Восхождение Морна. Том 7

Глава 1. Очень разговорчивый змей

Допрос длился около часа.

Когда Громобой закончил, змей лежал на каменном полу и дышал так, будто пробежал марафон по песчаной дюне. Собственно, от песка он и пострадал. Рыжая мелкая дрянь забилась в каждую щель между чешуйками, в складки на шее, под веки, в ноздри, и сыпалась из него при каждом вздохе, как из дырявого мешка. Я бы даже посочувствовал, если бы эта тварь совсем недавно не пыталась меня убить.

А ведь Громобой даже голоса не повысил. Просто положил ладонь на камень в начале допроса, а земля сделала остальное. Мелкая рыжая пыль поднялась из трещин в полу, собралась в тонкие ручейки и поползла к змею, как живая, забираясь под чешую, в каждую пору, в каждую складку. Зверолюд извивался, шипел, плевался проклятиями на языке, которого я не знал, а архимаг стоял в двух шагах и ждал. С тем же выражением лица, с каким мужики на рынке ждут, пока продавец отвесит им полкило гречки.

Змей держался минут двадцать. Для существа, в которое набивается земля через каждую пору, это было очень даже неплохо. Сначала он просто молчал и сжимал челюсти. Затем начал шипеть сквозь зубы, что ничего не скажет, что мы все сдохнем, что его хозяин нас найдёт. Обычный набор, ничего интересного. А потом шипение перешло в хрип, и стало понятно, что если он не заговорит, то долго не протянет.

Отдельным удовольствием было наблюдать за его мордой в тот момент, когда Громобой между делом упомянул, что при взрыве никто не погиб. Вертикальные зрачки расширились так, что стали почти круглыми, челюсть поехала вниз, и секунды три змей молча пялился на архимага с выражением такой глубокой личной обиды, какую я последний раз видел у соседского пса, когда тот обнаружил, что его обычно полная миска совершенно пустая. В его картине мира, где он лежит в песке и мучается, людям в резиденции полагалось хотя бы немножечко умереть. А тут такое разочарование.

Обида, впрочем, долго не продержалась. Рыжая дрянь к тому моменту забралась уже настолько глубоко, что змею стало не до посторонних эмоций. Его скрутило, выгнуло дугой, чешуя затрещала, и он наконец выдавил сквозь зубы:

— Хорошшшо... Ссспрашшшивай...

Громобой кивнул и убрал ладонь с камня. Пыль осела, замерла, и в подвале наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым свистящим дыханием пленника.

Но ненадолго, так как змей заговорил, и заткнуть его было уже невозможно. Про какой-то Багровый Клык, про каналы поставки, точки координации, магов из-за Урала, имена, клички, маршруты. Его несло, как прорвавшую канализацию. Он вываливал всё подряд, что знал, о чём догадывался, что слышал краем уха три года назад на каком-то складе в захолустье. Если бы Громобой спросил, что тварь ела на завтрак в прошлый вторник, уверен, она бы и это вспомнила.

Вот что песок животворящий с зверолюдами делает. Надо запомнить на будущее.

Из подвала мы вышли молча. Я привалился плечом к стене и вдохнул ночной воздух. Холодный, с горчинкой гари и чем-то алхимическим, от чего першило в горле. Первые секунд десять просто стоял и дышал, вытряхивая из лёгких подвальную дрянь: сырой камень, змеиный пот и привкус жжёного песка, который, казалось, осел на языке и не собирался никуда уходить.

Небо над Сечью начинало сереть. Дым от развалин резиденции ещё тянулся вверх, но уже лениво, нехотя, как будто пожар выдохся и догорал скорее из упрямства, чем по необходимости. По ту сторону стены, в Нижнем городе, перекликались голоса. Взрыв, который час назад встряхнул Верхний город, разбудил даже тех, кто обычно дрыхнет до полудня. Народ не спал, переговаривался, и по обрывкам, долетавшим через стену, было понятно, что версии происходящего множатся быстрее, чем тараканы на кухне у Хромого.

Пару часов. Всего пару часов прошло с начала приёма, а у меня было ощущение, что я не спал целую неделю.

Себастьян, просидевший весь допрос на перевёрнутом ящике у двери, первым делом принялся брезгливо отряхивать лапы, хотя ни одна песчинка на него не попала. Сам факт присутствия в том помещении, видимо, оскорблял его на каком-то глубоком кошачьем уровне, не поддающемся рациональному объяснению.

Громобой вышел следом, остановился рядом и тоже посмотрел на небо. Спокойно, задумчиво, как мужик, который вышел на крыльцо перед сменой и прикидывает, не забыл ли дома бутерброды.

И вот тут меня накрыло.

Не страхом, нет. Страх — это когда не знаешь, что будет. А я стоял рядом с человеком, который уже всё сделал, и пытался уложить в голове, что именно он сделал. И не мог.

Во время допроса Громобой между делом обронил пару фраз о взрыве. Мимоходом, как обронил бы «передай соль». Я тогда не зацепился, голова была занята змеем и тем, что из него сыпалось. А сейчас фразы догнали меня, встали рядком, и картина собралась.

Мать её.

Когда рванул заряд, у архимага было меньше секунды. Я всю жизнь работал с бойцами и всю жизнь следил за тем, как люди реагируют на внезапную угрозу. Знаю эту механику до последнего нерва: мозг получает сигнал, адреналин выстреливает в кровь, мышцы начинают сокращаться, и если человек натренирован до рефлексов, он успеет сделать одно движение. Одно. Отпрыгнуть, закрыться, упасть на пол. А нетренированный не успеет и этого, просто замрёт столбом с открытым ртом и в итоге откинет копыта.

А Громобой за эту грёбаную секунду подчинил себе целое здание! Не стену. Не перекрытие. А буквально всё, от фундамента до крыши, от несущих балок до последней песчинки в штукатурке. Тонны камня, и каждый кусок за долю секунды стал частью его тела.

За тридцать лет и две жизни я повидал всякого. Но чтобы человек чувствовал каждый камень огромного здания так, как я чувствую собственное сердцебиение... Нет. И рядом не стояло ничего из того, что я видел раньше.

А дальше он этим зданием работал. Где надо — камень прогнулся, принимая удар и гася энергию. Тот же принцип, что в боксе: не стой стеной, откатись назад, погаси инерцию. Где надо — вырос из пола щитом между людьми и ударной волной. Где надо — лёг аркой над чьей-то головой, пропуская смерть поверху. Полторы сотни человек в здании, и для каждого Громобой за долю секунды выстроил персональную защиту, подогнанную под рост, позу, расположение в комнате и угол, под которым шла ударная волна.

За долю секунды. Полторы сотни индивидуальных решений. У меня на то, чтобы просто пересчитать этих людей, ушло бы больше времени, чем у него на то, чтобы спасти им жизни.

Без последствий не обошлось, понятное дело. Ушибы, ссадины, кого-то приложило об стену, кого-то засыпало крошкой, пара человек оглохла на одно ухо. Мелочи, если вдуматься. Потому что трупов не было. Ни одного. После взрыва, который превратил половину каменного здания в щебень и пыль.

Основной удар Громобой принял на себя. Рассказал он об этом так, между делом, будто объяснял, как починил протекающий кран. Энергию взрыва пропустил через собственное тело и переработал в топливо для щитов. Не рассеял, не погасил, а именно переработал — сожрал чужую силу и тут же выплюнул её обратно, уже в виде защиты. Чем мощнее был взрыв, тем крепче стояли щиты. Враг, по сути, оплатил собственное поражение из своего же кармана.

Как это работает, я не понимал. Вообще. Не в смысле «надо подучить теорию», а в смысле — у меня в голове не было того места, куда эту информацию положить. Как глухому от рождения объяснять, что такое музыка. Можно сколько угодно рисовать ноты на бумаге, но пока не услышишь, всё это не более, чем просто закорючки.

И ведь после всего этого архимаг просто сел на обломок колонны, раздобыл откуда-то кружку эля и сидел себе, попивал, пока вокруг народ кашлял, стонал и ощупывал себя, проверяя, все ли конечности на месте.

Я покосился на него. Громобой стоял рядом и смотрел на предрассветное небо с таким лицом, будто вышел подышать после хорошей попойки и прикидывал, не пора ли на боковую. Любой другой на его месте сейчас лежал бы пластом, выжатый до последней капли, а этот даже дыхание не сбил.

И всё-таки это было не чудо. Тренерское чутьё, которое за тридцать лет не подвело меня ни разу, говорило чётко: у того, что он сделал, есть объяснение. Запредельно далёкое от моего текущего уровня, но конкретное, как турник, до которого не допрыгнешь с земли, но который висит на вполне определённой высоте.

Это было мастерство, нечеловеческое и невозможное на первый взгляд, но всё-таки мастерство, а не божий дар, упавший с неба. А раз мастерство, значит, до него можно дотянуться. Пока что турник висит высоко, но никуда не денется.

Себастьян тоже заинтересовался архимагом. Перестал вылизываться, поднял голову и уставился на Громобоя снизу вверх тем самым кошачьим взглядом, от которого у большинства людей начинает чесаться затылок и возникает острое желание куда-нибудь отойти по делам.

На Громобоя это не подействовало. Он посмотрел на кота, потом на меня.

— А это кто?

— Себастьян, — сказал я. — Фамильяр. Достался мне сегодня ночью, прямо посреди всего этого бардака. А до него у меня появился химера-голубь, так что ещё пара таких ночей, и придётся нанимать кого-нибудь на должность смотрителя зверинца.

Громобой хмыкнул и опустился рядом с котом на одно колено. Мужик размером с дверной проём, а двигался так, будто всю жизнь имел дело с существами, которых легко спугнуть. Положил руку ладонью вверх на камень в полуметре от Себастьяна и замер, не пытаясь дотянуться, не навязываясь, просто обозначив своё присутствие.

Себастьян выдержал паузу, которой позавидовал бы любой дипломат, потом неторопливо поднялся, подошёл, обнюхал кончики пальцев и коротко боднул ладонь лбом. Громобой почесал его за ухом, и через связь я услышал бархатный голос кота:

«Приемлемо. Руки чистые, ногти подстрижены, за ухом чешет правильно. Можете оставить его в нашем окружении, господин Морн.»

Я прикусил щёку, чтобы не заржать.

— Хорошее животное, — сказал Громобой, выпрямляясь. — Взрослое, с характером. Такому можно и спину доверить.

Себастьян вернулся ко мне и сел рядом, обернув хвост вокруг лап с видом кота, который только что провёл аудиенцию и остался удовлетворён результатом. Громобой, судя по кивку, тоже считал знакомство состоявшимся. Два существа, каждое из которых было абсолютно уверено, что это именно оно снизошло до одобрения другого.

— Ну что, молодой Морн, — архимаг стряхнул с колена каменную пыль и посмотрел в сторону уцелевшего крыла резиденции. — Пойдёмте. Пока мы тут беседовали с нашим чешуйчатым другом, я попросил кое-кого собраться. Есть разговор, который не терпит отлагательств.

Мы обогнули завал из битого кирпича и обломков, и через полминуты вышли к единственной части резиденции, которую взрыв почему-то обошёл стороной. Три комнаты, стёкла вылетели, штукатурка потрескалась, но стены стояли и крыша держалась, что по нынешним меркам тянуло на пятизвёздочный отель.

Когда мы вошли, внутри уже ждали.

Мира сидела у окна. Тёмная кожа, ремни, пряжки, плащ откинут на плечи, хвост мерно покачивается за спиной, как маятник на старых часах. Час назад она была в чёрном платье и выглядела так, что у половины зала пересохло во рту, а сейчас передо мной сидела совершенно другая женщина, боевой агент в полной полевой экипировке, собранная, готовая в любую секунду сорваться с места.

Где она за этот час раздобыла снаряжение, когда переоделась и куда дела платье, в которое, к слову, было вшито серебра на годовой бюджет мелкого баронства, я даже спрашивать не стал. Есть вопросы, на которые лучше не знать ответа.

Янтарные глаза с вертикальными зрачками скользнули по мне, задержались на Себастьяне, и я уловил мгновенный интерес, кошка учуяла кота, но Мира тут же отвернулась к окну, не сказав ни слова. Видимо её голова была занята другими вопросами.

А вот второй человек в комнате заставил меня споткнуться на полушаге.

У дальней стены, привалившись плечом к камню, стоял Кондрат Туров. Руки скрещены на груди, лицо узкое, скуластое, высушенное ветром, серые глаза зацепили нас при входе и тут же отпустили. Держался он так, будто ему здесь самое место, рядом с агентом Союза Свободных Стай и командиром Длани, в комнате, где собирались обсуждать вещи, о которых бывшим атаманам из Сечи знать не полагается.

Я повернулся к Громобою. Тот, видимо, ждал этой реакции, потому что ответил раньше, чем я успел открыть рот.

— Кондрат Туров работает на имперскую канцелярию уже восемь лет, молодой Морн. Я полагал, вы догадывались.

А я как бы не догадывался. Вот абсолютно.

Кондрат Туров, который чуть не утопил Сечь в крови во время войны с Кривым, у которого весь смысл жизни умещался в одного человека, в младшего брата Фрола, и которого я три месяца считал опасным, умным, но в конечном счёте обычным приграничным волком, живущим по собственному кодексу. И всё это время он работал на Империю...

А я за три месяца знакомства даже этого не почуял, хотя обычно очень неплохо читаю людей. Как-то... обидно даже.

С другой стороны, какой нормальный агент из-за раненого брата пойдёт рассылать метки смерти и похищать людей, рискуя спалить восемь лет прикрытия? Либо в имперской канцелярии очень своеобразные стандарты подготовки кадров, либо Кондрат просто Кондрат, и никакой долг перед Родиной не перевесит у него жизнь собственного брата.

Туров никак не отреагировал на мой взгляд, продолжая стоять у стены с тем же каменным лицом.

А вот четвёртый человек в комнате заставил меня напрячься.

Жилин сидел за столом, широкий, обветренный, с короткими пальцами и сбитыми костяшками. Тот самый Жилин, которого змей в моём дворе назвал «старшим». Тот самый, чей образ мой дар выдернул из башки пленного зверолюда, с вертикальным зрачком, проступающим сквозь человеческое лицо.

Купец явно нервничал, пальцы постукивали по столешнице, глаза бегали между дверью и Громобоем, и мне не нужен был дар, чтобы прочитать его состояние. Он боялся разговора, после которого может не выйти из этой комнаты.

И у меня были причины думать, что этот страх обоснован.

Нож лёг в ладонь сам, привычным движением, которое тело помнило лучше, чем голова. Два шага до стола, левая рука в загривок, лицом в столешницу, лезвие под челюсть, в мягкое, и всё это заняло не больше секунды, потому что в прошлой жизни я проделывал подобное на тренировках столько раз, что руки давно перестали спрашивать разрешения у мозга.

Жилин не успел ни дёрнуться, ни крикнуть, только хрипло выдохнул, и в этот момент я увидел то, чего ждал: зрачки купца на долю секунды сузились в вертикальные щели, радужка подёрнулась жёлтым, а по шее под моими пальцами прошла мелкая судорога, как будто чешуя попыталась проступить сквозь кожу и тут же спряталась обратно. Всего на мгновение, не больше, а потом обычные человеческие глаза вернулись на место, только теперь выглядели очень испуганными.

— Змей назвал тебя старшим, Жилин, — сказал я тихо. — И показал мне твоё лицо. С другими глазами.

Комната замерла. Мира у окна развернулась всем телом, хвост хлестнул по воздуху, когти выдвинулись. Кондрат у стены чуть сместил центр тяжести, готовый двигаться. Себастьян бесшумно переместился мне за спину, и по связи пришло короткое: «Я рядом, господин Морн.»

— Молодой Морн, — голос Громобоя прозвучал ровно, без нажима, но воздух вокруг него загустел, и пол под ногами чуть заметно завибрировал. — Уберите нож.

Я не убрал. Смотрел Жилину в глаза, давил лезвием ровно настолько, чтобы чувствовалось, и ждал. Дар работал на полную: искренность, страх, решимость, скрытые мотивации, всё это мелькало и путалось, потому что в этой башке жили два существа одновременно, и оба сейчас были в ужасе.

— Я не враг, — выдавил Жилин. — Морн, я не враг. Господин архимаг всё знает.

Я посмотрел на Громобоя. Тот уверенно кивнул.

— Жилин тоже работает на нас. Он уже довольно давно является двойным агентом в стане наших врагов.

Я подержал нож ещё секунду, глядя в глаза купцу, и медленно отпустил. Жилин поднял голову со стола, потрогал горло и сглотнул. На шее осталась тонкая белая полоска от лезвия, которая уже наливалась розовым.

— Могли бы и предупредить, пока мы сюда шли, — сказал я Громобою. — Змей ведь и вам рассказал про Жилина...

— Знал, — согласился архимаг, ничуть не смутившись. — Но мне было любопытно, как вы отреагируете. К тому же, у меня к нашему купцу тоже есть вопросы, на которые змей ответить не смог.

Громобой опустился на стул, который жалобно скрипнул всеми четырьмя ножками, устроился, положил руки на стол и посмотрел на Жилина так, как опытный следователь смотрит на человека, которого пока не обвиняет, но уже и не выгораживает.

— Расскажите-ка мне, господин Жилин, почему ты не предупредил нас о нападении...

Купец, у которого на горле ещё подсыхала полоска от моего ножа, нервно посмотрел по сторонам.

— Я предупредил! Первую четвёрку, которая пришла за Мирой, я сдал заранее. Маршруты, состав, точки входа. Мира всё подтвердит!

Все повернулись к гепарде. Хвост у неё уже успокоился, когти втянулись, но янтарные глаза смотрели на Жилина без тепла.

— О первой четвёрке он действительно предупредил, — сказала она. — Провести их ко мне было его заданием от Клыка, что-то вроде пррроверки на верность, и нам было важно дать нападению случиться, чтобы не раскрыть Жилина как информатора. — Хвост качнулся, и по губам скользнуло что-то хищное. — А четыре недоделанных зверолюда на химеру моего рранга... мне даже когти выпускать не прришлось.

— Четвёрку, — повторил Громобой. — А остальных? Тех, которые час назад разнесли резиденцию?

Жилин сглотнул. Горло наверняка ещё саднило после знакомства с моим ножом, и голос у него сел, но говорил он чётко, без лишней суеты.

— Я... я не знал, — быстро проговорил купец. — Неделю назад связь с куратором оборвалась. У нас был тайник за пределами Сечи, через который мы обменивались сообщениями. В условленный день он оказался пуст. Ни записки, ни метки, ничего. Так уже бывало раньше, иногда куратор пропадал на неделю, на две, работа такая, но сейчас прошёл уже месяц и тишина. Мира считает, что меня могли раскрыть. Может, так и есть. А может, они решили, что я отработанный материал, или нашли кого-то поближе к нужным людям, а меня просто отрезали от информации, чтобы не путался под ногами. Я честно не знаю. Но о нападении на резиденцию мне никто не сообщал!

Я скользнул по нему даром. Искренность — восемьдесят семь. Страх — шестьдесят два. Решимость — сорок один. Боялся, но держался.

И тут в голове у меня щёлкнуло.

Змей. Тот самый змей, который так старательно от меня убегал, что я его почти упустил. Который потом на допросе пел соловьём и с таким удовольствием сдавал всех подряд. Который назвал Жилина старшим и показал моему дару его лицо со змеиными глазами.

А что, если змея и не собирались вытаскивать? Что, если весь его побег был спектаклем, рассчитанным на то, чтобы его взяли живым? Тогда на допросе он рассказал Громобою ровно то, что в него заложили: Жилин — наш человек, Жилин знал про нападение, Жилин провёл первую четвёрку к Мире. И для архимага картина должна была сложиться сама собой: купец не двойной агент, а двойной предатель, который сливал информацию обеим сторонам, а когда запахло жареным, прикинулся невинной овечкой.

Правда, в эту схему не вписывалась дюжина зверолюдов во главе с тигром, которых я встретил во дворе.

Хотя... может, у тигра и его стаи было своё задание, отдельное от основного спектакля. Прикончить молодого Морна, например, который в последнее время доставляет слишком много неудобств. А заодно и Жилина подставить через змея. Два дела одним ходом: информатора убирают руками Громобоя, любопытный мальчишка с даром Оценки лежит во дворе с перегрызенным горлом, и никто даже не заподозрит, что всё это было спланировано одним человеком.

— Змей на допросе назвал Жилина организатором нападения, — сказал я, глядя на Громобоя. — И мне кажется, именно для этого его и оставили в живых. Подумайте сами: все зверолюды в резиденции как бешеные кинулись на Миру, а этот единственный рванул из зала в противоположную сторону. Не нападал, не дрался, просто бежал, причём так, чтобы его заметили и догнали. А потом на допросе запел сразу и охотно, как будто только этого и ждал. Его не бросили, его подложили. Чтобы он произнёс нужное имя перед нужными ушами, и вы, — я кивнул на архимага, — сами разобрались с их проблемой.

Жилин смотрел на меня, и страх в его глазах отступил, уступив место чему-то попроще. Мужик понял, что похоже его сегодня убивать не будут, и от этого ему сильно полегчало.

Громобой побарабанил пальцами по столу, прикидывая что-то про себя, потом посмотрел на Жилина, на меня, на Миру и коротко мотнул головой.

— Ладно, с этим мы разберёмся позже.

Напряжение отпустило, разговор покатился дальше, и я воспользовался паузой, чтобы впервые за весь вечер по-настоящему посмотреть на Жилина с помощью новых возможностей моего дара. Это требовало больше концентрации, но и времени у меня было предостаточно.

За привычным человеческим профилем купца прятался второй слой — звериный. Вертикальный зрачок, спрятанный за человеческой радужкой, как клинок в трости. Двойное ядро с тем же характерным наложением, что у зверолюдов, которых мы сегодня убивали во дворе, только у Жилина всё было иначе: чище, стабильнее, без следов насильственного сращивания, без рубцов на каналах, без той мутной каши, которая получается, когда человеческое ядро ломают об колено и впихивают туда звериный осколок.

Кто бы ни проводил обращение Жилина, он знал своё дело настолько хорошо, что два ядра срослись почти идеально, как будто были частью одного целого с самого начала. Такую работу делали либо очень давно, когда тело ещё молодое и гибкое, либо мастером был кто-то запредельного уровня.

Я убрал дар и выдохнул. Новые способности жрали энергию заметно быстрее прежних, и с их применением стоило быть поаккуратнее.

— Хорошо, — Громобой положил ладони на стол. — Теперь к главному. Госпожа Мира, расскажите остальным то, что рассказали мне.

Мира оторвалась от окна и повернулась к нам.

— После событий в Рубежном я вернулась в Союз Свободных Стай с докладом, после чего Совет дал добро на ррасширенную операцию, — раскатистое «р» проскочило и тут же спряталось обратно, — и отправил меня вскрывать каналы похищения и продажи химер. Три месяца глубокого пррикрытия... Я прошла через территорию Стай на юг, потом через границу, в Дикие Земли, и там вышла на организацию, которая контролирует торговлю химерами в таких масштабах, о которых мы даже не подозревали.

— Название? — спросил Кондрат.

— Багрровый Клык, — сказала Мира, и на этот раз рычащее «р» было не случайностью, а тем, что прорывается, когда химера-гепард говорит о чём-то, от чего хочется вцепиться кому-нибудь в горло. — Синдикат, который рработает на трёх континентах и держит под собой людей, химер и зверолюдов в одной структуре. Среди рруководства есть зверолюды из Африки, где обращение считается почётной прракти­кой, чем-то вроде ритуала единения с прриродой. Там это не проклятие и не эксперимент, а традиция, которой несколько сотен лет, и зверолюды оттуда совсем не похожи на тех недоделанных болванок, которых сегодня бросили на рези­денцию. Это настоящие специалисты: тренеры, координаторы, поставщики технологий создания зверолюдов, которые потом расползаются по всему континенту.

Чем дольше она говорила, тем чаще прорывалось рычание, и я заметил, что когти на её пальцах начали выдвигаться сами по себе, медленно, по миллиметру. Тема была для неё личной, и тот железный контроль, который Мира обычно держала не хуже любого замка, начинал давать трещину.

— ...допрросила одну из посредников. Химера-ящерица, рработала курьером между Клыком и заказчиками по эту сторону Урала. От неё я узнала, что основная точка, через которую синдикат взаимодействует с уральскими магами, находится не здесь, а севернее. Горрод Вьюжный, в неделе перрехода от Сечи.

— Вьюжный, — Громобой чуть нахмурился. — Знаю такой. Горняцкий посёлок, разросся в город лет сорок назад. Руда, лес, ничего примечательного.

— Снарружи ничего, — согласилась Мира. — А вот внутри — перревалочная база. Через Вьюжный идёт технология создания зверолюдов из-за Урала, там сидят специалисты, хрранятся алхимические компоненты, и оттуда коорди­нируются поставки живого материала.

— Живого материала? — переспросил Кондрат.

— Людей, — объяснила Мира. — Которых ловят, ломают и перределывают в то, что мы сегодня убивали.

Повисла тишина.

Себастьян, сидевший у моих ног, повёл ухом и через связь толкнул мне воспоминание: тот самый форпост за Уралом, о котором он рассказывал в белом пространстве. Люди, привязанные к столам, алхимические трубки в венах, крики за стенами. Когда-то давно он уже видел подобное...

— Есть прроблема, — продолжила Мира.

Я бы удивился, если бы её не было.

— Вьюжный набит химерами. Не теми недоделками, которых вчерра слепили и бросили в бой, а настоящими, боевыми, с опытом и мозгами. По моим данным, в городе и вокрруг него от тридцати до пятидесяти голов, и среди них минимум пять-шесть бойцов рранга В и выше.

— Серьёзно, — сказал Громобой, поскребя подбородок.

— Серрьёзно, — подтвердила Мира. — Ввалиться туда силой — самоубийство, даже если собрать всех ходоков Сечи. Они знают местность, у них налажена рразведка, и при перрвых признаках угрозы снимутся и уйдут, а базу уничтожат вместе со всеми уликами. Нужен другой подход.

— Какой? — спросил Громобой.

— Небольшая грруппа. Кондрат как боевая поддерржка, я — рразведка и переговорры. Среди химер Вьюжного есть те, кто может перрейти на нашу сторону, если прравильно с ними поговорить. Но главная прроблема не в людях.

Она помолчала. Хвост качнулся один раз, медленно.

— Центрральная база под защитой. Химерры-охранники высших ррангов, чутьё, скорость, численность. Любая попытка подойти на расстояние прямой видимости закончится для нас бойней. Единственный способ пррой­ти мимо — артефакт класса «Прриручатель».

Громобой задумался. Побарабанил пальцами по столу, прикидывая что-то, потом медленно кивнул.

— Приручатель, — повторил он. — Редкая штука... Я могу поднять людей, проверить дальние склады, но гарантий нет, и времени это займёт немало.

— Есть способ быстрее, — сказала Мира и посмотрела на меня. — Ведь так, господин Моррн?

Кондрат у стены повернул голову в мою сторону. Громобой поднял бровь. Жилин, до этого тихо сидевший за столом и старавшийся лишний раз не отсвечивать, тоже уставился на меня, хотя пытался делать это незаметно.

Да блин... и чего я, собственно, удивляюсь...

Глава 2. Условия Морна

Ну вот мы наконец и добрались до Приручателя. Я знал, что этот разговор состоится, ещё с лестницы, когда Мира дала понять, что знает о вещи, которую я утаил в Рубежном. Вопрос был не «будет или нет», а «когда именно». И видимо, ночь, в которой взорвали половину резиденции, показалась ей подходящим моментом.

Что ж, всё могло быть и хуже. К примеру, она могла задать этот вопрос на самом приёме, да ещё и при всем зале.

— Ну допустим… — сказал я. — Откуда ты узнала?

— После боя на мельнице в Рубежном, — продолжала Мира, — было изъято всё оружие и все артефакты, которые использовала банда работорговцев. Всё, кроме одного. Артефакт класса «Приручатель» пропал с места боя. Я тогда решила, что кто-то из врагов успел уйти вместе с ней…

Мира чуть повернула голову, совсем по-кошачьи, как делают, когда присматриваются к добыче с нового ракурса.

— А потом до меня дошли слухи, что на арене в Сечи молодой граф Морн каким-то чудом подчинил себе боевого фамильяра высшей категории. Ментальным заклинанием, если верить официальной верррсии, — она выдержала паузу, и в тишине её раскатистое «р» прозвучало особенно отчётливо. — Я бы даже поверрила, будь это какой-нибудь молодой, неопытный фамильяр, которого можно взять нахррапом. Но Себастьян? Не думаю.

Она покачала головой.

— Так что я просто сложила два плюс два, Артём.

Спорить было бессмысленно. Цепочку мог выстроить только тот, кто знал, что на мельнице была чёрная флейта. Мира вот знала, так как её чуть не грохнули с помощью этого артефакта. Такое как бы не забывается. А когда пропавший Приручатель не всплыл ни в отчётах, ни на чёрном рынке, зато мальчишка с небоевым даром вдруг подчинил себе боевого фамильяра, на которого ментальная магия действует как комариный укус на быка, — для Миры картина сложилась сама по себе.

Громобой наблюдал за нашим разговором, чуть откинувшись на стуле, с тем ленивым любопытством, с каким кошатники наблюдают за двумя котами, которые ещё не решили — драться или разойтись. Кондрат у стены не шевельнулся, но его взгляд переместился на меня, и по одному этому движению серых глаз было понятно, что ходок уже прикидывает, чем закончится разговор и на чьей стороне ему придётся стоять. Жилин старательно изучал собственные ногти и всем видом транслировал: «Меня здесь нет, я мебель, разбирайтесь сами».

— Да, у меня действительно есть Приручатель, — сказал я. — Я забрал его на мельнице, сразу после боя.

Я не стал объяснять или оправдываться, потому что не видел в этом ни малейшего смысла. Когда сидишь в одной комнате с архимагом, у которого ядро размером со всё тело, и химерой, которая по силе где-то рядом с ним, врать — это примерно как прятать слона за штакетником. Всё равно найдут, если захотят. А после того, что я устроил на арене с Себастьяном, прятать было особо и нечего — спалился так спалился, чего уж теперь.

Тишина наступила не сразу. Сначала мои слова как будто повисели в воздухе, дошли до каждого с небольшой задержкой, и только потом комнату накрыло. Громобой, до этого лениво покачивавший кружку в пальцах, остановил руку. Кондрат у стены ничего не сделал, ничего видимого, но что-то в нём сместилось, какая-то внутренняя пружина подобралась на пол-оборота, и этого хватило, чтобы воздух вокруг него стал чуть холоднее. Даже Жилин поднял голову и удивленно на меня уставился.

Себастьян через связь толкнул задумчивое: «Господин Морн, я бы на вашем месте запомнил это выражение на лице у госпожи кошки. Оно вам ещё пригодится — как ориентир, до которого не стоит доводить.»

— Сдай его, — сказала Мира.

Голос ровный, почти спокойный, но тело говорило другое. Работающий фоном дар подтвердил то, что я и так видел: злость на семидесяти восьми, решимость на восьмидесяти пяти, и под ними, глубже, что-то тёмное и личное, что система определила как «отвращение». Не ко мне. К вещи, о которой мы говорили.

Для любой химеры сам факт существование такого артефакта как Приручатель был больной темой. Ведь можно быть свободной, сильной, иметь ранг и имя, стоять наравне с людьми в Союзе Свободных Стай, но пока где-то на свете существует флейта, способная выключить тебя одной нотой, всё это не стоит ничего. Одна мелодия, и ты снова не человек, а послушная тварь без воли и выбора.

Я бы на её месте тоже напрягся, зная о том, что не все артефакты этого класса были уничтожены.

Но всё же…

— Нет, — уверенно сказал я.

Мира подалась вперёд.

— Это запрррещённый артефакт, — прорычала. — Его хранение карается по законам Империи и по договору между Империей и Союзом Свободных Стай. Никто не должен иметь такую власть над химерами. Никто, Морн. Ни ты, ни я, ни даже Император.

— Понимаю, — я кивнул. — И всё-таки нет.

Секунду мы смотрели друг на друга. Зрачки у Миры сузились в щёлки, и я видел, как под кожей на шее перекатываются тонкие жгуты мышц, готовые к прыжку, которого она пока не позволяла себе сделать.

— Послушай, — я выдержал её взгляд. — Я забрал Приручатель, потому что если бы оставил его на полу, через сутки он вернулся бы к тем, кто ловил и продавал химер. Это раз. А два, — я покосился на Громобоя, — не в обиду, господин архимаг, но как понимаю та сеть в Рубежном работала не один год. Химер похищали, перевозили, продавали и ни один гвардеец, ни один чиновник за всё это время ничего не заметил. Так не бывает. Кто-то наверху это прикрывал, и этот кто-то сидит достаточно высоко, чтобы дотянуться до любого имперского хранилища и сделать так, чтобы артефакт тихо исчез из описи, а в отчёте появилась строчка «при изъятии не обнаружен».

Мира сощурилась.

— Это не повод держать его у себя…

— Вот именно, что повод! — перебил я. — Я мог сдать его по правилам. Написать рапорт, заполнить протокол, подождать, пока его отправят куда положено. И уже через неделю Приручатель лежал бы на столе у того самого человека, который оплачивал весь этот бизнес в Рубежном. Ты этого хочешь?

Мира не ответила, и это было красноречивее любых слов.

— Нет, — ответил я за неё. — Не хочешь. Потому что ты не хуже меня понимаешь, как устроена эта система. Так что да, он лежит у меня. И у меня он в большей безопасности, чем в любом столичном хранилище, из которого его вытащат раньше, чем высохнут чернила на акте приёмки.

Дар зафиксировал сдвиг: злость просела с семидесяти восьми до шестидесяти четырёх, а на её место поднялось то, что система определила как «вынужденное признание». Мира видела логику в моих словах, и это её бесило едва ли не больше, чем сам Приручатель.

Себастьян сидел у моих ног и через связь транслировал спокойное, ровное одобрение. О Приручателе он знал давно и, судя по всему, вынес свой вердикт ещё тогда, на арене, когда я использовал артефакт. Так что для Себастьяна вопрос был закрыт. Кот доверял мне, а всё остальное его не касалось.

По ментальной связи пришло:

«Так держать, господин Морн. Только не переборщите с доминированием, особенно в беседе с химерами, которые могут оторвать вам голову одной лапой.»

«Ну я хотя бы не сажусь для этого собеседнику на голову», — мысленно хмыкнул я.

Себастьян помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы я успел подумать, что слегка перегнул, а потом по связи прокатилось низкое ехидное мурлыканье:

«А я бы на это посмотрел, господин Морн. Ох я бы на это посмотрел…»

Молчание затянулось, и ровно в тот момент, когда я уже начал прикидывать, чем его разбавить, это сделал за меня Жилин.

Купец, всё это время тихо сидевший за столом и потиравший горло, вдруг выпрямился, откашлялся и произнёс:

— Если после задания от артефакта нужно будет избавиться, я мог бы помочь. У меня есть контакты за границей. Покупатели, которые… которые хорошо платят за такие вещи. Сумма будет внушительной. Очень.

Дааа уж… Походу торговля у Жилина была в крови, а всё его атаманство — так, подростковые шалости, которые он давно перерос. Тут его судьбу ещё не до конца решили, а он уже прицеливается, как бы выгоднее толкнуть запрещённый артефакт.

Нет, если мужика не накажут, надо определённо наладить с ним дела. С такими партнёрами всегда будешь в плюсе. Ровно до того момента, пока он не попытается тебя кинуть. Но Жилин этого делать не станет, особенно теперь, когда знает, с кем я сижу за одним столом.

Тишина, которая наступила после этих слов, была совсем другой породы — озадаченная, из тех, что бывает, когда кто-то на поминках вдруг встаёт и начинает рассказывать анекдот, и все медленно поворачиваются к нему, пытаясь понять, действительно ли он это только что сказал вслух.

Громобой повернул голову к Жилину медленно, как поворачивает башню осадная машина. Мира — ещё медленнее, и воздух между ней и купцом стал таким, что в него можно было воткнуть нож. А Себастьян, до этого занятый вылизыванием лапы, замер на полудвижении и уставился на Жилина не мигая, и через связь я почувствовал волну такого искреннего кошачьего изумления, какого не ловил с момента нашего знакомства.

Жилин посмотрел на Громобоя. На Миру. На Кондрата. На кота. На меня. Улыбка медленно сползла с его лица, как масло со сковородки, и купец, похоже, наконец осознал, что походу ляпнул лишнего.

— Или… или нет, — сказал он тихо. — Можно и не продавать. Я просто… предложил вариант. На всякий случай.

Он опустил взгляд и уставился на собственные руки на столе, как студент, который завалил экзамен и теперь делает вид, что очень занят изучением трещины на парте.

Момент с Жилиным разрядил обстановку между мной и Мирой. На секунду у нас появился общий повод для раздражения — примерно как в раздевалке после тяжёлого спарринга: тренер и боец могут ругаться сколько угодно, но стоит заглянуть постороннему с дурацким вопросом, и оба тут же объединяются в молчаливом «да идит ты нааа…».

Мира фыркнула, тихо и по-кошачьи, и отвернулась к окну. Хвост ещё покачивался, но когти втянулись втянулись обратно.

Громобой побарабанил пальцами по столу. Один раз. Два. Остановился, положил ладони на дерево и посмотрел на меня.

— Молодой Морн, — произнёс он ровно. — Давайте-ка я объясню вам кое-что. Просто чтобы вы понимали, в какой ситуации мы все здесь находимся. За хранение артефакта класса «Приручатель» по имперскому кодексу полагается конфискация имущества и каторга от десяти до двадцати лет. Без исключений, без скидок на возраст, происхождение или обстоятельства получения. Помню, лет десять назад один барон из северных провинций сохранил у себя подобную вещь. А когда это вскрылось, он начал утверждать, что нашёл в развалинах и вообще не знал, что это такое. Так его всё равно лишили титула, земель и отправили на рудники, где он до сих пор и находится.

Громобой дал мне время переварить эту информацию.

— Обстоятельства, при которых вы получили артефакт, отличаются, — продолжил он. — Боевой трофей, работорговцы, защита химер — всё это я учитываю. Но закон не делает различий между тем, кто украл запрещённое оружие, и тем, кто забрал его с трупа врага. Результат один: вещь у вас, а по закону — не должна.

Он посмотрел мне в глаза и именно в этот момент пол под ногами мелко завибрировал. В качестве напоминания, с кем именно я сейчас разговариваю.

— Однако, — Громобой откинулся на стуле, — у нас есть задание, для которого артефакт необходим. И у меня нет ни времени, ни желания поднимать вопрос конфискации, когда через неделю группе выходить на Вьюжный.

Повисла тяжелая, как чугунная сковородка, пауза.

— Поэтому вот что мы сделаем. Артефакт остаётся у вас до конца операции. Вы возьмёте его с собой, используете по назначению и сделаете то, что нужно для дела. А когда вернётесь — мы сядем и поговорим. Спокойно и без спешки. И тогда вы, молодой Морн, объясните мне, почему я не должен применить к вам ту же статью, что и к тому барону.

Вот теперь я его слышал по-настоящему. Не слова, они как раз были не так важны, а скорее то, что читалось между строк.

По сути, Архимаг только что сказал мне три вещи одновременно. Первая: артефакт ему не нужен, иначе он забрал бы прямо сейчас, и я бы даже пикнуть не успел. Вторая: он хочет, чтобы я сам нашёл аргументы, почему Приручатель должен остаться у меня, причём такие, которые он сможет повторить наверху, если кто-нибудь спросит. И третья, самая красивая: если на Вьюжном что-то пойдёт не так и артефакт всплывёт, Громобой ни при чём. Он ведь ясно сказал — конфискация, каторга, закон одинаков для всех. Предупредил. А что мальчишка Морн не послушался и каким-то образом заполучил запрещённую игрушку — так это молодость, горячая кровь, что с него взять.

Долгая служба при дворе так просто не проходит. Даже для архимага.

— Договорились, — сказал я. — Но с небольшими поправками.

Громобой, уже начавший подниматься со стула, остановился на полудвижении и сел обратно. Стул скрипнул, на этот раз жалобнее, чем обычно.

— Поправками? — повторил он.

— После того, как мы выполним задание, Приручатель остаётся у меня, — сказал я. — Насовсем.

Петух за окном выбрал именно этот момент, чтобы бодро и до идиотизма жизнерадостно заорать. На секунду все уставились на окно, как будто птица ляпнула что-то лишнее.

— Вы… торгуетесь? — удивлённо спросил Громобой.

— Я обозначаю условия, — поправил я. — Вы просите меня взять запрещённый артефакт, за который полагается двадцать лет рудников, и пойти с ним в город, набитый боевыми химерами, каждая из которых сильнее меня раза в три. Если всё пройдёт хорошо, синдикат получает по зубам, Империя решает серьёзную проблему, все довольны. Если плохо — меня привезут в мешке, и вопрос конфискации отпадёт сам собой. Вы не рискуете ничем. Я рискую всем.

— Или, — Громобой чуть наклонил голову, — вы отдаёте артефакт прямо сейчас, а я найду другого человека для этого задания. Может, не так быстро, как хотелось бы, но найду. И тогда никаких рудников, никакого риска. Просто отдайте, и разойдёмся.

Сказал так сказал, с ленцой даже. Мол, вот тебе выход, отдавай артефакт и вали на все четыре стороны, никто тебя не держит. Только вот со мной такие приёмы не сработают.

— Да на здоровье, человека для задания вы можете искать сколько угодно, — сказал я. — А Приручатель останется у меня. Я взял его в бою, заплатил собственной кровью, и отдавать кому бы то ни было не намерен. Ни вам, ни Империи, ни лично Его Величеству, если он вдруг спросит.

Громобой откинулся на стуле и скрестил руки на груди. Молчал секунд пять, может десять — достаточно, чтобы любой нормальный семнадцатилетний начал ёрзать и сдавать позиции.

Только вот я не ёрзал и просто ждал. И когда пауза дозрела до нужной точки, продолжил:

— Но если вам нужен человек с артефактом и вы хотите, чтобы этим человеком был я, тогда давайте поговорим о том, что я получу взамен. Потому что моё «всё», которым я рискую, должно того стоить.

Громобой чуть сощурился.

— Ну допустим, — произнёс он медленно. — И чего же вы хотите взамен? Потому что на одном Приручателе вы, полагаю, не остановитесь.

— Не остановлюсь, — согласился я. — Ещё мне нужна торговая лицензия имперского образца. Расширенная, с правом на караванные перевозки. И налоговые каникулы на два года для предприятий, зарегистрированных на моё имя в Сечи и окрестностях.

Мира у окна развернулась. Янтарные глаза сузились, и на секунду мне показалось, что она прикидывает расстояние до моего горла.

Я не обратил на это внимания и продолжил:

— И ещё. Мне нужна охранная грамота от имперской канцелярии на мои торговые дела в Сечи. И рекомендательное письмо в столичную Торговую палату, чтобы когда я приду туда с лицензией, меня не мурыжили полгода в очереди между лавочниками. Думаю, для человека вашего положения это не составит большого труда.

Громобой хмыкнул.

— А как же патриотизм, молодой Морн? — спросил он, и по голосу было непонятно, шутит он или проверяет. — Долг перед Империей, честь мундира, и всё такое? Неужели эти слова не имеют для вас значения?

— Ну почему же, ещё как имеют, — невозмутимо ответил я. — Я вот, очень уважаю патриотизм. Особенно тот, где ты делаешь всё для государства, а государство в ответ делает всё для тебя. Красивая схема. Только вот пока она работает в одну сторону. Кто раскрыл сеть работорговли химерами в Рубежном? Я. Отравительницу Стрельцову, которая убила нескольких мужей кто вычислил? Тоже я. Налоги плачу исправно, ни одного медяка мимо казны не пронёс, хотя, поверьте, возможности были и соблазн тоже. А взамен мне предлагают поехать в город, из которого можно не вернуться, за крепкое рукопожатие и тёплое «спасибо, молодой Морн, Империя вас не забудет». — Я покачал головой. — Нет. Эти сказки вы рассказывайте кому-нибудь другому. А со мной такие приёмы не сработают.

Несколько секунд Громобой оценивал меня взглядом, после чего… неожиданно улыбнулся.

— Ну хорошо, — произнёс он расслабленно. — Убедили. Лицензию и бумагу вы получите. Налоговые каникулы — не моя епархия, но я поговорю с нужными людьми в столице и, думаю, этот вопрос так же решаем.

И вот тут Мира не выдержала. Она шагнула от окна, и хвост за её спиной хлестнул по воздуху, как плеть.

— Торрговая лицензия, — произнесла она тихо, и «р» раскатилось так, что слово зазвучало как рычание. — Налоговые каникулы. Покрровительство Длани. Тебе только что предложили помочь вскрыть канал торговли живыми существами, Арртём. Живыми! Которых ловят на улицах, запирают в подвалах, привязывают к столам и накачивают такой дррянью, что через неделю они забывают собственное имя, а через месяц от человека остаётся только оболочка со звериными повадками. Я видела это, Арртём! Своими глазами видела, как они лежат в ррядок на каменном полу, и некоторрые ещё шевелят губами, пытаются позвать кого-то по имени, но вместо слов выходит только шипение, потому что связки уже перрестроились, и человеческая рречь им больше не доступна.

Когти на её пальцах выдвинулись на полсантиметра, но она этого, похоже, даже не заметила.

— И пока это прроисходит, ты сидишь здесь и выбиваешь себе налоговые каникулы, Моррн. Каникулы! Тебе вообще есть дело до того, что я только что ррассказала? Или ты уже прикидываешь, сколько заррработаешь на карраванах, пока где-то в подвале очерредную химеру или человека прривязывают к столу?

Верхняя губа дрогнула, обнажив клык.

— Мира, — я посмотрел ей в глаза. — У меня в Сечи люди. Мои люди, которые на меня работают и мне доверяют. Страховая система, которая единственная в этом городе платит семьям погибших ходоков. Лавка, которая снабжает зельями полгорода. Люди, которых я вытащил из дерьма и которые только-только начали вставать на ноги. Если я уеду хотя бы на две недели, а в Сечи останутся Кривой и Щербатый, которые давно облизываются на мои дела, — к моему возвращению от всего этого останется пепел. И моим людям придётся начинать с нуля, если вообще будет кому начинать. Так что охранная грамота от канцелярии — это не бумажка для красоты, Мира. Это единственное, что удержит этих двоих от того, чтобы сожрать всё, пока я буду разбираться с вашими проблемами.

Грубовато вышло, знаю. Но если сейчас не расставить рамки, потом тебя будут посылать на каждую дырку, прикрывая это словами про долг и патриотизм. Проходили, насмотрелся.

Мира стояла посреди комнаты и смотрела на меня. Когти медленно втянулись, по миллиметру. Дар зафиксировал, как злость в ней просела с восьмидесяти до сорока, а на её месте поднялось что-то, что он определил как «переоценка».

— Как это… по-человечески… — произнесла она тихо, моей же интонацией, и отступила обратно к окну.

Несколько секунд в комнате было тихо. За окном серело, дым над развалинами резиденции нехотя тянулся вверх, подсвеченный первыми лучами рассвета. Громобой молча переводил взгляд между нами. Потом взял со стола кружку, обнаружил, что она пустая, поставил обратно и вздохнул — тяжело, с таким искренним разочарованием, будто пустая кружка расстроила его больше, чем всё, что произошло за эту ночь.

— Вы в курсе, молодой Морн, — произнёс он, разглядывая пустую кружку так, будто она была виновата во всех его бедах, — что с учётом ваших… пожеланий, вы становитесь самым дорогим агентом Империи за последние лет тридцать? Я лично знал людей, которые штурмовали крепости за жалованье, вдесятеро меньшее, чем стоимость одной вашей торговой лицензии.

— И поверьте, — я хмыкнул, — останавливаться на этом я не собираюсь.

Громобой поднял на меня глаза. Помолчал. И задал вопрос, который, видимо, крутился у него в голове с самого начала разговора:

— А вы точно Морн?

Я немного подумал, после чего задумчиво произнёс:

— Мой отец наверняка задаётся тем же вопросом.

Кажется, мы договорились.

Глава 3. Неделя до выезда

Из резиденции я вышел, когда небо уже посерело настолько, что звёзды потухли, а первая полоска рассвета легла на крыши Верхнего города, как ожог от раскалённой кочерги. Рёбра ныли, в голове стоял ровный колокольный гул, а глаза горели так, будто кто-то высыпал в них горсть мелкого песка.

Нормальное состояние для человека, который за одну ночь подрался, контузился, таскал балки, допрашивал змея и торговался с главой Длани Императора. Оставалось только добраться до своих, раздать указания и, если повезёт, упасть на что-нибудь горизонтальное хотя бы на пару часов.

Но без приключений добраться до своих у меня не получилось. Точнее, получилось бы, если бы мой дар не решил, что сон — это как бы для слабаков и надо бы подкинуть мне ещё парочку сюрпризов. Он иногда выкидывал такие фокусы, когда я был вымотан до предела: работал сам по себе, цеплял ауры прохожих, как дворовый пёс, которого забыли привязать, и тащил в пасти всё подряд, не разбирая, нужно мне это или нет.

И на полпути через внутренний двор этот пёс притащил кое-что, от чего мне совершенно расхотелось спать.

Двое. За углом пристройки, в тени. Первый — тревога на шестидесяти, решимость на двенадцати. Обычный «постой-посмотри», которого отправили, потому что не жалко. Второй был поинтереснее. Ровный, собранный, внимание на мне сидело плотно, как приклеенное. Профессиональное любопытство, ноль агрессии и полное отсутствие суеты. Так смотрят люди, которым за это платят. Ходоки так себя не ведут. Стража тоже. Люди Громобоя знают меня в лицо и прятаться не стали бы. Значит, эти наблюдатели от кого-то ещё…

Себастьян, судя по всему, засёк их ещё раньше. Через связь пришло спокойное, почти ленивое: «Не беспокойтесь, господин Морн. Я веду этих двоих с того момента, как мы вышли из резиденции. Пока они просто смотрят, но если кому-то из них придёт в голову сделать что-нибудь глупое, мне хватит одного плевка, чтобы поджарить им задницы».

Какая же всё-таки хорошая штука — фамильяры. Персональная охранная система с манерами лорда и огнемётом в комплекте. Правда, от слова «задницы» в устах Себастьяна я чуть не споткнулся.

«С каких это пор ты ругаешься?»

«Я не ругаюсь, господин Морн. Я использую бранную лексику точечно и к месту, для усиления основного посыла. Ругаются по поводу и без только люди, которым не хватает словарного запаса. У меня, как вы уже поняли, никаких проблем с этим нет».

Я усмехнулся и мысленно отдал коту должное — даже в хамстве этот зверь умудрялся звучать как профессор на кафедре. Но веселье закончилось быстро, потому что голова уже переключилась обратно на ту двоицу.

«Как думаешь, это люди Кривого?»

«Вполне возможно. Или Щербатого. Или кого-то, о ком мы пока даже не слышали. Но эти двое точно знают своё дело — стояли расслабленно, не ёрзали, не оглядывались, как будто всю жизнь только слежкой и занимаются».

Кривой или Щербатый — первое, что пришло в голову, потому что эти двое вечно суют нос в чужие дела, и было бы странно, если бы после ночного взрыва они не выставили своих людей посмотреть, кто чем дышит. Но были и другие варианты, куда менее приятные.

Громобой тоже мог приставить хвост. Это мы на словах договорились, пожали руки, обменялись любезностями — всё как у взрослых людей. Но слова при дворе стоят ровно столько, сколько весит воздух, которым их произнесли, и архимаг, протянувший тридцать лет в этом серпентарии, понимал это лучше кого бы то ни было.

Так что он вполне мог послать пару тихих ребят проследить за мной, выяснить, где я храню Приручатель, а потом аккуратно забрать его в тот момент, когда я буду занят чем-нибудь другим. Ну а дальше — классика: развести руками, сделать сочувственное лицо и произнести что-нибудь вроде «ну что же вы, молодой Морн, сами не уберегли, какая досада». И формально придраться не к чему — артефакт-то запрещённый, по закону его у меня и быть не должно.

А ещё был Жилин. Купец, который прямо при Громобое и Мире, с абсолютно невинным лицом предложил толкнуть Приручатель за границу. Все тогда посмотрели на него как на идиота, но я-то видел его глаза в тот момент — он считал. Прикидывал сумму, маржу, каналы, контакты.

Все тогда проигнорировали это заявление, но торгаши никогда не говорят о деньгах просто так, и если Жилин прикинул, что артефакт стоит столько, сколько я думаю, то послать пару человек посмотреть, где я живу и куда хожу, для него не расход, а инвестиция.

Вот не доверяю я торгашам. Никогда не доверял и вряд ли когда-нибудь начну. Что, если вдуматься, довольно иронично, учитывая что я сам буквально недавно развёл архимага Империи на торговую лицензию, налоговые каникулы и охранную грамоту в одном пакете.

Ладно. Гадать можно до вечера, только вечером я буду знать ровно столько же, сколько сейчас, а времени станет меньше. Кто бы ни стоял за этими двумя, рано или поздно они себя покажут. Всегда показывают.

Я убрал эту информацию на полку в голове, рядом с ноющими рёбрами и списком дел, которые за утро никуда не делись, и пошёл дальше. Сейчас важнее разобраться с делами.

Серафиму и Сизого мы нашли во дворе за пристройкой. Двор выглядел почти прилично: трупы зверолюдов люди Громобоя утащили ещё до рассвета, змея увели ещё раньше, а кровь на брусчатке кто-то заботливо присыпал песком. И если не считать борозд от ледяных оков да выбоин на стене от когтей тигра, можно было решить, что ночью тут ничего не случилось.

Сизый валялся на куче мешковины и храпел с таким самозабвенным присвистом, что пара голубей на крыше пристройки периодически поворачивала к нему головы с выражением глубокого недоумения. Когтистые лапы подёргивались во сне, из клюва вырывалось невнятное «бра-а-а…», и судя по саже на перьях, последние пару часов он провёл не хуже нашего, а теперь просто вырубился там, где упал.

Серафима сидела в трёх шагах от него на перевёрнутой бочке. Пальцы правой руки медленно покрывались инеем, и кончики смотрели точно в направление хвостовых перьев Сизого. Иней полз по фалангам уже до вторых костяшек, и по тому, как сузились серые глаза Озёровой, терпения ей оставалось ровно на один-два присвиста.

Вовремя мы пришли.

Серафима подняла голову, и я увидел, как у неё дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть, на долю секунды, но для Озёровой это было всё равно что у другой девушки разрыдаться в голос. Иней на пальцах испарился разом, она вскочила с бочки, в два шага оказалась рядом и молча ткнулась лбом мне в грудь. Её руки обхватили меня и стиснули с такой силой, что рёбра возмущённо напомнили о себе, но я не подал виду.

Я обнял её одной рукой и притянул ближе.

Мы просто простояли так секунд пять, после чего она отстранилась, одёрнула рукав, поправила волосы одним точным движением и снова стала прежней Серафимой, ровной, собранной, с лицом, которое ничего не выдавало. Только кончики ушей слегка порозовели, что в общем-то выглядело очень симпатично.

— Всё хорошо? — спросила она, и голос чуть дрогнул, хотя она очень старалась, чтобы этого не случилось.

— Да, — ответил я, не собираясь грузить её сейчас подробностями. Про допрос, зверолюдов и торг с архимагом она узнает позже, а сейчас ей нужно было услышать, что со мной всё в порядке. — А вы как тут?

Серафима пристально посмотрела на меня своими фиолетовыми глазами, как будто проверяла, правду я говорю или просто не хочу её тревожить. Но видимо, решила, что даже если второе, давить сейчас не время.

— Тихо. Всех вытащили, серьёзных травм ни у кого. Гнедич, правда, чуть не получил сердечный приступ. Теперь сидит в уцелевшем крыле, и уже второй час убеждает всех, что нужно срочно найти архимагу подарок, чтобы тот не уехал из Сечи расстроенным. Боится, что нападение спишут на его упущение, а значит повышения и преференций ему до конца жизни не видать.

И ведь в чём-то его страхи были оправданы. Сечь это такое место, где слишком много интересов пересекается в одной точке: ходоки, скупщики, Академия, ростовщики, ссыльные, каторжане, и каждая группа тянет одеяло на себя. Так что коменданту приходилось лавировать, договариваться, закрывать глаза где надо, прижимать где можно, и при этом умудряться никого не разозлить настолько, чтобы тебе воткнули перо в бок по дороге домой или прилетел файербол в хлебало из-за угла.

Гнедич, надо отдать ему должное, как-то умудрялся во всём этом бардаке лавировать. Не блестяще, конечно, местами криво, иногда откровенно на тоненького, но мужик был жив и при должности, а в Сечи это уже неплохой показатель, потому что кое-кто из его предшественников не мог похвастаться даже этим.

Хотя он мечтал, конечно, совсем о другом. О каком-нибудь жирном торговом городке на перекрёстке караванных путей, где через твои руки проходят такие же деньги, как в Сечи, только за эти деньги тебя никто не пытается зарезать в подворотне. Или о портовой канцелярии, где таможенные сборы текут рекой, а самое опасное существо в округе — это чайка. Или, если уж совсем размечтаться, о тёплом кабинете в столице, где про Мёртвые земли знают только из газет, а слово «ходок» означает человека, который много гуляет налево.

И всё шло более-менее терпимо, пока на его голову не свалился архимаг из Длани Императора. Казалось бы, вот он, шанс, может быть единственный за всю службу в этой дыре: принять высокого гостя как полагается, показать, что здесь всё под контролем, что комендант Гнедич справляется, что город при нём не развалился и вообще, может, пора бы перевести хорошего человека куда-нибудь поближе к цивилизации, где ему не придётся каждое утро проверять, не сожрали ли кого за ночь.

А вместо этого получилось покушение. Три десятка зверолюдов каким-то образом пролезли в Верхний город прямо под носом у гарнизона, который, по идее, для того и существует, чтобы такого не случалось. Половину резиденции разнесло взрывом, от которого проснулась вся Сечь, а охрана в первые минуты стояла столбом с таким растерянным видом, будто это не боевая тревога, а внеплановая проверка, к которой забыли подготовиться.

И всё это произошло в ту самую ночь, когда в резиденции находился архимаг из Длани Императора, которого Гнедич так старательно принимал.

Если бы я был чиновником, который писал бы отчёт об этой ночи, у меня бы рука не поднялась вставить туда хоть одно доброе слово про коменданта. Так что да, Гнедич не зря переживал о своём будущем посреди дымящихся руин. У него для этого были все основания.

Сизый при звуке моего голоса дёрнулся, всхрапнул, подскочил и уставился на нас круглыми глазами, как человек, которого разбудили посреди лучшего сна в его жизни и который ещё не решил, обнять тебя или клюнуть.

— Братан! — крылья растопырились, мешковина полетела в стороны. — Ты чё так долго?! Я тут уснул, потому что морозилка запретила мне разговаривать, петь и вообще издавать звуки, а я в тишине больше десяти минут не выдерживаю, сам знаешь!

Серафима чуть шевельнула пальцами, и на кончиках блеснул свежий иней. Сизый покосился на её руку и предусмотрительно сбавил громкость.

— Короче, братан, что там было-то? Куда тебя этот здоровенный архимаг утащил? На допрос? А змей чего рассказал?

Я сел на камень у стены, и тело сказало «спасибо» с такой признательностью, что захотелось больше никогда не вставать.

— Разговор будет длинным, — сказал я. — Садитесь.

— Может, лучше дома? — Серафима окинула взглядом двор, задержалась на выбоинах от когтей тигра, на присыпанных песком пятнах на брусчатке. — Здесь не самое уютное место для долгих разговоров.

— Дома будут люди, вопросы и суета, а мне сейчас нужно поговорить с ближним кругом. Тихо и без посторонних ушей.

Сизый при словах «ближний круг» распрямился, расправил перья и приосанился с таким видом, будто его только что произвели в генералы. Я сделал вид, что не заметил, хотя удержаться от усмешки стоило определённых усилий.

«Себастьян, те двое ещё здесь?»

«На месте, господин Морн. Держатся на почтительном расстоянии, и я их прекрасно вижу. Местность вокруг двора открытая, так что если они захотят подобраться ближе, им придётся пересечь добрых тридцать шагов голого пространства, а на это они вряд ли решатся. Можете говорить спокойно».

Серафима опустилась обратно на свою бочку, сложила руки на коленях и посмотрела на меня тем самым взглядом, который означал, что она готова слушать. Сизый плюхнулся на мешковину, подобрал под себя когтистые лапы, и по его горящим глазам было видно, что вопросы, которые я только что загнал ему обратно в клюв, никуда не делись и стоят в очереди, дожидаясь своего часа. Себастьян устроился у моих ног, обернув хвост вокруг лап, и через связь толкнул спокойное: «Я буду следить за периметром, пока вы говорите».

Рассказал я, разумеется, далеко не всё. Задание было секретным, а Громобой не из тех людей, чьими секретами стоит разбрасываться, даже перед самыми близкими. Но суть я выложил как есть.

— Те зверолюды, которых мы убивали ночью, оказались не случайной бандой. За ними стоит серьёзная организация, которая работает на трёх континентах и у которой хватает и денег, и людей. Их перевалочная база находится в городе Вьюжном, это неделя пути на север от Сечи, и Громобой хочет, чтобы я поехал туда и помог эту базу вскрыть.

Сизый открыл клюв, но я поднял руку, и он, к моему удивлению, послушался.

— Дослушай. Группа будет небольшая: я, Себастьян и ещё человек от Громобоя. Мира тоже идёт. Операция займёт от двух до трёх недель, может больше, как пойдёт. Подробностей дать пока не могу, и дело тут не в доверии, а в том, что так надо. Но главное вот что: мне нужно уехать, а значит, всё, что мы строили в Сечи последние четыре месяца, нужно кому-то оставить на хозяйстве.

Тишина после этих слов продержалась ровно полторы секунды, что для Сизого было примерно как для нормального человека промолчать полчаса.

— Стоп, стоп, стоп! Братан, ты чего?! Какие-то левые люди Громобоя?! Мира?! А я?! Ты чего, без меня собрался?! Да я тебе там нужнее, чем все эти кондратовы и миры вместе взятые! Кто тебе спину прикроет?! Кто разведку с воздуха сделает?! Кто в случае чего отвлечёт на себя, пока ты уходишь?!

Себастьян, сидевший у моих ног, закатил глаза с таким видом, что будь он человеком, к этому бы ещё прилагался тяжёлый вздох и пальцы на переносице.

— Сизый.

— Что?!

— Ты едешь со мной.

Химера осёкся на полувздохе и уставился на меня, как мужик, который пришёл в бухгалтерию ругаться из-за штрафа, а ему взяли и вручили премию.

— Серьёзно? — спросил он, и в его голосе впервые за утро не было ни крика, ни бравады, только чистое, незамутнённое удивление.

— Серьёзно.

— Я ЕЕЕДУ! — перья встали дыбом, крылья расправились так широко, что задели и бочку Серафимы, и стену за спиной, и мешковина разлетелась в стороны. — Братан! Ну наконец-то! Настоящее дело! Реальная боевая операция! Когда выходим?!

— Через неделю. Но, Сизый, у меня одно условие, и оно не обсуждается.

Он осёкся, почуяв по моему тону, что сейчас будет что-то, что ему не очень понравится.

— Ты слушаешься. Беспрекословно, без самодеятельности, без «братан, я тут подумал» и без «а давай я быстренько сгоняю и посмотрю». Если я говорю «сиди», ты сидишь. Если говорю «молчи», ты молчишь. Если говорю «беги», ты разворачиваешься и бежишь, не оборачиваясь и не спрашивая «почему». Там, куда мы едем, от одного твоего неосторожного «курлыка» может зависеть, вернёмся мы обратно или нет, и я хочу, чтобы ты это понимал.

Сизый притих. Сначала он обиделся, потому что никому не нравится, когда с тобой разговаривают как с малолеткой, который без присмотра не может дойти до сортира. Но обида продержалась секунды две, не больше, потому что Сизый, при всей своей громкости, дураком никогда не был и прекрасно понимал, что я говорю это не для того, чтобы его унизить, а для того, чтобы мы оба вернулись живыми.

И когда это до него дошло, морда у него стала такой, какую я видел нечасто: серьёзной, тяжёлой, без тени обычной клоунады. Этот голубь-переросток умел держать слово, когда ему объясняли, зачем это нужно.

— Замётано, братан, — уверенно произнёс он. — Если надо молчать — буду молчать. Серьёзно. Без шуток.

Я посмотрел на него и скользнул даром. Искренность — восемьдесят четыре. Для Сизого это было близко к максимуму, потому что оставшиеся шестнадцать процентов занимала его врождённая неспособность держать клюв закрытым дольше трёх минут.

С этим можно работать.

А вот Серафима меня слегка напрягала. За всё время, пока я говорил, она не задала ни единого вопроса, не перебила и даже ничего не уточнила. Просто сидела и спокойно слушала, с лицом, которое ничего не выдавало. Кто её не знает, решил бы, что ей всё равно. Но я-то знал, что когда Озёрова настолько спокойна снаружи, внутри у неё обычно идёт такая работа, что лучше не мешать и ждать, пока она сама скажет то, что надумала.

И она сказала. Подождала, пока Сизый отгорланит своё, пока отгремят все «братаны» и «когда выходим», и только когда в разговоре повисла пауза, спросила негромко:

— А я?

— Ты остаёшься. Марека в Сечи нет, а значит, ты сейчас единственный человек, которому я могу доверить всё, что мы здесь построили. Лавку, страховку, людей. Игнат гений с цифрами, но переговоры и силовые вопросы это не его. Надежда справляется с лавкой, но Кривого она не потянет. Данила растёт, но ещё зелёный. Поэтому мне нужен кто-то, кто может и дела вести, и по столу кулаком ударить, если потребуется, и при этом не наломать дров. И этот кто-то — ты.

Серафима помолчала, переваривая услышанное.

— Хорошо, — сказала она. — Допустим. Но тогда объясни мне другое. У тебя здесь дело, которое ты строил четыре месяца. Люди, которые от тебя зависят. Зачем тебе вообще соглашаться на это задание? Что такого Громобой мог тебе предложить, чтобы ты бросил всё и уехал на три недели в какой-то Вьюжный?

Правильный вопрос. И именно его я ждал.

— Он мне не просто предложил, Серафима. Он заплатил. — Я достал из-за пазухи сложенный лист с имперской печатью и положил на камень между нами. — Охранная грамота от имперской канцелярии на все мои торговые дела в Сечи и окрестностях. Лавка, страховка, каждый человек, который на нас работает, всё это с сегодняшнего дня находится под защитой Империи. Любой, кто сунется, наезжает уже не на меня и не на род Морнов, а на имперскую канцелярию.

Сизый, который, казалось бы, уже отгремел свою порцию эмоций на ближайший час, не удержался и присвистнул. Но Озёрову это, похоже, не особо впечатлило.

— Если всё под защитой Империи, — сказала она, — то зачем тебе я? Зачем оставлять меня сторожить то, что и так защищено?

— Потому что грамота защищает от умных. От тех, кто прочитает, подумает и решит, что связываться с имперской канцелярией себе дороже. Кривой такой, Щербатый тоже. Но под каждым из них ходят люди, которым грамоту не покажешь, потому что они придут ночью, с чёрного хода, и вместо того чтобы наезжать на лавку в открытую, подожгут склад с зельями или подкараулят Игната в переулке, или начнут давить на ходоков, которые вписались в страховку. Вот для таких нужен аргумент, который будет работать без бумаги.

Серафима мрачно кивнула. Она понимала, о чём я говорю, ей это не нравилось, но спорить было не с чем.

Сизый, который всё это время сидел непривычно тихо и, кажется, даже слушал, встрепенулся:

— Стой, стой, стой. Братан. Ты хочешь сказать, что вот это, — он ткнул когтистым пальцем в грамоту, — ты выбил у архимага? У здоровенного мужика, который одним щелчком может полгорода в щебень превратить?

— У него. Плюс торговая лицензия имперского образца и налоговые каникулы на два года.

— Бра-а-атан… — Сизый покачал головой медленно, с таким выражением на морде, с каким смотрят на человека, провернувшего что-то настолько наглое, что хочется только восхищаться. — Ты конкретно его развёл? Серьёзно? Архимага из Длани Императора? На бабки, лицензию и каникулы? Братан, тебя в Сечи надо ставить памятник! При жизни!

— Я договорился об условиях, на которых возьмусь за работу. Есть такое слово, Сизый, «переговоры». Можешь запомнить, пригодится в жизни.

— Ну, когтями и криком тоже многое решается, — возразил он, почесав затылок, — но ладно, твоя правда. Хотя лично я бы ещё и дом в Верхнем городе попросил. С камином, видом на стену и отдельным подоконником для уважаемых химер.

Серафима тем временем взяла грамоту, развернула и пробежала глазами по тексту, строчку за строчкой, не торопясь, как человек, который привык читать документы и знает, что дьявол всегда сидит в мелком шрифте. Задержалась на печати, потрогала её кончиком пальца, и я заметил, как этот палец чуть побледнел от магии, которую Озёрова пустила машинально, проверяя подлинность.

— Серьёзная бумага, — сказала она, и по тому, как она это произнесла, было понятно, что грамота произвела впечатление. Аккуратно сложила документ и отдала обратно. — С этим к нам вряд ли полезут.

Серафима помолчала, потом кивнула.

— Хорошо. Я остаюсь.

Себастьян через связь мурлыкнул: «Она за вас переживает, господин Морн. Трогательно. Хоть и излишне, учитывая, что я буду рядом, а значит вам ничего не угрожает».

Я мысленно показал коту, куда он может засунуть своё «трогательно», и повернулся к следующему вопросу.

— И последнее. Завтра Степан пройдётся по кабакам Нижнего города и ненавязчиво доведёт до нужных ушей, что у молодого Морна теперь имперская грамота. Степан умеет подавать такие вещи так, что к вечеру об этом будет знать каждый второй ходок, а к утру и каждый первый. А ты, — я посмотрел на Серафиму, — просто будь на виду. Ходи по рынку, заглядывай в лавку, появляйся на площадке. Пугать никого специально не надо, хватит того, что тебя будут видеть.

— Я и так почти каждый день хожу по городу, — заметила Серафима с едва уловимой ноткой иронии.

— Вот и отлично. Продолжай в том же духе, только теперь это называется «оперативное присутствие».

Она приподняла бровь, и это было единственное, что позволила себе в качестве реакции на то, что её ежедневные прогулки только что получили статус боевого задания.

Я поднялся с камня, и рёбра тут же напомнили, что никуда не делись и отозвались глухой, тягучей болью, от которой потемнело в глазах и пришлось на секунду замереть, пережидая волну.

— Значит так. Сейчас оба идёте спать, и это приказ. Сизый, по дороге загляни к Степану и передай: пусть к вечеру будет в лавке, к нему есть серьёзный разговор. Серафима, если увидишь Данилу, скажи, что я жду его на площадке после обеда. А к вечеру собираемся у Надежды все вместе, полным составом. У нас неделя до отъезда, и за эту неделю надо передать дела так, чтобы ничего не развалилось, пока меня нет. Работы будет много, так что отдыхайте, пока можете.

Сизый вскочил, встряхнулся так, что с него посыпались серые перья и мелкая сажа, и умчался через двор, на ходу бормоча что-то про боевые операции и архимагов. Серафима поднялась, одёрнула рукав и посмотрела на меня.

— А ты? Пойдёшь со мной?

Я мотнул головой.

— Не сейчас. Иди…, а мне сперва нужно кое с чем разобраться.

Серафима секунду смотрела на меня, потом кивнула и пошла к выходу из двора.

Когда её шаги стихли за углом, я остался один. Ну, почти один, если не считать кота, который сидел у моих ног и через связь транслировал вежливое любопытство.

Я посмотрел на свою правую ладонь, где бледно-золотистый узор Оценки едва заметно мерцал в утреннем свете. После сегодняшней ночи, после боя, после связи с Себастьяном, мой дар изменился, и я до сих пор толком не понимал, как именно и насколько. Самое время было это выяснить.

— Ну что, Себастьян, — сказал я вслух. — Давай разберёмся, что я теперь умею.

Глава 4. Второе сердце

Когда берёшь нового бойца на обучение, первое занятие всегда одинаковое: ставишь его перед собой, смотришь, как он дышит, как стоит, как держит руки, и прикидываешь, сколько месяцев уйдёт на то, чтобы из этого куска сырого мяса вылепить что-то, способное устоять на ногах дольше тридцати секунд.

Ты ещё ничего не делаешь, а просто запоминаешь, как он двигается и где у него начинает сыпаться техника, потому что если пропустить эту часть и сразу погнать программу, через полгода обнаружишь, что ты полгода натаскивал парня на скорость, а ему с его данными надо было с первого дня ставить силовую базу.

Полгода в мусорку, парень демотивирован, тренер выглядит как идиот, и все вокруг очень несчастливы.

Забавно, что за свою жизнь я поставил технику сотням бойцов, а сейчас сижу на холодном камне и понятия не имею, что творится в моём собственном ядре. Магия — это тебе не кривой хук и не заваленное плечо, тут на глаз ничего не прощупаешь. Особенно когда единственный инструмент диагностики, мой собственный дар, на владельца работать отказывается. Прям как врач, который принципиально не хочет лечить родственников. Паскуда такая…

Я поёрзал на камне, с которого только что ушла Серафима. Задница уже минут пять пыталась донести до мозга, что булыжник холодный, штаны тонкие, а нормальные люди в такую рань лежат в кровати и видят третий сон. Мозг принял информацию к сведению, но решил её проигнорировать. Рёбра, впрочем, были менее терпеливы и ныли с упорством кредитора, которому уже третий месяц не возвращают долг.

Я посмотрел на правую ладонь. Печать Оценки мерцала в утреннем свете, бледно-золотистая и еле заметная. Тот же глаз с расходящимися лучами, тот же тусклый узор, от которого любой боевой маг отвернулся бы с вежливой гримасой.

А потом я посмотрел внимательнее.

Ветви. Те самые тонкие линии, которые вчера заканчивались у основания пальцев, теперь тянулись дальше, огибая запястье и уходя на пару сантиметров вниз по предплечью. На ярком свету их можно было принять за старые царапины или следы от верёвки, но я-то знал, что вчера их там точно не было.

Я помнил свою печать посантиметрово, как тренер помнит замеры подопечного — до миллиметра, до чёрточки. И то, что сейчас красовалось на моей коже, вчера утром там и близко не виднелось. Выходит, что за одну ночь печать подросла на столько, на сколько у нормального мага растёт за пару месяцев.

Я повернул руку, рассматривая новые линии. Узор стал плотнее, чётче, и в утреннем свете золотистые нити казались прорисованными тонкой кисточкой по коже, будто кто-то ночью, пока я был занят всякой ерундой вроде допросов и торгов с архимагами, аккуратно сел рядом и дорисовал. От узора шло слабое тепло, которого раньше точно не было. Я прижал пальцы левой руки к ветвям на запястье и почувствовал ровную мелкую пульсацию, как будто под кожей запустился маленький мотор, который раньше еле крутился на холостых, а теперь набрал первые обороты.

Ничего сверхъестественного, если вдуматься. Бой во дворе, привязка Себастьяна, десяток зверолюдов, дар на пределе всю ночь — ядро получило такую нагрузку, какую обычный маг набирает за полгода, и сделало единственное, что умеет — подросло. Как мышца после убойной тренировки: порвалась, восстановилась и стала чуть толще. Логика простая, и ничего мистического тут нет, одна физиология. Магическая, конечно, но всё же физиология.

Ладно, хватит любоваться картинками. Пора немного поработать.

Хотя «пора поработать» — это было, мягко говоря, самонадеянно для мужика, который сутки провёл на ногах, схлопотал контузию и чьё ядро после ночных фокусов работало как движок после зимы: заводится, но с третьей попытки и с каким-то подозрительным стуком. Голова гудела, за правым глазом засела тупая тяжесть, которая пульсировала в такт сердцу, а пальцы мелко подрагивали — то ли от недосыпа, то ли от того, что ядро за ночь выжали досуха и оно только-только начало заполняться обратно.

Бррр… ладно, тело подождёт. Оно у меня терпеливое, не зря же я его нагружаю по полной практически каждый день.

Вопрос был в том, с чего начинать. После ночи мой дар изменился, и я это чувствовал — как чувствуешь новую обувь, которая вроде бы твой размер, но сидит по-другому и жмёт в непривычных местах.

Старые считывания, проценты и строчки — с ними я худо-бедно разобрался за последние месяцы. Но к старому добавилось новое: образы, которые дар вытянул из головы змея на допросе. Чужие воспоминания, считанные напрямую через визуальный контакт. Это было что-то совсем другое, и я понятия не имел, как оно работает, сколько жрёт энергии и смогу ли вообще повторить этот фокус осознанно, а не на адреналине посреди боя.

Так что мне нужно было всё проверить: и старое, чтобы понять, как изменился расход после ночного скачка, и новое, чтобы хотя бы нащупать границы. А для этого нужен был материал. Живые люди с магическими ядрами, на которых можно спокойно прогнать дар и замерить, сколько из меня вытечет за каждую попытку.

Тут же, на этом дворе, такого материала не водилось. Двор был пуст, если не считать Себастьяна, но сканировать фамильяра без его согласия я бы рискнул только в том случае, если бы заранее написал завещание и попрощался с родными. А с его согласия… ну, попробуйте попросить кота добровольно залезть в ванну. Вот примерно такие у меня были шансы.

Я поднялся с камня, дождался, пока ушибленные рёбра перестанут возмущаться, и побрёл к воротам. Идти было шагов сорок, и за это время Сечь за стеной успела подкинуть звуковое сопровождение: грохнуло ведро, кто-то обложил кого-то трёхэтажным, петух заорал с таким энтузиазмом, будто лично ему поручили разбудить весь Нижний город.

После ночного взрыва Гнедич наверняка удвоил посты на каждом углу, а значит, у ворот должен был торчать караул. Стражники, конечно, люди подневольные и на роль подопытных кроликов вряд ли подписывались, но в том-то и прелесть моего дара, что подопытный кролик даже не узнает, что его только что разложили на запчасти и собрали обратно.

Так что совесть моя была чиста. Ну, почти чиста. Процентов на восемьдесят.

У ворот, ведущих к тому, что осталось от резиденции, торчали двое, и вид у обоих был такой, будто они уже пару часов ведут мысленный спор с начальством, которое поставило их сюда на ночь и благополучно про них забыло.

Помятые кольчуги, красные глаза, и на лицах у обоих читалось одно и то же выражение: «нас поставили сюда вечером, уже светает, и если смена не придёт в ближайшие полчаса, мы ляжем прямо тут и пусть комендант сам караулит свои руины».

Один привалился к косяку и, кажется, научился дремать с открытыми глазами, что, если вдуматься, было даже по-своему впечатляющим навыком. Второй честно пытался бодрствовать, но получалось у него примерно так же убедительно, как у кота, который сидит перед аквариумом и делает вид, что рыбки его совершенно не интересуют.

Я остановился в десятке шагов, прислонился спиной к стене, будто решил передохнуть, и сосредоточился на первом.

Дар включился мягко, как размятая мышца, и перед глазами сразу поплыли привычные строчки: ранг D, потенциал С. Две ошибки в тренировочном цикле, обе типичные для гарнизонных вояк: перекос на силовую прокачку в ущерб всему остальному и кривое дыхание при формировании заклинаний. Эмоции: усталость на шестидесяти восьми, раздражение на двадцати четырёх, всё остальное — тоскливое желание оказаться где-нибудь в горизонтальном положении.

Впрочем, последнее я бы определил и без дара, по одним только мешкам у мужика под глазами, в которых можно было картошку носить.

Всё это было знакомо, привычно, и работало ровно так же, как и месяц назад. Но я пришёл сюда проверить совсем другое, так что на стандартных строчках останавливаться смысла не было. Я задержал дыхание, как перед прыжком в холодную воду, и потянулся глубже, туда, куда раньше дар просто отказывался лезть, упираясь во что-то плотное и глухое, будто тыкаешь пальцем в стену и палец дальше не идёт. А сейчас стенка подалась. Мягко, неожиданно, как размокшая глина под нажимом, и за ней открылся ещё один слой, которого ещё вчера для меня просто не существовало.

Это было ядро стражника. Я видел его целиком, будто кто-то вскрыл мужику грудную клетку и подсветил его изнутри: мутноватый тёплый сгусток в районе солнечного сплетения, от которого к конечностям расходились настолько затёртые магические каналы, словно они были половицами в казарме, по которым двадцать лет топали сапогами в одну и ту же сторону.

Основной канал, тот, по которому мужик гонял свою стихию, выглядел прилично. А вот рядом с ним шёл второй, тоненький, похожий на ручеёк, который когда-то тёк, а потом его засыпало песком, и все забыли, что он вообще существовал. Зачаток второго дара, о котором сам стражник наверняка понятия не имел и которым за все эти годы службы никто ни разу не удосужился заняться.

В этот момент у меня пересохло во рту, и пришлось сглотнуть пару раз, прежде чем я смог думать дальше. Потому что то, что сейчас разворачивалось перед глазами, было похоже на подарок, который ты точно не заслужил, но который кто-то всё равно положил тебе под дверь.

Раньше дар показывал мне людей как строчки в таблице. Ранг, потенциал, ошибки, проценты эмоций. Полезно, спору нет, но плоско, как рентгеновский снимок, который покажет тебе, что кость сломана, а вот почему она сломалась именно в этом месте и как срастётся, если поставить её под другим углом, уже не расскажет.

А сейчас я смотрел на полноценную трёхмерную модель, в которой каждый канал, каждый изгиб энергетической структуры был виден так отчётливо, что я мог ткнуть пальцем и сказать: вот тут у тебя проблема, вот тут ты теряешь пятнадцать процентов впустую, а вот этот ручеёк мог бы давать тебе вторую стихию, если бы кто-нибудь за десять лет додумался расчистить ему русло и показать, как правильно развивать этот канал.

Для тренера, который тридцать лет ставил диагнозы на ощупь, это было примерно как механику, который всю жизнь чинил моторы на слух, вдруг выдали полный набор инструментов и диагностический стенд в придачу. Руки те же, опыт тот же, но возможности уже совершенно другие.

Расход, правда, был совсем другого порядка. Если обычное считывание отнимало пару глотков из стакана, то на глубокое сканирование ядро плескало разом половину: энергия утекала так быстро и жадно, что я буквально чувствовал, как ядро пустеет с каждой секундой.

Я отпустил дар и выдохнул. Пальцы мелко дрожали, а за правым глазом снова запульсировала та тупая, тягучая тяжесть, которая уже стала привычной спутницей сегодняшнего утра. На периферии зрения мелькнули тёмные мушки, и пришлось прикрыть веки на пару секунд, пережидая, пока мир перестанет мягко покачиваться.

Ну что, Артёмка, выдохнул? Выдохнул. Отдохнул? Ни капли. Ну и ладно, глубокое сканирование пока отложим, а вот на обычном ещё покатаемся.

Второй стражник получил стандартную проверку, просто чтобы сравнить расход на знакомой работе. Ушло заметно меньше, дар пошёл экономнее, разогрелся, как мышца после первого подхода. Зафиксировал разницу в голове и отложил на потом, когда будут силы всё это спокойно разложить по полочкам.

Я уже собирался остановиться и дать ядру передышку, когда из уцелевшего крыла резиденции выбрался один из комендантских слуг. Немолодой, сутулый мужик с тачкой, гружёной битым кирпичом, и по тому, как он упирался ногами в брусчатку и тянул шею вперёд, было понятно, что таскать строительный мусор он начал ещё затемно и уже на тот момент был не в восторге, а с тех пор его настроение успело просесть ещё ниже.

Он шёл мимо, глядя себе под ноги и бормоча что-то под нос, и я решил не упускать возможность прогнать дар ещё разок, тем более что на обычное считывание сил пока хватало.

Спящее ядро, обычный человек без магии и без дара. Я уже отводил внимание, когда на краю считывания мелькнуло что-то, заставившее меня присмотреться ещё раз.

На спящем ядре лежал след. Тонкий, едва различимый отпечаток чужой магии, похожий на полосу, которую оставляет палец на запотевшем стекле. Я присмотрелся внимательнее, вложив в дар ещё каплю энергии, пытаясь разобрать, что именно вижу, но след был слишком слабым, а мой опыт работы с глубоким сканированием измерялся пока минутами, а не годами.

Единственное, что я мог сказать точно: кто-то поработал с этим мужиком, причём достаточно тонко и аккуратно, чтобы тот даже ничего не почувствовал. Тащил себе тачку с кирпичами, бормотал под нос и думал, судя по выражению лица, исключительно о несправедливости бытия и о том, что за разбор чужих завалов ему точно не доплатят.

Я запомнил его физиономию, худую, с обвисшими щеками и кустистыми бровями, и отпустил дар. Разбираться с этим сейчас было бы глупо, сил на глубокое сканирование уже не хватало, да и привлекать к себе внимание посреди двора тоже не хотелось. Но и забывать такие вещи я привычки не имел, так что мужик с ведром отправился в мысленную папку «проверить при первой возможности», рядом с парой десятков других вопросов, до которых руки пока не дотянулись.

Где-то за стеной, в Нижнем городе, бабахнула дверь, и мужской голос проорал что-то трёхэтажное, после чего женский голос ответил ему четырёхэтажным, и по тому, как быстро первый голос заткнулся, стало понятно, кто в том доме принимает стратегические решения. Обычное утро в Сечи. Мне бы их проблемы.

Мужик с тачкой скрылся за углом, а на смену ему потянулись другие: из уцелевшего крыла вышла пара слуг с носилками, на которых громоздились обломки мебели, следом появился молодой стражник с перевязанной рукой и кислой мордой. Видимо, ночное ранение оказалось недостаточно серьёзным, чтобы освободить от караула.

Я прогнал дар по каждому из них, уже на автомате, привычными короткими считываниями, просто чтобы набрать статистику по расходу. Ничего примечательного: у слуг спящие ядра, у стражника ранг Е с типичным набором ошибок и раздражением на таких цифрах, что мужика явно стоило отправить домой, пока он кого-нибудь не покусал.

После пятого считывания я остановился и прислушался к тому, что происходило внутри. Ядро ощутимо просело, как мышца после долгой тренировки, когда ещё можешь поднять руку, но уже понимаешь, что следующий подход будет последним. Раньше на этой отметке я был бы выжат до донышка, с тёмными пятнами перед глазами и ватой в голове. А сейчас энергии оставалось ещё на пару попыток. Неплохо так.

Получается, резерв подрос примерно в полтора раза. Для нормального мага, который ворочает стихиями и швыряется файерболами, это прибавка в три копейки к годовой зарплате. А для меня это была разница между «три считывания и лежи отдыхай» и «можно полноценно работать полдня, если думать головой, а не палить резерв почём зря».

Ладно, с расходом более-менее разобрались. Теперь перейдём ко второму вопросу…

На допросе змея дар вместо привычных цифр и строчек вдруг выдал мутную картинку. Лицо Жилина со змеиными глазами, вытянутое напрямую из башки пленника. Чужое воспоминание, считанное без всяких процентов и таблиц. Просто образ из чужой головы, переданный мне так, будто я сам это видел. И мне очень хотелось понять, был ли это разовый фокус на адреналине, или я действительно научился вытаскивать из людей воспоминания и могу повторить это осознанно, в спокойной обстановке, без ночного хаоса и горящей резиденции за спиной.

Я снова сосредоточился на первом стражнике, том, который дремал у косяка. Потянулся глубже, мимо привычных процентов и строчек, туда, где на допросе змея всплыла та самая картинка. Искал образ, воспоминание, хоть что-нибудь визуальное, привязанное к раздражению, которое мой дар показывал на двадцати четырёх процентах.

Но ничего нового не увидел.

Я надавил сильнее, вложив в попытку энергию, которую разумнее было бы приберечь, и ядро тут же отозвалось глухой пульсацией в солнечном сплетении, виски стиснуло, как обручем, а по позвоночнику прокатилась волна неприятного жара. Результат тот же: цифры, строчки и пустота.

Знакомая история…

У меня когда-то был боец, Лёха Сафонов, который в первом своём бою на чистом адреналине провёл такой апперкот, что противник улетел через канаты и приземлился в третьем ряду, прямо на колени какому-то важному дядьке в дорогом костюме. Красивый удар, идеальный по траектории и таймингу, из тех, что потом показывают на обучающих видео с подписью «вот так надо».

После того боя Лёха почти пол года пытался повторить этот удар на тренировках и ни разу не смог. Тело помнило движение, руки знали путь, а мышцы отказывались работать с той же скоростью, потому что адреналин давал ту последнюю десятину процента, которую на холодную воспроизвести просто невозможно. Ушёл год ежедневной работы, прежде чем он научился выдавать этот апперкот осознанно, по команде из головы, безо всякого адреналина.

Года в запасе у меня не было, но принцип был тот же, и знаком он мне был до мозга костей: навык уже сидел где-то внутри, а вот контроль над ним придётся нарабатывать временем и повторениями, точно так же, как Лёха нарабатывал свой апперкот.

Ну что ж, зафиксировал и оставил до лучших времён, когда в ядре будет побольше энергии, а в голове поменьше гула.

Которого, к слову, с каждой минутой становилось всё больше: глаза щипало, веки наливались тяжестью, и организм, до сих пор терпеливо помалкивавший, начал настойчиво намекать, что сутки без сна для семнадцатилетнего тела, может, и допустимая нагрузка, а вот для пятидесятичетырёхлетнего сознания, которое этим телом рулит, это уже на грани клинического идиотизма. И если хозяин в ближайший час не уляжется горизонтально, организм примет решение за него и просто выключит свет без предупреждения.

Себастьян, судя по всему, пришёл к тем же выводам даже раньше меня. Кот перестал вылизывать лапу, смерил меня с головы до ног и всем своим видом сообщил, что если я сейчас грохнусь в обморок посреди двора, он сделает вид, что мы незнакомы.

«Разочарованы, господин Морн?»

«Скорее отрезвлён. Теперь знаю, что реально работает, а что мне привиделось на адреналине.»

«Разумный подход. Хотя, если позволите наблюдение со стороны: я через связь довольно отчётливо ощущаю, когда вы активируете дар и куда именно его направляете. Обычное считывание, то, которым вы прошлись по стражникам, для меня ощущается как лёгкое и почти незаметное натяжение в груди. Но в какой-то момент вы попытались сделать что-то другое, что-то более глубокое, и ваше ядро дёрнулось так резко, что мне показалось, будто кто-то рванул за верёвку, привязанную к моей грудной клетке. Вы пытались продавить дар в область, в которую он пока идти отказывается, я правильно понимаю?»

Я уставился на кота. Он не просто почувствовал рывок. Он различил тип воздействия, отличил обычное считывание от попытки вытянуть образ, и сделал это через канал связи, даже не видя, что именно я делаю с даром. Просто по ощущениям, как кузнец по звону определяет, где в клинке пошла трещина.

«Ты чувствуешь всё, что я делаю с ядром?»

«Разумеется. Мы связаны общим магическим каналом, господин Морн. Ваше ядро для меня как соседняя комната за стеной. Я слышу, когда там двигают мебель, и по звуку могу довольно точно определить, что именно двигают и в каком направлении. А то, что вы устроили минуту назад, больше напоминало попытку протащить рояль с третьего этажа на первый.»

Он говорил дальше, что-то про неприятные ощущения и про то, что хорошо бы в следующий раз предупреждать, но я уже слушал вполуха, потому что в голове начала складываться одна очень простая и очень интересная мысль.

Тренерская часть мозга, та самая, которая всю жизнь смотрела на чужие тела, оценивала и искала способы сделать их лучше, вдруг подбросила идею настолько очевидную, что я чуть было не прошёл мимо, как проходишь мимо ключей, которые лежат на виду посреди стола, а ты полчаса ищешь их по карманам.

Мой дар не работает на владельца. Это ограничение, и обойти его в лоб я не мог. Но дар прекрасно работает на любую входящую информацию, откуда бы она ни пришла. А Себастьян только что сам сказал, что чувствует моё ядро через канал связи, причём чувствует детально, вплоть до типа воздействия. Значит, он может передать мне это ощущение обратно, а я пропущу его через дар и увижу собственное ядро. Чужими глазами, через кривое кошачье зеркало, мутно и с искажениями, но всё-таки увижу!

— Себастьян, — сказал я вслух. — Мне нужно, чтобы ты сделал кое-что странное.

Кот поднял голову. Золотые глаза сощурились с тем выражением вежливого предвкушения, которое у людей обычно означает «я заранее уверен, что мне это не понравится, но готов выслушать».

— Сосредоточься на моём ядре. На том ощущении, которое ты получаешь через связь. И просто передай мне его обратно по каналу. Как есть, ничего не меняя.

Себастьян замолчал. Не потому что не понял, кот вообще соображал быстрее большинства людей, которых я знал. Скорее он просто задумался над тем, как правильнее подойти к поставленной задаче.

«То есть… вы хотите использовать меня как зеркало, господин Морн?»

«Именно.»

«Любопытно. За мою жизнь ни один из хозяев не додумался до подобного. Хотя, справедливости ради, ни у одного из них и не было дара, способного переварить то, что я передам. Так что дело, вероятно, не в их глупости, а в вашей удачливости.»

Пауза. Кончик хвоста качнулся из стороны в сторону.

«Что ж, попробуем. Но имейте в виду: я всё-таки боевой фамильяр, а не ваше персональное диагностическое оборудование. И если подобные процедуры войдут в привычку, я буду настаивать на компенсации.»

«Какой?»

«Двойная порция горячего молока. С мёдом и сливочным маслом.»

«А масло-то зачем?»

«Превосходно смягчает горло после огненных заклинаний, господин Морн. Вы удивитесь, но поддерживать в рабочем состоянии глотку, через которую проходит бешеный поток пламени, не так просто, как кажется со стороны.»

Я хмыкнул, и рёбра тут же напомнили, что им как бы не до шуток. Пришлось прикрыть глаза и пару секунд просто дышать, пережидая, пока боль прокатится от правого бока до позвоночника и уляжется обратно.

— Ну хорошо, договорились. Начинай.

Себастьян прикрыл глаза, и через пару секунд по каналу связи потянулось что-то тёплое, текучее, совершенно непохожее на всё, с чем мне приходилось сталкиваться раньше. Это был не образ и даже не звук. Скорее давление, мягкое, но настойчивое, как если бы кто-то приложил тёплую ладонь к грудной клетке изнутри. От ладони расходились волны, и в них угадывалось что-то живое, пульсирующее в собственном ритме, похожее на второе сердцебиение, наложенное поверх моего.

Я подстроился под этот ритм, выровнял дыхание и включил дар.

Сначала не было никакой реакции. Темнота и тишина, как будто уткнулся лбом в стену. Секунда, две, три, и я уже решил, что идея оказалась красивой, когда в глубине темноты проступило пятно. Тусклое, как огонёк за матовым стеклом. Оно подрагивало и плыло, и мне пришлось напрячь какую-то внутреннюю мышцу, у которой, вероятно, даже названия нет, чтобы удержать его в фокусе.

Я удержал. И пятно начало проясняться.

Это было моё ядро. Золотисто-тёплый сгусток в районе солнечного сплетения, пульсирующий в такт сердцебиению, размером с куриное яйцо, может чуть крупнее. Оно мягко мерцало, в собственном ритме, похожем на подрагивание пламени свечи в закрытой комнате, где нет сквозняка, а пламя всё равно танцует, потому что это его природа.

От ядра расходились тонкие и бледные каналы, как старая паутина в углу заброшенного дома. Один, к правой руке, к печати Оценки, заметно толще и ярче остальных. Как натоптанная тропа, которой прежний я регулярно пользовался. Остальные, к ногам, к левой руке, к голове, выглядели как заброшенные просёлочные дороги, по которым давно никто не ходил и которые начали зарастать.

Я уже начал прикидывать, как буду разрабатывать эти дохлые каналы, когда моё внимание зацепилось за что-то на самой границе видимости, там, где мутное зеркало совсем теряло резкость. Ещё один канал, уходящий вглубь, за ядро, в темноту.

От одного взгляда на него у меня пересохло во рту, потому что он отличался от остальных так, как магистральная труба отличается от садового шланга. Широкий, с мощными стенками, с таким потенциалом пропускной способности, что остальные каналы рядом с ним выглядели как ручейки рядом с рекой. Только по нему ничего не текло…

Что-то забило его наглухо, и за этой преградой, далеко, на самом краю восприятия, я чувствовал жар. Слабый, далёкий, еле уловимый, как если бы за заваленной дверью тлели угли костра, который развели давным-давно и забыли потушить.

Это был спящий родовой дар дома Морнов. Я всегда знал, что он где-то внутри, чувствовал отголоски его тепла, когда лепил свои скромные огненные заклинания, и был уверен, что эти жалкие искорки, просачивающиеся сквозь щели, это и есть весь мой потолок.

А за преградой было кое-что ещё. И когда я потянулся туда кончиками дара, пытаясь разглядеть, что именно, что-то по ту сторону потянулось навстречу. На долю секунды преграда дрогнула, по каналу прокатилась волна густого жара, и этот жар ударил мне в голову так, будто я сунул лицо в открытую печь.

Виски взорвались болью, зеркало лопнуло и меня вышвырнуло из считывания так резко, что ноги подкосились и пришлось схватиться за стену, чтобы не рухнуть на брусчатку. Перед глазами плыли чёрные пятна, пальцы тряслись, а в центре груди, там, где только что мерцало ядро, разливалось незнакомое густое тепло.

Такого я раньше не чувствовал…

Себастьян стоял передо мной, шерсть на загривке дыбом, золотые глаза широко раскрыты, и через связь било таким потоком тревоги, что у меня зазвенело в ушах.

«Господин Морн,» — голос кота звучал так, как я ещё ни разу от него не слышал: ни ехидства, ни иронии, только чистая, голая тревога. — «Что вы только что сделали?»

Я открыл рот, чтобы ответить, и тут печать на правой ладони вспыхнула. Золотистые линии налились таким ярким светом, что на секунду стало больно смотреть, а от привычного узора Оценки потянулась в сторону тонкая новая ветка.

И эта ветка была алого цвета…