Восхождение Морна. Том 4

Глава 1. Интерлюдия. Наследник.

Около месяца спустя…

Феликс Морн стоял в Большом зале Императорского дворца и принимал поздравления.

Зал был создан для того, чтобы человек в нём чувствовал себя маленьким. Потолок уходил так высоко, что росписи на нём превращались в цветные пятна, колонны из тёмного мрамора стояли через каждые двадцать шагов, и между ними гулял сквозняк, который не могли убить ни камины в человеческий рост, ни триста тёплых тел, набитых в пространство между стенами.

Триста бокалов поднялись к потолку, когда отец объявил помолвку. Триста улыбок, триста кивков, триста пар глаз, в которых мелькнуло одно и то же: ну наконец-то, расклад понятен, можно работать дальше. Аплодисменты прокатились по залу и затихли ровно в ту секунду, когда полагалось по этикету. Ни хлопком больше, ни хлопком меньше.

Алиса стояла рядом, и улыбка на её лице была безупречной. Уголки губ приподняты ровно настолько, чтобы выглядеть счастливой, но не восторженной. Спина прямая, подбородок чуть вверх, а рука лежала на его локте лёгкая и уверенная, как рука человека, который точно знает, на чей локоть опирается и сколько этот локоть стоит.

Феликс поймал себя на мысли, что уже видел эту улыбку. На церемонии Артёма, два месяца назад. Алиса тогда ещё носила кольцо старшего брата и говорила «мой будущий муж» голосом, от которого у окружающих слегка стекленели глаза.

Та же улыбка, те же блестящие глаза, та же рука на чужом локте. Только вот локоть другой.

Улыбка, впрочем, была хороша, этого у Алисы не отнять. Качественная, универсальная, на все случаи жизни.

Отец стоял в трёх шагах справа и принимал поздравления так, будто делал одолжение каждому, кто подходил. Родион Морн, глава дома, маг огня ранга А. Лицо у него было одно, то самое, единственное, которое Феликс видел шестнадцать лет подряд. За завтраком, на приёмах, в кабинете, на похоронах. Сдержанное, каменное, непрошибаемое. Одно и то же, когда хвалил, когда наказывал, когда отправлял старшего сына на край империи.

Сейчас отец разговаривал с герцогом Волковым, отцом Алисы, и оба кивали друг другу, довольные и расслабленные, как после выгодной сделки. Собственно, так оно и было. Союз двух Великих Домов, скреплённый кольцом на пальце Алисы. На том самом пальце, с которого совсем недавно сняли другое кольцо. Никто в зале не упоминал об этом вслух. Все помнили.

Феликс обвёл зал взглядом.

Граф Державин у северной стены кивнул, коротко и сухо, потому что Державины всегда кивали коротко и сухо, даже когда одобряли. Даже, по слухам, когда женились. Баронесса Краснова подняла бокал с улыбкой, и улыбка была адресована не столько ему, сколько Алисе. Краснова всегда ставила на женщин в политике. Молодой Вяземский у дальней колонны смотрел на Алису так, что Феликс мысленно поставил галочку: этого держать подальше или проучить.

Всё шло по плану. Не по старому, не по тому, о котором Феликс не смел даже думать, пока Артём считался наследником. По новому. Тому, который родился два месяца назад, в ту самую минуту, когда Алиса сняла кольцо и отец произнёс слово «Академия».

Феликс тогда стоял в третьем ряду, смотрел, как старший брат уходит со сцены, и уже считал ходы. Список гостей, порядок тостов, цвет мундира, тёмно-синий с серебряной застёжкой в форме пламени. Всё сложилось за две недели, потому что складывать было несложно, когда точно знаешь, чего хочешь.

И вот он стоял в Большом зале, и всё, что ещё недавно принадлежало Артёму, титул, невеста, будущее, теперь было его.

Всё, кроме одного.

За весь вечер отец ни разу не посмотрел на него так, как Феликс хотел. Ни разу. Кивнул, когда объявлял помолвку, тем же кивком, каким отмечал выполненное поручение. Пожал руку, коротко и сухо, как жмут руку подрядчику после подписания контракта. И вернулся к герцогу Волкову, потому что герцог Волков был важнее.

Феликс проглотил это и просто улыбнулся следующему гостю.

Двери Большого зала грохнули о стены, и зал заткнулся.

Разговоры оборвались, смех затих, а музыканты на балконе дотянули такт по инерции и опустили смычки. Свечи в канделябрах дёрнулись и притухли, бокал в руке Феликса мелко завибрировал, вино пошло рябью. Триста человек замолчали одновременно, и в этой тишине по каменному полу загрохотали шаги.

Семеро в чёрных мундирах вошли в зал и двинулись через толпу. Длань Императора. Личная гвардия трона, семь магов, чьи печати давно переползли за шею и расплелись по лицам.

Впереди шёл бритоголовый здоровяк ростом с дверной проём. Тёмно-бурые линии земляной печати тянулись у него от скулы через лоб и уходили за затылок, и пол под его ногами вздрагивал так, что столовое серебро на ближайших столах тихо позвякивало в такт шагам. Гости расступались перед ним спокойно, без суеты, сдвигая плечо на полшага, будто просто решили взять бокал с соседнего стола.

За ним шла худая седая женщина, и серебристая паутина пространственной печати закрывала ей половину лица. Пространственная магия, редчайший дар в Империи, и эта женщина была одной из немногих причин, по которым о нём знали не только историки.

Когда она поравнялась с Феликсом, её взгляд задержался на нём на долю секунды, и виски сдавило коротко и зло, будто кто-то заглянул ему в голову и тут же потерял интерес. Феликс стиснул зубы и не шевельнулся. Женщина прошла мимо, не замедлив шага.

Остальные пятеро двигались следом, и Феликс заставил себя не разглядывать каждого. Он только заметил сухого старика, который секунду назад шёл позади всех, а теперь стоял у дальней колонны, и никто не уловил, когда он успел туда переместиться.

Отец стоял в пяти шагах правее, и Феликс смотрел на него, пока здоровяк проходил рядом. Родион Морн не отступил, не напрягся, только чуть качнул корпус, давая дорогу, и сделал это так спокойно и естественно, что со стороны могло показаться простой вежливостью.

Но Феликс знал отца шестнадцать лет и понимал разницу. Отец никогда и никому не уступал дорогу. А сейчас уступил, и не потому что испугался, а потому что считал эту силу достойной уважения. Маг ранга А, глава Великого Дома, молча признал, что в этом зале есть люди сильнее его.

Семеро дошли до стен и замерли. Зал напрягся, ожидая, и ждать пришлось недолго, так как в распахнутых дверях появился Император.

Триста человек развернулись к входу и поклонились, одновременно и слаженно, а музыка на балконе сменилась на торжественный марш.

Пётр IV Романов, Хранитель Печатей и Покровитель Двенадцати Домов, был невысоким, полным, румяным мужчиной с капризным ртом и бегающими глазками, которые шарили по залу так, будто искали, где накрыт фуршетный стол. На нём была мантия из белого меха с золотой вышивкой, которая стоила, вероятно, больше годового бюджета иного баронства, и сидела она на нём так, как сидит дорогая одежда на человеке, который привык к дорогой одежде, но понятия не имеет, зачем она вообще нужна.

— Душно, — сказал Император, обмахиваясь рукой. — Кто распорядился закрыть окна? Лето на дворе, а тут дышать нечем.

На дворе была поздняя осень, и окна были распахнуты настежь, и осенний ветер гулял по залу, задувая свечи. Но ближайший придворный, лысоватый тип в камзоле, шитом золотом, немедленно засуетился, побежал к окнам, зачем-то подёргал створки, распахнул их ещё шире, хотя шире было некуда, и доложил, что всё исправлено. Император кивнул и потерял к вопросу интерес.

Придворные сомкнулись вокруг него, зашелестели, зашуршали, и Пётр поплыл через зал, как толстый корабль в сопровождении лоцманских шлюпок, раздавая улыбки и замечания направо и налево.

По пути он успел похвалить чей-то мундир (мундир был старый и потёртый, его владелец скривился, будто ему наступили на ногу), пожаловаться на вчерашний ужин и спросить у генерала Громова, не его ли жена танцевала вчера с молодым Вяземским. Жена Громова умерла четыре года назад, но генерал выдавил улыбку и промолчал, потому что спорить с Императором было бессмысленно, а напоминать о мёртвых — бестактно.

Потом Император подошёл к Феликсу и Алисе, и Феликс вытянулся, выпрямил спину и приготовился.

— А, помню, помню! — Император ткнул пухлым пальцем в сторону Алисы. — Волкова! Красавица! Видел тебя на прошлом приёме, ты была в голубом платье, которое тебе очень шло. А это, значит, жених? — палец переместился на Феликса. — Морн, да? Младший? А старшего куда дели? У вас же был старший, я точно помню, такой… — он пощёлкал пальцами, подбирая слово. — Высокий. Куда он пропал?

В зале стало очень тихо. Не в том смысле, что все замолчали — разговоры продолжались, музыка играла, слуги разносили бокалы. Но в радиусе пяти шагов от Императора воздух стал таким плотным, что Феликс почувствовал его зубами.

— Артём проходит обучение в пограничной Академии, Ваше Величество, — сказал Родион ровным голосом.

— Ааа, ну да, ну да, помню, — важно закивал Император. — Ну, поздравляю! Прекрасная пара. Красивые дети будут. Дети — это главное, вот что я вам скажу. Дети и хорошее вино. Кстати, где вино? Почему мне никто не несёт вино?

Он уплыл дальше, и придворные потянулись за ним, и Феликс почувствовал, как челюсть разжимается. Он не заметил, когда стиснул зубы.

Алиса рядом с ним стояла с той же улыбкой, и если её задел вопрос про Артёма, то лицо об этом не знало.

Феликс смотрел вслед Императору и думал о том, что этот человек правит Империей. Румяный, капризный, путающий осень с летом и забывающий имена наследников Великих Домов. Комнатная собачка в императорской мантии.

И двенадцать Великих Домов его берегли, потому что дурак на троне был им выгоден. Дурак не лезет в дела Домов, не меняет правила, не задаёт неудобных вопросов. С дураком всё предсказуемо, и можно спокойно заниматься тем, чем Великие Дома занимались всегда: грызть друг друга и захватывать всё больше власти в Империи.

А если кто-то из Домов вдруг решит, что хочет на троне кого-то поумнее, или, того лучше, захочет трон себе, то вот тут в дело вступит Длань. Семеро у стен, которые подчиняются не человеку на троне, а самому трону, и которым глубоко плевать, кому из Домов что выгодно.

Так что дурак сидел на своём месте крепко, защищённый одновременно и чужой жадностью, и чужой силой.

Император тем временем уплыл вглубь зала, собирая вокруг себя придворных, как магнит собирает опилки. Откуда-то появился бокал, за бокалом появилась тарелка, за тарелкой появилась молоденькая фрейлина, которую Пётр приобнял за талию и начал расспрашивать о чём-то с таким живым интересом, какого не проявлял ни к одному государственному вопросу за всё время правления.

Все присутствующие окончательно выдохнули и вернулись к тому, что умели лучше всего: притворяться, что всё прекрасно.

Феликс двигался по залу, принимал поздравления и раздавал улыбки, и каждое рукопожатие было вложением, а каждый кивок строчкой в реестре, который он вёл в голове с двенадцати лет.

Первым подошёл граф Орлов, старый союзник отца, грузный мужик с бородой, в которой застряли крошки от канапе. Орлов потряс ему руку, хлопнул по плечу, сказал что-то про «достойную партию» и «крепкий союз», а потом, уже отходя, бросил через плечо:

— Кстати, занятные вести из Сечи доходят. Твой старший брат, оказывается, там производит настоящий фурор. Ты передай ему весточку от Орловых, как возможность будет, и скажи, что мы о нём помним.

Орлов сказал это легко, между делом, как говорят о погоде. Даже не обернулся посмотреть на реакцию, просто бросил через плечо и потопал к фуршетному столу, где его ждала тарелка с ветчиной. Феликс улыбнулся ему в спину, но внутри что-то царапнуло. Мелко, неприятно, как ногтем по стеклу.

«Мы о нём помним». Орлов был старым союзником отца и никогда ничего не говорил просто так. Это не светская болтовня. Это сигнал. Один из Великих Домов только что дал понять, что следит за ссыльным Артёмом Морном и не считает его списанным материалом.

Следующей подошла княгиня Воронцова. Высокая, сухая, с ледяным лицом и печатью ментальной магии на предплечье, которую она не прятала под рукавом, а выставляла напоказ, чтобы собеседник видел и делал выводы.

Воронцовы были из тех Домов, что держались на одном человеке, и этим человеком была она. Муж умер восемь лет назад, наследник ещё не дорос, и княгиня вела Дом сама, жёстко и расчётливо. За эти восемь лет ни один из одиннадцати остальных Домов не попытался на неё надавить. Не потому что боялись, а потому что уважали. Или потому что помнили, чем всё закончилось для последнего, кто попытался.

— Прекрасная пара, — мягко произнесла Воронцова. — Поздравляю вас и ваш Дом, Феликс. Уверена, союз Морнов и Волковых принесёт обоим родам достойные плоды.

Она помолчала ровно секунду, будто давала словам осесть, и добавила негромко:

— Надеюсь, этот брак окажется удачнее предыдущей договорённости вашего Дома.

Феликс кивнул и улыбнулся, потому что с Воронцовой не спорят. К её словам прислушиваются. Княгиня ответила коротким кивком и отошла к группе Державиных.

Молодой Ястребов, наследник северного Дома, прошёл мимо, не останавливаясь, и кивнул Феликсу так коротко, что кивок можно было и не заметить. Ястребовы не одобряли ни ссылку Артёма, ни скоропалительную помолвку, но ссориться с Морнами из-за чужих семейных дел не собирались. Весь их нейтралитет уместился в одном кивке на ходу. Феликс мысленно пометил: не враг, не друг, просто наблюдает.

А потом подошёл Дроздов.

Борис Дроздов, виконт, земли на юго-востоке, торговые связи с тремя провинциями и язык, который работал быстрее мозга. Род Дроздовых не входил в двенадцать Великих, но крутился рядом с таким упорством, что иногда об этом забывали. Сам Борис был из тех людей, которые считают, что интересную информацию нужно немедленно рассказать всем, и громко, и желательно в самый неподходящий момент.

Полезный человек, если направить в нужную сторону, и опасный, если дать говорить без присмотра.

— Феликс, дружище! — Дроздов возник рядом с бокалом в каждой руке и физиономией, которая светилась так, будто его сейчас разорвёт, если он не выговорится. — Ты слышал, что там твой брат в Сечи вытворяет?

— Борис…

— Нет? Ну ты даёшь! Весь город на ушах! Говорят, за первые три недели подмял под себя половину криминального квартала, побратался с атаманом крупнейшей ватаги, это же надо, крупнейшей, и выбил тысячу золотых у местного авторитета. Тысячу! А ещё ходят слухи, что он алхимический огонь пьёт. Вот прямо так, из склянки, залпом, как мы с тобой вино. Бред, конечно, но народ-то верит!

Дроздов отпил из левого бокала, потом из правого, будто сравнивал вкус, облизнулся и продолжил, понизив голос до громкого шёпота, который слышали все в радиусе пяти шагов:

— А ещё болтают, что он завёл медведя. Или медведь завёл его, чёрт их там разберёт. В общем, развлекается твой братец на полную! Не то что мы, на этом скучном веч… — Дроздов осёкся, моргнул и вспомнил, где находится и чья помолвка вокруг него происходит. — В общем, как я вижу, у всей вашей семьи дела складываются просто отлично!

Он рассмеялся, громко и довольно, наслаждаясь собственной ловкостью, с которой выкрутился. Несколько голов повернулись в их сторону. Одна из этих голов принадлежала Алисе, и Феликс не видел её лица, но чувствовал взгляд затылком.

— Борис, если верить всему, что болтают про Сечь, то выяснится, что там уже давно живёт настоящий дракон и собирает со всех налоги, — Феликс улыбнулся и пожал Дроздову плечо. — Расслабься и выпей. Для этого мы тут и собрались.

Дроздов хохотнул, хлопнул его по спине и отчалил к следующей жертве, а Феликс допил бокал одним глотком и поставил его на поднос проходящего мимо слуги.

Если верить даже половине того, что наболтал Дроздов, ссыльный брат за три недели умудрился обрасти людьми, деньгами и связями так, будто его не на край мира выкинули, а отправили на каникулы. Что он там, чёрт возьми, творит?

Феликс знал Сечь по отчётам. Дыра на краю мира, ссыльные, бандиты, полуразрушенная Академия, и Мёртвые земли за стеной, от которых тянуло сладкой гнилью. Место, где карьеры не строят, а хоронят. Место, где Артём должен был сидеть тихо, копить обиды и медленно спиваться, как спивались до него десятки ссыльных аристократов.

А вместо этого оттуда ползли слухи один другого безумнее. Бред, скорее всего. Дроздов любил украшать, а Сечь была таким городом, где любая история обрастала враньём трижды, пока шла от одного трактира к другому.

Но слухи ползли не только от Дроздова. Сначала Орлов, между делом, как бы невзначай. Потом Воронцова, с тонким уколом. Теперь Дроздов, с полным пересказом подвигов. Три разных человека за один вечер, и все трое говорили об Артёме. Это уже не совпадение, а тенденция.

Феликс взял новый бокал и пошёл дальше.

Он шёл вдоль восточной стены, когда услышал голос Карамазова. Старик, советник при дворе уже больше тридцати лет, стоял у колонны и разговаривал с отцом. Феликс не собирался подслушивать, просто шёл мимо, но голос Карамазова, негромкий и чёткий, остановил его на полушаге.

— Не поторопился ли ты со старшим, Родион?

Феликс остановился за ближайшей колонной. Подслушивать он не собирался, но и уходить не стал, благо колонна скрывала его от обоих собеседников.

— Мальчик, похоже, с хребтом, — продолжал Карамазов. — Если половина того, что доходит, правда, у тебя в Сечи не списанный материал сидит. Что-то там растёт, Родион. Не хочешь присмотреться, пока оно не выросло окончательно?

Карамазов говорил негромко, почти лениво, как говорит человек, который три десятка лет наблюдал за Великими Домами и давно перестал удивляться чему бы то ни было. Но слова подбирал точные, и каждое попадало ровно туда, куда целилось.

Феликс ждал ответа отца. Ждал сухого «слухи», или холодного «это не ваша забота», или хотя бы молчания, которое у Родиона Морна всегда означало «разговор окончен».

Феликс чуть сдвинулся, чтобы видеть их отражение в высоком зеркале на стене. Карамазов стоял, держа бокал обеими руками, и смотрел на отца снизу вверх. А отец… Отец смотрел куда-то мимо старика, в сторону окон, за которыми горели огни столицы, и на его лице было выражение, которое Феликс видел три, может быть, четыре раза в жизни.

Родион Морн улыбался.

Не губами — рот оставался как всегда, сжатая полоска. Но морщина между бровями, вечная, неизменная, с тех пор как Феликс себя помнил, вдруг разгладилась. И глаза стали другими — мягче, что ли. Так бывало, когда расклад оказывался лучше, чем отец закладывал. Редко. Очень редко. Феликс мог пересчитать такие моменты на пальцах одной руки.

И это выражение было адресовано не Феликсу. Не помолвке, не союзу с Волковыми и не сегодняшнему триумфу.

Оно было адресовано Артёму.

Сегодня утром в кабинете отца Феликс на это не обратил внимания. Родион вызвал его в шесть, как всегда, «на минуту», и пока давал указания по подготовке к приёму, просматривал бумаги. Среди бумаг лежал конверт с печатью Сечи. Феликс скользнул по нему взглядом, а когда наклонился чуть ближе, отец поправил руку и прикрыл конверт локтем. Тогда это выглядело совершенно естественно.

А вот теперь, стоя за колонной и глядя на разгладившуюся морщину между отцовских бровей, Феликс понимал, что естественного в этом не было ничего. Родион Морн переписывался с кем-то из Сечи, прятал письма от младшего сына и сейчас улыбался, услышав, что старший не сломался. Тот самый старший, которого он сам отправил на край мира.

Феликс отошёл от колонны и двинулся через зал к Алисе. Спина прямая, шаг ровный, улыбка на месте. Хотя внутри горело.

Алиса стояла у фуршетного стола с бокалом в руке. Вокруг неё было пусто ровно на полшага, потому что Алиса Волкова умела создавать вокруг себя пространство, не произнося ни слова. Гости подходили, поздравляли и отходили, и никто не задерживался рядом дольше, чем она позволяла.

Феликс встал рядом. Алиса повернулась к нему, и улыбка на её лице сменилась другой, чуть мягче, чуть теплее, предназначенной только для него одного. Любой, кто смотрел на них со стороны, увидел бы красивую пару в счастливый вечер.

— Замечательный приём, — сказала Алиса и пригубила вино. — Твой отец знает, как произвести впечатление.

— Мой отец знает, как добиться результата. Впечатление его не интересует.

— Да, это у вас семейное, — Алиса чуть наклонила голову, и прядь тёмных волос скользнула по плечу. — Кстати, о семье. Мне тут весь вечер разные интересные вещи рассказывают…

Феликс не изменился в лице, так как не мог себе этого позволить. Не перед ней.

— Да, Дроздов мне этими слухами все уши прожужжал.

— Разумеется, слухами, — Алиса подняла бокал на свет и разглядывала вино, будто проверяла цвет. — Но знаешь, что меня удивило? Не сами слухи. А то, сколько людей сегодня сочли нужным о них заговорить. Много внимания для ссыльного мальчика, тебе не кажется?

Она помолчала, сделала глоток и добавила мягко:

— Впрочем, я уверена, что тебя это не беспокоит. Правда, милый?

«Милый» повисло между ними как нож, воткнутый в стол. Ласковое слово, произнесённое ласковым голосом, и при этом попавшее ровно туда, куда Алиса целилась.

Феликс посмотрел на неё. Алиса смотрела в ответ, и в её глазах не было ни злости, ни насмешки. Она его оценивала, спокойно и внимательно, как оценивают лошадь перед скачками, проверяя, потянет ли та дистанцию.

Вот зачем она это сказала? Это подкол? Предупреждение? Проверка? С Алисой невозможно было знать наверняка, и в этом была половина её опасности. Вторая половина заключалась в том, что она это прекрасно понимала и пользовалась этим.

Их брак будет сделкой, и обоих это устраивало. Сделка надёжнее чувств и предсказуемее любви. Месяц назад Алиса вышла из точно такой же сделки с Артёмом, и по её лицу было видно, как просто это ей далось. Ни секунды не притворялась. Союз стал невыгодным, и она обрезала его аккуратно, как обрезают нитку. Феликс это принимал. Он знал правила и играл по ним.

Но сейчас Алиса стояла рядом и говорила об Артёме так, что Феликс не мог разобрать, что за этим стоит. Любопытство? Переоценка? Или она просто хотела посмотреть, дёрнется ли он, и записать результат в ту картотеку, которую вела в голове на каждого, с кем имела дело.

— Меня это не беспокоит, — сказал Феликс и допил бокал. — Слухи остаются слухами.

Алиса улыбнулась и коснулась его руки.

— Разумеется.

Она отошла к подруге матери, баронессе Красновой, и через секунду уже смеялась чему-то, лёгкая и безупречная, будто последних пяти минут не было. Феликс остался стоять с пустым бокалом и улыбкой, которая начинала болеть от того, как долго он её держал.

Следующие пол часа он жал руки, кивал, говорил правильные слова правильным людям, и всё это время внутри копилось то, чему он не мог позволить выйти наружу. Алиса и её «милый». Разгладившаяся морщина на лице отца. Орлов со своим «мы помним». Воронцова с уколом. Дроздов с пересказом подвигов. Карамазов, шепчущийся с отцом у восточной стены. Весь этот вечер, его вечер, вечер его помолвки, и половина разговоров в зале крутилась вокруг Артёма.

Феликс поставил бокал на поднос проходящего мимо слуги и вышел на балкон.

Холодный осенний воздух ударил в лицо, и стало чуть легче. Балкон выходил на южную сторону, внизу светилась столица, тысячи огней от магических фонарей на центральных проспектах до тусклых окон окраин. Красиво. Феликсу было плевать на красоту, но холод помогал думать.

Он упёрся руками в каменные перила и уставился в темноту.

Злиться бессмысленно. Злость ничего не меняет, а вот план меняет всё. И план у Феликса был. Не готовый, не расписанный по пунктам, но достаточно ясный, чтобы осенний холод превратил его из смутного контура в чёткую линию.

Баронства…

Откуда Артём их взял, отдельная история. Что-то связанное с дуэлью и конфискацией, подробности мутные, но суть была простая: два куска земли на перекрёстке южных торговых путей, через которые шли караваны. А караваны означали деньги. А деньги означали возможности. А возможности были тем, чего у ссыльного Артёма быть не должно.

Если эти баронства задушить, красивые слухи из Сечи станут пустым звуком. Потому что одно дело болтовня на приёмах, и совсем другое дело цифры в отчётах, а отец всегда верил цифрам. Он посмотрит на пустую казну, на разорённое хозяйство, и увидит то, что нужно Феликсу: старший сын умеет хватать, но не удерживать.

И какой из него глава рода тогда?

Но действовать в открытую, конечно, нельзя. Отец не терпел тех, кто работал за его спиной, и за шестнадцать лет Феликс ни разу не видел, чтобы он кому-то это простил. Значит, нужны чужие руки, и Феликс уже знал, чьи именно.

Караванщики ходили через баронство Корсаковых, потому что так было удобнее и дешевле. Но если на трактах начнёт пошаливать нанятая разбойная мелочь, если на перевалочных пунктах подрастут пошлины, если мосты начнут «ломаться», а по трактирам поползут байки про тварей из Мёртвых земель, якобы добравшихся до южных дорог, то караванщики быстро пересчитают убытки и сами, добровольно, без всякого принуждения, уйдут на объезд. А единственный удобный объезд шёл через земли Белозёрских.

Андрей Белозёрский стоял сегодня у колонны весь вечер, подпирал мрамор бокалом и старался не показывать, как ему хреново среди людей, которые пригласили его из вежливости.

Тощий, дёрганый парень с печатью, застрявшей на полпути к локтю, и с фамилией рода, который когда-то котировался, а теперь доживал на старых связях и торговых крохах. Андрей это понимал, и от этого злился, а злые и голодные люди были лучшим материалом для чужих планов.

Предложить ему караванные потоки плюс поддержку Морнов в будущем, и он прыгнет не задумываясь, потому что голодный не разбирает, кто накрыл стол. Голодный просто садится и ест. А когда приносят счёт, вставать из-за стола уже поздно.

Когда придёт время, Белозёрский станет козлом отпущения, и даже не поймёт, в какой момент его из игрока превратили в фигуру. Документы, имена, суммы, всё это всплывёт ровно тогда, когда нужно, и ляжет на стол отцу аккуратной стопкой.

Родион увидит, что Белозёрские подрывали земли Артёма, пока тот сидел в Сечи и не мог ничего контролировать, и разберётся с виновным, потому что он всегда разбирается с врагами.

Артём останется с дырявыми баронствами и репутацией наследника, который не способен удержать собственное имущество. А Феликс выйдет из всей этой истории чистым, единственным, кто заметил угрозу и поднял тревогу. Верным сыном. Бдительным наследником.

Он стоял на балконе, упёршись руками в каменные перила, и осенний ветер забирался под расстёгнутый мундир и холодил кожу. Внизу горела столица, тысячи огней от проспектов до окраин, и Феликс смотрел на них сверху вниз, и то, что жгло его изнутри весь вечер, наконец начало остывать. Не потому что прошло, а потому что превратилось в нечто другое.

Злость ушла, и на её месте осталось кое-что получше. Феликс знал это ощущение, ловил его каждый раз, когда план складывался до конца и все фигуры вставали на свои места.

Это было спокойствие. Не пустое, не усталое, а рабочее, то самое, с которым хорошо думается и легко принимаются решения, о которых потом не жалеешь.

Он оттолкнулся от перил, одёрнул мундир и пошёл обратно в зал.

Хочешь играть, братец? Ну давай сыграем…

Глава 2. Штаны, когти и слухи

В то же время… в Сечи…

На втором этаже, где Надежда гнала зелья, можно было вялить мясо. Жар валил оттуда вниз по лестнице, растекался по торговому залу, и к полудню первый этаж превращался в место, где дышать приходилось сознательным усилием воли.

Я открыл оба окна ещё утром, но толку от этого было как от зонтика в шторм — с улицы тянуло тем же зноем, вонью от мясных рядов и чьим-то затейливым матом из переулка. Воздух стоял как в бане у Мадам Розы, только без холодного пива, горячих девочек и Карины, которая следила, чтобы всем было хорошо.

А тут были только набитые товаром полки и амбарная книга, которой на моё самочувствие было глубоко плевать.

Хотя, справедливости ради, было во всём этом одно утешение. Надежда время от времени спускалась за ингредиентами, и вот тут жара превращалась в испытание совсем другого рода.

Дело в том, что на ней были майка, кожаный фартук и, собственно всё.

Когда я спросил про остальную одежду, она посмотрела на меня как на идиота и объяснила, что наверху даже бельё — лишний слой, который мешает думать.

— Артём, если сегодня принесут жабник или корень чёрной мяты — бери не торгуясь, у меня запасы на дне.

Это она говорила, перегибаясь через прилавок за банкой на нижней полке. Майка поехала вверх, фартук сполз набок, и я уставился в амбарную книгу с таким вниманием, будто там была формула превращения свинца в золото.

Две жизни, куча смертельных заварушек, стабильная дисциплина… И вот я сижу и старательно не смотрю на женщину, которая об этом даже не подозревает.

— И ещё нужна сера, хотя бы полкило, а лучше килограмм. Записываешь?

— Записываю, — сказал я странице, на которой не было ни строчки.

Надежда выпрямилась, потянулась к верхней полке, и майка поехала вверх с другой стороны. Я перевёл взгляд на стену, где висела полка с засушенными жабами. Жабы смотрели на меня стеклянными глазами с немым укором. Вот же подозрительные ушлёпки.

— И передай ходокам, чтобы старались приносить свежие части тварей. Мне надоело работать с дохлятиной, половина свойств теряется в первые сутки, а то, что притаскивают — иногда воняет так, будто неделю на солнце пролежало.

Она прижала банки к груди, пошевелила губами, пересчитывая что-то в голове, кивнула сама себе и повернулась к лестнице.

И тут выяснилось, что фартук, который спереди хоть что-то прикрывал, сзади был чистой декорацией.

Штанов на Надежде не было. Вот вообще не было. А на вполне себе аппетитной заднице имелись только тонкие тряпичные трусики, промокшие насквозь и прилипшие так плотно, что их наличие ничего не меняло.

Надежда шагала к лестнице и напевала что-то про пропорции серы в антидоте, а я смотрел в потолок и думал, что боги этого мира определённо имеют чувство юмора. Причём специфическое.

— Надежда…

Она обернулась с банками в руках.

— М?

— Где твои штаны?

Пауза. Она посмотрела на меня с искренним непониманием.

— Наверху. Я их сняла, потому что стало безумно жарко.

— Это я заметил. Я также заметил, что ты сейчас стоишь посреди лавки, куда в любую минуту ввалятся ходоки, и на тебе… — я сделал неопределённый жест рукой, — …ничего. В смысле, формально что-то есть, но по факту — ничего.

Она моргнула, затем опустила глаза и посмотрела на себя.

Я видел точный момент, когда до неё дошло. Румянец мгновенно ударил в лицо, залив щёки и уши, и Надежда издала звук, который я от неё слышал впервые — что-то среднее между писком и всхлипом.

— Ой.

— Вот именно. Ой.

Она развернулась и рванула к лестнице с такой скоростью, будто за ней гнались все монстры Мёртвых земель разом, прижимая банки к груди и не разбирая дороги. Босые ноги замолотили по ступенькам, и она почти успела, почти добралась до спасительной двери наверху, но на последней ступеньке зацепилась пальцами за край и полетела вперёд, не успев даже вскрикнуть.

Банки вылетели из рук и покатились по полу с жалобным стеклянным звоном, а сама Надежда застыла на четвереньках прямо в дверном проёме второго этажа, тяжело дыша и, судя по неподвижности, пытаясь осознать, что только что произошло.

И вот тут мне открылся вид, который я не просил, не хотел и точно не заслужил, потому что Надежда стояла на четвереньках задницей ко мне, а тонкая полоска её трусиков, не выдержавшая всех издевательств сегодняшнего утра, выбрала именно этот момент, чтобы окончательно сдаться и съехать туда, где от неё не было уже никакого толку.

Повисла секунда абсолютной, звенящей тишины, в которой мы оба не двигались и, кажется, даже не дышали.

А потом из дверного проёма донёсся звук, похожий на закипающий чайник, тонкий и сдавленный, и Надежда ожила, судорожно вползая в комнату на четвереньках и загребая по дороге раскатившиеся банки.

Дверь за ней захлопнулась с таким грохотом, что с потолка первого этажа мне на голову посыпалась штукатурка, а в стене что-то жалобно хрустнуло. Лязгнул замок, потом ещё раз, и ещё, потому что одного запора ей показалось мало, а потом из-за двери донёсся сдавленный вопль, в котором я разобрал «господи», «какой позор» и почему-то «убью», хотя кого именно она собиралась убивать, осталось неясным.

Я стряхнул штукатурку с волос, выковырял кусочек побелки из-за воротника и посмотрел на полку с засушенными жабами, которые наблюдали за происходящим своими стеклянными глазами.

— Согласен, жабки, — сказал я им. — Она явно испытывает моё терпение.

Жабы промолчали, но по их неподвижным мордам было видно, что они полностью разделяют мою оценку ситуации.

Через пару минут наверху зашлёпали босые ноги, и Надежда крикнула голосом, в котором всё ещё подрагивало смущение:

— Жабник! Мята! Сера! Свежие образцы! Записал?!

— Записал! — крикнул я в ответ и наконец открыл амбарную книгу, чтобы честно записать всё, что она перечислила.

Ещё через пять минут она спустилась, и я поблагодарил всех известных мне богов, что на этот раз штаны были на месте. Правда, майка осталась та же самая, мокрая и прилипшая к телу как вторая кожа, так что моя благодарность богам оказалась несколько преждевременной.

— Рубашку Марека накинь, — сказал я, старательно не отрывая глаз от цифр в книге. — На крючке у двери висит.

Надежда молча подошла к двери, сняла рубашку с крючка и накинула поверх майки, закатав рукава до локтей. Рубашка была ей велика на добрых три размера и сидела как мешок на палке, но хотя бы прикрывала то, что следовало прикрывать, и я мысленно поставил себе галочку за успешно решённую проблему.

Она отвернулась к полкам и принялась переставлять банки, хотя банки в перестановке явно не нуждались и прекрасно себя чувствовали там, где стояли. Красные уши торчали из-под волос и выдавали её с головой, несмотря на все попытки изобразить деловитость.

— Артём, — сказала она тихо, не оборачиваясь и продолжая бессмысленно двигать банки с места на место. — Ты это… не рассказывай Мареку, пожалуйста. Я просто задумалась, формула никак не сходилась, и пока я считала в голове, забыла, что на мне… ну… в общем. Не рассказывай.

— Не расскажу, — сказал я, и она выдохнула с явным облегчением, от которого плечи опустились на добрых пару миллиметров.

— Но закажу тебе табличку, — добавил я. — Большую, на уровне глаз, чтобы мимо не прошла. С надписью: «Надежда, стой. Теперь посмотри вниз. Штаны видишь? Если нет, развернись и оденься. Если не помнишь, что такое штаны, спроси Артёма».

Надежда фыркнула, наконец повернулась ко мне, и я увидел, что смущение уже отступает, уступая место привычной деловитости. Той самой, с которой она командовала ходоками, торговалась со скупщиками и совала голые руки в мешки с тварями, от которых нормальные люди шарахались.

— Ладно, — она выпрямилась и отбросила прядь волос с лица. — Мне наверх, антидот стынет. Если передержать хоть на четверть часа, придётся выливать всю партию и начинать заново.

Она пошла к лестнице, и рубашка Марека тут же сползла с плеча, потому что держалась на ней примерно так же надёжно, как обещания пьяного ходока вернуть долг до конца недели. Я уже привычно перевёл взгляд обратно на амбарную книгу, потому что за месяц совместной работы это движение стало чем-то вроде условного рефлекса.

— Марек когда должен вернуться? — спросил я ей вслед.

Надежда остановилась на полпути к лестнице, и я услышал, как её босые ноги замерли на деревянном полу. Она не обернулась, но плечи напряглись, и по тому, как она застыла, было видно, что вопрос её задел.

Она помолчала пару секунд, потом медленно развернулась, вернулась к прилавку и опёрлась на него обеими руками, глядя куда-то в стену за моим плечом.

Я знал ответ на свой вопрос. Вернее, знал, что она его не знает, и именно это её грызло изнутри уже четвёртый день подряд. Но спрашивал, потому что Надежде нужно было об этом поговорить, выпустить хоть немного того, что копилось внутри, а сама она этот разговор не начинала. Держала всё в себе и выпускала только через работу, через бесконечные зелья и настойки, через точные дозировки и выверенные формулы.

За последние четыре дня она наварила столько антидотов, что хватило бы отравить и вылечить половину действующих ходоков Сечи, причём некоторых по два раза.

А вот всё остальное при этом сыпалось, медленно и неуклонно, как песок сквозь пальцы. Вчера она перепутала два зелья при продаже, и я еле успел перехватить бутылку, прежде чем покупатель ушёл с ядом вместо обезболивающего. Позавчера варила бульон на обед и вместо соли сыпанула туда полную ложку порошка из сушёных жабьих глаз. Узнали мы об этом только тогда, когда бульон начал светиться мутно-зелёным и тихонько гудеть, как рассерженный шмель.

А сегодня вот забыла надеть штаны. И это, пожалуй, было самое безобидное из всего, что она натворила за последнюю неделю, хотя и самое зрелищное.

Закономерность я подметил не сразу. Тревога, которая в быту превращала Надежду в ходячую катастрофу, за алхимическим столом каким-то образом переплавлялась в нечто совершенно иное.

Руки, которые внизу роняли ложки, путали банки и забывали про штаны, наверху, над перегонным кубом, двигались как часовой механизм, точно и безошибочно. Лучшие партии зелий она сварила именно в те дни, когда волновалась сильнее всего. Страх не мешал ей работать, а наоборот, вжимал в ремесло так глубоко, что для ошибок просто не оставалось места.

Всё, что могло пойти не так, происходило здесь, внизу, в обычной жизни с её бытовыми мелочами. А там, наверху, где кипели котлы, шипели реагенты и пахло серой, Надежда становилась собой. Настоящей.

— Марек сказал, неделя, — ответила она наконец, всё ещё глядя сквозь меня в стену. — Максимум десять дней, если что-то пойдёт не по плану. Ушли они четыре дня назад, так что если всё пройдёт нормально, скоро должны вернуться. Соловей с ним, он уже ходил в тот район раньше, знает дорогу и места, так что хотя бы с этим проблем быть не должно.

Голос у неё был ровный, почти спокойный, и кто-то другой, может, и поверил бы. Но я видел, как её пальцы теребят завязку фартука, накручивая тесёмку на указательный палец, отпуская, и тут же накручивая снова. И Надежда этого не замечала, потому что головой она была не здесь, не в этой душной лавке, а далеко за городской стеной, в Мёртвых землях, где-то между третьим и четвёртым порогом, где три месяца назад пропал двадцатилетний парень, который был всем, что у неё осталось.

Я не стал говорить «всё будет хорошо». В Сечи за такие слова могли и в морду дать, причём поделом, потому что здесь все знали цену пустым обещаниям и красивым словам. Вместо этого я сказал то, во что действительно верил:

— Надь… Марек упрямее мула и живучее таракана, и ты это знаешь не хуже меня. Мужик двадцать лет оттрубил в гвардии, повидал такое, от чего у многих бы волосы поседели.

Она чуть дёрнула уголком губ, но промолчала.

— А Соловей, — продолжил я, — после того, как ему рёбра заново собрали, ходит злой как чёрт и только и ищет, на ком бы отыграться за все свои страдания. Так что любой твари, которая рискнёт встать у них на пути, я бы посочувствовал заранее. Искренне и от всей души.

Надежда подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то живое, пробившееся сквозь тревогу.

— Если честно, — добавил я, откидываясь на спинку стула, — я больше переживаю за Мёртвые земли, чем за этих двоих. Они там такого натворят, что местным тварям придётся потом годами популяцию восстанавливать. Ещё и жаловаться будут друг другу: помнишь тех двоих психов, которые приходили в прошлом месяце? Так вот, давайте договоримся, что если увидим похожих, сразу бежим в другую сторону и не оглядываемся.

Вот теперь она улыбнулась. Коротко, криво, одним уголком рта, но по-настоящему, и от этой улыбки что-то в её лице смягчилось, отпустило.

— Дурак, — сказала она, и в голосе было тепло, которого я не слышал уже несколько дней. — Ладно, не будем об этом.

Она хлопнула ладонью по прилавку, выпрямилась, расправила плечи, и я увидел, как к ней возвращается привычная собранность. Та самая, с которой она варила сложнейшие зелья, торговалась с самыми упёртыми ходоками и отчитывала меня за криво подписанные склянки с таким видом, будто я лично оскорбил всё алхимическое искусство.

Надежда развернулась и пошла к лестнице, и рубашка Марека тут же сползла с плеча, обнажив влажную от пота кожу и лямку той самой майки, которая была источником всех моих утренних страданий. Я в очередной раз перевёл взгляд на амбарную книгу, потому что героизм, как выяснилось, требовал не только храбрости, но и ежедневной практики.

Надо будет всё-таки что-то придумать с этой жарой. Соорудить ей на второй этаж какой-нибудь вентилятор, или магический охладитель, или хотя бы уговорить открывать окна почаще. А ещё лучше — магический замок, который не открывается, если ты без штанов.

Потому что так дальше продолжаться точно не может.

Это я такой выдержанный и спокойный, две жизни прожил, всякого навидался, а и то приходится себя контролировать по десять раз на дню. Ходоки же, которые сюда таскаются каждый день за зельями и припарками, подобным самообладанием точно не обладают, и им совершенно не нужно видеть Надежду в том виде, в каком она тут сегодня разгуливала.

Колокольчик над дверью звякнул, впуская в лавку волну горячего воздуха с улицы и первого клиента за сегодня.

Мужик был приземистый и широкий, из тех, кого природа лепила для тяжёлой работы, а жизнь потом долго и старательно обтёсывала, пока не получилось то, что стояло сейчас передо мной. Перебитый нос, свёрнутый влево и явно сросшийся без участия лекаря, уши, которые повидали больше кулаков, чем подушек, и взгляд, в котором читалась непоколебимая уверенность в собственной хитрости.

Такие всегда думают, что они умнее всех вокруг. И такие всегда ошибаются, хотя признают это обычно слишком поздно.

Он подошёл к прилавку, положил передо мной связку когтей, перетянутых бечёвкой, и уставился с выражением честнейшего человека во всей Империи, которому нечего скрывать и который никогда в жизни никого не обманывал.

— Когти виверны, — объявил он веско, как будто представлял меня герцогу на приёме. — Третий порог. Три дня выслеживали, еле завалили.

Я взял один коготь из связки и покрутил в пальцах, разглядывая на свет. Увесистый, с ладонь длиной, жёлто-серый, с бороздками от старых сколов у основания. На вид вполне приличный товар, если не знать, куда смотреть.

Дар сработал мгновенно, привычно, как дыхание, выдавая информацию прямо в сознание. Костная ткань, плотность ниже нормы, структура пористая. Следы разложения, начавшегося ещё при жизни, чёткие и однозначные. Магическая насыщенность на нуле, ни следа той энергии, которая делает части тварей ценными для алхимии.

Виверна сдохла от костяной гнили, медленно и мучительно, где-то в расщелине между камнями. А этот нашёл тушу, ободрал когти, почистил их от грязи и принёс сюда, рассчитывая, что молодой хозяин лавки не отличит мертвечину от свежей добычи.

Ну, попробуем повеселиться.

— Третий порог, говоришь, — я покрутил коготь в пальцах, разглядывая его с преувеличенным интересом, как ювелир разглядывает камень, в подлинности которого сильно сомневается. — Три дня выслеживали, еле завалили, героическая схватка на краю пропасти. Красивая история, прямо слеза наворачивается от гордости за наших доблестных ходоков.

Мужик приосанился ещё больше, и кивнул с видом бывалого охотника, которому не впервой рисковать жизнью ради добычи.

— Ну, эта тварь хитрая была, пряталась по оврагам, следы путала, но мы её всё равно выследили и взяли, — он даже подбоченился, входя во вкус собственного вранья. — Еле завалили, говорю же. Троих моих ребят покалечила, прежде чем сдохла.

— Угу, — я сочувственно покивал, продолжая вертеть коготь. — А она в курсе была, что вы её взяли? Или так и померла от костяной гнили в своей расщелине, не подозревая, какой героический конец ты ей потом придумаешь?

Мужик дёрнулся, как будто я ему под рёбра кулаком заехал, и уставился на меня, пытаясь сообразить, то ли он ослышался, то ли я действительно сказал то, что сказал.

— Чего? — выдавил он наконец, и в этом коротком слове было столько растерянности, что я едва не рассмеялся.

— Костяная гниль, — я постучал ногтем по когтю, и тот отозвался глухим, мёртвым звуком, совсем не похожим на чистый звон здоровой кости. — Слышишь, какой звук? Живой коготь звенит, потому что через него магия идёт, он плотный, тяжёлый, почти как металл. А этот звучит как трухлявая деревяшка, потому что внутри уже ничего нет, одни поры да пустота.

Я подбросил коготь на ладони, поймал и положил обратно на прилавок, к остальным.

— Виверна твоя сдохла примерно месяц назад, сама, без посторонней помощи, в какой-нибудь яме между камнями, куда заползла помирать. Ты нашёл тушу, ободрал когти, оттёр от грязи и притащил сюда, рассчитывая впарить мне по цене свежих. Нормальный ход, не осуждаю, все так делают, когда думают, что прокатит. Но в следующий раз, когда будешь врать, хотя бы историю поинтереснее сочини. Три дня выслеживали — это же курам на смех. Она бы сама вас на кебаб пустила за это время.

Мужик побагровел, и я видел, как под грязной рубахой напряглись плечи, а пальцы сами собой сжались в кулаки. Ему очень хотелось меня ударить, прямо сейчас, прямо через прилавок, это читалось в каждой линии его тела, в том, как он подался вперёд, в том, как заходили желваки на скулах.

Но он стоял и не двигался.

Не потому что я был прав, нет. И не потому что скупщиков в Сечи мало, хотя их действительно мало. А потому что он прекрасно понимал: если попробует, то выйти отсюда на своих двоих уже не получится. В Сечи про меня ходило достаточно слухов, чтобы даже самый упрямый баран смог подсчитать собственные шансы.

А этот тупым не был. Жадным, наглым, вороватым — да. Но точно не тупым.

— И чё теперь? — процедил он наконец, всё ещё глядя на меня с плохо скрываемой злостью. — Выбросить эту хрень, что ли?

— Зачем выбрасывать? Два золотых дам, если хочешь. Прямо сейчас, без разговоров.

— Два?! — он посмотрел на меня так, будто я предложил ему отдать мне почку за спасибо. — За целую связку когтей виверны — два золотых?!

— За целую связку мёртвых когтей мёртвой виверны, которая сдохла от болезни, — поправил я. — Караванщики берут такие на обереги, вешают над повозками и верят, что они отпугивают нечисть. Полная чушь, конечно, не работает вообще никак, но кто я такой, чтобы разрушать чужие суеверия? Особенно когда эти суеверия готовы платить деньги.

Мужик переводил взгляд с когтей на меня и обратно, и по его лицу было видно, как медленно и мучительно он пересчитывает варианты. Два золотых — обидно, унизительно мало за то, что он рассчитывал продать как минимум за сотню. Но у Ефима он получит пять серебряных и подзатыльник за попытку обмана, потому что Ефим не тратит время на объяснения, а сразу бьёт. У других скупщиков — и того меньше.

— Грабёж, — буркнул он наконец. — Чистый грабёж средь бела дня.

— Это Сечь, — согласился я, откидываясь на спинку стула. — Здесь все друг друга грабят, это нормально, это традиция. Просто я делаю это вежливо и с объяснениями, а ты почему-то ещё и недоволен. Неблагодарный ты человек, вот что я тебе скажу.

Мужик сгрёб монеты с прилавка, сунул их куда-то за пазуху и двинулся к двери, бормоча себе под нос что-то неразборчивое, но явно нелестное в мой адрес, в адрес моих родителей и, кажется, в адрес всех скупщиков Сечи оптом.

Уже на пороге он остановился и обернулся, держась за дверную ручку.

— Слышь, Морн, — осторожно произнёс он. — А правда говорят, что ты с Кривым разосрался?

Я посмотрел на него, не меняя позы.

— Кто говорит? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

— Да все говорят, — мужик пожал плечами и привалился к дверному косяку, явно не торопясь уходить теперь, когда разговор стал интереснее. — В кабаке у Хромого только об этом и треплются уже вторую неделю. Что ты от Ефима ушёл, что сам теперь торгуешь, что Кривой на тебя волком смотрит. Ребята ставки делают, когда он тебе кишки выпустит.

— И как, много ставят на скорый исход?

Мужик хмыкнул и чуть качнул головой, то ли соглашаясь, то ли просто признавая, что крыть ему нечем.

— Да как сказать. Неделю назад ставили, что ты и трёх дней не протянешь. Теперь уже не так уверены, потому что три дня прошли, а ты всё ещё ходишь и даже улыбаешься. Ефим злится, это все видят, аж зубами скрипит, когда твоё имя слышит. А вот Кривой молчит. И это, Морн, хреново. Когда Кривой орёт и бьёт посуду, значит, отойдёт, перебесится, выпьет с тобой мировую. А когда молчит…

Он не договорил, но и так было понятно, что он имел в виду. Когда Кривой молчит, значит, думает. А когда Кривой думает, люди начинают пропадать тихо и незаметно, без шума и пыли, и потом их находят где-нибудь за складами с дыркой в затылке.

— Не разосрался, — сказал я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Просто работаю сам. Кривой мой побратим, и между нами ничего не изменилось.

Мужик посмотрел на меня с выражением, которое ясно говорило: «Ну-ну, рассказывай сказки кому-нибудь другому». Но вслух ничего не сказал, только хмыкнул себе под нос и толкнул дверь плечом.

— Ты это, Морн, поаккуратнее, — бросил он уже с порога, не оборачиваясь. — Кривой память имеет долгую, злопамятный как старая баба. И друзей у него в городе побольше, чем у тебя, это я тебе точно говорю.

Колокольчик над дверью звякнул, качнулся на своём крючке, и я остался один в душной тишине лавки.

Откинулся на спинку стула и уставился в потолок, где муха лениво ползла по побелке, совершенно не интересуясь сложностями человеческих взаимоотношений. Мудрая тварь, надо сказать. Мне бы её проблемы.

Мужик был прав, и это меня не то чтобы радовало. Три недели назад, когда я пришёл к Кривому и сказал, что дальше работаю без Ефима, мне казалось, что всё будет просто. Цифры, расчёты, взаимная выгода. Я разложил ему всё по полочкам, показал, сколько мы оба теряем на жадности его скупщика, объяснил, что честная торговля принесёт больше денег всем, включая самого Кривого, и ждал, что он поймёт и согласится с моими доводами.

Он выслушал молча, не перебивая, и уже одно это было плохим знаком, потому что обычно Кривой не затыкался даже когда спал. А потом посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом и сказал всего одну фразу:

«Ты мой побратим, Морн, но это ты зря. Со мной так нельзя».

И всё. Встал и ушёл, не прощаясь, не хлопая дверью и не угрожая. Просто поднялся, развернулся и вышел, и с тех пор я его ни разу не видел.

Три недели прошло. Три недели он не заходил в лавку, не присылал людей и даже не звал выпить. Побратим он там или нет, а обиду держал крепко, и результат я чувствовал каждый божий день. Часть ходоков, которые раньше несли добычу мне, потихоньку потянулись обратно к Ефиму, потому что ссориться с Кривым в этом городе было себе дороже.

Не все, нет. И даже не большинство. Но достаточно, чтобы ручеёк золота, который по моим расчётам давно должен был превратиться в полноводную реку, обмелел и замедлился, как будто кто-то выше по течению поставил плотину.

Я взял со стола амбарную книгу и раскрыл на последних страницах. Цифры за неделю стояли ровно, без провалов, но и без того рывка, на который я рассчитывал. Лавка работала, клиенты шли, прибыль капала. А вот расти не хотела, как упрямый осёл, которого тянут в гору, а он упёрся копытами и не двигался с места.

Больше всего напрягало именно молчание. С горячим противником всегда проще иметь дело, потому что понятно, чего ждать. Наорал, замахнулся, полез в драку — и ты знаешь, как реагировать, куда бить, когда уворачиваться. А Кривой молчал уже три недели и не делал ни одного резкого движения, и вот это было хуже любых угроз.

Потому что люди, которые умеют ждать, обычно ждут не просто так. Они ждут, пока не подвернётся правильный момент, пока ты не расслабишься и не подставишь спину. И когда этот момент наступит, они ударят наверняка.

Я захлопнул амбарную книгу и отложил её на край прилавка.

Ладно. Кривой подождёт. Пока что он только молчит и смотрит, а молчание и взгляды ещё никого не убивали. Когда решит действовать, тогда и будем разбираться. А сейчас есть дела поважнее.

Колокольчик над дверью снова звякнул, впуская в лавку очередную волну горячего воздуха.

Этот клиент оказался поинтереснее предыдущего.

Бородатый, широкоплечий, с рожей, на которой радость умещалась плохо, но очень старалась. Он тащил перед собой холщовый мешок, в котором что-то ворочалось и влажно чавкало, и поставил его на прилавок с такой гордостью, будто принёс мне как минимум голову дракона, а не грязную тряпку с непонятным содержимым.

— Личинки пожирателя, — объявил он торжественно. — Двенадцать штук. Живые!

Он развязал горловину мешка, и оттуда немедленно высунулась бледная сегментированная башка размером с хороший мужской кулак. Три ряда мелких крючковатых зубов блеснули в свете из окна, и тварь цапнула воздух в паре сантиметров от моих пальцев, явно рассчитывая на что-то более питательное, чем пустота.

— Шустрая, — сказал я, отдёргивая руку. — И голодная. Прямо как моя бывшая, только зубов поменьше.

— Ну так, — мужик расплылся в довольной ухмылке. — Свеженькие, вчера только выкопал. Рисковал жизнью, между прочим. Мне матка чуть ногу не отгрызла, пока я в её логове орудовал.

Наверху что-то загрохотало, потом затопали быстрые шаги по лестнице, и Надежда влетела в дверной проём с таким лицом, с каким охотничья собака учуяла дичь. Глаза горят, ноздри раздуваются, и весь остальной мир мгновенно перестал существовать, потому что где-то рядом есть ценный алхимический материал, и это единственное, что сейчас имеет значение.

Рубашка Марека болталась на ней как на вешалке и опять сползла с плеча, обнажив влажную от пота кожу и край той самой многострадальной майки. Волосы прилипли к мокрому лбу, щёки раскраснелись от жара, и выглядела она так, будто только что выбралась из чьей-то спальни, а не из алхимической лаборатории.

— Это личинки пожирателя? — она уже шла к прилавку, совершенно не замечая, какое впечатление производит. — Живые? Покажи.

Надежда перегнулась через прилавок, потянувшись к мешку, и рубашка предательски распахнулась, явив миру то, что ей не полагалось являть в присутствии посторонних. А именно — вырез майки, в котором при таком наклоне открывался весьма впечатляющий вид на содержимое.

Ходок уставился туда, куда уставляться не следовало, и его небритая рожа расплылась в масленой ухмылке, а язык прошёлся по губам так, что не заметить это было невозможно.

Моя ладонь прилетела ему в затылок раньше, чем он успел моргнуть. Звук получился смачный, звонкий, и мужик дёрнулся вперёд, чуть не впечатавшись носом в прилавок.

— Эй! — возмутился он, хватаясь за затылок. — Ты чего?!

— Товар на прилавке, — сказал я спокойно, кивнув на мешок с личинками. — А не в вырезе у моего алхимика. Перепутал — бывает, с кем не случается. Но второй раз перепутаешь, я тебе глаз на жопу натяну. Уяснил?

Мужик побагровел, то ли от злости, то ли от смущения, но взгляд отвёл и уставился на мешок с личинками.

Надежда выпрямилась, совершенно не понимая, что только что произошло и почему, бросила на меня недоумённый взгляд и пожала плечами, списав всё на необъяснимые мужские странности.

— Надь, дай мне сначала…

Но Надежда уже сунула руку в мешок, и я на секунду напрягся, ожидая увидеть, как алхимичка лишается пальцев прямо на рабочем месте. Вместо этого она вытащила одну личинку за загривок, легко и уверенно, как котёнка, подняла на уровень глаз и принялась разглядывать, поворачивая то одним боком, то другим.

Тварь разинула пасть, усеянную тремя рядами зубов, и заверещала так пронзительно и противно, что у меня заныли зубы. Мужик-ходок попятился на шаг, а Надежда даже бровью не повела, продолжая изучать личинку с профессиональным восторгом.

— Хорошие, — сказала она наконец, и в её голосе звучало почти нежность. — Жирненькие, сегменты чистые, без повреждений. И слизь густая, концентрация высокая, это сразу видно по блеску. Артём, надо брать.

— Я и собирался, — сказал я. — Если ты, конечно, закончишь тискать червяка и дашь мне сделать мою работу.

Надежда бросила на меня взгляд, который ясно говорил, что моя работа заключается в том, чтобы не мешать ей, когда она нашла хороший материал, а всё остальное вторично. Но личинку в мешок всё-таки вернула и отступила на полшага, хотя я видел, как её пальцы подрагивают от желания снова сунуть руку внутрь и пощупать остальных.

Я активировал дар и принялся осматривать содержимое мешка, не торопясь, по одной личинке, пока мужик переминался с ноги на ногу и бросал нервные взгляды то на меня, то на Надежду, то на мешок, из которого продолжало доноситься голодное чавканье.

— Десять живых, — сказал я наконец. — Две мёртвые.

— Как мёртвые?! — мужик подался вперёд, чуть не опрокинув мешок. — Они же все шевелятся! Сам посмотри, вон та, в углу, прямо сейчас ползёт!

— Нервная система у пожирателей отключается за сутки до остановки сердца, — терпеливо объяснил я. — Тело ещё дёргается по инерции, рефлексы работают, а тварь уже всё, отъездилась. Завтра к обеду совсем перестанет шевелиться, и к этому моменту тебе её лучше выбросить, так как вонять она будет — караул.

Мужик открыл рот, собираясь спорить, но Надежда уже снова сунулась в мешок и вытащила тех самых двух личинок, про которых я говорил, одну в левую руку, другую в правую. Положила рядом на прилавок и наклонилась так низко, что почти уткнулась в них носом, разглядывая сегменты с видом ювелира, оценивающего бриллианты.

Через несколько секунд она выпрямилась.

— Вижу, — сказала она, откладывая мёртвых личинок в сторону. — Текстура другая. У живых чешуйки с маслянистым блеском, а у этих матовые, тусклые. Разница небольшая, но если знать, куда смотреть, видно сразу.

Мы оба знали, что я прав, и тратить время на обсуждение очевидного не имело смысла.

— Двести золотых за десяток, — сказал я мужику, который всё ещё переваривал новость о мёртвых личинках. — Мёртвых забирай с собой, они мне без надобности.

— Двести?!

Он посмотрел на меня с такой обидой, будто я только что плюнул ему в лицо и растоптал его детские мечты.

— За живых личинок пожирателя, которых ты, по твоим словам, добыл с риском для жизни и чуть не лишился ноги в процессе, — я пожал плечами. — Ефим даст тебе сто двадцать, и это если ты ему понравишься, а ты ему не понравишься, потому что Ефиму вообще никто не нравится. И мёртвых от живых он не отличит, потому что не умеет, а когда две из них протухнут у него на складе, решит, что ты его обманул. А ты не обманывал, просто не знал. Но Ефиму будет всё равно, и он скорее всего натравит на тебя свою крышу.

Мужик помолчал, переваривая услышанное и явно прикидывая в голове варианты. Двести золотых — это много, очень много, достаточно, чтобы жить безбедно пару месяцев или напиться до беспамятства на целую неделю. С другой стороны, живые личинки пожирателя на рынке редкость, и он наверняка рассчитывал выжать из них побольше.

— По рукам, — сказал он наконец, и по его лицу было видно, что решение далось ему нелегко, но здравый смысл победил жадность, что случалось с ходоками в Сечи не так уж часто.

Он сгрёб монеты, бережно, почти нежно, будто боялся, что они растают в руках, и двинулся к выходу.

Через окно я видел, как он вышел на улицу, остановился посреди дороги, посмотрел на золото в ладони и подпрыгнул. Взрослый мужик, центнер живого веса, борода лопатой, стоит посреди пыльной улицы Нижнего города и подпрыгивает на месте, как ребёнок, которому подарили щенка. Потом огляделся по сторонам, проверяя, не видел ли кто его позора, сунул деньги за пазуху и быстро зашагал прочь.

Для меня эти монеты были вложением, которое окупится десятикратно, когда Надежда переработает слизь в зелья. Для него — маленьким чудом посреди обычного дня.

— Хорошая партия, — сказала Надежда, уже забирая мешок с личинками и прижимая его к груди, как сокровище. — Мне на пару часов работы, потом ещё нужны будут. Если кто принесёт, сразу зови, не торгуйся.

Она развернулась и пошла к лестнице, и мне пришло в голову, что большинство женщин так носят младенцев, а Надежда — мешок с хищными червями, которые только что пытались откусить мне пальцы. Каждому своё, как говорится.

Наверху что-то звякнуло, потом послышалось ласковое бормотание: «Ну-ну, маленькие, не надо кусаться, тётя Надя вас сейчас покормит, будете умничками…»

Я покачал головой и вернулся к амбарной книге.

Нормальный рабочий день. Для Сечи — так вообще идеальный.

А потом снаружи послышался топот, от которого задрожали стены, что-то огромное врезалось в дверь с такой силой, что петли жалобно взвизгнули, и в лавку ввалились двести килограммов мохнатого хаоса.

Вернее, попытались ввалиться.

Потапыч застрял в дверном проёме, который явно проектировали для людей, а не для медведей размером с небольшую лошадь. Передние лапы уже были внутри, задние ещё снаружи, а посередине — туша, намертво заклинившая в раме, которая трещала и стонала под напором.

Маша, которая, видимо, ехала на нём верхом, не успела затормозить вместе с транспортом. Её подбросило вперёд, перекинуло через медвежью голову, и она пролетела через всю лавку, приземлившись прямо передо мной на четвереньки с глухим стуком.

— Ой-ой-ой, — запричитала она, садясь на пол и потирая колени с таким страдальческим выражением, будто ей только что отпилили обе ноги. — Больно, как больно…

Я смотрел на неё и старался не улыбаться. Дар работал автоматически, и я прекрасно видел, что физически с ней всё в полном порядке. Ни ушибов, ни ссадин, ни малейших повреждений — её дар сработал раньше, чем она коснулась пола, поглотив весь удар без остатка. Боль, которую она сейчас так живописно изображала, существовала только у неё в голове, привычная реакция на падение, вбитая годами страха.

— Потапыч, ну я же просила притормозить! — она обернулась к медведю, который всё ещё торчал в дверях и виновато сопел, пытаясь протиснуться то так, то эдак. — У тебя вообще тормоза есть? Или как разгонишься, так всё, только стена остановит?

Медведь издал звук, который у двухсоткилограммовой туши сходил за жалобное поскуливание, и дверная рама наконец сдалась, выплюнув его внутрь вместе с парой досок и облаком пыли. Потапыч тут же подполз к Маше и ткнулся носом ей в плечо, явно извиняясь.

— Ладно, ладно, — она потрепала его по морде, уже забыв про свои «ужасные травмы». — Но ты мне новые колени должен. И новую спину. И вообще…

— Маша, — сказал я. — Ты зачем мою дверь сломала?

Она подняла на меня глаза, и только тут до неё дошло, зачем она вообще сюда неслась. Лицо мгновенно стало серьёзным, она вскочила на ноги, уже не вспоминая ни про боль, ни про колени, ни про что-либо ещё.

— Наставник, — выдохнула она. — Там это… Серафима, кажется, совсем кукухой поехала!

Глава 3. Тысяча отжиманий

Серафима и поехавшая кукуха — сочетание, которое обычно не сулило ничего хорошего никому в радиусе пары кварталов, так что я рванул обратно в лавку, схватил с крючка свою академическую мантию и натянул её прямо на ходу, путаясь в рукавах и проклиная местную моду на балахоны до пят.

Без мантии на территорию Академии не пускали даже меня, а с охраной у ворот спорить себе дороже — там сидели два отставных гвардейца, которые воспринимали свой пост как личную крепость и готовы были стоять насмерть против любого, кто посмел явиться без надлежащего дресс-кода.

— Надежда! — крикнул я в сторону лестницы, уже выбегая за порог. — Присмотри за лавкой, я скоро!

Сверху донеслось что-то неразборчивое, в чём угадывалось «угу» и, кажется, «только не разнеси там пол города», но я уже нёсся по улице, огибая телеги, расталкивая зевак и стараясь не потерять из виду мохнатый зад Потапыча, который прокладывал путь с грацией осадного тарана. Его наездница не стала дожидаться меня и сразу понеслась обратно к академии.

До Академии было минут пять бегом. Хотя «бегом» это громко сказано, потому что половину пути я потратил на то, чтобы перепрыгивать через чьи-то корзины, уворачиваться от тележек и выслушивать такие пожелания в свой адрес, от которых у приличного человека завяли бы уши.

Телега с капустой, которая вынырнула из переулка прямо передо мной, чуть не стала финальной точкой моего путешествия. Тело сработало раньше головы: я оттолкнулся от борта, крутанулся в воздухе и приземлился на ноги уже по другую сторону, оставив позади возмущённый вопль возницы и облако капустных листьев.

Стайка мальчишек у забора дружно охнула, и один из них, самый мелкий, восторженно заорал что-то про «видали, как дядька крутанул». Я бы, может, и остановился раскланяться перед благодарной публикой, но Потапыч уже скрылся за поворотом, так что пришлось отложить купание в лучах славы на потом.

У ворот я притормозил, поправил мантию, которая успела перекрутиться и теперь душила меня за горло как заботливый удав, и кивнул охране с видом человека, который точно знает, куда идёт и зачем. Охрана кивнула в ответ и пропустила без вопросов, потому что за последний месяц моя физиономия примелькалась им достаточно, чтобы не тратить время на формальности.

Академия встретила меня как обычно, то есть никак. Пара студентов у входа проводила меня взглядами, в которых читалось что-то среднее между «а этому тут чего надо» и «не мои проблемы». У стены курили трое парней постарше, и по их лицам было видно, что они давно забили на всё, включая расписание, преподавателей и собственное будущее.

Здание нависало над двором угрюмой громадой из почерневшего камня, с облупившейся штукатуркой и окнами, половина которых была заколочена или затянута мутной плёнкой вместо стекла. На стене кто-то нацарапал «Волков сука», а рядом кто-то другой добавил «сам сука», и эта переписка, судя по слоям грязи, велась уже не первый год.

Место, куда ссылали тех, от кого отказались семьи. Место, где талант значил меньше, чем умение не нарываться. Место, которое официально называлось Академией, а по факту было чем-то средним между приютом, казармой и тюрьмой с открытыми дверями, из которых всё равно некуда бежать.

Маша и Потапыч уже скрылись где-то впереди, и я прибавил шагу, стараясь не потерять их из виду. До внутреннего двора я не добежал и половины пути, когда услышал крик Сизого. Вопль разносился над Академией как сигнал воздушной тревоги и наверняка был слышен даже в Нижнем городе, так что заблудиться было сложно.

Когда я вылетел на задний двор, картина превзошла все мои ожидания.

Маша уже стояла у дальней стены, вцепившись в загривок Потапыча обеими руками, и глаза у неё были размером с блюдца. Медведь сидел рядом и наблюдал за происходящим с философским спокойствием существа, которое повидало в жизни всякое и уже ничему не удивлялось.

А посреди двора творился натуральный цирк.

Сизый метался от стены к стене, телепортируясь каждые пару секунд с характерным хлопком воздуха. Каждый раз, когда он материализовывался на новом месте, в точку его появления с задержкой в полсекунды втыкался ледяной шип размером с хороший кинжал. И эта полсекунда с каждым разом становилась всё короче.

Серафима стояла посреди двора, вокруг неё клубился холодный воздух, и выражение её лица можно было описать одним словом: сосредоточенность. Та самая сосредоточенность, с которой кошка наблюдает за мышью, прекрасно зная, что мышь никуда не денется, но получая удовольствие от процесса.

— БРАТАН! — Сизый засёк меня в воздухе, между двумя телепортациями, что само по себе было достижением. — БРАТАН, СПАСИ! ОНА МЕНЯ УБИТЬ ХОЧЕТ!

Он материализовался за бочкой, и шип воткнулся в дерево в паре сантиметров от его хвоста. Бочка жалобно хрустнула.

— Я не хочу тебя убить, — сказала Серафима ровным голосом, формируя над ладонью новый шип. — Я хочу тебя проучить. Это разные вещи.

— ДА КАКАЯ РАЗНИЦА, ЕСЛИ РЕЗУЛЬТАТ ОДИН?!

Я прислонился плечом к ближайшей колонне и позволил себе понаблюдать. Серафима явно прогрессировала в точности, каждый шип ложился всё ближе к цели, а Сизый демонстрировал такие чудеса мотивации, каких я от него не видел даже под угрозой утренних пробежек. Надо будет запомнить этот метод.

Вокруг, на безопасном расстоянии от зоны поражения, собралась толпа зрителей. Студенты в серых и чёрных мантиях жались к стенам и колоннам, несколько служителей с мётлами застыли у входа в хозяйственный корпус, даже парочка младших преподавателей выглянула из окон второго этажа.

Сизый телепортировался на крышу хозяйственной пристройки, и крыша немедленно обросла ледяными наростами.

— Братан! Ну скажи ей что-нибудь! — он прижался к черепице, распластавшись как блин. — Ты же её… ну… типа… вы же вроде как…

Серафима медленно повернула голову в его сторону, и температура вокруг неё упала так резко, что у меня изо рта пошёл пар.

— Продолжай, — сказала она голосом, от которого у нормального человека кровь застыла бы в жилах. — Мы же вроде как что?

— Ничего! Вообще ничего! Забудь! У меня мозг от холода замёрз, я бред несу!

Он сорвался с крыши и понёсся к дальней стене, петляя как заяц. Три шипа воткнулись в землю за ним, выстроившись в аккуратную линию, каждый следующий ближе к цели.

Я решил, что насмотрелся достаточно, отлепился от колонны и неспешно пошёл через двор. Зрители и так жались к стенам на безопасном расстоянии, так что пересечь пустое пространство до Серафимы не составило труда.

— Ну а теперь рассказывай, — протянул я. — Что он натворил на этот раз?

Серафима повернула голову в мою сторону, но левая рука по-прежнему отслеживала перемещения Сизого, и над её ладонью уже формировался очередной шип.

— Этот, — она кивнула в сторону пристройки, за которой сейчас прятался пернатый идиот, — три часа подряд комментировал мои уши.

— Три часа, — повторил я и повернулся в сторону пристройки, повысив голос так, чтобы долетело через весь двор. — Сизый, ты серьёзно? Три часа подряд?

— Ну не совсем подряд! — проорал он в ответ. — С перерывами! На обед! И на туалет! И ещё я вздремнул немного!

Серафима продолжила тем же ровным голосом, уже не утруждая себя криками через двор:

— Он спрашивал, правда ли Озёровы слышат лучше обычных людей. Интересовался, могу ли я шевелить ими по отдельности. Предлагал проверить, не мёрзнут ли они зимой.

— Разумные вопросы, — заметил я. — Для существа с отсутствующим инстинктом самосохранения…

— Да я просто спросил! — донеслось от пристройки, и из-за угла показалась голова Сизого с перьями, стоящими дыбом. — Из научного интереса! Расширял кругозор!

— Кругозор он расширял, — я покачал головой. — А мог бы расширить продолжительность жизни. Что было дальше?

Серафима посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на мрачное удовлетворение.

— А потом он спросил, не вяжу ли я на них специальные чехольчики. Тёплые. На зиму. И добавил, что розовые мне бы очень подошли.

Я медленно повернулся к пристройке.

— Розовые, — повторил я. — Сизый, ты порекомендовал ей розовые чехольчики на уши?

— Ну а какие ещё?! — он высунулся чуть больше и теперь метался взглядом между мной и Серафимой как загнанный зверь. — Синие бы с глазами не сочетались! Зелёные это вообще прошлый век! Я же хотел как лучше!

— Ты хотел как лучше, — повторил я, — а получилось, как всегда.

— Я думал, мы уже достаточно близки для модных советов!

— Вы знакомы четыре недели, и три из них она пыталась тебя убить.

— Но ведь не убила же! — Сизый всплеснул крыльями. — Значит, ценит!

Где-то у стены кто-то из студентов тихо хрюкнул от смеха и тут же заткнулся, когда Серафима повернула голову в его сторону.

— Сизый, — сказал я устало, — у тебя в голове вообще есть что-нибудь, кроме перьев и сквозняка?

— Обижаешь, братан. Там ещё оптимизм.

— Оптимизм, — вздохнул я. — Ну это многое объясняет.

Серафима подняла руку, и над её ладонью начал формироваться очередной шип. Медленно, демонстративно, и был он заметно крупнее предыдущих. Губы её чуть изогнулись, и я узнал это выражение. Так выглядит кошка, которая загнала мышь в угол и теперь решает, поиграть ещё или уже закончить.

— Братан! — донесся охрипший голос Сизого из-за пристройки. — Ну хватит уже! Я всё понял! Никаких больше советов по моде! Вообще никаких советов! Я буду нем как рыба!

— Поздно, — отозвалась Серафима, и в её голосе слышалось откровенное удовольствие. — Надо было думать до того, как открыл клюв. А теперь…

Шип над её ладонью засиял ярче, и студенты у стен притихли, наблюдая за нами с тем особым вниманием, которое люди обычно уделяют чужим неприятностям.

— Серафима, погоди, — я поднял руку в примирительном жесте. — Это пернатое недоразумение формально числится моим долговым рабом, и потраченные на него деньги он ещё не отработал. Убьёшь его сейчас, и я останусь в минусе.

Она чуть склонила голову, и в её глазах мелькнуло любопытство.

— И сколько ты на него потратил?

— Пять тысяч золотых.

Серафима моргнула. Потом посмотрела в сторону пристройки, за которой прятался Сизый, потом снова на меня, явно пытаясь понять, шучу я или нет.

— Пять тысяч, — повторила она медленно. — За эту курицу-переростка?

— Это долгая история, — я развёл руками. — Но факт остаётся фактом: пока он не отработает хотя бы половину, я бы предпочёл, чтобы он дышал.

Из-за пристройки донеслось возмущённое «я не курица!», которое мы оба проигнорировали.

Серафима прищурилась, разглядывая меня, и я видел, как она прикидывает, стоит ли игра свеч. Шип над её ладонью медленно таял, стекая каплями на землю, но она этого словно не замечала.

— Пять тысяч, — пробормотала она себе под нос. — Чёрт… ладно, живи пока, пернатый. Но только потому, что мне жалко чужих денег.

— Четыре дня, — добавил я. — Дай ему четыре дня подумать над своим поведением, и если он за это время опять что-нибудь ляпнет про уши, я тебе его сам приведу. За шкирку.

Серафима шагнула ближе, так близко, что я почувствовал исходящий от неё холод, и понизила голос до шёпота:

— Артём, приструни его, пожалуйста. Ну серьёзно, у меня ведь репутация ледяной стервы, а он тут клоунаду устраивает на весь двор. Ещё пара таких сцен, и остальные решат, что меня можно безнаказанно доставать.

— Понял, — я кивнул так же тихо. — Поговорю с ним.

Она отступила на шаг, и её лицо снова стало непроницаемым.

— Братан! — взвыли из-за пристройки. — Так я прощён или нет? А то у меня лапы затекли тут прятаться!

Я обернулся в сторону пристройки и повысил голос ровно настолько, чтобы долетело.

— Сизый, ты всё услышал? У тебя четырёхдневный испытательный срок. Ни слова про уши, ни слова про внешность, вообще ни слова, если не уверен на сто процентов, что оно не взбесит Серафиму.

— Понял, братан! — донеслось из-за угла. — Буду нем как рыба! Как мёртвая рыба! Как рыба, которую уже съели и переварили!

— Вот видишь, — я повернулся к Серафиме. — Уже учится.

Хотя, если честно, я бы не поставил на его выдержку даже медяка. Сизый и молчание сочетались примерно так же, как огонь и порох: теоретически можно держать рядом, но рано или поздно обязательно рванёт.

Она фыркнула, коротко и неожиданно, и этот звук был настолько непривычным для Ледяной Озёровой, что кто-то из студентов у стены тихо охнул.

— Ладно, — протянула она. — Четыре дня. Но если он хоть полслова…

— Тогда я лично подержу его за крылья, пока ты будешь целиться.

— Договорились.

Она опустила руку окончательно, и последние капли растаявшего льда упали на землю. Воздух вокруг неё потеплел, хотя всё ещё оставался прохладнее, чем в остальном дворе. Из-за пристройки донёсся долгий, прочувствованный вздох облегчения, а с крыши вспорхнула стайка голубей, обычных, маленьких, неспособных довести криомантку до белого каления одним вопросом про вязаные аксессуары.

Везёт же некоторым.

Сизый выбрался из своего укрытия и потрусил ко мне, старательно обходя Серафиму по широкой дуге. Вид у него был как у человека, который только что пережил конец света и ещё не решил, радоваться этому или плакать.

— Братан, — сказал он, остановившись рядом и понизив голос до театрального шёпота, — я теперь твой должник по гроб жизни, так что если чё надо, ты только скажи.

— Хочу, чтобы ты научился думать прежде, чем говорить.

— Ну… — он замялся. — Может, что-нибудь попроще?

— Попроще не будет. Иди к Маше, и чтобы я тебя не слышал до конца тренировки.

Сизый кивнул с таким энтузиазмом, что чуть не свернул себе шею, и поковылял к дальней стене, где Маша всё ещё стояла рядом с Потапычем. Медведь проводил его взглядом, в котором читалось что-то подозрительно похожее на сочувствие. Один раненый зверь узнавал другого.

Я повернулся к толпе у стен. Студенты смотрели на меня с разными выражениями: кто-то с любопытством, кто-то с настороженностью, а кто-то с плохо скрытым презрением. Обычный расклад для Академии, где каждый новичок должен был доказать своё право здесь находиться.

— Представление окончено, — сказал я, не повышая голоса, но так, чтобы слышали все. — Можете расходиться.

Толпа зашевелилась, и большинство потянулось к выходам, бросая на нас любопытные взгляды через плечо. Бесплатный цирк закрылся, а торчать во дворе без развлечений никому не хотелось.

Но кое-кто всё-таки остался.

Пятеро. Последние из двадцати трёх, что подошли ко мне две недели назад с просьбой взять их в обучение. Я тогда посмотрел на них, оценил каждого даром и понял, что таланта там нет ни у кого. Ни одного самородка, ни одного скрытого гения, которого просто не разглядели раньше. Сплошные середнячки и откровенные безнадёги с потолком в лучшем случае на ранг С, а у некоторых и того ниже.

Но талант — штука переоценённая, и я знал это лучше, чем кто-либо. В прошлой жизни через мои руки прошли сотни учеников, и я насмотрелся на одарённых ребят, которые сливались при первых трудностях, потому что привыкли, что всё даётся легко. А рядом с ними пахали бесталанные упрямцы, которые выгрызали каждый сантиметр прогресса зубами, и именно они в итоге продвигались дальше всех.

Талант определяет потолок, а характер решает, доберёшься ты до него или сдашься на полпути.

Поэтому я не стал их отшивать сразу. Вместо этого сказал: хотите учиться, тогда докажите, что достойны моего времени. Пока я тренирую своих людей, вы работаете рядом. Отжимания, приседания, бег по двору, снова отжимания. Упражнение за упражнением, час за часом, день за днём. Вопросов не задавать, не жаловаться, не ныть, не спрашивать, когда это закончится. Просто делать то, что я говорю, и делать это молча.

Первая неделя выкосила половину. Кто-то сорвался на третий день, не выдержав монотонности и боли в мышцах. Кто-то продержался до пятого, а потом просто не пришёл на шестой, и я его больше не видел. Один устроил скандал прямо посреди двора, орал, что я издеваюсь, что это не тренировка, а пытка, и что он будет жаловаться руководству Академии.

Я пожал плечами и указал на выход, и он ушёл, выкрикивая на ходу что-то про самодуров и жалобы ректору. Другой выдержал шесть дней, а на седьмой его вырвало прямо посреди двора, он уполз на четвереньках и больше не возвращался.

Вторая неделя добила остальных. Те, кто ещё держался, начали ломаться один за другим, потому что одно дело — терпеть день или два, и совсем другое — терпеть неделю за неделей без малейшего намёка на то, что конец близко. Человеческая воля — странная штука: она может выдержать чудовищную нагрузку, если видит финишную черту, но начинает крошиться, когда горизонт пуст.

В итоге из двадцати трёх осталось пятеро.

И вот они стояли передо мной, выстроившись в неровный ряд как новобранцы перед сержантом. Помятые, уставшие, с мозолями на ладонях и синяками под глазами от недосыпа, но они стояли, и это говорило о них больше, чем любые слова.

Я прошёлся вдоль строя, разглядывая каждого и давая дару время собрать информацию.

Первый был здоровый и широкоплечий, с квадратной челюстью и уверенным взглядом, из тех парней, что привыкли брать силой и искренне не понимают, зачем нужно что-то ещё. Дар земли, ранг D, потенциал С. Крепкий середнячок, который может вырасти во что-то приличное, если не загубит себя самоуверенностью раньше времени.

Второй был поменьше и пожилистей, с бегающими глазами и нервной привычкой дёргать плечом каждые несколько секунд. Дар огня, ранг D, потенциал С, а может и чуть выше, если научится держать себя в руках и направлять всю эту нервную энергию в нужное русло.

Третий был тощий как жердь, с длинными руками, длинными ногами и кадыком, который торчал так, будто пытался сбежать с шеи. Похож на цаплю, которую забыли покормить. Тоже огонь, тоже D, потолок С. Ничего особенного, но и не безнадёга, а главное — он продержался две недели, хотя выглядел так, будто его переломит пополам первым же порывом ветра.

Четвёртый был невзрачный настолько, что взгляд соскальзывал с него сам собой. Из тех людей, кого не замечаешь в толпе, не запоминаешь имя, не можешь потом описать, даже если разговаривал с ним пять минут назад. Дар воды, слабенький, ранг Е, потенциал D. По меркам Академии это был расходный материал, пушечное мясо для Мёртвых земель.

Но он продержался две недели наравне с остальными, и это очень даже неплохо. По крайней мере, характер у парня есть.

Пятый был самый молодой, лет семнадцати на вид, с круглым лицом, упрямым подбородком и взглядом исподлобья, каким смотрят люди, которым всю жизнь говорили, что они ничего не добьются. Тоже вода, ранг D, потенциал D. Такой же безнадёжный, как четвёртый, если судить по цифрам. Но в его глазах что-то горело, какой-то упрямый огонёк, который за две недели каторжной работы не только не погас, но и разгорелся ярче.

Интересная компания подобралась. Ни капли выдающегося таланта на всех пятерых, зато упрямства и упёртости хватило бы на целый полк.

— Значит так, — сказал я, остановившись перед ними и заложив руки за спину. — Две недели вы пахали без вопросов и без жалоб, и за это я вас уважаю. Но сегодня последнее испытание, после которого я приму окончательное решение. Тысяча отжиманий за четыре часа. Справитесь — поговорим о том, что будет дальше. Не справитесь — разворачиваетесь и уходите, и больше ко мне не подходите. Ни завтра, ни через неделю, ни через год. Никогда.

Тощий сглотнул, и я видел, как дёрнулся его острый кадык, но он промолчал. Здоровяк переглянулся с нервным, и между ними проскочило что-то вроде немого вопроса. Невзрачный смотрел в землю, и плечи его чуть ссутулились, будто на них положили невидимый груз. Только молодой не отвёл взгляда, стоял и смотрел на меня в упор, и я видел, как за его глазами работает мысль, прикидывая шансы и раскладывая задачу на части.

— Можете делать подходами, можете отдыхать между ними, можете материться в перерывах сколько душе угодно, — добавил я. — Мне плевать на метод, которым вы будете это делать. Мне важен только результат.

На несколько мгновений повисла тишина.

Пятеро переглядывались, и я видел, как они прикидывают в уме, осознавая, во что ввязываются. Тысяча отжиманий за четыре часа — это не шутка и не преувеличение. Это пот, который будет заливать глаза. Это боль в мышцах, которая превратится в агонию где-то на середине пути. Это руки, которые откажут и перестанут слушаться, и тогда придётся заставлять их работать одной только волей. Это выбор между «хочу» и «могу», между желанием и готовностью платить за него настоящую цену.

Большинство людей этот выбор проваливают. Я хотел посмотреть, из какого теста сделаны эти пятеро, и сколько из них дойдёт до конца.

— Я выхожу, — сказал невзрачный, и голос у него был тихий, почти виноватый.

Все повернулись к нему. Он стоял, опустив плечи ещё ниже, и смотрел куда-то мимо меня, в пустоту за моей спиной.

— Тысяча это… я не смогу, — он покачал головой — Я трезво оцениваю свои возможности, поэтому нет смысла даже пробовать…

— Выход там, — я кивнул в сторону арки, не меняя тона. — Удачи тебе.

Он кивнул, коротко и благодарно, развернулся и пошёл прочь. Не оглянулся ни разу, и я смотрел ему в спину, пока он не скрылся за аркой. Две недели работы, две недели пота и боли, и всё это коту под хвост, потому что в последний момент не хватило веры в себя.

Хотя нет, не совсем так. Парень честно оценил свои силы и признал, что не потянет, а это требует определённого мужества. Не каждый способен посмотреть правде в глаза и сказать «я не смогу», вместо того чтобы лезть напролом и позориться. В другое время, в другом месте, с другой задачей он бы может и справился. Но мне сейчас нужны были не те, кто умеет трезво оценивать свои шансы. Мне нужны были те, кто готов рвать жилы, даже когда шансов нет вообще. Те, кто будет ползти вперёд на одном упрямстве, когда тело уже сдалось и разум кричит остановиться.

А этот парень ещё получит свой шанс, в этом я был уверен. Просто не сегодня.

Остались четверо. Я дал им несколько секунд, чтобы передумать, но никто не двинулся с места. Четыре пары глаз смотрели на меня, и в каждой из них я видел одно и то же: страх, смешанный с решимостью. Они боялись, это было очевидно, но и отступать они не собирались.

— Хорошо, — я кивнул и повернулся к Сизому. — Будешь следить за ними. Считаешь отжимания, следишь, чтобы никто не халтурил, и докладываешь мне, если кто-то сдастся.

Сизый аж приосанился, расправив перья так, будто ему только что вручили генеральские погоны.

— Понял, братан! Не подведу! — он вскочил с места и прошёлся вдоль строя, заложив крылья за спину и задрав клюв. — Так, внимание, черви! Я теперь ваша мамка, папка и злая тёща в одном лице! Следующие четыре часа вы будете любить землю так, как не любили ни одну женщину! Вопросы?!

Здоровяк посмотрел на него с выражением, которое обычно предшествует убийству, но Сизый уже вошёл в раж и ничего не замечал.

— Вижу, что вопросов нет, и это правильно! Отжимания начиииинай! Раз! Два! Раз! Два! Жопы не задирать, вы мне тут не павлины на случке! Ниже, ниже, я сказал! Тощий, ты что творишь?! Это отжимание или брачный танец умирающего лебедя?!

Я оставил это представление и направился к дальней стене, где Маша сидела рядом с Потапычем. За спиной продолжал разноситься голос Сизого:

— Пятнадцать! Шестнадцать! Здоровяк, хорош пыхтеть как больной кабан, соседи жалуются! Нервный, руки шире! Ещё шире! Ты отжимаешься или пытаешься себя обнять?!

Надо признать, роль сержанта-самодура давалась ему на удивление естественно. То ли талант, то ли призвание, то ли просто накопившаяся потребность поорать на кого-нибудь, кто не может дать сдачи. В любом случае, с этими четверыми он справится, а у меня были дела поважнее.

Маша сидела на земле, скрестив ноги и закрыв глаза. Медвежья лапа лежала у неё на плече, и каждые несколько секунд я видел, как по ней проходит едва заметная дрожь. Работа шла. Медленно, но шла.

Со стороны они выглядели как милая картинка из детской книжки: маленькая девочка и её огромный мохнатый друг, греющиеся в лучах солнца. Настоящая идиллия.

Вот только я видел то, чего не видели другие.

Каждые несколько секунд ядро Потапыча мягко пульсировало, посылая через точку контакта крошечный импульс энергии, имитирующий входящий урон. Микродоза, настолько слабая, что обычный человек её бы даже не почувствовал. Но ещё месяц назад Маше хватало и этого, чтобы сорваться в панику и отключиться от реальности.

Когда я впервые объяснил Потапычу, что от него требуется, то ожидал долгих попыток и ошибок. Всё-таки задача была не из простых: дозировать импульсы так, чтобы Маша чувствовала воздействие, но не захлёбывалась в страхе. Слишком сильно — и она сломается. Слишком слабо — и толку не будет. Нужен был ювелирный баланс, который я сам нащупывал бы неделями.

А вот медведь понял с первого раза.

То ли он оказался умнее, чем выглядел, то ли их с Машей связь работала на каком-то уровне, который я пока не мог до конца разобрать. Фамильяры чувствовали своих хозяев, это я знал из теории, но такая тонкая настройка, такое интуитивное понимание, сколько именно может выдержать партнёр… Это было что-то большее. Что-то, чему я пока не мог подобрать названия.

Сейчас Маша сидела спокойно и ровно дышала. Не вздрагивала, не напрягалась, не пыталась отодвинуться. Просто принимала импульс за импульсом, и с каждым разом её тело всё лучше понимало, что бояться нечего.

Я подошёл ближе. Потапыч приоткрыл один глаз, убедился, что это я, и закрыл обратно с видом работника, которого отвлекают от важного дела.

— Как ты? — спросил я негромко.

— Немного щекотно, — сказала Маша, не открывая глаз. — Как будто мурашки по коже. Только изнутри.

— Больно?

— Нет. Странно, но не больно.

Со стороны двора донеслось очередное:

— Тридцать семь! Тридцать восемь! Нервный, ты чего дёргаешься?! Тебя что, током бьёт?! Спокойнее, ровнее, как будто бабу свою ласкаешь! Тридцать девять! Молодой, красавчик! Вот у кого надо учиться, салаги!

Я усмехнулся про себя и снова посмотрел на Машу. Месяц назад на её месте была бы сжавшаяся в комок девочка с глазами затравленного зверя, которая при малейшем намёке на боль отключалась от реальности. А сейчас она сидела, улыбалась и говорила, что ей «щекотно».

Прогресс. Настоящий, ощутимый прогресс.

— Потапыч, — сказал я. — Давай чуть сильнее. Плавно, без рывков.

Медведь открыл оба глаза и посмотрел на меня. Я уже научился читать его взгляды, и этот говорил совершенно ясно: «Ты уверен, что она справится?»

— Справится, — сказал я вслух. — Давай.

Потапыч помедлил ещё секунду, словно давая мне шанс передумать, потом фыркнул, что в переводе с медвежьего означало «ладно, но если что, я предупреждал», и следующий импульс пришёл заметно сильнее.

Маша вздрогнула. Её плечи напряглись, пальцы впились в медвежий мех, и на секунду я увидел в её лице тень того старого страха, который мы так долго и терпеливо выковыривали по кусочкам. Губы сжались в тонкую линию, дыхание сбилось, и я уже приготовился дать команду остановиться.

А потом она выдохнула. Медленно, контролируемо, как я её учил. Плечи расслабились. Пальцы разжались. И страх растворился, будто его и не было.

— Ого, — сказала она тихо, и в её голосе было больше удивления, чем испуга. — Это было… сильнее. Намного сильнее.

— Больно?

— Нет. То есть… — она нахмурилась, подбирая слова, — должно было быть больно. Я знаю, что должно, я это помню. Но не было. Как будто что-то внутри меня поймало это раньше, чем я успела испугаться.

— Это твой дар, — сказал я. — Он работает. Всегда работал, с самого начала. Просто раньше ты не давала ему шанса, потому что страх оказывался быстрее.

С другого конца двора донёсся истошный вопль Сизого:

— Сто пять! Нервный, стоять! Куда собрался?! У тебя что, руки отвалились?! Нет?! Тогда упал и отжался! Сто шеееесть!

Маша открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде было что-то новое, чего я раньше не видел. Не страх и не привычная затравленная благодарность. Скорее что-то похожее на удивление человека, который всю жизнь считал себя сломанным, безнадёжно испорченным, а теперь вдруг обнаружил, что все детали на месте и механизм работает именно так, как должен.

— Это странно, — сказала она. — Я столько лет боялась…, а оно просто работает. Само.

— Не совсем само, — я покачал головой. — Ты сейчас позволяешь дару работать, потому что доверяешь Потапычу. Ты знаешь, что он не причинит тебе вреда, и твоё тело это тоже знает. Поэтому страх не успевает включиться раньше дара.

Маша нахмурилась, обдумывая мои слова.

— То есть… это ещё не настоящая боль?

— Это тренировочные колёсики, — сказал я прямо. — Микродозы от существа, которому ты полностью доверяешь. До поглощения настоящего урона в бою тебе ещё очень далеко. Месяцы работы, может больше. Но это начало, Маша. Причем, хорошее начало.

Она медленно кивнула, и я видел, как в её голове укладывается новое понимание. Не разочарование, нет. Скорее принятие того, что путь будет долгим, но он хотя бы существует. А для человека, который всю жизнь считал себя безнадёжным, даже такая новость была подарком.

— Продолжим? — спросила она, и в её голосе я услышал азарт.

— Продолжим, — кивнул я. — Потапыч, давай ещё немного.

Медведь вздохнул так, что с ближайшей лавки сдуло чью-то забытую перчатку, и послал следующий импульс. Маша приняла его, вздрогнула, выдохнула, расслабилась, и вся последовательность заняла меньше времени, чем в прошлый раз.

Мы продолжили работать в том же ритме: импульс, судорожный вдох, медленный выдох, снова импульс. С каждым разом пауза между вздрагиванием и расслаблением становилась короче, пока наконец тело Маши не перестало реагировать на импульсы вообще, и она просто принимала энергию, спокойно и уверенно, как будто делала это всю жизнь.

Следующий час мы работали в том же ритме, постепенно наращивая интенсивность. Маша принимала импульс за импульсом, и с каждым разом её реакция становилась всё спокойнее, всё увереннее. Потапыч терпеливо дозировал энергию, и я видел, как он устаёт, как каждый импульс забирает у него силы, но медведь не жаловался и не останавливался.

Умный Мишка. На удивление умный.

Тем временем со стороны двора периодически доносились вопли Сизого, который гонял четвёрку с неослабевающим энтузиазмом:

— Двести сорок семь! Тощий, задницу ниже! Ты мне тут не йогой занимаешься! Двести сорок восемь!

Потом, минут через двадцать:

— Триста девяносто! Нервный, хорош сопеть, ты не паровоз! Триста девяносто один!

И ещё позже, когда тени во дворе заметно удлинились:

— Четыреста пятьдесят шесть! Здоровяк, я вижу, как ты халтуришь! Ниже, я сказал! До земли грудью! Четыреста пятьдесят семь!

Я посмотрел на четвёрку, которая уже едва шевелилась, прикинул, сколько они продержались, и решил, что хватит.

— Достаточно на сегодня, — сказал я Маше.

— Но я могу ещё! — Маша подалась вперёд, и в её глазах горел тот самый огонёк, который я видел у лучших своих учеников в прошлой жизни.

Это был голод, желание расти, становиться сильнее, доказать себе и миру, что ты способен на большее.

— Можешь, — согласился я. — Но не будешь, потому что жадность губит прогресс. Ты сегодня сделала больше, чем за предыдущие три недели, и если попробуешь выжать из себя ещё, тело не успеет запомнить новый опыт, и завтра откатишься назад. А вот если остановишься сейчас, на высокой ноте, то завтра начнёшь ровно с того места, где закончила сегодня.

Маша явно хотела возразить, я видел это по тому, как она набрала воздух и приоткрыла рот, но в последний момент передумала и промолчала. Вместо этого она посмотрела на Потапыча, который уже снова закрыл глаза и делал вид, что спит, хотя по тяжёлому дыханию и подрагивающим бокам было видно, как он вымотался за этот час.

— Он устал, — сказала она тихо, и в её голосе была нежность, которую я раньше слышал только когда она разговаривала с медведем. — Я чувствую это через связь. Каждый импульс забирает у него силы, даже такой слабый.

— Забирает, — подтвердил я. — Но он не жалуется.

— Он вообще никогда не жалуется, — Маша погладила медвежий бок, и Потапыч издал тихий урчащий звук, не открывая глаз. — Даже когда ему плохо, даже когда больно. Просто терпит и делает то, что нужно.

— Хороший у тебя партнёр.

— Лучший, — она улыбнулась, и эта улыбка была такой искренней и тёплой, что я невольно улыбнулся в ответ. — Идите, наставник. Твои новобранцы, кажется, уже при смерти.

Я поднялся и направился к четвёрке, которая всё ещё пахала под присмотром Сизого, и Маша была права насчёт состояния новобранцев. Они выглядели так, будто их пропустили через мясорубку, потом кое-как собрали обратно и заставили отжиматься снова. Руки у всех тряслись, лица были красными и мокрыми от пота, мантии потемнели на спинах от влаги, а нервный уже работал на чистом автопилоте.

— Пятьсот восемьдесят три! — хрипел Сизый, который тоже заметно подустал от собственного ора. — Пятьсот восемьдесят четыре! Шевелимся, шевелимся, осталось всего ничего!

— Стоп, — сказал я.

Четверо замерли кто где: здоровяк в верхней точке, нервный на полпути вниз, тощий лицом в землю, молодой на коленях. Сизый осёкся на полуслове и уставился на меня.

— Братан, они ещё не доделали! До тысячи ещё…

— Я знаю, сколько осталось, — я обвёл четвёрку взглядом. — Встать.

Они поднялись, кто быстрее, кто медленнее, и выстроились передо мной в неровную шеренгу, шатаясь от усталости и едва держась на ногах. В их глазах я видел страх и надежду, измотанность и упрямство, причём упрямства было больше всего, и именно оно не давало им упасть прямо сейчас, когда тела давно уже кричали о пощаде.

— Тысяча отжиманий — это не цель, — сказал я, обводя их взглядом. — Это инструмент, способ проверить, из какого теста вы сделаны. Мне не нужны люди, которые умеют много отжиматься, таких в любом гарнизоне пруд пруди. Мне нужны люди, которые не сдаются, когда тело кричит «хватит», люди, которые продолжают работать, когда разум говорит «это невозможно», и которые скорее сдохнут, чем признают поражение.

Я помолчал, давая словам дойти до измотанных мозгов.

— Вы четверо не сдались. А значит, я буду вас тренировать.

На секунду повисла тишина, а потом напряжение, державшее их на ногах всё это время, разом отпустило. Здоровяк выдохнул так, будто из него выпустили весь воздух, и его широкие плечи обмякли. Нервный согнулся пополам, упираясь трясущимися руками в колени, и я слышал, как он бормочет что-то благодарственное себе под нос. Тощий просто сел на землю, где стоял, и его длинные ноги разъехались в стороны, как у тряпичной куклы. И только молодой, Данила Воронов, продолжал стоять и смотреть на меня, и в его глазах горело что-то такое, от чего я понял, что с этим парнем мы ещё наделаем дел.

— Завтра, после рассвета, на этом же месте, — сказал я. — А сейчас…

— Так, салаги! — Сизый тут же вскочил и снова приосанился, расправив перья с видом победителя. — Слыхали, что командир сказал?! Завтра, после рассвета, чтоб стояли тут как штык, без опозданий! А сейчас разойтись, отдыхать, набираться сил, и чтоб я не слышал никакого нытья! В моём подразделении нытиков не держат, ясно?! Кто будет ныть, того я лично заставлю отжиматься, пока…

— А сейчас, — перебил я его, — можете выщипать ему перья. Заслужили.

Четыре головы одновременно повернулись к Сизому, и я с удовольствием наблюдал, как самодовольное выражение на его морде сменяется пониманием, а потом паникой.

— Э… братан… — он отступил на шаг. — Ты же шутишь, да? Скажи, что шутишь!

Но я молчал, и четвёрка медленно, очень медленно начала разворачиваться в его сторону.

— Мужики, мужики, вы чего? — Сизый попятился ещё на шаг, нервно оглядываясь по сторонам в поисках пути к отступлению. — Я же это… в воспитательных целях орал! Для вашего же блага! Чтобы вы закалялись! Мужики?!

Здоровяк сделал шаг вперёд, и по его глазам было видно, что последние несколько часов он мечтал именно об этом моменте. За ним шагнул нервный, за нервным — тощий, который поднялся с земли с такой скоростью, будто и не валялся только что без сил. На его измученном лице расплылась широкая улыбка, которая не сулила Сизому абсолютно ничего хорошего.

— Ой, — сказал Сизый.

И рванул к выходу с диким воплем, под довольный смех Серафимы, которая наблюдала за всем этим безобразием…

Глава 4. Чёрное море

Двор опустел, хотя «опустел» это громко сказано, потому что последнее, что я видел перед тем как отвернуться, была четвёрка новобранцев, которая гналась за Сизым через весь двор с явным намерением выщипать из него всё, что выщипывается. Судя по воплям, доносившимся откуда-то из-за хозяйственных построек, догнать его пока не удалось, но надежды они не теряли.

А спустя несколько минут Маша увела Потапыча кормиться, и медвежья туша протиснулась в арку с таким скрежетом камня о камень, что я всерьёз забеспокоился за целостность кладки, которая и без того выглядела так, будто помнила ещё четырёх прошлых Императоров и с тех пор держалась на честном слове.

Следом за ними просочился Сизый, каким-то чудом оторвавшийся от преследователей, и пока он ковылял мимо, до меня донеслось бормотание про несправедливость мира и людей, которые совершенно не ценят конструктивную критику и его педагогический талант.

Четвёрка отстала где-то по дороге, видимо решив, что шестьсот отжиманий за три часа это достаточная нагрузка на один день, и тратить остатки сил на погоню за пернатым идиотом уже перебор. Не тысяча, конечно, но для первого раза сойдёт, а завтра посмотрим, кто из них вообще сможет поднять руки выше плеч и явиться на тренировку.

Тени от колонн вытянулись через весь двор, солнце село за стену Верхнего города, и вечерний воздух наконец стал пригодным для дыхания, так что я уже собирался уходить вслед за остальными, когда заметил, что ушли не все.

Серафима стояла у дальней колонны, скрестив руки на груди, и смотрела на меня тем самым взглядом, от которого нормальные люди обычно начинают прикидывать расстояние до ближайшего выхода.

Только вот у меня такого желания не возникало. Скорее наоборот.

Я пересёк двор неспешным шагом, и она не двинулась с места, только чуть отступила глубже в тень между колоннами, туда, где нас не будет видно ни со двора, ни из окон.

Если я хоть что-то понимал в женщинах, то это было приглашение.

Я остановился в полушаге от неё. От Серафимы тянуло холодом, тем самым, от которого большинство людей шарахались как от чумной, но я не большинство, и она это знала.

— Шестьсот отжиманий, — сказала Серафима вместо приветствия. — Здоровяк на пятисотом выглядел так, будто вот-вот отдаст богам душу прямо на моих глазах.

— На шестисотом было ещё живописнее, но он как-то выкарабкался.

— Ты — жесткий.

— Я — эффективный. Это не совсем одно и то же, хоть многие люди и путают.

Она чуть качнула головой, и прядь волос скользнула по щеке. В полумраке между колоннами её глаза казались темнее обычного, и привычного льда в них не было, а было что-то совсем другое, что-то, что Серафима прятала от всего мира за яростью и репутацией ледяной королевы.

— Ты странный, — сказала она негромко и чуть склонила голову, разглядывая меня так, будто пыталась понять, как я устроен. — Иногда мне кажется, что я тебя раскусила, что ты смотришь на меня так же, как я на тебя, и всё понятно, и можно выдохнуть. А потом ты поворачиваешься, и в глазах снова появляется что-то… холодное. Спокойное такое. Уверенное. И я думаю, что просто дура, которая напридумывала себе невесть что на пустом месте.

— И часто ты себя дурой считаешь?

— Никогда, — она чуть вздёрнула подбородок. — Поэтому и бесит.

— Что именно бесит?

— Что рядом с тобой не понимаю, кто я. То ли Ледяная Озёрова, от которой все шарахаются, то ли девчонка, которая краснеет от одного взгляда понравившегося ей парня. Ненавижу это ощущение.

— Но всё равно стоишь здесь.

— Стою, — она усмехнулась. — Кто знает, может мне просто нравится причинять себе боль…

Она смотрела на меня снизу вверх, потому что я был выше почти на голову, и молчала, и я молчал тоже, и тишина между нами была не неловкой, а какой-то другой. Выжидающей. Из тех, которые обычно заканчиваются либо поцелуем, либо дракой, и мы оба прекрасно понимали, какой вариант сейчас ближе.

К чёрту.

Я шагнул вперёд, одной рукой обхватил её за талию, другой зарылся пальцами в волосы на затылке и притянул к себе. Она не сопротивлялась, наоборот, подалась навстречу с таким голодным выдохом, будто ждала этого целую вечность, и её ногти впились в мои плечи сквозь ткань мантии так, что завтра останутся следы.

Но мне было на это плевать.

Поцелуй получился жадным, грубым, без намёка на нежность. Я прикусил её нижнюю губу, и она застонала мне в рот, тихо и хрипло, а потом ответила тем же, и во рту появился привкус крови, и это только раззадорило нас обоих. Её губы были прохладными, но язык горячим и требовательным.

Я толкнул её спиной к колонне, жёстко, без церемоний, и камень глухо отозвался. Серафима охнула от удара, но не от боли, и её глаза потемнели так, что фиолетовый почти исчез в расширенных зрачках.

— Ещё, — выдохнула она.

Моя рука скользнула по её бедру, задирая юбку всё выше и выше, пока пальцы не сжали упругую попку под тонким кружевом. Серафима вскинула ногу и обхватила моё бедро, притягивая ближе, и когда я прижался к ней, она запрокинула голову и закусила губу, чтобы не застонать в голос.

— Самоуверенный… — выдохнула она срывающимся голосом, когда я качнул бёдрами. — Ты хочешь прямо здесь? Не боишься, что мы разнесём половину Академии?

— У меня уже целая ремонтная бригада появилась, — я наклонился к её шее и прикусил кожу там, где бешено билась жилка, и она вздрогнула всем телом. — Причем, натренированная. За последний месяц им пришлось много практиковаться.

Она рассмеялась, низко и хрипло, и этот смех вибрацией прошёл по моим губам.

— Ты невозможный…

— Это комплимент?

— Заткнись и продолжай.

Я развернул её лицом к колонне одним движением, и она упёрлась ладонями в шершавый камень, прогнувшись в пояснице так, что вид открылся просто невозможный. Юбка задралась до талии, и я провёл ладонью по изгибу её спины, от лопаток до поясницы и ниже, чувствуя, как она дрожит под моими пальцами и подаётся навстречу каждому прикосновению.

— Артём… — её голос сорвался, когда моя рука скользнула между её бёдер. — Артём, если ты сейчас остановишься, я тебя убью…

Мои пальцы нащупали край кружевного белья и потянули вниз, медленно, мучительно медленно, наслаждаясь каждым сантиметром обнажающейся кожи. Серафима застонала сквозь зубы и подалась назад, прижимаясь ко мне всем телом, требуя большего, и тонкая ткань соскользнула по её бёдрам и упала к щиколоткам.

А потом я услышал шаги из-за угла, и мы отпрыгнули друг от друга за долю секунды до того, как во двор вылетел запыхавшийся пацан. Когда я обернулся, Серафима уже стояла в двух шагах от меня и одёргивала юбку с таким невозмутимым видом, будто просто поправляла складки после прогулки. Руки скрещены на груди, лицо каменное и на нём ни грамма смущения.

Почти убедительно, если не замечать сбитое дыхание, румянец от скул до ключиц, припухшие искусанные губы и то, как она едва заметно сжимала бёдра, пытаясь унять пульсацию между ног.

А ещё её кружевное бельё осталось лежать на камнях у подножия колонны, но парень этого точно не заметил, потому что был слишком занят попытками отдышаться и не умереть от недостатка воздуха прямо на месте.

— Г-господин Морн! — выдавил парень между судорожными вдохами. — Там это… капитан… бани… срочно…

Он согнулся пополам, упираясь руками в колени, и из его рта вырывались только хрипы и обрывки слов, из которых невозможно было сложить ничего осмысленного.

— Стой, — я поднял руку. — Отдышись сначала, а уже потом говори.

Парень кивнул, судорожно хватая ртом воздух. Десять секунд, пятнадцать, двадцать. Наконец он выпрямился, всё ещё тяжело дыша, но уже способный связать больше двух слов подряд.

— Капитан Ковальски, — выпалил он. — Пол часа назад вернулся из Мертвых Земель и притащил каких-то раненых ходоков в бани к Мадам Розе. Велел найти вас и передать, чтобы вы срочно туда явились.

Я нахмурился.

— Раненых ходоков? И при чём тут я? Их к лекарю надо вести, а не за мной бегать.

— Не знаю, господин, — парень развёл руками. — Капитан не объяснял. Только сказал, что это очень важно, и чтобы вы появились там как можно быстрее. Сказал, вы всё поймёте, когда увидите.

Я переглянулся с Серафимой. Она чуть приподняла бровь, но промолчала.

Марек не стал бы посылать гонца через весь город, если бы дело не стоило того. Это не в его стиле. Значит, там случилось что-то серьёзное, что-то, что касается меня напрямую, и выяснить это можно только на месте.

— Ладно, — я кивнул гонцу. — Свободен.

Парень с видимым облегчением кивнул, развернулся и потрусил прочь, явно радуясь, что его миссия закончилась и можно вернуться к чему-то менее нервному, чем прерывать уединение Ледяной Озёровой с наследником Морнов посреди пустого двора.

— И что там такого срочного случилось, что Марек гонца прислал? — Серафима подошла ближе, на ходу приводя в порядок растрёпанные волосы и одёргивая мантию. — Он же не из тех, кто дёргает людей по пустякам, особенно в такой момент.

— В том-то и дело, что не знаю, — я подобрал её бельё с камней и протянул ей. — Какие-то раненые ходоки, и почему-то капитану понадобился именно я, а не лекарь и не кто-то ещё. Честно говоря, не нравится мне всё это, но пока не увижу своими глазами, гадать бессмысленно.

Она забрала кружево, и я думал, что спрячет в карман, но вместо этого Серафима спокойно задрала юбку до талии, явив моему взгляду всё то, чего я минуту назад касался пальцами, неспешно натянула бельё на место и одёрнула ткань обратно, как будто ничего особенного не произошло.

Дразнит, зараза…

— Ладно, иди разбирайся со своими ходоками. Я пока присмотрю за твоими оболтусами, чтобы они тут без присмотра чего-нибудь не натворили. Маша с Потапычем должны быть в столовой, а Сизый наверняка там же крутится, выпрашивает у поварих второй обед и рассказывает им душераздирающие истории о своей тяжёлой судьбе.

— Спасибо, — я усмехнулся, представив эту картину. — Если он начнёт слишком уж надоедать, можешь его немного приморозить. Исключительно в воспитательных целях.

— С удовольствием.

Я направился к арке, и она окликнула меня, когда я уже почти скрылся за углом:

— Артём! Ты ведь помнишь, что мы не закончили? Меня оставили на самом интересном месте, и я, мягко говоря, не в восторге от такого поворота событий. Так что будь добр разобраться со своими делами побыстрее и вернуться, потому что я не собираюсь засыпать сегодня неудовлетворённой.

Я обернулся. Она стояла, прислонившись плечом к колонне, скрестив руки на груди, и её усмешка не оставляла никаких сомнений в том, что именно она имеет в виду и чего ждёт от сегодняшней ночи.

— Разберусь и вернусь, — сказал я. — Твоя комната, после полуночи. И сделай так, чтобы нас никто не побеспокоил, а то у меня уже начинает развиваться стойкая неприязнь к срочным новостям.

— Дверь заморожу так, что её не выбьет даже осадный таран, — пообещала она. — Окна тоже. А если какой-нибудь идиот всё-таки сунется, то закончит свои дни ледяной скульптурой у меня на подоконнике. В назидание остальным.

— Звучит как план.

Крикнул я напоследок и побежал.

Главный зал бань превратился в подобие полевого госпиталя, и даже магические светильники, которые обычно горели ровно и без копоти, сейчас мигали и потрескивали, будто сама атмосфера в комнате мешала им работать нормально. На лавках вдоль стен лежали четверо, и слово «раненые» к ним подходило примерно так же, как «слегка помятые» к жертвам обвала в шахте.

Первым я заметил молодого парня лет двадцати, у которого левая рука заканчивалась чуть ниже локтя бурым комком тряпок, бывших когда-то белыми. Лицо у него было серое и восковое, как у покойника на третий день, и только едва заметное движение груди говорило о том, что хоронить его пока рано. Хотя, судя по цвету кожи, это ненадолго.

Второй, мужик лет сорока и покрепче сложением, держал обеими руками повязку на животе и смотрел в потолок пустыми глазами человека, который уже всё для себя решил и теперь просто ждал, когда тело догонит сознание. Третий вообще не подавал признаков сознания, дышал с хрипом и бульканьем, а на губах у него пузырилась розовая пена, что означало пробитые лёгкие и билет в один конец, даже если бы сюда телепортировался лучший целитель Империи со всей своей свитой.

А вот четвёртого я узнал не сразу, потому что морщинистое лицо стало землисто-серым, будто из него выкачали всю кровь. Степан. Тот самый старик, который стал моим первым покупателем ещё в лавке Ефима, когда сам Ефим валялся в отключке после нашего знакомства.

Потом мой взгляд сполз ниже, к правой ноге, и я понял, почему Марек написал «быстрее». От колена и ниже там было месиво из раздробленных костей и разорванной плоти, с белыми осколками, торчащими сквозь бурое мясо. Кто-то наложил жгут выше колена, грамотно и профессионально, но это была отсрочка приговора, а не помилование.

Марек стоял у дальней стены, целый, слава местным богам, но грязный с головы до ног, и лицо у него было такое, будто он не спал минимум трое суток, а потом ещё сутки провёл в компании, которую не выбирал.

Рядом с ним обнаружился Соловей, бледный как свежая побелка, с повязкой на голове, пропитавшейся бурым, и привалился он к стене так, словно без этой опоры немедленно сложится пополам и больше уже не встанет.

Между ними и лавками с ранеными работал личный лекарь мадам Розы, пожилой мужик с красными от недосыпа глазами и руками, которые двигались быстро и уверенно, несмотря на кровь по локоть. Настоящий профи, из тех, чьи услуги стоят столько, что большинство ходоков предпочли бы сдохнуть, чем платить. Впрочем, судя по тому, что лежало на лавках, некоторым из них это и предстояло.

— Хорошо, что быстро, — сказал Марек, шагнув мне навстречу и вытирая руки о штаны, хотя чище они от этого не становились.

— Что случилось?

Он тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу и кивнул в сторону раненых.

— Эти шестеро пошли к гроту у Чёрного моря за травами. Ходоки каждый год туда таскаются перед сезоном дождей, собирают какую-то особую дрянь, которая растёт только там и только в это время. Дожди уже начались, так что им надо было успеть за день-два, иначе всё зальёт к чёртовой матери и жди следующего года.

Чёрное море. Я слышал про него от ходоков в лавке, и когда впервые услышал название, подумал о том, другом Чёрном море, солёном и курортном, с пляжами и красивыми набережными.

Но здесь название было буквальным, потому что вода в этом море действительно чёрная, цвета свежей нефти, густая и не отражающая свет вообще. Никто никогда не видел дна, а старожилы рассказывали, что если что-то туда уронишь, оно не тонет сразу, а медленно погружается, будто море раздумывает, принимать подарок или нет.

Это было одно из немногих мест за вторым порогом, куда твари почему-то не совались, то ли вода их отпугивала, то ли ещё что, и ходоки годами туда таскались и возвращались целыми.

— Обычно там относительно безопасно, — продолжил Марек, будто прочитав мои мысли. — Ну, насколько это слово вообще применимо к тому, что тебя ждёт за вторым порогом. Но в этот раз… — он потёр переносицу и тяжело выдохнул. — В этот раз в гроте загнездилась самка костогрыза. С выводком. Эти шестеро влезли прямо в логово с детёнышами, и мамаша, как ты понимаешь, гостям совершенно не обрадовалась.

— Шестеро, — повторил я, оглядывая лавки и пересчитывая тела. — А тут четверо. Или я за последний месяц разучился считать?

— Не разучился. — Марек отвёл взгляд и уставился куда-то в стену. — Двоих мы не довезли. Один умер на руках у Соловья, пока мы тащили их к городу, а второй… второй, кажется, был мёртв ещё до того, как мы их нашли, просто никто не хотел это признавать.

Повисла тишина, и я слышал только хриплое дыхание раненых да потрескивание магических светильников под потолком.

— Почему вы потащили их сюда, а не в Лекарню? — спросил я наконец.

Марек поднял на меня усталые глаза.

— В Лекарню? С такими ранениями? — он провёл ладонью по лицу. — Там работают неплохие ребята, не спорю, но это не их уровень. Оторванные конечности, распоротые животы, пробитые лёгкие… С таким справится только серьёзный специалист, а серьёзные специалисты в этом городе есть у четверых: у Кривого, у Щербатого, у коменданта и у мадам Розы.

Он кивнул в сторону Степана.

— Щербатый до сих пор на вас в обиде за ту историю, с Кривым у вас тоже, насколько я понимаю, отношения не то чтобы тёплые, а комендант, судя по тому, что про него рассказывают, в принципе мудак, каких поискать. Так что выбор был невелик. К тому же старик всю дорогу шептал ваше имя. Сначала я думал, бредит от боли, но он повторял и повторял, «Морн, Морн, отвезите к Морну». А у вас с мадам Розой вроде как неплохие отношения наладились, так что…

Он развёл руками, мол, сами видите.

Неплохие отношения — это, конечно, громко сказано, учитывая, что мы с ней до сих пор ни разу не виделись лично, и вся наша «дружба» сводилась к тому, что Карина передавала сообщения туда-сюда. Но в Сечи, как понимаю, и такое прокатывало.

Я посмотрел на Степана. Глаза закрыты, дыхание ровное, грудь поднимается медленно и размеренно, и не поймёшь толком, в сознании он или уже нет, спит или просто ушёл так глубоко в себя, что внешний мир до него больше не дотягивается.

— Он мой первый покупатель, — сказал я, перехватив вопросительный взгляд Марека. — Ещё с лавки Ефима, когда сам Ефим валялся в отключке после нашего с ним знакомства. Пришёл, притащил какую-то добычу, и я её у него взял. С тех пор носил товар только мне и обещал привести других.

— Привёл? — спросил Марек.

Я не ответил сразу. Вместо этого обвёл взглядом лавки с ранеными, и что-то холодное сжалось у меня в груди, когда я начал узнавать лица.

— Привёл, — сказал я наконец. — Вон тот, без руки, это младший из братьев Хрусталёвых. Рядом с ним, с распоротым животом, Одноглазый Митяй. Тот, что с пробитыми лёгкими, это Кузьмич. А старший Хрусталёв, выходит, там остался…

Я посмотрел на изуродованную ногу Степана, потом перевёл взгляд на лекаря, который как раз закончил с повязкой на животе Митяя и теперь выпрямлялся, вытирая руки о и без того заляпанный передник. Он заметил, что я смотрю, и повернулся ко мне, уже качая головой ещё до того, как я успел открыть рот.

— Говорите как есть, — сказал я, кивнув на лавки. — Какие у них шансы? Вытянете или мне уже сейчас начинать думать о том, где копать четыре могилы?

Лекарь провёл ладонью по лицу, размазывая чужую кровь по щеке, и тяжело выдохнул.

— Вытяну ли я четверых умирающих, у которых на двоих один комплект внутренностей и полторы работающие руки? — он невесело усмехнулся и покачал головой. — Если честно, господин Морн, обычными методами я разве что продлю им агонию на пару дней, не больше. К примеру, вон тот, — он кивнул в сторону Кузьмича, — уже почти там, куда мы все когда-нибудь попадём, и это вопрос нескольких часов. Хрусталёв протянет подольше, но заражение крови его доконает раньше, чем культя начнёт заживать. А у Митяя внутри такая каша, что я искренне удивляюсь, почему он вообще ещё дышит.

Он перехватил мой взгляд и чуть пожал плечами, упреждая вопрос:

— Не удивляйтесь, господин, что я знаю их по именам. Память на лица у меня отличная, а эти четверо не первый год в Сечи крутятся, так что кто ж тут ходоков не знает.

— А если попробовать не обычными методами? — спросил я, и лекарь замер.

Его взгляд скользнул куда-то в сторону, к кожаной сумке у стены, и я заметил, как дёрнулся уголок его рта. Молчал он несколько секунд, явно прикидывая, стоит ли вообще продолжать этот разговор, но потом всё-таки нехотя кивнул.

— Есть кое-что, — признал он. — Артефакты, два комплекта повышенной регенерации. С ними я вытащу троих, а может и всех четверых, если не случится ничего совсем уж паршивого. Но…

— Но?

— Но они принадлежат мадам Розе, — вздохнул Лекарь. — И использовать их без её прямого разрешения я не имею права. Это раз. А два — при всём моём уважении к этим людям, господин Морн, у них точно нет денег на такое лечение.

— Сколько?

— За всех четверых? — он прикинул что-то в уме, шевеля губами. — Тысяч пять-семь золотом, и это если без осложнений. Износ артефактов, расходники, моя работа… Сумма, которую большинство ходоков за всю жизнь не заработают, даже если будут таскать добычу каждый божий день.

— Артефакты при вас?

— При мне, — он снова покосился на сумку. — Я их всегда с собой ношу, мадам настаивает. Мало ли кто-то из её людей пострадает и потребуется срочное лечение…

— Тогда в чём проблема? Доставайте и работайте.

Лекарь уставился на меня так, будто я предложил ему прыгнуть с крыши головой вниз.

— Господин Морн, вы меня не слышите? Я не могу использовать артефакты мадам Розы без её разрешения. Это её собственность, её деньги, её…

— Я сам поговорю с мадам Розой, — перебил я. — И улажу вопрос с оплатой. Считайте, что это под мою личную ответственность.

Он замолчал и посмотрел на умирающих, и я видел, как за его глазами идёт борьба: страх перед хозяйкой и её гневом с одной стороны, а с другой — четверо людей, которых он мог спасти, но не спасал, потому что боялся последствий.

— Господин Морн, — сказал он наконец, и голос его звучал устало, — я ценю ваше благородство, правда ценю. Но если мадам Роза решит, что я превысил полномочия…

— Не решит.

— Откуда такая уверенность?

— Оттуда, что я Морн, — я шагнул ближе, и он невольно отступил на полшага. — И слово Морна кое-что значит даже здесь, на краю мира. Если я говорю, что оплачу — значит, оплачу. Если я говорю, что улажу — значит, улажу. А если вы через минуту не начнёте работать, то этот разговор станет последним, что услышат эти четверо перед смертью.

Лекарь помолчал ещё пару секунд, потом махнул рукой.

— Ладно, — сказал он наконец и тяжело вздохнул. — Ладно, господин Морн. Только из уважения к вашему роду. Но если мадам будет недовольна…

— Она не будет.

— Хотелось бы верить, — он повернулся к сумке и начал доставать артефакты, раскладывая их на столике. — Что-то ещё?

— Да. Можете привести в чувство Степана? Мне нужно с ним поговорить.

Лекарь обернулся, посмотрел на старика, на его изуродованную ногу, и неожиданно хмыкнул.

— Степана-то? Легко. Знаете, господин Морн, его рана выглядит очень плохо, но из четвёрки именно он в наименьшей опасности. Кость раздроблена, мясо в клочья, выглядит как после мясорубки — но крупные сосуды целы, заражения нет, и если я займусь им в ближайший час, то даже с обычным лечением сохраню ему ногу. Повезло старику, если это можно назвать везением.

Он порылся в сумке, достал небольшой пузырёк с мутной жидкостью цвета болотной тины и подошёл к Степану. Приподнял старику голову, влил содержимое в рот и придержал, пока тот не сглотнул.

— Сейчас очнётся. Только много не разговаривайте, господин Морн, ему сейчас покой нужен, а не допросы.

— Понял.

Лекарь кивнул и направился к Кузьмичу, на ходу активируя первый артефакт. Камень в его руке засветился мягким зеленоватым светом, и я почувствовал, как по комнате прошла волна тепла, будто кто-то открыл дверь в натопленную баню.

Я остался у лавки Степана, глядя на его лицо и ожидая признаков пробуждения.

Прошло секунд десять, может пятнадцать, и веки старика дрогнули. Сначала едва заметно, потом сильнее, и наконец глаза открылись, мутные и расфокусированные, но живые. Он заморгал, пытаясь понять, где находится, взгляд заметался по потолку, по стенам, по лицам вокруг, а потом остановился на мне.

Я видел, как паззл складывается у него в голове, как отдельные куски встают на свои места: боль, страх, дорога, бани, моё лицо. И когда они встали, он рванулся вперёд с такой силой, что я едва успел его поймать.

Пальцы старика вцепились в мой рукав мёртвой хваткой, костяшки побелели от напряжения, и голос, хриплый и срывающийся, прорвался сквозь стиснутые зубы:

— Г-господин Морн… я… я видел…

Он закашлялся, и я почувствовал, как его трясёт мелкой дрожью.

— Видел своими глазами, господин… там, в гроте… за логовом твари…

Его глаза горели лихорадочным блеском, и в них было что-то такое, чего я раньше не замечал ни у кого из ходоков. Не страх, не боль, не отчаяние человека, который чудом выжил и теперь пытается осознать случившееся. Что-то большее. Что-то, ради чего он готов был ползти сюда с раздробленной ногой, теряя кровь с каждым шагом, лишь бы успеть сказать.

— Такое сияние… это был ОН, господин… — выдохнул он, и его хватка на моём рукаве стала ещё крепче. — Я нашёл ЕГО!