Восхождение Морна. Том 3

Глава 1. Змеиный клубок золотой молодёжи

Малый бальный зал герцогов Строгановых предназначался для молодёжи, и все об этом знали.

Родители танцевали этажом выше, в Большом зале, под хрустальными люстрами и присмотром сотни глаз. А здесь, внизу, их дети могли позволить себе чуть больше вина, чуть больше откровенных взглядов, чуть больше слов, которые не принято говорить при старших.

Алиса Волкова стояла у колонны с бокалом белого и наблюдала.

Строгановы не поскупились: свечи в серебряных канделябрах отбрасывали мягкие тени на тяжёлые портьеры цвета старого золота, музыканты за ширмой играли что-то модное и ненавязчивое. Человек шестьдесят гостей, может, семьдесят. Все до двадцати пяти, все из хороших семей, все в той или иной степени знакомы друг с другом с детства.

И все друг друга ненавидели. Или использовали. Или то и другое сразу.

Вон там, у окна, Дмитрий Волконский что-то говорил Марине Шереметевой. Та смеялась, запрокидывая голову так, чтобы открыть шею и линию декольте, и рука её как бы случайно касалась его рукава. Жених Марины, Павел Голицын, стоял в пяти шагах и делал вид, что увлечён разговором с каким-то офицером. Но Алиса видела, как напряглись его пальцы на ножке бокала. Видела, как дёргается жилка у него на виске.

Бедный Павел. Род не из великих, но при дворе на хорошем счету — дядя в Казначействе, кузен в Тайной канцелярии, связи там, где нужно. Вот только с даром Павлу откровенно не повезло. Так что он получил эту помолвку только потому, что отец Марины задолжал его дяде, и долг списали в обмен на невесту. Выгодная сделка для обеих сторон: Шереметевы избавились от долга, Голицыны получили породистую невестку. Все довольны, кроме самих жениха и невесты.

Павел знал, что Марина его не любит. Марина знала, что он знает. И оба знали, что ничего не изменится, потому что так устроен мир.

Две девицы прошли мимо Алисы, шурша юбками и оставляя за собой шлейф приторных духов. Наталья Орлова и Софья Белозёрская, подруги не разлей вода. Обе улыбнулись проходящей мимо Екатерине Трубецкой, сказали что-то любезное о её причёске. Екатерина просияла и пошла дальше.

— Видела платье? — Наталья даже не стала понижать голос. — Прошлогодняя коллекция. И корсет сидит криво, складки на боках.

— Мать экономит, — Софья хихикнула, прикрывшись веером. — Говорят, отец проигрался в карты. Опять. Скоро будут продавать столовое серебро.

Они отошли, продолжая обсуждать, а Екатерина уже исчезла в толпе, так и не узнав, что её только что препарировали и выбросили.

Обычный вечер. Обычные развлечения.

Алиса отпила вина — кисловатое, не лучший год, но сойдёт — и повернулась к своей компании.

Их было шестеро: она, две подруги из свиты — Анна Долгорукая и Вера Шувалова — и трое молодых людей из тех, что вечно крутились рядом в надежде на что-нибудь. Кирилл Оболенский, младший сын графа, с вечно сонным выражением лица и языком острым, как бритва. Игорь Нарышкин, высокий и красивый ровно настолько, чтобы напоминать об этом каждые пять минут. И Виктор Салтыков.

Вот на Салтыкова Алиса смотрела с привычным раздражением.

Здоровый, широкоплечий, с квадратной челюстью и маленькими глазками, которые бегали по залу в поисках развлечений. Ранг В, дар усиления, род достаточно влиятельный, чтобы делать почти всё, что захочется. И Виктор этим пользовался. Регулярно, с удовольствием, и с тем особым хамством, которое бывает только у людей, никогда не получавших по морде.

— Смотрите, — он кивнул куда-то в сторону, и на губах его появилась ухмылка, которая Алисе сразу не понравилась. — Вон та, в голубом. С Ростовым.

Алиса проследила за его взглядом. У дальней стены стояла молодая пара: невысокая темноволосая девушка с милым, немного испуганным лицом и худощавый парень с нервными руками, которые он не знал, куда деть. Виконт Ростов и его невеста, кажется, из рода Белкиных. Младшая ветвь, почти без денег, почти без влияния. Девушка смотрела на жениха с такой искренней нежностью, что Алисе стало почти неловко. Здесь так не смотрели.

— И что? — спросила Вера, разглядывая свои ногти.

— Симпатичная, — Салтыков облизнул губы. — Пойду приглашу на танец.

— Она помолвлена, — заметил Кирилл без особого интереса.

— И что? Танец — это просто танец. Ростов не пикнет, куда ему с его рангом D. А я ещё за задницу её подержу, пока кружимся. Посмотрю, как он будет делать вид, что не заметил. Может, даже заплачет от бессилия.

Он уже начал поворачиваться, и Алиса поймала его за рукав.

— Виктор.

— М?

— Не надо.

Салтыков посмотрел на неё с удивлением. Искренним, так как правда не понимал, в чём именно проблема.

— Почему? Ревнуешь?

— Потому что есть границы, — Алиса говорила ровно, без нажима, но хватку не ослабляла. — Даже для тебя. Сегодня ты развлекаешься с чужой невестой, а завтра кто-нибудь развлечётся с твоей сестрой. Помнишь, чем закончилась история Розина?

Имя подействовало. Салтыков поморщился, и ухмылка сползла с его лица.

Денис Розин два года назад решил поразвлечься с женой барона Остермана. Публично, нагло, с тем же выражением «а что вы мне сделаете», которое Салтыков носил сейчас. Барон оказался человеком старых правил и вызвал Дениса на дуэль. Розин убил его без труда — разница в рангах была слишком велика. Смеялся потом, рассказывал в клубах, какое лицо было у барона перед смертью.

А через месяц брат барона, который служил в Тайной канцелярии, нашёл у Розина в доме запрещённые артефакты. Много. Откуда они там взялись, никто не спрашивал. Розина сослали на каторгу, где он и помер через полгода от какой-то лихорадки. Лихорадка, по слухам, выглядела подозрительно похожей на нож.

Совпадение, конечно. Чистое совпадение. Таких совпадений в Империи случалось удивительно много.

— Ладно, — Салтыков дёрнул плечом, высвобождая рукав. — Чёрт с ней. Скучная, наверное, всё равно. Деревенщина.

Он отвернулся и потянулся за новым бокалом, но Алиса заметила, как покраснела его шея над воротником камзола. Запомнит. Такие всегда запоминают каждую мелочь, каждое слово, а потом ждут удобного момента, чтобы отыграться.

Она перехватила взгляд Кирилла. Тот чуть приподнял бровь, и она едва заметно кивнула в ответ. Понял, оценил. Кирилл вообще многое понимал и умел молчать о том, что понял. За это она его и терпела рядом.

У дальней стены Ростов наконец расслабил плечи и что-то сказал невесте, от чего та рассмеялась. Он понятия не имел, что минуту назад его жизнь могла измениться навсегда. Что унижение, которое преследовало бы его годами, прошло мимо только потому, что Алиса вовремя схватила Салтыкова за рукав. Невеста тоже не знала. Никто в зале не знал, кроме их маленькой компании у колонны.

Так работал этот мир. Решения принимались в таких вот кружках, между бокалом и бокалом, между шуткой и шуткой. А те, кого эти решения касались, узнавали о них последними. Если вообще узнавали.

— Кстати, — Игорь Нарышкин повернулся к окну, за которым виднелся освещённый Большой зал этажом выше. — Там Феликс Морн. Видели?

Алиса видела. Ещё раньше, когда поднималась по лестнице. Младший сын графа Морна стоял в окружении дюжины людей, улыбался, говорил что-то, и все вокруг смеялись его шуткам. Высокий, красивый, с той особой уверенностью, которая бывает только у людей, никогда не знавших отказа.

Идеальная партия. Для неё. Но другим об этом пока знать не обязательно.

— Половина девиц в том зале на него нацелилась, — Анна вздохнула с наигранной завистью. — Моя кузина чуть шею не свернула, когда он вошёл. Споткнулась о собственное платье.

— Можно понять, — Вера пожала плечами. — Партия отличная. Морны, как-никак.

— Морны, да, — Кирилл покрутил бокал в пальцах, и в его голосе появилась та ленивая интонация, которая означала, что сейчас он скажет что-то интересное. — Кстати, а что там со старшим?

Повисла пауза.

Алиса почувствовала, как несколько пар глаз скользнули по ней, и тут же отвернулись, будто ничего не было.

— Сослали в Академию, — Игорь пожал плечами. — Обычная история. Ранг Е, никакой пользы, отправили подальше от глаз. Там, говорят, половина таких. Свалка для отбросов.

— Это да, — Кирилл кивнул. — Только я слышал кое-что интересное. Буквально вчера, от человека из канцелярии.

Он выдержал паузу, театральную и рассчитанную на эффект. Алиса знала этот приём: Кирилл любил быть в центре внимания и умел этого добиваться, но сегодня его манера почему-то раздражала, хотя обычно она находила её забавной.

— Ну? — не выдержала Анна. — Не тяни кота за хвост.

— У изгнанного Морна теперь два баронства.

Тишина. Даже музыка как будто стала тише.

— Что? — Вера нахмурилась. — Какие баронства? Откуда? Он же…

— Земли Стрельцовой и Корсакова. Оба перешли к нему за последние две недели.

— Подожди, — Игорь поднял руку. — Корсаков — это который отличный мечник? Здоровенный такой детина, который на турнирах выступал?

— Он самый.

— И что, он просто взял и отдал баронство изгнанному мальчишке с рангом Е? Бесплатно? По доброте душевной?

— Не отдал, — Кирилл улыбнулся, и улыбка его стала почти хищной. — А проиграл на дуэли. Насмерть.

Вот теперь тишина стала другой. Не недоверчивой, а растерянной. Алиса видела, как переглядываются её спутники, как пытаются уложить услышанное в голове, как не получается. Она и сама пыталась.

Артём убил Корсакова на дуэли. Артём. Тот самый Артём, который на церемонии смотрел в никуда пустыми глазами, пока отец зачитывал приговор. Тот, которому она вернула кольцо под взглядами сотен людей, и он даже не попытался возразить. Не вздрогнул, не побледнел, не сказал ни слова. Просто принял это с ледяным спокойствием.

— Это какая-то ошибка, — сказала Вера. — Или враньё. Как подросток со слабым даром может убить опытного дуэлянта? Это физически невозможно. Корсаков выдерживал прямые удары мечом, я видела на турнире.

— Я только передаю, что слышал, — Кирилл развёл руками. — Человек из канцелярии — не из тех, кто врёт ради красного словца. Документы на баронства уже оформлены. Оба на имя Артёма Морна. С печатями, подписями и всем прочим.

— А земли Стрельцовой? — спросила Алиса. Голос вышел ровным, она проследила за этим. Внутри что-то неприятно ёкнуло, но голос был идеален. — Как он их получил?

— Там история вообще странная, — Кирилл покачал головой. — Поговаривают, что баронесса Стрельцова пыталась его отравить, но ничего не вышло. В итоге её взяли под стражу, а земли конфисковали в пользу пострадавшего.

— Стрельцова? — Игорь аж присвистнул. — Это которая темноволосая, с сиськами вот такими? — он показал руками. — На которую пол-гвардии передергивало?

— Игорь, — Вера закатила глаза.

— Что? Я просто уточняю.

— Она самая, — подтвердил Кирилл. — И она пыталась отравить Морна.

— Зачем ей это? — Анна нахмурилась.

— Понятия не имею. Может, кто-то заплатил, может, личные счёты. Подробностей никто не знает.

Салтыков, который до этого молча слушал и наливался злостью.

— Да ерунда это всё, — он махнул рукой так резко, что едва не выбил бокал у проходящего слуги. — Наверняка сам граф подстроил. Подумайте головой: земли Стрельцовой плюс земли Корсакова — это же контроль над половиной торговых путей на юг. Морны давно на них облизывались. Нашли повод прижать бабу, сфабриковали обвинение в покушении, земли конфисковали. А сыночка-изгоя использовали как ширму, чтобы самим руки не марать. Классическая схема. Не бывает так, чтобы изгой за две недели два баронства получил без помощи семьи.

— Логично, — кивнул Игорь с видимым облегчением. — Кровь не вода. Морны своих не бросают, просто помогают тихо, чтобы лицо сохранить.

Алиса промолчала. Она вспомнила лицо графа Морна на церемонии. Каменное, неподвижное, с глазами, в которых не было ничего, кроме холодного расчёта. Холод, когда Артём получил ранг Е. Облегчение, когда зачитывал приказ о ссылке. Этот человек не стал бы помогать сыну, которого сам же изгнал. Не из жалости, не из родственных чувств. Граф Морн не знал таких слов. Для него дети были активами, и бесполезные активы списывались без сожалений.

— Алиса, а ты что думаешь? — протянула Вера.

— О чём?

— О бывшем женихе. Который, оказывается, не такой уж и бесполезный. Который убивает магов и собирает баронства, как другие собирают марки.

Это был укол. Тонкий, почти незаметный, но укол. Вера улыбалась, и улыбка её была абсолютно дружелюбной, и именно поэтому Алиса поняла: началось. Подруги почуяли кровь.

— Я думаю, — сказала она ровно, не отводя взгляда, — что слухи имеют свойство преувеличивать. И что два баронства на границе — это не графство в центре империи. Это дыра, из которой нужно выбираться всю жизнь.

— Конечно, — Вера кивнула. — Конечно.

И отвернулась, но Алиса успела заметить её улыбку. Ту самую, которую Наталья Орлова и Софья Белозёрская показывали Екатерине Трубецкой пятнадцать минут назад.

Колесо повернулось. Теперь препарировали её.

— Кстати, — подал голос Салтыков, и в его голосе появилось что-то мстительное, — я слышал ещё кое-что. Совсем уж дикое.

— Господи, Салтыков… — Анна вздохнула и махнула веером. — Ну говори уже, хватит из себя заговорщика строить.

Парень огляделся по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто.

— В Рубежном была какая-то мутная история с работорговцами. То ли Морн раскрыл целую сеть, то ли помог химерам из неё выбраться, подробностей никто толком не знает. Но в итоге представитель их страны назвала его… Другом Стаи.

Кирилл медленно опустил бокал. Игорь перестал поправлять волосы и уставился на Салтыкова так, будто тот только что сообщил о конце света. Даже Анна, которая обычно делала вид, что ей всё на свете смертельно скучно, подалась вперёд.

— Подожди, — Кирилл покачал головой. — Ты сейчас серьёзно? Друг Стаи?

— Я передаю то, что слышал.

— Может кто-нибудь объяснить, что это значит? — потребовала Анна, переводя взгляд с одного лица на другое. — Почему вы все так побледнели?

— Это титул, который дают химеры, — сказал Кирилл, и голос его потерял обычную ленивую иронию. — Не люди, а сами химеры. За всю историю его получили от силы человек пять или шесть, и каждый из них потом в летописях упоминался как герой империи.

— Химеры людей не особо жалуют, — добавил Игорь. — Считают нас высокомерными скотами, и в общем-то не без оснований. Так что если они кого-то признали своим… значит, этот кто-то сделал для них что-то из ряда вон.

— Или это обычное враньё, — Салтыков скрестил руки на груди, но голос его звучал уже не так уверенно, как минуту назад. — Кто-то пустил слух, слух оброс подробностями, теперь все обсуждают. Через неделю забудут.

— Может и так, — Кирилл пожал плечами. — Только знаешь что, Виктор? Слишком много всего для одного человека за две недели. Два баронства, убитый Корсаков, теперь ещё Друг Стаи. Если хотя бы половина из этого правда…

Он не закончил, но и не нужно было. Все и так поняли.

Алиса молчала. Она смотрела на своих спутников — на то, как они переглядываются, как пытаются понять, как уложить всё это в привычную картину мира. И картина не складывалась. Слишком много кусков, которые не подходили друг к другу. Как пазл, в который подбросили детали от другой коробки.

— А знаете, — Анна вдруг улыбнулась, и улыбка её была сладкой, как патока, и такой же липкой, — может, ему стоит написать? Поддержать в трудную минуту. Изгнание, одиночество, опасности на каждом шагу… Наверняка Артём скучает по столице. По старым друзьям.

Она смотрела на Алису. Прямо в глаза. И невинность в её взгляде была настолько фальшивой, что хотелось расхохотаться. Или влепить пощёчину. Или и то, и другое.

— Я серьёзно, — продолжала Анна, наслаждаясь моментом. — Два баронства — это же неплохо для начала. А если он ещё и выживет в Академии… кто знает? Может, через пару лет это будет очень, очень выгодная партия. Такая, за которую многие бы ухватились.

Вера хихикнула, прикрывшись веером. Даже Кирилл улыбнулся, хотя и попытался это скрыть за бокалом.

А Салтыков посмотрел на Алису и ухмыльнулся. Отыгрывался за то, что она его остановила. Мелкий, злопамятный ублюдок.

— Да, Алиса, — сказал он. — Как там было? «Ничего личного»? Ты ведь так ему сказала, когда возвращала кольцо? При всех? Красиво так, с поклоном?

Вот оно. Открытая атака.

— Именно так, — Алиса встретила его взгляд и не отвела глаз. Голос её был холоден, как лёд в бокале. — Ничего личного. Это был политический альянс, который потерял смысл. Я поступила рационально. Как поступил бы любой разумный человек на моём месте.

— Конечно, рационально, — Салтыков кивнул, и ухмылка его стала шире. — Очень рационально. Отказаться от наследника великого дома. Который, оказывается, умеет убивать магов голыми руками и получать титулы от химер. Прекрасное решение. Образцовое, я бы сказал.

— На тот момент он был никем, — голос Алисы оставался ровным, хотя внутри что-то сжималось в тугой узел. — Ранг Е. Никакого будущего. Никаких перспектив. Любой на моём месте поступил бы так же. Включая тебя.

— Любой — да, — Салтыков улыбнулся ещё шире, показывая зубы. — Но не любому потом приходится слушать, как его бывший жених становится… чем-то интересным. А ты — слушаешь. Прямо сейчас. При всех.

Повисла пауза. Музыка продолжала играть, люди вокруг продолжали смеяться и танцевать, но в их маленьком кружке время как будто остановилось. Все смотрели на Алису, ждали реакции. Слёз, может быть. Или вспышки гнева. Или попытки оправдаться.

Алиса молча допила вино и поставила бокал на поднос проходящего слуги. Движение было плавным, отточенным, без тени дрожи в руках.

— Я устала, — сказала она. — Пойду подышу воздухом.

И ушла, не оглядываясь. Спина прямая, шаг ровный, голова высоко. Пусть смотрят. Пусть шепчутся за спиной. Она не даст им удовольствия видеть её слабости.

Балкон был пуст и тёмен.

Алиса вышла на холодный воздух и прикрыла за собой дверь. Снизу доносилась музыка, смех, обрывки разговоров. Сверху, из Большого зала, — то же самое, только громче и торжественнее. Два мира, которые делали вид, что веселятся, пока за кулисами решались чьи-то судьбы.

А здесь было тихо. Только ветер шелестел в листьях плюща, который оплетал перила, да где-то внизу, в саду, перекликались ночные птицы.

Она подошла к перилам и положила руки на холодный камень. Пальцы чуть дрожали, и она сжала кулаки, чтобы это прекратить.

Она не сожалела. Это Алиса знала точно. Сожаление — эмоция для тех, кто не умеет принимать решения. Она умела. Она всегда умела. Взвесить, просчитать, выбрать лучший вариант и не оглядываться назад. Так её учили с детства. Так жили все в её мире.

Артём был плохим вариантом. Это было очевидно для всех. Ранг Е — потолок, дальше которого он никогда не поднимется. Дар оценки — бесполезная безделушка, годная разве что для ярмарочных фокусов и определения качества вина. Отец от него отказался, мать не смогла защитить, весь двор смотрел на него как на неудачную шутку природы.

И она поступила правильно. Разорвала помолвку быстро и чисто, пока пятно его позора не перекинулось на неё. Вернула кольцо красиво, публично, так, чтобы все видели: Алиса Волкова не из тех, кто цепляется за тонущий корабль. Она умеет резать по живому, когда это необходимо.

Это было правильное решение. Единственно возможное. Рациональное.

Тогда почему она стоит здесь, на холодном балконе, и думает о человеке, которого видела в последний раз две недели назад?

Церемония. Зал Пробуждения, полный людей. Сотни глаз, направленных на помост, где стоял Артём — бледный, неподвижный, с лицом, на котором ничего нельзя было прочесть. Она ждала, что он будет выглядеть раздавленным. Сломанным. Как выглядят все, кого публично унижают перед высшим светом империи.

А он просто стоял и смотрел куда-то сквозь толпу, будто всё происходящее его не касалось.

Она ждала реакции. Слёз, может быть. Или гнева. Или мольбы. Чего-нибудь, что подтвердило бы: она делает правильный выбор, он — слабак, который не заслуживает её.

А он просто смотрел.

Что если он знал что-то, чего не знала она? Что если за этим пустым лицом скрывалось не оцепенение от горя, а… расчёт? Холодный, трезвый расчёт человека, который уже просчитал следующие ходы?

Два баронства. Убитый Корсаков. Помощь химерам.

Две недели. Всего две недели, и человек, которого все списали со счетов, стал… кем? Она не могла найти слово. Но кем-то, о ком говорят на балах. Кем-то, чьё имя заставляет людей переглядываться и понижать голос. Кем-то, кого уже нельзя игнорировать.

Холодный ветер коснулся её щёк, и Алиса поймала себя на том, что улыбается. Невесело, криво, но улыбается.

Она поставила на очевидное. Все ставили на очевидное. Так делают умные люди: смотрят на факты, делают выводы, принимают решения. Артём Морн с рангом Е — это факт. Артём Морн без будущего — это вывод. Отказаться от Артёма Морна — это решение.

Логично. Рационально. Безупречно.

И, может быть, совершенно неправильно.

Глава 2. Я найду бабки

Комната оказалась именно такой, какой я её себе представлял. То есть маленькой, тесной и с тем особым шармом, который бывает только у помещений, где до тебя жили поколения людей, давно махнувших рукой на такие буржуазные излишества как уют, чистота и человеческое достоинство.

Прислужник, который нас вёл — сутулый мужик с потухшим взглядом человека, переставшего удивляться чему-либо примерно в год основания Академии — открыл дверь, буркнул «располагайтесь» и испарился раньше, чем я успел спросить, где тут удобства. Видимо, ответ на этот вопрос мог нанести непоправимую травму моей психике.

Сизый влетел в окно первым, приземлился на подоконник и огляделся с видом эксперта по недвижимости.

— Это чё за хата такая? — он покрутил головой. — Братан, нас нае.ли! Конкретно так нае. ли. Тут же места меньше, чем в той клетке, где меня держали.

— Сизый, — Марек вошёл следом и сразу начал осматривать помещение. — Следи за языком, иначе я тебе его отрежу.

— А чё я сказал-то? Правду сказал. Глянь, тут даже окна нормального нет. Бойница какая-то. Как будто ждут, что кто-то снаружи полезет.

— Может, и ждут, — капитан толкнул дверь, проверяя петли. — Мы на границе Мёртвых земель, если ты не забыл.

— Ну и чё? Думаешь, твари в окна лезут? Они чё, тупые? Есть же дверь.

Я прошёл внутрь, стараясь не задеть головой низкую притолоку, и огляделся.

Две койки вдоль стен, застеленные серым бельём, которое когда-то, вероятно, было белым. Думаю, ещё при позапрошлой династии. Стол у окна, украшенный богатой коллекцией пятен и всего один стул.

Добро пожаловать домой, Артём. Месяц назад ты спал в комнате с потолками в три человеческих роста, с гобеленами на стенах и слугой, который приносил подогретое вино перед сном. А теперь вот это. Прям заметно, как ты по лестнице жизни поднимаешься.

Марек тем временем делал то, что делал всегда в новом помещении. Проверял. Дверь — толкнул, потянул, оценил толщину. Замок — поковырял пальцем, хмыкнул неодобрительно. Под койки заглянул, будто там мог прятаться отряд наёмников. Простучал стену у окна.

— Терпимо, — вынес он наконец вердикт. — Второй этаж, внизу мощёный двор. Прыгать можно, если правильно группироваться. Дверь выбить сложно, но реально. Окно узкое, для быстрого отхода не годится.

— Марек, мы в Академии. Тут учат магии, а не устраивают покушения.

— Одно другому не мешает.

— Слышь, Ковальски, — Сизый переступил с лапы на лапу, — а ты чё, реально думаешь, что на нас тут нападут? Прям вот так, ночью, в общаге?

— Я думаю, что лучше знать пути отхода и не воспользоваться ими, чем не знать и сдохнуть.

— Ну ты параноик, конечно. Без обид.

— Параноики живут дольше. Без обид.

Сизый хотел ответить что-то ещё, но тут в дверь ввалился Соловей, таща мои сумки. Судя по кряхтению, они стали тяжелее раза в три за время подъёма по лестнице.

— Твою ж мать, — он бросил баулы у порога, распрямился, держась за поясницу, и обвёл комнату взглядом человека, которого только что жестоко обманули. — И это ваши хоромы? Серьёзно?

Он подошёл к ближайшей койке и ткнул матрас пальцем. Потом ещё раз. Потом надавил ладонью и скривился так, будто обнаружил там дохлую крысу.

— Ну я так и знал — солома. Не сено даже, а солома. Которая к утру пробьёт любую ткань и воткнётся в спину в сорока местах.

— Спасибо, Соловей. Умеешь поднять настроение.

— Да я ж от чистого сердца, молодой господин! Предупреждён — значит вооружён. — Он покачал головой с притворным сочувствием. — Мы-то с Мареком в городе комнату снимем, там хоть выбор есть. А вот вам тут жить. Рядом с храпящим голубем. Романтика.

— Эй! — возмутился Сизый. — Я не храплю!

— Храпишь. Я в дороге наслушался. И во сне бормочешь. Что-то про долги и чью-то сестру.

— Это враньё! Марек, скажи ему!

Марек промолчал, что было красноречивее любого ответа.

Я подошёл к своей койке и сел. Что-то скрипнуло, продавилось, и я отчётливо почувствовал доски каркаса сквозь тонкий слой набивки. Соловей, похоже, ни капли не преувеличивал насчёт этого орудия пыток.

В прошлой жизни я достаточно поездил по соревнованиям и ночевал в достаточном количестве паршивых гостиниц, чтобы знать: плохой сон — это плохая тренировка на следующий день.

Одна ночь на таком тюфяке, и утром ты не боец, а скрюченная развалина с ноющей поясницей. Надо будет купить нормальный матрас, или хотя бы толстое одеяло, которое можно подстелить. Ещё одна статья расходов в бюджете, который и без того трещал по швам.

Я мысленно добавил это в список проблем, требующих решения. Список становился длиннее с каждым часом пребывания в этом замечательном месте.

— Ладно, — я оглядел свою команду: капитан у двери, его сослуживец у стены, говорящий голубь на подоконнике. — Хватит про матрасы. Закрывайте дверь, надо поговорить.

Марек задвинул засов. Сизый остался на подоконнике, но развернулся внутрь и навострил то, что у голубей заменяет уши. Соловей привалился к стене, скрестив руки на груди.

— Деньги, — сказал я. — Давайте считать, что имеем.

— А чё тут считать? — Сизый переступил с лапы на лапу. — У нас бабла до хера, разве нет? Ты ж типа граф, там, наследник, все дела.

— Бывший наследник, — поправил я. — Это примерно как разница между владельцем ресторана и тем, кого из этого ресторана выкинули и запретили возвращаться.

Я достал кошель и высыпал содержимое на койку. Золото тускло блеснуло в свете из узкого окна, и кучка выглядела примерно так же жалко, как попытки Соловья хоть день продержаться без алкоголя.

— После Рубежного, после мельницы, после покупки одной болтливой химеры, — я выразительно посмотрел на Сизого, — после противоядия и дороги сюда, у нас осталось около четырёх сотен.

— Так четыре сотни — это нормально, — Сизый явно не понимал масштаба проблемы. — Это ж куча бабок, братан. На четыре сотни можно спокойно прожить и пол года!

— Можно. Если бы не одна деталь, — я откинулся на скрипучей койке. — Химеры на территории Академии запрещены. И чтобы получить разрешение на Сизого, нужно заплатить директору пять сотен золотых.

Повисло молчание. Марек нахмурился, Соловей присвистнул сквозь зубы, а Сизый уставился на меня так, будто я только что сообщил, что земля плоская и держится на трёх китах.

— Пятьсот?! — голубь аж подпрыгнул на подоконнике. — За то, чтоб я просто существовал в этих сраных стенах?! Да это ж грабёж, блядь! Даже нет, это хуже, чем грабёж! Это…

— Сизый, — Марек поднял руку. — Язык!

— Да какой язык, дядь?! Ты слышал, чё он сказал?! Пятьсот золотых! За воздух! За право дышать!

— Я слышал. И ругань делу не поможет.

— А чё поможет?! Молча сидеть и терпеть, пока нас обдирают?!

— Думать поможет, — сказал я, и Сизый заткнулся, хотя по его глазам было видно, что далось ему это нелегко. — Итого мы в минусе на сотню. И это ещё оптимистичный расчёт.

Я потёр переносицу и вздохнул. Разговор о деньгах никогда не был моим любимым занятием, но деваться некуда.

— Ладно, давайте разберёмся, что у нас вообще есть. Земли Стрельцовой и Корсаковых — Игорь обещал наладить управление и присылать мою долю, но это не завтра и не через неделю. Пока он разберётся с делами, пока соберёт первые подати, пока найдёт надёжного человека для доставки… два месяца минимум, скорее три.

— Долго, — констатировал Марек.

— А чё с баблом от папаши? — подал голос Сизый. — Ты ж говорил, тебе чё-то капает каждый месяц.

— Не вариант, — отрезал я чуть резче, чем собирался.

— Э, не понял, — Сизый нахохлился. — Чё значит «не вариант»? Бабки есть, а мы их не берём? Это тупо, братан.

— Сизый, — голос Марека был спокойным, но что-то в нём заставило голубя осечься.

Повисла неловкая пауза. Объяснять ничего не пришлось. И хорошо. Потому что объяснять, что я скорее сдохну на этом соломенном тюфяке, чем возьму хоть медяк от человека, заказавшего моё убийство, мне не хотелось.

— Ладно, — Марек первым нарушил молчание. — Значит, нужны живые деньги, которые мы заработаем сами.

— Именно. Быстро и желательно стабильно.

— Тогда есть один вариант, — капитан помолчал, будто подбирая слова. — Мёртвые земли.

Я знал, что он это скажет. Знал с того момента, как мы въехали в ворота Сечи и я увидел доску объявлений с расценками на добычу. Надеялся, что ошибаюсь, но…

— Нет.

— Выслушай сначала, — Марек поднял руку. — Я не предлагаю лезть в Глубину, где гибнут экспедиции. На границе, в первой полосе, работают обычные добытчики. Люди без магии, без особых навыков. Собирают травы, грибы, мелкую живность для алхимиков. Если они справляются, то я тем более справлюсь. За неделю можно поднять тридцать-пятьдесят золотых.

— И если не нарваться на тварь, которая решит, что ты тоже съедобная мелкая живность.

— Твари на границе редкость. Их регулярно выбивают.

— Редкость — это не «никогда». Редкость — это «обычно не случается, но когда случается, люди умирают».

— Я служил всю свою жизнь, — в голосе Марека проскользнуло раздражение. — Я знаю, как выживать. Это не первая опасная территория в моей жизни и, надеюсь, не последняя.

— Марек, — я посмотрел ему в глаза. — Ты мне нужен живым. Здесь, рядом. А не в виде строчки на доске «Пропал без вести».

— Риск минимальный.

— Риск всегда минимальный, пока ты не тот, кому не повезло. А потом он внезапно становится стопроцентным, и твоим близким приносят соболезнования.

Марек стиснул челюсть, но промолчал.

— И даже если всё пройдёт гладко — это разовая акция, — продолжил я. — Сходишь раз, два, три. Принесёшь сотню-другую. А дальше что? Каждый месяц рисковать головой ради нескольких десятков золотых? Это не решение, Марек. Это лотерея, где главный приз — просто остаться в живых.

Капитан молчал. Я видел, что он не согласен, видел, что у него есть ещё аргументы, но он коротко кивнул.

Пока что.

— Тогда что предлагаешь?

— Пока думаю.

— А чё если… — подал голос Сизый и тут же осёкся под моим взглядом.

— Говори уже, раз начал.

— Ну, типа… — он переступил с лапы на лапу, явно подбирая слова, что само по себе было зрелищем редким и удивительным. — Тут же полно всяких. Ходоки, контрабандисты, мутные хмыри с деньгами. Их же никто не любит, да? Вот если бы мы, ну, это… нашли кого-нибудь особо мерзкого и, типа, того… гопнули его…

— Гопнули? — уточнил я.

— Ну! — он оживился, приняв моё уточнение за одобрение. — Типа восстановили справедливость. И себе помогли, и мир стал чуточку лучше. Благородное же дело, если подумать. Прям как в балладах про разбойников, которые грабят богатых. Только мы бедным раздавать не будем, потому что мы сами бедные.

— Сизый.

— Чё?

— Ты понимаешь, что ты сейчас предложил?

— Ну… справедливость?

— Ты предложил ограбить местных криминальных авторитетов. Людей, которые живут здесь годами, у которых есть связи, крыша, и целая армия отморозков, готовых резать глотки за пару серебряных.

— Ну так мы же умные, выберем кого послабее…

— А у нас что? — я продолжил, не давая ему закончить. — Давай посчитаем наши силы. Отставной капитан гвардии, которому уже не двадцать. Его бывший сослуживец, который может завалить любого в честной драке, но только если по дороге не завернёт в кабак или не встретит симпатичную вдову…

— Эй! — возмутился Соловей. — Чего сразу вдову?!

— …студент с рангом Е, от которого отказалась семья, — продолжил я, как будто меня не перебивали. — И один говорящий голубь с манией величия и талантом влипать в неприятности.

— У меня нет мании величия!

— Сизый, ты полчаса назад требовал, чтобы тебя называли «его пернатое высочество».

— Это была шутка!

— Очень смешная. Продолжай в том же духе, и через неделю где-то в переулках найдут одну ощипанную тушку, которая даже на бульон не сгодится.

Сизый надулся и отвернулся к окну с видом смертельно оскорблённого аристократа. Ничего, переживёт. Лучше обиженный голубь, чем мёртвый голубь.

— Соловей, — позвал я. — Ты чего притих? Идей нет, или есть, но бережёшь для особого случая?

Он потёр подбородок, поскрёб щетину и откашлялся. Все эти жесты выглядели как подготовка к чему-то важному.

— Есть одна мысль.

— Какая?

— Пока не скажу.

— Это ещё почему?

— Надо проверить кое-что, — он пожал плечами. — Может выгореть, а может и нет. Не хочу обнадёживать раньше времени. Знаешь, как бывает: скажешь «есть план», все обрадуются, а потом выясняется, что план дерьмовый, и ты выглядишь дураком.

— Что за тайны?

— Не тайны, — он покачал головой. — Просто был один знакомый в этом городе… может, есть, а может, уже и нет, давно не виделись. Если он всё ещё тут, и если он меня вспомнит, и если не держит на меня зла за ту историю с его женой…

— Что за история с женой?

— Долго рассказывать. Главное, мне надо смотаться в Нижний город. Поспрашивать, поискать, понюхать воздух.

Я смотрел на него, пытаясь понять, насколько это серьёзно. Соловей был болтуном и любителем приукрасить, но совсем уж воздух не гонял. Обычно за его байками что-то стояло, пусть и не совсем то, что он описывал.

— Хорошо. У тебя есть время до утра.

— Сделаю, молодой господин.

— Ладно, — я поднялся с койки. — Хватит на сегодня разговоров. Марек, возьми Сизого, пройдитесь по городу. Посмотрите, что где находится, запомните расклады. Только без приключений.

Марек кивнул.

— Пригляжу за ним.

— Э, не надо за мной приглядывать! — возмутился Сизый. — Я чё, маленький? Сам справлюсь.

— Именно поэтому и надо, — Марек уже направился к двери. — Пошли, разведчик.

— Да блин…

Сизый нехотя слетел с подоконника и выпорхнул в окно, бурча что-то про недоверие и ущемление прав разумных химер. Марек и Соловей вышли следом, и спустя несколько секунду их шаги затихли в коридоре.

Наконец я остался один.

Несколько минут просто сидел, глядя в стену. Тишина давила на уши после суеты целого дня — голоса, крики, звон оружия, холод от магии Серафимы, разговоры с директором, перепалки с командой. Всё это куда-то схлынуло, и осталась только пустая комната с серыми стенами и узким окном, через которое пробивался косой вечерний свет.

Я встал и подошёл к сундуку.

Большая часть нашего багажа осталась в карете — с ней мы разберемся позже. Сюда я принёс только важное: смена одежды, пара книг, мешочек с деньгами, да мелочи из прошлой жизни этого тела.

И ещё кое-что.

Я порылся на самом дне, под свёрнутым плащом, и достал небольшой свёрток. Ткань была грубая, дорожная, перетянутая обычной бечёвкой. Ничего примечательного. Именно так и должна выглядеть вещь, к которой не хочешь привлекать внимание.

Развернул.

На ладони лежала флейта. Небольшая, чуть длиннее указательного пальца, из тёмного металла, почти чёрного. По всей поверхности вилась тонкая вязь рун, едва различимая в полумраке комнаты. На вид — старая безделушка, каких на любом рынке полно за пару медяков.

Я забрал её у химеролога во время сражения на мельнице, сунул в карман и никому не сказал. С тех пор она лежала на дне сумки, и я старался о ней не думать.

Вот теперь пришло время разобраться.

«Приручитель. Класс: глушитель, высший подкласс. Возраст: приблизительно 300-400 лет. Создатель: неизвестен. Функция: одиночный звуковой импульс, мгновенно отключающий сознание химер в радиусе 25-35 метров. Эффективен против особей до ранга А включительно. Длительность эффекта: от 10 минут до 2 часов в зависимости от ранга цели. Перезарядка: приблизительно 24 часа. Состояние: исправен. Рыночная стоимость: от 50 000 золотых».

Я перечитал последнюю строчку. Потом ещё раз.

Пятьдесят тысяч. Минимум.

Я сидел на соломенном тюфяке, считал последние монеты, думал, где взять сотню на долг директору — а в руках у меня лежало состояние, на которое можно безбедно жить лет двадцать. Или купить приличное поместье. Или собрать небольшую армию наёмников.

Ирония, мать её.

И сразу возник вопрос, который я старательно отгонял с того момента, как подобрал эту штуку.

Какого хрена она делала у мелкого химеролога на захолустной мельнице?

Артефакт стоимостью в целое состояние не валяется просто так в карманах у людей, которые зарабатывают на жизнь ловлей и перепродажей химер. Такие вещи хранятся в сокровищницах великих домов, в хранилищах гильдий, за семью замками и десятью охранными заклинаниями.

Либо он её украл — и тогда где-то есть очень злой бывший владелец, который ищет свою пропажу.

Либо… либо он получил её от кого-то в качестве инструмента для работы.

Волковы. Ответ очевиден — химеролог работал на них, и артефакт наверняка тоже их. Вот только это порождало ещё больше вопросов. Какого хрена Великому Дому понадобилось рисковать запрещенным артефактом ради ловли и перепродажи химер? Это вообще настолько прибыльный бизнес? Я понятия не имел, какие цены крутятся на чёрном рынке рабов-химер, но что-то мне подсказывало — не настолько большие, чтобы оправдать такие инвестиции.

Значит, дело не в деньгах… или не только в деньгах. Волковым нужно что-то ещё, и я понятия не имел, что именно. Ещё одна загадка, на которую у меня пока не было ответа.

Я повертел флейту в пальцах. Металл был тёплым, почти живым на ощупь, и руны едва заметно мерцали в полумраке.

Продать и забыть о деньгах навсегда — красивая мысль, простая и соблазнительная. И абсолютно самоубийственная.

Такие вещи не продают на обычном рынке. Это чёрный рынок, а чёрный рынок — это люди, которые умеют считать. Пятьдесят тысяч золотых — это очень много денег. Достаточно, чтобы нанять десяток головорезов и просто забрать товар у продавца, вместо того чтобы платить.

Скажете, на Морнов не посмеют напасть? Смешно. Но за пятьдесят тысяч они даже не посмотрят на фамилию. Особенно когда эта фамилия принадлежит опальному сыну, от которого отец публично отказался. Кто будет мстить за такого? Кто вообще заметит, если он исчезнет?

Ладно. Решение очевидное.

Я завернул флейту в ткань, перетянул бечёвкой и сунул на дно сундука, прикрыв сверху плащом и парой рубашек для конспирации.

Параноидально? Возможно. Но паранойя — это просто здоровый инстинкт самосохранения, который ещё не успел тебя подвести.

Про этот артефакт никто не знает. Ни Марек, ни Соловей, ни Сизый. Вот пусть так и остаётся.

Я захлопнул крышку и сел на койку, которая тут же напомнила мне о своём существовании противным скрипом и соломинкой, воткнувшейся в бедро. Комната давила серыми стенами, узким окном и общим ощущением, что жизнь пошла куда-то не туда. Где-то за стеной кто-то надсадно кашлял с регулярностью метронома, и я всерьёз задумался — это сосед или какое-то проклятие, которое идёт в комплекте с комнатой?

Марек с Сизым ушли на разведку. Соловей отправился искать своего загадочного знакомого. А я что? Буду просто сидеть тут как барышня в ожидании кавалера с отчётом о проделанной работе?

Нет уж, сидеть и ждать я никогда не умел, и в прошлой жизни это было проблемой. Ещё по молодости тренеры твердили про терпение и выдержку, а я всё равно лез вперёд, когда умные люди отступали. Иногда срабатывало. Иногда получал по морде так, что потом неделю жевал на одну сторону и философски размышлял о превратностях судьбы.

Но чаще всё-таки срабатывало.

Поэтому я проверил кошель на поясе, убедился, что нож на месте, и вышел знакомиться с местными достопримечательностями.

Спуск в Нижний город занял минут десять, и всю дорогу я прикидывал расклады, которые упорно не желали сходиться.

Четыреста золотых в кармане, пятьсот нужно отдать директору за разрешение на Сизого, плюс жратва на троих человек и одного прожорливого голубя, плюс снаряжение, без которого тут никуда, плюс неизбежная сотня непредвиденных расходов, которые в таких местах возникают из воздуха просто потому, что могут.

Математика выходила паршивой, и чем больше я считал, тем паршивее она становилась.

В прошлой жизни этого тела я никогда не думал о деньгах по-настоящему, потому что деньги просто были, как воздух или вода, и казалось, что так будет всегда. А теперь приходилось прикидывать, хватит ли на завтрак, и это ощущение было настолько непривычным, что я до сих пор не мог к нему притерпеться.

Марек говорил, что в Сечи можно заработать, если знать как и не бояться испачкать руки. Ходоки поднимают неплохие суммы на добыче из Мёртвых земель, торговцы наваривают на перепродаже втридорога, даже обычные работяги тут получают больше, чем в глубине Империи, потому что желающих жить на границе с неизвестно чем не так уж много, а работа сама себя не сделает.

Вопрос был в том, как встроиться в эту систему достаточно быстро, чтобы не сдохнуть с голоду, и достаточно умно, чтобы не сдохнуть от переизбытка металла в организме.

Первым делом мне нужно было понять местные цены — на еду, на алхимию, на снаряжение, на информацию, на всё, что можно купить и продать. Без этого любой план останется пустым звуком, а я терпеть не могу строить воздушные замки, которые рушатся от первого столкновения с реальностью.

Нижний город встретил меня запахом, который хотелось развидеть носом, если бы такое было возможно. Узкие улицы петляли между деревянными домами, народ толкался и орал друг на друга без особого повода, просто для поддержания жизненного тонуса, и я не стал задерживаться на осмотр местных достопримечательностей, потому что достопримечательности эти сводились к грязи разной степени свежести и вывескам кабаков с названиями вроде «У Хромого» или «Последний глоток».

По дороге едва не вляпался в историю с компанией ходоков, которые курили у таверны и решили проверить на вшивость заезжего аристократа, но обошлось парой слов и многозначительными взглядами. Кто-то из них узнал «того психа от ворот, который на Озёрову попёр», шепнул остальным, и желание связываться у них резко поубавилось. Разошлись при своих, хотя меченый с рваным шрамом через бровь пообещал «разобраться позже», и я мысленно добавил его в растущий список людей, которые хотят со мной поквитаться.

Торговые ряды подтвердили мои худшие опасения насчёт местной экономики.

Цены были не просто высокими — они были такими, что в нормальном городе за эти деньги можно было купить втрое больше товара и ещё осталось бы на приличный ужин с выпивкой. Я прошёлся вдоль лотков, прицениваясь и запоминая, потому что знать стоимость жизни в конкретном месте — это первый шаг к тому, чтобы эту жизнь контролировать, а не плыть по течению, пока не вынесет на камни.

Сушёные травы шли втрое дороже столичных, зелья — вчетверо, обычная еда — вдвое, и даже за это приходилось торговаться так, будто выторговываешь себе право на существование. Продавцы смотрели на покупателей с выражением «бери или вали, мне плевать», и покупатели брали, потому что деваться им было некуда, а без припасов в Сечи долго не протянешь.

Вывод напрашивался сам собой: на наши четыреста золотых можно продержаться месяца три, если жить скромно и не позволять себе никаких излишеств вроде нормальной еды или тёплой одежды. А нам нужно минимум полгода, пока Игорь не наладит управление землями и не пришлёт первые деньги, и это ещё в лучшем случае, если он вообще справится и не обанкротится в первый же сезон.

Нужен был дополнительный доход, и нужен срочно, иначе вся моя грандиозная затея с Академией и учениками накроется медным тазом ещё до того, как успеет начаться.

Я остановился у стены и принялся изучать обстановку, выискивая что-нибудь полезное среди царящего вокруг хаоса.

Народу тут толпилось столько, что протолкнуться можно было только локтями, и все эти люди что-то продавали, покупали, меняли, орали, торговались и пытались надуть друг друга с таким азартом, будто от этого зависела их жизнь. Что, впрочем, для многих здесь было чистой правдой.

Взгляд зацепился за большую вывеску над входом в приземистое каменное здание: «Скупка».

И тут меня осенило.

Мой дар показывает реальную рыночную стоимость вещей — я проверял это ещё в Рубежном, когда Марек торговался за припасы. Смотришь на товар, активируешь дар, и видишь честную цену, без накруток и надувательства. А на прилавках скупки наверняка есть ценники — сколько платят за добычу и сколько просят за товар.

Если сравнить одно с другим, я буду точно знать, где меня пытаются обмануть и насколько. Буду видеть, какие товары продают с минимальной наценкой, а какие — с десятикратной. Пойму, что в дефиците, что залёживается, где можно торговаться, а где цена честная.

Информация, которая в этом городе стоит дороже золота. И я могу получить её бесплатно, просто походив между полками и поглазев на товар.

Я протолкался через толпу и вошёл внутрь.

Лавка встретила меня теснотой, полумраком и запахом, от которого хотелось перестать дышать. Полки ломились от товара: банки, склянки, мешки, связки чего-то сушёного — типичная скупка на границе, куда несут всё, что удалось вытащить из Мёртвых земель.

Женщине было за сорок, и природа обошлась с ней щедро — мягкие округлые формы, широкие бёдра, полная грудь, которую не скрывала даже свободная блузка.

Из тех женщин, рядом с которыми хочется согреться и которые наверняка отлично готовят. Тёмные волосы с проседью на висках собраны в небрежный узел, круглое лицо с ямочками на щеках, тёплые карие глаза, в которых даже сейчас, несмотря на всё, читалась какая-то природная мягкость. Наверняка она из тех, кто подкармливает бездомных кошек и не может пройти мимо плачущего ребёнка.

Держалась прямо, но руки, сжимающие тощий кошелёк, выдавали напряжение. И ещё акцент — мягкий, западный, из тех краёв, где люди говорят нараспев и верят, что мир в целом справедлив.

«Надежда Ковалёва. Алхимик. Ранг С. Потенциал В. Родом из Белогорья, Южная провинция. Эмоциональное состояние: отчаяние (48%), страх (27%), надежда (15%)…»

Белогорье. Тихий городок на берегу тёплого моря, где самая большая неприятность — это когда рыбаки привозят мало улова. И вот она здесь, на краю Мёртвых земель, перед жирным ублюдком, который смотрит на неё как на кусок мяса.

Интересно, как она вообще здесь оказалась.

Я отошёл к полкам, делая вид, что рассматриваю товар.

— Корень лунной лозы, — женщина говорила ровно, но я слышал, как она старается держать голос под контролем. — Мне сказали, у вас есть.

— Может, есть, — скупщик лениво поковырял в зубах. — А может, нет. Зависит от того, сколько ты готова заплатить.

— А сколько он у вас стоит?

— Тридцать золотых.

Женщина моргнула, и на секунду её маска самообладания дала трещину.

— Т-тридцать? Но это же… это в десять раз больше нормальной цены. В Белогорье корень стоит три золотых, я сама покупала…

— Так то в Белогорье, милая, — скупщик ухмыльнулся. — А ты не в Белогорье. Ты в Сечи. Тут другие правила и другие цены, а если не нравится — дверь за спиной, не задерживаю.

— Но… — она тяжело вздохнула, — хорошо, я понимаю, что тут всё дороже. Но десятикратная накрутка — это же грабёж! Может… может есть вариант продать со скидкой на первый раз?

Скупщик откинулся назад и рассмеялся жирным, булькающим смехом.

— Со скидкой? Милая, ты вообще понимаешь, где этот корень растёт? Не на лужайке за городом, не в лесочке через дорогу. Он растёт в Гнилой пади, это два дня пути вглубь Мёртвых земель. И в этом году там совсем хреново — твари расплодились, аномалии сместились, ватаги туда соваться не хотят. Последний раз за корнем ходили два месяца назад, и из десятерых вернулось четверо. Так что следующая вылазка — хрен знает когда. Может, через пару месяцев, когда сезон сменится. А может, вообще никогда.

Я скользнул по нему даром, и картинка вышла… занятной.

«Эмоциональное состояние: азарт (34%), похоть (28%), предвкушение (22%), презрение (16%). Уровень искренности: низкий. Физиологические маркеры лжи: повышенные.»

Врёт. Врёт и наслаждается этим, упивается её беспомощностью, уже предвкушает, чем закончится разговор. Про Гнилую падь, про два дня пути, про погибшие ватаги — всё это чушь, которую он сочиняет на ходу, глядя как она бледнеет с каждым словом.

— Так что этот корень, — он постучал пальцем по банке, — последний в городе. И цена поэтому соответствующая.

— У меня есть двенадцать, — голос женщины дрогнул. — Это всё, что я смогла собрать. Я продала серьги, которые мне мать оставила, я… пожалуйста. Двенадцать золотых — это уже вчетверо больше нормальной цены.

— Двенадцать, — скупщик покачал головой с притворным сочувствием. — Маловато будет, милая. Сильно маловато.

— Но у меня больше нет! Я приехала сюда месяц назад, вложила все сбережения… Если я не выполню этот заказ, то потеряю всё!

— Печальная история, — скупщик кивнул, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — Прямо сердце кровью обливается. Но бизнес есть бизнес, сама понимаешь.

Он помолчал, разглядывая её, и я видел, как его взгляд медленно пополз по ней сверху вниз — по лицу, по шее, задержался на груди, спустился к бёдрам. Откровенно, по-хозяйски так.

— Хотя… — он облизнул губы, — есть один способ расплатиться. Без денег.

Женщина побледнела, хотя наверняка уже догадывалась, к чему он ведёт.

— Какой способ?

— Простой, — скупщик ухмыльнулся, и от этой ухмылки хотелось вымыть глаза с мылом. — Видишь дверь за мной? Там комнатка есть, топчан удобный, даже подушку положил, потому что я мужик заботливый. Зайдёшь, задерёшь юбку, нагнёшься — и через десять минут выйдешь со своим корнем. Один раз, может два, если понравится. Много не попрошу, я же не зверь какой.

— Вы… — голос женщины сорвался, и ей пришлось сглотнуть, прежде чем продолжить. — Вы сейчас серьёзно?

— А чего такого? — скупщик развёл руками с видом человека, который предлагает самую разумную вещь на свете. — Дело житейское, ты мне, я тебе, все довольны. Или, если тебе раком вставать западло, можешь просто отсосать — встанешь на коленки за прилавком, минут пять поработаешь ротиком, никто даже не увидит. На бесплатный корень это не потянет, конечно, но хорошую скидку сделаю. Видишь, какой я добрый? Прямо благодетель местный.

Женщина стояла неподвижно, и я видел, как мелко дрожат её губы, как она пытается справиться с накатывающей волной унижения и страха.

— Ну или так, — скупщик подался вперёд, навалившись пузом на прилавок, и его маленькие глазки заблестели от предвкушения. — Можем прямо тут договориться, без всяких комнат. Покажешь, что там у тебя под блузкой — сброшу цену до двадцати. Сиськи-то у тебя ничего, сразу видно, что есть за что подержаться. А дашь пощупать, так скину ещё пятёрку. По рукам?

Он протянул свою сардельку-руку через прилавок, и женщина отшатнулась так резко, что едва не споткнулась.

— Не дёргайся, — голос скупщика стал жёстче. — Я тебе дело предлагаю, дура. Ты же умная баба, должна понимать — в Сечи каждый сам за себя. Тут законы не работают, стража не прибежит, жаловаться некому, а если и пожалуешься — только посмеются. У тебя нет денег, нет связей, нет мужика, который за тебя впишется. Что у тебя вообще есть?

Он окинул её взглядом — медленно, оценивающе, раздевая глазами.

— Тело есть. Пока что. Так что-либо ты им и расплачиваешься, либо теряешь свой заказ, свою мастерскую и остаёшься на улице без гроша в кармане. Выбор за тобой, милая. Я никого не заставляю, упаси боже.

Женщина молчала, и мой дар показывал, как меняются цифры в её голове: отчаяние подскочило до шестидесяти пяти процентов и продолжало расти, надежда упала до жалких трёх и таяла на глазах. Она прикидывала варианты, перебирала возможности, искала хоть какой-то выход — и не находила его, потому что выхода, похоже, действительно не было.

— Я… — она сглотнула, и я увидел, как что-то в ней надломилось. — Если я соглашусь… это только один раз? И вы точно отдадите корень?

Скупщик расплылся в улыбке победителя.

— Конечно, милая. Один раз, ну может два, если уж очень понравится. И корень твой, слово даю. Я же честный торговец, спроси кого хочешь.

Она закрыла глаза на секунду, и я видел, как дёрнулся уголок её рта. Плечи опустились, пальцы разжали кошелёк. Всё.

— Хорошо, — голос был тихим и каким-то пустым. — Хорошо, я согла…

Ну уж нет.

Я шагнул к прилавку.

Глава 3. Когда цену назначают кулаком

Не знаю, что именно стало последней каплей. Может, её лицо в тот момент, когда она закрыла глаза и начала сдаваться. Может, его самодовольная рожа, блестящая от пота и сознания собственной безнаказанности. А может, просто накопилось за день, и этот потный хряк оказался удобной мишенью для всего, что я держал в себе с самого утра.

Скупщик заметил движение краем глаза и повернул голову. Рот уже открылся для какой-то реплики, наверняка про очередь или про то, что он занят важными переговорами с дамой. Но меня уже не особо интересовало, что именно он собирался сказать.

Я схватил его за загривок, и от души приложил его мордой о прилавок. Звук получился на загляденье: глухой, сочный, с хрустом, который мог быть носом, а мог быть парой передних зубов. Банки на полках жалобно звякнули, одна покатилась к краю и замерла, будто раздумывая, стоит ли игра свеч. Решила, что не стоит. Умная банка, в отличие от хозяина.

— Ты чё творишь, сука?! — взревел он и рванулся назад, попытался достать меня локтем в живот.

Для человека с такой комплекцией удар был неплохой, отдаю должное. Видимо, не первый раз приходилось отбиваться от недовольных клиентов. Вот только я видел этот локоть ещё до того, как он начал движение, поэтому сместился на полшага, и удар ушёл в пустоту.

— Да я тебя…!

Он развернулся, размахнулся снова, и в маленьких глазках плескалась уже не растерянность, а настоящая ярость. Мужик привык быть хозяином в своей норе, и какой-то щенок посмел его унизить при бабе, которую он уже мысленно разложил на топчане в подсобке.

Ну-ну. Давай, толстяк, покажи мне всё, на что ты способен.

Я перехватил его запястье на полпути, крутанул, и через секунду он снова лежал мордой на прилавке, а его рука была заведена за спину под углом, который ни один сустав не оценит по достоинству.

— Отпусти, падла! — он дёргался, брызгал слюной и кровью. — Ты знаешь, кто я?! Ты знаешь, с кем связался?!

Классика. Абсолютная, беспримесная классика. В любом мире, в любой вселенной, в любой эпохе найдётся мудак, который после первой оплеухи начнёт орать о собственной важности. Будто это когда-нибудь кому-нибудь помогало.

Я чуть довернул запястье. Он взвыл.

— Ещё раз дёрнешься, и я выверну тебе плечо. Всё ясно?

Он ещё трепыхнулся, скорее по инерции, и затих. Тяжело дышал, хрипел, пускал кровавые пузыри из разбитого носа, но дёргаться перестал. Даже самый тупой организм рано или поздно понимает язык боли.

— Сейчас ты достанешь корень и положишь на его прилавок, — сказал я спокойно. — Потом возьмёшь пять золотых и скажешь «спасибо за покупку». А потом запомнишь, что с этой женщиной нужно разговаривать вежливо. Кивни, если понял.

Он помедлил секунду. Я чуть надавил на сустав, и он закивал так энергично, что едва ещё раз не расквасил себе нос об залитый кровью прилавок.

— Не слышу.

— Да понял я, понял! Всё сделаю, только отпусти…

Я разжал пальцы и отступил на шаг.

Он сполз по прилавку на пол, прижимая ладони к лицу, и между толстых пальцев текла кровь. Сидел там, скулил, и смотрел на меня снизу вверх с выражением побитой собаки, которая уже прикидывает, как укусить хозяина, когда тот отвернётся.

Вот оно. Я ждал именно этого.

Страх никуда не делся, но к нему примешалось другое. Злоба. Та особая, трусливая злоба человека, которого унизили и который уже мысленно строчит донос во все инстанции разом.

— Ты… — он сплюнул кровью на пол, и голос его окреп. — Ты вообще понимаешь, что сейчас сделал? У меня же друзья есть. Серьёзные люди, между прочим! Слышал про Ваську Кривого?

Не слышал. Но судя по имени, это либо местный криминальный авторитет, либо обычный бедолага, которому сильно не повезло с внешностью

— Ему полгорода должно, — скупщик поднимался, цепляясь за край прилавка. — Через час сюда придут. Найдут тебя, где бы ты ни спрятался. И её найдут.

Он ухмыльнулся разбитыми губами, и выглядело это примерно так же аппетитно, как раздавленная жаба на дороге.

— И знаешь, что с ней сделают?

И толстяк начал описывать. Подробно, со вкусом, с деталями, которые явно придумывал на ходу и от которых сам возбуждался.

Я слушал молча, не перебивая. Пусть выговорится. Пусть почувствует себя в безопасности за спинами своих «серьёзных друзей». Пусть решит, что худшее уже позади.

Когда он закончил и замолчал, ожидая реакции, я шагнул к нему.

Он дёрнулся назад, вжался спиной в полку, и банки за его головой тревожно звякнули.

— Впечатляющая речь, — сказал я. — Только вот, ты меня, кажется, не услышал…

И снова схватил его за загривок.

— Нет, погод…

Второй удар об прилавок вышел даже лучше первого. Снова что-то хрустнуло, и я был почти уверен, что передних зубов у него больше нет. Ну, по крайней мере не в том количестве, к которому он привык.

— Корень. На прилавок. Живо.

Руки у него тряслись так сильно, что он едва не уронил банку, когда снимал её с полки. Поставил, отдёрнул пальцы, будто обжёгся. Из разбитого рта текла кровавая слюна, но он, кажется, этого уже не замечал.

Я обернулся к женщине.

Она стояла у стены, прижав ладони ко рту, и глаза у неё были размером с блюдца. Не знаю, чего она ожидала, когда какой-то незнакомец вмешался в её переговоры, но явно не этого.

— Пять золотых, — сказал я ей. — Справедливая цена за корень лунной лозы.

Она моргнула, будто просыпаясь, и полезла в кошель непослушными пальцами. Монеты звякнули о прилавок, и кровь скупщика тут же украсила ближайшую из них бурым пятном.

— А теперь, — я снова повернулся к жирдяю, — скажи даме «спасибо за покупку».

— Спасибо за покупку, — прошамкал он.

— Громче. И улыбнись.

— Спасибо за покупку! — он растянул разбитые губы в кровавой гримасе, которая, наверное, должна была изображать радушие, но больше напоминала предсмертную судорогу.

— Вот и умница. Быстро учишься.

Он начал сползать по прилавку, явно решив, что экзамен сдан и можно выдохнуть.

— И последнее, — сказал я, снова хватая его за шиворот. — Это тебе за угрозы. Чтобы лучше запомнилось.

Третий удар был контрольным. Лоб встретился с деревом с глухим стуком, глаза закатились, и он обмяк в моих руках, как мешок с требухой. Я разжал пальцы, и тело сползло за прилавок, устраиваясь там с комфортом, которого явно не заслуживало.

Жить будет. Но ближайшие пару часов проведёт в отключке, а когда очнётся — будет долго думать, стоит ли рассказывать своему Васе Кривому о сегодняшнем позоре. Гордость, она такая штука. Особенно у тех, кто привык чувствовать себя хозяином жизни, а потом получил мордой об стол. Трижды. При свидетелях.

Женщина стояла у стены и смотрела на меня так, будто я только что на её глазах превратил воду в вино, а потом этим вином кого-то утопил.

— Я… — она сглотнула. — Мне так жаль.

— Жаль? — я поднял бровь. — Мне вот нет. Даже руку не отбил особо.

— Из-за меня у вас теперь будут проблемы. Кривой… он действительно существует, и он действительно… — она замолчала, подбирая слова. — Я не должна была… вам не стоило…

Потрясающе. Я только что избил человека ради неё, а она извиняется передо мной. Женская логика — штука удивительная. В прошлой жизни я так и не научился её понимать, и в этой, похоже, тоже не светит.

— Проблемы у меня возникают с завидной регулярностью, — я пожал плечами. — И все, кто их создавал, сейчас жалеют об этом куда сильнее меня.

— Но Кривой…

— Кривой, Косой, Хромой — у вас тут что, все криминальные авторитеты с физическими недостатками? Это какой-то профессиональный стандарт?

Она моргнула, явно не ожидая такого поворота.

— Я… не знаю. Наверное, так повелось.

— Занятно. Надо будет спросить у местных, есть ли вакансия Глухого. Конкуренция, судя по всему, невысокая.

Она открыла рот, явно собираясь возразить ещё раз, но тут дверь за моей спиной скрипнула.

В лавку вошёл старик.

Сухой, жилистый, с лицом, похожим на печёное яблоко, которое забыли на солнце ещё при прошлом императоре. Одежда дорожная, вся в пыли и бурых пятнах. На поясе нож в потёртых ножнах, за спиной мешок, а в глазах абсолютное, ледяное безразличие.

Он окинул взглядом картину: скупщик валяется без сознания за прилавком в луже собственной крови, незнакомый парень посреди лавки и испуганная женщина у стены.

Пожевал губами, вздохнул и… всё.

Ни вопросов, ни удивления, ни попытки позвать стражу. Просто вздох человека, который видел в своей жизни достаточно дерьма, чтобы не удивляться очередной порции. Я мысленно добавил ему десять очков уважения.

— Ну вот, — сказал он с интонацией человека, которому только что сообщили, что его любимый кабак сгорел. — А я поужинать хотел. Думал, продам барахло за десятку, возьму мяса кусок, может пива. А тут такое.

Он подошёл к прилавку, заглянул за него, оценивая состояние скупщика. Затем потыкал носком сапога в неподвижное тело с видом знатока и поинтересовался:

— За дело хоть?

— За дело, — кивнул я.

— А надолго?

— Час, может, два…

— На пару часов, — старик покачал головой. — Пару часов. А у меня в животе пусто с утра. Эх, молодёжь. Никакого уважения к старшим и их пищеварению.

— Могу порекомендовать другую скупку, — пискнул Надежда. — На той стороне рынка Федька торгует, так он…

— Федька? — старик скривился так, будто я предложил ему закусить дохлой крысой. — У Федьки и цены хуже, и рожа противная, и пальцы липкие. Но хотя бы в сознании обычно, это да.

Он забросил мешок на плечо и направился к двери, продолжая бормотать что-то про молодёжь, которая не думает о последствиях, и про то, что в времена его молодости скупщиков били исключительно после закрытия, как все приличные люди.

И тут я посмотрел на прилавок.

Несколько ингредиентов выпало из его мешка и осталось лежать на залитом кровью дереве. Мелочь, ерунда, никто бы и внимания не обратил.

Дар сработал автоматически.

И я замер.

— Стой, — сказал я.

Старик обернулся.

Информация потекла в голову сама, как всегда, когда я фокусировался на чём-то достаточно долго.

Сушёный гриб, крепкий и плотный. Я понятия не имел, что это такое, но дар услужливо подсказал.

«Болотник трёхлетний. Стандартный ингредиент для зелий восстановления. Рыночная цена: 2-3 золотых за пучок. Скрытое свойство: вырос на месте гибели мага рангом не ниже В и впитал остаточную энергию ядра. В зелье малого исцеления даёт +40% к скорости регенерации тканей. В эликсире восстановления маны — сокращает время действия вдвое, но удваивает эффект. Реальная стоимость с учётом свойства: 25-30 золотых.»

Я моргнул. Перечитал.

Любой алхимик купит этот гриб за три золотых, бросит в котёл и получит результат лучше обычного. Обрадуется, решит, что у него сегодня рука лёгкая или звёзды удачно сошлись. И никогда не узнает, почему на самом деле зелье вышло таким удачным.

Взгляд скользнул дальше, в сторону пепельного моха на куске коры.

«Пепельный мох. Стандартное применение: стабилизатор в зельях среднего класса. Особенность данного образца: семь суток находился в зоне временно́й аномалии. При добавлении в зелье замедления — утраивает длительность эффекта. При добавлении в яд — период полураспада увеличивается с двух часов до суток. Реальная стоимость: 30-35 золотых.»

Дальше была горсть необычно сверкающих кристаллов.

«Осколки накопителя. Стандартное применение: энергетическая подпитка в сложных зельях. Скрытое свойство: кристаллы сохранили резонанс с материнской жилой класса „чистый горный“. При использовании в зелье регенерации магических путей — эффективность возрастает на 60%. Реальная стоимость: 40-50 золотых.»

Дар выдавал информацию, которую ни один скупщик в этом городе не мог получить. Не просто «это ценно» — а почему ценно, для чего использовать, какой эффект даст в конкретном зелье.

Сотня золотых. Может, сто двадцать. А старик хотел за всё это десять, и это была честная цена. По меркам тех, кто не видит того, что вижу я.

Да уж… зашёл посмотреть цены, а ухожу с решением всех финансовых проблем. Ещё и кулаки размял о жирную рожу, что тоже является приятным бонусом.

Когда вселенная так откровенно раздвигает ноги, отказывать было бы просто невежливо.

— Стой, — повторил я громче.

Старик уже взялся за ручку двери. Обернулся с выражением человека, которого отвлекают от важных дел.

— Чего тебе?

— Покажи свой товар.

Он смерил меня взглядом. Потом посмотрел на бессознательного скупщика. Потом снова на меня.

— Ты что, покупать собрался?

— Не собрался, а куплю.

— Ты? — в его голосе было столько скепсиса, что хватило бы на троих. — Парень, я тридцать лет хожу за стену. И за тридцать лет ни один богатенький в дорогой одежде не купил у меня ничего путного. Вы, благородные, не отличите болотник от поганки, зато торговаться любите до посинения.

Отчасти замечание справедливое — я действительно не отличу болотник от поганки. Зато у меня есть кое-что получше собственных знаний.

— Сколько хочешь за всё?

Он хмыкнул.

— Пятнадцать. И это с учётом того, что ты, похоже, единственный покупатель в радиусе квартала, который сейчас в сознании.

— Дам тебе тридцать.

Старик посмотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова и обе несут бред.

— Ч-чего?

— Тридцать золотых. За всё. Прямо сейчас. Но с одним условием.

— Каким ещё условием? — он прищурился, и в глазах мелькнуло подозрение. В его мире бесплатный сыр бывал только в мышеловках, а щедрые покупатели обычно оказывались либо сумасшедшими, либо мошенниками.

— Через пару недель я открою свою точку со скупка ингредиентов. И ты будешь приносить весь свой товар только мне. И друзьям своим посоветуешь делать то же самое.

— Свою точку? — он хмыкнул. — Парень, ты вообще понимаешь, как тут дела делаются? Скупщики в этом городе не просто так сидят. У них крыша, связи, договорённости. А ты кто такой?

— Тот, кто платит втрое больше рыночной цены и не задаёт лишних вопросов. Этого достаточно?

Пауза. Он переваривал услышанное, и я видел, как за морщинистым лбом крутятся шестерёнки. Тридцать лет за стеной учат считать быстро. Десяток золотых от обычного скупщика или тридцать от странного аристократа. Математика простая.

— А если твоя точка прогорит через месяц?

— Тогда ты ничего не теряешь. Вернёшься к своим обычным скупщикам и забудешь обо мне. Но если не прогорит, ты будешь получать честную цену за свой товар вместо тех крох, которые тебе кидает местная братия.

Он почесал подбородок, затем посмотрел на бессознательное тело за прилавком. Потом снова на меня.

— Парень, ты либо пьяный, либо дурной, либо знаешь что-то, чего не знаю я.

— Всё может быть.

Он фыркнул, и морщины на его лице сложились во что-то отдалённо напоминающее улыбку.

— Ладно. Чёрт с тобой. Тридцать так тридцать. И если твоя лавка откроется, я приду. И Кузьмича приведу, и Одноглазого Митяя, и братьев Воронов. Они тоже любят, когда им платят по-человечески, а не как собакам с барского стола.

— Вот и договорились.

Он вернулся к прилавку и вывалил содержимое мешка. Я отсчитал монеты, и кошель ощутимо полегчал. В нашей ситуации тридцать золотых — это достаточно много, но если я прав, а я был прав, то через пару дней эти тридцать превратятся в сотню. А сотня решит проблему с директором, а постоянный поток ходоков со своей добычей решит всё остальное.

Старик сгрёб монеты, проверил на зуб, пересчитал дважды. Посмотрел на меня с прищуром.

— Как тебя хоть зовут-то? А то приду в твою лавку, а там хрен знает кто сидит.

— Артём. Артём Морн.

— Морн? — он приподнял бровь. — Да ладно? Из тех самых?

— Ага, из них. Только давай без автографов, я по натуре очень скромный.

— Ишь ты, — он покачал головой. — Графский сынок скупает добычу у ходоков. Времена настали, мать их. Ладно, Артём Морн. Меня Степаном кличут. Когда откроешься, дай знать. Я сам приду, и людей приведу.

— Договорились, Степан.

Он двинулся к двери, но у самого порога обернулся.

— И в следующий раз бей скупщиков после закрытия, а? Людям торговать надо, не дело это…

Дверь скрипнула и закрылась.

Ну а я повернулся к Надежде.

Она всё ещё стояла у стены, прижимая к груди банку с корнем, и смотрела на меня так, будто пыталась понять, с кем именно имеет дело. С сумасшедшим? С идиотом? С кем-то третьим, кого она пока не могла классифицировать?

Теперь, когда адреналин схлынул и можно было не отвлекаться на жирную рожу скупщика, я наконец рассмотрел её как следует.

Ей было за сорок, это да. Но из тех сорока, от которых у мужиков пересыхает во рту и начинают потеть ладони. Тёмные волосы растрепались, выбившись из небрежного узла, и одна прядь прилипла к влажному виску, спускаясь к шее.

Блузка сбилась набок, открывая ключицу и край кружевной сорочки под ней. Верхняя пуговица расстегнулась в какой-то момент, то ли от резких движений, то ли просто так и была, и теперь в вырезе виднелась ложбинка между грудями, полными и тяжёлыми, из тех, что идеально ложатся в мужские ладони. Юбка обтягивала бёдра плотнее, чем, наверное, предполагала мода, и я готов был поставить золотой против медяка, что под этой юбкой есть на что посмотреть.

Теперь я понимал, почему жирдяй так распалился. И почему так разозлился, когда ему обломали весь кайф.

Она, конечно, ничего этого не замечала. Слишком занята была тем, чтобы не развалиться на части после всего, что случилось. А вот я заметил. Профессиональная деформация, что поделать. Прошлая жизнь научила меня многому, и умение оценить женщину за три секунды было далеко не самым бесполезным из этих навыков.

Ладно, Артём. Хватит пялиться. Дело прежде всего.

— Зелье регенерации, — сказал я, и мой голос прозвучал, наверное, слишком резко после затянувшейся паузы. — Ты же его собиралась готовить?

Она моргнула. Раз, другой. Будто я заговорил на языке, который она когда-то учила, но давно забыла.

— Ч-чего?

— Зелье регенерации высшего класса. Ты ведь алхимик, так?

Вопрос был простой, но она смотрела на меня так, будто я спросил, умеет ли она летать или дышать под водой. Наверное, после всего, что тут произошло, любой вопрос казался ей безумием. Секунду назад какой-то придурок избил скупщика у неё на глазах, а теперь тот же придурок интересуется её профессиональными способностями. Логичный переход, ничего необычного.

— Я… да… — она наконец справилась с собой, и голос её окреп. Хорошо. Значит, не из тех, кто впадает в ступор надолго. — Это моя специализация, я этим зарабатываю на жизнь. Но какое это имеет отношение к…

— Сколько времени понадобится, чтобы сделать парочку зелий? — перебил я, не давая ей закончить вопрос.

Она открыла рот, явно собираясь спросить, какого чёрта происходит и почему я перескочил с избиения скупщика на алхимию. Но что-то в моём взгляде заставило её передумать. Может, она решила, что проще ответить, чем спорить с человеком, который только что трижды приложил мужика мордой об прилавок.

Разумный подход. А мне нравятся разумные женщины.

— Около суток, если есть все ингредиенты, — она отвечала машинально, всё ещё не понимая, к чему я веду. — Но послушай, я не понимаю…

— Этот корень, — я кивнул на банку в её руках, — собран в период затмения. Выход продукта будет втрое выше обычного.

Она замолчала. Уставилась на банку, потом на меня, потом снова на банку. И я буквально видел, как в её голове что-то щёлкает, переключается с режима «жертва» на режим «профессионал».

— Погоди, откуда ты…

— А вот эта серая дрянь, — я показал на кучу на прилавке, где среди прочего барахла притаилась хрень, которую любой нормальный человек выбросил бы не глядя. — Это не плесень, а симбионт-катализатор, который удваивает эффективность экстракции.

Надежда полностью переключилась на профессиональный тон.

— Это… это невозможно, — она покачала головой, и выбившаяся прядь качнулась вместе с ней. — Такие вещи нельзя определить на глаз. Нужны часы лабораторных тестов, специальные реагенты, оборудование. Откуда ты можешь это знать?

— Неважно откуда, — перебил я. — Меня сейчас интересует, сколько готового продукта выйдет, если я дам тебе правильные ингредиенты?

На мгновение Надежда задумалась.

— Если то, что ты говоришь, правда… — она нахмурилась, прикусила нижнюю губу, и я поймал себя на том, что смотрю на эту губу чуть дольше, чем следовало бы. Сосредоточься, Артём. Бизнес сначала, всё остальное потом. — С корнем затмения и катализатором… выйдет шесть-восемь флаконов высшего класса. Каждый стоит пятнадцать-двадцать золотых в рознице.

Шесть флаконов по пятнадцать. Минимум девяносто золотых на выходе.

Я посмотрел на кучу «мусора», за которую только что отдал тридцать. Потом на женщину, которая умеет превращать этот мусор в деньги. Потом на бессознательного скупщика, который так удачно вырубился и не мешает нам вести переговоры.

Вселенная, дай я тебя расцелую!

— Я не ошибаюсь, — уверенно произнес я. — Вопрос только в том, готова ли ты это проверить? Потому что лично у меня с готовкой зелий как-то не очень. Да и знакомых алхимиков до сегодняшнего дня не было.

Она молчала, и я видел, как за её глазами идёт работа. Страх, недоверие, надежда, расчёт. Классический коктейль для человека, которому только что протянули руку помощи, и он не может понять, вытащат его или утопят.

— Почему ты мне помогаешь? — спросила она наконец. — Сначала… это, — она кивнула на скупщика, который тихо похрапывал в луже собственной крови. — Теперь какие-то разговоры про готовку зелий. Мы ведь даже с тобой не знакомы.

— Артём, — сказал я и позволил себе лёгкую улыбку. — Артём Морн. Теперь знакомы.

Где-то в глубине карих глаз мелькнуло что-то, похожее на искру.

— Надежда, — сказала она. — Надежда Ковалёва.

— Красивое имя. Тебе подходит

Она чуть порозовела, и это было приятно.

— И сейчас дело не в помощи, — добавил я, возвращаясь к основной теме разговора. — Я предлагаю сделку.

— Какую сделку?

— Объясню по дороге. У тебя ведь есть лаборатория?

— Мастерская. Маленькая, но оборудованная. Я арендую помещение на…

— Пойдёт. Идём.

Я сгрёб «мусор» с прилавка в мешок и направился к двери. На полпути обернулся. Надежда всё ещё стояла у стены.

— Ты идёшь или нет? — спросил я. — Потому что если нет, я пойму. Вернёшься к своей жизни, будешь и дальше покупать корни у таких вот красавцев, — я кивнул на тело за прилавком. — Может, в следующий раз повезёт меньше. А может, больше. Кто знает.

Она вздрогнула.

— Да, — сказала она, и голос не дрогнул. — Иду.

Вот и умница.

Улицы Нижнего города петляли как пьяная змея, и я быстро потерял ориентацию в этом лабиринте из кривых переулков и одинаковых деревянных домов. Надежда шла уверенно, не оглядываясь, и я просто следовал за ней, попутно запоминая маршрут. Привычка из прошлой жизни — всегда знай, как выбраться оттуда, куда пришёл.

По дороге она рассказала мне свою историю. Не сразу, не целиком, а кусками, будто вытаскивала из себя занозы одну за другой. Я не торопил и не давил, просто слушал, и постепенно картина сложилась.

Полгода назад её сын, восемнадцатилетний пацан по имени Данила, крепко поссорился с сыном местного барона. Настолько крепко, что баронскому отпрыску пришлось вызывать целителя аж из столицы, чтобы тот не остался калекой на всю жизнь. Что именно там произошло, Надежда не уточняла, а я не спрашивал. Судя по тому, как она сжимала губы при упоминании барона, история была паршивой, и её сын был скорее правым, чем виноватым.

Но правота штука относительная, когда на одной чаше весов сын простой алхимички, а на другой — наследник благородного рода.

Дальше всё было предсказуемо. Суд, который судом можно было назвать только из вежливости. Приговор: тюрьма или Мёртвые земли. Данила выбрал второе, и я его понимал. В восемнадцать лет сгнить в камере страшнее, чем рискнуть головой на границе. В восемнадцать лет вообще кажется, что ты бессмертный и любое дерьмо можно переплыть, если грести достаточно сильно.

Но два месяца назад он пропал без вести. Ушёл с какой-то ватагой в Мёртвые земли и не вернулся. Ватага вернулась, а он нет. Тело не нашли, но это здесь ничего не значило. Тела тут находили редко, Мёртвые земли не любили отдавать то, что забрали.

Надежда продала всё. Дом в Белогорье, мастерскую, которую строила пятнадцать лет, даже материнские серьги, те самые, что она упоминала в разговоре со скупщиком. Приехала сюда с одной целью: заработать достаточно, чтобы нанять хорошую команду и найти сына. Живого или… то, что осталось. Просто чтобы знать наверняка.

Благородная цель, но вот план идио… очень наивный.

Без местных связей, без крыши, без понимания, как тут всё работает, она была обречена с самого начала. Крупные заказы уходили тем, кто платил откаты нужным людям. Хорошие ватаги работали только с проверенными заказчиками. А мелочёвка, которая ей доставалась, едва покрывала аренду и еду.

Полтора месяца она билась как рыба об лёд. Полтора месяца смотрела, как тают деньги и надежда. И когда жирный скупщик предложил ей расплатиться телом за корень, который был нужен для очередного заказа, она почти согласилась. Потому что для сына была готова на всё.

А потом появился я.

Вселенная, ты точно в хорошем настроении сегодня. Сначала подбрасываешь мне старика с мешком сокровищ, потом — алхимика, которому некуда деваться и который будет работать за честную долю вместо кабальных условий.

Если так пойдёт и дальше, к вечеру я найду клад под половицей и женюсь на принцессе. Последнее мне нахер не упало, но, в целом, тоже может пригодиться.

— Здесь, — сказала Надежда, сворачивая в узкий проулок между двумя покосившимися зданиями.

Лавка оказалась именно такой, какой я её себе представлял. Маленькая, тесная, втиснутая между мясной лавкой и чем-то, что когда-то было прачечной, а теперь стало просто заколоченным сараем с претензией на архитектурный памятник. Вывеска над дверью гласила «Алхимия и снадобья», буквы выведены аккуратно, хоть и выцвели от солнца и дождей.

Внутри было чисто, без гнили и плесени, и это уже говорило о многом. На полках стояли склянки и банки, подписанные ровным разборчивым почерком. Инструменты развешаны на крючках строго по размеру. Рабочий стол выскоблен до белизны, ни пятнышка, ни разводов.

Профессионал. Определённо профессионал. Такой порядок не бывает случайным, он бывает только у тех, кто понимает, что в алхимии одна грязная колба может стоить тебе руки. Или головы. Или клиента, что иногда даже хуже.

Я вывалил содержимое мешка на рабочий стол.

— Проверяй.

Надежда поставила свою драгоценную банку на полку и посмотрела на кучу барахла так, будто я вывалил перед ней содержимое выгребной ямы и попросил найти там золото.

— Мне нужно переодеться, — сказала она. — Подожди минуту.

Она скрылась за занавеской в углу лавки, и я услышал шорох ткани. Не подглядывал, хотя соблазн был. Всё-таки есть вещи, которые нужно заслужить, а не воровать.

Вернулась она в тонкой полотняной рубашке и кожаном фартуке, который закрывал её спереди от груди до колен. Волосы убрала под косынку, рукава закатала выше локтей. Рабочий вид, ничего особенного.

Я тогда ещё не понял, почему она так легко оделась. Зато понял позже.

— Ладно, — сказала она, подходя к столу. — Посмотрим, что тут у нас.

Следующий час я провёл на табурете у стены, наблюдая, как она работает.

И это было… познавательно. Во всех смыслах.

Сначала я следил за её руками. Пальцы порхали над ингредиентами, на кончиках то и дело вспыхивали искры диагностических заклинаний, губы беззвучно шевелились, проговаривая формулы. Она двигалась по лаборатории как танцовщица, у которой каждый жест отточен годами практики. Никаких лишних движений, никакой суеты.

А потом я понял, почему она работает в одной рубашке.

Температура в лавке поднялась градусов на десять, когда она разожгла алхимическую горелку и начала первую экстракцию. Потом ещё на десять, когда добавила вторую. К середине часа воздух стал густым и влажным, как в бане, и я почувствовал, как рубашка прилипает к спине.

А её рубашка прилипла к ней.

Тонкое полотно потемнело от пота между лопаток, обрисовывая каждый изгиб. Когда она наклонялась над столом, ткань натягивалась на спине, и я видел, что под рубашкой ничего нет. Совсем ничего. Каждый раз, когда она резко поворачивалась к полкам за очередной склянкой, рубашка на секунду отлипала от тела и снова прилипала, и в этот короткий момент я видел больше, чем она, наверное, хотела бы показать. Боковой изгиб груди мелькал в вырезе для рук, тяжёлый и влажный от жары. Один раз она потянулась за банкой на верхней полке, и подол рубашки задрался, открывая поясницу и край бедра.

Она ничего этого не замечала, так как полностью ушла в работу, забыла обо мне, забыла обо всём, кроме ингредиентов и формул. Бормотала что-то себе под нос, хмурилась, улыбалась, когда что-то получалось, снова хмурилась. Кусала нижнюю губу, когда думала. Отбрасывала выбившуюся прядь тыльной стороной ладони, и прядь тут же падала обратно, прилипая к мокрому виску.

Фартук защищал её спереди, но сбоку и сзади защиты не было никакой. И когда она проходила мимо меня к шкафу с реагентами, я чувствовал запах её разгорячённого тела, смешанный с травами и спиртом, и этот запах был… слабо говоря, отвлекающим.

Сосредоточься, Артём. Ты сюда пришёл по делу, а не пялиться на женщину, которая могла бы быть твоей ровесницей в прошлой жизни.

Хотя пялиться было приятно. Грех отрицать.

Я смотрел на неё и думал, что в другой жизни она могла бы работать в столичной гильдии алхимиков, варить зелья для императорского двора и купаться в золоте. Носить шёлковые платья вместо мокрой рубашки, командовать учениками вместо того, чтобы горбатиться самой. А вместо этого сидит в этой дыре на краю мира, едва сводит концы с концами и чуть не легла под жирного урода ради куска корня.

Мир несправедлив. Впрочем, это я знал и раньше.

Наконец она выпрямилась, отёрла лоб предплечьем и повернулась ко мне.

Лицо у неё было странным. Смесь потрясения, недоверия и чего-то похожего на благоговение, как у человека, который только что увидел чудо и не уверен, что не спит.

— Корень действительно собран в затмение, — сказала она медленно, будто сама не верила своим словам. — Алхимический потенциал запредельный. А эта плесень…

Она показала на серую массу, которую отделила от остального и положила в отдельную склянку.

— Это действительно симбионт-катализатор. Я читала о таких, но никогда не видела вживую. Их не находили уже лет двадцать, считались практически утраченными…

— Сколько? — перебил я.

— Что?

— Сколько золотых мы получим на выходе? Если ты сваришь из этого зелья и мы их продадим?

Она замолчала, прикусив губу. Взгляд заметался по столу, по ингредиентам, по склянкам на полках. Губы зашевелились, подсчитывая.

— Корень затмения с катализатором… это основа для зелья высшей регенерации. Но мне понадобится ещё кое-что. Серебряная эссенция — есть в запасе, немного. Лунная соль — придётся докупить, это золотых пять. Стабилизатор… — она нахмурилась. — Ещё золотых десять, если найду нормального качества.

— Итого пятнадцать на расходники, — подытожил я. — А на выходе?

— С таким сырьём? — она покачала головой, будто сама не верила тому, что собиралась сказать. — Двенадцать-пятнадцать флаконов высшего класса. Каждый идёт по двадцать-двадцать пять золотых. В Сечи на них всегда спрос, ходоки платят не торгуясь.

Я быстро прикинул в уме. Пятнадцать флаконов по двадцать — триста золотых минимум. Минус пятнадцать на расходники, минус тридцать, что я отдал старику. Чистыми — двести пятьдесят.

Двести пятьдесят золотых. С кучи «мусора», которую любой нормальный скупщик выбросил бы на помойку.

Я откинулся на табурете и позволил себе улыбнуться.

— Это невозможно, — Надежда смотрела на меня так, будто я только что превратил воду в вино, а потом вино в золото. — Так не бывает. Определить такое на глаз, без оборудования, без тестов… Кто ты такой, чёрт возьми?

— Я уже говорил. Человек с предложением.

— Каким предложением?

Я встал с табурета и подошёл к столу. Она не отступила, хотя я остановился достаточно близко, чтобы чувствовать жар от её разгорячённого тела.

— Ты умеешь варить зелья. Хорошо умеешь, я это вижу. Но у тебя нет денег на нормальные ингредиенты, и ты покупаешь второсортное дерьмо у жирных ублюдков, которые ещё и лапать тебя пытаются.

Она дёрнулась, как от пощёчины, но промолчала. Только скрестила руки на груди, и я заставил себя смотреть ей в глаза, а не туда, куда хотелось.

— У меня есть кое-что, чего нет у тебя, — продолжил я. — Я вижу вещи. Истинную ценность, скрытый потенциал. То, что другие принимают за мусор, для меня — открытая книга. Не спрашивай как, это неважно. Важно то, что я могу находить ингредиенты, которые все остальные выбрасывают, и они, возможно, будут стоить состояния.

— И что ты предлагаешь?

— Партнёрство. Ты варишь, я нахожу сырьё. Прибыль пополам.

Она нахмурилась.

— Пополам? Но я делаю всю работу. Варка, очистка, разлив, продажа…

— Без меня ты не узнаешь, что именно нужно брать, и будешь покупать по рыночным ценам у таких вот красавцев, — я кивнул в сторону скупки. — К тому же, ты сама сказала, что у тебя осталось всего семь золотых. И на сколько их хватит? А даже если сваришь что-то стоящее — кому продашь? Тем же скупщикам, которые отвалят треть реальной цены и будут ждать благодарности за щедрость?

Это был удар ниже пояса, но она должна была услышать.

— А со мной, — я обвёл рукой стол с разложенными ингредиентами, — ты получаешь доступ к сырью, которое стоит в десятки раз дешевле, чем должно. Твоя маржа вырастет в разы. Даже с учётом моей половины ты будешь зарабатывать куда больше, чем сейчас.

Она молчала, и я видел, как она прикидывает варианты. Алхимик до мозга костей — всё просчитывает, всё взвешивает.

— Откуда я знаю, что ты не исчезнешь? — спросила она наконец. — Заберёшь первую прибыль и растворишься?

— Сегодня я поступил в Академию, — ответил я. — Так что минимум три года никуда не денусь.

— Студент? — она подняла бровь. — Ты не похож на местных студентов.

— Я много на кого не похож, но это мне никогда не мешало.

Ещё одна пауза. Она смотрела на меня, потом на ингредиенты, потом снова на меня. Капля пота скользнула по её виску, по шее, исчезла в вырезе рубашки. Я проследил за ней взглядом и не стал этого скрывать.

Она заметила. Чуть порозовела, но взгляд не отвела.

— Почему я? — спросила она тихо. — Ты мог бы найти любого алхимика. Почему именно я?

Хороший вопрос.

— Потому что ты профессионал, — сказал я. — Я это понял ещё когда вошёл в твою лавку. Порядок на полках, подписи на каждой банке, инструменты развешаны по размеру. Это не случайность, это годы работы. Ты знаешь своё дело.

Она чуть расслабилась, приняв комплимент как должное. Но я ещё не закончил.

— И ещё я знаю, зачем тебе деньги.

Она напряглась снова.

— Твой сын пропал два месяца назад, — продолжил я спокойно. — Ты продала всё, что имела, приехала сюда и пашешь как проклятая, чтобы накопить на нормальную поисковую группу. Не на тех пьяниц, которых можно нанять за пару золотых, а на настоящих профи, которые знают Мёртвые земли и могут вернуться оттуда живыми.

Она молчала.

— Такие люди стоят дорого. Очень дорого. И при твоих нынешних заработках ты будешь копить год, а то и два. Если вообще не сломаешься раньше.

— К чему ты ведёшь? — голос её стал жёстче.

— К тому, что со мной ты заработаешь эти деньги за пару месяцев. Может, быстрее. И чем раньше ты начнёшь искать сына по-настоящему, тем выше шанс найти его живым. Если такое вообще возможно.

Удар был жёстким, но честным. Она должна была это услышать.

Тишина.

Она смотрела на меня, и я видел, как она прикидывает варианты. Взвешивает. Пытается понять, можно ли мне доверять или я очередной ублюдок, который красиво говорит, а потом кинет при первой возможности. Учитывая её опыт с мужчинами — разумная осторожность.

— Ты жёсткий, — сказала она наконец.

— Я честный. Это важнее.

За окном кто-то заорал пьяную песню, и звук оборвался на полуслове — то ли певец сам заткнулся, то ли ему помогли. В Нижнем городе оба варианта одинаково вероятны. Где-то хлопнула дверь, залаяла собака, женский голос выкрикнул что-то неразборчивое и злое. Обычная рутина

Надежда прислушалась к этим звукам. Потом посмотрела на стол с разложенными ингредиентами, на склянку с катализатором, на корень затмения. Затем на меня.

— Ладно, — сказала она. — Давай попробуем.

Она протянула руку. Ладонь оказалась тёплой и чуть шершавой от работы с реагентами. Мозоли на подушечках пальцев, короткие ногти без всякого лака. Рукопожатие крепкое, уверенное.

Мне нравились такие руки. И такие женщины.

— Партнёры, — сказала она, и голос чуть потеплел.

— Партнёры, — подтвердил я и разжал пальцы.

Она отступила на шаг, машинально убрала прядь волос за ухо — и вдруг замерла. Опустила взгляд на себя. На мокрую рубашку, которая облепила её как вторая кожа и не оставляла простора для воображения.

Её щёки порозовели.

— Мне нужно… переодеться, — она скрестила руки на груди, и я позволил себе ещё секунду полюбоваться, прежде чем отвести взгляд. Всё-таки мы теперь партнёры. Нужно соблюдать приличия. — И тебе, наверное, пора. Поздно уже.

— Да, — согласился я, не уточняя, что именно «да». — Завтра загляну к тебе. Посмотрим, что удастся найти на рынке. А ты пока поработай с имеющимися материалами.

Она кивнула, всё ещё прижимая руки к груди и старательно делая вид, что последней минуты не было. Я направился к двери, уже прикидывая маршрут обратно. Пара поворотов налево, потом прямо до площади с колодцем…

И тут дверь содрогнулась от удара.

— Наследник! — голос Марека я узнал сразу, и по этому голосу понял, что моя спокойная прогулка до Академии откладывается на неопределённый срок. — Открывайте! Быстро!

Надежда дёрнулась к двери, но я остановил её жестом.

— Это ко мне.

Откинул засов, и Марек ввалился внутрь. Выглядел он так, будто пробежал через весь Нижний город, не останавливаясь. Рыжие волосы растрёпаны и прилипли ко лбу, на висках блестит пот, дыхание тяжёлое. Но рука по привычке лежит на рукояти меча, а глаза цепкие, внимательные — он успел оглядеть улицу за спиной и проверить, нет ли хвоста, ещё до того, как переступил порог.

Он сразу вцепился взглядом в меня, и всё остальное для него перестало существовать.

— Какого хрена вы творите?!

— Марек…

— Какой-то мальчишка за медяк рассказывает мне, что заезжий аристократ набил рожу скупщику на Торговой площади! — он не дал мне договорить. — И знаете что? Я даже не стал спрашивать, какой именно аристократ! Потому что в этом городе только один человек способен устроить драку в первый же день после приезда! Только один!

Марек открыл рот, закрыл, и я почти увидел, как он мысленно досчитал до десяти.

— Я побежал к скупке, — продолжил он уже чуть спокойнее. — А этот боров уже очухался. Сидит, кровью харкает и орёт на всю улицу, что вас Кривой на куски порежет. Что вы покойник ходячий. Что вам конец.

— Нууу… не думаю, что всё так плохо.

— Да? — Марек остановился и посмотрел на меня в упор. — А вы вообще знаете, кто такой Кривой?

— Пока нет, — признал я. — Но судя по тому, как ты произносишь это имя, скоро узнаю. И мне это не понравится.

Марек открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но осёкся. Потому что наконец посмотрел не на меня, а в сторону.

На Надежду.

Она стояла у стола, всё ещё в своей мокрой рубашке и фартуке, скрестив руки на груди. Волосы выбились из-под косынки, прядь прилипла к виску. Смотрела на Марека настороженно, как на очередную проблему, которых за сегодня и так было слишком много.

И Марек…

Марек замолчал.

Причём просто замолчал, а замер. Слово, которое он собирался сказать, так и осталось где-то на полпути между мозгом и языком. А рука, которая секунду назад яростно жестикулировала, безвольно упала вдоль тела.

Я видел много всякого за две жизни. Видел, как люди умирают, как влюбляются, как предают и как прощают. Но вот это… вот это было что-то новенькое.

Марек Ковальски, суровый рыжебородый вояка, двадцать лет безупречной службы, десятки боёв, шрамы по всему телу — стоял посреди маленькой лавки и смотрел на женщину в мокрой рубашке так, будто забыл собственное имя. Он даже качнулся, будто потерял равновесие.

Я такое уже видел. Не часто, но видел. Когда мужика накрывает так, что мозги отключаются, а вместо них включается что-то древнее и безусловное. Обычно это плохо заканчивается. Для мужика, в смысле.

А Надежда не понимала. Стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с недоумением, пытаясь сообразить, почему этот здоровый рыжий мужик вдруг перестал орать и уставился на неё как баран на новые ворота.

Тишина затягивалась, и я решил, что пора спасать репутацию своего капитана.

— Марек.

Ничего. Он даже не моргнул.

— Эй. Капитан. Ты с нами?

Вот теперь моргнул. Один раз, другой. Как человек, которого разбудили посреди очень хорошего сна.

— Да, — голос вышел хриплым, и он откашлялся. — Да, я… простите.

Последнее слово было адресовано явно не мне. И сказано таким тоном, каким этот человек, вероятно, не разговаривал со времён первой влюблённости лет в пятнадцать.

Интересный день намечается.

— Это Надежда Ковалёва, — сказал я, стараясь не улыбаться. — Мой новый деловой партнёр. Надежда, это Марек Ковальски. Мой… — я помедлил, подбирая слово, —… человек. Был капитаном гвардии моего отца, а теперь работает со мной.

— Очень приятно, — сказала она вежливо.

— Мне тоже, — выдавил Марек. И продолжал смотреть.

Надежда нахмурилась, переводя взгляд с него на меня и обратно.

— Он всегда такой? — спросила она.

— Нет, — честно ответил я. — Обычно он разговаривает. Много и по делу. Это что-то новенькое.

Марек наконец справился с собой. Отвёл взгляд, тряхнул головой, будто вытрясая что-то из ушей, и снова посмотрел на меня. В глазах ещё плескалось что-то странное, но он уже был похож на себя прежнего.

— Кривой, — сказал он, и голос почти не дрогнул. — Мы говорили о Кривом.

— Говорили, — согласился я. — А где Сизый, кстати? Ты его потерял?

Марек снова покосился на Надежду — быстро, воровато, будто не мог удержаться — и ответил:

— Нет, он… он пошёл искать Соловья. А то он что-то тоже не возвращается.

Просто замечательно. Один влюбился как мальчишка и не может связать двух слов, второй пропал неизвестно где, третий ищет второго. Отличная команда, мать его, образец слаженности и дисциплины. Ещё пара дней в таком темпе — и я начну скучать по тихой жизни в родовом поместье.

Хотя кого я обманываю. Не начну.

Новый стук в дверь оборвал мои размышления.

Мы все замерли. Этот стук был другим — не отчаянным, как у Марека. Размеренным. Уверенным. Так стучат люди, которые привыкли, что им открывают сразу. А если не открывают — выбивают дверь и спрашивают, почему их заставили ждать.

Марек мгновенно подобрался, и влюблённого телка как ветром сдуло. Рука легла на меч, плечи развернулись, взгляд стал холодным и оценивающим. Вот теперь это снова был капитан гвардии, а не мальчишка на первом свидании.

— Это ваш друг? — спросила Надежда с надеждой. — Как его… Сизый?

— Сизый не стучит, — ответил я. — Сизый влетает в окно и начинает орать с порога.

Марек уже стоял между дверью и Надеждой.

— Эй, внутри! — голос снаружи был грубым и требовательным. — Открывайте! Есть разговор!

Я повернулся к женщине.

— Сиди здесь и не высовывайся. Чем бы оно ни кончилось, даже не думай вмешиваться.

Она хотела возразить, я видел это по её глазам. Но посмотрела на мою спину, на Марека с его мечом, на дверь, которая дрожала от очередного удара, и промолчала. Умная женщина. Знает, когда нужно отойти в сторону.

Я толкнул дверь и вышел на улицу.

Их было пятеро. Крепкие ребята, в грязной одежде и с рожами людей, которые привыкли, что при их появлении все начинают нервничать и тянуться к кошельку. У двоих в руках дубинки, окованные железом. У троих — ножи, и держат их правильно, остриём вверх, как люди, которые знают, как пользоваться этим оружием.

Главный стоял впереди. Бритый наголо, с кривым шрамом через всю щёку и ухмылкой, которая ему явно казалась устрашающей. Может, на ком-то другом она бы и сработала.

— О, — сказал он, увидев меня. — Сам вышел. Молодец. Сэкономил нам время.

Марек встал рядом, и я почувствовал, как он чуть сместился влево. Старая привычка — занять позицию так, чтобы не мешать друг другу, когда начнётся.

Если начнётся.

Я окинул взглядом эту живописную компанию. Пятеро громил против бывшего капитана гвардии и меня. Никаких шансов. У них, в смысле.

— Ну что, — сказал я и улыбнулся, — господа кривые, косые и прочие убогие… поговорим?

Глава 4. Евротренироооовка...

— Так, значит, ты тот придурок, который Жирному нос сломал? — спросил один из них с ухмылкой.

— И челюсть, — уточнил я. — Нос был бонусом. Сегодня акция такая — бьёшь в морду, получаешь перелом бесплатно. Поучаствуете?

Марек шевельнулся рядом, но не шагнул вперёд. Только чуть сместился, привалился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди.

— Я сам, — сказал я на всякий случай.

— Да я и не собирался, — он пожал плечами. — С этим отребьем вы точно справитесь.

Капитан уже видел меня в деле, и явно сделал свои выводы. Поэтому понимал, что пятеро уличных громил с дубинками были для меня не угрозой, а так… разминкой перед ужином.

Приятно, когда тебя правильно оценивают.

Здоровый детина с рожей как сковорода заржал в голос:

— Слышь, он чё, серьёзно? Один против нас?

— Может, умом тронулся, — поддакнул другой, который был помельче и понервнее. — Бывает с благородными, я слышал.

Здоровяк слева выглядел внушительно, но дар показывал другое: застарелое повреждение в левом бедре, которое он неосознанно перенёс, перенося вес на правую ногу. Компенсирует массой и широким замахом, но если зайти с его слабой стороны, думаю, посыплется. Тот, что помельче, справа — дар буквально кричал о его нервозности: пульс зашкаливает, мышцы перенапряжены, дубинку держит слишком высоко и слишком крепко. Такие всегда бьют первыми, и первыми же отхватывают.

Трое с ножами в центре… интереснее. На двоих дар почти не реагировал — пустышки, ноль боевого опыта, держат клинки как столовые приборы. А вот третий светился иначе: правильная стойка, расслабленные плечи, взгляд цепкий и оценивающий. Этот знает, что делает. Его оставлю напоследок.

— Может, и тронулся, — согласился я вслух. — А может, просто знаю кое-что, чего не знаете вы.

— И чё ты такого знаешь?

— Что через минуту вы будете лежать на этих булыжниках и жалеть, что решили ко мне сунуться.

Думаю, секунд двадцать на всех уйдёт. Может, пятнадцать, если тот, что справа, дёрнется раньше.

— Ну чё, парни, — главарь махнул рукой, — научите его вежливости.

Правый дёрнулся первым. Я же говорил, нервы. Его дубинка пошла мне в висок, хороший замах, сильный, только я уже был не там, где он целился, а внутри его защиты, и мой локоть встретил его горло прежде, чем дубинка прошла половину пути.

Хрящ хрустнул, он захрипел и схватился за шею обеими руками, а я толкнул его в здоровяка, который как раз начинал разгоняться. Два тела столкнулись с глухим стуком.

Трое с ножами бросились разом, и это была их главная ошибка. Когда атакуешь толпой, вы мешаете друг другу, путаетесь в руках и траекториях, и каждый боится задеть своего. Первый нож я встретил предплечьем, перехватил запястье и вывернул. Парень взвыл и выронил оружие, а я его же инерцией отправил в соседа. Они сцепились на секунду, пытаясь разобраться, кто кого держит.

Секунды хватило. Удар в колено первому, в солнечное сплетение второму, и оба тут же сложились.

Третий, тот самый, который знал дело, не орал и не размахивался. Короткий тычок в живот, сразу перевод на горло, грамотная комбинация. Если бы я был тем, кем он меня считал, благородным мальчишкой без опыта уличных драк, он бы меня достал.

Я ушёл от первого удара, поднырнул под второй, врезал основанием ладони снизу в подбородок. Голова мотнулась назад, глаза закатились, и он начал падать ещё до того, как я убрал руку.

Огляделся. Двое корчатся на булыжнике, один сипит, держась за горло, профессионал лежит без сознания. На ногах остались здоровяк с его дубинкой и главарь.

Здоровяк смотрел на меня так, будто я на его глазах достал кролика из шляпы и этим кроликом кого-то убил. По-крайней мере, подрагивающая дубинка в руке четко сигнализировала о том, что он нервничает.

— Ну? — спросил я.

И он бросился. Отдаю должное, не трус. Хоть и тупой.

Широкий замах от плеча, всё как я и предполагал. Я шагнул внутрь, перехватил его руку на полпути и дёрнул вниз, одновременно подставляя колено. Локоть встретился с коленной чашечкой под углом, на который человеческий сустав категорически не рассчитан, и звук получился выразительным.

Здоровяк завыл.

Где-то в переулке собака подхватила мелодию. Потом ещё одна. Потом кто-то из лежащих на булыжнике решил присоединиться к хору, и на секунду мне показалось, что я дирижирую каким-то очень печальным оркестром.

Остался один.

Главарь стоял на месте, и его рука медленно ползла к поясу, где наверняка был нож.

— Не надо, — сказал я, делая шаг к нему. Он отступил. — Ты же знаешь, чем это всё закончится. Давай сэкономим время — у меня ещё дела, а тебе этих бедолаг надо ещё как-то до лекаря дотащить.

— Ты понимаешь, что натворил? Кривой тебя…

— Кривой здесь не стоит. Зато стоишь ты. И у тебя два варианта. Первый — ты хватаешься за нож, я ломаю тебе что-нибудь важное, и мы продолжаем разговор в другом тоне. Мне это не сложно, но, если честно, немного лень. Второй — ты идёшь к Кривому и передаёшь сообщение. Слово в слово.

Он молчал, ожидая.

— Меня зовут Артём Морн и я приехал учиться в Академии. Я не собираюсь никуда уезжать, скорее наоборот, осел тут надолго. Так что если он хочет поговорить, то я открыт для диалога. А вот если продолжит присылать своих подручных баранов, то я начну обижаться. И тогда больно будет всем. Запомнил?

По глазам вижу, что запомнил. Хороший мальчик.

— И ещё кое-что. Эта лавка под моей защитой, и женщина, которая здесь работает, тоже. Если кто-то её тронет словом, взглядом или прикосновением, я найду этого человека, где бы он ни прятался. И тогда разговаривать мы уже будем совершенно по-другому. Ясно?

— Ясно, — голос у него был сиплый.

— Теперь забирай своих ублюдков и проваливай отсюда.

Улица опустела. Громилы уковыляли, подхватив тех, кто не мог идти сам, и теперь только тёмные пятна на булыжниках напоминали о том, что здесь произошло.

Я посмотрел на свои руки. Костяшки саднили, правая кисть припухла, и к утру там будет синяк размером с хороший блин. Ничего страшного. Главное, что все пальцы на месте и сгибались как положено.

Пятеро за двадцать две секунды. Честно говоря, можно было быстрее. Тело ещё тупило, реагировало с задержкой, и каждая доля секунды складывалась в лишние движения. В прошлой жизни я бы уложился в десять. Ладно, может, в пятнадцать — всё-таки возраст был не тот. Но точно не в двадцать две.

Ну ничего, пол года нормальных тренировок — и я выжму из этого тела всё, на что оно способно. А оно способно на многое, я это чувствовал. Молодые мышцы, быстрые рефлексы, никаких старых травм. Просто нужно время, чтобы память рук догнала память головы.

Марек подошёл и встал рядом. Несколько секунд мы молча смотрели на переулок, куда уползли побитые громилы. Потом он повернулся ко мне.

— В принципе… неплохо.

— Всего-то? — я поднял бровь. — Они меня даже не задели, а ты «неплохо»?

— С последним можно было сработать чище, — он чуть склонил голову, будто вспоминая запись.

— Ну извини. В следующий раз постараюсь вообще одним пальцем обойтись, чтобы ты остался доволен.

— Я просто говорю…

— Критик нашёлся, — я хмыкнул и потряс правой рукой, разминая пальцы. — Сам-то просто стоял и любовался. Мог бы хоть подбодрить. «Давай, наследник, ты можешь!» Или там: «Бей его, бей!» Что-нибудь душевное.

Я на секунду представил Марека с помпонами в руках, в коротенькой юбочке, прыгающего и скандирующего кричалки. Картинка была настолько чудовищной, что я едва не поперхнулся воздухом.

Нет, некоторые вещи лучше не представлять. Никогда. Вообще никогда. Если хочешь остаться с здоровым рассудком.

— Вы сказали не вмешиваться, — Марек смотрел на меня с лёгким недоумением, явно не понимая, почему я вдруг скривился.

— Рад, что с дисциплиной у нас всё в порядке.

Вообще, конечно, он был прав насчёт последнего. Профессионала с ножом я мог снять одним ударом, а вместо этого сначала в подбородок, потом контрольный в висок. Перестраховался. Или просто вошёл во вкус и не хотел заканчивать слишком быстро. Бывает.

Ладно, разбор полётов подождёт. Сейчас есть дела поважнее.

— Они ведь вернутся, — сказал я, глядя на дверь лавки.

— Кривой не из тех, кто прощает, — Марек кивнул. — Я пока вас искал, поспрашивал местных. Он держит половину Нижнего города. Скупки, кабаки, бордели. Серьёзный человек.

— Серьёзный человек прислал пятерых клоунов с дубинками. Очень серьёзно, ничего не скажешь.

— Это была разведка. Проверить, кто вы такой и на что способны. Теперь они знают.

— И что теперь? Пришлёт десятерых?

— Или придёт сам. Или попробует воздействовать через неё, — он кивнул на дверь лавки. — Женщина одна, без защиты. Удобная мишень.

Вот это мне не понравилось. Не потому что я такой благородный защитник слабых и угнетённых, а потому что Надежда была частью моего плана. Моим алхимиком и моим источником дохода. Если её тронут — это будет удар по мне. А я не люблю, когда по мне бьют. Особенно исподтишка.

— Останься с ней, — сказал я.

Марек открыл рот, и я уже знал, что он скажет. «Моё место рядом с вами», «я должен вас охранять» — весь стандартный набор верного пса, которому велели сидеть, а он всё равно рвётся за хозяином. Поэтому я не дал ему начать.

— Это не обсуждается.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга — спокойно, без вызова, без давления. Просто два мужика, которые оба прекрасно знают, кто тут главный, и не собираются тратить время на выяснение очевидного.

— Если Кривой решит отыграться на ней, пока меня нет… — я не закончил фразу, потому что не было нужды. Марек и сам всё понимал, а разжёвывать очевидное я не любил.

Он снова посмотрел на дверь лавки, и вот тут я заметил кое-что интересное. Смотрел он не так, как смотрят на объект охраны или тактическую позицию, которую нужно удерживать. Он смотрел… ну, скажем так, с повышенным вниманием к деталям. С тем особым вниманием, которое обычно не имеет никакого отношения к служебным обязанностям.

Дверь лавки скрипнула, и на пороге появилась Надежда. И я подумал, что оставить Марека здесь было определённо правильным решением. Для всех заинтересованных сторон.

Она стояла в дверном проёме, и свет из лавки падал ей на спину, превращая тонкую рубашку практически в прозрачную. Ткань всё ещё влажная от пота, облепила тело как вторая кожа, и я видел каждый изгиб, каждую линию. Тяжёлая грудь, которая поднималась и опускалась чуть чаще, чем следовало бы. Талия, бёдра, длинные ноги под юбкой.

Волосы растрёпались и выбились из-под косынки, тёмные пряди прилипли к вискам и шее. Щёки раскраснелись — то ли от жара мастерской, то ли от чего-то ещё. Губы приоткрыты, глаза широко распахнуты.

Она видела драку из окна. Всю, от начала до конца. Видела, как я раскидал пятерых громил голыми руками за полминуты и даже не запыхался.

И сейчас она смотрела на меня так, как женщины смотрят на мужчину, которого только что увидели в деле. Не на картинке, не в рассказах, а вживую. Когда древние инстинкты просыпаются раньше, чем разум успевает их одёрнуть.

Я знал этот взгляд. Видел его сотни раз в прошлой жизни — в додзё, на соревнованиях, в барах после турниров. Когда женщина смотрит на мужчину и думает: «Вот этот может защитить. Вот этот опасен. Вот этого я безумно хочу».

Она прижимала руки к груди, но это не был защитный жест. Скорее пыталась унять сердцебиение, которое я практически видел под тонкой тканью рубашки.

В другой ситуации я бы, пожалуй, задержался. Она была красивой, взрослой, настоящей — из тех женщин, с которыми не нужно играть в игры и притворяться кем-то другим. Но потом я посмотрел на Марека, и всё встало на свои места.

Капитан стоял и пялился на неё как мальчишка на первую в жизни голую бабу. Рот приоткрыт, глаза остекленели, и он даже не осознавал, что пялится. Вообще не осознавал. Мужик полностью выпал из реальности.

А она этого не замечала. Потому что смотрела на меня.

Ну и картина маслом: она смотрит на меня, он смотрит на неё, а я смотрю на них обоих и понимаю, что надо было позволить Мареку раскидать этих слабаков.

Есть вещи, которые мужики не делают. Не потому что благородные или там высокоморальные, а потому что так правильно. Марек бросил всё и пошёл за мной, когда я стал никем. А я в благодарность уведу у него женщину, на которую он запал? Нет уж. Подобные вещи точно не про меня.

К тому же, если подумать, капитану давно пора обзавестись кем-то тёплым под боком. Мужику под полтинник, а он всё один да один. Только служба и ни одной юбки на горизонте, кроме походных шлюх, которые как бы не в счёт. Так и закончит свои дни, злой и одинокий, с бутылкой вместо жены.

Надежда, кстати, тоже одна. Муж то ли помер, то ли сбежал — не уточняла, а я не спрашивал. Сын пропал. Ни друзей, ни родни в этом городе. Два одиноких человека, которых судьба столкнула лбами в грязном переулке Нижнего города.

Может, оно и к лучшему. Может, мне стоит немного помочь процессу. Подтолкнуть там, где нужно. А что, доброе дело — оно и для кармы полезно, и для командного духа.

— Так ты остаёшься? — спросил я Марека невинным тоном.

Он вздрогнул, будто я его из транса вывел. Что, в общем-то, так и было.

— Да, — голос хрипловатый, и он откашлялся. — Конечно. Прослежу, чтобы… — замолчал, явно потеряв мысль где-то между её декольте и своими служебными обязанностями.

— Угу. Проследишь.

Я выдержал паузу. Достаточно долгую, чтобы он понял: я всё видел. Каждый его взгляд на неё, каждую секунду, когда он забывал дышать, глядя на мокрую рубашку. Всё.

— Только постарайся связать хотя бы два слова, когда будешь с ней разговаривать. А то как-то неловко получится.

— О чём вы…

— Брось, Марек, — я усмехнулся. — Думаешь, я слепой? Или тупой? Ты на неё пялишься так, будто она последняя женщина на земле, а ты три года в походе без увольнительных.

Он мгновенно побагровел, от шеи до корней волос, будто кто-то плеснул ему в лицо горячей водой. Для человека с такой густой бородой это было особенно заметно — кожа на щеках стала цвета варёной свёклы, и даже уши запылали.

— А то неудобно как-то, — продолжил я добивать. — Капитан гвардии, сотни боёв за плечами — а стоит и мычит как телок на первом свидании. Позоришь мундир, дружище. Ты его, конечно, больше не носишь, но всё равно позоришь.

Крыть Мареку было нечем, и мы оба это знали.

Я направился к выходу из переулка, и по пути пришлось пройти мимо Надежды, которая так и стояла в дверях лавки. Остановился рядом с ней.

Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах плескалось что-то, чего она сама, наверное, не готова была признать. Или не хотела признавать.

— Марек останется на ночь, — сказал я. — На всякий случай.

— Это… — она сглотнула и облизнула губы. — Это не обязательно. Я могу сама…

— Можешь, но не будешь. Потому что Кривой наверняка мудак, а мудаки любят бить по слабым местам. И у меня слабое место пока только одно — это ты. Без обид.

Она чуть вздрогнула от слова «слабое», но не возразила. Умная женщина.

— Завтра загляну. Обсудим дела.

Я уже хотел уйти, но что-то меня остановило. Может, выражение её лица. Может, то, как она смотрела. Может, просто настроение было подходящее.

— Слушай, и… переоденься во что-нибудь потеплее, — добавил я, позволив взгляду скользнуть по ней сверху вниз. Медленно. Откровенно. Чтобы она точно поняла, что я вижу и что думаю о том, что вижу. — А то Марек так и будет стоять столбом всю ночь вместо того, чтобы тебя охранять.

Её щёки вспыхнули ещё ярче. Она машинально схватилась за ворот рубашки, будто только сейчас осознала, как выглядит. А выглядела она, надо сказать, очень хорошо.

— До завтра, Надежда.

Я кивнул ей и ушёл, не оглядываясь.

Улицы Нижнего города тонули в густеющих сумерках, и воздух стал прохладнее, почти приятным после дневной духоты. Зажигались редкие фонари, масляные, тусклые, бросающие жёлтые пятна на грязный булыжник. Между пятнами темнота казалась ещё гуще, и в ней что-то шевелилось — то ли крысы, то ли люди, которые предпочитали оставаться незамеченными.

Я шёл по главной улице в сторону Верхнего города, и народ расступался. Не сразу, не демонстративно — просто как-то так получалось, что передо мной всегда оказывалось свободное пространство. Кто-то отворачивался, кто-то вдруг находил что-то интересное на противоположной стороне улицы, кто-то просто ускорял шаг.

Слухи в таких местах расходятся быстро. История про аристократа, который в одиночку раскидал охранников у ворот, наверняка уже гуляла по кабакам и обрастала подробностями.

Ну и пусть. Репутация — тоже капитал. А мне сейчас нужен любой капитал, какой только можно собрать.

Мимо протащилась телега с бочками, из таверны справа донёсся взрыв хохота и звон разбитой посуды — похоже, кто-то решил, что мебель недостаточно сломана. Слева, в тёмном проулке, женщина ритмично постанывала, и мужской голос что-то хрипло бормотал в ответ.

Романтика, мать его. Прямо под открытым небом, у мусорных куч. Надеюсь, он хотя бы заплатил вперёд, а то знаю я эти фокусы — сначала «я тебя люблю», а потом «ой, кошелёк дома забыл».

Нижний город жил своей жизнью, и мне это нравилось. Никаких масок, никаких политесов, никакого дерьма, завёрнутого в золотую бумажку. Всё честно: хочешь выжить — будь сильным или хитрым. Желательно и тем, и другим.

Я шёл и прикидывал итоги дня.

Избил скупщика. Нажил врага в лице Кривого. Минус, но терпимый. Рано или поздно пришлось бы с кем-то столкнуться, так почему бы не сразу?

Нашёл алхимика. Надежда умеет варить зелья, у неё есть мастерская и мотивация работать. Определенно плюс, причём жирный.

Купил у старика мешок «мусора», который на самом деле стоит в десять раз дороже. Если мои расчёты верны, а они верны, завтра у нас будет сотня золотых. Может, больше.

Оставил Марека с Надеждой, в надежде на то, что наш будущий бизнес в скором времени станет «семейным». Тоже, пожалуй, плюс.

Ну а я сам?

Рыжая во дворе Академии смотрела на меня сегодня так, что даже слепой бы понял. Облизывала губы, выгибала спину, тёрлась об меня при каждом удобном случае. Девочка хотела внимания и делала всё, чтобы его получить.

И врать не буду, я бы не отказался. Горячая, дерзкая, с телом, которое она умела показать в лучшем свете. Знала, как двигаться, как смотреть, как случайно прижаться так, чтобы у мужика пересохло во рту.

Вот только я таких оторв повидал достаточно.

Переспишь один раз, и она решит, что ты теперь её личная собственность. С правом владения, распоряжения и выноса мозга. А любая баба, которая посмеет на тебя глянуть, станет кровным врагом, которого нужно уничтожить любой ценой.

И, к сожалению, об этом я тоже знаю не по наслышке. Одна моя знакомая облила кислотой машину девушки, с которой я просто поздоровался на улице. Просто, блядь, сказал «привет». Очень весело было потом объяснять это полиции.

Нет уж. Я как-то не планировал становиться чьей-то собственностью в ближайшие лет десять. И уж точно не собирался связываться с девицей, которая привыкла получать всё, что хочет, а когда не получает, устраивает такое, что мало не покажется никому в радиусе километра.

Так что нужно было найти способ держать её на расстоянии, но не злить. Разберусь по ходу дела, не впервой.

Сейчас важнее деньги, репутация и ученики.

Ну а девушки? А с ними как пойдет.

***

Проснулся я от того, что соломинка, которая всю ночь методично пробивала тюфяк, наконец добралась до моей поясницы и воткнулась туда с энтузиазмом начинающего акупунктурщика.

За окном было темно. Не «рассвет скоро», а именно темно — то время суток, когда нормальные люди видят третий сон, а ненормальные уже встали и планируют испортить утро всем остальным.

Я относился ко второй категории.

Комната встретила меня холодом, от которого хотелось немедленно залезть обратно под одеяло и притвориться мёртвым. Каменные стены, узкое окно-бойница, сквозняк, который гулял по полу как у себя дома. И храп. Мерный, с присвистом, будто кто-то пилил мокрое бревно тупой пилой.

Сизый лежал на подоконнике, свернувшись в серый комок и засунув голову под крыло. Выглядел он до отвращения умиротворённым — особенно для существа, которое вчера полчаса орало про ущемление прав разумных химер и требовало называть себя «его пернатое высочество».

Я подошёл и смахнул его на пол.

Реакция превзошла ожидания.

— А?! Чё?! Где?! — он подскочил, захлопал крыльями, закрутил головой так, будто пытался увидеть всё вокруг одновременно. Глаза дикие, перья торчат во все стороны. — Пожар?! Набег?! Кредиторы пришли?!

— Проснись и пой, пернатый! — нарочито бодро сказал я. — Пора на тренировку.

Он замер. Медленно повернул голову к окну, за которым небо было цвета несвежей простыни. Потом посмотрел на меня. Потом снова на окно — видимо, надеялся, что там внезапно рассветёт и всё окажется не так плохо.

Не рассвело.

— Братан, — он моргнул, — ты ебанулся?

— Возможно, — задумался я. — Это бы объяснило многое произошедшее за последний месяц. Но это не отменяет тренировки.

— Какой тренировки?! — голос взлетел до визга. — Солнце ещё не встало! Петухи ещё спят! Даже тараканы ещё спят, а они вообще никогда не спят! Это… это преступление против природы!

Я присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Сизый машинально отступил на шаг, но упёрся спиной в ножку кровати.

— Сизый, — сказал я спокойно, — технически, ты мой долговой раб. Помнишь?

Он нахмурился.

— Ну… — голос стал заметно тише. — Технически да, но…

— Никаких «но». Подъём.

— Слышь, ну давай хотя бы солнце подождём, а? Я же не дурак, я всё понимаю — дисциплина, режим, все дела. Но до рассвета-то зачем? Это ж негуманно! Это ж… это ж пытка!

Я выдержал паузу. Достаточно долгую, чтобы он начал нервничать.

— Ты знаешь, какой у тебя потенциал?

Он насторожился. За время, что мы знакомы, он уже выучил — когда я говорю таким тоном, дальше обычно следует что-то, от чего хочется спрятаться под кровать.

— Ну… высокий?

— Ранг В. Это много, Сизый. С таким рангом можно драться с боевыми магами и побеждать. Видеть то, что другие не видят. Летать так быстро, что стрелы будут казаться неподвижными. Стать настоящей силой.

Я сделал паузу и добавил:

— А не просто говорящим мешком перьев с завышенным самомнением.

— Эй! Я не мешок!

— Сейчас — мешок и есть, — я не дал ему возмутиться как следует. — Ранг D. Слабый, медленный, бесполезный в любой серьёзной драке. Каждая передряга, в которую ты влипал, заканчивалась одинаково — тебя ловили, били или продавали. Скажи, если я не прав.

Сизый отвёл взгляд.

— Прав, — буркнул он. — Но это не моя вина! Просто не везло! Обстоятельства так сложились!

— А может, дело всё-таки не в везении?

Он молчал, и я видел, что попал в больное место. Хорошо. Значит, есть шанс достучаться до того, что у него вместо мозгов.

— Так что у тебя теперь два варианта, — продолжил я. — Первый: остаёшься таким, какой есть. Жирным городским голубем, который умеет только жрать, спать и влипать в неприятности. И когда в следующий раз кто-нибудь решит тебя поймать — а поймают обязательно, потому что ты медленный и тупой — ты снова окажешься в клетке. Или в кастрюле. С луком и морковкой.

— В какой ещё кастрюле?!

— В обычной. Голубиный суп, слышал о таком? Деликатес, между прочим. В столице за него неплохо платят.

Он побледнел. Я не знал, что голуби умеют бледнеть, но этот умел — перья как будто посерели, а глаза стали ещё круглее.

— Второй вариант, — я встал и отряхнул колени, — ты начинаешь работать. Тренироваться каждый день. Становиться быстрее, сильнее, опаснее. И через год-два будешь не добычей, а охотником. Тем, от кого бегут, а не тем, кого ловят и варят. И самое главное — когда вернётся Мира, ты сможешь ей по-настоящему помочь спасти Ласку.

Он молчал. Я видел, как за его глазами что-то происходит — медленно, со скрипом, но происходит.

— А если я сдохну на этих тренировках? — спросил он наконец.

— Тогда это будет моя вина. Но ты не сдохнешь. Я знаю, что делаю.

Ещё одна пауза, короче предыдущей.

— Ладно, — он вздохнул так, будто соглашался на смертную казнь. — Хрен с тобой. Но если помру, то приду к тебе во сне и буду каждую ночь орать в ухо. И гадить на твою подушку. Призрачно.

— Договорились.

Двор Академии в этот час выглядел как декорация к истории о призраках.

Туман стелился по булыжнику, цеплялся за углы зданий и превращал фонари в размытые жёлтые пятна. Воздух пах сыростью, холодным камнем и чем-то горьковатым — то ли дымом из труб, то ли гнилью из канавы за стеной. Фонтан в центре двора не работал, только капала вода откуда-то из треснувшей чаши, и звук этот в тишине казался оглушительно громким.

Я огляделся. Ни одного освещённого окна, ни одной живой души. Даже сторож, который по идее должен был патрулировать территорию, куда-то делся — наверное, дрых в своей будке, завернувшись в тулуп и плюя на служебные обязанности.

Идеально.

— Холодно, — сообщил Сизый, переминаясь с лапы на лапу. Туман доходил ему почти до груди, и он выглядел как маленький серый островок посреди молочного моря. — Слышь, может подождём солнца? Реально дубак. У меня лапы к камню примерзают.

Я снял рубашку и бросил её на край фонтана.

— Чё ты делаешь?! — он уставился на меня так, будто я на его глазах начал есть живую крысу. — Совсем крышей поехал? Замёрзнешь же нахрен! Воспаление лёгких подхватишь! Помрёшь! А мне потом что делать?!

— Ничего страшного. Разогреюсь.

— Каким местом разогреешься?! Тут же градусов пять, не больше! Туман! Сырость! Идеальные условия для пневмонии!

Я начал разминку, не обращая внимания на его причитания. Вращения плечами, растяжка, разогрев суставов. Привычные движения, которые тело помнило лучше собственного имени. Тысячи повторений в прошлой жизни въелись в мышечную память так глубоко, что я мог это делать даже во сне.

Холодный воздух кусал кожу, забирался под рёбра, и каждый вдох обжигал лёгкие изнутри. Но это было даже приятно. Бодрило, прочищало голову, выгоняло остатки сна. К тому же холод — отличный мотиватор работать быстрее. Постоишь без движения минуту — и зубы начнут выбивать чечётку.

— Так, — сказал я между вращениями, — теперь ты.

— Чё я?

— Начинаем с простого. Прыжки.

— Какие ещё прыжки?

— Обычные. С места вверх. Максимально высоко. Пятьдесят раз.

Сизый посмотрел на меня так, будто я предложил ему станцевать вальс с медведем.

— Братан, я птица. Птицы не прыгают. Птицы летают. Это, знаешь ли, наша фишка. Крылья там, перья, все дела.

— Ты не летаешь. Тебе крылья подрезали, помнишь?

Он дёрнулся, будто я ткнул его раскалённой кочергой.

— Это… это временно! Правильные зелья и через пол года, максимум год буду летать как раньше! Даже лучше!

— Не сомневаюсь. Ну а пока не отросли — будешь прыгать. Ноги у тебя есть? Мышцы есть? Значит, можешь прыгать. Давай.

— Но это унизительно! — он распушил перья от возмущения и стал похож на взъерошенный серый шар. — Я же не курица какая-нибудь! Не воробей подзаборный! Я — разумная химера с богатым внутренним миром!

— Сизый.

— Чё?

— Помнишь ту ушастенькую у ворот? Которая криомантией владеет?

Он насторожился.

— Ну… помню. И чё?

— Так вот. Если ты сейчас не начнёшь прыгать, я её соблазню. Специально. Из принципа. И когда она будет делать всё, что я попрошу — а она будет — я попрошу её каждую ночь подмораживать одному наглому голубю задницу. Не сильно. Чисто, чтобы примерзал к подоконнику до утра.

Сизый побледнел.

— Ты бы не стал…

— Не стал бы что? Соблазнять красивую женщину? — я усмехнулся. — Сизый, я это делал сотни раз. Мне даже стараться не придётся. Пара комплиментов, пара взглядов, и через неделю она будет смотреть на меня взглядом влюбленной кошки. А ты будешь каждое утро отдирать перья от обледеневшего камня.

Он смотрел на меня, и я видел, как в его птичьих мозгах бешено крутятся мысли. Вчерашняя сцена у ворот. Взгляды Серафимы. Моя самодовольная рожа.

— Это… это шантаж!

— Это мотивация. Прыгай!

Он набрал воздуха, явно готовясь выдать очередную тираду о несправедливости мироздания и попранных правах конкретной одной беззащитной химеры, но встретился со мной взглядом и передумал. Что-то в моих глазах подсказало ему, что я не шучу. Совсем.

— Ненавижу тебя, — сообщил он мрачно и подпрыгнул.

Невысоко. Сантиметров на десять, не больше. Приземлился, покачнулся, едва не завалился набок.

— Это что было? — спросил я, продолжая разминку.

— Прыжок!

— Это было оскорбление самого понятия «прыжка». Моя покойная бабушка прыгала выше. А она последние десять лет жизни не вставала с кровати.

— У тебя бабушка была?

— У всех бабушки были. Прыгай нормально. Выше. Резче. Как будто от этого зависит твоя жизнь.

Он прыгнул ещё раз. Чуть лучше, но всё равно жалко.

— Сорок восемь осталось, — сказал я.

— Сорок восемь?! Ты чё, реально считаешь?! Каждый?!

— Пятьдесят восемь. Будешь спорить — добавлю ещё двадцать.

Сизый выругался. Длинно, витиевато, с такими оборотами, что я даже присвистнул про себя от уважения. Но потом начал прыгать по-настоящему.

Я же перешёл от разминки к серьёзным упражнениям. Базовые ката из карате, которые вбивал в себя двадцать лет в прошлой жизни. Удары, блоки, уходы. Резкие, хлёсткие движения, от которых воздух свистел и туман закручивался маленькими водоворотами. Полный контроль над каждой мышцей, над каждым суставом. Не показуха для зрителей, а работа — тяжёлая, монотонная, необходимая.

Тело слушалось всё лучше. Месяц назад оно было как новый костюм — вроде твой, но сидит неловко, жмёт в плечах и не даёт свободно двигаться. Теперь костюм начинал обминаться. Рефлексы из прошлой жизни находили дорогу через новые нервные пути, мышечная память просыпалась, и с каждым днём разрыв между тем, что я знал, и тем, что мог сделать, становился всё меньше.

Ещё полгода таких тренировок — и я выжму из этого молодого тела всё, на что оно способно. А оно способно на многое. Семнадцать лет, никаких старых травм, быстрые рефлексы. В прошлой жизни мне было пятьдесят четыре, и каждое утро начиналось с переклички болячек — колено ноет, поясница стреляет, плечо не хочет подниматься выше уха.

Здесь ничего этого не было. Чистый лист. Машина, которую нужно только правильно настроить.

Сизый прыгал рядом. Сначала неохотно, с перерывами на жалобы, проклятия и пространные рассуждения о том, что в цивилизованном обществе так с разумными существами не обращаются. Потом втянулся и начал стараться по-настоящему. Прыжки стали выше, чётче, ритмичнее.

— Тридцать! — крикнул он, приземляясь. — Тридцать, мать твою! Половина!

— Двадцать девять, — поправил я, не прерывая ката. — Один не засчитан. Ты еле оторвался от земли, так что это был не прыжок, а скорее предсмертная судорога.

— Да ты гонишь!

— Накинем ещё десяточку…

— За что?!

— За «гонишь». Ещё слово?

Он заткнулся с видом человека, которому только что плюнули в душу, и продолжил прыгать молча. Только сопел и иногда бормотал что-то неразборчивое — судя по интонациям, проклятия в мой адрес.

К тому моменту, когда Сизый доскакал свои пятьдесят прыжков, небо посерело и начало светлеть. Туман поредел, и двор уже не выглядел как декорация к истории о призраках — теперь он выглядел просто как обшарпанный двор с потрескавшимися плитами и фонтаном, в котором вместо воды была какая-то зеленоватая жижа.

После прыжков я погонял его по кругу — бег на месте, приседания, махи крыльями. Сизый матерился, хрипел, грозился сдохнуть и явиться мне в кошмарах, но делал. Я в это время отрабатывал ката, и мы оба старательно делали вид, что не замечаем друг друга.

Холод отступил. По спине стекал пот, мышцы гудели, и в голове была та особая пустота, которая приходит только от хорошей нагрузки. Никаких мыслей, никаких планов. Только движение и ритм дыхания.

— Всё! — Сизый рухнул на булыжник, раскинув крылья. Грудь ходила ходуном, клюв открыт, глаза закатились. — Сотня приседаний! Готово! Теперь просто дай мне сдохнуть свободным голубем!

— Молодец, — сказал я, не останавливаясь. — Теперь отжимания.

Он лежал неподвижно. Потом медленно, очень медленно повернул голову.

— Чё?

— Отжимания. Двадцать раз.

— Братан, — голос был такой, будто я предложил ему прыгнуть в вулкан, — ты видел мои руки? Вот эти вот?

Он поднял крыло и продемонстрировал ладонь — подростковую, с тонкими пальцами, которые росли там, где у обычных птиц был бы сгиб крыла.

— Вижу. И что?

— Они размером с грецкий орех! Как я на них отжиматься буду?! Они же сломаются!

— Не сломаются. Ты химера, а не цыплёнок. Давай.

— Это физически невозможно! Мой вес! Мои пропорции! Это противоречит законам!

— Каким ещё законам?

— Всем! Которые есть!

Он уставился на меня с выражением, которое должно было означать праведный гнев, но больше напоминало обиженного ребёнка, у которого отобрали конфету и дали взамен варёную морковку.

— Я тебя ненавижу, — произнёс он с чувством. — Реально ненавижу. Всей своей птичьей душой. Если она у меня есть.

— Есть. Я проверял. Давай, начинай.

Он кое-как поднялся, расставил крылья, упёрся кончиками в булыжник и попытался.

Получилось что-то среднее между отжиманием и конвульсией умирающей рыбы. Крылья разъехались в стороны, он ткнулся клювом в камень и выругался.

— Одиииин, — протянул я.

— Да пошёл ты!

— Двааа…

Он зарычал низкий, утробным звуком, который больше подошёл бы бешеному псу, чем птице. Я не знал, что голуби умеют рычать, но Сизый, похоже, умел много чего, о чём обычные голуби даже не подозревали.

И начал отжиматься.

Это было жалкое, душераздирающее зрелище. Крылья дрожали, перья топорщились во все стороны, клюв скрежетал по камню каждый раз, когда он опускался слишком низко. Из горла вырывались звуки, похожие на предсмертные хрипы. Но он делал. Через «не могу», через боль, через ненависть ко мне лично и ко всему несправедливому миру.

Может, из него действительно выйдет толк.

Первых зрителей я заметил, когда Сизый добивал пятнадцатое отжимание.

Двое парней в серых мантиях торчали у входа в общежитие и пялились на нас так, будто мы только что материализовались из воздуха вместе с цирковым шатром. Один держал в руках кусок хлеба и забыл его жевать, так и застыл с набитым ртом и отвисшей челюстью.

Я их понимал. Картина была, мягко говоря, нестандартная.

Полуголый парень во дворе Академии в такую рань бьёт воздух с такой скоростью, что руки размываются. А рядом отжимается, мать его, голубь. Причём отжимается со звуковым сопровождением, от которого покраснел бы портовый грузчик.

— Шестнадцать! Семнадцать! — Сизый считал вслух, и в его голосе было столько ненависти, что хватило бы на небольшую войну. — Восемнадцать, чтоб тебя черти драли! Девятнадцать!

Парень с хлебом наконец прожевал и толкнул приятеля локтем. Тот кивнул, и они начали шептаться, не сводя с нас глаз. Наверняка прикидывают, стоит ли звать санитаров или лучше просто сделать вид, что ничего не видели.

Пусть смотрят. Пусть рассказывают другим.

— Двадцать! — Сизый рухнул на камень и распластался крыльями в стороны. — Всё! Готово! Я труп! Похороните меня под этим фонтаном, чтобы я мог вечно напоминать тебе о своих страданиях!

— Перерыв пять минут. Потом бег по периметру двора. Десять кругов.

— Бег?! Какой ещё бег?! У меня ноги не сгибаются! У меня крылья отваливаются! У меня…

Он осёкся, заметив зрителей.

— А эти чего вылупились?!

Парни отвели глаза и поспешно ретировались внутрь. Но я знал, что через десять минут здесь будет толпа. Слухи в таких местах расходятся быстрее чумы, особенно когда речь идёт о чём-то настолько странном.

Так и вышло.

К тому времени, как я закончил третий комплекс ката, а Сизый ковылял уже второй круг по двору, у стен собралось человек двадцать. Стояли кучками, шептались, показывали пальцами. Некоторые смеялись, особенно когда Сизый спотыкался на поворотах и выдавал очередную тираду.

— Это не бег! — орал он на весь двор, с трудом переставляя лапы. — Это издевательство над птицей! Над разумным существом! Над личностью!

— Меньше разговоров, больше движения!

— Я тебе это припомню! Когда-нибудь ты будешь старый и немощный, и я буду заставлять тебя прыгать по утрам! Посмотрим, как тебе понравится!

— Когда я буду старый и немощный, тебе будет лет сто. Химеры живут долго.

— Вот именно! У меня будет триста лет, чтобы придумать достойную месть!

Кто-то в толпе захохотал. Сизый резко повернулся в ту сторону:

— А вы чего ржёте?! Сами бы попробовали! Живодёры! Садисты! Вуайеристы хреновы!

Смех стал громче. Сизый плюнул в их сторону, промахнулся и чуть не упал, но удержался и потрусил дальше.

— Четвёртый круг! — крикнул я ему вслед.

— Да иди ты! Я сам круги посчитаю! У меня лапы отваливаются, а не мозги!

Толпа росла. Тридцать человек, сорок. Окна в общежитии начали открываться, и оттуда тоже высовывались любопытные морды. Кто-то даже притащил яблоко и жевал его, наблюдая за представлением как за бесплатным театром.

Я не обращал внимания и просто продолжал работать.

Пусть смотрят. Пусть видят. Пусть запоминают.

Кто этот новичок? Тот, который встаёт до рассвета. Тот, который тренируется как одержимый. Тот, у которого даже химера пашет на износ и воет от боли, но не останавливается.

Сизый ковылял мимо меня, тяжело дыша. Бегом это назвать было сложно, скорее судорожное перебирание лапами с периодическими попытками притвориться мёртвым.

— Шестой круг, — сообщил я.

— Пятый!

— Шестой. Я считаю.

— Ты неправильно считаешь! У тебя арифметика хромает!

— У меня арифметика в порядке. А вот у тебя скоро будет хромать что-нибудь другое, если не прибавишь темп.

— Это угроза?!

— Это обещание.

— Ненавижу! — Сизый прибавил ходу, продолжая бормотать. — Ненавижу тебя, ненавижу этот двор, ненавижу эти камни, ненавижу этих зевак, ненавижу своё тело, ненавижу свою жизнь, ненавижу вообще всё…

— Колени выше!

— Да пошёл ты!

А потом я заметил её.

Рыжие волосы горели в утреннем свете как медь на солнце. Знакомая фигура, знакомая походка. Злата стояла чуть в стороне от толпы, прислонившись плечом к колонне, и не сводила с меня глаз.

Точнее, с моего торса.

Взгляд у неё был голодный. Другого слова не подберу. Как кошка перед миской сметаны, которую вот-вот опрокинет и вылижет до последней капли. Губы чуть приоткрыты, кончик языка на секунду мелькнул между ними. Глаза прищурены, и в них плясали искорки, которые не имели никакого отношения к утреннему солнцу.

Рядом с ней стояли две девицы. Подруги или свита, хрен разберёшь. Тоже пялились и хихикали, прикрывая рты ладонями, как школьницы на первом свидании. Одна, темноволосая с острым носиком, что-то шепнула рыжей на ухо. Та усмехнулась краем губ, но взгляд не отвела.

Ни на секунду.

Я позволил себе лёгкую улыбку. Чуть замедлил движения, перешёл на более плавные, тягучие ката, где каждая мышца работает отдельно и красиво. Повернулся так, чтобы свет падал выгоднее, а тени подчёркивали возникающий рельеф.

Дешёвый трюк? Конечно. Но работает безотказно, особенно когда знаешь, что делаешь.

Рыжая закусила нижнюю губу. Я видел, как она чуть подалась вперёд, будто её тянуло магнитом. Пальцы сжались на ткани мантии, комкая её на бедре.

Её подруга снова зашептала что-то, и обе захихикали. Рыжая отмахнулась, но щёки у неё порозовели, и розовый этот был точно не от утренней прохлады.

Отлично. Пусть смотрит. Пусть хочет. Пусть думает, что это она охотится на меня.

Женщины любят добычу, которая кажется недоступной. Которая не бегает за ними с высунутым языком и не роняет слюну на каждом шагу. Которая занимается своими делами и лишь изредка бросает взгляд, от которого внутри что-то переворачивается. Это сводит их с ума надёжнее любых комплиментов и цветов.

Я выполнил особенно сложный элемент, где нужно было резко развернуться и ударить с разворота. Мышцы спины напряглись и расслабились волной, пот блеснул на коже, и я услышал, как чей-то женский голос в толпе тихонько охнул.

Рыжая переступила с ноги на ногу. Нетерпеливо. Раздражённо. Ей хотелось, чтобы я подошёл, заговорил, дал ей возможность сыграть свою роль недоступной красавицы, которая снисходит до простых смертных.

А я не подходил. Даже не смотрел в её сторону напрямую, только краем глаза, будто она была не интереснее фонтана или того парня с яблоком.

И это бесило её. Я буквально видел, как она закипает, как привычная схема ломается у неё в голове. Она привыкла быть центром внимания, привыкла, что мужики теряют дар речи при одном её взгляде. А тут какой-то новичок машет руками и даже не соизволит подойти поздороваться.

Непорядок. Вызов. Красная тряпка для рыжей бестии.

Тем временем Сизый доковылял свой последний круг и рухнул у моих ног.

— Всё, — прохрипел он. — Это конец. Я умер.

— Ты это уже говорил после отжиманий.

— Тогда я умер понарошку. А сейчас по-настоящему. Чувствуешь разницу? Слышишь хрипение в моей груди? Это моя душа покидает тело. Прощай, жестокий мир. Прощай, Артём, ты был худшим хозяином в истории химер. Передай Ковальски, что он отличный мужик, только больно рожа кирпича просит. Но это уже неважно, потому что я труп.

— У тебя очень длинные предсмертные речи для трупа.

— Это посмертные речи. Я говорю уже с того света. Тут холодно и пахнет серой. И демоны подозрительно похожи на тебя.

Я усмехнулся и потянулся за рубашкой.

Краем глаза заметил, как рыжая дёрнулась. Она явно надеялась, что представление продолжится, а тут я собираюсь одеться и лишить её удовольствия. Ну извини, дорогая. Хорошего понемножку.

И тут я заметил кое-что интересное.

В самом конце толпы, почти сливаясь со стеной, будто пыталась врасти в камень и исчезнуть, стояла девушка. Невысокая, худенькая, с волосами мышиного цвета, собранными в неаккуратный хвост. Серая мантия висела на ней как на вешалке, и вся она была какая-то блёклая. Из тех людей, мимо которых проходишь десять раз на дню и не можешь потом вспомнить лица.

Она смотрела не на меня, а куда-то в сторону. Будто случайно тут оказалась и вообще ей всё равно, что происходит вокруг.

Я скользнул по ней даром.

И замер.

«Мария Тихонова. Ранг D. Потенциал: Ранг S (недостижим). Дар: Неизвестен (заблокирован). Психологическое состояние: подавленность (67%), страх (18%), любопытство (15%). Рекомендация: снять ментальный блок, установленный в возрасте 12 лет в результате травматического события…»

Ранг S…

Я перечитал. Моргнул. Перечитал ещё раз, потому что глаза явно меня обманывали.

Твою же мать… РАНГ S!!!