Восхождение Плотника

Глава 1

Стоя на лесах под куполом деревянного особняка, я невольно залюбовался работой безвестных мастеров восемнадцатого века. Вот она, настоящая архитектура! Никаких гвоздей, только точный расчет нагрузок и идеально подогнанные соединения «ласточкин хвост». Каждое бревно подобрано так, что конструкция держится на чистой геометрии и силе трения. Красота, черт возьми!

Правда, красота эта изрядно обветшала за два с половиной века. Именно поэтому меня, Ивана Королёва, ведущего специалиста по реконструкции деревянного зодчества, и занесло в эту глухомань на Дальнем Востоке. Село Богословское, население триста душ, ближайший город в ста километрах по разбитой дороге. Зато есть особняк, жемчужина русского деревянного зодчества, памятник федерального значения.

— Иван Петрович, страховку-то пристегните! — крикнул снизу молодой прораб Андрей, поправляя свою каску.

Я усмехнулся и продемонстрировал уже закрепленный карабин:

— Андрюха, я сорок пять лет в строительстве! Техника безопасности у меня в крови! А вот ты сам-то пристегнулся?

Андрей замялся, явно не ожидая такого вопроса, а потом махнул рукой:

— Да я уже раз пять туда лазил, всё нормально было! Чего теперь возиться?

Молодежь, она такая. Им кажется, что они бессмертные. Я в их возрасте тоже так думал, пока однажды не увидел, как парень с третьего этажа слетел именно из-за того, что не пристегнулся. Повезло — в сугроб упал, отделался переломом ноги. Но урок я усвоил навсегда.

— Пристегнись немедленно! — рявкнул я таким тоном, от которого на стройках даже бывалые мужики шевелились быстрее.

— Да ладно вам, Иван Петрович, — отмахнулся Андрей, но все-таки полез проверять крепление злополучной балки конька, которая, судя по фотографиям, деформировалась. — Сейчас гляну и спущусь!

Я уже хотел снова прикрикнуть на него, но молодой прораб уже карабкался по скату крыши. Гонт под его ногами предательски затрещал. Слишком громко затрещал.

— Андрей, стой! — заорал я, но было поздно.

Прогнившая доска подломилась под весом парня, и он провалился по пояс, отчаянно хватаясь за край. Пальцы скользили по мокрому от дождя дереву, лицо исказилось от ужаса.

Думать было некогда. Я рванул к нему, чувствуя, как адреналин вспыхивает в крови. Ноги сами несли меня по ненадежной кровле. В голове мелькнула мысль: «Вот дурак, шестьдесят восемь лет, а скачешь как молодой!» Но останавливаться было нельзя. Еще секунда, и Андрей сорвется вниз, а пятнадцать метров высоты не прощают ошибок.

Я успел, схватил парня за куртку обеими руками, упёрся ногами и потянул на себя изо всех сил. Андрей выкарабкался, тяжело дыша, с белым как мел лицом.

— Спасибо… — выдохнул он.

— Потом поблагодаришь! — рявкнул я. — А теперь ползи к лесам! Живо!

Андрей кивнул и пополз в сторону. Я собирался последовать за ним, но тут почувствовал, как под моей левой ногой что-то хрустнуло. Проклятая несущая балка, которую мы и приехали осматривать. Трухлявая насквозь.

Мир качнулся, а опора ушла из-под ног. Я рефлекторно схватился за край, но прогнившее дерево рассыпалось в труху под пальцами. Страховочный трос натянулся, но крепление не выдержало, анкер выскочил из сгнившей древесины с противным визгом.

Падая, я успел увидеть лицо Андрея, искаженное ужасом, удаляющийся купол с облупившейся краской. И в последние мгновения в голове пронеслась совершенно идиотская мысль: «А говорят, что раньше строили на века… Херня полная…»

Удар, следом за которым меня поглотила темнота.

***

Сначала вернулась боль.

Не острая яркая боль от удара, которую я ожидал после падения с пятнадцатиметровой высоты. Это была тупая всеобъемлющая боль! Голова раскалывалась так, словно по ней прошлись кувалдой, каждая мышца ныла, во рту стоял мерзкий привкус гнилья и дешевой сивухи, а желудок скручивало в спазмах.

Господи, это похмелье? Но я же не пил! Последний раз когда я пил что-то крепче шампанского было в далёкие студенческие годы. Я так налакался что проснувшись утром, поклялся сам себе навсегда завязать с тяжелой артиллерией в застольных баталиях.

Я попробовал открыть глаза, но веки словно свинцом налились, не желая подчиняться. С третьей попытки все-таки продрал их и тут же зажмурился от тусклого света, ударившего по зрачкам.

Моргая, я попытался сфокусировать взгляд и увидел низкий потолок с закопченными, почерневшими от времени бревнами. Между бревнами проглядывал мох и огромные щели. Какой-то убогий строил эту хибару. Готов спорить что зимой тут гуляют такие сквозняки, что теплее будет спать под снегом. Никакой штукатурки, никакой отделки. Голый сруб, причем сделанный, мягко говоря, коряво, даже пол земляной. Я бы такого плотника выгнал с первого же объекта.

Где я, черт возьми? Это точно не больница. Да, я был на Дальнем Востоке, но в сотне километров от деревушки был весьма пристойный город, а тут… Какая-то… изба? Не мог же меня Андрюша отвезти к какой-нибудь бабке-повитухе? Он вроде человек рациональный и верит в торжество науки… Хотя чёрт его знает.

С трудом, превозмогая тошноту и головокружение, я приподнялся на локтях. Комната была крохотной, метров пять, не больше. Вонь стояла неимоверная: застоявшийся перегар, немытое тело и ещё разило какой-то едкой кислятиной.

У противоположной стены громоздилась облезлая печь, рядом с ней валялась куча грязного тряпья. В углу стоял перевернутый ящик, служивший, видимо, столом, на котором красовалась пустая бутылка.

Господи, это что, притон какой-то?

Я оглядел себя и едва не взвыл. На мне были какие-то грязные портки из грубой ткани, перепачканная рубаха с пятнами. Руки были худые и костлявые. Но что меня поразило больше всего, это кожа на тыльной стороне ладоней и запястьях. Она была покрыта красными воспаленными пятнами, местами потрескавшаяся, с мокнущими участками.

Очевидно это экзема, причем в запущенной форме. Некоторые участки кожи покрыты корками, другие сочились сукровицей. Но это ладно. Больше всего меня поразило то, что это были не мои руки. Мои руки крупнее, с возрастными пятнами, с крепкими пальцами, привыкшими держать не только чертежные инструменты, но и молоток.

Сердце забилось быстрее. Паника начала подниматься откуда-то из груди, сдавливая горло. Что происходит?! Я что, сошел с ума?

Едва я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, как в груди что-то захрипело и я закашлялся. Жестко, надрывно, так что меня едва не вырвало. Кашель шел откуда-то из глубины легких, словно там скопилась вся пыль и грязь мира. Я согнулся пополам, держась за край лавки, и кашлял, кашлял, пока не выплюнул комок мокроты с темными вкраплениями.

Господи, что с моими легкими?! Я кашлял как шахтер с запущенным силикозом!

На лавке у стены я заметил деревянный таз с мутноватой водой. Кое-как поднявшись на подкашивающихся ногах, доковылял до серой помятой ёмкости, держась за стену. Каждое движение давалось с трудом, тело словно не слушалось, двигалось как-то не так, было чужим и непривычным.

Наклонившись над тазом, я посмотрел на свое отражение в воде и тут же отпрянул, едва не опрокинув таз.

Из воды на меня смотрело лицо молодого парня лет двадцати. Бледная желтушная кожа, впалые щеки, тёмные круги под глазами, всклокоченные грязные волосы, щетина нескольких дней, потрескавшиеся губы. Но главное — глаза. Мутные воспаленные глаза с лопнувшими сосудами. Глаза законченного алкоголика. А на шее и частично на подбородке виднелись всё те же красные воспаленные пятна экземы.

— Это не я, — прохрипел я, и голос прозвучал чужим, молодым и хриплым. — Это не мое лицо. Не мое тело. Что за…

Я снова посмотрел в таз. Парень в отражении повторил мое движение. Я поднес руку к лицу, потрогал щеку, отражение сделало то же самое. Ущипнул себя. Проклятье! Больно! Реально больно, а значит я не сплю.

И что это? Я в коме или же… Я переродился? В смысле реинкарнировал? Я, конечно, слышал про колесо сансары, читал про восточные религии, но чтобы так… Чтобы реально проснуться в чужом теле?! Стоп, а почему мне на вид двадцать? Я был уверен что перерождаются исключительно в тело младенца и со стёртой памятью, а тут такое…

В голове разорвалась атомная бомба, заставившая меня скорчиться от боли. В мой разум хлынули обрывочные хаотичные воспоминания чужой жизни, но достаточно ясные, чтобы понять что они принадлежали прошлому владельцу этого тела.

Моё имя Ярик, точнее это имя моего тела. Местные зовут его Ярик, не потому что хорошо относятся, а уменьшительно-ласкательно, как сельского дурачка. Двадцать лет, отца никогда не знал, мать сгинула лет десять назад.

Ярик живёт… точнее, существует в этой каморке, которая даже избой-то с натяжкой называется. Работает подмастерьем у местного плотника, но работает из рук вон плохо. Руки кривые, да еще и покрыты этой мерзкой экземой, от которой все шарахаются как от чумы. Голова вечно болит с похмелья, легкие хрипят от пыли, и вообще этот Ярик был редкостным неудачником и пропойцей.

— Твою мать… — простонал я, опускаясь на пол прямо у таза. Колени подогнулись, голова закружилась, и новый приступ кашля заставил меня согнуться пополам. — Что же ты, идиот, с этим телом сделал? Я в свои шестьдесят восемь себя лучше чувствовал, чем сейчас.

Говорить с мертвым пьяницей было глупо, но я не мог сдержаться. Это же надо было так угробить себя! Двадцать лет, можно сказать расцвет молодости! А тело ощущается как у шестидесятилетнего хронического алкоголика! Руки трясутся, печень, судя по желтушности кожи, серьезно повреждена, во рту привкус такой, словно я неделю жевал тряпку, смоченную в керосине.

Оперевшись ладонями в пол, я поднялся и заметил на левой руке странную метку. Прямо на тыльной стороне ладони, между большим и указательным пальцем, сквозь воспаленную кожу экземы виднелось тёмное пятно в форме… перевернутой подковы, рожками вниз.

Я потер метку, не стиралась. Она была впечатана в кожу, словно родимое пятно или татуировка.

— Это еще что за хрень? — пробормотал я, разглядывая знак.

Чёрная подкова рожками вниз. В деревнях считали что подобное означает невезение или проклятие. Бабка моя всегда ворчала, когда видела перевернутые подковы, мол, счастье вытекает.

И тут краем глаза я уловил какое-то свечение, слабое, едва заметное, в правом верхнем углу зрения. Сначала подумал, что это от головной боли. Мигрень бывает с визуальными эффектами. Но свечение не исчезало, а наоборот, становилось ярче, когда я сосредоточился на нем.

И вдруг перед глазами, словно на прозрачном экране компьютера, всплыл текст. Яркие буквы светились на фоне убогой каморки:

СТАТУС

ИМЯ: Ярик

ВОЗРАСТ: 20 лет

Я моргнул, потряс головой, зажмурился, снова открыл глаза. Текст никуда не делся. Он висел перед моим взором, словно приклеенный к внутренней стороне век. Я мог читать его так же легко, как читал бы чертеж или строительную документацию.

— Твою мать… — выдохнул я, чувствуя, как по спине ползут мурашки, и тут же закашлялся снова, согнувшись от спазма в груди. — Это какой-то полный… Это же…

Слов не хватало чтобы описать всю гамму моих чувств не используя матерную брань. Следующий текст оказался ещё интереснее:

ВНИМАНИЕ! ВЫ ПРОКЛЯТЫ!

«Метка Неуча» (99/100)

Эффект: критический штраф к удаче и обучению.

Я сразу же понял что речь идёт про татуировку в форме подковы. Ну и кто меня проклял? Ох, мать моя… Наверное проклял ростовщик, ведь текст перед глазами снова изменился:

ДОЛГИ: 154 серебряника

Кредитор: Фадей Зубастый (ростовщик)

Просрочка: 12 дней

Баланс: 0 серебряников

Зарплата: 2 серебряника/месяц

Расчетное время погашения долга: 77 месяцев (6 лет 5 месяцев)

Выходит бывший владелец тела ещё и долгов набрал, которые разумеется теперь висят на мне. Прелестно. Что там ещё есть? Я сместил взгляд ниже и текст изменился.

НАВЫКИ:

─ Обработка древесины: 1/10

Я конечно люблю жизнь и всё такое, но вот выплачивать чужие долги в течение шести с половиной лет отдавая всё заработанное… Да ещё и проклятие какое-то. Наверное из-за него этот криворукий до сих пор на первом уровне обработки древесины завис. А может просто был раздолбаем.

Я таких встречал в стройотрядах. Жили по принципу «украл, выпил, в тюрьму». Устраивались на работу лишь ради того чтобы перебиться пару месяцев, а после опять вернуться в места не столь отдалённые. В следующую секунду я и вовсе забыл как дышать, ведь текст снова поменялся:

СОСТОЯНИЕ ЗДОРОВЬЯ: КРИТИЧЕСКОЕ

Диагностированные профессиональные заболевания:

─ Хронический пылевой бронхит (тяжелая стадия)

─ Хроническая экзема (генерализованная форма)

Прочие недуги:

─ Хронический алкоголизм (2-я стадия)

─ Истощение (дефицит массы тела 23%)

─ Авитаминоз (критический уровень)

ТЕКУЩЕЕ СОСТОЯНИЕ:

─ Абстинентный синдром (алкогольная ломка)

─ Обезвоживание (тяжелая степень)

─ Травма правой руки (растяжение связок)

─ Множественные ссадины и ушибы

ВНИМАНИЕ!

Без лечения смерть наступит через: 10 дней (отказ лёгких)

Прелестно. Я оказался в теле умирающего алкоголика-неудачника с кучей болезней…

У меня всего-навсего десять дней, если не найду способ вылечиться. А с такими легкими, которые хрипят при каждом вдохе, и кожей, которая выглядит как у прокаженного, шансов найти лечение немного.

Врачи в моем прошлом мире могли бы что-то сделать. Поставить капельницы, выписать строгую диету, антибиотики от бронхита, мази от экземы. Хотя с чего я взял что я в другом мире? Надо выйти и осмотреться. Вдруг я попал в тело какого-нибудь реконструктора-забулдыги и сейчас валяюсь на окраине Подмосковья?

Я направился к выходу, но тут в сознании вспыхнули воспоминания прежнего владельца тела. На улицу без перчаток нельзя. Экзема на руках выглядит настолько отвратительно, что люди, увидев её, побегут от него сломя голову, а то и чего доброго сожгут вместе с хатой, чтобы заразу не разносил. А если грязь попадёт в раны, это может вызвать проблемы куда серьёзнее, вплоть до некроза.

Деревенские-то явно не знают что экзема не заразна. Кое-как нашел в углу грязные холщовые рукавицы, натянул их на воспаленные руки, морщась от боли. В сознании всплыли воспоминания Ярика о том как он долгие годы прятал руки от местных, боясь что те узнают о его болезни.

— Шесть лет, — простонал я вслух, хватаясь за голову и тут же закашлявшись. — Шесть гребаных лет выплачивать долги! Да я за это время умру раз пятьдесят! Во-первых, от отказа легких! А во-вторых, вряд ли кредиторы станут так долго ждать. Скорее всего придут выбивать деньги… — В этот момент меня как током ударило. — Стоп! Там было написано серебряные? Не рубли, а серебряные?! Насколько я знаю ни в одной из стран мира не платят серебром. Да, безусловно есть коллекционные монеты, но это другое. — Я печально усмехнулся, посмотрев в пустоту. — Выходит я и правда попал в другой мир?

Сделав пару шагов, я замер, так как руки нестерпимо зачесались.

— Проклятье. В таком состоянии я даже работать нормально не смогу. Сухожилие на правой руке растянуто, экзема такая что люди шарахаются, а я прямо сейчас готов сорвать с себя кожу чтобы остановить этот зуд. Ещё и легкие хрипят как кузнечные мехи, а навык «Обработка древесины» всего единица.

Я всю жизнь проработал с деревом, знал о нем всё. Какие породы для чего подходят, как правильно сушить, как подбирать, как обрабатывать. И вот теперь мне говорят, что мой навык — жалкая единица? Впрочем мои воспоминания никуда не делись, а вот руками придётся учиться работать заново. Я посмотрел на трясущиеся руки в грязных рукавицах и понял что это будет весьма непросто.

— Господи, верни меня обратно, — пробормотал я, глядя в закопченный потолок. — Я лучше на пенсии перед телевизором посижу, чем вот это разгребать.

Но потолок не ответил, да и система в углу зрения тоже молчала. Только боль в голове пульсировала в такт сердцебиению, тошнота подступала волнами, а руки тряслись так, что я едва мог их контролировать. И этот проклятый кашель, который не давал нормально дышать.

Хорошо. В такой ситуации нужно мыслить рационально. Я попал в жопу. Нет, даже не в жопу. Я попал в жопу жопы. В такое дерьмище, по сравнению с которым мои прежние проблемы в виде просрочки ипотеки, конфликтов с подрядчиками и придирок начальства кажутся детским лепетом. Помимо прочего, я запросто могу подохнуть с голоду, ведь денег у меня нет.

Я медленно выдохнул, пытаясь успокоиться. Паника — плохой советчик, это я усвоил еще на первых стройках. Когда все идет наперекосяк, важно не метаться, а разбирать проблемы по мере их поступления.

Итак, пункт первый: здоровье в критическом состоянии. Легкие отказывают, экзема запущена, алкогольная ломка. Нужно лечение. Но на какие шиши лечиться?

Пункт второй: долги. Нужно либо бежать, либо как-то расплатиться, либо… даже не знаю что. Впрочем, бежать не вариант. Здесь у меня хотя бы есть работа, а в другом поселении я просто буду прокаженным, которого забьют палками до смерти, лишь бы не заразил всё поселение.

Пункт третий: проклятие. И этим всё сказано. Хрен знает что это такое и как лечится.

План готов. Сперва заработать денег, а уже потом заниматься здоровьем, долгами и проклятьем.

Я прожил шестьдесят восемь лет. Хорошую, в общем-то, жизнь. Не без проблем, но достойную. Карьера состоялась, семья была, дети выросли. А потом глупая смерть из-за Андрюши, барана. Зато мне теперь снова двадцать лет. Пусть я в жутком состоянии, пусть в чужом мире, пусть с кучей проблем, пусть с легкими, готовыми отказать, и кровоточащей кожей. Но ведь это фактически второй шанс, так?

— Второй шанс… — прошептал я, и губы сами собой растянулись в кривой усмешке, после чего я снова закашлялся. — Без денег, с алкоголизмом, легкими умирающего шахтера, экземой и кучей долгов. Ну спасибо, Вселенная, ты щедра на свои дары. Ну и ладно! — громко выкрикнул я, погрозив кулаком в пустоту. — Я ещё встану с коле…

Вселенная, очевидно, дама весьма строптивая, и не терпит критики в свой адрес. Чтобы жизнь мёдом не казалась, на меня накатила жуткая волна тошноты, от которой меня едва не вывернуло. Впрочем блевать-то было и нечем. Паренёк явно питался одной сивухой.

От мыслей о выпивке по телу пробежалась дрожь. Организм требовал дозаправки. В груди сосало, руки дрожали, пот тек по спине ручьями. Классическая алкогольная ломка. Я видел таких пациентов на стройке. Жалкое зрелище. Теперь же я один из них.

— Ничего, — прохрипел я, делая шаг к выходу. — Переживем. Я за сорок пять лет в строительстве видел ситуации и похуже. — Улыбнувшись, я продолжил. — Прости меня, Вселенная. Вижу, не стоило на тебя ругаться, ты дама злопамятная. А мне новые проблемы не нужны, и этих через край.

Ладно, пора на работу. Алкаш, в чье тело я попал, трудился подмастерьем у местного плотника. Кажется мастера звали Древомир. Владелец единственной в деревне приличной мастерской. Странное имечко конечно, но может он заплатит мне аванс? Или даст в долг? Хотя такому гражданину как Ярик даже я бы не дал в долг.

Толкнув дверь, я выбрался из каморки. Холодный осенний воздух ударил в лицо, и я невольно поежился, а затем закашлялся от резкого вдоха. На мне была только грязная рубаха и штаны, которые вообще не грели. Зато холод прилично отрезвлял. Холщовые рукавицы на руках выглядели нелепо в такую погоду, до зимы ведь ещё пара месяцев.

Деревня, в которой я оказался, выглядела так, словно строили ее в спешке, без проекта, руководствуясь принципом «авось не рухнет». Кривые избы, покосившиеся заборы, грязные улочки. Моя «каморка» и вовсе была больше похожа на хлев для скотины, чем на жилье человека. Крохотная, с щелями в стенах, через которые свистел ветер, и покосившейся крышей. Интересно, как «это» ещё не рухнуло?

Мастерская Древомира находилась всего в пятидесяти метрах, судя по воспоминаниям прежнего хозяина тела. Нужно было просто дойти до конца улицы, миновать дом соседки…

Только я поравнялся с этим домом, аккуратной ладной избой, явно построенной умелыми руками, как дверь распахнулась. Оттуда выскочила женщина лет сорока, с красным от гнева лицом и размахивающая… помелом? Да, определенно помелом. Ведьма что ли?

— А-а-а! — заорала она так, что у меня в ушах зазвенело. — Вор куриный! Стой, падла! Где мои куры?!

Я остановился, ошарашенный таким обращением, и тут же закашлялся. Надрывно, хрипло, согнувшись пополам. Женщина отшатнулась, прижав помело к груди как щит.

— Не подходи! — взвизгнула она, отступая на шаг. — Пакость чумная!

Я вор? О чем вообще речь? Какие к чёртовой матери куры?

— Две курицы стащил месяц назад! — напомнила мне тётка, держась на расстоянии и грозя помелом как боевой дубиной. — Алкаш проклятый! Не только совесть пропил, но ещё и память?

И тут моя пропитая память услужливо подкинула картинку. Пьяный Ярик шатается по деревне в поисках чего-нибудь съестного. Находит курятник соседки. Сломал забор, забрал двух куриц и свернул им шеи нетрезвыми руками. После он отправился на окраину деревни, где этих кур зажарил и благополучно сожрал…

Господи. Этот идиот ещё и вор…

— Я не… то есть это было не… — попытался я что-то объяснить между приступами кашля, но слова путались на языке. Как вообще объяснить, что это сделал не я, а предыдущий владелец тела? — В смысле, я…

— Плати, тварина! — перебила меня соседка, и по её лицу я понял, что разговоры её не интересуют. — Пять серебряников! Или к старосте пойду! Пусть тебя выпорют, чтоб другим неповадно было! И чтоб близко не подходил к моему дому, чумаход ходячий!

Пять серебряников? Не так уж и много. Месяца за два с половиной отдам.

— У меня нет денег, но… — выдавил я из себя, чувствуя, как щёки краснеют. Банально было стыдно что я нахожусь в теле этого… Даже не знаю как эту паскуду пообиднее обозвать.

— Тогда готовься, пропойца! — Соседка ткнула помелом в мою сторону, едва не попав в лицо. — Кляузу на тебя накатаю! Забьют розгами до полусмерти, а потом выпрут из деревни! Пущай тебя волки сожрут, скотина! А то не ровен час всю деревню чумой заразишь!

— Дамочка, успокойтесь. Я виноват и выплачу долг… — начал было я, но соседка не была склонна к беседе.

— Какая я тебе дамочка?! — взвизгнула она.

Помело свистнуло в воздухе и пролетело над моей головой, так как я чудом успел присесть. Соседка развернулась и скрылась в доме, громко хлопнув дверью.

Я стоял, глядя ей вслед, и чувствовал, как внутри закипает смесь бешенства и беспомощности. Если оправдать алкоголизм Ярика ещё можно было, ведь кожа чесалась так, что он пытался хоть как-то заглушить этот зуд. Судя по воспоминаниям, он половину сивухи отправлял на примочки, а вторую половину выпивал. Но вот воровство кур…

Вспомнился один прораб на стройке в Мытищах. Был он редкостным пропойцей. Сначала деньги пропивал, потом инструменты начал воровать и продавать. Закончил тем, что его рабочие избили и выгнали. Последний раз я видел его просящим милостыню у метро. И я тогда подумал: как можно так опуститься?

А теперь вот сам оказался в шкуре такого же опустившегося алкаша. Ирония судьбы.

Покачав головой, я отхаркнул очередной комок мокроты и, собрав остатки сил, поплелся дальше. Каждый шаг давался с трудом, легкие хрипели, в рукавицах руки потели и зудели от экземы. Но мне нужно было дойти до мастерской. Это был единственный шанс хоть как-то начать выкарабкиваться из этой ямы. Если, конечно, мастер Древомир не прогонит меня, как только увидит.

Впереди показалось приземистое здание мастерской. Из трубы шел дым и слышались звуки работы. Стук топора, скрип пилы, шелест рубанка.

Я остановился у входа, переводя дыхание и пытаясь унять очередной приступ кашля. Рука потянулась к ручке, но именно в этот момент дверь распахнулась изнутри, и на пороге появился высокий мужчина с седой бородой и суровым лицом.

Мастер Древомир собственной персоной. Он окинул меня взглядом, в котором читались разочарование и презрение. А вот страха не было. Видать он знает что экзема не заразна.

— Ярик, — произнес он низким голосом. — Где тебя черти носят, остолоп окаянный? Живо за работу!

Решив не гневать мастера, я юркнул внутрь и тут же задохнулся. Но не от кашля, а от благоухания древесины. Свежая стружка, нагретая смола, дубовая кора, сосновая живица — этот коктейль запахов ударил в ноздри и на мгновение я перестал быть двадцатилетним алкоголиком с экземой и бронхитом, а снова стал Иваном Петровичем Королёвым, ведущим специалистом по реставрации деревянного зодчества.

За свою карьеру я перенюхал столько древесной пыли, что мог по запаху отличить карельскую берёзу от обычной. Хорошие были времена. Не то что сейчас, когда я стою на пороге чужой мастерской в чужом теле, провонявшим брагой, и пытаюсь не блевануть от перегара, который идёт из меня как из прохудившейся бочки.

Мастерская представляла собой длинное приземистое строение с массивными стенами из тёсаных брёвен. Имелся широкий навес, под которым хранились доски, очевидно выставленные на сушку. Внутри просторно, а ещё темновато. Вдоль стен стояли верстаки, на стенах висели инструменты. Топоры, тёсла, скобели, ножи-косяки, свёрла, долота, стамески.

Часть инструментов я узнал мгновенно, потому что работал с их точными аналогами. А вот другая часть вызывала профессиональное желание потрогать, покрутить, изучить и понять назначение.

В центре мастерской лежали свежесрубленные брёвна, ещё светлые на срезе, с потёками смолы и стойким хвойным запахом, от которого у здорового человека расширяются лёгкие, а у меня немедленно начался приступ кашля.

Древомир закрыл за мной дверь и окинул оценивающим взглядом. Так обычно смотрят на рабочего, который в понедельник выходит на смену в состоянии, несовместимом с трудовой деятельностью.

— Опять припёрся с перегаром, — констатировал мастер, втянув носом воздух и поморщившись так, будто учуял дохлятину. — Ещё и опоздал. На два часа. — Древомир вздохнул и добавил. — Солнце уже над лесом, а ты только продрал свои зенки. Алкаш чёртов. Если бы не твоя покойная мамка, я бы давно вышвырнул тебя… — Древомир начал долгую и нудную отповедь, припоминая бесконечное количество проступков Ярика.

Оправдываться было бессмысленно. Во-первых, потому что перегар действительно стоял от меня такой, что им можно было травить тараканов. А во-вторых, потому что прежний Ярик, судя по воспоминаниям, опаздывал регулярно.

Я просто стоял, опустив глаза, стараясь дышать в сторону, и ждал, когда поток ругани иссякнет. На стройке это называлось «пережить планёрку». Стоишь и ждёшь пока начальник сорвёт голос, а после умолкнет, выплеснув весь гнев.

— Ладно, — Древомир махнул рукой, видимо признав, что воспитательная беседа с Яриком занятие столь же бесперспективное, как попытка научить медведя играть на балалайке. — Слушай сюда, оболтус. Значица, Борзята, купец наш, заказ сделал. Нужно справить стол обеденный, лавки, два сундука и полку для посуды. У евоной дочери через седмицу свадьба. Хочет, чтоб всё было готово в срок. Платит весьма недурно, десять серебряников за всё.

Десять серебряников? Такую сумму я заработаю только за пять месяцев. Серьёзные деньги по местным меркам. А ещё я могу подметить что Древомир явно оценивает заслуги Ярика ниже плинтуса, так как заказ, который мы взялись сделать за неделю, принесёт ему восемь серебряников, а мне только два. Да и то, ради этих двух монет мне придётся ещё три недели батрачить. И тут капитализм процветает…

— Мебель я буду делать лично, — продолжал мастер, расхаживая по мастерской и жестикулируя. — Ты приберись тут, а то со вчера весь пол опилками засран.

— Мастер, я могу помочь, — ввернул я и тут же был испепелён недоверчивым взглядом.

— Чего? С тобой всё нормально? Работать что ль захотел в кои-то веки? — прищурился Древомир.

— Заказ крупный, а неделя довольно короткий срок, — подметил я, не желая быть подсобником, ведь подсобникам платят сущие гроши.

— Хэ! Твоя правда. Времени в обрез. — Он осмотрел меня с ног до головы и кивнул. — Ладно. На тебе брёвна. Вон лежат, видишь? Восемь штук сосновых, вчера только привезли. Нужно их обстругать, обтесать, довести до ровной поверхности. Древесина сырая, пользовать её будем как обсохнет. Через годик, может позже. Брёвна должны быть гладкие и без задиров. Усёк?

Вопрос был риторическим, но судя по интонации Древомир был уверен что Ярик, ковыряя в носу, способен с лёгкостью порвать себе ноздрю. А о том что он справится с брёвнами, речи и вовсе не шло.

Самое обидное то, что сомнения эти были полностью обоснованы. Навык обработки древесины у моего тела стоял на жалкой единице из десяти, и я понятия не имел, как этот навык соотносится с моими реальными умениями.

— Справлюсь, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, а не как предсмертный хрип загнанной лошади.

Древомир окинул меня скептическим взглядом, хмыкнул и кивнул в сторону брёвен:

— Тогда бери скобель и начинай. Кору сними, потом теслом обтеши до ровного. Если запорешь хоть одно бревно, по морде получишь.

Я кивнул и направился к брёвнам, на ходу снимая со стены скобель. Выглядел он как двуручный нож с изогнутым лезвием, предназначенный для снятия коры. Инструмент лёг в руки привычно, словно я держал его тысячу раз.

И это было правдой, потому что в прошлой жизни я начинал карьеру именно с ручной обработки древесины. Ещё задолго до того, как появились электрорубанки и шлифовальные станки.

Другое дело, что руки, в которых сейчас находился скобель, были совсем не те. Слабые, с мелкой дрожью от похмелья, покрытые экземой под перчатками. Слушались они примерно так же, как слушается руль у машины с разболтанной рулевой рейкой. Вроде крутишь, а куда поедешь, одному богу известно.

Я подошёл к ближайшему бревну. Ровная сосна, метра три длиной, в обхват примерно сантиметров тридцать. Свежая, со светло-рыжей корой, из-под которой сочилась прозрачная смола.

Хорошее дерево, это я определил с первого взгляда. Прямослойное, без кривизны, с тонкими годичными кольцами, что говорило о медленном росте и, следовательно, высокой плотности древесины. Я положил руку на бревно, чтобы зафиксировать его перед обработкой, и…

Я ощутил тепло, идущее из самого бревна. По коже разлилось ощущение, похожее на прикосновение к нагретому солнцем камню в летний полдень. Причём тепло пульсировало. То жар накатывал, то отступал.

Я отдёрнул руку и тупо уставился на бревно, потом на свою ладонь. Ничего необычного. Просто сосна, с бурой корой и янтарной смолой на срезе. Но ощущение тепла было реальным, я не мог его выдумать.

Осторожно, как сапёр, проверяющий подозрительный предмет, я снова коснулся бревна кончиками пальцев. Мягкое пульсирующее тепло вернулось. Улыбка начала проступать на моём лице, как вдруг я заметил что в правом верхнем углу зрения полыхнуло золотом, и перед глазами развернулось сообщение Системы:

ВНИМАНИЕ! Вы поглотили 0,01 единицу живы.

Разблокирован Путь Культивации: «Древо жизни»

Описание: Древнейший путь, основанный на способности чувствовать и направлять Живу, жизненную силу, текущую в древесных волокнах. Практикующий учится резонировать с деревом, черпая из него энергию для укрепления тела и духа.

Текущий уровень: 0 (Непробуждённый) Прогресс до следующего уровня: 0,0%

Глава 2

Я стоял столбом, одной рукой касаясь бревна, а другой прижав скобель к бедру, и перечитывал сообщение раз за разом. Путь культивации? Жива, текущая в древесных волокнах? Это что ещё тако…

— Ярик! — рявкнул Древомир и швырнул мне в спину деревянный брусок, который попал прямо между лопаток заставив выгнуться дугой от боли. — Чего застыл, как пень?! Бревно само себя не обтешет! Работай скотина! И сыми ты свои перчатки! Ей богу, как белоручка в них.

Появилось жгучее желание швырнуть брусок обратно в мастера, но я сдержался. Одна глупая выходка может стоить мне жизни, ведь другой работы в деревне мне явно не дадут. Нужно работать, иначе Древомир не просто выгонит меня, а реально засунет куда-нибудь этот скобель, и не факт, что рукояткой вперёд.

Я установил бревно на козлах, упёр один конец в стену для фиксации и начал снимать кору. Движение весьма простое. Ставишь скобель под углом к волокнам, нажимаешь двумя руками, ведёшь на себя длинным, ровным движением. Кора отходит полосой, обнажая светлую заболонь.

Заболонь это наружный, молодой слой древесины, расположенный непосредственно под корой. Раз, два, три. Поворачиваешь бревно, и повторяешь движения пока не очистишь его полностью от коры.

В прошлой жизни я бы справился с задачей максимум за пару часов. В этой всё оказалось куда сложнее.

Руки устали через пять минут. Не «немного подустали», а буквально налились свинцом, словно я не кору снимал, а разгружал вагон с цементом. Мышцы предплечий горели, пальцы немели, скобель норовил выскользнуть из вспотевших ладоней и дважды чуть не полетел на пол.

Тело Ярика было истощено до предела. Двадцатилетний парень с физическими кондициями семидесятилетнего астматика, и это ощущалось в каждом движении.

Я останавливался через каждые десять-пятнадцать проходов, переводил дыхание и кашлял в рукав. Стараясь кашлять потише, чтобы не привлекать внимания Древомира, и снова брался за работу.

Кора сходила неровно. Скобель где-то врезался слишком глубоко, снимая кору вместе с кусками заболони, где-то наоборот, оставлял лохмотья, которые потом приходилось подчищать. Мой мозг точно знал, как нужно вести скобель, под каким углом, с каким нажимом, но руки не слушались и жили своей жизнью постоянно дрожа.

В голове тут же всплыла цитата «Тварь я дрожащая или право имею?». Очевидно что сейчас я был именно дрожащей тварью, с которой пот лился ручьями.

На втором бревне скобель соскочил и полоснул по левой руке. Перчатка спасла от глубокого пореза, но лезвие рассекло ткань и кожу под ней. Я зашипел от боли, прижал рану другой рукой и тихо выругался.

— Порезался? — Спросил Древомир даже не оборачиваясь. — Ничего, пока кисть себе не отсёк, можешь работать. Тряпкой замотай и продолжай строгать.

Стиснув зубы я снял перчатки и осмотрелся. Замотай тряпкой? А гдеж её взять? Единственная тряпка это моя засаленная рубаха, но рвать её я не стану. Ладно. Порез не такой глубокий. Поработаю на славу и докажу этому старому хрычу что чего-то стою!

Не прошло и получаса как я порезался снова. На этот раз теслом, когда перешёл к обтёске. Тесло, инструмент серьёзный! Поперечный топорик с изогнутым лезвием, которым снимают слой древесины, формируя плоскость. В умелых руках это незаменимая вещь, в неумелых, орудие членовредительства.

Мои руки, к сожалению, относились ко второй категории. Тесло скакало по бревну, оставляя рваные задиры вместо ровных срезов, и при очередном замахе лезвие чиркнуло по костяшкам правой руки, срезав кожу до мяса.

Древомир, услышав мой поток мата, и нехотя подошёл, осмотрел бревно, а после тяжело вздохнул:

— Свинья рылом пашет ровнее, — резюмировал он, проведя ладонью по изуродованной поверхности, а после влепил мне такую затрещину что в глазах потемнело.

— Я исправлюсь, мастер, — ответил я с вызовом посмотрев ему в глаза.

— Ага. Свежо преданьице. — хмыкнул он и вернулся к верстаку.

Я заметил, как Древомир поднёс кулак ко рту и коротко, но сухо кашлянул. Потом ещё раз. И ещё раз уже протяжнее, с характерным глубоким присвистом, который я слышал достаточно часто в собственных лёгких. В моей голове сразу родилась идея. Нужно выбить финансирование у мастера и купить респираторов. А если их не продают, то купить ткани и сделать их самостоятельно.

— Мастер Древомир, — позвал я примеряясь теслом к бревну. — Вы тоже кашляете от пыли?

Древомир зло зыркнул на меня:

— Не твоё дело, щенок. — Пару секунд он сверлил меня взглядом, будто вот вот подойдёт и снова врежет, а после буркнул. — Не от пыли. Пока за брёвнами ездил, продуло на обратном пути. Ничего, вечером в баню схожу, попарюсь как следует, и к утру всё пройдёт. Баня любую хворь вышибает на раз, эт тебе не травки-муравки знахарские.

При слове «баня» внутри меня что-то ёкнуло, и я почувствовал, как всё тело буквально взвыло от желания попариться. Жуть как захотелось смыть пот и эту проклятую экзему. Ну, не смыть, конечно, но хотя бы облегчить зуд, размочить коросты, дать коже продышаться. Судя по запаху, исходящему от тела Ярика, последний раз он мылся примерно… никогда.

— Мастер, — начал я, стараясь, чтобы голос не звучал как у попрошайки, — а мне… можно тоже в баню?

Древомир повернулся ко мне, окинул взглядом с ног до головы, а после усмехнулся и отвернулся.

— В баню? — переспросил он. — Размечтался! Пока восемь брёвен не обстругаешь и не обтешешь так, чтобы я мог по ним ладонью провести и ни одной занозы не словить, хрен тебе, а не баня! Закончи работу до полуночи, тогда и поговорим.

Я вздохнул так, что, казалось, выдохнул из себя остатки воздуха вместе с надеждой на человеческое обращение. Перехватил тесло поудобнее, примерился и нанёс первый удар, стараясь вести лезвие по волокнам, а не поперёк. Получилось не то чтобы хорошо, но хотя бы без задира. Второй удар, вышел чуть лучше. Третий почти ровно. Тело училось медленно и неохотно, но с каждым ударом получалось всё лучше.

И тут в углу зрения снова мигнула Система:

Прогресс «Обработки древесины» (Ступень 1): 1% / 100%

Один процент из ста? За полчаса каторжной работы, два пореза и литр пота я получил один процент? С такими темпами я быстрее умру от потери крови чем достигну второй ступени. С другой стороны у меня только что было ноль процентов прогресса, а единица это уже что-то.

Жаль только что мне так и так помирать через десять дней, а для того чтобы поднять ступень деревообработки потребуется поменьше мере месяц тяжкого труда без выходных и проходных. Что ж, в таком из случаев следует меньше рефлексировать и больше работать.

Следующий час прошёл в монотонном ритме: удар тесла, поворот бревна, удар, поворот, кашель, удар, поворот, остановка, чтобы отдышаться.

Древомир работал за верстаком молча. Он изредка покашливал на меня и неодобрительно цокал языком. Но на его цокания я обращал куда меньше внимания чем на кашель мастера. Его кашель мне определённо не нравился. Мой собственный кашель мне конечно же тоже не нравился, но у Древомира он звучал куда хуже. Впрочем, сейчас я при всём желании не мог помочь ни ему, ни себе и просто продолжал работать.

Система мигала с издевательской регулярностью каждые пару часов:

Прогресс «Обработки древесины» (Ступень 1): 2% / 100%

Прибавка была мизерная. Такая же мелкая, как зарплата стажёра на государственной стройке. Но крохи лучше, чем ничего. Если я буду работать каждый день, медленно, через боль, через кашель и порезы, рано или поздно руки начнут слушаться. Навык вырастет, и я смогу выплатить долг и исцелиться. А потом глядишь и к былой профессии вернусь. Чем чёрт не шутит?

Обрабатывая брёвна я ощущал пульсирующее тепло. Но оно не просто согревало руки, а пусть и незначительно, но смывало усталость накопленную в мышцах. Это было странно. Однако после того как я прикоснулся к восьмому бревну система услужливо сообщила:

ВНИМАНИЕ! Вами накоплено 0,08 единиц живы. Когда вы накопите 1.0 живы, то сможете направить энергию на восстановление физических сил организма.

Одну единицу? И что тогда случится? Я просто избавлюсь от усталости или же это позволит мне исцелиться?

— Ярый! — окрикнул меня Древомир, заставив вздрогнуть. — Хорош ворон считать! Шевели своими корявками пока не стемнело!

Я и так шевелил. Руками, ногами, всем, чем мог. При этом старался не думать о том, что на горизонте уже садится солнце, а у меня обработано только полтора бревна. Зато я стёр в кровь пальцы, лёгкие хрипят, как старый аккордеон, и Система радостно сообщает, что навык вырос аж до трёх процентов.

— Всё. Перекур. — Рыкнул Древомир, вытащил из-за верстака зелёное яблоко и швырнул мне.

Закашлявшись, он вышел из мастерской. А я тут же рухнул прямо в гору стружки которую успел настрогать. Сил мягко говоря не было. Голова раскалывалась, руки, плечи, спина и ноги горели огнём. Я до сих пор трудился лишь на морально волевых, но и они заканчивались. Ещё и живот начал неистово урчать. Очень хотелось есть.

Я посмотрел на зелёное яблоко и не теряя времени грызанул его. Вкусно, сил нет! Аж скулы свело от такой кислятины. Как будто яблоко месяц вымачивали в лимонной кислоте. Но это первая еда которая досталась мне в этом мире, а значит съем всё без остатка! Так и поступил. Слопал всё яблоко вместе с семечками, оставил лишь хвостик. Правда сытости это не прибавило, кажется я лишь распалил аппетит.

Пока жевал эту кислятину, вспомнил что дважды вытянуть живу из одного бревна не получается. А жаль. Очень хочется накопить эту самую единицу и посмотреть что случится.

Пока мастера не вернулся, я пробежался по мастерской трогая всё подряд в надежде что новая сотая часть живы смоет усталость и подарит хоть какое-то облегчение. На удивление, мои труды окупились!

ВНИМАНИЕ! Вы поглотили 0,009 единиц живы. Накоплено живы 0,089 единиц.

Из этого можно сделать вывод что в свежесрубленной древесине живы куда больше чем в уже обработанной. Стоп! Если так, то сколько же живы в живом дереве? Нужно выяснить!

Ноги сами собой понесли меня к двери мастерской. Но я даже до ручки не успел дотянуться, как вдруг она распахнулась и я натолкнулся на Древомира жующего серую лепёшку. Я невольно сглотнул при виде нормальной еды.

— Перекур окончен. — сказал мастер толкнув меня в грудь.

Я отшатнулся назад, едва не рухнув на пятую точку и вернулся к работе. С каждой минутой работать становилось труднее. Во-первых из-за истощения, а во-вторых потому что за окнами мастерской начали сгущаться сумерки и видимость упала практически до нуля. Теперь я не работал, а скорее изображал работу.

Тесло в руках весило как будто килограммов двадцать. Каждый замах отдавался болью в плечах и пояснице, ноги подкашивались. Я промахнулся мимо бревна, тесло воткнулось в козлы, и я повис на рукоятке, не в силах ни выдернуть инструмент, ни удержаться на ногах. В глазах плыли чёрные круги, лёгкие хрипели.

Древомир, который последние полчаса старательно мастерил сундук, порой поглядывал на меня с нарастающей тревогой. Переживал он не за моё здоровье, а за сохранность своих брёвен. Наконец-то он отложил рубанок и вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Всё, в расход, — произнёс он тоном, каким врач объявляет конец приёма. — Не видать уже нихрена. Иди домой, пока не покалечился.

Я выпрямился, упёрся ногой в козлы и с трудом высвободил тесло, а после аккуратно повесил на стену, туда, откуда снял утром. Руки тряслись так, что я дважды промахнулся мимо крюка, но всё-таки зацепил. Хотелось просто лечь на пол, прямо здесь, среди стружки и опилок, и заснуть. Но я прекрасно понимал, что Древомир такого порыва не оценит и выметет меня из мастерской вместе с мусором.

— Мастер Древомир, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал не как скулёж, а хотя бы как вежливая просьба, — а полагается ли мне за труды мои ратные… ну, хоть какой-нибудь ужин? Я весь день ничего не ел.

Древомир уставился на меня с таким выражением, словно я попросил у него руку дочери или зарплату на год вперёд.

— Труды, — повторил он, и в его голосе звучал исключительно сарказм. — Труды, блин. Ты на бревно-то глянь, чего натрудил. Бракодел несчастный. По-хорошему тебя палкой стоило бы огреть за такую работу, а не ужином кормить. Но ежели я тебя палкой по голове угощу, то совсем дурачком станешь.

Вздохнув Древомир полез за верстак и вытащил кусок хлеба. Не ломоть, не краюху, а бесформенный огрызок, который выглядел так, словно его сначала уронили в лужу, потом высушили на солнце, а потом по нему проехала телега. Чёрствый настолько, что при ударе о стол он бы, вероятно пробил столешницу.

— Держи, — Древомир кинул мне этот артефакт, и я поймал его обеими руками, едва не выронив от неожиданной тяжести. — Больше ничего нет, не обессудь. Завтра приходи вовремя, без перегара, тогда получишь миску каши, как все люди, а не объедки.

Я посмотрел на хлеб. Корка была каменной, мякиш серый, и с одного бока по нему расползлось сине-зелёное пятно плесени размером с пятак. Аппетитно, ничего не скажешь. На стройке такой хлеб выбросили бы не задумываясь. Но у меня в животе было так пусто, что желудок, казалось, начал переваривать сам себя, и даже этот окаменевший огрызок вызвал приступ слюноотделения, как у собаки Павлова.

— Спасибо, мастер, — сказал я совершенно искренне, убирая хлеб за пазуху.

И тут в голове щёлкнуло. Хлебная плесень! Это же чёртов пенициллиум! Грибок, из которого Александр Флеминг в тысяча девятьсот двадцать восьмом году получил пенициллин, совершив одно из величайших открытий в истории медицины.

Конечно, от хлебной плесени до настоящего антибиотика, как от бревна до Кёльнского собора. Но в Средние века люди интуитивно использовали заплесневелый хлеб для лечения ран и лёгочных болезней, и это работало. Криво, косо и непредсказуемо, но работало. А всё потому что плесневые грибки действительно вырабатывают вещества, подавляющие рост бактерий.

У меня бронхит в тяжёлой стадии, который без лечения убьёт меня через десять дней. Антибиотиков в этом мире как я понимаю нет. А вот плесень есть! Прямо у меня за пазухой!

Это не лекарство, конечно. Скорее лотерея. Но это лучше чем ничего. Я уже собирался выходить, когда обернулся и посмотрел на пол мастерской, усыпанный стружкой, щепой и полосами коры, которую я содрал с брёвен за день. Кора лежала кучей. Длинные, скрученные ленты соснового луба, рыжевато-коричневые снаружи, светлые изнутри, ещё влажные и пахнущие смолой.

— Мастер Древомир, — снова обратился я, и мастер поднял голову с выражением «ну что ещё». — Вы не будете против, если я заберу обтёсанную кору? У меня в срубе такие щели что если их не законопатить, то зимой я точно от холоду дубу дам.

Древомир посмотрел на кору, потом на меня и кивнул:

— Делай что хочешь. Кора сырая, для растопки всё равно не годится, только место занимать будет.

Пока он не передумал, я тут же перепрятал кусок хлеба в карман штанов, снял рубаху, расстелил её на полу, как мешок, и принялся набивать корой. Набил так, что рубаха превратилась в тугой, бесформенный тюк, перевязал рукавами и взвалил на плечо. Весило это добро сущие пустяки, но при моём нынешнем состоянии тюк казался неподъёмной ношей.

— До завтра, мастер, — закряхтел я вываливаясь на улицу.

Мастер ничего не ответил, только плотнее захлопнул дверь за моей спиной.

Дорога до дома, если это слово вообще применимо к той конуре, в которой обитал прежний Ярик, заняла минут двадцать и показалась бесконечной. Ноги заплетались, тюк оттягивал плечо, в груди клокотало и хрипело, и каждые двадцать шагов приходилось останавливаться, чтобы продышаться и не упасть.

Мимо проходили деревенские, и я чувствовал на себе их взгляды полные презрения. Кто-то шарахался в сторону, завидев меня, кто-то кривился будто лимон укусил. А одна тётка демонстративно зажала нос и перешла на другую сторону улицы. Что тут скажешь? Я местная звезда.

Добравшись до своей хибары с дырявой крышей, я вошел внутрь и сбросил тюк в угол. Внутри было холоднее, чем снаружи, и это при том, что на улице стоял промозглый осенний вечер. Причина была проста и очевидна даже без инженерного образования: сруб был изрешечён щелями так, словно его собирали не из брёвен, а из макарон.

Между венцами зияли прорехи в палец шириной, через которые свободно задувал ветер. Мох, которым когда-то были проконопачены стыки, давно истлел и вывалился. Утепления никакого. Как в этом жил человек, остаётся загадкой. Хотя, какая ещё загадка? Ярик просто пил, пока не переставал чувствовать холод, а потом падал и засыпал.

Дров не было. Растопки не было. Воды тоже, если не считать того мерзкого таза с мутной жижей, который стоял в углу. Полагаю воду в нём не меняли с момента сотворения мира. Очаг закопчённое и забит золой. Одним словом хибара мало приспособлена для жизни.

Я сел на лежанку, которая представляла собой доску на двух чурбаках, накрытую истлевшей рогожей, и достал хлеб из кармана. Посмотрел на него при лунном свете, сочившемся через щели. Каменный, серый, с пятном плесени. Красота. Ресторан «Мишлен», одна звезда, правда минус одна.

Но куда деваться? Есть хочется так, что челюсти сводит. Пришлось грызть эту окаменелость. Зубы скользили по корке, как по наждаку. Вкус кислый, затхлый, с горчинкой от плесени. Но желудок принял подношение с восторгом, и по телу разлилось слабое тепло, которое дают первые калории после целого дня голодания.

Я сожрал почти всё, оставив небольшой кусочек, для того чтобы разводить на нём плесень. Убрал его в самый тёмный и влажный угол хибары, туда, где стена граничила с землёй и от сырости уже проступал зеленоватый налёт. Идеальные условия для разведения пенициллиума.

Через несколько дней, если повезёт, плесень разрастётся, и у меня будет хоть какое-то подобие лекарства. Не пенициллин, конечно, а его далёкий прадедушка, старый и немощный. Вот бы ещё хлебом разжиться. На крохотном огрызке много не вырастишь.

Невольно я вспомнил нашего фельдшера из стройотряда. Он любил говорить: «Лечимся тем, что есть. Зелёнкой снаружи, водкой внутри. И наоборот, в зависимости от ситуации».

Водки, впрочем, у меня не было, и слава богу. Это тело и так наполовину состояло из метаболитов этилового спирта, и добавлять туда ещё, всё равно что подливать керосин в горящий дом.

В этот момент голова трещащая по швам напомнила о себе. Точно. У меня ведь жесткое обезвоживание, а я ещё и не пил весь день. Нужно достать воды. Я подобрал таз, выплеснул содержимое за порог и задумался. Колодец в деревне был один. На площади, рядом с домом старосты. Общественный, с воротом и деревянным срубом.

Я видел его по дороге в мастерскую и обратно. Но идти к колодцу значило тащиться через полдеревни, а местные и так относятся ко мне, мягко говоря, без восторга. Впрочем, у меня такое обезвоживание, что особого выбора то и нет.

Я вытряхнул стружку из рубахи, оделся и выбрался из хибары с тазом под мышкой. На дворе стояла ранняя осенняя тьма. Не полная темень, а серо-синяя полумгла, которая бывает в первый час после заката. Холод обхватил со всех сторон заставив поёжиться. Я направился в центр деревни, но не успел пройти и пятидесяти метров, как меня облаяла какая-то шавка едва не грызанув за ногу.

— Фу! Зараза! — Рыкнул я на неё и замахнулся тазом.

Жалобно пискнув собака дала дёру и стала гавкать на меня с почтительного расстояния. Так то! А то ишь чё, привыкли Ярика шпынять.

Спустя пару минут я добрался до колодца. Хвала богам к крючку было приделано деревянное общественное ведро! Радуюсь я этому потому как обычно висит только крючок, а люди приходят к колодцу уже со своими вёдрами, а у меня к сожалению ведра нет. Только таз.

Сбросил ведро в колодец и услышал плеск на дне. Подождал пока ведро утонет, а после начал крутить ручку поворотного механизма. Что я там говорил? Тяжело работать скобелем? Ну так поднимать ведро после трудового дня оказалось на порядок труднее. Руки дрожали от напряжения, а я всё крутил и крутил, пока чёртово ведро не показалось на поверхности.

Вытащив ведро, я выплеснул часть воды в таз чтобы его промыть. Хорошенько протёр руками поверхность ёмкости поражаясь тому какая ледяная вода в колодце, аж пальцы сводит. Обмыв таз вылил туда оставшуюся воду и сделал небольшой глоток. По горлу прокатился дикий холод. Если продолжу пить, то чего доброго ещё и простужусь, а с меня и бронхита довольно.

Забрал таз и поплёлся обратно к своей хибаре. Собаки больше на меня не лаяли, зато пьяный мужичонка повстречался.

— Ярик, мать твою за ногу. Ну чё ты воду плещешь то? Глянь какую грязищу развёл! — улыбаясь сказал он показывая на жирнющую колею состоящую из грязи.

Разумеется сделал её не я.

— Дядь Петь, ежели я осени не помогу дороги размочить, то кто поможет? — спросил я и мужик заржал.

— Ха-ха! И то верно. — Хихикнул он и нетрезвой походкой пошел дальше.

Вернувшись в свою хибару я поставил таз на лавку, набрал воды в ладони и умылся. Ледяная вода тут же взбодрила и я пожалел что это сделал. Всё же надо было бы поспать после столь тяжелого дня. Ну да ладно. Маленькими глотками стал пить воду согревая её во рту. Пил до тех пор пока не почувствовал тяжесть в животе.

— Хороша водица. — Улыбнулся я и плюхнулся на лежанку, которая для Ярика была кроватью.

Она жалобно скрипнула, но не развалилась. Закрыв глаза я попытался уснуть. Вот только сон совершенно не спешил переносить меня в новый день. Да и как тут уснёшь? Из щелей так сквозит, что зуб на зуб не попадает. Дрожу будто только из проруби вылез. Надо как-то законопатить щели. Просто забить их корой не выйдет, нужно её с чем-то замешать. В идеале с глиной.

Из воспоминаний Ярика, я знал что деревня находится на холме. Со всех сторон её окружает лес, а внизу на севере течёт река. Звалась она Щура. Почти как Щука. Поднявшись, я решил туда и направиться в поисках глины. Вышел из хибары и через минут пятнадцать ходьбы добрался до края деревни.

Правда покинуть деревню не удалось. Путь мне преградил частокол. Высокий, метра три, с заострёнными кольями и деревянными вышками по периметру. На вышках стояли крепкие мужики, курили и тихо о чём то переговаривались. Я остановился у ворот и увидел что они заперты на засов.

— Чё припёрся?! — послышался крик с вышки.

— Прогуляться хочу. — ответил я пытаясь рассмотреть лицо говорившего.

— Иди спи! Завтра погуляешь. — Крикнули с вышки и послышались тихие смешки.

— Не спится. — Устало ответил я. — Открывай. Полчасика у воды пошляюсь и вернусь.

— Ярик, дурья твоя башка. Ночью у реки всякая погань бродит. Схарчат тебя как пить дать. Мне то в целом насрать, но от старосты потом нагоняй получать неохота.

— Нормально всё будет. — Сказал я хватаясь за засов.

— Вот баран упёртый. — Рыкнул мужик и полез вниз с вышки.

Коренастый, рыжий, с веснушками на лице и фингалом под глазом.

— Сенька! Если чё, скажешь старосте, что он сам вылез за частокол! — Крикнул рыжий.

— Ясен хрен сам. — Ответил Сенька с левой вышки.

— Ну всё. Топай, пропойца. — усмехнулся рыжий открывая ворота.

Поблагодарив его я пошел вниз по склону холма. Под ноги вечно попадались камни о которые я спотыкался. Луна хоть и светила, но её света явно не хватало для безопасного спуска, из-за чего приходилось плестись как улитка.

Спустя пять минут я наконец то добрался до обрывистого берега, под которым в сумеречном свете тускло поблёскивала вода. Течение было медленным, берега пологие, местами глинистые. Пахло здесь тиной и тухлятиной. Аромат тины меня не смущал, а вот тухлятина…

Осмотревшись по сторонам я не увидел опасности, но зато задохнулся от восторга. Пейзаж тут был такой, от которого в прошлой жизни меня бы потянуло достать фотоаппарат.

Я спустился к воде по глинистому склону, пару раз поскользнувшись и чуть не уехав вниз на заднице. Вода у берега оказалась кристально прозрачной и холодной. Можно было бы искупаться, вот только с моим бронхитом это будет фатальной ошибкой. Того и гляди система оставшиеся десять дней жизни сократит до пяти.

Ну хотя бы перчатки постираю. Сняв перчатки, быстро окунул их в реку, немного потёр и снова окунул. Неплохо бы и рубаху постирать, но тогда у меня вообще не останется никакой одежды.

Пока стирал перчатки заметил что экзема на ладонях и предплечьях выглядела жутковато. В сумерках красные, мокнущие пятна казались чёрными, как ожоги. Холодная вода немного сняла зуд, но я знал, что через полчаса всё вернётся с удвоенной силой. Ничего, хотя бы грязь смыл. Нужно чем-то залечить ранки на руках, а то того и гляди загноятся ранки.

Осмотревшись я заметил под обрывом, у самой кромки воды, глинистый склон обнаживший пласт серо-голубой глины. Жирной, плотной, влажной и идеально пластичной. Подойдя к склону я присел и ковырнул глину пальцами. Размял между большим и указательным. Глина была чистой, без песка и камешков, с характерной маслянистой текстурой.

В голове пронеслось «Строительная глина». Точнее, герметизирующая. Именно такой замазывали швы в деревянных срубах, когда мох не держал, а пакли не было. Я видел подобные решения в десятках старых деревенских домов на Русском Севере.

Глина, смешанная с рубленой соломой, мхом или древесной корой, что делало её отличным уплотнителем и герметиком в одном лице. Разумеется это не идеальный материал. При высыхании трескается, но глина точно поможет мне пережить зиму.

Сняв рубаху я стал руками загребать в неё глину. Через пятнадцать минут работы я согрелся и даже вспотел, а ещё набрал килограммов семь-восемь глины. Увесистый ком, от которого ныли и без того измученные руки.

Завязал рукава рубахи, сделав подобие мешка, а после закинул его на плечо и поплёлся обратно в деревню.

Обратный путь меня окончательно доконал. В дрожа от холода и хрипя от бронхита я чувствовал что близок к тому чтобы высыпать чёртову глину и пойти спать в дырявую хибару. Я дважды останавливался, чтобы откашляться, один раз споткнулся о корень и едва не скатился вниз с холма. А потом я услышал всплеск. Обернувшись увидел нечто огромное рассекающее водную гладь Щуры.

Чёрная тень с характерными шипами на позвоночнике, как у динозавра. Сердце ёкнуло, адреналин хлынул в кровь и я пулей помчался к частоколу позабыв про усталость! Не знаю что это за тварь, но хвала вселенной за то что она не набросилась на меня, пока я стирал перчатки!

Подбежав к воротам я со злостью пнул их ногой, так как ворота были закрыты.

— Открывайте мать вашу! — Прохрипел я.

— Мужики! Смотрите! Утопец пришел! — Крикнул с вышки рыжий.

Рыжий был чертовски прав. Пока нагребал глину я измазался в ней словно свинья с головы до ног и был похож не пойми на кого. Именно по этому я не опасался что стражи увидят мою экзему и разнесут слух по деревне о том что я прокаженный.

— Ща я ему промеж глаз стрелу пущу и дело с концом. — ответил ему Сенька.

— Тогда меньше слов и больше дела! Но если вы пристрелите единственного ученика плотника, то кто вам будет делать луки и стрелы? — Рыкнул я, так как сил терпеть издёвки уже не было.

— Ой, велика потеря! Подумаешь, стрелы. Да мы и сами могём их из орешника нарезать! — Возмутился рыжий, но с гулким гэканьем спрыгнул с вышки.

Засов отворился, а следом за ним и ворота.

— Заходи, нытик. — фыркнул он не желая признавать поражения.

— Ага. Премного благодарен. — бросил я и плечом толкнув рыжего протиснулся в приоткрытые ворота.

— Ярик, чёт ты в край оборзел! — Послышался голос Сеньки. — Щас я тебе в задницу из лука шмальну. Сучонок наглый!

— Ага, шмальнёшь, а поутру староста угостит тебя десятком плетей. — Усмехнулся я и поплёлся дальше

— Позубоскаль мне ещё! — усмехнулся Сенька, но в голосе его не было злобы, скорее веселье. — В следующий раз будешь дерзить, бока намнём! Понял?

— Так и запишем, два массажиста предлагают прийти на бесплатный сеанс массажа… — прокряхтел я продолжив путь.

Наконец я добрался до хибары. Захлопнул за собой дверь ногой и вывалил глину на пол вместе. Плеснул на неё воды из таза, а после разорвал кору на мелкие куски набросав её поверх глины.

Однако я использовал не всю кору. Решил отложить пять полосок в сторону, так как на них было особенно много смолы, а смолу в средних веках использовали для лечения бронхитов. Можно попробовать сделать отвар, когда раздобуду дрова. Кстати это весьма иронично. Плотник работающий с деревом умирает от холода потому что у него нет дров.

Оставшуюся кору добавил в глину, снял грязные и мокрые ботинки, а после представил что я на юге Франции топчу виноград ногами. Я стал ходить по глине туда сюда, замешивая её с корой в однородную массу. Кора играла роль армирующего наполнителя. Без неё глина при высыхании потрескается и вывалится из швов, а с корой будет держаться, потому что волокна не дадут массе расколоться.

Получившуюся смесь, тяжёлую, вязкую и пахнущую одновременно болотом и сосной, я начал запихивать в щели между венцами. Трамбовал пальцами и вдавливал так, чтобы масса заполнила всё пространство от внутренней до наружной стороны стены.

Работа была грязной и монотонной. Глина попадала в порезы от чего становилось больно и зуд усиливался. А щели, которые при дневном свете казались большими, в полутьме оказались гигантскими. В некоторые можно было просунуть кулак.

С каждой заделанной щелью в хибаре не становилось теплее, но сквозняк прекратился, а это уже победа.

Я работал до тех пор, пока не закончилась глина. Законопатил всю южную стену и половину восточной. Вторая половина осталась нетронутой, и оттуда по-прежнему тянуло холодом.

Улыбаясь я осмотрел сделанное своими до безумия чешущимися руками и рухнул на лежанку. Прямо так, не раздеваясь. Да и смысл раздеваться? Я грязный как чёрт, уверен Древомир завтра выскажет своё веское фи, но это будет завтра. Я лежал, глядя в темноту закопчённого потолка, чувствуя, как по телу волнами прокатывается усталость такой силы, что даже моргать было тяжело.

В правом верхнем углу зрения уже давно мигал синеватый треугольник. Сосредоточившись на нём я увидел сообщение от системы:

Обновление состояния:

— Улучшены условия обитания (утепление жилища: 47%)

— Снижен фактор переохлаждения

— После перепада температур начат процесс закалки организма (6%)

— Поступление питательных веществ (минимальное)

— Обнаружено потенциальное противомикробное воздействие (плесневые грибки рода Penicillium)

Совокупный эффект: срок жизни продлён на 5 часов.

Смерть наступит через 9 дней, 17 часов.

— Ха-ха-ха! Пять часов? Весьма недурственно! Если каждый день буду воровать у смерти по пять часов, то заполучу два дополнительных дня жизни к концу срока. — Расхохотался я закинув руки за голову. — Глядишь, так и проживу ещё лет двадцать, а может и сорок. — прошептал я, закрывая глаза.

После длинного и невероятно мучительного дня, я провалился в сон. Снилось прошлое Ярика. Он на похоронах матери. Вокруг селяне, смотрят на него с пренебрежением, так как отца у Ярика не было, зато был слух что его мамка непутёвая и нагуляла сынулю с одним из приезжих торговцев.

Увы Ярик и сам не знал кто его отец, стоял у могилы и всматривался в глаза людей в надежде найти хоть один добрый взгляд. Такой взгляд был лишь у мастера Древомира. Картинка сменилась. Меня хватает за руку страшная бабка с крючковатым носом и шипит брызжа слюной: «подкова, подкова, лишай успеха снова и снова. Пока не покается, убогим останется!»

Я инстинктивно попытался вырваться из рук ведьмы и дёрнувшись упал с лежанки. Сердце выскакивало из груди, глаза выпученные, сижу на холодном земляном полу и смотрю как первые рассветные лучи пробиваются сквозь щели в стене которые я ещё не успел заделать.

— Надеюсь как и в прошлой жизни я буду видеть во снах только чёрный экран. — Пробормотал я поднимаясь с пола.

Я подошел к тазу с водой и окунул в него лицо. Сэкономил время так сказать. И умылся и заодно напился.

— Рановато я проснулся. Ещё даже петухи не кричали. — Сказал я своему отражению в тазу.

И подумал о том что прежний Ярик, судя по всему не просыпался раньше полудня. Я в отличии от него привык вставать в шесть утра на стройку и привык к такому режиму настолько, что даже чужое тело не смогло это из меня вытравить.

Впрочем это тело, своё мнение о ранних подъёмах выразило предельно ясно. Суставы хрустели, спина не разгибалась, лёгкие при первом же глубоком вдохе выдали порцию хрипов и свистов, после которых я минуты три стоял согнувшись пополам, и кашлял, до тех пор пока перед глазами не поплыли знакомые чёрные круги.

Распрямившись я посмотрел на свою ночную работу. Глина подсохла за ночь. Щели, через которые ещё вчера свистел ветер, превратились в плотные бурые швы, местами потрескавшиеся. Профессиональный глаз отметил несколько мест, где нужно будет подмазать, но в целом работа получилась на твёрдую четвёрку.

Хрустнув спиной и выполнив десяток наклонов в каждую из сторон, я надел просохшие перчатки и поплёлся в сторону мастерской. Идти было всего ничего, но я старался как можно быстрее переставлять ноги, потому что вчера Древомир ясно дал понять что я обязан быть вовремя.

Я топал по жирной грязище когда солнце поднялось чуть выше. Как по команде со всех сторон раздались вопли петухов. Голосили они что было мочи. Я аж дёрнулся от неожиданности и это не ускользнуло от взгляда деда запрягающего лошадь.

— Хе-хе. Нячистай. Не зря говорять что нечисть петушиного крика боится. — Рассмеялся он.

— Да я не петухов испугался, а твоей морды, старый хрыч. — Усмехнулся я.

— Чаво сказал?! Ты ежели чё то вякаешь, крячи громчи! Яж глухой на одно ухо! — Заорал мне вслед дед, но отвечать ему я ничего не стал.

Дойдя до мастерской, я наткнулся на запертую дверь. Массивный засов снаружи задвинут, замок на месте, и никаких признаков жизни. Ни дыма из трубы, ни звуков работы, ни запаха стружки. Тишина.

Я постоял перед дверью, потом обошёл мастерскую кругом, заглядывая в маленькие оконца, но внутри была темнота. Странно. Древомир, судя по воспоминаниям был человеком патологически трудолюбивым и приходил на работу с первыми лучами солнца. Он приходил в мастерскую затемно и уходил засветло. За все года что Ярик батрачил на него, не пропустил ни одного дня. Ни единого.

В сердце кольнуло нехорошее предчувствие. Может Древомир слёг из-за вчерашнего кашля? Если так, то нужно его проведать. Хотя бы для того чтобы понимать как дальше строить жизнь на отведённые мне девять дней.

Дом мастера стоял в полутора сотнях метров от мастерской. Добротная изба на высоком подклете, с резными наличниками и крытым двором. Не богатая, но крепкая. Построенная руками человека, который знал толк в дереве. Каждое бревно подогнано так, что между венцами не просунешь и лезвие ножа. Я бы на стройке поставил этому мастеру пятёрку за качество сборки, без всяких оговорок.

Поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Тишина. Постучал громче, потом подошёл к окну и стукнул костяшками по ставням.

— Мастер Древомир! Это Ярый! Вы дома?

Сказав это я улыбнулся. Вот правда. Ярик, что за инфантильное дурацкое имя? А вот Ярый! Совсем другое дело. Имя не мальчика, но для мужа!

Я постучал снова, но никто так и не ответил. Подошел к входной двери и потянул на себя массивное кованое кольцо. Дверь неожиданно подалась и открылась с жутким скрипом. Классика жанра! У мастера по заточке мечей, дома все ножи тупые. Так и у этого…

Как бы там ни было, дверь оказалась не заперта. Судя по всему Древомир никогда не принимал гостей, а воров не боялся, поэтому и не озаботился засовом.

— Мастер Древомир? — позвал я, входя в сени и щурясь от полутьмы. Пахло дымом, квашеной капустой и чем-то кислым. — Я захожу, не ругайтесь!

В горнице было тепло. Печь, видимо, не остыла с вечера. А ещё тут было весьма темно, так как ставни были закрыты. Из дальнего угла избы, из-за перегородки, послышался кашель.

Но не тот сухой, короткий кашель, который я слышал вчера в мастерской. А совсем другой, мокрый и булькающий. Со тем страшным клокотанием в груди, которое я слышал достаточно часто, чтобы знать, что оно означает. На стройке так кашляли люди с запущенной пневмонией, которых увозила скорая, а потом они неделями лежали в реанимации под капельницами.

Я обогнул перегородку и увидел Древомира…

Глава 3

Мастер лежал на широкой деревянной кровати. Наверняка он сам её сделал, потому что работа была отменная. Он укрылся до подбородка овчинным тулупом, и выглядел так, что я невольно остановился на пороге.

Лицо серое, покрытое нездоровым блестящим потом, губы синюшные, глаза запавшие, с лихорадочным блеском. Борода, обычно аккуратная, слиплась от пота и торчала в разные стороны. Он тяжело дышал, и при каждом вдохе грудная клетка ходила ходуном, а из горла рвался клёкот, похожий на звук воды в забитой трубе.

— М-мастер… — Я подошёл и положил руку ему на лоб, хотя он попытался отмахнуться вялым жестом. Лоб горел, как раскалённый чугун. Жар был такой, что я отдёрнул пальцы. — Да вас лихорадит!

— Ярый… — прохрипел Древомир и закашлялся так, что скрючился на кровати, хватая ртом воздух. — Пошёл… вон… отсюда… Я… в порядке…

— Ага, в таком порядке, что краше в гроб кладут, — пробормотал я, оглядываясь по сторонам в поисках воды, тряпки и чего угодно полезного.

Мозг переключился в аварийный режим в котором перестаёшь думать о ерунде и начинаешь действовать по алгоритму, быстро, чётко и без лишних эмоций. Во-первых нужна вода. Во-вторых сделать компресс. В-третьих дать тёплое питьё.

Я метнулся на кухню. Просторная, с большой печью и длинным столом под которым стояло ведро с водой. В ведре покоился деревянный ковш, а на столе лежало желтоватое полотенце. Я зачерпнул воды, намочил тряпку, а потом вернулся к Древомиру и положил холодный компресс ему на лоб. Мастер дёрнулся, попытался столкнуть мою руку, но сил хватило только на слабое шевеление.

— Лежите, мастер, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Я… тебе… не… — Он снова закашлялся, и этот приступ был долгим и страшным.

Лицо побагровело, жилы на шее вздулись, и я видел, как при каждом кашлевом толчке в уголке рта появляется пена с желтоватым оттенком. Это была гнойная мокрота. Крупозная пневмония, если я хоть что-то понимаю в медицине, а я понимаю достаточно, чтобы знать: без лечения это убивает за неделю.

— Компресс менять каждые пятнадцать минут, — бормотал я себе под нос, — обильное питьё, жаропонижающее… Жаропонижающее, ага, это если бы оно у меня было…

И тут вспомнил. Еловая кора! В моей хибаре ведь есть пять кусочков коры со смолой! Отвар из еловой хвои и коры содержит витамин С и эфирные масла, обладающие противовоспалительным и отхаркивающим действием. Это не аспирин, конечно, и даже не парацетамол, но в мире, где ближайшая аптека находится в другом тысячелетии, сойдёт.

Только коры было мало, хватит от силы на пару кружек отвара, не больше. А нужны были литры! И не только Древомиру, но и мне самому. Ведь мой бронхит никуда не делся и при контакте с больным пневмонией мог запросто перерасти в то же самое.

— Мастер, я сейчас вернусь, — сказал я, меняя компресс на свежий.

Древомир что-то невнятно буркнул и замахал рукой. Я выбежал из дома и припустил к своей хибаре. По крайней мере настолько насколько позволяли больные лёгкие и ватные ноги. Ворвался внутрь, схватил пять полосок еловой коры и рванул обратно.

Но не успел я добежать до дома мастера, как навстречу выскочили три парня, каждому на вид лет семнадцать-двадцать. Здоровые детины, с наглыми физиономиями и той особой походкой, которая выдает деревенских задир за версту.

Увидев меня, они замедлили шаг, а самый крупный, с квадратной челюстью и тупым взглядом преградил мне дорогу.

— На опохмел опаздываешь белоручка?! — хихикнул Громила, как его тут же окрестил мой мозг.

Второй, тощий и вертлявый, с крысиной мордочкой, прикрыл нос рукой и захихикал, отступая в сторону:

— Ага, посмотрите на него! В перчатках ходит, аристократ хренов! Боишься белы рученьки в землице матушке замарать? Хе-хе!

Я хотел что-то ответить, но закашлялся. Третий, с узкими злыми глазками, сплюнул в сторону:

— Вы бы близко к нему не подходили. Глядите как кашляет, того и гляди скоро сдохнет.

Они загоготали, явно наслаждаясь собственным остроумием. Я попытался обойти их, прижимая кору к телу, но Громила снова преградил мне путь.

— Мы ваще то с тобой разговариваем. Алкаш чёртов. — ухмыльнулся он.

Что-то внутри щелкнуло. Может, это была усталость от бесконечных унижений. Может, память о годах работы на стройках, где слабость воспринимали как приглашение вытирать об тебя ноги. Может беспокойство о Древомире заставило меня поступить так, не знаю.

Но вместо того чтобы покорно отступить, я снял одну из перчаток и схватил Громилу за ворот рубахи. Рывком я притянул его к себе, не обращая внимания на боль воспалённой кожи.

— Посмотри на мою руку выродок. Хочешь подраться? Что ж, с радостью двину тебе в морду разок. И даже если ты изобьёшь меня до полусмерти, то всё равно будешь проклят. Кожа на твоей морде сгниёт, а глаза вытекут. Видишь перевёрнутую подкову на моей кисти? Как думаешь, сулит она хоть что-то хорошее для тебя? — сказал я, глядя ему прямо в глаза.

Смех подпевал резко оборвался. Громила уставился на меня с таким видом, словно готов намочить штаны. Его товарищи шарахнулись назад, явно опасаясь, что я до них тоже дотронусь.

— П-п-прости… — выдавил он, пытаясь отодвинуться, но я держал крепко.

— Прощаю. — ответил я продолжая держать ворот его рубахи.

Руки тряслись от слабости, кожа горела, голова кружилась, но я держался. За сорок пять лет работы на стройке я видел сотни таких «громил». Стоит один раз дать слабину и тебя затопчут. А нагнать мистики будет полезно. Даже если этот сброд распустит слухи обо мне им никто не поверит, ведь для всех я лишь сельский дурачок ворующий кур. Но на будущее лучше перчатки больше не снимать.

Громила попятился назад, понял что я не собираюсь отпускать его рубаху, расстегнул ворот и выскользнул из неё побежав по улице с голым торсом. Я же осмотрел трофей и улыбнулся.

— Отлично. Теперь у меня есть сменная одежда. Да, размерчик великоват, но эта тряпка хотя бы чистая в отличии от моей рубахи перепачканной в глине.

Проводив беглецов взглядом я вернулся в дом Древомира и первым делом пошел менять компресс. Он лежал в той же позе, только глаза были закрыты и дыхание стало ещё более хриплым. Компресс на лбу высох и нагрелся от жара. Я сменил его на свежий и побежал на кухню.

Печь была тёплой, но не горячей. Угли едва тлели под слоем золы. Нужно было растопить заново, и сделать это быстро, потому что для отвара требовался кипяток. Я присел перед топкой и осмотрел обстановку. Зольник забит, колосники просвечивают тускло-оранжевым, в поддувале слабая тяга. Открыл вьюшку на дымоходе и из топки потянуло сквозняком, а угли засветились чуть ярче. Хорошо, тяга есть, значит труба не забита.

Сгрёб золу кочергой, обнажив россыпь ещё живых угольков, и начал раздувать. Осторожно, не дыша на них прямо, чтобы не залить слюной, а нагоняя воздух ладонью, как опахалом. Угольки порозовели, потом покраснели, и первый робкий язычок пламени лизнул воздух.

Я сунул в топку пучок сухой бересты скрученной в трубочку, запасённой Древомиром у печи, и береста вспыхнула мгновенно. Ярко, с характерным треском, осветив кухню весёлым оранжевым светом. На бересту положил лучину, на лучину щепу потоньше, потом потолще. Постепенно огонь разгорался становясь всё сильнее и вот настала пора запихнуть в топку пару поленьев.

Через пять минут печь загудела, поленья затрещали, и из топки повеяло жаром пахнущим берёзовым дымом.

Нашёл чугунок и наполнил его из ведра водой, после чего отправил на плиту. Пока вода грелась, наломал еловую кору на мелкие куски, растёр между ладонями, чтобы ускорить экстракцию полезных веществ. Когда вода закипела и крышка чугунка запрыгала, забросил кору внутрь, а после убавил жар, отодвинув чугунок на край плиты, и оставил томиться.

Через четверть часа кухню заполнил терпкий, хвойный запах. Густой, смолянистый, от него даже мои забитые лёгкие будто бы слегка продышались. Процедив отвар через трофейную рубаху в деревянную кружку. Тёмно-коричневая жидкость пахла восхитительно, но на вкус оказалась горьковатой. В чугунок влезло около литра отвара, но этому я первым снял пробу.

Налил полную кружку и практически залпом влил её в себя опалив горло. Не любитель я кипятка, но на вахте в северных широтах чай пьют только так. Вот и я приноровился.

Горечь прокатилась по горлу, обожгла желудок, но почти сразу в груди стало чуть легче. Хвойные масла смягчили бронхоспазм, и следующий вдох прошёл почти без свиста. Может, самовнушение, а может, и правда работает. Не всё ли равно, если работает?

Наполнив опустевшую кружку, я понёс её Древомиру. Мастер открыл один глаз, покосился на кружку с видом, в котором смешались подозрение и отвращение.

— Что за пойло? — прохрипел он, и даже в этом состоянии его голос не утратил командных интонаций.

— Отвар из еловой коры, — ответил я, присаживаясь на край кровати. — Помогает при кашле и жаре. Пейте, мастер.

— Отравить меня решил? Кхе! Кхе! Кхе! — Очевидно пошутил он и заплатил за шутку жутким свистящим кашлем. Окинув меня оценивающим взглядом он приподнялся на локтях. — Ну давай… Отвар свой…

Древомир отхлебнул, сначала осторожно, потом ещё и ещё. Горечь заставила его скривиться, но он допил до дна и откинулся на подушку, тяжело дыша.

— Дрянь… редкостная, — выдохнул он.

— Все лекарства, дрянь, — согласился я, забирая кружку.

— А теперь вон отсюда, Ярик, — Древомир ткнул пальцем в сторону двери. — Не хватало ещё, чтоб ты мою хворь подхватил. Иди, справлюсь сам.

— Ага, справитесь, — скептически произнёс я. — Вы встать-то можете?

Древомир попытался сесть, скрипнул зубами, приподнялся на локте, продержался так секунды три и рухнул обратно на подушку, закашлявшись с новой силой.

— Вот именно, — кивнул я, снова меняя компресс. — Как на ноги встанете, так и уйду. А пока лежите и не фырчите.

Древомир посмотрел на меня каким-то новым взглядом, и по его мокрым от пота губам скользнула едва заметная улыбка.

— Мастер, надо бы лекаря вызвать. Если это то, о чём я думаю…

— Лекаря, — повторил Древомир с горькой усмешкой и уставился в потолок. — он стоит пятнадцать серебряников за осмотр. А за лекарства эта мразь ещё двадцатку возьмёт… Откуда у меня такие деньги? Я вчера муки купил, два мешка картошки, чтобы до весны дотянуть. На прошлой неделе инструменты обновил. Вот и всё, денег не осталось.

Он сказал это констатируя факт. Небо голубое, вода мокрая, денег нет. Пятнадцать серебряников за лекаря. При зарплате подмастерья два серебряника в месяц это почти восемь месяцев работы. За чёртов осмотр! Это означало что Ярик в чьё тело я попал так и так помер бы, ведь даже сэкономь он на лекаря, на лекарства всяко не смог бы скопить.

Я то ладно. Пока только бронхитом обзавёлся, пусть и смертельным. А вот мастеру без лечения нельзя. При таком течении болезни да ещё и без антибиотиков, смерть наступит с вероятностью в пятьдесят процентов.

— Тогда надо как можно быстрее закончить заказ купца и взять новый, — сказал я, и сам удивился тому, как уверенно прозвучал мой голос. — Нужно сделать работу, а на вырученные монеты я как-нибудь договорюсь с лекарем.

Древомир уставился на меня так, словно я предложил ему слетать на луну верхом на козе.

— Ага, — выдавил он между хрипами, — закончим. Блин. Я встать не могу, Ярый. Кхе! Кхе! Ты видел? — спросил он показав мне платок на котором желтел сгусток мокроты. — Какое тут «закончим»? Если через пару дней полегчает, может быть…

— Я сам всё сделаю. — отрезал я прервав мастера

Наступила драматическая пауза. Древомир моргнул, потом ещё раз. Медленно повернул голову и посмотрел на меня с выражением, которое я бы описал как «клиническое изумление, осложнённое высокой температурой».

— Ты, — произнёс он раздельно, — сделаешь сам. Стол, лавки, два сундука и полку. Ты? Криворукий, бракодел, который вчера бревно испоганил. Ты вот это всё сделаешь?

— Ну а что мне остаётся? — ответил я, разводя руками. — Альтернатива какая? Ждать, пока вам полегчает, а если не полегчает? Борзята ждать не будет. Вы сами сказали что он сроку дал неделю. Судя по вашему выражению лица он человек серьёзный.

— Криворукий, ты же запорешь всё к чёртовой матери, — простонал Древомир, закрывая глаза.

— А вы как будто в начале своего пути были пряморуким? — парировал я и тут же пожалел, потому что вопрос мог прозвучать дерзко, а дерзить больному старику, последнее дело.

Но Древомир не рассердился. Наоборот, его губы снова дрогнули, и на этот раз улыбка продержалась чуть дольше, секунды две, а может, и все три.

— Справедливое замечание, — кивнул он, глядя в потолок. — Я в твои годы тоже был тот ещё… творец. Мастер Горивой, царствие ему, раз семь грозился мне руки отрубить за порчу материала. Восьмой раз даже топор занёс.

— Ну вот видите, — сказал я, поднимаясь. — Значит, я преемник традиции бракоделов. Пейте отвар, я я пока накормлю вас и пойду работать.

— Накормишь? — Переспросил он как будто я какую-то чушь спорол.

— Ну да. Вы ведь сказали что купили два мешка картошки. — расплылся я в довольной улыбке.

— Паршивец. — Хмыкнул Древомир и махнул рукой разрешая запустить мои тощие ручонки в закрома.

Дыхание его было тяжёлым, с хрипами. Жар всё ещё держался, но компрессы и отвар делали своё дело. По крайней мере, кашель стал чуть реже и мокрота отходила легче.

Я вернулся на кухню, где печь уже разгорелась вовсю. Осмотревшись обнаружил на столе пустой чугунок, пару глиняных мисок, деревянные ложки и нож. В углу мешок с мукой. И где картоха? Откинув плетёный палас я нашел крышку погреба в полу. Тяжёлую, на кованых петлях. Откинув её в сторону едва пупок не сорвал и полез вниз, по скрипучей лестнице.

Очутившись в сумраке я присвистнул.

— Ах ты старый хрен, — пробормотал я, оглядывая полки, уставленные глиняными горшками и деревянными бочонками с солениями. — Картошки купил он чтобы зиму пережить, ну-ну…

На полках стояли бочонки с солёными огурцами. Литра по три каждый, внутри мутный рассол, с укропными зонтиками и зубчиками чеснока. Рядом солёные помидоры, ядрёно-красные, плотные, с чесноком и смородиновым листом.

А в дальнем углу, на нижней полке, я обнаружил нечто, от чего у меня натурально отвисла челюсть. Три здоровенных солёных арбуза в деревянной кадушке, каждый размером с голову. Солёные арбузы! Я такие последний раз ел на Волге, лет тридцать назад. Но столь аппетитное лакомство тут же потеряло для меня всякую ценность когда я увидел огромный шмат сала висящий на проволоке.

— О Бацька всемилостивый… — прошептал я. — картошечка, да с сальцом…

Руки сами собой сорвали шмат сала с проволоки, мешок картошки я закинул… А нет, не закинул, слишком тяжелый зараза… Одной рукой развязал узел на мешке и пинком перевернул его на пол, высыпав большую часть картошки. Оставшееся закинул на спину и кряхтя потащил наверх.

С трудом выбрался в кухню, оставил нажитое непосильным трудом и нырнул обратно в погреб! А как иначе? Разве можно есть картошку с сальцем, да без малосольных огурчиков?

Взяв всё необходимое я пулей вылетел из погреба, закрыл за собой люк и побежал к печке. Печь пылала, чугунная плита раскалилась так что даже не пришлось на неё плевать чтобы понять, температура что надо! Я нашёл почерневшую от нагара сковороду и нож с лезвием изъеденным зазубринами.

— Да дружище, ты в таком же плачевном положении что и я. — сказал я, отрезал шмат сала и бросил его на сковороду, которую поставил на плиту.

Пусть жир вытапливается, а я пока картошки начищу. Сало мгновенно зашкворчало, расплываясь прозрачной лужицей.

Чистя картоху заметил одну забавную особенность. В движении рук не было привычной корявости. Я срезал кожуру тонкой спиралью, как делал всю жизнь, ещё с тех пор, когда в стройотряде дежурил по кухне и чистил эту проклятую картошку вёдрами. Если бы я тоже самое делал с плотницким инструментом, то уже бы обливался кровью. Видать проклятье распространяется не на все сферы жизни.

Начистив достаточное количество, я промыл картошку в ведре, нарезал ломтиками толщиной в монету, и запустил в сковороду, прямо в кипящий жир.

Звук, с которым картошка вошла в раскалённое сало, был прекрасен. Шкворчание, треск, шипение сала и запах… Боже мой, этот запах жареной картошки на свином сале мог бы воскресить мертвого, а живого, но голодного, свести с ума.

Я стоял над сковородой, помешивая деревянной лопаткой, и чувствовал, как рот наполняется слюной, а желудок, который со вчерашнего вечера не получал ничего, кроме куска заплесневелого хлеба и яблока, выдаёт такое голодное урчание, что было слышно, наверное, на улице.

Картошка золотилась на глазах. Сначала побледнела, потом пожелтела, потом покрылась хрустящей корочкой цвета тёмного мёда. Я перевернул ломтики, подсолил из берестяной солонки, стоявшей на полке, и через десять минут снял сковороду с плиты.

Выложил половину картошки в глиняную миску, открыл бочонок с огурцами, от чего рассол плеснул на стол, и по кухне разнёсся кисло-чесночный дух. Зараза, аж скулы свело от предвкушения! Я положил в миску пару огурцов с пупырышками. И понёс это добро Древомиру.

Мастер приоткрыл глаза, увидел миску и нахмурился:

— Кормилец хренов. Я и сам бы… — буркнул он, приподнимаясь на локте и протягивая руку к миске чтобы взять вилку.

Вилка грубая, деревянная, с двумя зубцами легла в его пальцы, но продержалась в них ровно полторы секунды и со стуком упала на пол. Древомир посмотрел на свою руку, потом на вилку на полу, потом на меня.

— Преемственность поколений во всей красе. — констатировал я факт поднимая вилку.

— Чего? — спросил Древомир.

— Говорю что вы только что доказали что тоже владеете гордым титулом «Криворукий». — Усмехнулся я.

— Как дал бы по башке… — рыкнул он пытаясь скрыть улыбку.

Я поставил миску с картошкой ему на грудь, а сам сбегал на кухню и принёс новую вилку. К моему возвращению Древомир приподнялся на подушке и занял сидячее положение. Как только вилка оказалась в его руках, он тут же принялся жевать. Жевал медленно, морщась от боли при глотании, но он продолжал есть и постепенно миска опустела.

— Сам то чего не ешь? Зыркаешь на меня аки коршун.

— Сперва едят старшие, потом младшие. — Сказал я, забрал у него миску и направился на кухню услышав за спиной робкое «спасибо».

Ну вот. Контакт со стариком налаживается. Оказавшись на кухне я превратился в животное набросившееся на бедную сковородку картошки. Всё ещё хрустящая, пропитанная свиным жирком и слегка солоноватая. А огурцы… М-м-м! Кислые с остринкой! Это была самая вкусная еда, какую я пробовал в этом мире уж точно.

Когда сковорода опустела, а она опустела очень быстро, я откинулся на спинку стула и блаженно выдохнул. Жизнь налаживается!

Судя по всему Древомир услышал что я закончил трапезу и хрипло произнёс:

— Ладно, может, ты и не такой уж бестолковый, каким казался. Бери ключ от мастерской, он на серванте лежит. Чертежи найдёшь в мастерской на верстаке, я вчера вечером набросал, пока ещё мог карандаш держать. Если выполнишь заказ купца… — Он помолчал и добавил с нажимом: — И если Борзята после этого не спалит нашу мастерскую к чертям собачьим, то… подниму тебе жалование.

— До пяти серебряников в месяц? — спросил я в надежде за месяц вернуть долг за украденных кур.

— Пяти? Ага, облезешь. — Хмыкнул мастер. — Трёх будет достаточно. И за это скажи спасибо.

Три серебряника тоже неплохо. Считай пятидесятипроцентное повышение оклада. В моём прошлом мире таких индексаций заработной платы не встречалось в принципе.

— Спасибо, мастер. — сказал я улыбаясь, он меня не видел, но уверен услышал улыбку в моём голосе.

— Не за что благодарить, — отрезал Древомир. — Сначала сделай. Потом благодари… — Он хотел сказать ещё что-то, но тут же закашлялся.

Я схватил остатки отвара, выплеснул в кружку и отнёс мастеру. Древомир жадно глотая выпил целебное снадобье и опять закашлялся маша рукой. Судя по всему он меня прогонял.

— Отдыхайте, мастер. Вечером загляну к вам, принесу новый отвар и поесть приготовлю.

— Иди уже. — прохрипел он и я направился на выход сжимая ключ от мастерской в кулаке.

На мгновение остановился на крыльце, подставив лицо осеннему ветру. Утро было серым, холодным, с низким небом. Деревня по-прежнему выглядела убого и негостеприимно, но почему-то именно сейчас, с тяжёлым ключом в руке и вкусом картошки на губах, мир показался мне чуть менее враждебным, чем был вчера.

Чуть ли не бегом я рванул к мастерской. Остановившись у двери я повернул ключ в замке и толкнул тяжёлую створку заставив её со скрипом распахнуться. Мастерская встретила меня тишиной, запахом смолы и предрассветным сумраком. Руки тут же зачесались под перчатками, может зудели они от экземы, а может от жажды повысить чёртов навык деревообработки до новой ступени.

Первым делом я направился к верстаку и стал изучать чертежи. Развернул свитки бересты, на которых мастер вчера вечером набросал эскизы заказа. Почерк был уверенный, но торопливый, линии местами дрожали. Видимо, лихорадка уже брала своё, когда он это рисовал.

Тем не менее чертежи были понятны: стол обеденный на шести ногах, прямоугольный, столешница из пяти досок на шпонках. Две простые лавки, без спинок, на четырёх ногах каждая. Два сундука с откидными крышками на деревянных петлях. Полка для посуды трёхъярусная, с бортиками.

Нормальный, в общем-то, заказ. Для опытного плотника дня на три-четыре работы. Для криворукого подмастерья с навыком деревообработки «единица» этот заказ сродни двенадцати подвигам Геракла. Но выбора у меня нет. Закатав рукава, я решил начать с самого простого. С полки.

Полка казалась мне оптимальным стартом: небольшой размер, прямые линии, минимум сложных соединений. Если я запорю полку, это будет досадно, но не катастрофа, потому что материала хватит на вторую попытку. А вот если запорю стол…

Я отобрал из штабеля три подходящие доски. Ровные, сухие, без сучков и трещин и установил первую на козлы. Разметил длину по чертежу, провёл линию угольком и взялся за ножовку.

Пила вгрызлась в дерево, и тут же стало ясно, что разметка поехала. Линия оказалась кривой, потому что я вёл уголёк по неструганой поверхности, и он скакал по неровностям. Пришлось остановиться, выровнять поверхность рубанком и разметить заново.

Что ж, первую ошибку я совершил. Пойду искать новую, чтобы немногим погодя устранить и её. А в памяти сделаю зарубку, наноси разметку только по чистой поверхности.

Отпилил первую заготовку. Срез получился кривым, пила ушла вправо, потому что я давил неравномерно, левая рука слабее правой, и полотно повело. Выровнял рубанком, потерял полсантиметра длины, мысленно обругал себя и перешёл к следующей доске.

Вторая заготовка получилась лучше, но при разметке отверстий под шипы я промахнулся на три миллиметра, и когда попытался вставить поперечную планку, она не вошла в паз. Пришлось расширять стамеской. Ожидаемо стамеска соскочила, впилась в доску и оставила глубокую выщербину прямо на лицевой стороне. Заготовка полетела в брак.

— Твою мать, — прошипел я, глядя на испорченную доску, и в этот момент позавидовал самому себе из прошлой жизни.

Там электролобзик, фрезерный станок, лазерный уровень и бригада опытных столяров. Здесь ножовка, стамеска, глазомер и руки, которые трясутся как у припадочного.

Глубоко вдохнув, я успокоился и решил замедлиться. Стал работать контролируя каждое движение. И дело пошло. Медленно, мучительно, с остановками на кашель и передышки, но пошло. Срезы стали ровнее, пазы получались лучше, шипы входили в гнёзда плотно, без люфта.

Наконец-то я собрал конструкцию. Три горизонтальные полки на двух вертикальных стойках с бортиками из тонких планок. Она стояла прямо, не качалась и выглядела, ну, не как произведение искусства, конечно, но вполне пристойно. Как студенческая курсовая работа, на твёрдую четвёрку, при условии что преподаватель в хорошем настроении.

Я отступил на шаг, оглядел полку критическим взглядом и улыбнулся. Первая завершённая вещь в этом мире, сделанная моими руками.

И тут в углу зрения полыхнуло золотом:

Готовое изделие (полка, качество: удовлетворительное)

Прогресс «Обработки древесины» (Ступень 1): +5%

Ого! Пять процентов разом! За один предмет? Вчера я весь день горбатился на обтёске брёвен и получил жалкие три процента. Вывод напрашивался сам собой: Система ценила не процесс, а результат! Как на стройке, тебе платят не за то, сколько часов ты простоял с лопатой, а за кубометры вырытого грунта.

Воодушевлённый скачком прогресса я с удвоенной энергией бросился к следующему пункту списка: сундуки. И тут меня ждал приятный сюрприз: на отдельном верстаке, накрытый рогожей, стоял готовый сундук. Массивный, из толстых дубовых досок, с кованым замком и резным орнаментом по передней стенке.

Работа Древомира. И работа, прямо скажем, выдающаяся: каждый шип подогнан так, что стык не прощупывался пальцем. Поверхность выглажена до шёлкового блеска, орнамент в виде виноградной лозы с листьями вырезан с такой точностью, что каждый листок, казалось, трепетал на ветру.

Рядом стоял второй сундук, почти готовый, собранный, но без крышки. Крышка лежала тут же, на верстаке: три доски, скреплённые поперечными шпонками, но ещё не подогнанные по размеру. Видимо, Древомир не успел доделать, лихорадка свалила его раньше.

Я примерил крышку к корпусу. Не влезает… Она выступала миллиметров на пять с каждого бока, и это было ожидаемо, потому что мастер оставил припуск на подгонку, собираясь довести до идеала рубанком. Значит, моя задача снять лишнее, подогнать плотно и навесить на деревянные петли, которые лежали тут же, вырезанные и готовые к установке.

Взялся за рубанок и вот тут почувствовал разницу между инструментом которым работал мастер и тем что он доверял мне. Рубанок Древомира лёг в руки как влитой: тяжёлый, сбалансированный, с лезвием, заточенным так, что оно снимало стружку толщиной в волос. Не чета тому скобелю, которым я вчера мучил бревно. Это как пересесть на «Мерседес» после «девятки». Ха-ха. Да, после Балтики девятки разумеется.

Стружка пошла ровная и длинная. Она закручивалась в золотистые кольца, и от одного этого вида у меня на душе потеплело. Снял миллиметр с правого бока. Примерил, не лезет. Ещё миллиметр. Снова примерил, вот! Уже входит, но туго, крышку приходится вдавливать с силой. Снял ещё полмиллиметра и наконец то крышка села на место.

Плотно, без зазоров, с лёгким щелчком. Я повторил процедуру с левым боком и передним краем, каждый раз снимая по чуть-чуть и примеряя, терпеливо, миллиметр за миллиметром. В какой-то момент руки под перчатками вспотели и я случайно уронил рубанок.

Упал он отлично. Прямо мне на ботинок. Спасибо что это не стамеска, а то бы и палец мог себе отсечь, а так всего ничего, почти насквозь прорезал кожаную поверхность обуви, зато никто не пострадал. Хорошо что Древомир этого не видел, а то бы мне досталось.

А вот с установкой петель пришлось повозиться. Кое-как нанёс разметку под петли и принялся долбить гнёзда. Что там я говорил про стамеску? Она будто услышала мои мысли и дважды соскочила. Один раз чиркнула по пальцу, добавив к коллекции порезов ещё один. Второй раз чиркнула по ногтю.

Но в итоге всё получилось. Крышка села на петли ровно и откидывалась плавно, без перекоса.

Система снова мигнула:

Прогресс «Обработки древесины» (Ступень 1): +2%

Два процента за доводку чужой работы? Это конечно было куда сложнее чем сделать полку, но спасибо и за эти два процента. Теперь у меня имеется аж десять процентов из ста необходимых. Когда закончу лавки и стол, глядишь и до двадцати процентов доберусь.

Ладно, пора браться за лавки. Конструктивно лавка вещь простая. Сиденье из двух-трёх досок, четыре ноги, подножная перекладина для жёсткости. Никаких сложных соединений, никакой резьбы, минимум подгонки.

Я решил не стремиться к идеалу. Попытка сделать шедевр закончится потерей времени и материала. Лучше сделать крепко, ровно, функционально, а красоту навести потом, перед покрытием лаком.

Взяв доски, установил их на козлы и отпилил заготовки для сидений. Пилил медленно и мучительно стараясь чтобы пила не юлила из стороны в сторону. В итоге срез получился всё так же на четвёрочку. Правда пила соскочила и резанула по перчатке, и кожу немного поцарапала, но не критично.

Постепенно руки привыкали к ножовке, и срезы шли почти по линии, с отклонением в миллиметр-полтора, что было вполне допустимо. Вытесал ноги из бруса. Корявые, с зазубринами. Ну да ничего. Наждачка всё скрасит. На поверхности сидений остались занозы торчащие в разные стороны, их тоже уберу перед финальной обработкой, когда буду шкурить и покрывать лаком.

Лавки получились грубоватыми, но устойчивыми. Я сел на одну для проверки, покачался, залез на неё и подпрыгнул. На удивление она даже не скрипнула. А значит выдержит здоровенного купца и его гостей, если те не будут на ней плясать.

Всё это время тело работало на пределе, как двигатель, из которого выжимают последние лошадиные силы. Руки гудели от напряжения и саднили от порезов. Экзема под перчатками разгорелась так, что я то и дело останавливался, стискивал зубы и сжимал кулаки, пытаясь перетерпеть зуд, от которого хотелось содрать кожу.

Кашель накатывал волнами каждые двадцать-тридцать минут я сгибался пополам, хрипел, отплёвывался и снова брался за инструмент, а лёгкие свистели и булькали. Пот заливал глаза, спина ныла, а с левого запястья, где вчера порезался скобелем, начала сочиться кровь сквозь перчатку видимо, рана разошлась от нагрузки.

Когда я закончил с последней лавкой и наконец то выпрямил спину, за окнами мастерской уже была ночь. Не сумерки, а полноценная, густая, осенняя темнота, в которой окна казались чёрными провалами в стенах. Я даже не заметил, как день перетёк в вечер, а вечер в ночь. Работа затянула как бывает, когда входишь в ритм и перестаёшь замечать время. Молодёжь называет это состояние потока!

Я окинул взглядом результаты своего труда стоящие в полумгле. Полка ровная, аккуратная, за неё мне не стыдно. Два сундука. Первый работы Древомира, безупречный, второй с моей крышкой, которая, на удивление, смотрелась вполне плюс минус неплохо. Две лавки с занозами, но крепкие и устойчивые.

Оставалось сделать стол. Самая сложная и масштабная часть заказа. Плюс отшлифовать мебель и покрыть лаком. Работы ещё валом. Но за один день я сделал больше чем прежний Ярик делал за несколько месяцев.

И тут я вспомнил про Древомира и похолодел. Я собирался навещать его каждые два часа, менять компрессы, поить отваром и ни разу не зашёл! Увлёкся работой, как последний баран. Мастер лежит там один, с пневмонией, и я его бросил на весь день ради этих чёртовых лавок!

Схватив скобель я метнулся к штабелю сосновых брёвен и принялся лихорадочно срезать полосы коры. Нарезал два десятка полос, скатал в свёрток и выбежал из мастерской, даже не заперев дверь. Потом, всё потом! Сейчас важнее добежать до Древомира и убедиться, что он ещё дышит.

Бежал по тёмной деревенской улице, спотыкаясь о колдобины и задыхаясь от кашля. Ноги подкашивались, в глазах плыли круги, но я продолжал бежать вперёд, как загнанная лошадь. Если с Древомиром что-нибудь случилось, пока я тут геройствовал со стамеской…

Дверь дома была по-прежнему не заперта. Я влетел в сени, обогнул перегородку и…

Глава 4

Услышал оглушительный храп. Древомир спал лёжа на спине. Дыхание было хриплым. В лёгких по-прежнему что-то булькало и клокотало при каждом вдохе. Но он всё ещё был жив. Лицо по-прежнему было серым и потным, но синюшность губ, кажется, немного отступила.

Я осторожно приложил ладонь ко лбу мастера. Горячий, но не так, как утром, когда можно было яичницу жарить. Жар медленно спадал, и это означало, что организм борется, а отвар из еловой коры хоть немного, но помогает.

Выдохнув я улыбнулся и уставился в пустоту. Жив, стервец старый. А я уж было распереживался. На цыпочках отступил назад и двинул на кухню. Печь уже остыла, и нужно было растопить заново, чтобы заварить свежий отвар.

Присел перед топкой, открыл вьюшку, нащупал в золе едва тёплые угольки, начал раздувать. Угольки нехотя покраснели и я стал кормить их сперва берестой, потом лучиной, щепой и в финале прожорливый огонь заполучил пару поленьев.

Поднявшись я заметил на столе что-то круглое накрытое полотенцем. Подойдя ближе снял тряпку и увидел краюху свежего хлеба. Круглый каравай, пышный, с золотисто-коричневой коркой. Я наклонился и принюхался. Запах свежей дрожжевой выпечки ударил в ноздри с такой силой, что у меня подкосились колени. Совершенно точно этот хлеб испекли совсем недавно, но кто?

— Это тебе за заботу, бес окаянный! — донёсся из спальни хриплый голос Древомира, видать я его разбудил.

Я широко улыбнулся во весь рот и почувствовал, как трескаются сухие губы. С трудом удержав себя от дерзкого нападения на каравай хлеба, я поставив чугунок с водой на плиту, забросил в него еловую кору и оставил томиться. На этот раз взял чугунок побольше, на пять литров, этого отвара должно хватить на сутки для нас обоих.

Пока готовился отвар, я метнулся в погреб за картошкой. На этот раз не стал её жарить с салом. Просто почистил, разрезал на половинки и бросил на сковороду посолив и залив водой, а после накрыл крышкой чтобы она пропарилась.

Ожидая когда всё приготовится я сел на лавку, прислонился к стене и задремал. Сон мигом испарился когда запахло горелым! Как ужаленный я вскочил с лавки, подбежал к сковороде и снял крышку.

— Зараза! — выругался я видя что картошка не просто зазолотилась, но и немного пригорела.

Насадил на вилку картошину, срезал с неё нагар и отправил в тарелку, и так поступил со всеми половинками. К ним же добавил по паре малосольных огурцов. Разлил отвар по кружкам и понёс всё это богатство в спальню. Древомир приподнялся на локте куда увереннее, чем утром. Хотя руки его всё ещё подрагивали. Он взял кружку с отваром, отхлебнул, скривился и отхлебнул ещё, а после заговорил:

— Ну, рассказывай, — прохрипел он, глядя на меня поверх кружки. — Много материала запорол?

— Полку сделал, — начал я, загибая пальцы. — Две лавки собрал, их правда ещё доработать надо. Крышку на второй сундук подогнал, петли навесил, закрывается ровно.

Древомир слушал, прищурившись, и по его лицу невозможно было понять одобряет он услышанное или мысленно представляет насколько убогую мебель я сотворил.

— Стол ещё не начинал, — честно добавил я. — Завтра с утра возьмусь. Сундуки уже можно покрывать лаком. А лавки ещё зашкуривать придётся. Но думаю за неделю управлюсь.

Древомир допил отвар, поставил кружку на тумбу и тяжело вздохнул:

— Что-то мне подсказывает, что я буду краснеть за твою работу. Борзята мужик дотошный, каждую царапинку разглядит. Если ему не понравится, он и денег не заплатит и мастерскую спалит к чёртовой матери.

— Он будет доволен, — сказал я с уверенностью, которую старательно изображал. За сорок пять лет на стройке, я понял главное правило общения с заказчиком, никогда не показывай сомнений, иначе заказ уплывёт из рук.

— Доволен, — хмыкнул Древомир. — Если так случится, то я вознесу молитву богам в твою честь. Ладно, ставь кружки на тумбу, пить буду ночью, если проснусь.

— Утром к вам загляну, — сказал я, вставая и поправляя компресс на его лбу. — Свежий отвар заварю, картошки нажарю. Будете как новенький через пару дней. Всё, я пошел.

Древомир посмотрел на меня снизу вверх долгим, внимательным взглядом. Он задумался на мгновение, а после спросил.

— Куда ты собрался? Хрипишь не хуже моего. На улице холод собачий. А ты в своей конуре, околеешь нахрен. Ложись на печке, там тепло, войлок найдёшь в сенях.

Печка… От его слов у меня тут же потеплело на душе. Тёплая, протопленная, с широким лежаком наверху, на котором можно было вытянуться во весь рост. После ночи на голых досках в продуваемой хибаре это звучало как приглашение в президентский люкс пятизвёздочного отеля.

— Мастер Древомир, — начал я, и сам почувствовал, как на лице расплывается наглая, абсолютно бесстыжая улыбка, — раз уж вы так расщедрились… может, я и в баньку схожу?

Древомир уставился на меня с тем выражением, которое бывает у человека, обнаружившего, что кот, которого он подобрал из жалости, уже сожрал все запасы и теперь нагло требует добавки.

— Наглец проклятый, — выдавил он сквозь хриплый смешок, который тут же перешёл в кашель. Откашлявшись, махнул рукой: — Ну сходи, коли натопишь. Дрова за баней, вода в кадке. Смотри не усни там, а то угоришь, а я просто утону в слезах от потери ценного работника.

Я не стал ждать, пока он передумает. Метнувшись на кухню, схватил каравай, тарелку с картошкой, отвар и выскочил на улицу.

Баня стояла в глубине двора. Небольшой, потемневший от времени сруб с каменной трубой. Внутри пахло берёзовыми вениками, мокрым камнем. Оставив продукты в ледяном предбаннике, я выскочил на улицу и нашёл поленницу за баней. Наколол лучин, набрал охапку берёзовых поленьев и пошел растапливать каменку.

На удивление дрова занялись быстро. Печь была сложена на совесть, с отличной тягой и чугунной дверцей закрывающей топку без щелей. Через десять минут пламя ревело, а камни на каменке начали потрескивать нагреваясь.

Пока баня топилась, я сидел на полке в предбаннике, жевал хлеб с картошкой и запивал еловым отваром. Всё уже остыло, но мне было плевать. Хлеб с хрустящей коркой, сладковатая картошка и горьковатый хвойный настой настолько прекрасно сочетались, что я прикрыл глаза от удовольствия.

Я жевал и думал о том, какой странный человек этот Древомир. Суровый, ворчливый, грубый на язык, способный обругать так, что уши вянут, а то ещё и затрещин отвесит. Одновременно с этим он поднялся с температурой за сорок, чтобы испечь хлеб для своего никчёмного подмастерья. Получается он как кусок этого хлеба, твёрдый снаружи и мягкий внутри?

Спешно я съел всё до последней крошки. Опрометчивое решение, но было уж больно голодно. Снял с себя грязное тряпьё вместе с перчатками и швырнул в таз отмокать. К этому моменту камни раскалились, воздух в парной стал горячим и сухим.

Впервые за несколько дней я обнажив руки. Зрелище было не для слабонервных, а ещё от сухого жара кожу тут же начало пощипывать. Я взял ковшик из кадушки, зачерпнул воды и плеснул прямо на камни. Вода зашипела обратившись в белое облако пара обнявшего меня со всех сторон, как горячее одеяло. Я набрал ещё ковшик и снова поддал парку, а после забрался на лавку прислонившись спиной к стене.

Пар проникал в каждую пору, в каждую мышцу, и я почувствовал, как напряжение, начинает отпускать. И тут я с дури ума решил ещё раз плеснуть на каменку. Пар взорвался с шипением, ударил в потолок и обрушился вниз обжигающей волной, от которой заныли уши и защипало глаза.

Чтобы спастись от жара, я лёг на полок, закрыл глаза и просто глубоко дышал, впуская горячий воздух в больные лёгкие. Бронхит никуда не делся, но дышать стало легче, и впервые за дни я сделал полный вдох без свиста и хрипа. Горячий пар размягчил коросты на руках и зуд, который мучил меня круглосуточно, отступил.

Хотелось взять тёрку висящую на стене, но я не стал. Вряд ли Древомир оценит, а своей у меня пока нет.

Как только стало нечем дышать, я вышел из бани на улицу. Распаренный, красный, с гудящей от жара головой. Взял из предбанника ведро с прохладной водой и окатил себя с головы до ног. Тело мгновенно налилось силой, мышцы разбухли, а сознание прояснилось.

— Хорошо то как! — Выкрикнул я в пустоту.

Ответом мне был лай собак донёсшийся со всех сторон. Видать они не разделяли моего восторга. Улыбаясь я вернулся в парилку, решив больше пару не поддавать, и так жарко. Простирнул в тазу рубаху, штаны и перчатки, после чего выложил их на полок, а сам в одних трусах побрёл в дом Древомира заметив что система прислала очередное сообщение.

Обновление состояния:

— Улучшено кровообращение и метаболические процессы

— После перепада температур начат процесс закалки организма (15%)

— Избыток поступления питательных веществ (организм переработает часть веществ в жировую ткань)

— Соблюдены нормы гигиены

— Еловый отвар положительно сказывается на лёгочной системе и иммунитете

Совокупный эффект: срок жизни продлён на 10 часов.

Смерть наступит через 9 дней, 3 часа.

Вот что баня животворящая делает! Конечно не только баня, всё работает суммарно. Глядишь пока мастер встанет на ноги, и я немного поправлю своё здоровье. Я побрёл через двор к дому, и тут взгляд зацепился за дерево у крыльца. Это была старая и раскидистая яблоня, с толстым узловатым стволом и корявыми ветвями, на которых ещё держались последние жёлтые листья.

Мимо неё я проходил уже раз пять за сегодня и каждый раз скользил взглядом, как по мебели, не замечая. А всё потому что мозг был занят вещами поважнее. Лечением Древомира, заказом купца, собственным выживанием.

Но сейчас, распаренный и размякший, с головой, в которой мысли плавали медленно и лениво, я вдруг остановился и уставился на яблоню так, словно увидел её. Из брёвен я поглощал живу, и всё хотел проверить эффект от прикосновения к живому дереву. И вот оно!

Я подошёл к яблоне, постоял секунду, глядя на грубую, потрескавшуюся кору с вкраплениями лишайника, и положил ладонь на ствол. Тепло хлынуло в руку с пугающей силой и разлилось по телу наполняя каждую клетку мощной пульсацией.

Ладонь покалывало тысячей невидимых иголочек, и покалывание это поднималось по запястью, по предплечью, растекалось по плечу и дальше, вглубь тела, как глоток горячего чая согревающего изнутри. А ещё система взорвалась сообщениями:

ВНИМАНИЕ! Вы поглотили 0,001 единицу живы.

Я моргнул, не успев осмыслить прочитанное, а в углу зрения уже появилось следующее:

ВНИМАНИЕ! Вы поглотили 0,002 единицу живы.

И через секунду:

ВНИМАНИЕ! Вы поглотили 0,003 единицу живы.

Сообщения шли одно за другим, в ритме моего пульса или дерева, я не мог разобрать. С каждым новым тиканьем цифра менялась. Маленькие, крохотные порции живы непрерывно вливались в меня через ладонь.

Минуту я стоял боясь пошевелиться. Если я правильно понимаю механику, то поглощение идёт постоянно, пока есть контакт. Скорость примерно две-три тысячных единицы в секунду. Такими темпами за час можно набрать около девяти единиц. За ночь, если допустить непрерывный контакт с деревом, это… семьдесят две единицы?

Математика понятна. Осталось разобраться много это или мало. Помнится система говорила что при накоплении одной единицы живы я могу пустить её на восстановление организма. В таком из случаев я постою, подожду, ведь минут через шесть-семь я накоплю эту заветную единицу и… И посмотрю что случится.

Сразу появилась мысль, а что если построить дом в лесу? Буду ли я получать пассивно живу из-за того что нахожусь в окружении деревьев? И новая мысль «Жаль, что сейчас не лето». Летом можно было бы расстелить подстилку под деревом, лечь прижавшись спиной к стволу и проспать всю ночь, впитывая Живу.

Это если Жива работает так, как я думаю. Может, она не накапливается бесконечно. Может, существует лимит, зависящий от ступени развития? А может, дерево само ограничивает отдачу, и через какое-то время поток иссякнет? Слишком много «может», и слишком мало данных, чтобы строить гипотезы.

Нужно экспериментировать, но не сейчас. Я стоял у яблони в одних трусах, на осеннем ветру, после бани. Тело, только что блаженно разомлевшее, начинало стремительно остывать, как чугунная плита после того, как в печи прогорели дрова. При этом жива поступающая в организм немного согревала, но не достаточно для того чтобы я простоял так до утра.

В какой-то момент зубы начали стучать от холода и я с сожалением убрал ладонь со ствола. Поток сообщений прекратился мгновенно. Последнее гласило:

Текущий запас Живы: 1,047 /???

Знаки вопроса вместо максимального значения. Понятно. Либо система ещё не определила ёмкость моей энергетической системы, либо посчитала что мне не следует знать эту информацию. Да и плевать! Главное то что я наконец то накопил эту заветную единицу живы!

Я бросил последний взгляд на яблоню и пулей влетел в дом, чувствуя в ладони фантомное покалывание, которое не спешило проходить. Словно дерево оставило на коже невидимый отпечаток. Закрыв за собой дверь я тут же забрался на печку и расплылся в блаженной улыбке.

На печке было тепло, войлок пах дымом и овчиной. Тело гудело от усталости. Печное тепло обволакивало со всех сторон, проникало в кости, расслабляло измученные мышцы, и я закрыл глаза, чувствуя, как сознание тает, как первый снег на тёплой земле. Проваливаясь в сон я увидел всплывшее сообщение системы:

1 единица живы будет использована для ускорения регенеративных процессов организма.

— Спасибо яблонька… — прошептал я и уснул.

Проснулся я от урчания. Желудок не просто просил еды, он требовал! Кажется даже в первый день когда я съел только кусок заплесневелого хлеба и зелёное яблоко, я не чувствовал себя таким голодным.

Спустившись с печки я почувствовал приятную негу. Мышцы ныли, но не от усталости, а скорее от излишней расслабленности. Сделал пару наклонов в разные стороны, зевнул и пошел умываться. Зачерпнул ледяной водицы из ведра и плеснул на лицо, потом на волосы, растёр холодную воду по шее и замер…

— Это что ещё такое? — прошептал я пытаясь нащупать руками расчёсанные коросты на шее.

Склонившись над ведром всмотрелся в своё отражение и увидел что кровоточащие ранки сейчас выглядели просто розовыми. Как будто на ночь я намазал их целебными мазями. Но нет. Мазей не было, была только баня и… Жива? Я тут же перевёл взгляд на руки и расплылся в улыбке. Нет, ранки там всё ещё присутствовали и много. Однако они уже не выглядели воспалёнными и из них не сочилась сукровица.

— И это всего одна единица живы, что будет если…?

Додумать я не успел. Вернее меня прервали.

— Ярик, собака! Ты чё там шепчешь? Ежели уже проснулся, жрать готовь! Дармоед! — Начал шуметь из соседней комнаты Древомир.

— Этим и занимаюсь. — Усмехнулся я и пошел топить печь.

Пару раз ударив кресалом подпалил бересту, от которой занялась щепа и через двадцать минут плита была готова к использованию. К этому времени я уже почистил картошку и порезал её на половинки. Кинул на сковороду остатки вчерашнего сала, а поверх выложил половинки картофеля, присолил и добавил немного воды чтобы пропарилась, а после закрыл крышкой.

Эх, к хорошему быстро привыкаешь. Вчера от одного вида жареной картошки у меня подкашивались ноги и лилась слюна, а сегодня… ну, картошка. Вкусная, да, горячая, сытная, но без вчерашнего трепета. Тело вспомнило, что такое еда, и перестало воспринимать каждую калорию как чудо.

Хотелось мяса. Жирного, питательного мяса! Ведь без белка в пище любая болезнь протекает куда дольше, а мы тут только картошкой и питаемся.

Сразу вспомнился заяц, которого поймал в ловушку один бурят из стройотряда. Мы тогда запекли ушастого на вертеле и смолотили с аппетитом.

— Ярик! Чё ты там возишься?! — Заорал Древомир, который явно учуял аромат еды.

Разложив картошку по двум мискам, добавив к каждой по солёному огурцу, я понёс завтрак Древомиру. Мастер лежал на спине, уставившись в потолок, и при моём появлении повернул голову. Выглядел он… паршиво.

Нет, объективно чуть лучше, чем вчера утром. Губы не такие синюшные, лицо не такое серое. Но «чуть лучше, чем при смерти» всё равно оставалось далеко от «нормально». Глаза красные, воспалённые, борода слиплась от пота, и при каждом вдохе в груди хрипело.

— Вот ваш завтрак. — сказал я передавая Древомиру его миску.

— Опять картошка, — пробормотал Древомир и закашлялся, приподнимаясь на локте. Кашель был глухой, тяжёлый, но без вчерашнего захлёбывающегося клокотания. Мокрота отходила, и это был хороший знак. — Ты что, ничего другого готовить не умеешь?

— Умею, — ответил я, подавая ему вилку. — Могу ещё картошку варёную, картошку тушёную и, если совсем праздник, картошку печёную. Для разнообразия нужно мясо, а у вас в погребе кроме картошки ничего нет.

Древомир хмыкнул, взял вилку дрожащей рукой и принялся медленно жевать. Я тоже присоединился к трапезе и просто набил желудок без какого либо удовольствия. Закончив есть, сходил на кухню, налил еловый отвар себе и мастеру. Свою порцию выпил сразу, а кружку Древомира оставил у него на тумбочке, так как мастер всё ещё ел.

— Я в мастерскую. Если всё пойдёт по плану, то успею закончить всё в срок.

— Иди. И не забудь запереть дверь в мастерскую, когда уйдёшь. — чавкая буркнул мастер. — И это. Оденься что ли. В трусах если по улице пойдёшь, засмеют.

Я кивнул и вышел из дома в осеннее утро. Проходя мимо яблони, не удержался и протянув руку коснулся ствола кончиками пальцев. Тёплое покалывание тут же побежало по коже. Кстати кожа всё ещё чесалась, но куда меньше вчерашнего. Из-за этого появилось желание прогулять рабочий день и весь день стоять как истукан держась за древесную кору. Правда это решение убьёт мастера…

Вздохнув я заскочил в баню, надел просохшую рубаху, штаны и перчатки, а после пошел в мастерскую.

Войдя внутрь я запер за собой дверь, зажёг лучину и осмотрелся, прикидывая фронт работ. Стол самая крупная и сложная часть заказа, без которой всё остальное теряло смысл. Ведь именно за столом собирается семья. Нет лавок? Можно есть и стоя, а если нет стола… Конечно тоже с голодухи не помрёшь, но это уже не то. Нет ощущения уюта. Можно сказать что стол это фундаментальный предмет мебели!

По чертежу Древомира столешница собиралась из пяти широких досок на двух поперечных шпонках. Шесть массивных ножек соединённые в шип. Получается что мне нужно пять досок длиной метр восемьдесят и шириной в двадцать сантиметров, плюс заготовки на ноги.

Я подошёл к штабелю и начал перебирать доски, откладывая подходящие в одну сторону, бракованные в другую. Первая с сучком на всю ширину, треснет при нагрузке, а значит в брак её. Вторая коротковата, не хватает двадцати сантиметров. Третья годится. Четвёртая годится. Пятая нет. Видать паршиво высушили и её повело…

Через десять минут перебирания досок я чувствовал, как из-под ног уходит земля. Я нашел лишь три подходящие доски из пяти нужных. Всё остальное либо брак, либо те самые заготовки, которые я вчера и позавчера благополучно запорол, превратив приличный материал в кучу щепы и кривых огрызков.

Обрезки, конечно, можно было бы попытаться сшить в столешницу, но это получился бы не стол, а уродство. Мозаика из разнокалиберных кусков, перекошенная и щелястая, за которую купец Борзята не то что денег не заплатит, а реально спалит мастерскую, и я бы его за это даже не осудил.

Можно взять сырые доски, вон они совсем недавно отправлены на сушку. Но делать мебель из сырого дерева это бракодельство в чистом виде. Я это знал лучше, чем кто-либо в этом мире, потому что за свою карьеру навидался достаточно «мастеров», которые пускали сырьё в дело ради скорости, а потом заказчик через три месяца приходил с перекошенной дверью, лопнувшей столешницей или вздувшимся полом.

Сырая древесина при высыхании теряет до пятнадцати процентов объёма. Деформируется, трескается вдоль волокон, коробится, и никакая шпонка, никакой клей это не удержат. Стол из сырых досок через месяц превратится в горбатое чудовище, на котором даже тарелку не поставишь.

Дерево нужно долго и правильно сушить. К примеру вот штабель на котором лежали готовые доски. Эффективность сушки напрямую зависит от правильной укладки. Штабель должен быть приподнят от земли на 40–50 сантиметров для обеспечения притока воздуха снизу. Между досками должны быть прокладки, расположенные строго вертикально одна над другой. Это предотвращает прогиб досок под собственным весом.

Особое внимание уделяется торцам. Скорость испарения через торцевые волокна в 10–15 раз выше, что приводит к возникновению колоссальных напряжений и неизбежному растрескиванию. Для замедления этого процесса торцы покрывают парафином, воском, битумом или специализированными составами на водной основе, создающими барьер для влаги.

В прошлом мире были сушильные камеры для древесины, вот только здесь их нет. Тут всё делается по старинке. На чёртовых штабелях, а такая сушка может занять больше времени чем мне отведено на этой земле…

Я сел на козлы и уставился в стену, чувствуя себя примерно так, как в девяносто третьем году. Тогда на моём первом крупном объекте в Подольске вдруг закончились перемычки, из-за обанкротившегося поставщика. Мне пришлось за три дня найти замену, пересчитать нагрузки и уговорить заказчика не паниковать. Только тогда у меня была записная книжка с телефонами десятка поставщиков, а сейчас пустой штабель и руки в экземе.

— Ладно, стол подождёт. — сказал я и взял с полки шкурку, она ше наждачная бумага.

Отвратительного качества, но я уже привык что в этом мире мне попадаются лишь паршивые инструменты. Обёрнутый наждачку вокруг деревянного бруска и принялся зашкуривать вчерашние изделия.

Начал с полки. Провёл шкуркой по лицевой стороне. Заусенцы посыпались белой пылью, под ними обнажилась гладкая, светлая поверхность сосны с красивым рисунком волокон. Шкурил тщательно, вдоль волокон, как учили.

Несмотря на то что работал аккуратно, загнал пару заноз, больно, зараза. Тем не менее результат вышел весьма неплохим. Дерево стало гладким и перчатка скользила по нему без единой зацепки.

Закончив с полкой, перешел к сундуку. Точнее к крышке, которую я подгонял вчера. Зашкурил кромки, убрал следы рубанка. Со стороны было заметно что два сундука отличаются друг от друга, но это было лучшее на что я способен на текущий момент.

А потом перешел к самому паршивому… Чёртовы лавки. Вот тут работы было на порядок больше. Занозы торчали во все стороны, как иголки у ежа. Каждую нужно было сначала срезать ножом, а потом зашкурить место среза. Монотонная, тупая работа, от которой саднили руки и слезились глаза от пыли.

Зато когда я закончил, лавки преобразились. Из грубых деревенских табуреток-переростков они превратились во вполне приличную мебель.

Закончив шлифовку, я отступил и окинул взглядом готовые изделия и тяжело вздохнул. Не хватало только стола. А за неполный комплект, нам банально ничего не заплатят.

Нужно раздобыть сухую древесину. Хотя бы две жалкие доски нужной длины и ширины, чтобы собрать столешницу. Вот только где их взять? Купить? Не на что. Попросить у кого-то? Алкашу никто не даст даже щепки, не то что доску. Украсть? Это Ярик практиковал, но я не Ярик, и воровать не собираюсь, так как это лишь создаст дополнительные проблемы, а у меня их и так валом.

От этих мыслей голова пошла кругом и я решил выйти на воздух проветриться. Свежий воздух и пять минут тишины иногда давали куда больше чем целый день раздумий.

Выйдя за дверь, я привалился к стене мастерской и уставился на деревенскую улицу, по которой лениво бродили куры и тощая коза, привязанная к забору. Осенний ветер нёс запах прелой листвы и дыма из печных труб. Тихо, сонно, провинциально, если не считать тикающего таймера в углу зрения, отсчитывающего дни до моей смерти.

И тут по улице прошли двое мужиков. Выглядели они серьёзно. Оба в кожаных доспехах. Не рыцарских, конечно, а простых из толстой дублёной кожи с нашитыми пластинами. С луками за спиной и колчанами на поясах. Луки составные, рабочее оружие, способное положить оленя с пятидесяти метров. Охотники, без сомнений.

Они шли неспешно, переговариваясь, и я невольно прислушался.

— Слыхал? — говорил первый, коренастый, с рыжей бородой и шрамом через бровь. — Федьку-грибника вчера схарчили.

Второй был повыше, жилистый, с лицом, обветренным до кирпичного цвета. Он присвистнул и качнул головой:

— Это который с бельмом на глазу?

— Ага. Его родимого. — Кивнул коренастый.

— А он чё, сам попёрся в лес?

— Да нет, с охотниками ходил, как обычно. Они дичь стреляли, а он грибы собирал. Значит, видит под листвой бугорок здоровенный, как куча навоза примерно. Ну он его и ковырнул палкой.

— И чё?

— Да ни чё. Слизняк там был.

Второй остановился и уставился на рыжебородого с выражением, в котором смешались недоверие и отвращение:

— Прям червь?

— Тьфу ты! — Рыжебородый раздражённо сплюнул. — Да нет конечно, какой ещё червь? Ну такая хренотень, из воды состоит, или из чего там? Ну из студня. Да видел ты! Петруха в прошлом году одного такого грохнул. Без костей, без глаз, но шустрая, зараза. Короче, эта пакость прыгнула ему на морду и окутала со всех сторон. Федька и утоп.

— В слизи этой? — ахнул охотник.

— Вроде того. А когда его охотники нашли, то слизняк его уже до костей обглодал. Минут десять прошло, а от мужика считай ничего не осталось. Если хочешь, сходи, посмотри. На полянке до сих пор кровавое пятно осталось.

Услышав это у меня по спине пробежали мурашки. Слизь, которая охотится на людей? В моём прежнем мире такого не было и быть не могло, а в этом, судя по всему, водилось всякое… И не где-нибудь в далёких горах, а прямо здесь, в лесу.

Мир, в который я попал, внезапно стал ещё менее дружелюбным чем я думал ранее. Чем дальше в лес, тем злее сказка, и сказка эта, похоже, была написана не братьями Гримм, а Стивеном Кингом после бессонной ночи.

Охотники, видимо, почувствовали мой взгляд. Рыжебородый повернул голову, увидел меня у стены мастерской и нахмурился:

— Чё уши греешь?

Я мог бы промолчать и отвернуться, как наверняка сделал бы прежний Ярик, привыкший прятать глаза и шарахаться от каждого окрика. Но мне нужна была информация, а ещё хотя бы минимальный контакт с людьми, которые знали лес и его опасности лучше, чем кто-либо.

— Я бы тоже хотел на охоту сходить, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Оба охотника посмотрели на меня, с выражением лиц, с которым взрослые дядьки смотрят на подростка, заявившего, что хочет записаться в спецназ. Потом переглянулись, и жилистый хмыкнул, а рыжебородый расхохотался запрокинув голову.

— Ну так иди! — выдавил он сквозь смех. — Кто ж тебя держит, болезный? Бери лук и вперёд! Только от нас-то ты чего хочешь?

— Может, составите компанию? — попытался я, хотя уже понимал, что ответ будет отрицательным.

— Компанию? — Жилистый скривился, и улыбка слетела с его лица, как стружка с рубанка. — С тобой? Слышь, парень, ничего личного, но я с алкашом в лес не пойду. Из-за дураков народу гибнет больше чем от волков.

Рыжебородый кивнул, подтверждая, и они пошли дальше, уже не обращая на меня внимания. Через десять шагов рыжебородый обернулся и бросил через плечо:

— Вот тебе совет, Ярик! От южной опушки держись подальше. Там волчья стая ходит, голов пятнадцать. Третьего дня овцу у Малахова задрали прямо у околицы.

Спасибо, ребята, очень ценная обратная связь, приму к сведению и использую для личностного роста. Алкашей на охоту не берут, зато помимо хищной слизи есть и волчья стая… Эх… А мяса так хочется, сил нет. К тому же если удачно поохочусь, то смогу продать часть добычи и на вырученные деньги куплю две доски. Думаю мясо в этом мире стоит не дешевле древесины.

К тому же мне и Древомиру нужен белок для восстановления. Без мяса мы банально подохнем. Оба. И если местные охотники не хотят брать меня в свою компанию, значит, буду охотиться один. Вот только для этого нужно идти в лес. В тот лес где меня может обглодать слизь или волки…

Я вернулся в мастерскую, аккуратно убрал инструменты, накрыл готовые изделия рогожей от пыли. Прихватил нож и топор, а после запер дверь.

Постоял минуту на крыльце, глядя на лес, темнеющий за деревенскими огородами и стиснув зубы шагнул на встречу опасности.

Глава 5

С неба сеялась мелкая, занудная морось подгоняемая порывами ветра. Я шёл по лесной тропе, ёжась от холода. Лёгкие хрипели, как прохудившийся аккордеон. Я шёл и жалел о том что не заглянул в свою лачугу. Стоило задержаться на пару минут и забрать трофейную рубаху. С ней бы всяко было потеплее.

Лес был мрачным, осенним, с голыми берёзами и потемневшими елями, по ветвям которых стекала вода. Под ногами хлюпала раскисшая подстилка из листвы и хвои, воздух пах грибами, сыростью и тем особенным запахом гниения, который бывает в лесу поздней осенью, когда всё вокруг медленно умирает и перерабатывается в почву.

Я обогнул поваленную берёзу, перешагнул через корень и чуть не наступил в лужу.

С виду обычная лужа. Мутноватая, с плёнкой на поверхности, в которой застряли опавшие листья, хвоинки и какой-то мелкий лесной мусор. Размером с таз, может, чуть больше. Я машинально шагнул в сторону, чтобы обойти, и тут заметил кое-что странное.

С неба сыпалась морось, капли падали на листву, на землю, на мои руки, но поверхность лужи была абсолютно неподвижной. При этом капли попадавшие на поверхность лужи собирались в небольшие кружки, как будто они падали не в воду, а на стекло…

Я остановился и присел на корточки. Протянул руку и коснулся поверхности указательным пальцем. Палец встретил твёрдое сопротивление. Это совсем не жидкость, а нечто другое. Я постучал костяшкой и услышал звук характерный для оргстекла.

Подобрал с земли палку и ткнул в «лужу» с силой. Палка стукнулась о поверхность и отскочила, как от камня. Тогда я достал топор и ударил по лужице. Вот теперь эффект стал заметен. Небольшой белёсый скол, ну вылитое оргстекло! Только откуда ему взяться в средневековье, да ещё и в лесу?

Я нашел палку покрепче и поддев край лужи, я попытался подковырнуть пласт. Он держался за землю, вминаясь в рыхлую подстилку, но после нескольких попыток поддался, и я перевернул его целиком, как блин на сковороде.

С обратной стороны «лужа» оказалась монолитной пластиной толщиной сантиметра три-четыре. Полупрозрачной, янтарно-коричневой, с вмурованными внутри листьями, хвоинками, комочками земли и даже парой крошечных жуков, застывших в толще, как мушки в куске балтийского янтаря.

Поверхность была идеально гладкой, без пор и пузырей, а края неровные, оплывшие, повторяющие контур углубления в земле, где эта масса застыла.

— Проклятье, — прошептал я, медленно опуская пластину на землю. — Может это и есть та самая слизь, про которую они говорили?

Разговор охотников тут же вспыхнул в памяти. Бугорок под листвой, студень, бескостная пакость, которая прыгает на лицо и растворяет человека за десять минут. А вот в паре метрах отсюда и кровавое пятно на выжженной еловой подстилке. Похоже всё это правда, и от слизня остаётся…

Похоже мёртвый слизень застывает, как эпоксидная смола, превращаясь в прозрачный монолит. Гладкий, прочный, твёрдый, с идеально ровной поверхностью, в толще которого замурованы частички того, что в него попало на момент гибели.

— Столешница. — прошептал я широко улыбаясь.

В мастерской имеется лишь три доски из пяти необходимых. Двух не хватает. А что если…?

Если сделать каркас столешницы из имеющихся досок и обрезков? Выложить на нём декоративный рисунок из мха, коры, обожжённого дерева и залить всё это останками мёртвого слизня? Эта гадость застынет как эпоксидная смола, создав прозрачную и невероятно красивую поверхность?

В моём прежнем мире столы из эпоксидной смолы стоили как крыло самолёта. Дизайнерская мебель, мать её ети. Река из прозрачной смолы, текущая через доску с живым краем, с вмурованными цветами, ракушками, светящимися пигментами. Я видел такие на выставке в Москве, и ценник начинался от трёхсот тысяч рублей, а заканчивался в облаках, где даже боги крутят пальцем у виска видя такие цены.

Здесь, в средневековой деревне, такого никто никогда не видел. И если я сделаю всё правильно… Если сделаю всё правильно то купец не просто заплатит десять серебряников за заказ, а задохнётся от восхищения и завалит Древомира работой.

Но для этого нужно найти и убить слизня. Живого, агрессивного, растворяющего людей за десять минут. Того самого, от которого погиб Федька-грибник, который, надо полагать, был покрепче меня в несколько раз.

Ладно. Одна проблема за раз. Сначала подготовка, потом всё остальное. Взгляд зацепился за новое сообщение системы, а точнее на кучу новых сообщений!

ВНИМАНИЕ! Вы поглотили 0,001 единицу живы.

ВНИМАНИЕ! Вы поглотили 0,002 единицы живы.

Это как так? Я же не прикасался к дереву, просто стоял в лесу, а в это время жива вливалась в меня тонким ручейком? Я прямо сейчас получал живительную энергию как от яблони, только в окружении леса, мне не требовался контакт с древесиной. Видать концентрация живы в лесу в разы выше чем в деревне, поэтому я и могу её собирать без контакта с деревом.

— Не зря говорят что прогулки по лесу укрепляют здоровье. — Улыбнулся я оглядываясь по сторонам и начал собирать материал для столешницы.

Кусочек бархатистого, изумрудно-зелёного мха, снял аккуратно с валежника. Срезал берёзовую кору, белую с чёрными штрихами. Взял немного сосновой, рыжевато-коричневой. Несколько веточек лишайника, пара жёлтых листьев, сохранивших цвет и горсть шишек.

Всё это я складывал в подол рубахи, мысленно уже выстраивая композицию. По центру река из прозрачной слизи между двумя обожжёнными досками, острова мха, вкрапления коры, камешки на дне, как в настоящем лесном ручье. Точно! Нужны камешки. Я добежал до ручья и вспомнил зачем вообще пришел в лес. А точнее урчащий живот напомнил мне о цели визита.

Я же пришел чтобы расставить ловушки. Нормальные, работающие ловушки, которые будут добывать еду, пока я занимаюсь другими делами. Принцип разделения труда, как говорил наш преподаватель экономики в институте, основа любой эффективной деятельности. Правда, он имел в виду строительные бригады, а не охоту на диких кроликов в средневековом лесу, но суть от этого не менялась.

Что я знаю о ловушках? Ну, строго говоря, немного. Я архитектор, а не охотник. Зато я прекрасно разбираюсь в механике, нагрузках, рычагах, упругих элементах и принципах срабатывания спусковых механизмов. А ловушка это, по сути, простейшее инженерное устройство: триггер, накопитель энергии, исполнительный механизм. Ничего сложного, если подумать.

У меня есть топор, нож и лес вокруг. Молодые деревца, которые можно использовать как пружины, ветви плакучей ивы вместо верёвок. В общем, всё что нужно у меня имеется.

Первым делом я решил сделать силок, простейшую петлевую ловушку. Принцип элементарный: петля из гибкого материала лежит на тропе, зверь суёт туда голову или лапу, петля затягивается. Дёшево и сердито, как говорил прораб Семёныч, когда предлагал клиентам линолеум вместо паркета.

Для петли нужна верёвка. Верёвки нет. Значит, нужно её сделать.

Я огляделся и заприметил молодую липу на краю поляны. Липовое лыко это прочный внутренний слой коры, классический материал для плетения. Это я узнал своей первой жизни, когда изучал технологии древнерусского строительства. Лыко использовали для всего: от обвязки стропил до плетения лаптей. Прочное, гибкое, доступное. Идеальный материал для человека, у которого нет вообще ничего.

Подойдя к липе, я сделал ножом продольный надрез на коре и начал отдирать длинные полосы луба. Работа шла медленно, пальцы в перчатках слушались плохо, а каждые три минуты меня скручивал кашель, от которого темнело в глазах и подкашивались ноги. Но через полчаса у меня была приличная охапка лыковых полос, каждая длиной примерно в полтора метра и шириной в палец.

Теперь нужно было скрутить из них подобие верёвки. Я взял три полосы, связал концы и начал свивать, перекручивая каждую прядь по часовой стрелке, а общий жгут против. Получившийся шнур был грубоват на вид, но достаточно прочен для того, чтобы удержать мелкую дичь.

Сделав какую никакую верёвку, я направился на звук журчащей воды. В лесу было тихо и звук слышался довольно отчётливо с большого расстояния. Пройдя сотню метров я заметил утоптанную тропку в траве, кучки мелких катышков помёта и обгрызенные побеги молодого кустарника.

Я конечно не специалист, но кажется здесь регулярно ходили зайцы, это очевидно даже для человека с моим охотничьим опытом, то есть с нулевым. Тропка вела от зарослей к ручью и обратно, петляя между камнями.

Я выбрал место, где тропа проходила между двумя кустами, и соорудил конструкцию. Вбил по бокам тропы два колышка из подобранных веток, между ними натянул перекладину на высоте ладони от земли, а к перекладине привязал петлю из лыкового шнура, расположив её вертикально прямо на тропе.

По бокам воткнул веточки, чтобы сузить проход и направить зверя точно в петлю. Получилось неказисто, но, на мой инженерный взгляд, вполне функционально. Оставалось только ждать. Вот только времени тут прохлаждаться у меня не было.

Я набрал мелких камешков у ручья, забрал шишки, мох, кору и отправился обратно в мастерскую. Если ловушка поймает зайца или какую другую дичь, то я смогу забрать добычу завтра. А пока нужно заняться столешницей.

Вернувшись в мастерскую, сколотил каркас будущей столешницы. Тщательно всё подмёл и положил каркас на пол, слегка углубив его в землю, чтобы раствор эпоксидки не вытек когда я его раздобуду. Мох, кору и камешки убрал на верстак, а сам схватил два кривых обрезка досок, толщиной в два пальца и побежал к дому Древомира.

Растопил печь, поставил вариться картошку и прижался к тёплой стенке печки спиной чтобы согреться. О боги! Как же хорошо. Но нужно и одежду просушить. Снял рубаху и штаны, закинул их на печку, а сам остался в одних трусах.

— Ярик! Чё там делаешь? — Послышался голос Древомира.

— Сейчас обедать будем! — Крикнул я в ответ, а после открыл печную дверцу.

Подождал, пока пламя разгорится пожарче, и сунул внутрь первую доску. Огонь лизнул дерево, побежал по поверхности, и через секунд двадцать доска вспыхнула, как факел. Я выдернул её из печи, бросил на каменный пол и накрыл мокрой рубахой. Дерево зашипело, повалил густой едкий дым от которого глаза заслезились.

Дым заполнил кухню за секунды, вырвался через дверь в горницу, и из спальни раздался яростный крик:

— Ты что творишь, поганец?! Решил избу спалить?! Убью! Вот встану и убью!

— Почти! — усмехнулся я распахивая форточку и размахивая рубахой чтобы прогнать дым. — Не волнуйтесь, мастер, пожара не будет! Это технологический процесс!

— Технологический процесс?! — взвыл Древомир из-за стены, и его голос сорвался на кашель. — Да я тебе покажу технологический процесс! Чёрт окаянный, дышать нечем!

Я прикинул, что объяснять чем именно я занимаюсь, бесполезно. Молча перевернул доску и сунул в печь необожжённый конец. Подождал, пока огонь схватит поверхность, выдернул, потушил. Повторил процедуру со второй доской. Та загорелась быстрее, треснула от перепада температур, но не сломалась, и я успел выхватить её до того, как огонь проел дерево насквозь.

Дымище стоял такой, что хоть топор вешай. Форточка не справлялась, и я распахнул дверь на улицу, впустив в дом поток холодного воздуха, который хлынул навстречу дыму и создал сквозняк сбросивший со стола полотенце.

Через пять минут дым рассеялся, а на полу лежали две доски. Обугленные, с глубокой, рельефной текстурой, в которой проступал рисунок годичных колец, как топографическая карта горной местности. Красота! Грубая, первобытная, но несомненная красота, которую в этом мире ещё не видывали. Снял с печки варёную картошку и отнёс Древомиру вместе с еловым отваром.

Сам же запихнул огненную картофелину в рот, опалил всю слизистую, но проглотил её, оделся в тёплую, но ещё мокрую рубаху и штаны, а после побежал обратно в мастерскую прихватив доски. Запер за собой дверь, разложил обожжённые доски на верстаке и принялся за работу.

Сначала прошёлся по обугленной поверхности жёсткой щёткой. Нагар осыпался чёрной пылью, обнажая глубокий рельеф волокон, тёмный, почти чёрный, с серебристым отливом на гребнях. Доски были извилистыми и идеально подходили для моей задумки.

Слева я положил одну доску, справа другую создав подобие берега реки. Между досками в зазоры я уложил пласты мха, кусочки белой берёзовой коры и пару гладких камешков из ручья.

Композиция складывалась сама собой. Каждый элемент находил своё место, и постепенно получался рисунок, в котором было что-то… живое.

Я отступил на шаг и посмотрел на столешницу целиком. Две обожженные доски формировали фон, мох и кора заполняли пустоты, камешки поблёскивали тут и там, как капли воды на лесной подстилке.

Весьма недурственно. Я редко так говорю о собственной работе, потому что перфекционизм мой главный профессиональный порок. Обычно я вижу в готовой работе только недостатки. Но эта столешница при всей своей незавершённости была прекрасна. По крайней мере задумка мне нравилась.

Оставалось самое сложное. Найти живого слизня, каким-то образом убить его, не дав себя растворить. Собрать слизь и залить столешницу до того, как материал застынет.

Задача, прямо скажем, нетривиальная. Примерно как построить небоскрёб из макарон. Теоретически возможно, если макарон достаточно и ты не боишься выглядеть идиотом. А вот на практике это задача со звездочкой. Но сложностей я не боялся, а идиотом чувствовал себя с первого дня в этом мире.

Но охотиться я пойду уже завтра. На улице уже темнеет, а соваться в лес ночью чистое самоубийство. Сегодня я сделал всё, что мог: каркас собран, рисунок выложен. Осталось добыть главный ингредиент, прозрачную субстанцию, которая скрепит всё это в монолитную, гладкую, невиданную в этом мире столешницу.

Заперев мастерскую я устало побрёл топить баню. Нужно погреться, перекусить и немного отдохнуть, а ещё посмотреть сколько живы я успел накопить шляясь по лесу? Подняв взгляд в правый верхний угол я увидел сообщение системы:

Текущий запас Живы: 3,09 /???

Ого! Вот это уже серьёзно! Если единица сняла зуд и слегка залечила экзему, то что сделают три единицы живы? Полностью исцелят меня? Было бы здорово, но шансы на это прямо скажем не велики. Система будто услышала мои мысли и сообщила:

3 единицы живы будут использованы для ускорения регенеративных процессов организма.

Возражений у меня не возникло, так как я бы и сам направил живу туда же. К тому же я понятия не имел для чего ещё можно её использовать.

По пути заскочил в дом Древомира, налил себе елового отвара, взял пару сваренных картофелин и отправился в баньку. Выйдя на порог дома провёл рукой по ветви яблоньки и улыбнулся.

— Спасибо родная. Благодаря тебе руки чесались меньше обычного. — сказал я проходя мимо.

Зайдя в парилку я поставил отвар и картофелины на лавку, а сам принялся топить каменку. Почистил зольник, положил в топку трут и высек искр из кресала. Пара искорок упали на трут, от чего тот задымился и начал медленно тлеть. Раздул огонёк и поднёс бересту, которая быстро загорелась. Следом отправил в топку пару лучин, а за ними уже и поленья.

Пока каменка топилась, я сидел на лавке, жевал картошку запивая всё горьким еловым отваром и радовался тому что жизнь налаживается. Точнее она уже наладилась, если сравнивать с первым днём пребывания в этом мире.

Каменка начала гудеть намекая на то что пришла пора попарить косточки. Я скинул с себя одежду, плеснул из ковшика на печь и утонул в белёсом облаке. Пар обжигал лёгкие, пот мигом проступил на коже, а я плеснул ещё ковшик и только после этого полез на полку наслаждаться приятным жаром.

Всё таки весь день мотался по холоду, чего доброго воспаление лёгких подхвачу и будем мы с Древомиром готовиться к переселению в загробный мир. А этого мне бы очень не хотелось.

Парился я около часа. Хлестал себя дубовыми веничками, поддавал парку, а когда печка начала остывать, убрал за собой и пошел в дом, так как спать хотелось неимоверно. В правом верхнем углу всплыло сообщение системы

Обновление состояния:

— Значительно улучшено кровообращение и метаболические процессы

— Зафиксировано длительное переохлаждение

— После перепада температур начат процесс закалки организма (20%)

— Недостаточное поступление питательных веществ, ресурсы организма истощаются

— Соблюдены нормы гигиены

— Еловый отвар положительно сказывается на лёгочной системе и иммунитете

Совокупный эффект: срок жизни продлён на 2 часа.

Смерть наступит через 8 дней, 5 часов.

Сегодня эффект от баньки был куда менее весомым. Оно и понятно. Шлялся весь день по лесам, морозил бубенцы, да и не ел толком. Ну да ничего. Завтра меня ждёт весьма увлекательный день, который может значительно приблизить день наступления смерти.

Войдя в дом Древомира, я подбросил дровишек в печку и залез на неё укрывшись войлоком. Глаза закрылись сами собой и я провалился в беспамятство.

Проснулся ни свет, ни заря. Слез с печи и принялся кулинарить. На этот раз вернулся к истокам и пожарил картошку на сале. Древомир ещё спал, я оставил его порцию на тумбочке вместе с отваром. Сам позавтракал и пошел мародёрить!

Выйдя на улицу, обыскал двор Древомира словно следователь на месте преступления. Мне нужно было оружие. Что-нибудь колющее, длинное, желательно такое, чтобы между мной и плотоядной слизью оставалось хотя бы полтора метра дистанции. Ведь подходить к этой дряни вплотную было чистым самоубийством.

В дровяном сарае, за грудой поленьев и каким-то ржавым хламом, нашлись вилы. Старые, с деревянным черенком и четырьмя железными зубьями, покрытыми рыжим налётом. Я покрутил их в руках осматривая со всех сторон. Длина черенка чуть больше метра, зубья острые, несмотря на ржавчину. Против волков бесполезны, а вот против бескостного мешка с желе, могут сгодиться.

Рядом с вилами обнаружилось ведро. Литров на пятнадцать, дубовое, с железными обручами и массивной дугообразной ручкой. Тяжёлое, даже пустое, но мне нужна была ёмкость для сбора слизи, и ведро подходило идеально. Даже если слизь будет обладать кислотными свойствами, то дуб она сожрёт не скоро.

Вилы, ведро, топор и нож за поясом. Арсенал, конечно, не ахти, примерно как выходить на медведя с воздушкой, но это лучшее что у меня есть. На всякий случай метнулся в своё бунгало и одел на себя вторую рубаху. Она была великовата, но лучше чем ничего. Выйдя из дома я бодрой походкой направился в сторону частокола.

Ворота охранялись двумя мужиками с копьями, которые при моём приближении переглянулись с выражением людей, наблюдающих цирковое представление. Оно и понятно: тощий оборванец в перчатках, с вилами в одной руке, ведром в другой, топором за поясом и физиономией висельника.

— Куда собрался? — спросил тот, что повыше, лениво ковыряя пальцем в зубах.

— По грибы, — ответил я, не замедляя шага.

Оба заржали. Тот, что пониже, хлопнул себя по колену и прокомментировал:

— С вилами по грибы? Ха-ха-ха! Видать ты идёшь не собирать их, а охотиться на грибы то.

— Выходя из дома никогда не знаешь что тебя ждёт. Может грибы, а может смерть от удушья. — Прокомментировал я не оборачиваясь.

— Ох ё. И то верно. Федька покойник согласился бы с тобой. — Кивнул высокий. — Ну давай грибник. Надеюсь не присоединишься к Феденьке то.

— Я тоже на это надеюсь. — Ответил я выйдя за ворота.

Глава 6

Лес встретил меня холодом и запахом прелой листвы. Держа в руках вилы я озирался по сторонам и радовался тому что надел две рубахи. Пусть и слабо, но они грели. Я шёл по раскисшей тропе в поисках места, где я вчера обнаружил застывший пласт мёртвого слизня.

Логика подсказывала, что если один сдох здесь, значит, другие тоже водятся поблизости. Как тараканы: если увидел одного, значит, за стеной их сотня. По пути я решил заскочить к ручью и проверить ловушку. Вот только результат охоты оказался… мягко говоря, разочаровывающим.

Ещё издали я заметил что петля была сорвана, а перекладина сдвинута. На земле были отчётливо видны следы борьбы. Взрытая земля, клочки шерсти на колышке. Зверь попался, это факт, но лыковый шнур не выдержал. Он не порвался, нет, всё было куда прозаичнее.

Шнур размок от дождя и утренней росы, а потом растянулся, как старый свитер после стирки. Петля, которая вечером плотно затягивалась при натяжении, за ночь превратилась в аморфную баранку, из которой любой уважающий себя заяц мог вывернуться, даже не особо напрягаясь. Что он, судя по всему, и сделал.

— Твою же мать, — выругался я тяжело вздохнув и воткнул вилы в землю.

Ошибка была очевидной: лыко очень хорошо впитывает воду, и во влажной среде теряет прочность и упругость. Я это знал теоретически, но не учёл практически. На стройке за такую ошибку меня бы засмеяли, и поделом, потому что расчёт нагрузок без учёта условий эксплуатации это даже не ошибка, это профанация.

Хорошо. Урок усвоен. Нужен другой материал для петли. Что-то, что не боится влаги и держит форму при намокании. Я задумался, почесал подбородок через перчатку.

Мог бы подойти конский волос. Прочный, скользкий, влагостойкий, идеальный материал для силков. Но кто ж меня к лошадям подпустит?

Оставался вариант с корнями. Корни ели, например. Они длинные, тонкие, удивительно прочные даже во влажном состоянии. Их использовали для сшивания бересты и обвязки в строительстве. Я видел образцы в музее деревянного зодчества в Кижах.

Прогулявшись вдоль русла ручья я наткнулся на подмытый глинистый берег, из которого торчали рыжеватые нити корней. Достав нож из-за пояса, я срезал один корешок и принюхался. Пахло смолой.

— То что надо. — Улыбнулся я и начал осторожно вытягивать корни, освобождая их от глины.

Корни шли неохотно, то и дело рвались. Я ругался сквозь зубы и начинал заново. Через час раскопок я сумел добыть ворох тонких корешков общей длиной метра полтора.

Из них я сплёл тонкий, но прочный шнурок и решил попробовать вторую конструкцию. На этот раз более хитроумную. Мой выбор пал на пружинный механизм в виде молодого деревца, пригнутого к земле. Оно удерживалось спусковым устройством в виде пары клиньев.

При срабатывании дерево выпрямлялось и затягивало петлю, одновременно поднимая добычу в воздух. Классика жанра, которую я видел в каком-то документальном фильме на канале «Дискавери», который смотрел, валяясь на диване после операции на коленном суставе.

Неподалёку от звериной тропы нашёл молодой орешник. Ствол толщиной в два пальца, гибкий, упругий, с хорошей возвратной силой. Пригнул его к земле, зафиксировав верхушку за колышек через спусковой механизм.

Спусковой механизм я соорудил из двух палочек, вырезанных в форме буквы «Г». Одна вбита в землю, вторая цепляется за неё горизонтально и удерживает натяжение дерева, а к ней привязана петля. Зверь наступает на петлю, тянет, горизонтальная палочка соскальзывает с вертикальной, дерево выпрямляется и дёргает петлю вверх, затягивая её на лапе или шее.

Я провозился с настройкой спускового механизма часа полтора, и за это время ловушка сработала вхолостую одиннадцать раз. Проблема была в балансировке: палочки либо держались слишком крепко, и тогда их не мог сдвинуть даже я сам, дёргая изо всех сил. Либо соскакивали от малейшего дуновения ветра. Найти золотую середину оказалось адски сложно.

В конце концов я более-менее настроил чувствительность, проверил петлю, убедился, что деревце выпрямляется с достаточной силой. Для верности рядом разложил несколько обломков веток, сужая проход до ширины петли, и присыпал конструкцию сухими листьями для маскировки.

— Ловись зайка большая и просто гигантская. — Прошептал я и отправился на поиски слизня.

Я шёл медленно, осторожно, тыкая вилами в каждый подозрительный бугорок на лесной подстилке. В каждую кучу листвы, в каждый наплыв мха, в каждое тёмное пятно на земле. Каждый раз вонзая вилы, я вспоминал Федьку которого никогда не видел в живую. Он был неосторожен и утонул. Я плавать умею, но в сгустке слизи, врядли это меня спасёт.

Однако следующие полчаса прошли безрезультатно. Я уже начал сомневаться в том что слизни водятся в этом лесе. Может они довольно редки? Или они уходят глубже в лес на зиму и впадают в спячку как медведи? Может, я вообще идиот, который тратит драгоценное время на поиски желе вместо того, чтобы договориться с купцом о продаже досок в рассрочку?

И тут я почуял запах. Гнилостный аромат разложения, который ни с чем не спутаешь. Я пошёл на запах, обогнул еловую гущу, продрался через подлесок и вышел на небольшую прогалину, где увидел оленя. Вернее, то, что от него осталось.

Туша лежала на боку, огромная, с ветвистыми рогами, упиравшимися в землю. Шкура была изодрана и странно вздымалась, будто мёртвое животное продолжало дышать. Я сразу же напрягся вспомнив фильмы про зомби. Кто знает? Вдруг в этом мире есть порождения некротики? Таких вилами явно не уложишь и нужно бежать, а может внутри туши кто-то копошится?

Шкура оленя ходила ходуном, вздымаясь и опадая. Я медленно приблизился и заметил что при каждом движении из ран на боку оленя сочилась мутная, студенистая масса. Похоже внутри оленя прямо сейчас сидит то что я ищу. Слизь пожирает тушу изнутри, как личинка жрёт яблоко.

На цыпочках я подошел ближе, держа вилы наперевес и готовясь в любой момент дать дёру. Через прореху в оленьем боку заглянул внутрь. Желудок подпрыгнул к горлу, и мне пришлось сглотнуть, чтобы не блевануть.

Слизь заполняла всю полость тела, полупрозрачная, желтовато-зелёная, с какими-то тёмными включениями. Судя по всему это были полупереваренные остатками внутренних органов оленя. Масса медленно пульсировала, сжимаясь, расширяясь и постоянно пузырилась. При каждом сжатии по её поверхности пробегала рябь, как по желе на тарелке.

А в геометрическом центре студенистой массы, тускло светился камень. Круглый, размером с грецкий орех, мутно-зелёный, излучающий тусклое свечение. Логика сразу же подсказала мне что этот камешек выполняет роль сердца или ядра от которого питается весь организм слизняка. Ведь кроме камешка тут и атаковать то не чего.

Жаль у меня нет лука или арбалета. Я бы мог попробовать выстрелить с почтительного расстояния. А так придётся вступать в рукопашную надеясь что перевёрнутая подкова на моей руке не накинет неудач на мою бедную голову.

Я выдохнул, прицелился и со всего размаха вогнал вилы в слизь. Острые поржавевшие зубцы лишь кончиком чиркнули по краю камня и тут же исчезли из виду за поднявшимся пузырением. Я резко выдернул вилы и увидел что ржавчина исчезла с зубцов. Её банально разъело!

— Да что ты за пакость такая? — Выдохнул я и собираясь нанести новый удар.

Но такого шанса мне не дали. Слизь вздрогнула, запузырилась, как кипящая вода, а потом эта гадость полезла наружу. Через прореху в оленьем боку, через рот, через глазницы, отовсюду разом. Словно тесто из кастрюли, в которую бросили слишком много дрожжей.

Бесформенная, колышущаяся, мутно-зелёная масса выдавливалась из туши, собираясь на земле в подрагивающий холмик. Я отскочил назад и заметил что этот холмик медленно поползёт в мою сторону.

Я выставил перед собой вилы, расставив ноги пошире для устойчивости и заозирался по сторонам. Что делать? Бежать и надеяться что слизняк успокоится, а я успею к нему подобраться для нового удара? Или же попытаться добить его прямо сейчас?

Мои руки тряслись так, что зубья вил ходили ходуном. От переизбытка адреналина сердце бешено заколотилось, а дыхание участилось. Я сделал шаг назад и в этот момент слизь перестала ползти. Она сжалась в плотный комок, и выпрыгнула вперёд со скоростью пущенной стрелы.

Пружинистым рывком, оторвавшись от земли на добрых полметра и пролетев по воздуху расстояние, которое я оценил в добрых пять метров. Для бескостной кучи желе впечатляющая прыгучесть, тут не поспоришь.

Я бы так и погиб, если бы не малахольное тело Ярика. Ноги подкосились от страха и я рухнул в траву, пропуская над головой слизняка. Слизь шлёпнулась позади сзади обдав меня ароматом разложения. Это был влажный, чавкающий звук.

Я вскочил на ноги и увидел что Студенистая масса растеклась при ударе, и снова собиралась в ком для нового прыжка. Заорав я ударил вилами даже не целясь. Зубья вошли в массу с мерзким хлюпаньем и прошли насквозь, как через кисель и воткнулись в землю по ту сторону, не задев ядра ни на миллиметр. Камень мигнул и сместился внутри тела, уходя от удара, как рыба уходит от остроги.

Эта тварь управляла положением ядра. Двигала его внутри себя, уворачиваясь. От этого осознания меня пробил холодный пот.

Я рванул вилы обратно. Зубья вышли покрытые мутной плёнкой, которая, к моему облегчению, не разъела металл.

Слизь мелко начала вибрировать и резко сиганула прямо мне в лицо. Я рухнул на бок и больно ударился рёбрами о корень. Впрочем это был лучший исход. Слизь пролетела пару метров, врезалась в дерево и стекла по нему на траву снова собираясь в тугой комок. Нужно было заканчить сражение и как можно быстрее.

Я подскочил к слизняку ударил вилами, но не донёс их до конца. Сделал ложный замах если угодно. Я заметил что светящийся камень смещается вправо и только тогда воткнул свой инструмент нанося удар на упреждение.

Послышался тихий, хрустальный хруст, как если бы раздавили ёлочную игрушку.

Зубья вил прошли через ядро, расколов его пополам, и я физически ощутил момент смерти слайма. Слизь содрогнулась, а вместе с ними дрогнули и мои вилы. Слизь перестала пульсировать. Замерла на долю секунды, словно осознавая свою гибель, а потом растеклась во все стороны, теряя форму.

Я стоял, тяжело дыша, с вилами наперевес, и смотрел, как слизь расползается по лесной подстилке, теряя мутно-зелёный оттенок и становясь всё прозрачнее. Половинки расколотого ядра валялись в центре лужи. Потухшие и тёмные, похожие на осколки бутылочного стекла. Не раздумывая я схватил половинки ядра, убедился что мои перчатки не растворяются от кислоты и спрятал камешки в карман.

Воткнул вилы в землю и побежал за ведром. Вернувшись обратно я принялся черпать слизь прямо ладонями. Горстями загребал студенистую массу с земли и забрасывал её в ведро. Я торопился так, будто от этого зависела моя жизнь. Хотя может так и было.

Чёрт знает сколько времени пройдёт до начала полимеризации. Вчерашний пласт был уже твёрдым, значит, застывание происходит за часы, а может и за минуты. Слизь была тяжёлой, скользкой, норовила просочиться между пальцами, и я матерился сквозь зубы, загребая её обеими руками, как мальчишка, черпающий воду из дырявой лодки.

Ведро наполнялось медленнее, чем хотелось бы. Часть слизи впиталась в землю и листву, но я таки смог набрать литров десять-двенадцать. Этого должно было хватить на столешницу, если залить слоем в пару сантиметров.

Я распрямился, хватая вилы в одну руку, а дужку ведра в другую, и в этот момент боковым зрением уловил движение.

Слева, из-за елового подлеска, неторопливо, с ленивой грацией хищника выползала слизь. Эта была раза в два крупнее той что я убил. Мутно-зелёная масса колыхалась, как океанская волна в замедленной съёмке, и внутри неё мерцало ядро размером не с грецкий орех, а с яблоко.

Справа, из-за поваленного дуба, появилась вторая. Ещё крупнее. С двумя ядрами.

— Извините, — сказал я натянуто улыбаясь, — но с вами драться я не намерен.

Я рванул прочь. Задыхаясь пробежал метров пятьдесят и понял что за мной никто не гонится. Обернувшись увидел что слизняки ползут к оленьей туше.

— Природа не терпит пустоты. Один слизняк сдох, двое пришли на его место, чтобы доесть то, что он не успел. — Задыхаясь выдавил из себя я и быстро зашагал прочь.

Я бы с радостью рванул к частоколу сломя голову, но бежать с пятнадцатилитровым дубовым ведром, было чертовски тяжело физически. А если добавить сюда мокрый лес где можно было запросто навернуться и расплескать столь ценную добычу, то сразу становится ясно что спешить не стоит.

Пройдя метров четыреста я услышал из глубины леса, протяжный вой. Ноги ускорились сами собой. Без команды мозга, без участия воли, только инстинкт самосохранения который орал «Беги Ярый! Беги!».

Спотыкаясь я влетел на холм, с которого уже виднелся частокол деревни. Ноги забились и двигались с трудом, лёгкие свистели при каждом вдохе, сердце колотилось так будто собиралось лопнуть от нагрузки в любую секунду. В глазах плыли чёрные круги, а ведро в руках казалось неподъёмным, словно его набили свинцом.

И тут я посмотрел в ведро и похолодел.

Поверхность студня начала покрываться коркой. Тонкой, едва заметной, матовой плёнкой, которая расползалась от краёв к центру, как лёд на луже.

— Полимеризация. — с ужасом прошептал я.

Слизь начала застывать! А значит у меня оставались считанные минуты прежде чем содержимое ведра превратится в монолитный ком, который можно будет использовать разве что как подставку для цветочного горшка.

— Нет-нет-нет, — прошипел я, заставляя уставшие ноги двигаться быстрее. — Подожди немного, зараза! Мы почти на месте!

Я пронёсся мимо охраны ворот не слыша, что они кричат мне вслед. В ушах стучала кровь, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: успеть, я должен успеть!

Добежав до мастерской я достал из штанов ключ и попытался вставить его в замочную скважину. Замок не поддался с первого раза, руки тряслись, из-за чего я не мог попасть в скважину. Лишь с третьей попытки ключ вошел в скважину и провернулся со щелчком. Я ворвался внутрь, чуть не опрокинув козлы.

Поставил ведро на верстак и понял что корка на поверхности уже была толщиной с ноготь и продолжала расти. Я схватил киянку, тяжёлый деревянный молоток, стоявший у верстака, и ударил по корке. Раз. Два. Плёнка лопнула, раскрошилась, и под ней обнаружился ещё жидкий, текучий студень, прозрачный, с лёгким зеленоватым оттенком.

Ладонями я вычерпал разбившиеся осколки и рывком перенёс ведро к каркасу столешницы разложенному на полу. Обожжённые доски, мох, кора, камешки, всё лежало на своих местах ожидая своего часа. И час настал.

Медленно я наклонил ведро и начал лить студень в форму. Густой как мёд, он лениво потёк блестящим слоем, заполняя каждую щель, каждую впадинку, обтекая камешки, впитываясь в мох, обволакивая кусочки обожжённого дерева и бересты.

Прозрачная масса текла медленно, вальяжно, словно знала себе цену, и там, где она заполняла зазоры между досками, образовывалась та самая «река». Полоса жидкого стекла, в глубине которой просвечивали зелёные островки мха, белые вкрапления коры и округлые гладкие камешки.

Я наклонял ведро, поворачивал, направляя поток в незаполненные участки, подгоняя студень лезвием ножа. Этим же лезвием я принялся разравнивать поверхность, заполняя углы и края каркаса. Слизь послушно принимала форму столешницы, растекаясь тонким, ровным слоем, и с каждой секундой всё сильнее теряла текучесть, становясь гуще.

На удивление двенадцати литров хватило чтобы залить столешницу целиком, от края до края. Я опустил ведро на землю, сделал шаг назад, другой, зацепился ногой за козлы и рухнул на пол, прямо в кучу стружки. Улыбнувшись я посмотрел в потолок мастерской и улыбаясь прохрипел:

— Успел.

От широкой улыбки, во всю физиономию, губы треснули и на языке появился привкус крови. Но мне было плевать, потому что на полу прямо сейчас застывала столешница, которой не видел ни один человек в этом мире.

Дизайнерская мебель эпохи Средневековья. Коллекция «Осенний лес». Автор криворукий подмастерье с бронхитом, экземой и кучей долгов. Уверен купец оценит мою работу. А если не оценит, то в углу мастерской стоят вилы, и теперь я знаю, как ими пользоваться.

Глава 7

Закрыв мастерскую на ключ, я проверил замок дважды. Разыгралась паранойя. Ещё бы! Рисковать жизнью ради ведра эпоксидки, а после по недосмотру профукать такую ценность? Ну уж нет. На это я пойти не могу!

Выйдя на улицу я столкнулся нос к носу с охотником, которого я едва не сбил с ног вбегая в ворота деревни. На вид ему было около сорока. Седые волосы до плеч, борода заплетённая в косичку и… И глаза в которых я увидел странное свечение. Рот сам собой раскрылся и я прошептал:

— Культиватор…?

Охотник не обратил на меня внимания, и пошел дальше, волоча за собой здоровенную телегу, которую он тащил одной рукой. Я же был поражен увиденным, так как в телеге лежало по меньшей мере пять здоровенных хряков. Такая должна весить пару тонн, а он тянет её как пушинку…

Проводив силача взглядом, я проверил заперта ли мастерская и направился к дому Древомира. Идя по дороге заметил что от телеги осталась глубоченная колея в которой моя нога утопала по щиколотку.

— Вот это силища. — восхитился я и ускорил шаг.

Очутившись на пороге дома, я аккуратно потянул дверь на себя и вошел внутрь. Судя по всему Древомир услышал мои шаги и сразу же начал бурчать:

— Чё так рано припёрся? — донёсся его хриплый голос из-за перегородки. — Солнце ещё высоко, бездельник! Заказ сам себя не сделает!

— Всё, мастер, — сказал я, заходя в спальню и стараясь не обращать внимания на его возмущённый взгляд. — На сегодня трудовой день окончен. Приготовлю еды, заварю отвар и спать.

— Лентяй, — буркнул Древомир. — Рабочий день ещё не кончился, а он уже спать собрался! В мои годы мы до темна…

Я его не слушал, потому что слушать лекции о трудовой этике от человека, который лежит с пневмонией и еле дышит, занятие примерно столь же продуктивное, как слушать лекции о вреде алкоголя от Ярика.

Спустился в погреб, снял с крюка кусок сала, поднялся на кухню и разжёг печь. После кусок сала нарезал большими шматами с прожилками мяса и отправил на сковороду топиться. Сегодня будет не просто картошка, а картошка со шкварками!

Пока сало шипело и таяло на глазах теряя жир, я начистил картошки, промыл её в воде, а после добавил на сковороду. Следом заварил чугунок елового отвара, так как старый отвар уже закончился. Кухню заполнил запах жареной картошки с хвойной горечью и я сразу же вспомнил про поставленную ловушку. Интересно, удалось ли поймать зайца или какую другую дичь?

Я разложил по мискам еду и отнёс её Древомиру. Мастер приподнялся на локте, увидел картошку и вздохнул. Видать его тоже достало однообразие. Но за неимением финансов и хоть какого то хозяйства, выбирать не приходится.

Мы ели молча, как два рабочих на обеденном перерыве, которым некогда разговаривать, потому что через пятнадцать минут перерыв закончится и придётся вернуться на стройку. Доев мастер откинулся на подушку и произнёс:

— Мне уже лучше. Ещё день поваляюсь и вернусь к работе.

— Сперва силы восстановите. Пневмония штука коварная, может вернуться с новой силой, если не долечитесь.

Древомир что-то буркнул про «молодёжь, которая учит стариков жить», и отвернулся к стенке. Я оставил кружку с отваром на тумбе, отнёс грязные тарелки на кухню. Подойдя к выходу из дома, заметил куртку Древомира. Пожелтевшая, пахнущая табаком, потом и смолой.

— Мне бы такая не помешала. — Произнёс я в слух, надел на себя куртку мастера и вышел во двор.

Голая яблонька покачивалась на ветру. Она размахивала ветвями словно приветствовала меня. Подойдя ближе я прикоснулся к стволу дерева и ощутил приятное тепло разливающееся по телу. Система услужливо сообщила:

ВНИМАНИЕ! Вы поглотили 0,001 единицу живы.

Я присел на корточки, закрыл глаза и уткнулся лбом в грубую кору. Это ничего не изменило, я не стал поглощать живу в промышленных масштабах, просто стоять на ноющих ногах было невыносимо.

Солнце медленно катилось за горизонт, а я вся стоял поглощённый мыслями. Как можно использовать живу для усиления тела? Охотник ведь не просто так тащил груженую телегу одной рукой. Вероятно таких культиваторов как он и я полно в этом мире. А значит есть и технология позволяющая стать сильнее.

Не сказать что я жажду таскать телеги туда сюда как ломовая лошадь, скорее мне бы хотелось просто не уставать от малейшей нагрузки. А ещё я каждый вечер чувствую непреодолимую тягу к спиртному. Труд до потери пульса помогает ненадолго забыться. Но всё же организм неимоверно бунтует.

— Вместо водки, выпью живы и пойду посплю счастливым. — Усмехнулся я открыв глаза.

Вокруг было уже темно. Слишком темно. Сколько я тут стою то? Минут пять, может десять? В правом верхнем углу зрения мелькали сообщения системы. Сосредоточившись на них я открыл рот от удивления.

Текущий запас Живы: 41,012 /???

Это что получается? Я погрузился в транс и простоял так больше часа? Да, судя по накопленной живе, так оно и есть. А это что такое? Земля в радиусе метра вокруг яблони высохла и потрескалась, как будто дерево выпило всю влагу и переработала её в живу, отдав мне. Я отдёрнул руку и посмотрел на яблоньку с каким-то трепетом.

— Прости. Если бы я простоял на пару часов дольше, то мог бы тебя и убить. — Сказал я смотря на ветви, которые слегка подсохли. Поливать дерево смысла не было, так как на улице осень и слякоть. Почва и без моей помощи напитается влагой через пару минут.

Выходит жива не бесконечная. Деревья для меня выступают как проводник поставляющий энергию в мою тело. Возникает резонный вопрос. Так поглощают энергию все культиваторы или только я? Ответа не было, зато в теле была лёгкость. Я будто хорошенько отдохнул. Впрочем, это никак не повлияло на таймер смерти. Я всё так же умирал, и теперь до момента гибели оставалось чуть больше семи дней.

— Пойду выиграю парочку часов жизни. — Сказал я и отправился в баню.

Парился от души. Хлестал себя веником, обливал холодной водой и снова хлестал веником. Тело вибрировало от перепада температур, а в голове приятно шумело. Закончив банные процедуры я вернулся в дом, забрался на печку и провалился в сон быстрее чем смог посмотреть сколько часов жизни удалось отыграть у костлявой.

Утро началось не с кофе, а с безумно громких воплей соседских петухов. Я скатился с печки, натянул высохшую рубаху пахнувшую дымом и рысью побежал к мастерской, перепрыгивая через лужи и задыхаясь от утреннего холода.

Отперев дверь я ворвался внутрь и метнулся к каркасу столешницы лежащему на полу. Эпоксидка застала. Точнее жижа полученная из слизня застыла. Конструкция превратилась в монолитную прозрачную поверхность. Идеально гладкую по центру, чуть бугристую по краям, с характерным стеклянным блеском.

В глубине прозрачного слоя виднелись зелёные островки мха, белые вкрапления берёзовой коры, тёмные полосы обожжённого дерева и россыпь гладких камешков. «Река» между досками выглядела именно так, как я задумал. Полоса жидкого стекла, прозрачная, с зеленоватым оттенком, через которую проступал рисунок натурального дерева.

Жаль у меня нет красителей, ведь если смешать слизь с краской, то можно получить такое диво дивное, за которое отдадут полцарства, а может запытают мен до смерти чтобы узнать как я это сотворил.

Я провёл ладонью по поверхности. Гладко, как отполированный мрамор, только теплее. Постучал костяшкой по плите и услышал глухой, плотный звук. А самое главное ни внутри ни на поверхности не было пузырьков.

При работе с эпоксидкой самая главная проблема это чёртовы пузырьки. Для их устранения используют вибростолы или просто постукивают по форме чтобы воздух вышел из укромных местечек. А здесь слизь растеклась так плотно, что заполнила все участки без исключения.

— Получилось. — прошептал я улыбаясь.

Теперь столешницу нужно поставить вертикально, чтобы осмотреть со всех сторон, хорошенько отшлифовать и покрыть лаком. Я сбил каркас киянкой и попытался приподнять столешницу за край, но она даже не шелохнулась.

Слой застывшей слизи толщиной в четыре сантиметра, пара досок, немного коры, мха и камешков, а вместе это весило килограммов семьдесят, а то и больше. Для моего истощённого тела, это примерно как для муравья поднять кирпич.

Я попробовал ещё раз. Выпрямил спину, согнул ноги, чтобы поднять тяжесть за счёт ног, а не спины и потянул вверх. Кряхтя от натуги я понял что всё бесполезно. Столешница словно приросла к полу и сдвинуть её в одиночку было так же реально, как сдвинуть бетонную плиту перекрытия голыми руками.

Мне нужна помощь, а помощь в деревне, где от тебя шарахаются, как от чумного, ресурс более дефицитный, чем золото…

Я вышел на улицу и огляделся, надеясь увидеть хоть одно доброжелательное лицо. Утренняя деревня просыпалась лениво: дымили трубы, кудахтали куры, где-то мычала корова. Улица была почти пуста, если не считать старика, шаркавшего по дороге в сторону колодца с пустым ведром в руке.

Старик был сухой, жилистый, с морщинистым лицом цвета печёного яблока и белой бородой, заправленной за пояс. Шёл медленно, прихрамывая на левую ногу, и ведро в его руке покачивалось с характерным скрипом.

— Дед! — окликнул я, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. — Подсоби, а? Поднять хреновину одну нужно, тяжёлая, зараза, один не справлюсь.

Старик остановился, повернулся и окинул меня презрительным взглядом.

— Ты чё, молодого увидел, что ль? — скрипнул он, сощурив глаза, в которых не было ни капли сочувствия. — Я за так спину гнуть не намерен. Мне уже за шестой десяток. Спину ежели прихватит, то хоть в гроб полезай.

Справедливо. В этом мире ничего не давалось бесплатно, и я это понял уже давно. Как на стройке: хочешь, чтобы электрик кинул кабель вне очереди, неси бутылку. Хочешь, чтобы крановщик задержался на час, плати за переработку.

— А чего тебе нужно, дед? — спросил я. — Может, помочь чем?

Старик почесал бороду, пожевал губами и кивнул:

— Ну, так-то воротина у меня перестала закрываться. Вторую неделю мучаюсь, подпираю колом. Если починишь, помогу с твоей хреновиной.

— Запросто. — Улыбнулся я, забежал в мастерскую, взял киянку, зубило и пилу, а после отправился следом за стариком.

Его изба оказалась намного крупнее моей хибары. Но выглядела так же паршиво. С просевшим крыльцом и покосившимся забором. Ворота были двустворчатые, на деревянных петлях, и проблема обнаружилась мгновенно.

Левая стойка просела. Видимо, подгнил нижний венец, и створка уехала вниз, цепляясь нижним краем за землю. Классический случай, который я видел раз двести на объектах реставрации.

Решение было простым: подложить под стойку камень, выровнять по уровню и закрепить. Нашёл подходящий булыжник у забора, поддомкратил стойку рычагом из жерди, сунул камень под основание, подбил киянкой. Проверил, створка пошла свободно, не задевая земли. Пять минут работы, если не считать времени на поиск камня. Старик проверил ворота, открыл-закрыл пару раз и одобрительно хмыкнул:

— Ну чё, спасибо, что ль, — буркнул он и повернулся к дому с видом человека, который считает сделку закрытой.

— Э, — окликнул я его, — а мне помочь? Мы же договаривались, дед!

Старик отмахнулся, не оборачиваясь:

— Не кипишуй, — бросил он через плечо, и, задрав голову к окну, рявкнул с такой мощью, которой трудно было ожидать от тщедушного тела: — Петруха! Сукин сын! Подь сюды!

Тишина. Потом скрип половиц, глухой удар, невнятное бормотание, и из дверей дома вывалился здоровенный детина. Коренастый, широкоплечий, с рыжими волосами, торчащими во все стороны, как солома из стога, и россыпью веснушек на круглом добродушном лице. Лет двадцати пяти на вид. В мятой рубахе, с заспанным лицом.

— Чё случилось, дед? — зевнул он, почёсывая затылок.

— Иди с Яриком, — дед ткнул в мою сторону узловатым пальцем. — Помоги ему. Чё-то там поднять надо.

Петруха перевёл взгляд на меня, и в его сонных глазах промелькнуло сомнение:

— А мне оно зачем? — протянул он, явно не горя энтузиазмом.

Дед, не говоря ни слова, пнул Петруху прямо по берцовой кости, да так что парень запрыгал на одной ноге, потирая место ушиба.

— Живо, я сказал! — рявкнул старик. — Ты в моём доме живёшь, моё жрёшь, а значит делаешь, что я тебе говорю!

Петруха обиженно посмотрел на деда и нехотя зашагал за мной. По дороге к мастерской мы молчали первые минуты, потом Петруха покосился на меня и вдруг спросил:

— Чёт ты давно не бедокурил. Пить, что ли, бросил?

Я посмотрел на него с интересом, потому что это был первый человек в деревне, кроме Древомира, который заговорил со мной не для того, чтобы оскорбить.

— Ага, типа того, — ответил я.

— Это правильно. А то у меня папанька в прошлом месяце от перепою помер. Печень отказала. Так лекарь сказал. Ты бы тоже подох, ежели не остепенился бы.

— Может, ещё и подохну, — сказал я, криво улыбнувшись. — Через недельку.

Петруха нахмурился, не поняв моей иронии, но задавать вопросов не стал.

Мы вошли в мастерскую и я пропустил Петруху вперёд, указав на столешницу, лежащую на полу:

— Вот. Нужно поднять и поставить вертикально.

Петруха подошёл к столешнице, примерился, ухватил столешницу за край одной рукой, крякнул и поднял её легко словно лист картона. Он поставил столешницу вертикально, прислонив к стене. А потом замер и уставился на неё, раскрыв рот от удивления.

Столешница, повёрнутая лицом к свету, из единственного окна мастерской, выглядела шикарно. Прозрачная «река» из застывшей слизи играла на свету, преломляя лучи, и в её глубине мох казался живым, подводным лесом, камешки блестели, как самоцветы, а обожжённые доски с их рельефной текстурой создавали контраст, от которого вся композиция приобрела глубину.

— Это чё за магия такая? — выдохнул Петруха, и в его голосе было столько искреннего, неподдельного изумления, что меня начала распирать гордость за проделанную работу. — Никогда такого не видел. Это как… это будто сверху на лес смотришь. С высоты.

Я улыбнулся, потому что именно такого эффекта и добивался. «Вид сверху», аэрофотосъёмка лесной поляны, вмурованная в столешницу:

— Когда руки растут из нужного места, можно и не такое сделать. — сказал я с гордостью в голосе.

— Эт из чего сделано-то? — Петруха осторожно потрогал поверхность пальцем, как ребёнок трогает мыльный пузырь. — Стекло что ль?

— Эпоксидная смола, — ответил я, прекрасно понимая, что для Петьки эти слова звучат как заклинание на мёртвом языке. — Что-то вроде древесной смолы, только вообще не древесная.

— Охренеть, — подытожил Петруха с религиозным благоговением. — Красиво. — Мы постояли минуту любуясь моим творением и после он спросил. — Ещё какая помощь нужна?

— Нет, дальше я сам. Спасибо, что поднял столешницу, я бы тужился пока пупок не развязался.

— Ага. Ну ты если чё, зови. — кивнул Петруха оглянулся на столешницу, и вышел из мастерской, бормоча под нос что-то восторженное.

Оставшись один, я принялся за дело. Поверхность столешницы была гладкой по центру, но по краям и в местах, где слизь легла неравномерно, остались бугорки. А ещё снизу в столешницу набились камешки, пыль и земля, которые нужно было зашкурить, дабы они не портили получившийся пейзаж.

Я взял скобель и начал осторожно, миллиметр за миллиметром, срезать неровности, стараясь не повредить прозрачный слой и не задеть декоративные элементы под ним. Застывшая слизь поддавалась инструменту неохотно, как очень твёрдый пластик, но поддавалась. Стружка сходила тонкими, прозрачными лентами, похожими на слюду.

Скобель то и дело соскальзывал норовя меня прикончить. Но в последнее время я питался картошкой и приобрёл её ловкость! Если серьёзно, то я обзавёлся десятком мелких порезов и старался не обращать на них внимания продолжая трудиться.

После скобеля, занялся шлифовкой. Сперва прошелся грубой шкуркой, потом тонкой, потом куском замши, найденным в ящике Древомира. Полировал до тех пор, пока поверхность не стала зеркальной. Абсолютно ровной, без единой царапинки, отражающей свет так, что при определённом угле в ней можно было разглядеть собственное отражение.

Звучит просто и быстро, но шлифовка у меня заняла по меньшей мере часов пять. Руки болели, местами стёр кожу до крови.

Завершив шлифовку, я покрыл столешницу лаком. Невероятно вонючим, на основе льняного масла. От запаха слезились глаза и хотелось выбежать из мастерской, но для побега было рановато. Лак лёг ровным, глянцевым слоем, подчеркнув прозрачность заливки.

Настала пора сделать ножки. Я выстрогал шесть заготовок из оставшегося бруса. Массивные ноги, квадратного сечения, с лёгким сужением к низу, как на чертеже Древомира. Не идеальные как всегда. Одна чуть кривовата, другая с мелким задиром, зато крепкие и устойчивые!

Просверлил в нижней стороне столешницы шесть гнёзд ручным буравом, промазал шипы ножек столярным клеем из горшочка на полке и вбил их на место киянкой, каждую тремя точными ударами.

А после как истинный бракодел опрокинул стол, так чтобы он рухнул на пол ножками вперёд. Стол с грохотом приземлился на землю и встал как влитой. Покачал его из стороны в сторону, стоит ровно, не шатается. Надавил на столешницу, ни скрипа, ни люфта. Ноги держат крепко, клей скоро высохнет и работа будет завершена.

Времени было предостаточно для завершения заказа, но раз уж я откупорил банку с лаком, надо было покрасить и остальную мебель. Вооружился кистью и принялся покрывать лаком изделия.

Вонь стояла такая, что при открытых окнах и двери глаза всё равно слезились, а в горле першило до рвотных позывов. Но лак ложился ровно, дерево темнело, приобретая благородный медовый оттенок. К моменту, когда я покрыл последний сундук, вся мебель выглядела солидно, а самое главное лак скрыл огрехи которые бросались мне в глаза. Думаю и купец их не заметит.

Я вытер руки тряпкой, закрыл мастерскую и побежал к дому Древомира. Нужно проведать мастера, накормить его и подогреть еловый отвар. Вошёл в дом, прошёл на кухню, поставил чугунок с отваром на плиту и заметил что у печки лежат свеже нарубленные дрова. Куча дров. Либо мастеру и правда намного лучше, либо…

Я заглянул в спальню и замер в дверях. Древомир лежал на спине, с закрытыми глазами, и кашлял так, будто пытался выкашлять лёгкие. При каждом кашлевом толчке из угла его рта выкатывалась тонкая струйка красная и блестящая на свету. Древомир кашлял кровью…

Глава 8

Я бросился к кровати, приподнял мастера облокотив его на спинку кровати, чтобы он сидел. Так ему будет легче дышать, да и мокрота станет лучше отходить. Жаль что в этом мире нет скорой помощи и антибиотиков, как и капельниц, кислородных масок, а так же аппаратов ИВЛ, которые в моём прежнем мире спасали людей от пневмонии каждый день.

— Мастер, вы меня слышите?

Древомир открыл мутные, воспалённые глаза, с лопнувшими сосудами и посмотрел на меня. Попытался что-то сказать, но кашель снова скрутил его, и на бороду легла россыпь красных капель.

Мне стало страшно. По-настоящему страшно за этого ворчливого, грубого, невыносимого старика, который пёк мне хлеб, когда сам еле стоял на ногах, и давал подзатыльники за криво обтёсанные брёвна.

Нужна помощь лекаря и срочно! Лёгочное кровотечение еловым отваром не остановишь. Вот только услуги лекаря стоят пятнадцать серебряников, а у меня есть примерно ноль монет из пятнадцати необходимых.

Зато у меня есть выполненный заказ, который стоит десять серебряников, и стол, которого ещё свет не видывал!

Я вылетел из дома словно пущенная стрела и побежал прямиком к купцу. На бегу я кашлял как припадочный и хотел верить в то что торгаш согласится выдать мне займ или поручит какую-то работу за которую я заработаю необходимые пять монет.

Дом купца Борзяты стоял на другом конце деревни. Добротный, двухэтажный, с резными наличниками и крепким забором, за которым виднелись хозяйственные постройки. Я бежал по деревенской улице, распугивая собак, и стал стучать в окна ещё до того, как добежал до крыльца, потому что каждая минута была на счету.

— Борзята! — заорал я, колотя кулаком по ставню. — Борзята Кузьмич! Откройте!

Дверь отворилась, и на пороге показался сам купец. На крыльцо выкатился пухлый мужик с хитрым прищуром. Одет он был богато. Рубаха из тонкого полотна, кожаный пояс с медной пряжкой, сапоги с загнутыми носами, а пальцы его украшали перстни с драгоценными камнями.

— Чего тебе, пропойца? — спросил он, окидывая меня взглядом полным брезгливости.

— Заказ готов, — выпалил я, стараясь дышать ровнее. — Стол, лавки, сундуки, полка, всё сделано. Правда лак ещё сохнет, но завтра можно будет всё забрать.

Борзята поднял бровь:

— Ну так завтра бы и приходил. Чего сейчас припёрся, на ночь глядя?

— Мастеру Древомиру худо, — сказал я, и голос мой дрогнул, хотя я старался этого не допускать. — У него пневмония, кашляет кровью. Без лекаря может не дотянуть до утра. Мне нужна плата за заказ и прямо сейчас.

Купец посмотрел на меня, пожевал губами и пожал плечами.

— Ну что тут скажешь? Соболезную. — Произнёс Борзята и повернулся чтобы вернуться в дом.

Человек помирает, а он просто «соболезнует», как будто Древомир уже помер и поздно хоть что-то делать. Я стиснул зубы, подавив желание врезать ему по морде и произнёс:

— Стойте. Я сделал для вас такой стол, которого даже у царей нет. Идёмте, вы должны это увидеть. Если вам не понравится, я уйду и больше не побеспокою.

Что-то в моём голосе, может, отчаяние, может, уверенность, а может, их причудливая смесь, заставили купца обернуться. Он посмотрел на меня, потом на своё тёплое, освещённое крыльцо, потом снова на меня, и я видел, как в его алчном мозгу крутятся шестерёнки. Пройтись пару минут по прохладе потенциально получив прибыль или плюнуть на всё и всё равно получить свой заказ, но уже завтра?

— Ладно, — вздохнул он закрывая дверь в дом. — Пошли, посмотрим, что ты там наваял.

Мы шли к мастерской молча, и я физически ощущал, как от каждой секунды промедления внутри нарастает тревога. Древомир лежит один, кашляет кровью, а я тащу толстого купца через полдеревни, и если ему не понравится стол… Нет. Понравится. Должен понравиться.

Я открыл мастерскую, пропустил Борзяту внутрь и зажёг лучину. Купец вошёл, поморщился от стойкой вони лака и зажал нос пухлыми пальцами:

— Фу, ну и вонища!

А потом он увидел стол.

Лучина осветила столешницу сбоку, и прозрачная «река» из застывшей слизи вспыхнула изнутри, как витраж в готическом соборе. Свет преломился в толще материала, высветил зелёные пятна мха, белые вкрапления коры, россыпь камешков и чёрные полосы обожжённого дерева, и вся композиция ожила, засияла, заиграла так, что Борзята забыв про про всё на свете.

— Это… — начал он и осёкся. Подошёл ближе, наклонился, собирался провести пальцем по поверхности, но я его остановил, так как лак ещё не высох. — Это как? Это что вообще за чудо такое?

Голос его изменился из равнодушно стал тихим, почти благоговейным, как у человека, впервые увидевшего что-то, для чего у него нет слов.

— Понравилось? — спросил я, хотя ответ был написан на его лице.

— Что значит «понравилось»? — Борзята выпрямился и уставился на меня круглыми глазами, в которых алчность боролась с восторгом и побеждала с разгромным счётом. — Да моя доченька будет в восторге! Это же… это же ни у кого такого нет! Ни в Казани, ни в Москве, нигде! — Выпалил он всплеснув руками, а после вкрадчиво спросил. — Слушай, а ты можешь ещё таких сделать?

Рыбка клюнула. Крупная, жирная, с золотой чешуёй. Теперь нужно было подсечь, не порвав леску.

— Ещё? — Задумчиво произнёс я. — Дело в том что процесс производства весьма опасный и трудоёмкий. А если мастер помрёт, то одному мне и вовсе не справиться. Сами понимаете, работа кропотливая и уникальная! — Произнёс я ткнув пальцем вверх. — Вот если бы вы выдали деньги за заказ прямо сейчас и ещё накинули сверху аванс, я бы вызвал лекаря и вылечил Древомира. А после мы бы в раз наклепали вам столько столов, сколько потребуется.

Борзята посмотрел на меня, потом на стол, потом снова на меня. Я видел, как в его голове идёт расчёт возможной прибыли. И судя по всему цифры ему нравились, так как на бородатой морде появилась улыбка.

— Да не проблема, — сказал он и полез за пазуху извлекая оттуда кошель.

Борзята развязал тесёмку, запустил внутрь толстые пальцы и отсчитал серебряные монеты, тускло блеснувшие в свете лучины.

— Двадцать серебряных, — он протянул мне горсть монет и ухмыльнулся. — Десятка за работу и десять задатком. — Приблизившись ко мне он шепнул будто боялся что кто-то услышит его слова. — Ярик, если вы производство столов на поток поставите, то мы с вами озолотимся! Смекаешь?

У меня в руках было двадцать серебряных монет. Это десять месяцев жалования подмастерья. Увы этих монет хватало только на осмотр лекаря, а на лекарства не хватало ещё десяти, а то и двадцати монет.

А ещё я прекрасно понимал, если купец даёт двадцать монет, не торгуясь, значит, стол стоит намного дороже. Борзята заработает на перепродаже втрое, а то и впятеро больше предложенного. В прошлой жизни я долгое время трудился за гроши и сейчас заниматься тем же самым не собирался.

— Десять монет за стол это здорово, конечно, — сказал я деловым тоном. — Но цена одного такого стола в производстве будет стоить минимум два золотых.

Борзята замер. Улыбка сползла с его лица, а желваки заходили ходуном.

— Парень, — произнёс он медленно, — ты головой, часом, не ударился? Два золотых за стол?! Да за два золотых…

Договорить я ему не позволил.

— Как вы и сказали, мы озолотимся. Товар уникальный, сложный в производстве, сопряжённый с риском для жизни. К тому же в округе нет других мастеров, способных создать нечто подобное. Я полагаю во всей империи секрет изготовления подобных столов известен только мне.

Борзята прищурился. Его маленькие глазки буравили меня, как свёрла.

— А тебе палец в рот не клади, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение. — Кто бы мог подумать что в алкаше есть купеческая жилка? Знай я это раньше, давно бы тебя на службу к себе взял. Ладно. Но два золотых, это слишком много. Буду платить один и два серебряных.

— Один золотой и восемь серебрух, — сказал я, даже не моргнув.

Борзята засопел. Пожевал губами. Посмотрел на стол, потом на потолок, потом на меня. Я молчал, потому что на переговорах тот, кто говорит первым после названной цены, проигрывает. Этому меня научил не учебник по бизнесу, а жизнь на стройке, где каждый подрядчик норовил содрать три шкуры.

— Полтора, — предложил Борзята, и я увидел, как его толстые пальцы непроизвольно сжались и разжались, будто за мою дерзость он хотел влепить пощёчину.

— Один золотой и семь серебряных. — Продолжил я торг и добавил. — Вы хоть и единственный купец в нашей деревне, но бывают ведь и проезжие торгаши. Уверен их заинтересует наш товар.

Борзята скрежетнул зубами и хлопнул меня по плечу так, что у меня ноги подкосились.

— Чёрт с тобой. Золотой и семь серебрух. Но чтоб качество было не хуже этого! Усёк?

Я протянул руку. Борзята посмотрел на мою перчатку и секунду помедлил. Он брезговал пожимать не пойми что спрятанное под перчатками, но сделку купец жаждал заключить куда сильнее. Крепкой хваткой он сдавил мою ладонь до боли, но я не подал виду и улыбнулся глядя ему в глаза.

— По рукам, — сказал я.

Купец кивнул, бросил последний, жадный взгляд на стол и двинулся к выходу, на ходу бормоча что-то про «ярмарку в Казани» и «заказы от бояр». У двери он обернулся:

— Завтра пришлю телегу за мебелью. Этот стол поставлю в городе как выставочный образец, а дочке другой куплю Попроще. Но учти, Ярик. Если следующий стол будет хуже этого и мне придётся перед покупателями объясняться… Убью.

— Не переживайте. Стол будет куда лучше этого. — ответил я, сжимая в кулаке двадцать серебряных монет. Тяжёлых, холодных и бесконечно ценных. — И не спешите набирать заказы на годы вперёд. Давайте ограничимся двумя в неделю для начала.

— Договорились. — Кивнул Борзята и ушёл.

Я стоял в дверях мастерской, слушая его удаляющиеся шаги, и чувствовал острое желание захлопнуть дверь и рвануть к лекарю. Я подождал минуту когда шаги стихнут, запер дверь мастерской и побежал через деревню, мимо колодца, мимо дома старосты, туда, где, по обрывочным воспоминаниям Ярополка, жил единственный на всю округу лекарь.

Лекарь жил в доме, который выглядел так, словно его строил человек, не определившийся с профессией. Наполовину изба, наполовину сарай, с пристройкой непонятного назначения и крышей, на которой росла трава. Под навесом сушились целебные травы, а в будке возле калитки спал пёс, даже не думавший реагировать на меня.

Я остановился у входной двери и стал колотить в дверь кулаком. Грохот разлетался на всю округу и появилось ощущение что лекарь либо мертвецки пьян, либо просто мёртв, так как никто не спешил выходить.

Спустя минут пятнадцать дверь отворилась. На пороге возник лекарь, сухонький старичок с острым носом, редкой бородёнкой.

— Ну-с? — произнёс он, окидывая меня взглядом, в котором не было ни капли сочувствия, зато имелся чёткий профессиональный расчёт: кто, за что и сколько заплатит. — Кто помирает?

— Древомиру совсем худо. Судя по всему у него пневмония. — Выпалил я.

Лекарь лишь кивнул и протянул руку.

— Пятнадцать серебряников, и деньги вперёд. Без предоплаты я с крыльца даже не сдвинусь. — безапелляционным тоном заявил старик.

Я молча отсчитал пятнадцать монет из горсти Борзятиных серебряников и протянул лекарю. Тот принял их с ловкостью уличного фокусника и деньги исчезли в складках рубахи так быстро, что я даже не уследил за движением рук.

— И ещё пять сверху, — добавил я, протягивая оставшиеся монеты. — На лекарства. Прихватите всё, что нужно при воспалении лёгких с кровохарканьем.

Лекарь взял пять серебряников, взвесил на ладони, поцокал языком и покачал головой:

— Маловато, милейший. Одна только медвежья желчь стоит три серебряника за склянку, а ещё барсучий жир, отхаркивающий сбор… На пять серебряников я соберу лишь треть от того, что нужно.

— Позже заплачу остальное. Даю слово.

Лекарь вздохнул, развернулся и ушёл в дом. Минуты три гремел там склянками, шуршал мешочками, бормотал себе под нос что-то неразборчивое. Вернулся с кожаной сумкой на плече, набитой так, что из неё торчали горлышки бутылочек и пучки сушёных трав.

— Слово пропойцы ничего не стоит. Но Древомир, другое дело. Он мне в позапрошлом году ладную мебель сделал. Шкаф для лекарств, полки, ларь для сушёных трав. И при этом лишнего не взял, хотя мог бы. Считай что ты мне ничего не должен. Десять серебрух я так и быть из своего кармана выну. Для хорошего человека, оно знаешь, ничего не жалко. — с укоризной в голосе сказал он и поплёлся за мной так неторопливо, словно мы шли на прогулку, а не к умирающему.

Я еле сдерживался, чтобы не схватить его за шиворот и не потащить волоком. Но я прекрасно понимал, что ссориться с единственным лекарем в округе, затея примерно столь же разумная, как ругаться с единственным крановщиком на стройке. Тебе потом с ним работать, а обиженный крановщик, страшная сила.

Через двадцать минут мы добрались до места. Войдя в дом Древомира лекарь сразу посерьёзнел. Склонился над кроватью, приложил ухо к груди мастера, послушал, постучал, пощупал, заглянул в рот, оттянул веко, проверил пульс. Древомир при этом лежал смирно, только хрипло дышал и изредка кашлял, выплёвывая в тряпку розоватую мокроту.

— Всё понятно, — произнёс лекарь, выпрямляясь и вытирая руки о полотенце. — Воспаление обоих лёгких, застойное, с кровоизлиянием в правой доле. Жар высокий, мокрота гнойная с кровью, хрипы крупнопузырчатые по всем полям. Удивительно, что он ещё дышит.

Лекарь полез в сумку и начал выставлять на тумбу склянки и мешочки, комментируя каждый, как аптекарь на выдаче:

— Вот отхаркивающая микстура, давать по три ложки трижды в день, обязательно после еды, иначе желудок спалит. Вот девясиловый настой, по ложке утром и вечером, разбавляя тёплой водой, это для лёгких, снимает воспаление и облегчает дыхание. Барсучий жир, растирать грудь и спину на ночь, потом укутывать тёплым, шерстяным. Вот сбор, заваришь, как чай. Пусть пьёт вместо воды, чем больше, тем лучше, он и жар собьёт, и кашель смягчит. Кормить жирным мясным бульоном, если конечно есть мясо.

— Найдём, — уверенно сказал я, вспоминая ловушку поставленную в лесу.

— И главное, — лекарь поднял палец и посмотрел на меня строго, — главное покой и постельный режим. Если через три дня жар не спадёт и кровь в мокроте не уйдёт, можешь готовить гроб для своего мастера.

Лекарь закрыл сумку, повернулся к выходу и остановился в дверях. Обернулся, посмотрел на Древомира, подмигнул ему и сказал:

— Поправляйся старый. — После он посмотрел на меня и добавил. — Его жизнь в твоих руках. Следи, чтобы микстуры и отвары пил. И про бульон не забудь.

Не дождавшись ответа лекарь ушёл, шаркая в темноте по дороге. Только что репутация мастера сэкономила нам десять серебрух, без которых он бы неминуемо помер. Сейчас же у него появился шанс на исцеление.

Я сбегал на кухню, взял остатки холодной картохи и скормил их мастеру, после откупорил склянку с микстурой и вдохнул аромат. Густая, тёмно-коричневая жидкость пахла так, что захотелось закрыть нос и убежать: горькие травы, спирт и что-то ещё, возможно желчь.

— Давайте, нужно выпить три ложки, если не собираетесь в гости к костлявой. — настойчиво сказал я и поднёс ложку к губам мастера.

Древомир посмотрел на ложку, скривился от омерзения, но выпил морщась, как ребёнок, которому дали касторку. Он откинулся на подушку и прохрипел:

— Кто… заплатил за лекаря?

— Я, — коротко ответил я, растирая ему грудь барсучьим жиром. Густым, белым, с характерным зловонным запахом.

Древомир что-то буркнул неразборчиво, закрыл глаза и через минуту задышал ровнее. То ли микстура подействовала, то ли усталость взяла своё. Я укутал его тулупом, подоткнул со всех сторон, как пеленают младенца, оставил кружку с травяным сбором на тумбе и пошёл спать.

На печке было тепло, войлок пах дымом и овчиной, и я лежал, глядя в темноту, слушая хриплое дыхание Древомира из-за перегородки. Я думал о том, что Борзята хочет новую партию столов. Каждый стол дал бы нам семнадцать серебрух, то есть один золотой и семь серебряных. Большие деньги по местным меркам.

Вот только для их производства мне нужно отправиться в лес и рискнуть жизнью, ради слизи. Повезёт ли мне снова? Чёрт его знает. Скорее нет, чем да. А значит для охоты мне нужен напарник, ведь в одиночку я рано или поздно погибну. Из Древомира охотник так себе, староват он по лесам бегать. Зато у меня есть на примете кое-кто другой.

Глава 9

До утра я ворочался обдумывая как жить дальше. Борзята обеспечил меня заказами с помощью которых я смогу расплатиться по долгам сделав всего-то десять столов. Осталось только убить десять слизней и не сдохнуть в процессе.

Я скатился с печки с первыми лучами солнца и первым делом проверил Древомира. Живой, весь в поту, лёгкие всё так же свистят. Быстренько приготовил еды, а после разбудил мастера и выслушал поток брани. Судя по тому как энергично он вспоминал мою мать, Древомир шел на поправку.

Мы перекусили, я дал мастеру лекарства и не теряя времени рванул на улицу. Прямиком в рассветную мглу. На улице была такая тишина, что даже жутко. А ещё холодина от которой зуб на зуб не попадал.

Я направился к дому деда Тимохи, которому вчера помогал править ворота. Подошёл к калитке и постучал. Тишина. Постучал громче. Потом ещё громче, но снова никто не вышел. Пришлось применить тяжелую артиллерию в виде вопля:

— Петруха твою мать!

Спустя минуту ставни скрипнули, и в окне показалась рыжая голова, помятая, заспанная, с отпечатком подушки на щеке.

— Чё орёшь? — буркнул он, щурясь от утреннего света.

— Тебе работа нужна? — спросил я без предисловий.

Парень мигнул, перегнулся через подоконник, оглянулся по сторонам. Видимо, проверял, не греет ли уши дед и ответил шёпотом, наклонившись ко мне:

— Дед меня уже достал, если честно. Живёшь на моей шее, лодырь, в мои годы я уже три избы поставил… Каждый день одно и то же, с утра до ночи. Так что, да. От работы не откажусь.

— Тогда спускайся, — кивнул я. — Есть разговор.

Через минуту Петруха вывалился из двери уже одетый, хотя рубаха была застёгнута криво, а сапоги не на ту ногу, что он обнаружил только на третьем шаге и, чертыхаясь, начал переобуваться, прыгая на одной ноге.

— Ну? — спросил он, управившись с обувью. — Чё за работа?

— Ты довольно сильный малый, — начал я, прикидывая, как подать предложение так, чтобы не отпугнуть, но и не приукрасить. — Мне как раз нужен бугай. Но самое главное чтобы к силе ещё и смелость прилагалась.

— Смелость? — Петруха нахмурился и почесал висок. — В каком смысле?

— В прямом. Работа состоит из двух частей. Во-первых нужно шляться по лесу и убивать слизняков. Во-вторых, будешь помогать мне делать такие же столы, как тот, что ты видел вчера.

Петруха вытаращил глаза так, что веснушки на его лице, казалось, раздвинулись в стороны, освобождая место для изумления.

— Ты чё, с дуба рухнул?! — выпалил он, и голос его сорвался на фальцет. — Убивать слизняков?! Я тебе чё бессмертный что ли? Я конечно сильный малый, спорить не буду, но охотиться на слизь… Это же… Федьку-то вон сожрали, а он мужик покрепче меня!

— В гололёд старухи выходя из дому головы проламывают поскользнувшись. Так что теперь, из дому носу не высовывать? — Парировал я. — Посмотри на меня. Я меньше тебя вдвое, но даже так смог вчера одного убить. У слизня есть ядро. Это такой камешек размером с орех, светится внутри тела. Разбей ядро и слизень сдохнет.

Петруха смотрел на меня так, словно я предложил ему лично сразиться с драконом за право жениться на принцессе. То есть с выражением «ты безумец, но мне интересно».

— Буду платить по два серебряных за одного слизняка, — продолжил я, давя его аргументами. — И ещё два серебряных получишь за помощь в производстве стола.

Петруха почесал затылок и спросил:

— А долго стол такой делается?

— Дня три, — ответил я. — При условии, что слизь добыта и материалы подготовлены.

Петька замер. Глаза его расширились, зрачки забегали, а после он заговорил медленно загибая пальцы:

— Это чё получается… Один стол за три дня. За месяц десять столов… Это чё, за месяц можно четыре золотых заработать что ли?!

Цифра была завышена, так как он считал без выходных, без задержек и без учёта того, что добыча слизи не всегда будет проходить гладко. Но я не стал его поправлять, потому что горящие глаза потенциального работника это лучший двигатель прогресса.

— Можно, и больше, — кивнул я. — Но только в случае, если будешь работать. Сами золотые в карман не запрыгнут.

— Тогда я согласен! — выпалил Петруха так быстро, словно боялся, что я передумаю. — По рукам!

Он протянул широкую как лопата ладонь, с мозолями и въевшейся грязью под ногтями, и я пожал её. Хватка у Петрухи была что надо, от неё у меня даже пальцы захрустели.

— Тогда через полчаса жду тебя у частокола, — сказал я смотря нанятому мной работнику в глаза. — Запасёмся мхом, корой и всякими корягами для столов. Каждая столешница это отдельная композиция, и материал нужен разный: мох зелёный, мох белый, кора берёзовая, кора сосновая, камешки из ручья, коряги интересной формы. Чем больше наберём, тем больше вариантов будет. А охотой на слизь займёмся завтра.

Петька кивнул и убежал в дом готовиться. Я было направился к дому Древомира, но из-за поворота вывернула компания, при виде которой я мысленно застонал.

Три знакомые рожи. Громила с квадратной челюстью шёл первым, видать хотел вернуть трофейную рубаху которую я носил вместо куртки. За ним семенил Крысомордый, вертя головой на тощей шее. Замыкал тройку Прищуренный, тот что с узкими злыми глазками, похожими на бойницы крепостной стены.

Но сюрпризом стал четвёртый человек. Рядом с троицей вышагивал мужик лет пятидесяти. Коренастый, с окладистой бородой, в добротном кафтане и сапогах из мягкой кожи. На поясе висел нож в кожаных ножнах и связка ключей. Походка была уверенной, тяжёлой, как у человека привыкшего к тому, что при его появлении народ замолкает и вытягивается в струнку. Память подсказала что это деревенский староста.

Компания заметила меня и Крысомордый ткнул в мою сторону пальцем и заголосил:

— Вот он, прокажённый! Руки у него сгнили, чес слов! Я своими глазами видел! Мясо с костей слезает, как кора с гнилого дерева!

— Точно говорю, дядька Микула! — подхватил Громила, кивая так часто, что казалось у него голова вот-вот оторвётся. — Он мне эту свою лапу прям в лицо ткнул! Там такое месиво, что у меня потом ужин обратно полез! А ещё он мою рубаху стащил!

Староста Микула слушал их молча, изредка покашливая. Его лицо выражало примерно ту же степень энтузиазма, с какой прораб выслушивает жалобы стажёров на отсутствие горячей воды в бытовке. То есть близкую к абсолютному нулю. Наконец он поднял руку, и троица мгновенно заткнулась. Авторитет у мужика был что надо.

— Ярик, — позвал староста, глядя на меня из-под кустистых бровей. — Подь сюды.

Я подошёл, стараясь не кашлять. Хотя кашель всё равно прорвался, сухой и короткий, как лай дворовой шавки. Староста окинул меня цепким взглядом с ног до головы, задержавшись на моих руках прикрытых перчатками.

— Ну-ка, покажь руки, — сказал он спокойно, без угрозы. — Эти вот говорят, у тебя там мертвечина сплошная. Давай, сымай перчатки, коли прокаженный, сам понимаешь. Лечить не станем, топай разноси хворь в другом месте.

— Забавно что меня все алкашом кличут, а эта троица так нажралась что небылицы сочиняют похлеще любого пропойцы, — усмехнулся я, снял перчатки и протянул ему обе руки ладонями вниз.

Наступила тишина. Такая звонкая и неловкая тишина, от которой хочется оглянуться и проверить, не остановилось ли время.

Староста наклонился и внимательно осмотрел мои руки. Потом перевернул, осмотрел ладони. Потом снова тыльную сторону. После того как я накопил сорок три единицы живы, кожа на руках практически полностью зажила. Розовые рубцы, сухая кожа, следы порезов от стамески и скобеля, мозоли на подушечках пальцев. Ни одной мокнущей язвы, ни одного воспалённого участка, ни одной кровоточащей коросты не осталось.

— Ну и где тут мертвечина? — строго спросил Микула, не оборачиваясь к троице.

Громила разинул рот так широко, что туда влетела бы ворона и ещё осталось бы место для воробья. Крысомордый побледнел и начал отступать назад мелкими шажками. Прищуренный заморгал так часто, что его глаза на мгновение стали нормального размера.

— Да как же… — выдавил Громила, тыча в мою сторону трясущимся пальцем. — Там же было… Я ж видел… У него ж кожа слезала кусками!

— Староста, подскажите что у нас за клевету полагается? — Спросил я насмешливо смотря на Громилу.

— Да чё полагается? Пять плетей всыпем каждому чтоб неповадно было и дело с концом. — Пожал плечами Микула.

— Да мы не врём! — взвизгнул Крысомордый, выглядывая из-за спины Громилы. — Он же колдун, дядька Микула! Я те точно говорю! Видать наколдовал что-то чтоб его гнильё нормально выглядело, вот и всё! Вон, у него на руке подкова перевёрнутая! Клеймо проклятого!

— Точно! — поддакнул Прищуренный, осмелевший от поддержки товарища. — Метка на нём! Между пальцами! Я своими глазами видал, когда он меня за ворот хватал! Чёрная подкова, рожками вниз!

Староста медленно выпрямился и повернулся к троице. Лицо его не предвещало ничего хорошего. Примерно такое выражение бывало у нашего главного инженера Семёныча, когда он заставал прораба спящим в бытовке в разгар рабочего дня.

— Вот что я думаю, — сказал староста, и голос его загустел, как смола на морозе. — Думаю, что вы трое обормотов к парню прицепились просто так, получили по сопатке и побежали жаловаться. — Он сделал паузу, а после рявкнул так громко, что соседские псы начали лаять с перепугу. — Пшли отсюда! А то ведь и правда розгами угощу! Живо!

Троицу как ветром сдуло. Громила рванул первым, забыв про свою тупую браваду. За ним, подпрыгивая на кочках, понёсся Крысомордый. Прищуренный задержался на секунду, зыркнул на меня злобным взглядом и тоже дал дёру, подгоняемый грозным окриком старосты.

Я смотрел им вслед и думал, что на стройке таких выгоняли ещё проще. Прораб Семёныч обычно говорил: «Увольнение по собственному желанию, по моему собственному желанию». И этого было достаточно.

Когда топот молодых ног стих за поворотом, Микула повернулся ко мне. И вот тут его лицо изменилось. Ушла начальственная суровость, ушла показная строгость. Осталось нечто другое. Усталость, понимание и та особая серьёзность, которая бывает у людей, знающих цену неприятностям.

Он подошёл ближе и заговорил тихо, так чтобы больше никто его слов не расслышал:

— А вот теперь давай начистоту, парень. Чё ты ведьме сделал? За что она тебя прокляла?

Вопрос прозвучал так буднично, словно староста спрашивал, почему я опоздал на работу. Без страха, без суеверного трепета, а с какой-то будничной усталостью человека, который знает предмет разговора не понаслышке.

— Да ничего особенного, — ответил я и это была чистая правда. Воспоминания Ярика на эту тему были смутными и обрывочными, как недосмотренный сон.

Микула вздохнул так тяжело, будто я сообщил ему, что фундамент его дома просел на полметра.

— Ничего особенного, — передразнил он, покачав головой. Он помолчал, почесал бороду и вдруг нагнулся задрав штанину до колена. — Вон, смотри.

Прямо на коленной чашечке, на загрубевшей от времени коже, темнела знакомая до боли отметина. Перевёрнутая подкова, рожками вниз. Такая же как у меня, только крупнее и более размытая, словно выцветшая от давности.

Я уставился на метку и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Выходит проклятие ведьмы, явление не уникальное. Если она метила и других людей, то масштаб проблемы куда серьёзнее чем казался.

— Это она мне подарочек оставила, — сказал Микула, опуская штанину и морщась. — Лет тридцать пять назад дело было. Я тогда молодой был, дурной, прям как ты. Она пришла на ярмарку, торговала травами и прочим барахлом. Ну а я решил посмеяться над ней, да и в лужу толкнул. При всём народе. Думал, потешно получилось.

Он замолчал и провёл ладонью по колену. Привычным жестом человека, который делает это каждый день уже четверть века.

— Ну а она поднялась, грязью перемазанная, посмотрела на меня и прошептала что-то. Я и не расслышал даже. А наутро проснулся, а на колене вот это. И с тех пор каждый раз когда дождь идёт, ноги так болят, что из дома не выйти. Как ножом режет, аж до костей пробирает. Так-то я бы ещё вчера по твою душу пришёл, да дождило с утра до ночи, шагу не мог ступить.

Я непроизвольно посмотрел на небо. Ясное, ни облачка. Повезло что сегодня без осадков, иначе мы бы с Микулой так и не поговорили.

— Так вот тебе мой совет, Ярый, — продолжил староста, глядя мне прямо в глаза. — Реши свою проблему с ведьмой. Чем раньше, тем лучше. Дальше будет только хуже. Проклятие оно как гниль в бревне. Сперва маленькое пятнышко, а потом глядишь, и вся стена рассыпалась.

Сравнение с гнилью в бревне мне было ближе чем всё остальное. Я за свою карьеру столько гнилых конструкций повидал, что мог бы защитить диссертацию по патологии древесины. И да, принцип один: чем раньше обнаружишь проблему, тем проще починить.

— А вы сами-то, — спросил я осторожно, — почему свою проблему не решили?

Микула усмехнулся. Горько, как человек, которому задали вопрос, ответ на который он знает наизусть.

— Да влюблена она в меня была, оказывается, — сказал он, засунув большие пальцы за пояс. — А я за другую посватался. За Марфу, царствие ей небесное. А на ведьму даже не смотрел, ровно пустое место для меня была. — Он помолчал и добавил тише. — Вот и всё. Обида у неё на всю жизнь. А у меня больные колени на всю жизнь. Квиты, стало быть.

— Понял. Спасибо за совет, — озадаченно сказал я.

Микула кивнул, принимая благодарность, потом его взгляд стал деловым, и он спросил другим тоном:

— Чё там Древомир? Слышал, захворал сильно.

— Вроде на поправку идёт, — ответил я.

Микула нахмурился, пожевал ус и кивнул.

— Ну и ладненько. Древомир мужик крепкий, выкарабкается. А ты за ним присматривай, парень. Толковый он мастер, таких поискать ещё. — Староста развернулся, сделал пару шагов и обернулся через плечо. — И это, Ярик. Не тяни ты с ведьмой-то. Я серьёзно.

Микула поправил пояс и зашагал прочь. Шел он слегка припадая на правую ногу. На ту самую, с проклятой подковой на колене.

Я посмотрел на тыльную сторону левой ладони, туда, где между большим и указательным пальцем чернела метка. Перевёрнутая подкова, рожками вниз. Проклятие неудачи и невезения, повисшее на мне тяжелее любого долга.

Выходит что к списку неотложных дел добавилась ещё одна строчка. Найти ведьму и каким-то образом снять проклятие. Задачка, прямо скажем, нетривиальная, потому что я понятия не имел, где эта ведьма обитает, чего от меня хочет и насколько она вообще склонна к переговорам.

Но одно я знал точно. Гниль в бревне сама не проходит. Если её не вырезать, она сожрёт всю конструкцию, и однажды крыша обрушится прямо на голову. А я уже падал с крыши однажды и повторять этот опыт категорически не хотел.

Я надел перчатки, и направился к дому Древомира. Нужно было взять вилы на всякий случай и ведро в которое я буду собирать мох и прочие декорации для новой столешницы. Взяв всё необходимое я нос к носу столкнулся с Петрухой когда выходил за ворота. Он шел с холщовым мешком через плечо и широко улыбался.

— Чего такой довольный? — Спросил я насторожившись.

С виду Петруха выглядел нормальным парнем, а вот когда улыбался, становился вылитым сельским дурачком.

— Да я деду сказал что ты нанял меня на работу. Хе-хе. Старый не поверил. Говорит ежели домой хоть серебруху принесу, то он пойдёт к Анфискиным родичам и свадебку нам организует.

— И как тебе Анфиска?

— Во! — Он выставил руки вперёд пытаясь показать огромные груди его избранницы.

— Вижу ты доволен. — Улыбнулся я.

— Ещё как! Ты чё? У неё батя рыбак. Таких рыбёх таскает, что все рты разивают от изумленья! В когда завялит рыбёху, мммм. — При этих словах он зажмурился и сглотнул слюну.

— Понятно. Тебя не столько сманила Анфиска, сколько возможность пожрать за чужой счёт. — Усмехнулся я.

— Одно другому не мешает. — Добродушно улыбнулся Петруха и мы зашагали в сторону леса.

Рядом с этим детиной я выглядел как обломок карандаша поставленный напротив бейсбольной биты.

— Слышь, Ярый, — сказал Петруха, когда мы миновали ворота и вышли на лесную тропу, — а ты реально сам слизняка завалил?

— Было дело. А ты что сомневаешься?

— Да, не. Я так то верю. Просто… — Он замялся и тише добавил. — Не страшно было?

— Конечно страшно. Только был выбор, сидеть на жопе ровно и дать Древомиру умереть или сунуть голову? Я выбрал второе. Думаю ты бы сделал такой же выбор если бы твой дед помирал.

Петруха кивнул, помолчал немного и сказал:

— Знаешь, Ярый, ты какой-то другой стал. Раньше ты был… ну, не в обиду… как размазня. А сейчас вроде как нормальный мужик. Чудно как-то.

— Люди меняются, — ответил я, глядя на тёмную стену леса впереди. — Иногда даже к лучшему.

Лес принял нас в свои прохладные объятия. Тощего больного подмастерья и здоровенного рыжего увальня с мешком. Смотря на деревья я знал что легко не будет, впрочем когда было легко?

От автора:

Уважаемые читатели, если вам нравится книга, прошу поддержать её. Для этого нужно перейти на страницу книги (или по ссылке https://author.today/work/555291 ) после чего нажать на сердечко немного выше аннотации. Ваша поддержка помогает мне писать больше, интереснее и чаще.

Глава 10

Первое правило эффективного производства это разделение труда! И я этот труд сразу разделил. Петруху отправил собирать коряги, а сам отправился за корой и мхом. Ну как отправился? Решил сделать небольшой крюк чтобы проверить ловушку у ручья.

Ещё издали я заметил что ловушка сработала. Это было видно по выпрямившемуся деревцу, которое торчало вертикально, покачиваясь на ветру. Однако петля была пуста. И не было ни малейших признаков того, что в неё вообще кто-то попадал.

Зато рядом с ловушкой обнаружились свежие следы чего-то мелкого, то ли белки, то ли ещё какой зверушки. Судя по всему этот зверёк наступил на спусковой механизм, проскочил мимо петли и убежал в полном здравии и прекрасном настроении.

Я опустился на корточки и внимательно осмотрел место преступления. Проблема стала ясна: петля лежала плоско на земле и при срабатывании просто подлетела вверх, не успев затянуться вокруг лапы или шеи. Деревце выпрямилось слишком быстро, а петля была слишком свободной. Зверь из неё выскользнул, как мокрое мыло из рук.

— Два ноль не в мою пользу, — пробормотал я, сплюнул и закашлялся с такой силой, что пришлось опереться рукой о колено и постоять согнувшись, пережидая спазм.

Два провала подряд, это удручало, но не удивляло. Проклятие «Метки Неуча» никуда не делось. Ну и плевать. Рано или поздно я доработаю силки и отведаю мяса. Как говорил мой научный руководитель в институте: «Каждая неудача это бесплатный урок. Проблема в том, что бесплатные уроки иногда стоят дороже платных».

Итак, анализ ошибок. Первая ловушка: материал не подходит для влажных условий. Вторая: неправильная геометрия петли и избыточная скорость срабатывания. Обе проблемы решаемы.

Я сел на поваленное дерево, проигнорировав сырость, и стал чертить палочкой на земле. Это была привычка, въевшаяся в подкорку за сорок пять лет работы. Любую задачу я начинал с чертежа, даже если это была схема расстановки мебели в квартире.

Итак, что нужно учесть. Первое: петля должна быть самозатягивающейся, то есть чем сильнее дёргает зверь, тем крепче она держит. Скользящий узел, как на лассо.

Второе: петля должна стоять вертикально, а не лежать на земле. Тогда зверь бегущий по тропе, сунет голову в кольцо, и при срабатывании петля затянется на шее.

Третье: скорость срабатывания не должна быть слишком высокой. Нужна не мгновенная отдача, а плавное, но мощное затягивание.

Четвёртое: материал должен быть прочным и не бояться влаги.

С материалом я решил вопрос неожиданно легко. У ручья, где я вчера копал корни, я наткнулся на заросли ивы. И не просто ивы, а старого куста, у основания которого обнаружилась целая борода тонких, но удивительно прочных побегов. Длинных, гибких, идеально ровных.

Ивовые прутья не боятся воды, а если содрать с них кору и скрутить вдвое, получается шнур, который по прочности вполне сопоставим с верёвкой.

Я нарезал десяток прутьев, ободрал кору, отобрал самые тонкие и ровные, скрутил попарно. Получившийся шнур я протестировал, обмотав вокруг ветки и повис на нём всем весом. Весу в этом истощённом теле, прямо скажем, было немного, килограммов пятьдесят от силы, но шнур выдержал.

Отлично. Теперь конструкция.

На этот раз я отказался от стоячей петли на колышках и вернулся к пружинному механизму, но переделал его полностью. Во-первых, взял деревце потоньше. Не орешник, а молодую берёзку, которая плавно выпрямлялась при сгибании, с нарастающим усилием, как хорошая возвратная пружина.

Во-вторых, переделал спусковой механизм: вместо двух Г-образных палочек использовал конструкцию из трёх элементов. Колышек в земле, горизонтальная перекладина и косая распорка, которая удерживает систему в напряжении. Зверь задевает верёвку-растяжку, распорка выскакивает, перекладина освобождается, дерево выпрямляется.

Но главная хитрость была в петле. Я подвесил её к горизонтальной направляющей из тонкой ивовой рогатки на высоте двух ладоней от земли. Петля стояла вертикально, поперёк тропы, и зверь, бегущий к водопою, неизбежно должен был просунуть голову в это кольцо. При этом растяжка от спускового механизма проходила внизу, на уровне земли, и срабатывала от прикосновения лап, а не головы.

Я настраивал эту конструкцию часа два, трижды переделывал спусковой механизм, один раз чуть не получил берёзкой по лицу, когда она вырвалась раньше времени, и к концу был мокрый от пота, трясущийся от усталости и кашляющий так, что, казалось, лёгкие вот-вот вывалятся наружу через рот.

Я замаскировал конструкцию листьями, ветками и мхом, проверил ещё раз, что спусковой механизм не заедает. И отправился наконец собирать запчасти для стола.

Пройдя сотню метров я набрал полное ведро шишек, мха, камешков и прочего барахла и услышал крик:

— Яры-ы-ый! Ты где?! Ау!!!

Орал Петруха. Оно и понятно. Разделились мы давно, а от меня ни слуху ни духу. Ускорив шаг я пошел на звук и спустя десять минут нашел моего товарища. На спине у Петрухи был мешок набитый разнообразными корягами, а в левой руке он и вовсе тащил за собой длинное извилистое бревно.

— Фух. Живой. А я уж было решил что тебя волки схарчили. — Облегчённо выдохнул Петруха.

— Живой, живой. — Кивнул я. — А тебе зачем эта хреновина? — Спросил я указав на бревно.

— Так это, ты ж сказал что всякие кривондюлины нужны. Ну вот я и прихватил. — Растерянно начал оправдываться Петруха, явно боясь облажаться в первый рабочий день.

— Выбрось. Такие громадины нам ни к чему.

— Как скажешь. — Огорчённо произнёс Петруха давая понять что он уже давно таскается с этой оглоблей.

Мы вернулись в деревню как раз к обеду. Стражники сидели на башнях и жевали бутерброды свесив ноги.

— … китайчата то опять воюют. — Равнодушно бросил стражник с оттопыренными ушами.

— А когда они не воевали? Расплодились что тараканы, вот и лезут туда где щель увидят. — Фыркнул мужик лет сорока пяти на вид с волосами собранными в косу.

— Хорошо что к нам не лезут. — кивнул ушастый.

— Эт кто тебе сказал? — усмехнулся обладатель косички. — Ясен хрен лезут. У меня племяш на границе служит. Говорит чуть ли не каждый месяц столкновения. Щупают границу то, но она знаешь чё? На замке! Во! — он поднял вверх указательный палец демонстрируя значимость сказанного.

Ушастый заметил нас и замахал рукой:

— Петруха! А ты чё так рано проснулся? Ха-ха! Иль дед тебя палкой по хребту приласкал и из дому выгнал?

— Ага. Почти. — усмехнулся мой товарищ. — Смотри чтоб старый тебя палкой не приласкал. Ты уже два месяца обещаешься воротину поправить.

Стражник цыкнул и потёр шею глядя в сторону.

— Скажи деду что воротину его завтра починю. Достал он уже бухтеть.

— Не надо ничего чинить. Ярый уже всё сделал. — Сказал Петруха с гордостью посмотрев на меня.

— Да ладно! Ты? — Приподнял бровь обладатель косицы уставившись на меня.

— А чё ты ему тычешь? У него вообще то имя есть. — Рыкнул Петруха.

— Да не, я не с претензией. Просто удивляюсь. Раньше то Ярик и палец о палец не ударил бы без пузыря. А тут вон чё. Трезвый, ещё и деду ворота справил. — ошарашенно произнёс Косичка.

— Люди меняются. — улыбнулся я пожав плечами.

— Ну дай бог. Дай бог. А то ежели Древомир дубу даст, кто нам мебель делать то будет? А так вон, замена. — по доброму сказал стражник.

Попрощавшись мы отправились в мастерскую. Я открыл замок и запустил Петруху внутрь.

— Мешок поставь у стены, а после возьми молоток и сколоти каркас. Вон доски валяются. — Сказал я указав на пол.

— Без проблем. — Кивнул Петруха улыбаясь с каким-то детским восторгом.

Я же оставил ведро у входа и вышел на улицу услышав ржание лошади. Подъехала телега запряженная двойкой лошадей. На телеге сидели три крепких мужика в льняных рубашках с закатанными рукавами.

— Здоров Ярик. — Поприветствовал меня мужик с шрамом над губой. — Борзята сказал мебель у тебя забрать.

— И тебе не хворать Серый. — Кивнул я. — Проходите. Всё внутри.

Мужики спрыгнули с телеги, вошли в мастерскую и быстренько выволокли из неё лавки, полку и сундуки. Стол же они несли так, словно в их руки попал не предмет мебели, а икона. Разинутые рты, боятся дышать, грузят на телегу так бережно, как мать родную.

— Ети её мать. Эт чё за красотень? — с придыханием произнёс грузчик.

— Ага. Аккуратнее смотри. Если ухайдохаем её, Борзята с нас шкуру спустит. — рыкнул мужик с шрамом на губе.

С горем пополам они погрузили стол, на телегу взобрались двое, придерживая стол слева и справа. Третий взял лошадей за вожжи и медленно повёл по ухабам.

— Всё, бывай Ярик. Мы погнали. — Махнул мне один из грузчиков и они медленно поехали к дому Борзяты.

Я же вернулся в мастерскую и… И понял что у нас нет досок. Вообще никаких. Обрезки есть, но мелкие, из них красивой композиции не выйдет. Да и денег на покупку досок у нас нет. Всё что было ушло на лечение мастера…

Я заметил что Петруха вертит заготовки каркаса и так и эдак примеряя их друг к другу. Стало понятно что он не самый сообразительный малый. Но думаю разберётся, ведь две длинные и две короткие доски, хочешь не хочешь, а сколотишь верно. А пока он развлекается, самое время наведаться к моему заказчику или вернее сказать деловому партнёру.

Выйдя из мастерской я направился к дому купца и застал Борзяту во дворе, где тот наблюдал за разгрузкой мебели. Двое работников осторожно снимали с телеги сундуки, лавки и полку, а купец стоял рядом, скрестив руки на объёмном животе, и контролировал процесс с видом полководца, принимающего трофеи.

Мой эпоксидный стол, единственный в своём роде уже стоял под навесом, накрытый рогожей. Борзята то и дело косился в его сторону с выражением человека, который купил золотой слиток за медную монетку.

— Борзята Кузьмич, — начал я, подходя и стараясь дышать ровнее, потому что после забега по лесу с мешком мха лёгкие посвистывали, — нужно обсудить кое-что по производству.

— О! Ярик! — радостно всплеснул он руками и хлопнул меня по плечу. — А я как раз тебя добрым словом поминал.

— Может вспоминал? — Поправил я собеседника и тот расхохотался.

— А-ха-ха-ха! И это тоже. Да. — Кивнул он. — Ну давай, чего там у тебя? А то мне в город скоро ехать, стол на показ выставлять.

— Мне нужна древесина, — сказал я. — Доски сухие, выдержанные, без сучков и свилеватости. Длина не меньше двух метров, ширина двадцать сантиметров, а толщина в два пальца. Сосна или берёза, не принципиально.

Борзята поднял бровь и усмехнулся:

— Опа! Сапожник без сапог, что ли? Ты ж в мастерской работаешь, у вас там дерева завались!

— Древомир прихворал. А из меня весьма паршивый лесоруб. Если возьмусь рубить, возить и сушить древесину, то вы ближайший стол года через пол увидите.

Борзята почесал бороду и кивнул:

— Полгода это долго. — Подумав он продолжил. — Ладно. Это не проблема. У меня свояк на лесопилке трудится. Там своя сушильня имеется и доски всегда в наличии. Могу закупать для тебя по сходной цене. — Борзята улыбнулся и мне его улыбка не понравилась. — Двухметровые будут стоить по серебрушке за штуку.

Серебрушка за доску? Я мысленно прикинул себестоимость одного стола и почувствовал, как радость от сделки с Борзятой слегка поблёкла. На столешницу нужно минимум две доски на основу и обжиг, а ещё нужен брус на ножки. Если так подумать то с такими ценами я в минус конечно не уйду, но буду очень близок к этому.

Отдай Петрухе четыре серебрухи, Борзята заберёт ещё минимум пять штук и что останется? Восемь серебряников за то что я буду рисковать своей жизнью? Да-а-а. Не дорого же стоит моя шкура. Придётся торговаться.

— Кузьмич, совесть то имей. Ты на ком заработать решил? На деловом партнёре? — Сказал я сложив руки на груди. — Мне ещё и брус нужен будет. Так то я не дурак, понимаю что ты столы мои будешь продавать в разы дороже чем покупаешь у меня.

— Ярик, ты и меня пойми. Я ж не могу из своего кармана тебе доски покупать. — Доверительно произнёс он приобняв меня за плечи. — Тут же что получается? Ты деревяху только сделал, а мне нужно отвезти её, арендовать место для выставки, за охрану опять-таки заплатить, плюс налоги. Считай в минус для себя работаю! И то лишь из уважения к тебе и Древомиру.

— Сам то веришь в то что говоришь? — Усмехнулся я глядя ему в глаза.

Борязат помедлил оценивая меня взглядом. Видать пытался понять удастся меня обдурить или нет, а после вздохнул.

— Ладно. Будут тебе доски по шесть медяков за штуку. И брус по той же цене.

— Ты хотел сказать по три медяка. Всё таки это общее предприятие и затраты принято делить пополам.

Услышав это Борзята снова засмеялся.

— А ты точно тот самый Ярик? Я будто с самим Велесом торгуюсь!

— Кто знает? Кто знает? — Улыбнулся я.

— Чёрт с тобой. Будут тебе доски по три медяка.

— По рукам, — сказал я, протягивая ладонь.

— Завтра к утру привезут первую партию, — кивнул он пожав мне руку. — Расплатишься, когда столы сделаешь, я не тороплю.

Попрощавшись с купцом, я направился в мастерскую, на ходу прикидывая график работы. Завтра утром поступят доски, днём отправимся охотиться на слизней. Вечером зальём столешницу, послезавтра отполируем и соберём первый стол. Конвейер, как на заводе, только вместо станков руки, вместо сырья лесной мох и дохлые монстры. А вместо ОТК (Отдела технического контроля) хитрющий купец.

Вернувшись в мастерскую, я остановился на пороге и невольно улыбнулся.

Петруха сидел на полу, скрестив ноги, как ребёнок в песочнице. Перед ним лежала деревянная рама, та самая форма для заливки, которую я велел собрать.

Рыжий детина с сосредоточенностью хирурга, выполняющего операцию на открытом сердце, раскладывал внутри неё мох, камешки и кору. Язык высунут, брови нахмурены. Толстые и грубые пальцы, привыкшие к тяжелому труду двигались с неожиданной аккуратностью, подцепляя кусочки мха и укладывая их точно туда, куда нужно. Вернее, я бы выбрал тоже самое место что и он.

Петруха меня даже не заметил. Был настолько поглощён процессом, что весь мир за пределами рамы перестал для него существовать. Я такое видел только у детей, собирающих конструктор, и у реставраторов, восстанавливающих фреску.

— Всё, договорился, — сказал я, прислонившись к дверному косяку. — Завтра привезут деревяшки. Можем начинать охоту на слизней.

— Ага, охоту… — пробормотал Петруха, не поднимая головы и не отрывая взгляда от композиции.

Его пальцы подхватили полоску берёзовой коры, свернули трубочкой и воткнули вертикально в пласт мха. Рядом он положил веточку с тремя листиками. Оценив результат, он сдвинул кору чуть левее. Потом он откинулся назад, посмотрел на свою работу и выдохнул:

— Прямо как деревце получилось! Ствол из коры, а крона из мха, и листики торчат, будто ветром колышет!

Действительно, среди плоского ландшафта из мха и камешков Петруха соорудил миниатюрное дерево. Грубовато, конечно, но идея читалась мгновенно, и в этой грубости была та наивная красота, которую не подделаешь и не воспроизведёшь, если специально стараться.

— Знаешь, Петя, — сказал я, глядя на рыжую макушку, склонённую над рамой, — что-то мне подсказывает, что мы с тобой сработаемся.

Петруха не привыкший к такому обращению, поднял голову и расплылся в широкой улыбке. Впервые за всё время нашего знакомства он выглядел не как увалень, которого гоняет дед, а как человек, нашедший занятие по душе.

Мы закрыли мастерскую, и пошли по домам. Дом Древомира располагался в трёх дворах от дома Петрухиного деда. По этому шли мы в одном направлении.

Петруха размахивал руками и рассказывал, какие ещё композиции можно было бы сделать. Лес с речкой, горы с облаками из белого мха, морской берег из песка и ракушек. Потом он добавил что моря никогда не видел, но это не мешает ему фантазировать.

Его энтузиазм был настолько заразителен, что я поймал себя на мысли: а ведь из него может получиться не просто грузчик, а настоящий дизайнер. Если, конечно, направить эту энергию в нужное русло и не дать деду забить её подзатыльниками.

— Завтра в девять утра у мастерской, — сказал я на прощание. — Не опаздывай.

— Буду как штык! — крикнул Петька уже от крыльца и скрылся за дверью.

Я вернулся к Древомиру. Мастер лежал в той же позе, но дышал ровнее, и когда я вошёл, открыл глаза. Не мутные, как вчера, а более осмысленные, с проблеском привычной строгости.

Дал ему три ложки микстуры, потом девясиловый настой от которого Древомир скривился так, словно проглотил живую жабу. Накормил остатками картошки, сваренной утром. Мастер ел медленно, но с аппетитом, и это был хороший знак, потому что аппетит это первый симптом выздоровления.

После еды я растёр ему грудь и спину барсучьим жиром, от которого пальцы потом не отмывались часами, укутал тулупом и пошёл в баню выигрывать для себя ценные часы жизни.

Попарившись я вернулся в горницу и услышал строгий голос Древомира.

— Рассказывай. Где деньги на лекаря взял?

— Борзятка заплатил за заказ, — ответил я расстилая войлок на печке. — Как и договаривались. Заказ выполнен, деньги получены, лекарь оплачен.

— Ты мне сказки-то не рассказывай, — прохрипел он из спальни. — Я считать то умею! Лекарь стоит пятнадцать серебрух. Купец за заказ должен был отдать десять. Чуешь разницу? Пятака не хватает. А ещё лекарства стоят чёрт знает сколько. Признавайся паскудник, кого обокрал?! — Строго рявкнул он и закашлялся.

В его голосе звучала тревога человека, который полжизни жил честно и боялся, что его подмастерье влезет в какую-нибудь паршивую историю, которую придётся расхлёбывать обоим.

Я засмеялся и вошел в его спальню привалившись к дверному косяку.

— Так уж вышло, мастер, — сказал я, — что Борзятка за заказ заплатил мне не десять, а двадцать серебрух. Причём десять серебрух сверху он отдал за мой уникальный стол.

Древомир моргнул, нахмурился и посмотрел на меня как на умалишенного.

— Ярик, я чёт понять не могу. Ты меня за дурака держишь или жар у тебя? Борзята жмот, каких свет не видывал. Он за лишнюю серебрушку удавится. С чего бы ему двадцать платить?

— С того, что я сделал ему такой стол, которого он в жизни не видел. Более того, ему так понравилась моя работа, что мы договорились продавать такие столы на постоянной основе. За один стол он будет платить один золотой и семь серебряных.

Наступила тишина. Древомир смотрел на меня, пытаясь осмыслить услышанное.

— Чего? — прошептал он. — Семнадцать серебрух… за один стол?

— За один стол, — подтвердил я, кивнув.

— Да иди ты… — Древомир откинулся на подушку и уставился в потолок, как человек, которому только что сообщили, что Земля на самом деле плоская, а он полжизни верил в шарообразную. — Что там за стол-то такой? Драгоценными каменьями что ли украшен?

— Увидите собственными глазами, мастер, — ответил я выходя из комнаты. — Когда на ноги встанете, всё увидите. А пока поправляйтесь, пейте микстуру и не вздумайте вставать раньше времени. Лекарь сказал три дня покоя минимум! Будете нарушать постельный режим, я вас к койке верёвкой привяжу. — Пригрозил я.

— Ты мне тут ещё покомандуй. Засранец. — Послышалось за моей спиной. — а когда я залез на печку услышал его шепот. — Пятнадцать серебрух за стол… Надо же…

От автора:

Друзья, благодарю за поддержку в виде сердечек и тёплых комментариев. Мы набрали 1000 сердечек и в честь этого сегодня вышла не одна глава, а две. Приятного вам чтения!

Глава 11

Ночь я провёл в тревожном полусне. Переживал из-за предстоящей охоты, а ещё думал как там мои силки? Удалось ли поймать зайца или ещё какую дичь? В итоге на рассвете, когда серый туманный свет только начал просачиваться сквозь облака, я не выдержал и отправился в лес, прихватив с собой нож и топор.

Стражники были сонными как мухи, по этому пропустили меня без каких-либо вопросов. Ну идёт алкаш гулять и пусть себе идёт. Лишь бы не цеплялся по пустякам.

Быстрым шагом я добрался до ручья и увидел что моя берёзка стоит прямо. Шнур натянут, а в петле, на высоте моего пояса, висит, вяло подёргиваясь, крупный серый заяц. Ушастый уже был мёртв, просто тело продолжало биться в конвульсиях. Видать он задушился минут пять, может десять назад.

— Попался, — сказал я и сам удивился тому, сколько торжества прозвучало в этом слове.

Наконец-то удача! Ещё и система сообщила:

Улучшен навык конструирования ловушек: 1/10

Настоящий праздник! Мало того что вкусно поем, так ещё и навык улучшил.

Я вытащил зайца из петли, перевязал лапы используя ту же ивовую верёвку. Закинул добычу на плечо и рысцой побежал обратно в деревню.

Влетев в деревню, я пронёсся мимо стражи и остановился лишь во дворе Древомира. Шумно дыша я не теряя времени выхватил нож и принялся разделывать тушку. Надрезал по кругу кожу у стоп зайца, потом от стоп прошелся лезвием к брюху. А после грубо содрал шкуру.

Розовая тушка с небольшими кровоподтёками лежала передо мной, заставляя мечтать о шашлыке или жарком. Но весь аппетит отбило когда я начал потрошить зайца. Кишки и потроха как-то не способствуют аппетиту знаете ли.

Закончив потрошить, я набрал воды в бане, обмыл тушку в ведре и разрезал её пополам. Одна половина отправится в чугунок. А вторую оставим на потом.

Вбежав в дом перемазанный кровью с головы до ног, я нырнул в погреб, достал оттуда картошки и лука. Почистил всё, после налил воды в чугунок, сразу закинул туда картоху, лук и половинку зайца. Всё щедро посолил, накрыл крышкой и сунул в печь, которая ещё хранила утреннее тепло. Печка быстро раскочегарилась, стоило лишь подбросить пару поленьев.

Вторую половину зайца отправил в погреб. Спустился по лестнице, нашёл на стене проволочный крюк, подвесил крольчатину так, чтобы не касалась стен и не доставала до полок. В прохладе погреба мясо точно продержится пару дней без особых проблем.

Поднялся обратно, проверил чугунок. Вода уже начинала закипать, по кухне поплыл запах варёного мяса, от которого рот мгновенно наполнился слюной, а желудок издал звук, который можно было бы принять за боевой клич голодного мамонта.

Спустя час кухню заполнил аромат, от которого у меня натурально подкосились ноги. Варёная зайчатина с картошкой… Густой, наваристый дух, в котором смешались мясной бульон, крахмал и соль. Я с трудом сдержался от того, чтобы не сунуть физиономию прямо в чугунок.

Наложил еду в две глиняные миски. В каждую отправил по куску мяса на кости, картошку и бульончик, а после понёс это богатство в спальню. Древомир лежал, отвернувшись к стене, демонстративно натянув тулуп на голову, но при звуке моих шагов повернулся, и его ноздри дрогнули. Он сел на кровати, уставился на миску и медленно стянул тулуп с головы.

— Ты где зайца взял, поганец? — спросил он тихо, и в его голосе вместо привычного раздражения прозвучало что-то совершенно другое.

— Поймал, — ответил я, ставя миску на тумбу и протягивая вилку. — У меня ловушки в лесу стоят.

Древомир посмотрел на меня, потом на миску, потом снова на меня. Взял вилку на этот раз рука почти не дрожала. Подцепил кусок мяса, откусил и начал жевать.

— Наваристо вышло, — сказал мастер, не поднимая глаз от миски. — Добротная каша.

Из его уст это была высшая похвала, эквивалентная пятизвёздочному отзыву от ресторанного критика. Я сел напротив и принялся за свою порцию, и на минуту в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только чавканьем, стуком вилок и сопением двух голодных мужиков.

Мясо оказалось жёстким. Заяц не молодой, жилистый, зато питательный. С тающей на языке картошкой, пропитанной бульоном, и после трёх дней на одной картошке каждый кусок ощущался, как произведение кулинарного искусства. Белок. Наконец-то настоящий животный белок! Я чувствовал, как организм жадно поглощает каждый грамм, словно губка впитывает воду.

— Знаешь, Ярый, — произнёс мастер, глядя на меня поверх кромки миски, — я впервые лет за десять не хочу тебя прибить.

— Это лучшая похвала которую я когда-либо слышал от вас. — Усмехнулся я, забрал пустые миски и отнёс их на кухню.

На скорую руку вымыв посуду я взял вилы, секретный свёрток окроплённый кровью и ведро, а после побежал в мастерскую. Ноги хлюпали по осенней грязюке прилипающей к сапогам. Прохладный ветер дул в лицо, тяжелое небо над головой обещало что совсем скоро староста снова будет страдать. Ведь дождь явно ливанёт ближе к обеду.

Добравшись до мастерской я увидел телегу груженую досками. На ней расположился мужичок лет пятидесяти с залысиной и огромными усами. Увидев меня он зевнул и с ходу крикнул:

— Не, ну чё за дела? Я уже полчаса тут стою. Забирай своё барахло. Борзята мне за простой не платит! — Возмутился он.

— Да, да. Забираю. — Кивнул я, отпер мастерскую и стал быстренько сгружать невероятно ароматные сосновые доски.

Ровненькие как на подбор. А вот брус кое-где был с сучками, один и вовсе треснувший. Впрочем, я не в обиде. Лучше такой материал чем никакого.

Закончив разгрузку я тяжело дышал хватая воздух ртом и вытирал пот со лба. Всё же этому телу категорически не хватает физической нагрузки. А ещё нормального питания. Впрочем и с тем и с тем проблема решаема.

— Ну всё. Я погнал. — Махнул мне извозчик и я заметил цепочку тянущуюся к его карману.

— Уважаемый, а не подскажите который час?

— Подскажу. Чего нет то. — расплылся в довольной улыбке извозчик, как будто только и ждал момента чтобы щегольнуть новенькими часами. — Без двадцати девять. — Ответил он, а после стеганул лошадь поводьями и уехал прочь.

Проводив его взглядом, я заметил Петруху. Он шел в мою сторону сонно покачиваясь из стороны в сторону. В правой руке у него было ведро, а в левой лопата. Не знаю зачем ему лопата. Видать слизь решил ею загребать. Правда лопата была штыковой…

Он решил прийти на работу пораньше и это я одобряю. Но платить сверх меры не буду, так как сам на нуле. Петруха остановился в метре от меня и широко зевнул. Паршивец. Мне самому в тот же момент захотелось зевнуть, но я сдержался.

— Как спалось? — Спросил я держа сияющие вилы в руках.

Всё таки вилы выглядели шикарно после того как слизень обглодал всю ржавчину.

— Не спалось. — Буркнул Петруха и потёр глаза.

— Мне тоже. — Кивнул я. — Ты как? Готов работать или на другой день перенесём?

— Нет. Пошли сейчас. — Решительно произнёс Петруха. — Если дождь ливанёт, то может и несколько дней идти без остановки. А мне нужно чтобы дед как можно скорее свататься наведался к Анфискиным родичам.

— Чего так?

— Да, ни чё. Колькин батя уже к Анфиске захаживал. — С раздражением сказал Петруха. — Говорит мол, Мотя мой через годок окрепнет и в жинки хочет Анфиску взять. Ну ему отец Анфискин и сказал мол тогда через год и приходи, а то подохнет зимой этот задохлик от морозу и чё Анфиске делать? Хоронить мужа до свадьбы? Эт как вообще?

— Понял. Тебе нужно разрушить любовный треугольник и сделать из него любовную прямую, в которой будут три точки. Ты, Анфиска и её батя с вялеными лещами.

— Во-во. Всё как ты сказал. Так что Ярый, пошли скорее. Чем быстрее серебрухи получу, тем выше шансы что лещи от меня не уплывут к этому наглому сучонку, Кольке.

Мотивы Петрухи меня смущали, но решимость радовала. Быстрым шагом мы вышли за частокол и направились в сторону леса.

Низкие облака ползли над верхушками елей. В воздухе пахло мокрой хвоей и грибами. Самая подходящая погода для охоты на слизней. По крайней мере я на это надеялся.

Петруха нёс на плече лопату, словно знамя полка и зыркал по сторонам в поисках опасности. Я же решил провести инструктаж. На стройке перед опасной работой всегда проводят инструктаж. Даже если работяга клянется мамой, что все знает. Особенно если он клянется мамой.

— Значит так, Петруха, слушай внимательно. Слизень выглядит как кусок студня. С виду безобидный, но смертельно опасный. Внутри у него кислота, которая разъедает плоть. Как только разобьёшь ядро, кислота потеряет свои свойства, но до тех пор… — Я многозначительно замолчал делая театральную паузу, а после продолжил. — Зазеваешься и он сожжет тебя до костей.

Петруха кивнул с серьёзным лицом. Широкие брови сошлись на переносице и он кивнул пытаясь запомнить каждое моё слово.

— Напоминаю. Убить его можно только одним способом. Нужно разрушить ядро в центре тела. Это маленький камушек размером с орех. Если промахнёшься, слизень разозлится. А злой слизень, что?

— Обглодает меня до костей. — Ответил Петруха.

— Верно. Поэтому бить нужно наверняка и точно.

— Понял, Ярый, — прогудел Петруха низким басом.

Голос у него был как у церковного колокола. Слышно за версту.

— Главное правило: держись на расстоянии. Не подходи близко, пока не увидишь подходящий момент. Если промахнулся или чувствуешь опасность, сразу же отступай. Лучше потерять время, чем жизнь.

— Уклониться, ударить, собрать слизь, — кивнул Петруха, загибая пальцы.

Молодец, запомнил целых три пункта. На стройке мне попадались работяги, которые с трудом удерживали в голове два. Держи каску и не стой под стрелой. Простейшая инструкция, но половина все равно забывала. Обычно причём большинство забывали именно про каску.

Петруха кивал так усердно, словно голова его была на пружинке. Энтузиазма хоть отбавляй, а вот насчёт остального я не уверен. Впрочем, выбирать не приходилось. он единственный человек в деревне, с кем у меня сложились дружеские отношения. Да и желающих охотиться на слизней было примерно столько же, сколько желающих обниматься с медведем. То есть ноль.

Мы углубились в ельник, и лес сразу сгустился. Кроны сомкнулись над головой, свет стал зеленоватым. Мох под ногами пружинил как старый матрас. Тишина стояла такая, что я слышал собственный пульс. Где-то далеко стучал дятел, методично долбя ствол. Звук напоминал отбойный молоток на ночной стройке. Раздражающе ритмичный и бесконечный.

Петруха сопел за спиной словно кузнечный мех. Для такой туши он двигался на удивление тихо. Видать, охотничьи навыки всё же имелись. Деревенские парни с детства по лесу бегали. Не то что я в прошлой жизни. Мой лес ограничивался берёзовой рощей возле дачи. И то я ходил туда за грибами, а не за монстрами.

Через полчаса ходьбы я заметил знакомый признак. Хвоя на земле потемнела и скрутилась. Словно её полили кипятком или кислотой. Собственно, кислотой и полили. Выжженная дорожка шириной в две ладони тянулась между сосен. Иголки превратились в чёрную, слизистую кашу. Запах стоял едкий и кисловатый, как на химическом заводе после аварии.

Я поднял руку, останавливая Петруху. Тот замер как вкопанный. Хоть что-то усвоил.

— Видишь выжженную полосу на земле? — прошептал я, показывая на дорожку. — Это след слизня, он прополз недавно. Кислота кое-где до сих пор дымится.

Петруха сглотнул и перехватил лопату поудобнее. Руки у него не дрожали. Здоровый лоб, но трусом не был. Это хорошо.

Мы двинулись по следу, пригибаясь к земле. Вскоре я увидел его. За поваленной берёзой медленно полз слизень. Небольшой, размером с хорошую тыкву. Полупрозрачное тело колыхалось при каждом движении. Внутри виднелось тёмное ядро.

Слизень оставлял за собой мокрую дорожку. Хвоя под ним шипела, пузырилась и темнела. Сосновые иголки буквально растворялись в кислоте. Зрелище было завораживающим. Как документалка про хищных амёб, только в натуральную величину.

Я присел за куст и потянул Петруху за собой. Детина рухнул рядом с грацией упавшего дуба. Куст затрещал, но слизень не среагировал. У него вообще не было ни глаз, ни ушей.

— Отличный экземпляр для тренировки, — прошептал я, оценивая размер тварюги. — Маленький и медленный. Видишь, как лениво ползёт? Значит, наверное недавно чем-то полакомился.

— А нам такого хватит на стол? — прогудел Петруха шёпотом.

Его шёпот был громче обычного голоса. На стройке такого парня услышали бы через три этажа.

— Тише ты, медведь. Маленького хватит для начала. Значит, план такой. Я отвлеку его. Ты зайдёшь со спины, если у него вообще спина есть. Короче как он за мной поползёт, подскочишь и ударишь по ядру.

— А если промахнусь?

— Тогда отходи и жди нового момента.

Я воткнул в землю вилы, развернул красноватый свёрток и вытащил оттуда голову зайца. Да, я её не выкинул. Чего добру пропадать? Взял косого за уши, а во вторую руку вилы.

— Готов? — я посмотрел на Петруху. Тот кивнул, крепко сжимая лопату.

Костяшки пальцев побелели от напряжения. Лицо стало каменным и сосредоточенным. Выражение воина перед битвой. Или работяги перед разгрузкой вагона цемента.

— Тогда начали! — Крикнул я выскакивая из кустов.

По широкой дуге я побежал вокруг слизня стараясь не споткнуться о коряги.

— Смотри сюда сопля! — Заорал я размахивая головой зайца. — Кушать подано!

Слизень слегка вытянулся в мою сторону, будто следил за моими движениями, а после я метнул в него головешку. Слегка промазал, так как голова упала в пяти метрах от него. Но даже так слизняк понял чего я от него хочу и попал прямиком к ушастому. Студень покрыл своим телом головешку и в этот момент я заметил краем глаза Петруху.

Он вылетел из-за кустов и как разъярённый бык рванул к слизню. Глаза горели боевым азартом. Лопата наперевес, ноги молотят по земле. Зрелище было одновременно впечатляющее и пугающее. Такой парень мог бы сносить стены врезавшись в них плечом.

— За Анфиску! — заорал он на весь лес и ударил со всего размаха лопатой.

Острие вошло в тело слизня с чавкающим звуком. Навершие лопаты прошло насквозь и вонзилось в землю, так и не задев ядро. Проклятье! Я то думал что это я косой. Но видать слизень не только может перемещать ядро в своём теле, но ещё и свет преломляется и кажется что ядро находится там, где его фактически нет.

Завершить анализ ситуации у меня не вышло. Петруха опешил и замер на долю секунды. Это и стало фатальной ошибкой.

Слизень качнулся в сторону и из его тела возникло полупрозрачное щупальце. Мелькнув в воздухе стремительный и хлёсткий жгут кислотного студня обвился вокруг правой руки Петрухи. Он обвил его от запястья до локтя. Петруха не сразу понял что произошло, а когда понял, было поздно.

Крик разнёсся по лесу. Петруха заорал так, что с ближайших ёлок посыпалась хвоя. Низкий утробный рёв раненого зверя. Кислота мгновенно начала разъедать кожу. Рукав рубахи задымился и расползся лохмотьями. Под ним обнажилась краснеющая плоть. Ткани горели, пузырились и мокли сукровицей. Будто кто-то плеснул на руку кипящим маслом.

Петруха дёрнулся назад, пытаясь оторвать щупальце. Ничего не вышло. Слизень держал мёртвой хваткой. Чем сильнее парень дёргался, тем крепче тварь стискивала руку. Логично, слизень ведь охотник. Его жертва не должна вырваться.

Времени на раздумья не оставалось. Я занёс вилы над головой и побежал на помощь Петрухе.

Петруха орал и дёргался. Его глаза расширились от ужаса и понимания, что совсем скоро он может стать пищей для этого «безобидного» малыша. А может его пугало понимание что лещи Анфискиного бати, всё дальше уплывают из его огромной лапищи тающей в кислоте.

Кожа на руке уже пошла волдырями. Ещё немного, и кислота доберётся до мышц. Потом до сухожилий, потом до кости. А потом будет уже нечего спасать.

— Петруха! Держись! — Заголосил я и ударил вилами со всей дури.