Восхождение Морна. Том 6

Глава 1. Три месяца спустя. Те, кто будут рядом.

Утро в Сечи пахло дымом и чьим-то завтраком, который горел на сковороде так отчаянно, что повар, судя по доносившейся из окна ругани, уже смирился с потерей и оплакивал не столько еду, сколько потраченное масло.

Мы с Сизым шли по Нижнему городу привычным маршрутом, который за три месяца успел отпечататься в ногах так прочно, что тело шагало на автомате, а голова была свободна для более полезных занятий. Например, для размышлений о том, как именно мой «дражайший» папаша собирается в очередной раз испортить мне жизнь.

Письмо от Марека пришло вчера вечером, и новости в нём были, пожалуй, лучшими за последние четыре месяца, что само по себе говорило о том, насколько паршивыми были все предыдущие.

Баронства наконец-то приносили деньги. Первый месяц из четырёх, когда торговые пути, проходившие через мои земли, работали без перебоев, караваны шли по расписанию, а пошлины капали в казну, вместо того чтобы оседать в карманах чиновников, которые «случайно» находили в документах несуществующие нарушения. Марек писал сухо, по-военному, но даже сквозь его рапортный стиль проступало сдержанное удовлетворение человека, который выстроил систему и видит, что она работает.

До его приезда дела шли совсем иначе. Первым баронствами управлял Игорь Корсаков, пятнадцатилетний сын человека, которого я победил на дуэли. Мальчишка, к которому я поначалу отнёсся с осторожностью, оказался на удивление толковым управленцем: знал каждого старосту по имени, помнил, какая деревня сколько зерна даёт и по какой дороге дешевле возить лес, держал в голове арендные договоры и торговые пошлины с точностью, которой позавидовал бы любой столичный чиновник с двадцатилетним стажем. Для своих пятнадцати лет парень был настоящей находкой, и в мирное время я бы спокойно оставил его рулить хозяйством и не вспоминал до конца года.

Но время было не мирное, и когда начались поджоги амбаров, а чиновники на торговых трактах вдруг принялись заворачивать караваны, Игорь оказался бессилен.

И не потому что глуп, а потому что задача вышла за пределы его компетенции. Он умел считать, договариваться, планировать закупки и распределять ресурсы, но когда среди ночи горит амбар, а местная стража разводит руками, нужны не торговые навыки, а люди с оружием и готовностью этим оружием воспользоваться, и ни того, ни другого у мальчишки не было.

Поэтому я отправил ему на помощь Соловья. Прожжённый вояка примчался, как всегда, быстро и шумно, и первую неделю результаты впечатляли. Чиновника, перекрывшего тракт, он навестил лично и провёл с ним «разъяснительную беседу», после которой тот немедленно нашёл все недостающие печати.

Банду, которая устроила разбойный набег на караван и чуть не положила Игоря вместе с конвоем, Соловей перехватил на дороге и вырезал до последнего человека, причём сделал это так чисто и быстро, что, когда я в ответном письме спросил, не удалось ли взять кого-нибудь живьём для допроса, Соловей в следующей депеше искренне удивился вопросу, потому что в его картине мира наёмники, напавшие на охраняемый конвой, делились ровно на две категории: быстро убитые и недостаточно быстро убитые.

Поджигателей, пойманных у третьего амбара, он, правда, допросил, и двое заговорили в первый же час, а третий — после того, как увидел, что стало с первыми двумя. Но мелкие исполнители знали только то, что им заплатили, а кто заплатил и откуда тянутся нити, оставалось загадкой, которую Соловей разгадывать не умел.

Но Соловей тушил пожары, а не пресекал их. Разогнал одну банду — через неделю на тракте появлялась другая. Прижал чиновника — на его место садился следующий, с той же папкой и теми же вымышленными «нарушениями». Выбил поджигателей из одной деревни — в соседней той же ночью полыхал амбар.

Короче говоря, Соловей носился от одного конца баронства к другому, как цепной пёс, которого привязали к слишком длинной верёвке: бегает много, лает громко, а толку чуть, потому что верёвка каждый раз оказывается на полметра короче, чем нужно. Силы у него хватало на троих, мозгов тоже, но вот система, планирование, организация — всё это было для Соловья примерно тем же, чем нотная грамота для медведя.

Поэтому два месяца назад я отправил им Марека. Двадцать лет выстраивать охрану одного из двенадцати Великих Домов — это такая школа, после которой навести порядок в двух захолустных баронствах всё равно что попросить столичного повара пожарить яичницу. Справится. А потом ещё и обидится, что поставили слишком простую задачу.

Капитан расставил посты, наладил патрули, нанял местных, которым доверял Игорь, вооружил их, а Соловья наконец-то пристегнул к делу правильной стороной: вместо того чтобы носиться по баронствам в одиночку, тот теперь командовал тремя группами быстрого реагирования и, судя по письмам, получал от этого почти такое же удовольствие, как от старых добрых «пьяных мордобоев в Сечи».

За шесть недель Марек превратил хаос в механизм, который работал без его ежеминутного присмотра, и впервые за четыре месяца торговые пути задышали, деньги пошли, а я наконец увидел в отчётах цифры, которые не хотелось немедленно поджечь.

Игорь управлял хозяйством, Соловей командовал дозорами, Марек держал конструкцию вместе. Прекрасная картина. С одной маленькой, но критической деталью: мой капитан торчал за сотни километров от меня, а я тут ходил без правой руки и делал вид, что левой мне вполне достаточно.

Нет, пока я действительно справлялся. Но долго так продолжаться не могло, и я это понимал с той же ясностью, с какой понимаешь, что зуб, который «пока не болит», рано или поздно заболит так, что мало не покажется.

А значит, проблему с баронствами нужно было решать не здесь, а там, откуда она тянулась, потому что рубить щупальца можно было до бесконечности, а вот голова, из которой они росли, сидела в тёплом кабинете за тысячу вёрст отсюда.

Кабинет я знал. И хозяина кабинета тоже. Почерк был отцовский, я бы узнал его из тысячи: тихий, терпеливый, без единого следа, который можно предъявить суду. Отец никогда не бил в лоб, это было ниже его достоинства. Он предпочитал удавку, причём затягивал её так медленно и так аккуратно, что жертва до последнего думала, будто просто воротник стал тесноват. Десять тысяч золотых за убийство сына не сработали. Ссылка на край света не сработала. Что ж, Родион Морн не из тех, кто сдаётся после двух неудач, и четыре месяца методичных диверсий в моих баронствах были тому лучшим доказательством.

По сути, это была война. Без знамён, без трубачей, без красивых речей перед строем, зато с бухгалтерией, поджогами и чиновниками, которые внезапно разучились делать свою работу. Такая война, в которой вместо мечей используют перья, вместо крепостей — канцелярию, а вместо армий — толпу мелких гадёнышей, каждый из которых по отдельности выглядит безобидно, но вместе они способны сожрать быка до костей, как стая пираний в дурном настроении.

Марек в последнем письме подвёл итог: на местах он держит оборону и будет держать столько, сколько потребуется. Но между строк, написанных его привычным солдатским почерком, читалось то, что капитан никогда бы не сказал прямо, потому что Марек скорее откусит себе язык, чем пожалуется. Нити тянутся в столицу, и пока их не обрежут, вся его работа здесь — это вычёрпывание воды из лодки, в днище которой кто-то продолжает сверлить дырки.

Столица. Вот куда мне нужно было ехать, чтобы прекратить всё это раз и навсегда.

И куда я ехать совершенно не собирался. Пока не собирался.

Потому что столица — это гнездо моего папаши, где каждый чиновник, каждый судья и каждый гвардейский офицер в радиусе дневного перехода от дворца успел либо задолжать Морнам по уши, либо усвоить, что при звуке этой фамилии лучше вспомнить о срочных делах на другом конце Империи.

И что мне теперь, лезть туда? С моими-то ресурсами? В прошлой жизни я пересмотрел достаточно боевиков, чтобы знать: герой, который прёт в одиночку на вражескую базу, обычно побеждает только потому, что у него в контракте прописан сиквел. А мне вот никто никакие контракты не предлагал. Пока что…

Нет, я не трусил. В пятьдесят четыре года трусить как-то неприлично, даже если эти пятьдесят четыре запихнуты в семнадцатилетнюю оболочку. Просто я умел считать, а арифметика выходила дрянная: в столице меня ждала ловушка. Какая — вопрос фантазии, а фантазия у отца работала получше, чем у иных романистов. Провокация, дуэль с кем-нибудь на три ранга выше, тихое отравление на званом ужине, или что-нибудь совсем уж элегантное, потому что Родион Морн грубой работой брезговал так же искренне, как породистый кот брезгует дешёвым кормом.

Так что столица подождёт. Я туда обязательно приеду, но не с горсткой учеников и химерой за спиной, а с людьми, рядом с которыми можно пинать любую дверь ногой и не переживать за то, что ждёт по ту сторону. А пока — Марек держит баронства, Игорь считает деньги, Соловей гоняет бандитов, и вся эта конструкция впервые за четыре месяца не только стоит, но даже приносит прибыль. Живём!

— Братан, — голос Сизого ввинтился в мои мысли с деликатностью кувалды, — а правда, что Захар Щекастый вчера поспорил с Ефимом на бочку пива, что ты до зимы графом станешь?

— Понятия не имею.

— А я слышал! Вчера в «Хромом» сидел, мне Седой Гришка рассказал, а ему Прохор, а Прохору кто-то из ходоков Турова. Захар, значит, говорит: Морн, мол, такими темпами через полгода всю Сечь скупит, а через год в столицу вернётся и папашу своего за волосы оттаскает. А Ефим ему: ты дурак, Захар, куда ему против графа, граф — это тебе не атаман, у графа вся Империя за спиной. А Захар ему: а Морну и Империя не нужна, он сам себе Империя, просто пока не все об этом знают!

— Захар — оптимист.

— Ну а чё, братан, он же не совсем неправ! Ты вон уже два баронства имеешь, а четыре месяца назад у тебя вообще ничего не было! А теперь у тебя и земли, и люди, и лавка, и площадка, и…

— И химера, которая не умеет молчать.

— Вот! — Сизый воздел когтистый палец к небу с торжественностью пророка, возвещающего истину. — Именно! У тебя есть Сизый! А это, между прочим, ценнее любого баронства, потому что баронство не прикроет тебе спину в бою, не поднимет боевой дух в трудную минуту и не расскажет свежие сплетни из «Хромого»!

Навстречу попался ходок, из тех кряжистых мужиков, которые выглядят так, будто их вырезали из корня столетнего дуба и забыли отшлифовать. Кивнул мне коротко, по-деловому, как кивают человеку, которого не обязательно любят, но точно не считают пустым местом. Три месяца назад этот же мужик прошёл бы мимо, не повернув головы, потому что столичный мальчишка в Сечи котировался где-то между бродячей собакой и свежим конским навозом, с той разницей, что навоз хотя бы приносил пользу огороду.

С тех пор кое-что изменилось…

Дело в том, что слухи в Сечи бегали быстрее лошадей и жирели на каждом пересказе. К сегодняшнему дню мой послужной список, по версии завсегдатаев «Хромого», разросся до эпических масштабов: во время штурма поместья Морнов зарубил не меньше тридцати наёмников, в Сечи заморозил Турова одним взглядом, паразита из Фрола вытащил голыми руками, два баронства выиграл в карты, а не на дуэли, ну и вишенка на торте — Ледяную Озёрову приручил с помощью «тайной столичной магии обольщения, о которой в Академии не рассказывают».

Про магию обольщения Сизый поведал отдельно, причём с такими сочными подробностями, что я, услышав пересказ, даже слегка позавидовал самому себе. Якобы в столице наследников Великих Домов с малых лет обучают особой магической технике, от которого у женщин подкашиваются ноги и напрочь отключается здравый смысл. Не зря же, мол, вокруг каждого наследника вьётся столько красивых девушек.

Тайная техника обольщения, надо сказать, действительно существовала, и была она стара как мир. Называлась она «деньги и власть», работала безотказно и не требовала никаких магических способностей, только толстый кошелёк и фамилию, от которой у людей рефлекторно выпрямляется спина.

У остальных наследников Великих Домов этого добра хватало с лихвой, а у меня пока имелись два баронства под осадой и только набирающий обороты бизнес, так что приходилось как-то выкручиваться на природном обаянии, которого, если судить по реакции Серафимы, тоже было не то чтобы в избытке.

Мы свернули в переулок, где над ближайшей дверью висела знакомая вывеска лавки Надежды, а чуть дальше по улице стояло приземистое здание из серого камня с узкими окнами и тяжёлой дверью, которое я выкупил два месяца назад под тренировочную площадку.

Это был бывший склад, который я два месяца назад выкупил за смешные деньги и переделал под площадку: земляной пол засыпал песком, вдоль стен расставил стойки с тренировочным оружием, разметил зоны для спаррингов и, самое главное, не пускал внутрь ни единого зрителя.

Ещё в Академии я насмотрелся на то, как толпа зевак превращает тренировку в цирковое представление, где бойцы больше думают о том, как выглядят со стороны, чем о том, как не получить мечом по голове, и решил, что мои ученики будут работать без посторонних глаз.

Дверь была приоткрыта, хотя до тренировки оставалось минут двадцать, и никого из учеников здесь ещё не должно было быть. Я остановился, прислушался, и из-за двери донеслось пение.

Голос был молодой, чуть хрипловатый, и пел с тем самозабвенным энтузиазмом, который бывает только у людей, абсолютно уверенных, что их никто не слышит. Мелодия простая, таверная, из тех, что прилипают после третьей кружки и не отлипают до утра, но вот слова были определённо авторские.

Я поднял руку, останавливая Сизого, и приложил палец к губам. Химера замер, навострил уши, и через секунду его глаза начали медленно расширяться, потому что слова долетали вполне отчётливо:

«Утром жрёт, в обед орёёёт, вечером опять жуёёёт, ночью храпом всех пугает, к утру снова есть идёёёт. Десять подвигов расскажет, двадцать выдумает саааам!»

Я заглянул в щель приоткрытой двери и обнаружил, что источником вокального творчества был Данила Воронов, мой самый прогрессирующий ученик и главный возмутитель спокойствия на площадке, который за три месяца умудрился влезть в перепалку с каждым, кто имел неосторожность открыть рот в его присутствии.

Сейчас он стоял посреди площадки с тренировочным мечом в руке и дирижировал им в такт собственной песне, размашисто и самозабвенно, как подвыпивший бард, которому вместо лютни сунули деревянный меч.

Остальные мои ученики, два десятка парней и девчонок, которые, судя по всему, пришли раньше времени и теперь сидели вдоль стен на лавках, наслаждались зрелищем с тем восторженным вниманием, с каким зрители смотрят на канатоходца, понимая, что вот-вот кто-нибудь навернётся. Некоторые беззвучно подпевали, один парень из задних рядов отбивал ритм кулаком по колену, а здоровый детина по прозвищу Бык, которого я ещё месяц назад с трудом уговорил не бросать тренировки, зажимал себе рот обеими ладонями, чтобы не заржать в голос и не спугнуть артиста.

Концерт, судя по репертуару, был посвящён любимой теме Данилы, а именно публичному унижению Сизого, с которым они грызлись так самозабвенно и регулярно, что остальные ученики уже давно начали принимать ставки на исход очередной перепалки.

На втором куплете Данила развернулся в полную силу.

«Спросишь — Сизый, где ты был? Он такого наплетёт! Сто врагов один разбил, триста выгнал за ворот! Сизый, Сизый, птичья слава — влево врёт и врёт направо!»

На слове «врёт» Данила крутанул мечом что-то среднее между боевым приёмом и танцевальным па, а потом перешёл к главному номеру программы: присел, растопырил руки, как крылья, завертел головой на триста шестьдесят градусов и принялся мелко подпрыгивать на месте с таким выражением лица, которое безошибочно читалось как «братан, это не я, это они сами начали, я вообще мимо проходил».

Пародия была убийственно точной, и я бы даже зааплодировал, если бы не боялся выдать нашу позицию.

Тем временем Сизый рядом со мной переживал то, что в медицине, наверное, назвали бы острым приступом когнитивного диссонанса, а на простом языке выглядело так: перья поднимались одно за другим, как солдаты по тревоге, глаза расширялись до размеров чайных блюдец, а клюв приоткрывался и закрывался в немом изумлении, словно химера впервые в жизни столкнулась с явлением, которое не вмещалось в его картину мира.

На секунду мне даже показалось, что Сизый потерял дар речи, но нет, он просто копил энергию, как грозовая туча копит заряд перед тем, как шарахнуть молнией.

А Данила тем временем вошёл во вкус и зашёл на третий круг, добавив импровизацию. Теперь он изображал целый спектакль: вот Сизый прячется за спину своего хозяина, вот выглядывает одним глазом, вот орёт «братан, скажи им!» и тут же ныряет обратно, стоит кому-нибудь повернуться в его сторону.

Каждый жест был отточен до карикатурной точности, и по тому, как уверенно парень переходил от одной сценки к другой, было понятно, что репетировал он это не один день и явно не без удовольствия.

— Нет, — прошипел Сизый голосом, в котором клокотало столько праведной ярости, что хватило бы на небольшое извержение. — Нет, ну ты слышишь это? Ты слышишь, что этот щенок несёт? Я его учил, я ему жизненную мудрость передавал, а он мне песенки, значит? Про враньё? Я?! Вру?! Ну ладно, Данечка. Ну ладно, родной. Сейчас кое-кто узнает, как Сизый врёт.

Он медленно, с преувеличенной аккуратностью закатал рукава куртки, размял шею, хрустнув позвонками, и посмотрел на меня, явно ожидая если не разрешения, то хотя бы отсутствия запрета. Не дождавшись ни того ни другого, что в системе координат Сизого считалось полным одобрением, химера сорвался с места.

Взрывное ускорение.

Три месяца назад Сизый пользовался своим даром примерно так, как пьяный пользуется дверью: с размаху, без прицела и с непредсказуемым результатом. Сейчас разница была видна невооружённым глазом. Он стартовал чисто, без лишних движений, оттолкнувшись одной ногой и вложив в рывок ровно столько энергии, сколько требовалось и ни граммом больше.

Воздух хлопнул, как парус на ветру, и Сизый исчез из поля зрения так быстро, что мой глаз зафиксировал только серо-сизое размытие, мелькнувшее в дверном проёме и оказавшееся за спиной Данилы раньше, чем тот допел последнюю строчку.

Тренерский глаз отметил механически: старт на четверть секунды быстрее, чем месяц назад, торможение контролируемое, без заноса и потери равновесия. Прогресс. Медленный, но ощутимый, и если Сизый продолжит в том же темпе, через полгода его ускорение станет проблемой для любого бойца ниже ранга В.

Но это потом. А сейчас химера с воплем «Курлык, ёпта!!!» схватил Данилу за плечо, и… Фигура парня неожиданно разлетелась брызгами.

Вода хлестнула Сизому в лицо, в грудь, в перья, и химера застыл посреди площадки, мокрый с головы до ног, с когтистой рукой, сжимающей пустоту, и с выражением морды, которое я бы с удовольствием запечатлел на портрете и повесил в лаборатории Надежды для поднятия настроения.

Водный клон. Паршивец подставил водного клона, а сам стоял в четырёх метрах левее, в низкой боевой стойке, и вода тонкими ручейками стекала по пальцам его правой руки. Круглая физиономия, упрямый подбородок, взгляд спокойный и собранный, а на губах та самая сдержанная ухмылка, которая говорила яснее любых слов: он знал, что его услышат, знал, что Сизый не удержится, и подготовил всё заранее, как хороший охотник готовит силок и ждёт, пока добыча сама сунет туда голову.

И ведь красиво сработал, засранец. Водный клон — техника, которую нормальные маги-водники осваивают на ранге С и выше, потому что она требует не грубой силы, а ювелирного контроля и умения растянуть скудный резерв так, чтобы хватило и на обманку, и на подмену. Для мага с потенциалом D это примерно как жонглировать тремя мячами одной рукой: можно, если ты достаточно упрям, достаточно башковит и если рядом есть тренер, который знает, как выжать целый литр сока из одного апельсина.

У Данилы всё это имелось в комплекте. Упрямства — на троих, мозгов — на пятерых, а тренер, который умеет находить сильные стороны там, где остальные видят только слабые, стоял сейчас за дверью и с удовольствием наблюдал, как его ученик, которого три месяца назад списали бы в утиль девять наставников из десяти, только что развёл боевую химеру как последнего лопуха.

Характер важнее таланта. Я вдалбливал это ученикам с первого дня, а Данила взял и доказал, что я не зря сотрясал воздух.

Сизый тем временем начал осознавать, что произошло, и процесс этот был настолько наглядным, что его можно было бы использовать как учебное пособие по стадиям принятия неизбежного. Сначала химера уставился на свою мокрую руку, потом перевёл взгляд на лужу под ногами, потом на ухмыляющегося Данилу, потом снова на руку, как будто надеялся, что при повторном осмотре реальность окажется не такой обидной, и наконец его прорвало с силой гейзера, который копил давление все три месяца их знакомства.

— Ты! — палец ткнулся в сторону Данилы. — Ты, салага, только что… ты меня… водой?! Меня?! Сизого?! Я тебя, между прочим, сам три месяца по этой площадке гонял! Я тебя учил! Я на тебя время тратил! Силы! Нервы! У меня перья выпадали от стресса, между прочим! А ты мне вот так?! Водной подделкой?! Мне, боевому товарищу?! Брату по оружию?!

Данила стоял в стойке и молчал. Ухмылка никуда не делась.

— И песенка, значит, да?! — Сизый начал наматывать круги вокруг Данилы, разбрызгивая воду с перьев при каждом шаге. — «Вру», значит?! «Жру постоянно», значит?! А кто, я тебя спрашиваю, прикрывал братану спину на складе Турова?! Кто был там, в самом пекле?! Кто…

— Кто был связан и сидел в подвале, — тихо сказал Данила.

Пауза.

— Это! — Сизый воздел когтистый палец к потолку. — Это были тактические обстоятельства непреодолимой силы! Меня подло схватили превосходящими силами противника! Двадцать человек! Тридцать! С магией! И я, между прочим, героически сопротивлялся, они мне даже фингал поставили, вот сюда, можешь у братана спросить!

— Фингал тебе поставили за то, что ты не затыкался, — сказал я, входя на площадку. — И их было трое, а не тридцать. Доброе утро, Данила.

Данила мгновенно вытянулся, стойка сменилась на стойку «смирно», ухмылка исчезла, но в глазах, когда он посмотрел на меня, мелькнул тот самый огонёк, который я разглядел в нём ещё при первой встрече и который за три месяца не погас, а разгорелся ярче.

— Доброе утро, господин Морн.

— Хороший клон, — сказал я. — Плотность воды ровная, форма держалась до контакта, распад управляемый. Расход энергии?

— Примерно пятая часть резерва, — ответил Данила, и по тому, как он это сказал, спокойно, с точными цифрами и без рисовки, было понятно, что парень отслеживает каждую каплю своей силы с дотошностью бухгалтера.

— Месяц назад было четверть. Прогресс. И песня неплохая, кстати.

Данила позволил себе короткую полуулыбку, которая говорила: «Я знаю, но вслух радоваться не буду, потому что работы ещё много».

— Братан! — Сизый, мокрый и возмущённый, подскочил ко мне и ткнул когтем в сторону Данилы. — Ты видел, что он сделал?! Он меня обманул! Подставил подделку! Это нечестно! Это… это…

— Это тактика, Сизый. Именно то, чему я учу вас обоих. Данила знал во сколько мы придём, оценил угрозу, подготовил контрмеру и нейтрализовал тебя без единого удара. Если бы это был настоящий бой, ты бы сейчас лежал мокрый и оглушённый, а он уже добивал. Так что вместо того чтобы орать, подумай, почему ты попался, и как сделать так, чтобы в следующий раз его уловка не сработала.

Сизый закрыл клюв и на его морде последовательно отразились возмущение, обида, попытка найти контраргумент, провал этой попытки, ещё одна волна возмущения и наконец мрачное смирение существа, которое понимало, что братан прав, но признавать это вслух было физически больно.

— Несправедливость, — буркнул он, отряхивая перья. — Полнейшая несправедливость. Я ему три месяца как родному, а он мне водой в морду.

— Это не вода в морду, — тихо сказал Данила. — Это благодарность за тренировки.

Сизый уставился на него, пытаясь понять, издевается пацан или нет. Данила смотрел в ответ с каменным лицом, и только в уголках его глаз пряталось что-то, подозрительно похожее на смех.

Я стоял в дверном проёме и смотрел на них обоих, и в этот момент тренер внутри меня довольно щурился, потому что всё шло именно так, как я и задумывал.

Эти двое ненавидели проигрывать друг другу с такой страстью, что каждая перепалка, каждый спарринг и каждая мелкая стычка на площадке превращалась в войну за право сказать «я лучше» и посмотреть на соперника сверху вниз.

Сизый нажимал на скорость и опыт, Данила отвечал хитростью и упрямством, и оба росли на этом противостоянии быстрее, чем выросли бы по отдельности, потому что нет на свете лучшего топлива для прогресса, чем человек рядом, которому ты не хочешь уступить.

Я это знал ещё из прошлой жизни, где за годы тренерской работы видел десятки таких пар, и поэтому здесь сознательно подливал масла в огонь, подбрасывая обоим поводы для стычек и делая вид, что перепалки происходят сами собой, а я тут вообще ни при чём.

И оно работало. Сизый, который три месяца назад был загнанным зверем с ошейником на шее и яростью вместо мозгов, теперь гонял свою группу по площадке так, что у новобранцев к концу дня подкашивались ноги и дрожали руки, а по утрам они приходили снова, потому что за Сизым хотелось идти.

Не за его враньём и хвастовством, конечно, которых хватило бы на десятерых, а за тем, что пряталось под этой шелухой: за настоящей скоростью, настоящей отвагой и настоящей готовностью пожертвовать всеми ради тех, кого он считает «своими». Новобранцы это чуяли, как собаки чуют волка в стае, и слушались, пусть даже половину его приказов приходилось вылавливать из потока ора, ругани и воспоминаний о подвигах, которых никогда не было.

Данила работал иначе. Там, где Сизый давил громкостью и энергией, Воронов брал тишиной и точностью. Три месяца назад он смотрел на мир исподлобья и не верил, что кому-то есть до него дело, а теперь тихо, без лишнего шума, тянул за собой вторую группу, и люди шли за ним не потому что он громче всех кричал, а потому что видели: этот парень думает прежде, чем делает, не бросает слов на ветер, и если говорит, что план сработает, то он действительно сработает.

Эти двое подстёгивали друг друга каждый день, каждую тренировку, каждой перепалкой и каждым косым взглядом, и я не собирался им в этом мешать, потому что конкуренция — самый честный тренер на свете, жёстче меня и безжалостнее любого инструктора.

Конвейер крутился. Серафима шаг за шагом училась контролю, Надежда варила зелья, которые разлетались с полок быстрее, чем остывал котёл, два десятка учеников потихоньку превращались из испуганных мальчишек и девчонок в людей, которые умели держать оружие и не закрывали глаза, когда на них летело заклинание.

Но я не обманывался. То, что удалось собрать за четыре месяца, было фундаментом, а не зданием, и до здания ещё пахать и пахать, потому что фундамент сам по себе не защитит ни от дождя, ни от человека, который хочет тебя уничтожить.

Сейчас мы выживали, но выживать и диктовать условия — это, как говорится, две большие разницы, и мой отец это прекрасно понимал. Четыре месяца диверсий были не войной, а пробой пера, щупальцем, протянутым через полстраны, чтобы пощупать, насколько крепко стоит на ногах непослушный сын. И когда он поймёт, что сын стоит крепче, чем хотелось бы, следующий ход будет совсем другим.

Я тряхнул головой, отгоняя мысли, от которых прямо сейчас не было никакого толку, и шагнул на площадку.

— Сизый, сушись. Данила, разминка. Через десять минут начинаем.

Сизый, разумеется, не услышал, потому что был занят делом первостепенной важности.

— Знаешь, что с тобой не так, Воронов? — он ткнул мокрым когтем Даниле в грудь. — Ты слишком много думаешь. Клоны, ловушки, обманки. В настоящем бою это всё не работает, потому что настоящий бой — это скорость и удар, а не вот эта вот шахматная чепуха!

— Угу, — Данила не отступил ни на шаг. — А мокрые перья — это, значит, результат скорости и удара?

— Это результат того, что я к тебе по-дружески подошёл! В боевой ситуации я бы сначала оценил обстановку!

— Не оценил бы. Потому что ты каждый раз бросаешься наобум и думаешь потом. Я тебя за три месяца изучил лучше, чем ты сам себя за всю жизнь.

— Чё?! — Сизый аж подпрыгнул. — Ты, щенок, меня изучил?! Меня?! Да я непредсказуемый! Я стихия! Меня невозможно просчитать!

— Сизый, ты нападаешь правым крылом в семи случаях из десяти, после ускорения всегда тормозишь левой ногой, а когда злишься, забываешь прикрывать левый бок. Это не стихия, это, мать его, расписание!

Перья Сизого встали дыбом, Данила перенёс вес на переднюю ногу, и два десятка учеников на лавках затихли, предвкушая очередной раунд войны, которая к этому моменту стала для них чем-то вроде ежедневного сериала, который никогда не кончается, потому что актёры физически не способны угомониться.

Я закатил глаза, но уголок рта дёрнулся сам собой, потому что вот эта наглая готовность лезть в драку друг с другом, этот голод к победе, который горел в обоих, как огонь в хорошо протопленной печи, и был главным результатом четырёх месяцев моей работы.

— Ну что ж, — сказал я негромко, и оба мгновенно замолчали, потому что за четыре месяца научились различать этот тон. — Раз уж вы оба такие бодрые с утра и так хорошо знаете слабости друг друга, давайте проверим, как вы справитесь с моими. Вдвоём. Против меня. Прямо сейчас.

Секунда тишины, а потом у Сизого загорелись глаза так, будто ему только что предложили бесплатную бочку пива и разрешение орать до утра.

— Вдвоём?! Против тебя?! — химера расправил крылья и хрустнул шеей. — Братан, ты серьёзно?! Вот это я понимаю, вот это разговор! Данила, слышал?! Забыли перепалку, сейчас мы братану покажем!

— Мы покажем? — Данила приподнял бровь, но в его глазах уже разгорался тот самый огонёк, который появлялся всякий раз, когда перед ним ставили задачу, от которой нормальный человек отмахнулся бы. — Минуту назад ты мне обещал голову оторвать, а теперь «мы»?

— Это тактическое перемирие! Временный союз перед лицом общего противника! Стратегическая необходимость!

— Ты даже слово «стратегическая» выговорить нормально не можешь!

— Могу! Стра-те-гмн… не важно! Главное — братан наконец-то вышел на площадку, а я месяц этого жду! Ну что, Воронов, ты со мной или будешь стоять и умничать, пока я один всю работу сделаю?

Данила посмотрел на меня, потом на Сизого, и медленная ухмылка расползлась по его лицу.

— Я с левого фланга. Не лезь под руку.

— Это ты мне не лезь! Я атакую первым!

Они продолжали огрызаться, но при этом двигались слаженно, прикрывая друг другу слепые зоны, и я отметил это с тренерским удовлетворением: даже ругаясь, эти двое работали вместе лучше, чем порознь, и ненависть к проигрышу толкала их вперёд надёжнее любого приказа.

Я усмехнулся и вышел в центр площадки. За последние четыре месяца моё ядро выросло настолько, что я сам удивлялся, когда замерял прогресс, а ежедневные спарринги с Серафимой, которая не умела бить вполсилы даже когда очень старалась, закалили тело и рефлексы лучше любого учебника.

Что ж, пора было показать этим двоим, на что способна тяга к изучению стихийной магии и… настоящая воля!

Глава 2. Когда одиночки становятся стаей

Они двинулись одновременно, и надо отдать им должное — за несколько месяцев совместных тренировок, перепалок и взаимных подначек, перетекавших порой в натуральные драки с вырванными перьями и вывихнутыми конечностями, эти двое научились чувствовать друг друга в бою так, как многие опытные пары не учились и за годы.

Забавно, что на словах они продолжали утверждать, будто терпеть не могут работать вместе, хотя любому, кто смотрел внимательно, было очевидно обратное.

Сизый атаковал первым. Впрочем, как и всегда, потому что терпение и химера-голубь — это два слова, которые никогда не встречались в одном предложении.

Взрывное ускорение швырнуло его вперёд серо-сизой молнией, воздух хлопнул так, будто кто-то с размаху ударил ладонью по мокрой доске, песок взметнулся жёлтым облаком, и химера уже летел на меня, целя когтями в грудь, с тем яростным азартом в жёлтых глазах, от которого бойцы рангом выше предпочитали отшагивать в сторону.

Если раньше этот рывок был просто быстрым и бездумным, как бросок пьяного вышибалы через весь кабак, то сейчас в нём появилась точность, потому что Сизый наконец перестал нестись вперёд как полоумный таран и научился выбирать, куда именно этот таран прилетит.

Научился, правда, не сразу и не совсем добровольно — я потратил уйму времени, вбивая эту мысль в его упрямую птичью башку, потому что химера был из тех, кто искренне верит, что любую проблему можно решить, врезавшись в неё на высокой скорости со своей битой наперевес.

И надо признать, что иногда это даже работало, но чаще заканчивалось вмятинами в стенах и визитами к Надежде, которая к третьему месяцу перестала охать над его ушибами и молча доставала мазь, даже не спрашивая, что там произошло на этот раз.

Сизый стал лучше, спору нет, но я заметил его намерение ещё до того, как он оттолкнулся от песка, поэтому вместо того чтобы уклоняться, просто чуть шевельнул пальцами левой руки и направил ему навстречу тонкий, почти невидимый поток воздуха. Мягкий, как дуновение из приоткрытого окна, но достаточно точный, чтобы Сизого повело вбок ровно на полкорпуса.

Когтистая рука, способная пробить кожаный доспех насквозь, прошла в сантиметре от моего плеча, обдав щёку волной горячего, пахнущего птичьим пером воздуха. Химера по инерции пронёсся мимо, а я даже не сдвинулся с места, только чуть повернул голову, провожая его взглядом с тем ленивым спокойствием, которое больше всего бесило пернатого.

С лавок у стены кто-то сдавленно выдохнул, а шёпот, начавшийся было в заднем ряду, оборвался, когда Бык медленно повернул свою бритую голову и уставился на говоруна. Он ничего не сказал, даже не нахмурился, но во взгляде читалось то спокойное обещание увечий, которое Бык умел транслировать лучше любых слов.

Для него время, когда наставник показывал свои способности, было священным, и болтуна, который осмелился бы нарушить это священнодействие, он мог успокоить ударом в челюсть с тем же невозмутимым спокойствием, с каким другие люди прихлопывают комара.

Тем временем Сизый затормозил у дальней стены, оставив в песке две глубокие борозды от птичьих лап, развернулся и уставился на меня. На его лице, насколько это лицо вообще могло выражать человеческие эмоции, возмущение боролось с профессиональным интересом, и профессиональный интерес, к моему удовольствию, пока побеждал.

— Братан, — сказал он, стряхивая песок с перьев на груди. — Это что сейчас было?

— Всего лишь ветер, — спокойно ответил я. — Продолжайте.

Данила не стал ждать повторного приглашения. Вот что мне всегда нравилось в этом парне: пока Сизый отряхивал перья и возмущался на весь зал, Воронов уже работал. Тихо, без лишних движений, потому что привычку думать перед тем, как бить, я в него вколотил давно.

Расчёт был простой и неглупый: пока я отвлёкся на Сизого, Данила тихо отступил в тень у стены и оставил вместо себя водного клона. Надо признать, что клон получился на загляденье: два месяца назад его копии расплывались через десять секунд и выглядели так, будто кто-то слепил человека из мокрого студня, а эта не просто уверенно держалась, но и вполне правдоподобно двигалась.

Тренировочные ножи, которые клон подобрал с песка и швырнул в мою сторону веером, я отвёл ленивым потоком воздуха, краем глаза отмечая знакомую тень на крыше. Всё складывалось в понятную картину: клон внизу кидает ножи, отвлекает внимание, а настоящий Данила лезет наверх, чтобы ударить оттуда, куда никто не догадается посмотреть.

А ведь ещё месяц назад он до такого трюка не додумался бы. Каждый раз поражаюсь тому, как быстро этот парень учится. Ему бы ещё характер подправить да поскромнее стать, и цены ему не будет.

Я скользнул Даром по клону, чтобы прикинуть, сколько секунд эта подделка ещё продержится, прежде чем расплывётся лужей на песке, и чуть не рассмеялся, когда вместо пустышки увидел пульс сто сорок, решимость семьдесят два процента и энергию в правой руке, которая копилась и рвалась наружу.

Получается, ножи в меня метал настоящий Воронов, а по крыше крался клон, который старательно изображал из себя основную угрозу. И ведь наверняка специально задержал его на подъёме, чтобы я краем глаза зацепил движение и купился на приманку. Хитрый засранец просчитал даже то, куда я буду смотреть!

Оценить по достоинству эту многоходовочку я не успел, потому что Данила ударил в тот самый момент, когда тень на крыше метнулась вниз. Расчёт понятный: я дёргаюсь навстречу ложной атаке, подставляю бок, получаю водяным хлыстом под рёбра, и любой другой противник повёлся бы, потому что тайминг был выбран почти идеально.

Но я просто топнул ногой по песку, как будто стряхивал грязь с сапога, и земля под передней стопой Данилы мягко поехала вбок ровно настолько, чтобы в момент удара парень потерял опору, качнулся, и хлыст, который должен был достать меня под рёбра, ушёл в пустоту, бессильно расплескавшись по песку мокрым пятном.

Данила ещё пытался поймать равновесие, когда я одним спокойным шагом оказался у него за спиной и положил ладонь ему на затылок, ощутив под пальцами мокрые от пота волосы и жёсткую, напряжённую шею.

— Мёртв, — сказал я негромко и убрал руку.

Данила медленно выдохнул, так что плечи опустились и спина чуть ссутулилась. Пот катился по вискам, а дыхание было тяжёлым и рваным, и не от бега, а от расхода энергии: клон, ножи, хлыст, ещё один клон на крыше, который нужно было держать одновременно с основной атакой. Для мага ранга D это было всё равно что пробежать марафон за пятнадцать минут.

Я знал это выражение на его лице, видел после каждого проигранного раунда: никакой обиды, никакой злости, только холодная работа мысли, которая уже разбирала бой на части, кадр за кадром. Вот за это я его и ценил. Талантливых людей в мире полно, а вот тех, кто умеет проигрывать правильно, по пальцам пересчитать.

— Ты знал… — сказал он, когда отдышался.

— Знал, — подтвердил я. — Но задумка была действительно интересная. Клон на крыше, сам внизу, да ещё и задержал его на подъёме, чтобы я точно заметил. Когда придумал?

Данила потёр затылок в том месте, где только что лежала моя ладонь, и поморщился.

— Вчера вечером. Подумал, что ты будешь ждать атаку оттуда, откуда сложнее всего достать. С крыши вот сложнее, а значит, ты решишь, что я полезу именно туда.

— Логика правильная, — кивнул я. — Проблема в том, что я проверил Даром того, кто кидался ножами.

Данила помолчал, переваривая, потом поднял на меня взгляд, в котором уже не было разочарования, только тот самый голодный интерес, который отличал его от всех остальных в этом отряде.

— А если бы я закрыл клона от чужого считывания? Это вообще возможно?

Я усмехнулся. Правильный вопрос. Именно такие вопросы и отделяют тех, кто учится, от тех, кто просто тренируется.

— Приходи завтра на час раньше, обсудим, — сказал я и повернулся к лавкам.

Двадцать пар глаз уставились на меня, и я видел в них одно и то же: они пытались уложить в голове то, что только что произошло, и у них не получалось.

— Объясню, что сейчас случилось, — я прошёлся вдоль лавок, заложив руки за спину. Бык выпрямился, Лиса перестала грызть ноготь. — Данила выстроил грамотную атаку в несколько ходов, с обманкой, подменой и правильным выбором момента. Она была достаточно хороша, чтобы достать большинство магов на ранг выше него. Но знаете, сколько энергии я потратил, чтобы его остановить?

Тишина. Кто-то в заднем ряду нервно сглотнул.

Я поднял руку и показал пальцами расстояние в пару сантиметров.

— Вот столько. Я сдвинул землю под его ногой всего на шесть сантиметров, и этого хватило, чтобы весь его план рассыпался. — Я прошёлся вдоль лавок и остановился напротив первого ряда, дожидаясь, пока до них дойдёт. — Я это к чему. Половина из вас наверняка сидит и думает, что с рангом D или E вы мешки для битья и против серьёзного противника не протянете и минуты. Так вот, это чушь собачья. Магу не обязательно быть самым сильным на районе. Ему достаточно быть умнее и сообразительнее остальных.

— А если противник и сильнее, и умнее? — подала голос Лиса.

Эта девчонка никогда не задавала вопросы просто так. Худая, острая, с вечно прищуренными глазами, которые подмечали всё и всегда. Каждый её вопрос был разведкой, попыткой нащупать слабое место или выудить информацию, которую потом можно будет использовать.

К Академии она не имела никакого отношения, я подобрал её на рынке в Нижнем городе, где она обчищала карманы ходоков с такой ловкостью, что те замечали пропажу только к вечеру. Магии в ней было с напёрсток, зато чутьё на людей, скорость реакции и умение раствориться в толпе стоили иного боевого дара.

— Тогда ты делаешь так, чтобы он не знал, что ты не менее сообразительный, — ответил я. — И это как раз по твоей части, Лисичка. Ты же на рынке не лезла в драку с ходоками, верно? Ты улыбалась, прикидывалась дурочкой, а кошелёк уже был у тебя за пазухой. Так пусть и противник считает тебя слабой и расслабится. Данила сегодня именно это и сделал: спрятал настоящую атаку за ту, которую я должен был ожидать. Мне просто повезло, что я его тренирую и знаю, как он думает. Следующему его противнику может так не повезти.

Лиса фыркнула, но уголок рта дёрнулся вверх, и я видел, что в её хитрой голове уже закрутились шестерёнки, примеряя сказанное к собственному арсеналу. Но додумать ей не дали, потому что Бык заворочался на лавке, скрипнув доской под своим немалым весом, и задал вопрос, который, судя по напряжённым лицам вокруг, мучил не его одного:

— Наставник, а если у противника ранг B и он бьёт так, что стены трясутся? Толку от этих уловок, если он площадку пополам разнесёт вместе с тобой.

— Хороший вопрос, — кивнул я. — А теперь подумай: чтобы разнести площадку, ему нужно сначала тебя найти, потом прицелиться, потом вложить энергию в удар. Каждый раз, когда он бьёт мимо, он тратит резерв, а магическое истощение приходит намного быстрее физического. Твоя задача сделать так, чтобы он бил туда, где тебя уже нет. Пусть ломает стены, пусть плавит песок, пусть швыряет огненные шары во всё, что движется. Каждый промах делает его чуточку слабее, а тебе это ничего не стоит, потому что ты не тратишь магическую энергию, а просто двигаешься.

Я обвёл взглядом лавки.

— И вот тут, кстати, второй момент. Большинство магов ранга B и выше не утруждают себя усиленной физической подготовкой. Зачем бегать, если можно хорошенько жахнуть? А вы бегаете каждое утро, и не потому что мне нравится смотреть, как вы страдаете, хотя Сизому, кажется, нравится. Я гоняю вас по площадке, потому что через пять минут боя этот могучий маг уже будет пыхтеть, обливаться потом и не сможет сфокусироваться на заклинании, потому что его уже не будут держать ноги. А вы к тому моменту даже не запыхаетесь.

Бык медленно кивнул, переваривая, и по его лицу было видно, что в бритой голове что-то со скрипом, но провернулось.

— Но, — я поднял палец, и улыбки, которые начали было расползаться по лицам, мгновенно увяли. — Всё, что я сказал, работает против противника, которого можно переиграть. А бывают такие, которых нельзя. Бывает, что разница в силе настолько велика, что никакая хитрость и никакая физподготовка не спасут. И если вы столкнулись с кем-то подобным, то самое умное, что можно сделать, это выжить, отступить и вернуться, когда будете готовы.

— Сбежать, что ли? — нахмурился Бык, и по тому, как напряглись его руки, было видно, что слово «отступить» встало ему поперёк горла. — Наставник, я не трус. Лучше сдохнуть лицом к врагу, чем получить прозвище ссыкуна и жить с этим до конца своих дней.

Несколько голов на лавках согласно кивнули. Я только вздохнул. Знакомая песня. В каждом поколении обязательно находился кто-то, кто упрямо путал храбрость с тупостью, и этот кто-то, как правило, оказывался самым здоровым в группе. А умирал, само собой, одним из первых, причём зачастую самым нелепым образом.

— Бык, — я подошёл к нему и остановился так близко, что ему пришлось задрать голову, — ты сейчас думаешь о том, что скажут люди, а надо думать о тех, кто рядом с тобой. Знаешь, сколько будут помнить твоё геройство? Неделю, может две. Выпьют за упокой, скажут «хороший был парень», и займут твоё место за столом. А вот Лиса, которую некому будет прикрыть в следующей вылазке, будет помнить до конца жизни. Тихон, которого некому будет вытащить из передряги, тоже запомнит, если доживёт. Им плевать на твою репутацию, им нужен ты, живой, рядом, завтра и послезавтра. А ты собираешься их бросить ради красивой истории, чтобы какой-то незнакомый мужик в кабаке сказал «вот это был боец»?

Бык опустил глаза и уставился на свои кулаки.

— Мёртвый герой никому не нужен, — продолжил я, не отводя взгляда. — А живой боец, который отступил сегодня, завтра вернётся сильнее, злее и с планом. И знаешь, что самое смешное? Когда он вернётся и победит, никто не вспомнит, что он когда-то отступал. Зато все вспомнят, что он победил. А вот трусость, настоящая трусость, это не отступить. Это бросить своих ради красивой смерти. Потому что красивая смерть, она ведь для тебя, а не для них.

Челюсть здоровяка ходила ходуном, и я видел, как внутри него сцепились намертво гордость и понимание, что я прав. Потом он медленно кивнул, демонстрируя, что мысль до него всё-таки дошла.

— Поэтому запомните простую вещь, — сказал я, отступая на шаг и обводя взглядом остальных. — Ваша задача не умереть красиво, а выжить и вытащить своих. Самонадеянность убивает чаще, чем слабый ранг, и уж точно надёжнее любого врага.

Я посмотрел на Данилу, который всё ещё стоял на площадке, тяжело дыша и растирая правую руку, из которой ушла вся энергия. Парень поймал мой взгляд и чуть выпрямился, хотя видно было, что ноги его еле держат.

— Ещё раз, — сказал он.

Я покачал головой.

— Нет смысла, Воронов. Голова у тебя работает отлично и план был хорош, тут не поспоришь. Но проблема в том, что вы с Сизым опять атаковали по отдельности, сначала один, потом другой, как будто вас на площадке не двое, а по одному. Я который месяц долблю вам одно и то же: вы — команда, а не два одиночки, которые случайно оказались на одной площадке. Но каждый раз, когда доходит до дела, вы упрямо прёте каждый сам за себя и получаете ровно то, что заслуживаете. Пока это не изменится, я буду раскатывать вас обоих хоть до вечера.

Данила замолчал, переваривая полученную информацию, и я видел, как он борется с собой, прежде чем повернуться к Сизому, который сидел на песке и вытряхивал из перьев остатки чего-то непонятного. Химера поднял голову и настороженно уставился на Воронова, так как привык от него ждать только неприятностей.

— Слушай, — сказал Данила и замялся, подбирая слова так мучительно, будто каждое приходилось вытаскивать из себя клещами. — Наставник прав. Мы оба облажались, так как опять действовали порознь, как два идиота, которые не знают друг друга. Я должен был скоординироваться с тобой, а вместо этого играл в героя-одиночку. Это… ну, в общем, это было тупо с моей стороны.

Сизый уставился на Данилу с таким выражением, с каким, наверное, смотрят на заговорившую табуретку, и несколько секунд молчал, что само по себе заслуживало отдельной строчки в летописи Сечи.

— Братан, — наконец выдавил он, обращаясь почему-то не к Даниле, а ко мне, — э, подожди, я чё-то не догоняю. Это вот Воронов сейчас передо мной извинился?

— Похоже на то, — подтвердил я. — И на твоём месте я бы не тянул с ответом, потому что второго раза может и не быть.

Сизый вскочил на ноги, встряхнулся так, что перья полетели в разные стороны, и ткнул когтистым пальцем Даниле в грудь.

— Ладно, Воронов, замётано. Давай попробуем вместе. Но если ты мне ещё раз назовёшь меня «куриным недоразумением», я тебе этот палец в ухо засуну. Мы поняли друг друга?

Данила хлопнул его по плечу.

— Идёт.

Я смотрел на них и молчал, потому что именно этого момента ждал с первого дня, когда поставил их в пару, и лезть сейчас с комментариями было бы самым верным способом всё испортить.

Они отошли к дальней стене площадки, встали рядом, а Сизый тут же наклонился к Даниле и зашептал что-то, размахивая когтистыми руками. Причём пару раз он едва не зацепил парню ухо, но тот даже не отшатнулся, только слушал, кивал и чертил пальцем по песку какую-то схему. Со стороны это выглядело как военный совет двух генералов, если бы один из генералов был взъерошенным голубем с манерами базарного зазывалы.

Через полминуты оба повернулись ко мне, и я сразу отметил разницу. Они больше не стояли рядом как два отдельных бойца, случайно оказавшихся на одной площадке. Они стояли как команда, развернувшись под углом, перекрывая друг другу слепые зоны. Сизый чуть присел, готовясь к рывку, а Данила собирал воду в обеих руках, что было ново, так как раньше он всегда работал одной.

Ну-ну. Посмотрим, что вы там напланировали.

Они стартовали одновременно, без команды и без сигнала, просто потому что оба почувствовали момент. Сизый рванул справа на Взрывном ускорении, но не прямо на меня, а по дуге, заходя сбоку и выдавливая меня влево, туда, где уже летел веер водяных лезвий Данилы, поблёскивающих в свете факелов как осколки разбитого стекла. Лезвия перекрывали мне пространство для отхода, Сизый закрывал правый фланг, и между ними оставался ровно один коридор, назад, к стене, где я окажусь заперт и лишён манёвра.

Грамотно. Один давит скоростью, другой отрезает пути отступления, оба загоняют жертву в угол, и два разных стиля работают в связке так слаженно, будто эти двое репетировали неделю, хотя на самом деле им хватило тридцати секунд шёпота у стены. Постоянные взаимные подачки, оказывается, не прошли даром, потому что ненавидеть друг друга и чувствовать друг друга в бою это, как выяснилось, вполне совместимые вещи.

На секунду внутри поднялась тихая гордость за эту парочку, но я задвинул её подальше: проигрывать показательный бой перед двадцатью зрителями точно не входило в мои планы. Репутацию нарабатываешь месяцами, а роняешь за одно неудачное выступление.

Я поднял правую руку, и с кончиков пальцев сорвался язычок пламени — рыжий, с синим ядром у основания, горячий настолько, что воздух вокруг кисти задрожал и поплыл, как над раскалённой сковородой в летний полдень. Совсем небольшой, но ровно такой, какой нужен был, чтобы перехватить водяные лезвия Данилы на полпути.

Я не стал бить огнём в лоб, это было бы грубо, расточительно и, честно говоря, скучно. Вместо этого я провёл пламенем по дуге, снизу вверх, превращая его в плоский веер жара, который встретил все три лезвия одновременно, как ладонь встречает три летящих мяча. Вода зашипела, вскипела и с хлопком обратилась в густой белый пар, который повалил во все стороны с такой плотностью, что площадка на секунду превратилась в баню, где какой-то безумец плеснул целое ведро на раскалённую каменку. Обзор слева затянуло белой пеленой, а тяжёлый влажный жар осел на коже, на волосах, на одежде.

Но я уже резко топнул правой ногой, вложив в удар ровно столько энергии земли, сколько нужно, чтобы песок под моими ступнями вздрогнул и пошёл почти незаметной волной. Она прокатилась по площадке и отозвалась мне в подошвы, вернувшись с грубой, но достаточной картинкой: два источника вибрации, один слева, другой справа.

Данила в трёх шагах, выходит из пара, шаг тяжёлый, правая нога опорная. Сизый в пяти шагах, уже в разгоне, когтистые лапы вспарывают песок с каждым толчком, набирая скорость для своего фирменного взрывного рывка.

Оба слепые от пара и оба уверены, что заманили меня в ловушку.

Вот бедолаги…

Земля давала позиции и расстояния, но для того, чтобы точно рассчитать момент, мне нужно было больше. Я переключил свой Дар на Сизого, и разница между земляным эхом и Оценкой была как между тем, чтобы слушать разговор через стену и сидеть у человека в голове.

Азарт под девяносто процентов, адреналин зашкаливает, мышцы ног заряжены на рывок, а направление удара читалось настолько очевидно, будто химера заранее вывесил табличку «бью сюда».

Данила был хитрее. Его намерение дар показывал размытым пятном: парень научился не думать об атаке до последней секунды, гасить намерение, превращать план в рефлекс. А ведь раньше ему это не удавалось. Прогресс.

Но вибрация песка под его ногами продолжала отдаваться мне в подошвы и выдавала то, чего не скроет самый тренированный разум: тело уже знало, куда двинется, даже если мысли ещё молчали.

Левой рукой я мягко толкнул воздух, как будто отодвинул мешавшую дверь, отправив порыв наперерез Сизому. Правой ногой одновременно сдвинул песок под ногами Данилы, буквально на ладонь, чтобы опорная стопа поехала и заставила его качнуться вперёд раньше, чем он собирался.

Порыв воздуха поймал Сизого в середине рывка, на самом пике взрывного ускорения, и повёл вбок. Совсем немного, на какие-то сантиметры, но химера был слишком быстр, чтобы затормозить, и слишком увлечён, чтобы заметить, что летит уже не в меня. А Данила, которого поехавший песок выдернул из стойки на полшага вперёд, как раз выбрался из облака пара, прикрывая лицо рукой, и оказался ровно там, где секунду назад стоял я.

Столкновение получилось из тех, которые запоминаются надолго. Шестьдесят килограммов Сизого на полном ходу встретились с семьюдесятью килограммами Данилы, и звук удара разнёсся по площадке так, что даже Бык на лавке поморщился.

Оба покатились по песку, перья смешались с водой, крылья с руками, птичьи когтистые лапы с человеческими ногами, и из этого клубка, в котором уже невозможно было разобрать, где заканчивается химера и начинается человек, донёсся сначала глухой стук затылка о землю, а потом такой замысловатый дуэт ругательств на два голоса, что несколько ребят присвистнули от восхищения, а Лиса захихикала, прикрыв рот ладонью.

Огонь, чтобы создать пар и ослепить. Земля, чтобы прочитать позиции и выбить опору. Воздух, чтобы перенаправить удар. Три стихии за четыре секунды, и ни одна из них не была моим основным даром. В прошлой жизни я называл это комбинаторикой, когда объяснял ученикам, что победу решает не сила удара, а умение связать три простых действия в одно сложное. В этой жизни, судя по лицам на лавках, это называлось «какого чёрта только что произошло».

Я стоял в центре площадки. Руки опущены, дыхание ровное, ноги на ширине плеч, и на лице ничего, кроме спокойного, чуть скучающего выражения человека, который ждёт продолжения, хотя продолжать, очевидно, некому.

Печать на правой ладони мерцала бледно-золотым, еле заметным светом, а единственным признаком того, что я вообще что-то делал, были тонкие струйки пара, которые ещё поднимались от мокрого песка там, где встретились огонь и вода, да слабый запах палёного пера, который Сизый наверняка припомнит мне за ужином.

Двадцать человек на лавках молчали. Просто сидели и смотрели, и в этой тишине было больше понимания, чем в любых аплодисментах, потому что каждый из них оказался здесь по одной и той же причине: однажды кто-то посмотрел на них и решил, что они полные бездарности. А сейчас перед ними стоял человек, которому сказали ровно то же самое, и этот человек только что раскидал двоих противников разом, использовав три стихии, ни одна из которых не была его основным даром. И при этом даже не запыхался.

Если хоть один из них сегодня ляжет спать с мыслью «может, и я так смогу», то утро прошло не зря.

Сизый выбрался из-под Данилы, отряхнул перья от песка, сплюнул в сторону что-то серо-жёлтое и посмотрел на меня. Причём, на этот раз без привычного ора и бравады, которой он обычно прикрывал любое поражение.

— Четыре стихии, — сказал он хрипло. — Братан, ты только что использовал четыре стихии!

— Три, — поправил Данила, поднимаясь и вытряхивая песок из волос. — Воздух, земля, огонь.

— А вода?! Я чё, по-твоему, от сырости промок?

— От пара, — сказал я. — Который получился из водяных лезвий Данилы. Я их не создавал, а сжёг. Разница принципиальная.

Сизый помолчал секунду и выдавил:

— Ну ладно — три. Всё равно офигеть.

Вода оставалась единственной стихией, с которой у меня были, скажем так, творческие разногласия: я пытался ей управлять, а она делала вид, что мы незнакомы.

Огонь пришёл как родной, земля подчинилась после двух недель ежедневной работы, воздух далась легче всего, но вода… Вода вела себя так, будто я пытался гладить кошку против шерсти, и кошка была мокрая, злая и с когтями.

Марек говорил, что у каждого мага есть стихия-антагонист, которая сопротивляется сильнее прочих. У меня это была вода, и пока что счёт был явно не в мою пользу.

Впрочем, моим ученикам знать об этом было совершенно необязательно.

А потом Сизый поднял голову и ухмыльнулся. Привычно, нагло, по-сизому, щёлкнув клювом, и я с облегчением понял, что ступор прошёл и химера вернулся в своё обычное, несносное, невыносимо болтливое состояние.

— Ладно, братан, — сказал он, поднимаясь и отряхивая хвостовые перья с видом оскорблённого достоинства. — Круто. Реально круто. Но в следующий раз я тебя достану. Вот увидишь. Серьёзно. У меня уже есть план.

— У тебя всегда есть план, — заметил Данила, вытирая лицо рукавом. — И он всегда заканчивается тем, что ты врезаешься в меня.

— Потому что ты вечно стоишь на дороге!

— Я стою на своей позиции.

— Твоя позиция — у меня на пути, и это не моя проблема!

Вот, кстати, об этом. Сизый был эмоционален, импульсивен и думал телом быстрее, чем головой, но это была понятная проблема с понятным решением: нагрузить тактическими задачами, заставить планировать на два хода вперёд, вбить в перьевую башку привычку думать до прыжка, а не во время.

С Данилой всё было сложнее. Парень рос быстро, схватывал на лету, и именно это меня беспокоило: за последние две недели он всё чаще действовал один, игнорируя других членов команды, будто те мешались под ногами.

Талантливый одиночка — опасная штука. В прошлой жизни я видел, как такие ломались на первом же серьёзном турнире, когда выяснялось, что соперник тоже талантливый, но при этом умеет работать с командой. А в этом мире самонадеянность могла стоить не медали, а жизни. Надо будет поговорить с ним отдельно.

Данила посмотрел на Сизого, Сизый посмотрел на Данилу, и на секунду показалось, что сейчас они подерутся прямо здесь, но вместо этого Данила тихо, одними губами, произнёс:

— В следующий раз спланируем всё тщательнее.

Сизый щёлкнул клювом и кивнул.

Я позволил себе улыбнуться. Вот эта злая, голодная, упрямая решимость в глазах обоих, сшитая из поражения и нежелания сдаваться, и была тем, ради чего я каждое утро выходил на эту площадку. Ради момента, когда человек, которого весь мир списал со счетов, сжимает кулаки и говорит: ещё раз.

В прошлой жизни именно за это я любил свою работу. В этой, похоже, ничего не изменилось.

— Артём!

Голос Нади долетел с края площадки, и все головы повернулись разом. Она стояла у входа, придерживая на плече свою алхимическую сумку, из которой, как обычно, торчали горлышки склянок и пучки сушёных трав, перевязанных бечёвкой.

Краем глаза я заметил, как Бык на лавке совершил привычное превращение из здоровенного семнадцатилетнего парня, способного согнуть подкову голыми руками, в покрасневшего до ушей телёнка, который вдруг обнаружил на собственных коленях что-то невероятно интересное.

Ничего удивительного: подростковая влюблённость в женщину старше себя на добрых два десятка лет, которая пахнет травяными настоями и говорит нараспев с южным акцентом, штука неизбежная, как насморк осенью, и проходит примерно так же сама по себе, нужно только подождать. Ну или найти себе симпатичную ровесницу.

Только вот сейчас мне было не до Быка, потому что Надя выглядела паршиво. Бледная, и не так, как после ночных смен над алхимическими котлами, а по-настоящему, будто ей только что сообщили что-то не очень хорошее.

— Наши ходоки вернулись, — сказала она, подойдя ближе. — Есть новости. Тебе нужно это услышать…

Глава 3. Время разруливать проблемы

Когда мы вернулись в лавку, Надя сразу прошла за прилавок и взялась перебирать пучки сушёного жабника, но пальцы двигались слишком быстро, без обычной алхимической точности, а южный акцент, который проступал всякий раз, когда она волновалась, пробивался сквозь бормотание так отчётливо, будто она и не пыталась его скрывать.

Ей нужно было чем-то занять себя, а жабник просто подвернулся под руку.

Ходоки ждали у входа. Трое.

Старшего я узнал: один из людей Грача, широкоплечий, со шрамом от уха до воротника задубевшей кожаной куртки. Из тех редких мужиков, которые говорят «видел своими глазами» и имеют в виду ровно это, потому что врать таким просто не приходит в голову, а приукрашивать они считают чем-то вроде женского рукоделия. За ним переминались двое помоложе, и оба выглядели так, будто долго шли, мало ели и сейчас мечтали только о горячем супе и горизонтальной поверхности.

— Господин Морн. — Старший стянул шапку и мял её в кулаке, не зная, куда девать руки. — Грач велел доложить, что сенсор наконец взял след — последний, который у нас оставался, — и мы вышли на гнездовье тех тварей, что положили ватагу, с которой сын госпожи Ковалёвой уходил в Мёртвые земли.

Надя за прилавком перестала перебирать жабник, и пальцы сжали пучок так, что стебли хрустнули — она ждала этих новостей полгода, меняла ватагу за ватагой и тратила деньги, которых не было. Я накрыл её ладонь своей и чуть сжал.

— Продолжай.

— Паучьи гончие, как следопыт и говорил с самого начала. — Ходок поморщился. — Логово нашли в овраге за вторым холмом, настолько глубокое, что пришлось спускаться на верёвках. Паутина по стенкам в три слоя, старая уже и потемневшая, но держится — а это значит, что твари ушли недавно, с неделю назад, может, чуть больше. Само гнездо пустое, только кости на дне.

Он помолчал, переступив с ноги на ногу.

— Много костей, господин. Очень много.

За его спиной один из молодых мрачно уставился в пол.

— Четверых опознали там же, — продолжил старший, и голос стал глуше. — Вернее то, что от них осталось. В основном, по снаряжению — ремни, бляхи и прочее, чего эти твари не могут переварить. У одного нож с костяной рукоятью был, его в городе все знали. А так бы не опознали, потому что гончие… — он дёрнул щекой. — Ну вы понимаете. Кокон, потом высасывают, остатки в паутину. Через день-два уже не разберёшь, кто где. Мы весь овраг прочесали, на несколько сотен метров вокруг. Каждый куст. Каждую щель.

Надя за спиной молчала. Только дыхание стало более тяжёлым.

— А пятый?

Ходок потёр шею.

— Ковалёва нет. — Он покачал головой, и по тому, как он это произнёс, было ясно, что сам до сих пор не может себе этого объяснить. — Совсем нет. Ни тела, ни костей, ни кокона, ни единой тряпки. Я сам три раза весь овраг обошёл, паутину руками обдирал, в каждую нору лез. Ребята по склонам лазили — вдруг тело наверх вытащили или оттащили куда. Но ничего, будто его там отродясь не стояло.

Он провёл ладонью по затылку.

— Я двадцать лет в ходоках, всякого насмотрелся, — сказал он медленно, будто сам себя проверял. — Времени прошло много, следов давно нет, это понятно, с этим не спорю. Но вот что странно: четверо есть, пусть и костями, а от пятого — ничего. Совсем ничего, даже кокона пустого нет. Гончие всех убивают на месте, не таскают добычу далеко, незачем им. Почему четверо в овраге, а один как сквозь землю провалился — этого я понять не могу.

Он покосился на Надю, потом на меня.

— Следопыт наш тоже голову чесал и ничего путного сказать не смог, а он своё дело знает, я за него ручаюсь. Мы с ним перебрали варианты. Либо тело утащила какая-то тварь покрупнее гончих, за Четвёртый порог или дальше, но тогда бы следы остались — кровь, борозды, клочья, хоть что-нибудь. Тварь, которая волочит тело, по воздуху его не несёт. А там чисто, будто метлой подмели. Либо…

Он осёкся и снова покосился на Надю.

— Говори, — сказал я ровно.

— Либо он сам ушёл, — закончил ходок, и по тому, как он это произнёс — быстро, на одном выдохе, будто выдирая занозу, — было ясно, что он прокручивал эту фразу в голове всю дорогу от Мёртвых земель до лавки. — Четверо погибли на месте, а пятый исчез без следа — это не случайность, хозяин. Если человек хочет пропасть так, чтобы его не нашли, Мёртвые земли для этого место подходящее. Дальше граница, за ней Урал, а что там с ним стало — это уже не нашего ума дела.

Он повернулся к Наде, и голос стал тише.

— Вы уж простите, госпожа. Я как есть говорю, мне врать резону нет, да и не умею я это дело. Что видел — то докладываю, а выводы уж вам делать.

Я не обернулся, молча дал ей секунду и только потом спросил:

— Что по второму вопросу?

Ходок выдохнул — тяжело, будто скинул с плеч мешок, — и заговорил заметно свободнее, уже без той осторожности, с которой подбирал слова про Ковалёва.

— Злата и Шост. Грач сразу сказал: эти двое ушли тем же путём, через Мёртвые земли, за Урал. Хитро придумано, ничего не скажешь — ни стража, ни имперские ищейки в земли не сунутся, там для них верная смерть, а Шосту через них ходить было что вам по рынку прогуляться. Двадцать лет за Третий порог, каждый раз живой, каждую тропу знал, каждую аномалию помнил, где можно пересидеть, а где лишней минуты не стоит задерживаться. Для него это не побег через смертельную ловушку, а просто дорога домой. И про Злату никто ведь не догадывался, что она ему дочка, пока поздно не стало — все думали, наёмник при Кондрате, из тех, кто за хорошие деньги кому угодно служит, ну и ладно, мало ли таких. А оно вон как обернулось…

Злата… Я дал имени осесть и прислушался к тем ощущениям, что оно вызывает.

Ничего хорошего, надо сказать. Красивая расчётливая девушка, которая двигала людьми как фигурами на доске и искренне удивлялась, когда фигуры начинали сопротивляться. Редкого таланта, этого у неё не отобрать, только вот направлены её способности были не в ту сторону. Как боевой клинок, которым кто-то решил резать глотки вместо хлеба: то же лезвие, та же острота, просто результат немного другой.

И тем не менее, когда я услышал, что она выжила, внутри что-то отпустило. Злата была та ещё головная боль, это да, и дел натворила достаточно, чтобы заслужить хорошую трёпку. Но смерть — это другой разговор. Ведь всё, что она творила, было скорее не со зла, а от дурости в голове, которая, возможно, с годами бы выветрилась.

Ну и опять же — мир вокруг неё имел свойство гореть, и чем дальше она сейчас от Сечи, тем спокойнее спят все, кто попал в радиус её творческой энергии. Так что пусть живёт. И желательно подальше отсюда. Так будет спокойнее и мне, и всем окружающим.

— Где Грач сейчас? — спросил я.

— К Кондрату пошёл, — ответил старший, натягивая шапку. — Мы как вернулись, он сразу отправился отчитываться. Туров, говорят, собирается в отъезд, вот Грач и торопился, чтобы застать.

Туров уезжает. Я покатал эту мысль в голове, прикидывая, что за ней тянется. Три месяца его имя работало надёжнее любой крепостной стены — ни Кривой, ни его шавки, ни прочие желающие урвать кусок от моего растущего дела не лезли на рожон, потому что связываться с человеком, которому должен Кондрат Туров, себе дороже.

Все об этом знали, все с этим считались, и пока Туров был здесь, этого было достаточно. Но стоит ему уехать, и те, кто терпеливо точил зубы в тени все эти месяцы, рванут к накрытому столу, а на столе, разумеется, окажусь я, и времени на раскачку у меня не будет никакого.

Значит, с Туровым нужно увидеться сегодня, пока он ещё здесь, потому что завтра могло быть уже поздно.

Ходоки получили сколько договаривались, плюс немного сверху за то, что не поленились дойти лично и рассказали всё как есть, без прикрас. Старший принял деньги коротким кивком, молодые неловко поклонились, и все трое вышли, оставив в лавке тишину, которая давила на плечи тяжелее любого разговора.

Когда шаги на улице стихли, я нашел в себе силы повернуться и посмотреть на Надю.

Она стояла у алхимического стола, опершись на него обеими руками, и смотрела перед собой. Глаза красные, но сухие, потому что Надежда Ковалёва была из тех женщин, которые плачут потом, когда никто не видит, а при людях держатся так, что позавидует иной гвардеец. Только завязка фартука была намотана на указательный палец так туго, что кончик пальца побелел.

Говорить «всё будет хорошо» я не стал, потому что не знал, будет ли, и «он жив» тоже, потому что доказательств у меня не было никаких. Вместо этого просто подошёл, встал рядом и заговорил о фактах, которые были единственным, что я мог ей сейчас предложить и что имело для неё хоть какую-то ценность.

— Надь, они не нашли его останки. Это важно.

Она не повернулась, но пальцы на завязке фартука чуть замедлились, и я понял, что слушает.

— Надь, смотри. Если бы паучьи гончие убили его вместе с остальными, останки были бы там же, рядом, потому что тварям нет никакого смысла утаскивать одно тело и оставлять четыре. Если бы что-то покрупнее забрало его, обязательно остались бы следы — кровь, борозды, хоть что-нибудь. А там чисто, ты сама слышала.

— И что это значит? — голос ровный, контролируемый, но южный акцент проступил так явно, что «значит» превратилось в «значыть», и я знал, что это верный признак того, что внутри у неё всё трясётся, хотя снаружи она держится.

— Это значит, что мы чего-то не знаем, а это совсем не то же самое, что всё кончено.

Надя повернулась, и на лице было написано всё то, что она не говорила вслух, и читать это Даром я не стал, потому что есть вещи, которые нельзя считывать в процентах, даже если технически умеешь это делать.

— Твой сын пропал, но это ещё ничего не значит, — продолжил я. — В конце концов бывали случаи, когда ходоки выживали в Мёртвых землях месяцами, и даже годами — прятались по руинам, находили укрытия, питались чем придётся и в итоге всё равно выбирались, так что списывать его со счетов только потому, что прошло полгода, я не собираюсь. Другое дело, что соваться туда прямо сейчас, наспех, без нормальной разведки и без Марека, было бы чистой воды самоубийством.

Правда, я не стал уточнять, что те, кто выбирался, обычно делали это с такими глазами, от которых хотелось отвести взгляд, и что большинство из них потом месяцами сидели в углу и не разговаривали ни с кем, включая собственных жён и детей. Всё это было правдой, но такой, которую матери знать совершенно необязательно. Особенно когда она не помогает, а только добавляет поводов не спать по ночам, которых у Нади и без того хватало с запасом.

— Так что я разберусь с этим, Надь, — сказал я. — Только не сейчас и не наспех, а когда будут нужные люди, нормальная разведка и хоть какое-то понимание того, что там вообще произошло.

Я понимал, что мои слова прозвучали жёстко, но Надя заслуживала честности, а не красивых слов, которые рассыплются при первом столкновении с реальностью. Она это тоже понимала, потому что молчала секунду, другую, а потом медленно кивнула.

— Спасибо тебе… — тихо произнесла Надя.

Потом она выпрямилась, убрала прядь с виска, глубоко вдохнула, и на моих глазах произошло то превращение, которое я уже видел не раз и которое особенно участилось после отъезда Марека: женщина, которой больно, уходила куда-то вглубь, а наружу выходил алхимик, для которого мир состоял из формул, пропорций и сроков годности, и именно в этом мире она и пряталась, когда всё остальное становилось невыносимым.

— У меня серная основа перестаивает, — сказала она уже другим, рабочим, тоном. — Если не сниму с огня через десять минут, придётся выливать всю партию.

— Иди.

Она ушла наверх, и через минуту оттуда донёсся стук склянок и шипение, из которого я заключил, что серная основа спасена. За четыре месяца я ни разу не видел, чтобы Надя запорола зелье — бытовой хаос, забытые штаны и жабьи глаза в супе это пожалуйста, но за алхимическим столом она была безупречна, и никакие новости из Мёртвых земель этого изменить не могли.

Но нормально подумать мне не дали.

Дверь лавки распахнулась с энергией, от которой колокольчик над притолокой зазвенел так, будто его ударили молотком, и в лавку вошла Варя Перова, неся перед собой корзину с травами, которая была больше её самой раза в полтора. За корзиной девочку было почти не видно: торчали только худые ноги в заляпанных башмаках, тёмная макушка с косой, заплетённой сегодня даже аккуратнее обычного, и кончик носа, высунувшийся из-за пучков сушёной мяты с выражением непоколебимой решительности.

— Жабник свежий, чёрная мята, полынь серебристая, корень сонной травы, — отрапортовала она, с грохотом опустив корзину на прилавок, от чего банка с засушенными жабами на полке подпрыгнула и укоризненно звякнула. — Полынь проверила, не разбавлена, листья целые, цвет правильный. Мяту тоже осмотрела, торговец пытался подсунуть прошлогоднюю по цене свежей, но я ему объяснила разницу.

— Как он это воспринял?

— Покраснел, обозвал меня мелкой занозой и скинул двадцать медяков.

— Молодец, — я не стал скрывать одобрения, так как двенадцатилетняя девчонка, которая отжимает скидку у рыночного торговца, промышляющего этим ремеслом лет тридцать, заслуживала честного комплимента.

За ней вошёл Игнат, прижимавший папку с бумагами к груди так, будто та могла в любой момент сбежать. И по тому, как он шёл — ровно, почти механически, с той деревянной прямотой в спине, которая бывает у людей, только что переживших что-то неприятное и ещё не успевших это переварить — я примерно догадался, где именно он был.

— Из казённого приказа? — спросил я.

Игнат медленно положил папку на прилавок.

— Господин Морн, — начал он тем ровным, спокойным голосом, который я уже научился распознавать как признак крайнего раздражения — Игнат Перов был устроен наоборот по сравнению с большинством людей: чем сильнее бушевал внутри, тем тише становился снаружи. — Я провёл в этом проклятом заведении три часа. За это время я мог бы свести квартальный баланс, перечитать сводки по страховому фонду и составить проект караванного соглашения. Но вместо этого я объяснял трём чиновникам, почему сумма налога, которую они начислили, не совпадает с суммой, которую они же начислили месяц назад, при том что наш оборот не изменился ни на медяк.

— И почему не совпадает?

— Потому что один из них считает в столбик и ошибается в каждом третьем переносе, второй округляет всё до серебряного в свою пользу, а третий, насколько я смог установить, не считает вообще, а берёт число из головы и записывает его с таким видом, будто оно было высечено на скрижалях самим Императором!

Я усмехнулся. Нелюбовь к налоговой была, пожалуй, самой универсальной человеческой константой из всех, что я встречал в обеих жизнях — в прошлом мире менялись правительства, валюты и целые политические системы, а мужик, вышедший из налоговой с перекошенным лицом и желанием кого-нибудь задушить, оставался столь же неизменным.

— Разобрался?

— Разобрался, — кивнул Игнат, и пальцы его привычно забегали по бумагам, выстраивая их в понятном только ему порядке. — Пересчитал за них их же документы, после чего старший чиновник признал, что итоговая сумма верна. Мы переплатили четырнадцать золотых за два месяца. Я потребовал вернуть.

— Отказались?

— Разумеется. После чего я пообещал составить жалобу коменданту с приложением их собственных расчётов, на полях которых, к их несчастью, стояли их же подписи. И, как ни странно, переплаченная сумма тут же нашлась и была выдана. — Он помолчал секунду. — А потом они предложили мне у них поработать.

— И?

— Я сказал, что ещё не настолько опустился, чтобы работать с людьми, которые не умеют считать.

Грубовато было, ничего не скажешь, и я уже набрал воздуха, чтобы это отметить, но Игнат опередил.

— А не надо было меня нервировать!

Варя, которая всё это время молча разбирала корзину с травами, фыркнула с таким одобрением, что я подумал: через пару лет эта парочка будет наводить ужас на бюрократию всей Сечи, а мне останется только не мешать.

— Ладно, что у нас там по нашим делам? — сказал я, переходя к делу.

Игнат расправил первый лист, и в глазах появился тот внимательный, цепкий блеск, который возникал у него всякий раз, когда речь заходила о цифрах.

— Доходы. Баронство Стрельцовой за первый плюсовой месяц принесло около полутора тысяч золотых чистыми, после вычета расходов на управление. Земли Корсаковых чуть меньше — около тысячи трёхсот, они сложнее в обслуживании. Итого порядка двух с половиной тысяч за месяц, что при сохранении темпа даёт около тридцати тысяч в год. Первые реальные деньги с тех пор, как земли перешли к вам.

— Хорошо, — сказал я.

— Я бы сказал — неплохо, — поправил Игнат, перейдя ко второму листу. — Марек прислал запрос на выделение средств для найма и обучения собственного отряда гвардейцев. Наёмники, по его словам, ненадёжны, и в долгосрочной перспективе иметь своих людей выгоднее, чем каждый раз платить чужим и надеяться, что не предадут в самый неподходящий момент. Сумма существенная, но я склонен согласиться с его логикой.

— Согласен. Выделим.

Игнат кивнул, черкнул что-то на полях и перевернул лист.

— Следующий пункт — алхимическая лавка и скупка ингредиентов. За квартал сто сорок золотых, с учётом растущего спроса на зелья регенерации. — Игнат перевёл взгляд на следующую строчку. — Только вот ингредиентов поступает больше, чем Надежда Петровна успевает переработать, склад забит на три четверти, и если в ближайший месяц ничего не изменится, излишки придётся либо отдавать перекупщикам за бесценок, либо терять поставщиков, которые уйдут к другим скупщикам.

— К этому вернёмся отдельно, — сказал я.

Он кивнул, перевернул следующий лист, помолчал секунду и посмотрел на меня.

— Теперь о страховках.

В том, как он это произнёс, не было ни гнева, ни раздражения — только ровный, почти академический тон человека, которому неприятно признавать собственный просчёт.

— Что такое, Игнат? Проблемы?

— Ну как сказать… — замялся он. — Система-то работает. Взносы поступают, фонд растёт, выплаты по страховым случаям в пределах моих расчётов. Но отдельные представители ходоческого сообщества обнаружили в системе возможность, которую я не предусмотрел. — Он помолчал секунду. — Я просто не мог предположить, что люди будут настолько охотно ломать себе конечности ради лишней монеты…

Я мысленно усмехнулся. Игнат вырос на цифрах и логике, и мир для него был устроен примерно так же — предсказуемо и рационально. Он просто ещё не успел в полной мере узнать, на что люди готовы ради халявных денег.

Он достал отдельный лист, где помимо аккуратных столбцов цифр, я заметил несколько восклицательных знаков, поставленных с такой яростью, что перо едва не прорвало бумагу.

— Фокус простой. — Игнат положил палец на строчку с цифрами. — Ходок возвращается из Мёртвых земель целым и невредимым, после чего находит укромное место и ломает себе руку. Иногда ногу. Один субъект умудрился сломать два пальца на левой руке, причём, судя по характеру перелома, с помощью дверного косяка — угол надлома был настолько неестественным для боевой травмы, что даже городской лекарь покрутил головой.

Он сделал паузу, давая мне осознать услышанное.

— Затем наш герой приходит с перевязанной рукой, получает страховую выплату за увечье, полученное якобы при исполнении, и целый месяц пьёт пиво за счёт фонда, в который остальные ходоки платят взносы по-честному.

— И сколько таких халявщиков?

— За шесть недель четыре подтверждённых случая, ещё два подозрительных. Суммарный ущерб фонду около двенадцати золотых. Пока это терпимо, но тенденция меня тревожит, потому что как только слух о халяве разойдётся по кабакам — а разойдётся он быстро, так как ходоки очень болтливы — фонд начнёт терять деньги быстрее, чем мы их туда складываем.

Я задумался. В прошлой жизни я видел похожую историю со спортивными страховками: бойцы симулировали травмы перед неудобными поединками, получали выплату и отсиживались дома. Решение тогда нашлось через обязательный медосмотр у независимого врача. Здесь с независимыми врачами было негусто, зато у меня был Дар, способный определить ложь с такой точностью, что ни один детектор из прошлой жизни и близко не стоял.

— У меня есть одна идея, — медленно протянул я. — Как только продумаю все детали, расскажу в чем суть. Что дальше?

Игнат кивнул и перевернул лист.

— Теперь о проблеме складирования. Ингредиентов поступает больше, чем мы успеваем переработать, часть уходит другим алхимикам и артефакторам Сечи, но рынок нашего города имеет вполне конкретные пределы, и мы к ним подошли вплотную. Как я уже говорил, через месяц-полтора, если ничего не изменится, придётся либо снижать закупки и терять поставщиков, которые уйдут к другим скупщикам, либо отдавать излишки перекупщикам за бесценок, что обидно, потому что те же ингредиенты в столице стоят в пять-шесть раз дороже.

— Значит, нужен партнёр с выходом на имперские рынки, — сказал я. — У нас на складе товара на семьсот золотых по столичным ценам, и это только то, что уже лежит. Один нормальный торговый канал решает эту проблему полностью.

— Именно. Но купцы, которые ездят через Сечь, предпочитают работать с проверенными поставщиками, а мы на этом рынке всего три месяца и репутации за пределами города пока не имеем.

Я кивнул. Об одном купце, который мог бы решить проблему со складом, я уже слышал, но делиться этим с Игнатом было пока рано — сначала нужно было самому убедиться, что разговор вообще состоится.

— Теперь плохие новости, — сказал Игнат и аккуратно, двумя пальцами, переложил следующий лист поверх остальных. — Скупки Кривого уже второй месяц работают в минус, так как ходоки, которые раньше таскали ему добычу, всё активнее уходят к нам, так как наши цены честнее, да и зелья Надежды Петровны на порядок лучше того, что продают его алхимики. По слухам, скупка Ефима потеряла треть оборота за последние два месяца, и это только то, что удалось установить.

— Щербатый?

— Примерно то же самое, его контора в Восточном квартале теряет не меньше. — Игнат помолчал секунду, и я уловил в его голосе ту торопливость, которая появлялась, когда аналитическая часть мозга начинала обгонять речь. — Официально они с Кривым, конечно, враждуют и грызутся за каждого клиента, но Лиса разнюхала кое-что интересное, и я склонен считать это важным. Слишком удобно у них поделён город: Кривой держит запад и север, Щербатый восток и юг, граница проходит точно по рыночной площади, и за всё время моих наблюдений не произошло ни одного серьёзного конфликта на стыке их территорий. Вообще ни одного, понимаете? В городе, где каждую неделю кого-нибудь режут из-за десяти медяков, два криминальных авторитета который год живут в идеальном мире. Так просто не бывает.

Сообразительный парень. Я и сам уже давно думал об этом, только никак не мог окончательно сложить картину — вроде бы и конфликты между ними случались, но все они выглядели как-то слишком гладко, словно заранее оговорённые и отрепетированные. Зато с любыми заезжими бандами оба расправлялись показательно жестоко, не сговариваясь и не медля.

— Продолжай, — сказал я.

— Если моя гипотеза верна и они действительно работают заодно, а видимость конкуренции нужна им только для контроля города и отвода глаз, то наш бизнес бьёт не по одному из них, а сразу по обоим. А два объединённых авторитета, которые теряют деньги и злятся — это совсем другой масштаб проблемы, чем один недовольный скупщик.

— И они ждут отъезда Турова, — закончил я за него.

Игнат кивнул.

— По данным Лисы, да. Все в Сечи знают, что Кондрат фактически прикрывает нашу деятельность, и никто не хочет злить человека, который в своё время едва не утопил город в крови из-за конфликта с тем же Кривым. Но Туров собирается уезжать, и по слухам, в течение нескольких дней, может быть, недели.

— Откуда сведения о сроках?

— Суслик, человек Кондрата, заходил вчера к кузнецу подковать лошадей для дальней дороги — весь отряд, не меньше десятка голов. Кузнец рассказал подмастерью, подмастерье рассказал шлюхе у мадам Розы, шлюха рассказала Лисе, Лиса рассказала мне. Стандартная цепочка. Десяток лошадей на дальнюю дорогу означает, что Кондрат уходит серьёзно и надолго, не просто проветриться. Раньше, чем через три дня, кузнец не управится, а дольше пяти дней Кондрат ждать не станет. Потом недели две дожди лить будут и путешествие будет не из приятных.

Я посмотрел на Игната с тем чувством, которое испытывал всё чаще за последний месяц — смесью профессиональной гордости и лёгкого беспокойства: парень рос так быстро, что скоро мне придётся искать задачи, достойные его уровня, а в масштабах Сечи таких задач оставалось всё меньше.

— Значит, три-пять дней, — повторил я вслух. — Время ещё есть.

Варя, которая всё это время молча расставляла банки на полке, вдруг обернулась:

— Господин Морн, а зачем ждать, пока они нападут? Если известно, что они собираются…

— Варвара, — мягко сказал Игнат.

— Что? Я просто спрашиваю.

— Ты просишь наследника Великого Дома обсудить боевую стратегию при двенадцатилетней девочке.

— Я не девочка, а помощница алхимика! — Варя скрестила руки на груди, и в этом жесте было столько уязвлённого профессионального достоинства, что я едва удержался от смеха. — И мне тринадцать через четыре месяца.

— Это буквально то же самое…

Я смотрел на них и думал, что в другой жизни эти двое были бы страшнее любого следователя: один раскладывает всё по полочкам, другой давит, и бедный подозреваемый даже не поймёт, с какой стороны его прижали.

— Варвара задаёт правильный вопрос, — сказал я, и девочка бросила на брата взгляд, в котором торжество было замешано с показной скромностью примерно в тех же пропорциях, в каких Сизый замешивал наглость с обаянием. — Но ответ сложнее, чем кажется, потому что атаковать первым в Сечи нельзя — комендант закроет на многое глаза, но открытое нападение на людей Кривого заставит его реагировать хотя бы ради видимости, а нам сейчас меньше всего нужно внимание городской стражи.

Игнат кивнул и помолчал секунду, собираясь с мыслями.

— Кстати, о коменданте, — произнёс он, и пальцы его машинально забарабанили по прилавку неровным ритмом. — Сегодня вечером у него приём по случаю проезда какого-то купца из южных провинций, и приглашения получили все заметные лица города. Мы, к слову, тоже.

Я чуть поднял бровь.

— Когда пришло?

— Утром, пока я был в казённом приказе, Варя приняла. Стандартная бумага с печатью коменданта, формулировка расплывчатая — «торжественный ужин по случаю прибытия высокого гостя», без имени.

Вот это было уже по-настоящему интересно. Комендант Сечи, грузный человек с маслянистыми глазами и привычкой смотреть на всё сквозь призму личной выгоды, не тратил казённые деньги на ужины без серьёзного повода, и если он всё-таки раскошелился на приём, то «высокий гость» стоил того, чтобы расстелить перед ним ковровую дорожку, а в Сечи ковровые дорожки расстилали только перед людьми с очень тугими кошельками или очень длинными мечами.

От Грача, который за последний месяц стал чем-то средним между спарринг-партнёром и источником новостей из Нижнего квартала, я слышал, что через Сечь проездом движется купец по имени Тимофей Жилин, один из крупнейших торговцев юго-восточной Империи. Бывший ходок, ушедший из Сечи лет пятнадцать назад и построивший торговую империю на том же чутье, которое когда-то помогало ему выживать за Третьим порогом.

Если мне удастся выйти на Жилина и договориться о караванных поставках, это решало сразу две проблемы — излишки на складе и выход на рынки за пределами Сечи, а если при этом удастся выстроить связи, способные хотя бы частично заменить уезжающего Турова в качестве негласной защиты, то вечер стоил того, чтобы надеть чистую рубашку и потерпеть несколько часов в компании коменданта, который за всё своё правление не принял ни одного решения, не взвесив сначала, сколько оно принесёт ему денег.

— Значит, надо идти, — сказал я. — Ответь на приглашение и напиши, что я буду с подругой.

Игнат кивнул, уже черкая что-то на полях.

— Я подготовлю выкладки по торговым объёмам и ценам на случай, если разговор с купцом состоится. Что-нибудь ещё?

— Нет. Работайте.

Перовы ушли через двадцать минут: Игнат с папкой черновиков, Варя с пустой корзиной и стопкой переписанных ярлычков для банок с ингредиентами, которые она успела обновить между делом — сидеть без дела эта девочка не умела физически.

Наверху что-то звякнуло, потом послышался приглушённый возглас «да что ж такая жара-то», а затем шорох ткани и снова деловитое звяканье склянок. Я усмехнулся. Есть вещи, которые в этой жизни совершенно не меняются.

Прислонившись к прилавку и скрестив руки на груди, я позволил себе минуту тишины, в которой можно было разложить всё по полочкам без спешки, так, как я привык раскладывать тактические задачи.

Итак, Артём, что мы имеем…

Туров уезжает через три-пять дней, и вместе с ним исчезнет негласная защита, под которой рос мой бизнес все последние месяцы, а это значит, что до его отъезда нужно успеть попросить об одном последнем одолжении — знакомстве или рекомендации, которая в торговом мире стоила дороже мешка золота и которая могла бы хотя бы частично закрыть образующуюся брешь.

Склад забит на три четверти, рынок Сечи исчерпан, и если в ближайшее время не найти выход на имперскую торговлю, то через месяц-полтора начнём терять деньги. Это решаемо, но только если сегодня вечером разговор с Жилиным состоится и закончится чем-то большим, чем вежливым рукопожатием, а для этого нужно оказаться в нужном месте в нужное время и не облажаться.

Все эти задачи, каждая со своим таймером, сходились в одной точке — сегодняшний приём у коменданта, где можно было за один вечер и найти Жилина, и прощупать расклад сил в городе, и заложить хоть какую-то основу на случай, если Туров уедет раньше, чем я успею с ним поговорить.

В прошлой жизни я знал по опыту, что лучшие решения рождаются не тогда, когда у тебя бесконечность времени и полная свобода выбора, а когда часы тикают, ставки растут и пространство для манёвра сужается с каждой минутой, потому что именно тогда мозг начинает работать с той холодной ясностью, которую невозможно купить за деньги.

Ладно, Артём. Бывало и хуже. По крайней мере, в этот раз тебя никто не пытается убить прямо сейчас — и то хлеб.

Оттолкнувшись от прилавка, я пошёл наверх переодеваться. Вечер обещал быть очень интересным…

Глава 4. Интерлюдия. Маски

Несколькими неделями ранее…

Тронный зал Императорского дворца был создан для того, чтобы каждый входящий чувствовал себя ничтожным. Потолки в шесть человеческих ростов, колонны из чёрного мрамора с прожилками золота, и между каждой парой колонн — портрет кого-то, кто при жизни мог превратить тебя в горстку пепла одним лишь движением пальца. Кем бы ни был архитектор, он определённо знал своё дело: ты ещё не дошёл до трона, а уже хотел поклониться.

Только вот на графа Родиона Морна подобные приемы уже давно не действовали. Он бывал здесь достаточно часто, чтобы перестать обращать внимание на потолки, портреты и прочую декоративную мишуру. Двадцать лет при дворе приучают к тому, что настоящая опасность никогда не висит на стене в золотой раме — она всегда сидит напротив тебя и улыбается.

Сегодня опасность сидела на троне и выглядела так, будто мечтала оказаться в любом другом месте.

Император Пётр Четвёртый, Хранитель Печатей и Покровитель Двенадцати Домов, полулежал на троне в позе человека, которому решительно не хотелось здесь находиться. Мантия из белого меха стоимостью в годовой бюджет баронства сползла с левого плеча, и Император выглядел в ней как комнатная собачка, которую нарядили на праздник.

Пухлые пальцы правой руки лениво перебирали виноградины на блюде, которое кто-то из слуг додумался поставить прямо на подлокотник трона. Впрочем, «додумался» — не совсем правильное слово. За долгие годы правления Петра Четвёртого двор усвоил простую истину: если Его Величество хочет виноград во время аудиенции, Его Величество получит виноград во время аудиенции, и спорить с этим — всё равно что объяснять кошке, почему нельзя спать на твоей подушке. Кошка выслушает, моргнёт и просто уляжется обратно.

Ему было около пятидесяти пяти. Румяный, полный, с бегающими глазками и мягкими чертами лица, которые излучали благодушие, как печка излучает тепло — постоянно, ровно и, казалось, без малейшего участия разума. Каждый аристократ в Империи был убеждён: на троне сидит безобидный дурак, и это устраивало всех, потому что дурак предсказуем, не лезет в дела Домов и не задаёт неудобных вопросов.

Родион Морн, граф и глава одного из Двенадцати Великих Домов, был убеждён в этом точно так же.

Он стоял перед троном в парадном мундире с гербом Морнов на груди — лицо высечено из мрамора, руки сложены за спиной, подбородок чуть приподнят. Поза человека, привыкшего командовать, а не подчиняться. Рядом — Мария, и даже здесь, в тронном зале, где всё было создано, чтобы подавлять, она умудрялась выглядеть так, будто пришла по собственной воле. Тридцать восемь лет, тёмные глаза, прямая спина, ни тени суеты в движениях — красивая, молчаливая и, как считал весь двор, бессильная. Жена, которая заплатила рангом А за рождение первенца и навсегда застряла на ранге В. Женщина, которую можно жалеть, но не нужно принимать в расчёт.

Впрочем, ни Родион, ни Мария не смотрели друг на друга. Оба смотрели мимо трона — туда, где по правую руку от Императора стоял Громобой.

Не заметить его было невозможно: бритоголовый здоровяк ростом с дверной проём, тёмно-бурые линии земляной печати тянутся по лицу от скулы через лоб за затылок, и пол едва заметно вздрагивает при каждом его шаге. Командир Длани Императора — семи архимагов, единственной силы в Империи, которую Двенадцать Домов не могли ни купить, ни сломать, ни обойти.

За колоннами угадывались ещё двое: худая седая женщина с серебристым узором на половине лица — Паутина, а где-то рядом, может быть у дальней стены, а может быть прямо за спиной — Тень. Сухой старик, который только что стоял в одном месте, а теперь стоит в другом, и никто не уловил момент перемещения.

Родион знал каждого из них.

— Морн! — воскликнул Император таким тоном, будто только что вспомнил, что у него назначена аудиенция. — Вы пришли! Чудесно. Присаживайтесь… нет, стойте. Если сядете, я расслаблюсь и забуду, зачем вас вызвал. А мне через час обещали фазана. Нового повара выписали, откуда-то с юга, говорят, творит чудеса. Кстати, вы пробовали южную кухню? Острая, невозможно острая, но что-то в этом есть…

Пётр оборвал сам себя, будто потерял нить, и уставился на блюдо с виноградом. Сорвал ягоду, рассмотрел её на свет, а затем съел.

Родион склонил голову ровно на столько, на сколько требовал этикет.

— Ваше Величество. Для нас честь быть принятыми.

— Честь, да, конечно, — Пётр рассеянно махнул рукой, уже высматривая следующую виноградину. — Так зачем я вас вызвал? Что-то приграничное? Или налоговое? Я вечно путаю… Секретарь! Подскажите, будьте добры.

Секретарь — сухой человек с лицом, которое словно было создано для того, чтобы зачитывать дурные новости ровным голосом, — раскрыл папку.

— Ваше Величество, поступило обращение от барона Кречетова относительно деятельности наследника рода Морнов в Академии Серых Холмов и прилегающем городе Сечь. Барон утверждает, что молодой Морн превышает полномочия, вмешивается в торговую деятельность, оказывает давление на местных торговцев и…

— Кречетов, — перебил Пётр, почёсывая подбородок. — Это который? С усами? Нет, с бородой. Или без? Помню, помню, такой… невысокий. Или высокий?

— С бородой, Ваше Величество.

— С бородой! Точно. Скучный человек. И почему же, этот скучный человек жалуется на вашего мальчика, Морн?

Родион не шевельнулся. Лицо осталось мраморным, как и положено главе Великого Дома, которого вызвали к трону по пустяковому поводу. Он знал о делах Артёма в Сечи достаточно: Воронов исправно присылал донесения, и Родион читал каждое. Страховки, алхимическая лавка, земли, стычки с местными. Он знал. Но Император не должен был знать, что он знает. А значит, для него Родион Морн не знал ничего.

— Мой сын проходит обучение в Академии Серых Холмов, Ваше Величество, — нужная формулировка родилась за полсекунды. — И не располагаю подробностями его текущей деятельности. И если Артём допустил что-либо, порочащее имя рода…

— Ой, бросьте, — Пётр махнул пухлой рукой, и виноградина, которую он держал, улетела куда-то под трон. Император проводил её взглядом с искренним огорчением. — Кречетов зануда, об этом знают все. Меня интересует другое. Секретарь, там ещё что-то было, помните? Какой-то доклад? Бумажка?

— Отчёт ревизора из Серых Холмов, Ваше Величество.

— Вот! Доклад! Давайте сюда.

Секретарь передал папку. Пётр раскрыл её, поднёс к глазам, прищурился, отодвинул на расстояние вытянутой руки, снова прищурился. Перевернул страницу вверх ногами. Перевернул обратно.

— Секретарь, у меня зрение село, или тут действительно написано, что мальчик Морн организовал в Сечи какую-то… как это… складчину?

— Страховую систему, Ваше Величество.

— Страховую систему! — Пётр произнёс это с таким удивлением, будто услышал, что кто-то изобрёл способ летать на стуле. — Это что же, он собирает деньги с людей, которые лезут в Мёртвые земли, а потом платит тем, кого там сожрали?

— Семьям тех, кого сожрали, Ваше Величество. Или покалечили.

— Семьям! Разумно, разумно. Мёртвым деньги ни к чему. Кстати, где вино? Нет, потом. — Пётр перевернул страницу. Бегающие глазки скользнули по тексту. — И тут ещё что-то про алхимическую лавку. И про тренировки. И про… земли? Морн, ваш мальчик уже владеет двумя баронствами? В семнадцать лет?

Родион скосил взгляд на жену и сразу пожалел об этом. Мария слушала Императора с чуть вздёрнутым подбородком и блеском в тёмных глазах, который Родион за восемнадцать лет брака научился узнавать мгновенно. Это была гордость. Она гордилась сыном, которого он сослал на край света, и когда их взгляды встретились, ей не нужно было произносить ни слова — «я же говорила» читалось так ясно, будто она выкрикнула это на весь тронный зал.

Родион отвёл взгляд. Разговор с Императором становился всё менее приятным, но взгляд жены раздражал его сильнее.

— Ваше Величество, — он позволил голосу звучать ровно, с лёгким оттенком родительской усталости, — мой сын… инициативен. Это фамильная черта. Я полагал, что обучение в Академии направит эту энергию в конструктивное русло.

— Похоже, направило, — заметил Пётр, ковыряя в зубах. — И это русло весьма конструктивное. Кстати, граф, а вы давно с ним разговаривали? Лично?

Слово «кстати». При дворе все знали эту привычку Императора: вставлять «кстати» перед самыми бессмысленными вопросами. Все посмеивались. «Кстати» Петра Четвёртого давно стало частью придворного фольклора, как и его любовь к фрейлинам и жалобы на сквозняки.

Повисла недолгая тишина.

— Переписка носит нерегулярный характер, Ваше Величество. После отсылки мой сын предпочитает быть более… кхм. самостоятельным.

— Самостоятельным! — Пётр закрыл папку, уронил её на подлокотник и потянулся за виноградом. — Помню, помню. Я тоже в его возрасте предпочитал самостоятельность. Правда, у меня самостоятельность заключалась в том, что я воровал вино из отцовского погреба, а ваш мальчик, похоже, строит… что-то. Забавно.

Он замолчал, жуя виноград. Посмотрел в окно. Потом на Родиона. Потом снова в окно, будто решал, что интереснее — граф или вид на сад.

— Знаете, Морн, что мне вспомнилось? — Голос остался прежним: капризный, рассеянный, слегка скучающий. — Ваш мальчик, кажется, получил на церемонии Пробуждения дар Оценки? Ранг Е? Помню, помню, был маленький скандал. Невеста, кольцо, что-то такое… неприятная история. Я тогда ещё подумал: бедный мальчик. А теперь смотрю в этот доклад и думаю: какой интересный мальчик.

Пётр поднял палец — указательный, пухлый, с обкусанным ногтем.

— Дар ранга Е. Позор для боевого рода — уж простите, граф, я говорю как есть. И вы его отправили в Серые Холмы. Логично. Разумно. Я бы, пожалуй, сделал то же самое, хотя я, конечно, ничего не понимаю в таких вещах… Кстати, а мальчик за несколько месяцев сделал в Сечи больше, чем мой комендант за десять лет. Создал систему, которой в Империи не существовало. Собрал вокруг себя людей. Получил землю. На него жалуются бароны. Вы не находите это… занятным?

Последнее слово он произнёс, разглядывая виноградину на свет.

— Нахожу, Ваше Величество, — мягко ответил Родион.

— Вот и я нахожу. — Пётр съел виноградину, причмокнул, а затем повернулся к секретарю. — Жалобу Кречетова отклонить. Напишите ему что-нибудь вежливое. Он не поймёт, но успокоится. Такие люди всегда успокаиваются, если им написать что-нибудь вежливое, вы замечали?

Секретарь кивнул и сделал пометку.

— А вы, граф, — Пётр посмотрел на Родиона, и в бегающих глазках мелькнуло что-то, что при большом воображении можно было принять за отеческую заботу, — присмотрите за наследником. Всё-таки сын. На краю Мёртвых земель всякое случается. Дети — это главное. И хорошее вино. Кстати, где вино? Нет, не надо, я на аудиенции, нельзя… хотя…

Он не закончил, так как отвлёкся на блюдо и начал искать виноградину поувесистее.

Родион понял, что аудиенция окончена и поклонился. Мария присела в реверансе. Они развернулись и пошли к дверям — семьдесят шагов по чёрному мрамору, мимо Громобоя, который смотрел сквозь них как сквозь стекло, мимо Паутины, от взгляда которой на мгновение сдавило виски, мимо колонн с портретами. Каждый шаг отдавался эхом в огромном зале.

На тридцатом шаге Мария заговорила. Тихо, не поворачивая головы, губы почти не двигались, и со стороны могло показаться, что графиня Морн просто поджала губы от холода.

— Я тебе говорила, Родион.

Голос был ровным и спокойным, как у врача, который полгода назад поставил диагноз, которому не поверили, а теперь видит подтверждение на каждой странице анализов.

— Что именно? — ответил Родион тем же способом, глядя прямо перед собой.

— Что ты совершил ошибку. Что наш сын не так прост. Что ссылка ничего не решит. Говорила не раз, и каждый раз ты отвечал, что знаешь лучше.

Родион промолчал. Шаг, ещё шаг, ещё. Где-то за спиной стоял Громобой, и хотя командир Длани не шевельнулся, Родион чувствовал его взгляд между лопаток. Или думал, что чувствовал. С Дланью никогда нельзя быть уверенным. Гвардейцы у дверей синхронно отступили, пропуская их, и тяжёлые створки закрылись за спиной с мягким, окончательным звуком.

В коридоре Мария остановилась и повернулась к мужу. Спина прямая, подбородок приподнят, пальцы переплетены и неподвижны. Родион знал эту стойку слишком хорошо. Она означала, что разговор будет, хочет он того или нет.

— Верни его домой, Родион. Извинись и верни.

— Мария…

— Ты слышал, что сказал Император. Наш сын строит то, чего не было в Империи, а его отец сидит в столице и делает вид, что у него нет старшего наследника. Сколько это ещё будет продолжаться?

И не дожидаясь ответа, развернулась и пошла по коридору.

Кабинет графа Морна в столичной резиденции выглядел именно так, как должен выглядеть кабинет человека, который контролирует одно из крупнейших графств Империи: тяжёлая мебель, портреты предков и камин. Всё на своём месте, ни одной лишней детали. Родион сидел за столом и смотрел на дневные отчёты, но в голове раз за разом прокручивал разговор с Императором.

Родион не считал Петра умным. Никто при дворе не считал. Но двадцать лет при дворе научили его другому: даже дурак на троне опасен, потому что за дураком всегда стоит кто-то поумнее.

И вот это «кто-то» — вот это было главным.

Император никогда не вызывает из-за жалобы мелкого барона. Никогда. Для этого есть канцелярия, секретари, дюжина чиновников, чья единственная функция — не допускать подобную ерунду до тронного зала. Жалоба Кречетова не стоила бумаги, на которой она была написана.

А значит, кто-то положил эту жалобу на стол Императору. Кто-то, кому было нужно, чтобы разговор состоялся. Кто-то, у кого хватает влияния организовать ревизию приграничного города и довести результаты до тронного зала за несколько недель.

Великие Дома.

Родион встал, подошёл к окну. За стеклом — столичный сад, аккуратные дорожки, фонтан. Красиво и бессмысленно, как большинство вещей в столице.

Кто? Орловы? В карточке ревизора мелькали намёки на их интерес. Воронцовы? Они всегда лезут туда, где пахнет прибылью, а страховая система — это прибыль, это Родион понял сразу, как только получил первый отчёт о действиях сына в этой области. Кто-то ещё? Кто-то, кого он пока не видит?

Родион вернулся к столу. Открыл ящик, достал чистый лист, перо и чернильницу. Задумался на секунду, потом начал писать.

Феликсу.

Перо остановилось. Родион перечитал единственное слово и позволил себе невесёлую усмешку.

Феликс полагал, что действует скрытно. Три с половиной месяца выстраивал диверсии вокруг баронств Артёма: подкупал людей на торговых путях, путал межевание, срывал поставки, давил на арендаторов. Делал всё, чтобы показать старшего брата негодным управленцем, и был при этом так горд собственной хитростью, что даже не допускал мысли о том, что за каждым его действием наблюдают.

А Родион наблюдал. Причём с самого первого дня, когда Феликс завербовал этого недоумка Белозёрского. Читал донесения Воронова, сравнивал ходы одного сына с ответами другого и молча делал выводы.

И они получались неутешительными. Для Феликса.

Младший бил мелко, суетливо, предсказуемо. Каждая его диверсия несла один и тот же почерк: отнять, сломать, помешать. Ни одного хода, который создавал бы что-то новое. Ни одного решения, в котором просматривался бы масштаб. Перспективный мальчик, безусловно. Настоящий Морн. Но видящий ровно на один шаг вперёд, когда ситуация требовала трёх.

Артём же действовал иначе…

На его месте, менее опытный человек бросил бы всё и помчался лично затыкать каждую дыру, которую младший брат прогрызал в его хозяйстве. Но Артём вместо этого отправил на баронства надёжного человека с полномочиями и опытом, а сам продолжал работать в своём темпе, будто никаких диверсий и не было.

Сорванная поставка? Его управляющий нашёл другого поставщика и заключил контракт на лучших условиях. Подкупленный арендатор? Заменён, а на освободившуюся землю посажен человек, оказавшийся вдвое полезнее предыдущего.

Каждую диверсию Феликса люди Артёма превращали в повод для улучшения, а сам он в это время спокойно запускал страховую систему, расширял алхимическую лавку и тренировал собственных людей. Правильно расставленные приоритеты и умение делегировать в семнадцать лет. Родион в его возрасте тоже подавал надежды, и немалые, но даже он в свои семнадцать не додумался бы отойти в сторону и доверить решение проблемы тому, кто справится лучше.

Ошибки, конечно, были. Мальчик действовал слишком быстро, слишком заметно, привлекал слишком много внимания за слишком короткий срок. Впрочем, это лечится опытом, а опыт он набирает такими темпами, что через пару лет ошибок станет значительно меньше.

Морщина между бровями разгладилась.

Стоило признать, хотя бы наедине с собой, в тишине пустого кабинета, при закрытых дверях: если бы Родиону прямо сейчас предложили выбрать наследника рода Морнов заново, он бы выбрал Артёма. Без колебаний. И это была самая неудобная мысль за последние четыре месяца.

Родион отогнал мысль и вернулся к письму.

Феликс. Мне известно обо всём. О подкупах, о поджогах, о диверсиях на торговых путях баронств твоего брата. Известно с самого начала. Поэтому сейчас тебе надо прекратить это. Немедленно. Приезжай сразу, как получишь это письмо. Для тебя есть настоящее дело.

Дописал, перечитал, запечатал и поставил родовую печать.

Потом откинулся в кресле и закрыл глаза.

Четыре месяца назад он заплатил десять тысяч золотых Гильдии Теней, чтобы решить проблему по имени Артём Морн. Гильдия не справилась, и тогда Родион решил проблему иначе, сослав мальчика на край света, где тот должен был тихо сгнить в захолустной академии среди таких же отбросов. Элегантное решение.

А теперь он сидит в кабинете и думает о том, что, возможно, ошибся. Не в ссылке, нет. Ошибся раньше. Ошибся в самом мальчике.

Потому что Артём не сгнил. Артём не сломался. Артём за четыре месяца построил на пустом месте то, что привлекло внимание Великих Домов и самого Императора, пусть тот и был дураком. Мальчик зарабатывал, создавал систему, собирал вокруг себя людей, и при этом даже не притронулся к деньгам, которые Родион ежемесячно ему отправлял. Это было поведение взрослого мужчины с планом, а вовсе не семнадцатилетнего юнца с бесполезным даром, каким Родион его считал.

Возможно, пришло время посмотреть на старшего сына заново. Без злости, без разочарования, без груза прежних решений. Просто посмотреть и увидеть то, что он почему-то не разглядел раньше.

Родион открыл глаза и посмотрел на карту Империи. Нашёл Сечь, маленькую точку на юго-востоке, у самого края, где Империя заканчивалась и начинались Мёртвые земли. Далеко. Но, как выяснилось, недостаточно далеко, чтобы мальчик остался незамеченным.

Он позвонил в колокольчик, и спустя мгновение в кабинет вошёл слуга.

— Подготовь курьера, чтобы он доставил письмо Феликсу.

Слуга поклонился, вышел и Родион вновь остался один. Взгляд снова вернулся к той самой точке, которая ещё пол года назад не значила для него ровным счётом ничего. Сейчас от неё тянуло жаром, как от костра, который кто-то развёл на краю Империи, и Родион Морн собирался выяснить, насколько далеко успело разлететься пламя.

***

Тронный зал опустел. Секретарь убрал бумаги и вышел, за ним потянулись слуги, бесшумно растворилась в дверях Паутина, и даже Тень, казалось, перестал присутствовать, хотя с ним никогда нельзя было знать наверняка. Последний гвардеец аккуратно закрыл двери снаружи, оставив в огромном зале только двоих: Императора и Громобоя.

Пётр Четвёртый всё так же сидел на троне, всё так же перебирал пухлыми пальцами виноградины на блюде, и со стороны ничего не изменилось. Румяное лицо, бегающие глазки и белая мантия. Всё как обычно.

А потом Пётр перестал жевать.

Это произошло не сразу и не одним движением. Пётр просто перестал быть тем человеком, который сидел на троне минуту назад. Пальцы замерли над блюдом, спина начала выпрямляться медленно, позвонок за позвонком, как разворачивается пружина, которую слишком долго держали сжатой, а бегающие глазки вдруг остановились, и в этот момент стало наконец понятно, какую именно работу выполняла их вечная беготня. Она прятала то, что было под ней.

Глаза оказались светлыми и неподвижными. В них не было ни капли той рассеянной глупости, к которой привык весь двор. В них вообще ничего не было, кроме холодного, ясного ума, который тридцать лет прятался за маской дурака и ни разу за это время себя не выдал.

Громобой стоял у колонны. Он служил Петру восемнадцать лет и видел это превращение десятки раз, но так и не смог к этому привыкнуть.

— Что скажешь? — спросил Пётр. Голос изменился, и от капризных интонаций не осталось ни следа.

Громобой помолчал. Он знал, что вопрос требует не быстрого, а вдумчивого ответа.

— Морн обо всём знал, — сказал он наконец. — Пытался выглядеть удивлённым, но тело его выдавало. Когда вы упомянули страховую систему, у него дёрнулась левая рука. Когда спросили, давно ли он разговаривал с сыном, задержал дыхание. Он следит за мальчиком.

— Конечно, следит, — тихо сказал Пётр. — Вопрос в другом. Морны нарушают пакт, или мальчик действует сам?

Громобой чуть наклонил голову, ожидая продолжения.

— Если ссылка была спектаклем для двора, и Родион через сына тянет руку к Сечи, то мы получим войну. Ни один Дом этого не простит. Но если мальчик действительно действует в одиночку, без отцовских денег, без связей, без поддержки, а отец просто наблюдает и пытается понять, что происходит, как и мы с тобой…

Пётр встал и прошёлся вдоль окон медленно, руки за спиной, и в каждом его движении чувствовался совершенно другой человек, не имеющий ничего общего с толстяком, который минуту назад ронял виноградины под трон.

— …тогда этот мальчик именно тот, кого я ищу уже очень давно.

Он остановился у окна и долго молчал, глядя в сад, прежде чем заговорить снова.

— У меня четверо наследников, Громобой. Четверо детей, которых я люблю, и ни одного, кому я мог бы передать трон, не боясь, что через год от Империи останутся одни обломки. Старший добр, честен и справедлив, а значит, Дома разорвут его в клочья ещё до конца первого года, потому что добрые и справедливые правители в этой Империи долго не живут. Второй храбр и решителен, но при этом настолько туп, что с улыбкой полезет в ловушку и потащит за собой армию. Дочь умнее их обоих вместе взятых, и в другое время из неё вышла бы Великая Императрица, но мы живём в мире, где Совет Двенадцати Домов скорее посадит на трон обезьяну, чем женщину. А младшему восемь лет, и говорить о нём всерьёз пока рано, хотя, если честно, я не уверен, что у него будет шанс вырасти, если меня не станет раньше времени.

Пётр провёл пальцем по оконной раме, будто стирал пыль, которой там не было.

— Четверо наследников, и каждого из них Дома сожрут с потрохами, стоит мне только закрыть глаза. Не потому что они плохие дети. Потому что ни один из них не понимает главного: в этой Империи выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто умнее остальных.

Он помолчал, глядя в сад.

— Мой дед этого не понимал. Правил двенадцать лет и умер от яда на собственном юбилее. Отец продержался восемь, прежде чем Двенадцать Домов сговорились и убрали его. Расследование, конечно, ничего не нашло, потому что искать было бессмысленно: в заговоре участвовали все. Дядя вообще не дожил до коронации. Каждый Романов, который садился на этот трон и пытался править по-своему, очень плохо заканчивал. Каждый. И только я, румяный обжора, сижу здесь тридцать лет, потому что однажды понял то, чего не понял ни один из них: сильного правителя убивают, а слабого берегут.

Он повернулся к Громобою.

— Мне нужен наследник, который сломает эту систему. Который умеет строить, а не ломать. Который выживет, когда Дома начнут рвать Империю на части. И с мальчиком Морном у меня сработало чутьё, Громобой. То самое, которое за тридцать лет ни разу меня не подвело. Я пока не могу объяснить почему, но что-то в этой истории не даёт мне покоя. А я давно научился доверять этому чувству.

— Что прикажете?

— Мне нужно знать точно. А наш человек в Сечи…

Пётр замолчал, и в этой паузе было больше гнева, чем в любом крике.

— Он прибыл туда с одной единственной задачей: войти в доверие к мальчику Морну. Навести мосты, присмотреться, понять, с кем мы имеем дело. Простое задание для человека его уровня. И что я получаю вместо результата? Донесения, из которых следует, что мой агент умудрился увязнуть в каких-то личных дрязгах и провалить единственное, ради чего его туда отправили.

Пётр подошёл к трону, выдвинул потайной ящик в подлокотнике и достал запечатанное письмо.

— Я разочарован, Громобой. По-настоящему разочарован. Но я дам ему второй шанс, потому что менять агента сейчас значит терять время, которого у нас может не быть.

Он протянул письмо Громобою.

— Поезжай сам. Передай ему это лично, из рук в руки, и объясни так, чтобы он понял с первого раза: это его последний шанс и следующего не будет. Потом найди нашу даму в Сечи и сведи их. Вдвоём они справятся, если этот болван не напортачит снова. А пока ты там, посмотри на мальчика своими глазами. Мне нужны не слухи и не пересказы чужих пересказов. Мне нужна правда, и в этом вопросе я могу довериться только тебе.

Громобой взял письмо, спрятал за обшлаг мундира и коротко кивнул. Не потому что был польщён, а потому что знал: когда Пётр говорит «только тебе», это означает, что ставки выше, чем кажется на первый взгляд. Он уже развернулся к двери, когда остановился и произнёс то, что не давало ему покоя с самого начала разговора.

— Камень Истины показал ранг Е. Если мальчик действительно тот, за кого мы его принимаем, откуда всё это?

— Камень Истины показывает то, что видит на поверхности, — Пётр потянулся к блюду с виноградом, сорвал ягоду, и в этом медленном, ленивом движении маска начала возвращаться, скользнув на лицо привычно и естественно, как одежда, которую надевают каждое утро. — А я за тридцать лет на этом стуле выучил одну вещь: самое опасное всегда прячется там, куда никто не догадывается заглянуть.

Он съел виноградину, причмокнул, и глазки снова забегали.

— Иди. И скажи повару, что я жду фазана через полчаса. И пусть пришлёт… как её… рыженькую. Новенькую. Нет, ту, другую. Впрочем, обеих. Кстати, Громобой, ты женат?

Громобой посмотрел на Императора и в который раз за восемнадцать лет почувствовал, как по позвоночнику проходит холодок восхищения, замешанного на чём-то, что при других обстоятельствах можно было бы назвать страхом.

Ни разу за тридцать лет Пётр не позволил себе сказать что-то умное на публике. Ни разу не пошутил так, чтобы кто-то заподозрил за шуткой настоящий интеллект. Тридцать лет он играл дурака перед людьми, каждый из которых мнил себя умнее его, и за всё это время ни один из них так и не понял, что проиграл партию ещё до того, как сел за стол.

За свою жизнь Громобой встречал сильных магов, великих полководцев и блестящих стратегов, но ни один из них не вызывал у него того, что вызывал этот румяный толстяк с виноградом в пухлых пальцах. Абсолютную, безоговорочную преданность. Не из страха или из долга, а из простого понимания, что перед ним самый умный человек в Империи, и если кто-то способен удержать этот мир от падения в пропасть, то только он.

— Нет, Ваше Величество, — ответил Громобой.

— И правильно, — сказал Пётр Четвёртый, Хранитель Печатей и Покровитель Двенадцати Домов. — Одинокому проще. Никто не выносит мозг из-за случайного взгляда на милую попку молодой фрейлины.

Он закрыл глаза, и маска вернулась так легко и естественно, будто никуда и не уходила. Румяное лицо расслабилось, на губах заиграла сонная улыбка, а пухлые пальцы снова потянулись к винограду.

Пётр Четвёртый снова превратился в того самого безобидного толстяка, которого триста аристократов каждый вечер провожали снисходительными улыбками, даже не подозревая, что ни одна из этих улыбок не осталась незамеченной.

Глава 5. Чужие тайны

Я стоял у прилавка, рассматривал приглашение коменданта и прикидывал, сколько именно способов испортить мне вечер имеется у человека, который за двенадцать лет на этой должности превратил слово «гостеприимство» в разновидность вымогательства.

Бумага была хорошая, плотная, с тиснёной печатью канцелярии. Формулировка обтекаемая: «торжественный ужин по случаю прибытия высокого гостя». Без имени, без титула, без единого намёка на то, кого именно комендант собирается чествовать.

Скромность, конечно, украшает, но когда скромничает человек, который берёт мзду даже с похоронных процессий, это не скромность, а расчёт: чем меньше информации в приглашении, тем больше гостей придут просто из любопытства, а чем больше гостей, тем внушительнее выглядит приём, тем довольнее «высокий гость» и тем толще конверт, который комендант получит за «организацию мероприятия».

Грач как-то рассказывал о купце Тимофее Жилине, одном из крупнейших торговцев юго-восточной Империи. Бывший ходок, пятнадцать лет назад покинувший Сечь и построивший торговую сеть на том же чутье, которое когда-то не давало ему сдохнуть за Третьим порогом. Человек, чьи караваны ходили от южных провинций до столицы, чьё имя открывало двери, которые для остальных торговцев были заколочены намертво, и чей визит в Сечь объяснял и приём, и тиснёную бумагу, и отсутствие имени в приглашении, потому что купцы такого калибра не любят, когда их имя треплют почём зря.

Мне Жилин был нужен позарез. Склад забит на три четверти, рынок Сечи исчерпан, ингредиенты копятся быстрее, чем Надя успевает их переработать, а перекупщики предлагают цены, от которых хочется не торговаться, а сразу лезть в драку.

Так что всего один нормальный торговый канал в столицу и дальше на север решал все мои проблемы: излишки уходят по столичным ценам, поставщики остаются, деньги текут, склад дышит. Жилин мог стать этим каналом, и упускать такую возможность было бы абсолютной глупостью.

Только вот между мной и Жилиным стоял комендант, и вот тут начинались настоящие сложности.

Борис Семёнович Гнедич, комендант Сечи, полностью соответствовал своей фамилии и был из той породы чиновников, которые не просто сидят на потоке, а становятся частью этого потока, как жирная пробка в трубе: ничего не течёт мимо, всё проходит через них, и с каждого литра остаётся налёт, который со временем нарастает до неприличия, но убрать его нельзя, потому что без пробки труба развалится.

За двенадцать лет он превратил свою должность в идеальную машину по извлечению прибыли из всего, что двигалось, дышало или имело хоть какую-то ценность. Торговцы платили за право торговать, ходоки платили за право выходить в Мёртвые земли, скупщики платили за право скупать, а те, кто не платил, обнаруживали, что в Сечи внезапно закончились «лицензии», «разрешения» или «свободные складские помещения», причём всё это происходило с такой бюрократической невозмутимостью, что придраться было не к чему.

В прошлой жизни я видел таких людей десятками: мелкие спортивные чиновники, которые контролировали допуск на соревнования, распределение залов, выдачу лицензий, и каждый из них искренне считал себя незаменимым, хотя на деле был просто хорошо устроившимся паразитом, которого терпели, потому что менять его на другого такого же не имело смысла.

Проблема была в том, что комендант наверняка рассматривал сегодняшний приём как свою территорию, свой спектакль и свою возможность произвести впечатление на Жилина. Любой гость, который попытается выйти на купца напрямую, минуя хозяина вечера, рискует нарваться на неприятности, потому что Гнедич не из тех, кто прощает, когда его обходят. Он просто запомнит, а потом, через неделю или месяц, лицензия на торговлю внезапно «потеряется» в канцелярии, или инспекция обнаружит в лавке «нарушение санитарных норм хранения алхимических ингредиентов», или произойдёт ещё какая-нибудь бюрократическая гадость, которую невозможно оспорить, потому что формально всё по закону.

Значит, мне нужно было не обходить коменданта, а сделать так, чтобы он сам захотел меня подвести к Жилину. Или хотя бы не мешал. А для этого нужен рычаг, и рычаг посерьёзнее, чем «мы оба знаем, что ты берёшь взятки», потому что об этом знала вся Сечь, включая бродячих собак у рыночной площади, и кто-то в столице наверняка получал свою долю, иначе Гнедич не просидел бы на этом месте так долго.

Так что информация о его коррупции в качестве рычага совершенно не годилась. Шантажировать коменданта взятками было всё равно что грозить рыбе утоплением. Нужно что-то другое. Что-то личное, такое, о чём Гнедич не хотел бы, чтобы узнали в столице, где сидел человек, который поставил его на должность и мог с этой должности снять одним росчерком пера.

Я положил приглашение на прилавок, побарабанил пальцами по дереву. Ладно, Артём. Подумай. Что ты знаешь о Гнедиче помимо очевидного?

Грузный. Маслянистые глаза. Привычка смотреть на всё через призму личной выгоды. Женат, причём жена, если верить слухам, осталась в столице и перебираться в Сечь не собиралась, что, в общем-то, понятно: добровольно переехать из столицы на край света, где вместо театров кабаки, а вместо светских раутов пьяные драки ходоков, согласится разве что человек с очень специфическим представлением о развлечениях.

Ещё ходили разговоры, что жена из семьи какого-то крупного столичного чиновника, но кого именно и насколько крупного, я не знал, а слухи в Сечи имели свойство раздуваться до неприличия.

Впрочем, и слухов было достаточно, чтобы попробовать потянуть за эту веревочку. Жена при чиновнике в столице, муж один на краю света. Мало ли что за двенадцать лет могло накопиться такого, о чём жене и её папаше лучше бы не знать. Может, ничего, и Гнедич жил монахом, ел постное и по вечерам перечитывал письма супруги при свечах. А может, он всё-таки не особо скрывался и прилично наследил.

Гадать можно было до вечера, а можно было отправить Лису собрать информацию. Девчонка выросла в Нижнем городе, знала каждую крысиную нору и каждую сплетню, а чужие секреты тянула на свет с той же ловкостью, с какой когда-то тянула чужие кошельки.

Я вернулся на площадку.

Данила уже гонял бойцов по кругу, и делал это с той спокойной, методичной жёсткостью, которую перенял у меня и которая за последний месяц превратилась в его собственный тренерский стиль: негромкие команды, точные поправки, ни одного лишнего слова. Бык работал в паре с худым парнем по имени Тихон и, судя по тому, как у Тихона тряслись руки, здоровяк наконец перестал жалеть спарринг-партнёров, что не могло не радовать.

Сизый, разумеется, обнаружился в тени у дальней стены, где он устроился на перевёрнутом ведре и сосредоточенно чистил перья на груди с таким видом, будто это было занятие государственной важности.

— Братан! — он поднял голову при моём появлении. — А ты знаешь, что у меня до сих пор песок в таких местах, о которых я даже вслух говорить стесняюсь?

— Ты стесняешься говорить вслух? С каких пор?

— С тех пор, как ты мне объяснил, что «публичное обсуждение интимной гигиены снижает боевой дух отряда». Цитата, между прочим!

— Приятно знать, что хоть что-то из моих слов ты запоминаешь. Лису не видел?

— Лиску? — Сизый почесал затылок когтем. — Да она после тренировки куда-то шмыгнула, как обычно. Эта девка вообще не ходит, а появляется и исчезает, будто у неё портальные руны на пятках. Хочешь, поищу?

— Не надо. Она сама появится.

И, конечно, я оказался прав, потому что Лиса обладала тем сверхъестественным чутьём на моменты, когда наставнику что-то нужно, которое невозможно натренировать и которое у неё было врождённым, как у хорошей охотничьей собаки чутьё на дичь.

Я стоял у края площадки, наблюдая, как Данила гоняет вторую группу по отработке связок, и прокручивал в голове варианты подхода к коменданту, когда мысли сами собой свернули куда-то не туда, и я, не заметив, как это произошло, негромко пробормотал:

— А лисички взяли спички, подожгли слону яи…

— Что-что?

Я моргнул и обнаружил, что худая фигура с вечно прищуренными глазами стоит в двух шагах от меня и смотрит с выражением, в котором любопытство боролось с подозрением, что наставник наконец тронулся умом.

— Да нет, ничего такого, — я тряхнул головой, выныривая из размышлений. — Просто задумался. Лисичка, у меня для тебя задание будет.

— Надо чего-то поджечь? — спросила она с такой готовностью, что на секунду мне стало не по себе за будущее Сечи.

— Нет, но мне нравится твой энтузиазм. Задание другое. Мне нужна информация по коменданту, и не финансы, про его откаты и мзду знает каждая собака. Мне нужно то, чего собаки не знают. Личное. Куда он ходит, когда думает, что никто не видит. С кем встречается за пределами резиденции. Есть ли у него в городе что-то или кто-то, о чём в столице лучше бы не узнавали.

Лиса чуть наклонила голову, и глаза сузились ещё больше, если это вообще было возможно.

— Когда нужно?

— До вечера.

Она потёрла кончик носа, и я заметил, что ногти у неё снова обкусаны до мяса, хотя ещё неделю назад казалось, что она наконец бросила эту привычку.

— Негусто по времени, — сказала она, прикидывая что-то в голове. — По деньгам у меня на него три тетрадки, там всё разложено, кто кому сколько и за что. По личному копать не приходилось, повода не было. Но кое-что слышала. Слухи, обрывки. Нужно проверить.

— Что за слухи?

— Одна из девочек у мадам Розы рассказывала, что комендант перестал к ним ходить примерно год назад, может чуть больше. Раньше захаживал регулярно, всегда к одной и той же, Милке рыжей, щедро платил, а потом разом перестал. Милка пожаловалась хозяйке, Карина навела справки и тоже ничего не нашла. Решила, что остепенился или нашёл кого-то на стороне, и забыла. Но человек вроде Гнедича не «остепеняется» просто так. Он либо умер, либо нашёл что-то получше.

Я кивнул. Именно такая ниточка мне и была нужна.

— Найди, что получше. У тебя четыре часа.

— Три, — поправила Лиса, соскользнув с лавки. — Мне ещё переодеться надо, если в Верхний город лезть.

— У тебя есть, во что переодеться?

Она посмотрела на меня с тем выражением оскорблённого профессионализма, с каким хирург смотрит на пациента, спрашивающего, умеет ли доктор держать скальпель.

— Наставник. Я могу выглядеть как служанка, как дочка торговца, как нищенка и как ученица из Академии. Четыре комплекта. Профессия обязывает.

— Иди.

Она исчезла так же бесшумно, как появилась, и я подумал, что через пару лет эта девчонка будет опаснее любого шпиона в Империи, если, конечно, я успею вложить ей в голову достаточно дисциплины, прежде чем природная склонность к авантюрам заведёт её туда, откуда будет очень сложно выбраться.

А пока Лиса работала, у меня было ещё одно дело, которое по сложности переговоров легко могло соперничать с кейсом коменданта, а по непредсказуемости результата и превзойти.

Мне нужно было уговорить Серафиму пойти на приём, а Серафима Озёрова и светские мероприятия сочетались примерно так же, как кошка и наполненная ванна: теоретически её туда можно засунуть, практически чревато увечьями для всех участников.

Я нашёл её в библиотеке Академии, за столом у дальнего окна, в окружении стопки книг такой высоты, что за ней можно было бы спрятаться от кавалерийской атаки. Серафима делала домашнее задание с тем сосредоточенным выражением, которое у неё появлялось всякий раз, когда она хотела, чтобы весь мир оставил её в покое, а мир, как обычно, не слушался.

— Сима.

Она подняла голову, и фиолетовые глаза скользнули по мне так, как скользит прицел арбалета, когда стрелок ещё не решил, стоит ли тратить болт, но палец уже лёг на спусковой крючок.

— Артём, мне нужно разобрать ещё три главы, и если ты пришёл звать меня на очередную тренировку, то у меня сегодня выходной, о чём мы, кажется, договаривались.

Я подтащил ближайший стул, развернул его спинкой вперёд, сел верхом и сложил руки на спинке.

— У меня есть предложение поинтереснее. Сегодня вечером у коменданта состоится приём. Вроде как торжественный ужин по случаю приезда какого-то важного гостя. И мне нужна спутница, при виде которой у собеседников пропадает желание юлить, тянуть время и делать вид, что они не расслышали вопрос. А ты, Сима, обладаешь этим талантом в таких промышленных масштабах, что мне было бы просто обидно им не воспользоваться.

Серафима откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне провести вечер в зале, набитом людьми, которые будут пялиться на мои уши, шептаться за спиной и делать вид, что не шепчутся, пока я буду стоять рядом с тобой и притворяться, что мне это всё не хочется заморозить вместе с их дурацкими улыбками?

Я сделал вид, что задумался, почесал подбородок и кивнул с таким серьёзным видом, будто она только что изложила расстановку сил перед генеральным сражением.

— Ну да, примерно так. Только ты не будешь притворяться, а просто будешь собой, и этого более чем достаточно.

Серафима чуть наклонила голову, и я заметил, как пальцы, лежавшие на странице книги, едва заметно дрогнули, хотя лицо осталось совершенно неподвижным.

— Ты так говоришь, будто я какое-то оружие, которое ты берёшь с собой на переговоры.

— Между прочим, самое красивое оружие в моём арсенале.

Кончики ушей мгновенно порозовели, и Серафима, которая совершенно точно это почувствовала, потому что не почувствовать такое невозможно, сделала единственное, что могла: перешла в атаку.

— Ты невыносим…

— Знаю. Так что, в семь?

Она выдержала паузу, ровно такую, чтобы продемонстрировать, что решение далось ей нелегко, хотя оба мы прекрасно знали, что она согласилась ещё на слове «приём».

— В семь, — сказала она наконец тоном человека, который оказывает одолжение вселенского масштаба. — Но если опоздаешь хоть на минуту, я уйду, и можешь сам развлекать коменданта своим обаянием.

— Моего обаяния хватит, но без твоего будет скучно.

— И если кто-нибудь скажет «эльф»…

— Никто не скажет. А если скажет, я разберусь с ним раньше, чем ты успеешь кого-нибудь заморозить. Мне даже магия для этого не понадобится, достаточно будет объяснить человеку, что он только что оскорбил спутницу наследника Великого Дома, и дальше его собственное воображение сделает всю работу.

Она посмотрела на меня, и на долю секунды в фиолетовых глазах мелькнуло что-то тёплое и настоящее, что-то, чему не место в арсенале ледяной Озёровой.

— И не вздумай называть меня Симой при людях.

— Вот тут, — я поднялся со стула и развернул его обратно на место, — никаких обещаний, Сима…

Я двинулся в сторону выхода, а уже у двери услышал за спиной тихий хруст замёрзшей чернильницы.

Лиса вернулась через два с половиной часа, когда я уже успел просмотреть выкладки Игната по торговым объёмам, набросать в голове примерный план разговора с Жилиным и дважды выслушать от Сизого историю о том, как он в одиночку защищал караван от стаи степных волков, которая с каждым пересказом обрастала новыми подробностями: в первой версии волков было штук пять, а караван состоял из двух телег, во второй волки размножились до полутора десятков, телеги превратились в обоз с золотом, а среди спасённых каким-то образом оказалась прекрасная знатная химера, которая потом якобы плакала от благодарности и звала Сизого жить в своё поместье.

От такой чести он, само собой, отказался, потому что уже тогда отдал своё сердце Ласке, и на этом месте голос Сизого дрогнул, а потом и вовсе оборвался. Голубь замолчал, уставился на свои перья, после чего сделал вид, что начал их чистить.

Дело в том, что уже несколько месяцев Миры не приходило никаких вестей о поисках Ласки, и мне стоило немалых трудов удержать Сизого от того, чтобы он не сорвался искать её самому, потому что «искать» в его исполнении означало бы нестись через полмира без плана, без денег и без малейшего представления о том, куда именно нестись.

Я не стал ничего говорить, просто положил ему руку на плечо и сжал, коротко, по-мужски, потому что слова в таких случаях только мешают, а Сизый и без слов понимал, что я помню, что я не забыл и что, когда придёт время, мы разберёмся с этим вместе. Химера шумно выдохнул, тряхнул перьями и буркнул что-то невразумительное, что при большом желании можно было расслышать как «спасибо, братан», а при ещё большем желании как «отвали, я в порядке», хотя ни то ни другое не было правдой.

Вот в эту-то тишину и вошла Лиса. Она села на лавку у стены, подтянула ногу под себя, и я заметил, что на ней теперь было платье служанки из Верхнего города.

— Нашла, — сказала она, и в голосе была та ровная, сухая интонация, которая появлялась, когда Лиса была уверена в своей информации на все сто процентов и не собиралась тратить время на оговорки. — Кузнечная, дом шесть, второй от угла. Тихая улица, ничего приметного. Там живёт женщина, зовут Марфа, ей лет тридцать, может чуть меньше, из местных, тихая, ни с кем особо не водится. С ней двое детей: мальчик лет пяти, девочка лет трёх, может четырёх.

Она поскребла обкусанный ноготь.

— Соседи знают, что за дом платит кто-то сверху, но кто именно, никто не говорит, и не потому что не знают, а потому что боятся. Я зашла через кухарку из соседнего дома, представилась девчонкой, которая ищет работу у хороших людей, и та разговорилась. Сказала, что «хозяин» приходит два-три раза в неделю, всегда вечером, всегда один, без охраны. Одевается просто, кафтан без знаков, шапку надвигает на лоб. Кухарка его в лицо не видела, но описала фигуру, походку и привычку хлопать калитку левой рукой. По всем признакам это Гнедич, хотя я бы для верности ещё одну проверку сделала.

— Не нужно, — сказал я. — Этого более чем достаточно.

— Ещё кое-что. — Лиса чуть понизила голос. — Мальчик на него похож. Я видела ребёнка во дворе, когда проходила мимо. Те же глаза, тот же подбородок. Соседка говорит, Марфа при детях Гнедича по имени не называет, но мальчик один раз проговорился подружке кухарки, что «папа приносит сладости и называет его волчонком». Борис Семёнович, к слову, в молодости имел прозвище Волк, это мне Грач рассказывал ещё месяц назад, когда мы про коменданта болтали.

Я откинулся на спинку стула и позволил себе минуту, чтобы уложить всё это в голову.

Тайная семья. Настоящая, с двумя детьми, которых он навещает три раза в неделю и которых, судя по «волчонку», любит так, как жирные циничные чиновники обычно любить не умеют, но иногда, к собственному удивлению, всё-таки любят.

А теперь вспоминаем: жена в столице, по слухам, из семьи крупного чиновника. Какого именно и насколько крупного, я не знал, но чуйка подсказывала, что копаю в правильную сторону, потому что двенадцать лет на хлебной должности в захолустье просто так не высиживают, для этого нужен кто-то наверху, кто прикрывает и кому ты чем-то обязан. А тесть-чиновник, чью дочь ты бросил скучать в столице, пока сам завёл вторую семью на краю света, это как раз тот тип покровителя, который при определённых обстоятельствах может из покровителя превратиться в могильщика.

Знал ли я это наверняка? Нет. Но и не нужно было знать наверняка, потому что в таких делах достаточно, чтобы сам Гнедич поверил, что я знаю, а дальше его собственное воображение дорисует картину страшнее любой правды.

Причём самое забавное заключалось в том, что использовать этот рычаг по-настоящему я бы всё равно не стал. Шантажировать человека его детьми, ломать семью, пусть даже тайную, чтобы получить место за столом переговоров, это был тот сорт подлости, который в моей системе координат располагался где-то между «плюнуть в колодец» и «ударить лежачего», то есть технически возможно, но после этого в зеркало лучше не смотреть.

Только вот Гнедич этого не знал. И в том-то и заключалась прелесть ситуации: люди, которые всю жизнь жульничают, искренне убеждены, что все вокруг устроены точно так же, и если ты знаешь их тайну, то непременно ею воспользуешься, потому что, ну а как же иначе, для чего ещё нужны чужие тайны?

Так что я был уверен, что комендант додумает за меня всё то, что я никогда бы не сделал, и будет вести себя так, будто нож уже приставлен к горлу, хотя нож спокойно лежит в ножнах и доставать его никто не собирается.

А мне от него нужно-то было всего ничего: правильно представить меня Жилину и после этого не мешать. Для человека, который боится потерять всё, это была смехотворно низкая цена, и Гнедич заплатит её с облегчением.

Помню один мой знакомый тренер говорил: «Лучший шантаж — это тот, при котором никто не произносит слово „шантаж“. Ты просто знаешь, он знает, что ты знаешь, и оба ведут себя как джентльмены, потому что альтернатива не устраивает никого». Грубовато, конечно, но по существу он был прав.

— Хорошая работа, — сказал я Лисе. — Но Марфу и детей мы не трогаем, ясно? Мне не нужно, чтобы комендант меня боялся, мне нужно, чтобы он предпочёл со мной договориться, а не враждовать.

Лиса кивнула, и Дар показал то, чего я не ожидал: облегчение. Небольшое, процентов двенадцать, но настоящее, будто она готовилась к другому ответу и была рада, что ошиблась.

— Поняла, наставник. Никому ни слова.

— Молодец. Свободна.

Она исчезла, а я пошёл наверх переодеваться, потому что до выхода оставалось чуть больше часа, а являться на приём к коменданту в рубашке, пропахшей песком, потом и перьями Сизого, было бы дурным тоном даже по меркам Сечи.

Пока я застёгивал чистую рубашку и пытался привести в порядок волосы, которые после утренней тренировки торчали во все стороны с упрямством, достойным лучшего применения, в голове складывался план вечера, и план этот, при всей его внешней простоте, имел достаточно подвижных частей, чтобы развалиться от одного неверного слова.

Первое: найти Жилина и начать разговор. Обычный, человеческий, без единого намёка на дело, потому что купцы такого уровня чуяли торгашей за километр и инстинктивно закрывались, как устрица при виде ножа. Сначала знакомство, потом интерес, потом дело.

Когда-то я наблюдал за тем, как лучшие агенты работали с потенциальными спонсорами. Они никогда не начинали с денег, всегда с истории, с общей темы, с чего-то, что могло зацепить собеседника лично. Жилин был бывшим ходоком, а значит, Мёртвые земли, Сечь, старые маршруты. Это был язык, на котором он говорил.

Второе: комендант. Давить не нужно, намекать тоже, и уж тем более произносить имя Марфы вслух. Достаточно было дать понять, что я знал больше, чем следовало, и что мне было выгоднее молчать, чем говорить. Один правильный взгляд в нужный момент, одна фраза, которую можно было истолковать двояко. Этого хватило бы. Гнедич не был дурак, он сразу поймет к чему я веду.

Третье: Туров. Кондрат наверняка будет на приёме, потому что пропустить ужин с «высоким гостем» для человека его положения означало бы публично расписаться в том, что он больше не игрок, а значит, мне нужно было успеть поговорить с ним до отъезда.

Туров уезжал, и его физическое присутствие в Сечи переставало быть моей крышей, но связи и имя никуда не девались, и если предложить ему долю в торговле ингредиентами через Жилина, то рекомендация из благодеяния превращалась во взаимовыгодную сделку, а Кондрат Туров был из тех людей, которые уважали выгоду куда больше, чем просьбы.

Я затянул пояс, проверил, как сидел нож на голени, и посмотрел на себя в мутное зеркало, которое Надя повесила в коридоре «для приличия» и которым пользовался, кажется, только Сизый, причём исключительно для того, чтобы проверить, не выпало ли перо из хохолка.

Из зеркала на меня смотрел семнадцатилетний парень с серьёзными глазами и лицом, которое за четыре месяца в Сечи успело загрубеть, обветриться и потерять тот столичный лоск, который и без того был довольно условным.

Пока далековато от грозного аристократа, зато от прежнего Артёма Морна, избалованного наследника, который прогуливал тренировки и считал главной проблемой в жизни выбор между двумя сортами вина за ужином, тоже мало что осталось. Тот мальчишка практически не владел магией, а этот владел тремя стихиями, имел в подчинении людей, готовых по его слову вышибить любую дверь в городе, и смотрел так, что взрослые мужики отводили глаза первыми.

В целом… красавчик!

— Братан! — голос Сизого донёсся снизу. — Братан, ты чё там, помер? Уже без пяти семь! Серафима ждать не будет, она ж тебя заморозит!

— Иду.

Я сбежал по лестнице, подхватил плащ с крючка у двери и вышел на улицу, где Сизый уже переминался с лапы на лапу, подпрыгивая от нетерпения.

— Кстати, — химера зашагал рядом, — а ты знаешь, что про сегодняшний приём на рынке такое болтают? Говорят, комендант кого-то важного принимает, чуть ли не из самой столицы, и что на ужин подадут настоящего жареного кабана, а не ту тушёную дрянь, которой обычно кормят в его резиденции. Кабана, братан! Целого! Представляешь?!

— Сизый, мы идём на переговоры, а не набивать себе пузо.

— А одно другому не мешает! Между переговорами можно и закусить! Я, между прочим, с утра ничего не ел, если не считать тех двух булок, которые Варька принесла, но это не считается, потому что они были маленькие!

Он продолжал рассуждать о кабане, булках и несправедливости мироустройства, в котором химерам вечно достаются порции «как для воробья, а не для боевого товарища», всю дорогу до Академии, где нас ждала Серафима.

Она стояла у каменного столба ворот, прямая, в платье такого бледно-голубого цвета, что в сумерках оно казалось белым, и даже издалека было видно, что к вечеру она готовилась куда тщательнее, чем хотела бы признать. При виде меня она чуть склонила голову, при виде Сизого слегка приподняла бровь, а при виде того, как Сизый попытался отвесить ей комплимент, начинавшийся со слов «ого, морозилка, ты сегодня…», температура упала так резко, что у химеры на клюве выступил иней, а окончание комплимента замёрзло где-то на полпути между горлом и языком.

— Идём, — сказала она.

И мы пошли…

Кучера я нанял ещё днём, потому что вести Серафиму в платье пешком через половину Сечи было бы свинством даже по местным меркам, а местные мерки, надо сказать, располагались где-то в районе дна Чёрного моря. Экипаж был так себе, единственный в Сечи, который можно было назвать приличным, но Серафима села молча, без комментариев, что по её шкале оценок означало примерно «сойдёт».

Верхний город встретил нас непривычной тишиной после вечного гула Нижнего квартала и усиленными патрулями стражи, которые стояли на каждом перекрёстке и провожали проезжающих такими взглядами, будто каждый из них лично подозревался в покушении на коменданта.

Мы остановились у резиденции Гнедича, которая светилась огнями. В окнах горели магические светильники, видимо извлечённые из какого-то дальнего чулана специально для торжественного случая, потому что половина из них мигала, треть горела вполнакала, а один, над парадной дверью, издавал тонкий писк, от которого у Сизого дёрнулось ухо.

Я вышел первым, подал руку Серафиме, и она приняла её молча, коснувшись моих пальцев на секунду дольше, чем требовалось, после чего немедленно отвернулась, делая вид, что разглядывает фасад резиденции с архитектурным интересом, которого тот заслуживал примерно так же, как Сизый заслуживал звания мастера тишины и сдержанности.

До ворот резиденции оставалось шагов двадцать, когда из-за поворота главной улицы донёсся стук копыт, далёкий, но ритмичный и уверенный, такой, какой бывает у лошадей, которых ведут профессиональные наездники, а не у разболтанных деревенских кляч, привыкших плестись в собственном темпе.

Следом накатил скрип колёс, тяжёлых, обитых железом, звон упряжи, а потом чей-то резкий окрик, от которого стражники у ворот резиденции вытянулись по стойке смирно так быстро, будто им в спины воткнули по раскалённому пруту.

Я обернулся.

По главной улице Верхнего города, в свете факелов и мигающих магических фонарей, двигался кортеж, при виде которого я остановился, потому что такие кортежи в Сечи не появлялись примерно никогда.

Шестеро верховых в тёмно-синих плащах с серебряной окантовкой, по трое спереди и сзади, держали строй с той выученной, небрежной точностью, которая отличала профессиональную охрану от ряженых наёмников. Между ними катила карета, чёрная, лакированная, явно столичной работы, из тех, что строят на заказ для людей, которым важно, чтобы даже колёса их экипажа намекали на то, сколько денег у хозяина.

У каждого верхового на поясе висел меч, и рукояти поблёскивали в свете факелов с тем ленивым, сытым блеском, который бывает только у оружия, которым пользуются регулярно, а не таскают на поясе для красоты.

Карета проехала мимо нас, покачиваясь на рессорах, и в тот момент, когда она поравнялась с ближайшим фонарём, свет упал на дверцу, и я увидел герб.

Знакомый герб. Слишком знакомый, потому что Артём видел его каждый день первые семнадцать лет этой жизни: на стенах родового поместья, на знамёнах в парадном зале, на перстне отца, на документах, которые приносили на подпись и даже на ошейниках охотничьих собак.

Герб дома Морнов.

Карета остановилась у ворот резиденции, где стражники уже суетились, распахивая створки с той лихорадочной поспешностью, которая бывает только у людей, не ожидавших таких гостей и теперь отчаянно пытающихся сделать вид, что всё идёт по плану.

Комендант тоже не ожидал прибытия таких гостей. Это было видно по тому, как из дверей резиденции выкатилась грузная фигура в парадном мундире, застёгнутом криво, с салфеткой, всё ещё торчащей из-за воротника, и начала спускаться по ступеням с той суматошной торопливостью, которую человек, привыкший контролировать каждое своё движение, демонстрирует только тогда, когда ситуация вышла далеко за пределы его контроля.

Дверца кареты открылась, и из неё вышли двое. Даже в сумерках, даже на расстоянии, я узнал обоих мгновенно, потому что некоторые люди отпечатываются в памяти так, что никакое расстояние и никакие сумерки не смогут помешать их узнать.

Серафима рядом со мной замерла.

— Артём…

— Вижу, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от кареты.

Вечер, который я так тщательно планировал, только что перевернулся с ног на голову, так как я совершенно не понимал, что эти двое здесь забыли…