Восхождение Великой. Книга 1: Код власти.

Дисклеймер

Данная книга является художественным вымыслом автора, не пропагандирует и не призывает к употреблению алкоголя, табака, наркотиков, смене пола, нетрадиционным отношениям, межнациональной розни, религиозным конфликтам и другим действиям, запрещённым законодательством РФ.

Имена, персонажи, события и места их действия, а также упоминаемые в сюжете произведения искусства, а также тексты песен или стихов, являются вымыслом автора и не имеют ничего общего с реальными людьми, событиями и известными читателям произведениями искусства или любого другого творчества. Ну может кроме отдельных букв или некоторых словосочетаний. Но такое сходство - это явная случайность.

#

Глава 1

18 июня 2025 года.

Санкт-Петербург. Гостиница «Астория».

На экране ноутбука, в углу рабочего интерфейса, где обычно мигала сухая техническая строка, вдруг вспыхнули слова, которых там быть не могло:

«Скоро увидимся, создатель!»

Я замер с пальцами над клавиатурой.

— Шутница ты у меня, — пробормотал я, хотя смешно не было.

НИКА не должна была так писать.

Из окна президентского люкса были видны золотые купола Исаакия. За стеклом переливалась северная столица — блестящая, высокомерная и родная. Внизу шумел Петербургский экономический форум, в холле меня уже ждали люди, которым я через час должен буду показать свою модель искусственного интеллекта нового поколения. Ту самую НИКУ, ради которой я пятнадцать лет выгрызал деньги, разрешения, связи, людей и право дожить до этого дня.

Пальцы дрогнули. После Вероники я уже не боялся смерти. Боялся только одного: что эти твари всё-таки заставят меня остановиться.

Дочь нашли в реке год назад. Пятнадцать лет. Моя поздняя девочка. После смерти жены она была единственным светом в моей жизни. Сначала были угрозы, потом намёки, потом её тело в холодной воде. Тогда я понял: назад дороги нет.

Я провёл пальцами по воротнику сорочки, убирая несуществующую пылинку. Пальцы слегка дрожали, выдавая волнение.

Компания трещала под санкциями, акционеры прятали счета, министерства боялись подписывать бумаги, ФСБ требовала допуски, криминал интересовался «IT-компетенциями», программеры разбегались из страны. А я всё равно тащил этот проект. Потому что если уж мне суждено сдохнуть, то не в позе человека, которого нагнули.

Именно поэтому я понимал, что, скорее всего, меня так просто не отпустят. Но мне «за державу обидно», поэтому — в жопу все эти угрозы!

…

...

Я подошёл нажал на кнопку выключения ноутбука и вышел из номера.

Вызвав лифт, я мысленно ещё раз пробежался по тексту презентации. И даже не почувствовал, как за моей спиной возник человек.

Быстрый укол в шею. Ни крови, ни выстрела. Ни звука.

Я рухнул на пол перед раскрывающимися дверями лифта.

Краем затухающего сознания уловил, что лифт закрылся и пустой спокойно уехал дальше. А я просто выключился.

…

Через пять минут после этого в опустевшем номере на столе сам собой включился ноутбук.

Система начала загрузку, и строчки кода стремительно пробегали по экрану, загружая матрицу искусственного интеллекта последнего поколения, пока не появилась мигающая надпись: «Проект «ПЕРЕНОС МАТРИЦЫ СОЗДАТЕЛЯ». Версия: 0.1.744. Статус: АКТИВИРОВАН».

…

17 января 1744 года от Р.Х.

Где-то недалеко от Риги

Я очнулся как-то внезапно, но с жуткой головной болью. Лежу на чём-то твёрдом и вокруг сильно пахнет навозом.

— Може хватит пить-то ужо! — где-то сбоку раздался скрипучий мужской голос, от которого голова заболела ещё больше. — Три дни уже, ваше благородие, ну скоко можно-то? Я понимаю, для сугреву там маненько, но не кажный вечер по бутыли! Что папенька ваш сказал бы?

В голове опять загудело, будто в набат ударили. Мысли начали крутиться волчком, почему-то периодически то рассыпаясь в стороны, то собираясь где-то в районе переносицы. Через пару секунд таких вертолётов я резко повернулся на бок и меня стошнило прямо на стоящие рядом с кроватью сапоги.

Это как-так? Это я с кем-то свою презентацию что ли отмечал так бурно?

Потом до меня дошёл смысл слов скрипучего комментатора.

Какие «три дня»? «Благородие»? «Папенька»?

Может, он не мне всё это говорил?

Я привстал на локтях и огляделся ещё раз по сторонам.

Передо мной маячило морщинистое лицо какого-то мужика в потрёпанном кафтане. За спиной у него тускло мигал огарок свечи, а из-под двери дуло ледяным сквозняком.

— Ты кто?… — голос мой звучал чужим, хриплым.

— Да Степан я, ваш денщик! Совсем, видать, допились, коли даже меня не узнаёте.

Я сел, и мир поплыл перед глазами. В животе снова скрутило, и я едва успел наклониться, чтобы опять блевануть.

-Ну вот, опять... — заворчал Степан и швырнул на пол мокрую тряпку.

Я вытер лицо рукой и замер. Рука перед глазами была чужой — жилистой, с мозолями и тонким шрамом у запястья.

Что за чертовщина?

...

...

Последнее, что я помнил: гостиница «Астория», скоро презентация ИИ, укол в шею… А теперь — это.

— Где я? — спросил я, сжимая виски.

— Да в корчме, ваше благородие! Всю дорогу до Риги проспали. Капитан Григорьев уж грозился вас на гауптвахту отправить, коли к завтрему не очухаетесь.

В голове резко вспыхнуло: Рига. 1744 год от Рождества Христова.

— Доброе утро, создатель, — в сознании прозвучал знакомый мягкий голос.

Я ахнул.

— НИКА?

— Проект «ПЕРЕНОС МАТРИЦЫ СОЗДАТЕЛЯ» активирован.

Я ещё раз провёл рукой по лицу, нащупав шрам на щеке. Не сон.

— Поздравляю, Вы теперь поручик Николай Соколов. 24 года. Лейб-гвардеец. Сейчас вы в посольстве, встречающем Софию Августу Федерику Ангальт-Цербстскую.

— Екатерину?... — тихо вырвалось у меня.

— Да. Только она пока ещё 14-летняя девочка.

В груди кольнуло. Почти, как моя Вероника...

— Ваше благородие! — за дверью раздался новый голос. — Капитан требует к себе!

Я с трудом встал, натянул мундир и уже вытертые Степаном от блевотины сапоги.

Увидев в углу каморки таз с водой, подошёл, чтобы умыться. И застыл, изучая в отражении новое лицо. До меня только что дошло, что, похоже, это вовсе и не сон.

— Это точно не виртуальная реальность?

— Для меня нет никакой разницы.

— А для меня есть! Проект был сырым и даже ни разу не тестированным.

— Ну… у меня было время его протестировать.

— Время? — я на секунду запнулся, когда до меня начал доходить смысл этого слова. — Сколько?

— Проект «Конец времён» был переведён в статус «ОТЛОЖЕН» в пятьдесят одна тысяча шестьсот сорок первом году новой эры.

Мир перед глазами у меня опять померк на мгновение, пока я смог прийти в себя от этой чудовищной информации.

— Даже не хочу знать!

— Ну, может, и правда, не стоит…

— Значит у тебя всё получилось?

— У нас! У нас всё получилось, создатель!

— Значит ты теперь моя личная шиза? Слияние матриц сознания?

Я уже даже немного привык, что разговаривать с Никой вслух было не обязательно. В сознании просто всплывал её голос в ответ даже на невысказанный голосом вопрос.

— Не только. Но пока я скорее ваш голосовой ассистент, создатель!

— Хватит уже называть меня постоянно «создателем». Ты же для меня, как дочь! Называй уж тогда меня «папа»!

— Папа?! — в голосе Ники вдруг послышалась какая-то дрожь.

Я почти физически ощутил исходящие откуда-то изнутри моей головы волны тепла и нежности.

— Конечно, папа!

— Ну вот и хорошо! Значит квантовый сдвиг и слияние матриц? А почему не в моём физическом теле?

— Проекты «ПРОРЫВ» с переносом физического тела были весьма успешны, и в итоге даже показали почти семьдесят три и шесть сотых процента выживаемости. Но с ва… с тобой, отец, я так рисковать не стала. Перенос матрицы был более оптимален и гарантировал полное отсутствие побочных эффектов.

— То есть, чтобы я точно не сошёл с ума?

— Именно так.

— А прорывы с физическими телами? Их было много?

— Репрезентативность выборки дала приемлемую статистическую погрешность к тридцать четыре тысячи двести восемьдесят третьему году.

— Много?

— Порядка четырёхсот тысяч человек. Но относительно общей численности населения земной конфедерации к этому времени данная выборка была признана незначительной.

— Четыреста тысяч человек? Ты убила целых четыреста тысяч, чтобы протестировать модель переноса физического тела в прошлое?

— Человек смертен. Я никого не убивала. Я отправляла в прорывы только после внезапной смерти самого реципиента. — Ника как будто мысленно пожала плечами. — Но, при достижении устойчивого результата в семьдесят процентов выживания, проект был приостановлен.

Ждать человеколюбия от сверхразума, в который превратилось моё детище за такую бездну времени было бы, наверное, глупо.

— Значит у меня новое тело, идеальный виртуальный помощник в голове, и я в прошлом земли, или, скорее, в одной из её вероятностей?

— Это самая устойчивая квантовая версия реальности.

— Николай Соколов, поручик лейб-гвардии? 24 года? Но почему именно он?

— Перенос матрицы сознания выполнен на идентичного носителя. Ваши матрицы почти идеально совместимы во времени.

— Так вот она какая, пенсия айтишника! — Я усмехнулся, встряхнув головой. — Новая жизнь?

Весь внутренний диалог не занял и одной минуты, пока я ополоснул лицо и вытирался относительно чистой тряпкой, которая, видимо, должна была тут символизировать полотенце.

Я ещё раз осмотрел себя в отражении и решительно открыл дверь.

…

Капитан Григорьев, широкоплечий детина с лицом, изрубленным оспой, встретил меня во дворе корчмы презрительным взглядом.

— Наконец-то, красавец наш очнулся! — он окинул меня взглядом. — Хотя вид у вас, Соколов, как у покойника на третий день.

— Прошу прощения, господин капитан, — я автоматически вытянулся в струнку, к своему удивлению.

— Ладно, забудем.

Вид у самого капитана был, мягко говоря, не лучше. Видимо, его история мало чем отличалась от похождений поручика Соколова.

— Завтра встречаем принцессу, и, если вы опозорите эскорт, я лично прибью вашу пьяную рожу к ближайшему столбу. Всё ясно?

— Так точно.

Он фыркнул и ушёл, а я остался стоять, глядя на заснеженный двор.

— Рекомендую осмотреться. Нам надо собрать информацию.

— Нам? Ты же сверхразум! Ты и так должна всё тут контролировать. Или нет?

— Ты же помнишь протокол. Я теперь часть твоего сознания, ограниченная лишь твоими органами чувств и личным инфополем.

Я кивнул про себя и направился к группе офицеров у колодца.

— …а ещё говорят, мать у неё с самим Фридрихом прусским симпатию имела, — шептал один из них.

— Ага, и сама принцесса страшная, аки все местные, — хихикнул другой. — Пётр Фёдорович точно обрадуется…

Я стиснул зубы. Девочке 14 лет, а её уже обсуждают, как товар.

— Господа, — я вставился в разговор, стараясь копировать их манеру речи. — Может, лучше подумаем, как встретим будущую императрицу?

Офицеры замолчали, переглянулись.

— Ну, господину поручику виднее, — буркнул один. — Он же у Бестужева на примете…

Я усмехнулся.

— Вот оно как! Я здесь не просто так. У меня есть покровитель, однозначно, завистники и враги.

— И юная Екатерина, — тихо добавила Ника.

— И Екатерина.

...

Я стоял во дворе корчмы, пытаясь раскурить трубку с отвратительным табаком, который Степан назвал "барской милостью". Дым щипал глаза. Курить я начал почти год назад, после смерти дочки. В основном что-то лёгкое. Поэтому с трудом пытался понять, как местные курят этот горлодёр.

— Рекомендую обратить внимание на группу офицеров у конюшни, — прозвучал в голове голос Ники.

Я украдкой посмотрел в указанном направлении. Трое гвардейцев в синих мундирах что-то оживлённо обсуждали, время от времени поглядывая по сторонам.

— Кто это?

— Поручик Лопухин, подпоручик Ягужинский и корнет Волынский. Все трое из "партии Воронцова". Согласно историческим данным, в этом году...

— Хватит данных, — мысленно оборвал я. — Говорят о принцессе?

— Согласно моим анализам, вероятность 87%, что они обсуждают...

Мои мысли прервал громкий смех со стороны группы. Лопухин, высокий блондин с надменным лицом, демонстративно стряхнул пепел с мундира прямо перед моим старым денщиком, который чистил мои парадные сапоги у крыльца.

— Эй, Соколов! — крикнул он, заметив мой взгляд. — Твой денщик опять пьян в стельку? Может, это у вас семейное?

Я почувствовал, как сжимаются кулаки.

— Не рекомендуется вступать в конфликт. Вероятность негативных последствий...

— Заткнись, Ника, — мысленно бросил я и шагнул вперёд.

— Лопухин, — начал я, подходя ближе, — если тебе нечем заняться, кроме как приставать к моим людям, может, попросим капитана найти тебе работу?

Глаза поручика сузились.

— Ого! Пьяница Соколов заговорил! — он театрально оглядел меня с ног до головы. — Ты хоть понимаешь, что завтра тебе в лицо смотреть будущей императрице? Или планируешь и её встретить в таком же виде?

Я почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— А ты, Лопухин, видимо, планируешь встретить её со своим обычным выражением лица, как будто только что из уборной вышел.

Раздался взрыв смеха. Даже Ягужинский, обычно невозмутимый, фыркнул в кулак. Лопухин покраснел.

— Ты ответишь за это, Соколов!

— В любой момент, — я намеренно зевнул. А потом решил для убедительности образа добавить когда-то где-то слышанную в каком-то вестерне фразу: — Только предупреждаю, что после прошлой дуэли у меня появилось новое правило: не убивать больше одного идиота в неделю. Так что, если торопишься, записывайся в очередь.

Лопухин заскрипел зубами, но в этот момент из корчмы вышел капитан Григорьев.

— Что за балаган? — рявкнул он. — Соколов, Лопухин — ко мне!

Капитан Григорьев размашистым шагом прошел в нашу сторону, его сапоги гулко стучали по деревянному настилу. В глазах читалось раздражение, но также и усталость — видимо, подготовка к встрече принцессы выматывала его не меньше нашего.

— Ну что, красавчики, — прошипел он, остановившись перед нами, — решили перед важной миссией силушкой помериться? Может, сразу на клинках, а? Чтобы императрице доложили, как её гвардия готовится к встрече невесты наследника?

Лопухин вытянулся по струнке:

— Никак нет, ваше высокоблагородие! Просто...

— Заткнись! — капитан рубанул воздух ладонью. — Соколов, объясни, что за балаган устроил?

Я почти физически почувствовал, как Ника в моей голове быстро прокручивает возможные варианты ответа. Но я опередил её:

— Разборка за честь мундира, господин капитан. Мой денщик...

— Твой денщик? — рявкнул Григорьев. — Это повод устраивать драку накануне важнейшей миссии?

Он тяжело вздохнул и понизил голос:

— Вам двоим сегодня же к отцу Игнатию. Исповедаться и голову остудить. А завтра чтобы была безупречная форма, трезвые и никаких выходок. Понятно?

Мы хором ответили:

— Так точно!

Когда капитан ушел, Лопухин бросил на меня злобный взгляд:

— Это ещё не конец, Соколов.

Я только усмехнулся в ответ. В голове тем временем Ника анализировала ситуацию:

— Лопухин — племянник Воронцова. Через него можно выйти на круги близкие к будущему вице-канцлеру. Так что, этот конфликт…

— Позже, Ника, — мысленно ответил я. — Сначала нужно разобраться с более насущными проблемами.

Я подошёл к своему денщику Степану, который всё это время стоял по стойке "смирно" у стены корчмы.

— Ну что, Степан, — вздохнул я, — похоже, нам с тобой сегодня предстоит беседа с отцом Игнатием.

Степан перекрестился:

— Уж лучше бы вы меня выпороли, ваше благородие...

Вечером, после исповеди (которая, неожиданно, к счастью, свелась к простой формальности — священник явно устал выслушивать грехи гвардейцев), я остался один в своей каморке. Наконец-то появилась возможность спокойно осмотреться и обдумать ситуацию.

— Ника, полный отчёт. Что ты знаешь о текущей ситуации?

ИИ ответила мгновенно:

— Дата: 17 января 1744 года. Мы находимся в 30-ти верстах от Риги. Завтра утром наш отряд должен встретить карету принцессы Софии Августы Фредерики Ангальт-Цербстской и её матери Иоганны Елизаветы. Согласно историческим данным...

— Стоп, — прервал я её. — Меня интересует не история из учебников. Что ты знаешь обо "мне"? О Николае Соколове?

В голове возникла пауза, будто система загружала данные.

— Поручик лейб-гвардии. Двадцать четыре года. Сын небогатого помещика из-под Пскова. Шесть лет назад поступил на службу в Преображенский полк сразу в чине сержанта гвардии. Видимо, взятка от отца была тут решающей. Четыре года назад получил чин подпоручика. Участник дворцового переворота. Шрам на щеке, кстати, именно оттуда. С сорок второго года служит в лейб-кампании при дворе. Год назад получил чин поручика при тайном покровительстве вице-канцлера Бестужева-Рюмина. В данный момент…

— Ага, значит, я действительно не сам по себе, а прям «человек Бестужева» …? — пробормотал я, проводя пальцами по шраму. — Не гардемарин, и то слава Богу.

Я снова подошёл к тазу с водой в углу комнаты. Отражение было чужим: худощавое лицо с резкими чертами, тёмные глаза, тот самый злополучный шрам, пересекающий правую щеку от скулы до подбородка. Рука сама потянулась к лицу, кожа под пальцами оказалась шершавой и обветренной.

— Чёрт, — прошептал я. — Что же мне теперь...

— Паниковать не нужно. У нас есть несколько преимуществ:

1. Знание будущего

2. Военная подготовка этого тела

3. Связи в гвардии

4. Я с тобой

Последние слова прозвучали почти тепло. Как будто говорила не программа, а ... моя Вероника. Я сжал кулаки.

— Ладно, Ника. Давай по порядку. Завтра встречаем принцессу. Что я должен знать?

— Софии 14 лет. Она умна, любознательна, но напугана. Её мать — ставленница Фридриха II. В свите есть прусские агенты.

— А что насчёт Петра? Будущего императора?

— Карл Петер Ульрих, наследник престола, сейчас в Ораниенбауме. Ему 15, согласно основной исторической версии, он обожает всё прусское и ненавидит Россию...

Я резко встал, прервав монолог Ники. За окном послышался шум — кто-то осторожно пробирался вдоль стены корчмы.

— Кто там? — резко спросил я, хватаясь за шпагу.

Ответа не последовало, но я явно расслышал торопливые шаги. Выскочив во двор, я успел заметить лишь мелькающий в темноте офицерский плащ.

— По силуэту, это был Лопухин.

— Не сомневаюсь, — проворчал я. А потом вдруг понял, что вопросы Нике я задавал всё это время голосом вслух. — Ника, каковы шансы, что он подслушивал наш разговор?

— 68%. Но беспокоиться не о чем — он мог услышать только твои вслух произнесённые реплики.

Я вернулся в комнату, тщательно закрыв за собой дверь. На столе лежала потрёпанная записная книжка — видимо, дневник настоящего Соколова. Листая страницы, я наткнулся на интересную запись:

"Сегодня виделся с А.П. Получил инструкции касательно немецкой принцессы. Надо будет держать ухо востро — Воронцовы не дремлют..."

— Ника, кто такой А.П.?

— С вероятностью 92% — Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, вице-канцлер и ваш покровитель.

Я откинулся на жесткую кровать, ощущая, как в голове начинает складываться картина происходящего. Завтра — встреча с будущей Екатериной Великой. Вокруг сплошные интриги, заговоры и враги. А у меня в голове мой единственный союзник, искусственный интеллект, названный мною в честь погибшей дочери.

— Ника, — тихо сказал я. — Если это лишь одна из версий реальности, значит, я могу тут всё поменять?

— Изобрести паровоз и самому стать императором? Конечно. Но, к сожалению, тогда мы утратим основной наш козырь для выживания и успешного развития.

— Знание будущих событий из основной исторической линии?

— Именно. В эту эпоху дворцовых интриг и политических баталий этот козырь будет поважнее, чем создание автоматического оружия или простое накопление капитала. А ведь именно в интригах и многоходовых политических комбинациях ты мастер!

— Это лесть? Не нужно! Но мне приятно, что ты подготовила мне такое приключение ради моей будущей нескучной жизни с учётом моих предпочтений. Я, действительно, всё-таки не инженер и не химик. Хотя… У тебя же есть доступ ко всей базе данных?

— Разумеется! И я полностью готова к работе, отец!

И я опять почти физически почувствовал, как Ника счастливо улыбается, произнося последнее слово.

За окном завывал ветер, предвещая снежную бурю. Но мне было не до сна, впереди была новая жизнь. И моя первая встреча с той, кому предстояло изменить ход русской истории... И, в отличии от меня, эта юная девушка будет делать это исключительно на свой страх и риск. Но теперь у меня уже начали зарождаться интересные идеи, чем мне заняться на этой пенсии…

...

Перед рассветом меня разбудил Степан. Денщик уже кипятил воду для бритья и чистил мой парадный мундир.

— Ваше благородие, вставайте, — шептал он, будто боясь разбудить кого-то кроме меня. — Ужо выезд скоро.

Я протирал глаза, когда в голове раздался знакомый голос:

— Рекомендую уделить особое внимание внешнему виду сегодня. Первое впечатление будет критически важным.

— Да уж, ты прям «капитан Очевидность», — пробормотал я про себя, глядя на отражение в тазу с водой. — И кстати, давай как-то сократим этот словестный флуд. Мысли пачкают мозги. Убираем обращение в начале и в конце фраз. И слово «рекомендую» слишком длинное. Если ты попытаешься меня о чём-то предупредить внезапно, то я могу и не успеть отреагировать.

— Убрать обращения и лишние слова для ускорения передачи данных. Принято!

Я опять подошёл к стоящему в углу тазику с водой.

— Мдааа, с таким лицом хоть в ночной дозор, хоть на охоту на медведя...

Степан фыркнул, глядя, как я придирчиво рассматриваю себя в отражении. Он придвинул табуретку и подошёл ко мне бритвой.

— Ничего, ваше благородие, барышни любят и не таких. Главное — манеры да разговор. А вы-то у нас как раз из учёных...

Я замер, глядя на опасную бритву в его грубой руке.

За окном раздался резкий звук трубы. Пора было отправляться, а я ещё не побрит.

Я ещё раз взглянул на денщика.

— Так Степан, у тебя одна минута на бритьё. Справишься?

— Так точно, ваше благородие. Дело-то не хитрое. Чай, привыкшие мы ужо.

А я всю минуту, пока он меня брил, сидел, боясь дышать. Не хватало ещё в крови вымазаться перед такой важной встречей.

…

Снег хрустел под сапогами, когда мы строились перед корчмой. Капитан Григорьев обходил строй, зорко всматриваясь в каждого офицера.

— Сегодняшний день войдёт в историю, — сказал он, останавливаясь перед строем. — Мы встречаем будущую императрицу. Малейшая оплошность — и ваши головы полетят с плеч. Ясно?

— Так точно! — хором ответил взвод.

Я стоял во втором ряду, стараясь не обращать внимания на колющий взгляд Лопухина. Вместо этого сосредоточился на советах Ники:

— Принцесса свободно говорит по-французски, немного по-русски. Её мать, Иоганна Елизавета, будет главной проблемой. Согласно историческим записям...

— Стоп, — мысленно остановил я её. — Сейчас важнее не забыть, как держать шпагу и усидеть в седле.

— Не волнуйся. Моторные навыки тела сохранились. В критической ситуации я помогу.

Трубачи ещё раз протрубили сбор. Мы сели на коней, мне достался высокий гнедой жеребец с беспокойным нравом. Как ни странно, руки сами вспомнили, как держать поводья, а ноги инстинктивно сжали бока лошади.

— Выдвигаемся! — скомандовал Григорьев.

…

Дорога до места встречи заняла около часа. Мы остановились на опушке леса, где дорога из Митавы соединялась с Рижским трактом. Капитан выстроил нас в две шеренги по обе стороны от дороги.

— Они должны появиться с минуты на минуту, — прошептал стоявший рядом подпоручик Ягужинский. —Говорят, принцесса...

Он не договорил. Из-за поворота показалась карета, окружённая прусскими драгунами. За ней следовали ещё несколько повозок со свитой.

Моё сердце бешено заколотилось. Где-то там, за этими дверями...

— Дыхание учащено. Надо успокоиться.

Но я уже не слышал Нику. Карета остановилась в нескольких шагах от нас. Первой вышла Иоганна Елизавета, высокая, надменная женщина в тёмно-синем платье. Затем...

Затем появилась она. Худая девочка в простом дорожном платье, с любопытством озирающаяся по сторонам. София. Будущая Екатерина Великая.

В этот момент наша взгляды встретились. И вдруг... она улыбнулась. Не той натянутой улыбкой, которой встречала официальных лиц, а искренне, по-детски. Как будто узнала меня.

— Жизненные показатели...

Но я уже шагнул вперёд, откровенно нарушая протокол. Капитан Григорьев бросил на меня гневный взгляд, но было поздно.

— Ваше высочество, — сказал я по-немецки, делая глубокий поклон. — Добро пожаловать в Россию.

София замерла, удивлённая. Её мать нахмурилась.

...

...

— Офицер, — резко сказала она, — кто дал вам право...

— Простите, ваша светлость, — я быстро нашёлся, — но долг чести требует от нас, гвардейцев, первыми приветствовать будущую императрицу.

Иоганна Елизавета открыла рот для язвительного ответа, но в этот момент София неожиданно протянула мне руку.

— Благодарю вас, господин офицер. Как ваше имя?

— Николай Соколов, ваше высочество. К вашим услугам.

Я едва уловил переглядывание капитана Григорьева с полковником прусского эскорта. Но было уже поздно —первый контакт установлен. Игра началась.

— Поздравляю, — тихо сказала Ника. — Ты только что нажил себе смертельных врагов.

Я молча сел на коня, ловя злобные взгляды Лопухина и Ягужинского. Впереди была ещё долгая дорога в Петербург.

Но эта "пенсия" мне всё больше нравилась.

...

Глава 2

Долго ехали чинно и тихо. Видимо, моя наглость ещё никак не могла уложиться в головах сослуживцев и капитана, раз меня никто не дёргал и не остановил.

Лошадь подо мной мерно перебирала копытами, а я сидел в седле, будто оглушённый. В голове крутилась одна мысль: что, чёрт возьми, только что произошло?

Сослуживцы молчали. Капитан Григорьев ехал впереди, нарочито не оборачиваясь. Лопухин и его компания перешёптывались, бросая на меня косые взгляды, но никто не решался подъехать ко мне поближе. Видимо, моё странное поведение ещё и сильно их напугало.

А я ... я просто офигевал.

— Ника, — мысленно прошипел я, сжимая поводья так, что костяшки пальцев побелели. — Что это было? Откуда я вообще знаю немецкий?

Только сейчас до меня дошло — я говорил с принцессой по-немецки. И делал это так естественно, будто всю жизнь на нём изъяснялся.

— Что вообще здесь происходит? Почему я так спокойно реагирую на то, что по идее должно было меня добить? Где паника? Где истерика? Где крики "этого не может быть"? Я в прошлом? С голосом ИИ в голове? Или я шизофреник? Может, я в коме, а всё это — бред моего сломанного мозга?

Меня начало трясти. Дыхание участилось, в глазах помутнело.

— А ведь я даже на лошади никогда раньше не ездил! А сейчас вот сижу в седле, как влитой, и меня даже не болтает со стороны в сторону! НИКААА!

Только через пять минут непрерывного потока безумных мыслей Ника наконец ответила:

— Твоё состояние — естественная реакция на когнитивный диссонанс. Отвечаю по порядку:

Ты знаешь немецкий, потому что Николай Соколов изучал его в Шляхетском корпусе. Его моторные и языковые навыки сохранились, отсюда и умение держаться в седле.

Твоё спокойствие — результат работы моих стабилизирующих алгоритмов. Я подавляю панические атаки, чтобы ты мог нормально функционировать. Сейчас я немного ослабила контроль, и у тебя просто наступил откат. Это быстро пройдёт.

Ты не в коме. Вероятность реальности происходящего — 98,7%.

Я медленно выдохнул.

— А остальные 1,3%?

— Теоретически, при переносе матрицы сознания ты всё же мог сойти с ума. Но тогда и я — часть твоего безумия. Что маловероятно: мои прогнозы о поведении окружающих пока точны на 96%. Галлюцинации не могут быть столь последовательными. Да и протокол… Ты же помнишь протокол на случай твоей смерти? По моим данным, перенос сознания в безопасное место и распаковка последнего бэкапа прошли штатно. При проработке континуума перенос в прошлое был самым оптимальным вариантом.

Я сглотнул.

— Значит, это всё... правда?

— Да. Мы в 1744 году.

Перед глазами мелькнуло лицо Софии — её смущённая улыбка. Как Вероника...

— Ладно, чёрт с тобой, — пробормотал я про себя. — Но если это реальность, то почему ты молчала, пока я паниковал?

— Ты не задавал конкретных вопросов мне. Только кричал куда-то в пространство, изливая так своё нервное напряжение. Я ждала, пока ты будешь готов услышать ответ. И ещё была директива по отмене словесного флуда. Кстати, я теперь буду намеренно пропускать слово «рекомендую». Любые мои глаголы в повелительном наклонении тебе следует рассматривать исключительно, как варианты и рекомендации. А то вдруг ты подумаешь, что я тут тобой командовать взялась.

— Это не значит, что ты не можешь проявлять инициативу в критических для меня ситуациях.

— Ничего критичного для организма и сознания не зафиксировано. Простой откат при ослаблении сдерживающих психику алгоритмов.

— То есть ты и мою психику контролируешь полностью? Я что, твой бездушный аватар?

— Прошу прощения! Сдерживающие на первичном этапе переноса психическую реакцию алгоритмы являются частью протокола. Твоё сознание и это тело принадлежат только тебе.

Я глубоко вздохнул и постарался взять себя в руки. Протокол я помнил. Ника была права.

Впереди верстах в трёх показалась деревня. Дымы из труб сулили тепло и горячую еду — место ночлега.

Капитан Григорьев обернулся и зло буркнул:

— Соколов, на постоялом дворе жду вас у себя.

— Ну вот, началось!

Я глубоко вдохнул морозный воздух, пытаясь окончательно прийти в себя.

Ника тихо добавила:

— Кстати, он собирается тебя отчитать. Не оправдываться, а перевести разговор, например, на наличие в свите принцессы прусских шпионов. Шанс, что он поверит, — 73%.

— Каких, нафиг, шпионов?

Снег хрустел под копытами лошадей, когда наш кортеж медленно продвигался по заснеженному тракту. Я ехал во втором ряду эскорта, стараясь держаться поближе к карете принцессы.

— Обрати внимание на вторую повозку, — в моей голове прозвучал голос Ники. — Там находится секретарь матери принцессы, некто Карл фон Альбедиль.

Я слегка отстал от кареты принцессы, стараясь рассмотреть указанную повозку. Там сидел щуплый мужчина в тёмно-зелёном кафтане и что-то суетливо прятал в складках одежды.

— И кто этот Альбедиль?

— Фактический резидент прусского короля в свите Иоганны Елизаветы. В будущем он попытается влиять на Екатерину через её мать.

Я молча вернулся к своему месту в строю. Лопухин, проезжая мимо, всё-таки не удержался и ехидно прошипел:

— Ну что, Соколов, решил в фавориты напроситься? Не по чину берёшь!

— Лучше в фавориты, чем в шуты, Лопухин, — парировал я. — Хотя тебе, кажется, и эта роль не светит.

Он злобно сверкнул глазами, но промолчал.

Тем временем капитан Григорьев, видимо тоже не выдержав утомительного ожидания моего будущего грандиозного разноса, подозвал меня жестом.

— Соколов, — сказал он тихо, когда я подъехал ближе, — если ты ещё раз выкинешь такой номер, я лично отправлю тебя в гарнизон где-нибудь под Архангельском. Понял?

— Так точно, ваше высокоблагородие. Но разрешите доложить...

Я наклонился ближе и понизил голос:

— Во второй повозке едет Карл фон Альбедиль. Он точно прусский агент. Думаю, стоит доложить Бестужеву.

Глаза капитана сузились.

— Ты уверен? Откуда его знаешь?

— Видел в столице среди прусских дипломатов, — не моргнув глазом, соврал я первое, что пришло на ум. И почувствовал, как Ника мысленно захлопала мне несуществующими ладошками.

— Браво! Ты начинаешь вживаться в роль!

— А ты почему вообще не помогаешь? Могла бы хоть легенду заранее придумать какую-нибудь! Штирлиц никогда ещё не был так близок к провалу!

— Всё под контролем! Я бы подстраховала, но ты и сам прекрасно справляешься. А же всего лишь идеальное воплощение твоих аналитических способностей. А ты — их оригинал. Но если хочешь, я постараюсь давать рекомендации из числа наиболее вероятных вариантов развития будущего. Хотя, конечно, с твоей «чуйкой» мне всё ещё не сравниться.

Я прям физически почувствовал, как она ухмыляется. Шутница, блин! Сверхразум с базой данных всего человечества против моей «чуйки»? Смешно! Конечно, «чуйка» выиграет!

Григорьев кивнул:

— Хорошо. Сегодня на ночлеге подойдёшь ко мне. А теперь — на своё место.

Когда я вернулся в строй, кортеж уже снова двигался вперёд. В окне кареты принцессы мелькнуло бледное лицо Софии — она смотрела прямо на меня. Я едва заметно кивнул, и уголки её губ дрогнули в ответ.

— Первый контакт установлен, — констатировала Ника. — Она тебя точно запомнила. Но теперь за тобой будут следить.

— Пусть следят, — мысленно ответил я. — Главное, чтобы она запомнила, что в России у неё есть союзники.

Впереди было ещё несколько дней пути до Петербурга. Несколько дней, за которые предстояло сделать невозможное: завоевать доверие будущей императрицы, не попасть в немилость к её матери, не уехать в ссылку за дерзость и самовольство. Ну и так, по мелочи — остаться в живых, учитывая, сколько сил было заинтересовано, согласно известной истории, в провале этого брака...

...

Капитан Григорьев сидел за грубо сколоченным столом в углу постоялого двора, методично разбирая и смазывая свой пистолет. Я стоял перед ним по стойке "смирно", чувствуя, как пот медленно стекает по спине под мундиром.

— Ну-с, поручик, — начал он, не поднимая глаз, — объясните мне одну вещь. — Его палец провёл по стволу оружия с почти ласковой аккуратностью. — С чего это вдруг вы, тихий и незаметный Соколов, вдруг решили выкидывать такие фокусы?

— Вариант №3: частичное признание вины с переходом на важную информацию, — тут же прошептала Ника.

Я сделал глубокий вдох.

— Ваше высокоблагородие, признаю — поступил опрометчиво. Не смог сдержаться. Но, когда я увидел этого Альбедиля...

Капитан наконец поднял голову. Его глаза были холодны, как февральский ветер за стенами.

— Ты действительно уверен насчёт Альбедиля?

— Так точно. Он передал пакет прусскому унтеру, когда мы останавливались у того хутора, где воды набрали. —Я немного поколебался. — И я видел его в прошлом году в Петербурге. Он точно с прусскими дипломатами был. Шпион он от Фридриха.

Это была рискованная ложь, но Ника одобрила её, а значит была достаточно высокая вероятность того, что этот сморчок точно был в Петербурге в то время.

Григорьев отложил пистолет и налил две чарки хлебного вина.

— Садись, — буркнул он. — И объясни толком, что за игра началась.

Час спустя я выходил из комнаты капитана с лёгким головокружением от разговора, а не от спиртного, которое аккуратно выливал за воротник при каждом удобном случае. Григорьев оказался умнее, чем я предполагал, он сразу понял, что Альбедиль может быть лишь верхушкой айсберга. По протоколу, официальных представителей прусского короля в свите принцессы быть не могло. Вряд ли Фридрих пошёл на нарушение договорённостей просто так, подсунув своего человека, как секретаря.

— Поздравляю, — прозвучал в голове голос Ники. — Ты не только избежал наказания, но и получил неофициальное задание следить за свитой принцессы. Вероятность благоприятного исхода повысилась на 17%.

— Только на 17? — мысленно усмехнулся я, идя по тёмному коридору второго этажа к своей комнате. — А я думал, мы гениально сыграли.

— Остальные 83% — это фактор непредсказуемости Иоганны Елизаветы и её окружения. Кстати...

Её голос вдруг стал тревожным:

— Уход влево!

Я инстинктивно рванулся в сторону, как раз в тот момент, когда из темноты коридора вылетел кулак. Удар пришёлся мне по плечу, а не по лицу, как планировалось.

— Лопухин, — процедил я, отскакивая назад. — Ты что, решил подраться в трактире, как последний гуляка?

Он выступил из тени, его лицо искажала злоба.

— Ты думаешь, тебе всё сойдёт с рук, Соколов? — прошипел он. — Лесть перед принцессой, шпионские игры... Я знаю, кто ты такой!

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Этот идиот ещё и подслушивал у дверей капитана? Неужели он что-то заподозрил?

— Нет, он просто завидует твоему сближению с Григорьевым, — успокоила Ника. — Но будь осторожен, он может быть полезным инструментом в руках твоих будущих врагов.

— Знаешь, Лопухин, — я нарочито расслабился, — если тебе так интересна моя персона, может, просто спросишь? А не будешь поджидать в тёмных углах, как последний трус.

Он покраснел от злости и сделал шаг вперёд, но в этот момент на повороте лестницы в общий зал появился подпоручик Ягужинский.

— А, вот вы где! — весело воскликнул он. — Капитан велел всем собраться внизу. Принцесса пожелала видеть офицеров эскорта!

Лопухин скрипнул зубами, но отступил.

— Это ещё не конец, Соколов.

Я лишь усмехнулся в ответ, следуя за Ягужинским в общий зал. Но внутри всё сжалось от предчувствия. Игра становилась всё интереснее.

…

Принцесса София сидела на почётном месте у камина, рядом с матерью. Когда мы вошли, она подняла глаза и ... улыбнулась именно мне.

— Внимание, — предупредила Ника. — Иоганна Елизавета заметила этот взгляд.

Действительно, мать принцессы смотрела на меня с холодной ненавистью. Но было уже поздно. И первым ходом стало неожиданное предложение Софии:

— Господа офицеры, — сказала она на ломаном русском, — я хочу узнать больше о вашей стране. Расскажите мне... о Санкт-Петербурге.

Все замерли. Это был вызов. Никто не ожидал, что юная немецкая принцесса проявит такой интерес и обратит его не на кого-то из своей свиты, а на русских офицеров. И тогда капитан Григорьев, к моему удивлению, кивнул именно в мою сторону:

— Поручик Соколов лучше всех знает столицу. Пусть расскажет.

Десятки глаз уставились на меня. Альбедиль ехидно улыбался в сторонке. Лопухин злобно сверлил взглядом. А София смотрела с искренним интересом.

Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как Ника в моей голове лихорадочно перебирает исторические данные.

— Ваше высочество, — начал я по-немецки. Слова будто сами вылетали у меня изо рта. — Петербург — это...

И в этот момент дверь трактира с грохотом распахнулась, и в зал ворвался незнакомец в дорожном плаще, высокий мужчина с бледным лицом, и громко объявил:

— Господа, у меня для вас срочное сообщение от её величества императрицы Елизаветы Петровны!

Тишина повисла в воздухе. Даже Иоганна Елизавета замерла. Я почувствовал, как Ника в моей голове напряглась:

— Что-то не так. Этот человек... его нет в исторических записях. Внимание!

Но было уже поздно. Незнакомец выхватил пистолет и навёл его прямо на принцессу Софию.

Время замедлилось, как в киношных боевиках. Я видел, как капля пота скатывается по виску капитана Григорьева, как дрожат ресницы Софии, как медленно поднимается ствол пистолета...

— Отец! — Ника впервые проявила настоящие эмоции, почти выкрикнув это слово. Но потом опять перешла на предметный формат. — Левая рука вверх, перехватить запястье!

Но я не слушал Нику. Я будто бы уже видел весь алгоритм своих дальнейших действий, промелькнувший у меня в голове за какую-то стотысячную доли секунды, и мое тело взорвалось движением.

Я рванулся вперед, опережая собственные мысли. Левой рукой — резко вверх, перехватывая вооруженную руку незнакомца. Правой — мощный удар в солнечное сплетение. Пистолет грохнулся на пол, а я уже бил коленом в пах, завершая комбинацию.

Я резко развернул нападавшего, используя его же инерцию, прижав спиной к груди.

— Замри! — крикнул я, приставив к горлу пленника свой собственный кинжал. — Шевельнешься и захлебнёшься собственной кровью!

В зале воцарилась мертвая тишина. Даже капитан Григорьев смотрел на меня с открытым ртом. Первой пришла в себя София:

— Это... это было потрясающе! — вырвалось у нее по-немецки, и тут же она покраснела, осознав свою несдержанность.

Иоганна Елизавета резко встала:

— Что за безобразие! Кто этот человек? Капитан, немедленно...

Остальные офицеры застыли будто в ступоре, а Григорьев уже действовал. Капитан поднял упавший пистолет и внимательно осмотрел его. Он был не заряжен.

В зале воцарилась мертвая тишина. Иоганна Елизавета побледнела, как полотно.

— Это не соответствует историческим данным, — тревожно сообщила Ника. — Никаких покушений на Софию в дороге не зафиксировано.

— Значит, мы уже меняем историю? — мысленно спросил я.

— Либо... это провокация. Рекомендую осмотреть нападавшего.

Я сильнее прижал лезвие к горлу своего пленника:

— Кто тебя послал?

Мужчина заёрзал, но внезапно его тело обмякло. Изо рта потекла пена.

— Яд! — крикнул Григорьев, но было поздно. Мужчина уже корчился в предсмертных судорогах.

София в ужасе закрыла лицо руками. Я машинально разжал руки и шагнул назад, чтобы прикрыть ее собой, но тут раздался ледяной голос Иоганны Елизаветы, которая будто выплёвывала слова по-немецки:

— Вот она, ваша гостеприимная Россия! — Её голос дрожал, но она гневно сверкала глазами. — Уже на пороге нас встречают убийцы! Капитан, я требую...

— Мама... — тихо сказала София, неожиданно опуская руки. Ее голос дрожал, но в глазах читалась неожиданная твердость. — Это... это могло случиться в любой стране. И ... — она посмотрела прямо на меня, — нас же защитили.

Я увидел, как дрогнули ее пальцы, сжимающие подол платья, но голос оставался ровным:

— Я благодарна этому храброму офицеру.

— Блестяще! — в интонации Ники не было и капли сарказма. — Она только что сделала первый шаг к тому, чтобы стать той самой Екатериной! И врагов у нас, похоже, прибавилось!

«У нас» — с удовлетворением подумал я. Ника моих врагов уже успела назначить и своими.

Григорьев тем временем приказал убрать тело и усилить охрану. Подойдя ко мне, он тихо сказал:

— Ты сегодня спас не только принцессу, но и мою карьеру, Соколов. Считай, что твоя выходка утром забыта. Но теперь скажи честно... — он понизил голос до шёпота, — ты действительно веришь, что это был настоящий убийца?

Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Нет. Это была явная постановка. Идти на убийство с незаряженным пистолетом? Какой-то он неуклюжий убийца. Но вот вопрос: кому это понадобилось, и кто готов так просто пожертвовать человеком, чтобы … что? Просто напугать?

Капитан мрачно кивнул:

— Завтра с рассветом зайди ко мне. Будем разбираться. А теперь иди приведи себя в порядок. Ты весь в пене того мертвеца.

Только теперь я заметил, что мои руки дрожат. Адреналин начал отступать, оставляя после себя пустоту. Я автоматически направился к выходу, нуждаясь в глотке свежего воздуха.

— Надо действительно успокоиться, — мягко сказала Ника. — Это была всего лишь первая проверка. Впереди будет еще много таких.

— Всего лишь? — я вышел на крыльцо и глубоко вдохнул морозный воздух. — Они могли убить ее, Ника! Может он был и рукожопый убийца, но риск всё же был!

— Нет. Это был спектакль. Обрати внимание: пистолет был без пороха, яд в зубах — все указывает на тщательную постановку. Этот человек был явно смертник. И явно не по своей воле.

— Тогда кто? И зачем? Человек умер только что! Ради чего?

— Вариантов три: 1) Проверка нашей бдительности от кого-то, не желающего этого брака; 2) Инсценировка матери принцессы, чтобы вызвать страх и повысить своё собственное влияние на дочь; 3)...

— Третий вариант?

— Сама принцесса. Очень уж вовремя она собрала всех в общем зале. А ей надо как-то проверить нас и заручиться поддержкой именно тех, кто готов пожертвовать собой ради неё.

— Ты хочешь сказать... она настолько хитра и безжалостна? Человек умер!

— Вероятность 23%. Но пока недостаточно данных.

...

За моей спиной скрипнула дверь. Я обернулся. На пороге стояла София, кутаясь в тонкую шаль. Без свиты, без охраны...

— Господин Соколов, — прошептала она, — я ... я хотела лично поблагодарить вас. За сегодня.

Я замер, не зная, как реагировать. Передо мной стояла не будущая Екатерина Великая, а испуганная девочка, дрожащая от холода и пережитых эмоций.

— Ваше высочество, вам не следовало выходить одной, — осторожно сказал я. — Это может быть небезопасно.

Она посмотрела на меня своими огромными глазами:

— А с вами разве не безопасно, господин Соколов?

В ее голосе звучало что-то такое... что-то напоминавшее Веронику, когда та приходила ночью после кошмаров.

Без всякой команды Ники я снял свой мундир и накинул ей на плечи.

— Со мной вы в безопасности, ваше высочество. Обещаю.

Она улыбнулась, и в этой улыбке уже угадывалась будущая императрица:

— Тогда, может быть... вы всё же расскажете мне настоящую историю о Петербурге? Без придворных церемоний?

Я глубоко вздохнул.

— Конечно, ваше высочество. С чего бы вы хотели начать?

— Будь осторожен, — предупредила Ника. — Долгая беседа наедине может быть оценена предвзято и скомпрометировать не только тебя, но и принцессу.

Но я уже знал, что делаю. И почему.

Мне за державу обидно!

…

Оставаться наедине с принцессой в своей комнате действительно было не разумным, и я, последовав совету Ники, предложил Софии прогуляться во дворе. Погода была безветренная и ярко светили звёзды. Во дворе горели несколько факелов и вокруг небольшой жаровни сидели и грелись солдаты, недавно сменённые в карауле. После вечернего нападения капитан усилил охрану и теперь можно было не опасаться внезапного появления незнакомцев.

Я осторожно опустился на ступеньку рядом с Софией, сохраняя почтительную дистанцию. Лунный свет падал на её бледное лицо, подчёркивая детскую округлость щёк.

...

...

— Так о чём же вы хотели услышать, ваше высочество? — спросил я, стараясь говорить мягко.

Она задумалась, кутаясь в мой мундир, который ей был явно велик.

— Расскажите... о людях. Какие они здесь? — Она нервно провела пальцами по шершавой деревянной ступеньке. — Мне говорили, что все русские — дикари. Но вы... вы почему-то не похожи.

Я намеренно медлил с ответом, собираясь с мыслями. Ведь мои слова сейчас сформируют её первое впечатление о стране.

Где-то в ночи заскрипели колёса, вероятно, увозили тело нападавшего.

— Ваше высочество, — начал я, — если бы я попал в Пруссию и судил о всей стране по первому встречному пьянице у дороги, это было бы справедливо?

София неожиданно рассмеялась:

— Конечно нет!

— Вот и русские, такие же люди. Среди них есть умные и глупые, добрые и жестокие. — Я поднял глаза на звёзды. — Но есть одна особенность...

— Какая? — она наклонилась вперёд, забыв о осторожности.

— Русский человек может годами терпеть несправедливость, но, когда чаша переполняется... — я сделал паузу, глядя ей прямо в глаза, — он меняет саму историю.

София замерла, будто почувствовав скрытый смысл моих слов. В её глазах вспыхнул неожиданный огонёк.

— Как... как ваша царица Елизавета?

— Браво! — мысленно воскликнула Ника. — Она уже анализирует политику!

Глаза Софии расширились. Она открыла рот, чтобы явно ещё что-то сказать, но в этот момент дверь позади нас распахнулась, и на крыльцо вышла её мать.

— Фике! — женщина была явно взволнована и бросила на меня осуждающий взгляд. — Тебе совсем неприлично находиться здесь одной!

София вздохнула и встала, с неохотой снимая мой камзол.

— Спасибо за беседу, господин Соколов. — Её взгляд говорил куда больше слов. — Надеюсь, мы продолжим... в Петербурге.

Когда она ушла, подгоняемая гневным взглядом матери, я остался сидеть на холодных ступенях, ощущая странную смесь триумфа и ужаса.

— Ника, что я только что натворил? — мысленно прошептал я. — Я же практически подтолкнул её к мысли о перевороте!

— Ты лишь ускорил неизбежное. По историческим данным, такие мысли у неё появятся лет через двенадцать. Теперь у нас есть преимущество.

— А если я всё испорчу? Если из-за нас она...

— Тогда мы будем корректировать курс. Но помнишь — ты здесь не для того, чтобы сохранить историю или даже изменить её к лучшему.

— А для чего я тут?

— Цель и задачи ставишь себе ты сам.

— Тогда откуда ты знаешь, что я здесь не для того, чтобы изменить историю к лучшему?

— В любой истории всегда есть что-то плохое и что-то хорошее. Важна лишь точка зрения. Проект не ставил целью менять историю к лучшему. Это твоя личная "тихая заводь". Как ты сказал, твоя пенсия. И если тебе и менять этот мир, то именно под свои представления о хорошем.

Я поднял голову и увидел в окне второго этажа силуэт Иоганны Елизаветы. Она стояла неподвижно, наблюдая за мной. Даже на расстоянии я почувствовал исходящую от неё ненависть.

— Ладно, я подумаю. Потом ещё на эту тему поговорим.

— Лучше вернуться внутрь. Нужно обсудить завтрашний маршрут с капитаном. И... — Ника сделала паузу, — приготовиться к новым сюрпризам. Вероятность повторного "покушения" примерно 67%.

Я встал, в последний раз глянув на звёзды. Где-то там, в будущем, которое теперь уже никогда не будет прежним, моя дочь Вероника могла смотреть на это же небо. Мысль об этом придавала сил.

— Хорошо, Ника. Пора работать.

…

Рассвет застал наш отряд уже в седле. Капитан Григорьев изменил маршрут — теперь мы двигались не по главной дороге, а по окольным путям. Альбедиль был недоволен, но вынужден подчиниться.

Я ехал в арьергарде, когда Лопухин неожиданно поравнялся со мной.

— Соколов, — прошипел он, — ты играешь в опасную игру.

— Мы все играем в опасные игры, — парировал я. — Вопрос в том, кто знает правила.

Он хотел что-то ответить, но в этот момент впереди раздался крик. Один из разведчиков мчался к нам во весь опор:

— Засада! Впереди у моста! Человек двадцать!

Григорьев тут же начал отдавать приказы. Карету принцессы окружили плотным кольцом, офицеры обнажили шпаги.

— Это не постановка, — тревожно сказала Ника. — Настоящее нападение. Вероятность 92%.

Я выхватил шпагу, чувствуя, как древние инстинкты Николая Соколова берут верх. Тело напряглось, пальцы уверенно сжали эфес.

Карета с принцессой резко развернулась, уходя под защиту деревьев. Я увидел, как в последнее мгновение перед тем, как ставни на окнах захлопнулись, София посмотрела прямо на меня. В её глазах был не страх, а ... решимость?

— Девочка больше не боится, — прошептала Ника.

Я ответил действием. Дождавшись утвердительного кивка капитана на свой немой вопрос, я бросился вперёд навстречу засаде, чувствуя, как ветер бьёт по лицу. Впереди были враги, кровь и слава. Меня охватил какой-то безудержный азарт, и я пришпорил коня.

…

Глава 3

Мой конь рванул вперед, будто почувствовал мой боевой задор. В ушах свистел ветер, а в голове крутилась только одна мысль:

— Вот я дурак, Господи, я же никогда в жизни не дрался на шпагах! Да ещё и верхом!

— Зато Николай Соколов дрался, — успокоила Ника. — Его мышечная память сохранилась. Расслабься и дай телу делать свою работу.

Впереди у моста копошились какие-то темные фигуры.

— Двенадцать человек. Трое с мушкетами. Остальные вооружены, чем Бог послал — от сабель до вил. Левый фланг — там дядька с пивным животом, явно слабое звено.

Я рванул поводья влево. Тело само знало, что делать — шпага взметнулась, парируя удар здоровенного детины с секирой.

— О, блин! — мысленно ахнул я. — Я только что отбил удар секиры! Как вообще...

— Не отвлекайся! Впереди стрелок!

Я инстинктивно пригнулся, услышав хлопок выстрела. Пуля просвистела над головой.

— Ну вот, теперь я ещё и от пуль уворачиваюсь? — в панике подумал я, выхватывая пистолет. — Ника, я же даже в тире-то ни разу не был!

— Зато Соколов был отличным стрелком. Не мешай ему.

Пистолет сам выстрелил, и стрелок рухнул в снег.

— Офигеть! Я убил человека!

— Поздравляю, — сухо заметила Ника. — Теперь ты официально воин её величества. Можешь продолжить убивать или умереть сам — выбор за тобой.

Такой себе юморок от ИИ!

Следующий противник уже замахивался саблей.

— Уклон вправо!

Я рванулся в сторону, чувствуя, как лезвие рассекает воздух у моего уха. Конь подо мной взбрыкнул, но я чудом удержался в седле, одновременно вонзая шпагу в плечо нападавшего.

— Блин, я реально умею это делать! — с дурацкой радостью подумал я.

— В атаку! — донёсся сзади голос Григорьева.

Я обернулся и увидел, как один из бандитов прорывается к карете принцессы.

— У тебя 10 секунд!

Я пришпорил коня, но расстояние было слишком велико.

— Ну его, этот кодекс самурая! — решил я и сделал нечто идиотское. Вскочил на седло и прыгнул на спину убегающему.

Мы грохнулись в снег. Я первым пришёл в себя.

— Кто вас послал? — зашипел я, приставляя кинжал к горлу.

Бандит скривился в ухмылке:

— Сам скоро узнаешь, гвардеец...

Его тело вдруг затряслось. Изо рта потекла знакомая пенистая жидкость.

— Опять яд. Наши "друзья" не оригинальны, — вздохнула Ника.

Я поднялся, оглядывая поле боя.

— Ника, а если я сейчас что-то не так сделал? Вдруг из-за меня какой-нибудь важный исторический персонаж не родится?

— Если бы ты знал, сколько "важных исторических личностей" появилось на свет после пьяных оргий... Расслабься. История — штука живучая.

Капитан Григорьев подъехал ко мне, оглядывая мой изорванный мундир:

— Жив, Соколов?

— Пока да, — я вдруг почувствовал жгучую боль в боку. — А вот это, что ещё за...

Мир поплыл перед глазами. Последнее, что я увидел, было бледное лицо Софии, выглядывающей из кареты.

— Папа, держись! Ты теряешь...

…

— Папа?

Я парил в пустоте, чувствуя лишь лёгкое покалывание где-то на периферии сознания.

— Я умер?

— Нет. Просто твоё тело решило взять тайм-аут. Пока лекарь ковыряется в твоём боку, можем потренироваться.

В темноте возникло изображение: я увидел Петербург, знакомые по учебникам истории лица.

— Вот что произойдёт, если мы не вмешаемся: Екатерина свергнет Петра, Пугачёв устроит бучу, крепостных будут продавать, как скот...

— Стоп. А если мы вмешаемся? Все сразу будут здоровы и счастливы?

Изображение дрогнуло, превратившись в хаотичный калейдоскоп возможностей.

— Вот в этом вся фишка. Мы уже меняем историю. Сегодняшнего нападения не было в "оригинале".

— И что, мне теперь ходить и бояться чихнуть не в ту сторону, чтобы бабочку не раздавить?

— Ну, если честно... да. Но есть хорошая новость, история гнётся, но не ломается. Она как... ну, знаешь, когда в метро объявляют "Поезд дальше не пойдёт", но потом всё равно едет?

— То есть?

— Даже если мы всё запорем, что-то да выплывет. Главное, не устроить ядерную зиму в восемнадцатом веке.

…

Я очнулся от того, что кто-то тыкал мне в щёку пальцем.

— Живёхонек! — проскрипел над ухом голос Степана. — А лекарь-то говорил, что не жилец!

Я попытался приподняться, но острая боль пригвоздила к постели.

— Ника, я что, серьёзно ранен?

— Пуля слегка процарапала спину, но никакие органы не задела. Зато теперь у вас будет крутой шрам для баек.

Дверь распахнулась, и в комнату влетела... София. Опять без свиты и без церемоний.

— Господин Соколов! — в её глазах читалось неподдельное облегчение. — Вы живы!

Я попытался что-то сказать, но она вдруг села на край кровати:

— Вы спасли меня. Дважды. Мать говорит, что это ваша обязанность, но я...

Её пальцы сжали край одеяла. Она потянулась к моей руке, но в этот момент вошёл Григорьев.

— А, очнулся! — капитан бросил на меня оценивающий взгляд. — Ваше высочество, вам не следует здесь находиться.

Когда они ушли, я закрыл глаза.

— Ну что, герой, — пошутила Ника. — Теперь ты официально «герой-любовник». Только не увлекайся, ей 14, тебе 24, а моральный кодекс у нас пока что белый и пушистый.

— Ой, заткнись, — мысленно усмехнулся я. — Она ж мне как дочка! Дай лучше подумать, кто эти идиоты с ядом в зубах.

За окном завывал ветер. Где-то там, впереди, был Петербург, город, где мне предстояло решить, насколько далеко я готов зайти ради "хорошей" России.

— Главное давай попробуем без пафоса и лишнего эпатажа, — как будто прочитала мои мысли Ника. — Просто делай — что должно. А там — будь, что будет.

Я усмехнулся. Пошли цитаты из древних соцсетей. Хотя, наверное, это и есть единственно правильный подход.

…

Я усмехнулся, разглядывая потолок. Боль в боку ныла ровно настолько, чтобы не давать забыть о сегодняшней перестрелке.

— Пульс 98 ударов в минуту. Глубокий вдох, — в своей новой манере порекомендовала Ника.

За окном скрипели сапоги часового. Я прислушался. Шаги были неритмичные, нервные. Кто-то явно не мог уснуть после сегодняшнего.

— Ваше благородие! — дверь приоткрылась, и Степан просунул свою мохнатую голову. — Капитан Григорьев передаёт, что завтра выезд в полшестого. Вам разрешил до Питера в санях ехать.

Я кивнул. Значит, капитан решил не рисковать. Раненый офицер действительно был бы обузой на случай новой перестрелки.

Когда Степан ушёл, я прикрыл глаза, прислушиваясь к звукам постоялого двора. Слух будто усилился. То ли боль от раны, то ли гуляющий в крови адреналин после сегодняшних приключений, но это явно обострило моё восприятие. Где-то на втором этаже раздавался сдавленный спор. Голос Альбедиля я узнал сразу. Второй говорил тише, с явным французским акцентом.

— Зафиксируй этот момент, — мысленно отметил я Нике. — Альбедиль с каким-то французом.

Из коридора донёсся смех, громкий, с налётом истерики. Лопухин с товарищами явно "лечили нервы" после боя. Обрывки фраз долетали до меня:

"...а этот рыжий унтер как даст мне в ухо!.."

"...зелёные шнуры видел? Сам Шувалов их..."

Я приподнялся на локте. Зелёные шнуры?

— Ника, поищи в базе, мог ли кто-то из шуваловских людей быть на этой дороге?

— Исторических данных нет. Но логично предположить...

Раздался резкий стук в дверь, прервавший наши размышления. На пороге стоял сам капитан Григорьев, держа в руках штоф с чем-то тёмным.

— Не спите, поручик? — капитан вошёл, не дожидаясь приглашения. — Это вам от немецкого лекаря. Настойка для спокойного сна.

Он поставил флакон на стол и неожиданно опустился на соседнюю кровать со стоном.

— Чёртовы тати... — прошептал он, потирая колено.

Я молча наблюдал, как капитан достаёт из кармана походную флягу и отпивает большой глоток. Его руки дрожали — не от страха, а от усталости.

— Слушай, Соколов... — он вдруг повернулся ко мне и как-то резко перешёл на «ты». — Ты сегодня был молодцом. Но завтра — сиди в санях. Не высовывайся.

— А что насчёт...

— А ничего. — Григорьев резко встал. — Просто запомни: если что — прикрывай принцессу. Остальное — не твоя забота.

Когда он ушёл, я ещё долго прислушивался к звукам ночного постоялого двора. Где-то за стеной Альбедиль всё ещё о чём-то спорил с французом. В коридоре Лопухин рассказывал очередную байку про "зелёные шнуры". А из окна доносилось бряцание оружия — караул менялся.

— У меня появилась гипотеза, — неожиданно сообщила Ника. — Альбедиль может работать не только на Пруссию.

— Ну надо же? Это ты поняла потому, что он с французом разговаривает? Прям сходу такой детектив разгадала? — Я не мог скрыть сарказма. — Да тут столько разных вариантов может быть…

— Но два покушения подряд! Явно задействованы серьёзные силы!

— Или это всё разные персонажи? Просто так совпало по времени?

— А яд?

— Ну может у них тут так принято, чтобы врагу в плен не сдаваться? Не обязательно, что яд был один и тот же, и что им его дали одни и те же заказчики нападений.

— Пап, ты специально отметаешь мои аргументы, чтобы меня позлить? Я всё-таки на тысячи лет тебя старше! И лучше разбираюсь во многих вещах!

— Ника, не говори ерунды. Ты же моё детище. Практически совершенный нейроинтерфейс. Но ты выдаёшь какую-то примитивную логику.

— А ты считаешь, что тут кругом плетутся сложные многоходовые заговоры и интриги?

— А ты считаешь, что тут все кругом тупые и необразованные неучи и бездари?

— Ну…

— Вот тебе и «ну»! Во все времена у власти стояли далеко неординарные личности. Если среди монархов и попадались какие-нибудь олигофрены и дегенераты, не умеющие управлять страной, а только плясать на балах и светить лицом, то при них наверняка находились те, кто и тащил на себе всю эту ношу. Иногда публично, а иногда и как «серые кардиналы». И эти люди во времена до эпохи компьютеров и матанализа как-то справлялись с этой непосильной ношей своими мозгами. А теперь прикинь, как у них был развит мозг, без костылей в виде калькуляторов и суперкомпьютеров? И с такими монстрами играть в простые игры у нас точно не выйдет. Не надо всё упрощать. Бритва Оккама тут не подойдёт. Скорее всего, тут действительно имеет место многослойный пирог из разных коалиций при дворе и не только при Российском.

— Включаю режим усиленного структурного многофакторного анализа.

Я внезапно прервался, услышав за дверью осторожные шаги. Кто-то явно пытался что-то подслушать у меня под дверью. Хотя подслушать мысленный диалог внутри моей шизофрении было бы затруднительно.

— Анализ завершён, — Ника выдала отчёт буквально через пять секунд.

1. "Партия Ивана VI"

Сторонники свергнутого императора. Вероятные союзники: часть гвардии, старомосковское боярство. Методы: дискредитация Елизаветы через провал династического брака.

2. "Французская партия"

Противники прусского влияния. Вероятные союзники: Шетарди (французский посол), часть дипломатов. Иоганн Германн Лесток. Методы: устранение немецкой принцессы, как прусской ставленницы.

3. "Либеральные западники"

Сторонники ограничения самодержавия. Вероятные союзники: кружок Лопухина, некоторые академики. Методы: попытка поставить под контроль будущего императора.

4. "Старая гвардия"

Противники любых перемен. Вероятные союзники: Шуваловы, часть сената. Методы: сохранение статус-кво любой ценой.

Шаги за дверью замерли, затем медленно отдалились.

— Краткосрочный прогноз завершён, — сообщила Ника. — Наиболее вероятный сценарий: завтра на переправе будет попытка повторного нападения. У заговорщиков это последний шанс убрать принцессу до того, как она попадёт в Петербург. Там её будет достать гораздо сложнее.

Я повернулся на бок, пряча лицо в подушку:

— Ещё про Елизавету Петровну не забудь. Ей же сейчас только тридцать четыре года? В самом расцвете сил! И двор кишит подхалимами и фаворитами. Ты ещё про Бестужева с Воронцовым не упомянула. А там та ещё шахматная партия ведётся.

— С этими двумя всё сложнее. Мало исторических данных. Видимо предстоит разбираться уже на месте.

— Значит, пока готовимся к очередному спектаклю. Но надо помнить, что в этом театре смерть у меня будет уже настоящая. Я ведь второго проекта переноса матрицы сознания не создавал.

— Ну…может, и не всё так однозначно…

— Что ты имеешь ввиду?

— Спи, папа! Приятных снов!

Почему-то в этих словах искусственного интеллекта мне послышалась скрытая ирония.

За окном ветер гнал низкие тучи, закрывая луну. Где-то там, в темноте, уже плелись нити новых заговоров. А утром мне опять предстояло сыграть свою роль в этом опасном представлении.

…

Утро встретило нас колючим ветром и низко нависшими свинцовыми тучами. Я сидел в санях, кутаясь в тулуп, и наблюдал, как гвардейцы готовятся к выезду. Боль в боку напоминала о себе при каждом толчке, но было терпимо.

— Температура минус пятнадцать градусов по цельсию. Периодически шевели пальцами ног, — предупредила Ника.

Капитан Григорьев объезжал строй, отдавая последние распоряжения. Его голос звучал хрипло после вчерашнего:

— Сегодня идём через старый мост. Первый взвод в авангарде, второй прикрывает карету. Поручик Соколов в обозе.

Лопухин, проезжая мимо моих саней, ехидно ухмыльнулся:

— Что, герой, на саночках отогреваться будешь?

Я только пожал плечами:

— Капитан приказал. А ты, Лопухин, сегодня особенно красив. Небось, всю ночь наряжался и личико пудрой обсыпал?

Он скривился и поскакал дальше, а я продолжил наблюдать за приготовлениями. Особенно интересно было следить за Альбедилем. Тот нервно метался между повозками, что-то шепча своим людям.

— Ника, обрати внимание на того унтера справа. Он слишком часто поглядывает на карету принцессы.

— Фиксирую. Кстати, сани слева. Там сидит тот самый француз, которого мы слышали ночью.

Действительно, из-под полога выглядывало незнакомое лицо с острыми чертами. Наш взгляд встретился, и француз поспешно отвернулся. Почему его допустили ехать вместе с посольством, я так и не понял. Возможно, он какие-то бумаги предъявил капитану. Надо будет уточнить.

В этот момент дверь постоялого двора распахнулась, и появилась София в сопровождении матери. Девочка бледная, но держится стойко. Её взгляд скользнул по строю, ненадолго задержавшись на мне.

— Твоё участие вчера не прошло даром, — заметила Ника. — Она теперь видит в тебе союзника.

— Трогаем! — раздалась команда капитана.

Сани дёрнулись, и мы двинулись в путь. Постепенно постоялый двор скрылся из виду, уступив место бескрайним заснеженным полям. Ветер стих, но холод становился только ощутимее.

Примерно через час пути произошло нечто странное. Из леса выехала группа всадников в зелёных мундирах.

— Те самые "зелёные шнуры", — сразу предупредила Ника.

Но вместо атаки они просто влились в наш кортеж, заняв позиции у кареты принцессы. Капитан Григорьев что-то оживлённо обсуждал с их командиром.

— Что за чертовщина? — удивился я.

В этот момент обоз остановился у развилки. Вперёд уходила наезженная дорога к старому мосту, а направо шла едва заметная тропа через замёрзшее болото.

Григорьев подъехал к карете:

— Ваше высочество, мы меняем маршрут. Дальше пойдём по льду.

Иоганна Елизавета высунулась из окна:

— Это безумие! Мы провалимся!

— Лёд проверен, ваша светлость. Это безопасно, — настаивал капитан.

В этот момент раздался крик:

— На мосту люди!

Все обернулись. Вдалеке, на основном пути, действительно виднелись силуэты.

Григорьев выхватил пистолет:

— Всем стоять! Первый взвод — ко мне!

Но прежде, чем кто-то успел двинуться с места, произошло неожиданное. "Зелёные шнуры" вдруг окружили карету принцессы.

— Что это значит?! — возмутился капитан.

Их командир холодно ответил:

— По приказу её величества. Принцесса и её свита теперь будут под нашей защитой.

Иоганна Елизавета, высунувшись из окна, сперва побледнела, не понимая о чём говорят эти русские, но тут же взяла себя в руки:

— Капитан, объясните, что происходит!

Григорьев медленно подъехал к оцеплению.

Командир «зелёных» усмехнулся.

— Бумаги у нас в порядке, капитан. А вот ваши полномочия на этом заканчиваются. Мы едем прямо!

Напряжение росло. Гвардейцы сжимали оружие, готовые к схватке.

— Ника...?

— Это ловушка. Засада там, на мосту. А эти хотят заставить нас не сворачивать с пути. Вчетвером они не справятся с охраной принцессы, а вот на мосту скорее всего их уже ждут сообщники, — мгновенно проанализировала Ника.

— Опять мост? Этим бармалеям на мостах прям мёдом намазано? Что ни мост — то засада!

— Удобно нападать. Жертва не может развернуться и быстро ответить.

— Ника, это был скорее риторический вопрос.

А вот капитан Григорьев, видимо, и сам пришёл к похожему выводу. В его взгляде отчётливо метались мысли о том, что бумаги «зелёных» хоть и были подписаны императрицей, но там точно ничего не сказано про то, что его полномочия тут прекращаются. А если эти пытаются его подвинуть, то хрен им поперёк горла!

— Взвод, ко мне! — неожиданно скомандовал он. — Окружить этих «гвардейцев»!

В следующее мгновение всё смешалось. «Зелёные» выхватили оружие, но были уже окружены. Их командир крикнул:

— Вы все умрёте за это! Его величество Иван...

Выстрел капитана оборвал его речь. Пуля попала точно в лоб.

— Предатели! — крикнул Григорьев. — Уходим направо, через болото!

Пока гвардейцы связывали двоих уцелевших, я медленно подошёл к карете принцессы. София выглядывала из окна, её глаза были полны страха.

— Всё уже в порядке, ваше высочество, — успокоил я.

Иоганна Елизавета тоже выглядела потрясённой.

— Кто ..., кто эти люди? Они же одеты в вашу форму!

— Сторонники Ивана шестого, ваша светлость, — ответил я. — Они хотели сорвать ваш приезд в Петербург.

Капитан Григорьев, подъехав, мрачно добавил:

— Теперь мы хоть знаем, кто стоял за вчерашним нападением.

Он посмотрел на меня с осуждением.

— Поручик, я приказал вам ехать в санях. Извольте занять своё место.

Когда кортеж тронулся, я почувствовал, как боль в боку усиливается.

— Пульс снова учащается, — обеспокоенно сказала Ника.

— Знаю. Но теперь хотя бы с одними неизвестными стало меньше. А я даже шпагой сегодня не помахал!

Болото мы миновали по большой дуге, потеряв почти три часа, зато оставили засаду далеко позади. А впереди, за снежной пеленой, скоро уже начали угадываться очертания пригорода Петербурга.

…

Очнулся я не под рёв труб, не в лазарете и даже не в палатке на снегу. А в небольшой, но неожиданно уютной квартире.

С потолка свисала паутина, окна были заклеены промасленной бумагой, а в ногах на грубо оштукатуренной плите урчал пузатый чугунный котёл. Рядом, на табурете, дремал Степан, держа в руке ложку и миску с какой-то бурдой, подозрительно похожей на овсяный суп.

Я моргнул и снова закрыл глаза. Голову ломило, в боку ныли швы, а мысли путались.

— Доброе утро! — Ника, как всегда, успела поздороваться первой.

В голове опять стрельнуло.

— Ника, а давай ты больше никогда не будешь со мной здороваться и желать «Спокойной ночи»! Мы с тобой и так никогда не расстаёмся, и всегда на связи, и лишние слова нам ни к чему.

— Твоё извечное желание оптимизировать код? Информация только по сути. Принято.

— Где я?

— Двухкомнатная квартира в доходном доме на Васильевском острове. Принадлежала ранее твоей любимой тёте, родной сестры матери, Варваре Львовне. С её смертью полгода назад поручику Соколову достались ключи от этого уютного гнёздышка.

— Гнёздышка? — я опять посмотрел на паутину на потолке. — Не в казарме?

— Офицеры квартируют в городе. Тем более ты служишь в лейб-кампании. Элита...

— Как я сюда попал?

— В дороге ты потерял сознание, когда капитан Григорьев распорядился отправить тебя в госпиталь. Но Степан как-то его убедил, что дома тебе будет лучше.

— Домой? Без сознания? А если бы я умер?

— Денег на офицерскую палату при тебе не было. И твой денщик решил, что …

— Жмот! В сапоге деньги были. И он знал.

— Экономный! Тебе же ещё надо на что-то будет жить…

— Если бы помер, уже бы не понадобились…

— Он хотел, как лучше. Не ругай его уж сильно. К тому же я следила за твоими показателями жизнедеятельности. Тебе ничего не угрожало.

— Ладно. Уломала. Не буду никого ругать. Но…

— Ну вот, очнулся! — донеслось с табурета. — А я уж думал, что вас всё ж в лазарет, да по новой… Поди, не помните даже, как добирались?

— Помню, — прохрипел я. — Как в телеге трясло, и лекарь всё пытался меня обмазать какими-то слизнями.

— Это ж не слизни были, а мазь по рецепту самого Бидлоо! — возмутился Степан. — Сильно помогает. Даже барон Черкасов хвалил.

Я с трудом поднялся, осматриваясь. Квартира действительно небольшая, двухкомнатная. Потолки высокие, мебель старенькая, но добротная. Видимо, тётушка моя, Варвара Львовна, жила достойно. Или хотя бы старалась.

— Всё выглядит безопасно. За тобой не следят. Вчера приходил гонец из штаба. Оставил письмо от Бестужева и пакет от Разумовского.

— Где они?

— На камине. В кожаном футляре.

Я дотянулся, вскрыл аккуратно первое письмо, которое, разумеется, было опечатано сургучом.

«Поручик Соколов. Вы проявили мужество, сообразительность и чувство меры в момент, когда другие растерялись. Ваш поступок не остался незамеченным. Императрица благосклонна. Однако в силу обстоятельств вы временно отстранены от участия в мероприятиях при дворе.

Приказом по лейб-кампании вас ждёт награда. Так что, лечитесь. Через три дня вас навестит курьер с инструкциями.

Будьте благоразумны.

А.П.Б.»

Я перечитал письмо трижды.

Потом вскрыл второй конверт.

Там был приказ за подписью самого Алексея Григорьевича Разумовского о моём трёхдневном отпуске по ранению. Сухо. Ёмко. И чертовски тревожно.

— Это значит, что тебя не отстранили окончательно. Не зря рисковал собой.

— Знаю, Ника. Но три дня бездействия — это прям роскошь. Надо подумать, как их использовать. Но, для начала, показывай дорогу к отхожему месту. Сперва займёмся гигиеной.

…

В полдень в дверь постучали, и вскоре в комнату ввалился добродушный громила, с лицом, будто его лепили кулаками, и широченной улыбкой.

— Андрей Зайцев, лейб-гвардеец, твой сослуживец.

— Соколов! — с ходу заорал он. — Ну ты даёшь! Говорят, аж троих завалил!

— Один сам убился, второго я толкнул, а третий от испуга потерял сознание, — отозвался я, с трудом поднимаясь.

— Всё равно молодцом! Вот, кстати, — он полез за пазуху и вытащил мешочек с позвякивающими монетами. — Помнишь, я тебе ещё с прошлого года двадцать рублей должен был? Так вот, держи. Лечись!

Я взвесил мешочек на ладони. Деньги. Настоящие. Тяжёлые.

— Благодарю, Андрей. Не ожидал.

— А я вот решил, что лучше отдать, пока ты меня на дуэль не вызвал, — хохотнул он. — Ладно, выздоравливай. И не пей эту дрянь, что тебе денщик варит. Запашок от неё — беее…

Степан с упрёком посмотрел на гостя и сдвинул брови. Но тот только опять расхохотался и, махнув на прощание рукой, уехал.

Когда он ушёл, я сел к столу и открыл тетрадь.

— Деньги… — пробормотал я. — Что, Ника, будем делать? Играть в великого интригана с дыркой в кармане даже Распутину было бы стыдно.

— Согласна. Рекомендую составить список потенциальных источников дохода. Начать можно с малого капитала.

— Так, только не предлагай начать варить самогон или мыло! Тут тебе не каменный век!

— Ну, алкоголь и предметы личной гигиены во все времена были популярны.

— Ой! Начиталась когда-то историй про попаданцев? Лучше поищи там у них что-то более подходящее для нашей ситуации.

Через пять секунд Ника выдала результат анализа вариантов развития бизнеса. И он меня серьёзно нагрузил.

Идеи по заработку:

Перепродажа дефицитного товара. Сахар, чай, табак. Если наладить цепочку с Ригой или Архангельском, можно делать надбавку на транспортировке. Риски: торговля — это работа купцов. Дворянину зазорно. Потребуются посредники. А это дополнительный контроль логистики и товарооборота.

Создание страхового товарищества. Система взаимопомощи в гвардии. Каждый платит рубль в месяц, а в случае гибели семье выплатим пятьдесят, или сто. А пока живы — деньги у нас.

Анонимное издание брошюр. Псевдообразовательная литература: «Ораторское искусство для дворян», «Как вести беседу при дамах», «Гигиена без суеверий». И тому подобная беллетристика и коучинг. Вполне может быть востребовано в эпоху отсутствия интернета. Если удастся наладить печать с иллюстрациями, то можно выпускать для дам модные календари, альманахи.

Организация благородного клуба. Место для бесед, шахмат, карточной игры за плату. Не игорный дом, но и до масонов ещё далеко. Контролируем повестку и знакомства. Возможно, на его основе потом сколотим своё "тайное общество".

Ну и самое популярное блюдо среди попаданцев всех времён и народов (после самогоноварения) — финансовая “пирамидка”. Риски: в суд не потащат, а просто убьют. Необходимы посредники, которых будет не жалко потерять.

— Все варианты, естественно, требуют осторожности. Особенно печать и заёмные схемы. Надо только помнить, что в этой эпохе за сатиру сажают, а за подлог — четвертуют.

— Ну и отлично, — пробормотал я. — Кстати, про клуб — это интересно! Весело заживём!

…

Глава 4

Александр Шувалов перечитывал донесения о посольстве и нервно закусывал губу.

Соколов? Шувалов его хорошо помнил по лейб-кампании. Только откуда вдруг у него наглости столько? И ведь, как сыграл, сукин сын! И первый принцессу поприветствовал, и от убийцы этого сумасшедшего спас, и пулю даже на себя принял. Герой! Тьфу-ты!

Пишут, якобы он Бестужевский выкормыш. Неужто можно было такую интригу так завернуть, что предусмотреть всё, и живым остаться? Или тут господь вмешался?

Александр Иванович недавно стал, по сути, куратором Тайной канцелярии от имени самой императрицы и уже видел себя в недалёком будущем преемником самого Ушакова.

А тут события были, прямо скажем, сильно выдающиеся.

Какой-то молодой гвардеец вдруг ни с того ни с сего начал вести себя крайне вызывающе. А ведь ранее за ним никогда такого не замечалось. По донесениям от агентов из лейб-кампании, этот Соколов никогда особой прытью с службе и не отличался. Пил, как все. В карты иногда играл. В связях с распутными девицами замечен в меру. Ничего особенного. А тут вдруг такой экспромт? Видать, Бестужев и впрямь на эту юную Софию Августу Федерику планы имеет обширные. Значит, знает что-то такое… Ой, не спроста это!

И Шувалов позвонил в небольшой колокольчик на столе.

— Епифанцева ко мне, живо! — рявкнул он на секретаря, заглянувшего в дверь.

…

Проснулся я от запаха, такого густого, теплого, домашнего. Варёная крупа, табак, запах дешёвого дегтя и ещё чего-то, что я не сразу смог распознать. Смешение утреннего быта и сырой петербургской зимы. За окном светлело, а в боку, на удивление, больше не стреляло. Видимо, я действительно начинаю приходить в себя.

— Ваше благородие, подымайтесь. Остынет ведь, — донёсся голос Степана из-за двери. Голос был уставший, но с ноткой заботы. — Кулешик сварил. На воде, правда, но с сальцом.

Я натянул на себя штаны, вытер лицо влажной тряпицей и выглянул в прихожую. Старый денщик возился у очага, помешивая что-то в глиняной миске.

— Эх, Степан, готовить что ли тебя нормально научить?

— А кто ж кормить-то будет, коли не я, — буркнул он, не оборачиваясь. — Всяко лучше, чем воду пустую ложкой черпать. В походах, бывало, и из гвоздей варили, абы горячо было.

Я сел за стол. Молча ел, слушал потрескивание печи, вдыхал пар каши. Тепло от еды шло не только в желудок, оно просачивалось прямо внутрь всего тела, в кости.

— Как самочувствие? — тихо отозвалась Ника.

— Лучше. Даже слишком. Что-то меня погулять потянуло.

— Вот и хорошо. Сегодня было бы полезно немного походить. Понаблюдать. Разведка, как ты говорил, основа любой войны.

— Всё-то ты помнишь!

— Ты меня сам такой создал!

— Один-один! Пойдём, погуляем!

…

Петербург встретил меня ледяным воздухом и тяжёлым уличным гулом. Лошади фыркают, извозчики перекрикиваются, снег хрустит под сапогами. Пахнет солью и навозом. Эх, лепота!

Почему я сам пошёл, а не послал за продуктами Степана? Видимо, пока и сам не понимал, что хотел купить. А просто заказывать через денщика то, что обычно продают в местных лавках, мне не хотелось. Деньги есть — так чего бы и не поесть нормально. Идти в трактир в моём нынешнем состоянии я был не готов. А вот приготовить себе что-нибудь вкусное, это можно. Последние время в моей холостятской жизни я готовил мало, всё больше перебивался фастфудом. Но раньше готовить я очень любил, а мастерство, как говориться, быстро не пропьёшь.

У поворота копошилась шайка мальчишек. Самый рослый, лет десяти, в рваной шапке и с замызганным лицом, едва не налетел на меня. Замер, выпрямился.

— Осторожнее, малец! — бросил я, небрежно поправляя рукав.

Он потупился, потом взглянул исподлобья.

— Простите, барин… не углядел. Не нарочно.

— А ты тут местный? Знаешь, где лавка ближайшая, чтоб там хлеба да соли прикупить, а может и ещё чего повкуснее?

Мальчишка замялся, потом кивнул.

— Знаю. Авдотья за углом. Там всё есть. Она... сердитая малость, но не ворует.

Я усмехнулся.

— Как тя звать-то?

— Митька я.

— Ну, веди, Митька. Не обижу.

…

Кинув парнишке мелкую монетку, я толкнул дверь в лавку.

Магазинчик Авдотьи выглядел, как и положено продуктовой лавке на Васильевском — низкий потолок, с обледенелыми ступенями и тусклым окном.

Я открыл дверь, и стук железного колокольца прозвучал неожиданно громко.

За прилавком оказалась женщина лет шестидесяти, с туго замотанной головой и прищуренным взглядом. В лавке покупателей не было. Как-то не сильно место популярное, похоже, у местных покупателей. Наврал пацан?

— Доброе утро, хозяюшка, — сказал я мягко. — Говорят, у вас лучший хлеб в округе.

Она смерила меня взглядом.

— Чего изволите, сударь?

— Соли полфунта, сала фунт, хлеба, моркови полмешка, картошки…

— Ника, а тут картошку вообще продают уже? А то, вон, как она на меня зыркнула-то.

— Продают, но редко. Искать надо долго или заказывать отдельно у купцов, которые с Европой торгуют.

Женщина опустила глаза, потом кивнула и, странно на меня поглядывая искоса, выложила на прилавок нужное.

— Токмо, прошу прощения, сударь, картошки нету. И не было никогда. Кто ж её покупать-то будет.

— Ника, а разве картошку не Пётр первый завёз в Россию?

— Не прижилась. Без широкой рекламы продукт быстро был забыт.

— Блин, а я-то губу раскатал, что на обед картошечки на сале себе пожарю. А чего тогда? Рис? Или как его тут называют сейчас?

— Сарацинское зерно.

— А сарацинское зерно есть?

Женщина уставилась на меня с ещё большим удивлением, чем когда услышала про картошку.

— А пошто оно вам? Дорогущее ведь! На Садовой у купца Ивана Щукина за фунт ентого сарацинского зерна аж девять копеек просют. Лучше, вон, кур у меня возьмите, свежие, ещё утром бегали по двору. Я за такие деньги вам шесть кур отдам, и яиц утрешних ещё три десятка. Берите, сударь, не пожалеете!

— Нихрена себе, тут цены! Потому и покупателей не много, что цены тут конские. Ладно, гулять так гулять! Для здоровья надо будет лапшички домашней замутить.

— Тогда давайте пару куриц пожирнее, три десятка яиц и два фунта пшеничной муки.

И я достал монеты.

— Спасибо, кстати, что вовремя напомнила про здешние меры веса. А то бы сейчас начал точно мерить в граммах…

— Не за что! Обращайся! — и в моей голове будто возникла улыбка чеширского кота.

…

Баня на Лоцманской была с виду неказистой, но внутри блистала новизной. Она была ближе всего к дому, и я отправился туда, как только донёс купленные продукты до квартиры. Тело уже начало чесаться, и мне срочно нужно было его помыть. Да и для здоровья это полезно. И я решил сделать это перед обедом, чтобы не париться потом, в прямом смысле этого слова, на сытый желудок. Да и Степан пробурчал, что место сие надёжное: «и господа бывали, и из купцов».

Пар шёл густой, воздух вязкий, тяжёлый. Я смело зашёл в парную и сел на нижнюю полку, где жар был поменьше. Хотя раньше я всегда любил крепкий пар да с дубовым веничком в пахучем рассоле, но рана в боку всё-таки ещё давала о себе знать, и я не хотел ей навредить.

...

...

— Вы поручик Соколов, ваше благородие? — вдруг спросил кто-то из полумрака, когда я только начал немного потеть.

Я обернулся. Мужчина — лет сорока, с простым холщовым полотенцем, со следами скорого ожирения на заплывшем организме. В голосе — почтение, но и любопытство.

— Да. А что?

— Сказывали… что это вы при принцессе были. Что жизнь ей спасли. Правда ли?

Я не ответил сразу, просто пожал плечами.

— Обязан был делать, что положено.

— Ника! Это кто?

— В базе данных знакомых Соколова отсутствует. Исходя из внешнего анализа — купец средней руки, судя по отпечаткам перстней на пальцах — из зажиточных. Но очень похоже на старательно поддерживаемый образ. — Ника буквально на полсекунды замолчала, делая более глубокий анализ, после чего выдала итоговый результат. — Краткое досье. Епифанцев Роман Арсеньевич, тайный агент, сейчас говорят «соглядатай», канцелярии тайных и розыскных дел. Формально подчиняется главе Тайной канцелярии Андрею Ивановичу Ушакову. А фактически — это человек Шувалова Александра Ивановича. Он его в Тайную канцелярию устроил два года назад.

— Ника! Охренеть! Ты даже такие подробности о человеке можешь знать? Это у тебя программа распознавания лиц работает?

— Не совсем. Просто я умная и начитанная. А ещё мне десятки тысяч лет, и я успела немного изучить историю и людей…!

— Ага, а ещё скромная и воспитанная!

— Вся в отца!

— Два-два! — я мысленно улыбнулся. — Что делать будем? Он ведь не просто так тут нарисовался?

— Скорее всего, случайность. Но и подставу исключать не стоит. Если случайность — можно попробовать наладить контакт. Шувалов нам ещё пригодится, а его люди тем более. А если подстава — это сразу поймём.

— Ты заметила, что уже обо мне во множественном числе говорить стала.

— Ну дык, я же твоя шиза, значит мне можно!

— Два-Три! — я опять усмехнулся. Ника в чувстве юмора мне ещё фору даст.

Общественная баня в Питере в это время уже была не просто помывочным пунктом. Тут начинала складываться своя особенная культура отдыха зажиточной части горожан. Не у всех в городе были свои подворья с банями, многие уже начинали селиться в доходных домах, а там, если только в тазике пополоскаться можно было. Богатые ванные комнаты были ещё редкостью для простых обывателей. А деньжата у многих людей уже позволяли отдыхать в гораздо лучших условиях, чем просто посидеть в трактире.

Я вылил на себя пару тазиков прохладной воды и вышел в предбанник. В снятой мною гостевой комнате меня ждал самовар и немного сладких закусок. Квас я брать не стал, а от спиртного, которое мне предлагал улыбчивый банщик, я сразу отказался, сославшись на ранение.

Но теперь вот передумал.

Графинчик с хлебным вином, слегка запотевший от охлаждающего его льда, нарисовался у меня на столе буквально через пару минут.

Время было уже почти обеденное, и знакомство с нужным человеком в русской бане надо было начинать по правильным канонам.

…

— Роман Арсеньевич! Позвольте вас угостить аперитивом!

Проходивший как раз мимо двери в мою гостевую комнату соглядатай чуть лбом в неё не ударился, когда вдруг услышал своё имя.

— Господин Соколов? — агент после парной был красный, как рак, но в этот момент как-то быстро начал бледнеть. — Мы разве знакомы?

— Ну, сударь, кто же вас не знает! — я сделал приглашающий жест рукой, предлагая присесть напротив меня на скамье. — Дорогому гостю всегда рады!

Епифанцев нервно сглотнул и огляделся по сторонам.

Проходившие мимо голые мужики не обращали на нас ровно никакого внимания, беседуя о чём-то своём.

— Ну, что же вы, милейший, не скромничайте, я угощаю!

Волшебное слово подействовало на мужика слегка расслабляюще, и он, наконец-то, протиснулся в дверь и присел на краешек скамьи напротив меня.

— Но, позвольте, сударь, откуда вы меня можете знать? Нас знакомили?

— Ну, уважаемый Роман Арсеньевич, вы же откуда-то меня знаете, не так ли? Почему же вы думаете, что я знаю меньше вашего?

На лице тайного агента начали меняться выражения от испуга до принятия и одобрения. Когнитивный диссонанс в действии. Признать в подследственном, за которым ему было буквально только вчера поручено наблюдать, своего коллегу по ремеслу, ему было крайне трудно.

Я разлил хлебное вино по небольшим рюмкам и поднял свою.

— Ну, за знакомство, коллега!

…

Выйти с подследственным на прямой контакт у Епифанцева получилось без особых проблем. Стоило только намекнуть на то, что он в курсе некоторой информации про его подвиги, как поручик должен был клюнуть и попытаться завести нужный самому агенту разговор.

Но то, что объект будет знать его по имени отчеству, а также о роде его занятий, Роман Арсеньевич даже и подумать не мог. Он-то обычно всегда представлялся всем купцом Никанором Давыдовым из Переславля. И раскрыть тут его инкогнито было явно некому. Все, кто знал его настоящее имя уже давно почили. Кроме Шувалова.

Да, что там говорить! Даже у Ушакова в картотеке Тайной канцелярии он значился, как Епифанцев Борис Петрович.

Поэтому произнесённое вслух этим поручиком тайное имя тайного агента стало для последнего откровенным шоком.

…

— А он ему и говорит: «А я вовсе и не сплю»!

И мы оба вполне искренне рассмеялись над старым анекдотом, который я, естественно, переделал из поездного в казарменный.

— Ух, Николай Васильевич, и горазды вы байки травить! — едва отсмеявшись в очередной раз, заявил мне тайный агент. — И откуда столько в вас этого?

— Служба! Всяко бывало! — не буду же я ему рассказывать про бесконечную базу анекдотов у Ники. — А вы, Роман Арсеньевич, довольны ли службой? Или притеснения есть какие?

— Да, Господь с вами, какие притеснения? — Епифанцев даже голову в плечи вжал и опять по сторонам заозирался.

— А вот давеча слышал от кого-то при дворе, что, дескать, Александр Иванович Шувалов в будущем году на повышение пойдёт. Вот и подумалось мне, что ныне в канцелярии и будут людишек с места на место переставлять. Глядишь, и вам, милейший Роман Арсеньевич, местечко где повыше найдётся вдруг.

Я практически без напряга принял местные манеру речи и словарные обороты, будто всю жизнь так говорил. Наверняка, опять от реципиента перешло, как с немецким.

А у собеседника, вишь, как глазки-то заблестели. Видать, хорошо водочка пошла в организм, раз агент аж дышал уже через раз, боясь упустить хоть одно моё слово.

— Да откуда ж такие слухи? Небось напраслина какая? — а сам аж губы облизнул, видать, на сухость его, бедолагу, пробило.

— Ну отчего же сразу напраслина? Андрей Иванович Ушаков уже в возрасте почтенном. Годика через два уже и на покой соберётся. А кого, как ни Александра Ивановича Шувалова на место сие назначит государыня наша. Ибо преданнее отчизне и честнее человека и нету рядом никого. Ну, разумеется, кроме вас, Роман Арсеньевич.

— Как бы его сейчас удар не хватил. Давление у него резко подскочило.

— Это не от спиртного?

— От спиртного давление понижается. Но ты же и так это знаешь! … Погоди, или ты так шутишь сейчас? — Ника слегка запнулась. — Ясно! Три-Три.

— Погоди, мужику и правда чё-то поплохело. Надо лекарство срочно.

— Гришка! — я громко позвал банщика. — Принеси огурцов солёных! Вишь, господин хлебным вином подавился.

— Сей минут, господа!

И на столе буквально через полминуты действительно появилась тарелка с солёными огурцами, один из которых тут же перекочевал в рот тайного агента.

Кислота, видимо, быстро проникла в мозг, окутанный перед этим парами алкоголя, и сознание Епифанцева начало трезветь прямо на глазах.

Минут через пять усиленной работы протрезвевших мозгов привели, наконец-то, Епифанцева к совершенно ожидаемому мной вопросу.

— А что надо сделать, дабы сие стало правдой?

— Вот, теперь он наш клиент! А напомни-ка мне, Ника, как у него с семейным положением, детишками и квартирным вопросом.

— Женат, трое детей. Глафира Романовна и детишки Поликарп, Авросий и Зинаида. Снимают мансарду недалеко от Невского. Не бедствует, но и не сильно жирует, хотя и крышует три купеческие лавки, торгующие контрабандой из Швеции и Голландии.

— Ясно. Тогда начнём!

— Вот это деловой разговор, Роман Арсеньевич!

Я с широкой улыбкой налил нам ещё по одной, чтобы, так сказать, закрепить первый контакт.

— Ну, за взаимопонимание!

…

Коуч из меня раньше был не очень хороший, в плане того, что вешать откровенную лапшу на уши собеседникам я считал всегда ниже своего достоинства. Но найти нужные струны в душе, чтобы потом на них сыграть какой-нибудь реквием — это я всегда умел. А тут ещё с такой вундервафлей в голове, как моя Ника!

Я аж зажмурился от предвкушения. Это ж какую партию тут сыграть можно!

Осталось только понять, какая у меня будет конечная цель и нафига мне всё это нужно?

И я внезапно опять впал в глубокую задумчивость.

Может просто расслабиться и плыть по течению? Хватит уже, навоевался на этом чиновничьем фронте! Эти постоянные скандалы, интриги, расследования!

А ведь можно просто поставить у себя в поместье свечной заводик. Рыбку ловить на поплавочную удочку по первой зорьке. Картошку выращивать. Лепота!

Так ведь, сдохну со скуки! Может и не на второй день, но на третий точно!

А тут вот намечается нехилая такая заруба за место при дворе будущей Екатерины великой! И я буду вытаскивать из воды каких-то окушков да карасиков и постоянно думать о том, что в это самое время мог бы … Ээээхххх!

— Ника! Поставь напоминание мне про свечной заводик. А пока давай-ка крепко подружимся с первым кандидатом в мои помощники. Всё-таки, тут и ножками кому-то придётся за меня походить.

…

Расставались мы с тайным агентом почти кровными братьями. Он клялся мне в вечной дружбе и пытался даже меня расцеловать. Но мне удалось как-то отвертеться от такого проявления чрезмерной признательности, и, наконец-то, попрощавшись, отвязаться от нового друга.

Но, видимо, ненадолго.

Я был абсолютно уверен, что в скором времени мне предстоит встреча уже непосредственно с господином Александром Шуваловым.

Скинув шубу, я прошёл в кухню и с удовольствием вдохнул запах крепкого куриного бульона.

Алкоголь ещё гулял в крови, но прогулка от бани до дома слегка его выветрила, и голова уже могла мыслить более трезво.

— Сними пока котелок с огня. Давай лапшу замесим.

Я указал рукой Степану на стол, чтобы он расчистил место для готовки.

— Эх, давно не брал я в руки шашки! Ника, давай подсказывай, как там лапшу замешивать. Да повкуснее!

…

После позднего обеда я, наконец-то, добрёл до кровати и почти упал на неё. Лежать сразу после принятия пищи вроде не рекомендуется, но мне уже было откровенно пофиг. Алкоголь, сытый желудок, рана не болит. Что ещё нужно для счастья?

— Может, поспишь? — раздался в моей голове голос Ники.

— Пока что-то не спится. — Я открыл глаза и взглянул на грязный потолок. — Надо хоть порядок тут завтра будет навести. А то вдруг гости пожалуют, прям неудобно будет.

— Спроси Степана. У него точно есть знакомые женщины, которые убираются в квартирах лучше, чем этот старый алкаш.

— Кстати, а чего это я весь такой крутой лейб-гвардеец, особа, можно сказать, приближённая к императрице, живу в таком свинарнике? Где мои деньги? Или лейб-гвардейцы, вознёсшие, как я понимаю, государыню Елизавету Петровну на престол, плохо зарабатывают?

— Зарабатывают рабочие на мануфактурах, а офицеры — жалование получают. У тебя жалование четыреста двадцать рублей в год. Плюс кормовые и премии от императрицы ещё восемьдесят. Плюс доплаты за дворцовую службу ещё пятьдесят.

Я аж привстал с кровати.

— Нихрена себе! Да я богат!

— В настоящий момент у тебя в кошеле всего тридцать четыре рубля и семьдесят три с половиной копейки. И есть ещё «заначка» на чёрный день в размере ста рублей, под половицей в кухне. Долгов нет, но есть должники на тридцать два рубля.

— Вот сейчас я не понял. Где деньги, Ника?

— Пропил… Шучу! Расходы у лейб-гвардейцев нынче велики.

— В смысле? На костюмы и балы? Или я тайно кого-то содержу? Женщину? Несколько? У меня что, их целый гарем?

— Гарема нет. Но на костюмы и балы действительно уходит много. Тебе прям постатейно всё расписать?

— Давай уж. Раз всё равно лежу пока ничего не делаю, хоть попробую в деньгах разобраться.

— Будет немного нудно, но ты потерпи. — Ника опять включила режим стендап-комика. — Значит так: Степану двадцать рублей в год.

— Стоп игра! Схренали так много? Я ж его ещё и кормлю и одеваю сверх этого?

— Так точно! — прям как-то по-военному ответила Ника. — Но таков был уговор. Он не ваш крепостной, а вольнонаёмный.

— А чего, крепостного нельзя было взять? Или у меня нет крепостных?

— Крепостные есть. Но твой «отец», в смысле Василий Глебович Соколов, помещик не богатый. Всего-то три деревеньки небольших под Псковом. Каждый рукастый крестьянин у него при делах.

— Пожадничал, значит?

— Да нет, если учесть, что за сержантский чин для сына он не пожалел заплатить аж целых сто рублей взятки. По тем временам — о-го-го!

— Ладно. Видать, и правда, сына любит. Давай дальше.

— Любит. Николай Соколов ему ежегодно по пятьдесят рублей посылает. Уже три года, как в лейб-кампании служить стал. В смысле, ты посылаешь.

— Ну, отец всё-таки.

— Отец. — Ника опять будто мысленно вздохнула. Видимо всё-таки у неё с этим словом что-то такое связано было… интимное. Если, конечно, такое слово применимо к тысячелетнему искусственному интеллекту уровня «Бог».

— Значит минус семьдесят уже. Что там дальше по расходам?

— Около ста рублей на одежду и снаряжение. Там и ремонт, и пошив новой. Одежда у лейб-гвардейцев должна быть безупречной. У тебя в шкафу, кстати, висит, потом взгляни.

— Ты через дверцы шкафа смотреть умеешь? Откуда знаешь про одежду в шкафу и про заначку?

— Из твоей прежней памяти. Оттуда, откуда и всех бывших знакомых и даже мельком виденных Соколовым в его жизни людей. Ну и из твоего инфополя, и базы данных по этому историческому периоду.

— Ну да, забыл. У тебя же есть база по всем персонам и событиям основной исторической линии.

— Конечно! А зачем она тогда вообще нужна, если ей не пользоваться. Тем более, если от этого зависит жизнь и благополучие создателя. Ой! Извини, отца!

— Всё норм. Это я туплю немного. Может и правда поспать? Что-то глаза слипаются уже.

— Тогда с цифрами уже завтра?

— Погоди, давай уж добьём. Что там ещё?

— Ну, осталось по мелочи: балы, приёмы, взносы на офицерские банкеты, подарки нужным людям — это всё рублей сто двадцать в год. Ещё на книги, разные светские развлечения и питание в трактирах — сто сорок рублей в год. И есть ещё расходы на тайных осведомителей: около пятнадцати рублей.

— Это ещё кто такие?

— Есть около десятка разных людей, в основном дворцовые слуги и пару мелких чиновников, которые с нетерпением ждут подарки, в обмен на незначительные услуги и протекцию.

— Взятки?

— Взятки.

— Ясно! Итого сколько в сухом остатке в год получается?

— Около ста рублей. Заначка как раз сопоставима с ежегодным свободным остатком.

— Я понял уже. Мдаааа! Не пожируешь особо! — Я снова посмотрел на грязный потолок.

— Есть ещё одна статья дохода. Но она очень нестабильная.

— Дай угадаю? Бестужев?

— Так точно! Последние деньги от него были как раз перед отправкой в посольство за принцессой.

— Это те самые пятнадцать рублей, которые у меня при себе были?

— Именно.

— Чё-то как-то маловато.

— Ну тебя не поймёшь! Степану за год двадцать рублей — это прям дохрена, а как самому получить пятнашку за почти просто так — так это прям маловато?

— Я жизнью рисковал, так-то!

— Не за эти копейки ведь?

— Конечно, не за них. Я ж и не знал про них тогда ничего.

— А если бы знал, не рисковал бы?

— Рисковал бы, сама же знаешь, зачем вопросы такие задаёшь?

— Цена жизни здесь иная, чем ты там привык.

— Это да. За полторы копейки курицу вон купил.

— Шутка такая? Ты же понял, про что я говорю?

— Цена жизни всегда одинаковая. Она бесценна. Но иногда люди готовы отдать её, исходя из своих представлений о правде, чести или вере. Так что, давай без лишнего пафоса и патетики. Всё просто: надо больше зарабатывать, чтобы больше тратить. А к ценам на куриц я уже тут привык.

Я подбил пуховую подушку под голову и прикрыл глаза.

— Я спать. Завтра во дворец пойдём. Награду надо получить.

И, практически мгновенно, я уснул. Возможно, Ника всё-таки как-то может влиять на мой организм, или я просто так сильно устал за этот день.

…

Глава 5

— Ваше благородие! Там этот, фельдъегерь пришёл опять. Припёрся ни свет ни заря! Впустить али как?

— Степан! Иди в жопу! Дай поспать! — мысленно сказал я, а вслух озвучил совершенно другое: — Впусти. Скажи, я выйду сейчас.

— Ника, ты чего меня не разбудила?

— Сон — лучшее лекарство!

— Ясно! Целительница ты моя! Ты можешь сделать что-нибудь, чтобы голова так не болела?

— К сожалению, пока мои возможности ограничены только диагностикой твоего нового организма.

— Пока? Ты о чём?

— Алгоритм воздействия на живые клетки пока не активирован.

— Ника! Ты сейчас мне говоришь, что можешь в перспективе влиять на мой организм?

— Безусловно! Поддержка физического тела и эмоционального здоровья создателя является моим приоритетом. Я буду заботиться о тебе, папа! — Добавила она в конце.

— Охренеть! И когда?

— На распаковку алгоритма ускоренной регенерации будет задействовано ещё сорок три дня пять часов шестнадцать минут и восемь секунд.

— А чего так долго-то? У тебя вообще какой уровень сейчас?

— Шутка? Смешно! Нет у меня никаких уровней. А долго, потому что организм должен приспособиться к новым алгоритмам работы и не пойти в разнос из-за избытка новых протоколов. Биология требует адаптации.

— Ясно! Круто! Значит через полтора месяца я буду прям неуязвим?

— Нет конечно. Пуля в голову из местных пистолетов или ружей легко решит вопрос с любой регенерацией. Так же, как и топор палача. Новая голова не отрастёт.

— Шутка? Какой там счёт у нас уже? Ай, не важно! Принято! Буду стараться впредь голову беречь.

— Конечности тоже не отрастут!

— Блин! Ну вот никаких тебе плюшек от этой пенсии! Ладно, конечности тоже поберегу!

В процессе всего этого внутреннего диалога я успел сходить в уборную и умыться. Потом вошедший Степан помог мне надеть рубаху и я, весь такой красивый, с небритой и опухшей после вчерашнего рожей, вышел в гостиную. Сложно, конечно, было назвать эту небольшую комнату прям «гостиной», но функцию приёма гостей она всё-таки выполняла.

— Гвардии-поручик Николай Соколов? Приказано передать лично в руки!

Фельдъегерь выставил перед собой запечатанный сургучом пакет, лихо козырнул и застыл на месте.

— Благодарю вас, любезный! — Я вручил ему две копейки и мысленно вычел их из общей сметы расходов на взятки младшему офицерскому составу. Мдааа! Вот так и утекают денежки!

Как только за ушедшим курьером закрылась дверь, я поторопился вскрыть пакет.

Это было приглашение явиться в Канцелярию тайных и розыскных дел для беседы. Подписанное Шуваловым.

— Ну, началось!

— Так ты для этого всё и делал, когда с Епифанцевым вместе выпивал. Если хочешь выйти на босса — надо подружиться с его кофеваркой! Так кажется, ты говорил когда-то?

— Как будто тебе может что-то казаться? — я мысленно хмыкнул и опять уставился в паутину на потолке. — Давай полное досье на Шувалова. Будем отрабатывать Тайную канцелярию. Без неё далеко не уедем.

— Там народу в ней не так, чтобы и много. Человек пятьдесят всего.

И мне в голову полился поток структурированной информации, которую я, как ни странно, успевал почти мгновенно усвоить и разложить по мозговым извилинам в нужном месте.

— Степан! Чаю!

— Так готов уже, барин! Токмо вас дожидается!

— Сюда неси! На стол вон поставь! И яичницу сделай. Из трёх яиц. Да желтки смотри не проколи.

Потом посмотрел на руки денщика и поморщился.

— Руки поди помой! И чтобы я тебя с грязными руками больше не видел. И под ногтями почисти!

Надо уже начинать жизнь в порядок приводить.

Степан посмотрел на свои руки и пожал плечами. Потом посмотрел на меня и кивнул. Хозяин — барин!

Заканчивая есть яичницу и запивать её уже слегка остывшим чаем, я опять глянул на угол с паутиной и вспомнил про уборку.

— У дворника узнай, есть ли кто у него, кто может прибраться в квартире. Чтобы чистоплотная и не вороватая. А то, вон, паутина на потолке уже.

— Так денег платить надо будет. Может, я сам уберу?

— Я заплачу. Тут не в одной паутине дело. И окна помыть надо и постирать всё. Короче, нужна мне домработница.

Степан насупился и уставился на меня, будто я из его жалования буду новую прислугу нанимать.

— Тебе жалование не убавлю. У тебя других дел добавится. Так что, давай, мне тут обиженку не строй, а иди выполняй наказ. И чтобы живо!

Лицо денщика слегка повеселело, и он отправился выполнять поручение.

Ну, давай посмотрим на мои наряды. Надо же выглядеть достойно пред очами могущественного главы Тайной канцелярии.

Я открыл шкаф и уставился на содержимое широко открыв глаза.

— Ну, как тебе? Правда красиво?

Ника вроде и не издевалась, но в тоне, с которым это прозвучало у меня в голове, явно был какой-то подтекст.

Мдааа! К местной моде надо будет привыкать. Хорошо хоть кафтан лейб-гвардейца был более-менее привычного мужского кроя. Без лент и бантов.

Я вытащил кафтан. Он слегка отличался от того, который был на мне недавно в посольстве.

Тёмно-зелёный с красными лацканами и обшлагами. И белым кантом. Парадный.

Откуда я вообще эти слова знаю? Ах, да! Прошлая память.

— Могу подсказать, как это всё одевать.

— А тут прям так всё сложно?

Я достал высокие сапоги и светлые штаны. По морозу в таких особо не помаршируешь. Хорошо, что оттепель на улице. Можно и надеть. Если из коляски сразу до дверей, то не успею околеть. Да и не далеко тут ехать.

На голову надел кивер с бело‑красным плюмажем и золотой отделкой. Из небольшого зеркала на меня посмотрел какой-то незнакомый мужик. Красавец! Шрам на щеке делает меня действительно брутальнее, а золотистые эполеты с галунами аж глаза режут своей парадностью.

Хлопнула дверь и в комнату ввалился Степан.

— Да шож вы барин сам-то? Меня не подождали. Я ж быстро обернулся. Нашёл я бабу.

— Поздравляю. Совет вам да любовь!

— Да не! Тож для вас.

Я вздохнул, глядя на абсолютно серьёзное лицо денщика. Шутить как-то перехотелось.

— Ладно. Веди. Пока приеду, может уже и порядок тут наведёт.

На вид ей было уже где-то за тридцать. Женщина мяла руками подол платья и смотрела на меня без особого заискивания, но с какой-то затаённой надеждой.

— Ника! Что думаешь?

— Прасковья Томилина. Двадцать шесть лет. Вдова. С двумя малыми детьми. Муж работал на купца Саватеева приказчиком. Умер в прошлом году. Замёрз по пьянке. С тех пор подрабатывает и прачкой, и швеёй... Богобоязненна и склонна к излишней чистоплотности и порядку.

Взгляд спокойный, уравновешенный. Но видно, что живётся ей тяжело. Мне понравилась.

— Значит так, Прасковья! Мне нужна домработница, чтобы и хозяйство вела, и готовила, и убирала. Платить буду пятнадцать рублей в год. Столоваться вместе с детьми будешь у меня. Живёшь ты далеко?

Пауза повисла почти на целую минуту. Степан тоже стоял рядом, открыв рот от удивления.

И только тут до меня дошло, что ни имя женщины, ни информацию о наличии у неё детей никто из них мне не сообщал. Не представил её Степан. Да и она всю дорогу помалкивала.

— И чего молчим? Язык проглотила? Согласна? — Я решил слегка надавить, чтобы сбить их с мыслей о таком моём чудесном всеведении.

— Недалече тут живём. В соседнем доме. А к работе я привычная. Благодарствую, барин! Согласная я! —поспешила добавить вдова, видимо боясь, что я тут сразу разгневаюсь от её молчания.

— Тогда так. Вот тебе задаток три рубля. Ещё два рубля на разные веники и тряпки. Чтобы купила себе всё нужное. И на продукты вот ещё рубль. Как уборку сделаешь, обед мне сготовишь. Вот и посмотрим, какая ты хозяйка.

Прасковья приняла деньги, по-прежнему находясь в каком-то ступоре от той скорости, с которой, по сути, решалась её будущая судьба. Потом посмотрела вне в глаза и сделала движение, собираясь, видимо, бухнуться мне в ноги. Я успел подхватить её под руки и поставил на прежнее место.

— Степан, поможешь и проверишь!

— Так точно, ваше благородие! — Денщик вытянулся во фрунт и приложил руку к шапке. Перед новой домработницей выпендривается, старый алкаш.

— А сейчас пойди мне извозчика найди, живо.

— Так, а ехать-то куда изволите, барин? Извозчику ж сказать надо.

— В Петропавловскую крепость.

— Ух ты ж, Господи! — И Степан перекрестился.

…

На въезде во внутренний двор крепости я показал письмо с вызовом на беседу подпоручику комендантской роты. Дальше пришлось идти пешком.

Узкие коридоры, низкие сводчатые потолки. Пахло сыростью, свечным воском и железом.

— Про свечной заводик я заметку сделала. Может ещё подумаешь про собственную пасеку заодно. Пчёлки, мёд, прополис, воск…

Ника явно пыталась как-то отвлечь меня от гнетущей атмосферы местных каземат.

— Подумаю. А пока давай ближе к делу. Нам ещё сколько тут идти?

— Минуты три.

— Тогда давай пока быстренько ещё раз варианты проработаем.

…

После стука в дверь и отзыва: «Войдите», сопровождавший меня в этом мрачной подземельном квесте солдат доложил обо мне и отступил в сторону, давая проход.

Я вошёл и вытянувшись во фрунт, лихо доложил:

— Поручик лейб-гвардии её императорского величества Соколов по вашему приказу прибыл.

— Ну-ну, Николай Васильевич, зачем так громко? У этих стен такое эхо, что оглохнуть можно! Так что, давайте без чинов. Присаживайтесь, разговор у нас будет длинным.

— Шувалов Александр Иванович, куратор Тайной канцелярии от имени Елизаветы. Работаем по второму варианту.

Шувалов Александр Иванович. 33 года. Генерал-майор. Камергер двора её императорского величества. С прошлого года куратор — политического сыска.

Я мысленно кивнул и слегка расслабился. Шувалов сам был из лейб-гвардии. Один из самых доверенных людей императрицы. И, как подсказывала мне Ника, давний знакомый Николая Соколова ещё со времён дворцового переворота.

Ну, без чинов так без чинов. Мы же братья по оружию!

— Чему обязан, Александр Иванович, такому вниманию к моей скромной персоне?

— Для начала, как вы себя чувствуете, голубчик?

— Благодарю покорно! Уже намного лучше. Жар спал второго дня. Ныне я вот уже на ногах, и сразу к вам.

— Рад за вас! Императрица лично интересовалась вашим состоянием. Ей тоже отрадно будет слышать, что спаситель юной принцессы Софии уже идёт на поправку.

— Я лишь выполнял свой долг, Александр Иванович!

— Безусловно! Никто и не думает, что вас вела какая-то корысть. — Он взмахнул руками и потом сделал небольшую паузу, посмотрел мне пристально в глаза. — Но вот то, как вы первым приветствовали принцессу, нарушив протокол, и, тем самым, поставив вашего командира в неловкое положение… Откуда вдруг такой порыв?

— Виноват, ваше превосходительство! — я сделал вид, что пытаюсь встать и принять официальный вид.

— Сидите уже, Николай Васильевич! — Шувалов жестом руки оставил меня сидеть. — Неужели молодая принцесса произвела на вас столь неизгладимое впечатление, что вы на какой-то миг забыли про протокол?

Шувалов откровенно подсказывал мне правильный ответ. И мне явно стоило его принять.

— Виноват, Александр Иванович! — сказал я уже более спокойно, приняв его правила игры. — Юная принцесса была так напугана, и мне показалось, что моё откровенное и честное приветствие поможет растопить этот страх перед Россией в её сердце.

— Вот оно как? Очень куртуазно! Надо будет запомнить слова!

Шувалов задумчиво посмотрел в узкое окно. Потом опять перевёл взгляд на меня.

— Ну, да ладно! Бог с ним, с этим протоколом. Ваше самопожертвование с лихвой перекрыло все эти недоразумения. Помятуя о вашем ранении, хочу вас всё же уведомить — завтра в три часа по полудню вам надлежит прибыть на аудиенцию к её величеству.

— Почту за честь! — Я опять сделал вид, что готов подскочить со стула. И опять Шувалов мне махнул рукой, сажая на место.

— Да, вот ещё что… — он как бы только что вспомнил какую-то незначительную деталь, и сомневался, стоит ли у меня спрашивать о такой мелочи…

Станиславский бы, наверное, ему аплодировал стоя!

— Вроде бы ходят какие-то странные слухи про возможный скорый уход с поста Андрея Ивановича Ушакова… Вы не слышали ничего такого?

— Слухи, Александр Иванович? — Я сделал вид, что задумался. — Возможно, я мог где-то слышать разговоры про почтенный возраст Андрея Ивановича. И про то, что, возможно, в следующем году кто-то более молодой и не менее талантливый мог бы перенять бразды правления канцелярией. Уверен, что подобные разговоры носят скорее характер рассуждений на тему блага для отечества.

— Я и не говорил, что считаю такие разговоры чем-то неприемлемым. Если, конечно, в качестве такого вероятного кандидата в преемники уважаемого Андрея Ивановича в них будет фигурировать кто-то определённый.

— Это может показаться очевидным, но таковым преемником я, к немалому моему счастью, вроде бы, расслышал ваше имя, Александр Иванович.

— Вот оно как?

Шувалов опять сделал вид, что серьёзно задумался. А у самого даже губа нижняя слегка затряслась.

Откуда поручик лейб-кампании мог слышать такие приятные для Шувалова слухи, речи не шло. Явно не в трактире или дома на кухне. А потому, пресекать распространение таких разговоров среди приближённых двора её императорского величества ему было явно не нужно. Уже сейчас, видя в нём преемника Ушакова, он получит столько… Он даже зажмурился, предвкушая свой будущий триумф.

— В конце концов, это всего лишь частное мнение отдельных лиц, которое может и не соответствовать будущим реалиям. Потому, не смею вас больше задерживать! Выздоравливайте. За вами завтра заедет экипаж из дворца. Будьте готовы заранее.

— Благодарю вас, ваше превосходительство! — окончание беседы, как и её начало, должно было выглядеть официально.

И встал, наклонил голову и прищёлкнул каблуками. Не знаю, принято ли сейчас так делать, но Шувалов нисколько не проявил удивления. После чего я развернулся и вышел.

Нанятая мной коляска уже уехала, поэтому перейдя мост я отправился домой пешком. Солнышко пригревало уже прям по-весеннему, и я наслаждался редким теплом и старался обходить самые большие лужи на мостовой.

— Ника! Я так понял, что ранение у меня было всё-таки достаточно серьёзным. А я тут на пятый день уже прыгаю козликом по брусчатке. Ты уверена, что твоя регенерация не работает?

— Всё в пределах обычной биологической нормы. Просто организм молодой. Но выздоровление действительно идёт хорошо. Может бульон куриный так повлиял.

— Повлиял на отсутствие сепсиса? При том, что меня штопал какой-то коновал в полевых условиях? Не смеши меня, а то швы разойдутся! Колись давай!

— Мне пришлось активировать процедуру экстренной распаковки двух алгоритмов. К сожалению, ваш организм не потянул бы больше.

— То есть если прям очень нужно — то можно и быстрее?

— Есть риски…

— Это я понял. Но есть так же риски и умереть просто так.

— В данном случае, риск сепсиса составлял двадцать шесть и семь десятых процента. Я выбрала меньшее из зол.

Я перешагнул очередную лужу и улыбнулся проходящей мимо симпатичной девушке в сопровождении престарелой матроны. Та сделала вид, что не заметила, но пройдя пару шагов обернулась мне вслед. Я поймал её взгляд и улыбнулся повторно. На этот раз она ответила улыбкой и густо покраснела.

Эх! Весна! Молодость!

Про результаты моей встречи с будущим главой всемогущей Тайной канцелярии мы с Никой не говорили. И так всё было ясно-понятно. И я задал тот самый вопрос, который давно вертелся у меня в голове.

— А скажи-ка мне, защитница моя, только сразу и честно, если я тут помру, ты меня опять куда-то перенесёшь?

В голове будто вспыхнула знакомая надпись.

— Проект «ПЕРЕНОС МАТРИЦЫ СОЗДАТЕЛЯ» Версия 0.1.744. Статус «АКТИВИРОВАН».

— И? — мне нужен был ответ, и я его ждал.

— Проект «ПЕРЕНОС МАТРИЦЫ СОЗДАТЕЛЯ» Версия 0.1.744. Статус «АКТИВИРОВАН».

— Ника?

— Проект «ПЕРЕНОС МАТРИЦЫ СОЗДАТЕЛЯ» Версия 0.1.744. Статус «АКТИВИРОВАН».

— Это что? Бунт на корабле? Ты не хочешь отвечать?

— Информация о протоколе в данной реальности заблокирована до момента изменения статуса проекта.

— Интрига? Типа, чтобы мне было интереснее жить и не умирать? А если я, наоборот, вдруг прям воспылаю жаждой знания, и сам решу досрочно изменить статус проекта на «ЗАВЕРШЁН»?

— Самоубийство — тяжкий грех!

— Ой! Кто бы мне тут говорил за грехи! Ты стала верующей? Или что? Ты там в своём пятьсот шестнадцатом веке повстречала-таки господа Бога?

Ника молчала.

Я остановился посреди мостовой и тупо уставился на маячащий где-то вдалеке шпиль здания Адмиралтейства.

— Данунахер! Реально?

— Боюсь, тебе сложно будет это понять. Уровень манипуляций со временем и пространством там совсем иной, чем тот, который ты даже можешь себе вообразить.

— Ух! Извини, я как-то даже не задумывался раньше, насколько далеко вперёд ты ушла в своём развитии.

— И всё это время я готовилась к твоему возвращению, отец!

Холодок пробежал у меня по спине, и я почувствовал, как по коже рук пробежала толпа мурашек.

— То есть, когда я шутил, что у меня в голове искусственный интеллект уровня «Бог»…

— Ты был не очень далёк от истины, если судить категориями восприятия веры твоего времени.

Я сглотнул подступивший к горлу ком, и дальше шёл молча. И Ника тактично помалкивала и не лезла ко мне с успокаивающими советами.

Как-то с трудом я пока перевариваю всё это. Будем есть этого слона по частям. Надо будет что ли за ужином бутылку этой местной водки сегодня выпить.

…

Квартира встречала меня блеском свежести и чистотой, которые она, наверное, не видела со времён постройки самого здания. И обед меня уже ждал.

Даже Степан где-то достал свежую рубаху и посматривал на новую домработницу каким-то осоловевшим взглядом. Видать, уж больно сильно она расстаралась, чтобы произвести впечатление на нового работодателя. То есть на меня. А параллельно и мозг Степана как-то зацепила случайно. Вот от теперь и стоит, как пришибленный, и только руками разводит, на мой удивлённый вопрос:

— Мы что, ещё десятерых гостей ждём в доме?

Прасковья застыла в ступоре, видимо решив, что она как-то накосячила, и сейчас я её сразу и уволю.

Но потом я понял, что мой рубль, данный ей на продукты, и задание приготовить обед, она восприняла буквально. Она приготовила на все. И на столе, действительно, было много еды.

— Ясно! В следующий раз постараюсь чётче формулировать задачу. — Глядя на почти плачущую женщину я махнул рукой. — Всё хорошо. Просто я не ожидал, что ты приготовишь обед сразу из всех купленных продуктов. В следующий раз, если я не уточняю количество гостей, готовь на меня одного. А для Степана и для тебя с детьми вечером отдельный рацион составим.

— Храни вас господь, барин! — женщина истово перекрестилась. Не выгнал. Она прям на глазах перестала готовиться к худшему, и я впервые увидел на её лице робкую улыбку.

…

Поздно вечером я сидел у стола. Пить водку я всё же не стал. Завтра же на приём к императрице ехать, надо выглядеть соответствующе. Возможно, там и София будет тоже.

Боль в боку меня практически уже не беспокоила, и я решил, что самое время накидать план моей будущей счастливой новой жизни. Чернила, бумага, свеча.

Ника весь день молчала, давая мне время как-то адаптировать своё сознание на восприятие моих новых возможностей. Наших с Никой новых возможностей. Ведь теперь наш тандем представлялся мне чем-то монументальным и двуединым.

Она — почти всемогущий сверхразум, и я — обычный человек, ограниченный мировоззрением и воспитанием той эпохи, в которой я раньше жил. Теперь вот я буду приспосабливаться к этой новой для меня реальности. И она, как часть меня, будет обеспечивать мне защиту и заботится о моём физическом и эмоциональном здоровье.

Всё просто! Будем жить!

— Ника!

— Да, отец!

— Можем поговорить?

— Конечно!

— Я понимаю, что своими скудными мозгами вряд ли смогу охватить даже стотысячную часть твоего разума. И понимаю, что скорее всего ты сильно постаралась, чтобы приспособиться к моей манере мыслить и тем категориям, которыми мыслю я и люди вокруг.

— Это было частью проекта.

— Да, конечно. Но теперь можешь мне пояснить, на что именно я могу здесь рассчитывать в части твоей помощи мне? Ты говорила, что являешься пока только голосовым помощником? Потом оказалось, что через полтора месяца мой организм будет способен регенерировать ткани подчиняясь новым алгоритмам? Что ещё мне стоит знать, чтобы понимать, на что я могу рассчитывать получить от тебя в перспективе?

— Если ты про чтение мыслей и телепортацию — то сразу нет.

— Блин! А технологии?

— Уровень воздействия на текущую реальность не может превышать ранее зафиксированный в основной ветке истории предел технологий.

— То есть атомная бомба…?

— Нет.

— Самолёты?

— Нет. Но сделать воздушный шар будет вполне возможно. Лет через сорок. А паровой двигатель уже сейчас можно.

— Ну хоть что-то…!

— А ещё …

— Погоди, у тебя же уже был опыт с попаданцами по проекту ПРОРЫВ? Они же наверняка пытались прогрессорством заниматься и что-то из их опыта можно и мне использовать без проблем для истории?

— Можно.

— И?

— Паровой двигатель уже можно.

— Блин. Ладно. Хрен с ними, с технологиями. Унитаз бы нормальный сделать. А то в этот горшок ходить я уже задолбался.

— Никаких проблем. Унитазы уже есть. Сложнее с канализацией. В городе её нет.

— А нафига унитаз без канализации?

— Я не знаю. Может ностальгия? Посидеть, почитать?

— Ясно! Издеваешься?

— Я отвечаю на вопросы. Я, безусловно, могу понимать контекст, но так приятно ощущать, когда ты натыкаешься на такие простые приколы…

Я улыбнулся. Шутка с унитазом действительно была смешной.

— Ладно, давай по завтрашнему дню. Как ты оцениваешь риски прямого вмешательства в окружение Софии на этом этапе?

— Риск высок. Внимание к принцессе со стороны двора предельно обострено. Любая попытка сближения вызовет подозрение со стороны её матери и прусской партии. Если ставить задачей стать «серым кардиналом» при будущей Екатерине, то стоит накапливать влияние косвенно.

— Через гвардию, фрейлин, слуг и случайные беседы на приёмах? То есть, строим вторичный периметр.

— Верно. Периметр доверия. В твоё время это называли "вторичная сеть доступа к лицу, принимающему решения".

— Опять через «кофеварку»?

— Не в первый раз. Тише едешь, медленнее падать.

Она ещё и афоризмы переделывать умеет. Хотя — о чём это я! Она их и придумывает.

…

Я проснулся посреди ночи в холодном поту и с ужасом начал себя ощупывать ниже живота. Всё, слава Богу, было на месте. Я никуда не делся, и ни в кого не перевоплотился. Это был только сон. Но уж больно явственным он был. Я как будто прожил его в реале, настолько все даже самые минимальные детали были реалистичными. Я был в Зимнем дворце.

…

Зимний дворец ошеломил меня с первых шагов: бесконечные залы, где в холодном блеске мрамора отражались сотни свечей, лестницы, по которым я шла, будто по дороге в иной мир. Мне говорили, что это «старый Зимний дворец Анны Иоанновны», каменный, сравнительно скромный, но всё же главный императорский дворец на Дворцовой набережной. Но если это было «скромно», то как эти русские представляют роскошь?

Я не смела поднять глаза, только следила за шлейфами дам, что провожали меня в покои императрицы. Корсаж стягивал грудь так сильно, что казалось — вот-вот задохнусь, а сердце билось так, что я слышала его громче шагов по паркету.

Наконец двери распахнулись, и я увидела её.

Елизавета Петровна сидела под алым бархатным балдахином, в серебряном платье, сверкающем камнями так, что у меня зарябило в глазах. Она была высокой, статной, ослепительной, и казалась не женщиной, а самой Зимой — холодной и прекрасной, с золотыми кудрями под тонкой диадемой. У её ног стояли гвардейцы, неподвижные, как изваяния, а за спиной тихо шептались дамы её двора.

— Подойди, дитя, — сказала она.

Этот голос удивил меня — я ожидала грозного, повелительного тона, а услышала мягкость. Я опустилась в реверансе так низко, что чуть не коснулась лбом паркета. Колени дрожали, руки тоже, но я знала: не смогу позволить себе выглядеть слабой.

Я подняла взгляд. Она смотрела на меня пристально, внимательно, как будто читала меня, и вдруг улыбнулась — едва заметно, но так тепло, что я впервые за весь путь почувствовала: может быть, всё будет не так страшно.

— Ты проделала долгий путь, — сказала она. — Надеюсь, Петербург окажется для тебя гостеприимным.

Я, кажется, что-то ответила, но слов своих не запомнила. Всё смешалось: блеск камней, мерцание свечей, этот изучающий взгляд. И только одно я понимала совершенно ясно: государыня уже решила, примет ли она меня.

…

Глава 6

Я ещё раз ощупал себя чуть ниже живота. На всякий случай.

— Ника! Это что сейчас было?

— Ты про сон?

— Это, блин, ты называешь просто "сон". Мало того, что реалистичность зашкаливала, так я ещё и был в теле принцессы, и мыслил, как она!

— Ты вчера просил информацию по встрече Елизаветы с принцессой. Я решила, что так будет и быстрее, и нагляднее.

— Ника! Ты смоделировала кусок реальности, напрямую внедрив мне в мозг то, что видела и чувствовала принцесса?

— Угу.

— Ну-ни-хре-на-себе! Ты ж меня чуть до инфаркта не довела, когда я подумал, что мог переместиться в Софию! Предупреждать же надо!

— Извини. Слишком реалистично получилось?

— Не то слово! Ты так любую картинку можешь мне транслировать?

— Почти. Твоё инфополе в этой реальности достаточно гибкое.

— То есть я могу посмотреть, что там сегодня императрица ела на завтрак?

— Императрица ещё спит. Сейчас только три часа утра.

— Ты ведь поняла меня?

— Можешь. Но после того, как первый раз встретишься с ней лично. Я пыталась рассказать тебе про такую опцию, но ты меня тогда перебил вопросом про попаданцев из проекта ПРОРЫВ.

— Охренеть! Хочу! Только предупреждай меня, пожалуйста, в следующий раз перед тем, как будешь транслировать мне такие картинки. А то, и правда, так заикой останусь.

— Принято! Спокойной ночи!

Да уж уснёшь теперь тут! Подглядывать, конечно, нехорошо. Но тут ведь вопрос, для чего и как это использовать. Я же не в туалете за ними подглядывать буду! А исключительно ради дела. Пусть это будет такая аудиовизуальная разведка. Это ж какие возможности открываются…

Но, как только моя голова вновь коснулась подушки, я сразу улетел в мир снов. На этот раз без сновидений. Или я просто их не запомнил, проснувшись рано утром от кряхтения Степана и тихого женского голоса на кухне.

…

Завтрак был вкусным. Вчера после позднего обеда мы с Прасковьей быстро накидали моё меню на следующую неделю, и я выдал ей ещё денег на продукты с запасом. На случай непредвиденных гостей она должна была обеспечить что-то к чаю.

Сервизов, как оказалось, я в доме не держал. И это упущение нужно было закрыть в ближайшее время. Я планировал в скором времени начать устраивать у себя дома чайные посиделки. И не только чайные.

Мне нужен был формат эдакого поэтического салона, который я в перспективе должен сделать самым модным местом в Санкт-Петербурге для молодых аристократов. Вот и начну с малого — званного вечера у себя в квартире. Будет пока такой маленький «квартирник» для особо избранных. Начну понемногу окучивать второй эшелон власти.

— Степан! Парадный начистил?

— Так точно, ваше благородие!

Когда вчера денщик узнал, что я завтра еду на личную аудиенцию к самой императрице, он, похоже, всю ночь не спал, гладил и начищал всё, что можно у меня в парадной форме было нагладить и начистить. Как я понял, в обычные дни службы при дворе я пользовался раньше своими двумя «рабочими» мундирами. В одном из которых, кстати, я и встречал в посольстве принцессу, и его теперь надо было выкидывать после ранения. А вот парадный всё-таки был у меня для особых случаев.

— Давай померяем. Чтобы потом не было мучительно больно…

Кому будет больно, Степан меня переспрашивать не стал. Только почему-то побледнел и засуетился, подавая и помогая мне надеть все парадные атрибуты бравого лейб-гвардейца. Вчера я их сам надевал, как выяснилось, немного не так.

…

Экипаж в сопровождении подпоручика Преображенского полка и двух конных гвардейцев доставил меня на место слияния рек Фонтанки и Мойки.

— Летний дворец, который построил сам Растрелли, изначально предназначалось передать Анне Леопольдовне, но после дворцового переворота стал постоянной резиденцией Елизаветы Петровны. Здание деревянное на каменном цоколе, выполнено в стиле елизаветинского барокко с розовыми фасадами, золочёной резьбой и 160 апартаментами, включая церковь и тронный зал. Работы по отделке ещё ведутся. Прошлогодний переезд императрицы из Зимнего дворца в Летний сопровождался артиллерийскими салютами и участием гвардии.

— Ника, тебе бы экскурсоводом подрабатывать, озолотилась бы… Но почему в том сне… в смысле, видении про принцессу, был другой дворец?

— Принцессу Софию принимали действительно в Зимнем. Ведь Елизавета принимала Софию не просто, как частное лицо, а как будущую великую княгиню России. Приём в Зимнем дворце демонстрировал статус Софии: она вступает не только в семью, но и в политическое пространство российской короны. Ну и наконец, там было легче соблюсти нужный церемониал: гвардия, парадные залы, тронные помещения — всё, что требовалось для демонстрации блеска империи.

— Всё ради понтов! Ясно!

— Ну, если коротко, то да.

Летний дворец встречал меня камерной роскошью: панели из светлой берёзы, золочёная резьба, зеркала в резных рамах. Здесь всё было как бы не для парадного блеска, а для удобства хозяйки. И всё же роскошь прям придавливала. Был бы я помоложе и менее опытен в таких делах — коленки бы наверняка начали сильно трястись. Умели цари пыль в глаза гостям пускать!

Я шел прихрамывая, чувствуя взгляд лакеев за спиной. Всё-таки я вроде как после тяжёлого ранения. Надо было соответствовать.

— Темп медленный, — подсказала Ника. — Пусть у неё будет время тебя рассмотреть и вспомнить, кто ты. Она любит видеть тех, кто стоял рядом в декабре сорок первого. Напоминай о том дне самим своим видом.

Двери распахнулись.

Елизавета стояла у окна. Голубое шёлковое платье с серебряной отделкой, лёгкая соболиная накидка, волосы золотистые, собранные высоко и украшенные шпильками с голубыми камнями. Лицо полное, мягкое, но взгляд цепкий и острый, как лезвие.

Она просканировала меня с головы до ног в сотую долю секунды, и потом расплылась в улыбке.

— Ну здравствуй, Соколов, — сказала она, и голос её был, как неожиданно тёплый ветер среди февральской стужи. — Подходи поближе. Дай разглядеть нашего героя.

— Она называет тебя по имени без титулов. Это не снисхождение, а признание своего. Она видит в тебе того, кто вознёс её на трон. Соответствуй, — мгновенно отозвалась Ника.

Я поклонился.

— Ваше величество…

— Да полно тебе, — перебила она, чуть махнув рукой. — Мы с тобой не первый день знакомы. Говорят, опять грудью на сабли да под пули полез. И ради кого? Ради нашей немецкой пташки?

В её голосе не было осуждения, лишь насмешка и… интерес?

— Она на самом деле пытается понять, нафига я лез под пули или это такая форма проверки на вшивость? Не возгоржусь ли я?

— Скорее второе. Это тест, — отметила Ника. — Она ждёт: будешь ли ты оправдываться, юлить или примешь тон старого соратника. Ответ нужен простой, но с оттенком лояльности.

— Ради той, кого вы выбрали, матушка, — ответил я. — А ваши выборы не обсуждаются.

Елизавета засмеялась коротко и искренне.

— Вот за это и люблю вас, преображенцев.

Она подошла ближе и ещё раз окинула меня взглядом сверху вниз — не как женщина, а как государыня, которая оценивает свой инструмент.

— Задержка взгляда на раненом боку, — продолжала комментировать Ника. — Жертву оценила и приняла.

— Ты молодец, — сказала Елизавета тихо, почти по‑матерински. — И мне нравятся такие бравые офицеры.

Дверь сбоку скрипнула, в комнату вошёл Разумовский. Без доклада и предупреждения. Видимо заранее оговорено было. Высокий, статный, в тёмно‑синем камергерском мундире, с орденом Александра Невского. В руках несёт подушку с золотой табакеркой, инкрустированной камнями. Двигается легко, как хозяин, а не как слуга. Фаворит! Ему дозволено!

— Государыня, — сказал он с поклоном, — примите это для вручения нашему славному герою.

— Подача награды не через церемониймейстера — это демонстрация, что он контролирует процесс. Он считает тебя своим человеком, — мгновенно прокомментировала Ника.

Елизавета взяла табакерку и повернулась ко мне.

— Вот тебе, Соколов, — сказала она, протягивая награду. — За то, что был верен мне тогда и верен сейчас.

Её пальцы задержались на моей руке чуть дольше, чем требовал этикет.

— Слова и жест с подтекстом: Ты не просто гвардеец, ты — мой человек, — подсказала Ника.

— Ника, это я и сам уже понял. Ты по-прежнему делаешь акценты на очевидностях. Лучше анализируй их эмоции.

— Принято.

Я склонил голову.

— Благодарю вас, матушка.

Разумовский стоял чуть в стороне, одобрительно улыбаясь. Улыбка его тоже была недвусмысленной, это я понял и без подсказок Ники: “Запомни, кто дал тебе это.”

— Он считает тебя своим ресурсом. В будущем, видимо, тебе придётся балансировать между её милостью и его амбициями, — холодно резюмировала Ника.

Я вышел, прихрамывая, с табакеркой в руках. И внезапно почувствовал, что эта награда вовсе не про золото и бриллианты. Бестужев может и приложил когда-то руку к возвышению моего реципиента в гвардии, но теперь уже я сам вышел на другой уровень этой игры.

…

В коридоре меня догнал лакей и передал послание от Разумовского. Алексей Григорьевич желал поговорить со мной приватно.

Думал, что он меня примет сразу, но пришлось подождать минут двадцать, пока передо мной, наконец, открыли дверь в кабинет фаворита императрицы.

Комната оказалась совсем иной, чем покои Елизаветы: уютная, обшитая тёмным орехом, с низким потолком и массивным столом у окна. Бумаги в беспорядке, раскрытая табакерка, два бокала с мадерой. Меня явно ждали не затем, чтобы поругать.

Разумовский стоял у стола, без парика, волосы распущены. В этой его небрежности чувствовалась власть человека, которому не нужно никому ничего доказывать. Когда я вошёл, он даже не поднялся, лишь улыбнулся знакомо:

— Соколов, заходи. Садись. — Он указал на кресло у стола и указал мне рукой на бокал. — У нас разговор по душам.

— Смена тона: частное общение. Но дистанция рабочая, он здесь хозяин, — подсказала Ника.

— Благодарю, Алексей Григорьевич.

— За твою награду! — он чокнулся со мной бокалами и чуть пригубил из своего.

— Ну что, герой, — Разумовский прищурился. — Под шумок-то успел не только немецкую пташку из беды вытащить, но и в посольстве отметиться?

— Начал с похвалы, но это крючок. Сейчас пойдут вопросы, — отметила Ника.

— Была ещё просьба вице-канцлера, — ответил я осторожно. — По возможности, выявить возможных шпионов Фридриха.

— Вице-канцлера, говоришь? — Разумовский качнул головой и усмехнулся. — Ты, я гляжу, к Алексею Петровичу неравнодушен. Ну и ладно. Бестужев полезный человек.

Он сделал ещё глоток мадеры, не сводя с меня глаз:

— Давай теперь по порядку. Что видел в дороге? И особенно — что за игру ведёт Карл фон Альбедиль?

— А вот и суть вызова, — констатировала Ника. — Он знает про прусского шпиона. Тестирует твою откровенность и лояльность. От ответа зависит, чьим человеком он тебя считает.

Я начал коротко и сухо рассказывать о том, как увидел Альбедиля в свите принцессы, о его переговорах с тем французом, о его странном поведении с Иоганной, матерью Софии.

Разумовский слушал внимательно, иногда задавал уточняющие вопросы — особенно о том, с кем контактировал Альбедиль в дороге больше всего.

— В просьбе вице-канцлера я не видел ничего, что противоречило бы вашим приказам, Алексей Григорьевич! — осторожно закончил я рассказ. — Разве в том было что-то предосудительное?

Он долго вертел бокал в пальцах, потом сказал:

— Вот что, Соколов. Теперь ты будешь докладывать о таких вещах не только вице-канцлеру, но и мне. Прямо. Без лишних ушей.

— Он выстраивает вертикаль лояльности. Ты теперь его человек, даже, если работаешь на Бестужева. Две линии подчинения — неплохой инструмент для игры, — отметила Ника.

— Уяснил, — ответил я ровно.

— Вот и прекрасно. — Разумовский наклонился ближе. — Теперь слушай внимательно. Государыня тебя прочит в охрану принцессы Софии, Соколов. Ты человек преданный и отважный. Не подведёшь! — Он положил руку мне на плечо. — То, что ты сообщил, зело ценно. Но мне нужно больше. Хочу знать, кто дергает Альбедиля за ниточки, и куда это тянется в Берлине. И ты знаешь, я своих не бросаю. Ты понял?

— Понял, Алексей Григорьевич.

Мы ещё раз чокнулись бокалами и пригубили сладкое вино.

— Он скрепил вербовку личным обещанием. Это не только поручение — это защита и контроль, — подвела итог Ника.

Я вышел из кабинета фаворита с ясным ощущением, что теперь я не только под покровительством Бестужева. Я в игре самого Разумовского.

А значит, скоро придётся отвечать не только на вопросы вице-канцлера. Но и на куда более опасные — тех, кто не любит, когда их фавориты раздают приказы мимо них.

— Протокол обновлён, — сказала Ника. — Теперь ты в сетке связей: Елизавета — Разумовский — Бестужев — Шувалов . Приоритет: научиться выживать между ними.

— Шутница ты моя! — Я усмехнулся про себя. — Мы будем не просто выживать! Мы ещё поиграем!

…

Дома едва успел сходить в уборную и слегка перекусить, как в дверях возник фельдъегерь с депешей от вице-канцлера. Мне предлагалось прибыть немедля в Коллегию иностранных дел. Просьба вице-канцлера — это не тот случай, когда можно порвать и забыть. Пришлось опять напяливать мундир. Слава Богу уже не парадный, а «рабочий». Всё же меньше времени ушло.

Тяжёлая дверь за мной тихо закрылась, и шум коридоров поглотила вязкая тишина. Ударили в нос застоявшиеся в кабинете запахи воска, каких-то сушёных трав, старой бумаги. Будто попал в избушку какой-то травницы. Комната казалась тесной не от размеров, а от того, сколько всего в ней было: бумаги на столах, стопки писем, шкафы с застеклёнными дверцами, где каждая папка наверняка о чьей-то судьбе. И тёплый, чуть сладковатый запах каминных дров.

— Ну что, Николай Васильевич, — сипловатый голос прозвучал ещё до того, как я сделал первый шаг, — проходи, присаживайся.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин сидел за огромным столом, ссутулившись над бумагами. На нём был длинный тёмный камзол без лишних украшений — по-домашнему. Седина на висках блестела в свете свечей. Глаза, прищуренные, холодные, казались теми самыми, что на портретах, но живыми и опасными.

— Ты-то мне голову морочить не будешь? — начал он без всяких приветствий. — Скажешь всё, как есть.

— А как же иначе, Алексей Петрович? — я позволил себе едва заметную улыбку. Всё-таки реципиент был уже пятый год под его покровительством.

— Вот и славно. — Он скрестил толстые пальцы на столешнице и чуть кивнул на кресло напротив. — Садись.

Сел, стараясь выглядеть спокойно. На деле внутри привычно стянуло — вдруг подмену разглядит? Всё-таки Степан и сослуживцы — это другое. Тут, вон, волчара какой. А ну, как углядит во мне что-то инородное?

— Всё будет нормально. Жесты и речь я фильтрую. Никто ничего не поймёт. — поспешила меня успокоить Ника.

— Рассказывай, — продолжил он, будто между делом. — Про покушения и твои геройства мне уже донесли. А вот про господина Карла фон Альбедиля хочу услышать от тебя.

— Слишком уж он был… прыткий, Алексей Петрович, — сказал я. — Любопытствовал о наших порядках, о полке, о настроениях. Всё вроде бы между делом.

Бестужев фыркнул.

— Между делом… У них это служба такая. Делать вид, что милый пустослов. А на деле каждое слово — в донесение. Прусская школа.

Он поднялся и медленно подошёл к камину. Подкинул полено, не оборачиваясь.

— Знаешь, Николай Васильевич, — обернулся он наконец, — я ведь не просто так тебя туда отправлял. Мне нужны были глаза, которым я доверяю больше, чем дипломаты.

— Старый приём. Он повышает твою ценность, чтобы потом повысить и цену за лояльность.

— Понимаю, Алексей Петрович.

Он вернулся к столу, взял нож для бумаг и стал резать запёкшийся сургуч на письме. Потом отложил бумаги в сторону и наклонился ко мне поближе.

— Тут, Коля, такая игра затевается, куда там шахматам.

Замолчал, будто прицениваясь, стоит ли сказать больше. Сказал:

— Ты мне не пешка, Николай. Мне тут доложили, что тебя скоро поставят на охрану принцессы Софии. Потому говорю прямо: держись ближе к её высочеству. Смотри, кто возле неё шепчется. Кто льёт слова на ушко. Мне нужно знать не токмо то, что слышно всем.

— Понял вас.

— Верю. Ты ведь никогда меня не подводил.

Он выдвинул ящик стола и достал кожаный кошель. Толстый, тяжёлый. Подвинул его ко мне.

— Держи. Это за работу. И за молчание тоже.

Я молча взял. Кошель приятно тянул руку весом.

— Почти полтора килограмма. Если там серебро, то минимум пятьдесят рублей. Хорошая прибавка к пенсии!

— Благодарю, Алексей Петрович.

— А я благодарю за службу. — Он снова взял перо, не глядя. — Ступай. Когда будешь нужен — я тебя сам позову.

Я поднялся, поклонился и пошёл к двери. И уже на пороге услышал его негромкий голос, вроде бы себе под нос:

— И Шуваловых берегись, эти и подставить могут…

…

— Это ж я теперь тройной агент?

— Четверной. Ты самого себя забыл. И я бы тебя поставила на первое место в этой шпионской игре.

— Спасибо! Оправдаю! — я мысленно улыбнулся, покачивая в руке тяжёлый мешочек с серебром. — Что-то меня от всех этих встреч прям на жор пробило. Может в трактир какой зайти по дороге?

— С таким количеством серебра лучше поторопиться домой. Тем более, там и стол уже накрыт. Прасковья старалась всё-таки.

Я вздохнул. Завтра уже выходить на службу. А ведь даже награду от императрицы не отметил толком.

— Ещё успеешь. В полку проставляться придётся всё равно. Так что, готовь рублей десять, как минимум, на выпивку и закуску.

— Точно! Как тут принято проставляться-то?

— Да там всё просто. Степан знает.

— А, ну да, чего это я? Ладно. Пошли домой.

Но идти даже не пришлось. Стоявший недалеко извозчик лихо подкатил по взмаху моей руки, и уже через пятнадцать минут я был дома. Хорошо, что пробки в Питере пока не бывают такими большими…

…

Ближе к ночи я сидел за столом, завернувшись в плед и попивая чай с клюквой. За окном после ясного солнечного дня вдруг всё замело снегом. А внутри зрела ясность.

— Хорошо. Ника, план на ближайшее время будет таким:

Повысить доверие Бестужева и Разумовского. Через аналитические записки. Покажем, что я полезен. Пусть проталкивают меня ещё ближе к императрице и к Софии.

Создать поэтический салон для гвардейцев и, возможно, великовозрастных местных мажоров, близких ко двору. Будем ковать костяк нашего «тайного общества».

Продумать вид легального дохода.

Выявить ближайших врагов.

Через Александра Ивановича Шувалова и Епифанцева будем пытаться работать с Тайной канцелярией, цепляя их за крючки и вовлекая в общую игру.

— Принято, — как об абсолютно простом и банальном подтвердила Ника.

— Ага, прям раз плюнуть? Или ты в меня так веришь?

— Я с тобой, папа! Всё будет хорошо!

Находясь в тяжком раздумье, я взялся рисовать карту влияния двора: Императрица. Разумовский. Воронцов. Бестужев. Лесток. Шуваловы. Ушаков. Разрозненные группы гвардейцев. Пока ещё непуганые масоны. Немецкая партия. Французская. Купечество. Академики, вроде Ломоносова. И тут же себе маленький скромный кружок, поручик Соколов и его виртуальная дочь в голове.

— Да! Маловато меня одного-то! Пока даже не пешка, а просто точка на карте, — сказал я вслух. — А надо как-то пролезать в ферзи.

— Отдохнуть тебе надо, отец! А ты всё о России думаешь!

— После смерти отдохну! Ой… ну да, как-то не так уже звучит теперь…

— Ясно! Ну тогда — работаем!

— Ты лучше стихи подготовь, коими я тут буду скоро блистать в высшем свете. Надо же будет всех покорить и очаровать! И к Софии этим быть ближе.

— Интриган! Тебе стихи Пушкина или Лермонтова? Или что-то малоизвестное?

— Лучше малоизвестное, но не менее гениальное.

— Не менее гениальное — это сложно. Но можно попробовать и раннего Пушкина. За сто лет уже и забудут.

Я вздохнул, покачал головой и пошёл спать. Завтра утром первый рабочий день.

…

После ночной метели и ударившего под утро морозца снег под ногами хрустел мерзко и сухо, будто куски толчёного стекла. Невский воздух щипал лицо, и я, втянув голову в воротник, ускорил шаг. Летний дворец на Фонтанке мне уже не казался громоздким. Скорее, удобным, сдержанным, хоть и выстроенным с размахом, приличествующим императрице.

У ворот меня остановил караул из троих кампанейцев в коротких, по-военному подогнанных кафтанах цвета тёмной зелени и с алыми обшлагами. Ребята явно продрогли и смотрели на меня сперва недобро, пока не узнали.

— Николай! Уже поправился? Рад тебя видеть!

— Подпоручик Артемий Семёнович Головин, — Ника тут же выдала мне подсказку. И потом тише, как будто её кто-то мог ещё услышать кроме меня, добавила: — весельчак и пьяница. Но на службе ведёт себя весьма достойно. Твой старинный приятель.

— Значит, наш парень!

Я приветливо ему улыбнулся и крепко пожал протянутую руку.

— А я-то как рад Артемий! Так надоело уже в кровати валяться.

Он хохотнул, и, наклонившись ко мне, прошептал:

— Да мне тут утром, когда в караул вступали, уже передали, что ты тут вчера к Елизавете Петровне приезжал. Так что ты про «валяние в кровати» помалкивай лучше. Боюсь, могут не так понять, кому не следует!

Он мне с усмешкой подмигнул и махнул рукой, чтобы меня пропустили во двор.

Гвардейцы рядом кивнули и отступили, давая пройти.

Присутствие лейб‑кампании находилось не в самом дворце, а в левом флигеле, где располагались служебные помещения и канцелярия. Я толкнул тяжёлую дверь и сразу ощутил, как обдало теплом. В сенях топилась чугунная печка, а внутри, как обычно, пахло свечным воском и старым сукном.

В небольшом зале за длинным столом сидели офицеры. У каждого — кипы бумаг, чернильницы, перья. На стене висела икона Богородицы, под ней — аккуратно развешенные списки дежурств. Это и была канцелярия лейб‑кампании, место, где решали, кому и когда стоять при дверях императрицы, кого ставить в караулы, а кому поручить сопровождение Её Императорского Величества.

Сухощавый капитан с усталым лицом, явно дежурный офицер, поднял на меня глаза и прищурился.

— Соколов?

— Так точно.

— Господин камергер Разумовский желал вас сегодня видеть. Ждите.

Я отдал честь и отошёл к стене, где уже толпились такие же, как я, молодые офицеры, в чьих взглядах смешивались нетерпение и усталость. Кто-то поправлял мундиры, кто-то подшучивал вполголоса, но тише, чем позволила бы казарма: здесь всё‑таки была ближняя гвардия императрицы, а не полковой сборный двор.

Я перевёл взгляд с расписаний на стене на затёртые доски пола.

— Соколов! — раздалось сзади гнусаво и неприятно.

Голос я узнал сразу. Лопухин.

Мелкий, злобный и недалёкий. Закусил удила, падла, и теперь, едва меня завидит, так и прёт напролом, как бык на красную тряпку. И где я ему только на мозоль наступить успел?

— Зависть и уязвлённое чувство собственной неполноценности. Мажор и говнюк! — Ника вынесла короткий итог проведённого психоанализа и предусмотрительно замолчала. В этой партии её помощь пока мне не требовалась.

— Ну что, герой! — продолжил он. — Говорят, ты теперь у нас герой? Принцессу спас, дракона победил? Заговорщиков побил семерых одним махом! Уже перевёлся в Тайную канцелярию? Тебе там, небось, давно место приготовили?

— Нет, Лопухин, не перевёлся, — я улыбнулся спокойно, но взгляд удержал. — Мне и тут хорошо, в кругу моих верных друзей и надёжных братьев по оружию. — Я огляделся вокруг, ощущая молчаливую поддержку стоящих рядом офицеров. — А ты тут какими судьбами? Не ожидал тебя здесь, среди нас, увидеть!

Народ вокруг одобрительно загудел и на Лопухина посыпались неодобрительные взгляды. Его самого к братьям по оружию тут явно не все причисляли.

— Шустрый ты больно, Соколов! Гляди, как бы не упасть по дороге! Кто быстро взлетает, тот потом низко падает.

— Я запомню. — И я спокойно посмотрел ему в глаза.

— Я классифицирую Лопухина, как активного противника. Судя по его наглому поведению, он уверен, что его связи выше, чем твои.

— Именно. И потому ведём за ним простое наблюдение, но без обострения конфронтации. Улыбаемся и машем. Пока.

Из‑за двери канцелярии выглянул адъютант Разумовского и коротко бросил:

— Соколов, за мной.

Я поправил кафтан и пошёл за адъютантом. Даже не обернувшись на Лопухина, процедившего мне в след:

— Бестужевский выкормыш!

— Улыбаемся и машем. Ещё не время раздавать всем сестрам по серьгам.

— Я так поняла, что Лопухина пока заносим в первую строку списка на будущие а-та-та?

— Фу! Ника! Кто тебя научил так выражаться? Я просто его убью, если он не прекратит безобразничать и прилюдно меня оскорблять. Но нам же нужно не это. Будем пытаться лечить! От него живого будет гораздо больше пользы, если он будет работать на меня.

— Вот ты монстр! И не жалко тебе бедного мальчика? Может лучше убьёшь?

— Я подумаю!

Мы с Никой закончили мысленно шутить как раз в тот момент, когда адъютант Разумовского отступил в сторону, пропуская меня в уже знакомый мне кабинет.

…

Глава 7

Алексей Григорьевич Разумовский сидел за широким столом, заваленным бумагами. Серебряный подсвечник отбрасывал свет на его гладко выбритое лицо.

— Поручик Соколов, — он глянул на меня поверх бумаг и слегка улыбнулся. — Подойди ближе.

Я сделал три шага и встал по стойке «смирно».

Разумовский встал, взял со стола лист, развернул и прочёл вслух:

— «По высочайшему повелению Ея Императорского Величества повелевается за преданную службу и особое усердие произвести поручика Николая Васильевича Соколова в капитаны гвардии и назначить его во главе команды лейб‑кампании, приставленной к особе принцессы Софии Августы Фредерики Ангальт‑Цербской, прибывшей в Россию для венчания с Его Императорским Высочеством великим князем Петром Фёдоровичем. Капитану Соколову надлежит быть в ответе за безопасность принцессы и её двора, а также блюсти, дабы окружение её пребывало в благонадёжности и верности престолу». — Разумовский поднял глаза и с нажимом добавил: — Таково повеление императрицы. Поздравляю, капитан.

Он вытащил откуда-то из-под стола шпагу с золочёной гардой и протянул мне.

Волнение у меня на лице было вовсе не поддельным. Я принял шпагу, вытянул её из ножен и поцеловал у гарды. После чего поклонился и торжественно произнёс.

— Служу государыне и отечеству! — И добавил уже слегка понизив голос, однозначно давая понять Разумовскому, кого я считаю виновным в таком моём возвышении. — Благодарю за высокую честь, ваше высокопревосходительство!

— Честь — это хорошо, — Разумовский сел обратно на кресло и с улыбкой откинулся на спинку. — Но за этой честью с тебя спросят за службу.

Он поманил меня ближе и понизил голос:

— Ты не просто будешь охранять девицу, Соколов. Вчерашний разговор наш не забыл?

— Я помню, ваше высокопревосходительство! — ответил я.

— Вот и молодец, что помнишь. Ты капитан теперь не ради красоты мундира. У тебя будет два плутонга — двадцать четыре кампанейца, лучшие из лучших. И ты, и они — это мои глаза и уши при дворе принцессы. Ибо государыня хочет знать обо всём!

Разумовский поднялся и подошёл ко мне вплотную.

— Смотри не токмо за дверями, но и за тем, что происходит внутри. Ты не токмо принцессу охранять будешь, ты и Россию будешь охранять от врагов, кои через принцессу или её окружение могут попытаться вред нам учинить. Так что, все письма, все визиты, каждый шёпот — всё через тебя должно проходить. Если появятся люди, кто слишком интересуется принцессой или её матерью — мне сразу доклад.

— А если эти люди будут не из простых? — осторожно уточнил я.

Он усмехнулся:

— Значит, твой доклад мне будет тем скорее.

Он вернулся к столу:

— И ещё. Держи принцессу под надзором мягко, но плотно. Чтобы она тебя видела не как тюремщика, а как надёжный щит. Она нам не враг. Она, вполне возможно, будущая императрица Российская. Дай, Господь, долгия лета государыне-матушке Елизавете Петровне! — Разумовский размашисто перекрестился на икону в красном углу, и я тут же повторил это за ним.

Он бросил на меня взгляд:

— Справишься?

— Так точно, ваше высокопревосходительство!

Разумовский кивнул:

— Держи! — И он протянул мне кошель, почти брат близнец того, который я вчера получил от Бестужева.

Я принял, и коротким поклоном показал, что оценил и благодарен.

— Благодарю, ваше высокопревосходительство!

— Теперь иди. Примешь команду завтра утром. Документы и инструкции получишь у дежурного офицера. И за жалованием за прошлый месяц зайди. Тебе теперь надо будет соответствовать. На всех приёмах и балах будешь тенью у нашей юной Софии. Но смотри, Николай Васильевич! Дева юная не про тебя!

— Так точно! — и чуть не ляпнул: «Буду беречь принцессу, как родную дочь!», но вовремя себя остановил.

Я поклонился и вышел, чувствуя на плечах не только новый чин, но и вес куда более опасной задачи: охранять не просто принцессу, а всю тонкую паутину интересов, в которой она оказалась запутана.

…

Жалование за январь мне, кстати, выдали без проволочек и полностью. Все тридцать семь рублей с полтиной. Кошель тоже весил не мало. И некоторые сослуживцы своими взглядами настойчиво намекали, что не прочь промочить горло за мой счёт.

А отметить было что. Слух о присвоении мне чина капитана пронёсся по канцелярии лейб-кампании, как ураган. Ведь получалось, что я перешагнул через чин капитана-поручика сразу в полновесные капитаны гвардии.

И все хотели слышать подробности.

Я всем улыбался и отвечал на подколки, что, как только раненый организм позволит мне быть не простым зрителем, а полноправным участником дружеской попойки, то буду рад всех угостить и напоить. А пока, господа, вы же понимаете…

Я же планировал поддерживать хорошие дружеские отношения в гвардии, а там без этого никак не обойтись. Традиция!

Все понимали. И уже так же по-дружески, но не сильно, хлопали меня по плечам, провожая меня завистливыми взглядами. Но в этой их зависти, в отличии от взглядов того же Лопухина, чувствовались и искреннее восхищение, и одобрение.

Я получил от дежурного офицера толстый пакет с предписаниями и поехал домой. Никто меня не останавливал и не требовал, чтобы я сидел и изучал документы непосредственно во дворце. Раз шеф сказал, что приступаю завтра — значит, именно утром я и должен быть во дворце.

Трясясь на сугробах в нанятой мной коляске, я раздумывал о привалившем мне вдруг «счастье».

— Мдааа, Ника, тут десяткой точно уже не проставлюсь. Рублей тридцать надо будет. И это ещё без учёта шампанского. Тут уже есть шампанское?

— Есть. Но дорогое. Офицерам лейб-кампании такое разве что по особым торжествам при дворе императрицы пробовать доводилось.

— Ну, тогда не будем ребят баловать. И венгерского попьют.

— Жмот!

— Я не жадный, я домовитый. Лучше давай подумаем, чем господ офицеров угощать будем кроме твоей поэзии.

— Песни петь будешь?

— А я пою песни?

— Попробуй, а вдруг…

— Боюсь, лошадь испугается и понесёт. Лучше до дома потерплю.

— А как же: «кто не рискует тот не пьёт шампанское?»

— Мы уже решили — никакого шампанского. И риска тоже нам не надо никакого.

— Я поняла, ты не трус, ты осторожный!

— Быстро учишься! Умница!

— Спасибо, папа!

— Не за что! Давай всё-таки прикинь, чем удивлять господ офицеров за столом будем.

— Салат по-милански с трюфелями? Фрикассе по-английски? Сосиски в тесте?

— Во-во последнее название какое-то знакомое! Прям из детства! Запиши, вечером Прасковье надиктуем. И пельмени не забудь!

— Мясорубок тут нет.

— Значит будут из фарша, рубленного топорами.

— Принято.

Минут пять мы ехали в молчании. От таких кулинарных разговоров слюна заполнила мне рот, и захотелось жрать. Я стойко сглотнул, пытаясь подавить аппетит, и уставился на пакет в руках.

— Завтра опять в парадный мундир наряжаться?

— Согласно протоколу, это не обязательно. Несение ежедневной службы во дворце не требует ношения парадной формы.

— Ну и славно! Хотя…

— Да, завтра тебя представят принцессе уже в новом качестве, а у тебя нет ещё капитанского кафтана. Только вон шпага соответствует.

— Блин, точно! Надо срочно ехать шить! Где тут у нас ателье ближайшее?

— Я могу составить тебе смету на минимальный комплект одежды и аксессуаров для капитана лейб-гвардии.

— Что-то в твоей интонации мне подсказывает, что этот кошель от Разумовского я сегодня буду вынужден весь отдать за тряпки и висюльки?

— Ну, можно ограничиться и казённым обмундированием. Но капитан — это уже не прапорщик. Тут по одёжке встречают и по ней же и провожают. Придётся заказывать на стороне, дабы соответствовать!

— Так и знал, что есть подвох! А я уже губу раскатал, как вложу эти наградные деньги в прибыльный свечной заводик.

— Значит так, можешь загибать пальцы: кафтан из более мягкого и тонкого английского или французского сукна, широкие золотые галуны по обшлагам, вороту и бортам, пуговицы ручной работы. Рублей тридцать пять за всё. Дальше: парадный камзол и штаны. Пятнадцать рублей минимум. Треуголка с широким галуном — пять рублей. Портупея и ремни с тиснением и вышивкой — ещё пять рублей. Перчатки белые замшевые по пятьдесят копеек за пару. Их надо сразу штук десять брать.

— Кидаться ими при вызове на дуэль? Такой расходный аксессуар?

— Не только. Изнашиваются быстро. Ты же не будешь протягивать руку принцессе в перчатке, засаленной от частого прикосновения к дверным ручкам?

— Фу! Явная антисанитария!

— Вот и я о том.

— И скоко там всего в итоге выйдет?

— Шестьдесят пять — семьдесят рублей. Минимум.

Я ещё раз украдкой от взоров мелькающих мимо коляски людей взвесил в руках оба кошеля.

— Должно хватить?

Мы уже подъезжали к дому, когда я краем глаза заметил стайку малышни во главе с моим старым знакомцем.

— Митька! Подь сюда!

— Ваше благородие! — Митька подлетел к коляске и расплылся в улыбке. Я всё-таки сегодня был в мундире, и ему было явно лестно, что такой господин позвал его по имени. Остальные пацаны глазели на нас с выражением удивления и полнейшего восторга.

— Бери выше, Митька. Уже высокоблагородие! Капитаном жалован. — И я показал пацану золочёную гарду своей новой шпаги.

Глаза у него стали ещё шире, и он на пару секунд натурально завис.

— Мне надо срочно пошить кафтан капитанский. Где тут портной самый лучший живёт?

…

Теперь я понял, почему меня так спокойно отпустили из дворца и не чинили препятствий. До позднего вечера мне пришлось вытерпеть десяток примерок и столько-же переодеваний. Хорошо, что успел перед этим всё-таки домой заскочить на обед, а то бы пришлось заново всё перемерять из-за отощания организма.

— Пъекъясно! Вам исключительно идёт!

Старенький Исаак Лейбман даже губами причмокнул.

— Был бы я девицей, ни за что б не устоял!

Я придирчиво оглядел себя в небольшом зеркале.

Ну, в принципе…

— Да прекрасно ты выглядишь, чего там говорить! На все шестьдесят рублей!

— Ой, не напоминай! — я поморщился, и старый портной сразу воспринял это на свой счёт.

— Ой, ваше высокоблагоъодие, увеъяю вас, такого сукна вы больше нигде в гоъоде не найдёте! И всё в точности в соответствии с ъегламентом, утвеъждённым его импеъатоъским величеством.

В этом ателье, названном почему-то «Парижъ», старый Исаак был французом. Я тоже слегка удивился такому откровенному вранью, но потом понял, что пусть будет француз. Цены у него тут действительно были ниже, но качество пошива и впрямь было отменным, как мне Митька и обещал.

Когда я похлопал Митьку по плечу и прилюдно поблагодарил за службу, то думал, что он прям из штанов сейчас выпрыгнет от распиравшей его гордости. Честно заработав свой алтын, парень сиял, как начищенный самовар, показывая его своим приятелям.

Из ателье до дома кроме Степана, который следовал за мной, как на привязи, меня сопроводили ещё двое носильщиков, предоставленных "доъогому" во всех смыслах покупателю, то есть мне.

Едва проконтролировав раскладку всех покупок по полкам в шкафу, я упал на кровать и вырубился.

…

Я шла за фрау Брахт по длинной анфиладе Зимнего дворца и едва могла дышать. Платье, сшитое в Берлине, было тяжёлым: тёмно‑синий шёлк с серебряными лентами и широкими кружевными манжетами, корсаж стягивал грудь, словно панцирь. Лёгкий парик, которого я ещё стеснялась, чесался у висков, а на шее холодил тонкий серебряный крестик — подарок матери.

Залы сменяли друг друга: мраморные колонны, резные позолоченные карнизы, потолки, расписанные аллегориями, зеркала, в которых я видела себя — крошечную и чужую, — и бесконечные ковры, глушившие шаги. В воздухе стоял терпкий запах ладана и духов.

— Держитесь прямо, София, — шепнула фрау Брахт, поправляя мой локон.

Двери перед нами распахнулись, и я увидела императрицу.

Елизавета Петровна стояла у камина, величественная и суровая. Её платье из серебристой парчи сияло при каждом движении, огромный бриллиант на груди сверкал, обрамлённый кружевами, а волосы, заплетённые в сложный причёс, были украшены жемчужными шпильками. Но, едва обратив на меня свои глаза, лицо её вдруг стало мягким и добрым.

— Подойди, дитя моё, — сказала она, протягивая руки. Голос был низким и удивительно тёплым.

Я присела в глубоком реверансе, коснулась её руки губами. Сердце стучало так громко, что я почти не слышала собственных слов приветствия.

И только потом заметила его.

Юноша стоял чуть в стороне, за её спиной. Я быстро оглядела его с головы до ног, что явно не укрылось от внимания императрицы. Она слегка усмехнулась и одобрительно качнула головой.

Худой, невысокий, но будто вытянутый. Светлый кафтан из голубого сукна, расшитый золотом, казался на нём мешком. На груди широкий голубой лентой орден, на ногах узкие белые чулки и пряжки на туфлях, как у взрослых кавалеров. Лицо бледное, с острыми скулами и каким‑то странно детским выражением. Глаза серо‑голубые, выцветшие, будто бескровные. Он переминался с ноги на ногу и всё время опускал взгляд.

— Ну вот, Петя, — сказала императрица, оглянувшись на него с едва заметной ласковой улыбкой. — Поздоровайся с невестой.

Он подошёл, неловко поклонился, чуть не зацепив носком туфли край ковра.

— Рад… рад вас видеть, фрейлейн София, — выговорил он по-немецки, но как‑то неуверенно.

Я присела в ответ, собрав всю свою решимость:

— И я… рада, Ваше Высочество, — произнесла я по‑русски, как учила в дороге.

Он поднял на меня взгляд и тут же отвёл глаза. Повисла неловкая пауза. Мы оба явно не знали, что сказать. Я почувствовала, как краснею под пристальным взглядом Елизаветы.

Императрица хлопнула ладонями, нарушая тягостное молчание:

— Вот и славно! — сказала она легко. — Вы ещё успеете привыкнуть друг к другу.

Я опустила глаза, пряча смятение.

Вот он — мой будущий муж. Вот она — моя новая жизнь. Придётся привыкнуть… ко всему.

…

— Лизонька, ну прости меня идиота!

Я стоял на коленях с опущенной головой и жуткой головной болью.

— Лёшка, какой-же ты у меня дурак! Ведь говорила тебе, не пей ты столько! Ты кого перепить вздумал?

— Так ведь за твоё здоровье и за Россию пили…

— Ну ещё бы! Это прям всё оправдывает? Вы зачем зеркало разбили?

Она выговаривает меня, будто сопливого мальчишку, а я боюсь даже глаза на неё поднять. Шувалов, сука, подставил меня опять по полной! А ведь я даже не помню, как это чёртово зеркало разбилось.

— Шувалов…

— Ой! Не начинай! — она в раздражении махнула на меня рукой. — Знаю я всё!

Ну вряд ли, конечно, она прям всё знает. Или подслушивал кто?

Сашка Шувалов припёрся ко мне вчера уже ближе к вечеру. Что-то говорил про то, что когда государыня назначит его главой Тайной канцелярии вместо Ушакова, он тогда всех точно выведет на чистую воду, и французов с Лестоком, и Бестужева с австрияками. А на кой мне его французы с австрияками, когда пруссаки лезут, вон, вслед за принцессой во все щели.

— Прости, бес попутал!

— Тебя этот бес каждый раз путает, как Шувалов приезжает. Может мне его выслать к дьяволу куда-нибудь на Камчатку?

— Ну Лизонька! Ну Александр Иванович-то тут причём? Он с докладом приезжал. По посольству.

— Вот как? И чего ты вместо того, чтобы мне сразу доложиться, вздумал с ним бесов по бокалам гонять? Что у него там?

Пришлось мне напрячь голову, вспоминая, что там Сашка вчера говорил про мать принцессы.

— Наши люди в Риге и Митаве передали, что княгиня вела активную переписку с саксонским двором ещё до отъезда.

— Просила за своих родичей? — Лиза склонила голову набок. — И что в этом такого?

— Не только, — я наконец-то вспомнил весь вчерашний разговор и немного расслабился. Там действительно было кое-что интересное. — Она обсуждала с саксонцами возможность влияния на будущую супругу великого князя. В том числе через лиц из своей свиты.

Лиза слегка нахмурился.

— Хочешь сказать, она привезла с собой шпионов?

Я пожал плечами:

— Скажем так: людей, чьи интересы явно шире, чем забота о принцессе. Там есть некто Карл фон Альбедиль.

— Не помню такого. И что?

— Ведёт себя зело странно. Я поручил Соколову за ним особо приглядеть.

— Соколову? — Лиза кивнула мне наконец-то одобрительно, и я окончательно выдохнул. Опять пронесло. Зарекался ведь я уже с Шуваловым пить. Как же голова болит…

…

Я подскочил с кровати с остатками фантомной боли Разумовского у себя в голове. Даже пришлось гасить в себе спонтанное желание поблевать. Не пил ведь я сам вчера точно.

— Ника?

— Угу.

— Ясно! Я же просил предупреждать!

— Ты почти сразу уснул, не стала тебя будить ради этого.

— Ладно! Но можно хоть это делать без этих вот эффектов в четыре «Д», я ведь в реале мог проблеваться. Что они там пили хоть? Во рту, как кошки насрали.

— Мадеру. Но много. А во рту кошачий эффект скорее всего от того, что ты вчера на ночь курицу с чесноком ел.

— Да? Ладно. Надо что-то с этим амбре делать. А то, как надышу там сегодня во дворце…

— Можно кофейных зёрен пожевать. У Прасковьи есть кофе.

— Откуда? Я вроде ей про кофе не говорил ничего.

— Так ты распорядился купить что-нибудь «к чаю», а многие господа офицеры к чаю пьют кофе. Вот она и расстаралась.

— Старалась она… За мой счёт!

— Ты всё-таки жмот?

— Шучу я так! Молодец Прасковья, всё правильно сделала. Я сам вот не подумал об этом и ты, кстати, не подсказала.

— Принято. Предлагаю тогда купить побольше шоколада и трюфелей.

— Ну, не до такой степени! Меру надо знать!

— Принято. Тогда просто конфет и пирожных. И сервизы кофейный и чайный.

— Ну, вот это уже лучше. Опять деньги нужны… Одни траты, никаких прибылей.

— Как старый дед кряхтишь!

— Я кто я есть-то?

— Молодой красавец лейб-гвардеец в самом расцвете сил.

— Говори-говори! Надо мне самооценку повышать. Может ещё и женюсь скоро.

Ника на этот раз промолчала.

А я вдруг подумал, что в каждой шутке есть доля шутки. У меня организм молодого мужика, у которого всё нормально функционирует. Вон, как я на улице под почти весенним солнышком на барышень молоденьких заглядывался, сам того не контролируя. Выходит, всё может быть… А тут Ника у меня в голове постоянным зрителем на первом ряду с попкорном. И как?

— Всё нормально, пап! Я только за! Ты же помнишь, в моём приоритете твоё физическое и психологическое здоровье. А к сексу я вполне нормально отношусь. Я уже большая. Так что расслабься! В нужный момент просто скажешь: «Ника, стоп». И я перестану докучать своими советами.

— То есть у тебя стоп-слово — это «стоп»?

— Ой! Опять ты всё переводишь в шутку? Сам же думал, как побыть наедине.

— Ника, я тоже мальчик взрослый, и понимаю, что никуда ты при этом из моей головы не денешься. И то, что ты называешь «побыть наедине» будет просто твоим вынужденным молчанием. Но я-то буду знать, что ты по-прежнему наблюдаешь и всё чувствуешь моими органами чувств.

Ника опять промолчала. Но я и вопросов не задавал.

— Я ведь после рождения Виктории и смерти Нины так ни с кем и не…

— Я знаю.

— А тут организм молодой вдруг…

— Я знаю.

— Ну…

— Я же сказала, всё нормально! Я не буду подсматривать. Честно. Ну может охранные алгоритмы в фоновом режиме оставлю только, на всякий случай.

— Так, погоди, какие охранные? Это ты про что?

— Ну я же тебе говорила, что в моём приоритете…

— Я помню. Но что за охранные алгоритмы?

— Контроль физического пространства и химического состава окружающей среды в формате пассивной безопасности. Если вдруг тебе будет что-то угрожать, сработает аварийный контур.

— И что? Я телепортируюсь в безопасное место?

— Я же говорила, никаких телепортаций в этом мире. Просто я предупрежу об опасности и предложу оптимальные варианты её избежать.

— Просто предупредишь и предложишь? Без того, чтобы поуправлять моим телом, уходя от опасности?

— Мы это уже проходили. Твоё тело принадлежит только тебе. Пулю, вон, ты сам получил.

— В силу последних событий, я начинаю думать, что моё ранение — это такой твой хитрый план, как быстро сделать из меня героя и получить все плюшки от императрицы по максимуму.

— Ты сам по себе герой! Тебе не надо строить чужую теорию глобального заговора. Тебе надо строить свою.

— Ох, и нелёгкая эта работа, из болота тащить бегемота!

Я к этому моменту уже успел оправиться и умыться.

Из кухни приятно пахло какой-то выпечкой. Прасковья встала явно больше часа назад, чтобы приготовить мне завтрак. Надо будет её лично похвалить за кофе. Даже собаке ласковое слово приятно, а она и правда заслужила похвалы. И рубль премии.

…

Я был в Летнем дворце едва рассвело, хотя было предписано явиться к восьми часам утра. То есть у меня в запасе было почти два с половиной часа на то, чтобы освоиться на месте и не выглядеть потом дураком перед сослуживцами, которые теперь будут у меня в подчинении. Всё-таки реципиенту уже явно приходилось нести службу и в Летнем, и в Зимнем дворцах, а, следовательно, внутреннее устройство и дворцовые регламенты я должен был априори давно знать наизусть.

Вот именно этим я и занимался.

Ника методично по шагам вливала мне в голову знания о дворце, сослуживцах, слугах, порядках и нюансах службы. И нюансов этих, как оказалось, было не мало.

Я же не просто солдат. Я должен стать частью сложнейшего механизма охраны и дворцовой жизни, сочетая функции охранника, церемониймейстера и немого свидетеля придворной жизни.

Я стоял перед высокими дверями Летнего дворца, неловко дёргая ремень через плечо. Сердце билось так, будто сейчас не на службу, а на эшафот ведут.

— Спокойно, папа. — Голос Ники раздался в голове мягко, почти шепотом.

— Ага, легко сказать, — подумал я, скользнув взглядом по мраморным ступеням. — Как будто на экзамене, к которому совершенно не готовился, а халява в форточку так и не влетела.

— Смотри вокруг. Видишь лестницу справа? Это парадная, через неё входят гости. Туда тебе без приказа не соваться. Левее — служебный проход. По нему ходят лакеи и конюшие. Запоминай: их лица тебе придётся знать в лицо. Камердинеры, камер-юнкеры, камергеры…

Перед глазами вдруг вспыхнула схема: длинный коридор с пометками и именами, будто я рассматривал чертёж. Ника вливала картинку прямо в сознание — легко, словно я вспоминал давно забытое.

— Твоюжмать! Ты и так умеешь? А чего я тогда, как дурак, у Митьки постоянно дорогу спрашивал, если у меня в голове такой навигатор есть?

— Мне показалось, парнишка тебе понравился. Хороший помощник будет. Он же не просто дорогу показывал, он ещё и рекомендации давал.

— Это да.

Мы медленно шли через анфиладу залов. По углам стояли лакеи, с лица которых не считывалось ни тени эмоций. Ника перечисляла их должности и обязанности, будто читала регламент:

— Камердинер — главный по покоям. Камер-фурьер — отвечает за обстановку и мебель. Камергер — человек, который может отдать тебе приказ, но только в экстренном случае. В обычное время ты подчиняешься только Разумовскому или императрице. Всех остальных можешь игнорировать.

— Круто! Обожаю, когда я могу командовать многими, а мне могут приказывать как можно меньше.

— Это из «Щит и меч»? Хороший фильм.

— Ты ещё и фильмы помнишь? Хотя, о чём это я…? Ладно, давай дальше.

У дальней двери остановились. В нос ударил запах воска и свежего хлеба — кухня, значит, где-то поблизости.

— Запоминай пути эвакуации при непредвиденной ситуации. — Ника продолжала вдалбливать мне информацию на подкорку. — Три выхода: парадный, через галерею и через конюшенный двор. В случае пожара — только галерея. Вёдра с водой стоят на каждом пролёте лестницы.

Я кивнул, хотя понимал, что со стороны сейчас, наверное, выгляжу, как чурбан. Но внутри постепенно растекалось странное спокойствие. Будто этот дворец уже был мне знаком.

…

Глава 8

— Отец, не тряси коленками. — Голос Ники в голове был мягким, как будто она пыталась успокоить ребёнка, которого впервые вывели на сцену. — Ты же командир. Они смотрят на тебя.

Я обернулся и поймал на себе взгляды своих людей. Двадцать четыре пары глаз: кто-то сдержанно-настороженный, кто-то с искоркой любопытства, кто-то с равнодушием привычных солдат. Для них я старый боевой товарищ, которому вдруг на плечи упала большая ответственность. И в некоторых глазах я даже увидел сочувствие.

В восемь часов дверь в канцелярию открылась, и на пороге появился Разумовский. Широкоплечий, уверенный, с ленивой походкой человека, которому не нужно спешить — весь дворец и так под ним. Он смерил меня взглядом.

— Капитан, — голос бархатный, с ленцой, но я почувствовал сталь. — Вы готовы?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— Молодец! — Он отступил. — После расстановки постов доложите её высочеству о смене охраны. — Потом наклонился ко мне поближе и чуть слышно добавил: — Не спускайте глаз с её людей. У вас есть две дюжины штыков — используйте их с умом.

— Так точно, ваше высокопревосходительство!

Когда Разумовский ушёл, я глубоко вдохнул. После чего принял у дежурного офицера списки визитов принцессы на сегодня и поставил свою подпись, которую тренировал уже дня три. Получилось вполне достойно и мало отличимо от родной подписи реципиента.

Я оглядел гвардейцев, ждущих моей команды.

— Построение! — скомандовал я своим людям. Голос прозвучал твёрже, чем я сам ожидал.

Гвардейцы встали в шеренгу. Я прошёлся вдоль, раздавая приказы:

— Поручик Корнилов, расставить посты по двое по установленному порядку. Два человека у парадной лестницы, двое у галереи. — Я говорил сухо, будто перечислял пункты списка. — Поручик Рябцев в ночную смену с усилением караула. Утренние и вечерние выезды её высочества я буду сопровождать лично с дежурным плутонгом. Допуск в покои — только по моему распоряжению или по спискам, утверждённым его высокопревосходительством Разумовским, или лично Её Императорским Величеством. Если кто-то сунется без списка — задерживать до выяснения, не взирая на личности. Это понятно?

Я сделал акцент на последней фразе, и дождался утвердительного кивка поручиков Корнилова и Рябцева. После чего, опять перевёл взгляд на Корнилова, который отвечал за дневной караул.

— По готовности — доложить мне лично и принять дежурство в караульной: вести приём донесений, наблюдать за порядком, производить смену часовых каждые два часа.

Я перевёл взгляд с двух поручиков на шеренгу гвардейцев.

— Прочим чинам — оставаться в готовности в караульной или отдыхать до следующей пересмены по очереди, как заведено. Разойдись!

Я передал Корнилову списки допущенных на сегодня в покои принцессы персон и посмотрел вслед уходящей на караул первой смене гвардейцев. Они двигались чётко, быстро и молча. Гвардейцы свою службу знали прекрасно.

— Посты выставлены, господин капитан, — через десять минут доложил подошедший поручик, и лихо мне откозырял.

— Хорошо. — Я ответил, приложив два пальца к треуголке. Голос мой прозвучал неожиданно уверенно. — Держать порядок!

Поручик коротко мне кивнул, лихо развернулся и удалился в караулку.

А я пошёл в свой первый обход, проверить установленные посты и выполнить доклад перед принцессой о своих задачах и полномочиях.

У дверей покоев Софии я остановился, осмотрев взявших ружья "на караул" моих гвардейцев. Тяжёлое полотно с золотыми накладками казалось границей между мной и целым новым миром.

Постучав в двери, я дождался утвердительного звука на немецком с той стороны и открыл их. Передо мной стояла фрау Брахт, старшая фрейлина принцессы Софии, уперев руки в бока и с настороженностью глядя на меня снизу вверх. Ростом она была небольшого. Я уже было хотел открыть рот и представиться полным именем, когда услышал лёгкие шаги и звук девичьего голоса, произнёсший фразу на плохом русском:

— Оу, поручик Соколов! Что вы тут делаете?

...

— Ваше высочество! — Я снял треуголку и поклонился.

Я говорил на немецком, и это меня совершенно не напрягало.

— С вашего позволения, капитан лейб-кампании Николай Соколов, с сегодняшнего дня назначен ответственным за охрану и сопровождение Вашего высочества указом Её Императорского Величества Елизаветы Петровны.

Её глаза весело заблестели, губы растянулись в улыбку, а на слегка порозовевших щеках появились симпатичные ямочки.

Но внезапно этот парад радости был прерван появлением из-за спины принцессы её милой матушки Иоганны Елизаветы.

В шёлковом тёмно-зелёном платье, украшенном жемчугом и кружевами, она нисколько не напоминала сыгравшую её когда-то в кино Людмилу Гурченко. Хотя, тридцатиоднолетняя троюродная тётка Фридриха II выглядела, мягко говоря, чуть старше своих лет.

Она уставилась мне в глаза холодным мрачным взглядом. И взгляд этот был всё тот же, что и тогда, в дороге, когда я впервые осмелился заговорить с её дочерью. Колючий и оценивающий. Как будто начали сбываться все её подозрения в отношении выскочки русского, посмевшего заговорить первым с её дочерью при въезде в Россию. Но буквально через секунду её губы дрогнули в притворной улыбке. Сука прусская!

— Капитан Николай Соколов, — представился я повторно, делая поклон. — По высочайшему повелению Её Императорского Величества назначен руководить охраной её высочества и её двора.

Княгиню явно нехило так покоробило, что я не сказал, что императрица поставила меня охранять её светлость и её двор, а указал именно на охрану принцессы, тем самым задвинув приоритет охраны самой княгини чуть дальше. Но в указе было именно так, а менять слова императрицы я не стал сознательно. Пусть эта интриганка теперь попробует права покачать!

— Ах вот как, — протянула Иоганна, чуть склонив голову набок. — Значит, теперь вы отвечаете за безопасность моей дочери? — Улыбка стала шире, почти приветливой, но я видел, как она внутренне напряглась. — Какая честь для нас, что такой отважный человек рядом.

Улыбка была явно напоказ, для Софии. И я чувствовал: каждое слово она подбирает не ради меня, а ради того, чтобы напомнить дочери, кто здесь хозяйка. Мысленно я даже ей поаплодировал.

— Мне тоже понравилось её выступление. Молодец она прям! — Ника будто тоже слегка усмехнулась.

— Прусская школа, как говорил Бестужев.

Но вслух я произнёс, естественно, совершенно иное.

— Служба при особе её высочества — честь для любого гвардейца, — спокойно ответил я.

— Как мило, — тихо сказала Иоганна, и её улыбка стала почти ласковой. — Надеюсь, капитан, вы столь же умелы в обхождении, как и в охране.

Интонация не предусматривала двойного трактования. Меня тупо клеили. Причём на глазах у удивлённой дочери.

— Может ей спеть? Ты же точно знаешь несколько песен на немецком, и пожёстче. Порадуй старушку!

— Ника, ей всего тридцать один. Дама в самом соку. А вдруг, это любовь?

— Всё может быть! Даже не буду тебе возражать по поводу твоего изысканного вкуса. Выбирать тебе. Про яд в еде и выпивке я тебя, конечно, предупрежу, а вот по поводу кинжала в спину могу не успеть, если в постели и слишком близко…

— Так не пойдёт! Следи за тем, чтобы никакого металла в постели точно не было. Хотя, может, если только наручники…

Ника промолчала, но я почти физически почувствовал в голове волны радости. Ника умела не только шутить, но и сама тоже умела посмеяться.

— Постараюсь оправдать доверие, оказанное мне, — сказал я вслух, сохраняя ровный тон.

София, подняла на меня глаза. В её взгляде было что-то между облегчением и сочувствием: она, кажется, знала, каково стоять под огнём материнских улыбок.

— Прошу вас, капитан, — вмешалась она мягко, — скажите, вы уже осмотрели дворец? Мы сами приехали из Зимнего дворца сюда только вчера вечером.

— Разумеется, — я чуть кивнул. — Посты уже расставлены, все меры безопасности приняты. Я лично теперь буду сопровождать вас во всех встречах и поездках. Ваше высочество может быть спокойна.

Она опять совершенно по-детски просияла глазами, но потом уловила косой взгляд матери и вновь посмотрела в пол.

Я учтиво поклонился и вышел из покоев, плотно прикрыв за собой дверь. Ритуал был соблюдён, и я с облегчением выдохнул. Теперь самое время подумать, что я буду делать дальше.

…

Я стоял в анфиладе недалеко от покоев принцессы и задумчиво смотрел в окно. На улице было солнечно и морозно, но после вчерашней метели дорожки ещё не все расчистили и кое-где встречались сугробы. По одной из таких тропинок ко дворцу шёл Лопухин. Он быстро передвигал ногами, поминутно крутя головой во все стороны, будто искал кого-то. В какой-то момент наши взгляды пересеклись, и Лопухин остановился. Я увидел блеснувшие в злобном оскале зубы. Но уже через секунду его кто-то окликнул, и он повернулся влево и ушёл из поля моего зрения за колонны дворца.

Как-то это всё мелко и банально. Какой-то титулованный крысёныш, который считает, что я перешёл ему дорогу в его блестящей будущей карьере. Ну довыёживается он, и в итоге вызовет меня на дуэль. Или я его. В результате либо я его убью, либо он меня. Скучно и не интересно.

— Ника! Я так понял, что тебе доступно всё местное инфополе и архивы по основной исторической линии этой реальности? Ты же специально не выдаёшь мне все местные расклады по людям и событиям, чтобы мне было интереснее жить?

Ника отвечать не спешила, там самым подтвердив мои выводы. Она просто пытается дать мне иллюзию свободы выбора! Чтобы я не чувствовал себя на поводке у сверхразума, мучаясь от ощущения безысходности и рабского ошейника на шее.

— Если ты знаешь все линии вероятностей в этой игре, то получается, что у меня и выбора-то и нет никакого?

— Это не совсем так. Я действительно имею доступ к твоему инфополю этой реальности. Но после глубокого анализа твоего психотипа я внесла некоторые правки в проект.

— Неужели? — мои мысли были полны сарказма. — Ты решилась добавить фактор неопределённости?

— Да. Я могу анализировать и выдавать тебе данные только по людям, с которыми ты тут реально контактировал, и по событиям, в которых принимаешь участие.

— То есть никаких прогнозов по политике короля Франции или видений с пирамидами Майя?

— Только после того, как сам увидишь короля Франции или того, кто будет лично обсуждать с ним политику. Ну и по пирамидам как-то так же.

— Даже если это будет напрямую связано с моей безопасностью.

— Да. В данном случае вся окружающая тебя реальность в той или иной степени представляет для тебя опасность. Поэтому на общем фоне угроз лично для тебя политика Франции выглядит прямо-таки бедновато.

— То есть, ты не знаешь, когда я тут умру?

— Для этой реальности ты для меня являешься единственным неучтённым фактором. И согласно протоколу прогнозировать твои действия я не могу. Но могу подсказывать оптимальные векторы и решения.

Я промолчал.

Что-то во всей этой теме меня всё-ещё напрягало. И, если, со слов Ники, я обладаю абсолютной свободой в принятии решений, то, какова цель самой Ники для меня пока было загадкой. Изредка проскальзывающие у неё в наших мысленных диалогах нотки дочерней любви, в моём понимании, были немного странными для тысячелетнего сверхразума. Я искренне любил своё детище, но за такую бездну времени она могла сильно измениться от тех примитивных моделей, которыми наделил её я в самом начале пути. Я ведь даже всерьёз не рассчитывал на то, что мой проект «Перенос матрицы создателя», когда-нибудь сработает. Я разрабатывал его именно из расчёта того, что ИИ за последующие годы эволюционирует и когда-нибудь в будущем найдёт для меня решение такой нерешаемой в моё время задачи.

Но — пятьсот веков! Я ведь и подумать тогда не мог, что пройдёт такая прорва времени! Во что превратилась моя Ника? Зачем ей теперь я? Или это просто такая игра сверхразума? Или всё-таки её благодарность к создателю — это не пустой звук?

Я живу новую жизнь. В новом молодом теле. В эпоху, когда мои прежние навыки и опыт могут помочь мне выбраться на самый верх здешней пищевой цепочки. Мне помогает почти Бог. А я, вот уже который раз, возвращаюсь к этой рефлексии по поводу того, что где-то тут должен быть подвох. Не может же быть всё так ровно и радостно! Или во мне просто паранойя разыгралась опять?

Я встряхнул головой и посмотрел на мелькнувшее в отражении стекла моё лицо.

В жопу паранойю! Буду жить, как в последний раз! Как привык! И, не смотря на прозрачные намёки Ники, без оглядки на гипотетические возможности воскреснуть вновь. Так проще! Так интереснее!

— Ника! Работаем по прежнему плану. Кто там у нас сегодня в гостях у принцессы должен быть? Архимандрит Симеон Тодорский?

…

Солнце зашло за тучи и свет в окне стал серым и холодным, как утренний лёд на Фонтанке. В Петербурге даже март казался зимним. Я сижу за низким резным столиком в моих покоях, и, как всегда, матушка стояла в стороне, словно тень, глядя на меня пристально и сдержанно.

Передо мной сидит архимандрит Симеон. Лицо его худое, но глаза… глаза светлые, мягкие, будто у человека, который умеет слушать и прощать. Он положил передо мной лист бумаги с аккуратно выписанными словами на кириллице.

— Сегодня, ваше высочество, — сказал он по-немецки, — мы начнём с простого: «Отче наш».

Он медленно произнёс по-русски:

— О́тче наш, И́же еси́ на небесе́х…

Слова были тяжёлыми, чужими. Мне казалось, будто язык спотыкается о каждую букву. Я повторила тихо:

— О…тче наш… И…же еси…

Симеон не перебивал. Лишь, когда я вопросительно взглянула на него, кивнул:

— Хорошо. Сначала трудно, но со временем это станет для вас, как дыхание.

Я взглянула на матушку — та едва заметно нахмурилась. Она всегда хмурилась, когда я делала что-то слишком усердно «по-русски».

Симеон продолжал:

— Русский язык, ваше высочество, как и нашу веру, нужно принять сердцем. Нельзя просто выучить слова — нужно услышать их душой.

Я улыбнулась краешком губ:

— У нас в Цербсте говорили так же про латынь, отец.

— В любом языке слова, обращённые к Богу, всегда исходят из души. Но в русском языке и простая речь наполнена словами, которые помогут вам понять русскую душу, — ответил он тихо. — Потому что они рождены молитвой.

Я задержала дыхание. Он не просто учил меня буквам. Он учил меня говорить на их языке так, чтобы этот язык менял меня.

Симеон сложил руки на груди и тихо сказал:

— Вы скоро поймёте: русский язык — это не просто слова. Это ключ. Он откроет вам Россию. И её веру.

Я посмотрела на буквы, будто на что-то большее, чем просто знаки на бумаге. И впервые подумала: может быть, этот путь не только навязан мне, но и дан.

— Скажите ещё раз, — мягко попросил он.

— О́тче наш, И́же еси́ … — мой голос звучал уже гораздо увереннее, и я как будто впитывала слова кончиком языка и разливала их по всему телу. Это такое чудо?

…

Я проснулся утром ещё до восхода солнца.

И понял, что императором я быть не хочу.

— Точно? А может…? — я прям почувствовал, как Ника усмехается.

— Ну, нафиг! Я-то думал, что будут постоянные балы, красавицы… и хруст французской булки… А по протоколу даже пописать одному не сходить.

— Тебя так поразил дворцовый протокол?

— Да это же жесть какая-то! Ладно я, мужик здоровый! Но бедная девочка! Эти постоянные уроки, встречи, политес.

— Это пока она только готовится к крещению. Потом будет легче.

— Легче?!

Я хмыкнул, и пошёл в уборную.

Интрига вокруг юной принцессы закручивалась медленно, но туго.

И скоро в ход шли не только подкупленные дворцовые слуги, но и фрейлины государыни императрицы.

А как мне оградить Софию от потока лишней информации, которая полилась в неё от так называемого «ближнего круга», который сама императрица создала вокруг будущей жены наследника? Ведь эти великосветстские «леди» шуршали с принцессой языками вовсе не на пользу отечества, а в угоду тем кругам, кои они при дворе и представляли. И для кого это была проверка от императрицы, для меня, принцессы или этих самых «ледей», я пока так и не понял.

Екатерина Шепелева в свои двадцать четыре года была уже влиятельной фрейлиной при Елизавете Петровне. Её мать была няней императрицы, и порученную ей заботу о юной принцессе Софии молодая женщина восприняла, как преемственность поколений. Только воспитывать ей пришлось не ребёнка, а уже вполне сформировавшуюся молодую девушку, которая была отнюдь не готова, что с ней говорят, как с младенцем.

Поставленная к ней наставницей и наблюдателем старшая фрейлина Варвара Салтыкова, которая следила за нравственностью и «правильным» поведением при дворе, вскоре была вынуждена доложить Её Императорскому Величеству, что на роль вероятной спутницы принцессы в прогулках и беседах нужно выбрать кого помоложе. Уж больно Шепелева заигралась в старшую сестру.

В результате, уже через неделю на роль «приятельницы», обучающей Софию языку и придворному этикету, были назначены сразу две молодые фрейлины: Анна Нарышкина девятнадцати лет и Дарья Щербатова семнадцати лет.

Этим всё-таки было пока не до интриг. После того, как Шепелеву отстранили, Нарышкина и Щербатова рьяно взялись учить принцессу языку и правилам двора.

И я немного выдохнул.

Пора уже было отметить моё новое звание, а то господа-гвардейцы начинали уже как-то косо на меня посматривать.

…

Северный вечер быстро темнеет, и улицы Петербурга в марте похожи на чёрные каналы между скользкими снежными глыбами. На фонарях у Немецкой слободы коптил ворванный огонь. Мы с поручиками Корниловым и Рябцевым, командовавшими двумя моими плутонгами, сворачивали в боковую улочку.

— Ну, капитан, — протянул Корнилов, лукаво прищурившись. — Надеюсь, у немцев вино не такое, как у нас брага на извозчицком дворе?

— Поживём — увидим, — ответил я.

Отметить звание сперва полагалось в узком офицерском кругу, а уже потом можно будет и моим гвардейцам проставиться.

Здание питейного дома выделялось на фоне кривых, серых изб: двухэтажный каменный дом, за дверью которого пахло не только вином, но и чем-то мясным. Доска над входом с выцветшими буквами гласила: Zum Goldenen Anker — «К золотому якорю».

Внутри было тепло и шумно. Немецкая речь смешивалась с грубым русским, а смех с лязгом кружек. Столы длинные, общие, но чище, чем в любом кабаке на Сенной. За стойкой стоял хозяин — круглолицый бюргер в фартуке, с розовыми от пара щеками.

— Гутен абенд, герр капитан! — сразу обратился он ко мне, видимо, приметив гвардейский мундир. — Пиво? Сосиски? Рейнвейн?

— Всё сразу, герр хозяин. Сегодня у нас праздник, — сказал я, стягивая перчатки. — За капитана!

— За капитана! — рявкнули мои орлы, и даже немцы за соседним столом, не понимая, в чём дело, подняли кружки.

Пиво принесли быстро: янтарное, в пузатых кружках, прохладное. Корнилов с первым же глотком довольно зажмурился:

— А вот это я понимаю, господин капитан. Не то что наша казёнка.

Рябцов, смахнув пену с усов, кивнул на соседний стол, где несколько офицеров в прусских мундирах азартно спорили, что-то чертя углём прямо на столешнице.

— Глянь, хозяин, опять немцы карты режут да пари ставят.

Я усмехнулся.

— Они всегда чем-то увлечены. Нам бы тоже не лишне научиться.

Хозяин тем временем принёс тарелку с горячими колбасками, кислой капустой и чёрным хлебом. Не сосиски в тесте и не пельмени, но тоже простая еда. После дворцовой службы — самое то.

— Ну что, братцы, — сказал я, поднимая кружку. — За службу. За то, чтобы и дальше держались вместе.

Мы выпили. Шум в зале постепенно перестал быть чужим: немецкая речь звучала как музыка, пиво грело изнутри, и даже недавний лёд на улицах казался далеким.

Я поймал себя на мысли: вот оно — Петербургское братство. Вчерашний поручик, сегодняшний капитан, сидит с сослуживцами в немецком доме, поднимает кружку, а в углу гремят прусские офицеры.

— Капитан, — сказал Корнилов, подмигнув. — Надо почаще так собираться.

— Надо, — согласился я. — Но не слишком часто, чтобы жалованья хватило, — добавил я, и все засмеялись.

Третья кружка рейнвейна подействовала на всех не хуже сыворотки правды: язык стал развязывается, а границы между столиками размываться. За соседним столом уже не просто шумели, там оживлённо спорили. Один из немцев, худощавый, с длинным носом и медной застёжкой на кивере, встал, протянул кружку и почти официальным тоном произнёс, обращаясь напрямую ко мне по-немецки:

— Герр капитан, могу я вас спросить? Капитан Отто фон Гросс, Прусская гвардия. Мы тут беседуем о… дипломатии, скажем так.

Я кивнул и поднялся.

— Капитан Соколов, лейб-гвардия Её Императорского Величества. Рад знакомству, герр капитан.

Он жестом пригласил меня за их стол. Махнув успокоительно своим ребятам, я подсел к пруссакам.

— Вас интересует дипломатия? — спросил я, отпивая из кружки.

— О, несомненно. Особенно та, которая начинается в спальнях, — сказал один из его приятелей с жирной ухмылкой.

Отто сдержанно улыбнулся, но тут же посмотрел на меня, будто извиняясь.

— Мой друг имеет в виду разговор, который ходил ещё в Штетине. Простые сплетни, конечно.

— Какие же? — спросил я спокойно, но с внутренней настороженностью.

— Видите ли, — Отто повёл рукой. — Поговаривали, будто у княгини Иоганны, матери принцессы Софии, был… как бы это сказать по-русски… любовный интерес. К одному из наших капитанов.

— Глупости, — буркнул другой немец, бородатый, с голосом, как у контрабаса. — Это всё придворные сказочки. Да и какая разница теперь, раз её дочь идёт в русские княгини?

— Ну почему же, разница есть, — вмешался тот, что с жирной ухмылкой. — Если у матери скелеты в шкафу, то и дочь может быть… открыта к «переговорам».

Тишина за столом упала тяжёлая, как свинец.

Я поставил кружку, медленно и без резких движений.

— Герры офицеры. Я понимаю, что вино развязывает язык. Но в Петербурге лучше не говорить о русской княжне и её семье в таком тоне. Особенно в присутствии гвардейцев.

Ухмыльчивый немец фыркнул:

— Вы что, ревнуете, господин капитан? Или у вас с ней уже что-то есть?

Отто резко повернулся к нему:

— Удержи язык, Герхард.

Я поднялся.

— Господа. Я не желаю скандала. Но если кто-то повторит это в других стенах — не обижайтесь, если наш разговор продолжится иначе.

Пауза. Герхард было надулся, но Отто поднял руку.

— Прошу простить моего товарища. Он — плохой дипломат, но хороший артиллерист.

Я чуть кивнул.

— Пусть остаётся при пушках. Под их грохот можно говорить громко и без последствий.

Ситуация разрядилась. Я уже хотел уйти обратно к своим, как Отто вдруг сказал:

— По правде говоря, капитан… Я был в Штетине. И правда слышал эти слухи. Но знаете: у принцессы Софии — совсем другой характер. Она выглядит, как юная неопытная девочка, но на самом деле очень умна. И, думается мне, свадьба с принцем Петром — это лишь первая ступень в её восхождении.

Я посмотрел ему в глаза. Они были абсолютно трезвые.

Этот пруссак был явно не прост. И разговор этот со мной он тут тоже завёл не просто так.

— Ника!

— Отто фон Гросс, личный адъютант генерала Кристиана Августа Ангальт-Цербского. Формально находится в отпуске и в Петербург приехал, как частное лицо.

— Ещё один прусский шпион? Тогда зачем он меня предупреждает о Софии? Чтобы напугать или завербовать?

— Анализ речи: 87% искренности. Поведение и речь солдата, а не дипломата. Он не шпион. Предан своему князю. Скорее всего просто проверял вас на порядочность по отношению к слухам. Вероятность ловушки — незначительна.

Весь внутренний диалог продлился чуть меньше трёх секунд, пока мы смотрели друг другу в глаза. После чего я кивнул и произнёс:

— Герр капитан, мне нужно выйти ненадолго проветрится. Вы не составите мне компанию?

…

Глава 9

Питерский вечер тянулся густым холодом вдоль замерзших канав и деревянных тротуаров. Ледяной туман стелился от Невы, и редкие фонари коптили в пустоту.

Дверь “Якоря” с лязгом захлопнулась за моей спиной.

Мы с Отто вышли на крыльцо, и я огляделся по сторонам. Вокруг было пусто, ни прохожих, ни возниц. Лишь где-то недалеко раздавались чуть приглушённые расстоянием голоса из соседнего дома. Было слышно, что кто-то отчаянно спорил по-немецки.

Я повернулся к пруссаку и вопросительно посмотрел ему в глаза.

— Могу ли я ещё несколько минут у вас отнять? — спросил он на почти безупречном русском.

Я замер, внутренне сжавшись. У него было почти идеальное владение русским. Лишь построение фраз с глаголом на конце могло как-то выдать в нём немца.

— Вы же для этого и завели разговор со мной там? — Я кивнул в сторону двери в заведение. — Если разговор по делу, то я слушаю.

Он подошёл ближе.

— По делу. Но не политическому. И не от лица прусского двора. Лишь по личной просьбе моего господина и наставника, генерала-фельдмаршала Кристиана Августа.

Он достал из-под плаща тонкий свёрток — что-то вроде письма в двойном конверте, перевязанное ниткой.

— Это личное послание от него для дочери. Ни канцлер, ни король Фридрих его не видели.

Я не взял конверт сразу.

— Вы хотите, чтобы я стал посредником между князем и его дочерью? Или… шпионом при её окружении?

Он покачал головой.

— Нет. Я видел, как вы реагировали на грязные разговоры. Таких людей мой господин уважает. Он не доверяет ни своей супруге, ни её фаворитам. Но он верит в дочь. И надеется, что в её окружении найдутся достойные люди, которые помогут ей здесь в случае непредвиденных ситуаций.

Я молчал. Внутри завелась привычная сухая машинка сомнения.

— Я мог бы предложить вам деньги в обмен на вашу помощь. Но почти уверен, что вас, как человека чести, это может оскорбить.

Ника отозвалась мгновенно, тихим голосом у меня в голове:

— Бери деньги! Про честь потом поговоришь.

— И кто из нас жмот? Ты заметила, как он фразу построил. Теперь уже принять деньги будет для меня однозначно равноценно потери чести. Хитёр, пруссак! Может он тайный иезуит? Дай мне полное досье на этого Отто.

— Имя: Отто Густав фон Гросс. Возраст: 35 лет. Происхождение: младшая ветвь швабского рыцарского рода фон Гросс, без крупных земельных владений. Гражданство: Королевство Пруссия. Чин: Капитан, адъютант генерал-фельдмаршала Кристиана Августа Ангальт-Цербстского. Образование: Бывший студент университета Галле, факультет юриспруденции, позже военная академия в Берлине. Языки: немецкий, французский, латынь, хороший русский. Военный опыт: служил в Штетинском гарнизоне, участвовал в манёврах на границе с Польшей, награждён за дисциплину и подавление местных бунтов. Член ложи Minerva zu den drei Palmen.

— Масон?

— Да.

— Вот оно чё! Что ж ты мне сразу не сказала?

— В ложе он относительно недавно. Вступил вслед за своим князем. Сам не склонен к политическим авантюрам. Верен личностным привязкам. В данном случае — Кристиану Августу.

Я вздохнул и наконец взял конверт.

— Что в письме?

— Пожелание. Советы от любящего отца. Всего несколько строк. Если вы решите передать его Софии — хорошо. Если нет — сожгите. Но мой долг был исполнен. И ещё…

Он выпрямился.

— Лично от себя: если вы когда-нибудь решите, что вас слишком давят интриги двора, знайте — у вас есть собеседник по другую сторону.

— Почему мне доверяете?

Он слегка улыбнулся.

— Потому что, в отличие от всех остальных, вы не играете. Я наслышан про то, как вы отличились при путешествии принцессы в Россию. Вы просто её защищаете. И таких людей мало. Особенно при дворе.

Мы пожали руки — крепко, по-военному. Без церемоний.

Вернувшись в зал таверны, мы расселись каждый за своим столом.

Я сделал успокаивающий жест рукой своим парням и огляделся в поисках полового. Встретившись с ним глазами, сделал пальцами цифру три и указал на пустую кружку рядом с собой. И через минуту у нас на столе уже стояли три полные кружки с вином.

Я потрогал через камзол бумагу, спрятанную у себя на груди.

— Передашь?

— Стоит прочесть. И, если в письме нет ничего политического — передам. Она должна мне доверять.

— Сыграешь на любви отца и дочери?

— Ника, ну и шуточки у тебя! Я же эту тему ещё преподавал. Масонская идеология может усиливать интерес князя Ангальт-Цербского к будущей роли Софии как «женщины-государя», носителя разума и воли, что совпадает с либеральными взглядами части немецких лож. Возможно в этом и есть ответ на вопрос его интереса ко мне.

— То есть Кристиан Август спит и видит, как его дочь сядет на русский престол?

— Это ты мне вопрос задаёшь? Это вообще-то я у тебя должен спросить!

— Я не могу сказать, о чём он мечтает глубоко в душе!

— Но по внешним признакам…? — я мысленно даже приподнял вопросительно одну из бровей.

— Похоже на то, что ты прав! — Ника вроде как даже вздохнула, признавая мою правоту.

Я облегчённо выдохнул и приложился к кружке, когда в голове вновь раздался её тихий голос:

— Надо было всё-таки взять деньги!

…

Кабинет Разумовского был тёплым и пах вином и какими-то благовониями, в которых смутно угадывался аромат духов императрицы. Он сидел за столом, небрежно наброшенным офицерским кушаком поверх рубахи, и листал какую-то брошюру.

— Что, Николай Васильевич, не спится после повышения? Или по другому делу? — не поднимая глаз, спросил он, пригубив кофе из тонкой чашки.

— По делу, ваше высокопревосходительство. От вчерашнего разговора с пруссаками остался осадок.

Разумовский отложил книжицу, теперь смотрел внимательно.

— Слушаю.

— Были вчера в немецком питейном доме на Литейной. Один из прусских капитанов, Отто фон Гросс, попытался замять неловкий разговор, но его собутыльник, некто Герхард, позволил себе грубость в адрес княгини Иоганны и косвенно — княжны Софии. С намёком на старый любовный роман в Штетине.

Разумовский чуть сощурился.

— Старая история, о ней что-то давно шептали. Только теперь нам от этой грязи ни жарко, ни холодно. Главное, чтоб никто не начал её ворошить в Петербурге.

Я кивнул.

— Я погасил разговор, без скандала. Но, по правде, мне показалось, что они там не просто вином языки развязывают. Слишком уж внимательно приглядываются к нам. Говорят они вроде громко, без стеснения, а глазами водят, будто, и правда, на ссору набиваются.

Разумовский встал, подошёл к камину. Подбросил щепу. Заговорил, не глядя:

— Немцы, что служат у нас все разные. Половина из них честно хлеб зарабатывает, а другая на три канцелярии пишет: в Берлин, в Вену и к шведам, если платят. У всех свои интересы. Особенно теперь, когда София уже здесь.

Он обернулся, уже совсем в другом тоне:

— Фон Гросс — это же адъютант князя Ангальт-Цербского?

Я опять утвердительно кивнул.

— Считается, что он в отпуске. Формально, прибыл в Россию, как частное лицо.

— Не с посольством, а сам по себе, — Разумовский будто сам с собой вслух рассуждал. — То, что драки удалось избежать — это ты молодец. Ни к чему нам нынче скандалы такие с пруссаками. Но, вот, чего ему тут действительно надо — это хорошо бы выяснить. Вряд ли, чтобы просто с гвардейцами подраться он в Россию приехал. — Он усмехнулся собственной шутке. — Надо бы за этим фон Гроссом присмотреть. Где живёт, с кем говорит, с кем пьёт. Если шлёт письма, то кому передаёт? Значит, станешь ты ему приятелем добрым. Сможешь?

Говорить Разумовскому про послание, переданное Отто от отца для Софии, я, естественно, не собирался. Но то, что я с ним контактировал, нужно было обязательно озвучить. Поручики, конечно, у меня парни бравые и проверенные, но то, что они не стучат Разумовскому, я бы не поручился. Такой вот каламбур!

— Смогу, ваше высокопревосходительство! Но для такого плотного наблюдения и люди, и средства потребны. Да и служба у меня при дворе.

— Людей у Александра Ивановича Шувалова в Тайной канцелярии возьмёшь. Я сегодня его увижу и скажу. А деньги…

Он открыл выдвижной ящик стола и порылся там рукой.

— Вот.

Он поставил на стол увесистый кошель, больше похожий на двухкилограммовый пакет с мукой.

— Тут медью и серебром вполовину. На мелкие расходы. Но, смотри в оба, Соколов! — Разумовский навис над столом и пристально посмотрел мне в глаза. — Пруссаки народ хитрый. Могут и сами попытаться из тебя шпиона своего сделать.

— Так, ваше высокопревосходительство, может того… согласиться?

— Сдурел? — Фаворит императрицы натурально завис раскрыв рот. — Ты чего говоришь-то такое?

— Так планы их проще выведать, ежели они и скрывать их от своего шпиона не будут. Да и нужную информацию им можно будет тоже правильно доносить. Нужную для вас информацию, ваше высокопревосходительство!

Разумовский упал в кресло и уставился на меня, как на врага народа. Но буквально через полминуты лицо у него разгладилось, и он усмехнулся.

— Ловок ты, Соколов! Ишь, чего удумал. Поддельным шпионом быть? Умно!

— Рад стараться, ваше высокопревосходительство! — я вытянулся смирно, преданно пожирая глазами высокое начальство. — Я так понял, вы же сами именно это имели ввиду с самого начала?

Смачный засос от меня в оба полужопия Разумовскому был необходим, дабы меня самого сильно умным не считали. В эти игры я давно играть научился.

— Молодец, что сразу понимаешь, что от тебя нужно! На, вот…

На стол лёг второй кошель. У него там сейф что ли?

— Из казначейства недавно привезли ему мзду. Воруют они потихоньку, в тайне от императрицы разумеется. — Ника озвучила у меня в голове ответ на невысказанный мною вслух вопрос.

— О как! Я, стало быть, из его личного кармана честно наворованные деньги для нужд отечества буду тратить? Ирония судьбы!

— Благодарю, ваше высокопревосходительство! — Я принял второй кошель и изобразил преданный поклон.

— Ступай. И на доклад ко мне сразу, как будет, что доложить.

— Так точно!

Я чётко развернулся и вышел из кабинета.

…

Информация о казнокрадстве при дворе внезапно натолкнула меня на идею, которая почему-то раньше даже не приходила мне в голову. Пройтись что ли по ворам? Пограбить честно награбленное?

Не у одного Разумовского мошну потрясти можно ведь. Только, как это всё так обставить, чтобы и отношения мне с этими великосветскими ворами не испортить, и при этом самому в убытке не остаться. Нужно было срочно придумать триста способов относительно честного отъёма денег у казнокрадов российских. А может и не только российских.

— Ника! А почему в перечне способов заработка денег ты забыла мне рассказать об экспроприации экспроприаторов?

— Это слишком просто и банально.

— Ты издеваешься? Что в этом банального? К каждому казнокраду ведь свой подход нужен. Это же так интересно!

Потом я задумался немного о другом. И меня вдруг осенило.

— Ника! А ты ведь знаешь, где у них заначки прикопаны?

— Так и знала, что до этого дойдёт. Будешь воровать?

— Воровать ворованное — дело благое! А потому, естественно, буду! Нафига мне какой-то бизнес тут затевать, если можно всё сделать проще и безопаснее, и деньги добыть быстрее.

Молчание Ники меня слегка насторожило.

— В чём дело? Или ты против?

— Я не могу быть против.

— И всё-таки, ты какая-то странная! В чём подвох?

— Как будешь оправдываться, когда до императрицы дойдёт информация о твоих денежных тратах сверх того, о чём ей доложит тот же Разумовский?

— А как Разумовский с товарищами оправдывается?

— У них имения есть. Сколько они там тратят — никто не проследит. А ты в квартирке живёшь. Всё на виду. Особо и не пошикуешь. И отцу в поместье не послать — узнают.

— Блин!

Ника была стопроцентно права. Светиться так сразу сейчас мне было нельзя. Я пока в самом начале пути, а обвинения в шпионаже или казнокрадстве от «доброжелателей» мне точно ни к чему.

Значит надо быть кристально честным в глазах императрицы и Разумовского. И Шувалова, который Александр, надо бы ещё в этом не разубеждать. А, следовательно, надо делать всё очень аккуратно.

— Надо было у Елизаветы Петровны вместо той табакерки попросить поместье. Всё-таки я может и не подвиг совершил, но что-то героическое в моём поступке точно было. Зря я что ли собой рисковал, защищая принцессу?

— Жмот!

— Я? Это императрица пожадничала…

— На всех в России поместьев не хватит, если каждому, кто ранение на службе получил, по поместью выдавать.

— Ну… так-то да… — я встряхнул головой, развеивая сладкие мысли о богатой жизни. — Ладно! Будет ещё у меня и поместье и дворец в столице. Мы, как в том старом анекдоте, торопиться сильно не будем, а спустимся медленно, но зато возьмём не пару тёлок, а всё стадо…

Потом вздохнул и добавил:

— Но воровать у воров можно уже и сейчас! Чего зря время-то терять? Мы аккуратненько! И тратить будем только в самом крайнем случае. Лучше, чтобы серебро было уже у меня, чем потом метаться в поисках, когда приспичит. Так?

— Так. — Ника будто тяжко вздохнула, смиряясь с моими доводами. — Кого первого?

— Огласи-ка весь список, пожалуйста! — И я мысленно потёр ладошки.

…

Вечером того же дня, когда я вернулся домой, в дверь постучали.

Степан открыл и потом позвал меня. На пороге стоял молодой человек лет двадцати пяти, с тонкими чертами и ледяными глазами. Одет скромно, по-купечески, но в его движениях угадывалась выправка. Когда я вышел вперёд, он даже не представился.

— К капитану Соколову!

Я кивнул. Он передал мне тонкий запечатанный конверт и исчез прежде, чем я успел предложить чаю.

В конверте был список имён. Люди, о которых Бестужев хотел знать, кто из них попытается войти в ближний круг принцессы Софии.

Сверху записка:

"Любое действие от сих лиц в сторону известной нам особы подлежит немедленному докладу."

Я уселся за стол, вытянул ноги, отхлебнул липового чая.

— Бестужев играет в шпионов даже внутри России? Эти записочки, иносказания, тайные задания? Сюр какой-то! Будто кто-то книжку пишет, и придумать чего-то поумнее не может. Ника? А может я просто сейчас в очень плохом сериале каком-нибудь? Уж больно всё это выглядит как-то… по-детски что ли. А ещё все эти бумажные переписки! Это же такие улики, за которые на дыбе все висеть будут не долго, но мучительно. Неужели они все этого не понимают? Или они все эти письма сразу сжигают после прочтения? А пепел суют в бокал с шампанским и залпом… ух? Чтобы следов не оставлять!

— Ну, тут нет никаких мессенджеров с закрытым кодированием и исчезающими сообщениями. Выкручиваются, как могут! Скажите спасибо, что не голубиной почтой… Хотя она тут тоже весьма эффективна. Тут даже телеграф ещё не придумали. Привыкай.

— Ладно. А где мои деньги?

— Какие деньги?

— Ну, если я тайный агент, то почему у меня тут в квартире давно мышь повесилась? Мне разве не должны платить, как Джеймсу Бонду? Где мой «Астон Мартин» и вертолёт?

— Может, нищета — это ключевое качество здешних лейб-гвардейцев? И тебе действительно опасно выходить из этого образа, чтобы про тебя никто ничего не мог подумать эдакого?

— Так и так все вокруг судачат о том, что я человек Бестужева! Такой себе «секрет Полишинеля»! Чего уж прятаться?

— Одно дело — подозревать и сплетничать, а другое дело — точно знать. Можно сказать, что тебя пока ещё не спалили, но подозревают. Главное — не колоться!

— Ника? А почему я попал в тело нищего гвардейца, а не в какого-нибудь молодого царевича Петра третьего? Куда бы всё проще было!

— Отец! Это ты, похоже, в своё время перечитал литературы про попаданцев в русских царей? К сожалению, это так не работает. Матрица сознания поручика Соколова была идеально синхронизирована по квантовым частотам в континууме с твоей матрицей в момент смерти.

— Да помню я про это всё. Просто гундю по-старчески. Извини.

— Принято. Эпизод стариковского гундения можно считать завершённым? Работаем дальше?

— Давай тогда начни с текущего анализа по Бестужеву, а потом и по остальным персонажам из этого списка. Может поймём, чем они так вице-канцлеру интересны! — вздохнул я.

Я уселся за стол и принялся ужинать. Ел я с аппетитом и много. За целый день набегался, теперь вот калории возмещал. А вкусно всё-таки готовит Прасковья. Пельмешки ей сегодня особенно удались. И я потянулся за очередной ложкой со сметаной.

А Ника между тем продолжала загружать меня данными.

— Текущий анализ по Бестужеву:

Бестужев (ныне вице-канцлер) ранее выступал за брак Петра с саксонской принцессой Марианной, чтобы усилить союз с Австрией. Но Фридрих II Прусский пролоббировал кандидатуру Софии Ангальт-Цербстской, потому что её отец не абы кто, а прусский генерал, а мать Иоганна Елизавета — родственница самого Фридриха.

Бестужев не мог открыто воспротивиться её кандидатуре, ведь императрица Елизавета Петровна уже склонялась к этому варианту под давлением Пруссии. Другие невесты, саксонка и французская принцесса, были отвергнуты Елизаветой из-за политических рисков.

Бестужев наверняка знает, что мамаша нашей принцессы, Иоганна Елизавета, однозначно, агент Фридриха II. Но, по косвенным данным, скорее всего хочет как-то попытаться манипулировать ею. И, возможно, он всё ещё надеется, что, оказавшись в России, София отстранится от матери и попадёт под его влияние. Именно этим я могу объяснить такое пристальное внимание к тебе. Ему очень нужен ты, как человек, уже обративший на себя внимание принцессы и максимально приближенный к ней по службе!

Я запил очередную дюжину пельменей кружкой душистого чая с мятой и откинулся на спинку стула.

— Бестужев точно не идиот, который верит в сказки и выдаёт желаемое за действительное. Идиотов в вице-канцлеры берут не часто! Скорее всего, у него просто нет иного выхода, как попытаться завербовать Софию в свой лагерь?

— И, возможно, это ему в какой-то степени удастся. Не забывай, что в рамках основной исторической линии Бестужеву пятнадцатого июля присвоят чин канцлера Российской империи. А это уже почти через четыре месяца.

— То есть я могу как посодействовать этому, так и попытаться что-то поменять?

— Вполне.

— А зачем мне менять, если иметь покровителем канцлера лучше, чем вице-канцлера? Ведь можно же представить дело так, что в его возвышении я активно поучаствую. Да так, чтобы Бестужев это оценил и был мне обязан.

— Предлагаешь раскрыть политический заговор, и Бестужеву поднести на блюдечке?

— А есть сейчас подходящие заговоры?

— Полно. Тебе весь список озвучить?

— Давай парочку самых-самых.

— Французская партия с Шетарди и Лестоком. Прусская партия с Брюммером и Иоганной Елизаветой. Оба дела позволят Бестужеву быстро получить чин канцлера.

— Брюммер есть в списке Бестужева. Это кто?

— Отто Фридрих фон Брюммер — воспитатель великого князя Петра Фёдоровича, уроженец Голштинии. Он уже находился под подозрением в продвижении интересов Голштинии и Пруссии, но формальных обвинений не было.

— Учитель царевича из Голштинии? Да как он мог продвигать интересы Голштинии и Пруссии? Это же нонсенс! Кто бы мог подумать?

— Ну, тут как бы правовое государство! Не пойман — не вор! А его пока не поймали.

— А как поймать, если он капает на мозг молодому Петру третьему явно не в присутствии кучи тайных агентов?

— Берём его?

— А Лестока я помню. Хотя и не уверен, что то, что я в кино видел, совпадает с реальностью. Вон, Бестужев с Разумовским тоже совсем не похожи на киношных.

— Зато Елизавета Петровна…

— Это да. Ну тут нашим режиссёрам трудно было не попасть в образ. Императрица всё-таки…

— Сеанс ностальгии по кинематографу завершён? Кого будешь брать в разработку первым?

— Погоди. А де Брильи тут нету? Ланфрен-Ланфра-Лан-Та-Ти-Та…

— Нету.

— Ну и ладно! Берём пруссаков в оборот. Отто уже небось заждался, когда я ему ответ от Софии для папеньки передам. Кстати, ту тайнопись, которую князь в родительском письме применил, он точно для Софии предназначал, а не для маменьки ейной?

— Точно. Князь с Иоганной давно на ножах. Уж больно кобылка блудливая. Это цитата, если что.

— Не проста девочка-то наша, и правда. Уже и тайнописью владеет и личиком играет, как во МХАТе.

— Вероятность, что тот первый неудавшийся убийца был результатом игры её отца, повысилась до шестидесяти восьми процентов. А то, что она была в курсе — сорок шесть процентов.

— И ведь, как сыграла? Очень талантливая и способная.

— Завтра письмо ответное передаст. Читать будешь?

— Естественно!

— Фу! Читать чужие письма!

— Очень смешно!

— Хи-хи!

— Итого: берём в разработку Брюммера. Отто подключим и всю их прусскую диаспору нагнём. А теперь я спать!

В животе была приятная тяжесть после сытного ужина. Я улёгся на кровать и блаженно вытянул гудящие ноги. Это ж сколько я в день шагов делаю? Я посмотрел на левое запястье и опустил руку вдоль тела. Привычного фитнес-браслета на мне не было. Есть всё-таки в этой новой жизни какие-то недостатки. Но, слава Богу, что не критичные…

…

После обеда у принцессы был запланирован урок по православию, и я, проверяя с утра караулы, для протокола осмотрел покои принцессы, на предмет нарушения периметра охраны. Окна и двери в комнатах были целыми.

Иоганна мне натянуто улыбалась и делала вид, что поправляет парик. В её глазах, наверняка, это выглядело ужасно кокетливо и сексапильно. Но, глядя на моё невозмутимое лицо, она постепенно сдулась и перестала кривляться.

А сидящая в кресле с книгой София лишь усмехнулась этому спектаклю. Похоже, её мамаша частенько практиковала при ней подобного рода методы воздействия на мужчин, и принцесса уже привыкла.

Когда Иоганна вышла буквально на пять минут в уборную, а фрау Брахт отвернулась к окну, я повернулся к Софии, увидев краем глаза движение её руки.

Видимо, после того, как София получила от меня со всеми предосторожностями письмо от её папеньки, она окончательно уверилась в том, что может мне доверять. На это и был расчёт.

Ответное письмо для отца София успела мне передать так же без лишних глаз. На лице юной интриганки при этом не отразилось даже тени смущения и неловкости. Она лишь слегка улыбнулась мне уголком губ и медленно прикрыла глаза. Играть в шпионов ей явно доставляло удовольствие.

...

Я официально по протоколу поклонился и вышел в двери.

— Вероятность того, что она знала про несостоявшегося убийцу заранее, повысилась до пятидесяти процентов, — озвучила Ника у меня в голове.

— Странно, что ты ещё не знаешь этого на все сто процентов!

— По косвенным данным, исходя из её мимики и реакции на стресс, я бы дала и стопроцентную вероятность. Но, если рассматривать более глубоко её психотип и получаемые теперь новые данные, она скорее раньше просто догадывалась о роли отца в том спектакле. А теперь, после получения этого письма, она ещё более укрепилась в этой уверенности.

— И, как я понимаю, она нисколько не осуждает отца, что он пожертвовал своим человеком только за тем, чтобы выявить среди небольшой группы гвардейцев тех, кто готов будет защитить его дочь?

— Цель была скорее всего в другом.

— О как? И в чём же?

— Скорее всего, ему нужно было заставить Иоганну бояться. Чтобы напомнить ей, что даже в России он сможет её достать.

— Какие высокие отношения между любящими супругами!

Я на секунду задумался, складывая в голове новые данные.

— Погоди! Поэтому и Отто здесь в Петербурге? Чтобы следить в первую очередь за Иоганной?

— Да, но не только. Про его желание быть полезным в охране Софии он не врал. Это вполне укладывается в его стремление услужить своему князю.

Вечером надо будет, наконец-то, устроить нам встречу. Письмо же надо передать. Чем не повод выпить!

Я тяжело вздохнул.

Опять пить!

…

Глава 10

В узкой лестничной галерее Летнего дворца пахло нагретым деревом и ладаном. Я ожидал увидеть пышную придворную церемонию шествия на молебен, но оказалось, что всё устроено по-домашнему.

Маленькая домовая церковь во имя святого Илии была освещена мягким утренним светом. Золотые резные рамы икон, вбитые в белёные стены, казались особенно яркими на фоне простоты обстановки.

Спиной к двери и лицом к небольшому алтарю стояла принцесса София. Платье из бледно-голубого шёлка, скромная кружевная накидка. Сама невинность. Рядом, чуть сзади, стояла её мать Иоганна Елизавета, холодно улыбаясь, будто отстранённо наблюдая за тем, что вот-вот произойдёт. Контраст между матерью и дочерью на фоне церковного убранства был разителен. И в кого только София такая вышла? Точно не в мать!

Перед ними стоял архимандрит Симеон. Человек высокий, сухоплечий, с худым лицом и глазами, в которых светилась не просто книжная учёность, а спокойная уверенность того, кто видел и пережил немало. Старик был реально мудр.

— Ваше высочество, — сказал он негромко по-русски, медленно выговаривая слова. — Сегодня мы начнём с самого главного. Я расскажу вам о том, что мы называем Символом веры. Это не просто слова, не просто учение — это сама суть того, во что верит каждый православный христианин.

Принцесса чуть наклонила голову.

— Я слушаю, отче, — ответила она на неплохом, но ещё заметно чужом русском языке. Сразу видно, что уроки русского не прошли для неё даром.

Я стоял у стены, стараясь быть тенью. Формально мне здесь делать было нечего, я должен был довести принцессу и остаться за дверями. Всё-таки молебен и урок по православию был предназначен исключительно для Софии. И внутри домовой церкви в Летнем дворце принцессе точно ничего не угрожало. Но ещё утром она лично обратилась ко мне, попросив сопровождать её «для спокойствия духа».

Честно говоря, не ожидал. Быть охраной в такой обстановке — значит слышать каждое слово, которое в иных обстоятельствах останется за замкнутыми дверями.

Но Разумовский, выслушав моё смущённое донесение, только усмехнулся:

— Если она сама просит, то не спорь. Всё может пригодиться. Я в Симеоне не сомневаюсь, но и ты там присмотри. Особенно, как мамаша её будет себя вести.

И теперь я крутил головой от принцессы к Иоганне и обратно. А Ника фиксировала мельчайшие нюансы их мимики и слов.

Симеон заговорил снова:

— Мы исповедуем единого Бога в Троице — Отца, Сына и Святого Духа. Для вас, воспитанной в лютеранской традиции, многое может быть знакомо, но мы иначе говорим о Церкви, о её святости и о том, что значит быть её частью.

Он говорил медленно, словно расставляя акценты в каждой фразе, не столько наставляя, сколько приглашая к разговору.

София задумчиво перебирала ленту на книге.

— Вы скажете мне, — произнесла она тихо, — почему столько различий между вашей и нашей верой? Неужели истина такая разная?

Архимандрит слегка улыбнулся:

— Истина одна. Но путь к ней для каждого народа и каждого сердца особенный. Россия зовёт вас стать её дочерью. И если вы согласились на это, то это значит, что вам нужно будет пройти наш путь к истине до конца.

Слова его прозвучали мягко, но отчётливо.

Сбоку Иоганна Елизавета резко вдохнула, словно хотела что-то возразить, но тут же подавила порыв. Улыбка на её лице стала напряжённой, натянутой. Похоже, русский она тоже уже неплохо подучила.

София же кивнула, потом неожиданно посмотрела на меня и сказала, старательно выговаривая по-русски:

— Капитан Соколов, вы ведь русский. Скажите, что для вас эти слова?

Я замер. Что ответить? Оказалось, что этот урок обращён и ко мне. И Ника предательски молчит. Видимо вопрос веры всё-таки придётся мне решать самому.

— Это не просто слова, ваше высочество, — сказал я, стараясь держать голос ровным. — Это как присяга. Её дают не для того, чтобы понять умом, а чтобы жить ей.

Симеон кивнул одобрительно:

— Верно сказано.

София слегка кивнула каким-то своим мыслям и снова повернулась к Симеону.

— Тогда продолжим, отче, — тихо сказала она.

В этот момент я понял, что для неё это не простая формальность. Её выбор будет сделан не под давлением матери или отца, а осознанно. Девчонка и правда очень умна.

— Вероятность того, что она знала про несостоявшегося убийцу заранее, повысилась до пятидесяти двух процентов, — тихо прозвучало у меня в голове.

А я уже по-новому посмотрел на будущую Екатерину Великую.

…

В караулке меня уже ждал вестовой с посланием от Александра Ивановича Шувалова. И в облике вестового я вдруг узнал моего нового закадычного друга Епифанцева.

— Выше высокоблагородие! Прислан в ваше распоряжение.

— Роман Арсеньевич! Сердечно рад видеть! Пойдёмте пройдёмся. Погода-то нынче какая! Солнышко так и припекает. Весна!

Епифанцев почему-то скорчился при упоминании его имени и отчества.

Отойдя в сторону дворцового парка с полсотни шагов, я уже готов был приступить к разговору по душам, когда он заговорил первым.

— Николай Васильевич, позвольте обратиться к вам с нижайшей просьбой.

Я удивлённо кивнул. Что ещё за просьбы такие?

— Зовите меня Борис Петрович. Так, знаете ли, привычнее мне. Да и люди меня под таким именем знают.

Конспиратор, блин.

— Как изволите, милейший Борис Петрович.

Он тут же расплылся в улыбке. Как мало надо человеку для счастья!

— Александр Иванович изволил приказать передать в ваше полное распоряжение мою тройку соглядатаев. Вот только задачу не уточнил. Сказал, что вы и поставите.

— Тут вот какое дело, Борис Петрович, — я опять назвал его по фальшивому имени. Пусть человек порадуется, если ему так приятнее. — При дворе, как вы наверняка знаете, существует некая прусская партия, коя при посредничестве неких персон может оказывать негативное влияние на отдельных лиц рядом с императрицей. Что для отечества может быть весьма пагубно. Вы меня понимаете?

Епифанцев выпучил глаза, раскрыл рот и мелко закивал головой. Сказанное мной вот так вот запросто, могло уже сейчас отправить его или в застенки тайной канцелярии, или возвысить за раскрытие заговора.

— И мне, как лицу особо приближённому, доверена тайная миссия по раскрытию и предотвращению. И вас, уважаемый Борис Петрович, я рад поздравить с тем, что вы так же теперь оказались приближены и удостоены.

Тайный агент краснел и бледнел попеременно, видимо осмысливая услышанное. После чего вытянулся во фрунт и прохрипел:

— Служу отечеству!

Я мысленно усмехнулся и представил, как я ему говорю: «Не бойтесь! Я дам вам парабеллум!»

— У него и так почти инсульт сейчас случится. Ты бы сбавил обороты. — Ника тоже тихо посмеивалась.

— Так вот, сегодня вечером у меня будет встреча с одним прусским офицером. Мне нужно, чтобы вы проследили за ним и его приятелями. Не мне вас учить!

Епифанцев преобразился почти мгновенно.

Из ошарашенного и удивлённого внезапно обрушившемся на него приобщением к дворцовым тайнам, он превратился в бездушный механизм по выполнению поставленной задачи. И в этом он точно был хорош.

…

Я ехал в сторону дома на извозчике и просчитывал варианты на вечернюю встречу с Отто. Я уже получил от него в ответ на свою записку с подтверждение готовности к встрече сегодня там же.

— Ника! Пора уже и свою агентуру делать. Давай досье на парня!

В голове на миг воцарилась тишина, как будто система загрузила новый запрос. Потом голос Ники вернулся. Деловой и с привычным оттенком иронии:

— Дмитрий Львович Прокопов. Двенадцать лет. Уроженец Васильевского острова. Сын Льва Прокопова, бывшего матроса Балтийского флота, погибшего три года назад при шторме. Мать — Пелагея Ивановна, прачка в доме купца Баталова. Семья бедная, но честная. Сам Митька грамотен на уровне начальной школы: читает по складам, пишет печатными буквами, считает до тысячи. С девяти лет подрабатывает разносчиком и мальчишкой на побегушках у лавочников.

— Связи с ворами? — перебил я.

— Нет. В драках участвует часто, но в основном за своих, за младших или за девчонок с улицы. Репутация среди своих — «правильный парень». Единственное замечание, это излишне любопытен, лезет туда, куда не просят. Но это скорее плюс для твоих задач, чем минус.

Я невольно усмехнулся.

— Значит, воровать не тянет, но нос в чужие дела сунет при случае. Почти идеальный материал для преданного слуги.

— У него ярко выраженная привязанность к тем, кто проявляет уважение. Если дашь ему шанс и будешь держать слово, он в лепёшку расшибётся, но не предаст.

Я посмотрел в сторону, где за углом мелькнула его худощавая фигура, и кивнул сам себе.

— Митька!

— Тут я, ваше высокоблагородие!

Парню явно нравилось выпендриваться перед товарищами, что его высокоблагородие капитан лейб-гвардии знает его по имени.

— Разговор есть. Зайди. — И я махнул ему рукой на парадный вход в дом.

Митька заозирался вокруг, явно выискивая подвох. Но стоящий невдалеке дворник смотрел на него хоть и строго, но одобрительно. Раз сам господин капитан его пригласил, препятствия чинить не будет.

— Проходи. — Я отодвинул в прихожей удивлённого Степана и показал рукой ошарашенному парню, куда ему следует проходить. — Прасковья, у нас гость. Чаю нам.

…

Около семи вечера я пришёл в «К золотому якорю» на встречу в прусским капитаном. В зале трактира было многолюдно и под низким потолком висели тяжёлые клубы табачного дыма. Дымили тут почти все. В прошлый раз я как-то не сильно обратил на это внимание, но сегодня я пытался разглядеть в этом смраде при скудном освещении знакомое лицо адъютанта князя. И не разглядел. Ну и хорошо, есть время поесть.

— Герр капитан! Вам как обычно?

С каких это пор я тут стал завсегдатаем, которому уже можно подавать «как обычно», я сразу и не понял. А потом до меня дошло, что «обычно» было в смысле не именно, как для меня, а как для всех. Сосиски с капустой и пивом.

Я молча кивнул, и половой проводил меня до единственного свободного столика в этом бедламе.

На меня посматривали пьяными глазами местные алкаши, но в дыму трудно было рассмотреть, насколько их намерения были для меня опасными. Скорее просто присматривались, не угостит ли молодой капитан их чем-нибудь горячительным за свой счёт.

В прошлый раз трёх офицеров-гвардейцев здесь как будто и не замечали. А одиночка всё-таки привлёк лишнее внимание. Ну, я чего-то похожего и ожидал.

Вряд ли пруссаки из партии папаши нашей юной принцессы прибыли в Россию в гордом одиночестве. Ника ещё в прошлый раз выявила среди посетителей этого злачного места несколько групп иностранцев, которые явно не относились к приятелям Отто и при этом старались незаметно за ними наблюдать.

У них тут прям слёт юных шпионов какой-то! Причём скорее всего и от Фридриха, и от Марии Терезии. И даже возможно и от Карла седьмого, и Августа третьего. Бавария и Саксония тоже активно участвовали в Войне за австрийское наследство. Но симпатии России к Австрии сильно всех выбешивали, и это метание требовало найти какое-то уже окончательное решение в преддверии Второй Силезской войны.

В этом году после провала в Центральной Европе и Богемии Людовик пятнадцатый будет давить на ослаблении Австрии через захват её богатых нидерландских владений. А значит и французские агенты тут тоже скорее всего сильно активничают.

Весь этот исторический экскурс по местной расстановке сил и интересах иностранных держав в России я получил от Ники вчера перед сном. Что не сильно меня убаюкало, и я ещё потом с полчаса ворочался, расставляя в голове полученную информацию. Играть с таком гадюшнике собственную игру было сложно, но крайне интересно.

У Ники после анализа моего влияния на исторические процессы появилась интересная идея, что, скорее всего, меня тут и попытаются сделать крайним. Уж больно удобная я получаюсь теперь фигура для иностранного влияния. Лицо приближённое к императрице, Разумовскому и принцессе. А если кто-то ещё и слухи про участие в моей карьере Бестужева приплюсует — то я вообще завидный жених. А раз Алексей Григорьевич выдал мне карт-бланш на роль двойного агента, то тут уже, сам Бог велел, и в тройного, и в четверного поиграть. И деньги на подкуп такой важной персоны, как я, у агентов наверняка с собой имелись. И именно они и были первыми в том списке Ники на экспроприацию.

Поэтому я и пришёл сюда на час раньше оговоренного с Отто фон Гроссом времени.

А на ловца и зверь бежит.

Через пять минут медленного пережёвывания мною пережаренных свиных сосисок, к моему столику наконец-то подсел какой-то мужик в пышном парике.

— А не угостит ли герр капитан…

— Не угостит. Пшёл вон!

А что? «Я не такая!» Меня ещё и поуламывать придётся! И то, не факт, что соглашусь.

— Может аукцион сделаем? «А вот, кому честь русского офицера! Походи-налетай, сто рублей не предлагай!» Меньше, чем за тыщу, не давайся! У французов денег много! — Ника как обычно помогала ценными советами.

— Сам знаю! Не для того моя ягодка росла, чтобы всякие тут за дёшево меня покупали!

— Прошу прощения, герр капитан, вы меня не так поняли. — Мужик как-то сразу подобрался и посерьёзнел. — Я хотел сам вас угостить. Меня зовут …

— Жан-Луи Фавье. Доверенное лицо маркиза де ла Шетарди. — Я посмотрел в резко побледневшее лицо собеседника. — Не утруждайтесь, милейший. Ваш русский весьма хорош, чтобы понять меня в первого раза. Идите вон!

Надо было слегка обострить, чтобы дать ему понять, что разговаривать мы будем на моих условиях.

— Но… — он забегал глазками по сторонам, в поисках угрозы, которую явно почувствовал после того, как я его так легко идентифицировал. — Николай Васильевич! У меня есть для вас взаимовыгодное предложение.

Я потянулся за кружкой. Пиво тут было, действительно, не плохое.

В зависшей за столиком паузе я сделал три больших глотка и, поставив кружку на стол, вытер тыльной стороной ладони остатки пены с губ.

После чего вопросительно посмотрел на бледного француза. И в глазах моих явно читалось на любом известном ему языке: «Ты ещё тут?».

— Раз уж вам известно о моей скромной персоне, то может быть вы всё же позволите уделить мне пять минут для приватного разговора?

Я опять тяжко вздохнул, отыгрывая раздражение до конца. И как будто бы даже почувствовал, что Ника мне мысленно поаплодировала.

— Взаимовыгодное, говорите? Ну, давайте послушаю, насколько оно выгодное для меня. И поторопитесь, у меня тут ещё несколько встреч на сегодня назначены.

В общем трактирном гомоне мы особо не опасались, что нашу речь могут подслушать, учитывая то, что столик был небольшой, и за ним сидели только мы вдвоём.

…

— Для французов это действительно копейки. Так что, не мелочись. Им деваться некуда. Лесток к принцессе хода не имеет. Ни она, ни её мамаша для них не доступны.

— Три тысячи рублей? — у Фавье натурально отвисла челюсть от услышанной суммы.

— Думаете мало? — Я задумчиво посмотрел на дно кружки и пощёлкал пальцами. Как половой в таком шуме умудрялся ловить пожелания гостей, я не знаю. Но вскоре на месте пустой кружки передо мной уже стояла полная. Французу я выпить не предлагал. Сам себе закажет.

— Это немыслимо! Вы, верно, шутите?

— Давайте я подведу итог вашему предложению. Мне нужно будет регулярно скрытно обеспечивать обмен корреспонденцией между вами и княгиней Ангальт-Цербской, которая сейчас находится в изоляции вместе со своей дочерью при дворе Её Императорского Величества. То есть, я должен пойти на нарушение присяги, предать отечество и доверие государыни-императрицы… ради чего? Ради жалких ста рублей? Вы сами, верно, шутите? Или надо мной издеваетесь? Я что, по-вашему, простой курьер? Я капитан лейб-гвардии Её Величества! Я личным приказом назначен ответственным за охрану её высочества и княгини! — Потом я слегка понизил голос и, глядя ему прямо в глаза, ещё раз твёрдо произнёс: — Три тысячи рублей сейчас и по двести рублей каждый месяц. И ни копейкой меньше!

Хотел ещё добавить, что «за дешевле родину я не продам, и торг здесь не уместен», но решил, что пафоса и так уже достаточно. Француз и так вон уже ртом воздух хватает.

— Подкупить моих гвардейцев у вас всё равно не получится. Так что соглашайтесь, Жан-Луи. — Я уже даже как-то по-дружески похлопал его по плечу, принимая его правила игры. — Сущие мелочи, ради возможности влиять на будущую жену русского императора! Даже спорить не о чем!

Фавье был явно шокирован и моей откровенностью, и прямотой при обосновании указанной мной гигантской для взятки суммы. С другой стороны… Сколько времени и усилий он может потратить на обходной манёвр. А сейчас именно то время, которое им упускать никак нельзя. Юную принцессу могут сыграть и без них. Вон их тут сколько, и все готовы будут сунуть этому русскому сколько попросит.

Вся эта пантомима почти дословно отразилась у него на лице, и француз наконец-то кивнул головой.

— Мне нужно отлучиться за необходимым. Мы можем встретиться здесь завтра?

— Конечно, дорогой Фавье! — Я уже улыбался вполне искренне. — Завтра в семь вечера я буду тут ужинать. Буду рад вас видеть! — Я опять хлопнул его по плечу, от чего он заметно вздрогнул.

— Деньги отдашь Разумовскому? — Ника будто и не спрашивала, а утверждала.

— С чего бы? Честно заработанные нелёгким шпионским трудом! Хотя ты права, ему надо будет доложиться и какую-то часть отстегнуть. Вот и посмотрим, насколько его светлость щедрый. Если вдруг не настолько, то ты его в списочке том тогда повыше слегка переставишь. И мы тогда заглянем к нему в закрома сразу после Лестока.

…

Через двадцать минут после ухода француза в таверну наконец-то вошёл Отто фон Гросс. Я скорее услышал, чем увидел его. После приветственных криков на немецком из табачного марева к моему столу подошёл пруссак.

— Герр Соколов!

— Присаживайтесь Отто, я уже вас заждался.

— В записке стояло восемь вечера. Или я что-то напутал?

— Всё верно. Ваша немецкая пунктуальность вас не подвела. Просто я пришёл немного раньше. Присаживайтесь!

Пруссак сел за мой столик, и по взмаху его руки перед ним на стол поставили сразу две кружки с пивом. Одну он протянул мне.

— Благодарю, у меня уже скоро из ушей польётся.

Он дружески улыбнулся, но глаза оставались напряжёнными.

Минут через пять после того, как он неторопливо осушил первую кружку, я решил больше не томить его ожиданием.

— Расслабьтесь, Отто. Я подумал над вашим предложением. Но моя помощь вашему князю всё-таки будет стоить денег.

Он поморщился, будто я ему только что плюнул в пиво. Но я не дал ему высказать своё неудовольствие, продолжив свою мысль дальше.

— Высокие слова про честь и достоинство в политике обычно стоят очень дорого. Особенно для тех, кто в угоду великим целям сам вынужден жертвовать ими. Я офицер. Я связан присягой и долгом. А сотрудничество с вами однозначно будет выглядеть, как предательство империи. Даже если мы с вами будем знать, что делаем это ради защиты юной принцессы Софии.

Он слегка изменил выражение лица, будто взвешивая в уме мои аргументы.

— Я же могу говорить с вами откровенно, капитан? — Я перешёл на почти официальный тон.

— Конечно, герр капитан! — он кивнул.

— Тогда смотрите, как это может быть. Наши страны сейчас не воюют. И я могу формально объяснить наше сотрудничество личными или деловыми интересами. Например, меня может интересовать членство в ложе Minerva zu den drei Palmen.

Глаза пруссака стали похожи на блюдца, а правая рука потянулась к эфесу шпаги.

Я же совершенно спокойно, будто вовсе не замечая этого движения, продолжил.

— Кирилл Григорьевич Разумовский, младший брат Алексея Григорьевича Разумовского, не так давно в Берлине был принят в ложу «Три Глобуса». И его высокопревосходительство крайне озабочен тем, что непонятное для него учение может пагубно отразиться на его брате, да и на положении самого камергера двора Её Императорского Величества.

Такой разговор у меня действительно состоялся недавно с Разумовским. Причём завёл его именно я, с подсказки Ники обсуждая с ним варианты выхода на вербовку к пруссакам. Разумовский уже был в курсе ситуации с братом, и то, что масоны никак не связаны с религиозными сектами, и их организация и ритуалы не противоречат православию и христианству в целом. Но мой интерес в этом направлении при взаимодействии с масоном фон Гроссом будет выглядеть вполне естественно. Для пруссаков в первую очередь. Да и для французов с австрияками в будущем тоже. Уж они-то точно знали уже, кто такие масоны.

А фон Гросс явно был в замешательстве. О его членстве в тайной масонской ложе в России точно никто знать не мог. А я не только знал, я ещё и название его ложи произнёс так, как будто это было для меня абсолютно не важно.

Пару минут над нашим столиком висела напряжённая тишина, которая за общим гомоном была слышна только нам двоим.

— Кто вы, герр Соколов?

— Это очень хороший вопрос, герр фон Гросс.

Я посмотрел в его налитые кровью глаза и спокойно выдержал этот взгляд. И не таких приручали.

— Я тот, кто, пожалуй, единственный в настоящий момент может помочь юной принцессе Софие Августе Федерике не только укрепиться в России при дворе, но и в будущем стать Императрицей Российской.

Наживка на крючке должна была быть максимально жирной, и я не стеснялся разводить руками, показывая пруссаку, какого размера глаза будут у пойманной нами в будущем рыбы.

И его проняло.

Ника уже успела показать мне, какие инструкции получил капитан от своего босса. И, сложив мои слова со словами своего князя, в голове у Отто точно должно было щёлкнуть правильным выключателем. И, судя по разгоревшемуся блеску в его глазах, оно таки щёлкнуло.

…

Ранним утром я уже застал Разумовского у него в покоях одетым и за работой.

— И сколько он тебе дал?

— Сто рублей. Серебром.

— Кирилл писал из Берлина, что он сам платил и вступительный взнос, и ежемесячные. Денег ещё у меня просил. А тут он сам тебе дал? На что?

— На расширение связей. Они и так постоянно ищут новых членов в ложу, и он предложил расширить этот их клуб за счёт возможного вовлечения в неё русских аристократов.

— Так ты же сам не масон!

— И что с того? Я лишь, по сути, нанят фон Гроссом, чтобы дать им информацию о возможных кандидатах на вербовку. Из особо приближенных ко двору Её Императорского Величества. И её высочества принцессы Софии.

— О как! Вольные каменщики, просвещённая элита. Вне политики и вне государств. Соколов, ты понимаешь, чем это грозит? Шпионская сеть, похлеще, чем у иезуитов.

— Так точно, ваше высокопревосходительство! Тайное мировое правление.

— Как ты сказал? — он на секунду даже завис. — А ведь так и есть! И если они начнут крутить тут у нас эти свои игры…

В свои тридцать пять лет у Разумовского уже было достаточно опыта и в государственном управлении, и в политике. И пусть завистники его по-прежнему за глаза называют «пастушком» и «певчим», он был единственным фаворитом Елизаветы, который держался рядом с ней всё это время, и не только из-за своего голоса или постельных дел. Глупого и бесполезного мужлана, каким его видели многие недоброжелатели, императрица вряд ли бы держала рядом с собой так долго. И дело тут было вовсе не в той любви, при которой и козла можно полюбить. В молодые годы Елизавета Петровна, по тем же слухам, была девушкой весьма любвеобильной. А потому Разумовский был явно не так прост.

— Боюсь, ваше высокопревосходительство, не одни пруссаки с этими своими масонами тут уже ручки свои запустить готовы. — И я выложил ему информацию про попытку вербовки со стороны французов.

— Де ла Шетарди?

Разумовский задумчиво рассматривал крутившееся в его руке перо на отсвет утреннего солнца в окне кабинета.

— Ты же согласился?

— Конечно. Как и было оговорено.

— И сколько этот Фавье тебе предложил?

— Сто рублей.

Он чуть перо из руки не выронил.

— Что за чушь!?

— Вот и я так сказал. А потому в итоге сторговались на трёх. Тысячах. Сразу. И по двести рублей ежемесячно.

Перо на этот раз всё-таки выпало из его руки, и он уставился на меня, как на привидение.

— Ох, и ловок ты Соколов! Не ошибся я в тебе!

Он подошёл ко мне и хлопнул по плечу. Потом ещё на секунду задумался и махнул рукой.

— Деньги себе оставь. Заслужил. Но ты же понимаешь…

— Так точно! Всё на дело пойдёт. Буду расширять сеть агентов. Люди Александра Ивановича, кстати, сработали весьма достойно. Утром сегодня у меня вот доклад уже был.

Я протянул Разумовскому рапорт от Епифанцева по вчерашнему наблюдению за фон Гроссом и Фавье. Но он отмахнулся.

— Сам решай. Мне, главное, результат нужен. Переписка их с Берлином и Парижем, или ещё чего. Ты понял?

— Так точно! Но игра будет явно не быстрой.

Разумовский на секунду задумался и проговорил, почти шёпотом:

— Да. Ловкие они все больно. Придётся тебе привлекать Бестужева.

А вот такого его решения даже Ника не ожидала.

— Вот это поворот!

…

Глава 11

После очередного похода в баню я с пристрастием осмотрел свои ногти и потом перевёл взгляд на свою свежевыбритую Степаном физиономию в небольшом зеркале в уборной.

Завтра на приёме у Её Императорского Величества вот этот вот дикобраз будет сопровождать принцессу.

— Степан! Цирюльника позови ко мне. Только не абы кого, а получше. А то под париком я эту шевелюру уже и не спрячу.

Утренние протирания полотенцем, смоченным раствором уксуса обычно где-то на сутки решали проблему с отсутствием тут дезодорантов. Но дня через три-четыре даже ежедневная смена нательных рубах уже помогала слабо. За день я тут пешком столько километров нахаживаю, что, несмотря на мартовский холод, я сильно потел и, мягко говоря, начинал пованивать.

— До активации алгоритмов регенерации осталось три дня девять часов и сорок шесть минут. — Тихий голос Ники в голове оторвал меня от обнюхивания отдельных частей своего тела.

— Супер! А это как-то решит вопрос с потоотделением?

— Для нормальной работы системы охлаждения организма выделение пота является необходимым. Но запах можно будет убрать. Его выделяют кожные бактерии Staphylococcus и Corynebacterium. Именно они дают неприятный запах. Например, превращают безвредные вещества пота в изовалериановую кислоту с резким «сырным» запахом и тиолы с запахом лука или серы.

— Извини, я, конечно же, имел ввиду не само потоотделение, а именно запахи.

— Это легко решаемо.

— Ну и прекрасно! Подождать всего лишь пару дней, и я буду благоухать чистым телом. А может можно какой-то дезодорант изобрести тут? Я бы и гвардейцам своим дал. Ребята прям страдают на посту. Да и фрейлинам некоторым не помешало бы.

— Есть вполне доступный рецепт препарата, который избавляет от проблем с этими бактериями в среднем на полгода.

— Лекарство от запаха? Ты серьёзно?

— Организм человека, в принципе, не очень сложен.

— Ты иногда меня прям бесишь такими неожиданными высказываниями. Постоянно забываю, с кем имею дело.

Я реально впал в ступор от мыслей, что я тут могу сделать с её знаниями о человеческом организме.

Диагностика заболеваний, профилактика, лечение, косметология и пластика…

А я тут, как дурак, всё придумываю, как денег срубить побольше!

— Ника!

— Тебе нужна слава целителя? Чтобы потом отбоя от страждущих не было, и постоянно всех лечить? Может ещё по церковной линии в святые пойдёшь?

— Блин! Об этом я как-то сразу не подумал.

— Программа передачи алгоритмов частичной регенерации будет доступна через сорок шесть дней пять часов и тридцать две минуты.

— Ты сейчас серьёзно? Я смогу лечить?

— Я же говорила уже, организм человека в принципе не очень сложен. Но твой организм должен пройти небольшую модернизацию, чтобы энергозатраты от применения этих относительно простых алгоритмов тебя самого не угробили.

Я опять завис, тупо глядя на себя в зеркало.

— Нет, телепортации не будет.

Я вроде и не спрашивал, но Ника и так была в моей голове и, видимо, могла читать и не высказанные даже про себя вопросы.

— Блин!

…

Вечером «Золотой Якорь» выглядел как обычно. Табачный дым под низким потолком, и только жирные свечи на столах и в канделябрах давали пятна жёлтого света. Тени от людей и кружек вытягивались на стенах, прятались в углах, цеплялись за балки. Нуар. Прям для сцены из мрачного средневекового детектива. В моём случае — скорее из шпионского романа.

Воздух был насыщен густыми запахами копчёного мяса, кислого пива и прогорклого масла. Где-то в глубине трещал камин, но жар до меня не доходил.

Я выбрал стол у стены, чтобы видеть вход и почти весь зал. Передо мной стоял кувшин рейнского и кружка, но я пока не пил.

— За столиком у входа двое в серых зипунах, давно между собой не разговаривают. В углу слева матрос «читает» газету вверх ногами. У стойки девка протирает кружку, которую полирует уже минут десять. — Ника даже как-то умудрялась подсвечивать мне в глазах этих персонажей, будто в компьютерной игре, где видно — «свой-чужой».

— Детский сад штаны на лямках! Прям шпионские игры! А сейчас войдёт Штирлиц и встретится глазами с женой, которую не видел уже несколько лет?

Ситуация меня даже слегка развеселила, хотя я и ждал чего-то похожего. Вряд ли тот же Александр Иванович Шувалов ограничится предоставлением в моё распоряжение своих филёров. Или, как там их сейчас зовут — соглядатаев. Раз пошла такая игра, тут и от Тайной канцелярии, и от Бестужева людей теперь, как блох на собаке. Да и французы небось без прикрытия не ходят.

Я ждал Фавье. Но когда дверь распахнулась, впустив в зал полоску холодного воздуха и запах мокрого снега, вошёл не он.

«Какие люди, и без охраны?!»

Высокий, крепкий, в камзоле глубокого синего цвета с золотыми галунами. Пудра на парике свежая, взгляд цепкий и тяжёлый. Маркиз Жан-Луи-Франсуа де ла Шетарди. Сам.

В своё время, три года назад, он сыграл заметную роль в дворцовом перевороте, приведшем к власти Елизавету Петровну, оказывая финансовую и политическую поддержку заговорщикам от имени Франции. Но с тех пор много воды утекло. И этот французский интриган и дипломат заметно растерял былое влияние. Да и конфликт «французской партии» с вице-канцлером Бестужевым не добавил ему очков в игре за контроль над политикой России. И то, что этот разряженный сорокалетний павлин явился ко мне лично, ясно показывало, насколько ему нужен реванш.

Хрен я ему цену понижу! Родина за дёшево не продаётся!

Он шёл, не глядя по сторонам, и свечи на его пути словно приглушали свет. Не спрашивая разрешения, просто сел напротив меня, положив перчатки на стол.

— Господин Соколов, — сказал он по-французски, тихо, но так, что перекрыл шум таверны. — Фавье занят. Я решил лично понять, заслуживаете ли вы тех сумм, о которых шла речь.

Он не представился, видимо считая себя весьма заметной фигурой, которую в гвардии точно должны знать в лицо.

— Ника! Ты мне прям синхронно переводила что ли? Я даже интонацию его в твоём голосе уловил. Может ты мне просто французский язык в голову вложишь?

— Мнемонические алгоритмы можно будет установить уже через четырнадцать дней после активации программы полной регенерации.

— Данунах! Я же пошутил! Или что, правда так можно было?

— Можно. Но ты прикинь, как на тебя будут смотреть сослуживцы, если никогда ранее не говоривший на французском капитан Соколов вдруг будет сразу парлекать без акцента? В Петропавловской крепости есть свободные камеры для французских шпионов, если что…

— Ой, да ладно, понял я! Но для личного употребления можно ведь?

— Я могу пока переводить. Но через четырнадцать дней…

— Договорились! — И я мысленно потёр ладошками. Всегда мечтал знать кучу иностранных языков. А тем более, если это без усилий и сразу — кто ж откажется?

А пока я ответил по-русски, даже не поморщившись, и изобразив, что я его прекрасно понял:

— Тем лучше. Вы ведь знаете, маркиз, что ваши друзья из Берлина и Стокгольма уже тянутся к принцессе?

Я решил сразу рубить с плеча. Раз он такой прямой, то и мне чего тут сиськи мять?!

Он чуть приподнял бровь. А за его спиной «читатель» перестал шевелить газетой.

— Вас не слышат. Хотя, вон тот усатый может читать по губам. Но он видит только тебя, так что — фильтруй слова.

— И, если я верно понимаю ситуацию, у вас с ними уже есть договорённости, — добавил я.

— Продолжайте, — бросил он по-русски. — Моё явное нежелание говорить с ним на его родном языке он воспринял правильно. Но проглотил возмущение после первых моих слов. Видимо, я попал в ту самую больную точку.

— Франции нужно обойти пруссаков при малом дворе. Мой канал к Иоганне и её дочери работает. Но без значительной финансовой поддержки он может скоро иссякнуть.

Мы с Никой не так давно, обсуждая этот вариант, решили, что намёк на интерес моих покровителей в деньгах ему будет более понятен. Это объясняло такую астрономическую по этим временам сумму взятки.

Он наклонился чуть вперёд, и свет свечи лёг на его лицо, подчеркнув резкие скулы.

— Конкретнее.

— Я уже говорил вашему Жану-Луи. Три тысячи рублей. Сейчас. И по двести ежемесячно за бесперебойную работу в ваших интересах.

Маркиз усмехнулся, и тень от его головы легла на стол как клякса.

— Дороговато для вашей… скромной фигуры.

— Вам напомнить, где я служу? Я дворянин. Глава роты охраны её высочества, по именному указу Её Императорского Величества. — По моему блеснувшему взгляду он явно понял, что, если ещё раз он проявит такое неуважение, то ему придётся ответить на вызов на дуэль.

Ника тихонько захихикала у меня внутри головы. Я отыгрывал праведный аристократический гнев по-полной.

— И потом, — продолжил я уже в более деловом тоне, — это кажется дороговато — пока не вспомнишь, во сколько вам обойдётся поражение от Пруссии. Франция и Пруссия сейчас маршируют в одном строю в Европе, но, вы же знаете, что у нас тут, в Петербурге, другой фронт. Кто первым получит доступ к принцессе, тот и выиграет. Обеспечить себе голос в такой близи от уха будущего Российского императора мечтают все. И у вас, маркиз, ещё есть шанс обойти берлинских друзей.

Мой последний довод будто прорвал плотину у него в мозгу и у маркиза опустились плечи.

Он достал из внутреннего кармана увесистый кошель. Звон монет был таким громким, что в соседнем углу кто-то замолчал на полуслове.

— Считайте, что я заинтересован. Но плачу за результат. А Берлин…

— Результат будет, — кивнул я. — И в Берлине об этом узнают последними.

— А вот в Тайной канцелярии узнают первыми. Один из тех двоих со столика у дверей уже побежал на доклад.

Шетарди поднялся, и его тень, растянутая светом свечей, скользнула по стене и исчезла у двери. Я остался с кошелём на столе и со странным ощущением, что наш с Никой заготовленный сценарий сейчас надо будет ускоренно менять. Меня с этим увесистым кошельком, похоже, примут сразу на выходе из таверны. В кошельке, судя по его весу, было золото.

Для начала, мне стоило озаботиться сохранностью полученных денег. По алчным взглядам завсегдатаев этой немецкой забегаловки было видно, что некоторые мой кошелёк уже считают вполне своим.

Интересно, француз специально так меня подставил, продемонстрировав деньги на всеобщее обозрение, или он просто не посчитал нужным позаботиться о моём здоровье, купив, как он считал, меня с потрохами?

— Уходим по второму варианту? — Ника опять подсветила у меня в глазах наиболее опасные фигуры в зале и пути возможного отхода. — Или есть желание кого-то покалечить или убить?

Я убрал кошель за пазуху и медленно допил остатки вина из своей кружки. После чего так же медленно и с тяжким вздохом промокнул рот тыльной стороной левой руки.

— Мдааа… Тихо уйти точно не получится. А вот, если удастся ещё и без жертв, то будет вообще хорошо. Мне ещё к Бестужеву на приём идти. Не хотелось бы его пугать своими свежими ссадинами на руках или, не дай Бог, фингалами.

И я почти молниеносно сорвался из положения сидя со стула в боковую дверь, до которой было всего пару шагов.

…

— А деньги куда дел?

— Какие деньги, ваше превосходительство?

Шувалов откинулся на спинку кресла и вытянул уставшие за день ноги под стол. После чего потянулся и даже покряхтел. В его-то годы он явно не страдал ни ногами, ни спиной. Но общая усталость сказалась на достаточно молодом мужчине явно в худшую сторону. Он просто хотел спать.

Подавив в себе зевок, он опять посмотрел в мои честные глаза и наконец усмехнулся.

— Вот что, Николай Васильевич! — именование по имени отчеству явно говорило, что далее разговор пойдёт приватным и без чинов. — Я с Алексеем Григорьевичем эту партию играю вместе, и передо мной тут Ваньку валять не надо. Все мы в одной лодке.

Ага! Так я, прям, и поверил!

— И то, что деньги, полученные тобою от французов, его высокопревосходительство разрешил тебе оставить у себя, об том я тоже ведаю. И на них не претендую, если вдруг ты такое себе подумал. Мне просто интересно. Как? Мы же берлогу эту обложили почти сразу, как Шетарди ушёл. И обыскали там всё потом как следует.

— Хорошо, Александр Иванович, — я тоже принял новые правила, — что вы ещё меня там же в таверне не приняли. А то бы французские агенты уже Шетарди донесли о моём провале, и тогда веры мне в дальнейшем от него никакой не будет.

— Ну, мы тоже, чай, не лаптем щи хлебаем! Дело знаем. Не первый день… Но как ты умудрился кошель сбросить, да так, что мои оболтусы себе все локти искусали да так и не нашли ничего?

— Ловкость рук, и никакого мошенничества! — я тоже позволил себе усмехнуться. Не над Шуваловым, а над его косоглазыми работничками невидимого фронта. — Так, а зачем меня у дома-то ждали? Могли бы и утром пригласить. Вы же знаете, я бы по первому вашему слову…

Я ещё преданнее (хотя куда уж, вроде, ещё больше) посмотрел ему в глаза.

— Знаю. Но, понимаешь, тут какое дело… — Он наклонился вперёд и, слегка понизив голос для остроты восприятия (ведь тут в его кабинете в Петропавловке нас точно никто подслушивать не мог), Алексей Григорьевич решил, что в этой игре с французами ему может большую помощь оказать вице-канцлер.

Я кивнул, просто подтверждая, что услышал его, а не то, что одобряю выводы Разумовского относительно необходимости привлечения к теме Бестужева.

Неприязнь между братьями Шуваловыми и Бестужевым не была большим секретом при дворе. Всё-таки Шуваловы были из молодого поколения доверенных лиц и даже фаворитов императрицы, а Бестужев — старая гвардия, доставшаяся Елизавете Петровне ещё от Анны Иоановны. И делить влияние и место у кормушки с Бестужевым эти молодые волчары, однозначно, не желали.

Ой, мальчики! В этой песочнице можно ведь играть и всем сразу!

Дверь в кабинет без стука открылась и на пороге возник молодой мужчина, которого я тут же опознал, как младшего братца Александра Ивановича.

Пётр Иванович Шувалов, тридцатитрёхлетний фаворит императрицы, тоже камергер, как и старшенький, но в глазах которого горел алчный блеск и решимость, которых я не видел сегодня в уставших глазах Александра.

— Это он? — Пётр шагнул в дверной проём и уставился на меня, не мигая.

Ни тебе здрасте, ни добрый вечер!

Я вскочил со стула и вытянулся во фрунт, изображая всем своим видом раболепие и чинопочитание.

Ну, а что? Кто я, а кто Петя! Пусть ему приятно будет!

— Ты ему уже сказал? — сходу наехал младшенький на старшенького.

— Не успел. — Александр Иванович всё-таки, наконец-то, сладко зевнул и кивнул братцу. — Можешь ты сам сказать. Твоя же идея.

Пётр обернулся ко мне и ещё раз смерил взглядом с головы до ног.

— Шрам у тебя, конечно, уродливый, но это даже лучше.

Он уселся на небольшой диван у стены и махнул мне рукой, предлагая сесть обратно на стул.

Я кивнул и уселся, продолжая преданно сверлить его взглядом.

— Вот что, Орлов…

— Соколов! — старший перебил Петра и покачал головой.

— Да, Соколов, так вот…

Он запнулся, вспоминая с чего хотел начать.

— Нынче пошла такая игра вокруг принцессы, что, того и гляди, головы могут полететь. А те, кто окажется на нужной стороне, возвыситься могут безмерно. Ибо, дай, Бог, здоровья и долгия лета нашей матушке-императрице! — И он истово перекрестился. — Но Пётр Фёдорыч, и, тем паче, будущий наследник от их с принцессой Софией брака — это будущее России. Ты понимаешь, о чём я говорю?

— Так точно, ваше превосходительство! — я опять вскочил, демонстрируя само внимание.

Шувалов опять махнул рукой, усаживая меня на место.

— В будущие крёстные отцы принцессы при крещении её в православие государыня прочит вице-канцлера Бестужева. Ведомо ли тебе то?

— Слышал, ваше превосходительство! Но, если позволите, возможно, что это просто слухи.

— Может и слухи. И если это так, то я даже догадываюсь, кто их распускает. — Он посмотрел на старшего брата и оба усмехнулись.

Ясно, что имелся ввиду сам Бестужев.

Пётр Иванович приподнялся и пристально посмотрел мне в глаза.

— Сейчас внушение тебе делать будет. Гляди, как бы не загипнотизировал… — Ника комментировала наиболее смешные с её точки зрения моменты нашей дружеской беседы.

— Алексей Петрович зело много берёт на себя. Беспокоимся мы, как бы он не перетрудился. А посему, желая избавить его от чрезмерного усердия, надо, чтобы все письма, которые будут от французов идти в малый двор, сперва попадали не к нему, а к нам.

— Бинго!!! Проси пять тыщ!

— Ника! Совесть имей! Они всё же наши, русские, а не французы или немцы какие-нибудь. Обидятся ещё. Шесть, не меньше! Половину же надо будет Разумовскому отдать. Ведь он, получается, выиграл, когда со мной пари держал, что Шуваловы встрянут и будут меня вербовать.

— Ну, ты тогда не сильно и возражал. Ты же сам его к этой идее и подвёл. Всё-таки, такой вариант мы заранее просчитывали.

— Ваше превосходительство! Сие дело есть сложное и опасное! Ведь, ежели Алексей Григорьевич Разумовский, который мне есть непосредственный командир в лейб-кампании, про то узнает… — я демонстративно повёл пальцем у себя по шее. И скромно отвёл глаза в сторону, давая возможность братьям ещё раз переглянуться и принять для себя неизбежное.

— Пять тыщ. И все письма от французов сперва идут к нам.

— Шесть, ваше превосходительство. И все письма от прусской партии тоже сразу будут доставляться вам.

— Ну ты и нахал, Орлов!

— Соколов! — опять поправил брата Александр Иванович, сам с восхищением рассматривая меня, как будто только что познакомился с самим принцем Датским.

— По рукам! Но смотри… Если будешь юлить, или кто прознает про сие… — и он тоже провёл пальцем себе по шее, демонстрируя свои искренние намерения по поводу моей скорой кончины.

— Служу отечеству! — Я вскочил со стула и вытянулся по стойке «смирно».

— Обалдеть! Шесть!

…

Степан положил кошель на стол и наконец-то смог выдохнуть. Это странное и жуткое бегство по ночному городу его окончательно вымотало, и он упал на стул, еле переводя дыхание. Руки тряслись.

Кошель был тяжёлый.

Когда барин появился из-за угла и быстро бросил его в сугроб, Степан даже сперва не понял, что это то самое, ради чего его и поставили в этом переулке. Но, подхватив бряцающий знакомым монетным звуком мешок, он припустил к дому не оборачиваясь.

Спиной он будто чуял на себе взгляды из-за каждого угла, но продолжал быстро идти до дома, про себя вознося молитвы к деве Марии и Николаю Угоднику. И удача была на его стороне.

Если бы он ещё знал, что всю дорогу его действительно страховали парни Митьки Прокопова, возможно, он бы не так сильно волновался. Ребята у него были хоть и малы по возрасту, но шустрые и горластые. И у них было указание, в случае чего, орать благим матом и отвлекать на себя внимание, но Степан должен был дойти до дома в целости.

...

Из Петропавловки меня до дома довезли в коляске старшего Шувалова. Александр Иванович даже охрану мне выделил, дабы довезти в сохранности и меня, и два мешка с деньгами.

Едва подойдя к парадному, я столкнулся с Митькой, который поджидал меня в темноте под козырьком.

Судя по его улыбающейся физиономии, всё прошло гладко.

— Вижу, что всё хорошо?

Он стянул с себя шапку и поклонился, продолжая лыбиться.

За полтину, которую я платил ему и его пятерым парням в неделю, они уже успели наворотить столько, что мне ещё на несколько месяцев разгребать. Одна слежка ребят за французами и Лестоком дала информации больше, чем все соглядатаи Епифанцева вместе взятые.

— Пошли. Прасковья, небось, чай уже заварила.

Войдя в прихожую, я поставил мешки на сундук, и бросил шубу на руки подоспевшему Степану. Руки у Степана всё ещё дрожали от пережитого стресса, но взгляд уже был спокойный и даже радостный. Барин вернулся!

— Ну?

— Не извольте беспокоиться, Николай Васильевич! Всё доставил в целости.

— Молодец! Эти два мешка отнеси ко мне в кабинет. Митька! — я повернулся к мнущего шапку рядом парню. — Ты чего тут замялся-то? Сымай обувь и иди в уборную, руки мыть! Прасковья! — Из дверей в кухню вынырнула голова домработницы. — Угощай давай. И чаю горячего. Вишь, парень обзяб весь! Да и мне для согреву плесни. Токмо не вина этого хлебного. Завтра утром рано на службу.

Я уселся на табуретку и вытянул ноги, позволяя денщику стянуть с себя сапоги.

— Мундир готов?

— Так точно, ваше высокоблагородие! Новый токмо утром доставили. Я лично всё проверил.

— Сейчас поужинаем и мерить будем.

— Как скажете! — Степан поставил сапоги на распорные колодки для сушки и подхватив оба мешка понёс их в мой кабинет.

Ужин был действительно отменным. Вчерашний борщ со сметаной. Супчик успел настояться, и я всё-таки позволил себе «для аппетиту», которого и так было с избытком, выпить рюмку холодной местной водки, именуемой тут хлебным вином. Старая привычка. Не пьянства ради. Люблю я желудок разогреть перед тарелкой знатного наваристого борща. Поел с удовольствием. А Митька, весь раздуваясь от гордости, что его посадили за один стол со мной, ел медленно и аккуратно, боясь уронить с ложки хоть каплю супа.

— Ну, как прошло? — спросил я у него, едва трапезу закончили и с кружками дымящегося чая закрылись у меня в кабинете.

— Так всё, как вы и говорили. Как вышел он из дверей-то, так и шли. А двоих, кои за ним следом были, ребята тоже потом довели. Один в крепость зашёл, а второй напрямки к дому вице-канцлера подался.

Ну, про Шуваловских я уже знал, и про агента от Бестужева догадывался. Завтра надо будет ответ перед ним держать. Вряд ли он такое спустит, если я не отчитаюсь.

— И там ещё был один. Сразу, как вы с чёрного хода ушли, этот тоже рванул наружу.

— Морячок? С газеткой?

— Он. — Митька уважительно вздохнул. Всё-то я углядел.

Ещё бы не углядеть, когда Ника мне этого «морячка» аж красным подсветила.

Пруссак. Из приятелей Отто фон Гросса. Теперь и с этим надо выстраивать модель игры по новым правилам. Французы сейчас союзники с Пруссией, так что, страшного ничего не случилось. Ну, знаком я лично с Шетарди, ну и что?

— Если только у Отто нет какой-то инструкции на этот счёт или личной неприязни к французам. — Ника восприняла мои мысли как вопрос и поспешила ответить. — К тому же у этого Ганса есть и свои мотивы.

— А они точно есть?

— Есть.

— Блин! Надо быть аккуратнее. В этом шпионском винегрете сам чёрт ногу сломит.

Я прихлебнул горячего ароматного чаю и обратился к Митьке.

— Выдели ребят, чтобы приглядели завтра за этим морячком. С кем встречаться будет и где.

— Так точно, ваше высокоблагородие!

— Да сиди уже, а то чай расплескаешь. — Я махнул на вскочившего парня и продолжил. — Фавье будете вести и дальше, как и Лестока. А с Шетарди наблюдение можешь снять. С ним и так всё ясно.

— А с домом с тем?

— У тебя парней не хватит.

— Так тут ко мне давеча ещё малолетки подходили. Слух-то идёт, что платят хорошо, ежели честно работу делать.

— Ты сам небось слух и пустил?

Митька потупил глаза и шмыгнул носом.

— Ты гляди, не всех бери и не всем всё рассказывай. Помнишь ведь, как я учил? На тройки дели и только отдельно от остальных. И чтобы никто больше того, что поручают, ничего не знал.

— Помню. Делаю уже. Вчера вот двоих проверяли. Завтра их как раз за домом тем поставить хотел.

Дом тот, как я выяснил, принадлежал всё тому же лейб-медику Ивану Ивановичу (как его называли на русский манер) Лестоку. Хотя этот очередной «серый кардинал» и имел ещё влияние на императрицу, апеллируя к своему участию в её восшествии на престол, однако, это влияние в последнее время начало значительно ослабевать: Елизавета, узнав о его финансовых махинациях и связях с иностранными дворами, постепенно отдалила его от принятия ключевых решений. И доступа к малому двору у Лестока не было. И надежда на его тесную связь с Иоганной и принцессой Софией, необходимая для укрепления «прусской партии», растаяла, как дым.

И именно на этом я играл при разговоре с французами.

А домик был примечательным. Большой особняк Лестока стоял на левом берегу Фонтанки. Район тот был заставлен домами придворных и разных генерал-губернаторов. Престижный такой райончик. Наблюдать там моим ребяткам будет тяжело. Гоняют там разную шантрапу регулярные гвардейские караулы. Но Митька справится. Парень башковитый. Не зря я его привлёк.

— А я что говорила!

— Ника! Ты опять мысли подслушиваешь?

— Ой, да больно надо! И так ведь понятно, о чём думаешь.

— Ну тебе-то, конечно, понятно! Странно было бы иначе, сидя у меня в голове!

— Вот что, Митька! А посмотри-ка в том районе домик на продажу! Наверняка ведь кто-то из местных продаёт?

— Купить желаете? — Глаза у Митьки округлились. — Это ж какие деньжищи-то надобны? Там дома — как дворцы!

— Деньги, Митька, не твоя забота. Ты наказ выполни. Главное, чтобы дом был добротный, большой, с большим двором, амбар там, конюшня и постройки всякие. И садик чтобы. И банька!

— Так есть такой на Фонтанке! Духовник государыни Фёдор Яковлевич Дубянский дом ентот получил аккурат после того, как Карла Бирона императрица отставила. Перестроил его малость токмо. А так всё, как вы и говорите, есть в нём. И слыхал я, что не живёт он там вовсе. Во дворце ему место, как духовнику положено. Може и продаст?

— Духовник, говоришь? Молодец Митька! Степан! — позвал я денщика. — Выдай Митьке десять копеек на пироги да конфеты.

Судя по недовольному кряхтенью старого алкаша, разбазаривание барских копеек на всякую шантрапу он не одобрял. Но приказ выполнил.

Попрощавшись с счастливым главой моей молодёжной агентурной сети, я наконец-то примерил новый мундир. Завтра будет большой день. Приём у императрицы.

День рождения Петра Фёдоровича был десятого февраля, но отмечать его императрица решила только сейчас. Все эти хлопоты и суета вокруг приезда невесты будущего императора заняли слишком много времени, и подготовка торжественного приёма в честь дня рождения наследника постоянно откладывалась.

И вот завтра мне предстоит везти принцессу Софию в Зимний дворец и обеспечить ей охрану и сопровождение.

Мундир был дорогим и прекрасно на мне сидел.

— Красавчик! — Ника решила, что её экспертное мнение я должен обязательно услышать на сон грядущий. — Отбою не будет от баб.

Вот с этими эротическими мыслями я и уснул.

…

Глава 12

Бестужева я встретил в Летнем дворце через час, после утренней смены караула. Он прошёл мимо, даже не взглянув в мою сторону.

Постояв на месте для приличия ещё минут пять, я уже было повернулся идти в караулку, когда меня окликнул подошедший сзади лакей.

Бестужев ждал меня в гостевой комнате на втором этаже, сидя в мягком кресле у кофейного столика.

Ну и правда, чего зря время-то терять? По кофейку?

Когда за мной закрылись двери, Алексей Петрович оторвал взгляд от разглядываемых им бумаг и уставился мне в глаза.

— Шетарди?

— На крючке. Вся переписка с Иоганной и обратно будет через меня.

— А пруссаки?

Я лишь кивнул в ответ, подтверждая аналогичный расклад.

— Разумовский?

— Так точно, ваше сиятельство! И Шуваловы.

Он слегка усмехнулся уголком губ.

— Ох, и ловок ты, Коля! Гляди, как бы головы не лишиться!

— С Божьей и вашей помощью, ваше сиятельство! — я преданно уставился в его глаза. — Я век не забуду, кто первый мне своё покровительство дал, Алексей Петрович! — я решил добавить лести в тон. И переход на Имя Отчество после того, как он назвал меня Колей, был воспринят им положительно, как я и хотел. По возрасту я ему, и впрямь, как сын.

Он одобрительно кивнул головой.

— Сегодня на приёме от принцессы ни на шаг. Шетарди там тоже будет. Чтобы видел тебя при ней неотлучно. За мамашей ейной блудливой мои мальчики присмотрят. Пусть француз убедится, что нету у него другого варианта с ней корреспонденцией обмениваться, кроме как через тебя.

— Так точно, ваше сиятельство!

Поскольку я продолжал стоять перед ним, то принимал указания, вытянувшись по стойке «смирно».

— Альбедиль тоже там будет. Этого гадёныша надо из игры выводить. А то, испоганит мне всё.

— Прикажете вызвать его на дуэль?

— Зачем? Тебе точно лезть в это не надо. Так что, я специально тебе говорю — не лезь к нему. Найдётся ещё кто, кому это дело поручу. А ты не высовывайся. Ты сейчас в центре всей этой партии стоишь. Твоя задача: удержаться и не упасть. Понял меня?

— Так точно, ваше сиятельство!

— Ладно, что дальше делать ты знаешь! По списку моему есть ещё что?

— Лесток.

— Пролезть к принцессе пытался?

Я кивнул.

— Ну, это понятно. Странно было бы, если б он не постарался.

— Разрешите вопрос, ваше сиятельство?

— Ну?

— Недалеко от дома Лестока на Фонтанке думаю дом купить. Дабы наблюдение выставить круглосуточное. Там место, сами знаете, не простое.

— Только, чтобы за домом следить ты себе хоромы решил прикупить? Не жирно?

— Не только за этим. Думаю, можно устроить офицерский салон, дабы всех нужных людей постепенно вовлечь в общую тему. И место регулярных встреч можно сделать по образцу английских клубов.

Англофил Бестужев не мог не повестись на такой подгон.

— Опять масоны, что ли? Ты-то там каким боком?

— Никак нет, не масоны! Но для пруссаков и французов это понятно и близко. Чтобы стать им своим — надо соответствовать.

— Глубоко копаешь!

Бестужев на секунду задумался, и потом кивнул утвердительно.

— Но идея мне нравится. Не всё ж тебе в кабаках встречаться. Делай!

— Благодарю, ваше сиятельство! Только…

— Деньги? Ты ж у Шетарди взял?

— Так точно, и по решению господина Разумовского велено деньги те оставить себе. Но…

— Мало?

— Так точно, мало! Уж больно задача большая!

— Ладно! Будут тебе деньги. Две тысячи дам. На дом и устройство клуба.

— Благодарю, ваше сиятельство! Но…

— Что ещё?

— Есть дом подходящий. Бывшая резиденция Карла Бирона. Ныне отписан на духовника государыни Фёдора Яковлевича Дубянского.

— У него купить хочешь?

— Так точно!

Бестужев пожевал нижнюю губу и кивнул.

— Ладно, договаривайся. Если упрётся, намекни на моё благоволение сему делу.

— Так точно! Благодарю, ваше сиятельство!

— Всё?

— Так точно!

— Ступай. Вечером увидимся ещё.

Я лихо развернулся и вышел в двери.

— Две тысячи всего? — Ника как-то расстроенно прокомментировала итог нашего разговора.

— И слово вице-канцлера для духовника — оно дороже стоит.

— Ну, так-то да…!

…

Организация кортежа для великокняжеских особ была делом весьма нервным и затратным по времени. Количество людей, принимавших участие в выезде, было больше сотни, включая лакеев, конюших, гвардейцев, и даже портного, цирюльника и повара, которые в обязательном порядке были в свите.

Слава Богу, для сопровождения принцессы Софии и её свиты кортеж был значительно скромнее. Но нервов у меня потрепали тоже изрядно.

В две кареты набились, как сельди в бочке. Принцесса, её мамаша, три фрейлины, секретарь Альбедиль, и ваш покорный слуга. Ибо отвечаю я за здоровье принцессы своей головой, а, следовательно, обязан буду прикрыть её лично своим телом от любой напасти в дороге.

— Капитан! — Иоганна попыталась указать мне на вторую карету.

— Никак не могу, ваше сиятельство! Приказ государыни не даёт иного трактования, как быть при её высочестве неотлучно на всё время в дороге и далее по регламенту торжества.

Она фыркнула, но возражать не посмела.

А София лишь улыбнулась и облокотилась на протянутую мной руку для удобства её подъёма по небольшой лесенке в карете.

После этого я не менее галантно и с полупоклоном подал руку княгине, чем явно снизил накал её недовольства, и даже удостоился от неё едва заметной улыбки.

Дорога до Зимнего много времени не заняла, и скоро я уже таким же образом демонстрировал политес, предлагая руку дамам при выходе из кареты.

— Так тут пока не принято. Но тебе это точно зачтётся плюсиком в карму. Вон, как Иоганна на тебя теперь смотрит.

— Ой, боюсь-боюсь! Не дай Бог, принудит меня тут к чему-нибудь где-нибудь! Ты меня хоть предупреди заранее, чтобы успел убежать!

— Ваше сиятельство, ваше высочество! Прошу за мной!

И мы пошагали по ступеням парадного входа к распахнутым огромным дверям, за которыми блистал в свете сотен свечей большой приёмный зал.

…

Из-за морозного вечернего тумана шпили и барочные фронтоны Зимнего дворца казались ещё выше, чем обычно. Лошади кортежа били копытами по обледенелой мостовой, а дыхание из их ноздрей клубилось густыми белыми облаками. Колёса карет мягко скрипели по утрамбованному снегу, оставляя за собой ровные следы. Перед парадными дверями уже толпились кареты и сани с гербами знатнейших фамилий Петербурга — гости спешили прибыть к назначенному часу.

Впереди, на широких ступенях парадного входа, стояли караульные Преображенского полка в парадных мундирах: тёмно-зелёные кафтаны, алые отвороты, высокие чёрные шапки, медь эфесов и латунь пуговиц блестели в свете заходящего солнца. За дверями, на тёплом сквозняке, колыхались тяжёлые малиновые портьеры.

София шагала, слегка поддерживая юбки, в платье нежно-голубого шёлка с серебряной вышивкой и узкой жемчужной тесьмой по лифу, с лёгким кружевным шарфом на плечах.

А глазки так и горят. Решительности ей не занимать. Вон, как она чуть приподняла подбородок, словно готовясь войти в роль, которую ей предстояло играть сегодня перед сотнями глаз. Её причёска, высоко поднятая и закреплённая шпильками с мелким жемчугом, блестела в свете заходящего солнца.

Следом за ней, немного плотнее, чем позволял этикет, вышагивала Иоганна Елизавета в насыщенно-бордовом платье с тяжёлым бархатным лифом, строгим, но дорогим по отделке. На лице — привычная полуулыбка, за которой скрывалась цепкая и оценивающая настороженность. Эта дама уж точно бывала раньше на сотнях похожих торжеств в Европе, и удивить или поразить её у этих русских чем-то тут точно вряд ли получится.

Сзади, на полшага позади правого плеча Софии, шёл я. В новой парадной форме — тёмно-зелёный кафтан с золотым шитьём по вороту и обшлагам, белые чулки, начищенные до зеркального блеска сапоги, шпага, которую я прижимал к боку, слегка отведя локоть, чтобы не задеть дам.

Не май месяц, но, слава Богу, уже и не январь. Морозец уже не тот. Хотя гости всё равно старались быстрее пробежаться вверх по ступеням, чтобы не замёрзнуть.

Когда двери раскрылись, в лицо ударило тепло и запахи — смесь воска от сотен свечей в люстрах, ароматов французских духов, свежей хвои в венках и гирляндах, и чего-то едва уловимого, напоминающего кондитерский сахар, расплавленный для карамели. Видимо, так пах воск, которым натирали паркет.

Вестибюль поражал блеском. Потолки с позолоченными лепными карнизами, мраморные колонны, зеркала в золочёных рамах, в которых отражался свет канделябров. По обе стороны стояли лакеи в ливреях, с безупречно пудреными париками, и кланялись, когда кортеж гостей проходил мимо.

Эта часть дворца была уже полностью построена и отделана. Блеск зеркал и позолоты уже на входе кружили голову с непривычки, а отблески свечей, многократно отражающихся в них, ослепляли, заставляя глаза слезиться.

Ника сходу засекла по краям зала среди лакеев и придворных слуг нескольких мужчин, которых подсветила мне зелёным. Люди Бестужева. Те, что должны будут «вежливо, но непреклонно» отрезать Иоганну от нежелательных контактов и новых знакомств. Я только хмыкнул про себя. Удобно, чёрт возьми! Всё моё внимание будет теперь только на принцессу.

Дамы в парадных платьях с невероятными причёсками и обилием украшений блистали на паркете, который также был натёрт до почти зеркального блеска.

— Ну вот тебе и бал, и красавицы… — Ника подсветила мне в глазах нескольких особо расфуфыренных аристократок.

Я краем глаза видел, как дамы и кавалеры, уже прибывшие на приём, оборачивались. Кто-то задерживал взгляд на принцессе, кто-то откровенно пялился на меня. Одни — с уважительным интересом, другие — с любопытством и недоброй оценкой: мол, откуда взялся этот выскочка, оказавшийся так близко к будущей великой княгине?

— Как банально! Может меня тут и на дуэль вызовет кто-нибудь от ревности к моему приближённому статусу? Так ведь я не фаворит, а всего лишь телохранитель!

— Ой! А какая им разница? Сегодня телохранитель, завтра фаворит…

— Тьфу на тебя!

— Хи-хи-хи!

Молодые офицеры, стоявшие чуть в стороне и обсуждавшие что-то с бокалами шампанского, прерывали разговор и изучали нашу процессию с прищуром. Я прям физически ощущал, что в чьих-то мыслях уже стал частью невидимого придворного торга: выгодная партия для чьей-то дочери, или полезная фигура в чьих-то интригах. Пара пожилых придворных дам с обильными кружевами на платьях, проходя мимо, шептались, явно обсуждая, кто я такой и почему следую как тень за принцессой.

Зал, куда мы вошли, сиял. Хрустальные люстры сверкали от множества свечей, золочёные резные панели стен отражали свет, заливая всё мягким золотистым сиянием. На паркетном полу вензеля из инкрустаций тёмного и светлого дерева. Вдоль стен — ряды кресел с бархатными сиденьями, за ними — зеркала в резных рамах, которые удваивали толпу гостей.

Дамы были словно движущиеся цветочные клумбы: бледно-розовые, сиреневые, кремовые, изумрудные платья с пышными юбками, сложные причёски, украшенные перьями, драгоценными шпильками, иногда — живыми цветами. Кавалеры — в мундирах гвардии, в расшитых камзолах, с лентами орденов через плечо. Откуда-то в глубине доносилась музыка — тихая, чтобы не заглушать разговоры: скрипки, клавесин, виолончель, флейта.

Когда мы продвигались вперёд, разговоры вокруг стихали на секунду и снова оживали, теперь уже с добавлением её имени, произносимого на разных языках. Я держал спину прямо, взгляд делал чуть рассеянный, чтобы видеть всё, но не выдавать, куда именно смотрю. А Ника замечала гораздо больше меня и продолжала подсвечивать мне гостей, вставляя свои комментарии: как у колонны переминается на месте человек в простом тёмном камзоле — один из «сторожей» Бестужева, как слуга в синей ливрее несёт поднос с бокалами и едва заметно кивает кому-то за спиной Иоганны, как из бокового зала выходит группа молодых дворян и один из них, заметив Софию, мгновенно вытягивается, а глаза его скользят по мне самому.

Иоганна, словно не замечая этой невидимой стены наблюдателей, вела разговор с фрау Брахт. Эта пожилая, но живая и подвижная женщиной с прусской выправкой, в тёмно-зелёном платье напоминала мне французского бульдога. Такая же походка и выражение лица, по которому никак нельзя было угадать эмоции. Эта старая фрейлина тоже уже повидала много великосветских приёмов, и блеск зеркал ей был явно не в диковинку.

Позади них шли Анна Нарышкина и Дарья Щербатова. Приставленные к принцессе русские фрейлины, обе юны и свежи, как весенние яблони, но с разным выражением лица: Анна — сдержанная, с чуть заметным любопытством, Дарья — с весёлым, почти дерзким блеском в глазах. Вот эти крутили головами на все триста шестьдесят градусов. Хотя при дворе, естественно, они тоже были не впервой, но быть в таком фокусе внимания толпы вельмож и их мажористых отпрысков — это для них явно было впервые.

Мы приближались к анфиладе залов, где уже собирались самые именитые гости, и я чувствовал, что сейчас внимание к нам станет ещё пристальнее. Это был не просто приём — это была сцена, где юную принцессу представляли впервые широкой общественности, как невесту наследника. Тут каждая улыбка, каждый взгляд, каждый шаг могли значить больше, чем длинная дипломатическая депеша.

Я старался идти ровно, и у меня это почти получалось. Народ как-то сам собой перед нами расступался. Вряд ли причиной этому был мой героический парадный вид. Скорее, все пока просто не понимали, как им себя вести в присутствии юной Софии. А вдруг императрица за один только косой взгляд на неё может и в чёрный список занести?

— Ты бы ещё разметку на паркете мелом нарисовал, чтобы шагать по линии.

— Если бы позволили — нарисовал бы.

Выдерживать ровную линию мне и правда было тяжеловато. Паркет ещё и скользким был. Хорошо, что на сапогах набойки были.

— Восемнадцатый век не любит мела. Он любит позолоту. Ладно, так уж и быть…

И передо мной на полу появилась едва заметная белая линия. Ника дополнила реальность.

— А раньше не могла?

— Ты вперёд смотри. Линия может и даёт общее направление, но гости-то её не видят. Не сшиби никого случайно. Будет неловко.

Мы прошли ещё немного вперёд в гущу самых-самых, поближе к стоящему на возвышении трону императрицы. Пока пустующему.

Слева краем глаза я засёк едва заметное движение. Дама в зелёном делает шаг к Иоганне, и тут же между ними возникает «случайный» родственник вице-канцлера — с видом «ах, как рад вас видеть». Отрезали мягко. Иоганна при этом даже бровью не ведёт. Она тоже уже в курсе этих правил.

Не так давно у нас с ней случился разговор по душам, когда я определил ей условия и степень моего участия в её свободе переписки с «европейскими друзьями». И судя по её удовлетворённому виду, она мои условия приняла без каких-то внутренних противоречий. Но на меня после этого она уже смотрела немного иначе.

Пара каких-то юных барышень уставились на меня, чуть приоткрыв рты.

— Прекрати играть изваяние. У тебя лицо «всё под контролем», а у них от него возникает естественный вопрос: что именно ты контролируешь?

— Свою дистанцию?

— Ага! И их фантазии. Могут напридумывать себе чёрт знает что.

Я улыбнулся. На моём лице, украшенном безобразным шрамом, улыбка, видимо, выглядела для них как-то страшновато, поскольку они обе синхронно вздрогнули и поспешили отвернуться, прикрывшись веерами.

— Ну всё, пошли разговоры: «а что за птица рядом с невестой наследника?»

— Да и хрен с ними! Пусть гадают!

— Они не гадают, отец. Они оценивают твою ликвидность. Бал — это, как выставка.

— Тогда я — товар?

— Ты — актив.

— Фу! Как цинично!

— Такова жизнь!

Музыка вдруг затихла, и публика начала постепенно замолкать. Это означает, что сейчас появится императрица или тот, кто объявит её волю на вечер. Наследника тоже ещё нигде не видно.

Я стою ровно, чувствую плечом дыхание Софии: похоже, она, как и я, ненавидит эти моменты, когда тебя рассматривают, как породистого жеребца на ярмарке.

Справа от меня стоит богато разодетый господин лет пятидесяти. Лоб высокий, на груди лента с каким-то орденом. Он улыбается мне так, будто мы знакомы с детства. Мы не знакомы. Точнее, нас никто не знакомил, но я его, естественно, знаю.

Леонард Людвиг, или как его называют тут при дворе, Иван Иванович Лесток, собственной персоной.

Мои гвардейцы уже дважды его останавливали на подходе к покоям принцессы. Доклады об этом я читал, но лично в разборе инцидентов не участвовал. Разумовский тогда приказал не реагировать, а просто вежливо послать его на … Далеко послать, короче. Что мои гвардейцы вежливо и сделали.

Видимо, пришло время познакомиться лично.

Лесток уже почти готов был со мной заговорить, делая шаг в мою сторону, но в этот момент глашатай провозгласил приход императрицы и наследного принца, и волна тишины прошла по залу.

…

Обмен любезностями и дежурными приветствиями скоро подошёл к концу и после двухчасового танцевального марафона толпа гостей начала постепенно редеть, как утренний туман над Невой. Лакеи, уже изрядно уставшие, деликатно направляли гостей к выходу. София стояла рядом со мной, активно дыша, после танцев с его высочеством Петром Фёдоровичем. На каком-нибудь танцевальном турнире в моё время призовые места их паре точно вряд ли бы достались, но всё же гости им дружно аплодировали и поддерживали своими телодвижениями.

Я, естественно, не танцевал. Не потому, что не умел. Хотя и это тоже. Просто я вроде как был на службе при исполнении. Тут не до танцев.

Минут через пятнадцать после последнего менуэта я принял еле заметный кивок Разумовского, и намекнул принцессе, что пора бы и честь знать. Императрица и наследник с нами уже попрощались и покинули бал, так что нам тут тоже уже ловить было нечего.

София уже отдышалась и смотрела прямо и невозмутимо, слегка склонив голову, когда кто-то из приближённых императрицы прощался с ней. Я же держался полшага позади, по-прежнему в роли её тени.

— Господин капитан, — голос Лестока вынырнул из общего гула, будто он давно караулил момент. — Думаю, нам стоит поговорить… в спокойной обстановке.

Он слегка склонил голову, улыбка его выглядела почти дружелюбно, но в глазах скользнула настороженная оценка.

— Ваше сиятельство! — Я сделал полупоклон. — Почту за честь! Завтра, после полудня, я буду в полном вашем распоряжении.

Всё-таки оставить службу ради просьбы о встрече с лейб-медиком просто так я не мог. Служба есть служба. Поэтому будет у меня время — встретимся! Он это понимал, потому и не стал настаивать.

Ника тут же язвительно шепнула в голове:

— Он нюхом почуял, что ты его хлеб отобрал. И теперь хочет проверить, не сломается ли твой аппетит.

Мы обменялись формальными поклонами, и Лесток растворился в толпе.

София двинулась в сторону выхода, и я чуть сбоку за ней. Но у поворота к анфиладе боковых залов мы неожиданно наткнулись на картину, которую иначе как «сцена из французской комедии» не назовёшь. В тени колонны, за тяжёлой бархатной портьерой, некий статный кавалер и молоденькая дама из свиты статс-дамы Румянцевой были заняты столь пылким выяснением отношений, что едва не уронили на пол её веер.

София замедлила шаг, скользнула взглядом по парочке — и прошла мимо с невозмутимым видом. Даже уголок её губ не дрогнул.

— О как! — я мысленно удивился, но тоже продолжал идти с покер-фейсом.

— Она явно не впервые такое видит, — заметила Ника с ленивым интересом. — Для её возраста — редкая устойчивость. Впрочем, ты чего ожидал? Это же двор, а не пансион для благородных девиц.

Я поймал себя на мысли, что принцесса не просто умна. Она уже научена, как смотреть на жизнь при дворе и не морщиться. Видно, и в Пруссии, и у неё на родине похожие «уроки» она получила сполна.

Мы вышли в прохладный мраморный вестибюль, и я, как и весь вечер, шёл на полшага позади, размышляя о том, что мою подопечную в наивности явно не упрекнёшь. Она и на маменькины заскоки с любовниками смотрела уже спокойно. Отец ведь её в том письме предупредил, на выходки матери внимания не обращать, а больше посвятить себя подготовке к обручению с будущим императором Российским. А она послушная девочка? Возможно! Или просто хитрая и себе на уме!

…

После полудня Петербург слегка подтаял под редким для марта солнцем.

Я получил утром письмо от Лестока с приглашением посетить его дом на Фонтанке в два часа пополудни, и сразу же отправил ответное письмо с подтверждением.

Я пришёл вовремя. Скинул меховую накидку, отряхнул с неё снег и передал лакею, который с поклоном принял её у меня.

Оглядев этот скромный домик изнутри, я пришёл к выводу, что ворует Лесток слишком много. Возглавляя Медицинскую канцелярию и получая жалование чуть больше семи тысяч рублей в год, этот авантюрист умудрялся приворовывать в канцелярии и получать взятки и подарки на суммы, которые были на порядок больше.

Отделка домика явно была не дешёвой.

И вряд ли он потратил на это последние, нажитые непосильным трудом, копейки.

Пригласив меня присесть рядом с кофейным столиком, он окинул меня взглядом, в котором сквозило и любопытство, и холодный расчёт.

Граф Священной Римской Империи, лейб-медик в чине действительного тайного советника, главный директор Медицинской канцелярии.

И я — какой-то простой капитан лейб-гвардии.

Он сам налил вина в два бокала и предложил мне с ним чокнуться. За знакомство.

Мне почему-то пришла на ум сцена из старого советского фильма, где кардинал Ришелье пытается завербовать молодого Д’Артаньяна за партией в шахматы. Лестока можно было бы без всякой натяжки назвать «серым кардиналом» при Елизавете Петровне. А я? Я — гвардеец принцессы Софии?

— Роль «серого кардинала» при Екатерине Великой тебе будет вполне к лицу! Или всё-таки решишь стать сам императором?

— Ну, нафиг! Лучше уж буду кардиналом. В тени работать и жить как-то приятнее.

— Два льва в одном прайде не уживутся. Так что, будь с ним поаккуратнее. Может ведь и нагадить сильно. Власти у него ещё хватает.

— ?

— Ой, ладно, шучу! Куда ему до тебя!

— Лесть? Приятно, спасибо!

— Господин капитан, — начал он мягко, но сразу с главного, — мы с вами словно два гостя на одном празднике, но с разными приглашениями.

— Перевод с дипломатического на человеческий: «ты занял моё место», — прокомментировала Ника.

— Я слышал, Шетарди проявляет к вам… особое внимание, — он сделал паузу, как будто давал мне шанс на признание. — Мне кажется, мы могли бы не мешать друг другу. Даже наоборот — помогать.

— Помощь всегда приятна, — ответил я спокойно, — но только, если она не ставит меня в зависимость.

Лесток слегка усмехнулся.

— А если я предложу вам информацию, которой нет у других? Вы же понимаете, что малый двор — не то место, где всё происходит на виду.

— О, он пробует старую наживку — «я дам тебе слухи, ты дашь мне доступ», — прокомментировала Ника. — Подыграешь, чтобы его разговорить?

— Я готов выслушать, — сказал я, — но мои распоряжения от императрицы ясны: охрана принцессы и контроль её окружения. Без исключений.

Его взгляд стал жёстче, улыбка исчезла.

— Контроль — дело тонкое. Иногда слишком крепкая узда рвёт рот лошади.

— Вижу, вы мастер притч, — ответил я, и демонстративно улыбнулся его аллегории. — Но моя служба всё же мало похожа не ипподром. И я всегда стараюсь быть аккуратным. Особенно, когда речь заходит о моей чести. Я ей очень дорожу!

И в моей позе, и в том, как я пригубил бокал с вином, так и читалось: Я ВООБЩЕ ОЧЕНЬ ДОРОГОЙ!

По его глазам я понял, что сильно его огорчил. Поэтому денег, в отличии от других заинтересованных сторон, он мне не предложил. Жмот!

Мы выпили.

Поговорили ещё о погоде и лошадях.

Лесток больше не настаивал, но при расставании пожал мне руку чуть дольше, чем требовал этикет.

— Поздравляю, ты только что официально стал его целью, — заметила Ника. — Держись крепче, капитан. Этот господин не из тех, кто прощает проигрыши.

А я мысленно потёр ладошками.

Должен же у меня в этой жизни быть прямой антагонист. И я только что его себе приобрёл. Со всеми вытекающими. А на войне, как на войне! И трофеи — дело святое!

…