке не одолел.

…

Уже лёжа дома в кровати, перебинтованный и якобы умирающий, я прокручивал варианты дальнейших действий, когда Ника аккуратно предложила подглядеть за основными действующими лицами нашего дворцового сериала.

И я, естественно, не отказался.

…

Массивная дверь камеры в Петропавловской крепости захлопнулась за мной. В углу, на скамье, с помятым лицом сидел Алексей.

— Дядя! — вскочил он, вытягиваясь почти по-солдатски. — Вы должны понять! Этот Соколов просто вор! Он водит всех за нос, даже саму императрицу!

Я не ответил сразу. Стоял, глядя на племянника, и чувствовал, как поднимается злость.

Вечно этот мальчишка лезет туда, куда не просят. Теперь ещё и во дворце шпагой машет…

— Вор, говоришь? — произнёс я медленно. — Доказательства у тебя есть?

— Да какие доказательства, когда он всё прячет! Но откуда у простого капитана такие деньги? Эти его зелья, клуб, стихи да песни… всё мошенничество!

Я покачал головой.

Мошенник… если бы. Такой наглости не скроешь. Если бы он врал — разоблачили бы давно. А он умудряется и офицеров за собой вести, и при этом саму государыню развлекать стихами.

— Алексей, — сказал я хмуро, — слушай внимательно. Даже если он врёт, то врёт всем. И мне, и императрице. А так нахально врать всем сразу — это или глупость самоубийцы, или чья-то большая игра.

Я отошёл к решётке, опёрся о холодный металл.

Может, это Бестужев тянет за ниточки? Ему нужен пост канцлера, он мог придумать целое представление с этим Соколовым. Или сама Елизавета играет в свою игру, а Соколов лишь фигура на доске.

— И что теперь делать? — спросил Лопухин, голос его дрогнул.

— Что делать? — я усмехнулся безрадостно. — Надеяться на милость государыни-императрицы.

Я буду ждать. До июля. Если Соколов и вправду проводник чужой воли, то это подтвердится, если тогда решится вопрос о канцлере.

Если Бестужев получит пост, значит это его партия. Если же нет — тогда Соколов просто ловкач, и я с него с живого шкуру сдеру. И ни Бестужев, ни даже сама государыня меня не остановят.

Я посмотрел на племянника.

— Но ты, Алексей, себе подписал приговор. Напасть на офицера во дворце — это безумие. Благодари Шувалова, что он тебя живым сюда доставил, а не выставил в позорном карауле на виду у всех.

Он опустил глаза, пробормотал что-то неразборчивое.

Я развернулся к выходу.

А деньги… деньги всё равно придётся отвезти этому Соколову. Слово при императрице дано. Пусть уж строит свою типографию. А я буду наблюдать. Очень внимательно наблюдать.

Дверь за мной захлопнулась с гулким звуком.

…

Комната была тёмная, окна занавешены тяжёлым сукном. Мои тонкие пальцы вертят перо. На столе лежит несколько писем с гербовыми печатями.

— Алексей Петрович, — раздался голос Разумовского, — вы уже слышали про утренний конфуз? Этот Соколов опять чудеса выкидывает. Лопухин его насквозь проткнул, а он жив.

Я хмыкнул и отложил перо в сторону.

Жив, говоришь? Конечно, жив. Слишком удобный он стал, чтобы просто так исчезнуть.

— Чудеса, чудеса, — произнёс я вслух. — В нашем деле главное не чудеса, а то, как люди их воспринимают. Императрица после вчерашнего вечера в клубе была довольна?

— Довольна, не то слово — подтвердил Разумовский. — Стихи его эти с утра сегодня наизусть читала.

Ну вот. Значит, пока Соколов ей нужен. Значит, и мне он может пригодиться.

— Алексей Петрович, — продолжил Разумовский, — но ведь он слишком много на себя берёт. Клуб, типография, эти его зелья… Что, если он начнёт играть свою игру?

Я прищурился.

Этот образ наивного простачка у Разумовского всё-таки слегка хромает. Вот вроде и спрашивает так по-простецки, а, вон, и губы сжаты, и нога подрыгивает.

Я поднял взгляд на лицо Разумовского.

— Да и пусть играет в этот свой клуб. Пусть даже печатает листки. Ежели матушка императрица сама сие и одобрила.

Пост канцлера близко. Я почти чувствую его в руках. А пока Соколов пусть играет эту свою роль посланца чудес. С зельями с этими своими. И мои дураки так и не выискали, кто ему эти флаконы привозит. Откуда только взял их, гадёныш хитрый.

Я улыбнулся своим мыслям. Не зря я его столько времени прикармливал. Парень оправдывает каждую копейку.

А Разумовский только вздохнул и пожал плечами.

…

Я стоял у порога её покоев, пока сам не распахнул дверь. Внутри Лиза уже сидела у туалетного столика, рассеянно перебирая ленты. Настроение у неё было, кажется, неплохое.

А вот сейчас я его испорчу…

— Матушка государыня, — начал я, кланяясь низко, — обязан доложить про неприятное происшествие.

Она подняла бровь.

— Опять? Кто на этот раз?

— Поручик Лопухин… вызвал капитана Соколова на поединок. Во дворце. При фрейлинах.

Глаза её сузились. Ленты она отложила, повернулась ко мне целиком.

— При фрейлинах? — потом до неё видно дошло, о ком идёт речь. — Что с Соколовым?

Вот теперь начнётся буря.

— Лиза, не волнуйся, всё обошлось. — Я спешил изложить всё сразу. — Соколов не стал обострять, отбивался едва-едва. Но Лопухин всё же достал его шпагой. Лекарь рану быстро обработал. Ранение серьёзное, но он жив.

— Жив? — в голосе её прозвучало облегчение. — Этот мальчишка, похоже, крепче, чем кажется.

Точно. Я сам видел, как Соколов после удара держался — будто заранее всё рассчитал. Но это я ей сейчас не скажу.

— Лопухина мы посадили в Петропавловскую крепость, — продолжил я, — Шувалов лично распорядился.

Елизавета резко встала, шагнула по комнате.

— В моём дворце… шпаги обнажать… перед женщинами! Срам какой!

Я молчал. Лучше в такие минуты не перебивать.

Что мне теперь делать? Бестужеву я пообещал следить за Соколовым, но государыня всё больше видит в нём не просто гвардейца, а какую-то свою игрушку. Игрушка, правда, слишком быстро становится многим полезной.

Она снова повернулась ко мне.

— Алексей Григорьевич, — голос твёрдый и официальный. Так она мне указы обычно диктует. — А чего это Лопухин с Соколовым не поделили на глазах у фрейлин?

Ого! Это что? Ревность?

— Так Лопухин ещё в посольстве за принцессой нашей немецкой с Соколовым конфликтовал. А теперь, как узнал, что вчера дядя его обещался Соколову на клуб аж три тысячи рублей передать, так ревность взыграла.

— Воронцов? Точно! — она вдруг резко поменяла тон. — Ты, кстати, сам завтра в клуб свези четыре тысячи, как мы вчера присудили. Помнишь ведь: Слово члена клуба — твёрже алмаза. Так что, тебе доверяю мою честь блюсти твёрдо.

Я поклонился.

— Слушаюсь, государыня.

Вот и всё. Решение принято. Для Соколова — новая слава. Для Лопухина — позор. А мне остаётся лишь следить, чтобы этот капитан не слишком уверовал в собственное чудо. Чудеса Елизавета любит, но не терпит, когда ими злоупотребляют.

…

Алексей вышел, дверь за ним мягко прикрылась. В комнате снова стало тихо. Я села к зеркалу, посмотрела на своё отражение.

Дуэль. В моём дворце. Перед фрейлинами. Господи, что за идиоты…

Я тронула виски пальцами. Голова почему-то сегодня болела меньше.

Соколов… этот капитан слишком уж часто оказывается в центре событий. Вчера — стихи, и все в слезах. Сегодня — в крови во дворце. Но ведь не он начал. Терпел, держался. Даже в ране умудрился сохранить лицо.

Я встала, прошлась по комнате. Ленты со стола упали на пол, я даже не заметила.

Лопухина придётся наказать. Иначе завтра каждый офицер решит, что можно махать шпагами в покоях. Но Воронцов будет в ярости. Хотя… пусть сам воспитывает своих племянников. Я не нянька.

Я подошла к окну. Снег таял, стекло было в каплях.

А что с этим Соколовым? Откуда у него силы? Гвардейцы говорят про какое-то чудо. Фрейлины дрожат и шепчут, что он не человек, а колдун. Но ведь и в церковь ходит, и на исповеди у отца Фёдора был. А может, и хорошо, что они так думают. В моём дворце такие слухи только на пользу. Пусть думают, что рядом со мной есть человек необычный. Чудеса народ любит. И я люблю.

Я снова посмотрела в зеркало.

Но верить ему до конца — глупо. Сегодня чудо, завтра измена. Надо держать рядом, пока полезен. А потом посмотрим.

Я перекрестилась и тихо проговорила:

— Господи, дай мне разум отличить верность от хитрости.

В комнату вошла Шувалова.

— Ваше величество, лекарь просит доложить: капитан Соколов жив и пришёл в себя.

Я кивнула.

— Пусть лечат. Он мне ещё нужен.

…

Утром следующего дня ко мне приехал генерал-аншеф Румянцев.

То, что не я был инициатором конфликта и дуэли, об этом он уже знал. Но одним из вопросов, которые генерал напрямую задал мне после десяти минут разговоров о здоровье и методах лечения колотых ран — это: была ли причиной женщина.

Слухи о том, что помолвленный с его племянницей гвардеец бьётся на дуэли из-за какой-то фрейлины прямо во дворце, уже начали просачиваться в широкую общественность.

Глядя генералу прямо в глаза, я честно ответил, что никакой женщины между мной и Лопухиным точно не было. А то, что у этого идиота ревность к его дяде взыграла после вчерашнего вечера, это могут подтвердить и все свидетели поединка.

После объяснений, Александр Иванович заметно успокоился и начал уже расспрашивать про пятничный вечер. А то сын его со вчерашнего утра только какими-то междометиями изъясняется. Всё ох! и ах!

— Петя! Иди уже сюда, хватит там в дверях болтаться!

Пётр Александрович робко зашёл в мою спальню и посмотрел сперва на отца, а потом на меня.

Я приветливо ему улыбнулся и показал рукой, чтобы он присел на стул.

— Видимо, никакие важные органы всё-таки не задеты. Как-то ты Николай Васильевич быстро поправляешься. Уже вон и руками шевелишь и даже сидеть на кровати можешь.

Румянцев-старший оглядел меня с ног до головы, как бывалый воин, который повидал на своём веку много раненых.

— Тут такое дело. — Я понизил голос. — Мне на пробу недавно доставили новое средство из Индии.

Румянцевы аж дыхание затаили. После того, как оба попробовали антипотное зелье доверия к моим словам у них было уже запредельным.

— И как оно?

— Завтра уже бегать должен.

— Да ну?! Свят-свят-свят! — Оба перекрестились. — Разве ж такое возможно?

— Вот, на себе проверяю. Если сработает, то к новому году уже можно заказывать будет. Для членов клуба только, как обычно. Только дорогое оно очень.

— Сколько?

— Пятьсот рублей флакон.

— Ну, жизнь-то она всё ж дороже! Главное, чтобы сработало.

— Это да.

Помолчали.

— Может, выпьем? За успешное окончание этого опыта!

…

Глава 4

Я честно лежал и изображал полутруп. Ника следила за пульсом и ворчала, когда я пытался повернуться на бок.

— Не геройствуй, отец. Шраму нужен антураж из страданий, — шепнула она. — Скоро лекарь опять придёт осмотр делать. Ещё час — и можно будет прикинуться спящим мучеником.

— Отстань, живодёрка, — пробормотал я в подушку.

В дверь потучали, осторожно, как в храм. Степан просунул голову:

— Хозяин! К вам новый адъютант его высокопревосходительства обер-егермейстера Разумовского, поручик Сумароков. Говорит: «по делу чести и словесности».

— Впускай.

Надо же, сам Сумароков пожаловал. Я про него и забыл почти. А он, вон, вместо Шубина теперь у Разумовского в адъютантах.

— Стихи — страшная сила. Вряд ли он прошёл бы мимо твоих начинаний. Молод и горяч, и с Ломоносовым и Тредиаковским уже на ножах. Но, в отличии от этих двоих, Александр Петрович — офицер. Так что, готовься к битве.

— В смысле? Опять дуэль?

— Нет. Скорее реп-батл, если тебе так понятнее будет.

— Батл, говоришь? Досье дай на него.

В дверь вошёл молодой мужчина, в форме гвардии-поручика Преображенского полка. Худой, нервный, с глазами, в которых мерцала та самая опасная смесь амбиций и вдохновения. Поклонился, как положено раненому герою — и сразу заговорил.

— Николай Васильевич, простите, что тревожу. Слышал о вашем… — он поискал мягкое слово, видимо искал синоним «позора» и «конфуза», — несчастии. Дай Бог здравия. Но… к делу. Вчера в канцелярии лейб-кампании поручик Рябцев рассказал, что вы планируете в вашем клубе смотр стихов. Я… я обязан быть там.

— Это похвально, — сказал я, делая вид, что каждое слово даётся с трудом. — Но у нас устав. Только для членов клуба.

— Понимаю. Я как раз потому и пришёл. Я готов вступить в клуб, и даже поручитель один уже есть. Но тут есть небольшая неладность. Тредиаковский и Ломоносов ныне одни из первых, как ни крути. И, как бы я сам не относился к их творениям, они у всех на слуху. Все в Академии спорят, в столице спорят, а в ваш клуб им хода нет. А ведь без них гул будет неполный. Я готов вступить хоть сегодня, но… — он развёл руками, — великое слово вне этих стен останется.

Ника хмыкнула у меня в голове:

— Вот тебе и мостик к Академии. Ты же хотел с Ломоносовым познакомиться?

— Александр Петрович, — сказал я вслух, — ваша мысль, безусловно, верна. Но у нас офицерский клуб, а не поэтический салон. Чтение стихов с научными спорами о словесности русской или о силлабо-тонической системе стихосложения — это ближе к Академии наук, нежели к группе офицеров, которые служат, в первую очередь, шпагой во славу Её Императорского Величества и отечества.

Сумароков как-то поник, ожидая уже услышать отказ.

— Но все мы, истинные патриоты России, прекрасно понимаем, что слово — это оружие намного большей силы, чем шпаги или пушки. Потому и стихи у нас в клубе я читал такие, которые близки духу любого защитника отечества. Это была не любовная поэзия и не вирши про природу. В моих стихах я постарался воспеть то, что близко каждому русскому офицеру — отвага и любовь к России.

Я перевёл дыхание и продолжил шпарить по подсказанной Никой методичке.

— Упомянутые вами, Ломоносов и Тредиаковский, безусловно выдающиеся личности и как поэты уже себя высоко проявили. Но ваши с ними споры, по поводу сравнительных достоинств ямба и хорея, носят, скорее, научный характер. Выносить эти споры в офицерский клуб было бы, простите меня за откровенность, сущим расточительством нашего времени. Это, как стрелять из пушки по воробьям.

— Да-да! Я всё это понимаю очень хорошо! Я уже успел кое-что услышать из того, что смогли запомнить некоторые гвардейцы. Если честно, я почти всех членов вашего клуба в полку уже обошёл, чтобы просить их вспомнить ещё хоть что-то из ваших стихов.

— Скоро мы начнём выпускать клубную газету, там, конечно, будем стараться периодически печатать и стихи. И ваше, Александр Петрович, в этом участие почту за честь. Но вот светские поэты…

Я сделал вид что задумался и осмысливаю варианты. На что Сумароков отреагировал вполне ожидаемо: затаил дыхание, боясь спугнуть мою мысль.

Наконец-то после минутной паузы я разродился решением:

— Можно сделать окно для тех, кто кует слово во славу отечества, но не носит шпагу.

Он подался вперёд:

— Окно?

— Гостевой вечер. Допустим, раз в месяц. Каждый действительный член клуба имеет право за небольшую плату привести одного «друга клуба» — поэта, музыканта, учёного. Не в члены, нет, в простые гости. На вечер, по клятве соблюдать порядок. Правление даёт сцену и время, — я чуть улыбнулся, — песочные часы или свечку: три минуты на декламацию. Содержимое — о чести, службе, добродетели. Закуски и бокал вина для гостя. В конце — голосование офицеров. Приз — флакон нашего клубного индийского снадобья или золотое перо, придумаем символ.

Он замер и, кажется, даже забыл дышать.

— Это… это просто гениально, — выдохнул он. — Значит, я могу пригласить Ломоносова? И Тредиаковского?

— По одному на вечер, — осёк я мягко. — Но, если найдёте среди членов клуба сподвижников, можно и обоих сразу. И по предварительному согласованию с правлением. Мы отвечаем головами за порядок.

— Согласуем, — кивнул он уверенно. — Я сам их уговаривать буду. Ломоносов горяч, но слово держит. Тредиаковский — мастит, но тщеславен, ему лестно будет. Они с радостью прорубят окно в офицерскую среду.

— И окно в Академию откроется в нашу сторону, — добавила Ника уже только для меня. — Скажи ему про печать, пусть сам попросит.

Я помолчал, затем как бы небрежно:

— А что касается клубной газеты… стихи, наставления, разборы. Под грифом «для офицеров и друзей». Если эти ваши мэтры одобрят и дадут туда свои строки — это будет номер, который разлетится по полкам.

Сумароков вспыхнул.

— Я принесу вам свои оды! И попрошу у Василия Кирилловича фрагменты, и у Михаила Васильевича — хотя бы «размышления» на воинскую тему… Ах да, он ведь химией занят, но и слова не чуждается!

— Остуди его уже, — усмехнулась Ника. — Он сейчас от счастья рухнет на твою подушку.

— Александр Петрович, — сказал я, — прежде, чем восторгаться, давайте наведём порядок в терминах. Гость — не член клуба. Он подчиняется нашему уставу, сидит там, где отведено, выступает тогда, когда поставят, без права голоса по внутренним делам. Если договоримся — разошлём пригласительные билеты: офицер подписывает, правление визирует. Так будет корректно и безопасно.

— Безопасность — превыше, — кивнул он. — Согласен.

Он нахмурился, потом решился:

— Вы знаете, Николай Васильевич, я ведь не шутник провинциальный. Я хочу… — он поискал, — служить отечеству и шпагой, и словом. У нас шпага острую грань имеет, но без слова она глуха. Позвольте, я стану посланцем вашего клуба в мире стихотворцев. Я соберу лучших — не буйных, не смутьянов — именно тех, кто умеет поднять дух.

Вот это уже похоже на программу, подумал я. Сначала — вечер гостя. Потом — газета. Потом — постоянная колонка «Голос гвардии» и анкета «Офицерская мысль». А дальше… дальше слово становится привычкой, а привычка — правилом. И тогда ты уже не просишь внимания — ты его распределяешь.

— Ника! Запиши, чтобы в спешке не забыть и потом мне напомнить, когда Корнилов придёт: «Гостевой вечер» назвать «Собранием друзей клуба». И ещё добавка к уставу: «Гость, нарушивший порядок, навсегда лишается права быть приглашённым».

— Когда первое собрание? — оживился Сумароков.

— В эту пятницу я ещё… — я кивнул на бинты, — занят. Давайте через неделю. Успеете переговорить?

— Успею. Сегодня же поеду к Ломоносову.

— Скажи ему, — подсказала Ника, — что у вас есть другие вопросы для обсуждения с Академией наук по военной части. Ты же хотел что-то такой по прогрессу с Ломоносовым обсудить?

— Передайте Михаилу Васильевичу, — произнёс я, — что мы будем рады его видеть и пообщаться и на другие темы. В том числе по военным технологиям и его разработкам в области физики и химии. Есть у нас в гвардии и свои умные головы, думаю будет полезно.

— Передам! — Сумароков вскочил, потом смутился: — Простите, увлёкся. Вы ведь ранены…

— Ранен — но не нем, — усмехнулся я. — И ещё: вы сами-то, Александр Петрович, готовы выступать? Вы сказали, что у вас уже и один поручитель есть?

Он кивнул быстро:

— Разумовский — один. Второго — найду. И… — он виновато развёл руками, — пока формально не член, можно я всё равно возьму на себя хлопоты по гостевому вечеру?

— Берите, — сказал я. — Только помните: всё согласовывается со мной или с правлением. И ещё: завтра с поручиком Корниловым надо подготовить будет бланки пригласительных для гостей, и в эту пятницу положить на столе в правлении. Кто из членов клуба захочет взять на себя приглашение — выдадим по одному в руки. И давайте сделаем афишу предстоящего клубного мероприятия. Чтобы при входе все члены клуба могли видеть. Заодно и обсудим в эту пятницу все возможные вопросы, когда и вас, я надеюсь, примем в члены клуба.

Он засиял как сверхновая и, откланявшись, побежал готовиться.

Когда дверь закрылась, Ника удовлетворённо изобразила цокание языком:

— Ты только что впустил Академию наук в клуб — и клуб в Академию. Причём так, что рулить всё равно будешь ты.

— Как бы не подавиться таким куском пирога, — проворчал я. — С Ломоносовым тягаться...

— Ему всего тридцать три года, — хмыкнула она. — Молодой ещё для тебя.

— Но он то про это не знает. Придётся опять доказывать свою состоятельность, когда эти поэты местные тут словами меряться начнут. Опять ведь придётся плагиатить отца русской поэзии.

— Ну, если тебе так Пушкина жалко, можем Лермонтова пощипать немного. Или Виктора Цоя?

— Ты давай это… того… на святое-то не замахивайся! Лермонтова почитаем.

— Хи-хи-хи!

Я уставился в потолок. Где-то там уже вертелся будущий первый номер нашей газеты — с одой «о чести полковой», с заметкой «Наставления молодому офицеру» и с небольшой колонкой: «От редакции». Колонка будет моей. Но читатель пока не должен знать, кто именно тянет нити.

Борьба за умы начинается не с пушечного залпа, а с первой страницы. Ладно. Пусть думают, что это всего лишь «гостевой вечер».

— Отец, — тихо сказала Ника, — ты улыбаешься. Это хорошо. Значит, уже полностью здоров.

— Здоров, — согласился я. — И очень хочется работать. Но, кажется, по легенде мне положено ещё немного пострадать.

— Пострадай, — милостиво разрешила она. — До вечера. А после того, как лекарь уйдёт, ночью набросаем устав к «Собранию друзей», план набора и список тем на первый номер. Местные умы ждут, когда их начнут аккуратно причесывать.

— По одной прядке, постепенно всех причешем, — сказал я, закрывая глаза. — Чтобы не больно. И незаметно.

И я снова сладко заснул. Чтобы опять с подачи Ники очутиться в чужой голове.

…

В гостиной мы сидели вчетвером: за чайным столом — я, сын Пётр и супруга Мария Андреевна, а племянница, Сашенька, чинно рядом в кресле, вышивала, но уши у неё явно ловили каждое наше слово.

Пётр рассказывал горячо, размахивая руками:

— Нет, матушка, никакой женщины тут и близко не было. Это всё этот дурень Лопухин! Он приревновал Соколова не к даме, а… к дяде своему, Михаилу Илларионовичу.

Жена вскинула брови:

— К самому Воронцову?

— Точно. Ведь Воронцов, я же уже рассказывал, в пятницу стал почётным попечителем клуба Соколова. И три тысячи рублей на типографию дал! — Пётр почти подпрыгивал на месте. — А капитан Соколов на эти деньги газету будет печатать. Для офицеров. И стихи, и истории армейские, и наставления всякие.

Мария Андреевна с интересом отложила иглу.

— Газету? Да кто ж позволит?

Я ответил вместо сына, спокойно, размеренно:

— Позволила сама императрица. Её величество выделила на клуб ещё четыре тысячи рублей. Так что, теперь это уже дело государственное.

Сашенька прижала ладони к щекам.

— Господи, выходит, это всё не пустая забава? И клуб этот не развлечения токмо ради?

— То, что сие задумка не ради развлечения была затеяна, было сразу понятно. Но теперь, после визита государыни, когда она сама, как полковник Преображенского полка, почётным членом клуба стала, тут уже совсем другие игры пойдут.

Мы с Петром переглянулись. О многом сейчас говорить было нельзя. Про новое индийское снадобье — тем более.

Мария Андреевна явно заметила этот наш обмен взглядами, но в этот раз промолчала.

Однако позже, когда мы остались в опочивальне, она, как и следовало ожидать, вернулась к разговору.

— Александр Иванович, — сказала она настойчиво, улёгшись рядом, — что вы недоговариваете? Я вижу, вы с Петей переглядывались. Что за тайна?

Я отмахнулся сперва, но под её взглядом долго не продержался.

Эх, Мария Андреевна, как и в молодости — всё видишь и чувствуешь…

— Ладно, скажу, — вздохнул я. — Только тише. Это всё Николай Васильевич. Ранен он действительно тяжело. — Жена охнула, но я кивком успокоил. — Он на себе сейчас испытывает новое индийское снадобье. Лечебное. Редкое очень. Если завтра на ноги встанет после своей раны, значит к новому году и члены клуба смогут заказать. Но дорогое оно. Пятьсот рублей за флакон.

Она приподнялась на локте, вглядываясь в меня.

— Пятьсот? Да пусть хоть тысячу, Александр Иванович! Я хочу, чтобы у нас в семье оно было. Чтобы все наши были здоровы. Обещайте, что купите. Обещайте!

Я помедлил, затем покачал головой.

— Подождём. Если всё сбудется, и государыня в июле меня в графы возведёт, то Николай Васильевич станет членом нашей семьи через брак с Александрой. А тогда, глядишь, и доступ к снадобью получим по-родственному. Может и дешевле, а может и вовсе бесплатно. Зачем сейчас торопиться и деньги тратить?

Мария Андреевна задумалась, потом медленно кивнула.

— В этом есть смысл. Но слово дайте: если будет нужно, для семьи вы всё же купите.

— Даю, — согласился я.

Мы переглянулись — и улыбнулись, как в молодости. Настроение у обоих сразу стало легче. И вот уже разговор о делах сменился другим делом, к которому мы с недавнего времени опять пристрастились. Снадобье клубное от запаха пота делало своё дело: эти вспышки бурной страсти теперь преследовали нас почти каждую ночь.

Эх, и впрямь, как в молодые годы…

…

Степан, как уже привык, вошёл боком, чтобы не задеть косяк плечом, покряхтел, привлекая моё внимание. Убедившись, что я не сплю, проговорил:

— Хозяин… там господа поручики Рябцев с Корниловым. И… это… шкап железный.

— Сейф?

— Так точно, он. Двоих подмастерьев ещё привели. Спрашивают, куда ставить?

— В кабинет правления пусть заносят, — вздохнул я. — И поручикам скажи, чтобы сюда зашли.

Вошли почти одновременно: первым — Корнилов, улыбающийся до ушей, за ним — атлантом, отдуваясь и выпячивая грудь, Рябцев. На руках у обоих остались следы чёрной краски и извести: видно, помогали мастеровым.

— Капитан! — начал Корнилов, но осёкся, увидев повязки. — Николай… как ты?

— Жив, — ответил я, и, раз уж «легенда» требовала страдальческого антуража, поджал губы. — Как у вас?

— Сейф купили, — отрапортовал Рябцев, как будто только что взвод на смотру провёл. — Добротный, с двойной стенкой, замок немецкий, ключей — два. Один у казначея, то есть у меня, второй у председателя правления, то есть у тебя. Ключи не терять, копий не делать, к замку не прикасаться грязными руками. Стоя рядом, дышать через раз.

— О, — Ника прыснула, — наш казначей родился.

— Молодец, Гриш, — с улыбкой кивнул я. — Спасибо. Денег хватило?

— Хватило, — Рябцев покосился на меня внимательнее, понизил голос: — Слушай, Николай… там, в караулке, все… переживают. Офицеры замучали уже — «проведайте да расскажите». Считай, гвардия нас к тебе отправила. Весь полк гудит.

Корнилов кивнул серьёзно:

— И преображенцы, и семёновцы. Спрашивают, мол, капитан жив? А то мы… Ну, ты понял.

— Передайте всем — жив, — сказал я. — И… чтобы пока о поединке поменьше рассказывали. Без деталей. Во дворце и так любое слово десятикратным эхом расходится.

— Да уж, — усмехнулся Корнилов. — Эхо вчера до самых кухонь докатилось. Там спорили, кто кого и как. Лекаря опять ругали. Говорят, государыня сперва Лестока хотела к тебе послать. Но Алексей Григорьевич отговорил.

— Лекарь своё дело сделал, — отмахнулся я. — Давайте так, господа, чтобы у нас не было тайных глаз и шептунов: кое-что вы сейчас увидите. Но… — я оглянулся на дверь, Степан как раз притворил её и растворился, — это до пятницы остаётся внутри нашего правления. Потом слухи и так пойдут. Но сейчас важно, чтобы вы сами поняли — это не от лукавого и не из «вольных каменщиков».

Оба подобрались. Я приподнялся, сдерживая стон для правдоподобия (Ника одобрила), откинул край бинта. Под рёбрами — толстая корочка, вокруг — слабая краснота, без гноя, без боли, характерной для «вчерашней дырки». Рябцев, привыкший к войне, не выругался только потому, что уважал стены и святость спальни.

— Тьфу ты, — выдохнул он. — Да как же…

— Вчера это место было похуже, — заметил Корнилов, глядя, не мигая. — Я принимал тебя вчера, помнишь? Там кровь…

— Помню, — сказал я. — Это — снадобье. Индийское. Редчайшее. Я проверяю его на себе, чтобы потом не было разговоров. Если выдержу — будем решать, как дать возможность лучшим членам клуба заказать себе такую штуку к концу года. Травы, минералы и специальная техника приготовления. Ну, и без Божьей помощи никуда, — я поднёс пальцы ко лбу и перекрестился.

Прапорщики тоже перекрестились.

— Ты встать можешь?

— Могу, — сказал я и осторожно сел, потом спустил ноги. Ника сдержанно «прижала» пульс, не давая адреналину разогнаться. Я медленно поднялся, сделал шаг, другой. Оба повернули головы синхронно, как коровы за пастухом.

— Видите? — сказал я. — Сутуло, аккуратно, но хожу. Завтра будет ещё лучше, но мы про это моё улучшение пока никому не рассказываем. Нам нужно время и легенда.

— Принято, — серьёзно ответил Корнилов. Рябцев только кивнул.

— Важно, — продолжил я. — Не шептаться о масонах, колдовстве и прочем. Кто начнёт языками чесать, того с порога выдворим. Всё что в клубе — остаётся в клубе. Иначе нас съедят сплетни. Хотя как-то плохо пока это у нас получается. Все и про снадобье индийское наше и про песни со стихами уже давно разболтали. Не умеют ещё наши гвардейцы языки за зубами держать.

Оба прапорщика уткнули глаза в пол. Сами всё первыми и разбазарили ведь. Но сложно было ожидать от восторженных молодых людей сокрытия такой информации. Я на это изначально и не рассчитывал.

Но тут надо попробовать немного времени выдержать, пока ко мне из Синода попы не заявятся. Ибо лекарство такое уж больно будет для них серой попахивать. Тем более, что, если каким-то образом они потом флакон получат, а они его получат, то ведь там кроме воды чистой прокипячённой и не будет ничего. Мои алгоритмы переноса частичной регенерации через моё личное прикосновение передаваться будут, следовательно, на лицо будет обыкновенное чудо. И это надо будет как-то всё равно обосновать.

— Ну ладно, с кем не бывает! Но чем дальше в лес, тем в клубе секретов будет больше. А потому и язык за зубами всё-таки надо учиться держать.

— Фух, — выдохнул Гришка. — Я уж думал, скажешь: «присягнуть на крови». Ладно. Про масонов и чертей — слухи не пустим. А что скажем, когда спросят, отчего так быстро? Лекарь же не поверит.

— Скажем: «удачно наложена повязка, тёплые припарки, покой, хорошее вино». Лекарь довольствуется уважением и токайским. Всё остальное — «в Индии есть травы, нам неизвестные». И это правда, — я пожал плечами. — И этого достаточно.

Мы перевели дух. Первый, кому я показал «чудо», — свои. Теперь можно переходить от чудес к прозе.

— А теперь, господа, давайте по организационным вопросам. Понимаю, что бюрократия, слово жуткое, но боюсь, если мы изначально всё правильно не посчитаем и не настроим, то далеко мы не уедем. А то и можем по-крупному влипнуть в неприятности. Всё-таки не простые тут у нас персоны бывать начали. Не хотелось бы из-за какой-то мелочи пострадать репутацией, честью, а то и головой. Так что давайте-ка соберёмся и потерпим немного бумажной возни. И так! У нас скоро пятница.

— На этой неделе которая? — переспросил Корнилов.

— На этой будет обычный вечер. Без меня, скорее всего: явлюсь в конце, покажусь и новых членов примем. Обсудим со всеми то, что на следующей неделе сделаем «Собрание друзей клуба». Формально — «гостевой вечер». Правила простые. Первое: пригласительные. Каждому члену клуба можно выкупить одно пригласительное на руки, с печатью и номером. Стоимость — полтина. Это не просто билет в клуб, это ещё и ответственность члена клуба за своего гостя, чтобы следил за исполнением устава клуба. Второе: каждый пригласительный включает закуски и один бокал вина для гостя. Третье: выступления — по пять минут. Без политики, без матерной брани, нарушил устав — вон навсегда.

— Я запишу, — Корнилов уже вытащил книжицу.

— И не забудь про буфет, — вставил Рябцев. — Если каждому гостю по бокалу, то сколько вина закупить? И кто платить будет за вторые и третьи?

— Гость — один бокал бесплатно. Остальное — по цене чуть ниже, чем в соседних трактирах, Гриш, сам посчитай, но, чтобы в итоге мы хотя бы в небольшой плюс выходили. Мне слугам платить надо и музыкантам. Для членов клуба — как раньше, из общих расходов, но… — я поднял палец, — но вводим жетоны.

— О! — оживился Рябцев. — Я же говорил!

— Жетоны? — уточнил Корнилов.

— Да, — сказал я. — На входе член клуба получает два жетона на вечер — два бокала вина и две порции закусок. Остальное — за деньги. По тем же ценам, что для гостей. Для попечителей — десять жетонов. Для золотой карты — десять флаконов… ой, это мы про другое, — я усмехнулся, — для золотой карты — всё бесплатно.

Парни тоже усмехнулись. Брать с императрицы деньги за закуску и выписку выглядело, действительно, смешным.

— Вводим теперь регламент питания: базовая норма — два жетона, доплата — по цене буфета. И ещё — штрафы. За нарушение устава — штраф и публичное извинение. Штраф — в пользу «типографского фонда».

— Типографского? — оживился Корнилов.

— Да, — сказал я. — Гриша, записывай. С этого дня у нас три фонда: Общий, Типографский и Непредвиденный. Общий — текущие расходы: свечи, дрова, слуги, музыка, вино, табак. Типографский — бумага, краска, набор, жалование наборщикам. Непредвиденный — на случай, если, например, кто-то случайно клуб подожжёт и нам ремонт надо будет делать.

— Ха! Случайно! — прыснул Гришка. — Это ты хорошо сказал. Ладно, фонды — записал.

— И теперь — учёт, — послышался у меня в голове голос Ники. — Включай режим «бухгалтер». Я тебе диктую, ты повторяешь. Только без слов «дебет-кредит», а то парни испугаются.

— Гриш, — повернулся я к Рябцеву, — у нас будет несколько книг. Первая — Кассовая. Столбцы: дата, статья прихода, сумма; статья расхода, сумма; остаток. Вторая — Книга попечителей: фамилия, карта (простая или серебряная), сумма взноса, дата, привилегии, долговые обязательства снадобий. Третья уже есть, — это Журнал приёма и исключения членов. Четвёртая — Складская ведомость: вино по сортам, табак, свечи, посуда, запас карт и жетонов, флаконы снадобий. Пятая — журнал посещений. Будем фиксировать на входе кто приходил и выдачу жетонов.

— А «Книга долгов»? — тут же спросил казначей. — Чтобы, как у Петра Румянцева было записано: кто взял флаконы — кто не заплатил… и вообще.

— Будет, — кивнул я. — «Книга расчётов». Отдельная. Именно для расчётов с членами клуба. Там — всё, что не влезло в кассовую: долги, предоплаты, займы.

— И бланки квитанций, — добавил Корнилов. — С корешками и печатью. Форму сам нарисую.

— Да, — сказал я. — Ключи от сейфа — у тебя и у меня, — я кивнул Гришке. — Сейф — в кабинете правления, но в пятницу и на «Собрание друзей» вынесем малую кассу — шкатулку с замком. Там — жетоны, пригласительные и взносы новых членов. Шкатулка — на виду у правления, как у честного сборщика налогов. Чтобы ни у кого не было соблазна.

— Я возьму на себя жетоны, — предложил Гришка. — Пусть будут деревянные, с выжженной буквой «К». И на стойке учёт вести будем, когда жетоны будем принимать в оплату вина и закусок.

— Хорошо, — согласился я. — Теперь к нашей новой самой сладкой теме — литературная часть и гости.

...

Глава 5

Я видел, что парни уже слегка утомились обилием цифр и задач, но их глаза продолжали разгораться с каждым новым словом. Масштаб мероприятия их явно поражал. А ещё на меня смотрели как на какого-то гуру. Ибо такое количество информации, видимо, раньше на них никто никогда не выливал.

— Василий, ты, как секретарь, заведёшь «Книгу программ»: кто выступал, что читал, сколько минут, как проголосовали. В конце вечера — протокол, подписи. Хотя, я думаю, что мы эту роль Сумарокову потом отпишем, но пока ты подготовь всё.

— А голосование как? — спросил Корнилов. — По рукам? Криками?

— Не надо криков, — сказал я. — Мы же не на базаре. Будем голосовать записками. Один голос на каждого члена клуба. Гости и попечители не голосуют. Подсчёт — на глазах у трёх членов правления.

— А призы? — оживился опять Гришка, уже видя перед глазами общую смету. — Ты, говорят, Сумарокову обещал «золотое перо» в качестве приза?

— Перо пусть будет позолоченное, надо заказать десяток сразу, — сказал я. — И флакон снадобья от запаха.

— Скажи ещё, — вмешалась Ника, — про «границы» для гостей: кто и где сидит, и как их провожать.

— И последнее, — сказал я. — Рассадка. Надо будет стульев прикупить побольше. Гостей посадим по левому ряду, членов клуба по правому. Почётные попечители в первом ряду, по центру. Закуска — порционно, в антрактах. Лишняя болтовня, как обычно, в Восточной комнате или в приватных кабинетах, а не в зале. На входе, Вась, пока тебе придётся с журналом и по пригласительным жетоны раздавать. Потом специального человека обучим. Степан мой будет отвечать за то, чтобы никто «с улицы» не проскользнул «за компанию».

— С этим всё просто, — хмыкнул Корнилов. — Гришка рядом же будет тоже, пока на дежурство во дворец не убежит. Если кого выпроводить надо будет, так мы подсобим.

— И ещё, — вспомнил я. — Афиша. Вась, с Сумароковым свяжись, он нарисует. В пятницу на столе правления чтобы лежал лист объявлений: «Через неделю — Собрание друзей клуба. Пригласительные — по полтине». И снизу — пунктами: «декламируют поручик Сумароков, NN, возможно — гости из Академии наук». Без имен пока. Интрига пусть будет.

Рябцев тем временем уже вытащил счёты из-за пазухи. Чёрт знает, откуда. Готовился, казначей. Поставил их на подлокотник кресла и начал стучать косточками:

— Значит так… Пригласительные — по полтине. Если продадим двадцать — это десять рублей. На закуски и вино уйдёт… если по тридцати копеек на гостя — шесть рублей. Остаётся четыре. Из них на свечи, на музыкантов… Ладно, три рубля в «типографский». Неплохо. А если продадим тридцать — уже пятнадцать рублей, расход — девять, остаток — шесть. Так, так… — он прикинул на костяшках, поглядел на нас.

— Мы ещё цену на табак чуть поднимем, а на шампанское — тем более. И, Гриш, успокойся: не всё должно окупаться в копейку. Есть ещё кальян, дорогое вино для почётных членов и попечителей. Это то, что окупается славой, престижем. А слава — это новые попечители и члены.

— Попечителей бы ещё двоих-троих, — мечтательно сказал Корнилов. — Чтоб карт было больше разноцветных, как ты придумал.

— Пока двух цветов будет достаточно, иначе запутаемся, — возразил я. — «Простая» — за тысячу рублей в год. «Серебряная» — за две тысячи и выше в год. Привилегии — места в первом ряду, право на трёх гостей, дополнительные жетоны, токай по цене вина, ну и… — я улыбнулся, — поцелуй от нашей визитной певички. Шучу. Певички у нас пока нет.

— Будет, — уверенно сказал Корнилов. — Я найду.

— Только не из тех, — сразу буркнул Рябцев, — которые потом по углам шептаться будут. Клуб — не бордель и вертеп.

Как быстро он переобулся! А ведь сперва так ратовал за слабый пол для развлечения господ офицеров.

— Никто и не спорит, — сказал я. — Надо блюсти репутацию.

Я задумался. В голове вертелась какая-то мысль. Ника её подхватила, и я выдохнул.

— И ещё про газету. В пятницу объявите, что начинается сбор подписки: не денег, а текстов. «Наставления молодому офицеру», «Случай из полковой жизни». Коротко, на пол-листа. Анонимно можно, но ответственным редактором перед императрицей буду я. Кто шутить вздумает — с тем попрощаемся.

— Записал, — сказал Василий. — И… ты сам-то… «От редакции»?

— Ага, — кивнул я. — Но моё имя там пока не пишем. Пишем «Правление клуба». Пусть думают, что у нас коллективный разум. Это раздражает меньше.

— А меня раздражает, — честно сказал Рябцев, — что мы по-прежнему не знаем, сколько тратим. Так нельзя. Я — казначей. Значит так: каждую пятницу — сверка кассы. В приход — взносы, жетоны, пригласительные, буфет. В расход — вино, закуски, свечи, платежи слугам, музыкантам. Остаток — пополам: половина в общий фонд, четверть — в типографский, четверть — в непредвиденный. Согласны?

— Согласны, — сказал я. — И счёта каждую пятницу вслух, перед правлением. Чтобы ни у кого соблазна.

— А если кто украдёт? — мрачно спросил он.

— Сейф, — напомнил Корнилов. — И караул надо бы в прихожей на вечер держать. Мало ли кто с улицы позарится.

— Степан отберёт двух дюжих лакеев, — добавил я. — Им по гривеннику за вечер.

Я привстал и, упрямо не показывая гримасы, сделал ещё пару шагов по комнате, потом сел, не стонув. Рябцев выдохнул, будто воздух у него из груди выбросило.

— Николай… — он опёрся кулаком о край стола. — Это… это что-то. Я ведь видел, как тебя уносили. Я думал… — он откашлялся. — Ты главное — живи. Такое дело начал! Остальное я посчитаю.

— А я — запишу, — добавил Корнилов. — И «Собрание друзей», и жетоны, и афишу. И новые строки устава — строго. Чтобы ни один хитрец не придрался.

Он слегка замялся.

— Ты только выздоравливай быстрее. Даже с помощью этого твоего чудесного средства.

— Спасибо, господа, — сказал я и улыбнулся, — немножко чуда нам не помешает. Если завтра встану — никому прошу не рассказывать. В пятницу — появлюсь, как выйдет, и уйду. В следующую — выйду на сцену и скажу три слова. А стихи пусть читает Сумароков с поэтами. Он для этого сам напрашивался.

— Давай, брат, — сказал Корнилов, наклоняясь ко мне. — Береги себя.

— И не вставай без нужды, — пробурчал казначей. — Лучше я сам на руках тебя вниз до клуба донесу, чем ты мне тут упадёшь.

— Не упаду, — усмехнулся я. — Ступайте. С сейфом сами справитесь?

— Справимся, — отозвался Гришка. — Я уже его с мастерскими в кабинет загнал. К вечеру на болты поставим, к полу. Чтоб не утащили вместе со стеной.

Они ушли. А я тяжко вздохнул.

Бюрократию я никогда не любил. Но системный подход — основа любой власти. В хаосе только первичный капитал можно накапливать. Ибо в мутной воде рыбка самая крупная попадается. Но мне надо уже выстраивать всю схему более детально и главное — системно. Шутки со шпионами и взятками кончились. Теперь в игре совсем другие ставки.

— Именно, — подтвердила мои мысли Ника. — А теперь отдохни. Скоро приедет Разумовский. А лекарь через пару часов только придёт.

Я улыбнулся и закрыл глаза. Где-то в глубине мозга уже щёлкали костяшки счётов, перелистывались страницы «Книги программ», стучали жетоны. Борьба за умы — штука дорогая. Но мы её оплатим — по полтине с каждого. И по пять минут внимания — с каждого гостя.

…

Степан едва успел объявить:

— Ваше высокоблагородие, его высокопревосходительство обер-егермейстер Разумовский пожаловал! — как в комнату ворвался сам Алексей Григорьевич, сияя бархатным кафтаном и одновременно морщась от тревоги.

— Николай Васильевич! — с порога и сразу к постели шагнул. — Слава Богу, жив! — и посмотрел на меня так, будто боялся увидеть призрак.

Я приподнялся, изображая слабость, но в то же время кивая приветственно:

— Жив, Алексей Григорьевич, жив. Как видите, дышу.

Он сел рядом, обмахнул лицо носовым платком.

— Её величество повелела выделить твоему клубу четыре тысячи рублей. Я не стал тащить сюда мешки серебра — сам понимаешь, это больше двух пудов монет. Деньги ждут тебя в канцелярии, по моей расписке. Но императрица велела, чтобы ты знал: средства уже твои.

— Ну надо же, — ехидно отозвалась Ника в голове. — Видишь, какой ты уже у неё стратегический ресурс.

— Благодарю, Алексей Григорьевич. Важнее даже не сами деньги, а то, что они идут по прямому слову государыни. Это большая честь для нашего клуба.

И придаёт ему совсем другой вес, не так ли, господин фаворит?

Разумовский помолчал, потом произнёс осторожно:

— Николай Васильевич… всё это, клуб, офицеры, песни, стихи… — он поискал слова, — я понимаю, что это не просто твоя забава. А если так… — он подался вперёд, — то и моё место там должно быть. Не просто, как почётного члена клуба, а возможно… — он выдержал паузу, — как члена правления.

— Ну вот, рейдерский захват, — хмыкнула Ника. — Ща тебе акций наобещает и контрольный пакет попросит.

Я постарался не рассмеяться. Говорил медленно, почти доверительно:

— Алексей Григорьевич, идея, конечно, соблазнительная. Но буду с вами говорить предельно откровенно: у нас есть избранное правление, есть устав, порядок. Если мы завтра добавим туда ещё и столь значимое лицо при дворе её императорского величества, то… — я развёл руками, — это будет уже не клуб, а канцелярия при дворе.

Он нахмурился, явно понимая, что я прав, но упрямство в глазах не исчезло.

— Но… — я сделал паузу и понизил голос. — Есть иной путь. Гораздо более прибыльный и почётный.

Разумовский вскинул бровь.

Я наклонился ближе:

— В стенах клуба очень скоро появится нечто, чего в России ещё не было. Чудесное снадобье из Индии. Я испытываю его на себе.

— Ещё одно? Может ты и сам Соколов какой-нибудь тайный индийский махараджа? — усмехнулся Разумовский, но в глазах явно читался интерес.

Не дожидаясь других его идиотских вопросов, я просто молча откинул одеяло и показал затянувшуюся рану на груди. Вчера ещё он видел кровь и бинты, а сегодня уже сухая кожа и лишь красноватый след.

Разумовский отшатнулся, потом наклонился ближе, будто не веря глазам.

— Этого… не может быть.

— Может, — сказал я спокойно. — И будет. Снадобье лечит то, что обычные лекари признают безнадёжным. Но ингредиенты очень редкие и дорогие, а потому и доступ к нему будет ограничен. Только для членов клуба, почётных членов и попечителей. И — только внутри стен клуба.

— Только внутри?

— Да. Выпить надо будет здесь. Вынести будет нельзя. Таков порядок. Иначе тайну не удержим.

Он уже дрожал от возбуждения.

— И ты предлагаешь мне…

— Приведите новых почётных попечителей или почётных членов. У вас связи, голос, положение. Будем принимать по одной вашей рекомендации. Вы можете стать тем лицом нашего клуба, которому многие будут обязаны в итоге своим здоровьем, а то и жизнью. У каждого флакона цена будет не малая — пятьсот рублей. За ваши хлопоты — десять процентов с каждой первой покупки ваши.

— А взнос с попечителей? Это же не офицеры, я правильно понял?

— Именно так. Попечителем может быть кто угодно, если он клянётся, как и член клуба, выполнять его устав. И он получит все привилегии клуба, кроме возможности принимать участие в голосованиях членов клуба, с одним дополнением. При наличии серебряной карты почётного попечителя он получит ежегодное право на покупку одного флакона полного выздоровления. Всего лишь за взнос в две тысячи рублей в год. Десять процентов с них тоже вами будут получены незамедлительно.

— О, а вот тут у него сразу загорелось, — заметила Ника. — Смотри, сейчас этот драгдилер начнёт считать, кому уже можно продать.

И правда — Разумовский чуть ли не пальцами по колену начал загибать:

— Княгиня Вяземская… Кисловский… графини, да половина двора! Да за своё здоровье, да за здоровье детей, — они… — он откинулся на спинку кресла, сияя. — Николай Васильевич, ты мне прям открываешь… иной мир.

— Мы открываем, — поправил я. — Но помните: тайна самого снадобья должна быть надёжно сохранена. Всё, что произойдёт за дверями клуба, останется там. Нарушитель будет изгнан из клуба немедленно.

Он кивнул так энергично, что я даже испугался за его парик.

— Согласен. Абсолютно согласен! Я буду привлекать, я буду убеждать, я буду защищать клуб от любых нападок. И с вопросами к рецепту снадобья никто не сунется, когда я сам скажу, что всё проверено и безопасно.

— Вот и три зайца одним выстрелом, — довольно протянула Ника. — Клиенты, реклама и защита. Красота.

— Тогда мы договорились, — сказал я.

Разумовский поднялся и крепко пожал мне руку.

— Николай Васильевич, ты себе не представляешь… — он запнулся, нашёл слова, — какое счастье, что мы вместе делаем это дело.

— Представляю, представляю, — ехидно добавила Ника. — В глазах у него уже золотые монетки бегают строевым шагом. А когда до него дойдёт, что бесплодие императрицы тоже можно так вылечить, он, наверное, попросит у неё законно обвенчаться.

Разумовский откланялся и вышел — довольный, гордый, как победитель.

Я же тихо опустился обратно на подушки.

— Нет, Ника, — я мысленно покачал головой, — лечить бесплодие Елизаветы мы не будем. Нельзя нам так влезать в основную историческую линию. Екатерина есть и останется нашим главным ориентиром. Иначе вся наша игра пойдёт рано или поздно в разнос с непредсказуемыми последствиями. Или ты можешь моделировать будущее онлайн?

— Ты для меня остаёшься главным неизвестным во всей этой реальности. И всё, что связано с твоим будущим в ней, мне не доступно.

— Тогда, как бы я не жалел Елизавету, но она своё уже откуролесила по-молодости. Что заслужила — то и получила. А мы работаем по прежней модели. Основной постулат будет таким: зачатие детей — это не физический, а духовный акт. А, следовательно, никак не зависит от физического здоровья мужчины или женщины. И не нам нарушать волю Господа. Так?

— Так-то оно так! Но ведь придётся тогда об этом и остальным объявить?

— Зачем? На всё воля Божья. А на регенерацию репродуктивных органов царствующей императрицы мы влиять не будем. Так и запиши себе, куда ты там обычно всё записываешь.

— Принято.

— Теперь про Разумовского…

— Теперь он считает, что стоит у руля. А значит, будет пахать, как твой бесплатный рекламный агент. Только смотри, отец, не давай ему слишком много воли. Иначе решит, что это полностью его заслуга, когда ему медные трубы дуть начнут в оба уха.

Я усмехнулся.

— Пусть думает. Мне ведь нужен не просто громкий титул, а влияние. И оно не обязательно должно быть видимым прям всем и сразу. Кто-то из моих марионеток пусть будет на виду у всех, а мне достаточно будет и скромно постоять в стороне. Я не честолюбив.

— Ага! Хи-хи-хи!

…

На следующее утро я проснулся бодрым и полным сил. Регенерация давно уже справилась с ранением, сохраняя лишь видимость тяжёлых последствий. Но легенду надо было поддерживать постельным режимом, и это заставило меня пересмотреть ряд своих планов на ближайшее будущее.

Для начала после утреннего туалета я позвал Степана и приказал привести ко мне Митьку, который с недавнего времени постоянно столовался у меня в доме.

Через десять минут парень уже стоял у меня перед дверями и мял в руках шапку.

— Вот что, Дмитрий! Хватит тебе уже на побегушках быть. Пора на службу поступать. Пойдёшь ко мне в службу безопасности клуба?

— Ваше высокоблагородие! — у парня голос заметно дрожал. — Я-то согласен. Токмо у матушки надо позволения спросить. Это ж получается в слуги дворянские вы меня нанимаете. А мне токмо двенадцать годков исполнилось.

— Молодец, что правильные понятия у тебя по отношению к матери имеются. Тогда передай ей так: буду платить десять рублей в год. Жить и столоваться у меня в доме. Одежду летнюю и зимнюю тебе справлю. Будешь при клубе пажом. Господам офицерам прислуживать. Но дополнительно будешь слушать, наблюдать. Ты парень глазастый. А в клубе нашем люди будут бывать не простые. И все ситуации плохие нам надо загодя предотвращать. А ты мелкий, незаметный. Понимаешь?

— Понимаю, ваше высокоблагородие. А стихи и песни можно будет слушать?

— Можно. — Я вопросительно приподнял бровь.

— Так это… парням нашим тоже зело интересно. Слухи ж ходят. Вот они и спрашивают.

— Парням, говоришь? Давай и парней приводи. Посмотрим на них. Может тоже на постоянную службу приму.

Эксплуатация детского труда? Ну да! А кому сейчас легко. Парни хоть так зарабатывать будут свою честную копеечку, а не по подворотням мелочь тырить.

…

Воронцов приехал ко мне сам ближе к обеду. Привёз два мешка денег по полторы тысячи в каждом. Зашёл, кивнул, поставил сам деньги на прикроватный столик.

— Расписку напиши, — буркнул он.

— Добрый вечер, Михаил Илларионович!

— Добрый. Как здоровье?

— Уже здоров, вашими молитвами!

— Чего? Врали что ли, что рана тяжёлая? — он заметно оживился. Ведь если рана у меня не такая и тяжёлая, то может и племяннику его не так уж сильно достанется.

— Ну, как сказать. Рана то тяжёлая, только вот лекарство есть у меня новое. Редкое очень.

Я внушительно посмотрел ему в глаза и с удовлетворением заметил в них знакомый разгорающийся огонёк понимания и алчности.

После того, как я передал ему в пятницу карту почётного попечителя номер два и десять флаконов с зельем против неприятных запахов, Воронцов уехал из клуба крайне довольный. Даже мысли о скорой потере трёх тысяч рублей его в тот момент, видимо, не сильно печалили уже. Но после субботнего инцидента с Лопухиным настроение у него явно ухудшилось. Если бы я помер, то и деньги на клуб отдавать не надо было бы. Но, с другой стороны, императрица, да и двор, могли бы за глаза судачить о том, что это именно он подговорил племянника разделаться с Соколовым, чтобы не платить эти чёртовы деньги. Так что, увидев меня в добром здравии, он и правда обрадовался.

И вот теперь такая новость!

В клубе есть ещё одно снадобье, которое на этот раз не запахи убирает, а болезни лечит. Да так, что проткнутый шпагой капитан на третий день, вон, уже и сидит, и разговаривает, как абсолютно здоровый. Бесовство прям какое-то!

— А ну, покажь!

У Воронцова даже руки затряслись.

Я откинул одеяло и как недавно Разумовскому, продемонстрировал камергеру императрицы отсутствие крови, раны, да и любых болячек на месте, где шпага вошла мне в грудь. Только небольшой розовый шрам, который я оставил специально, как свидетельство страшной раны.

Воронцов смотрел на меня, как на привидение, открыв рот.

— Но как так?

— Я же говорю. Новое снадобье индийское. Никакой бесовщины или ворожбы. Исключительно травы, минералы и наука. Пришлось проверить давеча на себе. Вынужден был, дабы не умереть. Работает, как видите.

Воронцов ни разу дураком не был и просчитывал в голове комбинации очень быстро.

— Сколько?

— Чрезвычайно редкое оно. Самому достать получилось только через пять лет, как о нём услышал.

— Сколько?

— Если получится заказать ещё, то в очень малых количествах. Только для избранных.

— Сколько? Хватит уже цену набивать, просто скажи!

— Только для почётных членов и почётных попечителей клуба. По одному флакону в год за пятьсот рублей. И принимать только в стенах клуба, дабы тайну рецепта сохранить.

— Сука!

У Воронцова даже костяшки пальцев побелели, как он сжал кулаки.

Я нахмурился. Спускать оскорбления я точно был не намерен.

— Это я не про тебя! — Воронцов тут же отыграл назад, видя, как я напрягся. — Это я про то, что жаль, что оно такое редкое.

— А вы, Михаил Илларионович, чем-то больны может? Что вас так растревожило?

— Я-то здоров. Но вот жена.

— Супруга Воронцова, статс-дама Анна Карловна Воронцова, урожденная Скавронская, двоюродная сестра императрицы Елизаветы Петровны. Ей сейчас двадцать один год. Красавица и умница. Но после рождения первой дочери, которой, кстати, в эту пятницу исполнится один год, она постоянно болеет. — Ника замолчала, но через секунду опять полетели данные досье. — После того, как Воронцову подтвердят титул графа в их петербургском доме на Английской набережной регулярно станут собираться вельможи, дипломаты, учёные, артисты. Анна Карловна, обладая светским обаянием и покровительством Елизаветы, будет вести салон, как политико-светский центр, где в неформальной обстановке будут пересекаться русские вельможи и иностранные послы.

— Очередной рояль? — я уже хотел расхохотаться, но про себя. — Ты мне специально такие жирные куски подгоняешь, чтобы я тут прям слюной захлебнулся?

Ника промолчала. Но ответ мне и не требовался.

Всю эту информацию Ника сумела как-то распаковать у меня в голове буквально за пять секунд, которые потребовались Воронцову, чтобы наконец-то решиться рассказать мне о своих проблемах.

— После рождения дочери она как-то сильно похудела. Ест плохо. Постоянно болеет. Лесток её смотрел, и другие. Говорят, что она поражена белой горячкой крови. И лечить отказываются. Говорят, или само пройдёт или нет. Всё в руках Господа!

— Ника?

— Железодефицитная анемия, после родов с кровопотерей это часто тут бывает. Легкотня.

— Это всё вполне излечимо.

— Соколов! Не шути так со мной! — глаза у него налились кровью. — Ты же понимаешь, ежели ты со мной игры играть вздумал, я от тебя и мокрого места не оставлю!

Я продолжал спокойно смотреть ему прямо в глаза.

— Слово члена клуба — твёрже алмаза.

— Сука!

Он вскочил со стула и начал накручивать вокруг него круги, периодически заламывая руки.

— Не поверил бы ни за что тебе, коли бы сам рану эту твою не увидел.

— Про вашу, Михаил Илларионович, доверчивость весь Петербург байки травит, как о небывальщине страшной. Так что, мне не привыкать, хотя и обидно сие очень, не скрою. А вот вам пора бы уже привыкнуть, что врать мне вам невместно и не с руки. Мы с вами нынче в одной лодке. И чем крепче вёсла в ней мы с вами сделаем, тем дальше она поплывёт. И аллегория сия не про море вовсе, а про службу во имя государыни-императрицы и отечества. А посему, дабы окончательно решить вопрос с недоверием ко мне и успокоить вашу душу, предлагаю сделать так. Ровно через месяц, когда я вам дам знать о том, что снадобье сие прибыло в клуб, вы привезёте сюда Анну Карловну. После того, как она примет снадобье и благополучно выздоровеет прямо у вас на глазах, мы подпишем с вами попечительское соглашение, по которому вы помимо суммы в пятьсот рублей за флакон обязуетесь после того, как вам государыня подтвердит графский титул, сделать в вашем доме для Анны Карловны модный светский салон, где будут собираться регулярно вельможи, дипломаты, учёные и артисты.

Воронцов перестал ходить вокруг стула, выслушивая мой монолог, но на последних словах уселся на него обратно и уставился на меня с непониманием.

— Ты совсем сдурел, капитан? Тебе-то это зачем? Тебе твоего клуба мало что ли?

— Клуб у нас офицерский, со своими строгим уставом и правилами, кои не всем доступны. И та часть гвардии и вельмож, кои сюда доступ будут иметь и привилегии клубные получать — это лишь малая часть аристократов России. А политическая жизнь столицы, с её интригами, партиями и сферами влияния куда более обширна. И нам, как истинным патриотам России, следует держать руку на пульсе и в меру сил направлять умы и мнения дворянства, которые ныне всякие иностранные силы пытаются совратить с пути служения отечеству.

Пауза на этот раз затянулась минуты на три.

Я спокойно ждал, когда Воронцов наконец-то осмыслит всё мною сказанное и придёт в себя. Ведь я, по сути, сейчас открыто изложил ему главный свой замысел, о котором он, если и догадывался ранее, то никак не мыслил так масштабно. А ведь без помощи будущего канцлера Российского мне было явно не обойтись. Мы с ним точно будем сидеть ещё долго в этой лодке плечом к плечу. А мужик он вроде не гнилой. Если сейчас найдёт в себе силы и свою паранойю по отношению ко мне отбросит, то мы сработаемся.

— Ладно. Договорились. — Он наконец-то кивнул и протянул мне руку. — Но если вдруг с Анной что-то случится от твоего этого снадобья…

— То вы там прям на месте меня и убьёте. Могу даже записку оставить, чтобы в моей смерти никого не винили.

— Это лишнее. И так никого винить не будут. Уж я постараюсь.

— Верю. И вы мне уж тогда поверьте.

— Говорю же, договорились.

Мы крепко пожали друг другу руки, и он вышел из моей спальни.

— Не можешь помешать — возглавь? — съехидничала Ника у меня в голове.

— Ну так, если, по твоим словам, графиня Воронцова и так этот салон сделает, то надо, чтобы он и на нас поработал. Да и Воронцов после выздоровления жены будет уже весь наш.

— Конкуренции не боишься?

— Здоровая конкуренция только на пользу пойдёт. А лишний рычаг влияния на светскую аудиторию столицы мне точно не помешает. Да и шпионов там ловить легче будет.

…

Глава 6

Степан постучал в дверь, чуть приоткрыл и шёпотом произнёс:

— Ваше высокоблагородие… из Тайной канцелярии человек. Просится к вам.

Я отложил ложку с кашей. В груди неприятно кольнуло — такое предчувствие бывает, когда надвигается не буря, а нечто более липкое и вязкое: дознания, бумаги, вопросы.

— Ника?

— Епифанцев. От Шувалова. Тебя к генерал-полицимейстеру вызывают. Вот они и суетятся.

— По Лестоку?

— Да. Лейб-медик на тебя показывает.

— Вот ведь тварь иноагентская!

— Зови, — ответил я.

Вошёл Епифанцев. Долговязый, сутулый, в сером камзоле без излишеств, лицо каменное, будто из него разом выкололи все эмоции. Поклонился ровно настолько, чтобы нельзя было придраться.

— Николай Васильевич, доброго дня! Как вы себя чувствуете? Я, собственно, по поручению господина Шувалова. Но за здоровье ваше переживаю сам по себе, а не по чьему бы то поручению.

— Прошу вас, Борис Петрович, проходите присаживайтесь. Степан, чаю гостю. Или может чего покрепче? — Я говорил с трудом, как тяжелораненый, коим я в его глазах и был.

— Чаю в самый раз, благодарствую, — он улыбнулся, обрадовавшись такому приёму, и присел на край стула перед моей кроватью. — Вижу, жара у вас нет уже?

— Да, Бог миловал. Уже на поправку иду. — Я натужно покашлял и сделал скорбный взгляд.

Он поёрзал на стуле, сложив длинные пальцы на коленях.

— Вас сегодня вызовут в Канцелярию генерал-полицимейстера. Дело о краже у лейб-медика Лестока.

Я молчал секунду. Внутри уже раздалось ехидное фырканье Ники:

— Ну, а ты как хотел? Смешение жанров: шпионы, полиция и детектив с ворованными денежками.

— Продолжайте, — произнёс я вслух.

— Александр Иванович Шувалов велел предупредить: формально — это дело полиции. Но поскольку в нём фигурируют иностранцы, может зацепить и нашу часть. Вам зададут вопросы, зачем именно вы настояли на наблюдении за Шетарди и его окружением.

— Это же разные ветви, — сказал я спокойно. — Тайная канцелярия занимается иностранными агентами. Полиция — кражей. Где же здесь стык?

Епифанцев чуть качнул плечом.

— Стыка может и нет, но доктор Лесток утверждает, будто именно вы организовали кражу, чтобы отомстить ему.

— Красиво Лесток плетёт, — вставила Ника. — Ты у него уже как Бэтмен: и шпагами машешь, и клубы открываешь, и деньги воруешь. Прям многостаночник. Хотя… ты же вроде такой и есть… Хи-хи-хи!

— И за что же мне ему мстить?

— Он говорит, — продолжил Епифанцев, — про какие-то личные разногласия. Вроде как вы ему угрожали как-то после того, как своевольно не допустили до встречи с принцессой и её матерью для беседы на предмет здоровья и всяких медицинских нужд.

— Ага, а ещё за то, что отстранили его от малого двора, и Шетарди перестал ему доверять по твоей вине. Ну это между строк где-то точно быть должно!

— Удобная легенда, — заметил я. — Только это получается, не я ему, а он имеет повод мне мстить.

Епифанцев пожал плечами и вздохнул.

— Александр Иванович ещё просил передать, чтобы про ваши договорённости с его братом вы не упоминали, во избежание лишних вопросов.

То есть о том, что Шуваловы мне дали шесть тысяч, мне стоило молчать. И как мне теперь выкручиваться? Где я деньги взял? Четыре тысячи, потраченные мною на этот дом в договоре у стряпчего запротоколированы. Деньги от Воронцова и Елизаветы к делу не подошьёшь — они позже пришли. Золото французское тоже не покажешь, да и Разумовский не одобрит. Придётся тогда всю тему с двойным агентом раскрывать, а это вообще небезопасно. Бестужевские две тысячи только легальные есть. Мог я ещё две тысячи сам накопить тяжким трудом на благо Родины? Мог. За пять лет. Если не пить и не есть.

Залёт!

А спрашивать у меня, дворянина, про источник дохода — это не моветон? Может меня какая-нибудь женщина спонсировала? Я молодой гвардеец! Тут же такое встречается повсеместно?

— Встречается. Но, если упомянешь такой вариант, то завтра тут опять у тебя Румянцев сидеть будет и пытать с пристрастием. Честь и всё такое…

— Погоди! Но ведь за дом я заплатил ещё до кражи. То есть формально привязать эти два события они не могут.

— Не могут. Но спросят точно. Всех же и правда интересует, откуда у недавнего вовсе небогатого поручика лейб-кампании вдруг столько денег появилось. Может ты вор-рецидивист, и кража у Лестока для тебя не первая.

— Я понял, Борис Петрович. Благодарю вас!

Он допил чай одним глотком и поднялся, откланиваясь.

Когда за ним захлопнулась дверь, я поднялся с кровати и прошёлся по комнате. Тело после регенерации было крепким, но привычку прихрамывать надо сохранять. Маска иногда важнее меча. Я позвал Степана.

— Принеси из кабинета расписку от вице-канцлера. Там, где он выдал мне денег. И купчую на дом прихвати.

— Слушаюсь, хозяин.

— Правильно, — усмехнулась Ника. — Бумаги — это хорошо. А то ведь с пустыми разговорами далеко не уедешь, если в дело вмешаны чиновники. А что про ещё две тысячи?

— Какие у меня варианты?

— Бежать. Дождаться активации программы с алгоритмами клеточного моделирования, поменять внешность, и кораблём в новый свет. Покорять индейцев в прериях и разгадывать тайны пирамид майя.

— Обхохочешься прям! Давай по существу!

…

Фельдъегерь из Канцелярии генерал-полицимейстера с письмом о вызове на допрос прибыл где-то через час. Посмотрел на моё состояние, кивнул, и уехал обратно.

А генерал-полицимейстер Фёдор Васильевич Наумов приехал уже ближе к вечеру. Самолично.

В окне уже сгущались сумерки, и от редких фонарей на Фонтанке шли длинные, расплывчатые блики, хотя сам факт их горения призван был создавать у населения богатых районов ощущение безопасности и порядка.

Степан встретил гостя у дверей и сразу провёл ко мне в спальню.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился Наумов. Крепкий мужчина лет пятидесяти двух, с тяжелой челюстью и взглядом человека, привыкшего видеть и разбойников, и воров, и вельмож, способных плести куда более грязные интриги, чем уличные голытьба. Он остановился у кровати, осмотрел меня с головы до ног и нахмурился.

Я лежал с бледным лицом, чтобы сохранить образ тяжелораненого.

— Капитан Николай Васильевич Соколов, — сказал он негромко. — Должен признаться, не ожидал вас увидеть в таком состоянии.

— И я не ожидал, Фёдор Васильевич, — ответил я с усилием, приподнимаясь на подушках. — Но с Божьей помощью и заботой друзей жив, хоть и ослаб. Благодарю, что пришли сами. Скажу честно: к вам ехать у меня ни сил, ни возможности.

— Я потому и пришёл, — отозвался он, присаживаясь в кресло. — Вопрос есть важный, и откладывать его нельзя.

Я кивнул.

— Понимаю. Это о краже у Лестока.

Наумов скривился, словно от кислого вина и вздохнул.

— Формальности требуют. От него поступило заявление, где он прямо указывает на вас, как на главного подозреваемого.

— Правда круто? — шепнула Ника у меня в голове. — Сложил два плюс два и распутал такое преступление сам! С доказательствами, правда, у него туго, но старается вон как, чтобы полиция эти доказательства поискала сама. Молодец прям!

— Любопытно. И что же господин лейб-медик приводит в качестве доказательства своих слов? Или он желает быть вызванным в суд за клевету на дворянина? Или сразу на дуэль? Так, чего тогда сам ко мне не пришёл? Я может был бы и не против за такое с ним поквитаться!

— Не горячитесь, Николай Васильевич! Я слышал, рана у вас и правда тяжёлая, так что вы успокойтесь, и будем говорить по фактам.

Я сделал вид, что закашлялся от приступа праведного возмущения, и промокнул рот салфеткой. После чего кивнул Наумову, подтверждая готовность отвечать на вопросы.

— Вы же только недавно сей дом приобрели?

— Ну вот, началось! — Ника как будто захрустела у меня в голове попкорном из первого ряда. — Давай, жги правду-матку!

Я молча указал Наумову слабой рукой на столик рядом с кроватью, где лежала папка с бумагами.

— Дом этот я приобрёл ещё до того, как у Лестока случилась его беда. Вот расписка от вице-канцлера Бестужева, вот купчая с отцом Фёдором. Всё оформлено по закону.

Наумов пробежал глазами документы, отложил на край столика.

— Сумма немалая. Четыре тысячи. Если не секрет, откуда остальное, кроме этих денег?

— Тут всё просто, — сказал я и выдержал паузу. — В наследство от тётушки мне досталась квартира в Петербурге, где я жил прежде, и полторы тысячи рублей. Она бездетная была, решила помочь племяннику. А ещё… Её величество после приезда принцессы Софии пожаловала мне драгоценную табакерку. Честь великая, но ходить с такой в кармане офицеру неудобно. Я её продал через ювелиров. Выручил достаточно, чтобы добить недостающую часть.

Наумов хмыкнул.

— Наследство и табакерка. Версия чистая, проверить трудно. Умно.

— Потому что правда, — мягко заметил я.

— Ладно, — он махнул рукой. — Не знаю доподлинно, что там между вами произошло, но шуму от него стоит много. И вас он в покое не оставит. Будет писать новые жалобы.

— Я всё понимаю, Фёдор Васильевич. Но позвольте и я скажу прямо. Я лишь исполнял свой долг, когда воспрепятствовал его встречам с принцессой Софией и её матерью, ибо таково было повеление Её Императорского Величества. И Лесток затаил зло не только на меня. Ибо думает он при дворе далеко не об интересах России. И вы сами это знаете.

Наумов ухмыльнулся.

— Я-то знаю. Потому и приехал лично, и слушаю вас сейчас.

Я с видимым трудом и, скривившись всей мордой лица, приподнялся и взял со столика небольшой конверт, внутри которого лежало приготовленное приглашение. Я медленно развернул его и положил перед Наумовым.

— В эту пятницу состоится очередное собрание нашего офицерского клуба. Позвольте пригласить вас, как почётного гостя.

Он прищурился.

— Клуб… Офицерский? Тот самый, о котором уже вторую неделю вся столица гудит?

— Да, — кивнул я. — Мы собираем гвардейцев, обсуждаем стихи, книги, новости. Но главное — воспитываем в молодых офицерах патриотизм, чувство долга и законопослушания. Я уверен, вам, как генерал-полицимейстеру, будет интересно увидеть, чем дышат офицеры гвардии. Да и другие гости у нас не редкие последнее время. Среди почётных членов клуба сама государыня Елизавета Петровна, как полковник лейб-гвардии Преображенского полка, изволит быть.

— Умеете вы уговорить, капитан, — сказал с усмешкой Наумов, перебирая пальцами приглашение.

— Я говорю искренне. По моему размышлению, как председателя, клуб наш может быть зело полезен полиции столицы. В нашей клубной газете мы скоро хотим открыть особую колонку. Назовём «Хроника столичных происшествий». Там можно рассказывать о раскрытых делах, о пойманных ворах и мошенниках. Народ любит такие истории, а значит и уважение к полиции вырастет.

Ника прыснула:

— Ух ты, криминальная хроника восемнадцатого века! «Сегодня в Петербурге задержан карманник. Подробности в следующем номере». И далее вирусная реклама решёток на окна?

Я сделал вид, что задумался, и продолжил:

— Для нас это тоже выгодно: газета станет интересней, а офицеры будут читать и учиться, как преступников находят и наказывают. Это воспитание. Порядок в столице — это и наша забота.

Наумов слушал, кивая. Видно было, что мысль ему по душе.

— Если вы это сделаете, капитан, то пользы от вашего клуба и впрямь будет немало.

— Мы все служим одной цели, — сказал я, якобы морщась от боли в ране, но с горящим взором истинного патриота. — Благополучию России и спокойствию её жителей. А если при этом ваша Канцелярия будет выглядеть ещё сильнее и успешнее в глазах общества, а лично ваш вклад в дело порядка и безопасности жителей столицы будет известен и оценен по достоинству не только столичными властями, но и простыми людьми, разве это плохо?

Он поднялся, положил приглашение в карман.

— Посмотрим. В пятницу я загляну. И если всё будет так, как вы говорите, то к вам лично у меня вопросов станет гораздо меньше.

Я натянуто, как натуральный тяжело больной, улыбнулся.

— Я в этом уверен, Фёдор Васильевич.

Когда он ушёл, в комнате повисла тишина. Я откинулся на подушки и закрыл глаза.

— Ну что, — прошептала Ника, — красиво обернул. Из подозреваемого превратился в союзника. Ещё пара таких вечеров — и полиция сама тебе в газету рапорты писать будет.

— Главное, — сказал я мысленно, — чтобы это работало. В Петербурге слишком много глаз и ушей. И надо сделать так, чтобы хотя бы часть из них смотрело в нужную мне сторону.

Я встал с кровати, сходил в уборную и потом позвал Степана.

— Завтра утром пошли кого-нибудь из мелких парней во дворец к Сумарокову. Пусть передаст, что буду его ждать у себя, когда тот сможет приехать.

— Будет сделано, хозяин!

— Про полицейскую хронику с ним говорить будешь?

— Да, если он у нас в перспективе редактором клубной газеты будет, чтобы в пятницу уже был готов с Наумовым эту колонку предметно обсудить.

Я лёг обратно в постель и вспомнил последние три суматошные дня. Вот вроде лежу, никуда не хожу. А столько всего успел наворотить!

Мне вспомнился давнишний случай ещё из прошлой жизни. Было это в девяносто восьмом перед самым дефолтом и резким скачком курса доллара. Был у меня один приятель, который занимался тогда поставками компьютерной техники из-за границы в Россию. И взял он тогда кредит в два миллиона долларов под контракт на поставку и под залог своей дорогой квартиры на Кутузовском. Наличными. И на следующий день сломал себе ногу. И на подписание контракта не поехал, очутившись у себя в квартире прикованным к постели. Так три недели и пролежал, с двумя миллионами долларов под кроватью. А когда к нему прибежали напуганные ситуацией в стране банкиры и попросили досрочно вернуть хоть часть, потому что с ликвидностью их банка была полная попа, то он слегка покочевряжился и закрыл с ними договор, вернув полтора миллиона сразу. То есть, полежал так вот дома три недели пластом, и положил в карман полляма зелени. Лучший больничный в его жизни оказался.

Вот и я сейчас улыбался, почувствовав, что и для меня мой вынужденный больничный многие вещи расставил по своим местам. И с организацией клуба, и с драгдилером Разумовским, и с привязкой к моей теме Воронцова, и даже вот теперь с полицией в лице самого главного копа столицы. Я заглянул под кровать, где стояли принесённые сегодня Воронцовым мешки с деньгами. Не полляма зелени, то тоже прям дохрена по нынешним меркам.

— Где ж вас хранить-то, родные вы мои? Типографию я точно за меньшие деньги организую, а остальные-то куда? Банк что ли свой открыть? Заодно и кредиты членам клуба давать можно под небольшие проценты, чтобы они не ссудными казнами пользовались, а у родного клуба всегда помощь могли найти?

— В отсутствии системы электронного учёта потребуется значительный квалифицированный персонал и затраты на организацию, — тут же влезла Ника в мои мечты.

— Ну в Европе-то банки уже давно есть. Чем мы хуже? И не такая уж бабочка эта большая будет в масштабах истории России. Маленький такой клубный банчок сделать можно?

— Можно.

— Ну вот! Погоди. Или есть какие-то возражения? Что я не спросил?

— Сейчас купцы некоторые дают займы дворянам под залог земли и имений. Имение отца Соколова тоже в залоге.

— О как? И сколько отец должен?

— Шестьсот восемьдесят рублей с копейками.

— А чего ты молчала?

— Так это вроде как не твой долг.

— Надо решить. А то, когда и если свой банк открою, то не пойму меня, если долг отца, тем более под залог моего наследного имения, будет ещё висеть.

— Это да.

— Степан! Принеси бумагу и перо.

Отцу написать надо. Чтобы приехал. Пора уже родственные связи поднимать. Через них тоже толк большой может выйти. Тут дворяне между собой почти-что все родственники.

…

В Белом зале было уже многолюдно. Свечи немного чадили в бронзовых подсвечниках, на длинном столе лежала свежая афиша гостевого мероприятия на следующую неделю и журнал записи желающих получить гостевое пригласительное. Я сидел в кресле у камина, ещё бледный, но в мундире, со скрюченным видом тяжелораненого. Степан поправил мне воротник и отступил к двери.

За окном раздался скрип кареты. Рябцев, суетливо вытянувшись, бросился встречать гостя. Через минуту дверь распахнулась, и в зал вошёл Антон Фёдорович Томилов. Высокий, седой, с тяжёлым подбородком и орденом на груди. Шёл уверенно, словно в офицерском строю. Его взгляд окинул зал, и все сразу будто подобрались: даже Корнилов, обычно развязный, вытянулся, как на параде.

— Господа, — начал я, приподнимаясь с усилием, — честь имею приветствовать генерал-майора артиллерии, президента Берг-коллегии Антона Фёдоровича Томилова.

Зал зашумел, все поклонились. Томилов слегка кивнул и сел в кресло рядом со мной, бросив на меня внимательный взгляд.

— Капитан Соколов, — сказал он низким голосом, — много слышал о вашем клубе. Даже государыня, говорят, оказалась вашим покровителем. Если уж она почётный член, то и мне интересно взглянуть, что вы тут строите. Ваши стихи уже из рук в руки передают и переписывают.

— Благодарю вас, Антон Фёдорович, но у нас тут принято общаться без чинов, — ответил я, стараясь держать голос твёрдым, хотя лицо оставалось бледным. — И мы тут собираемся не только ради стихов. Мы ищем пути, как ещё принести пользу Отечеству.

Он прищурился.

— Красивые слова. Но чем же вы можете быть полезны? Офицерам бы службой своей заниматься, а вы тут собрания устроили. Масоны?

Я отрицательно покачал головой и позволил себе лёгкую улыбку. После чего кивнул стоящему рядом Степану и тот мигом наполнил бокалы токайским. Я сделал пригласительный жест и поднял свой бокал.

— Ну что, Ника? Паровой двигатель? Или сразу ДВС?

— Начнём с малого. Видишь, как генерал смотрит выжидательно. Удиви его.

Я выдержал паузу на глоток вина и сказал:

— Позвольте привести пример. В Англии и Саксонии уже ставят новые машины. Паром двигают меха и молоты в кузнях. Я читал описания — тяжёлые молоты сами поднимаются и падают без рук человека. Это значит, что на рудниках и заводах можно вдвое больше чугуна и железа получать. А значит — и пушек для артиллерии больше.

Томилов нахмурился, наклонился вперёд.

— Паром, говорите? Машина? Я тридцать лет пушками занимаюсь, но такой сказки ещё не слыхал. Пар — он в котелке булькает. Чтобы железо ковать, нужна сила. Каким образом пар железо бить станет?

— Сила пара, Антон Фёдорович, велика. В Англии ещё тридцать лет назад один механик, Сэвари, построил котёл, где пар вытеснял воду из шахт. Потом другой, Ньюкомен, придумал, как этот пар заставить поднимать поршень. Слышал я, что у них уже ставят такие машины в угольных копях. Там, где прежде сто человек с вёдрами бегали, теперь одна машина воду выкачивает.

— Выкачивать воду — одно, — проворчал Томилов. — А молотом ковать — совсем другое.

— Верно, — кивнул я. — Но принцип тот же. Пар толкает поршень, а поршень поднимает молот. Когда пар выходит, молот падает. Можно и водяное колесо так приспосабливать, но сила у пара получается больше. Да и от времени года работа такого движителя не зависит.

— Сказки всё это, — отрезал Томилов, но в глазах мелькнул интерес. — Если бы у нас в Олонце или на Урале такое поставили, Демидовы бы меня на руках носили. Но вижу я — ни у них, ни у нас пока ничего подобного нет. Да и Академия наук по этому поводу молчит. А там, чай, не дураки сидят.

— Да и среди нас здесь тоже дураков поискать — сильно постараться надо. А господам учёным из Академии наук может и невдомёк, что военному человеку или промышленнику в первую очередь надобно. У них там более высокие материи в приоритете. Кометы там всякие да жучки с паучками. Потому и говорю, — продолжил я. — Наш клуб может быть не только для стихов. Мы можем устроить, например, кабинет механики. Среди офицеров тоже много найдётся и любителей оружия и диковинок механических. Сам Пётр Алексеевич в своё время не гнушался инженерной наукой. Наши офицеры и военные мастера могут тут вместе думать, проверять идеи, делать модели. Сделаем маленький опыт — модель того самого молота, что работает от пара. Если покажем это вам — тогда можно говорить с промышленниками.

Томилов замолчал, постукивая пальцами по столу. Лицо оставалось суровым, но в глазах я видел азарт инженера, которому по душе любая новинка.

Он тоже отпил глоток вина и нехотя поставил бокал на столик. Вино ему явно понравилось.

— Смело, Николай Васильевич, — сказал он, наконец. Запомнил мои имя отчество — уже хорошая примета. — Если вы сумеете показать мне хоть маленький опыт, я познакомлю вас с Демидовыми. А это значит — с половиной всего железа России. Но предупреждаю: болтунов я не люблю. Мне нужны люди дела.

— Я вас понял, — твёрдо ответил я. — Мы сделаем модель. И если вы поможете нам выйти на заводчиков, Россия получит оружие быстрее, чем её враги смогут в это поверить.

Рябцев тут же вставил, обращаясь к дяде:

— Антон Фёдорович, мы будем счастливы принять вас в почётные члены клуба. Сами видите: даже государыня уже согласилась.

Томилов впервые улыбнулся.

— Хорошо. Принимаю. Но с условием: через месяц хочу увидеть модель. Пусть маленькую, пусть деревянную, но, чтобы пар шевелил металл. Тогда поверю, что ваши эти разговоры — не пустое бахвальство.

Я кивнул, чувствуя, как сердце в груди бьётся быстрее.

— Договорились. Для нас ваша поддержка — честь великая.

Ника фыркнула у меня в голове:

— Вот и всё. Крючок заглотил. Теперь, отец-прогрессор, придётся тебе чертить паровую машину. Где тут у нас чертёжная бумага и линейка?

Я с трудом удержался от улыбки. Ибо именно этого я и добивался: через Томилова выйти к промышленникам, показать, что офицерский клуб может быть силён не только песнями, но и делом. А значит, ещё один шаг к власти и влиянию был сделан.

А ведь на следующей неделе Ломоносова ждать в гости будем. Если ему как раз чертежи паровика показать получится, то, глядишь, в его лаборатории в Академии наук и построим тогда вместе модельку. Тьфу-тьфу-тьфу! И три раза по деревяшки постучать.

Деньги у промышленников большие ходят. Грех не воспользоваться такой возможностью.

…

Эксперимент с жетонами в клубе можно было счесть вполне удачным. Мало того, мы с поручиками Корниловым и Рябцевым сами первыми и пример показали, как ими пользоваться. И вопросов особых это ни у кого не вызвало. Некоторые только с улыбками косились на подпоручика Шмелёва, который вздыхал и дул губы. Именно его Рябцев тогда уличил в чрезмерном увлечении спиртным. Но и тот под понимающими взглядами соклубников только повздыхал и полез в карман за деньгами. Не пьянства ради. Пятница.

Многие подходили ко мне и говорили что-то сочувствующее и поддерживающее. Петь и стихи читать сегодня никто меня не просил. С пониманием отнеслись к моему тяжёлому состоянию.

А в половину восьмого к клубу подъехал экипаж, из которого вышел Бестужев и размашистой походкой направился в Белый зал.

Поприветствовав Томилова, Алексей Петрович слегка кивнул мне и направился в бильярдную. Дождавшись окончания очередной партии между гвардейцами, он вопросительно посмотрел на потенциальных соперников и, не дождавшись от них принятия вызова обратился к вошедшему как раз в это время в бильярдную комнату генералу-майору:

— Антон Фёдорович! Не желаете шары покатать? Говорят, для артиллеристов лучше тренировки нет.

— Да? Как-то не доводилось мне раньше-то!

— Тут нет ничего сложного, я научу!

И через полтора часа довольный Бестужев уезжал из клуба с десятью рублями, честно выигранными им у новичка — генерала Томилова. Много ли надо вице-канцлеру для счастья?!

А я со смешанным чувством глядел вслед расстроенному дяде Рябцева, который при уходе вице-канцлера пообещал ему ещё отыграться на следующей неделе. Как дети малые! Лишь бы не покусали друг друга!

…

Глава 7

Сумароков зашёл в кабинет правления клуба, когда все гости уже разъехались.

— Николай Васильевич! Я так не могу!

— В чём проблема, Александр Петрович?

— Я сегодня почти весь вечер провёл с Фёдором Васильевичем. По вашей, между прочим, просьбе. И теперь пребываю в ужасном состоянии.

— Что же вас так вывело из себя в беседе с уважаемым генерал-полицимейстером? После того, как вы оба сегодня стали членами клуба, уверен, неформальное общение без чинов с таким человеком для вас должно было быть весьма вдохновляющим!

— Да я как будто в нужник окунулся с головой. Убийства, кражи, выловленные в реке по весне трупы в ужасном виде. Смертность прямо на улицах. Грабежи средь бела дня с поножовщиной. У уважаемого Фёдора Васильевича как будто иных примеров работы его Канцелярии и нет вовсе. Неужели всё так ужасно? Как мне теперь спокойно по улицам столицы ходить, когда я знаю, что за любой подворотней творится такое!

— Вам, Александр Петрович, наконец-то, рассказали про реальный мир? — Я с притворной улыбкой развёл руками. — За золотом и роскошью дворцов и богатых районов, оказывается, не так хорошо простые люди живут?

— Если бы только простые! Так и среди дворян подчас творятся такие страшные вещи.

— И что же вас так взволновало?

— Да как же про такое изволите писать в газете-то нашей? Как же можно? Это же может вызвать и бунт. И Её величество как на такое отреагирует? — уже тише добавил он в конце.

— Вы считаете, что эта сторона жизни нашего отечества должна замалчиваться властью? Или, по-вашему, в просвещённой Европе преступлений меньше творится? Отнюдь!

— Но печатать про такие ужасы рядом с поэзией…!

Я вздохнул. Ох, уж эти средневековые романтики!

— Во-первых, в клубной газете, как мы с вами уже до этого обсуждали, будут не только стихи. Я бы даже сказал, что стихи там будут в качестве десерта. А в первую очередь это способ донести до общественности идеи и информацию, отвечающую задаче по повышению патриотизма и любви к отечеству. Мы должны продвигать примеры героизма, благородства и чести среди нашей армии и простого населения, которые способны воодушевить наш народ и сплотить его ещё больше вокруг Её Императорского Величества. А будут ли это стихи или истории удачно раскрытых преступлений — это уже всего лишь инструмент.

Я смотрел в глаза этого романтика и искренне его жалел. Розовые очки прям упали с парня. И теперь он переосмысливал собственное восприятие мира.

— Но, а как же красота? Как же творчество? Разве это не нужно для народа?

— Где я это сказал? Более того, я уверен, что именно красота спасёт этот мир! И красоту, как символ чистоты и божественного творения, воспевать в стихах и историях обязательно необходимо. Мы же не только о хлебе насущном, но и о духовном развитии печёмся. И не только в православном мире, но и среди всего народа матушки России.

Глаза у Сумарокова стали огромными, как блюдца.

Уж не переборщил ли я с пафосом? Может надо было как-то помягче всё-таки? Парня вон и так после услышанных сегодня полицейских ужасов штормило не по-детски, а тут я ещё ему налил в мозг масштаба с горкой.

А в глазах поэта прям плескалось: «Как дальше жить?»

Четвёртая власть, пресса, ваятель мыслей и идей — это не просто про новости. Это конструктор государственной идеологии. Форматирование мозга граждан начинается с младенчества через народные сказки и родительские паттерны. А далее начинает работать пропаганда. Грамотно выстроенная и умело продвигаемая идеология — ключевой код любого государства. А алгоритмы манипулирования сознанием миллионов людей — основа любой империи.

Но Сумарокову, естественно, до такой степени разжёвывать тему я не стал. Мал ещё. Может, когда Екатерина на престол сядет, тогда и преподам ему пару уроков по алгоритмам управления коллективным бессознательным. А пока пусть просто клубную газету издаст. Потренируется.

…

А в субботу утром я был уже во дворце. Чем несказанно удивил не только сослуживцев, но и юную принцессу.

Болеть, как выяснилось, тоже можно весьма продуктивно. Но, поболел — и хватит. Хорошего понемножку.

После посещения церкви и молебна, я сопровождал Софию с матерью до их покоев.

— Мне сказали… что вы были тяжело ранены, — её тихий голос дрогнул. — На дуэли.

Едва София заговорила со мной, Иоганна тут же подошла вплотную, чтобы контролировать диалог. Не дай Бог, я тут начну её кровиночку совращать! А на лице прям само благочестие. Я бросил на неё короткий взгляд, но ответил принцессе даже не запнувшись.

— Ах, это? — я улыбнулся. — Скажу по чести: куда страшнее выглядело со стороны, чем было на самом деле.

— Но фрейлины уверяли, что вы… что это было почти смертельно!

— Фрейлины, — я пожал плечами. — Им бы романы писать. Пустяк. Уже почти не болит.

— Ага, расскажи ей ещё, что ты бессмертный супергерой. Смотри, как вцепилась в край платья — верный признак подступающей паники. Волнуется за тебя. А Иоганна сейчас дырку тебе глазами в черепе прожжёт, — ехидно заметила Ника.

Я чуть смутился. София смотрела на меня снизу вверх с таким смешанным чувством — облегчение и стыд за собственное волнение.

Я обернулся на Иоганну и приподнял одну бровь. Уж больно расстояние между нами было маленьким, совсем не по протоколу. Того и гляди она прям на меня завалится сейчас в этих своих пышных юбках. А она ничуть этому не смутилась. Её взгляд скользнул по мне медленно, как кошка облизывает губы перед миской сливок.

Она поправила локон, и в голосе прозвенел особый металл:

— Вы, господин капитан, истинный герой. Таких нынче мало. Сердце ваше столь же храбро, как и рука?

А глазки вон прям поволокой затянулись. Того и гляди, слюна изо рта закапает от вожделения.

— Вот и началось. — в голосе Ники было больше сарказма и иронии. — Расширенные зрачки, чуть выдвинутый подбородок. Признаки охотницы, которая увидела дичь. Не исключаю насильственное принуждение к интиму.

Я поклонился, сохраняя невозмутимость.

— Моё сердце давно отдано, сударыня.

Иоганна прищурилась, будто примеряясь: шутка ли это у меня такая или щит.

София, уловив тон матери, чуть побледнела.

— Вы женитесь? — у неё в глазах мелькнул то ли испуг, то ли просто детский интерес к самому предмету разговора. Ей же тоже скоро под венец.

Я посмотрел на девочку прямо и спокойно, будто давал клятву.

— Да, ваше высочество, скоро я женюсь. У меня есть невеста, и более никакое иное женское обаяние мне не страшно. Теперь никакие прекрасные дамы не заменят в моём сердце облик моей любимой.

И я внушительно посмотрел на нахмурившуюся Иоганну.

— Отличный ход. Смотри, как дёрнулась Иоганна — губы сжала. Не любит, когда ей отказывают.

София же при этих словах затаила дыхание.

— Невеста? — спросила она, с оттенком ревности, едва заметным даже самой себе. — И какая же она?

— Красивая, честная, умная, — ответил я. — Та, с которой можно прожить всю жизнь без притворства, в любви и согласии.

Она долго молчала, потом вздохнула, будто камень с груди свалился.

— Благородно, — наконец сказала она. — И… даже завидно.

— Она сама мечтала о таком муже. А рядом — мальчик Пётр с глазами тухлой сельди. Контраст убийственный. А сейчас она и на тебя, как на мужчину, все надежды утратила.

— Так надо. Я должен стать её ангелом хранителем и опорой, а не постельным приживалой.

— Вот ты вроде умный у меня, а в женской психологии всё-таки нихрена не разбираешься. Мог бы и через постель все вопросы решать намного проще и быстрее.

— Ника! Мы уже говорили с тобой про это. Она мне как дочь! И по-другому смотреть на неё я не смогу. Тем более, у меня уже есть Сашенька!

— Ну, формально, Сашенька ещё не твоя. А помолвку и расторгнуть можно.

— Ника! Прекращай уже этот трёп. Тебе меня не переубедить. Доводов маловато.

— Ну если дело только за доводами, могу насыпать тебе сколько угодно. Я в этой вашей демагогии много десятков веков практиковалась.

— Тогда считай это моим личным заскоком. Вот такой вот я моралист. Тут морально, а тут аморально. Это моя совесть, как хочу — так и считаю.

— Принято.

— И не ревнуй меня к ней, пожалуйста. Ты у меня тоже не первое дитя, но я тебя люблю, как родную.

— Спасибо, папа, я тоже тебя люблю!

Наш с Никой внутренний диалог, как обычно, занял от силы пару секунд, после чего я улыбнулся и поклонился дамам, открыв перед ними двери покоев.

Из-за закрытых мною дверей тут же послышался визгливый голос Иоганны, отдававшей распоряжения какой-то фрейлине. Буря, похоже, ещё впереди. Может у неё ПМС? Вон, как разошлась-то. Неудовлетворённая женщина — страшная сила. Надо бы кого-то из гвардейцев пристроить, для успокоения нервной системы княгини. А то ведь так и на людей набрасываться скоро начнёт. Но, вот только, без ведома Разумовского мне этого делать точно не стоит. Тут на кону всего столько поставлено, что любой мой косяк может быть фатальным не только для меня самого.

…

Разумовский сперва рассмеялся в голос, а потом посерьёзнел и даже нахмурился.

— Значит, говоришь, свербит у бабы? И желчью исходит, дурно влияя на принцессу?

— Так точно, ваше высокопревосходительство! Опасаюсь, как бы не учудила чего от долгого воздержания.

— А ты, Николай Васильевич, стало быть, и в бабской натуре разбираешься? Когда только успел такими знаниями-то обрасти? — он перешёл на неформальное общение, благо в его кабинете мы были только вдвоём.

— Народная мудрость, Алексей Григорьевич, — я улыбнулся, — у нас под Псковом в имении говорили: «Недолюбленная баба – хуже пожара в амбаре». А у княгини уже и искры из глаз сыплются. Того и гляди, пожар уже скоро загорится.

— И что ты предлагаешь? Уж не себя ли в пожарные? — Разумовский опять заржал как конь, а глаза и не смеялись вроде. Актёрище!

— Никак нет, Алексей Григорьевич! Я помолвлен. Свадьба скоро. Невместно мне.

— Слыхал. Александра Матвеева. Знатная барышня, из роду старинного. Да и приданное за ней большое. Молодец!

— Люблю её больше жизни, Алексей Григорьевич, но отечество и матушка-государыня для меня превыше всего.

— Так, а ежели прикажу я тебе, капитан, — он опять перешёл на официальный тон, — для блага отечества-то — ляжешь с княгиней?

Вот нахрена я ляпнул про отечество? Теперь как выкручиваться?

— Так точно, ваше высокопревосходительство, лягу. Только боюсь в этом случае конфуз может случиться. Ибо мужская сила во мне может и пропасть. Ибо уже клятвами перед Богом и людьми я связан при помолвке с Александрой Семёновной. И Господь всемогущий может сии клятвы мне в упрёк поставить.

Разумовский аж крякнул от восторга.

— Хитёр, Николай Васильевич! Ой, хитёр! Но ты прав, негоже тебе самому сим делом заниматься. Ты нынче уже в другом зело полезен матушке государыне. А потому поищи среди гвардейцев, а лучше, среди членов твоего клуба, кого поумнее да попреданнее. Чтобы и дело делал, и язык за зубами умел держать. Да приблизь его. Потом обсудим, как его наградить за службу такую… постельную… — Он опять улыбнулся, но уже как-то по-доброму.

Фаворит тоже, своего рода, постельной работой себе на хлеб с чёрной икрой зарабатывает в меру сил и возможностей. Только Разумовский с той постели, в которой сам трудится, бешеные тыщи гребёт. Постели, вишь, разные бывают.

— Ваше высокопревосходительство! — я опять перешёл на официальный формат. — Разрешите ещё просьбу небольшую изложить?

— Что ещё у тебя случилось?

— Ничего страшного, ваше высокопревосходительство.

— Говори уже.

— Я бы хотел просить вас об освобождении из-под стражи поручика Лопухина.

— Вот как? С чего такая милость к тому, кто тебя шпагой продырявил? Да, тем более, в стенах дворца Её Императорского Величества.

— Между нами с поручиком возникло некоторое недопонимание, и, если бы у нас было чуть больше времени для объяснений, я уверен, что сей казус можно было бы избежать. Это всего лишь недоразумение.

— Ты же чуть не помер! — зашипел на меня фаворит, изображая праведный гнев. — Какое, ко всем чертям, недоразумение? Если бы не снадобье твоё это, хоронили бы уже!

— Всё же обошлось! Что же касается самого факта поединка, то, возможно, поручику просто не так донесли информацию, кою он счёл умаляющей честь и достоинство его дяди, Михаила Илларионовича Воронцова. А то, как гвардейцы привыкли решать вопросы чести, к сожалению, присутствует у нас в крови. Горячие головы. Уверен, что сам факт взятия под стражу не только уже охладил горячую голову поручика, но и послужит примером для других.

Разумовский посмотрел на меня с прищуром и покачал головой.

— Ты чего задумал, Николай Васильевич? Я ж тебя, лису хитрую, уже хорошо знаю. Ты ж явно не просто так тут в благородство играешь! Говори уже!

Я задумчиво вздохнул, как бы подтверждая дальнозоркость фаворита, от которого, конечно же, ничего не утаишь.

— Михаил Илларионович, почётный попечитель клуба.

— И что? Он попросил тебя отозвать дело?

— Никак нет. Я сам. Дабы из-за какого-то ничтожного недоразумения не вызывать излишнего негатива в стенах клуба.

— Вот оно как? А как же справедливость и честь? Лопухин тебя прилюдно оскорбил и напал первым. Без секундантов, без соблюдения правил. В стенах дворца.

— Я понимаю, как это выглядит, ваше высокопревосходительство! И даже то, что Воронцов не член клуба, а всего лишь попечитель, я готов пойти на уступки, дабы избежать ненужного конфликта в дальнейшем.

То, как я произнёс это «всего лишь попечитель», явно дало понять Разумовскому, что он сам, как почётный член, стоит в иерархии клуба выше и Воронцова, и Бестужева. И ему самому можно быть снисходительным к тем, кто в этой пирамиде стоит ниже.

— К тому же, ваше высокопревосходительство, я уверен, что и вы сами, проявляя истинное человеколюбие и благородство, разделите со мной мои стремления в поддержке заблудшего гвардии-поручика. Дабы он смог своими будущими поступками послужить отечеству.

— Как ты лихо наловчился везде вот это «отечество» вставлять! – опять съехидничала Ника.

— Не юродствуй. Отечество — это святое!

— Да я так, я ничё…

— Ладно, убедил. — Разумовский махнул на меня рукой, отпуская.

…

В понедельник к вечеру пришёл на свою кухню для дегустации новых блюд. Пар от самоваров цеплялся за своды потолка, а на подоконнике лежали лимоны, как маленькие солнца, и блюдце с сушёной клюквой. Пахло вкусно, да и порядок на кухне был идеальный. Прасковья, закатав рукава, уже колдовала над бутылками.

— Готово, хозяин, — сказала она, не оборачиваясь. — Как вы учили: сперва клюква, потом рейнский пунш, потом «красное с фруктами».

— Посмотрим, — я потер ладони. — Нам же нужно не просто напоить, а удивить.

В пятницу гости именитые будут. Шуваловы, Ломоносов. Да и остальных порадуем новинками. Будем моду задавать и на еду, и на питие. Не пьянства ради, а ради вкуса. Пусть запомнят.

Первым была клюковка. Тонкий розовый цвет, на стенках бокала оставались прозрачные слезинки.

— Хлебное вино, морс из сушёной клюквы, сахар, капля лимонного сока, — отчеканила Прасковья. — И кусочек льда из ледника, как вы велели.

Я пригубил. Сначала холодок, затем кислинка клюквы, и только потом — тихий удар местной водки по затылку.

— Сахара щепотку убрать, — сказал я. — Пусть будет не так приторно. И лимона на полкапли больше.

— Ты прям сомелье!

— Забыл уже почти каково это. На всех этих встречах и приёмах раньше и не замечал всех этих нюансов. Спасибо, что напомнила.

— Обращайся, если что! — в голове защекотало. Ника научилась как-то показывать мне, что тоже умеет улыбаться.

— Цедры с четверть ногтя на бокал, — кивнул я. — И натереть прямо над бокалом, чтобы масла легли на поверхность.

Вторым попробовал рейнский пунш. Бледно-золотой, с мускатной пылью.

— Белое рейнское, сахарный сироп, лимон, щепоть муската, — покатал я по языку и нёбу. — Хорош.

Сделал глоток, и стало ясно, что он со мной прям «разговаривает». Сначала винная кость, потом цитрус, в конце — пряный хвост.

— Оставь мускат тоже на поверхности, — велел я. — Не смешивай. Пусть носом поймают прежде, чем ртом почувствуют.

Третьим шло «красное с фруктами»: бордо, дольки апельсина и лимона, вяленая вишня, чуть мёда, и крохотные кубики льда звенят, как серьги.

— Это не сбитень, — я тоже покрутил на языке. — И не глинтвейн. Назовём «Жаркое лето». Подавай в широких стаканах, но льда добавляй совсем немного.

— Данила! — окликнул я. Дворовый появился мгновенно, тонкий, быстрый, глаза бегают, как у хорька. — Будешь на подаче новых напитков в пятницу. Держишь поднос ровно?

— Так точно, хозяин, — проговорил он, уже распрямив плечи. После полученной от меня полтины за уборку бани, он на меня смотрел уже, как преданная собака. Много ли надо, чтобы чувствовать себя гордым? Просто, чтобы хозяин похвалил и доверил что-то особенное.

— Учись словам. Будешь говорить господам не «вот пейте», а — «Рейнский пунш по-петербургски». Второй поднос: «Красный русский». Третий: «Жаркое лето». А коли спросят из чего сделан сей напиток, будешь говорить, что клубные рецепты хранятся в строжайшей тайне. Говори размеренно, не тараторь. Смотри не на пол, а на глаза. Запомнил?

— Запомнил, хозяин, — выдохнул Данила. И, не удержавшись, повторил почти без ошибок. Голос поставлен, поднос держит ровно. Надо бы и приодеть его ещё получше. Ещё бы бутылками жонглировать научить, можно было бы такие шоу в баре устраивать…

— Встанешь у дверей зала, за тобой — ещё двое. Первый круг — всем по бокалу на выбор. Дальше ориентируйся по спросу. Прасковья, следи за тем, чтобы всего хватало и вовремя. Негоже господ заставлять ждать. Парней Митькиных в этот раз поставим на связи, чтобы подносили с кухни быстро всё.

Я огляделся по сторонам.

— Митька!

— Тут я хозяин!

— Троих своих выдели Прасковье на раздачу. Порукастее которых выбери. По алтыну за вечер получат. Если ничего не разобьют и не испачкают, ещё по две копейки премии будет им. А коли украдут чего или попортят — ты вместе с ними в ответе будешь.

Митька кивнул и побежал собирать бригаду.

— Добавь ещё горячий вариант для тех, кто простывший. Тут кашляли в прошлый раз уже. — подсказала Ника.

— Точно! Спасибо!

— Прасковья, — повернулся я к ней, — держи на задней печи крохотный ковш с красным и имбирём. Для простуженных. Только не кипяти.

— Поняла, — коротко кивнула она.

— Теперь еда, — сказал я и расправил список. — Зина, смотри внимательно! Канапе оставляем: ржаной ломоть с сельдевым маслом и огурцом; пшеничный — с телячьим языком и каплей хрена; чёрный — с семгой и лимоном. Но нужно новое.

Зинаида приподняла бровь:

— Новое — это как?

— Сделаешь профитроли, — ответил я. — Такое французское блюдо. Заварное тесто маленькими шариками. Пустым делать не смей — сушняк будет. Начинки сделаешь для начала четыре вида: щучья икра со сметаной и укропом, но соль бережно, и укроп мельчайший, чтобы не хрустел. Второй — телячий паштет с грибами. Грибы сушёные после того, как размочишь, обжарь и мелко нарежь, паштет протереть, чтобы без жилок, и щепоть перца. Третий — творог с зеленью и лимонной цедрой. Это для дам, лёгкий, ароматный. Четвёртый будет сладкий: медово-сливочный крем с клюквой или вишней, протёртой через сито. Это к чаю после.

Я пока всё это говорил уже успел слюной подавиться. Как же давно я не готовил, но опыт просто не пропить.

— Солёные сверху примни укропом и толикой жареного лука — тонко, едва-едва. Сладким — пудру не сыпь, обойдёмся рубленым лесным орехом по краю — экономно и благородно.

— Сделаем, хозяин, — у Зинаиды аж глаз дёргаться начал от предвкушения. Та ещё маньячка кулинарная. Повезло мне с ней.

— Брускеты делай аккуратные, в два укуса. Первый: ржаной тонкий кусок со слоем голландского сыра, тонкой долькой яблока и каплей горчицы. Второй: пшеничный с жареной телятиной, солёным огурцом и хреном со сметаной. Третий: опять ржаной, но с копчёной рыбой — не экономить на масле, и кружочек лимона без косточек. Четвёртый: с паштетом из дичи.

Я на секунду задумался над себестоимостью всего надиктованного и решил слегка снизить обороты.

— Паштет из дичи убери. Сделаешь фаршмак.

— Чего это, хозяин? — Зина аж в стойку встала, как гончая, услышав уже не первое незнакомое название за этот вечер.

— Сельдь вымочишь, отделишь филе, — начал я тут же диктовать рецепт, услужливо нашёптанным мне в голове Никой. — Сельдь, яйцо варёное, лук, хлеб, и зелёные яблоки растереть в ступе, но не до состояния паштета, а чуть покрупнее. Добавишь мягкое масло, и уже вместе с ним перетрёшь уже до состояния паштета. Подавать будешь на ржаных ломтиках хлеба, украсив перышком зелёного лука. Поняла?

— Да вроде просто всё. Чего ж не понять?

— Ну, а раз поняла, что завтра мне сделаешь такой на пробу.

— Хорошо, хозяин.

Тут влезла в разговор стоявшая рядом и гревшая уши Прасковья.

— А хлебное вино завтра тоже пить изволите? Я в ледник тогда поставлю.

— Зачем?

— Ну так фашмак-то этот к крепкому, поди, в самый раз будет?

Мы с Зинаидой посмотрели на неё с удивлением. Только Зина видимо удивлялась, как это Прасковья усмотрела в рецепте связь с водкой, а я по другой причине.

— А что, у нас хлебное вино разве и так не в леднике хранится?

— Так мы её в запасе и не держим. В четверг нам доставляют, вместе с винами под то количество, кое мы и заказываем накануне. Аккурат перед пятницей. А тут просто один штоф остался с прошлого собрания клуба.

— Запас спиртного надо завсегда в доме иметь. Запиши себе.

А окликнул дворецкого.

— Никифор! А винный погреб у Бирона был?

— Как не быть, хозяин. Токмо там нонче пусто. Отец Фёдор всё вывез.

Вот ведь алкаш старый.

— Прасковья, посмотри там всё вместе с Никифором. В порядок приведи и подготовь смету по запасу минимальному, чтобы хватило как минимум на четыре… нет, на пять собраний клуба. И шампанского купите. Вдруг Её величество опять изволит нас посетить.

— Так, хозяин, — Прасковья плечами пожала, — накой вам кислятина-то ента? Коли такие вот напитки ныне сами делать будем.

— Политес надо блюсти. Но думаю, я ещё напитков придумаю, после которых, и впрямь, моду на выпивку поменяем. Но пока купи бутылок пять. Пусть будут.

Я оглядел своих бойцов невидимого кулинарного фронта и, как фельдмаршал на штабном совещании, продолжил:

— Порядок подачи будет такой, — продолжил я, — встречаем новыми напитками. На один жетон по бокалу этих новых напитков можно налить помимо того вина, что в один жетон входит. Для первого раза, чтобы распробовали. Пока люди разговаривают — выходят профитроли и брускеты. Этих по одному в руки. Во второй руке всё равно бокал будет. В антрактах, когда поэты свои стихи отчитают первый раз, на столе чтобы уже были остальные профитроли и брускеты. По одному виду каждого на одной тарелке. За один жетон будем это ассорти выдавать. Канапе в этот раз только за деньги. И «Жаркое лето» поставьте на отдельный столик, для дам, вместе со сладкими профитролями.

Я вышел в зал и прошёлся взглядом по столам. Карточные столы загодя отодвинули в дальний угол, освободив место под будущий зрительный зал. Фуршетные столики расставлены по периметру, стол для раздачи блюд стоял сейчас без скатерти, но по размеру вроде его должно хватить и в этот раз.

— Данила, — повернулся я к нему, — покажи, как войдёшь.

Он прижал поднос к животу, шагнул, развернулся, как я учил, и произнёс, глядя мне в глаза:

— Рейнский пунш по-петербургски — для приятного начала вечера. Красный русский — освежает и бодрит. Жаркое лето — лёгкая сладость и согревающий аромат. Что изволите?

— Ещё медленнее, — сказал я. — Не торопись. Степенно и вкрадчиво. Это всё-таки нигде они больше не попробуют. Пусть почувствуют сразу, что это только для избранных. И помни: если господин захочет взять второй бокал — шёпотом предложи другую «новинку». Пусть всё распробуют.

Я вернулся к бокалам и снова попробовал клюковку с уменьшенной щепотью сахара и натёртой цедрой. Теперь — то, что надо. Кислота поёт основную ноту, водка слегка бьёт в голову, цедра шепчет на кончике языка. Лепота!

Мы ещё раз проверили всё по пунктам: ножи, хлеб, начинки, лёд, ковш с тёплым вином, подносы, фартуки, полотенца. В зале уже переставляли кресла, а в коридоре глухо стучали молотки — укрепляли карнизы для новых портьер.

— Это всё не ради еды и пьянства, — сказал я негромко вслух, больше себе.

Пусть запомнят не только вкус новых напитков и блюд, а и саму подачу, и атмосферу. Понты — наше всё! Тут им не там!

— Никифор! Рубахи с портками всем парням купи новые. На заказ, чтобы сделали одинаковые. Митька знает адрес «француза» одного. И галстук-бабочку всем.

Дворецкий сперва кивнул. Но потом удивлённо приподнял брови.

— Ладно, с галстуками я сам разберусь. Ты одежду обеспечь.

Придётся ещё вводить свою моду на спецодежду для обслуживающего персонал. Чтобы отличались от всех этих пышно одетых лакеев в ливреях и с накрахмаленными воротниками, и были узнаваемыми сразу. Герб бы мне ещё придумать. Но я ж пока не граф. Блин. Графом что ли стать? Или просто эмблему клуба? У Ломоносова что ли заказать? Он вроде мозаичными полотнами занимался? Выложить тут эмблему из мозаики?

— Ты его собирался паровой машиной загрузить.

— Ну так он же гений! Пусть в многооконном режиме поработает. А я оплачу из бюджета клуба.

— Я думаю, после твоей паровой машины он ещё долго мозаикой заниматься не будет. Весь в физику уйдёт.

— Ужас какой! Может тогда не надо машинку-то ему в работу давать?

— Ты передумал прогрессорствовать?

— Вот ещё! Просто отдать проект кому другому. Кулибину, например!

— Кому? Кулибину сейчас только девять лет. Он ещё коров пасёт.

— Блин. Ладно. Без мозаики как-нибудь Россия потерпит. Ломоносов, так Ломоносов.

Я поднял бокал с пуншем, вдохнул мускат и лимон и, не чокаясь ни с кем, выпил маленький глоток — за порядок, за удивление, за то, чтобы в эту пятницу в зале моего клуба стало на один невозвратный «ах!» больше.

— Ах! Хорошо!

…

Глава 8

Во вторник утром Корнилов встретил меня в канцелярии лейб-кампании с загадочной улыбкой на лице.

— Что?

— Лопухина выпустили, — шепнул он мне.

Я отвёл его в сторонку и начал задавать наводящие вопросы.

— Да ладно!? Давно?

— Сумароков передал, что, когда в субботу ты от Разумовского вышел, так тот депешу Шувалову в Тайную канцелярию послал. А сегодня Лопухин уже вышел на службу.

— Что ж за гвардейцы болтливые у нас тут такие.

— Он же только мне передал. Держим, как ты говорил, руку на пульсе. Один за всех — и все за одного! — он усмехнулся.

— Ладно. Спасибо! — начало работы клубного братства в таком формате я давно ждал.

Ну-с, господин поручик Лопухин. Поединков у нас с тобой точно больше не будет. Дядечка твой скоро на меня молиться будет, и тебя, идиота, тоже заставит.

…

Шувалова встретилась мне в анфиладе дворца совершенно случайно. Хотя, судя по её реакции на встречу, она меня и искала. Видимо, слухи о том, что тяжелораненый неделю назад почти у неё на глазах капитан Соколов бегает по дворцу, аки козлик молодой, явно дошли до неё уже давно.

— Мавра Егоровна! — я поклонился, проявляя учтивость и придерживаясь придворного этикета. Всё-таки статс-дама — это не совсем простая фрейлина государыни.

— Николай Васильевич! Рада видеть вас в добром здравии, хотя это и несколько неожиданно. Помнится, неделю назад вы лежали тут проткнутый шпагой и истекающий кровью.

— С Божьей помощью, я уже здоров.

— С Божьей ли? Я видела рану, когда вас уносили. Как такое возможно?

— Мы же с вами как раз неделю назад уже имели беседу, когда я всё вам изложил. Ныне пришлось на себе самом испытывать. Вот, как видите, результат на лицо.

Я с совершенно серьёзным видом похлопал рукой по груди там, где у меня была рана. И даже не поморщился. Реклама в действии сработала гораздо лучше десятков слов убеждения.

— Я поняла. Благодарю. — Она кивнула. — Я слышала, в следующую пятницу у вас в клубе ожидается какой-то гостевой вечер. Вы дам тоже допустите в этот день?

— Ограничений по полу мы в этот день для приглашённых гостей не делали.

— Может быть мы с мужем могли бы…

— Петра Ивановича я уже имел удовольствие пригласить на недавнее собрание клуба. Но видимо, он, как человек занятой, не нашёл для этого немного своего времени. Мы с пониманием отнеслись к этому в разговоре с Антоном Фёдоровичем Томиловым.

— Томилов тоже уже у вас?

— Почтил наш клуб своим присутствием и даже был удостоен почётным членством.

Она вздохнула и сжала кулаки.

Трындец тебе, Пётр Иванович!

— Прошу вас передать Петру Ивановичу моё нижайшее почтение. Его приглашение, безусловно, будет действовать на эту пятницу. Для членов клуба на этот вечер выделено по одному пригласительному для гостя.

Она вскинула в вопросе правую бровь.

— А для вас, Мавра Егоровна, сегодня же отправлю моё приглашение. Уверен, этот вечер для всех будет особо интересным.

Выцыганила всё-таки.

Я вздохнул.

То, что Шувалов-младший не проявил до сих пор интереса к моему клубу, было для меня слегка удивительным. Надо было подстегнуть. Удачно я тут Мавру встретил.

…

Сижу в своей комнате, свеча догорает, а мысли всё кружат вокруг него.

Капитан Соколов. Он говорил, что его рана — это пустяк. Но ведь Анна с Дарьей точно видели, как его уносили всего в крови. Он мог умереть.

И от одной этой мысли в груди у меня всё сжалось.

Мама смеётся, щебечет, строит глазки… всё это я знаю слишком хорошо. Она всегда так делает. Она всегда хочет доказать, что сильнее, что красивее, что мужчины смотрят только на неё. Даже гвардейцев караульных — и тех уже пыталась соблазнить. И ведь раньше многие не могли против неё устоять. А Соколов не повёлся.

Я видела это. Я стояла рядом и чувствовала, как его эмоции плещут через край, но он сдерживает их спокойно и без напряжения.

«У меня есть невеста», — сказал он.

Невеста… у него уже есть та, кто его ждёт. Сердце больно кольнуло. Несправедливо! Почему честный и сильный мужчина достался не мне? А мне — этот мальчик, Пётр, с глазами, в которых нет света. Он играет в игрушки и прячет от меня свои тайные книжки. Разве это муж?

А капитан говорил о ней так спокойно, уверенно.

Я мечтала… хотя бы раз, чтобы он посмотрел на меня так, как, возможно, смотрит на свою невесту. Чтобы сказал: «София, я выбрал тебя». Но я знаю: он честен, и поэтому никогда так не поступит.

И от этого захотелось плакать и улыбаться одновременно.

…

Я проснулся и перевернулся на бок.

Во рту ещё оставался селёдочный привкус после дегустации фаршмака. Зинаиде пришлось его переделывать, поскольку я совсем забыл в рецепте назвать пропорции ингредиентов, и она нафигачила в него яблок сверх всякой меры. Но со второго раза всё получилось идеально.

— София ещё ребёнок, а уже столько ей приходится просчитывать, чтобы как-то плыть дальше по этому бурному дворцовому течению.

— Она, конечно, ещё ребёнок, — произнесла в голове Ника чуть мягче, чем обычно. — Но сердце её взрослеет быстрее, чем она сама. И знаешь что? Ты стал для неё эталоном. Тем, с кем она сравнивает всех мужчин. Даже будущего мужа. И это сравнение, как ты понимаешь, не в его пользу. И, возможно, это ещё больше их разъединит.

Я вновь закрыл глаза. Девочка быстро повзрослеет. И все эти эмоции сдует ветром. Уже сейчас она весьма критично оценивает поступки собственной матери и грамотно анализирует поведение Елизаветы и царевича. У девочки действительно огромный потенциал.

…

В среду я решил сделать визит вежливости к Румянцевым. Как-то неудобно получается, что жених не навещает невесту, подарков не дарит, цветами не осыпает, серенады не поёт.

Решил подарить стихи. Такой себе хэнд-мэйд, но дарить украшения после той дорогущей броши от меня уже никто и не требовал. А внимание для юной девушки нужно было уделить точно.

Предварительно уведомив о своём визите через посыльного, я вошёл к Румянцевым с лёгкой неловкостью. Всё-таки — это первый мой визит уже в новом статусе жениха.

В вестибюле меня встречала опять Мария Андреевна. Будто дома постоянно сидит, на службу во дворец не ходит, и всё меня подкарауливает.

— Мария Андреевна! — я склонился в поклоне.

Руки дамам при встрече тут целовать ещё было не принято повсеместно, но постепенно эта западноевропейская традиция уже начинала проникать и в Россию. Но целовать руку хозяйке дома я не стал. Да она руку и не протягивала для поцелуя.

— Николай Васильевич! Рада видеть вас в добром здравии. Александр Иванович уже поведал нам о ваших невзгодах, и мы все, поверьте, сильно за вас переживали.

— Пустое, Мария Андреевна! Рана была не такая и страшная.

А по глазам хозяйки дома было видно, что нисколько она в это не верит. А после того разговора с мужем ей просто не терпелось воочию увидеть результат действия на мне нового чудо-снадобья.

— Уверен, Александр Иванович уже успел с вами поделиться информацией и на этот счёт.

Я вопросительно приподнял брови, глядя ей прямо в глаза.

— Безусловно, я уже в курсе подробностей.

Она понятливо кивнула, не став дальше развивать понятную нам обоим тему.

— Позвольте вам представить мою подругу, Наталью Ивановну Клеопину. — Она кивнула в сторону стоящей радом с ней миловидной блондинки, в которой я без труда узнал ту самую даму из свиты Румянцевой, которая развлекалась с каким-то гвардейцем в Зимнем дворце во время бала в честь дня рождения наследника престола. — Супруг Натальи, Никифор Герасимович Клеопин, занимается в Берг коллегии финансами по всем Уральским заводам.

— Очень рад знакомству! Мы, помнится, уже встречались при дворе, но я не имел чести быть знакомым лично!

Блондинка игриво улыбнулась, блеснув ослепительной улыбкой.

Откуда только такие зубы ровные и белые? Хотя сахара в пище в это время ещё мало и зубы у большинства населения от природы крепкие. У дворян редко можно было встретить кариес. Но годам к сорока у некоторых зубы уже выдирали, ибо лечить тут их не умели вовсе. А даме ведь явно уже ближе к сорока годам, хотя, и выглядит она прекрасно.

А тут такие зубы, прям, как будто она их отбеливала специально чем-то! Ну, не виниры же стоят у неё!

— Экология и порода, — подсказала Ника.

— Круто!

— Ну, тебе с твоей регенерацией тоже можно такие белые сделать.

— А ровные?

— После активации программы клеточного моделирования. Потерпи ещё полторы недели.

Я вздохнул, улыбнувшись ей в ответ.

И, что удивительно, она даже не вздрогнула. Хотя обычно моя улыбка у многих дам вызывала приступ дрожи в лице. Ибо перекошенный во всю правую щёку шрам при этом изгибался уж больно страшновато.

И смотрела на меня дамочка как-то сильно плотоядно. Даже Румянцева это заметила и начала краснеть от зарождающегося негодования.

— Ника! Досье!

— Наталья Ивановна Клеопина, урождённая Мордвинова. Из дворян в Новгородской губернии. Тридцать восемь лет. Четверо детей. Было. Средний сын умер в прошлом году. Муж постоянно мотается на Урал, оставляя её в Санкт-Петербурге одну. Ну и … она скрашивает себе одиночество, как может…

— Ясно! Не мне судить.

— В основной исторической линии она умирает через месяц, в конце мая.

— Она больна?

— Порок сердца. Странно, что вообще смогла родить хоть одного, не говоря уж про четверых, и дожила до такого возраста.

— Как ты говоришь: экология плюс порода?

— Или просто судьба.

Судьба? Какое ёмкое и всё объясняющее слово.

Жила вот себе женщина. Вышла замуж. Детей родила. А потом, раз, и на погост! Судьба!

А тут я появился! Здрасте! Не ждали? А мы тут судьбу меняем по запросу. Не изволите?

— Румянцева её сюда не просто так сегодня пригласила. Как узнала от посыльного о предстоящем твоём визите, так и за ней послала.

— Вот, значит, на ком она снадобье новое испытать решила? Ей подругу не жалко совсем? Или она знает о её неизлечимой болезни?

— Знает. Да все знают. Ей диагноз с больным сердцем давно поставили уже. По лекарям разным водили много. И рожала она больше назло всем этим слухам о её скорой кончине. А после смерти сына так вообще страх потеряла. И с мужчинами во все тяжкие уходит теперь, как в последний раз. Сама знает, что уже недолго ей осталось, вот и отрывается напоследок.

Мдааа! Прям жалко её. А, вон, смотри, как она улыбается-то? Так ведь и не скажешь, что ей всего месяц остался.

— Будешь лечить?

— Не я. Румянцева.

— Ясно.

— Что не так?

— Да всё нормально. И на историю, скорее всего, это не сильно и повлияет. Если только слава целителя тебя не сильно смущает.

— Надо просто, чтобы изначально это снадобье ассоциировалось с клубом, а не со мной лично. Как я и планировал.

— Ну, кому надо, знать будут.

— Ну, на то и расчёт.

Я мысленно усмехнулся. Муж у этой Натальи, и впрямь, фигура для меня очень интересная. Я ещё, когда про Томилова тему отрабатывал, обратил внимание на этого Клеопина. Деньги, выделяемые Берг-коллегией на Уральские заводы, были огромными. Так что, придётся и с ним мне тоже скоро познакомиться.

— Ну, что же мы тут стоим, проходите Николай Васильевич в гостиную залу, мы уже вас заждались, и чай, вон, поди, уже остыть успел.

Чай не остыл. И булочки с тмином, которые повар Румянцевых успел напечь к моему приходу были очень хороши.

Александра Семёновна сидела напротив меня раскрасневшаяся и стреляла в меня глазами почти в упор. Под этим взглядом, полным волнительного трепета и беспокойства за мою рану, я и млел следующие пятнадцать минут, прихлёбывая чай и рассказывая о всяких мелочах. Разговор в основном вела хозяйка дома, но я, соблюдая приличия, активно его поддерживал.

Про пятничный гостевой вечер в клубе тоже прошлись.

— Александр Иванович своё гостевое приглашение на эту пятницу предложил мне, — сказала вдруг Мария Андреевна. — А Петенька, вот, Наталью Ивановну позвал. — Она уставилась на меня, ожидая видимо, что я сейчас пригласительное своё Сашеньке выложу. — Говорят, что у вас ожидаются известные поэты и весьма интересные личности. Жаль только, что для Сашеньки у нас приглашения нет. А она так хотела в ваш клуб попасть.

Ну, тут уже никаких полунамёков. Вынь да положь!

Говорить сейчас при всех, что Александру Ивановичу, как почётному члену клуба, гостевых пригласительных полагалось два, я не стал. Вдруг он жене сюрприз какой-то готовит. Да и тратить второе приглашение на племянницу генералу было явно западло. Знал ведь, наверняка, что я сам озабочусь этим.

— Да вот, я как раз захватил его с собой. Прошу вас, Александра Семёновна, принять приглашение. Буду рад видеть вас среди гостей моего клуба в эту пятницу.

Сашенька дрожащей рукой приняла конверт и ещё больше покраснела.

— Благодарю Вас, Николай Васильевич! — она кивнула и расплылась в такой милой улыбке, будто солнышко засияло.

— Гормональный фон у тебя резко подскочил.

— Ника, не сейчас! Так и надо.

— И я не менее рад, что Мария Андреевна и Наталья Ивановна составят вам в клубе компанию. Уверен, что этот вечер вам понравится.

Дамы склонили головы, а Румянцева даже умудрилась не скрывать улыбку. Вроде, как она меня просчитала. Интриганка!

— А вы тоже будете читать там свои стихи? — вдруг поинтересовалась Наталья Ивановна, кокетливо улыбаясь. — Я слышала, у вас прекрасный слог. О ваших стихах уже все говорят в свете.

— Благодарю, Наталья Ивановна, — я мельком кинул взгляд на ставшую вдруг серьёзной Сашеньку. Ревнует? Знает про неестественную тягу Клеопиной к мужчинам? — Я действительно приготовил пару стихотворений на вечер, но прочту их только после всех прочих мастеров слова. Боюсь, что моему скромному таланту там будет слишком тесно среди маститых и известных поэтов.

— Ой, не скромничайте! — это уже Мария Андреевна вступилась. — Петенька нам читал уже. Это было превосходно!

— Благодарю! И с вашего позволения, Мария Андреевна, я сегодня принёс в подарок Александре Семёновне одно своё небольшое стихотворение. Вы позволите его прочитать?

— Конечно! Сашенька, ты же не будешь против?

Моя нежная фея смущённо улыбнулась и утвердительно покачала головой.

Я тоже ей улыбнулся.

— Простите за дерзость, Александра Семёновна. Это был сердечный порыв, коему я не смог устоять.

И я, глядя в волшебные глаза моей невесты, воспроизвёл ей незабываемую классику, которая в этот раз легла, как влитая, в мои собственные чувства и переживания.

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,

В тревогах шумной суеты,

Звучал мне долго голос нежный

И снились милые черты.

Щёки её вспыхнули, глаза замерли и зрачки расширились. Дыхание стало прерывистым и губы слегка задрожали. Она была по истине прекрасна в этот момент.

А пауза за этим последовала на целую минуту, прежде чем дамы смогли выдохнуть.

…

Поздно вечером, вернувшись домой, я перебирал списки офицеров клуба, а Ника параллельно выдавала свои аналитические заметки.

Если я хочу, чтобы княгиня Иоганна оказалась увлечена чем-то более полезным, чем соблазнение караульных, то ей надо подсунуть правильный объект. И объект не случайный, а проверенный.

— По подходящим параметрам сошлось двое. Но первый женат, а это риски. Второй — поручик Михаил Хвостов, Преображенский полк. Холост, смазлив, женщины к нему липнут, не эгоист, умеет держать слово, честен. Но то, что женщин у него было уже много, показывает его с нужной тебе стороны. Кобель.

— Хвостов… помню его. Видел на недавнем вечере, улыбался так, будто весь мир ему друг. Да, дамам такой должен нравится.

— Главное — правильно поставить задачу. У него не должно сложиться ощущения, что он подставной хлыщ. Он выполняет ответственное поручение — отвлечь внимание, создать нужный фон.

— Или даже сделать из него суперагента императрицы? Соблазнить, увлечь, вызнать все тайны, разоблачить врагов России через постель. Давай попробуем.

…

В четверг утром во дворце я вызвал Хвостова к себе в караулку лейб-кампании. Поручик вошёл уверенно, даже чуть развязно, но в движениях не было заносчивости. Парень знал себе цену, но особо не выпендривался. Тем более, я, как председатель клуба, был для него уже в авторитете.

После дежурного приветствия я перешёл к более доверительной части беседы.

— Михаил Романович, служба России у нас с вами не всегда такая, где саблями махать нужно. Бывают иные задачи. Сложные, деликатные. Готовы ли вы к тому, что служба иногда требует от нас не столько крови, сколько иных наших качеств?

Он вскинул бровь, но не растерялся. Утвердительно кивнул.

— Слушаю, Николай Васильевич!

— Вокруг принцессы Софии ныне плетутся сети разными иностранными лицами, кои через приближенных к ней людей имеют желание в будущем влиять на неё, на наследника и на всю политику государства нашего.

Я специально понизил голос и говорил вкрадчиво, пристально глядя ему в глаза.

— Вы понимаете о ком я говорю?

Хвостов медленно кивнул.

— Французы?

— Не только. Врагов у нас хватает. Конечно, не все, кто пытается контактировать с приближёнными к принцессе персонами является нашим врагом. Но и отличить их нам надо доподлинно.

— Я понимаю. Что от меня требуется? Я готов!

Во взгляде поручика уже читалась решимость покарать всех, кто посмел.

Похоже Ника не ошиблась в анализе психотипа. Хотя, вряд ли она вообще умеет ошибаться. Больше притворяется.

— Зато я никогда тебе не вру! — Ника опять подслушивала мои мысли.

— Ой-ой! Верю-верю!

Я вздохнул, нагнетая интригу, огляделся по сторонам. Хотя и так знал, что никто нас тут не подслушивает.

— Есть дама при дворе, которая слишком много ищет внимания. — Я сделал паузу. — И этим могут попытаться воспользоваться те, кто нам совсем не друзья. — Я опять сделал паузу, давая ему проникнуться информацией. — И лучше будет, если она найдёт это внимание там, где нужно нам, а не у чужих.

Он напрягся. Очевидно, что доступ к такой сложной интриге его слегка взволновал. Да что там, не слегка. Вон как покраснел.

Клиент созрел. Надо было уже проводить контрольный выстрел.

— Княгиня Ангальт-Цербстская. Мать принцессы. Одинокая женщина вдали от дома. С мужем давно разлад и холод. А она ещё молода и свежа, и потребности у неё весьма очевидны.

Глаза у поручика слегка повлажнели, но никакого испуга или чрезмерного удивления я в них не увидел.

— Задача очень деликатная, но требующая огромного самопожертвования и силы воли. Вас, Михаил Романович, будут ждать не простые и, я бы даже сказал, тяжелейшие испытания вашей стойкости и веры. Ибо положить на алтарь отечества всего себя может далеко не любой. Вы готовы послужить родине и обеспечить защиту её интересов находясь в самом центре этой битвы за умы и мысли принцессы и даже самого наследника престола Российского?

— Я готов! — поручик вскочил со скамейки, на которой сидел, и вытянулся передо мной с горящими глазами.

Я рукой попросил его присесть назад и, поощрительно кивнув, вновь заговорил, но уже в форме выдачи боевого задания.

— Оказавшись поблизости, когда увидите шанс начните ухаживание за княгиней. Будьте настойчивы, но без грубости. У неё натура кошачья: флирт любит, но уважение ценит ещё больше. Ну, не мне вас учить обхождению с дамами. Как у вас с немецким, кстати?

— Keine Sorge, alles ist gut (не беспокойтесь, всё хорошо).

Я только кивнул в ответ.

Хвостов тоже утвердительно кивнул, окончательно приняв решение.

— Я понял задачу, Николай Васильевич. Когда приступать?

…

Разумовский принял меня буквально сразу, как Сумароков доложил ему о моём приходе.

— Хвостов? Слыхал. Но вроде что-то говорили про его связь с дочерью купца Проскурина.

И откуда только подробности такие знает? Точно в каждой бочке затычка! Крутой! Вот, кто точно держит руку на пульсе.

— Это было в прошлом году, и конфликта там не было никакого вовсе. Михаил Романович никогда не обещал ей жениться, и слово своё держит.

— Ты сам с ним как поговорил?

— Хорошо. Поручик член клуба. Так что мы в правлении и так проверяли его на благонадёжность и иные качества, достойные русского офицера. Не подведёт.

— Ну смотри, Николай Васильевич! Дело деликатное. Ежели потом до государыни дойдёт, что он княгиню обидел чем… Сам понимаешь!

— Так точно! Прослежу.

— Вот то-то и оно! Следи. В постель со свечкой лезть тебя не прошу, но ты должен быть в курсе всего!

— Так точно! Буду.

— Ну, с Богом!

Он перекрестился, и я вместе с ним.

…

Вечером того же дня я уже смог подстроить нечаянную встречу двух одиночеств.

Принцессе назначили очередной урок православия в дворцовой церкви. Софию повели с её свитой, а мамаша её так удачно отстала в коридоре, что, когда Хвостов вышел из-за поворота, столкновение показалось бы внешнему наблюдателю чистой случайностью.

Я в этот момент успел повернуться и краем глаза зацепил финальную сцену, которую Ника комментировала мне в прямом эфире.

— Он сыграл превосходно. Шагнул вбок, сделал вид, что уступает дорогу, и будто случайно коснулся её локтя. Герцогиня улыбнулась. Отличное начало. Зрачки расширились. Её слегка окутало облако из его феромонов, и она уже в игре. Всё-таки твоё клубное снадобье даёт потрясающий побочный эффект с запахом секса.

— Сударыня, простите, что помешал, — произнёс Хвостов по-немецки с поклоном, — но у вас взгляд столь решительный, что я боялся, как бы стены не разошлись перед вами сами.

Она рассмеялась. Не громко, но искренне. Потом задержала взгляд дольше, чем требовал этикет.

— Он ей понравился. Щёки тронула краска, дыхание учащённое. И ритм сердца усилился. Если он будет настойчив, дальше всё пойдёт само. Надо только им место какое-то организовать. Не в покоях же принцессы им встречаться.

— Это я как-то не подумал. Сперва первую задачу надо было решить, а уже потом и про свечки над кроватью думать. Всё-таки тут слишком тонкий момент. Могло и не сработать. А теперь надо Хвостова в мой плутонг перевести как-то. Разумовский договорится. И поставить его в караул на ночь.

— И княгиню помыть перед этим надо. Или может Хвостов ей снадобье твоё передаст?

— Помыть. Снадобье пока рановато. Её же скоро из России могут турнуть. А зачем нам сейчас слухи в Европе? Пока не за чем. Это чуть позже может сработать.

В коридоре больше никого не оказалось. Слуги и охрана были заняты при церкви.

Хвостов отпустил ещё парочку комплиментов княгине и потом попрощался, напоследок по-европейски галантно поцеловав ей руку. При этом задержавшись на ней губами гораздо дольше требуемого по политесу. Для первого флирта этого было достаточно.

— Судя по зрачкам, у неё значительный выброс эндорфина. Дама явно уже поплыла.

— Да как ты отсюда увидела это?

— Инфополе.

— Всё время забываю, с кем говорю.

Я вздохнул. Пора бы уже всё-таки перестать каждый раз удивляться Нике и принять эту её техномагию, как должное.

…

Позднее, уже вечером после бани, я сидел у себя в комнате, перебирал бумаги и анализировал прошедшие за день события и завтрашние перспективы.

— София что-то подозревает. Она ведь тоже заметила ту сцену в коридоре, и потом ещё на тебя внимательно смотрела. То, что ты, как глава их охраны, никак не отреагировал на эту неожиданную встречу и дальнейшую беседу княгини с Хвостовым, она явно оценила правильно. Она слишком умна для своего возраста. Но матери, скорее всего, не скажет, чтобы внимание матери, наконец-то, было направлено в сторону, а не на тебя.

Я закрыл глаза и кивнул. Всё получилось так, как и было задумано: без излишних свидетелей, без прямых улик, но с понятным результатом. И главное — Иоганна теперь будет занята и успокоена. Ведь эта неудовлетворённая баба рядом с принцессой может, действительно, столько дров наломать.

И даже, если София сама уже смогла приспособиться к этим регулярным закидонам своей блудливой мамаши, детскую психику будущей нашей императрицы мне стоит поберечь. Задача вывода её из-под негативного воздействия этой психованной на сексуальной почве прусской шпионки сегодня вышла на новый уровень.

— Ника! Сцены откровенно эротического характера от первого лица мне, пожалуйста, не надо показывать. Я как-то не горю желанием переживать такие интимные моменты от лица Хвостова или, не дай Бог, Иоганны.

— Принято.

— Но вот их разговоры до и после…

— Принято.

— Умница ты моя!

— Спасибо, я стараюсь, папа!

Я лёг в кровать и, уже засыпая, подумал о моей Сашеньке. Не в плане интима, хотя такие мысли тоже постоянно прорывались мне в голову, а в предвкушении завтрашней с ней встречи на гостевом вечере в клубе.

Денёк завтра будет горячим.

…